Версия для печати

   ЩЕРБИНИН ДМИТРИЙ
   СВЕТОЛИЯ

   INTERNET: http://nazgul.tsx.org


   Двенадцатилетний Сережа уже поднялся с кровати и остановился перед окном.
   Разливалось, заполняя весь мир, ранее утро. Большой и златистый солнечный
шар всходил за рекой, за дальними лесами; и тогда Сережа обрадовался, что их
дом стоит на городской окраине, откуда и река, и  леса  дальние  так  хорошо
видны. Поля все покрылись темными полосами, а кой-где золотыми жилками и уже
спешили к покрытой мокрым льдом реке, маленькие ручейки.
   - Сегодня же первый день весны! - понял Сережа, когда взглянул  на  нежно
синее, ласковое, приветливое небо, где медленно, почти неуловимо для  взора,
плыли кучерявые облачка.
   Сережа уж собрался отойти от окна, как услышал звук: словно  бы  пение  -
хор, какой-то неземной, воздушный, запел вначале едва  уловимое,  потом  все
усиливающиеся "А...", в котором мальчик вскоре услышал свое имя.
   Быстро оглядел комнату; потом, прислонившись лбом  к  нагретому  утренним
светом окну, выглянул во двор - искал, кто это звал его,  хоть  и  знал  уже
(сердцем знал), что голоса летят из-за реки, летят через поле из леса.
   "Приди, приди" - пели голоса и Сережа отчаянно замотал  головой:  "Ну  уж
нет, никогда..." - тут он даже перевел взгляд на "видик", по  коему  недавно
смотрел фильм про мертвецов обитавших в лесу  -  из  них  текла  слизь,  они
почему-то орали и, хоть и были мертвыми, бегали за живыми.
   - Ну уж нет! - повторил Сережа, смотря на дальний лес,  над  которым  уже
взошло солнце.
   Из коридора раздались шаги матери и ее сонный голос:
   - С кем там разговариваешь?
   Открылась дверь и вот она уже внимательно смотрит на Сережу.
   - Ага, проснулся уже... Ну иди - завтрак готов. Не забывай - сегодня едем
за город.
   - За город... - рассеянно повторил Сережа и тут сразу все вспомнил:  ведь
отец его - человек богатый - решил на этот воскресный,  обещанный  солнечным
день, устроить для себя и для своих друзей по работе то, что ими  называлось
"уик-эндом". И уже накануне несколько корзин еды и выпивки были загружены  в
"джип", что чернел, пикая время от времени сигнализацией, под их окнами.
   - Нет, я что-то неважно себя чувствую. - произнес Сережа, который  теперь
и близко не желал приближаться к лесу.
   - Сейчас я тебе таблеток дам. - зевнула мать. - Я то знаю, от чего у тебя
все эти головные боли. - она кивнула на компьютер, рядом с которым лежали  и
несколько дисков с последними играми.
   Да - Сережа, что говорится, завяз в компьютерных "бегалках",  просиживал,
порой до полуночи, и, видя бегущих на него чудищ, убивал их из самых  разных
орудий сотнями; до тех пор, пока мать не отключала все, и не  говорила,  что
пора спать. Впрочем, матери и отца часто не было дома: все  какие-то  ужины,
да "презентации" и тогда Сережа бегал среди  монстров  до  самого  утра,  до
дребезжащей головной боли, до крови  из  носа.  Покачиваясь,  как  зомби  из
фильмов, которые от тоже любил смотреть, он добирался до кровати,  но  и  во
снах видел тех же монстров - перекрученных, слипшихся, истекающих кровью...
   - ...Опять, небось, ночью включал. - раздраженно  говорила  мать.  -  Вот
отцу скажу, останешься...
   - Нет, нет - не сидел. - поспешил заверить ее  Сережа,  испугавшись,  что
компьютер и шлем у него могут отобрать.
   В открытую дверь вбежал, неуловимой тенью  скользнул  на  Сережино  плечо
котенок, названный Томасом. Он  прижался  своим  теплым,  пушистым  боком  к
Сережиной  щеке,  и  все  страхи,  вызванные  "лесными  голосами"   тут   же
растворились в его теплом мурлыканье.
   И  вот,  спустя  немного  времени,  Сережа  держал  на  коленях   Томаса,
поглаживал этот пушистый, мурлычущий  комочек  и  рассеяно  смотрел  в  окно
отцовского "джипа" - быстро пролетела их улочка, а вот уже  и  мост...  Отец
громко включил музыку, и мурлыканье котенка потонуло в этом шуме.
   Отец громко, стараясь перекричать им же включенную  музыку,  разговаривал
со своим приятелем: скверно  ругался  и  тут  же  начинал  смеяться.  Позади
бибикал  еще  один  "джип"  -   там   тоже   играла   музыка   и   виднелись
раскрасневшиеся, полные лица отцовских приятелей...
   Сережа уже устал от этого шума, прислонил к  мордочке  котенка,  услышал,
как он мурлычет.
   - Сережа, перестань! - одернула его мать,  которая  сидела  с  заспанными
глазами рядом.
   Сережа отстранил котенка, взглянул в окно: они  уже  съехали  с  шоссе  и
рассекали, разбрызгивая золотую кровь,  разогретые  теплым,  первомартовским
солнцем ручейки...
   - Мама, а правда, что в лесу кто-то живет?
   - Что... - зевнула мать. - А звери... птицы... Скоро все  просунуться,  и
вернутся из теплых стран.
   - Ну а кто-нибудь кроме зверей, мама?
   - Кто... бомжи разве что... да нет - они бы все  перемерзли  там.  Нет  -
кроме птиц и зверей никто в лесу не живет.
   - А мертвецы, мама?
   Отец и приятель его задрожали от чего-то веселого и грубого, даже  "джип"
вздрогнул.
   - Осторожней веди! - раздраженно выкрикнула мать.
   - Так живут ли, мама?
   - Кто?
   - Мертвецы или чудища какие... чтоб могли прямо из леса  меня  позвать  и
под гипнозом к себе привести?
   - Сережа, я тебе скажу: никаких больше компьютеров и видео, до конца этой
недели...
   - Ладно, мама. - согласился Сережа, решив, что до вечера, она  все  равно
про это забудет. - Ну не мертвецы, не чудища; ну а как  из  сказок...  -  он
осекся, решив, что тут он сморозил полную глупость: уж  в  кого-кого,  а  во
всякие детские сказки он совсем не верил: уж  какой-нибудь  капающий  слизью
монстр из фильма иль  из  игры  казался  ему  куда  более  реальным,  нежели
баба-яга иль Кощей Бессмертный -  упоминание  о  таких  персонажах  вызывало
разве что улыбку - конечно же сказки для младенцев.
   - Конечно же их нет! - рассмеялся Сережа и в этот миг "джип" остановился.
   Они выбрали место  на  окраине  леса:  здесь  стояли  светлые,  кажущиеся
особенно чистыми на фоне светло-синего неба березки. Они плавно  расходились
из лесной глубины; словно бы распахивая на встречу приезжим широкие объятия.
Только вот Сереже  не  объятья  вовсе  представились,  но  раскрытая  пасть,
зовущая голосами нежными,  молодыми,  с  трудом  прорывающимися  через  крик
колонок.
   "Приди к нам" - пронеслось по древесным кронам...
   "Вот опять" - с ужасом понял  мальчик  и  оглядел  тех,  кто  вылезал  из
"джипов" и иных машин - новеньких, сверкающих лаком, ярких, словно  разлитая
краска, беспощадно плюющих в воздух синими клубами: они (и люди,  и  машины)
очень  шумели,  быстро   разговаривали,   иногда,   для   вида,   оглядывали
возвышающийся над ними лес; вздыхали глубоко, грубо  шутили,  хохотали;  уже
открывали какие-то банки, что-то жевали, шли в  кусты  мочится,  обнимались;
тискали в объятиях своих женушек и просто знакомых...
   А женушки, и Алешина мама, уже раскладывали столики, ставили на них  еду;
муженьки, хохоча, шутя, надрываясь, чтобы перекричать голоса певцов и певиц,
легко разводили из заранее закупленных  сухих  дров  костер.  Кто-то  -  уже
пьяный, красный пухлый - заорал, что хорошо бы  понюхать,  как  "воняют"  не
сушенные ветви и принялся ломать их с берез.
   На столики выставили бутылки, с красивыми  надписями;  одну  бутылку  уже
успели разбить, и ругаясь и смеясь, и шутя, что это на "счастье, на успехи в
бизнесе, и на гармонию человека с природой" - собрали в пакет и выбросили  в
ближайшую канавку где журчал, обращенный в живое злато снег.
   Вот уже сидят все за столом: огромный суходровный костер,  наполняет  все
сильным теплом, едва ли не жаром. Алешу усадили вместе с детьми  (пухленькой
девочкой с  куклой  "Барби"  и  печальными  глазами,  и  мальчиком,  который
неотрывно смотрел на своего пьяного,  бормочущего  папашу)  -  на  Сережиных
коленях пристроился Томас и каким-то образом в этом шумовых волнах умудрился
заснуть.
   - Наливай себе соку! - крикнула через стол пьяная уже мать.
   А отец (или не отец, а зомби?) - с  мутными,  тупыми  глазами  вскочил  и
запустил наполовину опорожненной бутылью в березы: бутыль с силой  врезалось
в одну из белых красавиц и оставив на  ее  коже  темную  отметину  отскочила
куда-то в рассеченный широкими прогалинами снег.
   - Это вам еще на счастье! - заревел не своим голосом отец. - Давайте бить
стекло!
   - А к черту! - захохотал его приятель, схватил его за  плечи.  -  Давайте
оставлять бутылки на счастье бомжам!..
   Тут Сережа услышал, что все почему-то захохотали, огляделся по  сторонам,
пытаясь найти причину этого резкого веселья, и не найдя  ее,  склонился  над
своим Томасом.
   - Ну что, котяра... - прошептал он. - Как ты заснул тут?
   Котенок встрепенулся, поднял голову и раскрыв свои  зеленоватые,  похожие
на родниковые капли глаза, вытянул шею в сторону леса.
   - Ты что - тоже что-то слышишь оттуда? -  спрашивал  мальчик  и  тут  сам
услышал: по вершинам, по голым еще кронам побежал порыв ветра и сильный  гул
в котором послышались мальчику тысячи и тысячи голосов  бесконечно  далеких,
зовущих его прекрасных.
   - Томас! - вскрикнул Сережа, когда  котенок  соскочил  с  его  коленей  и
бросился в строну леса.
   Мальчик вскочил из-за стола и, забыв о своих страхах, бросился  навстречу
распахнутым лесным объятьям:
   - Томас, Томас, куда же ты, стой!
   Серая спина котенка, неслась про золотящейся земле,  перепрыгивала  через
сугробы; и плавно ходил, задранный трубой, пушистый хвост.
   Сережа поскользнулся об брошенную бутыль, а за спиной его пьяно закричала
мать:
   - Он сам вернется! Слышишь, Сашка, быстро возвращайся!
   - Да черт с ним! - заорал отец. - Пусть бегает, малолетка, пусть носится,
черт с ним - возраст такой! Ты что б возвращался поскорее! Понял?!...
   Последние слова Сережа слышал уже плохо: он несся  вдоль  русла  ручейка:
сам ручеек был покрыт еще льдом, но талая вода уже бежала по льду.
   - Томас же! - кричал Сережа, а березы над его головою глубоко и  радостно
шептали что-то; птицы, радуясь солнечному свету, чирикали, пели,  перелетали
с  ветки  на  ветку;  а  с  ветвей  падал  тяжелый,  старый  снег;   готовый
преобразиться в быструю и веселую водную струю.
   Снег гудел под ногами, держал Сережу; и бежать было легко.
   - Томас же!
   Перед ним вдруг открылось круглое, озаренное солнцем озеро.  Лед  на  нем
лежал еще нетронутый водами и  весь  был  гладкий,  словно  стеклянный  и  в
глубинах его залегла, в ожидании лета золотистая дымка.
   Котенок, не слушая Сережиных окриков, бросился  по  льду;  а  мальчик  на
несколько мгновений остановился на берегу, обернулся назад...
   Откуда-то из-за деревьев едва доносился пьяный шум, но  напевы  ветвей  и
птиц  казались  теперь  куда  более  громкими.  Сережа  зачем-то   попытался
вспомнить свои утренние страхи, попытался представить, что из-за  березового
ствола выпрыгнет кишащий червями мертвец, или же  лед  на  озере  треснет  и
потянутся к нему слизистые щупальца, схватят, уволокут его в темную глубину:
но он не мог себе этого представить! Он просто знал, что ничего подобного ни
в озере, ни за березами не таится; с великим трудом  он  мог  еще  вспомнить
образы, бывшие столь яркими в квартире; но казались они совершенно  блеклыми
и далекими, против этой свежей лесной глубины.
   Повернулся он к круглому озеру и увидел, что котенок, добежал уже до  его
середины; там, где поднимался изо льда островок, в  центре  которого  стоял,
окруженный березовым хороводом, дуб-великан.
   Сережа вздохнул поглубже, как перед нырком, и бросился на ледяную  гладь;
успел пробежать только несколько шагов, да  тут  и  поскользнулся,  упал  и,
словно на коньках, на заднице покатился следом за  котенком  к  островку.  А
скорость была такая, будто бы он на санках с горки катился: только  ветер  в
ушах свистел!
   - Эй, эй, эй! - испуганно закричал Сережа,  когда  до  островка  осталось
шагов двадцать, а скорость его скольжения, не только не уменьшилось, но даже
и возросла.
   Сережа попытался схватиться руками за лед, да не  тут  то  было!  -  руки
легко скользили и глубина с замороженным златом, легонько их холодила.
   - А... вот ведь... - шептал он,  переваливаясь  на  бок,  и  одновременно
пытаясь подняться на ноги...
   Но он замер и не кричал больше, когда ветви кустарника, который сплетался
под березами, вдруг плавно раздались в сторону и оказалось,  что  в  глубины
островка ведет бухточка, в которую и влетел, словно кораблик, Сережа.
   Вот и дуб летит на него - Сережа увидел, что из  дупла,  образованного  у
самых корней и выделанного ледяными вратами, бьет и тут же уходит в  ледовую
глубину густая струя солнечного меда.
   Котенок уже лакал этот небесный мед,  а  когда  появился  Сережа,  плавно
отпрыгнул куда-то в светло-дымчатую дупловую глубь.
   "Не бойся, нас Сережа" - запели где-то совсем рядом нежные голоса и ветви
берез вздрогнули, потянулись к мальчику,  да  и  замерли,  словно  и  впрямь
побоявшись его испугать.
   А он уже был под самым дубом  и,  понимая,  что  расшибется,  закричал  и
выставил перед собой руки:
   - Я не хочу!!!
   - Тебе нечего нас бояться...
   Тут где-то рядом мяукнул котенок и  Сережиного  лица  коснулся  солнечный
мед, обволок его тело, мягкой волной пробежался  в  волосах,  и  волосы  его
запели, словно ветви деревьев на ветру; он заполнил  его  легкие  и  мальчик
понял, что медленно, и очень плавно, словно в далеком детском  сне,  который
он уже успел позабыть - летит, а перед ним плавно  и  медленно  раскрывается
дупло и льющийся из него свет усиливается; подхватывает на крыльях, несет  в
себя...
   Не было страха, даже удивления не было: как во сне все было  естественно,
хоть и необычно, и не было вопросов что это и почему это - просто это  было,
как солнце на небе, или река в поле.
   Не размыкая  губ  он  позвал  котенка  и  вот  светло-серое  облачко  уже
запрыгнуло к нему в руки, замурлыкало едва слышно.
   А он уже пролетел в глубины дупла  и  там  увидел  прекрасный  зал,  весь
сотканный из ледовых цветов - они хоть и были ледовыми, но  в  лепестках  их
мерно и плавно пульсировали живые, теплые сердца; а в центре зала бил фонтан
медового света, и по воздуху, собираясь в  полные  плавных  образов  облака,
плыл к выходу.
   За фонтаном поднимался березового цвета, дышащий трон; на котором  сидела
дева, такой красы да чистоты ключевой, что ни в  сказке  сказать,  ни  пером
описать. Одета она была в легкое белое, платье, а на голове  ее,  в  волосах
снеговых цвели подснежники. И лицо, словно  из  мрамора  живого,  теплого  и
тонкого сотворенное; и черты и рук и тела: все-все говорило, что  любит  она
всем сердцем и Алешу, и всех-всех кто рядом с ней.
   Мальчик прокатился через весь зал и вот  уже  коснулся  трона;  словно  в
тепло-снежный сугроб погрузился. А лицо девы уже над ним  склонилось,  и  от
взора ее, от глаз больших нельзя было оторваться.  Завораживали  глаза  эти;
так порой от красоты облаков небесных, да от вида полей колосящихся, волнами
под ветрами колышущимися, оторваться трудно -  так  и  от  красы  глаз  этих
оторваться нельзя было. В окружении лица младого, глаза эти  древними  были:
такими древними, как поля, как ветер, как солнце даже - но разве же  кажутся
поля или солнце дряхлыми от бессчетных веков; они  просто  непостижимой  для
людей мудростью веют - та же мудрость древняя в этих глазах цвела. И цвет их
был какой-то непостижимый, лесной, необъемлемый словами.
   - Что же ты боялся меня, Сережа? - губы ее легонько шелохнулись  и  голос
этот коснулся Сережиных ушей.
   А он рассеяно и легко пожал плечами и, улыбаясь, неотрывно вглядывался  в
эти ласкающие его глаза - он и не знал, как мог бояться этого голоса  милого
- ему было так хорошо, как давно уже не было.
   - Кто же вы? - беззвучно, по прежнему улыбаясь, спрашивал он.
   Дева услышала его и, глазами улыбнувшись, отвечала:
   - Пусть имя моя как Светолия зовется в устах твоих; а по  делам  своим  -
повелеваю лесом.
   - Что - этим лесом, который за городом стоит? Тем лесом в  которым  я  за
Томасом бежал? - котенок, усевшийся на плечо к Светолии мяукнул.
   - Тем лесом, что не за городом, да за полем стоит, но и поле и город  ваш
окружает. - говорила Светолия. - В былые времена, на месте города деревенька
одна маленькая стояла; а в лесу и лешие да грибовики, да корневики, да много
друзей моих  бродило,  а  в  озерах  сестрички-русалки  купались;  люди  нас
знавали, во древности мудрости у нас набирались, а потом и бояться стали,  и
"нечистыми" звать; потом и мир меняться стал... - она печально вздохнула.
   - Как меняться стал? - спросил Сережа.
   - Скажу тебе так: люди другими стали, по другому на  мир  взглянули.  Вот
раньше духом развивались, а тут выбрали путь иной и слово  к  названию  пути
того чуждое: техникой тот путь зовется.
   - А разве есть волшебство?
   - Это место ты можешь назвать волшебным. И ты  хочешь  спросить  у  меня,
Сережа, зачем позвала я тебя, и отвечу тебе  так:  мы  скоро  уйдем  -  века
научили меня слышать предсказания ветра, и я знаю: мы  скоро  уйдем,  и  все
здесь станет иным, но перед тем как уйти я хотела  бы  передать  хоть  часть
своих знаний тебе  -  тебя  поставить  на  путь  истины...  -  она  печально
вздохнула и Сережа, хоть и не понимая о чем говорит она,  почувствовал,  как
какое-то прекрасное печальное тепло охватило его сердце и пробежало по  телу
до самых глаз; вырвалось из них, по щекам покатилось.
   - Прости, прости меня за печаль! - улыбнулась тут Светолия  и  поцеловала
его в щеку. - Печаль хороша осенью, но ведь сегодня  первый  день  весны,  и
весь мир поет радостную песнь.
   При этих словах Сережа вспомнил про своих родителей и  сказал  уже  иным,
испуганным, напряженным голосом:
   - Мои тоже песни поют... Скоро и меня искать станут, если уже  не  стали.
Так что, мне возвращаться придется.
   - А взгляни-ка  ты  сюда.  -  по  ледовому  и  теплому  полу  прокатилось
серебряное, лунное блюдо и  подпрыгнув  оказалось  в  ладонях  Светолии.  Из
фонтана  выпрыгнуло,  плескавшееся  там  красно  яблоко  и  закружилось   по
серебристому дну.
   Светолия повернула блюдце к мальчику и вот он увидел,  как  лунно-цветное
дно сначала заволоклось утренней дымкой; потом же, словно ветер подул, и вот
Сережа увидел распахнувшую навстречу полю березовые окраины леса: там стояли
"джипы" и иные слепящие лаком иномарки, некоторые, забыли  выключить  и  они
выбрасывали синие облачка. За столом навалены были бутылки; слышались пьяные
возгласы - там мелькали, среди надрывающихся колонок пьяные, красные лица, и
блистали под солнцем набросанные повсюду банки и бутылки. Кто-то  выбрасывал
под березу содержимое своего отравленного желудка; кто-то успел подраться  и
теперь сопел, вытирая  ушибы.  Мать  Сережина  перепив,  отходила  теперь  в
машине, а отец, горячо спорил  о  чем-то  бессмысленным  со  своим  дружком.
Вдалеке на поле Сережа увидел еще несколько машин,  там  пили  и  веселились
охранники...
   Дальше,  за  полем,  с  какой-то  необычайной  болью  бросились  в  глаза
дымящиеся темно-желтым светом городские трубы, да и все дома казались  после
всего виденного за последние минуты облезлыми и мрачными уродцами.
   И он почувствовал, что не хочет возвращаться туда, и если бы не  родители
его, которых он, несмотря ни на что, всем сердцем любил, так и  крикнул  бы:
"Я останусь здесь - хоть на неделю, хоть на день!"
   Светолия протянула ему руку и негромко молвила:
   - Пойдем же...
   Где то в зале запел тягучую и звонкую трель  соловей,  а  солнечные  лучи
скользнув через ледовое окошко, протянулись до пола живой, с бьющемся внутри
сердцем колонной.
   Светолия взяла Сережу за руку и мальчик почувствовал, что рука ее мягкая,
теплая,  словно  парное  молоко;  невесомая,  словно  туманная  вуаль.   Она
поднялась со своего живого, березового трона и плавными шагами  беззвучно  и
легко не то пошла, не то полетела к выходу. Сережа был с ней рядом и тоже не
знал: идет ли он, или парит - ног он не чувствовал.
   Вот и озеро...
   Как же ярок под синим небом лес! Какой четкостью, какой жизнью  наполнена
каждая  веточка,  каждая  прогалина,  каждый  ручеек!  И  даже  старый  снег
преисполнен радости от того, что он скоро перейдет в новое состояние! И  как
все журчит, как поет; как все перекликается друг с другом!..
   Мальчик улыбнулся,  поднял  свое  бледное  личико  к  небу,  ловя  теплую
солнечную ласку.
   - Я хочу бежать! - засмеялся мальчик.
   - Беги я не отстану. - прозвеневл голосок Светолии.
   И Сережа бросился бежать - он бежал со всех  сил,  но  хотел  бежать  еще
быстрее; он хотел петь, как озаренные светом птицы на деревьях,  но  так  он
петь не умел и потому просто смеялся самым чистым детским смехом.
   И котенок Томас спрыгнул с плеча Светолии и  теперь  несся  подняв  хвост
трубой, перед ним...
   Но вот за деревьями все засияло, и они выбежали  на  опушку.  Перед  ними
простиралось поле: до пьяной компании от этого места было с две версты, да к
тому же они сокрыты были лесным изгибом. Здесь была тишь: лес пел позади,  а
поле  простиралось  перед  ними:  оно  тихо  и  спокойно  просыпалось,   как
просыпалось и за многие века до того. Из  прогалин  оно  спокойно  улыбалось
небу, а небо ласкало его своим сиянием и так же  спокойно  шептало:  "Я  дам
тебе сил и ты взрастишь из себя колосья..."
   Подул прохладный ветерок и Сережа взглянул на реку, всю покрытую  медовой
пленкой от текущей по льду лесных вод и дальше... Там - в той  стороне,  где
лесной изгиб скрывал пьяную компанию - там,  за  берегом  реки,  тыкались  в
сторону  неба  трубы  городских  заводов,  чадили  какими-то  бледно-желтыми
тошнотворными парами... Нет, Сережа поспешил отвернуться в другую сторону.
   Там над дальним изгибом реки, над поднимающийся над  ним  лесистой  косе,
светилось ярко-желтым и еще каким-то  златым,  солнечным,  весенним,  живым,
теплым оттенком огромное, чуть ли не в пол неба, покрытое огромными плавными
клубами облако.
   Оно все светилось мягким и сильным светом, льющимся из его глубин;  клубы
едва заметно двигались и само это, похожее на волшебную гору,  на  образ  из
сна облако плавно и легко плыло над землей.
   - Красота-то какая. - зачарованно прошептал мальчик.
   А Светолия уже была рядом с ним и повеяла на него своим теплым,  цветущим
голосом:
   - Он всегда возвращается, каждый первый день весны, все мы  -  духи  этой
земли идем встречать его.
   - Расскажи, расскажи!  -  попросил  Сережа;  неотрывно  созерцая  плавные
изгибы плывущего в небесах исполина.
   - Ну что же слушай. - невесомая ладонь Светолии коснулась Сережиного лба,
и голос запел; Сережа по прежнему видел облако, но в  нем  двигались  образы
все более яркие с каждым словом Светолии.
   - И было это во дни старины далекой; так давно,  что  уж  и  холмы  тогда
стоявшие прахом стали, и песни  которые  пелись  тогда,  лишь  только  ветер
помнит...

                                                 *           *            *

   Во лесу, на берегу  озера  ключевого  жила  вместе  с  родителями  своими
девушка одна, и с красой ее только разве что Русь-матушка  сравнится  могла.
Звали ту девушку Светлицей ибо светла она была, как  крона  березы  молодой;
любила она по лесу бродить, грибы  да  ягоды  собирала;  любила  она  весну;
тогда, в теплый денечек, шла к  ручейку  да  и  сидела  пред  ним,  журчание
слушала; то птицей пела, и на гуслях играла, а как  заиграет,  так  и  птицы
лесные рассядутся на соседних ветвях, а то и к ней на плечи - слушают.
   Ласкала она их и так говорила:
   - Птицы, птицы вы мои, друзья певчие. Весной да летом вам хорошо, а зимой
то холод вам, и улетаете вы в страны дальние, а кто не  улетает,  так  здесь
мерзнет. И листья гибнут, и все: и реки, и ручьи льдом стоят  закованные.  И
так почти круглый год...
   Да, так и впрямь было: в те года далекие, зима над миром  властвовала,  а
весна на несколько дней только проснется; только ручейками зазвенит;  только
лишь улыбками в паутине засмеется и вот вновь уже гонит ее хладом зима  -  и
вновь, почти целый год холода, да завыванья; мерзнет, мерзнет земля. И  даже
озеро ключевое до дна застывает.
   Вот прошла весна, набрала Светлица грибов  да  ягод;  вновь  ветры  дуют,
темные тучи по небу гонят, листья рвут.
   Встала Светлица на холме высоком; не чувствует ветра  ледяного,  стоит  в
одном платье своем, словно лебедица, летят над ней птичьи стаи; и все небо в
них, все летят и летят, оставляют родные леса.
   Плачет Светлица:
   - Эй вы братья мои крылатые, эй вы други мои слаткогласые! Вновь оставите
вы родные леса, вновь только ветер выть будет! Ах, как хотела бы я, изменить
что-то, как хотела бы, чтобы весна никогда не кончалась! Знает ли кто-нибудь
ответ?
   Тут летел над нею косяк журавлиный и один из них, самый быстрый, слетел к
Светлице и так говорил:
   - Я бы мог сказать как дать силу весне, чтобы не месяц, но полгода вместе
с летом царствовала она. Но знай, Светлица-сестрица, что тяжек  и  мучителен
этот путь...
   - Да, да я готова! - с радостью, от того, что есть  все-таки  такой  путь
воскликнула Светлица.
   - Но ты должна  будешь  покинуть  родной  дом;  долгие  годы  провести  в
скитаниях и лишеньях; ты будешь мерзнуть и голодать; и красота твоя  девичья
увянет -  и  лишь  глубокой  старухой,  перед  самой  смертью  исполнишь  ты
задуманное. Ты даже не сможешь насладиться тем, ради чего бороться будешь.
   Улыбнулась Светлица:
   - Но земля  моя  согреется;  и  люди,  все  родные,  неведомые  мне  люди
возрадуются; и птичьи песни целыми месяцами  будут  землю  родную  греть;  и
березки зеленеть, и сирень цвести. Как греет это мое сердце,  как  греть  во
всех странствиях, во всех лишениях будет! Да, я готова, я рада судьбе своей,
журавушка, скажи же как!
   - Во далекие горы, что на самом краю земли, за тридевять морей твой  путь
будет лежать. Там, в ледяной пещере, лежит  закованный  льдом  Перун  -  сын
солнца; зима его хитростью заковала, да в тот ледовый  гроб  на  века  спать
уложила. Всегда боролись они: его стрелы - лучи солнечные, его меч  -  ветер
летний. Но спит он ныне,  колдовским  сном  зачарованный,  только  слезы  из
сердца прошедшего все то, что предстоит пройти тебе, пробудить его смогут.
   - Укажи мне дорогу?
   - Дорогу только зима знает, да баба-яга. Три года тебе в услужении у  нее
придется  пробыть;  исполнять  работу  и  для  парня  молодого  непосильную.
Забудешь ты про  дом,  про  родных,  коростой  руки  твои  покроются,  спина
согнется, забудешь свет солнца ибо в темной избенке эти три года  проведешь,
а когда пройдут они отдаст она тебе плату - расскажет, как пройти к Перуну!
   - Я готова! Я иду, я бегу в  лесную  чащу!  Прощай  брат-журавль!  Прощай
небо, прощай леса, прощайте родные мои: батюшка, мама, братьи мои и сестры!
   И пошла она в чащу лесную, где ели тысячелетние, что башни стоят, а ветви
их, как крылья змеев землю  темнят.  Долго  плутала  там  Светлица,  мерзла,
голодала, в кровь об ветви  оборвалась  и  наконец,  чуть  живая,  вышла  на
поляну, где избушка на курьих ножках стояла.
   Приняла ее на службу баба-яга; сказала: "Три годы  все  работу  исполнять
будешь, так укажу тебе, что ты в сердце своем хочешь!"
   И направила ее в погреб: там  Светлица  и  мешки  таскала,  и  колдовские
напитки варила, и прибирала все,  и  прибирала  -  а  погреб  тот  был,  что
подземелье - в день не обойдешь.
   Три года не видела она  солнца,  три  года  работала  непокладая  рук,  и
покрылись ее руки коростой, и согнулась спина от непосильного труда; и  щеки
ввались, и бледна, и сера она стала - но глаза по прежнему и даже еще раньше
чем раньше сияли; чистый, сильный свет их озарял бабы-яги подземелья.
   Каждый день, каждую ночь вспоминала Светлица о мечте своей; песни в честь
весны сочиняла и часто, за работой напевала их. В  конце  же  третьего  года
побоялась баба-яга к ней в глаза взглянуть, только проворчала:
   - Вот тебе клубок путеводный, да котомка пирогов. Ступай же ты  поскорее!
- и отдала Светлице клубок из золотого волоса Перуна скрученный, и котомку с
пирогами, дала еще и лапти новые.
   Поклонилась бабе-яге Светлица, бросила  путеводный  клубок  наземь  да  и
пошла за ним следом.
   Идет по лесу, деревья на морозе скрипят; идет по полю, вьюга воет, с  ног
сбивает, назад поворотить хочет... идет, идет Светлица, а перед ней  клубок,
словно маленькое солнышко катится; сердце мечтой о весне согревает.
   Давно уж кончились пирожки; так остановится где Светлица, снег раскопает,
какую травку пожухлую найдет, ее пожует, да  и  дальше  идет;  найдет  какую
пещерку, так и то хорошо - там за ночует, ну а не найдет,  так  под  деревом
калачиком свернется, да и там заснет.
   Долог путь: день за днем, месяц за месяцем - вот весна  придет,  заплачет
Светлица, землю целовать станет и голосом чистым, как небо молвит:
   - Я сделаю так земля-матушка, что весна  тебя  месяцами  греть  будет!  Я
дойду!
   Пролетит весна, вновь  холодные  ветра,  вновь  птицы  по  небу  темному,
низкому спешат; вновь, день за днем, продирается сквозь холод Светлица.
   Все дальше и дальше в восточные земли вел ее клубок; все холоднее  ветры,
все дремучее леса: вот и горные отроги: через пропасти пробирается Светлица,
разбита в прах обувка ее, и леденят, и режут ступни острые  камни.  А  ветер
ледышками лицо да руки в кровь режет, не пускает; прочь, назад ее гонит,  на
колени валит.
   - Весна-матушка! - зашепчет окровавленными губами Светлица, закашляет, за
камень схватится, с коленей встанет и еще один шаг сделает... А те горы  еще
не были концом ее пути, за ними еще леса до  самого  края  земли  лежали;  и
сошла в те леса Светлица с ликом столь же ветрами сеченым,  как  и  горы,  и
волосы поседели; но все же - она сияла! Как никогда раньше сияла!
   Идет по лесу зимнему, по тайге бескрайней, снежной, сугробистой,  зверьми
дикими полной, поет о  весне,  и  там  где  ступит  -  из  земли  подснежник
пробьется, там, где голос ее среди деревьев забрезжит - птицы запоют, листья
расцветут...
   Долго ли коротко ли, но вот пришла она на самый край земли, за которым уж
только море из-за которого солнце восходит. И высятся над ней горы, а  среди
них одна: самая высокая, с вершиной ослепительным льдом сияющей.
   Начала на гору карабкаться: зубы до боли  сжала  -  по  каменным  уступам
взбирается; и где взбиралась она, где среди камней, с ладоней, с  ногтей  ее
разодранных кровь оставалась, там позже розы пробились, красными  лепестками
в память о боли ее трепетали.
   А она карабкалась все выше и выше; над бездной висела,  а  ветер  ледяной
все сорвать ее пытался; на части разорвать.
   Все выдержала Светлица, и чуть живая,  и  вся  промерзшая  взобралась  на
самый верхний уступ.
   Тут ветер разом улегся и видит она: прямо перед ней  ледовое  зеркало,  в
нем только край камня - то уступ последний, а за ним: небо голубое,  ледяное
- даже облака где-то под нею остались.  И  видит  Светлица  отражение  свое:
стоит не красна девица, а старуха страшная, годами согбенная. Вместе  платье
- обрывок грязный, да рваный; вместо лица - шрамы одни; только глаза сияют -
да и в них тоски да боли - целое море.
   И тут молвит зеркало ледяное человечьим голосом:
   - Что ж ты видишь теперь? Вся жизнь твоя прошла ни за что, ни радости, ни
счастья ты не знала; и красу свою рано потеряла и умрешь скоро...  А  хочешь
сделаю так, чтоб все: и краса твоя, и  юность  -  все  вернулось,  хочешь  -
перенесу тебя в блаженную страну, где круглый год лето и на деревьях  увитых
плодами поют райские птицы? Только скажи, и век твой будет долог и блажен.
   - Нет! - просто ответила Светлица и так лучезарно, с такой силой душевной
на зеркало то взглянуло,  что  трещинами  толща  ледяная  пошла;  закричало,
завизжало, заскрипело, да тут и лопнуло.
   Вошла Светлица в пещеру  и  видит:  стоит  там  гроб  ледяной,  да  такой
огромный, что крышку его и дюжина богатырей не подняла бы. Стоит и из глубин
его, из ледяной толщи свет весенний так и пышет, так  и  льется;  по  стенам
пещеры летает, на гранях ее дробиться и глаза теплом ласкает.
   Как во сне, подошла Светлица к гробу; встала и молвит негромко так:
   - Перун, сын солнца лучезарный! Долог был твой  сон,  но  теперь  настало
время - просыпайся! Приди к земле, согрей ее лучами, прогони зиму!
   Тут откинулась крышка  гроба,  об  пол  разбилась;  а  из  гроба,  словно
фонтаны, словно брызги, на пруду, лучи света забрезжили.
   - Перун! - зовет Светлица, но крепок зачарованный сон -  беспробуден  сын
Солнца.
   Стала тогда карабкаться Светлица  по  гробу,  по  граням  его  из  глубин
светящимся, и вскоре добралась до его края; перегнулась и видит:  лежит  там
вроде как весь  свет  весенний:  густой-густой,  словно  небо  медовое  -  и
проступает из того света лик прекрасный; очи закрыты, а ресницы, словно лучи
солнечные  сквозь  листву  к  земле   падающие;   волосы,   словно   водопад
многоводный.
   - Вот я и пришла. - заплакала тут Светлица. - Возьми мою  жизнь,  сердце,
душу возьми, только проснись; только принеси к земле моей весну!
   Глаза ее слезами налились! Сильнее Перунова света они сияли; и  слезы  из
них к спящему великану полетели, словно сами  эти  глаза  к  нему  полетели.
Задвигался сын Солнца,  вздохнул;  жарким  дыханьем  своим  волосы  Светлице
опалил.
   - Просыпайся! Просыпайся! - смеется и плачет Светлица  и  чувствует,  что
измученное сердце  ее  едва  бьется  и  зашептала  над  светом,  что  к  ней
поднимался. - Вот сейчас остановится сердце мое и вся я упаду к  тебе  одной
слезой; вся душа моя, вся молодость в одной этой слезе соберется!  Прими  же
ты эту слезу, пусть никогда, никогда не потухнет она  в  тебе!  Пусть  весна
живет всегда, всегда!
   И то были ее последние слова: бездыханным пало измученное, холодное тело,
а пылающая душа в одной слезе в свет  Перунов  погрузилась.  И  тогда  сразу
раскололся, растаял ледовый грот; огромное  облако  в  пещере  собралось,  и
пещеру раскололо. И вот уже над горой медовым светом, горой весенней, желтым
нектаром, воссияло. И закричал над всем миром пробужденный  Перун  и  поплыл
над землею, и вступил в схватку с могучей чародейкой  зимой  -  отбросил  на
север ее...
   Зажурчали ручьи, люди на поля вышли  и  поднялись  колосья  литые,  хлеба
взошли, соловьи в березовых рощах запели; источники зажурчали,  а  в  теплом
небе жаворонки запели.
   Славься же, славься весна молодая,  любвеобильная;  славься  и  ты  лето,
тучно-пашенное; славься и ты - осень злато-лиственная, печальная!
   Прошла осень, подступила зима; и вновь сражалась с Перуном и одолела его:
полетел он, ледовой горой по небу; и в  глубинах  той  горы  одна  слезинка,
словно искорка горела; и как подступил месяц март  растопила  та  искорка  -
душа Светлицы, всю гору облачную,  и  вновь  прогнал  Перун  зиму,  и  весна
наступила, и лето, а за ними и весна, и вновь зимой был заморожен  Перун,  и
вновь на край земли темной тучей полетел, а через три месяца в  новой  силе,
всю землю озаряя вернулся.
   Так с тех пор и повелось: года  сменяются;  зимы  приходят  и  уходят,  и
каждый первый день весны парит над землею солнечное облако, льется  свет  из
него, и земля пробуждается, чует тепло; птицы поют  в  небесах  и  мы,  духи
лесные, славим подвиг бесстрашной Светлицы; ведь только мы и помним о ней.

                                               *          *           *

   Все  время  рассказа,  Сережа,  неотрывно  смотрел  в  глубины   плавного
медово-солнечного облака; видел то, о чем рассказывала ему Светолия; и когда
прозвучало последнее слово, и на место рассказа пришло пение птиц; а образы:
прекрасные, озаренные внутренним светом лики потухли, и облако  обнаружилось
вдруг далеким; почти уже полностью укрывшимся  за  дальним  лесом  -  Сережа
понял, что плачет.
   - Что же ты плачешь? - Светолия осторожно поцеловала  его  в  лоб,  и  от
голоса  ее  огромной  печалью  проникнутого,  еще  жарче  загорелось  что-то
огромное в Сережином сердце.
   - Мне так жалко... - он замолчал, и  подумал:  "Вот  скажу,  а  ведь  это
глупость!"
   - Что же?
   - Ладно скажу. - вздохнул Сережа, вытер слезу, но  на  место  ей  тут  же
пришла новая: - Просто... просто мне жалко, что облако ушло,  и  что  вы  не
рассказываете мне больше. Это было так здорово! Так  здорово!  Я  бы  знаете
чего хотел - чтобы проплыло оно еще раз над моей головою, а вы  бы  мне  все
заново рассказали! Увидеть бы все это опять, заново! Только это по  "видику"
можно, там понравился фильм - отмотал назад, смотри  еще  раз.  Но  все  это
совсем не как по "видику"... Это... это... - он замолчал, так как  не  знал,
как выразить в слова свои чувства.
   - А Светлица, и Перун, сын Солнца, теперь никогда  не  умрут  -  ты  ведь
принял их в сердце. Только ночью заснешь и придут  они  к  тебе,  даже  и  в
холоде зимнем сердце согреют - поверь.
   - Хотел бы я! Но вот, а я еще боялся и леса, и  голоса  твоего!  Вот  как
представил сейчас: сидел бы целый игрался бы в компьютер, а потом опять боль
в голове да усталость! И ночью опять эти чудища да слизь! А  здесь  так  все
красиво, Светолия! И даже не верится, что есть иная жизнь; не хочу  в  город
возвращаться - остался бы у тебя, стал бы колдовству учиться; но не останусь
- вернусь, потому что и маму, и папу люблю! Но потом я вернусь к тебе,  если
только можно.
   - Конечно. - улыбнулась Светолия, но в голосе и в глазах ее была  печаль.
- Я буду ждать тебя; стоит тебе войти в лес и я уже узнаю про это, и приду к
тебе.
   - Здорово! Я обязательно вернусь! Ну, я побежал.
   - Да, тебе уже пора. Но перед тем, как ты уйдешь, дай слово, что  до  тех
пор, пока не уйду я из этого леса, никому не расскажешь обо мне.
   - Хорошо. Даю слово. - просто сказал Сережа, хоть и не понимал зачем.
   - Если люди узнают про меня,  и  про  мой  народ,  нам  придется  уходить
быстрее; тогда я не успею передать то, что хочу.
   - Хорошо!
   Сережа сделал несколько шагов в ту  сторону,  где  скрывалась  за  лесным
изгибом пьяные, но вот обернулся; почему-то испугавшись, что не  увидит  уже
Светолии, испугавшись, что никогда вообще ее не увидит - нет, она стояла  на
прежнем месте, высокая, стройная; белая как береза, с венком из подснежников
на голове.
   У изгиба леса он еще раз обернулся: она так и стояла  на  прежнем  месте,
почти сливаясь с березами; да если бы Сережа и не знал, что  это  она  такая
светлая, так и принял бы ее за одну из берез. На прощание он махнул рукой, и
теперь уже без оглядки бросился туда, где уже слышались крики колонок.
   За изгибом он вновь увидел облако-Перуна; оно проплыло  город  и  теперь,
словно далекая и медленно уходящая в землю  гора  высилась  за  ним.  Сережа
вспомнил Лученицу, на бегу махнул ей рукой и еще издали услышал пьяный  крик
отца:
   - А вот и он! Ты  где  пропадал,  бездельник,  шалопай...  а?!  Где  тебя
носило?! Я тебе ведь сказал... - он закашлялся,  а  Сережа  уже  подбежал  и
замер в нескольких шагах от стола.
   Повсюду  валялись  бутылки,  и  несколько  были  разбиты   (должно   быть
специально), так же валялись и пьяные - кто лицом на столе,  кто  прямо  под
столом или на земле; кто-то доплелся до машины и  уже  храпел  там;  повсюду
валялись без толку сломанные березовые ветви -  костер  уже  почти  потух  и
никому уже не было до него дела; все, кроме детей, итак достаточно согрелись
- дети же забрались в один из "джипов" и  теперь  гремели  там  компьютерной
игрой и пронзительно смеялись. Сережа увидел и несколько молоденьких березок
сломанных и теперь  беспомощно  лежащих  на  земле,  точно  девицы  молодые,
подрубленные каким-то злодеем.
   - Где тебя носило? - покачивая головой, спрашивал отец - он  одной  рукой
он держал за плечо  спящего  своего  приятеля  в  другой  держал  бутылку  с
красивой надписью.
   Сережа, все еще находясь под  впечатлением  от  услышанного,  восторженно
закричал:
   - Ты не поверишь, где я был, папа! Тебе тоже надо было со мной пойти!
   - Да ну! Ну и где же?!
   Зашумели березки, птицы запели громче и тут  Сережа  представил,  что  он
расскажет все отцу и тот поверит, пригласит с собой своих  товарищей  и  они
устроят такой "уик-энд" на берегу озера, загадят там  все;  будут  хохотать,
удивляться, будут щупать руками березовый трон; тогда же  он  вспомнил  и  о
слове данном Светолии.
   - Просто в лесу очень хорошо. Зря, что вы здесь время провели.
   - Не-не! - помотал полным пальцем отец. - Я ведь вижу, что ты  что-то  от
меня скрываешь; что-то ты видел в лесу! Вопрос - что?
   - Я видел облако! Вон его и сейчас еще над городом видно! Смотри, папа  -
это Перун-сын Солнца, он несет всей земле тепло.
   - Не брешь! - отцовская голова тяжело упала на стол, но вот он  с  трудом
приподнял ее, безразличным, мутным взглядом посмотрел на  облако,  бросил  в
его сторону пустой бутылью и попал в одну  из  машин  от  чего  пронзительно
завизжала "сигнализация",  отец  грязно  выругался  и  погрузился  в  темное
море...
   Подошли уже охранники; затащили пьяных в их джипы, кого-то долго искали и
наконец нашли в канаве, другого среди кустов, куда он отчаянно полз,  словно
бы пытаясь вырваться от надрывающихся колок и запаха  отравленных  желудков,
но его схватили, и осторожно запихнули обратно в машинное чрево.

                                                     *             *              *

   Отец пришел в себя поздно вечером и весь бледный и  злой;  ругая  на  чем
свет  стоит  "мать  природу..."  глотал  какие-то  таблетки,  ходил  по   их
многокомнатной квартире и твердил, что завтра ехать на работу  и  отойти  от
пьянки никак не удастся. Мать лежала в беспамятстве, а Сережа сидел в  своей
комнате и вспоминал о виденном днем; уже затемно позвонил его  друг  Максим,
который жил в их районе, предложил сыграть  в  новую  "стрелялку"  -  Сережа
хотел было отказаться, но тут услышал, как  ходит  по  коридору  и  ругается
отец, и ему стало страшно... Через полчаса пришел Максим и до самой полуночи
просидели они около экрана - Сережин отец забылся тяжелым сном, а  родителям
Максима было попросту наплевать на своего сына...
   На улице темно, Сережина голова раскалывается от боли, и все  же  хочется
убить еще нескольких чудищ на экране, пробежать еще один  лабиринт,  увидеть
еще что-то - еще какой-то новый образ, еще какое-то новое чудище...
   Вдруг ударил в окно ветер  и  послышался  далекий-далекий  голос;  Сережа
оставил устало говорящего что-то Максима, вышел на балкон: темнело  поле,  а
за ним лес, и над всем  миром  в  огромном  веющим  весенней  небе  спокойно
светили звезды... звезды... А вон  и  месяц  -  Сереже  показалось,  что  он
смотрит на него, улыбается. И все  небо  словно  бы  хотело  рассказать  ему
бессчетное число сказок, столь прекрасных, что и представить себе нельзя.
   Сережа повернулся в комнату, взглянул на поглощенного  игрой  Максима,  и
так ему и его и себя жалко стало от того, что так они этот вечер провели,  а
на себя  и  стыдно  стало  за  то,  что  после  всего  виденного  посмел  он
погрузиться в прошлую жизнь, что повинуясь сильному чувству, крикнул он:
   - Максим, иди сюда! Иди на звезды смотреть!
   Максим раздраженно и  устало  буркнул  что-то,  а  Сережа,  повернулся  к
звездам и откуда-то с неба упал и обволок его  порыв  какого-то  сказочного,
звездного ветра.
   - Максим! Максим! - Сережа, словно безумный ворвался в  комнату,  схватил
своего друга за руку и поволок его на болкон.
   - Сашка, ты что!
   - Пойдем на звезды смотреть!
   - Сумасшедший что ли?! Инопланетян что ли увидел?! - Максим схватился  за
край стола, не желая отрываться от "стрелялки".
   - Нет! Никакие ни инопланетяне, просто звезды!
   - Сашка, дай доиграю и пойду!
   Сережа быстро выгнулся  и  выключил  компьютер.  Максим  вскочил  и  сжав
кулачки остановился перед  Сережей  -  бледный,  с  лихорадочными,  усталыми
глазами:
   - Что ты мне не дал доиграть? - обиженным, чуть ли  не  плачущим  голосом
воскликнул он. - Если не хочешь что бы я у тебя сидел - так бы и  сказал;  а
зачем выключать?
   - Пойдем на звезды посмотрим. - попросил Сережа.
   - Ладно, пойду я домой. - Максим  зевнул  и  с  сожалением  посмотрел  на
почерневший экран. - Ну вот доиграть не дал... Еще бы один уровень и все!
   - Пожалуйста, пойдем на  звезды  посмотрим.  -  настаивал  Сережа.  -  Ты
обязательно должен их увидеть! Там ведь  сны  среди  звезд!  Быть  может,  в
первый день весны, мы услышим их песнь.
   - Ладно, ты точно обыгрался. - усмехнулся Максим. - Сны... а  может  тебя
инопланетяне загипнотизировали - такая, знаешь,  летающая  тарелочка  и  там
такие лучи, говорят тебе: "Приведи к нам своего друга",  ты  и  ведешь,  как
робот, а они меня - хрусть, хрусть! - и все!
   - Может это ты загипнотизированный... -  начал  было  Сережа,  да  тут  и
замолчал, не знал, что говорить дальше; чувства были, а вот  словами  он  их
выразить не мог.
   Максим с сожалением взглянул на своего друга, пожелал ему ложиться  спать
и поменьше смотреть на небо "так как там всякие летают" и ушел домой.
   Часы в гостиной пробили полночь и Сережа вновь  вышел  на  балкон,  вновь
стал смотреть на звезды, а потом, когда хлопнула дверь их подъезда посмотрел
вниз и вот что увидел: только вышел  из  подъезда  Максим,  как  из-за  угла
соседнего дома, вышла какая-то темная, с высоко поднятым  воротником  пальто
фигура. Максим не видел этого человека: он сразу повернулся к  нему  спиной,
направился к своему дому, зато фигура  с  высоко  поднятым  воротником  явно
следовала  за  Сережиным  другом  -  преследователь  передвигался  быстро  и
бесшумно, перепрыгивал через лужи и при этом не  вынимал  руки  из  карманов
пальто. Картина  в  мертвенно-ярком  свете  фонарей  представлялась  жуткой,
неземной какой-то...
   Сашка тут вспомнил рассказы про маньяков, которые можно было прочитать  и
в газетах и по телевизору услышать: и он понял, что человек этот  -  маньяк,
что в кармане у него нож, затем чтобы... нет, даже представить себе страшно!
   Мальчик развернулся и  бросился  через  всю  квартиру,  у  входной  двери
накинул тапки... хлопнул дверью... лифт  на  первом  этаже...  прыжки  через
несколько ступеней... дверь на улицу... свет фонарей... стремительный бег по
улице  к  дому  Максима...  отчаянный  крик:  "Максим,  беги!!!"...  вот   и
подъезд... один пролет, второй... третий... а  вот  и  дверь  квартиры,  где
живет Максим. Он надавил на звонок, и в коридоре пронзительно затрезвонило.
   Он просто хотел спросить у родителей, не возвращался ли Максим -  и  если
бы они сказали, что "нет", тогда бросился бы обратно на улицу, бегал бы  там
по подворотням, лазил бы по подвалам, везде ища его - боясь за своего друга,
видя только его Максима и бегущего за ним маньяка, но не  боясь  и  даже  не
думая о себе, о том, что он такая же жертва, как и Максим, что у него даже и
оружия никакого нет - обо всем этом Сережа даже и не думал.
   Но открыл Максим и с испугом взглянул на своего  бледного,  запыхавшегося
друга:
   - Сашка, ты чего? - спросил он шепотом.
   - Маньяк! - Сережа быстро оглядел лестничную площадку. - Он  должен  быть
где-то поблизости.
   - Ты точно переиграл!  -  Максим  выразительно  покрутил  около  виска  и
свистнул.
   - Да переиграл. - сразу осунулся и печально вздохнул Сережа. - Просто мне
показалось...  -  тут  из-за  спины  Максима  раздались  медленные  шаги   и
раздраженный голос:
   - Ну и что там еще? Кто там, а?!
   - Дурак ты, понял! - зашипел Максим. - Мне за это дело отец такую взбучку
устроит. Так зачем ты...
   Дверь скрипнула и за спиной Максима появился  какой-то  массивный  темный
контур.
   - Я... я. - Сережа не нашел, что  ответить,  замялся;  почувствовал  себя
очень неловко, пробормотал: "Извините" и бросился вниз по лестнице.  Добежал
до своего дома и там медленно шаг за шагом взбирался на свой этаж  -  должно
быть прошло пол часа перед тем, как обнаружил, что стоит уже перед люком  на
крышу и тут подумал, что, должно быть, неплохо  было  бы  взойти  под  самые
звезды, где ничто не мешает обзору и оставаться там хоть до самого утра,  он
уже и взялся за ручку, уже и приоткрыл дверцу, и звездный  ветер  дотронулся
на него, звезды он в проеме увидел, да тут понял, что если проснется мать  и
если увидит, что его нет, так может подумать что угодно, разбудит отца, а он
вызовет охранников или даже милицию - только бы его найти...
   Сережа поспешил в квартиру и в коридоре и впрямь столкнулся с матерью.
   - Мама, мама. - зашептал он. - У меня все хорошо, ты только не волнуйся.
   Мать прошептала что-то, схватила рукой за белый лоб и поспешила в ванную;
ну а Сережа дошел до своей комнаты и тут почувствовал сильную  усталость,  у
него даже не хватило сил разобрать свою кровать; он просто  повалился  среди
подушек и стал падать...
   Перед ним проступила злато-медная гора - Перун, сын солнца;  а  где-то  в
его глубинах (Сережа знал это) жила в вечной весне Светлица. Сережа протянул
навстречу облаку  руки  и  тут  обнаружил  что  сжимает  в  них  пулемет  из
компьютерной игры - он даже и нарисован был, точно на экране.  И  тут  стали
проступать монстры из той же игры - Сережина голова даже загудела от боли  -
так не хотел он их больше видеть, так ему были отвратительны все эти мрачные
стены, все эти дергающиеся, бегающие, кривые  фигурки,  все  эти  рисованные
блеклые небеса - все это он хотел отвергнуть,  ступить  в  лес  весенний,  в
простой русский весенний лес... Но он не мог  их  отвергнуть!  Они  блеклые,
уродливые, но сильные целыми  толпами  всплывали  из  глубин  его  сознания;
дрожали, визжали, завывали, булькали кровью!  Он  пытался  их  отвергнуть  и
только вспоминал все в новых и в новых деталях!..
   Потом он проснулся весь в холодном поту, поспешил на балкон и увидел  там
зарю розоватыми и темно-голубыми покрывалами скрывающие звезды  на  востоке,
над лесной кромкой; он протянул к этой заре руку, ожидая, что и она протянет
к нему руку, поцелует его, скажет ему что-нибудь в утешение.
   "А ведь мне раньше снились  все  эти  монстры,  все  эти  тесные,  жуткие
лабиринты, и я вовсе не отвергал их - нет, мне это нравилось - это было, как
продолженье дневной игры. У меня и голова тогда  не  болела,  потому  что  я
позволял этим монстрам  находится  в  моих  снах,  а  вот  только  попытался
восстать, как и они цепляются, сражаются, не хотят из меня уходить. Клянусь,
что никогда не сяду больше за эти игры! Сегодня же в лес пойду!"
   Только успел он так про себя поклясться, как хлопнула  дверь  и  раздался
усталый возглас матери:
   - Что же ты себя морозишь? О-ох - в комнату и не войти!  Ты  же  простыл!
Сашка да что же ты!
   Она протащила его в комнату, захлопнула дверь балкона и приложила руку  к
его лбу, сама вся вздрогнула, побледнела больше прежнего:
   - Да у тебя же жар! Сережа! - на глаза ее выступили слезы.
   А Сережа тут почувствовал,  что  его  бьет  озноб,  он  и  сам  заплакал,
вспомнил, как ночью бегал по улице в одной рубашке, в домашних  тапочках  на
босу ногу, сам заплакал и прошептал:
   - Прости, пожалуйста.
   - Так ты ложись, окно не вздумай открывать. В школу сегодня не пойдешь  и
вообще из дома ни нагой, и к компьютеру и не подходить. Лежи. -  она  как-то
неуловимо  быстро  разобрала  Сережину  кровать,  подхватила  его  за  руку,
уложила. - Сейчас я доктора вызову, лежи, лежи!
   Тогда Сережа понял, что в лес он ни  в  этот,  ни  в  следующий  день  не
пойдет, и такая тоска его охватила, что почувствовал он себя совсем плохо и,
когда пришел доктор, обнаружилась тридцати восьми градусная температура.
   Доктор  внимательно  его  осмотрел,  прописал   лекарства...   к   вечеру
температура поднялась до тридцати девяти  с  половиной.  Сережа  метался  на
кровати, звал то Олию, то Светлицу,  просил  чтобы  открыли  окно,  впустили
ветер; мать плакала над ним, звонила на работу к отцу и  он  приехал  раньше
обычного с большими сумками полными фруктов; склонился над стонущим Сережей,
поцеловал его в лоб  (чего  никогда  раньше  не  делал);  заботливо  спросил
что-то. В ответ Сережа попытался улыбнуться...
   Потом  стал  просить,  чтобы  прочитали  ему  русскую   сказку,   и   тут
обнаружилось, что ни одной книжки с русскими сказками  в  доме  нет  (у  них
вообще  было  мало  книг),  тогда  отец  позвонил  куда-то  и  книгу  вскоре
принесли...
   И вот Сережа, плавая где-то между  темными  волнами  забытья  и  запертой
комнатой,  где  устоялся  болезненный,  душный   воздух,   пытался   понять,
представить те слова, которые читала своим  усталым  голосом  мать.  Но  все
расплывалось; просачивалось...
   Перед ним появился огромный экран, за котором  набухало  ядовитым  желтым
цветом  гороподобное  облако;  в  центре  его   кислотной   тусклой   слезой
пульсировала слеза,  источник  отвратительных  слизистых  монстров,  которые
летели без конца из этого облака на Сережу, а он, меняя в руках всевозможное
оружие, без конца крушил этих чудищ,  он  кричал  от  отвращения,  он  хотел
вырваться, он хотел убежать, он хотел совсем, совсем иного; но  не  в  силах
был хотя бы сойти с места: бездыханные монстры падали и падали, погребая его
постепенно под своей массой.
   Он задыхался; он рвался куда-то вверх,  прочь  от  этого  ядовито-желтого
облака, он закричал в отчаянии - два имени слились в один отчаянный вопль:
   - СВЕТОЛИЯ!!!

                                              *             *            *

   За окном свистел ветер, иногда он вдруг  усиливался,  гудел,  врезался  в
стекло тугим ударом и тогда казалось, что эта тонкая стеклянная  полоска  не
выдержит, лопнет и в комнату ворвется  снежная  пурга,  которая,  словно  бы
забыв, что уже пятый день весны во всю надрывалась на улице. Полчища  темных
снежинок врезались в окно, скапливались на подоконнике; опадали на балкон.
   Сережа поднялся с кровати, подошел к окну - хоть бы издали увидеть лес  -
ничего, только снег да снег, и ветер воет тоскливо, заунывно,  словно  серый
волк, голодный, одинокий.
   - Сережа, ложись немедленно  в  кровать.  -  усталый  голос  матери;  она
остановилась в дверях, а  когда  Сережа  улегся,  пошла  обратно  на  кухню;
загремела там посудой, тоскливо и неразборчиво молвила что-то.
   Белый  потолок,  люстра,  вой  ветра  за  окном  и  невыносимо   тяжелый,
недвижимый воздух - стоило  Сереже  только  представить  как  ручеек  бежит,
звенит в канаве, как золотится ледовое озеро  под  светло-синим  небом,  как
березки белеют - так болью сердце сжалось - ведь не вырваться ему из комнаты
- так и смотреть на эти стены, так и слушать вой ледяного ветра за окном...
   Он сел на кровати, переводил взгляд с компьютера на "видик" - тогда он  и
позабыл  уже  о  своей  клятве...  Хотя  воспоминания  о  монстрах  и  узких
лабиринтах, под ядовитым небом совсем не радовали его, он  даже  и  понимал,
что принесут они ему боль да усталость, что будет кружиться голова, и где-то
среди стен тех лабиринтов померкнут лики Светлицы и  Светолии  -  он  все-же
подошел  к  компьютеру  и  через  минуту  с  каменным,  посеревшим  лицом  с
затуманенными глазами уже видел перед собой  и  лабиринты,  и  выпрыгивающих
навстречу чудищ, и он стрелял по ним  (предварительно  сделав  потише  звук,
чтобы не услышала мать), а потом,  через  час  игры;  бросился  к  окну,  со
скрипом провел по нему мокрой ладошкой и застонал:
   - Светолия... Светолия... Может быть, ну где же ты?!
   Но некто не отозвался и только ветер свистел со страшной тоскою, и метель
выла зло, беспрерывно...
   Тогда Сережа попытался представить, как через такую же метель пробивалась
Светлица; делала шаг за шагом, все вперед, совсем одинокая, знающая, что  не
будет у нее счастья молодости... Голова  невыносимо  разболелась:  чудилось,
что из метели тянуться, извиваются слизкие щупальца, ревут чудища, а в руках
у него какое-то оружие, которое он хочет бросить да не может и все  стреляет
и стреляет бес перерыва в этих отвратительных созданий.
   Со стоном бросился он к компьютеру, выключил его, рухнул на кровать...
   Ночь - ветер по прежнему воет, в комнате темно и одиноко; Сережа лежит на
кровати, уткнувшись лицом в подушку и беззвучно плачет; голова кружится, ему
хочется убежать куда-то из этого дома, обнять постигнуть что-то  прекрасное,
чего он еще и постигнуть не может, в тоже  время  какая-то  сила  тянет  его
сесть около "видика" посмотреть еще один фильм про слизистых мертвецов - ему
все это уже отвратительно, но так хочется вырваться,  увидеть  хоть  что-то!
Хоть что-то! Необычное!
   Скрипнула дверь и вместе с полоской света в комнату ворвался и чуть более
чем обычно оживленный голос его матери:
   - Сережа, не спишь? Завтра передавали - никаких снегопадов, погода ясная;
до плюс десяти - весна наступила!
   - Правда?! - Сережа подскочил с кровати, бросился к двери, обнял мать.  -
Значит, завтра я смогу пойти гулять?! Да ведь?! Да ведь?!
   - Нет, и не думай. Когда солнце нагреет, можешь выйти на балкон.
   - Как, а в лес? Я бы сразу исцелился...
   - Тебе надо соблюдать постельный режим.  Когда  выздоровеешь,  пойдешь  в
лес.
   - Но я бы очень-очень хотел... - Сережа, понимая, что уговоры бесполезны,
вернулся к своей кровати, а только мать ушла, сразу бросился к окну.
   Сначала он ждал, когда успокоится метель и все поторапливал:
   - Ну  же  уходи,  старая,  довольно  ты  свистела  да  морозила!  Звезды,
звезды...
   И звезды засияли; метель вдруг оборвалась, вместе с обессилевшим северным
ветром рухнула куда-то к земли, уползли последние рваные  тучи,  и  вот  уже
засиял за  окном  сказочный,  озаренный  месяцем  пейзаж:  за  белой  рекой,
гладкими серебристыми раздольими спали перед утренним  пробуждением  поля  и
дальше леса озаренные небесами...
   Сережа понял, что не  сможет  заснуть,  зная,  что  за  окном  его  такая
красота, такое раздолье, такие звезды, такие дороги под этим небом! И еще он
вспомнил, как в прошлом году он  с  мамой  ходил  в  зоопарк,  там  в  одной
застекленной клетке сидела тропическая птица и люди  стояли  и  смотрели  на
диковинку, теперь он почувствовал себя этакой  птичкой  за  стеклом,  этакой
диковинкой необычайной, на которую с удивлением смотрели все эти  бескрайние
просторы. Он осторожно открыл дверь на  балкон  и  вышел  из  своей  клетки;
выгнулся над улицей навстречу лесу, протянул к нему руки, и не опасаясь уже,
что его услышат, закричал со всей силы,  срывая  свой  и  без  того  хриплый
голос:
   - Светолия!
   Потом замер, с наслаждением вдыхая морозный, свежий воздух; вдохнул  так,
что заболело в груди и выдохнул со всех сил:
   - СВЕТОЛИЯ!
   Эхо заметалось среди городских стен и вскоре затухло где-то вдали, а  вот
на самой окраине леса будто  бы  белая  свеча  зажглась,  пошла  медленно  и
услышал Сережа голос далекий-далекий будто из омута долетающий, будто  через
преграду невидимую рвущийся, он выгнулся до пояса, рискуя упасть  со  своего
восьмого этажа на мостовую.
   Конечно этот голос нельзя было спутать ни с каким иным: то Светолия, или,
как он ее звал - Светолия пела колыбельную, тихие слова мягко  касались  его
ушей - все там было про спокойный и долгий сон, когда тихо  шелестят  листья
на деревьях, когда  спокойно  на  земле  и  из  безбрежных  звездных  глубин
спускаются на серебряных кораблях сны,  веют  огромные  облачные  паруса,  и
высоченные дворцы высятся над лесами, над водами рек и озер, и крылья легкие
раскрыты за спиной.
   Далекий голос Светолии понес Сережу обратно в  комнату,  прикрыл  за  его
спиною балконную дверь, пронесся по комнате, а он,  легкий  словно  перышко,
уже падал в кровать... нет летел к сияющему сыну солнца - Перуну, подставлял
лицо его мягкому, сильному свету и вдыхал солнечное пение. Он смеялся, и сон
был крепок - всю ночь целительный мед разливался по его телу...

                                               *             *               *

   Солнечные лучи, теплые пушистые, зовущие разбудили его  следующим  утром,
только поднялся с кровати - сразу бросился к окну, увидел лес,  белые  поля,
по которым уже кое-где спешили первые ручейки; он засмеялся,  чувствуя,  как
все в нем рвется пробежать сквозь эти поля, навстречу со Светолией.
   Он быстро оделся и прошел на кухню.
   - Да ты никак выздоровел? - устало улыбнулась ему мать,  а  он  и  впрямь
выглядел совсем здоровым, будто и не было никакой болезни, будто дни эти  он
провел на свежем воздухе.
   - Да, мама.  Я  совсем,  совсем  выздоровел.  А  теперь  я  должен  пойти
погулять. - сказал он голосом столь уверенным, столь здоровым, что мать и не
нашла, что ему возразить - он и впрямь был здоров.
   И через несколько минут, позавтракав, он уже бежал по  мосту;  еще  через
несколько   минут,   запыхавшийся,   но   смеющийся,   перепрыгивал    через
многочисленные уже ручейки, звенящие на ясном поле. И еще не добегая до леса
он подняв голову к небу закричал громким, свободным голосом:
   - Светолия! Светолия!
   И она уже, светлая, с  венком  из  подснежников,  белая,  словно  береза,
стояла у края леса, улыбалась ему.
   - Здравствуй, помогла ли тебе вчерашняя моя колыбельная?
   - Да,  ты  настоящая  волшебница,  ты  исцелила  меня!  -  с  восхищением
разглядывая ее озаренный солнцем лик, сказал Сережа.
   - Ну, пойдем. Сегодня  я  покажу  тебе  подземные  хоромы,  познакомлю  с
некоторыми жителями этого леса, а пока, если хочешь, расскажу тебе  историю,
которую вспомнила сейчас, когда ты молвил про  исцеление.  Случилось  это  в
дальнюю годину, на земле Русской. Посаженный в тот год дуб возрос бы за  это
время в великана могучего, которого бы и десять человек не обхватило.  Тогда
и городов каменных не строили, только деревянные...
   - Расскажи! Расскажи!
   - Ты зовешь меня теперь Светолия? - улыбнувшись спросила лесная  царевна,
подняв лик, к спускающимся между ветвей, частым световым колоннам.
   - Да... но если хотите, буду звать, как вы сказали.
   - Нет, нет - зови, как хочешь - мне это имя понравилось. А меня  люди  по
разному звали, каждый, кто, как увидит, так и называл. Вам людям свойственно
обозначать каким-то звуковым созвучием что-либо. Вот сколько вас Саш в  этом
городе, а ведь каждый Сережа совершенно не похож на другого  Сережу,  каждый
целый мир в себе несет...
   Она улыбалась и глаза ее, погруженные в солнечный свет сияли.
   - А история? - напомнил Сережа.
   - Да, конечно. Я просто вспоминаю... как давно, как  давно  это  было!  -
ослепительные слезы вспыхнули в глазах ее. - Был такой же день ранней  весны
и тоже прошло последнее ненастье, только лес был несравненно больший...

                                             *             *             *

   Лучезар почувствовал, как что-то  теплое,  должно  быть  солнечные  лучи,
коснулись его густых, русых волос. Чувствуя, горячее  жжение  в  разодранном
кабаном боку, с трудом приподнял голову: и впрямь он лежал на залитой теплым
солнцем  полянке,  плотно  окруженной  старыми,  раскидистыми  тополями.  На
полянке снег уже сошел и в центре нежной россыпью поднялись подснежники.
   "Эх, надо же было так оплошать. Такого кабана опустил!" - Лучезар  хорошо
помнил эту последнюю охоту, пошел на кабана один, без лука, с  одним  только
отцовским кинжалом в  руке,  хотел  принести  домой  большого  зверя,  чтобы
доказать, что он уже настоящий мужчина - а то ведь уже двадцать лет, пора  и
имя свое прославить. Кабан  попался  здоровенный,  едва  ли  не  с  Лучезара
ростом. Юноша выжидал его на ветвях, и бросился  на  зверя  с  верху,  хотел
перерезать кабану глотку, но зверь вывернулся, распорол юноше бок и  убежал:
"Никто не знал, где я охотился. Никто не найдет." - он попытался подняться и
заскрипел зубами от невыносимой боли; вновь пробежали в густых  его  волосах
солнечные лучи и неожиданно девичий голос молвил:
   - Полежи ты спокойно, добрый молодец. Сейчас  брат  мой  Ворон-воронович,
целебных трав из кладовой моей принесет, я твою рану и заживлю.
   - Дай же взглянуть на тебя, красна девица. - Лучезар простонал.
   - Так и я на лик твой, добрый молодец, взглянуть хочу, да  нельзя;  лежи,
как лежишь.
   Прилетел  тут  ворон,  в  клюве  мешочек  с  травами  целебными   принес,
разгорелся костерок, целебным варевом повеяло - тут и заснул Лучезар.
   А очнулся он уже в горнице: глядь за окошечком, озерцо,  по  нему  льдины
последние плавают, а на них лебеди сидят; глядь по сторонам  -  во  горнице,
все светло, да прибрано, на стенах шитье висит, то на  полотнах,  как  наяву
вышиты то виды лесные, то поля просторные, то облака - только что не плывут,
а так - словно живые. А у кровати  его  сидит  за  рукодельем  девица  такой
красоты, что не в сказке сказать, ни пером описать; сама в платье кружевном,
светлом; а волосы светлые точно нити, из которых облака сшиты.
   Как увидела, что очнулся Лучезар, так и спрашивает:
   - Как ты жив здоров?
   Засмеялся Лучезар:
   - Да я совсем здоров! Теперь бы спасибо кабану тому сказал - не  распорол
бы он бок, так не встретились бы мы с тобой, краса! Как же звать тебя?
   - Березой зови - мать моя береза; березы сестрички мои,  птицы  да  звери
лесные - братья.
   Подивился Лучезар:
   - Ну что ж - будь по твоему. Буду звать Березой.
   Тут слово за словом - разговорились они и узнал Лучезар, что живет Береза
в лесу без людей; колдовству учится у духов лесных, а по ночам ткет полотна.
   - Что же ты одна живешь, пойдем к нам в деревню, живи в нашем доме, места
для всех хватит и родители обласкают тебя, спасительницу сына.
   - Нет,  нет.  Не  зови,  страшусь  я  с  людьми  жить.  Всего  милее  мне
спокойствие лесное, и тебя спасла из жалости я... - потупилась тут Береза.
   - Только ли из жалости?
   - Нет, правду скажу: сердцем почувствовала, что мы  одного  частицы.  Еще
только увидела лежащим, окровавленным тебя - сразу почувствовала...
   - А я уже сказал, что никогда тебя не оставлю. А это слово мое, к этому и
добавить нечего. - он и сдержал свое слово, хотя и не думал тогда,  что  все
так страшно обернется, но это впереди, а пока же  остался  он  на  несколько
дней в доме Березы.
   На пятый день и говорит:
   - Проведаем же родителей моих, а  то  они  убиваются,  за  мертвого  меня
почитают. Только три дня у них погостим и обратно, в лес вернемся.
   - Что же, воля твоя. - вздохнула Береза. - Только сердце мое беду чует.
   - Но не могу же я оставить в неведении родителей своих...
   - Воля твоя, Лучезар любимый.
   И пошли они через лес дремучий; под старыми то  древами  еще  снег  лежит
темнеет, а на светлых то прогалинах уж и трава  молодая  пробивается;  птицы
поют, звери говорят.
   Лес-то дремучий, путник простой и заплутает в нем и вовек дороги домой не
найдет, а Березе лес тот, что дом родной; без труда нужную тропку нашла, вот
и вышли они к деревеньке.
   Может, из той деревеньки через века большой град белокаменный взрастет, а
тогда стояли одни терема крепкие, дубовые, да с фигурками резными на крышах;
ну а в центре деревушки главный терем стоял в коем правитель их жил.
   Вошли они в дом Лучезаров; как вошли - Лучезару навстречу мать  вскочила,
плачет, за шею обнимает; и отец седоусый, слезу смахнул, сказал что-то...
   Тут встает из-за стола правитель их деревни: сам в меха собольи одет,  да
с браслетами, да с камнями драгоценными - он то, как раз  зашел  в  их  дом,
считать дань новую от того, что Лучезар пропал.
   На Лучезара то он и  не  взглянул  -  навстречу  Березе,  словно  медведь
поднялся. Оглядел ее, причмокнул и говорит:
   - Ну, чай теперь гуляйте! На год вас совсем от дани освобожу за  то,  что
такую девицу-красу привели. Будешь мне женой!
   Выступил вперед Лучезар, загородил Березу:
   - Мы уж соединены с нею. Хочешь бей нас Крутояр, все одно вместе будем.
   Тут аж побагровел от ярости Крутояр-правитель.  Сжал  кулачищи  свои,  из
избы как выбежит, и топчет по улице, мрачнее тучи снеговой,  черную  думу  в
себе растит, как бы Лучезара извести, чтобы Береза его осталась.
   Тут  подходит  к  нему  советник  его,  мужичок  хиленький,  щуплый,   да
хитроумный.
   - Ну. - говорит. - Крутояр-крутоярович, расскажи-ка мне, что тебя терзает
и коль смогу, так исхитрюсь, да помогу тебе.
   Рассказал ему все Крутояр. Смеется мужичок и так говорит:
   - Коли кружку меду нальешь, так и все тебе расскажу.
   Налил ему Крутояр кружку меда, мужичок выпил, с уса смахнул и  так  учить
стал:
   - Толи то, слышал я, правитель  Царьградский  созывает  под  стены  града
своего войско вас, русичей.
   - Что за чудо, что под свои то стены, да войско чужеземное созывать?
   - А то-то и то, что и не дойти тебе, Крутояр-крутоярович, в хитроумии  до
него, правителя Царьградского. Он то к вести той еще одну  весточку  не  для
многих ушей сказанную шлет. А то-то и то, что нужны ему рабы: и как мужи-то,
русичи, крепкие все да статные воины соберутся; так  и  выведет  он  на  них
войско несметное и все союзники к  нему  перейдут,  одни  русичи  останутся;
придется им в полон сдаваться,  ну  а  тех,  кто  меч  не  бросит  -  сетями
закидают. Ну чаи понял тепереча?
   -  Чо  ты  мелешь  ничего  не  понял!  Ты  скажи,  как  мне  от  Лучезара
ненавистного избавиться!
   - Ну раз так - налей мне еще кружку, тогда все тебе доскажу.
   Налил ему Крутояр еще меду, выпил его мужичонка и говорит:
   - Набирай ты из деревни нашей мужиков тридцать, за каждого по  серебрушке
потом получишь, отсылай их в войсковой стан, что на Вологе-реке, среди них и
Лучезара пошли, он то со всеми под Царьградом в плену  канет,  иль  от  меча
падет - главное, избавишься от него.
   - А вот теперь все понял! Так и сделаю! Вот тебе еще меда! Пей не жалей!
   А Лучезар и Береза  и  не  ведали  ничего  того,  сидели  они  у  околицы
Лучезаровой избы, да говор такой вели.
   Спрашивал Лучезар:
   - Как родные тебя встретили? Понравился ли обход, да ласка их?
   - Ох, да Лучезар мой, милей людей не видела.
   - Так останься ты у нас, жить будем счастливо. Если ты в лес пойдешь, и я
за тобой пойду, но сердце болеть будет: ведь я работник на дому,  тяжело  им
без меня станет. Тяжек тот камень на сердце будет!
   - Останусь я с тобою, останусь коль так суждено. Останусь, милый, хоть  и
чую беду совсем рядом; чую,  что  клятву  нашу  в  беде  страшной  исполнить
придется.
   - Не знаю, о чем говоришь ты, но коли остаешься, так хоть завтра  свадьбу
сыграем. Как же светло, радостно на душе моей!
   Свадьбу собрать недолго: коль погода хорошая, накроют люди на поле столы,
принесут и мед и пироги, и  хороводы  заведут,  и  птиц  и  зверей  в  гости
позовут, а коли радуга взойдет - вечным, как и небо тот брак будет.
   Вот на следующий день и собрали люди свадьбу, и столы к лесу  вынесли,  и
сами на траве молодой уселись. Все на Лучезара да на Березу смотрят:  сидят,
словно два духа, сияют их лица; улыбается Береза,  а  в  глазах  ее  печаль,
чует, что близка беда. Так  и  есть  -  только  праздник  начался,  приходит
Крутояр-правитель.
   - Эй вы люди мои! - говорит.  -  Собирает  глава  родов  войско  супротив
правителя Царьградского. Вставайте же мужи - те кто  славу  в  походе  взять
хочет, кто на стены Царьградские подняться осмелится.
   А тут надо сказать, что горячи были наши предки. Любили они домашние  уют
и милыми хозяевами были, но и войны не страшились, и  не  ради  богатств  да
злата на города заморские шли, не ради убийства, но ради подвига  к  которым
сердца их рвались. Таким же и Лучезар был  -  увидел  он  себя  стоявшим  на
вершине этого самого сказочного для него Царьграда и вскочил,  среди  других
мужей, а поднялись почти все.
   - Что же ты? - схватила его за рука Береза. - Али слово свое забыл?
   Потупился Лучезар, покраснел, кулаки сжал, сел рядом с ней.
   - Отберу десять лучших из вас! - говорил тем временем Крутояр.
   Девятерых назвал, останавливается над Лучезаром:
   - Неужто ты откажешься? Неужто испугаешься?
   То были страшные слова  для  мужа  русского.  Взглянул  Лучезар  в  глаза
Березы: "Прости." - говорит: "Вернусь со славой, а ты жди  меня!  Мне  позор
такой страшнее смерти, страшнее царствия подземного".
   С печалью взглянула в ясны очи Лучезара Береза, и молвила негромко:
   - Значит так нам суждено.
   - Я вернусь, вернусь! - клянется Лучезар, чего бы не стоило, а  в  сердце
своем никогда не покину тебя.
   И пошли десять мужей в главное селение, где глава  родов  собирал  войско
супротив повелителя Царьградского. Он то и сам о замысле  хитроумном  ничего
не знал: только немногие люди темные о том ведали.
   Вот приходит Лучезар и девять других  к  месту  сбора,  а  там  уж  мужей
отважных со всех краев, полей да уголков землицы  нашей  необъятной  великое
множество собралось. Никто и не заметил, как за новой десяткой  и  еще  одна
фигурка прокралась, в длинном плаще да с головой покрытой.
   Долго ли коротко собрались мужи, мечами помахивают к сече готовятся;  вот
и вышли в поход, впереди правитель на коне белоснежном, а  за  ним  удальцы:
охотники, да землепашцы - то за плугом  ходили,  то  на  зверя  кидались,  а
теперь супротив стен Царьградских вышли. И нет у них брони;  все  в  рубахах
простых, и оружие - едины мечи,  да  и  конь  на  войско  только  один  -  у
правителя.
   Идет Лучезар, по сторонам смотрит, на поля просторны из коих к небу цветы
да травы восходят, на поля зелены, где  все  поет,  да  тени,  словно  живые
теплеют. День за днем, день за днем на юг, все ближе к Царьграду, кругом  уж
степи лежат, точно моря травяные. Колышутся от  горизонта  и  до  горизонта,
жизнью веют. Табуны лошадей  вольных,  белогривых  по  волнам  тем  травяным
летят... Идут, идут вперед мужи русские, словно крылья  за  их  спинами:  не
крови, ни злата они  хотят;  жаждут  удали,  жаждут  стремленья,  жаждут  на
вершине Царьградской встать. Песни поют, ветрам смеются...
   Раз, уж когда вошли они в земли Царьградские, сидят мужи у костров, сидят
кругом, в пламя смотрят, да про славные деяния предков  вещают  друг  другу.
Сидит Лучезар в печали, Березу вспоминает и "Прости" в сердце своем  шепчет,
а в глазах его, словно огни небесные - звезды, слезы горят. Вот он в сторону
взглянул и узрел: в отдалении от больших костров, горит другой костер малый,
и сидит у него одна только фигурка. Вот и спрашивает он у друга своего:
   - Кто это там?
   - А то никто и не знает. Странный  человек:  на  всех  стоянках  разведет
костер в отдалении, да так и сидит там склонившись и не говорит ни с кем.
   Загорелось тут сердце  Лучезарово  подозреньем,  вскочил  он  бросился  к
костру тому, да еще издали закричал:
   - Береза, Береза - ты ли это?!
   Вскочила фигурка, убежать хотела, да видит - поздно, тут ветер  подул,  в
травах запел, да накидку с головы и сбросил;  сверкнули  в  пламени  костров
белы волосы, глаза чистым светом полны:
   - Да это я! - прошептала негромко. - Ты тогда в словах поклялся,  что  не
оставишь меня, ну а я - в сердце. Прости...
   Обнял ее Лучезар, в уста поцеловал, к сердцу своему прижал и шепчет:
   - Прости, прости ты сердце мое удалое! Но клянусь, слышишь  -  всегда  мы
вместе с тобой будем!
   Обнаружил Крутояр-правитель, что пропала Береза, долго ее искали, и в лес
всей деревней ходили, и даже в омуте искали - нет нигде ее нет. Тут  нашелся
один старичок - видел он, как за десятью мужами, которые к войску пошли  еще
одна фигурка пробралась.
   - Ну вот и все! - говорит мужичишка щуплый, да умом хитрый.
   - Ну и что мне из того? - спрашивает Крутояр-правитель.
   - А то. - мужичок отвечает. - Что если нальешь мне меда так и скажу.
   Налил ему Крутояр меда, мужичок выпил, с уса стряхнул и вещает:
   - Та фигурка Березой была. За своим Лучезаром и в войско она пошла.
   - Что ж делать теперь?
   - Нальешь еще меда, скажу.
   Налил ему Крутояр меда, мужичок выпил, с уса стряхнул и говорит:
   - Пошли скорее человека верного. Пусть коня гонит  не  жалеет;  вдруг,  и
поспеет до нашего войско к Царьграду. Там пусть выкрадет Березу.
   - Так и сделаю! Ах она! Ну на тебе еще меда за добрый совет!
   И послал Крутояр человека своего, на коне черном, богатырском - как ветер
конь по полям полетел, да далече до Царьграда, за тридевять земель он...
   А войско русское подошло к тому граду: стоят мужи отважные  и  невиданное
видят: стены каменные точно горы к самому небу поднимаются, а на стенах  тех
рать, и шлемов там среброверхих, что капель в море,  а  за  стенами  купола,
словно солнца на землю  сошедшие,  и  огромен,  и  прекрасен  Царьград!  Как
хочется взойти  в  него  -  познать  все  чудеса  самим,  самим  по  улочкам
пробежаться, самим на купола эти взобраться!
   Подходят войска союзников: все поля окрестные ими заполнились.
   Стоят мужи русские под стенами Царьградскими, начала ждут.
   Рядом, рука об руку и Лучезар с Березой.
   - Ушла бы ты от сечи.
   - Я ведь слово дала. Хоть и суждено нам погибнуть - с  тобой  останусь  и
счастье мне в том.
   - Отчего же ты знаешь, что погибнем мы?
   - А вон брат мой ворон над кружит. Слышишь, кричит  печально  -  со  мною
прощается.
   - Смотри, как велики, войска союзников; победа за нами! Но ты ли  драться
будешь?..
   Промолчала Береза, но тут знак к началу сечи подали. Придвинулись  войска
к стенам великим; впереди всех русичи, а среди них - в самых первых рядах, и
Лучезар с Березою.
   Как страшно деве  беловласой,  среди  толп  этих  -  она  к  лесной  тиши
привыкла, к разговору негромкому с духами, к тканью полотен у брега озера ее
родного, она людей ведь всегда сторонилась, даже  в  деревню  ей  идти  было
страшно - ради Лучезара пошла - ради него и в  это  страшное  место  попала;
вокруг тысячи кричат, лавиной несутся, а она среди них с Лучезаром рядом.
   Распахнулись тут ворота золоченые и из них на конях, в  броню  закованные
воины Царьградские вылетали: ряд за рядом, ряд за рядом и  нет  им  конца  и
края.
   Впереди всего войска летит правитель русский, на коне белогривом, кричит:
   - Ничего же, братья! За нами союзные войска, сила на нашей стороне!
   Вышел на вершину стены правитель Царьградский, на голове корона  золотая,
в  ней  изумруды  сверкают;  на  войско  русское  смотрит,  руки   потирает,
советникам своим говорит:
   - Словно стая лебединая нынче под  наши  стены  залетела.  Ну  же  ловчие
кидайте сети!
   Подали тут со стен знак условный, и правители войск союзных,  уже  златом
подкупленные, кто назад повернул, а  кто  и  в  помощь  царьграцам  сети  на
русичей кидать стал.
   - Предательство! - по рядам гремит.
   - Ничего! - мечами русичи сотрясают.  -  Мы  их  всех  сокрушим!  Вперед,
братья!
   Налетели передние ряды всадников царьградских на русичей: русичи кто зубы
сжал, кто ревет, словно зверь - вверх на всадников прыгают, рубят, рубят!
   Тут и сети полетели - да какой там! Разрубаются сети! Вновь ревут,  вновь
вверх бросаются; все перемешалось перекрутилось, мечи сверкают, брызги крови
кругом, топот, рев; кто руками богатырскими, дубовыми, коней валит, всадники
летят, русичи падают - окровавленные вновь подымаются.
   Нахмурился правитель царьградские:
   - Уж не белы, а кровавы, стали лебеди! Видят ведь, что  нет  спасенья,  а
все одно рубятся! Ведь плен - все равно жизнь, неужто не понимают этого!
   Под стенами вой, скрежет, кровь  по  земле  течет:  израненные  на  коней
запрыгивают, вместе с всадниками под копыта, под ноги падают... Ад то был!
   И среди этого ада Лучезар с Березой стоят: Лучезар точно дуб  -  никто  к
нему подойти не может - вот всадник с копьем налетел - одним ударом  Лучезар
копьем перебил, подпрыгнул, вторым ударом, всадника в грудь поразил, вылетел
тот из седла, на землю упал - совсем еще юноша молодой...
   И слышит Лучезар - плачет совсем рядом Береза:
   - Что же делаешь ты? Да ты ли это, милый мой?
   И склонилась Береза над юношей тем  -  всадником  Царьградским,  целебные
травы достала, уж и к ране его приложила, а юноша жив еще, дышит часто-часто
и глазами синими в ясно небо смотрит.
   Вот слово какое-то незнакомое прошептал, и понял  Лучезар,  что  маму  он
свою звал: жалость тут на Лучезара навалилась, слезы  на  глазах  выступили,
почувствовал, все то, что и  Береза  чувствовала,  словно  в  единое  с  ней
слился. Понял тогда, что слава за которой он шел  -  ничто,  а  те  чувства,
которые он испытал, когда увидел ее впервые - есть вечное. Вдруг  понял  он,
что стены Царьградские когда-то прахом станут и есть  что-то  более  вечное,
чем они, чем все на свете...
   - Прости! - прошептал он и видит в глазах Березы ужас.
   - Сзади! - закричала она, обернулся Лучезар,  видит  -  на  него  всадник
летит; уже мечом замахнулся.  Налетел  на  всадника  того  Лучезар,  с  коня
спихнул, а сам уже обратно Березе бежит. А она  среди  сечи,  словно  цветок
зимний среди ветров смертных негнущийся, над раненым юношей склонилась,  уже
и к ране его и листья целебные приложила, и перевязала рану и словно добрые,
о жизни, да о весне шепчет.
   И  словно  заговоренный  круг  возле  нее:  вокруг  смерть,  вокруг  мечи
сверкают, а в круг тот и не войдет никто...
   Рядом с ней стоит Лучезар, меч опустил - нет в нем задора прежнего, хочет
он на брег озера лесного, не нужны ему купола Царьградские - родная  сторона
всего милее.
   Тут  и  видит:  друга  его  лучшего  Радужа,  всадники  окружили   сетями
забросали, в Царьград волокут; бьется Радуж, хочет  сети  разорвать,  да  уж
изранен он весь, сил почти не оставлен.
   - Радуж, друг! - закричал Лучезар. - Я иду к тебе, брат мой!
   И меч Лучезаров, словно серп месяца кровавого  засверкал,  и  заревел  он
словно волк; к Радужу бежит, врагов раскидывает - нет спасенья от его меча.
   Одного, второго, третьего порубил:
   - Брат мой, держись!
   Вот налетел на всадников, одного с коня спихнул - на его уж месте  сидит,
других порубил, сам раны получил, но боли и не чувствовал - хоть  и  весь  в
крови был.
   Летят из ворот новые ряды, но тут другие русичи подоспели, вокруг  Радужа
оборону держат. Среди них и правитель остался:  коня  при  нем  нет  и  лицо
рассечено, но в голосе прежняя сила:
   - Мы можем еще прорваться к табунам предателей.  Клином  сквозь  ряды  их
пройдем! Табун захватим, и с местью в иной год воротимся.
   - Недюже воротится спиной! Недюже бежать! - кричит  кто-то.  -  Уж  лучше
смерть, чем бегство!
   - Лучше в силе воротится, да славу истинную победой заслужить!
   Пока судили так, увидел правитель Царьградский Березу:
   - А это, что за цветок с лугов  диких  под  нашими  стенами  расцвел?  Ох
краса, какие лепестки! Да бейте хоть все войско этих дьяволов, все  равно  с
ними нет никакой управы никакого уговора! Но приведите ее ко мне,  все  силы
на это бросьте, ничего не жалейте! Слышите, командиры, упустите сей цветок -
полетят ваши головы!
   Поклонились командиры своему государю, поспешили исполнять его указ...
   - Прорываемся! - решили тем временем русичи, а осталось их сотен пять  из
десяти то тысяч, остальные то,  кровью  своей  землю  Царьградскую  оросили;
везде завалы из тел лежат.
   - Береза! - кричит Лучезар, обернулся - видит, окружили ее  уже  конники,
смеются, чуя награду, сети достают, а она и  не  видит  их,  юношу  раненого
врачует, уж и исцелила его - дело теперь  только  за  временем,  когда  рана
затянется, да сможет он подняться.
   Обернулась Береза, на крик Лучезаров, поднялась, нежны  руки  к  любимому
протянула, а на нее уж сеть летит.
   Заорал Лучезар, и вновь меч его засверкал, словно месяц кровавый.
   - Лучезар, Лучезар! От туда уж не вырваться! - кричат, братья его -  мужи
русские, но не слышит, он их, не чувствует ран на  теле.  Рвется  к  любимой
своей, и кричит:
   - Не оставлю, слышишь, Береза, никогда не оставлю!
   А конники вокруг нее уж спешились плотным кольцом встали...
   - Ну братья! - кричит повелитель русский. - Там, где один, там и все! Кто
оставит брата своего для врага, тот и не может мужем больше зваться!
   И повернулись они все: последние пять  сотен,  и  к  стенам  Царьградским
среди моря вражеского пошли.
   А  Лучезар  уж  близко  от  Березы:  сверкает  меч  его,  сквозь   врагов
прорубается, кровавые брызги, пена летит, кости трещат... Ближе, ближе к ней
- и сила богатырская в нем пылает от  жажды  жить,  от  жажды  обнять  ее  и
вырваться прочь, жить и любить!
   Все ближе и ближе, шаг  за  шагом,  трещит  от  ударов  меч  его,  кровью
брызгает; вот уж близко она - несколько шагов осталось. Удары  мечей  так  и
сыплются на Лучезара, а он и без брони, в одной рубахе, да штанах,  насквозь
кровью пропитанных - разве тут все удары отобьешь - вот в бок его  поразили,
сквозь живот сталь прошла; потемнело в глазах:
   - Береза!
   Нечеловеческим усилием, тьму  ту  предсмертную  разогнал,  еще  один  шаг
сделал, еще нескольких ворогов разрубил:
   - БЕРЕЗА!!! ЛЮБЛЮ!!!
   Где-то за спиной братья его рубятся, да далече до них...
   А она к нему руки протянула, от сетей увернулась, вот они уже рядом...
   В спину Лучезара ударили, насквозь пробили, вышел тот меч из живота его и
Березу пронзил, обняла она любимого, и он ее крепко-крепко в объятиях  своих
кровавых заключил.
   - Вот упустили! - скрипит зубами от досады правитель Царьградский.
   А под стенами пять  сотен  лебедей  кровавых,  разогнали  царьградцев  от
Лучезара и Березы, которые так и стояли обнявшись, единым мечом  пронзенные.
И были те пять сотен островом: и волнами пошло на них вражье войско в железо
кованное. Волнами бесконечными, все сходились и сходились... кровь по  земле
текла, валы из тел на каждом шагу оставались - медленно-медленно  погружался
тот остров в море.
   - Сущие дьяволы! - забыв и  о  злате,  и  о  рабах,  и  о  своей  короне,
восторженно прошептал правитель Царьградский.
   А Лучезар и Береза уже не  ведали  того:  обнявшись,  в  вечном  поцелуе,
смотрели они в очи друг друга и жизнь земная медленно  вытекала  из  них  по
лезвию меча.
   - Я чувствую крылья! - услышал голос любимой Лучезар - он видел  огромный
и прекрасный океан перед своими глазами.
   - Мы теперь слиты в единое... Как счастлив, как долог  будет  наш  полет,
сквозь небо, сквозь время... Теперь мы никогда не расстанемся...

                                                      *            *             *

   Поначалу Сережа еще видел окружающий их  пробуждающийся  от  зимнего  сна
лес, но с каждым шагом  все  больше  и  больше  погружался  в  мир  рассказа
Светолии; слова складывались в образы и вот видит он, словно сквозь туманную
дымку - идут они: молодые, прекрасные, со светлыми лицами, вокруг  дерева  и
земля из которой поднимаются травы да цветы, потом и  вой  битвы  услышал  -
точно метель зимняя налетела, а при  последних  словах  выступили  слезы  на
глазах его, поднял он голову: увидел небо, понял, почувствовал, что  за  его
недостижимо высокой глубиной сокрыта еще что-то большее,  недостижимое  пока
еще для его понимания...
   "Так и случилось: пали стены Царьградские, прахом  и  слава  и  богатства
стали, а вот память о любви их, до сих пор в сердце моем живет." - закончила
свой рассказ Светолия.
   Тут деревьях неожиданно, словно занавесы в театре расступились, и  Сережа
от неожиданности замер; даже протер глаза, еще мокрые  от  слез:  перед  ним
сверкало ледовое озеро, в центре которого стояли хороводом березы и  высился
дуб-великан, - но что творилось на льду!
   Там стояли создания совершенно невиданные.
   Вот старички с земляного цвета длинными  и  густыми  бородами,  одетые  в
темно-зеленые камзолы, вместо волос у  них  грибные  шляпки  -  Сережа  даже
уловил грибной запах. Они стояли сгрудившись  вместе,  и  от  того  казались
этакой, разросшейся до невиданных размеров (да к тому же на льду) грибнице.
   А вот великан - метров трех роста, весь скрытый чем-то мшистым  -  только
мускулистая, зеленая рука высовывалась из под этого покрова  и  в  руке  той
зажат был белый изогнутые плавной дугой посох.
   Здесь же стояли, прижав к  грудкам  лапы,  метровые,  ослепительно  белые
мыши, с золотистыми, добрыми глазами. Рядом с ними в воздухе повисло розовое
облако в котором светилось единственное, небесного цвета око. Также,  рядком
стояли несколько пней, с  шевелящимися  корнями,  и  парами  едва  приметных
темно-коричневых  глаз.  На  ветвях  сидели  птицы,  с  девичьими  головами,
украшенными жемчужными ожерельями, и не моргая смотрели огромными, выпуклыми
печальными глазами, обведенными темно-голубыми полукружьями. Были  и  другие
лесные обитатели: Сережа все протирал глаза, да  поглядывал  на  Светолию  -
может она скажет, что всего этого нет, что это лишь сон?
   А она сказала:
   - Вот народ мой. Смотри же: давно, давно никто из вас,  людей,  не  видел
нас, тем более, собранных в одном месте.
   - Как, в нашем лесу? В этом  самом  лесу,  что  за  мостом?  -  прошептал
Сережа, не смея говорить громко, так как боялся, что от голоса его  все  эти
создания исчезнут.
   - Да, все мы живем здесь, как и прежде жили; только вот осторожнее теперь
стали; если вы люди узнаете про нас, так непременно в нашу жизнь вмешаетесь,
а у нас жизнь теперь совсем от вашей отлична; не примем мы вашей жизни  даже
и в самой малой доле - уйдем.
   Когда жители леса  услышали  голос  своей  повелительницы,  они  склонили
головы, а у кого голов не было просто издали звуки, выражающие,  по-видимому
почтение.
   - Здорово! - восторженно выдохнул Сережа. - А где же все они живут?
   - Да некоторые в деревьях, некоторые в подземных домах; а  вон  пеньки  -
встанут и никто их от обычных то пеньков и не отличит - для них и  не  нужно
дома; русалки сейчас подо льдом спят, а вон девы-птицы вьют себе  гнезда  из
солнечного света. Так и другие: до сих пор  нам  удавалось  таиться  от  вас
люди; надеюсь и ты  сдержишь  свое  слово;  не  расскажешь...  До  поры,  до
времени, по крайней мере.
   - Никому не расскажу.
   - Теперь я представлю тебя всем моим друзьям...
   Они пошли по озеру, и золотые полотна до того висевшие  в  глубинах  льда
под их ногами теперь, по какому-то чудесному волшебству оттаяли и  двигались
и плавали там, словно живые, сказочные паруса.
   Светолия подводила Сережу к каждому из лесных жителей,  и  если  поначалу
мальчик испытывал некоторый  страх:  ему  по  памяти  компьютерных  игр  все
думалось, что кто-нибудь окажется плохим, раскроет пасть, зарычит,  бросится
на него, щелкая слизистыми (непременно слизистыми) клыками.
   Но, конечно, никто на него не бросился: разве что облако с небесным  оком
нахлынуло, обдало  его  теплом,  прошептала  какую-то  дивную  песнь,  да  и
отпустило. От каждого из жителей лесных исходил какой-то отличный от  других
лесной запах: Сережа никогда не вдыхал, даже и в лесу таких  запахов,  но  в
тоже время и знал, что это запахи именно лесные - запахи земли, растений...
   С одной из ветвей слетела птица с огненными перьями, ударилась об  лед  и
обратилась в костер, от которого не плавился лед, но было тепло.
   - Ну, поведем теперь хоровод! - улыбнулась Светолия.
   И вот все кто могли взяться за руки, встали в круг,  и  закружились,  поя
громкие трели к самому небу; те же,  кто  не  мог  встать  с  другими,  как,
например, пеньки и облако, остановились  в  центре  круга;  облако  издавало
тонкое, похожее на хрустальный звон пение, а пеньки осторожно и  умело  били
по льду своими корнями  -  разносилась  мелодия  небесных  колокольчиков,  а
золотые паруса, смеялись, быстро  и  плавно  перекатывались...  Сережа  тоже
смеялся, пел как мог громко;  несся  со  всех  сил  вместе  с  хороводом,  и
чувствовал, как прекрасен лес, как прекрасна весна - он об этом  и  пел,  не
задумываясь над словами - он просто был счастлив и свободен...
   Вот раздался  голос,  словно  тревожный  красный  лепесток,  стремительно
пронесся в воздухе:
   - Идут...
   Хоровод замер, костер в центре птицей взмыл в небо, а  лесные  обитатели,
сжавшись,  став  незаметными,  призрачными  какими-то,  побежали  в   разные
стороны. Растворились в солнечных лучах птицы с девичьими головами,  розовое
облако растворилось среди деревьев, великан заросший мхом - леший, обратился
старым ясенем, а пеньки  замерли,  пристроились  неподалеку;  белые  мыши  с
добрыми золотыми глазами вдруг запряглись  в  карету  из  солнечного  света,
которая появилась возле Светолии.
   - Сюда идет какой-то человек. - вздохнула Светолия. -  Я  помню  времена,
когда этого не стоило опасаться; такой человек уселся бы на краю этого озера
да в спокойствии иль в  восторге  полюбовался  на  наш  танец...  Прощай,  и
приходи завтра, я покажу тебе подземные хоромы, а белые мыши расскажут  тебе
какую-нибудь историю.
   - Может сегодня? - Сереже уж очень захотелось  прокатится  на  карете  из
солнечного света, увидеть что-нибудь еще волшебное, чистое - а  возвращаться
в город, смотреть на машины, на стены...
   - Тебя ждут дома, не забывай. - молвила Светолия и взошла, растворилась в
солечносветной карете. Белые  мыши  легко  понесли  ее  по  льду,  и  только
закрылись ветви берез, замерших в вековом хороводе вокруг дуба  на  острове,
только скрыли за собой этот ласкающий сердце свет, как Сережа остался один.
   На берег озера  вышел  человек;  взглянул  на  двенадцатилетнего  Сережу,
огляделся по сторонам, почесал в затылке, еще раз взглянул на Сережу,  да  и
пошел своей дорогой.
   Мальчик подошел к пням, потом к великану-лешему, обратившемуся ясенем, но
они стояли безмолвно и на все просьбы Саши  рассказать  что-нибудь  отвечали
молчание.
   Тогда мальчик повернулся и пошел к дому.
   Он шел через поле все уже просеченное  темными  прогалинами,  все  поющее
мириадами ручейков; он смеялся - сердце  его  смеялось,  и  это  было  такое
прекрасное чувство!
   Но потом, по мере приближения к городу, смех его увядал:  он  слышал  уже
его утробный рев; он слышал  надрывный  скрип  машин  зачем-то  спешащих  по
мосту, он слышал отдаленный гул толпы; видел трубы заводов, угрюмых, ржавых,
уродливых и злых, испускающих в небо бледно-желтые, мертвые клубы;  он  даже
уловил запахи  разложения,  словно  что-то  громадное,  медленно  умирающие,
истекая гноем, отравляло все кругом, но никак не умирало окончательно, а все
продолжало агонизировать, набираться новых сил для  гниения,  да  затопления
всего окружающего своим ржавым и бледно-желтым гноем...

                                               *           *            *

   На следующий день его отправили в  школу  -  эта  школа,  в  которую,  за
немалую плату устроил его отец, находилась в  небольшом,  уютном  особнячке,
окруженным старым парком. В  школе,  на  мраморных  стенах  еще  сохранились
изображения  играющих  на  арфах  муз,  кружащих  возле  них   амуров,   или
ангелочков.  В  просторных,  светлых  помещениях,  за  белыми,  пластиковыми
партами мерно гудели новенькие  компьютеры  и  розовощекие,  полные  детишки
изучали на них основы русского языка, и потом, сразу,  основы  компьютерного
программирования и основы экономики, которая,  в  основном,  и  должна  была
изучаться в дальнейшем.
   Если бы это была простая школа, так Сережа сразу повернул бы  в  лес,  но
школа была коммерческой и директор лично контролировал  посещаемость,  часто
беседовал с богатыми родителями, а с Сережином отцом и вовсе был в дружеских
отношениях (он присутствовал на пьянке в  первый  день  весны)  -  так  что,
прогулять занятия никакой возможности не представлялось.
   Погода же  стояла  замечательная;  весь  парк  журчился,  золотился;  там
перелетали с ветки на ветку птицы, где-то  радостно  залаял  пес...  что  за
мученье сидеть в такую погоду в классе, перед  блеклым,  неживым  монитором;
слушать что-то про счет денег, про биржи, и еще многое, чему  (как  говорила
молодая учительница) им всем предстояло обучится в дальнейшем.
   Сережа с тоскою  смотрел  в  яркое  окно,  вздыхал,  вспоминал  Светолию,
хоровод, Лучезара, Березу, Светлицу и других живших где-то там  вдали,  и  в
результате получил двойку за контрольную.
   Да что эта двойка?! С сияющим лицом  выбежал  он  из  особняка,  понесся,
разбрызгивая хладное, водное злато, по аллеям; уже зная, что  через  полчаса
запыхавшийся, но счастливый будет стоять перед Светолией, а  она  познакомит
его с белыми мышами и расскажет еще что-нибудь прекрасное.
   До выхода из парка оставалось  несколько  секунд  бега,  как  он  услышал
жалобный писк,  с  одной  из  боковых  аллей.  Он  резко  обернулся  увидел:
компания, человек пять, старшеклассников, все  полные,  одетые  в  новенькие
блестящие яркими цветами курточки, все краснощекие, лоснящиеся  от  сытости,
сгрудились возле мраморной статуи изображавшей нимфу державшей в одной  руке
арфу, а другую руку только поднося к этой арфе. Сережа любил эту старую; так
многое на своем веку перевидавшую статую. Сейчас на ней  яркими  красными  и
зелеными буквами появились чьи-то имена и нецензурные слова, однако  Сережа,
смотря на эту статую не видел этих  ярких,  безжизненных  цветов,  он  видел
только нимфу, чуть печальную и словно живую, жаждущую что-то сказать ему.
   И вот теперь там сгрудились пять массивных фигур старшеклассников  -  они
то были чуть ли не на две головы выше Саши.
   Один из них обернулся,  увидел  Сережу,  прищурился  своими  выпуклыми  и
почему-то сильно обиженными глазами:
   - Эй ты, мелкий, ты че тут встал? А ну вали!
   Сережа вновь услышал жалобный писк, донесшийся из-за массивных спин и, не
только не побежал дальше, но напротив сделал шаг на боковую аллею, навстречу
к ним.
   - Эй ты, ты че не понял?! - крикнул уже другой,  тоже  полный,  сытый,  в
новенькой, блестящей курточке, тоже с обиженным выражением в глазах.
   Третий визглявым, нервным голосом потребовал:
   - А кто твой папаша или мамаша? А ну отвечай!
   Сережа произнес негромким, срывающимся от волнения голосом:
   - Не ваше дело, кто мой отец; сейчас его здесь нет... Но не в том дело...
- он сделал еще несколько шагов,  а  из-за  спин,  теперь  развернувшийся  и
обиженно разглядывающей его пятерки вновь раздался жалобный писк.
   - ...Что вы здесь делаете? - спросил  Сережа,  когда  до  них  оставалось
шагов пять.
   - Проваливай щенок,  а  то  кровью  блевать  будешь!  -  выдавил  тот,  с
визглявым, нервным голосом.
   - Ну посмотри, сопля! - все они  нервно  и  зло  заржали  и  разошлись  в
стороны.
   Когда Сережа увидел то, что там  было:  удары  сердца  жаркими,  болевыми
разрывами ворвались в его голову, он  весь  побледнел;  сжал  свои  кулачки,
хотел что-то сказать, да не мог - просто не мог - захлебывался...
   Эти пятеро, лоснящихся от сытости,  в  новеньких  курточках,  эти  пятеро
нервно потешающихся изловили как-то белку, скрутили ей задние лапки, да  так
скрутили, что лапки  переплелись  и  видно  было  какие  мучения  доставляла
белочке вгрызшаяся в ее плоть бечевка. Они подцепили ее за  задние  лапки  к
руке нимфы, той самой легкой мраморной руке, которая на века  застыла  перед
арфой.
   Но они, для полноты развлечения, не ограничились и  этим  -  они  стянули
бечевкой и передний лапки белки, и привязали к ней массивный камень -  таким
образом она висела, мучительно растянутая, и звала, звала...  на  мгновенье,
перед очередным взрывом этого безумного ржанья Сережа услышал ответ: кричали
бельчата, звали из какого-то дупла свою маму...
   В руках одного из подонков  вдруг  оказалась  тонкая,  гибкая  ветвь,  он
размахнулся и со всей свой здоровенной силы  ударил  по  спинке  белки.  Она
затрепыхалась, но потом, не желая показывать своей боли, мучителям, замерла,
не издала не единого стона.
   - Ну что все понял? - заржал тот с плетью и лицо  его  налилось  краской,
видно было, как он красуется перед  своими  дружками,  видно  было,  как  он
гордится за этот картинный, так по его мнению напугавший малолетку удар;  он
весь  как-то  надулся,  стал  еще  более  здоровым,  приблизил  свою  потную
физиономию к Сереже и потребовал:
   - А теперь убирайся, сопля! Настучишь директору, потом с тобой разберемся
- мать родная не узнает! Будешь кровью блевать, понял меня?!
   Сережа плюнул в эту потную, самодовольную физиономию  (это  отражало  его
чувства по отношению к  ним,  куда  лучше  всяких  слов)  -  оттолкнул  его,
опешившего от неожиданности, от не заслуженной, по его мнению,  обиды,  -  и
бросился к белочке.
   Один из них уже схватил Сережу за куртку, уже ударил его по ноге, потянул
назад, шипя что-то безумное; но Сережа уже схватился за арфу,  со  всех  сил
дернулся, высвободился. Теперь он подхватил  белку  оторвал  ее  от  пальцев
музы, сорвав кожу с ладони освободил ее  передние  лапки  от  камня,  однако
задние еще оставались скрученные бечевкой.
   На голову обрушился страшной силы удар, и сразу же второй - в шею, темные
круги с белыми вспышками заплясали перед Сережиными глазами, боль  ворвалась
в голову огненным жезлом.
   Его уже повалили на снег, били ногами, пытались развернуть на  спину,  но
он не разворачивался - он зубами вцепился в бечевку стягивавшую лапки белки,
пытался растянуть узел зубами, чувствуя во рту кровь и  свою,  и  белки.  Он
потянул к ней правой рукой, но на руку прыгнули, и там  взорвались,  занимая
всю весну раскаленные иглы - не  чувствуя  ничего  кроме  боли,  но  все  же
понимая, что должен держаться, Сережа заскрипел зубами, перегрызая  бечевку;
одновременно он дотянулся до нее  левой  рукой  и  раскрутил  таки  бечевку,
выплевывая изо рта кровь, прохрипел:
   - Беги!
   Его схватили за левую руку, резко дернули  куда-то  вверх,  так  что  там
хрустнуло что-то; чернота, боль... волны боли,  трудно  думать  о  чем-либо,
кроме этой огромной, сгибающей все тело боли, она повсюду.
   Его маленькое тело дрожало от слабости; вывихнутых, отдавленных  рук,  он
почти не чувствовал, зато видел - она, волоча поврежденную лапку,  поспешала
по талому, золотящемуся ручейками  снегу  прочь  -  к  своим  детенышам,  на
свободу.
   А они сжимали его, маленького окровавленного в своих  ручищах;  не  зная,
что делать с ним теперь, как выместить сполна все, что хотелось,  не  знали,
какое мученье придумать вначале.
   - Да ты плюнул на меня. - совсем уж обиженным, готовым сорваться на  визг
голосом, просипели ему на ухо; и ударили с силой в голову  так,  что  Сережа
отлетел в снег. Но его тут же схватили за руки - хоть он уже почти ничего  и
не видел, и не чувствовал, его еще несколько раз ударили в  живот,  но  этом
они разъярялись только сильнее.
   - Идет! - взвизгнул вдруг кто-то из них, и Сережу тут же отпустили; и он,
кашляя кровью, рухнул в снег.
   - Да мне-то чего! Я этого мальца сейчас!
   - Да побежали, дурак, потом разбираться еще!
   - А разберемся с директоришкой этим! Мой батя с ним  разберется  -  пусть
только вякнет, он с ним так разберется! Мой батя их всех:  весь  этот  парк,
всех этих статуй белок - в порошок сотрет!
   - Ну, пошли в ресторан, а?! Ну, пошли, а?! Ну, охота; ну, пошли, слышь!
   - А черт с ним! - обиженный возглас - Сережу еще  раз  ударили  ногой,  а
затем топот их ног стал как-то мучительно медленно удалятся.
   Сережа слушал, как звенят со всех сторон ручейки; чувствовал, как  теплая
кровь вытекает из его разбитого рта, из носа. Рук он почти не  чувствовал  -
там, словно набита  была  мягкая,  теплая  вата;  зато  в  животе  железной,
раскаленной сеткой застыла боль и потому даже малое движение вырывало в  нем
приглушенный стон и новый взрыв кровавого кашля...
   Он замер; медленно приоткрыл глаза,  увидел  уходящую  вдаль  аллею,  всю
переливающуюся солнечными цветами; с бегущими  вдали  широкими,  чистенькими
спинами - они уже забыли свою злость, да и вообще подзабыли,  что  делали  -
теперь они ржали над чем-то другим и обиженными голосами спорили в какой  бы
пойти ресторан.
   Сережа смотрел на ручьи, на свет разлившийся между  ветвей,  слышал,  как
дышат дерева, вдруг почувствовал запах подснежника - он не видел его,  более
того, он никогда и не знал, как пахнет подснежник, но, все же знал, что  это
именно подснежник...
   Вдруг он увидел,  как  из  солнечного  света,  сложились  две  невесомые,
полупрозрачные  фигуры;  медленно  направились  к  нему:  приветливые,  чуть
печальные улыбки, виделись, на  их  прекрасных,  сияющих  внутренним  чистым
светом  лицах.  Волосы,  при  каждом  плавном  шаге,  дышали,  словно  живая
золотистая гладь, собранная с поверхности летнего пруда.
   "Это ведь Лучезар и Береза" - понял Сережа и увидел, что на плечах  и  на
руках Березы сидела спасенная им белка и ее бельчата.
   "Какие они отважные и чистые  сердцем  герои"  -  подумал  тогда  Сережа.
"-...Лучезар, Береза - вы знали, что вас смерть ждет, но  все  же,  остались
верны своему слову, свое любви. Эх, если бы мог встал поклонился бы им..."
   В это время над ним склонился директор школы: в  аллее  он,  конечно,  не
видел ни Лучезара, ни Березу - только  мелькнувшие,  да  и  сгинувшие  вдали
широкие спины; по одежкам он их узнал еще раньше, когда они еще били Сережу.
   Первым порывом директора было броситься на помощь; но потом он  вспомнил,
что папаши этих пятерых в случае чего могли  растереть  в  порошок  всю  его
школу, да и Сережиных родителей тоже, что они могли купить с потрохами, все,
что можно было купить и  остановился  -  нет...  направился  неспешно  в  их
сторону, чтобы они успели его увидеть и убежать.
   При этом директор чувствовал себя человеком  храбрым,  рискнувшим  жизнью
для своего друга - Сережиного отца. И вот теперь он склонился над Сережей, с
удивлением взглянул в его окровавленное лицо:  глаза  Сережины  -  это  были
святые глаза. Никогда директору не доводилось видеть таких теплых,  ласковых
глаз: на них повисла златая пелена летнего пруда и директора пробрала дрожь,
когда понял, что Сережа видит, что-то недоступное для него...
   Директор встряхнул головой, выгоняя наважденье и, стараясь не смотреть  в
эти очи, стал ощупывать мальчика,  бормоча  при  этом:  "Так,  так...  ушиб,
вывих,  перелома  нет...  слава  богу,  нос  не  сломан  -  просто  сосудики
раздроблены... ну слава богу... ну не будем шум поднимать - отведем  тебя  в
нашу школьную лечебницу; там над тобой часок поработают, все заштопают, чтоб
не таким страшным был; отведем домой, скажем - хулиганы напали. Отцу  твоему
больше и не надо знать, а то вспылит; погубит себя ни за что... не, не  -  с
теми лучше никак не связываться... Все будет шито-крыто..."
   Он брызнул на Сережины щеки талой водой:
   - Эй, очнись! Давай-ка, до школы дойдем потихоньку.
   А Сережа видел лик Березы от которого исходил такой сильный, теплый свет,
что мальчик плавал в нем, словно в небесном океане. "Мы все вместе..."  пела
она тихими волнами далекого прилива, и Сережа чувствовал себя  свободным,  и
видел, как небо раскрывается  перед  ним...  открывая,  какое-то  необъятное
таинство...
   Но вот раздался испуганный голос директора:
   - Очнись же!
   - Да, да; пойдемте...
   Директор, сожалея, что придется испачкать новое пальто, поддел  руку  под
Сережину  спину,  осторожно  приподнял  мальчика,  и  по  боковым  аллейкам,
окружным путем, что бы  никто  ненароком  их  не  увидел,  повел  стонущего,
кашляющего кровью мальчика, к школе...
   Потом Сережа,  помнил  испуганный  возглас  их  медсестры;  потом  белые,
постоянно расплывающиеся в облако стены  их  мед.  кабинета;  омывающий  его
теплый душ, потом запах лекарств, какие-то просматривающие  его  тело  лучи;
кто-то суетливый в белый халатах...
   Потом, в том же кабинете, он сидел, неотрывно смотрел в окно, на парк.
   На нем уже была новая одежда; лицо распухло синими волдырями,  руки  были
замотаны, но кровь уже не шла, и боли почти не было - только тоска по  лесу,
что был где-то за этим одиноким парком, за высящимся  над  ним  городом,  за
полем... Где-то поблизости директор изрекал для его отца уже заученную  речь
про уличное хулиганье, а отец ругался, как это хулиганье и  грозил  посылать
отныне Сережу на каждую прогулку только вместе с охранниками.  Мать  плакала
где-то рядом, спрашивала, что-то у своего сына, а он, только кивал беззвучно
головой и все смотрел в окно.
   Погода испортилась: холодный, северный ветер, нагнал низких серых туч,  в
которые примешались блекло-желтые вкрапления из заводских труб, тучи  сыпали
снегом, ветер визжал в парке и деревья гнулись - мрачные  и  унылые,  словно
наступил ноябрь. А прямо  за  окном  стоял  их  "джип"  и  там  стояли  двое
охранников - мрачных, с непроницаемыми, чуть ли  не  до  дрожи  напряженными
лицами, с быстрыми, выискивающими врагов глазками...
   Когда его провели в этот "джип", он закрыл глаза и увидел себя стоящим  в
начале аллии, над которой куполами солнценосными сходились,  увитые  молодой
листвой ветви. Потом он полетел по этой аллее,  слыша  где-то  совсем  рядом
пение Березы, а по ветвям, рядом с ним перескакивала, распушив хвост  белка,
за ней же следом - маленькие, веселые и шустрые бельчата.

                                           *            *             *

   Он проснулся только на следующий день; приподнялся с кровати, увидел свою
усталую мать, и за ней, за заснеженным окном накрытый низкими, серыми тучами
мир.
   И сразу стало страшно тоскливо, от понимания, что и ни в  этот,  и  ни  в
какой другой день не удастся ему пойти в лес, что разболелась  голова  и  он
откинулся на подушку.
   - Сереженька, как ты? - устало и заботливо поинтересовалась мать.
   - Да все нормально. - вздохнул мальчик.
   - Это хорошо. К тебе уже доктор приходил осматривал - сказал; две  недели
домашнего режима и никаких прогулок.
   - Что ж поделать. - обречено вздохнул Сережа; и взглянул на  компьютер  и
"видик"  ему  показалось,  что  они  злорадно  хихикнули:  "Вот  теперь   ты
останешься с нами на две недели..."
   Мать еще поговорила  что-то,  а  потом;  вздохнув  тоскливо,  указала  на
принесенные мультяшки и ушла к подруге-соседке.
   В квартире остались только Сережа, да котенок Томас, который сидел  около
их круглого аквариума и неотрывно глядел своими светло-зелеными глазищами за
золотистой рыбкой:
   - Томас! Кис-кис-кис...
   Котенок запрыгнул  на  кровать  и  сладко  мурлыча,  улегся  на  груди  у
мальчика.
   - Томас... Томас... - шептал  Сережа,  прислушиваясь  к  свисту  ветра  и
глядя, как снег, отлетал вниз по стеклу.
   Вдруг он увидел, что по подоконнику бегает, какая-то  маленькая  фигурка;
он вскочил с кровати, подбежал и увидел спасенную им  белку.  Увидев  Сережу
она встала на задние лапки и пискнула:
   - Открой.
   Сережа, не зная что и думать,  поспешил  открыть  балкон;  белка  тут  же
юркнула в проем, а Сережа, вздрогнув от холодного порыва тут же эту дверь  и
захлопнул.
   Котенок и  белка,  словно  закадычные  приятели,  тут  же  стали  играть;
перепрыгивать друг другу через  спину,  ходить  на  задних  лапах,  а  потом
белочка, усевшись на кресле возле Сережиной кровати пропищала:
   - Неужто думаешь, я забыла про подвиг твой,  маленький  человек?  Неужели
думаешь в болезни оставлю тебя скучать? Я все  уже  рассказа,  той  кого  ты
зовешь Светолией и она восхищена твоим поступком. Она еще отблагодарит тебя,
а пока очередь за мной... Ложись на свою кровать и  ничему  не  удивляйся...
тебе только захочется увидеть волшебство, ну а я помогу тебе.
   Сережа улегся на кровать, а белка запрыгнула  к  нему  на  лоб  -  теперь
мальчику, казалось, что там теплый блин лежит. Котенок же устроился  у  него
на груди.
   Тут мальчик увидел, что одеяло стало подниматься волной, застлало уже всю
комнату и вдруг опустилось на него...
   Исчез и вой ветра, и слабость в теле: Сережа стоял на лесной тропинке,  а
вокруг него возвышались  огромные,  покрытые  шишковатыми  наростами  стволы
сосен, дубов и ясеней, могучие их ветви переплетались  над  головой,  откуда
падал темно-изумрудный, туманный свет; пахло хвоей, земляной сыростью и  еще
чем-то древним, таинственным.
   Под ногами мальчика что-то  хрустнуло  и  нагнувшись,  он  увидел  белку,
которая только что-то разгрызла грецкий орех.
   - Ну что? - пропищала белка.  -  Знаешь  ли  последний  указ,  повелителя
древнего леса Томаса-серого?
   - Как, Томаса? - удивился Сережа. - Моего Томаса.
   - Указ Томаса четвертого, серого. - торжественным голосом поведала  белка
и тут в руке ее обнаружился свиток, который она и зачитала:
   "Нынче, поданные мои, объявляю вам следующее:  кто  из  вас  добудет  мне
рыбку золотую, из моря-океана, да принесет во дворец мой, награжу  всем  чем
пожелаете. Подпись: Томас". Вот взгляни-ка сам.
   Сережа нагнулся и увидел, что действительно то,  что  прочитала  белочка,
было написано крупными, древними буквами на желтом толстом листе, внизу  еще
красовалась печать с  короной,  а  так  же  изображение  Сережиного  Томаса,
которое мяукнуло мальчику.
   - Неплохой указ. - изрекла белочка и проглотила орех. - И почему  бы  нам
счастье не испытать? К тому же, неплохой  повод  осмотреть  владенья  Томаса
четвертого - серого. Ведь ты никогда не был здесь, не так ли? Ну, пойдем,  я
тебе все покажу.
   - Пойдем, пойдем! - прошептал Сережа, ему не терпелось  увидеть  какие-то
чудеса, а вот вопросов - что это за  место,  да  как  он  в  него  попал,  у
мальчика не возникало.
   Чувства его были как наяву - он мог трогать и  чувствовать  мшистую  кору
древних деревьев; но в тоже время, он почти совершенно не чувствовал  своего
тела и мог, если не летать, то, по крайней мере, высоко подпрыгивать.
   - Ну что же. - грамота в лапках белочки  скрутилась  и  исчезла  куда-то.
Белочка махнула пушистым хвостом и побежала впереди мальчика.
   Вскоре с большой тропы они завернули  на  маленькую  тропку,  где  Сережа
задирал голову, разглядывая огромные гнезда сплетенные среди верхних ветвей;
раз там даже зашумели крылья, от которых задрожали ветви  и  плавно  кружась
слетели несколько листьев.
   - Вот так да!  -  только  успел  произнести  мальчик,  а  пред  ними  уже
открылось широченное озеро - такое, что противоположный его  край  едва  был
виден.
   - Солнце, солнце помоги, мост из радуг протяни! - пропела белочка,  и  из
теплого неба стремительно пало мягкое пышущее  цветами  облако;  растянулось
над озером в радужный мост.
   - Здорово! - засмеялся  Сережа.  -  Только  мы  в  воду  не  свалимся?  -
спрашивал Сережа, осторожно ступая на дымчатое многоцветие.
   - Свалимся, не свалимся - не все одно - ты только не бойся ничего!
   Белочка побежала по радуге, ну а Сережа поспешил за ней.
   - Не останавливайся! Не останавливайся! -  звенел  тонкий  голосочек;  но
Сережа все-таки не удержался - взглянул вниз,  когда  увидел  под  собой,  в
прозрачной на многие метры воде, какое-то движенье: глянь, а это  русалки  -
девы  с  длинными  темно-зелеными,  синими,  или  иными,  цвета   водорослей
волосами, кружат водный хоровод.  Смеются,  а  в  центре  их  круга,  словно
пламень, колышется подводный цветок.
   Радуга под Сережиными ногами расступилась и  вот  он  уже  бултыхнулся  в
воду; тут же погрузился в эту прохладную,  пронизанную  солнечными  облаками
глубину; забулькал, засмеялся, когда понял, что не нужен ему воздух. Русалки
вместе с ним опустились на глубину, подхватили в свой хоровод, а из пещерки,
которая изумрудно сияла в подводном холмике вдруг  выплыл  водяной,  весь  в
изумрудной чешуе, с длинным  рыбьем  хвостом  и  с  выпученными,  сиреневыми
глазищами. Он пригласил  Сережу  на  пир,  однако  тут  подплыла  белочка  и
тоненько пробулькала, что они торопятся к морю-океану, дабы изловить золотую
рыбку для его величества Томаса-четвертого серого.
   - Что ж, то не простая задача.  Золотая  рыбка  -  королева  морская,  но
испытайте счастья. Проведу я вас  реками  подземными  да  озерами  до  самой
хрустальной горы, ну а уж дальше вы сами добирайтесь!
   - Спасибо, водяной! - хором благодарствовали ему Сережа и белочка.
   А  водяной,  как  свиснет  -  тут  же  подплыли  две  рыбы:  один   осетр
трехметровый, у него, между плавников  золотых  и  устроился  Сережа;  ну  а
вторая рыба - обычная щука, у нее на спине белочка пристроилась.
   Как сорвались вперед две рыбы: впереди щука летит, словно звезда  падучая
светит, позади  Сережин  осетр  златом  сияет,  а  от  скорости  то  аж  дух
захватывает: по подземным переходам, по озерам, над которыми  земля  куполом
сходится, ну а дно алмазами светит. Вылетит в таком озере  осетр  метров  на
пять из воды, метров двадцать пролетит, да и обратно в  воду  бултыхнется  -
Сережа даже и закричал от восторга!
   Но вот и хрустальная гора - под ней воды  не  текут,  вынырнули  на  свет
небесный щука, да осетр - Сережу да белочку  на  берег  выпустили,  хвостами
махнули, да и обратно, в глубь водную ушли.
   Смотрит мальчик по сторонам, диву дается: вокруг сады диковинные  -  есть
там и яблони, и груши, и  вишни,  а  есть  и  невиданные  плоды;  в  воздухе
бабочки, крыльями машут, и все красочно, да весело  от  крылышек  этих.  Над
всеми же теми садами гора хрустальная высится, а в центре той  горы,  словно
сердце живое бьется.
   Летят тут гуси-лебеди, и уж не белочка, а сам Сережа их кличет:
   - Эй, вы гуси-лебеди; перенесете ли нас через гору  хрустальную,  к  морю
синему бескрайнему?
   Подхватили тут гуси-лебеди Сережу за руки, ну а белочка, одному из них на
спину запрыгнула, там и сидела.
   Поднялись они на ту высоту, где облака словно  корабли  небесные  плывут:
глядь, а среди них и впрямь корабль  -  цветом,  то  почти,  как  облако,  а
формой, как корабль; есть и парус на котором лик солнца ветрами дуется.
   Вышел тут на палубу корабля того муж  ростом  высок,  статен,  в  красном
кафтане и в синем плаще, да с золотой оправкой; да с волосами золотистыми  и
с золотистыми же светлыми усами да бородой; а в глаза смотреть, что в  яркое
небо - нет ни в нем, ни в корабле его ни одной тени - свет один.
   Улыбнулся тот муж, приветливо рукой махнул, а белочка молвила:
   - То Дажьбог, владыка света небесного.
   - Путь вам добрый... -  то  слова  Дажьбога,  словно  колосья  теплые  да
мягкие, светом его нагретые, в Сережиной голове взросли; а корабль  облачный
вдруг стал колесницей, а впереди него два коня огнегривых на все поднебесную
раскатами вскричали, по воздуху копытами ударили,  искры  радужные  высекли;
ярко-ярко голова Дажьбога засияла, взмахнул он удилами,  да  и  понесся  над
землею, все выше и выше в небо,  и  скоро  слезой  солнечной  среди  облаков
затерялся.
   - Здорово! Здорово! - смеялся Сережа, вдыхая ветер.
   В это время гуси как раз перелетели, через  вершину  хрустальной  горы  и
открылась даль совсем уж бескрайняя, завораживающая; степная;  и  столько  в
ней покоя, и в  то  же  время  и  движения  и  мудрости  древней  было,  что
невозможно было окинуть вобрать ее разом;  можно  было  только  созерцать  и
восхищаться на эти моря трав, на залегшие среди них реки и озера, а кой-где,
холмы, украшенные, где древами, кроны которых издали подобны были  облачкам,
прилегшим отдохнуть на грудь матери  земли;  где  деревушкам,  где  городкам
небольшим, ярко-купольным, сказочным.
   - Как много цветов! Как много... как звезд на небе! Нет - даже больше!  -
смеялся Сережа, а гуси уже понесли их вниз к этому  травяному  и  цветочному
морю, и когда коснулись Сережины ноги этого ковра живого, когда разошлось от
этого прикосновения по поверхности  волнение,  словно  и  впрямь  по  водной
поверхности, услышал он голос матери...
   И цвета разом померкли, нахлынул густой серый туман, и тут же  рассеялся,
высвобождая из себя Сережину комнату, свист ветра за окном, да еще  усталое,
напряженное лицо матери склонившейся над ним.
   - Ты заснул так крепко, что  я  тебя  едва  добудилась.  -  поведала  она
негромко.
   - А белка?
   - Какая белка, Сережа?
   - Да так... - мальчик вздохнул покосился на окно; там все валил  и  валил
снег и не было за ним видно уж не только леса, но и вообще ничего. Мать тоже
посмотрела на балкон - когда она входила в  комнату,  то  ясно  видела,  как
пробежал там некий маленький зверек, хвостиком махнул, да и прыгнул прямо  в
метель...

                                                  *              *              *

   - Нет, нет, не хочу. - говорил тем же вечером Сережа,  разглядывая  диск,
принесенный ему Максимом.
   Они сидели на  креслах  друг  против  друга,  а  рядом  напряженно  замер
компьютер.
   - Ну что ты в голову себе вбил: не буду, да не буду. - надулся Максим.  -
Смотри, как тебя отделали, все лицо распухло; вот мы сейчас на монстрах пары
выпустим.
   - Максим, я понял - созерцать надо прекрасное; тогда и  на  сердце  и  на
душе легко станет, и всякие там пары уйдут. Что видишь  то  ведь  и  в  тебе
откладывается, как ты не поймешь... А так сколько времени на все это уходит;
бегаем в том аду на тусклых экранах, а жизнь вокруг огромная, необъятная. Мы
не живем: понимаешь, Максим, мы не живем, а  только  медленно  убиваем  свою
жизнь перед этими экранами.
   - Слушай, ты сам понял чего сказал? Ты это в какой  книженции  вычитал  и
заучил? Во дурак то!.. Бр-ррр... Давай-ка играть - здесь как раз на двоих!
   - Играй, если хочешь; ну а я свое слово уже сказал!
   - Ну и как хочешь!
   И вот Сережа стоит около окна; а там воет и воет снежный ветер, за спиной
орут монстры; строчит,  бабахает  Максим,  да  еще  приговаривает  время  от
времени что-то. Тяжело,  одиноко  Сереже:  только,  что  он  говорил  о  той
огромной, необъятной жизни - вот он подбежал к  окну,  желая  увидеть  ее  -
увидеть что-то вроде тех просторов сказочных, цветочных; что днем он видел -
но там только ветер свистит... Вот нервно заржал на улице кто-то несчастный;
вот вновь взвыл ветер, как выл он и за час до того,  как  он  будет  выть  и
через час, и всю ночь.
   И вновь застрекотало, завизжало за Сережиной спиной;  Максим  в  восторге
произнес: - Есть! - и тут же что-то массивное рухнуло там на землю.
   Двенадцатилетний Сережа развернулся: "Ну  ладно  -  посижу  хоть  немного
поиграю, хоть развеется тоска эта; дождусь ночи, когда вернется белка, ну  и
тогда вернусь на те поля".
   - Ладно, давай вместе! - вздохнул он, усаживаясь рядом с Максимом.
   И замелькали перед его глазами лабиринты,  и  неслись  на  него  враги  с
перекошенными, отвратительными мордами; он крушил их без числа и без  счета;
даже с яростью какой-то; стрелял и стрелял - час,  второй  -  на  глаза  его
выступили слезы, от какой-то невыразимой словами тоски, а он  в  ярости  все
крушил и крушил эти перекошенные рожи, дробил их; разлетались кишки,  мозги,
а он все метался по лабиринтам...
   Даже и Максим, сказал:
   - Ладно, хватит что ли... Давай, "видик" посмотрим.
   - Ну, давай посмотрим. - прошептал изнеможенно Сережа и следующие полтора
часа наблюдал как кто-то за кем то бегал,  пилил  на  части,  визжал;  видел
перекошенные от ярости лица; слышал ничего не значащие  признания  в  любви;
видел взрывы; видел еще что-то...
   Вошел отец и потребовал,  чтобы  Сережа  ложился  спать.  Максим  ушел...
Пришла мать, дала ему выпить лекарство и тоже ушла; заглянул  отец,  разбито
буркнул что-то.
   Темнота, ветер визжит за окном;  в  доме  ни  звука,  хотя...  вот  Томас
перебежал из угла в угол; вот плеснулась в аквариуме золотая рыбка.
   Вот раздался звук, будто по стеклу провели чем-то. Сережа уже  на  ногах;
вот бросился к окну, покачнулся, где-то  поблизости  заорал  монстр,  что-то
кровавое протянулось сквозь тьму.
   Сережа был уже в нескольких шагах от балкона; вот уже  видит  и  белочку,
сидящую  там;  среди  снега  -  на  ветру.  Она  силилась  перекричать,  все
усиливающийся, перерастающий уже в настоящую бурю вой:
   - Я не могу, Сережа! Что ты сделал?! Я не могу к тебе пройти!
   Сережа уже коснулся ведущей на балкон двери; как резкий  порыв  оттолкнул
его назад; а между стеклами вдруг хлынула  кишащая  червями  кровь.  Мальчик
закричал, а кровь уже загустела в железа, из которого продолжала  сочится  с
визгливым стоном.
   Мальчик оглянулся, обнаружил себя замурованным в железном  кубе,  который
стремительно падал куда-то вниз.
   - Выпустите! Выпустите! Белка, где же ты?!
   Он заорал, бросился к стене, принялся молотить в нее кулаками, но в  этот
миг куб уже врезался в какую-то поверхность. Весь перегнулся, брызгая кровью
мучительно разорвался и выбросил Сережу на ржавую поверхность.
   Мальчик тут же вскочил на ноги и обнаружил себя, под каким-то  рисованным
розово-серым покрывалом; во все стороны, на сколько было видно, простиралось
что-то унылое с перекошенными железными формами. А к рукам Сережиным  прирос
скорострельный бластер...
   Вот забулькала зеленая лужа, и вместе с облачком пара, выпрыгнуло  оттуда
здоровенное чудище: формой напоминающее белку, но все покрытое извивающимися
щупальцами, с хвостом усеянным шипами и, наконец, с пастью из которое вместе
с изогнутыми,  черными  клыками,  большими  кусками  вываливалась  слизь,  в
которой копошились белые черви.
   - Нет, я не хочу! - закричал Сережа. - Нет, пожалуйста! Я не хочу  никого
убивать... нет же, нет! Я не хочу видеть это!
   Но его никто не слушал: чудовищная белка прыгнула на него, и Сережа нажал
на кнопку "Огонь"; он заорал дико, покрылся потом; когда увидел, как  белка,
наскочив на его кровавые заряды, растянулась в воздухе, так будто к лапам ее
прикреплены были грузы и стала рваться, заливая все вокруг кровью...
   А Сережа побежал куда-то, желая найти выход из этого места, а  перед  ним
выскакивали все новые и новые монстры и он стрелял и стрелял в них.
   По мере продвижения  вперед  у  него  появлялось  все  более  совершенное
оружие, зато и монстры становились все  более  сложными:  вот  летучая  стая
отвратительно каркающих красноглазых  слизняков,  в  надутых  синих  животах
которых что-то переваривалось - они стали пеплом; вот подводный  туннель;  и
здесь какие-то слизняки и последний  -  самый  главный  в  этой  части  -  с
изумрудной чешуей, плюющий розовой, живой слизью - вот и он мертв, пошел  ко
дну.
   Быстрее по ржавой лестнице вверх - вот здоровенное поле и  спускается  на
него, с рисованного неба самое главное чудище: на летающим коне - у всадника
голова-череп вокруг которого бледно-желтое, словно дым из  заводской  трубы,
сияние. Он размахивает черным мечом и гогочет и визжит; вдруг вместо  черепа
стали поочередно появляться лица тех пятерых, из парка...
   Сережа в остервенении жмет на "Огонь" увертывается от ответных  выстрелов
и вот, наконец, главное чудище уничтожено, разбрызгивая кровавые  озера,  со
страшным затяжным воем падает оно на ржавую землю, и земля трясется. С  неба
падают рисованные лучики и Сережа в  холодном  поту  с  мученическим  стоном
просыпается.
   На улице уже светало. Видно - потеплело:  небо  светло-серое  и  из  него
падает слезливый не то снег, не то дождь.  А  Сережа  весь  взмок;  в  ужасе
бросился он к окну, распахнул его; часто вдыхая  воздух,  постоял  некоторое
время на балконе.
   "Что же это... да я сам виноват... нет, не смогу оставаться здесь  больше
не минуты. Побегу в лес сейчас же! Прочь, прочь из этого ада!"
   Стараясь не шуметь он быстро оделся - в доме еще все спали. Потом, уже  в
ботинках, вернулся в комнату, и дрожащей рукой вывел на листке: "Мама, папа,
не волнуйтесь - я скоро вернусь".
   Затем был стремительный бег по лестнице, по улице, по мосту...
   Вот он уже бежит по заснеженному полю; позади чуть слышно и угрюмо ворчит
пробуждающейся город,  а  впереди,  над  лесом,  светло-серая  пелена  почти
полностью разошлась, ослепительно зазолотилась, Сережиного лица коснулась.
   Но на этот  раз  мальчик  не  улыбался  солнечному  свету,  не  улыбался,
приближающимся с каждым мгновением лесу; лицо  его  по  прежнему  оставалось
мрачным, а когда ворвался в этот свежий лес, то заплакал, споткнулся упал  в
тяжелый, прогибающийся к земле сугроб...
   Вот  перевернулся  на  спину,  глядя  на  эти  тонкие   ветви   на   фоне
бело-золотистого неба, чувствуя, в голове какую-то  гудящую  преграду  между
ним и всем этим...
   -  Светолия.  -  прошептал  он  негромко,  протянул  руку  вверх,  и  вот
повелительница лесная уже склоняется над ним, медленно проводит своей легкой
и теплой, мягкой рукой по его лбу; и уходит гудение, и крики далеких  чудищ,
без следа испаряется черная кровь...
   На соседней ветке запела  птичка,  другая  ответила  где-то  тоже  совсем
близко;  вот  переметнулась,  яркокрылая  -  к  Светолии  на  плечо;  весело
зачирикала там, поглядывая на Сережу.
   Тут на Сережино плечо перепрыгнула белка, и он знал, что это та  самая  -
спасенная им. Она провела своим пушистом хвостиком по  его  щеке,  хрустнула
орешком и протянула его своей маленькой лапкой мальчику.
   - Спасибо. - поблагодарил Сережа.
   - Ну что же. - молвила Светолия. - Лооо  мне  уже  все  рассказала.  Твое
сердце такое же мужественное, как и сердца Лучезара и Березы. -  тут  лесная
дева опустилась перед мальчиком на колени и поцеловала его прямо в лоб.
   Сережа почувствовал приток сил, и все тело его  совсем  излечилось,  было
легко и, кажется, за спиной его выросли крылья, будто во сне.
   Но мальчик по прежнему не улыбался, он смотрел в эти огромные,  мудрые  и
теплые глаза цвета весны,  цвета  пробуждающейся  земли,  и  с  горечью,  со
страданием вопрошал:
   - Неужели, все творимое людьми так ужасно? Неужели, наш  путь,  названный
"техническим" столь ужасен? Неужели, впереди только мрак  да  ржавые  стены?
Неужели, все мы обречены?
   - Послушай, тогда преданье дней  далеких.  В  нем,  быть  может,  найдешь
ответ, на тот вопрос, что мучит тебя.

                                              *              *                *

   В годы стародавние жил-был человек один, и было у него три сына: старшего
звали Андреем, среднего Михаилом, а младшего Иваном.
   Старший, Андрей с малых лет любил на поле ходить, так, порою сядет там, у
простора на холмы дальние, на облака смотрит, и так  говорит:  "Вот  бы  мне
красоту эту постичь, через свое пропустить; почувствовать все это сполна, да
до людей донести". А как-то раз, забрался он  на  их  чердак,  и  нашел  там
картину: пыль стряхнул, и видит: стоит средь цветов дева красоты не  земной;
в руках букет держит. Загорелось Андреево сердце любовью  -  понял  он,  что
узнав ее узнает он и весь мир, и все через сердце его пройдет; и  сможет  он
донести все, что хочет людям.
   Побежал к отцу, спрашивает:
   - Кто ж она?
   А тот печально усмехнулся, да по плечу его похлопал:
   - Ту картину прадеду твоему, за верную службу князь наш подарил. Ну а кто
на картине этой - никто не знает не ведает. А даже, если б кто и знал -  все
одно - она мертва уже давно. Так что забудь про нее сын. Найдем тебе  другую
невесту.
   Нет, и не думает о другой невесте Андрей: повесил то полотно он в горнице
своей и день, и ночь ту деву пред собою видит; а сам рисовать учится,  чтобы
выразить грусть-тоску свою в полотнах...
   Теперь взглянем на среднего брата - Михаила; совсем не похож  он  был  на
Андрея: правда, тоже нравились  ему  поля,  да  холмы  дальние,  но  времени
любоваться на них у него не было; не было времени ему думать и о  прекрасных
девах, иного он жаждал: людям помочь, жизнь им облегчить.
   Смотрит на их мельницу ветряную, говорит:
   - Вот прекрасное изобретение; так  жизнь  человеку-землепашцу  облегчает.
Изучу науки, изобрету еще много вещей подобных, что б  жить  человеку  стало
легче, чтобы больше не мешки он таскал, а как мой брат - на поля любовался.
   Он даже и летающий механизм  пытался  построить:  собрал  всю  деревню  -
механизм его  несколько  раз  крыльями  махнул,  да  и  развалился.  Смеются
деревенские, а кто-то говорит:
   - Вот тебе урок, как всякой дьявольщиной заниматься. Нечестивые есть  все
твои железки! Точно - все это от дьявола.
   На это отвечал Михаил:
   - А ведь когда-то  и  колесо  не  знали.  Ведь  и  колесо  когда-то  люди
изобрели: так не считаете же вы теперь повозку изобретеньем дьявольским? Все
что изобретается и на благо служит не есть дьявольское.
   На том и разошлись: каждый при своем остался.
   Михаил не унывал от первой  неудачи;  сам  стал  изучать  разные  явления
природные, пытался объяснить их, а также и чертить учился...
   Наконец, младший брат - Иван.
   Еще с малых лет, любил он на сене лежать;  и  все  от  работы  отлынивал,
считал почему-то, что всякую работу за него другие могут выполнять. Мог он и
на поля смотреть - но не поэтическое вдохновенье, не силы  душевные  от  них
черпал, а только зевал, комаров отгонял, да думал, как бы побольше меда,  да
пирогов наестся. Он и на мельницу  смотрел,  да  думал  не  о  том,  как  бы
улучшить ее, а как бы не заставили его муку тащить. И все время: и  днем,  и
ночью - грезил он себя богатеем, причем он и  не  предпринимал  ничего,  для
того чтоб разбогатеть, и знать не хотел, что  для  этого  трудится  надо,  а
просто хотел разбогатеть сразу; жить до конца дней своих в  большом  тереме,
на подушках там валятся да поглощать всякие блюда. Работник он был, как  уже
говорилось, никуда не годный, да и нечего  толком  он  не  умел,  и  учиться
ничему не хотел...
   Вот, как-то раз, отправил всех их отец  в  дальний,  дремучий  лес,  чтоб
передали они доброе слово от него, старика, их бабушки, что там жила.
   Дорога в лес тот не день, не два, но целую неделю  отняла.  Зашли  они  в
чащобу темную; кругом дерева стеной стоят, мхи да коряги повсюду  темнеют  и
солнца ясного, за ветвями кряжистыми совсем не видать.
   - Ах, вижу, среди деревьев древних образ дивный! Летит сквозь тьму  мечта
моя. - прошептал Андрей и на глаза его слезы выступили.
   - Дорогу бы здесь проложить, чтобы люди не недели на обход зарослей  этих
тратили, но шли по делам своим напрямую. - говорит Михаил.
   - А мне бы поесть чего, да поспать! Кто бы меня до дома донес?  -  зевает
Иван, а сам от лени едва на ногах стоит.
   Только сказали они это - видят: от тропинки по которой  шли  они  отходит
прямая дорога, вся в крапинках золотых,  в  окончании  той  дороге  сидит  в
облачном свете дева красавица их зовет:
   - Идите, идите ко мне! Каждый получит, что хочет.
   Боязно братьям, однако, тяга к чудесному сильнее страха. Идут по дорожке:
впереди - Андрей, за  ним  -  Михаил,  последним  -  Иван,  весь  позеленел,
трясется от страха.
   Подходят к деве и сердцем чуют - сам не чистый пред ними:  стоит  дева  в
шаре,  волосы  ее  рыже  огненные,  плотные,  вверх  точно   пламень   живой
подымаются, шипят, извиваются. Лицо прекрасное, да каменное,  а  глаза,  что
дыры две в пропасть бездонную; под ногами же ее в шаре, глубина  открывается
и ревет там пламень.
   - Вижу в каждом из вас есть мечта, за которую, вы все, что угодно  отдать
можете?
   - Да. - хором братья отвечали.
   - Вот скажи, Андрей - согласен ли ты, за свою  мечту,  за  то,  чтоб  все
задуманное исполнить и, более того, встретится с той девой - готов ли ты  за
это отдать мне свою душу после смерти?
   - Готов! - Андрей отвечает, а дева с огненными волосами улыбается:
   - А ты Михаил, чтобы были и книги у  тебя  нужные  и  деньги  для  опытов
своих, готов ли душу свою отдать?
   - Ради наук, ради блага людского - готов. Забирай - черт с тобой!
   - Ну а ты, Иван, ради того, чтобы до конца века своего не в чем нужды  не
знал, и все, чтобы не пожелал, для себя тут же исполнялось - отдал бы за это
свою душу.
   - Угу, угу! - Иван кивает, да трясется весь, как лист осиновый - он то  и
не представлял, что такое смерть и душа; главное - не упустить такой шанс  -
как еще так сразу разбогатеть можно?
   - Ну что же. - засмеялась дева, да огнем изо рта дохнула. - Сейчас я ваши
желанья исполню, но и о награде не забуду;  вместе  смертью  за  нею  приду.
Начнем с тебя, Иван: твоя просьба самая легкая, улетишь ты сейчас  на  берег
моря-океана, там уже стоит дворец для тебя ; вокруг сады райские цветут, там
рабы и рабыни все сделают для тебя и никто до  конца  жизни  не  тронет,  не
потревожит твой покой. - хлопнула в ладоши и исчез Иван.
   - Теперь твоя просьба, Михаил. Со всего  света,  из  подземелий  пыльных,
всеми забытых собрала я для тебя книги; возвела дом, заставила его всем, что
в трудах научных может помочь тебе; денег для новых изысканий  в  довольстве
дала. Иди же, и ищи что-то для блага людского. - хлопнула в ладоши  -  исчез
Михаил.
   - Ты последним, Андрей, остался.  Сложнее  всего  исполнить  то,  что  ты
хочешь. Право - мертва уж ныне любовь твоя, но я перенесу  тебя  через  века
назад, прямо к ней. Дам тебе  полотно  и  краски,  а  рисовать  ты  уже  сам
научился. Согласен ли?
   - Конечно! Быстрее же! - вскричал Андрей, ибо  забыл  он  уже  и  о  цене
страшной, и о том, что перед ним сам дьявол стоит.
   Взяла тогда дева Андрей за руку, зарычала, точно стадо бычье и закрутился
лес, вверх взмыл, а они сквозь тьму, сквозь вспышки молний пролетели; и  вот
на лугу цветами усеянном остановились.
   Выпустила огненно-власая Андрея, а сама в воздухе без следа растаяла.
   Стоит Андрей на поле, по сторонам смотрит и вот видит - идет  она,  мечта
его, цветы собирает, песнь прекрасную, словно ветер весенний,  поет.  Тут  и
встретились они - друг другу сужденные, но временем разлученные.
   И  как  встретились,  так  сильнее  прежнего  любовь  в   сердце   Андрея
разгорелась; только в глаза они друг другу взглянули да и  поняли  все,  без
лишних слов.
   И с тех пор, прошла печаль в сердце художника, день и ночь рисует он, все
больше в мастерстве своем совершенствуется; вот уже люди приходят на полотна
его светлые смотреть; любуются - некоторые и по несколько часов, и уходят  с
лицами светлыми, желая сделать что-нибудь  для  других  людей  прекрасное  -
уходят, чтобы потом еще возвратится, еще раз на полотна эти взглянуть...
   А у Андрея и у девы уж дети появились; растят они их, живут  счастливо  -
сами беды не знают, а другим в беде помогают.
   Годы  летят  словно  листья  с  древа  осеннего,  кружатся  в  прекрасном
листопаде;  нет  художника  равного  Андрею,  как  природа,  в  глазах   его
влюбленных, прекрасны полотна...
   А Михаил, в своем времени, поселился в уготовленном ему доме: глядит, там
и впрямь все  книгами  учеными  заставлено,  лежат  на  полках  порошки,  да
минералы земные, и заготовлено уж всякое добро для поисков его.
   Рассмеялся Михаил, говорит:
   - Ну вот - вся жизнь впереди. Материал лежит, стоит только руку протянуть
- ну что ж, дело за мной!
   И взялся он за постижение наук. Забыл он и про еду,  и  про  все  радости
жизни; днями и ночами над  древними  книгами  сидит,  что  надо  выписывает,
кое-что и сам добавляет. Исхудал он, давно уж и света солнечного  не  видел,
все жажда постичь мир, и создать многое для благо человека затмила.
   Год напряженного труда проходит, второй - не знает он, что  такое  отдых.
Постигает он многие науки, ибо чует, что только из сплава их, сможет достичь
задуманного... Третий, четвертый, пятый года проходят - уж не похож на  себя
Михаил - щеки впали, посерела кожа, будто в темнице он эти годы провел.
   Горы книг он прочел, толстые  тетради  выписок  сделал,  постиг  мудрость
ученых древности; сам творить начал.
   Многое он изобрел, много для благо людского дал. Что-то  принимали  люди,
что-то за дьявольское принимали, и тогда едва ему удавалось от  гнева  толпы
спасаться.
   От того что приняли люди от Михаила - легче их труд стал; больше  времени
для созерцания мира появилась, для своего  совершенствования.  А  Михаил  не
унимается: одно изобретет, тут же за другое  примется  -  хочет  он  на  дно
океана опустится, до звезд в небо подняться; все болезни победить, весь труд
тяжелый да грязный с людских плеч сложить...
   Что-то ему удалось: многие болезни победил, много  механизмов  изобрел  -
еще большее не успел; смерть уж близка, а замыслов в  голове  еще  на  целую
сотню лет!
   А что же Иван? Перенес его дьявол в хрустальный дворец, на брег лазурного
моря. Здесь тихо волны о янтарный песок шелестят; жемчужины на дне  морском,
словно  сердца  живые  переливаются,  мерцают.  На  брегу   же,   у   дворца
хрустального, сады да парки раскинулись и звенят в тех парках фонтаны, между
деревьями птицы райские перелетают, трелями заливаются.  На  деревьях  плоды
круглый год растут и прекрасные девушки-служанки те  плоды  Ивану  приносят,
танец кружат перед ним. Ходят по мраморным  залам  распушив  хвосты,  словно
веера, павлины. Льется в теплом воздухе музыка небесная...
   Днем за днем лежит Иван на  подушках,  плоды  ест;  зевает,  мед  в  себя
заливает; пение слушает; ходит и по парку, на солнышке сидит, млеет. Он уж и
забыл, что такое труд, забыл и что такое люди; забыл и про  братьев,  и  про
отца своего. Забыл и про то, что дьяволу был должен.  Он  уж,  чтобы  совсем
ничего не беспокоило, уверил себя, что всегда так и было,  что  это  и  есть
жизнь, что так и будет вечно...
   Слились пустые, похожие друг на друга дни в года - года в десятилетия,  и
чем дальше тем быстрее летело однообразное время - где не  было  ни  мыслей,
ничего кроме зевания, да поглощения в себя плодов.  К  большему  Иван  и  не
стремился, и знать ничего не хотел.
   Но вот и смерть подошла: хоть и жил Андрей с возлюбленной своей за  сотню
лет, до истинного рождения своего; а все же, колдовством дьявола, умерли все
они как бы в один день.
   Вот три духа - три светоча, среди великих просторов, где нет ни  времени,
ни тьмы, ни света; между миров, между раем и адом.
   Летит из черной бездны, под ними поднимается  облако  великое;  кровавыми
молниями блистает, тысячью волчьих стай  завывает;  темны  щупальца  к  трем
братьям простирает.
   Загремели тут ветры, и голос рокочущий из тучи вопрошал:
   - Ну что, довольно ли вы пожили? Готовы ли теперь со мною в ад спустится?
   Сжалась, побледнела от ужаса душа Ивана:
   - Может не надо? - спрашивает.
   Облако только потешается; только тьмою наливается, громче хохот...
   А два брата Андрей и Михаил  не  испугались,  ибо  готовы  были  к  этому
моменту, только ярче их души  запылали;  точно  два  облака  солнечных  пред
дьяволом горят. Ему и больно на этот свет смотреть.
   Засмеялись тут они и от смеха этого, первым  громам  весенним  подобного,
отдернулся дьявол; великая сила в голосах их звучала:
   - Нет, мы не пойдем с тобой в ад! Мы свободны! Слышишь -  твой  ад  тесен
для нас; мы все равно прожжем своей жаждой творения, жаждой любви его стены!
Тебе не удержать нас, нечистый!
   Заревело, налилось от ярости кровью, черное облако; бросилось на братьев,
поглотило их, но вот они уже вырвались из него:
   - Ну что, видишь?!  Тем  чем  мы  жили,  что  развивали  всю  свою  жизнь
оказалось сильнее твоей тьмы! Отныне и навечно, мы будем свободны!
   - Ну хоть одного из вас то я возьму!  -  заскрежетало,  мириадами  зимних
вьюг  черное  облако  и  направилось  к  Ивану.  -  Уж  ему  то,  слабому  и
безвольному; проведшему свою жизнь в бездействии не вырваться от меня! О,  я
чувствую, как он боится, он не чувствует ничего кроме страха!
   Весь сжался, побледнел Иван, шепчет еле слышно:
   - Спасите вы меня, братья. Не дайте, в ад сойти!
   А они уж окружили его со всех сторон сиянием своим:
   - Не получишь души брата нашего, нечистый! Убирайся обратно в свой ад!
   Бросился на них дьявол,  да  крепко  держали  Андрей  и  Михаил,  светлым
облакам  подобные  своего  брата;  вновь  пришлось  отступить   дьяволу;   с
проклятьями, с ревом, черной горой, в одиночестве рухнул он в бездну;  ну  а
братья взмыли вверх, где разливался через всю бесконечность чистый свет"

                                                *           *           *

   Сережа смотрел на высокое небо, яркое бело-золотистое;  в  лесу  было  по
весеннему прохладно, пели птицы, ручьи, голые еще ветви;  хрустела  орешками
белочка на его плече.
   - Да, я понимаю. - прошептал мальчик. -  Не  важно  чем  ты  занимаешься:
искусством или же точными науками; рисуешь ты картину, борешься с болезнями,
или изобретаешь аппарат, чтобы подняться к звездам. Главное, чтобы это  было
во благо людям, чтобы это было во благо и всему миру. И если  так:  то  душа
изобретателя космического корабля, ничем не хуже, души великого поэта. И тот
и другой видит великую цель, и тот и другой живет - по настоящему живет. Так
я говорю, правильно Светолия?
   - Да, прав. В вас есть эта жажда созидания чего-то нового; такое уж у вас
сердце человеческое: все понять, все как-то обустроить, все изменить на свой
лад.  Просто,  нам  бесконечно  ближе   сердце   поэта,   чем   изобретателя
космического корабля; помнишь, я говорила тебе о двух путях: о душевном, и о
техническом. Вы избрали технический, вы полетите сквозь  космос  в  железных
недрах, а могли бы - оседлав солнечных драконов своего воображения. Да,  нам
горько на это смотреть - ибо, когда вы заполоните все  своей  техникой,  все
просветите своими лучами, все просчитаете -  для  нас  совсем  не  останется
места и мы уйдем из этого мира. Дело все в том, что большинство из  вас  как
Иван! Мне больно смотреть, как проходит жизнь большинства из вас:  созданные
для великого, вы погрязаете в мелочном, вы смеряетесь с этим  мелочным;  это
мелочное, в конце концов становится для вас просто жизнью. А с  этим  нельзя
смирятся; всегда надо гореть,  всегда  стремится  к  созиданию  прекрасного!
Поверь - это самый верный, для вас, людей, путь!  В  каждом  есть  жилка,  в
каждом талант, а сколькие становятся, как Иван - они, может, и трудятся,  но
трудятся без жара; без развития собственного, только, чтобы  как-то  прожить
дальше.
   В глазах Светолии сияли слезы:
   - Я вижу, что-то ты еще не понимаешь разумом; но сердцем принимаешь  все,
а значит - не забудутся мои слова. Настанет день все ты и разумом поймешь.
   - Да, обязательно! Светолия, как многому я уже у тебя  научился,  я  стал
совсем другим человеком!
   - Нет, ты больше узнал, а человеком ты остался прежнем.  Если  бы  ты  не
любил природу - мать сыру землю, так разве же бежал так ко мне  через  поля.
Если бы не было в сердце твоем борьбы, стремления к прекрасному;  так  разве
же не бушевала бы в душе твоей та борьба, что ночами бушевала?! Разве же, не
любовался ты, еще задолго до знакомства со мной статуей в парке...
   - Нимфой, в руках которой арфа?.. - Сережа вздрогнул.  -  Той  самой  где
эти... - он погладил белочку. - Но почему они такие? Понимаешь,  я  так  уже
теперь настроился - это весь наш  человеческий  мир  их  таковыми  сделал...
Почему они такие, как чудища из тех игр. Да, как те  чудища  которые  слизью
брызгают, в которых ни капли разума нет, только желание  убить,  да  желудок
свой набить?
   - Послушай еще одно сказание...

                                                  *           *            *

   В лихую годину, когда вступили в пределы земли нашей  полчища  татарские,
князья русские враждой разделены были - уж давно  враждовали,  силы  свои  в
войнах во множестве потратили, ослабли, а объединится против врага истинного
и не желали.
   И были у одного князя два сына: Святополк и Юрий;  а  также  дочь  именем
Ольга. Сынам разделил старый  князь  два  града;  только  Святополк  дележом
остался недоволен - мол Юрию лучший град достался и пошла у них вражда; были
и вооруженные стачки, грызлись они, злобу свою растили, да о власти, о злате
мечтали.
   Ольга же душой была чиста, как источник лесной; мудрость из книг черпала;
лики святые для знамен ткала, да рядом с батюшкой своим  сидела,  то  сказку
ему скажет, то песнь споет: не нарадуется сердце отцовское на дочь.
   А когда подоспели первые вести о  татарском  войске;  стали  к  отцу,  то
Святополк, то Юрий являться - стояли гордые,  красовались  перед  ним;  речи
правильные, с чужих слов заученные перед ним  говорили.  Похвалялся  каждый,
что нет ему воина равного, с гордо поднятой головой клялись, что за отца, за
владения его  не  жалко  и  головы  сложить.  В  общем,  пользуясь  случаем,
старались отцовского расположения заслужить. Ольга же сидела  тихо  в  своем
уголочке, да пряжу пряла.
   Святополк и Юрий и впрямь себя героями почитали: вспоминали свои стычки -
каждый то свои победы  помнил,  а  вот  пораженья  забывал.  Так  же  каждый
размышлял - как бы из всей этой войны выгоду извлечь: брата загубить, и  его
город себе присвоить.
   Тем временем, подошло  татарское  войско  совсем  близко  ко  граду,  где
князь-отец с Ольгой сидел; кричит гонец:
   - Видел я издали войско татарское! Что море живое: нет ему конца и  края,
все поля, все луга, ворогами запружены! Земля трясется от  их  коней;  а  от
криков птицы с неба падают!
   Услышали  про  то  Святополк  и  Юрий,  испугались;  заперлись  в   своих
городишках - сидят, размышляют, как бы все-таки  изловчиться  и  выгоду  для
себя извлечь.
   А Ольга,  как  услышала  ту  весть,  встала  из  своего  уголка,  батюшке
поклонилась и так молвит:
   - Знаю я, батюшка, как отвлечь войско татарское: хоть и  не  надолго,  но
все ж дать людям время к осаде подготовиться.
   - Как же? Сказывай, доченька моя. - тут князь вопрошает.
   - Обращусь я ласточкой быстрокрылой; со стен твоих в степи полечу; там на
просторах гуляет один конь вольный; одной меня  он  послушается;  одной  мне
позволит оседлать его. Тот конь белогривый - всем коням конь.  И  все  кони,
стоит ему только позвать, за ним поскачут. Он что молния; не по  травам,  но
по воздуху летает - быстро нагоню  я  войско  татарское:  позовет  их  коней
белогривый скакун; они все и повернут за ним. Когда-то удастся  усмирить  их
наездникам...
   - А стрел ли не боишься, доченька? Ведь метка стрела татарская...
   - Не достанут меня стрелы: быстр  конь  белогривый,  и  от  метких  стрел
убежит. Не волнуйся батюшка - все со мной хорошо будет. Только благослови.
   - Благословляю, радость ты моя.  Только  вернись,  а  иначе  не  выдержит
сердце мое.
   Поклонилась Ольга, в воздухе взметнулась  да  в  ласточку  обратилась;  в
окошко терема княжеского вылетела - только ее и видели.
   А на улице зима: ветер дует, метель воет; снег летит.  Летит  над  родной
землею ласточка и везде боль да разорения  видит:  вон  деревни  горят,  вон
города; вон люди посеченные на снегу лежит, и красный снег от их крови.
   Сквозь ветер ласточка прорывается;  быстрее,  быстрее  на  юг;  к  степям
раздольным. Час, другой, третий летит; устала, крылья болят,  ветер,  словно
нож ледяной тело рвет, но по прежнему рвется ласточка...
   Вот и степи - белые океаны; летят над ними волны снежные, ветры воют.
   Тут пала на землю ласточка - Ольгой княжеской дочерью поднялась.
   - Конь белогривый! Сослужи мне службу; спаси матерей и детей  их,  помоги
мне, а потом возвращайся к своим просторам ветристым!
   И вот вылетел из снежных вихрей конь белогривый, на колени  перед  Ольгою
встал, молвил:
   - Для тебя одной, ласточка зимняя,  службу  сослужу!  Садись  скорее:  уж
близко войско татарское от стен твоего града!
   Вот взметнулась на него Ольга, вот сорвался конь; быстрее ветра,  быстрее
птицы летит  -  снега  едва  копытами  касается.  Через  реки,  через  озера
перескакивает; леса да холмы за собою оставляет.
   И боль, тоска  на  сердце  Олином  -  опять  видит  она  города  да  села
сожженные; видит детей над родителями своими мертвыми плачущих; на морозе, у
пепелищ без хлеба стонущих. И дым плывет над  полями,  и  вороны  за  добычу
дерутся.
   Но вот и войско татарское: сзади нагнала его  Ольга  и  тут  молвил  конь
белогривый:
   - Ну, теперь держись!
   А сам на задние лапы поднялся, да такой зов издал, что  с  деревьев  снег
посыпался; и все кони татарские вздрогнули; они то тоже  в  степях  когда-то
паслись - и вот по голосу признали вожака своего.
   Развернулись все разом; да за ним - на волю бросились!
   Земля трясется, вороги ругаются, коней поворотить хотят,  да  какой  там!
Кони, точно обезумели - не слушаются своих наездников.
   Кричит тогда командир татарский:
   - Вон он конь колдовской - видите, воины, впереди скачет?!  Стреляете  по
нему из своих луков! Тому кто попадет дам пуд золота!
   Засвистели стрелы...
   У татар луки сильные, стрелы меткие да острые - нет им  равным  стрелков!
Свистят стрелы вокруг белогривого; едва он успевает от  них  увертываться  и
еще шепчет:
   - Не подымай головушки, ласточка зимняя.
   Слушает его Ольга, в спину конскую вжалась; глаза открыть не смеет -  над
головой стрелы звенят, по бокам звенят.
   Вот вздрогнул конь - настигла его стрела, но дальше он бежит, через  рвы,
через канавы перепрыгивает, конницу татарскую за собой уводит; красную  нить
за собой на снегу оставляет.
   Еще одна стрела коня белогривого поразила, но все ж, еще бежит он,  своих
братьев от городов русских прочь зазывает.
   Уже израненный он весь; весь снег за ним кровью залит.
   - Ну вот, обратись ты теперь ласточкой, да возвращайся  поскорее  в  свой
город. - из последних сил шепчет.
   Плачет Ольга, да слезами горю  не  поможешь  -  вот  последний  прыжок  и
бездыханным конь падает, но  от  него  ласточка  отлетела,  в  небо  снежное
взмыла.
   Остановились  кони  татарские,  горестно  головы  перед   вожаком   своим
склонили...
   А ласточка-Ольга, тем временем, домой вернулась; перед отцом своим голову
склонила, рассказала, как все было.
   - Ну что же, спасибо тебе доченька. На три дня ты беду отсрочила. За  это
время успеем мы к осаде хорошенько подготовиться.
   А в это время Святополк и Юрий, не сговариваясь,  в  одно  и  тоже  время
пришли в стан к хану  татарскому.  Каждый  из  них  замыслил  предательство:
решили они так  -  если  предать  свой  народ,  отдать  города  без  боя  на
разорение, так каждый в награду получит и город своего брата.
   И получилось, что они перед ханом встретились; тот на них  глядит  хмуро,
неприветливо: хоть и враг он государству нашему, но  все  ж  человек  чести,
ценит мужество, а не предательство.
   - Ладно. - говорит. - Шайтан с вами, окаянными. Коль  откроете  для  меня
ворота главного града, где отец ваш сидит - разделю  наследие,  между  вами.
Коли нет: велю вас ятаганами зарубить.
   Уж братья и не рады, что пришли; однако, делать нечего; головы в  кручине
повесили, коней своих оседлали, да поехали - думу думают.
   И говор у них, что не слова, а шипенье злобное - этой-то злобой  все  они
пропитались. Вот Святополк говорит:
   - Примет нас отец в граде своем. Ну а мы уж найдем, как ворота  для  хана
открыть.
   Так говорит, а сам только и думает, как  бы  братца  своего  при  удобном
случае зарубить. Юрий его словам кивает согласно, а сам тоже только и думает
о том, как брата родного загубить, да его имением завладеть.
   Так уж злобой сердца их пропитались, что ни отца родного, ради власти  не
жалко; ни жен, ни детей; а о свободы своей земли, что уж говорить - и  вовсе
не думали.
   Ольга же, да батюшка, все свои силы, для подготовке к битве отдают.
   Ходит Ольга среди народа простого; стоит, словно лебедушка белая, голосом
своим всех утешает, но и так вещает:
   - Доведется нам встретится с ворогом бессчетным. Если удастся отбить ряды
его - хорошо. Ну а нет - будем до последнего  стоять.  То  наша  свобода,  и
недюже нам, людям русским, на колени становится!
   Люди ее словам кивают, мечи точат...
   Тем временем, пришли к старому князю Святополк и Юрий.
   - По что вы здесь? - князь седы брови нахмурил.
   - Мы, батюшка, пришли на помощь к тебе.
   - Нет, вам место не здесь. Но в  городах  вам  врученных.  Почто  их  без
головы оставили?! Немедленно возвращайтесь, коль не хотите узнать, что  есть
гнев мой.
   Потемнели, побагровели братья от злобы, да делать нечего: поклонились, на
коней своих вскочили да уж и скачут прочь.
   - Надо какую-нибудь хитрость придумать! - скрипит зубами Юрий, да  нечего
ему в голову не идет.
   Святополк же был более хитроумным и вот что предложил:
   - Есть здесь родник в лесу. Немногие знают: по тайному ходу, он ко  граду
спешит, водой его снабжает. Коли перекрыть тот тайных ход, останутся они без
воды; от жажды скоро все перемрут!
   И поспешили они к хану,  который  уж  совсем  близко  к  городу  подошел.
Выслушал предателей хан, с призреньем на них взглянул.
   - Ладно. - говорит. - Шайтан с вами. Вот когда  сдастся  город,  тогда  и
получите свою награду.
   Перекрыли татарские воины доступ воды; сами город окружили.
   Стоит на стене старый князь с Ольгой; смотрит на поля, на леса окрестные:
лежать там должен снег белый, да вместо  снега  темный  пепел  колышется;  и
каждая частичка пепла того есть ратник татарский.
   Взглянул князь на дочь свою и молвит:
   - Ты, ведь, можешь птицей обратится. Так стань же  ей  сейчас,  высоко  в
небо поднимись, дабы стрелы татарские тебя не достали.  Лети,  лети...  -  и
заплакал.
   Обняла его Ольга, молвила:
   - Не улететь ласточке от гнезда родимого.  Да  даже,  если  и  разрушится
гнездо: вся земля родная ныне в крови, да в пепле. Некуда ласточке податься,
да и сердце не велит: до конца с тобой, батюшка, останусь.
   Тут пошли татары на штурм: лестницы к стенам приставили, по ним лезут; ну
а сверху на них уж стрелы летят, да смола льется.
   Через час пробились в одном месте на стену; жаркий бой  завязался;  кровь
по камням ручьями течет; мертвые вниз летят;  раненные  кричат,  стонут;  на
ноги поднимаются, в новый бой спешат.
   Ольга, сердцем нежная, душой любвеобильная, среди  резни  этой  осталась;
раненным помогает; из под  ног  их  оттаскивает;  и  не  разбирает  уж  кого
татарина ли, своего ли брата русского - главное, что человек.
   До вечера бились на стенах; много доблестных воинов полегло...
   Ястреб тогда по небу летел, на град с высоты своих крыл взглянул:  словно
рана черная на груди матушки земли град; из домов зажженных дым струится, из
под стен - кровь по полям растекается.
   Отступили татары, костры зажгли - словно в  море  огненном  стоят  теперь
стены, и плач горестный к самым звездам возносится.
   Ольга устала, еле на ногах держится; руки, платье в  крови  раненных,  но
заснуть не может - нет ей покоя среди горя людского.
   Возле костров бродит: дома то многие татары стрелами огненными  подожгли,
теперь люди на площадях греются; руки к пламени тянут; а в  глазах  слезы  и
говорят мало, а если говорят, то о вечном - уж знают люди, что их ждет.
   Слышит Ольга в стороне, вроде, плачет, кто - да  так  жалобно  да  тонко,
словно котенок малый. Подошла княжья дочь: видит средь  развалин  девочка  -
совсем малышка стоит.
   Забыла Ольга, что княжна, перед девочкой,  на  колени  встала;  обнимает,
слова нежные шепчет; да и не спрашивает  ничего;  и  без  того  ясно  -  без
родителей малышка осталась и  без  дома.  Видит  Ольга  -  холодно  девочке;
накидку свою шерстяную ей отдала; сама в одном платье осталась. В  княжеский
терем  повела,  там  накормила,  напоила,   согрела,   точно   дочь   родную
приласкала...
   И на следующий день и потом - всю неделю оставались татары  под  стенами;
наученные горьким опытом приступ  больше  не  шли;  ждали,  когда  защитники
изнурятся без воды, сами ворота откроют.
   Сердится хан: велел Святополка и Юрия на цепь посадить и сказать:
   - Если на девятый день не сдадутся они; так пойду на второй штурм. А  вас
велю саблями порубить; все одно, изменники, от советов ваших никакой  пользы
нет.
   Сидят в темной юрте Святополк и Юрий, прикованными цепями, шипят друг  на
друга:
   Юрий орет:
   - Все из-за тебя - ты воды перекрыть советовал! Дал бы мне меч, так я  бы
тебя...
   - Молчи! - ревет Святополк, с глазами красными, выпученными. - Ты во всем
виноват! Меньше перед ханом хвастать надо было; а до девятого  дня  они  все
равно не выдержат! Все равно передохнут все; как скелеты иссохнут!  Так  что
награда мне, а тебе одни ятаганы достанутся, братец!
   Юрий аж взвился, с цепи рвется, зубами скрипит, изо рта  его  пена  идет,
слова уж вымолвить не может; только брату своему глотку перегрызть жаждет.
   Потом, сил не осталась - все их на ругань истратили; скованные лежат, изо
рта пена идет; лица темные, страшные - все замышляют, как бы всех соперников
извести, как бы выпутаться, да еще бы выгоду из этого извлечь. Отец для  них
- золотая монета, мать - камушек драгоценный; сестра - пряжка с  жемчужиной;
родина - сундук со златом.
   А тем временем, во граде и впрямь бедствие с  водой:  источник  перекрыт;
люди бы снег в воду плавили, да давно уж  весь  снег,  от  пожаров  растаял,
давно уж на улицах только пепел лежит, а с неба ни снежинки.
   На главной площади городской Ольга к небу руки подняла; о дожде,  о  силе
ветра, песнь всей силой возвела.
   И звала она владыку ветров; птиц молила, чтоб из теплых  стран  они  тучи
дождевые призвали. Так, в пении усердном, день и ночь проходит; от усталости
уже не стоит на ногах Ольга, на колени опустилась;  небу,  месяце,  звездам,
владыке небесному о дожде молится.
   Кто видел ее тогда, молвил: вон святая, дух небесный,  из  света  лунного
сотканный, песнь горькую поет, за нас всех молится...
   И на девятый день, когда  уж  многие  совсем  засыхать  без  воды  стали,
поднялась с юга огромная, в пол неба, чернотой клубящаяся,  синими  молниями
озаряемая туча.
   Молятся татары своим богам, Ольга же кричит из последних сил:
   - Принесите на главную площадь все чаны, да бочки, какие у вас есть!
   Крикнула, да и упала -  лежит  без  движенья,  бледная,  холодная,  точно
мертвая; князь-отец плачет - слезы глотает, скорее в терем ее нести велит.
   А горожане уж чаны, да бочки на площадь  несут  -  только  принесли,  как
туча, словно выжалась над ними; всех напоила, да и все  заполненное  светлой
влагой родниковой заполнила.
   Силы та влага чудодейственная вернула; готовы люди  за  свободу  свою  до
последнего биться; ну а татарам, со  стен  велят  вовсвоясе  убираться;  все
равно - ничего, кроме пепелищ они не получат...
   В ярости велит хан татарский привести к себе Святополка и Юрия:
   - Ну, изменники, велю вас сейчас зарубить!
   Трясутся от страха Святополк и Юрий; сами бледные, от злобы иссушенные, с
глазами воспаленными; забыли о чести своей, обо всем забыли, кроме того, как
бы шкуру свою спасти. Ползают в ногах у хана, друг друга  отталкивают,  дабы
ноги его облобызать; наперебой бормочут:
   - Это все моя сестра: она злодейка-колдунья!...
   - Не знал я, что она, нечистая, тучами повелевать умеет!..
   - Прости меня, владыка; что угодно исполню!
   - Дай нож - убью чародейку!..
   - Отец ее - мой отец, а вот мать - дьяволица!
   - Ах, вы, шайтаны! - брезгливо отпихивал их ногой хан.
   - Не вели, казнить! - вопят предатели.
   - Есть замысел у меня!
   - И у меня замысел!
   - Отпусти меня во град: пусть приду во рванье, да  окровавленный;  скажу,
что дрались до последнего, но пали наши города.
   - Да: поверит, пустит нас отец; мы же  момент  улучим,  да  ворота  тебе,
владыка откроем!
   - Ты только награди меня!
   - Нет меня!
   Сморщился от  отвращенья  хан;  уж  собрался  казнить  подлецов,  да  тут
подумал, что все ж, если сослужат они службу - меньше крови прольется.
   - Ладно, получите награду по делам вашим!.. А ну-ка, воины мои, отделайте
их так, чтоб поверил князь, что последними  из  градов  павших  они  к  нему
прорвались!
   Опять ползают на коленях  Святополк  с  Юрием;  ханскую  ногу  поцеловать
хотят, он же отталкивал их.
   - Не надо нас бить, а то у нас сил ворота открыть не останется!
   - Изорвите им одежды, тела до крови изрежьте, но чтоб не было опасно  для
их жизни!
   Трясется Святополк, трясется Игорь; смотреть на них страшно, того и гляди
на части, от страха рассыплются: уж и слова вымолвить не могут.
   В тот же день, уже на закате, пробрались они к городским воротам, стонут:
   - Впустите нас скорее, за нами погоня!
   Глянули охранники - что за чудо:  сыны  княжеские  да  такие,  что  и  не
узнать:  ладно  -  лохмотья,  ладно  -  кровь;  самое  жуть   -   лица   их.
Нечеловеческие - темные, словно изнутри  выжженные;  глаза  кровавые,  стоят
трясутся, да еще шипят что-то...
   Скорее впустили их воины, к князю ведут.
   Князь от усталости  весь  исхудал;  заботами  народа  своего  мучимый  уж
несколько ночей глаз не смыкал - нахмурился, своих сынов увидев.
   - Ну рассказывайте - почто города свои оставили!
   Лгунами искусными были братья, а  чтобы  шкуру  свою  спасти  -  искренно
рассказали, как бились до  последнего,  как  единственными  в  градах  своих
остались; как с боем прорывались на помощь к отцу своему...
   Но не верил им старый князь - ибо был он человеком мудрым.
   Велел он им идти спать; а сидит думает; а в уголке все  это  время  Ольга
сидела, пряла: вот платочек какой-то спряла, в карман положила и молвит:
   - Почему ты опечалился так, батюшка, сынов своих; братьев моих  -  живыми
увидев. Разве не видишь - героями они вернулись!
   - Ах, доченька! Чисто сердце твое, не знаешь  ты  на  что  сердце  подлое
способна! Не знаешь, как дьявольская ложь все исказить может!
   - Батюшка, неужто ты что на братцев моих подумал!
   - Да, подумал. - тихо князь вымолвил. - Вот велю  гонца  на  лучшем  коне
послать! Вдруг прорвется, через заслоны вражьи - принесет весть;  впрямь  ли
города сынов пали!
   - Разреши мне, батюшка, ласточкой слетать. Весть принести, что нет лжи  в
устах братьев моих!
   - Доченька, да ты, ведь, только недавно очнулась!
   - Что же делать, батюшка, что же делать - все мы устали; но мне уж, знаю,
не заснуть. - и тихонько добавила. - Только раз, да навечно...  а  уж  перед
вечным сном - пободрствую.
   - Ну лети, доченька! - князь вздыхает. - А завтра последний бой. Пойду же
к народу своему, им в лица посмотрю. Если нужно, слово скажу... хоть, каждый
и так уже все знает...
   Выбежала на площадь Ольга, в небо ласточкой взмыла: сквозь  ночь  быстрее
ветра  ледяного  летит.  Под  ней  костров  огненное  море;  слышит   ржанье
лошадиное; слышит хохот татарский.
   Но вот город Святополка;  вот  город  Юрию  отданный  -  стоят,  к  осаде
готовятся. Слышит Ольга в них говор русский; все поняла;  хоть  и  не  хочет
сердцем верить, а поняла...
   Горестный вопль в звездном небе раздался: вздрогнули те воины  татарские,
да люди русские, которые слышали. И шептали русские и татары:
   - То не птица, не зверь, не человек - то сама смерть кричит. - и  поближе
к своим огням жались. А Ольга стрелой в  град  к  батюшке  летит,  ласточкой
прямо в залу ворвалась,  девичий  облик  приняла;  перед  батюшкой  на  полу
рыдает, трясется; слова, от боли душевной, вымолвить не может.
   Все и без слов понял князь.
   - Что ж, за таких сынов - мне позор! А ну вести ко мне изменников!
   А в это время над лесами, над полями войском татарским заполненными, заря
кровавая уж полыхала; уж полки строились. Ждали, когда ворота откроются,  ну
а хан впереди всего войско на вороном коне золотым  ятаганом  помахивал,  на
стены смотрел...
   Когда влетела в терем княжеский Ольга-ласточка, когда к  батюшке  в  ноги
пала; Святополк и Юрий уж к воротам  прошли.  Там,  у  подъемного  механизма
несколько стражников стоят. Видят -  княжьи  сыны  идут.  Недолюбливали  они
Святополка да Юрия, знали об их грызне,  но  о  каком-либо  предательстве  и
помыслить не могли. Стоят напряженно, ждут, что князья скажут:
   - Успокойтесь, пока все спокойно. - им Святополк говорит и  сосем  близко
подходит, уж и руку к мечу своему поднимает.
   А тут со стен и кричат:
   - Началось, братии! Идет на нас море нечистое!
   Развернулись охранники на тот крик; ну а предателям только того  и  надо:
выхватили, окаянные, мечи да и порубили тех мужей в спину - никто и не  ждал
такого злодейства неслыханного; никто и не понял в чем дело.
   Только видят: ворота открыты и летят в них конники татарские  без  конца,
без края. Все люди, и князь, и Ольга -  все  чуют,  как  земля  родимая  под
землями трясется; все  слышат,  как  воздух  морозный  криками  ненавистными
полнится.
   Ворвались в град татары - впереди всех хан, золотым ятаганом  помахивает,
крови, волк степной, жаждет. Бегут  к  нему  Светополк  и  Юрий,  от  страха
трясутся, каждый визжит:
   - Это я ворота открыл, мне награда!
   - Верю, верю! - усмехнулся хан. - Обещал я каждому награду  по  заслугам.
Получите же, предатели родительского дома! Вот тебе!.. Вот и тебе!
   Взмахнул ятаганом - Святополка зарубил; второй  взмахнул  -  Юрия.  Те  и
молвить ничего не успели - да им и нечего было говорить...
   А на улицах сеча началась. На каждом шаге, на каждой  пяти  земли  завалы
тел оставались. Каждый русский, за десятерых, за сотню дрался; жены за детей
своих дрались; дети за матерей, за отцов. Страшен был тот бой.
   Летел черный ворон по небу: видел вскрылась  рана  -  из  ворот  кровавые
потоки все поля окрест залили; в небе вместо света дня - кровь сгустилась...
   Сталь звенит, люди зубами скрипят, в смерть бросаются, но не отступают ни
на шаг: где стояли, падают телами врагов окруженные, ятаганами изрубленные.
   Великие потери несет войско татарское, рассвирепел, глядя на то хан:
   - Никого не жалеть! То не люди - то все шайтаны!
   Никто и не молил о пощаде; вот  остались  стоять  перед  теремом  княжьим
последние бойцы; все меньше и меньше их.
   Вот три фигурки, черным морем окруженные остались: старый  князь,  Ольга,
да еще та девочка, которую в холодную ночь согрела княжна.
   Больше никого во всем городе не осталось - все иные уж кровь  свою  полям
родным отдали. Плачет старый князь:
   - Где вы братья мои, князья! Почто не соединили свои рати  супротив  сего
моря черного! Вижу горе простого народа; вижу дым кровавый! По  тебе,  земля
родная, разъединенная, кровью затопленная, но,  все  ж,  сынами  и  дочерьми
своими прекрасная - по тебе сей плач!
   Трое морем окружены стоят они, и говорит князь Ольге:
   - Я умру, как и все люди мои - с мечом в руках: но  почто  умирать  тебе,
молодой! Ты ведь так много, для свободы своей стороны совершить еще  можешь!
Почто умирать так скоро! Лети, ласточкой! Молю, доченька!
   - Ты, батюшка, говоришь я молода, но девочка эта еще моложе. Так пусть же
она и летит!
   Нагнулась к ней, в очи, взглянула; и тихо, но проникновенно  той  девочке
шепнула:
   - Ты лети сейчас ласточкой быстрокрылой! Лети от  дымов  дальше;  лети  в
леса глухие, темные! Возьми мою силу колдовскую и вот это... - вынула  Ольга
из кармана платочек, который, вышила последнем.
   И на платочке том не колдовством, но силой души Олиной вышит был  простор
стороны ее родной, там и поля колосистые, и реки, и леса, и горы дальние  за
ним; над всем простором том небо златистое и в небе  том,  над  всею  землею
раскрыла крылья ласточка - точно живая, того и гляди слетит с платка, в небо
устремится.
   Вокруг воины татарские шумят: рады, что захвачен город, а они  живы.  Сам
хан татарский кричит, чтоб сдавались последние трое.
   - Ну, прощай, родненькая. - шепнула Ольга, поцеловала на прощанье девочку
и с поцелуем тем в уста ее колдовство свое  вдохнула,  отдала  ей  платочек:
глядь, а девочки уже и нет - маленькая, юркая ласточка в  небо  взметнулась,
да и затерялась сразу в выси...
   А там, над главами их, уж нет крови - одна синева, да такая чистая, такая
прозрачная, что кажется; сквозь нее и иное, вечное небо видно.
   Легко на душе и Ольги, обняла она отца, потом в молитве смиренной к  небу
руки воздала - тут и зарубили тела их ятаганами.
   Город назвали злым и дабы и памяти о нем не осталось, сожгли там все, что
можно было сжечь, а все что нельзя - разрушили, с землей сравняли.
   Узнали про то жители других двух  городов  княжества  -  тех  самых,  где
правили когда-то Святополк, да  Юрий;  узнали  про  предательство  подлое  -
сместили приспешников тех князей недостойных; поставили в  начальники  людей
преданных.
   Вспоминали про Ольгу и до последнего бились; вновь кровь поля заливала, и
вновь на каждом шагу завалы из тел вражьих громоздились.
   - Шайтаны, а не люди! - неистовствовал хан и велел  те  два  города  тоже
сравнять с землей. Бывший же при хане мудрец сказал тогда:
   - Через век или через два, свергнут они твоих потомков, хан; воспрянут  в
новых силах, объединенные. Всегда, пока будут гореть среди них такие сердца,
как у той княжны, будет сиять славой сия земля.
   Вздохнул хан, взглянул на свое обмелевшее море и ничего не сказал.
   Что же касается  девочки,  спасенной  Ольгой,  то  она,  слушаясь  совета
молодой княжны, долетела до дальних и  дремучих  лесов;  с  высоты  небесной
увидела над лесными далями дымок печной, да и осталась в той деревеньке.
   Вскоре стали приходить туда люди, от ига свободы  ищущие;  построили  там
село, а потом и крепость.
   Из девочки выросла прекрасная, сильная сердцем  девушка.  Всегда  помнила
она княжну-Ольгу и платочек с ласточкой у самого сердца хранила.
   Мудростью,  добродетелью  и  отвагой  заслужила   она   уважение,   стала
правительницей в той крепости; организовала сильные отряды, во главе которых
совершила до конца своей жизни много славных деяний во благо отечества.
   Но это уже другая история.

                                            *              *               *

   Лес шумел, со всех сторон слышалась капель. Светолия, когда  ступили  они
на озерный лед, под которым плавно передвигалось злато, молвила:
   - Теперь до ноября не будет снегопадов; но с каждым  днем  все  больше  и
больше света из поднебесья будет литься.
   - Хорошо бы... - улыбнулся солнечному ветерку Сережа. -  Да,  конечно,  я
понимаю: в любые времена  находились  такие  предатели,  подлецы  -  неважно
терема их окружают иль наши домищи - все равно сердце у них подлое. И во все
времена были прекрасные люди; как Лученица, как Береза,  как  княжна  Ольга.
Спасибо, спасибо тебе Светолия: после слов твоих - полегчало на сердце.
   Поглощенный своими чувствами, Сережа и не заметил, как расступились  пред
ними березы, как потом вошли они в золотое облако у корней дуба - вот уже  и
прекрасный зал.
   По стенам стекали резвые ручейки и по ложбинкам в светло-бирюзовом  полу,
сливаясь с водами фонтана, спешили в лес.
   Сережа подбежал к фонтану и испил из него, отчего за спиной  его  выросли
крылья и он, чирикая, пронесся по залу, и уселся на плечо Светолии.
   Он не пугался, не удивлялся; просто, открывал мир  почему-то  скрытый  от
него ранее - живущий по своим непонятным для него, но  (как  он  чувствовал)
более гармоничным законом.
   - В прошлый раз я обещала  познакомить  тебя  со  своими  белыми  мышами.
Хочешь ли? - спрашивала Светолия, поглаживая птичку-Сережу.
   - Чик-чирик! Конечно!
   По ступеням окруженным бирюзовой глубиной, Светолия опустилась  в  весьма
просторную залу, стены которой покрывали  переплетенные  корни  дуба.  Среди
этих корней видны были маленькие дверки, из которых сильно пахло сыром;  так
же, в центре залы сияло око-озерцо, наполненное чем-то столь же  ярким,  как
плоть солнца.
   Вот дверки стали открываться и из них  выбегать  белые  мыши  с  золотыми
глазами, каждая метровых размеров, каждая стройная как голубка небесная.
   - Сережа, Сережа! - пропела одна из мышей. - Хочешь  ли  продолжить  свое
путешествие за золотой рыбкой?
   - Хочу, чир-чирик!
   - Тогда - лети в солнечное око!
   Сережа пронесся над мышами; чирикнул каждой из  них  приветствие,  а  они
махали ему лапками.
   - Мы скоро встретимся! - пискнула одна из мышек.  -  Там  и  познакомимся
поближе!
   Сережа бросился  в  солнечную  плоть,  которая  распахнула  ему  объятия,
вытянулась к нему из центра залы, и вот он уже обнаружил себя стоящим на том
самом, широком травянистом раздолье; которое так жутко  обратилось  ночью  в
ржавый, полный чудищ лабиринт.
   - Ну что теперь куда. - не спрашивал, а  просто  так  говорил  Сережа;  и
хоть, белка побежала впереди, указывая дорогу  к  морю,  мальчик  чувствовал
себя свободным - по настоящему свободным! Его не пугало, что он  в  каком-то
ином мире - это мир был таким же родным, близким, как и лесной мир. Главное,
что он был самим собой, и его окружало, то,  что  он  хотел  бы,  чтобы  его
окружало.
   Вот белочка запрыгала по лепесткам  цветов  и  Сережа,  рассекая  грудью,
колышущееся море побежал за ней. Несколько раз он падал, и со смехом катился
по теплой земле; тут же вскакивал и бежал за нею  дальше.  Так  продолжалось
час, а, может, и много и больше - счастливые забывают,  что  есть  время;  а
усталость, если  она  и  была  до  того,  так  вылетела,  через  оказавшиеся
обнаженными ступни в благодатную, мягкую землицу.
   Тут под ним открылся овраг, по дну которого спешил весьма глубокий поток.
Сережа, позабыв, что он уже не птица, прыгнул, взмахнул руками,  намериваясь
перелететь десять метров до другого берега и, конечно же, погрузился в воду;
белочка забарахталась с ним рядом и Сережа, первым делом, посадил ее себе на
плечо...
   Впереди стремительно  приближался  маленький  мостик,  перекинувшийся  из
одного склона оврага в другой, в одном локте от воды; на мосту  мальчик  еще
издали заметил метровых белых мышей с золотыми глазами. Они бросили, похожую
на паутину  сеть,  которая,  однако,  оказалось  достаточно  прочной,  чтобы
выдержать ухватившегося за нее Сережу.
   И вот, совсем скоро, мокрый еще мальчик сидел, заполняя собой  почти  зал
мышиного короля, сидел перед его сырным троном, весьма высоким для мышей, но
достаточным, чтобы золотые, глубокие глаза мышиного короля оказались как раз
вровень с Сережиными.
   - Ты уже познакомился с братьями моими во дворце СырСветолии.
   - Светолии. - поправил его Сережа.
   -  Не  забывай:  имена  лишь  созвучие  звуков,  обозначающих   живой   и
бесконечный мира. Мы зовем ее Сыролией, ибо сыр для нас не  просто  еда,  но
дар небес; он не только придает нам сил, но  и  возносит  к  самым  звездам.
Говорят, что в каждой головке сыра сокрыта целая вселенная...
   - Дайте я угадаю. - перебил его  Сережа,  который  едва  сдерживал  себя,
чтобы не броситься из этого тесного для него зала, на поля, на приволье  под
светлое небо. - ...Я почти  уверен,  что  вы  ждете  от  меня  какого-нибудь
подвига; чтобы я отправился куда-то и добыл что-то.
   - Тебе придется сразится...
   - Ну так я и думал! Где же змей?
   - Змея не будет. Отчасти это и твой мир Сережа... Сейчас  я  должен  тебе
кое-что показать - это совсем не приятно, страшно даже; но ты должен увидеть
кое-что.
   Из залу они прошли, в просторную даже по Сережиным меркам залу; несколько
стоявших там мышей поклонились, своему королю. В центре зала застыла  водная
гладь, а купол и стены были покрыты изумрудным налетом.
   Сережа смотрел на фигуры, которые рядком лежали возле воды.
   Он узнал водяного и русалок; узнал многих зверей, и  даже  уток,  которых
видел в прошлый раз, когда приходил в этот мир. С ужасом понял  Сережа,  что
все они мертвые, все накрыты  белыми  саванами,  но  и  под  саванами  видны
страшные раны...
   - Что случилось?
   - Ты случился, Сережа. Или забыл, как с безумными  глазами  рухнул  сюда;
как в руках твоих менялось оружие, как ты жег, рвал этим  оружием  тех,  кто
стремился к тебе на помощь?
   - Да нет - это не может быть! Это был сон!
   - Но и прошлое виденье было таким же сном.
   - Но ведь то был иной, уродливый мир!
   - Понимаешь, этот мир есть, отчасти, твое воображение. Только, все дело в
том, что все живущие в нем живут своей  жизнью,  в  независимости  от  тебя.
Просто мир этот ближе всего твоему разуму и здесь ты наделен великой  силой;
все, что пожелает твой мозг исполнится. И вот, в прошлый раз ты пришел, а  в
голове твоей была какая-то каша...
   - Да - все эти морды перекошенные передо мной прыгали! Что же я сделал  с
русалками с водняным...?!..
   - Твой мозг создавал образы, искажая тех, кто стремился к тебе на помощь.
Твой мозг создавал оружие, которым ты и разил их - разил по настоящему,  ибо
такова твоя сила.
   - Но... но... - Сережа заплакал. - глядя на прекрасные  лики  русалок.  -
Какие же вы настоящие?
   - Ты видишь нас в зависимости от состояния души. Сейчас - видишь  в  меру
своего нынешнего развития, с высоты  ступени  на  которой  стоишь  -  белыми
мышами с золотыми глазами. Разовьешься - увидишь этот мир иным -  еще  более
прекрасным. Падешь - разрушишь здесь все и мы не сможем тебе противится - ты
бог этого мира, хоть в нас и нет поклонения тебе.
   - Но с кем же мне предстоит сразится?
   - С самим собой, Сережа.
   - Как?!..
   - Тебе придется сразится с ним: он в самом тебе  -  в  твоем  отравленном
разуме, Сережа!
   Сережа протянул руки  к  мышиному  королю,  но  было  уже  поздно:  стены
рассыпались в прах. Мальчик закричал, когда увидел  вокруг  мрачные,  ржавые
развалины.
   Неожиданно он понял, что совсем рядом стоит кто-то полупрозрачный.
   Первым желанием мальчика было, чтобы появилось у него оружие, которым  он
мог бы от этого призрака защитится.
   Оружие у него появилось, зато он почувствовал, что слабеет, противник  же
напротив налился цветом, задвигался и теперь Сережа понял, что призрак - это
он сам, со впавшими после проведенных  у  экрана  часов  глазами  в  которых
напряжение, желанье обезопасить себя; желанье перебить всех чудищ.
   - Нет! Нет! Это не правда!
   Призрак стал меркнуть, но тут  из  какого-то  дыры  в  земле,  выпрыгнуло
омерзительное чудище, все  усыпанное  клыками,  все  покрытое  глотками,  из
которых вырывалось зловоние.
   "Убить чудище, чтобы ничего не осталось от  него!"  -  от  этого  желанья
закружилась голова, в глазах потемнело, призрак же налился темным цветом;  в
руках его блеснуло оружие.
   "Еще немного, и призраком стану я!" -  понял  мальчик,  без  сил  упав  в
какую-то грязную лужу, под рисованным быстро плывущим небом.
   Перед  глазами  мелькали,  навертывались  друг  на  друга  тысячи  старых
образов; мириады лабиринтов по которым он бегал когда-то; мириады  выстрелов
по чудищам и кровь, кровь повсюду...
   Мальчик застонал, обхватив голову покатился по твердой,  холодной  земле;
при этом он стонал: "Всего  этого  нет...  все  это  с  экранов  -  мертвое,
холодное; загоняющие в рамки этих экранов! Нет я хочу быть свободным!  Прочь
кровь из моей головы!"
   Но ничего не происходило - пожалуй, слабость еще больше усилилась от этих
отчаянных выкриков. Он уже не мог пошевелится; лежал глядя  на  однообразное
небо и чувствовал, как медленно утекает в отмороженную, ржавую землю.
   "Небо... небо..." - шептал он едва слышно, зато уж чувствовал как не он -
но призрак его, вооруженный оружием, жаждущий пройти еще  сотню  лабиринтов,
размолоть сотню этих отвратительных, склизких созданий -  как  двойник  этот
заряжает оружие и уж стреляет в кого-то, отчаянно визжащего.
   Мальчик крепко зажал уши и зашептал: "Ведь, всего этого нет. Ведь  -  это
рисованное небо - просто соринка  пред  истинным  небом!  Вот  облако:  гора
весноносное! Какое же ты было огромное, живое; как хорошо смотреть  на  тебя
было!"
   И тут Сережа ясно представил себе - это облако. Он просто закрыл глаза  и
представил; а потом,  когда  открыл,  оно  такое  прекрасное  уже  плыло  по
рисованному небу.
   Оно  рассекала  эти  однообразные,   безжизненные   линии,   точно   плуг
исполинский; словно шел там, по небу, некий могучий пахарь и  вдавливал  это
мягкое облако в блеклые, экранные цвета и разрезал их...
   Вот все небо разошлось и льется на Сережу  свет  неба  истинного:  нет  -
теперь свет этот показался мальчику через чур ярким: вот наступил  закат,  а
следом - звезд живые пылинки высыпали - миров бездна,  просторов  бескрайних
глубина.
   Понял Сережа, что окружают его поля, представил их  себе  ясно:  далекие,
нагретые  благодатным  солнцем  за  день,  медленно  на  ветру  колышущиеся;
вздохнул тихонько,  впрямь  почувствовал  ароматы  этих  полей;  разжал  уши
услышал шелест трав; пение кузнечиков, и  тихий,  и  радостный  предсмертный
стон кого-то.
   Поднял голову: и впрямь вокруг травяное  раздолье  колыхалось.  Опять  на
землю лег, смотрел на звезды,  и  все  новые  и  новые  крапинки  средь  них
открывал, а как представлял себе, сколь велики на самом деле эти  "крапинки"
да какие до  них  просторы;  так  улыбался  восторженно  и  вдыхал  медленно
опадающий из этой выси ветер.
   Потом, он закрыл глаза и обнаружил себя стоящим в зале, где беседовала  с
метровыми мышами Светолия.
   - А, вот и вернулся.
   - Так здорово, Светолия! - воскликнул Сережа. - Совсем недавно  все  было
так мрачно, а теперь... Светолия, после этой схватки я еще лучше все  понял!
Еще больше твой лес полюбил! Пойдем скорее  погуляем  там,  среди  деревьев!
Ведь сейчас там солнце светит?! Да ведь?!
   В том, что там действительно светит Солнце,  Сережа  убедился  уже  через
несколько минут, когда птицей  быстрокрылой,  ласточкой  весенней  из  залов
выпрыгнул!
   Нет - он не боялся подняться над островом, да и над всем лесом.  И  вовсе
не удивлялся он всему этому: все выше над  землею  взмывал  -  он  радовался
жизни!
   Вот увидел, вдали у горизонта облачко, и понесся к нему. Какой  красивой,
какой многообразной открылась ему тогда земля-матушка!
   Он долетел до облака, пронесся по его белым граням, а потом поднялся  еще
выше, вдыхая в себя ветры; распевая птичьи песни...

                                             *              *              *

   Через несколько часов он уже стоял  перед  мамой,  а  она  с  ужасом  его
разглядывала, и, едва не плача, усталым голосом, спрашивала:
   - Ты где ж был?
   - Я в лес ходил...
   - Что?!
   - Да... то есть не в лес; то есть так... по улице, в общем.
   Мать всплеснула руками и вздохнула устало.
   - Но у тебя никаких следов на лице не осталось!
   Сережа взглянул в зеркало и обнаружил, что, действительно, никаких следов
от побоев не осталось. Напротив, он выглядел совсем здоровым - таким,  будто
несколько часов провел где-то в чистом поднебесье...
   Мальчик неопределенно пожал плечами.
   - Ну так вот, слушай! - продолжала усталая мать. - Я и так  за  тебя  все
свои нервы потеряла. Не знаю, где ты там шлялся, но отныне такого больше  не
повторится! С отцом я уже поговорила:  отныне  двое  охранников  будут  тебя
сопровождать!
   - Где?
   - Да везде!
   - Нет, мама!
   - И слушать тебя не хочу, Сережа, особенно после сегодняшней выходки! Это
что же: просыпаешься, значит, утром, входишь на столе записка:  "Мама,  папа
не волнуйтесь - я скоро вернусь"... И целый день ты где то шлялся! Это после
того, как тебя какие-то  подонки  отделали!  Что,  думаешь,  я  должна  была
думать!.. Нет, ты совсем, должно быть, глупый, Сережа!..  Фу,  все  нервы  с
тобой вымотала: по крайней мере до лета, будешь ходить по  улицам  только  с
охранниками!
   Сережа пытался возражать, но мать устало, но твердо стояла на  своем.  За
этим спором их застал вернувшийся с работы отец - усталый и  вымотанный.  Он
даже и не заметил, что на Сережином лице не осталось следов побоев, покрутил
у него перед носом кулачищем и сообщил, что охранники его будут сопровождать
везде и повсюду, а если он станет возражать, так вообще попадет под домашний
арест (отец говорил вполне серьезно).
   Той ночью Сережа огромной черной тучей летел  над  землей,  сыпал  в  нее
молниями и ревел громами. Свод неба пред ним завесился непроницаемым  темным
куполом, который, чем больше сыпал молниями Сережа и чем больше  громыхал  -
становился все темнее, земля же под мальчиком  погружалась  во  мрак,  будто
наступило затмение.

                                              *             *               *

   Отец обещал, что охранники будут следовать за Сережей везде за  пределами
их квартиры - так и вышло.
   Шел ли он по улице, шел ли в школу, или из школы - повсюду, в двух  шагах
за ним следовали две  верзилы,  всегда  напряженные,  окидывающие  весь  мир
мрачным взглядом, выискивающих  в  каждом  скрытых  врагов,  да  к  тому  же
молчаливые - все их разговоры сводились к однозначным, тупым репликам.
   Охранники раздражали, конечно, Сережу; и он, после  нескольких  неудачных
попыток найти с ними хоть какой приятельский язык, стал откровенно над  ними
издеваться.  Так,  например,  шли  они  по   улице   -   Сережа   неожиданно
останавливался - верзилам ничего не оставалось, как тоже останавливаться, да
и стоять с ним рядом по нескольких минут - Сережа смотрел  на  тучи  или  на
облака, верзилы же переминались с ноги  на  ногу  и  бросались  по  сторонам
напряженными взглядами. Потом Сережа срывался с места, со всех ног бежал  по
каким-то подворотням, по городу, куда глаза глядят  -  только  не  в  лес...
Охранники топали за ними; иногда начинали ругаться, но все  же,  никогда  не
отставали.
   Так прошли три мучительных недели. Наступил апрель, и весна цвела во  всю
силу: землю и ветви покрыл  легкий  зеленый  налет,  последние  льдины  были
унесены течением рек, а пение птиц лилось с каждого дерева, даже,  казалось,
с каждой ветви; все радовалось, все поднималось к солнцу, как и тысячу,  как
сто тысяч лет назад.  Вот  только  отделившийся  от  всего  этого  город  по
прежнему ворчал угрюмо, коптил небо ядовито-желтыми парами, да еще сбрасывал
в реку какую-то ядовитую гниль.
   И Сережа, к ужасу своему понимал, что заточен в городе, ведь, пока за ним
следовали охранники, он никак не мог пойти к Светолии.
   Как-то раз, вместе с Максимом шел он  по  улице.  Апрельское  солнце  уже
обсушило асфальт и теперь разливало тепло по коже, ласкало волосы - и  никак
не хотелось уходить от этих лучей в тень -  так  они  соскучились  по  этому
свету за  зиму.  Также  радовался  апрельскому  солнышку  и  Томас,  который
пристроился на  Сережином  плече.  Зато  оставались  мрачными,  по  прежнему
напряженные охранники  -  для  них  не  существовало  весны  -  выглядывание
каких-то врагов - вот что занимало их в окружающем мире.
   - Как же я хочу сбежать от них! - чуть ли не плача, шептал на ухо  своему
другу Сережа. При этом он знал, что они вышагивают в трех шагах позади -  за
послении недели, он научился точно определять расстояние до них.
   - Есть у меня тут один замысел. - прошептал Максим.
   - Какой же?! - воскликнул Сережа чуть громче, чем  следовало.  Во  всяком
случае он вздрогнул, и переспросил значительно тише: - Какой же замысел?  Ты
только потише говори.
   - А замысел вот каков. - дальше Максим зашептал Сереже прямо  на  ухо.  -
Метро. Понял? В метро ходят толпы народа, там мы  сможем  затеряться.  Пусть
только эти гориллы попробуют нас там найти.
   Сереже не разу не доводилось спускаться в метро: в школу он ходил пешком,
ну а если требовалось съездить в какой-нибудь  отдаленный  район  так  возил
отец на своем "джипе".
   Мальчик согласно кивнул:
   - Здорово! - и опять шепотом. - Хоть бы на денек от них вырваться. Все бы
отдал, чтобы...  -  он  замолчал,  покосился  на  заподозривших  неладное  и
подошедших еще ближе, настороженно слушающих верзил.
   Ребята замолчали и молчали до тех пор, пока не завизжала отчаянно, словно
ее, одинокую, сдавливал некий великан - машинная сигнализация. Тогда  Максим
шепнул:
   - Прежде всего: больше всего народу в метро вечером - тогда все с  работы
возвращаются. Часов семь...
   - Хорошо, а под каким предлогом?
   Максим взглянул на верзил, которые с напряженным, мучительным подозрением
разглядывали надрывающуюся сигнализацию.
   - Этим то гориллам... А ничего им не будем говорить. Нет скажем,  просто,
что хотим одну станцию для разнообразия проехать.
   Испуганное визжание  сигнализации  неожиданно  оборвалось,  словно  палач
отрубил ей голову, и на ветвях разросшейся над улочкой березы зашелся долгой
и восторженной песней соловей.
   Через два часа, небо стало темно-голубым, и с запада  стала  расползаться
по нему светло-бардовая пелена. Что-то дикое творилось на оживленных улицах:
люди стремительно шли, проносились машины,  и  вновь  люди,  кто-то  куда-то
заходил, кто-то откуда-то выходил: и никто не  хочет  чувствовать  в  полной
мере весну. Все ревет, грохочет, перемешивается - словно весь город охватила
предсмертная агония.
   Сережа представил как спокойно сейчас на поле.  Как  медленно  наливается
закатом  небо  и  какой  должна  казаться  безумной,   похожей   на   агонию
города-прыща вся эта вечерняя, тленная суета. От ясного  понимания  этого  -
мурашки по его коже пробежали и еще сильнее захотелось туда - на поля, в лес
- к сказкам, к тишине живой...
   Они подошли к  станции  метро  из  дверей  которой,  словно  под  напором
вылетала серая, усталая масса.
   -  К  экранам  бегут.  -  прошептал  Сережа  и  почувствовал,  как   игла
раскаленная в сердце кольнула.
   - Что ты? - переспросил Максим.
   - Да так, ничего...
   Охранники, глядя на людские массы, раздраженно поморщились. Один  из  них
обратился к Сереже:
   - Мы в метро не пойдем.
   - Нет, мы в метро пойдем. - решительно возразил Сережа.
   - Ну не положено. - как-то обиженно пробасила туша.
   - Где записано, что нельзя?
   - Нельзя, не полагается, не положено.
   - Так, а мы вас и слушать не станем. Просто пойдем в метро и все. Что  вы
нас: скрутите, домой поволочите? Вас самих тогда скрутят, а мы  скажем,  что
вы бандиты, хотели нас похитить!  Разбирайтесь  потом  сами.  -  Сережа  был
настроен довольно агрессивно. Он действительно жаждал вырвать этим  вечером,
так как был истомлен городом и присутствием этих двоих  не  желающих  ничего
знать, кроме бесконечного высматривания и напряжения.
   - С отцом будет разговор серьезный. - начал было скучным и грубым голосом
зудеть второй охранник, но ребята уже не слушали: они повернулись  и  быстро
зашагали к дверям, в которое всасывался человеческий стремительный поток.
   Томас испуганно вцепился Сереже в плечо, а тот, оглядываясь по  сторонам,
говорил Максиму:
   - Ну, давай - показывай. Я здесь ничего не знаю.
   Когда они спускались по эскалатору в разодранную туннелями  плоть  земли,
Максим шептал:
   - Верзилы на ступеньку выше нас: вон стоят - глаз не сводят. Ну,  ничего:
сейчас мы дадим деру. Ты главное слушай: сходим сейчас с "лестницы" медленно
идем вдоль платформы, когда электричка подходит все идем-идем, а вот,  когда
голос услышишь: "Осторожно, двери закрываются", подожди  еще  секундочку,  а
потом в эти самые двери и прыгай. Здесь, главное, не упустить момент. Я  это
в одном "боевике" видел.
   Так они и сделали: сошли с эскалатора и медленно пошли  вдоль  платформы.
Народ клубился вокруг, голоса  сливались  в  единый  гул,  а  за  мельканием
серо-темных тел  невозможно  было  уследить  -  словно  кто-то  стремительно
перекручивал "кубик-рубик", да так стремительно, что едва пар не шел.
   Позади сопели охранники.
   - Слышь: давай на центр станции выйдем.
   Сережа ничего не отвечал; шел совсем рядом от края  платформы.  Вот  стал
нарастать рев и мальчик увидел, как из черного зева несется на него железное
чудище. Рев стал нестерпимым и Максим заорал ему на ухо:
   - Вот это и есть электричка! Смешно смотреть: ты,  как  дикарь  из  леса,
глаза вытаращил - мчится будто на тебя чудище - змея  стометровая!  Я  такое
тоже в фильме видел.
   Электричка остановилась; двери пронзительно распахнулись и хлынули из них
набитые под высоким давлением бледные, усталые человеческие особи.
   - Слышь, стой! - обиженно начал охранник; однако, Сережа взял Максима  за
руку и они пошли еще быстрее, проскальзывая между тел.
   Томас пронзительно  мяукнул,  вцепился  в  Сережино  плечо  еще  сильнее,
расцарапал его до крови.
   "Осторожно, двери закрываются!" - объявил  неживой  голос,  однако  народ
только начал вбиваться в душное, железное нутро и Максим шепнул:
   - Рано!
   Вот платформа опустела: набитые вагоны стоят еще с распахнутыми  дверьми,
а вдоль в них идут быстро; да едва ли не бегут Сережа  с  Максимом:  в  двух
шагах охранники...
   - Ну, повезет, не повезет. - шепнул Максим,  когда  они  проходили  около
какой-то двери. - С разбегу: три-четыре!
   Они бросились в двери: впихнулись в эту усталую массу, и  в  тот  же  миг
двери  захлопнулись;  электричка  дернулась,  поехала  стремительно  набирая
скорость.
   Сережа был вжат в стекло с надписью: "Не п ис о  ться",  но  все  же  ему
удалось развернуться, увидеть платформу: там  в  нескольких  сантиметрах  от
него,  неслись,  расталкивали  вновь  набирающуюся   на   платформу   массу,
охранники; были слышны даже их бессмысленные,  крайне  напряженные  выкрики:
"Стой!", но поезд уже ворвался в черный туннель.
   - И с котенком сюда!  -  раздался  ворчливый  женский  голос.  -  Уберите
котенка-то! Кто вам... - Сережа зажал уши и ничего больше не слышал.
   На следующей станции они были вынесены из вагона людским потоком и Сережа
уж думал бежать из этих подземелий, как Максим настоял  на  том,  чтобы  они
проехали еще с несколько станций, сделали две пересадки, и  уж  после  этого
вышли в город - все затем "чтобы запутать следы, оторваться от погони".
   Потому они вбежали в электричку и поехали дальше.
   На  второй  пересадке  случилось  непредвиденное:  Сережа,  уставший   от
голосов, от рева железного чудища, от блеклых цветов,  закрыл  глаза,  зажал
уши  и  отвернулся  к  стенке.  Максим  же  сам   замешкался,   рассматривая
изображение лабиринта станций. В общем, он выбежал на станцию, а про  своего
друга стоящего с закрытыми  глазами  и  ушами,  вспомнил  уже,  когда  двери
захлопнулась и чудище начало разгонятся.
   - Сашка! Слышишь! - Максим забарабанил по окну.
   - Тебя что ли? - дотронулся кто-то до Сережиного плеча.
   Мальчик повернулся, увидел Максима, но слышать, что он кричит уже не мог.
На следующей платформе сошел, поехал назад, долго бродил по станции;  потом,
решив, что Максима в этой массе уже не найти, вновь сел в электричку,  чтобы
посмотреть, как бы побыстрее вырваться к городским окраинам...
   Вот станция "Лесная" и как раз конечная. Сережа встал у стекла,  осмотрел
вагон: опять усталые, погруженные в себя или в ленивую беседу лица. Людей не
так уж и много; большая часть, значит, уже успела рассосаться по домам.
   Он прикрыл глаза, представляя себе, как совсем  скоро  побежит  навстречу
Светолии, как она расскажет ему еще какую-то быль, и он увидит эту быль, как
живую между вечерних, темнеющих ветвей - то, что пока он доберется  до  леса
наступит темень и то, что ждет его родителей  -  он  тогда  не  задумывался.
Слишком велика была жажда вырваться...
   Проехали две или три станции, вновь  обрушилась  за  окошками  грохочущая
темнота, когда раздался скрипучий старушечий голос:
   - Помогите, бедной, одинокой! Дай вам бог здоровья!
   Сережу не удивить  было  нищими  -  он  видел  их  и  на  улице;  потому,
погруженный в созерцание лесных образов даже не взглянул на нее...
   Однако нищая приближалась, и вот Томас вновь вцепился в Сережино плечо  и
зашипел:
   - Ты что... - обратился было к нему Сережа да тут и замер: он не поднимал
головы и с той стороны,  откуда  надвигалось,  выкрикивая  свое:  "Помогите"
нищая - увидел краем глаза огромную, почти в человеческий рост,  сгорбленную
и, к тому же идущую на задних лапах крысу.
   Что за дьявольщина! Мальчик резко обернулся и увидел... обычную  старуху,
нищенку.
   Одетая в какое-то грязное  тряпье,  оно  как  раз  протянула  морщинистую
темную руку за милостынею,  как  почуяла  Сережин  взгляд,  все  вздрогнула,
развернулась в его сторону; хищно сжала руку с монетами и уставилась на него
злым и внимательным взглядом. Это были не  человеческие  глаза  -  это  были
животные глаза громадной, голодной крысы, смотрящей на лакомый кусок сыра.
   Мальчик поскорее  отвернулся,  и  краем  глаза  вновь  видел  огромную  и
уродливую, старую и грязную серую крысу, которая слизким взглядом  неотрывно
теперь наблюдала за ним.
   Томас зашипел  пуще  прежнего  и  запрыгнул,  вдруг,  мальчику  прямо  на
макушку.
   Сережа вскинул взгляд, и вновь увидел  сгорбленную  старушку  с  крысиным
взглядом. Она не выкрикивала больше:  "Помогите!";  но,  переваливаясь  всем
свои жирным телом, опираясь при ходьбе на кривую, темную палку, направлялась
прямо к Сереже.
   - Помогите - это не человек! - сдавленно как-то выкрикнул он,  а  старуха
уже остановилась прямо перед ним  и  страшным,  словно  из  под  толщи  воды
прорвавшимся голосом, прохрипела:
   - Берегитесь теперь, ясновидящий!
   Сережа  затравленно  метнул  взгляд  по  вагону:  один   только   мужчина
безразлично на него глянул - мол, подает малец милостыню нищенке  -  да  что
тут еще можно было предположить?
   Туннель завизжал, надвинулась станция, а старуха  еще  раз  проскрежетала
свою угрозу:
   - Берегись, ясновидящий! - ее крысиный, слизистый глаз приблизился  прямо
к его лицу, и мальчик почуял острый запах подгнившего сыра  и  еще  каких-то
отбросов.
   Томас впился в Сережино плечо, должно быть до самой кости, однако мальчик
тогда и не чувствовал боли.
   Двери распахнулись, а Томас, поджав уши,  сорвался  с  Сережиного  плеча,
перелетел через голову нищенки-крысы, оттолкнулся еще от чей-то головы и вот
уже вылетел на платформу.
   - Берегись! - моргнула слизистыми зрачками нищенка и быстро  вышла  вслед
за котом на платформу.
   - Томас! - Сережа  рванулся  следом  за  котенком;  увидел  только  спину
страшной старухи, но поборов страх бросился за ней, крича:
   - Отдай Томаса!
   Тут налетела какая-то людская масса, пронесла его несколько шагов,  да  и
оставила стоять одного около стены.
   В этот час на станции оставалось  не  так  уж  и  много  народу:  бледные
пассажиры, опустив головы быстро проходили мимо - станция просматривалась из
конца в конец, но ни Томаса, ни старухи-крысы нигде не было видно.
   - Томас! - позвал Сережа.
   Он ходил по платформе, заглядывал в какие-то запрещенные для  посторонних
уголки в течении последующего получаса. Затем, поднялся наверх, осмотрел зал
около касс; ненадолго  вышел  под  потемневшее  звездное  небо  отгороженное
светом фонарей и стенами домов, там тоже позвал котенка и побежал обратно, в
подземелье.
   На платформе стало совсем уж пустынно, одиноко, страшно.  Сережа  захотел
даже, чтобы появилась огромная  толпа;  чтобы  люди  толкались,  чтобы  было
много-много этих перемешивающихся, безрадостных лиц. А тут  всего  несколько
человек на станции, да и их подхватило,  унесло  в  черную  бездну  железное
чудище.
   Вновь Сережа позвал своего  котенка  и  тут  явно  услышал  пронзительный
старушечий хохот.
   - Помогите! - похолодел Сережа, выбежал  в  центр  залы,  оглядываясь  по
сторонам. Ни кого -  ни  одного  человека,  вообще  ни  одной  души;  только
мраморные стены обильно политые мертвым светом да еще,  вдали,  приглушенный
вопль электрички; больше ничего.
   Сережа постоял еще некоторое время, потом подошел  к  краю  платформы  и,
собравшись духом, еще раз позвал:
   - Томас!
   И вновь в ответ жуткий, не то человечий, не то крысиный скрипучий  хохот.
Теперь Сережа точно определил, откуда этот  хохот  доносился  -  из  черноты
туннеля, куда улетали электрички.
   На самом пределе  видимости,  там  где  тьма  сгущалась  в  непроницаемый
клубок, он увидел пару слизистых глаз; внимательно на него смотрящих.
   - Отдай моего котенка!
   Вновь хохот, а глаза стали стремительно приближаться.
   "Так, надо позвать людей на помощь!" - промелькнуло в Сережиной голове  и
он услышал грохот приближающейся с другой стороны электрички.
   "Там точно есть люди - надо бежать туда" - так он решил, но решения этого
не исполнил - не мог исполнить.
   Слизистые глаза приближались с какой-то завораживающей быстротой;  а  вот
уже и сама старуха выскочила в безжизненный свет станции.
   Было что-то завораживающее в ее перекатистых, стремительных движениях;  в
стуке ее темной палки по рельсам; наконец, самое главное, в крысиных глазах,
неотрывно буравивших Сережу.
   - Котенок у меня! - зашипела она и вот - страшная,  горбатая,  завернутая
во рванье, источающая сильную вонь подгнившего сыра, оказалась около Саши.
   Жуткое что-то было в этой  сцене:  она  стояла  на  рельсах,  буравя  его
слизистыми глазищами, а он не в силах был пошевелится; не в силах  был  даже
закричать...
   Вот она неуловимым рывком  вытянула  свою  морщинистую,  жесткую  клешню,
схватила Сережу за лодыжку, поволокла его  в  черноту  туннеля.  Мальчик  бы
ударился головой, однако, она его подхватила...
   - Нет, нет - отпустите меня! - закричал таки Сережа.  -  Пожалуйста...  и
котенка отдайте! Слышите, вы - Томаса отдайте!
   Старуха зашипела:
   - Что - вернуться хочешь? Как бы не так! Это лесная дева -  запамятовала,
как зовут ее.. так вот - это  она  тебе  дар  видеть  все  скрытое  в  людях
передала. И я сразу поняла, что ты увидел, как я выгляжу в самом деле!
   Уже несколько минут она несла его в темноте. Сережа пытался вырваться, но
даже и пошевелится не мог - так крепко стискивала его нищенка-крыса.  Позади
стал нарастать вопль электрички и мальчик завопил:
   - Нас же раздавит сейчас! Отпусти меня!
   - Не раздавит! Уж не бойся! - старуха отошла в сторону.
   Там,  в  зажатой  проводами  стене,  находилось  небольшое  углубление  с
дверкой, к которой и подошла старуха, сказав такие слова:
   - Кхумбель бум трарок!
   Дверь заскрипела, открылась, и  на  Сережу  тут  же  дохнуло  сыростью  и
сильной вонью испорченного сыра.
   Только ступили они за порог - дверь закрылась и  из-за  нее  едва  слышно
раздался рев электрички.
   Ведьма несла Сережу по ступеням вниз; постепенно становилось теплее  и  с
каждым шагом воздух все сгущался.  Сережа  стал  считать  ступени  и,  когда
досчитал до трех сотен, похитительница  остановилась,  наконец  и  выпустила
мальчика.
   Он ударился о пол, тут же отскочил  к  стене  и,  вжавшись  в  нее,  стал
оглядываться: он находился в какой-то подземной пещерки со стенами покрытыми
зеленой, слабо светящейся плесенью, с потолком, с  которого  обвисали  целые
"грозди" этой самой плесени.
   Перед ним стояла уродливая крыса: если бы не громадный горб, искривлявший
ее спину в дугу, она была бы гораздо выше Саши, так же приходилась с  ним  в
един рост. В крысиной лапе сжималась черная  палка,  а  гнилые  клыки  хищно
щелкали.
   Мальчик бросился в боковой туннель, однако, крысиная  лапа  вытянулась  и
схватила его за шкирку.
   - Лучше и не бегай от меня! Все равно не уйдешь! - она легко поднесла его
к своей грязной морде и зашипела: - И не вздумай бежать, все равно поймаю, а
поймаю - превращу в кусок сыра и съем!
   - Где мой котенок?!
   Из бокового туннеля выбежала маленькая  серенькая  мышка,  по  штанине  и
рубахе забралась Сереже на плечо и принялась жалобно пищать ему на ухо.
   - Вот твой котенок! - искривила усмешкой пасть крыса.
   - Верни ему облик! Отпусти...
   - Замолчи! Слушай меня! - крыса заткнула  Сережин  рот  покрытой  грязной
шерстью лапой, мальчик дернулся отчаянно, однако вырваться так и не смог.
   Гигантская крыса шипела: как увидела, что ты можешь видеть сокрытые лики,
так решила сразу превратить тебя в кусок сыра и съесть; но теперь  подумала:
ты совсем еще молод и ноги твои сильны - я же совсем стара и я  устаю  целый
день ходить по этим вашим грохочущим змеем, в животы которых вы  набиваетесь
и мчитесь - о безумные, мерзкие люди! Отныне, за  милостыней  будешь  ходить
ты! И твой котенок-мышка! Бр-ррр: ненавижу кошек!
   - Меня все равно найдут! Слышите вы - отпустите подобру-поздорову!
   - А уж об этом я подумала! Ха-ха!
   Она дунула на Сережино лицо и мальчик закашлялся от сильной вони.
   - Ну а теперь посмотри на себя, красавец!
   Сережа открыл глаза и увидел, что крысы  перед  ним  нет,  зато  в  стене
открылся новый проход, в котором стоял сгорбленный уродец с тонкими  кривыми
ручками и ножками, с потемневшим от въевшейся грязи лицом,  с  приплюснутым,
почти не видимым носом. Глаза у уродца были печальными и Сережа  понял,  что
лучше им быть вместе, протянул руки и бросился к нему навстречу.
   Сгорбленный тоже протянул кривые ручки  и  бросился  к  Сереже;  вот  они
столкнулись и мальчик, отскочив на пол, понял, что это его отражение.
   Крыса захохотала:
   - Ну, теперь тебя ни мать, ни отец не узнают!
   - Узнают, я им все расскажу!
   - На тебе наложено проклятье: как выйдешь под  свет  неба,  так  в  мышку
превратишься!
   - Вы знаете: мои родители дадут вам за меня выкуп! Столько денег, сколько
я никогда не насобираю! Тогда  вы  обкушаетесь  своего  сыра:  правда-правда
обкушаетесь!.. Черт, они ведь уже ищут меня...
   При упоминании черта в углу взвился столб красного дыма и из него шагнуло
мускулистое существо с красной чешуей, черными рогами, и с трезубцем, сжатым
в когтистой лапе.
   - Зачем звали?! - громовой рык, в котором потонуло дребезжанье  очередной
электрички.
   - Ступай рогатый! - раздраженно махнула лапой крыса. - Это малец тут один
шалит!
   - Может взять его с собой; поварить в котле; или бросить в стальной  мозг
Кощея, а?! Может взять с собой,  этого  умника,  который  отрывает  меня  от
важных дел?!
   - Уймись, чертушка! Уймись, рогатенький! Уж он у меня послужит, уж у меня
узнает, как вас, благородных, краснобоких тревожить!
   - Ладно, я уйду!
   - Передавай привет Кощею железному!
   - Передам непременно! - рыкнул черт и скрылся в красном  облаке,  которое
тут же уползло под пол.
   - Еще раз помянешь его - унесет в Кощеево царство! А там окажешься -  мой
полон Ирией тебе покажется!
   - Чем-чем?
   - Да есть такая земля, из-за которой солнце  встает!  Сады  там  райские,
полные запахов мерзких; фонтанов вечных от которых тошно мне! И  воздух  там
райский от которого мутит меня! Всяких праведников то место мерзкое ждет! Но
не стану больше о нем поминать! Съешь-ка ты сыру, да ложись спать!
   - А я говорю, потребуйте выкуп! - едва сдерживая слезы, закричал Сережа.
   - Не верю я вам людям - никто мне не даст выкупа! Схватят старуху старую!
Я то, конечно, от них извернусь мышью убегу, но и тебя потеряю... Ну уж нет!
Ешь-ка ты сыр, да ложись!
   В ее лапе неведомо  откуда  появился  кусок  чего-то  серого  с  толстыми
зелеными  прожилками,  похожими  на  вены.  От  вони  у  мальчика  едва   не
закружилась голова.
   - Ешь, ешь? Или не доволен!? Другой еды у меня не найдешь!
   Сережа отшатнулся к стене, повалился там, свернулся калачиком и тихо-тихо
заплакал. Крыса постояла над ним, похихикала, да и уковыляла куда-то.
   На Сережином плече, сидел  мышонок,  стучал  ему  хвостиком  по  спине  и
тихонечко, жалобно пищал что-то.
   - Ничего, ничего, мы эту ч... - он хотел сказать  "чертову",  но  вовремя
остановился. - эту крысы. Мы  ее  обхитрим:  мы  все  равно  убежим...  Нет,
сначала вернем прежний облик, а потом уж убежим.
   Вскоре усталый Сережа заснул и снился ему ночной,  весенний  лес.  Журчал
ручеек,  звездной  дорожкой  залегший  средь  младых,  ненадолго   заснувших
деревьев. На лунной глади круглого озера, на большой кувшинке, свесив  хвост
в воду лежала, разглядывая Луну русалка;  изредка  средь  спокойствия  небес
пролетали падучие звезды.
   Сережа, не торопясь никуда, ни зачем не гонясь, шел по  этому,  открытому
вечности лесу; иногда останавливался и прислонившись  спиной  к  коре  долго
созерцал, сливаясь с этим лесом; пытаясь постичь - что же это за простор над
ним... И не мог постичь, от чего восторженные мурашки бежали по коже его.

                                               *              *               *

   - Просыпайся! А ну поднимайся! - заскрежетала у его уха крыса.
   Сережа открыл глаза и понял, что служит ей  уже  более  пятнадцати  дней:
пятнадцать то дней он сосчитал точно, а потом и сбился со счета - такими эти
дни были однообразными и уродливыми.
   Каждое утро будила его  старуха,  бросала  кусок  проплесневевшего  сыра,
который Сережа, не смотря  на  сильный  голод  мог  есть  только  маленькими
кусочками, отчего его сгорбленная фигура, стала совсем уж тощей.
   По подземной норе она вела его к  решетке;  выглядывала  -  нет  ли  кого
поблизости, поднимала ее и выпускала Сережу на закуток станции.
   И вот этот, потемневший, одетый во рванье, сгорбленный мальчик, совсем не
похожий на прежнего Сережу - только глаза остались прежними - целый день  он
ходил по электричкам, жалобным и громким голосом  просил  милостыню;  причем
старался так как знал, что, если не соберет столько-то монет -  так  старуха
изобьет его своей темной, кривой палкой - изобьет сильно, до крови, как было
уже несколько раз...
   И несколько раз он видел людей в которых  он  признал  охранников  своего
отца, видел он и своего отца (мать в это время лежала в горячке).
   И так ему  хотелось  закричать:  "Это  я,  Сережа!",  убраться  из  этих,
грохочущих, душных подземелий; но он понимал, что отец  его  не  узнает,  но
только опечалится еще больше - а отец, был сейчас  небритым,  да  и  одежда,
обычно блестящая; вычищенная до блеска, теперь была мятой; глаза  покраснели
от бессонных ночей.
   Он выкрикивал:
   - Мальчика ли не видели... -  и  описывал  Сережу;  раз  они  встретились
глазами - Сережа побыстрее отвел взгляд, но отец  подбежал,  поднял  его  за
подбородок; прошептал что-то отчаянно и пошел дальше... У Саши потом потекла
кровь из носа и долго не хотела останавливаться.
   И вот наступил какой-то, неведомо какой по счету,  мучительный  день,  но
разбудив Сережу старуха-крыса говорила слова совсем необычные:
   - Сегодня, когда вернешься,  меня  не  найдешь!  Убегу  я  на  гору,  где
соберемся все мы - ведьмы, колдуньи, чародейки на  праздник.  Вернусь  же  я
только к утру. Ты вернешься - монеты положь, да ложись спать. А коли к двери
зеленой подойдешь, коли только  дотронешься  до  нее,  сразу  в  кусок  сыра
обратишься: приду - съем!
   - Хорошо! Хорошо! -  закивал  головой  Сережа,  а  мышка  Томас  тихонько
пискнула.
   Про себя же Сережа подумал: "Как же послушаюсь я твоих угроз! Надоело! Не
боюсь в сыр превратится - все уголки здесь обхожу, найду, как с  колдовством
твоим совладать!"
   Выпустила старуха Сережу, а у него только и мыслей было, как бы вернуться
побыстрее да найти какую-нибудь колдовскую книгу. Он и милостыню собирать не
стал - уже знал, что этой ночью все изменится - либо он  и  впрямь  кусочком
сыра станет, либо обретет свободу.
   Он  стоял  у  стены  какой-то  станции,  наблюдая,  как   людской   поток
поднимается вверх по эскалатору, представлял себя какое ясное, какое  теплое
должно быть там небо - ведь там, должно быть уж май  цвел  пышными  ветвями.
Как хотелось сразу убежать туда - но он  помнил,  проклятье  крысы:  "Только
увидишь свет небесный - сразу сыром станешь!" и потому он мучительно стонал,
борясь с жаждой бросится по этим ступеням вверх,  вздохнуть  свежий  воздух!
Ах, как мучительно,  как  страстно  жаждалось  ему  вдохнуть  этого  свежего
воздуха! Как страстно ему поля хотелось увидеть, леса!
   "Ведь, я раньше и не замечал, как прекрасна весна! Смотрел в  безразличии
на деревья - через окно смотрел; а потом, в эту чудесную пору, проводил часы
перед экранами, такими блеклыми, неживыми против красы той! Как  же  хочу  я
бежать по воле, да босыми ногами, чтоб земельку родную,  милую,  из  которых
так много дочерей да сынов прекрасных взросло! Так хочу к  древностям  твоим
мать сыра земля прикоснуться! О поля, реки, о озера, о дерева!.. Быстрее бы,
быстрее бы все решилось - быстрее бы из этой преисподней блеклой вырваться!"
   Настороженно мяукнул сидевший на плече Томас и перед Сережей остановились
двое "служителей порядка" таких массивных, что ему сначала  подумалось,  что
это слоны вырвались из зоопарка.
   - Кто такой, документы есть? - грубый, безразличный к чужой беде голос.
   - Документы... есть... не знаю... - зашептал и стал пятится Сережа.
   - Проедем!
   - Мне идти надо, понимаете?!
   - Так! - голос сразу стал сильно раздраженным.
   Сережу схватили за руку  и  поволокли  к  эскалатору.  Мальчик  попытался
вырваться, однако здоровенная ручища сжалась, словно тиски.
   - Пшли! Пшли! - его с силой дернули, отчего Сережа стал  падать;  однако,
упасть ему не дали; подхватили, поставили на движущиеся, вверх ступени.
   - Не дергайся!
   - Рука болит! - Сережа скривился, застонал,  даже  заплакал  -  и  все  с
расчетом, который и оправдался: на них стали косится,  а  какая-то  старушка
даже пронзительно возмутилась: "варварам,  нехристям,  фашистам...".  Сережа
застонал громче и действительно отчаянно - тогда руку отпустили, схватили за
плечо.
   "Ну вот - либо меня съест какая-нибудь мышка, либо..." - Сережа, понимая,
что второго шанса не будет, дернулся в сторону.
   Он метнулся через перегородку, на которой набухали гнилью  цилиндрические
светильники;  метнулся  в  ту  сторону,  где  второй  поток  засасывался   в
грохочущие недра.
   - Эх ты гад! - удивленно и как-то обиженно выдохнул "служитель порядка" в
руке которого остался кусок грязного тряпья с Сережиного плеча.
   Мальчик же, прыгнув через ограждение,  упал,  заскользил  по  поверхности
вниз, ухватился за светильник - тут его схватили за ногу.
   - Иди сюда, рванье!
   Сережа  намертво  уцепился  в  источник  блеклого  цвета,  эскалатор   же
непрерывно двигался и "служители порядка" уехали вверх -  у  одного  остался
обрывок с Сережиного плеча, у другого - порванный ботинок.
   Сережа, наконец, перекинулся через  ограждение;  и,  растолкнув  стоячих,
перебрался на  ту  часть  эскалатора,  где  торопливые  сбегали  в  визжащее
подземелье.
   - Держи его! - зло завопили откуда-то сверху, и Сережу еще раз  схватили;
однако, он и в этот раз, едва не упав, вырвался, оставив кому-то  на  память
еще один кусок своей одежки.
   Вот и станция: Сережа,  распихивая  народную  массу,  пробивался  к  краю
платформы, а за ним гнались уже другие (а может и те же) массивные,  похожие
на слонов "служители порядка".
   Они  разбивали  толпу  и  Сережа  уж  слышал  их  гневное  сопенье  -  не
оборачиваясь, он представил красных чертей с трезубцами, закричал: "Черт!" -
бросился под чьими-то ногами и вот вылетел на рельсы.
   Где-то позади нарастал, жадно поглощая испуганные и  гневные  крики,  рев
электрички - Сережа бросился в черные недра,  прочь  от  станции,  прочь  от
толпы:
   - СТОЙ!!! - безумный  вопль  и  тут  же  скрежещущий,  разрывающий  пилой
черепную коробку скрип  тормозов.  Сережа  уже  в  туннеле,  услышал  позади
громкий топот и прерывистые крики:
   - Стой!.. Ну мы тебя!.. Погоди ты у нас!.. А ну стой, гад, оборвыш!
   Лучи фонарей, словно щупальца призрачного осьминога, прорезали тьму.
   Наконец-то углубление в стене - Сережа бросился к нему, положил  руки  на
стену, произнес быстрое:
   - Кхумбель бум трарок!
   Дверь со скрипом распахнулась  и  мальчик  бросился  по  ступеням;  дверь
скрипнула и сразу за тем:
   - Ну и где он?!
   - А черт его знает!
   - Тут есть вроде кто?!
   - Дым вон красный пошел!
   - Да нет никого!
   - Вызываем подкрепление! Оцепляй у другой станции! Давай, передавай!
   - Значит так - пока туннель не прочешем; движение перекрываем!..
   Голоса замолкли, а Сережа, в голове которого  от  напряжения  беспрерывно
что-то набухало, раскалывалось с жаром и тут же начинало набухать снова.
   - Эй, крыса! - позвал он негромко, когда  прошел  две  сотни  ступеней  и
ступил в зал, со стенами покрытыми мхом.
   - Эй, старуха, крыса, пожирательница гнилого сыра! Ты - выходи! - сильный
крик его пронесся по запутанным коридорчикам и вернулся в  зал,  не  породив
ничего, кроме эха.
   - Значит уже убралась на свой праздник! Отлично! - голос его задрожал  от
волнения. - Приступим... Томас, поможешь мне?
   Сидевшая на плече мышка согласно кивнула головкой.
   Сережа обошел все ходы, заглянул в кладовые заполненные гниющим сыром,  в
спальню, где с потолка свешивалась гигантская, сплетенная из плесени люлька;
заглянул в каждый угол, запыхался, однако, так ничего и не нашел.
   Оставалось только одно.
   - Так... так... вот она - эта темная дверь...  сдается  мне,  что  брешит
старая - нет тут никакого заклятья. Дотронусь... ну ладно - либо  сыр,  либо
свобода!
   Он дотронулся до темной,  покрытой  какой-то  вязью  двери  и...  остался
прежним сгорбленным, тощим существом в разорванной одежке.
   Сережа вздохнул глубоко, надавил на дверь сильнее, однако, она  оказалась
запертой:
   - Что же делать? Как же выломать ее?
   Тут  с  плеча  соскочила  мышка-Томас,  пробежала  по   Сережиной   руке,
остановившись на его ладони развернулась и просунула свой хвостик в замочную
скважину. Немного подвигала там,  затем  раздался  щелчок  и  дверь  немного
приоткрылась:
   - Томас, ты молодчина! - обрадовался Сережа, бережно усадил  мышку  серую
на плечо и толкнул дверь...
   Вот он вошел в помещение,  темные  стены  которого  прерывались  плотными
слоями паутины, на которой  застыли,  черные,  усыпанные  красными  глазками
пауки.
   На древнем, неведомо из чего сделанном столе,  лежала  древняя,  открытая
где-то на середине книга; столь массивная, что Сережа не смог бы ее  даже  и
приподнять. Мальчик бросился к этому столу, склонился над книгой -  страница
была исписана совершенно незнакомыми, закорючистыми символами.
   - Но я, ведь, не смогу здесь разобрать ни одного заклятья! Что же...  что
же делать?! - взгляд мальчика  заметался  по  паутине  и  вновь  вернулся  к
распахнутой книге.
   Вот взгляд побежал по буквам, впился в каждую закорючку, в каждый знак, и
мальчик почувствовал, как может произносить то,  что  там  написано.  Он  не
понимал смысла  слов;  однако,  сами  эти  заковыристые  знаки  через  глаза
перелетели на его язык и вот он уже не своим, но  громогласным,  раскатистым
голосом изрек:
   - Трыро прыг дро трарон! Ига вра трарун!
   Комната вздрогнула, а на месте двери появилась каменная стена.
   - Что же делать?! Так - ну дальше, дальше...
   Следующим заклятьем было:
   - Врарарау! Труругу, прынгу воруг!
   Тут  же  появилось  окошко,  в  котором   виделся   какой-то   сказочный,
златокупольный, белостенный, залитый теплым солнечным  златом  город;  видны
были и люди в ярких одеждах, которые по тем улицам  ходили;  да  на  лошадях
ездили;  слышна  была  балалайка,  чей-то  смех,   запахло   вдруг   блинами
масляными...
   - Прекрасный град, как же звать тебя, где ж стоишь  ты?!  -  зачарованный
Сережа, смотрел на это, словно из земли  выросшее,  но  все  же  построенное
людьми чудо. Но вот окно затянулось паутиной, померкло; и Сережа, вспомнив о
своих бедах, принялся за следующее заклятье:
   - Огогу! Трагу трорун прог! Оран вогрун!
   Потолок  над  головой  его  затянулся  клокочущим  туманом,  из  которого
высунулось толстое, белесое щупальце. Разрывая паутину оно слепо пошарило по
комнате и вот наткнулась на Сережу; обхватило его, сильно потянуло вверх,  а
из тумана раздался такой звук будто кто-то громадный рыгнул.
   Мальчик ухватился за неподъемную книгу, а мышонок-Томас принялся щекотать
хвостом это щупальце, отчего оно задрожало, а из тумана раздался такой звук,
будто кто-то громадный пускал пузыри со дна болота.
   Сережа, растянутый, повис между клубящимся потолком  и  книгой,  щупальце
дергалось и пальцы вот-вот должны были соскочить с переплета.
   Сережа, понимая, что в книге его  единственное  спасение,  вглядывался  в
строки, и вот понял, что для снятие  колдовства  надо  его  прочитать  задом
наперед.
   - Нургов наро! Горп нурорт угарт! Угого!
   Последнее слово он прокричал в ужасе, так как,  извивающееся  от  мышиной
щекотки щупальце оторвало все-таки его от книги,  взметнуло  под  клубящийся
потолок. Он уже и коснулся ногами  этой  дымчатой  поверхности,  когда  она,
затвердела, вновь стала земляной и  Сережа,  повис  вниз  головой,  завязнув
ногами в этом вновь появившемся потолке.
   Он дернулся несколько раз и упал - выставил руки и перекинулся на колени.
   - Так, ну здорово! Где тут заклятье от  которого  вместо  двери  появился
камень? Так... так... кажется это!
   Он прочитал задом наперед какое-то заклятье, но  как  выяснилось  не  то:
среди пауков сидящих на своей  паутине  один  превратился  в  летучую  мышь,
закружился над книгой и вдруг канул прямо в страницу.
   - Вот так да... Так я и сам куда-нибудь пропаду...
   Он перелистнул страниц сто и, выбрав какую-то строчку  помеченную  темной
линией, изрек:
   - Оро тороро! Прыгу вово! Трурурук! Прого врыту тры! Трыг-прыг!
   В руке его появилась палочка, распускающая голубоватую дымку:
   - Ну, вот кажется то,  что  надо  -  волшебная  палочка!  Сейчас,  Томас,
станешь ты нормальным котенком!
   Он дотронулся палкой до Томаса, собрался  уж  сказать  свое  желание,  но
палка растаяла, обратилась  дымкой,  которая  блеклым  полотном  застряла  в
паутине.
   Томас же и впрямь стал расти - вот он стал как котенок, потом как большая
кошка и все продолжал расти:
   - Хватит же, стой! - закричал Сережа, однако Томас, если даже и хотел, не
мог уже остановить своего роста.
   Вот он вырос с Сережу, вот раза  в  два  выше  и,  наконец,  остановился.
Теперь перед Сережей возвышалась серая громада, под  которой  переваливались
упругие валы мускул; открылась пасть и в ней  сверкнули  полуметровые,  чуть
загнутые клыки. Высунулся шершавый  язык  и  лизнул  Сережу  в  щеку  -  там
остались царапины.
   - Ты ли это, Томас?!
   "Котенок" заурчал, да так, что Сереже пришлось зажать уши:
   - Тиши, тише ты! Вот  я  думаю  оставлю  тебя  лучше  таким,  чем  мышью;
вернется крыса - ты ей как своими клыками щелкнешь... Ладно, дальше поехали.
   Сережа прочитал следующее заклятье и книга пропала;  точнее  -  сделалась
невидимой. Сережа мог ее нащупать, однако закорючистых букв не  было  видно;
потому он стал вспоминать - какое же заклятье было последним.
   - Вот, кажется: "Бругрвор татарг врогоун ыро троп гров!  Трагулул!..  Как
же это будет задом наперед... Лулгат  ворг  пот  вовр  грроор  вв...  Чер...
сбился! Может Лулагут вот... вот...
   В общем, получилось так, что Сережа в течении  нескольких  часов  пытался
вспомнить заклятье: повторял без  конца  различные  сочетания  звуков,  и  в
конце, концов, когда вырвалось из него: "- Бырбыруг ытыгуг сварторог!" -  он
произнес одно из бессчетных, записанных в этой книге  заклятий  действенных,
видно, только в этом месте. Около одной  из  стен  завис  в  воздухе  чан  с
какой-то зеленоватой, пузырящейся жидкостью.
   Сережа замер, ожидая, что из  жидкости  вырвется  какое-нибудь  щупальце,
однако, ничего больше не произошло.
   - Ф-ты! - повернулся он к Томасу, который трехметровым  серым  сцепленьем
мускул разлегся около каменной плиты, замуровавшей выход.
   - А ну-ка, котенок - попробуй-ка разбить эту преграду!
   "Котенок" поднялся, выгнул спину, оглушительно мяукнул и надавил на плиту
- она даже с места не сдвинулась, даже не  вздрогнула;  зато  в  полу,  куда
уперся когтищами Томас остались глубокие шрамы.
   Сережа уселся за столом и, поглаживая невидимую книгу, молвил:
   - Ладно, будем ждать, а там... - он зевнул  и  почувствовал,  как  голова
клонится вниз, в царствие сна.
   - Томас, ты только не засыпай... -  еще  раз  зевнул  мальчик  и  тут  же
обнаружил себя стоящим на дне солнечного пруда.
   По сторонам плавали стайки маленьких рыбок, а водяной, верхом на  осетре,
кружил вокруг Саши и напевал какую-то водную песнь, от которой и сам  Сережа
сорвался с места, поплыл  вместе  со  стайками  юрких,  блестящих  чешуйками
рыбок. Потом он плыл в ручейке, сорвался вниз в серебряной струе водопада и,
не долетев до пушистой, как облака пены, птицей взмыл в небо...
   Вдруг поднебесье пронзил грохот, Сережа встрепенулся и  увидел  вот  что:
земляная стена расступилась и старуха-крыса, раздвинув  паутину,  ступила  в
колдовскую комнату. Однако, наколдованный  Сережей  котел  метнулся  к  ней,
вылил свое зеленое, булькающее содержание, после чего бесследно растаял.
   - А-А-А!!! - завопила старуха, и быстро пробормотала какое-то заклятье от
которого зеленая слизь исчезла.
   Предпринять что-либо колдунья, однако, не успела так как на  нее  налетел
Томас, схватил своими когтями и, разъяренный за то,  что  по  ее  колдовству
побывал в мышиной шкуре, готов был уж ее разодрать, если бы тут не  вмешался
Сережа:
   - Подожди-ка, Томас! Без ее помощи нам все равно отсюда не выбраться!
   Томас зарычал, раскрыл  пасть  над  крысиной  головой  да  так  и  замер,
выжидая.
   - Вот что, крысиная колдунья! Довольно  мы  у  тебя  в  полоне  томились,
теперь высвобождай нас! А коли перечишь станешь, коли чего супротив  скажешь
так вон - Томас с тобой быстро разберется.
   Серая громада, согласно щелкнула клыками над крысиным ухом.
   А колдунья и впрямь перепугалась - во  всяком  случае,  голос  ее  звучал
испуганно:
   - Ох, пошто бабушку пугаете! Бабушка старенькая совсем... ох-ох-ох!
   - Ладно, знаю я какая ты  "старенькая  совсем"!  Мои  требования  таковы,
сделай здесь в стене такое окошко, чтоб мы из него могли прямо на  городскую
улицу выбрать, а затем верни наш истинный облик! Тогда Томас тебя отпустит!
   - Ох, почто напугали! - тряслась крыса.  -  Все  заклятья  тут  позабыла!
Отпустите вы меня, старенькую; дайте подумать, вспомнить...
   - Ну уж нет! - возмутился Сережа. - Знаем мы тебя. Придумаешь еще чего...
Нет уж, давай вспоминай, а то Томас тебя...
   Крыса скривилась и зло сплюнула:
   - А что б вас!.. Рырун прыгро вра орооо!!! - в стене распахнулось окно за
котором виднелась городская окраина. Там, за последними домами, расступалась
даль полей, и вся восточная половина горизонта одета была нежно-розовым, все
более разгорающимся пламенем восходящего солнца.
   В  окно  ворвался,  принесенный  с  этих  полей,  порыв  свежего   ветра,
всколыхнул Сережины волосы  и  так  хорошо,  от  этого  чистого,  воздушного
поцелуя стало, что рассмеялся мальчик; и едва сдерживаясь, чтобы бросится из
смрадного подземелья сразу туда, потребовал:
   - А теперь: облик! Быстрее же!
   - А чтоб, вас! - проскрежетала крыса. - Ладно...  Афун  ого  ага!  Оууон,
эхнаф! Тирарра трарун обрук!
   Сережа приготовился к этому моменту: вот  Томас  стал  прежним  сереньким
котенком, а его горб распрямился, нос принял прежнюю  форму;  только  одежда
осталась прежней - ветхое рваньем.
   - Бежим, Томас! - крикнул мальчик и сам бросился к окну, прыгнул в  него;
потом, уже прокатившись по асфальту и  вылетев  на  покрытую  младой  травой
землицу развернулся.
   Томас, задрав хвост  и  мурлыча  прохаживался  рядом,  а  в  воздухе  еще
виднелось окно,  за  котором,  в  сыром  подземелье  грозила  им  кулаком  и
выкрикивала проклятья горбатая крыса. Вот подул ветерок, в травинках пропел,
Сережу, как братца своего поцеловал;  на  окно  налетел  да  и  сдунул  его,
полетело оно, закружилось, да и в прах рассеялось.
   Сережа, распрямился, вздохнул полной грудью и побрел медленно  и  плавно,
улавливая каждый лучик восходящего солнца, навстречу полям.
   Один его ботинок остался  в  чей-то,  спускающейся  по  эскалатору  руке,
второй - в потолке пещеры, когда он вырвался от слизкого щупальца. И мальчик
не замечал, что у него нет  ботинок;  он  ступал  по  земле,  чувствовал  ее
древнюю, теплую, живую толщу и говорил Томасу, который  задрав  хвост  бегал
перед ним по траве:
   - Как же прекрасна жизнь! Господи - небо, мать -  сыра  земля!  Я  прожил
двенадцать весен и не замечал всей этой... нет не  красы,  чего-то  большего
чего и ни я, и вообще никто словами передать не сможет. Сама жизнь огромная,
с этим древним и молодым ветром в мою грудь вливается!
   Так говорил он и очи его  сияли,  и,  хоть  не  мог  он  выразить  чувств
словами, так все равно рвались из него,  в  ответ  солнечному  ветру  стихи,
прекрасные чувства. Он  запел,  начал  со  звука  "А...",  а  потом  громко,
свободно выкрикнул свое имя.
   Но, когда он дошел до моста, то вспомнил бледный лик отца, его красные от
бессонных ночей глаза; впалые, посеревшие щеки.
   Тогда Сережа остановился и все еще глядя на восходящий над  лесами  диск,
твердым голосом отчеканил:
   - Нет... Прости, Светолия, но я приду после!
   Затем он повернулся и, вместе с Томасом, побежал в сторону своего дома...

                                              *             *             *

   Наконец мы подошли к последней, самой  печальной  и,  быть  может,  самой
светлой главе этой повести.
   Еще издали Сережа заметил "джип" отца,  стоявший  около  их  подъезда.  А
рядом с ним стоял и разговаривал с матерью и сам отец.
   - Мама! Папа! - что  было  сил  закричал  Сережа  и,  распахнув  объятия,
бросился  к  ним  навстречу:  -  Мама...  папа!  -  он  заплакал   светлыми,
счастливыми слезами.
   А они стояли: бледные, осунувшиеся, совсем уставшие, измученные.
   Мать, увидев Сережу, засмеялась и заплакала одновременно; отец проговорил
что-то невразумительное, восторженное.
   - Сережа! Сынок! Сереженька! Сережа! Сыночек!.. -  их  голоса  слились  в
какое-то единое, милое сердцу пение.
   Они, позабыв обо всем,  кроме  него  -  целовали  обнимали  своего  сына;
спрашивали что-то и сами же на эти вопросы в умилении отвечали.
   И Сережа их целовал и  шептал:  "Люблю."  -  и  им,  и  всему  весеннему,
приветливому миру.
   Отец, не выдержал, заплакал и зашептал:
   - Вот  мы  соберем  компанию:  большую,  большую  компанию  и  поедем  на
природу...
   И тогда, поглощенный чувством любви, Сережа забыл, что в мире  существует
какое-либо зло, что одно может не принимать другое; он просто сказал,  желая
чтобы и родители почувствовали тоже, что и он:
   - Не надо больших компаний! Папа, мама - мы поедем в лес вместе -  только
втроем; ну, не считая Томаса,  конечно.  Вы  увидите  там  много  чудес,  со
Светолией познакомишься!
   - Значит, в лесу они тебя держали! -  сразу  обо  всем  вспомнил  и  стал
предельно напряженным отец. - Ведь лес  прочесывали  -  вертолеты,  пешие  с
собаками! Где же они тебя держали!
   - Про то, где я был - совсем ничего не  помню.  Но  со  Светолией,  с  ее
лесным царством я познакомился еще раньше. Это прекрасно - это как весна!  Я
только начал делать первые шажки, понимаете?! И вы  должны  узнать,  увидеть
тоже!  Здесь  главное  сделать  первый  шажок!..  Вы  такие  усталые,  такие
измученные, напряженные -  пожалуйста,  поедем  в  лес  прямо  сейчас  -  на
рассвете!
   - Что ты, Сережа! - мать гладила  его  по  голове.  -  Сейчас  пойдем  мы
домой...
   - Нет, нет! Я насиделся уже взаперти...
   - Где? Место? - резко потребовал отец. - Кто тебя удерживал в заложниках?
Можешь вспомнить лица?
   - Подожди же ты! - с укоризной обратилась к нему мать и вновь повернулась
к Сереже. - Пойдем сейчас домой. Ты поешь, отдохнешь, расскажешь обо всем!
   - Милые мои, любимые! Я ничего не  помню...  Да  и  не  важно,  где  меня
держали, теперь все  это  уже  прошло  и  впереди  жизнь  прекрасная!  Такая
прекрасная! - Сережа улыбнулся лучезарно. - Вот вы говорите  -  домой.  А  я
зову вас в лес, увидите Светолию - это и вам, и мне очень надо. - говорил он
проникновенно.
   Отец нахмурился:
   - Много их?
   - Кого, папа?
   - Ну в лесу этих... кто держал тебя?
   - Да нет, нет, папочка! Никто не держал меня в лесу; я сам в  лес  теперь
бегу! Меня в городе держали, где - не помню и не вспомню точно. Но в лесу вы
увидите Светолию и сразу все поймете - не зачем будут никакие объяснения, да
и не объяснить этого.
   - Так, ладно. - отец распрямился, отошел на несколько шагов,  напряженным
голосом спросил. - Так ты покажешь, где прячется эта Светолия?
   - Покажу, конечно! Вы такие прекрасные, я вас люблю!  Она  вас  увидит  -
тоже полюбит! Мы все вместе по лесу бродить будем! Как это здорово!
   - Ладно, Сережа подожди! - отец отошел за машину  и  что-то  заговорил  -
Сережа смог разобрать только:
   - ... У моста... опасно... возможно, много... две группы...
   Когда отец вернулся, лицо его искажено  было  напряженной,  продумывающей
что-то гримасой, быстрым голосом он сказал матери:
   - Жди нас дома.
   - Нет, я с вами поеду! Сашку берешь, и я должна все видеть!
   - Ладно, будешь сидеть с ним в машине...
   - Папа, папа. - затряс отца за рукав Сережа.  -  Ты  только  обещай,  что
ничего плохого Светолии делать не будешь!
   - На месте разберемся.
   - Стоит только увидеть - вы все поймете. А кому ты звонил?
   - Людям - одни же мы туда не поедем.
   - Папа, люди не должны ее видеть... только мы. Иначе, ничего не выйдет!
   - Так, ладно, Сашка. Спорить с тобой бесполезно... ты  сбежал  сегодня...
так времени терять нельзя, используем шок...
   - Папа, что ты? - Сережа прибывал в совсем ином, нежели его отец мире. То
был мир весны, любви, мир чудесных духов и благородных  людей;  мир  Перуна,
златистым облаком пробуждающим землю от  зимнего  сна.  А  отец  пребывал  в
мрачном мире - где в лесу скрывались какие-то зловещие похитители его сына и
сам лес, рассматривался, собственно не как лес, а как некое, весьма обширное
укрытие для преступников.
   Через несколько минут их "джип" уже стоял возле моста; а Сережа смотрел в
окно, за которым съехалось еще несколько мрачных  черных  "джипов"  в  окнах
которых виднелись мрачные, откормленные физиономии.
   - Папа, только без них!
   Тут мать поцеловала его  в  лоб,  а  отец,  сидевший  рядом  с  плечистым
водителем, повернулся и сказал:
   - Конечно! Сережа, они проедут с нами только до леса. Потом отстанут.
   - Значит, ты обещаешь, что никому не расскажешь?
   - Обещаю!
   - Правда, папа? Только поклянись -  ведь,  понимаешь  -  от  этого  очень
многое зависит.
   - Да уж - от этого, действительно, многое зависит. Хорошо - клянусь.
   Сережа  успокоился:  теперь  он  был  уверен,  что  эти  черные   "джипы"
действительно останутся на окраине леса - ведь, не мог же его обмануть  отец
- нет, Сережа даже и представить себе такого не мог. Он только жаждал теперь
вырваться из тошнотворно  мягкого,  замкнутого  пространства  их  "джипа"  -
побежать... Он уже видел, как бежит по льду  лесного  озера  держа  за  руки
родителей, как вбегает под дубовые корни - он даже и не подумал, что лед  на
озере давно уже растаял, что май распушил уж зеленью ветви - в его  сознании
озеро и осталось таким - закованным льдом,  в  глубинах  которого  двигался,
переливался живой золотистый парус.
   - Мама! Папа! Как же здорово! - повторял он без конца, когда они ехали по
мосту, а потом - по полю. - Как же я рад! Когда вы все  узнаете  -  так  все
будет здорово! Когда вы будете  чувствовать  тоже,  что  чувствую  я!  Ну  -
побыстрей бы уж теперь...
   Сережа выглянул в окно и увидел,  что  поле  изменилось:  теперь  зеленые
травы  прорезало  множество  грязных,  разодранных   здоровенными   колесами
строительных машин дороги. По сторонам же этих дорог сложены  были  бетонные
плиты, какие-то блоки, трубы. На самой же окраине леса, где  в  первый  день
весны кидались бутылками пьяные да  сами  валились  -  на  тот  самом  месте
дребезжали экскаваторы, разрывали, разравнивали  землю,  месились  в  грязи.
Чуть поодаль шумели краны и еще какие-то хитроумные машины - и везде в грязи
суетились люди, работали,  отдыхали  на  спиленных  деревьях;  и  ото  всюду
звучала их, уже привычно слитая с ревом машин торопливая речь.
   - Кто это?! Да что они здесь делают... зачем? - голос  Саши  задрожал  от
ужаса. - Что они делают у леса?
   - Так - может  там?  -  отец  указал  на  жалкие  прямоугольные  коробки,
окрашенные в облезлые, выжженные цвета.
   - В лес... в лес. Но что же здесь будет, мама?
   - Сереженька, построят здесь большой комплекс отдыха. Все  там  будет:  и
рестораны,  и   кинотеатры,   и   бассейны,   по   лесу   дорожки   проведут
асфальтированные, поставят резные фигуры;  все-все,  что  не  пожелаешь  там
будет! - она еще раз поцеловала его в лоб.
   - Они не  примут  этого!  Господи,  мамочка  -  все  это,  кажущееся  нам
правильным - чуждо для них. Все это не правильно, не  правильно...  их  надо
остановить, мамочка.
   Отец повернулся к Сереже, напряженно  оглядел  его  грязное  личико,  его
исхудавшее тело, сказал:
   - Ладно, ты нам только покажешь, а потом сразу в больницу. Здесь  главное
- внезапность, ты ведь не давно сбежал, да?
   Сережа ничего не ответил, так как чуть не плакал от переживания за судьбу
леса...
   А "джип", тем временем, уже въехал на новую лесную тропу,  загаженную  по
сторонам строителями.
   - Сережа, показывай дорогу.
   - Все правильно-правильно в сторону  озера...  Какая  тропа...  -  Сережа
замолчал, вглядываясь в груды мусора:  мятые  банки,  еще  что-то  -  одетые
молодой листвой деревья, как-то блекли отступали на  второй  план  от  ужаса
перед этим варварством.
   - Светолия, прости нас. - шептал Сережа, а когда услышал,  как  отчаянно,
надрывно  взревел  над  лесом  двигатель  какого-то  железного  гиганта,  не
выдержал - заплакал; уткнулся лицом в переднее сиденье.
   - Так, Сережа, Сережа, потерпи еще немного - помощь тебе  вскоре  окажут.
Скажи: правильно мы едем.
   - Да. Да. Все правильно - к озеру.
   Отец развернул карту, ткнул на синий кружок на окраине зеленого массива:
   - Вот это круглое озеро, да?
   - Да - это оно. Теперь уж недолго...
   Отец схватил рацию и в стремительном напряжении проговорил что-то.
   - Сейчас, мама. - шептал Сережа. - Совсем уж немного осталось. Только  бы
она не ушла!
   Джип замер, около поворота этой уродливой тропы. Отец пояснил:
   - До озера метров сто. Подождем немного.
   - Чего подождем, папа?
   - Сережа, должны подъехать люди. Ты, ведь, понимаешь,  что  здесь  должны
действовать профессионалы; а мы посидим здесь - может, услышишь выстрелы, но
не более того - бояться нечего.
   В это время откуда-то издали донесся стрекот вертолета,  и  тогда  Сережа
все понял. Он распахнул дверцу, стремительным прыжком  вылетел  из  "джипа",
пригибаясь, бросился через заросли. Споткнулся о  железную  трубу,  метнулся
дальше.
   - Сережа!!! Сережа!!! - пронзительный вопль матери.
   - Стой! Стой, Сашка! - испуганный крик отца, который  пыхтел  за  ним  по
зарослям.
   - Светолия! Светолия! - шептал, плача Сережа и  вдруг  заорал.  -  Уходи,
Светолия! Они близко! Прости, прости... - слезы катились по щекам его, а  он
все бежал и бежал.
   Вот уже блеснула, засверкала в лучах водная поверхность и Сережа  услышал
спереди дикий хохот, перемешенный с какой-то дикой, совершенно  не  мыслимой
бранью. Вот в ругани  взорвались  примитивные  эмоция  и  грохнула  бьющаяся
бутылка.
   Сережа вылетел из-за деревьев да и замер:  на  берегу,  на  траве  сидело
существ семь или восемь, грязных;  с  тупыми,  наполненными  кровавой  мутью
глазками; в перепачканных одеждах по которым можно было определить, что  все
они  относятся  к  "строителям";  вокруг  валялись  бутылки,  мятые   банки,
содержимое их желудков, просто какие-то обрывки;  вокруг  чернели  несколько
старых кострищ,  валялись  во  множестве  потемневшие,  проржавленные  куски
чего-то; обрывки пакетов,  обрывки  одежды,  еще  что-то  над  чем  заунывно
жужжали жирные, откормленные мухи.
   Взгляд полетел в озерную поверхность: и там на  дне,  шрамами,  зловещими
ухмылками кривились банки, битые бутылки, колеса, еще какая-то дрянь.
   Наконец островок: там, под ветвями  берез  сидели  несколько  обнаженных,
мокрых человечков - у них испускал белый дым  костерок,  громко  и  уродливо
играла человечья музыка, а сами они громко орали что-то пошлое.
   Когда над кронами появился вертолет, а деревьях вокруг озера  вздрогнули,
и выбежало с две дюжины затянутых в черное, вооруженных людей -  Сережа  уже
знал, что Светолии здесь больше нет.
   Черные комья, грозно рыча, скручивали  пьяных,  а  те  жалобно  мычали  и
каялись за какие-то грешки.
   Сзади к Сереже подбежал отец, схватил за плечо, развернул; метнулся с ним
за деревья. Сережа не сопротивлялся, он только прошептал:
   - Их здесь нет больше. Они все ушли, папа. Она говорила про  это.  Значит
время пришло. Мир меняется, папа. Мы разрастаемся, как гнойные язвы папа,  а
они уходят. Уходят навсегда - слышишь папа! - последние  слова  вылетели  из
него отчаянным воплем и от боли душевной,  и  крики,  и  брань,  и  жалобные
стоны, и рев железных исполинов, и стон майских  деревьев,  и  встревоженный
говор птиц - все исчезло, как кошмарное виденье, как призрачный сон...

                                                   *           *           *

   Босыми ногами он ступал по мягкой траве; вокруг, в зеленых хоромах,  пели
птицы, время от времени неспешно проходили лесные жители.  Как  мило  белели
березки! Как светло пел солнечный ветер в вершинах деревьев! Как мягка,  как
приветлива, ласкающая ступни земля-матушка!
   Рядом идет  Светолия;  и  голосом  нежным,  тем  самым  голосом,  который
когда-то в ином, безмерно далеком мире, услышал, стоя в первый день весны  у
окна Сережа - тем самым чистым голосом поет, славит этот мир, саму жизнь,  и
прекрасно ее пение, непередаваемо словами.
   Вот плавно распахнул навстречу бескрайнему полю объятия свои лес! Как оно
злато, как колышутся литые хлеба из земли к ясну небу взошедшие!  Как  ветры
бегут по ним - волнуют и хлеба, и душу,  и  сердце  огромными,  плавными,  и
спокойными волнами!
   - Светолия! Господи! Жизнь! Земля-матушка!  Любовь!  Господи-господи!  Да
как же мир то прекрасен! Люблю!!! Люблю!!!  -  закричал,  запел  в  восторге
Сережа и побежал  рассекается  грудью  эти  колосья...  Он  бежал  распахнув
объятия, обнимая колосья, воздух, землю, космос, бога -  все-все  обнимая  в
восторженном чувстве любви.
   Он  бежал  туда,  где  над  полем,  на  холме,  белел,   светился   живым
многоцветьем куполов, издавал мелодичные звуки и  запахи  хлеба,  кваса,  да
яблок спелых, душистых - сказочный град.
   Он стоял над синей рекою, а по небу,  по  бескрайнему  чистому  небу,  на
колеснице, запряженной светлыми конями, ехал лучезарный правитель...
   - Это мой дом! Светолия! Я дома, слышите все! Я навсегда останусь  здесь!
- счастливо засмеялся Сережа.

16.03.98