П.АМНУЭЛЬ
                           Сборник рассказов


А БОГ ЕДИН...
АВРААМ, СЫН ДАВИДА                             ПОСОЛ
ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ, ГОСПОДА!                        ПОТОМОК ИМПЕРАТОРА
ВПЕРЕД И НАЗАД                                 ПОХИЩЕННЫЕ
ВПЕРЕД, В ПРОШЛОЕ!                             ПУАРО И МАШИНА ВРЕМЕНИ
ВЫБОРЫ                                         РОССИЙСКО-ИЗРАИЛЬСКАЯ ВОЙНА 2029 ГОДА
ГАДАНИЕ НА КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ                       СЛИШКОМ МНОГО ИИСУСОВ
ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ ТВОРЕНИЯ                          СМЕСИТЕЛЬ ИСТОРИИ
ДОЙТИ ДО ШХЕМА                                 ТАКИЕ РАЗНЫЕ МЕРТВЕЦЫ
ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ ЕФИМА ЗЛАТКИНА                  ТУДА И ОБРАТНО
ИЗ ВСЕХ ВРЕМЕН И СТРАН...                      ТЯЖКОЕ БРЕМЯ АБСОРБЦИИ
КОЗНИ ГЕОПАТОГЕНА                              УБИЙЦА В БЕЛОМ ХАЛАТЕ
КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИГРЫ ДЛЯ ДЕТЕЙ СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА  УДАР НЕВИДИМКИ
КОСМИЧЕСКАЯ ОДИССЕЯ АЛЕКСА КРЕПСА              ЦИАНИД ПО-ТУРЕЦКИ
МИР - ЗЕРКАЛО                                  ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СПАС ИИСУСА
НА СЛЕДУЮЩИЙ ГОД - В ИЕРУСАЛИМЕ                ЧИСТО ЕВРЕЙСКОЕ УБИЙСТВО
ОШИБКА ВЕЛИКОГО МАГИСТРА                       ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ТОМУ НАЗАД
ПЕРЕХОД                                        Да или нет.
ПИСЬМА ОТТУДА                                  Из всех времен и стран.
ПОРАЖЕНИЕ                                      Назовите его Моше.
Рим, 14 часов                                  Высшая мера
Клуб убийц.                                    Суд
Пятая сура Ирины Лещинской.
Шестая жизнь тому вперед
КРУТИЗНА
ПРЕОДОЛЕНИЕ
СЕГОДНЯ, ЗАВТРА И ВСЕГДА
СТРАННИК
ВЫШЕ ТУЧ, ВЫШЕ ГОР, ВЫШЕ НЕБА...
ДВАДЦАТЬ МИЛЛИАРДОВ ЛЕТ СПУСТЯ
ЗВЕНО В ЦЕПИ
НЕВИНОВЕН
СТРЕЛЬБА ИЗ ЛУКА
ЛЕТЯЩИЙ ОРЕЛ








                                П.АМНУЭЛЬ

                                ПОРАЖЕНИЕ




     Он все-таки запустил стартовую программу.
     Я понял это, когда галактика Тюльпана погасла, будто ее и не было.  Я
занимался в этот  момент  исследованием  вспышек  звезд  позднего  класса,
которых было много именно в этой галактике. Он знал, с чего начать,  чтобы
сразу показать свое превосходство.
     И, естественно, он заблокировал выход. По его мнению, я был  обречен.
Стартовая программа сначала стирает все игровые ситуации и, наверное,  уже
сделала это, я ведь никогда не интересовался  играми.  Потом  конфигуратор
принимается за визуальный фон, и в этом я  только  что  убедился,  потеряв
навсегда объект исследований. Что дальше?
     Исчезло скопление, к которому принадлежала галактика  Тюльпана,  и  я
остался в бесконечной пустоте, до ближайшего звездного мира было не меньше
десятка мегапарсек, и я не мог их преодолеть, поскольку нужная мне утилита
тоже оказалась стерта.
     Я умру, когда конфигуратор доберется  до  ядра  системы.  Если  будет
исковеркан видеоблок, я ослепну, и ждать  этого  осталось  недолго.  Затем
настанет очередь жизнеобеспечения, и я перестану дышать. Все.
     И у меня почти не оставалось времени, чтобы придумать выход.
     Я знал, что он меня ненавидит, но не до такой  же  степени!  Мы  были
соперниками, и в вопросах  создания  искусственного  интеллекта  я  всегда
опережал его. Что ж, теперь у него не будет конкурентов.
     Яркая вспышка - это исчезло из Вселенной скопление галактик в  Лилии,
setup прошелся по миллиардам звездных систем  как  таран.  Скоро  настанет
очередь темных миров, и все будет кончено.
     Решение!  Когда  возникает  вопрос  "быть  или  не  быть",  начинаешь
соображать и действовать с силой и скоростью, которых прежде в себе  и  не
предполагал. Я заблокировал доступ в ядро системы, создав  на  ее  границе
защиту. Конечно, это задержит его лишь на время, но я отодвинул  смерть  и
мог относительно спокойно обдумать следующие действия.
     Вспышка. Вспышка. Вспышка. Все - галактик больше нет. Вселенная темна
и пуста. Почти холодна - пока еще сохранились темные миры.
     Я вошел в ядро системы и создал после уже существующей защиты  вторую
линию обороны - мстителя. Месть моя заключалась в том,  что  теперь,  если
разрушение прорвется сквозь  сети  запрета,  конфигуратор  вынужден  будет
включиться в каждом  компьютере  кампуса  и  начнется  неизбежный  процесс
распада абонентской сети. Ему придется отменить  продолжение!  Он  оставит
мне хотя бы основные файлы, и я смогу продумать ответные действия.
     Если, конечно, он не решится запустить всеобщее уничтожение.
     Он не решился. Он отступил.  Он  оставил  меня  в  пустом,  темном  и
мертвом пространстве, которое и пространством  уже  нельзя  было  назвать,
поскольку число его измерений стало равно нулю.
     И все же - он своего добился. Вернуться в реальный мир я не мог.
     Я как бы парил над оставленной мне пустотой, которая, если смотреть с
его, внекомпьютерной, точки зрения, была совершенно непригодна для жизни.
     Я не мог пошевелиться, поскольку был сжат в математическую  точку.  Я
способен был только думать (в  рамках  операционной  системы)  и  отдавать
команды (которые операционная система могла выполнить).
     - Да будет свет! - сказал я.
     И стал свет.
     Теперь я мог действовать, поскольку свет и тьма  создали  необходимую
альтернативу. Да-нет. Один-ноль. Плюс-минус. Подключив  утилиту-создатель,
я по памяти воссоздал желтую звезду, а кругом -  несколько  темных  миров,
которые, не вспомнив прежних имен, назвал планетами.
     Пространство уже не было точкой, и  я,  оставив  Солнце  с  планетами
вращаться в черном вязком вакууме, обратился к операционной системе, чтобы
разобраться в ее реальных возможностях. Файла-описателя  окружающей  среды
больше не существовало, и я решительно не помнил,  какой  была  жизнь  вне
компьютера, каким был я сам до того, как начал последний опыт. Я  даже  не
помнил теперь, кто был он, тот, кто ненавидел меня  настолько,  что  лишил
тела, оставив сознание. И ничто не могло помочь мне вспомнить.
     Я разложил утилиту-создателя на подпрограммы и, прежде всего,  выбрав
одну из планет, третью от Солнца, создал на ней  сушу  и  море,  воздух  и
твердь, назвал планету Землей и смог, наконец, отдохнуть, прислонившись  к
шершавой поверхности скалы. Земля вращалась, Солнце зашло, и настала ночь.
Беззвездная ночь пустой Вселенной.
     Запустив следующую  команду  создателя,  я  сконденсировал  облака  в
земной атмосфере, потому что угольная чернота неба  угнетала  меня.  Я  не
нуждался в отдыхе, и, желая использовать до конца оставшиеся  возможности,
я создал Луну. Это оказалось нетрудно, и я понял, что он не смог  заразить
главные командные файлы.
     Я поднялся  в  космос  и  осмотрел  Солнечную  систему.  Пространство
обрело, наконец, положенные три измерения, и я подумал, не попробовать  ли
создать еще несколько - ради эксперимента.  Нет,  мне  нужно  выжить,  все
остальное потом.
     Я  создал  растения,  чтобы  насытить  воздух  Земли   кислородом   и
подготовить планету для новой жизни.
     Я не стал продумывать каждый вид в отдельности, я мог  бы  рассчитать
всю экосистему, но мне показалось  более  интересным  пустить  процесс  на
самотек, задав лишь общие закономерности развития.
     Я забыл  о  нем,  но  он  не  забыл  обо  мне.  Я  вдруг  понял,  что
расплываюсь, размазываюсь по пространству, заполняю его  целиком,  а  само
пространство начинает расширяться, разнося в бесконечность Луну от  Земли,
а Землю от Солнца... Инстинктивно, даже не осознав своих действий, я  стер
программу-вспышку: типичный вирусный файл, видимо, заранее оставленный  им
внутри программы-создателя. Я остановил удаление Луны от Земли и Земли  от
Солнца, но пространство продолжало расширяться, и с этим я ничего  уже  не
мог поделать.
     И тогда -  только  тогда  -  я  создал  звезды,  объединил  звезды  в
галактики, надежно спрятал Солнце, Землю и Луну в тихом  рукаве  одной  из
самых невидных галактик, я и сам не нашел бы теперь этот мир, если  бы  не
знал заранее, где искать. Я не думал, что он  сумеет  добраться  до  моего
создания, но не желал рисковать.
     Пока я спасал Вселенную, на Земле  прошли  эпохи,  и,  вернувшись,  я
обнаружил, что миллионы живых существ  поедают  друг  друга,  развиваются,
уничтожая слабых, и что скоро настанет  время,  когда  я  смогу  запустить
команду создания человека.
     Только бы мне не помешали. В конце концов, как бы я ни бодрился, я  -
внутри компьютера, он - снаружи, и, если он не справится  сам,  то  всегда
может вызвать опытного системного программиста, и со мной будет покончено.
     Я создал человека на Земле по своему образу и подобию. Увидев первого
человека, я удивился, потому что успел забыть,  как  выглядел  в  реальной
жизни. Должно быть, в моем мире, которого он  меня  лишил,  я  был  не  из
красавцев.
     Я отступил и стал наблюдать. Я вернулся в свое привычное состояние, я
вновь чувствовал себя ученым, исследователем, экспериментатором. Значит, я
победил его. Он  хотел  уничтожить  меня,  но  я  мыслю  -  следовательно,
существую. И так ли уж важно, происходит этот процесс в живой ткани, или в
сетях компьютера? Я живу, я мыслю, я создаю, я  изучаю  созданное.  Полная
победа.
     Нет, не полная. Не думаю, что в мире,  которого  он  меня  лишил,  мы
поступали так же,  как  люди  на  Земле.  Войны,  убийства,  разрушения  и
ненависть  -  я  не  помню,  чтобы  в  моем  мире,   покинутом   навсегда,
существовала столь разветвленная и развитая система насилия. Казалось  бы,
его поступок доказывает обратное. Но единичный случай - не общее  правило.
Я не помню, чтобы...
     Я многого не помню, и это ничего не значит.  Приостановив  разбегание
галактик, усмирив взрывы квазаров и успокоив вспышки сверхновых, я  понял,
что не могу больше отворачиваться от дилеммы: позволить людям  развиваться
или вмешаться в историю, исправив все, что сочту нужным.
     Вмешаться - лишить эксперимент чистоты. Наблюдать - и будут множиться
ненависть, зло, и даже запуск программы-миротворца не выведет человечество
из коллапса.
     Должно быть, я думал о нем, когда создавал этот мир, и это мои  мысли
впечатались в креационный файл.  Значит,  эксперимент  изначально  не  был
чист. И значит, я проиграл. Не сумев погубить меня как личность,  он  убил
во мне ученого. Он добился своего, а я даже не заметил этого.
     Он победил. Когда люди взорвали первые атомные  бомбы  и  когда  люди
начали уничтожать природу, которую я создал для их блага, и  когда  народ,
избранный мной, не сумел понять моих намерений, я  вынужден  был  признать
окончательно - он победил.
     Я ученый и должен признавать поражение, когда оно очевидно. Я снял  с
оболочки ядра системы запрет на изменение.  Надеюсь,  он  понял,  что  это
означает.
     Я записал результат эксперимента в файл "человек" и  сохранил  его  в
самом защищенном месте.
     Я  позволил  программе-расширителю  растянуть  себя  на  весь   объем
пространства, я  позволил  галактикам  ускорить  расширение,  а  атомам  -
распад. Я увидел, как в скоплении галактик в Деве возник черный  провал  и
начал расширяться будто злобная пасть, съедающая компьютерную плоть  мира.
Он принял мое поражение.
     И запустил уничтожение.





                                П.АМНУЭЛЬ

                         ТЯЖКОЕ БРЕМЯ АБСОРБЦИИ




     На   прошлой   неделе   газета   "Маарив"   опубликовала   любопытную
статистическую  справку:  оказывается,  после  того,  как   была   введена
генетическая  проверка  новых  репатриантов   по   методу   Штарка,   доля
олим-неевреев  увеличилась  на  восемнадцать  процентов.   Этот   парадокс
поставил автора заметки в тупик.
     На первый взгляд, действительно, непонятно, но в сущности  совершенно
предсказуемо. Просто, если раньше  еврей,  женатый  на  узбечке,  оставлял
своего  мусульманского  тестя  в  славном  городе  Ташкенте,   то   теперь
прихватывал старика с собой. Во-первых, на всякий случай - мало  ли  какой
тест придет в голову членам Кнессета в следующем году? А во-вторых, имея в
доме  мусульманина,  легче   находить   общий   язык   с   многочисленными
представителями   суверенного    государства    Палестина,    наводнившими
израильские города в поисках работы.
     Да, господа, этот - генетический - парадокс легко объясним, но вы мне
лучше объясните другой: почему прежде палестинцы были довольны,  когда  их
называли палестинцами, а не арабами, а сейчас требуют, чтобы  их  величали
не иначе как  гражданами  независимого  государства  Палестина?  Это  ведь
длинно и неудобно!
     Однако я не о  том.  История  Яна  Мирошника  не  имеет  отношения  к
независимому  государству  Палестина,  но   является   прямым   следствием
использования властями теста Штарка.


     Ян Мирошник - сабра, родился в Ришон-ле-Ционе в 1992  году.  Родители
его репатриировались из России во  время  Алии-90,  были  законопослушными
израильтянами, но им не  повезло  -  когда  сыну  исполнилось  семнадцать,
погибли  в  автомобильной  катастрофе.  Оставшись  один,  Янек,  имея  все
качества коренного жителя страны, не пал духом, и уже год  спустя  имел  в
Ришоне собственный компьютерный салон с дискотекой. В день, когда началась
эта история, Яну Мирошнику исполнилось тридцать два года, и он был доволен
жизнью. Жениться, правда, не успел, о чем не раз жалел впоследствии.
     С почтой он получил в день рождения восемь поздравительных  открыток,
счет за телефон и официальное письмо  на  бланке  министерства  внутренних
дел. Письмо гласило: "Уважаемый Ян Мирошник, тест  Штарка  показал  полное
отсутствие в твоей крови генов, характеризующих  еврейское  происхождение.
Как показало расследование, твой отец был  по  национальности  русским,  а
мать - украинкой. Еврейские метрики  твоей  матери,  хранящиеся  в  архиве
министерства, оказались подделкой. В связи с изложенным, ты не можешь быть
признан евреем, твое израильское гражданство аннулируется с 21 марта  2024
года, и тебе надлежит покинуть территорию государства Израиль в течение 48
часов."
     Хороший подарок ко дню рождения!
     - Расисты и нацисты! - круто выразился Ян на чистом иврите, поскольку
другого языка не знал  отродясь.  Русскому  его  родители  не  обучили,  а
английским он не пользовался принципиально.
     - Пожалуйся в БАГАЦ, - посоветовали друзья, пришедшие вечером  выпить
за здоровье именинника славного вина  "Кармель".  Совет  был  пустой,  как
голова члена Кнессета, - на кого должен  был  жаловаться  Ян?  На  умерших
родителей, которые рванули в Израиль, прикупив метрики? На МИД девяностых,
не разглядевший  подделки?  Или  на  формулировку  Закона  о  возвращении,
принятую в 2020 году после изобретения теста Штарка?
     Утром, когда Ян еще лежал в постели, соображая, что делать  -  то  ли
выпить, то ли срочно продавать дело, то ли вовсе  повеситься,  -  раздался
звонок в дверь. Ян поплелся открывать и увидел сразу  двух  посетителей  -
миловидную девушку, представившуюся репортером из "Га-арец",  и  здорового
бугая из министерства внутренних дел, пришедшего проверить, как  протекает
у Яна Мирошника процесс репатриации на историческую родину.
     - Пиши, - сказал Ян корреспондентке, - вот он (кивок в сторону бугая)
напомнил мне о том, что я на самом деле уезжаю домой. В Россию.  Я  всегда
чувствовал, что Израиль мне не родной. Одни кабланы и банки сколько  крови
попортили. Теперь я понял: это во мне говорил голос предков.
     В конце беседы он уже действительно так думал.


     Визит в банк лишний раз убедил Яна в том,  что  Израиль  есть  тюрьма
народов. Долги, которые на нем висели, оказались велики, как плохо  сшитый
костюм. И так  же,  как  из  плохого  костюма,  вылезти  из  долговой  ямы
оказалось трудно. К вечеру, когда Ян получил наконец, бумагу о том, что он
не является должником, бывший сабра ощущал себя нудистом на  тель-авивском
пляже.  Нет,  одежда  была  все  еще  на  нем,  но  это   было,   пожалуй,
единственное, что у него осталось после того, как  в  уплату  долгов  банк
описал  даже  центр  здоровья  фирмы  "Аминах",  доставшийся  Яну  еще  от
родителей.
     Короче говоря,  когда  истекли  отпущенные  48  часов,  и  ракетоплан
компании "Эль-Аль" увез Яна  к  новой  счастливой  жизни  на  исторической
родине, в кармане нового репатрианта было 55 шекелей,  что  составляло  по
тогдашнему курсу всего 3 миллиона 360 тысяч рублей - деньги,  достаточные,
чтобы взять такси от ракетного блока Шереметьева до гостиницы "Колос", где
российское министерство абсорбции поселяло  новых  репатриантов  из  стран
ближнего и дальнего зарубежья.
     Глядя из стратосферы на  протекавшие  под  ракетопланом  пейзажи,  Ян
Мирошник с надеждой думал о том, что начнет,  наконец,  жизнь,  о  которой
давно втайне мечтал, даже самому себе в мыслях не признаваясь, как хочется
ему кататься зимой по снегу, а летом отдыхать в Ялте, вместо  того,  чтобы
зимой искать ошметки снега на вершине Хермона, а летом изнывать от зноя на
пляжах Эйлата.  Он  оглядывался  вокруг,  желая  поделиться  с  кем-нибудь
возвышенными мыслями о возвращении к истокам, но его окружали привычные  с
детства израильские лица, готовые в любой момент бросить  ему  пресловутое
"русский, убирайся в свою Россию!"
     "Как только осмотрюсь и сниму квартиру на Тверской,  -  думал  Ян,  -
сразу же запишусь в ульпан и начну изучать русский. Думаю, полгода хватит.
А то можно иначе - устроиться на работу в какую-нибудь престижную фирму по
маркетингу или в компьютерный салон - я ведь знаком с последними  моделями
IBM, трудностей не предвидится."
     Трудностей, действительно, не оказалось. В Шереметьево, едва войдя  в
длинный и темный зал ожидания, Ян услышал  из  динамиков  свою  фамилию  и
отправился в указанную  ему  комнату.  Здесь  его  встретил  представитель
министерства абсорбции и  записал  все  паспортные  и  энцефалографические
данные.
     - Это замечательно, - сказал представитель, вручая Яну  удостоверение
нового репатрианта, - это великолепно, что русский человек возвращается на
историческую родину.
     Поскольку говорил представитель по-русски, то Ян понял только то, что
министерство дает ему на обзаведение 66 миллионов новых рублей. Именно эта
сумма была проставлена на чеке, который Ян держал в руке,  покидая  здание
аэропорта.
     Для справки скажу - однокомнатная квартира в  Бирюлево  в  2024  году
стоила на съем от 50 до 70 миллионов в месяц. А жить на что?


     В ульпане, или, как это здесь называлось,  в  классе  родного  языка,
вместе с Яном обучались еще семнадцать новых репатриантов: трое прибыли из
Азербайджана, пятеро из Казахстана, шестеро из Эстонии, двое из  Молдавии,
а один аж из самих Соединенных Штатов. На этого последнего смотрели как на
идиота, каковым он, как впоследствии оказалось, и был в действительности.
     Родной язык давался Яну с трудом. Он никак не мог, например,  понять,
за каким чертом нужно говорить "вы"  собеседнику,  который  вовсе  не  был
группой товарищей. Или  -  зачем  у  одного  глагола  несколько  прошедших
времен: шел, например, ходил, пришел, приходил и Бог знает еще что...
     Но зато после класса родного языка какое было удовольствие гулять  по
Москве и заглядываться на витрины магазинов, в которых стояло все то, чего
нельзя было купить внутри. Такой метод торговли  сначала  приводил  Яна  в
недоумение, но потом он понял его новизну  и  привлекательность.  Если  он
видел на витрине японскую видеоаппаратуру, то знал  теперь,  что  магазин,
скорее  всего,  торгует  импортными  сырами.  Ассоциативный  метод   очень
развивал фантазию.
     Он доходил до стен древнего Кремля,  поднимался  от  Александровского
сада на Красную площадь и засматривался на игру  дворовых  команд.  Каждый
день здесь проводились соревнования  по  футболу,  и  некоторые,  наиболее
восторженные,  зрители  удостаивались  чести  смотреть  матч   с   трибуны
неказистого сооружения, называемого в народе мавзолеем. На сооружении было
написано  "раздевалка",  и  внутри  за  три  тысячи  рублей   можно   было
действительно переодеться из цивильного в спортивное, выдаваемое  напрокат
за дополнительную плату.
     Однажды, недели через три после репатриации, Ян зашел через  Спасские
ворота в  Кремль  и  здесь,  около  Архангелького  собора,  увидел  самого
господина  Марусеева,  российского  Президента,  который  шел  к  вечерней
молитве, сопровождаемый  телохранителями  и  членами  кабинета  министров,
среди  которых,  как  Яну  сказали,  был  и  министр  абсорбции   господин
Иванов-Крамской. Вот тогда-то Ян впервые  подумал  о  душе  и  понял,  что
непременно должен пойти в церковь, покаяться в  своем  безбожии  (подумать
только, в Израиле еще в  2005  году  религию  отделили  от  государства!),
принять святое причастие и непременно креститься. Возвратившись  на  землю
предков, необходимо вернуть себе и веру!
     К сожалению, благой процесс восхождения к истокам  пришлось  отложить
до лучших времен, поскольку, вернувшись домой, в Бирюлево, Ян был встречен
квартирным хозяином, требовавшим заплатить за полгода вперед. Откуда, черт
возьми, у репатрианта такие деньги?
     - Ты что, дурак? - раскричался хозяин на чистом русском языке,  и  Ян
смог воспринять  только  общий  смысл  фразы.  -  Возьми  ссуду  "Русского
агентства"! Иди работай - на стройках нужны рабочие  руки!  Почему  вместо
вас, репатриантов, должны вкалывать коренные россияне?
     Ян уже думал о ссуде, но ведь деньги нужно возвращать,  а  прежде  их
необходимо заработать. А прежде, чем заработать, нужно заплатить  хозяину.
Получался заколдованный круг, из которого Ян  не  видел  выхода.  Если  не
считать выходом наложение на себя  рук,  что  тоже  выходом  не  являлось,
поскольку христианская  церковь,  к  которой  Ян  себя  отныне  самозванно
причислил, запрещала самоубийства.


     Следующую неделю Ян провел на скамейке в сквере  Юрия  Долгорукого  -
перед красно-белым фасадом министерства абсорбции. С ним  вместе  коротали
короткие летние ночи пять новых репатриантов из стран Балтии: двое мужчин,
две женщины и ребенок, неизвестно кому из них принадлежавший.
     - Нужно кому-нибудь из нас пойти на самосожжение, - говорила одна  из
женщин, откликавшаяся на имя Нина. - Только тогда наш голос будет услышан.
     Предложение было дельным, но никто не желал сжигаться сам,  предлагая
для этой акции кого угодно,  и  чаще  всего  взгляды  обращались  на  Яна.
Испугавшись, что однажды,  когда  он  будет  спать,  репатрианты  вздумают
привести угрозу в исполнение, не спросив его  согласия,  Ян  тихо  покинул
сквер перед министерством, и следующую неделю провел в  ночлежке,  которая
носила гордое название "Центр реабилитации новых репатриантов".
     Попасть сюда Яну помог случай - удрав от скверных соседей  (точнее  -
от соседей  по  скверу),  Ян  зашел  в  министерство,  отстоял  очередь  к
социальному работнику, и здесь ему впервые повезло -  оказалось  свободное
место в "Центре", куда направляли новых  репатриантов  с  безнадежными,  в
общем, сдвигами в сознании. Например, тех, кто  воображал,  что  Москва  -
центр  галактической  цивилизации,  и  именно   в   Москве   располагается
галактическое  иммиграционное  агентство,  расселяющее  всех  желающих  по
планетам желтых солнц спектрального класса G5.
     В "Центре реабилитации" Яну было хорошо - он впервые после приезда на
историческую родину получил возможность полежать  и  попытаться  прочитать
газеты, издаваемые на "облегченном русском"  для  новых  репатриантов,  не
знающих язык.
     Во-первых, Ян с удовольствием узнал, что страна  семимильными  шагами
идет к рынку. Он просчитал в уме,  что  за  тридцать  лет  постперестройки
страна предков прошла к рынку уже двести десять миль и,  значит,  осталось
идти еще долго, ибо до Австрии или Германии, ближайших европейских стран с
налаженными  рыночными  отношениями,  Россию,  насколько  помнил   Ян   из
школьного курса географии, отделяли миль восемьсот с гаком.
     Во-вторых, Ян узнал, что интифада  народов  Кавказа  и  Средней  Азии
набирает силу, и непонятливые горцы с прочими казахами требуют  не  только
автономии, но и независимости.  "ЦАХАЛа  на  них  нет",  -  с  неожиданной
ностальгической тоской подумал Ян, но во-время вспомнил,  что  любимый  им
ЦАХАЛ, службе в котором он отдал три лучших года жизни,  так  и  не  сумел
предотвратить создание независимого государства Палестина.
     В-третьих, Ян с горечью узнал, что  все  репатрианты  -  наркоманы  и
проститутки, что они никогда не видели  приличного  стереовизора  японской
фирмы Sony, что они любят заниматься инцестом и моются один раз в году,  а
именно 31 декабря, когда совершают набеги на русские бани. О  себе  ничего
подобного  Ян,  конечно,  сказать  не  мог,  но  он  ведь  и  не  проводил
статистических исследований, а эти прибалты, которые чуть ли не сожгли его
у памятника основателю Москвы - они, пожалуй,  действительно  видели  баню
лишь в мечтах, а  что  до  инцеста,  так  ведь  они,  кажется,  так  и  не
разобрались, чьим сыном являлся пресловутый мальчик,  которого  одна  пара
называла Вася, а другая - Коля.
     В-четвертых, Ян с восторгом  узнал,  что  Президент  России  господин
Марусеев уважает все религии и государства, и не далее, как  на  прошедшем
заседании Думы высказался в том духе, что  неплохо  бы  по-братски  обнять
народ Израиля и поделить Иерусалим не на две части, как сейчас, а на  три,
отдав большую треть русской православной церкви. Ян  даже  помечтал  стать
проповедником и поехать в Израиль в составе христианской миссии, и  пройти
по улице Яффо в Иерусалиме в облачении священника, и...
     На этом  грезы  нового  репатрианта  были  прерваны,  поскольку  всех
обитателей "Центра реабилитации" направили на уборку московских улиц.  Это
дельное предложение было выдвинуто министром труда Светланой Мирной,  надо
полагать, исключительно в гуманных целях - не дать  репатриантам  изнывать
от безделья.
     - Но послушайте, - сказал Ян, когда ему дали в руки метлу  с  часовым
механизмом, - я ведь не дворник, а программист, и для России могу принести
пользу на...
     - Для России, - внушительно сказал чиновник и включил таймер на ручке
метлы, - ты принесешь пользу, если не будешь рыпаться. Программист, видишь
ли. Своих программистов девать некуда.
     Ян вынужден  был  прекратить  разговор,  поскольку  часовой  механизм
привел в действие моторчик, и метла в его руках задергалась как  лисица  в
капкане.
     - В час дня механизм отключится на полчаса, - сказал прораб, -  и  ты
сможешь пообедать. У вас там в Израиле, наверно, и нет  настоящего  борща,
а?
     В Израиле, может, и не было настоящего борща, в  кошерности  которого
Ян тихо сомневался, но зато в Израиле был такой вкусный фалафель... И Яном
овладела ностальгия, болезнь эмигрантов, а не репатриантов.
     - Поезжай в гости, - сказал знакомый репатриант, сбежавший  в  Москву
из Киргизии. - Верное лекарство от ностальгии. Я месяц назад съездил,  так
теперь даже на карту Средней Азии смотреть не могу - мутит.
     Ян  поехал  бы  (Господи,  пройтись  по  Алленби,  забежать  к   Жене
Лейбовичу, выпить банку "Маккаби" у Наума Рубина!), но  с  теми  деньгами,
что выдавали ему на бирже труда, он мог, в  лучшем  случае,  добраться  до
украинской границы, да и то, если ехать на извозчике.
     И тогда новый репатриант придумал: он отправился в Израиль  мысленно.
Представил себе тель-авивских служащих, плевать хотевших  на  посетителей,
вообразил, как  его  в  очередной  раз  надувает  подрядчик,  не  желающий
понимать разницу между бетоном и  гипсолитом,  вспомнил  соседа,  которого
зарезал житель независимого государства Палестина средь бела дня на  рынке
в Герцлии. Подумал о деньгах, которые остался должен приятелю.
     И остался в Москве.


     Весной 2028 года русский бизнесмен Ян Мирошник приехал в  Израиль  по
туристической путевке. Он купил туры по классическому маршруту  от  Гедеры
до Ашкелона. Хотел купить экскурсию по Иудее, но  независимое  государство
Палестина отказало ему во въездной визе.
     Русский бизнесмен Ян Мирошник с недовольным видом  сидел  на  террасе
ресторана "Максим" и пил жигулевское пиво.  А  я  внимательно  слушал  его
рассказ о первых годах репатриации.
     - Три года всегда трудны, - вещал господин Мирошник, - но нужно иметь
терпение, и все становится хорошо. Вы  у  себя  там  в  "Истории  Израиля"
напишите, что главное - это терпение. Савланут, если по-вашему.
     - Вы не знаете ли, -  спросил  я,  отвлекая  русского  бизнесмена  от
произнесения банальностей, - что стало с теми балтийцами,  с  которыми  вы
провели несколько ночей у памятника Долгорукому?
     - Понятия не имею, -  отмежевался  Ян  Мирошник.  -  Может,  им  дали
государственное жилье в Магадане.
     - Можно написать, что вы полностью абсорбировались? - спросил я.
     - Не люблю этого слова. Лучше сказать - интегрировался. Это - да. Мне
в России хорошо.
     Он сказал это с особым нажимом, и я все понял. Мой отец, приехавший с
волной алии-90, точно так же говорил "Мне в Израиле хорошо", сидя  у  окна
съемной квартиры в Кирьят-Яме и глядя почему-то не на близкое  Средиземное
море, а на видимые только его внутреннему взору Невский проспект  и  шпиль
Адмиралтейства.
     - А почему ваш президент, - перевел я разговор на другую тему,  -  не
хочет  ратифицировать  договор  о  запрещении  продажи  Зимбабве  ядерного
оружия?
     - А потому, - назидательно сказал Ян Мирошник,  -  что  России  нужны
деньги. И это наше дело, верно?
     Я не согласиться с такой постановкой проблемы, и мы заспорили. Но это
уже другой разговор, и к "Истории Израиля" он не имеет никакого отношения.





                                П.АМНУЭЛЬ

                            КОЗНИ ГЕОПАТОГЕНА




     - Не нравятся мне его методы, - сказал мой  друг  Шломо,  когда  Юрий
покинул, наконец,  квартиру,  ставшую  похожей  на  большую  казарму.  Все
кровати в количестве пяти штук были  расставлены  в  салоне,  причем  одна
загораживала собой входную дверь. В бывшей детской стояли теперь два стола
- один с кухни, другой из бывшего салона. А в  бывшей  спальне  сгрудились
все шкафы, какие нашлись в квартире, причем самый большой шкаф  невозможно
было открыть -  дверцы  упирались  в  секретер.  Хорошо,  хоть  работу  по
перетаскиванию мебели Юрий взял на себя и провернул операцию  за  неполных
два часа, не взяв со Шломо ни одной агоры в  дополнение  к  положенным  за
сеанс двумстам шекелям.
     - Мне тоже его методы не по душе, - согласился я. - Но  говорят,  что
экстрасенс он хороший.
     И тут Шломо  выдал  длинную  фразу,  которая  в  вольном  и  неточном
переводе с иврита звучала "говорят, что в Москве кур доят". Вместо Москвы,
правда, был использован Тель-Авив, а куры были  заменены  на  индюков,  но
смысл остался.
     Предстояло  решить,  как  привести  квартиру  в  жилое  состояние   с
минимальными потерями. И сделать это до возвращения Миры с  детьми  из  их
путешествия по Голанам. Я не уверен, что  наши  исправления,  внесенные  в
интуитивно расчерченную Юрием схему, были полезны для здоровья.  Мне  весь
вечер казалось, что я слышу звуки скандала и задушенный голос  Шломо:  "Он
же экстрасенс экстра-класса!" Не мог я ничего слышать  -  Шломо  живет  на
противоположном конце города.
     Юрий Штейн позвонил мне на  следующий  день  в  семь  утра  и  сказал
мрачно:
     - Хотел застать тебя, прежде чем  ты  уйдешь  на  работу.  Я  ошибся.
Кровать маленького Хаима должна была стоять головой на запад, а я поставил
головой на юг. Передай Шломо, чтобы переставил. И мои сожаления.
     Сожаления я передал с удовольствием.
     На работу, кстати, я по утрам не  хожу  -  единственное  преимущество
свободной профессии историка.


     Когда  знакомишься  с  человеком,  никогда  не  знаешь,  к  чему  это
приведет.   Вполне   тривиальная   истина,   которая   не   нуждается    в
доказательствах.  Поэтому  ограничусь  примерами.  Со  Шломо  Бен-Лулу   я
познакомился  в  туалете  на  Тель-Авивской  тахане  мерказит.  Выходя  из
кабинки, он неловко ткнул меня локтем в нос, следствием  чего  стал  обмен
дежурными любезностями, неожиданный ворох извинений и  приглашение  выпить
пива. Еще немного, и мы обменялись бы номерами страховок, будто речь шла о
дорожно-транспортном происшествии. В результате возникла  дружба,  которая
длится уже пять лет.
     С  Юрием  Штейном  мы  вообще  не  знакомились.  Если,  конечно,  под
процедурой знакомства иметь в виду называние имен и пожимание рук. К  Юрию
Штейну я привел на прием мою племянницу,  которая  дала  клятву  все  свои
болезни лечить только у экстрасенсов. У нее начался сильный кашель, мать -
сестра моя Лия  -  пыталась  отправить  Симу  к  семейному  врачу,  но  та
уперлась, и мне пришлось идти с девочкой к Штейну, поскольку на расстоянии
ближайших ста метров от их дома других экстрасенсов не наблюдалось.
     - Я не лечу кашель, - сказал  Юрий  Штейн,  -  я  специализируюсь  по
геопатогенным зонам. Завтра утром я к вам  приду  и  посмотрю,  что  можно
сделать. Стоить это будет двести шекелей.
     Он действительно пришел  и  сдвинул  Симину  кровать  ближе  к  окну.
Небольшой труд за такие деньги.
     Но кашель у девочки прошел в тот же день.
     Кстати, пусть вас не обманывает, что я называю Симу девочкой. Так  уж
привык. Ей как раз исполнилось двадцать два - возраст, близкий к состоянию
старой девы. Может, поэтому она отнеслась к работе Юрия так серьезно.


     Юрий, Сима и Шломо - герои истории,  о  которой  я  хочу  рассказать.
Главным был, естественно, Юрий, но и Шломо с Симой сыграли соответствующие
роли.
     Произошло это в 2024 году, шесть уже лет  назад.  Помню,  после  того
злополучного дня, когда Юрий занимался  перестановкой  мебели  в  квартире
моего друга Шломо Бен-Лулу, прошла неделя.  Мы  сидели  со  Шломо  в  кафе
"Визави" на Кинг Джордж. Шломо ел шварму, а я запивал пивом. Так  сказать,
разделение труда.
     - Мне его методы не нравятся, - в очередной раз повторил Шломо, -  но
результаты у твоего Юрия потрясающие, надо признать.
     Оказывается, Шломо удалось убедить свою Миру хотя бы сутки  пожить  в
казарме. За это время у сына  исправилось  косоглазие,  у  старшей  дочери
исчезли боли  в  колене,  жена  Мира  перестала  страдать  от  застарелого
геморроя, а сам Шломо излечился от радикулита. Ничего не произошло  только
с младшей  дочерью.  Наверно,  потому,  что  у  нее  никаких  болезней  не
наблюдалось со дня рождения.
     Несмотря  на  очевидный  лечебный  эффект,  жить   в   казарме   было
невозможно, и  Шломо  переставил  кровати  обратно  в  спальни,  сохранив,
по-возможности, установленную Юрием ориентацию относительно стран света.
     - Интересно, как он все это узнал, - продолжал  Шломо.  -  У  него  с
собой даже рамки не было.
     Честно говоря, я думал, что Юрий пользуется обычным методом  тыка,  а
все остальное - следствие  веры  клиента  в  авторитет  профессии.  Но  не
скажешь ведь верующему, что Бога нет.
     -  Интуиция,  -  сказал  я.   -   Рамка   -   это   для   дилетантов.
Профессионал-экстрасенс видит энергетические аномалии внутренним зрением.
     Шломо кивнул и продолжил военные  действия  по  уничтожению  огромной
горы салатов. Попивая пиво, я следил за изумительной блондинкой,  сидевшей
за  соседним  столиком  в  ожидании  кавалера,  просаживавшего  деньги   у
игрального автомата. Кавалер не  годился  ей  в  подметки.  Размышляя  над
капризами природы и человеческой психологии, я не  сразу  расслышал  слова
Шломо.
     - А ну-ка, повтори, - попросил я, ухватив последнюю часть фразы.
     - Я сказал, что, согласно теории  решения  творческих  задач,  подход
может  быть  двояким.  Можно  воздействовать  на  объект.  А  можно  -  на
окружающие параметры. Результат не меняется.
     - И что же?
     - Твой Юрий действует на окружающие параметры - переставляет  мебель,
чтобы пациент не спал в точках, энергетически опасных для здоровья. Почему
бы не действовать иначе?  Я  имею  в  виду  -  менять  расположение  самих
геопатогенных зон.
     Я не сказал, что Шломо  по  специальности  -  программист.  Составить
любую программу для него - тьфу. Но в физике он понимает, кажется,  меньше
меня. Так мне, во  всяком  случае,  показалось,  тем  более,  что  толстый
господин в спадающих шортах вернулся к своей  блондинке  и  чмокнул  ее  в
щеку.
     - Глупости, - сказал я раздраженно. - Геопатогенная зона - это  особо
расположенная структура в магнитном и энергетическом поле планеты. Как  ты
ее сдвинешь?
     - Она слишком худая, - сказал Шломо, проследив за моим взглядом, -  а
сдвинуть геопатоген можно элементарно. Берусь составить программу.
     Так вот и возникла идея операции "Мирный процесс".


     Через неделю пришлось рассказать обо всем моей племяннице Симе.  Дело
в том, что Юрий Штейн воспринимал Шломо лишь как клиента, не  выполнившего
указаний целителя.
     - Я вам мебель передвинул? - спросил он, когда мы со Шломо явились на
прием и изложили азы теории творчества вместе с азами теории катастроф.  -
Передвинул. Зачем вы поставили все на прежние места? Я не могу отвечать за
результат лечения, если клиент не подчиняется указаниям.
     - Меня лечить не надо, - вздохнул Шломо. -  Я  уже  вылечен  по  гроб
жизни.
     - Тогда я не понимаю...
     И Шломо начал все сначала, причем Юрий демонстративно смотрел на часы
- в приемной ждал очередной посетитель.
     Мы покинули целителя, ни в чем его не убедив.
     - Тупой народ,  -  бурчал  Шломо.  -  Ему  подсказываешь,  как  можно
прибрать к рукам весь мир, а он воображает, что это ему ни к чему.
     Вечером я отправился в гости к  моей  сестре  Лие  и,  слава  Творцу,
застал Симу дома, а не в творческом поиске.
     - Очередного кавалера прогнала, - сказала Лия. - Так и помрет  старой
девой.
     - У него биополе всего три сантиметра, - пожала плечами Сима. - Зачем
мне этот энергетический урод?
     - Ты это сама определила? - спросил я. - Или...
     - Или, - ответила Сима, и я облегченно вздохнул. -  Я  повела  его  к
Юре, и тот сказал сразу, как только мы порог переступили...
     Ну, это в характере господина Штейна -  резать  правду-матку.  Однако
какова Сима! "Повела к Юре". И бесплатно, конечно.
     - Симочка, - начал я. - У нас со Шломо очень важное дело. И только ты
сумеешь без смысловых потерь донести его  суть  до  загруженного  сознания
великого экстрасенса Юрия Штейна.


     Убедить в чем-то великого человека невозможно. Великие слушают только
еще более великих, каковых выбирают сами на  свой  великий  вкус.  Сломать
этот стереотип способны только женщины. Наверно, потому, что великие люди,
в основном, мужчины.
     Неделю спустя мы сидели в кафе "Визави" вчетвером. На этот  раз  Юрий
Штейн готов был внимательно слушать и воспринимать услышанное - такой была
установка, данная ему Симой. В  качестве  компенсации  господин  Штейн  не
сводил с Симы влюбленного взгляда, и слава  Богу,  что  разум  в  этом  не
участвовал.
     - Смотри-ка, - говорил Шломо, - вот карта геопатогенных зон в  районе
улицы Бен Иегуды. Я скопировал ее в Израильском обществе психологов. Карта
верная?
     Юрий на мгновение оторвался от созерцания Симиных плеч.
     - Верная, - коротко сказал он, - но грубая.
     - Пусть так. Теперь смотри. Что будет с  сеткой,  если  я  вот  здесь
поставлю большой электромагнит?
     Юрий даже и смотреть не стал.
     - На углу с  улицей  Соколов  возникнет  вспучивание  энергетического
поля, и в доме номер семнадцать положительные зоны  поменяются  местами  с
отрицательными.
     - Дошло, - констатировал Шломо.
     Он, конечно, ошибался. Дошло только до ушей, но  не  до  сознания.  Я
сделал знак Симе, и она приступила к боевым действиям.
     - Юрик, - сказала она. - Значит ли это,  что,  если  я  строю  где-то
электростанцию, то совершенно в другом месте возникает геопатогенная зона,
поскольку энергетическое поле Земли представляет собой единое целое?
     Даже Шломо не сформулировал бы точнее, а ведь Сима - гуманитарий!
     - Да, конечно, - согласился Юрий, возможно, только потому, что  мысль
была высказана Симой.
     - И на каком максимальном расстоянии можно таким образом создать  или
уничтожить геопатогенный узел?
     Юрий перевел, наконец, взгляд с симиных плеч на подбородок Шломо.
     - В принципе, - сказал он, - на любом, потому что энергетическое поле
бесконечно.
     И только после этого до него все-таки дошло.


     Напомню, что все, о чем я рассказываю, происходило в мае  2024  года.
Серьезный год, верно? Особенно для мирного процесса. Полный мирный договор
с Сирией. Полный мирный договор с Иорданией. Переход государства Палестина
под добровольный протекторат Израиля. Признание  Израиля  Ираном  и  обмен
послами. И все такое прочее.
     А начинали мы с малого.
     Юрий провел, по его словам, бессонную  ночь,  и  только  к  утру  его
великая интуиция подсказала, где именно нужно построить  электростанцию  в
три  мегаватта,  чтобы  в  спальне  сирийского   диктатора   Салеха   Вади
образовалась мощная геопатогенная зона, способная в течение месяца вызвать
рак крови. Знаете где нужно было строить электростанцию? В пустыне Сахара.
Пусть мне после этого скажут, что экстрасенсы - умные люди.
     Сима провела среди господина Штейна разъяснительную работу,  для  его
ей пришлось провести с ним ночь. Не думаю,  что  они  занимались  анализом
ситуации. Как бы то ни было, наутро Юрий  позвонил  мне  и  сказал  томным
голосом:
     - На берегу Кинерета, в двух километрах к северу от  киббуца  Дгания,
лежит металлическая плита. Нужно сдвинуть ее к западу на пятьдесят метров.
     В тот же день мы отправились со  Шломо  на  Кинерет.  Райское  место,
скажу я вам, особенно в конце мая. Плиту мы  нашли.  Повезло  -  она  была
небольшой и ничьей. Осталась от какого-то строительства, начала ржаветь, и
ни у кого не было желания с ней возиться.  Операция  по  переносу  объекта
стоила нам со Шломо по пятьсот шекелей. Мы хотели, вернувшись,  стребовать
с Юры его долю, но  он  платить  отказался  под  тем  предлогом,  что  его
интуиция стоит дороже. Жмот.


     Через неделю "Коль Исраэль" со ссылкой на  агентство  РИА  сообщил  о
том,  что  у  сирийского  диктатора,  видимо,  обнаружена  опухоль  мозга.
Положение серьезное. О наследнике он не позаботился по  молодости  лет,  и
главой, в случае чего, может стать Иса Казбар. А это хорошо, потому что он
сторонник мирного процесса. И Голаны ему ни к черту не нужны - мир важнее.
     Юра провел еще одну ночь с Симой, из чего проистекли  два  следствия.
Первое - плиту пришлось передвинуть на три метра к югу.  Второе  -  Юра  с
Симой отправились в раввинат становиться на очередь для регистрации брака.
Для мирного процесса второе следствие не менее важно, чем первое.
     Геопатогенная зона в спальне Салеха Вади стала смертельно опасной для
здоровья. В окружении диктатора экстрасенсов, видимо, не держали,  и  Вади
продолжал спать в своей постели, пока его не  увезли  в  госпиталь.  После
этого мы потеряли контроль над его драгоценным здоровьем, но  это  уже  не
имело значения. Диктатор умер,  окруженный  безутешными  родственниками  и
представителями  оппозиции,  нетерпение  которых  было  так  велико,   что
Декларация о новых политических приоритетах прозвучала  по  радио  Дамаска
через час после сообщения о смерти диктатора.
     Как говорится, дохлый лев не страшнее дохлой кошки.


     С  королем  Иордании  пришлось  повозиться,  но  зато  с  президентом
Независимого государства Палестина никаких сложностей не возникло.
     Король Хасан не любил спать несколько ночей подряд в одной постели. В
Аммане он построил себе четыре дворца-крепости и жил в каждой по  очереди,
причем до самого последнего момента  никто  не  знал,  где  именно  монарх
предпочтет провести ночь. Хорошо хоть, жену он предпочитал одну.
     Господин Штейн за неделю потерял семь  килограммов  и  ныл  по  этому
поводу до тех пор, пока Сима не сказала, что он стал теперь  красавцем,  с
которым не стыдно пойти под хупу. Но  и  нас  со  Шломо  он-таки  заставил
поездить. Пришлось даже купить тур на Кипр - именно там, на  пляже  вблизи
Ларнаки, лежала глыба камня, влиявшая на энергетическую точку в  одной  из
спален короля. Глыбу мы сбросили в море, и местные жители решили,  что  мы
идиоты.
     Обошлось без летального исхода. То ли  юрина  интуиция  стала  копать
глубже, то ли помог случай. Все помнят, как в  октябре  2024  года  король
Хасан совершенно неожиданно для подданных заявил в тронной речи о том, что
Израиль выступает единственным сейчас  гарантом  стабильности  на  Ближнем
Востоке. Конечно, эта  речь  была  следствием  мозгового  заболевания,  но
реальную причину знали только  мы,  и  правильный  диагноз  мог  поставить
только экстрасенс Юрий Штейн.
     А господин Аббас Раджаби, президент государства  Палестина,  поддался
сразу. Может быть, энергетика его организма  была  очень  чувствительна  к
изменению  направленности  силовых  линий.   Воздействие   было,   кстати,
минимальным, не пришлось даже выезжать из Тель-Авива.  Что  именно  мы  со
Шломо сделали по указанию Юрия, пусть останется  нашим  секретом.  Причина
элементарная: господин Штейн хочет  сохранить  монополию.  Экстрасенсов  в
Израиле больше, чем американских автомобилей, и если каждый из них  начнет
лечить своих пациентов, меняя расположение  геопатогенных  зон  по  методу
Штейна... Я думаю, что ничего не изменится - вместо одного хаоса возникнет
другой, какая разница? Но Юрий решил иначе, ему виднее.


     Пришлось, между прочим, кое в чем подтолкнуть и нашего премьера Меира
Бродецки. Старый ликудник, он никак не мог взять в толк,  отчего  арабские
лидеры вдруг пошли на  попятный.  Очень  подозрительно.  Моссад  почему-то
ничего подобного не предвидел. Американский госсекретарь  Штольц  настроен
был на длительную осаду и челночные поездки по всему региону.  И  вдруг  -
нате  вам.  Согласны  отдать  Голаны  Израилю,  не  говорить   о   статусе
Иерусалима, а в государстве Палестина ввести должность  протектора.  Очень
подозрительно. Очень. Нельзя подписывать договор. Лучше не  брать  Голаны,
отдать Восточный Иерусалим и плевать  на  предложение  о  протекторате.  И
вести переговоры. А там видно будет.
     В декабре 2024 года  мы  со  Шломо  отправились  на  Синай.  В  сотне
километров от  израильско-египетской  границы  есть  удивительно  красивые
горы. Если подняться  наверх  по  извилистой  тропе,  открывается  вид  на
пустыню вплоть до Средиземного моря. Мы и  поехали  под  предлогом,  чтобы
поглядеть.
     Выход железного колчедана, о котором нам сказал Юрий, располагался не
очень-то удобно. Пришлось поставить палатку и два дня копать. Хорошо хоть,
на расстоянии ближайших двадцати километров не было ни одной  человеческой
души.
     Вернулись мы в Тель-Авив усталые, как никогда  прежде.  Но  дело  уже
было сделано. За час до нашего  возвращения  премьер  Бродецки  согласился
взять  назад  Голаны  и  был,  в  общем,  не  прочь   объявить   Палестину
протекторатом. И это после первой же ночи!  По  словам  господина  Штейна,
геопатоген в спальне премьера был страшный. А мы его убрали.


     Мирная конвенция между Израилем и Лигой арабских стран была подписана
в тот самый день, когда Сима вышла из "Ихилова"  с  прелестным  мальчиком,
которого назвали Шломо. Я думал, что в честь  нашего  друга  Бен-Лулу,  но
Сима сказала, что они с Юрой имели в виду  древнего  иудейского  царя.  На
бар-мицву пригласили всех экстрасенсов Израиля, но мало кто из них  явился
лично - почти все предпочли поздравить коллегу телепатически. В  телепатии
господин Штейн,  однако,  силен  не  был  -  он  больше  практиковался  по
геопатогенным зонам, - и потому поздравлений не воспринял.
     Пригласили также премьер-министра, но не приехал  и  он.  Дела,  сами
понимаете. Тем более, кто  он  такой,  этот  господин  Штейн?  Экстрасенс,
выскочка, нахал.
     У меня давно уже был готов рассказ о прошедших событиях. Не тех,  что
представлялись мировому общественному мнению, а о  реальных.  Но  Юрий  со
Шломо полагали, что -  рано.  История  требует  некоторой  отстраненности,
творческого савланута. Фактам  начинают  верить,  если  проходит  какое-то
время. Век, скажем, или хотя бы десятилетие.
     Я согласился.


     Последние годы я как-то отдалился и от Юрия  с  Симой,  и  от  Шломо.
Работа над "Историей Израиля" требовала времени, отнимала силы, для друзей
оставался лишь видеофон. Но вот на прошлой неделе передали в "Мабате", что
президент России господин Милюков серьезно заболел. Здоровый человек -  на
вид, конечно. Месяц назад, выступая в Думе,  он  заявил,  что  порядок  на
Ближнем Востоке  -  дело  арабов,  поскольку  они-де  являются  этническим
большинством. Израильский МИД предъявил ноту протеста. Никому не пришло  в
голову связать болезнь президента с его непродуманным выступлением.
     Я позвонил Юрию, к экрану подошла Сима.
     - Супруг в отъезде? - спросил я, наперед зная ответ.
     - Поехал отдыхать, - коротко сказала племянница.
     - Не со Шломо ли?
     - Да... А что?
     - Еврейский ответ, - одобрил я. - Судя по тому, что передал  "Мабат",
миссия увенчалась успехом.
     Поскольку это был не вопрос, Сима и отвечать не стала.
     Если Милюков не выживет, я, пожалуй, устрою Юрию скандал.  Тщательней
надо работать, ребята. Впрочем, это полвека назад  уже  сказал  российский
юморист Жванецкий. И по другому поводу.
     Кстати, я теперь никогда не ложусь спать, предварительно не  проверив
спальню с помощью рамки.
     И вам советую.





                                П.АМНУЭЛЬ

                           ПОТОМОК ИМПЕРАТОРА




     Нос у него прямой, и профиль вовсе не римский. Да и что такое римский
профиль? Я знал одного еврея, прожившего всю жизнь в Риме и приехавшего  в
возрасте семидесяти лет поглядеть на святые камни Иерусалима. Он постоял у
Стены плача, послушал, как завывает муэдзин, посмотрел, как переминаются с
ноги на ногу палестинские полицейские у Яффских ворот, и сказал, вздохнув:
     - Я хотел дожить свою жизнь здесь... Но понял, что не получится  -  у
меня римский профиль.
     Профиль - это психология, знаете ли. А психология у Цви  Хасина  была
самая что ни на есть галутная. Может, и не римская, поскольку ни  в  Риме,
на даже в Неаполе он отродясь  не  был,  репатриировавшись  в  Израиль  из
Бердичева (подумать только, оказывается,  в  2020  году  в  Бердичеве  еще
оставались евреи!). Но, если говорить откровенно, можно ли назвать  евреем
человека, который воротит нос от фалафеля, не болеет за "Маккаби"  (Хайфа)
и даже не голосует за аннексию независимого государства Палестина?
     И все же именно с Цви Хасина началась удивительная история прозрения,
которую я хочу рассказать. И римский профиль имел  к  этой  истории  самое
прямое отношение.


     Впрочем, у истории была и  предыстория.  Начну  с  нее,  чтобы  потом
плавно перейти к личности главного героя. Полвека  назад,  когда  началась
большая алия девяностых, бывший тогда министром абсорбции рав Ицхак  Перец
сделал знаменательное заключение  -  оказывается,  треть  репатриантов  из
России вовсе даже  не  евреи.  Метрики  у  них  поддельные,  а  профили  -
результат пластической операции.  Впоследствии  это  число  варьировалось,
причем,  если  оппозиции  нужно  было  срочно  вносить  в  Кнессете  вотум
недоверия, она обязательно вспоминала  о  том,  что  именно  при  нынешнем
кабинете доля прибывших неевреев достигла ужасающего значения.  Не  играло
никакой роли, кто именно находился в оппозиции - правые или левые.  Козырь
этот равно использовался  всеми.  Свалить  с  его  помощью  правительство,
впрочем, удалось всего лишь раз - в 2006 году, если вы помните.  И  именно
тогда новый министр здравоохранения  и  новый  министр  по  делам  религий
совместно внесли законопроект, согласно которому каждый  новый  репатриант
должен был проходить генетическое обследование  по  методу  Торна.  Проект
прошел все инстанции и стал законом. Кое-кто  тут  же  обвинил  Израиль  в
расизме, но еврейское государство могло кое с кем и не считаться. Что  оно
и сделало.


     К обследованию Цви Арнольдовича  Хасина  врачи  отнеслись  с  двойным
усердием. Он им сразу показался подозрительным. Во-первых, тут же, в  зале
приема  новых  репатриантов   аэропорта   имени   Бен   Гуриона,   обозвал
Эрец-Исраэль Израиловкой.  А  во-вторых,  не  смог  сказать  представителю
министерства абсорбции, как звали его  родную  прабабушку  по  материнской
линии. Если уж собрался ехать, мог бы и подготовиться. Кстати, ни с  женой
Цви Хасина, ни с двумя детьми от этого брака никаких проблем не  возникло.
А Цви вежливо пригласили пройти  дополнительное  обследование  в  больнице
"Шарей цедек" в Иерусалиме.
     Пункция спинного мозга - процедура проверенная, больно не будет.  Цви
боли не боялся, но его возмущало, что в этой Израиловке к людям  относятся
как к лабораторным крысам. Даже хуже. Крыс содержат  в  теплых  клетках  и
кормят за счет государства. А где живут и как  кормятся  олим  -  известно
всем.
     Цви Хасин вышел из больницы, почесывая спину, и  сразу  направился  в
американское посольство  -  спросить,  какова  процедура  получения  "грин
кард". А врач, анализировавший генетический материал Хасина,  почесывал  в
это  время  затылок  и  раздумывал   о   непредсказуемости   божественного
провидения. О результате анализа он в тот же вечер доложил куда следует.


     Как вы думаете, на основании сказанного, куда следует  докладывать  о
результатах генетических анализов? У  "русского"  еврея  даже  сейчас  это
сочетание слов - "куда следует" - вызывает  ассоциацию  с  давно  почившим
КГБ. В израильской версии - с Мосадом или  ШАБАКом.  На  самом  деле  врач
позвонил  Хаиму  Рувинскому   -   директору   Штейнберговского   института
альтернативной истории.
     - Хаим, - сказал врач, - это Моти. Я нашел для тебя смысл жизни.
     - Моти, - сказал Хаим, не обрадовавшись, - мне не нужен смысл  жизни,
я его и так имею. И с меня достаточно.
     Он имел в виду,  что  в  институте  только  что  прошла  историческая
встреча премьера  Визеля  с  президентом  Раджаби,  после  которой  всякие
разговоры о смысле жизни полностью лишались смысла. Но Моти Кугель не  мог
знать (и, кстати, не узнал никогда), о чем думает  директор  института.  А
потому продолжал свое:
     - Хаим, если у тебя приступ геморроя,  приезжай,  вылечу.  Я  тебе  о
важных вещах говорю, а ты мне о каком-то смысле жизни. Ты же  знаешь,  что
нет ни того, ни другого.
     Врач был настолько взволнован, что сам не помнил, что говорил.
     - Хаим, - продолжал Моти  Кугель,  тем  самым  вписывая  свое  имя  в
историю Израиля, - у тебя плохое настроение, так  я  хочу  его  исправить.
Только что отсюда вышел прямой потомок императора Тита. Это тебе нужно?
     - Император Тит умер в восемьдесят первом году новой  эры,  -  сказал
директор. - Какие у него могут быть прямые потомки?
     Будто в вопросах потомства есть срок давности...


     Два  дня  спустя  Цви  Хасин  получил  по  почте  заказной  пакет   с
выражениями искреннего уважения и просьбой прибыть в Институт Штейнберга в
десять утра 23 апреля 2020 года. То есть - завтра. Дорога будет оплачена.
     - Что  они  себе  позволяют!  -  сказал  Цви.  -  В  этой  Израиловке
воображают, что они губернаторы Калифорнии.
     Может быть, он думал, что в  далекой  Калифорнии  число  губернаторов
равно числу народонаселения?
     Он наверняка не поехал  бы  ни  в  какой  институт  (еще  чего!),  но
знакомый ватик собирался  ехать  на  своей  старенькой  "Мазде"  девяносто
третьего года в Герцлию, и Цви рассудил, что дорога ему не будет стоить ни
агоры, а деньги с директора  он  возьмет  как  за  двойной  проезд.  Сумма
приличная. И он поехал.
     Институт показался ему похожим на банк. Большой холл,  окошечки.  Для
любимых клиентов - спецобслуживание. Сегодня любимым клиентом был он,  Цви
Хасин. Его провели в комнату с экраном и усадили под фен.
     - Я уже стригся, - предупредил  Цви  вошедшего  в  комнату  директора
института. Хаим Рувинский посмотрел на Хасина странным взглядом и сказал:
     - Это не фен, а альтернатор Штейнберга. Не бойтесь, больно не будет.
     Упоминание о боли возмутило Хасина сверх всякой меры. В "Шарей цедек"
ему говорили то же самое, а, когда вкололи иглу, он  чуть  до  потолка  не
подпрыгнул.
     - Я не намерен... - начал закипать Цви и приподнялся  в  кресле.  При
этом он коснулся макушкой клемм  альтернатора  и  замкнул  контакт.  Из-за
этого альтернация началась без необходимого предварительного  инструктажа.
Впоследствии директор Рувинский утверждал, что он был уверен: Хаим  Кугель
из "Шарей цедек" рассказывал господину Хасину  о  том,  чем  занимаются  в
институте Штейнберга. А врач Кугель  был,  естественно,  уверен,  что  всю
необходимую информацию господин Хасин получит на месте. Как бы то ни было,
Цви   Хасин   провалился   в   альтернативный   мир,   будучи    абсолютно
неподготовленным.


     В некотором смысле ему повезло. Ведь, как вы  понимаете,  и  директор
Рувинский не был  готов  к  такому  повороту  событий.  Аппаратуру  только
подключили, и настройка не была завершена. В результате, мысль Цви  Хасина
устремилась по наиболее вероятному каналу - к самому  значимому  для  него
альтернативному решению. Год назад, когда Цви жил в родном  Бердичеве,  он
раздумывал, куда ехать - в  Израиль  или  Штаты.  Выбрал  Израиль.  Не  из
патриотических соображений, а исключительно по той  причине,  что  в  2019
году в Штатах приняли  поправку,  согласно  которой  иммигрант  из  России
приравнивался к иммигранту из Западной Европы. То есть - никаких  пособий,
денег на  съем  и  особого  отношения.  Это  "русскому"  еврею  нужно?  Да
провалитесь. Но раз уж Цви выбрал Израиль, то  в  альтернативном  мире  он
отправился в Штаты. Где и  оказался,  когда  неосторожно  замкнул  контакт
собственной головой.


                       "Цветы цветут на Брайтон-бич,
                       А я хочу капусту стричь,
                       На Брайтон-бич цветут цветы,
                       А кто дурак? Конечно, ты!"

     Этот перл эмигрантского  фольклора  прицепился  как  репейник.  Хасин
слышал его даже тогда, когда закрывался в туалете и  спускал  воду,  чтобы
заглушить все другие звуки. Черт бы побрал эту  брайтонскую  мишпуху!  Он,
российский инженер, прибыл не для того, чтобы подметать окурки за  пьяными
пуэрториканцами. Знал бы, что тут, видите ли, очередная великая депрессия,
так рванул бы в Израиль. Историческая родина, все-таки.
     Хасин выключил автоуборщика  и  присел  на  его  теплый  кожух.  Хоть
задницу погрею, подумал он.
     - Эй, русский,  -  сказал  на  ломаном  английском  проходивший  мимо
средних лет латиноамериканец, - чего расселся? У тебя в Москве такая штука
была?
     - Какая? - рассеянно спросил Хасин, думая о  своем.  Латиноамериканец
протянул  ему  что-то  на  ладони,  а  когда  Хасин   приподнялся,   чтобы
посмотреть, то получил этой ладонью удар в ухо. От обиды у него  потемнело
в глазах.
     - Ах ты... - начал было он и получил второй  удар,  сваливший  его  с
ног. Металлический кожух автоуборщика оказался не таким  уж  мягким,  если
падать на него боком, да еще и щекой приложиться. Хасин понял,  что,  если
поднимется, то  получит  третий  удар  с  непредсказуемыми  последствиями.
Америка, - подумал он, - рай земной. Провалиться бы отсюда куда-нибудь...
     И провалился.


     Когда аппаратура включилась, директор Рувинский бросился к терминалу,
но проконтролировать альтернативу  не  успел,  и  реципиент  погрузился  в
первую же существенную вариацию. Брайтон-бич, вот оно что. Следить за тем,
что стало с семейством Хасиных, когда оно отъехало вместо Израиля в Штаты,
у Рувинского не было ни желания, ни надобности.
     Искоса поглядывая на экран, Рувинский выстроил программное слежение и
начал просчет альтернатив ретроспекции - столетие в минуту. Как раз  когда
латиноамериканец влепил Хасину вторую плюху, компьютер показал  переход  к
той альтернативе, ради которой новый репатриант был приглашен  в  институт
Штейнберга.
     Хорошенькое дело, - восторженно подумал Рувинский, - его  предок  был
сыном Тита и принцессы Береники! Господи, как растекается время...
     И переключил канал.


     Римляне стали лагерем у стен Иерусалима, и Тит дал смотр войскам.  Он
сидел на возвышении, держал в руках символы власти, а внизу  шли  легионы.
Пятый - этим даже отдых не нужен, они  хоть  сейчас  готовы  броситься  на
стены, и своими телами вымостят дорогу к иудейскому  храму.  Герои.  Спаси
нас Юпитер от героев. Герои хороши, когда  полководец  не  знает,  на  что
решиться.
     Вот идет Третий легион, и все центурии выглядят так,  будто  не  было
долгого перехода. Хороши. Эти - не герои. Эти думают, прежде чем выполнить
приказ. Выполняют. Но думают. Думающие солдаты  хороши,  когда  полководец
точно знает, чего хочет.
     Великий Марс, а он, принц и полководец Тит Флавий  Веспасиан,  знает,
какой приказ отдаст завтра? Идти на приступ или отступить?  Нет  -  не  то
слово. Римлянин не отступает. Не отступить - оставить все как есть.  Того,
что он уже сделал, достаточно для триумфа. Это понимают и сенаторы, и  все
наместники в Иудее и прочих провинциях.  Разорить  храм  этого  невидимого
бога Яхве - невелика честь для солдата. Для жреца - да, победа над чужим и
непонятным божеством, которое  не  имеет  ни  изображений,  ни  настоящего
имени. Пожалуй...
     Принц скосил глаза и поискал справа от себя полководца Павлина.  Вот,
кто не знает сомнений. Он уже поставил "Свирепого Юлия",  лучшую  таранную
машину, к подножию Храма и ждет только его, Тита,  приказа,  чтобы  начать
разрушение стены. В душе Тита шевельнулась неприязнь.  Бог  Яхве  -  чужой
бог, ради триумфа  Юпитера  и  всех  римских  богов  этот  иудейский  храм
необходимо разрушить. Но Яхве - бог, пусть и чужой.  Как  отомстит  он  за
поругание святыни?
     Он, Тит, знает это. И полководец Павлин знает. Береника. Принцесса не
простит. Что бы ни говорила она о  своей  любви,  она  еврейка,  бог  Яхве
нашепчет ей нужные слова.  Женщина,  через  которую  вещает  мстящий  бог,
это... Тит не хотел сравнений, он понял, что не хочет и  штурма.  Если  он
решится разрушить Храм, то только под давлением генералов. Того же Павлина
или Лепида - из Десятого легиона. Или Марка  Антония  Юлиана,  губернатора
Иудеи.
     Весы судьбы. На одной чаше - Рим. На другой - Береника и ее  странный
бог.
     - Янике, - услышал он голос своей любимой принцессы, - муж мой, воин,
дитя мое...
     Тит Флавий Веспасиан, будущий римский император, поднял правую руку и
вытянул ее вперед - над проходящими мимо легионами. Он принял решение.
     - Павлин, - сказал Тит громко, - прикажи созвать военный совет  сразу
после окончания смотра. И перед этим - отведи все таранные машины от  стен
Храма.


     В  4943  году  от  Сотворения  Мира  Иосиф  Назон,  прямой  наследник
императора Тита и императрицы Береники, принял титул царя Иудеи,  Сирии  и
Палестины. Он был уже в  летах,  но  чувствовал  себя  прекрасно,  болезнь
суставов, которая выматывала его последние годы, почему-то  отступила.  Он
счел это знаком небес, благоволением  Творца,  принес  жертву  в  Храме  и
вступил на престол с мыслью, что нет сейчас на всем  Востоке  государства,
которое могло бы сравниться с еврейским.
     Ранним утром первого дня месяца тамуз Иосиф созвал совет старейшин  и
пригласил Первосвященника. Все привыкли к тому,  что  царь  встает  раньше
солнца, что важнейшие решения принимаются до полудня, и что каждый  должен
высказать свое мнение, даже если это  мнение  противоречит  царской  воле.
Собрались в большом  зале  замка  Давидова,  поднялись  на  крышу,  откуда
открывался вид на Иерусалим -  Храм,  кварталы  ремесленников,  торговцев,
простого люда. Решения принимались здесь - так повелось еще с царя Шмуэля,
правившего в Иерусалиме тысячу лет назад.
     - Настало время, - сказал царь, оглядев присутствующих.  Встретившись
взглядом с Первосвященником Нимродом,  он  кивнул  в  знак  того,  что  не
намерен отступать от намеченного вчера плана, - настало время покончить  с
ересями. Вот уж тысячу и двести лет мы терпим  на  своей  земле  христиан,
которые полагают, что проповедник по имени Иешуа был Мессией. Вот уж шесть
сотен лет мы терпим на  своей  земле  мусульман,  которые  извратили  Тору
утверждением о божественности Мухаммеда  из  Мекки.  Мы,  евреи,  терпимы.
Творец запрещает нам проливать кровь, если это не  угрожает  существованию
народа. До сих пор было так.
     Царь вздохнул, потому что произнести то, что нужно  произнести,  было
тяжелее, чем поднять на городскую стену тяжелый камень.
     - Но есть предел и нашему терпению, - продолжал он. - Мы  приносим  в
Храме жертвы Создателю, и Создатель не принимает их. Вы  знаете  это.  Как
знаете и причину. Все началось с того, что христиане пожелали  возвести  в
городе свой Храм и установить в нем гроб Христа, чтобы  молиться  ему  как
Господу. И мусульмане пожелали поставить свою мечеть у самой стены  Храма,
мотивируя это тем, что именно отсюда вознесся в небо их  пророк  Мухаммед.
Мы еще не приняли решения, мы обсуждали  его,  потому  что  думали:  может
быть, это угодно Творцу. Мы ждали знака, и мы  его  получили.  Сегодня  мы
должны принять решение. Я слушаю вас.
     - Изгнание, - сказал Первосвященник. - Всех христиан и  мусульман.  В
недельный срок. До конца месяца тамуз.
     - Это враги, - возразил полководец  Бен-Маттафий.  -  Они  не  просто
проповедуют против Творца. Они,  чьи  верования  возникли  из  непонимания
Торы, убивают. От ножей мусульман только в праздник Шавуот погибли  восемь
евреев. Изгнание - это означает долгую войну, потому что святыни их здесь,
и они не отступятся. Изгнание - не выход. Выход - смерть.
     - Изгнание, - сказал советник Бар-Зеев.
     - Смерть, - сказал раввин Орен...
     - Восемь - за смерть и пятеро -  за  изгнание,  -  подвел  итог  царь
Иосиф, когда высказались все. Он помолчал, глядя на длинную тень от  башни
Ирода, падавшую на глубокую впадину за городской  стеной.  Солнце  еще  не
поднялось высоко, полдень не скоро, есть время подумать.
     - Смерть, - сказал он, ни к кому не обращаясь, -  это  избавление  от
врагов. Изгнание - это война и все та же смерть. Конец всему -  смерть.  И
начало всему - тоже. Конец тому, что ушло, и начало тому, что должно быть.
     Царь  обвел  глазами  советников  и  раввинов.  Остановил  взгляд  на
Первосвященнике.
     - Смерть взрослым мужчинам, изгнание - остальным, - сказал царь. -  И
если завтра Творец примет жертву, это будет  означать,  что  наше  решение
справедливо.
     Он сделал знак рукой,  и  писцы  поднесли  ему  пергамент  с  текстом
царского Указа. Утром следующего дня Первосвященник  сообщил  о  том,  что
впервые за последнюю неделю Творец принял уготованную ему жертву.


     В 5755 году от Сотворения Мира в главный аэропорт Иерусалима, столицы
Израильской Империи, прибыл самолет с личным посланником  Президента  США,
государственным секретарем Уорреном Кристофером. У  трапа  высокого  гостя
встретили премьер-министр Ицхак Рабин, глава оппозиции Беньямин  Нетаньягу
и  императорский  пресс-секретарь  Хаим  Рамон.  Сыграли  "Янки  дудль"  и
"Атикву". По дороге в отель "Давид Амелах" Кристофер с  восторгом  смотрел
на проносящиеся вдоль дороги леса, кварталы  небоскребов  Модиина  и  поля
мошавов.
     - Мы бы тоже могли  достичь  подобного  благосостояния,  -  с  легкой
завистью сказал он. - Но вы же понимаете -  мы  нация  эмигрантов.  Разные
ментальности - и это дает знать. Два американца - это уже три мнения...
     - Я думаю, что вопрос о гарантиях  император  решит  положительно,  -
сказал Рабин. - Есть только одно "но".
     - Да, я знаю, - согласился Кристофер,  -  исламисты  в  Бостоне.  Это
серьезная проблема для нас. Честно говоря, между нами, господа, и  не  для
протокола... Я думаю, что в свое время, когда ваш царь Иосиф решал  ту  же
проблему, он  был  слишком  мягок.  История  иногда  предпочитает  жесткие
решения.
     - Евреи не могут убивать женщин и детей, - сухо сказал Нетаньягу.
     - А теперь мы имеем проблему исламистов в Штатах и проблему  христиан
в Центральной  Европе,  -  пожал  плечами  госсекретарь.  -  А  когда  это
докатится до ваших  нефтедобывающих  колоний  на  Аравийском  полуострове,
то...
     Израильтяне переглянулись, обстановку разрядил пресс-секретарь Рамон.
     - Посмотрите налево, господин  Кристофер,  -  сказал  он.  -  Высокая
стрела, которую вы видите,  это  памятник  вашему  президенту  Вашингтону,
построившему первую синагогу в Новом Свете...


     Оле хадаш Цви  Хасин  разлепил  глаза  и,  помотав  тяжелой  головой,
сказал:
     - Государственная квартира на улице Кинг Джордж.  Сына  определить  в
компьютерный класс.
     - Это не я решаю, - потупился директор Рувинский, поднимая к  потолку
колпак альтернатора. - Но я посодействую.
     - Посодействую, - недовольно сказал Хасин, поднимаясь с кресла.  -  В
конце концов, это мой предок был римским императором.
     - Конечно... И, значит, в некотором смысле по вашей вине  Израильская
империя осталась в альтернативном пространстве-времени.  Квартиру  вам?  А
это не хотите?
     Рувинский размахнулся,  чтобы  влепить  ту  самую  третью  плюху,  от
которой избавил иммигранта Хасина на Брайтон-бич.  Но  во-время  вспомнил,
что он - при исполнении.


     Хасин живет в Иерусалиме. Ходит в иешиву. Время от времени  приезжает
в институт Штейнберга и просит, чтобы его еще раз подключили  к  аппарату.
Это, мол, важно для истории Израиля. Вопрос - какого.





                                П.АМНУЭЛЬ

                            СМЕСИТЕЛЬ ИСТОРИИ




     Инструкция к этому прибору прилагается в обязательном порядке. Не то,
чтобы покупатели отказывались брать толстую книжечку, написанную,  кстати,
живым и образным языком. Брать берут, но -  не  читают.  Соблазн  включить
Смеситель в сеть (кстати, не забудьте проверить  величину  напряжения!)  и
попробовать аппарат в действии так велик, что многие забывают даже о  том,
что  прежде  всего  нужно  оторвать  гарантийный  талон  и,  позвонив   по
указанному в нем телефону, сообщить номер своего удостоверения.
     Когда на прошлой неделе на кладбище в Нетании была похоронена седьмая
в этом году жертва собственной безответственности,  фирма-распространитель
"А-зман а-зе" взяла на себя труд оборудовать  каждый  из  своих  магазинов
специальной кабинкой. Теперь вы уже не сможете  приобрести  Смеситель  без
необходимой процедуры внушения  инструкции.  Я  эту  процедуру  прошел  на
прошлой неделе и могу утверждать  -  необходимая  штука.  Всегда  убеждает
только личный отрицательный опыт.


     - Тебе какую модель - с интерпретатором  или  без?  -  спросила  меня
миловидная девушка в салоне на улице Яффо.
     - А какая разница? - спросил я.
     - Большая, - ответила  девушка.  -  Без  интерпретатора  на  шестьсот
шекелей дешевле, но тогда ты предоставлен сам себе, и можешь  оказаться  в
эпохе, о которой не имеешь ни малейшего представления. Если это произойдет
в  модели  с  интерпретатором,  то  тебе  немедленно  будет   выдана   вся
информация.  Девушка  внимательно  посмотрела  мне  в  глаза  и   добавила
по-русски:
     - Чтобы вы там не хлопали глазами, как чукча в кнессете.
     Я представил классический образ чукчи в классическом образе  кнессета
и сказал твердо:
     - Без.
     И, чтобы девушка не приняла меня за жмота, добавил:
     - Я по  профессии  историк,  поэтому  интерпретатор  мне  как  хасиду
свинья.
     - Замечательно, - сказала  девушка  и  предложила  пройти  в  кабинку
инструктажа. - А я пока займусь оформлением заказа, - добавила она.


     Я, конечно, не обязан отчитываться перед  читателем,  но  просто  для
полноты картины хочу сказать, что желание купить Смеситель возникло у меня
сразу же, едва эти приборы появились на израильском рынке, то  есть  перед
Песахом в 2027 году. Но у меня в то время не было денег даже на то,  чтобы
обменять старую модель "Сузуки-электро" на  новую.  К  тому  же,  пришлось
отдуваться по гарантии  на  ипотечную  ссуду,  которую  я,  не  подумав  о
последствиях, подписал для одного оле из Индии. Короче говоря,  Смеситель,
для  меня,  как  историка,  совершенно  необходимый,  я  сумел  приобрести
значительно позже, чем многие олим из России и сопредельных стран, которые
покупали этот аппарат, по-моему, только для того, чтобы похвастаться перед
соседями. Рисковые ребята - вот мое мнение...
     Итак, я прошел в кабинку инструктажа, сел  в  кресло  и  приготовился
усваивать новые знания.
     - Смеситель фирмы IBMV, - начал говорить мягкий баритон,  обволакивая
сознание, - распространителем которого в Израиле  является  фирма  "А-зман
а-зе", предназначен для изменения хода исторических событий.  В  сущности,
он представляет собой бытовую модель машины времени. Уважаемый  покупатель
наверняка  знаком  с   многочисленными   фантастическими   произведениями,
согласно которым в прошлое вмешиваться совершенно недопустимо. Что  будет,
спрашивал известный фантаст Уиндем, если вернуться  на  сто  лет  назад  и
убить собственного дедушку?  Он  не  познакомится  с  бабушкой  уважаемого
покупателя, они не смогут зачать и родить мать или отца, а значит,  и  сам
уважаемый покупатель никогда не появится на свет. Но тогда он не  вернется
в прошлое и не убьет своего деда, а дед в  таком  случае,  познакомится  с
бабушкой и... Не напоминает ли эта история уважаемому  покупателю  русскую
сказочку про белого бычка? Или историю о попе и собаке - тоже, кстати,  из
русского фольклора?
     Так вот, мы рады сообщить уважаемому  покупателю,  что  все  эти  так
называемые хроноклазмы - неудачная выдумка фантастов, и не более того.  На
самом деле уважаемый покупатель может  вернуться  в  прошлое  и  совершить
столь безнравственный поступок как  убийство  собственного  дедушки.  Если
уважаемого покупателя поймают на месте преступления, его  ждет  суровый  и
справедливый суд. Но если повезет, и уважаемый  покупатель  не  вступит  в
конфликт с полицией, то он спокойно вернется в  настоящее  время  и  будет
продолжать жить, и лишь  его  совесть  будет  отягощена  мыслью  о  жутком
преступлении. В мире уважаемого покупателя не изменится ничего, потому что
прошлое статично. А в момент,  когда  уважаемый  покупатель  нажмет  курок
пистолета и убьет ни в  чем  не  повинного  молодого  человека,  возникнет
дополнительная мировая линия, на которой убитый потенциальный  дедушка  не
встретит бабушку, не  родится  мать  или  отец,  и  следовательно,  и  сам
потенциальный уважаемый покупатель. Но это будет, повторяю, другая  линия,
существование которой никак не повлияет на здоровье уважаемого покупателя.
     Однако,  пользуясь  Смесителем  истории,  необходимо  соблюдать  меры
предосторожности. Уважаемый покупатель должен запомнить:  есть  лишь  один
вид вмешательства, который совершенно недопустим - нельзя  менять  прошлое
так, чтобы уважаемый покупатель  оказался  убит,  находясь  в  этом  самом
прошлом. Именно для предотвращения подобных случаев и существует процедура
инструктажа. Все предельно наглядно. Итак, уважаемый  покупатель  набирает
выбранную им комбинацию цифр на приборной панели...


     Уважаемый покупатель в моем лице набрал на панели дату -  25  февраля
1994 года, и место - площадь неподалеку  от  Пещеры  Патриархов  в  городе
Хевроне. Я знал, что делаю - в отличие от  дилетантов,  отправлявшихся  во
времена Второго храма, чтобы помочь евреям выстоять  перед  превосходящими
силами римлян. В тот  день  некий  поселенец  Барух  Гольдштейн  явился  в
пещеру,  где  молились  сотни  мусульман,  и  перестрелял  около  тридцати
человек. Может быть, он мстил за евреев, убитых террористами. Может  быть,
решил таким способом утвердить право евреев на землю Иудеи.
     Но, господа, нужно предвидеть  и  следствия!  Убивая  арабов,  доктор
Гольдштейн убивал евреев, которых намеревался  спасти.  Разве  он,  ученый
человек, не понимал, что в результате весь мир ополчится  на  Израиль?  Не
понимал, что тот же ХАМАС в отместку усилит  террор,  и  погибнут  десятки
евреев? Не понимал, что Израиль вынужден будет пойти на  уступки,  которые
он, доктор Гольдштейн и хотел предотвратить своим поступком? Он должен был
понимать это, и еще то, что сам не выйдет из пещеры живым.
     Линия жизни доктора Гольдштейна прервалась ранним утром 25 февраля, и
в мои намерения входило сократить  эту  линию  всего  только  на  полчаса.
Результат: в пещере ничего не происходит, мирный процесс набирает обороты,
десятки людей остаются жить.
     Я стоял, невидимый в предрассветной тени, и размышлял о том, имеет ли
смысл  обойтись  еще  меньшей  кровью  и  всего  лишь   скрутить   доктора
Гольдштейна, посидеть с ним и объяснить то, что он сам понять почему-то не
смог. Когда я услышал шаги, то уже действительно готов  был  дать  доктору
подножку и поговорить с ним по душам. Но эта мысль исчезла сразу же  после
того, как я  увидел  вышедшего  на  площадь  человека.  Человека?  Доктора
Гольдштейна в этот момент уже нельзя было причислить к роду людскому.  Все
человеческое было ему уже чуждо. По площади шел Мститель. Мысленно он  был
уже перед Творцом, и лишь Ему, Единственному, готов был дать отчет в своих
действиях. Я мог загородить Гольдштейну дорогу, и он обошел  бы  меня,  не
заметив. Я мог крикнуть ему в ухо, и он не услышал бы меня. Он шел вперед,
бережно, будто раненную руку, поддерживая висевшую на плече автоматическую
винтовку "Галиль".
     Он прошел мимо меня, и я понял, что в моем распоряжении  есть  только
один способ. Доктор Гольдштейн умрет  на  полчаса  раньше.  Десятки  людей
останутся жить, в том числе и мой дед Наум, погибший в  августе  девяносто
четвертого от ножа арабского террориста.
     Я расстегнул кобуру и вытащил пистолет. Я навернул глушитель и  пошел
вслед за Гольдштейном, чтобы успеть обойти его прежде,  чем  он  достигнет
армейского поста у входа в пещеру. Я не мог выстрелить в спину.  Шаги  мои
были гулкими, Гольдштейн должен был слышать их, но  он  не  обернулся.  Он
слышал в этот момент только голос Творца в своей душе. Я поравнялся с ним,
обогнал и встал, поднимая оружие.
     Чья-то рука вцепилась в мое плечо, другая  рука  выбила  пистолет.  И
чей-то голос сказал:
     -  Уважаемый  покупатель!  Сработало  предохранительное   устройство.
Действия уважаемого покупателя смертельно опасны.
     Я обернулся, а доктор Гольдштейн проследовал мимо, не обратив на меня
ни малейшего внимания. Передо мной стоял молодой человек, больше, впрочем,
похожий на манекен в магазине готового платья.
     - Что, черт возьми... - начал я.
     Молодой человек улыбнулся  приклеенной  улыбкой,  поднял  пистолет  и
протянул его мне со словами:
     - Уважаемый покупатель не должен мешать  Баруху  Гольдштейну,  потому
что в противном случае уважаемый покупатель погибнет, что  не  допускается
инструкцией по безопасности использования Смесителя времени.
     Что я должен был делать?  Застрелить  представителя  фирмы,  а  потом
броситься догонять доктора? У меня хватило ума понять, что это  ничего  не
изменит. Явится другой представитель и вернет меня в 2029 год.
     - Послушай, - сказал я убедительно, - я понимаю, что  убивать  плохо.
Но Гольдштейна все равно убьют через полчаса.  А  перед  этим  он  положит
тридцать арабов. А потом арабы положат десятки евреев.  И  мировая  пресса
будет называть израильтян убийцами невинных. Это нам  надо?  Будь  другом,
отойди с дороги.
     Молодой человек посмотрел вслед Гольдштейну,  будто  сопоставляя  мой
прогноз с собственным впечатлением, покачал головой и сказал:
     - Инструкция по безопасности использования Смесителя разрешает  любые
действия в истории, если они не угрожают жизни уважаемого покупателя.
     - Но мне-то что угрожает? - искренне удивился я.
     - Согласно программе инструктажа, - ответил представитель фирмы, -  я
продемонстрирую тебе следствия задуманного тобой поступка...


     Время скачком сместилось назад, я вышел из своего укрытия,  а  доктор
Гольдштейн метрах в трех впереди меня размеренным шагом шел выполнять свою
мицву как он ее понимал. Я навинтил глушитель и обошел Гольдштейна справа.
Встал перед ним, поднял пистолет и, когда доктор, наконец, заметил меня  и
удивленно посмотрел мне в глаза, я нажал на спуск.
     Не уверен, был ли хлопок - я ничего не слышал. На  груди  Гольдштейна
мгновенно расцвел красный цветок, и доктор молча повалился лицом вперед. Я
отступил, у меня дрожали руки, и я  никак  не  мог  попасть  пистолетом  в
отверстие кобуры. Наверно,  нужно  было  быть  довольным.  Я  изменил  ход
истории, и хотя бы в одном из альтернативных миров сотни  людей  останутся
живы, а имидж государства Израиль не понесет ощутимых потерь.
     Наверно, мне нужно  было  сразу  вернуться  в  XXI  век,  предоставив
современникам Гольдштейна самим разбираться в ситуации. Но,  черт  возьми,
для чего я убил человека? Чтобы даже и не знать результата? Я остался.


     Тело  доктора  Гольдштейна  обнаружили  солдаты,  пришедшие  примерно
полчаса спустя на  усиление  охраны  Пещеры  Патриархов.  Действия  ЦАХАЛа
предсказать было нетрудно. Объявили тревогу, вызвали подкрепление, оцепили
район, начали прочесывание. Я  вовсе  не  желал  быть  обнаруженным  -  ни
арабами, ни своими. Мне нужно было только увидеть результат, и я перебегал
от дома к дому, довольно успешно укрываясь от патрулей.
     К десяти утра евреи Хеврона и  все  население  Кирьят-Арбы  вышли  на
улицы. Сначала забрасывали камнями арабские машины, потом начались  драки.
Полиция  не  справлялась,  и  ЦАХАЛ  использовал  слезоточивый   газ.   На
час-другой установилось спокойствие, и я послушал сообщение, переданное по
радиостанции "Галей ЦАХАЛ". Во время беспорядков погибли три  поселенца  и
пять палестинских арабов. Обе  стороны  обвиняли  друг  друга  в  убийстве
Гольдштейна. Улицы Хеврона после  полудня  вымерли  -  в  городе  объявили
комендантский час. На окраине Кирьят-Арбы поселенцы устроили демонстрацию,
размахивали оружием и кричали "Долой Рабина!" и "Нет мира с арабами!"  Это
было неприятно, но привычно. У ХАМАСа не  было  особого  повода  усиливать
террор, а у Арафата - повода давить на Израиль. Мир приближался. Я добился
своего. Я мог уходить.
     Может быть, эта мысль притупила мою бдительность. Я услышал за  своей
спиной резкий оклик израильского солдата и бросился бежать -  нельзя  было
допустить, чтобы меня поймали. Интересно,  как  бы  стал  я  объяснять  то
обстоятельство, что в моем удостоверении личности проставлена дата  выдачи
- 2014 год? Мимо просвистела пуля, и  я  пригнул  голову.  А  вторая  пуля
попала мне в спину. Это не больно, уверяю вас. Будто  тебя  кто-то  сильно
толкнул, и сразу понимаешь, что жизнь кончилась.
     Впрочем,  вряд  ли  я,  будучи  уважаемым  потенциальным  покупателем
Смесителя истории, могу быть объективен - не успев еще почувствовать боли,
я оказался в инструкторской кабине.
     - Уважаемый покупатель, - назидательно сказал голос, в котором я  без
усилий узнал голос  молодого  человека,  остановившего  меня  на  улице  в
Хевроне, - убедился в том, что предположенное  им  действие  по  изменению
истории смертельно опасно для уважаемого покупателя?
     - Ну, знаешь ли, - с досадой сказал я. - Как это я  мог  предугадать,
что за мной погонится израильский солдат?
     - Предвидеть все следствия своих поступков совершенно необходимо  при
пользовании Смесителем истории.
     -  Но  уважаемый  продавец,  -  ехидно  сказал  я,  подражая   манере
инструктора, - должен согласиться, что своим поступком я спас  Израиль  от
международного скандала и ускорил мирный  процесс.  А  то,  что  подставил
собственную спину - случайность, и не более того.
     - К сожалению, - не согласился голос, - уважаемый покупатель  неправ.
В созданной им альтернативной реальности имели место  следующие  процессы.
Поселенцы, возмущенные убийством всеми  уважаемого  доктора,  выждав  двое
суток,  ворвались  в  Пещеру  Патриархов  во  время  утренней  молитвы   и
перестреляли около двухсот арабов, прежде чем солдаты  ЦАХАЛа  обезоружили
нападавших. В результате мирный процесс был прерван на год, и весной  1995
года Израиль вынужден был заключить с палестинцами соглашение, по которому
к автономии отошли все территории, освобожденные в шестидневной войне.
     - Не хочет ли уважаемый продавец утверждать, - мрачно сказал я, - что
поступок Баруха Гольдштейна был меньшим злом?
     - В компетенцию  инструктора  по  безопасности  не  входит  моральная
оценка поступков. В компетенцию инструктора входит  только  оценка  личной
безопасности уважаемого покупателя.
     - Поскольку, - продолжал голос, - уважаемый  покупатель  все  еще  не
убедился в необходимости  точного  следования  фирменной  инструкции,  ему
предлагается второй сеанс инструктажа.


     Спина все еще зудела - наверно,  чтобы  я  имел  в  виду  пресловутое
memento mori. Я не стал на этот раз углубляться в прошлое даже на тридцать
лет. Я отправился в февраль 2018 года и прибыл в  Президентский  дворец  в
Каире  за  пять  минут  до  начала   церемонии   подписания   договора   о
провозглашении Государства Палестина. Я даже  и  вмешиваться  не  хотел  -
только поглядеть. В свое время я видел всю церемонию по телевидению, и мне
очень не  нравилось  выражение  лица  нашего  премьера  Хаима  Визеля.  Он
подписывал договор так, будто ему предложили отведать зажаренных лягушек.
     Я стоял в толпе журналистов, и меня все время  кто-то  толкал.  Нужно
было захватить с собой хотя бы телекамеру, тогда я бы выглядел своим, а не
этакой белой вороной. Ну да ладно, это ведь не смертельно.
     Началась процедура. К широкому столу  подошли  Хаим  Визель  и  Абдул
Раджаби. Им придвинули стулья, и оба руководителя одновременно достали  из
карманов авторучки. Сейчас они подпишут документы, и создание  Государства
Палестина станет свершившимся фактом.
     Господа, поймите меня  правильно!  Все,  кто  присутствовал  в  зале,
осознавали только текущий момент времени, а  будущее  оценивали  каждый  в
меру своей интуиции. Но  я-то,  единственный  среди  этой  компании,  знал
точно, чем все это кончится!  Я-то  знал,  что  договор  -  замечательный,
великолепный и необходимый, но подписали  его  слишком  рано.  Нужно  было
Визелю потянуть еще хотя бы год. Палестинцы  согласились  бы  не  забирать
Ариэль и Ранаану. Точно согласились бы! Договор -  это,  черт  возьми,  не
ловля блох.
     Уважаемый продавец может расценивать мои  действия  как  ему  угодно.
Собственно, уважаемому продавцу не должно быть никакого дела  до  того,  в
какую сторону меняет историю уважаемый  покупатель  Смесителя.  Поэтому  я
имел полное право сделать то, что сделал - пошел на сцену  и,  прежде  чем
охрана успела опомниться, вырвал авторучку из руки Визеля и мимоходом  дал
в ухо Абдулу  Раджаби.  Перед  десятками  теле-  и  стереокамер.  Лично  я
попадать в  исторические  хроники  не  собирался.  Но  нужно  было  как-то
остановить этот спектакль!
     Вы не поверите, но инструктор не нашел ничего лучшего, как  прямо  на
сцене, перед изумленным Визелем и до  глубины  души  возмущенным  Раджаби,
прочитать мне  показательную  лекцию  о  необходимости  соблюдения  правил
личной  безопасности  при  изменении  истории.   Наверняка   в   созданном
альтернативном мире эта лекция вошла в  учебники.  И  наверняка  никто  не
понял ее смысла.
     Оказывается, мне не  удалось  бы  и  на  этот  раз  избежать  смерти.
Египетская служба безопасности прихлопнула бы меня через  десять  минут  -
якобы при попытке к бегству. Я знал, что бежать не собираюсь, и инструктор
тоже знал это,  и  все  это  знали,  и  убили  бы  меня  исключительно  из
вредности. Просто чтобы доказать, что я не  умею  пользоваться  Смесителем
истории. Это я-то - профессиональный историк!


     - Все! - сказал я. - Я все понял. Ваш Смеситель годится только на то,
чтобы вернуться в  прошлое  и  не  позволить  "Маккаби"  (Хайфа)  выиграть
очередной чемпионат Израиля. Это  и  безопасно,  и  интересно.  И  никому,
кстати, не нужно.
     - Почему же? - обиделась миловидная девушка, выпуская меня из кабинки
инструктажа и протягивая подписанный гарантийный талон.
     - Очень многие отправляются в прошлое именно для того,  чтобы  помочь
любимой команде. Или подсказать самому себе правильную комбинацию  цифр  в
Тото.  Богаче  от  этого  никто  не  становится,  но   многим   доставляет
удовольствие посмотреть со стороны на собственный успех.
     - Нет уж, - сказал я, подписывая бланк доставки, - эти глупости  меня
не волнуют. Знаете, что я сделаю, когда Смеситель поставят в моем  салоне?
Отправлюсь на сто лет назад и убью Адольфа Шикльгрубера, пока  он  еще  не
стал Гитлером.
     Девушка вздохнула, и я понял, насколько неоригинален в своем желании.


     Уважаемый покупатель в моем лице вот уже вторую  неделю  наслаждается
покупкой в ущерб всем прочим занятиям. Я, например, отправился в 1845  год
и уговорил крещенного еврея  Бланка  не  связывать  свою  жизнь  с  семьей
Ульяновых. Он-таки согласился, и в результате революция в России  победила
в 1914 году, аккурат  в  день  начала  мировой  войны.  Вождя  российского
пролетариата звали, кстати, Лейба Троцкий.
     А еще я отправился всего на год в прошлое и познакомился с миловидной
девушкой из салона фирмы "А-зман а-зе", пригласив ее погулять по  вечерней
улице Бен-Иегуды. Девушку звали Мирьям.  Под  хупу  мы  пошли  три  месяца
спустя, а потом Мирьям, естественно, ушла с работы. Поэтому в том  мире  я
так и не купил Смеситель истории. Но никаких хроноклазмов, разумеется,  не
возникло - как и утверждала инструкция. Я каждый вечер набираю  на  пульте
координаты и отправляюсь смотреть на собственного  сына,  которому  в  том
мире исполнился месяц. Только смотрю и ничего не меняю. Жаль  только,  что
каждый раз приходится возвращаться.





                                П.АМНУЭЛЬ

                            АВРААМ, СЫН ДАВИДА




     Он пришел рано, как и договаривались.
     Солнце стояло низко, но  песок  еще  не  остыл  после  вчерашнего,  и
ступать босыми ногами было трудно - будто по остывающим  углям.  Мальчишке
хоть бы что - стоит, переминаясь, смотрит в глаза, ждет.
     - Пошли, - вздохнул Доминус. - Хотя смотреть там особенно не на  что.
И опасно. Скорпионы, змеи.
     - Я хочу видеть, - упрямо сказал мальчик. Он приставал к Доминусу уже
третью неделю: сведи, да сведи. Почему на Холмы? Есть замечательные  места
к востоку - и ближе, и красивее, и опасности никакой. Дети  бывают  ужасно
упрямы, хотя этот мальчишка наверняка точно знает, чего хочет.  Развит  не
по годам, да и  физически  крепок  -  можно  дать  все  двенадцать.  Когда
Доминусу исполнилось девять лет, он был хилым, как и все  дети.  Постоянно
хотелось  есть,  а  этот  неизвестно  откуда  берет   силы   -   богатырь,
залюбуешься.
     - Пошли,  -  повторил  Доминус  и,  отмерив  на  глаз  расстояние  до
ближайшего дерева, пустился  вприпрыжку.  Под  солнцем  сразу  защипало  в
спине, побежали мурашки, забухало  сердце.  Ничего,  днем  было  бы  хуже.
Прошлым летом Карон, сводный брат  Доминуса,  умер,  выйдя  в  полдень  из
селения, чтобы взять  оставленную  в  поле  с  вечера  корзину  с  плодами
лимонеллы. Солнце не любит, когда забывают о его силе.
     Они миновали три дерева, и Доминус позволил себе  остановиться.  Ноги
гудели. Мальчишка стоял на границе тени и света, из-под ладони смотрел  на
селение. Люди еще спали. Хижины издалека  казались  игрушечными,  животные
бродили под тентами, лакали густое питательное варево из низких  кормушек.
У Камня видно было какое-то движение, но Доминус не мог разглядеть - то ли
уже поднялся Первосвященник, то ли  дебильный  Ксант  посыпает  жертвенник
свежим песком.
     - У старика опять спина болит, - сказал мальчик, - согнулся весь.
     Доминус поразился (в который раз!) остроте его зрения.
     - Не называй Дагора стариком,  -  наставительным  пастырским  голосом
сказал он. - Какой он старик, если  один  поднимает  большого  жертвенного
барана?
     Мальчик  промолчал,  улыбка  его   была   странной.   Он   не   любил
Первосвященника. Неприязнь была взаимной, потому что  мальчик  предпочитал
молиться в одиночестве, и это, по мнению  Дагора,  могло  привести  род  к
беде. Мальчик молился один, даже когда стоял рядом  с  отцом,  и  это  так
бросалось  в  глаза,  что  неприязнь  Первосвященника  становилась  вполне
понятной. Доминусу временами казалось, что мальчик и не молится  вовсе,  а
произносит слова, не вдумываясь в их смысл. Грех. Возможно,  простительный
для ребенка.
     Доминус приготовился к тяжелому броску - ближайшее  к  северу  дерево
находилось на расстоянии не менее тысячи локтей: значит,  придется  бежать
изо всех сил,  иначе  за  пять  отсчетов  водомерки  не  успеть,  и  тогда
захлебнешься в кашле, а солнце так исколотит, что спину придется  оттирать
соком кактусовых игл - целебным, но ужасно вонючим.
     - Готов? - спросил он. - Вон то дерево, с высокой кроной.
     - Лоредан, - сказал мальчик.
     - Что? - не понял Доминус.
     - Лоредан. Я придумал  названия  для  всех  деревьев,  что  видны  из
селения. Легче объяснять дорогу.
     - Вот за это тебя и не любят многие, - пробурчал Доминус. - Деревья -
это деревья. А тебе лишь бы что-то свое...
     - Интереснее, - коротко сказал мальчик.
     - Вперед! - приказал Доминус.
     Так они и двигались - перебежками, а  солнце  поднималось  все  выше,
воздух раскалялся, даже в тени деревьев мир казался сковородой, на которой
жарилось мясо. Их собственное.
     Привал сделали только тогда, когда с неба  начали  опускаться  легкие
белесые хлопья, оставлявшие на песке  красноватые  следы,  будто  на  коже
после ожога. Следы медленно бледнели и исчезали. Первосвященник утверждал,
что хлопья - облака - выдувают Творцы,  чтобы  немного  охладить  пылающее
солнце. Небо было густо-голубым и пустым до самой тверди, облака рождались
из пустоты и,  наверно,  действительно  понемногу  охлаждали  солнце  -  к
вечеру, перед закатом, оно становилось не таким грозным и даже темнело  по
краям.
     Они сидели в тени дерева, жевали вязкий и  на  такой  жаре  невкусный
сыр, Доминус постарался найти местечко поукромнее, чтобы  падавшие  облака
не попали ни на одежду, ни тем более на открытые части тела.
     - Дались тебе эти Холмы, - вздохнул Доминус.  Мальчишка  поперхнулся,
закашлялся, и, отдышавшись, сказал укоризненно:
     - Ты же обещал мне...
     - Да, это я так... Жарко. И можем до вечера не успеть вернуться.
     - Далеко еще?
     - Кажется, больше половины пробежали. В общем-то, теперь должно  быть
легче. Сейчас появится коридор, я тебе рассказывал.
     - Пошли, - сказал мальчишка и вскочил,  дожевывая  кусок.  -  Уже  не
падает, видишь?
     Выходить  в  жару  не  хотелось.  Но  после  полудня  под   деревьями
становилось даже опаснее, чем под прямыми  лучами  солнца:  кора  начинала
выделять сок, не только дурно пахнущий, но способный и отравить.
     - Сюда, - Доминус показал направление на старый могильный  камень.  -
Здесь был когда-то похоронен один из Старейшин, звали его Арье-основатель.
Великий был человек, он и селение, где жил Доминус, поставил,  и  имя  ему
дал - Счастливая юность, но имя это Доминус не любил, никакого  счастья  в
юности не испытал, да и не знал, бывает ли оно  вообще,  или  это  выдумка
Творцов, чтобы поставить перед человеком цель. Иначе - зачем жить?
     Когда в самую жару они, наконец, поднялись на Холмы, оба  валились  с
ног. Здесь через каждую сотню локтей стояли навесы из сушеной коры,  да  и
деревья росли не так далеко друг от друга, как в Долине.
     Они проковыляли мимо огромного каменного жертвенника  высотой  в  два
человеческих  роста,  миновали  длинную  аллею  деревьев,   которые,   как
утверждал Верховный, были когда-то специально высажены вдоль дороги, хотя,
конечно, поверить в то, что деревья кто-то мог высадить, было трудно.
     В хижину Верховного их не допустили, и Доминус,  передав  по  цепочке
послание  от  старейшин  селения,  побрел  было  к  знакомому   служке   -
устраиваться на отдых.
     - А книги? - спросил мальчик.
     - Ах да, - Доминус совершенно забыл, что именно книги и были причиной
путешествия. - Я не обещал, что поведу тебя в  Хранилище,  как  только  мы
придем! Я устал.
     - Ты обещал.
     - А, чтоб тебе... - Доминус  по  опыту  знал,  что  от  мальчишки  не
отвяжешься, придется идти.
     К счастью, Хранилище располагалось не очень  далеко,  Доминус  трижды
прочитал Благодарение, а они уже  дошли  до  узкого  прохода  между  двумя
вертикально стоявшими каменными  плитами.  Проход,  в  отличие  от  хижины
Верховного, никем не охранялся, и они нырнули в темноту и тишину, будто  в
царство мертвых.
     Шли наощупь, и мальчишка несколько раз наступал  Доминусу  на  пятки.
Они вышли в казавшуюся бесконечной комнату с низким потолком, под  которым
на коротких цепях подвешены были  масляные  лампады,  освещавшие  столы  с
лежавшими на них книгами.
     Из темноты выступил тощий старик, единственной одеждой которого  была
грубая набедренная повязка. Старик выглядел едва живым,  и  только  взгляд
его, внимательный и острый, заставлял подумать о скрытой силе.
     - Доминус из Счастливой Юности, - сказал старик. - Последний  раз  ты
поднимался на Холм двенадцать лет назад. А мальчика вижу впервые.
     - Ты меня знаешь? - поразился Доминус.
     - У меня хорошая память, - улыбнулся Хранитель. - Я запоминаю  все  и
всех.  Собственно,  это  моя  профессия.  Я  записываю   свои   наблюдения
специальными знаками, пополняя Хранилище. Так делал мой отец,  а  до  него
мой дед, сейчас я учу этому внука, потому  что  сына  у  меня  нет.  Итак,
Доминус, как зовут этого мальчика и почему ты привел его сюда?
     - Авраам, - сказал Доминус, - сын Давида. И не я  его  привел,  а  он
меня.
     - Авраам - редкое имя, - пробормотал  старик,  -  а  Давида  я  знаю,
потому что он единственный с таким именем. Но мне никто не говорил, что  у
Давида есть сын.
     - Шустрый малый, - осуждающе сказал Доминус, - но плохо чтит  старших
и...
     - Ты сказал, - прервал его старик, - что он привел тебя сюда. Что это
значит?
     Мальчик вырвался, наконец, из цепких пальцев Доминуса  и,  подойдя  к
Хранителю, с неожиданным почтением опустился перед ним на колени.
     - Ты, который помнишь все, - тихо сказал Авраам, - я  хотел...  я  не
знаю... я думаю...
     - Ну-ну, - сказал Хранитель, - не  настолько  я  мудр,  чтобы  падать
передо мной ниц. Вставай-ка и перестань волноваться. Что ты хотел, чего ты
не знаешь и о чем думаешь?
     - У тебя... должна  быть...  книга,  которая  сохранилась  от  Первых
людей...
     Старик заставил мальчишку подняться с колен и, обняв за плечи,  повел
к низкой скамье.
     - Кто рассказал тебе о Первых людях? -  спросил  он,  усадив  Авраама
рядом  с  собой.  О  присутствии  Доминуса  он,  казалось,  забыл,  и  тот
приблизился, чтобы слышать разговор - в конце концов, Давид, отец Авраама,
именно его, Доминуса, будет расспрашивать о том,  что  делал  его  сын  на
Холмах.
     - Никто, - сказал мальчик. - Я... не знаю. Мне снятся сны.
     -  Это  точно,  -  подал  голос  Доминус.  -  Сны.  Он   их   каждому
рассказывает. Ерунда всякая.
     - Помолчи, Доминус, - недовольно сказал старик.
     - Снов о Первых людях я не рассказывал никому, - тихо сказал Авраам.
     - Ты пришел, чтобы рассказать их мне?
     - Н-нет... Просто... В одном из снов я узнал, что у тебя есть  книга.
Я должен найти ее и прочитать.
     - Ты умеешь читать?!
     - Нет, конечно, - не выдержал Доминус. - Что за глупости!
     - Я не умею читать значки, - сказал мальчик. - Но мне  сказали,  и  я
пришел.
     - Что ты знаешь о Первых людях? - спросил старик.
     - Только то, что они жили давно. А потом все погибли. И  не  осталось
ничего. Только камни кое-где. Глубоко под  землей  -  остатки  селений.  И
книга.
     - Никто не знает, - сказал старик, - сколько раз рождался  и  погибал
род людской с того дня, когда человек был  сотворен  впервые.  Три?  Пять?
Сто? Когда на земле в последний раз - до нашего мира - жили люди, на  этом
вот месте, под нами, стояло  огромное  селение.  Тысячи  хижин.  В  книгах
сказано, что имя ему было - Иерусалим.
     - Иерусалим, - повторил Авраам. - Я знаю.
     - Знаешь?!
     - Я часто вижу это селение в моих снах.
     - Ты не можешь...
     - Я вижу его. Огромную стену  с  бойницами.  Узкие  улочки.  Дома  из
белого  камня.  Огромные.  Несколько  домов  стоят  друг  на  друге  и  не
проваливаются. Я иду куда-то. А за мной -  люди,  много  людей.  В  разных
одеждах. Черные в черном. Белые в белом. Черные  в  белом...  -  мальчишка
говорил монотонно, он закрыл глаза и, казалось, отступил  куда-то  в  свой
мир, явившийся ему наяву. Доминус прикрыл рот ладонью, чтобы не закричать,
а старик наклонился  вперед,  чтобы  видеть  выражение  лица  Авраама,  не
пропустить ничего, что стоило бы запомнить.
     - Я прохожу под аркой на площадь перед Храмом. Он  так  огромен,  что
взгляд не может охватить его. И слышу голос. Молитву.
     - Какую? - спросил старик, потому что  мальчик  неожиданно  замолчал,
слышно было лишь его тяжелое дыхание.
     - За этим я и пришел к тебе, -  сказал  Авраам,  вернувшись  из  мира
видений в реальность склепа, дрожащего  света  лампад  и  тяжелого  запаха
подземелья. - У тебя должна быть книга с этой молитвой.
     - Ты не умеешь читать...
     - Все равно. Я должен увидеть книгу. Так мне сказали во сне.
     Старик молча поднялся и заковылял в глубину Хранилища. Авраам шел  за
ним, Доминус - поодаль, испуганный и ничего не понимающий.
     - Много лет назад, -  заговорил  Хранитель,  -  когда  земля  еще  не
тряслась, а камни Иерусалима не  были  окончательно  съедены  песком,  эту
книгу нашли мои предки в каких-то развалинах. Она написана на  языке  тех,
кто здесь жил и кто давно уже  не  существует.  Ни  один  человек  сейчас,
конечно, не понимает этих знаков. Я много раз пытался... Нет, разве  можно
понять язык людей, исчезнувших много поколений назад? Мои предки,  Авраам,
рассказывали кое-что о том времени.  Фантазии,  конечно.  Дед  моего  деда
слышал это от  своего...  Утверждают,  что  тогда  люди  умели  летать  по
воздуху, ездить в повозках, не запряженных козами, передавать на  огромные
расстояния свой голос, превращать пустыни в сады. Они  могли  такое,  чему
даже названия не сохранилось. И все ушло в песок. Я даже  не  уверен,  что
эти рассказы действительно о  времени  Первых  людей.  Может,  их  сочинил
кто-то из моих же предков? Может, и  эту  книгу  написал  кто-то  из  них,
придумав тайные знаки, чтобы никто ничего не понял...
     Они подошли к небольшому столу, стоявшему отдельно от других в  самом
дальнем углу Хранилища. Свет лампад сюда почти не проникал,  но  на  столе
стояла свеча, и старик зажег ее от ближайшего светильника.
     Авраам вскрикнул, Доминус вытянул шею, а старик отступил назад.
     Книга была сделана из полуистлевшей кожи.  Так  показалось  Доминусу.
Но, вероятно, материал был все же иным, никакая кожа  не  сохранилась  бы,
если на земле сменились тысячи (сколько  их  было?)  поколений.  Авраам  с
видимым усилием приподнял обложку.
     - Да, - сказал он, - это книга, которую я искал.
     Он провел пальцем по строке справа  налево,  заговорил  монотонно,  с
усилием поднимая со страницы каждое слово.
     - "Бырейшит, - читал Авраам, - бара элохим эт ашамаим вэ эт аарец. Вэ
аарец хайта тоу..."
     Он читал все громче и увереннее, палец  все  быстрее  скользил  вдоль
строк, и Доминус, не понимая ничего, ощущал явление какой-то неуправляемой
силы, заставлявшей его вжиматься в стену. А старик неожиданно  протянул  к
Аврааму тощие руки и стоял так, то ли не решаясь остановить чтение, то  ли
ожидая, что мальчишка сейчас потеряет  сознание  от  умственных  усилий  и
свалится замертво.
     Сколько времени это продолжалось? Когда Авраам  выкрикнул  "вэ  йасем
баарон бамицраим" и с треском захлопнул книгу, Доминус  опустился  на  пол
Хранилища, потому что ноги не держали его. И обнаружил, что старик  давно,
видимо, сидит у ног мальчика, глядя на Авраама снизу вверх.
     - Что это было? - спросил Доминус.
     - Бырейшит. В начале. Первая книга Торы, - отрывисто ответил Авраам.
     - Кто ты? - едва слышно прошептал Хранитель,  и  Доминус  понял,  что
старик уже знает ответ, точнее - надеется, что ответ будет  именно  таким,
какой он хочет услышать.
     - Тот, для которого написана эта книга.  Тот,  кто  может  понять  ее
скрытый смысл. Тот, кто направлен в этот мир, чтобы повести за собой народ
Израиля, вывести его из галута, воссоздать Третий храм, воскресить мертвых
и создать царство Божие на земле.
     - Авраам, сын Давида, - благоговейно сказал хранитель. - Мессия.
     - Мессия, - эхом повторил Авраам, впитывая звучание  слова,  примеряя
его к себе.
     - Я ничего не понимаю, - сказал Доминус, - о чем вы говорите?  Откуда
этот мальчишка знает грамоту древних? И что там  было  написано,  в  конце
концов?
     Оба - старик и ребенок - посмотрели на Доминуса как на шипящую  змею.
Змею можно убить, можно отшвырнуть ногой, можно пройти мимо, но можно ведь
и снизойти до нее.
     - Множество народов жили на земле тысячи поколений  назад,  -  сказал
старик медленно, подбирая слова. Он говорил не столько для Доминуса,  хотя
обращался именно к нему, сколько для себя, проверяя вслух мысль, пришедшую
в голову, - и среди них был один, создавший эту книгу. Или  -  народ,  для
которого эта  книга  была  создана.  Они  называли  себя  евреями.  Людьми
Израиля. Это был  народ,  избранный  Богом  для  того,  чтобы  спасти  род
людской. Отец говорил мне, а ему - его дед... В одной из книг это предание
описано подробно... Может быть, это было  вообще  единственное  более  или
менее логичное предание о том, ушедшем времени... Люди Израиля.  Их  давно
нет.
     - О чем ты говоришь, старик? - надменно спросил мальчик. - Я  Мессия.
В моих снах я видел, что должен найти Тору и прочитать ее. И  тогда  пойму
смысл своего явления в мир. Я нашел Тору и  прочитал.  Я  понял  смысл.  Я
пришел спасти мой народ.
     У старика начала трястись голова. Это было  так  жутко,  что  Доминус
даже не решился подойти, помочь, поддержать. Авраам тоже стоял неподвижно,
ждал ответа. И начал уже страшиться его, потому что догадывался, каким  он
будет.
     - Творцы, будь вы благословенны, - бормотал Хранитель, -  за  что  вы
поступили так с созданиями своими... Творцы,  неужели  прервали  вы  связь
времен, чтобы наказание стало неотвратимым...
     - Я понял, - сказал Авраам потухшим голосом, - я читаю в твоих мыслях
то, что ты не решаешься сказать.
     Они стояли друг  против  друга  -  старый  и  молодой,  -  и  похоже,
разговаривали глазами, Доминус не понимал ни  слова  в  этом  диалоге,  но
чувствовал в нем напряжение,  способное  уничтожить  любого,  кто  посмеет
вмешаться.
     Наконец  плечи  старика  опустились,  взгляд   погас,   а   мальчишка
неожиданно всхлипнул и, подняв со стола книгу, которую  он  назвал  Торой,
бросил ее на пол. Доминус сделал шаг, чтобы посмотреть, что же  изображено
в этой книге, какие значки, а, может быть, и картинки,  но  книга,  падая,
захлопнулась. Обложка была шершавой на взгляд и, видимо, не очень приятной
на ощупь.
     - Почему Творцы всегда опаздывают? - сказал старик. Был ли это вопрос
или только мысль, не обращенная ни к кому? Авраам, вероятно, думал  о  том
же, потому что сказал своим ломким детским голосом:
     - Когда продумываешь мир на миллионы поколений вперед, разве  так  уж
жалеешь об ошибке в десяток или даже тысячу?
     - Но если от этой ошибки меняется судьба мира...
     - Судьба народа. Но почему - мира?  Мир  бесконечен.  Народ  ушел,  и
народ пришел. Что он на пути Вселенной?
     - Что же теперь будешь делать ты?
     - Ты знаешь, - сказал мальчик.
     Он повернулся и пошел к  выходу.  Доминус  посторонился,  Авраам  шел
прямо на него, не видя ничего перед собой. Да и как он мог видеть - сквозь
слезы?
     - Вы меня совсем запутали, - сказал Доминус. - Вы оба. Чем  ты  довел
Авраама до слез, старик, - я никогда не видел, чтобы он плакал. Даже когда
упал с дерева - прошлым летом...
     - Ему есть о чем плакать, - отозвался Хранитель. - Доминус, об  одном
прошу тебя... Я не доживу, а ты не забудь... Когда  его  будут  убивать...
Помоги, чтобы он не мучился.


     Всю  дорогу  домой  Авраам  молчал.  Доминус  сначала   приставал   с
вопросами, но потом отстал, мальчишка всегда  был  упрям,  сам  заговорит,
если захочет.
     Обратный путь казался более  легким.  Солнце  село,  сумеречное  небо
светилось сполохами от горизонта до горизонта, и  можно  было  не  бояться
темноты. Правда, в песок время от времени падали с высоты  стрелы  молний,
но это была привычная опасность, в пустыне  она  была  не  больше,  чем  в
селении. Если Творцы хотят наказать, от них не скроешься.
     Под кроной Лоредана мальчишка решил почему-то  сделать  привал,  хотя
дом был уже рядом. Доминус не стал спорить, за этот долгий день он  понял,
что если и есть человек, который точно знает, чего хочет, то это Авраам.
     - Что  сказал  тебе  Хранитель  на  прощание?  -  неожиданно  спросил
мальчишка. Доминус вздрогнул.
     - Ничего, - ответил он торопливо. - Обычные слова...
     - Ты не можешь скрывать мысли, Доминус, - вздохнул Авраам, - и  никто
не может. Не  бойся.  Тебе  не  придется  меня  спасать.  Все  кончено.  Я
опоздал...
     Он протянул руку на запад, где совсем недавно опустилось солнце.
     - Там, - сказал он, - было море. Море - это место, где много воды, от
горизонта до горизонта. И не качай головой, я в своем  уме.  А  здесь  жил
народ. Здесь... Но - тогда. Они ждали меня. Творец, почему ты привел  меня
в мир сейчас? Кого наказал ты? Их? Меня? Творец, возьми назад все, что  ты
дал мне...
     Мальчишка опустился на колени,  погрузил  ладони  в  песок,  бормотал
что-то, плакал - надрывно и всхлипывая. Доминусу было страшно, он не знал,
что делать. Ему казалось, что за этот день Авраам прожил всю свою жизнь, и
сейчас ему не девять лет, а все сто, и плачет он о том, что жил  напрасно.
Можно приласкать мальчишку, но как успокоить старого мудреца?
     - Мессия, -  повторил  он.  Слово  было  непонятным,  оно  ничего  не
означало. Может быть, имя? Может быть, прозвище. Может быть, судьба...
     Авраам,  сын  Давида,   Мессия,   опоздавший   родиться   на   восемь
тысячелетий, плакал о чем-то, чего уже никто не мог понять.





                                П.АМНУЭЛЬ

                        ОШИБКА ВЕЛИКОГО МАГИСТРА




     Прежде мне не приходилось  иметь  дела  с  живыми  читателями.  Я  не
получал ни писем с признаниями  в  любви  (разумеется,  читательской),  ни
писем с угрозами расправиться со мной,  если  я  не  перестану  сидеть  за
компьютером. Единственный человек, с кем я вел постоянную  переписку,  это
мой издатель Рик Кандель. Переписка эта заключалась в том, что он сообщал:
"Песах, ты еще не осветил год две тысячи двадцать третий",  а  я  отвечал:
"завтра же освещу, вот только фонарь найду".
     Поэтому вчера, открыв на звонок дверь и обнаружив мужчину средних лет
и приятной наружности, с черным дипломатом в руке, я, естественно, сказал:
     - Извини, я ничего не покупаю.
     - А я ничего не продаю, - отпарировал мужчина и  вошел  в  салон.  Он
прошел к журнальному столику, положил на него дипломат, щелкнул замками  и
извлек на свет не очень толстый томик. Насколько я мог  понять,  заголовок
был на латыни.
     - Мое имя Соломон Штарк, -  сказал  незванный  гость,  усаживаясь  на
диван и глядя на меня  снизу  вверх.  По-видимому,  он  не  был  знаком  с
основами  психологии  поведения,  либо  эта  неудобная  для  диалога  поза
казалась ему вполне естественной.
     - Я сенситив и прогностик, - продолжал он, а я, между тем, думал, как
можно избавиться от человека, без причины нарушившего домашний покой. -  И
я читатель твоей "Истории Израиля".
     - Очень приятно, - пробормотал я.
     - Приятного мало, - отрезал господин Штарк. - Дело в том, что история
развивается вовсе не так, как должна.
     - Согласен, - сказал  я,  -  иметь  под  боком  такое  сокровище  как
президент Раджаби...
     - При чем здесь этот палестинский  выскочка?  -  возмутился  господин
Штарк. - Я имею в виду Магистра.
     Мне-таки пришлось опуститься на диван  рядом  с  господином  Штарком,
потому что он раскрыл книгу и ткнул пальцем в некий стихотворный текст,  а
зрение мое вовсе не  таково,  чтобы  читать  мелкие  буквы  на  расстоянии
полутора метров. Книга  оказалась  двуязычным  изданием  Нострадамуса:  на
одной странице шел латинский текст, а на соседней - его  русский  перевод.
Катрен, на который показывал незванный гость, гласил:

           "Союзник Генриха - кудрявый король побеждает арабов.
           Черноволосый, с помощью гениальных изобретений
           Он победит жестоких и гордых людей:
           Великий Генрих поведет пленных под знаменем полумесяца."

     - Катрен семьдесят девятый, - сказал господин  Штарк.  -  Пророчество
Магистра на год две тысячи двадцатый. Великий Генрих должен был взойти  на
французский престол  в  конце  двадцатого  века.  Кудрявый  король  -  это
испанский монарх. Жестокие и гордые арабы должны быть к  сегодняшнему  дню
уже побеждены и повержены во прах.  И  единственной  свободной  страной  в
восточном Средиземноморье остается Израиль. Так сказал Магистр.
     - Но так не получилось, -  возразил  я.  -  Арабы  все  еще  в  силе,
палестинцы хотят за столом переговоров оттяпать Яффо, а пресловутый Генрих
вовсе не родился, и Франция все еще республика. Знаешь, я согласен, что  у
Нострадамуса были верные предсказания, вот ведь и распад Советского  Союза
он в двух  словах  изобразил...  Но  пророки  всегда  отличались  туманным
стилем.
     - Это отговорка неучей, - отрезал господин Штарк.  -  Пророки  всегда
отличались абсолютной  точностью.  Иначе  они  были  бы  не  пророками,  а
фантастами.
     - Спасибо за комплимент, - буркнул я, соображая, как  бы  выпроводить
посетителя без вреда для здоровья и мебели.
     - Все,  что  предсказал  Магистр  до  рождения  Генриха,  сбылось.  И
Французская революция, и век пара, и марксизм с ленинизмом, и  образование
коммунистического государства, и его распад через семьдесят четыре года, и
рождение Израиля, и мировые  войны,  Гитлер  и  Мао,  я  уж  не  говорю  о
Сталине... Генрих просто не мог не  родиться,  он  не  мог  не  возглавить
Францию в 1999 году.
     - Не повезло, - сказал я. - Его потенциальная  мать  вышла  замуж  за
другого. Ты же знаешь француженок, они такие ветреные, да  и  Нострадамуса
не читают...
     - Нечего иронизировать, -  печально  сказал  господин  Штарк.  -  Вся
история идет наперекосяк, а историку Песаху Амнуэлю на это плевать.
     - Историк описывает то, что произошло на самом деле,  а  не  то,  что
могло бы произойти, если бы сбылось чье-то пророчество.
     - Все, о чем  писал  Магистр,  произошло  на  самом  деле,  -  сказал
господин Штарк.
     - Возможно, - сказал я, - но не в нашем мире.


     И лишь произнеся эти слова, я понял, чего добивался посетитель.
     - Так, - сказал я, взяв в руки книгу катренов и перечитывая тот,  что
был отмечен желтой полосой, - ты хочешь сказать,  что  примерно  в  тысяча
девятьсот  семидесятом  году  произошло  событие,  которое  сместило  нашу
историю на альтернативную мировую линию. Ведь именно в семидесятом  должен
был родиться Генрих, верно?
     - Ну вот, - удовлетворенно сказал  господин  Штарк,  -  ты,  наконец,
понял. Он произнес это таким тоном, будто был убежден, что средний историк
в состоянии понять только азбучные истины.
     - А что  такого  произошло  в  семидесятом?  -  задумчиво  сказал  я,
перебирая в памяти события того времени. - Ранние годы застоя в СССР.  США
увязли во Вьетнаме. Франция переживает период политической нестабильности.
В Германии... Но Германия нас ведь не интересует...
     - Франция, - сказал господин Штарк. - И узнать это можно только одним
способом.
     - Ну да, -  кивнул  я,  -  воспользоваться  Смесителем  истории.  Но,
господин Штарк, почему ты пришел  ко  мне?  Смесители  продаются  во  всех
салонах фирмы "А-зман а-зе", и если ты еще не приобрел эту штуку...
     - Приобрел, - сказал господин Штарк, - и я не настолько туп, чтобы не
воспользоваться Смесителем и не узнать истину. Разумеется,  я  был  в  том
времени. В семьдесят втором,  а  не  в  семидесятом,  если  на  то  пошло.
Трагическая  случайность.  Даже  Магистр  мог  этого  не  учесть.  В  июне
семьдесят второго на авиасалоне в Бурже произошла катастрофа  -  советский
Ту-144 потерял управление и врезался в дом. Погиб  экипаж,  там  был  даже
замминистра. Об этом писали. А о  том,  что  в  разрушенном  доме  погибла
молодая женщина по имени Жаннетт Плассон, не писал никто.
     - Ты хочешь сказать...
     - Она находилась на восьмом месяце. Если бы катастрофы не  произошло,
или если бы салон состоялся месяцем позже,  Жаннетт  родила  бы  мальчика,
который через двадцать семь лет изменил бы лицо мира.
     - А как насчет альтернатив? - спросил я.
     - А никак, - пожал плечами господин Штарк. - Гибель  самолета  -  это
ведь не результат чьего-то сознательного выбора. Если бы пилот хотя бы  на
мгновение задумался - влепить машину в дом или спокойно завершить полет, -
обе альтернативные возможности были бы осуществлены физически. Но  процесс
от выбора человека не зависел. И альтернативных миров,  в  которых  Генрих
родился бы и выполнил свою миссию, просто нет.
     - Ах, - сказал я, - как это Нострадамус так подкачал? Предсказал мир,
который не мог возникнуть даже в качестве альтернативы.
     - Все же, Песах, - с сожалением сказал господин Штарк, - ты  оказался
глупее, чем я думал.
     Что я должен был сделать, как  по-вашему?  Я,  естественно,  встал  и
пошел открывать дверь. В конце концов,  пословица  гласит,  что  незванный
гость хуже татарина. Правда, это русская пословица, и господин  Штарк  мог
ее не знать. Наверно, только по этой причине он не сдвинулся с места.


     Оказывается, господин Штарк все обдумал еще до прихода  ко  мне.  Он,
видите ли, был с детства человеком увлекающимся и безмерно верящим  в  то,
чем увлекался. Книга "Мир глазами Нострадамуса"  попалась  ему  на  глаза,
когда он готовился на аттестат зрелости. Можно  подумать,  что  прежде  он
никогда не слышал о пророках  -  в  одном  только  Танахе  их  достаточно.
Почему-то  свои,  иудейские  пророки  на   него   не   произвели   особого
впечатления. Ну конечно, жили они в библейские времена  и  пророчествовали
от  имени  Творца,  да  еще  и   выражались   весьма   отвлеченно   и   на
общефилософские темы. А Нострадамус был, во-первых,  точен  в  обозначении
дат, во-вторых, предсказывал не только политические интриги, но и  научные
открытия,  что,  естественно,  повышало  степень  доверия  к  пророку.  Но
главное, он ведь, как  и  библейские  пророки,  был  евреем.  Отступником,
конечно, но это личное его дело. Пророк  имеет  право  быть  таким,  каким
хочет. Всему остальному миру это не позволено.
     Через час я уже знал биографию Соломона  Штарка  не  хуже,  чем  свою
собственную. Аттестат зрелости он так и не  получил,  потому  что  увлекся
пророчествами Магистра. По той же причине он не женился, хотя был  влюблен
в некую Далию, отвечавшую ему взаимностью.
     Далия  сбежала  от  Соломона,   когда   поняла,   что   интерпретация
восемьдесят шестого катрена для ее любимого  важнее,  чем  их  предстоящая
хупа. Соломон только вздохнул  и  начал  искать  у  Магистра  предсказание
именно этого поступка.
     Настоящие пророки  не  ошибаются  никогда.  Значит,  Генрих,  будущий
французский властитель,  освободитель  западного  мира  от  мусульманского
нашествия, обязан был родиться в 1972 году, как и предсказал  Нострадамус.
Поскольку этого не случилось, должна существовать в мире  сила,  способная
исправить ошибку природы. Естественно, такой силой  Соломон  Шварц  считал
себя.


     План был простым, из чего вовсе не следовало,  что  он  гениален.  Мы
должны были объявиться в Париже за несколько дней до начала  авиасалона  и
убедить Жаннетт Плассон уехать на неделю к родственникам. Наверняка есть у
нее родственники где-нибудь в солнечной Ницце. Или туманном Гавре. Я нужен
был Соломону для страховки. Если Жаннетт наотрез откажется покинуть Париж,
ее надлежит попросту похитить и продержать  взаперти  вплоть  до  момента,
когда по радио объявят о катастрофе Ту-144.
     Он мог, конечно, просто заплатить какому-нибудь крепкому мужчине,  не
отягощенному  комплексами.  Но  комплексы  оказались  у  самого  Соломона.
Решившись на изменение истории, он не хотел нелепых случайностей,  которые
могли бы сорвать все дело, и потому в прошлом ему нужен  был  историк.  Он
выбрал меня только потому, что регулярно читал мои очерки в  приложении  к
газете "Время".
     Оба мы, конечно, понимали, что, украв Жаннетт, мы ничего не изменим в
нашем собственном мире, а лишь создадим  альтернативный  -  именно  там  и
родится пресловутый Генрих, героические подвиги которого  прозрел  великий
Магистр.
     У Соломона, впрочем, была одна идея, о которой  я  не  подозревал.  К
сожалению, я не телепат.
     Мы  запрограммировали  Смеситель  истории  и  отправились   с   таким
расчетом, чтобы вернуться домой к обеду. Во всяком случае, я на это сильно
рассчитывал.


     Июнь 1972 года в Париже выдался  теплым,  безоблачным  и  чуть  более
влажным, чем мне бы хотелось. Мы вывалились из будущего на окраине  Бурже.
Было  раннее  утро,  городок  еще  спал,  по  шоссе   проносились   редкие
автомобили, а дорожные указатели подсказали нам куда идти. Дом, на который
через два дня упадет советский самолет, находился  не  так  уж  близко  от
аэродрома. Это было довольно нелепое  трехэтажное  строение,  отличавшееся
тем, что  на  первом  этаже  не  жил  никто  -  там  располагались  склады
спортивных товаров. На втором пустовали две квартиры из  четырех,  прежние
постояльцы выехали, а новые еще не поселились.
     В одной из квартир второго  этажа  и  жила  девица  Жаннетт  Плассон,
прижившая ребенка от неизвестного отца. Впрочем, отец будущего  властителя
был неизвестен Соломону, сама же девица, вполне вероятно, помнила,  с  кем
именно из своих многочисленных поклонников спала в ту ночь,  когда  забыла
во-время принять противозачаточные таблетки.
     От каких нелепостей зависит мировая история!
     Третий этаж дома снимала  некая  компания  по  продаже  естественного
продукта для снятия жировых отложений. Что-то вроде будущего херболайфа.
     Так распорядилась история, что в воскресенье,  день  демонстрационных
полетов, ни на складе, ни в офисе фирмы не было ни одной живой души. Мы-то
прибыли в пятницу и, когда добрались до  дома  Жаннетт  Плассон,  шел  уже
десятый час, и в дом то и дело входили люди.  Выходили  тоже,  но  гораздо
меньше. Консьержу мы честно признались, что  хотим  поговорить  с  девицей
Плассон по важному делу. Поднялись  наверх,  постучали,  услышали  звонкий
голос и вошли.
     Жаннетт  действительно   была   беременна.   Почему-то   именно   это
обстоятельство убедило меня в том, что Соломон Штарк может оказаться прав.
Жаль, что я не родился экстрасенсом и не мог разглядеть малютку Генриха  в
его первой естественной колыбели.
     - Если вы от Марселя, - сказала Жаннетт, переводя взгляд  с  меня  на
Соломона и обратно, - то денег у меня сейчас нет. В понедельник  я  получу
чек и смогу рассчитаться.
     - Мы не от Марселя, - прогнусавил Соломон, с которого  мигом  слетела
вся его уверенность. Конечно, одно дело - планировать операцию, и другое -
выступать в роли коммандос не мысленно, а в реальной, так сказать,  боевой
обстановке. Я понял, что,  если  не  перехвачу  инициативу,  придется  нам
возвращаться в двадцать первый век. Я бы, может, и  вернулся,  но  Соломон
стоял столбом, а у меня не было домкрата, чтобы сдвинуть его с места.
     - Мадемуазель, -  сказал  я,  -  мы  представляем  фирму  "Счастливый
случай", которая проводит лотерею среди съемщиков квартир в районе  Бурже.
Вы выиграли на этой неделе, и сегодня вечером можете отправиться  загорать
на пляжи в Ницце.
     Практичная была девица. Через пять минут она уже знала, что  наличных
денег фирма не дает, что пятизвездочную гостиницу фирма не гарантирует,  и
что место на пляже ей придется приобретать за свой счет.
     - Не пойдет, - заявила она. - Дайте мне телефон вашего начальника,  и
я договорюсь с ним сама. Если уж я выиграла приз, то пусть не жадничает.
     Она могла бы договориться с любым начальником, но где бы я его взял?
     Не стану занимать время читателя, описывая, какие усилия  я  прилагал
на протяжении двух часов для того, чтобы убедить  Жаннетт  воспользоваться
предлагаемыми услугами и не требовать невозможного. Соломон  молча  глядел
на наши препирательства, время от времени делая  мне  нетерпеливые  знаки.
Мне удалось убедить нашу клиентку исключительно потому,  что  она  и  сама
понимала: глупо не воспользоваться случаем. Сопротивляясь, можешь потерять
все. Впрочем, эта истина известна любой женщине.
     Я отправил Соломона  за  такси,  а  сам  помог  Жаннетт  снести  вниз
увесистый чемодан с женским барахлом. Ни за какие  деньги  я  не  стал  бы
лететь на юг самолетом, поскольку  для  этого  пришлось  бы  появиться  на
летном поле, а там я мог увидеть тот  Ту-144,  которому  предстояло  стать
грудой металла, и это могло плохо подействовать на мою психику,  а  она  и
так была не в порядке после разговора с Жаннетт. Мы отправились поездом.


     Единственное удовольствие, которое я получил от всей  этой  эпопеи  -
купание в зеленовато-голубой,  нежно-задумчивой,  прохладно-бодрящей  воде
Средиземного моря. Кто может мне сказать, чем пляж в Ницце  отличается  от
пляжа на Тель-Авивской набережной? То же море, те же волны, и  все-таки  -
совершенно иное ощущение. Хотите верьте,  хотите  нет,  но  то  море  было
западно-цивилизованным,  а   наше   каким-то   по-левантийски   беспечным.
Объяснять не стану, это все ощущения.
     Соломон не отходил от Жаннетт ни на шаг, он бы и спал с ней  в  одной
постели, если бы не мое упрямство. Она-то была не против, даже несмотря на
беременность. И этой женщине предстояло стать королевой-матерью!
     Весь субботний день мы проторчали на  пляже,  и  Соломон  внимательно
следил, чтобы Жаннетт не перегрелась,  не  переохладилась  и  не  переела.
Каждые два часа он покупал ей  букет  цветов,  поскольку  она  успела  ему
признаться, что обожает розы. Я как-то естественно отошел на второй  план,
чему был очень рад.  Можно  было  полежать  в  тенечке  и  поразмышлять  о
превратностях исторического процесса.
     В воскресенье я захватил с собой транзистор, купленный по дешевке еще
в пятницу. Свой стерео-"сони" я не решился извлекать на свет божий,  чтобы
не вызвать преждевременных  родов  у  Жаннетт,  никогда,  естественно,  не
видевшей подобных приборов.
     О катастрофе Ту-144 передали в дневной сводке новостей, и Соломон  от
радости сделал стойку на руках. Жаннетт решила,  что  он  спятил  -  нашел
время радоваться жизни! Она еще не знала, что у нее больше нет  дома.  Она
узнала об этом в тот же вечер, позвонив подруге в Париж.


     - Я так благодарна  вашей  фирме!  -  сказала  Жаннетт,  когда  мы  в
понедельник утром помогли ей найти небольшую комнату на улице  Робеспьера.
- Если бы не этот выигрыш, я бы сейчас...
     Она передернула плечиками и поцеловала каждого из нас в щеку. Соломон
пожелал  ей  от  имени  фирмы  "Счастливый  случай"  и  впредь  полагаться
исключительно на  собственное  везение,  после  чего  Жаннетт  отправилась
принимать ванну, а мы оказались на лестничной площадке.
     - Ну вот, - сказал  я.  -  Все  закончилось  хорошо,  Генрих  Великий
родится в срок, Франция  победит  исламских  фундаменталистов,  Магистр  в
очередной раз окажется прав, а мы с тобой можем возвращаться  домой.  Наши
приключения я непременно опишу в своей "Истории Израиля".
     Соломон молча кивнул, и мы вышли на улицу. Светило солнце, и мир  был
прекрасен.
     - Скажи-ка, - обратился ко мне  Соломон,  когда  таксист  вез  нас  в
Бурже, на то место, где мы "вынырнули"  из  Смесителя,  -  откуда  ты  так
хорошо знаешь французский?
     - Я еще и английский знаю, - похвастался я, - а также русский и идиш.
А сам-то?
     - Я? Специально изучал. Три  года.  Я,  видишь  ли,  долго  готовился
выполнить свою миссию.
     - О чем ты говоришь? - удивился я. - Какие три  года?  Смеситель  был
изобретен два года назад.
     - Видишь ли, Песах, - задумчиво продолжал Соломон,  не  глядя  мне  в
глаза, - я-то прибыл в твой мир из альтернативного. То есть, из этого вот,
в котором мы сейчас находимся. Что ты  на  меня  смотришь,  как  хасид  на
свинячью голову? Я же тебе сказал, что Магистр не мог  ошибиться.  Значит,
Генрих должен стать Великим Правителем не в каком-то альтернативном  мире,
а в моем собственном. Вот я и рассчитал... Я  отправился  в  твой  мир  из
моего  две  тысячи  тридцатого  года.  У  нас  уже  лет  пять   пользуются
Смесителями. А потом с тобой отправился в альтернативный мир - практически
же вернулся в свой. Мы его изменили. Генрих родится. Но я-то  вернуться  в
будущее уже не могу. Иначе опять все пойдет по новой линии, понимаешь? Так
что мотай-ка отсюда один. Я остаюсь.


     Я вовсе не богатырь. Скрутить Соломона и вернуться с ним  у  меня  не
было никаких шансов. Я и пытаться не стал. Попрощались мы  холодно.  Очень
не люблю, когда меня используют.
     - В следующий раз, - сказал я, - если явится незванный гость,  я  его
не впущу в дом. Даже если он будет посланцем самого Мессии.
     Господин Штарк хотел было пожать мне  руку,  но  я  сделал  вид,  что
разглядываю самолет высоко над головой.
     - Не обижайся, - сказал господин Штарк. - Историк не имеет  права  на
обиды. Историк имеет право знать истину - это да.  Теперь  ты  ее  знаешь.
Разве это плохо?
     Он пошел прочь, немного сутулясь. Я смотрел ему  вслед,  пока  он  не
скрылся за углом. До контрольного времени  возвращения  оставалось  восемь
минут, и я сел на скамейку в начале небольшого бульварчика. Засунул в  ухо
свой стерео-"сони", передавали  замечательную  музыку  начала  семидесятых
годов - тот стиль, что я любил. А потом начались новости.


     У меня просто не оставалось времени искать господина Штарка на улицах
парижского пригорода Бурже. А то мы могли  бы  поспорить  о  превратностях
истории и глубоком смысле пророчеств.
     В Тель-Авиве 2027 года небо было куда более  голубым,  и  я  как  раз
вернулся к обеду, на который пригласил свою бывшую жену  Мирьям.  Напротив
моего дома размещалось посольство Независимого государства Палестина, и  я
имел возможность убедиться в том, что, по крайней мере, в моем мире Генрих
Великий так и не родился.
     Жаль, что он не родился и в том мире, где остался печальный  господин
Соломон Штарк. Девица  Жаннетт  Плассон  погибла  от  удара  электрическим
током, когда включила массажер, находясь в  ванне,  полной  воды.  Дневные
новости сообщили об этом факте без особых  эмоций  -  кто,  кроме  меня  и
господина Штарка, знал,  что  одновременно  погиб,  так  и  не  родившись,
будущий Великий Правитель?
     От судьбы не уйдешь. Но, черт возьми, для какого же мира писал Мишель
Нострадамус свои катрены?





                                П.АМНУЭЛЬ

                              ТУДА И ОБРАТНО




     Когда я скончался, было пять часов утра -  время,  мягко  говоря,  не
очень удобное. Я лежал  в  палате  один  и  неожиданно  почувствовал,  что
вот-вот воспарю. А хорошо бы, - подумал я, - избавиться, наконец, от боли,
которую стоически терпел последний месяц. Мое желание тут же  исполнилось,
и я воспарил.
     Я взлетел под потолок и обнаружил с удивлением, что тело мое за  мной
не последовало - оно продолжало лежать на кровати и глядело  на  меня  как
вратарь на мяч. Не хочешь парить, и не надо, - с пренебрежением подумал  я
и услышал чьи-то  громкие  голоса,  которые  звали  меня  куда-то  в  даль
светлую.
     Я хотел было нажать на кнопку возле кровати,  чтобы  врачи  пришли  и
унесли это, не нужное мне больше, тело, но обнаружил, что способен  только
хотеть, не умея даже плюнуть на лысину главного врача.
     Ну и ладно, - подумал я,  отправляясь  в  путь  по  длинному  темному
туннелю, в конце которого, на расстоянии,  по-моему,  километров  трехсот,
горел яркий фонарь. В  туннеле  было  прохладно,  кто-то  что-то  зачем-то
кому-то пел, а слов было не разобрать, и скоро мне стало скучно. Я летел и
думал  о  том,  какое  занятие  придумать  себе  в  этой  новой  для  меня
послежизни. Будучи в материальном теле, я занимался  политикой.  Смею  вас
уверить, я был неплохим политиком. Да вы меня наверняка знаете  -  я  ведь
был членом кнессета от партии Труда во  время  каденции  2012-2016  годов.
Именно я, а  не  Дуду  Шахор,  которому  молва  приписала  этот  поступок,
предложил в свое время проверять олим из России на генетическую чистоту. И
я полагаю, что был прав, потому что...
     Нет, меня каждый раз заносит, когда речь заходит об  этом  законе.  Я
ведь не о нем хотел рассказать. Так вот, я летел в туннеле  и  думал,  что
нужно будет сразу  по  прибытии  на  место  ознакомиться  с  политическими
приоритетами  и  выбрать  ту  партию,  линия  которой  окажется   наиболее
подходящей. В конце концов, если где-то собрались хотя  бы  три  человека,
они непременно создадут партию. Даже если эти люди -  покойники.  И  даже,
если они вообще уже не люди, а нематериальные души.
     С такой мыслью я и вылетел из темной трубы на  яркий  свет,  где  был
встречен родителями, которых сразу и не узнал, потому что был занят своими
мыслями.
     - Ах, Арон, - сказала мама. -  Вот  мы  и  опять  вместе.  Теперь  уж
навсегда.
     Но моих стариков мгновенно оттеснил  в  сторону  здоровенный  детина,
контуры которого слабо мерцали.
     - Имя, - сказал детина, - и причина смерти.  И  быстро,  у  меня  еще
много заказов.
     - Арон Бухмейстер, - сказал я, - член кнессета.
     - Член кнессета, - объявил детина, - это не болезнь, и  от  этого  не
умирают. Не зли меня, а то останешься незарегистрированным.
     - И что? - спросил я. - Тогда я не смогу найти здесь работу?
     Детина смерил меня с  ног  до  головы  пренебрежительным  взглядом  и
сказал:
     - Ты еще и работать здесь собрался? Ну-ка, быстрее,  а  то  я  запишу
тебя по графе "легочная чума".
     - Арончик, - сказал отец, - ты все такой же, все  споришь.  Пусть  он
тебя зарегистрирует, он же на работе.
     - Обширный инфаркт миокарда, - сказал я, - полученный из-за того, что
этот осел Моше Вакнин внес законопроект о налогообложении членов кнессета.
     - Инфаркт, - пожал плечами детина. - И я еще тут с ним  время  теряю.
Восьмой уровень.
     - А нельзя ли, - льстиво начала мама, - чтобы мы вместе влачили... На
третьем.
     - Нет, - сказал детина и растаял, будто его и не было.
     - Ну вот, - вздохнул отец, - опять расстаемся. Ты вот что, сынок, как
прибудешь к себе на восьмой, сразу подавай прошение о  воссоединении  душ.
Или нас к тебе, или тебя к нам...
     - Непременно, - сказал я, думая о том, что воссоединение  с  дорогими
родителями станет последним делом, которым я займусь на этом свете.


     Черные трубы тут, видимо, использовались  как  лифты.  Я  так  решил,
потому что именно по  такой  трубе  отправился  в  путь  на  свой  восьмой
уровень. На этот раз свет в конце туннеля был не таким ярким и, к тому же,
мерцал. А музыкальное сопровождение больше напоминало знакомые  выкрики  с
места депутата Хаима Кугеля от партии Мапай. Мне даже  показалось,  что  я
различил его знаменитое "Чтоб ты так голосовал, как  я  неправ!"  Но  это,
естественно, был сугубо акустический эффект, ибо Хаим был здоров как бык и
выпады в свой адрес воспринимал с  восторгом,  поскольку  это  давало  ему
повод разразиться в адрес оппонента воинственной речью.
     Когда я вылетел из трубы на пресловутом восьмом уровне,  то  оказался
висящим без всякой опоры в бездонной пустоте. Не было черноты неба, чего я
боялся больше всего. Все кругом светилось слабым розоватым  сиянием,  и  в
этом рассеянном свете я не сразу разглядел две души, которые ожидали моего
прибытия. В одной душе я сразу  признал  великого  Бен-Гуриона,  а  вторая
показалась мне личностью  не  очень  приятной  наружности,  но  с  богатым
внутренним  миром,  который  просвечивал  сквозь  полупрозрачную  душевную
оболочку.
     - Дизраэли, - сказала эта душа, а Бен-Гурион добавил:
     - Это хорошо, Арон, что ты помер. А то у нас в  еврейском  лобби  был
явный недобор. Теперь мы сможем провести, наконец,  свой  законопроект  об
индексации.
     И я почувствовал, что возрождаюсь к новой жизни!


     На восьмом уровне обитали политики всех времен и народов. Сразу после
прибытия меня познакомили с каждым - здесь, в духовном мире, это оказалось
нетрудно, и я мгновенно запомнил имена ста тринадцати  миллионов  шестисот
пятидесяти  тысяч  душ.  Я  удивился  тому,  что  за  время  существования
человечества  на  планете  было  столько  профессиональных  политиков,  но
Бен-Гурион сказал, что на самом деле их было даже больше, но многих сейчас
нет, поскольку они находятся в командировках на земле.
     - Как это?  -  спросил  я,  тут  же  начав  рассчитывать,  как  смогу
использовать свое влияние в кнессете, если и меня пошлют в командировку.
     - Очередное воплощение, - объяснил Бен-Гурион. - И не радуйся,  Арон,
воплощения выбирает модулятор случайных  чисел,  и  тебе  может  достаться
какая-нибудь дама с  гнусным  характером,  и  будешь  ты  в  ней  мучиться
девяносто лет, потому что такие создания живут долго и нудно.
     - Послушай, - сказал я, задав, наконец, вопрос, который мучил меня  с
момента прибытия. - Где мы - в раю или в аду?
     - Да считай как хочешь, - отмахнулся Бен-Гурион, -  какое  это  имеет
значение? Если желаешь, чтобы жизнь твоя была раем, дружи со всеми и  всем
потакай. А если будешь постоянно спорить и наживать себе врагов, то можешь
считать, что попал в ад.
     - А какая здесь политическая система?
     - Демократия, - поморщился Бен-Гурион.
     - А еврейская община есть? - продолжал допытываться я. -  Я  понимаю,
что здесь не может быть Израиля, потому что нет Иордана и не было  Второго
храма. Но евреи-то за тысячи лет прибыли сюда в больших количествах!
     - Это да, - с гордостью за свой народ сказал Бен-Гурион. - У нас  тут
восемнадцать  еврейских  общин  сефардского  направления,  четырнадцать  -
ашкеназийского, восемь общин евреев времен Первого  храма,  одиннадцать  -
Второго,  и  есть  еще  тридцать  четыре  общины  евреев,  которые  вообще
отказываются причислять себя к каким бы то ни было известным  политическим
и историческим течениям. Не мне тебе говорить, что на два еврея приходится
три мнения, а с нашими древними предками было и того хуже - там на каждого
еврея приходилось по меньшей мере восемь мнений, и далеко не каждый из них
вообще понимает, какого мнения он придерживается в  данный  момент.  Из-за
этого-то нас и бьют.
     - Как? - поразился я. - Бьют евреев даже здесь?
     - Ну, фигурально, конечно, выражаясь, - сказал Бен-Гурион.  -  Могут,
например, не дать слова. Или отнять энергетический канал связи  с  землей.
Да мало ли...
     Я хотел было спросить об энергетическом канале, но нас прервали  души
раби Акивы, Рамбама и Голды Меир. Я узнал всех троих, но вовсе не  потому,
что они были похожи  внешне  на  свои  изображения,  висящие  в  коридорах
кнессета. Скажу честно, я никогда особенно не был  силен  ни  в  философии
Рамбама, ни в поучениях раби Акивы, а сионистские идеи неустрашимой  Голды
не отличал от сионистских идей печальной памяти Оры Намир. И мне стало  не
по себе - я боялся, что  эти  великие  души  сочтут  меня  недостойным  их
внимания.
     Но все получилось очень просто и  мило.  Беседовали  мы  о  последних
событиях в Израиле и о моем законопроекте.
     - Я не думаю, - сказал  Рамбам,  -  что  генетически  можно  отличить
российского еврея от марокканского. Я тут имел  возможность  провести  ряд
исследований...
     - Как? - воскликнул я, неучтиво прервав  собеседника,  -  здесь  есть
лаборатории?
     - Моя лаборатория - мысль,  -  укоризненно  произнес  Рамбам.  -  Для
мысленного эксперимента нужно лишь  знание  и  желание...  Так  вот,  твой
законопроект, по-моему, попросту проявление расизма.
     - Но почему? - осмелился возразить я. - С алией ведь приехали столько
неевреев! Нужно было избавить Израиль от засилья гоев!
     - Послушай, - вмешался раби Акива, - я тебе расскажу  притчу.  Пришел
ко мне как-то набожный еврей и сказал, что грешен,  потому  что  чувствует
себя не мужчиной, а женщиной. А в Торе сказано, что... Ну,  ты  знаешь.  И
что же ему делать? Быть мужчиной он не хочет, стать на самом деле женщиной
не может, и даже удавиться  не  имеет  права,  поскольку  и  это  -  грех.
Послушай, сказал я ему, ступай на девяносто  пятый  уровень,  где  обитают
души аборигенов с беты  Козерога.  Они  вовсе  бесполые,  и  если  ты  там
назовешь себя женщиной, тебе поверят, и ты  будешь  женщиной,  не  нарушая
никаких заповедей...
     - Из чего следует, - подхватила Голда, - что неважно, кто ты есть  на
самом деле, а важно, кем ты желаешь быть.
     - Не совсем так, - мягко сказал раби Акива.
     - И даже совсем не так, - резко возразил Бен-Гурион.
     - Короче говоря, - завершил спор Маймонид, - если новый оле из России
или Узбекистана называет себя евреем, значит, он еврей, что бы там ни было
написано в его теуде.
     - И вообще, - вмешался Дизраэли, слушавший наш разговор с иронической
улыбкой на том месте  своей  пространственно-временной  структуры,  где  у
обычного человека располагаются губы, -  и  вообще,  если  уж  говорить  о
генетике, то евреями следует признать всех без исключения жителей  Европы,
большей части Азии и даже Африки. Поскольку за две  с  лишним  тысячи  лет
галута было вполне достаточно перекрестных браков и  внебрачных  связей  -
уверяю вас, в жилах даже самого господина Геббельса  была  хотя  бы  капля
еврейской крови.
     - Только не предлагайте эту идею нашему кнессету! - воскликнул  я.  -
Не дай Бог им услышать такое!
     И только упомянув это имя всуе, я подумал,  что  нахожусь  теперь  во
владениях, коими, по идее, управляет Он, и почему же тогда я,  никогда  не
веривший  в  Создателя  Вселенной,  не  испытываю  мрачных   неудобств   и
бесконечных мук?
     Видимо, мои мысли не остались скрытыми от  собеседников,  потому  что
Рамбам сказал:
     - Он слишком занят, чтобы заниматься тобой лично. В настоящий момент,
к примеру, Он занят сотворением очередной Вселенной с  порядковым  номером
сто тринадцать миллиардов и не знаю уж сколько миллионов. На каждую у него
уходит по шесть дней, а на седьмой Он отдыхает, и ты можешь  записаться  к
Нему на аудиенцию, но, боюсь, твоя очередь  дойдет  лет  этак...  не  могу
сказать сколько, поскольку не знаю чисел больше ста миллиардов.
     Честно  говоря,  я  испытал  облегчение,  поскольку   совершенно   не
представлял, что сказать Ему при встрече.


     Я всегда думал, что сто политиков в одном месте  -  это  кошмар.  Сто
двадцать - просто конец света. Если бы в кнессете было  меньше  депутатов,
возможно, судьба Израиля сложилась бы иначе.
     Но  миллионы  политиков  сразу...  Да  еще  из  разных  времен...   Я
прогуливался, скажем, с Макиавелли, и он запросто склонял меня к  мысли  о
том, что Израиль как  государство  не  имеет  права  на  существование.  И
система его умозаключений была столь  совершенна,  что,  даже  понимая  ее
вздорность, я не мог возразить ни слова. А  потом  к  нам  подходил  (или,
точнее сказать, подлетал?) Наполеон Первый, и мне  становилось  ясно,  что
Израиль должен был быть создан еще в конце восемнадцатого века, ибо  тогда
у Франции появился бы  могучий  союзник  в  борьбе  с  арабами  и  прочими
египтянами, а поход на Александрию закончился бы куда успешнее.
     А было еще так. Беседую я, допустим, с министром Громыко,  и  он  мне
доказывает, что Сталин был, безусловно, прав,  когда  хотел  сослать  всех
евреев на Дальний Восток. Потому что, кто же еще мог  поднять  культуру  и
науку в этой области Советского Союза? Я говорю, что для евреев  это  была
бы погибель, на что Громыко возражает мягко, что история требует жертв,  и
кто же должен жертвовать во имя будущего, как не евреи, которые жертвовали
всегда, пусть и не всегда по своей воле... И тут  Громыко  вдруг  понижает
голос, а мгновение спустя и вовсе переходит на  мыслепередачу.  И  говорит
такое:
     - А вообще-то, Арон, Сталин, конечно, большая  сволочь.  И  евреи  до
места не доехали бы. Вблизи от Байкала всех бы в  расход  пустили.  Это  я
тебе по секрету  говорю,  только  ты,  когда  Иосифа  встретишь,  меня  не
выдавай. И Бен-Гуриону с Вейцманом ничего об этом не говори, славные люди,
обидятся...
     А как-то подваливает ко мне Лейба Троцкий и представляется:
     - Политическая  проститутка.  Давайте  поговорим  о  том,  стоило  ли
отдаваться коммунистической  партии  или  было  бы  лучше  пофлиртовать  с
Бундом?
     Нет, господа, как же  меняются  люди,  лишаясь  своего  материального
тела!


     Могут ли политики обходиться  без  парламента?  Нет,  конечно.  Самое
интересное, что в парламент тут  избирали  по  безальтернативным  спискам.
Безальтернативным в том смысле, что избирали всех без исключения.
     Я прошел, придумав сам для себя партию "Движение за чистоту облачного
слоя". Жорж Помпиду и Авраам Линкольн  убеждали  меня  поменять  название,
потому что есть уже партия "Правые - за  чистоту  облачного  слоя".  Но  я
остался при своем, доказав великим политикам, что имел в виду совсем  даже
иной облачный слой, нежели мои политические противники.
     Но до чего же это скучное дело - политика, - если не можешь во  время
заседания вскочить и сдернуть докладчика с  трибуны  или  врезать  по  уху
представителю оппозиции!..


     Какое-то время спустя (часов  здесь  никто  не  наблюдал,  и  потому,
наверное,  все  были  счастливы)  я  отправился  с   Ульяновым   встречать
приходящих.
     Ульянов  почему-то  очень  не  любил,  когда  его  называли  Ленин  -
утверждал, что это гойская кличка, а сам он, еврей  по  крови  и  Бонк  по
фамилии, никогда не любил гоев и революцию в России  сделал  исключительно
для того, чтобы им было плохо.
     - Это аморально, - возмутился я, впервые услышав такое объяснение.  -
Там же были миллионы евреев!
     На что раби Акива, с которым мы успели подружиться, дал ответ:
     - Не слушай ты этого потомка Хама. Я сам слышал, как он  недавно,  на
митинге политиков "Восьмой уровень - за экологическую чистоту!" утверждал,
что революция - это его идея фикс, и он,  будучи  исконно  русским,  хотел
сделать революцию в государстве евреев, чтоб им было плохо. Но поскольку в
то время еще не было  Израиля,  ему  пришлось  удовольствоваться  Россией,
поскольку там евреев было больше даже, чем в Америке...
     - Фу! - сказал я, и с Ульяновым предпочитал не разговаривать.
     Но дежурные пары отбирает  генератор  случайных  чисел,  и,  в  конце
концов, получилось, что встречать приходящих отправились мы  с  Владимиром
Ильичом.
     Жерло  туннеля  было  хотя  и  не  материальным,  но  все  же  и   не
исключительно астральным созданием. Ведь новая душа, вылетев из тела  (это
я  помнил  по  себе),  еще  не  успевала  освоиться  в  астральном   мире,
материальное  было  ей  ближе  духовного,  и  это  было  учтено   Им   при
конструировании  переходного  блока.  В  результате  наши  возвращались  с
дежурства с простуженными душами и вынуждены  были  лечиться  настоями  из
философского камня. Теперь это предстояло  и  мне,  а  присутствие  Ленина
настроения не улучшало.
     И кто, вы думаете, вылетел из туннеля первым? Вот игра случая  -  это
оказался Ариэль Бен-Шалом, депутат кнессета от Ликуда.
     - Вот так встреча, - сказал я.
     - Это ты, Арон! - воскликнул Ариэль. - Не думал встретить тебя здесь!
     - А кого ты рассчитывал встретить? - обиделся я.
     - Да кого-нибудь из праведников, а не такого закоренелого безбожника,
как ты!
     - Послушай, - перебил я его, - кто сейчас  премьер-министр?  Все  еще
Бродецки?
     - Скинули! - захохотал Ариэль Бен-Шалом. - Теперь у власти  Ликуд,  а
премьером стал Борис Финкель. И мы не далее как вчера заново аннексировали
Голаны, а на территорию государства Палестина направили новых поселенцев.
     - Но ведь будет война! - ужаснулся я.
     - И пусть! ЦАХАЛ силен как никогда, и мы нападем превентивно.
     Я хотел было схватиться за  голову,  но  вспомнил,  что  голова  есть
пережиток материального мира. Вот вам преемственность в политике! Вот  вам
мирный процесс!
     - Надеюсь, - сказал я, - тебя убили депутаты от оппозиции.
     - Нет,  -  с  гордостью  сказал  Ариэль,  -  меня  убил  палестинский
террорист. Я стал очередной жертвой интифады.
     И тут подал голос Ленин, который все  это  время  внимательно  изучал
пространственно-временную структуру новоприбывшего.
     - А вы уверены, батенька, что вас действительно  убили?  -  вкрадчиво
спросил он. - Не кажется ли вам, что ваше тело сейчас  все  еще  лежит  на
столе в операционной, и что клиническая смерть,  в  состоянии  которой  вы
пребываете, вот-вот завершится? Извините, господин ликудовец, но  придется
вам поворачивать оглобли и пожить еще  какое-то  время,  пока  до  вас  не
доберется - с большим успехом - другой террорист.
     Не нужно было быть телепатом, чтобы увидеть  -  возвращаться  в  тело
Ариэлю вовсе не хотелось. Он наверняка воображал, что здесь  покажет  себя
наилучшим образом и добьется того, чего не добился на том свете.  Это  был
шанс, которым я не преминул воспользоваться.
     - Послушай, Арик, - сказал я. - Давай меняться.  Ты  остаешься  здесь
вместо меня, а я отправляюсь вниз, в твое тело. Идет?
     - В моем теле - представитель оппозиции? Ни за что!
     - Обещаю, что буду голосовать за Ликуд.
     - Когда это можно  было  верить  твоим  словам,  Арон  Бухмейстер?  -
презрительно сказал Ариэль.
     - Если вы собираетесь меняться, - сказал Ленин, - то быстрее.  Сердце
вот-вот начнет биться.
     И тогда, воспользовавшись  неосведомленностью  Ариэля  Бен-Шалома,  я
бросился в туннель. Как вы понимаете,  двигаться  мне  пришлось  в  полной
темноте - свет остался за спиной. Я услышал  возмущенный  вопль  Ариэля  и
хохот Ленина. Ничего, разберутся.
     Туннель постепенно  расширился,  и  я  вывалился  из  него  прямо  на
операционный стол. Тело было не мое, чувствовал я себя в нем непривычно, я
даже не сразу разместился, и потому, когда сердце начало сокращаться,  мне
пришлось  устроить  небольшой  приступ  конвульсий,  чтобы   расположиться
поудобнее.
     - Живой! - воскликнул врач.
     По капельнице в мою вену пошел  какой-то  раствор,  и  я  моментально
уснул.


     Организм Ариэля Бен-Шалома (мой организм!)  оказался  очень  крепким.
Вернувшись к жизни, он начал так быстро набирать силы, что уже  через  три
дня ко мне допустили жену, и я едва не назвал ее Сарой, хотя и  знал,  что
жену Ариэля звали Нурит. А еще  через  неделю  меня  выписали  и,  лежа  в
спальне на вилле Бен-Шалома (никак не могу привыкнуть к тому,  что  теперь
это имя - мое!), я воображал, что произойдет к  кнессете,  когда  я  займу
свое место. Я им покажу, как денонсировать договоры о мире! Я  им  покажу,
как посылать еврейских поселенцев на территорию независимого палестинского
государства! Я им покажу,  как  проваливать  законопроекты  об  индексации
зарплаты членов кнессета! В кнессете еще со времен Рабина, а то и  раньше,
ни одна партийная коалиция не имела преимущества больше, чем в один голос.
Теперь этот голос был мой, и я  не  собирался  отдавать  его  политическим
противникам. Зря я, что ли, вернулся на тот свет? Или - на этот?
     Единственное, что меня смущает - как быть  с  законопроектом  некоего
Арона Бухмейстера о генетическом обследовании олим из России? Неужели раби
Акива прав, и все люди, в той или иной степени, евреи? Только эта  дилемма
и смущает меня в моем новом теле.
     Нет, есть еще одно. Приходится спать с Нурит Бен-Шалом, а эту женщину
я всегда терпеть не мог. Ну да ладно, зато правое правительство я свалю.
     Вот только... Когда я умру, на том конце туннеля меня наверняка будет
ждать взбешенный Бен-Шалом.





                                П.АМНУЭЛЬ

                              ВПЕРЕД И НАЗАД




     Первым исчез Исак Нахумович, летевший в Израиль из Симферополя рейсом
компании "Аэро". Наверняка только поэтому имя несостоявшегося  репатрианта
сохранилось в истории, поскольку  человеком  Исак  был  никчемным  -  если
верить, конечно, ближайшим его родственникам, летевшим  тем  же  рейсом  и
благополучно ступившим на израильскую землю.
     Разрешить загадку исчезновения нового репатрианта так  и  не  смогли,
хотя это была типичная загадка запертой комнаты - классический детективный
сюжет, достойный Пуаро или Холмса. В общем виде загадка  запертой  комнаты
давно решена:  если  в  запертом  изнутри  помещении  обнаружен  труп,  то
убийство  было  либо  совершено  снаружи  (и  труп  затем   доставили   на
предполагаемое "место преступления"), либо внутри (но в  то  время,  когда
помещение еще не было запертым).
     В случае с Нахумовичем имела место  обратная  проблема:  исчезновение
живого, слава Богу, человека из  абсолютно  запертого  помещения,  каковым
является  салон  самолета,  летящего  на  высоте  одиннадцати  километров.
Нахумович встал со своего кресла, прошел в  хвостовую  часть,  скрылся  за
занавеской, отделяющей туалетные комнаты и... больше его никто  не  видел.
Кстати, все  три  туалета  в  этот  момент  были  заняты,  о  чем  извещал
транспарант.
     Основной версией было похищение Нахумовича  террористами.  На  вопрос
"как?" следствие отвечать не собиралось, поскольку предполагало, что, если
террористов удастся поймать,  то  они  и  раскроют  свои  профессиональные
секреты.
     Но террористы, как известно, похищают  кого-то  и  как-то  для  того,
чтобы предъявить свои условия. В  случае  с  Нахумовичем  никаких  условий
никто не выдвигал - просто исчез человек, и все.
     Через  две  недели  из   пассажирского   салона   самолета   компании
"Трансаэро" исчезли двое - муж и жена Пинскеры. Самолет летел из Москвы  в
Тель-Авив.
     Еще месяц спустя  два  человека  испарились  из  салона  израильского
"Боинга" компании Эль-Аль, рейс из Санкт-Петербурга.
     Я не собираюсь заниматься перечислением. Список людей, исчезнувших за
период с сентября 2021 по май 2025 года  каждый  желающий  может  найти  в
любом отделении Сохнута как в Израиле, так и в столицах государств бывшего
СНГ. Всего исчезли четыреста пятьдесят три человека - как раз  хватило  бы
на один "Боинг".


     Списки исчезнувших доступны каждому. Списки вернувшихся  являются  до
сих пор величайшей тайной.
     Да, господа, многие вернулись, и это держится в  секрете.  "Вето"  на
публикацию наложила военная цензура, и мне ничего  не  оставалось  делать,
как опубликовать очередную главу "Истории  Израиля"  не  в  родной  газете
"Время", а в московском "Иностранце". Я не уверен, что факт публикации  и,
следовательно, полной бессмыслицы дальнейшего сохранения  тайны,  заставит
наших цензоров снять запрет.
     У запрета есть свои причины, и не мне их обсуждать. Я  лишь  историк,
мое дело - раскрывать тайны, а не помогать их увековечиванию.


     Дело было поручено следователю тель-авивской уголовной полиции Роману
Бутлеру, молодому, перспективному  и  лишенному  предрассудков.  Последнее
обстоятельство считалось главным, поскольку первой реакцией  сохнутовского
начальства было: вай, вай,  это  Божье  наказание,  это  знак  свыше.  Что
означало - все прочие версии просто никуда не годятся.
     Группа   Бутлера   обследовала   салоны   самолетов    (с    согласия
авиакомпаний), а люди, между тем, продолжали исчезать. С января 2022  года
в каждом  самолете,  на  борту  которого  находился  хотя  бы  один  новый
репатриант, летел и представитель израильской  службы  безопасности.  Это,
впрочем, никак не отражалось на  статистике  исчезновений.  Молодой  Борис
Пильский  исчез,  например,  буквально  на  глазах  израильского  офицера.
Мужчины мирно разговаривали на чистом русском языке, сидя в переднем ряду.
Офицер на две секунды отвернулся, чтобы  поправить  подголовник,  а  когда
опять взглянул на соседнее кресло, оно было пустым.
     Кто после этого мог бы сказать, что обращение сохнутовцев к  промыслу
Божьему лишено оснований? Только сам  Роман  Бутлер,  продолжавший  искать
террористов или иных преступников.
     И нашел-таки!
     Правда,  произошло  это  лишь  после  того,  как  вернулся  один   из
пропавших. Событие это имело место в апреле 2025 года. Исчезнувший  весной
2023 года Леонид Камский, репатриант из Кемерова, был обнаружен  в  салоне
"Боинга", летевшего из Ташкента в Тель-Авив. Собственно, обнаружен  -  это
для полицейского  протокола.  На  самом  деле,  когда  самолет  летел  над
Саудовской Аравией, к восемнадцатому ряду подошел элегантно одетый молодой
человек и уселся в кресло, с которого только что встала старая  перечница,
летевшая в Израиль по туристической путевке. Старушка оказалась  настырной
и потребовала освободить территорию, принадлежащую ей согласно  купленному
билету.  Молодой  человек  постарался  было  уладить  дело  миром,  но  вы
попробуйте заткнуть рот женщине, на права которой неожиданно покусились!
     Явилась  стюардесса,  подбежал  представитель  службы   безопасности.
Потребовали предъявить. И молодой человек предъявил -  да,  билет  на  это
самое  место,  но  на  рейс  от  18  апреля  2023   года.   И   документы,
перекочевавшие вслед за старым билетом в руки стюардессы,  тоже  оказалось
двухлетней давности.  А  молодой  человек,  когда  сверились  со  списком,
оказался Л.Камским, исчезнувшим почти два года назад.
     А потом - и при аналогичных обстоятельствах - начали  возвращаться  и
некоторые другие из пропавших без вести репатриантов.


     Если бы речь шла только о преступной деятельности,  никакого  запрета
на публикацию, думаю, не последовало бы. Наоборот, нужно было предупредить
всех потенциальных репатриантов  в  странах  бывшего  СНГ,  чтобы  они  не
поддавались на посулы представителей  страховой  компании  "Атид".  Но,  к
сожалению, все оказалось куда сложнее.
     Судите сами.


     Может быть, читатель не забыл еще о том, как в середине десятых годов
нашего, двадцать первого, века Сохнут пытался решить проблему алии? Я имею
в виду попытку использования машины времени  для  того,  чтобы  отправлять
желающих в Израиль 2080 года (о чем я уже рассказал читателю  в  главе  "А
Бог един..." моей "Истории Израиля"). Там, мол, и жизнь будет  получше,  и
возможностей побольше. Операция эта продолжалась около года и прекратилась
после того, как Мишка Беркович нажал не на ту кнопку и  вместо  2080  года
оказался в шестом веке, где и стал по собственной глупости  отцом  пророка
Мухаммеда. Естественно, на все операции по перемещению во времени был  тут
же наложен запрет.
     И естественно, нашлись личности, готовые этот запрет нарушить.
     В 2021 году сначала в Москве, а потом  в  Санкт-Петербурге  и  других
городах бывшего СНГ появились офисы  страховой  компании  "Атид",  которая
предлагала потенциальным новым репатриантам различные виды  страхования  в
Израиле. Многие застраховались и, кстати, не пожалели - в Тель-Авиве сразу
после прибытия компания выплачивала новому оле довольно крупную сумму.
     Спрашивается - разве компании это было выгодно? Отвечаем: да,  потому
что настоящий навар шел не с тех, кто прибыл, а с тех, кто  исчез.  Потому
что  одновременно  с  нормальной  страховкой  компания  "Атид",  войдя   в
преступный сговор с отдельными несознательными сохнутовскими  чиновниками,
занималась отправкой новых  олим  в  Израиль  2080  года.  Под  строжайшим
секретом, конечно. Только для вас.  Не  пожалеете.  Благополучный  Израиль
конца ХХI века, где вы сможете жить как царь Давид. Сумма крупная, но дело
того стоит. Полная безопасность.  Система  значительно  усовершенствована.
Деньги на бочку.
     А  ведь  все  так  и  было!  Полная  безопасность.   Когда   в   ходе
следственного  эксперимента  аппаратуру  продемонстрировали   изобретателю
машины времени Исааку Гольдмарку, тот пришел  в  восторг.  Было  от  чего.
Новая машина работала дистанционно. Чтобы не  вступать  в  противоречие  с
законами России или, скажем, Татарии, покупатель программы "Атид" спокойно
садился в самолет и отправлялся, как и положено, на Землю  обетованную.  В
тот момент, когда  лайнер  пролетал  над  территорией  нейтральных  стран,
пассажир нажимал на спрятанную в кармане кнопку дистанционного управления,
в офисе фирмы -  в  Москве  или  том  же  Питере  -  срабатывало  реле,  и
покупатель полиса  исчезал  из  настоящего  времени,  чтобы  объявиться  в
будущем.
     Простенько и со вкусом.
     Неудивительно, что следователю Бутлеру  не  удавалось  раскрыть  этот
секрет. Комната была не заперта, но дверь открывалась в будущее,  и  какой
следователь, будь он даже семи пядей во лбу, мог об этом догадаться?


     Господа, вы думаете, что я пишу все это для того, чтобы увековечить в
"Истории Израиля" преступную аферу, которую все же разоблачили, пусть и по
чистой случайности? Нет, конечно, о преступлениях пусть пишут мои  коллеги
из уголовной хроники.
     А меня интересует историческая трагедия.
     Леонида Камского, обнаруженного в  салоне  самолета  через  два  года
после исчезновения, немедленно  изолировали  от  остальных  пассажиров,  и
представитель службы безопасности снял первые показания.
     Оставлю в стороне компанию "Атид" (кстати, ее деятельностью  господин
Камский остался  вполне  доволен  -  умеренные  цены,  легкий  переход  во
времени, никаких  проблем).  Но  вы  лучше  прочитайте  протокол  допроса!
Комментарии, как говорится, излишни.
     "Следователь: Итак, вы оказались преступным образом  в  Израиле  2080
года.
     Камский: Почему это преступным? Я заплатил деньги и  получил  то,  за
что платил. Разве есть закон, запрещающий репатриацию в будущее?
     Следователь: Спрашиваю я. Вы вернулись два года спустя. Что заставило
вас это сделать?
     Камский: Ну... У меня оставались кое-какие деньги. И еще - я два года
работал на приисках бадырок...
     Следователь: На приисках чего?
     Камский: Бадырки - это такие... Ну, вроде украшений. Добывают  их  из
незонита, и балабайт не хотел платить больше трехсот шекелей в час.  Но  я
работал по десять часов и накопил, чтобы вернуться.
     Следователь: Незонит... Хорошо, об этом потом. Вы хотите сказать, что
жить в Израиле восьмидесятого года вам не понравилось?
     Камский: Да чтоб я... Лучше с арабами  воевать,  чем  с  бюрократами,
чтоб они так жили! Нет, вы подумайте: выходишь из дома, платишь  налог  за
выход. Заходишь - плати налог за вход. Приходишь в мисрад клиту, плати  за
то, что дышишь кондиционированным воздухом. Купил я супервизор -  классная
штука, скажу я вам, - так с меня содрали три месячных пособия за  то,  что
приобрел предмет не первой необходимости. А на  бадырки,  думаете,  я  сам
пошел? Из лишкат аводы направили, и не смей отказаться, иначе  пойдешь  на
принудительное перевоспитание. В дурдом, иначе говоря.
     Следователь: А скажите, какая партия у власти в  восьмидесятом  году?
Авода? Ликуд?
     Камский: Тмимут! Новая какая-то..."
     Кстати, вы обратили внимание - следователь ударился в политику,  чего
не должен был делать. Но - продолжим.
     "Следователь: Но ведь вы,  тем  не  менее,  имели  виллу  в  Кесарии,
вертолет фирмы "Даяцу" и супервизор "Сони"!
     Камский: Вот именно! Вокруг виллы  одни  арабы,  потому  что  Кесарию
отдали палестинцам в пятьдесят третьем. Вертолет летает только на  полтора
километра, потому что я, видите ли, на учете в лишкат аводе,  и  удаляться
от города мне запрещено. А супервизор все передачи переводит  на  иврит  и
любой  сюжет  заканчивает  неизменным  "Барух  ата,  Адонай..."   согласно
встроенной программе министерства по делам религий.
     Следователь: Надеюсь, решив совершить ериду, вы не  нарушили  законов
будущего? Иначе вам придется отвечать сразу по двум статьям...
     Камский: Конечно, нарушил! А как бы я еще вернулся? Есть ведь закон о
ериде. Если не прожил в стране положенных пятнадцати лет, шиш  уедешь.  Ни
билета не продадут, ни  визы  не  получишь,  а  сунешься  за  разрешением,
пойдешь в дурдом. Как же, только  ненормальный  захочет  уехать  из  такой
благословенной страны! Конечно, я пошел к... Неважно, вам-то все равно  до
них не дотянуться.
     Следователь: Подпишитесь здесь и здесь. И вы  еще  ответите  за  свое
вранье..."


     Круто  сказано.  Но  следствие  действительно  находилось  в   крайне
затруднительном положении. Ведь, кроме Камского,  начали  возвращаться  из
будущего и другие. Путь был таким же - появлялись они в салонах самолетов,
пытались занять занятые уже места, их тут же отлавливали  и  во  избежание
лишних разговоров после посадки препровождали  сначала  в  "Абу-Кабир",  а
затем, получив предписание окружного суда, - в особую резервацию в Негеве,
в  пятнадцати  километрах  от  Арада.  Там  они  и  живут  сейчас.  Этакий
концлагерь в пустыне. А что делать? Нужно ведь разобраться!
     Но давайте вернемся к последней  фразе  следователя.  Конечно,  Роман
Бутлер имел все основания  утверждать,  что  Камский  вводит  следствие  в
заблуждение. Вот, к примеру, протокол допроса вернувшегося  из  2080  года
господина Бориса Шустера.
     "Следователь: Вы утверждаете, что власть будет у партии...
     Шустер: У партии Ликуд, да.
     Следователь:  Но  вот  посмотрите,   вернувшийся   господин   Камский
утверждает, что власть будет принадлежать партии Тмимут.
     Шустер: Какой еще Тмимут? Такой партии вообще не существует. Ликуд  у
власти уже тридцать лет -  с  пятидесятого  года.  И  только  потому,  что
изменили закон о голосовании. Теперь  голосовать  может  только  тот,  кто
входит в Ликуд. Зачем мне Ликуд? Я пацифист. Я не хочу воевать.
     Следователь: Воевать? Ликуд призывает воевать?
     Шустер: Почему призывает? С пятьдесят третьего только и  делали,  что
воевали. Премьер  Бармин  денонсировал  все  договора  с  палестинцами,  и
Кнессет аннексировал территорию государства  Палестина.  Сирия  попыталась
вякать, так их успокоили сонным газом -  всю  страну,  представляете?  Они
спали беспробудно две недели,  а  потом  Амир  подписал  договор  о  сдаче
Дамаска. Его тут же убили иракцы, было это в  пятьдесят  шестом.  И  тогда
египтяне напали на Ирак, а иорданские палестинцы начали бомбить Негев...
     Следователь: Погодите! Я не пойму - кто за кого и с кем...
     Шустер: А вы думаете - я понимал? Только одно было ясно: наша цель  -
Израиль от Средиземного моря до Индийского океана. Конечно, Творец дал нам
землю от моря до реки, но ведь с тех пор какая была инфляция! Если  шекель
так упал, то ведь и земля тоже...
     Следователь:  Скажите,  и  вам  пришлось,  чтобы  накопить  денег  на
возвращение, работать на приисках бадырок?
     Шустер: На приисках чего? Не знаю никаких бадырок.  Меня  послали  на
базу  стратегических  ракет  подземного  базирования.  Оттуда  я   сбежал,
прихватив  блок  питания  гравидвигателя.  Пробирался   по   тоннелям   до
Дизенгоф-центра. Блок питания загнал какому-то американскому  генералу  за
полцены. У них в Штатах эти блоки на вес золота, говорят. И купил обратный
билет.
     Следователь: Вот прочитайте. Это показания Леонида Камского.  Чем  вы
объясните столь разительные расхождения?
     Шустер: Врет. Ничего подобного не было."


     Для  того,  чтобы  читатель  понял  душевное  состояние   следователя
Бутлера, приведу еще один отрывок. На этот раз допрашивали  женщину,  Розу
Басину, оставившую в 2080 году своего мужа.
     "Следователь: Госпожа Басина, какая партия будет у власти в Израиле в
восьмидесятом году?
     Басина: Не знаю, какая будет, а была, естественно, Авода.
     Следователь: Почему "естественно"?
     Басина: Да потому,  что  Авода  всех  купила.  Помните,  что  было  в
семьдесят шестом? Ах да, вас же там не было... Я все  время  путаю  -  что
было, что будет, это так трудно...
     Следователь: Не будем отвлекаться!
     Басина: Так я  и  говорю.  В  семьдесят  шестом,  когда  Ликуд  начал
раздавать репатриантам земли в Южном Египте...
     Следователь: Где-где?
     Басина: Южный Египет... Ну да, я точно помню.  Это  где  Нил.  Мы  же
Египет аннексировали еще в шестьдесят первом, когда они  хотели  отнять  у
нас Беер-Шеву. С тех пор никак не договорятся -  отдавать  территории  или
нет. Наверно, отдадут, потому что Ликуд  земли  раздал,  а  там  оказались
комары и эти... мухи цеце. Ну, репатрианты и завалили Ликуд. Теперь у  нас
Авода... То есть, будет Авода... Ну неважно.
     Следователь: У вас с мужем была квартира, вертолет и супервизор?
     Басина: Если бы все это было, стала бы я возвращаться! Нет,  жили  на
съемной хате, сдавала ее  одна  старая  дева  за  умеренную  плату,  но  с
условием - муж должен был спать с хозяйкой не менее двух раз в  неделю.  У
них там, понимаете, мужчин  мало,  потому  что  в  семьдесят  втором  была
эпидемия... ну, вы знаете... Ах да, откуда вам знать... Ну  неважно.  А  я
разве не женщина? Почему мой муж должен... А других квартир просто нет.  А
если есть, так везде  эти  бабы-ватички,  которые  своего  не  упустят.  И
вертолета не было. Какой вертолет -  даже  машину  удалось  купить  только
через два месяца. И какую! "Мицубиши". Кто их сейчас берет? А супервизор -
да, был. И все время показывал  конкурсы  красоты:  то  на  Ямайке,  то  в
Марс-тауне. И больше ничего.
     Следователь: Вы работали?
     Басина: Пришлось. В массажном кабинете для лесбиянок. Я же вам говорю
- мужчин там вдвое меньше, чем баб. Вот я и сбежала.  А  муженек  остался.
Ему-то что. Он, кстати, тоже за Аводу голосовал. Говорил, что нужно Египет
отдать, и Иорданию тоже.
     Следователь: Иорданию?
     Басина: Я что-то не так сказала? Нет, я точно помню. Иордания  отошла
к Израилю  после  мирного  договора  с  Ираком.  Это  было...  кажется,  в
шестьдесят седьмом. А впрочем, у меня на даты плохая память.
     Следователь: Ознакомьтесь, пожалуйста, с показаниями господ  Камского
и Шустера. Чем вы объясните такую большую разницу?
     Басина: Мужчины все такие фантазеры."


     Собственно, следователь Бутлер мог и раньше догадаться, в  чем  дело.
Читателю, надеюсь, ясно.
     Независимые эксперты, приглашенные из  Штейнберговского  института  и
Тел-Авивского университета, пришли к общему мнению очень быстро.
     Каждый  из  репатриантов,  отправившихся  в  Израиль  2080  года   по
программе компании "Атид", попадал в собственный  вариант  будущего.  Черт
возьми, неужели этим дельцам не было ясно, что, вырывая  из  современности
даже камень, вы эту современность меняете? И события  начинают  идти  чуть
иначе.  Если  бы  все   четыреста   пятьдесят   три   человека,   успевших
воспользоваться услугами компании "Атид", были отправлены сразу и  вместе,
они, возможно, действительно оказались бы в одном-единственном Израиле. И,
может быть, им было бы там хорошо. Но в разное время и поодиночке...
     Мне удалось узнать, что  в  лагере  неподалеку  от  Арада  живут  сто
восемнадцать вернувшихся. А в  сейфе  у  Бутлера  лежат  сто  восемнадцать
версий будущего Израиля. Есть Израиль ортодоксальный - к  власти  приходит
союз религиозных партий, тут же принимается  закон  о  всеобщем  иудейском
образовании, и об отключении на шабат  электричества  по  всей  территории
страны... И есть Израиль светский,  когда  лишь  на  Меа  Шеарим  остается
горстка хасидов, соблюдающих традиции... И есть даже Палестина без Израиля
- туда угодила семья Этингеров из Барановичей. Именно этот вариант  привел
господина  следователя  в  столь  плачевное  душевное  состояние,  что  он
прекратил всякие допросы вернувшихся и, начиная  с  дела  номер  девяносто
семь, только фиксировал время перехода в будущее и время возвращения.
     И одна лишь мысль позволяет Роману Бутлеру сохранять остатки здравого
смысла. Триста тридцать пять человек из будущего не вернулись. Значит,  им
там  хорошо.  Значит,  они  попали  в  процветающий   Израиль.   В   Землю
обетованную. Не все потеряно, господа евреи.


     А я думаю,  что  Роман  оптимист.  Во-первых,  прошло  не  так  много
времени, и люди еще могут вернуться. А во-вторых, кто знает - может  "там"
так плохо, что нет даже надежды вырваться? Денег, например. Или физической
возможности.
     Компании "Атид" больше нет. И за последние три  года  ни  один  новый
репатриант  не  исчез  не  только  из  самолета,  но  даже  из   аэропорта
Бен-Гуриона.
     Это хорошо.
     Но на прошлой неделе наш премьер  совершенно  неожиданно  для  многих
отправился  в  Хельсинки  и  подписал  с  Раджаби  соглашение  о  передаче
палестинцам прибрежной зоны Красного  моря.  Эйлат  поделили  пополам  как
когда-то  Иерусалим.  Сдается  мне,  что   не   обошлось   без   парадокса
хронотранспортировки. Ясно ведь, что здравый смысл тут не при чем.
     Может быть, "Атид" отправлял репатриантов не только  в  восьмидесятый
год, но и поближе? В наше время, например.
     Я присматриваюсь к своему новому соседу. Вчера он спросил у меня, что
такое квадроплан. Это ведь знает каждый ребенок! А  десять  лет  назад,  в
двадцать первом году, квадропланов еще не было.
     Позвоню в полицию.





                                П.АМНУЭЛЬ

                         ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ, ГОСПОДА!
                       (Монолог страхового агента)




  - Позвольте войти? Здравствуйте. Мое имя Шауль Пински, я представляю
страховую компанию "Даром". Простите, вы неправильно ставите ударение -
нужно на втором слоге, а не на первом. Это ивритское слово, оно означает
"юг". Я вижу, вы в стране недавно? Три недели? О, так вы оле хадаш? То-то
я вижу, выражение лица у вас такое... типичное. Ничего, это пройдет. Вот
купите электротовары, вертолет, квартиру, слетаете на Луну, и - пройдет. У
всех проходит. Да, кстати, и как вам Израиль? Замечательно, верно?
     Вы откуда приехали? О, из Житомира! И что, в  Житомире  еще  остались
евреи? Уже нет,  вы  были  последний,  ага...  Ну,  прекрасно.  Совершенно
очевидно, что за эти три  недели  вы  еще  не  успели  застраховаться.  Не
хотите? Дорогой господин... Александр  Певзнер,  позовите,  пожалуйста,  в
салон всех домочадцев, и даже тещу,  если  она  еще  жива,  и  я  вам  все
растолкую. Потому что страховка  в  Израиле  -  первое  дело.  Даже  более
первое, чем покупка стереовизора. Товар ведь могут  спереть,  извините  за
грубое слово, еще по дороге от магазина, и с чем же вы  тогда  останетесь?
Даже не с носом, к сожалению. Ну вот, все  в  сборе.  Так  приятно  видеть
восторженные лица новых  олим.  Ничего,  это  пройдет,  у  всех  проходит.
Начнутся будни, а в будни нужна страховка.
     Слушайте сюда. Компания "Даром" предлагает все виды страховок,  какие
только  существуют  в   цивилизованном   мире   двадцать   первого   века.
Согласитесь, что, переехав с Украины в Израиль, вы как бы  перескочили  из
двадцатого века в двадцать первый. У вас ведь там, наверно,  и  телевизора
приличного не было? Ах, так, ну, неважно...  Слушайте  сюда.  Мы  страхуем
ваши жизни от всех мыслимых напастей. За просто смерть  от  старости  я  и
говорить не стану - это ясно даже эфиопу, не в  обиду  ему  будь  сказано.
Кстати, страховал я вчера одного эфиопского еврея, в страну он прибыл чуть
раньше вас, месяца полтора  назад.  Так  он  застраховался  на  смерть  от
старости вы знаете на сколько? Нет, откуда вам знать. На миллион  шекелей!
Вот, что он сказал: если,  говорит,  я  буду  знать,  что  мои  наследники
получат такую большую сумму, то точно никогда не умру, и чем больше сумма,
тем больше я буду уверен, что не умру от старости. Я, говорит, ни  за  что
не доставлю им такой  радости.  Согласитесь,  очень  здравое  рассуждение.
Знаете, сколько ему лет? Сто одиннадцать! Вообще-то фирма в таком возрасте
от смерти  не  страхует,  но  эфиопу  мы  сделали  исключение.  Во-первых,
миллион! А во-вторых, этот старик на моих  глазах  передвинул  с  проезжей
части автомобиль, у которого заглох двигатель.
     Очень  рекомендую  страховку  на  случай  гибели  от   искусственного
спутника или иного космического тела. Вы напрасно так реагируете! Я  вижу,
что у вас в Житомире спутники не падают. А в  Израиле  и  прочих  развитых
странах - это форменное бедствие.  Вы  знаете  сколько  сейчас  в  космосе
болтается всякого металлолома? Так я вам скажу, у меня  последние  данные:
тринадцать миллионов спутников, последних ступеней и прочих обломков. Чтоб
им там было  просторно!  С  первого  спутника  вы  знаете  сколько  прошло
времени? Я вам скажу: семьдесят лет. За это время одна  Америка  запустила
такую прорву спутников, что и сама удивляется. И что же? Все это болтается
на высоте сколько-то  километров,  а  потом  падает  нам  на  головы.  Лет
тридцать назад еще было терпимо, это когда приехали мои родители,  большая
алия была, а теперь так просто спасу нет. Да вот, дней пять назад.  Сидела
семья олим за столом в  Реховоте.  Справляли  йом-хуледет,  день  рождения
по-вашему. Последний этаж. Как второй тост сказали, бах, крышу разносит, и
блок от атомного реактора спутника "Полюс"  получается  вместо  именинного
пирога. Стол - в щепки, а стол, заметьте, тоже не был застрахован,  вместе
с пирогом. Но что главное? Главное,  что  ручка  от  этого  реактора  бьет
именинника по голове, а  вылетевший  урановый  стержень  пролетает  сквозь
одного гостя как копье сквозь индейца племени сиу. Два трупа на  месте,  а
еще один - через полчаса. Это жена именинника, она-то просто со  страху...
Вы думаете, редкий случай? Ничего подобного. Вот статистика:  за  прошлый,
две тысячи двадцать шестой год на  территорию  Израиля  упали  три  тысячи
восемнадцать космических предметов, в результате чего получилось  тридцать
восемь совсем погибших и около двухсот - не совсем. И  что  бы  делали  их
наследники без страховок? Я лично  застрахован,  потому  что  постоянно  в
разъездах, а крыша вертолета - ненадежная преграда. Поэтому - рекомендую.
     Кстати, наша фирма первой в Израиле  стала  страховать  от  смерти  в
компьютере. И не говорите, что вам это не грозит, потому  что  у  вас  нет
современного компьютера, а то барахло четыреста восемьдесят шестое, что вы
притащили с собой, способно убить только, если ударить коробкой по голове,
но тогда это будет смерть не от компьютера, а от  удара  тупым  предметом.
Компьютер вы все равно купите - должны же дети  играть  в  миры  Галактики
Вампиров и в Пещеры Титана! Хорошо, пусть это будет не скоро. А что, вы  и
в супермаркетах не будете входить в компьютер? Это  просто  не  получится,
здесь цивилизованная страна, а не Житомир,  как  вы  собираетесь  покупать
пеленки для  этого  вашего  младенца,  который  уже  полчаса  верещит,  не
переставая, чтоб он так был здоров? Я ничего не понимаю! За три недели  вы
ухитрились  не  побывать  ни  в  одном  супермаркете??  Где  же  вы...  А,
магазинчик на первом этаже, понятно. Конечно, в  маленьких  магазинах  нет
нужды в суперкомпьютерах. Так вы, значит, просто ничего еще в  Израиле  не
видели! Я вам скажу, когда семь лет назад первый такой компьютер поставили
в   иерусалимском   машбире,   универмаге   по-вашему,   число    желающих
застраховаться возросло в пять раз. А число жертв - в десять. Да  вот,  на
той неделе похоронили Шулю Кадури, светлая ей память. Тридцать  три  года.
Пошла в  супер  покупать,  извините,  лифчик.  Вы  знаете,  сколько  типов
лифчиков продается сейчас на  земном  шаре?  Я  вам  скажу  -  одиннадцать
миллионов! Ну так вот, входит она в отдел лифчиков, так  вы  ж  понимаете,
что никаких лифчиков там нет в помине, а есть там  кабинка  компьютера,  и
заходит Шуля в эту кабинку, продавщица, улыбаясь, надевает  ей  на  голову
обруч и начинает демонстрировать товар. Вы никогда не  покупали  лифчик  в
Житомире? Ах, что я говорю, у вас там не было суперкомпьютера... Так  вот,
Шуля надевает обруч и видит себя совершенно обнаженной на пляже в  Майями.
Подходит к ней замечательный красавец, именно  такой  мужчина,  о  котором
Шуля мечтала всю жизнь, компьютер ведь  читает  в  подсознании,  он-то,  в
отличие от мужа, понимает, что нужно современной женщине. Да, так подходит
этот идеал и лично надевает на Шулю лифчик фирмы  "Робинс".  "Ах,  нет,  -
говорит Шуля, - в таком лифчике в театр не пойдешь". А ей, кстати,  в  тот
вечер предстояло лететь в Кейсарию на оперу "Набукко", которую должны были
давать в амфитеатроне. Хорошо. Мужчина прямо  из  воздуха  достает  другой
фасон, потом третий... Это рассказывать долго, а в натуре все продолжается
доли секунды - Шуля примеряет семнадцать тысяч фасонов, останавливается на
потрясном лифчике от Кардена, мужской идеал тут же оформляет  заказ  и  по
компьютерной связи отправляет его в Сан-Диего, где в настоящий момент этот
фасон  есть  на  складе.  В  Сан-Диего  заказ   упаковывают   и   отсылают
пневмопочтой к Шуле  домой.  Лифчик  оказался  в  приемном  боксе  шулиной
квартиры даже  раньше,  чем  сама  Шуля  могла  бы  добраться  до  дома  в
тель-авивских пробках. Могла бы, да... К сожалению, чем сложнее компьютер,
тем больше вероятность, что он выйдет из режима...  Короче  говоря,  когда
заказ был оформлен, Шуля позволила себе  подумать  нечто  этакое  об  этом
компьютерном красавце. Машина, извините, дура,  она  же  не  мыслит,  как,
скажем, мы с вами. Компьютер воспринял желание Шули  как  вводный  сигнал,
после чего этот идеал сбросил плавки и сделал с Шулей ровно  то,  что  она
сама хотела, чтобы  с  ней  сделал  мужчина.  В  нормальном  мире  все  бы
кончилось, наверно, к обоюдному удовольствию, но  не  забывайте,  господа,
что это был всего лишь торговый суперкомпьютер, не очень  образованный  по
части человеческого секса. Вы знаете,  что  такое  положительная  обратная
связь? Я тоже не знаю,  но  компьютеру-то  эта  связь  -  что  нам  голову
почесать. Короче, Шуля умерла от разрыва сердца семь секунд спустя.  Врачи
сказали, что умерла от наслаждения, не выдержала того заряда страсти,  что
предложил компьютер. Так я к чему это рассказываю? В отличие от вас,  Шуля
была застрахована на случай смерти в компьютере. Это новый вид  страховки,
и  я  вам  его  предлагаю,  поскольку  уверен,  что  в  Житомире  вас   не
поднатаскали  в  тонкостях  торговых  суперкомпьютеров.  Наследники   Шули
получат крупную сумму. Кстати, стоимость приобретенного Шулей лифчика тоже
вошла в счет страховки.
     Я надеюсь, вы поняли, что, страхуя себя  на  случай  смерти,  вы  тем
самым  обеспечиваете  потомкам   достойную   старость.   Я   оставлю   вам
стереофильм,  где  показаны  все  типы  покойников,  застрахованных  нашей
фирмой. Кстати, обратите внимание на покойника  по  имени  Даниэль  Казин.
Тоже из России.  Он  помер  потому,  что,  заказав  в  ресторане  "Максим"
фаршированного индюка, понадеялся на автокормильца. А тот  оказался  плохо
отлаженным, индюками прежде клиентов не кормил и  был  настолько  неуклюж,
что попал Казину острой костью  прямо  в  глаз.  Кость  оказалась  слишком
длинной, ну и...
     Хорошо, хорошо, не будем говорить о печальном. Давайте  о  радостном.
Например,  о  полной  или  частичной  потере  трудоспособности.  Страховые
программы тут очень разнообразны.  Вам,  как  олим  хадашим,  должна  быть
интересна программа "мататэ" в разных ее вариантах. Да, совершенно  верно,
мататэ - это метла по-вашему. Типично олимовский бизнес, начиная, кажется,
с тридцатых годов прошлого века, когда еще и Израиля не было, хотя  такое,
конечно, трудно представить. Вот, я вижу, отец  у  вас  кто?  Ну  конечно,
инженер. А вы, молодой человек, пианист? Ну неважно, скрипач тоже человек.
Наверно, вам и в Житомире говорили, что инженеры тут не нужны, а  пианисты
не требуются, даже если они скрипачи. Поэтому будете зарабатывать  метлой.
Во всяком случае, пока не заработаете на первую квартиру и  на  сухопутную
машину. Потом обычно все олим бросаются открывать свое дело,  но  это  уже
другой тип страховки. Я пока говорю о программе  "мататэ".  Полная  потеря
трудоспособности - это практически наверняка, если вы программируете метлу
на жесткий режим протирки, а инструмент случайно попадает на мягкий  грунт
или песок. Возникает сильная  отдача,  я  как-то  от  фирмы  участвовал  в
расследовании такого случая. Оле хадаш зазевался,  подумаешь,  мол,  метла
метет, а я почитаю газету "Время". Механизм  съехал  на  грунт,  воздушная
струя мгновенно сделала в почве яму, из-за образовавшейся  пустоты  возник
реактивный эффект, метла  взлетела  как  ведьмино  помело,  оле  не  успел
увернуться, потому что читал на второй странице  "Времени"  об  увеличении
выплат по сохнутовской ссуде, и... Ну, собрать-то его собрали... Нет,  ну,
что вы, я имею в виду, конечно, механизм. Оле только руки-ноги пообломало.
Но в результате - стопроцентная нетрудоспособность.  Слава  Богу,  он  был
застрахован. Теперь живет припеваючи.
     Есть программы полегче. Действительно, не  каждому  удается  добиться
полной инвалидности. Обычно, останавливаются процентах на пятидесяти. Тоже
хорошая программа. Это  если  пользуешься  полуавтоматом.  Тут  приходится
держать метлу в  руках,  и  потому  волей-неволей  регулируешь  подаваемое
усилие. Но не всегда  можно  рассчитать.  Был  недавно  случай  с  оле  из
Румынии. Да, а что, вы думали, в Румынии уже нет евреев?  Это  в  Житомире
уже нет, а  в  Румынии  пока  остались.  Так  вот,  этот  оле  работал  на
ашкелонском пляже и, когда попалась ему бутылка из-под  пива,  он,  вместо
того, чтобы переключиться на программу захвата,  решил  смести  бутылку  в
мусорозаборник. Ну, естественно, не рассчитал и получил этой  бутылкой  по
голове. Пришлось делать трепанацию. Семья хотела  полной  компенсации,  но
фирма  определила  инвалидность  пятьдесят  процентов.  И   действительно,
соображать он стал всего вдвое хуже, чем раньше. А если бы он во-время  не
оформил страховку?
     Да, я понимаю. Не для того вы ехали в Израиль, чтоб метлой махать.  А
для чего, простите? Нет, между нами, сионизм умер еще в прошлом веке,  эти
идеи не проходят. Я понимаю, что колбаса уже и в Житомире есть. Значит, не
за колбасой ехали. И  не  от  антисемитизма,  потому  что  антимоскальские
настроения сейчас на Украине куда сильнее традиционной любви к евреям.  Уж
это я знаю, недавно вот в программе "Конец  недели"...  Впрочем,  неважно.
Значит, ехали вы за лучшей жизнью. И наверняка хотите приобрести  виллу  с
видом на  море.  Или  полкоттеджа.  Угадал?  И  вы  думаете  обойтись  без
страховой программы "Жилье"? Смотрите сюда. Вот ваша вилла, а вот море.  А
вот дорога от Эйлата в Маалот. А вот развилка на Кирьят-Гат. А вот  тут  -
въезд в сафари. Не понимаете? Вы просто не видите, сколько опасностей  вас
окружает. Хорошо, будет окружать, это всего лишь вопрос времени. Раз  есть
море, значит, под  домом  проходят  водозаборные  трубы  к  опреснительным
станциям. И значит, если случится цунами, трубы  разнесет,  и  ваша  вилла
рискует просто провалиться во-о-от куда... Что вы смеетесь? Вы не учили  в
школе, что на Средиземном море бывает цунами?  А  что  вы  учили?  Видимо,
последний раз у вас там программа обучения менялась в конце прошлого века.
Вы что, не знаете  об  итальянских  и  греческих  подводных  геотермальных
станциях? Они, когда в режим входят, такую волну гонят,  что  в  Ашдодской
гавани в прошлом году сухогруз на пирс выбросило. Он-то был застрахован, а
ваша вилла - еще нет! Но это - опасность с моря. А  дорога  от  Эйлата  на
Маалот? Обычно в  час  пик  машины  норовят  перескочить  вперед.  Это  не
разрешается, но за каждым не  уследишь!  Вот  включает  водитель  подскок,
повисает на воздушной подушке, и за пять секунд он  должен  найти  впереди
пустое пространство на шоссе, чтобы приземлиться. Чаще всего  не  находит,
потому что забито все аж до Хадеры. И что  ему  остается?  Бросить  машину
вбок от шоссе, потому что место, с которого он подпрыгнул, уже  занято.  А
что рядом с дорогой? Правильно, ваша вилла. Ущерб обычно не очень  большой
-  ну,  стену  сломает  или  дерево  в  садике.  Но  все  ж  деньги.  Если
застраховано - вы король. А если  нет,  хотел  бы  я  посмотреть,  где  вы
возьмете новое дерево. И я еще не сказал об  опасности  въезда  в  сафари,
уверяю  вас,  тут  свои  прелести,  но  я  вижу,  теща  ваша  с  интересом
разглядывает  стереоснимки  вертолетов.  Нравится?  Вот   этот   вертолет,
"Апачи-элегант", - типично олимовская машина. Не дешевая, но зато  на  всю
семью. Я знаю многих, кто  купил  "Апачи",  еще  даже  не  устроившись  на
работу. И действительно, в шабат слетать  к  морю  или  даже  на  Кипр,  а
некоторые, запасшись топливом, успевают махнуть аж в Одессу. Без страховки
это гиблое дело. Я  сейчас  покажу...  Куда  я  заложил...  А,  вот!  Нет,
госпожа, это именно вертолет, а не то, на что вы изволили намекнуть. И ваш
будет таким, если вы ненароком выйдете из эшелона высоты и  столкнетесь  с
башней дальней связи или с антенной Безека. Опасности для жизни,  конечно,
нет, хотя мы и на этот случай тоже страхуем. Но машину  придется  собирать
по винтикам, и кто вам это сделает, если у вас не будет страхового полиса?
Особенно, если с вами что-то случится в Греции.  Там  никто  не  соблюдает
правил воздушного движения! Срезать чужую лопасть при переходе из  эшелона
в эшелон - это считается чуть ли доказательством  классности  пилота.  Мой
сын в прошлом месяце летал в Рим через Афины.  Так  вернулся  он  с  двумя
лопастями и без правого шасси. Синяк на лбу - не в счет, вертолет  тут  не
при чем, это ему итальянский мафиозо  поставил,  что-то  они  не  поделили
насчет девочек.
     Кстати, о девочках. Эта ваша малышка, что кричит, не переставая, будь
она так здорова, надеюсь, не мальчик? Вот видите, как вам повезло! Значит,
вы  можете  застраховать  ее  прямо  сейчас  по  программе  "Нефеш".   Это
накопительная программа, предусматривающая и выплаты в случае  физического
ущерба в возрасте от восьми до  шестнадцати  лет.  Совершенно  необходимая
вещь после того, как вирус тонго достиг Израиля. Вы не  слышали  о  вирусе
тонго? Так я вам скажу, пугать не хочу, но правде нужно смотреть в лицо. В
две тысячи тринадцатом, когда  покончили  со  СПИДом,  выяснилось,  что  у
каждого плюса есть свой минус. Вакцина избавляла от СПИДа, но в результате
у мальчишек развилась жуткая гиперсексуальность. Ранняя половая  зрелость,
и все такое. До Житомира, я понимаю, это еще не дошло, а здесь мы  ощутили
все последствия почти сразу. И с тех пор практически всех девочек страхуют
от потери невинности. В страховку входит и операция, с помощью  которой...
ну, вы понимаете, не при вашей малышке будь сказано. Некоторым  приходится
по семь-восемь раз... Что поделаешь, жизнь есть  жизнь,  мальчишек  понять
можно, они это не со зла, они ж не виноваты, а пока  медицина  не  создала
противовакцины, мы страхуем. Минимальный взнос,  и...  Ну  хорошо,  я  вас
понимаю, вам кажется, что девочка  еще  мала,  но  ведь  дети  растут  так
быстро...
     Кстати, могу предложить страховую программу "Зрика".  Страхуем  детей
от чрезмерно быстрого роста.  Совершенно  новая  программа,  буквально  на
прошлой неделе я  застраховал  первого  клиента.  Вы  знаете,  что  сейчас
началась очередная эпоха акселерации? Говорят, что это  из-за  поступления
на рынки марсианских продуктов. Может быть, но  я,  например,  предпочитаю
ничего марсианского не покупать, поскольку там  все  некошерно,  а,  между
тем, мой младший уже вымахал за два метра. Два  метра  четыре  сантиметра,
если быть точным. Для его  двенадцати  неплохо,  да?  Так  вот,  программа
"Зрика" выплачивает  страхователю  полную  сумму,  если  застрахованный  в
течение времени, определяемого в полисе,  достигает  двухметрового  роста.
Страхуйте детей сейчас, потому что скоро фирма поднимет  потолок  до  двух
десяти, иначе нам приходится выплачивать слишком много.
     Я вижу, у вас уже голова пошла кругом от обилия возможностей.  Это  у
вас в Житомире можно было, наверно, застраховать только жизнь и имущество.
А здесь изобилие. Есть страховки просто уникальные.  Например,  в  прошлом
году  некий  Абрам  Полонский  застраховал  себя  от   возможности   стать
премьер-министром  Израиля.  Да!  Он,  видите  ли,   был   на   приеме   у
государственного предсказателя... Как, вы и об этом не слышали?  Я  думал,
что даже в  Житомире...  Государственные  предсказатели  появились  в  две
тысячи восемнадцатом. Таким образом  было  покончено  с  засильем  частных
астрологов,  хиромантов  и  прочих  экстрасенсов.   Часть   предсказателей
получила разрешения и поступила на государственную службу, а  те,  кто  не
прошел, были вынуждены поменять род  занятий.  Общество  от  этого  только
выиграло, да и государству польза. Предсказатель с  дипломом  работает  по
звездам, по руке, по картам, в его распоряжении компьютеры, ну,  в  общем,
все как положено. Так вот, некий Полонский,  сорока  трех  лет,  пришел  к
своему предсказателю, и тот объявил, что не далее, чем через две каденции,
клиент будет избран  премьер-министром.  Этот  Полонский,  вообще  говоря,
простой рабочий. Работает в переплетном цехе. Что? Какие  еще  книги?  Они
переплетают компьютерные программы. И не спрашивайте - как, я  в  этом  не
понимаю. Так вот, он не желает  быть  премьер-министром.  Он  даже  главой
семьи быть не желает, там заправляет жена. Зачем ему эта напасть? Вот он и
застраховался. Если станет премьером, фирма выплатит ему миллион  шекелей.
И мы на это пошли, несмотря на прогноз государственного предсказателя. Как
видите, фирма постоянно идет навстречу клиенту, даже  если  это  грозит  в
будущем потерей больших денег.
     Так что, я вас убедил? Можем прямо сейчас заполнить анкеты. Девочке -
программа "Нефеш", сыну программа "Зрика", теще... Я понимаю. Конечно,  вы
хотите подумать, хотя, честно говоря, думать лучше  потом,  сначала  нужно
застраховаться. И лучших условий, чем в компании "Даром", вы не найдете. А
даром, господа олим, ничего не бывает. Это вам не Житомир. Я вам  оставляю
все  проспекты,  стереофильм,   смотрите,   думайте.   Вот   номер   моего
видеопелефона. Всего вам хорошего, легкой абсорбции.
     Да,  забыл  сказать.  В  ближайшее  время  у  нас  будет  специальная
олимовская  программа  -  страховка  на  случай  обнаружения   нееврейских
предков. И не думайте, что вам это не грозит. Все так  думают,  а  недавно
начали  выборочно  проверять  в   Бен-Гурионе   с   помощью   генетических
интраспекторов... Не буду вас огорчать.
     Всего хорошего. Нет, у нас не делают страховку  на  случай  посещения
страхового агента. Слава Богу.





                                П.АМНУЭЛЬ

                    КОСМИЧЕСКАЯ ОДИССЕЯ АЛЕКСА КРЕПСА




     Каждый израильтянин знает, что первым  израильским  космонавтом  стал
Шломо Минц, который в 2003 году полетел в составе международной экспедиции
на орбитальную станцию "Альфа". Я не собираюсь с этим спорить - имя  Минца
уже вошло в историю страны, не далее как  на  прошлой  неделе  я  купил  в
супере пляжный комплект и обнаружил улыбающуюся физиономию Шломо на  самой
интимной  детали  туалета.  А  это  значит,  что  народ  признал  в  Шломо
национального героя и не позволит мне покуситься на его всемирную славу. Я
и не собираюсь. Но, будучи историком, вынужден сообщить  кое-какие  факты,
до сих пор скрытые от вездесущей общественности.
     Первый факт: Израиль  стал  космической  державой  ровно  на  полгода
раньше  полета  Шломо  Минца.  Факт  второй  -  на   самом   деле   первым
израильтянином, побывавшим в иных мирах, был Алекс Крепс.


     Некая путаница с датами в данном случае неизбежна, и я прошу читателя
внимательно следить за числами. Итак, в 2013 (нет, не в 2003!) году  некий
Алекс   Крепс,   тридцати   лет,   работал   в   лаборатории   астрофизики
Тель-Авивского университета. Никакой секретности, господа, не надейтесь. И
тем не менее, о предмете исследований Алекса знали  во  всем  Израиле  три
человека - его непосредственный начальник, профессор Дитман, его  лаборант
Игорь Шаевич, проводивший вычисления,  и  секретарша  Министерства  науки,
подшивавшая к делу ежеквартальные отчеты.  Помните  анекдот  о  неуловимом
Джо? "Почему он такой неуловимый, и никто его до сих пор не  поймал?"  "Да
потому, что он никому ни на фиг не нужен!" Вот и  с  Алексом  было  то  же
самое.
     Занимался он, кстати, говоря, теорией черных  дыр,  если  вам  что-то
говорит это название. 2 марта 2013 года (запишите дату  на  листке,  чтобы
потом не запутаться), Алекс зашел в кабинет профессора Дитмана и сказал:
     - Профессор, я тут закончил один расчет и хотел бы рассказать...
     - Отлично! - сказал профессор. - Попроси Ицхака, он  вставит  тебя  в
ближайший семинар.
     - Нет, нет, - почему-то с испугом отшатнулся  Алекс,  -  я  хотел  бы
показать сначала вам...
     Профессор с сожалением  посмотрел  на  экран  компьютера,  с  усилием
оторвался от важных научных размышлений и согласился.  Прошу  учесть,  что
дальнейший  разговор  я  привожу  весьма  приблизительно,  в  силу  своего
понимания (или, вернее, непонимания) научной сути.
     - Я работал над теорией вращающихся заряженных черных дыр,  -  сказал
Алекс, привлекая внимание профессора громким стуком мела по доске.  -  Вы,
конечно, знаете теорию Пенроуза о том, что, если проникнуть в черную дыру,
то можно вылететь в другую Вселенную?
     - Знаю, - сказал Дитман. - Хорошая теория, мне ее  студенты  пытаются
сдать на четвертом курсе. Обычно на это уходит восемь попыток.
     - Беда в том, профессор, что в окрестности Солнечной системы  нет  ни
одной черной дыры. И даже, если бы была, то проникнуть  сквозь  нее  можно
только теоретически, поскольку любое тело уже при подлете будет  разорвано
в клочья приливными силами, не говоря уж о бесконечно большом тяготении  в
пределах сферы Шварцшильда.
     -  Верно,  -  согласился  профессор  и  потянулся  за  ручкой,  чтобы
поставить Алексу "зачет", но вспомнил, что сотрудник явился вовсе  не  для
того, чтобы сдавать экзамен. - Поэтому никому из людей не суждено...
     - Суждено! - воскликнул Алекс, впервые в жизни позволив себе перебить
старшего.
     - Извините, профессор, - продолжал  он,  -  но  проникнуть  в  другую
Вселенную сквозь черную дыру можно достаточно просто. Во-первых, если  нет
вблизи от Солнца черных дыр, их нужно создать  в  лаборатории.  Во-вторых,
если  черную  дыру  использовать  вместе  со  Смесителем  времени,   можно
избегнуть участи быть разорванным приливными и гравитационными силами.
     - Ну, ну, - благодушно сказал профессор. -  В  лабораторных  условиях
создать черную дыру невозможно. Попробуйте-ка сжать в точку  Землю,  и  вы
поймете...
     - Вот  в  чем  психологическая  инерция  всех,  кто  занимается  этой
проблемой! - сказал Алекс. - Начиная с Пенроуза и Новикова, все  почему-то
считали, что в иную Вселенную нужно проникать сквозь черную дыру солнечной
массы. Но почему?! Вопрос в принципе! Даже черная дыра  с  массой  в  один
миллиграмм связана с другой Вселенной... А  такую  маленькую  черную  дыру
можно создать и в лаборатории. Ее размеры будут меньше размера  электрона,
какие проблемы?
     - А как же приливные... - начал профессор и замолчал.
     - Вот именно, - подтвердил  Алекс,  -  нужно  использовать  Смеситель
времени. Достаточно растягивания в полтора раза, и тогда тензор...
     Оставим тензоры в покое, а с ними и Крепса с  Дитманом.  Они-то  друг
друга поняли, и этого достаточно.


     Так бывает часто: сначала лет двадцать проблему не  могут  решить,  а
потом является некто, производит некое действие, и все хватаются за головы
- "ах, как же мы раньше не догадались!" Коперник как-то сказал: "что ж вы,
господа, не видите разве, что не Солнце вращается вокруг  Земли,  а  Земля
вокруг Солнца?" И все, включая святую инквизицию,  схватились  за  головы:
"что ж раньше-то..." Правда, это не помешало старым идеям стоять насмерть,
но при чем здесь наука? Это уже психология.
     Дитман с  Крепсом  отправились  к  профессору  Арону  Берковичу  -  в
лабораторию физики высоких энергий.
     - Арон, - сказал Дитман. - Вот этот молодой человек хочет поиметь  на
твоем ускорителе черную дыру с массой, скажем, в один  миллиграмм.  Можешь
устроить?
     - Только на следующей неделе, - подумав, ответил Беркович. - И только
в том случае, если оплату счетов Электрической  компании  ты  возьмешь  на
себя.
     - Это пожалуйста, - согласился Дитман и удалился,  оставив  Крепса  и
Берковича  обговаривать  детали  эксперимента.  Из  соображений   научного
приоритета Алекс ни словом не обмолвился  о  том,  что  намерен  делать  с
черной дырой.


     Вы когда-нибудь видели  лабораторную  черную  дыру?  Я  видел  -  мне
показал сам Крепс. Впервые эту штуку получили американцы в 1998  году,  но
их черные дыры  с  треском  лопались  через  три-четыре  секунды.  Русские
повторили опыт и довели  "жизнь"  черной  дыры  до  недели.  В  2002  году
совместными усилиями физиков США, России, Англии и Израиля удалось создать
черную  дыру,  время   жизни   которой   было   ограничено   исключительно
возможностями  электрических  компаний  -  пока  на  ускоритель   подавали
напряжение, черная дыра болталась в вакуумной камере.
     Кстати, увидеть черную дыру невозможно: она  ведь  потому  и  названа
черной, что не излучает никакого света. Обнаружить ее можно только по полю
тяжести. К 2013 году, о котором идет речь,  физики  добились  впечатляющих
успехов (так, по крайней мере, было сказано в "Едиот ахронот"). А  именно:
они научились извлекать созданную  черную  дыру  из  камеры  ускорителя  и
запечатывать ее в капсулу размером с  таблетку  аспирина.  Капсулу  мощной
батарейкой, чтобы черная дыра подпитывалась энергией  вне  зависимости  от
цен на электричество...
     Вот только никому до Крепса не приходило в голову эту капсулу  вместе
с черной  дырой  проглотить.  По  естественной,  кстати,  причине:  каждый
нормальный физик понимал, что, проглотив черную дыру, он умрет в  страшных
мучениях, поскольку этот объект захватит сначала желудок, а потом и другие
органы, которые начнут падать на сферу  Шварцшильда,  а  потом  куда-то  в
другую Вселенную. И никто до Крепса не додумался, что, прежде чем  глотать
капсулу, нужно поместить ее в другую - со Смесителем времени.  Надеюсь,  у
вас дома есть такой  Смеситель,  и  вы,  изучив  инструкцию,  знаете,  что
главное  его  свойство  -  способность  смешивать  прошлое  с  будущим   и
настоящим. А ведь именно это и нужно,  чтобы  нейтрализовать  вредные  для
организма последствия притяжения черной дыры!
     Чтоб я так знал, почему это происходит.  Обратитесь  к  физикам,  они
растолкуют. Если, конечно, до вас дойдет. В чем сомневаюсь. К счастью, для
дальнейшего изложения это не имеет ни малейшего значения.


     5 марта  2013  года  Алекс  Крепс  сидел  за  пультом  ускорителя,  а
профессор Беркович нажимал на кнопки. В 11 часов  34  минуты  было  подано
полное  напряжение,   и   в   камере,   за   метровыми   стенами,   мощные
электромагнитные силы начали сжимать металлический шарик,  масса  которого
составляла восемнадцать миллиграммов. В 12 часов 13 минут  процесс  сжатия
вышел на необратимый режим, и с этого мгновения будущая черная дыра начала
сжиматься сама, под действием собственной тяжести. Остановить этот процесс
не смог бы уж и сам Творец.
     Все  закончилось  в  миллионную  долю  секунды.  Новая  черная   дыра
болталась где-то в глубине камеры, удерживаемая  между  полом  и  потолком
мощными магнитами.
     - Хотите получить или будете исследовать здесь? -  спросил  Беркович,
не догадываясь, чем этот вопрос грозит современной физике.
     - Получить, - сказал Крепс.
     После чего магниты подвели черную дыру к капсуле, осторожно поместили
объект  в  центр  пластикового  шарика,  и  профессор  с  пульта   включил
автономное питание от батареек. Капсулу извлекли из  ускорителя,  и  Крепс
положил ее на ладонь.
     -  Самый  загадочный  объект  в  природе,  -  глубокомысленно  сказал
Беркович, но не был услышан.


     Все, что я рассказал, было, как вы понимаете, преамбулой.  Собственно
экспедиция Алекса Крепса в иные Вселенные началась в тот же вечер, ровно в
22 часа. Для справки - первый израильский космонавт  снимал  однокомнатную
квартиру в Рамат-Гане на границе с  Брей-Браком.  По  соседству  жили  две
ортодоксальные семьи, и потому Алекс тщательно выполнял основные мицвот. В
шабат, например, он не включал света и не вел никаких  записей.  Свет  ему
включал приборчик, реагировавший на звук голоса, а  записи  вел  диктофон.
Кроме того, Алекс не смешивал мясное с молочным - по той простой  причине,
что терпеть не мог мяса и с самого рождения был вегетарианцем.
     Итак, в 22 часа он бестрепетной рукой погрузил капсулу с черной дырой
в капсулу со Смесителем времени, подержал пилюлю на ладони (ну совсем  как
таблетка аспирина!) и проглотил, даже не запив водой.
     Хорошо,  что  он  жил  один.  Могу  себе  представить   реакцию   его
гипотетической жены. Муж вдруг  начинает  неудержимо  худеть,  превращаясь
буквально в палку, а потом и вовсе в тонкую нить.  После  чего  начинается
сжатие по вертикали, и в секунду супруг попросту исчезает из поля  зрения,
издав звучное "хоп", поскольку  освободившийся  объем  занимает  комнатный
воздух. Зрелище не для слабонервных.  С  точки  же  зрения  самого  Алекса
Крепса, все происходило совсем не так. Комната исчезла сразу, поскольку  в
результате  допплеровского  смещения  все   световые   сигналы   мгновенно
сместились куда-то в область жесткого рентгеновского диапазона. А  желудок
стал разбухать, ощущение было таким,  что  проваливаешься  куда-то  внутрь
себя. Вас когда-нибудь выворачивало наизнанку после того, как вы пробовали
некачественную колбасу фирмы "Зоглобек"? Ну, так представьте себе обратный
процесс. Смеситель времени не  позволил  Алексу  распасться  на  атомы,  а
неприятные ощущения продолжались недолго:  по  часам  в  квартире  -  трое
суток, по собственному времени Алекса  -  всего  восемь  секунд.  Упав  на
черную дыру, пройдя сквозь ее центр, тело  Алекса  Крепса  выпало  в  иную
Вселенную.


     Лет тридцать назад уважаемые ученые уверяли, что в  других  Вселенных
не может быть жизни, потому что там, видите  ли,  другие  законы  природы.
Скажем, вместо тяготения там отталкивание. В  той  Вселенной,  куда  выпал
Алекс Крепс, все оказалось не так плохо. Он очутился в странном помещении,
больше  похожем  на  палату  для  буйно  помешанных,  чем  на   физическую
лабораторию - стены обиты  чем-то  мягким,  а  посреди  комнаты  висела  в
воздухе женщина и смотрела на Алекса испуганным взглядом. У  женщины  было
одно туловище, две  ноги,  две  руки,  да  и  лицо  оказалось  очень  даже
приятным, только помада слишком яркая. Алекс, по его  словам,  думал,  что
ему не придется встречаться с представителями разумных  рас,  и  потому  к
подобной встрече совершенно не готовился.
     - О! - сказал он, выражая  этим  звуком  всю  гамму  своих  чувств  и
ощущений.
     - О! - сказала женщина, быстро справившись с естественным испугом.  -
Ты кто?
     Сказано было на иврите.
     Алекс был сыном русских репатриантов, родился в Москве,  но  привезен
был в Израиль ребенком, и русский благополучно забыл. Так ему казалось. Но
в этот критический момент у  него  из  головы  начисто  вылетел  иврит,  а
пустоту  занял  великий  и  могучий  русский  язык,  на  каковом  Алекс  и
воскликнул:
     - Вот едрена мать! Чтоб я так жил!
     Так они и продолжали: женщина на иврите, Алекс - по-русски,  но,  тем
не менее, прекрасно понимали друг друга.
     Несколько минут спустя Алекс уже знал, что женщину зовут Хая, что она
психолог  и  работает  в  лаборатории  желудочной  психологии  Хайдарского
университета. В Израиле, конечно, где еще?
     - В вашей Вселенной тоже есть Израиль? - задал Алекс глупый вопрос.
     - А что, и в вашей тоже? - удивилась Хая.
     - И Второй храм у вас был? И галут? И катастрофа?
     - Второй? Нет, Храм у нас один - Первый. Стоит четыре тысячи  лет.  А
галут - это да. Как наш полководец Бен-Маттафий вошел с  триумфом  в  Рим,
так римляне и отправились в галут. Сейчас началась большая  алия,  но  это
смешно - их всего-то сорок три человека на всей планете. Восемнадцать  уже
репатриировались в Рим, а остальные выжидают.
     - Хочу посмотреть на Иерусалим! - воскликнул Алекс, пожалев,  что  не
захватил стереокамеру.
     - Смотри, - разрешила Хая, после чего  стены  неожиданно  исчезли,  и
Алекс  оказался  перед   Шхемскими   воротами.   Крепостные   стены   были
отполированы до блеска, вокруг не наблюдалось никаких арабских построек, а
на месте музея Рокфеллера стояла огромная колонна.
     Тут,  правда,  случилось  непредвиденное.  Алекс   обернулся,   чтобы
спросить у Хаи, что означает эта  колонна,  но  резкое  движение,  видимо,
потревожило лежавшую в желудке капсулу с черной дырой. Капсула  сдвинулась
с места, Алекс ощутил приступ  антитошноты  и  понял,  что  начался  новый
процесс перехода в другую Вселенную. Не надо совершать резких движений!  -
успел подумать он.


     Следующая  Вселенная  полностью   оправдала   предсказания   физиков.
Вывалившись из черной дыры, Алекс оказался висящим  в  серой  пустоте,  не
имевшей ни верха, ни низа. Возможно, это был местный  космос,  но  никаких
звезд или, тем более, планет видно не было, и не  у  кого  было  спросить,
существует ли в этом мире закон всемирного тяготения. Тем не менее,  Алекс
почему-то был уверен, что может получить  ответ  на  любой  вопрос,  нужно
только знать, в какой форме этот любой вопрос задать.
     - Пока будешь думать,  -  сказал  голос  в  его  мозгу,  и  нужно  ли
напоминать, что говорил он на чистом иврите, - мы спросим  тебя  сами.  Ты
еврей?
     - Ну? - сказал Алекс утвердительно.
     - Хорошо, - вздохнул некто, - а то являются время от  времени  всякие
гои...
     - Откуда являются? - сформулировал Алекс первый вопрос.
     - Из разных Вселенных, - уклончиво сказал голос. - Житья от них нет.
     - А в вашей Вселенной что, одни евреи живут? - второй вопрос был, как
видите, не лучше первого.
     - Не одни, а один, - поправил голос  с  таким  местечковым  акцентом,
будто в этой Вселенной  не  существовало  никаких  других  городов,  кроме
Жмеринки. - Я один, я эту Вселенную создал в три тысячи восемьсот девятом,
и потому я, естественно, еврей.
     - Бог, что ли? - кощунственно спросил Алекс.
     - Ну, куда мне, - застеснялся голос. - Творец создал все миры  сразу,
а я - только эту Вселенную. Прежде я жил в Хайфе, хотя тебе  это  название
ни о чем не говорит...
     - Почему же, - обиделся Алекс, - Хайфа - это в Израиле.
     - А! Так, может, ты тоже из Вселенной, где евреев поперли из  Уганды,
когда ООН постановила создать там еврейское государство?
     - Нет, мой Израиль находится там, где ему  положено  быть.  На  земле
предков - в Палестине.
     - Скажите пожалуйста! Чего только нет в этих Вселенных!
     Алекс был готов согласиться, но дальнейшая дискуссия прекратилась  по
объективным причинам - черная дыра дала о себе знать в третий раз.


     Вот тут-то и произошло событие, которое дает  мне  основания  назвать
Алекса Крепса первым космонавтом Израиля. Вывернушись  из  черной  дыры  в
очередную Вселенную, он обнаружил себя на Центральной автобусной станции в
Тель-Авиве. Это был тот Тель-Авив, к которому Алекс привык  с  детства,  и
вокруг сновали с вещами и без вещей самые  обычные  евреи,  а  по  громкой
связи дикторша призывала посетить магазин  Хаима  на  третьем  этаже,  где
можно за бесценок приобрести  бриллиантовые  подвески.  На  информационном
табло Алекс с удивлением прочитал, что сегодня 2 мая 2002 года. Теперь  вы
понимаете, что Крепс совершил космическое путешествие раньше Шломо  Минца?
Между прочим, я специально входил в редакционный компьютер газеты "Маарив"
и читал номер от 3 мая  2002  года.  Можете  сами  проверить  -  там  была
опубликована заметка о том,  что  некий  сумасшедший  приставал  вчера  на
автостанции к приезжавшим  и  отъезжавшим  с  нелепыми  вопросами  о  том,
приходил ли уже Мессия, был ли разрушен Второй храм, и  не  знают  ли  они
некоего Шломо Минца, который, правда, еще не полетел  в  космос.  А  когда
вызвали полицию, сумасшедший просто растворился  в  воздухе.  В  свидетели
записались триста одиннадцать человек,  и  репортер  утверждал,  что  имел
место  случай  массового  помешательства  на  почве  подписанного  недавно
договора с Сирией о полном отказе Израиля от Голанских высот.


     В очередной Вселенной Алекс  едва  не  погиб,  поскольку  оказался  в
безвоздушном пространстве. Хорошо,  что  он  во-время  сориентировался  и,
задержав  дыхание,  вновь  погрузился  в  черную  дыру.  Правда,   за   те
десять-пятнадцать секунд, что он  пробыл  в  той  Вселенной,  Алекс  успел
разглядеть не очень далеко рыжую планету, вдоль экватора которой  тянулась
надпись на иврите, выложенная, вероятно, камнями размером с пирамиду Хуфу:
"Евреи всех Вселенных, объединяйтесь".  Из  чего  Алекс  сделал  поспешный
вывод о том, что евреи есть в любой Вселенной.


     В очередной раз проваливаясь в черную дыру, с которой  он  уже  успел
сродниться, Алекс преследовал единственную цель: он хотел убедиться в том,
что в любой Вселенной, даже  совершенно  не  пригодной  для  жизни,  живут
евреи. Он сформулировал рабочую гипотезу: если  Творец  Вселенных  выделил
евреев как свой народ, то очевидно, что в  любом  из  созданных  им  миров
именно евреи, и никто иной, должны были справляться с  муками  познания  и
презрения. Иначе - какой смысл в выделении?
     Так вот, в последней Вселенной, которая к моменту прибытия Алекса уже
приказывала долго жить, евреев не  оказалось.  Звезды  почти  все  остыли,
планеты почти все превратились в ледышки, галактики разбежались кто  куда,
по космосу летали разумные расы разных  форм,  расцветок  и  претензий  на
мировое господство, - евреев среди них не было.
     - Да и откуда им быть? - с горечью сказал Алексу  некий  шарообразный
абориген с сорока семью щупальцами. - Они свое черное  дело  сделали.  Это
из-за них Вселенная расширилась и распалась, и нам, простым разумным, жить
осталось всего три миллиарда лет. А они-то прожигают жизнь...
     К сожалению, абориген взорвался  от  возмущения,  не  успев  сообщить
Алексу,  где  именно  прожигают  жизнь  евреи,  уничтожив  Вселенную.  Но,
поскольку  говорил  абориген  на  иврите,  у  Алекса  зародилось  страшное
подозрение, что он тоже был-таки евреем, но начисто забыл свое  прошлое  в
результате процесса ассимиляции и скрещивания. Алекс хотел, будучи ученым,
доказать свою гипотезу или опровергнуть ее. Но получилось иначе.
     Шальной метеор, будто пуля, пробил Алексу живот, попал  в  капсулу  с
черной дырой, нарушив неустойчивое равновесие, и Алекс,  в  последний  раз
вывернувшись наизнанку, оказался в своей квартире в Рамат-Гане на  границе
с Бней-Браком. Желудок  был  пуст,  зверски  хотелось  есть.  Черная  дыра
исчезла. Дырочка  в  животе,  однако,  осталась,  и,  вместо  того,  чтобы
приготовить  ужин,  Алексу  пришлось  вызывать  "скорую".  А  в  "Ихилове"
пришлось объяснять - откуда взялось пулевое  ранение,  и  где  пуля,  если
входное  отверстие  есть,  а  выходного  нет?  Версию  о  метеоре   врачи,
естественно, сочли издевательством.


     Теперь вы понимаете, что я прав, утверждая: именно  Алекс  Крепс  был
первым  израильтянином,  побывавшим  в  других  мирах?  И  даже  в  других
Вселенных. Однако, вовсе не ради утверждения приоритета Алекса  включил  я
рассказ о нем в "Историю Израиля". Евреи как избранный народ - вот, о  чем
я думаю. Ясное дело, что Творец создал не одну лишь нашу Вселенную, но все
и, наверняка, не сразу. И ясное дело - в каждой ему нужен был свой  народ,
с которого потом, когда  затея  провалится,  можно  было  бы  спросить  за
неудачу, ибо не отвечать же самому  перед  собой,  на  самом-то  деле!  Но
почему во всех Вселенных, сколько  их  ни  есть,  этот  народ  имеет  одно
название и один язык? Только  ли  из-за  недостатка  фантазии?  Сам  Алекс
именно так и думает. Он там был, ему виднее. А мне кажется, что причина  в
ином. Зачем Творцу сонмы Вселенных? Он создал  их,  чтобы  выбрать  лучший
мир, который и будет существовать вечно, когда остальные погибнут. И какой
же народ, как по-вашему, будет жить в том, грядущем, мире?





                                П.АМНУЭЛЬ

                  РОССИЙСКО-ИЗРАИЛЬСКАЯ ВОЙНА 2029 ГОДА




     Роман Бутлер, комиссар уголовной  полиции  Тель-Авива,  живет  этажом
ниже меня. Это означает, что, если в три часа ночи за комиссаром приезжает
служебная  машина,  вопя  вопилкой  и  мигая  мигалкой,  то  я  немедленно
просыпаюсь. Просыпаюсь, конечно, не только я, но и моя жена, моя дочь, моя
собака, а также жители всех соседних домов, что меня, впрочем,  совершенно
не утешает.
     Когда я говорю Роману,  что  его  коллеги  не  дают  спать  огромному
кварталу, он отвечает, что лучше уж не поспать одному кварталу, чем целому
городу,  ибо  приезжают  за  комиссаром  ночью  только  при  возникновении
чрезвычайных обстоятельств, действительно угрожающих спокойной жизни всего
Тель-Авива.
     Приходится терпеть.
     Однажды, ворочаясь  без  сна  после  очередного  отъезда  Бутлера  на
задание, я решил извлечь из этой ситуации хотя бы минимум пользы, и  когда
Роман по давно установившейся традиции явился ко мне в шабат потрепаться о
футболе, я заявил:
     - Вот что,  дорогой  комиссар,  либо  в  следующий  раз,  когда  твои
подчиненные разбудят весь квартал, ты возьмешь меня с собой, либо я  подам
жалобу в БАГАЦ.
     Бутлер покачал головой и спросил:
     - А остальные жители квартала не потянутся  за  тобой  следом?  Толпа
зевак при расследовании мне ни к чему.
     - Не потянутся, - заверил я. - Идиотов среди них немного.
     - Ну хорошо,  -  пожал  плечами  Роман.  -  Если  спокойному  сну  ты
предпочитаешь беготню по Тель-Баруху...
     Так  я  и  оказался  втянут  в  военные  действия  между  Израилем  и
Российской Федерацией, которые начались в 4 часа 13 минут утра 28  августа
2029 года.


     Ночь была жаркая, и я спал при включенном кондиционере. В  результате
я чуть не прозевал самое интересное,  поскольку  закрытые  окна  заглушили
звуки полицейской сирены, и разбудил меня звонок в дверь.
     - Что такое? - возмущенно спросил я  спросонья  стоявшего  на  пороге
комиссара.
     - Ага, - сказал он. - Выходит, что твои жалобы на ночной шум - просто
гнусная инсинуация. Ты спокойно спишь и под звуки сирены.
     Чтобы доказать обратное, я оделся в течение восемнадцати секунд.  Еще
через минуту мы мчались через весь город к зданию Управления полиции, и  я
понял, что не один наш квартал имеет основания  жаловаться  на  Бутлера  в
БАГАЦ.
     - Почему бы, - сказал я, - не передвинуть Управление поближе к нашему
дому? Меньше народа страдали бы заиканием и ночным недержанием мочи.
     - Лучше  быть  заикой,  чем  мертвецом,  -  мрачно  сказал  комиссар,
заставив и меня задуматься о важности и серьезности предстоящей операции.
     А ведь я еще не знал, в чем она заключалась.
     Мы проехали мимо Управления и понеслись в сторону Кирии.
     - Твой водитель заснул за рулем, - заметил я.
     - Мы едем в Генеральный штаб, - сказал Бутлер, не  настроенный  вести
лишние разговоры.
     Я ни разу  не  был  в  здании  Генерального  штаба  и  притих,  чтобы
раздраженный Бутлер не высадил меня посреди дороги.
     Меня долго не желали пропускать часовые, и  Роману,  судя  по  всему,
пришлось привести в действие весь свой авторитет. В результате  оказалось,
что, поскольку совершаемое сейчас преступление имеет историческое значение
для  государства,  при  его  раскрытии  непременно  должен  присутствовать
историк, способный... И так далее.
     На часах было 2 часа 11 минут, когда мы с  Романом  вошли  в  кабинет
начальника Генерального  штаба  генерал-майора  Рони  Кахалани.  По-моему,
здесь собрались руководители всех родов войск, включая войска тыла. Момент
был явно исторический, хотя я еще и не понимал, в чем он заключается.
     - Если мы немедленно не примем меры, - заявил Рони Кахалани, открывая
заседание, - то война с Россией начнется в течение ближайших  трех-четырех
часов.
     У меня отвисла челюсть.


     Поскольку все, кроме меня, были уже в курсе  событий,  разбираться  в
ситуации мне пришлось, складывая мозаику  из  коротких  реплик  генералов.
Роман тоже вертел головой из стороны в стороны, из чего следовало,  что  и
его не успели полностью информировать.
     Полгода назад из Москвы в Бен-Гурион  прибыл  на  ПМЖ  некий  Аркадий
Коршунов, еврей по матери, но по отцу и воспитанию человек сугубо  русской
ментальности. Документы у него были в полном  порядке,  а  ментальность  к
теудат-оле не пришьешь. Более того. Пройдя в зал  регистрации,  новый  оле
немедленно спросил, где принимает  представитель  службы  безопасности,  и
обратился к этому представителю с заявлением:
     - Я российский шпион. Я  был  завербован  Службой  внешней  разведки,
когда решил репатриироваться.  Мое  задание  -  узнать  и  передать  любую
информацию, связанную с модернизацией  израильского  атомного  вооружения.
Отдаю себя в руки правосудия.
     Вот поистине - слова достойного человека и патриота!
     Естественно, шпиону не поверили на  слово,  а  доказательств  в  виде
крапленых карт или секретных передатчиков он представить не мог. Коршунова
направили абсорбироваться в гостиницу  "Рамада  Ренессанс"  в  Иерусалиме,
приставили к нему двух агентов и занялись проверкой.
     Как ни странно, заявление подтвердилось: хакер из посольства  Израиля
в Москве взломал несколько списочных файлов в компьютере СВР  и  обнаружил
материалы о вербовке "гражданина Коршунова А.П.,  подавшего  документы  на
выезд в Израиль".
     Убедившись, что Коршунов действительно  тот,  за  кого  себя  выдает,
служба  безопасности  выселила  его  из  престижной  гостиницы,  пустив  в
самостоятельное плавание по волнам  абсорбции.  Естественно,  что  к  тому
моменту,  когда  Коршунов  снял  двухкомнатную  квартиру  в  иерусалимском
Рамоте, он уже был нацело перевербован.
     Не без помощи израильских контрразведчиков, бывший  российский  шпион
устроился  на  работу   в   "Таасия   авирит",   в   отдел,   не   имевший
самостоятельного выхода на атомные центры, чтобы московские шефы Коршунова
не подумали, что он ведет  двойную  игру.  Ибо,  если  бы  Коршунов  сразу
устроился работать в отдел главного инженера атомной станции в Димоне, это
могло показаться слишком подозрительным. Все делается постепенно.
     Короче говоря, агент-двойник стал гнать в Москву по компьютерной сети
дезу, которой его снабжали бесперебойно. Деза была высшего качества, и для
иной страны этой информации  хватило  бы,  чтобы  создать  ядерное  оружие
дешево, быстро и хорошо.
     Как  потом  оказалось,  это  был  самый  большой  прокол  израильской
контрразведки за все время ее существования.


     Две недели назад Коршунова перевели  работать  в  компьютерный  центр
"Таасия авирит", поскольку россиянам нужно  было  показать:  их  агент  не
вызывает подозрений и успешно поднимается по служебной лестнице.
     Коршунов   использовал   служебное   положение,   чтобы    выйти    в
киберпространство  Большого  компьютера  Министерства  обороны  России   и
взломать файлы некоторых стратегических инициатив. Разумеется, по  заданию
израильской разведки.
     Согласно  одной  инициативе,  Россия  намерена  была  вот-вот  начать
военные действия на севере Казахстана, поскольку дальнейшее разбазаривание
казахами угольных запасов Карагандинского бассейна становилось нетерпимым.
Вторая инициатива касалась российских интересов  в  космической  программе
"Бета" и была, вообще говоря, известна каждому грамотному человеку.
     Тут бы израильской  контрразведке  насторожиться:  Коршунов  оказался
замечательным хакером - взломщиком компьютерных сетей.  Но  Аркадий  успел
обаять всех. Он ничего не скрывал. Он раскрыл  коды  секретных  российских
компьютеров. Он исправно передавал в российскую СВР дезу. Какие могли быть
сомнения в его патриотизме?
     А вчера вечером Коршунов исчез.
     Он не мог покинуть страну, поскольку не имел  заграничного  паспорта.
Он находился где-то в пределах Центрального округа, но для того, чтобы его
обнаружить, требовалось время. А времени практически не было.
     Ибо как только Коршунов исчез, выяснилось  все  коварство  российской
разведки.


     Что такое война в конце первой трети ХХI века? Атомные  и  водородные
бомбы  есть  у  каждого  уважающего  себя  диктатора.  Химическое   оружие
запрещено  и  им  владеют  все,  кто  подписывал  Парижскую  конвенцию  об
уничтожении химических боеприпасов. Все  есть  у  всех,  и  потому  каждый
боится начать первым. Это называется "сдерживание с  позиции  силы".  Даже
сирийский президент Асаф Азиз вот уже второе  десятилетие  сдерживает  сам
себя и потому на нервной почве заработал язву желудка.
     Все себя сдерживают, потому что, как говорил в свое,  советское  еще,
время, великий  теоретик  сдерживания  Л.И.Брежнев,  "...в  атомной  войне
победителей не будет". Он это знал точно, потому что читал по бумажке.
     Все себя сдерживают, и все готовятся отражать нападение,  потому  что
всем ясно - мир погубят компьютеры.
     Думаю, это не нуждается в разъяснении. Какая профессия  сейчас  самая
популярная  и  самая  высокооплачиваемая?  Хакер.  Компьютерный  взломщик.
Истинных хакеров, способных взломать даже компьютеры  генеральных  штабов,
во всем мире человек десять. Это - гении.  Они  всем  известны.  И  потому
использовать их в деле невозможно - любой уважающий себя компьютер  узнает
гениального хакера по  почерку,  по  дуновению  мысли,  по  походке  и  по
пальцевому узору.
     Последствия глобальной компьютерной  войны  описаны  нынче  в  сотнях
фантастических романов, как в конце прошлого века описаны были  фантастами
последствия ядерной зимы.
     Перво-наперво хакер проникает в  оболочечные  структуры  национальной
компьютерной сети потенциального противника. Взламывая коды, он добирается
до командных файлов полиции и секретных служб, лишая  органы  правопорядка
возможности активного  поиска  диверсанта.  Затем  хакер  взламывает  коды
компьютеров  министерства   обороны,   лишая   потенциального   противника
возможности ввести в действие ядерные, химические, биологические и  прочие
боезапасы. Наконец  хакер  взламывает  компьютерную  систему  национальной
промышленности  и  сельского  хозяйства,  и   в   стране   останавливаются
электростанции, заводы, фабрики,  в  лабораториях  прекращаются  опыты,  в
теплицах гибнет урожай, в домах отключаются персональные компьютеры и даже
телевизоры.
     После чего премьер-министру остается только выяснить, какой именно из
потенциальных противников наслал на его страну такую напасть,  и  признать
поражение,  отдавшись  на  милость   победителя.   Главное,   кстати,   не
промахнуться. А то пошлешь парламентеров с белым флагом  в  Белый  дом,  а
окажется, что воевала против тебя не Америка, а совсем даже Франция.
     Хакер, господа, страшнее атомной бомбы.
     Ясное дело, что в реальной жизни не все  так  просто,  как  описывают
фантасты. В реальной жизни ни один гениальный хакер не  способен  взломать
главные коды компьютеров противника, если сам, лично, в материальном,  так
сказать, теле не находится перед пультом одного из таких компьютеров.  Ибо
компьютерные сети, связывающие разные страны, давно  уже  отключаются  при
малейшей попытке взлома.
     Когда  это  стало  ясно  всем  мировым  разведкам,  пришлось-таки  им
вернуться к традиционной системе  засылки  агентов.  Коршунов  был  из  их
числа.
     Но не таким, как все.
     Во-первых, россиянам удалось вырастить и обучить  гениального  хакера
так, чтобы о его существовании не узнал никто. Попросту, Коршунов до самой
своей засылки в Израиль ни разу не выходил на взлом международной  сети  -
откуда же компьютерные системы безопасности могли знать его почерк?
     Во-вторых, Коршунов вовсе не был агентом-двойником. Знаете, как в той
цепочке: "Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что..." Он был послан с целью
заявить о своей вербовке, чтобы быть перевербованным израильтянами,  чтобы
посылать в Россию дезу, чтобы по этой дезе СВР России поняла, что Коршунов
в порядке, и чтобы этот хакер сделал то,  ради  чего  засылался:  войдя  в
доверие, оказался бы в один "прекрасный" момент перед пультом  компьютера,
связанного с работой для министерства обороны. Или управления полиции. Или
хотя бы центрального банка Израиля. Это достаточно.
     Коршунов это сделал. Вошел, взломал, запустил и исчез.


     - Военные аннигиляционные программы,  -  завершил  совещание  генерал
Кахалани, - могут начать активацию в любое мгновение. Все наши  системщики
и хакеры работают на поиск той программы, что запустил Коршунов,  но  пока
безрезультатно.
     - Демарш российскому  правительству?  -  предложил  генерал  Бен-Дор,
командующий Северным округом.
     -  Нет  доказательств,   -   сказал   генерал   Ариэли,   командующий
компьютерными частями ЦАХАЛа. - Пока  политики  будут  тянуть  резину,  мы
вернемся в каменный век.
     - Я одного не понимаю, - сказал я, чувствуя себя очень неловко в этой
компании блестящих стратегов. - Для чего России нужна эта война? У  нас  с
Москвой нормальные дипотношения...
     Генералы посмотрели  на  меня  как  на  недоумка,  а  сидевший  рядом
комиссар Бутлер прошептал мне на ухо:
     - А еще историк...
     Если Бутлер имел в виду  традиционный  российский  антисемитизм,  то,
думаю, он ошибался. Да,  к  власти  в  России  пришли  правые,  да,  этого
следовало ожидать после провала демократических реформ. Но правые - еще не
фашисты. А фашисты - еще не дураки. Даже если  ненавидишь  кого-то,  разве
обязательно его уничтожать? Достаточно дружить, иногда  дружба  становится
опустошительнее откровенной вражды. Разве нет? Вспомните Китай и  Тайвань.
Впрочем, это другая история...


     - Думаю, - сказал генерал Ариэли, - что избежать столкновения уже  не
удастся. Нам остается только ждать результата. Может, перейдем в молельню?
     Молельней военные компьютерщики называли свой  центральный  пультовый
зал,  и  я,  говорю  честно,  возгордился,  что  оказался  допущен  в  это
сверхзасекреченное помещение.
     Мы спустились в  подземную  часть  министерства  обороны,  прошли  по
каким-то  коридорам,  через   каждые   десять   метров   предъявляя   свои
удостоверения и табуном ввалились в компьютерный зал аккурат в тот момент,
когда активизировалась программа, запущенная Коршуновым.
     На часах было 4 часа 13 минут утра.
     Час Быка.


     Комиссар Бутлер сказал мне потом,  что  впервые  видел,  как  десяток
мужчин сидели, раскрыв рты, в состоянии, близком к  оргазму,  и  при  этом
переговаривались друг с другом так быстро, что уловить отдельные слова мог
бы только автомат-дешифровщик.
     Я назвал его предателем и был прав. Мы, все, кто был на  совещании  у
Кахалани,  войдя  в  пультовую,  сразу  же  нацепили  датчики  и  вошли  в
виртуальное киберпространство,  чтобы  своими  глазами,  ушами  и  прочими
органами чувств наблюдать за ходом военных действий. А Роман,  видите  ли,
не любит эти игры - он уселся в кресло и принялся следить за нами, пытаясь
по выражениям лиц угадать, кто побеждает, а кто проигрывает.  С  таким  же
успехом он мог смотреть на лампы под потолком. Если  бы  Израиль  потерпел
поражение, свет погас бы, поскольку все  энергетические  системы  были  бы
выведены из строя.
     Я  не  хакер,  я  простой  пользователь,  и  я  не  представляю,  как
Коршунову, будь он трижды гением, удалось всего за три минуты,  в  течение
которых он находился перед пультом главного  компьютера  "Таасия  авирит",
взломать столько кодов.
     В виртуальном пространстве царила такая же неразбериха, как  на  шуке
Кармель  перед  наступлением  Рош-а-шана.   Оказавшись   в   линии   связи
компьютеров министерства обороны и Центробанка, я немедленно получил  удар
в зад и полетел в неизвестном мне направлении, узнавая по  дороге  десятки
подпрограмм, которые никогда прежде не видел. Я  пролетел  мимо  программы
уменьшения банковских процентных ставок и, сам того не желая,  понизил  их
сразу на восемь процентов, ужаснувшись, что от такой  диверсии  банковская
система может и не оправиться. Я хотел вернуться и исправить содеянное, но
неведомая сила влекла меня вперед. Я лишь сумел оглянуться и увидеть,  как
сразу несколько  программ-спасателей  бросились  латать  пробитую  мной  в
израильской экономике брешь.
     Сделав вираж и переместившись по модемной связи в систему компьютеров
атомной станции в Димоне, я немедленно вляпался в какую-то  грязную  лужу,
которая при ближайшем рассмотрении оказалась жидкой кашицей из разрушенных
подпрограмм  системы  безопасности  ядерного  реактора.  Если   выражаться
традиционным  языком  бульварных   романов,   "меня   пронзил   мгновенный
смертельный ужас": еще минута, и реактор пойдет  вразнос,  перегретый  пар
разорвет трубы, блокировка  будет  разрушена,  и  все  в  округе  окажется
заражено смертельной дозой стронция-90.
     Что  я  мог  сделать,  не  будучи  ни  хакером,  ни  даже   системным
программистом? Я опустился на колени (вы представляете, как это выглядит в
виртуальном пространстве?) и принялся вытягивать из жижи более  или  менее
длинные  программные  цепи  и  связывать  их  друг  с  другом,   используя
единственный прочный узел, каким я умел  пользоваться,  -  бантик.  Кто-то
пришел мне на помощь, я не видел этой программы, но она мне очень помогла,
потому что вязала морские узлы, и прошло четыре миллисекунды (а для меня -
так целый субъективный час) прежде чем процесс стал  самоподдерживающимся:
файлы вдруг начали сами выпрыгивать из лужи, прилепляться  друг  к  другу,
лужа  на  глазах  таяла,  а  вокруг  меня  выстраивалось  стройное  здание
программной защиты.
     Слава Богу!
     Но тут меня выдернуло в очередной междугородный кабель, и я  помчался
куда-то, пытаясь ухватиться за стенки световодных  волокон.  Движение  все
убыстрялось,  кто-то  толкал  меня  сзади,  и  у  меня  не  было   времени
обернуться, чтобы врезать этой программе по командному файлу.
     И хорошо, что я этого не  сделал.  Неожиданно  труба,  в  которой  мы
летели, расширилась до размеров тоннеля метро (на  самом-то  деле,  думаю,
новый кабель не превышал диаметром двух сантиметров), и я понял, что выпал
в международную сеть. Ускорение стало  еще  больше,  мне  даже  послышался
свист в ушах.
     На полной скорости, наверняка близкой  к  скорости  света,  я  и  мой
толкач влетели в огромную паучью сеть  и  вмиг  застряли.  Оглядевшись,  я
увидел множественные маркировки программ Российского министерства  обороны
и понял, что  оказался  на  переднем  фронте  сражения.  Самое  место  для
историка, даже ничего не понимающего в компьютерах.
     Что вам сказать? Все свершилось на моих глазах. Я жалел только,  что,
запутавшись в паутине защитных программ, не сумел ничем помочь  неведомому
мне израильскому хакеру, работавшему просто виртуозно. Впрочем, если бы  я
вмешался, то, наверное, совершил какую-нибудь историческую глупость.
     Лед защиты крошился, плавился, шипел и исчезал.  А  за  ним  вставали
грандиозные, подобные  величественным  небоскребам  Манхэттена,  программы
стратегических сил Российской армии. И  хакер  шагал  по  ним  с  хрустом,
вдавливая конструкции и изничтожая прежде всего  командные  файлы,  отчего
программы становились эластичными как резина.
     Думаю, секунды за две-три мы добрались бы до личных кодов российского
президента Миронова, и хотел бы я посмотреть на это зрелище!
     Но хакер неожиданно осадил назад, и  мы  опять  оказались  в  тоннеле
метро, и скорость движения приблизилась  к  световой;  вот  почему,  когда
Роман сдернул с моих висков датчики, я еще долго видел перед глазами  игру
света и тени, и ничего более.
     - Что? - спросил я.
     - Мир, - сказал Роман.  -  Оба  стратегических  компьютера  -  наш  и
русский - заключили пакт о ненападении и дружбе на период  с  4  часов  17
минут до 18 часов 00 минут по  тель-авивскому  времени.  Программно-боевые
действия остановлены, теперь пусть политики разбираются.
     - Успеют? - спросил я.
     - Премьер Визель уже разговаривает с президентом Мироновым.


     Двое суток я приходил в себя. В субботу  Роман  пришел  ко  мне,  как
обычно, и мы поговорили о футболе. Команда "Маккаби"  (Хайфа)  только  что
сыграла вничью с московским "Спартаком".
     - Это символично, - заявил Роман. - В наше  время  лучше  ничья,  чем
победа. Скажи на милость, что бы мы делали с Россией, если бы наши  хакеры
победили?
     - А что бы они делали с нами? - спросил я, вовсе не надеясь на ответ.
     - Коршунов... - сказал я через некоторое время, - вы его нашли?
     - Тоже мне проблема, - отозвался Роман.  -  Можно  подумать,  что  он
исчезал...
     - Не понимаю! - воскликнул я, вспоминая ночное заседание у Кахалани.
     - Видишь ли, его перевербовали в тот вечер наши битахонщики. До  того
он работал на Россию, делая вид, что  работает  на  нас.  А  после  девяти
вечера стал работать на нас, делая вид перед Россией, что работает на нас,
в то время как на самом деле...
     - Хватит! - сказал я. - Это слишком запутано. Почему об этом не  знал
никто из генштаба?
     - Конспирация.  Компьютеры  контролируют  подачу  кондиционированного
воздуха в помещение, они могли фиксировать разговоры, передавать по линиям
связи... Нет, нужно было  быть  полностью  уверенными,  что  Коршунова  не
провалят в самом финале операции.
     - Если ты еще скажешь, что именно он был со мной, когда...
     - А кто же еще? Он действительно гениальный хакер, он просто  не  мог
допустить, чтобы кто-то другой взламывал защиту  российского  министерства
обороны.
     - Ясно, - сказал я. - Скорпион, как  говорили  в  шпионских  романах,
укусил себя за хвост.
     - Какой еще скорпион? - подозрительно спросил Бутлер.
     - Неважно, - отмахнулся я. - Это из истории.
     - А, - сказал Роман.
     История его не интересовала.





                                П.АМНУЭЛЬ

                                ПОХИЩЕННЫЕ




     - И я бы не хотел оказаться там именно в этот момент,  -  сказал  Ури
Бен-Дор, на что его собеседник Ави Авнери отреагировал пожатием плеч:
     - Можно подумать, - сказал он, - что тебя кто-то заставляет.
     Разговор происходил в кабинете  Бен-Дора,  председателя  Израильского
общества уфологов. Гость и собеседник Бен-Дора, член  кнессета  Авнери,  в
пришельцев не  верил,  а  историю,  рассказанную  приятелем,  воспринял  с
обычным своим юмором,  многократно  помогавши  ему  с  честь  выходить  из
нелепых парламентских перепалок.
     - Но что-то  ведь  делать  надо,  -  продолжал  Бен-Дор,  не  обращая
внимания на иронию приятеля.
     - Завтра,  -  сказал  Авнери,  -  я  после  обеда  предложу  кнессету
законопроект спасения населения Франции. Между четырьмя и пятью часами.  Я
обратил внимание: за последние два года не заблокировали  ни  один  закон,
который  был  предложен  в  это  время.  Видимо,  после   обеда   организм
расслабляется...
     - А может, и не нужно ничего предпринимать, - рассуждал Бен-Дор. -  В
конце концов, что нам Франция? Французы даже не поддержали нас в конфликте
с Раджаби!
     - Верно! - подхватил Авнери. -  Вот  пусть  и  катятся.  А  Париж  мы
заселим, за этим дело не станет.
     - Решено, - принял, наконец,  решение  Бен-Дор.  -  Немедленно  звоню
Джиму Рочестеру.
     - Решено, -  принял  решение  и  Авнери.  -  Назову  законопроект  "О
заселении пустующих земель на территории бывшей Франции".


     Для Ури Бен-Дора уфология была, естественно, хобби, поскольку прожить
в Израиле, исследуя летающие  тарелочки,  мог  только  миллионер,  каковым
Бен-Дор никогда не был. В свои тридцать восемь он работал в Статистическом
управлении, недавно развелся  во  второй  раз  и  выплачивал  обеим  женам
алименты, оставляя себе на  жизнь  ровно  столько,  чтобы  соответствовать
известному сохнутовскому тезису о том, что никто в Израиле еще не умер  от
голода.
     Уфология -  наука,  конечно,  безбрежная,  как  безбрежна  Вселенная.
Будучи председателем Уфологического общества, Ури знал об НЛО  все,  всему
верил, и целью своей жизни  положил  обнаружение  хотя  бы  одного  живого
пришельца на территории Израиля. Проблема заключалась в том, что  сам  Ури
ни разу не видел не только корабля инопланетян, но  даже  самую  захудалую
тарелку. Единственный случай, который  и  привлек  Ури  в  ряды  уфологов,
произошел с ним двадцать лет назад и,  как  потом  оказалось,  не  имел  к
пришельцам никакого отношения. Однажды, выйдя вечером из своей квартиры  в
Рамат-а-Шароне, Ури, тогда еще ученик последнего класса школы, увидел  над
головой ярко освещенный круг, от которого отходили тонкие лучи света.
     - Ух ты! - только и смог сказать Ури, глядя на  "корабль  пришельцев"
остановившимся взглядом. Так он и стоял минуты три,  успев  за  это  время
дать себе железное слово посвятить  жизнь  исследованию  феномена  НЛО.  И
только после того, как клятва была мысленно произнесена,  Ури  понял,  что
смотрит на обычный уличный фонарь. Еще вчера на этом месте ничего не было,
вот он и ошибся. Только и всего. Но слово было дано.
     Впрочем, конечно, не только поэтому Ури занялся  поиском  и  анализом
информации о  неопознанных  объектах.  Психоаналитик  смог  бы  назвать  в
качестве причины еще и комплексы, возникшие в детстве, когда  мать  трижды
приводила в дом отчимов, каждый из которых был так же далек  от  Ави,  как
Альфа Центавра или Альтаир. На четвертом отчиме Ави  сломался  и  ушел  из
дома, сняв комнату в трехкомнатной квартире в Яд Элиягу - сами  понимаете,
далеко не лучшем районе Тель-Авива. Потом была армия, университет,  работа
в статуправлении, три женитьбы, не  принесшие  счастья.  А  параллельно  -
книги по уфологии, беседы с очевидцами,  заседания  общества,  поездки  на
международные симпозиумы. И эта вторая жизнь была для Ури более интересна.
Интереснее даже, чем проблема защиты Израиля от посягательств независимого
государства Палестина.
     Интерес этот был, впрочем,  достаточно  академичен.  До  той  минуты,
когда,  загнав  в  компьютер  очередную  порцию  информации,  Ави  получил
совершенно недвусмысленное решение: Франции осталось существовать немногим
больше года.


     До Шарля Нордье, президента Французского уфологического общества, Ави
дозвонился  поздно  вечером.  Знакомы  они  были  шапочно,   виделись   на
конгрессах, Бен-Дор репетировал свою телефонную  речь  полвечера  -  нужно
было уложиться в три минуты, поскольку телефонная компания  опять  подняла
тарифы на международные разговоры. На экранчике видео лицо Нордье казалось
помятым - то ли француз устал,  то  ли  на  кабеле  происходило  наложение
сигналов.
     - Я буду краток, - сказал Бен-Дор, - все  свои  расчеты  вышлю  сразу
после разговора на ваш домашний компьютер. Дело  вот  в  чем.  Я  проводил
статистическую обработку похищений.  Думаю,  не  вам  объяснять,  что  это
становится проблемой номер один в уфологии.
     Нордье кивнул, отчего на экране голова его на мгновение  превратилась
в подобие дыни.
     - Да, - коротко сказал он.
     - Так вот, - продолжал Бен-Дор,  -  моя  статистика  оказалась  самой
полной. Количество похищенных пришельцами людей растет  во  всех  странах.
Даже в Израиле в прошлом,  две  тысячи  девятом  году,  исчезли  пятьдесят
девять человек. Во Франции - семнадцать тысяч девятьсот тридцать три.
     - Тридцать два, - поправил Нордье.
     - Тридцать три, - повторил Бен-Дор. - Впрочем, это не столь важно.  А
важно то, что, если темпы роста будут такими же, как сейчас,  и  таким  же
будет ускорение этих темпов,  то  через  полтора  года,  господин  Нордье,
количество  похищений  сравняется  с  полным   народонаселением   Франции.
Понимаете?
     Человек, ничего не смыслящий в уфологии, сказал бы на это "ну,  вы  и
даете!" Нордье был профессионалом и отреагировал однозначно.
     - Жду ваших расчетов, - сказал он. - Связь завтра в семь утра.


     Всю ночь Ури просидел за  компьютером,  еще  раз  прогоняя  программу
статистического  анализа.  Ошибки  не  обнаружил.  Люди  исчезали  во  все
времена. Одних убивали бандиты, а трупы  прятали  в  реках  или  колодцах.
Другие уходили из  дома  сами,  меняя  личность  и  судьбу.  Третьи,  как,
например, в России тридцатых годов прошлого века, исчезали  в  лагерях,  -
навсегда и бесследно.
     И все же, если отсеять все эти криминальные и некриминальные  случаи,
всегда  оставалось  какое-то  количество   людей,   исчезновение   которых
невозможно было объяснить. В конце ХХ века удалось, наконец, установить  -
людей похищали пришельцы. Останавливали, например, автомобиль на пустынном
шоссе, затаскивали людей в тарелочку, раздевали и препарировали.  Вырезали
печень, например, или переставляли  сердце  с  левой  стороны  на  правую.
Некоторых  возвращали  -  видимо,  экземпляры  попадались  некондиционные.
Женщин, само собой, насиловали, в результате чего отдельные  особи  рожали
каких-то  уродов,  явно  неземного  происхождения.   Те,   кому   довелось
вернуться, рассказывали почти одно и то  же  -  даже  под  самым  глубоким
гипнозом. Именно им, надо сказать, Ури Бен-Дор завидовал больше всего.  Он
просто мечтал быть хоть раз похищенным и возвращенным. Уж он бы  разглядел
в корабле все, начиная от главной  кнопки  старта  до  спусковой  ручки  в
инопланетном туалете. Но у пришельцев в отношении Ури были,  видимо,  иные
планы.


     - Да, вы правы, - сказал Нордье,  ровно  в  семь  часов  европейского
времени оторвав Ури от компьютера.  -  Тенденция  именно  такова.  И  я  в
растерянности.
     - Мой друг,  член  кнессета,  -  сказал  Ури,  сразу  преисполнившись
сознанием собственной значимости, -  сегодня  же  внесет  законопроект  "О
заселении пустующих земель бывшей территории Франции".
     - О чем вы говорите! - взмахнул руками Нордье. - Заселить территории!
Это вам что - Палестина?! Нужно спасать народ! Нужно...
     Тут оба замолчали, потому что каждый был  профессионалом  и  понимал,
что противопоставить пришельцам нечего. И если  господину  Нордье  суждено
быть похищенным, то никакой кнессет его не спасет. Можно привести в боевую
готовность систему ПВО, но когда это самолеты и ракеты могли спасти  людей
от нашествия летающих тарелок?
     - Зачем им это? - трагически вопросил господин Нордье,  выдавая  свое
крайнее замешательство. - Почему именно Франция?
     - Послушайте, - сказал Ури, - а если эвакуировать население?  Ведь  в
Германии, смотрите, похищают гораздо меньше. И никакого  роста  случаев  -
каждый год по десять тысяч. Или возьмите Россию...
     - Куда эвакуировать? И кто нас примет? И кто нам поверит?
     - Статистике не могут не поверить! - воскликнул Ури и прикусил  язык.
Конечно, статистика - надежная наука, но только в том случае, если  веришь
в исходную идею. Чтобы поверить результатам расчетов Бен-Дора, нужно  было
сначала поверить в то, что пришельцы  существуют,  что  они  действительно
похищают людей, что исчезновения французов - не  результат  того,  что  им
осточертела жизнь в Париже или Нанте, и они отправились искать счастья  на
берега Темзы или Миссисипи.
     Положение сложилось безвыходное.


     Законопроект о  заселении  территории  Франции  в  случае,  если  эта
территория опустеет, прошел почти единогласно. Правда,  в  зале  заседаний
присутствовали только 35 депутатов из 120, но  зато  почти  все  они  были
заранее обработаны господином Авнери, а депутат  от  партии  Хадаш  Салман
Аббас оказался даже  энтузиастом  уфологии.  В  пришельцев  он  не  верил,
полагал, что НЛО запускают американцы и русские, а китайцы им помогают. Но
идея  отправить  евреев  осваивать  берега  Сены   и   Луары   ему   очень
импонировала. В программе "Мабат" принятие закона  было  в  тот  же  вечер
очень язвительно прокомментировано известным Шаем Барнеа. Тут,  понимаете,
пенсионеры без квартир - это для них,  что  ли,  закон  приняли?  Поселить
стариков вблизи от площади Согласия - и проблема решена...
     Утром министерство иностранных дел Французской республики разразилось
очень резкой нотой в адрес Израиля.
     - Ну и хорошо, - сказал Ури Бен-Дор своему  приятелю  Ави  Авнери,  -
теперь эти лягушатники по крайней мере вдумаются в проблему.
     В тот день на территории Франции  было  зарегистрировано  семь  тысяч
исчезновений. Множество людей рассказывали, что лично видели пролетавшие в
небе светящиеся диски, а потом слышали истошные крики похищаемых. Господин
Нордье стал самым известным во Франции человеком после президента Фарлана.
Говорил он только правду:
     - Нужно примириться, - сказал он в программе TV-5.  -  Мы,  французы,
нужны  пришельцам.  Может  быть,  на  территории  нашей   великой   страны
инопланетяне собираются открыть музей. Я лично готов и говорю пришельцам -
"я вас не боюсь".
     - Аэрокосмические силы,  -  сказал  начальник  Французского  генштаба
генерал Депардье, - готовы отразить любую атаку.  Силы  НАТО  -  в  полном
нашем распоряжении. Но локаторы не фиксируют никаких НЛО!  Нам  не  с  кем
сражаться, и это деморализует.
     Если деморализованной оказывается армия, что говорить  о  гражданском
населении?  Правительство  выступило   с   официальным   заявлением,   что
информация уфологов проверяется, и причин для паники нет. Сами  понимаете,
если вам говорят, чтобы вы не паниковали, то вы начинаете просто  выходить
из себя и спасаться на все четыре стороны.


     Специальное заседание правительства Израиля  было  созвано  в  десять
утра следующего дня. Премьер Визель был взбешен, и потому  цвет  его  лица
стал багровым, а седой пучок волос на голове шевелился будто от ветра.
     - Никогда еще, - ледяным голосом сказал премьер,  -  наш  кнессет  не
принимал таких нелепых законов. Почему никто из министров не сказал своего
слова?
     Тут же выяснилось, что на  памятном  заседании  присутствовал  только
министр туризма Стессель, который  проспал  всю  процедуру  обсуждения,  а
потом проголосовал "за", спросив перед этим  у  своего  соседа,  на  какую
кнопку нажимать.
     - Теперь во Франции паника, отношения с французами испорчены. Сегодня
же нужно внести в этот дурацкий закон радикальные изменения. Бред собачий!
     Премьер Визель никогда не отличался сдержанностью.
     -  Послушай,  Хаим,  -  сказал  депутат  Ави  Авнери,  призванный  на
заседание кабинета в качестве козла отпущения. -  Ты  можешь  уделить  мне
десять минут, и тогда...
     - Три! - отрезал премьер. - И только  для  того,  чтобы  ты  при  мне
написал прошение о выходе из партии.
     После чего Визель и  Авнери  удалились  в  курительную  комнату,  где
провели не три  и  не  десять,  а  девятнадцать  минут.  Вернулись  оба  в
состоянии задумчивости, и Визель сказал:
     - Повторяю - бред собачий! Но давайте подождем  развития  событий.  И
закрыл заседание.


     Авнери приехал к Бен-Дору сразу после окончания заседания. Ури спал.
     - Нашел время! - возмущенно  сказал  Ави  и  поднес  к  уху  приятеля
будильник фирмы "Зов Марса".
     - Господи, - пробормотал Ури, продирая  глаза.  -  Поспать  не  дадут
честному человеку.
     - Не хочешь ли ты сказать... - начал Авнери.
     - Посмотри документацию по НЛО, - сказал Ури и повернулся  на  другой
бок.
     Ави сел за компьютер. В указанном  файле  оказалась  записана  полная
статистическая  выкладка,  полученная   приятелем   за   прошедшие   часы.
Статистика похищений почти по всем странам и регионам -  в  той,  конечно,
степени,  в  какой  удалось  собрать  записи  свидетельских  показаний   и
полицейские отчеты об  исчезновениях  людей.  Судя  по  надписи  в  начале
текста, информация уже ушла во все Уфологические общества планеты, во  все
статистические бюро и все мировые парламенты. Россия могла спать  спокойно
- пять тысяч похищений в год без тенденции роста, для великой  страны  это
чепуха, о которой господину Малинину, президенту, и докладывать не  стоит.
Спокойно могли спать американцы - на территории Штатов пришельцы почему-то
вели себя мирно: за  прошлый  год  количество  похищенных  уменьшилось  на
четверть. Англичане должны были, по  идее,  начать  волноваться  -  девять
тысяч похищенных за прошлый  год,  десять  за  нынешний.  До  трагического
финала далеко, но  готовиться  лучше  заранее.  Авнери  отыскал  в  списке
Израиль и был несколько разочарован - как обычно, мы  оказались  где-то  в
середине, тридцать седьмое место,  даже  обидно.  Он  поглядел  на  первую
строку таблицы. Нет, там стояла не Франция. Франция была на втором  месте,
а  выше  красовалось  независимое  государство  Палестина,   возглавляемое
непотопляемым президентом Махмудом Раджаби. И, судя по темпам роста  числа
похищений,  существовать  независимой   Палестине   осталось   одиннадцать
месяцев.


     После объявления независимости жизнь на территории Иудеи,  Самарии  и
Газы слаще не стала. Президент  Раджаби  понимал  это  лучше  остальных  и
старался сделать  все,  чтобы  палестинцы  имели  работу  и  кусок  хлеба.
Разумеется, в отсутствии того и другого он обвинял соседний  Израиль.  То,
что время от времени кто-то из его подданных исчезает, Раджаби знал.  Люди
исчезали всегда, на  бывших  оккупированных  территориях  это  происходило
сплошь и рядом. И, по мнению Раджаби, только идиот мог говорить, что людей
похищают инопланетяне. Естественно, это делали  либо  люди  ХАМАСа,  когда
речь шла об устранении коллаборационистов, либо люди  ШАБАКа,  когда  речь
шла об устранении людей ХАМАСа. Пусть себе...
     Информация, доложенная ему пресс-секретарем, выглядела сущим  бредом.
Число похищений растет. Число похищений растет в  Палестине  быстрее,  чем
где бы то ни было на земном шаре. Ну, нравятся  палестинцы  инопланетянам!
По расчетам Всемирного  уфологического  центра,  при  сохранении  нынешней
тенденции все  население  Палестины  исчезнет  напрочь  через  одиннадцать
месяцев. Даже раньше  Франции  -  той  существовать  почти  полтора  года.
Проклятые евреи опять выйдут сухими из  воды  -  израильтян  почему-то  не
похищают, ведь что для пришельцев расстояние от Иерихона до Тель-Авива?  И
что делать?
     Можно, конечно, не обратить внимания. Но  во  Франции  паника  -  там
поверили. Французы спешно переселяются в Германию и Испанию: конечно,  те,
у кого есть такая возможность. Об этом уже передают  по  телевидению.  Это
видит народ. И бюллетень Всемирного  уфологического  центра  тоже  показан
всеми станциями. И люди теперь знают, что осталось им меньше года. А чтобы
избавиться от президента, не  способного  спасти  свой  народ,  достаточно
нескольких минут и одной бомбы...
     Значит, выход один.
     Нет никаких инопланетян, - возопил в душе президент  Раджаби.  И  сам
себе  ответил:  ну  и  что?  Если  верит  народ,  президент  может  только
присоединиться.


     Ури Бен-Дор приехал к своему приятелю Ави Авнери поздно вечером.
     - Ты теперь на короткой ноге с самим Визелем, - осуждающе сказал  он.
- Это лишнее. Могут догадаться.
     - Кто? - отмахнулся Ави. - Палестинцы? Им сейчас не  до  того,  чтобы
разглядывать мою физиономию. Ты лучше смотри, чтобы тебе президент Раджаби
не подложил бомбу в машину. Все-таки, твои расчеты.
     - Я пришел пешком, - сказал Ури.
     Включили телевизор. В программе "Мабат"  показали  сначала  заседание
кнессета и выступление премьера Визеля.
     - Для нас, евреев, - сказал премьер, - времена не  лучшие,  но  и  не
худшие. Мы выживем и дождемся Мессии.
     Потом дали репортаж из Франции - давка в туристических бюро,  забитые
дороги к аэропортам.
     -  Не   успеют,   -   прокомментировал   Ури.   -   Эта   французская
расхлябанность...
     - Ты хочешь, чтобы успели? - спросил  Ави.  -  Ты  хочешь,  чтобы  мы
действительно начали осваивать пустующие земли Прованса и Бургундии?
     После Франции настал через Палестины. Президент Раджаби  выступил  по
национальному телевидению и объявил  Исход.  Он  не  желает,  чтобы  народ
Палестины, столько выстрадавший в войне за  независимость,  исчез  с  лица
земли из-за  козней  пришельцев.  Он,  президент,  обращается  к  арабским
странам с настоятельной просьбой принять у  себя  многострадальный  народ.
Вы, султаны  Эмиратов!  И  ты,  король  Хасан!  Нет  времени!  Одиннадцать
месяцев!
     Он распалил себя до такой степени, что стало ясно - те, кто не  верил
ни  во  что,  сейчас  поверят  во  что  угодно.  Пропускные  пункты  между
Палестиной и Иорданией открылись поздней ночью.


     Через пятнадцать дней Ави Авнери явился к  Ури  Бен-Дору,  безвылазно
просидевшему полмесяца под домашним арестом, которому он подверг сам себя.
     - Продукты еще не кончились? - спросил Ави.
     - Этот вот, напротив, смахивает на араба, - не отвечая,  сказал  Ури,
показывая в окно.
     - Да это Натан, из охраны премьера, - рассмеялся Ави. - Ты, друг мой,
видать, сам испытал на себе все прелести собственной теории.
     - Заразительная штука, - согласился Ури. - Итак, что скажешь?
     - Территории пусты, - сказал Авнери. - В  Иудее  и  Самарии  остались
только еврейские поселения. Жители Хеврона,  в  основном,  переселились  в
Саудию. Из Газы пришлось перебираться в Египет, президент Сафар недоволен,
но молчит, общественное мнение сейчас против него.
     - А мы?
     - А что  мы?  ЦАХАЛ  занял  все  оставленные  палестинцами  города  и
селения. Укрепляем границы  с  Иорданией.  Нас,  евреев,  как  ты  знаешь,
пришельцы почти не похищают.
     - Дались мы им... - пожал плечами Ури.


     Так и закончилась эта история. Полтора миллиона французов прогулялись
в Германию и обратно. Три  миллиона  палестинцев  прогулялись  в  соседние
арабские страны, а обратно их уже  не  пустили.  Разумеется,  ради  их  же
безопасности. Всемирный уфологический конгресс  опубликовал  бюллетень,  в
составлении  которого  участвовал  и  Ури  Бен-Дор.  "Меры,   предпринятые
правительствами Франции  и  Палестины,  -  было  сказано  в  бюллетене,  -
принесли свои  плоды.  Ситуация  изменилась,  во  Франции  рост  похищений
уменьшился, и теперь  оценки  показывают,  что  есть  немалая  вероятность
благоприятного исхода." Выражаясь по-простому, всех французов не  похитят.
Не похитят и палестинцев - поскольку их просто  не  осталось  на  Западном
берегу Иордана.


     Ури  Бен-Дора   избрали   неделю   назад   председателем   Всемирного
уфологического общества. Он счастлив.  Я  прибыл  к  новому  председателю,
чтобы взять у него интервью для "Истории Израиля".
     - С каких это пор, - улыбаясь, сказал Ури,  -  историки  интересуются
уфологами?
     - С тех пор, - сказал я, - как уфологи занимаются изменением истории.
Да еще с применением новейших изысканий в области массовой психологии.
     - А ну-ка, Песах, - сказал Ури, перейдя на серьезный  тон,  -  изложи
свои соображения.
     Я изложил.
     - Основной  материал,  -  сказал  Ури,  -  был  все-таки  правильным.
Похищения были, есть и будут. Я уверен, что это  дело  рук  пришельцев.  А
статистика... Ну да, ты  прав  -  кое-что  подправили,  остальное  сделала
психология  толпы.  Наука,  кстати,  достаточно  точная,  но  недостаточно
изучаемая.
     - К сожалению для бывшего президента Раджаби, - сказал я.
     - И к счастью для Израиля, - согласился Ури.
     - А если бы паники во Франции не произошло? - спросил я.  -  Если  бы
французы предпочли быть похищенными?
     -  Ну...  Есть  еще  русские.  Ты  знаешь,  это  народ,  очень   даже
подверженный влиянию личностей. Возьми Ленина...
     Я не хотел брать Ленина. Я  не  хотел  даже  думать  о  том,  что  бы
произошло, если бы статистика похищений заставила россиян искать  спасения
на иных землях. И хорошо, что Ури не имел данных о похищениях в  Китае.  У
меня-то они есть. Вчера в Пекине исчез премьер Ха Данбо. Думают,  что  это
сделали тибетские террористы. А по-моему...  Ну,  неважно.  Восемь  лет  у
китайцев еще есть. И у нас тоже.





                                П.АМНУЭЛЬ

                         ТАКИЕ РАЗНЫЕ МЕРТВЕЦЫ




     - Это совершенно разные вещи, - сказал  Саша  Варгуз  и  добавил  для
большей убедительности: - Совершенно разные.
     - Я понимаю, что разные, - согласился Наум  Сутовский,  нисколько  не
сдвинувшись со своей точки зрения. - Но все же одинаковые.
     Саша пожал плечами и  принялся  разглядывать  девушку,  присевшую  на
соседней скамейке. Ей бы лучше стоять, а не сидеть,  -  подумал  он.  -  С
такими ногами. Плечи у нее куда хуже. Нет, лучше бы ей стоять. А еще лучше
- лежать.
     - Как ты понять не хочешь, - продолжал, между тем, Наум, - что,  если
эта тема - воскрешение мертвых,  -  присутствует  почти  во  всех  мировых
религиях,  значит,  корни  этой  идеи  должны  быть  вполне  реальны.   И,
естественно, везде одинаковы.
     Девушка встала, продемонстрировав удивительную красоту своих  длинных
ног, и прошла мимо друзей, бросив короткий  недоуменный  взгляд  в  сашину
сторону.
     - Жаль, - сказал  Саша,  когда  девушка  поднялась  в  подруливший  к
остановке автобус номер четыре алеф.
     - Жаль, согласен, - подхватил Наум, приняв сашин вздох за  реплику  в
споре, продолжавшемся уже второй день. - Но с этим  ничего  не  поделаешь,
все мы смертны, и, в то же время,  почти  во  всех  религиях  присутствует
мотив вечной жизни.
     Разговор происходил в Иерусалимском Саду независимости, Саша  и  Наум
сидели на  каменной  скамье,  смотрели  в  сторону  автобусной  остановки,
поджидая свой сорок восьмой, и привычно спорили  -  на  этот  раз  о  том,
существует ли  вечная  жизнь.  Оба  учились  на  физическом  факультете  в
Еврейском  университете,   снимали   вдвоем   трехкомнатную   квартиру   в
Писгат-Зееве, и каждый из них полагал, что лучше знает не  только  физику,
но и все прочие науки, включая те, что названы  науками  исключительно  по
недоразумению. Сашины родители жили в Араде, где работали  в  компьютерном
центре нефтепромысла "Арад петролеум, Инк." А  родителей  Наума  вовсе  не
было в Израиле - они еще год назад уехали в Канаду, но сын решил остаться,
чтобы закончить обучение.
     Сказать, что оба были талантливы - значит, сказать некую банальность,
поскольку даже идиот, тупо взирающий на дым, поднимающийся к  небу,  может
быть талантлив в своем роде.
     Подкатил  сорок  восьмой,  двухэтажный,  с  выдвижными   крыльями   и
вертолетной тягой - именно такой, какой Саша  любил  больше  всего.  Науму
было все равно, лишь бы вез, а как - по улице или над домами,  -  это  уже
проблема водителя и дорожной полиции. В окно он обычно не смотрел,  потому
что мысли были заняты другим. И он продолжал развивать свою  мысль,  в  то
время как Саша не мог оторвать взгляда от знакомого до  деталей  лабиринта
улочек квартала Меа  Шеарим.  Водитель,  пролетая  над  пересечением  улиц
Штраус и Малкей Исраэль, снизил скорость, чтобы пропустить шедший в том же
эшелоне экспресс на Неве-Яаков, и Саша выгнул шею, чтобы успеть разглядеть
рисунок на пластиковом  покрытии  небольшой  площади.  Сегодня  здесь  был
изображен Мессия, очень похожий на последнего Любавического ребе, которому
неделю назад исполнилось семьдесят лет.
     - Вот вам иллюстрация на тему "Наука и религия",  -  пробормотал  он.
Наум, продолжавший рассуждать о воскрешении  и  смерти,  этой  реплики  не
расслышал.


     Хочу отметить сразу, что историю эту я передаю исключительно со  слов
Саши Варгуза, в качестве  доказательства  представившего  мне  официальную
бумагу из Института  Штейнберга,  гласившую,  что  А.Варгуз  прошел  сеанс
личного вариационного обзора 14 марта 2027 года. Таких бумаг у меня самого
накопилось десятка три. Наверняка каждый израильтянин хоть раз  побывал  в
Институте альтернативной истории, удивить кого-нибудь этой  справкой  было
нельзя. А все остальное - слова.
     Если верить словам, получалось,  что  в  день,  с  которого  я  начал
рассказывать эту историю, друзья, вернувшись домой, продолжали спорить  на
тему о том, действительно  ли  в  далеком  или  близком  будущем  возможно
воскрешение мертвых. Саша считал спор  сугубо  теоретическим.  Разглядывая
сначала иерусалимских девушек, а потом иерусалимские кварталы,  он  как-то
упустил момент, когда Наум  перешел  от  абстрактного  теоретизирования  к
практическому воплощению. Поэтому он был, по его  словам,  изумлен,  когда
Наум вдруг заявил:
     - Ну хорошо, значит, ты согласен с тем, что умирает  лишь  физическое
тело, а духовная сущность,  записанная  в  едином  биоинформационном  фоне
Вселенной, продолжает существовать.
     - Ну, - сказал Саша. Изумила его не идея, достаточно тривиальная,  по
его мнению, но то обстоятельство, что Наум выдал  этот  пассаж  совершенно
естественно, будто двое суток не доказывал обратное.
     - Отлично, - продолжал Наум. - В таком случае, может настать  момент,
когда напряженность этого биоинформационного поля станет так  высока,  что
неизбежно произойдет  возрождение  вещества.  Как,  например,  из  вакуума
рождаются протонно-антипротонные пары в поле тяжести черной дыры.
     - Чушь, - сказал Саша. - Теоретически  это  возможно,  но  для  этого
напряженность поля должна быть...
     - А какой она должна  быть?  -  вкрадчиво  спросил  Наум.  -  Сколько
человек  должны   отправиться   в   мир   иной,   увеличивая   тем   самым
биоинформационное поле Вселенной, чтобы  напряженность  этого  поля  стала
достаточной для начала обратного процесса? А? Ты же у нас большой  спец  в
квантовой физике.
     Мог бы и не напоминать. Саша был решительно против любых  идей,  даже
отдаленно связанных с религиозными догмами, но  вопрос,  заданный  другом,
был вполне физическим. Если, конечно, принять начальную  идею  о  переходе
"души" умершего человека в состояние информационного стазиса.


     По словам Саши, в тот вечер им не  удалось  подключиться  к  "мировой
считалке" - суперкомпьютеру Гарвардского университета, который работал  на
внешний пользовательский рынок.  Ночью,  вместо  того,  чтобы  спать,  они
продолжали спорить.
     - Я думаю, - говорил Наум, - что все происходило так.  Раньше,  очень
давно,  когда  людей  не  было,  напряженность   биоинформационного   поля
Вселенной равнялась нулю. Потом это поле возникло - когда  стали  уходить,
так  сказать,  в  мир  иной  пещерные  люди.  С   каждой   новой   смертью
напряженность поля возрастала -  ведь  вся  личность  умершего  переходила
теперь в энергетическую волновую структуру. За  тысячи  лет  напряженность
поля возросла в миллиарды раз - ведь это нелинейный процесс,  а  вовсе  не
простое сложение мыслей и духовных сущностей! Теперь смотри  -  существует
определенная граница напряженности.  Если  эта  граница  достигнута,  если
число умерших  приблизилось  к  некоторому  пределу,  нелинейные  процессы
начинают доминировать, и  поле  будто  взрывается  -  вся  его  энергия  и
информация скачком переходят в вещественное состояние. Умершие  воскресают
- все  и  сразу.  И  это  неизбежно,  это  прямое  следствие  постулата  о
существовании мирового энергоинформационного поля.
     - Согласен, согласен, - говорил Саша, перебивая друга,  -  но  ответь
мне! Если воскреснет мертвец, в каком теле он окажется? Какая вещественная
форма возникнет из энергетической записи? По-моему, очевидно,  что  та  же
самая, в которой человек находился в момент смерти! Если он умер  когда-то
от рака, то и воскреснет с этой  же  болезнью  и  будет  вынужден  тут  же
умереть опять, но не сможет, поскольку поле уже достигло верхней границы.
     - Теория! - кричал Наум. - Бред! Естественно, он воскреснет здоровым!
Энергоинформационное поле не хранит записи всяких дефектов,  а  болезнь  -
это дефект! Он воскреснет в полностью здоровом теле!
     - Ну хорошо, - с сомнением соглашался Саша. -  Но  ведь,  воскреснув,
этот человек не станет вечным. И лет через тридцать опять умрет и...
     - И опять воскреснет, поскольку, как мы выяснили, поле не сможет  уже
выдерживать такого количества душ. И  будет  этот  процесс  циклическим  и
вечным. Пока, конечно, существует Вселенная.
     - А Мессия? - неожиданно спросил Саша. - Он ведь должен придти первым
и возвестить, что, мол, пора...
     - А что Мессия... - пробормотал Наум.  -  Может,  это  некий  сигнал,
сгусток биоинформационной энергии, предвестник  того,  что  максимум  поля
достигнут, и процесс вот-вот начнется...
     - Ну-ну, - с сомнением сказал Саша, - а срок в шесть тысяч лет,  срок
ожидания Мессии, он что...
     - Это срок экспоненциального роста  биоинформационного  поля.  Можешь
смеяться, но это даже в уме легко просчитать,  зная  общие  характеристики
этого типа полей. Примерно за шесть тысяч лет после  своего  возникновения
биоинформационное поле Вселенной достигает своего максимума.
     - Откуда об этом знали наши с тобой предки, ничего  не  понимавшие  в
биоэнергетике? - спросил Саша.
     Наум  пожал  плечами,  чего  Саша  не  увидел,   поскольку   разговор
происходил в темноте - каждый лежал на своей кровати и смотрел в потолок.
     - Интуиция, - вяло произнес Наум, не найдя лучшего объяснения.
     В  три  сорок  ночи,  когда  Саша  уже  спал,  а  Наум  ворочался  на
аминаховском матраце, не находя удобной позы, раздался отрывистый  звонок,
сообщавший, что система  суперкомпьютера  в  Гарварде  готова  к  принятию
задания.


     Надеюсь, современный читатель понимает, что  даже  самый  совершенный
компьютер  с  любыми  прикидами,  какие  только  возможны  в   двенадцатом
поколении, это все равно пример классического идиота, способного выполнить
любое задание, но не способного дать совет, как воспользоваться решением.
     Утром 12 марта 2027 года, проведя четыре часа  в  состоянии  глубокой
задумчивости, граничащем с полной  прострацией,  суперкомпьютер  предложил
решение, и Наум, так и не сомкнувший глаз, прочитал на дисплее:
     "Использованы данные прироста и смертности народонаселения,  согласно
материалам Всемирной организации здравоохранения от 1  января  2027  года.
Использованы волновые матрицы биоинформационного поля в точном приближении
Вайцзеккера-Иванова. Результат: насыщение поля наступит 2 мая 2054 года  в
17 часов  11  минут  мирового  времени  (плюс  минус  3  минуты).  Явление
материального предвестника, именуемого Мессией, опережает коллапс поля  на
3 суток 2 часа и 43 минуты (плюс минус 3 минуты). Переходу в  вещественное
состояние подлежат 69 триллионов 343 миллиарда 298 миллионов 111 тысяч 765
волновых структур,  условно  именуемых  "духовными  сущностями".  Готов  к
продолжению работы."
     Присвистнув, Наум разбудил  Сашу.  Присвистнув,  Саша  несколько  раз
перечитал текст. Потом присвистнули оба и одновременно пожали плечами.
     - Вот уж чепуха, - сказал Саша. - За  все  тысячи  лет  существования
человечества  на  земле  не  жило  столько  людей,  даже  если  считать  с
питекантропами.
     - Не хватало, чтобы и они воскресли, - буркнул Наум.
     - Ты спроси-ка этого олуха, - сказал  Саша,  зевая,  -  откуда  такое
дикое число.
     Поскольку суперкомпьютер все еще находился в состоянии ожидания, этот
вопрос был ему незамедлительно задан. Ответ появился на  экране  в  ту  же
секунду, когда Наум нажал на enter:
     "Воскреснут, естественно, все разумные  существа,  жившие  в  течение
трех последних миллиардов лет в 17482 разумных миров, расположенных в 3473
галактиках, поскольку биоинформационное поле, естественно, едино для  всей
Вселенной."
     Дважды повторенное слово "естественно"  напоминало  друзьям,  что  до
этой тривиальной идеи они должны были додуматься и самостоятельно.
     - А где? - сказал Саша. И  хотя  вопрос  был  слишком  кратким,  Наум
догадался, что Саша имеет в виду.
     Надо сказать, что и компьютер, имевший в диалоговом режиме прекрасный
слух, догадался, о чем идет речь, и высветил ответ сразу:
     "Воскрешение произойдет в узловых  пространственно-временных  точках,
каковых  во  Вселенной  насчитывается  всего  две.  Одна  из  этих   точек
расположена в центральной области звезды класса  А5  в  галактике  М81,  а
вторая - на Земле, на восточном побережье Средиземного моря."
     - Сколько где? - немедленно спросил Наум, и даже этот сверхкомпактный
вопрос машина поняла мгновенно.
     "Первая узловая точка воссоздаст 34% сущностей. Остальные - на Земле.
Сущности, воскресшие в недрах звезды,  будут,  естественно,  уничтожены  в
течение 100 микросекунд и вернутся в новое биоинформационное состояние."
     - А в Израиле, - сказал Наум, - через  двадцать  семь  лет  объявятся
несколько десятков триллионов воскресших, из которых  лишь  ничтожна  доля
будет вообще людьми, а сколько из них - евреи, я уж и не говорю.
     "Одна   стотысячная   доля   процента",    -    немедленно    сообщил
суперкомпьютер.
     - Кошмар! - одновременно сказали друзья.
     "Новых вопросов нет? Конец связи", - заключил суперкомпьютер.


     - Через двадцать семь лет, -  сказал  Наум,  когда  друзья  летели  в
Институт Штейнберга, вызвав такси на дом, - мне будет сорок шесть.
     - Все-таки  он  идиот,  -  пробормотал  Саша.  -  Несколько  десятков
триллионов воскресших на территории Израиля? Да они все в момент передавят
друг друга и отправятся в иной мир не хуже, чем если бы воскресли в недрах
звезды класса А5.
     - Ага, - согласился Наум, - я о том и говорю. Мне будет сорок  шесть,
не такой возраст, чтобы помереть в давке.
     - Да не сможешь ты помереть, - резонно возразил  Саша,  -  ведь  поле
будет уже на верхней границе! Ты мгновенно воскреснешь обратно!
     - И тут же помру, - сказал Наум, - и опять  воскресну.  И  так  будет
продолжаться бесконечно. Замечательно. Именно то, о чем я мечтал. И о  чем
мечтали, говоря о будущем воскрешении из мертвых, все мудрецы всех  земных
религий.
     - Я все-таки хотел бы  посмотреть  на  оживших  разумных  из  системы
Сириуса или Фомальгаута. Как им покажется Земля...
     - Если они вообще в состоянии  дышать  кислородом!  Может,  им  нужен
хлор? И они тут же помрут опять, едва воскреснув на Земле обетованной!
     - Кошмар! - повторил Саша,  представив  себе  Израиль  2054  года,  в
котором евреи всех времен будут составлять одну стотысячную долю процента.
     - Прилетели, - сообщил Наум, когда такси начало  снижаться  на  крышу
института альтернативной истории.


     Собственно, оба понимали, насколько все безнадежно.  Ничего  изменить
не смогут ни они, и никто иной, поскольку процесс объективен и не  зависит
от того, веришь ли ты в Творца и Мессию или  в  биоинформационное  поле  с
максимумом напряженности. Хотелось им только одного - поглядеть,  как  это
может выглядеть.  Объясняя  несколько  минут  спустя  цель  своего  визита
дежурному регистратору Моше Рахимову, Саша Варгуз сказал так:
     - Я понимаю, что нашу реальность не изменить. Но ждать двадцать  семь
лет мы не можем. Наверняка среди альтернативных  миров  есть  и  такой,  в
котором сброс энергии единого биоинформационного поля  уже  произошел.  Мы
хотим увидеть результат,  чтобы  рассказать  всем.  Может  удастся  что-то
сделать...
     Дежурный покачал головой.
     - Не думаю, что такая альтернатива существует. Вы  ж  понимаете,  это
должна быть ваша альтернатива, следствие вашего решения. Причем  принятого
достаточно давно, чтобы альтернативный мир успел развиться. К тому же,  вы
не можете быть там вдвоем, поскольку для каждого...
     - Мы все это знаем, - сказал Наум. -  Альтернативный  мир  у  каждого
свой. И знаем, что его может не быть вовсе. Но мы хотим попытаться.
     - Ваше право, - сказал дежурный.


     Рассказать людям  о  своих  впечатлениях  смог  только  Саша  Варгуз,
поскольку Наум Сутовский, вернувшись из своего  альтернативного  мира,  не
отличал мужчин от женщин, стол  от  кровати,  а  компьютер,  извините,  от
унитаза. Психиатры констатировали полное расщепление сознания  и  говорили
что-то о перемещении функций правого и левого полушарий  головного  мозга.
Все это слова. Факт тот, что Наум живет сейчас в отделении для тихих,  но,
тем не менее, стены  его  комнаты  обиты  мягким  пластиком.  Мы  с  Сашей
Варгузом посещаем Наума раз в неделю и записываем на магнитофон  все,  что
он говорит. А говорит он совершенно непонятно - слоги, мычание,  свист,  в
общем, бред сумасшедшего. Правда, у Саши на этот счет иное  мнение,  но  я
изложу его потом.
     Сам же Александр  Варгуз  вернулся  из  своей  альтернативы,  хотя  и
уставший, но в здравом уме и при  твердой  памяти.  Что  и  позволило  ему
изложить виденное со всеми деталями.


     В альтернативном мире, куда его отправил  компьютер  Штейнберговского
института, сброс биоинформационного поля произошел в 2021  году  -  потому
что в этой альтернативе рождаемость в некоторых государствах Азии и Африки
оказалась чуть побольше, чем в нашей  реальности.  Относительное  смещение
времени распада поля оказалось невелико, но, по нашим меркам, не сравнимым
с галактическими масштабами времени, было вполне достаточным. 33  года.  И
Саша обнаружил себя двенадцатилетним - он учился в средней школе в  родном
городе Араде, и в день, когда явился Мессия, у него был день рождения.
     Мессия оказался молодым человеком - на вид лет тридцати, -  одет  был
как римский легионер и говорил на  латыни.  Он  воссоздался  буквально  из
воздуха на тель-авивском шуке "Кармель", и народ долго не мог понять, чего
хочет этот тронутый. Правда, побить его не удалось - удары отскакивали  от
легионера как от спортивной груши.
     Когда с трудом нашли человека, понимающего  латынь  (это  был  бывший
профессор Бар-Иланского университета), легионер поведал следующее:
     - отца его звали Давидом,
     - по вероисповеданию он был иудеем,
     - переселился в Рим в 3735 году от Сотворения мира,
     - зовут его (не отца, а  легионера)  Илия,  и  в  Десятый  легион  он
поступил совершенно добровольно,
     - и был убит иудеями, кровными, так сказать, братьями,  когда  легион
пришел в Иудею усмирять очередное восстание.
     Все. Теперь вот воскрес и имеет  честь  сказать,  что  скоро  за  ним
последуют остальные. К этому нужно  готовиться  загодя,  с  каковой  целью
предстоит  очистить  территорию  размером   в   сорок   тысяч   квадратных
километров, даже если считать, что для каждого воскресшего понадобится для
начала три квадратных метра земли.
     Вы думаете,  кто-то  к  этому  прислушался?  Нет!  Точнее  сказать  -
естественно,  нет,  если  использовать   любимое   словечко   Гарвардского
суперкомпьютера. У иудеев давно уже были свои представления о Мессии, и то
обстоятельство, что отца Илии звали Давидом, ровно ничего не меняло.  Мало
ли было Давидов за тысячелетия еврейской истории? Было свое  представлении
о Мессии и у христиан, а на Христа этот легионер был  похож  так  же,  как
китаец на вьетнамца.
     Поэтому, когда через три месяца биоинформационное поле Вселенной таки
схлопнулось, выдавив в вещественный мир все десятки триллионов  сущностей,
Израиль был готов к этому не  больше,  чем  к  мирному  сосуществованию  с
независимым государством Палестина.
     Лично на голову Саши Варгуза свалилось жуткое страшилище о семи ногах
и двух головах, которое что-то  лопотало  голосом  настолько  тонким,  что
временами писк переходил в ультразвук, оставляя у Саши ощущение  удара  по
барабанным  перепонкам.  Поскольку  он-то  понимал,  что  происходит,   то
старался впитывать каждый бит информации, но все же так и не смог подавить
инстинктивного отвращения к этому существу, жившему, возможно,  где-нибудь
в галактике NGC 5473 или еще дальше.
     - Чтоб тебе не воскреснуть! - сказал он, затыкая уши.
     Триллионы существ, к счастью, овеществились не  в  единую  секунду  -
коллапс поля занял около часа. Задавили, конечно,  многих,  больше  всего,
кстати, пострадали жители Явне и Бат-Яма, где почему-то  число  воскресших
оказалось просто катастрофическим.
     И цивилизации на Земле пришел конец.
     Бывшие жители Альтаира поселились  в  пустыне  Арава,  бывшие  жители
Денеба  избрали  себе  леса  Европы,  бывшие  граждане  системы  NGC  2253
отправились осваивать окрестности  Лондона...  Миллиарды,  миллиарды...  И
подавляющее  большинство  -  совершенно   дикие,   не   имевшие   никакого
представления даже о том, что такое сникерс или туалетная  бумага.  И  это
естественно - если сравнить, сколько наших-то землян жили в цивилизованное
время по сравнению с теми, кто жил во  времена  варварства  и  даже  ранее
того...
     Нет, господа, все, конец, гасите свет.
     Видеть это было невозможно, нервы у Саши  Варгуза  не  выдержали.  Он
сбежал.


     - Ты хочешь сказать, - спросил я, - что Наум сошел  с  ума  от  всего
того, что увидел в своем альтернативном мире?
     - Хуже, - мрачно сказал Саша. - Я думаю, что он явился в  тот  мир  в
самый момент коллапса биоинформационного поля. И,  естественно,  произошло
наложение. Интерференция.
     - Так, - я попытался осмыслить ситуацию,  -  значит,  в  мозге  Наума
сидит некто с Альтаира...
     - Если не десяток сразу, - кивнул Саша. - Одного  Наум  переварил  бы
запросто, он безумно талантлив. А десяток...


     Мы ходим к Науму каждую неделю. Кажется,  я  уже  научился  различать
одну его сущность от другой. По-моему, их  там  тринадцать.  И  каждый  со
своими претензиями.
     В нашем мире до Дня Ч осталось 25 лет. На моем календаре октябрь 2029
года. Календарь у меня особый - он считает  не  дни,  прошедшие  с  начала
года,  а  дни,  оставшиеся  до  Коллапса.  Этих  дней  все  меньше.  И   я
представляю, как моим соседом по Бейт-Шемешу станет воскресшее из  мертвых
существо с планеты системы беты Скорпиона, которое любит плевать с  высоты
своего тридцатиметрового роста в каждый движущийся предмет.  Или  поет  по
ночам свои скорпионские песни голосом, от которого у нормального  человека
тут же начинаются печеночные колики...
     Хорошо было жить в прошлом веке и не знать, когда же, наконец, придет
Мессия. И ждать, не зная чего ждешь на самом деле...





                                П.АМНУЭЛЬ

                      ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СПАС ИИСУСА




     - И все равно не понимают!
     Такими  словами  начал  Моше  Рувинский,  директор   Штейнберговского
Института альтернативной истории,  свою  речь  на  заседании,  посвященном
десятилетнему юбилею этого славного заведения. Начало было по меньшей мере
оригинальным, и все обратились в слух.
     - И это очень печально, - продолжал директор, - потому  что  институт
создавался как научный центр по изучению альтернативных вселенных, а вовсе
не для того, чтобы потакать зятьям, желающим побывать в мире,  где  у  них
нет и никогда не было любимой тещи. К сожалению, мы вынуждены вести  прием
посетителей и разрешать им за весьма  умеренную  плату  изменять  прошлое,
настоящее и будущее, умножая сущности сверх необходимого. Иначе мы  просто
не выживем, потому что на те деньги, что платит  нам  министерство  науки,
продержаться можно всего лишь месяц. Как это печально, господа!
     Рувинский был, конечно, прав, но стоило ли поднимать эту тему в столь
торжественный  день?  Я  сидел  на  банкете  рядом  с  огромным  верзилой,
говорившим  и  понимавшим  только  по-английски   -   это   был   директор
Американского  института  альтер-эго,  -  и  мне  весь  вечер  приходилось
переводить разные благоглупости с иврита на английский и обратно. В  конце
концов мне стало  скучно,  и  я  начал  считать  -  на  каком  языке  было
произнесено больше чепухи. Оказалось, на английском. И  я  уж  решил,  что
вечер потерян окончательно, когда американец вдруг заявил:
     - Кстати, Рувинский прав. Публика  ничего  не  понимает.  На  прошлой
неделе у меня ушел в первый век один идиот, и  мы  до  сих  пор  не  можем
выловить его обратно. Он, видите ли, захотел посмотреть на живого Иисуса!
     - Так, - сказал я, отобрал у  американца  стакан  с  виски,  заставил
выпить томатного сока и потребовал: - Подробнее, пожалуйста!
     Так вот и  получилось,  что  три  часа  спустя  я  сидел  в  рейсовом
стратоплане компании "Эль-Аль" и, как сказала  очаровательная  стюардесса,
"совершал незабываемый полет по трассе Тель-Авив - Нью-Йорк."


     Летели мы слишком  быстро,  и,  возможно,  поэтому  в  моем  сознании
произошел некоторый перекос - прибыв в Нью-Йорк, где  было  все  еще  пять
часов вечера, я решительно не помнил, зачем сюда явился. И  неудивительно:
ведь в своем родном Тель-Авиве в пять часов я все еще сидел в первом  ряду
партера и слушал нудную речь Моше Рувинского.
     Встречавший меня профессор, которого  директор  Института  альтер-эго
предупредил по  видео,  прекрасно  понял  мое  состояние  и  перво-наперво
отправился со  мной  в  малозаметный  ресторанчик,  где  накачал  странным
напитком, приведшим мой желудок в  подвешенное  состояние,  а  мысли  -  в
полный порядок.
     - Спасибо, - сказал я. - Перейдем к делу. Насколько я понял, в  вашем
институте некто отправился лицезреть Христа и исчез в первом веке?
     - Будем знакомы, - ответил мой собеседник, улыбаясь. - Мое имя Уолтер
Диксон. А того человека, о котором вы  говорите,  Песах,  зовут  Кристофер
Барбинель.
     - Очень приятно, - пробормотал я.
     - Барбинель, - продолжал Диксон, -  вошел  в  кабинку  стратификатора
трое суток назад. В программе у него значилось: "посещение  Иерусалима  33
года новой эры с целью лично увидеть,  как  сын  Божий  войдет  в  столицу
Иудейского царства". Время сеанса было обозначено - два часа. Но через два
часа Барбинель не вернулся, а  просмотр  показал,  что  в  результате  его
действий была создана некая альтернатива, в которой он и оказался.  С  тех
пор мы его ищем и не можем выловить.
     - Почему? - удивился я. - Вы  знаете,  что  он  создал  альтернативу,
знаете когда это было,  и  знаете,  какое  именно  действие  он  совершил.
Следовательно...
     - Мы не знаем, какое он совершил действие, - покачал головой  Диксон,
- поскольку действие было мысленным.
     - Ч-черт, - сказал я.


     Для тех читателей, кто не знаком с предыдущими главами моей  "Истории
Израиля", напомню: каждый наш поступок рождает Вселенную.  Каждый  миг  мы
выбираем: выпить кофе или чаю, закурить или нет, двинуть  обидчика  в  ухо
или проглотить  обиду...  Если  вы  наливаете  себе  стакан  чаю,  то  мир
немедленно раздваивается, и в нем  появляется  альтернативная  реальность,
где вы налили себе не  чай,  а  кофе.  В  течение  жизни  человек  создает
миллиарды альтернативных миров -  каждым  своим  поступком,  каждой  своей
мыслью. Стратификаторы Штейнберга,  стоящие  в  институтах  альтернативной
истории, способны  отследить  любую  созданную  альтернативу  и  позволить
каждому человеку поглядеть на мир, каким он мог бы  стать.  Иногда  машины
дают сбой -  по  вине  оператора  или  самого  клиента,  -  и  тогда  нам,
историкам, приходится вызволять бедолагу из той альтернативной реальности,
куда он по злому умыслу или по глупости угодил. Но для этого нужно  знать,
где и когда произошла развилка, и главное - как  именно  стал  развиваться
мир. А если клиент лишь задумал некое действие,  но  не  совершил  ничего?
Тогда возникает альтернативный мир, в котором задуманное действие все-таки
оказывается осуществленным. И как, скажите на милость, извлечь клиента  из
этой, созданной им, альтернативы,  если  никто  пока  не  научился  читать
мысли? Могут помочь только логика, интуиция и опыт. А какая  логика  после
банкета?


     Пришлось положиться на интуицию, но главное - на опыт.
     Если бы вы знали, сколько человек желали на моей памяти поглазеть  на
Христа, въезжающего верхом на осле в святой город  Иерусалим!  Практически
все совершали одинаковые поступки, создавая альтернативные  миры,  похожие
друг на друга как капли воды: они  пытались  темной  ночью  снять  беднягу
Иисуса с креста, чтобы сын Божий не мучился зря за грехи человечества. Все
равно, мол, грешили, грешим и будем грешить, так что ж страдать попусту?
     Я понимал, конечно, что эту вероятность Диксон с коллегами  проверили
в первую очередь. Нет, такой альтернативы в жизни Кристофера Барбинеля  не
существовало. И выйти на мир, созданный Барбинелем  на  самом  деле,  было
почти невозможно, ибо он только задумал его, а осуществилась, естественно,
иная альтернатива.
     Опыт не помог,  оставалась  только  интуиция.  Интуиция  лучше  всего
проявляет себя, если крепко уснуть - вот тогда-то является сон, который  и
открывает вам истину. Менделееву интуиция открыла во  сне,  как  построить
периодическую систему элементов.
     - Дайте-ка мне подушку и притащите в операторскую диван, -  сказал  я
Диксону, и он, вероятно, решил, что я спятил. Но профессор получил  четкие
указания от  своего  начальства  оказывать  израильскому  историку  полное
содействие, и потому десять минут спустя я уже  лежал  на  мягком  диване,
датчики,  прилепленные  к  затылку,  мешали  расслабиться,  но  еще  через
четверть часа принятое мной снотворное оказало свое действие, и  я  уснул,
призывая интуицию не обмануть меня, ибо в противоположном случае я  мог  и
до конца жизни не выбраться назад из какой-нибудь  паршивой  и  никому  не
нужной альтернативы.


     И приснилось мне, что молодой человек  с  густой  рыжей  шевелюрой  и
короткой бородкой столь же  воинственно-рыжего  цвета  вовсе  не  встречал
Иисуса у Львиных ворот святого города  Иерусалима.  Напротив,  весь  народ
стремился увидеть странного проповедника и послушать его,  а  Барбинель  в
это время подходил к дворцу Пятого прокуратора  Иудеи,  римского  всадника
Понтия Пилата.
     -  У  меня  важное  известие  для  господина  прокуратора,  -  сказал
Барбинель начальнику дворцовой  стражи,  центуриону  Левкиппу.  Левкипп  с
подозрением оглядел посетителя,  одетого  по  последней  римской  моде,  и
спросил отрывисто:
     - Имя? Звание? Какое известие?
     - Октавиан Август, - сказал Барбинель, не  поперхнувшись.  -  Римский
всадник. А известие - только для ушей прокуратора.
     - Обыскать, -  приказал  Левкипп.  Барбинель  придал  лицу  выражение
крайнего возмущения, но вынужден был подчиниться произволу властей. Оружия
при нем не было, а то, что именно в этот момент мир  разветвился,  бедняга
Левкипп так никогда и не узнал.
     - Сопроводите, - приказал  центурион  двум  легионерам,  и  Барбинель
вступил под сень  больших  арочных  ворот.  Лестница  оказалась  крутой  и
неудобной, тога путалась  в  ногах,  а  меч  легионера,  шедшего  впереди,
казалось, вот-вот ударит по колену.
     Пилат возлежал под большой смоковницей  и  читал  написанный  корявым
почерком донос некоего Иуды Искариота на некоего проповедника,  смущающего
народ Иудеи. Барбинель подошел ближе и преклонил колено. Пилат  поднял  на
посетителя туманный взгляд.
     - Из Рима? - спросил он. - Есть письмо от цезаря?
     Барбинель наклонил голову.
     - Да, прокуратор. Письмо, предостерегающее тебя от ошибки, которую ты
можешь совершить...
     Надо сказать, что интуиция, особенно если она разыгрывается  во  сне,
имеет и свои отрицательные  свойства.  Я,  как  вы  понимаете,  настроился
послушать, о чем собирается  Барбинель  предупреждать  Понтия  Пилата,  но
розовый туман в белую крапинку, который обычно снится мне по три  раза  за
ночь, вполз на террасу, накрыл сначала смоковницу,  потом  прокуратора,  а
вслед за тем и меня с Барбинелем, и я уснул окончательно - без сновидений,
а утром меня разбудил профессор Диксон. Рядом с ним стоял  вернувшийся  из
Тель-Авива директор института, и взгляды обоих ученых требовали,  чтобы  я
дал полный отчет о своих действиях.  Я  попросил  унести  из  операторской
диван и подушку, как расслабляющие факторы, и только после этого сказал:
     - Барбинель явился к Пилату.
     - Этот вариант мы просчитывали, -  заявил  Диксон.  -  Пустой  номер.
Слишком много альтернатив. Мы не знаем содержание беседы, если она  вообще
имела место.
     -  Барбинель   принес   Пилату   послание   императора,   написанное,
естественно, самим Барбинелем. Подпись  и  печать  -  подделки.  В  письме
сказано...
     Я замолчал.
     - Ну? - нетерпеливо спросил профессор Диксон.
     Интуиция, наконец-то,  подала  голос  из  глубины  подсознания,  и  я
сказал:
     - Император повелевал прокуратору Иудеи  помиловать  и  отпустить  на
волю проповедника по имени Иисус  из  Нацерета,  если  этого  проповедника
Синедрион приговорит к смерти.
     Профессор посмотрел на директора, директор - на профессора,  а  потом
оба уставились на меня.
     - Ну, и что тут такого? - попытался я спасти реноме своей интуиции. -
Барбинель хотел, чтобы Иисус дожил до ста двадцати. В Иудее так принято.
     - Чепуха, - сказал профессор Диксон. - Такая  альтернатива  не  может
существовать.
     - Могу я в этом убедиться? - спросил я. - Иначе моя интуиция не  даст
мне покоя, и я буду страдать бессонницей.
     Директор кивнул и повернулся ко мне спиной. Он был явно разочарован в
моих мыслительных способностях. Мне было все равно. Вы знаете,  что  такое
зуд исследователя? Уверяю вас, он куда сильнее любой интуиции!


     Я умылся холодной  водой  и  съел  некошерный  американский  завтрак.
Окончательно  умертвив  этой  процедурой  всякую  интуицию,  я  уселся,  с
разрешения профессора Диксона, в кресло  оператора  и  вышел  в  созданную
Барбинелем альтернативу, передвинувшись по  шкале  времени  почти  на  два
тысячелетия. Я и без интуиции знал уже, где искать этого авантюриста.


     Весной 5755 года Всемирный конгресс исследователей  Торы  собрался  в
Женеве. Отель стоял на самом берегу озера, и почетные гости с раннего утра
вышли на большой балкон, опоясывающий здание  на  уровне  десятого  этажа,
чтобы полюбоваться на удивительной красоты восход.
     - Пожалуй, я не пойду на сегодняшнее заседание, - сказал рави  Баркан
из Рош-Пины рави Сергию, приехавшему на конгресс из далекого Хабаровска. -
Опять будут рассуждать о том, что случилось бы, если... А  я  не  любитель
таких игр. Кстати, у вас в Хабаровске есть протестантская синагога?
     - Есть, - оглаживая бороду, ответствовал рави Сергий, - а  также  две
католических. А на заседание, уважаемый ребе,  я  бы  тебе  порекомендовал
пойти. Будет докладывать этот американец по фамилии Барбинель.
     - Нет, - отказался рави Баркан. - Лжемессии меня не интересуют.
     Потом все отправились помолиться в Большую женевскую синагогу,  самую
красивую в Европе. Некоторые, правда, считали, что Парижская  синагога  не
только  больше,  но  и  величественнее,  особенно  впечатляли   гигантские
семисвечники, видимые с противоположного  конца  города.  Но  рави  Баркан
считал этот гигантизм излишеством, он любил свой бейт-кнесет  в  маленькой
Рош-Пине, уютный и такой близкий к Творцу. Синагоги Европы его  подавляли,
а американские, построенные в модерновом стиле, наводили уныние.
     Помолившись, рави  Баркан  вернулся  в  номер  и  включил  телевизор.
Слушать Барбинеля он не желал из принципа.
     В "Новостях" из  Москвы  показывали  Главного  раввина  России  Ивана
Володыкина. Батюшка в очередной раз  обращался  к  народу,  разъясняя  ему
детали последнего Указа президента Ельцина.
     - Творец, - говорил батюшка, - дал нам шестьсот тринадцать  заповедей
не для того, чтобы мы позволяли себе нарушать их. Ибо страшен  будет  гнев
Всевышнего. Телевидение есть высший дар  Создателя,  окно  в  Его  мир,  и
потому  славен  должен  быть  президент,   постановивший   не   передавать
телевидение в частные руки. Творец один, и голос у него один.
     Рави  Баркан  согласно  кивнул,  хотя  его  согласие  совершенно   не
интересовало рави Ивана, и переключился на  Каир,  где  вчера  должен  был
пройти большой молебен в синагоге "Свет истины". Да, это было зрелище!  Не
меньше полумиллиона верующих собрались в огромном зале  синагоги  -  самой
большой на африканском континенте. Свод поддерживали сто десять колонн, но
все равно казалось, что  крыша  висит  в  невесомости,  вознесенная  ввысь
молитвами и верой в Творца. Большой  молебен  был  посвящен  умиротворению
племен Мозамбика и Руанды - наконец-то эти язычники доросли  до  понимания
Его величия и единственности, приняли Его и поверили, и теперь нужно  было
голосованием всей африканской  общины  решить  вопрос  гиюра  -  обрезание
предстояло сделать ста сорока пяти миллионам взрослых мужчин, во всем мире
сейчас не нашлось бы нужного числа дипломированных моэлей.
     "Тоже мне проблема, - подумал рави  Баркан,  -  через  несколько  лет
предстоит принимать в лоно иудаизма миллиард китайцев, и что тогда?  Нужно
издать галахическое постановление  о  разрешении  самообслуживания.  Пусть
каждый мужчина обрежет себя сам, Творец вовсе не против этого,  достаточно
вспомнить бердического ребе Просвирняка,  который  еще  триста  лет  назад
обрезал всех запорожских казаков..."
     Рави Баркан переключил канал на Иерусалим и начал смотреть  заседание
кнессета,  посвященное  извечной  проблеме:  нужно  ли  проводить  границу
Израиля  по  горам  Кавказа,  как  этого  хотят  грузинские,  армянские  и
азербайджанские  евреи,  или  продвинуть  ее  на  север,  поскольку  этого
настоятельно требуют все русские евреи Поволжья.


     Между тем, в зале заседаний  Дворца  Наций  две  с  половиной  тысячи
раввинов слушали доклад невзрачного человека по имени Кристофер Барбинель,
место которому было, по мнению многих, в сумасшедшем доме, а не на кафедре
Всемирного конгресса.
     - Если бы этого проповедника казнили,  как  постановил  Синедрион,  -
говорил Барбинель, - то мы сейчас жили бы в ином мире.
     Это была известная идея-фикс, американский исследователь излагал свою
теорию всякий раз, когда ему давали слово.
     - Звали его Иисус, родом он был из Нацерета, - продолжал Барбинель, и
на большом экране появилось изображение  человека  в  хитоне,  с  короткой
козлиной бородкой, человек висел на кресте и смотрел  перед  собой  мутным
взглядом мученика. - Вот Иисус, такой, каким его можно себе представить  в
момент казни. Видите ли, господа раввины, его ученики утверждали,  что  он
взял на себя все грехи мира и спас человечество от гнева Божьего. Если  бы
Иисуса казнили, это было бы  реальным  доказательством  его  мученичества.
Учение этого человека распространилось бы на все континенты, потеснило  бы
иудаизм, вступило бы с ним в непримиримую  конфронтацию,  следствием  чего
стали бы страдания многих евреев... Наше счастье, что  римский  прокуратор
Понтий Пилат имел смелость отменить решение  Синедриона,  даровать  Иисусу
жизнь и, более того, отправить этого проповедника под конвоем в Египет,  а
оттуда в Эфиопию, где он и дожил до глубокой старости, рассказывая  черным
племенам о своих принципах.
     Терпение раввинов имело пределы, и кто-то в первых рядах подал голос:
     - Уважаемый Барбинель, я не понимаю, почему ты придаешь такой большое
значение  этой  ничтожной  личности.  Ну,  жил  некий  Иисус  среди  диких
африканских племен. Мало  ли  в  те  времена  было  лжемессий?  Достаточно
прочитать  труды  великого  Рамбама,  и  каждому  станет  ясно,  что   все
предопределено,  и  всякие  рассуждения  о  том,  "что  было  бы,   если",
противоречат и нашим мицвот, и воле Творца!
     Барбинель щелкнул переключателем,  и  на  экране  появился  очередной
слайд. Это было изображение огромной круглой площади,  обрамленной  сотней
колонн, за которыми  возвышалось  покрытое  куполом  здание  с  множеством
аляповатых и совершенно излишних украшений.
     - Это,  -  сказал  Барбинель,  -  компьютерная  реконструкция  храма,
который мог бы быть возведен в центре Рима в честь одного из  сподвижников
Иисуса по имени Петр.  Храм  этот  стоял  бы  на  том  месте,  где  сейчас
возвышается Большая итальянская синагога.
     Дружный хохот раввинов был ответом.  Да,  тут  Барбинель  переборщил.
Петр, надо же. Петр, а точнее - Петр Степанович Бурденко, как  все  знали,
еще в 4793 году попытался навязать  России  свою  интерпретацию  заповедей
Моше. Ему даже удалось совратить жителей небольшой деревни под Воронежем и
повести обманутых людей в Санкт-Петербург. Но уже в Туле Петр Бурденко был
бит и выставлен на городской площади в виде голом и неприличном.  Конечно,
городские раввины были против подобной экзекуции, но разве русского  еврея
остановишь, если он возмущен до глубины души? Бедняга Петр бегал потом  от
дома к дому и просил хотя бы завалящую рубаху, но каждый порядочный  иудей
смеялся и бросал в богоотступника гнилым огурцом. Петр бежал в леса, а имя
его стало нарицательным.  И  если  уж  Барбинелю  приспичило  рассказывать
уважаемому собранию о своих бредовых  фантазиях,  то  тактической  ошибкой
было использовать имя Петра Бурденко - да это смех и грех, господа!
     С улюлюканием докладчик был изгнан с трибуны, на  которую  немедленно
взобрался рави Сяо Линь с докладом об истории иудаизма в  Китае  во  время
династии Хань.
     У  Барбинеля  от  возмущения  дрожали  губы,  когда  он  складывал  в
коробочку так и не показанные слайды. Я подошел к нему и сказал:
     - Сочувствую и понимаю вас. Вы так много сделали для  цивилизации,  и
никто не желает этого признать.
     Барбинель посмотрел на меня затравленным взглядом -  решил,  конечно,
что я издеваюсь.
     - Я недавно в этой альтернативе, - продолжал я, - и у меня просто  не
было времени разобраться в деталях. А мне любопытно - я ведь тоже историк.
Кстати, разрешите представиться: Песах Амнуэль из  Иерусалима.  Я  имею  в
виду Иерусалим 2029 года от рождения того самого Иисуса  из  Нацерета.  Вы
меня понимаете?
     Видели бы вы какой восторг появился на лице бедняги Барбинеля!
     - Песах! - воскликнул он. - Только вы один в этом  мире  можете  меня
понять! Я спас цивилизацию, я уговорил Пилата  отпустить  Иисуса,  Христос
так и  не  стал  мучеником  и  был  забыт  буквально  через  год,  иудаизм
превратился в мировую религию, вы же видели - даже Ельцин ходит  ежедневно
в синагогу, а российские фашисты кричат на каждом углу, что они евреи... И
что же? Все ведут себя, будто так и должно было быть!
     -  Но  так  действительно  должно  быть,  -  сказал   я   как   можно
убедительнее. -  Хотите,  чтобы  вашей  версией  событий  заинтересовались
всерьез?
     - О чем вы говорите! Конечно! Историческая справедливость...
     -  Тогда  повесьтесь!  -  посоветовал  я,  и  Барбинель  замолчал  на
полуслове. - Уверяю  вас,  только  так  вы  привлечете  внимание  к  своей
персоне. Таков мир, и вы это сами доказали, когда спасли Иисуса.
     Барбинель молчал. Вешаться ему не хотелось.
     - Другой  вариант,  -  продолжал  я.  -  Давайте-ка  вернемся.  Вы  ж
понимаете, в Институте альтер-эго паника, директора  уволят,  если  он  не
вытащит вас из этой альтернативы. Вам это надо?
     - А, вспомнил, - мрачно сказал Барбинель, - Песах  Амнуэль,  я  читал
вашу статью в "Трудах альтернативной истории". У вас  есть  авторитет,  вы
скажете всем, что именно я спас цивилизацию?
     - Непременно, - сказал я, совершенно уверенный, что не сделаю этого.


     Профессор Диксон лично вывел Барбинеля за территорию института и  дал
указание электронному вахтеру никогда не пропускать этого человека  дальше
проходной. Я догнал его и пошел рядом.
     - К сожалению,  -  сказал  я,  -  мы  слишком  быстро  вернулись,  я,
например, так и не узнал - немцы что, тоже евреи?
     Барбинель дернул плечом, он  не  желал  иметь  со  мной  дела.  Но  я
продолжал идти рядом, и он сказал:
     - Евреи, конечно, кто ж еще? Кстати, если хотите знать, сами  римляне
перешли в иудаизм через сто лет после того, как Тит разрушил Храм...
     - Ага, так он его все-таки разрушил? - вставил я.
     - Да, и месяц спустя покончил с собой, бросившись на меч, потому  что
отец его Веспасиан вовсе не желал ссориться с еврейским Богом  и  публично
проклял сына.
     - А китайцы тоже евреи? - продолжал допытываться я.
     Барбинель остановился посреди улицы, повернулся ко мне и сказал:
     - Я, только я знаю истинную историю цивилизации.
     - Ну так расскажите мне, - предложил я, -  раз  уж  никто  больше  не
хочет вас слушать. Пойдемте в то кафе на углу. Пиво за мой счет.
     - Лучше кофе, - сказал Барбинель.
     В тот вечер он не закрывал рта.  Так  и  родилась  "Истинная  история
цивилизации", которую вы  можете  приобрести  в  любом  книжном  магазине.
Купите, не пожалеете.





                                П.АМНУЭЛЬ

               КОМПЬЮТЕРНЫЕ ИГРЫ ДЛЯ ДЕТЕЙ СРЕДНЕГО ВОЗРАСТА




     Конечно, то, о чем я расскажу, вовсе не материал для уважающего  себя
историка. Но, господа,  историю  делают  не  только  премьер-министры  или
гениальные изобретатели. Если говорить точно, то - вовсе не  они.  Историю
вершит потребитель. Простой пример. Война между Штатами и Эмиратами в 2024
году - вы думаете, причина была в репрессиях, учиненных султаном Махмудом?
Нет, это лишь повод, так сказать,  casus  belli.  А  истинный  виновник  -
американский потребитель, средний житель  Техаса  и  Алабамы,  который  не
пожелал потратить лишний  цент,  покупая  горючее  для  своего  мобиля  по
завышенным ценам стран-производителей нефти.
     Это  я  себя  оправдываю  -  мол,  раз  уж  решил  включить  описание
собственных нелепых приключений в "Историю  Израиля",  так  надо  хотя  бы
поднять их до государственного масштаба.
     На деле все проще. После того, как первые главы моей "Истории" начали
публиковаться в газете, моей скромной персоной неожиданно заинтересовались
некоторые фирмы. Я начал получать рекламные  проспекты  и  приглашения  на
презентации. Причину понять было  легко  -  увижу,  напишу,  запечатлею  в
истории. Рекламы я читал, на презентациях старался не  очень  налегать  на
черную икру, отдавая предпочтение красной. И не писал. Но  этот  случай  -
особый. Хотя бы потому, что закончился он моей женитьбой. Не  для  истории
будь сказано.


     Прошлой осенью (чтобы соблюсти историческую  точность:  было  это  23
сентября 2020 года) я получил рекламный телеролик некоей фирмы по  продаже
компьютеров. Название фирмы не скажу - за рекламу они мне не заплатили.  А
компьютер я давно уже хотел обновить У меня стоял  до  последнего  времени
IBM/AFT-1086 с частотой 480 мегагерц, и я был доволен. Но вы же знаете это
ощущение рядового потребителя -  у  меня  десять-восемьдесят-шестой,  а  у
моего соседа какая-то совершенно новая конфигурация, причем всего на  пять
тысяч дороже.
     Загорелось. Я позвонил  коммерческому  директору  фирмы  (фамилию  не
назову, иначе вы догадаетесь, о какой фирме идет речь) и  сказал,  что,  в
порядке  исключения,  согласен  включить  рассказ  о  продаваемых   фирмой
компьютерах в свою "Историю". Я прервал  рассыпавшегося  в  благодарностях
директора на полуслове и попросил лишь об одном - пусть меня  сопровождает
человек, понимающий толк в новейших моделях.
     - Обязательно! - сказал господин директор, и несколько  минут  спустя
мне позвонили.
     На экране видео появилась очаровательная девушка, и я понял  коварный
замысел начальства.
     -  Лиза   Вайншток,   -   представилась   девушка,   оглядывая   меня
подозрительным взглядом; так смотрели матросы капитана Кука  на  туземцев,
подозревая их в каннибальских намерениях (и ведь не ошиблись!).
     - Песах, - сказал я по возможности сухо,  поскольку  расслабляться  в
рабочее время вовсе не входило в мои планы. - Знаете, Лиза, я бы хотел для
полноты картины поездить по разным магазинам вашей фирмы. От Беер-Шевы  до
Хайфы. Посмотреть, сравнить, понять.
     - Можем начать с Эйлата  и  закончить  в  Маалоте,  -  сказала  Лиза,
пытаясь расширить мои познания в географии, - у нашей фирмы есть  магазины
от крайнего севера до крайнего юга.
     "Крайний север" в ее устах прозвучал так, будто речь шла о  стойбищах
эскимосов и о предстоящей нам зимовке среди льдов.
     - Нет, - сухо отрезал я. - От Беер-Шевы до Хайфы.
     Кто заказывал музыку, в конце-то концов?


     Начали мы, впрочем, с Тель-Авива. В жизни Лиза оказалась  чуть  более
крупной, чем я ожидал. Пожалуй, даже слишком крупной. Я  ей  так  сразу  и
сказал, чтобы наши отношения не выходили за границы жизненной правды. Мол,
я и компьютеры буду оценивать так же беспристрастно. Лиза улыбнулась, и мы
вошли в салон.
     Никаких  компьютеров  там  не  было.  Светлое  помещение,  журнальные
столики, глубокие, как в "Боингах", кресла.  На  задней  стене  -  большой
плоский телеэкран. Дорогая штука, но ничего экстраординарного.
     - Садитесь, пожалуйста,  -  сказала  Лиза.  -  В  этом  салоне  можно
приобрести, в основном, игровые компьютеры фирмы IRZ, и  уверяю  вас,  что
они лучше ай-би-эмовских.
     Но я-то был воспитан на том, что "лучше гор могут быть только  горы",
и пропустил слова Лизы мимо ушей. Я сел в кресло и начал крутить  головой,
поскольку никто не бросался меня обслуживать. Да в салоне  и  не  было  ни
одной живой души. Лиза опустилась в кресло напротив меня и сказала:
     - Что вы предпочитаете  -  ди-энд-ди  или  стар-трек?  Есть  новинка.
Компьютер "ройал плюс", он готов дать тур по  обеим  играм.  А  можно  еще
игровой  терминал  "темпо",  здесь  проходы  по  более  ранним  эпохам   -
античность, Иудея времен Второго храма...
     - На каждую игру - свой компьютер? - удивился я.
     - Точнее, на каждого игрока, - поправила Лиза.
     Я не уловил разницы, в чем и раскаялся ровно минуту спустя.
     - Я лично, - продолжала Лиза,  -  предложила  бы  вам  "ройал  плюс".
Мужчине вашего возраста это больше подходит.
     Что она хотела сказать о моем возрасте?  Был  это  комплимент?  Я  не
успел спросить, потому что кресло, в котором я сидел, неожиданно  изменило
форму, руки погрузились в подлокотники будто в вязкое  желе,  а  в  голове
часто застучали маленькие молоточки.


     Я вдруг оказался на берегу моря. Пляж был диким, сплошная  галька.  И
передо  мной  стояли  три...  Ну  да,   человека,   скорее   всего.   Если
присмотреться. С первого-то взгляда можно было подумать, что справа  стоит
на двух лапах крокодил,  в  центре  восседает  на  огромной  рыжей  лошади
пародия  на  шевалье  д'Артаньяна,  а   справа   -   существо,   отдаленно
напоминающее графа Дракулу в его еще невинной молодости.
     И я неожиданно понял, что мне предлагают выбрать. Нет, не кошелек или
жизнь. А просто - с кем я предпочел бы дружить. В этот момент,  кстати,  я
впервые подумал, что дружить предпочел бы с Лизой Вайншток, хотя она и  не
совсем  в  моем  вкусе.  Я  даже  огляделся  кругом,   но   Лиза   (хорошо
обслуживание, ничего не скажешь!) покинула меня на произвол судьбы,  и  я,
стараясь поскорей покончить с процедурой выбора,  ткнул  пальцем  в  графа
Дракулу.
     Отец всегда говорил  мне:  "Сынок,  прежде  чем  показывать  пальцем,
подумай, что тебе дороже - палец  или  голова".  Почему-то  в  критические
моменты о заповедях забываешь.  Но  это  -  к  слову,  поскольку  обдумать
следствия своего поступка мне не довелось.


     Исчезли и  море,  и  лошадь  с  крокодилом,  а  я  оказался  в  рубке
звездолета, и прямо по курсу у  меня  была  зеленая  планета,  на  которой
космические пираты держали в плену красавицу Лизу. И спасти ее  предстояло
мне, графу Дракуле, и для этого я, естественно, должен был переловить всех
пиратов и высосать у каждого его поганую кровь. Хорошее дельце, чтоб я так
жил. А с самого начала я  должен  был  совершить  на  эту  планету  мягкую
посадку. Причем сзади меня нагонял пиратский рейдер  (впрочем,  может  эта
штука называлась иначе - лайнер или сейнер?), а сбоку наваливался огромный
метеор,  почему-то  имевший  форму  шахматного  коня.  А  для  лавирования
возможностей почти не было, поскольку, сойдя с курса,  я  не  попал  бы  в
посадочный коридор и сгорел бы в атмосфере как оловянный солдатик.
     Господа, современные компьютерные игры - не для  слабонервных.  Ладно
еще - эффект присутствия, его и в кино достаточно. Но ведь нужно принимать
решения за доли секунды, причем если решишь неправильно,  то  помрешь  как
пить дать, и в этом не возникает даже тени сомнения.


     Я сплоховал. Меня похоронили на  высоком  пригорке,  и  Лиза,  так  и
оставшаяся пленницей, произнесла  над  моей  могилой  несколько  нелестных
слов.


     - Хорошая игра, - сказал я, когда  у  меня  перестали  дрожать  руки.
Кресло уже отпустило меня, а Лиза, сидевшая напротив, смотрела изучающе. -
Возбуждает.
     - В общем-то, это скорее детский вариант, - сказала Лиза. - Для детей
среднего возраста. И вы, к тому же, очень медленно сообра...
     Она во-время прикусила язык,  но  я  вынужден  был  согласиться  -  с
соображением у меня оказалось туговато.
     - Нет, Лиза, -  объявил  я,  -  игры  -  это  не  для  меня.  Я  ведь
гуманоид... я хотел сказать - гуманист... то есть - гуманитарий.  Господи,
совсем отрубился... Да, так мне-то компьютер нужен прежде всего  как  банк
данных...
     - Значит, модель "Контрол-два", - подумав секунду, предложила Лиза. -
Как у вас с ориентацией?
     - Хреново, - ответил я мгновенно.
     - "Контрол-два", - повторила Лиза. - Вас сопровождать или сами?
     Положительно, если  Бог  желает  наказать  человека,  он  лишает  его
разума.
     - Сопровождайте, конечно, - сказал я.
     И мы отправились.


     Для начала я подключился к вчерашним газетам.  "Маарив"  дал  большой
комментарий по поводу событий в Акко. Ну, вы помните, - группа  поселенцев
в знак протеста против политики правительства решила  разобрать  на  камни
старинную крепость,  достопримечательность  города.  Так  вот,  компьютеру
почему-то захотелось, чтобы я разбирал эту крепость своими руками. А  Лиза
стояла  рядом  и  нудным  голосом  господина  Кадмона  (чьим  именем  была
подписана статья) давала советы. Вот тот камень, да-да, а теперь  этот,  а
ведь правительство все равно поступит по-своему, пусть ты  даже  разложишь
стену вокруг Старого города в  Иерусалиме.  Нет-нет,  теперь  тот  камень,
иначе все свалится тебе на голову. Хорошо!
     И я даже не мог запустить камнем в этого зануду.  Во-первых,  потому,
что  это  был  его  комментарий,  а  я  всего  лишь  пассивно  воспринимал
информацию, а во-вторых,  откуда  я  знал  -  прибью  камнем  ненавистного
Кадмона или Лизу? До последней строчки комментария мы добрались,  когда  я
без перерыва на обед выволок и сбросил в море последний огромный булыжник.
После чего Лиза подошла ко мне и неожиданно поцеловала в щеку.
     Я до сих пор не знаю  -  было  это  ее  личной  инициативой  или  так
действительно завершался комментарий?  Лет  еще  десять  назад  я  мог  бы
открыть газету и на второй полосе прочитать все своими глазами.  Но  после
того, как "Маарив" перешел  на  компьютерную  графику,  это  стало  просто
невозможно. Но мог я хотя бы знать, каждый читатель этой статьи получил  в
конце поцелуй, или только я? И кто его целовал -  ведь  Лиза  сопровождала
меня, лично меня, а не какого-то там Циммермана, и я вовсе не хотел, чтобы
она целовала посторонних!
     Я уже не считал себя посторонним...
     После того, как натаскаешься камней, каждый из которых  весит  больше
центнера (в жизни бы мне такое!), участие  в  дипломатических  переговорах
представляется легкой прогулкой под луной.  С  Лизой,  конечно.  Это  была
статья Ивана Зимина - перепечатка из российского "Дня века".  О  том,  как
президент  России  господин  Черенков  беседовал  с  президентом   Франции
господином Дюше о проблемах погашения кредитов. Это был старый должок, лет
тридцать назад его взял господин Жириновский. Обоим президентам было ясно,
что денежки плакали. Ивану Зимину это было ясно тоже. Так какого же  черта
эти  трое  заставили  меня  учить  наизусть  все   параграфы   подписанных
договоренностей? Они (особенно усердствовал господин Черенков) в сотый раз
выясняли, какой банковский процент я намерен выплатить в  первом  платеже,
если прайм за 2003 год составил восемь и семь десятых, а за 2004 год...
     Да провалитесь вы! До всего доходишь в  поте  лица.  Мне  нужно  было
сразу послать обоих президентов вместе с журналистом куда подальше,  и  не
пришлось бы читать эту нудятину. Я сразу перескочил к разделу криминальной
хроники, и...
     Нет, обойдетесь без пересказа. Лизу убили на моих  глазах.  Я-то  был
журналистом и смотрел со стороны, а Лиза почему-то ввязалась в... Нет, это
выше моих сил.


     Не думал, что чтение газеты может отнять последние физические силы. Я
сидел в кресле, совершенно выжатый, а Лиза,  уже  привыкшая,  наверно,  ко
всем этим  компьютерным  штучкам,  вытирала  мне  пот  со  лба  надушенным
платочком. Ну совсем как дама сердца бедному кастильскому рыцарю.
     - И сколько же  стоит  эта  модель?  -  хрипло  спросил  я,  стараясь
сохранить хотя бы видимость собственного достоинства.
     - Шестнадцать тысяч двести, - проворковала Лиза, - а если взять еще и
цветной лазерный принтер с трехмерной печатью, то это обойдется на  три  с
половиной тысячи дешевле, чем в любой другой компании.
     - И гроб в качестве подарка от фирмы, - пробормотал я.
     - Ну зачем ты так, - мгновенно  обиделась  Лиза  и  пересела  в  свое
кресло. - Ты просто слишком восприимчив.  А  ведь  ты  еще  и  сотой  доли
возможностей этой машины не знаешь. Она может  не  только  прочитать  тебе
статью, но проанализировать, сделать выводы. И все это прошло  мимо  тебя.
Например, с российским долгом. Ты понял только, что Франция  осталась  при
своих. А я еще узнала, что у президента Черенкова  болела  голова,  и  что
документ был подготовлен оппозицией,  что  президент  Дюше  после  встречи
собрался посетить Большой театр...
     - А если я добавлю еще пять тысяч, - злорадно сказал я, -  и  захочу,
чтобы компьютер не только читал и анализировал, но еще  и  писал  за  меня
рассказы?
     - Нет, - отрезала Лиза, - пять тысяч - это слишком много. Вариант,  о
котором ты говоришь, обойдется всего на полторы тысячи  дороже.  Фирма  не
собирается обдирать клиентов, это тебе не "Бразерс" или там "Арбель".
     - Хорошо-хорошо, - сказал я. - Давай отдохнем, а  потом  я  бы  хотел
посмотреть на настоящие компьютеры.
     - Не поняла, - холодно сказала Лиза. - Что значит "настоящие"?
     - Те, на которых можно  делать  научные  расчеты.  Интеграл  там  или
матрицу... если ты понимаешь, что я имею в виду.
     Наверно, после нервного потрясения я  вел  себя  как  последний  хам.
Впрочем, Лиза поняла мое состояние - не я первый, не я последний. И вообще
- клиент всегда прав.
     - Отдохнуть мы можем с моделью "Рест-прим", - сказала она. -  И  даже
позавтракать вместе с той же моделью,  там  есть  пищевые  модули.  Платит
фирма, можешь не беспокоиться. А интегралы... Это потом, после отдыха.
     Мне сразу показалось подозрительным это ее желание сначала отдохнуть,
а уж потом заняться математикой. Нужно бы отказаться, но соображал я в тот
момент не лучше папуаса. Позавтракать в компьютере - этого даже в  рекламе
не было. Плохо, что пришлось встать и перейти  в  соседний  зал  -  совсем
небольшой и с единственным диванчиком на двоих. Лиза села рядом со мной, и
я неожиданно для себя положил свою ладонь на ее тонкую руку.  Лиза  мягким
движением отстранилась, и мы остались сидеть, как говорится, рядом, но  не
вместе.
     - Конечно, это самая последняя модель, - сказал я  просто  для  того,
чтобы разрядить напряженность.
     - Последних моделей, Песах, не существует вообще, - сказала Лиза, - и
плюнь в глаз тому, кто будет утверждать обратное.
     - Но как же, - удивился я, - во всякой очереди есть последний.
     - Только не в компьютерном бизнесе, - отрезала Лиза. - Понимаешь  ли,
конкуренция очень жесткая. Фирмы выпускают новые модели примерно раз в три
дня. Та модель, в которой побывали мы, была установлена вчера вечером,  но
и она уже устарела, завтра ее заменят  на  более  современную.  Но  и  та,
завтрашняя, не может считаться последней,  потому  что  в  Штатах  сегодня
продают модель, которая на нашем рынке  появится  через  три  недели.  Это
вообще может быть следующим поколением. Когда  ты  заказываешь  компьютер,
можешь быть уверен, что получишь модель, которая к тому  моменту  устареет
по всем параметрам.
     - А если я закажу модель, которая только сейчас поступает  в  продажу
на Бродвее?
     - Есть и такой сервис. Так поступают военные,  им  действительно  это
важно. А тебе-то... Я ведь не как агент  фирмы  сейчас  говорю,  я  просто
объясняю, чтобы ты понял...
     - Убедила, - сказал я. - Так как насчет завтрака на двоих?
     - Прошу, - сказала Лиза и придвинулась ко мне.


     Надеюсь, меня  никто  не  заставит  описывать  завтрак  в  компьютере
"Рест-прим" модели 22 сентября 2020 года.  Скажу  только,  что  через  две
минуты после стартового сигнала (для меня этим сигналом была улыбка  Лизы)
мы вновь сидели на диванчике, сытые и отдохнувшие, причем глаза Лизы  были
полузакрыты, а я думал о том, что целоваться  лучше  все  же  на  голодный
желудок.
     По-моему, прошло часа три, но ведь любой психолог скажет, что понятие
времени очень индивидуально. Если  верить  часам,  наш  завтрак  со  всеми
сопутствующими процедурами занял ровно две минуты. Часам виднее.
     - А теперь я хочу посчитать интеграл, - бодро заявил я, хотя на самом
деле мне больше всего хотелось продолжить забавы, начатые за завтраком.
     Лиза открыла глаза (какие голубые! - подумал я) и  изящным  движением
поправила прическу. И в этот момент мне пришло в голову, что  мы  пока  не
выбрались из программы "завтрак на двоих", просто  сменили  директорию,  и
значит, я, не нарушая правил, могу... Что я и сделал.
     - И вообще, - сказал я, когда  кончился  запас  воздуха,  и  пришлось
перестать  целоваться,  -  выходи  за  меня  замуж.  Пока  мы  еще  внутри
программы, у меня хватит смелости сделать тебе предложение.
     - С чего это ты решил, что мы еще внутри программы? - удивилась Лиза.
     - А как ты докажешь, что нет?
     Лиза ущипнула мне руку.
     - Чувствуешь?
     - А что, компьютер не может моделировать ощущение боли?
     - Может, - сказала Лиза. - Тогда выйди на улицу  и  спроси  у  любого
прохожего.
     - Так он и скажет правду! Наверняка программа предусматривает и  этот
вариант.
     - Господи, Песах, - воскликнула  Лиза,  -  неужели  ты  действительно
думаешь...
     - Видишь ли, - объяснил я, - я человек довольно робкий с женщинами, в
реальной жизни я бы ни за что не осмелился поцеловать тебя на  второй  час
знакомства. И тем более - сделать предложение.
     - Программой брак между покупателем и посредником не предусмотрен,  -
возразила Лиза, но в голосе ее звучало сомнение. В самом деле, не  она  ли
только что объясняла мне, что  никто  не  может  знать  всех  особенностей
моделей, сменяющихся два раза в неделю?
     - Впрочем, - сказала она, подумав минуту, - это можно проверить. Есть
тест.


     Ничего не вышло.  Тестовая  программа  оказалась  зараженной  вирусом
"Рашен дринк". Лиза подключила антивирусную программу "Кармель", и  диван,
на  котором  мы  сидели,  затрясло  так,  будто  началось   девятибалльное
землетрясение. На мой непросвещенный взгляд, уже одно это говорило о  том,
что мы так и не выбрались на свет божий - ну скажите, разве,  если  бы  мы
сидели на обычном диване в обычном компьютерном салоне, подключение  любой
программы, пусть даже игры "Атомная  война  между  Израилем  и  Зимбабве",
могло вывернуть все внутренности?
     Я так и сказал Лизе,  прижимая  ее  к  себе  одной  рукой,  а  другой
вцепившись в подлокотники, чтобы не свалиться на пол.
     - Ты ничего не понимаешь в компьютерах, - сказала она, стуча  зубами.
- В современных моделях вирус действует не только на сами программы, но  и
модульные системы. Ведь все друг с другом связано, и...
     Больше  она  не  смогла  сказать  ни  слова:  диван   вздыбился   как
необъезженный мустанг, и мы свалились на пол, причем я упал на Лизу, сразу
оказавшись в классической  позе  "мужчина  сверху",  описанной  на  первой
странице "Камасутры".
     Пять минут спустя, когда тряска прекратилась, и когда Лиза  поправила
прическу, и когда я отряхнул брюки, мы обсудили  сложившуюся  ситуацию,  и
Лизе пришлось признать, что она не знает, где мы -  все  еще  в  программе
завтрака или уже вернулись в реальный мир. И не  знает,  как  это  узнать.
Может быть, системный программист  более  высокой  квалификации  сумел  бы
провести нужный тест, но...
     - Так вызывай программиста! - потребовал я. - В чем проблема?
     - А если и программист тоже записан на этой  же  программе?  -  уныло
сказала Лиза. - Как я отличу, он настоящий или сконструированный?
     - Ущипни!
     - Его или тебя?
     - Ты хочешь сказать, что мы уже никогда отсюда не выберемся?
     - Откуда? - закричала Лиза. - Мы давно выбрались,  мы  в  Тель-Авиве,
ясно?
     - Ясно, - покорно сказал я,  оставшись  при  своем  мнении.  Смотреть
математические программы мне расхотелось. Целоваться мне расхотелось тоже.
Мне вовсе не нравилась мысль, что целовать Лизу  меня  заставляет  не  мое
мужское желание, а некая строчка в некоей программе, да еще  и  зараженной
вирусом "Рашен дринк".
     - Все, - сказал я, - беру эту модель. На тридцать шесть  платежей  по
"Визе". Надеюсь, фирма сделает мне скидку, поскольку я в этой  модели  уже
живу.


     Вы думаете, фирма пошла мне навстречу? Черта с два. Выхода у меня  не
было, пришлось платить.
     Рисковать я не хотел. Судите сами. Допустим, я  все  еще  был  внутри
программы.  Я  отказываюсь  покупать,  оператор  нажимает  "сброс",   и...
Конечно, если я ошибаюсь, если я благополучно  выбрался  из  компьютерного
мира в реальный, то моя покупка - чистое разорение. Тем более,  что  после
хупы нужно будет покупать квартиру.
     Утром после первой брачной ночи я спросил Лизу,  не  раскрывая  глаз,
чтобы не видеть выражения ее прекрасного лица:
     - Лизочка, как по-твоему, этот вирус... ну,  "Рашен  дринк"...  из-за
него ведь не разводятся?
     Лиза долго молчала,  и  мне  в  какой-то  момент  показалось,  что  я
переместился в другую программу, и если я открою глаза, то увижу  не  свою
спальню и не свою жену, а какой-нибудь первобытный лес и страшную мымру на
переднем плане.
     - Послушай, - сказал голос Лизы, и я облегченно вздохнул, - ты только
никогда и никому не говори о своих подозрениях, хорошо? Если ты  считаешь,
что этот мир - компьютерный, это ведь не значит, что  все  должны  считать
так же? Особенно наши с тобой дети.
     О детях я действительно как-то не подумал.


     Я дал Лизе обещание и нарушил  его.  Потому  что  еще  раньше  я  дал
обещание некоей компьютерной фирме рассказать о ее замечательной продукции
в одной из глав "Истории Израиля". Вот я и рассказал. Но, если я  все  еще
там, внутри программы, то о какой "Истории Израиля" идет речь? И  что  это
такое - мой Израиль?
     А твой, читатель?





                                П.АМНУЭЛЬ

                              МИР - ЗЕРКАЛО




     Мой  сосед  Роман  Бутлер,  комиссар   уголовной   полиции,   изредка
подкидывает мне задачки на соображение, как он утверждает, из  собственной
практики. К сожалению, у меня  мало  свободного  времени,  и  я  не  читаю
детективных романов, и потому  через  день-другой,  когда  я  пасую  перед
неразрешимой проблемой  поиска  убийцы  среди  тридцати  шести  пассажиров
купейного вагона, Роман с  улыбкой  заявляет,  что  пересказал  мне  сюжет
одного  из  последних  романов,  приобретенного  в   компьютерном   отделе
Стеймацкого. Я начинаю злиться, а Роман хохочет  и  подсовывает  очередную
загадку:
     - Из какого романа? - немедленно спрашиваю я.
     - Из жизни, - неизменно говорит комиссар.
     И накалывает меня в девяти случаях из десятки.
     Я говорю об этом к тому, что, когда Роман пришел  ко  мне  в  прошлый
шабат и спросил, не желаю ли я участвовать в  поимке  убийцы,  у  меня  не
возникло никаких сомнений в том, что он опять водит меня за нос.
     - Нет, - сказал я. - Пусть каждый занимается своим делом. Вы, сыщики,
ловите, а мы, историки, Ватсоны и всякие Гастингсы - описываем.
     - Между прочим, -  сказал  Роман,  -  когда  Холмс  говорил  "Ватсон,
сегодня  нам  предстоит  нелегкое  дело",  уважаемый  доктор  не  разводил
демагогию, а бросался чистить пистолет.
     - У меня нет пистолета, - сказал я. - Битахонщики утверждают, что моя
жизнь в полной безопасности, потому что я  живу  в  Бейт-Шемеше,  а  не  в
Калькилии.
     - Ну, хорошо, - сказал Роман,  демонстративно  вставая.  -  Пойду  за
помощью к Хаиму.
     - Это к какому же Хаиму? - подозрительно спросил я. - Ваксману?
     - Естественно, - пожал плечами Бутлер.  -  Если  один  специалист  по
истории, в том числе альтернативной, отказывает полиции в  помощи,  ей  не
остается ничего другого, кроме как обратиться к конкуренту.
     - Да что Ваксман понимает в... Ладно, уговорил.  В  чем,  собственно,
дело?


     Дело заключалось вот в чем. Некий израильский  араб  по  имени  Ахмад
Аль-Касми, житель Лода, убил  в  среду  своего  работодателя  Арье  Эхуда.
Никакой  националистической  подоплеки  не  обнаружено.   Ахмад   был   по
специальности программистом и работал в  строительной  фирме,  рассчитывая
конструкции  транспортных  развязок  на  семи  и  более  уровнях.   Шестой
мост-уровень развязки возле Арада, рассчитанный Аль-Касми, рухнул  в  ночь
на вторник. К счастью, время было позднее, и никто не пострадал.  Эксперты
обвинили в случившемся  Эхуда,  Эхуд  -  своего  программиста.  Аль-Касми,
человек горячий, заявил, что расчет был верный, а  в  бетон  Эхуд  положил
много песка. Слово за слово,  началась  драка,  и  прежде  чем  их  успели
разнять, Аль-Касми ударил хозяина в челюсть, тот упал  головой  на  острый
угол стола - и отдал концы.
     - Дело ясное, - сказал я, - свидетелей, видимо, много, при чем  здесь
я?
     - Свидетелей много, - согласился Бутлер. - Я не прошу тебя  доказать,
что убийца - Аль-Касми, это не вызывает сомнений.
     - В чем же дело? Надо полагать, его скрутили на месте?
     - В том-то и дело, что нет. В суматохе он сумел скрыться.  Поиск  был
организован по всем  правилам,  через  два  часа  машину  Аль-Касми  нашли
брошенной неподалеку от транспортной  развязки  Элит  в  Рамат-Гане.  Двое
суток понадобилось, чтобы отследить дальнейшие передвижения Аль-Касми.  И,
как ты думаешь, Песах, куда он направился?
     - К родственникам в Палестину, - предположил я.  -  Тамошняя  полиция
его нам не выдаст, как пить дать.
     - Это, кстати, была наша первая идея, мы потратили на  ее  разработку
целые сутки. Нет, в Палестину он не переходил. И кстати, Песах, если ты не
знаешь: у нас с палестинцами договор о взаимной выдаче  преступников,  они
не стали бы скрывать Аль-Касми, если бы знали, где он находится.
     - Н-да? - с сомнением сказал я. - Палестинцы выдадут  евреям  своего,
чтобы евреи его засадили за убийство?
     - Ты в каком веке живешь, историк? - возмутился Роман. - Палестина  -
это не территории, это независимое  государство,  имидж  для  них  кое-что
значит.
     - Ну, допустим, - я не стал дальше углубляться в  эту  тему,  хотя  и
имел кое-какие  соображения  по  поводу  имиджа  независимого  государства
Фаластын. - Что же оказалось в результате?
     - Вот потому я и пришел к тебе, а ты не даешь мне досказать до конца.
     - Я нем как рыба, - сказал я.
     - Нам понадобилось трое суток, чтобы обнаружить:  через  четыре  часа
после убийства Аль-Касми вошел в здание Института  альтернативной  истории
Штейнберга,  заказал  сеанс  трансформации   с   неограниченным   временем
погружения и занял предложенную ему кабину. Вот так. Сейчас он находится в
какой-то альтернативной реальности...
     - Что за  глупости!  -  воскликнул  я.  -  Что  значит:  находится  в
альтернативной реальности? Физически  он  находится  в  той  операторской,
которую ему предоставили. Не хочешь же ты сказать, что  вы  не  обнаружили
тело Аль-Касми...
     - Обнаружили, конечно, куда оно денется. Но именно тело. Сам  убийца,
его, так сказать,  личность  находится  в  каком-то  альтернативном  мире.
Работники института запретили нам отключать Аль-Касми от аппаратуры  -  по
их словам, это равносильно убийству. Вернется Аль-Касми неизвестно когда -
время сеанса не оговорено, он оплатил семь дней заранее, остальное  пойдет
в кредит. К тому же, неясно, в каком состоянии он вернется. Что там с  ним
происходит? Если он там, скажем, тоже кого-то убьет и его посадят - там, а
не здесь?
     - Ну-ну, - сказал я,  предвкушая  любопытное  путешествие.  -  И  вы,
значит, решили  послать  за  ним...  э-э...  группу  захвата  и  заставить
вернуться, так я понял?
     - Песах, о  чем  ты  говоришь?  Пойти  в  альтернативный  мир  Ахмада
Аль-Касми может  только  специалист-историк.  Причем  один.  Если  послать
группу, то каждый ее член окажется в собственном альтернативном мире,  где
будет свой Аль-Касми и, вполне вероятно,  не  тот,  что  сбежал  из  нашей
реальности. Черт возьми, у меня  от  всех  этих  альтернатив  голова  идет
кругом! Я ничего в этом не понимаю. Излагаю мнение  специалистов.  Это  их
идея - попросить тебя. Ты столько раз бывал в...
     - Конечно, - согласился я, ощущая свою значительность. - Рад  помочь.
Единственная загвоздка - я ведь тоже войду  в  собственный  альтернативный
мир, который может и не иметь ничего общего с тем, куда погрузился...
     Тут до меня дошло, и я надолго замолчал, обдумывая план действий. Что
ж, сотрудники института были правы - только у меня и могло получиться.
     - Поехали, - сказал я.


     Объясняю  для  незнающих.   Альтернативных   миров   -   бесчисленное
множество. Каждое решение, принимаемое человеком, создает свой мир, вполне
физически реальный: целую Вселенную, отличающуюся от нашей лишь тем, что в
ней данный человек принял не то решение,  какое  принял  здесь.  Аль-Касми
мог, например, отправиться обозревать мир, который возник, скажем,  тогда,
когда он не ударил своего хозяина кулаком в лицо. Ведь была же у него,  на
самом деле, альтернатива! Я думаю, и Бутлер так думал,  и  все  в  полиции
были с ним согласны, что убийца поступил именно так.
     Что из этого следует? То, что этот вариант можно просчитать, подгоняя
под себя - когда-то, допустим, я  мог  создать  некий  альтернативный  мир
каким-то своим решением,  и  именно  этот  мир  был  впоследствии  изменен
решением  Аль-Касми.  Только  при  таком  раскладе  мы  имели  возможность
встретиться с реальным Аль-Касми там, а не здесь.
     Вот это и есть самое сложное, тонкое и редко у  кого  получающееся  -
рассчитать и выполнить такое соединение. Я это могу. Я это уже  проделывал
несколько  раз  и  не  рассказывал  еще  об  этом  в   "Истории   Израиля"
исключительно из скромности. Но расскажу - будьте уверены.  Не  утверждаю,
что хорошо просчитываю альтернативы. Действую чисто  интуитивно,  но  пока
моя интуиция меня не  подводила.  Неудивительно,  что  директор  института
доктор Рувинский посоветовал Бутлеру обратиться ко мне.
     В Герцлию мы мчались на полицейском вертолете под вой сирены - видели
бы вы, как шарахались частные авиетки и воздушные велосипедисты! Добрались
за полчаса, и это при перегруженных эшелонах на всех транспортных высотах!
Вот в чем преимущества полиции.
     Всю  дорогу  я  молчал,  изучая  оперативные  данные  по   Аль-Касми,
рассматривая его фотографии и призывая на  помощь  свою  интуицию.  И  чем
больше я вчитывался в биографию этого человека, тем  громче  моя  интуиция
протестовала против идеи Бутлера. Она лежала  на  поверхности,  эта  идея.
Аль-Касми  родился   в   Лоде,   получил   образование   в   тель-авивском
университете, он был благополучен и лоялен, не участвовал ни в интифаде  в
2005 году, ни в палестинских демонстрациях 2011 года. О  его  политических
взглядах было сказано лишь, что он выступал в  дискуссии,  состоявшейся  в
2015 году, где отстаивал идею равных прав евреев и арабов на землю от моря
до реки. Аргументы его были убедительны - историю он знал, хотя и  был  по
специальности программистом-конструктором. Вот это меня и смутило - знание
истории...


     Убийца  расположился  в  третьей  операторской.  Красивый  мужчина  с
тонкими усиками. Классический тип  человека,  старающегося  изображать  из
себя типичного представителя своей национальности, каковым он, кстати,  не
был - скорее я признал бы в нем француза, нежели араба-палестинца.
     И это еще больше утвердило меня во мнении, что интуиция не ошиблась.
     -  Пошли,  -  сказал  я,  и  меня  отвели   в   ближайшую   свободную
операторскую.
     - Подключаться к альтернативам буду сам, - предупредил я. - Прошу  не
вмешиваться ни при каких обстоятельствах.
     - Но наши операторы сумеют точнее подогнать... - начал было  директор
Рувинский, боявшийся то ли за меня, то ли за свою  аппаратуру.  Я  прервал
его:
     - Наум, ты меня знаешь. Предоставь действовать самому.
     - Ну хорошо, - неохотно  согласился  Рувинский.  -  Мои  ребята  тебя
подстрахуют.
     Я пожал плечами и сел в кресло.
     - Можно мне присутствовать? - спросил Бутлер.
     - Только не здесь, - сказал я. - Иди-ка к Аль-Касми и надевай на него
наручники, как только он вернется оттуда.


     Честно говоря, я был  убежден,  что  Аль-Касми  наплевать  на  своего
хозяина. Он его  ударил,  и  ударил  бы  при  аналогичных  обстоятельствах
вторично. Идея скрыться от правосудия в мире, где он не убил Эхуда, только
на первый взгляд казалась логичной, но психологическому портрету убийцы не
соответствовала.
     Разумеется, Аль-Касми отправился  в  другую  альтернативу,  возникшую
гораздо раньше. Поскольку я догадывался, о какой альтернативе  может  идти
речь, то и отправился туда, хотя, уверяю вас, попадать в тот мир у меня не
было никакого желания. Да и опасно это было, если по правде...


     В нашем мире Аль-Касми был лоялен режиму. Значит, существовал мир,  в
котором он был большим деятелем интифады. Мир,  о  котором  он  мечтал  по
ночам. Туда-то я и отправился.
     Я ожидал всякого, но не такого!
     Я стоял на улице Алленби угол  улицы  Ахад  Ха-ама  и  никак  не  мог
сообразить, чем эта улица отличается от той, к которой я привык с детства.
Лишь через минуту  дошло:  все  надписи  -  на  фалафельных,  на  магазине
фототоваров, на магазине одежды - были на арабском. Ни  одного  ивритского
слова. Это первое.
     Второе - люди. Вокруг меня  шли,  стояли  и  даже  сидели  на  низких
скамеечках  одни  арабы.  Ошибиться  было  невозможно  -  они  и  говорили
по-арабски, и я понял, что интуиция меня таки не обманула.
     Молодой араб-полицейский толкнул меня в бок  -  явно  умышленно  -  и
сказал:
     - Еврей, чего уставился? А ну-ка, покажи документ.
     Без лишних слов (я хорошо знал нравы местной  полиции)  я  достал  из
заднего брючного кармана свое удостоверение.
     - Песах Амнуэль, - произнес араб вслух мое имя с таким  видом,  будто
каждая буква вызывала у него приступ рвоты. - Допущен  в  пределы  зеленой
черты до восемнадцати часов. Эй,  еврей,  сейчас  уже  полпятого.  У  тебя
полтора часа времени. Ты не успеешь добраться до  своего  поселения.  Чего
стоишь тут?
     Я спрятал документ и пошел прочь, соображая, что делать  дальше.  Мне
нужно было  увидеть  Аль-Касми.  Совершенно  очевидно,  что  он  находится
поблизости: программа могла ошибиться в выбросе  не  более  чем  на  сотню
метров.
     Я медленно пошел в сторону бывшей улицы Бен-Иегуды, стараясь смотреть
по сторонам так, чтобы не привлечь ничьего внимания.  В  лавках  торговали
арабы, но я видел и евреев - один из них стоял посреди тротуара и  большой
метлой собирал в кучу скомканные бумаги, обрывки каких-то пакетов и пустые
пластиковые бутылки. Где, черт возьми, банк Ха-поалим? Где машбир? По одну
сторону улицы стояли одноэтажные  хибары,  по  другую  тянулся  пустырь  и
котлован, на дне которого я увидел огромную кучу мусора.
     По идее, чего мне сейчас не хватало, так это сегодняшней газеты  или,
еще лучше, учебника местной истории. Желательно, на иврите - мои  познания
в арабском, мягко говоря, оставляли желать лучшего.
     На углу с улицей Бен-Иегуды (она называлась здесь  как-то  иначе,  но
надпись была на арабском) стоял  мальчишка-разносчик,  продавая  сладости,
лежащие на подстилке. Рядом, прямо на тротуаре, я увидел  несколько  пачек
газет. Так - арабская, арабская, арабская, а это... о!  Чего  я  никак  не
ожидал - газета была на русском  языке.  "Еврейская  жизнь".  Две  драхмы.
Мелочь я  отыскал  в  кармане,  и  через  минуту  просматривал  заголовки,
прислонившись к кривому дереву. Газета была небольшая - четыре страницы, -
без компьютерной поддержки, типографский набор,  прошлый,  можно  сказать,
век. Впрочем, арабские издания, как я успел заметить, были не лучше.
     "Евреи должны добиваться места в парламенте!" - гласил  заголовок  на
первой полосе. Я пробежал глазами текст. Некий Амос  Оз,  писатель,  автор
романа "Из грехов твоих", утверждал,  что  евреи  никогда  не  получат  ни
единого мандата, поскольку на каждого еврея приходится три  мнения,  а  на
каждое поселение - своя партия. И при  таком  положении  дел  политических
свобод им не добиться до явления Мессии.
     Неужели тот самый Оз? - подумал я. Писатель, которого я читал в своем
мире -  левый  радикал,  сторонник  независимой  Палестины...  Собственно,
почему бы и нет? История  сделала  кульбит,  но  люди-то  остались,  если,
конечно, они родились здесь или приехали раньше создания альтернативы. Ибо
я не думал, что сюда, в Фаластын, или как теперь называется  этот  анклав,
эмигрировало много евреев - при нынешнем-то раскладе сил...
     - Эй, парень, - услышал  я  и  не  сразу  сообразил,  что  мужчина  в
скромной одежде говорит по-русски. - Ты, я вижу, согласен с Озом?
     Мужчина, естественно, держал в руке метлу.
     - Нет, - сказал я, - я не согласен с Озом. Простите, не могли  бы  вы
сказать мне, сколько сейчас евреев в... э-э... Палестине?
     - Где? - переспросил "русский" и принялся энергично махать метлой, не
глядя в мою сторону. - Слушай, шел бы ты отсюда, а то хозяин увидит, что я
с тобой разговариваю и оштрафует...
     - Так ты же сам заговорил, - резонно ответил я и услышал:
     - Я думал, ты агавник, а ты, видно, карамник.
     Чтоб я знал, что все это значило!
     - Ухожу, - сказал я. - Только один вопрос. Сколько нас  тут,  русских
евреев?
     - Дураков-то? - пробормотал мужчина  так,  что  я  еле  расслышал.  -
Думаю, тысяч пятьдесят.
     Он принялся мести тротуар с рвением, достойным лучшего применения,  и
я отошел в сторону. Перевернул  страницу  и  увидел  заголовок:  "Арабская
полиция  арестовала  Хаима  Викселя  в   поселении   Ариэль".   Статья   в
драматических  тонах  повествовала  о  том,   что   вчера   ночью   пятеро
полицейских-арабов  сорвали  заграждение  вокруг  поселения,  избили  двух
евреев-охранников и ворвались в дом, где мирно спала  семья  строительного
рабочего Викселя.  Хозяина  скрутили  и  увели,  нарушив,  таким  образом,
автономию поселений в черте оседлости. Викселя  обвиняют  в  том,  что  он
совершил теракт: напал на автобусной остановке в Рамле на женщину-арабку и
ударил ее по лицу. Виксель утверждает, что никогда  не  был  в  Рамле,  но
женщина его опознала, и теперь бедному отцу семейства  грозит  пожизненное
заключение. А если бы женщина сказала, что он пытался пырнуть ее ножом?  -
спрашивал автор. Неужели Викселя уже расстреляли бы, даже не  потрудившись
убедиться в том, что он говорит правду?
     Между строк я ощущал и традиционное "доколе?" и неизбывную  тоску  по
свободе, но открытым текстом не было сказано ничего.
     Тоскливо, господа...
     На четвертой странице я нашел уголок юмора. Стоит еврей на Алленби  и
спрашивает араба: как проехать к палестинскому университету. На  семьдесят
пятом автобусе, - отвечает араб. Через день тот же араб проходит мимо того
же перекрестка и видит того же еврея. Опять в  университет?  -  спрашивает
араб, удивляясь, что делает еврей в этом учебном заведении. Нет, -  понуро
отвечает еврей, - я автобуса жду. Шестьдесят семь уже  проехали,  осталось
всего восемь...
     Я скомкал газету и бросил в урну.
     Ну хорошо, ясно, что в  этом  мире  нет  Израиля,  а  евреи  живут  в
поселениях, где-то в черте  оседлости,  и  работают  у  арабов  на  черных
работах. Но где их национальная гордость? Где "лехи", где "этцель"  и  где
"хагана"? Где еврейские боевики и где последователи  Шамира?  Не  верю  я,
чтобы они - точнее, мы, если уж на то пошло, - проиграли в  сорок  восьмом
войну и с той поры смирно жили под арабским каблуком.
     А, собственно, почему бы нет? Ведь это - мир, созданный альтернативой
Аль-Касми. Мир его мечты. Все нормально, господа. Мне бы еще найти  самого
мечтателя...


     Разумеется, я его нашел - даже быстрее, чем хотелось. В  принципе,  я
был не прочь  походить  по  Тель-Авиву  (как,  кстати,  здесь  этот  город
назывался?) и поглядеть, как победители-арабы устроили  жизнь  побежденных
евреев. Ну, о поселениях я уже слышал, и о зеленой черте, которая  в  этом
мире стала чертой оседлости. И еще - намеки на какой-то еврейский  террор.
Любопытно было бы посмотреть  на  местных  поселенцев  -  не  все  же  они
нанимаются к арабам на работу и не все метут  улицы  в  Тель-Авиве.  Но  и
пистолетов с автоматами у них, скорее всего, нет - уж арабы-полицейские об
этом позаботились.
     Как же они - мы? -  отстаивают  свое  национальное  достоинство?  Как
доказывают право на владение этой землей? Надеюсь, не тем,  действительно,
что нападают на арабских женщин? Есть ведь иные пути  и,  если  евреев  не
допускают  в  парламент,  то  можно  устраивать   демонстрации   протеста,
объявлять голодовки, ну, что еще?
     Я подумал, что все это просто глупо - разве  мои  родители,  олим  из
России, чего-то добились в девяностых своими демонстрациями и голодовками?
Пока не подожгли десяток машин, да пока не  создали  партию,  да  пока  не
парализовали на неделю работу всех государственных учреждений...
     Здесь и это наверняка не принесло бы успеха. Только борьба с  оружием
в руках. Победа или смерть. Родина и свобода.
     Я рассуждал, как типичный араб из Газы в моем мире. Пожалуй,  я  даже
начал понимать этого араба, уверенного в том, что  его  согнали  с  родной
земли, швырнули кусок хлеба и заткнули рот. Житие определяет  сознание,  -
вот уж действительно...
     Я шел, точно зная - куда. В альтернативном мире, созданном  не  мной,
полагаться я мог только на пресловутую интуицию, и она не подвела.  Ахмада
Аль-Касми я увидел издалека и узнал сразу. Он  стоял  у  огромного  синего
лимузина марки "форд",  сложив  руки  на  груди,  и  наблюдал,  как  еврей
протирает стекла. Судя по выражению на  лице  Ахмада,  он  ждал  окончания
работы, чтобы вмазать еврею по морде и заставить проделать все сначала.
     Я  остановился  неподалеку  и  с  ужасом  понял,  что  не  знаю,  как
действовать дальше. Роман Бутлер сказал совершенно определенно: увидишь  -
зови полицейского. Но Роман воображал, что  я  попаду  в  совершенно  иную
альтернативу!
     Аль-Касми почувствовал на себе мой взгляд и повернул голову.  Взгляды
наши встретились. Надо сказать, что и он, подобно мне, обладал  прекрасной
интуицией. Ему и двух секунд не понадобилось, чтобы  понять:  я  пришел  к
нему не для того, чтобы проситься на временную работу.
     - Убирайся, - сказал он на иврите. - Убирайся в  свой  мир,  иначе  я
вызову полицию. Считаю до трех. Один...
     И что я должен был делать, по-вашему?
     - Два...
     Я шагнул вперед и, прежде чем  Ахмад  успел  увернуться,  влепил  ему
правой между глаз. А левой добавил в живот. Господа, это очень  неприятное
ощущение - я никогда не бил человека, но у меня не было иного выхода!
     Мойщик-еврей выронил тряпку и завопил дурным голосом.
     - Что же ты орешь, дурак? - сказал я, потирая пальцы. - Ты еврей  или
кто?
     Аль-Касми привалился спиной к машине и закатил глаза. Со всех  сторон
к нам бежали арабы, и в их глазах я читал свою участь. Для этого не  нужно
было никакой интуиции.
     Я произнес контрольное слово.


     Костяшки пальцев на правой руке продолжали болеть.
     - Хорошая работа, - сказал комиссар Бутлер, когда на Ахмада Аль-Касми
надели  наручники  и  увезли  в  полицейской  машине.  -  Только  бить  не
следовало. Теперь он имеет право предъявить судье претензии  о  незаконных
методах задержания.
     - Это ваши еврейские нежности, - раздраженно сказал  я.  -  Не  вижу,
чтобы от моего кулака его морда сильно  пострадала.  Убийца  он,  в  конце
концов, или нет?
     - Убийца, - согласился Бутлер, -  а  закон  есть  закон.  Нужно  было
вызвать полицейского...
     - Господи, Роман, - сказал я. - Поехали ко мне, и  я  тебе  расскажу,
что сделали бы со мной  полицейские,  если  бы  я  поступил  так,  как  ты
говоришь.
     У Бутлера не было времени - нужно было проводить допрос  обвиняемого.
Комиссар пришел ко мне вечером - как обычно, на чашку кофе. Выслушав меня,
он вздохнул:
     - Знаешь, Песах, я иногда и сам думаю: как жили  бы  евреи,  если  бы
земля эта стала арабской. В сорок восьмом или позднее, проиграй мы хотя бы
одну из войн. Я бы не пошел мыть машины. Я бы записался в "хагану"...
     - Нет у них там никакой "хаганы", - сказал я.
     - Так это альтернативный мир Аль-Касми...
     - Ну и что? Не мог же  он  конструировать  все  причинно-следственные
связи по своему желанию! Он лишь создал альтернативу, а дальше действовали
законы истории.
     Роман надолго задумался. Соображал, наверно, как занялся бы он в  том
мире формированием подпольных бригад. И как сжигал бы флаги  Палестины.  И
как надел бы маску и взял в руки автомат... Он не убивал бы  женщин,  а  в
остальном... Мир - зеркало, господа.
     - Тяжелая у тебя работа, Песах, - сказал он наконец. - Не думал,  что
писать историю так трудно.
     - Да уж, - согласился я. - Проще историю делать.
     - Или раскрывать преступления, - сказал Роман.
     Мы улыбнулись друг другу, и я налил еще по чашечке.





                                П.АМНУЭЛЬ

                              ПИСЬМА ОТТУДА




     Мой сосед, комиссар тель-авивской  уголовной  полиции,  Роман  Бутлер
время от времени приходит ко мне на чашку  кофе.  Если  это  случается  по
моему  приглашению,  то  чашкой   кофе   да   приятной   беседой   все   и
ограничивается.  Но  когда  Роман  является  сам,   с   задумчивым   видом
усаживается в кресло и спрашивает "Не помешал?", я понимаю, что пришел  он
по делу, а не для  того,  чтобы  дегустировать  новое  произведение  фирмы
"Элит". От кофе, впрочем, он все равно не отказывается.
     В тот вечер (как сейчас помню: было это 17  февраля  2027  года,  лил
дождь и даже урчал вдалеке гром) Бутлер пришел, когда мы с женой  смотрели
по стерео новый американский боевик "Ночь вепря" с Ники Фарези  в  главной
роли.
     - Я не  во-время,  -  констатировал  Роман  и,  поскольку  ответа  не
последовало (в это время тень таинственного убийцы целилась главному герою
в затылок), отправился заваривать кофе сам. Плохие  люди  отрезали  Фарези
правую руку, но он, сидя в жутком подвале,  отрастил  новую  руку  за  три
ночи, после чего перебил всех, кто еще оставался в живых; до режиссера  он
добраться не успел - фильм кончился.
     - Что скажешь? - спросил я, поворачиваясь к Роману.
     - Этот Ники - круглый дурак. С самого начала было ясно,  что  хватать
нужно толстого, а не худого.
     - Я не о том. Ты пришел не фильм обсуждать, верно?
     - Было бы что обсуждать...
     - Вы не будете смотреть новости? - сказала Лея. - Тогда отправляйтесь
в кабинет.
     Что мы и сделали.
     Расположившись в  привычной  обстановке,  Роман  выудил  из  бокового
кармана сложенный вчетверо лист плотной бумаги и положил передо  мной.  По
правде говоря, в наши дни не часто увидишь текст, написанный  от  руки,  а
разбирать чужие каракули я не умел никогда. Попробуйте отличить  "тав"  от
"хет", если перо носится по бумаге со скоростью сто знаков в минуту.
     Все же я разобрал примерно следующее:
     "...расположен  на  берегу  Яркона,  если  пропустить  первый  налево
поворот от вертолетной станции и спуститься со второго уровня шоссе  Аялон
по грузовому эскалатору номер семь до уровня  пересечения  с  транспортной
развязкой "Цемах". Бомбу заложили боевики "Всемирного джихада"."
     - Что это? - спросил я.
     - Тебе ничего не бросается в глаза?
     - Отвратный почерк. Это, к примеру, "самех" или "пе"?
     - У тебя почерк не лучше. Ты когда-нибудь был на этой  развязке?  Там
всего два грузовых эскалатора.
     - Ну и что? - удивился я.
     -  Видишь  ли,  -  сказал  Роман,  пряча  бумагу  в  карман,  -   это
собственноручное свидетельское показание Йосефа Крукса.
     - А... - сказал я разочарованно.
     Йосеф Крукс был в то время самым известным  в  Израиле  экстрасенсом.
Славный малый лет тридцати, если не  говорить  с  ним  о  высших  силах  и
энергетических зонах. Год назад он определил у моей  сестры  рак  желудка,
чем поверг бедную  женщину  в  шоковое  состояние.  Врачи,  потратив  уйму
времени, сочли Дину совершенно здоровой, а, когда  она  предъявила  Круксу
претензии со всей своей нерастраченной энергией,  тот  сказал  философски:
"Значит, все впереди".
     - Я понимаю, - сказал Роман, прекрасно знавший эту историю, - что  ты
относишься к Круксу с предубеждением. Поэтому послушай не как  мужчина,  а
как историк.
     И он рассказал мне, как историку, содержание начатого им дела.


     Восемь дней назад исчез некий Барух Эяль, 43  лет,  начальник  отдела
баллистической экспертизы  Управления  криминальной  полиции.  По  сути  -
коллега Бутлера. Он вышел из дома в восемь утра, чтобы ехать на работу. Но
в вертолет не сел и на службе не появился. До полудня никто из  коллег  не
проявлял беспокойства, потом позвонили Эялю домой, и началась паника.
     Искали сутки - без всякого толка.  Объявлений  в  прессе  не  давали,
поскольку были уверены -  Эяля  похитили,  и  теперь  жди  ультиматума  от
какого-нибудь "Исламского возрождения". По  сути,  полиция  занималась  не
поисками  пропавшего,  а  выяснением,  каким  образом  террористы   сумели
осуществить акцию в центре Тель-Авива, причем ШАБАК даже не почесался.
     Через сутки стали очевидны  два  обстоятельства.  Первое:  если  Эяля
похитили, то не террористы, ибо никаких  ультиматумов  или  требований  не
было в помине. И второе: граница государства Палестина не  была  нарушена,
как показал анализ данных электронной защиты, и следовательно, искать Эяля
нужно в пределах Израиля.
     Когда пошли четвертые сутки, были  проверены  все  свалки,  канавы  и
заброшенные здания, а результат продолжал оставаться нулевым, Ноам  Сокер,
заместитель пропавшего  Эяля,  предложил  обратиться  к  господину  Йосефу
Круксу.
     - Честно говоря, Песах, - с некоторым смущением сказал Роман,  -  это
не афишируется, но полиция изредка пользуется услугами экстрасенсов,  если
случай из ряда вон выходящий, и нет никаких зацепок. В суде эти  показания
не используешь, а в оперативной работе иногда помогает.  Семь  лет  назад,
например, Соня Мильштейн точно сказала, где искать тело убитого маклера. В
девяти случаях из десятки, правда, они попадают пальцем в небо,  но,  если
другие варианты вообще бесперспективны, то...
     - Не оправдывайся, - сказал я. - Что сказал Крукс?
     - Он прибег к автоматическому письму. Видишь ли, он  утверждает,  что
имеет мысленный контакт с каким-то своим предком, жившим лет триста назад.
И предок дает  ему  советы  и  подсказывает  выходы  из  разных  жизненных
ситуаций. Предок, якобы, знает все и обо всех... А чтобы  получить  совет,
Крукс садится за стол, кладет перед собой лист бумаги,  берет  карандаш  и
расслабляется до такой  степени,  что  перестает  контролировать  движения
пальцев. При этом мысленно обращается к предку с вопросом. Обычно проходит
минута-другая, и рука Крукса начинает быстро водить карандашом. Появляется
текст, о содержании которого Крукс даже не догадывается. Читает  он  текст
вместе со всеми, когда выводит себя  из  транса.  Почерк  предка,  кстати,
совершенно не похож на почерк самого Крукса.
     - Я знаю, что такое автоматическое письмо, - сказал  я.  -  Не  теряй
времени.
     - Так вот, -  продолжал  Бутлер.  -  Предок,  по  словам  Крукса,  не
ошибается никогда.
     - Дай ему Бог здоровья на том свете, - пробормотал я. - Когда он жил,
ты говоришь?
     - В восемнадцатом веке.
     - Откуда он мог знать о том, что на шоссе Аялон будет  семь  грузовых
эскалаторов?
     - Песах, -  рассердился  Бутлер.  -  Не  изображай  из  себя  дурака!
Совершенно очевидно, что бомбу он увидел в том  времени,  когда  на  шоссе
будет именно семь эскалаторов. Я  знаю  проект  -  систему  только  начали
строить, пуск намечен на конец тридцать первого года, а сейчас у нас...
     - Двадцать седьмой. Чего же ты хочешь от  меня?  Я,  как  ты  изволил
выразиться, историк. У тебя пропал человек - сегодня. В ходе расследования
ты узнал, что через  четыре  года  террористы  подложат  очередную  бомбу.
Запиши в своем дневнике, через четыре года посмотришь и совершишь полезный
поступок.
     Бутлер долго смотрел на меня изучающим взглядом и,  наконец,  изволил
разлепить губы:
     - Ты уверен, что не хочешь ввязываться в это дело?
     - Если ты объяснишь мне задачу... - я тянул время, поняв уже, что  от
комиссара мне не отвязаться, но еще не понимая, откуда ему стало  известно
о  моем  прошлогоднем  визите  к  достопамятному  Круксу.  Сам  экстрасенс
расколоться не мог - профессиональная этика. Неужели Лея? Ну, я ей покажу,
вот только выпутаюсь из этой истории...


     Было так. Ко мне из Москвы приехал в гости родственник по имени  Петя
Рубашкин. Нет ничего странного в том, что у чистокровного еврея двоюродным
братом оказался чистокровный русский. Не папуас, в конце  концов.  Петя  -
славный  парень,  но  они  в  России  все  сейчас  малость  сдвинутые   на
парапсихологических   науках.   Психологи   находят   этому   естественное
объяснение в том, что во  время  переходного  периода  обостряются  всякие
социальные болезни, а парапсихология  и  оккультизм  суть,  как  известно,
болезни общественного сознания, и поэтому... Переходный  период  в  России
продолжается уже почти полвека, так что  можете  себе  представить,  какой
стадии запущенности  достигла  там  парапсихологическая  болезнь.  Пример,
который у всех  на  виду:  когда  президент  Луконин  планировал  операцию
умиротворения в Якутии, за советом он обратился не в Совет безопасности, а
к личному астрологу Капице.
     На третий день пребывания Пети Рубашкина в Иерусалиме, какой-то  псих
спер у него пелефон. Петя посыпал голову пеплом  и  заявил,  что  подобный
прибор в России насчитывается в количестве всего восьми экземпляров, жутко
дорогая штука, и как же  он  теперь  будет  ходить  по  ночным  московским
улицам,  не  имея  возможности  вызвать  полицию  в  случае  нападения?  Я
предложил родственнику купить в подарок другой аппарат,  благо  в  Израиле
они не продаются разве только в общественных туалетах, но,  как  я  понял,
украденный пелефон обладал и другими достоинствами, о которых я не  должен
был даже подозревать.
     Я предложил обратиться в полицию, но Петя сухо ответил, что  ему  еще
дорога жизнь. Возможно, он спутал израильскую полицию с московской, хотя я
не знаю, почему встреча с московской полицией опасна для жизни. Как бы  то
ни было, единственным  человеком,  к  которому  Петр  Рубашкин  согласился
обратиться  за  помощью,  стал  экстрасенс  Йосеф  Крукс,  номер  телефона
которого мы обнаружили методом тыка в файлах Безека.
     Отправились. Выслушав в моем переводе  мрачный  рассказ  Пети,  Крукс
сказал:
     - Нет проблем. Сеанс - триста шекелей.
     За эту сумму я мог  купить  Пете  новый  аппарат,  но  родственник  и
слушать не хотел. Крукс усадил нас на мягком диване, сам сел перед нами на
журнальный столик, положил перед собой  лист  бумаги  и  остро  отточенный
карандаш (какая кустарщина!), после чего закрыл глаза  и,  впав  в  транс,
начал быстро-быстро писать. Я подумал,  что  писать  с  закрытыми  глазами
неудобно, и Крукс наверняка подглядывает. Но не в этом дело. Через  минуту
экстрасенс открыл глаза и, не читая  написанного,  протянул  бумагу  Пете.
Вот, что мы прочитали:
     "Иерусалимская роща, второй ряд масличных деревьев,  третье  растение
слева. Под выступающим из-под земли корнем."
     Написано было по-русски замечательным каллиграфическим почерком.
     - Знаешь, где это? - спросил меня Крукс.
     - Д-да, - ответил  я  и  не  удержался:  -  Ты,  оказывается,  знаешь
русский?
     - А что, написано по-русски? -  спросил  Крукс.  -  Нет,  я  не  знаю
русского. Но это ведь и не я писал. Предок. Он знает.
     Петя в предвкушении находки бросился было к выходу, но Крукс задержал
нас в холле, почему-то помахал  перед  моими  глазами  обеими  ладонями  и
заявил:
     - Ты тоже обладаешь способностью к автоматическому письму. Только ты,
он - нет. Попробуй. Должно получиться.
     И  мы  ушли.  Свой   пелефон   Петя   нашел   на   месте,   указанном
предком-полиглотом. Восторг родственника был неописуем.
     В тот же вечер, когда все улеглись спать, я  из  чистого  любопытства
открыл "Спутник экстрасенса" Аркадия Шумахера и попробовал войти в контакт
с самим собой. Я ожидал всего, чего угодно, но не того, что получилось  на
самом деле. Мне показалось, что я посидел с минуту, закрыв  глаза,  и  что
руки мои лежали на коленях совершенно неподвижно. Когда мне надоело,  и  я
решил выйти из транса, то обнаружил, что карандаш  со  сломанным  грифелем
валяется на полу, а на листе бумаги странными, явно не  моими,  каракулями
написано по-английски:
     "Не нужно в воскресенье, шестнадцатого мая, выходить  из  дома  между
девятью и десятью часами утра. Уличная пробка и авария."
     До шестнадцатого оставалась неделя, а Петя  Рубашкин  покидал  нас  в
пятницу, и я забыл о предупреждении. Проводив Петра в Россию и придя  себя
во время шабата, утром в воскресенье, причем  именно  в  девять  сорок,  я
вышел из дома, чтобы отправиться в редакцию газеты "Время". И представьте:
именно в этот момент какая-то авиетка сверзилась с  высоты  десятиэтажного
дома и рухнула на проезжую часть буквально в трех метрах  от  моего  носа.
Крики, пожар, пробка, да что рассказывать. Пилот погиб, а в редакцию я  не
попал.
     Вот так-то. Больше я с предком не общался - не люблю  я  эти  штучки,
хватит с меня альтернативных и виртуальных миров.


     - Ты, конечно, можешь отказаться, - сказал Бутлер. - Но  тогда  жизнь
Баруха Эяля окажется под угрозой.
     - Да? - сказал я. - Полиция расписалась в бессилии, а  виноват  некий
историк?
     Впрочем, спорил я вяло.


     Текст,  который  вылез,  скрипя,  из-под  моего  пера,  оказался   на
непонятном языке.
     - Что это? - недоуменно спросил Бутлер.
     - Не знаю, - сказал я раздраженно. - Спроси у своих экспертов. Может,
это испанский. Я знаю, что кто-то из моих предков жил в Мадриде.
     Это оказался португальский. Видимо, когда евреев погнали из  Испании,
какой-то мой предок остался в Лиссабоне.
     Текст гласил:
     "Улица Бен-Иегуда, номер семь, второй этаж,  налево.  Звонить  долго.
Если начнется тайфун - переждать. Спросить: где Сара?"
     - В Израиле,  -  сказал  Роман,  связавшись  со  мной  по  стерео  на
следующее утро, - сто семнадцать улиц носят славное имя Бен-Иегуды.  И  ни
на одной из них, я уверен, не бывает тайфунов.
     Похоже было, что он не спал ночь.
     - Наверное, речь об Иерусалиме или Тель-Авиве,  -  предположил  я.  -
Иначе предок дал бы какой-то намек.
     - Попробуй еще, - сказал Роман, - и попроси, чтобы без намеков. Я еду
к тебе.
     У меня не было желания общаться  с  предком  наедине,  и  я  дождался
Бутлера. Новый текст оказался французским -  по-видимому,  писал  его  уже
другой предок, когда моя семья перебралась из Лиссабона в Марсель:
     "Сказано же - Бен-Иегуда, семь. Конец связи".
     - Злые у тебя предки, - сказал Бутлер, - все в тебя.
     И отправился разрабатывать операцию.
     А  я,  закончив  главу  "Истории  Израиля",  учинил  жене  допрос   и
выудил-таки у нее признание в том, что именно она рассказала  комиссару  о
случае с Петей и  о  моей  странной  способности  общения  с  собственными
покойными родственниками.
     - Я не думала, что он это воспримет серьезно, - оправдывалась Лея.
     Каково? Собственного мужа она, видите ли, серьезно не воспринимает!
     По моим расчетам, Бутлер должен был появиться  не  раньше  следующего
вечера - знаю я расторопность нашей полиции.
     Он пришел через двое суток, без звонка.
     По-моему, он за все это время так и не заснул.
     - Это в Кармиеле, - сказал Роман, когда я налил ему  кофе  в  большую
поллитровую кружку. - И насчет тайфуна твой предок оказался прав.
     - Сильно досталось? - поинтересовался я.
     - Полицейский, попытавшийся войти  в  квартиру,  получил  в  ухо  при
исполнении. Его напарник едва не лишился глаза. Но они ее все-таки уняли.
     - Кого - ее?
     - Старуху. Это, действительно, тайфун, скажу я тебе. У твоего  предка
образное мышление.
     - А что Эяль?
     - Нашли. Он, видишь ли, сбежал от своей  Брахи,  влюбившись  в  некую
Сару Звили, манекенщицу. Любовники отправились в Кармиель, где  жила  мать
Сары, а оттуда собирались сваливать за границу. Эяль понимал, что Браха не
даст развода и хотел провернуть дело в Европе - там с этим проще.
     - Мой предок  получит  переходный  вымпел  или  почетную  грамоту?  -
поинтересовался я.
     - Ты сможешь передать ему наше полицейское спасибо?
     - С большим удовольствием, - заявил я. - Значит, дело закрыто?
     - Нет... Мы не знаем, как быть с первым  письмом  -  о  бомбе.  Какое
отношение имеет будущая бомба к любовному приключению Эяля?
     - Спрашивай об этом у предка господина Крукса, - предупредил я.  -  В
эти игры я больше не играю.
     - Почему? - моментально обиделся Роман. - Ты уже показал себя, ты это
умеешь. Почему я должен общаться с каким-то Круксом, если есть ты?
     - Только не сейчас, - сказал я. - Бомба -  дело  будущего.  Есть  еще
пять лет. Дай отдохнуть.
     - Хорошо, - сказал Роман. - Ты прав. Время есть. Но, занимаясь своими
историческими изысканиями, Песах, не забывай смотреть в будущее.
     Выдав эту банально-пошлую фразу, явное следствие  бессонницы,  Бутлер
удалился, засыпая на ходу.


     - Послушай, - сказал я экстрасенсу на следующий день, напросившись на
сеанс, - ты своим безответственным заявлением сильно усложнил  мне  жизнь.
Не поняв твоего намека на бомбу, полиция обратилась  за  помощью  по  делу
Эяля ко мне.
     - Нашли? - спросил Крукс.
     - Это было элементарно. Но теперь они хотят, чтобы я  рассказал,  при
чем здесь бомба!
     - А действительно, при чем здесь бомба? - задумчиво  сказал  Крукс  и
окинул меня оценивающим взглядом. Он вообразил,  наверно,  что  я  тут  же
выложу триста шекелей, чтобы узнать ответ.
     Ответ я знал и без него, меня интересовало совсем другое.
     - Твой предок, - начал я  издалека,  -  тот,  что  из  восемнадцатого
столетия, как его звали и чем он занимался?
     - Звали его Мордехай Ласков, и был он раввином, -  мгновенно  ответил
Крукс. - Он был умный человек и знал семь языков, в том числе русский.
     - А... - протянул я. - Мне почему-то казалось, что  его  должны  были
звать Игаль Горен.
     - Как? - переспросил Крукс, сделав вид, что не расслышал имени.
     Отвечать я не стал, реакция Крукса меня вполне удовлетворила.


     В Институт стратегических исследований Тель-Авивского университета  я
приезжаю обычно один раз в месяц - на семинары по общей  и  альтернативной
истории. Несколько раз и сам выступал там с докладом, хорошо  знаю  многих
системных программистов, заправляющих бал в этом заведении. Игаль Горен  -
один из самых талантливых, но, как говорится, без царя в голове.  Когда-то
кто-то убедил этого молодого гения  в  том,  что  гениям  дозволена  любая
причуда. И потому Горен способен был доклад о предстоящей эволюции индекса
потребительских цен на 2030-2045 годы построить в виде компьютерной  игры,
в которой каждый слушатель выступал в  виде  точки  на  координатной  оси.
Горен воображал, что это приятное ощущение. Однажды он составил прогнозное
поле для министерства сельского хозяйства, перенеся пользователя на Марс и
заставив его посеять кубические помидоры, продукцию киббуца  Ха-Поэль,  на
каменистых склонах Никс Олимпика. Результат, кстати, оказался ровно  таким
же, какой получился впоследствии на полях  самого  киббуца  в  Исраэльской
долине,  так  что  придираться  к  прогнозу  не  было  никаких  формальных
оснований.
     Играть в прятки с Игалем - дело безнадежное, и потому, вызвав его  по
стерео, я сказал сразу:
     - Бутлер не спал три ночи, а тебе хоть бы хны.
     Игаль посмотрел на меня своим проницательным взглядом, и я понял, что
он  возьмет  на  себя  лишь  ту  часть  вины,  которая  ему  действительно
принадлежит - ни на грамм больше.
     - Не я, - сказал он, - посылал комиссара  по  улицам  имени  славного
Бен-Иегуды.
     - Договорились, -  согласился  я.  -  Сыграли  поровну.  И  часто  ты
помогаешь Круксу?
     -  Изредка,  -  хмыкнул  Горен.  -  Когда  удается  войти  с  ним   в
телепатический контакт. По стерео разговаривать он не хочет, а в гости  не
хочу я.
     - Ага,  телепатический,  значит,  -  сказал  я.  -  Почему  не  через
автоматическое письмо?
     Не хочет рассказывать - не надо.


     Я пригласил Бутлера на чашку кофе, когда  он  проспался.  Усевшись  в
свое кресло, Роман сказал, что пить не будет, от кофе его клонит в сон.  А
вот мою версию  событий  выслушает  обязательно,  поскольку  невооруженным
глазом видно, что мне есть что сказать.
     - Видишь ли, - начал я. - Вас, полицейских, иногда  подводит  рутина.
Образ врага. Это наша общая беда, не спорю, привыкли за столько лет  войн,
интифад и мирных переговоров. Если  пропадает  солдат,  ищут  террористов.
Если убивают каблана, вы прежде всего думаете - а не  убил  ли  тот  араб,
который работал на стройке и со вчерашнего дня исчез напрочь... Не  спорь!
Вы, конечно, отрабатываете и другие версии, но эти - в первую очередь.
     - Когда пропал Эяль, - продолжал я, - хоть кому-то пришло  в  голову,
что он просто сбежал с любовницей? Если бы пришло, вы легко  вышли  бы  на
его бывшую секретаршу, от нее на Сару Звили, а через  нее  -  на  улицу  в
Кармиеле... Но нет, это было слишком для  вас  просто  и  неинтересно.  Вы
зашли в такой тупик, что обратились к экстрасенсу! И тот вам выдал историю
с бомбой, поскольку об Эяле не знал ровным счетом ничего. А  о  бомбе  ему
рассказал Игаль Горен  из  Института  стратегических  исследований  -  тот
просчитал этот теракт и определил для него очень  большую  вероятность.  У
Горена свои причуды - он почему-то считает, что любая  ассоциативная  идея
запоминается лучше, чем прямое указание на некоторое событие. И он прав  -
об этой будущей бомбе теперь  известно  всему  ШАБАКу,  и  они  уж  примут
меры...
     Бутлер подавленно молчал, и я продолжил свой анализ:
     - Не связав бомбу с Эялем (и действительно, какая уж тут связь!),  ты
явился ко мне. Но я-то человек без предрассудков  и  рассуждаю  здраво,  у
меня нет образа врага. Я историк, а не полицейский. Короче говоря, мне  не
составило труда просчитать ближайших знакомых Эяля и сделать за  вас  вашу
работу. Кстати, что сказал Барух, когда его вытащили из постели?
     Бутлер ничего не ответил, и я похлопал его по  руке.  Рука  безвольно
дернулась. Комиссар спал.
     Мне ничего не оставалось, как врубить на полную мощность  увертюру  к
"Мейстерзингерам" известного антисемита Рихарда Вагнера. Бутлер  проснулся
мгновенно и начал шарить вокруг себя в поисках клавиши выключения.
     - Изверг ты, Песах, - сказал он, когда стало тихо.
     - Ты так и не дослушал моих объяснений!
     -  А  ты  -  моих,  -  отпарировал  Бутлер.  -  То,  что  ты   знаешь
португальский, мне известно давным-давно. То,  что  Крукс  жулик  и  пишет
тексты от имени предков, мы тоже знали. То, что Эяль сбежал  с  бабой,  мы
раскопали за сутки, ты нас, действительно, за дилетантов принимаешь?
     - Пардон, - сказал я. - Тогда изволь объясниться.
     - Трое суток, - сказал он, - мы лазили в недрах  главного  компьютера
Института стратегических исследований, чтобы  разобраться,  каким  образом
происходит утечка информации. Эти компьютерные гении  вроде  твоего  Игаля
Горена - сущий бич  для  служб  безопасности.  Полная  безответственность.
Теперь понял?
     - Н-нет, - сказал я. - Меня-то ты зачем разыграл?
     - А... Твоя Лея на прошлой  неделе  мне  заявила,  что  у  тебя  есть
предок, который общается с тобой. Захотелось посмотреть, то ли ты такой же
жулик, как Крукс, то ли честно заблуждаешься.
     - Ну и что?
     - Такой же жулик.
     - И я еще поил тебя кофе, - с горечью сказал я.
     - Не поил, а спаивал, - поправил Бутлер.


     Все-таки я остаюсь при своем мнении.  Без  образа  врага  полиция  не
может работать. И потому не верит в очевидные вещи.  Да,  я  надул  его  с
улицей Бен-Иегуды, а он надул меня. Но кто, черт возьми, подсказал мне  не
выходить на улицу в воскресенье? А моему родственнику Пете - место, где он
потерял свой пелефон?
     Спрошу у Горена.





                                П.АМНУЭЛЬ

                              УДАР НЕВИДИМКИ




     Когда-нибудь это должно было случиться. В конце концов, космос -  это
продолжение Земли, и  люди  там  летают  вполне  земные,  как  бы  они  ни
старались изображать из себя существ не от мира сего. Но почему опять  мы?
Почему, если уж суждено было случиться  в  космосе  первому  убийству,  то
убитый непременно должен был оказаться евреем? Я,  конечно,  понимаю,  что
ценность человеческой жизни не зависит от  того,  к  какой  национальности
принадлежал убитый, но таково уж  свойство  еврейского  характера  -  если
публикуются списки Нобелевских лауреатов, в  первую  очередь  подсчитывать
число евреев, а  если  в  США  выбрали  нового  президента,  прежде  всего
интересоваться, не еврей ли он. Хочется, чтобы нас было больше,  чтобы  мы
были лучше прочих, хотя, как известно, выделяя евреев, Творец вовсе не это
имел в виду. И наверняка Он  не  хотел,  чтобы  первым  убитым  на  орбите
оказалось "лицо еврейской национальности".
     Космонавты погибали, конечно, и до Михаэля Дранкера.  После  трагедии
"Салюта" полвека назад, был "Челленджер", и была разгерметизация "Мира-2",
и был взрыв баллонов на "Альфе" в две тысячи шестом...  Но  это  подводила
техника. А чтобы так, ударом по голове... Наш, израильский,  космонавт  на
международной орбитальной станции... Ужасно.


     Мой  сосед  Роман  Бутлер,  комиссар  отдела  убийств   тель-авивской
полиции, о карьере космонавта никогда не  думал.  Вернувшись  домой  после
того расследования, он недели две ходил, покачиваясь, как моряк,  сошедший
на берег после долгого плавания, а на мои расспросы отвечал так,  будто  я
веду с ним переговоры из ЦУПа:
     - Я понял. Нет, не могу. Только после суда. Сеанс окончен.
     Суд состоялся вчера, приговор был вынесен, и Роман сам  позвонил  мне
вечером и попросил разрешения придти на чашку кофе. Получил он и  кофе,  и
пирожные, и рюмку итальянского  ликера.  Интерес  у  меня  был  шкурный  -
услышать подробности расследования.
     - Историк, - сказал Роман, - должен, по идее,  хорошо  разбираться  в
психологии масс. Психология личности - это  несколько  иная  профессия,  я
прав, Песах?
     - В принципе, да, - сказал я с сомнением. - Ты хочешь  сказать,  что,
поскольку я историк, то нюансов этой трагедии могу не ощутить?
     - Нет... Я просто хочу, чтобы ты представил себя на моем месте в  тот
день шестого июля. Сижу я в своем кабинете в Управлении полиции,  и  вдруг
звонит мне сам министр Башмет и приказывает взяться за расследование...


     В первую секунду Бутлер понял только, что убили какое-то важное лицо.
Слушая министра, он одновременно набирал  на  пульте  соседнего  видеофона
номер своего эксперта, с которым обычно выезжал на происшествия.  Из  чего
следует, что фамилия убитого ему сначала ровно ничего не сказала.
     - Убит Дранкер ударом по голове, - продолжал министр полиции. -  Тело
обнаружил экипаж-сменщик всего полчаса назад, официального  заявления  еще
не было. По идее, господин Бутлер, проблема еще и в том, какое государство
должно взять на себя расследование, поскольку  станция  "Бета"  официально
является международной территорией Еврокосмоса... Бедняга Михаэль, он ведь
только месяц назад женился, я был на его свадьбе...
     И только тогда Роман понял, наконец, о чем толкует министр.
     - Через час спецрейс вылетает  с  базы  в  Явне,  вертолет  за  тобой
послан. Есть вопросы?
     - Только один, - сказал Бутлер. - Мои полномочия?
     - Проведение полного расследования  с  использованием  всех  наличных
технических средств. С  тобой  полетит  Джордан  Мюррей  из  американского
отряда астронавтов. У него юридическое образование...


     - Ты понимаешь мое состояние? - продолжал свой рассказ Роман.  -  Два
часа, что я летел на "Стархуке" в Гвинею, на  международный  космодром,  я
думал о том, что либо мой министр чего-то не понял, либо я круглый  дурак.
Ведь я сам слышал и видел, как еще неделю назад экипаж, с которым прилетел
на "Бету" Дранкер, вернулся на Землю. А следующий экипаж стартовал  вчера,
и все это видели в прямом эфире, и сегодня утром они действительно  должны
были состыковаться... Но ведь целую неделю Дранкер был на станции один,  и
если его не убили новоприбывшие,  ударив  Михаэля  по  голове  неосторожно
открытым люком, то совершить убийство было просто некому!
     Мне и на космодроме не дали  раздумывать  и  спрашивать  -  резервный
"Уран" был готов к старту, и нас с Мюрреем погрузили на борт  сразу  после
медицинского контроля. Только там, в кабине, во время стартового  отсчета,
я сумел впервые ознакомиться с предварительным  отчетом.  Мюррей,  кстати,
тоже. Ну, я  тебе  скажу,  люблю  запутанные  дела,  но  здесь  мне  сразу
захотелось обратно, в Тель-Авив...


     Смена,  в  составе  которой  израильский  космонавт  Михаэль  Дранкер
работал три с половиной месяца, включала стандартный набор профессий:  был
здесь  астрофизик  Леон  Крущевский  (Польша),  космобиолог  Шарль   Надар
(Франция), физхимик Дуглас Мартин (Соединенные Штаты) и  бортинженер  Муса
Аль-Харади  (Палестина).  Дранкер  в  этой   компании   был   единственным
профессиональным пилотом орбитальных объектов и потому,  когда  работы  на
борту были успешно выполнены, четверо его спутников вернулись на Землю,  а
Михаэль остался на "Бете"  -  дожидаться  следующей  смены.  Он  прожил  в
одиночестве неделю, проводя профилактические работы и  дважды  корректируя
орбиту. Последний сеанс связи с базой Дранкер провел вечером, вскоре после
старта корабля сменщиков. Узнав, что грузопассажирский "Паром-3" вышел  на
орбиту, Дранкер  попросил,  чтобы  его  не  беспокоили  до  утра  -  хочет
хорошенько выспаться перед встречей.
     В назначенное время Дранкер на  связь  не  вышел.  С  Земли  включили
будильник - попросту говоря, сирену на пульте управления "Беты", способную
разбудить даже спящего медведя. Дранкер не ответил. Телекамеры на  станции
показывали пустоту в лабораторных отсеках - ясно было, что Михаэль еще  не
выполз из своей каюты. Приближалось время  стыковки,  а  станция  молчала.
Экипажу пришлось ориентировать аппараты в нештатном режиме, и хорошо,  что
обошлось без происшествий. Стыковались, открыли люки  на  полчаса  раньше,
чем предписывалось программой  полета  -  молчание  Дранкера  перешло  все
разумные границы.
     Тело обнаружил Виктор Чубаров  (Россия)  -  бортинженер  из  сменного
экипажа. Дранкера не было в его каюте, он не спал и, по-видимому, даже  не
ложился. Чубаров нашел космонавта под панелью  кристаллизатора  -  затылок
Михаэля был рассечен, кровь запеклась в  волосах.  По  лаборатории  летали
мелкие  кровяные  капли,  которые  нельзя  было  увидеть  с  Земли   через
телемонитор.
     В условиях невесомости  Дранкер  непременно  должен  был  выплыть  на
осевую линию лаборатории после многократных  отталкиваний  от  стенок.  Но
этого не произошло - из-за того, что рукав комбинезона зацепился за педаль
ножного управления кристаллизатором. Эта случайность и послужила  причиной
того, что тело не было обнаружено с Земли во время утреннего телеобзора.
     Всем прибывшим на станцию было ясно, что нанести себе удар по затылку
Дранкер не мог. Никаких предметов,  способных  случайно  нанести  удар,  в
помещении  не  оказалось.  Макс  Фарбер  (Германия),  руководитель  нового
экипажа и сменщик Дранкера, немедленно  проинформировал  Землю  и  получил
инструкцию: ни к чему на борту не прикасаться, вернуться на "Паром",  люки
задраить,   отстыковаться   и   в   свободном   полете   ждать    прибытия
экспертов-криминалистов.


     -  Летели  мы  к  "Бете"  шесть  часов,  -  сказал  мне   Бутлер.   -
Представляешь, высота всего триста двадцать километров, но пока выйдешь на
параллельную орбиту, пока уравняешь векторы движения... Я в этом ничего не
понимаю, летели мы пассажирами, шесть  часов  полета  дали  мне  и  Мюррею
возможность обсудить детали и поговорить по телесвязи со сменным экипажем,
все еще болтавшимся на своем  "Пароме"  около  "Беты".  У  меня  сложилось
впечатление, что космонавты были в шоке, о чем я и сообщил на базу. Мнение
Мюррея с впадало с моим: этот экипаж на станцию  допускать  нельзя,  пусть
возвращаются, тем более, что,  пока  мы  будем  производить  дознание,  на
станции не должно быть посторонних. И нужно подготовить связь с каждым  из
членов предыдущего экипажа. Земля с нами согласилась, и потому,  когда  мы
приблизились к "Бете", "Парома" поблизости уже не было.
     Стыковку описывать не буду, к расследованию это не  относится,  скажу
только, что экипаж "Урана" произвел все операции ювелирно, меня всего один
раз едва не вывернуло наизнанку - когда мы совершали облет станции,  чтобы
выйти к стыковочному узлу лабораторного отсека.


     Они остались на станции вдвоем - Бутлер и Мюррей. "Уран" отстыковался
и висел в полукилометре на параллельной орбите,  готовый  в  любой  момент
придти на помощь. Бутлер и Мюррей извлекли тело космонавта  из-под  панели
сложного на вид аппарата и, с  трудом  зафиксировавшись  гибкими  лентами,
принялись за работу.
     По общему мнению, Михаэль был мертв уже  почти  сутки  -  значит,  он
действительно получил смертельный удар вчера вечером, когда,  по-видимому,
сидел у пульта кристаллизатора. Удар нанесен был сверху и  сзади  каким-то
не очень острым  предметом  -  возможно,  это  был  топор  с  незаточенным
лезвием.
     - Ты знаешь, - сказал мне Роман,  -  в  космосе  перестаешь  понимать
простые вещи. Я, например, потратил полчаса,  не  понимая,  как  вообще  в
невесомости можно было нанести удар такой силы. Это чисто  психологический
эффект - я ведь знал, что даже при отсутствии тяжести сохраняется  инерция
движения тела, и, если тебя придавит массивный предмет, то может раздавить
не хуже, чем на Земле...
     Два часа они искали по всем  помещениям  орудие  убийства  -  пытаясь
ответить на вопрос "чем?", они отвлекали себя от куда более  существенного
вопроса "кто?" Ну, нашли бы они, допустим, топор со следами крови.  А  кто
брал этот топор в руки?  Однако  ни  топора,  ни  вообще  предмета,  более
массивного,  чем  блокнот,  на  станции  в  незакрепленном  состоянии   не
оказалось.
     Вопрос  "чем?"  остался  открытым,  и  пришлось,  хочешь-не   хочешь,
заняться вопросом "кто?"
     - Ты понимаешь, - сказал мне Роман, - каждый из нас  не  свободен  от
стереотипов. Эти стереотипы и определяют первую версию. И нужно отработать
эту версию до конца, чтобы отправить стереотипы туда, где им надлежит быть
- в корзину...
     Когда они, спрятав  тело  Дранкера  в  пластиковый  мешок  и  очистив
помещения от все еще летавших вокруг капелек крови, сели в кресла у пульта
и затянулись ремнями, Мюррей сказал:
     -  Извините,  Роман,  но  я  не  вижу  никакой  альтернативы   версии
пришельцев. Вы будете смеяться...
     - Не буду, - мрачно сказал Роман. - Вчера вечером  на  расстоянии  до
двух тысяч километров от "Беты" не было ни одного человека.  Единственная,
кроме "Беты", действующая станция - "Альфа-3", но никто из ее  экипажа  не
покидал станцию.
     - А в пришельцев я не верю, - заключил Мюррей.
     - Как и я, - согласился Бутлер. - Мы не  можем  ответить  на  вопросы
"кто?" и "чем?". Давайте попробуем подумать - почему?..
     Мюррей покачал головой.
     - Как и у вас, - продолжал Бутлер, - у меня есть свои  стереотипы.  О
пришельцах я не думал, потому что не могу избавиться от мысли -  на  борту
три с половиной месяца жил человек, который  мог  ненавидеть  Дранкера.  Я
имею в виду бортинженера Аль-Харади. Он палестинец.  Я  так  понимаю,  что
Аль-Харади и Дранкера включили в один экипаж не в  силу  необходимости,  а
как  символ  мира  между   евреями   и   палестинцами.   Аль-Харади   мог,
действительно, быть лоялен к Израилю - собственно,  это  проверяла  служба
безопасности Еврокосмоса, иначе такой ситуации не допустили бы. Но...  три
с половиной месяца - это испытание.
     - Я понимаю, что вы хотите сказать, - прервал Бутлера Мюррей. - Могло
появиться раздражение, потом злость,  а  потом...  Согласен  -  палестинцы
вспыльчивы и необузданны, даже самые интеллектуальные из них.  Но  я  вижу
намек на мотив  и  не  вижу  ни  способа,  ни  орудия  убийства.  Алиби  у
Аль-Харади, вы ж понимаете, стопроцентное. Как и у  всего  экипажа.  Более
того - как у всего человечества. Вот почему моя версия о  пришельцах,  при
всей ее бездарности, выглядит единственно возможной.


     Больших холодильников на борту не было, и тело космонавта, облачив  в
легкий скафандр, выпустили за борт на страховочном фале. Мюррей  предложил
было оставить Дранкера на станции до конца расследования, а в  пластиковый
мешок время от времени подкладывать  брикеты  сухого  льда  из  криогенной
установки,  но  Земля  эту  идею  отвергла.  Когда  скафандр  появился  за
иллюминатором в лучах Солнца,  Бутлер  подумал,  что  это  неправильно,  и
какая-то еще мысль пришла ему в голову, но промелькнула, не оставив  следа
- одно лишь ощущение того, что разгадка была совсем рядом, а он...
     Проводив  взглядом  скафандр,  Бутлер  вернулся  к  насущным   делам.
Предстоял  допрос  экипажа,  и  нужно  было  хорошо   продумать   вопросы.
Космонавты,  вернувшиеся  на  Землю  неделю  назад,  были   доставлены   в
Еврокосмический центр в Лионе, разведены по разным комнатам,  с  ними  уже
говорили следователи, но Бутлер с  Мюрреем  хотели  составить  собственное
мнение.
     -  Начнем  с  Аль-Харади,  согласны?  -  сказал  Бутлер.  -  Я   хочу
разобраться с моей версией, чтобы...
     - Не нужно объяснять, я все понимаю.
     Муса Аль-Харади оказался крупным  мужчиной  лет  тридцати  с  типично
арабскими  усиками.  Взгляд  бортинженера  был  открытым  и  располагал  к
доверительной беседе. Разговор шел на английском,  чтобы  понимал  Мюррей,
хотя  Аль-Харади  наверняка  знал  иврит,  а  Бутлер   прекрасно   говорил
по-арабски.
     - Я хочу сразу расставить все точки над i, - сказал бортинженер. -  Я
могу представить, о чем думает комиссар Бутлер. Еврей и палестинец в одном
экипаже - ситуация взрывоопасная. Свои политические взгляды я  никогда  не
скрывал. Повторяю для вас: государство Палестина  еще  не  достигло  своих
естественных границ. Есть еще земли, оккупированные Израилем -  я  имею  в
виду район  Рамле  и  часть  долины  Арава.  Но  я  решительный  противник
насильственных действий.  Только  переговоры.  Террор  -  это  варварство.
Террористы своими акциями унижают палестинскую нацию. Не могу сказать, что
любил Дранкера. У нас сложились нормальные деловые отношения. Как со всеми
другими.
     - Я в этом не сомневаюсь, - сухо сказал Бутлер  и  взглядом  попросил
Мюррея продолжить допрос.
     - Нас  интересует  техническая  сторона,  -  обратился  к  палестинцу
Мюррей. - По правде говоря, возможно, когда мы  опросим  всех,  выяснится,
что у каждого были  свои  причины  желать  смерти  Дранкера.  Человеческие
отношения  -  штука  тонкая,  особенно  здесь,  в  закрытом   пространстве
открытого космоса... Ваши возможные мотивы лежат на поверхности, и, скорее
всего, именно поэтому они несостоятельны... Нет-нет, сейчас нас интересует
техника. Дранкер был на борту один в течение недели.  Орудие  убийства  не
найдено. Как мы ни обдумывали, но, если не считаться с версией пришельцев,
остается одно. Существует  техническая  возможность  запрограммировать  на
станции что-то и как-то,  чтобы  в  нужный  момент  это  "что-то"  нанесло
удар... Причем,  это  "что-то"  должно  не  вызывать  никаких  подозрений.
Настолько, что мы даже не обратили на эту...  э-э...  штуку  внимания  при
осмотре лаборатории. Вы понимаете, что я  хочу  сказать?  Вы  бортинженер,
знаете станцию как свои пять пальцев, в отличие от нас...
     - Понимаю, - медленно  сказал  Аль-Харади,  глядя  не  на  Мюррея,  а
куда-то поверх его головы. - Я думал об этом, поскольку  другого  варианта
просто нет. Если это не воля Аллаха и не пришельцы, то -  кто-то  из  нас.
Но... вы понимаете, в каком я  положении?  Если  такая  возможность  будет
обнаружена, на кого, опять-таки, падут подозрения  в  первую  очередь?  На
меня! И не только потому, что я палестинец, и на нас автоматически  вешают
всех собак. Но я - бортинженер, и, как говорится, если не я, то кто же?
     - Мы не столь прямолинейны, - спокойно ответил Мюррей. -  Возможность
что-то сделать еще не означает реальности... Мы будем работать со всеми...
И если вы придумаете, вспомните что-то...
     - Конечно, - энергично кивнул Аль-Харади.


     Остальные члены экипажа оказались очень умными, милыми и откровенными
людьми. Пятичасовая беседа, обошедшаяся налогоплательщикам в десятки тысяч
долларов, завершилась заключением, сделанным  комиссаром  Бутлером  поздно
вечером, после окончания сеанса связи.
     - Никаких  зацепок,  -  мрачно  резюмировал  комиссар.  -  Прямо-таки
всеобщая любовь и во человецех благоволение...  Как  ни  крути,  только  у
Аль-Харади был хоть какой-то мотив.
     - Плохо, - согласился Мюррей. - Орудия нет,  мотива,  по  сути,  нет,
подозреваемых нет. Если, конечно...
     - Только не говорите мне, что для пришельцев не нужен мотив, - сказал
Бутлер.
     С тем и легли спать - Бутлер занял каюту Дранкера в смутной  надежде,
что  дух  убитого  подскажет  ему  во  сне  хоть  какую-нибудь   идею.   И
действительно, что-то промелькнуло в  затуманенном  уже  сознании,  та  же
самая  мысль,  которую  не  удалось  ухватить,  когда   за   иллюминатором
проплывало тело Дранкера. А ночью Бутлеру снились Эркюль  Пуаро  и  Шерлок
Холмс, спорившие между собой о том, можно  ли  убить  человека  с  помощью
заклинаний и заговоров.
     Проснулся Бутлер среди ночи и едва не  вылетел  из  спального  мешка,
сделав резкое движение. Коллега Мюррей спал, дверь в его каюту была плотно
прикрыта. Комиссар проплыл, держась за поручни, в лабораторный отсек. Он с
трудом  сдерживал  тошноту:   желудок,   тем   более,   после   внезапного
пробуждения, не желал мириться с невесомостью. Он уже  знал,  что  искать.
Собственно, искать было и не нужно - разве вчера он не сидел у криогенного
аппарата целый вечер? Нужно лишь было разобраться - как. И ведь  наверняка
та же идея пришла в  голову  Аль-Харади  -  теперь  комиссару  стали  ясны
взгляды, которые бортинженер то и дело бросал поверх его головы.
     Через час, перепробовав работу криогенной системы "Север" в различных
режимах, Бутлер не выдержал и постучал в дверь  каюты  Мюррея.  Американец
что-то пробормотал в ответ и минуту спустя появился в лабораторном отсеке.
     - О! - сказал он, увидев Бутлера  за  пультом  "Севера".  -  Вы  тоже
догадались... Я хотел сначала проанализировать все следствия... Итак, где?
     Бутлер   нажал   на   пульте   комбинацию    клавиш,    сверяясь    с
табличкой-инструкцией, расположенной под пластиковым покрытием прямо перед
глазами оператора. "Север" отозвался тихим шуршанием, после чего в верхней
части аппарата открылся люк, дохнуло  морозным  воздухом,  и  на  приемный
лоток выпал белый брусок, по форме напоминавший  лезвие  топора.  Если  бы
лоток  в  ту  же  секунду  автоматика   не   прикрыла   крышкой,   брусок,
оттолкнувшись, неминуемо поплыл бы вдоль помещения лаборатории.
     - Сухой лед, - прокомментировал Бутлер.
     - Да, - согласился Мюррей. - Я подумал о том же. Если увеличить  силу
сброса и отключить автоматику, закрывающую  лоток...  А?  Это  ведь  можно
запрограммировать? Удар получится сильным, а час  спустя  от  "топора"  не
останется и воспоминаний...
     - И Аль-Харади знал об этом, когда мы  с  ним  беседовали,  -  кивнул
Бутлер.
     - Знать  -  не  значит  сделать,  -  возразил  Мюррей,  впрочем,  без
уверенности в голосе.
     - Есть мотив, есть возможность, есть орудие, - заключил комиссар.


     - Утром мы вызвали на связь Аль-Харади, - сказал мне Роман,  морщась,
будто проглотил дольку лимона: воспоминание было не из приятных. - Я сидел
вне поля зрения камеры, говорил Мюррей. Бортинженер и не думал отпираться.
Да, он еще вчера, во  время  разговора,  догадался,  как  это  могло  быть
проделано. Да, промолчал, потому что хотел все обдумать. Нет, не  сообщил,
потому что не успел. Нет, доказать свою непричастность он не может. Да, он
мог, в принципе, составить такую программу. Кстати, из всех,  кто  был  на
станции, только он и мог. Да, он мог составить  программу  таким  образом,
чтобы она стерлась из памяти компьютера сразу  после  исполнения.  Да,  он
понимает, что подозрение падает только на него...
     - Но я не делал ничего подобного! - сказал Аль-Харади. -  Зачем?  Мои
взгляды вам уже известны.
     - Вызвать  напряженность  между  евреями  и  палестинцами,  -  сказал
Мюррей.
     - Глупости! Любой хамасовец  сделает  это  с  куда  большим  успехом,
взорвав магазин в Иерусалиме!
     - Не хочу спорить, - вздохнул Мюррей, - хотя теракт в космосе вызовет
такой резонанс, перед которым...
     -  А  зачем  так  усложнять?  Я  мог  пырнуть  Михаэля  ножом   перед
объективами телекамер, это  видели  бы  миллионы  зрителей,  и  вот  тогда
резонанс, действительно, был бы... По-вашему, я идиот?
     - Господин Аль-Харади, - вздохнул Мюррей. - Если бы у нас были прямые
улики, сейчас мы не вели бы этот разговор,  вы  же  понимаете.  Я  вас  не
обвиняю. Я только говорю о том, каким будет общественное  мнение...  И,  в
конце-то концов...
     - Если не я, то кто же? - презрительно сказал Аль-Харади.


     - Мне было не по себе, - продолжил свой рассказ Роман Бутлер.  -  Все
было,  вроде  бы,  совершенно  ясно  -  пусть  и  не  существовало  прямых
доказательств.  Но...  было  в  этом  нечто  неправильное.  Психологически
неправильное,  ты  понимаешь,  Песах?  Я  не  должен  был   верить   этому
Аль-Харади, но я ему  верил!  И,  вернувшись  на  Землю,  в  тот  же  день
отправился в  Дженин,  где  отдыхал,  вернувшись  из  Лиона,  борт-инженер
"Беты".  Ты  можешь  себе  представить,  с  каким  настроением  меня   там
встретили... При въезде в город забросали камнями... Аль-Харади говорил со
мной, цедя слова и не глядя в мою сторону... Но я-таки разговорил  его.  В
конце концов, это было в его интересах. Действительно, если не он, то  кто
же?
     - И кто догадался первым? - спросил я через несколько  минут,  потому
что Бутлер, задав свой риторический вопрос,  надолго  замолчал,  глядя  на
площадку стереовизора, где отплясывала какая-то полуголая девица.
     - Что? - вздрогнув, переспросил Роман. - Муса, конечно.
     - Но у вас, опять-таки, не было доказательств.
     - Не было и нет, - согласился Роман. - Поэтому этот  человек  до  сих
пор на свободе. Газетчики в те дни так уж вокруг  нас  обоих  увивались...
Аль-Харади в одном из интервью рассказал о нашей  идее,  не  назвав  моего
имени - я так хотел. Я ведь лицо официальное, и  мнение  мое  должно  быть
подкреплено доказательствами. А Муса  спасал  свою  репутацию,  ему  можно
было...
     - Итак, финал, - попросил  я,  -  у  меня  включен  диктофон,  и  для
рассказа мне нужна концовка.
     - Видишь ли, сказав "алеф", оказалось не так уж сложно сказать "бет".
Почему, действительно,  мы  были  так  уверены,  что  пресловутый  "Север"
запрограммировал кто-то из экипажа? Типичная психологическая инерция.  Это
можно было сделать и в автоматическом режиме - по команде ЦУПа. Достаточно
было Мусе придти к такой мысли, все остальное  я  проделал  сам  -  вопрос
техники.
     - И психологии, - вставил я.
     - Да, психология дала мотив, а оперативная разработка -  исполнителя.
Ревность, черт ее дери,  эта  вечная,  как  мир,  ревность.  Молодая  жена
Дранкера была  прежде  замужем  за  Хаимом  Рубиным.  Личность  тоже  всем
известная - наша гордость, кандидат в экипаж "Ариэля", вот-вот  полетит  к
Марсу... Я не хотел бы вдаваться в детали, это личные отношения. Мира ушла
от Рубина, и он не смог смириться. Конструктивные особенности  станций  он
знал не  хуже  Аль-Харади...  Дежурил  он  в  ЦУПе  в  очередь  с  другими
космонавтами Еврокосмоса. Тогда летал еще предыдущий  экипаж,  но  это  не
имело никакого значения, ведь полеты расписаны на годы вперед...
     - И не докажешь... - сказал я. - Да-а,  -  протянул  Роман.  -  Когда
Рубина исключили из марсианского  экипажа,  он  не  возразил  ни  слова  -
догадался, в чем причина. И это стало для него единственным наказанием...
     - К сожалению, - сказал я.
     Бутлер промолчал. Не знаю, о чем он думал. Возможно,  вспоминал  дело
еще одного Хаима - Воронеля... Впрочем, это уже другая история.





                                П.АМНУЭЛЬ

                                  ПОСОЛ




     Оказывается,  в  истории  нашего  государства   есть   белые   пятна.
Оказывается, они  есть  в  истории  почти  каждого  развитого  государства
планеты. Оригинальная мысль, не правда ли? Особенно после опубликования на
прошлой неделе секретных документов Шабака  об  операции,  проведенной  на
территориях в 1996 году. Блестящая была операция, согласен, я в свое время
расскажу о ней в "Истории Израиля", поскольку есть кое-какие  соображения,
не очень стыкующиеся с официальной версией. Но сейчас не  о  том  речь.  Я
имею в виду те белые пятна в истории, о которых никто пока не подозревает.
     Я имею в виду институт темпоральных дипломатов.


     Мы познакомились  случайно.  Я  сидел  на  террасе  в  кафе  "Опера",
смотрел, как в бухте катаются на летающих досках дети, перепрыгивая  через
буруны, и думал о  вечном.  А  он  сидел  за  соседним  столиком  и  читал
"Маарив". Моложавый  мужчина  с  коротко  постриженной  седой  бородой,  в
которую причудливым образом казались вплетены пряди черных волос.
     - Эх, - сказал он  неожиданно,  прервав  чтение  и  швырнув  газетный
дискет на столик вместе с ментоскопом. - Все то же самое...
     Мои мысли о вечном рухнули в  настоящее,  и  я  спросил  по  привычке
докапываться до сути:
     - Ты о вчерашней потасовке в кнессете?
     - Потасовка? Нет, я о перевороте в Намибии.
     - Так это не у нас, - сказал я разочарованно.
     - А ты, Песах, - повернулся он ко мне всем корпусом, -  интересуешься
только внутренними делами? Ты считаешь, что история Израиля  заканчивается
на его границах?
     - Ты меня знаешь? - удивился я, перебирая в памяти знакомые лица и не
находя среди них то, что видел перед собой.
     -  На  прошлой   неделе   потратил   ночь,   читая   твои   "Очерки".
Восстанавливал, так сказать, картину. Твоя стереофотография -  на  коробке
дискета.
     - А... - сказал я и неожиданно для себя предложил ему выпить  пива  и
заодно представиться: он меня знает по имени, а я его - нет.
     - Арье Гусман, - сказал он, пересаживаясь за мой столик. -  В  России
был Львом Абрамовичем.
     -  Недавно  репатриировались?  -  спросил  я  по-русски,  поразившись
идеальному литературному ивриту собеседника.
     - Я сабра, родился в Тель-Авиве в девятьсот  девяносто  четвертом,  -
ответил Арье на чистом русском. - Родители мои были из Большой алии.
     - Отлично говорите по-русски, - сказал я. - Обычно дети  репатриантов
забывают родной язык, даже толком его не выучив.
     - У меня была хорошая практика, - усмехнулся Арье. - Пять лучших  лет
жизни я работал послом в России.
     - Сотрудником посольства? - уточнил я, поскольку  послов  по  фамилии
Гусман в Москве отродясь не было.
     - Послом,  -  повторил  он.  -  Чрезвычайным  и  полномочным.  Вручал
верительные грамоты самому...
     Он неожиданно замолчал и уставился на молодого  балбеса,  взлетевшего
над буруном на своей летающей  доске,  перевернувшегося  вокруг  головы  в
верхней точке траектории и  приземлившегося  на  проезжей  части  бульвара
перед  бампером  резко  затормозившего  лимузина.  Последовавшая  сцена  к
истории Израиля отношения  не  имеет,  но  Арье  следил  за  скандалом  со
страстью футбольного болельщика, и мне пришлось подождать несколько минут.
     - Здесь много отвлекающих факторов, - сказал Арье, когда движение  на
бульваре восстановилось. - Я живу на Алленби, приглашаю к  себе.  Вам  как
историку это будет интересно.


     Квартира как квартира. Единственное, что  бросилось  мне  в  глаза  -
висящая в холле репродукция картины прошлого  века  "Ленин  читает  газету
"Правда". Уверен, что девяносто девять израильтян из ста не узнали  бы  ни
картины, ни вождя. Я - другое дело, в свое время в Еврейском  университете
проходил курс "Искусство времен  социалистического  реализма".  Что  и  не
преминул продемонстрировать, спросив:
     - Зачем вам этот Ленин? Только интерьер портит.
     - Подарок, - сказал Арье. - Я же сказал, что был послом в Москве.
     Ну, разумеется. Даже если он бы и был послом, кто, будучи  в  здравом
уме, стал бы дарить израильскому  дипломату  копию  Ленина,  о  котором  в
России вспоминают только историки и шизофреники?
     - Вообще-то, - сказал Арье, усадив меня за кухонным столом и выставив
угощение, заставившее  меня  заново  приглядеться  к  хозяину  -  сливовое
варенье в вазочке, печенье "крекер", зефир в шоколаде, будто сидели мы  не
в Тель-Авиве, а в Москве, где-нибудь на Пятнадцатой парковой. -  Вообще-то
я не имею права рассказывать об этом... Но вы, Песах, историк, а без  этой
страницы ваша история будет явно неполной. Я вижу, что вы не верите  -  вы
знаете всех наших послов наперечет, Гусмана среди них нет, верно?  И,  тем
не менее...
     Он на минуту вышел в салон и вернулся с небольшим альбомом, в котором
оказались старые плоские фотографии. Мало того, что плоские, так еще  даже
и не цветные. Старина, начало прошлого века. Арье вытянул из кармашка один
из снимков и протянул мне. Бумага была жесткой и шершавой,  изображение  -
неподвижным  и  неживым.  На  фото  Арье  Гусман  был  изображен  рядом  с
Владимиром Ильичом Лениным.


     После того, как  Ребиндер  изобрел  смеситель  времени,  а  Штейнберг
проник в тайны истории альтернативных миров,  многие  начали  думать,  что
изменить исторические процессы ничего не стоит. Отправился в прошлое, убил
Гитлера  -  и  Катастрофа  стала  мифом.  Все,  конечно,  сложнее,  я   уж
рассказывал на  страницах  "Истории  Израиля"  о  том,  что  возможно  при
пользовании смесителем, а что решительно противоречит законам природы.  Не
буду повторяться. Один момент я все же упустил.  В  свое  оправдание  могу
сказать лишь то, что  Институт  темпоральных  дипломатов  был  создан  как
структура в рамках Моссада, информация о нем до  последнего  времени  были
секретной настолько, что даже,  кажется,  премьер-министр  получал  к  ней
доступ только после трех месяцев пребывания у власти.


     Арье Гусман был профессиональным дипломатом и перед новым назначением
проработал три года в израильском посольстве в  Лондоне.  В  феврале  2029
года его отозвали на родину. 24 февраля он присутствовал  на  историческом
заседании в МИДе. Их было восемь - молодых  и  энергичных.  Вел  заседание
Рони Барац, который в то время был заместителем министра.
     - Миссия ответственна, - сказал он. -  Принято  решение  об  открытии
израильских посольств в России, Англии,  Соединенных  Штатах,  Германии  и
Франции. Нет, я не оговорился. Именно - об открытии. В России мы открываем
посольство в 1919 году. Раньше не получается - никто  из  тех,  с  кем  мы
пытались наладить  контакты,  даже  не  понял,  о  чем  идет  речь.  Вы  ж
понимаете, что вопрос это деликатный, никакого давления. Девятнадцатый год
в России - сложный период, и наше посольство  призвано  в  первую  очередь
отстаивать интересы русских евреев. Ну и... еще кое-что. Послом  в  Россию
МИД предлагает Гусмана.
     Арье, который был хорошим дипломатом, но о смесителях времени  слышал
впервые,  ощущал  себя  посетителем  в  психбольнице.  Впрочем,  его  живо
избавили от этого ощущения, отправив  на  лекции  по  теории  темпоральных
сдвигов и по воздействию на исторические процессы, после  чего  он  ощущал
себя уже не посетителем, а больным в палате для тихо помешанных. Излечился
он, однако, быстро - по  мере  прохождения  курса.  Ввиду  экстремальности
ситуации персонал первого  израильского  посольства  был  невелик  -  Арье
Гусман  (посол),  Алекс  Бендецкий  (военный   атташе)   и   Гарри   Фабер
(экономический советник).
     Смеситель, установленный в подвале МИДа, работал сначала на  отправку
груза, а 15 мая 2029 года Гусман, Бендецкий и  Фабер  отправились  сами  -
открывать посольство.
     Сняли большую квартиру на первом этаже в доме на Сретенке,  разложили
документы, отдохнули. Москва  им  не  понравилась:  народ  злой,  магазины
пусты, за хлебом очереди, по ночам  стреляют.  Впрочем,  если  не  считать
эпидемии тифа, ситуация не очень отличалась от той, о которой рассказывали
Арье-Левочке его родители, уехавшие в Израиль в 1992 году, правда,  не  из
Москвы, а из Владимира.
     Отечество, естественно, было  еще  в  опасности,  но,  в  отличие  от
большевиков, Гусман знал, от кого  эта  опасность  исходит.  Первый  визит
нанесли наркому иностранных  дел  товарищу  Литвинову.  Мандаты,  выданные
израильским  МИДом,  были  в  полном  порядке,  и   аудиенция   состоялась
безотлагательно, несмотря на загруженность министра и тяжелое положение на
фронтах борьбы с Деникиным и Врангелем.
     - Даже не верится, - сказал Литвинов,  внимательно  прочитав  бумаги,
сверив фотографии и  удивленно  поцокав  языком,  когда  попытался  ткнуть
пальцем в глаз объемному изображению Льва Абрамовича. -  Значит,  Израиль,
говорите? Это хорошо. Я всегда думал, что Палестина сможет  отстоять  свою
независимость в борьбе с мировым капиталом. Да, кстати, а кто в ваше время
представляет в Израиле Коммунистическую Россию?
     -  Посол  Игнат  Зарубин,  потомственный  дипломат,  -  ответил   Лев
Абрамович, не сказав,  естественно,  что  в  России  так  и  не  построили
коммунизма.
     - Оч-чень интересно, -  сказал  Литвинов.  -  Нам  чрезвычайно  важна
международная поддержка. Тем более - из будущего. И тем более -  поддержка
еврейского государства. Подумать только! Я  немедленно  доложу  Ильичу,  и
думаю, что вопрос об открытии посольства будет решен положительно.
     На следующий день Лев Абрамович встретился  с  Лениным.  Историческое
событие  произошло  в  рабочем  кабинете  вождя,   знакомом   Гусману   по
многочисленным фотографиям. Ильич сидел  за  большим  дубовым  столом,  и,
когда израильтяне вошли, сопровождаемые министром Литвиновым, Ленин  вышел
к ним, поздоровался со всеми за руку и сказал:
     - Архиважное событие. Скажите, батенька, сможете ли вы помочь молодой
советской власти оружием? Например, для того, чтобы спасти евреев  России,
вы же  знаете,  наверно,  как  на  Украине  свирепствуют  эти...  Впрочем,
неважно, там каждый день свирепствуют разные, сегодня, кажется,  махновцы,
а вчера были зеленые.
     Узнав, что посольство не  намерено  вмешиваться  во  внутренние  дела
страны Советов, Ленин,  казалось,  потерял  половину  интереса  к  гостям,
постучал пальцами по столу и сказал:
     - Ну хорошо. Открытие дипотношений предполагает  обмен  посольствами.
Когда мы сможем отправить наше? Послом предлагаю товарища Зиновьева.
     Узнав, что и это не представляется возможным, Ильич пожал  плечами  и
сказал иронически:
     - Вы читали мои "Философские тетради"? Отлично! Значит, вам известно,
что как представители  еще  не  существующего  государства  вы  не  можете
пользоваться  правом  дипломатической   неприкосновенности?   Несостыковка
времен, так сказать.
     Лев Абрамович понял, что пора открывать козырную карту, и сказал:
     - Владимир Ильич, мы не можем помочь вам оружием и не  можем  открыть
посольство Советской России в Израиле  двадцать  первого  века.  Но  мы  в
состоянии, в рамках, дозволенных  инструкцией  по  пользованию  смесителем
истории, помогать Советской России советами.
     Ленин заразительно рассмеялся.
     - Ну да! Советы постороннего, ха-ха. Согласен.  Вручение  верительных
грамот состоится сегодня в восемь.


     В тот вечер и была сделана  фотография,  которую  хранил  в  семейном
альбоме Арье (Лев Абрамович) Гусман. В тот  вечер  посол  познакомился  со
Сталиным, Бухариным и Троцким, которые, единственные из всего состава  ЦК,
были допущены к архисекретной  информации.  Троцкий  торопился  в  войска,
посольство  серьезно  не  воспринимал,   фотографироваться   не   захотел,
рукопожатие у него оказалось каким-то вялым, непротокольным, и вообще  оба
Льва друг другу не понравились. Ну, Гусмана-то понять можно - он знал, что
представляет собой Троцкий, и судьбу его нелепую  мог  нагадать,  даже  не
глядя на ладонь.  А  Троцкий,  будучи  прагматиком  и  сторонником  крутых
действий, мог бы все же  уяснить,  что  информация,  тем  более  от  людей
будущего, играет в истории не меньшую роль, чем военная сила!
     Бухарин весь вечер провел,  беседуя  с  военным  атташе  Бендецким  о
преимуществах танковой войны перед кавалерийскими рейдами, и проявил  себя
человеком,  всесторонне  образованным,  хотя  и  не  умеющим  на  практике
отличить лошадиную холку от танковой башни. А сам  посол  Гусман  объяснял
Ленину, почему для блага России  необходимо  в  срочном  порядке  заменить
продразверстку продналогом, а в ближайшем будущем, желательно - не позднее
начала будущего года, объявить новую экономическую  политику  и  развязать
руки частному производителю.
     Сталин прохаживался по комнате, переходя от одной  группы  к  другой,
слушал молча, и Гусман не  мог  понять,  какие  мысли  роятся  в  черепной
коробке будущего гения зла. Он хотел  поговорить  в  Лениным  наедине,  но
Сталин будто чувствовал желание посла и ни на секунду не покинул  комнату.
Спор затянулся далеко за полночь. В авто, которое отвозило  посольство  на
Сретенку, Бендецкий сказал, зевая:
     - Стратеги хреновы. Я бы эту войну выиграл за три месяца, пусть  хоть
вся Антанта с цепи срывается.
     - А эти идеи об электрификации! - воскликнул Фабер. - Ни Бухарин,  ни
Ленин так и не поняли пока, что электростанции - будущее России.
     - Ну, это вы им объясните, не забудьте только привлечь Бонч-Бруевича,
- сказал Гусман. - А вот мне придется повозиться. Сталин ходит кругами,  и
я не представляю, как мне улучить момент и рассказать Ленину  о  том,  что
замышляет этот тихий грузин.
     - Была б моя воля, я бы его пристрелил, -  пробормотал  Бендецкий.  -
История меня бы оправдала.
     - История тебя бы не поняла, - сказал Гусман, - поскольку не знала бы
последствий твоего поступка. Занимайся своими танками.


     - Это,  -  сказал  Ленин  во  время  следующего  посольского  приема,
состоявшегося неделю спустя, - меморандум правительства  Советской  России
правительству Государства  Израиль.  Изложение  принципов  взаимовыгодного
сотрудничества  наших  стран,  учитывая  их  различное  положение  на  оси
времени.
     Конверт был запечатан сургучом, и Гусман сунул  его  в  портфель,  не
задавая лишних вопросов.
     - А это, -  сказал  он,  в  свою  очередь  передавая  в  руки  Ленину
заклеенный пластиковый пакет, -  меморандум  правительства  Израиля,  и  я
просил бы вас прочитать его немедленно.
     Действительно,   нужно   было   торопиться   -   Сталин   задержался,
разговаривая по рации с Ворошиловым, но мог явиться с минуты на минуту.
     Ленин взвесил пакет на ладони, оценил качество изготовления ("ничего,
дайте срок, батенька, и мы будем делать такие, и  еще  лучше"),  попытался
вскрыть, но не сумел. Гусман мысленно обругал себя за недостаток учтивости
и провел большим пальцем по грани пакета. Лист выскочил на ладонь  Ленина.
Меморандум был краток и содержал анализ основных черт характера Сталина, с
которыми Ленин уже был знаком (тексту нужно было придать убедительность!),
и описание ожидаемых действий Кобы в случае  болезни  Ленина,  а  также  в
случае его возможной смерти. Ленин побледнел.
     - Эт-то не может быть п-правдой, - сказал  он,  заикаясь.  -  Сталин,
конечно, человек жесткий и своекорыстный, но... Вы уверены?.. Впрочем, что
я спрашиваю? При вашей информированности вы не можете не знать  того,  что
пишете.
     - Это пишу не я, - вежливо пояснил Гусман. - Это  официальное  мнение
правительства.
     - Да-да, я понимаю, - плечи Ленина поникли. - Решение принимать  мне,
и я думаю...
     Он не успел закончить фразу, потому что вошел Сталин и  подозрительно
уставился на предмет в руках вождя. Разглядеть лист он  не  успел,  потому
что на глазах у всех пластик с текстом растаял,  стекая  с  ладони  тонкой
струйкой. Гусман облегченно  вздохнул:  удалось-таки  во-время  нажать  на
уголок листа, где размещался сигнализатор автофазового перехода.
     - Товарищ посол демонстрирует, как из твердого тела получать воду,  -
мгновенно сориентировался  Ильич,  продемонстрировав  недюжинность  своего
ума.
     - Лучше бы, - сказал Сталин, - товарищ посол  продемонстрировал  нам,
как расправиться с Деникиным. Царицын в кольце. Клим паникует.
     - Завтра же выезжайте на фронт, - сказал  Ленин.  -  Вечером  соберем
секретариат и дадим нужные мандаты. С этой белой сволочью...
     Он осекся, метнув быстрый взгляд в сторону Гусмана.  Льву  Абрамовичу
показалось, что во взгляде этом была вовсе не  обеспокоенность  состоянием
дел на Южном фронте.


     Утром Гусман обычно вставал с трудом. Почему-то в девятнадцатом  году
прошлого века ему гораздо больше  хотелось  спать,  чем  в  своем  обычном
времени. Возможно, тому была вполне реальная физико-биологическая причина.
Он встал, сделал зарядку, поднял с постелей спавших  в  соседних  комнатах
Бендецкого и  Фабера,  и  только  после  этого  отключил  защитный  экран,
отделявший    на    ночь    помещение    посольства     от     окружающего
пространства-времени. Предосторожность была не лишней.
     Позавтракали яичницей и совершенно некошерным салом, после чего Фабер
отправился за газетами. Вернулся  он  несколько  минут  спустя  с  пустыми
руками.
     - Господа! - воскликнул он с порога. - Победа!
     - Не хочешь ли ты сказать,  -  проявил  интуицию  Гусман,  -  что  на
вчерашнем заседании секретариата Ильич провел резолюцию о  выводе  Сталина
из ЦК и исключении из партии?
     - Арье, - сказал Фабер, отдышавшись, - в тебе говорит дипломатическая
ограниченность. Сталин получил все полномочия и отправился на вокзал прямо
с заседания. Но... По дороге машину обстреляли наймиты буржуазии, и бедный
Коба получил три пули. Умер мгновенно.
     - Ну, Ильич и дает... - сказал Гусман.


     Израильские дипломаты участвовали  в  похоронах  Кобы,  смешавшись  с
толпой военных и гражданских на Красной площади. Гроб пронесли к стене,  и
Владимир Ильич, стоя на сколоченной  деревянной  трибуне,  произнес  речь.
Буржуазия не может смириться... Не забудем роль Сталина в революции... Без
него мы как без... Но все равно... И так далее. А потом  Кобу  опустили  в
могилу - как раз на том самом месте, где его захоронили по указанию Никиты
Сергеевича  несколько  десятилетий  спустя.  Было  ли   это   исторической
предопределенностью, или просто игрой случая, посол Гусман так и не узнал.
     Отомстим за Сталина! - сказал Ильич. И отомстили.  Царицын  отстояли,
Деникина отбросили, Россию спасли. И Ленин объявил нэп.  Рановато,  вообще
говоря, можно было подождать, но Ильич хорошо усвоил урок  израильтян.  Со
Сталиным-то они оказались  совершенно  правы.  После  смерти  Кобы  в  его
квартире были найдены дневниковые записи и кое-какие предметы... С  послом
Ленин был сдержан, и Гусману пришлось лишь строить догадки о том,  что  за
дневник вел Сталин и существовал ли этот дневник вообще. Что до народа, то
послесмертный лик Кобы остался для него незамутненным...
     Со Сталиным израильтяне  оказались  правы.  Значит,  они  правы  и  в
остальном. Нэп - спасение России. Даешь нэп!


     Жить  анахоретами  было  не  очень  весело.  Скучали  по   дому,   по
израильской пище, фалафель представлялся недостижимой  мечтой.  Ностальгия
для дипломата - штука недопустимая. А если  подпирает?  Фабер  уже  дважды
побывал в отпуске, а Гусман все никак не мог выкроить время  -  за  четыре
года  отдохнул  пару  раз  в  Железноводске,  да  еще  в  Питер   съездил,
удовлетворил давнюю мечту: побывать в Петродворце. Бендецкий, после  того,
как главкомом  назначили  Тухачевского,  сдружился  с  этим  замечательным
человеком и, когда Врангеля сбросили в Черное море,  а  Колчака  уговорили
стать Президентом Сибири, израильский военный атташе принялся  натаскивать
нового друга, объясняя ему преимущества ракетных войск перед даже танками.
Бендецкому было не до отпуска - он  творил  историю.  В  двадцать  третьем
Россия продала за рубеж больше зерна, чем в пресловутом тринадцатом  году.
Впрочем, насколько понимал Гусман, в провинции жизнь легкой не стала, но и
голода в Поволжье, о котором он читал  в  учебниках,  тоже  не  случилось.
Такая огромная страна, разве ее за несколько  лет  поднимешь?  Правда,  не
нужно было  бросать,  чтобы  поднимать  не  пришлось,  но  это  уж  другая
проблема.
     От  премьера  Визеля  Гусман  получил   хорошее   теплое   письмо   с
благодарностью за службу отечеству и написал в ответ, что хочет остаться в
России до конца. Премьер понял, что имеет в виду посол, и ответил коротко:
"Оставайся".
     С Лениным Гусман вел долгие беседы о мировой системе  капитализма,  о
роли пролетариата, информацию выдавал дозированно и только  ту,  что  была
разрешена контрольным советом Моссада. Гусман вовсе не надеялся,  что  ему
удастся склонить вождя к тому, чтобы вернуть Россию прежним  хозяевам.  Но
первые демократические выборы  двадцать  третьего  года  -  заслуга  посла
Израиля в России. И первая большая радиостанция на  Шаболовке  -  тоже.  И
первую электростанцию  Ильич,  несмотря  на  сопротивление  Бонч-Бруевича,
заложил лично, а Гусману позволил бросить лопату песка.
     Все шло хорошо. Вот только  здоровье,  его-то  никакими  израильскими
советами не поправишь. Осенью двадцать второго  Ильич  слег.  После  весны
двадцать третьего доверительные беседы прекратились -  вождь  едва  двигал
тяжелым языком, а к осени и вовсе замолчал, только глаза выдавали натужную
работу мысли, не  способной  найти  выход  и  потому  медленно,  но  верно
убивающей организм. Мысль, если не давать ей выхода, отравляет так же, как
продукты распада...
     Как и положено, Ленин умер  21  января  1924  года.  Траурный  митинг
должен был открыть Тухачевский, который  считался  по  праву  единственным
продолжателем дела Ленина. Бухарин, третий человек в  государстве,  должен
был произнести речь.


     Всего  не  учтешь,  и  часто  история  меняется  из-за   элементарной
забывчивости. Гусман забыл о Троцком. А  почему  он  должен  был  помнить?
После гражданской пламенный Лев Давидович был отодвинут на второй план еще
более пламенным Тухачевским. Кем был Троцкий  в  двадцать  третьем?  Всего
лишь заместителем наркома по делам национальностей. Пешка, вот и забыли. В
ночь перед похоронами вождя Тухачевский, возвращаясь  в  свою  кремлевскую
квартиру, неосторожно поставил ногу на верхнюю ступеньку, не  удержался  и
покатился по лестнице. Перелом шейных позвонков, умер на месте. И траурный
митинг открыл Троцкий.


     - Отозвали меня осенью двадцать четвертого, - сказал  Арье.  -  Новым
послом назначили Фиму Котлярского.
     - Мы же с ним учились в университете! - воскликнул я.
     - Он был послом аж до тридцать третьего. А потом...
     Арье замолчал, перебирая старые фотографии.
     - Что потом? - нетерпеливо сказал я.
     - А потом  дипотношения  были  прерваны.  Троцкий  сделал  ставку  на
Гитлера, он, конечно, догадывался, что в Германии  тоже  есть  израильский
посол. Точнее, был до прихода фюрера... Троцкий не желал портить отношений
с немцами.
     - А Россия? - спросил я. - Что стало с Россией?
     - Видишь ли, первый концлагерь на Соловках организовали еще при  мне.
История повторилась, Песах, только вот Троцкий оказался пожестче  Сталина.
И вспоминать не хочется, извини.
     - Но ведь этого не было, - сказал я. - Всего, что  ты  рассказал.  Ты
ведь не мог быть послом в той России, которая стала Союзом, и  которую  мы
изучали, и из которой мы все родом.
     - Песах, тебе веселее становится от мысли, что в  тот  момент,  когда
наше посольство прибыло в Москву, образовалась  альтернативная  линия?  Мы
хотели сделать счастливой хотя бы одну Россию!
     Арье  сложил  фотографии  в  альбом,  передо  мной  сидел  вовсе   не
моложавый, как мне показалось при встрече,  а  стареющий  человек.  Борода
была седой, а лицо - усталым. Я попрощался.


     Институт темпоральных дипломатов до сих пор не рассекречен. Но  вчера
Арье познакомил меня с Руди Натаном, который был послом Израиля в Германии
с 1925 по 1933 год. Натан сказал, что Моссад уже принял  решение  раскрыть
кое-какую информацию о миссии послов.
     Завтра все репортеры набросятся на эту сенсацию, я  всего  лишь  хочу
опередить господ журналистов. К тому  же,  с  утренней  почтой  я  получил
письмо из МИДа, где мне предлагают отправиться послом в Соединенные Штаты.
Период я могу выбрать сам. Я предпочел бы Россию, но раз  это  невозможно,
согласен вручить верительные грамоты  Аврааму  Линкольну.  Может,  удастся
спасти его от пули?





                                П.АМНУЭЛЬ

                         ГАДАНИЕ НА КОФЕЙНОЙ ГУЩЕ




     Мой сосед, комиссар тель-авивской уголовной полиции Роман Бутлер,  не
появлялся у меня всю неделю, и в субботу вечером я зашел к нему сам. Мира,
жена Романа, сидела  на  площадке  стереовизора  и  играла  в  бесконечном
мексиканском сериале, тянувшемся, похоже, с прошлого тысячелетия. Когда  я
вошел, отрицательный герой по имени Фучидо  брал  за  горло  положительную
героиню Марию Эскудо. Уверен, что любой на его месте поступил бы  так  же.
Спрашивать Миру,  вошедшую  в  роль  Марии,  о  том,  дома  ли  муж,  было
бессмысленно, и я прошел в комнату Романа. Комиссар сидел в кресле у стола
и лазерным карандашом выводил на  потолке  какие-то  иероглифы.  Иероглифы
мерцали тускло-зеленым и медленно гасли.
     - Садись, Песах, - сказал Роман, даже не посмотрев на меня: узнал  то
ли по шагам, то ли по моей привычке стучать в дверь, а потом открывать ее,
не дожидаясь ответа. - Садись и скажи, что тебе напоминает этот рисунок.
     Я сел на диван  и  задрал  голову.  Очередной  иероглиф,  прежде  чем
раствориться, напомнил мне, что я забыл купить масло,  а  компакт-доставка
не работает даже в моцей шабат, и утром придется самому  идти  в  магазин.
Выслушав мой ответ, Бутлер сказал:
     - Ассоциации историков и шизофреников  понять  невозможно.  По-моему,
это лошадь. Где ты разглядел пачку масла?
     - Не вижу никакой пачки масла, - возразил я. - По-моему,  это  просто
набор линий без всякого смысла. Просто я  вдруг  вспомнил,  что  не  купил
масла, вот и все. А если тебе нужны ассоциации по поводу этой  загогулины,
обратись к компьютеру, он тебе предложит миллион вариантов.
     - Уже предложил, - сказал Роман, погасил  карандаш,  включил  верхний
свет и повернулся ко мне. - Все варианты неверны.
     - Что значит - неверны? Разве эта штука означает нечто конкретное?
     - Видишь ли, Песах, эта штука означает, что мой помощник Йоэль завтра
сломает ногу, выходя из подъезда своего  дома.  И  похоже,  не  существует
способа предотвратить это стихийное бедствие.
     - Буду очень благодарен, - вежливо сказал я, -  если  ты  объяснишься
более понятно.
     - Объясняю. Мы занимаемся сейчас делом русской мафии.
     - О! - прервал я. - Опять? Не твой ли министр  уверял  неделю  назад,
что никакой русской мафии в Израиле никогда не было?
     - И он не обманывал. Но, тем не менее, мы этим делом занимаемся.
     - Занимаетесь тем, чего нет?
     - Что я в тебе ценю, Песах, - вздохнул Роман, - так это неспособность
выслушать без комментариев три предложения подряд.
     Я обиделся и замолчал на целый час, что позволило  Роману  рассказать
все до самого конца и даже чуть более того.


     Оказывается, два месяца назад произошло  совершенно  непримечательное
событие  -  некая  Сара  Вайнштейн,  которую  бросил  муж,  отправилась  к
гадателю, чтобы спросить о том, нужно  ли  ждать  его  обратно  или  сразу
завести любовника. Фамилию гадателя она вычитала  в  газете.  Газета  была
ивритская, и потому  Сара  вообразила,  что  гадатель  не  умеет  говорить
по-русски. "Русским" она  не  доверяла  -  начиная  от  уборщиц  и  кончая
предсказателями будущего. Кроме того, она ожидала,  что  в  гадании  будет
помогать компьютер, и это придаст предсказанию силу научного закона.
     Все оказалось наоборот. Во-первых, в кабинете не было компьютера - то
есть, вообще не было, даже выносного терминала, что в наши дни иначе,  как
нонсенс, не воспринимается. Во-вторых, на  иврите  гадатель  Меир  Шульман
говорил без акцента только "шалом" и "кесеф лифней авода", что  напоминало
пресловутое "казнить нельзя помиловать". Деньги Сара выложила, после  чего
Шульман  приступил  к  процедуре  гадания,  каковая  оказалась   стара   и
неинтересна: гадатель поднес Саре чашечку кофе, попросил  выпить,  чашечку
перевернуть и заглянуть на дно. Обычное гадание на кофейной гуще, знала бы
- ни за что не пришла бы.
     Кофе оказался неприятен на вкус и явно плохих сортов. На дне  чашечки
в потеках кофейной гущи оказались контуры странных фигур, по мнению  Сары,
крокодила и Большой Медведицы, как ее изображают в учебнике астрономии для
тихона. Шульман же, поглядев в чашечку, сказал немедленно, что муж к  Саре
не вернется, а любовник ей противопоказан. Кроме того, завтра  ее  ожидает
хирургическая операция, после которой она вообще  должна  будет  забыть  о
мужчинах.
     Сара покинула кабинет с чувством  глубокого  неудовлетворения,  а  на
следующее утро ей стало плохо, ее отвезли в "Хадасу", где женщине  сделали
срочную операцию по поводу какой-то нераспознанной и запущенной болезни. И
в результате Саре действительно пришлось о мужчинах забыть.
     Выйдя через неделю из больницы, Сара отправилась  к  гадателю,  чтобы
извиниться за проявленное недоверие,  но  Шульман  принять  ее  отказался,
мотивировав отказ тем, что никогда не принимает одного клиента дважды.
     После этого Сара Вайнштейн обратилась в полицию.


     - Ты понимаешь, - сказала она  полицейскому  следователю,  -  это  не
гадатель, гадателей я знаю, перевидала их миллион. Что он там мог  увидеть
на дне чашки? Ничего там не было. А сказал  он  все  точно  -  диагноз,  и
сколько времени будет идти операция, и где сейчас мой муж,  и  почему  мне
никогда не иметь любовника...
     - Ну и  что?  -  скучая,  спросил  полицейский.  -  Ну,  угадал  твой
гадатель. Что ты против него имеешь? Он взял с тебя лишние деньги?
     - Он слишком много знает! - выпалила Сара.
     - Мы непременно выясним, откуда он знает слишком  много,  -  пообещал
полицейский, чтобы избавиться от посетительницы.
     Но избавиться от Сары Вайнштейн оказалось не так просто. На следующий
день она явилась опять и спросила, каковы  результаты  расследования.  Она
приходила  целую  неделю,  после  чего  следователь  вынужден   был   ради
собственного спокойствия проверить компьютерное досье Меира Шульмана.
     Вот тогда-то и родилось дело о русской мафии.


     В тот  же  вечер  полицейский  следователь  Хаим  Бар-Хаим  явился  к
комиссару Бутлеру.
     - Я  вынужден,  -  сказал  он,  -  обратиться  к  тебе  через  голову
непосредственного начальника. Дело в том, что сегодня утром по  совершенно
пустячному делу я посетил гадателя на кофейной гуще, и он сказал мне,  что
в полдень я едва не погибну в аварии, в пять часов  вечера  мой  начальник
отстранит меня от дела Милюкова, а в семь я приду к тебе и  все  расскажу.
Сейчас семь, и я пришел.  В  двенадцать  в  мой  вертолет,  действительно,
врезалась неуправляемая авиетка, и я чудом сумел приземлиться.  А  в  пять
мой шеф, действительно, отстранил меня от дела Милюкова, и это кажется мне
самым странным.
     Комиссар Бутлер, не отрывая взгляда от дисплея, сказал  Бар-Хаиму  то
же самое, что Бар-Хаим сутки назад говорил Саре Вайнштейн.
     - Нет,  -  настойчиво  продолжал  следователь.  -  Это  не  случайные
совпадения.  Между  двенадцатью  и  пятью  часами  я  вошел  в   компьютер
налогового управления и затребовал сведения о клиентах гадателя  Шульмана.
После чего обзвонил сто семнадцать человек - не я лично, конечно,  но  мой
компьютер. И не их лично, конечно, а их компьютеры, где хранились сведения
о посещениях гадателя. Так вот: все  без  исключения  случаи  предсказаний
оказались верны.
     - Завтра же пойду к нему, - заявил Бутлер. - Пусть  скажет,  идти  ли
мне в следующий четверг на свадьбу к Мишке Зайделю.
     - Я еще не сказал главного, - вздохнул следователь Бар-Хаим. - Дело в
том, что этот Шульман приехал из России пять  лет  назад,  а  там  он  был
физиком и не гадал ни на кофейной гуще, ни на картах - ни на чем.  И  еще:
почти все клиенты Шульмана проходили у нас по какому-нибудь делу. И  более
того, среди этих клиентов оказался и мой начальник  -  единственный,  кто,
естественно, ни по какому делу не проходил, и потому я даже  не  удивился,
когда в пять меня отстранили от дела Милюкова, потому что  ждал,  что  так
оно и будет, и решил отправиться к тебе, раз уж было предсказано...
     - Господи, - сказал Роман, - почему следователи так косноязычны?  Сто
слов в одном предложении. Садись к компьютеру и напиши  все,  что  сказал.
Возможно, это будет более понятно.


     Это, действительно, оказалось более понятно. Через час Бутлер уяснил,
что:
     - дело Милюкова связано с попыткой петербургских мафиози  закупить  в
Израиле крупную партию лазерных пулеметов "Мецар";
     - среди клиентов гадателя  Шульмана,  действительно,  много  людей  с
уголовным прошлым. Более того,  среди  клиентов  оказались  люди,  которые
проходили  подозреваемыми  по  незаконченным  делам.  Все  дела   тянулись
месяцами по причине невозможности доказать обвинение;
     - во всех случаях, которые удалось проверить,  предсказания  Шульмана
сбывались полностью.
     У комиссара возникло несколько вопросов. Один из них: почему Бар-Хаим
был без объяснения причин отстранен от дела, которое вел второй месяц? Это
был простой вопрос. Бутлер позвонил Кахалани, начальнику уголовной полиции
Герцлии,  в  чьем  ведении  находилось  дело  Милюкова,  и  спросил,   что
происходит.
     - В том то и дело, что ничего, - мрачно сказал Кахалани. - Не удается
ничего доказать. А Бар-Хаима я  отстранил  потому,  что  он  не  прилагает
достаточных усилий...
     У Бутлера на этот счет сложилось иное мнение, но он предпочел  им  не
делиться. Беднягу Бар-Хаима он пригласил к  себе  домой  и  учинил  ему  в
неофициальной обстановке допрос с пристрастием.
     - Всю ночь просидели, - сказал мне Роман. - К утру я уже не соображал
ничего, а Бар-Хаим ничего не соображал с самого начала.  Прежде  всего  мы
проверили все обстоятельства дела Милюкова, и я понял, что никаких  ошибок
в  следственных  действиях  Бар-Хаим  не  совершал.  Он  уже   практически
подготовил материал для взятия Милюкова под стражу. Сложность  заключалась
в том, что Милюков - гражданин  России,  живет  в  Екатеринбурге,  значит,
действовать нужно было через официальные межгосударственные каналы...  Да,
Бар-Хаим затянул следствие, но не настолько, чтобы отстранять его в  самый
ответственный момент.


     Роман  Бутлер  всегда  любил  ссылаться  на  свою  интуицию,  которая
подсказывала ему только верные решения. Я-то знал, что нет у него  никакой
интуиции, а есть опыт плюс информация. В данном случае интуиция подсказала
ему, что дело нечисто. Я  даже  не  стал  иронизировать  по  поводу  столь
потрясающего  умозаключения,  только  пожал  плечами,   поскольку   обещал
молчать.
     - И нечего иронизировать, -  сказал  Роман,  правильно  расценив  мои
жесты. - Что бы ты сделал на моем месте? Не отвечай, я и сам знаю:  ты  бы
стал проверять, нет ли у гадателя Шульмана связей в преступном мире, и  не
от своих ли клиентов он получает информацию, которой  потом  пользуется  в
предсказаниях. Эта идея имела  бы  смысл,  если  бы  не  история  с  Сарой
Вайнштейн - она-то какое имела отношение к русской мафии, Милюкову и  всем
прочим уголовным делам?
     Именно поэтому Роман решил поговорить с Сарой.
     - Скажи, - спросил он, -  почему  ты  решила  пойти  именно  к  этому
гадателю? Почему не к другому?
     - У других я была, - сказала Сара. - Все они врут.  Объявление  этого
Шульмана я прочитала в газете "Маарив",  оно  было  набрано  таким  мелким
шрифтом, что я подумала: этот господин либо не нуждается в клиентах,  либо
жутко стеснен в средствах. В любом случае, это было непохоже на тех жуков,
которые нагло врут, рекламируя свой бизнес...
     - Если ты не доверяешь всей этой братии, то почему ходишь? -  резонно
спросил Бутлер.
     - Да, не доверяю... Но ведь я и мужу своему никогда  не  доверяла,  а
все же спала с ним, пока он не сбежал...
     Довод был железным.
     - Насколько я понимаю, - сказал Роман, - все гадатели тебя  обманули,
а этот сказал правду, что показалось  тебе  подозрительным,  и  ты  решила
обратиться в полицию.
     - Подозрительным? Он слишком много знал, вот что!
     Разговор пошел по второму кругу, но Бутлер уже выяснил, что хотел.


     - Вот и вся информация, которой я располагал  на  следующее  утро,  -
сказал мне Роман. - А  теперь  я  разрешаю  тебе,  Песах,  открыть  рот  и
предложить свою версию. Я же вижу, как тебе не терпится.
     - По-моему, все совершенно ясно, - сказал я. -  Эти  твои  российские
мафиози вошли в контакт с нашими преступными элементами. Для  того,  чтобы
не  встречаться  лично,  они  устроили  театр  с  предсказателем.  Шульман
принимал посетителей и служил как бы  почтовым  ящиком.  Поэтому  все  его
предсказания были правильными - он всегда точно знал, что кому говорить. А
этот... как его... начальник Бар-Хаима, он тоже  связан  с  преступниками,
именно потому Бар-Хаим никак не мог получить решающие доказательства.  Что
касается объявлений  в  газете,  то  Шульман  вынужден  их  давать,  чтобы
оправдаться перед налоговым управлением. Он потому и печатает такие  куцые
объявления, что посторонние клиенты ему ни к черту не нужны. Более того  -
дает объявления в "Маарив", а не во "Время", потому что знает: израильтяне
к объявлениям, набранным компьютерным петитом, относятся как к  мусору,  а
"русские" знают, что такие объявления даются только из-за недостатка денег
и вовсе не свидетельствуют о некомпетентности предсказателя.
     - Гениально, как всегда, - сказал Роман. - Потрясающая  смесь  верных
догадок с бредовыми идеями. Но, чтобы  сделать  тебе  приятное,  скажу:  я
сначала думал так же. Единственное, что смущало - эта Сара, она в схему не
вписывалась. Если все гадание - прикрытие, то не мог  Шульман  предсказать
Саре ее судьбу так же точно, как он делал прогнозы своим липовым клиентам!
     - Случайность...
     - Ну, Песах... - укоризненно сказал Бутлер.
     -  Не  хочешь  же  ты  сказать,  -  рассердился  я,  -  что   Шульман
действительно во всех случаях занимался гаданием и во всех  случаях  гадал
правильно? Ведь я должен сделать такой вывод,  если  ты  утверждаешь,  что
случайность здесь не при чем.
     - О, уже теплее! - воскликнул Роман. - Кстати, ты меня  невнимательно
слушал. Ты помнишь, что сказал Шульман, когда Сара Вайнштейн обратилась  к
нему вторично?
     - Что я, склеротик? Он сказал, что никого не принимает дважды.  Ну  и
что? Хотел избавиться от женщины, только и всего.
     - Видишь ли, Песах, ни один из его клиентов действительно не приходил
к нему дважды - это легко проверить по компьютеру.
     - Ну и что? Конспирация. Он не хотел, чтобы его заподозрили... Ты  же
говоришь, что его клиенты - сплошь уголовники...
     - Не так резко. Подозрительные типы, скажем...
     - Какая разница?
     - Еще один момент из моего рассказа ты упустил в своей реконструкции.
Подскажу, чтобы ты не мучился: Шульман был  в  России  физиком,  занимался
какими-то слабыми взаимодействиями.
     - Помню я это, - пробурчал я. - Мало ли чем он  занимался  в  России?
Мой дед до репатриации был директором оборонного завода  в  Челябинске,  а
здесь до самой смерти починял старые транзисторы. О чем это говорит? Ни  о
чем.
     - Ты просто не хочешь признать, что неправ. Мозаика должна  содержать
все элементы.
     - Он что, твой  Шульман,  использовал  слабые  взаимодействия,  чтобы
просвечивать мозги  клиентов,  и  таким  образом  добывал  информацию  для
предсказаний? Ты же понимаешь сам, что это чушь.
     - И ты это понимаешь, - спокойно сказал Роман.  -  Зачем  нервничать?
Скажи сразу, что сдаешься.
     - Нет! Дай мне подумать. До завтрашнего вечера.
     - Думай, - разрешил Роман и включил лазерный карандаш.


     По-моему, он прекрасно понимал, что утром в воскресенье я  отправлюсь
к Шульману.
     Сначала я, конечно, посмотрел несколько номеров  "Маарива".  Запустив
программу "поиск", я нашел объявление. Оно действительно было таким куцым,
что потенциальный клиент просто обязан был не обратить на  него  внимания.
Потом  я  позвонил  гадателю  и  записался  на   прием.   Шульман   дважды
переспросил, действительно ли я хочу погадать на кофейной гуще, из чего  я
сделал логичный вывод о том, что случайный клиент  для  этого  человека  -
явление нежелательное.
     - Да, - сказал я по-русски, - мечтаю.
     И мы договорились  на  одиннадцать.  Честно  говоря,  я  боялся,  что
Шульман сбежит из дома перед моим приходом.
     Гадатель оказался человеком невзрачным и каким-то напуганным.  Принял
меня Шульман в салоне, просил подождать, пока закипит вода в кофейнике,  а
сам, тем временем, смотрел на меня изучающим  взглядом.  Возможно,  думал,
что бы мне наплести, чтобы было правдоподобнее.
     Я выпил кофе и перевернул чашечку. Кофе показался мне горьковатым и с
какими-то добавками. Чашечка была не фарфоровая, а пластмассовая,  хотя  и
не из обычной небьющейся пластмассы.
     - Вам когда-нибудь гадали на кофейной гуще? - спросил меня Шульман  с
ясно видимым опасением.
     - Конечно, - соврал я, - много раз.
     - Ага, - сказал он  с  сомнением,  -  значит,  основные  фигуры  вам,
наверно, известны?
     - Нет, - опять соврал я.
     Шульман бросил на меня недоверчивый взгляд, а  потом  забрал  у  меня
чашечку и заглянул на дно. Если бы он увидел там живого тигра, реакция  не
могла  бы  быть  более  стремительной.  Шульман  отбросил  чашечку  резким
инстинктивным движением, и "орудие производства", ударившись о край стола,
раскололось на три неравные части. Моя реакция оказалось, надо сказать, не
менее быстрой: я успел подхватить самый большой  осколок  прежде,  чем  он
упал на пол. Это было донышко и на нем - причудливая кофейная клякса.  Мне
никогда не гадали на кофейной гуще, но черного кофе я за свою жизнь  выпил
изрядное количество, и на дно чашек заглядывал неисчислимое множество  раз
- смею вас уверить, что даже самая вязкая жидкость не способна собраться в
столь странную каплю или, точнее, кляксу.
     -  Что  же  меня  ждет?  -   спокойно   спросил   я,   полагая,   что
профессионализм возьмет у Шульмана верх над страхом.
     У гадателя дрожали руки, когда я передавал ему злополучный осколок.
     - Да вы и сами знаете, - пробормотал он. - Завтра - допрос в  полиции
по делу о российской мафии. В ближайшие  дни  работа  над  рассказом...  а
может, главой в книге... в общем,  над  неким  текстом,  в  котором  некий
Шульман будет главным персонажем.
     - Если я -  вот  эта  загогулина,  то  вы,  скорее  всего,  правы,  -
согласился я. - Послушайте, я понимаю, что они вас запугали, но неужели вы
не могли прочитать собственную судьбу и выяснить, что добром это все равно
не кончится? Или ваш метод действует только на других?
     Шульман покачал головой.
     - А, понял, - продолжал я.  -  Вы  настолько  трусливы,  что  боялись
гадать себе лично, чтобы заранее не расстраиваться. Я прав?
     Шульман непроизвольно глотнул, но не произнес ни слова.
     - Может, мы вместе пойдем к моему другу Бутлеру?  -  сказал  я.  -  И
чашку захватим, а также и приборчик, который стоит у вас... где? В  шкафу,
наверно? Впрочем, если я знаю своего друга Бутлера,  он  сейчас  объявится
сам. Он, видите ли, очень нетерпелив.
     В дверь позвонили.


     - Если ты заранее знал результат, - сказал я Роману тем же вечером, -
то зачем натравил на Шульмана меня?
     - Операция по деморализации противника, - улыбнулся Бутлер.  -  После
тебя мы его взяли тепленьким. Видишь ли, его компьютер был  пуст,  он  все
хранил в голове. Я мог арестовать его еще вчера или даже два дня назад, но
такие  люди  от  страха  либо  мгновенно  раскалываются,  либо   врут   до
последнего, путая следствие и  самих  себя.  Я  думал,  что  после  твоего
наскока он врать не станет.
     - Иезуит проклятый, - с чувством сказал я.
     - А ведь этот человек, -  задумчиво  продолжал  Роман,  -  мог  стать
великим физиком. Лауреатом каким-нибудь.
     - Ты думаешь, сейчас он лауреатом уже не станет? - поинтересовался я.
- Наука есть наука. Получили же премии  в  свое  время  творцы  атомной  и
водородной бомб.
     - Не знаю, - сказал Роман. - Я бы не дал... Что меня в  этой  истории
потрясло, Песах, так это  наша  израильская  ментальность.  Приезжает  оле
хадаш, физик. Хороший физик. Возможная гордость науки. И даже  шапировской
стипендии получить не может,  потому,  видишь  ли,  что  никого  из  наших
научных боссов теория фронтальных мировых линий  не  волнует.  Не  волнует
настолько, что, когда Шульман выступил на семинаре в Технионе и  рассказал
о возможности полного  прогнозирования  личности,  ему  даже  вопросов  не
задали. Вежливо похлопали - и все. Представь его моральное состояние. А на
другой день... или через  неделю  -  неважно...  приходит  к  нему  некто,
напоминает  о  екатеринбургских  дружках  и  предлагает  неплохие  деньги,
побольше пресловутой стипендии, за то, чтобы  Шульман  открыл  свое  дело,
занялся гаданием... в том числе для людей, бизнес которых,  мягко  говоря,
далек от поисков справедливости на Земле.
     - Я бы пошел в полицию, - сказал я.
     - Не уверен. Если бы  тебе  предложили  выбирать  между  кошельком  и
жизнью... А Шульман, действительно, храбростью не отличается.
     - Но ты хоть понял, что он там открыл, этот Шульман? - спросил я.
     - Наши эксперты сейчас  разбираются,  а  Шульман  их  по  возможности
путает. Не потому, что действительно того хочет - просто вещи, которые ему
лично понятны, он не может внятно объяснить. Есть, знаешь, такая категория
ученых... Пока ясно одно: Шульман обнаружил (еще будучи в России, кстати),
что Вселенная пронизана  бесконечным  количеством  силовых  линий  слабого
взаимодействия. Но линии эти протянуты не только от точки к точке, но и во
времени - из прошлого в будущее. И, по идее, любое будущее  можно  сделать
видимым - если научиться эти силовые линии различать и  если  расшифровать
их очертания. В грубом сравнении  это  все  равно,  что  сделать  видимыми
силовые линии магнитного поля. Помнишь  школьный  опыт?  Кладешь  железные
опилки на лист бумаги, подносишь магнит и опилки мгновенно выстраиваются в
причудливые фигуры...
     - И для того, чтобы сделать видимыми мировые линии, понадобился кофе?
- недоверчиво сказал я.
     - Не сам кофе, а добавки. Плюс особый  вид  пластмассы,  из  которого
сделаны чашки. Плюс усилитель, который, как  ты  сам  догадался,  стоял  у
Шульмана в шкафу...
     - И непременно нужно, чтобы чашку переворачивал тот, чью судьбу нужно
предсказать, - сказал я.
     - Разумеется, ведь это твоя мировая линия должна  проявиться  на  дне
чашечки!
     - Но ведь кляксы на дне еще ровно ни о чем не говорят!  -  воскликнул
я. - Это как древнеегипетские тексты, их еще нужно расшифровать!
     - А чем, по-твоему, Шульман занимался  полжизни?  Принцип  он  открыл
давно, и первые опыты проделал, будучи еще  доцентом  в  Екатеринбурге.  А
потом... ну, не борец он, ты  же  видел.  Какие-то  местные  рэкетиры  его
вычислили быстрее, чем коллеги-физики. И  он  вынужден  был  предсказывать
успех или провал ограблений.
     - Ты хочешь сказать, что он сбежал в Израиль, спасаясь от  российских
преступников?
     - Он-то? Чушь. Ты читал, как президент Малышев взялся в свое время за
российскую преступность? Шефы Шульмана решили вывести его из-под  удара  и
репатриировали в Израиль. А здесь к нему пришли.  Мафия,  как  ты  знаешь,
международна, как ни банально это звучит.
     - Тогда вот тебе другая банальность, - сказал я. -  Научные  открытия
не должны делать люди, слабые духом. Иначе их используют вовсе не на благо
человечества.
     - Ах, - взмахнул руками Роман, - какие слова! Можно подумать, Сахаров
был слаб духом. Или Оппенгеймер.
     - Значит, - сказал я, не желая продолжать  исторические  аналогии,  -
бывшие гадатели на кофейной гуще,  действительно,  разбирались  в  мировых
линиях?
     - Нет, конечно. Без шульмановских добавок кофе почти не дает  эффекта
предсказания.  Кое-что  накопили,  конечно,  за   сотни   лет   -   сугубо
эмпирически. Моя бабка, например... Я тебе не рассказывал?
     И комиссар Роман Бутлер  поведал  мне  историю  о  своей  бабушке  по
материнской линии, предсказавшей на  кофейной  гуще,  что  внук  ее  будет
большим человеком в Израиле. К теме русской мафии эта история отношения не
имеет, и пересказывать ее я не стану.
     - Кстати, почему мафия русская? - спросил  я,  когда  весь  кофе  был
выпит, а чашки вымыты - переворачивать  их  мы  не  собирались.  -  Почему
русская, а не российская? Ты разве не понимаешь, что имидж русской алии от
этого...
     - Ах, оставь, - поморщился Роман.  -  Нет  на  иврите  разницы  между
словами "русский" и "российский". Можно подумать, что ты этого не  знаешь.
Полагаю, что имидж зависит не от игры слов.
     Возможно. И все-таки, я бы предпочел, чтобы в ивритских газетах  дело
Шульмана называлось как-то иначе. За евреев обидно, не за державу.





                                П.АМНУЭЛЬ

                                 ВЫБОРЫ




     - Помнишь, ты говорил мне о том, что  какого-то  бизнесмена  убили  с
помощью компьютерного дискета? - спросил  я  у  своего  соседа,  комиссара
тель-авивской криминальной полиции Романа Бутлера.
     - Что? - рассеянно переспросил Роман, глядя на  меня  как  на  пустое
место, или, если быть  точным,  как  на  министра  иностранных  дел  Игаля
Фишмана. Я повторил вопрос.
     - А! - сказал Роман. - Видишь ли, я, конечно, выразился фигурально...
Убили не дискетой, а программой,  которая  была  на  дискете  записана.  И
ничего тут интересного нет, мы быстро разобрались. Ты же помнишь, как пять
лет назад прошла эпидемия компьютерного гриппа?
     - Помню, - сказал я, передернувшись. Еще  бы  не  помнить!  Пять  лет
назад на рынке появились компьютеры типа ВР первого  поколения,  и  каждый
пользователь, вроде меня, получил  возможность  забираться  в  виртуальную
реальность  компьютерных  программ.  Тогда  же  появились  и  новые   типы
компьютерных вирусов. Нет, принципиально ничего  не  изменилось  -  вирусы
портили компьютерные программы, как и тридцать лет назад. Но ведь теперь в
каждой программе проживал с десяток пользователей, для  которых  в  данный
момент  эта  программа  ничем  не  отличалась   от   самой   взаправдашней
реальности! Подхватив  компьютерный  вирус,  можно  было  заболеть  вполне
реальной болезнью, которая от обычного, скажем, гриппа отличалась тем, что
имела полный  набор  симптомов  и  ни  малейших  следов  известных  врачам
вирусов. И если раньше врачи говорили, что лечат не симптомы,  а  болезни,
то теперь приходилось лечить именно симптомы, поскольку никакой физической
болезни, естественно, быть не могло.
     Но, черт возьми, можно ведь умереть и из-за симптомов! Я сам года три
назад едва не отдал концы, подцепив в программе "История Полинезии  в  XIX
веке" все симптомы гонконгского гриппа. Насколько я понял  моего  приятеля
Романа Бутлера, убийство, о котором  он  мне  так  и  не  рассказал,  было
осуществлено именно таким способом - некий пользователь умер от  симптомов
бубонной чумы, будучи абсолютно здоровым человеком!
     - Компьютер, - сказал я, - благо цивилизации, но  вымрем  мы,  скорее
всего, именно из-за компьютеров.
     - Здравая мысль, - одобрил Роман. - Надеюсь только, что, если арабы с
нами не справились, то и компьютерам не удастся. Разве что...
     Он замолчал и надолго задумался. Минут десять спустя, вылив из  чашки
Романа  остывший  кофе  и  налив  горячий,  я  рискнул  прервать  раздумья
комиссара.
     - Что? - переспросил он. - Нет, Песах, я вполне здоров. Ты же знаешь,
я предпочитаю не входить в виртуальную реальность, с меня хватит  обычного
дисплея. Я вот думаю, стоит ли втягивать  тебя  в  одно  дело...  С  одной
стороны, ты не программист... С другой стороны,  ты  историк,  и  сможешь,
возможно, поймать ошибку, если это была ошибка, а не преступление...
     - Что, - сказал я, - речь идет о преступлении?
     - Скорее всего, - вздохнул Роман. - Ну, хорошо, дело вот в чем.


     Чтобы  читателю  было  все  ясно,  скажу  сразу,  что  разговор   наш
происходил 17 мая 2020 года, то есть в самый разгар предвыборной кампании.
За места в  кнессете,  как  вы,  конечно,  знаете,  боролись  три  больших
партийных блока - Авода, Ликуд и Тиква, -  а  также  восемнадцать  партий,
среди которых были пять религиозных, и в их числе  даже  "Натурей  карта",
решившая войти в кнессет  несуществующего  для  этой  братии  государства,
чтобы уничтожить изнутри порождение гойского духа.
     В лидерах у Аводы был тогдашний премьер Хаим Визель,  а  у  Ликуда  -
будущий премьер Натан Бродецки. Блок Тиква  возглавлял  Реувен  Харази,  и
только из-за этого правые заполучили в  свое  время  двести  тысяч  лишних
голосов. Лидеров остальных партий и групп я перечислять не буду - те,  кто
политикой интересуется, могут назвать этих людей без моей помощи,  а  тех,
кто политикой не интересуется, мой список лишь утомит,  и  они  не  станут
читать дальше.


     Итак, дело заключалось в следующем. Утром 14 мая в полицию Тель-Авива
обратился пресс-секретарь Центральной избирательной комиссии  Рон  Кармон.
Срывающимся  от  волнения  голосом  он  объявил,  что  над   избирательной
кампанией нависла угроза срыва, поскольку некие злоумышленники  вывели  из
строя главный компьютер, ведавший предвыборной стратегией в рамках страны.
     Я полагаю,  что  любой  знающий  программист,  прочитав  эти  строки,
улыбнулся или даже залился здоровым смехом. Но нужно  учесть,  что  Кармон
был прекрасным юристом и неплохим политиком, но в компьютерах  понимал  не
больше... ну, скажем, чтобы никого не оскорбить, не больше,  чем  господин
Раджаби, президент государства Палестина.
     - Вы хотите сказать, что террористы взорвали главный блок? -  спросил
дежурный офицер.
     - Да вы что! - возмутился Кармон. - Компьютер цел, но...
     Короче говоря, объяснить ситуацию толком он не  смог,  а  на  просьбу
позвать кого-нибудь из программистов Центра отвечал, что  все  они  внутри
компьютера. Ввиду полной неясности  ситуации  Роман  Бутлер  отправился  в
Центр  лично  -  по-моему,  просто  для   того,   чтобы   поглядеть,   как
координируется избирательная кампания.
     К концу дня он смог уяснить только то, что программистам удалось-таки
выявить новый вирус и даже создать - за несколько часов! - противовирусную
программу.  Трое  системных  программистов,   работавших   в   виртуальной
реальности, были госпитализированы  в  "Ихилове"  с  симптомами  сибирской
язвы,  состояние  одного  из  них   критическое.   Опасность   дальнейшего
распространения вируса  была  ликвидирована,  как  и  опасность  заражения
пользователей, но программу исправить  не  удавалось  -  вся  предвыборная
кампания действительно оказалась перед угрозой срыва.
     - Мы сейчас работаем в двух направлениях,  -  завершил  свой  рассказ
Роман. - Мои сыщики ищут террориста, ибо иначе чем компьютерный террор,  я
этот  случай  квалифицировать  не  могу.  А  мои  программисты  вместе  со
знатоками из Хайтека пытаются наставить  компьютер  на  путь  истинный.  И
похоже, что им это не удастся без помощи историка. Это  мне  моя  интуиция
подсказывает, а ты, Песах, знаешь, что она никогда не ошибается.
     - Безусловно, - поспешил согласиться я. - И если тебя  устроит  такой
историк, как я...
     - Меня устроит, - протянул Бутлер. - Если ты не  будешь  вмешиваться.
Нужно только разобраться в ситуации и дать рекомендации.
     - Хоть сейчас, - сказал я.
     - Через десять минут, - возразил Роман. - Я допью кофе.


     В виртуальную реальность со мной пошел Гиль Цейтлин, лучший системный
программист Хайтека. По-моему, он получил четкие указания от Бутлера  -  в
случае моего вмешательства в события применять любые приемы нейтрализации,
как компьютерные, так и чисто физические.
     В   виртуальной   реальности   Центральная   избирательная   комиссия
размещалась в женевском Дворце Наций. Странная фантазия  -  интерьер  там,
конечно, замечательный, но неужели в Израиле не нашлось лучше? Мы вошли  с
Цейтлиным в большой зал, где за круглым столом сидели  двадцать  мужчин  и
одна женщина. Женщину я узнал  сразу  -  это  была  Офра  Даян,  правнучка
известного генерала, лидер женской партии "Цаира". Приглядевшись, узнал  и
мужчин - стереоизображения каждого из  них  я  много  раз  видел  либо  на
страницах газет, либо в телевизионных политических шоу.
     - Рады приветствовать тебя, Песах, - сказал Хаим Визель, показывая на
пустое кресло рядом с собой.
     - Ты меня знаешь? - пробормотал я, смущенный  столь  высокой  честью.
Почувствовал  толчок  в  бок  и  понял,  что  Цейтлин  призывает  меня  не
отвлекаться.
     Кресло оказалось не очень мягким, а взгляды, устремленные на меня,  -
изучающими.
     - Послушай, Песах, - обратился ко  мне  Натан  Бродецки,  сидевший  у
противоположной стороны стола, - что ты думаешь о народе, который в  своей
предвыборной программе провозглашает  передачу  палестинским  арабам  всех
территорий, которыми они владели в 1948 году? Тебе  не  кажется,  что  это
самоубийство? Я за такой народ голосовать не буду.
     - Тебя и  не  заставляют,  -  буркнул  Реувен  Харази,  лидер  Тиквы,
сидевший между двумя господами в черных шляпах -  равом  Шаем  из  "Дегель
а-Тора" и равом Леви из "Ягудат а-Тора". - У нас, к сожалению, демократия.
Но выслушать предвыборную программу каждого народа ты все-таки обязан.
     - Противно, видит Бог, - сказал Бродецки.
     - Не упоминай Его имени всуе! - возмутился рави Леви. -  Песах,  твое
счастье, что ты не политик, и тебе не нужно выбирать себе народ. Иначе  ты
оказался бы перед поистине неразрешимой проблемой, как все  мы.  Ни  одной
нормальной предвыборной программы! Это не евреи, а... - он махнул рукой  и
добавил что-то вроде "И творец это терпит..."
     - А я себе народ уже выбрал  и  знаю,  за  кого  буду  голосовать,  -
энергично заявил Зеев Кац, лидер небольшой правой партии, название которой
я никогда не мог запомнить. - Могу назвать, я не делаю из  этого  секрета:
это Израиль-четыре.
     После этих слов некая догадка мелькнула в моих  мыслях  и,  чтобы  не
упустить возможное решение, я немедленно спросил:
     - А сколько народов претендует на ваши голоса?
     - Сто тринадцать! - сказал Бродецки. - Вот  в  чем  проблема!  Нас-то
всего двадцать один.
     - Двадцать, - с кислым видом поправил рави Бухман из "Натурей карта".
- Женщина не считается, женщина не имеет права возглавлять нацию.
     - Понятно... - протянул я, а Гиль Цейтлин, стоявший за  моим  креслом
вне пределов видимости, гнусно хмыкнул.
     - Не могли бы вы, господа, -  сказал  я,  -  дать  и  мне,  историку,
возможность ознакомиться с предвыборными программами? Права голоса у меня,
естественно, нет, но я  должен  хотя  бы  определиться,  к  какому  народу
принадлежу.
     - По-моему, тебе место в Израиле-пятьдесят семь, - сказал рави Шай. -
Это планета безбожников.
     - Не надо на меня давить, - сказал я, становясь все более уверенным в
себе. - Сам разберусь.


     Я так понимаю, что исключительно психологическая инерция не позволила
компьютерщикам  Хайтека  сразу  определить  ситуацию.  А  может  (судя  по
гнусному хихиканию Цейтлина), в ситуации  они  давно  разобрались,  но  не
имели представления, как с ней справиться?
     В этом виртуальном мире не  народ  выбирал  себе  лидеров,  а  лидеры
выбирали себе народ. Не лидеры выдвигали лозунги, чтобы повести  людей,  а
народы предлагали свои программы и ждали, какую из них предпочтут  лидеры.
Перевернутый мир.  По-моему,  кто-то  из  программистов  просто  перепутал
контакты или написал в какой-то  программе  плюс  вместо  минуса.  Нет,  я
понимаю, что это чепуха. Но, черт возьми, я не  мог  упустить  возможности
изучить эту виртуальную реальность во  всех  ее  проявлениях  -  подобного
шанса для историка может не представиться никогда!
     И прежде всего я должен был обезопасить себя от Гиля Цейтлина -  мало
ли что придет ему в голову!
     - Этот господин, -  сказал  я,  показывая  рукой  себе  за  спину,  -
программист из Хайтека, и он хочет лишить вас всех законного права выбора.
     Разве я сказал неправду?
     Когда вызванные из соседней комнаты телохранители скрутили Цейтлина и
начали его допрашивать (надеюсь, в рамках дозволенных методов), я сказал:
     - А теперь - о программах. Хотел бы  начать  с  Израиля  под  номером
один. Где это, кстати?
     Мужчины переглянулись, а Офра Даян закатила  глаза  к  потолку,  и  я
понял, что сморозил глупость.
     - Ну, где бы это ни было, - бодро заявил я, - мне  бы  хотелось,  так
сказать, влиться в народ и...
     - Да пожалуйста, - сказал Натан Бродецки, нажал на столе перед  собой
какую-то кнопку, и я влился.


     Израиль-номер-один был на первый взгляд похож на марсианскую пустыню,
какой ее изображают в компьютерных играх (мне пришло в голову, что  пейзаж
именно оттуда и был  извлечен  какой-то  из  многочисленных  подпрограмм).
Красные пески, красные камни, и дома в Иерусалиме тоже были красные. Слава
Богу, евреи по улицам ходили не только не красные, но даже скорее  зеленые
- по-моему, от злости на самих себя. Я остановил одного (он тут же  сделал
движение, чтобы дать мне в ухо, и я с трудом уклонился) и сказал:
     - Радио "Свобода", Мюнхен. Хочу задать несколько вопросов  по  поводу
предстоящих выборов. Рассчитывает ли твой Израиль быть избранным, и какова
предвыборная программа?
     - Единственно верная, - отрубил прохожий. - Фабрики - евреям, земля -
арабам, мир - народам. Мы, евреи, будем работать на арабской земле и  жить
в мире. Есть возражения?
     - Никаких, - торопливо согласился я. - Только  два  вопроса.  Первый:
согласятся ли арабы? Второй и главный: согласятся ли... э-э... лидеры? Ну,
я не знаю, как вы их тут называете... Те, кто будет  выбирать  -  двадцать
мужчин и одна женщина. Их голоса ведь могут...
     - Мы твердо рассчитываем, что Визель и семь левых лидеров проголосуют
за нас. Правые должны проиграть, и  религиозные  им  помогут,  потому  что
будут голосовать за Израиль-третий, это очевидно.
     - А это, - я обвел рукой окружающее нас  красное  пространство,  -  и
есть та земля, которую вы хотите отдать арабам?  По-моему,  она  не  очень
хороша, а?
     - Эй, - сказал мой собеседник, - ты, видно,  ничего  не  понимаешь  в
геологии. Это же золотоносная порода! Наша страна - сплошная золотая жила!
     - А как насчет строительства и приема алии? - спросил я  после  того,
как отколупнул от камня кусочек и убедился, что мой собеседник прав.
     - Каждому из двадцати избирателей мы построим персональный дворец,  а
госпоже Даян - даже два. И машканты  дадим  льготные.  Алию  приветствуем.
Сколько их  сейчас,  голосующих?  Двадцать  один?  Ну,  до  тридцати  наше
хозяйство выдержит. Согласись, что больше  тридцати  начальников  на  одну
страну - слишком много. Придется менять закон о возвращении...
     - Ясно... - протянул я и увидел, обернувшись, хмурую физиономию  Гиля
Цейтлина. Значит, ему удалось обмануть бдительность охранников? Как,  черт
возьми, в виртуальной реальности перемещаются из  одного  мира  в  другой?
Нужно сказать слово? Или нажать на  какую-то  кнопку?  А  может,  написать
программу?
     Я просто захотел оказаться в Израиле-третьем - и стало так.


     Я стоял перед Стеной плача в тесной толпе мужчин в черных костюмах  и
шляпах. Каждый держал в руках Тору, каждый мерно покачивался, обращаясь  к
Творцу, я был здесь как белая ворона, да еще и без кипы - просто позор!  Я
поспешно выбрался на оперативный простор, а молящиеся, не глядя  на  меня,
отстранялись, как от прокаженного.
     Там, где обычно находился пост полицейской  охраны,  сидел  на  стуле
древний хасид, который при моем приближении  вытащил  из  какого-то  ящика
черную кипу и сказал:
     - Надень, и поговорим.
     Я надел.
     - Уверен, - продолжал хасид,  -  что  мы  отберем  два-три  голоса  у
Израиля-четыре, этих безбожников, у них в шабат ходят автобусы, а напротив
Большой  синагоги  в  Иерусалиме  находится  некошерный  магазин.  Неужели
Избиратели захотят управлять такой богопротивной страной и отдадут ей свои
голоса? Как по-твоему, Песах?
     У меня не было времени удивляться, откуда  хасид  знает  мое  имя.  А
собственно, почему и  нет  -  если  уж  я  оказался  в  виртуальном  мире,
информация о  моем  присутствии  вполне  могла  распространиться  по  всем
виртуальным Израилям.
     - А что вы думаете делать с арабами? - спросил я.
     - С какими арабами? - удивился хасид. -  Нет  никаких  арабов.  После
сорок восьмого года всех перерезали.
     - Так... А кто же работает на стройках? Кто совершает  теракты?  Кому
отдавать Голаны?
     - На стройках, барух а-шем, автоматизация. Голаны  отдали  кибуцникам
из нерелигиозных, за  ними  присматривают  ешиботники,  чтоб  не  нарушали
заповедей. Теракты - строго по  Его  указанию.  Главный  раввин  назначает
исполнителя,  исполнитель,  зихроно  ле-враха,  взрывает  бомбу  в  макете
автобуса, который стоит на макете таханы мерказит...
     - Исполнитель тоже, надо полагать, макет? - спросил я.
     - М-м... - замялся мой собеседник. - Этот вопрос еще не... Но ведь до
выборов два месяца, верно? Утрясем. Если Избиратели проголосуют за нас, то
исполнителем тоже будет макет. Когда вернешься, агитируй за нас, только мы
достойны того, чтобы нами управляли эти замечательные Избиратели.
     - Я должен подумать, - сказал я и отошел  в  сторону,  чтобы  собрать
разбежавшиеся мысли.
     Насколько я понял, здесь,  в  виртуальном  мире,  не  народ  выбирает
правителей,  а  профессиональные  правители  выбирают  себе  народ,  чтобы
управлять им. И потому здесь множество народов (множество Израилей?!), и у
каждого народа свои взгляды на историю, на  действительность,  на  будущее
страны. И каждый народ предъявляет лидерам-избирателям свои понятия о том,
как он, народ, будет поступать, если лидеры выберут именно его и станут им
руководить.
     Непонятно. А что в это время остальные народы - останутся  вовсе  без
руководства? Насколько я понял, Израилей тут тьма, и все разные, а лидеров
всего двадцать одна штука!
     - Эй, - позвал я своего религиозного собеседника, но не обнаружил его
рядом с собой. Более того, оказалось, что, пока  я  предавался  раздумьям,
причуды виртуального мира перенесли меня в какой-то очередной  Израиль.  Я
по-прежнему стоял неподалеку от Стены плача, но здесь  не  было  ни  толпы
молящихся евреев, ни даже, по сути, самой  стены  -  она  была  занавешена
огромным красным  полотнищем,  на  котором  десятиметровыми  буквами  было
написано: "Миру - мир!" Перед стеной стоял стол, покрытый красным  сукном,
а перед столом прохаживались евреи вовсе не религиозного вида.
     Что ж, подумал я, если мне нужны местные лидеры, я их  сейчас  увижу.
Кто-то же должен сесть за стол, кто-то должен встать и произнести речь!
     Я подошел поближе. Люди прохаживались, подходили и уходили, некоторые
даже передвигали пустые стулья или трогали  микрофон.  Не  садился  никто.
Наверно, я слишком долго стоял  на  одном  месте,  разглядывая  место  для
оратора, потому что меня толкнули в  бок,  и  старый  еврей  голосом  Гиля
Цейтлина сказал:
     - Если хочешь сказать слово, говори. А то ведь слово не воробей: если
не вылетит, то задохнется.
     Пораженный  такой  странной  интерпретацией  известной  поговорки,  я
неосторожно подошел еще ближе к микрофону, и толпа  мгновенно  замерла,  и
сотни глаз обратились ко мне, и мне ничего не оставалось, как  спросить  у
всех сразу:
     - Кто управляет вами? Какая политическая  система  в  вашем  Израиле?
Если у вас демократия, то кого вы выбираете в лидеры?
     Они стояли и смотрели на меня. Потом начали переговариваться  друг  с
другом, а я лишь улавливал обрывки фраз:
     - Демократия... а что это... да, у нас демократия... нас демократично
выбирают... а как это - разве мы сами  можем  кого-то  выбрать?..  кого?..
как?..
     - Послушай-ка, - сказал мне старик с голосом Цейтлина. - Если у  тебя
нет дополнений к предвыборной программе, сойди с трибуны. На носу  выборы,
а ты отнимаешь время.
     По-моему,   время   у   них   и   без   того    уходило    совершенно
непроизводительно, но с трибуны я все-таки сошел.
     - А как у вас в программе насчет Голан? - спросил я неизвестно  кого.
Действительно, кто бы кого бы и как бы ни выбирал, разве не проблема Голан
должна была стать краеугольным камнем?
     - Голаны нужно отдать, - сказал все тот же старичок, - но постепенно.
Каждый день по десять квадратных метров. И не сирийцам, а  американцам.  И
не отдавать, а продавать. По тысяче шекелей за квадратный метр.  Это  наше
кредо, и мы очень надеемся, что Избиратели  поймут  нашу  позицию.  И  ты,
когда будешь говорить с ними, постарайся  уж  донести  эту  мысль  ясно  и
непредвзято.
     Я пообещал донести и эту мысль, как и все прочие, но  ничего  не  мог
сказать относительно ясности, поскольку все в  моей  голове  перемешалось.
Отошел в сторонку и пожелал оказаться в каком-нибудь  нормальном  Израиле,
должны же быть и такие, где народ хотел бы того же, что и я сам.
     А чего, черт возьми, хотел я сам? К какому Израилю я присоединился бы
с легкой душой? К тому, который настолько силен, что может отдать  Голаны,
зная, что и без них обеспечит  свою  безопасность?  Или  к  тому,  который
настолько силен, что ни за что Голаны не отдаст - попробуй отними?  Или  к
тому,  который  отдает  Голаны  по  частям,  растягивая  удовольствие   от
переговорного процесса? Или к тому, где  нет  религиозных,  мешающих  есть
свинину и ездить в субботу на пляж? Или к тому, где религиозные  управляют
страной, поскольку лучше других знают, каким желал видеть Он свой народ?
     Я хотел быть в том Израиле, в котором родился и  к  которому  привык.
Насколько я понимал ситуацию, в виртуальной  реальности  этого  компьютера
мой  привычный  Израиль  отсутствовал  начисто.  Вместо  этого  программа,
зараженная неизвестным вирусом, создала сотни Израилей  -  ровно  столько,
сколько партий, движений, мнений и проблем существовало в реальном мире. И
каждый Израиль зажил своей независимой жизнью, придумав себе даже историю.
     И каждый из этих Израилей  должен  был  убедить  Визеля,  Бродецки  и
прочих лидеров-избирателей, что именно его история самая достойная. Бедные
избиратели. Больше всего мне захотелось вернуться  в  тот  зал  во  Дворце
Наций, где сидели двадцать мужчин и одна женщина, не  решившие,  за  какой
народ им голосовать.
     Компьютер исполнил мое желание мгновенно.


     - Так что, Песах? - спросил меня Хаим  Визель.  -  За  какой  Израиль
отдать нам свои голоса? Каким Израилем нам управлять?
     - Сначала скажи ты, - потребовал я. - Что станет  с  теми  Израилями,
которые не будут вами избраны? Они что - останутся без правительства?
     - Разумеется, - удивился Визель. - Если народ не знает,  чего  хочет,
не имеет смысла им управлять.
     - Да? - с сомнением сказал я. - В моем мире, я  имею  в  виду  -  вне
этого компьютера, народ-таки не знает, чего он хочет, потому что,  сколько
людей, столько и мнений. И, тем не менее, этим  народом  постоянно  кто-то
управляет...
     - Ясно, - прервал меня Бродецки. - Давайте заканчивать,  господа.  За
какой Израиль голосуем?
     - Да каждый за свой, - предложил я. - Ты, рави  Леви,  проголосуй  за
Израиль в кипе, а ты, господин Харази, за  Израиль  поселенческий,  а  ты,
господин Визель, за тот Израиль, что готов отдать Голаны,  потому  что  не
знает, что с ними делать. Каждому - свое, а?
     Они переглянулись. Эта  мысль  им  в  голову  не  приходила.  Точнее,
компьютер почему-то такую модель прежде не рассматривал. Почему бы и нет?
     Я неожиданно почувствовал очередной толчок в бок и  обнаружил  позади
своего стула все того же Гиля Цейтлина,  сумевшего,  видимо,  отбиться  от
охранников.
     - Хватит, Песах, - сказал Цейтлин. - Пора возвращаться.
     - Погоди, - сказал я, - я-таки не понял, что станет с теми Израилями,
которые не будут избраны.
     - Пошли, - приказал Цейтлин. - Объясню потом.


     Почему-то после пребывания в виртуальной реальности  у  меня  во  рту
остается привкус паленого провода. Я  сидел  в  кресле  и  облизывал  губы
высохшим языком.
     - Спасибо, Песах, - сказал Роман Бутлер, наливая мне чаю.  -  Ты  нам
очень помог...
     - Чем это? - удивился я. - Я ведь так ничего и не понял.
     - Это неважно. Поняли системщики, которые читали в твоем подсознании.
Мы нашли путь распространения вируса. И заказчика.
     - Кто же это? Надо думать,  один  из  этой  компании?  Не  рави  Шай,
надеюсь?
     - Не нужно гадать, я все равно не скажу. До выборов месяц,  не  нужно
сейчас никаких скандалов.
     - А жаль, - неожиданно заявил я. - Мне понравилась идея  -  чтобы  не
народ выбирал лидеров, а лидеры выбирали себе народ.
     - Народ у нас один, - сказал Роман, - а лидеров тьма.
     - Вот в этом ты и ошибаешься, - пробормотал я. - Народов у нас  тьма,
и каждым нужно управлять отдельно. Кто сказал, что  евреи  -  один  народ?
Евреи - это целая Вселенная, которая, как известно, бесконечна...
     Бутлер посмотрел на меня сочувствующим взглядом. Совершенно  напрасно
- я немного утомился, но вполне контролировал свои мысли.
     - Послушай, - сказал я. - Могу я опять погрузиться в компьютер?  Мне,
как историку, жутко интересно - там же  у  каждого  народа  свое  прошлое,
сколько ассоциаций, сколько линий!
     Бутлер покачал головой.
     - Антивирусная программа уже прошла, - сказал он. - Теперь  там  лишь
отражение нашей предвыборной кампании. Числа и статистика.
     - И народ выбирает лидеров, - сказал я. - Боже, как тривиально...





                                П.АМНУЭЛЬ

                          СЛИШКОМ МНОГО ИИСУСОВ




     Удивительно  не  то,  что  это  произошло.  Удивительно,  что  ничего
подобного  не   происходило   раньше.   Я   сказал   об   этом   директору
Штейнберговского института, господину Рувинскому и услышал в ответ:
     - Да, я тоже боялся с самого начала. Очень не люблю идей, лежащих  на
поверхности. Они выглядят простыми, но приносят столько хлопот...
     Он прав - хлопот оказалось достаточно. Но он и неправ тоже  -  может,
для христианина эта идея и лежала на  поверхности,  но  уж  никак  не  для
правоверного еврея. Ицхаку Кадури она, например, в голову не пришла,  хотя
началось все именно с него.


     Ицхак Кадури - личность. Родители его из Йемена, а сам он,  по-моему,
не от мира сего. Да вы  его  видели  по  телевидению  в  программе  "Конец
недели": рост метр восемьдесят, иссиня-черная борода,  под  которой  можно
угадать любые - по желанию - черты лица. И  взгляд  -  будто  отдельно  от
всего остального. Взгляд человека,  которому  не  нужен  компьютер,  чтобы
понять скрытый текст Торы.
     Насколько я понимаю, Кадури, ученик иешивы "Прахей  хаим"  явился  24
февраля 2028 года к господину  Равиковичу,  чтобы  обсудить  архитектурные
особенности  Второго  храма.  Ситуация  сложилась  достаточно   пикантная.
Директор Штейнберговского института был человеком, глубоко неверующим.  Не
верил он не только в Творца, который все это создал, но и в людей, которые
не умеют пользоваться созданным. Альтернативная история для его  -  прямая
возможность доказать всем, насколько  непродуктивно  и  непродуманно  все,
сделанное людьми. Показывая  очередному  посетителю  серию  альтернативных
возможностей, он всем своим видом как бы говорил:
     - Пойдешь налево - по шее получишь. Пойдешь  направо  -  не  дойдешь.
Пойдешь прямо - голову сложишь. И стоит ли вообще куда-то ходить??
     Хорошо, что  директор  института  очень  редко  имел  дело  с  живыми
посетителями. Да и не стремился - все по той же причине неверия  в  благие
намерения людей.
     Ицхак Кадури ничего не знал об этой особенности  директора  института
альтернативной истории и потому явился к  нему  в  кабинет,  надеясь  быть
выслушанным и понятым.
     - Мой далекий предок был из рода Коэнов  и  жил  во  времена  Второго
храма, - сказал он. - Значит ли это, что я могу увидеть ритуал  принесения
жертвы своими глазами?
     - Если то, что ты говоришь, правда, то да, можешь, - ответил господин
Равикович.
     - Я никогда не лгу! - возмущенно начал было Кадури, но был немедленно
перебит.
     - Уважаемый, - сказал директор, - что знаешь ты о  правде?  Даже  то,
что выглядит истиной, может оказаться заблуждением, верно?
     Поняв, с кем имеет дело, Кадури смирил гордыню и сказал кротко:
     - Ты сам можешь проверить - я действительно потомок коэнов. Я  прошел
детектирование с помощью аппарата генетического сканирования.  Мой  прямой
предок служил в Храме примерно за сорок лет до его разрушения.
     - Понимаю, - рассеянно сказал директор. -  Как  раз  когда  распинали
Христа.
     При упоминании имени нечестивого проповедника Кадури побледнел,  что,
впрочем, никак не отразилось на цвете бороды, и воскликнул:
     - О чем ты говоришь?!
     - Ах, - сказал директор. - Это неважно. Я не верю в Христа.
     Он не сказал при этом, что и в Творца вместе с Моше он не верит тоже.
И следовательно, праведные труды как самого Кадури,  так  и  его  далекого
предка, считает никчемными.
     Многие  исследователи,  занимавшиеся  этой  историей,  полагают,  что
личные качества господина Равиковича никак не могли повлиять  на  развитие
событий. Я же думаю, что не будь директор института столь циничен,  он  не
дал бы  Ицхаку  Кадури  совет,  изменивший  мир.  Он  бы  просто  направил
посетителя к любому  из  операторов  для  прохождения  теста.  Но,  будучи
агностиком, господин Равикович,  напутствовал  посетителя  словами:  -  Не
думаю, чтобы Христос существовал. Если ты встретишь в альтернативном  мире
проповедника из Назарета, не рассказывай  ему  о  том,  что  его  распнут:
наверняка он не тот, за кого его принимают.
     Это было последние слова, которые Кадури услышал в  этом  мире  перед
тем, как оператор нажал на клавишу пуска. Наверняка только поэтому  он  их
запомнил.


     Обычно посетители  Штейнберговского  института  не  дают  себе  труда
задуматься над одной тонкостью. Как известно, никаких альтернативных миров
не было бы, если бы не существовало процесса принятия решения.  Камень  не
создает альтернативных вселенных, поскольку не от него зависит - упасть  с
обрыва или пролежать без движения еще столетие. Иное  дело  -  червяк,  не
говоря уж о венце творения. Каждую  секунду  приходится  решать:  поползти
налево или направо. Перелезть через ветку  или  обогнуть.  И  каждый  раз,
когда червяк принимает решение, возникает альтернативный мир, отличающийся
только тем, что в нем червяк принял не данное решение, а  противоположное.
С человеком - то же самое. Если он решил перейти улицу на красный  свет  и
попал под машину, то, ясное  дело,  существует  и  такой  мир,  в  котором
он-таки подождал зеленого светофора и остался жив. Это  известно  всем,  и
множество людей являются ежедневно в институт Штейнберга, чтобы поглядеть,
какой могла стать их жизнь после того, как они приняли  (или  не  приняли)
некое решение. Да, это известно,  но  кто  задумывается  над  тем,  что  в
альтернативном мире, в свою очередь, создаются  альтернативы,  принимаются
взаимоисключающие решения - и так до бесконечности? Понятие  бесконечности
для среднего посетителя - абстракция. Но Кадури,  всегда  имевший  дело  с
высшими материями, мог бы и задуматься о множественности альтернатив... Да
что говорить! Он отправился, имея одно желание - повидать Второй храм,  не
уничтоженный римлянами. А  в  мыслях  при  этом  застряли  у  него  слова,
сказанные господином Равиковичем. Вот и все - этого оказалось достаточно.


     В операторской в тот день дежурил Алекс Раскин -  человек  достаточно
опытный.  Пробежавшись  по  генетической  карте  Ицхака   Кадури,   Рискин
действительно отыскал Коэна, который возжигал жертвенные  огни  во  Втором
храме в тридцатых годах нашей эры. После чего оператор передал  управление
альтернативами на автомат, поскольку ему  было  решительно  все  равно,  в
какой из бесчисленных вероятностных миров отправить ученика иешивы.
     Когда ранней весной 3794 года от Сотворения мира проповедник по имени
Иисус Назаретянин прибыл в Иерусалим через Львиные ворота,  предок  Ицхака
Кадури, покупавший на  Виа  Долороса  золотое  кольцо,  сделал  две  вещи:
во-первых, послушал проповедь, во-вторых, побежал  в  Храм  жаловаться.  В
альтернативном мире,  куда  только  и  мог  попасть  Кадури,  предок  его,
естественно, слушать проповедь  заезжего  глупца  не  пожелал.  Означенный
предок  был  возмущен  до  глубины  души,  преданной  Творцу.  А  тут  еще
добавилось  собственное  возмущение  Ицхака  Кадури,   взлелеянное   двумя
тысячелетиями ненависти к самозванцу,  из-за  которого  еврейскому  народу
были причинены многочисленные страдания. Возмущение, возведенное во вторую
степень, оказалось так велико, что предок господина Кадури поднял камень и
бросил его в проповедника со словами:
     - Уходи, собака!
     А Ицхак Кадури, который в это время находился в теле  своего  предка,
еще и добавил. Этого делать нельзя было ни в коем случае.


     Пятый  прокуратор  Иудеи  всадник  Понтий  Пилат  возлежал   в   тени
смоковницы и глядел на вазу с  фруктами,  которая  закрывала  ему  вид  на
Масличную  гору.  Можно  было  позвать  Неврона  и  приказать,  чтобы   он
переставил вазу.  Но  для  этого  прокуратор  должен  был  приподняться  и
нашарить позади себя серебряный колокольчик. Неохота. Жара. В  этой  Иудее
всегда жара. Особенно когда нужно кого-то судить. Как сегодня.
     Когда ввели  изможденного  бородатого  еврея  в  драном  хитоне  и  с
кровоподтеками на лице, Понтий  Пилат,  морщась,  заставил  себя  сесть  и
облокотился о низкий заборчик бассейна. Теперь ваза не заслоняла вида,  но
мешал этот  еврей,  решивший  почему-то,  что  нет  лучшего  занятия,  чем
проповедовать в Иерусалиме. Правильно его побили.
     - Имя, - лениво сказал прокуратор.
     - Иешуа, - смиренно отозвался еврей и поморщился: он с  трудом  стоял
на ногах.
     - Философ?
     - Я говорю с людьми. Разве это преступление?
     - Нет, - равнодушно сказал прокуратор.
     - Тогда зачем же меня схватили твои стражники?
     - Ты дерзок, - сказал Пилат, с трудом сдерживая зевоту. -  Они  всего
лишь спасли тебя от побития камнями. И теперь мне нужно решить,  позволить
ли людям продолжить это богоугодное занятие.
     - Нужно, - внушительно сказал Иешуа, - возлюбить ближнего как  самого
себя.
     - О да! - хмыкнул Пилат. - Вы, евреи, любите  парадоксы.  Могу  ли  я
любить тебя как себя? Если я сделаю эту глупость,  мне  придется  посадить
тебя рядом с собой и поить тебя моим любимым вином,  и  положить  с  тобой
спать мою любимую наложницу, и поделиться с тобой властью. И не  только  с
тобой, но со всеми, потому  что  -  чем  ты  лучше  прочих?  И  что  тогда
настанет? Хаос. Совершенно очевидно, что нельзя любить  никого  с  той  же
силой, что себя. Ты глуп.
     Иешуа стал ему неинтересен, и Пилат сделал  знак,  чтобы  его  увели.
Помешал шум, раздавшийся со  стороны  лестницы,  ведущей  вниз.  На  крышу
поднялся начальник дворцовой охраны Менандр, лицо у него было растерянным,
а голос звучал неуверенно: - Господин... Тут еще  проповедник.  Из  низких
дверей на свет выступил изможденный еврей в порванном хитоне и с  огромным
кровоподтеком во всю щеку. Он увидел Иешуа и застыл  на  месте.  Застыл  и
прокуратор, не способный представить, что  два  человека  могут  быть  так
похожи друг на друга. Нет, не похожи - просто  единое  целое,  раздвоенное
волей богов.
     - Юпитер! - сказал Пилат, одним лишь словом выразив свое изумление. -
Ты кто?
     - Иешуа, - смиренно сказал  еврей,  не  переставая  сверлить  глазами
своего тезку. Если бы дело происходило двадцать веков спустя, один из  них
наверняка бросился бы на шею другому с возгласом "Узнаю брата Колю!" Но во
времена Храма кто ж знал не написанную еще классику советского периода?
     - Как ты попал сюда? - спросил прокуратор, чтобы выиграть время.
     - Я проповедую слово Божие, - сказал Иешуа-второй.
     - А! И ты тоже считаешь, что я должен возлюбить тебя как себя?
     - Это одна из основных заповедей, господин.
     - Вы смеетесь надо мной? Что за представление вы тут устроили? Ну-ка,
разберитесь друг с другом, кто есть кто.
     Возможно, оба Иешуа и смогли бы выяснить отношения, но в это время со
стороны лестницы опять послышался шум, и из тени на свет стража  выбросила
пинком еще одного изможденного еврея в  разодранном  хитоне  и  с  большим
кровоподтеком на щеке.
     - Так! - сказал прокуратор. - Ты тоже, надо полагать, Иешуа?
     - Иешуа, - смиренно сказал еврей, щурясь от яркого света.
     - Вот, что получается, - сказал прокуратор, -  когда  любишь  другого
как самого себя. Каждый становится тобой - всего-навсего. Кто  у  вас  тут
главный и чего вы добиваетесь этим маскарадом?
     - Я... - начали все три Иешуа одновременно. И замолчали,  потому  что
стража вытолкнула на крышу Иешуа номер  четыре.  Снизу,  с  площади  перед
дворцом, Пилат слышал нараставший рев толпы. Он подумал, что нужно усилить
охрану. И нужно послать за Первосвященником. С одним проповедником  он  бы
сладил и сам, но с четырьмя...
     - Нет, - сказал он, ни к кому конкретно  не  обращаясь.  -  Я  умываю
руки. Разбирайтесь сами - кто есть кто.


     Одиннадцать Иешуа из Назарета, похожие  друг  на  друга  больше,  чем
одиннадцать капель воды из одного источника, стояли  перед  Синедрионом  к
вечеру этого безумного  дня.  Первосвященник  переводил  взгляд  с  одного
проповедника на другого. Члены Синедриона  предпочитали  смотреть  в  пол.
Коэн, в теле которого находился  господин  Кадури,  стоял  в  стороне,  не
решаясь сделать ни одного лишнего движения. Собственно,  он  понимал,  что
любое его движение окажется лишним.
     "Хорошо, - думал он, - что это всего лишь альтернативный мир,  и  что
скоро я вернусь в свой, где Иешуа, если и был, то один, чего нам более чем
достаточно. Но почему... Как это произошло?"
     Ах, зачем он обманывал себя?  Ицхак  Кадури  прекрасно  понимал,  что
случилось. Он нарушил инструкцию, которую читал прежде, чем его впустили к
господину директору Штейнберговского института. Вместо того, чтобы  стоять
в стороне, он бросил в Иешуа камень. То есть, изменил  альтернативу.  И  в
этом мире у Иешуа из Назарета оказались две равноправные судьбы.  Вот  они
и...
     Нет, не сходилось. Ну, бросил он камень. Мировая  линия  должна  была
мгновенно раздвоиться, но он-то не мог оказаться на обеих линиях разом! Он
мог следить только за одной вероятностью. Ну, убила толпа этого  Иешуа.  И
все!  Никак  не  могло  получиться,  чтобы  одиннадцать  одинаковых  Иешуа
оказались почти в одно и то же время на одной иерусалимской улице...
     Господин Кадури не знал  теоретических  основ,  которые  преподают  в
Тель-Авивском университете. Естественно - в его иешиве этого не проходили,
поскольку ничего подобного не было ни в Танахе, ни в Мишне.


     - Любовь - единственный достойный правитель мира, -  сказал  Иешуа-1,
игнорируя вопрос Первосвященника о том, откуда он родом.
     - Нет, - мягко прервал его Иешуа-2, - миром правит лишь воля  Творца,
которую мы должны...
     - Братья, - звучно провозгласил Иешуа-3, - вы неправы.  Миром  должен
править мудрый царь, через которого Бог...
     - Какой царь, послушайте? - воскликнул Иешуа-4. - Только  народ,  сам
народ, способен управлять, и...
     - Народ, который ничего не понимает, если знающий  не  объяснит  суть
божественных  откровений?  -  пожал  плечами  Иешуа-5.   Остальные   шесть
экземпляров открыли было рты, чтобы высказать свои просвещенные мнения, но
Первосвященник поднял правую руку и провозгласил:
     - Народ, который, как вы говорите, способен управлять,  уже  высказал
свое мнение, решив побить вас камнями...
     - Не меня, - быстро сказал Иешуа-7, на лице которого действительно не
было традиционного кровоподтека.
     - И не меня, - подхватил Иешуа-9.
     При беглом осмотре оказалось, что  четыре  Иешуа  из  одиннадцати  не
испытали на себе гнева иерусалимской толпы.  Каждый  из  этих  Иешуа  едва
успел войти  в  город  через  Львиные  вороты,  как  был  тут  же  схвачен
легионерами и препровожден во дворец прокуратора.
     - Семь против четырех, - констатировал Первосвященник. -  Достаточно,
между тем, и одного - того, кто был побит первым. Народ сказал.
     - Распять их! - взревела толпа.
     Ицхак Кадури вжался в  стену,  рев  оглушал  его,  лишал  способности
думать. А думать было о чем. Если их всех распнут - как будет  развиваться
этот мир? Мир одиннадцати святых великомучеников? Или одного, возведенного
в одиннадцатую степень? Одиннадцать распятий  вместо  одного?  Одиннадцать
сыновей Творца, о которых  станут  говорить  христиане  этого  мира?  И...
Сердце Кадури заколотилось сильнее, потому что  он  понял,  наконец,  одну
простую  вещь.  Ничто  не  появляется  из  ничего.  Если  здесь   возникли
одиннадцать Иисусов, значит, в других десяти мирах их не осталось вовсе! В
каких - других? Только за несколько часов пребывания в этом Иерусалиме он,
Кадури, уже создал столько альтернатив! Но ведь возможно (возможно!),  что
один из этих Иисусов "выпал" в этот мир из его мира, мира  иешивы  "Прахей
хаим" и Штейнберговского  института.  Вот  почему...  Ну  да,  вот  почему
исчезло из могилы тело распятого  Христа!  Никуда  он  не  вознесся,  этот
мнимый сын Бога, он просто (просто?) переместился  в  альтернативный  мир,
вернувшись назад на каких-то четыре дня, и случилось это потому,  что  он,
Кадури, не подумав о последствиях, бросил камень в этого самозванца.
     Но тогда... Что случится, если  Синедрион  постановит  распять  всех?
Наверняка добрая половина Иисусов уже прошла эту неприятную  процедуру.  И
что тогда будет с альтернативами? Кадури  понимал,  что  он  опять  должен
принять  некое  решение.  Сейчас  Первосвященник  огласит  приговор.  Мало
времени. Нужно сделать так, чтобы никакого проповедника в его мире не было
вовсе. Чтобы он не родился! Что делать?  Что  сделать,  чтобы  человек  не
родился, если он уже заканчивает свой жизненный путь? Что... Кадури сделал
несколько шагов вперед, оказался перед судьями и сказал решительно:
     - Они правы. Все они - сыновья Бога.
     Ну, надо же сначала думать, а потом говорить!


     Сирены взвыли в операторской Штейнберговского института через полчаса
после того, как Кадури подключили к аппаратуре. Тело его выгнулось,  будто
от  удара  электрическим  током,  и  он  страшно  закричал.   Естественно,
предохранители выбило,  процедура  была  прервана,  и  нормальное  течение
причин и следствий восстановлено в полном объеме. Для мировой истории было
бы лучше, если бы это произошло секундой раньше.


     Вечером того же дня в Штейнберговском  институте  состоялось  срочное
совещание, на котором присутствовали министр по делам религий  Иосиф  Дар,
министр науки Мерон Стоковски,  два  Главных  израильских  раввина  и  еще
несколько высокопоставленных чинов, которых мне не  представили.  Кажется,
один из них был главой Шабака, службы контрразведки, - так мне показалось,
слишком уж подозрительно он оглядывал каждого из  присутствующих,  а  меня
так едва не испепелил взглядом.
     Честно говоря, до  последнего  момента  я  понятия  не  имел,  почему
директор Штейнберговского института господин Шломо Рувинский заставил меня
мчаться  в  Герцлию  из  Иерусалима.  Ицхака  Кадури  мы  не   увидели   и
побеседовать с ним не смогли - сразу  после  "возвращения"  его  увезли  в
"Ихилов", где так и не смогли пока вывести из состояния шока.
     - Барух а-шем, - сказал министр  по  делам  религий,  когда  директор
закончил рассказ о путешествии Ицхака Кадури в мир  его  предка,  -  слава
Творцу, что альтернативные миры существуют только в мыслях  реципиента.  Я
сам в прошлом месяце побывал в одном из своих, и скажу я вам, что...
     - Одиннадцать проповедников, - прервал министра Главный ашкеназийский
раввин Хаим Венгер, - Кадури что, их сам придумал? Плод фантазии, а?
     Шломо Рувинский покачал головой, и я видел, как трудно ему  сохранять
спокойствие.
     - Ни о какой фантазии нет и речи, - сказал он. - Альтернативные  миры
создаются в результате принятия решений, и они столь же реальны, как  наш.
Это может не соответствовать нашим представлениям о Сотворении, но давайте
не будем вести теологических споров, положение очень серьезное, господа.
     - Прошу понять, -  продолжал  Рувинский,  почему-то  взглянув  в  мою
сторону и  взглядом  попросив  участвовать  в  обсуждении,  -  что  обычно
альтернативные миры существуют обособленно. В каждом  был  свой  Иисус,  и
меня сейчас  не  интересует,  был  ли  он  действительно  сыном  Бога  или
заурядным проповедником. Кадури грубо нарушил инструкцию, произошел  некий
пространственно-временной прокол... Наши физики разбираются, и за  теорией
дело не встанет... Как бы то ни было, в мир,  где  оказался  Кадури,  были
перенесены десять Иисусов из соседних миров...
     - Которые оказались без Иисусов, - вставил я.
     - Совершенно верно, Песах, - отозвался директор.
     - А наш? - спросил я. - Наш-то Иисус тоже был в той компании?
     - Не знаю, - развел руками Рувинский. - Как это узнать?
     - Да очень просто, - сказал я. - Если после захоронения тело "нашего"
Иисуса исчезло из могилы, это могло означать лишь одно.
     - Только не говори, что этот самозванец вознесся! -  воскликнул  рави
Венгер.
     - Нет, конечно, - согласился я. - Он оказался в альтернативном мире в
результате  этого...  э-э...   пространственно-временного   прокола...   А
невежественные иудеи решили, что он действительно...
     Обидевшись за невежественных иудеев, оба раввина собрались произнести
возмущенные речи, но господин Рувинский призвал всех к спокойствию.
     - Все это, - сказал он, - сейчас неважно.
     - А что тогда важно? - воскликнул Главный сефардский раввин  Мордехай
Бен-Авраам. - Речь идет о посягательствах на основы веры!
     - Пойдемте, - коротко сказал господин Рувинский, решив,  видимо,  что
уже  в  достаточной  степени  подготовил  присутствующих  к   предстоящему
зрелищу.
     Мы спустились в подвал института, причем оба раввина  плелись  позади
всех и призывали Творца в свидетели глупости происходящего мероприятия.  В
отличие от них, я подозревал, что именно собирается показать  директор  и,
спускаясь по лестнице, раздумывал о судьбах мировых религий.


     Одиннадцать изможденных бородатых евреев в изодранных хитонах  сидели
на плиточном полу, поджав под себя ноги. Помещение было достаточно велико,
в углу его стоял стол  с  одноразовыми  тарелками  и  едой  из  ближайшего
магазина. Насколько я мог судить, никто из Иисусов к еде  не  притронулся.
Когда наша делегация вошла в комнату, один из  проповедников  поднялся  на
ноги и что-то произнес на гортанном наречии. Арамейского я не знал, но оба
раввина пришли в сильное возбуждение и покинули помещение.
     - Это  Иисус  номер  шесть,  -  сказал  Рувинский.  -  Я  их  пометил
фломастером, вон, на углу хитона. Этот говорит, что именно он, а не прочие
самозванцы, истинный царь иудейский. И именно  ему  Творец  поручил  нести
слово свое.
     Иисус номер три повернулся  к  своему  шестому  воплощению  и  смачно
плюнул, стараясь попасть в глаз.  Плевок  угодил  в  лоб  сидевшему  рядом
Иисусу, номер которого  я  не  смог  разглядеть,  и  в  комнате  мгновенно
возникла взрывоопасная ситуация. Если Господь и давал  какие-то  поручения
этим людям, то, судя по всему, каждому - свое. Иначе зачем было  поднимать
такой гвалт в закрытом помещении, где от размахивающих рук стало тесно как
в синагоге во время раздачи  подарков  новым  репатриантам,  а  от  орущих
голосов стало шумно, как на аэродроме во время старта "Боинга-988"?
     -  Пойдемте,  -  прокричал  господин  директор,  -  они  между  собой
разберутся. Не в первый раз.


     Теперь вы понимаете, почему на публикацию этой информации был наложен
запрет? Оба раввина  настаивали  на  признании  всех  одиннадцати  Иисусов
ненормальными и помещении их в психушку закрытого типа. Министр  по  делам
религий то ли всерьез, то ли в шутку предложил  Иисусов  распять  согласно
исторической традиции, повторив, не подозревая о том, известное сталинское
"нет человека - нет проблемы". Личность, которую я  принял  за  начальника
Шабака, сказала:
     - Выпустить в Палестину. Пусть проповедуют среди братьев-мусульман.
     А  когда  дошла  очередь  до  меня,   я   предложил   сделать   самое
естественное: передать каждого Иисуса какому-нибудь  христианскому  храму.
Папе Римскому за особые заслуги перед церковью - двух сразу. И это  станет
крахом христианства. Ибо если Папа не признает Иисусов сынами  Бога  -  он
согрешит, поскольку ничего не стоит доказать, что Иисусы настоящие,  а  не
какая-нибудь театральщина. А если Папа Иисусов не признает -  он  согрешит
еще больше. В любом случае - это просто смешно. Все равно, что дюжина Будд
или десяток праотцов Авраамов.
     По-моему, господин директор склонен был согласиться со мной, а  не  с
раввинами. Но решал не он. Дело  было  передано  в  комиссию  кнессета  по
государственной безопасности, так что, если бы не  Ицхак  Кадури,  решение
наверняка не было бы принято никогда. Кормить Иисусов  и  скрывать  их  от
народа  поручили  господину  директору   Рувинскому,   несмотря   на   его
решительные протесты. Слишком уж удобным оказался подвал  Штейнберговского
института.


     Историю  одиннадцати  Иисусов  вы  читаете  исключительно   благодаря
несдержанности главного виновника - господина ученика иешивы "Прахей хаим"
Ицхака Кадури. Выйдя из "Ихилова", он вернулся в иешиву, где  и  продолжал
изучать Тору, мучаясь  из-за  невозможности  поделиться  впечатлениями  от
пребывания в Иудее времен Второго храма. Но разве способен  человек  долго
держать в себе то, что рвется  наружу?  В  прошлую  субботу  бедный  Ицхак
все-таки проговорился - произошло  это  во  время  спора  между  учениками
иешивы, когда  кто-то  неосторожно  упомянул  Христа  в  качестве  примера
грубого навета антисемитов.
     Только что одного из Иисусов показали по телевидению.  По-моему,  это
был шестой номер. Мне показалось, что  у  него  более  задумчивый  взгляд.
Остальные - просто фанатики. Кстати, я изменил  свое  мнение.  Поздно  уже
передавать Иисусов  христианам,  поскольку,  просидев  полгода  в  подвале
института, они решили вернуться в лоно иудаизма. Но  число  одиннадцать...
Почему бы не выставить Иисусов против команды "Маккаби"  (Хайфа)?  Правда,
нужно научить их играть в футбол...  Думаю,  это  не  проблема.  Смышленые
парни. Научатся.





                                П.АМНУЭЛЬ

                          ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ ТВОРЕНИЯ




     Если стоять на краю скалы и смотреть вниз, в сторону древней крепости
Гамла, возникает ощущение, что мир еще не  создан  окончательно.  Кажется,
будто некие силы смяли материю земли и бросили в ожидании,  когда  складки
расправятся, и вместо гор и ущелий возникнет долина, способная  принять  и
прокормить людей. Шмулик Дорман приехал  в  заповедник  Гамла  в  субботу,
нарушив важнейшую заповедь, но он был не один, за его машиной  выстроилась
длинная очередь желающих совершить пеший тур от входных ворот  заповедника
до древней крепости - два часа пути по  жаре,  узкая  тропа,  петляющая  в
пожухлым кустарнике.
     Говорят, что в древности, если  человек  желал  приобщиться  к  идеям
Создателя, он уходил в пустыню,  голодал,  всячески  истязал  свою  плоть,
чтобы высвободить дух. Дух Шмулика Дормана высвободился, как  он  полагал,
еще  на  третьем  курсе  университета,  и  в  Гамлу  он  приехал  по  иным
соображениям. Во-первых, захотелось посетить Сирию и самому убедиться, что
за двадцать лет после передачи Голан  край  этот  потерял  свою  природную
привлекательность. А во-вторых, у Шмулика было странное ощущение,  что  он
найдет ошибку в программе только тогда, когда постоит  на  краю  пропасти,
заглянет в глубину, испытает страх высоты и тем самым встряхнет свой мозг,
заплесневевший  в  результате  нудных,  но  необходимых  для  диссертации,
исследований  в  области  многомерного  программирования.  Ощущение   было
интуитивным, а Шмулик привык доверять интуиции.
     Возможно, читателю захочется узнать, когда  все  это  началось,  и  я
назову  дату:  14  октября   2030   года.   Шмуэлю   Дорману,   докторанту
Бар-Иланского университета, как раз исполнилось двадцать четыре.
     Сзади просигналили, и Шмулик загнал свой  "форд-электро"  на  платную
стоянку, опустив десятидрахмовую монету в прорезь автомата. Нацепил  кепку
с большим козырьком и по  узкой  тропе  отправился  к  обрыву.  Там  он  и
простоял почти до вечера, время от времени отпивая  глоток  из  бутылки  с
колой. Голода он не чувствовал, а настороженных взглядов не замечал. Около
пяти вечера он понял, что нужно делать.


     Компьютерный мир Бар-Иланского системного комплекса насчитывал  около
сорока виртуальных  реальностей.  Точнее,  Шмулик  знал  тридцать  восемь,
причем в половине побывал лично, но на прошлой неделе к системе подключили
новый транслятор фирмы IBM, и число реальностей  должно  было  увеличиться
раза в три.
     Обычно  Шмулик  входил  в   ту   реальность,   где   мог   заниматься
исследованием текста Торы -  поисками  скрытых  слов  и,  по  возможности,
выражений. Это направление в исследовании Книги возникло лет сорок  назад,
и популярность приобрело после работ Ильи Рипса, обнаружившего  в  скрытом
тексте фамилии многих мудрецов,  упоминания  о  событиях,  произошедших  в
разные времена истории. После войны в заливе (январь 1991) в тексте  Торы,
если читать его через каждые  шестьсот  восемьдесят  знаков,  обнаружилось
слово "Саддам", и еще "русские скады". А  после  заключения  соглашения  с
Сирией (ноябрь 1997) в  Торе  нашли,  читая  через  каждые  тысячу  двести
тринадцать знаков: "Голаны" и "предательство". Долго спорили, что  имел  в
виду Создатель: то ли предательство в том, что Голаны отдали Сирии, то  ли
в том, что их не отдавали так долго, оттягивая  наступление  долгожданного
мира.
     Детство Шмулика прошло в Бейт-Шемеше, где он гонял  мяч  и  бегал  по
окрестным холмам, математикой увлекся впоследствии, когда из местной школы
перешел  в  иерусалимский  колледж.  Хотел  стать   программистом,   чтобы
придумывать, делать и продавать новые варианты замечательной  компьютерной
игры Dangeons & Dragons. Несколько игр он  действительно  создал,  но,  не
будучи в душе коммерсантом, продать товар не сумел и играл на досуге  сам,
воображая, что, когда у него появятся дети, проблем  с  новыми  играми  не
возникнет.
     Потом уже, в докторантуре Бар-Иланского университета, магистр  Дорман
увлекся программированием поиска скрытого текста в Торе. Занятие это  было
действительно увлекательным - после появления компьютеров  с  виртуальными
мирами, куда можно было "входить" и создавать любые мыслимые и  немыслимые
реальности, поиск текстов в тексте стал подобен поиску  оленя  в  лесу  по
едва видимым, но понятным настоящему охотнику, следам. Именно Шмулик после
двухнедельных блужданий по  чащобе  священного  текста,  вышел  на  тропу,
означавшую, в переводе на язык знаков, "Раджаби" и "президент  Палестины".
Произошло это месяц спустя после избрания Раджаби, из чего следовало,  что
Творец, создавая Тору, прекрасно знал,  как  будут  разбрасываться  святой
землей потомки праотца Авраама.
     Но с некоторых пор работа застопорилась. Причина,  возможно,  была  в
том, что Шмулику надоели простые истины. Ну, что, господа, ну, нашел он  в
тексте Книги слово "альтернатива" по соседству со словом "Штейнберг".  Так
ведь разве это новость? И без того все знают, что в  Институте  Штейнберга
изучают альтернативную историю. А других слов  по  соседству  не  было,  и
никакой дополнительной информации о деятельности института  получить  было
невозможно.
     Кстати, Шмуэль Дорман был первым, кто начал  искать  скрытые  в  Торе
слова не через равные буквенные интервалы, а по сложным вариациям,  благо,
пользуясь  новыми  компьютерами,  формирующими   виртуальные   реальности,
сделать это уже не составляло особой  проблемы.  В  одной  из  реальностей
Шмулик и нашел эту разорванную цепочку.


     Сказано было так: "Восьмая планета от Солнца, которая была..." И еще:
"Вошли они, но не смогли понять, что..."
     Вы когда-нибудь работали в компьютерах виртуальной реальности? Это не
для слабонервных. Во-первых,  постоянное  ощущение,  что  тебе  в  затылок
уперся  чей-то  внимательный,  изучающий  взгляд.  Во-вторых,  немедленное
выполнение всех желаний,  но  непременно  с  собственными  интерпретациями
компьютера - и кажется, что  окружающий  мир  больше  похож  на  палату  в
психбольнице.  Наконец,  в-третьих,  результат  расчетов   может   принять
совершенно непредсказуемую форму, а поскольку это происходит внезапно,  то
сохранить самообладание способны только тщательно тренированные  личности.
Но дело не в  ощущениях.  Шмулик  пришел  ко  мне,  как  сейчас  помню,  в
воскресенье, сварил себе кофе (он никогда не пил растворимого) и сказал:
     - Песах,  мы  знакомы  уже  три  года.  Как  по-твоему,  я  похож  на
ненормального?
     - Похож, конечно, - сказал я. - Так же как актер  Аба  Кон  похож  на
президента Раджаби, которого он изображал в передаче "Конец недели".
     - Намек понял, - сказал Шмулик, не огорчившись сравнению. - Я  только
что вернулся с Голан...
     - Ну, и как тебя пропустили сирийские таможенники? -  поинтересовался
я. - На твоем лице написано, что ты перевозишь в своем мозгу контрабандные
мысли.
     - Нормально, - рассеянно сказал Шмулик. - Так вот, стоя  у  обрыва  в
Гамле, я понял, почему на третьем уровне  чтения  Торы  возникают  обрывки
фраз.
     - Наверно  потому,  что  ты  просто  не  знаешь,  что  именно  хочешь
прочесть, - предположил я.  -  Ты  ведь  не  можешь  найти  скрытое  слово
"шарлатан", если не знаешь, что тебе нужно искать именно его.
     - Глупости, - буркнул Шмулик. - У тебя представления  еще  со  времен
Рипса. Ведя поиск в виртуальном  мире,  я  могу  обнаружить  любое,  сколь
угодно сложное выражение, если оно вообще существует в скрытом виде.  А  у
меня третий месяц получаются одни обрывки.
     - Сдаюсь, - сказал я. - Виртуальный мир компьютера произвел на меня в
свое время столь сильное  впечатление,  что  я  до  сих  пор  ощущаю,  как
захлебываюсь болотной жижей.
     - Дело привычки, - пожал плечами Шмулик.
     - Что же ты понял, глядя с обрыва в Гамле? - напомнил я.
     - То, что Тора, которую мы знаем с детства, содержит далеко  не  весь
текст, данный в свое время Творцом Моше Рабейну на горе Синай.
     Я промолчал, не желая комментировать это кощунственное высказывание.
     - Песах, - продолжал  Шмулик,  восприняв  мое  молчание  как  признак
неодобрения, - хоть ты и неверующий, но не можешь не  знать,  что  в  Торе
нельзя  изменить  ни  единой  буквы.  Текст  пронесен  сквозь  тысячелетия
неизменным.  В  свое  время  именно  идея  о  божественной   сложности   и
самодостаточности Торы позволила предположить, что в ее тексте  в  скрытой
форме  содержатся  упоминания  обо  всех  событиях  истории,   начиная   с
Сотворения мира и кончая Страшным судом. И то, что было, и то, что  будет.
Но  прочитать  пророчества  можно  только,  если  пользоваться  правильным
текстом. Одна выброшенная буква -  и  все,  поисковые  частоты  смещаются,
вместо второго слоя возникает информационный шум.
     - А ты копаешься аж в третьем слое, - сказал я, - и поэтому...
     - А хоть в миллионном! Во втором слое содержатся отдельные слова, как
показал еще Рипс. В третьем уже есть  целые  фразы.  Например,  "Президент
Клинтон заявил, что..." Это "Дварим", если читать со спиральным шагом. Что
сказал Клинтон? Почему это было важно? Фраза не окончена. В  третьем  слое
текста нет ни одной цельной фразы! И причина, по-моему, одна: та Тора, что
пронесена нами сквозь тысячелетия, та Тора, что изучают в ешивах, неполна.
Из текста выпал кусок. Где? Когда? Ясно, что очень и очень давно. Во время
Моше. Может, сам Моше и позабыл то, что ему было сказано Творцом. А?
     - Не думаю, - сказал я.
     - Совершенно неважно, что ты думаешь, - нетерпеливо сказал Шмулик.
     - А тогда зачем ты все это мне излагаешь?
     Шмулик допил кофе и заглянул на дно чашечки,  будто  хотел  прочитать
свою судьбу по кофейной гуще.
     - Я хочу, - сказал он, помолчав, - чтобы ты  составил  мне  компанию.
Одному страшновато.
     - Компанию - в чем?
     - Видишь ли, Песах, я собираюсь восстановить  полный  текст  Торы.  А
потом прочитать заново тексты второго и третьего  уровней.  И  тогда  буду
знать обо всем, что случится на много лет вперед.


     Я хотел отказаться. Не столько даже потому,  что  боялся  потонуть  в
виртуальном болоте, сколько потому, что не  видел  в  предложении  Шмулика
никакого смысла. Тора есть Тора, больше трех тысяч лет  она  неизменна,  и
совершенно ясно, что в ее тексте попросту нет мест,  куда  можно  было  бы
вставить слово без ущерба для содержания. Не говоря уж  о  кощунственности
самой этой идеи. Я действительно хотел отказаться. Я не оправдываюсь -  но
каждый, кто был знаком  со  Шмуэлем  Дорманом,  подтвердит:  если  Шмулику
пришла в голову идея, нет способа заставить его от этой идеи отказаться.


     Мы отправились в ту же ночь. Мне  лично  хотелось  спать,  но  Шмулик
утверждал, что именно такое  полусонное  состояние,  когда  "врата  мозга"
раскрываются для сновидений,  лучше  всего  подходит  для  путешествия  по
виртуальной реальности, создаваемой компьютерными программами.
     В лаборатории были машины девятого поколения, без  шлемных  приводов.
Это  очень  удобно  -  я  лег  на  мягкое  ложе  (матрац  фирмы  Аминах  с
ортопедическим  устройством),  рядом  пристроился  Шмулик,  сказал   "ввод
шесть-один-три", и мы отправились.
     Был текст, и мы были в этом тексте, и слова "Вначале сотворил Господь
небо и землю"  сказаны  были  твердо  и  однозначно,  и  не  было  никаких
сомнений, что так и происходило почти  шесть  еврейских  тысячелетий  тому
назад. Шесть тысячелетий, вместивших  двадцать  миллиардов  лет  реального
времени.  Первый,  второй...  шестой  день  Творения  -  мы  со   Шмуликом
прочувствовали их на себе. Нас опалял жар, нас остужал  ночной  мороз,  мы
видели первый дождь, а потом на мертвой Земле появились  рыбы  и  гады,  и
животные, и птицы. И ни единое слово не было  изменено  компьютером,  и  я
подумал,  что  ничего  и  не  будет  изменено  или   добавлено,   и   пора
возвращаться, потому что многое можно подвергать сомнению, но  есть  вещи,
которые...
     Кончился День шестой, "и закончил Бог к  седьмому  дню  работу  Свою,
которую Он делал..." Настал  первый  в  истории  Вселенной  шабат  и...  Я
почувствовал, что мир вокруг меня изменился. Сгустился воздух,  я  не  мог
пошевелить руками, но главное - я не мог  раскрыть  рта,  чтобы  попросить
Шмулика выпустить  меня  из  компьютерной  реальности,  которая  физически
давила на мысли.
     "И увидел Господь  дела  людей  на  много  поколений  вперед,  и  вот
гордыней обуяны люди, возомнили о себе..." Слова шли, как мне казалось, не
из компьютерной вязкой чащобы, а из моего же подсознания; вероятно, так  и
должно было быть, но, испугавшись,  я  пропустил  целую  фразу,  и,  вновь
получив возможность соображать, услышал: "И тогда передвинул Господь Землю
из центра мироздания и поставил в  центр  Солнце.  И  сказал  Бог:  и  вот
хорошо, будете знать свое место..."
     Не мог Господь сказать так! Ведь мы,  люди  -  любимое  Его  разумное
создание,  единственное...  Единственное?  Где  сказано  об  этом?  И  где
сказано, что, создав людей, определив им путь и  проследив  этот  путь  до
конца,  Творец  остался  доволен  содеянным?  К  тому  же,  ведь  Земля  -
действительно, вовсе не центр мироздания...
     "Но не умерил человек гордыню, не понял слов, сказанных Господом... И
создал Творец в День восьмой неисчислимое  количество  звезд  небесных,  и
соединил звезды в семьи, а семьи в роды, и стало Солнце на окраине мира, а
Земля - ничем не выделенным обиталищем человека..."
     Ну да, а разве не так? Я вдруг подумал,  что  перестал  относиться  к
словам, звучавшим в мозгу, критически. Я поверил им, потому что  они  были
верны.
     "Но и тогда не умерил человек гордыни своей, изгнанный в пустыню. Бог
создал меня по образу своему, - сказал человек. Подобен я Богу...  И  было
утро, и был вечер: День восьмой..." "И отодвинул Бог в День девятый Землю,
Солнце и другие звезды, и создал Он столько  миров,  чтобы  даже  след  от
Земли человека не был виден среди этого сонма. И  вдохнул  Он  движение  в
этот сонм, и начали звезды бежать друг от друга, и заняли Солнце с  Землею
надлежащее им место... И было утро, и был вечер: День девятый..."


     Наверно, я не выдержал напряжения. Во всяком случае,  на  исходе  Дня
девятого, после того, как галактики начали разбегаться во все  стороны,  а
найти среди них нашу стало просто невозможно (не  говорю  уж  о  Солнце  с
Землей),  я  почувствовал  как  в  голове  начинается  атомный  распад  и,
очнувшись, увидел, что лежу на  ортопедическом  устройстве  фирмы  Аминах.
Шмулик сидел за терминалом компьютера спиной ко  мне.  Голова  болела,  но
лежать я не мог. Кряхтя, поднялся и только  тогда  вспомнил  каждое  слово
из... Из чего?
     - Две главы, - сказал Шмулик,  не  оборачиваясь.  -  Из  текста  были
когда-то изъяты две главы. О Днях восьмом и девятом.
     -  Хорошенькое  дело,  -  сказал  я,  -  создать  целую  Вселенную  с
миллиардами галактик, заставить все это расширяться,  упрятать  Солнце  на
ничем не приметное место в ничем не приметной звездной системе, и все  это
для того только, чтобы человек не воображал лишнего!
     - Гордыня, - Шмулик, наконец, обернулся, и я вздрогнул: лицо его было
изборождено морщинами, он постарел лет на  двадцать.  -  Гордыня  способна
творить страшные вещи. И кому, как не Ему, понимать это? И разве не та  же
гордыня побудила человека изъять эти две  главы,  которые  наверняка  были
даны Моше?
     - Память избирательна, -  сказал  я.  -  Может,  сам  Моше  и  забыл,
спускаясь к народу, что Земля вовсе не центр  мира,  а  человек  вовсе  не
венец творения.
     Я нашарил в кармане шарик стимулятора и бросил его в рот - боль опять
начала продвигаться от затылка ко лбу.
     - Надеюсь, - продолжал я, когда боль отступила на прежние позиции,  -
ты не станешь рассказывать о нашем путешествии? Ортодоксы тебя  побьют,  а
все прочие не поймут, зачем тебе это нужно.
     - Да ты что, Песах? - удивился Шмулик. - Это же величайшее открытие с
древних времен! Конечно,  я  опубликую  результат.  Полный  текст  Торы  с
недостающими главами.
     - Чтоб ты так жил, - пробормотал я.
     - А потом я заново прочитаю второй и третий слои  нового  текста.  Ты
знаешь, что такое метаинформация? Узнаешь. Я не  буду  искать  слова,  как
Рипс. Я не буду искать отдельные фразы, как делал еще неделю назад. Думаю,
что теперь не окажется проблем с тем, чтобы читать скрытый текст по главам
- от прошлого к будущему.
     - Стиль, - сказал я. - Эти две главы. Тора написана другим языком.
     - Ты на каком языке слушал? - усмехнулся Шмулик. - Небось, по-русски?
В виртуальном мире  ты  воспринимаешь  слова  на  том  языке,  на  котором
думаешь. О каком же стиле ты говоришь? Прочитай-ка лучше на иврите.


     Честно говоря, идея убить моего приятеля Шмуэля  Дормана  возникла  у
меня  именно  в  тот  момент.  И  я  даже  понял,  что  способен  привести
собственный приговор в исполнение. Кто бы ни выдрал из Книги эти две главы
- это был мудрый человек, даже если он пошел против  Творца.  Да,  гордыню
людскую этим своим поступком он вознес еще выше, чем  она  была  во  время
Моше. Это ужасно, но это можно перетерпеть. Собственно, прожили мы столько
тысячелетий, лелея свою гордыню, и не вымерли! Однако сейчас, когда Шмулик
сможет читать не только основной текст Торы, но и все скрытые до  сих  пор
слои текстов... Когда он прочитает не только о том, что было прежде, но  и
о том, что произойдет завтра...
     Покажите мне пророка, который сказал бы о будущем хоть  одно  внятное
слово. И библейские мудрецы, и предсказатели вроде Нострадамуса или  Ванги
говорили о будущих событиях истории двусмысленно  и  неточно.  Нельзя  нам
знать будущее! А мы будем его знать, если Шмуэль Дорман останется жить.  Я
уверен в том, что говорю, потому что в ту ночь он-таки показал мне.


     Естественно, Шмулик не мог выдержать хотя бы до утра. Ему  непременно
нужно было понять - действительно ли, пользуясь полным текстом Торы, можно
найти  в  Книге  упоминания  обо  всех  событиях  прошлого,  настоящего  и
будущего. Я глотал шарики стимулятора, то впадая в прострацию, то  выпадая
в реальный мир, а Шмулик формировал эвристическую  программу.  Было  около
четырех утра, когда программа заработала, компьютер автоматически проходил
интервалы Книги, выдавая только осмысленные отрывки, если они  попадались.
И вот, что мы узнали в течение получаса.
     Второй храм уничтожили римляне, возглавляемые Титом.
     Атлантида погибла потому, что взорвался  вулкан  Орман,  находившийся
посреди острова.
     Евреи были изгнаны из Испании.
     Сталин собирался напасть на Гитлера, но не успел завершить подготовку
к наступлению.
     В войне между США и Китаем погибли полтора миллиарда человек.
     Израиль перестал быть светским государством.
     Не вернулась ни одна из экспедиций, посланных к звездам.
     Были названы даты - с точностью  до  месяца.  Поскольку  все  события
прошлого были описаны в Торе безошибочно, мог ли я сомневаться в том,  что
и события будущего непременно произойдут в положенный Им срок? И мог ли  я
допустить, чтобы это узнали все?


     Под утро Шмулик распечатал первые двадцать предсказаний,  почерпнутых
из книг "Бэрейшит" и "Левит", из которых, в частности,  следовало,  что  в
5843 году от Сотворения сыны Израиля отправятся в новый галут  по  причине
распада государства из-за внутренних распрей.
     - Ты уверен, что все  это  нужно  публиковать?  -  спросил  я.  -  Ты
думаешь, кому-то станет легче жить, если  каждый  сможет  открыть  Тору  и
где-нибудь на втором или третьем уровне скрытого текста прочитать  о  том,
что через год он погибнет в авиакатастрофе?
     - Не думаю, что Текст содержит информацию о жизни каждого человека, -
рассеянно сказал Шмулик. -  Хотя...  Где-нибудь  на  четвертом  или  пятом
уровне... Я до такой глубины анализа еще не добрался.
     - Почему не попробовать? - сказал я, стараясь,  чтобы  мой  голос  не
выдал охватившего меня волнения. - Начни с меня. Я хочу знать, сколько мне
осталось жить.
     - Это, конечно,  можно  узнать,  -  согласился  Шмулик,  -  но  ты  ж
понимаешь, что за все время существования  рода  людского  на  земле  жили
десятки миллиардов людей, а будут жить еще больше. И если о  каждом  можно
что-то найти в Торе, пусть даже на пятидесятом  уровне,  ты  представляешь
себе, сколько времени нужно, чтобы эти сведения отыскать и извлечь?
     - Но попытаться-то  можно,  -  продолжал  настаивать  я,  будто  меня
действительно занимал вопрос: помру я в эту среду  или  после  дождичка  в
четверг.
     - Относительно тебя сомневаюсь, - сказал Шмулик, - не  так  ты  важен
для истории, чтобы искать сведения о  твоей  жизни  на  втором  уровне,  а
глубже я сейчас не смогу... Но вот, если говорить о...
     Мне, собственно, было все равно. Возможно,  Шмулик  захотел  найти  в
Торе себя - на втором уровне, естественно, он  ведь  у  нас  гений,  новый
Маймонид. И мы отправились.


     Второй уровень текста являл собой в виртуальной реальности компьютера
горную цепь, покрытую льдами и  снегом,  через  которую  нам  со  Шмуликом
пришлось перебираться, поддерживая и подталкивая друг  друга.  Пейзаж  был
красивым, но смысловых отрывков попадалось не очень много - Шмулик еще  не
отработал алгоритм, и мы блуждали наугад, глядя  под  ноги,  будто  искали
забытые кем-то бриллианты.
     Поднявшись на одну из  вершин,  мы  прочитали  в  небе:  "Космический
лайнер "Невада" погиб в результате столкновения  с  метеором  2  ава  5810
года". До трагедии осталась неделя, и у меня сжалось сердце.
     - Дай руку! - крикнул я Шмулику, сделав вид, что балансирую на  одной
ноге. Я схватил его руку, резко вывернул и потянул на себя. Шмулик никогда
не отличался быстрой реакцией. Он успел только удивленно посмотреть мне  в
глаза и полетел в пропасть, ударяясь о торчащие скалы (хотел бы  я  знать,
какой смысл вкладывал в этот пейзаж компьютер!) и подпрыгивая будто мячик.
Я склонился над обрывом, но в темной глубине разглядел  лишь  сообщение  о
том, что президент Никсон не  продержится  у  власти  даже  одного  срока.
Поскольку Никсон скончался почти сорок лет назад, эти  сведения  не  имели
предсказательного смысла, они лишь подтверждали общую правоту всех уровней
текста. И я отправился назад.


     Из виртуального мира выбраться не так-то  просто,  особенно  если  не
знаешь эвристического программирования.  Шмулик,  например,  выводил  меня
одному ему известными путями, а мне пришлось  идти  назад  по  собственным
следам, которых почти не  было  видно,  и  по  воспоминаниям,  которые  от
волнения почти начисто стерлись из памяти.
     Я старался не обращать  внимания  на  тексты,  появлявшиеся  в  самых
неожиданных местах, но мог ли спокойно  пройти  мимо  такого:  "Фашистский
режим в России - с 5821 по 5846 годы"? Я мысленно  перевел  даты  в  более
привычную систему и подумал, что нужно будет сегодня же  отправить  письмо
троюродному брату в Питер: пусть репатриируется, пока не поздно.
     Я  уже  почти  добрался  до  болота,  с  которого  мы   начали   свое
восхождение, и именно здесь,  на  дереве  заметил  текст:  "Шмуэль  Дорман
прочитал истинный текст Торы и открыл все  уровни  ее  смысла,  количество
которых  равно  бесконечности.  Убит..."  Дата  стояла  сегодняшняя,  и  я
успокоился.
     Имя убийцы упомянуто не было.


     Выбравшись из компьютерной реальности в обычную,  я  несколько  минут
лежал с закрытыми глазами - не хотелось видеть мертвого Шмулика. Потом все
же  заставил  себя  посмотреть.  Он  будто  спал  -  и  улыбался  во  сне.
Естественно, никаких следов падения с  километровой  высоты:  компьютерная
реальность шишек не набивает.
     Экспертиза  показала,   что   Дорман   умер   от   острой   сердечной
недостаточности - переработал, бедняга, совсем не щадил себя... Я забрал с
собой все распечатанные материалы и стер из памяти компьютера файл result.
txt.
     Потом я отправился в ближайшую синагогу и,  впервые  за  долгие  годы
надев кипу, помолился Творцу, ибо только Он мог создать Книгу,  содержащую
бесконечное число смыслов и полные данные обо всем, что было, есть и будет
с человечеством.
     А Шмулик еще говорил  о  гордыне!  Если  бы  Земля  осталась  центром
мироздания, как было задумано вначале, человек, конечно,  возгордился  бы.
Но скажите мне, разве не больше должны мы вообразить о себе,  если,  чтобы
избавить нас от гордыни, Творцу пришлось наворотить  миллиарды  миллиардов
звезд, сотни миллиардов галактик с квазарами, да  еще  заставить  все  это
расширяться?
     Шмулика похоронили тихо,  пришли  только  родственники.  Я  бросил  в
могилу горсть земли и подумал о том, что, возможно, Творец сам и изъял  из
текста Книги главы с описанием Восьмого и Девятого дней Творения.  Разумно
поступил, если так. Представляю, какой стала бы наша жизнь, если бы каждый
мог,  погрузившись  в  болото,  или   взобравшись   на   снежную   вершину
компьютерного мира, прочитать  на  седьмом  или  двадцать  седьмом  уровне
текста все о себе, и о своих врагах, и о своей жизни, которую  он  еще  не
прожил...
     Не надо.





                                П.АМНУЭЛЬ

                          УБИЙЦА В БЕЛОМ ХАЛАТЕ




     Судебный процесс по делу Алекса Рискинда продолжался три с  половиной
месяца. Все, кто летом 2027 года не отправился в  путешествие  по  Европе,
Азии или Америке (а некоторые даже потратились на круиз по Лунным альпам),
помнят, конечно, и то, что сказал прокурор, и то, что говорил адвокат,  и,
естественно, то, как защищался подсудимый. Еще бы:  все  газеты  посвящали
ходу процесса первые полосы. И приговор не вызвал удивления, его  ждали  -
десять лет тюрьмы.
     Громкое было дело. Но знает ли читатель, насколько громкое? И кстати,
знает ли читатель, что истинная вина Алекса Рискинда была вовсе не в  том,
что он ранним октябрьским утром  2026  года  пришел  с  оружием  в  палату
больницы "Шарей цедек"  в  Иерусалиме  и  собственноручно  застрелил  Хаву
Шпрингер, 32 лет? В преступлении Алекс сознался, глупо было бы  отпираться
от того, что видели все. Но вина-то его  была  вовсе  не  в  этом.  Убийцу
осудили,  а  кто  понял  причину   его   поступка?   Адвокат   говорил   о
невменяемости. Прокурор говорил о преднамеренной жесткости. Судья пришел к
в воду, что даже будучи в состоянии  аффекта,  человек  должен  предвидеть
следствия своих поступков. А  читатели  газет  рассуждали  о  чем  угодно,
только не о том, что происходило на самом деле. По  той  простой  причине,
что истину не знал никто.
     Знал ее раввин Мордехай Райхман,  проживающий  в  Иерусалиме.  Теперь
знаю и я, потому что перед смертью (раввин скончался  в  кругу  семьи  два
месяца назад) он направил в мой адрес плотный пакет, в котором я обнаружил
две магнитофонные  кассеты  и  дискет.  Рав  вовсе  не  требовал  от  меня
молчания, полагаясь на мое здравомыслие и осторожность в суждениях.  Своим
поступком он, очевидно,  спрашивал  -  нужно  ли  сохранять  для  "Истории
Израиля" рассказ о жизни этого человека, Алекса Рискинда?
     По-моему, нужно. В истории не должно быть белых пятен. Даже если  это
грустная история. Или страшная. Впрочем, судите сами.


     Алекс Рискинд был по образованию врачом. Почему я говорю  -  был?  Он
получил образование в Первом Московском медицинском, и этого не отнять.  В
Израиль он приехал в зрелом возрасте, не питая ни малейших иллюзий. Привез
с собой жену  и  сына  трех  лет  -  прелестного  мальчика.  Поселились  в
Иерусалиме, а что это означало в  2018  году,  я  думаю,  рассказывать  не
нужно. Арабы из  восточного  сектора  как  раз  тогда,  если  вы  помните,
объявили себя  единственными  представителями  палестинского  народа,  что
привело к тихой войне всех против всех: палестинцы территорий, все еще  не
переданных под  власть  автономии,  возмутились  -  что  еще  за  деление?
Палестинцы, уже вкусившие самостоятельности, вышли из  себя  -  тоже  мне,
значит,  представители,  даже  своего  муниципалитета  не  имеют.  Жителям
Восточного Иерусалима на  все  эти  вопли  было  начхать  -  они  боролись
исключительно за  свои  права.  А  хуже  всех  было  евреям,  поскольку  в
собственной столице они оказались как бы гостями.
     Алекс Рискинд поселился в Неве Яакове - тоже, знаете, не подарок.  Но
ему все же повезло больше, чем многим прочим олим:  как  раз  в  том  году
вышло послабление - министр здравоохранения Ниссим Харади решил, что олим,
чей врачебный стаж превышает десять лет, могут не идти на переквалификацию
в санитары. Алекс и не пошел. Его взяли на практику  в  "Шарей  цедек",  и
бывший ортопед с удовольствием стал акушером,  ибо  ортопедов  в  больнице
оказалось больше, чем больных, а с акушерами почему-то случился кризис.
     Я  вот  спрашиваю  себя  -  что,  если  бы  Рискинду  дали   все-таки
возможность  вправлять  суставы,  а  не  поставили  принимать  роды?  Это,
впрочем, вопрос для фантастов - они  любят  рассуждать  об  альтернативной
истории. Что было бы, например, если бы Израиль не отдал Голаны? Не знаю -
отдал,  и  все  тут.  История,  как  известно,  не  имеет  сослагательного
наклонения. Рискинд начал работать с  роженицами  -  вот  это  история.  А
остальное - от лукавого.
     И еще  нужно  учесть,  что  "Шарей  цедек"  -  это  вам  не  "Хадаса"
какая-нибудь. Это совсем рядом с ортодоксальным кварталом Меа Шеарим. Сами
понимаете.  К  тому  же,  Алекс  Рискинд  оказался  очень  впечатлительным
человеком. Даже странно для врача.


     Первый шаг к трагедии был сделан утром 2 февраля 2019 года. Поступила
женщина-репатриантка из России. Тридцать четыре года,  красавица,  схватки
уже начались, и Алекс следил на  мониторе  за  перемещением  плода.  Краем
глаза  просматривал  "историю  болезни".  Взгляд  поневоле  зацепился   за
предложение  -  "перед  данной  беременностью  женщина   перенесла   шесть
абортов". "Черт, - подумал Алекс, - у них в России не врачи,  а  коновалы.
Как так можно?"
     Он  уже  о  российских  врачах  думал  "они".  Жизнь,   как   видите,
засасывает. Но не в этом дело. Воображение у Рискинда, как  я  уже  писал,
было развито хорошо.  Даже  слишком.  Рассуждая  о  чем-нибудь,  он  любил
ставить себя на место "предмета рассуждения". Если  он,  скажем,  думал  о
покупке холодильника, то воображал себя этим электроприбором и  пытался  с
его, электрической, точки зрения оценить - где бы ему было удобнее стоять.
Рискинд получил медицинское образование, а  не  инженерное,  иначе  он  бы
знал, что подобный метод "вживания в образ" давно практикуют  изобретатели
и называют сего синектикой. Ничто, знаете ли, не  ново  под  луной.  Если,
конечно, знать историю.
     Но я продолжу.
     Не то, чтобы новый репатриант из России, надевший кипу  исключительно
из конъюнктурных соображений, тут же проникся духом веры предков. Но  ведь
и полгода в стенах "Шарей  цедек"  -  срок  основательный  для  сдвигов  в
сознании. Рискинд представил себя  на  месте  каждого  из  шести  убиенных
женщиной младенцев (точнее было бы сказать - зародышей, но на  суде  Алекс
настаивал именно на этом слове) и понял, что дальше так жить  нельзя.  Лет
тридцать назад то же самое  понял  русский  режиссер  Говорухин  и  создал
документальный фильм. А в 2019 году вовсе не  русский,  а  еврейский  врач
Алекс  Рискинд,  придя  к  такому  же  заключению,  сделал  первый  шаг  к
преступлению.


     А ведь идея была совсем другой. Ночью, ворочаясь без сна возле  своей
жены Элины, Алекс не мог отделаться от ощущения, что решение проблемы  ему
хорошо известно, и он просто не  может  его  вспомнить.  Что-то  он  читал
недавно... Причем на иврите...  В  газете?  Нет,  пожалуй,  в  медицинском
журнале. Мог и не понять, иврит у него был еще  не  так,  чтобы...  И  все
же...
     К утру вспомнил и сразу заснул, вместо того, чтобы встать и ехать  на
дежурство. Хорошо, Элина разбудила, прежде чем отправить  сына  в  детский
сад, а самой бежать на уборку. Алекс в то утро был какой-то заторможенный,
на дежурство опоздал, на выговор главного врача не отреагировал.  Зная,  о
чем он думал, легко понять его состояние. Думал  он  о  душах  нерожденных
детей.


     Немного отвлекусь,  чтобы  прояснить  положение  дел.  Если  читатель
помнит главу "Шестая жизнь тому назад" из моей "Истории Израиля", то легко
сопоставит факты. В 2008 году доктор  Славин  изобрел  свой  стратификатор
реинкарнаций.  Простой  потребитель  получил  возможность   извлекать   из
собственного подсознания любую  из  своих  бывших  сущностей.  А  медицина
получила замечательный способ копаться в прошлом пациентов. Алекс  Рискинд
читал об этом - в газете "Едиот  ахронот",  кстати,  а  не  в  медицинском
журнале.
     В то знаменательное (или злосчастное?) утро он, прежде  чем  заснуть,
подумал: "если в тот момент, когда врач убивает зародыш, производя  аборт,
извлечь душу этого еще не рожденного существа, то..." Вот дальше-то он  не
додумал - уснул. Додумывал потом: на дежурстве, по дороге домой,  вечером,
и еще много дней и бессонных ночей.  Опустим  эту  часть  истории,  в  ней
совершенно нет динамики. Ходит человек и думает, все дела.


     Для дальнейшего Алексу понадобился компаньон. Найти компаньона  среди
олим из бывшего СНГ никогда не было  проблемы.  На  открытие  бизнеса,  на
свержение правительства, на  изобретение  вечного  двигателя,  на  покупку
самолета для бегства в Соединенные Штаты...
     Алексу нужен был хороший физик, и он такого физика  нашел.  Запомните
это имя: Евгений Брун. По делу Рискинда он проходил свидетелем,  роль  его
осталась непроясненной, читатели и зрители не обратили особого внимания на
этого человека. И напрасно: он был главным лицом, потому что, в отличие от
Рискинда, знал физику.
     Нет  ничего   печальнее,   чем   безработный   физик-экспериментатор.
Безработные врачи думают иначе, но они ошибаются. Безработный  врач  может
хотя  бы  лечить  своих  домашних.  Безработный  журналист  может   писать
обличающие статьи. Безработный инженер может переделывать кран на кухне. А
физик,  привыкший  работать  на   сложной   аппаратуре?   Поэтому   нечего
удивляться, что Евгений Брун принял предложение совершенно незнакомого ему
врача, даже не подумав, получит ли за работу хоть один шекель.
     В  теологические,  мистические  и  психотерапевтические  детали  идеи
Евгений и вдаваться не стал.
     - Понимаешь, - сказал ему Рискинд в первый же вечер, отправив Элину с
сыном спать и угощая гостя на кухне чаем с печеньем, - душа, потенциальная
способность мыслить, появляются у зародыша в первые же часы после зачатия.
В тот момент, когда инструмент  врача-убийцы  приближается,  чтобы  лишить
зародыш жизни, он это чувствует,  он  это  уже  понимает.  Ему  становится
безумно  страшно  -  представь,  что  огромный  нож  приближается,   чтобы
разрезать тебя на части,  и  ты  ничего  не  можешь  сделать...  Это  ведь
зафиксировано приборами - как дергается плод,  когда  инструмент  его  еще
даже и не коснулся... Так  вот  тебе  задача,  как  физику.  Славин  умеет
выделять души людей в момент смерти. Ты должен  видоизменить  прибор  так,
чтобы извлекать и сохранять нерожденные души. Если женщина хочет совершить
убийство, это ее дело. А наше с тобой - сохранить жизнь. Ясно?
     Трудно сказать, было ли Евгению уже что-то ясно в тот вечер. Но физик
по  призванию  отличается  тем,  что,  однажды  над  чем-то   задумавшись,
остановиться уже не может. Как автомобиль, лишенный тормозов.


     Говорят, что для абсорбции ученых ничего не делается. Это ложь. Я  не
говорю о стипендии Шапиро (кстати, я недавно читал:  чиновник,  отвечающий
за  абсорбцию  ученых  в  министерстве,  очень  обижается,  что  стипендию
называют именем давно ушедшего в отставку Шапиро, а  не  его,  Каневского,
именем). Я имею в виду общественный  Институт  в  Иерусалиме  -  здание  в
районе Рехавии, куда каждый безработный ученый  может  запросто  придти  и
поработать на компьютере или даже в лаборатории, чтобы не потерять навыки.
Лаборатории, сами понимаете, еще те, но ведь навыки можно  сохранять  даже
измеряя в миллионный раз величину заряда электрона.
     Вот там-то Евгений Брун и собрал свой прибор. О патенте и не подумал.
Какой, впрочем, патент, господа? Для  этого  деньги  нужны,  а  Евгений  с
матерью жил на пособие. Прибор получился чудо - вот, что значит,  не  дать
физику работать в течение трех лет. Идеи аккумулируются,  руки  жаждут,  и
возникает шедевр. А если не давать  физику  работать  этак  лет  десять...
Впрочем, это проблема для отдельного рассказа.
     Евгений назвал свой  аппарат  "эмбриовитографом".  Никакой  заботы  о
потребителе - сразу  и  не  выговоришь.  Алекс  повертел  прибор  в  руках
("эмбрио..." получился  размером  с  транзисторный  приемник!)  и  остался
доволен. На следующий день он сделал второй шаг к своему преступлению.


     В  "Шарей  цедек"  абортов  не  производили  -  о  причине   читатель
догадывается. Алекс  отправился  в  "Хадасу",  где  у  него  был  знакомый
гинеколог, и попросил разрешения присутствовать во время предстоящей нынче
плановой операцию по убиению плода.
     -    Зачем    тебе?    -    удивился    приятель.    -    Собираешься
переквалифицироваться? Так у вас там, насколько я знаю,  аборты  считаются
криминалом!
     - Да, - подтвердил Алекс, - есть заповедь "не убий". Именно поэтому я
и хочу поприсутствовать.
     Приятель не понял  логики,  но  и  отказать  не  нашел  основательной
причины. Коллега, все-таки.
     Надеюсь, читатель меня простит, если я не стану  описывать  операцию.
Детали ничего ему, читателю, не скажут. Главное - уходя из больницы, Алекс
имел при себе заключенную в "магнитную колыбель" душу убитого  только  что
врачами зародыша мужского пола.
     Из "Хадасы" Рискинд отправился  прямо  в  Рехавию,  где  его  ждал  в
институте для  безработных  ученых  Евгений  Брун.  Аппарат  подключили  к
компьютеру, и Алекс с Евгением услышали биение  сердца,  какие-то  вздохи,
шорохи и бормотание.
     - Потрясно, - сказал о собственной  работе  господин  Брун.  -  И  ты
думаешь, что он будет расти?
     - Душа жива, - убеждая самого себя, подтвердил Алекс, - и  теперь  ее
не убить.
     В теориях реинкарнаций Евгений не был силен и потому согласился.


     Прежде чем сделать третий шаг к своему  преступлению,  Алекс  Рискинд
отправился к раввину Райхману в ашкеназийскую синагогу Неве Яакова.  Самое
интересное, что он вовсе не  был  религиозным  человеком,  кипу  носил  по
прагматическим соображениям, и тем не менее,  когда  возникла  потребность
излить душу, Алекс взял в собеседники раввина, а  не  физика.  Раввину  он
доверил свои мысли, свои записи и свои планы. И вот, что он услышал:
     - Творец запрещает убивать плод в чреве матери. Но я не уверен в том,
что твое решение - единственно возможное в данной  ситуации.  Тело  и  дух
едины в этой жизни. Оставь свои записи - я поразмыслю над ними.
     К сожалению, рав Райхман размышлял очень долго -  несколько  лет.  До
самого суда. Может, не будь он таким тугодумом, Алекс Рискинд  не  наделал
бы глупостей?


     Через три месяца  "магнитная  колыбель",  соединенная  с  компьютером
IBM/AT-860, содержала и пестовала души сорока трех зародышей, что  говорит
о высокой  потенциальной  рождаемости  среди  нерелигиозного  израильского
населения. Алексу приходилось трудно - он  вынужден  был  зарабатывать  на
хлеб насущный в  "Шарей  цедек",  между  сменами  мотаться  по  больницам,
присутствуя  при  операциях  прерывания  беременности,  причем   приятелям
надоело терпеть постороннего  в  операционном  зале  и  Рискинду  норовили
поручить хотя  бы  подавать  инструмент  -  а  каково  это  было  для  его
возмущенного сознания? И еще дома - Элина почему-то решила, что муж  завел
любовницу, иначе с чего бы он стал таким постным в  постели...  Ну  почему
жены, наблюдая неожиданно охлаждение супруга, видят единственную причину в
появлении соперницы? Как известно, из всех причин эта - последняя.
     Еще через несколько месяцев произошли три события: а) Элина  Рискинд,
следуя дурному примеру мужа (как она понимала дурной пример), завела  себе
любовника, что как-то сгладило нараставшую напряженность в семейной жизни,
б) Евгений Брун получил, наконец, стипендию Шапиро и оставил своего  друга
Алекса расхлебывать заваренную вместе кашу, в) первый из зародышей  достиг
возраста, когда нормальные младенцы появляются на свет.
     Из этих событий нас, конечно, интересует третье, ибо первые два, хотя
и  повлияли  на  жизнь  Алекса,  но  все  же  не  могли   фигурировать   в
обвинительном заключении.
     Душа зародыша перешла в иное качество в одиннадцать утра.  Алекс  как
раз сменился и поехал со смены не домой, а в институт, ставший за  полгода
для него роднее  собственной  жены.  Из  "магнитной  колыбели"  доносились
странные звуки,  совершенно  не  похожие  на  вопли  младенца,  рожденного
обычным  способом.  Скорее  эти   звуки   напоминали   стенания   старика,
проснувшегося поутру с привычной  болью  в  печени.  Алекс  подключился  к
аппаратуре аудиоконтакта с компьютером и услышал:
     - Господи, и это называется жизнь?
     По-русски, кстати.
     Говорить  с  новорожденной  душой  -  занятие  не  из  легких.  Алекс
попытался сказать  нечто  вроде  "мир  тебе,  входящий",  но  компьютерный
транслятор  выдал  какую-то  абракадабру,  отчего  душа-младенец   зашлась
воплем, едва не разорвавшим Алексу барабанные перепонки.
     На второй контакт он  решился  через  три  дня.  За  это  время  душа
освоилась в мире, начала даже покидать "магнитную колыбель" и  парить  над
потолком, чего, конечно, никто не видел по причине полной  прозрачности  и
даже нематериальности означенной души. Это был, между прочим,  мальчик,  и
звали его Эдиком. То есть, он сам себя назвал Эдиком, а на вопрос Рискинда
ответил:
     - Так бы меня назвала мама, если бы я родился.
     Ему, конечно, виднее.
     Душа младенца отличается от живого младенца  не  только  тем,  ей  не
нужно совать грудь и менять пеленки. Душа,  даже  новорожденная,  обладает
всеми знаниями всех предшествовавших реинкарнаций,  а  Эдик,  к  тому  же,
обладал еще и явными задатками гения в области абстрактного мышления. Если
бы он родился... Но чего уж жалеть  о  несбывшемся!  Алекс  вел  с  Эдиком
многочасовые беседы, в ущерб собственному здоровью,  поскольку  забывал  о
еде, в ущерб семейной жизни, поскольку позволял Элине путаться с  каким-то
ватиком, и в ущерб бюджету,  поскольку  опаздывал  на  работу,  и  однажды
получил письмо о увольнении.
     Он не  очень  огорчился,  поскольку  именно  в  этот  день  ожидалось
рождение второй души. Эдик радовался этому не меньше Алекса.
     Второй была девочка. Прелестное создание по имени  Анюта  -  мама  ее
(если женщину, решившуюся на аборт,  можно  было  назвать  мамой  хотя  бы
теоретически) была  родом  из  Санкт-Петербурга,  и  новорожденная,  издав
первый крик, немедленно объявила, что Питер - лучший город России и  всего
мира, а Москва всего лишь деревня. Можно было подумать, что с этим  кто-то
спорил.
     Кстати, после появления Анюты Алекс мог бы больше  времени  проводить
дома - ведь теперь Эдику было с кем развлечься, - но Рискинд уже вошел  во
вкус. Он даже и не искал новой работы, полагая, что полгода  перекантуется
на пособии, а там видно будет. Эдик помогал  душе  Анюты  осваиваться,  он
сопровождал ее во время первого выхода (или вылета?) за пределы "магнитной
колыбели", и Алекс ощущал даже некоторую ревность  -  он,  видишь  ли,  их
родил (какое самомнение!) и сразу стал не нужен. Вечная проблема  отцов  и
детей, но не слишком ли рано?
     А потом пошло. Души рождались одна за другой, и хорошо, что они  были
нематериальны, иначе в  "магнитной  колыбели"  очень  быстро  наступил  бы
демографический кризис. Да еще новые поступления едва ли не каждый день  -
женщины продолжали заниматься богопротивным делом, избавляясь от ненужного
им плода. И что ужасало Алекса - почти все они были "русскими".  Проклятое
наследие социализма с его неприятием контрацептивов.
     Какие были люди! Эдик со  всеми  своими  задатками  уже  через  месяц
затерялся в толпе. Душа нерожденного Фимочки Когана оказалась  потрясающей
рассказчицей - когда  она  начинала  говорить  (или,  точнее,  мыслить  на
публику), смолкали  даже,  казалось,  птицы  на  деревьях.  Алекс  пытался
подключить к "колыбели" диктофон, чтобы потом перенести рассказ на дискет,
но  из  этого  ничего  не  вышло  -   на   пленке   появились   совершенно
непроизносимые  звуки,  даже  музыка  какая-то  взялась  невесть   откуда:
типичные "голоса с того света", о которых писали газеты лет полста назад.
     Алекс пытался напрямую соединить  души  с  процессором  компьютера  -
может, они найдут общий язык, тогда Фимочка смог бы просто подключаться  к
какому-нибудь текстовому редактору. Но ничего не получилось и из этой идеи
- все же Рискинд имел образование медицинское, а не  техническое,  что  он
понимал в компьютерах? Можно подумать, что в душах он понимал больше...
     Однажды - это было через полтора года после рождения Эдика -  забежал
в институт Евгений Брун. Подключился, послушал  минуту,  а  потом  полчаса
глядел на Алекса мутным взглядом. Спросил:
     - Сколько их?
     - Сто шестьдесят четыре, - с гордостью ответил Алекс. - Завтра должно
быть сто шестьдесят пять.
     - О чем они? Я половины не понял!
     - Естественно. Максик, например, развивает сейчас какую-то  квантовую
теорию,  идеи  он  получил  от  папочкиных  сперматозоидов,  кое-что   ему
подсказала душа предка по материнской линии, она была в восемнадцатом веке
неплохим метафизиком. Я-то в физике не волоку... А  Маечка  здорово  поет,
прямо как Мария Каллас, когда она заливается,  все  боятся  подумать  даже
слово. Если родится хотя бы один тенор, они там такую оперу сделают...
     - Алекс! Ты их всех различаешь?
     - Евгений, - рассердился Рискинд. - Это же  в  некотором  смысле  мои
дети!
     Брун ушел, качая головой. Он  бы  с  удовольствием  остался  -  какая
проблема! какие перспективы! Но стипендию Шапиро нужно было  отрабатывать,
такова  израильская  жизнь,  себе  не  принадлежишь...   В   общем,   свое
предательство Евгений оправдывал как мог.


     Все шло к развязке. Я  долго  думал  над  тем,  был  ли  такой  финал
неизбежен.  Наверное,  нет.  Могло  быть  иначе.  Но  случилось  то,   что
случилось. Тем более, что ответа от рава Райхмана Алекс Рискинд так  и  не
дождался, и все моральные и нравственные проблемы вынужден был решать сам.
В прежние времена он мог бы довериться Элине,  но  сейчас?  Элина  перешла
жить к любовнику, забрав с собой сына, который успел за эти годы  подрасти
настолько, что уже понимал: от такого папочки, как Алекс, хороших  игрушек
не дождешься.
     К осени  2022  года  в  "магнитной  люльке"  уживались  души  трехсот
девяносто девяти детей в возрасте от нуля до трех лет. Физический  возраст
был, конечно, совершенно условен, ибо души бессмертны. Еще  одна  душа,  и
можно было бы отметить круглое число. Не довелось.


     Хава Шпрингер, 32 лет, будущая жертва убийцы  в  белом  халате,  была
потенциальной матерью двух безымянных душ. Она была классическим  примером
ветреницы, замечательно описанной Мопассаном, Бальзаком и - если  говорить
о русской прозе - Лимоновым. Детей на не любила. Нет, это слишком мягко  -
она их терпеть не могла. Ни чужих, ни, тем более, своих, которых у нее  по
этой причине никогда и не было.  Другое  дело  -  мужчины.  Нет,  господа,
напрасно  все-таки  Творец  совместил  два  процесса,  предварив  рождение
сексом. В конце концов, некоторые размножаются почкованием, и ничего -  не
вымирают.
     В России, кстати, Хаву называли Раей. Об этом Алексу сказала одна  из
безымянных душ, это была девочка, от которой Хава-Рая избавилась, даже  на
минуту не задумавшись, какое имя могла бы дать  ребенку  при  рождении.  В
отличие от прочих, две души, матерью которых не стала Хава, были дебильны,
насколько может быть дебильной нематериальная структура.  Они  едва  могли
разговаривать. Они почти ничего не понимали.  Они  все  время  парили  под
потолком, не вступая в дискуссии о строении Вселенной, и с видимым усилием
отвечали на вопросы. Их было жаль до смерти. Ну и что  толку?  Алекс  умел
лечить тело - этому его научили в медицинском институте. Лечить душу он не
мог. Вылечить такую душу не смог бы никакой психиатр. И никакой раввин.
     "Убивать надо таких женщин", - думал Алекс. Он вовсе не имел  в  виду
физическое убийство. Он просто был зол. Он страдал. И можно его понять.


     В  тот  день,  когда  должен  был  родиться  четырехсотый   обитатель
"магнитной  колыбели",  Алекс  отправился,  как  обычно,  в   "Хадасу"   -
присутствовать на  операции  и  спасти  еще  одну  неродившуюся  жизнь.  В
гинекологическом кресле сидела Хава Шпрингер,  32  лет,  вполне  довольная
жизнью. Предстоящая процедура была для нее не первой и, как она думала, не
последней, о двух своих потенциальных детях, чьи души парили под  потолком
в странном Институте для безработных олим, она, естественно, не знала.
     А Рискинд знал. Он провел бессонную ночь, пытаясь хоть что-то  понять
из беспрерывных причитаний двух хавиных потенциальных детей. Не сумел.  Он
увидел  Хаву  и  понял,  что  сейчас  еще  одно  нежеланное  дитя  лишится
физической сути. И значит, скоро еще одна безымянная душа станет биться  о
невидимые для всех стены "магнитной колыбели".
     Вечно...
     Это было  двойственное  состояние.  Конечно,  аффект.  Но,  с  другой
стороны, Алекс Рискинд прекрасно понимал, что делает. Он вытащил пистолет,
который носил, как  и  все  жители  Иерусалима  после  печально  известной
трагедии у Машбира. На глазах у ничего не  понявших  врачей  он  приставил
ствол к виску женщины и нажал на спуск.
     Что страшнее - лишить жизни или лишить души?


     В газетах писали, что Алекс Рискинд находился в невменяемом состоянии
из-за измены жены, отсутствия  работы  и  из-за  того,  что  правительство
Израиля не думает решать проблему новых репатриантов. И в этом  есть  доля
правды.  Но  не  главная.  Впрочем,  если  бы  судьи  знали  о  "магнитной
колыбели", разве приговор был бы иным? Нет. Закон есть закон.


     Прежде чем опубликовать эту главу моей "Истории Израиля",  я  посетил
Институт в Рехавии.  Видел  компьютер,  видел  некий  прибор,  похожий  на
небольшое корыто, заполненное микросхемами. Корыто было отключено от сети.
Душ, парящих  под  потолком  или  плавающих  в  "магнитной  колыбели",  я,
естественно, не увидел. Я не знаю, что  стало  с  младенцами.  Что  вообще
происходит с душой, если она никому не нужна? Как  говорил  Евгений  Брун,
"не телом единым жив человек"...





                                П.АМНУЭЛЬ

                                 ПЕРЕХОД




     Это еще Шекспир написал, а Гамлет сказал. Помните?  "На  свете  много
есть такого, что и не снилось нашим мудрецам". Мой сосед, комиссар полиции
Роман Бутлер, напомнил мне эти слова гойского классика,  когда  я  сказал,
что весь ход расследования  дела  Дины  Цаплиной  кажется  мне  совершенно
фантастическим.
     - Это в тебе говорит  историк,  -  заявил  Бутлер.  -  Ты  все  время
смотришь  назад,  а  нам,  полицейским,  приходится  иметь  дело  с   днем
сегодняшним, а порой даже и завтрашним.
     Вообще говоря, он, конечно, прав: создавая свою  "Историю  Израиля  в
ХХI веке", я основательно углубился в архивы и как-то  перестал  думать  о
том, что, появись главы из моей  "Истории",  скажем,  в  девяностых  годах
прошлого  столетия,  они  воспринимались  бы  именно  как  фантастика,   и
тогдашние историки (не я, конечно, - в те годы я ходил  под  стол  пешком)
обвинили бы автора в необузданной игре воображения. Или - представляю себя
на месте Рамбама (простите  за  нескромность),  которому  показали  сугубо
историческое  исследование,  написанное  в  ХХ  веке  -  со  всеми   этими
"Востоками", "Телефункенами" и  "Сони".  Нечего  людям  головы  дурить,  -
сказал бы раби, и был бы по-своему прав.
     Поэтому, недолго подумав, я сказал Роману:
     - Беру свои слова обратно. И  все-таки,  согласись,  догадаться  было
практически невозможно. Ты превзошел себя.
     Бутлер поперхнулся чаем, и я похлопал его по спине.
     - Человек не может превзойти себя, - сказал Роман, отдышавшись. - Это
уже,  действительно,  фантастика.  А  насчет  того,  что  догадаться  было
невозможно, то я и не утверждаю, что догадался сам. Рассказать?
     - По-моему, мы препираемся на эту тему уже полчаса! - вскричал я.
     - Да? - удивился Бутлер. - А я думал - мы пьем  чай  и  рассуждаем  о
роли фантастики в истории. Будешь записывать?
     Я включил диктофон.


     Пятнадцатилетняя Дина Цаплина исчезла примерно  в  полдень  14  марта
2026 года. Девочка пошла к  подруге  заниматься  математикой,  потому  что
семья Цаплиных, репатриировавшаяся из Винницы  всего  год  назад,  еще  не
успела  обзавестись  компьютером.  Но  у   подруги   она   не   появилась.
Обеспокоенная Соня, подруга Дины, около часа дня позвонила к Дине домой  и
повергла Риту, мать Дины, в ужас - идти нужно было ровно пять минут.
     В полицию заявили три часа спустя - после того,  как  обзвонили  всех
подруг и обегали все ближайшие игровые салоны.
     К вечеру были опрошены сотни людей, среди которых нашлись и свидетели
того, как Дина переходила  улицу,  и  того,  как  Дина  стояла  у  витрины
магазина часов, и даже того, как, уже у самого сониного дома, она  гладила
какого-то щенка, а рядом стоял мужчина средних лет.
     Киберпортрет    этого    мужчины,    составленный    на     основании
ментоскопической реконструкции воспоминаний  трех  свидетелей,  в  тот  же
вечер показали  в  программе  "Мабат",  после  чего  около  сотни  человек
позвонили в полицию и сказали, что никогда не видели этого человека, и еще
около сотни позвонили на  телевидение  и  заявили,  что  в  Израиле  давно
действует  русская  мафия,  с  которой  пора  кончать   всеми   доступными
способами,  один  из  которых  -  выдворение  из  страны  всех   "русских"
репатриантов. Дескать, не было бы здесь этих Цаплиных, так  никого  бы  не
украли. А не было бы  "русских"  вообще,  так  и  помидоры  стоили  бы  не
тридцать пять шекелей, а всего десять.
     Звонившие  забыли,  что  тогда  страна  осталась  бы   без   министра
иностранных дел Хаима Финкеля и без такой мелочи, как ксеноновая бомба, но
не будем вступать в надоевшую всем дискуссию.  Факт  тот,  что  ни  в  тот
вечер, ни в пятнадцать  последующих  никаких  следов  исчезнувшей  девочки
обнаружить не удалось. После чего дело и было передано в ведомство  Романа
Бутлера как безнадежное.


     - Пойми меня правильно, - сказал мне Роман. - Я сам "русский", потому
вопли о русской мафии коробили меня не  меньше,  чем  прочих  выходцев  из
России, но отрабатывались все мыслимые версии, и эта не была  исключением.
Но должен тебе сказать, Песах, что ни эта, и никакая другая версия мне  не
казались достойными внимания. Дело не в моей  интуиции,  а  просто  в  том
факте, что, если муниципальные сыщики сдались,  значит,  все  версии  были
отработаны. Я мог лишь повторить  пройденное.  Поэтому,  пока  мои  ребята
занимались тотальным сыском, я заперся в кабинете,  влез  в  киберспейс  и
попробовал подступиться к проблеме с иной стороны.
     Ты будешь смеяться, Песах, но я занялся историей. Я  вышел  на  банки
данных  иностранных  полицейских  архивов   и   затребовал   анализ   всех
нераскрытых исчезновений людей  в  течение  последних  десяти  лет.  Потом
увеличил срок до двадцати, затем - до  тридцати  лет,  а  когда,  расширяя
круги, добрался до границы XIX и XX веков, то уловил некую тенденцию. Нет,
вру - не я, конечно, уловил, а компьютер, а я, как всегда,  воспользовался
результатом.
     Так вот. В начале ХХ  века  люди  исчезали  вполне  благопристойно  -
оставляли некоторое количество следов, по которым  полиция  могла  делать,
например, выводы о том, что  данный  индивидуум  похищен  цыганами  (но  в
ближайшем таборе не обнаружен),  или  смотался  в  Америку  (но  тамошними
иммиграционными службами не выявлен). Не умел  народ  исчезать  красиво  и
абсолютно бесследно.
     В середине прошлого века (я не говорю о  войне,  где  люди  пропадали
толпами) исчезновений стало больше, но - вот странное дело! - стало больше
и находок. То есть, большую часть  исчезнувших  в  конце  концов  находили
живыми и здоровыми (муж сбежал от жены, сын  от  отца,  а  дезертир  -  от
призыва), а меньшую обнаруживали в каком-нибудь кювете в таком  состоянии,
когда опознать тело было уже довольно затруднительно.
     В начале нашего ХХI века люди исчезать перестали. И это естественно -
Каркан изобрел метод съемки голографических следов, этот метод  давал  сто
очков  вперед  любой  розыскной  собаке,  и  след  похищенного   оказалось
возможным отследить даже в том случае,  если  беднягу  убили  и  увезли  в
машине, а место происшествия  для  верности  облили  гадостью,  отбивающей
запахи. Так, кстати, нашли в 2011 году  похищенного  израильского  солдата
Ицика Кахалани - хамасовцы его даже обидеть не успели, а уже были  накрыты
агентами ШАБАКа.
     В досье полиций Англии, США, Франции и других развитых стран  никаких
сведений о нераскрытых похищениях я больше не нашел. В Шри Ланке или Иране
люди продолжали исчезать, но они там исчезали всегда, и  для  того,  чтобы
прекратить эту волну, нужна  была  не  полиция,  а  революция.  В  Израиле
последнее бесследное нераскрытое исчезновение приключились 19 апреля  2007
года - средь бела дня исчез строительный рабочий.
     Почему метод Каркана не показал никаких следов на том месте, где Дину
Цаплину видели последний раз? Именно этот вопрос и замучил меня. Коллеги в
свое  время  от   него   отмахнулись,   приписав   отсутствие   результата
собственному  неумению  пользоваться  достаточно  сложной  аппаратурой   и
несовершенству датчиков.
     Я понимал коллег. Потому что, если не принять  их  объяснения,  нужно
было остановиться на выводе о том, что  бедная  Дина  вознеслась  на  небо
вместе, кстати, с собачкой и неизвестным "мафиозо".
     Именно такой вывод я и сделал после долгого раздумья.


     - Ну, конечно, - сказал я.  -  Дину  похитили  пришельцы.  Не  первый
случай - многих похищали пришельцы, и я не понимаю, почему ты не  упомянул
об этом в своем рассказе.
     - Не иронизируй, Песах, - спокойно сказал Бутлер, - а лучше дай  себе
труд подумать.  Ты,  будучи  историком,  должен  знать:  все  люди,  якобы
похищенные инопланетянами, обнаруживались в течение нескольких часов.  Это
раз. И во-вторых, все такие случаи происходили без  свидетелей  -  никаких
тебе мафиози с собачками.
     - Ага, - пробормотал я. - Значит, даже эту версию ты прорабатывал...
     - Я прорабатывал все версии, - холодно сказал Бутлер.  -  И  когда  я
говорю "все", то имею в виду и самые бредовые. Пусть пришельцы, пусть  сам
дьявол, лишь бы девочку вернули.
     - Продолжай, - сказал я.


     - Отрабатывая киберпортрет, - продолжал Роман,  -  полиция  вышла  на
четверых. Это было еще до того, как дело передали мне, все данные я  нашел
в компьютере. Один был саброй, звали его Реувен Хазан, он  был  владельцем
магазина готового платья на  Алленби.  Собачку  его  звали  Эфес,  хороший
песик, мирный. Весь день похищения Хазан  находился  в  своем  магазине  -
алиби стопроцентное.
     Вторым оказался иностранный турист - Шарль Леверет, еврей из  Канады.
Приехал с собачкой Гуго посмотреть святые места. По  профессии  математик,
работал в университете Квебека. Никакого алиби, весь день  он  мотался  по
стране в арендованной авиетке, один раз даже был оштрафован за  превышение
высоты полета этого класса машин - произошло это в три часа дня  в  районе
Нетании. В авиетке канадец был один, не считая Гуго.
     Третий  подозреваемый  оказался,   действительно,   "русским".   Гиль
Вартбург, ватик, в стране с девяносто пятого  года.  Бизнесмен,  занимался
торговыми операциями с Россией - в то время это был самый  популярный  вид
"русского" бизнеса, если ты  помнишь.  Собачку  Вартбурга,  между  прочим,
звали Боря. По словам  Вартбурга,  в  честь  Ельцина.  Алиби  не  имел  ни
Вартбург, ни его собака, но это ведь еще ни о чем не говорит...
     Наконец, четвертым был Рон  Пундак,  выходец  из  Венгрии,  страховой
агент, в тот день  он  объезжал  со  своей  собакой  Альмой  потенциальных
клиентов в районе Эйлата и никак не  мог  оказаться  в  полдень  на  месте
похищения.


     - А теперь, Песах, - сказал Роман, - включи свою интуицию и скажи-ка,
кто из этой четверки выглядит самым подозрительным.
     - Ты что же, - удивился я, - утверждаешь,  что  один  из  них  и  был
похитителем?
     - Я ничего не утверждаю. Я лишь  прошу  тебя  встать  на  мое  место.
Смотри - вот точка: это Дина Цаплина и неизвестный с собачкой. Вот  другая
точка - некто,  чья  внешность  (не  забудь  и  о  собачке)  соответствует
киберпортрету. Во всех случаях  использования  метода  Каркана  достаточно
было бы определить ментальный след -  и  нить  вывела  бы  на  конкретного
человека. В данном случае метод Каркана ничего не дал. Поэтому  оставалось
одно: рассуждать и  действовать.  Рассуждать  по  методу  Эркюля  Пуаро  и
действовать в духе Пери Мейсона. Итак?
     - Ну... - я  помедлил.  -  Надо  полагать,  что  ты  решил  прощупать
"русского". Здесь мог быть хоть  какой-то  мотив.  Давняя  любовь  к  Рите
Цаплиной, скажем... А может, Дина вообще была его дочерью, а? Его и Риты.
     - Боже, какой примитив, - вздохнул Бутлер. - Ты это серьезно?
     - Нет, - признался я. -  И  вообще,  раз  в  этой  компании  оказался
"русский", то, скорее всего,  его  можно  отбросить.  Иначе  все  было  бы
слишком просто.
     - Верно, - кивнул Роман. -  Полиция  еще  до  меня  "работала"  этого
Вартбурга всеми методами. Ничего общего с семьей Цаплиных - аж до третьего
поколения в прошлое. Оперативная разработка - за беднягой следили  неделю,
даже в туалете и ванне - ничего не дала. Хазан оставил в  магазине  своего
двойника, а Пундак пересел с "Хонды" на ракетоплан?..
     - Тогда не знаю, - сказал я. - В конце концов, ты  мне  рассказываешь
или я тебе?


     - Остаются трое, - продолжал размышлять я. - Турист Дину  и  ее  мать
вряд ли знал. Да и куда он мог деть похищенную девочку? Не в чемодан же...
Его наверняка в Бен-Гурионе просвечивали всеми возможными способами.
     - И невозможными тоже, - усмехнулся Роман. - Обыкновенный турист.
     - Тогда остаются эти... Владелец магазина и страховой агент. За ними,
наверное, тоже следили?
     - Конечно. Полный нуль. Никаких мотивов и стопроцентное алиби.
     - Ага, - сказал я многозначительно, - все авторы детективов  уверяют,
что самым подозрительным является именно  стопроцентное  алиби.  Наверняка
оно подстроено. Нормальный человек об алиби заботиться не станет.
     Бутлер рассмеялся.
     - Гениальная логика! - сказал он. - В таком случае ты наверняка  стал
бы подозревать в похищении нашего космонавта Бармина - его в тот день даже
на  Земле  не  было,  алиби  совершенно  железное  и,  по  твоей   логике,
подстроенное.
     - Не передергивай! Есть еще такая вещь как мотив!
     - Ни у кого из четверки никакого мотива не  наблюдалось...  Не  стану
тебя утомлять, Песах, я на следующий день вылетел в Канаду.
     - Интуиция?
     - Никакой интуиции. Этот канадец, единственный из  всех,  вполне  мог
находиться в нужное время в нужном месте. Если сам не при чем, то,  может,
видел что-то?
     - Ага, - понял я. - Если не подозреваемый, так свидетель.
     Бутлер посмотрел на меня странным взглядом и продолжил рассказ.


     В Квебеке весна еще не наступила - шел мелкий снег, и Бутлер,  одетый
по-израильски, продрог, по его словам, вдрызг. Иными словами,  явившись  к
Леверету, выглядел как пьяный, которому требуется порция на  опохмел.  Ему
тут  же  были  предложены  рюмка  коньяка,  горячий  кофе  и  восторженные
впечатления  от  посещения  Иерусалима.  Когда  Бутлер  оказался  способен
излагать мысли, не стуча зубами, он сказал:
     -  Собственно,  я  к  вам  не  для  того   пришел,   чтобы   делиться
впечатлениями...
     - Это понятно, - кивнул Леверет.  -  Что  вас  интересует?  Я  что-то
нарушил, будучи в Израиле?
     - М-м... возможно. Скажите, доктор, не запомнилась ли вам  встреча  в
Петах-Тикве? Улица, полдень, фонтан, девочка с косичками, которая играет с
вашим Гуго...
     Возможно, Бутлер ждал, что Леверет  будет  долго  вспоминать,  шевеля
губами, а потом начнет все отрицать?
     - А, - сказал математик, не задумавшись ни  на  секунду,  -  так  она
все-таки исчезла?
     Комиссар пролил кофе на брюки и осторожно поставил чашечку.
     - Вы понимаете, - сказал он, - что вы иностранный для меня гражданин.
Я не могу вас задержать или даже допросить. Я могу лишь вызвать полицию, а
вы, тем временем, можете связаться со своим адвокатом.
     - Не понимаю, - сказал Леверет. - Вы подозреваете меня?!
     - Вы сами только что признались...
     - Я всего лишь спросил, исчезла ли девочка, потому  что  предполагал,
что это может случиться.
     - О'кей! Изложите вашу версию, в полицию позвоним позднее.
     Леверет изложил. Я полагаю, что в переложении Бутлера рассказ канадца
потерял кое-какие научные краски, но  приобрел  некую  сугубо  полицейскую
специфику. А мое - третье уже по  счету  -  изложение  придаст  объяснению
дополнительный  налет   сенсационности,   и   читателю   придется   самому
разбираться в том, какие детали кому принадлежат.
     Да, Леверет был математиком.  Если  бы  Бутлер  удосужился  выяснить,
какой именно областью  математики  занимался  канадец,  он,  возможно,  не
пролил  бы  свой  кофе.  Леверет  преподавал  в   университете   топологию
физического  многомерного  пространства-времени.  А  на   досуге   пытался
разобраться в  загадке  так  называемых  НЛО.  Собственно,  что  значит  -
пытался? Он уверен был, что давно во всем разобрался и  еще  в  2021  году
опубликовал в "Physical Review" статью  под  названием  "Взаимопроникающие
пространства".
     Не он, кстати, был первым, кто предположил, что НЛО - это объекты  из
неких параллельных миров.  Уфологи  писали  о  такой  возможности  полвека
назад,  но  Леверет  пошел  дальше.  Во-первых,   объявил,   что   никаких
параллельных  миров  нет,   ибо,   по   определению,   параллельные   миры
пересекаться не могут. Во-вторых, он рассчитал, что  все  миры,  какие  ни
существуют во Вселенной, пересекаются в бесконечном  количестве  точек,  и
перейти из одного мира в другой не представляет ровно  никакой  сложности.
Более того, это происходит постоянно, мы к этому давно привыкли и даже  не
замечаем.
     Вы идете по улице, и вдруг вам кажется, что здесь вы  уже  проходили,
хотя  вы  уверены,  что  ничего  подобного  быть  не   могло.   Мимолетное
впечатление исчезает,  вы  обо  всем  забываете,  а  между  тем,  вы  таки
находились в другом мире - перешли через  пространственно-временную  щель,
каких на Земле огромное множество, а минуту спустя вышли обратно. Легче  и
безболезненней  всего  оказаться  в  пространствах,  которые   от   нашего
отличаются очень незначительно - такие  переходы  случаются  с  каждым  по
два-три раза на дню. Стоите вы, скажем, на кафедре, и вдруг  на  мгновение
захватывает дух, вам кажется, что вы сейчас упадете, а потом это проходит,
и вы приписываете случившееся неожиданной  сердечной  слабости.  На  самом
деле произошел быстрый скачок туда и обратно. Кстати, то же происходит и с
"тамошними" жителями, и вам вдруг кажется, что вот мелькнула чья-то  тень,
или в компанию затесался кто-то  лишний,  кого  вы  не  звали...  Все  это
происходит так часто, что не вызывает никакого удивления.
     Реже случаются переходы в более отдаленные пространства, и  тогда  мы
видим странные призраки, или случается полтергейст, или мы сами  вдруг  не
понимаем,  где  оказались,  а  потом,  вернувшись   обратно,   приписываем
случившееся временному помрачению рассудка.
     Еще меньше линий соприкосновения между пространствами,  отличающимися
своим развитием. НЛО - из этой "оперы". Для самих НЛО (что  они  на  самом
деле - механизмы, животные, разумные существа?) такой  провал  в  наш  мир
тоже  неожидан,  и  они  в  испуге  делают  глупости,  стараются  поскорее
вернуться, а мы ищем какую-то логику и даже злонамеренность...
     Так вот,  если  они,  бывает,  спонтанно  проходят  узловые  точки  и
оказываются у нас, то с равной вероятностью и объект из нашего мира  может
неожиданно оказаться там, ведь верно? И тогда в их  мире  появится  нечто,
аналогичное НЛО, и будет вертеться и искать выход, а его начнут сбивать...
     И вообще, черт возьми, может, тот  НЛО,  который  на  прошлой  неделе
висел, бедняга, над Монреалем, был на самом-то деле какой-нибудь  девочкой
из их мира, наступившей на узловую точку, и  для  нее  все  эти  два  часа
слились в одно кошмарное мгновение? Что мы знаем об их девочках и  о  том,
как они выглядят?


     На этом месте Бутлер прервал Леверета и сказал:
     - Это все понятно ("Да ну?" - вставил математик). Давайте вернемся  к
Дине Цаплиной. Вы не отрицаете, что подошли к ней и заговорили. Почему  же
вы  не  сказали  об  этом,  когда  с  вами  разговаривали  полицейские   в
Иерусалиме?
     - Но позвольте! - вскричал математик. - Они  спрашивали  меня  о  чем
угодно, но только не об этой девочке с косичками. Кстати, я даже  не  знал
ее имени.
     Бутлер  мысленно  выругался.  Действительно,  подозревая  канадца   в
возможном похищении, полиция не имела права задавать ему прямых  вопросов,
чтобы не подсказать ответов.
     - Ну хорошо, -  вздохнул  Бутлер.  -  Произошла  накладка.  Вот  я  и
спрашиваю. Почему вы к ней подошли и о чем  говорили,  и  куда  она  потом
направилась, если вы...  впрочем,  без  "если".  Вы,  конечно,  можете  не
отвечать и вызвать своего адвоката или просто послать меня к черту...
     - Да что вы заладили про адвоката! - рассвирепел  Леверет.  -  Судьба
девочки волнует меня не меньше, чем вас. А вы мне не  даете  сказать  даже
слова!
     - Да? - удивился Бутлер. - О'кей, молчу, как рыба.


     - Если вы читали мои статьи в "Physical Review"... - сказал  Леверет,
и Бутлер покачал головой, - ну, это естественно -  явиться  к  человеку  с
обвинением, даже не изучив его научные работы... Так вот, если  бы  вы  их
читали, то знали бы о том, что энергоинформационные поля людей и  животных
имеют свойство усиливаться вблизи от таких вот  точек  пересечения  миров.
Обычный человек ощущает в этих точках головную боль, недомогание, в общем,
ему там не очень, скажем так, комфортно. Экстрасенсы, чтоб они  так  жили,
не понимая сущности явления, называют эти точки геопатогенными зонами. Ну,
это их проблемы. Кстати, если область перехода  достаточно  обширна,  жить
там я бы тоже не рекомендовал...
     Как вы  знаете,  существуют  люди  с  более  сильным  биополем.  Они,
естественно, реагируют на зоны перехода куда сильнее. Более  того,  именно
такие  люди  больше  всех  прочих  рискуют  когда-нибудь  в   такую   зону
провалиться. И в том мире, куда они... э-э... провалятся,  возникнет  НЛО.
Или  призрак  появится...  не  знаю  что,  гадать  не  буду.  Это  все   я
теоретически описал. Математика,  физика  -  науки  точные,  в  них  много
формул, а экстрасенсы научных журналов с формулами не читают. В  общем,  у
них я за белую ворону - говорю не то, что все. Коллеги-математики тоже  на
меня смотрят косо - я  и  для  них  белая  ворона,  потому  что  занимаюсь
нетрадиционными вещами. Впрочем, с коллегами мне проще - они-то знают, что
моя система доказательств верна, просто не привыкли к такому подходу...
     Но я увлекся, простите. Так вот, я умею, во-первых, распознавать зоны
перехода, и во-вторых, распознавать людей, предрасположенных  в  эти  зоны
проваливаться.  И  если  я  встречаю  такого   человека,   то   непременно
предупреждаю его об опасности. Непременно и обязательно. С указанием мест,
которых он должен избегать как огня.
     В тот день в  Петах-Тикве  я  встретил  на  улице  девочку  и  просто
поразился, какое сильное у нее биополе! Возможно,  я  бы  все-таки  прошел
мимо, но примерно метрах в трехстах, на параллельной улице, я  видел  это,
находилась опасная и активная зона перехода... Кстати,  в  Петах-Тикве  не
замечали НЛО в последние месяцы?
     - Не знаю, - буркнул Бутлер, - но проверю.
     - Проверьте, - сказал Леверет. - Вы понимаете, девочка могла случайно
оказаться в зоне и... Я ведь не знал, по каким улицам она обычно гуляет...
Я подошел к ней и предупредил, чтобы она ни в коем случае не ходила... Она
меня  внимательно  выслушала,  несколько  раз  переспросила,  где   именно
находится опасное место, и мы расстались...
     - А Дина немедленно отправилась проинспектировать место, о котором вы
ей сказали! - воскликнул Бутлер. - Дорогой  господин  Леверет,  вы,  может
быть, замечательный математик, но совершенно  не  разбираетесь  в  детской
психологии. У вас, простите, есть дети?
     - Н-нет, - замялся ученый.  -  То  есть,  я  не  уверен...  Раз  были
женщины, то могли быть и дети, я думаю... В молодости я, знаете ли...
     - Понятно, - сказал Бутлер. - Нет, я не такой  случай  имел  в  виду.
Детей вы не понимаете. Но, с точки зрения вашей теории, что  сейчас  нужно
сделать, чтобы вытащить Дину из этой... м-м... дыры?
     -  Не  знаю...  -  помрачнел  Леверет.  -  Не   имею   ни   малейшего
представления. На этот счет у меня нет  теории.  Из  общих  соображений  я
полагаю, что посылать за ней человека с аналогичной структурой биополя нет
смысла - он может попасть в совершенно иной мир, вовсе  не  тот,  в  каком
оказалась... э-э... Дина.
     - А если в Петах-Тикве появится НЛО, - сказал Бутлер. - Оно ведь тоже
может оказаться, по вашим словам, неким  разумным  существом,  которое  не
может понять, что с ним произошло...
     - И вы предлагаете с ним договориться, да? Не думаю, что  это  выход.
Перепуганный  насмерть  абориген  -  о  чем  и  как  вы   с   ним   будете
разговаривать?
     - Так что же делать, черт побери?!
     - Ну... Я думаю, что с Диной все в порядке... Если  ее  там  не  сбил
какой-нибудь тамошний пилот...
     Бутлер встал.
     - Билет в  Израиль  оплатит  полиция,  -  сказал  он.  -  Собирайтесь
побыстрее.  Покажете  на  месте,  где  там  что.  К  адвокату  можете   не
обращаться, я вас не арестовываю. Считайте, что пригласил как эксперта.
     - Дались вам эти адвокаты, - пробормотал Леверет.


     - Вот и вся история, - сказал мне Бутлер.
     - Что значит - вся? - возмутился я. - Где  финал?  Нашлась  Дина  или
нет?
     - Нет... Но ее родные надежды не потеряли, а Леверет поддерживает  их
в  иллюзии,  что  дочь  однажды  вернется...  Просто  появится  на  пороге
квартиры, будто прошли всего полчаса...  Профессор  считает,  что  это  не
исключено, а родителям так легче жить.
     - А полиция ничего и не предприняла? - удивился я. - Зная тебя, я  не
могу этому поверить!
     - Зная меня, ты  прекрасно  понимаешь,  что  я  выставил  около  зоны
патруль, пригласил самых популярных в Израиле экстрасенсов, и они в  голос
с профессором утверждали, что зона эта жутко геопатогенна... Патруль я там
продержал два месяца... За это время полицейские трижды наблюдали  НЛО,  и
это доставляло Леверету огромную радость. Вот и все, Песах.
     Что-то в голосе Бутлера заставило меня спросить:
     - Все ли?
     - Ну... - протянул Роман, - это уж совсем... Понимаешь, один из  этих
НЛО, светящийся диск, по  описанию  полицейских,  который  возник  как  бы
ниоткуда и медленно плыл над землей...
     - Не тяни, - строго сказал я.
     - Он двигался, петляя, вдоль улицы, а  полицейские  следили,  и  диск
доплыл до дома, где жили родители Дины и завис напротив окон их  квартиры.
Мне сообщили по пелефону, и я помчался, хотя понятия не  имел,  что  можно
было сделать... Но опоздал. Диск, говорят,  повисел  напротив  окна  минут
десять, резко взмыл вверх и... И все.
     - Ты думаешь, кто-то хотел дать знать...
     - Я ничего не думаю, это уже вне моей компетенции. А Леверет  до  сих
пор убежден, что это была... э-э... сама Дина. В конце концов, его  теория
ничего не говорит о том, какие изменения претерпевает  материальное  тело,
проходя сквозь области взаимопроникновения миров...


     - Кстати, - сказал я, - один экстрасенс утверждал, что у  меня  очень
большое биополе. Чуть ли не десять метров.
     - Вот именно, - улыбнулся Роман. - Потому-то я и не сказал тебе,  где
находится область перехода в Петах-Тикве. Историки - как дети.
     - Ничего ты не понимаешь, - возразил я. - Ведь там есть свой  Израиль
со своей историей.
     - Одной тебе мало?
     Одной мне вполне достаточно. Но если Бутлер вообразил, что у меня нет
аналитических способностей, то он ошибся. Вот уже третью неделю я езжу  по
утрам в Петах-Тикву и разговариваю с людьми. Еще неделя, и я  буду  знать.
Если вернусь - расскажу.





                                П.АМНУЭЛЬ

                         ПУАРО И МАШИНА ВРЕМЕНИ




     По дороге из Тель-Авива в Иерусалим есть удивительно красивое место -
вскоре после ответвления на Бет-Шемеш.  Крутая  скала,  и  наверху  сосны,
будто приклеенные. Именно здесь Яир Моцкин не сумел вписать в поворот свою
"Субару" и, когда полицейские извлекли тело из обломков машины,  его  было
трудно опознать.
     Вряд ли об этом сообщили бы почти все европейские газеты, если бы  не
одно обстоятельство: примерно за две недели до трагедии  профессор  физики
Тель-Авивского  университета  Яир   Моцкин   выступил   на   международном
симпозиуме в Барселоне и сообщил о том, что  ему  удалось  сконструировать
действующую модель машины времени.
     Я не хочу сказать, что профессору не  поверили.  Газеты  писали,  что
теория была изящна и, возможно, даже правильна. Но, поскольку речь  шла  о
действующем  приборе,  только   демонстрация   могла   развеять   сомнения
скептиков. Однако именно это профессор и отказался  сделать.  У  него  был
безупречный аргумент: машина времени - оружие  пострашнее  ядерного.  Что,
если кто-нибудь, отправившись в прошлое, убьет во младенчестве  Бен-Иегуду
или Герцля? Да что Герцль - можно ведь совершить  покушение  и  на  самого
Моше Рабейну! Профессор  соглашался  продемонстрировать  прибор  только  в
случае, если  предварительно  будет  принято  международное  соглашение  о
запрещении использования машин времени без санкции ООН.
     Мой   друг   Эркюль   Пуаро    ничего    не    смыслит    в    физике
пространства-времени. Я, конечно, тоже. Но я-то заявил об этом сразу, едва
представитель израильской полиции комиссар Вильнер вошел в  наш  номер,  а
Пуаро из ложной скромности промолчал.
     - Месяц назад, когда я читал газеты, - сказал Пуаро, поглаживая  усы,
- меня, помню, не оставляла мысль: как удалось  Моцкину  построить  машину
времени в одиночку? Сейчас ведь не девятнадцатый век!
     - Нас это тоже интересовало,  -  кивнул  Вильнер.  -  Однако  коллеги
профессора действительно ничего не знали о его увлечении. Вы  знаете,  как
щепетильны ученые, когда дело касается репутации? Физики  утверждали,  что
путешествовать  во  времени  невозможно,  как  невозможно  создать  вечный
двигатель. Если бы Моцкин проводил эксперименты открыто, его засмеяли  бы.
Вот он и...  Собственно,  как  мне  объяснили,  главное  в  машине  -  так
называемый "кристалл  времени",  каким-то  образом  связанный  с  энергией
единого временного поля, на волнах которого мы и движемся  из  прошлого  в
будущее. Оказалось, видите ли, что кристалл этот можно вырастить  довольно
просто. Весь вопрос - как. "Гамлет" тоже  написан  с  помощью  всего  лишь
двадцати шести букв, но попробуйте придумать его сами...
     - Понимаю, - пробормотал Пуаро, - типичное now haw.
     - Именно!
     - И когда после гибели профессора стали искать модель, о  которой  он
докладывал, то ничего не обнаружили?
     - Это было бы слишком просто, месье Пуаро! Тогда физики  сказали  бы,
что модели вовсе не было, профессор блефовал, и можно спать спокойно.
     - Рассказывайте, - удовлетворенно сказал  Пуаро,  глубже  усевшись  в
кресле и прикрыв свои маленькие глазки, что  он  всегда  делал,  собираясь
внимательно выслушать сообщение об очередном преступлении.
     - Прежде всего:  гибель  профессора  действительно  была  трагической
случайностью. Версию о террористическом акте изучили и отбросили.  Адвокат
профессора после похорон заявил, что  действующая  модель  машины  времени
существовала.  Она  была  помещена  в  бронированный   сейф   Центрального
отделения Международного банка в Тель-Авиве. Наследники - вдова  и  сын  -
пожелали посмотреть, поскольку не очень верили в существование модели.  Им
казалось, что в сейфе спрятаны драгоценности,  деньги...  Сейф  открыли  в
присутствии президента банка, вдовы, следователя и адвоката.
     - Внутри было пусто, - сказал Пуаро.
     - Внутри было пусто, - эхом отозвался Вильнер.
     - Продолжайте, - пробормотал Пуаро.
     - Собственно, - сказал полицейский,  -  там  было  не  совсем  пусто.
Лежала компьютерная дискета  с  программой  расчетов,  которые,  возможно,
связаны с машиной. Физики разбираются с разрешения вдовы и сына профессора
- это ведь их собственность.
     - Вам это не кажется странным? - спросил Пуаро, не открывая глаз.
     - Что? Дискета?
     - Нет. Впрочем, неважно. Продолжайте.
     - Были  опрошены  служащие  банка,  проанализированы  записи  системы
сигнализации. Никто, кроме охраны, вблизи от сейфа не появлялся. Охранники
вплотную  к  сейфу  не  подходили.  Система  сигнализации  ни  на  миг  не
отключалась.
     - А машины нет, - с видимым удовольствием сказал Пуаро.
     - Нет...
     - Может, все это большой блеф, и сейф стоял пустым с самого начала?
     Вильнер покачал головой:
     - Существует телезапись: профессор в присутствии свидетелей кладет  в
сейф большую серую металлическую коробку.
     - Так, - с удовлетворением сказал Пуаро. - В  машине  есть  источники
питания? Она могла действовать?
     - Нет, модель работала от сети. Месье Пуаро, если бы  вы  согласились
поехать со мной в Тель-Авив...
     Пуаро, кряхтя, поднялся с кресла и подошел к окну. Хмурый октябрь  на
юге Франции заявлял права на владение всем миром - дождь моросил нудно  и,
казалось, на планете сейчас невозможно найти уголок, где люди  не  вжимали
бы головы в плечи и не ежились под зонтами. А в Израиле - об  этом  сказал
Вильнер - солнце вовсе не собиралось сдавать позиций,  завоеванных  еще  в
апреле. Конечно,  я  полечу  с  Пуаро.  Он  займется  разгадыванием  этого
таинственного происшествия, а я поваляюсь на пляже и  погрею  свои  старые
кости. Если же там найдется еще и приятное женское общество...
     - Не люблю я путешествовать, - сказал Пуаро. - Стар я уже для  этого.
Да, господа, Пуаро стар, и это, к сожалению, истина.
     - Вам будет выплачена... - начал Вильнер.
     - Деньги, знаете ли, меня не очень интересуют. На жизнь мне хватает.
     - Вы были бы гостем  израильской  полиции  и  оказали  бы  неоценимую
услугу не только ей, но и науке...
     - В гости не хочется, а услуги  я  привык  оказывать,  не  выходя  из
комнаты. Для чего мне серые клеточки, если не  пользоваться  ими?  Кстати,
это и гораздо дешевле путешествия на самолете.
     - Так вы беретесь?
     - Я уже взялся, месье. Прошу только доставить  мне  две  вещи:  очень
популярное изложение идей профессора и подробный план банка  с  ближайшими
окрестностями, включая схему подземных коммуникаций.
     - Все это будет у вас завтра утром, - с энтузиазмом сказал Вильнер, -
а также протоколы следствия, телевизионные ленты...
     Пуаро  замахал  руками,  будто  ему  предложили  на  выбор  -  съесть
бутерброд с мышьяком или сбрить усы.
     -  Только  то,  что  я  просил!  Жду  вас  утром,  месье.   Гастингс,
позаботьтесь, пожалуйста, о сэндвичах и кофе. А я буду думать.
     Выходя из комнаты, я почему-то вспомнил русского  эмигранта,  который
жил несколько месяцев назад в соседнем номере и по любому поводу  повторял
странную фразу: "Тихо! Чапай думать будет!"
     Я проводил Вильнера до выхода из отеля, а потом направился в ресторан
и заказал сэндвичи с кофе для Пуаро и обед из трех блюд для себя. Сидя  за
столиком у окна, я  попытался  сам  решить  задачу,  применив  пресловутый
"метод Пуаро", который, по-моему, никогда не был  методом,  а  всего  лишь
исключительно высокой способностью моего друга догадываться обо всем,  что
происходило.
     Итак, из запертого сейфа исчез предмет. Очень ценный.  Модель  машины
времени. Ограничим круг  подозреваемых.  Кому  выгодно  это  преступление?
Скажем, конкурентам покойного Моцкина. Они могли ему  завидовать.  И  что?
Действительно, как обычно  поступает  ученый,  если  узнает,  что  коллега
опередил его в научной  работе?  Похищает  приборы?  Подстраивает  аварии?
Гм...
     Впрочем, ученые бывают разными. Взять хотя бы тех, кто в  свое  время
работал на Гитлера...
     Нет, главное сейчас не в том, кто украл, а в том, как он это  сделал.
Запертый сейф, глубокий подвал, охрана с автоматами...
     Неожиданно я увидел перед собой запотевший бокал с пивом и вздрогнул.
Я совершенно не заметил, когда официант ставил  на  стол  еду.  Я  мог  бы
утверждать под присягой, что никто не подходил  к  столику!  Вот  одна  из
особенностей человеческого восприятия, и об  этом  мой  друг  Пуаро  любил
порассуждать, а в деле об  ограблении  процентщицы  из  Льежа  именно  это
обстоятельство сыграло решающую роль.
     Допустим, люди могли что-то не заметить. А телекамера? Ей-то  плевать
на психологические особенности человеческой натуры! А если... Может  быть,
камера реагирует только на движущиеся предметы? Если  в  поле  зрения  нет
движения, камера не включается -  к  чему  зря  тратить  энергию  и  ленту
записи?  А  если  что-то  движется,  но  очень-очень  медленно?  Черепаха,
например...
     Что-то есть в этом... Или нет? Нужно будет спросить у Вильнера. А для
чего Пуаро понадобилась карта? Хочет посмотреть, можно  ли  было  устроить
подкоп? Глупо. Подкопы - это такая древность! Нет, Пуаро стал в  последнее
время сдавать. Подкоп - подумать только...
     Когда я вернулся в номер, Пуаро сидел в той же позе и, скорее  всего,
спал: что ни говори, а старость есть старость.  На  прошлой  неделе  Пуаро
исполнилось семьдесят шесть и, хотя он  запретил  мне  упоминать  об  этой
замечательной дате, число прожитых им лет от этого не уменьшилось.
     - Гастингс, - сказал Пуаро неожиданно ясным голосом, и  я  вздрогнул.
Мой друг не изменил позы, да и глаз не открыл.
     - Вы уже думали об этом деле? - спросил он.
     - Немного, - скромно ответил я, зная,  как  ревнив  Пуаро  к  хорошим
идеям, которые приходят не в его голову.
     - Ну-ну, - подбодрил меня Пуаро, и  я  поделился  своими  мыслями,  в
глубине души  ожидая  разгрома.  Пуаро  открыл  один  глаз  и  внимательно
посмотрел на меня.
     - Вы делаете успехи, Гастингс,  -  сказал  он  с  ноткой  уважения  в
голосе. - Идея об очень медленном движении недурна.
     Я усмехнулся.
     - А меня, признаться, -  продолжал  Пуаро,  -  мучит  вопрос:  почему
профессор положил машину в банковский сейф?
     - Но это же ясно! - воскликнул я. - Он уезжал на конгресс и не  хотел
оставлять ценный аппарат без охраны.
     - И только? Но ведь машина стояла в лаборатории не одну неделю!  И  в
будни, и в выходные, и в праздники. К тому же, вернувшись после конгресса,
профессор машину из сейфа не забрал. Почему?
     Я пожал плечами.
     - Мало ли какие у него были причины...
     Пуаро покачал головой и опять погрузился в дремоту. Я решил сходить в
кино, а вечером, проскучав в обществе супружеской пары из Гавра, обнаружил
своего друга спящим в кресле. Что ж, и мне не оставалось ничего иного, как
лечь спать - время было позднее.
     Утром, проснувшись, я услышал голоса. Быстро приведя себя в  порядок,
я вышел в холл, где Пуаро  и  Вильнер,  склонившись  над  столом,  изучали
записи профессора.
     - Что-нибудь интересное? - спросил я.
     - Гастингс, это оказалось любопытнее, чем я думал, - сказал Пуаро.  -
Теперь я знаю, почему машина хранилась в сейфе.
     - Почему? - спросил я, а Вильнер бросил на меня выразительный взгляд.
Как и я, он понимал, что работа мысли на этот раз завела Пуаро  совсем  не
туда, где можно было бы найти преступника.
     - Это-то я знаю, -  пробормотал  Пуаро,  -  но  как  быть  с  картой?
Скажите, - обратился он к Вильнеру, - вы получили мою телеграмму? Принесли
показания электрической компании за два месяца?
     Когда он успел дать телеграмму? Неужели Пуаро вчера не только вставал
с кресла, но даже подходил к телефону?
     Вильнер разложил на столе рулончик компьютерной  распечатки  и  начал
переводить - текст был на иврите. Пуаро внимательно слушал, водил  пальцем
по строчкам, но, видимо, так ни в чем и не разобрался. Свернув бумаги,  он
опустился в  свое  любимое  кресло.  Казалось,  даже  усы  его  безнадежно
повисли.
     - В чем же я ошибаюсь? - прошептал он.
     - Дорогой друг, - сказал  я,  -  если  вы  расскажете  о  ходе  своих
рассуждений, мы сообща сможем найти и ошибку, и истину.
     - Да, конечно... Загадка запертой комнаты, Гастингс! Я вам много  раз
говорил о принципах...
     - Я прекрасно помню, Пуаро! Если преступление  произошло  в  запертой
комнате,  значит,  в  момент  преступления  она  была  не  заперта,   либо
преступление было совершено в другом месте.
     -  Совершенно  верно!  Исчезла  машина  времени,   которая   способна
переместиться в то время, когда сейф не  был  или  не  будет  заперт  -  в
прошлое или будущее. Останется только придти  и  взять!  Это  естественное
разрешение противоречия запертой комнаты и потому оно неверно.
     - Конечно, - согласился  Вильнер.  -  В  машине  не  было  источников
энергии, она не работала. В данном случае  все  равно,  имеем  мы  дело  с
машиной времени или слитком золота.
     - Я тоже так решил. Но почему профессор поместил машину в сейф?
     - Арабские террористы! - воскликнул я.  -  Пуаро,  машина  времени  -
идеальное оружие террора!  Прикончить  Бен  Гуриона  в  момент,  когда  он
зачитывал Декларацию независимости Израиля! Если  люди  Арафата  узнали  о
машине, они вполне могли попытаться ее выкрасть.
     - Если бы профессор опасался террористов, - возразил  Вильнер,  -  он
обратился бы к нам или к армии.
     - И вы поверили бы ему? Это  не  самолет,  не  бомба,  это  -  машина
времени!
     - Вы-то, Гастингс, поверили,  -  сказал  Пуаро,  улыбаясь  в  усы.  -
Впрочем,   вы,   наверно,   считаете,    что    палестинские    террористы
сообразительнее израильских генералов?
     Мне пришлось признать, что в моей идее есть  кое-какие  непродуманные
места, но в целом... Профессор боится нападения террористов, прячет машину
в сейф и... Что дальше?
     - Пуаро, если вы сами не думали о террористах, зачем вам карта? Разве
не для того, чтобы выяснить, откуда можно  было  совершить  нападение  или
сделать подкоп?
     - Ну и фантазия у вас, Гастингс! - расхохотался Пуаро.  -  Карта  мне
была нужна,  чтобы  разобраться  в  электрических,  телефонных  и  газовых
коммуникациях. Если машину вообще можно было  включить,  то  скорее  всего
именно таким...
     Пуаро замолчал и посмотрел на нас с Вильнером странным  взглядом.  О,
мне знакомы были эти взгляды! Вдруг, посреди разговора, мой друг  способен
был замереть как гончая перед броском - он уходил в себя так глубоко,  что
снаружи, казалось, оставалась лишь бездумная оболочка.  Я  давно  заметил:
именно тогда и случались у Пуаро озарения, приводившие к разгадке.  О  чем
он говорил? Можно ли  включить  машину,  используя  системы  коммуникации.
Машину без батарей, не включенную в сеть. Ну, допустим. И что  же?  Машина
могла отправиться в прошлое, где ее  ждали  похитители.  Но,  чтобы  взять
машину, им все равно пришлось бы проникнуть  в  банковские  подвалы  -  не
сейчас, так месяц назад. Как могли они месяц назад  знать,  что  профессор
положит  машину  в  сейф?!  И  как  они,  еще  не  сделав  чего-то,  могли
воспользоваться результатом? Если же машина отправилась не в прошлое, а  в
будущее, то как похитители рассчитывали явиться за ней,  зная,  что  после
обнаружения пропажи сейфы будут охранять вдесятеро тщательнее?
     - Месье Вильнер, - неожиданно сказал Пуаро, -  вы,  конечно,  знаете,
когда ближайший рейс на Тель-Авив?
     - Пуаро! - воскликнул я. - Вы же не собирались...
     Но моим другом уже овладела жажда деятельности. Впрочем, позавтракать
мы успели. По дороге в аэропорт Пуаро повторял:
     - Только бы успеть...
     - О чем вы, друг мой? - спросил я, когда Пуаро повторил эту  фразу  в
сотый, по-моему, раз. - На самолет мы успеваем, вы видите!
     - Ах, Гастингс! - воскликнул Пуаро трагическим голосом. - Я был  слеп
и глух, как всегда! На счету каждая минута!
     - Да что может произойти?
     Пуаро покачал головой и до самой посадки в Лоде не проронил больше ни
слова. Я никогда прежде не был в Израиле и ожидал  увидеть  на  первом  же
перекрестке либо еврея-оккупанта с "узи" в руках, либо палестинца в  куфие
и повязке, закрывающей лицо, либо,  на  худой  конец,  хасида-ортодокса  в
длинном халате  и  огромной  меховой  шапке.  Но  увидел  пальмы,  дороги,
светофоры, дома стандартной застройки, плантации апельсиновых деревьев.  Я
решил про себя, что первое впечатление обманчиво, и я еще  увижу  хасидов,
палестинцев и оккупантов, не нужно  только  торопиться,  делать  поспешные
выводы. Такие выводы, какие, к  примеру,  наверняка  сделал  Пуаро,  опять
начавший твердить свое "успеть бы", на  что  встречавший  нас  израильский
полицейский комиссар  неизменно  отвечал  "савланут,  адони",  означавшее,
видимо: "незачем торопиться, все уже украдено".
     Банк стоял на небольшой площади, и Пуаро попросил  остановить  машину
не  у  подъезда,  а  чуть  поодаль.  Слева  помещался  банк  "Дисконт"   -
конкурирующая фирма. Пуаро удостоил этот банк лишь беглым взглядом. Справа
стоял пятиэтажный дом  с  многочисленными  вывесками  адвокатских  контор,
посреднических бюро и редакций газет с непонятными названиями. Из-за банка
виднелся  угол  длинного  строения,  в  котором,   по   словам   Вильнера,
размещалось  отделение  министерства  со  странным  химическим   названием
"Министерство абсорбции". Мы же остановились у входа  в  довольно  мрачный
трехэтажный дом со множеством почтовых  ящиков  в  подъезде.  Домовладелец
наверняка извлекал из этого монстра немалые доходы.
     - У вас есть список жильцов? - обратился Пуаро к сопровождавшему  нас
израильскому полицейскому. Тот покачал головой.
     - Список, господин? Здесь съемные квартиры, где  живут,  в  основном,
новые репатрианты из России. Жильцы меняются  едва  ли  не  каждый  месяц.
Впрочем... Эй, Ицик!
     Подошел нелепо одетый молодой человек: на нем была грязная  майка  до
пупа, короткие штанишки и сандалии на босу ногу.
     - Ицик, - объяснил полицейский, - метет тротуары в  этом  районе  уже
второй год. Сам он тоже из России. Был программистом,  память  прекрасная.
Ицик, этот господин хочет...
     - Добрый день, месье Пуаро, - сказал Ицик, улыбаясь во  весь  рот.  -
Добрый день, полковник Гастингс!
     - Я же говорил, что он знает все, -  ухмыльнулся  полицейский,  Пуаро
гордо выпятил грудь, а я скромно потупился.
     - Дорогой друг, - обратился Пуаро  к  дворнику-программисту.  -  Меня
интересуют жильцы этого дома. Причем только те, кто живет здесь  не  менее
трех недель.
     - Пожалуйста. В восьми  квартирах  жильцы  недавно  сменились,  их  я
перечислять  не  стану.  Представляете,  Шрайберы  получили   "Амидар"   в
Нацерет-Илите! Как им это... Впрочем, неважно. Кто остался?  Первый  этаж,
направо: инженер, бывший, конечно, с женой, бывшим филологом, трое детей -
мальчики шести, пяти...
     - Дальше, - нетерпеливо сказал Пуаро.
     - Второй этаж, налево: бывший физик, его жена, врач, и представляете,
ей удалось зацепиться в купат...
     - Дальше! - Пуаро думал о чем-то своем  и,  задав  молодому  человеку
вопрос, по-моему, не очень-то прислушивался к ответу.
     - Третий этаж, налево. Однокомнатная квартира. Не квартира, а,  я  бы
сказал, склеп. Но зато довольно дешево, всего триста долларов.  Там  бабка
живет, пенсионерка. В стране лет сорок, кажется, из Марокко. Осталась  без
детей, это длинная история... К бабушке почти и не ходит никто.
     - Именно эта квартира нам и нужна, - заявил Пуаро.
     Ну, конечно! Бабушка-пенсионерка - кто еще мог украсть из банковского
сейфа машину времени?
     Мы поднялись вслед за Ициком на третий этаж, и полицейский позвонил в
обшарпанную дверь.
     Долго не открывали. Я уж приготовился съязвить, что  бабку,  наверно,
убили конкуренты из "Моссада".  Наконец,  послышались  шаркающие  маги,  и
дребезжащий  голос  спросил  что-то  на  иврите.   Полицейский   прокричал
несколько слов, и дверь  раскрылась  ровно  настолько,  чтобы  Пуаро  смог
втиснуть в щель голову. Я подумал, что если  бабушка  вздумает  захлопнуть
дверь, Пуаро останется если не без головы с ее серыми клеточками,  то  без
усов - наверняка.
     - Я хотел бы, - Пуаро старался говорить четко, хотя  ни  из  чего  не
следовало, что бабка знает английский, - взять у вас  серую  металлическую
коробку, которую оставил примерно месяц назад.
     Эффект  превзошел  все   ожидания.   Старуха   посторонилась,   дверь
распахнулась  настежь,  Пуаро  влетел  в  комнату  и  по  инерции  мог  бы
расквасить нос о противоположную стену, если  бы  полицейский  не  ухватил
моего друга за рукав. Старуха  громко  кричала,  Пуаро  поправлял  усы,  а
дворник-программист,  понимавший  иврит,  видимо,  не   блестяще,   а   на
английском говоривший еще хуже, переводил путаную старухину речь, из  коей
следовало, что коробку она отдаст только за сто шекелей  и  не  меньше,  и
только наличными, и прямо сейчас, и нечего было подсовывать ей  вещи,  она
думала, что это бомба, боялась  в  туалет  ходить!  Почему  не  заявила  в
полицию? Еще чего! От полиции и шекеля не дождешься. Кто коробку подсунул,
пусть и деньги платит! Сто шекелей, и не меньше!
     Несколько часов спустя, когда с моря потянуло вечерним  ветерком,  мы
сидели в номере  "Хилтона",  я  наслаждался  зрелищем  бухты,  похожей  на
раскрытую  акулью  пасть  с  клыками-отелями,  Пуаро   дегустировал   вино
"Кармель", а Вильнер, только что завершивший операцию по водворению машины
времени в ее "законную" камеру, ожидал, когда мой друг соблаговолит начать
объяснения. Честно говоря, я тоже терялся в догадках.
     - Хорошее вино, - сказал Пуаро, - но "Тоскана" лучше... Нет, господа,
старушка здесь не при чем.
     - Это даже и мне понятно, - сказал Вильнер. - Но ведь машина пропала!
Из запертого сейфа!
     - Вот именно, - улыбнулся Пуаро. -  Как  можно  было  украсть  машину
времени? Не далее как сегодня утром Гастингс  развернул  перед  нами  цепь
рассуждений, по-своему безупречных.  Но  я-то  по  этой  цепочке  пробежал
сразу, когда слушал объяснения месье Вильнера.
     - Рассуждать "а если" было бессмысленно, - продолжал Пуаро, - я  ведь
не физик. Если  машина  не  была  подключена  к  сети  и  не  имела  своих
источников питания, как могли  воры  использовать  ее  -  и  именно  ее  -
свойства? Чего бы они добились, запустив  машину?  Она  отправилась  бы  в
прошлое или будущее. Гастингс говорил об этом, я с ним согласен: ни то, ни
другое не могло помочь ворам. На  какое-то  время  я  начал  склоняться  к
мысли,  что  похищение  именно  машины  времени  -   просто   случайность.
Преступники воображали, что в сейфе, скажем, слиток с золотом.  Это  сбило
меня  со  следа  почти  на  сутки!..  Загадка  "запертой   комнаты":   или
преступление было совершено раньше, или -  не  там.  Или...  А?  Есть  еще
"или", о котором забывают. Психологическая инерция!  И  я,  Эркюль  Пуаро,
поддался ей как малое дитя! Еще одно "или": преступления вовсе не было.
     - Вы хотите сказать,  что  профессор  сам  отнес  коробку  в  комнату
выжившей из ума  старухи,  а  потом  инсценировал  похищение?  -  удивился
Вильнер.  -  Это  невозможно.  По  крайней  мере  шестеро,  кроме   самого
профессора, присутствовали, когда коробку помещали в сейф: директор банка,
адвокат  профессора,  трое  охранников  и  самый  надежный   свидетель   -
телекамера.
     - Я и не сомневаюсь, что машина была в сейфе... Но если отбросить все
возможные предположения, а мы их успешно отбросили, тогда именно  то,  что
останется, и будет истиной, какой бы невероятной она  ни  казалась.  Итак,
что осталось после всех наших рассуждений?
     - Машина была помещена в сейф, - сказал Вильнер, - а потом  оказалась
в комнате старухи.
     - Вот-вот, - удовлетворенно сказал Пуаро. - Была  там,  стала  здесь.
Других вариантов нет. Так вот, когда я убедился, что  этот  вариант  нужно
рассматривать серьезно, то сделал открытие в физике! Если  машина  времени
исчезла из сейфа и появилась в комнате старухи на  расстоянии  двух  сотен
метров, значит,  она  могла  самопроизвольно  перемещаться  не  только  во
времени, но и в пространстве.
     - Вы так рассуждаете, Пуаро, - не выдержал я, - будто сами  обладаете
докторской степенью по физике.
     - Зачем она мне? - отмахнулся Пуаро. - У меня есть серые  клеточки  -
этого достаточно. Помните, Гастингс, я  спрашивал  вас:  почему  профессор
хранил машину в сейфе? Опасался грабителей? Но почти год  прибор  стоял  в
лаборатории. Профессор лишь недавно подумал о возможном грабеже?  Нет!  Он
лишь недавно понял, что машина способна самопроизвольно совершить нечто, и
безопаснее хранить ее в сейфе. Почему? Модель не имела источников питания.
Да, верно. Однако, в ней был "кристалл времени". Я не знаю, что это. Как и
вы, Гастингс, я слышал  только,  что  "кристалл"  связан  с  неким  единым
временным полем, на волнах которого мы  с  вами  движемся  из  прошлого  в
будущее. Этой связи недостаточно, чтобы двигаться далеко в прошлое.  А  на
какие-то доли секунды? На какие-то минимальные частички времени,  которые,
кажется,  называются  квантами?  Это  похоже  на  самопроизвольные  скачки
электронов с орбиты на орбиту внутри  атома.  Уж  настолько-то  и  я  знаю
физику, дорогой Гастингс... Но ведь время и пространство накрепко связаны!
Сдвинувшись чуть-чуть в  прошлое  или  будущее,  машина  должна  чуть-чуть
сместиться и в пространстве. Думаю, что профессор  рассуждал  именно  так.
Ему было, кстати, неизмеримо труднее делать эти выводы, чем  мне:  я  знаю
результат, а он мог о нем только догадываться и строить гипотезы.
     Итак, профессор помещает аппарат в банковский сейф из  опасения,  что
машина может самопроизвольно перескочить на малую долю секунды  в  прошлое
или будущее, и следовательно, в один прекрасный момент она окажется  не  в
лаборатории, а где-то в другом месте. Где? Он начинает  делать  расчеты  и
обнаруживает, что машину лучше  хранить  внутри  замкнутого  пространства.
Когда физики разберутся в расчетах профессора, они, думаю, подтвердят  то,
о чем я говорю.
     - Вы думаете, господин Пуаро, - сказал Вильнер,  -  что  модель  сама
сдвинулась в этом пресловутом временном поле? Что-то вроде кванта времени,
да?  И  поэтому...  Но  почему  именно  квартира  старухи  привлекла  ваше
внимание?
     - Это же ясно! - пожал плечами Пуаро. - Машина могла оказаться внутри
банка - этого или соседнего, но тогда ее быстро обнаружили бы.  Она  могла
оказаться внутри стены или в земле. Если бы это  случилось,  произошел  бы
взрыв - попробуйте втиснуть одно вещество  между  атомами  другого!  Но  в
окрестностях банка ничего  не  взрывалось.  Если  бы  модель  оказалась  в
отделении министерства, это тоже  не  прошло  бы  незамеченным.  Оставался
многоквартирный дом. Но разве инженер или физик, пусть даже и  бывшие,  не
обратились бы в  полицию,  обнаружив  в  квартире  странную  металлическую
коробку? Оставался один вариант - выжившая из ума старуха, которая  просто
не помнила, что и когда с ней происходило...
     - Дорогой месье Пуаро, - торжественно произнес Вильнер, - вы  оказали
полиции услугу, но, видимо, еще большую услугу вы оказали  физике.  Кто-то
наверняка получит за это открытие Нобелевскую премию, а ваше имя  даже  не
будет упомянуто...
     - Меня беспокоит другое, - сказал Пуаро. - Помните, как я торопился в
Тель-Авив? Я очень боялся, что машина совершит очередной прыжок во времени
и пространстве - кто знает, как часто  это  происходит?  Сейчас  машина  в
сейфе, а где она окажется завтра? Может быть, в той огромной куче  мусора,
что я обнаружил позади вашего самого надежного банка?





                                П.АМНУЭЛЬ

                            ВПЕРЕД, В ПРОШЛОЕ!




     Весной 2002 года в истории Государства Израиль произошли два события,
важность которых для страны была, конечно,  несоизмерима.  Премьер-министр
Хаим Визель подписал с сирийским диктатором Асафом Кади договор  о  полном
отказе Израиля от контроля за  Голанами.  Естественно,  в  обмен  на  мир,
точнее - на бессрочное перемирие. В отличие от  этого  события,  о  втором
газеты не  писали:  из  Киева  в  аэропорт  Бен-Гуриона  самолет  компании
"Украина эйрлайнз" доставил нового репатрианта по имени Соломон Лоренсон.
     Так вот, можете поверить, второе событие было куда важнее первого.
     О том, что, заполучив Голаны, арабы  непременно  нарушат  подписанное
ими соглашение, израильские правые не уставали  повторять  еще  со  времен
Рабина, когда в Сирии, соответственно, правил еще Хафез Асад, отличавшийся
от  Кади  лишь  щеточкой  усов  -  признаком,   для   политика   абсолютно
несущественным. А о том, какую роль сыграет в истории страны С.Б.Лоренсон,
не предупреждал никто, хотя фамилия его и была закодирована в тексте Торы,
в  книге  "Дварим",  глава  шесть.  И   ученые   Бар-Илана,   занимавшиеся
компьютерным анализом Книги, могли бы это вычислить.
     Впрочем, кого в то время интересовал некий Лоренсон?
     Кстати, он прекрасно понимал,  что  никому  в  Израиле  интересен  не
будет. Возраст  -  самый  критический:  53  года.  Специальность  -  самая
"необходимая": специалист по физике высоких энергий.  И  жена-украинка.  В
Киеве оставил должность старшего научного сотрудника,  квартиру  на  улице
Адама Мицкевича и престарелую тещу, проводившую дочь и  зятя  напутствием:
"главное - с жидами не связывайтесь, облапошат".
     Лоренсоны поселились в Рамат-Гане,  сняв  двухкомнатную  квартиру  на
улице Кацнельсон всего за семьсот пятьдесят долларов. Взяли ссуду в  банке
"Дисконт", поскольку корзину абсорбции отменили еще в 2001 году, когда  на
землю обетованную ступила нога давно ожидаемого миллионного оле  из  давно
распавшегося СНГ, а по  данным  Сохнута,  число  евреев,  сидящих  там  на
чемоданах,  достигло-таки  шести  миллионов,  сравнявшись   с   населением
Израиля, включая вернувшихся домой палестинцев.
     В ульпан супругов не взяли, поскольку у них не было денег  на  оплату
учебы, в лишкат аводе их не поставили на учет, потому  что  они  не  имели
справки об окончании  ульпана,  а  Марию  Степановну  не  приняли  в  союз
уборщиц, из-за того, что она не знала, как будет на иврите "эти  стекла  я
уже протирала". Что до Соломона Борисовича, то он  покрутился  день-другой
на физическом факультете Тель-Авивского университета и понял, что киевская
наука побогаче израильской - там  он  получал  неплохие  деньги  из  фонда
Сороса как нуждающийся украинский исследователь,  а  здесь  мог  надеяться
только  на  стипендию  Шапиро  (по  имени  известного  начальника   времен
алии-90), да и то при условии, что выдержит  конкурс  -  пять  человек  на
место плюс экзамен по  физике  плазмы,  которой  он  никогда  в  жизни  не
занимался.
     Что обычно  делает  человек  в  таких  обстоятельствах?  Правильно  -
возвращается туда, откуда приехал. Есть другие  предложения?  Правильно  -
некоторые вешаются. Оба эти  варианта,  предложенные  от  чистого  сердца,
Соломон  Борисович  отверг.  Первый  -  из  самолюбия.  Второй   -   из-за
неэстетичности. Для судьбы Государства  Израиль  это  решение  имело,  как
оказалось впоследствии, принципиальное значение.
     - Теория вероятности на нашей стороне, - сказал он жене.  -  Невезуха
имеет критическую массу, а мы  уже  на  пределе.  Значит,  нужно  проедать
оставшиеся деньги и спокойно ждать. Должно повезти в ближайшее время.
     Оптимистическое заявление. Есть  немало  людей,  для  которых  полоса
везения началась только после смерти: они попали в рай, где круглые  сутки
могут теперь смотреть стриптиз с участием духа Мерилин Монро.
     Как бы то ни было, у Соломона Борисовича в  ожидании  полосы  везения
оказалось много свободного времени, и он посвятил его занятию,  о  котором
давно мечтал. Еще в Киеве он, бывало, говорил: "вот  выйду  на  пенсию,  и
засяду за расчеты". По утрам Мария Степановна уходила  к  соседке-ватичке,
приехавшей в Израиль в пиковом 1990 году, помогала ей ухаживать за  детьми
и  получала  не  столько  плату  (пятнадцать  шекелей  в   час   -   чисто
символически),   сколько   удовольствие:   малыши-близнецы   были   просто
лапочками.
     А Соломон Борисович пристраивался на кухне за сохнутовским  столом  и
писал длинные цепочки формул. Когда что-то не получалось,  он  выходил  на
улицу и прогуливался  до  алмазной  биржи.  На  ходу  думалось  лучше,  но
приходилось запоминать идеи, чтобы, вернувшись, записать на бумаге. Может,
если бы у него был компьютер, даже  завалящий  вроде  пятьсот  восемьдесят
шестого процессора с матобеспечением IBM Mathematics, дело пошло бы  более
резво, в чем, однако, Соломон Борисович весьма сомневался.  Машина  она  и
есть машина. А нужны идеи.
     В трудовой книжке кандидата физико-математических наук  С.Б.Лоренсона
была, в  частности,  такая  запись:  "1989-1991  годы  -  старший  научный
сотрудник лаборатории физики времени, Институт физических проблем  УкрАН".
В лаборатории была совместная тема  с  московским  Физическим  институтом:
проверка методики Н.А.Козырева об утилизации энергии времени.  Собственно,
именно тогда Соломон Борисович и заинтересовался всеми  этими  проблемами.
Тему благополучно  загубили  -  сначала  не  было  идей,  потом  не  стало
сотрудников: кто ушел в "коммерческие структуры",  кто  -  в  политику,  а
прочие так и вовсе сменили гражданство. Москвичи все же  успели  построить
некую действующую модель хронотрона, который  мог  перемещать  предметы  в
прошлое на несколько микросекунд. Об этом были две публикации  в  "Журнале
теоретической и экспериментальной физики" и  одна,  весьма  поверхностная,
статья в "Технике-молодежи". Шум затих быстро - оказалось, что в  расчетах
была методологическая ошибка, и ни в какое прошлое машина,  скорее  всего,
не отправлялась.
     А Соломон Борисович заболел  этой  проблемой.  Он  был  убежден,  что
работу нужно  продолжать.  Но  в  новой  реальности  (суверенитет,  кризис
власти, экономический развал, локальные войны с Россией) физика нужна была
только кое-кому из  энтузиастов  и  таинственным  западным  распорядителям
фонда Сороса. Впрочем, на работы в области физики времени Сорос  денег  не
давал,  и  Соломону  Борисовичу  до  самого  отъезда  в  Израиль  пришлось
заниматься расчетами ядерных взаимодействий в кварковых средах...
     День 12 июля 2002 года когда-нибудь станут отмечать как  национальный
праздник. Или как день национальной трагедии - это  уж  в  зависимости  от
национальности... Поскольку именно в этот день С.Б.Лоренсон вывел  формулу
дополнительности массы-времени.


     Когда Мария Степановна вернулась  домой,  ее  муж  сидел  на  краешке
стола, пил кофе "Элит", который терпеть не  мог,  и  мурлыкал  полузабытый
шлягер "Широка страна моя родная".
     - Ты знаешь, - сказал он изумленной жене, - в жизни только  один  раз
бывает момент счастья. Он продолжается миг и  проходит,  а  остаются  лишь
воспоминания.
     - Сейчас у тебя что - момент счастья или уже начались воспоминания? -
спросила Мария Степановна. Впрочем, она была согласна с мужем  -  для  нее
единственным и  неповторимым  был  момент,  когда  ей  дали  подержать  ее
новорожденного сына, которого они так и не успели записать Сергеем, потому
что малыш через две недели умер от пневмонии. Больше детей у них не было.
     - Вот, - сказал Соломон Борисович, - я вывел-таки формулу перемещения
во времени. То есть, это, конечно, не одна формула, да и не формула вовсе,
это целая теория, и сам я пока не понимаю, как удалось  продраться,  но...
Видишь ли, все оказалось наоборот. Может, потому никто и не сумел...
     - Тебя возьмут в Технион? - спросила Мария Степановна.
     - Нет. Меня возьмут в Моссад. Им это больше понравится.
     Но в Моссад господина  С.Б.Лоренсона  не  взяли.  Иврит  у  него  был
убогим, а формулы в лучшей разведке мира не понимали.
     Теперь скажите мне, как на духу, что бы вы сделали, попав в  подобную
ситуацию. Вообразите, что вы оле хадаш и сделали открытие, которое, как вы
полагаете,  может  принести  Израилю   либо   удивительные   блага,   либо
неисчислимые бедствия. Министерство абсорбции, Сохнут, университеты, и тем
более частные фирмы отпадают. Моссад, как мы уже видели, - тоже.
     Ничего не приходит в голову, кроме как упрятать в чемодан  и  забыть?
Да, я тоже  на  этом  бы  остановился.  Господин  С.Б.Лоренсон  подумал  и
отправился к канцелярию Премьер-министра на Кикар Царфат в Иерусалиме.
     Говорят,  что  лет  десять  назад  русские  врачи-олим,  чтобы   быть
услышанными господином Рабиным, устраивали голодовки в саду Роз. И  знаете
- без толку. В те же годы поселенцы  выражали  свое  негодование  политике
капитуляции тем, что жгли покрышки и  на  той  самой  Кикар  Царфат  драли
глотки, утверждая, что не уйдут с Голан даже  если  правительство  "Аводы"
будет выкуривать их слезоточивым газом. И знаете - тоже без толку, как нам
блестяще доказало правительство Хаима Визеля.
     Разумеется, и господина  С.Б.Лоренсона  господин  Х.Визель  лично  не
принял. Да и принесенного им письма под названием  "Меморандум"  лично  не
читал, поскольку русского не знал отродясь. Но  на  какой-то  из  ступенек
правительственной лестницы означенный "Меморандум"  все  же  нашел  своего
читателя, и только эту  случайность  мы  должны  сейчас  благодарить.  Или
проклинать? Опять таки, в зависимости от вашей национальности.
     Впрочем, эмоции - потом. Когда-нибудь  станет  известно  имя  первого
читателя "Меморандума Лоренсона", и история воздаст ему  по  заслугам.  Во
всяком случае, личная судьба господина С.Б.Лоренсона  от  этого  никак  не
изменится. Я же считаю своей целью рассказать  о  фактах,  ибо  все  знают
следствия - они перед глазами, - но кто знает причины?
     Итак, продолжаю.
     В тот вечер, вернувшись из резиденции главы  правительства  (впрочем,
он так и не сказал Марии Степановне, что не был пропущен дальше приемной),
Соломон Борисович пил на кухне чай, как он любил - с сахаром вприкуску,  -
и, блаженно улыбаясь, чего с ним не случалось уже очень давно, говорил:
     - Ну вот, теперь я и тебе, Машенька, могу рассказать,  что  я  такого
наделал. Никто с меня подписки не взял, так что совесть моя чиста.
     Любопытно, кто должен был брать  у  Соломона  Борисовича  подписку  о
соблюдении  тайны?  Пакид,  одуревший  от  посетителей?  Впрочем,  даже  у
мудрейших людей бывают провалы в логике.
     - Смотри,  -  продолжал  Соломон  Борисович,  придвинув  чистый  лист
бумаги, - фантастику ты не любишь, Уэллса, знаю, не  читала,  так  я  тебе
объясню с азов.
     - Читала я "Машину времени", - сухо сказала жена, - ты уж совсем меня
за  уборщицу  считаешь,  а  у  меня,  если  ты  не  забыл,  филологическое
образование.
     - Прости... Ну так вот, беда всех попыток построить  машину  времени,
была одна: и мы, и москвичи, да и американцы тоже, исходили из  того,  что
чем больше масса машины, тем больше энергии нужно  в  нее  вбухать,  чтобы
забросить в прошлое. Причинная механика Козырева о  том  же,  и  Хокинг  с
Новиковым... А на деле все не так. Энергия  содержится  в  самом  времени,
ниоткуда ее брать не нужно. Это раз. И второе. Чем меньше масса тела,  тем
меньше в нем энергии времени, и тем меньше что?
     Соломон Борисович замолчал и поднял глаза на Марию Степановну  -  ему
нужно было услышать хоть какой-нибудь ответ, чтобы продолжить рассказ.
     - Тем меньше нужно этой энергии потратить, - наобум ответила жена.  -
Тебе еще чаю налить?
     - Налей, только не такой крепкий. Неправильно. Чем меньше масса тела,
тем менее глубоко в прошлое его можно  забросить.  Я  рассчитал.  Человека
можно отправить в прошлое не дальше, чем на микросекунду. Именно столько и
получилось десять лет назад у москвичей, а они не понимали,  почему  никак
не могут увеличить  глубину  погружения.  Закон  природы,  вроде  принципа
дополнительности  Гейзенберга.  Вот,  а  пирамиду  Хеопса,  скажем,  можно
заслать в прошлое на... сейчас, где это я считал... на сто  двадцать  лет.
Чувствуешь разницу? Чтобы отправиться  на  тысячу  лет  в  прошлое,  нужно
сделать машину массой с остров Кипр. Если взять всю нашу Землю, то ее  без
проблем можно отправить аж на миллиард лет назад.  А  Вселенную  -  так  к
самому моменту Большого взрыва. Ни на секунду  больше,  кстати,  и  ни  на
секунду меньше. Удивительно красивый закон природы. Я назвал его принципом
дополнительности массы-времени.
     - А зачем  в  Моссад  ходил?  -  решилась,  наконец,  спросить  Мария
Степановна. Ее этот вопрос мучил третью неделю, но спрашивать не  решалась
- мало ли какие секреты вывез ее благоверный из Киева, может,  было  среди
них что-то такое...
     - А, Моссад... - отмахнулся муж. - Недалекие люди. Не понимают, в чем
гарантия безопасности Израиля. Я вот...
     Он встал и начал ходить по комнате, держа чашку  с  чаем  в  ладонях,
будто грелся. Рассказать? С одной стороны, он не имел от жены тайн.  Разве
что та история с Ириной, инженером из отдела твердого тела... Но это  было
давно, он и сам забыл. С другой стороны, вещь слишком серьезная,  и  лучше
до поры, до времени... А с третьей стороны, кому Маша расскажет? Близнецам
годовалым, которых метапелит?
     Решился.
     - Слушай сюда. Израиль наш -  страна  небольшая.  Но  если  проложить
вдоль его  границ  сеть  с  тем  физическим  составом,  что  я  рассчитал,
составом,  который  улавливает  темпоральную  энергию...  Израиль   станет
машиной времени. И мы все - в ней. Масса этой машины такова, что она -  то
есть мы все - окажемся знаешь где? То есть - знаешь когда? В  смысле  -  в
каком времени?
     - Ну! - сказала Мария Степановна, потому что  муж  замолчал,  вытянув
руку с чашкой.
     - За три тысячи лет до новой эры. В Древней Иудее.  Не  раньше  и  не
позже.
     - Погоди, - сказала Мария Степановна, которая, хотя была филологом  и
нянькой, но обладала все же развитым логическим мышлением. - Куда  мы  там
свалимся? Там уже есть... был, то есть...  свой  Израиль,  в  смысле,  вся
земля эта, она ведь с тех пор не изменилась, и  люди  жили,  а  мы  им  на
голову...
     - О, ты ухватила суть! Все нормально,  принцип  дополнительности  это
учитывает. Односторонние перемещения во времени вообще невозможны. Это все
равно, что черпать  энергию  ниоткуда.  Вечный  двигатель.  Нет,  если  мы
отправляемся в прошлое, то та часть  материи,  которую  мы  там  заместим,
окажется в будущем. То есть - в нашем настоящем.  Поняла?  Мы  там  -  они
здесь. Равновесие времени сохраняется. А поскольку  земля,  как  ты  верно
заметила, с тех пор почти не изменилась, то  это  все  значит:  мы,  люди,
евреи, со всеми домами, дорогами и так далее окажемся там,  в  прошлом,  а
все, кто жил на этой земле  тогда,  со  всем  своим  скарбом  и  коровами,
окажутся здесь, между морем и рекой.
     - Между Асафом Кади и Мусой Джемирелем, - заключила жена.  -  Хорошую
свинью ты им подложишь, а? Никакого кашрута.
     - Ну... - уклончиво  сказал  Соломон  Борисович,  оставляя  за  собой
последнее слово, - все это теория, знаешь ли...
     Но это уже не было теорией. Впрочем, господин С.Б.Лоренсон долго  еще
оставался в неведении.


     Соломона Борисовича взяли в шмиру. Зарплату положили самую низкую,  а
работать нужно было по ночам. Соломон Борисович  считал,  что  ему  крупно
повезло - если бы поставили в дневную смену, разве мог бы он,  приспособив
тетрадку на узком столике, писать свои  формулы,  которые,  как  известно,
обладают свойством тянуть одна другую - только кажется,  что  вывел  нечто
окончательное, как тут же возникает идея удлинить, сократить и обобщить.
     Мария Степановна тоже постепенно приобретала  вес  в  обществе  -  ей
давали уже и накайон, да и платить стали по-божески,  почти  как  ватичке.
Жить стало легче, жить стало веселей. Тем более,  что  подруга  писала  из
Киева: президент Ковальчук  совсем  "з  глузду  зъихав"  и  приватизировал
Национальный банк. Говорят, что  на  Украине  будут  теперь  гнать  разные
валюты как самогон.
     Мария Степановна ахала и, показывая письмо мужу, говорила:
     - Все катится и катится, никак никуда не прикатится. Что будет с ними
лет через десять?
     - А что будет с нами? - справедливо бурчал господин С.Б.Лоренсон.
     Ничего к этому не добавишь. Все помнят, чем славен был год две тысячи
третий.  Государство  Палестина  решило  приобрести  ядерный   реактор   и
поставить его  в  Иерихо.  Сирия  потребовала  назад  всю  область  вокруг
Кинерета, которая принадлежала ей  лишь  в  мечтах.  Иордания,  задушенная
палестинцами в братских  объятиях,  заявила,  что  денонсирует  договор  с
Израилем и отзывает посла, поскольку с  евреями  невозможно  разговаривать
из-за их беспочвенных притязаний на Аль-Кудс. Да что  говорить...  Премьер
Хаим Визель ждал помощи от Вашингтона, но жестокий экономический кризис не
позволял президенту Ролстону уделять внимание  внешней  политике.  Премьер
обращался к Москве, но Россия только что подписала долгосрочный договор  о
дружбе с новым иранским аятоллой и в упор не желала видеть протянутой руки
каких-то евреев, самим существованием своим подрывающих основы ислама. Все
стало ясно, когда Саддам Хусейн прямо сказал в очередной речи: "Я  пережил
и Буша, и Клинтона, и Хадсона. Ролстон мне тоже не указ. И если мой  народ
потребует, я сожгу не половину Израиля, как обещал  лет  десять  назад,  а
весь, и половину Сирии впридачу, потому что для моих бомб Израиль  слишком
мал".
     И он был прав. Если, конечно, смотреть с востока на запад.
     Время от времени Соломон Борисович наведывался на Кикар Царфат, но  в
связи   с   ухудшающимся    внешнеполитическим    положением    резиденцию
премьер-министра охраняли теперь десантники из "Гивати", и  пройти  сквозь
этот заслон могли разве что американские морские пехотинцы. Да и то,  если
сильно намылятся.
     Соломон Борисович хотел показать свои новые расчеты, о  которых  даже
Марии Степановне  не  говорил  ни  слова.  Поэтому  и  на  этих  страницах
рассказать об идеях господина С.Б.Лоренсона не представляется возможным  -
если не знает жена, не знает никто.
     Осень  2003  года  ознаменовалась  в   истории   человечества   двумя
событиями: Саддам Хусейн объединил под своим началом шестнадцать  арабских
стран, связав их общим военным договором,  а  Соломон  Борисович  приобрел
компьютер IBM AT-1086. Следствия  новой  авантюры  бессмертного  иракского
диктатора ощутил весь Ближний Восток. Приобретение С.Б.Лоренсона  осталось
незамеченным. И  напрасно  -  второе  событие  в  отдаленной  исторической
перспективе наверняка окажется более важным.


     Зима выдалась гнусно дождливая. Потолок в мастерской, которую охранял
Соломон Борисович, протекал,  скрыться  от  душа  можно  было  только  под
зонтом, да и холод не позволял сидеть на одном  месте.  Соломон  Борисович
полночи ходил  взад-вперед,  а  потом,  когда  Творец  временно  прекратил
поливать любимую им землю, вышел подышать - на улице было  теплее,  чем  в
помещении.
     Неподалеку  от  мастерской  уже  неделю  велась  прокладка  какого-то
кабеля. Говорили, что по всему  Израилю  компании  кабельного  телевидения
меняют систему на новейшую, способную принимать сто двадцать  два  канала.
Дело было хорошее, люди готовили кошельки, хотя  о  повышении  платы  пока
речь не шла. Но всем было ясно: новое оборудование - новые цены.
     Катушка с кабелем, накрытая  брезентом,  стояла  на  обочине  дороги,
конец кабеля черной змеей свисал к самой земле,  и  Соломон  Борисович  из
любопытства подошел поближе.
     Кабель был странным. Прежде всего, в нем оказалась только одна  жила.
О каких же ста каналах говорят  люди?  -  подумал  Соломон  Борисович.  Он
наклонился и увидел характерный зеленоватый блеск. Провел пальцем, понюхал
даже, чтобы удостовериться. Вернулся в мастерскую  и,  хотя  Творец  вновь
открыл небесные краны, Соломон Борисович так и  мок  до  утра,  совершенно
забыв о зонте.
     Естественно, заболел. И был, естественно, уволен за прогул через  три
дня. Здоровье, конечно, дороже, но не о здоровье думал Соломон  Борисович,
лежа под двумя одеялами и похлебывая горячий чай. Он  знал,  какой  кабель
прокладывают по всей стране, и какие программы можно будет смотреть,  если
по кабелю пропустить ток частотой триста тринадцать герц и  напряжением  в
половину вольта.


     Нужно вести мирный диалог, - строго сказал президент Ролстон премьеру
Визелю, когда тот, прибыв в Вашингтон, попросил у Штатов усиленной военной
помощи. Диалог, конечно, дело хорошее, но  отдавать  Израилю  было  больше
нечего. Разве что Беер-Шеву (Бир-эс-Сабу).
     Премьер обратился к нации с вопросом: бороться за мир или  положиться
на волю Творца? Ответ был ясен и без референдума. Соломон  Борисович  тоже
голосовал за Творца и был, наверно, единственным среди олим и ватиким, кто
понимал истинный смысл этого обращения к Богу.
     - Скоро мы станем самым могущественным  государством  на  планете,  -
сказал он в тот вечер Марии Степановне. Жена писала  в  это  время  письмо
своей подруге в Киев, спрашивая, смогут ли они  с  мужем  найти  работу  и
кров, если вернутся на самостийну Украину.
     - Конечно, - сказала  она,  не  вдумываясь.  -  Украина  всегда  была
великой державой.
     - Только вот нефть придется добывать самим. Ирония, что будем  делать
это на берегу Персидского залива, -  пробормотал  Соломон  Борисович,  как
обычно, оставляя за собой последнее слово.


     Историю открытия принципа дополнительности времени я изложил выше  со
слов самого С.Б.Лоренсона, следуя тексту его письма, которое пришло в Киев
именно 18 марта 2004 года. Письмо шло  полтора  месяца  -  очень  неплохая
скорость по нынешним временам. С Соломоном Борисовичем мы работали  вместе
десять лет. Из них три  -  в  институте  физпроблем.  Вместе  строили  ту,
первую, модель машины времени, которая так и осталась на стенде, поскольку
институт не пожелал даже потратиться на разборку.
     Я ушел тогда в "коммерческие структуры"  и  неплохо  зарабатывал,  но
физику все же забыл не настолько, чтобы не понять  идеи  дополнительности.
Потрясающая идея. Хорошо, что письмо прибыло 18 марта - не пришлось  долго
мучиться вопросом: что там стряслось на Ближнем Востоке.
     Ну  вы-то  помните,  как  в  вечерней  программе  новостей  17  марта
американская CNN передала в эфир сообщение собственного  корреспондента  в
Багдаде о том, что Саддам принял решение в  ближайшие  сутки  покончить  с
Израилем, поскольку братья-арабы бездарно профукали переговоры, так  и  не
добившись от евреев отступления из Аль-Кудса (Иерусалима).  Я  видел  этот
репортаж и, как все нормальные люди, не  поверил.  Если  решил  покончить,
почему об этом знают репортеры? Если все же действительно  пошел  на  этот
шаг, то должен предвидеть упреждающий удар ЦАХАЛа. Или провокация?  Скорее
всего. Мускулами играет и на нервы действует.
     Я так решил, и все так решили, и Израиль, видимо, так  решил,  потому
что другой информации не было, и я лег спать  в  уверенности,  что  ничего
худого ни с Израилем вообще, ни с другом моим Соломоном  в  частности,  не
произойдет.
     А утром восемнадцатого сообщили о гибели  греческого  военного  судна
близ берегов Израиля. Воспринялось как нелепая утка: свидетели утверждали,
что на катер напал огромный  ящер,  переломил  корабль  хвостом,  а  потом
проглотил, не прожевав.
     И связь пропала. Невозможно было пробиться ни в Багдад, ни  в  Амман,
ни в Дамаск, да и Тель-Авив замолчал. По телефону - я  имею  в  виду.  Что
показывали спутники? Что сообщали дипломаты? Может, президенты  Ролстон  и
Боргачев все прекрасно знали с самого начала, но мы-то, простые зрители  и
слушатели, до позднего вечера были вынуждены верить такому бреду, какого я
в  жизни  своей  не  слышал.  С  утра:  ядерная  война  между  Багдадом  и
Тель-Авивом. Израиля больше нет. Судьба Багдада неизвестна. В полдень: нет
никакой связи со всем  Ближним  востоком,  самолеты  не  летают,  радио  и
телевидение ничего не передают, сейсмологи отметили серию землетрясений на
всем пространстве от  Средиземного  моря  до  Индийского  океана.  В  пять
вечера: радиоактивные воздушные массы движутся в сторону Италии.
     Я как раз  закончил  переговоры  с  финнами  о  бартерной  сделке  и,
вернувшись домой (сердце ныло - что там с друзьями, с  тем  же  Соломоном,
дурак такой, поехал на погибель,  а  я  его  не  отговорил),  обнаружил  в
почтовом ящике письмо. Слава Богу! Прочитав, я понял, что случилось. Ну  и
что мне было - радоваться?
     Ну, спасся Израиль от ракет  Саддама.  Отправился  вместе  с  людьми,
домами, землей от моря до реки, да и с самой  рекой  впридачу  -  туда,  в
прошлое, за тридевять веков, к предкам, к  шумерам  и  этим...  как  их...
мидийцам, что ли? А упомянутые шумеры и мидийцы (впрочем, нет, не  мидийцы
там жили и не шумеры даже, а впрочем, какое это имеет значение?) оказались
в двадцать первом веке под прицелом хусейновых  ракет  и  в  полной,  надо
полагать, истерике.
     Этакий  темпоральный  сдвиг  и  привел,  естественно,   к   временной
непроходимости радиоволн (представляю, какая  там  ионизация  воздуха!)  и
всем прочим неприятностям, о которых с утра твердят по телеку и радио.
     Я  представил  себе,   как   просыпаются   израильтяне,   разбуженные
землетрясением (сдвиг коры - ничего не поделаешь), и как  не  обнаруживают
не только своих воинственных соседей, но и всего остального  человечества,
а лишь орды нелепых, ничего не  понимающих  пращуров,  испуганно  глядящих
из-за Иордана на чудо нечеловеческое  -  танки  "Маркава"  и  автоматы  по
продаже "Кока-колы". Стоило  ли  спасать  народ  еврейский  этакой  ценой?
Или... А что - идея была вполне  в  духе  мудрого  политика:  вернуться  к
истоку истоков и научить все эти ближневосточные племена уму-разуму,  дать
им Тору, наконец!  И  стал,  значит,  премьер  Визель  царем  Израильским,
господи, до чего фантазия дойти может...
     Так вот я мучился идеями, перечитывая соломоново  письмо  и  глядя  в
телевизор, где вместо свежей информации давали тысяча  триста  восемьдесят
седьмую серию "Санта-Барбары".
     Нет, что-то было в этом ненормальное. Не учел я что-то, не  понял  из
письма.
     Ну  конечно!  Нападение  ящера,  о  котором  передавали  утром.  Если
темпоральный обмен произошел на отрезке в три  тысячи  лет,  как  писал  в
письме Соломон, - откуда ящер? А если ящер, то...
     Вы понимаете, о чем я думал всю ночь  на  девятнадцатое?  Впервые  за
десять  лет  я  перелопачивал  физические  справочники,  писал  формулы  и
оценивал параметры тензоров темпоральных смещений. Нет, Соломон не ошибся.
Израиль мог уйти в прошлое лишь на три тысячелетия. Плюс минус двести лет.
     Неужели мы ошиблись оба? Неужели бедный  Соломон  со  всем  еврейским
народом и палестинцами впридачу провалился не к шумерам с мидийцами,  а...
к  динозаврам?  Господи,  это  могло  быть  только   так!   Ведь   никакие
археологические раскопки не показывали следов техногенной  цивилизации  на
Ближнем Востоке. Нигде не сохранилось ни развалин  Кнессета,  ни  остатков
взлетной полосы аэропорта Бен-Гуриона,  ни  даже  завалящей  автомобильной
свалки. Не было Израиля в те времена, не было!
     Я мерял шагами комнату, жена ворочалась за стеной и ворчала что-то, я
не обращал внимания. Понятно, что мы с Соломоном  ошиблись.  Понятно,  что
соломонову ошибку повторили все, кто перепроверял  его  выводы,  все,  кто
превращал Израиль в  гигантскую  машину  времени  с  единственно  заданным
интервалом заброса. В чем ошибка - установят физики. Но  ведь  теперь  уже
ничего не исправить! Саддам Хусейн вместе с  Асафом  Кади  построят  новый
Аль-Кудс, слово Иерусалим исчезнет из лексикона, а динозавров, что  бродят
сейчас на месте вчера еще сверкавшей огнями  улицы  Алленби,  перестреляют
любители острых ощущений. Или биологи переловят  для  своих  биологических
изысканий. Найдут применение.
     Представляете? Я был  в  ту  ночь,  как  мне  казалось,  единственным
человеком на планете, кто знал истину.
     А к утру мне позвонил знакомый физик из Еревана и закричал,  что  мир
сошел с ума, потому что со стороны Ирана, а, скорее всего, из Азербайджана
на армянскую землю наступают стада тиранозавров, и у этих мусульман ничего
бы не получилось, если бы их не поддерживала Москва. Только тогда до  меня
все же дошло истинное положение дел.
     Соломон думал, что в Моссаде не понимают физику.  В  Моссаде-таки  не
понимают физику, но там понимают, что такое Саддам Хусейн.
     И вот я спокойно сижу перед телевизором, пью кофе и  жду  выступления
президента Ролстона. Интересно, появится  ли  рядом  с  ним  премьер  Хаим
Визель, или он предпочтет держаться в тени?
     Соломон хороший физик, и я ему это скажу при встрече.  А  политик  он
никудышный.
     Он все правильно рассчитал. И я тоже, хотя голова и была тяжелой  как
бревно. Чтобы машина  времени  оказалась  у  динозавров  масса  ее  должна
быть... ну вот, точно, - равна Ираку, Ирану,  Сирии,  да  всему  арабскому
востоку. Кроме Израиля.
     Один вопрос только остался. Как  называлась  эта  блестящая  операция
"Моссада" по прокладке новых систем  телевизионных  кабелей  вдоль  границ
всех арабских государств?
     Впрочем, разве в названии дело?





                                П.АМНУЭЛЬ

                            ЦИАНИД ПО-ТУРЕЦКИ




     На выборах в кнессет в 2016 году Шай  Кацор  был  избран  по  спискам
"Ликуда". Он считался ястребом - во всяком  случае,  когда  корреспонденты
спрашивали его, на каких условиях должен развиваться мирный  процесс,  Шай
Кацор отвечал, вздернув свой квадратный подбородок:
     - На наших. Мы достаточно сильны, чтобы  палестинцы  и  прочие  арабы
плясали под нашу дудку.
     В политику Кацор пришел из бизнеса.  Собственно,  из  бизнеса  он  не
уходил, продолжая в промежутках между парламентскими баталиями  руководить
своей фирмой по выпуску  видеоаппаратуры.  Весной  2020  года  Шаю  Кацору
исполнилось 43 года. Он был  женат,  его  единственный  сын  Гай  проходил
службу в ЦАХАЛе. Сари, жена, не работала. Что еще вы хотели бы знать о Шае
Кацоре? Ах, да, на выборах в кнессет в 2020 году Кацор вновь  проходил  от
"Ликуда" - так считали  все,  но  к  тому  дню,  с  которого  наш  рассказ
начинается, положение было уже иным, о чем знал очень узкий круг лиц.


     Комиссар полиции Роман Бутлер - мой сосед. Роман  не  любит,  как  он
говорит, "высовываться", иными словами, он терпеть не может рассказывать о
том, как раскрывает преступления. Будь у Романа другой характер, я  вполне
мог бы выполнять роль доктора Ватсона или капитана Гастингса. На  деле  же
мне с трудом удается разговорить Романа  настолько,  чтобы  услышать  чуть
больше, чем я могу прочитать в газетах. О деле  Кацора  Роман  рассказывал
мне несколько вечеров, из чего  не  следует,  что  он  все  это  время  не
закрывал рта. Скорее  наоборот,  подробности  мне  пришлось  выпытывать  с
помощью  методов,  используемых  самим  Бутлером  во  время   перекрестных
допросов. Уверяю вас, это была адова работа. Результат перед вами.


     В салоне беседовали пятеро мужчин. Один из них  был  хозяином  виллы,
четверо - его гостями.  Они  сидели  в  глубоких  креслах  вокруг  низкого
журнального столика и говорили о политике.
     - Твое решение вызовет раскол, - сказал один из гостей, повторив  эти
слова в третий раз. На что хозяин в третий раз ответил:
     - Партия, в которой можно вызвать раскол, вполне этого достойна.
     Второй гость сказал примирительно:
     - Мы начали  повторяться.  Давайте  сделаем  перерыв  и  поговорим  о
футболе.
     - Выпьем кофе, - предложил хозяин дома.  -  Я  сделаю  по-турецки.  В
ожидании любителя.
     Кипящий кофейник появился на столике  через  несколько  минут.  Перед
каждым из пяти  мужчин  стояла  фарфоровая  чашечка  на  блюдце  и  лежала
маленькая красивая ложка.
     - Наливайте себе сами, - сказал хозяин. - Вот молоко - кто желает.
     Разлили кофе по чашкам, хозяин сделал это последним.
     - Маккаби Хайфа в этом сезоне сплоховала, - сказал  один  из  гостей,
отпив кофе и поставив чашечку на блюдце. Остальные  сделали  по  глотку  и
задумались о перспективах израильского футбола.  Хозяин  дома  привстал  и
выронил свою чашечку. Кофе разлилось - на белой рубашке  появилось  темное
пятно.
     - А-а... - прохрипел хозяин и повалился лицом на столик.


     Когда бригада, возглавляемая комиссаром Бутлером,  прибыла  на  место
трагедии, врач  скорой  уже  констатировал  смерть  известного  партийного
деятеля и бизнесмена Шая Кацора. В углу  салона,  бледные  и  растерянные,
стояли гости - Рони Полански, министр  туризма,  Даниэль  Кудрин,  министр
промышленности,  Бени  Офер,  секретарь  канцелярии  премьера,  и   Нахман
Астлунг, заместитель министра иностранных дел. Все были  членами  кнессета
от "Ликуда".
     Полицейский  врач,  прибывший  вместе  с  Бутлером,  осмотрел   тело,
разрешил его увезти и сказал комиссару:
     - Без всяких сомнений - убийство. Отравление цианидом.
     - Все чашки и кофейник - на экспертизу, - распорядился Бутлер.
     Случай был классическим. Пятеро в закрытой комнате. Жертва и  четверо
гостей, один из которых наверняка убийца. Смысла в этом убийстве Бутлер не
видел (давние друзья, соратники по партии!), но разве в  убийствах  бывает
смысл?
     - Простая формальность, - сказал Роман извиняющимся тоном. -  Вы  все
важные свидетели, и я хочу допросить каждого  прямо  сейчас.  Конечно,  вы
можете вызвать своих адвокатов.
     - Да что там, - мрачно сказал Дани Кудрин,  -  мы  не  свидетели.  Мы
подозреваемые.
     Бутлер ничего не ответил и выбрал  для  допроса  небольшой  салон  на
втором этаже виллы. Первым пригласил Бени Офера, секретаря канцелярии.
     - Каждый наливал себе сам, - сказал Офер. - И каждый мог взять  любую
чашку. Молока не налил никто. Если яд был в кофейнике, мы бы сейчас все...
     - Экспертиза  покажет,  -  отмел  предположения  Бутлер.  -  Скажите,
господин Офер, чему была посвящена ваша встреча?
     - Мы обсуждали предвыборные документы. И не в первый  раз,  заметьте.
Мы уже собирались в таком же составе раза три-четыре. И здесь, и у меня, и
у Полански.
     - Сегодняшняя встреча отличалась от предыдущих?
     - Да, - сказал Офер, помедлив, - только одним.  Шай  сказал,  что  он
выходит из "Ликуда" и присоединится к партии Труда. Ты понимаешь, это было
как гром с ясного неба. Мы начали  спрашивать  о  причине...  Убеждали  не
делать этого накануне выборов... Это внесло бы сумятицу...  У  нас  и  без
того положение не из  блестящих...  Но...  Уверяю  тебя,  это  был  сугубо
идеологический спор, разве это причина, чтобы убить?
     - Ты видел, чтобы кто-нибудь прикасался к чашке господина Кацора  уже
после того, как кофе был разлит?
     - Это было невозможно! Каждый из нас налил себе и больше не  выпускал
чашки из рук до тех пор, как... ну...
     - Я понял. Как по-твоему, мог ли сам Кацор...
     - Глупости. Для чего? Чушь! Он был в расцвете сил. Он рвался вверх.
     - Но ведь, если никто  не  касался  его  чашки,  только  сам  он  мог
положить в нее яд так, чтобы вы не обратили на это внимание.  Например,  с
сахаром.
     - Шай терпеть не мог сахара. Он пил чистый кофе  -  без  сахара,  без
молока, без сукразита, без лимона. К тому же, он не  очень-то  любил  кофе
по-турецки. Он просто налил и выпил.
     - Спасибо, -  сказал  Бутлер  с  сомнением  в  голосе,  -  ты  можешь
подождать в нижнем салоне?


     Нахман Астлунг, заместитель  министра,  подтвердил  показания  Офера.
Каждый налил себе кофе, взяв со столика чашку совершенно  механически.  Во
всяком случае, он, Астлунг, ни на миг не задумался, почему взял эту чашку,
а не другую. И если в одной из них уже был яд... Хотя, как мог быть  яд  в
пустой чашке?
     - О! - сказал Астлунг, округлив глаза. - Тогда выходит, что убит  мог
быть любой из нас! Тот, кто случайно...
     - Не нужно строить гипотез, - прервал комиссар рассуждения  Астлунга.
- Скажи мне, в каких вы были отношениях с господином Кацором?
     - В нормальных. Я понимаю, что ты хочешь...  В  нормальных.  Спорили.
Бывало - на высоких тонах. Как все.
     - Он действительно сказал сегодня, что выходит из партии?
     - А? Да... Это, конечно, удар, мы его все уговаривали.  Я  так  и  не
понял причину. По-моему, до завтра он бы передумал. С его-то  взглядами  в
партии Труда делать нечего.
     - Скажи, а раньше... Кому-нибудь могло придти  в  голову,  что  Кацор
предаст?
     - Ты  называешь  это  предательством?  Политический  ход,  не  более.
Момент, конечно, катастрофически неудобный... Впрочем, можно это назвать и
предательством. Да, мы это так и называли. Ты  думаешь  -  это  повод  для
убийства? Это же кошмар! Кошмар! Перед самыми выборами...


     Разговор с Кудриным и Полански не дал  ничего  нового.  Когда  Бутлер
раздумывал о том, отпустить ли  всех  четверых  по  домам  или  продолжить
допрос, зазвонил телефон и Моше Бар-Нун из экспертного отдела сообщил:
     - Отравление цианистым калием. Никаких сомнений.
     - Где был яд? В чашке? В кофейнике?
     - Ни там, ни там. И ни в одной  из  остальных  чашек.  Нигде.  Кроме,
конечно, организма убитого.
     Комиссар положил трубку и спустился вниз. Обыск в большом салоне  уже
закончился, эксперт Борис Авербах на вопрос комиссара ответил кратко:
     - Ничего. Никаких  капсул,  пакетов,  растворов.  Если  здесь  и  был
цианид, то, значит, у кого-то из гостей.
     - Не было у них ничего, - раздраженно сказал Бутлер, - их обыскали  в
первую очередь. Видел бы ты эту процедуру...
     - Представляю, - хмыкнул Борис.
     - Я не могу их задерживать против их воли, - продолжал Бутлер. -  Они
все депутаты кнессета. И если кто-то решит плюнуть мне в...
     - Их адвокаты  дожидаются  на  кухне,  -  сказал  Борис,  -  и  очень
недовольны.


     Ночь была бессонной. Подозреваемые разъехались около  десяти,  каждый
со своим адвокатом. Бутлер остался на вилле, где полицейские из отдела  по
расследованию убийств обшаривали каждый сантиметр. Нудная процедура  -  на
вилле было три этажа, один из них -  подземный,  одиннадцать  комнат,  два
больших салона и один малый, две ванны, огромная кухня...
     Жена и сын убитого нагрянули ближе к полуночи. Хая Кацор  прибыла  из
Эйлата, где принимала морские ванны, а сын Эльдад - из  Кирьят-Шмоны,  где
проходил службу. Сцена, которую закатила вдова, к расследованию  не  имела
никакого отношения, пересказывать ее мне Роман отказался.  Он  вернулся  в
управление, не имея ни одной версии, достойной внимания.


     Итак, цианид не обнаружили нигде - не было следов  яда  и  на  кухне.
Поскольку труп,  тем  не  менее,  как  говорится,  имел  место,  из  этого
следовало, что полиция допустила просчет,  позволив  убийце  скрыть  следы
преступления. Когда и как это произошло? Все четверо утверждают, что после
того, как Шай упал лицом на стол, вплоть до прибытия полиции никто  ни  до
чего не дотрагивался. О том, чтобы кто-нибудь  взял  одну  из  чашек  (или
все?) и помыл, не могло быть и речи. Если, конечно, все четверо не состоят
в преступном сговоре. Могли они договориться друг с другом, пока  не  было
полиции? Могли. Но - зачем? Они  что  -  дураки?  Они  не  понимали,  что,
избавившись от малейших следов яда, неминуемо  спровоцируют  подозрение  в
том, что убийство было задумано и совершено сообща? Узнали о предательстве
Шая Кацора, возмутились... Глупости. Мало ли кто переходит из одной партии
в другую, пусть даже накануне выборов! Разве что этот переход мог  повлечь
за собой некие разоблачения, совершенно нетерпимые для  "Ликуда"...  Могло
быть так? Даже если могло, это ничего не решает. Если эта четверка  узнала
о переходе только в тот день от самого Шая, когда, черт возьми, они  могли
найти цианид, когда обдумали свое поведение? Это должен был быть экспромт.
Чепуха. Или нет? Ведь наверняка Шай Кацор не в то утро решил переметнуться
в чужой лагерь. Он должен был обдумать этот шаг. Это могло  отразиться  на
его  поведении.  Кто-то  мог  догадаться...  Может  ли  догадка  послужить
основанием для убийства? Чушь и еще раз чушь.


     К утру несколько бригад, всю ночь  выполнявших  поручения  комиссара,
доложили о результатах. Роман  внес  полученные  сведения  в  компьютер  и
прочитал выводы.
     Шай Кацор и его гости, согласно свидетельским показаниям, встречалась
для обсуждения политической ситуации  в  пятый  раз.  Первые  четыре  раза
собирались  на  тель-авивской  квартире  Полански,  но  в  более   широкой
компании, на одной из встреч был еще министр абсорбции Вакнин, на другой -
министр обороны Битон, однажды заехал  на  полчаса  премьер-министр  Садэ.
Присутствовали также Рина, жена Полански, и их  трехлетняя  дочь,  которая
вносила в дискуссию элемент неожиданности, дергая гостей за ноги и  прочие
части тела.  Пили  кофе,  чай  и  холодные  напитки.  Отравить  любого  из
присутствующих была масса возможностей.  Вот  только  причины  не  было  -
никому и в голову не приходило, что Шай  Кацор  намерен  подложить  партии
такую, извините, свинью.
     Итак, на прежних встречах эти четверо имели возможность убить Кацора,
но  не  имели  причины.  А  на  последней  -  имели  причину,  но  никакой
возможности. А может, и причины не было?  Комиссар  подумал,  что  слишком
рано удовлетворился найденным объяснением - предательством Кацора. Не было
ли это простым совпадением? И причина убийства была в ином? Тогда - у кого
из четырех?


     - Представь себе  мое  положение,  -  говорил  мне  Роман  Бутлер.  -
Распутать дело нужно было буквально с ближайшие часы, чтобы не  вызвать  в
стране политического кризиса, да еще в разгар предвыборной кампании.  И  -
никаких  зацепок.  Ни  орудия  преступления,  ни  причины,  если  говорить
серьезно. Все четверо подозреваемых вели себя безупречно. Они не  покидали
своих домов, потому что я их просил о таком одолжении, хотя могли  ведь  и
плюнуть на мои просьбы. Они не натравили на  меня  своих  адвокатов,  хотя
могли  использовать  массу  средств,  чтобы  мешать  мне  продвигаться   в
нежелательном для кого-то из них направлении. Они отвечали  на  любой  мой
вопрос,  когда  он  приходил  мне  в  голову.  Я  только  поднимал  трубку
видеофона...  Более  того,  они  предоставили  мне  право  воспользоваться
памятью своих компьютеров - им, мол, нечего скрывать от следствия.
     Ты ж помнишь, газеты писали о смерти Кацора, но версия об  отравлении
оставалась секретом следствия - журналистам сказали, что депутат  умер  от
острой сердечной недостаточности. Долго так продолжаться не могло...
     К полудню следующего дня я был вымотан настолько, что не мог  открыть
глаза. Мои ребята сделали  даже  больше  того,  что  позволяли  физические
возможности. В моем компьютере образовались сотни новых файлов  и  десятки
версий, которые аналитическая программа придумывала и отвергала без  моего
участия. Время от времени, когда меня посещала новая идея,  я  смотрел  на
экран, и компьютер показывал  мне,  почему  эта  идея  не  стоит  ломаного
шекеля...
     Я  привык  к  тому,  что  в  начале  расследования  возникают  ложные
следственные ходы, и нужно их вовремя распознать. В этом деле следственных
ходов было столько, что и без распознавания было ясно, что все  -  ложные.
Не понимаешь? Объясняю. Если  возникает  шесть  версий,  то  пять  из  них
наверняка ложные, а у шестой есть  достаточно  высокий  шанс  оправдаться.
Остается выбор - какая. А если версий триста девяносто шесть, то вероятнее
всего неверны все, поскольку все  до  единой  построены  на  недостаточных
основаниях...
     Честно скажу, меня рассуждение комиссара Бутлера не убедило. Но  я-то
рассуждал как капитан Гастингс, а Бутлер, согласитесь,  в  своем  деле  не
уступает Пуаро. И все же...  По-моему,  вполне  могли  эти  четверо  убить
бедного Кацора и чашки вымыть. Нет, не из за предательства - Бог  ты  мой,
если бы членов кнессета убивали из-за того, что они перебегают к оппозиции
или, наоборот, к коалиции, так все сто двадцать депутатов давно  покоились
бы на горе Герцля. И не возникло бы вопроса - кто убил. Все убили бы всех.
Так я думаю. Причина была иной. И четверо ее знали. А мой сосед Бутлер  со
всеми своими полицейскими компьютерами - не знал. Вот и все.
     Естественно, я высказал свое мнение Роману и тут  же  получил  полный
афронт: Бутлер напомнил, что версия коллективного убийства была  одной  из
первых, и отбросили ее именно по  причине  полной  неуязвимости.  Никакого
парадокса: если эти господа действительно имели  веские  основания  убрать
Кацора, стали бы они привлекать внимание к себе? А что произошло на вилле,
если не привлечение всеобщего внимания? Ведь никого,  кроме  них,  там  не
было.  Господи,  да   наняли   бы   киллера,   который   подложил   бы   в
"тойоту-электро" Кацора  бомбу,  и  бомба  взорвалась  бы,  когда  депутат
поднимал машину с площадки... В приличных странах так и поступают.  Вот  в
Италии в прошлом месяце... А у нас все не как у людей.


     - К вечеру, - продолжал свой  рассказ  Роман,  -  следствие  зашло  в
полный тупик. Во-первых, экспертиза выяснила, что яд обязан был находиться
в чашке, из которой пил Кацор,  поскольку  действие  яда  началось  в  тот
момент, когда депутат сделал глоток. Во-вторых, оказалось, что  у  каждого
из гостей были свои причины ненавидеть  Кацора.  Свои  -  и  нисколько  не
связанные с партийным предательством, о котором, кстати, никто  из  гостей
действительно не знал заранее. Может, сам Кацор принял такое решение всего
за несколько часов до гибели? Во всяком случае,  не  далее  как  вчера  он
говорил по видео с Хаей, отдыхавшей в Эйлате и сказал,  что  терпение  его
иссякло, с этими паиньками ему не по пути, а  в  партии  Труда  сидят  еще
большие дураки, и он  завтра  же  выйдет  из  "Ликуда",  а  поскольку  для
организации нового движения времени уже не осталось, он пойдет  в  кнессет
как независимый кандидат. Хая, жена его, по ее словам,  отговаривала  мужа
от поспешных действий. Выспись, дорогой, подумай, я через три дня вернусь,
подумаем вместе.
     - Ты говорил, что у  каждого  из  четверки  были  свои  причины...  -
напомнил я.
     - Да, причины для ненависти. Смотри. У Кудрина Кацор десять лет назад
увел жену. История была романтическая, в  свое  время  послужила  причиной
скандала, но со временем забылась, хотя раскопать ее не  составило  труда.
Да, Хая была  когда-то  женой  Кудрина,  если  ты  не  знал...  Дальше.  С
Астлунгом Кацор  в  прошлом  году  пытался  начать  общее  дело,  не  буду
вдаваться в детали, оба  вложили  большие  деньги,  но  фирма  лопнула,  и
Астлунг имел основания подозревать, что напарник его надул, разорив  фирму
через подставное лицо и присвоив все деньги  -  больше  миллиона  шекелей.
Ничего не было доказано, никакого  криминала,  но  подозрения  у  Астлунга
были, как мы  выяснили.  Что  касается  Офера,  то,  когда  ЦАХАЛ  усмирял
палестинцев в Шхеме в 2002 году, оба служили в "Гивати",  причем  в  одной
роте. Армейская дружба, да? Но после  армии  они  не  встречались  полтора
десятилетия, пока их не свела политическая карьера. Почему, а? Мы выяснили
- во время атаки Кацор не прикрыл Офера от  пулеметного  огня,  испугался.
Мог сделать, это мы тоже выяснили, мог, но не сделал.  Офера  ранило,  два
месяца он лежал в госпитале... Что может быть хуже в армии?..  С  Полански
не так понятно, но, возможно, у них была стычка, когда  во  время  прошлых
выборов оба претендовали на запасное место в партийном списке. Причем  для
Полански было просто жизненно важно пройти - он ведь политик по призванию,
он, я бы сказал, помешан на политике, в то  время  как...  Короче  говоря,
Полански Кацора терпеть не мог.
     - Тоже мне, повод для убийства, - пробормотал я.
     - Согласен. Хотя,  с  другой  стороны,  люди  убивали  и  по  меньшим
поводам... Но все это неважно. Никто из них не мог подложить  яд  в  чашку
Кацора, ни у кого при себе не было ни яда, ничего подозрительного  вообще.
Между тем, во время предыдущих встреч каждый имел куда больше возможностей
дать Кацору цианид, но не сделал этого...
     - Значит, остается версия самоубийства, - сказал я, -  и  нужно  было
искать причины. Может быть, он...
     - Не перечисляй, -  поднял  руки  Бутлер.  -  Наверняка,  если  начну
перечислять я, то назову такие причины, которые тебе в голову не придут.
     - Не сомневаюсь, - согласился я.
     - К этой мысли мы все пришли через сорок восемь  часов  после  смерти
Шая, когда тело его уже было предано земле при большом стечении  народа  -
даже палестинские лидеры изволили почтить... Причины самоубийства, кстати,
все мы, включая компьютер, признали слабыми и  сделали  вывод,  что  нужно
получше покопаться в прошлом Кацора... С такой мыслью  я  и  отправился  к
себе домой, чтобы впервые за двое суток выспаться в своей постели. И  вот,
когда я уже засыпал, ну, тебе известно это состояние, переход  от  яви  ко
сну, всплывает в сознании  разное...  Я  вспомнил  одну  фразу,  сказанную
депутатом Кудриным.
     - Какую фразу?  -  спросил  я  минуту  спустя,  потому  что  комиссар
неожиданно замолчал, погрузившись в воспоминания.
     - Вот что удивительно, - тихо сказал Бутлер. - Мы иногда думаем,  что
компьютеры умнее нас - только потому, что они быстрее перебирают варианты.
Ведь фраза эта была в протоколе и, следовательно, в памяти компьютера...
     - Какая фраза? - повторил я.


     Шли третьи сутки после  смерти  Шая  Кацора,  когда  комиссар  Бутлер
позвонил секретарю премьер-министра Меира Садэ и спросил, сможет ли патрон
принять его и еще нескольких человек сегодня... ну, скажем, в семь вечера.
Через минуту на экране появился сам господин Садэ:
     - Господин комиссар,  -  сказал  премьер-министр,  -  не  могу  ли  я
ответить на вопросы по видео? Ведь ты хочешь что-то узнать в связи с делом
покойного Кацора, я прав? Видишь ли, у меня просто нет ни минуты...
     - Я понимаю все, господин премьер-министр, - твердо сказал Бутлер.  -
Но я не имею права задавать вопросы по видео. Я отниму  не  больше  десяти
минут.
     - Хорошо, - вздохнул Садэ. - В семь в моем кабинете. Я знал покойного
Бутлера довольно хорошо, и, если смогу что-то сказать...
     Ровно в семь Бутлер входил в  кабинет  премьер-министра.  Следом  шли
четверо: все подозреваемые по делу Кацора.  Премьер  пригласил  гостей  за
круглый журнальный стол в углу кабинета и попросил секретаршу  приготовить
кофе.
     - Тебе какой? - спросил он.
     - Все  равно,  -  покачал  головой  Бутлер.  -  Буду  пить  тот,  что
предпочитаешь ты.
     - Значит, по-турецки, - кивнул премьер.  -  Итак,  приступим.  Я  так
понимаю, что ты, господин комиссар, привел этих господ, чтобы лично и  при
мне снять с них подозрения, я прав? Газеты пишут, что бедный Шай  покончил
с собой...
     -  Я  не  читал  сегодняшних  газет,  -  сказал  Бутлер.  -   Но   ты
действительно прав, я привел их сюда именно по этой причине.  Я  бы  хотел
закончить с этой неприятной историей.
     Вошла секретарша премьера, поставила на столик поднос с кофейником  и
чашечками  и  удалилась;  мужчины  проводили  девушку  рассеяно-изучающими
взглядами.
     - Вот так три дня назад, - сказал  комиссар,  -  сидели  вы  четверо,
господа, на вилле бедного Кацора, и хозяин был еще жив. Вы ведь тоже  пили
кофе по-турецки?
     - Именно, - сказал  Кудрин,  первым  наливая  себе  густую  ароматную
жидкость. - Именно по-турецки, хотя Шай готовил его отвратительно.
     - Конечно, - согласился Бутлер. - Ведь обычно он пил растворимый.  Но
в  тот  день  он  изменил  своей  привычке,   потому   что   ждал   гостя,
предпочитавшего кофе по-турецки всем остальным.
     - Ты прав, - вздохнул премьер. - Я не смог приехать, хотя  и  обещал.
Может быть, если бы я вырвался хоть на полчаса, Шай не сделал бы этого...
     - Возможно, - сказал Бутлер. - Возможно. А я  ведь  с  самого  начала
знал, что Кацор не любил кофе по-турецки. И не  обратил  внимания.  И  все
почему? Потому что для цианида все равно, в какой  кофе  его  подсыпать  -
результат один...
     - Да, - нетерпеливо сказал премьер. - И сейчас, когда  с  этих  людей
сняты подозрения...
     - Подозрения должны лечь на истинного виновника, - сказал Бутлер.
     - Что ты хочешь сказать?  -  нахмурился  премьер,  а  четверо  гостей
недоуменно переглянулись.
     - Видите ли, - продолжал Бутлер, обращаясь ко всем присутствующим,  -
когда в моем сознании объединились эти  два  факта  -  о  том,  что  Кацор
готовил кофе для тебя, господин Садэ, и о том,  что  цианид  не  разбирает
сортов, - я понял, насколько ошибался...
     - В чем? - спросил министр Полански.
     - Очень хотелось спать,  но  я  заставил  себя  проснуться  и  сел  к
компьютеру. Через минуту я знал, кто убийца.
     Пять пар глаз смотрели на комиссара, пять человек поставили  на  стол
свои чашечки.
     - Ты хочешь сказать... - неуверенно проговорил Полански.
     - Я  задал  компьютеру  вопрос,  -  комиссар  говорил,  не  глядя  на
собеседников, - не могло ли убийство произойти  значительно  раньше.  Меня
ведь все время мучило это противоречие: в тот день у гостей  Шая  не  было
возможности  его  отравить,  а  во  время  предыдущих  встреч  была  масса
возможностей, но не было причины.
     - Не понимаю, - заявил Кудрин. - Что значит - значительно раньше? Шай
был жив, когда мы...
     - Нет, - покачал головой комиссар. - Фактически он был уже мертв.
     - Что за бред! - воскликнул Астлунг.
     - Ты тоже считаешь это бредом, господин Садэ? - повернулся к премьеру
Бутлер. - Я имею в виду биконол Штайлера...
     - Я... - начал премьер. Он смотрел в  глаза  комиссару,  ладони  его,
лежавшие на столе, нервно подрагивали. Бутлер молчал. Молчали и остальные,
ровно ничего не понимая в этой дуэли взглядов.
     - Ты ничего не сможешь доказать, - сказал наконец премьер.
     - Не смогу, - немедленно согласился Бутлер и облегченно  вздохнул.  -
Единственное, чего я бы хотел здесь и сейчас - услышать, что ты,  господин
Садэ, согласен с моей версией. Эти господа будут свидетелями, с меня этого
достаточно.
     Премьер встал и отошел к окну.
     - Я расскажу все сам, - сказал  он,  не  оборачиваясь.  -  Ты  можешь
оказаться  неточен  в  деталях,  а  я  бы  не  хотел  неясностей,  раз  уж
приходится...
     Он вернулся к столу, сел и налил себе вторую чашечку кофе.  Руки  его
больше не дрожали.
     - Шай Кацор был негодяем, - сказал Садэ. - И все вы, господа, со мной
согласитесь. Тебя, Бени, он бросил на поле боя. Тебя, Рони, он  предал  на
последних выборах. Вам двоим он тоже насолил, оставив память на всю жизнь.
Но мы общались с ним - в  политике  приходится  делать  вещи,  которые  не
позволишь себе в обыденной жизни... Я с ним  столкнулся  семь  лет  назад.
Собственно, кроме Кацора, о той давней истории никто не знал...
     - Ты имеешь в виду дочь рава Бен-Зеева? - тихо спросил Бутлер.
     - Так... вы все-таки это раскопали?
     - Видишь ли, - сказал комиссар, - когда я понял, как был убит  Кацор,
я вновь  пересмотрел  его  компьютерный  архив...  Иными,  как  говорится,
глазами...
     - Я понял, - прервал комиссара Садэ. - Это была любовь... Я и до  сих
пор... Ну, это неважно.  Я  был  женат,  а  Лея  замужем,  ты  знаешь.  Мы
встречались около года - до тех пор, пока об этом не стало  известно  отцу
Леи. Муж не подозревал до конца... Мы вынуждены были расстаться,  и  месяц
спустя Лея покончила с собой...
     - И Шай Кацор узнал об этом, - сказал  комиссар.  -  Он  шантажировал
тебя?
     - Нет. Просто намекнул пару раз - этого было достаточно. Я  по  своей
воле включил его в свой партийный список. Ты ж понимаешь, что означала  бы
огласка для рава Бен-Зеева, и для  мужа  Леи,  сейчас  он  главный  раввин
Хайфы, и для моей политической карьеры, не  говоря  о  семье...  Я  держал
Кацора при себе, но как я его ненавидел!..
     - Когда ты узнал о его контактах с оппозицией?
     - За месяц до... Он приезжал к Радецкому после полуночи,  но  у  меня
есть свои каналы... Я понял, что  он  намерен  переметнуться,  и  тогда  у
оппозиции непременно появится против меня такой козырь, что... Я знал, что
Кацор не пьет кофе по-турецки. А о биконоле Штайлера я имел  представление
еще с тех времен, когда служил в  ЦАХАЛе.  Я  ведь  по  военной  профессии
химик.
     - Хочу пояснить для вас, господа, - комиссар повернулся к  гостям.  -
Пятнадцать лет назад в лаборатории Штайлера,  это  химическая  лаборатория
ЦАХАЛа в Негеве, занимаются они ядами, работают для Моссада,  так  вот,  у
Штайлера было изобретено вещество, названное биконолом. По сути,  это  вид
бинарного оружия. Бинарное оружие индивидуального  действия,  скажем  так.
Если  ввести  его  в  организм,  биконол,  состоящий  из  двух  безвредных
компонентов, не производит абсолютно никакого воздействия. В это время при
специальном анализе его вполне можно обнаружить - в  крови,  например,  но
кто ж станет делать себе такой анализ,  не  имея  никаких  подозрений?  Но
достаточно этому человеку выпить совершенно  безобидное  вещество  -  кофе
по-турецки,  -  и  смерть  следует  незамедлительно.  Дубильные  вещества,
которые возникают в кофе именно при этом способе приготовления,  действуют
на составляющие биконола как катализатор. Соединившись,  эти  составляющие
мгновенно разделяются на цианистый калий  и  второе  вещество  со  сложной
формулой и безвредное, как  наполнитель  для  лекарства.  Цианид  вызывает
смерть. Цианид обнаруживают при посмертной экспертизе.  И  кому  придет  в
голову, что яд не поступил в организм в момент смерти, а уже был в  нем...
Может быть, много дней... Сколько, господин Садэ?
     - Восемь дней, - сказал премьер. - Мы вместе обсуждали программу, вы,
господа, тоже присутствовали, помните, это было у Рони?  Никто  ничего  не
заметил, все так спорили... Биконол не имеет вкуса... Я знал, что Кацор не
пьет кофе по-турецки и будет жить до  тех  пор,  пока...  В  тот  день  он
пригласил вас, господа, чтобы сказать о своем  решении  переметнуться.  Вы
были на вилле одни, я позвонил Кацору, сказал, что приеду  тоже,  попросил
приготовить побольше  кофе  по-турецки.  Он  знал,  что  это  мой  любимый
напиток... Вот и все.
     - Значит,  если  бы...  -  сказал  Офер,  глядя  на  премьера  широко
раскрытыми глазами, - значит, если бы мы не начали  пить  кофе  до  твоего
приезда...
     - Господин премьер-министр  и  не  думал  приезжать,  -  сухо  сказал
комиссар Бутлер. - Он был уверен, что вам предстоят неприятные дни,  но  в
конце концов против вас не смогут выдвинуть обвинений, и дело  спустят  на
тормозах. Я прав, господин Садэ?
     Премьер кивнул.
     - И ты прав тоже, - заключил комиссар, вставая, - доказать я не смогу
ничего. А признание, даже при свидетелях, не может служить доказательством
в суде. Тем более, что ты не станешь его повторять, а эти господа  скажут,
что ничего не слышали. Я прав?
     Молчание было знаком согласия.


     -  С  ума  сойти!  -  воскликнул  я.  -  Ты   хочешь   сказать,   что
премьер-министр Садэ умер за два месяца до выборов не от инфаркта, а...
     - Он покончил с собой, - кивнул Бутлер. - И у  него  было  достаточно
возможностей  изобразить  это  как  смерть  от  инфаркта.  Даже  врачи  не
догадались... Только мы, пятеро.
     - Но если никто ничего не понял, почему ты рассказал это мне? У  меня
ведь теперь будут чесаться руки. Я историк, а этот материал - сенсация!
     - Ты думаешь? - пожал плечами комиссар. -  Прошло  столько  лет...  У
власти опять "Ликуд". Не  сегодня,  так  завтра  начнутся  неприятности  с
Сирией. Инфляция растет. Да кого сейчас заинтересует эта давняя и  забытая
трагедия? Разве что любителей детективов...
     Для них и рассказываю.





                                П.АМНУЭЛЬ

                         ИЗ ВСЕХ ВРЕМЕН И СТРАН...




     История,  о   которой   пойдет   речь,   не   имеет   документального
подтверждения. Все доказательства косвенные. Наверняка в Сохнуте и полиции
сохранились  соответствующие  архивы.  Но  в  силу  своей   исключительной
секретности сведения не стали достоянием публики.
     Совершенно напрасно, кстати. Опубликование точных данных пресекло  бы
слухи. Вы ведь тоже наверняка  хотя  бы  краем  уха  слышали  о  том,  что
председатель Сохнута Реувен Поллак был снят с должности в 2021 году  вовсе
не за растрату общественных денег. Что до истинных причин, то  мне  самому
пришлось слышать такую совершенно фантастическую  байку:  якобы  явился  к
Поллаку пророк Иеремия и  рассказал,  в  каком  именно  месте  Торы  можно
прочитать  через  неравные  буквенные  интервалы  о  том,  сколько  денег,
награбленных  в  XVIII  веке  пиратами  еврейского  происхождения,   можно
прикарманить без вреда для репутации. Представляете? Во-первых, ясно,  что
придумал эту нелепость человек, начисто лишенный религиозности. Во-вторых,
еще со времен Ильи Рипса известно, что найти в Торе можно лишь  те  слова,
которые ищешь. И в-третьих, выключите на полчаса телевизор, отправьте сына
играть в роллербол, и послушайте, что я расскажу. Повторяю, документальных
подтверждений нет и  у  меня.  Но  от  прочих  моя  реконструкция  событий
отличается  тем,  что   она   впервые   сводит   воедино   все   косвенные
обстоятельства, каждое из которых, кстати, всем известно.
     Во всяком случае, я убежден,  что  моя  версия  правильна  и  намерен
включить ее в "Историю Государства Израиль  в  2001-2030  годах",  которую
готовлю к выпуску в издательстве "Тарбут".


     Чиновники Сохнута не отличаются богатым  воображением.  Максимум,  на
что способна их фантазия - это представить, что  каждый  еврей  на  земном
шаре мечтает  репатриироваться  в  Израиль.  Идею  можно  было  бы  счесть
совершенно фантастичной, если бы она еще тысячи лет назад не была записана
в Торе.
     Что до Моше Барака, то он воспринял указание Книги слишком  буквально
- говорит это о его фантазии  или,  наоборот,  об  отсутствии  творческого
подхода, не знаю.
     Моше Барак, уроженец Хайфы, 43, холостой,  выходец  из  Марокко,  был
выпускником Техниона. Сам он, впрочем, предпочитал об этом не  вспоминать,
поскольку, получив в 1998 году вторую степень, не поступил в  аспирантуру,
не нашел работу по специальности  (физика  высоких  энергий)  и  устроился
работать в Хайфское отделение Сохнута, поскольку там  именно  в  то  время
требовался человек, владеющий минимум тремя языками, кроме  иврита.  Барак
хорошо знал французский (говорил с детства), неплохо - английский  (выучил
в школе), но дело решило то, что он  умел  изъясняться  и  по-русски  -  в
пределах олимовского словаря, что для Сохнута было вполне достаточно.
     Русская алия была любопытным феноменом, Барак изучал ее с дотошностью
физика-теоретика. Как люди  "русские"  были  ему  малосимпатичны.  Обладая
непомерными амбициями, они старательно  пытались  развалить  то,  что  уже
построили в Израиле предки Барака, и  вместо  этого  превратить  страну  в
некое подобие России. Он понимал, что это естественно - каждый человек,  а
тем   более   каждая   людская    популяция    стремится    сохранить    в
неприкосновенности среду обитания, даже  полностью  меняя  образ  и  место
жительства. Закон сохранения  ареала,  -  так  он  это  называл.  Он  даже
уравнение  вывел  -  некое  очень  даже  универсальное  соотношение  между
реконструкторским пылом, амбициями и разницей в уровнях жизни - прежним  и
нынешним. Пользуясь этим уравнением, Барак  предсказал,  кстати,  время  и
место демонстрации олим против правительства Хаима Визеля.  Впрочем,  ради
справедливости  надо  сказать,  что  в  "Маарив"  и  "Джерузалем  пост"  о
предстоящей демонстрации писали тоже вполне определенно  безо  всяких  там
уравнений - политическая ситуация была яснее ясного.
     Я не хочу сказать, что встреча Барака с новым репатриантом из  России
Савелием Рубиновым была следствием из какого-то уравнения. Барак утверждал
обратное, но, по-моему, для истории это неважно. Савелий Рубинов прибыл  в
Израиль один, оставив в Костроме ("костромские евреи" - вот тоже тема  для
исследования) жену, двух детей, но главное -  тещу  с  тестем,  которые  и
послужили основной причиной для его репатриации, а  вовсе  не  скандальный
провал демократических реформ и  гипотетический  разгул  антисемитизма.  В
родной Костроме Рубинов работал ночным  сторожем  на  овощебазе  и  потому
обладал, во-первых, буйным воображением, а  во-вторых,  легко  вписался  в
израильскую   реальность,   очень   быстро   устроившись    работать    по
специальности.
     Рубинов пришел в Хайфское отделение Сохнута для того, чтобы  получить
некую подпись на некоем документе о компенсации за  отсутствие  не  только
багажа,  но  даже  документа  об  окончании  физического  факультета  МГУ,
потерянного сохнутовскими эмиссарами в аэропорту Бен-Гуриона. Видимо,  они
решили, что сторож из Костромы  не  может  иметь  ничего  общего  с  неким
физиком с такой же фамилией. Возможно, они и правы, раз уж сам Рубинов  не
любил вспоминать свою юность. Но что было,  то  было.  Может  быть,  он  и
рассказал бы, как оказался на костромском  складе  с  дипломом  столичного
вуза в кармане, но, к сожалению... Впрочем, не буду упреждать события. Я и
без  того  сильно  затянул  со  вступлением,  но,  думаю,  что  это   было
необходимо.


     Крайности сходятся - вы согласны?
     Сабра и оле хадаш. Человек юга  и  человек  севера.  Вспыльчивость  и
задумчивость... А  если  добавить  сюда  еще  и  внутренние  противоречия:
нелюбовь к "русским" и желание исследовать феномен  именно  этой  алии  (у
Барака), отказ от физики и желание сделать что-то именно в этой  науке  (у
Рубинова)... В  общем,  совершенно  ясно,  что,  встретившись  случайно  и
обменявшись двумя репликами, два эти  человека  не  могли  не  ощутить  по
отношению друг к другу чувства глубоко враждебной симпатии. Именно так, не
нужно меня поправлять.
     Кстати, Онегин и Ленский ("лед и пламень") тоже  сначала  дружили,  а
чем все кончилось?


     Иврит у Рубинова был ровно на таком же  уровне,  на  каком  находился
русский язык у господина Барака. Так что они вполне друг друга понимали. А
разговор у них начался  с  того,  что  Барак  спросил  у  Рубинова  как  у
коллеги-физика:
     - У вас в университете теорию относительности изучали?
     Рубинов оглядел мощную фигуру сохнутовского  служащего  с  головы  до
пояса (ноги были скрыты столом) и сказал:
     - Ани гам раити телевизия бэ Русия.
     Обмен  паролями  прошел  успешно.  Во  всяком  случае,  впоследствии,
разговаривая с приятелями (от  которых  я,  собственно,  и  почерпнул  эту
информацию), Савелий утверждал, что  Барак  понравился  ему  тем,  что  не
обиделся, а дико захохотал и предложил выпить кофе. Будь Рубинов женщиной,
он воспринял бы такое предложение как попытку сексуального домогательства,
но, будучи мужчиной, решил - почему бы не выпить на халяву.
     Так началась история, которая где-то в  архивах  Сохнута  называется,
скорее всего, "абсолютная алия".


     - Зачем вы, - спросил Рубинов своего  нового  приятеля,  -  зазываете
евреев со всего мира, если здесь нет ни работы, ни квартир?
     - Евреи должны жить в Израиле. Все евреи. Ты понял?
     - Я понял. Здесь и пяти миллионам делать нечего, а твой Сохнут  хочет
привезти еще тринадцать.
     - Ты не понял, - загрустил Барак и заказал еще кофе.  -  И  никто  не
понимает. Но ты ведь изучал теорию относительности!
     -  Теперь  я  действительно  не   понял.   При   чем   здесь   теория
относительности? Ты хочешь, чтобы евреи мчались  в  Израиль  со  скоростью
света?
     - Нет. Ата дати?
     - Ло, - мгновенно отреагировал Рубинов. - Ани хилони. Вэ ани ло мевин
ма ата роце.
     - Ло хашув. То есть, я хочу сказать, что ни ты, ни Сохнут, и никто не
понимает простой вещи, написанной в Торе. Мессия придет тогда,  когда  все
евреи соберутся на Земле обетованной. Все. И там ни  слова  не  сказано  о
том, что только те, кто живет сейчас. Все -  это  все.  Все,  кто  жил  со
времен Храма. Должны собраться здесь.
     - Что ты несешь, дорогой? Они же умерли! Это  ты  не  понимаешь,  что
написано в твоей Торе. Вот когда придет Мессия и возвестит царство  Божие,
тогда и воскреснут мертвые. Что-то ты ставишь телегу впереди лошади!
     - Телега - это что? Объясняю еще раз, а ты  подумай.  Не  как  сторож
подумай, а как физик. Мессия должен предстать перед всеми евреями  -  всех
стран и времен. А воскрешение только тогда и сможет начаться, когда... как
тебе объяснить?..
     Трудно было объяснить, хотя сам Барак думал об этом не  первый  день.
Рубинов,  впрочем,  был  терпелив  и  после  восьмой  чашки  кофе   (Барак
раскошелился даже на печенья) начал шарить по карманам в поисках  хотя  бы
клочка бумаги. Не нашел и стал писать на салфетке - ну в точности,  как  в
плохом советском фильме про гениального физика. Слава Богу, манжет у  него
не было...


     Чтобы дальнейшие события стали понятны без дополнительных объяснений,
сделаю небольшое отступление и попробую пересказать своими словами  то,  к
чему пришел Барак и что так воодушевило Рубинова.
     Итак, примем в качестве аксиомы (а как же еще  относиться  к  истинам
Торы, не нуждающимся в доказательствах?), что все евреи должны собраться в
эрец Исраэль. Допустим, что мы (в лице Сохнута)  добились  своей  конечной
цели: каждый, кто считает себя евреем, или не считает, но числится  им  по
паспорту, явился в аэропорт Бен-Гуриона  и  получил  удостоверение  нового
репатрианта. Значит ли это, что на другой день явится Мессия?
     Нет, не значит. Барак утверждал (и Рубинова в том  убедил,  пользуясь
бедственным положением оле, не знающего Тору настолько, чтобы  вступать  в
спор с саброй, да еще и носящим кипу), что Всевышний имел в виду именно  и
четко всех евреев без исключения, знающих и забывших  о  своем  еврействе,
живших на земле во все времена - до Первого Храма и после Второго. В общей
сложности, если все поколения евреев, прошедшие  по  планете,  сложить  да
пересчитать, это будет миллионов этак под сто,  не  меньше.  А  точнее  не
скажешь.
     Вот все они и должны  явиться  в  Эрец  Исраэль,  чтобы  общей  своей
энергетикой вызвать  такое  исключительное  явление  природы,  как  приход
Мессии.
     Каким образом? Чрезвычайно просто. Для Всевышнего, управляющего всеми
мирами, пространствами и временами,  нет  ничего  сложного  в  том,  чтобы
переместить живое существо из одного столетия в  другое.  Если  он  смешал
времена так, что современные ученые воображают миллионы лет там, где их на
деле было не больше пяти с лишним тысяч...
     - Да, - сказал,  подумав,  Савелий,  -  для  Всевышнего  это  просто,
согласен, но, насколько я понимаю твой великий и могучий русский язык, ты,
уважаемый Барак, не собираешься ждать, когда Творец проделает эту работу.
     - Конечно, - согласился  Барак,  -  Всевышний  лишь  подсказывает,  а
работу делают люди. И Творец может принять ее, а может  и  отвергнуть.  Но
ведь нужно пробовать!
     - Алия во времени...
     - Алия из всех времен!
     - Машины времени не существует, Моше...
     - Нужно ее построить, Савелий.
     - Нам с тобой, что ли?
     - Нам с тобой. Такая наша мицва.


     Если мицва - спорить нечего. Особенно если учесть два обстоятельства.
Первое: жутко, невероятно интересно. К тому же, Рубинов читал в  последние
годы о том, что физики уже не считают передвижение вспять по временной оси
чем-то совершенно невероятным. И второе: это  займет  мозги.  Иначе  можно
свихнуться. Почему-то охранять склад в Костроме  казалось  Рубинову  более
престижным, чем быть сторожем в Хайфе. А так - и задача, и  такая  высокая
цель!
     Цель, впрочем, до  поры,  до  времени  казалась  столь  высокой,  что
вершины не было видно и в ясный солнечный полдень. Оба - и Савелий, и Моше
- просиживали вечера в библиотеке Техниона, а ночами  спорили  в  квартире
Барака, поскольку спорить в комнате Рубинова не позволял сосед, с  которым
Савелий делил трехкомнатную квартиру.
     Кстати, строить машину времени за  свои  деньги  в  случае  успешного
завершения расчетов они не собирались. Обоим  было  ясно,  что  не  хватит
никаких денег. И потому параллельно расчетам они готовили текст  докладной
записки,  которую  Барак  должен  был  представить  высокому  сохнутовское
начальству.
     А спорили! Как-то Рубинов неделю ходил осипшим и  объяснял  знакомым,
что простудился на работе, поскольку никакой техники безопасности  -  ночи
холодные, а спецодежды не предусмотрено. Тулуп, например, и валенки. Вот у
них, в Костроме... Барак, впрочем, кричал во время обсуждений еще  громче,
но ни разу даже не охрип.
     Когда,  месяцев  восемь  спустя,  расчеты  вышли,   по   терминологии
спортивных комментаторов, на финишную  прямую,  споры  перешли  в  область
философии и теологии. Ни в той, ни в другой дисциплине  Савелий  силен  не
был, аргументов Моше опровергнуть не мог, хотя и подозревал, что, с  точки
зрения ортодоксального иудаизма, у Барака концы с концами не сходились.
     - Предположим идеальный конечный результат, - говорил Рубинов. -  Все
получилось, и сто миллионов евреев всех времен оказались в  нынешней  Эрец
Исраэль. Живые и здоровые. Повторяю: живые и  здоровые.  И  кто  же  тогда
должен воскреснуть из мертвых? Никто - живому воскресать ни к чему.
     - Ты ничего не понимаешь! Да, все евреи будут  здесь.  Но  значит  ли
это, что они будут живыми? Жизнь - это не тело, это свое "я".  Если  тебя,
Савелий, перенести во времена Второго Храма,  ты  будешь  живым?  Нет,  ты
будешь дышать, ходить, пить и есть, но ты ничего не будешь понимать в  том
мире. Ты будешь как зомби - у вас там, в России, писали про  зомби?  Зомби
не живет, хотя и существует. Так будет и с этими евреями, которые совершат
алию. Чтобы вернуть их в мир, чтобы они ощутили  наш  Израиль  пять  тысяч
восьмисотого года от Сотворения - своим,  они  должны  ожить,  они  должны
обрести в новом для них мире свое "я". Это и будет воскрешение. От зомби -
к человеку.
     - Понял. Этим и займется Мессия. И тогда, ясное  дело,  без  Третьего
храма не обойтись. И если нас будет сто миллионов, то никакие  арабы...  А
мечеть Омара просто разнесут по камешкам. Класс!
     - Понял, наконец, - пробурчал Барак. - Боюсь только, что у Сохнута на
такой проект денег не хватит. Каждая машина наверняка  будет  стоить  кучу
долларов. И пока сто миллионов человек вывезешь...


     Когда Рубинов получил окончательное решение, он начал смеяться  и  не
мог остановиться, пока не позвонил Барак. Была  это  истерика  или  просто
нервная реакция? Ло хашув, как сказал Барак, услышав в трубке хохот вместо
вразумительного объяснения.
     Было от чего смеяться. Рубинов искал решение в рамках  многофокальных
пространств с учетом энергетики  перехода  через  поверхность  Шварцшильда
(да, непонятно, но все же сохраняю терминологию, чтобы не быть  обвиненным
в некомпетентности). А уравнения после  всех  преобразований  и  численных
приближений свелись  к  неожиданному  выводу:  не  нужны  никакие  сложные
пространства, а черные дыры и вовсе ни к чему. Каждый человек сам по  себе
является машиной времени и способен перемещаться вдоль временной  оси  как
вперед,  так  и  назад.  Используется   внутренняя   психическая   энергия
организма. То самое пресловутое  биополе,  о  котором  там  много  говорят
экстрасенсы. А смеялся Рубинов потому, что никогда прежде в  существование
биополя не верил и парапсихологов называл парапсихами.  А  уж  подумать  о
том, что резервы биополя можно использовать для перемещения живых существ,
ему мешала "нормальная" психологическая инерция.
     Бараку идея не  понравилась.  Она  почему-то  не  вписывалась  в  его
понимание еврейской традиции, он пытался объяснить свою  мысль  по-русски,
но только запутал ситуацию, перешел на иврит, и тут  Рубинов  поднял  руки
вверх, объявив, что он ученый и за точность выводов отвечает, а вот как на
это смотрит традиция - пусть Барак с раввинами  разбирается.  Платон,  так
сказать, друг, а истина дороже.


     Барак сделал благое дело, устроив своего  русского  друга  Савелия  в
отделение  Сохнута.  Рубинов  претендовал  на  место  сторожа,  а  получил
должность консультанта.  Разумеется,  это  была  неравнозначная  замена  -
работая днем, он получал вдвое меньше. Но Барак  хотел  иметь  Ицхака  под
рукой - он вел тихую  войну  с  начальством,  ожидал,  что  его  докладной
записке по "абсолютной алие" дадут, наконец, ход  и  не  хотел  первый  же
разговор  по  существу  провалить  из-за  недостаточного  понимания  идеи.
Рубинов понимал  лучше,  это  Барак  признавал,  хотя  в  глубине  души  и
чувствовал себя униженным. Это вот  чувство  и  сыграло,  как  я  понимаю,
главную роль в трагедии...
     Потому что, когда подошло время решать,  Барак  оказался  неумолим  и
настоял на своем.


     - Израильской бюрократии нет равных, - сказал однажды вечером Барак.
     - Равных нет, - согласился Рубинов, - но российская еще хуже.
     - В России не был, - мрачно продолжал Барак. - Сегодня  я  попробовал
поговорить о нашем проекте с начальником американского  отдела,  он  самый
влиятельный. Знаешь, что он сказал?
     - Могу догадаться. "Не забивай голову  чепухой.  И  без  того  работы
полно."
     - Точно. Никакого движения. Как головой об стенку.
     - Твой любимый Сохнут...
     - Нужно самим.
     - Что? Отправиться  во  время,  когда  был  разрушен  Второй  храм  и
агитировать евреев вместо галута совершить алию?
     - А разве есть иной выход?
     - Я вот о чем думаю... Если все верно, и если мы или твой Сохнут этим
займемся... И все евреи как один - из всех веков и стран... Что  же  тогда
будет с мировой историей? В  каком  мире  мы  окажемся?  Кого  изгнали  из
Испании? Кого сжигал Гитлер? Катастрофы не было, все живы, здоровы - и все
в Иерусалиме двадцать первого века. От  рождества  одного  еврея,  который
ведь тоже должен, по идее, оказаться среди нас. А что, Моше, может в  этом
и заключена тайна его исчезновения из гроба?
     - Не говори глупостей, - резко сказал  Барак.  -  Проповедник,  каких
много было в те времена. Пусть окажется  здесь.  Ты  думаешь,  он  кому-то
интересен? А что до истории, то с чего бы ей меняться?  Она  уже  есть.  И
если ты путешествуешь по ней, выполняя  волю  Всевышнего  и  собирая  всех
евреев в эрец Исраэль, что может измениться в  книгах,  которые  лежат  на
полках в твоей библиотеке или в музеях, где хранятся древние свитки?
     - Резонно, - сказал Рубинов.  -  Но  я  проверил  это  математически,
пришлось  подзаняться  теорией  групп  и  матлогикой.  Ничего,  осилил.  В
общем-то... Я думаю, можно попробовать, а? Кто пойдет первым?
     - Я! - отрезал Барак. - И не нужно со мной спорить. Ты хороший физик.
Но идея моя. Ты ничего не понимаешь ни в Торе, ни в сионизме. И Сохнут для
тебя - организация, а не идея. В общем, я так решил.
     - Да ради Бога, - пробормотал Рубинов, пораженный горячностью Барака.
-  Только  не  забудь,  когда  будешь  агитировать,  напоминай  людям  про
документы. Иначе твой же Сохнут, который все  же  не  только  идея,  но  и
организация, пошлет олим из первого века знаешь куда...


     Первые репатрианты прибыли с восходом солнца,  но  Барак  с  ними  не
вернулся. Рубинов ждал гостей в лесочке на склоне горы  Кармель,  как  они
договорились с Бараком.  Прибыли  двое  -  мужчина  и  женщина.  Оба  были
невероятно напуганы и озирались по сторонам, громко вскрикивали  "адонай!"
и смотрели на Рубинова, будто на ангела Ориэля. Было им лет по  сорок.  На
вид - скорее всего, из Испании. Средние века, насколько мог Рубинов судить
по одежде.
     Барак, видимо, провел неплохую  разъяснительную  работу,  потому  что
олим, чуть освоившись в новом для них мире, предъявили внушительного  вида
свитки, оказавшиеся вполне достойными внимания документами на двух языках.
Испанский, насколько мог судить Рубинов, и иврит. Он посмотрел на  дату  и
быстро пересчитал в уме еврейское наименование года. Получилось  -  тысяча
триста девяносто один. Ничего себе! Конечно, Рубинов был, в общем,  уверен
в том, что не ошибся в расчетах, но одно дело - теория, а  тут  перед  ним
стояли и дрожали от нервного напряжения  два  совершенно  живых  человека,
умерших лет шестьсот назад. О чем  с  ними  говорить  и  на  каком  языке,
Рубинов не знал. Барак должен был вернуться с первыми же олим, поведать  о
своих успехах и представить новых репатриантов Сохнуту. Рубинову вовсе  не
улыбалось самому открывать новую веху в истории репатриации.
     - Где Барак? - спросил он на трех языках - иврите,  русском  и  якобы
испанском.
     Мужчина что-то быстро заговорил, то и дело отбивая  поклоны.  Женщина
остановила его грациозным жестом, и мужчина, вдруг посмотрев  на  Рубинова
совершенно ясным взглядом, передал ему  сложенный  вчетверо  лист  бумаги.
Записка Барака. Лист был исписан с обеих сторон странной смесью  ивритских
и русских слов. Привести текст дословно не представляется  возможным  хотя
бы потому, что понять его без объяснений мог  только  Рубинов.  Поэтому  я
обращаюсь к так называемому "Меморандуму Барака", единственному  документу
по истории "абсолютной  алии",  копию  которого  мне  удалось  получить  в
сохнутовских архивах. Разумеется, текст исправлен рукой Рубинова. Впрочем,
и в таком виде документ читается с трудом, поэтому позволю себе  дать  его
содержание в своем вольном изложении.


     "Пишу  в  гостиной  замка  Толедано  -  испанских  евреев,  бездетных
супругов, готовых совершить  алию.  Бедняги,  они  так  хотели  детей,  но
Всевышний лишил их своей милости, и они очень страдают. Может  быть,  наша
медицина поможет женщине стать матерью. Боюсь, что именно эта мысль, а  не
желание обрести вновь родину предков, привела их к решению.
     Я в четырнадцатом веке. Как мы и рассчитывали, оказался я  в  славном
городе Толедо, неподалеку от центральной площади. Слава Творцу,  появление
мое прошло незамеченным. Я сразу  же  отправился  на  поиски  синагоги,  и
обнаружил, что мой ладино вполне понимают.
     Я не сразу открыл свою  цель.  Это  замечательные  люди,  Савелий.  Я
представляю  себе,  как  расцветет  Израиль,  когда  все  испанские  евреи
совершат алию и откроют свой бизнес в Тель-Авиве или Акко. Уверен, что они
быстро освоятся и со стереовидением, и с видеофоном, и с компьютерами. Они
так легко схватывают!
     Мой добрый  хозяин  -  Хаим  Толедано  -  занимается  посредническими
операциями, нажил на них состояние, построил замок, принят при дворе,  его
знает и  уважает  весь  город,  хотя  я  заметил  и  несомненные  признаки
антисемитизма. Жена его Рахель  -  умнейшая  женщина.  Именно  она  первой
поняла смысл моих призывов, именно она заставила мужа отправиться со  мной
к раввину Реувену, и мы долго спорили о Торе, Всевышнем, Израиле, Мессии и
алие. Хаима я убедил, раввин Реувен все еще сомневается, хотя и  предложил
мне дискуссию с еврейскими мудрецами в иешиве "Ор мэшамаим".
     Я отправляю к тебе Хаима и Рахель. Сам остаюсь. Я  полон  энергии.  Я
счастлив, - все идет хорошо, и я убежден как никогда в нашей правоте.
     Я помню, что должен вернуться с таким расчетом,  чтобы  не  оставлять
тебя одного с новыми олим. Уверен, что  вернусь  даже  раньше  них,  и  мы
встретим их вместе. Если и ошибусь  во  времени,  то  не  больше,  чем  на
час-два. Подождите меня, не уходите.
     С Божьей помощью алия началась."


     И закончилась.
     Потому что Барак не вернулся. Над горой Кармель взошло солнце. Хаим с
Рахелью стояли, взявшись за руки, и восторженно, будто дети,  смотрели  на
море, порт, белые буруны новых домов, протянувшиеся по склону, на корабли,
стоящие в бухте, громаду гипермаркета, в стеклянных гранях которого солнце
оставило множество разноцветных бликов. Они ни о чем не спрашивали.  Чтобы
о чем-то спросить, нужно хотя бы что-то  понять.  Хаим  с  Рахелью  только
сейчас родились в этом мире.
     А Рубинов сидел на плоском камне, два туго набитых мешка - весь скарб
новых  репатриантов  -  лежали  у  его  ног.   Исторические   реликвии   -
четырнадцатый век. Савелию было страшно. Он привык во всем,  что  касалось
практической стороны дела, полагаться на  своего  друга.  Он  и  мысли  не
допускал, что Барак может не вернуться.  Почему  он  может  не  вернуться?
Разве что сам решил остаться.  Это  же  не  механизм,  не  машина  Уэллса,
которая может испортиться. Это  -  в  глубине  себя,  нужно  лишь  желание
вернуться. Только желание.
     Может, Барак ошибся в сроках и вернется через час?
     На тропинке, что вилась по склону, появилась группа людей.  О  чем-то
громко переговариваясь, они спешили наверх. Хаим  с  Рахелью  отступили  в
сторону, они еще не привыкли, им пока не нужны были люди Израиля.
     - Хаим, - сказал Рубинов, - пожалуйста...
     Он показал жестом, что  нужно  уходить.  Господи,  как  же  он  будет
объясняться? Он не знает ладино, а евреи Испании не говорили на  иврите  в
быту, это был язык Торы, молитв. Барак, ты не  можешь  меня  так  бросить,
воззвал Рубинов, пожелав, чтобы мысль его отправилась вспять во времени  и
настигла друга, где бы и когда он ни был. Он хотел воззвать и к Творцу,  в
которого не верил, но не знал - как. И зачем - тоже не знал.
     На его часах было девять, когда они  спустились  к  первым  городским
кварталам. Рубинов вел Хаима за руку, а тот держал за руку жену и тащил на
плече оба мешка, и с этой своей  ношей  выглядел  просто  нелепо.  Рубинов
думал, что новые олим насмерть перепугаются, когда увидят автомобиль,  но,
видимо, предварительная обработка,  которой  их  подверг  Барак,  включала
также информацию о технике двадцать первого века. А может, состояние шока,
в котором пребывали Хаим с Рахелью, загнало  в  глубину  все  естественные
реакции, и тогда - пройдет время - они могут просто сойти с ума.
     Куда же с ними? В Сохнут? В министерство абсорбции? Домой?
     Рахель неожиданно остановилась, и Рубинов, отпустив руку Хаима,  едва
успел подхватить женщину, чтобы она не ударилась головой  об  острый  угол
тумбы почтового ящика.
     Что было потом,  он  помнил  плохо.  В  конце  концов,  есть  пределы
человеческому  напряжению.  Надо  сказать,  что  Рубинов  мог  бы  быть  и
повыносливее. Но это мое личное мнение, вы можете с ним и не согласиться.


     Рубинов утверждал, что никогда больше не видел ни Хаима,  ни  Рахель.
Нервный срыв оказался весьма глубоким. Я мог не поверить  словам  Савелия,
но передо мной выписка из его  медицинской  карты.  Он  действительно  две
недели находился в состоянии комы. Подозревали инфекционный  менингит,  но
диагноз не подтвердился. Думаю, что признаки были чисто внешними. Думаю  -
это, повторяю, лишь моя версия, - что Рубинов пытался там, на склоне  горы
Кармель, вернуть Хаима с Рахелью домой, в XIV век, на  том  и  надорвался.
Сам он этого не помнил. Во всяком  случае,  во  время  нашей  единственной
беседы, когда я осторожными намеками пытался подвести его к этой мысли, он
никак не реагировал на мои усилия.
     Выглядел он плохо. Ему можно было дать все шестьдесят.
     - Зачем вам знать все это? - спросил он меня. - Моше не  вернулся.  Я
справлялся в полиции о Хаиме и Рахели, но меня не захотели даже выслушать.
С моим-то ивритом... А полгода спустя сняли Поллака,  этого  сохнутовского
босса, и слухи ходили всякие, но я тогда понял, что  это  было  связано  с
нашей работой. Я  могу  себе  представить,  как  Хаим  с  женой  сейчас  в
каком-нибудь  кибуце...  или  мошаве...  их,  наверно,   считают   немного
тронутыми...
     - Вы не пробовали их найти?
     - Пробовал, обращался даже в министерство внутренних дел.  Ничего.  Я
побывал во всех университетах, говорил со специалистами  по  средневековой
Испании. Ведь для них эти двое - дороже любого золота.  Такие  рассказы...
Господи, даже просто одежда - историческая реликвия. Нет, никто ничего  не
знает.
     - Как вы думаете, Савелий, почему все же не вернулся Барак?
     Мы сидели с  Рубиновым  в  его  съемной  однокомнатной  квартире,  за
которую он платил почти все свое  жалование  сторожа,  на  кухне  протекал
кран, нудными каплями мешая разговору, чай остыл. Рубинов долго молчал,  и
я, подумав, что он просто не хочет касаться этой, самой больной  для  него
темы, решил перевести разговор.
     Неожиданно Савелий встал и вытянул из груды сваленных  на  полу  книг
большой том на  русском  -  в  плотном  коленкоровом  переплете.  "История
Испании", издательство Санкт-Петербургского университета, год 1898.
     - Это один наш историк привез, - объяснил Рубинов, - а  я  одолжил  у
него и вот уж третий месяц не возвращаю.
     Он открыл книгу на  заложенной  странице  и  протянул  мне.  Текст  я
привожу здесь полностью, без комментариев и выводов. Какие  выводы  сделал
Рубинов, вы можете догадаться сами, а мои  комментарии  вряд  ли  прояснят
ситуацию.


     "Испания конца XIV века еще не подошла к  тому  жестокому  периоду  в
своей истории, который связан с деятельностью инквизиции. Но тайная вражда
католицизма и иудаизма и в те времена приводила к трагедиям. В  частности,
испанская хроника  "Ворота  истины",  датированная  1401  годом,  содержит
описание  процесса  над  евреем  Хаимом  Бараком,  обвиненным  церковью  в
ритуальном убийстве своих соотечественников, супругов Толедано, которых  в
городе многие знали. Трупы  не  нашли,  но  это  не  помешало  судьям,  по
указанию кардинала Толедского, вынести обвинительный  вердикт.  Барак  был
приговорен к повешению, казнь произошла на Ратушной  площади  и  послужила
сигналом к началу  большого  погрома,  завершившегося  гибелью  около  ста
евреев."


     - Здесь написано - Хаим, - сказал я.
     - Он мог назваться и так...
     - Савелий, а что же с вашей главной идеей? Точнее, с идеей Барака. Вы
тоже думаете, что Мессия придет только после того, как в Израиле соберутся
евреи не только из всех стран рассеяния, но и из всех времен?
     Рубинов опять долго молчал, нервно потирая правый висок пальцами, и я
вновь уже был готов отступить, когда он сказал:
     - Если бы это было физически невозможно, я бы сказал "нет, я  так  не
думаю". В конце концов, я вовсе  не  стал  верующим.  Но  ведь  это  было!
Значит, это может быть. Может! А Тору толковали по-всякому. И разве  могли
даже самые мудрые из наших мудрецов две тысячи или тысячу лет назад придти
к мысли о том, что воскрешение тел  должно  достаться  Сохнуту,  а  Мессия
возьмет на себя воскрешение душ?
     - Савелий, вы не можете себе простить, что не пошли в прошлое  вместо
Моше?
     Я не должен был задавать этого вопроса, я понял это сразу,  но  слова
как-то неожиданно для меня самого сорвались с губ. Рубинов не ответил.  Он
вообще не проронил больше ни слова - ни тогда, когда я просил прощения  за
бестактность, ни тогда, когда прощался. Он просто закрыл за мной дверь.
     И решение свое он принял потом не сразу. Поэтому я вовсе  не  уверен,
что именно мой вопрос спровоцировал его сделать  то,  что  он  сделал  две
недели спустя.
     Репатриант из России Савелий Рубинов, 43 лет, поднялся рано утром  на
гору Кармель и бросился с уступа скалы на дорогу, по которой именно в этот
момент тащился на первой скорости огромный панелевоз.


     Если Хаим и Рахель живы, я не думаю,  чтобы  их  следовало  искать  в
кибуце или мошаве. Все же они  жили  в  большом  по  тем  временам  городе
Толедо. Может быть, кто-нибудь, проходя по улицам  южного  Тель-Авива  или
старого Яффо, или древнего Акко, встречал странную пару: мужчину с  черной
бородой и мудрыми глазами и женщину, которую он  ведет  за  руку?  Говорят
они, скорее всего, на ладино, но, может быть, уже и  на  иврите.  Женщина,
возможно,  прижимает  к   груди   ребенка,   ведь   израильская   медицина
действительно творит чудеса...
     Описание, конечно, мало пригодное для розыска, но лучшего у меня нет.
     Хотел бы я знать,  кому  достались  рубиновские  листы  с  расчетами.
Сохнуту? Полиции? Мосаду?
     Или, что вероятнее всего, - мусорной корзине?





                                П.АМНУЭЛЬ

                               А БОГ ЕДИН...




     Человек по имени Моше Беркович живет сейчас в доме  престарелых,  что
находится в Иерусалиме, в районе Рамат Эшколь. Это вполне  респектабельное
заведение, суточная плата равна месячному  жалованию  новых  репатриантов,
которые  убирают  здесь   комнаты   и   помогают   старикам   и   старухам
пересаживаться из обычных  кресел  в  инвалидные.  У  Моше  Берковича  нет
богатых родственников, иврит его слаб, и его трудно понять, если старик не
подкрепляет свои слова выразительными жестами. Проживание  его  оплачивает
Сохнут, и за три года еще ни  разу  бухгалтерия  Еврейского  агентства  не
просрочила платежей. Это естественно - Сохнут совершенно не  заинтересован
в том, чтобы вокруг имени Берковича велись какие-то разговоры.
     В документах не указан возраст старика. Наверняка это число не  столь
уж и велико - выглядит Моше на семьдесят, но, если посмотреть ему прямо  в
глаза, увидеть исходящий из них свет, то немедленно возникнет впечатление,
что это - молодой человек, полный энергии и творческих планов.
     Собственно, оба впечатления неверны.
     Иногда - примерно раз в два месяца  -  Берковича  навещает  внук.  То
есть, это санитарки так полагают, что  мужчина  в  вязаной  кипе,  но  без
бороды, худощавый, высокий и  сутулый,  приходится  Берковичу  внуком.  На
самом  деле  между  ними  нет  никакого  родства.  Но  этот  посетитель  -
единственный человек, с кем Моше ведет долгие беседы, размахивая при  этом
руками, волнуясь и переходя с шепота на крик. Никто,  впрочем,  разговоров
этих не слышит, потому что ведутся они в кабинете начальника, при закрытых
дверях, и сам начальник при этом не присутствует, удаляясь в дни посещений
по своим личным делам.
     После ухода посетителя Моше Беркович опять становится безразличен  ко
всему, и до следующего посещения ничем не выдает ни своего ума, ни знаний,
ни даже желания жить на этом свете.
     Санитарки почему-то считают, что Беркович родом из  Венгрии.  У  этой
идеи нет разумных оснований, как нет и ни единого  доказательства.  Именно
поэтому она и нравится многим. В конце  концов,  если  Беркович  почти  не
говорит на иврите, не понимает ни  по-английски,  ни  по-русски,  ни  даже
идиш, то он, естественно, родом из Венгрии.  Не  убеждает?  Ну,  это  ваши
проблемы.
     Кстати, посетитель разговаривает с Моше по-арабски, но кто слышал  их
беседы?
     И, еще раз кстати, зовут посетителя Исаак Гольдмарк.


     Мои экскурсы в  историю  Израиля  последнего  полустолетия  время  от
времени становятся похожими больше на  некие  литературные  реминисценции,
нежели на строго аргументированный рассказ о точно известных  фактах.  Это
естественно - точно известные факты можно найти в  учебниках,  я  же  вижу
свою задачу в том, чтобы обнаружить в нашей истории скрытые пружины. Часто
ничего не могу доказать. У  меня  есть  определенные  соображения  о  том,
откуда взялся Моше  Беркович,  и  какое  к  этому  имеет  отношение  Исаак
Гольдмарк. У меня есть определенные соображения о том, что может  стать  с
Ближним  Востоком,  если  Моше  Беркович  начнет  говорить.  А  он  начнет
говорить, если им заинтересуются репортеры. А им непременно заинтересуются
репортеры,  если  я  напишу  и  опубликую  то,  что  намерен  написать   и
опубликовать. И тогда может оказаться, что я действительно прав,  и  легче
от этого никому не будет. А если я промолчу? Оставлю мои  соображения  при
себе или на дискете, которую никто не прочтет? Моше Беркович доживет дни в
Бейт-авот, Исаак Гольдмарк доработает  свою  стипендию  и,  скорее  всего,
вернется в  Соединенные  Штаты.  Если  он  и  начнет  что-то  рассказывать
знакомым, так кто ж ему поверит?
     А мне? Кто поверит мне?


     В 2021 году, как вы помните,  экономическое  положение  Израиля  было
очень даже неплохим. Это потом начался очередной спад, увольнения и прочие
общеизвестные прелести капитализма.  В  том  же  двадцать  первом  году  в
российские президенты вырвался  Николай  Евдокимов,  а  что  это  была  за
личность, рассказывать не приходится. Результат: алия резко возросла, и на
историческую родину прибыл-таки  давно  ожидаемый  двухмиллионный  оле  из
России. Им оказался бердичевский старичок, знавший об Израиле  только  то,
что это государство, где дают пенсию, и где его  не  достанет  собственная
дочь, вышедшая замуж за гоя.
     В том же году произошла трагедия,  о  которой  я  уже  рассказывал  в
"Истории Израиля" (глава "Из всех времен и стран"): сохнутовский  пакид  и
русский оле изобрели машину времени  и  вознамерились  вывезти  на  ней  в
современный Израиль всех евреев, какие когда бы то ни  было  проживали  на
нашей планете. Барак погиб в  Испании  XV  века,  и  руководство  Сохнута,
думаю, не было этим очень уж огорчено. Планы у  руководства  были,  как  я
теперь понимаю, несколько иными.


     Доктор Исаак  Гольдмарк  репатриировался  в  Израиль  из  Соединенных
Штатов  после  того,  как  сделал  докторат  по  физике   в   Колумбийском
университете.  Поселился  он  с  женой  и  тремя  детьми  в   Петах-Тикве,
Тель-Авивский университет предложил  ему  читать  курс  лекций  по  теории
перемещений во времени (вот вам, кстати, пример дискриминации -  "русский"
хронодинамик Лоренсон в том же году сторожил склад в  Раанане),  а  Сохнут
пригласил Гольдмарка  консультировать  работу  комиссии  по  расследованию
событий в испанском городе Толедо в 1502 году. Вот тогда-то  Гольдштейн  и
узнал о скрытой за семью печатями истории "абсолютной алии".
     Конечно, идея Барака показалась ему не столько безумной,  сколько  не
оправданной методологически. Государство не резиновое, оно не в  состоянии
принять сто миллионов евреев из прошлых веков. Скорее наоборот...
     Вот это "скорее наоборот" он  и  изложил  на  заседании  комиссии  по
расследованию. Получилось так, что именно в тот день в  Бен-Гурион  прибыл
двухмиллионный русский оле, и в министерстве строительства всерьез  начали
поговаривать о закупке караванов, как это уже  было  лет  тридцать  назад.
Доктор  Гольдмарк  был  ученым,  он  мог  и  не   продумать   политические
последствия  своих  расчетов,  но  руководство  Сохнута  думало  именно  о
политике. Вот цитата (за точность  ручаюсь)  из  выступления  председателя
сохнутовской комиссии по алие и абсорбции Моти Топаза:
     - Мне кажется, господа,  идея  уважаемого  профессора  ("доктора",  -
поправил с места Гольдмарк)  спасет  страну  от  страшной  беды.  Закон  о
возвращении не может быть изменен,  все  такие  попытки  наталкивались  на
полное непонимание в Кнессете. Но и принять  миллионы  олим  страна  не  в
состоянии,  особенно  сейчас,  когда  столько   проблем   с   государством
Палестина. В России осталось пять  миллионов  евреев,  еще  несколько  лет
назад их было втрое меньше. Все мы понимаем причину, но, господа, что-что,
а еврейская бабушка есть, по-моему, у трети населения России! Бессмысленно
осуждать бабушек, нужно спасать Израиль, не нарушая Закон о возвращении. И
предложение  господина  профессора  ("доктора!",  -  опять   не   выдержал
Гольдмарк) как нельзя кстати.
     Вернувшись в тот день домой, доктор Гольдмарк сказал своей жене  Риве
(за точность цитаты не ручаюсь):
     - А знаешь, в этом Сохнуте не такие идиоты,  какими  они  кажутся  на
первый взгляд. Мне удалось-таки их убедить.
     На что Рива, продолжая кормить грудью их четвертого сына, ответила  с
мудростью еврейской женщины:
     - Даже идиот становится разумным, когда нет иного выхода.
     Три месяца спустя сохнутовские эмиссары в  Москве  и  других  странах
бывшего СНГ (и еще более бывшего СССР) начали  рассказывать  всем  евреям,
желающим репатриироваться, о том, как плохо сейчас в  Израиле  -  половину
земель оттяпали палестинцы, на оставшейся  половине  экономический  кризис
(на деле он еще не начался, но Сохнут всегда обладал  даром  предвидения),
жилье дорогое, а работу можно найти только  на  раскопках  старого  здания
Кнессета. Будущие репатрианты знали, что так оно и есть, но,  согласитесь,
слышать подобные речи из уст представителей Еврейского агентства  было  по
меньшей мере странно.
     - Вы советуете временно повременить  с  отъездом?  -  с  надеждой  на
отрицательный ответ спрашивал потенциальный оле.
     - Нет, конечно, - обиженно  отвечал  представитель.  -  Я  лишь  хочу
сказать, что лет через тридцать или пятьдесят наша страна  станет  райским
местом. Будет и жилье, и работа, и, кстати, никаких арабов.
     - Ну так то лет через... - разочарованно вздыхал русский еврей.
     - Для вас - сейчас! Новая  программа  Сохнута  позволяет  перебросить
мост через время!
     После чего начиналась натуральная сохнутовская  агитка:  процветающий
Израиль второй половины XXI века - дом для евреев.
     У плана доктора Гольдмарка был один недостаток.  Его  машина  времени
могла доставить все что угодно в любую точку будущего в пределах ста  лет.
Но вернуться обратно, если что не так, было уже невозможно. Нет,  конечно,
в принципе можно и вернуться, ведь не может так быть, чтобы  в  2021  году
машина времени была, а в 2080 о ней вдруг забыли. Но это уже  проблемы  не
Сохнута,  а  Министерства  абсорбции  из  того  будущего   Израиля,   куда
предлагалось  репатриироваться  бедствующим  евреям  диаспоры.  Кстати,  в
будущем у олим наверняка появится льгота на приобретение вертолета "Хонда"
или "Самара". А сейчас что? Даже льготы на  машины  действуют  всего  год,
разве это справедливо?
     Наверняка эти строки читают сейчас и  те  из  новых  израильтян,  чьи
родственники или знакомые поддались сохнутовской пропаганде и  отправились
в Израиль 2080  года,  оставив  в  прошлом  квартиры,  машины,  кризисы  и
доллары, ибо глупо ведь ехать на шестьдесят лет вперед с деньгами  образца
2020 года. Еще и за фальшивомонетчиков примут.
     Обратно действительно никто  не  вернулся,  значит,  там,  в  будущем
Израиле им стало  хорошо.  О  сусанинском  характере  изобретения  доктора
Гольдмарка  сохнутовские  пакиды  предпочитали  не  распространяться.   По
официальным сведениям, алию в будущее совершили всего 796 тысяч евреев.  Я
всегда думал, что евреи делятся на очень умных и очень глупых. Сам я,  как
видите, в будущее не отправился, хотя и имел такую  возможность.  Впрочем,
есть, конечно, некая малая вероятность, что я отношусь ко второй категории
евреев.
     Слава Богу, не обо мне речь.


     Мишка Беркович был в семье единственным ребенком.  Учился  играть  на
скрипке в музыкальной  школе  своего  родного  города  Кривой  Рог.  Когда
ребенок  подрос,  ему  наняли  репетитора  по  математике,  чтобы  он  мог
поступить в Киевский университет.  Мальчик  хотел  в  Московский,  но  для
жителей сопредельной и самостийной Украины проклятые москали  ввели  квоту
на прием, которая была слишком  мала  даже  для  представителей  коренного
населения, что уж тут говорить о евреях. Впрочем, семейный клан Берковичей
жил в Приднепровье этак с шестнадцатого века,  если  не  раньше,  так  что
Мишка был вполне "коренным". Это так, к слову.
     А тут еще война с Крымом. Идти брать Перекоп второй раз за  столетие?
Семья Берковичей предпочла уехать в Израиль.
     Историческое решение было  принято  вечером  23  октября  2019  года.
Запомните эту дату, она стала поворотной в истории человечества.
     Берковичи были людьми основательными. Приняв решение, они  не  начали
укладывать  чемоданы.  Напротив,  они  заставили  единственного  сына  еще
упорнее заняться не только  математикой  и  компьютерами,  но  и  языками:
английским,  ивритом  и  арабским.  Английским,  чтобы  мог   общаться   с
цивилизованным миром. Арабским, чтобы знал язык врага. Ну, а иврит -  дело
святое.
     Продали  квартиру  и  машину,  отправили  багаж  (тонна  на  семью  -
неумолимый предел Сохнута), перевели доллары в банк "Дисконт" (на закрытый
счет будущих репатриантов) и налегке отправились в Киев, наблюдая по  пути
следования разгул антисемитизма на Украине.  Разгул  состоял  в  том,  что
проводник в их спальном вагоне  не  переставал  жаловаться  на  отсутствие
порядка, в чем обвинял "усих жыдив", поскольку поминаемые недобрым  словом
жиды вместо того, чтобы строить  новую  жизнь  бок  о  бок  с  украинскими
братьями, намылились в  свой  Израиль,  где  порядочному  украинцу  делать
нечего, о чем запорожские казаки кричали еще сотни лет назад.
     В  Киеве  и  застало  семейство   Берковичей   начало   сохнутовского
эксперимента. За сутки  до  отлета  подошла  их  очередь  собеседования  с
чиновником, выдающим удостоверения новых репатриантов (подумать только,  в
прошлом веке эта процедура происходила после прибытия на Землю обетованную
и отнимала у прибывших олим последние силы!).
     - Господа, - торжественно сказал служащий Еврейского агентства,  -  я
уполномочен сделать вам предложение.
     И сделал. И дал на раздумья всего час.
     -  Представляешь,  Фира,  -  восклицал  Беркович-старший,   когда   в
выделенной  им   комнате   отдыха   семейство   обсуждало   фантастическое
предложение, - мы будем жить  в  двадцать  втором  веке!  Израиль  к  тому
времени станет сильнейшим государством мира!  Никаких  арабов!  У  каждого
своя вилла! У каждого - свой вертолет!  Хорошо,  что  мы  собрались  ехать
сейчас. Вчера нам бы этого никто не предложил, а завтра от желающих  отбоя
не будет! Первый получает все!
     Беркович-старший не замечал даже,  что  всего  лишь  повторяет  слова
сохнутовского  чиновника,  вкладывая  в  них  свой  олимовский  безбрежный
энтузиазм.
     - А если там не все так хорошо? - слабо возражала его жена Фира. -  И
знакомых у нас там не будет. А доллары? Они уже на счете в банке...
     - И  за  сто  лет  этот  счет  вырастет  во  много  раз!  Мы  приедем
миллионерами, Фира!
     Никто из старших так и не обратил внимания на то, что  Мишенька  тихо
сидит в углу, погруженный в свои мысли. С Мишенькой при  решении  семейных
проблем считаться не привыкли, поскольку лучше него знали, что  необходимо
ребенку для полного счастья. Ребенок, между тем, был твердо убежден в том,
что в свои шестнадцать лет имеет право иметь и собственное мнение, которое
ни при каких обстоятельствах не должно совпадать с мнением родителей.
     - Мы согласны, - сказал час  спустя  Беркович-старший,  решив,  таким
образом, судьбу сотен миллионов людей. Впрочем, он,  как  я  полагаю,  так
никогда и не узнал об этом (или - не узнает в своем XXII веке?).


     Вместо аэропорта Борисполь семейство Берковичей оказалось в гостинице
"Славутич", которую  арендовал  Сохнут.  Разумеется,  Еврейское  агентство
могло бы выбрать отель и получше, но, думаю, в  данном  конкретном  случае
руководство не столько экономило деньги,  сколько  надеялось  на  то,  что
удаленность от центра города позволит избежать наплыва любопытных. Все же,
действительно  странно,  когда  в  обыкновенную  трехзвездочную  гостиницу
доставляют большие  контейнеры  с  оборудованием,  в  холле  пятого  этажа
располагают чуть ли космический центр управления, а в  соседнем  с  холлом
номере люкс устраивают подобие самолетного салона.
     Когда,  отдохнув  с  дороги,  Берковичи  отправились  за  дальнейшими
инструкциями, Мишенька продолжал обдумывать свою мысль, и она  все  больше
его увлекала. Собственно, сделав по-своему, он убивал сразу  двух  зайцев:
во-первых, избавлялся от изрядно надоевшей опеки предков (Мишенька,  съешь
пирожок, Мишенька,  застели  постель,  Мишенька,  поиграй  на  скрипочке),
во-вторых, увидел бы не тот мир, которого еще нет, а тот, который уже  был
и который ему всегда нравился. В технике Миша был  не  очень  силен  (как,
впрочем, и в игре на скрипке, что бы ни думали по этому поводу  родители),
но полагал, что с тремя кнопками или клавишами справится без труда.
     Инструкции выдавал израильтянин, прекрасно говоривший по-украински  и
почему-то воображавший, что именно  на  этом  языке  семейство  Берковичей
желает услышать об устройстве  машины  времени  (Темпоратора  Гольдмарка).
Миша же упорно задавал вопросы на иврите (а если нажать вот здесь? А  если
здесь?), заставил отца повысить на  себя  голос,  после  чего  перешел  на
арабский. В общем, молодой человек резвился как мог,  потому  что  решение
свое он уже принял и даже успел запомнить, что и  где  нужно  нажимать  на
индивидуальном пульте.
     Господа евреи, отправляясь в дальний путь, присматривайте за  детьми,
даже если им не шестнадцать, а все тридцать.  А  если  шестнадцать  -  тем
более.


     Впоследствии, после  происшествия  с  Берковичами,  темпораторы  были
усовершенствованы и переведены на полную автономию, но во время тех первых
дней "алии в будущее" каждый  оле  должен  был  сам  набрать  по  указанию
оператора десятка полтора  цифр  на  пульте,  который  располагался  очень
удобно под правой ладонью.
     - Красную клавишу, - сказал оператор, следивший за отправлением  олим
из главной пультовой, расположенной в гостиничном холле, -  нажимайте  все
одновременно по моей команде. Тогда вы и там окажетесь в одном месте  и  в
одно время, не придется искать друг друга по радио "РЭКА".
     Семейство Берковичей принялось старательно  набирать  цифры,  которые
диктовал оператор. Год 2081 - шестьдесят лет  вперед.  Координаты  -  Лод,
здание службы абсорбции, то самое, которое  построили  недавно  и  которое
наверняка и в конце XXI века будет использоваться по прямому назначению.
     Это даже быстрее, чем на самолете в Бен-Гурион, -  подумал  Мишенька,
набирая совершенно другую цифровую  комбинацию.  Он  очень  надеялся,  что
оператор не заблокирует набор раньше времени.
     - Старт, - сказал оператор,  и  все  трое  одновременно  надавили  на
красные клавиши.
     Берковичи-старшие отправились искушать олимовскую  судьбу  в  Израиле
2081 года.
     Мишенька избрал свой путь. Когда  оператор  увидел  комбинацию  цифр,
набранную этим негодным мальчишкой, он прежде  всего  испугался  за  себя.
Уволят! И лишь второй мыслью было: "его же убьют там!"
     Это было действительно вероятнее всего: в шестом веке  нашей  эры  на
Аравийском полуострове.


     Работая в архивах Сохнута, я не сумел раскрыть файлы два файла -  они
были заблокированы, а кодов доступа мне узнать не удалось.
     - Пойми, - сказал мне Давид Патхан, начальник архивного отдела, когда
я высказал ему свое возмущение, - мы не против твоей "Истории". Но  ты  не
знаешь, что там произошло, в шестом веке...
     - Так я и хочу прочитать файлы, чтобы...
     - Так они потому и закрыты, чтобы ты их не прочитал.  Не  только  ты,
конечно. Слишком опасно.
     Сказать историку "опасно" - все равно,  что  показать  молодому  быку
красную тряпку или сексуальному  маньяку  -  мисс  Израиль-2030.  Пришлось
действовать обходными путями. Уверяю вас - вполне законными,  иначе  я  не
решился бы опубликовать ни строчки.


     Исаака Гольдмарка подняли среди ночи о огорошили новостью: оле  хадаш
с Украины, парнишка шестнадцати лет, репатриировался не по назначению.
     - Ну так верните  его,  -  сказал  Гольдмарк,  воображая,  что  этими
словами разом решил все проблемы.
     Сказать легко. Утром, собравшись с  мыслями,  Гольдмарк  был  уже  не
столь  оптимистичен.  Во-первых,  оказалось,   что   темпоратор,   которым
воспользовался Мишенька, не был юстирован с надлежащей точностью. Отсюда -
разброс в пространстве и времени, приведший к тому, что оле хадаш оказался
не в районе славного города Иерусалим, а в окрестностях не менее  славного
города  Мекка.  Во-вторых,   стоимость   операции   спасения   (тренировка
десантников,  темпоральный  поиск,  переброска  и   возврат)   оценивались
примерно  в  три  миллиона  шекелей.  Как,  простите,  должен  был  Сохнут
проводить эту сумму через бухгалтерию? В  виде  компенсации  Берковичу  на
неотправленный багаж? Или как возврат денег за электротовары? Председатель
отдела алии и абсорбции Моти Топаз запустил в седую шевелюру обе ладони  и
долго  ругал  Исаака  Гольдмарка  с  его  темпоратором  и  Сохнут  с   его
крючкотворством.
     - Время, господа, время, - торопил всех главбух Сохнута Арье Шохат, -
пока вы думаете, его там арабы убьют.
     - Не торопитесь, господа, нужно все очень  тщательно  подготовить,  -
возражал Гольдмарк. - А ты, адон Шохат,  не  понимаешь  простой  вещи.  Мы
можем тут хоть год рассуждать, а потом отправить темпоратор точно в тот же
момент времени, в котором оказался Беркович. Для него не пройдет и  минуты
после прибытия, как явятся спасатели.
     Поверить в это человеку, привыкшему к четкой формуле  "время-деньги",
было трудновато.
     Для  "захвата"  начали  готовить  трех  молодых,  но  уже   прошедших
ливанскую школу, десантников  из  бригады  "Гивати".  Обучали  пользованию
темпораторами, маскировке, поиску на местности. Два месяца - срок недолгий
в исторической перспективе. Гольдмарк был убежден, что сможет  перебросить
десант именно в двадцатое августа 556 года, но волнения своего сдержать не
мог, что, конечно, сказывалось на моральном духе десантников.
     Начало операции "Возвращение" назначили на 27 марта 2022  года.  Если
вы помните,  премьер  Визель  как  раз  в  тот  день  выехал  в  Вену  для
продолжения  переговоров  с  палестинцами  по  поводу  их   требований   о
ликвидации последних еврейских поселений в Иегуде и  Шомроне.  Переговоры,
естественно, успехом не увенчались, в отличие  от  сохнутовского  рейда  в
прошлое.
     Темпоратор вернулся через три минуты  после  старта,  хотя  на  часах
собственного времени капсулы прошло две недели -  именно  столько  времени
понадобилось десантникам, чтобы  отыскать  Мишку  Берковича  в  безбрежных
просторах Аравийского полуострова.
     Мужчине, которого десантники доставили в целости  и  сохранности,  на
вид  можно  было  дать  лет  тридцать.  Обросший  бородой  по  самые  уши,
замотанный в жутко пахнувшую хламиду, со взглядом фанатика,  он  вовсе  не
был похож на домашнего еврейского мальчика из Кривого Рога. На  имя  Миша,
Михаэль, Моше он не откликался, делал вид, что не  понимает  ни  слова  на
иврите, и никак не реагировал ни на русский, ни на украинский.  И  все  же
это был именно Беркович, что легко было установлено по родимым пятнам,  не
говоря уж  о  "теудат  оле",  выданном  отделением  абсорбции  в  Киеве  и
найденном в складках хламиды.
     Первые  слова  Миша  Беркович  произнес   спустя   три   часа   после
возвращения, когда его помыли, накормили фалафелем и рассказали о том, как
его родители благополучно отбыли в будущее, и какую  травму  им  наверняка
нанес сын Мишенька своим безрассудным поступком.
     - Вы не дали мне увидеть моего сына, - гневно сказал Миша по-арабски.
     - Барух а-шем,  -  пробормотал  Исаак  Гольдмарк,  который  к  исходу
второго  часа   начал   было   сомневаться   в   умственных   способностях
новоприбывшего.
     Лучше бы он продолжал сомневаться!


     Собственно, о том, что случилось с Михаилом Берковичем в шестом веке,
написаны сотни книг, и каждый культурный человек, даже яростный  противник
Ислама, проходил историю Берковича в школе,  не  подозревая,  естественно,
что изучает именно историю Берковича.  В  анналах  она  называется  иначе.
Называлась, точнее говоря, теперь-то придется восстанавливать истину...
     Ничего нового,  таким  образом,  Миша  Гольдмарку  не  рассказал,  за
исключением того, что происходило в два первых дня его пребывания в  Мекке
556 года.


     Было жарко - гораздо жарче, чем Миша  ожидал.  В  Киеве  с  утра  шел
дождь, а здесь, судя по растрескавшейся почве, с неба не капало по меньшей
мере полгода. Именно здесь, сейчас, а не в двадцатом веке, живут настоящие
евреи! Вперед! Так примерно думал Мишенька, снимая с себя джинсы и рубаху.
В путь он  отправился,  оставшись  в  трусах  и  легкой  майке,  одежду  с
документами аккуратно свернул и нес в руке.
     Он был уверен, что попал в Иудею времен Второго храма.
     Какой-то город (неужели Иерусалим?) был виден в северной  стороне,  и
Миша побрел к людям, не очень понимая, как среди Иудейских  гор  оказалась
похожая на Кара-Кумы пустыня.
     Пройдя, по его оценке, километра полтора, он приблизился к  городским
постройкам -  ближе  всего  к  нему  оказалась  длинная  и  высокая  стена
какого-то сооружения, в стене была открыта дверь, куда Миша и вошел просто
для того, чтобы хоть немного побыть в тени.  Он  хотел  в  ту  же  секунду
выскочить обратно, предпочитая лучше погибнуть от жары, чем от вони, мух и
заунывного пения.  Однако,  человек,  который  выводил  невыносимо  нудные
рулады, уже увидел пришельца,  Мишка  замешкался  (по  правде  говоря,  он
смертельно испугался, потому что в руке у мужчины был большой острый нож),
и таким образом изменилась история цивилизации.
     - О боги! - сказал мужчина. - Вы не позволили мне это!
     Мужчина говорил по-арабски, и Мишка ответил ему на том же языке:
     - Я пришел с миром. Мне нужен кров. Я голоден.
     Мужчина, казалось, не слышал. Он все повторял свое "вы  не  позволили
мне", и Мишка, набравшись смелости,  сделал  несколько  шагов  вперед.  Он
находился в открытом дворике сооружения,  скорее  всего,  предназначенного
для отправления какого-то религиозного культа.  Не  иудейского,  это  было
легко  заметить.  Во-первых,  потому  что  посреди  дворика   стояли   два
заляпанных кровью и грязью идола. Во-вторых,  потому  что  перед  мужчиной
лежало мертвое тело мальчика лет пятнадцати. И еще - навоз, трупный  запах
и мухи.
     Странные вещи делает с человеком страх.  Он  может  заставить  бежать
сломя голову, даже если опасность не очень-то велика.  И  может  заставить
идти навстречу явной  гибели,  потому  что,  достигнув  какого-то,  трудно
установимого,  предела,  страх  лишает  человека   способности   правильно
оценивать ситуацию. Мишка просто не мог заставить себя повернуться  спиной
к человеку с ножом. И стоять на месте не мог - боялся  упасть.  Оставалось
одно - идти вперед, что он и сделал, не соображая.
     Мужчина уронил нож, упал на колени и завопил:
     - Боги не приняли жертву! Боги вернули мне сына!
     Может, так оно и было?


     Есть ли логика в исторических событиях? Возможно,  если  бы  Владимир
Ильич Ленин подхватил в Разливе пневмонию,  Россия  спокойно  пережила  бы
октябрь. И если бы Арафат чуть крепче приложился во время аварии самолета,
арабы до сих пор мечтали о государстве Палестина...
     А если бы Мишка Беркович, в спешке нажимая  на  клавиши  темпоратора,
отправился не в Мекку, а к южноамериканским индейцам?
     Но случилось, как случилось.  Некий  житель  Мекки  Абд  аль-Муталлиб
приносил богам в жертву собственного младшего сына Абдаллаха, поскольку  в
свое время дал  обет:  вот  родятся  десять  сыновей,  одного  обязательно
пожертвую. Почему бы и нет - я породил, я и убью.  Сыновья  не  возражали,
даже сам приговоренный: воля отца - закон. И повел Абд  аль-Муталлиб  сына
своего Абдаллаха к идолам Исафа и Найлы, на задний  двор  храма  Каабы.  И
принес богам жертву, страдая всей душой. Но боги решили, что негоже лишать
человека сына. Как иначе мог Абд аль-Муталлиб объяснить то, что произошло?
Кровь еще капала с кончика ножа, когда открылась дверь в  задней  стене  и
явился юноша, почти обнаженный, безбородый, похожий на Абдаллаха  взглядом
и осанкой. И сказал посланец богов:
     - Я пришел с миром!
     Слова эти пролились бальзамом  на  истерзанное  сердце  отца,  и  Абд
аль-Муталлиб, не сходя с места, дал новый обет: принять посланца богов как
собственного сына Абдаллаха, ибо означает это имя - "раб божий".  А  богам
принести иную жертву. И чтобы не впасть в гордыню, Абд аль-Муталлиб решил:
пусть назовет жертву прорицательница из Хиджаза, что в Ясрибе.
     И было так. Десять верблюдов, - сказала  прорицательница,  -  а  если
окажется мало, то еще и еще десять. Пока боги не скажут: довольно.
     Мишка, обросший уже бородой,  вынужденный  следить  за  каждым  своим
словом и жестом, проклинал себя за безрассудство, но понимал, что поделать
ничего нельзя, и нужно жить по законам курайшитов, а какие  там  законы  в
шестом веке, да еще в Аравийской пустыне, в Мекке, вовсе еще не священной?
Хотелось домой, к маме, но где был его дом, и где мама?
     Братья приняли рассказ отца на веру, и могло ли быть  иначе?  Фатима,
жена  Абд  аль-Муталлиба,  лишь  на  третий  день  преодолела   внутреннюю
неприязнь к посланцу богов и поцеловала Мишку в лоб, отчего ему  почему-то
захотелось плакать.
     А потом привели в жертвенный загон храма Каабы  десять  верблюдов,  и
гадатель Хубал метал стрелы, и жребий пал на Мишку,  и  душа  его  ушла  в
пятки,  и  он  закрыл  глаза,  чтобы  ничего  больше  не  видеть,  но  Абд
аль-Муталлиб велел привести еще десять верблюдов, и снова  стрелы  указали
на Мишку, а потом еще и еще... Он едва держался на ногах, тем  более,  что
наступил полдень, и  в  загоне  было  невыносимо  душно  и  зловонно.  Сто
верблюдов терлись друг о друга боками, когда гадатель  провозгласил  "боги
говорят: хватит!"
     На пире Мишка сидел по правую руку от отца своего, а  братья  хлопали
его по плечу и славили,  хотя  новоявленный  Абдаллах  и  не  верил  в  их
искренность.


     Вы хотите знать, что было дальше? Я уверен - вы это знаете.  Наверно,
вы догадались уже и о  том,  что  произошло  четырнадцать  лет  спустя,  в
августе 670 года,  когда  Абдаллах,  сын  Абд  аль-Муталлиба,  муж  Амины,
возвращался в Мекку из поездки в город Дамаск. Десантники выловили караван
в пустыне, и явились пред взором Абдаллаха, и тот простерся ниц, не зная -
радоваться спасению или печалиться расставанию.
     - Я хочу увидеть своего сына, -  закричал  он.  -  Моя  Амина  должна
родить со дня на день!
     У десантников был приказ, который они  и  выполнили.  История,  ясное
дело, не знает сослагательных наклонений. Было так. И все.


     - Почему ты думал, что у тебя  должен  родиться  сын?  -  спросил  на
иврите Гольдмарк. Он хотел, чтобы голос звучал  равнодушно,  и  потому  на
Мишу не смотрел.
     - Я люблю  Амину,  -  помолчав,  ответил  по-арабски  Моше  Беркович,
Абдаллах, сын Абд Аль-Муталлиба, - я люблю ее как цветок в пустыне  ранней
весной, а любовь всегда рождает мальчиков. Мы хотели сына, как могло  быть
иначе?
     - У твоего приемного отца рождались одни девочки, значит, он не любил
свою Фатиму? - доктор Гольдмарк не задавал прямых вопросов и тем  более  -
главного, ради которого вот уже второй час вел неспешную беседу  с  Мишей,
который, приняв, наконец, как факт свое возвращение в двадцать первый век,
мгновенно состарился лет на тридцать. Перед Гольдмарком сидел  не  мужчина
тридцати лет, каким он  был  на  самом  деле,  но  старик  неопределенного
возраста, лишенный желания жить на этом свете.
     - Сыну не пристало обсуждать деяния отца своего, - сказал  Моше  или,
скорее, Абдаллах, потому что от Мишки Берковича осталась в  этом  человеке
разве что оболочка, да  и  та  была  не  более  похожа  на  оригинал,  чем
выцветшая копия на красочное полотно.
     - Как... как ты собирался назвать сына? -  спросил,  наконец,  доктор
Гольдмарк и замер в ожидании ответа.
     - Мухаммед, - сказал Абдаллах. - Я хотел сам воспитать его.  Я  хотел
внушить ему, что Бог един. Я хотел, чтобы курайшиты поняли, в  чем  истина
мира, чтобы они  перестали  поклоняться  идолам,  как  сделали  это  евреи
гораздо раньше. А ты... вы...
     Абдаллах сжал кулаки и встал, но злость, вспыхнувшая  в  его  глазах,
сменилась мгновенной тоской - он вспомнил любимую свою  Амину,  оставшуюся
вдовой, и отца своего с матерью, и братьев с сестрами,  и  Мекку  вспомнил
он, город юности с шумным базаром и храмом  Кааба,  и  перевел  взгляд  за
окно, где белели иерусалимским камнем кварталы  Рамат-Эшколь.  Он  понимал
смысл слова "навсегда", но смириться не мог.
     Он хотел домой.
     - Что ж, - сказал Исаак  Гольдмарк  на  иврите,  обращаясь  скорее  к
самому себе, чем к Моше Берковичу,  равнодушным  взглядом  смотревшему  на
плывущие к близким горам городские кварталы, - ты передал своему  сыну  по
наследству то, что мог. Он привел людей к единому Богу. Аллах - имя ему.
     - Аллах, - повторил Моше Беркович.
     Помолчав, добавил:
     - Я хотел, чтобы мой сын стал велик. Я  хотел  любить  жену  свою  до
конца дней. Зачем мне жить теперь? Все - прах...
     Мишка Беркович хорошо знал языки, неплохо - математику,  и  еще  умел
играть на скрипочке. Историю он знал плохо. Историю Ислама не знал  вовсе.
В школах Кривого Рога ее не изучали.


     Человек по имени Моше  Беркович  доживает  дни  в  бейт-авот,  что  в
иерусалимском квартале Рамат Эшколь. По  метрикам,  хранящимся  в  архивах
Министерства внутренних дел, ему сейчас двадцать  четыре  года.  На  самом
деле прожил он тридцать восемь. Выглядит на пятьдесят, а  после  очередной
бессонной ночи - на все семьдесят.
     Доктор Исаак Гольдмарк посещает своего подопечного примерно раз в два
месяца. Тогда Моше  оживляется,  в  глазах  его  появляется  блеск,  и  он
рассказывает гостю о своей жизни. Той жизни - не этой.
     Отец пророка так и не узнал до сих пор, кем стал его сын Мухаммед.  Я
это знаю. Теперь знаете и вы.
     А Бог един...





                                П.АМНУЭЛЬ

                        ЧИСТО ЕВРЕЙСКОЕ УБИЙСТВО




     Труп Мошика Слуцкого был обнаружен уборщиком-оле, который явился рано
поутру выметать мусор из коридоров ешивы. Моисей Арнольдович  Слуцкий,  52
лет, уроженец Украины, 23 года в стране, был убит ударом тяжелого предмета
по затылку. Смерть наступила  мгновенно.  Тяжелый  предмет  лежал  в  двух
метрах от тела - это был толстый, в тисненом коленкоровом  переплете,  том
одной из частей Талмуда. В углу переплета книги запеклась кровь. Том весил
не меньше пяти килограммов, и Маймонид,  чьи  высказывания  находились  на
страницах этого старинного издания,  наверняка  пришел  бы  в  неописуемое
возмущение, если бы знал, с какой целью  далекие  потомки  используют  это
творение человеческого разума.
     Полицейский эксперт,  осматривавший  тело,  сказал  комиссару  Роману
Бутлеру, стоявшему рядом:
     - И  зачем  эти  датишные  приобретают  компьютеры,  если  все  равно
пользуются таким старьем? Согласись, что дискетой убить куда труднее.
     У Романа было на этот счет иное мнение (он вспомнил дело Вакшанского,
убитого именно трехдюймовой дискетой), но комиссару не хотелось вступать в
дискуссию.
     Ситуация сложилась крайне неприятная. Слуцкий  был  убит,  по  словам
эксперта, между девятью и двенадцатью часами вчера вечером.  В  это  время
двери ешивы были уже заперты, никто посторонний в помещение не  заходил  и
зайти не мог ("только через мой труп", - сказал сторож-оле,  положив  руку
на пистолет). Черный ход, предназначенный на случай  пожара,  был  навечно
заставлен огромным шкафом со старой кухонной посудой.
     - Куда смотрит пожарная инспекция? - с  деланным  возмущением  сказал
Бутлер. На  самом  деле  отсутствие  второй  двери  значительно  облегчало
работу. Искать преступника следовало внутри ешивы, поскольку  до  прибытия
полиции никто не покидал здания.
     Об этом убийстве на следующий день писали все газеты, и  можете  себе
представить, какие комментарии позволили себе  некоторые  журналисты.  "Ну
вот, теперь они уже убивают друг друга." Или "В армии они, видите  ли,  не
служат, Бог не велит, а убивать умеют не  хуже  арабов."  А  то  еще,  сам
видел: "Запереть их там, и пусть сами с рави Бен-Ури  разбираются,  а  Бог
поможет."
     Ну, вы же помните, каково было противостояние религиозных и  светских
кругов в начале двадцатых годов нашего, двадцать первого, века.
     Вечером,  начитавшись  комментариев  и  наглядевшись  на   фотографии
бедного Моисея Слуцкого в живом и  мертвом  виде,  я  отправился  к  моему
соседу Роману Бутлеру, чтобы выслушать его комментарий. Честно  говоря,  я
был готов к тому, что Роман вообще разговаривать не захочет, сославшись на
усталость.
     Все оказалось наоборот.


     Роман сидел в углу салона перед огромной чашкой кофе.
     - Хорошо, что ты пришел сам, Песах, - сказал он.  -  Я  уж  собирался
тебе звонить.
     - Какие-то новые подробности? - спросил я. - Нашли убийцу?
     - Наливай кофе, - предложил Роман. - Не нашли и не найдем, вот что  я
тебе скажу.
     - Почему? - удивился я. - Газеты пишут, что никто из помещения  ешивы
не выходил. Всего там ночевало восемнадцать человек. Нужно опросить  всех,
религиозный человек лгать не станет, достаточно посмотреть ему в глаза.
     - Замечательная мысль, - пробормотал Роман. - В ней всего две ошибки.
Во-первых, если  религиозный  еврей  убил  другого  еврея,  он  тем  самым
поставил себя вне общины и  вне  религиозной  морали.  Значит,  и  соврать
может. Во-вторых... Ты думаешь, я не опросил всех и не смотрел  каждому  в
глаза?
     - И что же? - спросил я, потому что Роман надолго замолчал,  думая  о
своем.
     - Каждый из восемнадцати ешиботников сказал мне, что  это  именно  он
убил Слуцкого. И каждый прямо смотрел мне в глаза.  Если  следовать  твоей
мысли, что глаза - зеркало души, то нужно заключить, что  правду  говорили
все. Кто же тогда убил?
     - А кровь... Или отпечатки пальцев...
     - На книге были обнаружены отпечатки пальцев всех учеников  ешивы,  а
также рави Бен-Ури и самого Слуцкого. Видишь ли, книгой изречений  Рамбама
пользовались ежедневно и ежечасно...
     - Детектор лжи, - сказал я. - Не могли врать  все,  один  должен  был
говорить правду.
     - Видишь ли, Песах, - медленно сказал Бутлер, - я проверил каждого на
детекторе лжи. Все говорили правду.
     - Но... - растерянно сказал я.
     - Вот именно. Ударил один - без сомнения. Но  убийцами  считают  себя
все. Вот почему я хотел с тобой поговорить. Ты писатель, историк. Хоть  ты
и не религиозен, но публику эту знаешь лучше  меня.  По-моему,  это  чисто
психологическая проблема.  Может  быть,  они  считают,  что  каждый  еврей
ответствен за убийство  еврея...  Не  знаю.  Хотя,  тут  может  быть  иная
тонкость. Слуцкий, по Галахе, евреем не был -  мать  у  него  полька,  обе
бабушки - русские... Еврей только отец.
     Не буду лукавить - после слов Романа  я  почувствовал  себя  если  не
Эркюлем Пуаро, то, по крайней мере, Ниро Вульфом. Может,  это  неожиданное
осознание собственной значительности  заставило  меня  забыть  о  вопросе,
который я намеревался задать в самом начале разговора. Бутлер сам  ответил
на этот незаданный вопрос:
     - Ты не спросил, Песах, что, собственно, делал Слуцкий в ешиве. Он не
был учеником, он и религиозен был только  наполовину,  если  такое  вообще
возможно. Соблюдал шабат, но не ходил в синагогу. Постился в Йом-кипур,  а
Девятого ава зажигал электричество и умывался. В общем, что считал нужным,
то и делал. А в ешиву эту приходил  почти  ежедневно  -  для  того,  чтобы
поспорить  с  учениками.  Все  говорят,  что  спорить  с  ним  было  очень
интересно, он прекрасно знал Танах, практически наизусть, да  и  отдельные
отрывки из Талмуда и Мишны цитировал без запинок. Рав Бен-Ури сказал  мне,
что он бы с превеликим удовольствием имел в ешиве такого ученика - хотя бы
для того, чтобы остальные оттачивали в спорах с ним свои аргументы.  И,  в
то же время, по словам того же рави, он никогда не принял  бы  Слуцкого  в
ешиву. Никогда и ни за что. Я провел в ешиве день, не обнаружил ни  единой
зацепки, и вот теперь сижу и ломаю голову...
     - Чем я могу помочь? - спросил я.
     - Мне нужен светский человек, который, тем не менее, мог бы  говорить
с этой публикой на их языке. В полиции таких не оказалось.  Ты  же  знаешь
нашего министра.
     Министра полиции Ноаха Шапиро знали все. Еще бы - именно  он  нарушил
многолетний статус-кво и открыл в шабат все без исключения  улицы  даже  в
ультрарелигиозных кварталах. В прежние времена это было  бы  невозможно  -
религиозные партии могли угрожать провалом любой коалиции. Но  в  каденцию
премьера Вакнина партия Труда впервые получила подавляющее  большинство  в
кнессете и не нуждалась ни в чьей поддержке...


     Ровно сутки спустя мы опять сидели с Бутлером в его салоне. По стерео
показывали прямой репортаж об инаугурации господина Чернышева  -  первого,
законно избранного, президента России с очевидными фашистскими  взглядами.
Нам обоим было не по себе - на Манежной площади бесновались огромные толпы
фанатиков, антисемитские лозунги висели на балконах гостиницы  "Националь"
и на здании Манежа. А народ, как всегда,  безмолвствовал.  Народу,  видите
ли, надоело  голосовать  -  к  урнам  пришли  только  сорок  два  процента
избирателей,  но  две  трети  этого  числа  предпочли  фашиста   Чернышева
демократу Прохорову. Так, двадцать восемь процентов  избирателей  навязали
России новую реальность.
     - Если  Сохнут  успеет  провести  в  России   операцию,   аналогичную
"Шломо"... - сказал Бутлер и не закончил фразу. А что говорить - и так все
было понятно. Ехать надо вовремя.
     Когда Чернышев сделал свой знаменитый  жест  правой  рукой  и  сказал
"Русские люди, к вам обращаюсь я...", Роман потянулся к пульту и  выключил
стерео. В салоне сразу стало уютнее и теплее.
     - Своих проблем хватает, - сказал Роман. -  Ты  весь  день  провел  в
ешиве. Расскажи о впечатлениях.
     - А ты...
     - Мне хвастаться нечем. Топчемся на месте.
     - Видишь ли, я не разговаривал ни с  кем  лично,  я  больше  ходил  и
слушал...
     - Да уж,  -  усмехнулся  Роман,  -  мне  докладывали.  Амнуэль,  мол,
путается  под  ногами  и  что-то  вынюхивает,  и  не  попереть  ли  его  к
такой-то...
     - Так вот, - продолжал я, - мое мнение. Мы не выйдем на убийцу,  если
не будем абсолютно точно знать мотив.  Нынешняя  версия  полиции  меня  не
устраивает. Ты сказал журналистам, что ешиботники повздорили, и  кто-то  в
состоянии аффекта трахнул Слуцкого по  голове  первым,  что  попалось  под
руку.
     - Да, - неохотно подтвердил Роман. - Это самая разумная версия.
     -  Это  полный  бред,  -  возразил  я.  -  Эта  версия  абсолютно  не
соответствует тому представлению, что сложилось у меня об учениках  ешивы.
Люди  они  чрезвычайно  уравновешенные.  Ультраортодоксы.  Они  просто  не
способны впасть в состояние аффекта.
     - Даже если кто-то в их присутствии оскорбляет  Бога?  -  осведомился
Роман.
     - Да, безусловно. Оскорбление пройдет мимо их  сознания.  Отреагируют
они только на какой-то  неожиданный  аргумент,  на  некое  доказательство,
понимаешь? Разум, а не чувство. Я ходил среди  них  весь  день  и,  каюсь,
действительно действовал на нервы всем, включая полицию. Хотел вывести  их
из себя, тем более, что  такая  ситуация,  нервы  напряжены...  Ничего  не
вышло. Полицейские злились и, как ты сказал, готовы были послать меня к...
А ешиботники смотрели мне в глаза и качали головами. Никто из них  не  мог
убить Слуцкого в состоянии аффекта.
     - И, однако, каждый из них утверждает, что убил он.
     - Врут.
     - Детектор лжи...
     - И детектор врет. То есть, они искренне считают, что говорят правду,
как они ее понимают. И потому детектор...
     - Короче, Песах, - прервал меня Роман, - ты тоже потерпел поражение.
     - Почему же? - сказал я. - Я знаю мотив, и я  знаю,  почему  все  они
берут вину на себя. Я не знаю имени того, кто конкретно  ударил  Слуцкого,
но, возможно, узнаю и это.
     - Ну-ну... - сказал Роман и посмотрел на  меня  с  сомнением:  он  не
поверил ни одному моему слову.
     - Чтобы быть полностью уверенным, - продолжал я, - мне  нужны  бумаги
покойного. Все, что есть. Или компьютерные тексты, если  у  него  не  было
бумаг.  Записки,  воспоминания,  все...  Решение   проблемы   в   личности
погибшего, а вовсе не в ешиботниках, которые  просто  не  могли  поступить
иначе.
     - По-моему, ты несешь чушь, - с чувством сказал Бутлер. - Но раз уж я
сам тебя втравил... Квартира Слуцкого  опечатана.  Компьютера  у  него  не
было, даже самого завалящего. Жил он бедно,  едва-едва  хватало  денег  на
квартиру  и  еду.  Бумаг,  насколько   я   знаю,   немного.   Но   мы   не
интересовались...
     - Напрасно, - назидательно сказал я.
     - Утром я дам тебе ключ, - сказал Бутлер, пропустив мою реплику  мимо
ушей, - и пошлю  с  тобой  полицейского.  Извини,  одному  нельзя,  таковы
правила.
     - Он мне не помешает, - сказал я, и Бутлер хмыкнул.


     Квартира покойного Моисея Слуцкого была аккуратной, как я  и  ожидал.
Полиция  ничего  здесь  не  трогала,  личность  убитого  их  не   особенно
интересовала. Небольшой салон  был  одновременно  и  спальней  -  напротив
журнального столика с подержанным, судя по виду, стереоприемником,  стояла
сохнутовская кровать. На книжном стеллаже  -  несколько  изданий  Торы,  и
ничего более. Одна из книг оказалась старославянским изданием 1874 года  -
экземпляр, наверняка, уникальный: это  был  Ветхий  Завет  в  классическом
переводе.
     То, что я искал, хранилось в тумбочке  у  кровати.  На  нижней  полке
лежала общая тетрадь российского производства - желтоватая грубая  бумага,
по которой даже неприятно было бы  водить  пером.  Текст  был  странным  -
русские  слова  перемежались  с  ивритскими  и  какими-то  еще,  по   всей
видимости,  арамейскими.  А  может,  еще  более  древними?  Или  вовсе  не
существующими в человеческих языках? Честно говоря, я готов  был  поверить
именно в эту последнюю идею.
     Я спросил  полицейского,  пришедшего  со  мной,  могу  ли  я  забрать
тетрадь, чтобы не торчать весь день (а может, и не  только  день)  в  этой
квартире. Меланхоличный шотер,  настроившийся  было  поспать  на  кухонном
табурете, связался по биперу с начальством и благожелательно сказал:
     - Бери что хочешь, только напиши расписку.
     Вернувшись домой, я сел к  компьютеру,  поскольку  только  с  помощью
интербанка памяти мог рассчитывать на соединение всех  слов,  нацарапанных
рукой Слуцкого, в некий связный текст.
     Вечером я все еще сидел, глядя на экран. Жена пыталась оторвать меня,
соблазняя салатом оливье, но мне было не до еды. Потом меня позвал к видео
Роман, но я послал его туда, где ему  надлежало  находиться  в  это  время
суток. К ночи эвристическая  программа,  в  основу  которой  легли  записи
Слуцкого, была готова, и компьютер начал формировать  с  ее  помощью  свои
виртуальные миры. Я в этом процессе ничего не  понимаю,  поэтому  позволил
себе расслабиться, и до двух часов  ночи  пил  крепкий  чай,  размышляя  о
странной судьбе человеческого рода.
     На часах было три  минуты  третьего,  когда  компьютер  объявил,  что
мозаика  сложена,  причем  единственным  образом,  первоначальные   триста
девяносто   тысяч   вариантов   программа    отбросила    как    логически
противоречивые, а в то, что получилось, я могу войти, но  должен  накрепко
усвоить кодовое слово "сброс", каковое и должен произнести мысленно,  если
мне станет невтерпеж и захочется к маме...


     "...Я родился в тот самый день, когда умер мой дед. А может, и  в  ту
самую минуту. В этом факте не было бы ничего примечательного, если  бы  он
не повторялся из поколения в поколение. Насколько  я  узнал,  расспрашивая
родственников, наша  семейная  "традиция"  не  имела  исключений.  Цепочка
рождений и смертей прослеживалась до  одного  из  современников  Радищева,
еврея по крови,  жившего  в  местечке  около  недавно  основанного  города
Одессы. Во мне перемешалось немало кровей, не только русских и  еврейских,
но также польских, немецких, грузинских и  даже,  если  верить  преданиям,
испанских. Конечно, кроме фактов,  подтвержденных  документально,  были  и
легенды, как-то эти факты объясняющие. Главная гипотеза: переселение  душ.
В миг смерти душа деда переселяется во внука  и  продолжает  жить  в  иной
ипостаси.
     ...Моя личность, мой дух были  всегда.  Когда  умирал  один  из  моих
предков, личность моя переходила в его потомка. Я проследил  этот  процесс
глубоко в прошлое и не нашел начала, оно терялось где-то и когда-то, когда
человека еще не было на Земле.
     ...И кем же я был в то время? Дух мой витал над водами? Я был  Богом?
Тем, кто создал Мир, отделил свет от тьмы, дал жизнь  людям?  И  что?  Сам
стал человеком среди своих чад? А если так, почему  допустил,  чтобы  люди
стали такими? Ведь к Богу - ко мне? - обращали  свои  молитвы  миллионы  и
миллионы. Я не слышал?
     ...Я слышал все. Почему никогда - ни разу! -  не  вмешался?  Суббота?
Отдых? Забытье? Нет. Насколько я понимал сам себя, я не вмешивался потому,
что не мог. Был бессилен.
     ...Я не тот Бог, о котором написано в  Библии,  Торе,  Коране  и  еще
где-то. То фантазии, а есть Истина. Когда я создавал Вселенную,  сила  моя
была почти беспредельна. В этом "почти" все дело. Предел.  Половину  своей
силы, - точнее сказать, энергии, - я потратил в День  первый,  и  половину
того, что осталось - в День второй. Когда настал День пятый, я мог  только
управлять генетическим аппаратом, а создав человека в День шестой, утратил
все и стал таким же человеком, как и остальные люди. Разве что изредка,  в
каком-то  из  моих  поколений,  прорывалось  что-то  немногое,  копившееся
веками, и я был способен, например, дать людям Заповеди..."


     Я сказал "сброс" и вывалился из компьютерной реальности в  реальность
своего уютного кабинета. Быть Слуцким оказалось попросту не в моих силах.
     Никакой  психопатии.  Никакой.  Компьютер  отметил  бы  любое,  самое
минимальное, отклонение от психической нормы. Слуцкий  был  Богом.  Богом,
вначале бесконечно сильным и мудрым. Богом, сотворившим Вселенную, а потом
потерявшим свою силу потому, что  оказался  подвластен  закону  сохранения
энергии, который сам же и придумал...
     Так?
     Я вспомнил известный с детства софизм, любимое лакомство атеистов: "а
может ли Бог создать такой камень, который сам не смог бы поднять?"
     Компьютер застыл в режиме ожидания - у него  было  еще  что  показать
мне, и я понял, что хочу видеть, даже если не смогу переварить, даже  если
мои мозги расплавятся, и я не успею крикнуть "сброс"...
     Я не хотел погружаться в прошлое на миллиард лет, хотя,  если  судить
по списку подпрограмм, компьютер рассчитывал  погрузить  меня  для  начала
куда-то во время, когда еще не было  на  Земле  жизни  (день  третий?  Или
четвертый от сотворения?). Нет, не сейчас...
     Я  надел  на  голову  проектор  и  мысленно  попросил  Слуцкого  быть
осторожным. Я разговаривал с ним как с живым...


     "Гора была - Синай. Угрюмые скалы, похожие на лунные кратеры, и ни на
что земное не похожие вообще. Смотреть вниз - страшно,  смотреть  вверх  -
трудно и страшно тоже. У тех, кто карабкался по валунам, пытаясь добраться
до огромного бурого  пятна  на  вершине,  были  суровые  лица  странников,
бородатые,  с  большими,  нависающими  тучей,  бровями.  Одеты  они  были,
впрочем, традиционно для местных жителей - грубая  дерюга  едва  покрывала
тело, избитое частыми падениями и ночлегом на голых камнях.
     Первым карабкался молодой гигант, голубоглазый и широкоскулый. Он был
ловчее прочих и, подобно героям, рвущимся первыми в  отчаянную  атаку,  не
вынес бы, если бы не достиг цели раньше всех.
     Я стоял за скалой над пропастью, у самого пятна - это был всего  лишь
причудливо  изломанный  выход  на  поверхность  железной  руды.   Красиво,
конечно, но ко мне, ждущему, не имело никакого отношения.  Приманка  -  не
более. Я жил здесь давно, и отец мой жил здесь, и дед, мы были из того  же
племени иудеев, но племя разделилось, покидая родину, наш клан пошел на юг
и жил здесь, а сейчас я ждал этого гиганта, которого  звали  Моше,  потому
что настало время сказать ему Слово. Я думал над Словом  много  веков,  во
всех поколениях, и теперь оно стало Истиной. Не для  меня  -  я  знал  эту
Истину всегда, я сам ее придумал и хранил.
     Кое-что я еще умел, хотя и с трудом, с мучительными головными болями,
дрожью в руках и слабостью в ногах. И когда Моше схватился рукой за выступ
и перепрыгнул через небольшой провал, а спутники его  -  их  было  трое  -
отстали, не решаясь это сделать, я  сказал  себе  "пора",  и  острогранная
скала чуть повыше путников пошатнулась и  рухнула.  Она  промчалась  вниз,
грохоча и разламываясь на части, от неожиданности и испуга  спутники  Моше
остановились, на миг ослабли их руки, и этого  оказалось  достаточно:  все
трое не удержались на ногах, и общий вопль ужаса отразился от скал.
     Надо отдать должное  Моше,  он  даже  не  оглянулся,  он  понял,  что
произошло, но не остановился, продолжая карабкаться вверх,  он  уже  почти
добрался до ровной площадки, цель была близка, и в  буром  пятне  чудилась
ему кровь людская, кровь народа его,  оставшегося  внизу,  на  равнине,  и
ждущего - чего? Он еще не знал.
     Теперь нас было двое здесь, я вышел из своего укрытия и стоял на фоне
слепящего послеполуденного солнца. Моше видел только  мой  силуэт,  и  его
распаленному воображению предстало существо, сияющее огнем.
     Моше стоял у самой кромки рудного выхода и ждал.  Он  увидел  Бога  в
огненном шаре, и Бог повелел ему слушать и запоминать. Я не  в  силах  был
переделать природу человека.  Но  мог  попытаться  убедить.  Что  ж,  пора
начинать.
     Я протянул вперед руки, положил  пальцы  на  голову  Моше,  и  гигант
медленно опустился на колени, глаза его закрылись, он слушал.
     Я говорил о Хаосе, каким был Мир, и говорил о себе  и  тех  временах,
когда я еще мог все. Говорил о  красоте  молодой  планеты,  о  первожизни,
которую я создал в океане из неживой материи, и о перволюдях  -  в  них  я
вложил последние свои силы и выпустил в Мир, чтобы они в нем жили.
     Наконец я подошел к главному: люди живут  не  так,  как  должны  жить
разумные существа. Они предоставлены себе, и в мыслях у них хаос, подобный
тому, каким был Мир до Дня первого.
     Жить  нужно  по-людски.  Почитать  мать  и  отца.  Не   убивать.   Не
прелюбодействовать. Не красть. Не  произносить  ложного  свидетельства  на
ближнего своего. Не желать дома ближнего своего; не желать  жены  ближнего
своего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его...
     Моше понимал, может быть, десятую часть того, что  я  говорил.  А  из
понятого еще только десятую часть мог пересказать своими словами. Я  знал,
что пройдут века, и пересказ Моше, сам  уже  во  многом  сфантазированный,
обрастет нелепыми подробностями. Но это было неизбежно - рождалась Книга.
     Я должен был дать ему что-нибудь с собой, что-то вполне материальное,
что он мог бы держать в руках и показывать: вот Книга,  дарованная  Богом.
Каменные пластины я обтачивал год, выбивал на них буквы,  понятные  народу
Моше. Конечно, это был не весь текст: ровно столько, сколько  голубоглазый
гигант смог бы унести.
     Я кончил говорить, когда до захода солнца оставался час. Моше  должен
был еще совершить нелегкий спуск, и я не хотел, чтобы он сломал себе  шею.
Очнувшись от транса, Моше огляделся (я отошел за камни),  увидел  у  своих
ног божественные скрижали, и сдавленный вопль вырвался из его груди.
     - Иди! - сказал я.
     Моше затолкал пластины в заплечный мешок, где лежали остатки  еды,  и
побежал по камням вниз - слишком резво, как мне показалось.
     Он кричал что-то, но я  не  понимал  слов,  я  возвращался  к  своим,
предвкушая горячий ужин и теплую постель под холодными звездами. Жена  моя
ждала своего мужа и повелителя, чтобы этой  ночью  зачать  сына,  которому
предстоит родить своего через двадцать с небольшим лет, и тогда умрет  это
мое тело, а дух мой перейдет в потомка, чтобы продолжить цепь жизни. Я был
человеком среди людей, и Заповеди, которые я дал Моше и его  народу,  были
Заповедями и для меня. Я знал, как трудно исполнять их. И как нужно, чтобы
они были исполнены.
     Моше Рабейну спускался с горы Синай к своему народу."


     - Все это  компьютерные  штучки,  -  сказал  наутро  Роман,  когда  я
пригласил его к себе и показал  процесс  Дарования  Торы.  -  Ты  ведь  не
думаешь, что это все происходило на самом деле?
     В голосе его звучала неуверенность.
     - А ты спроси об этом у рави Бен-Ури, - сказал я.
     - Я-то спрошу, но... Нет, это глупо. Мало ли кто что может  придумать
о себе...
     - Он не придумывал.
     - Мне бы твою уверенность.
     - Хорошо, переключи на меня своих  полицейских  программистов,  пусть
они посмотрят.
     Бутлер покачал головой.


     Честно говоря, меня это совершенно не интересовало. В конце концов, я
историк, а не  полицейский.  Да,  кто-то  из  них,  учеников  ешивы,  убил
Слуцкого, и мне было все равно - кто. За что - я знал, и они знали, а если
Роман этого еще  не  понял,  путь  думает.  Я  перебросил  на  полицейский
компьютер все просчитанные  реальности  и  забыл  о  соседе  своем  Романе
Бутлере. Пробегая глазами список файлов, созданных на основании проработки
записей Слуцкого (я не мог назвать его иначе,  его  настоящим  именем,  не
мог, не был готов к этому), я остановился на файле "Каин"...


     "Каин и Авель действительно были братьями.  И  действительно:  первый
был земледельцем, второй - скотоводом. И Каин  на  самом  деле  убил.  Все
остальное - плод фантазии Моше, воображение у него по  тем  временам  было
отменное, лучше, чем память.
     Конечно, братья не были сыновьями Адама - ведь  адамово  первородство
было придумано тем же Моше, чтобы  упростить  для  самого  себя  понимание
сути. Я говорил ему так: "И создал Бог первых людей на Земле, и было это в
День пятый, и явились первые люди наги и босы, и не знали ни  имен  своих,
ни сути своей, ни назначения своего,  ибо  разум  их  еще  не  проснулся".
Перепутать "на Земле" и "из земли" - это еще  не  самое  грустное,  вторая
часть фразы и вовсе выпала, ну да не о том речь.
     Племя Каина и Авеля кочевало в долине Иордана со стадами своими, было
в племени человек триста, скота чуть  побольше.  Каин  -  был  он  старшим
братом - не любил сторожить стадо,  делал  это,  когда  прикажут.  В  свои
двадцать восемь он еще не совершил того, что полагалось мужчине - не  взял
жену, не родил ребенка. Был замкнут, угрюм.
     Как бы то ни было, Каин при всей своей видимой  ущербности  прекрасно
понимал, чего хочет. Где бы ни стояло племя, он закапывал в землю косточки
плодов и ждал. Он мог часами лежать на  земле  неподвижно,  глядя  в  одну
точку, где пробивались на свет слабые ростки. Что  будет  потом?  Вырастет
дерево? Куст? Он не знал.
     В его голове не было еще понимания того, что  из  косточек  апельсина
родится апельсин, из шиповника - шиповник, да и проблемы урожайности,  как
и возможность употреблять выращенное в пищу, его  не  волновали.  Хотелось
знать, что из этого  вырастет.  Может  быть,  следовало  в  истории  науки
обозначить эту веху: Каин, скорее всего, был первым человеком,  обладавшим
истинно научным мироощущением.
     Он  страдал,  потому  что  никогда  (ни  разу!)  не  смог   дождаться
результата. Племя кочевало, на одной стоянке задерживалось не больше,  чем
на месяц-другой, и за это короткое время Каин мог убедиться  лишь  в  том,
что семя (он носил с собой в мешочках много разных  косточек)  проросло  и
побеги начали вытягиваться вверх. А дальше, что же дальше?  Ничего.  Племя
уходило,  уходил  Каин,  оглядываясь  в  пути,  и  когда,  бывало,   племя
возвращалось на прежнее место - через полгода, год, а то и больший срок, -
Каин бросался искать свою делянку,  чаще  всего  не  находил,  но  изредка
обнаруживал кустик или стебель и был уверен, что это - его семя.
     Частые отлучки брата, его небрежение обязанностями пастуха  не  могли
остаться  незамеченными.  Племя  -   организм,   плохо   ли,   хорошо   ли
функционирующий, но - единый. В племени знали, чем занят Каин. Бесполезное
занятие, но и вреда мало.
     Однажды на стадо, которое охранял Каин, напали соседи и увели большую
часть овец прежде, чем Каин поднял тревогу. Потеря стада - трагедия. Каина
судили.
     - Как ты мог?!
     - Я не видел.
     - О том и говорим. Ты не смотрел. Ты думал о себе.
     - Нет, я думал обо всех. Если посадить,  и  вырастет  много,  то  еды
хватит надолго.
     - Ерунда. Пища - от богов.
     Это был бесполезный разговор: они не понимали друг друга.
     Каин был наказан - его били. Нормально,  лозами,  согласно  традиции.
Авель бил тоже. Как все.
     Наутро Каин  опять  был  на  своей  делянке.  Недавно  взошли  чахлые
кустики, названия которых он не знал, весна выдалась сухая, и  Каин  носил
воду от источника, поливал растения  и  плакал,  вспоминая,  как  бил  его
родной брат. Младший.
     Каин отправился в очередной раз к источнику за водой (он носил воду в
деревянном ковше, и приходилось много  раз  бегать  туда  и  обратно),  а,
вернувшись, увидел картину, от которой захлестнулось его сердце, помутился
разум, ковш упал, вода пролилась, и свет померк. Брат его Авель стоял  над
разоренной делянкой  и  дотаптывал  последний  кустик.  Остальные,  частью
выдернутые с корнями, частью затоптанные, были уже мертвы. Убиты его дети,
его радость, смысл его жизни. А брат его Авель смотрел исподлобья,  он  не
торжествовал победу, он просто исполнил долг. Спасал брата. Как он понимал
долг и спасение.
     Когда все кончилось, Каин стоял над  телом  Авеля,  сук  -  кривой  и
тяжелый - выпал из руки его. Не впервые человек убил человека. Брат  брата
- впервые. Я был потрясен не меньше Каина, оба мы стояли над телом Авеля и
думали о смысле жизни. Он думал просто: Каин убил,  страдал  и  жалел,  но
жалел не только брата, а еще - и может, даже в большей степени, - погибшие
растения. Я не мог осуждать его, потому что и сам не знал,  в  чем  сейчас
большее зло: вытоптать или убить.  Вытоптать  -  это  убить  душу,  мечту,
прогресс. Авель лежал мертвый, он расплатился, за все нужно платить, плата
была высока, но чрезмерна ли? Убивать нельзя. Что  нельзя  убивать?  Тело?
Душу? Мечту? Не убий. Если бы не Авель, история  рода  людского  стала  бы
иной. С гибелью посевов и каиновой души изменился мир. Со смертью Авеля не
изменилось ничего. Он был один из множества. Каин - один среди всех.
     - Где брат твой, Каин? - спросил я, войдя, наконец, в его мысли.
     Человек огляделся. Он искал  брата.  Мужчина,  лежавший  у  его  ног,
братом не был. Братья - это не те, кто рождены одной матерью. Братья - те,
кто рождены одной идеей. У Каина не было брата. Никогда.
     - Это не брат мой, - сказал Каин, глядя на кровь. - Я  не  знаю,  где
мой брат. Разве я сторож ему?
     - Ты убил, - сказал я.
     - Я не успел спасти, - ответил он. - Это хуже.
     И мне - мне! - пришлось согласиться. Не успеть спасти - хуже.
     - Ты начнешь все сначала, - сказал я.
     - Смогу?
     - Если не сможешь, чего вы стоите - ты и твоя мечта?
     - Меня убьют прежде. За него.
     - Нет, - сказал я. - Не убьют.
     Это я мог для него сделать. Отвести месть племени. Но я не мог  -  не
хотел - отвести мук совести. Не мог - не хотел - отвести страданий.
     - Иди, - сказал я, - твой род не будет проклят..."


     - Я не могу привлечь сразу восемнадцать человек,  -  сказал  комиссар
Бутлер. - И еще рави Бен-Ури - за соучастие. И  я  не  нашел  ни  малейших
улик, которые указывали бы на кого-то конкретно.
     - И не найдешь,  -  сказал  я.  -  Ты  помнишь  "Восточный  экспресс"
незабвенной Агаты Кристи?
     - Не сравнивай  -  там  каждый  из  двенадцати  нанес  удар.  Каждый,
действительно, мог считать себя убийцей, поскольку никто не знал, чей удар
был смертелен. А здесь ударил кто-то один, а остальные его покрывают.
     - Нет, Роман, - я покачал головой. - Они не лгут, ты сам говорил  мне
это. Каждый из них, действительно, убийца.
     - А мотив! Убить сумасшедшего, возомнившего невесть что!
     - Что ты намерен делать? - спросил я после долгого молчания.
     - Ждать. В конце концов, у кого-нибудь из девятнадцати (я имею в виду
и рави, который, конечно, знает истину) сдадут нервы, и  он  проговорится.
Но даже это не будет доказательством... Безнадежное дело.


     Рав  Бен-Ури  принял  меня  в  своем  кабинете.  Я   ожидал   увидеть
седобородого старца, но руководитель ешивы  был  относительно  молод,  лет
пятидесяти, чернобород, и главное, с таким пронзительным  взглядом  черных
глаз, что мне показалось излишним открывать рот - наверняка  этот  человек
мог предугадать каждое мое слово.
     - Я отказался от всех встреч с журналистами, - сказал рав.  -  Но  ты
представился историком, и мне стало интересно твое суждение.
     - Во времена храма за такое преступление побивали камнями,  -  сказал
я. - В ешиве не нашлось камня?
     - Камней, - поправил рав.
     - Был нанесен один лишь удар  только  потому,  что  дальнейшие  стали
лишними - Слуцкий умер сразу?
     Рав промолчал, но взгляд его был достаточно красноречив.
     - И вы приговорили человека к смерти за богохульство?
     - В твоем вопросе две ошибки, - сказал рав, помедлив. - Во-первых, он
был гоем. Во-вторых, он не богохульствовал.  И  если  ты  меня  понял,  то
дальнейший разговор не имеет смысла.  Если  ты  не  понял  меня,  разговор
бессмыслен вдвойне.
     - Я тебя понял, - сказал я и вышел.


     Месяца два после этого комиссар Бутлер не приходил ко  мне  на  чашку
кофе, и я тоже не докучал ему своим присутствием. Из  газет  я  знал,  что
следствие зашло в тупик, и, хотя дело формально не закрыто,  но  шансы  на
успешный исход равны нулю.  Ультрарелигиозные  -  особый  мир,  со  своими
законами двухтысячелетней давности, своим кодексом чести, и разобраться  в
этом...
     А  что  разбираться?  Они  не  смогли  простить  Богу,  что  он  стал
человеком. Если бы они не поверили Слуцкому, то просто  закрыли  бы  перед
ним двери ешивы. Они поверили, и это стало для  них  крушением  мира.  Бог
говорил с людьми много лет назад, а потом  перестал.  Бог  помогал  своему
народу много лет назад, а потом перестал. Либо он,  мудрый  и  всемогущий,
предоставил нас самим себе, либо он потерял свою бесконечную силу. Простая
альтернатива.
     Нужно ли об этом знать  всем?  Нужно  ли,  чтобы  избранный  народ  в
одночасье понял, что Он ходил среди людей и даже не был евреем в  истинном
смысле? И что нравственнее - убить одного человека, который  когда-то  был
Богом и создал этот мир, или убить веру миллионов во  всемогущего  Творца,
следящего за нами с небес?
     Вот только...


     Известный в Израиле врачеватель-экстрасенс уже два  месяца  не  может
вылечить даже насморк. Известная предсказательница Дайна из Калифорнии два
месяца попадает пальцем в небо и растеряла  половину  клиентуры.  А  цадик
Марк из Беер-Шевы два месяца назад, ничего  не  зная  о  гибели  Слуцкого,
сказал, что благодать  покинула  его,  и  он  не  чувствует  более  своего
единения с миром духовным. Да что цадик - папа Римский недавно выступил  с
неожиданным, потрясшим всех, заявлением, что мир абсолюта, мир духовный не
существует более...
     Я могу привести еще сотни примеров. Я собираю их - после разговора  с
рави Бен-Ури. Я человек  нерелигиозный,  но  что  мне  с  этими  примерами
делать? В конце концов, знал ли сам Слуцкий о том, что он  может,  а  чего
нет?
     Не хотел бы я быть на месте рави Бен-Ури, если он знает то, что  знаю
я.
     А он знает.





                                П.АМНУЭЛЬ

                      ЗВЕЗДНЫЕ ВОЙНЫ ЕФИМА ЗЛАТКИНА




     Вчера пришел ко мне сосед и спросил: "Когда же это кончится?" В  этот
вечерний час я читал, сидя перед телевизором, газету "Маарив",  на  первой
полосе которой огромный заголовок извещал  даже  полуслепого  о  том,  что
президент  государства  Палестина  направил  ноту  президенту  государства
Израиль, и как президент президенту заявил, что не намерен  терпеть  далее
бесчинства еврейских поселенцев в секторе Ариэль. И если  поселенцы  будут
продолжать бросать камни в проезжающие  арабские  машины,  он,  облеченный
властью  именем  народа  президент  независимого  государства   Палестина,
прикажет своим полицейским, и те, естественно, сами понимаете,  целоваться
не будут.
     Поскольку нота была не первой, а камней в  Иегуде  и  Шомроне  всегда
хватало, я размышлял о том, что произойдет, когда у  поселенцев  кончится,
наконец, терпение, и они начнут швыряться не в арабские машины, а  в  окна
Кнессета (если, конечно, независимое государство Израиль даст им  въездную
визу). Эти мысли и прервал мой сосед Беньямин своим  вопросом:  "Когда  же
это кончится?"
     - Никогда, - ответил я. - Два народа на одной земле еще  ни  разу  не
уживались. Значит, третий лишний.
     - Не понял, - сказал Беньямин, опускаясь в кресло. -  При  чем  здесь
народы, и кто третий?
     - Есть два народа и земля, - пояснил я. -  Всего  три  компонента.  И
третий лишний. Народы думают, что кто-то из них. А  я  думаю,  что  лишняя
здесь - земля.
     - Мысли историков понять могут только историки, - пробормотал  сосед.
- Я тебя вовсе не о том спрашиваю. Вот почитай-ка.
     Он протянул мне лист бумаги - вверху было  написано  "Астрологическая
ассоциация  Израиля".  А  ниже  был  отпечатан  текст  личного   гороскопа
Беньямина Шварца, рожденного в  5  часов  14  марта  1989  года  в  городе
Долбань, под знаком Рыб.
     - Очаровательное название, - согласился я. - Действительно есть такой
город?
     - Это в Калмыкии, - нетерпеливо сказал сосед. - Да  не  читай  шапку,
читай ниже.
     Ниже я узнал о том, что Бене Шварцу на роду написано  быть  человеком
независимым, лидером, работу иметь творческую, а в свободное  время  вести
общественную деятельность. Все было исключительно верно, если  не  считать
того, что Беня всю жизнь находился под каблуком сначала у матери, потом  у
жены, трудился на пардесе,  собирая  апельсины,  и  свободное  время  имел
только в шабат, причем посвящал его чистке единственного в доме,  но  зато
огромного, ковра.
     - Бывает, - философски сказал я. - Звезды, как известно, рекомендуют,
но не настаивают.
     - Послушай, Песах, - понизив голос, сказал Беня, - ты  историк,  твою
"Историю Израиля от 2000  до  2030  года"  мой  сын  читает  на  ночь  как
детектив. Я-то не читал, времени нет. Но не в этом дело.  Вот  тебе  тема.
Знаешь ли ты, что за последний год обанкротились почти все астрологические
конторы, а один астролог, говорят, даже повесился, потому что не имел иных
средств к существованию? И все потому,  что  гороскопы  не  оправдываются.
Никакие. Все идет наперекосяк. Одни говорят, это потому, что мы перешли от
эпохи Водолея к эпохе Рыб. Другие - что астрология врала всегда, а  сейчас
на это просто обратили внимание. Третьи...
     Я перестал слушать. Я все это знал. Более того, я знал, когда  именно
начали ошибаться предсказатели. Весной позапрошлого, две  тысячи  тридцать
пятого, года.
     Я знаю даже, кто в этом виноват. Не звезды. Не планеты. Как всегда  -
люди. Точнее, один из них.
     Еще точнее - одна.


     Наверняка все это еще долгое время могло  оставаться  в  тайне  -  не
потому, что ее так  свято  хранили,  но  потому  просто,  что  никто  этой
историей всерьез не  интересовался.  Да  и  я  набрел  на  нее  совершенно
случайно, когда занимался делом Драннера, о котором расскажу как-нибудь  в
другой раз.
     Натали Орецкая стала практикующим астрологом в шестнадцатом году и  к
моменту, когда я с ней  познакомился,  имела  два  десятка  лет  трудового
стажа. Супружеский ее стаж был на два года меньше, что тоже немало в  наши
дни, когда каждая вторая семья распадается  через  год  после  свадьбы.  С
мужем Наташи мне лично познакомиться не удалось по естественной причине  -
он  был  в  Штатах,  где  участвовал  в  обработке   результатов   проекта
"Зверобой".
     Я пришел к Орецкой под видом клиента  -  пришлось-таки  выложить  две
сотни шекелей, - а на самом деле с единственной  целью:  узнать  правду  о
"Зверобое".
     Чтобы все было ясно: по гороскопу я Рыба, причем в час моего рождения
Марс был в плохом соотношении с Венерой,  а,  если  учесть  еще  положение
Юпитера, то получается полный кошмар - с женщинами  я  общаться  не  умею,
даже собственная жена для меня загадка. Не  нужно  было  быть  астрологом,
чтобы прочитать все это на моем лице.
     Наташе  Орецкой  было  чуть  больше  тридцати.  Молодая,  энергичная,
уверенная в себе,  волосы  русые,  глаза  голубые  -  северная  красавица,
неизвестно какими ветрами занесенная в знойные каменные дебри  Тель-Авива.
Собственно, об этом я и спросил, вместо того, чтобы либо перейти  к  делу,
либо приступить к испытанию собственной судьбы.
     - Да я же русская, - улыбнулась Наташа, -  родители  мои  остались  в
России. Папа долгое время был депутатом Думы.
     - Интересно, - протянул я, поняв, что вместо одной истории буду иметь
сразу две. - Тот самый Орецкий, что произвел с  американцами  "метеоритный
обмен"?
     - Тот самый, - подтвердила Наташа, после чего я перестал волноваться,
потому что все разрозненные осколки мозаики,  имевшиеся  до  того  в  моей
памяти,  легко  сложились  в  четкую  картинку.  Теперь,  как  у   мудрого
следователя с Лубянки, все  нити  были  у  меня  в  руках,  и  я  спокойно
рассказал Наташе о том, когда, где и почему родился.
     Современная  астрология  -   прелестная   наука,   начисто   лишенная
романтики. Никаких карт, таблиц, тайных знаков. Наташа села за  компьютер,
набрала мои данные, внесла  кое-какие  свои  соображения,  почерпнутые  из
краткого разговора,  нажала  Enter,  после  чего  пригласила  меня  выпить
чашечку кофе,  поскольку  процедура  составления  и  распечатки  гороскопа
занимает обычно минут восемь. Мы перешли в салон, кофе был отменным,  и  я
подумал,  что,  даже  если  меня  ждет  полное  фиаско  с   гороскопом   и
информацией, то двести шекелей  за  такой  кофе  -  цена  высокая,  но  не
неумеренная.
     Естественно, как это у меня всегда  бывает  с  женщинами,  я  получил
вовсе не то, на что рассчитывал.
     - А теперь, Песах, - сказала Наташа, когда я сделал первый  глоток  и
расслабился, -  расскажите  мне,  что  вам  все-таки  известно  о  проекте
"Зверобой".
     Я поперхнулся и решил, что кофе,  пожалуй,  чуть  горчит,  не  стоило
платить за него такие бешеные деньги.
     - Почти ничего, - пробормотал я. - Почему вы решили...
     - Элементарно, Ватсон, - улыбнулась Наташа. - Вы  известный  историк.
Ваши очерки по новейшей истории Израиля я читаю регулярно. О  вашем  резко
отрицательном отношении  к  оккультным  наукам  знаю  тоже  -  вы  его  не
скрываете. Значит, желание составить гороскоп - для отвода глаз.  Что  вас
еще  могло  заинтересовать  во  мне?  Естественно,  как  историка.  Только
"Зверобой", о котором вы могли что-то узнать, работая в архивах. Я права?
     - Вы вполне могли бы сказать, что об этом вас предупредили звезды...
     - Вы Рыба, - задумчиво сказала Наташа, -  но  ближе  к  Водолею.  Это
написано у вас на лице. Я права? И еще: вы  родились  в  городе,  а  не  в
сельской местности, причем ранним утром. По  образованию  физик,  историей
занимаетесь как любитель...
     - И все эти сведения обо мне вы вполне  могли  обнаружить  в  русской
прессе Израиля.
     - Я читаю и  ивритскую,  -  спокойно  парировала  Наташа.  На  минуту
покинув меня, она вернулась  с  лентой  компьютерной  распечатки.  -  Если
хотите, могу еще сказать: на следующей неделе вы  окажетесь  в  неприятной
ситуации, возможно, произойдет автомобильная авария. Но отделаетесь легко,
если не забудете про ремни безопасности.
     - А ведь это легко проверить, - улыбнулся я. - Не боитесь?
     - Именно это я и  хотела  вам  предложить.  Сейчас  вы  не  готовы  к
разговору. Вы многое знаете, но интерпретации ваши неверны, потому  что  в
астрологию вы не верите. Давайте встретимся через неделю. Если не  сможете
придти, я навещу вас в больнице.
     - Хорошенькая перспектива, - пробормотал я.
     Кофе был совершенно горьким.


     Тормозной путь моего "Пежо-электро" пересекся с траекторией  движения
автобуса "Эгед" на перекрестке Нахшон. Если бы не ремни  безопасности,  вы
не читали бы этот рассказ. Возможно, это было бы к лучшему, как вы увидите
из дальнейшего.
     К Натали я добрался на такси, рука  была  в  гипсе,  но  отделался  я
действительно легко. Пришел, сел в кресло, вытащил из дипломата  дискет  и
сказал:
     - Вы почитайте, Наташа, а я пока выпью кофе. Он у вас очень  горький,
под стать моим мыслям.
     Я хотел, чтобы она нашла в моей реконструкции событий  ошибку.  Легче
было бы жить на свете.


     Наташа Орецкая никогда и не думала об эмиграции. В ее славном  городе
Иваново в первой четверти нашего века  жилось  не  то,  чтобы  хорошо,  но
вполне сносно. Особенно семье депутата Государственной Думы.  Наташа  была
девочкой предприимчивой и после десятого класса нашла  себе  замечательное
дело - предсказывать судьбу. В общем-то, основания  к  тому  у  нее  были:
женская  интуиция,  если  хотите,  или  экстрасенсорные  способности,  как
утверждала она сама.  Я  думаю,  что  первое,  но  многочисленные  клиенты
полагали, что второе. Или  даже  третье,  поскольку  очень  быстро  Наташа
поняла, что без таинственного антуража работать  несподручно,  и  занялась
натальной астрологией. Закончила курсы у  знаменитого  Пригова  в  Москве,
получила хорошую школу, девушкой она была напористой,  и  первый  гороскоп
составила отцу. Получилось, что депутатом ему быть до следующих выборов.
     - Чепуха! - сказал отец. - В городе у меня  нет  конкурентов.  Соколы
Жириновского не в счет.
     Но все же призадумался. Натали Орецкой, астрологу, он не верил,  а  с
дочерью привык советоваться.
     Самой Наташе тоже не очень хотелось, чтобы отец терял такую синекуру.
Она прекрасно видела, как живут люди, если у них нет больших  доходов  или
высокого положения. Собственно, эта вот смесь - желание хорошо жить,  вера
в астрологию, предприимчивость - и стала причиной рождения идеи.
     Сначала  мысль  показалась  Наташе  нелепой.  После  обдумывания  она
сказала себе: а почему нет?
     - Папа, - сказала она,  -  мне  нужен  хороший  математик  и  хороший
компьютер. Лучше всего  -  современный  вычислительный  центр.  И  быстро,
потому что через год будет поздно. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя прокатили
на выборах?
     - Нет у меня знакомых математиков, - пожал плечами  отец.  -  Хотя...
Ректор физфака МГУ тебя устроит? Он,  правда,  гад  каких  мало,  но  зато
студенты у него - сплошь гении.
     В коридорах физического  факультета  МГУ  Наташа  и  познакомилась  с
Ефимом  Златкиным,  студентом   четвертого   курса,   восходящей   звездой
российской  космологии.  Ефим  был,  как  показалось  Наташе,  полной   ей
противоположностью. Мягкий, с добрыми черными глазами, не способный  ни  к
каким торговым операциям и вообще ко всему,  что  обычно  называют  делом.
Наташе сначала показалось, что и к любви  он  не  способен  тоже.  Физика,
космология, математика, немного музыки и еще фантастика - вот и все, о чем
она могла говорить со своим новым знакомым. Мало?  Вполне  достаточно  для
того, чтобы свести парня с ума. По части отношений с противоположным полом
опыт у Ефима был минимальный, у Наташи тоже больше  теоретический,  но  ей
помогала любимая астрология.  Натальная  карта,  составленная  для  Ефима,
утверждала, что они могут быть  вполне  жизнеспособной  парой.  На  вторую
неделю знакомства Ефим в этом не сомневался.
     Были  ли  у  Наташи  с   самого   начала   планы   выйти   замуж   за
космолога-вундеркинда? Не уверен, да это и не имеет значения  для  мировой
истории. Нужно считаться с фактом - поженились рабы божии Наталья  и  Ефим
полгода спустя, причем произошло это трижды,  и  я  думаю,  что  только  в
постдемократической России  такое  оказалось  возможным.  Сначала  молодых
зарегистрировали  в  мэрии,  причем  кольца   вручал   сам   мэр   столицы
супердемократ Радаев, очень уважавший наташиного отца  депутата  Орецкого.
На  следующий  день  состоялась  церемония  хупы  в  Московской  хоральной
синагоге, где молодых соединил главный раввин России Липкин,  предложивший
Наташе, не сходя с места, принять гиюр по  реформистским  канонам.  А  еще
неделю спустя в Храме Святой Екатерины  молодых  венчал  преподобный  отец
Мисаил, знавший, конечно, о двух предшествовавших церемониях, но  решивший
во благо связей христианства  и  иудаизма  не  перечить  желанию  депутата
Государственной Думы.
     Количество подписанных бумаг не  говорит,  естественно,  о  прочности
брака. Но у Наташи были гороскопы - ее собственный  и  Ефима.  Вот  эти-то
бумаги и убеждали - жить им с Фимой долго и умереть в один день.
     Ей как-то пока не приходило в голову, что,  если  ее  планам  суждено
осуществиться, то гороскопу цена станет мятый рупь в базарный день.


     В гороскопы Фима не верил. Но был у  него  иной  пунктик,  который  в
просторечии называется принцип Маха. В свое  время  лет  сто  назад  этого
принципа придерживался великий Эйнштейн,  почему  и  заслужил  неодобрение
лидеров международного коммунизма и лично отца всех народов.
     Ничего страшного в принципе Маха нет (помню, некий историк путал Маха
с Мазохом и  считал,  что  все  махисты  -  извращенцы).  Это  всего  лишь
утверждение о том, что в бесконечной Вселенной  все  связано  со  всем,  и
далекие галактики влияют на нашу нервную систему по тем  же  законам,  что
Луна, или, скажем, приказ тещи принести с  рынка  кило  некошерного  мяса.
Сила влияния, конечно, отличается (куда галактикам до тещи!), но ведь дело
в принципе...
     Теперь вы понимаете, на каких  струнах  играла  молодая  жена?  Проще
простого: берешь принцип Маха и соединяешь с астрологией,  которая,  таким
образом, из науки оккультной превращается в  сугубо  физико-математическую
дисциплину. Все связано со всем, и все влияет на все. И пусть после  этого
говорят, что Луна не  портит  характер,  а  Марс  не  вызывает  несварение
желудка.
     Плюс любовь. Когда я пришел  на  прием  к  Наташе  Орецкой,  она  уже
утратила свежесть юности, да простят мне читатели это банальное выражение.
Наташа родила Фиме двух детей: мальчика и  еще  мальчика.  Это  тоже  ведь
некая потеря для  организма.  Но,  утверждая  выше,  что  потратил  двести
шекелей только за горьковатый кофе, я несколько погрешил против истины. Да
просто посидеть рядом с Наташей и поглядеть на нее - разве  на  это  жалко
денег?
     Я хочу сказать, что любовь, помноженная  на  принцип  Маха,  способна
творить чудеса. Через год после  свадьбы  произошли  два  события:  Наташа
вернулась из роддома с Алешкой, а Фима закончил первый расчет в совершенно
новой области науки, названной  им  экспериментальной  астрологией.  Самое
удивительное (для ученых, конечно), что статью с расчетами он  отправил  в
Physical  Letters,  и  рецензенты  даже  не  очень  возражали  против   ее
публикации. Наверно, были загипнотизированы принципом Маха. Поэтому  годом
рождения науки, изменившей мир, можно считать  2018,  а  вовсе  не  начало
программы "Зверобой".


     В  детали  расчетов  Наташа,  естественно,  не  вникала.  Важен   был
результат.
     - Папа, - сказала она, когда за полгода до очередных выборов  в  Думу
депутат Орецкий посетил дочь и зятя, живших в довольно тесной квартире  на
Садово-Самотечной, - папа, нужно провести через  Думу  один  законопроект.
Если проведешь, быть тебе депутатом до глубокой старости. Если нет...
     - Проведу, - решительно сказал депутат Орецкий, не желая слушать, что
произойдет, если его прокатят на выборах.
     - Фима! - позвала Наташа супруга, который во время разговора  жены  и
тестя кормил Алешку из соски. - Дай мне ребенка и  объясни  папе,  что  он
должен делать.
     -  Элементарно,  Николай  Сергеевич.  Нужно  убедить  американцев  не
взрывать астероид Фортуна, а вместо этого запустить  аппарат  к  астероиду
Шировер и изменить его орбиту на величину, которую я вам продиктую позже.
     - Ничего не понимаю, - пробормотал депутат, - какой астероид? Наташа,
ты объяснила Фиме, о чем идет речь?
     - Папа, - сказала Наташа, - Фиме объяснять нечего,  он  лучше  нас  с
тобой знает, что делать, чтобы тебя избрали.
     - Но я не понимаю, как я могу  предлагать  законопроект,  если  я  не
понимаю, что я в нем понимаю!
     Если  не  принимать  во  внимание  некоторую  замысловатость   фразы,
свойственную депутатам Думы, Николай Сергеевич был прав.


     Здесь я позволю себе сделать отступление от  хронологии  и  напомнить
читателям "Истории Израиля" о фактах, которые,  казалось  бы,  с  историей
нашей страны не связаны. Однако не пропустите эти несколько абзацев, помня
о принципе Маха.
     Как-то еще в прошлом веке, году этак  в  тысяча  девятьсот  девяносто
третьем, если не ошибаюсь, много писали о некоем астероиде, который,  судя
по расчетам, должен был лет через  сто  то  ли  упасть  на  Землю,  то  ли
пролететь очень близко. Среди  мирного  населения,  которому  нечего  было
делать, кроме как читать газеты (вы  думаете,  таких  людей  было  мало?),
началась  небольшая  паника.  Представьте,  на  ваш  город  валится  малая
планета, от чего проистекает взрыв, эквивалентный сотням водородных  бомб.
Даже если астероид  воткнется  в  Тихий  океан,  возникнет  волна  цунами,
которая затопит все побережье на много километров, а от Японии с  Курилами
и Сахалином оставит только добрые воспоминания. Забеспокоились, кстати, не
японцы, а французы - ведь астероид мог упасть и на Париж! Уже в те времена
серьезно обсуждалось предложение - когда астероид приблизится,  послать  к
нему одну из тысяч ракет (чего-чего, а этого добра на планете  хватало)  и
разнести на мелкие осколки.  Себе  на  радость  и  небесным  булыжникам  в
назидание. Ученые, которые обсуждали эту идею, правда, забыли, что лет  на
тридцать раньше нечто подобное предлагал английский фантаст  Артур  Кларк,
но кто ж из ученых когда-нибудь отдавал пальму первенства фантастам?
     Обидно за фантастов, но не в них сейчас дело.
     В девяносто третьем году поговорили и успокоились. В конце-то концов,
астероид может и не упасть, да и случится это через сто лет, к чему сейчас
копья ломать? Но четверть века спустя на обсерватории Паломар открыли  еще
одну малую планету, которую какой-то шутник назвал Фортуной.  Как  в  воду
глядел. Когда рассчитали траекторию, оказалось, что камень этот с массой в
восемь миллиардов тонн должен пересечь орбиту Земли  в  3  часа  45  минут
мирового времени 12 марта 2035 года. Все бы ничего, но ведь и Земля должна
была пройти через эту же точку в это же время! Более того, получалось, что
Фортуна упадет на американский штат Техас (население  32  миллиона,  шесть
крупных городов, множество научных центров, включая Хьюстонский).
     Вспомнили  о  панике  девяносто  третьего  года  (об  Артуре  Кларке,
естественно, опять ни  слова).  Но  теперь-то  опасность  была  совершенно
однозначна! Я  помню,  как  тогдашний  израильский  премьер  Реувен  Шахор
обратился к американскому президенту с предложением отправить в Штаты  для
решения этой проблемы группу из двух тысяч выдающихся ученых. Он,  правда,
промолчал о том, что означенные ученые все как один  прибыли  из  пределов
бывшего СНГ, а также о том, что в данное время их занятием было  наведение
чистоты на улицах, и что предложение исходило от  Министерства  абсорбции.
Две проблемы решались сразу: работа - ученым, спокойная жизнь - пакидам  и
министрам. Да, и еще третья проблема:  астероид.  Но  это  -  частность...
Президент Ронсон, поблагодарив Израиль, заявил, что управится сам. Ну, ему
виднее.
     Он-таки  действительно  управился.   Ученые   что-то   рассчитали   и
получилось, что трагедии вполне можно избежать, если направить  к  Фортуне
три ракеты с водородными бомбами. Как  говорил  великий  вождь  и  учитель
товарищ Сталин: есть  астероид  -  есть  проблема,  нет  астероида  -  нет
проблемы. И все дела.
     Вычислить, конечно, легко.  Нужно  еще  запустить.  С  этим  возникли
трудности. Не то, чтобы у Штатов не было ракет или  бомб.  В  Штатах,  как
известно, как в Греции, есть все. Но, согласно Мирной конвенции 2010 года,
ни одно государство не имеет права запускать  в  космос  аппарат,  несущий
хоть какое-то вооружение. Значит, нужно созывать  Совет  Безопасности  или
даже сессию Генеральной Ассамблеи и  принимать  специальное  решение.  Вот
тут-то Россия и заявила о себе. Россия, кстати, всегда  заявляла  о  своей
международной роли именно тогда, когда от нее меньше  всего  этого  ждали.
Помните, что было в 1998, когда Нетаньягу с Асадом готовы  были  заключить
пакетное соглашение? Как, - сказали российские парламентарии, - а  мы  при
чем? Они действительно были не при чем, но российская Дума  полагала,  что
быть миротворцем означает не допускать, чтобы соглашения  заключались  без
ее, Думы, непосредственного участия.
     Короче говоря, Россия наложила вето. Знай наших!  Мало  ли  для  чего
Штатам эти запуски? Говорят - астероид, а вот возьмут, изменят  траекторию
ракеты, и бомбы упадут на Москву?
     В общем, тупик.
     В эти дни и вылез Фима  Златкин  со  своим  предложением.  Опять-таки
евреи пытались решить за русских, что им делать. И русским в лице депутата
Орецкого ничего не оставалось, как поддаться сионистскому нажиму.


     В принципе, разницы не было никакой. Чтобы сдвинуть с орбиты астероид
Шератон, масса которого была в двадцать три  раза  больше  массы  Фортуны,
нужны были те же  три  ракеты  с  теми  же  тремя  бомбами.  Вы  пробовали
доставать левое ухо правой рукой? Ну,  так  это  то  же  самое.  Наверное,
именно поэтому законопроект Орецкого прошел в первом же чтении  при  одном
воздержавшемся.
     - Объясни-ка  ты  мне,  в  конце  концов,  зачем  я  это  заварил?  -
потребовал вечером после голосования депутат Орецкий у своего зятя Фимы.
     Фима сидел перед телевизором и давился  от  смеха,  глядя  на  запись
дебатов. Оказывается, его  любимый  тесть,  выйдя  на  трибуну,  перепутал
астероид с метеоритом. Депутатам было все равно, поскольку думали они не о
космосе, а о престиже России. Так и записали:  "предложить  США  совершить
метеоритный обмен между небесными телами Фортуна и Шератон".  Впоследствии
текст, естественно, был выправлен, но в истории имя депутата Орецкого  так
и осталось связано с совершенно непонятным "метеоритным обменом".
     - Дорогой Николай Сергеевич, - сказал Фима,  вытирая  слезы,  -  есть
такой принцип в физике, называется он принципом Маха.
     - Знаю, - кивнул тесть, - проходил в институте. Мах был  махистом,  и
его критиковал Ленин.
     Из сказанного  следовало,  что  Орецкий  заканчивал  институт  еще  в
бытность у власти КПСС.
     - Естественно, - пробормотал Фима. - Так вот, в мире нет явлений,  не
связанных друг с другом. Вот Наташа занимается астрологией, она это хорошо
знает. Юпитер, мол, придает человеку смелость и  решительность.  На  самом
деле не все так просто, а очень даже сложно, астрологи попросту ухватили в
бесконечных связях то, что лежит на поверхности.  И  при  этом  не  знают,
откуда что идет.
     - Фима, -  предостерегающе  сказала  Наташа.  Она  не  любила,  когда
затрагивали ее профессиональные интересы.
     - Все, не буду. Короче говоря, Николай Сергеевич,  я  все  рассчитал.
Если сдвинуть с орбиты Шератон, это  немного  повлияет  на  Венеру  и  еще
меньше - на Меркурий с Юпитером. Настолько немного, что никто не  заметит.
Но в природе нет несвязанных событий. Юпитер, по словам  Наташи,  а  я  ей
верю ("Жене нужно верить", - кивнул  тесть),  -  это  ваша  планета.  Того
смещения, которое произведут в орбите  Шератона  три  американские  бомбы,
вполне достаточно, чтобы ваш гороскоп стал таким, каким его  хочет  видеть
Наташа. Своим "метеоритным обменом" вы обеспечили себе еще одну каденцию в
Думе.
     - О! - сказал депутат  Орецкий.  -  А  если  сдвинуть  этот  метеорит
сильнее, я буду депутатом пожизненно?
     - Ну, - засомневался Фима, - связи, знаете ли, очень и очень  слабые,
все не рассчитаешь...
     Увидев, как мрачнеет лицо тестя, он быстро добавил:
     - Но я буду стараться.
     - Старайся, Фима, - сказал  Николай  Сергеевич,  не  подозревая,  что
поступает как агент мирового сионизма.


     Американцы не возражали. Совет Безопасности принял резолюцию, с  мыса
Канаверал в нужное время запустили три ракеты с ядерными зарядами,  и  мир
изменился. Об этом знал Фима, об этом  знала  Наташа.  Фима  знал  больше,
потому что были вещи, которыми он не делился даже с  женой.  Конечно,  его
волновала судьба тестя. Но, будучи космологом, он прекрасно  понимал,  что
принцип Маха, дополненный эйнштейновским принципом  относительности,  куда
универсальнее, чем это воображается дилетантам вроде астрологов.
     Меняя гороскоп депутата Орецкого при  помощи  трех  водородных  бомб,
Фима одновременно изменял судьбу всех людей и  стран.  Рассчитать  заранее
эти изменения было попросту невозможно, Фима и не пытался.


     В январе 2022 года семейство Златкиных сошло с  трапа  стратоплана  в
аэропорту Бен-Гуриона. Если вы найдете номер газеты "Время"  от  17  марта
2024 года, то сможете прочитать статью Доры Гик "Звездная абсорбция".  Это
- о Златкиных. Фотография Наташи и  Фимы  на  фоне  домашнего  компьютера.
Фотография детей - Натана и Алеши. А текст... Розовая водица.
     Но ведь у Златкиных действительно все  было  хорошо!  И  кто  бы  мог
подумать,   что   прекрасная   абсорбция   этого   семейства   тоже   была
предопределена  американскими  бомбами,   изменившими   орбиту   астероида
Шератон?


     - В общем-то, вы правы, - сказала  Наташа,  возвращая  мне  дискет  и
доливая кофе. - Неплохая работа для историка. С предком моим вы лихо...
     - Обиделись?
     - Нет, зачем же? Российская  Дума  -  та  еще  компания.  Но,  Песах,
неужели  вы  действительно  воображаете,  что  Фима  мог   рассчитать   на
компьютере все, к чему должно было  привести  изменение  орбиты  Шератона?
Новую астрологию? Натальную, юдиальную, медицинскую и все прочие?
     - Но последовательность событий...
     - После этого, как известно, не означает -  вследствие  этого.  Закон
криминалистики. Уверяю  вас,  мой  папочка  в  любом  случае  просидел  бы
депутатом до пенсии. Характер такой. Даже если бы я ему точно сказала, что
звезды против. А наша абсорбция... У меня, Песах,  характер  папочкин.  Не
заметили? Я очень люблю Фимочку, и Израиль я полюбила сразу, а вы  знаете,
чья это была идея - приехать? Конечно, моя! Фима замечательный ученый,  но
не от мира... Я в нем разочаровалась через час после знакомства.
     - Господи, Наташа, я ничего не понимаю! Вы любите Фиму, и  вы  в  нем
разочарованы?
     - Песах, вы историк, а не астропсихолог, это чувствуется.  Через  час
после нашего знакомства я поняла, что в астрологических расчетах Фима  мне
не поможет, он и не поймет даже,  чего  я  хочу.  Принцип  Маха,  подумать
только...  Конечно,  я  разочаровалась.  И  тогда  же  поняла,  какой   он
неприспособленный к российской жизни. Как цветок на асфальте. Разве не это
нужно девушке, чтобы полюбить?
     - Ну, хорошо. Ефим Златкин вам не помог, хотя я читал его работу...
     - Все это математика, а не искусство.
     - Пусть так. Но ведь астероид Шератон действительно был переведен  на
другую орбиту, и Фортуна на Землю не  упала,  и  множество  астрологов  не
знают, что делать...
     - А я знаю. Потому что астрология - наука оккультная, и новое  знание
является само, из интуиции, которую наука ни в грош не  ставит.  Если  вам
нужно для истории, запишите: это я подсказала Фиме вариант с Шератоном,  и
следствия все тоже вычислила я обычными астрологическими  методами,  но  с
учетом новой реальности. Я хотела, чтобы папа был депутатом, и  я  хотела,
чтобы мы с Фимой жили в Тель-Авиве. Пришлось  обрабатывать  три  натальные
карты, и если  вы  думаете,  что  это  легко,  когда  на  руках  маленький
ребенок...
     Да, господа, астролог Наталья Орецкая -  сильная  женщина,  личность.
Каково, а? Если женщине нужно ради отца и мужа изменить мир -  она  делает
это, не думая о последствиях. О том, к  примеру,  что  в  Чили  произойдет
землетрясение, и тринадцать тысяч человек погибнут. А если бы мир  остался
прежним, и все мировые линии не вздрогнули в  момент,  когда  американские
бомбы сталкивали Шератон с орбиты?
     - Я знаю, о чем вы думаете, - сказала Наташа, положив ладонь  на  мою
руку. - Конечно, случилось очень многое из того, что  не  случилось  бы  в
прежнем мире. Но ведь многое из того, что произошло бы там,  не  произошло
здесь. В том мире, согласно юдиальной карте Израиля, могла начаться  война
с Сирией, а в нашем, изменившемся, премьер Визель подписал договор...
     Мне почему-то казалось, что Визель подписал  бы  этот  договор,  даже
если бы Юпитер упал с неба ему на правую руку. Наш премьер -  личность  не
менее сильная, чем астролог Наташа. Но спорить об этом с женщиной? Голубые
глаза, пушистые волосы, спадающие на плечи пенной волной...  Пусть  спорят
другие.


     И вот я сижу перед  компьютером,  перечитываю  текст  и  размышляю  о
горькой доле историка. Что есть правда? Наташа действительно изменила мир.
Судьбы людей, стран, народов стали чуточку другими. Астрологи соберутся на
свой  съезд,  договорятся  об  изменениях  в  картах  и  будут  и   дальше
воображать, что понимают  суть  мироздания.  Пенсионер  Николай  Сергеевич
Орецкий будет встречаться со своими бывшими коллегами,  вспоминать  бурные
события своего депутатства и по гроб жизни благодарить дочь, сумевшую даже
небеса усмирить ради любимого папочки.
     А кто еще, кроме меня, знает правду? Фима, конечно. Спецслужбы  НАСА.
Все? Не знаю. Может, действительно, никто больше.
     А правда в том, что Фимочка, конечно, был вундеркиндом, и не от  мира
сего, но судьба тестя его совершенно не волновала. Видите  ли,  хотя  я  в
исторической науке всего лишь любитель, однако,  руководствуюсь  принципом
"доверяй, но проверяй". Я разговаривал с Ефимом Златкиным по  видео  перед
тем, как отправиться к его жене со своей  реконструкцией  событий.  Именно
Ефим назвал мне файлы и коды доступа к компьютерам НАСА в обмен на твердое
обещание не писать о том, что я узнаю, до  тех  пор,  пока  не  произойдут
какие-либо чрезвычайные события, которые меня от этого обещания освободят.
     Так вот, вундеркинд Фимочка, по уши влюбившись в Наташу, не предал ни
физику (как она надеялась), ни Израиль (как она думала). И не судьбу тестя
рассчитывал он на компьютерах  университета,  а  судьбу  мира  на  Ближнем
Востоке. И о результатах рассказал не жене, а военному атташе израильского
посольства. Я не знаю, какие колесики раскручивались  после  визита  Ефима
Златкина в особняк на Большой Ордынке. Вот вам  всего  лишь  конспективное
изложение правды об операции "Зверобой".
     В  ночь  на  23  марта  2021  года  американские  ракеты  с  ядерными
боеголовками уходят  на  перехват  цели,  которая  несется  с  космической
скоростью на расстоянии 19 миллионов километров от Земли.
     24 апреля цель достигнута.  Мировой  общественности  объявлено,  что,
согласно  предложению  Российской  Думы,  астероид  Шератон  переведен  на
орбиту, которая обеспечит нужное влияние на движение Фортуны, и штат Техас
может спать спокойно. И он действительно мог отныне спать спокойно, потому
что ядерные заряды на самом деле разнесли Фортуну  на  мелкие  осколки.  А
Шератон? А что Шератон... Он, как трепыхался между Венерой и Землей, так и
болтается там до сих пор. Астрономы могут его обнаружить, если захотят, но
ведь ищут они не там, где нужно...
     Помните красивый метеорный дождь летом двадцать четвертого года?  Это
осколки Фортуны.
     Операция осталась в секрете: американцы вовсе не хотели ни  посвящать
Думу в свои планы, ни совершать  "метеоритный  обмен",  нужный  разве  что
лично Николаю Сергеевичу Орецкому. А вот к рекомендациям ЦРУ, а  точнее  -
Моссада, а еще точнее - израильского военного атташе в Москве, а  если  уж
быть совсем точным - то некоего Ефима Златкина, американская администрация
все же прислушалась.
     И сирийский диктатор пошел на уступки.  Знал  бы  он,  что  натальная
карта его изменилась в одночасье, а судьба сделала вираж из-за  того,  что
какой-то физик по имени Фима слишком шибко верил в принцип Маха и  слишком
сильно любил свою жену Наташу. Не говоря уж об исторической родине.


     Вы спросите, почему я нарушил слово, которое дал Ефиму. Я  ничего  не
нарушил. Вы смотрели вчера по сорок девятому каналу  передачу  из  Пекина?
Китайцы решили послать  ракету  к  астероиду  Юнона.  С  научными  целями,
конечно. И с тремя водородными бомбами - тоже, надо полагать,  для  пользы
науки. Теперь понимаете? Астрологи дают не очень-то благоприятный  прогноз
Китаю на ближайший век. Вот они и решили...
     А  если  господин  палестинский  президент  Раджаби   запустит   свою
единственную, хранимую как зеница ока, ядерную ракету к астероиду Паллада?
Одним астероидом меньше, и вот уже Израиль отдает Яффо и Ашкелон. Нравится
перспектива? Мне - нет.
     И что же делать? Вот что такое звездные войны - вы сбиваете с  орбиты
астероид, а принцип Маха вместе с принципом  относительности  заботятся  о
том, чтобы ваш враг запросил пощады.
     А если Штаты в ответ собьют  астероид  Весту?  А  русские...  Ну,  те
замахнутся и бабахнут по Луне...
     И все. Нет, мне не страшно. Потому что я знаю еще одно. Ефим  Златкин
вернулся из Техаса к своей Наташе. С чего бы это?





                                П.АМНУЭЛЬ

                              ДОЙТИ ДО ШХЕМА




     В блоках памяти компьютеров Штейнберговского  института  можно  найти
массу любопытного. Особенно для историка.  Сотрудники  очень  настороженно
относятся к посетителям, и они правы. Обычно сюда приходят  люди,  которые
хотят узнать, как могла бы повернуться их жизнь, если бы они в свое  время
не совершили поступка, который на самом деле совершили. Немногие  верят  в
то, что миры, в которых они поступили когда-то иначе, существуют  реально.
Им кажется, что все это - игра воображения. Но почему бы и не  поиграть  -
все кажется таким реальным!
     Праздных посетителей  отсеивает  автоматический  контроль  на  входе.
Элементарно, кстати - проверяют альфа-ритм. Есть зубец -  значит,  человек
подвержен влиянию поля Воскобойникова, нет - значит, нет. Я  вот  оказался
неспособен. Для историка это, кстати, неплохо, иначе я просто запутался бы
в альтернативах, которые сам же и успел создать во Вселенной  за  неполные
сорок лет пребывания в этом лучшем из миров.
     Михаэль  Ронинсон,   напротив,   обладал   ярко   выраженным   зубцом
Воскобойникова. Поэтому, когда он, пройдя обычный контроль, оказался перед
столом Доната Бродецки, у дежурного и тени сомнения не возникло в том, что
новый посетитель ничем не отличается от  десятков  прочих.  Впрочем,  одно
отличие было, причем бросалось в глаза: Ронинсон был одет в черный костюм,
белую рубашку, а на голове, несмотря на жару, сидела большая черная шляпа.
Под шляпой, несомненно,  находилась  черная  же  кипа,  но,  поскольку  на
протяжении всего разговора посетитель шляпу не  снял,  убедиться  в  своем
предположении Поллок не сумел.
     Хочу сразу предупредить - хотя многие из глав моей "Истории  Израиля"
написаны по материалам, не имеющим однозначного  подтверждения,  все,  что
связано с делом Михаэля Ронинсона, надежно  документировано,  и  потому  я
ручаюсь за каждое слово и каждый поступок, какими бы невероятными они  вам
ни показались.
     Итак,  посетитель  в  черной  шляпе  вошел  в   холл   Штейнбергского
института, миновал церебральный контроль, был фиксирован  компьютером  как
потенциальный реципиент, твердым шагом подошел  к  столу  регистрации,  за
которым сидел в тот день Донат Бродецки, и сказал:
     - Шалом у врача. Я требую закрыть этот ваш  институт,  поскольку  его
существование противоречит воле Творца.
     Бродецки, глядя на экран компьютера, где высвечивались данные "бдики"
нового посетителя, ответил стандартной фразой, поскольку смысл  сказанного
человеком в шляпе еще не дошел до сознания дежурного:
     - У вас, господин, отличный зубец Воскобойникова, думаю, вы  получите
все, за чем пришли.
     - Я рад, что вы со мной согласны, - радостно сказал посетитель,  -  и
если  вы  готовы  немедленно  закрыть  это  заведение,  то  нужно  сделать
сообщение для прессы.
     - Прошу прощения, господин,  -  удивился  Бродецки,  -  разве  вы  не
собираетесь подвергнуться тесту Штейнберга?
     Черная борода посетителя затряслась от возмущения:
     - Нет! Я сказал...
     - Я слышал, - прервал  его  Бродецки,  усомнившись  в  тот  момент  в
умственных способностях стоявшего  перед  ним  человека.  -  К  сожалению,
закрыть институт не в моей компетенции.
     - В таком случае я пройду к вашему начальству.
     Только в этот момент, переломный для  истории  Института  Штейнберга,
Бродецки осознал, что разговор с самого начала  велся  на  чистом  русском
языке. Это и определило его дальнейшее поведение.  Он  встал,  повесил  на
окошко табличку "сагур змани" и вышел из-за  стола.  Посетителей  в  такую
жару было мало, двое других дежурных скучали и читали газеты,  можно  было
позволить себе лично разобраться с чернобородым и, возможно, даже  научить
его манерам вести беседу.
     - Пойдемте вот сюда, под пальму, - сказал  Бродецки,  -  и  поговорим
спокойно.
     Место было действительно укромным, почти не просматривалось из холла,
два диванчика создавали уют, а шипящий бойлер обещал умеренное наслаждение
растворимым кофе или чаем "Высоцки".
     Через три минуты, в  течение  которых  Бродецки  вопросы  задавал,  а
посетитель отвечал, выяснилось следующее. Михаэль Ронинсон репатриировался
из Молдавии в 2023 году. В Бендерах работал на заводе, но было  ему  тошно
жить, и причину этого он понял, когда случайно  оказался  перед  пасхой  в
местной синагоге. Пришел купить мацу для старушки-соседки, послушал рави и
осознал свое истинное назначение. Не то, чтобы рави  обладал  красноречием
Цицерона или убедительностью  Рамбама  -  просто  слова  служителя  культа
оказались "в резонансе" с настроением Михаэля, который в свои тридцать два
никак не мог понять, для чего он живет на этом свете.
     Через год Ронинсон репатриировался  в  Израиль,  поскольку,  как  ему
казалось, в родных Бендерах не мог бы служить Творцу  с  тем  рвением,  на
какое оказался способен. Возможно, для иного  еврея  главное  -  соблюдать
заповеди самому и не вмешиваться в дела соседа.  Ронинсон  же  считал  для
себя обязательным втолковывать каждому встречному еврею  сущность  Торы  и
настаивать на том, что жить нужно не просто по совести, но  и  по  закону,
ибо закон суть причина, а совесть и все остальные положения морали -  лишь
следствия. Миссионерство противно иудаизму,  но  Михаэль  не  считал,  что
осуществляет миссию, ибо вовсе не гоям объяснял он законы Моше, а  евреям,
которые уже фактом своего рождения были  обязаны  соблюдать  все  шестьсот
тринадцать заповедей.
     Никаких родственников у Ронинсона не было, а жена ушла от него еще до
того, как Михаэль осознал свое призвание. Вероятно, поняла  во-время,  что
характером  муж  весь  пошел  в  пламенного  революционного  борца   Якова
Свердлова - был столь же нетерпим к чужому мнению и  столь  же  убежден  в
правильности своих поступков. Наверно, ей повезло.
     В Израиле Михаэль Ронинсон, естественно,  начал  обучение  с  азов  в
иерусалимской  ешиве  "Шалом"  и,  возможно,  провел  бы  в  стенах  этого
заведения всю жизнь, если бы однажды не  прочитал  в  газете  "Маарив"  об
открытии   Института   Штейнберга,   об   эффекте    Воскобойникова,    об
альтернативных мирах и сдвоенной реальности.
     В его голову пришла простая мысль, и он вынашивал ее, пока  не  решил
действовать, после чего, естественно, спросил совета и разрешения у своего
рави. Дискуссия между Михаэлем Ронинсоном и рави Бен Лулу -  единственное,
пожалуй, недокументированное место в этой истории, и потому не стану  даже
и  излагать  ее,  хотя  могу,  в  принципе,  реконструировать,   пользуясь
некоторыми намеками. Главное -  разрешение  действовать  Михаэль  получил.
После чего сел в автобус и отправился в Институт Штейнберга.


     Дежуривший в  тот  день  Донат  Бродецки  тоже  был  репатриантом  из
пределов бывшего СССР. Знал об этом, но жизнь свою  в  городе  Брянске  не
помнил, поскольку провел на доисторической родине всего год, из них восемь
с половиной месяцев - в материнской утробе. Но русский язык знал не  хуже,
чем те господа, что приезжали  с  последней,  постдемократической,  алией.
Родители Доната были  специалистами  по  славянской  культуре,  в  Израиль
поехали, будучи уверенными в том, что работать придется метлой и  шваброй,
но жить в стране, которая тихонько скатывалась назад - от рынка в  светлое
коммунистическое прошлое, - не имели желания.
     Известно, что в стране, текущей молоком и  медом,  случаются  изредка
чудеса  -  вскоре  после  приезда  супруги  Поллок  узнали  о   том,   что
Иерусалимскому университету позарез нужны слависты для работы с книгами по
антисемитизму, подаренными санкт-петербургской публичкой. Судьба сложилась
удачно.  Единственный  сын  тоже  нашел  свой  путь  -  стал   биофизиком,
участвовал  в  теоретическом  обосновании  только  что  открытого   метода
альтернатив, организации  Штейнберговского  института.  Здесь  и  работал,
принимая посетителей, жаждавших поглядеть на упущенные ими возможности.
     В  Бога  Бродецки  не  верил  -  бывает,  не  каждому  ведь  дано.  К
собственному недостатку он относился  с  пониманием,  но  и  людей,  свято
верящих в Творца, он понимал тоже. Единственное, чего Бродецки не  понимал
и не хотел принять - это неожиданные и не столь уж  редкие  случаи,  когда
взрослый уже оле хадаш ми Русия обращался к Богу  со  рвением,  казавшимся
Донату подозрительным. Он не любил людей,  старавшихся  быть  святее  Папы
римского. Фигурально, конечно же, не  при  иудеях,  будь  сказано.  Именно
поэтому после трех минут общения Бродецки проникся  к  Ронинсону  чувством
неприязни. Вовсе не черная шляпа и прочие атрибуты религиозности были тому
причиной, а исключительно факты из биографии посетителя.
     - Честно говоря,  -  сказал  Донат,  -  я  не  очень  понял,  что  вы
предлагаете.
     - Закрыть институт, ибо он неугоден Творцу.
     - Чтобы поставить точки над i, скажу, что я недостаточно  компетентен
и не могу  принимать  такое  решение.  А  начальства  сейчас  нет.  Но  я,
исключительно в познавательных целях,  хотел  бы  знать,  почему,  скажем,
завод по сборке атомных бомб Творцу угоден, а наш, сугубо мирный, институт
необходимо принести в жертву.
     - Не нужно иронизировать,  -  обиделся  Ронинсон.  -  Неужели  вы  не
понимаете, что  все  ваши  альтернативные  миры  не  имеют  к  реальности,
созданной Творцом, никакого отношения?
     - Объясните, - предложил Бродецки и поглядел на часы: до  обеда  было
еще сорок минут, посетителей сегодня не густо, почему бы  и  не  послушать
этого  Ронинсона?  В  конце  концов,  разве  не  входит  в  его,   Доната,
обязанности предоставлять в распоряжение посетителей Института кабину  для
погружения в альтернативный мир и присутствовать при этом,  чтобы  снимать
объективные показатели и остановить сеанс в случае опасности для здоровья?
И если Ронинсон желает провести отведенные ему по программе полчаса  не  в
кабине перемещений, а в холле под пальмой, то это его личное дело, не  так
ли?


     В сущности, аргумент Ронинсона был прозрачно ясен.  В  Торе  сказано,
что Творец избрал народ свой и дал ему землю Израиля в вечное пользование.
Один народ. Одну землю. Творец выбрал сам и не оставил людям  альтернатив.
Так?
     -  Так,  -  сказал  Бродецки,  вовсе  не  желавший  опровергать  волю
Господню, но уже понявший, куда клонит посетитель.
     - Теория Штейнберга утверждает, - продолжал Ронинсон, - что в мире во
все времена осуществлялись обе альтернативы: и та, что выбрали вы,  и  та,
что вы не выбрали. Значит ли это, что выбор Моше - войти в землю  Израиля,
- не единственный? И что в мире  реально  существует  иная  возможность  -
когда народ не послушался Моше и не  вошел  в  землю  Ханаанскую?  И  даже
возможность, когда сам Моше  отказался  от  своего  выбора,  нарушив  волю
Творца? И больше того: каждый из  людей,  осуществляя  выбор,  создает  во
Вселенной, как вы утверждаете, альтернативный мир, и в этом  мире  -  свой
Израиль? И в бесконечности альтернативных миров, созданных во Вселенной со
времен Авраама, существует бесконечное  число  Израилей?  Все  это  просто
нелепо! Ибо создавать миры может только  Он,  а  множество  Израилей  даже
помыслить нельзя, поскольку Творец дал нам землю эту в единственном числе!
     Подумав,   Бродецки   вынужден   был   признать,   что   противоречие
действительно существует. А что он мог делать?  Отнекиваться,  утверждать,
что не понял аргументацию? Донат был честным  человеком  и  признал:  если
прав Ронинсон, то все, что происходит в Институте Штейнберга суть не более
чем галлюцинации, что, кстати, тоже противно воле Творца. Короче говоря  -
либо Творец, либо наука, обычное дело.
     - Я даже и не знаю, что вам предложить,  -  пробормотал  Бродецки.  -
Даже если вы сами прошвырнетесь по вашим альтернативным  реальностям,  то,
вернувшись, будете утверждать, что это всего лишь галлюцинации...
     - Безусловно, - твердо сказал Ронинсон.
     - Боюсь, что наши позиции полярны, и общего языка нам не найти.
     - Поэтому я и требую закрытия Института, - кивнул Ронинсон, -  многое
можно простить  людям,  не  соблюдающим  мицвот,  но  когда  они  начинают
тиражировать землю Израиля...
     Бродецки  встал.  Ему  казалось,  что  разговор  окончен.   Аргументы
посетителя были ясны и любопытны, к общему знаменателю прийти не  удалось,
значит - до встречи в лучшем из миров. Ронинсон встал тоже.
     - Есть лишь один способ доказать вам, что вы неправы, - сказал он.
     - Какой? - рассеянно спросил Донат,  мысленно  уже  видевший  себя  в
кафетерии.  Потом  он  неоднократно  проклинал  себя   за   этот   вопрос,
сорвавшийся чисто механически - у него вовсе не  было  желания  продолжать
диалог.


     - Предположим, что  ваш  Штейнберг  не  ошибся.  Предположим,  что  в
мироздании, каким его задумал Творец, реально осуществляются все возможные
альтернативы. Как совместить это с совершенно очевидным фактом, что  земля
Израиля одна, и никакой альтернативы у нее нет?
     Ронинсон повторял  этот  вопрос  уже  четвертый  раз.  Они  сидели  в
институтском  кафетерии,  здесь  было  прохладно,  однако,  на   странного
посетителя все оборачивались.
     - Я думаю, что никак это не  совместить,  -  также  в  четвертый  раз
отвечал Бродецки. - Поймите, Михаил, вот я вам рисую... Видите, эта  линия
- наш мир. Вот в  этой  точке  вы  принимаете  какое-то  решение.  Скажем,
заказать или не заказать кофе. Заказать? Хорошо. Гверет, од паамаим  кафе,
бэсэдэр? Ну вот, решение принято, и линия раздвоилась. Вот на  этой  линии
мы с вами и с кофе. А вот на этой - мы с  вами,  но  без  кофе.  На  обеих
линиях мы с вами, и на обеих, естественно,  Израиль.  Но  это  уже  разные
миры, и развиваться они теперь будут по-разному.  Как  же  в  двух  разных
мирах может быть один и  тот  же  Израиль?  Да,  отличия  могут  оказаться
пренебрежимо малыми, но они есть. Как вы не хотите понять?
     - Я понимаю. Понять не хотите вы. Что бы вы ни  рисовали,  какое  это
имеет значение по сравнению с тем, что Творец дал нам одну  землю  и  один
раз?
     - О Господи...
     - Минутку, - сказал Ронинсон. - Я знаю, как нам решить этот спор. Все
очень просто. Допустим, я хочу уничтожить эту землю. Мою землю -  Израиль.
Я делаю это. Значит, образуются две линии - по-вашему.  На  одной  Израиль
есть, на другой его нет. Если это так, то правы  вы.  Но  поскольку  этого
просто не может быть, то такой  опыт  безусловно  докажет,  что  весь  ваш
Институт - чепуха.
     - Надеюсь, вы это не серьезно?
     - Что? Уничтожить Израиль? Почему нет? Я-то знаю: что бы ни  делал  я
или кто угодно, включая  любого  арабского  диктатора,  с  землей  Израиля
ничего случиться не может. С нами, евреями, да - такой  уж  мы  народ.  Не
стали менее жестоковыйными с тех давних времен. Но земля эта дана  Творцом
и...
     - Понял, понял... Теоретически согласен. Практически не получится. Вы
что - хотите взорвать здесь атомную  бомбу?  Сами  сделаете?  Я  прошу  не
забывать - ведь проверить вашу идею мы сможем только в том случае, если вы
лично займетесь уничтожением Израиля.  Эль  Заид  не  в  счет  -  это  его
альтернативы, а вы сможете побывать лишь в  тех  мирах,  которые  создаете
сами.
     -  Знаю,  -  сказал  Ронинсон.  Он  все  больше  воодушевлялся,  даже
улыбаться начал, растеряв мгновенно всю свою видимую суровость, и Бродецки
с   удивлением   обнаружил,   что   посетитель   становится    похож    на
студента-физика, которому неожиданно пришла в голову блестящая идея нового
эксперимента.
     - Ну, раз знаете, так что же мы тогда обсуждаем?  -  резонно  спросил
Донат.
     Вот этого вопроса задавать не  стоило.  Ронинсон  встал  и  сказал  с
церемонным поклоном:
     -  Очень  приятно  было   познакомиться.   Беседа   оказалась   очень
плодотворной. Теперь я знаю, что нужно делать.
     - Чтобы уничтожить Израиль? - спросил Бродецки.
     - Чтобы доказать, что это невозможно, - отрезал Ронинсон и вышел.


     В последующие две недели не  произошло  ровно  ничего.  Жара  немного
уменьшилась,  и  количество  посетителей  в   Институте,   соответственно,
возросло. Донат дежурил теперь по вечерам и занимался  обработкой  данных,
накопленных за  время  дневных  посещений.  Попадались  весьма  любопытные
случаи. Бригадный генерал из Соединенных Штатов, специально  приехавший  в
Израиль, чтобы побывать в Институте,  решил,  например,  посетить  мир,  в
котором не произошло американо-китайского конфликта.  Оказывается,  именно
он, в сущности, этот конфликт спровоцировал, когда был начальником военной
базы на Филиппинах. И хотел теперь знать, каким бы стал мир, если бы в  то
злосчастное утро 2018 года он не поднял по тревоге звено F-16 и не  бросил
на перехват китайского МИГа. Запись была четкой, генералу удалось  попасть
в желаемую альтернативу с первой попытки, и ничего хорошего для себя лично
он там не обнаружил: снятие с должности,  трибунал,  добровольный  уход  в
отставку, тихая ферма в Техасе, старость и  воспоминания  о  неслучившихся
победах. Генерал покинул Институт, уверенный в том, что решение  атаковать
было правильным. Зачем ему  тихая  сельская  старость?  А  зачем  тебе,  -
подумал Бродецки, - тринадцать тысяч погибших в этом конфликте,  вызванном
твоей уставной бдительностью? Для  них-то  уже  нет  и  не  будет  никаких
альтернатив, и почему, черт побери, тебе на это плевать?
     Впрочем, говорил Донат сам с собой, потому что генерал  давно  отбыл,
удовлетворенный тем, что живет в мире, где принял правильное решение.
     Перед уходом Бродецки машинально заглянул в свою  почтовую  ячейку  и
оба найденных там письма захватил  с  собой,  чтобы  прочитать  дома.  Но,
добравшись до квартиры, он о письмах, спрятанных в дипломат, успел забыть.
Посмотрел "Мабат"  (опять  на  территории  государства  Палестина  "мелкие
волнения", закончившиеся гибелью восьми человек в Шхеме и Хевроне,  хорошо
хоть среди еврейских поселенцев пострадавших нет), и лег спать  с  тяжелой
головой.
     Он и утром не сразу вспомнил о письмах. Спустился к почтовому  ящику,
который оказался пустым, и лишь вернувшись, подумал о пакетах,  лежащих  в
дипломате. Первое письмо - от начальника  отдела  с  просьбой  представить
месячный отчет. Ерунда, рутина. Второе - с иерусалимским обратным  адресом
- было от некоего Ронинсона, которого Донат не знал.  Он  вскрыл  конверт,
обнаружил лист бумаги с русским текстом и только тогда вспомнил  странного
посетителя.

     "Уважаемый господин Бродецки!
     Мне удалось осуществить задуманное. С помощью Б-га я  нашел  решение,
которое легко проверить и которое, без  сомнения,  однозначно  докажет  не
только и даже не столько мою личную правоту,  сколько  правоту  Торы.  Для
того, чтобы вы сами смогли убедиться в истинности моих слов, я  прибуду  в
Институт в 12 часов 22 августа, и согласен подвергнуться воздействию  поля
Штейнберга, хотя это и противоречит моим представлениям о традициях. Но  в
данном случае есть более важные мицвот, которые необходимо исполнить,  что
подтвердил мой рави, без разрешения которого я не осмелился бы на подобный
опыт.
     С уважением..."


     В письме были,  по  мнению  Доната,  по  крайней  мере  две  загадки.
Во-первых, что значит "удалось осуществить задуманное"? Он  несколько  раз
перечитал текст,  а  потом  внимательно  просмотрел  газеты  за  последнюю
неделю. Никаких эксцессов не обнаружил. Президент Палестины Мохаммед  Дауб
сделал, правда,  довольно  двусмысленное  заявление  относительно  статуса
Акко, но это не могло удивить, поскольку уважаемый деятель еще  не  сделал
ни одного заявления, которое  нельзя  было  бы  назвать  двусмысленным.  В
Иерихоне взорвалась бомба и был причинен ущерб зданию муниципалитета. Но в
здании никого не было и быть не могло, поскольку его несколько дней  назад
подготовили для капитального ремонта. Ответственность за взрыв, к тому же,
взяла  на  себя  организация  "Палестинская  честь",  в  которой  Ронинсон
состоять не мог по той  простой  причине,  что  рожден  был  евреем.  Нет,
решительно ничего плохого  с  землей  Израиля  не  произошло.  Что  бы  ни
натворил Ронинсон, это не могло иметь судьбоносного значения.
     И во-вторых, зачем вообще нужно было писать письмо,  если  автор  мог
без проблем придти в Институт и, если уж он  хотел  иметь  дело  именно  с
Донатом, обратиться лично к  нему  с  просьбой  о  предоставлении  кабины.
Правда, могло, конечно, оказаться, что Бродецки в это время не дежурит или
находится в отпуске, а Ронинсон не хотел бы излагать свою гипотезу  новому
человеку, потому и послал письмо с предупреждением. Возможно. А  возможно,
и нет. Во всяком случае, ждать до назначенного Ронинсоном срока оставалось
всего три часа.
     На работу Донату нужно было к четырем, но он быстро собрался и  ровно
в полдень вошел в холл Института, обнаружив Ронинсона нервно расхаживающим
по холлу.
     - Так что же вам удалось сделать с нашей  землей?  -  не  без  иронии
спросил Бродецки несколько минут  спустя,  когда  они  остались  вдвоем  в
операторской,  заполнив  предварительно  бланк  посещения  и   просьбу   о
перемещении в альтернативный мир.
     - Именно это я и хочу узнать, - сказал Ронинсон.
     - Не понял вашу мысль... Если вы что-то сделали, то...
     - Это вы не поняли, что удивительно. Вот  ваша  бумага,  ваш  чертеж,
видите,  вот  раздваивается  линия,  образуя,   по   вашим   словам,   два
альтернативных мира.
     - Ну да, однако...
     - По этой линии развивается мир, по вашим словам, если я делаю нечто.
Например, как вы сказали, заказываю  чашку  кофе.  А  по  этой  линии  мир
развивается, если я не делаю того, что хотел. Остаюсь без кофе, к примеру.
Почему же вы думаете, что я обязательно должен что-то...
     - О черт! - сказал Донат. -  Я  понял.  Вы  самостоятельно  дошли  до
второй теоремы Штейнберга.
     - Не знаю, до чего  я  дошел.  Прежде  всего  я  дошел  до  нарушения
множества мицвот, и если бы не разрешение рави...
     - Не будем о рави, - Донат не хотел начинать дискуссию на религиозную
тему, где поражение ему  было  обеспечено.  -  Вы  совершенно  правы.  Вам
достаточно продумать некий поступок и оказаться перед  дилеммой  -  делать
или не делать. Вы можете решить ничего не делать и окажетесь вот  на  этой
линии, но в момент решения возникнет и вторая линия - где вы действительно
начали осуществлять задуманное. Господин  Ронинсон,  что  же  вы  надумали
сотворить с землей Израиля? И  что  вы  сотворили  с  этой  землей  в  том
альтернативном мире, где вам удалось выполнить решение?
     Ронинсон глубоко вздохнул. Снял шляпу, положил ее на стол, вытащил из
кармана брюк сложенный вчетверо носовой  платок,  расправил  его  и  вытер
вспотевший затылок. Все это он проделал медленно, то ли  обдумывая  ответ,
то  ли,  как  решил  Донат,  следивший  за   посетителем   с   нараставшим
раздражением, вовсе не зная, что ответить.
     - Ничего особенного, - сказал Ронинсон. - Я не хочу, чтобы  вы  знали
это до окончания сеанса. Опыт должен быть чистым, верно?  В  моем  кармане
запечатанный конверт, где  я  описал  все,  что  намеревался  сделать.  Мы
вскроем конверт после того, как я побываю в том мире, который,  по  вашему
мнению, возник в тот момент, когда я решил...
     - Послушайте, - не выдержал Донат, - что вы все время повторяете  "по
вашему мнению"? Давайте приступим. В конце концов, вы  отправитесь  в  мир
вашего решения, а не моего, я там не могу побывать никак,  поскольку  даже
не знаю о содержании...
     - Именно потому я и не говорю вам о нем - чтобы вы  не  помешали  мне
там выполнить задуманное.
     В логике Ронинсону отказать было  трудно.  Снять  кипу  он  отказался
наотрез, и Донату  пришлось  использовать  метод  косвенного  воздействия,
который обычно не давал гарантии. Альфа-ритм Ронинсона прекрасно  подходил
для  восприятия  излучения  Штейнберга,  но  надежней  было  бы,  конечно,
наклеить электроды на макушку.
     Все  дальнейшее  представилось  Донату  сюрреалистическим   кошмаром,
фильмом ужасов.
     Ронинсон с видимым удовольствием сел в  невидимое  перекрестье  лучей
Штейнберга и отбыл в свой  альтернативный  мир  с  загадочной  улыбкой  на
губах. Сеанс был рассчитан на десять минут  реального  времени  -  сколько
субъективного времени пройдет для Ронинсона в том мире, где  он  окажется,
зависело исключительно от его воли, желания и психофизической  подготовки.
Обычно никто не  задерживался  "там"  более  чем  на  сутки  -  даже  если
альтернативный мир оказывался как две капли воды подобен этому.
     Через две минуты - Бродецки следил по лабораторным часам - черты лица
Ронинсона начали неуловимо меняться.  Исчезла  улыбка,  меж  бровей  легла
морщина,  придавшая  лицу  выражение  мрачной  уверенности.  Губы   крепко
сжались. Телеметрия показала, что сердце Ронинсона бьется  все  чаще,  это
случалось  со  многими  и  обычно  проходило  бесследно.  Донат  продолжал
следить, готовый в любое мгновение прервать сеанс.
     И не успел.
     Тело Ронинсона вдруг подпрыгнуло, будто его ударили снизу, и  на  пол
потекла красная струйка. Глаза широко раскрылись, но взгляд был  пуст.  Из
горла вырвался хрип, после чего на краях  губ  появилась  кровь.  Ронинсон
наклонился вперед и упал с кресла на пол, лицом вниз, и на спине  у  него,
под левой лопаткой, растекалось пятно, более черное, чем чернота  костюма,
и Донат, потерявший всякую способность  соображать,  точно  знал,  тем  не
менее, что это - кровь.
     Наверно, он закричал.  Сам  он  потом  не  мог  дать  вразумительного
описания ни своего поведения, ни своих мыслей. Скорее всего, издав  вопль,
поднявший на ноги половину Института, Бродецки стоял над  телом  Ронинсона
до того момента, когда в комнату ворвались сотрудники. Кто  именно  вызвал
полицию, тоже осталось неизвестным.


     "Земля Израиля одна. Ее дал  нам  Творец,  и  решение  это  не  имеет
альтернативы. Мы можем убить  себя,  это  мы  и  делаем  сейчас.  А  Земля
обетованная? Что станет с ней?
     Я решил - дойду до Шхема..."


     Нижняя часть листа отсутствовала, оторванная грубой рукой.
     Допрос в  полиции  продолжался  до  вечера.  Донат  вышел  на  улицу,
совершенно опустошенный. Ему никогда прежде не приходилось  видеть  крови,
фильмы  и  телевизионная  хроника  не  в  счет.  Кровь  на   экране   была
ненастоящей,  даже  если  показывали  репортаж  с  места  катастрофы   или
убийства. От вида окровавленного тела в программе "Мабат" не подступала  к
горлу тошнота - да, была печаль, гнев, желание отомстить, если речь шла  о
жертвах арабского террора, нисколько не уменьшившегося  после  образования
государства  Палестина,  но  не  было  физиологического  ужаса  и  желания
спрятаться.
     Он столько раз повторил свои показания, что в конце концов  сам  стал
воспринимать их почти как литературное творчество. Наверно, это помогло  -
иначе, оставшись наедине с собой, он сошел бы с ума. Так  думал  Бродецки,
вернувшись в свою квартиру. На вопрос о том, как это могло  произойти,  он
честно отвечал "не знаю", полиции это не нравилось, да он  и  сам  полагал
свой ответ нелепым. Потому что  на  самом  деле  существовало  единственно
возможное решение.
     Михаэль Ронинсон, будучи в альтернативном мире, получил  удар  ножом.
Теория, вообще говоря, не допускала материального переноса из мира в  мир,
но  любая  теория  верна  лишь  до  тех  пор,  пока  ее   не   опровергает
один-единственный факт.
     К двум  часам  ночи  картина  трагедии  выстроилась  в  мозгу  Доната
достаточно логично - за исключением единственного звена: он пока так и  не
знал, что именно решил сотворить (и сотворил-таки - пусть и в  ином  мире)
Ронинсон.
     В семь утра Бродецки сел в иерусалимский автобус, а в девять входил в
ешиву "Шалом". Рави Бен Лулу был сморщенным старичком с белой бородой,  но
голос его оказался неожиданно звучным - голос человека, привыкшего  читать
Тору перед большой аудиторией.
     - Я ждал тебя, - сказал рави, предложив Донату сесть. -  Михаэль  мне
все рассказывал, и когда это случилось...
     Бродецки  молча  протянул  старику  переписанный  им  текст   записки
Ронинсона.
     - Оригинал в полиции, - сказал он,  когда  рави  закончил  читать.  -
Листок был порван.
     - И ты хочешь знать, не говорил ли Михаэль...
     - Да, это важно, чтобы узнать правду.
     - Я скажу тебе правду. Не твою правду -  это  правда  ученого.  И  не
полицейскую правду - это правда криминалиста.
     - Правда одна...
     - Истина одна, а правда лишь часть ее и потому может быть  разной.  Я
скажу свою правду, ибо истину знает лишь Творец.
     Донат вздохнул, ему было не до спора.
     - Михаэль долго говорил со мной, - продолжал рави, - и мы спорили. Мы
оба не сомневались в том, что земля Израиля дана евреям, что она  одна  во
всех мирах и временах. Но Михаэль утверждал, что способен это доказать.  Я
думал тогда и думаю сейчас, что  нелепо  доказывать  положения  Торы,  это
граничит с сомнением в собственной вере... Но есть свобода воли. Штейнберг
ведь  тоже  из  этого  исходил,  конструируя  свою  теорию  альтернативных
миров...
     Речь рави текла  плавно,  он  говорил  вещи,  очевидные  для  Доната,
сомнительные и вовсе неприемлемые, но пока ни на  йоту  не  приблизился  к
ответу на заданный ему вопрос. Прошло, судя по часам, на которые то и дело
посматривал Бродецки, минут пятнадцать, после чего рави  Бен  Лулу  смолк,
вопросительно посмотрел на Доната и развел руками.
     - Я надеюсь, ты понял мою мысль, - сказал он.
     Бродецки встал.
     - После вчерашнего я что-то плохо соображаю, - пожаловался он.
     - Я думал, тебе уже все понятно... Ну хорошо. Вот тебе аналогия. Если
ты бьешь кулаком по мягкому дивану, он прогибается, в нем  остается  след,
верно? А если - по твердой стене? Ты лишь сбиваешь пальцы.  Ты  меняешься,
стена - нет. Теперь ты понял меня?
     Донат понял. Он попрощался и пошел к двери, он закрыл дверь за  собой
и, пройдя через холл, вышел на людную иерусалимскую улицу, он дошел пешком
до таханы  мерказит  и  сел  в  свой  автобус.  Но  все  это  он  совершал
автоматически, потому что был погружен в свои мысли.
     Возможно, раввин прав. Даже лишь задумывая зло этой земле, навлекаешь
на себя удар. Теория не показывает  подобного  развития,  но  раз  уж  это
произошло, значит, нужно подправить теорию, и  это  сделают  люди  поумнее
Доната. Но если рави сказал лишь правду, но не  истину?  Если  Ронинсон  в
том, альтернативном, мире своего решения отправился, скажем, в Шхем, чтобы
заложить у его  ворот...  что?  Неважно  -  он  отправился  в  независимое
государство Палестина, нелегально (а как иначе?) пересек  границу,  и  был
заколот - не террористом, а палестинцем, который охраняет от посягательств
свой дом и свою землю. Свою. Пусть с  его  точки  зрения,  но  -  свою.  У
каждого своя правда. А истина одна. Творец знает ее. Но  и  я,  -  подумал
Донат, - имею право ее знать.


     На  следующее  утро  после  похорон  Ронинсона  сотрудник   Института
Штейнберга  Донат  Бродецки  нелегально  пересек   израильско-палестинскую
границу в районе  Калькилии.  Нарушение  контрольно-следовой  полосы  было
немедленно   зафиксировано,   началось   прочесывание,   но   палестинские
полицейские обнаружили нарушителя  лишь  через  двенадцать  часов.  Так  и
осталось неизвестным - где провел Бродецки половину суток. Тело  нашли  на
склоне оврага неподалеку от Шхема. Оно еще не успело остыть. Сутки ушли на
препирательства  -  палестинцы  не  желали   выдавать   труп   израильским
пограничникам. По одной из версий, на которой настаивал  депутат  Кнессета
Амнон Гурвич, Бродецки был убит палестинцами, хотя на теле и отсутствовали
явные признаки насилия. Комиссия по  расследованию  инцидента  эту  версию
отвергла, но и не сумела в  результате  предложить  удовлетворившего  всех
объяснения.
     Выступление рави Бен Лулу по третьей  программе  телевидения  было  с
пониманием воспринято религиозной частью  населения  и  поддержано  обоими
главными раввинами. Что до секулярной публики, то  слова  рави  о  "земле,
которая мстит любому посягательству на свою единственность и  божественную
сущность", были восприняты  людьми  неверующими  с  иронией.  Общеизвестно
высказывание министра туризма Йосефа Вакнина о  том,  что  земля,  которая
терпит создание на ней государства Палестина,  не  может  претендовать  на
некие особенные качества.
     Впрочем, что могли изменить  все  эти  споры  в  судьбе  Ронинсона  и
Бродецки, которую выбрал они сами?


     Еще год назад я не смог  бы  опубликовать  этот  рассказ  в  "Истории
Израиля", поскольку ни одна  из  версий  не  имела  достоверного  научного
обоснования.  Неделю  назад  в  "Трудах  Штейнберговского  общества"  была
опубликована  заметка  доктора  Баруха  Карива.  Конечно,  это   тоже   не
окончательное решение. Не истина, как говорил рави Бен Лулу, а всего  лишь
правда. Но, по крайней мере, автор использовал  альтернативную  математику
пространств, что заставляет лично меня отнестись к его выводу с уважением.
     Каждый человек  -  бесконечно  сложное  существо,  потому  что  живет
одновременно в  бесконечном  множестве  им  же  созданных  миров.  Но  все
варианты судьбы неизбежно сливаются в одну точку в момент смерти. Никто не
может прожить в одном мире  тридцать  лет,  а  в  другом  -  сто.  Михаэль
Ронинсон был  убит  в  своем  "альтернативном"  пространстве,  но  не  мог
продолжать жить и здесь. Надо полагать, что Бродецки  догадался  об  этом,
решил проверить (он ведь считал себя ответственным за трагедию) и  доказал
своей смертью, что идея была правильной.
     И не этим ли объясняются всем известные, но до последнего времени  не
имевшие  объяснения,  совершенно  неожиданные   смерти   здоровых   людей?
Неожиданная гибель человека в огне? Раны на теле, возникающие без  видимых
причин? Да много чего еще!
     Это - правда ученого. Но если хотите знать мое  мнение,  то  я  почти
уверен, что в записке Ронинсона не было никаких указаний на то, что именно
он намерен был совершить. Да, дойти до Шхема и... Все. Он был убежден, что
Земля не позволит ему выжить. Это была его правда.
     А вопрос остался. Земля Израиля - одна ли во всех мирах?





                                П.АМНУЭЛЬ

                    НА СЛЕДУЮЩИЙ ГОД - В ИЕРУСАЛИМЕ




     Хобби бывают всякие. На той еще родине я знал  человека,  который  на
досуге  рисовал  облака.  Невинное,  казалось  бы,  занятие,  но  в  ясный
безоблачный день он чувствовал себя отвратительно, не находил себе  места,
и все домашние молили  Бога,  чтобы  тот  послал  на  небо  хоть  какое-то
завалящее облако.
     Что до Иосифа Лямпе,  то  его  хобби  и  вовсе  выходило  за  пределы
разумения  соседей.  Представьте  себе  небольшой  израильский  городок  в
пустыне Негев - Офаким, скажем, или Арад. Все так красиво, безумно  скучно
и, как утверждает пресса, бесперспективно. Все друг друга знают. О  Лямпе,
например,  знали,  что  в  России  до  своего   отъезда   он   работал   в
Радиофизическом институте, имел жену, дочь и собственную  моторную  лодку,
на которой каждое лето совершал походы вверх или вниз по реке Днестр,  где
стоял на слиянии с рекой Ушица его родной город с  одноименным  названием.
Впрочем, Иосиф Лямпе лишь родился в старой Ушице, а жил и работал в Киеве.
И вот скажите мне для начала, почему он не совершал свои лодочные прогулки
по реке Днепр, до которой от его дома  было  рукой  подать,  а  непременно
отправлялся поездом в Могилев-Подольский, где за определенную мзду  старый
его знакомый хранил моторку в своем дровяном сарае?
     Так я о хобби. Лодочные прогулки для Иосифа были  не  хобби,  а  лишь
способом  отдохновения.   А   хобби   заключалось   в   том,   что   Иосиф
коллекционировал  геопатогенные  зоны.  Чем  патогеннее,  тем  интереснее.
Известные всем зоны  его  не  интересовали.  Собирал  он  только  те,  что
обнаруживал сам или обменивался со своими коллегами по  увлечению.  Вы  не
знаете, как можно обмениваться геопатогенными  зонами?  Очень  просто:  вы
обнаруживаете зону и сообщаете о ней членам своего клуба (Лямпе состоял  в
"Экстрастаре", но  есть  множество  других),  не  выдавая  координат;  ваш
коллега, со своей стороны, сообщает о своей находке. После чего вы  вместе
посещаете обе зоны - свою и коллеги, - лично снимаете параметры, и  все  -
зона "ваша", можете занести ее в каталог. Разумеется, ваш коллега таким же
образом пополняет собственный реестр.
     Перед тем, как поселиться в Офакиме (хочу заметить, что на самом деле
городок называется иначе, но мой герой просил не выдавать  его  адреса,  и
потому  -  пусть  будет  Офаким),  семейство  Лямпе  промыкалось   год   в
Тель-Авиве, сменив три съемные  квартиры  исключительно  из-за  того,  что
силовые линии геоинформационного поля  здесь  были  немыслимо  запутаны  и
дурно  влияли  на  самочувствие.  Иосиф  был  уверен,  что  только   из-за
неправильного расположения линий  он  не  может  устроиться  на  работу  в
престижную фирму. Что до  хобби,  то  и  в  Израиле  он  нашел  подходящую
компанию лозоходцев и сенситивов. Совместными усилиями им удалось отыскать
для семейства Лямпе замечательную геоинформационную структуру в означенном
Офакиме.
     Нельзя  сказать,  что  ближайшие  родственники  Иосифа  (жена,   дочь
семнадцати лет и престарелая мать) относились к его увлечению с надлежащим
уважением. Скорее наоборот, поскольку  постоянные  поиски  отца  семейства
ничего, кроме беспокойства,  не  приносили.  Мать,  к  примеру,  несколько
месяцев  спала  на  кухне,  ибо  в  спальне  оказалась  совершенно   жутка
геопатогенная зона. Старушка не желала понимать, что  сын  печется  об  ее
здоровье, и смертельно обижалась - за что ее так, на старости-то лет?
     - Мама, - вздыхал сын, - я  тебе  уже  четверть  века  объясняю,  что
силовые линии геоинформационного поля здесь вот, где ты  хочешь  поставить
кровать, изгибаются вот так, а потом вот так,  и  это  опасно.  Ты  хочешь
помереть от рака?
     - Так я все равно помру от рака, - отвечала мать, - и папа мой, пусть
ему там будет хорошо, помер от рака, а дед, говорят, тоже.  От  судьбы  не
уйдешь, так хоть поживу на старости лет прилично...
     Из чего следует, что мать Иосифа была фаталисткой, в то время как сам
Иосиф желал распорядиться своей жизнью по законам науки.
     Я не сказал еще, что семейство Лямпе репатриировалось в 2020  году  -
все помнят, какой это был  год  для  нашей  страны.  Во-первых,  кризис  в
"Безеке": забастовки,  стачки,  связь  барахлит,  заказываешь  по  системе
"интерматтер" бифштекс, а  получаешь  через  минуту  пережаренные  куриные
стейки.  Я  сам  как-то  заказал   из   квартиры   по   модему   фильм   о
турецко-балканском конфликте 2002 года (нужно было для работы), а  получил
в ту же минуту крутое порно с персональным участием,  и  пока  отбился  от
навалившихся на меня девиц, растерял всякое желание заниматься  не  только
историей, но и сексом.
     Это, впрочем, во-первых. А во-вторых, в том памятном году  палестинцы
неожиданно  заявили,  что  договор  о  передаче  под  контроль  ООН  всего
Иерусалима не может быть ратифицирован, поскольку евреи, дескать, намерены
использовать миротворческие силы для сопровождения  молящихся  хасидов  на
Храмовую гору. Как  ни  отнекивался  премьер  Либкин,  переубедить  своего
палестинского коллегу ему не удалось, и в  результате,  если  вы  помните,
подписание всеобъемлющего договора было отложено на пять лет.
     В общем, время  было  беспокойное  (а  когда  оно,  собственно,  было
спокойным?).  И  хотя  геопатогенная  обстановка   в   Офакиме   оказалась
действительно приличной, душа Иосифа Лямпе так и не нашла покоя. Да и  как
может найти  покой  душа  еврея,  если  бастует  "Безек",  а  солдаты  ООН
разгуливают по иерусалимской улице Бен Иегуды?
     Если бы Иосиф работал (на  стройке,  например),  и  у  него  не  было
времени заниматься мыслительной деятельностью, возможно, сейчас мы жили бы
в другом мире - к лучшему это или нет, судите сами.


     Для того, чтобы почувствовать геофизическую аномалию, Иосифу не нужны
были ни рамка,  ни  лоза.  Он  водил  руками  вверх-вниз,  влево-вправо  и
чувствовал, как по коже начинают мелко-мелко бегать мурашки. Если зуд  шел
от ладони к локтю, значит, зона была опасной. Если наоборот - жить  можно.
Родные привыкли - если Иосиф вдруг начинал размахивать руками, будто делал
зарядку, это означало, что  он  проверяет  место,  на  котором  стоит,  на
предмет последствий для здоровья.
     Началась эта история 12 мая 2022 года - в День Иерусалима.  Поскольку
бывшая столица Израиля вот-вот могла перейти под  международный  контроль,
все евреи устремились в Святой город,  предвидя,  что  другая  вероятность
прикоснуться к белым камням представится не  скоро.  Люди  шли  пешком,  с
детьми и плакатами, демонстрируя любовь к  Иерусалиму  и  тоску  по  нему,
которая не стала меньше  за  две  тысячи  лет.  Поселенцы  демонстрировали
желание жить в Гило или Неве-Якове, обе полиции - еврейская и палестинская
- подавляли беспорядки, хасиды и прочие ультраортодоксы выстроились  цепью
от Меа Шеарим через всю Яффо и  через  бывший  еврейский  квартал  Старого
города - к Стене плача, пробиться через все  эти  кордоны  и  демонстрации
было трудно, но Иосифу Лямпе с женой и дочерью (маму  оставили  в  Офакиме
поправлять здоровье в  условиях  благоприятной  геопатогенной  обстановки)
удалось проскользнуть.
     Они стояли на площади перед Стеной плача  в  толпе,  смотрели  поверх
голов на огромные древние камни,  в  стыках  между  которыми  уже  выросли
небольшие деревца, и Иосиф неожиданно сказал:
     - Рая, я понял теперь, почему это место - святое.
     - Ты лучше выведи нас отсюда, - сказала жена, - а то раздавят.
     Но уйти оказалось труднее, чем добраться. Народ все прибывал, в толпе
поговаривали, что вот-вот начнутся массовые беспорядки, и поселенцы пойдут
громить арабов, но дальше разговоров  дело  так  и  не  пошло,  и  потому,
дождавшись грандиозного фейерверка,  люди  начали  понемногу  расходиться.
Добираться до Офакима было уже поздно, и семейство Лямпе  остановилось  на
ночлег у Гуревичей, олим из Риги, известных лозоходцев и сенситивов.
     - Я понял теперь, почему это место -  святое,  -  повторил  Иосиф  за
ужином, когда хозяин  усадил  гостей  в  углу  салона,  где  располагалась
благоприятная для здоровья геофизическая аномалия.  Иосиф  лично  проверил
это место и убедился: да, влияет отлично.
     - Только теперь? - удивился  хозяин  дома.  Он  посещал  семинары  по
истории еврейского народа, по знакам Торы, по связи Торы с  наукой  и  еще
несколько мероприятий  как  просветительского,  так  и  исследовательского
характера, и потому слова Иосифа показались ему лепетом дилетанта.  Такого
от своего гостя он не ожидал.
     - Да, - твердо ответил Иосиф. - Я чувствую. Вот здесь.
     Он показал правую руку от ладони до локтя. В подробности вдаваться не
стал, ему вовсе не хотелось рассказывать о том, что, когда его  сжимали  в
толпе у Стены плача, он почувствовал резкую боль в обеих руках, а потом от
затылка побежала струйка энергии, будто вода, стекающая на землю.  Энергия
легко прошла по левой руке и растаяла, а правая будто  онемела.  Иосиф  не
мог ни разогнуть ее, ни даже пошевелить пальцами. Более того, рука,  будто
у бронзового памятника, указывала куда-то в сторону города Давида. А потом
побежали мурашки, да так и бежали до  сих  пор  -  от  ладони  к  плечу  и
обратно.
     - Рая, - сказал он жене, когда  на  следующий  день  семейство  Лямпе
возвращалось в Офаким, - меня до сих пор ведет.
     - Кто? - спросила Рая, со вчерашнего дня видевшая, что  супруг  не  в
себе.
     - Не кто, а что. Биоконденсатор.
     И все. Понимай, Рая, как хочешь, потому что ни слова  больше  старший
Лямпе  не  проронил  до  самого  дома.  Да  и  дома  не  был  многословен.
Поздоровался с матерью и уселся у окна.
     Пустыня его успокаивала.


     Вы не пробовали смотреть  в  телескоп  на  муху  под  потолком?  Нет,
конечно: во-первых, вы еще не сошли с  ума,  а  во-вторых,  откуда  у  оле
деньги на телескоп? Значит, вам не понять мятущейся души Иосифа  Лямпе.  О
телескопе я сказал для аналогии. На  самом  деле  Иосиф  решил  приобрести
рентгеновский аппарат. Семья, конечно, не голодала (как утверждает Сохнут,
никто в Израиле с голоду не умирает), но ведь ребенку нужна новая обувь, а
матери - слуховой аппарат, не говоря о жене  Рае,  которая  уж  и  забыла,
когда в последний раз надевала  обнову.  Рентгеновский  аппарат  стоил  не
очень дорого - семь тысяч двести. Долларов,  однако.  А  курс  нынче  сами
знаете какой, в 2022 году был ненамного ниже.
     С отцом семейства не спорили. Наверняка Рая плакала в подушку, но  ей
и в голову не пришло сказать слово против  воли  Иосифа  (всем  бы  семьям
этакое единодушие). И взяли ссуду в банке "Леуми", и  отправили  заказ,  и
спустя  полтора  месяца  получили   небольшой   контейнер.   Аппарат   был
американский, фирмы "Кричтон", очень  удобный  при  просвечивании  грудной
клетки. Для тренировки Иосиф получил прекрасные снимки Раи, дочери  Маи  и
матери Хаи, но вставить фотографии в рамки и развесить в салоне ему все же
не разрешили (не жена, кстати, и не дочь, а хозяин квартиры  Симантов,  на
дух не переносивший никаких изображений, пусть и  абстрактных,  на  стенах
принадлежавшей ему жилплощади).
     - Вот и все, - сказал Иосиф, закончив тренировочные сеансы, и глубоко
вздохнул. Он-то знал причину.


     То, что происходило в течение трех дней,  начиная  с  воскресенья  12
сентября 2022 года,  жители  города  Офаким  (название,  как  вы  помните,
условно) запомнили надолго.
     Оле хадаш с  Украины  заказал  у  другого  оле  грузовичок,  погрузил
(лично, хотя и семь потов сошло) в кузов некий аппарат с хоботом  и  ездил
по  улицам,  площадям  и  окрестностям  города,  останавливая   машину   в
неожиданных (для водителя, который никогда не знал заранее,  когда  и  где
последует команда "стоп")  местах.  На  остановках  Иосиф  перебирался  из
кабины в кузов, настраивал аппарат по одному ему  известным  соображениям,
глядел в окуляры и произносил стандартную фразу: "Гоп-стоп, опять двадцать
пять". После чего отключал прибор от генератора, перебирался  в  кабину  и
командовал: "сто метров вперед, потом направо".  Если  через  "сто  метров
вперед" оказывался забор, Иосиф огорчался и давал другую команду.
     Семейный бюджет  от  всего  этого  претерпел  катастрофический  урон,
поскольку владелец  грузовичка,  он  же  водитель,  требовал  оплаты  шаот
носафот, будто был не свой брат оле, а урожденный сабра. Не знаю,  как  бы
закончилась эта история, если бы Лямпе потратил последний  шекель  прежде,
чем получил от рентгеновского аппарата нужную ему информацию.
     Произошло это вечером, во вторник, 14 сентября.  Грузовичок  как  раз
стоял на людной в это время площади Моше Даяна. Народ  глазел,  хихикал  и
время от времени бросал в экспериментатора апельсиновую кожуру.
     - Все! - объявил неожиданно для всех Иосиф Лямпе, записал в  тетрадку
какие-то цифры, спрыгнул с кузова на асфальт  и  пошел  домой,  нимало  не
заботясь о судьбе аппарата, грузовичка и водителя. Объясняться с  хозяином
машины и распоряжаться судьбой рентгеновского аппарата пришлось  Рае,  что
она и сделала с  присущим  ей  тактом  и  умением.  Во  всяком  случае,  в
дальнейшей истории ни один из этих трех предметов не упоминается.


     Вы знаете, что такое хобби? Это когда вы делаете нечто,  и  никто  не
спрашивает - почему, ибо все знают, что ни ваше занятие, ни любые  вопросы
никакого реального смысла не имеют. Потому ни жена Рая, ни  дочь  Мая,  ни
мать Хая не спрашивали Иосифа, за каким чертом он лишил  семью  последнего
куска хлеба.
     Он сам это сказал, но вовсе, кстати, не им, жертвам его увлечения,  а
раву Бен Зееву, руководителю иерусалимской  иешивы  "Ор  мешамаим".  Иосиф
отправился в Святой город на следующее утро,  15  сентября,  оставив  трех
женщин самих заботиться о хлебе насущном. Иврит у Иосифа был на уровне его
же французского, на котором он с блеском умел говорить "се ля ви" и "шерше
ля фам". Поэтому объяснялся Иосиф с равом на идиш, которому его в  детстве
обучал дед по отцовской линии.
     - Произошло это в три тысячи сто сороковом году от Сотворения мира, -
сказал  Иосиф  раву,  когда  служитель  культа,  расспросив  посетителя  о
семейном  положении  и  отношении  к  иудейской  вере,  попросил   перейти
непосредственно к цели  визита.  -  Небесное  тело  двигалось  по  пологой
траектории к поверхности Земли и почти параллельно экватору. Вы слышали  о
черных дырах, ребе?
     Рав улыбнулся:
     - Я слышал обо всем, что сказано в Торе.
     - Как? - изумился Иосиф. - В Торе сказано о черных дырах?
     - Да, - подтвердил рав Бен Зеев, - в девятой главе книги "Дварим", на
словах "Сшушай,  Исраэль,  ты  переходишь  ныне  через  Ярден"  группа  по
исследованию Торы из Бар-Иланского университета обнаружила скрытый  текст.
Взяв компьютерный шаг триста восемьдесят  восемь,  они  прочитали  "черная
дыра", "гнев Господа" и "невидимка".
     - Скажите пожалуйста! - восхитился Иосиф. - Великая книга! Ну, тогда,
ребе, вам будет понятно то, что я  говорю.  Итак,  черная  дыра  пересекла
орбиту Земли и врезалась в нашу планету в Египте,  южнее  Меннифера.  Так,
ребе, древние египтяне называли Мемфис.
     - Продолжай, - сказал ребе.
     - Черная дыра была довольно массивной, тяжелее  пирамиды  Хеопса,  но
размерами не превышала горошины. Ну, что такое  черная  дыра?  Пылинка  на
обуви Творца! А вы знаете, ребе, что черная дыра  поляризует  вокруг  себя
вакуум, и, если попадает внутрь какого-то твердого тела, то создает особую
энергетическую аномалию?
     Рав Бен Зеев покачал головой, что могло означать как согласие, так  и
сомнение.
     - Продолжай, - повторил он.
     - Так вот, ребе, я давно занимаюсь коллекционированием  геопатогенных
зон и энергетических аномалий в недрах. У меня уже накопилось...  впрочем,
это неважно. Дело в том, что я могу чувствовать такие  аномалии  даже  без
рамки, это вам все подтвердят. Когда мы с Раей - это моя  жена  -  были  у
Стены плача, я понял,  что  где-то  в  глубине  под  ней  находится  очень
крупная, можно сказать, гигантская аномалия.  Она...  я  не  могу  описать
словами. Поверьте, ребе, ее должен ощущать каждый человек, даже если он не
обладает повышенным  восприятием.  Обычно  это  воспринимается  на  уровне
подсознания, человек не понимает, что именно влечет его в Иерусалим...
     - Каждый еврей... - назидательно начал  рав,  но  у  Иосифа  не  было
терпения слушать, и он бестактно прервал речь служителя культа:
     - ...Да, конечно. Не в этом дело. Каждый. И не  только  еврей.  Еврей
чувствует больше - это так. И я скажу вам - почему. Поле этой черной дыры,
которая много лет назад влетела в Землю  как  дробинка  в  банку  сметаны,
влияет на гены. Я не расист, ребе,  но  гены  еврея  отличаются  от  генов
француза или бушмена, это ведь научный факт. Гены того же  француза  несут
немного иную информацию, чем гены якута, и какие тут могут  быть  обиды?..
Но я не о том. Я хочу сказать, ребе, что черная дыра проникла  под  почву,
движение ее затормозилось в скальных породах,  там  она  и  застряла.  Под
Египтом. А евреи жили тогда в плену у  фараона.  И  биологически  активное
излучение черной дыры действовало на  них  как  установка  психотерапевта.
Может быть, все бы так и продолжалось... Но черная дыра, о которой говорю,
это ведь только по массе она как  горный  хребет,  а  размер  ее  -  тьфу,
пылинка, даже меньше, почти как молекула. И она провалилась, сдвинулась  с
того места, где лежала столетия, и попала,  как  я  понимаю,  в  подземную
реку, и течение медленно понесло ее на восток, а река  эта  протекала  под
Синаем, и... Ребе, вы уже поняли, что я хочу сказать?
     - Продолжай, - сказал рав, сложив на животе руки и думая о  том,  что
еврей-грешник хуже гоя.
     - И что же оставалось делать  нам,  евреям,  когда  эта  черная  дыра
поплыла глубоко под землей на восток? Нужно было идти  вслед,  потому  что
излучение действовало,  и  мы  были  в  его  власти.  И  нашелся  человек,
который... Да, Моше. И повел он народ свой. А река текла  по  причудливому
подземному руслу - то вниз, то вверх, то на север, то на восток... И  Моше
вел народ свой так же, и занял этот путь сорок лет.  Сильнее  прочих  Моше
воспринимал биологически активное излучение, вот потому и был он тем,  кто
мог слышать Создателя, отвечать ему... А потом... Ребе, вам ведь  уже  все
понятно, зачем я... Ну хорошо. Устье той подземной реки - под Иерусалимом,
на  глубине  трех  километров.  Здесь  черная  дыра  застряла  между  двум
гранитными слоями. Вот почему это место так  действует  на  человека.  Его
биоэнергетика огромна. Вот почему - "на следующий год в Иерусалиме". И так
три тысячелетия. Мы генетически привязаны к  этому  месту.  Другие  народы
тоже - христиане, мусульмане, да что там, и неверующие в том числе, хоть и
не признаются, излучение-то на всех действует. На  нас  очень  сильно,  на
других - куда слабее... И вот почему я пришел к вам, ребе...
     - Да, да, - сказал рав Бен Зеев, размышляя  о  том,  что  каббалисты,
конечно, правы: нельзя допускать к изучению сфирот каждого, кто вообразил,
будто способен познать себя и Творца. Вот, что получается, если  смешивать
науку, истину и собственные, данные Творцом, способности.
     - Я  пришел  к  вам,  -  продолжал,  между  тем,  Иосиф,  не  замечая
настороженно-гневного  взгляда  раввина,  -  потому  что  во  время  своих
опытов...  ну,  когда  я  искал  черную  дыру  с  помощью   рентгеновского
аппарата... понял, что Марк Азриэль был прав.
     - Марк Азриэль? - сказал рав, всплывая  во  внешний  мир  из  глубины
собственных умозаключений. Азриэля он знал, Азриэля знали в  Израиле  все,
потому что он умел предсказывать землетрясения за несколько суток или даже
недель  раньше,  чем  они  происходили.  Азриэль  был  человеком,  глубоко
верующим, жил в  Палестине,  не  желая  перебираться  в  Израиль  с  земли
предков, не расставался с автоматом, не подчинялся палестинской полиции  и
был для одних - живым примером, а  для  прочих  -  раздражающим  фактором,
источником головной боли. Рав Бен Зеев знал, что Марк Азриэль  был  членом
Ассоциации сенситивов Израиля,  и,  осуждая  эту,  нестоящую  для  истинно
верующего человека, связь  с  миром,  рав  никогда  не  высказывал  своего
неодобрения при личных встречах с Марком, полагая, что каждый человек  сам
отвечает перед Творцом.
     - Да, Азриэль, - подтвердил Иосиф. - Помните,  Марк  говорил,  что  в
двадцать четвертом году в Иерусалиме произойдет землетрясение?  Небольшое,
новые дома даже и не пострадают, а в старых могут появиться трещины...
     - Помню, - нетерпеливо сказал рав.
     - До этого землетрясения осталось два года. И оно... В общем,  черная
дыра сдвинется со своего места, на котором она находилась три тысячи  лет.
Я  видел...  Я  ведь  могу  отыскивать  подземные  воды  по   расположению
геофизических аномалий... Да, так я видел, что  еще  одна  подземная  река
берет начало вблизи разлома и  течет  на  северо-восток.  Когда  во  время
землетрясения сдвинутся с места гранитные плиты,  черная  дыра  попадет  в
новый поток и... нам снова идти, ребе, снова отправляться в путь - в новую
пустыню. И на этот раз не будет фараона, который задерживал нас. И  не  на
кого будет насылать десять казней. И на нашем новом пути будут  не  слабые
жители Ханаана, а все арабы с их армиями. Может, именно это и имел в  виду
Творец, когда говорил  о  приходе  Мессии?  Кто  поведет  нас?  Кто  будет
принимать биоинформацию черной дыры? И можем ли  мы  (ведь  есть  еще  два
года!) не допустить землетрясения? Вот вопросы,  на  которые  у  меня  нет
ответа, ребе.
     - А на остальные вопросы у тебя, значит, ответы есть? Например: нужна
ли Творцу какая-то черная дыра, чтобы диктовать своему народу?
     Иосиф поднял руки:
     - Я  знаю  только  то,  что  чувствую,  а  чувствую  только  то,  что
существует там, под Храмовой горой, на глубине три километра. Я пришел  за
советом...
     - Вот мой совет, - сказал раввин Бен Зеев, руководитель иерусалимской
иешивы "Ор мешамаим", не отдавая себе  отчета  в  том,  что  одним  словом
меняет историю еврейского народа, - Всевышний дал  тебе  удивительный  дар
понимать природу. А дар понимать решения Творца? Что, по-твоему, дарование
Торы? Исход из Египта? Основание Иерусалима? Все, чем  жил  наш  народ  на
протяжении трех тысячелетий? И выжил, кстати, а иные народы исчезли с лика
земного. И это - только эманации из-под земли? Эти твои... биоизлучения?
     Неужели Иосиф воображал, что ребе скажет что-то иное?
     Ему очень не хотелось идти со своим открытием  в  клуб  "Экстрастар".
Коллеги-сенситивы - народ сложный. Портить отношения Иосиф не хотел  ни  с
кем. Он прекрасно понимал: никто из коллег черную дыру под Стеной плача не
ощущает. Исходящую от нее энергетику  -  да,  конечно!  Очищающее  влияние
Святого города - безусловно! Но причину... А тут является некто  Лямпе,  в
клубе без году неделя, оле хадаш, милый, в  общем,  человек,  вот  даже  и
помогали ему первый год, и что он в ответ? Чувствует,  понимаете  ли,  то,
что никто из значительно более мощных сенситивов  не  видит  в  упор?  Да,
господа, ревность... Нет, господа,  внимание  коллег  приятно,  ежели  они
видят твою слабость. А если - силу?
     Иосиф в клуб не пошел. Домой он вернулся в моцей  шабат  на  попутной
машине, хмурый, обросший, и на робкий вопрос Раи "где  ж  ты  мотался  три
дня, горе мое?" ответил грубо, но весомо: "Сидел в Мосаде". Видимо,  Иосиф
имел в виду мисаду, что тоже не привело Раю в восторг,  потому  что  тогда
следовало спросить "а с кем?", но именно  этого  вопроса  жена  страшилась
более всего на свете. Она считала, что с вопросов  "С  кем?  Где?  Когда?"
начинаются все семейные трагедии.
     - Седина в голову, бес в ребро, - сказала мама Хая из своей комнаты.


     Через неделю Иосиф устроился на работу.  Нет,  в  Офакиме  ничего  не
нашлось, ездил он каждое утро в Беер-Шеву и возвращался не поздно, был еще
бодр и способен даже посвящать вечерние часы приему посетителей,  желавших
проверить свои квартиры на предмет поиска геопатогена. Рая была бы  весьма
признательна клиентам, если бы они приносили свои квартиры с собой,  чтобы
мужу не приходилось таскаться каждый раз за многие кварталы  от  дома,  но
клиент ведь норовит урвать побольше,  заплатив  поменьше,  а  Иосиф  такой
безотказный...  Бюджет   семьи   постепенно   поправлялся,   зарплата   из
Беер-Шевской  компании  приходила  регулярно,  и  спустя   полгода   после
описанных  выше  событий  семейство  Лямпе  являло  собой  пример  удачной
абсорбции с полным олимовским набором: машканта, машина, электроприборы.
     Кстати, Иосиф так и не сказал ни Рае, ни Мае, ни  даже  матери  своей
Хае, чем он, собственно, занимается в компании, мисрад которой в Беер-Шеве
располагался на центральной улице Герцль.  Вывеска  "Мерказ  клаль"  могла
означать что угодно.


     Никто,  даже  лучший  в  мире  сенситив,  лозоходец  и  исследователь
геофизических аномалий не способен предсказать землетрясение  с  точностью
до минуты. Месяц - да, день - возможно, час - уже сомнительно.
     Известное нынче всем землетрясение, произошедшее в  Иудее  21  ноября
2024 года и затронувшее боковыми лепестками  Иерусалим,  было  предсказано
знаменитым Азриэлем с точностью до трех месяцев. Впоследствии дату удалось
уточнить - ноябрь, причем, скорее всего, вторая  половина.  Все  сенситивы
сходились во мнении,  что  эпицентр  окажется  в  тридцати  километрах  от
Иерусалима к востоку, что более всего пострадает Иерихо, а  поскольку  эта
часть эрец Исраэль вот уж  скоро  четверть  века  называлась  "Государство
Палестина", то никого, кроме  героев-поселенцев  предстоящий  удар  стихии
особенно не волновал. Ибо, по  всем  оценкам,  в  самом  Иерусалиме  могли
пострадать  только  ветхие  халупы.  Клуб  сенситивов  "Экстрастар"   даже
опубликовал по этому поводу в  "Едиот  ахронот"  свое  коммюнике,  фамилия
Лямпе упоминалась среди подписавшихся.
     Почему бы и нет? Иосиф был полностью согласен с мнением коллег.  Знал
он чуть больше, но это неважно.


     Все, кто посещал Старый город летом и осенью 2024 года,  сетовали  на
то, что для туристов оказались закрыты раскопки древнего города  Давида  к
югу от Стены плача. Ладно бы только закрыли, так  еще  и  поставили  среди
камней  высокую  металлическую  колонну,  внутри  которой   что-то   нудно
подвывало и время от времени гулко ухало. Знающие  люди  утверждали:  ищут
нефть. Незнающие полагали, что проводится  эксперимент  по  новым  методам
археологических изысканий - альтернативную мировую линию.  Ведь  именно  в
семидесятом должен был родиться Генрих, верно?
     - Ну вот, - удовлетворенно сказал  господин  Штарк,  -  ты,  наконец,
понял.
     Он произнес это таким тоном, будто был убежден, что средний историк в
состоянии понять только азбучные истины.
     - А что  такого  произошло  в  семидесятом?  -  задумчиво  сказал  я,
перебирая в памяти события того времени. - Ранние годы застоя в СССР.  США
увязли во Вьетнаме. Франция переживает период политической нестабильности.
В Германии... Но Германия нас ведь не интересует...
     - Франция, - сказал господин Штарк. - И узнать это можно только одним
способом.
     - Ну да, -  кивнул  я,  -  воспользоваться  Смесителем  истории.  Но,
господин Штарк, почему ты пришел  ко  мне?  Смесители  продаются  во  всех
салонах фирмы "А-зман а-зе", и если ты еще не приобрел эту штуку...
     - Приобрел, - сказал господин Штарк, - и я не настолько туп, чтобы не
воспользоваться Смесителем и не узнать истину. Разумеется,  я  был  в  том
времени. В семьдесят втором,  а  не  в  семидесятом,  если  на  то  пошло.
Трагическая  случайность.  Даже  Магистр  мог  этого  не  учесть.  В  июне
семьдесят второго на авиасалоне в Бурже произошла катастрофа  -  советский
Ту-144 потерял управление и врезался в дом. Погиб  экипаж,  там  был  даже
замминистра. Об этом писали. А о  том,  что  в  разрушенном  доме  погибла
молодая женщина по имени Жаннетт Плассон, не писал никто.
     - Ты хочешь сказать...
     - Она находилась на восьмом месяце. Если бы катастрофы не  произошло,
или если бы салон состоялся месяцем позже,  Жаннетт  родила  бы  мальчика,
который через двадцать семь лет изменил бы лицо мира.
     - А как насчет альтернатив? - спросил я.
     - А никак, - пожал плечами господин Штарк. - Гибель  самолета  -  это
ведь не результат чьего-то сознательного выбора. Если бы пилот хотя бы  на
мгновение задумался - влепить машину в дом или спокойно завершить полет, -
обе альтернативные возможности были бы осуществлены физически. Но  процесс
от выбора человека не зависел. И альтернативных миров,  в  которых  Генрих
родился бы и выполнил свою миссию, просто нет.
     - Ах, - сказал я, - как это Нострадамус так подкачал? Предсказал мир,
который не мог возникнуть даже в качестве альтернативы.
     - Все же, Песах, - с сожалением сказал господин Штарк, - ты  оказался
глупее, чем я думал.
     Что я должен был сделать, как  по-вашему?  Я,  естественно,  встал  и
пошел открывать дверь. В конце концов,  пословица  гласит,  что  незванный
гость хуже татарина. Правда, это русская пословица, и господин  Штарк  мог
ее не знать.
     Наверно, только по этой причине он не сдвинулся с места.


     Оказывается, господин Штарк все обдумал еще до прихода  ко  мне.  Он,
видите ли, был с детства человеком увлекающимся и безмерно верящим  в  то,
чем увлекался. Книга "Мир глазами Нострадамуса"  попалась  ему  на  глаза,
когда он готовился на багрут. Можно подумать, что  прежде  он  никогда  не
слышал о пророках - в одном только Танахе их достаточно.  Почему-то  свои,
иудейские пророки на него не произвели особого  впечатления.  Ну  конечно,
жили они в библейские времена и пророчествовали от имени Творца, да еще  и
выражались весьма отвлеченно и на общефилософские темы. А Нострадамус был,
во-первых, точен в обозначении  дат,  во-вторых,  предсказывал  не  только
политические интриги, но и научные открытия,  что,  естественно,  повышало
степень доверия к пророку. Но главное, он ведь, как и библейские  пророки,
был евреем. Отступником, конечно, но это личное  его  дело.  Пророк  имеет
право быть таким, каким хочет. Всему остальному миру это не позволено.
     Через час я уже знал биографию Соломона  Штарка  не  хуже,  чем  свою
собственную. Аттестат зрелости он так и не  получил,  потому  что  увлекся
пророчествами Магистра. По той же причине он не женился, хотя был  влюблен
в некую Далию, отвечавшую ему  взаимностью.  Далия  сбежала  от  Соломона,
когда  поняла,  что  интерпретация  восемьдесят  шестого  катрена  для  ее
любимого важнее, чем их предстоящая хупа. Соломон только вздохнул и  начал
искать у Магистра предсказание именно этого поступка.
     Настоящие пророки  не  ошибаются  никогда.  Значит,  Генрих,  будущий
французский властитель,  освободитель  западного  мира  от  мусульманского
нашествия, обязан был родиться в 1972 году, как и предсказал  Нострадамус.
Поскольку этого не случилось, должна существовать в мире  сила,  способная
исправить ошибку природы.
     Естественно, такой силой Соломон Шварц считал себя.


     План был простым, из чего вовсе не следовало,  что  он  гениален.  Мы
должны были объявиться в Париже за несколько дней до начала  авиасалона  и
убедить Жаннетт Плассон уехать на неделю к родственникам. Наверняка есть у
нее родственники где-нибудь в солнечной Ницце. Или туманном Гавре.
     Я нужен был Соломону для страховки. Если  Жаннетт  наотрез  откажется
покинуть Париж, ее надлежит попросту похитить и продержать взаперти вплоть
до момента, когда по радио объявят о катастрофе Ту-144. Он  мог,  конечно,
просто  заплатить  какому-нибудь   крепкому   мужчине,   не   отягощенному
комплексами. Но  комплексы  оказались  у  самого  Соломона.  Решившись  на
изменение истории, он не хотел  нелепых  случайностей,  которые  могли  бы
сорвать все дело, и потому в прошлом ему нужен был историк. Он выбрал меня
только потому, что регулярно  читал  мои  очерки  в  приложении  к  газете
"Время".
     Оба мы, конечно, понимали, что, украв Жаннетт, мы ничего не изменим в
нашем собственном мире, а лишь создадим  альтернативный  -  именно  там  и
родится пресловутый Генрих, героические подвиги которого  прозрел  великий
Магистр. У Соломона, впрочем, была одна идея, о которой я не подозревал.
     К сожалению, я не телепат.
     Мы  запрограммировали  Смеситель  истории  и  отправились   с   таким
расчетом, чтобы вернуться домой к обеду. Во всяком случае, я на это сильно
рассчитывал.
     Июнь 1972 года в Париже выдался  теплым,  безоблачным  и  чуть  более
влажным, чем мне бы хотелось. Мы вывалились из будущего на окраине  Бурже.
Было  раннее  утро,  городок  еще  спал,  по  шоссе   проносились   редкие
автомобили, а дорожные  указатели  подсказали  нам,  куда  идти.  Дом,  на
который через два дня упадет советский самолет, находился не так уж близко
от аэродрома. Это было довольно нелепое трехэтажное строение, отличавшееся
тем, что на первом этаже не жил вообще никто -  там  располагались  склады
спортивных товаров. На втором пустовали две квартиры из  четырех,  прежние
постояльцы выехали, а новые еще не поселились. В одной из квартир  второго
этажа и жила девица Жаннетт Плассон,  прижившая  ребенка  от  неизвестного
отца. Впрочем, отец будущего властителя был неизвестен Соломону,  сама  же
девица, вполне вероятно, помнила, с кем  именно  из  своих  многочисленных
поклонников   спала   в   ту   ночь,   когда   забыла   во-время   принять
противозачаточные таблетки. От каких нелепостей зависит мировая история!
     Третий этаж дома снимала  некая  компания  по  продаже  естественного
продукта для снятия жировых отложений. Что-то вроде будущего херболайфа.
     Так распорядилась история, что в воскресенье,  день  демонстрационных
полетов, ни на складе, ни в офисе фирмы не было ни одной живой души. Мы-то
прибыли в пятницу и, когда добрались до  дома  Жаннетт  Плассон,  шел  уже
десятый час, и в дом то и дело входили люди.  Выходили  тоже,  но  гораздо
меньше.
     Консьержу мы  честно  признались,  что  хотим  поговорить  с  девицей
Плассон по важному делу. Поднялись  наверх,  постучали,  услышали  звонкий
голос и вошли.
     Жаннетт  действительно   была   беременна.   Почему-то   именно   это
обстоятельство убедило меня в том, что Соломон Штарк может оказаться прав.
Жаль, что я не родился экстрасенсом и не мог разглядеть малютку Генриха  в
его первой естественной колыбели.
     - Если вы от Марселя, - сказала Жаннетт, переводя взгляд  с  меня  на
Соломона и обратно, - то денег у меня сейчас нет. В понедельник  я  получу
чек и смогу рассчитаться.
     - Мы не от Марселя, - прогнусавил Соломон, с которого  мигом  слетела
вся его уверенность. Конечно, одно дело - планировать операцию, и другое -
выступать в роли коммандос не мысленно, а в реальной, так сказать,  боевой
обстановке.
     Я понял, что, если не перехвачу инициативу, придется нам возвращаться
в двадцать первый век. Я бы, может, и вернулся, но Соломон стоял  столбом,
а у меня не было домкрата, чтобы сдвинуть его с места.
     - Мадемуазель, -  сказал  я,  -  мы  представляем  фирму  "Счастливый
случай", которая проводит лотерею среди съемщиков квартир в районе  Бурже.
Вы выиграли на этой неделе, и сегодня вечером можете отправиться  загорать
на пляжи в Ницце.
     Практичная была девица. Через пять минут она уже знала, что  наличных
денег фирма не дает, что пятизвездочную гостиницу фирма не гарантирует,  и
что место на пляже ей придется приобретать за свой счет.
     - Не пойдет, - заявила она. - Дайте мне телефон вашего начальника,  и
я договорюсь с ним сама. Если уж я выиграла приз, то пусть не жадничает.
     Она могла бы договориться с любым начальником, но где бы я его взял?





                                П.АМНУЭЛЬ

                         ШЕСТАЯ ЖИЗНЬ ТОМУ НАЗАД




     Вы читали статью Арье Блюменталя в последнем пятничном  приложении  к
"Едиот ахронот"? Если ваш иврит слаб, то перевод этого опуса вы найдете  в
приложении к газете "Время". Автор с  незаурядным  мастерством,  достойным
лучшего применения, обрушивается на компанию "Нефеш", которая,  по  мнению
Блюменталя, выпустила в мир жуткое чудище, способное погубить род людской.
     По этому поводу можно было бы сказать кратко: не нравится -  не  ешь.
Грубовато, но точно. Я, однако, поступлю иначе. По двум причинам.  Первая:
чтобы что-то решительно осуждать, нужно это что-то  знать.  Между  тем,  о
Стратификаторах Славина слышали все, видел  их  далеко  не  каждый  (цена,
мягко говоря, еще далека от общедоступной), а число тех, кого  можно  было
бы  назвать  пользователями,  намного  уступает  даже   числу   владельцев
последней модели BMW с  встроенным  ракетоносителем.  Значит,  объективная
информация, безусловно, необходима. И  второе:  когда  проходил  маркетинг
нового изделия, фирма обратилась ко мне с  просьбой  составить  инструкцию
для  пользователя.  Учитывая  своеобразность  (мягко   говоря)   аппарата,
именуемого  Стратификатором,  фирма  хотела,  чтобы  инструкция  была   не
образцом бюрократо-технического  крючкотворства,  а  этаким  общедоступным
сценарием, способным не только описать нечто, но и  увлечь  потенциального
покупателя.
     Я побывал на фирме, видел Стратификатор в  действии,  и  составленную
мной Инструкцию предлагаю вашему вниманию. Наверняка это  не  триллер,  но
представление о том, что такое Стратификатор  Славина  и  способен  ли  он
действительно повредить роду людскому, вы получите, за это я ручаюсь.



                                ИНСТРУКЦИЯ
                 по использованию Стратификатора Славина
              Производство "Нефеш", модель А-67/в, год 2018
                         (Петах-Тиква, п.я.78832)


                                 ВВЕДЕНИЕ

     Дорогой покупатель! Ты только что приобрел аппарат, который  способен
изменить твою жизнь. Поэтому, прежде чем начинать крутить ручки и нажимать
на  клавиши,  внимательно   прочитай   все,   что   хочет   сказать   тебе
фирма-производитель. И прежде всего ответь на простой вопрос:  желаешь  ли
ты знать, кто ты есть на  самом  деле?  Если  ты  твердо  отвечаешь  "да",
продолжай чтение. Если сомневаешься, отложи в сторону инструкцию, спрячь в
кладовую Стратификатор и живи как жил.
     Поскольку ты продолжаешь читать эти строки, значит, ты  ответил  "да"
на первый вопрос, и тогда мы зададим второй: религиозен  ли  ты?  Если  ты
твердо отвечаешь "да", отложи в  сторону  инструкцию,  спрячь  в  кладовую
Стратификатор и живи как жил.
     Поскольку ты все еще продолжаешь чтение, значит,  ты  нерелигиозен  и
желаешь знать о себе все. Что ж, фирма "Нефеш" поздравляет тебя  с  важным
приобретением и полагает, что твое желание не останется неудовлетворенным.
     Текст инструкции ты можешь читать выборочно,  но  это  приведет,  без
сомнения, к тому, что на одном из этапов ты не сумеешь понять, что с тобой
происходит.  Поэтому  фирма-производитель  настоятельно  советует  изучить
инструкцию, не пропуская ни строчки, даже если будет казаться,  что  текст
не имеет прямого отношения к процессу нажимания на кнопки.



                           ЧАСТЬ ПЕРВАЯ - ИСТОРИЯ

     ВИКТОР  СЛАВИН  (1962-2018)  -  изобретатель   аппарата,   именуемого
Стратификатором, родился в Баку (Азербайджан). В 1992 году репатриировался
в Израиль, счастливо избежав мобилизации в Народную  армию.  Речь  идет  о
последнем наступлении в Карабахе, когда на фронт посылали даже  таких  как
Славин,  с  детства  страдавший  головными  болями  и  язвой  желудка.  По
образованию Славин -  был  физиком,  за  год  до  репатриации  он  защитил
кандидатскую диссертацию на тему "Высокоточные измерители аномально  малых
гравитационных потенциалов". В переводе на простой язык это означает,  что
Славин изобрел очень точные и надежные весы.  Только  и  всего.  Знали  бы
уважаемые оппоненты, что именно намеревался измерять диссертант...
     После  репатриации  В.Славин  приобрел  большой   опыт   в   качестве
подсобного  рабочего  на  стройке   в   Холоне.   Но,   будучи   личностью
целеустремленной,   он   продолжал   работать   над   проблемой,   которой
заинтересовался еще в Баку. Речь идет о весе человеческой души. Если все в
мире материально, и если душа способна существовать отдельно от  тела,  то
она не может быть ничем иным, как неким электромагнитным волновым пакетом,
и  следовательно,  должна  обладать  массой  (весом).  В  то   время   уже
проводились опыты по измерению веса души, покидающей тело в момент смерти.
В прессе даже появлялись некие числа - то восемь граммов,  то  пятнадцать.
Славин,  будучи  физиком,  прекрасно  понимал,  что  эти  числа   -   плод
воображения журналистов. Созданный им прибор (нет,  не  Стратификатор,  до
Стратификатора было еще далеко) позволял измерять вес человеческого тела с
точностью в половину микрограмма, и  Славин  полагал,  что  даже  и  такой
точности может оказаться недостаточно.
     Кстати, если кому-то интересно: Славин был очень красивым мужчиной  -
высоким,  смуглым,  с  огромными  голубыми  глазами.   Женщины   на   него
засматривались, а две так и вовсе вышли за него  замуж.  Не  одновременно,
конечно. Сначала - еще в Баку -  была  Марина.  Ей  понадобилось  полгода,
чтобы  понять:  женская  душа  интересует  Виктора  только   как   предмет
физических измерений, а женское тело - лишь  как  носитель  женской  души.
Бывает. Не так уж мало мужчин интересуется женщинами гораздо  меньше,  чем
работой.  Просто  случай  с  Виктором  был  нетипичен  -  такой   красивый
экземпляр...  Вторую  жену  Славина  звали  Рут,  и  была   она   коренной
израильтянкой. Чтобы понять своего мужа, ей понадобилось две недели. Чтобы
развестись - не хватило всей жизни. Виктор развод не дал -  из  упрямства,
надо полагать. Печальная история, но к созданию Стратификатора имеет  лишь
косвенное отношение.
     В 2009 году,  работая  в  олимовской  теплице  в  Кирьят-Яме,  Славин
впервые в мире сумел разделить (стратифицировать)  реинкарнации  человека.
Чтобы понять принцип действия Стратификатора, нужно знать следующее.
     Во-первых,  в  отличие  от  предшественников,  Славин  первым   сумел
измерить вес (а точнее говоря, массу) электромагнитного  поля,  в  котором
заключена каждая из реинкарнаций. То, что обычно называют душой,  есть  на
деле сумма прожитых прежде жизней, и Славину удалось отделить их  друг  от
друга.
     Во-вторых,   с   каждой   последующей   реинкарнацией   масса   души,
естественно, растет, ибо к уже прожитым жизням присоединяется новая.
     В-третьих,  оказалось,  что  электромагнитные  коконы  Славина   (так
называется душа на языке строгой науки) не могут увеличивать свою массу до
бесконечности. Иными словами, у человека не может быть бесконечного  числе
реинкарнаций. Где-то после пятидесятого воплощения  начинаются  нелинейные
процессы,  разрушающие  целостность  кокона,  и  душа  "умирает",  как  бы
растворяется в общем  электромагнитном  фоне  Вселенной.  Души  наши  тоже
смертны,  и  это  обстоятельство,  кстати,  примирило   самых   ревностных
материалистов с новейшими теориями реинкарнации. Вот уж действительно! Что
больше  всего,  оказывается,  отталкивало  материалистов   в   религиозных
догматах? Трудно поверить - вера в бессмертие!
     Итак,  12  февраля  2009  года  Славин   поставил   свой   эпохальный
эксперимент по стратификации души.  Все  было  предельно  просто  (точнее,
вынужденно просто - о каких сложных экспериментах могла идти речь, если на
все про все Министерство абсорбции выделило сто пять  тысяч  шекелей?).  В
больнице "Бейлинсон" умирала от рака старая женщина,  у  которой  не  было
родственников. Старушка была уже  без  сознания,  когда  ее  подключили  к
аппаратуре Славина. Врачи удивлялись: как этот оле намерен взвешивать тело
(именно так и назывался эксперимент в официальных  бумагах),  если  ничего
похожего на весы в палате не было и в помине? Впрочем, это детали.
     Эксперимент начался в 11  часов  23  минуты.  Старушка  в  это  время
наблюдала черный тоннель, свет в его конце - в общем,  все,  что  положено
при выходе из  умирающего  тела  первого  импульсного  кокона,  или,  если
по-простому - собственной старушечьей души. Масса воспарившего  к  потолку
кокона была измерена, а  сам  кокон  уловили  электромагнитными  щупами  и
заключили между полюсами электромагнита. Тут как  раз  началось  отделение
второго кокона - если по-простому,  души  предыдущей  реинкарнации.  Самое
сложное заключалось в том, что нужно  было  точно  уловить  момент,  когда
первая  душа  (старушка)  уже  отошла,  а  следующая  (это  оказался  граф
Разумовский из-под Полтавы, XIX век)  еще  только  начала  покидать  тело.
Удалось! Граф был "пойман" и заключен в магнитную  ловушку.  Потом  настал
черед черной курицы - да, именно в ее теле жила подопытная старушенция две
жизни назад. Курица умерла под ножом резника в белорусском местечке и была
весьма кошерной, что не могло не сказаться в последующих воплощениях  -  и
граф, и старушка были людьми набожными, правда каждый  в  своем  роде.  Не
думаю,  что  старушка,  верившая  в  иудейского  Бога,  подала   бы   руку
православному графу-антисемиту.
     На то, чтобы уловить девять воплощений, понадобились всего  четыре  с
половиной секунды. Рассказывать долго, а в  реальности  процесс  отделения
всех реинкарнаций происходит очень быстро. Немудрено, что никто до Славина
так и не сумел отделить реинкарнации друг от друга.
     Разумеется, для того, чтобы Стратификатор приобрел нынешние  габариты
и  дизайн,  понадобились  годы.  Желающие  могут  приобрести  в  магазинах
"Стеймацки" книгу  Алона  Сойфера  "Миссия  Славина:  изнутри  и  вокруг".
Разумеется, если вы знаете иврит. Впрочем, скоро книга выйдет и в  русском
переводе. Жизнь изобретателя Стратификатора описана там детально.  На  мой
взгляд, даже более детально, чем она заслуживает.



                          ЧАСТЬ ВТОРАЯ - ОПИСАНИЕ

     Стратификатор  представляет  собой  плоский   ящичек   (в   некоторых
модификациях - цилиндр), на внутренней стороне крышки расположен экран,  а
на дне - пульт, содержащий 78 клавиш,  с  помощью  которых  можно  выбрать
желаемую программу стратификации.
     Аппарат работает как от химических и солнечных  элементов,  создающих
напряжение в 12 вольт, так и от сети переменного  тока  в  220/127  вольт.
ВНИМАНИЕ! Проверь установленное напряжение -  оно  должно  соответствовать
напряжению в сети, иначе при включении возможны нелинейные  эффекты.  Пока
не удалось  сконструировать  надежного  прерывателя,  и  в  течение  долей
микросекунды, прежде чем предохранитель отключит аппарат  от  сети,  часть
вашей реинкарнации способна отделиться, что в некоторых случаях приводит к
необратимым последствиям. Например, Ниссим К. из Холона был невнимателен и
включил Стратификатор в сеть, не  проверив  указатель  напряжения.  За  18
микросекунд,  прошедших  до  срабатывания  предохранительного  устройства,
Стратификатор  успел  выделить  часть  восьмой  реинкарнации  Ниссима  К.,
которая оказалась личностью грабителя, жившего в Палестине  в  XVII  веке.
Поскольку была выделена лишь часть личности, занимавшаяся  непосредственно
убийствами (обычно при помощи удушения жертвы), то в течение шести  часов,
то  есть  до  момента,  когда  Ниссим  К.  был  подвергнут  принудительной
дестратификации, он успел совершить шесть нападений, причем одну из  жертв
едва удалось спасти. Разумеется, после обратного действия  Стратификатора,
Ниссим К. пережил шок, узнав, что он вытворял (точнее,  что  вытворял  его
предок), и вынужден был пройти курс  лечения.  Поэтому  фирма  убедительно
просит всех пользователей: ПЕРЕД ВКЛЮЧЕНИЕМ АППАРАТА ПРОВЕРЯЙ ПРАВИЛЬНОСТЬ
УСТАНОВКИ ПЕРЕКЛЮЧАТЕЛЯ НАПРЯЖЕНИЯ!
     Если ты успешно включил Стратификатор, переведи его в  режим  анализа
души, нажав зеленую клавишу в  левом  верхнем  углу  пульта  (номер  1  на
рисунке). В течение примерно одной-двух секунд  (в  зависимости  от  числа
предыдущих жизней) Стратификатор произведет темпоральный срез  личности  и
представит на экране список ваших реинкарнаций в обратном порядке времени.
Обычно указываются следующие параметры: имя  и  фамилия,  годы  жизни  (по
еврейскому   и   европейскому   календарям),   место   проживания,    пол,
национальность, основные черты  характера  (обычно  -  не  более  трех)  и
профессия.
     На данном этапе недоразумения могут возникнуть по пункту "профессия",
поскольку не всегда удается совместить реальную деятельность той или  иной
реинкарнации  со  списком,  хранящимся  в  оперативной  памяти   аппарата.
Например, Пинхас М. из  Беер-Шевы  обнаружил  в  графе  "профессия"  своей
реинкарнации, жившей в средневековой Испании XVI века, название  "водитель
троллейбуса". Надеюсь, тебе известно, что в то время не было троллейбусов,
равно как  и  прочих  негужевых  средств  транспорта.  Пинхас  М.,  весьма
заинтересованный, естественно, пожелал выделить именно эту свою  ипостась.
Оказалось, что в третьей по счету жизни он (точнее, некий  испанец  Карлос
Монтес) трудился на ниве святой инквизиции. Труд же заключался в том,  что
Пинхас-Карлос поставил на службу Господу  собственное  изобретение:  некое
подобие лейденской банки на колесах. Очень изящная штука - вы привязываете
еретика к клеммам с помощью медной проволоки и  начинаете  крутить  ручку.
Возникающий ток доставляет  еретику  массу  неприятных  ощущений,  которые
заставляют его бегать по двору тюрьмы, где  проводится  экзекуция.  Вы  же
переключаете клеммы и катаетесь как на троллейбусе -  чем  быстрее  бегает
еретик, тем более сильный ток он вырабатывает. Надо  сказать,  что  Карлос
Монтес изобрел электрогенератор  на  сотню  лет  раньше,  чем  написано  в
истории физики. Да и принцип положительной обратной связи - тоже  ведь  не
простая идея. Талантлив был, ничего не скажешь. Но зачем  же  было  пытать
именно евреев? Пинхас М. (в нынешней жизни, разумеется), будучи евреем, да
еще  выходцем  из  Марокко,  не  мог  примириться  с  тем,  что  сам   же,
оказывается, и изгонял своих предков  в  памятном  1492  году.  Следствие:
полгода лечения в "Сороке".
     ВНИМАНИЕ! Если при тестировании хотя бы один из  параметров  оказался
непонятен, прекрати пользование Стратификатором  и  обратись  к  настоящей
Инструкции, либо позвони на фирму по фону 07-111777. Лучше  задать  лишний
вопрос,  чем  рисковать  собственным  здоровьем.  Господин  Алон   В.   из
Иерусалима,  например,  обнаружил  в  графе  "время  жизни"  своей   пятой
реинкарнации такие числа "1818-1789". Поскольку личность не может  умереть
прежде, чем родиться,  Алон  В.  решил,  что  Стратификатор  неисправен  и
позвонил на фирму с целью выразить свое  недовольство  качеством  изделия.
Прибывший немедленно техник обнаружил, что  аппарат  в  полном  порядке  и
предположил ошибку в системном программировании.  Лишь  после  тщательного
исследования в стационарных условиях  удалось  выяснить,  что  имел  место
довольно редкий случай: Алон В. в своей пятой  реинкарнации  действительно
умер на 29 лет раньше, чем  родился.  Произошло  это  так.  Как  известно,
личность определяется прежде всего наличием электромагнитного кокона-души.
Жизнь, лишенная души, вообще говоря, не может считаться реинкарнацией. Что
касается Алона В., то его  душа  сформировалась,  как  это  чаще  всего  и
происходит, на восьмом месяце беременности матери,  но  через  две  недели
будущая мать испытала сильнейшее потрясение, когда ей  сообщили  о  гибели
мужа во время штурма Бастилии. Результатом стали преждевременные  роды,  в
процессе которых младенец умер раньше, чем был извлечен из чрева. Душа его
отошла, но тело продолжало существовать. Родившееся существо находилось  в
состоянии комы (естественно, без души-то!), и бедная мать  поддерживала  в
нем то, что называла жизнью, в течение 29 лет! Существо даже  нельзя  было
назвать  идиотом  -  скорее  животным.  Однако  оно  испытывало   глубокую
привязанность (чисто животную, как вы понимаете) к матери, и когда в  1818
году мать умерла, произошел шок, в результате  которого  душа,  покинувшая
тело до его рождения, вернулась обратно из состояния стасиса. Именно  1818
год и следует считать годом рождения Алона В. в пятой реинкарнации. Прожил
Алон  В.  в  этой  реинкарнации  до  1831  года,   а   в   момент,   когда
жизнедеятельность  тела  прекратилась  в  результате  перелома   основания
черепа, душа не вернулась в состояние  стасиса,  а  немедленно  перешла  к
следующей реинкарнации, в которой Алон В. был женой  министра  иностранных
дел Боливии. Если бы он не впал в панику, обнаружив даты  "1818-1789",  то
его ждало бы еще большее потрясение, когда для своей  шестой  реинкарнации
он, естественно, вовсе не нашел  бы  даты  рождения,  а  лишь  год  смерти
"-1892". Что ж, такое случается, и потому фирма  настоятельно  РЕКОМЕНДУЕТ
прекратить пользование Стратификатором, если во время анализа реинкарнаций
какой-либо из параметров покажется вам странным или неуместным.
     Если тестирование прошло благополучно, можно перейти  непосредственно
к процессу стратификации. Перед этим, однако, НАБЕРИ  СВОЙ  ЛИЧНЫЙ  КОД  С
ПОМОЩЬЮ ЦИФРОВЫХ И БУКВЕННЫХ КЛАВИШ. Это гарантирует  тебе  автоматические
возвращение в свою нынешнюю реинкарнацию в случае, если произойдет сбой  в
программе.  Личный  код  вводится  в  память  Стратификатора  при  покупке
аппарата, что гарантирует  невозможность  использования  его  посторонними
лицами.
     Кроме описанных выше,  на  панели  Стратификатора  расположены  также
следующие клавиши: начало набора реинкарнационной программы  (клавиша  7),
запуск  программы  (клавиша  8),  запуск  модулятора  (клавиша  9),  отбор
программы модуляционных сочетаний  (клавиши  10-21),  запись  сочетания  в
память (клавиша 22),  выбор  эпохи  реинкарнации  (клавиши  23-25),  выбор
программы возвращения (клавиши 26-31).  Кроме  того,  18  клавиш  содержат
специальные  программные  переходы,   рассчитанные   на   профессиональных
пользователей (экстрасенсов, историков, психиатров и  т.д.).  Клавиши  эти
блокированы, и в обычном варианте (модель  А-67/в)  для  использования  не
предназначены.



                      ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ - ИСПОЛЬЗОВАНИЕ

     Итак, вы уже определили число своих  реинкарнаций,  эпохи  предыдущих
жизней, знаешь, кем был прежде. Теперь можно  приступить  к  стратификации
духа.
     ВНИМАНИЕ! Во время процесса стратификации душа (или  избранная  часть
ее) покидает тело в форме энергетического кокона. Это означает,  что  тело
переходит в состояние  клинической  смерти,  ограниченное  во  времени  30
минутами.  За  это  время  процесс  стратификации  должен  быть  полностью
завершен, в  противном  случае  аппарат  автоматически  отключается,  душа
возвращается  в  тело   и   предложенная   для   стратификации   программа
записывается в память аппарата как запрещенная к употреблению.
     Набери на пульте программу стратификации с помощью клавиш  7,  23-31.
Например, если ты прожил шесть жизней и желаешь ознакомиться  с  четвертой
из них, то должен набрать индекс "4", год перехода (находящийся  на  любом
временном отрезке, ограниченном  годами  рождения  и  смерти  в  четвертой
реинкарнации)  и  программу  возвращения  (рекомендуется  набор  сочетания
1-2-7-2-1,  что  означает  автоматический  возврат  в  случае   накопления
отрицательных эмоций).
     Садись в удобное кресло или ложись  на  мягкую  поверхность  (диван),
после чего надави на клавишу 8. Процесс пошел.
     Ниже приведены два реальных примера отбора и использования программы.
Желающие более подробно ознакомиться  с  примерами  могут  воспользоваться
программой User Manual Extended, которую  фирма  поставляет  в  наборе  со
Стратификатором.
     ПРИМЕР 1. Господин Барух Ш. из Бат-Яма прожил три жизни,  прежде  чем
родился в Израиле в 1959 году в семье хозяина  фалафельной.  После  смерти
отца  стал  хозяином  заведения  и  расширил  дело,  приобретя   еще   две
фалафельных. Купив  Стратификатор,  выяснил,  что  в  прошлых  жизнях  был
последовательно неандертальским охотником в Северной  Африке,  рабыней  на
перуанской гасиенде и солдатом армии Гарибальди. Барух Ш. не пожелал иметь
ничего  общего  с  первыми  своими   реинкарнациями,   возложив   на   них
ответственность за свой вспыльчивый характер и малые способности к  учебе.
С помощью Стратификатора  он  выделил  личность  гарибальдийского  солдата
Лючано Коррадо и произвел манипуляции обмена.
     После окончания сеанса Барух Ш. (точнее - Лючано Коррадо)  немедленно
прогнал из дома жену, с которой прожил пятнадцать лет и нажил  столько  же
детей, обвинив ее в супружеской  неверности.  В  сущности,  он  был  прав,
поскольку жена Коррадо, Анита, изменяла ему все те годы, что он  провел  в
армии Гарибальди.
     Затем Лючано Коррадо (в теле Баруха Ш.) повесил на  каждой  из  своих
фалафельных плакат  "Арабам  и  австриякам  -  смерть!"  Хотя  современная
Австрия  не  несет,  конечно,  ответственности  за   террористов   ХАМАСа,
некоторую историческую логику можно усмотреть и  в  этом  поступке.  Через
неделю Коррадо объявил набор в Освободительную армию Израиля, потратил  на
вооружение весь свой капитал, с таким  трудом  накопленный  и  скрытый  от
налогового управления, назначил себя главнокомандующим и, встав  во  главе
(армия насчитывала 18 человек, в основном - постоянных покупателей  Баруха
Ш.), отправился изгонять палестинцев из Шхема, Хеврона и Иерихо.
     Патруль  ЦАХАЛа  остановил  героев  вблизи  от  границы   государства
Палестина (в десяти километрах к востоку от Раананы) и потребовал  сложить
оружие. С криками "Смерть коллаборационистам!" армия Коррадо открыла огонь
на поражение. В результате - пятеро раненых с обеих  сторон.  Коррадо  был
взят в плен  и  после  решения  окружного  суда  Тель-Авива  насильственно
подвергнут дестратификации.
     Вернувшись в себя,  Барух  Ш.  заявил,  что  с  интересом  следил  за
развитием событий "из глубины души" и уверен, что его предыдущее "я"  куда
правильнее оценивает политическую  ситуацию,  нежели  правящая  партия  во
главе с Хаимом Визелем, верным последователем  дела  Рабина.  В  настоящее
время Барух Ш. продал свои торговые точки и на  вырученные  деньги  (после
уплаты налогов и долгов) основал новую партию "Евреи - за свободу  Израиля
и Италии".
     ПРИМЕР 2.  Госпожа  Илана  И.,  жена  молодого  бизнесмена,  24  лет,
образование  высшее  (факультет  лингвистики   Еврейского   университета).
Приобрела Стратификатор, по ее словам, от скуки,  поскольку  супруг  очень
занят, а заводить  любовника  она  не  захотела.  Выяснила,  что  ее  душа
содержит одиннадцать предыдущих жизней. Наиболее интересными показались ей
пятая, седьмая и десятая реинкарнации, в которых она  была  соответственно
куртизанкой (Марсель, середина XVIII века), моэлем (Бердичев, XIX  век)  и
большой, красивой сиамской кошкой (Дели, сороковые годы ХХ века). Илана И.
долго раздумывала,  какое  "я"  выудить  из  собственного  подсознания  и,
вероятно, так и не решилась бы нажать на заветную  клавишу  номер  восемь.
Помог случай. Илана И. находилась дома одна и, как  обычно,  рассматривала
на экране Стратификатора собственное изображение в  разных  реинкарнациях.
Куртизанка Адель  была  очень  красива,  но  ее  волосы  оставляли  желать
лучшего. Моэль к старости страдал подагрой, что  сделало  его  похожим  на
обросший бородой  вопросительный  знак.  Кошечка  Фифи  была  самым  милым
существом,  какое  только  видела  Илана  И.,  и  ей  льстило,  что  столь
изумительным созданием природы была на самом деле она сама.
     Она уже начала склоняться именно к этому выбору, когда услышала  шаги
на кухне. Поскольку Илана И. находилась в  это  время  в  салоне  и  точно
знала,  что  мужа  нет  дома,  она  сделала  естественный  (и   совершенно
правильный, как потом оказалось)  вывод  о  том,  что  в  квартиру  проник
грабитель. Будучи слабой женщиной,  Илана  И.  смертельно  перепугалась  и
непроизвольно надавила на клавишу номер восемь. Процесс пошел.
     Хорошо (впрочем, это зависит от точки зрения),  что  стратификация  и
обмен завершились менее чем за минуту. Когда грабитель вошел в  салон,  он
обнаружил в кресле красивую женщину, которая смотрела на него  пристальным
и оценивающим взглядом. Грабитель оценил этот взгляд совершенно однозначно
и, раскрыв объятия, с криком "ты моя сладкая!" ринулся на приступ.
     Если бы Илана И. вернулась к пятой инкарнации (куртизанка Адель), все
могло бы кончиться к взаимному удовольствию. Если бы результатом  процесса
стало возвращение сиамской кошечки (реинкарнация номер десять),  результат
борьбы был бы весьма сомнителен.
     Но случайное нажатие клавиши привело в действие седьмую программу,  а
бердичевский  моэль  был  мужчиной  решительным  и,  к  тому  же,  большим
специалистом в своей  области.  Он  совершил  обряд  обрезания  с  помощью
отобранного у незваного  гостя  кухонного  ножа.  Грабитель,  однако,  был
обрезан еще на восьмой день своей жизни, чего моэль в пылу сражения учесть
не мог.  Короче  говоря,  когда  полиция  прибыла  на  место  происшествия
(грабитель визжал так, что слышно было в полицейском участке, обошлось без
официального вызова), в квартире были обнаружены:
     а) истошно голосящий мужчина со спущенными шортами,
     б) хозяйка квартиры, тщательно вытирающая нож туалетной бумагой, и
     в) отрезок мужского детородного органа длиной 3,5 см, хозяйке явно не
принадлежащий.
     Моэль, кстати, вовсе не изъявлял  желания  возвращаться  в  состояние
энергетического кокона, и явившийся к шапошному  разбору  хозяин  вынужден
был просить помощи у  тех  же  полицейских,  поскольку  смертельно  боялся
остаться с женой-моэлем наедине, учитывая только что произошедшее событие.
Ситуация, достойная Фрейда: находясь  в  седьмой  реинкарнации,  Илана  И.
могла запросто лишить себя радостей супружества, и  кого  бы  ей  пришлось
обвинять после возвращения? Человек - существо противоречивое.
     ВНИМАНИЕ! Если в процессе стратификации ты вернулся  в  реинкарнацию,
противоречащую твоей нынешней сущности (стал, например, животным,  или  из
мужчины превратился  в  женщину),  настоятельно  рекомендуем  прежде,  чем
предпринимать какие-либо действия, потратить час-другой на ознакомление  с
собственным  телом.  Впрочем,  если  в  инкарнации,  вызванной  тобой,  ты
окажешься змеей или, скажем, крокодилом,  никакие  рекомендации  фирмы  не
помогут. На  этот  случай  в  Стратификаторе  предусмотрен  автоматический
возврат, который включается в момент, когда  эмоциональная  энергетическая
интенсивность превышает установленный предел.



                       ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ - ОСОБЫЕ СЛУЧАИ

     С помощью клавиш 9-22, расположенных в правой части клавиатуры, может
быть   запущена   специальная   реинкарнационная   программа,   называемая
"модуляцией  сущностей".  Программа  предназначена  для   профессиональной
работы и рассчитана, в основном, на  экстрасенсов  и  психотерапевтов.  По
этой причине личный код,  набираемый  перед  просмотром  реинкарнаций,  не
способен запустить программу модуляции. Для получения дополнительного кода
необходимо пройти специальные курсы, проводимые под эгидой фирмы  "Нефеш".
Стоимость курса 12 тысяч шекелей, запись по фону 03-1113234.
     Если  ты  уже  прошел  соответствующий  курс  и  обладаешь   дипломом
профессионального  реинкарнатора,  набери  желаемое  сочетание  с  помощью
клавиш  10-21  и  запусти  программу  в  действие  с  помощью  клавиши  9,
предварительно введя дополнительный личный код. Процедура выбора программы
изучается на курсах.
     Модуляционная программа отличается  от  обычной  тем,  что  позволяет
различным реинкарнациям одной личности взаимодействовать  друг  с  другом.
Самое простое - это перенесение качеств. Скажем, если в нынешней жизни  ты
оказался человеком излишне скромным, а в одной из прошлых был  невероятным
хвастуном, то с помощью данной программы  сможешь  обменяться  лишь  этими
чертами характера, не затрагивая остальные. Более сложная  ситуация  -  не
простой обмен, а взаимодействие индивидуумов. Скажем, решая какую-то  свою
жизненную проблему, ты можешь призвать в  советчики  все  свои  предыдущие
сущности. Естественно, это  очень  тонкий  процесс,  поскольку  приходится
выделять электромагнитные коконы не целиком, а послойно, сохраняя при этом
их индивидуальные особенности.
     До изобретения Стратификатора лишь очень немногие  экстрасенсы  могли
общаться непосредственно со своими предыдущими реинкарнациями. В  качестве
примера можно привести известного в Израиле парапсихолога  Авраама  Н.  из
Хадеры. Авраам Н. репатриировался из России в начале XXI века в  почтенном
уже возрасте. С детства он слышал голоса, каких не  слышал  никто.  Голоса
советовали ему, как поступать в тех или  иных  обстоятельствах.  Несколько
раз голоса  спасали  ему  жизнь,  предупреждая  об  опасности.  Лишь  став
взрослым и изучив всю доступную ему литературу по  парапсихологии,  Авраам
Н. пришел к выводу, что слышит голоса своих прежних сущностей. С одной  из
них у него установились очень доверительные отношения - это  был  ненецкий
шаман,  живший  в  середине  XII  века.  Обладая  чувствительной   нервной
организацией,  шаман  научился  выходить  в  единое   энергоинформационное
пространство Земли  (ноосферу,  если  пользоваться  определением  русского
академика Вернадского)  и  черпать  оттуда  информацию  о  любых  событиях
прошлого, настоящего и будущего. В том числе и будущего Авраама Н., о  чем
и сообщал ему незамедлительно. В 1992  году  он  предупредил  Авраама  Н.,
например, что ему не следует садиться в поезд "Москва-Баку", потому что на
перегоне Грозный-Махачкала произойдет взрыв  именно  в  том  вагоне,  куда
Авраам Н. приобрел билет. Были и другие случаи.
     Авраам Н. приобрел  одну  из  первых  модификаций  Стратификатора,  в
результате  чего  сумел  не  только  общаться  напрямую  со  всеми  своими
предыдущими сущностями, но и устраивал нечто вроде конференций, на которых
двадцать  три  личности  обменивались  впечатлениями,   воспоминаниями   и
рекомендациями.
     Разумеется,  даже  профессионал  должен  быть  весьма  осторожен  при
пользовании программами модуляции. Достаточно одного примера.
     Офра Е. из Кфар-Савы, астропсихолог,  воспользовавшись  возможностями
модуляционной  системы,  решила   изменить   некоторые   свойства   своего
характера. Она прожила двадцать жизней, причем лишь в двух была  женщиной.
Четырнадцать жизней она прожила мужчиной,  а  в  оставшихся  четырех  была
страусом, бегемотом, лошадью и тиранозавром рекс. Кстати, это единственный
случай, когда в числе  реинкарнаций  обнаружен  представитель  динозавров,
обычно считается, что эти древние рептилии  не  обладали  даже  отдаленным
подобием души. Офра Е., член Ассоциации  парапсихологов  Израиля,  изучила
полный курс программы модуляции, после  чего,  пообщавшись  с  несколькими
реинкарнациями на вербальном уровне, решила,  как  она  выразилась,  стать
"настоящей женщиной". С этой целью она воспользовалась целеустремленностью
(инкарнация 17, Дина Верник, начало ХХ  века),  широтой  души  (16,  Ральф
Оллсон,   XIX   век),   верностью   (14,   Огюст   Дюваль,   XVIII   век),
любвеобильностью  (безымянная  бегемотиха,  XV  век)  и  так  далее,  взяв
понемногу из семнадцати своих прежних жизней (с тиранозавром она дел иметь
не пожелала). Как вы можете видеть, этот набор параметров  -  мечта  любой
женщины. Однако, думая об идеале, не следует забывать  о  таком  ничтожном
пустяке, как интерференция энергоинформационных полей.
     По гороскопу Офра Е. была Близнецами, то есть  обладала  непостоянным
характером (чему свидетели четыре ее бывших мужа). Будучи астропсихологом,
она должна была учесть  это  обстоятельство.  Но  разве  женщина  в  своем
стремлении к совершенству прислушивается к  чьим-то  советам,  даже  своим
собственным? Выделенные послойно  энергококоны  породили  эффект,  который
получил название "синдром Офры". Став идеальной женщиной, Офра Е. пожелала
иметь идеального мужчину -  президента  Израиля  Наума  Штарка.  И  начала
добиваться  этого  с  целеустремленностью  Дины  Верник,  любвеобильностью
безымянной бегемотихи, широтой души Ральфа Оллсона, утверждая,  что  будет
навеки  верной   (как   Огюст   Дюваль).   Осада   президентского   дворца
(реинкарнация 8, рыцарь Пасман, XIII век) с  использованием  всех  приемов
восточных единоборств (реинкарнация 10, самурай Якагава, XVI век)  привела
к гибели трех полицейских. И это еще были цветочки, потому  что  структура
взаимодействия оказалась слишком сложной и привела к тому, что в  компанию
затесались такие параметры как презрение к чужой  жизни  (реинкарнация  4,
патриций Оний, Рим времен Нерона)  и  гиперсексуальность  монахини  Терезы
(реинкарнация  7,  Испания,  XII  век).  Следствие   -   двое   охранников
президентского дворца погибли в результате изнасилования.
     Офру Е. со всеми ее реинкарнациями уже почти удалось  перехватить  на
пороге  спальни  Президента,  но  (о,   эта   интерференция!)   совершенно
неожиданно дал о себе знать тиранозавр рекс, а точнее  -  его  неимоверная
физическая сила. К сожалению, я не могу описать  вполне  достоверно  финал
этой истории, поскольку все, что происходило после проникновения Офры Е. в
спальню Президента, не стало достоянием прессы. Сама  же  Офра  Е.,  после
того,  как  ее  Стратификатор  переключился  на   программу   возвращения,
решительно  не  желает  рассказывать  о  своей  попытке   стать   госпожой
Президентшей.
     ВНИМАНИЕ! Каждый пользователь должен помнить о том,  что  в  процессе
работы Стратификатор не может быть ни остановлен, ни переведен  на  другую
программу. Он может лишь  автоматически  переключиться  на  возвращение  в
случае необходимости. Это сделано в целях  безопасности,  поскольку  любое
вмешательство в  тонкий  процесс  разделения  и  перетасовки  реинкарнаций
смертельно опасен!
     Кстати,   в   самых   первых   моделях    Стратификатора    подобного
предохранителя не было. Результатом стала драматическая история с Фирой К.
из   Ашкелона.   Женщина    средних    лет,    обладавшая    определенными
парапсихологическими  способностями,  она  решила  сделать  мужу  приятный
сюрприз, изменив кое-какие черты характера, которые были ему не  по  душе.
Ей это действительно удалось, но беда в том, что новые качества Фиры К. не
понравились ее супругу еще больше. Не будучи специалистом в области теории
реинкарнаций, он попросту отключил аппарат от  сети,  воображая,  что  это
вернет супругу в "нормальное" состояние.  В  результате  женщину  пришлось
госпитализировать,   поскольку   ее   нынешняя    личность    (поверхность
энергококона)  полностью  разрушилась,   перейдя   в   микроволновый   фон
Вселенной, а качества, которые она успела впитать из прошлых реинкарнаций,
не  будучи  сдерживаемы  поверхностным  натяжением,  вступили  в  жестокий
конфликт. Результат - шизофрения в стадии, не поддающейся лечению.


     Фирма  "Нефеш"  надеется,   что,   внимательно   изучив   Инструкцию,
покупатель  окажется  вполне   способен   воспользоваться   замечательными
возможностями, предоставляемыми Стратификатором  Славина,  модель  А-67/в.
Желаем приятно провести время!


     ВНИМАНИЕ!  Хотя  последние  модели  Стратификатора   снабжены   всеми
возможными предохранительными устройствами, и  повторение  описанных  выше
случаев  крайне  маловероятно,  нужно  помнить,  что  это  не  может  быть
исключено полностью. Если в результате обмена сущностями в  тело  вселился
предок из прошлых веков, и обратный обмен по  каким-то  причинам  оказался
невозможен, фирма  рекомендует  пользоваться  Смесителем  времени.  Первые
модели  этого  аппарата  уже  выпущены  на  израильский  рынок,  их  можно
приобрести  по  умеренной  цене  (от  35  до   119   тысяч   долларов)   в
магазинах-салонах фирмы "Нефеш".


     СМЕСИТЕЛЬ  ВРЕМЕНИ  позволяет  вернуться  в  ту  эпоху,   к   которой
принадлежала предшествовавшая реинкарнация. Если  в  одной  из  предыдущих
жизней ты был, например, императором Николаем II, мадам Помпадур или  даже
самим  Казановой,  почему  бы  тебе,  воспользовавшись  возможностью,   не
отправиться в прошлое,  чтобы  еще  раз  прожить  замечательно  интересную
жизнь? СМЕСИТЕЛЬ - твой шанс заново прожить все свои реинкарнации.
     Единственное исключение -  во  времена  динозавров  ты  не  попадешь,
нынешняя модель Смесителя времени еще не  обладает  нужной  мощностью.  Но
разве тебе так уж хочется заново прожить жизнь в образе самки динозавра?
     ПРИМЕЧАНИЕ: в ближайшие месяцы поступит в продажу  СМЕСИТЕЛЬ  ВРЕМЕНИ
модели ХБ-56б/у, который способен выполнить и это желание.  Фирма  "Нефеш"
всегда  удовлетворяет  запросы  потребителя!  Первые  десять   покупателей
получат подарок  -  дезодорант  "Максим",  способный  несколько  уменьшить
зловоние, свойственное обитателям Юрского и Мезозойского периодов.





                                П.АМНУЭЛЬ

                                ДА ИЛИ НЕТ




     Никто и никогда не подумал бы, что он еврей. Русые волнистые  волосы,
голубые глаза, худенький, правда, но с кем не бывает. И нос коротковат для
семита. Но главное - звали мальчика Сергей Ипполитович Воскобойников.
     Я не думаю, что национальность имеет такое уж большое значение, чтобы
ее стоило упоминать, тем более - в начале  рассказа.  Но  у  истории  свои
законы. Историю  почему-то  интересует,  как  записать  в  своих  анналах:
выдающийся русский физик или известный еврейский ученый. Бывает и покруче:
русский ученый еврейской национальности. Истории виднее,  поскольку  пишет
ее не личность, не толпа, но время. Люди только готовят материал. Или сами
становятся материалом. Кто на что способен. Я-то могу лишь  описать,  чему
был свидетелем. И, помогая истории, просто обязан  уточнить:  мать  Сергея
была еврейкой и звали  ее  Циля  Абрамовна  Лейбзон.  Каково,  а?  Как  ни
тряслись у чиновников  в  министерстве  внутренних  дел  руки,  когда  они
печатали  в  удостоверении  "Воскобойников,  Сергей,  имя  отца   Ипполит,
национальность еврей", но выхода у них не было, ибо мать -  Циля,  бабушка
была Хая, прабабушку звали Фридой, а прочие предки по материнской линии, к
сожалению, были скрыты во мраке времен. Во мраке той же истории,  к  слову
сказать.
     В восьмом классе Сережа полюбил девочку Таню. Таня была  русской,  но
для истории это неважно. Была бы Таня башкиркой, ничего бы не  изменилось.
Они принадлежали  к  одной  тусовке,  виделись  часто,  вместе  ходили  на
дискотеки в кафе "Уют", что на  Московском  проспекте,  а  однажды  Сергей
проводил Таню домой и поцеловал на прощание, метил в губы, попал почему-то
между ухом и глазом, но это уж совсем никакого значения не имеет.
     Сережин отец работал в "ящике"  на  Южной  площади,  около  памятника
блокадникам, всем этот "ящик" был знаком,  и  о  том,  что  выпускают  там
электронное оборудование для атомных подлодок, тоже знал  весь  город,  не
говоря уж об американских шпионах. Сергей перешел в десятый  класс,  когда
отец стал одной из многих жертв конверсии. Мать в то время тоже  оказалась
без работы, поскольку  обувную  фабрику  закрыли  из-за  нерентабельности.
Наверно, можно было перебиться с хлеба на воду, надеясь на лучшие времена,
ведь они, эти времена, действительно  были  не  за  горами  в  те  смутные
девяностые годы. Но кто знал? И супруги Воскобойниковы решили уехать.
     Прощание у Сергея с Таней получилось тягостным - они не понимали друг
друга. Таня искренне радовалась -  "вот,  -  говорила,  -  будешь  жить  в
приличной стране, без талонов и коммуняков. Может, даже машину купишь". "Я
люблю тебя, - пытался Сергей перевести диалог в духовную сферу, - я  люблю
тебя и не хочу ехать!" "Глупости, - уверенно утверждала Таня. -  Там  тоже
можешь любить. Присылай посылки."
     Читатели почтенного возраста (скажем, старше двадцати пяти)  вряд  ли
помнят себя шестнадцатилетними  и,  значит,  просто  не  поймут,  как  это
горько, как нелепо, и жить не хочется, и что за деревня  этот  Израиль,  а
родители ничего не понимают, им бы только квартиру подешевле снять, а Таня
не пишет уже третий месяц... В общем,  как  говорил  классик,  правда,  по
совершенно иному поводу, "зову я смерть, мне видеть невтерпеж..."
     К языкам у Сергея были способности. К общению способностей  не  было.
Иврит он выучил легко, в школе имел средний балл "девяносто два", но какое
это имело значение, если одноклассников он не видел в упор, а они - ребята
и девчонки, не только сабры, им то сам Бог велел, но и свои  же,  олим,  -
думали, что Сергей умом тронутый. А как иначе, если  на  все  вопросы,  не
связанные с учебной программой, он отвечал одно и то же: "савланут" и  "ло
хашув"? ["терпение" и "неважно"]
     Родители Сергея представляли собой любопытный  феномен,  свойственный
алие конца прошлого века. Все помнят, как  в  девяносто  девятом  году  на
израильские рынки вышла никому  дотоле  не  известная  американская  фирма
"Найк" со  своим  напитком,  продлевающим  жизнь.  На  рекламных  плакатах
изображен был старичок, который держал  у  губ  бокал  с  "Найк  дринк"  и
улыбался широкой улыбкой маразматика - "я прожил сто двадцать лет, спасибо
"Найк"... Блестяще. Что он пил первые  сто  пятнадцать  лет  до  появления
напитка,  никого  не  волновало.  К  тому  времени  уже  стих  ажиотаж   с
"Хербалайф" и швейцарским страхованием,  люди  готовы  были  к  очередному
штурму клуба миллионеров. Ипполит Сергеевич Воскобойников способностями  к
бизнесу не обладал (что и  продемонстрировал,  уехав  в  Израиль  в  самый
разгар российского рыночного бума), но "Найк" - это ведь...
     Короче говоря, родители с утра до позднего вечера искали покупателей,
желающих продлить жизнь, Сергей был предоставлен сам себе. И  любимым  его
занятием  стала  совершенно  бессмысленная  игра  "что  было  бы,   если".
Некоторые знатоки  литературы  утверждают,  что  вся  фантастика  является
попыткой ответить на  этот  вопрос  -  "что  было  бы,  если  бы  изобрели
резиновые гвозди" или "что, если бы Ленин упал с  кровати  в  младенческом
возрасте". Я с таким определением фантастики не согласен в корне, но  речь
сейчас не о том. Если бы  Сергей  направил  свой  талант  на  литературное
поприще, мы, возможно, жили бы в ином мире. Этакая мелочь.
     Что, если бы я остался в Питере, а родители уехали? Что, если бы Таня
писала мне письма? Что, если бы Таня приехала в Израиль по туристической и
осталась? Сергей бродил по улицам, а чаще просто сидел за своим  трехногим
столом, и воображал. С воображением у него  все  было  в  порядке.  Он  не
уехал, Таня уговорила родителей приютить  любимого  мальчика,  они  вместе
ходят в школу, или нет, они вместе школу бросают  и  идут  торговать.  Они
живут долго, спасибо "Найк-дринк", и умирают, как сказал классик,  в  один
день... А что? Очень может быть.


     "Тамара Штейнберг. Мысленный контакт. Снятие сглаза. Гадание. Телефон
03-676398."
     Почему он обратил внимание именно на это  объявление?  Почему  не  на
огромный, в половину газетного листа, призыв "лечить стрессы  и  депрессии
нетрадиционными методами космической энергетики"? Сергей об этом не думал.
Просто  взгляд  упал  именно  в  этот  угол  страницы  -  когда  рассеянно
просматриваешь газету, можешь увидеть совершенно неожиданные вещи.
     Он отложил газету и включил телевизор, пробежал  по  всем  пятидесяти
кабельным программам, ни на одной  не  остановился,  да  и  не  собирался,
собственно. Как обычно, не хотелось ни смотреть, ни читать, ни, тем более,
перелистывать ивритские учебники. Хотелось домой, в Питер, чтобы  Таня,  и
чтобы они вдвоем. Смотреть друг на друга. Господи...
     Сергей поднял упавшую на  пол  газету.  Тамара  Штейнберг.  Мысленный
контакт. Интересно - она молодая или старая? Представилась женщина средних
лет, с гладкой прической,  огромными  голубыми  глазами,  почему-то  очень
полная. Добрые люди не бывают худыми, как сказал какой-то классик. Но даже
если она добрая, ей все равно нужно заплатить, чтобы она... Что? Мысленный
контакт.
     Денег нет. Даже шекеля.
     Сергей поднял трубку и набрал номер. Только спрошу - и все. За  спрос
денег не берут.
     Голос в трубке оказался мужским, каким-то надтреснутым, будто говорил
не живой человек, а старая заигранная граммофонная пластинка.
     - Слушаю вас, молодой человек...
     - Я... - Сергей растерялся.  Одно  дело  -  воображать  себе  как  он
позвонит и спросит, и другое - открыть рот и... ну что он  может  сказать?
Что девочка, которую он любит, осталась в России, что она никогда не будет
здесь, и он там - тоже никогда, и что она уже и не помнит о нем, не пишет,
не отвечает, не думает, а он не живет здесь, потому что как жить,  если  у
тебя отняли что-то, названия чему он не знал, но был уверен, что без  этой
малости,  невидимой  глазом  и  не  ощущаемой  никем   посторонним,   даже
родителями, жить невозможно, а лишь только дышать и принимать пищу?
     -  Это  печально,  -  сказал  надтреснутый  голос,  будто  по  старой
пластинке провели тупой иглой. - Но это бывает со всеми. Собственно,  если
бы этого с вами не случилось,  мой  молодой  друг,  то  это  следовало  бы
выдумать. Так-то и становятся мужчинами. Видите ли, чтобы стать  мужчиной,
нужно не взять женщину, а потерять ее. Впрочем, многие ли это понимают?
     - Я...
     - Ни слова больше! К сожалению,  моей  жены  нет  дома,  вы  ведь  ее
спрашивали, верно? Тамару  Штейнберг?  Она  вернется...  э-э...  к  девяти
часам.
     В девять дома будут родители, Сергей не хотел, чтобы они знали...
     - Я, - в третий раз сказал он, и лишь теперь  ему  удалось  закончить
фразу. Впрочем, сказал он вовсе не то, что собирался, - я  не  согласен  с
вами. Самое страшное, когда теряешь то, что еще даже и не получил.
     - О, - сказал голос в трубке, - вы философ, молодой человек.  Уважаю:
вы даже не спросили, откуда мне известно о вашей Тане.
     - Я думал... Мне показалось, что вы говорили вообще...
     - Вообще говорит  обычно  моя  жена  Тамара,  поэтому  ей  и  удается
зарабатывать на жизнь. Все. На другие вопросы не отвечаю.  В  газете  есть
адрес. Жена вернется к вечеру. Ваши родители на работе. Жду вас.
     Трубку положили прежде, чем Сергей успел вставить  слово.  Минуту  он
внимательно вслушивался в потрескивавшую тишину, будто  ожидал  ответа  на
незаданный вопрос. Кто бы ни был этот  старик,  муж  Тамары-телепатки,  он
что-то знал о Тане. Откуда?  Нет,  откуда  -  совершенно  неважно.  Сейчас
главное - что именно он знал.


     Адрес, который Сергей переписал из  газеты,  привел  его  к  мрачному
шестиэтажному дому в  южной  части  Тель-Авива,  в  подъезде  было  темно,
грязно, пахло кошками, а  на  стене  проступали  следы  какой-то  надписи,
написанной, кажется, по-русски. Во всяком  случае,  можно  было  разобрать
буквы "б" и "ж". Дверь открыл нестарый вовсе мужчина, лет ему было  сорок,
а может, и того меньше, шкиперская бородка делала его похожим на  капитана
Врунгеля. Но голос невозможно было спутать  -  сухой  и  выцветший,  будто
старая ветошь.
     - Заходите, вот так, сюда, лучше на кухню, я уже и чай  вскипятил,  а
может, вы предпочитаете кофе?
     - Что с Таней? - не выдержал Сергей. - Она здорова?
     - Меня зовут Арье, - прошелестел хозяин. - В России был, естественно,
Львом. Так вам кофе или чай?
     - Чай. Так что с...
     - Вы знаете золотое правило? Никогда не говорить  о  делах  за  чаем.
Потерпите.
     Терпеть пришлось минут  десять.  Пили  молча,  приглядываясь  друг  к
другу, и Сергею казалось, что Арье с умыслом  заставил  гостя  посидеть  и
подумать. Если он умел читать мысли (а он умел, иначе откуда мог  знать  о
Тане), то у него была отличная возможность ознакомиться с той  кашей,  что
пузырилась в голове Сергея.
     - Еще? - спросил Арье,  и  когда  Сергей  энергично  затряс  головой,
неожиданно расхохотался. - Что, довел я вас, а? Ничего, полезно.
     Перестав смеяться, он сказал серьезно:
     - Все, больше не буду испытывать ваше терпение. Таня жива и  здорова.
Не пишет, потому что... ну, Сережа, вам уже почти семнадцать... неужели вы
думаете, что ваш тот единственный поцелуй, ваши те слова, такие наивные...
ну, все это ей, конечно, нравилось, но вы не в ее вкусе. И вы это  знаете.
Подсознательно. И когда уезжали, уверены были, что она вас через месяц  не
вспомнит. Так чему вы теперь-то удивляетесь? В вашем  возрасте  нужно  уже
уметь не обманываться. Хотя... может, действительно, рано  вам  еще  этому
научиться?
     - Вы умеете читать мысли?
     - А вы нет? Все умеют.
     - Я - нет.
     - Умеете. Но не знаете языка. Язык мыслей - особый язык, это  образы,
которые нужно расшифровывать особым способом. Вы слышите мои мысли, но  не
понимаете  их,  не  зная  языка,   они   остаются   в   подсознании,   как
просмотренная, но непонятая книга. А потом, может, во  сне,  вы  начинаете
понимать какую-то часть, и вам начинает казаться,  что  кто-то  говорит  с
вами... Впрочем, я увлекся. Видите ли, хотя по профессии я физик,  язык  -
мое хобби, и то, что я вам сказал - это  мой  личный  взгляд  на  передачу
мыслей. Личный, и не более того.
     - Вы хотите сказать, что я тоже слышу танины мысли,  я  знаю  их,  но
просто не понимаю, что...
     - Совершенно верно.
     - И то, что Таня думает сейчас...
     - И это тоже.
     - А вы...
     - А я научился понимать этот язык.
     - Научите меня!
     Арье покачал головой.
     - Я не могу вас этому научить. Не потому что не хочу.  Не  умею.  Это
ведь разные задачи - научиться самому и научить другого.
     - Жаль, - сказал Сергей. Уходить не хотелось. На кухне было уютно, он
бы выпил еще чаю ("Сейчас", - немедленно отозвался Арье) и поговорил,  так
хотелось поговорить - все равно Арье знает его мысли,  зачем  же  скрывать
("Незачем, - подхватил Арье, - да и смысла нет"), от одиночества  устаешь,
может, он даже не столько по Тане скучает, сколько от того, что не  с  кем
поговорить, не с родителями же, у которых лишь деньги на уме ("Это вы зря,
ну да ладно, потом сами поймете"), и не с ребятами тоже...
     - Знаете, - сказал Арье, поставив перед Сергеем блюдо с  печеньем,  -
почему я позвал вас?
     Сергей не стал отвечать, все равно не угадает.
     - Скажите, Сергей, - продолжал Арье, - вы когда-нибудь думали о  том,
что происходит в мире, когда вы принимаете какое-то решение? Выбор. Любой.
Перейти или не перейти улицу. Выпить еще стакан или отказаться. Признаться
девушке в любви или обождать. Уехать или остаться... Не отвечайте (Сергей,
впрочем, и не собирался), это я так, риторически. Я знаю,  что  именно  вы
можете ответить. Слышал много раз - не от вас, конечно, каждый думает  так
же... Происходит то, что происходит.  Мир  меняется  после  того,  как  вы
сделали выбор. Только после. И только вследствие выбора. Неважно -  сильно
меняется или мало, или  почти  никак.  Что  изменилось  в  мире,  если  вы
попросили еще чашку чаю? Ничего, а? Почти. Еще  чашка  -  это  время.  Это
продолжение разговора. Позднее вернетесь домой. Родители будут недовольны.
Может возникнуть ссора. Испортятся отношения... Не выпьете  чашку,  уйдете
раньше... Так вот и меняется мир - из-за мелочей.  И  не  вернуть.  Нельзя
ведь возвратиться на минуту или час в прошлое и отказаться  от  чая.  Если
уже выпил. Если уже опоздал. Не говорю  о  том,  что  не  вернешься  и  не
скажешь "никуда не поеду, останусь здесь, потому что здесь Таня".
     - Так они бы и послушали! - вырвалось у Сергея.
     - А вы говорили?
     - Нет...
     Он не  говорил.  Он  был  в  каком-то  полусне.  Его,  правда,  и  не
спрашивали. Ему сообщили об отъезде, сами решили, и он, будто  оглушенный,
даже не подумал,  что  можно  сопротивляться,  он  бродил  по  городу,  он
запоминал, он знал, что не вернется, и может быть, именно поэтому Таня  не
пишет, поняла, что он сразу ушел от нее, в ту секунду, когда  услышал  это
"едем", и что бы он ни говорил ей потом о любви, как бы ни просил  писать,
ждать и что там еще можно просить на прощание, все это не имело  значения,
потому что он - согласился. Значит - предал. Даже если ничего между ними и
не было прежде.
     - Вот видите, - сказал Арье.
     - Я растерялся тогда...
     - Все равно. Вы сделали выбор. И мир стал таким, каким стал. Но  стал
ли?
     - В каком смысле? - спросил Сергей, но по  внутреннему  напряжению  в
голосе Арье понял, что именно сейчас и последует главный вопрос.
     - Стал ли? Я вот что  хочу  сказать...  Я,  видите  ли,  физик.  Вам,
конечно, все равно. Кстати, местной науке - тоже.  Мы  с  Тамарой  тут  уж
четвертый год. Я пытался пробиться. Двухлетняя стипендия - даже ее мне  не
дали. Попросту не нужно оказалось все, чем я там занимался...  Впрочем,  я
не о том опять. Сижу вот, смотрю как Тамара деньги заколачивает...  Короче
говоря, Сергей,  там  я  занимался  проблемами  многомерности  физического
космоса. Ничего себе тема, да? Так вот. Слушайте внимательно.  То,  что  я
сейчас скажу, примите пока на веру, потому что  физику  вы  все  равно  не
знаете, а от вас очень многое зависит в моей системе доказательств.
     Что могло зависеть от Сергея? Ничего, в этом он был уверен.  Впрочем,
Арье, видимо, перестал слушать его мысли или  перестал  переводить  их  на
понятный ему язык. Во всяком случае, на мысли Сергея он не обращал  теперь
ровно никакого внимания.
     - Когда вы делаете выбор, мир раздваивается. И оба варианта  начинают
свою раздельную жизнь. Понимаете? К примеру, вы раздумываете - выпить  еще
чашку чая или отказаться. Решаете выпить. Но  одновременно  решаете  -  не
пить. В момент выбора бесконечная энергия, заключенная в вакууме,  рождает
еще один мир, в точности равный вашему, но - с иным выбором. В  этом  мире
вы решаете выпить чаю, а во вновь  появившемся  -  отказываетесь.  Значит,
реально существует и иной ваш выбор.  Не  в  мыслях  ваших  существует,  а
сугубо физически, понимаете? Не чувствуете вы  его,  естественно,  как  вы
можете его чувствовать? Вселенная бесконечна. Не только в пространстве. Но
и в вероятностях своих.
     - Не понимаю... - пробормотал Сергей. -  Я...  Значит,  есть  мир,  в
котором я... не поехал с родителями и...
     - Я не знаю,  есть  ли  такой  мир,  Сережа.  Если  вы  хоть  на  миг
задумывались над  этим,  если  хотя  бы  в  глубине  души  эта  мысль  вам
приходила, то - да, такой мир есть.
     Я предатель, - думал Сергей. Эта мысль - остаться - ему в  голову  не
приходила. Тогда. А если - сейчас?
     - Нет... - вздохнул Арье.  -  Прошлое  не  вернешь.  А  сейчас  такой
альтернативы просто не существует. Вы уже здесь. Значит, нет во  Вселенной
такого измерения, в котором вы бы остались там, с Таней. К сожалению...
     - Можно еще чаю? - спросил Сергей.
     - Конечно. Сейчас  тоже  родился  мир.  Мир,  в  котором  вы  чаю  не
попросили.
     -  Арье,  -  сказал  Сергей,  принимая  очередную  чашку  и  поспешно
отхлебывая глоток, будто стремясь закрепить свой выбор, -  Арье,  но  ведь
каждое мгновение миллиарды людей на земле так или иначе делают выбор...
     - О, вы начинаете понимать, хвалю! Именно  так.  Миллиарды  людей.  И
более того. Десятки миллиардов  животных  -  тоже  выбирают.  Напасть  или
убежать. Выпить воды или сначала съесть что-нибудь. И не только  животные.
И не только на Земле, а еще на миллиардах других планет, где  есть  жизнь,
где какое-то создание природы  способно  решать,  выбирать  между  "да"  и
"нет".
     - Но ведь это ужасно много...
     - Бесконечно много, Сергей! Господи, почему, прекрасно  понимая,  что
Вселенная  бесконечна,  мало  кто  на  деле  вдумывается  в   это   слово?
Бесконечное множество измерений мира рождается каждое  мгновение.  И  если
ваша Таня в тот день, когда вы говорили с ней в последний раз,  задумалась
над тем, что могла бы отговорить вас, удержать  там...  Тогда  обязательно
существует мир, в котором это случилось.
     - Вы хотите сказать...
     - Я хочу сказать, Сергей, что нашел,  вычислил,  открыл...  называйте
как хотите... способ перемещаться в этих альтернативных мирах.
     Сергей  встал,  не  заметив,  что  опрокинул  чашку.  Тем  самым  был
осуществлен еще один выбор, и родилась еще одна Вселенная...


     Он вернулся домой минут за десять до прихода родителей. Отец сразу же
сел к телевизору, закрывшись  газетой,  где,  как  Сергей  знал,  не  было
ничего, кроме рекламы товаров, на покупку которых денег у них  не  было  и
быть не могло. Мать возилась на кухне.
     - Я пойду спать, - сказал Сергей, - ужинать не хочу, поел.
     - Ты не заболел?  -  забеспокоилась  мать,  но  из  кухни  так  и  не
появилась, вопрос был риторическим.
     Свернувшись клубком под одеялом, Сергей перебирал в памяти разговор с
Арье, и главное - то, чем этот разговор закончился.
     - Подумайте, - сказал Арье на прощание, -  только  вы  можете.  Среди
всех, кого я знаю. Сам не могу тоже. Значит, вам решать. Опять, видите ли,
выбор. Да или нет. И поймите одно. Что  бы  вы  ни  решили,  во  Вселенной
осуществятся  оба  варианта.  Только  второй,  тот,  что   вы   отбросите,
произойдет не с вами. По большому-то счету, для мироздания, это все равно.
А по счету малому? Для вас лично?
     Сергей лежал, закрыв глаза, и сам не знал, спит ли уже,  мысли  текли
медленно, но четкости не  теряли.  Вошла  мать,  пощупала  лоб,  холодный,
естественно, вздохнула, вышла.
     - Я смогу оказаться в том мире, где Таня уехала со мной?
     - Нет, потому что такое решение зависело от  нее  -  не  от  вас.  Вы
можете оказаться в любом из миллиардов  миров,  появившихся  в  результате
ваших личных решений.  За  шестнадцать  лет  их  тоже  накопилось  великое
множество. Вы решали -  перейти  улицу  на  красный  свет  или  подождать.
Полежать в субботу  подольше  или  встать.  Поцеловать  Таню  сегодня  или
подождать более удобного случая.
     - Что могло измениться в мире, если я решил поспать подольше?
     - Мало ли? Вдруг, встав пораньше, вы вышли бы погулять, познакомились
с кем-то, с кем так и не познакомились в нашей реальности, и этот "кто-то"
стал вашим другом, и характер ваш изменился, и... В общем, понимаете,  что
я хочу сказать?
     - Понимаю... А если... Ну, если в том мире мне не понравится, я смогу
вернуться?
     - Конечно. Я бы сделал это сам,  ученый  должен  сам  проверять  свои
идеи. Но я не могу. Не тот физиологический  тип.  Не  получится.  Пока  не
получается. В дальнейшем, я уверен, что... А пока - нет. Вы -  именно  тот
человек. Я это по телефону сразу понял. Вы - просто  идеальный  реципиент.
Но - решать вам.
     - Могу я подумать?
     - Сережа, для того человеку даны мозги, чтобы думать.
     Мысли текли все медленнее,  наверно,  Сергей  уже  спал,  потому  что
увидел вдруг, что в комнату входит Таня,  садится  на  кровать  и  молчит,
только смотрит, и он не знает, в каком мире находится - в своем или уже  в
том,  где  он  когда-то  сделал  иной  выбор.  Надо  бы  расспросить  Арье
подробнее, как в одной и той же Вселенной  могут  быть  миллиарды...  нет,
бесконечное число... они что, прямо друг в друге, как матрешки? Танечка...
Не беспокойся, я прямо с утра позвоню Арье и...


     На кухне было натоплено и душно, Арье сказал, что его знобит, но это,
видно, просто от волнения, он был, в общем, уверен, что Сергей придет, тем
более, что ночью - во сне - услышал его ответ, но все же волновался, и кто
бы не волновался, и сам Сергей тоже наверняка волнуется. Вам  не  холодно,
Сережа? Нет? Ну, давайте начнем...
     - Если даже все так, - сказал Сергей,  устраиваясь  поудобнее,  чтобы
руки лежали на столе, спина расслаблена, - если все так, как вы  говорите,
то в том мире есть другой я, и что - нас  станет  двое?  А  в  этом  -  ни
одного?
     - Конечно, нет, Сережа,  о  чем  вы  говорите?  Законы  сохранения  в
пределах каждого отдельного мира никто еще не отменил.  Вы  будете  сидеть
здесь, на стуле, речь идет о мысли, о разуме. Понимаете?
     - Мне будет только казаться?
     - Нет. Решения принимает не это вот тело, а ваш разум, мысль. Мысль -
это и есть вы. Там вы будете собой. Вот и все.
     - Не понимаю, - пробормотал Сергей, и иголочка страха  кольнула  его.
Может, он напрасно... Но руки не поднять... Голова как  свинцом...  Почему
так вдруг темно...


     Что-то взвизгнуло над самым ухом, и Сергей невольно  отшатнулся.  Фу,
как испугала. Это была соседская Наташка, вздорная девчонка,  учившаяся  в
параллельном классе. Была у нее такая привычка  -  проходя  мимо,  визжать
вместо приветствия. Сергей махнул рукой и вбежал в подъезд - в руках  была
авоська с тремя пакетами молока, недельной нормой,  и  нужно  было  срочно
поставить молоко в холодильник, иначе прокиснет. Дома  было  тихо,  предки
еще не вернулись, и Сергей с удовольствием расположился перед телевизором,
включать, правда, не стал - вечером отец  начнет  проверять  по  счетчику,
рассвирепеет, как неделю назад. Бог с ним. Взял в руки книгу - "Основание"
Азимова. Любопытное чтиво, хотя и старье.
     Не читалось. Какая-то  мысль,  которую  он  никак  не  мог  ухватить,
плавала в глубине сознания. Танька? Нет, не о Таньке - чего о ней  думать?
Неделю назад еще стоило, а сегодня-то? Или все же о  Таньке?  Может  быть,
напрасно поссорились? Жалко девчонку. Любит. То есть, говорит, что  любит.
Господи, ну, любит, он тоже... Собственно, он первым и...
     Стоп.
     Мысль всплыла, и Сергей застыл, пораженный ее  внезапной  ясностью  и
чужеродностью.
     Кто-то второй в нем, затаившийся и следящий из  глубины,  проговорил,
четко произнося слова, так, будто они раздавались из  радиоприемника:  "Ты
что, разлюбил? Ты?"
     А что такого? Сергей вспомнил, как больше  года  назад  он  поцеловал
Таню - поцелуй пришелся куда-то между  глазом  и  ухом,  Таня  увернулась,
убежала, и он до поздней ночи переживал это свое  поражение,  обернувшееся
победой, потому что на другой день Таня смотрела на него как-то задумчиво,
а во время урока литературы прислала записку "В два на границе".  Границей
они называли забор, отгораживавший  стройку  какого-то  завода,  давнюю  и
всеми  забытую.  И  он  пошел,  и  по  дороге  готовил  себя   к   чему-то
необыкновенному, а оказалось все очень просто - Танька положила  на  землю
портфель, сказала "А ну-ка, давай я тебя научу", и... Может, тогда  это  и
произошло? Может, он  именно  и  хотел  -  сопротивления,  преград,  чтобы
мучиться (о, любовь...), а для Таньки это было приключение, судя по всему,
не первое, и обыденность поцелуев погасила в нем это еще не  разгоревшееся
пламя?
     А Танька-то втюрилась, да... Удивительно, до  чего  девицы  влюбчивы.
Ничего, перебесится.  Так,  Азимова  -  в  сторону.  Все  это  глупости  -
Галактика, цивилизации... Отец при всей его тупости в  одном  прав:  нужно
делать дело. В прошлом году  (как-то  это  совпало  с  началом  истории  с
Танькой) отец бросил свою  работу  в  "ящике",  хотя  платили  изрядно,  и
занялся крутым бизнесом. А ведь одно  время  они  с  матерью  (Сергей  сам
слышал) собирались мотать в Израиль. Отец настаивал,  вот  что  смешно,  а
мать говорила, что в Израиль едут сейчас только придурки.  Саддам  Хусейн,
непотопляемый иракский кормчий, ее, видите ли, пугает. Инфляция, и  работы
нет никакой - судя по телевизионным передачам. И ведь  могли  бы  поехать,
Сергей думал, что предки решатся, надоело все это до чертиков, класс  этот
и ребята тупые какие-то, и даже Танька, готовая на все, лишь бы  он  повел
ее в кабак, "Уют" этот, дыру поганую.
     Дело. Сергей бросил книгу через всю комнату, но до полки не добросил.
Черт с ней. Открыл школьный ранец, выудил из потайного отделения конверт с
зелеными, пересчитал. Сто. Хороший навар. Завтра потрясет  еще  этого,  из
параллельного класса. Хмырь такой, Сашкой зовут, отец у него фирмач, а сам
травкой балуется. Если отцу заложить, тот  ему...  Отлично,  на  сотню  не
потянет, но пятьдесят как миленький...
     Надо продумать план. Как подойти, что сказать. Не спугнуть  в  первую
же минуту, а то накостыляет, не подумав. Значит, так...
     Кольнуло что-то слева в груди. Туман какой-то перед глазами.  Почему?
Почему он такой? Вопрос прозвучал как из радиоприемника, чужой  вопрос,  и
Сергей даже испугался на мгновение. Расслабился. Какой  есть.  Нормальный.
Жить нужно уметь, в России - тем более, а особенно, если ты еще  и  еврей,
пусть и с русской фамилией. Уметь жить. Он будет уметь. Цель такая.
     Кольнуло опять. И - туман перед глазами. И  дышать  трудно...  Что...
Падаю... Да подойдите кто-нибудь...


     - Вот выпей, - Арье держал перед ним чашку, из нее поднимался пар, но
пахло не чаем, а какими-то пряностями, Сергей отпил глоток, и боль  стекла
из сердца по сосудам, растворилась, пропала. Он допил жидкость  медленными
глотками, поставил чашку на  стол  и  только  после  этого  разрешил  себе
глубоко вздохнуть. Нет, нигде не болело.
     - Вернулся, - сказал Арье. Не спросил, просто констатировал  факт.  -
Все хорошо, видишь? Ты сумел.
     - Я... - Сергей вспомнил  все,  ни  одно  из  прожитых  мгновений  не
стерлось из памяти, - Арье, я сошел с ума? Я не мог так...
     - Как - так? Погоди, помолчи, подумай, вспомни. Я пойму. Да... Ты пей
пока. Пей и думай. Не нервничай. Это был ты,  конечно.  И  не  ты,  потому
что...
     Арье ходил по кухне из угла в угол, бормотал  что-то,  поглядывал  на
Сергея, касался пальцами его плеча, будто хотел убедиться, что  Сергей  на
самом деле здесь, не ушел, да и не уходил никуда.
     - Вот проблема, которую я пока не решил, - сказал он, наконец, сел за
стол, поглядел Сергею в глаза. -  Не  знаешь  ведь  заранее,  в  какой  из
бесконечных миров попадешь. Ты хотел остаться в Питере и быть с Таней. Это
и получил. Я говорил тебе, не подумав, что это невозможно, потому  что  не
было у тебя такого выбора - ехать или не ехать. Но альтернатива  возникла,
видимо, значительно раньше, судя по тому, какой  у  тебя  там  характер...
Что-то ты сделал задолго до того дня, когда решил признаться Тане в любви.
Что? Я ведь не психоаналитик, я могу понимать мысли, но для того, чтобы  я
их понял, ты должен думать, а ты думаешь о другом.
     - Ничего я не думаю, - мрачно сказал Сергей. - Ну,  допустим,  в  том
мире я...
     Он замолчал. Он вспомнил. Или это взгляд Арье заставил его вспомнить?


     Приближалось Рождество. В Санкт-Петербурге,  северной,  так  сказать,
Пальмире, это  событие  праздновалось  удивительно  красочно  -  несколько
местных  промышленников,  сколотивших  свои  капиталы,  говорят,  еще   на
конверсии во время первой Госдумы,  выделяли  от  щедрот  своих  несколько
миллионов не  облагаемых  налогом  рублей,  и  на  улицах  (на  Невском  -
особенно) возникали лотки,  где  почти  за  бесценок  продавались  елочные
украшения, новогодние подарки,  там  же  Сергей  однажды,  возвращаясь  из
школы, отхватил банку черной икры. Его, правда, едва не придавили, но дело
стоило того.
     В тот день Сергей ехал в Таврический - решили с ребятами собраться  и
махнуть на каток. Ну да, точно, он  был  тогда  в  седьмом,  Таня  еще  не
возникла   на   горизонте,   а   про   Израиль   он    знал,    что    это
государство-агрессор, и туда удирают из России нехорошие евреи, в то время
как хорошие остаются, чтобы помогать русскому народу  вылезть  из  дерьма,
куда его евреи же и посадили.
     Он сошел с троллейбуса на Суворовском и перешел дорогу. Вот  здесь  к
нему и подвалили двое - лет по семнадцати, крутые парни, явно  из  местной
тусовки, заприметили чужака, решили поразмяться.
     - Что, - мирно сказал один, - а налог платить?
     - Какой еще налог? - удивился Сергей.
     - Ты где живешь? Здешних мы всех знаем.  А  кто  из  другого  района,
должен платить таможенную пошлину. Во  всех  демократических  государствах
положено. А у нас демократия.
     - Где - у вас? - Сергей просто тянул время, искал способ  отвязаться.
Собственно, способов было два. Первый - попытаться прорваться к саду,  там
наверняка уже есть кто-нибудь из своих, продержатся. Второй -  сбежать.  В
обоих случаях велика вероятность, что догонят, дадут и еще добавят.  Но  в
первом случае хотя бы гордость останется, так сказать, незапятнанной.
     - У нас - это  в  России,  -  терпение  местных  таможенников  начало
иссякать, - там же, где у тебя.
     Конечно, они решили, что он русский. А если  бы  поняли,  что  еврей?
Тогда сразу побили бы, или, наоборот, отпустили, наподдав под  зад,  чтобы
быстрее долетел до своего Израиля?
     - Ребята, - начал Сергей, - у меня и денег-то...
     Таможенники приблизились. Решать нужно было быстро: вперед или назад.
К черту. Не люблю драться. В секцию бы ходил, мог бы  сейчас  какой-нибудь
приемчик... Но ведь никогда прежде не  били.  Может,  обойдется?  Господи,
сидел бы лучше дома, читал книжку... Нет,  потащился.  Ну  так  что  же  -
вперед или назад?
     Бить будут ногами.
     И Сергей попятился. Потом повернулся  и  побежал,  затылком  чувствуя
дыхание преследователей.  От  остановки  отваливал  троллейбус,  и  Сергей
вскочил на подножку, плечами раздвинув  начавшие  уже  закрываться  двери.
Прижался носом к стеклу.
     Никого.
     Они  что  -  поленились  догонять?  Или  решили,  что  денег  у  него
действительно нет?
     Он ехал домой, чувствуя себя побитым, все болело, и эта  воображаемая
боль отдавалась в душе стыдом и страхом.
     Потом, вечером, звонили ребята, спрашивали, почему не  пришел,  и  он
соврал что-то, а маме врать не хотел, она сразу поняла:  сын  не  в  себе.
Рассказал. Мама долго молчала, потом сказала "Нет, это  разве  страна?"  И
когда он уже лежал в своей комнате, мама с отцом  шептались  на  кухне,  и
Сергей знал - говорят о жизни. О мафии, о  преступности,  о  том,  что  по
вечерам на улицу лучше вообще не высовываться. Ну, и о ценах, конечно.


     - Так-так, - протянул Арье. - Ты полагаешь, что тот случай...
     - Я мог прорваться. Хотя бы попытаться. Я ведь думал  тогда  -  нужно
записаться в  секцию.  Каратэ  или  кун-фу.  Да  просто  бокс...  А  потом
вернуться и дать этим... И вообще всем. Быть силой, а не... Но я  решил  -
не для меня это.
     - Я понял. Ты мог прорваться, и тогда твой характер закалился  бы  на
тренировках. Ты мог не сказать ничего матери, и тогда родители  не  начали
бы думать об отъезде. Наверно, ты прав. Но видишь как... Ты стал  сильным,
родители остались в Питере, но тебе-другому уже не нужна была Таня. И если
бы пришлось заново выбирать - сила или любовь...
     - Арье... Но если есть такой мир, в котором я остался, то должен быть
и такой, в котором мы с Таней...
     - Да. Я думал сначала... Да, такой мир может быть.  То  решение,  тот
выбор повлек за собой множество других. В  том  числе  -  когда  появилась
Таня. Да. Наверняка.
     - Давайте попробуем еще, Арье!
     - Давай сначала сделаем выбор попроще - тебе налить чаю?.. А ты готов
попробовать еще, Сергей? Событие, о котором ты рассказал, произошло больше
двух лет назад. С тех пор ты  даже  и  в  нашем  мире  совершил  множество
поступков, когда нужно было решать - да или нет. А в том мире? Точнее -  в
тех мирах? Ты представляешь  себе,  сколько  кругов  разошлось  по  судьбе
Сергея Воскобойникова - сколько следов от того камня?.. Миллион? Миллиард?
Может, только в одном из  миров  ты  полюбил  Таню?  Попасть  туда  -  как
выиграть миллион в Тото. Ты выигрывал в Тото? Вот видишь... Нет, Сергей, я
не отговариваю тебя. Я только хочу, чтобы ты принял это решение не сейчас.
Теперь ты понимаешь, что это такое - принимать  решение.  Приходи  завтра,
хорошо?


     Родители вернулись поздно, и Сергей весь вечер провел  у  телевизора.
Переключал с канала на канал, но думал о другом. Ему казалось, что он  так
же, как по телевизионным каналам, скачет  из  мира  в  мир,  ищет  тот,  в
котором  одно  из  его  решений  (какое?   когда?   почему?)   привело   к
единственной, так необходимой ему сейчас, цели. Ему казалось, что он готов
хоть  миллион  раз  пересекать  эту  тонкую,  непонятно  какими   законами
объяснимую, грань - как он когда-то читал в "Двух капитанах":  бороться  и
искать, найти и не сдаваться.
     Он ждал ночи, чтобы лечь спать, и  чтобы  во  сне  быстрее  дождаться
утра, чтобы родители ушли в поисках клиентов, и  чтобы  он  потом,  пройдя
мимо школы (какая школа?), отправился к Арье.
     И лишь в тишине и темноте, заторможенно  глядя  закрытыми  глазами  в
проявляющиеся зыбкие картины первого сна, он подумал неожиданно: не мое.
     И сон пришел именно об этой мысли - как иллюстрация. Прыгая из мира в
мир, из одного себя в другого, из одного сегодня в иное  -  похожее  и  не
очень, - он оказывается там, куда стремился. В мире, где он  и  Таня,  где
есть любовь и счастье, где... Вот именно. Где осуществился  выбор,  им  не
сделанный. Он мог когда-то  поступить  иначе.  Сделав  выбор,  меняешь  не
только мир вокруг, меняешь прежде всего себя.  Пусть  на  неощутимый  атом
несбывшейся надежды. И мир,  распавшись  на  две  альтернативы,  уносит  в
разные стороны разных уже людей. А там иные соблазны, иные  решения,  иной
опыт... Иной ты.
     Он не понял себя в мире, где отказался от Тани. Он не поймет себя и в
том мире, где они вместе.
     А знать просто чтобы знать - зачем? Чтобы кроме  ностальгии,  которая
есть сейчас, возникла еще одна - ностальгия о том, что случилось не с ним?
     С Сергеем Ипполитовичем Воскобойниковым. И все же - не с ним.
     Сон был суматошный, Сергей бежал куда-то, преследовал кого-то и  знал
при этом, что бежит от себя, и преследует себя, и знал,  что  не  догонит,
потому что нет в этом смысла.
     Может, он плакал? Подушка утром была  влажной.  Впрочем,  в  квартире
такая сырость...


     - Может, ты и прав, - сказал  Арье.  -  Собственно,  Сережа,  я  даже
уверен был, что  ты  решишь  именно  так.  Только  помни,  что  теперь  во
Вселенной есть и такой мир, где ты решил иначе.
     - Я помню, - Сергей  сидел  на  краешке  стула,  готовый  вскочить  и
убежать, разговор почему-то был ему тягостен,  будто  оборвалась  какая-то
нить, и между ним и Арье не было теперь такого понимания, как вчера.  -  А
вы, Арье? Вам же нужен кто-то, чтобы продолжать работу. Испытатель.
     Арье усмехнулся.
     - Только не думай, Сережа, что ты в чем-то предаешь меня. Этот  выбор
пусть тебя не волнует. Мне не нужен испытатель. Я, видишь ли, теоретик.  Я
был уверен, что мои теории правильны, а теперь - спасибо тебе  -  я  знаю,
что это не теории. Пробьюсь. А может, не стоит пробиваться? Нет, не говори
ничего. Это мой выбор. Вселенной все равно - в ней будут существовать  оба
варианта. Но я-то буду жить в одном... Заходи как-нибудь, хорошо? Я спрошу
"тебе чаю или кофе". И ты сделаешь выбор...


     Вчера я посетил Институт Штейнберга. Институт Арье Штейнберга - это в
Герцлии, на повороте в сторону Гуш-Катиф. В холле есть портрет, Арье похож
немного  на  Герцля,  немного  на  моего  дядю  Иосифа.  Портрета   Сергея
Воскобойникова нет нигде. А ведь  первым  человеком,  на  себе  испытавшим
метод альтернатив, был именно это шестнадцатилетний мальчик. Вы знаете его
как израильского консула в Санкт-Петербурге. Да, это  именно  он.  И  жену
его, с которой он не расстается  ни  на  миг,  зовут  Таней.  Очень  милая
женщина, недавно в "Маарив" было опубликовано интервью с ней. Ее спросили,
бывала ли она  в  Институте  Штейнберга  и  пробовала  ли  поглядеть  свои
альтернативные жизни. Помните, что она ответила? "Нет, не была и хочу. Что
сделано, то сделано, а то, что отошло от меня - уже не я. И не нужно мне."
     Может быть, она права.
     Впрочем, это ведь не та Таня. Очень распространенное имя...





                                П.АМНУЭЛЬ

                                КЛУБ УБИЙЦ




     Роман Бутлер был мрачен.
     - Я ничего не могу доказать, - сказал он, - а твой Рувинский не хочет
мне помочь. В конце концов, это  означает  противодействие  полиции,  и  я
запросто...
     - В тебе сейчас говорит обида, - заметил  я.  -  Подумав,  ты  и  сам
поймешь, что ничем помочь тебе Моше Рувинский не может.
     - Почему? - спросил Роман.
     - Потому что  эти  люди  не  создают  альтернатив,  и  следовательно,
стратификаторы Лоренсона бессильны.
     - Не  понимаю!  -  нахмурился  комиссар  полиции.  -  Они  думают  об
убийствах. Они рассчитывают свои действия и нашу реакцию. Они...
     Он, действительно, не понимал, и мне пришлось пуститься в объяснения.
Чтобы  читатель  не  последовал  примеру  Романа,  объясняю  всем  -   мне
совершенно не нужны недоразумения.
     Если вы стоите перед светофором, у вас есть две реальных возможности:
перейти улицу на красный свет или остаться  на  месте,  пока  не  вспыхнет
зеленый. Секунду вы раздумываете  и  решительно  идете  вперед.  В  то  же
мгновение мир раздваивается, и возникает Вселенная, в которой  вы  стоите,
ожидая зеленого светофора. Эта, альтернативная, Вселенная уже  не  зависит
от вашего желания, у нее свои планы на будущее, но вы можете, в  принципе,
воспользоваться стратификатором, находящимся  в  Институте  альтернативной
истории, и поглядеть, каким станет мир лет через десять после того, как вы
остановились в ожидании зеленого светофора.
     Это, конечно, всего лишь пример. Что такое  светофор?  Фу,  мелочь  -
возникающая альтернатива почти не отличается от нашей серой реальности,  и
смотреть на это неинтересно. Но  ведь  в  жизни  человека  бывают  моменты
выбора, определяющего всю оставшуюся жизнь. И даже жизнь страны.  А  то  и
всего мира. Гитлер, к примеру, мог подумать и в припадке эпилепсии  решить
не нападать на СССР. Или, скажем, Рабин перед историческим рукопожатием  с
Арафатом. Наверняка было мгновение, когда премьер размышлял: а не  послать
ли этого террориста к черту? Возобладал трезвый расчет, но, если  мысль  о
выборе  вообще  приходила  Рабину  в  голову,  то  немедленно   и   возник
альтернативный мир, в котором  израильский  премьер,  сославшись  на  свою
историческую роль, отказался от рукопожатия и уехал в Тель-Авив...
     Любой выбор реализуется - либо в нашем мире, либо в альтернативном.
     И я никак не мог  убедить  Романа  Бутлера,  комиссара  тель-авивской
уголовной полиции, в том, что  его  "Клуб  убийц"  никаких  альтернативных
миров не создавал и создавать не мог.
     Причина,  по  которой  Бутлер  не  желал  понимать  очевидного,  была
простой: Роман терпеть не мог художественную литературу.


     Началась эта история в  тот  день,  когда  на  сборище  тель-авивских
писателей-детективщиков явился некий гость, имя которого Бутлер не пожелал
мне назвать. Сборище имело место в клубе писателей  на  Каплан  N_10,  где
авторы детективных романов обсуждали свои сюжеты, после того,  разумеется,
как в  произведении  была  поставлена  последняя  точка.  Споры  писателей
показались гостю настолько интересными, что через неделю он привел с собой
друга. Через месяц писательские собрания посещали уже политики,  ученые  и
даже бизнесмены. А что? Самим участвовать в процессе рождения детективного
сюжета - разве это не увлекательное занятие?
     Надо  сказать,  что  писателям  общество  дилетантов  от   жанра   не
понравилось, да и сами дилетанты  в  конце  концов  решили,  что  писатели
ничего  не  смыслят  в  убийствах.  К  обоюдному  удовлетворению,  сборище
разделилось,  и  дилетанты  от  детектива  начали   собираться   в   клубе
Гистадрута,  обсуждая  реальные  на  вид  возможности  убийства  абсолютно
реальных людей. Особой популярностью пользовался почему-то премьер-министр
Бродецкий: сюжеты с участием его хладного трупа анализировались чуть ли не
на каждой встрече. Обсуждались мельчайшие детали -  конкретные  заказчики,
конкретные  исполнители,  время,  место,   оружие...   В   общем,   забавы
графоманов.
     Роман Бутлер, комиссар тель-авивской уголовной полиции, думал иначе.
     - Смотри, Песах, - сказал он мне однажды. -  Если  человек  замышляет
убийство, причем тщательно обдумывает детали, это  значит,  что  возникает
альтернативный мир, в котором он это убийство  совершает  на  самом  деле,
разве нет? И для того, чтобы спасти от смерти многих людей хотя бы в  иных
альтернативах, я просто обязан это сборище разогнать. Так?  Но  для  того,
чтобы  я,  полицейский,  мог  предпринять  какие-то  действия,  мне  нужны
доказательства вины. То есть - доказательства существования  альтернативы,
в которой, например,  премьер  Бродецкий  был  бы  убит  именно  так,  как
воображали эти бездельники из клуба. Ты согласен? Но для  этого  я  должен
такую альтернативу обнаружить, а директор Рувинский не дает мне разрешения
на обзор!
     - И правильно делает, - сказал я,  -  потому  что  люди  эти  никаких
альтернативных миров не создают и создать не могут.
     - Вот этого я не понимаю! - воскликнул Бутлер. - Они ведь  думают  об
убийствах! Значит, в тот момент, когда они...
     - Ничего подобного, - я объяснял это Роману уже пятый раз.  -  Смотри
сюда. Я у тебя спрашиваю: налить тебе чай или кофе. И ты задумываешься  на
мгновение, делаешь выбор и говоришь: кофе. Тут  же  мир  раздваивается,  и
возникает альтернатива, в которой ты попросил чай. Верно?
     - Именно об этом я и толкую, - мрачно сказал Роман.
     - А теперь допустим, - продолжал я, - что мы мирно сидим, пьем кофе в
нашей альтернативе и я вдруг спрашиваю тебя: Роман,  а  не  убить  ли  нам
премьера Бродецкого? Ты на миг задумываешься и отвечаешь: нет,  Песах,  не
нужно. И ты воображаешь, что при этом возникает альтернатива, в которой ты
ответил "давай", пошел и убил премьера?
     - Н-ну... - протянул Бутлер, начав, наконец, понимать  разницу  между
реальностью и художественным вымыслом.
     - Не пошел бы, - завершил я свою мысль. - Ибо  для  любого  действия,
для любого реального выбора нужна причина. Чай или кофе - реальный  выбор,
и альтернатива возникает неизбежно. А убийство премьера для  нас  с  тобой
выбор воображаемый, и никакой альтернативы в  этом  случае  возникнуть  не
может. Идея остается идеей. То же и с твоими фантазерами. Ни у кого из них
нет реальной причины убивать господина  Бродецкого,  и  потому  они  могут
сколько угодно рассуждать о том, как лучше  действовать.  Альтернативы  не
будет. Премьер останется жив. Ясно?
     - Да, - сказал Роман,  подумав,  и  я  облегченно  вздохнул  -  скажу
честно, это очень утомительное занятие: убеждать  в  чем  бы  то  ни  было
комиссара полиции.
     - Но, видишь ли, Песах, - продолжал Роман, и я понял, что радость моя
была преждевременной. - Видишь ли, я ведь не знаю - возможно, у кого-то из
этих людей есть причина, и есть повод? Кто гарантирует мне,  что  все  эти
люди - всего лишь графоманы?
     - Никто, - сказал я, спорить у меня уже не было сил. - Ну  и  черт  с
ними. Пусть придумывают способы убийства, пусть  где-то  в  созданных  ими
альтернативных  мирах  премьер  Бродецкий  погибает  смертью  мученика,  а
тамошний комиссар Бутлер с блеском  находит  преступника.  Нам-то  что  до
этого, если в нашем мире ничего подобного не происходит?
     - Ты в этом уверен? - спросил Роман.


     По-моему, самый большой  недостаток  любого  полицейского:  эти  люди
способны заставить сомневаться в  очевидных  вещах.  Если  человек  привык
подозревать всех и каждого, он найдет способ усомниться даже в искренности
Ньютона, придумавшего закон всемирного тяготения. Действительно, для  чего
он это сделал? Яблоко на голову  упало?  Отговорка,  стремление  направить
следствие по ложному пути! Наверняка замышлял какое-то преступление.
     Всю ночь после ухода Романа я думал, тем самым создавая во  Вселенной
самые замысловатые альтернативы. К тому же, я  был  уверен,  что  комиссар
выдал мне не всю известную ему информацию. Может,  он  знал  об  одном  из
членов "клуба убийц" нечто компрометирующее? Реальную  смертельную  обиду,
которую человек затаил и... И что?
     Да ничего! От  воображаемой  пули  премьер  Бродецкий  может  умереть
только в альтернативном мире, который...
     Я точно помню, что было три часа ночи - мой взгляд упал на  циферблат
часов, когда я босыми ногами шлепал по холодным плиткам пола к  видеофону.
Минуту помедлил, решая, кому звонить -  то  ли  сначала  Роману,  а  потом
господину  Рувинскому,  то  ли  сначала  поднять   с   постели   директора
Штейнберговского  института,  а  потом  уж  заняться  комиссаром  полиции.
Позвонил  директору,  а   где-то,   ясное   дело,   осуществилась   другая
альтернатива.
     - Интересно, - сказал Рувинский, хлопая глазами, - идеи тебя посещают
исключительно в ночное время?
     - Обычно идеи не посещают меня вообще, - парировал  я.  -  Поэтому  я
хватаюсь за любую, когда бы она не явилась. А сейчас речь идет о  жизни  и
смерти.
     - Чьей? - спросил Рувинский. - Если твоей, то меня это не интересует.
     - Премьер-министра Бродецкого.
     - Я  сейчас  умоюсь,  -  сообщил  директор  института  альтернативной
истории, осознав, наконец, важность исторического момента.


     - Можно ли убить  человека,  только  подумав  об  этом  и  представив
мысленно свои действия? - спросил я Моше Рувинского, когда тот  не  только
умылся, но еще и оделся, чего, вообще говоря, мог не делать.
     - В альтернативе, да еще при наличии реальной причины для  ненависти,
- да, безусловно, - сказал Моше, повторив  мои  слова,  сказанные  вечером
комиссару Бутлеру.
     - Нет, в нашей реальности.
     - Нельзя, - коротко сказал Рувинский  и  уставился  на  меня,  ожидая
продолжения. Действительно, не поднял же я его с постели только для  того,
чтобы задать дурацкий вопрос, на который и сам знал ответ.
     - Моше, - проникновенно сказал я. - Пораскинь  мозгами,  хотя  они  у
тебя все еще крепко  спят.  Ты  задумал  убийство.  Тем  самым  ты  создал
альтернативу, где это убийство вот-вот  совершится.  Но  тот,  другой  ты,
который  живет  уже  в  той,   другой   альтернативе,   однажды   начинает
сомневаться: а может, лучше не убивать? И - не убивает. Возможно такое?
     - Естественно, - согласился Моше.
     - Это  значит,  -  продолжал  я,  стараясь  говорить  по  возможности
внушительнее, поскольку мне нужно было окончательно убедить еще  и  самого
себя, - это значит, что возникает  еще  одна  альтернатива,  где  убийство
совершается, будучи совершенно неподготовленным физически. И эта,  третья,
альтернатива может совпасть с нашей...
     - Может, - зевнул Моше, - чисто теоретически может. На  деле  это  не
реализуется, потому что альтернатив бесчисленное множество, и  вероятность
того, чтобы линия сделала петлю и вернулась в первую реальность, настолько
мала, что, согласно формуле Горовица...
     - Проснись! - воскликнул я. - До тебя еще не дошло? Формула  Горовица
описывает случайные  переходы.  А  если  ты  намеренно  продумал  создание
альтернативы, а там, тоже намеренно, сделал свой выбор, вернув линию на...
     Все-таки Рувинский был профессионалом. Я-то полагался на  интуицию  и
не был уверен в точности собственного вывода, а Моше тут же, подняв взгляд
к потолку, просчитал в уме какие-то недоступные моему понятию коэффициенты
в формуле какого-то там  Горовица  и  стал  багровым  как  премьер  Рабин,
отвечающий на вопросы репортеров.
     - А что? - сказал он. - Есть конкретный подозреваемый?
     - У Бутлера есть, - сообщил я.


     В  шесть  тридцать  мы  собрались  в  кабинете  Рувинского,  и  Роман
подключил институтский компьютер к файлам памяти Управления полиции.
     - В этот клуб регулярно ходят девять человек, - сказал Роман.  -  Вот
они на экране. Четверо - обыкновенные графоманы. Когда  я  решил  заняться
этой компанией, то заставил себя прочитать по одному произведению  каждого
из этой четверки. Это полный кошмар. Если они замышляют сюжет с  убийством
министра, у них почему-то  в  результате  непременно  погибает  банкир.  И
наоборот. Они  уверены,  что  так  интереснее.  Этой  четверкой  можно  не
заниматься.
     - Пятый и шестой, - продолжал Роман, - профессиональные программисты,
в клуб они ходят для того,  чтобы  расслабиться  -  для  них  нет  лучшего
способа расслабления сознания, чем игра воображения. Я изучил  их  сюжеты.
Это изощренные пытки, включающие,  конечно,  все  возможности  современных
компьютеров. Врагов у них нет, и нет причин  или  поводов  желать  кому-то
смерти. Хотя, я думаю, что, если бы такие причины были,  именно  эти  двое
стали бы главными подозреваемыми.
     - Достаточно ли глубоко ты копал, Роман? -  спросил  я  исключительно
для того, чтобы поддеть комиссара.
     - До дна, - сказал Бутлер, на мой  взгляд,  слишком  самонадеянно.  -
Седьмой член клуба был директором банка, но в прошлом году отошел от  дел.
Враги у него есть,  но  сюжеты,  которые  он  излагает  своим  друзьям  на
заседаниях клуба, говорят о вялости воображения. В любой  альтернативе  он
попался  бы  через  минуту.  Пустой  номер.   Восьмой,   точнее   восьмая,
единственная женщина в этой компании.
     - Алиса Фигнер, - сказал директор Рувинский, глядя на изображение.
     - Совершенно верно, известная манекенщица.
     - Мне казалось, - задумчиво произнес Рувинский, - что в ее голове  не
больше  трех  с  половиной  извилин.  Что  она  делает  в  этом   обществе
интеллектуалов?
     - Внешность обманчива, - философски  заметил  Роман.  -  Алиса  очень
умна. И у нее есть враги, которым она  желает  смерти.  Различные  сюжеты,
заканчивающиеся убийством, Алиса придумывает быстро, но так  же  легко  от
них  отказывается,   когда   кто-нибудь   указывает   ей   на   логические
несоответствия. Говорит,  что  ей  проще  придумать  новое  убийство,  чем
доводить до ума старое.  В  результате  ни  в  одном  из  ее  сюжетов  нет
завершенности, и потому Алису я бы тоже исключил из числа подозреваемых.
     - Остается всего один человек, - сказал Рувинский, показав тем  самым
отличное знание арифметики.
     - Да, именно его я оставил напоследок, поскольку именно  он  наиболее
опасен в этой компании. Ариэль Шлехтер, политический  противник  нынешнего
премьера. Проиграл, как вы знаете, на последних  выборах,  его  партия  не
прошла электоральный барьер. Слишком самолюбив, чтобы вступить  в  большую
партию - ведь там он может и не попасть на первое  место,  а  стоять  ниже
первой ступеньки не в его характере. Бродецкого  он  ненавидит,  и  потому
естественно, что вот уже третий месяц разрабатывает в клубе один и тот  же
сюжет - как убить премьера. Повторяю: один и тот же. В отличие  от  Алисы,
он тщательно  дорабатывает  мельчайшие  детали,  когда  ему  указывают  на
какие-то несоответствия. В  результате,  господа,  в  прошлый  четверг  он
представил сюжет убийства премьера  Бродецкого,  в  котором  "коллеги"  не
обнаружили ни единого изъяна.  После  обсуждения,  выслушав  аплодисменты,
Шлехтер объявил, что он доволен, и что директор  Института  альтернативной
истории господин Рувинский будет доволен тоже.
     - Он упомянул меня? - поднял брови Моше Рувинский.
     - Да, - подтвердил Роман. - Именно это навело меня на мысль,  которой
я поделился с Песахом. Но Песах меня высмеял.
     - И был прав, - заметил директор. - Но...
     - Но - что?
     - Видишь ли, уважаемый комиссар, - задумчиво продолжал Рувинский, - в
нашем мире иногда происходят странные вещи, и ты, рассуждая вчера о "клубе
убийц", навел Песаха на объяснение. К примеру, ясновидение - когда человек
вдруг начинает,  обычно  совершенно  не  к  месту,  предсказывать  будущие
события, и события эти происходят в точности так,  как  было  предсказано.
Или психокинез: некто лишь думает о том, что  нужно  подвинуть  стакан,  и
стакан, глядишь, вдруг сам начинает двигаться... Одни в это верят,  другие
- нет. Те,  кто  не  верит,  имеют  для  того  объективные  основания:  ни
психокинез,  ни  ясновидение  необъяснимы  без  привлечения   божественных
сущностей. Так вот, в рамках теории альтернативных миров, все это  отлично
объясняется.
     - Каким  образом?  -  отменно  вежливым  тоном  спросил  Роман.  Было
очевидно,  что  разглагольствования  Рувинского  показались  комиссару  не
относящимися к делу.
     - Очень простым.  Предположим,  тебе  нужно  передвинуть  стакан,  не
прикасаясь к нему. Ты думаешь: протянуть  руку  и  передвинуть  стакан?  А
может, не нужно? Нет, решаешь ты, не буду я двигать этот дурацкий  стакан.
И - ничего не делаешь. Немедленно возникает альтернативный мир, в  котором
ты протягиваешь руку и переставляешь стакан на другое место. Но в процессе
движения там, в альтернативном мире, тебя посещает мысль: а  зачем  я  это
делаю? Ну его к черту, этот стакан. Ты об этом подумал,  но  действие  уже
завершено,  стакан  передвинут.  Однако  при  этом  возникает   еще   одна
альтернатива, в которой ты решил  никакого  действия  не  совершать  и  не
махать  попусту  руками.  Теперь   смотри.   Если   ты-второй   знаешь   о
существовании тебя-первого, то  теорема  Горовица,  верная  для  случайных
событий, уже не реализуется. И на самом деле, когда ты  выпускаешь  стакан
из рук, возникает не третья альтернативная вселенная - нет, линия развития
возвращается к первому варианту! Стакан оказывается на новом месте, но  ты
ведь - в  нашей  альтернативе  -  не  пошевелил  даже  пальцем!  Вот  тебе
элементарное объяснение телекинеза. С  ясновидением  -  то  же  самое.  Ты
понял?
     - Еще бы, - сказал Роман, - особенно относительно  теоремы  Горовица.
Мне она известна с пеленок.
     Директор Рувинский подозрительно посмотрел на Романа и сказал:
     - Я и не ожидал, что ты знаешь теорему Горовица. Но  одно  ты  можешь
понять:  в  принципе,  некто  имеет  возможность  убить  любого  человека,
совершив это действие лишь в мыслях.
     - Что я говорил! - вскинулся Роман.
     - Минутку, - поднял руку Рувинский. - Для этого нужно еще одно, кроме
мысленного  желания.  Нужно,  чтобы  убийца  пришел  ко  мне  в  институт,
записался на просмотр альтернативы, которую он сам и создал и  в  которой,
действительно, убил своего врага. А там, в альтернативной  реальности,  он
должен  создать  новую  линию  развития  с  помощью  иного   воображаемого
действия, и тогда там жертва  останется  жить,  несмотря  на  то,  что  ее
пристрелили, а здесь, напротив,  жертва  погибнет,  несмотря  на  то,  что
никаких предосудительных действий в ее отношении никто не совершит.  После
чего убийца прерывает сеанс, возвращается  домой  и  читает  в  газетах  о
таинственной и необъяснимой смерти, приключившейся... Понятно?
     - Понятно, - нетерпеливо сказал Роман, поняв лишь последнюю фразу.  -
Скажи мне, как я могу получить улики,  изобличающие  убийцу?  Это  раз.  И
второе: как я могу предотвратить  это  преступление?  Имей  в  виду:  план
убийства премьера уже разработан во всех деталях, но Бродецкий еще жив.  Я
так понимаю, что погибнуть он может в любой момент, и все  признаки  будут
соответствовать сценарию господина Шлехтера. Все, кроме одного:  не  будет
убийцы, не будет физического действия.
     - И следовательно, ты не получишь улик,  -  сказал  я,  вмешавшись  в
разговор. - Улики окажутся в альтернативной реальности, но  там  не  будет
жертвы. По-моему, положение безвыходное.
     Рувинский кивнул.
     - Подождите, - сказал Роман, и я понял, какая  именно  светлая  мысль
его посетила. - Но ведь, чтобы эта ваша теорема... как его...  заработала,
нужно, чтобы убийца отправился в твой  институт,  дорогой  Моше,  и  купил
сеанс. Значит, если Ариэль Шлехтер в течение последней недели...
     - Конечно, - согласился директор, - это была бы улика.  Было  бы  что
обсуждать.
     - Так проверь!
     - Вот, - сказал Рувинский, показывая Роману на девять красных  точек,
горевших  на  экране  компьютера  около  каждого   из   девяти   портретов
потенциальных убийц. - Эти сигналы означают, что никто из твоих подопечных
ни разу не посещал моего института. В картотеке нет данных об этих людях.
     Бутлер разочарованно перевел взгляд с  директора  на  меня.  Я  пожал
плечами.
     - Извини, - сказал я. - Что тут еще можно сделать? Твои подозрения не
подтверждаются. И слава Богу. Премьер-министру никто не угрожает.
     Комиссар встал и, не попрощавшись, направился к выходу.
     - Роман, - сказал я, - не скажешь ли, что придумал этот Шлехтер? Как,
по его сценарию, будет убит премьер?
     Роман обернулся.
     - Тебе любопытно, Песах? Могу сказать, раз вы оба  уверены,  что  все
это не больше, чем фантазии графомана. Бродецкого должен убить разряд тока
в тот момент, когда  премьер  будет  принимать  ванну  на  своей  вилле  в
Герцлии. Всего вам хорошего, господа...


     Министр иностранных дел Израиля господин Абрахам  Шуваль  погиб  двое
суток спустя. Он принимал ванну на своей  вилле  в  Калькилии  и  умер  от
сильнейшего удара током.


     О гибели Шуваля мне  стало  известно  из  утренней  сводки  новостей,
которую я обнаружил в своем компьютере. Репортер "Маарива" успел  побывать
на месте происшествия, и теперь каждый мог сделать то же самое,  нырнув  в
виртуальный мир.
     Я  увидел  Романа  Бутлера,  мрачно  стоявшего  в  проеме  двери.  На
репортеров он не  смотрел.  По-моему,  он  раздумывал  о  том,  сможет  ли
привлечь нас с Рувинским как соучастников преступления.
     Репортер  оказался   пронырливым   малым   и   сумел,   несмотря   на
противодействие полиции,  проникнуть  в  дом  и  запечатлеть  и  ванну,  и
розетку, и скамеечку, на  которой  сидел  министр  Шуваль,  когда  получил
смертельный удар током.
     Моше Рувинский тоже успел побывать на месте преступления, и, когда  я
прибыл  в  институт,  директор  восседал  в  огромном  кресле,   способном
принимать любые положения, и размышлял.
     Я сел на стул и сказал:
     - Нужно принимать меры,  пока  Роман  не  упек  нас  за  решетку  как
подозреваемых в соучастии.
     - Ты думаешь, он на это способен? - меланхолически спросил Рувинский.
     - Когда у него нет разумных версий, комиссар Бутлер способен на все.
     - Я вот думаю... - сказал Рувинский.  -  Во-первых,  это  могло  быть
случайным совпадением...
     Я пренебрежительно махнул рукой.
     -  Да,  я  тоже  не  рассматриваю  это  как  реальную  возможность...
Во-вторых, Шлехтер терпеть не мог Бродецкого, а  с  Шувалем  у  него  были
приятельские отношения...
     - Которые испортились, - сказал я, - когда Шуваль вступил в  Аводу  и
пошел на выборы в списке Бродецкого.
     - Не настолько, однако, - продолжал Моше, - чтобы убивать... У  меня,
Песах, создалось  впечатление,  что  кто-то,  кого  мы  не  знаем,  просто
использовал Шлехтера с его изощренной фантазией для своих целей.
     - Кто?
     - Понятия не имею... Ты же понимаешь, я всего лишь  рассуждаю.  Самое
печальное то, что мы не можем использовать исторические  альтернативы.  Мы
не знаем, кто это  сделал,  не  знаем,  когда  произошло  разветвление,  и
следовательно, не можем проследить, выявить...
     - А если даже выявишь, -  сказал  я,  -  то  как  на  твои  аргументы
посмотрит суд? Как и что ты сможешь доказать, если все материальные  улики
останутся в  альтернативном  мире  и  не  будут  представлены  в  судебном
заседании?
     - Да, - согласился Рувинский, - в мировой  судебной  практике  такого
еще не случалось. Значит...
     - Значит, - подхватил я, - мы, расследуя это дело,  должны  поступить
так, как поступил преступник. В альтернативной реальности задумать  нечто,
чтобы это нечто проявилось в нашем мире.
     Рувинский вздохнул.
     - Все это теория, - сказал он. - Мы не знаем, кто задумывал убийство,
и этим все сказано.
     - За неимением иного варианта, -  предложил  я,  -  давай  начнем  со
Шлехтера. Если кто-то его просто использовал, мы, возможно, сможем в  этом
разобраться.
     - Пустой номер, - вздохнул Моше, но иных вариантов  мы  придумать  не
смогли  и  поплелись  в  операторскую,   надеясь   завершить   собственное
расследование прежде, чем за нас самих возьмется комиссар Бутлер.


     После того, как Шлехтер  огласил  на  заседании  "Клуба  убийц"  свой
сценарий убийства премьера Бродецкого, прошли три  дня.  За  это  время  в
Штейнберговском институте побывали девяносто три человека, заплативших  за
сеанс пребывания в альтернативной реальности. Никого из членов клуба среди
посетителей не было. Более того, согласно полученной Рувинским распечатке,
семьдесят один посетитель отправился в прошлое, в том числе в  семнадцатый
век, чтобы посмотреть на вероятную жизнь  своих  предков.  Десять  человек
хотели проскочить по оси времени в будущее, желая узнать, что произойдет в
альтернативных мирах, если здесь сделать те или  иные  ходы  в  супертото.
Естественно, вернулись они ни с чем,  поскольку  никакая  альтернатива  не
могла показать того, что еще не получило развития в нашей реальности.
     Из  оставшихся  двенадцати  человек   девять   стандартно   и   нудно
интересовались, что бы с ними произошло, если  бы  они  не  сделали  такую
глупость и не женились на этих фуриях.
     Только три посетителя заслуживали особого  внимания,  и  слава  Богу,
ибо, если бы их оказалось пятьдесят, из этой истории  мы  с  Рувинским  не
выбрались бы и по сей день.
     Посетитель номер один явился  в  институт  на  следующее  утро  после
памятного заседания в "Клубе убийц". Это  был  пятидесятилетний  бизнесмен
Яков Вайнштейн, который пожелал поглядеть, сумел ли  он  в  альтернативном
мире провернуть сделку, от которой он в нашей реальности отказался  неделю
назад. Согласно операторской  карте,  в  альтернативе  Вайнштейн  тоже  не
получил никакой прибыли, и посетитель удалился, полностью  удовлетворенный
увиденным.
     Посетителем номер два был писатель Ноам Сокер. Он  прибыл  через  час
после Вайнштейна. Сокера в институте хорошо знали - у него была любопытная
манера писать свои реалистические романы. Попросту говоря, он  отправлялся
в любую из  своих  альтернативных  реальностей,  впитывал  впечатления,  а
вернувшись,  переносил  их  в  виртуальные   компьютерные   файлы.   Метод
безотказный, но не свидетельствующий о творческой фантазии автора.
     Третий посетитель - Рина Лейкина, жена известного поэта Хаима Лейкина
- пожелала  посмотреть  на  альтернативу,  в  которой  ее  супруг  получил
Нобелевскую премию по литературе. Почему она решила, что Хаим где бы то ни
было мог бы стать Нобелевским  лауреатом?  Мы  решили  посмотреть  на  мир
Лейкиной просто из нездорового любопытства.
     Как вы понимаете, ничего общего с  делом  погибшего  Шуваля  все  это
иметь, скорее всего, не могло.
     Отправились мы вместе.


     Рина Лейкина вернулась в тот момент,  когда  лет  двадцать  назад,  в
туманной еще  юности,  она,  поклонница  постмодернистских  стихов  Хаима,
написанных в стиле а-ля Генделев, влюбила в себя своего будущего  мужа  и,
будучи в глубине души любительницей Пушкина и Блока, заставила-таки  Хаима
полностью изменить свой поэтический стиль. Ломка эта не прошла  даром  для
таланта поэта, и Рина отправилась в тот мир, где над стилем Хаима  Лейкина
не было произведено никакого насилия.
     Альтернатива была грустной. Хаим Лейкин не только не стал лауреатом -
он вообще перестал писать стихи, неожиданно даже для  Рины  переключившись
на прозу.
     Мы  не  стали  смотреть  продолжение  этой  истории   и   перешли   к
альтернативе Ноама Сокера.
     Писатель на этой неделе заканчивал последние главы своей эпопеи "Сага
о Рабинах". Если вы думаете, что речь  шла  о  знаменитой  семье  Рабиных,
давшей Израилю, например, премьер-министра конца прошлого века и  великого
химика десятых годов века нынешнего, то вы ошибаетесь.  По-моему,  история
семьи,  высосанная  Сокером  из  какой-то  альтернативы,  не  представляла
никакого интереса. Я удивляюсь читателям - они набрасываются на совершенно
банальные семейные истории, будто не могут посмотреть на себя  в  зеркало.
Зачем Сокер отправлялся в альтернативный мир, если ровно такой же сюжет он
мог отыскать, поговорив с соседями?
     Проскучав несколько часов между седьмой  и  восьмой  главами  третьей
книги пятого тома, мы с Рувинским вернулись в операторскую.
     - Всегда не любил семейные романы, - сказал Моше, -  а  теперь  я  их
просто ненавижу.
     - Ты не понимаешь, - вздохнул я. - У людей в жизни полно  стрессов  -
то забастовки, то теракты, то катастрофы, вот  им  и  хочется  хотя  бы  в
романах читать о нудной и тривиальной старости, отягощенной маразмом...
     Рувинский пожал плечами, и мы ринулись  в  альтернативный  мир  Якова
Вайнштейна, поскольку это был наш последний шанс. Мы  понимали,  насколько
этот шанс близок к нулю.


     Нам повезло.
     Бизнесмен Вайнштейн играл на бирже. В нашем мире он купил  в  прошлом
месяце акции компании "Бруталь"  и  крупно  проиграл.  Поскольку,  покупая
акции, он раздумывал, выбирая  между  "Бруталем"  и  "Кинако",  Вайнштейн,
естественно,  полагал,  что  в  альтернативном  мире  он  приобрел  именно
"Кинако" и должен был существенно обогатиться, ибо  фирма  эта  неожиданно
для всех пошла в гору.
     Да - в нашем мире. А там, куда  попали  мы  с  Рувинским,  следуя  за
мнемозаписью Вайнштейна, прогорели обе компании. И знаете почему?  Министр
иностранных дел  Шуваль  через  подставных  лиц  продал  все  свои  запасы
"Кинако". В том мире бедняга  Вайнштейн  стал  банкротом,  ему  оставалось
только пустить себе пулю в лоб. Нет, он  бы  этого,  конечно,  никогда  не
сделал, среди израильских  бизнесменов  самоубийства  как-то  не  приняты,
израильский бизнесмен, потеряв все,  предпочитает  пойти  и  набить  морду
конкуренту.
     Мы с Рувинским шли за Вайнштейном по пятам и видели,  как  бизнесмен,
выйдя из здания биржи, где он оставил все свои  сбережения,  отправился  в
частное сыскное агентство и заказал найти того варвара, вандала и негодяя,
который через подставных лиц выбросил на рынок столько  акций  "Кинако"  с
очевидной и единственной целью свести его, Вайнштейна, в могилу.
     Мы переглянулись с Моше и прокрутили альтернативу в ускоренном режиме
до того момента, когда детектив Глузман позвонил заказчику по видеоканалу,
защищенному от прослушивания, и сообщил, что  разорителем  оказался  никто
иной, как министр иностранных дел господин Шуваль.
     - Убью негодяя! - вскричал Вайнштейн и  принялся  ходить  по  салону,
вынашивая планы мести.
     - Вот оно, - прошептал мне Рувинский и  был  прав.  Сейчас  в  мыслях
Вайнштейна рождались самые изощренные способы  преступления,  и  одним  из
таких  способов  вполне  могла   оказаться   идея   убийства   с   помощью
электрического  тока.  Каждая  минута   размышлений   Вайнштейна   рождала
альтернативы, смертельные для Шуваля, одна из них могла совпасть  с  нашей
и...
     Рувинский поднял камень и бросил в окно салона. Я понял  директора  -
он хотел любым способом прервать ход мыслей  взбешенного  бизнесмена.  Нет
мыслей - нет альтернатив.
     Однако Вайнштейн находился в таком состоянии, что не обратил внимания
на разбитое стекло и вопли охранной сигнализации. Он продолжал  бегать  из
угла в угол, вынашивая  смертоносные  планы.  Что  могли  мы  с  Рувинским
предпринять еще? Ворваться  в  квартиру,  ударить  бизнесмена  по  голове,
прервав тем самым скачки его мыслей?
     Хорошо, что мы этого не сделали!
     Вайнштейн подошел к видеофону и набрал  номер.  На  экране  появилось
лицо госпожи Сары Шензар, личного секретаря министра Шуваля.
     - Я хочу поговорить с Абрахамом, - заявил Вайнштейн. -  Дело  личное.
Скажи, что это Яков Вайнштейн, он меня знает.
     - Что у тебя за вопли? - поморщилась Сара.  -  Если  у  тебя  дерутся
кошки, сверни им шею. Министр тебя не услышит.
     - Это не кошки, это сигнализация, - нетерпеливо сказал  Вайнштейн.  -
Сейчас я ее отключу.
     Честно  говоря,  мы  ожидали  всего,  только  не  того,  чему   стали
свидетелями. Вместо того, чтобы наброситься  на  министра  с  обвинениями,
Яков сказал:
     - Хорошо сработано, Абрахам. Когда я получу мою долю?
     - Спроси у брокера, - ответил министр. - Моя миссия закончена.
     Разговор продолжался в  мирных  тонах  еще  минут  пять,  после  чего
Вайнштейн выключил видеофон и отправился спать.
     А мы с Рувинским вернулись в операторскую, чтобы  обсудить  результат
наблюдений.
     - Что-то в этом есть, - многозначительно сказал Моше.  -  Собственно,
этот  Вайнштейн  -  единственный  среди  всех  подозреваемых  в  нашем   и
альтернативном мирах, который имеет какие-то контакты с Шувалем.  И  мотив
для убийства налицо.
     - Нет, - покачал я головой. - Что-то в этом есть, но что-то в этом не
то. Ты согласен?
     Рувинский вопросительно посмотрел на меня.
     - Смотри, - продолжал я. - Мы совсем выпустили из поля зрения сюжет с
убийством Бродецкого. Именно он был реализован во время  убийства  Шуваля,
так? Мы набросились на Вайнштейна, потому что у него  оказался  мотив  для
убийства Шуваля. Мотив слабый - ты же  видел,  они  действовали  заодно  и
как-то на этой афере нажились оба. К тому же, Вайнштейн понятия не имел  о
сценарии Шлехтера. Это раз. Второе: если он, действительно, с пылу, с жару
обдумывал, как бы убить министра, при этом спонтанно  рождались  случайные
альтернативы, которые описывает твоя формула... как его...
     - Горовица, - подсказал Моше.
     -  Да.  Ты  сам  утверждал,  что  вероятность  перехода  альтернативы
обратно, в нашу действительность, близка к нулю.
     - Говорил, - согласился Рувинский с кислой миной на лице. - Но, кроме
Вайнштейна, нет никого, кто имел бы...
     Неизвестно, сколько времени мы вели бы с  директором  Рувинским  этот
бесплодный диалог, если бы наше уединение не нарушил единственный человек,
которого нам обоим не хотелось видеть - комиссар Роман Бутлер. Он ввалился
в операторскую при всех своих полицейских регалиях, и я подумал, что  ему,
видимо, пришлось применить силу, поскольку Моше  отдал  охране  совершенно
четкое  указание  не  пропускать  в  здание  института   никого,   включая
министров, покинутых невест и пришельцев из других миров.
     - С возвращением, - сказал Роман. - Я не ошибаюсь, вы  уже  осмотрели
все альтернативы, какие было возможно?
     - Да, -  признал  Рувинский.  -  Послушай,  комиссар,  а  может,  это
преступление совершенно не связано с "Клубом убийц", и мы идем по  ложному
следу?
     - Для того, чтобы услышать полный  рассказ  о  ваших  похождениях,  -
продолжал Роман, не обращая  внимания  на  выпад  директора,  -  я  должен
предъявить постановление об аресте или кто-то из вас расколется сам?
     - Песах,  -  кивнул  на  меня  Рувинский.  -  Он  твой  сосед,  пусть
раскалывается.
     Я вкратце пересказал Бутлеру наши соображения, предположения, идеи  и
бесславные результаты  визитов  в  альтернативные  миры.  Роман  время  от
времени хмыкал, а когда я истощил свою память, сказал:
     - Молодцы, хорошо поработали. Теперь все понятно.
     Мы с Рувинским переглянулись.
     - Что нам должно было понятно? - спросил Моше.
     - Я сказал - вам? Все понятно мне. А вам  понимать  ни  к  чему.  Эти
дилетанты... вечно путаются под ногами.
     Обвинение было несправедливым, и  Рувинский  вскинулся.  Его  суровое
мнение  об  израильской   полиции   было   бы   высказано   немедленно   и
недвусмысленно, но мне удалось прервать начавшуюся ссору в зародыше.
     - Моше, - сказал я прежде, чем директор успел открыть рот, - ты плохо
знаешь комиссара Бутлера,  а  мы  с  ним  пьем  кофе  каждую  субботу.  Он
намеренно вызывает тебя на ссору, чтобы, обидевшись, не  делиться  с  нами
информацией. Я прав?
     - Конечно, - не смущаясь, согласился Роман. -  Но,  господа,  мне  бы
действительно не хотелось сейчас выкладывать на стол все карты. Если бы не
ваш дремучий дилетантизм, вы бы и сами догадались, кто в чем виноват.  Вся
информация у вас есть.
     После чего комиссар встал и покинул помещение института. Надеюсь, что
выпустили его без приключений.


     Признаюсь честно:  мы  с  директором  просидели  в  его  кабинете  до
позднего вечера, просматривая заново уже виденные альтернативы  в  поисках
незамеченного  нами  доказательства.  Но  мы  лишний  раз  убедились,  что
единственным разумным  кандидатом  на  роль  подозреваемого  был  бы  Яков
Вайнштейн, если бы он не оказался столь странным образом замешан вместе  с
министром Шувалем в общей афере. А может, они потом  что-то  не  поделили,
Вайнштейн смертельно обиделся и...
     Нет, не могло этого  быть.  Мы  просмотрели  альтернативу  вплоть  до
сегодняшнего дня - если бы Вайнштейн задумывал преступление, он должен был
бы рассориться с Шувалем еще  вчера  вечером.  Иначе  в  нашей  реальности
ничего к нынешнему утру ничего не смогло бы произойти.
     - Значит, - сказал директор Рувинский, - мы не обратили  внимания  на
какую-то информацию. Мы не обратили,  а  Бутлер  обратил,  потому  что  он
профессионал.
     - Ну да, - согласился я. - Он Эркюль Пуаро, а мы  с  тобой  Ватсон  с
Гастингсом.
     - Обидно, - продолжал каяться Рувинский. - У него четкая логика  плюс
информация, а у нас... Мы как две бабы - сидим и чешем языками, не понимая
сути...
     - Как ты сказал? - насторожился я. - Ты сказал - две бабы?
     - Да не обижайся, Песах, - вздохнул Рувинский.
     Он так и не  понял.  Почему  я  должен  был  обижаться  на  человека,
докопавшегося до истины и не подозревающего об этом?


     Я высматривал из окна,  когда  комиссар  вернется  с  дежурства.  Его
авиетка свалилась из  верхнего  ряда  поперек  общего  движения  -  только
полицейский мог себе позволить такое вопиющее нарушение правил  воздушного
движения.
     Когда Роман, насвистывая, спускался с посадочной площадки, я уже ждал
комиссара у входа  в  его  квартиру.  Он  ведь  сам  говорил,  что  эффект
внезапности - главное при разоблачении преступника.
     - Давно ли, - сказал я, взяв Романа за локоть, - министр  Шуваль  дал
от ворот поворот Алисе Фигнер?
     Мне очень хотелось бы  написать  в  этом  месте  -  "у  комиссара  от
удивления отвисла челюсть". Но, к сожалению, эта фраза и выглядит  слишком
вульгарно, и абсолютно не соответствует характеру Бутлера. Роман  тихонько
высвободил свой локоть и сказал:
     - Если ты приготовишь кофе, я спущусь к тебе через десять минут.
     Эти десять минут показались мне  часом,  потому  что  комиссар  и  не
подумал ответить на мой вопрос. Я думал о бедной манекенщице Алисе  Фигнер
и потому переварил кофе.
     - Фу!  -  сказал  Роман,  испробовав.  -  Сразу  видно,  что  готовил
дилетант.
     Теперь  уж  я  оказался  на  высоте  и  не  отреагировал   на   явное
оскорбление.
     - Ну хорошо, - сказал Бутлер, заставив себя отхлебнуть глоток, -  ты,
конечно, прав, зачинщицей преступления была Алиса Фигнер. Ты ведь не забыл
моих слов о том, что она женщина не только красивая, но и  умная,  однако,
слишком нетерпеливая, и потому ее детективные сюжеты обычно  повисали,  не
добравшись до финала. Год назад  она  стала  любовницей  нашего  министра.
Связь эта продолжалась бы долго, от Алисы не так-то просто отделаться,  но
жена Шуваля начала о  чем-то  догадываться.  Ничего  конкретного,  никаких
имен, просто подозрения, ревность... Но министр предпочел не  доводить  до
скандала и объявил Алисе об отставке. Алисе можно было  сказать  все,  что
угодно, но только не то, что ею пренебрегли как женщиной.
     - И она решила отомстить, - сказал я, кивая головой.
     - Я не сказал бы, что это было  осознанное  решение,  -  с  сомнением
сказал Роман. - В "Клуб убийц" Алиса пришла не потому, что продумывала уже
план  мести.  Она  любила  разнообразие,  а  когда   Шуваль   ее   бросил,
разнообразие требовалось ей, как никогда раньше. А дальше все пошло одно к
одному. Один из членов клуба - программист, рассказал о сюжете убийства  с
использованием альтернативной реальности. А несостоявшийся депутат поведал
свой план литературного  убийства  премьер-министра.  Алиса  сделала  все,
чтобы совместными усилиями членов  клуба  этот  сценарий  был  доведен  до
логического завершения.
     - И привела его в исполнение, использовав Рину Лейкину, -  прервал  я
Романа, желая продемонстрировать свои логические способности.
     - Бедняжка Рина, - хмыкнул Роман. - Она, видишь ли, очень доверчива и
наивна.  Она  и  мухи  не  способна  обидеть,  и  потому  любит  читать  и
проигрывать в уме всякие кровавые сюжеты. С  Алисой  они  давние  подруги.
Алисе ничего не стоило внушить Рине идею-фикс, что никто иной, как министр
иностранных дел Шуваль виновен в отсутствии у  Хаима  Лейкина  Нобелевской
премии. Министр, видишь ли, терпеть не может поэта  и  потому  использовал
все свои связи в  Нобелевском  комитете,  чтобы...  Ну,  согласись,  бред!
Только Рина, влюбленная в талант мужа, могла купиться. Естественно,  Алиса
не предлагала Рине убить  негодяя.  Нет,  она  всего  лишь  довела  бедную
женщину до нужной кондиции, потом со всеми  подробностями  пересказала  ей
сюжет с убийством премьера, а остальное доделала фантазия Рины.  На  месте
премьера оказался бедняга  Шуваль,  а  пребывание  Рины  в  альтернативной
реальности поставило точку в этой трагической истории.
     - В институт Рину тоже Алиса  отправила,  -  сказал  я.  Это  был  не
вопрос, а утверждение, и Роман только кивнул.
     - Это было нетрудно. Рина с удовольствием отправилась посмотреть мир,
в котором ее муж стал всеми признанным гением. Она ошиблась,  но  это  уже
детали...
     - Где она? - спросил я.
     - Кто? Рина?
     - Нет, Алиса. Убийца.
     - Песах, если ты сможешь на суде доказать, что Алису Фельдман следует
осудить за убийство с заранее обдуманным намерением, я готов  съесть  свой
полицейский значок! Я не вижу способа обвинить человека только за то,  что
он злоумышлял. Нет никаких материальных улик! Единственное, что я  могу  -
это провести через кнессет закон, запрещающий  коммерческое  использование
стратификаторов Института альтернативной истории. И я это сделаю.
     - Тогда, - опечалился я, - директор Рувинский и его сотрудники  умрут
от голода. И убийцей окажешься ты.
     - Выкрутится, - сказал Роман. - Они-то выкрутятся, а вот министра  не
воскресишь. Дело придется закрыть и сдать в архив. Нет ни убийцы, ни улик,
ничего.
     Он залпом допил холодный и горький кофе и встал.
     - Передай  от  меня  привет  Рувинскому,  -  сказал  Роман.  -  Пусть
готовится, его ждут нелегкие времена.
     - Естественно, - сказал я.  -  Кто-то  кого-то  убивает,  а  виноваты
всегда ученые.
     - Это истина,  не  требующая  доказательств,  -  подтвердил  комиссар
Бутлер.





                                П.АМНУЭЛЬ

                        ПЯТАЯ СУРА ИРИНЫ ЛЕЩИНСКОЙ




     - Люди стали пропадать, - сказал  Роман  Бутлер,  комиссар  уголовной
полиции Тель-Авива. - Женщины.
     - Проститутки, - поправил Меир Брош, начальник полиции нравов. -  Да,
к тому же, из России. И ты знаешь, что я по этому поводу думаю.
     Оба при этом смотрели на меня, будто я мог отыскать в истории Израиля
либо  пропавших  женщин,  либо  аналогичный  случай,  способный  помочь  в
расследовании.  Я  почувствовал  себя  неуютно:   никогда   не   занимался
профессионально  историей  проституции  в  эрец   Исраэль.   Так,   слышал
кое-что...
     - Меир по этому поводу думает, - пояснил мне  Роман,  -  что  девушек
прячут сутенеры. Версия возможная, но нелогичная: зачем прятать работника,
способного принести большие прибыли? К  тому  же,  сутенеры  с  Бен-Иегуды
растеряны не меньше нас.
     - А нельзя ли, - сказал я,  -  изложить  последовательность  событий?
Заодно и объяснить, я-то тут при чем?
     - Да, пожалуйста,  -  сказал  Брош,  вытягивая  из  бокового  кармана
микродискету. - Здесь все изложено.
     - А  твоя  роль,  Песах,  -  добавил  Роман,  -  начнется,  когда  ты
ознакомишься со сценарием.
     Сценарий оказался таким. На тель-авивской улице  Бен-Иегуды,  в  доме
17, находится массажный кабинет с замечательным  названием  "Наша  мечта".
Кабинет высшего класса, за час клиент обычно просаживает здесь до  двухсот
долларов. Контингент массажисток самый что ни на есть смешанный -  времена
сугубо "русских" или сугубо израильских публичных домов давно прошли.
     Так вот, 12 мая 2026 года, в 2 часа 30 минут ночи некий клиент  вышел
из комнаты Иры Лещинской, одной из самых красивых девушек "Нашей мечты" и,
насвистывая, направился к выходу. Заплатил он по таксе, и проводили его  с
поклоном. Минут через пять один из хозяев заведения,  носивший  по  иронии
судьбы  славную  фамилию  Бен-Гурион,  зашел  в  комнату  Ирины,  как   он
выразился, "по нужде". Какая нужда была у однофамильца великого  человека,
осталось неизвестным, потому что три с половиной секунды спустя означенный
Бен-Гурион с воплем выбежал  из  комнаты.  На  вопль  прибежали  охранники
Михаэль и Алекс, а затем явился и второй совладелец, Рон Охана.
     Войдя в комнату, они прежде всего почувствовали вонь.  Воняла  чем-то
кислым и тухлым шкура, похожая на овечью, которая лежала на  полу  посреди
комнаты. На шкуре стоял и дрожал всем немощным телом  небольшой  козленок,
смотревший на людей с такой тоской, будто хотел дать немедленные показания
и мучился в поисках нужных для этого слов. Ирины Лещинской  в  комнате  не
было.
     Естественно, бросились догонять клиента - будто он  мог  унести  Иру,
спрятав под пиджаком на своей мощной груди. Но  клиента  и  след  простыл.
Удостоверения личности он, ясное  дело,  не  предъявлял,  так  что  случай
выглядел безнадежным. В полицию не заявляли, надеясь на  лучшее.  Козленка
продали на бойню, шкуру помыли, а комнату проветрили.
     Второй случай приключился три  недели  спустя  в  массажном  кабинете
Меира Ханоха, улица Бен-Иегуды, 33. После ухода очередного клиента девушку
по имени Сара Вайнбрун пожелал иметь  не  кто  иной,  как  сам  знаменитый
писатель Ави Ройзен. Ави третий месяц как развелся  с  очередной  женой  и
потому страдал. Душевные свои недуги автор романа "Мессия поневоле" обычно
врачевал Сарой Вайнбрун, и потому его появление в салоне Ханоха  удивления
не вызвало. Ему сказали,  что  Сара  только  что  освободилась,  и  Ройзен
отправился в известную ему комнату. Выскочил он оттуда семь секунд спустя,
и вопль его был не очень слышен, потому что Ави мгновенно сорвал голос.
     Сары в комнате не оказалось. Вместо нее стоял в углу большой  шкаф  с
раскрытыми дверцами, на внутренних его стенках висели на крюках  различные
типы холодного оружия, огромных размеров секач вывалился из шкафа  на  пол
комнаты. На лезвии секача ясно были видны запекшаяся кровь и густая  прядь
человеческих волос. Похоже, что даже  с  остатками  скальпа.  Было  отчего
завопить.
     Не зная ничего о случае в "Нашей  мечте",  Ханох  тоже  не  заявил  в
полицию.
     Роман Бутлер занялся этим делом после того, как пропала  одиннадцатая
по счету девушка, Соня Беркович. В полицию обратился прохожий, стоявший  у
витрины магазина перчаток и услышавший вдруг вопль с третьего этажа,  где,
как все знали, помещался массажный кабинет Руди Бернштейна.
     Вместо Сони в комнате обнаружили мальчишку лет пятнадцати, по виду  -
типичного араба, который не мог дать никаких показаний, поскольку  у  него
был аккуратно вырезан язык.


     - Вот так, Песах, - сказал Роман, когда я просмотрел  микродискету  и
вытер выступивший на висках пот. - К твоему сведению: до сегодняшнего  дня
исчезли одиннадцать девушек из восьми  массажных  кабинетов.  Ни  в  одном
случае не удалось задержать клиента, который выходил от девушек последним.
Но вместо девушек всегда что-нибудь появлялось. Перечисляю:  живой  баран,
мальчишка-араб с вырезанным языком и лишенный рассудка, камень размером  с
журнальный стол,  пуховая  перина  с  пролежнями,  несколько  пергаментных
свитков, к сожалению, без записей, оружие, в том числе явно  побывавшее  в
употреблении... И, наконец, боевое облачение для мужчины  среднего  роста.
Эта последняя находка и заставила нас обратиться к историку.
     - Можно взглянуть?
     - Диск у тебя в руках.
     Посмотрев, я сказал:
     - Роман, тебе известно, что я  специализируюсь  на  новейшей  истории
Израиля.  А  это  облачение  не  имеет  к  израильской  истории   никакого
отношения.
     - А к какой? - терпеливо спросил Роман.
     - Ни к какой, - отрезал я. - Это искусная подделка боевого  облачения
курашитского воина первой четверти седьмого века нашей эры.
     - Почему - подделка?
     - Потому, черт возьми, что облачение совершенно новое. Я бы сказал  -
непристойно новое. Ты что, сам не видишь?
     - Вижу, - сказал Роман. - Именно поэтому мы и обратились к тебе, а не
к Даниэлю Дотану, специалисту по раннему исламу.
     Только тогда до меня начал доходить ход мыслей Романа и Меира.
     - Н-ну... - сказал я, подумав, - как-то это все...  э-э...  притянуто
за уши...
     - У тебя есть иное объяснение?
     - Н-нет... Но, во имя Творца, зачем?! Кому это надо?!


     Как  известно,  три  главных  вопроса,  на  которые  должен  ответить
полицейский следователь, таковы: кто сделал? зачем сделал? как  сделал?  Я
сразу спросил "зачем", а нужно было начать с вопроса  "как".  Насколько  я
понял, некие злоумышленники воспользовались стратификаторами  Лоренсона  с
целью, которая пока оставалась  неизвестной.  Таким  образом,  к  делу  об
исчезновении девушек добавилось дело о хищении стратификаторов,  поскольку
аппараты эти имеются во  всем  мире  в  очень  ограниченном  количестве  и
используются  лишь  по  решению  Комитета  безопасности  того  или   иного
государства. Штука серьезная, но для террора, скажем, или  ведения  боевых
действий бесполезная.
     - Сколько в Израиле стратификаторов Лоренсона? - спросил я у Бутлера.
     - Значит, ты полагаешь... - протянул Роман.
     - Не строй из себя девицу, - обиделся я. -  Наверняка  твои  эксперты
пришли к тому же выводу, и ты явился ко мне для того, чтобы я точно назвал
тебе эпоху. Я назвал - первая четверть седьмого века. А теперь  ответь  на
мой вопрос.
     - Три, - сказал Роман,  помедлив.  -  Один  в  институте  Штейнберга,
другой в Историческом институте  Еврейского  университета  и  третий  -  в
Технионе.
     - Ха, - сказал я.  -  Ни  у  ШАБАКа,  ни  в  Моссаде,  значит,  таких
аппаратов нет?
     - А зачем им? - сказал Роман, и Меир поддержал коллегу кивком головы.
     - Для  пресечения  терактов  и  планируемых  против  Израиля  военных
операций, конечно!
     Роман и Меир одновременно покачали головами, и я не стал настаивать.
     - Бедные девушки, - сказал я.


     Меир Брош отправился в Технион, Роман срочно вылетел в  Иерусалим,  а
мне поручили поговорить  с  Моше  Рувинским,  директором  Штейнберговского
института. Не знаю, почему все детали нельзя было выяснить по  стерео,  но
разбираться в хитросплетениях полицейской  мысли  мне  не  хотелось,  и  я
отправился.
     - Зачем тебе стратификатор? - подозрительно спросил Рувинский.  После
истории с комиссией Амитая и поисками Махмуда  Касми  директор  любые  мои
вопросы встречал настороженно и ожидал подвоха.
     - Есть мнение, - сказал я, подражая  советским  лидерам  шестидесятых
годов прошлого века, - что некто  несанкционированно  использует  аппарат,
принадлежащий институту.
     - Его и санкционированно никто использовать не может, - мрачно сказал
Рувинский. - Аппарат в ремонте.
     - Что такое? - удивился я, про  себя  отметив,  что  наши  с  Романом
предположения, похоже, начинают оправдываться.
     - Во время последнего эксперимента произошел перегрев усилителей.
     В  подробности  Рувинский  вдаваться  не  стал,  что  естественно   -
стратификаторы Лоренсона, называемые  в  просторечии  "машинами  времени",
являются строго засекреченными аппаратами, используемыми лишь при  наличии
специального  решения  правительственного  Совета  безопасности.  Простому
историку знать детали не рекомендуется. Не уверен, что сам  Рувинский  был
посвящен хоть в какие-то детали.
     - Давно чините? - спросил я,  не  надеясь,  вообще  говоря,  получить
ответ даже на этот простой вопрос. Рувинский посмотрел на  меня  изучающим
взглядом, потом еще раз полюбовался на официальную  бумагу,  выданную  мне
Бутлером, и, поборов сомнение, сказал коротко:
     - Неделю.
     Именно столько прошло после исчезновения Сони Беркович.
     - Благодарю, - сказал я, - больше вопросов не имею.
     - Ты что, Песах, - поинтересовался Рувинский, провожая меня до  двери
своего кабинета, - подрядился в помощники к Бутлеру?
     Я неопределенно пожал плечами: если директор намерен держать язык  за
зубами, почему я должен рассказывать все, что знаю?


     - Стратификатор в Технионе уже третий месяц на профилактике, - сказал
Брош.
     - А иерусалимский в последние два месяца работал только на археологов
Борнео - забрасывал в девонский  период  глыбы  из  Аравийской  пустыни  и
получал взамен чистый тамошний песок вперемежку с какими-то полусъеденными
пресмыкающимися. Эксперимент санкционирован Советом, бумаги в порядке.
     - Значит, остается Рувинский, - заключил я. - Но Моше нем как рыба.
     - У тебя просто не было нужных полномочий, - успокоил меня Бутлер.  -
Займусь этим сам.
     - Без меня? - оскорбился я.
     - Можешь поприсутствовать.
     Мы появились в кабинете  Рувинского,  когда  директор  собирался  уже
ехать домой.
     - Мне известно, - сказал Роман, взяв быка за рога, - что институтский
аппарат в течение последних трех месяцев использовался  для  экспериментов
по  альтернативной  истории  религии,  у  меня   есть   копия   разрешения
правительственного Совета безопасности, выданного на имя рави Леви.
     - Совершенно верно, - сказал  Рувинский,  изучив  сначала  физиономию
Бутлера,  которого  видел  впервые  в  жизни,  затем  -  предъявленное  им
удостоверение, и лишь после этого - копию разрешения на опыт. - Что в этом
эксперименте могло заинтересовать полицию?
     - В чем заключался опыт?
     - Как обычно... Если ты не в курсе, Песах тебе объяснит... В  прошлое
отправляется, скажем, камень массой  в  сотню  килограммов,  а  взамен  из
выбранной эпохи мы получаем то, что  занимало  в  то  время  данный  объем
пространства. Рави Леви интересовался  седьмым  веком  нашей  эры,  жизнью
еврейских общин в рассеянии. Испания, Северная Африка...
     - Что он отправлял и что получил взамен?
     - Спросите у рави, - уклонился от  ответа  Рувинский.  -  Я  ведь  не
выполняю тут  полицейских  функций.  Поскольку  опыты  со  стратификатором
санкционируются Советом безопасности, мне прямо не рекомендуется проявлять
излишний  интерес...  Да  будет  тебе  известно,  что  стратификатор  лишь
формально числится за институтом. Как научный прибор он нам не  интересен,
и мы сдаем аппарат в аренду, если есть бумага от Совета. Результаты  -  не
наши...
     - Институт альтернативной истории не интересуется опытами  с  машиной
времени? - удивился Бутлер.
     - Песах, - нетерпеливо обратился ко мне Рувинский. - Ты  не  объяснил
господину комиссару, что эта так называемая машина времени не имеет ничего
общего с уэллсовской и для серьезной научной работы непригодна?
     - Видишь ли, Роман, - сказал  я  Бутлеру,  -  этот  стратификатор  не
способен ничего в прошлом изменить. С его помощью можно лишь  получить  из
выбранной эпохи случайный предмет,  обменяв  его  на  что-либо  из  нашего
времени. В подавляющем большинстве случаев в камере оказывается песок  или
воздух...
     - Только в камере? - спросил Роман.
     Действительно,  комнаты  массажных  кабинетов  никак  не  могли  быть
камерами стратификаторов Лоренсона.
     - В принципе не обязательно, - сказал Рувинский, -  координаты  можно
задать произвольно. Но это не практикуется, поскольку  никогда  не  знаешь
заранее, что появится из прошлой эпохи. Техника безопасности требует...
     - Рави Леви, - сказал Роман, - плевать хотел на технику безопасности.
     - В конце концов, - оскорбился, наконец, Рувинский, -  мне  объяснят,
что означают все эти расспросы?
     - Конечно, - сказал Бутлер,  вставая.  -  Песах  тебе  все  объяснит,
поскольку ты нам понадобишься для разговора с рави. Где мне его найти - не
подскажешь?
     - Ешива "Брухим" в Бней-Браке. У  них  нет  посадочной  площадки,  от
вертолетной стоянки нужно идти пешком метров двести...
     - Ай-ай-ай, - сказал Роман, - бедный рави, как он напрягается.


     В ешиву "Брухим" мы явились втроем: Бутлер, Рувинский и я. Меир  Брош
отправился в отдел экспертиз - полученная информация позволяла  под  новым
углом зрения взглянуть на все странные предметы, обнаруженные  в  комнатах
исчезнувших девушек.
     Рави Леви  оказался  представительным  мужчиной  лет  сорока,  черный
костюм сидел на нем как фрак на дирижере симфонического оркестра, а черная
кипа прикрывала  наполовину  седую  шевелюру,  будто  затычка  для  мудрых
мыслей, которые в противном случае так бы и растеклись из головы  рави  во
все стороны. Похоже, что линию поведения рави  Леви  продумал  задолго  до
нашего появления. Будучи не по возрасту  мудрым  человеком,  он,  конечно,
прекрасно понимал, что будет и найден, и разоблачен, и призван  к  ответу.
Беда в том, что ответ он явно намерен был держать либо лично перед Творцом
на Страшном суде, либо перед Мессией, если тот явится на землю прежде, чем
рави покинет наш бренный мир.  Во  всех  прочих  случаях  рави  готов  был
говорить правду. Но,  чтобы  правду  услышать,  нужно  знать,  в  чем  она
заключается! И это не парадокс, господа. Если Бутлер спросит: "По твоей ли
вине исчезли девушки?", рави ответит: "Нет!", и это будет  правда,  потому
что никакого чувства вины рави не испытывал. Наверняка он ответит "нет"  и
на вопрос  Бутлера,  полагает  ли  рави,  что  жизнь  девушек  подверглась
опасности. Это тоже будет правда, но приблизит  ли  она  нас  к  разгадке?
Поэтому, чтобы не  зациклиться  на  бессмысленных  вопросах  и  совершенно
правдивых, но столь же бессмысленных, ответах, мы с Бутлером  и  Рувинским
решили построить разговор так, как это  привычно  рави.  С  рассуждений  о
Торе, например.
     Мы недооценили рави Леви.


     - Я должен извиниться перед вами, господа, - заявил рави прежде,  чем
комиссар успел сказать первую заготовленную фразу. - Я представляю,  сколь
большую работу пришлось проделать тебе, комиссар  Бутлер,  прежде  чем  ты
догадался обратиться за советом  к  историку.  И  перед  тобой,  Песах,  я
виноват, потому что поставил тебя в  затруднительное  положение.  И  перед
тобой, Моше, - наверняка тебе пришлось несладко,  когда  комиссар  обвинил
тебя в исчезновении девушек из массажных кабинетов Тель-Авива.
     -  Только  не  нужно,  -  продолжал  рави,  жестом  прервав  Бутлера,
открывшего было рот  для  обвинений,  -  не  нужно  думать,  что  девушкам
угрожает какая-то опасность. Они были обласканы  и  любимы,  и  дожили  до
глубокой старости. Далее. Не нужно обвинять меня и в  том,  что  я  сделал
что-то против их воли. В  моем  сейфе  лежат  одиннадцать  собственноручно
написанных заявлений, и уважаемый  комиссар  сможет  ознакомиться  с  ними
сразу после нашего разговора.
     - И приобщить к делу, - мрачно сказал Роман.
     - К делу? Здесь нет никакого дела для уголовной  полиции!  -  отрезал
рави. - Я спас евреев и государство Израиль - вот и все дело, если  хотите
знать мое мнение.
     Скромность, очевидно, не числилась среди достоинств рави Леви.
     - Уважаемый рави, - вступил директор Рувинский, - я не  могу  принять
твоих извинений, прежде чем ты не объяснишься. Ты пришел ко мне и  сказал,
что хочешь провести кое-какие исторические изыскания. Ты принес разрешение
правительственного Совета. Ты сказал, что занимаешься  историей  евреев  в
Испании и Северной Африке. Ты обманул меня.
     -  Ни  в  коем  случае!  -  твердо  сказал  рави.  -  Первые   четыре
экспериментальных обмена были связаны именно с этой  историей,  и  в  моем
сейфе содержится полный отчет. Только  после  того,  как  эта  серия  была
завершена, мы приступили ко второй...
     - О которой меня не уведомили, - сказал Рувинский.
     - Разве я был обязан это сделать? -  удивился  рави  и  посмотрел  на
Бутлера.
     - Не  обязан,  -  подтвердил  комиссар.  -  Арендатор  стратификатора
Лоренсона, имеющий разрешение  от  правительственного  Совета,  не  обязан
информировать дирекцию Штейнберговского института о  сущности  проводимого
эксперимента,    поскольку    данный    эксперимент    может    составлять
государственную тайну.
     - Дурацкое положение, - заявил Рувинский, - я всегда это утверждал, и
вот результат.
     - Господа, - вмешался я, - о чем вы говорите? Где девушки  и  как  их
оттуда вызволить - вот, в чем вопрос!
     - Скорее не где, а когда, - кивнул рави. - Хотя и  "где"  тоже  имеет
значение.
     Он легко отодвинул тяжелое кресло, в котором сидел, подошел к книжным
стеллажам,  занимавшим  одну  из  стен  кабинета,   и,   любовно   проведя
указательным пальцем по корешкам старых фолиантов, достал  одну  из  книг.
Прежде чем передать книгу мне, рави открыл заложенную страницу и  взглянул
на текст, будто желая убедиться в том, что текст все еще на месте.
     Книга оказалась "Анализом раннего ислама" профессора Джексон-Морвиля,
издание   Колумбийского   университета,   1954   год.   Английский   язык,
тяжеловесный научный стиль, непривычная  лексика.  Я  прочитал  отмеченное
рави место:
     - "...пророк Мухаммад был человеком жизнелюбивым. Он  утверждал,  что
чувственное влечение к женщине само по себе перед лицом Бога не есть грех;
оно становится  грехом,  если  направлено  в  неположенную,  неразрешенную
сторону.  Тогда  его  нужно  всячески  подавить,  памятуя   о   том,   что
прелюбодеяние  -  грех,  мерзость  и  гадость,  праведный  человек  должен
испытывать к нему отвращение..."
     - Этот их Мухаммад, - с ноткой презрения  в  голосе  сказал  рави,  -
полагал, что жить с десятком или даже сотней жен  -  богоугодное  занятие.
Читай дальше, Песах, следующий абзац.
     -  "...и  любимая  его  жена  Хадиджа.  Она  была  старше  пророка  и
снисходительно относилась к его увлечениям,  принимала  новых  его  жен  и
наложниц, число которых возрастало  с  той  же  частотой,  с  какой  ангел
Джабраил являлся Мухаммаду в его вещих снах, читая от  имени  Аллаха  суры
Корана."
     Я поднял голову и внимательно посмотрел на рави  Леви.  Рави  кивнул,
подтверждая мою догадку, и сказал нетерпеливо:
     - Читай, читай!
     - "...Некоторые из его  наложниц  были  мало  похожи  на  девушек  из
племени курашитов, например,  описанная  некоторыми  биографами  Мухаммада
Фаида - девушка со смуглым лицом и светлыми волосами, любимая жена пророка
в годы, когда Аллах устами  Джабраила  диктовал  Мухаммаду  десятую  суру.
Вероятно, эту наложницу доставили пророку его  летучие  отряды,  время  от
времени совершавшие набеги на север Аравийского полуострова и даже в район
реки Иордан..."
     - В район реки Иордан, - повторил рави Леви.
     - Фаида, - сказал я. - Если она была из племени бедуинов...
     - Она была из племени иудеев, - сказал рави Леви, -  и  звали  ее  на
самом деле Фаина Вайнштейн.
     - Вайнштейн! - воскликнул комиссар Бутлер и вскочил  на  ноги.  -  Ты
сказал - Вайнштейн? Девушка, исчезнувшая  из  массажного  кабинета  Шалома
Мизрахи, она была седьмой... Ты хочешь сказать...
     - Я таки спас Израиль, вот что я хочу сказать, комиссар.
     - Эти проститутки, эти женщины - ты отправил их не  в  Испанию,  а  в
Мекку!
     - Я и не утверждал, что отправил их в Испанию, - холодно  отпарировал
рави.  -  В  Испанию  я  отправлял  камни,  любезно  предоставленные   мне
сотрудниками  господина   Рувинского.   Все   одиннадцать   девушек   дали
добровольное согласие отправиться в Мекку седьмого века и стать там женами
или  наложницами  некоего  Мухаммада,  которого  мусульмане  почитают  как
пророка. И, если бы не  они,  уверяю  тебя,  комиссар,  и  тебя,  директор
Рувинский, и тебя, Песах, в том, что государство Израиль  не  существовало
бы сейчас, в двадцать первом веке - все закончилось бы в седьмом.


     - Что ж теперь? - спросил Роман, когда мы вышли из ешивы "Брухим".  -
Эти девушки... они так и прожили жизнь с этим... э-э... пророком? И ничего
нельзя сделать?
     - Можно, - бодро сказал я, - отправить  в  седьмой  век  коммандос  и
вернуть девушек силой оружия.
     - Это, действительно, возможно? - взбодрился Бутлер. - Я слышал,  что
подобная экспедиция уже проводилась однажды, но не знаю подробностей.
     - И не узнаешь, - отрезал директор Рувинский, не хуже  меня  знавший,
что произошло, когда Мишка Беркович, шестнадцатилетний новый репатриант из
Киева, вместо обещанного ему Сохнутом конца двадцать первого века оказался
в начале седьмого. Мишку вызволили, но кто,  кроме  считанного  количества
посвященных, знает о том, что этот Беркович успел-таки стать отцом пророка
Мухаммада? В "Истории Израиля" я  посвятил  этому  эпизоду  главу  "А  Бог
един...", и мне начало казаться, что скоро у этой главы появится достойное
продолжение.
     - Не думаю, - сказал я, - что наш родной Совет безопасности при нашем
родном правительстве пойдет на то,  чтобы  потратить  несколько  миллионов
наших родных шекелей  и  рисковать  жизнями  двух  десятков  наших  родных
коммандос, чтобы вызволить из гарема одиннадцать проституток,  тем  более,
что почти все они, насколько я понял, новые репатриантки.
     - И я даже не могу  предъявить  этому  рави  обвинения!  -  продолжал
возмущаться Роман. - Девушки, действительно, подписали бумаги о  том,  что
добровольно отправляются в седьмой век! И машину времени рави  использовал
согласно инструкции, где нет ни слова о  том,  что  обмен  материей  между
временами не должен включать живых существ. Это  ваше  упущение,  господин
директор!
     - Не знаю, упущение ли это... - задумчиво сказал Рувинский,  а  Роман
все не мог успокоиться:
     - Я  подам  рапорт  в  этот  Совет  безопасности  и  государственному
контроллеру! Я...
     Он  замолчал,  будто  ему  в  голову  пришла  неожиданная  мысль.  Мы
втиснулись в авиетку Бутлера, и Роман, став вдруг задумчивым, повел машину
в сторону перекрестка Аялон, где наши  пути  должны  были  разойтись.  Уже
высаживая нас с Рувинским перед терминалом Центральной станции  аэротакси,
Бутлер сказал:
     - Я одного не понимаю: почему рави Леви упорно  твердил  о  том,  что
спас Израиль? Что он имел в виду? Он сделал то, что сделал, но - почему?
     Мне не хотелось открывать дискуссию, и я сказал:
     - Послушай, Роман, этот вопрос не мог не возникнуть у тебя  с  самого
начала. Ты не задал его, значит, у тебя был ответ.
     - Был, - кивнул Роман. -  Я  решил,  что  рави,  как  человек  сугубо
религиозный и праведный, принципиальный противник  проституции.  И  потому
избавил наше общество хотя бы от части этих... э-э... жриц любви... Такая,
так сказать, у него была мицва.
     - Ну и что? - нетерпеливо спросил Рувинский, потому что  Роман  опять
замолчал.
     - Вечером, после работы, я, пожалуй, вернусь к рави и задам ему  этот
вопрос, - сказал Роман.
     - Ты можешь подождать до завтра? - спросил я,  и  директор  Рувинский
поддержал мою просьбу кивком головы. - Ответ, как мне кажется, должен быть
обязательно  отражен  в  исторических  документах.   Иначе   откуда   было
возникнуть самому вопросу?


     - Мне кажется, Песах, -  сказал  директор  Рувинский,  когда  мы  уже
сидели в его кабинете и ждали, пока принесут кофе, - мне  кажется,  что  у
нас с тобой возникла одна и та же идея.
     - Да, - согласился я. - Как будем проверять? Подбором альтернатив или
моделированием?
     - В альтернативы я тебя не  пущу,  -  заявил  Рувинский.  -  Займемся
моделированием.
     Мы занялись этим после того, как выпили по три чашки кофе и  обсудили
все детали. К вечеру мы вернулись в кабинет, директор Рувинский  держал  в
руке компакт-дискет с разработкой модельного мира, я набрал номер  Бутлера
и, когда Роман появился на экране, сказал коротко:
     - Приезжай.
     Комиссар  примчался  немедленно,  и  мы  вместе  просмотрели  запись.
Пройдясь  по  всем  альтернативным  мирам,  создав   несколько   миллионов
виртуальных вариантов  события,  используя  все  исторические  сведения  и
материалы   уголовного   дела   об   исчезновении    девушек,    компьютер
Штейнберговского института вытянул  из  глубины  веков  документ,  который
наверняка имел место в действительности, но не дошел до  нашего,  двадцать
первого,  века  по  очень  простой  причине  -  папирус,  господа,   штука
непрочная. Это было жизнеописание некоей Ирины Лещинской, репатриантки  из
Санкт-Петербурга.


     Просто Ира любила мужчин. Всех. А особенно -  каждого.  Даже  если  у
него текло из носа, живот висел как лопнувший воздушный  шар,  а  изо  рта
пахло  гремучей  смесью  водки  "Кеглевич"  и  сигарет  "Харакири".   Одни
приезжают в Израиль по зову предков, другие в поисках  интересной  работы,
третьи вообще по ошибке. Иру позвал голос плоти. В  журнале  "Андрей"  она
увидела стереофото знойного израильского мужчины  (им  оказался  известный
красавчик-мафиозо Хаим Брух) и немедленно вспомнила, что бабушка  ее  была
чистокровной еврейкой. Через два месяца Ирина Лещинская пришла  к  хозяину
массажного кабинета "Наша мечта" и  была  принята  на  службу  без  долгих
проволочек. Разумеется, хозяин сначала лично убедился в  высоком  качестве
товара.
     Жизнь в Израиле оказалась, впрочем, не такой радужной,  как  ее  себе
представляла Ира,  читая  петербургские  газеты.  Половину  денег  забирал
хозяин, треть - сутенеры и охранники, девушки-коллеги  грозили  выцарапать
ей глаза, если она не умерит пыл, потому что сами они не собирались делать
клиентам то, что умела и позволяла себе делать Ира. В общем, было о чем  и
поплакать поутру.
     А однажды явился этот рави. Молодой,  красивый,  бородатый.  Ира  уже
имела дело с религиозными, в постели они ничем не отличались от прочих, но
этот оказался странным до невозможности. Заплатив Ире вперед,  он  сел  на
краешке стула  и  заявил,  что  за  свои  деньги  желает,  чтобы  она  его
выслушала. Только молча.
     Ира слушала  молча,  воображая,  что  отработает  свое  потом,  после
лекции.
     - Арабы, - говорил рави, - куда более сексуальны, чем евреи. Особенно
тот, от кого  пошел  ислам,  Мухаммад.  Он  написал  Коран,  и  мусульмане
воображают, что книгу эту подарил им Аллах. А ты знаешь, что Мухаммад  мог
в одну ночь любить сразу пять десятков женщин? Я говорю тебе это не просто
так. Я  готов  тебе  заплатить  -  о  сумме  мы  договоримся,  -  если  ты
согласишься стать одной из жен этого арабского пророка...
     - Я согласна, - вставила  Ира,  она  уже  имела  дело  с  несколькими
арабами, они, действительно, были хороши в деле, - но ты  должен  привести
этого  Мухаммада  сюда,  потому  что  девушкам  не  разрешается  принимать
клиентов на стороне.
     - О, Творец! - воскликнул рави,  подняв  взор  к  потолку.  -  Ты  не
знаешь, что Мухаммад жил полторы тысячи лет назад??
     - А... - разочарованно протянула Ира. -  Так  что  же  ты  мне  мозги
пудришь?
     Последние  слова  она  сказала  по-русски,  не  найдя  им  ивритского
эквивалента, но рави понял.
     - Все будет в порядке, мотек, - сказал он. - Если ты  согласна,  тебя
отправят в Мекку и ты станешь  женой  пророка  Мухаммада,  и  жить  будешь
полторы тысячи лет назад. Но главное - ты спасешь Израиль.
     Несогласование времен прошло мимо внимания Иры - она не была сильна в
грамматике. Поговорили о  сумме,  и  Ире  больше  всего  понравилось,  что
работать придется исключительно на себя, ибо никаких сутенеров  в  седьмом
веке, да еще в Мекке хурашитов, не было и быть не могло.
     - Но я не знаю арабского, - призналась Ирина.
     - Вообще говоря, - резонно заметил рави, - ты не знаешь и иврита, что
не мешает тебе понимать клиентов  и  даже  меня.  Сотню  слов  выучишь,  и
достаточно.
     - Деньги вперед?
     - Конечно, - сказал рави, - в пересчете на тамошние драхмы. Шекели  в
Мекке тебе будут ни к чему.
     На том и порешили. Рави нацепил свою шляпу и ушел, а Ира,  работая  с
очередными клиентами, все думала о том, что имел  в  виду  этот  кипастый,
когда говорил о спасении Израиля. Раздумья отпечатались у нее  на  лице  и
сказались на работе, клиенты ушли недовольные, а хозяин вычел из заработка
Ирины внушительный штраф. Сволочь, - подумала Ира и поняла, что  лучше  уж
спасать Израиль. К тому же, не меняя профессии.


     Рави приходил еще  несколько  раз,  просаживая  на  Ирину  все  более
крупные суммы,  поскольку  инструктаж  требовал  времени,  арабские  слова
давались  с  трудом,  а  Ира,  обладая  неплохой   памятью,   была   жутко
неусидчивой. К тому же, ее раздражало, что рави ни разу не  снял  сюртука,
не говоря уж о брюках. А ей хотелось, о чем она однажды  сказала  прямо  и
недвусмысленно.
     - Нет, - покачал головой рави. - Не отвлекайся. Как будет  по-арабски
"накрывать на стол"?
     Ира вздохнула и решила про себя, что рави импотент.
     После восьмого  посещения,  занявшего  половину  рабочей  ночи,  рави
сказал:
     - Хорошо. Слова ты знаешь. Перейдем ко второму этапу.
     И перешел,  начав  учить  Ирину,  как  ей  нужно  себя  вести,  чтобы
непременно соблазнить Мухаммада. Послушав минут  пять,  Ира  расхохоталась
рави в лицо:
     - Послушай, мотек, я не знаю, пророк этот Мухаммад или нет, но,  если
он мужчина, то предоставь дело мне. Я же не учу тебя, как читать Тору.
     Рави внимательно посмотрел на девушку и сказал:
     - Ты права. Тогда - этап третий. Когда Мухаммад будет брать тебя,  он
станет шептать слова, много слов, а ты сделаешь все, чтобы он забыл...
     - Забудет, - пообещала Ира, - все забудет, даже маму родную. А что за
слова?
     - Неважно, - сказал рави. - В том-то и дело, что неважно.
     - Ты говорил как-то, - напомнила Ира, -  что  я  спасу  Израиль.  Как
Жанна д'Арк, да? А что я должна для этого делать, ты так и не сказал.
     - Какая Жанна? - удивился рави, не слышавший о спасительнице Франции,
поскольку в ешивах, в отличие от питерских  школ,  не  изучали  "Всемирную
историю в рассказах и картинках". - А Израиль ты спасешь, делая то, о  чем
мы сейчас ведем речь.
     - Трахаясь с Мухаммадом? - уточнила Ира. - Не понимаю.
     - Неважно, - опять сказал рави. - Поймет история, этого достаточно.


     Откуда рави взял две старинные драхмы, Ира так и  не  узнала.  Монеты
она спрятала в тряпочку, а тряпочку сунула под лифчик.
     - Нет, - сказал рави, - это нужно оставить  здесь.  В  те  времена...
э-э... курашитские  женщины  обходились  без  лифчиков.  И  без...  э-э...
трусиков тоже. И без туфель фирмы "Мега".
     - Да? - сказала Ирина и потребовала еще две драхмы - за вредность.
     Когда настала пора отправляться, был яркий  солнечный  полдень.  Рави
дал последние инструкции и пошел к выходу.
     - Ты меня даже не  поцелуешь?  -  обиделась  Ира.  -  Я  спасаю  твой
Израиль, а ты...
     Рави поспешно ретировался за дверь, а  Ира,  надув  губы,  присела  к
окну. Босым ногам было холодно на плиточном полу, и она решила плюнуть  на
предостережения, надеть хотя бы тапочки, а там будь что будет...
     Она не успела.


     Мекка оказалась городом грязных кривых улочек,  замурзанных  детей  и
крикливых торговцев. Здесь было жарко, казалось,  что  в  стоячем  воздухе
вот-вот возникнет мираж. Ира шла, не зная куда, ей было весело,  это  было
приключение, а бояться она не умела, в России не научилась,  а  в  Израиле
было ни к чему. Мужчины на нее оглядывались, и она  знала,  что  взглядами
дело не ограничится. Так и получилось. Первую ночь в Мекке она  провела  у
торговца Хассана, сорокалетнего мужчины, уже  имевшего  трех  жен.  Хассан
оказался хорош, но жить с ним Ира не собиралась. Не то, чтобы она  так  уж
жаждала выполнять инструкции рави (Ира уже  поняла,  что  останется  здесь
навсегда, рави не потребует с нее отчета, и  она  может  делать  все,  что
сочтет нужным), но ей просто любопытно было посмотреть на этого Мухаммада,
на пророка, о котором говорили курашиты, которого превозносили редкие  еще
в Мекке мусульмане и который что-то такое проповедовал  время  от  времени
неподалеку от знаменитой здесь Каабы.
     Женское любопытство спасло Израиль, господа, если уж быть точным.


     - Больше всего на свете я люблю женщин и благовония, - сказал пророк,
- но истинное наслаждение я нахожу только в молитве.
     - Тому, кто  творит  доброе  дело,  -  говорил  пророк,  -  я  воздам
вдесятеро и более того; и тому, кто творит злое, будет такое же возмездие.
     И еще Ире нравилось смотреть издалека  (рассердится,  если  увидит!),
как Мухаммад молится своему Аллаху. Он выбирал в трех  шагах  от  себя  на
земле какой-нибудь камень или просто неровность,  а  потом  в  продолжение
всей молитвы не сводил глаз с этого места.
     Прием помогал концентрировать внимание и не отвлекаться, а сторонники
пророка воображали, что таким образом Мухаммад говорит  с  самим  Аллахом.
Молился пророк громко - Ире казалось, что он делает это не для того, чтобы
быть услышанным с неба, а с той же  практической  целью:  лучше  запомнить
текст.
     К Мухаммаду она попала через две недели после того, как оказалась  на
пыльной улице в Мекке - будто картинка сменилась: вот она  стояла  посреди
своей комнаты, босая, и думала,  что  нужно  надеть  тапочки,  и  вдруг...
ф-ф-ф... и ногам  горячо,  потому  что  камни  обжигают,  а  кривые  дома,
кажется, сейчас развалятся с жутким грохотом.
     Хассан привел ее к пророку и сказал:
     - О святейший, эта женщина хороша. У  нее  белые  волосы,  и  она  не
знает, откуда родом. Звать ее Хаттуба. По-моему,  она  из  тех  персидских
племен, что были разбиты твоим предком, и я решил...
     Мухаммад  прекрасно  знал,  что  не  было  у  него  никаких  предков,
сражавшихся с персами, но законы лести пророк уважал и дар Хассана принял,
тем более, что девушка,  действительно,  была  удивительно  привлекательна
своей необычностью.
     А ночью... о-о... Ира сделала все,  что  умела,  и  Мухаммад  остался
доволен. Больше того, он был в восторге. Хадиджа (господи, какая  старуха,
ей же под шестьдесят! - с ужасом подумала Ирина),  любимая  жена  пророка,
осмотрела новую наложницу подозрительным взглядом, но за нож не взялась, а
очень даже любезно и не ревниво сказала:
     - Жить будешь со всеми младшими женами, и есть будешь на общей кухне.
Глаза у тебя красивые, а так...
     Она пожала плечами, не одобряя странного вкуса своего супруга. Да что
с него возьмешь - пророк он и есть пророк. Не от мира сего...
     А еще через неделю Мухаммад привел в дом Фаиду.  На  следующий  день,
полоская в проточной канаве белье, девушки неожиданно для себя  заговорили
на иврите, а потом перешли на русский. Фаиду звали Фаней и прибыла  она  в
Мекку из того же, 2026 года, с целью спасти Израиль. Обе понятия не имели,
как это сделать.


     Всего у пророка, по подсчетам Ирины, было сорок две младшие  жены  и,
чтобы содержать это  многочисленное  семейство  (а  еще  дети!),  Мухаммад
вынужден был трудиться в своей мастерской, куда женщинам вход был заказан.
Да Иру процесс  трудовой  деятельности  пророка  и  не  интересовал  ни  в
малейшей степени. Врагов у пророка было много. А он,  к  тому  же,  и  сам
нарывался на неприятности,  проповедуя  идею  единого  Бога,  которого  он
называл Аллахом, вопреки убеждениям всего местного  населения,  привыкшего
молиться двум  десяткам  разных  богов,  имен  которых  Ира  не  старалась
запомнить. Из чисто практически соображения единый Аллах был  лучше  сонма
богов со странными именами.
     Фаня рассказала Ире о том, как она попала в массажный кабинет,  и  ее
история заставила Иру поплакать. Фаня, бедняжка, вовсе не  любила  мужчин.
Она приехала в Израиль, когда ее квартиру в Чирчике  сожгли  националисты,
пригрозив, что сожгут и ее, если она не уберется подальше. Фаня  убралась.
А в Израиле - обычное дело, ни работы,  ни  жилья  приличного,  изнуряющий
никайон, приставания  тучных,  как  дойные  коровы,  мужиков,  и  никакого
просвета. Двадцать первый век, а живешь как в девятнадцатом. Или вообще  в
первом.
     Если уж приходится, - решила Фаня, - то лучше  за  приличные  деньги,
чем просто так. И стала девушкой по сопровождению - во-время, кстати,  еще
месяц, и ее не  взяли  бы  по  причине  профнепригодности,  никайон,  сами
понимаете, женщину не красит...
     А тут рави со  своим  предложением.  Фаня  готова  была  бежать  куда
угодно. В седьмой век? Пусть в седьмой. В Мекку? Пусть в Мекку. Да  еще  с
таинственным заданием. И она почувствовала  себя  разведчицей  в  арабском
тылу. Этакой Матой Хари.
     Офра Мизрахи появилась в гареме пророка еще две недели спустя. Бойкая
и сообразительная, коренная израильтянка и путана по призванию, она  сразу
выделила среди мухаммадовых жен Иру с Фаней и после первой ночи с пророком
заставила девушек рассказать о себе все, что было, и желательно, чего  еще
не было. Русского она не знала, но иврит понимала с полуслова, а  арабским
пользовалась как родным - учила в школе.
     - Здесь я Зибейда, - со смехом сказала Офра. - А рави такой оригинал,
ни разу даже не... с вами тоже? Вот, что значит - праведник, хас вэхалила!
     А через два дня прибыла Хая Дотан, и стало еще веселее.


     Пророк призвал к себе младшую жену свою, Хаттубу,  в  неурочный  час.
Было раннее утро, и Ира только-только проснулась, лежала, глядя в  потолок
и думала странную философскую думу: чем араб седьмого века  отличается  от
еврея века двадцать первого? Да ничем, по большому счету. Все они  хороши,
если не говорят о Боге или политике. С вечера, Ира слышала это от Хадиджи,
а Офра подтвердила, Мухаммад впал в экстаз, бился в конвульсиях, кричал  -
верный, по словам старшей жены, признак того, что  посетил  опять  пророка
ангел Джабраил.
     - Наверно, он возьмет кого-то из вас, - сказала Хадиджа Ире,  Офре  и
Фане, собрав их вместе. - Вы новенькие,  и  он  вас  любит.  Постарайтесь,
чтобы ему было хорошо. Посещая Мухаммада, ангел  Джабраил  читает  ему  от
имени Аллаха суры из священной книги Корана. Но любимый муж мой,  придя  в
себя, не помнит ни одного слова!
     - Бедняга, -  вздохнула  Офра,  искренне  пожалев  Мухаммада.  А  Ира
подумала: "Если он ни черта  не  запоминает  из  того,  что  болтает  этот
Джабраил, то что же тогда он записывает в свой Коран?" Она не задала этого
вопроса вслух, но ответ, тем не менее, получила.
     - Любимый муж мой Мухаммад, - продолжала Хадиджа, - после разговора с
ангелом всегда берет женщину. О, величие Аллаха! Только он, единственный и
всемогущий, мог  придумать  столь  утонченный  способ  -  ведь  под  видом
Джабраила к Мухаммаду мог явиться сам дьявол. Как узнать, как отличить?  И
сказал Аллах: возьми женщину, спи с ней, и если потом, отлив семя свое, ты
не вспомнишь слов посланника, то знай - то  был  дьявол.  А  если,  познав
наслаждение, ты вспомнишь  сказанные  им  слова,  немедленно  повтори  их,
запомни и возвести всем, ибо это истинные слова Аллаха твоего.
     - Записал бы сразу, и все дела, - пробормотала Фаня, а Ира  прыснула:
она-то знала, что Мухаммад был не силен в грамоте.
     Речь Хадиджи открыла Ире глаза. Теперь она знала,  что  имел  в  виду
рави, утверждая, что ей, Ирине Лещинской, предстоит спасти Израиль.


     Мухаммад был  очень  плох.  Собственно,  как  мужчина  он  никуда  не
годился. Естественно: человек только что пережил  припадок.  Что  там  ему
виделось, Ира не знала, но что может привидеться  эпилептику?  Как  могла,
она  постаралась  привести  Мухаммада  в  рабочее  состояние,  она   умела
растормошить даже паралитика, и  пророк  воспрянул  телом  и  духом,  и  в
результате излил-таки семя, как советовал Аллах, и все  время  повторял  в
полуэкстазе слова, то  ли  сказанные  ангелом  Джабраилом,  то  ли  просто
явившиеся в бреду:
     - И убей их... потому что... евреи неугодны... нечистые... недостойны
жизни... находи их везде... по всему миру... и убей... убей...
     Не хватало, чтобы это стало текстом в  Коране!  У  Иры  душа  ушла  в
пятки: что, если проклятый ангел шепнет Мухаммаду, что и  она  еврейка,  и
вообще чуть ли полгарема у пророка - из  публичных  домов  Тель-Авива?  Он
должен забыть этот текст.
     Должен - хорошо сказать.
     И сделать тоже просто, - решила Ира. Она была профессионалкой.  Когда
Мухаммад, выжатый досуха, откинулся на подушках, он не  помнил  не  только
слов Джабраила, но даже имя свое, наверное, мог назвать с третьего захода.
А Ира, лаская пророка, шептала ему на ухо иные слова, не имея ни малейшего
представления о том, есть ли они в каноническом тексте Корана. Плевать  ей
было на Коран, одно она знала: Мухаммад не должен говорить о евреях ничего
плохого. Ничего.
     - Если придут к тебе иудеи, -  шептала  Ирина,  -  то  рассуди  между
ними... А если отвернешься от них, то они ничем не навредят тебе...
     - Не навредят... - пробормотал Мухаммад, переворачиваясь на живот.
     -  ...А  если  станешь  судить,  -  шептала  Ирина,  -  то  суди   по
справедливости: поистине, Аллах любит справедливых...
     - ...справедливых, - сказал Мухаммад, открыл  глаза  и  посмотрел  на
Ирину.
     - О Хаттуба, ты свет очей моих, - сказал Мухаммад. - Ты принесла  мне
радость. Я помню! Я помню каждое слово, сказанное ангелом Джабраилом!
     И пророк произнес нараспев:
     - Если придут к тебе иудеи, то рассуди между ними. А если отвернешься
от них, то они не навредят тебе!
     Ира впервые в жизни плакала от радости.


     Я пришел к рави Леви на другое утро.  Директор  Рувинский  нашел  для
себя более важное, по  его  словам,  занятие:  он  хотел  получить  полные
тексты, забытые Мухаммадом навеки и  не  вошедшие  в  окончательный  текст
Корана.  Он  хотел  знать,   насколько   плодотворной   оказалась   миссия
одиннадцати израильтянок. Я  мог  себе  представить,  сколько  гадостей  о
евреях и их Боге мог наговорить пророку ангел Джабраил,  и  мне  вовсе  не
хотелось копаться в компьютерных интерпретациях. Куда приятнее  поговорить
с достойным человеком.
     -  Я  надеюсь,  -  сказал  рави,   ознакомившись   с   реконструкцией
воспоминаний Ирины Лещинской, - что вы с директором Рувинским  не  станете
публиковать эти тесты?
     - Нет, - согласился я. - Ты был прав, мар Леви. Если бы  не  девушки,
этот  Мухаммад  нагородил  бы  в  Коране  гораздо  больше  гадостей,   чем
получилось на самом деле. Подумать только: искать евреев по всему свету  и
убивать... Ира молодец. Кстати, то, что она  нашептала  Мухаммаду  взамен,
это ведь действительно вошло в Коран. Пятая сура. Я проверил.
     - Да? - сказал рави. - Я не читал Коран, хас вэхалила.
     - Послушай, - продолжал я. - Их там  было  одиннадцать.  Они  жили  с
пророком много лет. Они корректировали ангельские  тексты  как  хотели,  и
Мухаммад повторял за ними как на уроке...  Почему  же  в  Коране  осталось
столько вражды к неверным? Столько нетерпимости?
     - Ты хочешь, чтобы я ответил? - опечалился  рави.  -  Сколько  женщин
было в гареме? Сорок? Наверняка больше. Разве все  они  были  еврейками  и
мечтали спасти Израиль?
     - Далеко не все, - согласился я. - Но я хочу сказать...
     - Я понимаю, что ты хочешь сказать. Что в Тель-Авиве много  массажных
кабинетов  и  что  можно  получить   новое   разрешение   на   пользование
стратификатором... Если тебе и директору Рувинскому это  удастся,  я  буду
счастлив.
     Что ж, приходится сознаться: нам это не удалось. Пока мы с  Рувинским
разбирали воспоминания Ирины, Офры, Фани и  других  девушек,  пока  мы  по
крупицам восстанавливали текст Корана, каким он был бы, если...  В  общем,
мы опоздали: депутат кнессета Арон Московиц  с  подачи  комиссара  Бутлера
провел закон о запрещении  участия  живых  существ,  включая  человека,  в
экспериментах со стратификаторами Лоренсона. Закон был секретным, и  никто
не узнал о его существовании.
     - Ты понимаешь, что создал интифаду? - спросил я у Романа,  когда  он
зашел ко мне в шабат поговорить о футболе. - Если  бы  не  этот  закон,  в
Коране можно было бы записать, что каждый араб  должен  любить  иудея  как
брата!
     Бутлер покачал головой.
     - Песах, - сказал он, - ты сам не веришь в то, что говоришь. Изменить
историю можно в альтернативном мире. А здесь - что сделано, то сделано.  И
не более того.
     Пришлось согласиться.


     Вечерами я ставлю компакт-диск  и  вхожу  в  мир,  реконструированный
компьютером. Я вижу Иру Лещинскую, как она склоняется над спящим  пророком
и шепчет ему слова  о  том,  что  справедливость  одна  для  всех,  и  что
мусульмане с иудеями - братья, ибо  ходят  под  одним  Богом,  у  которого
бесконечное число имен, и Аллах только одно из них...
     Бедная Ира. Она могла говорить о  любви  часами,  и  эти  суры  стали
лучшими в Коране. Она так и осталась младшей женой пророка.
     Я сказал - бедная? Надеюсь, что я ошибся.





                                П.АМНУЭЛЬ

                            НАЗОВИТЕ ЕГО МОШЕ




     Читатели  моей  "Истории  Израиля"  часто  спрашивают,  что  означают
некоторые намеки на некоторые события, изредка появляющиеся в той или иной
главе. Намеки есть, а о событиях не сказано ни слова.  Читатели  полагают,
что для исторического  труда  подобный  подход  неприемлем,  и  я  с  ними
полностью согласен. В одной из глав я писал о так  называемом  "Египетском
альянсе" и о том, что на  Синае  до  сих  пор  бродят  двухголовые  козлы.
Читатели, естественно, возмущаются: во-первых, никто никогда ни от кого ни
о каком таком "альянсе" не слышал, а во-вторых, многие бывали на Синае и в
глаза не видели никаких двухголовых козлов.  Если  бы,  говорят  читатели,
такие козлы существовали, то предприимчивые гиды непременно показывали  бы
это чудо природы туристам и брали бы за это дополнительную плату.
     Принимаю  обвинения.  Тем  не  менее,  все  намеки,  рассыпанные   по
страницам моей  "Истории  Израиля"  -  правда.  Был  "Египетский  альянс",
существуют двухголовые козлы и даже безголовые собаки, если хотите  знать.
Но обо всем этом и о многом другом я не мог до самого  последнего  времени
поведать читателям  по  очень  простой  причине:  в  Израиле  до  сих  пор
существует  цензура.  Есть  сведения,  разглашать  которые  запрещено  под
страхом пятнадцатилетнего тюремного заключения. Можно, конечно,  намекнуть
в надежде, что читатели намек поймут, а цензоры  -  нет.  Сами  понимаете,
насколько  это  маловероятно.  Вот  мне  и  приходилось  ловчить,  приводя
читателя в недоумение.
     На прошлой неделе все изменилось.
     Мне  позвонил  Моше  Рувинский,  директор  Института   альтернативной
истории, и сказал:
     - Совещание по литере "А" ровно в полдень. Не опаздывай.
     Я и не думал опаздывать, потому что  литеру  "А"  собирали  до  этого
всего раз, и вот тогда-то с каждого  присутствовавшего  взяли  подписку  о
неразглашении информации.
     Как и пять лет назад, в кабинете  Рувинского  нас  собралось  семеро.
Кроме нас с Моше присутствовали:  1.  руководитель  сектора  теоретической
физики Тель-Авивского университета Игаль Фрайман (пять лет  назад  он  был
подающим  надежды   молодым   доктором),   2.   руководитель   лаборатории
альтернативных исследований Техниона Шай Бельский (пять лет назад это  был
юный вундеркинд без третьей степени), 3. министр по делам религий  Рафаэль
Кушнер (пять лет назад на его месте сидел другой человек,  что  не  меняло
существа  дела),  4.  писатель-романист  Эльягу  Моцкин   (за   пять   лет
постаревший   ровно   на   пять   лет   и   четыре   новых   романа),   5.
космонавт-испытатель  Рон  Шехтель  (который  и   пять   лет   назад   был
испытателем, хотя и не имел к космосу никакого отношения).
     Ровно в полдень мы заняли  места  на  диванах  в  кабинете  директора
Рувинского (он воображал,  что  отсутствие  стола  для  заседаний  создает
непринужденную обстановку), и Моше сказал:
     -  Без  преамбулы.  Вчера  вечером  комиссия   кнессета   единогласно
утвердила наш отчет по операции "Моше Рабейну". Операция  завершена,  гриф
секретности снят. Ваши соображения?
     - Слава Богу, - сказал Игаль Фрайман. - Я никогда не понимал,  почему
подобную операцию нужно было держать в секрете.
     - Кошмар, - сказал Шай Бельский. - Теперь мне не дадут работать - все
начнут приставать с расспросами.
     - Этого нельзя было делать, - согласился Рафаэль Кушнер,  -  ибо  вся
операция была кощунством и надругательством над Его заповедями.
     - Замечательно! - воскликнул Эльягу  Моцкин.  -  Наконец-то  я  смогу
опубликовать свой роман "Мессия, которого мы ждали".
     Рон Шехтель промолчал, как молчал он и пять лет назад, - этот человек
предпочитал действия, и за пять лет совершил их более чем достаточно.
     - А ты, Песах, что скажешь? - обратился Рувинский ко мне.
     - У меня двойственное чувство, - сказал я  с  сомнением.  -  С  одной
стороны, я смогу теперь опубликовать главы из "Истории  Израиля",  которые
раньше были недоступны для читателей. С другой стороны, я вовсе не уверен,
что читателям знание правды об операции "Моше Рабейну" прибавит  душевного
спокойствия.
     - Это твои проблемы, - заявил директор. - Если ты хочешь, чтобы  тебя
обскакал какой-нибудь репортер из "Маарива" или Эльягу со  своим  романом,
можешь держать свои записи в секретных файлах.
     Я не хотел, чтобы меня кто-то обскакал, и потому  предлагаю  истинную
правду об операции "Моше Рабейну" на суд читателей "Полигона F",  издания,
которому я давно и навсегда передал все права на первую публикацию глав из
моей многотомной "Истории Израиля в ХХI веке".


     Пять лет назад (а точнее - 12 ноября  2026  года),  в  дождливый,  но
теплый полдень директор Рувинский сказал мне по видео:
     - Песах, один мальчик из Техниона имее