Александр Гейман.
   Император соло
   Крюшон соло


   Александр Гейман.
   Император соло

----------------------------------------------------------------------------
 С Copyright Александр Гейман, 1999
 Email: geiman@psu.ru
 Date:  8 Feb 2000

----------------------------------------------------------------------------
     Траурные  флаги висели на шестах по всему Некитаю - страна  скорбела  о
пропаже последнего  французского  святого.  А  в том,  что  доблестный аббат
Крюшон  тоже  был святым вестником Шамбалы,  ни  у кого  сомнения  не  было.
Возможно, святость его и не  дотягивала до незапятнанного сияния графа Артуа
- сей святой граф прошел по юдоли грехов наших  даже  не заметив их.  Он  не
только  ни разу  не онанировал - он даже не  сознавал  этого. За аббатом  же
водились  кое-какие грешки - например, он  так и не  измазал трон императора
соплями, хотя в  этом состоял его долг  пастыря и христианского вероучителя.
Но  никакого  сомнения,  что  миссионерский  подвиг,  сотворенный  праведным
аббатом, полностью очистил его и искупил все  случайные прегрешения, которым
все  мы,  смертные,  увы,  иногда подпадаем.  Ведь  сколько  аббат  прожил в
Некитае? Всего ничего - то ли полгода, то ли еще меньше. А сколько праведных
трудов  совершил?  Великое множество.  И  ведь  не  остался, чтобы тщеславно
насладиться плодами  проповеди  своей,-  нет,  аббат  сотворил благочестивый
посев  и, дождавшись первых плодов, скромно удалился, оставив питомцам своим
вкусить  сладость жатвы. Наставил Сюй Женя и  Тяо  Бина  сигать ради  святой
истины в  купель с  поросячьей мочой -  и  удалился.  Чудотворно  даровал де
Перастини  когтеходство  по  вере его  - и ушел. Посадил  Пфлюгена и Тапкина
распевать  в  харчевне  народную песню "Дрочилка Артуа"  -  и ушел. Отстегал
членом по башке Блудного Беса на Заколдованном перевале - и слинял. Раздавил
как клопов резидентуру Бисмарка -  и удрал. Пресек отток некитайского семени
из родной земли - и сконал. Зашухерил всю  малину -  и похилял. Поломал кайф
кентам  - и слинял. Навонял как хорек под нос всей столице -  и скололался к
хренам... Святой человек, колбаса мой сентябрь!.. килда с ушами!..
     Когда  император узнал, какой шмон  навел  в Неннаме аббат Крюшон и как
бесследно исчез впоследствии, владыка чрезвычайно расстроился.
     -  Да что же это такое,- жаловался он супруге и  двору,- только завелся
один святой - сбежал, второго прикормили - и опять сбежал! Ну почему, почему
у нас не задерживаются  святые? Хоть бы,-  горько  вздыхал император,-  трон
соплями напоследок измазал - так и то побрезговал! Эх!
     Почему-то государя это удручало больше всего. Напрасно придворные хором
уверяли императора, что его  обиды и  подозрения  беспочвенны. Де  Перастини
божился, что  устав  ордена иезуитов строжайше запрещает  иезуитам, особенно
французским, мазать сопли на трон, особенно некитайский. Но император ничего
не хотел слушать. Он усматривал в этом жесте аббата, а вернее - в отсутствии
оного, пренебрежение к своему престолу и роптал:
     -  Вишь, какие мы гордые! Я, дескать на вашу дикую страну и сморкать не
хочу!  Ну, правильно, он святой,  а  мы тут додики  все...  Так  ты  хоть из
вежливости  прикинься... Вон  граф - только приехал,  а сразу  же  сиденье в
столовой обмазал, а небось, он архат еще почище аббата... килда с ушами!..
     На  самом же деле  аббат не обсморкал трон  единственно  из-за  простой
рассеянности,  а  кроме  того  он  еще  предполагал  вернуться  в Некитай  и
наверстать упущенное.  Но, как водится, владыка Некитая приписывал все злому
умыслу  и продолжал обижаться. Соболезнуя  печали обожаемого  властелина, Гу
Жуй  решился  сам пробраться ночью  в  тронный  зал и обмазал  сиденье трона
добрым  литром соплевидного гоголя-моголя. Государя уверили, что  это сделал
лично аббат, якобы тайно вернувшийся в Некитай исключительно с этой целью.
     - Ну, а где ж он сам?  - спросил император, не осмеливаясь еще поверить
благой вести.
     - Таинственно скрылся этой же  ночью,-  солгали императору. - Обсморкал
престол - и слинял! Килда с ушами!
     - Колбаса мой сентябрь! - возликовал император.
     Государь до того обрадовался, что немедля побежал на батут и прыгал  на
нем до усрачки, а потом и до  полной усрачки. Затем, несколько успокоившись,
император  прошел во  дворцовый  сад,  забрался  на  ветку  груши и принялся
онанировать прямо  в форточку  окна комнаты, что  занимала мадемуазель Куку,
вторая  фрейлина его  супруги.  С  престарелой  девицей  случилось  от этого
нервное расстройство - она бегала и всем рассказывала то про кобру на ветке,
которая плюнула ей в окно  ядом, то  про Шелока Хомса, который якобы пытался
проникнуть  в  ее  апартаменты.  Хуже  того,  с  этого дня  ей  стал повсюду
мерещиться заколдованный  онанист.  Над девицей  Куку  сначала посмеивались,
однако, вскоре  и другим  во  время прогулок  по  саду  стал попадаться этот
загадочный  незнакомец  -  по   примеру  неистового  короля  Луи  он  сидел,
приспустив штаны,  где-нибудь  на  ветке  и с диким гиканьем  сигал  вниз  и
скрывался в кустах. Доложили императору.
     -  Уж не святый ли граф  Артуа к нам  вернулся? - радостно  изумилась -
верней, изумленно обрадовалась царственная чета. - Найдите же, найдите его!
     Заколдованного  онаниста  ловили  после  этого  все кому  не лень, и он
каждый день попадался, но все время не тот, кто  на самом деле. Конечно, все
знали, кто на самом деле развлекается в  императорском саду,  но делали вид,
что  не узнают и  не  могут поймать его, желая сделать  приятное императору.
Государь тоже  догадывался  о  том, что  придворные ему подыгрывают,  однако
продолжал  эту  мистификацию -  уж  очень была  отрадна мысль, будто к  нему
вернулся бесценный друг святой граф Артуа.
     Как-то  раз   император   стоял,  прислонившись   к  большой  яблоне  и
прикидывал, как ему забраться на  ветку, что протянулась к окну апартаментов
супруги гов.маршала. "Она выглянет в окно - кто это там трепыхается, а я как
засвищу молодецким посвистом! да как рявкну: проснись, мужик! ты серешь!!! -
небось, обоссытся со  страху,  дуреха!..  А гов.маршал-то ее,  небось, после
этого на карачках ко мне приползет, прощения просить будет",- сосредоточенно
размышлял государь.
     Он не любил гов.маршала -  тот не говорил ни на одном европейском языке
да и  вообще был глухонемым назло своему  государю. Дело, над которым сейчас
размышлял повелитель Некитая,  было, казалось, заурядным, одним из множества
тех  мелких  государственных  вопросов,  что  император каждый день  решал в
рабочем  порядке. Но  император  не  привык предоставлять на волю случая  ни
одного,  самого  мелкого  вопроса,  и  теперь  обдумывал  свой  план  с  той
тщательностью   и   собранностью,  что   его  во  всем   отличали.  Проявляя
свойственную  ему государственную прозорливость, император проработал каждую
деталь   своего  костюма,  наличие  или  отсутствие  при  себе  альпенштока,
мыльницы,  а  также  набора   порнографических   открыток,  подаренных   при
расставании благочестивым аббатом Крюшоном. Теперь государь размышлял, каким
звуком заставить  гов.маршальшу выглянуть из  окна - поблеять  или похрюкать
вначале.
     Император уже склонялся  к тому, чтобы воспользоваться манком птицелова
и изобразить соловья, и в этот момент его окликнули.
     - Эй, лысый! - громко звал кто-то из кустов.
     Император  посмотрел  и увидел  сквозь  ветки чью-то  руку,  настойчиво
делающую ему знаки приблизиться.
     - Лысый! - свирепо повторился призыв.  - Оглох, что ли? А ну, иди сюда,
пока тебя не отжали!
     Государю стало  как-то  не  по  себе и  даже просто боязно. Он опасливо
подошел ближе,  и тут рука,  высунувшись из зарослей, втащила  его  в кусты.
Государь увидел перед собой двух  подозрительных субъектов, наружности не то
что  свирепой,  но воровской.  Урка,  втащивший государя за  шиворот, строго
выговорил ему:
     -  Ты  че,  кент,  тебе сто раз  повторять,  в натуре?  Щас  как  вколю
моргушник!
     И   оскалившись,   мужик   воровского  вида   согнул  кисть   и   руку,
приготовившись покарать ослушника.
     - Да ладно тебе, Фубрик,- вступился второй. - Он на правое ухо тугой, я
точно знаю. Точно, лысый? - громко спросил напарник Фубрика, кося глазом.
     - А? - сам не зная, зачем он это делает, громко переспросил император.
     - Ну, я че говорил,- сплюнул второй.
     - Тьфу  ты,-  сморщился Фубрик.  -  Слушай,  Жомка,  на  хрена нам этот
глухарь, ну его, найдем другого фраера.
     - Да не, ты че,-  возразил  Жомка.  -  Он нам во  как поможет,  правда,
лысый? Поможешь?
     - Ага, ага,- закивал  император, соглашаясь.  Он не знал, о  чем  ведут
речь эти двое, но видел,  что Жомка к нему добр и защищает  его от грубостей
своего  товарища. Поэтому  император  решил  всячески  угождать  и  во  всем
соглашаться с Жомкой - не из выгоды или от страха, а из-за желания сохранить
симпатию человека, столь к нему расположенного.
     - Ты записку-то получил? - спросил меж тем Фубрик.
     -  Получил, конечно,- отвечал  за него  Жомка.  - А то чего бы  он сюда
приперся!
     - А, да, да,- подтвердил император.
     - Так какого же  хрена ты опоздал? -  нахмурился  Фубрик. -  Мы полчаса
стоим ждем, в натуре.
     -  Да я... тут... - начал оправдываться император. - Я хотел сначала на
дерево залезть, а тут вы...
     -  Козел,- заметил  на  это  Фубрик и влепил-таки  государю  пребольный
моргушник. - По дереву не годится, понял?
     "Понял" у него получилось как "по-ал". Фубрик продолжал наставление:
     - Нас там живо засекут, по-ал? Еще раз  увижу, что ты на дерево лезешь,
я тебе так вломлю, по-ал? Подземный ход копать надо, придурок.
     - А! - сказал император, потирая лоб. - Вон вы как! Здорово придумали!
     - Ла, похезали,- оборвал его Фубрик. - Не хрен тут звонить - зашухерят.
     Император пошел за этими двумя, решив им ни в чем не перечить. Государь
уже "по-ал", что его  новые приятели приняли его за кого-то другого, видимо,
за какого-то неизвестного им в лицо сообщника. Но он боялся раскрыть Жомке и
Фубрику их ошибку.  "Еще  отожмут тут в кустах  или заставят с крыши прыгать
как Сюй Женя и Тяо Бина",- испуганно думал император.
     Они обошли полдворца, хоронясь за кустами, и наконец Жомка сказал:
     - Все, мужика, приехали.
     Урка  показывал  на полузасыпанный вход в  один из погребов  в  дальней
части  дворца.  Эта  часть сада посещалась редко,  а  во флигеле были разные
помещения, которые когда-то  для чего-то понадобились, но сейчас в них почти
не заглядывали.  Место было на отшибе, и если Фубрик и  Жомка  действительно
хотели рыть подкоп, то выбрали самый подходящий подвал.
     - Ну, мы  на разведку сходим,- распорядился Фубрик,- а  ты стой  тут на
стреме. Свистнешь если что. Свистеть-то хоть умеешь?
     -  Нет,-  признался  император,  похолодев   от  страха,   что  вызовет
неудовольствие блатного.
     - Ну что ты за фраер! - скривился Фубрик.
     - Я  вот  так  умею делать,- поторопился похвастать император. Он сунул
палец за щеку и звонко чпокнул - звук был такой,  будто лопнул бычий пузырь.
-  А  еще  я  пукаю  очень  громко,-  добавил  он  и в  доказательство  стал
выпердывать "Мурку".
     Одной   рукой   Фубрик  зажал   себе  ноздри,   а   другой   вкатил   в
многострадальный лоб государя внушительный моргушник.
     - Ты, гондурас! - осерчал урка. - Это наша блатная песня, а ты ее жопой
дуешь, сучара!..
     - Лысый, у тебя слуха нет,- заметил и Жомка. - Ты уж  лучше  чпокни два
раза, если атас будет, усек?
     Двое  блатных  засветили  фонарь  и нырнули  в  ход.  Император  стоял,
прислонившись  спиной к стене  и с  тоской размышлял, как ему поступить.  Он
хотел уйти, но боялся. "А вдруг,- конил император,- встретят потом в саду да
напинают  или  моргушник  влепят! Им это  запросто". Государь потер лоб -  и
вдруг решился бежать прочь. Но в этот самый момент наружу показался Жомка:
     - Лысый, ты лопату и лом достать можешь? Нам там разгрести надо.
     - А че нет,- небрежно сплюнул император. - Тут у садовника закуток, там
всего навалом.
     - Сгоняй по-скорому! - велел Жомка. - Я тута потелепаюсь.
     Император ушел в кусты  и  выбрался на  аллею.  Ему  навстречу  попался
какой-то мелкий придворный,  влюбленный в  своего  императора. Император  не
знал  его  имени,  но  помнил,  что  тот  обожает  его,  своего  государя  -
разумеется,  все  придворные преклонялись перед владыкой, но этот особенно -
он  даже нарочно выскоблил у себя на голове  такую же лысину. "Ну вот, его и
пошлю  за  охраной,-  подумал государь.  -  А сам скорее  слиняю подальше во
дворец!" Но вместо этого государь неожиданно сам для себя сказал:
     - Эй, ты!
     - Да, государь! - склонился придворный.
     - Ну-ка, сбегай скорей к садовнику в закуток, принеси мне лом и лопату.
Только - никому не слова, по-ал? Ну, живо!
     Придворный, кланяясь, попятился  и  бегом  припустил куда было  велено.
Вскоре он притащил орудия землекопов.
     - Ну, стой здесь,- приказал император. - А за мной не ходи, по-ал? А то
ка-ак влеплю моргушник!..
     Он  замахнулся  лопатой,  и  придворный  испуганно  пригнулся.  "Боятся
меня",-  радостно  подумал  император.  Он  снова продрался  сквозь кусты  и
протянул лом с лопатой Жомке.
     -  Молоток! -  похвалил Жомка,  и императору приятно  было слышать  эту
похвалу своей расторопности.
     Государь снова  встал у стены, прислонившись спиной. Неожиданно вдалеке
на  дорожке  показалась  парочка  фрейлин.  Они   издали  начали   кланяться
императору.  Государь сделал вид, что не замечает их. "Вот принесло кобыл! -
с досадой подумал  он. - Теперь  будут гадать, фули я  тута стою!" Вдруг его
осенило  -  император присел на  корточки и принялся онанировать.  Фрейлины,
тихохочко  похихикивая и  перешептываясь,  прошли  мимо -  угадывая  желания
государя, они тоже сделали вид, будто никого не заметили.
     В этот самый миг из лаза выглянул Фубрик и страшно разъярился.
     - Лысый! -  гаркнул  он. - Ты  что же это - онанируешь на стреме?!. Вот
тебе, козел!
     Он больно-пребольно принялся вколачивать в царственный лоб моргушники и
при этом приговаривал:
     -  На стреме не  онанировать, по-ал?!. По-ал,  придурок? На  стреме  не
онанировать!
     - Уйа-уйа-уйа! - возопил император.
     - Мужики, что тут у вас? - выбрался к ним Жомка.
     -  Да  вот,  козлина,-  повел  головой  в  сторону императора  Фубрик,-
онанирует на атасе, пидар!
     - Ты чего  же это?  -  строго  вопросил  Жомка и нахмурился.  - У  нас,
блатных, на стреме никто не онанирует!
     -  Да  я... - стал  объяснять император,- я нарочно  это! Вижу  -  бабы
какие-то  мимо  прутся.  Думаю, подозрительно же  - стоит  мужик, ничего  не
делает.  Фули ему надо, верно? Думаю, дай-ка я онанировать начну - вроде уже
какое-то занятие  -  вроде  как нарочно отошел  в сторонку и...  Ну,  они  и
почапали себе... А то как-то шухерно - че, мол, он стоит тут!
     - А, ну, это правильно!  - одобрил Жомка, удовлетворившись объяснением.
- Ты,  Фубрик, в  натуре, зря шмон поднял. Лысый же  это воровскую  смекалку
проявил, он для конспирации это!
     - Ага, ага! - закивал император. - Я всегда для конспирацию онанирую!
     - Ну, тогда другое дело,- смягчился и Фубрик. -  Хрен с тобой, дрочкай,
только  как ты потом палец в рот себе совать будешь для чпока -  это я уж не
знаю.
     - Я вытеру! - пообещал император. - Бля буду, вытеру!
     -  Во,  вытери, а то  зачушишь себя -  мы  с  зачуханными не  водимся,-
предостерег Фубрик. - Сразу из блатных выгоним, по-ал?
     Они снова ушли на раскопки. Император еще час стоял у стены. Как назло,
придворные будто сговорились - то одного, то другого  несло  невесть зачем в
заброшенную  часть  сада. Император уже не отнимал руку  от  паха, изображая
заколдованного  онаниста.  Он  злобным  взглядом   провожал   сановников   и
придворную мелкоту, недоумевая,  чего их сюда сегодня всех тащит. К счастью,
у Жомки и Фубрика вышло масло в фонаре, и они выбрались наверх.
     - Все, кенты! - провозгласил Фубрик. - Разбегаемся. Лысый! Завтра в это
же время здесь. Смотри, чтоб фараонов не притащил -  оглядывайся, когда сюда
пошлепаешь.
     - Я че, вчера родился, в натуре? - оскорбился император. - Да я легашей
спиной чую за квартал.
     - Я говорил тебе,- вновь вступился Жомка,- клевый фраер!
     - Ла, до завтра.
     Фубрик и Жомка в ту же секунду будто растворились, только кепка Фубрика
мелькнула  где-то  в кустах.  А  император  выбрался  на  аллею и  обнаружил
придворного, которого он посылал за лопатой. Государь нахмурился:
     - Ты?.. Какого хрена, в натуре, ты тут тыришься?
     - Да  я,  ваше  величество,-  отвечал  придворный,  влюбленный в своего
государя,- вы мне наказали стоять здесь, я и стою.
     - А,- вспомнил император,- ну, это правильно. Ну, иди, иди покеда...
     Придворный кланяясь попятился.
     - Будь завтра здесь же в это же время! - внезапно выпалил  государь ему
вслед.
     "На  хрена я  ему  это  сказал?" - недоумевал  император всю  дорогу до
дворца.
     На следующий  день, когда император приближался к  месту  раскопок,  за
кустами  на  соседней  дорожке  послышались  возбужденные,  но  приглушенные
голоса. Это о чем-то спорили Жомка и Фубрик. Император прислушался:
     - Да бля буду,- горячо доказывал Фубрик,- не тот это!..
     - Он же  лысый, в натуре,- возражал  Жомка. - Какого же тебе  еще хрена
надо?
     - Жомка, ты гляделки-то куда затырил? Кенты говорили - аббат там будет.
А из этого сморчка какой аббат?
     -  Да хрен  ли тебе в аббате,- успокаивал Жомка. - Ну, не святоша - так
еще и лучше, если не аббат.
     Император пересрался.  "Раскрыли! -  с тоской  подумал он. - Ну, теперь
хана!"  Государь и сам не мог сказать,  чего он соизволил испугаться, но ему
было страшно - узнают, что он не тот, и тогда...
     На ватных ногах он кое-как  дотащился до входа в подвал, и  тут как тут
из  кустов  вынырнули Жомка  и Фубрик.  Они  разглядывали его инквизиторским
взглядом.
     - Слышь, лысый,- заговорил Фубрик,- ты что - не аббат, что ли?
     Император  скорчил  рожу  посвирепей, чтобы  казаться уркой, и  свойски
подмигнул:
     - Ха, какой я в дупу аббат!
     - Лысый, а где аббат? - поинтересовался Жомка.
     - Да  шухер тут был недавно,- объяснил император. - Аббат пошустрил тут
малость  да слинял пока не  поздно. Обсморкал  престол -  и сконал! Килда  с
ушами!
     - Во, в натуре! - восхитился Фубрик. - Слышал, Жомка? Ободрал все камни
с трона и слинял! Вот бы и нам так.
     - Лысый,- спросил меж тем Жомка,- а чего же ты-то к нам мажешься?
     - А я  че,  в натуре,  смотрю  кенты  клевые,  бля,-  развязно  отвечал
император. - Чего, в натуре, не скорешиться?
     Двое воров переглянулись.
     - Смотри,  Лысый,- предупредил Фубрик. - Мы не всяких фраеров берем. Ты
лучше свали отсюда, если очко играет.
     - Че? - храбро сплюнул император и попал себе на грудь. - У меня? Очко?
Играет? Ха, кенты! Да и не по такому шухеру бацал!
     - Я  тебе говорю, Фубрик,- одобрительно произнес Жомка,- не гони волну!
Клевый фраер! Он нам во как поможет! Поможешь, Лысый?
     Император снова сплюнул и на сей раз попал на свою штанину:
     - В натуре, бля! Чтоб век воли не видать!
     - Подписываешься,  фраер? - хмуро спросил Фубрик  - у него, видать, все
еще оставались какие-то сомнения.
     - Слово!
     -  Ну,  смотри!  -  опять пригрозил Фубрик,  сгибая руку в  изображение
моргушника. - А то... выгоним из урок как шавку отвязанную, по-ал?!.
     Урки  вновь  скрылись  в  подвале.  Император  прошелся  взад-вперед  и
выглянул  на  соседнюю аллею.  Там он обнаружил придворного,  которому велел
вчера  прибыть  на  место.  Государь  совсем  про  него  забыл,  но   теперь
обрадовался.
     - А, ты!
     - Я, ваше величество,- низко поклонился придворный,- как приказано.
     - Ну, стой  тут на  стреме,- милостиво распорядился император. -  Ты на
стреме-то умеешь стоять?
     - Как прикажете, ваше величество! - снова поклонился придворный.
     - Ну-ка, что ты должен делать? - строго спросил государь.
     - Не знаю, ваше величество!
     - Какой же ты урка,  в натуре! - скривился император. - У нас, блатных,
самое главное - это на стреме стоять, по-ал?
     - Так точно, ваше величество! Что я должен делать?
     -  Во,  бля,  еще  спрашивает! Свистеть, если шухер  будет! Свистеть-то
умеешь?
     - Умею, ваше величество! - и в доказательство придворный свистнул в два
пальца.
     На этот звук из хода в подвал показался Жомка и окликнул императора:
     - Лысый, что за шухер?
     -  Заткни  уши  и  отвернись,-  приказал  император влюбленному  в него
придворному.  Придворный исполнил сказанное, меж  тем как  император  прошел
через кусты и успокоил Жомку:
     - Ништяк, все путем. Это я свистеть пробую.
     - Во, чудак,- удивился Жомка,- а говорил, не умеешь!
     - Умею, да не всегда получается,- перданул император.
     - Ну, хорошо, стой тут,- наказал Жомка и снова исчез.
     Император вернулся к заткнувшему уши придворному  и милостиво продолжил
наставления:
     -  Ты,  кент,  вот  чего,- если  кто  из  фрейлин или  придворных  сюды
попрется, ты их тута гулять не пускай. По-ал?
     -  Так  точно,  ваше величество,-  поклонился  влюбленный  в императора
придворный.
     - Скажи им, чтобы не хиляли тута, по-ал?
     -  Ваше величество!  - робко спросил безымянный  придворный.  - А  если
спросят, в чем причина?
     -   Скажи,   что  тута   засада,  по-ал?  Скажи,   что   тута  онанавта
заколдованного  ловят.  В   натуре!  А  если   шухер  подымется,  свистнешь.
Свистеть-то умеешь?
     Придворный снова засвистел.
     - Лысый, подь сюда! - грозно позвал из подвала Фубрик.
     Он влепил императору крепкий моргушник:
     - Для понта не  свистеть, по-ал? В натуре, мы  что, в свистульки пришли
сюда играть!
     Строгий урка  еще раз вкатил моргушник  и скрылся в  подвале. Император
потер  лоб,  продрался  через  кусты  к  влюбленному  в  него  придворному и
попытался влепить тому моргушник, но у него не получилось.
     - Ты, кент! - свирепо сказал  император. - Еще раз свистнешь для понта,
я тебе  ка-ак дам по  кумполу!  Без шухера не свисти, по-ал? У нас, блатных,
если кто свистит для понта, тех сразу выгоняют, как суку отвязанную!
     -  Понял,  так  точно,  государь,- виновато отвечал  придворный,  низко
кланяясь.
     - Ну,  стой тута, а я пока одним  государственным вопросом займусь. Мы,
блатные, когда на толковище сходимся, всегда кого-нибудь на стрему ставим.
     Император отошел к стене. Он хотел было поонанировать от нечего делать,
но услышал  за кустами умоляющий  голос  безымянного  придворного.  Государь
осторожно  пробрался через кусты и увидел, как его стремянной горячо умоляет
толпу вельмож, маша руками:
     - Господа,  господа! Нельзя!!! Государь  не велел сюда  ходить! У  него
толковище с блатными, ему моргушники ставят! Государственная тайна, господа!
Никого не велено пускать!
     - Ой, как интересно! -  звенели голоса фрейлин.  - Ну, пожалуйста, хоть
одним глазком!..
     Исполнительный придворный отчаянно отражал все атаки.
     - Лысый,-  послышался шепот Жомки прямо  под августейшим  ухом,- Лысый,
это что за шмон?
     - Да это я, бля,  шестерку одну  на  стрему поставил,- небрежно отвечал
император.
     -  Кой  хрен  -  шестерку?  -  злобным  шепотом  возмутился  у  другого
царственного уха Фубрик. - Тебе было велено стоять, ты и стой.
     -  Да  че ты, Фубрик,- вступился Жомка. -  Кент же по делу  сбацал - он
теперь нам копать яму поможет.
     - А если  его ложкомойник нас  заложит? А?  - зловещим голосом просипел
Фубрик.
     - Чего  вдруг заложит? - отверг Жомка.  - Лысый его вторым гов.маршалом
назначит, точно, Лысый? Небось  после  этого он хошь  ты что вытерпит - хоть
водку носками твоими занюхает! В натуре, Фубрик!
     -  В натуре,  бля! - подтвердил император.  -  Я его и  сам  уже  думал
гов.маршалом поставить, да... Кенты! - вдруг сообразил государь.  - А вы как
знаете, что я это... ну, то есть...
     - Че не  знать-то,- сплюнул Фубрик. - Мы,  урки, все знаем. Ла,  кенты,
разбегаемся.
     Двое воров приказали императору быть здесь завтра на  следующий  день и
снова  будто растворились в  воздухе. Император так  и не понял - то  ли эти
двое знают,  кто  он,  то  ли... Он не  стал гадать, а  попросту смирился  с
судьбой.   Безымянного   придворного   государь,   действительно,   назначил
гов.маршалом. Однако имени его император так и  не запомнил. Теперь ему  уже
было  не так страшно своих  таинственных новых друзей. Государь даже  как-то
вошел во вкус всего предприятия. Вечером он несколько раз щегольнул блатными
словечками, а за ужином обмолвился:
     - Ха,  кенты, вы  тут,  в натуре,  не  знаете  настоящей жизни!  А  мы,
блатные, мы такие дела делаем... Мы все знаем!
     Двор стал хором упрашивать:
     - Ваше величество, расскажите, расскажите нам про блатных, умоляем вас!
     Императрица с  завистью смотрела на своего супруга, божественный светоч
Азии. Этот человек, как уже единогласно решили ее  фрейлины, заткнул за пояс
Харун-ар-Рашида,  предаваясь неслыханной дотоле двойной  жизни. Теперь  всем
тоже  хотелось окунуться в ее стремнину вслед за  своим государем.  "Вот им,
мужчинам,  все  можно,-  с  негодованием  размышляла  императрица,-  а  нам,
женщинам,  ничего нельзя!  А может,  я  тоже хочу  ночью  бандершей  быть  в
Монте-Карло! В натуре!"
     Император меж тем снисходительно улыбался и уклонялся от расспросов:
     - Мы, урки, шухер зря не  подымаем... знаем чего, да не звоним зазря...
точно, гов.маршал? - и он подмигнул новоиспеченному гов.маршалу.
     -  В натуре, бля!  Так точно, ваше  величество!  -  закивал  стремянной
придворный.
     - Гавкать не буду,- продолжил император,- одно скажу: у меня  авторитет
знаете какой? Меня братва во как уважает!..
     -  В  натуре, бля! -  подтвердил гов.маршал. - На стрему кого попало не
поставят.
     - Во, бля! - поднял палец император.
     Он уже чувствовал себя вполне уверенно в новой роли.
     Опасность,  однако, нагрянула  с совсем неожиданной стороны.  С утра  к
императору  явился с экстренным докладом министр внутренних дел или, как еще
его  называли,  обер-полицай.  Звали  его   Кули-ака.  Он  наклонил  коротко
стриженную  голову  и  сообщил,  глядя маленькими  глазками из-под  дымчатых
очков:
     - У меня есть сведения о готовящемся ограблении, ваше величество.
     - Что?  -  изумился  император. - Кого-то  хотят  ограбить? У  нас?.. в
Некитае?!. Не может быть!..
     - Увы,- возразил Кули-ака. - Сведения совершенно точные.
     - Во, ништяк! - возликовал император. - Ну, наконец-то! А то везде есть
преступность, а у нас  нету. Бисмарк, правда,  завел ее было в  Неннаме,  да
после аббата Крюшона и там все повывелось.
     - Святой человек,- почтительно нагнул голову министр.
     - Килда с ушами! - подтвердил император. - Ну, а кого будут грабить-то?
     - Вас, ваше величество,- отвечал Кули-ака. -  Точнее, ваш дворец.  Есть
агентурные данные, что цель грабителей - большой императорский сейф со всеми
императорскими драгоценностями - короной, скипетром и всем прочим.
     -  Да  ну? А  кто же  грабители?  -  продолжал  расспросы  обрадованный
император.
     -  Точно пока  не  установлено,-  из-под  очков глянул  Кули-ака.  - Но
согласно некоторым данным это двое заезжих иностранцев.
     - Неужели барон Пфлю и лорд Тапкин? - удивился император.
     Обер-полицай покачал головой.
     -   Это  не  исключено,  однако  маловероятно.   Внешность   послов  не
соответствует имеющемуся у нас описанию.
     - Ну, а каково же описание?
     -   Один   косоглазый,   чернявый,  другой  повыше,-   зачитал  министр
ориентировку и снова исподлобья  взглянул на императора,- тот,  что повыше,-
светловолосый, оба американца, кличка одного - Жомка, другого - Фубрик, хотя
это еще точно не установлено.
     Только  после этого  император  сообразил,  что речь велась о его новых
друзьях.  Он перепугался - а вдруг что-нибудь известно о его участии в деле?
"Надо выведать, что легавым обо всем известно",- мудро рассудил государь. Он
поинтересовался:
     -  А  еще  что-нибудь известно? О  сообщниках,  например?  Кто у них на
шухере стоит?
     -  Да, ваше величество,-  кивнул обер-полицай,- кое-что известно.  Есть
сведения, что у них есть сообщник среди высокопоставленных лиц нашего двора.
     Император  и вовсе перетрухал. Сердце его так и екнуло: "Конец!  Сейчас
выволокут  из-за стола да потащат  на допрос! И  в колодки!.. В  тюрягу!.. А
потом  по  этапу!..  Эт-то было  во  вторник!.." Из  последних сил  сохраняя
самообладание,  он постарался  придать  своему  лицо  невинное  выражение  и
спросил, изображая государственную озабоченность:
     - Его личность установлена? Этого... фраера во дворце?
     Кули-ака остро глянул из-под очков и развел руками:
     -  Пока еще нет,  сир...  Но  мы  уверены,  что сумеем  выявить  его  и
задержать с поличным в самое ближайшее время.
     Император покачнулся и чуть не  упал  со стула.  "Накроет! Загремим под
фанфары!  Каюк!"  -  загудело  у него  в  голове. Срочно  надо  было  что-то
предпринять, что-то очень  государственное - такое, что было бы достойно его
высокого звания  и  признанной  мудрости во  всех  общественных вопросах.  И
государь показал себя достойным этого ответственного момента. Он прищурился,
нагнулся из-за  стола ближе к  министру  и  заговорил,  заговорщицки понизив
голос:
     -  Слышь, министр,- и  государь  подмигнул,-  ты  этого  дела  шибко не
шевели, я сам им займусь.
     - Вы? - удивился Кули-ака. - Но...
     -  Я, блин,- и государь снова подмигнул,- я  про  это все уже  до хрена
знаю, по-ал?
     - Из каких же источников, ваше величество?
     - Из самых секретных, каких  же еще,- ухмыльнулся  император.  - У тебя
свои сексоты, у меня - свои. Ты, главное, не спугни никого, по-ал?
     -  Понял,  ваше величество,- наклонил  лысеющюю голову  обер-полицай. -
Будем действовать аккуратно.
     - Во-во, на цирлах чтобы вокруг, по-ал?  Я тут сам со всем разберусь...
И главное, ты этого... высокопоставленного не спугни... Обходи его, по-ал?
     - Слушаюсь, ваше величество.
     - Если выяснишь, кто он - ну,  или там  еще  чего узнаешь - немедля мне
брякни, по-ал? А сам поодаль ховайся, поодаль... Нишкни, по-ал?
     -  Слушаюсь,  ваше величество,-  сверкнул  лысиной  министр.  Он  вновь
посмотрел исподлобья. - Ваше величество, а как быть с прессой?
     - А что с прессой?
     -  Ну,- уклончиво  качнул головой Кули-ака.  - Эти  газетчики,  их ведь
хлебом не корми, дай  какую-нибудь  пакость тиснуть... Сочинят утку  про то,
например,  что  во   дворце  пособник  грабителей  окопался.   Представляете
заголовок, ваше величество? - "Вор на троне". Это я к примеру, конечно...
     Император снова струхнул, но снова же овладел собой.
     - Ну, это ты  волну не гони,- возразил он министру. - Я этих газетчиков
к себе вызову и обломаю в момент, чтобы шухер не подымали до срока, по-ал? А
слышь,  Кули-ака, сбегай-ка прямо сейчас до них, пошуми,  чтоб ко мне срочно
забежали, я с ними сегодня и побазарю малехо. Лады?
     -  Слушаюсь, ваше величество,-  и  министр, распрямившись,  попятился к
выходу  -  и даже  дымчатые  очки  не  могли скрыть  глубокого министерского
разочарования - судя по всему, обер-полицай  рассчитывал на какие-то  другие
последствия беседы.
     А у императора возник вдруг один план - он решил нейтрализовать полицию
и сделать это не как-нибудь, а  с помощью своих новых корешков. "Кентов пора
подключать",- думал император всю дорогу до места раскопок.
     Он сказал Фубрику:
     - Слышь, Фубрик, тут такое дело - фараон один в долю просится.
     - Да ну? - изумился урка. - Вот падла, уже пронюхал. Я, знаешь, лягашам
не верю... козлам поганым...
     -  А он, может,  штемп,-  возразил Жомка.  - Нам  такой  пригодится,  в
натуре!
     Но Фубрик не уступал:
     -  А  чего это  мы будем бабки с лягашом делить, пусть  он  хоть трижды
штемп?
     Жомка задумался. Испугавшись, что его замысел сорвется,  император стал
срочно выкручиваться:
     - Да  он, кажись, не из-за бабок... Он где-то тебя видел, Фубрик, я так
просекаю...
     - И фули, что видел?
     -  Да, по-моему, понравился ты ему... Так ко мне  и пристал -  сведи-де
меня с этим кентом да сведи...
     - А хрен ли ему надо? - удивился Фубрик.
     -  Да  я  хрен  его  не знаю... Он  все просится да  просится... Плакал
даже... На колени встал, ревет: Он мне, грит, ночью, ночью снится!.. Ты бы с
ним побазарил, а, Фубрик?
     -  Да че ты, Фубрик, в натуре,- заступился Жомка. - Жалко что ли? Токо,
конечно,  пусть он  без фараонов  своих  приходит, мы  проследим, чтобы  без
шухера было.
     - Ага, конечно, без  фараонов,-  обрадовался император.  -  У  меня тут
квартирка есть, самое  подходящее  место, братки... Я, Фубрик, что в  натуре
думаю - он это... ну, понравился ты ему... Почмокать хочет...
     Он со значением посмотрел на Фубрика и подмигнул. Жомка заржал:
     - Фубрик, ты ему скажи, чтобы сначала бутылку поставил!
     Фубрик побагровел и резко возразил:
     - Ты, Жомка, забыл, как тебя самого под пальмой!..
     - Че? - скривился Жомка. - Я ж тебе, в натуре, сто раз объяснял - это у
меня глюк был, самовнушение!
     Они о  чем-то поспорили, о  каком-то  Уотермене и  фраере-президенте, и
Фубрик,  наконец, согласился  повстречаться  с  этим, как назвал  его Жомка,
полументом-полукентом.
     Император же  срочно вызвал обер-полицая и сообщил  ему, щуря глаза для
государственной секретности:
     - Слышь, министр,-  государь подпустил таинственную хрипотцу в голосе,-
я тут потолковал с кем надо... ну, о деле, что утром  говорили... На сходняк
тебе надо с одним кентом.
     - Это ваш агент, ваше величество? - осведомился Кули-ака.
     - Да  не то чтобы... - затруднился государь. -  Это урка один -  ну, из
кодлы той. Ты потолкуй с ним, поласковей  так, подушевней, по-ал? Токо делай
все, как  он скажет - скажет снять штаны - ты сымай,-  ну,  или там еще чего
ему охота  будет...  Это народ  такой:  чуть  что  не  по  блатному -  сразу
моргушник... или  вспугнешь до срока, опять  же... Ты с ним мягонько так, на
цирлах, соглашайся про все... По-ал? - не спорь с ними, хуже будет.
     - Понимаю, ваше величество,- наклонил голову министр.
     - Во, иди теперь, знаешь квартирку-то? Дом Гу Жуя, второй этаж, налево.
     - Знаю,- кивнул Кули-ака.
     - Погодь!  - остановил император. - Слово запомни:  репропро де чекако.
Это  значит  - реализация продовольственной программы - дело  чести  каждого
комсомольца,- по первым слогам это.
     Министр скорчил недоуменную гримасу:
     - О чем это, ваше величество?
     - А я че знаю?  - оскорбился император. - Я, по-твоему, уркаган что ли?
Как мне сказали, так и базарю.
     - А, понял,- догадался министр. - Вероятно,  это  на блатном языке  про
предстоящее ограбление.
     - Во-во, по фене это... А отзыв вот какой: пропро де всеика.
     - А это что, ваше величество?
     - А  это значит:  продовольственная  программа - дело  всех  и каждого.
По-ал? - скажешь: репропро де  чекако - тебе:  пропро де всеика. Значит, все
путем.
     - Запомню, ваше величество,- поклонился обер-полицай.
     При  следующей сходке  Фубрик  и  Жомка  встретили  императора  ледяным
молчанием.  "Что-то не так",- екнуло сердце  у венценосного владыки при виде
неудовольствия на лицах у воров.
     -  Ну,  че,  Фубрик,-  заговорил  он  с  напускной  развязностью,-  как
толковище-то прошло с фараоном? Снюхались?
     Фубрик  криво усмехнулся  и ничего не  ответил. Жомка  коротко хохотнув
произнес:
     - Ништяк, Лысый, все обтоптали.
     - Ну?
     Фубрик опять усмехнулся и сплюнул.
     - Слышь,  Лысый,- внезапно спросил он,- а этот мусорок твой - он у тебя
кто, министр внутренних дел, что ли?
     - Ага, обер-полицай,- подтвердил император. - А что?
     Фубрик  мрачно  покрутил  головой  и,  приблизив рот  к уху императора,
сообщил сиплым шепотом:
     - Вафлер он.
     - Ну? - удивился властитель Некитая.
     - Точно,- заверил Фубрик и сплюнул. -  Извращение  это. Фелляция. Гнать
тебе его надо, Лысый.
     - Не  обостряй,  Фубрик,-  вмешался  Жомка.  - Рано. Сначала  надо дело
обтяпать. Пущай пока министром походит.
     - Ну,  а это...  столковались?  Насчет дела-то?  - не терпелось  узнать
императору.
     - Куда он денется,- ухмыльнулся Фубрик. - Карту он подписался принести.
А то роем, роем - а туда ли роем - хрен его не знает.
     - Во, бля,- обрадовался император. - Я и  то думаю - карту надо.  А  то
копаем, копа...
     -  Ладно, Лысый,-  оборвал Фубрик. - Бери  заступ, твоя  очередь  стену
долбить.
     Император расстроился - ему совсем не хотелось утруждать тело.
     - Да че, кенты,- заныл он,- а на шубу-то кто встанет? Зашухерят и... вы
этого  министра еще не знаете, на него нельзя надеяться, он извращенец, сами
говорите...
     - Не ссы, Лысый,- цыкнул  Фубрик. - Чтоб  не зашубили, твой  гов.маршал
присмотрит. Точно, Жомка?
     - Да я его нынче с собой не взял! - отбивался император.
     Однако в этот миг из кустов послышался голос нового гов. маршала:
     - Ваше величество! Я тута, готов стоять на шухере!
     Фубрик зверски скривился и вкатил государю моргушник:
     - Ты, хорек! Фуфло гонишь!..
     Император схватился за лоб и замахал рукой:
     - Гов.маршал! А ну, хиляй сюда! Кенты,- умоляюще произнес он, обращаясь
к  уркам,- в натуре, пущай  он  копает, я, бля,  все  равно не могу, у  меня
навыка нет, я император все ж таки! Я лучше на атасе постою, лады?
     Фубрик и Жомка коротко переглянулись, и великодушный Жомка опять пришел
на выручку незадачливому императору:
     -  Слышь, Фубрик: а Лысый  по делу брякнул - какой из него  землекоп, к
хренам! Пусть он лучше на стреме уж стоит.
     - Фубрик, я завтра сюды бригаду землекопов отправлю!  - горячо пообещал
государь.  - Вы  с  Жомкой  их  тута  определите,  куда  им  рыть,  а  мы  с
гов.маршалом на шухере побудем!
     -  Да карту же надо сначала! - с досадой отвечал Фубрик. - Ты скажи там
своему легашу, чтоб он принес ее по-шустрому!
     - Бля буду, скажу! - поклялся император.
     У него вскоре состоялась встреча с обер-полицаем.
     - Я тута хилял,  куда  брякнули,- начал было рассказывать Кули-ака,  но
осекся  под  строгим  взором  государя  -  на  того  неприятное  впечатление
произвели тон и слог министра.
     -  Это  что за  блатной язык?  -  сурово  одернул его  император.  - Вы
забываетесь, господин министр! Мы государственные люди, и пока вы на службе,
я попросил бы... Нахватались жаргона, понимате  ли, у своих подследственных!
Килда с ушами!..
     - Государю  очень  не  понравилась  развязная фамильярность  недалекого
обер-полицая.
     Кули-ака побагровел и виновато согнул спину.
     - Ну, докладывайте,- приказал государь. - Встреча с агентом состоялась?
     Министр посмотрел из-под очков и отвечал опустив глаза:
     - Докладываю,  ваше величество. Так точно, встреча  состоялась. Судя по
всему, с одним из главарей. Получены важные сведения о планах грабителей.
     Министр почмокал губами.
     -  Ну, и каковы  эти  планы?  -  спросил государь,  а про себя подумал:
"Что-то я раньше не замечал за министром этой привычки - губами чмокать"!"
     Кули-ака  снова  глянул  из-под  очков и  спрятал  взгляд за  дымчатыми
стеклами:
     -  Они  хотят  получить  план  подземелья с  обозначением  расположения
находящихся вверху помещений.
     -  Так,  так,- побарабанил кончиками  пальцев  по столу  император.  Он
встал, такой величественный в своем мундире с золотым  шитьем, и прошелся по
кабинету, погрузившись в короткие раздумья. - Ну-с, и  что же  - вы намерены
снабдить их этой картой?
     - Конечно, ваше  величество,- отвечал министр. - В данный момент  такая
карта спешно готовится на печатном дворе.
     - Доложите ваши дальнейшие планы,- велел император.
     - Мы будем поддерживать  связь  с  этим  преступным  элементом и, таким
образом, контролировать ход всей преступной операции. В нужный момент, когда
грабители  совершат святотатственную  попытку  и посягнут  на ваш  сейф,  мы
накроем их с поличным.
     -  А,  вот  как!  Задумано  интересно.  Но  не  слишком  рискованно?  -
нахмурился государь.
     - Что вы, ваше величество,-  успокоил  Кули-ака. - Я полностью  ручаюсь
как за успех операции, так  за безопасность  императорских сокровищ. Ни вам,
ни достоянию короны ничего  не угрожает. Бандиты  же  будут выловлены все до
единого.
     - Но, может быть, лучше взять их уже сейчас?
     - У нас не будет необходимых улик,- напомнил министр и почмокал губами.
-  Все-таки, это иностранцы, и международное  право, знаете  ли... Возможно,
нас не поймет Европа... понимаете, государь?
     -  Но  затягивать  операцию  тоже нельзя!  -  возразил в  свою  очередь
император. - Я  считаю, на данном этапе нужно оказывать всяческое содействие
этой преступной группе - с тем, разумеется, чтобы скорее всех поймать.
     -  Согласен,  ваше величество,-  наклонил голову министр.  -  Я прикажу
ускорить изготовление карты.
     - Вы лично передадите ее?
     - Да, государь.
     Император снова нахмурился.
     - Голубчик  Кули-ака, а разве это так обязательно -  лично вам  идти на
такой риск? Нельзя ли послать кого-нибудь другого вместо себя?
     Министр быстро глянул исподлобья и отрицающе покрутил головой:
     -  Никак не  возможно, ваше величество. Незнакомое лицо может вспугнуть
бандитов.  Меня  они  уже знают и,-  Кули-ака почмокал  губами,-  я полагаю,
доверяют мне.
     -  Они  уже  предлагали  вам  войти  в   долю?  На  каких  условиях?  -
полюбопытствовал император.
     Обер-полицай чмокнул и остро глянул из-под очков.
     -  Я так  полагаю,- отвечал министр причмокивая и глядя  вниз,-  что то
высокопоставленное  лицо, которое еще не  установлено достоверно,  я  о  том
сообщнике бандитов во дворце, что...
     - Да-да,- перебил государь,- я помню, вы говорили прошлый раз.
     - Я полагаю, ваше величество, что это лицо с_а_м_о постарается снестись
со  мной  и  предложит  известное   вознаграждение,  чтобы  обеспечить   мою
лояльность - ну, вы понимаете, ваше величество...
     - Нет, не понимаю,- резко возразил государь. - А кстати, личность этого
сообщника при дворе установлена?
     - Пока что нет, но...
     - Плохо,- нахмурился государь. - Это серьезное упущение.
     - У нас есть несколько версий,- торопливо добавил  обер-полицай. - Вот,
например, мы взяли  под подозрение второго  гов.маршала - того, которого вы,
государь, недавно назначили на эту должность.
     -  Ну, министр, ты уж бзнул так бзнул,- весело рассмеялся  император. -
Второй гов.маршал  человек  проверенный,  зря  я, что ль,  его  гов.маршалом
поставил? Ты тут маху  дал, обер-сыщик,- смеялся  государь - а в душе у него
все так и дрогнуло, так и трепетало от непроизвольного ужаса.
     - Мы поправимся, ваше величество,- и министр снова глянул из-под очков.
- Мне  тоже кажется, что  этот высокопоставленный покровитель  грабителей  -
птица  куда  более  высокого полета. Я подозреваю даже... Впрочем, пока рано
говорить...
     Император коротко усмехнулся:
     - Ну, это твоя работа - подозревать. Ты, поди, и меня подозреваешь? А?
     Кули-ака почмокал губами и отвечал, глядя вниз:
     - Что  вы,  ваше  величество,  как  бы  я  осмелился...  без  улик, без
свидетельских показаний... Вот поймаем бандитов, тогда и...
     - Так чего же  вы тянете? - выразил государь неудовольствие. - Ускорьте
же передачу карты!
     - Слушаюсь, ваше величество.
     Министр попятился  к выходу.  Государь  смотрел  ему вслед  с нехорошим
чувством.  "Поди,  все  уже  знает,  хорек,  сукач  поганый,  лягаш,  мусор,
гестаповец! - колотилось сердце у него в груди.- Накроет,  Берия, с поличным
и..." Он окликнул Кули-аку:
     - Слышь, министр!..
     - Да, ваше величество?
     - Ты чего все губами шлепать стал?
     - Я, государь? - удивился обер-полицай и чмокнул.
     - Ты, кто же еще,- подтвердил император. - Через слово чмок да чмок.
     - Я... э-э... м-м... - растерялся министр.
     А государь продолжал:
     - Ну, я  понимаю, ты к ворам бегаешь... Но ты зачем сосешь-то у них, а?
Извращение  это,-  укорил  император. -  Обер-полицай,  а  у блатных сосешь.
Ай-ай-ай.
     Министр  побагровел и  поспешно попятился к  выходу,  прижимая к  груди
папку с документами. "Как я его уел!" - торжествовал император.
     На следующий день состоялся большой прием. По этому случаю император не
пошел  стоять на  стреме, а отправил гов.маршала  -  причем, по рассеянности
перепутал которого,  и к уркам  ушел  глухонемой. А император  начал прием с
чтения газет вслух.
     - Ну-ка, Ван Вэй,- велел он, едва  водрузил седалище на сиденье трона,-
почитай, что там у тебя есть поинтересней?
     - В моей газете или в "Некитайской онанавтике"? - уточнил Ван Вэй.
     - Хоть где, только чтоб с перчиком и свежатина,- отвечал государь.
     - Иного не держим,- браво заверил журналист и  ощерился, что означало у
него боеготовность. Он зачитал:
     - Кто торчит у входа в подвал.
     Говорят, будто кто-то,  похожий не то на святого графа Артуа,  не то на
нашего императора торчал недавно в отдаленной  части дворцого сада. Якобы он
влез на яблоню, что торчит под окном мадемуазель Куку. Только влез, как снял
штаны  и  приторчал  в  открытую  форточку.  Якобы  уже  не  в  первый  раз.
Мадемуазель  Куку  подготовилась  к визиту  заколдованного якобы  онанавта и
подпилила  ветку  яблони напротив своего  окна.  Якобы  человек, похожий  на
императора, грохнулся на землю, где фрейлина Куку разложила яйца, похожие на
тухлые.  Я  торчу, до чего  это  никчемные враки и дурацкие  сплетни! Откуда
мадемуазель Куку возьмет тухлые яйца? А напротив ее окна  торчит груша, а не
яблоня.
     Что  же  касается  слухов,  будто  наш   император  корешится  с  двумя
олухами-грабителями и роет с ними подземный ход, то я вообще торчу. Какой из
государя землекоп? Врачи строго запретили ему работать в наклон.
     -  Во,  бля,-  покрутил головой император,- чего токо  не  ботают!  Это
правильно, Ван Вэй, ты и дальше опровергай эти выдумки.  А вообще - тебе кто
настучал, будто я ход копаю?
     - А  я  хрен его не знаю,- рассказал Ван  Вэй. - Сижу себе в  редакции,
думаю - какую  бы  клевету позабористей придумать, вдруг  слышу - кто-то  за
дверью зачмокал, будто  сосет что. Хотел дверь открыть, смотрю - в щель  под
дверь кто-то бумагу толкнул. Я ее взял, конечно, дверь распахнул - никого. К
окну  кинулся - опять никого,  только министр  наш полицейский Кули-ака идет
себе куда-то по  своим  внутренним  делам да  чмокает на ходу.  Ну, я бумагу
развернул, а там анонимка - вся эта клевета про подземный ход  и урок  этих,
Жомку и Фубрика.
     - Во, в натуре! - изумился государь. - А кто у них там на шухере стоит,
не написано было?
     -  Написано,- отвечал  газетчик. - Якобы  некий неизвестный император и
его якобы гов.маршал.
     -  Охренеть!  Ну,  ты продолжай  опровергать,  если  еще  какую  бумагу
подкинут,- распорядился государь.
     - Ваше величество! - встрепенулся Ван Мин,  завидуя успеху соперника. -
Это все фигня, а вот что я в "Вестнике некитайской онанавтики" опровергаю...
     Вану Мину, однако, опять не повезло  - он так и не опроверг свою порцию
клеветы. В  этот самый  момент в залу  ворвался  с  сияющим лицом и истошным
воплем  министр  печати, он же министр  секретной правительственной связи. С
ним была куча подчиненных и заместители.
     - Ваше величество! Сир! О, сир! - из глубины зала взывал он. - Получено
шифрованное письмо от святого графа Артуа.
     - Ах-х!.. - единый вздох потрясенного ликования вырвался из всех грудей
сразу.
     Фрейлины кинулись  на  помощь  императрице  - от  счастливого  известия
государыня едва не лишилась чувств. Она бы сделала это, но  ей  пришлось  бы
повалиться с трона, ведь сидячий обморок как-то мало впечатляет. Но трон был
высокий,  а  фрейлины  императрицы  не были  готовы подхватить  ее,  и  вот,
несчастной женщине пришлось сдержать  обуревающие ее чувства.  И это в такую
минуту!  К счастью, фрейлины государыни все-таки заметили, что творится с их
патронессой и дружной толпой пришли ей на выручку.
     - Граф!.. Милый  граф!..  О-о-о!.. - простонала императрица  и залилась
слезами счастья.
     - Колбаса мой сентябрь! - запел император, не помня себя от радости.
     Многие  придворные,  в  единодушном  порыве  вторя  своему  повелителю,
обнялись за плечи и, раскачиваясь, подтянули следом:
     - Колбас-а-а мо-о-ой сентя-а-абрь!..
     - От графа письмо! - продолжал петь император, меж тем как по щекам его
невольные текли слезы.
     - От графа-а-а письмо-о-о...
     - Из самой Шамбалы, вот! -  хотел  спеть император, но от  волнения дал
петуха и закашлялся.
     - Хм-хма,- произнес он, прочищая горло и делая знак всем  замолчать.  -
Ну же, министр, читай, читай скорее свое послание!..
     - Да не тяните же, мучитель! - простонала  императрица, откинувшись без
сил на спинке трона и прижимая руку к сердцу.
     - Ваше величество,- продолжал министр связи,- это не простое  письмо  -
шифрованное.
     -  Да  читайте  же вы,  постылый  человек,-  воскликнула  Зузу,  верная
фрейлина государыни.  - Разве вы не  видите -  у ее  величества припадок  от
тонкости чувств!
     Министр связи развернул бумагу и зачитал:
     - Ложкомойник!
     Кент   заныкал  жевало  мама-мама.  Не  онанируй   на  стреме,  сучара!
Мани-ляни, чесать тебя в ухо. На троих поровну. Конан Хисазул Жомка Фубрик.
     Зал  поразевал  рты.  Императрица  поморгала  заплаканными   глазами  и
пролепетала, отняв платочек от лица:
     - А что же значит  это послание? Это признание в любви, да? - почему-то
государыня была уверена, что в письме было именно это.
     -  Сейчас, ваше величество, мы в момент расшифруем,-  успокоил  министр
связи.  -  Какая у нас тут дата? Семнадцатое, четверг,- ну,  все  ясно,  это
кодировка "Урка Мурка". Шифровальщиков сюда! - кликнул сановник.
     -  У нас, ваше величество,- начал он  меж тем объяснения,-  разработана
весьма надежная система  правительственного  шифра. Как вы  знаете,  Некитай
наводнен иностранными шпионами...
     Взоры  всех при  этих  словах обратились в сторону иностранных послов -
Пфлюгена, Тапкина и де Перастини.
     - ...поэтому связь приходится осуществлять  с  помощью  системы  хитрых
перекодировок.  Разумеется, я не буду раскрывать ее  в присутствии... м-м...
посторонних,-  продолжал  министр  связи,- однако  сам  метод мы вам  сейчас
продемонстрируем.
     Вошедшие в залу шесть шифровальщиков поклонились государю.
     - У нас, ваше  величество,- заливался  почтоминистр,  наслаждаясь своим
звездным    часом,-   осуществляется    последовательная   и    перекрестная
перекодировка  каждого  сообщения.  А  именно,  депеша,  которую  я огласил,
поступит к одному  шифровальщику, он  перекодирует  ее в свой код и передаст
следующему шифровальщику, следующий - переведет в свой код и так до тех пор,
пока  не  будет  осуществлена   окончательная  дешифровка.  Имейте  в  виду,
государь, что за каждым шифровальщиком закреплен  определенный день недели и
свой личный код.  Это делается, чтобы не  дать в руки  шпионов  ключа  и  не
допустить утрату секретно...
     -  Голубчик,-  прервал император,- все  это теория,  к тому же,  больно
заумная. Нам бы хотелось поскорее прочесть письмо.
     -  Да, да,- заторопился министр.  - Сейчас  вы все увидите в  действии.
Письмо было  отправлено в четверг, значит, первым  его будет  перекодировать
пятничный  шифровальщик, а число было семнадцатое,  значит,  метод у него...
какой у тебя метод? - вопросил министр пятничного кодировщика.
     -   Благоговение,   ваше   превосходительство!   -  вышагнул  из  строя
шифровальщик.
     - Ну, а у тебя? - спросил министр субботнего.
     - Код путана,- доложил субботний.
     - Код медицина! - отрапортовал следующий.
     - Да хватит же,- нахмурился император.
     Министр связи развернул письмо и зачитал, дав знак переводить:
     - Ложкомойник!
     -  Боготворимый,  обожаемый, нежно любимый! -  вышагнув, перевел первый
кодировщик.
     - Заинько-яинько! - подхватил следующий.
     Специалист  по верноподданическому шифру раболепно согнулся  и произнес
голосом, прерывающимся от государственного обмирания:
     - Ты, перед кем трепещут и склоняются в ужасе все иерархии от земных до
небесных!
     - Вирус геморроя! - не задумываясь, перевел шифровальщик от медицины.
     - Это  что,  так  и  будут  все  нам  по слову  переводить?  -  прервал
император.
     - Я не хочу, не хочу!.. застонала императрица.
     -  О  нет,  ваше  величество, это совершенно  не обязательно,- поспешно
успокоил министр связи. - Мы можем сразу зачитать окончательную расшифровку.
     - Две окончательных  расшифровки! - уточнил замминистра. - Дело  в том,
что для  сохранения секретности  от иностранных  шпионов... - тут все  опять
дружно  посмотрели  в сторону  Тапкина и Пфлюгена - вся значимая  информация
распределяется между  последним и предпоследним  вариантом  расшифровки. При
этом каждый документ дополняет и уточняет  другой, а перекодировка этих двух
вариантов производится  исключительно интуитивно. Ни один ниндзя не способен
разгадать конечного результата, получаемого при такой системе связи!
     - Да читайте же! - простонала императрица.
     Ровно в половине шестого я во главе
     жалкой  кучки  прекрасно экипированных  во  ЗАЧЕМ  АМУНДСЕН  что попало
кондом-бантустанов*  решительно  НА  СЕВЕРНЫЙ  поплелся по давно намеченному
маршруту хрен ПОЛЮС ХОДИЛ знает куда. Мы двигались на мотонартах,
     зубах, собаках и велорикшах, но когда вдали
     показался первый торос, все они, особенно  мотонарты, срочно  слиняли в
разные стороны. Пришлось разделить ________ * кондом-бантустаны или конбанты
-  одно  из  приполярных пле- мен, промышляющее сопровождением  на  Северный
полюс пришлых европейских исследователей.  поклажу  между всеми и продолжать
наш марш-бросок в пешем строю.
     Я никак не мог вспомнить, куда и зачем мы идем. В пылу  своего сражения
с ранним склерозом я не сразу заметил, что  трое участников нашей экспедиции
нагло  идут  налегке,  не неся  никакой  поклажи.  Я высказал  свое  крайнее
разочарование  этим   возмутительным  фактом.  Кондом-бантустаны  озадаченно
перегля- нулись и объяснили мне, что это доноры.
     - Какие такие доноры? - спросил я, недоумевая.
     - Ты что, совсем козел? -  отвечал  мне один из  конбан- тов, очкарик и
заика Мамед. - Доноры семени, конечно.
     "Шутка,"- подумал я - и ошибся. На первой же стоянке эти доноры уселись
в  ряд   в  центре  круга  затаивших  дыхание  кондом-бантустанов.  Под   их
наблюдением доноры стали усердно достигать семяизвержения и наконец достигли
его. Все изверг- нутое было аккуратно слито в банки и  тщательно закупорено.
Интересно  отметить, что перед  двумя донорами  держали  в  тече-  ние всего
процесса  фото  раздетых  девиц,  а  перед  третьим  -  репродукцию  картины
Мартрмоне "Шпион  берет  ноги в руки". Вот  он-то -  конечно, не  шпион и не
Мартрмоне, а третий донор - и достиг наиболее впечатляющих результатов.
     На следующий день двое доноров снова  пошли налегке, а лидера  по сдаче
семени  и вовсе  понесли на  руках. Естествен-  но,  доля  поклажи остальных
увеличилась, и этого я, как нача- льник турпохода, допустить не мог.
     - Молодцы кондом-бантустаны!  - решительно  заявил я. - Кончай баловать
своих  онанистов! Доноры они или нет, но  нас- тало время сбросить с себя их
гнусное иго. Пусть идут сами и несут груз наравне со всеми.
     Конбанты  были очень изумлены.  Они переглядывались  и пораженно качали
головами.
     - А дрочить кто будет, ты что ли? - спросил кто-то.
     - Пусть дрочат, если у вас  такой обычай,- отвечал я,-  но  несут груз,
как все.
     - Нет,  это несовместимо,- возразили мне. - У них не ос- танется сил на
семявержество.
     Тут  ко мне  из толпы  конбантов вышел  очкастый  Мамед и отвел меня  в
сторону.
     -  Послушайте,  Амундсен,  -  от  негодования  Мамед  заикался  сильнее
обычного,-  что  вы  к  нам  пристали?  Мы  идем  себе  и идем,  потихоньку,
полегоньку,  никого   не   трогаем...   Какого,  извините   меня,  члена  вы
вмешиваетесь  в отлаженный процесс полярного похода? Может быть,  вы знаете,
как проскочить че- рез заслоны белых медведей?
     - А при чем тут белые медведи? - спросил я.
     -  Нет, ты точно  козел,- отвечал Мамед.  - Ты прешься  че-  рез торосы
первый раз,  а мы тут  живем сто сорок тысяч лет. Да еще  никто  не проходил
белых медведей без банки спущенки!
     - Чего-чего? - недоверчиво спросил я.
     - А того-того. Да ты вообще хоть знаешь, куда мы идем?
     И тут я наконец вспомнил:
     - На Северный  полюс!  Мне Амундсен сам сказал,- от вол- нения я забыл,
что я и есть Амундсен.
     - Ну и дурак,- отвечал Мамед. - Мы идем на Северный по- люс, вот куда!
     - Но я же это самое и говорю!
     -  На Северный полюс,-  продолжал Мамед,  не слушая меня,- на  конгресс
семявержцев. А если налетят  НЛО, а у нас спущен- ки  из-за тебя не будет на
обмен, то с тобой, падла, я уж не что ребята сделают.
     Я почувствовал в его  словах какой-то  резон и прекратил спор. "А вдруг
он прав?" подумал я. Однако  мне не нравилось тащить тяжеленный рюкзак, в то
время как каких-то задрочкан- ных конбантов несут на руках. И я решился - на
третий день я объявил конбантам, что тоже являюсь донором семени.
     -  Я  всегда  подозревал это,- сказал  в ответ заика  Мамед,  - с самой
первой нашей встречи.
     Но остальные  конбанты выразили  недоверие и потребовали доказательств.
На  стоянке меня  посадили в ряд с  остальными  семявержцами, дали  банку, а
Мамед по  моей просьбе встал  на-  против с  фотокарточкой  тещи  полковника
Томсона.  В  итоге  про- тив  жалких  четырехсот-пятисот  грамм  совокупного
продукта  мо- их оппонентов у  меня набралось один и  две десятых литра пер-
воклассной  спермы.  Все  были поражены. Конбанты в благоговей- ном молчании
пали передо мной на  колени, а трое доноров за- вистливо спросили, по  какой
методике я тренируюсь.
     - По самой лучшей, ребята,-  гордо отвечал я. - Плаваю  каждый день над
крокодилом  в  дырявой  лодке,  а по  четвергам забираюсь на ветку  дерева и
онанирую  в  форточку  второй  фрей-  лины  Некитайского  двора.  Разработка
некитайского императора, чтоб вы знали!
     Один  из  доноров  сказал,  что  всегда  преклонялся  перед   восточной
мудростью, а другой сказал, что крокодила раздо- быть они еще  смогут, а вот
как достать форточку второй фрей- лины?
     - А вы обратитесь в гуманитарную миссию ООН,- посовето- вал я.
     Нечего  и говорить, что  после  этого  все пошло как по ма-  слу.  Весь
оставшийся  путь  я  проделал  на  руках  восхищенных  конбантов. Экспедиция
продвигалась все дальше, а я спускал все больше. Мамед не успевал закатывать
банки с  моим  удоем. Мы шутя миновали области  белых медведей  - достаточно
было бросить на льдину пару банок спущенки, как нам  тут  же давали  зеленую
улицу.  А  иногда из  неба  выныривали  летающие  тарелки с  изголодавшимися
пилотами,  и  зеленые  человечки  не  торгуясь  отваливали  за  мою   сперму
зелененькими от ста до трехсот ты- сяч за поллитровую банку.
     Зеленая  улица  с  зелеными  человечками  с зелененькими  в руках  -  и
зеленеющие от зависти  доноры-конбанты - так вот я  и добрался до  Северного
полюса. Там  меня  ожидал настоящий триумф. На полярной  ярмарке моей сперме
присвоили категорию экстра-экстра-супер, и  между экипажами  НЛО происходили
целые битвы за право купить мою спущенку.
     Ну, а потом состоялся и конгресс семявержцев. Под гро- мовую овацию мне
единодушно  присвоили все мыслимые и  немыс- лимые высшие звания и посты, из
которых Spermatazaurus Rex было, пожалуй, наималейшим.
     А  по  завершении конгресса  я триумфально  направился об- ратно,  и  с
оказией попутного НЛО шлю вам письмецо о своих скромных успехах. Скоро буду,
подробности при встрече.
     Некитайский император! Чем может отблагодарить  тебя Фу-  брик?  С меня
бутылка за твою чудесную методику!
     Искренне ваш,
     граф Амундсен-Артуа,
     Суперфубрик Заполярья
     Переводчик закончил благоговейно оглашать  святое послание, и наступила
восторженная  тишина.  Император  уже  собирался   сказать   что-нибудь  про
махатму-географа  -  еще  одну  ипостась  святости  графа  Артуа,  милостиво
открывшуюся простым смертным. Но тут его супруга покачнулась на свом  кресле
и простонала:
     - Фотокарточку тещи полков... О!.. Какая измена!..
     Она прижала платочек  к глазам и зарыдала. Обиду государыни легко можно
было  понять:  она  ждала  пламенных  признаний в  любви  к  ней,  жалоб  на
невыносимость  разлуки,  а  тут...  Фрейлины  толпой  кинулись утешать  свою
обожаемую госпожу, уверяя ее в том, что  такова неблагодарная  природа  всех
мужчин  - в глаза клянутся  в вечной любви, а стоит только  уйти в  полярный
поход, как сразу достают фотокарточку чужой тещи и онанируют на нее. Причем,
все без исключения, вот ведь кобелища какие!
     - Хм-хм,- кашлянул и император. - Я че-то не понял... А вы, мужики, все
правильно перевели? А то вон женка моя че-то разостроилась вся...
     Незаменимый Гу Жуй немедленно поднялся с места и заявил:
     -  Ваше  величество! Я  просто до глубины души  тронут верностью  графа
своему идеалу  -  прекрасной даме своего сердца.  Государыне нашей, то есть,
другой-то у него и быть не может.
     - Да? - отняв платочек от заплаканных глаз, оживилась императрица. - Но
почему же в письме...
     - Как почему? - деланно удивился Гу  Жуй. - Там же  ясно написано:  его
вдохновляла на географические искания фотокарточка тещи полковника Томсона.
     - Ну и?.. - замерев, ждал зал развязки измышлений Гу Жуя.
     -  Ну и то, что это же зашифровано для секрета. Хотя какой тут секрет -
всякий  школьник догадается,  что  на самом деле это  небесный идеал святого
графа-махатмы - наша обожаемая императрица.
     - А! - с облегчением выдохнули все дамы.
     - Эй,  мужики! -  и Гу  Жуй  подмигнул  шифровальщикам.  -  Я правильно
говорю?
     - Да, да, именно так все и есть! - зазвучал хор голосов.
     Министр связи и печати подтвердил:
     - Так точно, ваше  величество - мы всегда так кодируем.  Шифруем  "теща
полковника Томсона", а на  самом  деле это наша  императрица.  Конечно,  это
вообще-то государственная тайна, и не надо бы о том говорить при иностранных
шпионах, но раз уж все и так знают...
     - Вот я и говорю,- довольный своей находчивостью  продолжал  Гу Жуй.  -
Ведь какая  страсть, какая  верность! Это как же  должен  тосковать  святой,
чтобы достичь таких рекордных надоев спермы! Спущенки графа на всех полярных
медведей хватило,  а они знаете  ее  сколько  жрут!  тонны!.. Что говорить -
лучший сперматозавр Заполярья!
     -  Ах,  бедный,  бедный,  он  так  тоскует... - сочувственно  вздохнула
императрица. - Но откуда же к графу попала моя фотокарточка?
     -  Как  откуда?  - брякнул Гу  Жуй не подумав.  - Известно  откуда - из
набора порнографических открыток, что мы свистнули у аббата Крюшона.
     Воцарилось неловкое молчание. Из-за слов Гу Жуя получался полный конфуз
- все  знали,  что  голые фотки  стащил у  аббата  никто иной как принц.  Он
расклеил  их  у себя  в  комнате  и  частенько медитировал  на  них.  Теперь
выходило, что он и родную маменьку созерцал в полнейшем  неглиже! В этом был
весь   Гу  Жуй  -  незадачливый  бздежник   умел  подольститься  и  сочинить
какую-нибудь  глупую  несусветицу  на потребу дня. Но льстивый придворный не
знал   меры   и  неизменно  добалтывался  до   какой-нибудь   не  подобающей
подробности,  которая ставила всех в  неловкое положение и  сводила насмарку
всю его спасительную выдумку. Вот  и теперь  вышла полная  непристойность. К
счастью, в этот миг поднялся Ли Фань и сказал:
     - Ты, Гу, опять сморозил. Да ведь я  отлично знаю, что этой самой фотки
в наборе карточек-то и не было! Ее полковник Томсон с собой унес.
     -  А,  точно, у меня из  головы вылетело! -  согласился  Гу Жуй ничтоже
сумняшеся. -  Точно,  полковник  Томсон,  а  потом  эту  фотку Жомка у  него
позаимствовал,  а граф ее у Жомки выменял  на карту  подземелья. Он мне  сам
рассказывал на ветрогонках.
     - Какую карту подземелья? - нахмурясь, спросил император.
     - Как какую? Нашего дворца, ходов-то там до шиша всяких, так как же без
карты, ежели подкоп надо рыть.
     - Какой подкоп? - нахмурился еще больше государь.
     - Как какой?  К казнохранилищу,  где  главный императорский сейф,-  ну,
который Фубрик с Жомкой на уши поставить хотят,- снова сморозил Гу Жуй.
     Император побагровел.  Грозила  возникнуть новая неловкость, но министр
связи вовремя напомнил:
     - Ваше величество! Господа! Мы еще не огласили  самый последний вариант
зашифрованного послания графа. Не соблаговолите ли послушать?
     - Просим, просим! - прошелестел по залу вздох облегчения.
     Этот вариант расшифровки начинался так:
     Сношать Маней, чесать Ляней!
     Это письмо щастья. ПИСЬМО ЩАСТЬЯ Перепиши ево сваей рукой мильон двести
     двацать раз и отпрафь фсем знакомым.
     Страшись   изменить  хоть  адну  букву  святова  текста.   Это   письмо
периписывали  Битховен  Ганго  Стар  Саломон,   Наполеон   Склифосовский,  А
Макидонский  и начальник третево отдела  Пензенского мукомольного камбината.
Фсем им збылось чего хотели и много радости в жизни.
     А  император  Неколай  фтарой палучил  это  святое  письмо  и  случайно
падтерся им.  на  другой  ден убили иво  луччего  друга  Грегория  Распутина
старца. А бразильская королева пириписала ево как  было сказана и в адин миг
изличилась  от  плоскостопия,  ураганного  отека легких а черес  10  лет  от
атрофии мозга.
     Пирипиши в  точности фсе до  буквы это  писмо абайдет весь  мир Это  не
шутка. В нем святые тайны читай ниже
     Шифровальщик  оглядел  зал, затаивший дыхание,  откашлялся, уставился в
потолок,  как  будто  именно оттуда  он собирался вычитать святые тайны -  и
наконец огласил их:
     - Чесать Маней, сношать Ляней!
     Да   здравствует  жалкая  кучка  псевдозанюханных  супераристократов!..
Ура!..
     Возбухай-маразматики! Крепи нерушимое единство с прибабах-паралитиками!
     Прибабах-паралитики! Чеши в хвост и в гриву возбухай-маразматиков!
     Древосексуалисты! Берите пример с достижений престололесбиянок!
     Престололесбиянки! Смелей овладевайте  передовыми  достижениями  науки,
шире внедряйте их в жизнь, щедро делитесь с молодежью накопленным опытом!
     Некитайские  императоры!  Не скачите  по  веткам, ядри тебя  в  корень!
Упадешь - яйца разобьешь! Ура!
     Фрейлины Куку! Шибче  подпиливайте сучья напротив окон,  ловите  сачком
то, что плюют в форточку, изучайте под микроскопом химический состав!
     Гов.маршалы!  Тверже  стойте   на  стреме   завоеваний  гегемонизма   и
волюнтаризма! Ом!
     Иностранные   шпионы!   Настойчивей   крадите   секреты   когтеходства,
всесторонне изучайте и сообщайте о них куда надо! Харе!
     - Замыкающий шифровальщик  заливался  в  таком духе  еще  добрые десять
минут,  пока,  наконец, вдохновение не оставило  его.  Он отер пот  со лба и
завершил свою версию дешифровки:
     - Придворные и прочие дегенераты! Идите вы все куда подальше! Ом!
     Император  благоговейно  подождал, не  будет  ли  еще чего  добавлено к
святым наставлениям, и спросил:
     - Все, что ль?
     - Все, ваше величество,-  поклонился довольный своим  творением виртуоз
дешифровки. - Я бы и дальше мог, конечно, да голос сорвал.
     Замечательно,   что  никто  из  зубров   интуитивной  декодировки  даже
отдаленно не приблизился к исходному тексту - тому, что написал граф Артуа в
кабинете амстердамского отделения секретной некитайской службы. А он, как вы
хорошо помните, просил  выслать ему  вставную  челюсть  его родной  бабушки,
оставленную им на  туалетном столике императрицы. Произошло это, разумеется,
потому, что начальник секретной почты перепутал дату  и день недели  -  граф
отправил письмо не семнадцатого в четверг, а днем позже, в пятницу. Это-то и
привело  к  тому, что  столь тщательно  разработанная  система  перекрестной
перекодировки  сработала насмарку, и в том еще одно доказательство того, как
вредно сохранять на столе перекидные календари за минувший год. И вот - одна
маленькая  оплошность  свела   к  нулю  усилия  десятка  корифеев  шпионажа.
Внимательней, внимательней надо, господа разведчики и контрразведчики! Пусть
же этот ляпсус послужит вам уроком.
     Впрочем, император все равно был в  восторге - он любил получать святые
наставления  из Шамбалы. И теперь,  не в силах сдержать себя  - да и не имея
нужды в том - владыка  Некитая, заливаясь слезами счастья, вскочил с места и
завопил на весь зал:
     - Пресветлая  Шамбала велит нам крепить единство возбухай-мразматиков и
прибабах-паралитиков, а у нас до сих пор нет ни тех, ни других!
     - О! -  скорбным  воплем отозвался  зал. -  Слава Шамбале! Как  вовремя
дошло до  нас святое наставление! Подумать только - мы бы так и оставались в
невежесте и не знали, кого нам не хватает!
     Не так  далеко от  императора сидели Сюй Жень и Тяо Бин и ели  государя
глазами. Оба как-то так выпали из фавора, после того как аббат Крюшон боевым
крещением окунул  их  в  чан с поросячьей  мочой. Они  все не  могли  решить
головоломку  -  как  бы  им  выкреститься  в христианство  из  иудаизма,  не
переходя,  однако сперва  в эту веру  и не  состоя в  иудаизме  теперь.  Два
начальника  искали способ вернуть хотя  бы расположение императора -  и вот,
они решили, что час настал. Сюй Жень вскочил и заорал:
     - Ваше  величество!  Мы с Тяо Бином всегда были возбухай-маразматиком и
прибабах-паралитиком!
     Однако  инициатива  двух  начальников  не  понравилась  императору.  Он
готовился впасть в экстаз,  а тут два  кайфолома встряли  так  не  к  месту.
Император смерил придурков сердитым взором и повелел, указуя перстом:
     - Ты - Лянь, а ты - Мань!
     - Чесать Маней, сношать Ляней! - догадливо проскандировал зал.
     К двоим поименованным так начальникам  ринулись  гвардейцы  и  схватили
обоих. А император принял из рук министра  связи святое письмо и лобызая его
сорвался  с  места. Он прижал к  груди бесценное послание  и запрыгал  вдоль
рядов столов на одной ноге - то на левой, то на правой. Он потрясал письмом,
зажатым  в воздетой руке  - то в левой, то  в правой.  И  когда он скакал на
левой ноге, то восхвалял премудрость святой Шамбалы, а когда перескакивал на
правую, то благословлял просветленных вестников Шамбалы.
     Меж тем Сюй Жень и Тяо Бин, тыча пальцами друг в друга и брызгая слюной
изо рта, визгливо спорили с гвардейцами - каждый  доказывал, что наставление
святой Шамбалы в части "сношать" относится не к  нему, а к другому,- его  же
надлежит   чесать.  Но   просвещенные   могучим   разумом  горнего  послания
исполнители  императорской  воли  не  дали  оплошки   и  не  позволили  себя
заморочить. Экзекутор  был  призван,  и  другой  нашелся к  нему в  пару,  и
когтеходство свое оставил на сей случай.
     И когда император восхищался неизреченной милостью Шамбалы, то Сюй Женя
посношивали,  и  когда  посношивали,   то   почесывали.  И  когда  Сюй  Женя
посношивали, то Тяо Бина  почесывали - и  почесывали посношивая. И когда Тяо
Бина  посношивали,  то он  повизгивал, и  когда повизигивал,  то  о всеобщем
осчастливливании.  А  когда Тяо Бин  повизгивал,  то  Сюй Жень попискивал, и
когда попискивал, то об эффективности всеобщего осчастливливания. И когда он
попискивал, то  император потрясал письмом в правой руке,  а  когда Тяо  Бин
повизгивал, то император потрясал письмом в левой руке, и когда посношивали,
то почесывали, а  когда почесывали, то посношивали - и посношивали воистину.
И слезы умиления текли из глаз двора, и оркестр заиграл, и Пфлюген и  Тапкин
"Дрочилку Артуа" запели, и хор девственных фрейлин подтягивал им, и всеобщее
осчастливливание  уже готово было осенить благочестивое радение некитайского
двора.
     "Совсем  оборзел, шакал,- с  гневом  и  скорбью  думала  императрица, с
тоской созерцая  всеобщее  помешательство.  - Не  понимаю,  как  может  этот
тонкий,  умный  человек кривляться в  этих идиотских  национальных  нарядах.
Какого,  извините меня,  члена, он не хочет  плясать лезгинку в  европейской
одежде  - смокинге  и кальсонах?!."  Сердце государыни  разрывалось,  она не
могла  долее   выносить  всего  этого.  Наклонившись   к  ближней  фрейлине,
императрица спросила ее громким шепотом:
     -  А  кто  пустил   парашу,  будто  престололесбиянки   не  способны  к
патриотическим порывам?
     -   Бенджамин  Франклин,-   отвечала  придурковатая  мадемуазель  Куку,
преданно глядя в лицо государыни.
     Это  послужило  последней  каплей.  Еще  можно было  бы  стерпеть такую
клевету  от  Спинозы  или Кальтенбруннера, их можно  понять, они  козлы.  Но
Бенджамин Франклин! Государыня просто  уже не в силах  была сдержаться.  Она
вскочила  на  троне, до  плеч вскинула  юбки,  как  бы пытаясь  укрыться  от
какого-то ужасного видения и завизжала на всю столицу:
     - Лысый пидар!!!
     В один миг  все смолкло.  Оторопелые взоры  всех обратились  в  сторону
государыни, обнаруживая  при  этом, что государыня  не признает извращенного
вкуса растленной Европы, заковавшей женское естество в эти идиотские трусики
-  всем было  очевидно, что  императрица  предпочитает  им  нижние  юбки.  В
звенящей  тишине послышался топот множества ног  - это, предводительствуемые
расторопным  министром внутренних  дел, ко всем  дверям рванулись альгвазилы
Кули-аки.
     -  Ваше  величество!  -  в  мертвой   тишине  доложил  обер-полицай.  -
Императрицей замечен в зале  лысый пидар. Мы перекрыли  все входы и выходы и
немедленно произведем зачистку помещения.
     -  Приступайте,- кивнул император, а  императрица, громко  вскрикнув от
пережитого  потрясения,  повалилась обратно  на трон  в  глубоком  обмороке.
Обморок  государыни  был  столь  глубок, что  она  по-прежнему  не отпускала
задранных юбок, распластавшись на сиденье трона - к вящей радости молодежи и
прочих любителей созерцать врата рая.
     Меж  тем   альгвазилы   с  каменными   лицами   принялись  бесцеремонно
расталкивать  толпу придворных,  а  шедшие  за  ними  офицеры  инквизиторски
вглядывались в лица каждого, отмечая что-то в списках. Нескольких сановников
отвели в  сторону  до выяснения обстоятельств  -  очевидно,  они  показались
подозрительны  то  ли в  силу своей лысоватости,  то ли  еще  какого личного
качества.  Остальной   двор   тем   временем   принялся   громко  восхвалять
бдительность и зоркость императрицы.
     - А государыня-то наша,- декламировал Ван Вэй,  встав поближе к трону,-
все ведь замечает! Мы тут болтаем себе, от святой вести тащимся, очумели все
на радостях - а она все видит. Только глянула - оп-па, и распознала: вот он,
голубчик, в зал пробрался, пидарина лысый!
     -  О,  наша государыня так печется о безопасности  страны и супруга!  -
звенел голосок фрейлины Зузу. - Она мне сама говорила - я, говорит, лысых за
версту чую!
     - Государыня наша  молодчина, да она  не одна была,- тут же возразил Гу
Жуй. - Ей знак кое-кто подал.
     - Уж не ты ли? - язвительно спросил Ли Фань.
     -  Ну, а кто  еще,-  самодовольно ухмыльнулся Гу Жуй. - У нас  уж с ней
давно сговорено было: мол, как  засекешь  во  дворце  лысого пидара,  ты мне
помаячь.
     - А где же тогда он? Ну-ка, покажи! - потребовал Ли Фань.
     - Гу Жуй, кто это? Покажи, покажи! - заволновались дамы.
     - Мог бы,  да не буду,- уклонился Гу. - Раз  императрица молчит, то и я
не буду. Государственная тайна!
     - Страшно подумать, что случилось бы,  если б не  императрица! - громко
заговорил  Ван  Мин, завистливо  перебивая  опять отличившегося  Гу  Жуя.  -
Подкрался бы, мерзавец, к  трону, да  ка-ак цапнул государя за ляжку!  Или у
принца бы ухо оттяпал.
     - Неужели лысые пидары так  опасны? Ой, я боюсь! -  взвизгнула  супруга
гов.маршала.
     - Еще бы не опасны! - отвечал  Ван Мин.  - Любого охотника спросите - в
наших лесах это самый опасный зверь.
     -  Точно,-  мгновенно  подхватил  Гу  Жуй. - Тигр против этой зверюги -
котенок.  Уж  я-то знаю -  пятый год езжу лысых пидаров по весне пострелять.
Риск, конечно, но...
     - Ха, да что  вы,  городские,  об  этом  знаете!  -  ревниво вступил  в
разговор Ли Фань. - Вы, баре, приехали с ружьецом побаловаться,  подстрелили
пидарчонка-другого, сфоткались на память у лысой тушки, бутылку распили - да
и  домой.  А мы, деревенские,  бок-о-бок с ними  живем - мы уж такого страху
натерпелись! Вы бы видели, что осенью-то творится, когда гон у них!..*
     _____ *  Въедливый читатель, конечно,  уже возмущенно торжествует: ага!
Все твердил о  святой Шамбале, о непорочной нравственности великого Некитая,
дескать, преступности у них нет  и заповеди  никто не  нарушает... И что же?
Оказывается, они там пидаров на охоте из ружья стреляют! Вот так ахинса, вот
так  идеалы  гуманизма!   Лежит-де  бедный   пидарчонок,   подстреленный   и
бездыханный, комарик-де  пьет кровушку  из лысинки - а  кровушка-то  уже  из
мертвого течет,  из окоченелого - вот,  мол,  изуверы какие! - Успокойся же,
злопыхатель, не  гони  волну  - никакого  изуверства тут  и в  помине  нету.
Стреляют-то  в  Некитае исключительно ампулами с дозой снотворного! Так  что
ничего  вашему  пидарчонку не  сделалось.  Полежал,  лысенький,  прочухался,
вскочил на ноги - помотал головой, фыркнул недовольно, фотографию порвал, на
пеньке  ему  на   память  оставленную,  да  и  побежал  себе   целехонек  да
веселехонек!  Только  лысина  да пятки  на  солнце сверкают.  Остановился  у
опушки, в  кармане  пересчитал  денежку, что  охотники-то положили, кулачком
издали погрозил - да снова припустил, только рубашка пузырем надулась. Беги,
пидарчоночек, беги себе в стадо,  резвись на приволье, никто тебя не тронет,
лысенькай! Так что  никакого душегубства, а сплошной  гуманизм  и  забота об
экологии поголовья.
     -  Что вы говорите? - заинтересовалась Зузу. -  У лысых пидаров  осенью
гон?
     - А я о  чем толкую,- отвечал Ли Фань. - Я вон редьку не собрал прошлый
год - весь огород потоптали. Вечером выглянул  из дома,  смотрю - по грядкам
Тяо Бин несется с пачкой циркуляров в руке. А за ним Сюй Жень! Глаза у обоих
кровью налились, зубы оскалены... Тут Сюй Жень  как завизжит: Тяо  Бин, куда
вы дели сводку об эффективности? А Тяо Бин в ответ на это как завыл  - бежит
и воет, у меня  в жилах вся кровь заледенела... Тут Сюй Жень Тяо Бина догнал
и как начали оба  сигать друг через друга!  Сигают  и  печать друг  другу на
спину ставят!
     - Ой, страсти какие! - ахали дамы с круглыми от ужаса глазами.
     - А может,  они гегельянцы,- завистливо возразил на рассказ Ли Фаня Ван
Вэй, редактор "Некитайской онанавтики". - Сюй Жень и Тяо Бин, я имею в виду.
     -  Что? - не поняв, переспросил  Ли Фань. - Гегельянцы? А при чем здесь
вообще Гегель?
     - Совершенно, совершенно ни при чем!  - поддержал Ван Мин, соперник Ван
Вэя.
     -  Не скажите,  батенька,- опроверг  Ван Вэй. -  Я  вот  недавно прочел
исследование историческое - там все по-новому выходит. Гегель тут очень даже
при чем.
     - Расскажите, расскажите! - стали просить придворные.
     Ван  Вэй  взглянул  на императора, и тот  высочайше  кивнул.  Повинуясь
монаршему  повелению, некитайский  журналист  огласил  новейшие исторические
факты.
     То, что Гегель был философ - об этом
     спору нет. Опять же, дело известное, что  ФРИДРИХ И ГЕГЕЛЬ учителем его
был сам Кант. Да только не
     все помнят, что Кант-то не с философии
     начинал,  а  был  спервоначалу   знаменитейшим  шаромыжником  во   всей
Германии, уркой самого высшего разряда. Бывало, где фатеру обчистят или пару
лягашей  в канаву темной ночью спихнут, так все уж сразу  знают  - это Канта
работа. Ну вот, жил, значит, Кант таким манером,  а как  старость подкатила,
завязал. Мой,-  говорит,- богатейший  опыт нуждается в серьезном философском
осмыслении!  И  принялся  молодежи  критику  чистого  разума  преподавать  -
дескать, мозги урке  во как  нужны, но  и  руками, мол,  шуровать  тоже надо
уметь.
     А из всех студентов самым  толковым, конечно, Гегель был. До Канта ему,
понятно, далеко  было,  но  и  он умел  аргу-  менты приводить, когда  надо.
Случится где-нибудь  в пивнушке сунется к Гегелю какой-нибудь невежественный
бурш - почто, дескать, ты  моей Марте под  юбку лезешь? - хлобысь, уже бурш-
то с разбитым носом на полу лежит,  а Гегель в окно выскочил да и был таков.
Ну, Кант на способного  парнишку глаз-то и положил.  А как стал он помирать,
за Гегелем и послали: езжай скорее, Кант тебе философский аргумент передает.
Гегель сро-  чно  приехал:  Ой, мой дорогой учитель! Нешто  вы  нас покинуть
вздумали?  - А  Кант  ему: Сердечный мой друг Гегель!  Прими на  память  мою
заточку. Носи ее всегда с собой  в левом  кармане на груди у  самого сердца.
Помни старого Канта -  сколько у  меня было философских  диспутов,  а  этого
аргумента  еще  никто не опроверг! -  да  и  помер. А  Гегель  взял заточку,
поцеловал ее, заплакал безутешно и положил в левый карман, как Кант велел.
     И  в  аккурат в  это  время донесли Фридриху, королю  прусс- кому,  что
Гегель своей диалектикой ложное направление уму немецкой молодежи  сообщает.
А  надо  сказать, что Фридрих  Ге- геля  страсть  как не любил,  потому  что
супружница  Фридриха, София-Амалия, до  замужества  к Гегелю на  дом  ходила
философию изучать. Вот, Фридрих страшно разозлился и приказал: а ну, давайте
мне сюда  Гегеля, я  его щас  делать буду. И как  пошел на лучшего немецкого
философа сифонить - по всей Пруссии все ротвейлеры завыли.
     Ну,  Гегель  стоит  весь  бледный, видит  -  совсем  хана.  По-  читай,
последняя надежда  осталась.  Он и  вскричал:  Ой,  люби- мый мой  император
Фридрих! Дозволь тебе  пару слов с  глазу на глаз шепнуть. Хочу,-  говорит,-
тебе свою диалектику объя-  снить, а  то вы  ее ложно понимаете. Ну, Фридрих
велел  всем  идти  вон,  а  жене-то и говорит: Милая моя  супружница  София-
Амалия! Спрячь  ради  Абсолютной Идеи свое крупное туловище  за  занавеской.
Будешь мне подсказывать разные доводы по  филосо- фии, а то  боюсь, оболтает
меня славный немецкий философ Ге- гель, ибо я в диалектике не смыслю ни уха,
ни рыла!
     Вот, так они и сделали, а Гегель и говорит: ты бы, Фри- дрих,  в кресло
сел,  мне так легче будет тебе переход количе- ства в  качество  излагать. -
Фридрих  и сел.  А Гегель  как  пры- гнет ему коленом  на  грудь да заветную
заточку  хоба!  к левому глазу:  Пику  в  глаз или  в жопу  раз? Фридрих рот
раззявил, си- дит, не  знает, чего и сказать.  А жена-то любимая, София-Ама-
лия, и шепчет из-за занавески правильный ответ: Пику в глаз! Фридрих взял да
ляпнул: Пику в глаз! - да и дернулся сдуру - ну и, натурально, на заточку-то
и напоролся.
     И сразу  заплакал весь,  сердечный, зарыдал от горя: Уйа- уйа-уйа! -  И
шибко стал  сокрушаться: Ой,  Гегель  ты наш  Ге-  гель,  гордость  немецкой
классической  философии!  Почто  же  ты  выколол мне глаз, мне так его будет
теперь не хватать! - А Гегель его утешает: Так ты  ж сам  попросил, дурак! А
тот  все печалуется, все убивается, болезный: Ах, любезный мой друг  Гегель!
За что ты  так со мной поступил, а ведь обещал мне  диалектику разъяснить! -
Ну, Гегель  его обнадеживает:  Не ссы, Фридрих,  это  покамест  пропедевтика
была, а  щас и до фи-  лософии  дойдем.  Ну-ка, припомни,  какая у нас нынче
тема? -  София-Амалия  снова  шепчет из-за занавески: переход количе- ства в
качество.  -  Гегель  говорит: правильно,  щас я тебе,  Фридрих, третий глаз
открывать  буду - и  ко  второму-то  глазу заточку  сует:  Знаешь правило  -
третьего не  дано? - Ну, знаю. -  Ну  дак сам  теперь гляди: вот ты таперича
кривой.  Одногла- зый, а все еще зрячий. А ежели я опять  вопрос задам да ты
ответишь не то... И впритык, значит, подвигает заточку-то к последнему глазу
императорскому:  Ну,   дак  как,  Фридрих  -  пи-  ку  в  глаз  или?..  -  А
супружница-то, змея подколодная, опять блажит из-за занавески: пику в глаз!
     Да только Фридрих-то по  философии уже  маленько кумекать начал: одного
глаза нет, второй вот-вот  лучший немецкий фи- лософ  выколет...  или в жопу
раз... а третьего-то не дано! Такая вот диалектика.
     Тут  императора  и  осенило.  Гегель,- говорит, -  да ты же  гений! Я,-
говорит,-  тебя  сейчас  расцелую!  Что  ж  ты  сразу-то   мне  не   сказал?
Диалектика-то, оказывается, нужнейшая наука в просвещенном государстве!
     Короче, зрение Фридрих сохранил. А супружница-то его,  так  та аж целых
три раза  сохранила! А едва,  значит, импера- тор  сохранил свое зрение, как
сразу  созвал весь двор, всю кодлу дворянскую, какая под рукой была. Они его
спрашивают: ваше величество,  что с вами Гегель сделал? - у вас одного глаза
не стало. А Фридрих им: молчите, дураки, это вы свое невежество показываете.
Гегель  мне третий глаз открыл, а он мне теперь вместо второго,  так что как
было, так и осталось, только гораздо лучше.
     Гегель  его  одобряет:  правильно  чешешь, Фридрих,  это  ты  отрицание
отрицания излагаешь. -  Во-во, говорит Фридрих,  это самое и есть. Так что,-
говорит,- объявляю  философию  первей- шей  наукой  у нас в Германии.  Чтоб,
значит, все графья и ба- роны и вся прочая знать в полгода ее освоили вместе
со  всем семейством, иначе и  ко двору не  пущу,  и  все имение отберу!  - и
поставил Фридрих Гегеля старшим над всей немецкой филосо- фией.
     Ну, Гегель послужить отечеству  рад со всем удовольстви-  ем  - сразу и
принялся.  И что  интересно: женщины-то гораздо способней мужчин оказались к
диалектике! Пока там лекции или  семинары - тут все больше мужики на  виду -
один  руку  тянет с  правильным  ответом,  второй,  все  аргументы  какие-то
приводят. А как до практических занятий доходит - шалишь, другая масть идет!
Из мужиков нет-нет да объявится какой-нибудь  остолоп циклопом одноглазым, а
из  дамочек - ну, ни  разу, ну вот ни единого случая! Прямо на лету  дамы-то
всю диалектику схваты- вают!
     Одна  беда  - запарка вышла у Гегеля. Приходит к Фридриху - так, мол, и
так,  Германия  большая,  а мой  один,  надо  кадры  готовить.  А  молодежи,
студенчеству-то немецкому того только и надо - горой поднялись за передового
профессора. Гегель! - говорят. - Пиши  нас всех  во младогегельянцы! И такую
успеваемость по  философии развили -  аж три года в Германии делать вилки не
успевали - все разошлись на аргументы философские.
     Ну и, прошло каких-нибудь десять лет - и привилась диа- лектика по всей
Германии  в массовом  масштабе. А дальше -  бо-  льше: шагнуло гегельянство,
значит,  в  Европу да и расцвело там,  как  клумба с  розами. Теперь куда ни
приедь -  в Англию или там  Данию -  всюду  пруд  пруди гегельянцами.  А  по
совести  сказать, дак не  одного Гегеля в том  заслуга.  Кант  -  вот с кого
началось. Если б не его последний аргумент, так, может, и Гегеля никакого бы
не было.
     Ван Вэй закончил рассказ и взоры всех обратились на барона фон Пфлюгена
- тот весь налился кровью, что твой Сюй Жень в пору осеннего гона. По всему,
барона  что-то  задело в этом  историческом  исследовании  - он озирался  по
сторонам набычась и шумно сопел.
     -  Ты смотри-ка! -  заметил меж тем Гу Жуй. -  А я-то гадал,  отчего  в
Европе  все  великие люди одноглазые -  Кутузов, адмирал Нельсон,  Потемкин,
Фридрих... А оказывается, они гегельянцы все!
     - Нет! - вскричал посол Тапкин. - Нет!.. Нельсон... Только не он!..
     - Ваша  правда,  сэр Тапкин,- согласился Ван Мин. - С Нельсоном  совсем
другое - он пострадал не из-за Гегеля.
     - Да! - запальчиво воскликнул лорд Тапкин. - Нельсон был ранен на море,
в сражении! Глаза он лишился там!
     - Совершенно  верно, я даже  в  подробностях знаю,  как это случилось,-
опять поддержал Ван  Мин.  - Гегель тут совершенно ни при чем,  а все дело в
кознях французских шпионов.
     Тапкин скорчил несколько недоуменное лицо, но ничего не возразил, А Ван
Мин продолжал:
     - Точнее сказать, адмирала Нельсона подвела его страсть к орнитологии.
     Британский посол снова  скорчил гримасу недоумения,  но опять ничего не
возразил   -   очевидно,   такие   подробности   из   жизни   его   великого
соотечественника были ему внове.
     - Вы спросите, конечно, при чем тут
     орнитология. А при том, что она была ОРНИТОЛОГ пламенной страстью  всей
жизни адмирала. Это НЕЛЬСОН мало кто знает, но свое свободное время
     Нельсон посвящал любимой науке. Он возил с
     собой   двух  попугаев,  братьев-близнецов,  и   на  досуге  проделывал
многолетние  эксперименты.  Это  было  нужно  для его  диссертации,  которая
называлась так: "О влиянии фелляции на искристость оперения попугаев".
     -  Что! - возопил британский посол лорд  Тапкин и побагровев, схватился
за сердце. - Что вы говорите?!.
     - Я  говорю,- любезно  продолжил свое  историческое сообщение Ван Мин,-
что адмирал Нельсон собственноручно производил  многолетнюю  серию опытов. А
вернее сказать, собственногубно и собственноязычно. Разумеется, все делалось
с соблюдением строжайших правил науки. Один из попугаев, в  клетке с красной
жердочкой,  был контрольным экземпляром - адмирал не подвергал его фелляции.
А вот брат этого контрольного попугая, что сидел в клетке с синей жердочкой,
был выдрессирован адмиралом для научных процедур. Раз в сутки, всегда в одно
и то  же время,  невзирая  на качку,  холод,  жару  и состояние собственного
здоровья, Нельсон  извлекал  попугая из  клетки и  производил научный  опыт.
Делал  он сей эксперимент  всегда только сам, не доверяя его никому из своих
лаборантов  - я имею  в виду  команду  и  офицеров. Адмирала вообще отличала
крайняя тщательность и строгость научного стиля - это неопровержимо явствует
из  его  дневника наблюдений.  Затем,  завершив  производить  опыт,  адмирал
Нельсон водворял профеллированного  попугая обратно на синюю жердочку и звал
беспристрастных наблюдателей, боцмана и старпома.
     - А ну-ка, господа,- говорил Нельсон,-  сравните-ка этих двух попугаев.
У которого из них искристость оперения выражена сильней?
     И  боцман, и старпом  единодушно указывали на клетку с синей жердочкой.
Так что адмирал полным  ходом  двигался  к сенсационному научному открытию и
уже  подготовил  статью  в  "Вестник  орнитологии"  Британского королевского
общества.
     И тут в дело вмешались  гады-французы. Некий  вояка Наполеон всю  жизнь
мечтал  разбить Нельсона. Он несколько раз посылал против него кавалерию, но
атака  каждый раз захлебывалась  на берегу  моря,  где наполеоновские гусары
застывали, трусливо не решаясь осадить корабли храброго адмирала.
     И тогда за дело взялись иначе. Французская разведка, пронюхав о научном
хобби адмирала,  накануне Трафальгарского сражения, во-первых,  выкрала  все
боевые планы Нельсона,  а во-вторых, коварно изолировала научного попугая  -
братьев-близнецов  попросту  поменяли  местами  в  их клетках. Причем, планы
крало  одно  подразделение, а  попугаев  поменяло  другое,  конкурирующее  с
первым.
     И  вот,  едва  началась  баталия  на  море,  Нельсон  привычно  покинул
адмиральский пост и спустился к себе в каюту, так как подошло время научного
эксперимента. И дикий необученный попугай,  не разобрав дела и невежественно
не  желая  служить науке,- этот варвар-попугай,  едва прославленный  адмирал
Нельсон  поднес его к лицу,  всполошился  и  своим  твердым как алмаз клювом
долбанул адмирала в глаз да  еще и скребанул по нему не менее острым когтем.
Вошедшие для  сравнительного  анализа искристости  двух  попугаев  боцман  и
старпом обнаружили,  что их командир, их любимый адмирал окривел,  а попугай
валяется на полу со свернутой шеей. "Как же мы теперь сопоставим искристость
оперения двух  экземпляров?"  -  огорчились моряки.  Но  тут начали стрелять
пушки,  потому  что, пользуясь  моментом, французская  кавалерия  наконец-то
атаковала эскадру Нельсона.
     Конечно  же,   Нельсон  мужественно  провел   всю   баталию  на   своем
адмиральском  мостике,  не взирая на  свою  скоропостижную  одноглазость. Но
из-за того,  что он  окривел, адмирал полностью  исказил  задуманные  боевые
построения  - можно сказать, что он  действовал исключительно односторонне и
однобоко. В  других  условиях это принесло бы  противнику  полный успех.  Но
неприятеля  подвело  другое  роковое обстоятельство  - французы исходили  из
похищенных  накануне  планов Нельсона, а как раз их-то адмирал совершенно не
соблюдал  по  причине  окривелости!  Таким  образом,  как  это часто бывает,
несогласованность действий двух групп  разведки сыграла против Франции, и их
начальный успех обернулся конечным триумфом великого флотоводца. Разведке уж
надо было  что-то одно: или не  трогать орнитологию, или не касаться военных
планов. А так - хотя в каюте адмирал и рыдал впоследствии над трупом убитого
им в горячке попугая, на море-то он одержал полную победу.
     Ну, а Наполеон, видя расстройство всех своих коварных  планов,  бесился
на берегу, бессильный как-либо повлиять на ход сражения. Наконец французский
военачальник  до того обозлился, что кинулся в море, вплавь одолел Ла-Манш и
с горсткой головорезов-гвардейцев ворвался в Лондон круша все на своем пути.
Вне  себя из-за провала его плана  с попугаями, Наполеон за час захватил всю
Англию, устроил погром  в Королевском орнитологическом обществе, напинал под
мягкое  место  лорду-канцлеру, посадил на бессолевую диету  королеву  да еще
отправил в  кордебалет  всех  ее фрейлин, поссал в Темзу, устроил  в  Тауэре
семинар   по  дианетике,  присоединил  к   Корсике  Индию,  закрыл  Америку,
воссоединил Швецию и Бенгалию, и вот с  тех-то пор в этой сраной Европе  все
пошло не как надо.
     Ван Мин  закончил свое повествование.  На британского посла  невозможно
было взглянуть без страха - казалось, его хватит апоплексический удар или он
взорвется,-  меж  тем как  несколько отошедший после  Гегеля  барон  Пфлюген
злорадно лыбился за плечом у своего британского союзника. Казалось, британец
уже готов  был разразиться  какой-то отповедью по поводу орнитологии, но тут
заговорил Гу Жуй:
     -  А  вот и не  так  было. С  Наполеоном,  господа,-  убежденно  заявил
незадачливый  ветрогонщик,-  произошло  совсем  по-другому.  Дело тут  не  в
Нельсоне и не в попугаях, а в кондукторе-контролере.
     Версия  мировой  истории по  Гу  Жую  была  тут же  востребована.  Она,
возможна,  и не  была  более убедительна  сравнительно  с  орнитологией,  но
интерес вызвала не меньший. А впрочем, судите сами:
     НАПОЛЕОН ПРОТИВ КОНТРОЛЕРА ИЛИ ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ ВЕЛИКОГО ПОЛКОВОДЦА*
     --- * данный рассказ принадлежит несравненному перу Касима Морького. Он
та-ак подходит в эту книгу, так подходит! Я уже и заголовок в книгу вставил,
но  - увы, Касим не дозволил мне включить его творение  в мое.  А ведь я  бы
оговорил Касимморьковское  авторство, не украл бы!  Так  что - зияние не  по
моей вине. Кто хочет, пусть смотрит Морького в  конкурсе  Артлито за 1998-99
гг.  (раздел  "рассказы") - тайна Наполеона  излагается  там, а нам остается
считать, что уважаемый читатель ее  прочел, а  некитайский двор ее заслушал.
Ты  же,  Касим,  стыдись!  Жлоб ты! жлоб! жадина-говядина!..  Еще  проситься
будешь в мою книгу!..
     -  Ну и додик  же  этот  Наполеон! -  воскликнул  император,  прослушав
историю. Прямо хуже, чем Луи, додик!
     - Совершенно точно, ваше величество! - отозвались придворные.- Помните,
аббат Крюшон так и говорил: у нас, мол,
     в Европе, что ни Наполеон, то полный додик!
     В это  время  пришла  в  себя сердитая императрица  и,  поправив  юбки,
воссела  на троне в обычной позе. Она была  недовольна - вместо  того, чтобы
посвятить свое внимание  ее беспомощному беспамятному положению, все  начали
вдруг делать исторические экскурсы.
     -  А  кто  пустил парашу,-  громко  спросила  хмурая  государыня,-  что
Наполеон посылал ко мне Нея и Мурата с любовными письмами?
     - Да, да - кто, ваше величество? - хором подхватили фрейлины.
     Развить  эту  тему, однако,  не удалось.  К этому  времени  подчиненные
обер-полицая  почти  совсем  завершили зачистку  залы. Личность каждого была
установлена, и задержанной оставалась только мадемуазель Куку - по причинам,
вероятно, высшей государственной  целесообразности, так как ни  по  признаку
лысоватости,  ни  по  признаку  пидарковатости  фрейлина  не  подходила  под
определение  лысого пидара.  Но, с другой стороны, мадемуазель Куку время от
времени  принималась  лаять -  и,  возможно,  была  заподозрена  в намерении
решиться  на  покусание  императора  (помните,  как  это было с  экспедицией
полковника Томсона)?
     - Ваше величество,-  обратился Кули-ака, почтительно почмокав губами. -
Мы прочесали  весь зал, включая прилегающие комнаты, надстоящий и подлежащий
этажи, а также примыкающие к наружной стене заросли сада.
     - И что же?
     Министр виновато наклонил голову:
     - Увы, нам не удалось выявить лысого пидара.
     - Плохо! - укорил государь. - Плохо работаете, министр Кули-ака.
     -  Ваше  величество,-  просительно  произнес  министр  и  снова чмокнул
губами.  - Осталось последнее средство. Может быть, государыня  сама укажет,
где и в чьем лице она обнаружила лысого пидара?
     Императрица снисходительно улыбнулась и отвечала:
     - Отчего же не сказать. Это, конечно же, мой супруг, император Некитая!
- и она величаво повела рукой в сторону императора.
     Император густо покраснел и, идиотически улыбаясь, громко сказал:
     - Мужики! Отставить шухер. Лысый пидар - оказывается, я!..
     Минуту стояла неловкая тишина, а затем раздался гвалт голосов:
     - Какой милый розыгрыш!
     - Ай да государыня! Так тонко подшутить над мужем!
     Этим голосам вторил звонкий лай фрейлины Куку с другого конца залы.
     - Милочка,- морщась, заметил император,- да уймите же вы свою фрейлину!
Право, у меня в ушах звенит.
     Императрица злобно огрызнулась:
     - Ага, разбежался! Сначала сам напугал бедную девушку, а теперь уйми!..
     И вдруг государыня радостно завизжала:
     - Пришел! Пришел!..
     Взоры  обратились  туда, куда уже  был обращен  взор императрицы.  Там,
действительно,  находился  некто  новоприбывший - бородатый человек,  одетый
по-европейски - в  смокинге и кальс... тьфу ты, прошу прощения - в сюртуке и
в очках, седой и с портфелем под мышкой.
     - Кто это? - понеслось по залу.
     Императрица  рукой  делала  нетерпеливые  приглашающие  жесты,  ободряя
незнакомца приблизиться.
     - Что за хмырь? - вполголоса осведомился император у супруги.
     На это ответил сам незнакомец, поклонившись и сняв котелок:
     -  Разрешите  представиться,  ваши императорские величества:  профессор
Джуси  Манго, доктор медицины,  психиатр и психотерпевт, действительный член
всех европейских и мировых академий.
     -  Это  я  его выписала из  Америки для фрейлины Куку, тебя  и себя!  -
громко  объявила государыня,  гордо  оизраясь.  -  Доктор  Манго - всемирное
светило.
     - Ну-с,  я никогда не  похвалялся своими научными заслугами,- промямлил
доктор Манго,- но в прессе обо мне отзываются именно так, да-с!..
     -  Мама,  а  психиатры   какие  болезни  лечат?   -  спросил  принц.  -
Сексуальные, да? Он тебе нимфоманию будет лечить, да?
     -  Я,  юноша,  лечу  всякие  умственные расстройства,-  отвечал  вместо
императрицы профессор психиатрии. - В том  числе и  сексуальные. У меня свой
метод, да-с... И теория тоже - своя собственная, разумеется...
     - А в чем она заключается,  доктор? - заинтересовался император, вполне
искренне поддержанный хором придворных.
     - Ну, если вкратце о самой сути, то я, в  результате долгих  изысканий,
неопровержимо  убедился,  что,-   доктор   Манго  поправил  очки  и   воздел
указательный  перст,-  убедился,  что практически  все  болезни  объясняются
исключительно самовнушением. Да-с!
     - То  есть как это, профессор?  - не  понял император. - Каждый больной
симулянт, получается?
     -  О нет,  все  сложней,- объяснило  заморское светило. - Болезнь может
иметь место в действительности, однако в основе ее лежит самовнушение.
     Император на минуту задумался.
     - Нет, профессор,- решительно возразил  он.  -  Фигню  вы  порете.  Вот
возьмите меня -  я пару недель назад  залез на  грушу - ту,  что  под  окном
фрейлины Куку. Дай-ка, думаю, поонанирую на радость старушке - небось,  тоже
охота,  чтобы  и в ее форточку это...  покапал кто-нибудь. Только  начал,  а
ветка ка-ак треснет! Я так и полетел  на  землю голым задом, все яйца отшиб.
Ну и - распухли, проклятые! Это что же - тоже, по-вашему, от самовнушения?
     - Скажите-ка, а что предшествовало  этому событию? - осведомился доктор
Манго.
     Знаменитый   медик  произвел  кое-какие   расспросы,   выведав   разные
подробности, включая приезд и исчезновение графа Артуа и аббата Крюшона.
     - Ага! - заключил наконец приезжий специалист. -  Все теперь совершенно
ясно  и  полностью  подтверждает  мою  теорию.  Никакого падения  с  дерева,
разумеется, не было - вы все это себе внушили.
     Император разинул рот:
     - То есть как это? Что же - мне померещилось?
     - Да, можно сказать и так,- согласился доктор Манго.
     -  Но,  доктор,-  вмешался  министр секретной  связи,-  а с  чего вдруг
императору стало бы все это  мерещиться, про эту яблоную и мадемуазель Куку?
Уж не считаете ли вы, будто император тайно влюблен во фрейлину?
     Профессор   Манго  посмотрел  на  старушонку  не  весьма  располагающей
внешности и отмел предположение министра связи:
     - Нет, это было бы слишком поверхностным объяснением. Да и вообще здесь
дело не во фрейлине Куку.
     - А  в чем же? Какого  же я, извините меня, члена полез на  эту чертову
грушу? - заинтересовался император.
     - Очень просто,- отвечала заморская знаменитость. - Вы, как явствует из
ваших слов и рассказа ваших близких, очень привязались к графу Артуа. Он для
вас  стал  образцом  настоящего мужчины и благородного человека. Ну, а когда
граф исчез,  то это так потрясло вашу  ранимую психику, что вы стали  искать
способ  восстановить   эту  нарушенную  связь.  Произошло,   я   бы  сказал,
бессознательное самоотождествление с  вашим кумиром - вы принялись, не давая
себе в том отчета, подражать во всем графу.
     - А!  - сообразил император. - Понимаю! Значит, раз граф был онанавтом,
то и я, стало быть, вслед за ним...
     - Но, доктор Манго,- вмешался Ли Фань,- граф  не лазил на деревья - это
раз, а  во-вторых, как  потом  выяснилось, наш святой  граф вообще ни разу в
жизни не онанировал.
     -  Это-то и послужило тем  ударом,  что привел в действие пружину всего
императорского невроза,- авторитетно изрек профессор. - В том-то все и дело!
Император не  мог дождаться, когда объект его подражания, наконец, полностью
выявит свое совершенство - свою, так сказать,  сверхчеловеческую природу.  И
вдруг -  его  герой исчезает  так и не поонанировав  в назидание всем низшим
созданиям  -  не утвердив,  так сказать, своего благородного  превосходства.
Это,  конечно, отложилось в  психике государя ощущением  некоей  болезненной
неполноты. Ну, а  спустя время  это  неутоленное стремление  к  совершенству
прорвалось наружу и...
     -  Я  полез  онанировать на  эту  чертову  грушу!  - радостно  закончил
император. - Вон оно как! Наконец-то мне все объяснили. Ай да доктор! Теперь
я вижу - вы точно гений.
     - Да-с, меня так иногда  величают,- скромно признал гений психиатрии. -
Однако, ваше величество, вы все же заблуждаюетесь насчет  груши  - это  было
только   самовнушение.   Все  это   происшествие  с   падением   разыгралось
исключительно в вашем воображении.
     Император ошеломленно замигал:
     - Ну, а яйца-то почему тогда распухли?
     - Это, разумеется, из-за сострадания к другому  вашему другу - аббату,-
спокойно  отвечал доктор.  - Когда  вы узнали о его увечьи - впрочем,  также
аутосуггестивном  -  то это наложило  рубец на тонкую душевную  ткань  вашей
психики. Ну, а впоследствии... яйца-то и распухли.
     -  Доктор,-  недоверчиво   поинтересовался  Ли  Фань,-  неужели   из-за
сострадания к своему ближнему могут распухнуть собственные яйца?
     -  Да,  если это  сострадание  сопровождается  самовнушением,-  заверил
корифей  психотерапии. - Ничего  удивительного -  в психиатрии  такие случаи
известны во множестве.  Да вот  пример из моей жизни -  мой племянник  очень
дружил  с моей дочуркой. Когда ей было  двенадцать  лет,  у ней приключилась
одна женская болезнь... ну, неважно какая... Мой племянник не мог видеться с
ней  добрую  неделю, а  до этого он  проводил с  Бетти,  можно  сказать, дни
напролет. И что  же?  Бедняжка  так сочувствовал своей больной кузине, что у
него тоже распухли яйца. А ведь сострадательному юноше было всего тринадцать
лет!
     - Ну, теперь я ни за что не буду  никому сострадать,- заметил на это Гу
Жуй. - Нет уж, свои яйца дороже - еще распухнут! Куда это годится.
     - Знаете, профессор, вы меня все же не убедили,-  приставал прилипчивый
зануда  Ли  Фань. -  Вот  у  нас  тут когтеходец  есть, итальянский посол де
Перастини. Он вот когтями серет - это тоже, по-вашему, от самовнушения?
     -  То  есть,- уточнил доктор Манго,-  его дефекация  протекает с такими
затруднениями, что итальянскому послу  кажется  будто его зад изнутри кто-то
царапает когтями? Вы это имеете в виду под выражением "когтеходец"?
     -  Да  нет!  -  прозвучал в ответ дружный  хор  голосов, и  к психиатру
вытолкнули  де   Перастини.  -  Говорят  же  вам,  он  когтями  серет!  Сами
посмотрите,- де Перастини, да покажите же вы ему!
     Итальянский посол осклабился и снял с шеи ожерелье, где в три ряда были
нанизаны разные когти.
     - Вот это,- горделиво  стал  демонстрировать  итальянец,- это,  доктор,
медвежьи когти, а это вот крокодильи. А вот весь  ряд тигриных когтей, а тут
у меня  чересполосица: коготь варана, коготь льва,  коготь муравьеда, коготь
орла...
     - О,  какая богатая коллекция,- оценил доктор Манго. - А откуда вы  это
взяли?
     - Да серет же он ими, говорят же вам! - вновь загремел хор голосов.
     -  А! - уяснил наконец  доктор. - Ну, так что же... Ничего особенного -
типичный случай маниакального когтеходства. В моей практике случались весьма
похожие  случаи.  Один  известный  миллионер, к примеру, извлекал из сжатого
кулака предмет собачьего естества, так называемый пэнис канина - причем, это
был не фокус, а исключительно морально-волевой акт. Вот так-с!
     -  Доктор,  расскажите  подробнее!  - попросила императрица.  - Это так
интересно!
     Все  поддержали,  и летописи некитайского  двора обогатились  следующей
невероятной историей.
     Вы скажете: эка загадка, почему Рогфейеру
     никто руки не подает! Да потому, дескать, ПОЧЕМУ  РОГФЕЙЕРУ что поди до
Рогфейера доберись -  сидит себе НИКТО РУКИ в миллионерской недосягаемости и
знать НЕ ПОДАЕТ никого не желает. А вот и ни фигошеньки
     подобного. Как раз наоборот - Рогфейер очень
     даже подает руку, и вообще  - пожимать руки его самое любимое  занятие.
Он даже нарочно ездит туда, где его никто не знает, чтобы пожать руки разным
простодушным  гражданам. Встанет  где-нибудь у  порога в ресторане, поставит
рядом  табличку:  "Здесь побивается  рекорд по  числу пожатия рук" -  и знай
обменивается с прохожими крепким мужским рукопожатием. Конечно, это больше в
выходной - в будни-то некогда, надо бизнес двигать.
     Ну,  откровенно говоря, таким  демократом Рогфейер  был не  всегда.  Не
сразу он до демократии докатился. Раньше-то  он на работе за руку  только со
своим главным бухгалтером здоровался. Вот и в  этот день, пришел он к себе в
офис и поприветствовал главбуха:
     - Привет, Арчи! Прекрасно выглядишь,- да и прошел к себе в кабинет.
     Только дверь  закрыл, а следом Арчибальд и заваливает.  Покраснел, лицо
пятнами, очки вспотели.
     - Арчи, что с вами? - Рогфейер-то его.
     А главбуха аж трясет всего:
     - Мистер  Рогфейер, я вас крепко уважаю, вы мультимиллионер, мой босс и
все такое,  а токо  я этого терпеть не согласен!  Увольняться я, понятно, не
буду, деньгу  вы мне хорошую платите, а  токо руки я вам после этого никогда
не подам, так и знайте!
     Швырнул на  стол и убежал. Рогфейер смотрит - что это такое ему главбух
кинул.  Взял, вертит - да  и допер  наконец:  это же,  извините  меня, penis
canina, по научной латыни выражаясь, а если не по латыни, так вообще собачий
член! Рогфейер чуть со стула не свалился, когда расчухал: ну, где это видано
в  приличной компании, чтобы главбух своему родному президенту на стол  член
собачий швырял!  - Да,- думает Рогфейер,- заездил я главбуха, он, вишь ты, в
рассудке повредился, бедняга! А интересно, где  же это он собачий-то предмет
взял? Неужели какую-нибудь дворнягу специально ловил?
     Тут к Рогфейеру  в кабинет вошел его главный соратник по бизнесу  некто
Ворденбийт. Обрадованный встречей  Рогфейер распростер ему свои объятия. Они
крепко пожали друг другу руки, и Рогфейер принялся делиться новостями:
     - Ах,  Ворденбийт, как ты кстати! Представляешь, у моего главбуха крыша
поех...
     И вдруг Ворденбийт оборвал его:
     - Рогфейер, ты зачем мне в ладонь собачий член сунул?
     У Рогфейера аж челюсть отпала:
     - Что сунул?
     -  А  вот  то,- ответил  Ворденбийт и  протянул липкую ладонь  под  нос
Рогфейеру.  - Да еще кончил туда! Знаешь, Рогфейер,  так благородные люди не
поступают, да еще с деловыми своими партнерами.
     Осерчал Ворденбийт, кинул собачий отросток Рогфейеру  на стол и ушел, и
дверью хлопнул.
     - Да что же они - сговорились меня разыгрывать? - произнес ошеломленный
Рогфейер. - Ведь, кажется, серьезные  люди,  и вдруг -  член собачий на стол
кидают.
     В этот момент запищал селектор, и секретарша сообщила:
     -  Босс,  к  вам тут  делегация  из  Голопузии, звонил  Президент  всея
Америки, очень просил их принять.
     Вошла  делегация,  блеща   белозубыми   улыбками,   впереди   король  и
госдеповец,  рядом  переводчик,  а  следом  еще  десяток  голопузцев.  Ввиду
политического этикета Рогфейер, разумеется, принялся их обихаживать:
     - Давно, давно мечтал познакомиться!
     И руки  всем трясет с сердечной  улыбкой. Ну, голопузцы польщенные  рты
лыбят,  а  дядя  короля голопузского  -  больше  всех  и  долго, долго  руку
Рогфейера не выпускал - так приятно было ему с самим Рогфейером здороваться.
     Тут госдеповец к Рогфейеру подходит и тихонько так спрашивает:
     - Рогфейер, вы зачем  нашим  потенциальным  союзникам  в руку  собачьих
членов насовали?
     Вот  те на! -  Да, это  уж  на  дружеский розыгрыш не спишешь,-  думает
Рогфейер. Но деваться-то некуда, держит мину:
     - Все,- говорит,- путем, не обращайте внимания.
     И переводчика-то наставляет:
     -  Переводчик,  ты растолкуй им  в том  духе, будто  у нас  так принято
уважание оказывать. Вроде как знак отличия.
     Переводчик перевел, голопузцы полопотали, и переводчик обратно перевел:
     - Они спрашивают, а почему тогда в Белом Доме им никто никакого  почета
не воздал?
     Рогфейер и тут нашелся:
     - Скажи, подобные знаки выдавать могут  только  очень богатые люди, вот
как.
     Переводчик и растолковал - дескать, Рогфейер  миллионер, ему для друзей
ни члена  не жалко, а у правительства  на это казны нет. Голопузцы закивали,
заулыбались, а переводчик снова переводит:
     - Король  спрашивает: почему  ты  моему дяде  два знака отличия  в руку
сунул, а мне один?
     - Так он меня вдвое дольше за руку тискал, вот ему больше и досталось,-
разъясняет Рогфейер.
     Вот,  ушли они,  Рогфейер и думает: - Надо что-то делать,- ну и, срочно
звонит своему психоаналитику.
     - Билл,- говорит,- я тебе деньгу хорошую плачу?
     - Спрашиваешь!
     - Тогда срочно гони ко мне!
     Потом   давай   своему   главному  биохимику  звонить   в  промышленную
лабораторию:
     - Биохимик, ты чем занят?
     - Да вот, многомиллионый эксперимент провожу, дело всей жизни.
     - Бросай к хренам, и сию минуту чеши сюда!
     Вот, психоаналитик-то приехал, Рогфейер и говорит:
     - Билл, давай за руку поздороваемся!
     Ну, потрясли они  ладошки, психоаналитик смотрит - Рогфейер ему собачий
член всучил. Спрашивает, конечно:
     - И давно это с тобой?
     -  Да  с самого  утра,- отвечает  Рогфейер. -  Только  что  голопузскую
делегацию проводил  - каждый  по  собачьему отростку унес на память.  А дядя
королевский  на две памяти собачатины унес. А вон на столе видишь? - еще два
члена валяется. Это Ворденбийт и мой главбух мне вернули.
     -  Слушай,  Рогфейер,  а  тебе  дворняг  не  жалко?  Поди, сколько  их,
тварей-то бессловесных, распотрошить пришлось?
     - Да  ты  чо, Билл!  -  Рогфейер  даже руками замахал. -  Нешто я Божью
животину резать буду!  Ты не понял -  я ведь не нарочно кобелятину-то  людям
сую. Это само так выходит - пожму кому-нибудь пятерню, а у него это... penis
canina в ладони.
     - Да ну, брешешь! - психоаналитик-то не верит, конечно.
     - Бля буду! Вот смотри - видишь, чистые руки. Да я хоть пиджак скину  -
видишь, нигде ничего не спрятано? Теперь смотри...
     И Рогфейер стал сам себе руки пожимать. И что же?  Так  на пол члены-то
собачьи и посыпались. У психоаналитика глаза на  лоб. Тут биохимик подъехал.
Глядит - весь кабинет в кобельих прелестях. Ну, интересуется:
     - Вы что, мужики, решили своих дамочек порадовать?
     - К чему ты это?
     -  Да вот  кино  недавно  видел -  оказывается,  в Китае эти  штуковины
женщины для красоты едят.
     - Надо же! - говорит Рогфейер. - Может, мне в Китай это продавать?
     В общем, растолковали они биохимику, что к чему,- Рогфейер, озорник, уж
конечно, и с гением биохимии за руку не преминул поздороваться,- и сел гений
на стул, крепко задумался над научной загадкой.
     А тут Президент всея Америки звонит:
     - Рогфейер, ты что это  себе  позволяешь? К  нам  голопузская делегация
приехала денег просить, а ты им - собачий член в зубы.
     -  Во-первых,  не  в  зубы,   а  в  ладонь,  а  во-вторых,  эко  диво,-
оправдывается Рогфейер. - Мало ли кто у нас денег просит, а мы ему в ответ -
член собачий. Обычная межгосударственная практика.
     Президент так и взвился:
     -  Дак  они  же мне  нужны для борьбы  с  коммунизмом! Ты мне не  порти
политику. Думаешь, деньги гребешь лопатой, так что угодно можешь вытворять?
     - Да  ты  чо в бутылку-то лезешь? - урезонивает Рогфейер. -  Все ить  в
лучшем виде  прошло,  они все во  как довольны, особенно  дядя  королевский.
Спроси хоть госдеповца своего.
     - Ладно, я еще позвоню! - пообещал Президент.
     А Рогфейер говорит своей науке:
     - Вы, господа  гении, сидите, решайте научную  проблему,  а  мне надо в
одно местечко смотаться. Вот-вот грандиозная премьера нового русского балета
начнется, а я -  глава общества покровителей.  Никак нельзя пропустить, да и
тащусь я от балета-то.
     - Это у тебя наследственное, тонкий вкус,- говорит психоаналитик.
     - Ага,- говорит Рогфейер.
     Биохимик  с  психоаналитиком  забинтовали  ему  руку на всякий  случай,
наказали беречь  себя,  и  Рогфейер  уехал.  А  наука  осталась  в  кабинете
Рогфейера  и размышляет  -  как  это все  с  точки  зрения  законов  природы
происходит.  Сошлись  на  том,  что   ладонь   у  Рогфейера  ловит  импульсы
подсознания и преобразует их в живое вещество,- так сказать, торжество мысли
над мертвой материей! Биохимик говорит:
     - Мне вот интересно, а как это у него получается, что эти обрубки еще и
в  ладонь  спускают? Надо  анализы сделать - чья  это  сперма,  собачья  или
Рогфейеровская?
     - А мне интересно,-  говорит психоаналитик,- по чьей линии это комплекс
- от папеньки или от маменьки.
     Пока они свои теории  выводили, вернулся из балета  Рогфейер.  Залетел,
как ошпаренный, и с порога начал рассказывать:
     -  Ну,  мужики, что  со  мной приключилось,  это волосы дыбом! Сначала,
значит,  еду, звонит  Президент  всея  Америки: Рогфейер, ты что  наделал? В
Голопузии из-за  тебя переворот  вышел.  Дядю  короля  голопузского на  трон
посадили,- говорят,  раз у него два  собачьих  члена, так  он главнее!  -  Я
отвечаю:  Я,  что  ль,  виноват,  если  он  мне  руку  дольше  всех  жамкал!
Бороться-то  с   коммунизмом,   чай,  будет?  -  Будет-то   будет,-  говорит
Президент,-  дак ить  опять скажут -  дескать,  Америка во  внутренние  дела
вмешивается. - Ну и хрен ли? - говорю. - Если кто будет шибко выступать, дак
пошли ко мне, я и с имя всегда за руку поздороваюсь.
     Ну, ладно, приехал,  смотрю представление, па-де-де из балета. И такой,
понимаете, восторг,  такое умиление  на сердце -  ну, не утерпел, побежал за
кулисы.
     - Как же тебя пустили? - спросил биохимик.
     - Не пускали, да я объяснил -  я,  говорю, главный балетный попечитель,
Рогфейер,-  небось,  слышали,   хочу  засвидетельствовать  свое   восхищение
гениальным  артистам.  Ну, режиссер разрешил -  стой,  говорит, за кулисами,
токо не  безобразничай. А  они  тут  как раз па-де-де  танцуют,  за  плечики
обнялись и туда-сюда по сцене. А  у меня умиление, прямо слезы из глаз,  про
все забыл, и не знаю, как это вышло, а токо, едва крайняя-то танцорка ко мне
приблизилась, я бух! на колено да хвать ее за руку. И ладошку-то  грациозную
ей жму  и губами, значит, жаркий поцелуй почтительного  восторга запечатлел.
Тут ее товарки, за плечи сцепленные, в  другую сторону потащили, она руку-то
вырвала и удаляется. А  я вижу, в ладошке-то ее сжатой что-то трепыхается. И
вот моя прелесть  балетная ладошку-то осторожно разжала, глянула, что у  ней
там, да как  запустила им  самым в оркестровую  яму! Эх, думаю, и как  это я
забыл. А ее тут снова ко мне пританцевали - и что вы скажете? Как помрачение
какое-то,  силой искусства, на меня нашло - снова я бух на  колено! да хвать
за  ручку,- и опять она от меня с собачьим обрубком оттанцевала на середину.
Косится на меня, глаза злые-злые, а я сам остолбенел весь с  раскрытым ртом.
А она снова р-раз! -  собачий  кусок  в орестровую яму. Чувствую,  разорвать
меня готова - а что делать, искусство  требует жертв, танцует, как ни  в чем
не бывало. И вот, она все танцует туда-сюда, а  я  все  ручку-то ей целую, а
собачатина все в яму-то валится. И как-то  так эта балеринка  пристрелялась,
что  падает  вся эта  песья гордость прямехонько  в большую трубу. А большая
труба  как дунет, да как  снова дунет - члены-то  собачьи  так  в публику  и
полетели!
     Вы представляете, господа ученые, какой тут ажиотаж в публике поднялся?
Одни возмущаются,  другие  от  восторга  визжат,  а  два  наших национальных
балетмейстера  сидят  оба зеленые  от  зависти - дескать, опять  их  русские
обскакали.  И  то сказать - когда  еще такой авангард видали? Чтобы артистов
всякой дрянью заваливать - это бывало, а чтоб сами артисты публику собачьими
членами закидали - это, сами понимаете, революционная  трактовка бессмертной
классики.
     А тут Лоэнгрин побежал  на  сцену арию петь.  Я  и  ему  руку  пожал  -
напутствовал, значит. Только он рот  раскрыл,  да тут же поперхнулся, стоит,
уставился в свою ладонь. Ему арию петь  надо,  а он,  бессовестный,  собачий
член разглядывает - в общем,  непрофессионально к делу подошел. Ну, а тут на
меня как навалились все эти танцоры, а я им руки жму, а они...
     Короче, очнулся я в своем ролс-ройсе.  Шофер перепуганный  на  газ знай
жмет,  кабина  вся  членами завалена,  под  глазом  - видите?  -  синяк, зуб
шатается,  жопа болит  -  чувствуете?  - а  тут снова Президент всея Америки
звонит: Рогфейер, гад, ты  чего это  наделал? -  Я  говорю: ты про  гастроли
русского балета, что ли? - А он мне: какие, к хренам, гастроли балета! Тут у
меня новый король голопузский на  аудиенции  был, и  ты  даже представить не
можешь, чем он  со мной поздоровался! Вы, говорит,  при личной  встрече  для
меня  знака отличия  пожалели, а  мне  для друзей  нашей Голопузии собачьего
члена никогда не жалко! - И орет на меня: Гад ты, Рогфейер, гад, гад!
     Рогфейер налил себе виски и, допив бокал, обнаружил  там  собачий член.
Он спросил:
     - Биохимик, это ты кинул?
     -  Ничего  не  я,- обиделся биохимик.  - Ты  же  правой рукой  бокал-то
жамкал,- ну, вот и получил плод рукопожатия своего.
     - И то верно,- признал  Рогфейер.  - Ну,  а вы выяснили, господа гении,
как это я чудотворцем-то заделался?
     - Да кое-что разузнали,- говорит биохимик. - Члены-то, Рогфейер, эти не
настоящие!
     - Как так? - спрашивает Рогфейер.
     - Да так - муляжи это пластмассовые, оказывается.
     - Эка жалость!  - расстроился Рогфейер.  -  А  я-то хотел  их  в  Китай
продавать  модницам  тамошним.  И почему это из  нас  с  Родшидом  настоящих
чудотворцев не выходит,  а, мужики? У Родшида, слышь, из промежности  монеты
валятся,  да  токо   фальшивые,  у  меня  из  ладони  собачатина  поддельная
сыпется... А  я-то уж  планы строил - пойду,  думаю, в цирк, в его номер, да
как сзади схвачу Родшида за пизденку! То-то, поди, скривится, когда из своей
скважины собачий член достанет!
     - Ну, дак иди да сделай! - говорит психоаналитик. - Отличная идея!
     - Не,-  отказался Рогфейер. - Кабы член был собачий натуральный, другое
дело. А раз поддельный, уже неинтересно.
     Вздохнул Рогфейер сокрушенно и говорит:
     - Ну,  видать, не судьба.  Ладно, психоаналитик, давай исследуй  срочно
мое подсознание. В чем это там подоплека?
     И  что  вы  думаете?  Не  сплоховал  ведь  психоаналитик, докопался  до
подоплеки. Оказывается месяц тому назад у Рогфейера один  великий  писатель,
Ли Фань его  фамилия, домогался деньжатами до получки  разжиться по  причине
бедности. А Рогфейер-то неосторожно его собачьим членом и угостил - дескать,
много тут всякой шантрапы шляется. Ну, и обиделся великий писатель, сел да в
момент сатиру накатал.
     Так что вот, господа,  имейте  в  виду - не надо художников слова penis
canina  угощать.  Не любят они  этого, великие-то писатели. Бережней с  ними
надо, любовнее. А  то обидится корифей словесности  - и пожалуйста, в момент
Бидермайеру  начнет дурной сон сниться  - будто он  не  Бидермайер, а  вовсе
Рогфейер, да еще с собачьим рукопожатием.
     - Профессор,- спросила  императрица, сияя  глазами,-  признайтесь - это
ведь вы были тем психоаналитиком, что раскрыл причину болезни Рогфейера, да?
     -  Ну,  я  вообще-то  не  хвастась  своими  заслугами,- замямлил доктор
Манго,- да и врачебная тайна, знаете ли... Ну, я!
     Прозвучал хор  похвал медицинскому  гению,  а доктор  Манго  подытожил,
обращаясь к де Перастини:
     - Так что, голубчик, у  вас все приключилось на почве самовнушения. Вы,
должно быть, чересчур увлеклись индейской этнографией.
     -  Да не! -  опять раздался хор  придворных.  -  Это, доктор, он  из-за
аббата Крюшона хворает!
     - Ну, историю болезни я установлю позднее,- самолюбиво отвечал доктор,-
после  обследования,  да-с...  Тогда  мы  и  подумаем,  какой  курс  лечения
применить, вот так-с...
     Де Перастини в раздумьи осклабил рот - он уже привык быть когтеходцем и
теперь  сам  не знал -  а  стоит  ли ему от этого  лечиться? Но  императрица
ухватилась за слова доктора Манго:
     - Да, да, профессор! Кстати о лечении! Как  бы нам вылечить моего мужа,
чтобы он не лазил дрочкать на дерево?
     - Полагаю, это будет не так уж трудно,-  заверил психиатр. - А вы сами,
ваше величество, хотели бы покончить с вашим расстройством?
     - А что у меня? - заинтересовался император.
     - У вас,  по-видимому,  аутосуггестивный невроз  на почве компульсивной
депрессии сексопатологического характера,- пролил свет научной истины доктор
Манго.
     Император испугался:
     - Доктор, а это очень опасно? Я могу умереть, да?
     - Ну, почему  же,  мы за  вас поборемся...  Будем лечить...  вплоть  до
летального исхода, да-с...
     - Профессор! -  простонала  императрица. -  Умоляю  вас!  Приступите  к
лечению немедленно!
     - Ну, если супруга настаивает... -  развел руками психиатр. - Ответьте,
ваше величество, пожалуйста, мне на один вопрос: вы по-прежнему утверждаете,
будто лазили на грушу и так далее?
     - Ясное дело, лазил,- отвечал император,  ухмыляясь. - Да это весь двор
видел.
     - Та-а-ак-с,  а как, по-вашему,- императоры  лазят  на  деревья,  чтобы
онанировать в форточки своим фрейлинам?
     -  Фигню вы  спрашиваете, доктор. Ясное дело, что не лазят,-  удивленно
отвечал государь. - Им это не полагается. На что король Луи додик, и тот  не
лазит!..
     - А! - воскликнул доктор Манго. -  Я вижу, мой метод уже дает эффект...
Итак, рассудите сами, ваше величество. Императоры, как вы признали, не лазят
на деревья и не онанируют в форточки к фрейлинам.
     - Само собой,- подтвердил император.
     - А вы, как утверждаете, на дерево лазили и так далее.
     - Что было, то было!
     -  Значит,  вы  не...  не...  -  произнес  доктор,  глядя  на  государя
ободряющим взором школьного  учителя,  подталкивающего  двоечника к  верному
ответу.
     - Что не? - не понял император. - Яйца не расшиб, что ли?
     -  Начнем сначала,-  терпеливо  предложил  психиатр Манго.  -  Ни  один
император не лазит на грушу,  чтобы онанировать в форточку фрейлине. Ни один
и никогда, так?
     - Ну!
     - А вы полезли. Значит, вы не... не...
     - Я не...
     - Не им...
     - Кому не им?
     - Не им... пе...  ра... - доктор Манго,  сияя  глазами, ободряюще кивал
императору, призывая закончить фразу.
     - Я им не пера никому,- повторил владыка Некитая. - Точно! - воскликнул
он.  -  Во вам,  по-ал?!.  - император  показал придворным большой кукиш.  -
Молоток, доктор! Правильно ты мне подсказал!
     - Так,- протянул нахмурясь, доктор Манго. - Похоже, без курса усиленной
терапии все же не обойтись.
     В  это вермя позади трона послышался  скрип потайной двери  и свистящий
голос Фубрика окликнул императора:
     - Лысый! Лысый! А ну, подь сюда!..
     Император втянул голову в плечи и  поспешно оглянулся. Внимание  всех в
этот момент  сосредоточилось,  однако, на докторе  Манго: он  с важным видом
что-то растолковывал придворным, которые стеснились  вокруг  него  поближе к
трону.  Пользуясь этим, император  потихоньку сполз с кресла и юркнул за его
спинку.  Фубрик  делал  ему рукой нетерпеливые знаки,  высунув  голову из-за
двери.
     - Че  за  шухер, Фубрик? - как  можно развязней спросил 63 император, в
душе прозорливо приготовясь уже отведать моргушника.
     Предчувствие не  обмануло государя - моргушник  Фубрика был болезнен  и
свиреп, а его выволочка справедлива:
     - Лысый,-  злобно выговорил  урка,- ты  нам какого гов.маршала прислал,
падла?
     - А что? - упавшим голосом спросил государь.
     - Да ни  хрена же не  слышит, дятел! Хотели его на  стрему поставить, а
он, гондурас, не понимает!..
     -  А,-  признал император,-  это  я  перепутал,  точно. У меня  тут два
гов.маршала - один глухонемой, а другой у воров на стреме стоит.
     - Так какого же Нельсона? - вскинулся Фубрик.
     - Уй-а-а... - отступив на шаг, император  потер лоб. - Фули ты, Фубрик,
ну, перепутал я... В натуре, я сейчас другого гов.маршала вам пошлю!
     - Да ладно  уж,- махнул рукой Фубрик,  смягчаясь. - Мы уж пошабашили на
сегодня.
     - Ну? А много выкопали?
     - Да ништяк. Эти копали твои пособили,- снисходительно похвалил вор.
     - А фараон этот как? Принес карту?
     - Куда он денется,- ухмыльнулся Фубрик. - Маета мне с ним, Лысый.
     - Пошто?
     - Да...  - махнул рукой  Фубрик.  - Чмокать,  зараза,  приладился. Пока
карту  отдал, пять раз почмокал.  Отдаст лист, покажет где  что - и чмокает.
Потом еще  лист отдаст  - и  опять  чмокать  ему  надо. Так  вот всю карту и
разобрали - через чмок. У меня конец весь распух.
     - Ну,- покрутил головой император. - Это, Фубрик, у тебя от сострадания
к  своему ближнему.  Мне вон  только что  наука разъяснила -  от того всегда
что-нибудь распухает,  яйца или...  А  слышь,  Фубрик,  может,  мне  его  на
гауптвахту посадить за это?
     - Да  хрен с ним,- скривился вор. - Он мне теперь без надобности.  Если
что - сам с ним потолкуешь. Слышь, Лысый,- и  урка кивнул в сторону зала,- а
что у тебя там за толковище?
     - А, это... Это у меня прием тута,- стеснительно разъяснил император. -
Тут к нам доктор научный приехал, психозы будет лечить, у кого крыша едет.
     - Ты  смотри,- сплюнул Фубрик,- психозы им лечить, фраерам... Ну, а что
за шмон-то был? Фараоны тут чего шманались?
     - А, это... лысого  пидара искали,- отвечал император вору, оглядываясь
назад - не видит ли кто затянувшейся беседы. - Да токо не нашли никого!
     - А чего его искать,- заржал Фубрик,- когда вот он - передо мной!
     Император помрачнел.
     - Да ладно, Лысый,- похлопал блатной  императорское плечо.- Не  вешайся
покамест, шуткую я. Мы с пидарами не водимся, сам знаешь! Ну, до завтра!
     Император  вернулся на  трон. Он  кинул опасливый взгляд  на  МВД  - не
заметил  ли Кули-ака его  отсутствие.  Но министр  внутренних  дел  о чем-то
разговаривал с министром секретной связи и газетчиками  и, вроде  бы, ничего
не замечал.
     Меж тем  императрица отозвала профессора  Манго от  толпы придворных  и
вполголоса расспрашивала его:
     - Доктор, не щадите меня  - сообщите, что с моим мужем? Он ведь  болен?
Чем?
     - Увы, государыня,- вздохнул суперпсихиатр,-  я не могу скрыть от вас -
болезнь вашего  супруга очень серьезна.  У него мания  величия - он  считает
себя императором Некитая.
     - Да?!. - ахнула государыня. - Скажите,  это  очень опасно? Вы  сможете
что-то сделать? Он будет жить?.. О, ну, скажите же мне!
     - Я сделаю все, что в моих силах,- успокоил доктор Манго. - Но, однако,
на  быстрые  результаты,  увы,  рассчитывать   не   приходится.   Его  мания
чрезвычайно запущена.
     - О чем вы толкуете? - поинтересовался император. - Обо мне, что ль?
     -  Лысый!  -  в  этот самый  момент снова послышался  голос Фубрика.  -
Лыс-сый!..
     Государь, перегнувшись назад через  спинку трона,  взмолился  свитсящим
шепотом:
     - Фубрик, в натуре! Засекут же!..
     - Не ссы, Лысый!.. - таким же шепотом отвечал Фубрик.  - Я тебе сказать
забыл: завтра на час раньше приходи, по-ал?
     - Фубрик! - вдруг вспомнил  император и, соскочив с  трона, поспешил  к
своему пахану. - Слышь, подмогни, а? Тут такое дело - кент весточку прислал,
а мои,  понимаешь, шифровальщики, ни  хрена понять не  могут. Во, читай,-  и
государь протянул вору святое письмом от графа Артуа.
     Фубрик, посопев, прочел депешу и цыкнул сквозь зубы:
     -  Пидары  твои  секретники! Как дважды два ясно  - граф  твой вставную
челюсть  бабки  своей  у  твоей  марухи в спальне  оставил. Просит прислать,
по-ал?
     - А чего  же мне какое-то фуфло гнали про  северный  полюс? -  изумился
император.
     - По фене это,- авторитетно растолковал урка. - Нашу феню, кореш, никто
никогда не расшифрует. Ну, бывай!
     - С  кем там шепчется ваш  супруг, мадам? -  осведомился меж тем доктор
Манго у императрицы.
     Императрица с задорными огоньками в глазах заговорщицки сообщила:
     - Это Фубрик, кент моего мужа.  Он такой блатной, такой блатной, у! Они
с Жомкой и моим мужем роют подземный ход,  чтобы ограбить дворец.  Но только
тс-с-с!.. Это государственная тайна!..
     - Да?.. - скрутило голову на бок светило психиатрии. - Ин- те-рес-но...
Любопытнейший случай коллективного самовнушения... Я должен это исследовать,
да!
     - Доктор! - императрице не терпелось поговорить о своем. - Вы  знаете -
у меня тоже ужасная патология. Мне так необходим ваш диагноз! Представляете?
-  когда меня  умоляют  снизу сбоку, я всегда плачу, а когда умоляют  сверху
сзади, я всегда хохочу - ну просто как дурочка! Это ведь невроз, правда?..
     -  Ну,-  сказал  доктор Манго,- так  сразу я установить не могу.  Нужен
осмотр, знаете ли, то, се...
     -  Так зачем же вы медлите, доктор! - вскричала императрица. - О, я так
больна, так  больна! Идемте же - я  вверяю вам жизнь  свою!  осмотрите  меня
всю-всю!..
     Императрица схватила доктора  Манго за руку и поволокла в будуар. Принц
проводил их взглядом и сказал, имея в виду рабочий ресурс доктора Манго:
     - Дольше двух недель не продержится.
     -  Продержится,- отвечал Ахмед. - Он ей мозги психиатрией чесать будет.
Макрай!
     пнд. Ну и додик этот доктор Манго! Вот не
     думал, что найдется придурок еще хуже моего ДНЕВНИК ПРИНЦА папашки. А я
уж их стоко видел козлов один
     аббат чего стоит. Как это Джуси Манго может
     лечить психов если сам псих? Впрочем, он говорит, что папанька не псих,
а только  внушил себе это и остальные психи то же самое.  Посмотрим, как  он
будет  лечить  мадемуазель Куку  эта  грымза совсем  рехнулась.  пнд.  Вчера
спрятался на сеансе  фрейлины Куку. Полный  отпад: та час  несла  ахинею про
какие-то корочки. Непонятно  что,  токо понятно,  что  какая-то  несусветная
непристойность. А сегодня этот додик залез  на грушу  (кстати, на самом деле
это слива)  под  окном  Куку  и  хотел свистеть оттуда  соловьем.  Это чтобы
сменить у грымзы  форточную установку с отрицательной на положительную - это
он так  объяснил. Но наша Куку приделала к ветке веревку.  Горе-врач полетел
очками вниз в яму с гнилыми помидорами. Старушка выкопала ее ночью тайком от
всех. Вот тебе и чокнутая.
     Кстати, насчет копать - додик-папаня все ходит с этим Жомкой и Фубриком
рыть ход. Нет,  все-таки этот Манго папашке и в подметки  не годится  -  тот
просто суперкозел. Как он  будет сам  себя  обворовывать? Может,  он в книгу
рекордов Гиннеса хочет попасть?  пнд. Похоже  этот Манго что-то прознал  про
подкоп  - больно  усердно  он  взялся  пользовать козла-папашку.  Смешно  до
чертиков, только больно громко они лают и орут.
     А вообще на доктора большой спрос - весь  двор  взялся у него лечиться.
Конечно, им  всем место  в дурдоме  да токо первым туда  надо  отправить это
сочное Манго. Вчера вечером он проводил терапию папаньке.  Папанька висел на
дереве,  перекрутившись  вниз  головой  и  дрыгал ногами. Манго заставил его
орать тонким голосом:
     - Я маленький розовый раздолбай! Я застенчивый розовый раздолбай!
     А сам доктор в это время враскорячку бегал взад-вперед по траве в одних
кальсонах и гудел, размахивая американским флагом:
     - В-жж-ж-ж-и-у! В-жж-ж-и-и-у!
     Мне это до того обрыдло, что  я взял на кухне ушат помоев  и  окатил их
сверху, а Ахмед гаркнул:
     - А ну харэ орать, людям спать надо!
     Папаня кое-как сполз вниз и сказал, что чует запах какого-то гнилья.
     - Я тоже,- обрадовался доктор Манго. - А крик вы слышали?
     -  Харэ  орать? Слышал,  конечно,- отвечал  папанька. -  Это мой  конюх
кричал.
     Доктор  Манго  объявил,  что  это  великая  минута:  у  них  наконец-то
состоялась  перцептуальная синхронность и  установился раппорт. Теперь, мол,
начался новый отсчет. Наверное, он имеет в виду, что начнет брать за лечение
втрое  больше. пнд. Смотри-ка, наш  психиатр  оказывается  не такой козел: у
него  на  приеме  побывали  эти сиамские педики  Тяо  Бин и Сюй Жень,  и  он
объявил, что впервые встретился с безнадежным случаем. Еще бы - аббат Крюшон
их в  поросячей моче крестил и то не  помогло - охота что ли доктору  с ними
связываться.
     А  я вчера  написал Манго записку,  чтобы  он ночью полез в  спальню  к
маманьке по водосточной трубе и чтобы непременно голым и  головой вниз задом
вверх. А сегодня поспорил с Ахмедом на 2 шелбана, что додик-психиатр полезет
по водосточной трубе голым задом  кверху. Интересно, кто выиграет? пнд. Я! Я
выиграл!  Манго не  только пытался  залезть, но  еще  и  застрял. Он заранее
сбросил  с  крыши  веревки  хотел  залезть каким-то  горным  способом.  Токо
альпинист из него такой же говенный как психиатр - наш скалолаз зацепился за
трубу сразу бородой,  ухом  и кое-чем.  Зато  мамочка  была жутко растрогана
сегодня  все толкует о  романтичных  мужчинах и  фрейлины дуры ей  подпевают
тоже.
     Кстати, эта ее Зузу лахудра та еще. Она  вечером зажала меня в коридоре
и полезла лапой в штаны идиотски хихикая. А я достал из кармана жука-оленя и
сунул  ей  за  пазуху. Она визжала  громче  сотни  розовых раздолбаев.  пнд.
Папашин подкоп  идет полным ходом.  Мы  с Ахмедом пробирались к месту  и все
осмотрели.  Ахмед сказал,  что ход  ведет  не к  казнохранилищу, а к маминой
спальне. Это мамины штучки. Они с  доктором  Манго все хотят  встрять в  эту
папанину паранойю с ограблением.
     Два дня  назад папанька возил психиатра и придурка  гов.маршала в кабак
на  встречу  с  кентами.  Они все  оделись  как  чучелы  -  думали  что  это
по-простонародному   для   конспирации.  Манго  надел   шахтерский   шлем  и
телогрейку,   папаня  прицепил  бороду  и  парик.  Фубрик  увидел,  как  они
вырядились  и сразу всадил папе-додику моргушник. Между прочим, я  тоже туда
втихаря ходил. А маманя приперлась вся расфуфыренная  и намазалась как мумия
и села через стол. Кстати первый раз видел Пфлюгена и Тапкина как они поют в
кабаке "Дрочилку Артуа". Такая умора!
     Потом  все нажрались как поросята.  Папа  все пытался  доказать какой у
него  авторитет,  а  Фубрик ставил  ему моргушники,  а  гов.маршал  объяснял
козлу-психиатру  что  это  в  шутку,  а  Жомка расспрашивал  Манго из  какой
психушки он  сбежал  но  доктор  не раскололся.  Этот горе-врач все  пытался
поставить  Фубрику и Жомке диагноз и заработал от обоих по моргушнику. Я уже
видел как Фубрик ставит папаньке, а оказывается Жомка тоже умеет. А маманька
села Жомке на колени и хохотала как лягуша а потом они куда-то ушли и унесли
карту с подкопом они  ее тоже в кабаке все смотрели, а папаня с гов.маршалом
стали спорить  кто  из них  лучше на стреме стоит  а Манго полез к Тапкину и
Пфлюгену лечить им  самовнушение что  они иностранные послы и рикши, но  тут
меня увел домой Ахмед и я больше ничего не видел. пнд. Наконец-то ограбление
состоялось.  Штемп-полицай  конечно  никого не поймал.  И  вообще  никого не
поймали хотя в газетах  отчет  Кули-аки о полной победе  и  разгроме банды и
бегстве.  По-моему  никто  вообще  ничего  не  понимает. Маманька ходит  вся
сердитая,  психиатр  разводит  руками и лепит какую-то лажу про самовнушение
папанька как говна поел но он всегда такой, а обер-полицай ревел в туалете я
сам видел. Спецоперацию спецслужб провели блестяще  токо ни сейфа ни  короны
со скипетром ни Жомки  ни Фубрика - тю-тю!  один гов.маршал арестован и дает
показания да и того скоро выпустят так  Ахмед сказал он все знает. пнд. Папа
вылечился и отрекся от престола.
     ВЭЙ ЦЗИ*
     ____ * и это еще не все



   Александр Гейман.
   Крюшон соло

----------------------------------------------------------------------------
 С Copyright Александр Гейман, 1999
 Email: geiman@psu.ru
 Date:  8 Feb 2000

----------------------------------------------------------------------------
     Известие об исчезновении графа  Артуа повергло в скорбь весь Некитай. С
одной стороны, благая  весть о внезапно открывшейся святости  гостя из милой
Франции  была  нечаянной  радостью.  Но с другой  стороны,  тем  горше  было
сознавать,  какую великую утрату  понес двор,  столица,  вся  страна и лично
император с императрицей. Плач стоял в будуаре государыни, рыдала она сама -
и  вместе с  ней оплакивали исчезновение светлой личности  Артуа  его верные
друзья. И  хмур был Ахмед,  и вздыхал  тяжело:  Макрай:  Макрай!..  пошто ты
бросил меня?.. Опять  Ахмеду одному  отдуваться за всех!.. - и  некому  было
утешить Ахмеда.
     Но вся эта скорбь только бледной  тенью была неимоверной  печали той, в
пучину которой аббат Крюшон погрузился.  Как мешком стукнутый аббат ходил, -
где он?  что  с ним? - ничего не  понимал паренек, знай  повторял  бездумно:
колбаса  мой сентябрь... - и еще: мой святый друг  Артуа...  святый мой друг
сентябрь - и еще: мой святый  колбаса друг  Артуа... -  совсем не соображал,
что бормочет, лепил, что в голову лезет - как пеобаный туда-сюда ходил.
     Ах,  какой я  грешник,-  терзался  аббат,  грустил  горько,- Артуа  был
святой, почему  я  не распознал это сразу? Вот зачем я  видел  его в  святой
Шамбале! - пенял Крюшон сам себе. - В  голове не укладывается: за всю  жизнь
ни разу не  онанировал! Да как ему удался этот подвиг? Святым - и то не всем
было под силу... Вот и его святейшество как-то, говорят, признался кардиналу
Руссо,  что... А  граф  Артуа... святой, истинно  святой! - и  тоска  томила
аббата,  в  свинарник  шел, на  конюшню шел,  под окна Пфлюгена поссать шел,
стонал громко, скорбел тяжко... сам не знал, что лепит.
     Очень помогал аббату Крюшону в эту  злую минуту де Перастини. Вот когда
открылось золотое  сердце итальянца. Не оставлял де Перастини аббата, утешал
в его  горькой кручине.  Домой  приходил к нему,  стул придвигал близко,  за
плечи обнимал нежно,  прижимался  тесно  и,  сочувствуя, дышал  тяжко. Аббат
вздыхал:
     - Ах...
     - О чем вы, милый Крюшон? - откликался де Перастини.
     - Святой граф Артуа,- стонал аббат.
     - Да,  да,- кивал  итальянец, поправляя черную повязку на  левом глазу,
куда  негодный мальчишка попал ему из рогатки в  день знакомства  со  святым
графом. - Да, отче, граф - святой.
     И прижимался тесней и шептал ободряюще:
     - Утешьтесь,  аббат...  Вы не  один - я  тоже знаю, что значит потерять
партнера!
     И еще тесней прижимался. А аббат Крюшон вновь вздыхал и повторял:
     - Ах, святой граф Артуа... Где-то он? Слышит ли меня? Артуа!.. Артуа!..
     - Боже, какая верность! -  восхищенно мотал головой де Перастини. - Ах,
аббат, да  успокойтесь  же  -  всякой  скорби свои пределы. Поверьте  - даже
святой не стоит такой печали.
     И де Перастини дышал тяжело, обняв аббата, и шептал жарко:
     - Уж я-то знаю, что значит остаться без партнера!
     - Но граф Артуа... - возражал аббат Крюшон. - Нет, он просто святой!
     - Боже, какая верность! -  стонал итальянец. И  челюсть отвисала его, и
пот по красному лицу струился: - Аббат, он не стоит такого!
     -  Не  забывайтесь,  сын  мой,-  строго  выговаривал  аббат, на  минуту
перестав стенать,- не вам обсуждать, чего достоин граф - он святой!
     -  Боже, какая верность! -  вновь стонал де  Перастини -  и тесно обняв
аббата, прижимался к нему плотно, дышал тяжко.
     "Да что,  что ему нужно?" -  простодушно дивился аббат.  Он  спросил де
Перастини:
     -  А что же,  сыне, это  у всех итальянцев такая отзывчивость  к чужому
несчастью?
     -  Верно,   отче,-   немедленно  подтвердил  предположение  аббата   де
Перастини.  - Отзывчивость  - это  наша национальная  черта.  Если итальянец
узнает, что кто-нибудь остался без партнера, то он сразу все бросает и бегом
к  страдальцу.  На  все  пойдет,  чтобы  того  утешить, хоть исподнее с себя
снимет!
     -  Ах, ах,- растроганно вздыхал аббат.  - Уж  не  близость  ли  святого
престола сообщает итальянцам такое сострадание к мукам ближнего?
     - А как же! - щерил в улыбке рот собеседник.  -  Со святого нашего Папы
Римского и берем пример. Он ведь у нас как - бывало, служит мессу, а тут ему
сообщают, что кардинал такой-то отдал душу свою Господу,  а отрок  невинный,
младой  секретарь  его осьмнадцати  лет  рыдает безутешно,  припав  к  груди
патрона.  И Папа наш  сострадательный  тотчас бросит  все - и  к одру смерти
спешит. Придет и ободряет близких и отрока безутешного.
     - И что  же,- умиленно  расспрашивал Крюшон,-  Папа вот так же к отроку
садится и прижимается тесно и дышит жарко?
     -  Еще бы!  - заверял  де  Перастини.  -  Как  же  еще может  поступать
добросердечный пастырь наш Папа?  И прижимается,  и  отрока  наставляет:  не
ропщи, чадо! Чай,  я тоже молодым был,-  уж знаю,  что  значит остаться  без
партн... то есть, без патрона!.. и слезки своей рукой с его шейки отирает...
а шуйцей-то...
     - Ах,  ах,-  умилялся аббат. -  Вот что  значит пример святого  пастыря
нашего - все итальянцы подражают ему в милосердии к отрокам малыим!
     При  дворе императора  тоже  заметили великую  печаль  аббата  Крюшона.
Облако всеобщего сочувствия окутало аббата. Безутешная императрица сказала:
     - Ах, аббат, вы один  способны понять мои слезы!..  -  и велела, плача,
навестить  ее  как-нибудь,  чтобы  скоротать   время   в  сладостной  печали
воспоминаний об общем друге.
     Весьма  огорчен был также и император - ему всегда хотелось завести при
дворе парочку святых, но  все не удавалось.  И вот, в кои веки такой  святой
нашелся - и на тебе, тотчас исчез.
     - Почему при моем дворе не задерживаются  святые, а, мужики? - горестно
недоумевал  владыка  Некитая.  -  Ах,  какие  бы милости  пролил я  на  него
теперь!..
     - Да,  да! -  сострадал хор придворных. - Почему  мы так поздно оценили
графа?
     Однако прошедшего  воротить было нельзя, и, как это всегда  бывает, все
пытались  наверстать  упущенное,  осыпая  милостями того, кто  был ближайшим
соратником скрывшегося святого. Крюшона ублажали так,  что теперь уже он мог
обмазать  трон соплями  вместо графа,- впрочем, делать это аббат не спешил -
то ли  сказывалось присущее всем иезуитам самообладание и умение противиться
искушению, то ли аббат просто приберегал это  напоследок. Зато  палач как-то
подошел к аббату и  пробубнил, не глядя ему в глаза, что, дескать, он теперь
тоже  не  возражает -  если  хочет, то аббат  тоже может  разок  постоять на
фелляции.
     Ну,  а что касается англо-германского влияния при дворе, то от него  не
осталось  ни малейшего запаха. Тапкин  и  Пфлюген  не смели  и пикнуть, даже
когда аббат наложил на них епитимью: британцу  он велел  сбрить бакенбарды и
поститься,  то есть не есть скоромного, каждую  пятницу-субботу-воскресенье-
понедельник-вторник-четверг,  а  Пфлюгену вменялось выучить итальянский  под
началом де Перастини, а еще совершать естественные отправления исключительно
стоя на голове.
     Мало  того,  видя,  как  ревностно взялся  аббат наставлять европейскую
паству,  император,  желая   сделать  приятное  последнему   из  некитайских
французов,  отрядил ему в постоянное пользование двух некитайских рикш. Один
из них  неотличимо походил на прусского посла барона фон Пфлюгена-Пфланцена,
а  другой был  вылитый лорд Тапкин. Даже  в одежде эти двое  рикш ухитрялись
полностью  копировать европейцев:  двойник  Тапкина носил  белый  смокинг  в
красный горошек и шаровары, а подражатель барона  Пфлю  одевал  расклешенное
трико и великолепную бухенвальдскую пижаму в черно-белую клетку. Разумеется,
оба не забывали и про галстук - эта деталь европейского костюма была у обоих
рикш образцово элегантна.
     Сходство некитайских  рикш с послами не переставало изумлять аббата. Он
все  хотел  показать   Тапкину  и  Пфлюгену  эту  поразительную  способность
рикш-некитайцев  к  мимикрии, но это ему из раза в  раз не удавалось. Крюшон
обычно звал  с собой  де Перастини  и, сев  с ним в коляску,  спешил к  дому
Пфлюгена.
     - Ах, ну наконец-то я покажу  нашему  славному немцу того,  кто во всем
ему слепо подражает,- заранее радовался аббат.
     Но прибыв на место, аббат  неизменно узнавал, что его благородия барона
фон Пфлюгена нет дома.
     -  Как  нет?  -  изумлялся аббат. - Голубчик,  этого не может быть.  Мы
твердо условились вчера, что я за ним заеду.
     -  Никак нет,-  разводил  руками Гринблат-Шуберт,-  кабинет  и  спальня
господина барона пусты.
     - Вот как? А ты смотрел, к примеру, в погребе?
     - Нет, не смотрел,- признавал Гринблат.
     - Ну, так поищи же барона получше!
     - С  вашего позволения,  аббат,-  любезно  предлагал де  Перастини,- я,
пожалуй,  тоже  схожу  поищу  нашего  дорого  Пфлю. А то этот Гринблат опять
упустит куда-нибудь заглянуть.
     - Да, да,- благодарил аббат,- четверо глаз, то есть, трое,- поправлялся
он, так как  де Перастини так все и ходил с черной  повязкой на глазу,- трое
глаз в таком деле лучше, чем двое.
     Де  Перастини,  шумно  дыша, подымался  наверх к Шуберту-Гринблату, и в
открытые окна разносился шум поисков.
     - Голубчик,- окликал снизу аббат,- что у вас там происходит?
     - Мы с Вер... то есть с Гринблатом ищем барона,- отвечал де Перастини.
     - Где же?
     - В его кабинете... под столом...
     - И что же - он там?
     - Ах, нет... ох, нет... ах, нет... ох, нет... -  доносились сокрушенные
восклицания Гринблата.
     Рикша, похожий на барона Пфлю, неизвестно  почему начинал сучить ногами
и нервно переступать на месте.
     -  Друг мой,-  снова  окликал  аббат  итальянца,-  а почему  бы вам  не
поискать  барона  в спальне? Может  быть,  он спрятался под кроватью  или  в
шкафу?
     - Вы  гений,  аббат!  - отзывался распаренный де Перастини, на  секунду
показывая из  окна  свой  торс  в расстегнутой  рубашке -  в пылу поисков он
неизменно упревал  и  расстегивался.  - Ну,  конечно,  мы  сейчас с  В...  с
Гринблатом перенесем наши поиски в спальню.
     Вскоре из другого раскрытого окна начинали нестись стоны.
     - Любезный де Перастини,- встревоженно спрашивал аббат.  - Как  будто я
слышу чьи-то стоны. Вы там случайно не прищемили в шкафу барона?
     - Ах, нет, аббат, нет,- успокаивал де Перастини,- нет...
     - А кто же это стонет?
     - Это Гринблат... он застрял и не может выбраться из-под кровати.
     - Ну, так вытащите же его,- кротко советовал аббат.
     Де Перастини охотно следовал совету:
     -  Ой,  тащу...  - разносился  его крик. - Ой, тащу!..  прямо сам  весь
тащусь!... хорошо мне!..
     Рикша  начинал нервничать еще больше, и аббату  приходилось успокаивать
его с  помощью  острого  стимула. А меж  тем у де Перастини - очевидно,  под
влиянием  тяжелого физического  усилия,- начинались галлюцинации,  и из окон
спальни фон Пфлюгена звучало нечто и вовсе странное:
     - Верди! - громко стонал итальянец.
     - Гринблат! - возразительно отвечал ему слуга германца.
     - В-верди! - настойчиво повторял де Перастини.
     - Ох,  Гринблат!  -  возражал  Гринблат,  но  уже  слабее  и с  меньшей
уверенностью. - Ох, Шуберт!.. не знаю кто!..
     - Да В-вер-рди же!.. - настаивал итальянец.
     - А-а-а! - неслось из окна. - Да! Да! Верди!
     - Верди! Милый Верди! Ты нашелся!
     - Да, Верди! твой Верди!..
     - Мой! Вечно мой! О!
     - Твой! Вечно твой! А!
     С рикшей в  это время  творилось что-то невообразимое: он  хрипел, грыз
удила, вставал  на дыбы и бешено мотал головой.  Крюшон начинал  торопить де
Перастини:
     -  Друг  мой,  завершайте  ваши  поиски  -  мой  рикша  что-то   совсем
занервничал...
     В окно выглядвал распаренный де Перастини и показывал два пальца:
     - Еще две минуты, аббат... Сейчас я спущу...сь...
     Он выходил из дома с разинутым ртом, откуда свисала слюна, и с ошалелым
выражением на лице. В окно ласково махал рукой Шуберт-Гринблат.
     -  Ах, как вы утомились! -  участливо замечал аббат. - Так что же - вам
не удалось найти барона?
     - Увы, - тяжело отдуваясь отвечал итальянец.
     - Куда же  он девался? - печально удивлялся аббат Крюшон. - Может быть,
он прячется в уборной?
     -  Не думаю,-  икнув,  отвечал  де Перастини. -  В  прошлый  раз  мы  с
Гринблатом искали его там.
     - И не нашли?
     -  Нет, не  нашли.  Но зато,-  добавил  итальянец,- зато  временами мне
кажется, что в доме барона я встречаю своего Верди...
     - Да неужели?
     - Да,  да,- мечтательно  кивал де Перастини. - Порой я  как будто узнаю
черты его лица и... на миг, на какой-то миг, но...
     - Друг мой, вы слишком впечатлительны,-  возражал аббат.  - Но положим,
вы бы встретили своего Верди в доме Пфлюгена - что бы вы стали делать?
     - Я... если бы нашел милого  Верди,-  с  радостной улыбкой воображал де
Перастини,- я бы нежно обнял и прижал его к своей груди... А затем...  затем
я бы расстегнул  пуговицу  его розовой  сорочки и ласково погладил маленький
шрамик у пупка... а затем...
     -  Ах,  дружок,-  останавливал его Крюшон,- я вынужден  прервать  вас -
посмотрите, что это творится с нашим рикшей? Он встал посреди дороги и шумно
дышит... Может быть, у него припадок?
     -  Да,  очень может  быть,- соглашался  де  Перастини.  -  Я думаю, его
замучила  совесть,  из-за  того  что  он дерзает  копировать нашего славного
барона Пфлю.
     - А вы действительно находите этого рикшу похожим?
     - Пожалуй, да... Посмотрите - такая же прямая прусская спина.
     -  А вот я,- задумчиво возражал аббат,- не рискнул  бы опознать  в  нем
сходство со спины. Вот если бы поставить их лицом к лицу  - вот тогда  можно
было бы судить о степени подобия. Ну, когда же, когда же я застану прусского
посла в его доме?
     Затем  Крюшон  и  де  Перастини  приезжали во дворец, и -  о,  чудо!  -
неуловимый   Пфлю  вскоре  появлялся   там  тоже.  Аббат  спешил  к  нему  с
распростертыми  объятиями,  радуясь,  что наконец-то разыскал  своего нового
друга:
     -  Барон!  Наконец-то вы!  Мы с  де Перастини отчаялись  найти  вас. Вы
знаете, я хотел отвезти  вас на прием на своем  рикше, но не сумел разыскать
вас. Мы  перевернули  весь  дом,  однако... Убедительно прошу  вас,  дорогой
барон,- будьте завтра  дома часиков в шесть. Я  хочу, чтобы вы  взглянули на
моего рикшу. Вы  не поверите,  дорогой фон Пфлюген, этот рикша - ну, вылитый
вы! Даже  пожарная  каска  на  голове  точно  такая  же. Просто  невероятное
сходство.
     - Да, да,- кивал де Перастини,- ей-Богу  же, вам  следует взглянуть  на
этого рикшу.
     Пруссак сидел на месте с  совершенно одеревенелым лицом и сжимал кулаки
так,  что  белели  пальцы. Он  ничего  не отвечал  на пламенные  приветствия
друзей, но когда француз и итальянец отходили прочь, Пфлюген ронял голову на
грудь и тихо всхлипывал. Тапкин, сидящий рядом, говорил на это, успокаивая и
завидуя одновременно:
     - Расслабьтесь,  барон,  худшее  уже  позади.  Я,  например,  вам  даже
завидую.
     - Мне? - саркастически сверкал моноклем Пфлюген.
     - Кому же еще! Вы-то свою смену отвели, а мне,- страдальчески продолжал
британец,- мне их еще домой  везти. Вам хорошо - ночью выспались, отдохнули,
набрались сил,-  тихо негодовал Тапкин,-  чего тут не отвезти э т и х. А мне
каково - наесться, напиться и о ночной поре тащить в гору двух толстяков! Не
понимаю - за что вам такие поблажки?
     - Что вы хотите этим сказать? - надменно кривился Пфлюген.
     - Да то, что это несправедливо,- с истинно британским упорством напирал
Тапкин.  -  Я буду просить  императора -  пусть вводит очередность: день  вы
вперед, я - назад, а следующий день наоборот.
     - Ха,- усмехался Пфлюген,- а что вы знаете о  моих  моральных мучениях?
Каково это  - стоять  под окном  и слушать любострастные стоны близкого тебе
человека!  Тогда пусть  этот макаронник  и вас  ищет  в доме вместе  с вашим
слугой!
     - Да? - криво  ухмылялся Тапкин.  - Вы  забываете, мой  друг, что я,  в
отличие  от вас,  пощусь! Тогда  и вы  поститесь,-  может, поймете, что  это
значит - ждать весь день приема, чтобы хоть что-то поесть, а потом...
     - Ха,- перебивал его барон,- пощусь, пощусь! А вы  пробовали  совершать
естественные отправления стоя  вниз головой, как я? По  маленькой нужде  это
еще так-сяк, а по большой... Вы попробуйте, попробуйте, тогда поймете!..
     Так  вот  и  получилось,  что  положение,  в  котором  очутились  былые
союзники,  привело  к  серьезным напряжениям в англо-германских  отношениях.
Каждому из сменщиков казалось, что на его долю выпадает  более изнурительный
отрезок работы. При этом, Тапкин, конечно же, был  неправ.  Когда аббат и де
Перастини  возвращались с приема, то  рикша,  что  развозил  их по домам, не
подвергался никаким особым испытаниям. Он, действительно,  сильно  косил под
Тапкина, однако никто из двоих друзей не искал из-за этого британского посла
в его доме. Разумеется,  двум друзьям интересно было бы сравнить рикшу с его
прототипом, однако споры об  этом аббат и итальянец  вели сугубо  заочные  и
более теоретические.
     - Нет, друг  мой,- возражал Крюшон,- я считаю, этот  рикша не так уж  и
похож  на  славного  лорда Тапкина.  Наш  британец  -  такой  крепыш,  такой
спортсмен! А этот - да разве он втащит нашу коляску вон по тому склону?
     - Спорим, что втащит,- не соглашался с доводами аббата итальянец.
     - Спорим, что не втащит! - принимал пари аббат.
     - А что вы сделаете, если проиграте? - спрашивал де Перастини.
     - Я... Ну, я, пожалуй, заставлю  рикшу подняться на другой склон  - вон
на тот.
     -  А я,- отвечал  на это  де Перастини,- я, пожалуй, угощу этого  рикшу
кружечкой пива. Если, конечно, выиграю.
     Рикша  пребывал в раздумье  -  с одной  стороны, охота получить  кружку
пива,  а  с  другой -  тогда придется лезть еще  на  одну кручу.  Кое-как он
одолевал  половину  склона  и  решал пожертвовать  призом. Огорченный  аббат
говорил итальянцу:
     - Ах,  мой друг, признаюсь вам - в глубине  души я хотел проиграть. Мне
так  хотелось,  чтобы  вы  угостили этого доброго  человека кружечкой  пива.
Знаете что? А может быть, ему нужен какой-нибудь стимул?
     -  Он у  вас под рукой, аббат,- указывал  де Перастини  на  заостренное
погоняло.
     -  Нет,  нет, я о другом... Может быть, вам надлежит воздействовать  на
нашего рикшу чем-то более убедительным, чем словесное обещание?
     - Что вы имеете в виду?
     -  Ну,  почему  бы  вам  не представить живьем этот  обещанный  приз? -
пояснил аббат.  -  Зайдите в  трактир, налейте кружечку пивка,  дайте  рикше
глоточек и идите по склону вверх,  давая этому доброму человеку по  глоточку
время от времени... Глядишь, наш славный мустанг и воодушевится.
     Де  Перастини  так и  делал  - нес  в  шаге от  лица рикши, похожего на
Тапкина, кружку с пивом, а тот, вытянув шею, пер вверх как паровоз.
     - Ага, вот  я  и  проиграл,- заключал  аббат. -  Придется теперь  рикше
подняться еще вон на тот маленький пригорочек.
     - Не поднимется,- выражал свой скепсис на сей раз уже де Перастини.
     - Поднимется, уверяю вас, поднимется,- настаивал аббат. Только вам надо
взять в трактире новую кружку пива, вот и все.
     - Но, аббат,- жаловался де Перастини,- мне совсем  не хочется  переться
пешком в эту гору.
     - И не нужно,- великодушно соглашался аббат,- сделаем иначе. Привяжем к
стимулу  новый  стимул - то есть эту самую кружку пива  и выставим ее  перед
лицом рикши.  Он будет идти вверх за кружкой - а кружка-то  будет ехать себе
прочь от него. Так он и одолеет этот маленький пригорочек.
     Рикша,  косящий  под  Тапкина,  хныкал  и  кряхтел,  однако же,  как  и
предсказывал   аббат,  послушно  шел  вперед,  вожделеющим  взглядом  поедая
болтающуюся  впереди  кружку  пива.  Наконец,  он  достигал вершины,  и  тут
обнаруживалось, что большая часть жидкости расплескалась по дороге.
     - Ах,  какая досада,- огорчился аббат,-  нам  нечем вознаградить нашего
здоровяка-рикшу. До чего это кстати, что некитайцы все равно не любят пива.
     -  Ага, не  то что этот краснорожий Тапкин,- соглашался  де Перастини -
сам, впрочем, не отличающийся бледным цветом лица. - Тот за кружку эля готов
тещу полковника Томсона обесчестить!
     -  Да  что  вы  говорите?  -  удивлялся  аббат. -  Ай, ай...  Это очень
предосудительный грех - бесчестить тещу ближнего твоего... Я наложу на  него
епитимью.
     Наконец,  двое друзей достигали дома  Тапкина и  хором интересовались у
слуги,  вернулся  ли  уже британский лорд из  дворца.  Увы  -  его почему-то
неизменно не оказывалось.
     - Какая жалость,- сокрушался аббат. -  Нам так хотелось  сравнить  сэра
Тапкина и вот этого рикшу. Де Перастини кажется, будто они очень похожи.
     - Не могу знать, ваше преподобие,- вежливо отвечал слуга британца.
     - Спустись-ка, малый,- приказывал де Перастини,- разгляди-ка хорошенько
нашего рикшу - как по-твоему, он похож на твоего хозяина?
     Малый, взяв фонарь, сходил вниз и оглядывал рикшу со всех сторон.
     - Как ты считаешь, это твой хозяин лорд Тапкин, да?  - кротко спрашивал
аббат.
     - Что вы, ваше преподобие,- кланяясь, отвечал слуга,- разве лорд пойдет
в рикши.
     -  По-твоему,  только какой-нибудь  шаромыжник  из  европейцев способен
наняться рикшей? - спрашивал аббат Крюшон.
     - Вам видней, господа,- осторожно отвечал слуга британца.
     - Ну,  так вели же этому притворщику, чтобы он вез меня домой,- говорил
аббат и крестил склонившегося слугу. - Да! - окликал он, уже отъехав.- Когда
приедет лорд Тапкин, передай ему, что был аббат, что он ему кланяется, очень
жалеет,  что не застал,  а  еще  спрашивает,  как  его  здоровье и пусть  он
соблюдает  пост, потому  что  это  вместо  диеты,  аббат  печется о  его  же
здоровьи,- ну, запомнил?
     - Передам, ваше преподобие,- кланяясь, отвечал слуга.
     Дорогой до  дому  аббат  со своим  другом  еще  раз  обсуждали  причины
задержки  английского посла во  дворце. Де  Перастини приходил к выводу, что
лорд Тапкин заблудился во  дворцовом  саду, а аббат тревожился,  не съела ли
британца акула-крокодил. Затем рикша развозил их по домам, а куда он девался
после - этого двое друзей не знали и знать не хотели.
     Ну, а на  следующий день это повторялось  с разными вариациями. Конечно
же, и во дворце все старались выказать  аббату всяческое уважение и участие.
Император в особенности старался обласкать Крюшона. Он  полюбил беседы с ним
и часами мог слушать рассказы аббата о его жизни в монастыре и повадках  его
братии. Эти  беседы  отвлекали  аббата  от  горестной утраты  и оживляли его
печальное сердце. Но часто посреди сладостных возвращений ко временам юности
аббат вдруг замолкал и начинал тяжело вздыхать.
     -  Вы   снова  загрустили  о  своем  друге  графе  Артуа?  -  участливо
интересовался император или  императрица, в  то  время как  круг придворных,
затаив дыхание, ожидал продолжение повести о таинственном брате Изабелле.
     - Ах, нет, ваше величество,- грустно отвечал аббат.
     - А,  понимаю! - догадывалась императрица.  -  Наверное, вы томитесь по
брату Изабелле, ведь так?
     - Ах, государыня, нет! -  вздыхал аббат Крюшон. - То есть, вы правы - я
очень скучаю  по брату Изабелле и беспокоюсь, как там разрешилась опухоль  в
его животе... Но не в том дело.
     - Так в чем же?
     -  Ваше  величество,-  всхлипнув,  молвил  аббат,-  я тяжело скорблю  о
безумствах  нашего  несчастного  короля  Луи и опасаюсь,  как бы  он чего не
сотворил с милой далекой Францией, моей прекрасной родиной...
     - А  что  такое с королем  Луи? -  удивился император.  -  По-моему, он
жив-здоров, вот и письмо недавно прислал... Не сам,  правда, писал, а по его
просьбе этот, как его... ну, козел тот...
     - Гастон де Мишо,- подсказали придворные.
     - Во-во, рецензент этот говенный... Так что же там с нашим Луи?
     - Неужели вы не слышали, ваше величество?  - тяжело  вздохнув,  спросил
аббат. - Про губительное любовное неистовство нашего короля, про злосчастное
дерево любви в Булонском лесу? Про дятла? Про медведя-говноеда?
     - Про дятла? Нет, не слышал...
     -   Расскажите,   немедленно   расскажите!   -   принялась   упрашивать
императрица,  поддержанная  хором  придворных.  -  Я так  люблю  истории про
любовные безумства!..
     Аббат,  конечно же,  не мог отказать  в просьбе владычицы Некитая и был
вынужден поведать историю, что в Европе известна каждому первокласснику.
     Как-то раз  наш добрый король Луи поехал ИСТОРИЯ ОБ УДАЛОМ охотиться на
зайцев в  дремучий Булонский КОРОЛЕ  ЛУИ,  ДЕРЕВЕ  лес.  Случилось  так, что
король с  верным  ЛЮБВИ, ДЯТЛЕ И другом сенешалем поскакал  в  одну сторону,
МЕДВЕДЕ-ГОВНОЕДЕ а вся свита отстала и ускакала куда-то не
     туда.  Король с  сенешалем  скакали,  скакали,  устали  и  остановились
передохнуть под большим вязом.
     - Ах,  мой верный  сенешаль,-  вздохнул  Луи,- до чего же  хреново, что
наших мудаков-придворных опять унесло  черт зна- ет куда! Ведь  я уже неделю
как в размолвке с  мадам  Помпадур. Думал - съезжу  на охоту да  поем свежей
зайчатины да потом  где-нибудь на травке отчпокаю  какую-нибудь  фрейлину  -
гля- дишь, и развеюсь. И вот на тебе - ни фрейлин, ни обеда!
     - О,  сир, как я вам сочувствую! - сказал в ответ сене- шаль. - Что тут
поделаешь, придется потерпеть, пока нас не разыщет свита. Ведь не станете же
вы трахать свою кобылу?
     - А почему же это  я не стану? - оскорбился наш  добрый  король.  - Как
самодержец Франции я имею на это полное право!
     - Но, сир,- возразил сенешаль,- ведь под вами жеребец!
     - Ну и что? Зато под тобой-то кобыла! Неужели ты ее ра- зок не уступишь
возлюбленному монарху ради такого случая?
     Такой  поворот  совершенно  не  понравился  сенешалю,  и  он  предерзко
продолжал спорить.
     - Но, ваше величество, примите же во внимание разницу в росте!
     - Разницу в росте я вижу и сам, но ничего страшного,- ты будешь держать
меня на руках и раскачивать взад-вперед. Всего-то и делов!
     - Но, сир,- испугался  сенешаль,-  вы так грузны телом, а я - физически
слаборазвитый человек. Мне и минуты не удер- жать вас на весу!
     - Нет, минуты не хватит,- возразил король. - Плохо  же, дружок, что  ты
так не подготовлен к королевской охоте!
     - Виноват, сир!
     - Да  уж, виноват. Тогда... тогда знаешь что - я встану на  пенек, а ты
подержишь свою кобылу под уздцы.
     - О,  нет, нет! Вы не  знаете  скверный  норов моей  кобылы! Она  может
лягнуть вас, сир! Кузен Ансельм как-то раз  гостил у  меня и  ночью пошел на
конюшню...  Так,  поверите,  сир,-  она  выбила  ему  челюсть!  А чем  же  я
оправдаюсь перед мадам Помпа- дур? - не говоря уж о Франции?
     -  Зачем  же  ты  взял  с  собой на  охоту  такую норовистую ко-  былу,
сенешаль? - строго укорил король.
     Сенешаль только безмолвно развел руками - мол, кругом виноват. А бедный
король Луи не мог успокоиться:
     - Объясните мне,  как можно управлять  страной, где сене- шаль до такой
степени  лишен  дальновидности! Что  же все-таки  делать, а,  сенешаль?  Эта
скачка так меня разгорячила, что я  хоть  с лесиной готов спознаться, так ее
распротак!
     - Это, ваше  величество, потому,  - объяснил сенешаль,- что  мы с  вами
находимся  как  раз  под знаменитым деревом любви.  Его-то  чары, видать,  и
производят на вас такое действие.
     - Как? - воскликнул изумленный король. - Вот этот  вяз  и есть то самое
дерево,  о  сучок  которого  наши девицы... хотя  церковь их  за это  строго
осуждает...
     -  Ну  да,  да,  ваше  величество!  Кардинал  Ришелье  никак  не  может
искоренить этот языческий обряд.
     - Так, так,- задумался король Луи,- для девиц, значит, сучок, а  для...
Придумал!
     И не  говоря более ни слова, мудрый король  вскочил на  ноги  и вытащил
из-за пояса перочинный ножик, который всегда носил с собой. Это был  подарок
мадам  Помпадур,   но  знай  она,  какое  применение  назначит  подарку   ее
возлюбленный, то она ни за что не стала бы его делать, потому что пылкий Луи
устре- мился к вязу и принялся расковыривать его кору.
     - О сир! Что вы делаете? - вскричал сенешаль в великом удивлении.
     - Я хочу  продырявить в  этом стволе подходящую щель, что- бы  мне было
куда ввести тот  сучок, который милостью  Божьей у  меня всегда  при  себе,-
отвечал бравый король.
     - Гениально! - восхищенно произнес потрясенный сенешаль.
     - Король  на  то  и король, чтобы найти выход  из  самого  безнадежного
положения,- скромно отвечал Луи.
     Он уже  соскоблил кору и теперь пыхтел, стараясь углу-  биться  ножом в
ствол.
     - Ваше величество, стоит ли так  утруждать  себя? -  ска- зал сенешаль,
сострадая усилиям  своего  венценосного  сюзере-  на. - Взгляните-ка вверх -
всего в трех саженях над нами уже проделано вполне подходящее дупло.
     - О нет,  сенешаль,-  туда  надо  лезть,  а я  тут  быстренько  чик-чик
ножичком,- отвечал добрый король Луи.
     Но древесина вяза, как известно, по своей твердости по- чти не уступает
дубу, так что вскоре король утомился ковыря- нием дырки и сказал:
     - Ладно, сенешаль, ты меня уговорил. Ну, где тут дупло?
     - Вон,- показал сенешаль.
     - Высоковато,- примерился взглядом король. - Как бы мне туда добраться?
     - У меня с собой веревка,- предложил сенешаль,- я все- гда беру с собой
на охоту веревку - мало ли что. Если ее  пе- рекинуть через тот толстый сук,
то как раз можно будет под- няться к дуплу.
     - Ну так тащи веревку,- распорядился Луи.
     Сенешаль ловко перекинул веревку через сук, а король ухватился за нее и
приказал:
     - А ну-ка, сенешаль, подтяни меня к дуплу!
     Сенешаль напрягся изо  всех  сил  и потянул  веревку к себе.  Но он был
значительно легче  короля, а потому не монарх стал подниматься в  вышину,  а
сам  сенешаль пополз  вверх по  веревке,  тогда  как Луи  остался стоять под
деревом как стоял.
     -  Эй,  эй,  сенешаль! -  возмутился  король.  -  Ты что  это  затеял -
добраться  к  дуплу  вперед своего  короля? А  ну-ка, слазь вниз, пока  я не
отпустил веревку!
     - О, сир,- отвечал сенешаль, скользя вниз,- честное сло- во дворянина -
мне и в голову не приходило такой низости! Просто разница в весе,  увы, не в
мою пользу!
     -  Да,  да,-  раздраженно  перебил  его король,- когда нужно  послужить
своему  монарху,  тебе  всегда что-нибудь  мешает  - то разница в росте,  то
разница в весе! Куда деваться с такими поддаными - придется уж лезть самому!
     И наш  удалой  Луи, вздыхая  на свою королевскую  долю, стал, корячась,
карабкаться  по веревке. Тяжесть  грузного те-  ла влекла его  вниз, но тяга
заветного дупла была сильнее, и мало-помалу, ругаясь и попукивая, наш добрый
король подтащил себя к вожделенной скважине. Тут он приспустил штаны и  под-
мигнул сенешалю сверху:
     - Что, дружок, небось завидки берут? Щас я покажу этой палке, что такое
королевский шпандох!
     И вслед за тем легкомысленный король всунул в дупло главное королевское
достояние, которое он уже неделю мечтал всунуть мадам Помпадур.
     А  в этом дупле обитал дятел, и как раз в это время он насиживал  яйца.
Когда у него  перед  носом  вдруг  появилось  то, что так опрометчиво ввел в
дупло наш храбрый  король, то дя- тял решил, что к нему в жилище нагло лезет
змея. Не мешкая  ни секунды, дятел  откинул голову да ка-ак долбанул  клювом
противное страшилище,  метя в голову! - а  все знают,  какой  клюв у  дятла:
большой, острый и твердый как алмаз!
     И  дебри  заповедного  Булонского  леса  огласил  вопль,  ис- полненный
величайшего  негодования  и  обиды.  Его  услышала  даже  мадам  Помпадур  в
Версальском дворце, не говоря уже о заблу- дившейся в лесу свите, только они
не поняли, что это кричит их уязвленный король. А меж тем это он  и  был - и
тогда,  ко- гда  испускал свой титанический вопль, и тогда, когда  слетал  с
дерева,  будто  отброшенный чьей-то  исполинской  рукой,  и  то- гда,  когда
катался голым  задом по лесному мху, вереща и ры- дая от огорчения,- все это
был  наш добрый  король Луи, и по-  рукой тому его верный сенешаль, видевший
все своими глазами.
     - Ваше величество! - возопил он встревоженно. - Что с вами?
     Но  король почему-то  никак не хотел ответить членораз-  дельно  и лишь
спустя добрых десять минут вскричал:
     - Ты!.. Сука!.. Там!.. Змея!.. Меня укусила-а-а!.. Уми- ра-а-ю-у!..
     Сенешаль  воздел  голову  и увидел  торчащую из  дупла голо- ву  дятла,
который как раз глядел вниз, изучая обстановку.
     - Успокойтесь,  сир,- поспешил утешить короля сенешаль,- это не змея, а
всего-навсего большой пестрый дятел. Вы буде- те жить, сир!
     Ответ короля на это до сих пор остается тайной, которую сенешаль никому
не выдал. Но позже, понемногу придя в себя,  король  все же  не удержался от
едкого замечания:
     - Ну и фуфло же ты, сенешаль,- горько сказал наш крот- кий монарх,- что
даешь  своему  королю такие  фуфлыжные советы! По  крайности, ты мог хотя бы
предварительно проверить безо- пасность этого проклятого дупла!
     - Но, ваше величество, вы же сами меня туда не пустили!
     Но  расстроенный Луи не слушал никаких  оправданий. Он вообще  не желал
разговаривать с  сенешалем, лишь подобрал с земли  перочинный ножик и  снова
принялся ковырять дырку в стволе.  Сенешаль,  пытаясь как-то  загладить свою
вину, напра- сно упрашивал его:
     - Ах, ваше  величество, расслабьтесь, передохните! Я сам расколупаю эту
проклятую щель!
     - Спасибо, сенешаль,- с  ядовитым  смирением отвечал ему король,-  я уж
лучше как-нибудь сам. У тебя свои  представле- ния о  том, каким должно быть
дупло, а у меня -  свои. Уж луч-  ше  я все  сделаю так,  как мне надо, а то
откуда ты знаешь, какие у меня там особенности. Подольше  провожусь, устану,
из- мучусь весь, зато мне будет все впору, удобно, никуда не ла- зить...
     И изводя несчастного сенешаля своей самоотверженностью, король прилежно
трудился, продолжая  долбить ствол  ножом. По-  том  он  все-таки допустил к
этому сенешаля, но окончательную отделку произвел сам.
     - Ну  вот,- сказал  наш бравый  король удовлетворенно,-  теперь  только
устлать стенки скважины мхом, для мягкости, и будет то, что надо!
     - Ваше величество, а как насчет увлажнения? -  озаботил- ся сенешаль. -
Не будет ли слишком сухо?
     - Что ты предлагаешь?
     - Дупло  дятла,  ваше величество,  наверняка устлано пу-  хом. Если его
достать и еще смазать яичным желтком, то...
     - Отличная идея! - одобрил, смягчаясь, король.
     "Все-таки и от сенешаля бывает иногда какая-то польза", - подумал он.
     А сенешаль быстренько слазил на дерево, выгнал дятла, достал пух и яйца
и, спустившись, подготовил надлежащим обра- зом скважину.  Он лично проверил
большим пальцем, не завелось ли в новом дупле какое-нибудь вредное животное,
и решил, что на сей раз опасность исключена.
     - А теперь,  сенешаль,- сказал Луи,- иди-ка ты вон  в те кустики и сиди
там, пока я тебя не позову, а то я стесняюсь.
     -  Как, сир, вы  не  допустите меня лицезреть  королевский  шпандох?  -
огорчился сенешаль.
     - Нет, дружок, я боюсь, как бы ты снова меня не сглазил.
     Обиженный сенешаль пожелал его величеству успеха и уда- лился в  кусты.
Вообще-то он был страшно зол на короля за то, что тот обозвал его, сенешаля,
фуфлом. Он спрятался в кустах  так, чтобы его не было видно, а сам  достал у
себя из планше-  та бумагу  и карандаш  и стал лихорадочно делать зарисовки.
"Пошлю эти рисунки  в  лондонский "Панч"  - пусть  весь  мир  зна-  ет,  что
вытворяет наш додик-король!" - злорадно мечтал сене- шаль.
     А  добрый король  Луи, не подозревая о таком вероломстве,  нежно шептал
"Моя   лапушка,   пряничек,   помпушечка  моя..."   и   производил  меж  тем
колебательные  движения, то приближая  свой таз к  стволу вяза, то отодвигая
его. Вся королевская душа пела, каждая жилочка в нем радовалась  жизни. "Что
значит  на-  стоящая близость  с  природой!" - думал  про  себя Луи.  Он так
увлекся, что спустя  без  остановки продолжил колебать вяз.  Правда,  королю
ужасно  мешало  то,  что почва  под его ногами  притопталась,  и Луи  теперь
приходилось  приподниматься  на цы-  почках,  но пылкий король отважно решил
пренебречь этой поме- хой - оставалось уже недолго.
     И вот настал миг, сполна  возместивший доброму королю все неудачи этого
дня, включая злополучного дятла  и пыхтения стоя на цыпочках. Казалось, сама
природа  благоговейно  замер-  ла,  не  решаясь  потревожить торжественности
момента,-  смолкли птицы, в  ветвях не шевелился ни  единый  листочек... "По
кай- фу!.." - в сладкой истоме шептал Луи, обхватив  в полузабытье ствол. Он
все не распускал объятия, желая увековечить бла- женное мгновение.
     Эта-то затянувшаяся пауза и погубила венценосного бедо- лагу:  едва  он
собрался  вынуть  то,  что  любой  иной   вынул  бы  уже  давно,  как  вдруг
почувствовал,  что вынуть-то  и  не может!  Что-то  внутри  скважины  крепко
обхватило важнейший из членов королевского  тела и не пускало его на волю. А
все дело в том, что когда король с сенешалем скоблили дупло, то  в нем оста-
лось  много древесной крошки.  Смешавшись  с  желтком  дятла и  ко- ролевким
секретом, она образовала ту смесь,  из которой  как раз готовят сверхклейкий
раствор.  Пока  Луи совершал  безоста- новочные  движения, этот  раствор  не
успевал  схватиться, но стоило  королю  на минутку замереть  -  и - оп-па! -
влип!!!  Да еще как  влип-то - посудите  сами, египетские пирамиды потому  и
простояли  семь  тысяч  лет, что камни  в них скреплены меж собой раствором,
куда входит  желток страуса и сперма фарао- нов.  Разумеется, бедняга-король
не ведал,  что он заново от- крыл утраченный секрет  пирамид, ведь  рядом не
было  придвор- ного  алхимика, чтобы растолковать Луи всемирное значение его
королевского  опыта.  Но  даже  если бы  ему  вручили за  это  за- служенную
Нобелевскую премию, разве это утешило бы несчастно- го короля?
     Конечно, нет! - король, как ни пытался, не мог освобо- диться от цепкой
хватки коварной дырки. А он и так ужасно устал стоять на цыпочках, а тут еще
на него почему-то напала страшная  чесотка. Чесалось,  впрочем, не то место,
которое бы- ло скрыто в дупле,  а около него. Но поскольку  последним  реши-
тельным движением король прижал себя к вязу тесней  некуда, то теперь пальцы
его рук еле могли протиснуться туда, где чесалось, и несчастный Луи никак не
мог  почесаться от  души  и унять этот кусачий зуд.  Король  уже  по-всякому
пробовал осво- бодиться - то шевелил телом вправо, то влево, то пытался рас-
слабиться и съежить застрявшее в дупле до самого маленького размера - но все
без толку: застрявшее-то съеживалось, но  все  равно оставалось сцепленным с
дуплом.
     -  Сенешаль!  -  воззвал,  наконец,  отчаявшийся  король.  - Мой верный
сенешаль, где ты?
     Ответом было молчание.
     "Нет,  надо говорить так, чтобы  он думал, будто  ничего особенного  не
случилось",- решил король.
     -   Сенешаль,  а,  сенешаль!  Хочешь,  скажу  чего-то?   Ты  с  катушек
повалишься, в натуре!
     Но сенешаль почему-то не заинтересовался.
     - Сенешаль!  Падла!  С тобой король говорит,  кажется!  -  взревел  наш
кроткий король Луи.
     Но  и  гнев монарха не  впечатлил сенешаля.  И тогда  Луи испугался: не
круто ли он берет с сенешалем? И наш милосерд- ный король сменил тон:
     - Сенешаль, голубчик,  ты,  поди, на меня из-за кобылы  обиделся? Так я
пошутил, ты не думай!
     - ...
     -  Если хочешь, так можешь  моего  жеребца трахнуть,- пожа-  луйста,  я
слова против не скажу,- предложил великодушный мо- нарх.
     - ...
     "Нет,  наверное, он мальчиками не интересуется, раз кобы- лу держит для
этого дела",- сообразил мудрый король.
     - А то приходи  на мою конюшню, у меня там много кобыл. Я скажу конюхам
- они тебя всегда пустят.
     - ...
     - Что? Не хочешь? Ну,  тогда... тогда... эй, сенешаль, так  и быть,  мы
ведь друзья! Ты, верно, о мадам Помпадур взды- хаешь, да? Да ведь?
     - ...
     - Ну,  так и быть:  я с ней поговорю  - она тебе  даст разо-  чек! Что,
здорово? Что молчишь? Мало? Ну, хорошо - три разоч- ка!
     - ...
     - Ну, как? А? Ладно - так и быть - твой каждый четверг!
     Однако  и  ложе   с  мадам  Помпадур  каждый  четверг  не  заста-  вило
откликнуться сенешаля.
     - Сенешаль, а ты точно фуфло,- стал сердиться король. - Какого же хрена
тебе тогда надо, а?
     - ...
     - Сенешаль, я ведь и башку тебе могу отрубить, понял?
     - ...
     И окончательно выйдя из себя, король заорал:
     - Сенешаль говно! Говно! Говно!
     Увы  - и этот  вопль  остался  без  ответа. А  дело  было  в  том,  что
королевский шпандох затянулся, и сенешалю надоело делать в кустах зарисовки.
Он утомился, прилег в тенечке головой на пенек, выдул фляжку бургундского да
и заснул себе. И если  его августейшего сюзерена не отпускал вяз, то сенеша-
ля не менее крепко повязал сон. Поэтому как  ни напрягал свою глотку король,
он по-прежнему не мог дозваться изменника-се- нешаля.
     Зато произошло другое: вопли короля привлекли  внимание бурого медведя,
который  лакомился  неподалеку  малиной.  Ему  стало любопытно: что  это  за
додиков принесло  к  нему в лапы? Медведь пошел  на крики и, миновав спящего
сенешаля, направил-  ся  к вязу, давая о себе  знать  ласковым ревом. Король
обернул- ся на  этот рев,  увидал  медведя  и решил, будто бурый  хищник, не
иначе, слопал сенешаля  -  то-то он и не отвечает! - а  те-  перь косолапый,
верно, подбирается, чтобы сожрать и его, ко- роля Луи! - и наш добрый король
обделался со  страху. Конечно, кто-нибудь другой на его  месте  рванулся  бы
посильней и,  наве- ки расставшись со  своим застрявшим, скрылся бы  в  чаще
леса. Но наш храбрый король до того обессилел, что отважно остался у вяза.
     А  мало кто знает, что все крупные хищники, особенно ме- дведи, большие
любители дерьма,  особенно  человеческого.  У  львов,  например,  рацион  на
пятьдесят  процентов  состоит   из  не-  чистот,   а  у  медведей,  особенно
французских,  и на все  семьде-  сят.  Вот  и  этот бурый  мишка  был  сущим
говноедом -  он  обожал  говно  даже больше  меда,  да и  вообще  нрава  был
совершенно до- бродушного. Но  наш король  не знал об этом,  и когда медведь
подошел к нему вплотную, то короля прошиб приступ болезни, медвежьей во всех
смыслах.  А  косолапый очень  обрадовался,  обнаружив  целую  кучу  любимого
лакомства и тут же все слопал
     - и тут ему прямо в  пасть посыпалась новая порция. Медведь  решил, что
добрый король нарочно  его  угощает, и стал ждать добавки  и  проглотил ее в
один  присест,  а  после  даже вылизал  королю угощальное место.  Косолапому
нетрудно  было это  сде- лать  - ведь  зад короля не  прикрывали штаны,- они
болтались  у него между ног  внизу. Потом медведь подождал  еще немного - не
будет  ли  чего  на  десерт?  -  но Луи  изверг  уже  все, что на-  копил со
вчерашнего  ужина. И тогда  наш  милый бурый  мишка встал на задние лапы и с
истинно галльской любезностью обли- зал лицо короля справа,  а затем зашел с
другой  стороны и  вы- лизал лицо короля слева. Нечаянно  он  зацепил языком
парик и  стащил его, а когда из-под парика показалась королевская лы-  сина,
то  медведь и ее облизал  с величайшей признательностью,  а потом уже ушел к
себе в лес.
     Наш  грозный король  Луи  стоял  не в силах поверить  в  свое  чудесное
спасение. "Какой странный медеведь",- размышлял Луи,  - "сенешаля  сожрал, а
меня пощадил. Интересно, чем это я за- служил его милость?"
     Но  время  шло,  и  радость  короля  мало-помалу  улетучилась.  Хорошо,
сейчас-то он  спасся, но что дальше?  Откуда  ждать  подмоги? Ведь  сенешаль
мертв -  так полагал король - и некому привести людей на выручку. А если его
так и не найдут в этой бескрайней Булонской глухомани? И кроткому королю Луи
до слез стало жаль себя. Он уткнулся лицом в ствол и плакал.
     "Вот так  и буду стоять тут",- говорил  себе храбрый ко- роль,-"подобно
Прометею,  прикованному к  скале, только  к Про- метею летал орел, а  ко мне
будет ходить медведь. Но скоро и он перестанет навещать меня, ибо я помру от
голода у этого проклятого вяза, и никто так и не узнает об ужасной трагедии,
разыгравшейся в дебрях Булонского леса. Может быть, потом,  когда-нибудь лет
через  десять,  к  этому  гадкому  дереву  придут  девушки на  свой  веселый
праздник...  Как, должно  быть,  их  ис- пугает мой  прислоненный  к  дереву
скелет!  Возможно, по  остат- кам одежды  люди  и поймут, что это их  бедный
король, но кто растолкует  им всю  эту загадочную историю? Кто поведает им о
терзаниях несчастного короля, о его муках, о..."
     - Боже, да что ж это так оно чешется! - вслух возопил король.
     И  тут  проснулся сенешаль.  Он  выглянул  из кустов,  увидел, что  его
любимый король по-прежнему находится у вяза и в ве- ликой тревоге вскричал:
     -  О сир!  Поберегите свое  здоровье! Вы до  того  колебали злосчастное
дерево, что у вас мозги вылезли из-под черепа!
     - О нет, дружок,- печально отвечал Луи,- это не мозги, это меня облизал
медведь-говноед, я думал, что  он  и тебя  съел,  сенешаль, как  я  рад, что
ошибся.
     -  Медведь?!. - изумился сенешаль. - Я  спал  и ничего не заметил... Но
почему же, ваше величество, вы не укрылись от него на дереве?
     - Я не мог,- по-прежнему печально  отвечал  Луи,- мой су- чок прилип  к
дуплу.
     И король поведал о своем бедственном положении.
     - Я немедля протрублю в свой рог! - вскричал сенешаль, уразумев,  в чем
заковыка. - Звуки этого рога собирали в гроз- ный час весь цвет французского
рыцарства, все дворянство, все войско Франции! Мы спасем вас, сир!
     -  Мне  не  очень хочется,  чтобы  сюда  собиралось  все  дво-  рянское
ополчение,- отвечал наш  скромный король,- но делать нечего,-  труби, только
сначала  подложи мне  хворосту под пят- ки,  а то веришь ли, дружок,-  я уже
изнемог висеть на... сто- ять на носках, я имею в виду.
     Сенешаль так  и сделал, а потом поднес к губам свой  зна-  менитый  рог
сенешаля Франции. Но  он не успел еще  подуть  в него,  как вдруг  на поляну
высыпала вся пропавшая свита, а  во  главе ее - кто  бы  вы думали? -  мадам
Помпадур!
     Помните о крике, который испустил  клюнутый дятлом ко- роль? Этот вопль
достиг аж Версаля, и мадам Помпадур своим чутким женским сердцем поняла, что
с ее милым произошло что- то неладное. Она тут же поскакала в Булонский лес,
разыска- ла заблудившуюся свиту, возглавила поиски пропавшего короля
     - и, как  видите, ее  женская  интуиция  безошибочно вывела ее к  месту
пленения несчастного короля Луи.
     Усилиями множества слуг король был выпилен из  злополуч-  ного  дерева,
причем главное  королевское  сокровище,  к  счастью,  ничуть не  пострадало.
Порученное заботам мадам  Помпадур оно  уже через неделю могло радовать всех
подданых подвигами  во  славу  Франции  и  любви. Но,  увы,  всегда найдется
какая-нибудь дур  устроила ни  в чем  не повинному королю разнос,  допытыва-
ясь,  от какой  это  дряни  он  принес  ей  гадких  насекомых.  А  это  были
дятловошки,  они  прямо-таки  кишели  в пухе дятла, том са-  мом, что верный
сенешаль достал для короля из дупла. Когда же им стало тесно на новом месте,
то все дятловошки дружно перебрались на королевский кустик,  а уж оттуда и к
мадам Пом- падур, так  что всему  виной была  нечистоплотность  дятла, а ни-
какая не дрянь, да только мадам Помпадур не  желала ничего слушать. И  тогда
наш справедливый  король, разгневавшись,  при- казал вырубить повсеместно во
Франции все вязы до единого, и  вот почему на месте  бескрайних  вязовых рощ
нынче во Франции одни пеньки.
     - Ах, какой сумасброд этот король Луи! -  крутя  головой и посмеиваясь,
произнес  император Некитая, выслушав  рассказ. -  Подставить член  под клюв
дятлу! Ну и ну!.. Хоть бы наперсток сначала одел на конец! Экий он...
     - Незадачливый,- подсказал аббат.
     - Да какое  там незадачливый... Не король, а... прямо  додик  какой-то,
получается!
     -  Совершенная истина, ваше  величество,-  немедленно согласился  аббат
Крюшон,- додик, каких поискать, да и только.
     - А этот хмырь сенешаль - он ведь тоже додик? - спросил император.
     - А как же, ваше величество! Наш король таких себе и подбирает - сплошь
додики,- подтвердил аббат.
     -  Ну, если  так,  то  не  удивительно, что  в вашей  Франции все с ума
посходили,- резонно заметил владыка Некитая.  - Немцам  все войны проиграли,
туркам зад готовы  лизать, тебя вон  в аббаты поставили, рецензента Мишо - в
педирасы... то есть наоборот,- педираса Мишо - в рецензенты...
     - Совершенная правда, ваша величество,- сокрушенно согласился аббат,- у
нас во  Франции куда ни плюнь всюду додики. Но,- сделал паузу аббат Крюшон,-
зато граф Артуа - он святой, истинно святой, ваше величество!
     - Ну, граф  Артуа,- протянул император и развел руками  -  тут  уж  ему
крыть  было нечем. -  Да,  если бы  не граф Артуа... я бы давно всыпал вашей
Франции и всей Европе... святой человек, что говорить!..
     И получалось так, что, несмотря на плачевное состояние дел во Франции и
Европе, тот факт, что там мог родиться и явиться миру такой светоч  святости
как  граф   Артуа,  сводил   на-нет  всю   эту   европейскую  ущербность   и
безделоватость.  Недаром говорится, что один святой весь мир перетянет! (вот
только куда?)
     А на следующий день  аббат пустился в воспоминания о святом  отце Жане,
игумне  его монастыря, и вдруг икнул, всхлипнул -  и снова замолчал с лицом,
печатлеющем скорбную задумчивость.
     - Что такое, аббат? - забеспокоился император. - Опять брат Изабелла?
     - Ах, нет, ваше величество.  Я  тоскую  о  судьбе  моей милой Франции -
что-то  станется  с ней  и  ее  лесами из-за бесчинств  нашего сумасбродного
короля!
     - А что  такое? -  удивился владыка Некитая.- Ты же сказал, что там уже
вырубили все вязы до единого, на том и конец?
     -  Вот вы говорите, что  на  том и делу  конец, а дело  этим  вовсе  не
кончилось,- жарко возразил аббат.
     - А что еще произошло? Неужели Луи снова поехал на охоту?
     - Проницательность вашего величества бесподобна,- воздал должное  аббат
Крюшон. - Именно так и  поступил  наш незадачливый король, едва только вывел
этих мерзких дятловошек.
     -  Но  куда же  он мог  податься?  Не  к дереву же любви?  - недоумевал
император.
     - Нет, его срубили вместе со всеми вязами Франции.
     - Ага!
     -  Но,-  добавил  аббат,- наш король направился вместо этого  в дубовую
рощу. И там он со своим верным сенешалем остановился возле большого дуба.
     - Зачем?
     -  Наш обожаемый  король  Луи захотел  познать его  дупло  как  мужчина
познает дупло... ну, вы поняли...
     - Не может быть! - изумился весь  двор вместе с императором  Некитая. -
Разве Луи  забыл про пакостного дятла, что клюнул его так неудачно в прошлый
раз?
     - Нет, он не забыл, поэтому заранее послал сенешаля проверить, все ли в
порядке,   и   подготовить  своему   королю  рабочее   место.   Сенешаль  же
предусмотрительно захватил с собой длинный шест и с  его помощью лихо махнул
на ветку дуба.
     - Вот как!
     - Да, а потом он своей  рукой повышвыривал из дупла  всякий мусор вроде
ненужных  белок и  дятлов и постарался, чтобы все было в  идеальном порядке,
включая увлажнение и  отсутствие древесной стружки. Затем наш  добрый король
был поднят вверх с помощью системы блоков и тросов.
     - Что, они тоже оказались с собой у преданного сенешаля?
     - Да,  он учел упрек короля  в недальновидности и стал с тех пор ужасно
запаслив, сопровождая  короля на охоту. Даже лошадь  брал с собой непременно
обученную, хотя этого королю уже не требовалось.
     - Но зачем же Луи все же понадобилось чпокать дупло дуба?
     - Он  не мог  вынести прошлой неудачи и решил взять  реванш за фиаско у
вяза. А впрочем,- добавил аббат,-  не исключено,  что король стал с  тех пор
древосексуалистом и  изнывал  от  страсти  повторить  божественные  ощущения
единства с природой.
     - Так, и что же было дальше?
     - Увы,-  вздохнул  аббат,- нашему королю  вновь  не повезло. Веревочная
система была  не отработана, и несчастный король Луи с первого раза не попал
в дупло.
     - Но куда же он попал, в таком случае?
     -  Сначала  он  с   размаха  треснулся  о  ствол  своим  телом  и...  -
соболезнующе  вздохнул аббат,- немного ушибся. Затем,  когда  король  слегка
попенял сенешалю за неточность прицела, сенешаль отрегулировал высоту блоков
и с помощью  осевого троса направил обожаемого короля точно к дуплу. На этот
раз Луи попал в него...
     - Ну, слава Богу! Все-таки сумел! С какого же расстояния?
     - С четырех метров. Он висел на ветке соседнего дуба,- пояснил Крюшон,-
а сенешаль  качнул  его к дуплу с помощью  осевого троса. И  король запросто
залимонил точно в дупло, правда,- тяжело вздохнул аббат,- не тем, чем хотел.
     - Не тем, чем хотел? - переспросил в недоумении император.  - А чем же?
Чем он хотел и чем он попал?
     - Наш король,- охотно разъяснил аббат Крюшон,- всегда хочет одним и тем
же местом. Однако в дупло он попал головой.
     - О!
     - Да, но худшим было не то, что он  туда попал головой, а то, что он не
мог оттуда головой выпасть.
     - То есть он опять застрял?
     - Именно, ваше величество!
     - Какой ужас! Что же было потом?
     - Потом прибежал медведь-говноед и стал требовать своей доли.
     - Вероятно, он  сидел с раскрытой пастью под  дубом и  громко ревел?  -
предположил валдыка.
     - Сначала да,  но заминка была в том,  что наш обожаемый  король  забыл
загодя снять штаны, и все  лакомство настырного медведя  попало  в  них,  не
достигая вожделеющей пасти хищника.
     - Так, так!
     -  Ну  и,- продолжал  аббат,-  медведь  полез  вверх  и  принялся лапой
стаскивать  вниз угощение,  которое  он  уже  считал  принадлежащим  себе  -
стаскивать, разумеется, вместе с тем, где они находились.
     - А что же сенешаль?
     -  Сенешаль  упал   в  обморок  на  соседнем  дереве  и  ничем  не  мог
воспрепятствовать  не  в меру сластолюбивому  медведю.  И  медведь буквально
выгрыз в штанах короля огромную дыру. К счастью, наш находчивый король  Луи,
для  которого  нет безвыходных  положений, догадался,  вися головой в дупле,
руками приспустить свои штаны. А то бы этот навязчивый хищник выгрыз бы и ту
промежность, что они облегали.
     -   А   что   же   дятловошки,   дятел?   -   расспрашивал  чрезвычайно
заинтересованный император. - Или в этот раз их не было?
     - Не  было,-  признал  аббат.  -  В этот раз были муравьи. Они  ползали
туда-сюда по дубу и мимоходом покусывали зад несчастного короля. А проклятые
дрозды, охотясь за муравьями,  так и  норовили склюнуть  муравьев  с нежного
королевского тела.
     -  Ай,  ай!  -  сочувствуя  собрату   по   королевскому  ремеслу,  стал
сокрушаться император. - Но что же свита?
     -  Свита  подоспела  как  раз  вовремя,  чтобы   отогнать  зарвавшегося
медведя-говноеда. Потом, конечно же, они  вынули нашего страдальца-короля из
дупла,  потом  распутали  сенешаля,  хотя  король Луи  и  велел его оставить
болтаться на канате под соседним дубом.
     -  Почему  же не  было исполнено  высочайшее  повеление?  -  нахмурился
император.
     - О,  это  вышло  совершенно  непроизвольно,- заверил аббат  Крюшон.  -
Просто  когда  стали перерубать веревки, опутавшие короля,  то сенешаль  сам
полетел вниз и рухнул на землю.
     - Рухнул? А что же - он так и не очнулся от обморока?
     -  Очнулся,  ваше  величество!  В  полете  сенешаль вскрикнул,  хотя  и
несколько  истошно,  что  выдало  полную   ясность   его  сознания.  Правда,
соприкоснувшись с землей, он вновь его несколько затуманил.
     - Ну, а мадам Помпадур?
     Аббат только развел руками.
     -  Она, увы,  была  вне  себя.  Нашему доброму королю  едва удалось  ее
умиротворить  -  он был вынужден подарить  ей манто  из  пингвиньих лапок  и
половину Тюильри.
     -  Ну, славу  Богу, все  окончилось  благополучно! - вздохнул император
Некитая. - Отчего же вы плачете, аббат?
     -  Я... - отвечал  Крюшон голосом, прерывающимся  из-за рыданий,-  я...
о-о-о... скорблю... о-о-о... дубовых... рощах... а-а-а... Франции! Они  пали
жертвой любострастия... а-а-а... нашего возлюбленного монарха-а-а!..
     - Так что же,- поразился  император, его  супруга и весь двор,-  король
Луи и теперь велел срубить все дубы до единого?!.
     - О да,- заливаясь слезами, отвечал аббат. - Все до единого!
     - Ну и  древосек же ваш король Луи! - от души  высказал  император свое
заключение.
     - Истинная правда, ваше величество,- тотчас признал аббат. - Абсолютный
древосексуал, иначе и не скажешь.
     - А этот Версаль, придворные, свита,- они что - тоже древосеки?
     - Ну, конечно, ваше величество! - подтвердил  аббат  гениальную догадку
некитайского властителя.
     - Ай, ай! - сокрушенно качал головой император.
     -  Да  у нас  в Париже, почитай, все древосеки,- присовокупил  аббат. -
Древосеки да гомосеки. Додики, одним словом.
     - Ну и место же этот ваш Париж! - удивился государь. - Одни додики!
     - Зато граф Артуа... - напомнил аббат Крюшон. - Он святой!
     - Граф Артуа,- с благоговением повторил император. - Ну, граф Артуа...
     И опять этот козырь крыть было решительно нечем.
     На следующем приеме аббат опять заплакал среди разговора с императором.
     - Что, опять безумный король Луи? - догадался государь.
     - О да, ваше величество! - плача отвечал аббат.
     - Но что же на сей раз выкинул этот сумасброд Луи? - вскричал император
в величайшем изумлении.
     На сей раз сумасброд Луи отправился в ореховую рощу. По повелению мадам
Помпадур по всему пути следования короля заранее были вырублены все  деревья
выше  человеческого роста. Про место охоты и говорить  нечего - там деревьев
не  осталось вообще, одни  пеньки да  кустики. Разумеется, это не остановило
удальца-короля - он оторвался от свиты и с гиканьем устремился в сексуальную
атаку на зорко замеченный большой пень. Все придворные ловили своего монарха
по  всему полю  между  торчащих  пней  и остатков  орешника, но  неудержимый
король,  как  заправский регбист-форвард,  прорвался сквозь все заслоны и  с
сенешалем,  висящим на пятах,  попытался овладеть  пнем. По несчастью, в пне
оказалась  большая  щель,  и  туда-то  и  угодил  невезучий  Луи  -  угодил,
естественно, тем,  чем он всегда хотел. И тут как тут подлый крот,- впрочем,
нет,  это  был коварный  удод - своим  твердым и наточенным как игла  клювом
долбанул несчастного короля Луи в  то, чем король всегда хотел. Сделав  это,
удод улетел, король же  остался на  месте, несмотря на свое желание  догнать
удода и  обсудить с  ним кое-какие личные вопросы.  Точнее, Луи был вынужден
остаться,  потому  что в  предательскую щель  пня был  изменнически  воткнут
топор, оставленный там  каким-то ротозеем-древосеком. И вот  этот-то топор и
схватил так опрометчиво несчастный король, корчась от неприятных ощущений  и
желая отомстить  за них  удоду. После этого щель  сжалась;  то,  чем король,
всегда  хотел,  оказалось защемлено  пнем;  вопли  короля  резко услилились;
медведь-говноед  был тут как тут -  бегал вокруг пня, отгоняемый  алебардами
подоспевших стражников, и недовольно ревел; вскоре из Тюильри прибыла  мадам
Помпадур;  она была крайне  разочарована произошедшим; орешник исчез с  лица
Франции.  Ну и, разумеется, после этого в  Некитае окончательно  выяснилось,
что  король  Луи - бесподобный,  непревзойденный,  неповторимый  додик;  его
придворные  -  додики; все  подданные -  додики; мать  короля - додик;  отец
короля -  додик  каких свет не  видел; Париж - додик; мадам  Помпадур - тоже
додик; кардинал Ришелье - отпетый додик. Зато граф Артуа  -  святой:  он  ни
разу не онанировал.
     Прошла  неделя.  Бескрайние леса  Франции  косила  гигантская  коса.  В
считанные  дни  французскую  землю  покинули  бук, тисс,  граб, клен, сосна,
береза,  ива, акация, липа,  тополь, каштан, самшит,  осина,  ольха, баобаб,
эвкалипт и все остальные  деревья.  Гибельное дыхание  смерти уже нависало и
над кустарниками, так как в последний раз  неудержимый  король  Луи  в своем
древосексуальном бесчинстве попытался  овладеть  кустом  шиповника,  но  был
вероломно поранен шипами.  Хуже  того, дело  шло  к тому, что  аббат  Крюшон
вскоре начнет сокрушаться о судьбе не одной только Франции, но всей Европы.
     В  последний  раз,  рыдая  в  конце  своего  рассказа  о  горькой  доле
прекрасных  шиповников  Франции, аббат  был  спрошен потрясенным императором
Некитая:
     - А что же, этот додик Луи один такой у вас в  Европе  или  другие есть
такие же?
     - Что вы, ваше величество,- отвечал аббат, живо вытерев слезы. - Другие
короли в Европе не то что такие, а гораздо того такие!
     - Неужели все додики? - поразился император.
     - Именно так, - заверил аббат Крюшон. - Поголовно все додики или  хуже.
Да  они  и сами  не спорят:  мы, говорят, додики.  Бывало соберутся  где  на
конференцию, поглядят друг на друга, да только рукой махнут - мол, додики мы
тут все, чего с нас взять - головы понурят да и по домам. Вот  спросите хоть
нашего барона или лорда Тапкина. Они про своих королей тако-ое знают!
     Оба названных от неожиданности  коротко хрюкнули, но  тотчас замолчали,
опустив головы.
     -  Взять,  к  примеру,  германского  императора Барбароссу,-  продолжал
аббат.
     Фон Пфлюген подскочил на месте, коротко взвыв, но тут же осел и опустил
голову - он вспомнил, чья очередь завтра вечером везти во дворец аббата.
     - Или вот еще,- продолжил аббат,-  есть Дания, там принц та-акой додик!
Недаром Гамлетом зовут. Затеет, значит, театр.  Сару Бернар  там  пригласит,
этуалей всяких. Ну,  съедутся  короли чужие, пресса. А  он, стервец  этакий,
могилы разроет, а потом на спектакле выскочит из-за кулис, череп  достанет и
давай  им  в  гостей  кидаться!  Мать  ему:  страмина!  Мы  тут  сидим тихо,
культурно, а ты что? А он: сама виновата - тебе лучше знать в  кого я  такой
додик уродился!  И привидение-то свое с  поводка спустит.  Все  визжат, а он
череп целует: папа, папа! бедный папа! быть мне или не быть?
     -  Ай, ай! - вздыхала императрица. -  Это так с  матерью разговаривать!
Неужели в Европе не понимают строгого воспитания?
     - Ну, не  то чтобы совсем,- отвечал аббат. - Вот, к примеру, взять  эту
англичанку   королеву   Елизавету,-  добавил  он,   кинув  взор  в   сторону
подпрыгнувшего  на  скамье Тапкина. - Она  на  гвардию  такого шороху  может
навести - куда наш Луи.
     - А  что же -  английская королева  тоже древосек?  -  поинтересовалась
императрица.
     -  Ну,  не  то  чтобы древосек,- отвечал аббат. - Она, ваше величество,
скорее сучкоруб.
     - Нежели она лазит по деревьям и ищет сучки? - поразился император.
     - Не то чтобы лазит,- отвечал аббат.  - Королева в поисках сучков ходит
по земле, а именно - по своей любимой аллее, где растут молодые  кленки. Она
это делает, направляясь к купальне. При этом королева так спешит окунуться в
воду,  что обнажается  еще  в начале аллеи. Ну, а после купания она  берет в
руки садовые ножницы и возвращается к  месту, где сбросила свои  одеяния.  И
если   по  пути  августейшая  садовница  замечает   на  кленках   сучки,  то
собственноручно скусывает их ножницами, огромными и острыми как бритва.
     - Но, аббат, а вы не находите такую прогулку по аллее несколько опасной
для  ее  величества?  -  поинтересовался  Ли  Фань.  -  А  вдруг  кто-нибудь
кощунственно соблазнится наготой королевы  и дерзнет напасть  на беззащитную
женщину?
     - Да, разумеется, опасность есть,- признал аббат,- но все предусмотрено
- между кленками  расставлена цепь  гвардейцев, которые  стоят на  страже их
августейшей и возлюбленой госпожи.
     - Погодите-ка, аббат,- спросил государь,- неужели же им не возбраняется
созерцать августейшую обнаженность?
     -  Конечно же,  возбраняется,- заверил аббат  Крюшон. - Гвардейцам  дан
строжайший приказ крепко зажмурить глаза и бдительно нести охрану.  Королева
лично  взяла на себя воспитание гвардии  и  сама проверяет  соблюдение этого
приказа.
     -   Каким  же  образом?  Вероятно,  королева,  возвращаясь  с  купания,
вглядывается им в лица?
     - Ну, не  совсем  в  лица,-  уточнил аббат. -  Все  гвардейцы,  в целях
проверки исполнения приказа, раздеты снизу до пояса. Королева же, проходя по
аллее кленков, зорко вглядывается в стволы  и, если замечает  где строптивый
сучок, то немедленно удаляет его ножницами.
     -  Вот  как!  Но  ведь членкам...  то  есть  кленкам  это же  больно! -
вскричала  императрица.  -  Мне  кажется,  что английская  королева  излишне
ревностный сучкоруб.
     - Возможно,-  отвечал  аббат,-  зато как это  служит для  воспитания  в
гвардии выдержки и  боевого духа!  Недаром полк молодых членков... - то есть
кленков,- поправился  аббат,- их  так и зовут в  народе, "кленки"  - недаром
полк  кленков так и просится на поле боя и готов рвать  своего  противника в
клочья буквально голыми руками. Это с их помощью англичане дали шороху врагу
при Гастингсе и под Дюнкерком!
     -  Ой,  ой,- запрыгала императрица  на троне,- я  тоже хочу воспитывать
боевой дух у наших гвардейцев! Только я не буду рубить сучки, хорошо, милый?
- обратилась она к супругу.
     - Неужели вы  это  стерпите,  лорд Тапкин? - злобно  прошипел фон  Пфлю
своему соседу. - Где ваше национальное самолюбие?
     -  Вам легко говорить, вы-то уже  свою смену отвели, а мне  эту сволочь
еще до  дому везти вместе с  этим боровом-итальянцем! - отвечал  с неменьшей
злостью британец  - и вдруг побагровел как зад  павиана,  что-то замычал - и
внезапно повалился  на  пол, потеряв  сознание.  "Вот симулянт,-  возмущенно
подумал Пфлюген,- это он нарочно, чтобы аббата из дворца не везти!"
     Впрочем, взаимное неудовольствие не помешало следующим утром состояться
тайной  встрече  британца  и  немца. Долгих дебатов не  было  -  обе стороны
признали  сложившееся положение  крайне опасным  и нетерпимым.  Былые распри
из-за распределения часов работы  былы забыты, и  оба сменщика  согласились,
что  единственный  выход  -  это  держаться  заодно.  Двое  послов  скрепили
возобновленный союз крепким рукопожатием.
     - Хотя  я знаю,- угруюмо прибавил  при  этом  Тапкин,- что  вы в дороге
наговаривали  на  меня аббату  всякую  гадость  и  подстрекали де  Перастини
поискать меня в моем доме вместе с моим слугой!
     -  Я тоже знаю,- язвительно отвечал фон Пфлюген-Пфланцен, саркастически
сверкнув моноклем,- что вы подряжали Гринблата шпионить за мной!
     -  Ладно,  барон, оставим это,-  примирительно  сказал  Тапкин, отнимая
руку,- не время!
     Они  коротко  посмотрели  друг  на друга  и  перешли к  животрепещущему
вопросу: что делать. Тапкин вовремя вспомнил:
     - Знаете  что,  барон, я  слышал,- у аббата  был кое-какой  инцидент  в
местной харчевне.
     - Да, мне доносили. И что?
     -  Помнится,  один  здоровяк  хотел  там  одним пинком  оторвать нашему
попрыгунчику-аббату оба яйца.
     -  Дас ист  очень  плохо, что  это не  произошло,-  сказал с  искренним
сожалением фон Пфлю.
     - Верно, весьма жаль,- согласился британец,- но, может быть, еще не все
потеряно. Если кто-то нам способен помочь, то, полагаю, это тот самый мужик.
     -  Но тогда  аббат  не пользовался таким влиянием при дворе,-  возразил
пруссак. - Это очень скверно, что его спутник оказался святым. Согласится ли
теперь этот самый здоровяк осуществить свой замысел?
     - Смотря как повести дело,- отвечал Тапкин.
     Разузнав,  где  разыскать  того здоровяка, о котором они толковали  меж
собой, двое союзников устроили  с ним встречу.  Она  состоялась в  том самом
трактире "Клешня", где аббат  Крюшон читал проповедь этому некитайцу о вреде
чревоугодия и пользе воздержания  в пользу ближнего своего.  Имя мужика было
Синь Синь,  и он,  действительно,  был  тем  самым, кто  благоговейно внимал
благой проповеди,  а  потом, не совсем  точно  уяснив себе ее суть, возжелал
немедленно  исполнить просьбу Божьего  человека -  так, как он  ее понял,  а
именно - изо всей силы пнуть аббату по яйцам. Работал Синь Синь в этой самой
харчевне  - с утра водовозом, а вечером вышибалой.  В этот ранний час он как
раз имел обыкновение подкрепляться пищей у своего хозяина.
     Пфлюген и Тапкин подсели к нему с боков и предложили:
     - Как, парень, не против пары кружек пива с утра?
     Странное дело - когда с Синь Синем говорил другой иностранец, а был это
наш славный аббат Крюшон, то водовоз почему-то  слышал совсем не то, что ему
говорили. Но  в этот  раз Синь  Синь прекрасно  все  расслышал  и в точности
усвоил  содержание  высказывания  двух  послов -  его  тему, рему, предикат,
коннотацию и прочее наполнение произведенного речевого акта.
     -  Угостите  ежели,  дак  пошто же  против,-  отвечал водовоз-вышибала,
простецки улыбаясь.
     Он залпом выдул принесенную кружку и отхлебнул из другой.
     - Ну, дык чего? Воду, что ль, куда отвезти или отжать кого? - догадливо
спросил здоровяк.
     Но  лучший  ученик Дизраэли лорд  Тапкин  знал  дипломатию  и  не  стал
заходить в лоб. Он сделал огорченное лицо и сказал:
     - Хороший ты мужик, Синь Синь. Жалко нам - пропадешь ни за что.
     Синь Синь  залпом допил  остаток второй кружки и поднялся с  места.  Он
обиженно произнес:
     - Ну, коли такие разговоры пошли, дык я тоже тогда пошел...
     - Еще две кружки! - скомандовал хозяину Пфлюген.
     - И еще две! - добавил Тапкин.
     Водовоз сел на место.  Он  выдул  еще две  кружки и  принялся смаковать
оставшееся пиво.
     - Ну, чего это вам меня жалко, говорите! - потребовал он.
     - Ты помнишь, как французский аббат за твой счет на шаромыжку отобедал?
- спросил Тапкин.
     - Ты еще яйца хотел ему отпнуть,- подсказал Пфлюген.
     - Че не помнить,-  отвечал, ухмыляясь, Синь Синь. -  Хороший человек, а
дурак - яйца-то пуще глаза надо беречь.
     - Этот  хороший  человек  тебя тоже не забыл,- сообщил  Тапкин зловещим
шепотом.
     - Да? - отхлебнув пива, равнодушно переспросил водовоз.
     - Ага,-  подтвердил Тапкин, -  не забыл, как ты хотел пнуть ему,- ну и,
хочет теперь поквитаться.
     - Это за что же? - изумился вышибала.
     - За яйца, за что же еще! - объяснил Тапкин.
     - Ну, вот  и делай  людям добро после этого,- обиделся Синь Синь. - Сам
же меня уговаривал, а теперь - поквитаться.
     -  Он  такой,- пожаловался  потомственнй барон фон Пфлюген-Пфланцен.  -
Этому  аббату сколько добра ни  делай, он в ответ одно говно. Ему  все чужие
секреты доносишь, всю  подноготную,  про  друзей  своих,  а  он  после этого
припрется  да  какого-то  педика-итальяшку в  дом  запустит, чтобы  тот  все
ошманал.
     - Верно, верно,- поддержал Тапкин,-  иезуит, одно слово.  У них  всегда
так: сначала  пожрут на халяву,  а  потом  подкараулят где-нибудь  в  темном
закоулке...
     - ...и долбанут по башке кастетом! - бухнул Пфлюген.
     Водовоз-вышибала недоверчиво перевел взгляд с одного на другого.
     - Да меня  не так-то легко  долбануть,- ухмыльнулся амбал. - Тем  более
этому коротышке-аббату.
     - А ты видел, какая у него заточка? - спросил Тапкин.
     - А ты видел, какой у него кастет? - спросил Пфлюген.
     - А пусть придет и покажет,- лениво  отвечал  вышибала. - Я и не  таких
обламывал, хоть на дубинах, хоть на перьях.
     - Ха! ха! ха! - деревянно рассмеялся Пфлюген. - Ты думаешь,  он с тобой
в  честную сойдется, перо  против пера? Он  тебя  подкараулит  где-нибудь  в
закоулке...
     - ...да долбанет из-за угла кастетом,- закончил Тапкин.
     Водовоз задумчиво поскреб голову.
     - А вы, мужики, сами-то кто будете? - спросил он.
     - Еще два пива! - крикнул Тапкин.
     - Мы есть послы Британии и Германии, о да,- отвечал Пфлюген.
     Синь Синь скривился.
     - Еще четыре пива нам сюда на стол! - крикнул Пфлюген.
     - И рыбки вяленой! - прибавил Тапкин.
     Синь Синь принялся задумчиво цедить  кружку за кружкой. После пятой  он
сказал:
     - А это без булды, что аббат на меня злобится?
     - Бля буду! - поклялся Тапкин.
     Пфлюген поддержал:
     -  Я сам явился свидетелем  того факта, что прошлый раз во дворце аббат
имел  беседу,  на  которой  убеждал  августейшего  государя,  что  подданые,
пинающие  проповедников   ниже  пояса,   представляют   собой   угрозу   для
законопослушного  общества  и  подлежат  искоренению как подрывные элементы.
Какого же, извините меня, члена тут еще сомневаться!
     Водовоз снова принялся скрести голову.
     -  Ну, и что  делать? - спросил он  наконец.  - Мне что - на дно теперь
залечь?
     - Ха-ха-ха! - рассмеялся Тапкин. - От этого иезуита нигде не скроешься,
у него руки длинные - везде найдет.
     Пфлюген дополнил:
     - Подкараулит ночью и...
     - Долбанет меня по башке кастетом,- закончил  Синь Синь. -  Да, хреново
дело. Может, мне его первому долбануть?
     - Вот! - в голос воскликнули Тапкин и Пфлюген. - Сам теперь видишь, что
другого выхода нет.
     - Только по-умному надо,- наставлял Тапкин. - Ты его на сходняк позови,
мол, отступного дать ему  хочешь. Ужин обещай, выпивку поставить,  девочек -
все как  положено. Ну,  он придет,  а  ты  его попроси проповедь прочитать,-
хочу, дескать знать, как  мне  надлежит почитать  священника  моего  - этого
аббата хлебом не корми, дай ему проповедь об этом прочесть.
     - Точно, забодал в корягу! - сверкнул моноклем барон.
     - В общем,  он соловьем зальется, а ты знай  кивай головой да винца ему
подливай. А  потом  вскочи  с места да ка-ак... - воодушевленный Тапкин  сам
вскочил при этом со скамьи  и со зверским лицом показал это "ка-ак" ногой по
пустой лавке напротив - ...ка-ак бац ему ногой по яйцам! Бац! И снова бац!
     - И по башке кастетом! - Пфлюген, заразившись энтузиазмом своего друга,
тоже  не  удержался  на месте  и  свирепо оскалившись  принялся рубить рукой
воздух: - Вот так ему! Бац!.. Бац!.. А-а!.. Козлина! Вот тебе! А-а!..
     -  Эй,  эй, господа!  - закричал  встревоженный  хозяин. - У  меня  тут
приличное заведение!
     Шумно дыша, оба посла сели за стол. Синь Синь перевел глаза с одного на
другого и покачал головой,
     -  Да,  мужики, достал он вас... - протянул наконец  водовоз. - А вы не
думаете, что  меня после такого бац-бац того... ну, вы поняли... Аббат-то, я
слышал, нынче у нашего государя первый фраер, нет?
     - Еще четыре кружки пива! - крикнул Тапкин.
     - И закусить,- дополнил Пфлюген. - Жаркого сюда!
     - Раков!
     - Воблы вяленой!
     Синь Синь съел и выпил все поданное, выдохнул "уф-ф!", похлопал себя по
животу и сказал:
     - Че-то,  мужики, вы меня нынче напоили совсем, а?  Я как воду-от  буду
возить? А?
     - Поможем,- обнадежил Тапкин. - Сами все развезем.
     - А вы сможете?
     -  Не  боись,-  успокоил  Пфлюген.  -  Поросенка-аббата возили  с  этим
боровом-итальяшкой, а уж воду-то! Увезем!
     Так вот и  получилось, что двое союзников, британец  и германец, в этот
день выдали две нормы извоза - одну водяную, другую  -  пассажирско-рикшную.
Но душевный  подъем и надежды двоих  друзей  на скорые перемены перевешивали
эту  нагрузку  и  делали  их тяготы  более  выносимыми. В этот вечер  рикша,
подражающий Тапкину,  даже дважды  одолел весьма  крутой  склон,  чем весьма
поразил де Перастини и аббата. Они пришли  к выводу, что некитайцы-рикши  не
такие  уж задохлики,  какими кажутся с виду, а  с  другой стороны, утверждал
аббат, помогла пивная тренировка, устроенная ими рикше.
     Но, увы, англо-немецкие надежды и чаяния евда не были похоронены уже на
следующий  день - при  новой встрече Синь  Синь решительно не  мог вспомнить
вчерашнего  разговора,  и  лорду  Тапкину  и  барону Пфлюгену  все  пришлось
начинать  сначала:  пиво,  задушевная  беседа,  франко-клерикальная  угроза,
"долбанет по башке кастетом" и все прочее,  включая  "че-то вы меня  сегодня
совсем напоили" и развоз воды двумя  послами вместо  отрубившегося вышибалы.
Работа в  две  смены  длилась целую  неделю и порядком  вымотала  послов,  а
лечение  водовозной амнезии что-то  не  продвигалось. В конце концов  лорд и
барон резко снизили количество пивных  кружек при задушевной беседе, и  Синь
Синь как будто бы стал склоняться к  плану  двоих  послов. Тапкин,  меж тем,
счел  нелишним  зайти и с другой стороны, а  именно  - вовлечь в игру уже  и
самого  аббата.  Здесь у британца  был  свой план,  в  котором важное  место
отводилось другу аббата де Перастини.
     Дело в том, что пока британец и немец пестовали свой заговор,  у аббата
возникли  определенные сложности  со своим неизменным утешителем-итальянцем.
Что-то  странное  творилось в  последнее время с  де  Перастини. Надежды  на
скорую встречу с Верди, очевидно, все более ослабевали в его душе, и теперь,
когда аббат  посылал де Перастини  поискать барона Пфлю вместе с Гринблатом,
итальянец стонал уже не так экзальтированно,  как в былое  время. Он покидал
дом  прусского посла со скучающим и как бы разочарованным выражением лица, а
Гринблат-Шуберт выглядывал  из окна как-то  надувшись  и уже не  махал вслед
ручкой.  В последний  раз он даже  повернулся к ним  спиной, как  бы сердясь
невесть на что.
     До аббата  доходили какие-то  нелепые  слухи  о  каком-то  якобы  поясе
верности, который одевал на Гринблата то ли какой-то загадочный немец, то ли
какой-то  неизвестный итальянец - и якобы, ключ от пояса выдавался Гринблату
всего несколько раз в день по нужде. Но это, конечно, были самые несусветные
домыслы.  Аббат  не  сомневался, что нико из троих не стал бы терпеть ничего
подобного, и уж де  Перастини,  во  всяком случае, не задумался  бы ошманать
рикшу, похожего на Пфлюгена, чтобы изъять такой ключ.
     Нет, это были дурацкие сплетни, а вот явью было непонятное поведение де
Перастини.  Он все  назойливее пытался  исповедаться аббату. Ехал в коляске,
садился близко, дышал жарко, прижимался тесно и, наконец, стонал:
     - Ах, аббат, я такой грешник...
     - Да, да, - рассеянно соглашался Крюшон,- все мы грешны, сын мой.  Один
только Бог благ да еще граф Артуа, ибо он свят...
     - Боже,  какая  верность,  какая верность! -  вздымал руку и  болтал  в
воздухе итальянец и  тут же принимался за свое:  - Отче, я  хочу открыть вам
свое сердце...
     - Не нужно, чадо,- кротко останавливал аббат. - Для искушенного пастыря
всякое сердце как открытая книга.
     - Значит, вы все знаете? - возопил де Перастини.
     - Конечно, чадо,- вы хотите меня утешить в  моей скорби из-за разлуки с
милым графом Артуа.
     - Боже,  какая верность! - вновь стонал де Перастини. -  Ах, аббат, ну,
нельзя же так убиваться - он не стоит этого!
     - Вот  вы говорите, что граф не стоит этого, а милый граф  Артуа еще не
этого стоит,- горячо возражал аббат.
     Но  де Перастини не унимался.  После  одной  из поездок  во  дворец  он
проводил аббата  до самой  двери  его  дома и бухнулся на  колени  прямо  на
крыльце, на виду у некитайца А Синя и рикши, косящего под Тапкина.
     - Ваше преподобие!  Я  хочу немедленно исповедаться вам!..  Ах, я такой
грешник! Я...
     - Остановитесь,  чадо! - вскричал аббат Крюшон. - Вы едва не  совершили
серьезного проступка. Неужели вы не знаете? - я не могу исповедать вас.
     - Да-а?.. - простонал в изумлении итальянец. - Но, отче, почему же?
     -  Очень  просто,-  отвечал   Крюшон,-   эдикт  предыдущего  папы,  его
святейшества  Пия,   строжайше  воспрещает   французским  аббатам,  особенно
иезуитам, исповедывать итальянцев.
     - Да-а-а?.. - протянул еще более изумленный де Перастини. Он поднялся с
колен и недоверчиво  вперил взгляд  в лицо  аббату.  - Что-то я  об этом  не
слыхивал раньше.
     - Ничего удивительного,  вы  - мирянин, сын мой.  Меж  тем  это  хорошо
известный факт.  Конклав  кардиналов  умолял папу  при-  нять  этот эдикт, и
непогрешимый наш пастырь внял их голосу.
     - Но как же  так,- возразил ошеломленный де Перастини,- я хорошо помню,
как  епископ  Турский  исповедывал  старейшину  цеха  ассенизаторов  Джакомо
Мальдини.
     - Епископ Турский? - живо переспросил аббат. - Ну, так он ведь бельгиец
родом, а не француз. К тому же, эдикт не распространяется на ассенизаторов.
     - Но вот  другой случай,- продолжал  спорить  итальянец.  - Почти что у
меня  на глазах  архиепископ Парижский принял исповедь от  Чезаре  Скилаччи,
старейшины цеха живодеров.
     - О,  тут вновь  ничего  странного,- разъяснил  Крюшон.  -  Архиепископ
Парижский -  перекрещеный мавр.  К  тому  же,  на живодеров  эдикт  также не
распространяется.
     - Хорошо, но кардинал Ришелье, будучи в Риме как-то раз исповедывал...
     - Сын мой,- решительно прервал  аббат,- мать кардинала Ришелье изменяла
мужу  со шведами, к тому  же кардинал Ришелье масон и вольтерьянец, и к тому
же - не аббат, а кардинал!
     - А отец Жан из...
     - Его мать изменяла мужу с турком!
     - А...
     - Он тяжко согрешил и будет гореть в аду!
     - Но, святой отец,- продолжал кощунственно сомневаться в словах пастыря
неугомонный  итальянец,- пусть так, но ведь  до эдикта папы  Пия французские
аббаты иногда исповедывали итальянцев?
     - Верно, такие  случаи  иногда имели  место,-  признал аббат,- но ввиду
того,   что  они  участились  свыше   всякой  меры,   его  святейшество  наш
непогрешимый папа и был вынужден издать свой эдикт. Так что знайте вперед  -
если вы видите,  что французский священник исповедует итальянца, то тут одно
из двух: или исповедник не француз, или кающийся не итальянец.
     - А...
     - Спокойной ночи, сын мой,- быстро произнес аббат, не давая вякнуть уже
открывшему рот  де Перастини. - Поправьте-ка  повязку  - она сползла у вас с
глаза.
     - Аббат! - простонал назойливый собеседник. - Моя мама изменяла  мужу с
армянами, а папа - перекрещеный румын. Это же не ита...
     Но аббат,  вырвав руку, проворно шмыгнул за дверь и захлопнул  ее перед
носом у де Перастини. Он вздохнул -  его все не оставлялал печаль  разлуки с
милым другом  графом Артуа. "Ах, Артуа,  зачем  ты оставил  меня одного!"  -
прошептал  Крюшон. И вдруг будто молния сверкнула в его мозгу. Ну конечно! -
сообразил аббат Крюшон - он два раза ложился на эти ступеньки, задрав сутану
и громко стеная. И оба раза  сразу  после этого появлялся святой граф Артуа.
Значит, если  аббат в третий раз  ляжет на лестницу  с голым задом  и начнет
стонать, то  и граф  появится в третий раз! Это  же  так очевидно! И  как он
раньше не догадался?
     Ошалевший от радости аббат уже хотел было исполнить свое намерение, как
вдруг черная рука сомнения сжала его сердце. А не  будет ли это -  испугался
благочестивый  аббат - чернокнижным волхованием,  вызыванием духов?  Это же,
как доказали Ньютон  и  Ноберт  Винер, является тягчайшим согрешением против
Бога! Но  тут  аббат сообразил, что он собирается вызвать не  духа, а живого
человека,  и не грешного,  а напротив, святого, так  что это никак не  может
быть богопротивным  колдовством.  Опасения  оставили аббата,  и он  с легким
сердцем задрал сутану и исполнил желаемое.
     - О-о-о!.. А-а-а!.. - стонал аббат, подрыгивая, от нетерпения, ногами.
     Вверху послышался шепот:
     - Что это с ним?
     -  Что-что,- равнодушно отвечал  голос  А Синя,-  не видишь,  что  ли,-
молится он.
     - А кому ж это он молится?
     - Кому-кому - другу своему, графу Артуа, конечно! У них так принято. Не
мешай человеку.
     - Да кто ему мешает - он, вишь, как тетерев на току - все забыл.
     - О-хо-хо,- зевнул кто-то. - Суета сует и всяческая суета!..
     Аббат же,  действительно, не обратил  ни малейшего внимания на  досужие
рассуждения двух язычников. Он всего себя вложил в благочестивое  призывание
святого графа. И вот, не  прошло и  пяти минут, как совершилось  чудо: из-за
запертой   двери  послышался  шум,  будто  кто-то  пытался  высадить  дверь.
Встревоженный голос позвал аббата:
     - Аббат! Аббат! Это вы?.. Что с вами? Откликнитесь!
     - О-о-о! - удвоил святое рвение аббат Крюшон.
     - Аббат! Возлюбленный аббат! Я сейчас! - неслось из-за двери.
     "Свершилось!  Граф, милый граф! Он  вернулся!" -  ликовало все существо
аббата - и вдруг перед его глазами возникло лицо с черной повязкой  на левом
глазу. Обеспокоенный де Перастини участливо спрашивал:
     -  Что  с  вами,  отче?  Вы  так  стонали! Что  случилось?..  Вы упали,
ударились?
     - Да  так,  ничего особенного,-  отвечал  аббат, поднявшись  и  сев  на
ступеньки. - Я просто споткнулся, вот и все.
     - Да?  Вы не очень ушиблись? Почему вы не  встаете? На вас лица нет!  -
тараторил итальянец.
     - С лицом  все в порядке, а вот исподнего у меня и правда нет,- сообщил
аббат Крюшон.
     - Аббат!  - взревел де Перастини. - Позвольте, я обнажу перед вами свою
ду...
     - Сын мой,- решительно прервал аббат, - уже слишком поздно. Я собирался
провести кое-какие моления, а вы мне помешали. Как вы попали в дом?
     - С черного хода, святой отец,- отвечал де Перастини. - Я...
     - Я провожу вас,- сказал аббат и, выпроводив итальянца, запер и  черный
ход.
     Он  снова хотел было лечь на ступеньки и немного постонать, но, увы, не
ощутил уже  прежнего воодушевления - негодный  приставала, как  всегда,  все
испортил.
     На следующий вечер  аббат хотел повторить благочестивое  призывание. Он
опять захлопнул дверь перед  носом де Перастини, сходил  запер черный  ход и
легши с  голым  задом на  лестницу  повторил  процедуру стенающего  моления.
Прошло минут десять, но  никаких откликов не было. И вдруг - в тусклом свете
ночника  у самого носа аббата появилась  лошадиная морда, один  глаз которой
был  закрыт  черной повязкой. Аббат Крюшон  испустил невольный  крик  ужаса.
"Неужели я по ошибке вызвал нечистого духа?" - испугался аббат.
     - Ваше  преподобие, успокойтесь, это я,- заговорила лошадиная морда - и
тут  аббат заметил, что с испугу ему просто  померещилось: лицо принадлежало
не  лошади, а де Перастини,  а лошадиная  морда свешивалась у него с плеча -
это была ободраная кобылья шкура.
     -  Отче, благословите меня!  - торжественно обратился де Перастини. - Я
вступил в цех живодеров.
     - Благословляю,- отвечал аббат Крюшон  не  поднимаясь  со ступенек. - И
что же?
     -  Теперь  вы можете  меня  исповедать.  Вы  сказали -  на  живодеров и
ассенизаторов запрет не распространяется.
     -  Это  не  касается  иезуитов,  сын  мой,-   возразил   Крюшон.  -  Вы
невнимательно меня слушали.
     Физиономия де Перастини вытянулась.
     - Но моя мама... она изменяла мужу с армянином ровно за  девять месяцев
до моего рождения!
     - Сын мой, как вы проникли в дом? - спросил аббат.
     -  Через подвал...  Святой отец,  а почему  вы  снова  стонете, лежа на
лестнице?
     - Я прищемил между ступеньками яйцо,- находчиво отвечал  аббат не желая
открывать истинную причину своих молений.
     - О! -  ужаснулся итальянец.  - Уно моменто, отче - сейчас  я  освобожу
вас.
     Он  полез  под   лестницу.  Над  головой  аббата  на  перилах  сидел  и
любопытствовал происходящим хозяйский кот. Повинуясь озарению, аббат вскочил
с места,  схватил кота  и сунул его лапу в просвет между ступеньками. В один
миг  раздался  крик  боли  де  Перастини   и  возмущенное  кошачье  шипение.
Разгневанный кот с  мяуканьем  вырвался  из  рук  аббата и  стрелой метнулся
прочь.  А из-под лестницы  показался ошеломленный итальянец.  Он держался за
щеку - из нее струей текла кровь.
     - Аббат,- по-детски жалобно  спросил итальянец, плача от боли и обиды,-
зачем  вы сунули  в  щель кота? Он оцарапал мне  весь рот и язык.  Я  только
хотел... а вы...
     - Вот вы  говорите, что я сунул в щель кота,  а  я не совал туда кота,-
опроверг аббат Крюшон.
     - А что же оцарапало мне рот?
     - Это было  мое яичко, конечно же,- кротко объяснил аббат,  простодушно
глядя на пострадавшего.
     - Что же, у вас  на яйцах  растут когти?!.  -  возопил  в изумлении  де
Перастини.
     - Совершенная истина, растут,- убежденно отвечал аббат.
     -  Вы -  необыкновенная  личность, святой отец! - восхитился итальянец,
млеющим взглядом уставясь на аббта. - Недаром Господь решил вас так отличить
среди  прочих  смертных.  Ведь  яйца  с   когтями  -   это,  вероятно,  ваше
прирожденное свойство?
     - Вот вы  говорите, что я отродясь ношу яйца с когтями, а я их отродясь
не носил. Это благоприобретенное качество, сын мой.
     - И все равно вы необыкновенный человек!
     - О,  нисколько,-  скромно  отвел Крюшон.  -  В  этом  нет никакой моей
заслуги - у нас в монастыре все монахи имели яйца с когтями.
     - Такие пушистые, такие махонькие - и еще с  коготочками?  И у всех?  -
восхитился  де Перастини. -  Та-та-та-та...  Но  что  же  послужило причиной
этого... э-э... телесного приобретения?
     - Все началось,- поведал аббат Крюшон,-
     с  того, что  наш  игумен  святой отец  Жан  ЯЙЦА С КОГТЯМИ  изгнал  из
монастыря брата Николая, который
     в излишнем рвении чрезмерно докучал брату
     Изабелле своим  лечением. Брат  Николай был очень  недоволен и поклялся
отомстить.  Вскоре  после  того,  как  нас   покинул  и  брат  Изабелла,  мы
прослышали, что из отдаленной обители, куда был переведен брат Николай, один
из  монахов устроил побег. Конечно, это он и был. Сначала мы ожидали, что он
не сегодня-завтра объявится у нас, однако в монастыре мы брата Николая так и
не  увидели.  Там  ушедший брат  так и не появился, но зато  вскоре начались
нападения  на монахов  нашей обители,  когда они  по  одному  или  двое-трое
отлучались  по  разным  богоугодным делам.  Нападавший  был  верзилой весьма
крепкого  телословжения,  и братьям  не удавалось противостоять  ему.  Более
того, не удавалось даже установить личность этого  злодея, так как он всегда
носил маску.
     - А что же делал этот злодей? - спросил де Перастини.
     -  Он  сшибал монаха  на землю ударом  кулака, заходил сзади, закидывал
рясу вверх, а потом вытворял что-то странное, что-то противоестественное, от
чего у нашей  братьи подолгу  были боли в нижней части туловища. И  что хуже
того, этот негодяй обирал  монахов, отнимая все деньги, что у них были после
сбора подаяния и  прочих богоугодных  промыслов вроде  продажи индульгенций.
Это-то  в особенности  раздражало нашу братью. "Ну, трахает,- говорили они,-
так хоть бы деньги за это не брал! Тоже мне, жиголо нашелся!"
     -  Сшибить монаха ударом кулака да еще и деньги  за  это брать - просто
мерзость! - возмутился и де Перастини. - Ай-ай...
     -  Конечно же,  мерзость,  сыне,- согласился  аббат. - И ко всем бедам,
нашей обители  ниоткуда не поступало никакой помощи,  так что этот бесчинный
разбой продолжался. И тогда наш святой игумен отец Жан вознес Богу пламенную
молитву  вместе  со всей братией, включая послушников вроде меня.  И Бог, по
неизреченной  милости своей снизойдя к святости нашего настоятеля отца Жана,
не оставил без покровительства его малое стадо: у всех  монахов  в одночасье
на яйцах появились когти.
     - А, вон оно как было! И что же потом?
     - Потом злодей в маске попытался напасть на самого отца Жана, когда тот
совершал некую поездку. И когда негодяй  зашел  сзади, могучие когти  нашего
игумна  в  кровь разодрали  нечестивцу  всю  мошонку  вместе с  его  орудием
нападения. После этого налеты на монахов совершенно прекратились.
     -  А  что  же брат Николай? Он  так и не обьявился? -  полюбопытствовал
итальянец.
     - Отчего же, напротив, вскорости прошел слух, что брат Николай вернулся
в тот  монастырь, откуда бежал, и стал там казночеем. Говорят, его поставили
на эту должность потому, что он сдал в этот монастырь большой вклад.
     - Откуда же он взял деньги?
     Аббат Крюшон сделал неопределенный жест.
     - Кто знает? Вероятно, Господь послал их ему в награду за покаяние*.
     _____  * неточность в  рассказе аббата: как это  следует из  нескольких
монастырских  хроник,  брат  Николай,  действительно, сперва  вернулся в  ту
обитель, куда был выслан  отцом Жаном.  Но вскоре он  снова бежал  вместе со
всей  казной.   После  этого   грешник   сколотил   так  называемую   "банду
исцарапанных" и принялся грабить  уже всех подряд,  не  обходя,  разумеется,
продавцов  индульгенций и монахов. Правда, теперь уже на монахов не нападали
сзади, но, как  ни странно,  монахи  опять были  недовольны.  "Раньше деньги
отбирал,  зато трахал,  а  сейчас  что!"  -  жаловались они. Вообще - логику
клириков,  как и  женщин, решительно  невозможно понять. Что  и  говорить  -
"верю, ибо абсурдно". (прим. ред.)
     - Ах,  аббат,  это  поистине  необыкновенная  история!  -  выразил свое
восхищение де  Перастини. -  Но вы так-таки все равно замечательный человек.
Подумать только - яички с коготками!
     - Не у меня одного,- скромно напомнил аббат.
     -  Все  равно, все равно!  А  можно  посмотреть,  как вы  втягиваете  и
выпускаете ваши коготки?
     - Нет, нельзя,- отклонил аббат. - Идите-как спать, чадо, уже поздно.
     И аббат поднялся к себе в комнату и крепко запер дверь и окно.
     Несколько дней  после этого де Перастини не докучал аббату мольбами  об
исповеди.  Похоже  было,  что  итальянец  за что-то  дуется.  Даже император
заметил это охлаждение и поинтересовался у аббата:
     - А что это наш Педерастини  какой-то скучный? Он случайно не обиделся,
что вы изложили нам феерическую историю трагических бесчинств Гарибальди?
     - О, что вы, ваше величество,- успокоил аббат.  -  Наш де Перастини сам
ненавидит этого свеклоборца*. Нет, просто мой друг никак не  хочет растаться
со  своим гегельянством, а  я  его к этому мягко понуждаю.  Ведь это  учение
серьезно грешит перед первоапостольской католической правой верой.
     ____  * история про свеклоборчество Гарибальди  Ли Фанем не приводится.
Прочитайте сами в учебнике истории, а если ее нету, то впишите.
     - А разве де Перастини заделался гегельянцем? -  удивился император.  -
Отчего бы это?
     - Ну, как же, ваше величество, разве вы не заметили? - вон у него какая
повязка на глазу,- объяснил аббат  Крюшон. -  Все  гегельянцы  носят такие и
нипочем не  снимают.  Впрочем,-  поправился аббат,- за исключением  адмирала
Нельсона - он был не гегельянец, но орнитолог.**
     ____ **  на первый  взгляд, эти утверждения про гегельянцев  и Нельсона
выглядят фантазией аббата. Но не торопись,  читатель, читай дальше -  а если
невтерпеж, то смотри сразу "Фридрих и Гегель" и "Орнитолог Нельсон" - там-то
все обосновывается с железной логикой - неопровержимо, как теорема Ферма.
     При  словах  про  орнитологию  Нельсона  лорд  Тапкин  скорчил  гримасу
недоумения, но тут же склонил лицо над  тарелкой с остатками пудинга - после
епитимьи аббата на ростбиф и прочее скоромное единственным пищевым утешением
британца оставалось только это кушанье. Впрочем, английского посла согревала
надежда  на  благополучное  разрешение задуманной  им операции,  а  попросту
говоря,  интриги, в  которую  они  с  Пфлюгеном  сумели  вовлечь  уже  и  де
Перастини. Правда, они не раскрывали перед ним  истинной  подоплеки дела,  а
использовали  его  в  темную:  ветреный Гринблат-Шуберт  пичкал  доверчивого
итальянца хитроумной дезинформацией.
     По этой-то причине  в один  прекрасный  день  итальянский  друг  аббата
Крюшона прибежал как настеганый в дом к аббату и взволнованно сообщил:
     - Дорогой аббат!  Отче! Я только  что выведал ужасные известия - против
вас составился заговор. Это настоящее покушение!
     - Что вы говорите?
     -   Да,   да!   -   и   итальянец   рассказал  оторопевшему   аббату  о
громиле-водовозе и о том, что Пфлю и Тапкин усердно его подпаивают, чтобы он
отпнул аббату яйца.
     - Подумать только - такие мяконькие, пушистенькие, с коготочками - и их
отпнуть! - ужасался де Перастини. - У этих  людей  нет  ничего святого,  они
готовы поднять ногу даже на вас, своего пастыря! Я не поленился и  сходил на
задний двор харчевни, где подвизается этот  вышибала Синь Синь. Святой отец,
я видел своими глазами -  эти двое, Тапок и  Пфлю, они вовсю упражняют этого
громилу!
     -  Почему же вы решили, что они тренируют  его для покушения на меня? -
спросил аббат, но внутри у него все так и похолодело: как искушенный пастырь
и ловец душ человеческих, он чувстовал, что все это правда.
     -  Ах,  аббат,  вы  лучше  сходите  и  посмотрите  сами!  -  отвечал де
Перастини.
     Аббат  так  и  сделал  -  пешочком прогулялся  до трактира  "Клешня"  и
украдочкой пробрался на  задний дворик. Там его глазику предстали деревянные
воротца, перегороженные досочками, на который  была  нарисована человеческая
фигурочка.  Фигурка была лопоухой,  невысокой и толстой. Красным мелком ниже
пояса были начерчены два кружочка, а сама фигурочка была подписана "Крешон".
Вдруг  послышались  голосочки,  и  появились  Тапкин, Пфлюген и  здоровенный
мужичок - это был Синь Синь, и аббат опознал в нем того, кто, действительно,
предлагал пнуть ему  по яйцам в благодарность за проповедь. Аббат не слышал,
о чем говорили  эти трое,  но этот  головорез-водовоз вдруг заорал что-то  и
ринулся  к забору  с изображением фигурочки. Подбежав,  громила  с  коротким
зверским криком пнул воротца  ножищей.  Ошметья досочек полетели  как брызги
воды.
     - Так ему! - заорал Тапкин. - Бац!.. Бац!..
     - И по башке кастетом! - заорал Пфлюген.
     Мужик тотчас  ударом кулака вышиб остатки досок в том месте,  где  была
нарисована  лопоухая головушка. Аббат  Крюшон  тихонечко отполз прочь. "Надо
будет поговорить с императором",- решил он.
     Однако еще до этого к нему на дом заявились Пфлю и Тапк.
     - Чада мои! - с радостной улыбкой обратился к ним аббат. -  Возликуйте!
-  срок вашей епитимьи истек.  Кушайте свой  ростбиф, дорогой лорд Тапкин, а
вы, барон, можете исправлять свою нужду, как сочтете нужным - хоть лежа.
     - О, ваше преподобие, нас это совсем не  беспокоит,- отвечал Тапкин.  -
Поститься очень  полезно, и ваш долг  пастыря  в том  и был, чтобы принудить
меня поберечь свое здоровье.
     - Да,  я тоже  недавно имел читать систему физических  упражений  герра
Мюллера,-  поддержал  Пфлюген. - Этот знаток физкультуры пишет, что практика
йогов доказала: наиболее естественный вид  отправлений - это снизу вверх, то
есть стоя на  голове. Как хорошо, что вы меня так вовремя наставили, дорогой
аббат, - и Пфлюген рассмеялся коротким деревянным смехом.
     Улыбка сошла с лица аббата.
     - Дети мои, что вас привело ко мне? Может быть, вы хотите исповедаться?
     - Не совсем  исповедаться, святой  отец,- возразил Тапкин. -  Мы  хотим
известить вас о нависшей над вами грозной опасности.
     - Водовоз-вышибала Синь Синь, которого вы наставляли как-то в харчевне,
затеял пнуть вас  по яйцам,-  бухнул урожденный барон фон Пфлюген-Пфланцен и
состроил   мерзкую   рожу,   что  должна   была   изображать   сочувственную
озабоченность.
     -  Совершенно верно!  - подхватил лорд  Тапкин. -  Мы с бароном которую
неделю пытаемся отговорить этого головореза от столь опрометчивого поступка,
указывая  на  возможные  необратимые  последствия,  но он  ничего  не желает
слушать.
     - А как вы пытаетесь отговорить этого громилу? - спросил аббат.
     -  Мы  взываем  к  его чести и нравственному  чувству вкупе с разумом и
прогностическим мышлением,- отвечал Пфлюген. - А потом...
     - ...а потом ведем его на задний двор, чтобы он выместил свою злость на
безобидных  кирпичиках  или   досочках,-  сообщил  Тапкин.  -   Мы  говорим:
представь, что  это аббат Крюшон и сделай ему, что хочешь, любезный вышибала
Синь Синь.
     -   Мы  надеялись,  что   он,   наконец  разрядится  и   откажется   от
кощунственного и пагубного намерения.  Но, увы, -  скривился Пфлюген,-  этот
молодчик только укрепляется в нем.
     -  И  знаете  что, аббат?  Если раньше,-  сказал  Тапкин,-  этот  амбал
прошибал ударом ноги два слоя досок, то теперь три, а то и четыре.
     - А ударом кулака он в труху разносит стопку в семь кирпичей,- дополнил
барон. - Да еще орет как бугай!
     -  Аббат,- хором закончили  двое послов,- мы отчаялись остановить этого
потрошителя! Вам надо бежать, аббат! Немедленно!
     Крюшон переводил взгляд с одного на другого и, наконец: сказал:
     -  Как это по-христиански, друзья мои...  Знаете - моя душа сейчас пела
от  радости,  что  вы,  мои  дражайшие  чада,  так  прониклись  евангельским
человеколюбием... Благодарю, что  вы  вовремя известили меня -  я сегодня же
доложу обо всем императору.  Что же до вашей епитимьи, то, раз вы так  с ней
свыклись, ее надлежит соблюдать еще месяц. О, не благодарите меня, дети мои!
- остановил Крюшон Тапкина, раскрывшего рот, чтобы  что-то  возразить.  -  Я
только исполняю свой долг пастыря печься о своем стаде.
     Тапкин и Пфлюген переглянулись и закусили губы.
     Однако, увы,-  вечерняя  разборка с  императором ничего не дала аббату.
Во-первых, Синь Синь все отрицал:
     - Он меня сам  уговаривал, чтобы  я пнул, а мне  и досок хватает,- знай
отпирался вышибала на все расспросы и показания.
     А во-вторых, среди допроса императрица вспорхнула, как в мае мотылек, и
со звонким смехом убежала в  будуар.  А вскоре к  трону вышел Ахмед, положил
руку на плечо Синь Синя и громко произнес:
     - Макрай.
     После этого он увел водовоза из залы, а император сказал:
     -  Ну,  мужики, вы  сами теперь  видите - вздор все  это.  Успокойтесь,
аббат, нам  твои яйца во  как  дороги - как  свои.  Ты как был у  нас первый
иезуит, так и всегда будешь. Хочешь, я тебе один адресок дам?
     - Дом  Гу Жуя,  направо,-  рассеянно  отвечал аббат.  -  Я  помню, ваше
величество... Ах, святой граф Артуа!..
     -  Ну, граф  Артуа!  Он-то  святой,- согласился император,  а  Тапкин и
Пфлюген переглянулись с гнусной ухмылкой.
     В этот вечер, возвращаясь на рикше из дворца - а рикша, как всегда, был
вылитый  лорд  Тапкин -  аббат сурово отверг легкомысленное  предложение  де
Перастини.
     -  А ну-ка, испытаем,-  сказал де Перастини,- а  сумеет ли  этот  рикша
одолеть вон тот склон!
     Аббат просто вспылил:
     -  Стыдитесь, сын мой!  Рикша  -  человек, как  и  вы,  разве можно так
издеваться?!.
     Итальянец совершенно растерялся:
     - Но я, право... вы сами... э... прошу прощения... э...
     -  Ничего не "э",-  возразил аббат и, подавая пример любви к  ближнему,
вылез  из  шарабана.  -  Знаете  что, голубчик,-  сказал  он,-  я,  пожалуй,
прогуляюсь пешком - это очень полезно. А вы можете езжать куда хотите.
     Пристыженный де Перастини тоже слез с коляски и пошел рядом с аббатом.
     -  Ах,  отче,  вы  не  так  меня  поняли... Конечно  же,  долг  каждого
христианина идти пешком рядом с рикшей твоим... Да, да, я понимаю...
     - А почему бы нам не отпустить этого  доброго человека? - спросил аббат
неизвестно кого. -  Голубчик,-  обратился он к рикше,  похожему на Тапкина,-
езжай куда хочешь к себе домой, мы с моим знакомым доберемся пешком.
     Радостно ощерив  крупные зубы,  рикша выпустил оглобли и  бросил  их на
землю.  Не  говоря ни  слова  он побежал  прочь,  оставив шарабанку прямо на
улице.
     - Де Перастини,- задумчиво сказал аббат,- а вам не приходилось слышать,
что среди рикш есть тот, который во всем подражает внешностью мне?
     С этими словами аббат  впрягся в  коляску и,  коротко заржав  -  как-то
совсем  по-некитайски,-  ринулся  прочь  мимо  остолбеневшего де  Перастини.
Итальянец попытался было припустить вдогонку, но куда! Ведь аббату Крюшону ,
как и графу Артуа, пребывание  в роли рикши  всегда сообщало  необыкновенный
прилив сил и ощущение божественного всемогущества и блаженства. Доковыляв до
дому аббата, де Перастини обнаружил  брошенную у крыльца  шарабанку и крепко
запертые  двери.  Стонов в этот раз ниоткуда  не  неслось.  Тут де Перастини
вспомнил, что он, как-никак, член цеха живодеров  и в голове новоиспеченного
шкурника созрел один план...
     Той же  ночью в  самый глухой час  послы Тапкин и  Пфлюген обрабатывали
ошалевшего от будуарного макрайства водовоза Синь Синя.
     - Ну, мужик,- убеждал Тапкин,- ты видишь теперь? - этот иезуит до  тебя
точно докопается!
     - Ты что, не понял? -  втолковывал в  лад  британцу барон Пфлюген. - Мы
говорили - он императора на тебя натравит, и пожалуйста!
     - Ты  думаешь,  ты  случайно к императрице в будуар угодил?  - долдонил
Тапкин. - Это аббат подстроил, можешь не сомневаться!
     -  Ага,- подтвердил  Пфлюген,- смотри, ты после первого-то  раза еле на
ногах держишься, а что дальше  будет? А тебе еще воду возить днем да пьянчуг
вечером вышибать из кабака!
     - Этот иезуит  -  он  тебя насмерть укатает! У  них  с  государыней все
сговорено!
     Водовозу было так плохо, что он был уже на все готов. Он взвыл:
     - Ну, говорите, что делать, мужики! Я на все согласен!
     Тапк и Пфлю торжествующе переглянулись.
     - К аббату иди, заберись к нему в окошко - ну  и - поговори как мужчина
с мужчиной,- выдал наставление Тапкин.
     -  Точно, точно, а если что,  не бойся - мы рядом  будем,  подмогнем! -
откликнулся барон.
     Тем временем аббат,  терзаемый  тревожными предчувствиями,  ворочался с
боку  на  бок, не в силах  заснуть. Какие-то приглушенные возгласы  на улице
привлекли его внимание. Аббат прислушался:
     - ...бац!.. бац!.. И по башке кастетом!..
     - А как взобраться-то?
     - Лестницу надо!..
     Аббат тихонько отворил окно и осторожно выглянул.  Ему показалось,  что
какие-то три тени  мелькнули  внизу  и скрылись с  другой стороны дома. Ужас
обуял Крюшона. Не чуя под собой ног он метнулся к двери, открыл ее - и вдруг
- у  него  едва не остановилось сердце:  в  дверях  кто-то клацнул  зубами у
самого его  носа.  В тусклом свете  луны  аббату показалось, что  перед  ним
вставший на задние лапы крокодил.
     -  Нечистый!  -  с холодным ужасом сообразил аббат.  Не  помня себя, он
треснул наглого беса промеж глаз и, не тратя ни мгновения,  ринулся к окну и
отважно выпрыгнул из него.
     У  крыльца  так и валялась шарабанка рикши.  Сам не соображая, зачем он
это  делает,  аббат  Крюшон  быстро  впрягся  в нее  и  помчался  по  улицам
некитайской столицы, сверкая пятками.
     Меж тем  Тапкин  и  Пфлюген  вместе  с Синь  Синем,  найдя  черный  ход
запертым, вернулись к окну аббата с лестницей.
     - Ребя!  - шепотом сказал Тапкин. -  Нам повезло - окно не закрыто. Ну,
Синь Синь!
     Водовоз полез по лестнице в комнату аббата. Он поднялся до  подоконника
и вдруг испустил крик,  от  которого у  жителей столицы  заледенела  кровь в
жилах:
     -  Де-е-мо-оны-ы-ы!..  -  из  окна  аббата  в  лицо пугливому  вышибале
сунулась крокодилья морда и вперилась в его глаза немигающим взором, причем,
один глаз крокодила закрывала черная повязка  - очевидно, и среди крокодилов
(если, конечно, это был крокодил) тоже попадаются гегельянцы.
     Синь  Синь  вместе  с  лестницей  повалился  на землю и ругаясь понесся
прочь. Он хромал и крыл обоих послов самыми черными словами и орал от ужаса.
Тапкин и  Пфлюген  глянули вверх, на выступающую из окна крокодилью пасть, и
ошеломленно уставились  друг  на  друга -  такого  поворота друзья-европейцы
никак не ожидали.
     - Опять он нас обошел! - произнес Тапк с чувством неизгладимой досады.
     - Надо рвать  когти! - отвечал Пфлю, признавая полное фиаско их плана,-
оба посла  решили  было,  что аббат  раскрыл  их замысел  и  подготовил, так
сказать, свой контрподкоп.
     В этот  момент  послышалось  громыхание  колес  по  булыжникам  и  мимо
оторопевших  послов  промчался  с   невообразимой  скоростью  аббат  Крюшон,
запряженный в коляску. Он как сумасшедший вопил:
     - Пожар!.. Пожар!.. Насилуют!..
     Тапкин и Пфлюген переглянулись в окончательном изумлении: они ничего не
могли  понять. А Крюшон меж тем совершенно ополоумел  от страха и сам ничего
не соображал. Он несся в одну сторону, в другую, орал благим матом, будя всю
столицу -  и  наконец,  к аббату вернулась столь свойственная  ему выдержка,
ясность  ума  и  благоразумие.  Надо  срочно  линять!  -  осознал  аббат.  -
Немедленно! Но куда? Как куда? -  тотчас сообразил он. - Конечно, к пруду во
дворце,  где намечалось торжество онанирующего  перехода границы! Надо будет
переплыть в лодке  на  ту сторону, а  после  исчезнуть подобно святому графу
Артуа. -  Конечно! - осенило  аббата. -  Ведь это  же  просто знамение -  он
просто обязан последовать по стопам своего великого соотечественника! "Графа
хрен кто нашел - и меня  хрен  кто найдет!"  - подумал аббат и припустил  со
всех ног ко дворцу.
     Меж  тем  крики  его  и  Синь  Синя,  громыханье  шарабанки,   возгласы
разбуженных жителей наделали большой переполох, и на ноги поднялась уже чуть
ли  не  вся  столица. Многие  выбегали  на улицу узнать причину суматохи  и,
встретив  бегущего  аббата  Крюшона,  устремлялись вслед  за ним,  повинуясь
стадному чувству.
     Так  что  аббат  прибежал к пруду отнюдь не в полном  одиночестве  -  в
отдалении за ним следовала все более увеличивающаяся толпа. А Крюшон меж тем
вскочил в лодку  и гребанул веслом. Лодка как-то  боком подвинулась прочь от
берега. Аббат не сделал и дюжины гребков, как вдруг обнаружил, что его  ноги
по щиколотку в воде  - дно посудины почему-то  оказалось дырявым как решето.
Не отплыл аббат и  пяти саженей от  берега,  как  вода  поднялась  на высоту
бортов, и  лодка вместе с  аббатом  ушла на дно.  Сгоряча  Крюшон хотел было
продолжать плаванье вплавь, но невдалеке от него  что-то  шумно плюхнулось в
воду и с плеском устремилось к нему.
     "Акула-крокодил!"  - вспомнил о завезенном  чудище  аббат. Обезумев  от
страха, он  побрел к берегу, скользя  ногами  по топкому дну и крича на весь
Некитай. У самого берега аббат  поскользнулся, а когда встал на ноги, у  его
колен уже обнаружилась пасть  хищника-убийцы.  Сутана  задралась  на аббате,
сковывая ему движения. Аббат взмахнул руками и попытался оттолкнуть  водяное
чудовище. Но то  плотоядно  клацнуло челюстями и попыталось схватить аббата.
Что-то резко обожгло  Крюшона  где-то  внизу, но  он  переборол свою  боль и
рванулся вперед.  Акула-крокодил  сделала  новую попытку вцепиться  в  плоть
аббата, на этот раз - более удачную: подлая тварь вонзила  свои зубы  в член
аббата.
     -  А-а! - закричал  аббат и  стукнул зверюгу по башке. Из воды на  него
глянул крокодилий глаз - он  почему-то показался  аббату знакомым,  будто он
уже  где-то его видел. Второй  же  глаз был залеплен  тиной.  В этот  момент
голова акулы-крокодила  вынырнула на поверхность,  и аббат увидел, что  глаз
зверя закрывает  не  тина,  а  какая-то  тряпка  - как  и почему  ей  сумела
обмотаться мерзкая тварь, гадать о том у аббата не было времени.
     Подбежавшие  к  озеру  горожане и  обитатели дворца  стали  свидетелями
титанической  борьбы между аббатом  Крюшоном и зубастым  исчадием: чудовище,
вцепившись  в  конец аббата, тянуло вглубь,  а  аббат,  вцепившись  рукой  в
прибрежный куст,  тянул к берегу. Они  будто  перетягивали канат, только это
был не канат - впрочем...
     Есть известная африканская сказка о том,  как у слонов появился хобот -
это произошло, когда один  глупый  слоненок  дал крокодилу вцепиться в  свой
нос. В конце  концов слонячье чадо вырвалось  из захвата водного хищника, но
нос его удлинился настолько, что превратился в хобот.
     Когда  подоспевшие на  выручку  некитайцы  криками и  баграми  отогнали
зверюгу, то обнаружилось, что нечто подобное приключилось и с нашим аббатом.
Акула-крокодил так-таки  не откусила самое дорогое, не по зубам подлой твари
оказался аббатский член. Но в результате сверхнатяжения этот орган удлинился
до того, что свисал теперь у самой лодыжки аббата Крюшона.
     И  подобно слоненку,  разглядывающему свой  хобот, аббат не  веря своим
глазам держал меж раздвинутых рук удлинившуюся часть своего тела и переводил
взгляд с одной на другую ладонь.
     - Великолепное достижение, аббат! Молодчина! - хлопнул его  по плечу Ли
Фань. - Все восемьдесят сантиметров.
     - Больше,- отозвался Гу Жуй. - Я на глаз скажу, что все девяносто.
     Зазвучал хор поздравлений и похвал. Полгорода, и среди них все знакомцы
и друзья аббата  наперебой спешили изъявить святому аббату свое  восхищение.
Сыпались восклицания:
     - Да уж, с таким-то шлангом аббат теперь у нас первый фаворит!
     - Этак он и Ахмеда теперь за пояс заткнет!
     - Конечно! Куда  теперь Ахмеду  - девяносто сантиметров!  - победоносно
заявил Ван Мин, редактор "Вестника некитайской онанавтики" - он, сияя гордой
улыбкой, озирался  по сторонам  так,  будто не Крюшон, а он сам отрастил эти
сантиметры.
     Из дворца прибыл  разбуженный император и императрица с Ахмедом -  ради
девяноста  сантиметров  августейшие особы сочли возможным пожаловать к пруду
лично.  Они  сами  освидетельствовали  достижение  аббата  и  удостоили  его
высочайшей похвалы. Галдеж и хор восхищенных голосов усилился многократно. В
этот момент к аббату каким-то  чудом протолкался  А Синь. Он  зашел спереди,
сзади,  нагнулся  -  и  вдруг показал  рукой  вниз  и,  мелко кивая  и подло
улыбаясь, заявил с ехидной улыбкой:
     - Суета сует и всяческая суета!
     На  эти  идиотские  слова  поначалу не обратили внимания. Но  А Синь не
убирал  руку,  показывая на что-то промеж  ног аббата. Крюшон, отвлекшись от
изумленного  и   любовного   лицезрения   удлинившейся  части  своего  тела,
наклонился и тоже посмотрел, куда показывал его домохозяин.
     Бывало, провернет Рогфейер удачную сделку
     на бирже,- да мало сказать,  удачную, а КОШМАРЫ  РОГФЕЙЕРА,  такую, что
свалится на голову не РОДШИДА И что-нибудь, а  самое главное  капиталистское
БИДЕРМАЙЕРА* сокровище - ну, то самое, вокруг которого
     на цирлах ходят все акулы Уолл-Стрита - и
     Морган,  и Родшид,  козел  старый,  и Дюпон, и Вандербильт  -  ходят да
облизываются  да косятся  друг  на  друга,  _____  *  Бидермайер, Арнольд  -
преподаватель сольфеджио в Лондонском финансовом колледже
     -   а  ну   как  кто-нибудь   нарушит   баланс   сил,   опередит  своих
конкурентов-компаньонов?   И  вот   -  на-кося   выкуси!  -  обломилось-таки
Рогфейеру, выиграл  он  главный буружуйский  приз.  Ну, естественно, тут  же
сбегутся дружки, кореша-приятели финансовые, хлопают по спине, поздравляют,-
ясно, завидуют,  это  уж  само собой, но  - что сделаешь?  -  лихо всех обул
Рогфейер,  остается только головой  крутить  да шляпу  с  почтением снять. И
стоит в толпе  поздравляющих  весь  бледный Родшид,  козел  старый,  закусил
губоньку, поздравить-то поздравил, а  сам, поди,  весь  уж не может, глотает
валерьянку - и слезы в глазах Родшида.
     А в центре мира приосанился, как на именинах, Рогфейер, сам еще не веря
в свое нечаянное  счастье, но  уже прикидывая про себя, как он теперь  будет
заправлять вселенной, - казнить и миловать земные правительства, президентов
по пять часов в углу  приемной  держать,- словом, определять ход планетарной
истории на столетия вперед. И вот открываются двери праздничной залы,  и под
стрекотание телекамер,  под  овацию публики въезжает  главный сейф с главным
финансовым сокровищем, перекочевывает к новому владельцу  из  сверхсекретных
недр главного  капиталистического банка. И воют сирены, и от полицейских рыл
рябит  в  глазах  - а  рыла-то  сплошь  полковничьи  да  генеральские!  -  и
подкатывают они  заветный  сейф прямо  под ноги  царственному  Рогфейеру.  И
произносит речь Президент, а потом главный банкир главного  банка под овацию
присутствующих вручает ключи от сейфа властительному Рогфейеру.
     И  берет  небрежно  Рогфейер  ключи,  и  отпирает  заветный   сейф,   и
гордо-ленивым   движением   владычной   руки   откидывает   дверцу,  обнажая
девственное  лоно  сокровища для  взора избранного общества. И сходят с  ума
операторы,  пихая  друг  друга, стараясь хоть видоискателем забраться вглубь
желанного лона.  А  в  сейфе-то...  И  пошатнулся  царственный  Рогфейер,  и
отвисает  его челюсть,  и ропот удивления пробегает по устам родных-близких,
заплечно  стоящих  дружков-корешков...  В  сейфе-то  -  полным-полно  рваной
туалетной бумаги,  а никаких миллиардных  чеков или  там  золота-бриллиантов
чего-то  и не  видно! И лезет  ослабевшей рукой  Рогфейер в  этот  ворох,  и
шевелит одну за другой гадкие бумажки - не приклеен ли  к какой-нибудь сзади
чек на  10 триллионов? -  но  увы,  нет  триллионных  чеков, нет золота, нет
алмазов  - только туалетные  бумажки лезут в миллионерские руки. И  ладно бы
еще, будь они  новые, в рулонах, еще  бы  от них какая-то польза  -  друзьям
подарить  на день  рождения  или  с  аукциона  продать,- а  то  ведь  сплошь
подтертые да мятые - даже слугам не отдать в зачет зарплаты.
     И рушатся в одночасье вселенские  планы  Рогфейера,-  уже ясно ему, что
все  погибло,  что  денежки-то  его тю-тю, никто  не  вернет, а куда  делось
главное капиталистское сокровище  - этого, как водится, никогда не доищутся,
и уж не  быть Рогфейеру королем Уолл-Стрита, и ухмылка  уже  раздвигает губы
друга-врага Родшида,  злорадствующего поодаль,  и корешки  Рогфейера отводят
стыдливо  глаза, хихикая в усики, а несчастный Рогфейер с подтертой бумажкой
в  руке  тоскливо  озирается по сторонам:  да не  спит ли он? ужели  все это
наяву? - и  слеза туманит  монокль Рогфейера, и не может он  проснуться... а
кстати,  и не Рогфейер это  вовсе, а Бидермайер  - и чего это ему вздумалось
приснить себе, будто он Рогфейер?..
     А  то  еще  Родшиду приснится  сон,  будто  он  в  первую брачную  ночь
раздевается перед зеркалом  в спальне, а возлюбленная дева,  цветок юности и
чистоты, продавщица из галантерейного отдела, ожидает его в соседней комнате
в пылании своей невинности, нетерпеливо  елозя задиком по шелковой простыне.
И еще более нетерпеливо стаскивает с себя нижнее исподнее благородный Родшид
и  вдруг...  вдруг  с  ужасом  замечает,  что  его  нижнее мужское  естество
полностью заменилось на женское!!! И не веря своим глазам благородный Родшид
переводит взгляд в зеркало,  и повторяет оно эту сверхъестественную картину.
Сверху - по-прежнему Родшид Родшидом - усы, бородка, фрак, черная бабочка на
белоснежной  рубашке, а  внизу,  ниже пояса,- совсем, совсем не то,  что так
пылко  ожидает  в   соседней  комнате  юная  новобрачная  -  даже  полностью
противоположно  тому!  И  лезет  проверить рукой  эту  перемену  потрясенный
Родшид, и с содроганием ужаса нащупывает то,  что он уже  не раз осязал  без
ужаса - да только не у себя, а у лиц противоположного пола. И удостоверяется
благородный  Родшид в  свалившейся на него перемене  - да, так  и  есть, вот
прорезь, вот - глубже  лезет палец Родшида - вот и сладостная пещерка, а вот
и...  постойте-ка,  что  это  там  твердое  и  как  будто  металлическое?  И
выколупывает благородный Родшид из своего углубления... нипочем не угадаете!
- золотую монету! "Откуда, откуда она там взялась?!. - недоумевает еще более
потрясенный Родшид. - Может быть, это Небо послало ее мне в возмещение моего
ущерба?" И машинально  благородный Родшид кладет  золотой  соверен  на  зуб,
пробуя  надкусить  - и на тебе! - монета-то  фальшивая! -  и  в  негодовании
отбрасывает Родшид скверную монету на пушистый ковер.
     А меж  тем юная дева  в пылу любовного нетерпения взывает к мужу с ложа
любви:"Где ты, о мой супруг? Почто ты медлишь взойти ко мне?"
     И  вздрагивает,  будто  пораженный  ударом  молнии,  Родшид,  понемногу
осознавая щекотливость возникшей ситуации. И делает он шаг прочь из спальни,
но внезапно  ощущает,  что там, откуда  он  так неожиданно извлек поддельное
золото, есть нечто еще, требующее извлечения. И извлекает благородный Родшид
- и вновь это золотая монета, испанский дублон, и вновь, увы, фальшивая, как
свидетельствует надкус Родшида, - и на ковер летит фальшивый дублон. И вновь
лезет  рука Родшида к месту,  столь неожиданно осчастливившему  его тело,  и
вновь  выколупывает фальшивую монету... "Да  что  это со мной сегодня такое?
Все фальшивые..." - медленно, как во сне, тянется мысль в мозгу благородного
Родшида.
     И  наконец весь ужас его положения открывается несчастному Родшиду. Что
же  будет-то,  а? Что  будет-то теперь? Ну,  перво-наперво,  у  него отберут
капиталы, -  есть кому отобрать  - вон их сколько, наследничков-конкурентов!
Скажут: "Папаня денежки мистеру Родшиду оставлял, а где же тут мистер, когда
это миссис!" Сожрут,  сожрут -  звери же! Ну, ладно,  он не  пропадет, башка
есть  и связи  старые,  да  что!  -  он еще миллионы  на  своем  превращении
заработает, пойдет  в цирк, с детства мечтал, номер-то будет  полный фурор -
"Мистер  и  миссис  Родшид!"  -  все ждут  двоих,  а он  выбегает в шелковом
халатике, распахивается -  вот  он  я!  -  миссис и  мистер в  одном лице!..
Фанфары, рукоплескания, прожектора  сияют, а он  встает на бортик ногой и  с
улыбкой  щедрого Креза начинает  швырять  в  публику  град золотых  монет...
фальшивых,  правда,  но  все  равно  эффектно, в зале  овация,  дети веселой
гурьбой бегают  по арене за добрым фокусником, а Родшид знай кидает  золотые
монетки - подбирайте, детки, не жалко, у меня их там много, Рогфейер, хлыщ с
моноклем,  в  первом ряду  ревет от зависти,  все  берут автографы,  мировая
слава,  турне  по  Европе,  Азии...  не  пропадет,  да  он  больше  прежнего
разбогатеет - вот только сейчас-то что делать? Что делать-то, а?!.
     И  привлеченная  золотым   звоном,  ожидая  какого-нибудь  супружеского
щедрого сюрприза, выходит к Родшиду юная дева, нареченная  ему в жены  самым
главным  кардиналом. И  поворачивается к  ней  оцепеневший Родшид,  и  слова
веселого упрека  смолкают  на устах прелестной  новобрачной, потому  что  от
взора  ее  не  укрывается  необычайная  перемена  в  ее  супруге.  А  совсем
потерявшийся Родшид вновь лезет пальцем  в известную прорезь и  отработанным
движением выковыривает монету - золотой луидор  - и вновь пробует ее на зуб,
и  вновь отбрасывает на  ковер. "Что,  фальшивая?"  -  растерянно спрашивает
ошеломленная леди Родшид столь же ошеломленного супруга. И машинально кивает
ей  Родшид, не  в  силах  вымолвить  слова,  и  только  повторяет  освоенную
последовательность движений, и поддельный венецианский  дукат присоединяется
к своим собратьям на ковре  - а юная дева только провожает взглядом движения
руки  благородного  Родшида,-  и  не  может, не может он  очнуться от своего
невероятного сна...  и кстати, это опять-таки не Родшид, а  Бидермайер  - да
как  только он  посмел снить  себе,  что  он  -  Родшид?!. так  тебе и  надо
придурок,  не  будешь завидовать сильным мира сего  -  видишь  теперь, какие
сверх-человеческие испытания выпадают на их миллионерскую долю?
     И  подобно  спящему  Родшиду,  выколупывающему  из   своей  промежности
фальшивую золотую  монету или Рогфейеру с говенной  бумажкой  в  руке, аббат
Крюшон застыл изваянием горестного потрясения посреди всеобщего хора веселых
поздравлений.
     Стоящие близ аббата мало-помалу тоже  разглядели то, на что показывал А
Синь  и  что повергло неустрашимого аббата в  такое  остолбенение.  Лица  их
вытянулись,  выказывая  разочарование,  а   рты  закрылись   -  все  начали,
скривившись, переглядываться и пятиться прочь.
     Еще сулили аббату первое место в книге рекордов  Гиннеса,  еще спорили,
кто кого  -  аббат  или буйвол, еще  звучал гвалт восхищенных и  завистливых
голосов. Но  уже  смолкал  он; уже  хмурилось  утро  и веяло ледяное дыхание
мирового трагизма. Мало-помалу шепот бежал по галдящим рядам, и стихали они,
и скорбное молчание воцарялось в толпе, и сознание каждого достигала весть о
непоправимом.
     Действительно, тело  аббата в  результате победоносной  схватки украсил
непостижимый член,  действительно, превосходил он все мыслимое и вообразимое
- ничего  не скажешь,  царь-член,  всем членам член.  Но  вот  вторая  часть
мужского отличия - яйца  - напрочь отсутствовала между ног аббата.  Откусила
их подлая акула-крокодил. Как бритвой срезала!
     Яйца-яйца! Как несправедлива  к вам  жизнь,  людская  молва  и  женская
ласка!  Вот  член  - как его балуют,  как  любят,  как  нежат женские ручки!
Сколько ласковых  слов, сколько жарких поцелуев  осыпает этот  отличительный
признак мужчины. И по заслугам, спору нет,  ибо кто же, как не член, достоин
всего этого? А яйца? Разве их  умеют так ценить? Отнюдь - плохое отношение к
яйцам,  бранят  их,  "да зачем вы  только  взялись на нашу голову, окаянные?
опять я подзалетела!"  - выговаривает им слабый пол. Плохое, правду сказать,
отношение у женщин к  яйцам! А ведь яйца  - это неотъемлимая  часть мужчины,
неразрывное единство образуют они со членом, надо же понимать это, голубушки
вы  мои!  Вот  аббат  Крюшон  - член хоть  куда,  царь член, о таком  всякий
мечтает/каждому  бы такой/никто  не откажется,- а нет яиц,  так  и члена все
равно  что  нет.  Считайте,  пол-аббата  осталось  или  того  меньше.  А эти
девяносто сантиметров - с них ведь чай не пить, кому они нужны,  без яиц-то,
вокруг шеи их, что ли, обматывать вместо шарфа?
     Подобные  мысли  наконец овладели всей собравшейся у пруда  толпой.  Не
глядя в глаза Крюшону удалилась прочь императрица под руку с Ахмедом, высоко
подняв  голову;  ушел император;  ушли  друзья  Крюшона, иностранные  послы,
горожане, А Синь - все миновали аббата как пустое место.  Вскоре он в полном
одиночестве остался на берегу пруда - один-на-один с другом своим последним,
свисающим  из  откинутой руки. Но никому  уже не был нужен ни  этот друг, ни
сгинувшие яйца, ни сам аббат. Вот что натворила подлая акула-крокодил!
     Берегитесь акул, мужики! Особенно с черной повязкой на глазу - страшный
это хищник.
     ВЭЙ ЦЗИ*
     ___ * и это еще не все

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.