Версия для печати

Декарт
Труды

РАССУЖДЕНИЕ О МЕТОДЕ, ЧТОБЫ ВЕРНО НАПРАВЛЯТЬ СВОЙ РАЗУМ И ОТЫСКИВАТЬ ИСТИНУ В НАУКАХ
РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПЕРВОЙ ФИЛОСОФИИ, В КОИХ ДОКАЗЫВАЕТСЯ СУЩЕСТВОВАНИЕ БОГА И РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДУШОЙ И ТЕЛОМ
РАЗЫСКАНИЕ ИСТИНЫ ПОСРЕДСТВОМ ЕСТЕСТВЕННОГО СВЕТА,


РАССУЖДЕНИЕ О МЕТОДЕ, ЧТОБЫ ВЕРНО НАПРАВЛЯТЬ СВОЙ РАЗУМ И ОТЫСКИВАТЬ ИСТИНУ
                                  В НАУКАХ

Р.Декарт

РАССУЖДЕНИЕ О МЕТОДЕ, ЧТОБЫ ВЕРНО НАПРАВЛЯТЬ СВОЙ РАЗУМ И ОТЫСКИВАТЬ ИСТИНУ
В НАУКАХ

Если рассуждение это покажется слишком длинным для прочтения за один раз,
то его можно разделить на шесть частей. В первой окажутся различные
соображения относительно наук; во второй - основные правила метода,
найденного автором; в третьей - некоторые из правил морали, извлеченных
автором из этого метода; в четвертой - доводы, с помощью коих он доказывает
существование Бога и человеческой души, которые составляют основание его
метафизики; в пятой можно будет найти последовательность вопросов физики,
какие он рассмотрел, и, в частности, объяснение движения сердца и
рассмотрение некоторых других трудных вопросов, относящихся к медицине, а
также различие, существующее между нашей душой и душой животных; и в
последней - указание на то, что, по мнению автора, необходимо для того,
чтобы продвинуться в исследовании природы дальше, чем это удалось ему, а
также объяснение соображений, побудивших его писать.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СООБРАЖЕНИЯ, КАСАЮЩИЕСЯ НАУК

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОСНОВНЫЕ ПРАВИЛА МЕТОДА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

НЕСКОЛЬКО ПРАВИЛ МОРАЛИ, ИЗВЛЕЧЕННЫХ ИЗ ЭТОГО МЕТОДА

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ДОВОДЫ, ДОКАЗЫВАЮЩИЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ БОГА И БЕССМЕРТИЕ ДУШИ, ИЛИ ОСНОВАНИЯ
МЕТАФИЗИКИ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ПОРЯДОК ФИЗИЧЕСКИХ ВОПРОСОВ

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ЧТО НЕОБХОДИМО, ЧТОБЫ ПРОДВИНУТЬСЯ ВПЕРЕД В ИССЛЕДОВАНИИ ПРИРОДЫ




ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СООБРАЖЕНИЯ, КАСАЮЩИЕСЯ НАУК

Здравомыслие есть вещь, распределенная справедливее всего; каждый считает
себя настолько им наделенным, что даже те, кого всего труднее удовлетворить
в каком-либо другом отношении, обыкновенно не стремятся иметь здравого
смысла больше, чем у них есть. При этом невероятно, чтобы все заблуждались.
Это свидетельствует скорее о том, что способность правильно рассуждать и
отличать истину от заблуждения - что, собственно, и составляет, как принято
выражаться, здравомыслие, или разум (raison),- от природы одинакова у всех
людей, а также о том, что различие наших мнений происходит не от того, что
один разумнее других, а только от того, что мы направляем наши мысли
различными путями и рассматриваем не одни и те же вещи. Ибо недостаточно
просто иметь хороший ум (esprit), но главное - это хорошо применять его.
Самая великая душа способна как к величайшим порокам, так и к величайшим
добродетелям, и те, кто идет очень медленно, может, всегда следуя прямым
путем, продвинуться значительно дальше того, кто бежит и удаляется от этого
пути.

Что касается меня, то я никогда не считал свой ум более совершенным, чем у
других, и часто даже желал иметь столь быструю мысль, или столь ясное и
отчетливое воображение, или такую обширную и надежную память, как у
некоторых других. Иных качеств, которые требовались бы для совершенства
ума, кроме названных, указать не могу; что же касается разума, или
здравомыслия, то, поскольку это единственная вещь, делающая нас людьми и
отличающая нас от животных, то я хочу верить, что он полностью наличествует
в каждом, следуя при этом общему мнению философов, которые говорят, что
количественное различие может быть только между случайными свойствами, а не
между формами, или природами, индивидуумов одного рода.

Однако не побоюсь сказать, что, по моему мнению, я имел счастье с юности
ступить на такие пути, которые привели меня к соображениям и правилам,
позволившим мне составить метод, с помощью которого я могу, как мне
кажется, постепенно усовершенствовать мои знания и довести их мало-помалу
до высшей степени, которой позволяет достигнуть посредственность моего ума
и краткий срок жизни. С помощью этого метода я собрал уже многие плоды,
хотя в суждении о самом себе стараюсь склоняться более к недоверию, чем к
самомнению. И хотя, рассматривая взором философа различные действия и
предприятия людей, я не могу найти почти ни одного, которое не казалось бы
мне суетным и бесполезным, однако я не могу не чувствовать особого
удовлетворения по поводу успехов, какие, по моему мнению, я уже сделал в
отыскании истины, и на будущее питаю надежды и даже осмеливаюсь думать, что
если между чисто человеческими занятиями есть действительно хорошее и
важное, так это именно то, которое я избрал.

Впрочем, возможно, что я ошибаюсь и то, что принимаю за золото и алмаз, не
более чем крупицы меди и стекла. Я знаю, как мы подвержены ошибкам во всем,
что нас касается, и как недоверчиво должны мы относиться к суждениям
друзей, когда они высказываются в нашу пользу. Но мне очень хотелось бы
показать в этом рассуждении, какими путями я следовал, и изобразить свою
жизнь, как на картине, чтобы каждый мог составить свое суждение и чтобы я,
узнав из молвы мнения о ней, обрел бы новое средство самообучения и
присоединил бы его к тем, которыми обычно я пользуюсь.

Таким образом, мое намерение состоит не в том, чтобы научить здесь методу,
которому каждый должен следовать, чтобы верно направлять свой разум, а
только в том, чтобы показать, каким образом старался я направить свой
собственный разум. Кто берется давать наставления другим, должен считать
себя искуснее тех, кого наставляет, и если он хоть в малейшем окажется
несостоятельным, то подлежит порицанию. Но, предлагая настоящее сочинение
только как рассказ или, если угодно, как вымысел, где среди примеров,
достойных подражания, вы, может быть, найдете такие, которым не надо
следовать, я надеюсь, что оно для кого-нибудь окажется полезным, не
повредив при этом никому, и что все будут благодарны за мою откровенность.

Я с детства был вскормлен науками, и так как меня уверили, что с их помощью
можно приобрести ясное и надежное познание всего полезного для жизни, то у
меня было чрезвычайно большое желание изучить эти науки. Но как только я
окончил курс учения, завершаемый обычно принятием в ряды ученых, я
совершенно переменил свое мнение, ибо так запутался в сомнениях и
заблуждениях, что, казалось, своими стараниями в учении достиг лишь одного:
все более и более убеждался в своем незнании. А между тем я учился в одной
из самых известных школ в Европе и полагал, что если есть на земле
где-нибудь ученые люди, то именно там они и должны быть. Я изучал там все,
что изучали другие, и, не довольствуясь сообщаемыми сведениями, пробегал
все попадавшиеся мне под руку книги, где трактуется о наиболее редкостных и
любопытнейших науках. Вместе с тем я знал, что думают обо мне другие, и не
замечал, чтобы меня считали ниже моих соучеников, среди которых были и те,
кто предназначался к занятию мест наших наставников. Наконец, наш век
казался мне цветущим и богатым высокими умами не менее какого-либо из
предшествующих веков. Все это дало мне смелость судить по себе о других и
думать, что такой науки, какой меня вначале обнадеживали, в мире нет.

Но все же я весьма ценил упражнения, которыми занимаются в школах. Я знал,
что изучаемые там языки необходимы для понимания сочинений древних; что
прелесть вымыслов оживляет ум; что памятные исторические деяния его
возвышают и что знакомство с ними в разумных пределах развивает способность
суждения; что чтение хороших книг является как бы беседой с их авторами -
наиболее достойными людьми прошлых веков, и при этом беседой
содержательной, в которой авторы раскрывают лучшие из своих мыслей; что
красноречие обладает несравненной силой и красотой, поэзия полна
пленительного изящества и нежности; что математика доставляет искуснейшие
изобретения, не только способные удовлетворить любознательных, облегчить
ремесла и сократить труд людей; что сочинения, трактующие о нравственности,
содержат множество указаний и поучений, очень полезных и склоняющих к
добродетели; что богословие учит, как достичь небес; что философия дает
средство говорить правдоподобно о всевозможных вещах и удивлять
малосведущих; что юриспруденция, медицина и другие науки приносят почести и
богатство тем, кто ими занимается, и что, наконец, полезно ознакомиться со
всякими отраслями знания, даже с теми, которые наиболее полны суеверий и
заблуждений, чтобы определить их истинную цену и не быть ими обманутыми.

Но я полагал, что достаточно уже посвятил времени языкам, а также чтению
древних книг с их историями и вымыслами, ибо беседовать с писателями других
веков - то же, что путешествовать. Полезно в известной мере познакомиться с
нравами разных народов, чтобы более здраво судить о наших и не считать
смешным и неразумным все то, что не совпадает с нашими обычаями, как
нередко делают люди, ничего не видевшие. Но кто тратит слишком много
времени на путешествия, может в конце концов стать чужим своей стране, а
кто слишком интересуется делами прошлых веков, обыкновенно сам становится
несведущим в том, что происходит в его время. Кроме того, сказки
представляют возможными такие события, которые в действительности
невозможны. И даже в самых достоверных исторических описаниях, где значение
событий не преувеличивается и не представляется в ложном свете, чтобы
сделать эти описания более заслуживающими чтения, авторы почти всегда
опускают низменное и менее достойное славы, и от этого и остальное
предстает не таким, как было. Поэтому те, кто соотносит свою нравственность
с такими образцами, могут легко впасть в сумасбродство рыцарей наших
романов и замышлять дела, превышающие их силы.

Я высоко ценил красноречие и был влюблен в поэзию, но полагал, что то и
другое являются более дарованием ума, чем плодом учения. Те, кто сильнее в
рассуждениях и кто лучше оттачивает свои мысли, так что они становятся
ясными и понятными, всегда лучше, чем другие, могут убедить в том, что они
предлагают, даже если бы они говорили по-нижнебретонски и никогда не
учились риторике. А те, кто способен к самым приятным вымыслам и может
весьма нежно и красочно изъясняться, будут лучшими поэтами, хотя бы
искусство поэзии было им незнакомо.

Особенно правилась мне математика из-за достоверности и очевидности своих
доводов, но я еще не видел ее истинного применения, а полагал, что она
служит только ремеслам, и дивился тому, что на столь прочном и крепком
фундаменте не воздвигнуто чего-либо более возвышенного. Наоборот, сочинения
древних язычников, трактующие о нравственности, я сравниваю с пышными и
величественными дворцами, построенными на песке и грязи. Они превозносят
добродетели и побуждают дорожить ими превыше всего на свете, но
недостаточно научают распознавать их, и часто то, что они называют этим
прекрасным именем, оказывается не чем иным, как бесчувственностью, или
гордостью, или отчаянием, или отцеубийством.

Я почитал наше богословие и не менее, чем кто-либо, надеялся обрести путь
на небеса. Но, узнав как вещь вполне достоверную, что путь этот открыт
одинаково как для несведущих, так и для ученейших и что полученные путем
откровения истины, которые туда ведут, выше нашего разумения, я не
осмеливался подвергать их моему слабому рассуждению и полагал, что для их
успешного исследования надо получить особую помощь свыше и быть более, чем
человеком.

О философии скажу одно: видя, что в течение многих веков она
разрабатывается превосходнейшими умами и, несмотря на это, в ней доныне нет
положения, которое не служило бы предметом споров и, следовательно, не было
бы сомнительным, я не нашел в себе такой самонадеянности, чтобы
рассчитывать на больший успех, чем другие. И, принимая во внимание, сколько
относительно одного и того же предмета может быть разных мнений,
поддерживаемых учеными людьми, тогда как истинным среди этих мнений может
быть только одно, я стал считать ложным почти все, что было не более чем
правдоподобным.

Далее, что касается других наук, то, поскольку они заимствуют свои принципы
из философии, я полагал, что на столь слабых основаниях нельзя построить
ничего прочного. Мне недостаточно было почестей и выгод, чтобы посвятить
себя их изучению. Слава Богу, я не был в таком положении, чтобы делать из
науки ремесло для обеспечения своего благосостояния. И хотя я не считал
себя обязанным презирать славу, как это делают киники, однако я мало ценил
ту славу, которую мог бы приобрести незаслуженно . Наконец, что касается
ложных учений, то я достаточно знал им цену, чтобы не быть обманутым ни
обещаниями какого-нибудь алхимика, ни предсказаниями астролога, ни
проделками мага, ни всякими хитростями или хвастовством тех, что выдают
себя за людей, знающих более того, что им действительно известно.

Вот почему, как только возраст позволил мне выйти из подчинения моим
наставникам, я совсем оставил книжные занятия и решил искать только ту
науку, которую мог обрести в самом себе или же в великой книге мира, и
употребил остаток моей юности на то, чтобы путешествовать, видеть дворы и
армии, встречаться с людьми разных нравов и положений и собрать
разнообразный опыт, испытав себя во встречах, которые пошлет судьба, и
всюду размышлять над встречающимися предметами так, чтобы извлечь
какую-нибудь пользу из таких занятий. Ибо мне казалось, что я могу
встретить более истины в рассуждениях каждого, касающихся непосредственно
интересующих его дел, исход которых немедленно накажет его, если он
неправильно рассудил, чем в кабинетных умозрениях образованного человека,
не завершающихся действием и имеющих для него, может быть, единственное
последствие, а именно: он тем больше тщеславится ими, чем дальше они от
здравого смысла, так как в этом случае ему приходится потратить больше ума
и искусства, чтобы попытаться сделать их правдоподобными. Я же всегда имел
величайшее желание научиться различать истинное от ложного, чтобы лучше
разбираться в своих действиях и уверенно двигаться в этой жизни.

Правда, в то время, когда я только наблюдал нравы других людей, я не
находил в них ничего, на что мог бы опереться, так как заметил здесь такое
же разнообразие, какое ранее усмотрел в мнениях философов. Самая большая
польза, полученная мною, состояла в том, что я научился не особенно верить
тому, что мне было внушено только посредством примера и обычая, так как
видел, как многое из того, что представляется нам смешным и странным,
оказывается общепринятым и одобряемым у других великих народов. Так я
мало-помалу освободился от многих ошибок, которые могут заслонить
естественный свет и сделать нас менее способными внимать голосу разума.
После того как я употребил несколько лет на такие изучение книги мира и
попытался приобрести некоторый запас опыта, я принял в один день решение
изучить самого себя и употребить все силы ума, чтобы выбрать пути, которым
я должен следовать. Это, кажется, удалось мне в большей степени, чем если
бы я никогда не удалялся из моего отечества и от моих книг.




ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ОСНОВНЫЕ ПРАВИЛА МЕТОДА

Я находился тогда в Германии, где оказался призванным в связи с войной, не
кончившейся там и доныне. Когда я возвращался с коронации императора в
армию, начавшаяся зима остановила меня на одной из стоянок, где, лишенный
развлекающих меня собеседников и, кроме того, не тревожимый, по счастью,
никакими заботами и страстями, я оставался целый день один в теплой
комнате, имея полный досуг предаваться размышлениям. Среди них первым было
соображение о том, что часто творение, составленное из многих частей и
сделанное руками многих мастеров, не столь совершенно, как творение, над
которым трудился один человек. Так, мы видим, что здания, задуманные и
исполненные одним архитектором, обыкновенно красивее и лучше устроены, чем
те, в переделке которых принимали участие многие, пользуясь старыми
стенами, построенными для других целей. Точно так же старинные города,
разрастаясь с течением времени из небольших посадов и становясь большими
городами, обычно столь плохо распланированы по сравнению с
городами-крепостями, построенными на равнине по замыслу одного инженера,
что, хотя, рассматривая эти здания по отдельности, нередко находишь в них
никак не меньше искусства, нежели в зданиях крепостей, однако при виде
того, как они расположены - здесь маленькое здание, там большое - и как
улицы от них становятся искривленными и неравными по длине, можно подумать,
что это скорее дело случая, чем разумной воли людей. А если иметь в виду,
что тем не менее всегда были должностные лица, обязанные заботиться о том,
чтобы частные постройки служили и украшению города, то станет ясным, как
нелегко создать что-либо совершенное, имея дело только с чужим творением.
Подобным образом я представил себе. что народы, бывшие прежде в полудиком
состоянии и лишь постепенно цивилизовавшиеся и учреждавшие свои законы
только по мере того, как бедствия от совершаемых преступлений и возникавшие
жалобы принуждали их к этому, не могут иметь такие же хорошие гражданские
порядки, как те, которые соблюдают установления какого-нибудь мудрого
законодателя с самого начала своего объединения. Так же очевидно, что
истинная религия, заповеди которой установлены самим Богом, должна быть
несравненно лучше устроена, чем какая-либо другая. Если же говорить о
людских делах, то я полагаю, что Спарта была некогда в столь цветущем
состоянии не оттого, что законы ее были хороши каждый в отдельности, ибо
некоторые из них были очень странны и даже противоречили добрым нравам, но
потому, что все они, будучи составлены одним человеком, направлялись к
одной цели. Подобным образом мне пришло в голову, что и науки, заключенные
в книгах, по крайней мере те, которые лишены доказательств и доводы которых
лишь вероятны, сложившись и мало-помалу разросшись из мнений множества
разных лиц, не так близки к истине, как простые рассуждения здравомыслящего
человека относительно встречающихся ему вещей. К тому же, думал я, так как
все мы были детьми, прежде чем стать взрослыми, и долгое время нами
руководили наши желания и наши наставники, часто противоречившие одни
другим и, возможно, не всегда советовавшие нам лучшее, то почти невозможно,
чтобы суждения наши были так же чисты и основательны, какими бы они были,
если бы мы пользовались нашим разумом во всей полноте с самого рождения и
руководствовались всегда только им.

Правда, мы не наблюдаем того, чтобы разрушали все дома в городе с
единственной целью переделать их и сделать улицы красивее; но мы видим, что
многие ломают свои собственные дома, чтобы их перестроить, а иногда и
вынуждены это сделать, если фундамент их непрочен и дома могут обрушиться.
На этом примере я убедился, что вряд ли разумно отдельному человеку
замышлять переустройство государства, изменяя и переворачивая все до
основания, чтобы вновь его восстановить, либо затевать преобразование всей
совокупности наук или порядка, установленного в школах для их преподавания.
Однако, что касается взглядов, воспринятых мною до того времени, я не мог
предпринять ничего лучшего, как избавиться от них раз и навсегда, чтобы
заменить их потом лучшими или теми же, но согласованными с требованиями
разума. И я твердо уверовал, что этим способом мне удастся прожить свою
жизнь гораздо лучше, чем если бы я строил ее только на прежних основаниях и
опирался только на те начала, которые воспринял в юности, никогда не
подвергая сомнению их истинность. Ибо, хотя я и предвидел в этом разные
трудности, они вовсе не были неустранимыми и их нельзя было сравнивать с
теми, которые обнаруживаются при малейших преобразованиях, касающихся
общественных дел. Эти громады слишком трудно восстанавливать, если они
рухнули, трудно даже удержать их от падения, если они расшатаны, и падение
их сокрушительно. Далее, что касается их несовершенств, если таковые
имеются - в том, что они существуют, нетрудно убедиться по их разнообразию,
- то привычка, без сомнения, сильно сгладила их и позволила безболезненно
устранить и исправить многое, что нельзя было предусмотреть заранее ни при
каком благоразумии. Наконец, почти всегда их несовершенства легче
переносятся, чем их перемены. Так, большие дороги, извивающиеся между гор,
из-за частой езды мало-помалу становятся настолько гладкими и удобными, что
гораздо лучше следовать по ним, чем идти более прямым путем, карабкаясь по
скалам и спускаясь в пропасти.

Поэтому я никоим образом не одобряю беспокойного и вздорного нрава тех,
кто, не будучи призван ни по рождению, ни по состоянию к управлению
общественными делами, неутомимо тщится измыслить какие-нибудь новые
преобразования. И если бы я мог подумать, что в этом сочинении есть хоть
что-нибудь, на основании чего меня можно подозревать в этом сумасбродстве,
я очень огорчился бы, что опубликовал его. Мое намерение никогда не
простиралось дальше того, чтобы преобразовывать мои собственные мысли и
строить на участке, целиком мне принадлежащем. Из того, что мое
произведение мне настолько понравилось, что я решился показать здесь его
образец, не следует, что я хотел посоветовать кому-либо ему подражать. У
тех, кого Бог наделил своими милостями больше, чем меня, возможно, будут
более возвышенные намерения; но я боюсь, не было бы и мое уж слишком смелым
для многих. Само решение освободиться от всех принятых на веру мнений не
является примером, которому всякий должен следовать. Есть только два вида
умов, ни одному из которых мое намерение ни в коей мере не подходит.
Во-первых, те, которые, воображая себя умнее, чем они есть на самом деле,
не могут удержаться от поспешных суждений и не имеют достаточного терпения,
чтобы располагать свои мысли в определенном порядке, поэтому, раз решившись
усомниться в воспринятых принципах и уклониться от общей дороги, они
никогда не пойдут по стезе, которой следует держаться, чтобы идти прямо, и
будут пребывать в заблуждении всю жизнь. Во-вторых, те, которые достаточно
разумны и скромны, чтобы считать себя менее способными отличать истину от
лжи, чем другие, у кого они могут поучиться; они должны довольствоваться
тем, чтобы следовать мнениям других, не занимаясь собственными поисками
лучших мнений.

Да я и сам, конечно, был бы в числе последних, если бы имел всего одного
учителя или не знал существовавшего во все времена различия во мнениях
ученых. Но я еще на школьной скамье узнал, что нельзя придумать ничего
столь странного и невероятного, что не было бы уже высказано кем-либо из
философов. Затем во время путешествий я убедился, что люди, имеющие
понятия, противоречащие нашим, не являются из-за этого варварами или
дикарями и многие из них так же разумны, как и мы, или даже более разумны.
Тот же человек, с тем же умом, воспитанный с детства среди французов или
немцев, становится иным, чем он был бы, живя среди китайцев или каннибалов.
И вплоть до мод в одежде: та же вещь, которая нравилась нам десять лет
назад и, может быть, опять понравится нам менее чем через десять лет,
теперь кажется нам странной и смешной. Таким образом, привычка и пример
убеждают нас больше, чем какое бы то ни было точное знание. Но при всем том
большинство голосов не является доказательством, имеющим какое-нибудь
значение для истин, открываемых с некоторым трудом, так как гораздо
вероятнее, чтобы истину нашел один человек, чем целый народ. По этим
соображениям я не мог выбрать никого, чьи мнения я должен был бы
предпочесть мнениям других, и оказался как бы вынужденным сам стать своим
руководителем.

Но как человек, идущий один в темноте, я решился идти так медленно и с
такой осмотрительностью, что если и мало буду продвигаться вперед, то по
крайней мере смогу обезопасить себя от падения. Я даже не хотел сразу
полностью отбрасывать ни одно из мнений, которые прокрались в мои убеждения
помимо моего разума, до тех пор пока не посвящу достаточно времени
составлению плана предпринимаемой работы и разысканию истинного метода для
познания всего того, к чему способен мой ум.

Будучи моложе, я изучал немного из области философии - логику, а из
математики - анализ геометров и алгебру - эти три искусства, или науки,
которые, как мне казалось, должны были служить намеченной мною цели. Но,
изучив их, я заметил, что в логике ее силлогизмы и большинство других
правил служат больше для объяснения другим того, что нам известно, или, как
искусство Луллия, учат тому, чтобы говорить, не задумываясь о том, чего не
знаешь, вместо того чтобы познавать это. Хотя логика в самом деле содержит
немало очень верных и хороших правил, однако к ним примешано столько
вредных и излишних, что отделить их от этих последних почти так же трудно,
как извлечь Диану или Минерву из куска необработанного мрамора. Что
касается анализа древних и алгебры современников, то, кроме того, что они
относятся к предметам весьма отвлеченным и кажущимся бесполезными, первый
всегда так ограничен рассмотрением фигур, что не может упражнять рассудок
(entendement), не утомляя сильно воображение; вторая же настолько
подчинилась разным правилам и знакам, что превратилась в темное и
запутанное искусство, затрудняющее наш ум, а не в науку, развивающую его.
По этой причине я и решил, что следует искать другой метод, который
совмещал бы достоинства этих трех и был бы свободен от их недостатков. И
подобно тому как обилие законов нередко дает повод к оправданию пороков и
государство лучше управляется, если законов немного, но они строго
соблюдаются, так и вместо большого числа правил, составляющих логику, я
заключил, что было бы достаточно четырех следующих, лишь бы только я принял
твердое решение постоянно соблюдать их без единого отступления.

Первое - никогда не принимать за истинное ничего, что я не признал бы
таковым с очевидностью, т. е. тщательно избегать поспешности и
предубеждения и включать в свои суждения только то, что представляется
моему уму столь ясно и отчетливо, что никоим образом не сможет дать повод к
сомнению.

Второе - делить каждую из рассматриваемых мною трудностей на столько
частей, сколько потребуется, чтобы лучше их разрешить.

Третье - располагать свои мысли в определенном порядке, начиная с предметов
простейших и легкопознаваемых, и восходить мало-помалу, как по ступеням, до
познания наиболее сложных, допуская существование порядка даже среди тех,
которые в естественном ходе вещей не предшествуют друг другу.

И последнее - делать всюду перечни настолько полные и обзоры столь
всеохватывающие, чтобы быть уверенным, что ничего не пропущено.

Те длинные цепи выводов, сплошь простых и легких, которыми геометры обычно
пользуются, чтобы дойти до своих наиболее трудных доказательств, дали мне
возможность представить себе, что и все вещи, которые могут стать для людей
предметом знания, находятся между собой в такой же последовательности.
Таким образом, если воздерживаться от того, чтобы принимать за истинное
что-либо, что таковым не является, и всегда соблюдать порядок, в каком
следует выводить одно из другого, то не может существовать истин ни столь
отдаленных, чтобы они были недостижимы, ни столь сокровенных, чтобы нельзя
было их раскрыть. Мне не составило большого труда отыскать то, с чего
следовало начать, так как я уже знал, что начинать надо с простейшего и
легко познаваемого. Приняв во внимание, что среди всех искавших истину в
науках только математикам удалось найти некоторые доказательства, т. е.
некоторые точные и очевидные соображения, я не сомневался, что и мне
надлежало начать с того, что было ими исследовано, хотя и не ожидал от
этого другой пользы, кроме той, что они приучат мой ум питаться истиной и
никак не довольствоваться ложными доводами. Однако я не намеревался изучать
все те отдельные науки, которые составляют то, что называется математикой.
Я видел, что, хотя их предметы различны, тем не менее все они согласуются
между собой в том, что исследуют только различные встречающиеся в них
отношения или пропорции, поэтому я решил, что лучше исследовать только эти
отношения вообще и искать их только в предметах, которые облегчили бы мне
их познание, нисколько, однако, не связывая их этими предметами, чтобы
иметь возможность применять их потом ко всем другим подходящим к ним
предметам. Затем, приняв во внимание, что для лучшего познания этих
отношений мне придется рассматривать каждую пропорцию в отдельности и лишь
иногда удерживать их в памяти или рассматривать сразу несколько, я
предположил, что для лучшего исследования их по отдельности надо
представлять их в виде линий, так как не находил ничего более простого или
более наглядно представляемого моим воображением и моими чувствами. Но для
того чтобы удерживать их или рассматривать по нескольку одновременно,
требовалось выразить их возможно меньшим числом знаков. Таким путем я
заимствовал бы все лучшее из геометрического анализа и из алгебры и
исправлял бы недостатки первого с помощью второй.

И действительно, смею сказать, что точное соблюдение немногих избранных
мною правил позволило мне так легко разрешить все вопросы, которыми
занимаются эти две науки, что, начав с простейших и наиболее общих и
пользуясь каждой найденной истиной для нахождения новых, я через два или
три месяца изучения не только справился со многими вопросами, казавшимися
мне прежде трудными, но и пришел к тому, что под конец мог, как мне
казалось, определять, какими средствами и в каких пределах возможно решать
даже неизвестные мне задачи. И при этом я, быть может, не покажусь вам
слишком тщеславным, если вы примете во внимание, что существует лишь одна
истина касательно каждой вещи и кто нашел ее, знает о ней все, что можно
знать. Так, например, ребенок, учившийся арифметике, сделав правильно
сложение, может быть уверен, что нашел касательно искомой суммы все, что
может найти человеческий ум; ибо метод, который учит следовать истинному
порядку и точно перечислять все обстоятельства того, что отыскивается,
обладает всем, что дает достоверность правилам арифметики.

Но что больше всего удовлетворяло меня в этом методе - это уверенность в
том, что с его помощью я во всем пользовался собственным разумом если не в
совершенстве, то по крайней мере как мог лучше. Кроме того, пользуясь им, я
чувствовал, что мой ум мало-помалу привыкает представлять предметы яснее и
отчетливее, хотя свой метод я не связывал еще ни с каким определенным
вопросом, я рассчитывал столь же успешно применять его к трудностям других
наук, как это сделал в алгебре. Это не значит, что я бы дерзнул немедленно
приняться за пересмотр всех представившихся мне наук, так как это
противоречило бы порядку, который предписывается методом. Но, приняв во
внимание, что начала наук должны быть заимствованы из философии, в которой
я пока еще не усмотрел достоверных начал, я решил, что прежде всего
надлежит установить таковые. А поскольку это дело важнее всего на свече.,
причем поспешность или предубеждение в нем опаснее всего, я не должен был
спешить с окончанием этого дела до того времени, пока не достигну возраста
более зрелого - а мне тогда было двадцать три года,- пока не употреблю
много времени на подготовительную работу, искореняя в моем уме все
приобретенные прежде неверные мнения, накопляя запас опытов, который
послужил бы мне материалом для размышлений; пока, упражняясь постоянно в
принятом мною методе, смог бы укрепляться в нем все более и более.




                               ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ



НЕСКОЛЬКО ПРАВИЛ МОРАЛИ, ИЗВЛЕЧЕННЫХ ИЗ ЭТОГО МЕТОДА

Наконец, начиная перестройку помещения, в котором живешь, мало сломать
старое, запастись материалами и архитекторами или самому приобрести навыки
в архитектуре и, кроме того, тщательно наметить план - необходимо
предусмотреть другое помещение, где можно было бы с удобством поселиться во
время работ; точно так же, чтобы не быть нерешительным в действиях, пока
разум обязывал меня к нерешительности в суждениях, и чтобы иметь
возможность прожить это время как можно более счастливо, я составил себе
наперед некоторые правила морали - три или четыре максимы, которые охотно
вам изложу.

Во-первых, повиноваться законам и обычаям моей страны, неотступно
придерживаясь религии, в которой, по милости божией, я был воспитай с
детства, и руководствуясь во всем остальном наиболее умеренными и чуждыми
крайностей мнениями, сообща выработанными самыми благоразумными людьми, в
кругу которых мне предстояло жить. Не придавая с этого времени никакой цены
собственным мнениям, так как я собирался их все подвергнуть проверке, я был
убежден, что лучше всего следовать мнениям наиболее благоразумных людей.
Несмотря на то что благоразумные люди могут быть и среди персов, китайцев,
так же как и между нами, мне казалось полезнее всего сообразоваться с
поступками тех, среди которых я буду жить. А чтобы знать, каковы
действительно их мнения, я должен был обращать больше внимания на то, как
они поступают, чем на то, что они говорят, и не только потому, что
вследствие испорченности наших нравов людей, готовых высказывать то, что
они думают, мало, но и потому, что многие сами этого не знают; ибо
поскольку действие мысли, посредством которой мы думаем о вещи, отличается
от действия мысли, посредством которой мы сознаем, что думаем о ней, то они
часто независимы одна от другой. Между многими мнениями, одинаково
распространенными, я всегда выбирал самые умеренные, поскольку они и
наиболее удобные в практике, и, по всей вероятности, лучшие, так как всякая
крайность плоха, а также и для того, чтобы в случае ошибки менее
отклоняться от истинного пути, чем если бы я, выбрав одну крайность, должен
был перейти к другой крайности. Я отнес к крайностям в особенности все
обещания, в какой-либо мере ограничивающие свободу, не потому, что я не
одобрял законов, которые ради того, чтобы уберечь слабых духом от
непостоянства, позволяют то ли для какого-нибудь доброго намерения или даже
ради надежности торговли, то ли для цели безразличной в отношении добра
давать обещания заключать договоры, принуждающие к постоянному их
соблюдению, но потому, что я не видел в мире ничего, что всегда оставалось
бы неизменным, и так как лично я стремился все более и более
совершенствовать свои суждения, а не ухудшать их, то я полагал, что
совершил бы большую ошибку против здравого смысла, если бы, одобряя
что-либо, обязал себя считать это хорошим и тогда, когда оно перестало быть
таковым или когда я перестал считать его таковым.

Моим вторым правилом было оставаться настолько твердым и решительным в
своих действиях, насколько это было в моих силах, и с не меньшим
постоянством следовать даже самым сомнительным мнениям, если я принял их за
вполне правильные. В этом я уподоблял себя путникам, заблудившимся в лесу:
они не должны кружить или блуждать из стороны в сторону, ни тем паче
оставаться на одном месте, но должны идти как можно прямее в одну сторону,
не меняя направления по ничтожному поводу, хотя первоначально всего лишь
случайность побудила их избрать именно это направление. Если они и не
придут к своей цели, то все-таки выйдут куда-нибудь, где им, по всей
вероятности, будет лучше, чем среди леса. Так как житейские дела часто не
терпят отлагательств, то несомненно, что если мы не в состоянии отличить
истинное мнение, то должны довольствоваться наиболее вероятным. И даже в
случае, если мы между несколькими мнениями не усматриваем разницы в степени
вероятности, все же должны решиться на какое-нибудь одно и уверенно
принимать его по отношению к практике не как сомнительное, но как вполне
истинное по той причине, что были верны соображения, заставившие нас
избрать его. Этого оказалось достаточно, чтобы избавить меня от всяких
раскаянии и угрызений, обыкновенно беспокоящих совесть слабых и
колеблющихся умов, часто непоследовательно разрешающих себе совершать как
нечто хорошее то, что они потом признают за дурное.

Третьим моим правилом было всегда стремиться побеждать скорее себя, чем
судьбу (fortune), изменять свои желания, а не порядок мира и вообще
привыкнуть к мысли, что в полной нашей власти находятся только наши мысли и
что после того, как мы сделали все возможное с окружающими нас предметами,
то, что нам не удалось, следует рассматривать как нечто абсолютно
невозможное. Этого одного казалось мне достаточно, чтобы не желать в
будущем чего-либо сверх уже достигнутого и таким образом находить
удовлетворение. Ибо поскольку наша воля по самой природе вещей стремится
только к тому, что наш разум представляет ей так или иначе возможным, то
очевидно, что, считая все внешние блага одинаково далекими от наших
возможностей, мы не станем более сожалеть о том, что лишены тех благ, на
которые мы, казалось бы, имеем право от рождения, если сами не виновны в
этом лишении, как не сожалеем о том, что не владеем Китаем или Мексикой.
Обратив, как говорится, нужду в добродетель, мы так же не возжелаем стать
здоровыми, будучи больными, или свободными, находясь в темнице, как и
теперь не желаем иметь тело из столь же несокрушимого вещества, как алмаз,
или иметь крылья, чтобы летать, как птицы. Признаюсь, что требуется
продолжительное упражнение и зачастую повторное размышление, чтобы
привыкнуть смотреть на вещи под таким углом. В этом, я думаю, главным
образом состояла тайна тех философов, которые некогда умели поставить себя
вне власти судьбы и, несмотря на страдания и бедность, соперничать в
блаженстве со своими богами. Постоянно рассматривая пределы, предписанные
им природой, они пришли к полнейшему убеждению, что в их власти находятся
только собственные мысли, и одного этого было достаточно, чтобы помешать им
стремиться к чему-то другому; над мыслями же они владычествовали так
неограниченно, что имели основание почитать себя богаче, могущественнее,
свободнее и счастливее, чем люди, не имеющие такой философии и никогда не
обладающие всем, чего они желают, несмотря на то что им благоприятствуют и
природа и счастье. Наконец, в завершение этой морали я решил рассмотреть
различные занятия людей в этой жизни, чтобы постараться выбрать лучшее из
них. Не касаясь занятий других, для себя я решил, что нет ничего лучшего,
как продолжать те дела, которыми я занимаюсь, т. е. посвятить всю мою жизнь
совершенствованию моего разума и подвигаться, насколько буду в силах, в
познании истины по принятому мною методу. С тех пор как я стал пользоваться
этим методом, я испытал много раз чрезвычайное наслаждение, приятнее и чище
которого вряд ли можно получить в этой жизни. Открывая каждый день при
помощи моего метода некоторые, на мой взгляд, достаточно важные истины,
обыкновенно неизвестные другим людям, я переполнялся таким чувством
удовлетворения, что все остальное для меня как бы не существовало. Кроме
того, три предыдущих правила имели источником намерение продолжать
собственное обучение: так как Бог дал каждому из нас некоторую способность
различать ложное от истинного, то я ни на минуту не счел бы себя обязанным
следовать мнениям других, если бы не предполагал использовать собственную
способность суждения для их проверки, когда наступит время. Следуя чужим
мнениям, я не мог бы освободиться от сомнения, если бы не надеялся, что это
не лишает меня возможности найти лучшие, буде таковые имеются.

Наконец, я не мог бы ни ограничить свои желания, ни быть довольным, если бы
не шел по пути, который, я был уверен, не только обеспечивал мне
приобретение всех знаний, к которым я способен, но и вел к приобретению
всех доступных мне истинных благ, тем более что наша воля стремится к
какой-нибудь цели или избегает ее в зависимости от того, представляет ли ее
наш разум хорошей или дурной. А потому достаточно правильно судить, чтобы
правильно поступать, и достаточно самого правильного рассуждения, чтобы и
поступать наилучшим образом, т. е. чтобы приобрести все добродетели и
вместе с ними все доступные блага. Уверенность в том, что это так, не может
не вызвать большое удовлетворение.

Утвердившись в этих правилах и поставив их рядом с истинами религии,
которые всегда были первым предметом моей веры, я счел себя вправе
избавиться от всех остальных своих мнений. И надеясь, что лучше достигну
цели, общаясь с людьми, чем оставаясь дома, у очага, где у меня возникли
эти мысли, я, не дожидаясь окончания зимы, опять отправился путешествовать.
Целых девять лет я ничем иным не занимался, как скитался по свету, стараясь
быть более зрителем, чем действующим лицом, во всех разыгрывавшихся передо
мною комедиях. По поводу каждого предмета я размышлял в особенности о том,
что может сделать его сомнительным и ввести нас в заблуждение, и между тем
искоренял из моего ума все заблуждения, какие прежде могли в него
закрасться. Но я не подражал, однако, тем скептикам, которые сомневаются
только для того, чтобы сомневаться, и притворяются пребывающими в
постоянной нерешительности. Моя цель, напротив, заключалась в том, чтобы
достичь уверенности и, отбросив зыбучие наносы и пески, найти твердую
почву. Это мне удавалось, кажется, довольно хорошо, тем более что при
стараниях открыть ложность или сомнительность исследуемых положений не с
помощью слабых догадок, а посредством ясных и надежных рассуждений я не
встречал ни одного сомнительного положения, из которого нельзя было бы
извлечь какого-либо достаточно надежного заключения, хотя бы того, что в
этом положении нет ничего достоверного. И подобно тому как при сломе
старого здания обыкновенно сохраняют разрушенные части для постройки
нового, так и я, разрушая все свои мнения, которые считал плохо
обоснованными, делал разные наблюдения и приобретал опыт, послуживший мне
потом для установления новых, более надежных мнений. В то же время я
продолжал упражняться в принятом мною методе. Таким образом, стараясь
вообще располагать свои мысли согласно его правилам, я время от времени
отводил несколько часов специально на то, чтобы упражняться в приложении
метода к трудным проблемам математики или других наук, которые я как бы
уподоблял математическим, освобождая их от исходных положений других наук,
по моему мнению недостаточно прочных. Примеры этого можно найти во многом,
что изложено в данном томе. Таким-то образом, не отличаясь по видимости от
тех, чье единственное занятие - проводить в невинности тихую жизнь,
стремясь отделять удовольствия от пороков, и во избежание скуки при полном
досуге прибегать ко всем пристойным удовольствиям, я жил, не продолжая
преследовать свою цель, и, кажется, преуспевал в познании истины более, чем
если бы занимался только чтением книг и посещением ученых людей.

Впрочем, эти девять лет протекли прежде, чем я принял какое-либо решение
относительно трудностей, служащих обычно предметом споров между учеными, и
начал обдумывать основания новой философии, более достоверной, чем
общепринятая. Пример многих превосходных умов, которые брались за это
прежде меня, но, как мне казалось, безуспешно, заставлял меня представлять
себе дело окруженным такими трудностями, что я, может быть, долго еще не
решился бы приступить к нему, если бы до меня не дошли слухи, будто я его
успешно завершил. Не знаю, что дало повод к такому утверждению. Если я и
содействовал немного этому своими речами, то лишь признаваясь в своем
незнании более откровенно, чем это обыкновенно делают люди, чему-нибудь
учившиеся, а может быть, и указывая основания, почему я сомневался во
многих вещах, считавшихся у других достоверными, но уж никак не хвастаясь
каким-либо учением. Но так как у меня достаточно совести, чтобы не желать
быть принятым за того, кем на самом деле не являюсь, я считал, что должен
приложить все усилия, чтобы сделаться достойным сложившейся репутации.
Ровно восемь лет тому назад это желание побудило меня удалиться от всех
мест, где я мог иметь знакомства, и уединиться здесь, в стране, где
продолжительная война породила такие порядки, что находящиеся здесь войска
кажутся предназначенными только для того, чтобы с большой безопасностью
пользоваться плодами мира, и где в толпе весьма деятельного народа, более
заботящегося о своих делах, чем любопытного к чужим, я могу, не лишая себя
всех удобств большого города, жить в таком уединении, как в самой
отдаленной пустыне.




ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ДОВОДЫ, ДОКАЗЫВАЮЩИЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ БОГА И БЕССМЕРТИЕ ДУШИ, ИЛИ ОСНОВАНИЯ
МЕТАФИЗИКИ

Не знаю даже, должен ли я говорить о первых размышлениях, которые у меня
там возникли. Они носят столь метафизический характер и столь необычны,
что, может быть, не всем понравятся. Однако, чтобы можно было судить,
насколько прочны принятые мною основания, я некоторым образом принужден
говорить о них. С давних пор я заметил, что в вопросах нравственности
иногда необходимо мнениям, заведомо сомнительным, следовать так, как если
бы они были бесспорны. Об этом уже было сказано выше. Но так как в это
время я желал заняться исключительно разысканием истины, то считал, что
должен поступить совсем наоборот, т. е. отбросить как безусловно ложное
все, в чем мог вообразить малейший повод к сомнению, и посмотреть, не
останется ли после этого в моих воззрениях чего-либо уже вполне
несомненного. Таким образом, поскольку чувства нас иногда обманывают, я
счел нужным допустить, что нет ни одной вещи, которая была бы такова, какой
она нам представляется; и поскольку есть люди, которые ошибаются даже в
простейших вопросах геометрии и допускают в них паралогизмы, то я, считая и
себя способным ошибаться не менее других, отбросил как ложные все доводы,
которые прежде принимал за доказательства. Наконец, принимая во внимание,
что любое представление, которое мы имеем в бодрствующем состоянии, может
явиться нам и во сне, не будучи действительностью, я решился представить
себе, что все когда-либо приходившее мне на ум не более истинно, чем
видения моих снов. Но я тотчас обратил внимание на то, что в это самое
время, когда я склонятся к мысли об иллюзорности всего на свете, было
необходимо, чтобы я сам, таким образом рассуждающий, действительно
существовал. И заметив, что истина Я мыслю, следовательно, я существую
столь тверда и верна, что самые сумасбродные предположения скептиков не
могут ее поколебать, я заключил, что могу без опасений принять ее за первый
принцип искомой мною философии.

Затем, внимательно исследуя, что такое я сам, я мог вообразить себе, что у
меня нет тела, что нет ни мира, ни места, где я находился бы, но я никак не
мог представить себе, что вследствие этого я не существую; напротив, из
того, что я сомневался в истине других предметов, ясно и несомненно
следовало, что я существую. А если бы я перестал мыслить, то, хотя бы все
остальное, что я когда-либо себе представлял, и было истинным, все же не
было основания для заключения о том, что я существую. Из этого я узнал, что
я - субстанция, вся сущность, или природа, которой состоит в мышлении и
которая для своего бытия не нуждается ни в каком месте и не зависит ни от
какой материальной вещи. Таким образом, мое я, душа, которая делает меня
тем, что я семь, совершенно отлична от тела и ее легче познать, чем тело; и
если бы его даже вовсе не было, она не перестала бы быть тем, что она есть.
Затем я рассмотрел, что вообще требуется для того, чтобы то или иное
положение было истинно и достоверно; ибо, найдя одно положение достоверно
истинным, я должен был также знать, в чем заключается эта достоверность. И,
заметив, что в истине положения Я мыслю, следовательно, я существую меня
убеждает единственно ясное представление, что для мышления надо
существовать, я заключил, что можно взять за общее правило следующее: все
представляемое нами вполне ясно и отчетливо - истинно. Однако некоторая
трудность заключается в правильном различении того, что именно мы способны
представлять себе вполне отчетливо.

Вследствие чего, размышляя о том, что, раз я сомневаюсь, значит, мое бытие
не вполне совершенно, ибо я вполне ясно различал, что полное постижение -
это нечто большее, чем сомнение, я стал искать, откуда я приобрел
способность мыслить о чем-нибудь более совершенном, чем я сам, и понял со
всей очевидностью, что это должно прийти от чего-либо по природе
действительно более совершенного. Что касается мыслей о многих других
вещах, находящихся вне меня,- о небе, Земле, свете, тепле и тысяче других,
то я не так затруднялся ответить, откуда они явились.

Ибо, заметив, что в моих мыслях о них нет ничего, что ставило бы их выше
меня, я мог думать, что если они истинны, то это зависит от моей природы,
насколько она наделена некоторыми совершенствами; если же они ложны, то они
у меня от бытия, т. е. они находятся во мне потому, что у меня чего-то
недостает. Но это не может относиться к идее" существа более совершенного,
чем я: получить ее из ничего - вещь явно невозможная. Поскольку неприемлемо
допускать, чтобы более совершенное было следствием менее совершенного, как
и предполагать возникновение какой-либо вещи из ничего, то я не мог сам ее
создать. Таким образом, оставалось допустить, что эта идея была вложена в
меня тем, чья природа совершеннее моей и кто соединяет в себе все
совершенства, доступные моему воображению,- одним словом. Богом. К этому я
добавил, что, поскольку я знаю некоторые совершенства, каких у меня самого
нет, то я не являюсь единственным существом, обладающим бытием (если вы
разрешите, я воспользуюсь здесь терминами схоластически), и что по
необходимости должно быть некоторое другое существо, более совершенное, чем
я, от которого я завишу и от которого получил все, что имею. Ибо если бы я
был один и не зависел ни от кого другого, так что имел бы от самого себя то
немногое, что я имею общего с высшим существом, то мог бы на том же
основании получить от самого себя и все остальное, чего, я знаю, мне
недостает. Таким образом, я мог бы сам стать бесконечным, вечным,
неизменным, всеведущим, всемогущим и, наконец, обладал бы всеми
совершенствами, какие я могу усмотреть у Бога. Соответственно этим
последним соображениям, для того чтобы познать природу Бога, насколько мне
это доступно, мне оставалось только рассмотреть все, о чем я имею
представление, с точки зрения того, является ли обладание ими совершенством
или нет, и я обрел бы уверенность в том, что все то, что носит признаки
несовершенства, в нем отсутствует, а все совершенное находится в нем. Таким
образом, я видел, что у него не может быть сомнений, непостоянства, грусти
и тому подобных чувств, отсутствие которых радовало бы меня. Кроме того, у
меня были представления о многих телесных и чувственных предметах, ибо,
хотя я и предполагал, что грежу и все видимое или воображаемое мною
является ложным, я все же не мог отрицать того, что представления эти
действительно присутствовали в моем мышлении. Но, познав отчетливо, что
разумная природа во мне отлична от телесной, и сообразив, что всякое
соединение свидетельствует о зависимости, а зависимость очевидно является
недостатком, я заключил отсюда, что состоять из двух природ не было бы
совершенством для Бога и, следовательно, он не состоит из них. А если в
мире и имеются какие-либо тела, какие-либо интеллигенции или иные природы,
не имеющие всех совершенств, то существование их должно зависеть от его
могущества, так что без него они не могли бы просуществовать и одного
мгновения.

После этого я решил искать другие истины. Я остановился на объекте
геометров, который я представлял себе непрерывным телом, или пространством,
неограниченно простирающимся в длину, ширину и высоту или глубину, делимым
на разные части, которые могут иметь разную форму и величину и могут
двигаться и перемещаться любым образом (так как геометры наделяют свой
объект всеми этими свойствами), и просмотрел некоторые из простейших
геометрических доказательств. Приняв во внимание то, что большая
достоверность, которую им все приписывают, основывается - в соответствии с
правилом, в свое время мною указанным,- лишь на очевидности, я заметил, с
другой стороны, что в них самих нет ничего, что убеждало бы меня в самом
существовании этого объекта геометров. Например, я ясно видел, что, если
дан треугольник, необходимо заключить, что сумма трех углов его равна двум
прямым, но еще я не видел в этом ничего, что бы убеждало меня в
существовании в мире какого-либо треугольника. А между тем, возвращаясь к
рассмотрению идеи, какую я имел о совершенном существе, я находил, что
существование заключается в представлении о нем точно так же, как в
представлении о треугольнике - равенство его углов двум прямым или как в
представлении о сфере - одинаковое расстояние всех ее частей от центра, или
еще очевиднее. А потому утверждение, что Бог - совершеннейшее существо -
есть, или существует, по меньшей мере настолько же достоверно, насколько
достоверно геометрическое доказательство.

Причина, почему многие убеждены, что трудно познать Бога и уразуметь, что
такое душа, заключается в том, что они никогда не поднимаются умом выше
того, что может быть познано чувствами, и так привыкли рассматривать все с
помощью воображения, которое представляет собой лишь частный род мышления о
материальных вещах, что все, чего нельзя вообразить, кажется им непонятным.
Это явствует также из того, что даже философы держатся в своих учениях
правила, что не может быть ничего в разуме, чего прежде не было в чувствах,
а ведь идеи Бога и души там никогда не было. Мне кажется, что те, кто хочет
пользоваться воображением, чтобы понять эти идеи, поступают так, как если
бы они хотели пользоваться зрением, чтобы услышать звук или обонять запах,
но с той, впрочем, разницей, что чувство зрения убеждает нас в
достоверности предметов не менее, нежели чувства слуха и обоняния, тогда
как ни воображение, ни чувства никогда не могут убедить нас в чем-либо,
если не вмешается наш разум.

Наконец, если существуют еще люди, которых и приведенные доводы не убедят в
существовании Бога и их души, то пусть они узнают, что все другое, во что
они, быть может, верят больше, как, например, что они имеют тело, что есть
звезды. Земля и тому подобное,- все это менее достоверно. Ибо хотя есть
моральная уверенность в подлинности этих вещей, так что в них невозможно
сомневаться, не впадая в чудачество, однако, когда дело касается
метафизической достоверности, то нельзя, не отступая от разумности,
отрицать, что есть основание не быть в них вполне уверенным. Стоит только
отметить, что точно так же можно вообразить во сне, что мы имеем другое
тело, видим другие звезды, другую Землю, тогда как на самом деле ничего
этого нет. Ибо откуда мы знаем, что мысли, приходящие во сне, более ложны,
чем другие? Ведь часто они столь же живы и выразительны. Пусть лучшие умы
разбираются в этом, сколько им угодно; я не думаю, чтобы они могли привести
какое-нибудь основание, достаточное, чтобы устранить это сомнение, если не
предположить бытие Бога. Ибо, во-первых, само правило, принятое мною, а
именно что вещи, которые мы представляем себе вполне ясно и отчетливо, все
истинны, имеет силу только вследствие того, что Бог есть, или существует, и
является совершенным существом, от которого проистекает все, что есть в
нас. Отсюда следует, что наши идеи или понятия, будучи реальностями и
происходя от Бога, в силу этого не могут не быть истинными во всем том, что
в них есть ясного и отчетливого. И если мы довольно часто имеем
представления, заключающие в себе ложь, то это именно те представления,
которые содержат нечто смутное и темное, по той причине, что они причастны
небытию. Они в нас только потому неясны и сбивчивы, что мы не вполне
совершенны. Очевидно, что одинаково недопустимо, чтобы ложь или
несовершенство как таковые проистекали от Бога и чтобы истина или
совершенство происходили от небытия. Но если бы мы вовсе по знали, что все,
что есть в нас реального и истинного, происходит от существа совершенного и
бесконечного, то, как бы ясны и отчетливы ни были наши представления, мы не
имели бы никакого основания быть уверенными в том, что они обладают
совершенством истины.

После того как познание Бога и души подтвердило упомянутое правило, легко
понять, что сновидения нисколько не должны заставлять нас сомневаться в
истине мыслей, которые мы имеем наяву. Если бы случилось, что во сне пришли
вполне отчетливые мысли, например геометр нашел какое-нибудь новое
доказательство, то его сон не мешал бы этому доказательству быть верным.
Что же касается самого обыкновенного обмана, вызываемого нашими снами и
состоящего в том, что они представляют нам различные предметы точно так,
как их представляют наши внешние чувства, то неважно, что этот обман дает
повод сомневаться в истине подобных представлений, так как они могут
довольно часто обманывать нас и без сна. Так, больные желтухой видят все в
желтом цвете, звезды и другие слишком отдаленные предметы кажутся много
меньше, чем они есть на самом деле. И наконец, спим ли мы или бодрствуем,
мы должны доверяться в суждениях наших только очевидности нашего разума.
Надлежит заметить, что я говорю о нашем разуме, а отнюдь не о нашем
воображении или наших чувствах. Хотя Солнце мы видим ясно, однако мы не
должны заключать, что оно такой величины, как мы его видим; можно так же
отчетливо представить себе львиную голову на теле козы, но вовсе не следует
заключать отсюда, что на свете существует химера.

Ибо разум вовсе не требует, чтобы все подобным образом видимое или
воображаемое нами было истинным, но он ясно указывает, что все наши
представления или понятия должны иметь какое-либо основание истины, ибо
невозможно, чтобы Бог, всесовершенный и всеправедный, вложил их в нас без
такового. А так как наши рассуждения во время сна никогда не бывают столь
ясными и целостными, как во время бодрствования, хотя некоторые
представляющиеся нам образы бывают иногда так же живы и выразительны, то
разум указывает нам, что в мыслях наших, не могущих быть всегда верными по
причине нашего несовершенства, во время бодрствования должно быть больше
правды, чем во время сна.




ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ПОРЯДОК ФИЗИЧЕСКИХ ВОПРОСОВ

Мне хотелось бы показать здесь всю цепь других истин, которые я вывел из
этих первых. Но так как для этого сразу пришлось бы говорить о многих
вопросах, составляющих предмет споров между учеными, с которыми я не желал
бы портить отношения, то я предпочитаю воздержаться и указать только, какие
это вообще вопросы, предоставляя более мудрым судить, полезно ли подробнее
ознакомить с ними публику. Остаюсь тверд в решении не исходить из
какого-либо другого принципа, кроме того, которым я воспользовался для
доказательства существования Бога и души, и не считать ничего истинным, что
не казалось бы мне более ясным и верным, чем казались прежде доказательства
геометров. И тем не менее я осмеливаюсь сказать, что я не только нашел
средство в короткое время удовлетворительно решить все главные трудности,
обычно трактуемые в философии, но и подметил также достоверные законы,
которые Бог так установил в природе и понятия о которых так вложил в наши
души, что мы после некоторого размышления не можем сомневаться в том, что
законы эти точно соблюдаются во всем, что есть или что происходит в мире.
Потом, рассматривая следствие этих законов, я, как мне кажется, открыл
многие истины, более полезные и более важные, чем все прежде изученное мною
и даже чем то, что я надеялся изучить.

Но так как я постарался разъяснить главные из них в трактате, от издания
которого меня удерживают некоторые соображения, то полагаю, что лучше всего
могу ознакомить с ними, изложив здесь кратко его содержание. Я имел
намерение включить в него все, что считал известным мне до его написания
относительно природы материальных вещей. Но, подобно художникам, не имеющим
возможности на плоской картине изобразить все стороны объемного предмета и
избирающим одну из главных, которую ярче изображают, тогда как остальные
затемняют и показывают лишь настолько, насколько они видны при
рассматривании предмета, так и я, опасаясь, что буду не в состоянии
включить в мой трактат все, что имел в мыслях, решил изложить обстоятельно
лишь то, что знаю касательно света, а затем в связи с ним прибавить кое-что
о Солнце и о неподвижных звездах, откуда главным образом и происходит свет,
о небесных пространствах, через которые он проходит, о планетах, кометах и
Земле, которые его отражают, и особо обо всех земных телах, ибо они бывают
цветные, или прозрачные, или светящиеся, и, наконец, о человеке,
наблюдающем все эти тела. Но чтобы несколько затенить все это и иметь
возможность более свободно высказывать свои соображения, не будучи
обязанным следовать мнениям, принятым учеными, или опровергать их, я решил
предоставить весь этот мир их спорам и говорить только о том, что произошло
бы в новом мире, если бы Бог создал теперь где-либо в воображаемых
пространствах достаточно вещества для его образования и привел бы в
беспорядочное движение различные части этого вещества так, чтобы
образовался хаос, столь запутанный, как только могут вообразить поэты, и
затем, лишь оказывая свое обычное содействие природе, предоставил бы ей
действовать по законам, им установленным. Таким образом, я прежде всего
описал это вещество и старался изобразить его так, что в мире нет ничего,
по моему мнению, более ясного и понятного, за исключением того, что уже
сказано было мною о Боге и душе. Я даже нарочно предположил, что это
вещество не имеет никаких форм и качеств, о которых спорят схоластики, и
вообще чего-либо, познание чего не было бы так естественно для нашего ума,
что даже нельзя было бы притвориться не знающим этого. Кроме того, я
показал, каковы законы природы, и, опираясь в своих доводах только на
принцип бесконечного совершенства божия, я постарался доказать все те
законы, относительно которых могли быть сомнения, и показать, что даже если
бы Бог создал много миров, то между ними не было бы ни одного такого, где
они не соблюдались бы. Потом я показал, как в силу этих законов большая
часть материи хаоса должна была расположиться и упорядочиться так, что
образовала бы нечто подобное нашим небесам, и как при этом некоторые ее
части должны были образовать Землю, планеты, кометы, а другие - Солнце и
неподвижные звезды. И здесь, распространяясь о свете, я подробно объяснил,
каков свет, который должен быть в Солнце и звездах, как он оттуда мгновенно
пробегает неизмеримые небесные пространства и как он отражается от планет и
комет к Земле. К этому я прибавил соображения, касающиеся субстанции,
положения, движений и всех разнообразных свойств этих небес и звезд. Таким
образом, представлялось мне, я достаточно сказал, чтобы могли понять, что
среди свойств нашего мира не замечается ничего, что не должно или не могло
бы оказаться подобным свойством мира, описанного мною. Затем я говорил
особо о Земле и нарочно, не делая предположения, что Бог вложил тяготение в
вещество, составляющее Землю, показал, что все ее частицы тем не менее
должны стремиться к своему центру; показал, как при существовании на ее
поверхности воды и воздуха расположение небес и светил, а в особенности
Луны, должно вызывать на ней приливы и отливы, совершенно подобные тем,
какие при тех же обстоятельствах наблюдаются в наших морях, а также
некоторое особое течение воды и воздуха с востока на запад, равным образом
наблюдаемое под тропиками. Я показал, как горы, моря, родники и реки могли
образоваться естественным путем, металлы - появиться в недрах Земли,
растения - возрасти на полях и вообще как могли возникнуть все тела,
называемые смешанными и сложными. Не зная, за исключением небесных светил,
ничего на свете, кроме огня, что производило бы свет, я постарался как
можно понятнее разъяснить все, что относится к его природе: как он
образуется, чем поддерживается, как он иногда дает теплоту без света, а
иногда свет без теплоты; каким образом он может придавать разным телам
разную окраску и различные другие свойства; как он плавит одни тела, а
другие делает более твердыми; как он может почти все их сжечь или
превратить в дым и золу и, наконец, как из этой золы единственно
неукротимой силой своего действия образует стекло. Так как это превращение
золы в стекло мне казалось одним из наиболее удивительных в природе, то я
описал его с особою охотой.

Однако я не хотел из всего этого сделать вывод, что наш мир был создан
описанным мною образом, ибо более вероятно, что Бог с самого начала
сотворил его таким, каким ему надлежало быть. Но достоверно (это мнение
общепринято у богословов), что действие, каким он сохраняет теперь мир,
тождественно тому, каким он его создал; так что, если бы даже он дал миру
первоначально форму хаоса, чтобы затем, установив законы природы,
содействовать ее нормальному развитию, можно полагать без ущерба для чуда
творения, что в силу одного этого все чисто материальные вещи могли бы с
течением времени сделаться такими, какими мы видим их теперь; к тому же их
природа гораздо легче познается, когда мы видим их постепенное
возникновение, нежели тогда, когда мы рассматриваем их как вполне уже
образовавшиеся.

От описания неодушевленных тел и растений я перешел к описанию животных и в
особенности человека. Но так как мне недоставало знаний, чтобы говорить о
них таким же образом, как об остальном, т. е. выводя следствия из причин и
показывая, как и из каких семян природа должна их производить, я
ограничился предположением, что Бог создал тело точно таким же, каким
обладаем мы, как по внешнему виду членов, так и по внутреннему устройству
органов, сотворив его из той самой материи, которую я только что описал, и
не вложил в него с самого начала никакой разумной души и ничего, что могло
бы служить растительной или чувствующей душой, а только возбудил в его
сердце один из тех огней без света (упомянутый мною ранее), который
нагревает сено, сложенное сырым, или вызывает брожение в молодом вине,
оставленном вместе с виноградными кистями. Рассматривая воздействия,
вызванные этим огнем в теле, я нашел все отправления, какие могут в нас
происходить, не сопровождаясь мышлением и, следовательно, без участия нашей
души, т. е. той отличной от тела части, природа которой, как сказано выше,
состоит в мышлении. Это те отправления, которые являются общими как для
животных, лишенных разума, так и для нас. Я не нашел среди них ни одного,
которое было бы связано с мышлением и являлось бы единственным
принадлежащим нам как людям. Я нашел все эти явления впоследствии, когда
предположил, что Бог создал разумную душу и соединил ее с телом
определенным образом, так, как я описал.

Но чтобы можно было бы до известной степени видеть, каким образом я
рассматривал эти вопросы, я хочу поместить здесь объяснение движения сердца
и артерий, первое и важнейшее, что наблюдается у животных и по чему легко
судить обо всех других движениях. А чтобы излагаемое мною легче было
понять, я желал бы, чтобы лица, несведущие в анатомии, прежде чем читать
это, потрудились разрезать сердце какого-нибудь крупного животного,
имеющего легкие,- оно совершенно подобно человеческому - и обратили
внимание на две находящиеся там камеры, или полости. Одна на правой
стороне, и ей соответствуют две весьма широкие трубки, а именно полая вена,
главный приемник крови и как бы ствол дерева, ветвями которого являются все
другие вены тела, и вена артериальная, неправильно так именуемая, ибо в
действительности это - артерия, выходящая из сердца и разделяющаяся на
многие ветви, распространяющиеся по легким. Другая полость на левой
стороне, которой также соответствуют две трубки, столь же или еще более
широкие, чем предыдущие, а именно: во-первых, венозная артерия, тоже
неудачно названная, ибо она не что иное, как вена, идущая от легких, где
она разделена на несколько ветвей, переплетающихся с ветвями артериальной
вены и с ветвями прохода, называемого горлом, через которое вдыхается
воздух; во-вторых, большая артерия, которая, выходя из сердца,
распространяет свои ветви по всему телу. Я желал бы также, чтобы читателям
показали одиннадцать кожиц, которые, словно дверцы, открывают и закрывают
четыре отверстия, находящиеся в этих двух полостях, а именно: три - при
входе полой вены, расположенные так, что они никак не могут помешать
содержащейся в ней крови втекать в правую полость сердца, но не дают
выходить из нее обратно; три - при входе артериальной вены, повернутые в
обратную сторону и позволяющие крови, находящейся в этой полости, идти в
легкие, но не позволяющие крови, находящейся в легких, течь обратно в
сердце; подобным же образом две - при входе венозной артерии, позволяющие
крови течь из легких в левую полость сердца, но препятствующие ее
возвращению, а три - при входе большой артерии, позволяющие крови выходить
из сердца, но препятствующие ей течь обратно. Нет надобности искать иного
объяснения числа этих кожиц, чем то, что отверстие венозной артерии
овальное и благодаря занимаемому им месту легко может закрываться двумя
клапанами, тогда как другие отверстия - круглые - удобнее закрываются тремя
клапанами. Кроме того, я желал бы, чтобы читателям показали, что большая
артерия и артериальная вена - гораздо более твердого и прочного строения,
чем венозная артерия и полая вена, и что две последние расширяются перед
входом в сердце и образуют как бы два мешка, именуемые сердечными ушками и
состоящие из вещества, подобного ткани сердца; что в сердце всегда более
теплоты, чем в какой-либо иной части тела, и, наконец, что эта теплота
способна, как только капля крови войдет в полость сердца, вызвать быстрое
набухание и расширение, как это бывает вообще, когда какая-нибудь жидкость
капля за каплей падает в горячий сосуд.

После этого, чтобы объяснить движение сердца, мне достаточно сказать, что,
когда его полости не наполнены кровью, она необходимо должна втекать через
полую вену в правую, а через венозную артерию - в левую полость, так как
эти два кровеносных сосуда постоянно наполнены кровью, а отверстия,
открывающиеся в сторону сердца, не могут быть закупорены. Но как только две
капли крови вошли в полости, одна в правую, другая в левую, поскольку капли
эти довольно большие, так как входят через широкие отверстия и поступают из
сосудов, наполненных кровью, они разжижаются и расширяются под действием
теплоты, какую они там находят. Вследствие этого, раздувая все сердце, они
толкают и закрывают пять малых дверец, находящихся у входных отверстий двух
сосудов, откуда они раньше вышли, и таким образом препятствуют дальнейшему
проникновению крови в сердце. Продолжая расширяться все больше и больше,
они толкают и открывают шесть других маленьких дверец, находящихся при
входных отверстиях двух других сосудов, откуда они выходят, раздувая почти
одновременно с сердцем ветви артериальной вены и большой артерии. Затем
сердце и артерии немедленно опадают и сжимаются по той причине, что
вошедшая в артерии кровь охлаждается. Шесть малых дверец закрываются, а
пять, соответствующих полой вене я венозной артерии, открываются, давая
доступ двум другим каплям, вновь раздувающим, подобно предыдущим, сердце и
артерии. А так как кровь, входя таким образом в сердце, проходит через два
мешка, называемые ушками, то их движение противоположно движению сердца, и
они сжимаются, когда оно раздувается. Впрочем, для того чтобы те, кто не
знает силы математических доказательств и не привык отличать истинные
доводы от правдоподобных, не вздумали без исследования опровергать
изложенное, я хочу предупредить их, что указанное мною движение с
необходимостью следует из расположения органов в сердце, которое можно
видеть невооруженным глазом, из теплоты, которую можно ощущать пальцами, и
из природы крови, с которой можно ознакомиться на опыте. Движение это так
же необходимо следует из указанного, как движение часов следует из силы,
расположения и фигуры гирь и колес.

Но если спросят, почему венозная кровь, постоянно вливаясь в сердце, не
истощается и почему не переполняются кровью артерии, куда направляется вся
кровь, проходящая через сердце, могу только повторить ответ, приведенный в
сочинении английского врача, которому следует воздать хвалу за то, что он
первый пробил лед в этом месте и показал, что в окончаниях артерий
находится множество мелких протоков, через которые кровь, получаемая ими из
сердца, входит в малые ветви вен, откуда снова направляется к сердцу, так
что движение ее есть не что иное, как постоянное кругообращение. Он очень
хорошо доказывает это обыкновенным опытом хирургов, которые, легко
перевязав руку выше того места, где вскрывают вену, получают струю крови
более обильную, чем если бы перевязки не было. Но получилось бы обратное,
если бы они перевязали руку ниже, между кистью и разрезом, или очень крепко
- выше этого последнего. Очевидно, слабозатянутая повязка препятствует
крови, уже находящейся в руке, возвращаться к сердцу через вены, но не
мешает притоку новой крови через артерии, ибо они лежат глубже вен и имеют
стенки более плотные и не столь легко сжимаемые, и кровь, идущая из сердца,
с большей силой устремляется через них к кисти руки, чем возвращается
оттуда к сердцу через вены. А так как кровь выходит из руки через разрез
одной из вен, то необходимо должен быть какой-нибудь проток ниже перевязки,
т. е. у оконечности руки, через который она может пройти из артерий. Он
великолепно доказывает также это кровообращение существованием маленьких
клапанов, расположенных в разных местах вдоль вен так, что они не позволяют
крови идти от середины тела к конечностям и пропускают ее лишь от
конечностей к сердцу, а также опытом, показывающим, что вся кровь может
вытечь из тела в короткое время через одну артерию, если она перерезана,
хотя бы она была очень крепко перевязана недалеко от сердца и перерезана
между сердцем и перевязкой, так что нет ни малейшего основания допускать,
что она пришла откуда-либо, кроме сердца.

Но есть и много других оснований, свидетельствующих, что истинная причина
движения крови есть та, какую я указал. Во-первых, разница между кровью,
выходящей из вен, и кровью, выходящей из артерий, происходит только оттого,
что кровь, разжиженная и как бы дистиллированная при прохождении через
сердце, при выходе из него, т. е. в артериях, становится легче, жиже и
теплее, чем она была в венах перед входом в сердце. Присмотревшись
внимательнее, можно заметить, что эта разница ясно наблюдается лишь вблизи
сердца, а не в отдаленных от него местах. Затем, плотность стенок
артериальной вены и большой артерии в достаточной мере показывает нам, что
кровь ударяет в них сильнее, чем в стенки вен. И отчего левая полость
сердца и большая артерия объемистее и шире, чем правая полость и
артериальная вена, как не оттого, что кровь венозной артерии, прошедшая
только через легкие, по выходе из сердца более тонка и разжижается сильнее
и легче, чем кровь, идущая непосредственно из полой вены. И что могут
угадать врачи, щупая пульс, если они не знают, что кровь в зависимости от
изменений своей природы от теплоты сердца может расширяться сильнее или
слабее прежнего, быстрее или медленнее прежнего? И если рассмотреть, как
эта теплота передается другим органам, то не следует ли признать, что это
производится кровью, которая, пройдя через сердце и там нагреваясь,
распространяется оттуда по всему телу? Поэтому если лишить крови
какую-нибудь часть тела, то тем самым от нее отнимется и теплота. И даже
если бы сердце было нагрето, как раскаленное железо, этого было бы
недостаточно для того, чтобы согреть руки и ноги так, как их греет сердце,
если бы оно постоянно не посылало туда кровь. Затем, мы узнаем отсюда, что
истинное назначение дыхания заключается в том, что оно приносит в легкие
достаточно свежего воздуха для того, чтобы кровь, поступающая туда из
правой части сердца, где она разжижалась и как бы превращалась в пар, снова
обратилась из пара в кровь. Без этого, поступая в левую полость сердца, она
не могла бы служить там пищей огня. Это подтверждается тем, что у животных,
не имеющих легких, в сердце есть только одна полость, а также тем, что у
детей, находящихся в утробе матери и не пользующихся легкими, имеется
отверстие, через которое кровь из полой вены вливается в левую полость
сердца, и проток, через который кровь из артериальной вены течет в большую
артерию, не проходя через легкие. Далее, как могло бы происходить
пищеварение в желудке, если бы сердце не посылало туда с помощью артерий
теплоты и с нею некоторых наиболее подвижных частей крови, способствующих
растворению пищи? А действие, обращающее сок из пищи в кровь, не
разъясняется ли тем, что он дистиллируется вновь и вновь, проходя через
сердце, может быть, более ста или двухсот раз в сутки? И для объяснения
питания и образования в теле различных выделений достаточно сказать, что та
же сила, при помощи которой кровь, разжижаясь, продвигается из сердца к
окончаниям артерий, задерживает некоторые части крови в органах, через
которые они проходят, и замещает там другие части, вытесняемые оттуда, и
при этом в зависимости от положения, фигуры и малости пор, встречающихся
крови, одни ее части занимают известные места скорее других, подобно тому
как зерна разделяются между собой, проходя через сито с разными
отверстиями, что может наблюдать каждый. Наконец, самое замечательное во
всем этом - образование животных духов, которые, как нежнейший ветер или,
лучше сказать, как в высшей степени чистое и подвижное пламя, постоянно
восходят в большом количестве от сердца к мозгу, а оттуда - через нервы к
мышцам и приводят все члены в движение. При этом нет надобности воображать
какую-нибудь иную причину того, что наиболее подвижные и легко проникающие
части крови, служащие для образования этих духов, идут от сердца именно в
мозг, а не в иное место, кроме той, что артерии, несущие кровь в мозг, идут
по наиболее прямому пути. А по правилам механики, тождественным с правилами
природы, когда несколько предметов стремятся двигаться вместе в одну
сторону, где нет достаточно места для всех, так же как стремятся по
направлению к мозгу части крови, выходящие из левой полости сердца,-
слабейшие и наименее подвижные оттесняются более сильными, которые и
проходят одни.

Я довольно подробно изложил все это в сочинении, которое прежде намеревался
издать. Затем я показал там, каково должно быть устройство нервов и мышц
человеческого тела, чтобы находящиеся внутри животные духи имели силу
двигать члены, так же как только что отрубленные головы двигаются и кусают
землю, хотя уже не одушевлены. Я показал, какие изменения должны
происходить в мозгу, чтобы вызывать бодрствование, сон и сновидения; как
свет, звуки, запахи, вкус, тепло и все другие качества внешних предметов
могут через посредство чувств запечатлевать в нем разные представления; как
голод, жажда и другие внутренние состояния оказываются способными в свою
очередь вызывать представления в мозгу; я показал, что там должно быть
принято в качестве общего чувствилища, воспринимающего эти представления, в
качестве памяти, сохраняющей их, воображения, способного различно
преобразовывать их и формировать из них новые идеи, могущего путем
распределения животных духов в мышцах приводить в движение члены
рассматриваемого тела столькими различными способами - как под влиянием
внешних предметов, действующих на чувства, так и в результате внутренних
чувств,- с какими двигаются члены нашего тела в том случае, когда их не
направляет воля. Это не покажется странным тем, кто знает, сколько разных
автоматов и самодвижущихся инструментов может произвести человеческое
искусство, пользуясь совсем немногими деталями сравнительно с великим
множеством костей, мышц, нервов, артерий, вен и всех других частей,
имеющихся в теле каждого животного; они будут рассматривать это тело как
машину, которая, будучи сделана руками божьими, несравненно лучше устроена
и способна к более удивительным движениям, нежели машины, изобретенные
людьми. В особенности я старался показать здесь, что если бы существовали
такие машины, которые имели бы органы и внешний вид обезьяны или
какого-нибудь другого неразумного животного, то у нас не было бы никакого
средства узнать, что они не той же природы, как и эти животные. Но если бы
сделать машины, которые имели бы сходство с нашим телом и подражали бы
нашим действиям, насколько это мыслимо, то у нас все же было бы два верных
средства узнать, что эта не настоящие люди. Во-первых, такая машина никогда
не могла бы пользоваться словами или другими знаками, сочетая их так, как
это делаем мы, чтобы сообщать другим свои мысли. Можно, конечно,
представить себе, что машина сделана так, что произносит слова, и некоторые
из них - даже в связи с телесным воздействием, вызывающим то или иное
изменение в ее органах, как, например, если тронуть ее в каком-нибудь
месте, и она спросит, что от нее хотят, тронуть в другом - закричит, что ей
больно, и т. п. Но никак нельзя себе представить, что она расположит слова
различным образом, чтобы ответить на сказанное в ее присутствии, на что,
однако, способны даже самые тупые люди. Во-вторых, хотя такая машина многое
могла бы сделать так же хорошо и, возможно, лучше, чем мы, в другом она
непременно оказалась бы несостоятельной, и обнаружилось бы, что она
действует не сознательно, а лишь благодаря расположению своих органов. Ибо
в то время как разум - универсальное орудие, могущее служить при самых
разных обстоятельствах, органы машины нуждаются в особом расположении для
каждого отдельного действия. Отсюда немыслимо, чтобы в машине было столько
различных расположении, чтобы она могла действовать во всех случаях жизни
так, как нас заставляет действовать наш разум.

С помощью этих же двух средств можно узнать разницу между человеком и
животным, ибо замечательно, что нет людей настолько тупых и глупых, не
исключая и полоумных, которые бы не были способны связать несколько слов и
составить из них речь, чтобы передать мысль. И напротив, нет ни одного
животного, как бы совершенно оно ни было и в каких бы счастливых условиях
ни родилось, которое могло бы сделать нечто подобное. Это происходит не от
недостатка органов, ибо сороки и попугаи могут произносить слова, как и мы,
но не могут, однако, говорить, как мы, т. е. показывая, что они мыслят то,
что говорят, тогда как люди, родившиеся глухонемыми и лишенные, подобно
животным, органов, служащих другим людям для речи, обыкновенно сами
изобретают некоторые знаки, которыми они объясняются с людьми, постоянно
находящимися рядом с ними и имеющими досуг изучить их язык. Это
свидетельствует не только о том, что животные менее одарены разумом, чем
люди, но и о том, что они вовсе его не имеют. Ибо мы видим, что требуется
очень немного разума, чтобы уметь говорить, а поскольку наблюдается
известное неравенство между животными одного рода, равно как и между
людьми, причем одни легче поддаются обучению, чем другие, постольку
невероятно, чтобы обезьяна или попугай, совершеннейшие в своем роде, не
сравнялись с самым глупым ребенком - или по крайней мере с ребенком, у
которого поврежден мозг,- если бы их душа не обладала природой, совершенно
отличной от нашей. И не следует ни смешивать дар слова с естественными
движениями, которые выражают страсти и которым могут подражать машины, так
же как и животные, ни, подобно некоторым древним, полагать, что животные
говорят, но мы не понимаем их языка; если бы это было справедливо, то, имея
органы, сходные с нашими, они могли бы объясняться с нами, как и с себе
подобными. Замечательно также, что, хотя многие животные обнаруживают в
некоторых своих действиях больше искусства, чем мы, однако в других они
совсем его не обнаруживают, поэтому то, что они лучше нас действуют, не
доказывает, что у них есть ум; ибо по такому расчету они обладали бы им в
большей мере, чем любой из нас, и делали бы все лучше нас; это доказывает
скорее, что ума они не имеют и природа в них действует сообразно
расположению их органов, подобно тому как часы, состоящие только из колес и
пружин, точнее показывают и измеряют время, чем мы со всем нашим
благоразумием.

Затем я описал разумную душу и показал, что ее никак нельзя получить из
свойств материи, как все прочее, о чем я говорил, но что она должна быть
особо создана, и недостаточно, чтобы она помещалась в человеческом теле,
как кормчий на своем корабле, только разве затем, чтобы двигать его члены;
необходимо, чтобы она была теснее соединена и связана с телом, чтобы
возбудить чувства и желания, подобные нашим, и таким образом создать
настоящего человека. Впрочем, я здесь несколько распространился о душе по
той причине, что это один из важнейших вопросов. За исключением заблуждения
тех, кто отрицает Бога, заблуждения, по-моему, достаточно опровергнутого
выше, нет ничего, что отклоняло бы слабые умы от прямого пути добродетели
дальше, чем представление о том, будто душа животных имеет ту же природу,
что и наша, и что, следовательно, нам наравне с мухами и муравьями не к
чему стремиться и не на что надеяться после смерти; тогда как, зная, сколь
наши души отличны от душ животных, гораздо легче понять доводы,
доказывающие, что наша душа имеет природу, совершенно независимую от тела,
и, следовательно, не подвержена смерти одновременно с ним. А поскольку не
видно других причин, которые могли бы ее уничтожить, то, естественно, из
этого складывается заключение о ее бессмертии.




                               ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

     ЧТО НЕОБХОДИМО, ЧТОБЫ ПРОДВИНУТЬСЯ ВПЕРЕД В ИССЛЕДОВАНИИ ПРИРОДЫ

Прошло уже три года с тех пор, как я окончил трактат, содержащий все
изложенное. Я начал его пересматривать, чтобы передать в руки издателя,
когда узнал, что лица, которых я уважаю и чей авторитет для моих действий
не меньше, чем авторитет собственного разума по отношению к моим мыслям, не
одобрили одного положения из области физики, опубликованного ранее другим
автором. Я не хочу сказать, что придерживаюсь того же мнения, но до этого
осуждения я не заметил в нем ничего, что бы мог посчитать предосудительным
с точки зрения религии или государства и что, следовательно,
воспрепятствовало бы мне самому написать так же, если бы разум убедил меня
в его правильности. Это заставило меня опасаться, нет ли все же и среди
моих взглядов чего-либо ошибочного, несмотря на то что я прилагал большое
старание, чтобы принимать лишь такие положения, для которых имел совершенно
верные доказательства, и не писать ничего, что могло бы кому-либо
повредить. Этого было достаточно, чтобы заставить меня изменить решение
опубликовать свой труд. И хотя доводы, по которым я принял свое
первоначальное решение, были очень сильны, моя давнишняя ненависть к
ремеслу писания книг немедленно подсказала мне другие, чтобы уклониться от
него. Те и другие доводы таковы, что не только я сам в известной мере
заинтересован в том, чтобы их изложить, но и читатели, может быть, пожелают
их узнать.

Я никогда не придавал большого значения тому, что исходило от моего разума,
и поскольку я не собрал других плодов от метода, которым пользуюсь, за
исключением удовлетворения от преодоления некоторых трудностей
умозрительных наук, или от того, что я старался согласовать свое поведение
с правилами, которым этот метод меня учил, я и не считал себя обязанным об
этом писать. Что касается нравов, то каждый в избытке наделен собственным
мнением о них, и нашлось бы столько реформаторов, сколько голов, если бы
было позволено совершать здесь перемены кому-либо, кроме тех, кого Бог
поставил государями над народами или кому он дал благодать и силу быть
пророками. И хотя мои умозрения мне очень нравились, я счел, что и другие
имеют свои, которые им, может быть, нравятся еще больше. Однако, как только
я приобрел некоторые общие понятия относительно физики и заметил, испытывая
их в различных трудных частных случаях, как далеко они могут вести и
насколько они отличаются от принципов, которыми пользовались до сих пор, я
решил, что не могу их скрывать, не греша сильно против закона, который
обязывает нас по мере сил наших содействовать общему благу всех людей. Эти
основные понятия показали мне, что можно достичь знаний, весьма полезных в
жизни, и что вместо умозрительной философии, преподаваемой в школах, можно
создать практическую, с помощью которой, зная силу и действие огня, воды,
воздуха, звезд, небес и всех прочих окружающих нас тел, так же отчетливо,
как мы знаем различные ремесла наших мастеров, мы могли бы, как и они,
использовать и эти силы во всех свойственных им применениях и стать, таким
образом, как бы господами и владетелями природы. Такие знания желательны не
только для того, чтобы изобрести множество приемов, позволяющих без труда
наслаждаться плодами земли и всеми благами, на ней находящимися, но главным
образом для сохранения здоровья, которое, без сомнения, есть первое благо и
основание всех других благ этой жизни. Ведь дух так сильно зависит от
состояния и от расположения органов тела, что если можно найти какое-либо
средство сделать людей более мудрыми или более ловкими, чем они были до сих
пор, то, я думаю, его надо искать в медицине. Правда, в нынешней медицине
мало такого, что приносило бы значительную пользу, но, не имея намерения
хулить ее, я уверен, что даже среди занимающихся ею по профессии нет
человека, который не признался бы, что все известное в ней почти ничто по
сравнению с тем, что еще предстоит узнать, и что можно было бы избавиться
от множества болезней как тела, так и духа, а может быть, даже от
старческой слабости, если бы имели достаточно знаний об их причинах и о тех
лекарствах, которыми снабдила нас природа. Возымев намерение посвятить всю
жизнь исканию столь необходимой науки, я, найдя путь, долженствующий,
кажется мне, безошибочно привести к ней, если краткость жизни или
недостаток опыта тому не помешают, полагал, что нет лучше средства против
этих двух препятствий, как добросовестно сообщать публике то немногое, что
я найду, и побуждать способные умы идти далее, содействуя сообразно своим
склонностям и возможностям опытам, которые необходимо производить, и
сообщая все приобретенное народу, чтобы следующие за ними начинали там, где
кончили их предшественники; соединяя таким образом жизнь и труд многих, мы
бы все совместно продвинулись значительно дальше, чем мог бы сделать каждый
в отдельности.

Что касается опытов, то я заметил, что они тем более необходимы, чем далее
мы продвигаемся в знании. Ибо для начала лучше пользоваться лишь теми,
которые сами представляются нашим чувствам и о которых мы не можем
оставаться в неведении при малейшем о них размышлении; это лучше, чем
искать редких и искусственных опытов. Доводом в пользу этого является то,
что такие опыты часто обманывают нас, когда мы еще не знаем наиболее
простых причин, а обстоятельства, от которых они зависят, почти всегда так
исключительны и скрыты, что их крайне трудно обнаружить. Порядок, которого
я здесь придерживался, таков: во-первых, я старался вообще найти начала,
или первопричины, всего, что существует и может существовать в мире,
рассматривая для этой цели только Бога, сотворившего его, и выводя их
только из неких ростков тех истин, которые от природы заложены в наших
душах. После этого я рассмотрел, каковы первые и наиболее простые
следствия, которые можно вывести из этих причин; и мне кажется, что таким
путем я нашел небеса, звезды, Землю и даже воду, воздух, огонь, минералы на
Земле и другие вещи, являющиеся самыми обычными и простыми, а потому и
более доступными познанию. Затем, когда я захотел перейти к более частным
следствиям, мне представилось их большое разнообразие, и я пришел к мысли,
что человеческий ум не в силах отличить формы и виды тел, существующих на
Земле, от множества других, которые могли бы быть на ней, если бы Бог
захотел их там поместить. Следовательно, обратить их на пользу можно,
только продвигаясь от следствий к причинам и используя многочисленные
частные опыты. Именно в силу этого, пробегая мысленным взором предметы,
которые когда-либо представлялись моим чувствам, я смею сказать, что не
заметил ни одной вещи, которую бы я не мог без особого труда объяснить с
помощью найденных мною начал. Но я должен также сознаться, что могущество
природы простирается так далеко, а начала мои так просты и общи, что мне не
представляется никакого частного следствия, которое не могло бы быть
выведено из начал несколькими различными способами, так что самым трудным
для меня было найти, каким способом лучше всего выразить эту зависимость.
Ибо тут я не знаю другого приема, как вновь подобрать несколько опытов, с
тем чтобы их исход различался в зависимости от того, каким способом
приходится объяснять это действие. Впрочем, я уже достиг того, что,
кажется, хорошо различаю, каких обходных путей требует большинство опытов,
которые могли бы служить этой цели. Но я вижу также, что опыты эти такого
свойства и столь многочисленны, что для них не хватило бы ни моих рук, ни
моего состояния, будь оно в тысячу раз большим, чем то, что я имею. Таким
образом, в зависимости от больших или меньших возможностей производить
опыты я буду быстрее или медленнее продвигаться в познании природы. Я
обещал себе высказать это в трактате, который я написал. Там же я старался
так ясно показать всю пользу, какую может извлечь из этого общество, что
тем самым побудил всех желающих общего блага - т. е. тех, кто добродетелен
на деле, а не тех, кто лишь притворяется таковым или является таковым лишь
в мнении других,- сообщать мне о проделанных опытах, а также помочь мне в
отыскании тех, которые еще осталось сделать.

Но с тех пор мне представились другие доводы, побудившие меня изменить свое
мнение, и я стал думать, что действительно должен по мере открытия новых
истин излагать их письменно, если они покажутся мне важными, и прилагать
такое старание, как если бы я хотел их напечатать. Это принудило к более
подробному их исследованию, так как, без сомнения, мы более тщательно
рассматриваем то, что должно быть просмотрено многими, чем то, что делаем
для себя. Часто вещи, казавшиеся мне истинными, когда я лишь начинал о них
думать, оказывались ложными, когда я излагал их на бумаге. Вместе с тем,
чтобы не упускать ни одного случая принести пользу обществу, если я к этому
способен и если мои сочинения имеют какую-либо цену, я хотел, чтобы те, к
кому они попадут после моей смерти, могли использовать их наилучшим
образом. Но я ни в коем случае не должен соглашаться на издание их при
жизни, чтобы ни противоречия, ни споры, которые они могут вызвать, ни даже
известность, которую они могли бы доставить, какая бы она ни была, не
отняли у меня времени, которое я намерен посвятить собственному
просвещению. Правда, каждый человек по мере сил обязан заботиться о благе
других, и тот, кто не приносит пользы другим, ничего не стоит. Однако верно
также и то, что наши заботы должны простираться дальше настоящего времени,
в лучше пренебречь тем, что может принести некоторую пользу живущим теперь
людям, с целью заняться тем, что принесет больше пользы нашим потомкам. Мне
действительно хочется, чтобы знали, что то немногое, что я узнал, почти
ничто по сравнению с тем, что мне неизвестно и что я не теряю надежды
изучить. Те, кто мало-помалу открывает истину в науке, схожи с теми, кто,
становясь богаче, тратит меньше труда на большие приобретения, чем они
ранее тратили на гораздо меньшие, пока были бедны. Их можно сравнить с
полководцами, силы которых обычно умножаются по мере одерживаемых ими побед
и которым требуется больше искусства, чтобы удержаться после поражения, чем
для того, чтобы с победой брать города и провинции. Ибо стремиться
побеждать все трудности и заблуждения, мешающие нам достичь познания
истины, есть поистине то же, что давать сражение, а составить ложное мнение
относительно какого-либо важного и общего предмета - то же, что потерпеть
поражение; впоследствии потребуется больше искусства, чтобы оправиться и
прийти в прежнее состояние, чем его нужно было для достижения больших
успехов, когда располагаешь вполне обоснованными принципами.

Что касается меня, то, если раньше я и открыл несколько научных истин
(содержание этого тома, я надеюсь, убеждает в том, что это мне в какой-то
мере удалось), могу сказать, что они суть всего лишь следствия и выводы из
пяти или шести преодоленных мною главных затруднений, победу над которыми я
рассматриваю как сражение, где счастье было на моей стороне. Я даже не
побоялся бы сказать, что, выиграй я еще два-три подобных сражения, и я
считал бы, что привел свои планы в исполнение; возраст же мой не столь
преклонен, чтобы я, согласно обычному течению природы, не мог иметь
достаточно досуга для совершения этого. Но я полагаю, что я тем более
обязан беречь оставшееся у меня время, чем больше у меня надежды хорошо его
использовать. А я, без сомнения, имел бы много случаев терять его, если бы
обнародовал основания моей физики; хотя почти все они настолько очевидны,
что достаточно услышать их, чтобы с ними согласиться, и нет между ними ни
одного, которого я не мог бы доказать, однако невозможно, чтобы они совпали
со всеми различными мнениями других людей; поэтому я предвижу, что меня
будут часто отвлекать возражениями, которые они вызовут.

Можно сказать, что эти возражения были бы мне полезны постольку, поскольку
они указали бы мне мои ошибки и поскольку, если у меня есть что-либо
хорошее, таким путем другие лучше бы это уразумели. А так как несколько
человек могут видеть больше, чем один, то, пользуясь уже сейчас открытыми
мною принципами, они могли бы также помочь мне своими изобретениями. Но
хотя я, признаюсь, чрезвычайно склонен впадать в заблуждения и почти
никогда не доверяюсь первым приходящим мне мыслям, однако имеющийся у меня
опыт не позволяет мне надеяться извлечь пользу от возражений, которые могут
быть мне сделаны. Ибо я часто проверял суждения как тех, кого я почитал
своими друзьями, так и тех, кого я считал беспристрастными, и даже тех,
кого злоба и зависть побуждали обнаруживать то, что благосклонность
скрывала от друзей, но редко случалось, чтобы мне возражали что-либо не
предвиденное мною, разве только нечто крайне далекое от моего предмета. Я
почти никогда не встречал такого критика моих мнений, который представлялся
бы мне более строгим и более справедливым, чем я сам. И я никогда не
замечал, чтобы с помощью диспутов, практикуемых в школах, была открыта хоть
какая-нибудь истина, дотоле неизвестная, ибо, когда каждый старается
победить, тогда более заботятся набить цену правдоподобию, а не взвешивать
доводы той и другой стороны. И те, что долго были хорошими адвокатами, не
становятся благодаря этому лучшими судьями.

Что касается пользы, которую другие извлекли бы из опубликования моих
мыслей, то она также не может быть весьма значительной, так как я эти мысли
не развил еще настолько, чтобы не было необходимости многое к ним добавить,
прежде чем применять их на практике. И я думаю, что могу сказать без
тщеславия, что если кто-либо к этому способен, то это скорее я, чем
кто-либо иной: не потому, чтобы на свете не было множества умов,
несравненно лучших, чем мой, но потому, что нельзя понять и усвоить мысль,
сообщенную кем-то другим, так же хорошо, как если бы сам до нее дошел. Это
настолько верно в данном случае, что, хотя я нередко излагал некоторые из
моих положений людям весьма высокого ума и они, казалось, понимали меня
вполне ясно, пока я им излагал, но потом, когда они их пересказывали, я
замечал, что они почти всегда так изменяли мои мысли, что я не мог признать
их за свои. Вследствие этого пользуюсь случаем просить наших потомков
никогда не верить, когда им говорят, что та или другая мысль исходит от
меня, и считать моим только то, что я сам обнародовал. Меня нисколько не
удивляют те странности, которые приписываются древним философам, чьи
сочинения до нас не дошли, и я не считаю их от этого неразумными, так как
они были лучшими умами своего времени, а полагаю, что их мысли плохо нам
переданы. Это видно из того, что их последователи почти никогда не
превосходили своих учителей. Я уверен, что самые страстные из нынешних
последователей Аристотеля сочли бы себя счастливыми, будь у них такое же
знание природы, какое было у него, даже при условии, что они никогда не
превзойдут его в этом отношении. Они подобны плющу, который не стремится
подняться выше дерева, его поддерживающего, а, поднявшись до его вершины,
нередко спускается вниз; ибо мне кажется также, что и эти опускаются,
становясь в каком-то смысле менее знающими, чем были бы, воздержавшись от
учения: не довольствуясь знанием того, что вразумительно изложено автором,
они хотят у него найти к тому же решение многих вопросов, о которых он
ничего не говорит, а может быть, никогда и не думал. Однако их способ
философствования очень удобен для весьма посредственных умов, ибо неясность
различении и принципов, которыми они пользуются, позволяет им говорить обо
всем так смело, как если бы они это знали, и все свои утверждения защищать
от самых тонких и искусных противников, не поддаваясь переубеждению. В этом
они кажутся мне похожими на слепого, который, чтобы драться на равных
условиях со зрячим, завел бы его в какой-нибудь темный подвал. Могу
сказать, что эти люди заинтересованы в том, чтобы я воздержался от
опубликования моих принципов философии. Так как они крайне просты и
очевидны, то, публикуя их, я как бы приоткрывал окна и впускал свет в
подвал, куда противники сошли, чтобы драться. Но даже лучшие умы не имеют
повода желать с ними ознакомиться; ибо, если они хотят говорить обо всем на
свете и приобрести славу ученых людей, они легче достигнут этого,
довольствуясь правдоподобием, которое можно легко найти во всякого рода
вопросах, нежели отыскивая истину, раскрывающуюся с трудом лишь в некоторых
из них и требующую откровенного признания в своем неведении, как только
речь заходит о прочих. Если же они предпочитают знание немногих истин
тщеславию казаться всезнающими (а это, без сомнения, предпочтительно) и
хотят следовать моему примеру, то достаточно того, что я уже сказал в
настоящем "Рассуждении"; ибо если они способны пойти дальше меня, то тем
более откроют то, к чему я сам пришел. Поскольку я все исследовал строго по
порядку, то очевидно, что то, что мне еще предстоит открыть, несомненно,
само по себе более трудно и сокровенно, чем то, что я встретил до сих пор:
им будет не так приятно узнать это от меня, как найти самим. Кроме того,
навык, который они приобретут, исследуя сначала легкие вопросы и переходя
постепенно к более сложным, принесет им больше пользы, чем все наставления,
которые я мог бы дать. Что касается меня, я убежден, что, если бы мне в
юности преподали все истины, доказательства которых я потом нашел, если бы
я познал их без всякого труда, я, может быть, не узнал бы никаких других
или по крайней мере никогда не приобрел бы той привычки и способности их
находить, когда я стараюсь их отыскать, какими я, думаю, обладаю теперь.
Одним словом, если на свете есть какое-либо произведение, которое может
быть успешно завершено только тем, кто его начал, то это именно то, над
которым я работаю.

Правда, что касается требуемых для этого опытов, то они таковы, что один
человек не был бы в состоянии все их произвести; но, с другой стороны, он
не мог бы успешно использовать другие руки, кроме своих, разве только еще
руки ремесленников и вообще оплачиваемых людей, которых надежда заработка -
весьма действенное средство - побудит делать в точности то, что им
предписано. Что касается любителей, которые из любопытства или из желания
поучиться могут предложить свои услуги, то, не говоря уже о том, что они
обычно более обещают, чем выполняют, а также делают хорошие предложения, из
которых ни одно никогда не удается, они неизбежно потребуют себе платы в
виде объяснения некоторых трудностей или по крайней мере в виде
комплиментов и бесполезных разговоров, что всегда обойдется дороже, как бы
мало времени ни было затрачено. Относительно же опытов, произведенных
другими, даже если бы последние согласились сообщить о них автору (чего,
конечно, никогда не сделают те, кто держит их в секрете), надлежит сказать,
что эти опыты предполагают столько условий и не относящихся к делу
обстоятельств, что нелегко выявить в них истину; кроме того, они оказались
бы почти все плохо истолкованными и даже ложными вследствие того, что те,
кто их выполнил, старались бы подогнать их к своим принципам; а если
некоторые из них и пригодились бы, то едва ли они окупят время, потраченное
на их отбор. Таким образом, если бы в мире существовал человек, заведомо
способный открывать самые важные и самые полезные вещи для общества, и если
бы другие люди старались ради этого всяческими способами помочь ему в
осуществлении его планов, то, по-моему, самое лучшее, что они могли бы
сделать для него,- это предоставить ему средства на расходы по опытам, в
которых он нуждается, и к тому же не позволять никому нарушать его досуг.
Но, даже не будучи столь высокого мнения о себе, чтобы обещать что-нибудь
необыкновенное, я не обольщаю себя пустой надеждой, что общество должно
особенно интересоваться моими планами; я не столь низок душой, чтобы
принять от кого бы то ни было милость, которую могут счесть незаслуженной.

Все эти соображения, вместе взятые, были причиной того, что три года назад
я не захотел опубликовывать уже готовый трактат и даже принял решение в
течение моей жизни не выпускать другого, столь же общего, из которого можно
было бы узнать основания моей физики '8. Но потом два новых соображения
побудили меня напечатать здесь несколько опытов, посвященных специальным
вопросам, и тем самым отчитаться в моих действиях и планах. Первое
соображение заключается в том, что если бы я не выполнил этого, то многие
знавшие мое прежнее намерение опубликовать некоторые сочинения могли бы
подумать, что причины того, что я от этого воздерживаюсь, наносят мне
больший ущерб, чем это есть на самом деле. Хотя я не чрезмерный любитель
славы и даже, смею сказать, ненавижу ее, поскольку считаю, что она нарушает
покой, который я ценю выше всего, однако я никогда не прибегал к особым
предосторожностям, чтобы оставаться неизвестным, как потому, что счел бы
это несправедливым по отношению к самому себе, так и потому, что это также
наложило бы на меня те или иные заботы, нарушающие полное спокойствие ума,
к которому я стремлюсь. Таким образом, всегда оставаясь равнодушным и к
славе, и к неизвестности, я не мог воспрепятствовать приобретению
некоторого рода репутации и считал необходимым делать все возможное, чтобы
она не была дурной. Второе соображение, заставляющее меня написать это
сочинение, следующее: с каждым днем все более и более откладывается
исполнение моего намерения приобрести знания; это происходит от
необходимости проводить большое число опытов, которые нельзя выполнить без
посторонней помощи; я не надеюсь на большое участие общества в моей работе,
однако я не хочу погрешить перед самим собою и дать тем, кто переживет
меня, повод упрекнуть меня когда-нибудь в том, что, не объяснив им, в чем
они могли содействовать моим намерениям, я лишил себя возможности передать
им ряд сведений в гораздо лучшем виде.

Тогда я решил, что мне легко выбрать несколько вопросов, которые, не давая
повода к большим спорам и не обязывая меня разъяснять мои принципы больше,
чем я сам того желаю, могут, однако, с достаточной ясностью показать, что я
могу и чего не могу достигнуть в науках. Не знаю, удалось ли это мне, и не
хочу предварять суждения других, говоря сам о своих сочинениях; но я буду
очень рад, если их станут проверять, а для того, чтобы дать к этому больше
поводов, я покорнейше прошу всех, у кого есть какие-либо возражения,
потрудиться прислать их моему издателю; уведомленный им, я постараюсь дать
немедленно ответ. Таким образом, читателям, если они будут иметь
одновременно возражение и ответ на него, легче будет судить, кто прав. При
этом обещаю никогда не давать длинных ответов, но только либо откровенно
признаваться в своих ошибках, если замечу их, либо, если не смогу их
заметить, высказывать просто то, что считаю необходимым высказать в защиту
написанного мною, не пускаясь в изъяснение каких-либо новых вопросов, чтобы
не продолжать спора без конца.

Если же некоторые из положений, излагаемых мною в начале "Диоптрики" и
"Метеоров", вызвали сначала некоторое недоумение по той причине, что я
называю их предположениями и как будто не собираюсь их обосновывать, то
прошу иметь терпение внимательно все прочесть; я надеюсь, что всех
удовлетворю, поскольку доводы, как мне кажется, даны в такой очередности,
что последние доказываются первыми, являющимися их причинами, а эти в свою
очередь доказываются последними, представляющими собой их следствия. И не
следует думать, что я совершаю ошибку, называемую логиками порочным кругом,
так как опыт с полной достоверностью подтверждает большинство указываемых
следствий; причины, из коих они выводятся, служат не столько для их
доказательства, сколько для объяснения и, наоборот, сами доказываются
следствиями. Я назвал их предположениями лишь потому, что считаю возможным
вывести их из первых истин, объясненных мною выше; но не хочу этого делать
нарочно. Умам, воображающим, что они в один день с двух-трех слов могут
узнать все то, что другой обдумывал двадцать лет, и тем более способным
впадать в заблуждение и отдаляться от истины, чем они проницательнее и
живее, мне хотелось помешать воспользоваться случаем для возведения на том,
что они примут за мои начала, какой-нибудь сумасбродной философии,
ошибочность которой будет приписана мне. Что же касается воззрений,
полностью принадлежащих мне, я не считаю, что новизна является для них
извинением, тем более что при тщательном рассмотрении их оснований они
окажутся, по моему убеждению, настолько простыми и согласными со здравым
смыслом, что покажутся менее необычными и странными, чем всякие другие,
какие можно иметь о тех же предметах. Я не хвастаюсь тем, что я их первый
открыл, но ставлю себе в заслугу, что принял их не потому, что они были
прежде высказаны другими, и не потому, что они никем никогда не были
высказаны, но единственно потому, что меня убедил разум.

Даже если бы мастера и не умели сразу применить изобретение, изложенное
мною в "Диоптрике", я не думаю, чтобы из этого следовало, что оно плохое;
требуется много искусства и опыта, чтобы построить и наладить описываемые
мной машины так, чтобы не опустить ничего существенного; я был бы не менее
удивлен, если бы это удалось им сразу, как если бы удалось кому-нибудь в
один день выучиться отлично играть на лютне только потому, что у него была
хорошая партитура.

Если я пишу по-французски, на языке моей страны, а не по-латыни, на языке
моих наставников, то это объясняется надеждой, что те, кто пользуется
только своим естественным разумом в его полной чистоте, будут судить о моих
соображениях лучше, чем те, кто верит только древним книгам; что касается
людей, соединяющих здравый смысл с ученостью, каковых я единственно и желаю
иметь своими судьями, то, я уверен, они не будут столь пристрастны к
латыни, чтобы отказаться прочесть мои доводы только по той причине, что я
изложил их на общенародном языке.

Впрочем, я не хочу здесь говорить более подробно об успехах, какие надеюсь
сделать в будущем в науках; не желаю связывать себя перед обществом
никакими обещаниями, в исполнимости которых я не уверен; скажу только, что
я решился употребить время, какое мне остается жить, только на то, чтобы
постараться приобрести некоторое познание природы, такое, чтобы из него
можно было вывести более надежные правила для медицины, чем те, которые мы
имеем до сих пор. Мои наклонности отвращают меня от других намерений,
особенно от того, в чем польза для одного непременно сочетается с вредом
для другого; поэтому если бы обстоятельства принудили меня заниматься этим,
то я едва ли мог бы ожидать успеха. Заявляю здесь об этом, хотя знаю, что
такое заявление не придаст мне значительности, но я вовсе этого и не
добиваюсь. Я всегда буду считать себя облагодетельствованным более теми, по
чьей милости я беспрепятственно смогу пользоваться своим досугом, нежели
теми, кто предложил бы мне самые почетные должности на свете.




  РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПЕРВОЙ ФИЛОСОФИИ, В КОИХ ДОКАЗЫВАЕТСЯ СУЩЕСТВОВАНИЕ БОГА И
                 РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДУШОЙ И ТЕЛОМ


                      РАЗМЫШЛЕНИЯ О ПЕРВОЙ ФИЛОСОФИИ,


 В КОИХ ДОКАЗЫВАЕТСЯ СУЩЕСТВОВАНИЕ БОГА И РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ДУШОЙ
                                  И ТЕЛОМ

И


УЧЕНЕЙШИХ И СЛАВНЕЙШИХ ЧЛЕНОВ СВЯЩЕННОГО ТЕОЛОГИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА В ПАРИЖЕ
                          ПРИВЕТСТВУЕТ РЕНЕ ДЕКАРТ

Причина, побудившая меня предложить вам это сочинение, столь основательна,
и вы сами, как я уповаю, найдете ее столь достойной вашей поддержки (после
того как усмотрите мотив моего начинания), что лучшей защитой моего замысла
будет, если я вкратце объясню вам здесь мою цель.

Я всегда полагал, что существует два основных вопроса среди тех, кои
надлежит доказывать скорее доводами философии, нежели теологии: хотя нам,
людям верующим, достаточно быть уверенными в существовании Бога и в том,
что душа не погибает вместе с телом, неверующим, по-видимому, невозможно
внушить никакой религии и даже никакого нравственного достоинства без
предварительного доказательства, с помощью естественного разума, этих двух
положений; ведь поскольку в этой жизни пороки часто получают более высокую
награду, нежели добродетели, немногие предпочли бы истинное полезному, если
бы не страшились Бога и не ожидали в будущем загробного существования. И
хотя во всех отношениях правильно верить в существование Бога, ибо этому
учит нас Священное писание, и, наоборот, верить Священному писанию, ибо оно
нам послано Богом (поскольку вера - дар Божий, тот, кто одарил нас
благодатью веры во все остальное, способен также даровать нам веру в
собственное свое существование), такое доказательство тем не менее
невозможно предложить неверующим, ибо они решили бы, что это - порочный
круг.

Итак, я принял во внимание, что не только вы все, как и другие теологи,
утверждаете возможность доказательства существования Бога с помощью
естественного разума, но что и из Священного писания может быть сделан
вывод, гласящий: познание Бога гораздо легче познания многих сотворенных
вещей; оно вообще настолько легко, что отсутствие его у людей может быть
поставлено им в вину. Это ясно из следующих слов Премудрости, глава 13:
"...они неизвинительны: если они столько могли разуметь, что в состоянии
были исследовать временный мир, то почему они тотчас не обрели Господа
его?" И в 1-й главе Послания к римлянам сказано: "Неизвинителен ты, всякий
человек" '. Там же словами "Что можно знать о Боге, явно для них" нам,
видимо, дано понять, что в отношении Бога все, доступное знанию, может быть
доказано доводами, извлеченными единственно лишь из нашего ума. Поэтому я и
решил, что мне подобает исследовать, каким образом возникает такое
доказательство и каким путем Бог познается легче и достовернее, нежели
преходящие вещи.

Что же касается души, то, хотя многие считают исследование ее природы делом
нелегким, а некоторые даже осмеливаются утверждать, будто, согласно доводам
человеческого разума, она погибает вместе- с телом и противоположный взгляд
зиждется только на вере, все же - поскольку Латеранский собор, состоявшийся
при Льве Х, на восьмом своем заседании осудил такие воззрения и ясно
предписал христианским философам опровергать подобные аргументы и по мере
сил выявлять истину - я не усомнился приступить к этой теме.

Кроме того, я знаю, что многие нечестивцы не желают верить в существование
Бога и в различие души и тела лишь потому, что никто, как они утверждают,
до сих пор не сумел доказать ни того ни другого. Поэтому, хотя я ни в коей
мере им не сочувствую и, напротив, полагаю, что почти все основания,
приведенные великими людьми по этим вопросам, - поскольку они хорошо ими
поняты - имеют силу доказательства, и я едва ли могу тешить себя надеждой
добавить к ним какие-то новые, еще никем другим не придуманные, я тем не
менее считаю самым полезным свершением в философии раз и навсегда со всем
тщанием исследовать наилучшие доводы и изложить их столь точно и ясно,
чтобы на будущее они явились для всех надежными доказательствами. И
наконец, поскольку некоторые из лиц, коим известно, что я разработал некий
метод для разрешения любых трудностей в науках - собственно, не новый, ибо
нет ничего древнее истины, но часто довольно удачно применявшийся мною в
других областях, - поскольку они настойчиво просили меня испробовать его и
в этой сфере, я почел своим долгом сделать такую попытку.

В данном трактате содержится все, что я смог в этом направлении сделать.
Это не значит, что я постарался собрать в нем все многоразличные доводы,
которые могут быть приведены для решения нашей проблемы, да и не стоит
затрачивать такие усилия - разве только если бы среди этих доводов не
нашлось ни одного достаточно достоверного; я проследил лишь самые главные и
принципиальные из них таким образом, чтобы осмелиться далее предложить их
уже в качестве достовернейших и очевиднейших доказательств. Добавлю к
этому: я считаю эти доводы таковыми, что не усматриваю иного пути, каким
человеческая проницательность могла бы когда-нибудь отыскать лучшие;
настоятельность предмета и забота о славе Божией, во имя которой все это
делается, заставляют меня изъясняться немного свободнее, чем это обычно мне
свойственно. Но хотя я считаю свои доводы достоверными и очевидными, тем не
менее я не убежден в том, что они будут понятны для всех. Ведь и в
геометрии Архимед, Аполлоний, Папп и другие выдвинули множество положений,
почитаемых всеми очевидными и достоверными истинами (поскольку, взятые сами
по себе, они не содержат ровным счетом ничего трудного для познания и
ничего, что не согласовывалось бы в точности с предшествующими
трактовками), и тем не менее из-за длиннот все это требует весьма
внимательного читателя и доступно пониманию лишь немногих. Подобным
образом, хотя я считаю приводимые мною здесь доводы равными по своей
очевидности и достоверности геометрическим истинам или даже превосходящими
их, я опасаюсь, что многие не поймут их в достаточной мере - как потому,
что они несколько длинны и зависят один от другого, так и, главным образом,
потому, что они требуют ума, полностью свободного от любых предрассудков и
способного легко отрешиться от соучастия чувств. В самом деле, на свете
существует, бесспорно, не больше людей, способных к метафизическим
умозрениям, нежели тех, кому по силам умозрения геометрические. Помимо
этого здесь есть и такая разница: все убеждены, что в геометрии ничто не
утверждается без достоверного доказательства; поэтому невежды здесь чаще
заблуждаются, признавая ложные положения (из желания прослыть знатоками),
нежели отвергая истинные; в философии дело обстоит наоборот: поскольку все
считается там спорным, мало кто преследует истину, большей же частью
дерзают оспаривать все наилучшее, дабы прослыть людьми проницательными.

Поэтому, каковы бы ни были мои доводы, поскольку они относятся к области
философии, я не надеюсь, что мои усилия увенчаются успехом, если вы не
окажете мне своего покровительства. Ибо всеобщее мнение о вашем факультете
столь высоко и имя Сорбонны пользуется столь великим авторитетом, что после
священных соборов ни одному сообществу никогда не оказывалось столько
доверия, как вашему: не только в вопросах веры, но и в мирской философии
нигде не предполагается большей проницательности и основательности в
суждениях, большей их безупречности и разумности. Я не сомневаюсь: если вы
удостоите уделить такого рода внимание моему сочинению, вы, прежде всего,
внесете в него исправления (ведь, памятуя о том, что я всего только человек
и мне не дано все знать, я не утверждаю, будто в нем не содержится ни одной
ошибки); далее, я не сомневаюсь в том, что, если у меня чего-либо недостает
или есть что-то недостаточно разработанное либо требующее более тщательного
разъяснения, вы это дополните, завершите и дадите недостающее освещение,
или, по крайней мере, я сделаю это сам после вашего поощрения; и наконец, я
желал бы, чтобы после одобрения моих доводов относительно существования
Бога и отличия души от тела, когда они будут доведены до той степени
ясности, до которой я считаю возможным их довести (т. е. до степени
точнейших доказательств), вы соблаговолили публично засвидетельствовать
это. Повторяю, я не сомневаюсь: если это сбудется, все заблуждения,
когда-либо существовавшие в этих вопросах, вскоре изгладятся из умов людей.
Сама истина заставит остальных даровитых и ученых мужей подтвердить ваше
суждение; к ней присоединится ваш авторитет, дабы атеисты - как правило,
люди скорее поверхностные, нежели ученые и даровитые,- отреклись от духа
противоречия и сами, быть может, стали защищать доводы, принятые, как они
это увидят, всеми одаренными и проницательными людьми в качестве
доказательств: ведь в противном случае они будут изобличены в непонимании.
В конце концов и все прочие легко поверят стольким свидетельствам и на
свете не останется никого, кто осмелился бы усомниться в существовании Бога
или в реальном отличии души от тела. Вы сами, в силу вашей особой мудрости,
можете лучше всех судить, сколь великая польза отсюда воспоследует; перед
вами, всегдашними и величайшими столпами католической церкви, мне
неприлично защищать здесь в более подробных речах дело Бога и веры.


----------------------------------------------------------------------------



ПРЕДИСЛОВИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

ПЕРВОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

О том, что может быть подвергнуто сомнению

ВТОРОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

О природе человеческого ума: о том, что ум легче познать, нежели тело

ТРЕТЬЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

О Боге - что он существует

ЧЕТВЕРТОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

Об истине и лжи

ПЯТОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

О сущности материальных вещей, и снова о Боге - о том, что он существует

ШЕСТОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

О существовании материальных вещей и о реальном различии между умом и телом



                          ПРЕДИСЛОВИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ

Вопросы о Боге и человеческом уме я уже затронул в труде "Рассуждение о
методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать истину в науках",
изданном на французском языке в 1637 году: там я не столько тщательно
рассмотрел эти проблемы, сколько бегло коснулся их, дабы из суждений
читателей понять, каким образом следует трактовать их впредь. Эти проблемы
показались мне столь важными, что я не раз усматривал необходимость
возвратиться к их исследованию; в их разработке я следую столь неизбитым,
далеким от общепринятого путем, что мне показалось вредным издавать это
сочинение на французском языке, в общедоступной форме,- я опасался, как бы
более слабые умы не вообразили, будто они могут вступить на подобный же
путь.

Я просил там всех, кому в моем сочинении что-либо покажется заслуживающим
упрека, не преминуть сделать мне на этот счет указание, однако не получил
ни единого возражения, достойного упоминания, за исключением двух, на
которые вкратце отвечу до того, как приступлю к более тщательному
рассмотрению этих вопросов.

Первое состоит в следующем: из того, что человеческая мысль, погруженная в
самое себя, воспринимает себя исключительно как вещь мыслящую, не следует,
будто ее природа, или сущность, состоит только в том, что она - вещь
мыслящая: ведь слово только исключает все прочее, что может быть сказано
относительно природы души. На это возражение я отвечаю, что даже и не
помышлял в том сочинении исключать все прочее из ряда вещей, относящихся к
самому существу предмета (коего я тогда не затрагивал), но думал исключить
все это лишь в отношении моего восприятия - таким образом, чтобы ощущалась
моя полная невосприимчивость к иным вещам, известным мне в отношении моей
сущности, помимо того, что я - вещь мыслящая или, иначе говоря, обладающая
способностью мыслить. В дальнейшем же я покажу, каким образом из того, что
я не познаю ничего иного, относящегося к моей сущности, следует, что и
действительно ничто иное к ней не относится.

Второе возражение состоит в следующем: из того, что у меня есть идея вещи
более совершенной, нежели я, не следует, будто сама идея совершеннее меня,
и тем более не следует существование того, что представлено этой идеей. Но
я отвечаю: в слове идея содержится двусмысленность; его можно понимать в
материальном смысле, как действие моего интеллекта - и в этом значении идея
не может быть названа более совершенной, нежели я; но его можно понимать и
в смысле объективном, как вещь, представленную указанным действием
интеллекта,- и эта вещь, хоть и не предполагается ее существование вне
интеллекта, тем не менее может быть совершеннее меня по самой своей сути. А
каким образом из одного того, что у меня есть идея вещи более совершенной,
чем я, следует, что вещь эта поистине существует, я подробно объясню ниже.

Кроме того, я видел два других довольно пространных сочинения, однако в них
не столько опровергались мои доводы по указанным вопросам, сколько
оспаривались при помощи аргументов, заимствованных из общих мест атеистов,
сделанные из них выводы. И поскольку подобного рода аргументы не имеют
никакой силы для тех, кто понимает суть моих доводов, и суждения
большинства столь нелепы и беспомощны (ведь оно скорее прислушивается к
первым попавшимся мнениям, нежели к истинному и основательному, но
услышанному позже опровержению), я не желаю здесь на них отвечать, дабы они
не оказались у меня изложенными в первую очередь. Скажу тут лишь в общем:
все то, что обычно выдвигается атеистами для опровержения бытия Бога,
всегда связано с тем, что либо Богу приписываются человеческие аффекты,
либо нашим умственным способностям дерзко присваивается великая сила и
мудрость, якобы позволяющая нам определять и постигать, на какие действия
способен и что именно должен делать Бог. Таким образом, едва лишь мы
вспомним, что наши умственные способности надо считать конечными, Бога же -
непостижимым и бесконечным, все эти возражения теряют для нас всякую силу.

Теперь, познакомившись в какой-то степени с суждениями других, я вновь
приступаю к тем же вопросам о Боге и человеческом уме, дабы одновременно
разработать начала всей первой философии. При этом я не уповаю ни на
малейшее одобрение толпы, ни на многочисленных читателей; напротив, я пишу
лишь для тех, кто желает и может предаться вместе со мной серьезному
размышлению и освободить свой ум не только от соучастия чувств, но и от
всякого рода предрассудков,- а таких читателей, как я хорошо понимаю,
найдется совсем немного. Что же до тех, кто, не озаботившись пониманием
порядка и связи моих аргументов, займется, как часто делают многие, пустой
болтовней по поводу выхваченных наугад концовок, то они не извлекут для
себя из прочтения этой книги большой пользы; и хотя они могут во многих
случаях отыскать повод для пустопорожних шуток, им не легко будет возразить
мне что-либо, вынуждающее к ответу и такого ответа достойное.

Но поскольку я никому не могу обещать, что сразу дам полное удовлетворение,
и я не настолько высокомерен, чтобы претендовать на уменье предвидеть все,
что кому-либо покажется затруднительным, я прежде всего изложу в
"Размышлениях" те самые мысли, которые, как мне представляется, привели
меня к очевидному и достоверному познанию истины,- дабы испытать, могу ли я
теми же доводами, кои убедили меня самого, убедить также и других. Затем я
отвечу на возражения некоторых мужей, прославленных своей ученостью и
дарованием, которым эти "Размышления" были посланы для рассмотрения ранее,
чем я отдал их в печать. Они представили мне многочисленные и разнообразные
возражения, так что, смею надеяться, другим вряд ли легко придет в голову
что-либо мало-мальски значительное, что не было бы ими затронуто. Поэтому я
очень прошу читателей, чтобы они вынесли суждение о моих "Размышлениях" не
раньше, чем удостоят прочесть все эти возражения и мои последующие
разъяснения.




               КРАТКИЙ ОБЗОР ШЕСТИ ПРЕДЛАГАЕМЫХ "РАЗМЫШЛЕНИЙ"

В "Первом размышлении" излагаются причины, по которым мы имеем право
сомневаться относительно всех вещей, особенно материальных, до тех: самых
пор, пока у нас не будет иных научных оснований, нежели те, кои были у нас
раньше. И хотя полезность такого рода размышления не сразу бросается в
глаза, оно тем не менее весьма важно в том отношении, что освобождает нас
от всех предрассудков и пролагает легчайший путь к отчуждению ума от
чувств; наконец, оно подводит нас к отказу от сомнений в тех вещах,
истинность которых оно устанавливает.

Во "Втором размышлении" говорится об уме, который, пользуясь присущей ему
свободой, предполагает, что не существует ничего из вещей, относительно
существования коих он может питать хоть малейшее сомнение; в то же время он
замечает, что его собственное существование отрицать невозможно. Это
заключение ума также весьма полезно, ибо таким образом он легко отличает
вещи, относящиеся к нему, т. е. к мыслящей природе (natura intellectualis),
от вещей, принадлежащих телу. Но поскольку некоторые читатели, быть может,
станут искать здесь аргументы в пользу бессмертия души, я считаю своим
долгом тут же их предупредить, что стараюсь писать лишь о том, что я в
состоянии доказать со всей точностью, а потому я мог идти лишь таким путем,
какой обычен для геометров: именно, я должен изложить все то, от чего
зависит искомое положение, прежде чем сделаю относительно него какой-либо
вывод. Первой же и главнейшей предпосылкой для познания бессмертия души
является предельно ясное понятие о душе, совершенно отличное от какого бы
то ни было понятия о теле; эта-то задача здесь и решена. Притом от нас
требуется также понять: все, что мы постигаем ясно и отчетливо, тем самым -
в силу такого рода постижения - истинно; но вплоть до "Четвертого
размышления" положение это не может быть 12

доказано. Кроме того, необходимо иметь отчетливое понятие (conceptus)
природы тела - мы формируем его частично в этом "Втором размышлении",
частично же в пятом и шестом. Далее, из этого надлежит сделать следующее
заключение: все, что ясно и отчетливо воспринимается в качестве различных
субстанций - подобно тому как мы постигаем различие ума и тела,- поистине и
реально суть субстанции, отличающиеся друг от друга; в "Шестом размышлении"
я и делаю этот вывод. Там же я подтверждаю свой вывод соображением, что
любое тело мы воспринимаем в качестве чего-то делимого, в то время как
любой ум (mens) 4, напротив, постигается нами в качестве неделимого: ведь
нам не дано помыслить срединную часть ума, как дано постичь срединную часть
любого сколь угодно малого тела. Таким образом, природа ума и тела
признается нами не только различной, но даже в известной мере
противоположной. Однако в данном сочинении я более не обсуждаю этот вопрос,
поскольку сказанного достаточно, чтобы установить, что из разрушения тела
не вытекает гибель души, и дать, таким образом, смертным надежду на иное
существование. Более того, посылки, из коих может быть сделан вывод о самом
бессмертии души, зависят от объяснения всей природы в целом; потому что
прежде всего надобно знать: все субстанции, для созидания и последующего
существования которых необходим Бог, по самой своей природе неуничтожимы и
бытие их не может иметь конца, кроме тех случаев, когда сам Бог отказывает
им в своем содействии и они обращаются им в ничто. Далее надо заметить, что
тело, взятое в своем родовом значении, есть субстанция и потому никогда не
гибнет. Но человеческое тело, отличаясь от прочих тел, являет собой
соединение членов, имеющих определенную форму, и других подобных же
акциденций; человеческий же ум не представляет какого-то соединения
акциденций, но являет собой чистую субстанцию, и, хотя все его акциденции
подвержены изменению - он то понимает какие-то веши, то желает другие или
чувствует третьи и т. д.,- тем не менее сам по себе он не изменяется; а что
касается тела человека, то оно изменяется хотя бы уже потому, что
подвержены изменению формы некоторых его частей. Из этого следует, что тело
весьма легко погибает, ум же по самой природе своей бессмертен.

В "Третьем размышлении" я разъясняю, как мне кажется, достаточно подробно
свой главный аргумент, доказывающий существование Бога. Однако, поскольку
я, имея целью предельное абстрагирование сознания (animus) читателей от
чувств, не пожелал воспользоваться никакими сравнениями, почерпнутыми из
области телесных вещей, здесь может остаться множество неясностей, кои, как
я надеюсь, позже, в моих ответах на возражения, будут полностью сняты;
среди них - вопрос о том, каким образом присутствующая в нас идея
наисовершеннейшего существа содержит в себе столь высокую объективную
реальность , что не может не проистекать от наисовершеннейшей причины. Я
иллюстрирую там это утверждение сравнением с высокосовершенной машиной,
идея которой присутствует в уме какого-либо мастера; а именно, как
объективное творение мастера должно иметь какую-то причину своей идеи,
каковой является либо уменье этого мастера, либо чье-то чужое знание,
которое он заимствует, так и наша идея Бога не может не иметь в качестве
своей причины самого Бога.

В "Четвертом размышлении" я показываю, что все, воспринимаемое нами ясно и
отчетливо, тем самым истинно, и одновременно разъясняю, в чем состоит суть
лжи 6; то и другое необходимо знать - как для подтверждения предшествующих
аргументов, так и для постижения всего остального. (Там же нужно обратить
внимание, что речь ни в коей мере не идет о прегрешении либо ошибке,
совершаемой в поисках добра или зла, но лишь о том, что связано с
различением истинного и ложного. Я не рассматриваю вопросы, относящиеся к
вере или к поведению человека в жизни, но одни лишь умозрительные истины,
постигаемые только посредством естественного света разума.)

В "Пятом размышлении", помимо того что там объясняется категория телесной
природы, новым способом доказывается существование Бога; здесь опять-таки
могут возникнуть некоторые неясности, каковые я разрешаю в последующих моих
ответах на возражения. И наконец, я показываю, каким образом достоверность
самих геометрических доказательств зависит от познания Бога.

И только в "Шестом размышлении" проводится различие между разумением
(intellectio) и воображением (imaginatio). Я описываю признаки, по которым
они различаются, доказываю реальное отличие ума от тела, но при этом
утверждаю: первый столь тесно сопряжен со вторым, что составляет с ним
некое единое целое. Далее я перечисляю все заблуждения, обычно исходящие от
наших чувств; излагаю способы, какими можно их избегнуть; наконец, привожу
все аргументы, на основании которых может быть сделан вывод относительно
существования материальных вещей. Я поступаю так не потому, что считаю
подобные аргументы весьма полезными для доказательства действительного
существования некоего мира и наличия тел у людей, а также для
доказательства других подобных вещей, в коих никогда серьезно не сомневался
ни один здравомыслящий человек, но потому, что рассмотрение этих аргументов
подтверждает: здесь не существует столь же прочных и очевидных
доказательств, как те, что приводят нас к познанию нашего ума и Бога. Таким
образом, эти последние аргументы суть достовернейшие и очевиднейшие из
всех, какие нам дарит наш человеческий дух (ingenium). Такого рода
доказательство и было единственной целью предлагаемых "Размышлений".
Поэтому я не перечисляю здесь различные вопросы, попутно исследуемые в
данном труде.


   ПЕРВОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ


                 О том, что может быть подвергнуто сомнению

Вот уже несколько лет, как я приметил, сколь многие ложные мнения я
принимал с раннего детства за истинные и сколь сомнительны положения,
выстроенные мною впоследствии на фундаменте этих ложных истин.; а из этого
следует, что мне необходимо раз и навсегда до основания разрушить эту
постройку и положить в ее основу новые первоначала, если только я хочу
когда-либо установить в науках что-то прочное и постоянное. Однако труд
этот виделся мне огромным, и я отложил его до возраста настолько зрелого,
что более подходящие годы для жадного усвоения наук последовать за ним уже
не могут. А посему я медлил так долго, что в дальнейшем не искупил бы своей
вины, если бы время, оставшееся мне для действия, я потратил на
размышления. Итак, я довольно кстати именно сейчас освободил свой ум от
всяких забот и обеспечил себе безмятежный покой в полном уединении, дабы на
свободе серьезно предаться этому решительному ниспровержению всех моих
прежних мнений.

Для этого, однако, не было нужды обнаруживать ложность всех их без
исключения, да я, возможно, и не сумел бы никогда этого достичь; но так как
сам разум побуждает нас столь же тщательно воздерживаться от признания
вполне достоверных и безусловных истин, сколь и от явно ложных, то, чтобы
отвергнуть все эти мнения, будет довольно, если для каждого из них я найду
причину в нем усомниться. Это не значит, что мне следует разбирать в
отдельности каждое: то был бы нескончаемый труд; но так как подкоп
фундамента означает неизбежное крушение всего воздвигнутого на этом
фундаменте здания, я сразу поведу наступление на самые основания, на
которые опирается все то, во что я некогда верил.

Без сомнения, все, что я до сих пор принимал за самое истинное, было
воспринято мною или от чувств, или через посредство чувств; а между тем я
иногда замечал, что они нас обманывают, благоразумие же требует никогда не
доверяться полностью тому, что хоть однажды ввело нас в заблуждение.

Но, может быть, хотя чувства иногда и обманывают нас в отношении чего-то
незначительного и далеко отстоящего, все же существует гораздо больше
других вещей, не вызывающих никакого сомнения, несмотря на то что вещи эти
воспринимаются нами с помощью тех же чувств. К примеру, я нахожусь здесь, в
этом месте, сижу перед камином, закутанный в теплый халат, разглаживаю
руками эту рукопись и т. д. Да и каким образом можно было бы отрицать, что
руки эти и все это тело - мои? Разве только я мог бы сравнить себя с Бог
ведает какими безумцами, чей мозг настолько помрачен тяжелыми парами черной
желчи, что упорно твердит им, будто они - короли, тогда как они нищие, или
будто они облачены в пурпур, когда они попросту голы, наконец, что голова у
них глиняная либо они вообще не что иное, как тыквы или стеклянные шары; но
ведь это помешанные, и я сам показался бы не меньшим безумцем, если бы
перенял хоть какую-то их повадку.

Однако надо принять во внимание, что я человек, имеющий обыкновение по
ночам спать и переживать во сне все то же самое, а иногда и нечто еще менее
правдоподобное, чем те несчастные - наяву. А как часто виделась мне во
время ночного покоя привычная картина - будто я сижу здесь, перед камином,
одетый в халат, в то время как я раздетый лежал в постели! Правда, сейчас я
бодрствующим взором вглядываюсь в свою рукопись, голова моя, которой я
произвожу движения, не затуманена сном, руку свою я протягиваю с осознанным
намерением - спящему человеку все это не случается ощущать столь отчетливо.
Но на самом деле я припоминаю, что подобные же обманчивые мысли в иное
время приходили мне в голову и во сне; когда я вдумываюсь в это
внимательнее, то ясно вижу, что сон никогда не может быть отличен от
бодрствования с помощью верных признаков; мысль эта повергает меня в
оцепенение, и именно это состояние почти укрепляет меня в представлении,
будто я сплю.

Допустим, что мы действительно спим и все эти частности - открывание глаз,
движения головой, протягивание рук - не являются подлинными, и вдобавок,
быть может, у нас и нет таких рук и всего этого тела; однако следует тут же
признать, что наши сонные видения суть как бы рисованные картинки, которые
наше воображение может создать лишь по образу и подобию реально
существующих вещей; а посему эти общие представления относительно глаз,
головы, рук и всего тела суть не воображаемые, но поистине сущие вещи. Ведь
даже когда художники стремятся придать своим сиренам и сатирчикам самое
необычное обличье, они не могут приписать им совершенно новую природу и
внешний вид, а создают их облик всего лишь из соединения различных членов
известных животных; но, даже если они сумеют измыслить нечто совершенно
новое и дотоле невиданное, т. е. абсолютно иллюзорное и лишенное
подлинности, все же эти изображения по меньшей мере должны быть выполнены в
реальных красках. По той же самой причине, если даже эти общие понятия -
"глаза", "голова", "руки" и т. п.- могут быть иллюзорными, с необходимостью
следует признать, что по крайней мере некоторые другие вещи, еще более
простые и всеобщие, подлинны и из их соединения, подобно соединению
истинных красок, создаются воображением все эти существующие в нашей мысли
(in cogitatione nostrae) то ли истинные, то ли ложные образы вещей.

Такого рода универсальными вещами являются, по-видимому, вся телесная
природа и ее протяженность, а также очертания протяженных вещей, их
количество, или величина, и число, наконец, место, где они расположены,
время, в течение которого они существуют, и т. п. На этом основании, быть
может, будет правдоподобным наш вывод, гласящий, что физика, астрономия,
медицина и все прочие науки, связанные с исследованием сложных вещей,
недостаточно надежны; что же до арифметики, геометрии и других такого же
рода дисциплин, изучающих лишь простейшие и наиболее общие понятия - причем
их мало заботит, существуют ли эти понятия в природе вещей,- то они
содержат в себе нечто достоверное и не подлежащее сомнению. Ибо сплю ли я
или бодрствую, два плюс три дают пять, а квадрат не может иметь более
четырех сторон; представляется совершенно немыслимым подозревать, чтобы
столь ясные истины были ложны.

Между тем в моем уме издавна прочно укоренилось мнение, что Бог существует,
что он всемогущ и что он создал меня таким, каков я есть. Но откуда я знаю,
не устроил ли он все так, что вообще не существует ни земли, ни неба,
никакой протяженности, формы, величины и никакого места, но тем не менее
все это существует в моем представлении таким, каким оно мне сейчас
видится? Более того, поскольку я иногда считаю, что другие люди
заблуждаются в вещах, которые, как они считают, они знают в совершенстве,
то не устроил ли Бог так, что я совершаю ошибку всякий раз, когда прибавляю
к двум три или складываю стороны квадрата либо Произвожу какое-нибудь иное
легчайшее мысленное действие? Но, может быть, Бог не пожелал, чтобы я так
обманывался,- ведь он считается всеблагим? Однако, если его благости в
высшей степени противоречило бы, если бы он создал меня вечно
заблуждающейся тварью, той же благости должно быть чуждо намерение вводить
меня иногда в заблуждение; а между тем этого последнего нельзя исключить.

Быть может, найдутся люди, предпочитающие отрицать существование столь
могущественного Бога, чтобы не признавать недостоверность всех остальных
вещей. Что ж, не будем пока с ними спорить и допустим, что все наши
представления о Боге ложны. Но поскольку ошибки в заблуждения считаются
неким несовершенством, то, каким бы образом я, по их мнению, ни достиг
состояния своего бытия - в силу ли рока, случайности, последовательной
связи вещей или какой-то иной причины,- чем менее могущественным они сочтут
виновника моего появления на свет, тем вероятнее я окажусь столь
несовершенным, что буду всегда заблуждаться. На такого рода аргументы мне
нечего возразить, и я вынужден признать, что из всех вещей, некогда
почитавшихся мною истинными, нет ни одной, относительно которой было бы
недопустимо сомневаться; к такому выводу я пришел не по опрометчивости и
легкомыслию, но опираясь на прочные и продуманные основания. Поэтому я
должен тщательно воздерживаться от одобрения не только вещей явно ложных,
но точно так же и от того, что прежде мне мнилось истинным,- если только я
хочу прийти к чему-либо достоверному.

Однако недостаточно того, чтобы только обратить на это внимание,-
необходимо всегда это помнить; ведь привычные мнения упорно ко мне
возвращаются и овладевают моей доверчивостью, словно против моей воли, как
бы в силу долголетней привычки и знакомства с ними; а я никогда не отвыкну
соглашаться с ними и им доверять, пока буду считать их такими, каковы они и
на самом деле, т. е. в чем-то сомнительными (как я только что показал), но
тем не менее весьма вероятными и гораздо более заслуживающими доверия,
нежели опровержения. А посему, как я полагаю, я поступлю хорошо, если,
направив свою волю по прямо противоположному руслу, обману самого себя и на
некоторый срок представлю себе эти прежние мнения совершенно ложными
домыслами - до тех пор, пока, словно уравновесив на весах старые и новые
предрассудки, я не избавлюсь от своей дурной привычки отвлекать мое
суждение от правильного восприятия (perceptio). Ведь я уверен, что отсюда
не воспоследует никакой опасности заблуждения, а также и не останется места
для дальнейшей неуверенности, поскольку я усердствую теперь не в каких-то
поступках, но лишь в познании вещей.

Итак, я сделаю допущение, что не всеблагой Бог, источник истины, но
какой-то злокозненный гений, очень могущественный и склонный к обману,
приложил всю свою изобретательность к тому, чтобы ввести меня в
заблуждение: я буду мнить небо, воздух, землю, цвета, очертания, звуки и
все вообще внешние вещи всего лишь пригрезившимися мне ловушками,
расставленными моей доверчивости усилиями этого гения; я буду рассматривать
себя как существо, лишенное рук, глаз, плоти и крови, каких-либо чувств:
обладание всем этим, стану я полагать, было лишь моим ложным мнением; я
прочно укореню в себе это предположение, и тем самым, даже если и не в моей
власти окажется познать что-то истинное, по крайней мере, от меня будет
зависеть отказ от признания лжи, и я, укрепив свой разум, уберегу себя от
обманов этого гения, каким бы он ни был могущественным и искусным. Однако
решение это исполнено трудностей, и склонность к праздности призывает меня
обратно к привычному образу жизни. Я похож на пленника, наслаждавшегося во
сне воображаемой свободой, но потом спохватившегося, что он спит: он боится
проснуться и во сне размягченно потакает приятным иллюзиям; так и я
невольно соскальзываю к старым своим представлениям и страшусь пробудиться
- из опасения, что тяжкое бодрствование, которое последует за мягким
покоем, может не только не привести меня в будущем к какому-то свету, но и
ввергнуть меня в непроглядную тьму нагроможденных ранее трудностей.


   ВТОРОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

О природе человеческого ума: о том, что ум легче познать, нежели тело

Вчерашнее мое размышление повергло меня в такие сомнения, что, с одной
стороны, я уже не могу теперь выкинуть их из головы, а с другой - я не вижу
пути, на котором сомнения эти могут быть сняты. Словно брошенный внезапно в
глубокий омут, я настолько растерян, что не могу ни упереться ногою в дно,
ни всплыть на поверхность. Однако я хочу приложить все усилия и сделать
попытку вернуться на путь, на который я стал вчера: а именно, я хочу
устранить все то, что допускает хоть малейшую долю сомнения, причем
устранить не менее решительно, чем если бы я установил полную обманчивость
всех этих вещей; я буду продолжать идти этим путем до тех пор, пока не
сумею убедиться в чем-либо достоверном - хотя бы в том, что не существует
ничего достоверного. Архимед искал всего лишь надежную и неподвижную точку,
чтобы сдвинуть с места всю Землю; так же и у меня появятся большие надежды,
если я измыслю даже самую малую вещь, которая была бы надежной и
несокрушимой.

Итак, я допускаю, что все видимое мною ложно; я предполагаю никогда не
существовавшим все, что являет мне обманчивая память; я полностью лишен
чувств; мои тело, очертания (figura), протяженность, движения и место -
химеры. Но что же тогда остается истинным? Быть может, одно лишь то, что не
существует ничего достоверного.

Однако откуда мне известно, будто, помимо перечисленных, не существует
других вещей, относительно которых не может быть ни малейшего сомнения?
Ведь, возможно, есть некий Бог - или как бы мы это ни именовали, -
внушивший мне эти самые мысли? И прав ли я в данном случае - ведь я и сам
могу быть их виновником? Так не являюсь ли, по крайней мере, и я чем-то
сущим? Но ведь только что я отверг в себе всякие чувства и всякое тело. Тем
не менее я колеблюсь; что же из этого следует? Так ли я тесно сопряжен с
телом и чувствами, что без них немыслимо мое бытие? Но ведь я убедил себя в
том, что на свете ничего нет - ни неба, ни земли, ни мыслей, ни тел; итак,
меня самого также не существует? Однако, коль скоро я себя в чем-то убедил,
значит, я все же существовал? Но существует также некий неведомый мне
обманщик, чрезвычайно могущественный и хитрый, который всегда намеренно
вводит меня в заблуждение. А раз он меня обманывает, значит, я существую;
ну и пусть обманывает меня, сколько сумеет, он все равно никогда не отнимет
у меня бытие, пока я буду считать, что я - нечто. Таким образом, после
более чем тщательного взвешивания всех "за" и "против" я должен в конце
концов выдвинуть следующую посылку: всякий раз, как я произношу слова Я
есмь, я существую или воспринимаю это изречение умом, оно по необходимости
будет истинным.

Но пока я еще недостаточно хорошо понимаю что я есмь - я, в силу
необходимости существующий; далее, я должен остерегаться неразумно принять
за существующее вместо себя нечто иное и таким образом отклониться даже от
представления, утверждаемого мной в качестве наидостовернейшего и самого
очевидного. Поэтому до того, как предаться таким размышлениям, я заново
обдумаю, почему я когда-то считал, что я существую; затем я исключу из
этого размышления все то, что может быть хоть слегка поколеблено новыми
доводами, дабы осталось лишь то, что явит себя достоверным и
неопровержимым.

Чем же я считал себя раньше? Разумеется, человеком. Но что есть человек?
Скажу ли я, что это - живое разумное существо? Нет, ибо тотчас же вслед за
этим возникнет вопрос: что это такое - живое существо и что такое разумное?
- и так я от одного вопроса соскользну ко множеству еще более трудных;
между тем я не располагаю таким досугом, чтобы растрачивать его на подобные
тонкости. Я лучше направлю свои усилия на то, что самопроизвольно и
естественно приходило мне до сих пор на ум всякий раз, когда я размышлял о
том, что я есмь. Итак, прежде всего мне думалось, что у меня есть лицо,
руки, кисти и что я обладаю всем этим устройством, которое можно
рассмотреть даже у трупа и которое я обозначил как тело. Далее мне
приходило на ум, что я питаюсь, хожу, чувствую и мыслю; эти действия я
относил на счет души. Однако что представляет собой упомянутая душа - на
этом я либо не останавливался, либо воображал себе нечто немыслимо тонкое,
наподобие ветра, огня или эфира, разлитого по моим более грубым членам.
Относительно тела у меня не было никаких сомнений, и я считал, что в
точности знаю его природу; если бы я попытался объяснить, какой я считаю
эту природу, я описал бы ее таким образом: под телом я разумею все то, что
может быть ограничено некими очертаниями и местом и так заполняет
пространство, что исключает присутствие в этом пространстве любого другого
тела; оно может восприниматься на ощупь, зрительно, на слух, на вкус или
через обоняние, а также быть движимым различным образом, однако не
самопроизвольно, но лишь чем-то другим, что с ним соприкасается; ибо я
полагал, что природе тела никоим образом не свойственно обладать
собственной силой движения, а также ощущения или мышления; я скорее
изумлялся, когда обнаруживал подобные свойства у какого-то тела.

Но что же из всего этого следует, если я предполагаю существование некоего
могущественнейшего и, если смею сказать, злокозненного обманщика, который
изо всех сил старается, насколько это в его власти, меня одурачить? Могу ли
я утверждать, что обладаю хотя бы малой долей всего того, что, по моим
словам, принадлежит к природе тела? Я сосредоточенно вдумываюсь, размышляю,
перебираю все это в уме, но ничто в таком роде не приходит мне в голову; я
уже устал себе это твердить. А что же можно сказать о свойствах, кои я
приписал душе? О способности питаться и ходить? Да ведь если у меня нет
тела, то и эти свойства - плод чистого воображения. А способность
чувствовать? И ее не бывает без тела, да и, кроме того, у меня бывают во
сне многочисленные ощущения, коих, как я это отмечаю позже, я не испытывал.
Наконец, мышление. Тут меня осеняет, что мышление существует: ведь одно
лишь оно не может быть мной отторгнуто. Я есмь, я существую - это очевидно.
Но сколь долго я существую? Столько, сколько я мыслю. Весьма возможно, если
у меня прекратится всякая мысль, я сию же минуту полностью уйду в небытие.
Итак, я допускаю лишь то, что по необходимости истинно. А именно, я лишь
мыслящая вещь, иначе говоря, я -ум (mens), дух (animus), интеллект, разум
(ratio); все это-термины, значение которых прежде мне было неведомо. Итак,
я вещь истинная и поистине сущая; но какова эта вещь? Я уже сказал: я -
вещь мыслящая.

Что же за сим? Я представлю себе, что не являюсь тем сопряжением членов,
имя которому "человеческое тело"; равным образом я не разреженный воздух,
разлитый по этим членам, не ветер, не огонь, не пар, не дыхание и не
что-либо иное из моих измышлений, ибо я допустил, что всего этого не
существует. Остается лишь одно твердое положение: тем не менее я - нечто.
Но, быть может, окажется истинным, что те самые вещи, кои я считаю ничем,
ибо они мне неведомы, в действительности не отличаются от моего я, мне
известного? Не знаю и покамест об этом не сужу: ведь я могу делать
умозаключения лишь о том, что я знаю. А знаю я, что существую, и спрашиваю
лишь, что я представляю собой - тот, кого я знаю. Весьма достоверно, что
познание этого моего я, взятого в столь строгом смысле, не зависит от
вещей, относительно существования которых мне пока ничего не известно, а
значит, оно не зависит также ни от какой игры моего воображения. Но слово
это - игра - напоминает мне о моей ошибке: я и действительно воображал бы
себе нечто неверное, если бы именно воображал себя чем-то сущим, потому что
воображать означает не что иное, как созерцать форму или образ телесной
вещи. Но ведь мне точно известно, что я существую, а вместе с тем,
возможно, все эти образы и вообще все, что относится к телесной природе,
суть не что иное, как сны. Поскольку это мною уже подмечено, то показалось
бы, что я несу такой же вздор, говоря Я воображаю, что отчетливо понимаю,
кто я таков, как если бы я говорил: Я уже проснулся и не вижу ничего
подлинного; и так как я не усматриваю ничего достаточно очевидного, то я
постараюсь снова заснуть, дабы мои сны представили мне то же самое в более
истинном и ясном свете. Таким образом, я узнаю: ни одна из вещей, кои я
могу представить себе с помощью воображения, не имеет отношения к
имеющемуся у меня знанию о себе самом. Разум следует тщательно отвлекать от
всех этих вещей, с тем чтобы он возможно более ясно познал свою собственную
природу.

Итак, что же я семь? Мыслящая вещь. А что это такое - вещь мыслящая? Это
нечто сомневающееся, понимающее, утверждающее, отрицающее, желающее, не
желающее, а также обладающее воображением и чувствами.

Разумеется, это не мало - если все перечисленные свойства принадлежат мне.
Но почему бы им мне и не принадлежать? Разве я не сам по себе почти во всем
сейчас сомневаюсь и, однако, кое-что понимаю, утверждаю в качестве истины
это одно и отвергаю все остальное, желаю очень многое знать, но не желаю
быть введенным в заблуждение, многие вещи либо невольно воображаю, либо
замечаю даже, что мое воображение воспринимает их как бы при помощи чувств?
И какое из всех этих свойств (даже если я постоянно сплю и тот, кто меня
сотворил, по мере своих сил вводит меня в обман) не является столь же
достоверным, как то, что я существую? Что из всего этого может быть
отделено от моего сознания? Что может считаться обособленным от меня
самого? Ведь именно мое сомнение, понимание и желание столь очевидны, что
более четкого объяснения не может представиться. Но поистине это тот же
самый я, коему свойственно воображать; и хотя, возможно, как я уже
допустил, ни одна воображаемая вещь не может считаться истинной, сама сила
воображения, как таковая, действительно существует и составляет долю моего
сознания. Итак, именно я - тот, кто чувствует и кто как бы с помощью этих
чувств замечает телесные вещи: иначе говоря, я - тот, кто видит свет,
слышит звуки, ощущает жар. Все это - ложные ощущения, ибо я сплю. Но
достоверно, что мне кажется, будто я вижу, слышу и согреваюсь. Последнее не
может быть ложным, и это, собственно, то, что именуется моим ощущением;
причем взятое именно и этом смысле ощущение есть не что иное, как мышление

Из вышесказанного я начинаю несколько лучше понимать, что я семь; однако,
мне кажется, до сих пор - и я не могу отделаться от этой мысли - телесные
вещи, образы которых формируются нашим мышлением и как бы проверяются
чувствами, воспринимаются нами гораздо отчетливее, нежели то неведомое мне
мое я, которое недоступно воображению; правда, крайне удивительно то
обстоятельство, что вещи сомнительные, непонятные и чуждые мне, как я
заметил, представляются моему воображению отчетливее, нежели вещи истинные
и познанные, т. е. в конечном итоге я сам. Но я понимаю, в чем здесь дело:
мысль моя радуется возможности уйти в сторону, и она не терпит, когда ее
ограничивают пределами истины. Пусть будет так: ослабим пока как можно
больше поводья, дабы несколько позже вовремя их натянуть и тем самым легче
привести свою мысль к повиновению.

Давайте рассмотрим вещи,. обычно считающиеся наиболее отчетливо мыслимыми,
а именно тела, кои мы осязаем и зрим: я имею в виду не тела вообще, ибо
такие общие представления обычно бывают несколько более смутными, но лишь
тела единичные. Возьмем, к примеру, вот этот воск: он совсем недавно был
извлечен из пчелиных сот и еще не утратил до конца аромат меда; немножко
осталось в нем и от запаха цветов, с которых этот мед был собран; его цвет,
очертания, размеры очевидны; он тверд, холоден, легко поддается нажиму и,
если ударить по нему пальцем, издает звук; итак, ему присущи все свойства,
необходимые для возможно более отчетливого познания любого тела. Но вот,
пока я это произношу, его приближают к огню: сохранившиеся в нем запахи
исчезают, аромат выдыхается, меняется его цвет, очертания расплываются, он
увеличивается в размерах, становится жидким, горячим, едва допускает
прикосновение и при ударе не издает звука. Что же, он и теперь остается тем
воском, что и прежде? Надо признать, что да, - никто этого не отрицает,
никто не думает иначе. Так что же именно в нем столь отчетливо мыслилось?
Разумеется, ни единое из тех свойств, кои я воспринимал при помощи чувств;
ведь все то, что воздействовало на вкус, обоняние, зрение, осязание или
слух, теперь уже изменилось: остался только воск.

Пожалуй, он был тем же воском, какой я мыслю и теперь: ведь воск как
таковой был не сладостью меда, не ароматом цветов, не белизной, присущей
ему ранее, не очертаниями или звуком, но телом, которое только что
представлялось мне наделенным этими свойствами, теперь же - совсем другими.
Однако что именно есть то, что я подобным образом себе представляю? Будем
внимательны и, отбросив все, что не имеет отношения к воску, посмотрим, что
остается. Но не остается ничего, кроме некоей протяженности, гибкости и
изменчивости. Так что же представляет собой эта гибкость и изменчивость?
Быть может, мое представление о том, что этому воску можно придать вместо
округлой формы квадратную или вместо этой последней - треугольную? Да нет,
никоим образом, ибо я понимаю, что он способен испытывать бесконечное число
подобных превращений, а между тем мое воображение не поспевает за их
количеством, так что мое понимание не становится совершеннее благодаря силе
воображения. А что это за протяженность? Неужели даже протяженность воска
есть нечто неведомое? В самом деле, ведь в растаявшем воске она больше, в
кипящем - еще больше и наибольшая - если его побольше нагреть; и я не сумею
вынести правильное суждение об этом воске, если не сделаю вывод, что воск
допускает гораздо больше вариантов протяженности, чем я когда-то себе
представлял. Мне остается признать, что я, собственно, и не представлял
себе, что есть данный воск, но лишь воспринимал его мысленно; я разумею
здесь именно этот кусок, ибо общее понятие воска более очевидно. Так что же
это такое - воск, воспринимаемый только умом? Да то, что я вижу, ощущаю,
представляю себе, т. е. в конечном итоге то, чем я считал его с самого
начала. Однако - и это необходимо подчеркнуть - восприятие воска не
является ни зрением, ни осязанием, ни представлением, но лишь чистым
умозрением, которое может быть либо несовершенным и смутным, каковым оно
было у меня раньше, либо ясным и отчетливым, каково оно у меня сейчас, - в
зависимости от более или менее внимательного рассмотрения составных частей
воска.

Между тем я немало дивлюсь тому, насколько ум мой склонен к ошибкам: ведь в
то время как я рассматриваю все это про себя, тихо и безгласно, я испытываю
затруднения в отношении самих слов и бываю почти что обманут в своих
ожиданиях обычным способом выражения. Например, мы говорим, что видим тот
же самый воск, но не говорим, что заключаем об этом на основании его цвета
и очертаний. Из этого же я могу сразу заключить, будто я воспринимаю воск
глазами, а не одним лишь умозрением (mentis inspectione), если только я не
приму во внимание, что всегда говорю по привычке, будто вижу из окна людей,
переходящих улицу (точно так же, как я утверждаю, что вижу воск), а между
тем я вижу всего лишь шляпы и плащи, в которые с таким же успехом могут
быть облачены автоматы. Однако я выношу суждение, что вижу людей. Таким
образом, то, что я считал воспринятым одними глазами, я на самом деле
постигаю исключительно благодаря способности суждения, присущей моему уму.

Но стыдно тому, кто стремится возвыситься в своих суждениях над уровнем
толпы, высказывать сомнение на основе способов выражения, придуманных той
же толпою. Поэтому я пойду дальше и постараюсь понять, тогда ли я
совершеннее и с большей очевидностью постигал, что такое воск, когда с
первого взгляда заметил и убедился, что воспринимаю этот воск при помощи
внешнего чувства (sensus externus), как такового, либо, по крайней мере,
при помощи чувствилища (sensus communis), как это именуют, т. е.
способности представления, или же я постигаю его так теперь, после
тщательного исследования того, что он собой представляет, и того, каким
образом его можно познать? Разумеется, сомнение здесь нелепо: можно ли
говорить о чем-либо ясном и отчетливом при первом из этих двух способов
восприятия? О чем-то, чего не могло бы достичь любое животное? Но вот когда
я отличаю воск от его внешних форм и начинаю рассматривать его как бы
оголенным, лишенным покровов, я уже поистине не могу его рассматривать без
помощи человеческого ума, пусть даже и теперь в мое суждение может
вкрасться ошибка.

Однако что мне сказать об этом уме, т. е. обо мне самом? Ибо я не допускаю
в себе ничего иного, кроме ума. Так что же это такое - я, который,
по-видимому,, столь ясно и отчетливо воспринимает этот кусок воска? Не
будет ли мое познание самого себя не только более истинным и достоверным,
но и более отчетливым и очевидным? Ведь если я выношу суждение, что воск
существует, на том основании, что я его вижу, то гораздо яснее
обнаруживается мое собственное существование - хотя бы уже из того, что я
вижу этот воск. Конечно, может статься, что видимое мною на самом деле
вовсе не воск; может также оказаться, что у меня нет глаз, с помощью
которых я могу что-либо видеть; но, когда я вижу или мысленно допускаю" что
вижу (а я не делаю здесь различия), невозможно, чтобы сам я, мыслящий, не
представлял собой нечто. Подобным образом, если я считаю, что воск
существует, на том основании, что я его осязаю, то и отсюда следует то же
самое: я существую. Если я сужу о существовании воска на том основании, что
я его воображаю, или на каком бы то ни было другом основании, вывод будет
точно такой же. Но ведь все то, что я отметил в отношении воска, можно
отнести и ко всем остальным вещам, находящимся вне меня. Далее, если
восприятие воска показалось мне более четким после того, как я его себе
уяснил не только благодаря зрению и осязанию, но и благодаря другим
причинам, то насколько отчетливее (как я должен признаться) я осознаю себя
теперь благодаря тому, что никакие причины не могут способствовать
восприятию - воска ли или какого-либо иного тела,- не выявляя одновременно
еще яснее природу моего ума! Но помимо этого в самом уме содержится и много
другого, на основе чего можно достичь более отчетливого понимания нашего
ума, так что воздействие на него нашего тела вряд ли следует принимать во
внимание.

Таким образом, я незаметно вернулся к своему исходному замыслу. Коль скоро
я понял, что сами тела воспринимаются, собственно, не с помощью чувств или
способности воображения, но одним только интеллектом, причем воспринимаются
не потому, что я их осязаю либо вижу, но лишь в силу духовного постижения
(intellectus), я прямо заявляю: ничто не может быть воспринято мною с
большей легкостью и очевидностью, нежели мой ум. Но поскольку невозможно
так быстро отделаться от прежнего привычного мнения, желательно задержаться
на этом, дабы при помощи долгого размышления глубже запечатлеть это новое
знание в своей памяти.


   ТРЕТЬЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ


                         О Боге - что он существует

А теперь я закрою глаза, заткну уши, отвлекусь от всех своих чувств и либо
полностью изгоню из моего мышления образы всех телесных вещей, либо,
поскольку этого едва ли можно достичь, буду считать их пустыми и ложными,
лишенными какого бы то ни было значения. Я попытаюсь, беседуя лишь с самим
собой и глубже вглядываясь в самого себя, постепенно сделать самого себя
более понятным и близким. Я - мыслящая вещь, т. е. вещь сомневающаяся,
утверждающая, отрицающая, мало что понимающая, многого не ведающая,
желающая, не желающая, а также способная чувствовать и образовывать
представления. Но, как я имел случай заметить раньше, хотя все то, что я
чувствую и представляю себе, вне меня может оказаться ничем, тем не менее
способы (modi) мышления, кои я именую чувствами (sensus) и представлениями
(imaginationes), поскольку они-способы одного лишь мышления и ничего
больше, я с уверенностью могу считать своими внутренними свойствами.

Итак, здесь я в немногих выражениях подытожил все то, что мне достоверно
известно или, по крайней мере, что до сих пор я подметил как известное мне.
Теперь же я более тщательно всмотрюсь - быть может, у меня есть и нечто
другое, на что я не успел пока обратить внимание. Я достоверно знаю, что я
- вещь мыслящая. Но значит ли это, что мне известно все необходимое, чтобы
быть уверенным в [существовании] какой-либо вещи? Ведь в этом первом
осознании не содержится ничего, кроме некоего ясного и отчетливого
представления о том, что я утверждаю; а этого совсем недостаточно, чтобы
убедить меня в истинности вещи, которую я мыслю, если я когда-либо смогу
понять, что какая-то вещь, которую я столь ясно и отчетливо воспринимаю, на
самом деле ложна: исходя из сказанного, мне кажется, можно установить в
качестве общего правила: истинно все то, что я воспринимаю весьма ясно и
отчетливо.

Однако же прежде я принял за вполне очевидное и достоверное то, что позднее
отклонил как сомнительное. Что это были за вещи? Земля, небо, звезды и все
прочее, воспринимаемое моими чувствами. Так что же здесь воспринималось
мною как ясное? А то, что в моем уме возникают идеи таких вещей, или мысли
о них. Но я и теперь не отрицаю присутствия во мне. этих идей. Однако было
и что-то иное, что я утверждал и что, по привычке к доверию, я считал
воспринимавшимся ясно, хотя на самом деле я этого вовсе не воспринимал:
именно, я утверждал, будто вне меня существуют вещи, от которых исходят
упомянутые идеи, совершенно им подобные. Но как раз в этом отношении я либо
заблуждался, либо, если и судил о том правильно, это вытекало не из моей
способности восприятия.

Что же дальше? Когда я рассматривал какие-то простейшие положения из
области арифметики или геометрии - например, что два плюс три равно пяти и
т. недостаточно ли, по крайней мере, ясно я это усматривал, чтобы
утверждать, что все это истинно? Ведь после я лишь потому решил, что в этих
вещах допустимо сомнение, что мне приходила в голову такая мысль: какой бы
то ни было Бог мог даровать мне природу, допускающую, чтобы я обманывался
даже в тех вещах, кои представляются очевиднейшими. И всякий раз, как эта
предварительная мысль о высочайшем могуществе Бога приходила мне в голову,
я не мог не признать, чго, если только ему заблагорассудится, он с
легкостью устроит так, чтобы я заблуждался даже в отношении тех вещей, кои,
как мне думается, я самым ясным образом зрю своим умственным взором.
Напротив, всякий раз, как я обращаюсь к самим вещам, которые, как я считаю,
я воспринимаю с предельной ясностью, я обретаю столь полную уверенность в
них, что невольно говорю: пусть меня обманывает кто угодно, он все равно
никогда не добьется моего обращения в ничто, пока я буду считать, что я -
нечто; не удастся ему также превратить в истину утверждение, будто я
никогда не существовал, поскольку уже установлено, что я существую, как не
докажет он мне и того, что два плюс три дают в сумме больше или меньше
пяти, а также и других подобных вещей, в коих я усматриваю явное
противоречие. И уж разумеется, поскольку у меня нет никакого повода
полагать, будто какой бы то ни было Бог - обманщик, да я пока точно и не
знаю, существует ли какой-либо Бог, постольку основание для сомнения,
зависящее лишь от этой мысли, оказывается весьма слабым и, так сказать,
метафизическим. Но дабы устранить и его, я должен исследовать, как только к
тому представится случай, существует ли Бог и, если он существует, может ли
он быть обманщиком: в самом деле, если мы этого не знаем, невозможно, как
мне представляется, быть уверенным ни в чем остальном.

Теперь же сама последовательность моих размышлений требует, чтобы я прежде
всего разделил все мои мысли на определенные группы и поставил вопрос,
какие из этих мыслей содержат истину, а какие - ложь. А именно, какие из
них представляют собой как бы образы вещей, к коим, собственно, только и
приложен термин "идеи" - к примеру, когда я мыслю человека, химеру, небо,
ангела или Бога? Другие же мои мысли имеют некие иные формы: так обстоит
дело, когда я желаю, страшусь, утверждаю, отрицаю, т. е. в подобных случаях
я всегда постигаю какую-либо вещь как предмет моего мышления, но при этом
охватываю своей мыслью нечто большее, нежели просто подобие данной вещи. Из
такого рода мыслей одни именуются желаниями или аффектами, другие -
суждениями.

Что касается идей, если рассматривать их сами по себе, вне отношения к
чему-либо иному, то они, собственно говоря, не могут быть ложными; ибо
представляю ли я себе козу или химеру, от этого не становится менее
истинным тот факт, что я представляю себе одну из них, а не другую. Не
следует также опасаться какой-либо ложности в воле, как таковой, либо в
аффектах; ибо, какими бы ни были извращенными или вовсе не существующими
объекты моего вожделения, само такое вожделение является фактом. Остаются
одни лишь суждения: именно в них надо мне опасаться ошибки. Но здесь
главная и наиболее частая ошибка заключается в том, что я рассматриваю свои
идеи как копии, или подобия, неких вещей, находящихся вне меня; ведь
конечно же, если бы я рассматривал идеи сами по себе лишь как некие модусы
моего мышления и не соотносил их ни с чем иным, они едва ли дали бы мне
какой-то повод для заблуждения.

Из этих идей одни кажутся мне врожденными, другие - благоприобретенными,
третьи - образованными мною самим: ведь мое понимание того, что есть вещь,
что - истина, а что - мышление, исходит, по-видимому, исключительно от
самой моей природы; а вот то, что я слышу шум или вижу солнце, ощущаю
огонь, - это, как я судил до сих пор, исходит от некоторых вещей,
находящихся вне меня; наконец, сирен, гиппогрифов и тому подобное измышляю
я сам. Но, возможно, я могу считать все мои идеи либо благоприобретенными,
либо врожденными, либо вымышленными: ведь я пока не усматриваю с
очевидностью их происхождения.

Особенно тщательно надо здесь исследовать те идеи, кои я рассматриваю как
полученные от находящихся вне меня вещей: какова причина того, что я считаю
их подобными этим вещам? По-видимому, меня этому учит природа. Кроме того,
я познаю на опыте, что идеи эти не зависят ни от моей воли, ни,
следовательно, от меня самого; ведь часто они являются мне вопреки моей
воле, так что - хочу я этого или нет - я ощущаю зной и потому полагаю, что
это мое ощущение, или идея зноя, исходит от вещи, отличной от меня самого,
а именно от жара огня, у которого ; я сижу. И самой явной, по моему
разумению, бывает при этом мысль, что скорее всего эта вещь воздействует на
меня Ѕ через свое подобие.

Достаточно ли убедительны эти причины, я сейчас рассмотрю. Когда я говорю
здесь, что это мне подсказывает природа, я разумею, что удостоверяюсь в
данном факте, лишь повинуясь какому-то невольному побуждению, а не потому,
что некий естественный свет указывает мне на его истинность. Между этими
двумя моментами есть существенное различие, ибо все, на что указывает мне
естественный свет (lumen naturale), никоим образом не может быть
сомнительным, поскольку из самого факта моего сомнения вытекает, что я
существую: немыслимо ведь существование какой-либо иной способности,
которой я доверял бы так же, как этому свету, и которая могла бы мне
доказать, что я неверно воспринимаю вещи. Что же касается естественных
побуждений, то я часто замечал в прошлом, что они толкали меня в худшую
сторону, когда речь шла о выборе между добром и злом, а потому я и не вижу,
зачем мне отдавать им предпочтение во всех остальных вопросах.

Далее, хотя идеи эти не зависят от моей воли, тем не менее еще не
установлено, что они по необходимости исходят от предметов, находящихся вне
меня: ведь подобно тому как побуждения, о которых я только что говорил,
хотя и существуют во мне, однако отличны от моей воли, может оказаться, что
во мне заложена еще какая-то способность, пока недостаточно мною познанная,
но являющаяся виновницей такого рода идей - ибо до сих пор мне всегда
казалось, что идеи, возникающие у меня во сне, образуются во мне без какого
бы то ни было содействия внешних вещей.

И наконец, хотя бы идеи эти и исходили от вещей, отличных от меня, из этого
вовсе не следует, будто упомянутые вещи должны быть с ними сходны. Более
того, мне кажется, что во многих случаях здесь можно отметить большое
расхождение. К примеру, я замечаю у себя две различные идеи солнца, причем
одна из них как бы получена из ощущений и должна быть безусловно отнесена к
разряду идей, кои я рассматриваю как благоприобретенные и случайные, -она
являет мне солнце весьма незначительным по размеру; другая же идея основана
на астрономических доказательствах, т. е. получена с помощью неких
врожденных мне понятий или составлена мною каким-то иным способом, так что
солнце по своим размерам оказывается в несколько раз больше земли.
Невозможно, чтобы обе эти идеи полностью соответствовали одному и тому же
солнцу, находящемуся вне меня, и потому разум убеждает меня в предельном
отличии от солнца той его идеи, которая на первый взгляд непосредственно от
него проистекает.

Все это с достаточной мерой очевидности доказывает, что до сих пор я верил
в существование отличных от меня вещей не вследствие достоверного суждения,
но лишь повинуясь слепому импульсу, и потому допускал, что вещи эти
посылают мне свои идеи, или образы ", через посредство органов чувств или
каким-либо иным способом.

Но теперь мне открывается некий иной путь исследования, существуют ли вне
меня те вещи, идеи которых во мне обретаются. А именно, поскольку эти
мысленные идеи представляют собой лишь модусы мышления , я не признаю между
ними никакого неравенства: все они, по-видимому, возникают во мне одним и
тем же путем; но поскольку они представляют разные вещи, они в то же время
весьма различны. Ибо вряд ли подлежит сомнению, что идеи, являющие мне
субстанции, представляют собой нечто большее или, так сказать, содержат в
себе больше объективной реальности, нежели то, что являет мне только
модусы, или акциденции; и, опять-таки, все те представления, посредством
которых я мыслю некоего вышнего Бога - вечного, бесконечного 13,
всеведущего, всемогущего, творца всех сущих, помимо него самого, вещей, -
все эти представления, несомненно, содержат в себе больше объективной
реальности, нежели те, с помощью которых мы уясняем себе конечные
субстанции.

Но уже благодаря естественному свету разума ясно, что в совокупной
производящей причине должно быть, по меньшей мере, столько же реальности,
сколько в действии этой же самой причины. Ибо, спрашиваю я, откуда еще
может получить действие свою реальность, если не от причины? И каким
образом причина сообщает ее действию, если сама она ею не обладает? Отсюда
вытекает следующее положение: ничто не может возникнуть из ничего и тем
более то, что обладает высшим совершенством или, иначе говоря, содержит в
себе больше реальности, не может возникнуть из того, в чем этой реальности
содержится меньше. Причем это совершенно истинно и очевидно не только для
тех действии, реальность которых актуальна либо формальна, но также и для
идей, в коих усматривается лишь объективная реальность. Положение это
означает, что не только камень, ранее не обладавший существованием, не
может потом получить бытие, если он не производится некоей вещью, в которой
целиком содержится формально либо по преимуществу (eminenter) то, чему
положено быть в камне: это означает, что и тепло может быть введено в
предмет, в коем его прежде не было, лишь вещью, которая, по крайней мере,
обладает равным теплу совершенством и представляет собой тепло (то же самое
относится и ко всему прочему). Но, помимо этого, у меня не может быть идеи
тепла или камня, если она не привнесена в меня какой-то причиной, в коей,
по меньшей мере, содержится столько же реальности, сколько я воспринимаю ее
в тепле или камне. Ибо, хотя причина эта не привносит в мою идею ничего из
своей актуальной либо формальной реальности, однако не следует думать,
будто она оттого менее реальна: природа самой идеи такова, что от нее не
требуется никакой иной формальной реальности помимо той, которую идея
заимствует от моего мышления, модусом которого она является. Однако то, что
эта идея содержит ту или другую объективную реальность, а не иную,
полностью зависит от некоей причины, в которой, по меньшей мере, столько же
формальной реальности, сколько объективной реальности содержится в самой
идее. Если же мы допустим, что в идее имеется нечто, не содержавшееся в ее
причине, значит, идея получила это нечто из ничего; но, разумеется, хотя
модус, состоящий в том, что вещь объективно содержится в интеллекте через
идею, и несовершенен, однако он не полное ничто, а потому и не может
проистекать из небытия.

Я не должен также предполагать - поскольку реальность, усматриваемая мною в
моих идеях, только объективна, - будто нет необходимости в том, чтобы та же
самая реальность формально содержалась в причинах этих идей, и будто
достаточно того, чтобы и в них она содержалась лишь объективно. Ибо
насколько этот объективный модус бытия соответствует идеям по самой их
природе, настолько же и формальный модус бытия соответствует причинам идей
также по самой их природе - по крайней мере, первичным и основным причинам.
И хотя, возможно, одна идея может возникать из другой, тем не менее
бесконечного прогресса здесь не дано, но, напротив, в конце концов
происходит возвращение к какой-то первичной идее, причина которой есть как
бы архетип, в коем формально содержится вся реальность, содержащаяся в идее
лишь объективно. Таким образом, естественный свет делает для меня
очевидным, что идеи существуют во мне в качестве неких образов, кои вполне
могут быть лишены совершенства вещей, в соответствии с которыми они были
образованы, однако не содержат в себе ничего большего или более
совершенного, нежели эти вещи.

Но чем дольше и тщательнее я исследую все это, тем яснее и отчетливее
познаю истинность исследуемого. Каков же, однако, будет мой вывод? Вот он:
если объективная реальность какой-либо из моих идей дает мне уверенность,
что этой реальности во мне нет ни формально, ни по преимуществу, значит, я
сам не могу быть причиной этой идеи; а из этого с необходимостью вытекает,
что на свете я не один, но существует и какая-то иная вещь, представляющая
собой причину данной идеи. Однако, если бы во мне не обнаружилось ни одной
подобной идеи, у меня не было бы ни одного аргумента, который давал бы мне
уверенность в бытии какой-либо отличной от меня вещи: ведь я тщательнейшим
образом все обозрел и до сих пор не могу прийти ни к чему иному.

Но среди этих моих идей помимо той, которая являет мне меня самого и
относительно которой здесь не может быть никакого сомнения, существует еще
другая, представляющая Бога, и различные идеи, представляющие телесные
вещи, ангелов, животных, наконец, иных, подобных мне, людей.

Относительно идей, являющих других людей, животных или ангелов, я вполне
понимаю, что они могут быть составлены из тех идей, какие у меня имеются
обо мне самом, о телесных вещах и о Боге, даже если бы, кроме меня, на
свете не существовало никаких людей, животных и ангелов.

Что до идей телесных вещей, то в них не обнаруживается ничего такого, чего
нельзя было бы извлечь из меня самого: ведь если вглядеться поглубже и
проследить каждую из них так, как я перед тем проследил идею воска, я
замечу в ней лишь очень немногое, воспринимаемое ясно и отчетливо, а именно
размеры, или протяженность в длину, ширину и высоту; очертания,
обозначающие границы этой протяженности; расположение различным образом
сформированных частей этой вещи и, наконец, движение, или изменение этого
расположения; к этому можно добавить субстанцию, длительность и количество;
все же остальное - свет, цвета, звуки, запахи, вкусовые ощущения, степень
тепла и холода и прочие осязаемые качества мыслятся мной лишь весьма
туманно и смутно, вплоть до того, что я не ведаю, истинны ли они или ложны,
или, иначе говоря, представляют ли собой мои идеи этих качеств
действительно идеи неких вещей или нет. И хотя я повторяю, что ложность как
таковая, существует ли она в собственном смысле или только формально, может
обнаружиться в одних лишь суждениях, как я отметил несколько выше, тем не
менее в идеях есть совершенно иная, материальная ложность - когда вещь
бывает представлена совсем не как вещь: к примеру, идеи, существующие у
меня относительно холода и тепла, настолько неясны и лишены отчетливости,
что не дают мне возможности понять, является ли холод недостатком тепла или
тепло - недостатком холода, или же они представляют собой реальные качества
либо, напротив, таковыми не являются. А так как любая идея может быть лишь
идеей вещи, то, если бы было истинным, что холод есть всего лишь отрицание
тепла, тогда идею, представляющую мне его в качестве чего-то реального и
положительного, справедливо можно было бы назвать ложной; то же самое
относится и к другим подобным случаям.

В этих вопросах мне нет необходимости указывать на какого-либо автора, не
согласного с моим мнением: ведь если такие идеи ложны или, иначе говоря,
если они не представляют никакой вещи, сам естественный свет подсказывает
мне, что они родились из небытия, т. е. появились у меня лишь в силу
какой-то ущербности моей природы, которая оказывается недостаточно
совершенной; если же идеи эти истинны, хотя они являют мне столь мало
реальности, что я не могу отличить ее от невещественности, я не вижу,
почему бы этим идеям не исходить от меня самого.

Из того, что в идеях телесных вещей есть ясного и отчетливого, мне кажется,
кое-что может быть заимствовано от идеи меня самого, а именно субстанция,
длительность, количество и прочее в том же роде; ибо когда я мыслю камень
как субстанцию, или как вещь, которая сама по себе способна к бытию, а
также и себя как субстанцию, то хоть и постигаю себя как вещь мыслящую и не
протяженную, а камень - как вещь протяженную, но не мыслящую, из чего
возникает предельное различие между тем и другим понятием, в смысле
субстанции понятия эти совпадают. Точно так же, когда я воспринимаю свое
нынешнее бытие и вспоминаю, что существовал какое-то время и прежде, когда
у меня есть различные мысли, количество которых я осознаю, я получаю идею
длительности и числа, которую впоследствии могу применить к каким-то другим
вещам. Все же прочее, из чего составляются идеи телесных вещей, а именно
протяженность, очертания, положение и движение, поскольку я - вещь
мыслящая, формально во мне не содержится; так как это лишь некие модусы
субстанции, я же - субстанция как таковая, все это содержится во мне, как я
думаю, лишь по преимуществу.

Итак, остается одна идея Бога, относительно которой надо рассмотреть, не
может ли здесь что-либо исходить от меня самого. Под словом "Бог" я понимаю
некую бесконечную субстанцию, независимую, в высшей степени разумную,
всемогущую, сотворившую как меня самого, так и все прочее, что существует,
- если оно существует. Несомненно, перечисленные совершенства таковы, что
по мере тщательного их рассмотрения мне представляется все менее возможным,
чтобы они исходили от меня одного. Таким образом, следует сделать вывод от
противного, что Бог необходимо существует.

Ведь хотя некая идея субстанции присутствует во мне по той самой причине,
что и сам я - субстанция, тем не менее у меня не может быть идеи
бесконечной субстанции в силу того, что сам я конечен,- разве только идея
эта будет исходить от какой-либо воистину бесконечной субстанции.

Я не должен считать, будто я не воспринимаю бесконечное с помощью истинной
идеи, а воспринимаю его лишь путем отрицания конечного - как я воспринимаю
покой и тьму через отрицание движения и света; ибо, напротив, я отчетливо
понимаю, что в бесконечной субстанции содержится больше реальности, чем в
конечной, и потому во мне некоторым образом более первично восприятие
бесконечного, нежели конечного, или, иначе говоря, мое восприятие Бога
более первично, нежели восприятие самого себя. Да и каким же образом мог бы
я понимать, что я сомневаюсь, желаю, т. е. что мне чего-то недостает и что
я не вполне совершенен, если бы у меня не было никакой идеи более
совершенного существа, в сравнении с которым я познавал бы собственные
несовершенства?

Нельзя также сказать, будто эта идея Бога в материальном отношении ложна и
потому может возникнуть из ничего, как я несколько выше заметил
относительно идей тепла и холода, а также других им подобных; напротив, так
как она предельно ясна и отчетлива и содержит в себе больше объективной
реальности, чем какая-либо другая идея, ни одна из них не является сама по
себе более истинной и внушающей мне меньше подозрений в ее ложности. Я
утверждаю, что эта идея всесовершенного и бесконечного существа в высшей
степени истинна; ибо хотя можно вообразить себе, будто такого существа нет,
однако нельзя вообразить, будто его идея не являет мне ничего реального,
как я сказал это ранее об идее холода. Идея Бога в высшей степени ясна и
отчетлива: ведь в ней содержится все, что я воспринимаю ясно и отчетливо и
считаю реальным и истинным, все, что несет в себе некое совершенство. Этому
не препятствует мое непонимание бесконечности или наличие у Бога
бесчисленного множества других качеств, коих я не могу ни постичь, ни, быть
может, попросту затронуть мыслью: ведь в понятии бесконечности для меня,
существа конечного, заложено нечто непостижимое; но для того чтобы моя идея
Бога оказалась наиболее истинной, ясной и отчетливой из всех идей, коими я
располагаю, мне достаточно понять и вынести суждение, что все, ясно мной
воспринимаемое, и все, о чем я знаю, что оно несет в себе некое
совершенство, а также, быть может, множество других качеств, мне неведомых,
- все это либо формально, либо по преимуществу присуще Богу.

Быть может, однако, я представляю собой нечто большее, нежели сам я думаю,
и все совершенства, приписываемые мной Богу, некоторым образом содержатся
во мне потенциально, пусть они до сих пор и не выявились и не перешли в
действительность. Ведь я чувствую, что познание мое постепенно растет, и не
вижу, что могло бы воспрепятствовать все большему и большему его росту - до
бесконечности, а также что могло бы помешать мне, при подобном расширении
знания, таким образом постичь все прочие совершенства Бога; наконец, я не
понимаю, почему бы для образования идеи этих совершенств не довольно было
способности к развитию таких совершенств - если только она во мне заложена.

Однако все это совсем немыслимо. Ибо, прежде всего, хотя и верно, что
познание мое постепенно растет и во мне потенциально содержится многое, еще
не перешедшее в действительность, ни одна их этих вещей не имеет отношения
к идее Бога, в которой нет ничего чисто потенциального; да и самый факт
постепенного роста знания является вернейшим свидетельством несовершенства.
Помимо этого, хотя познание мое делается все шире и шире, я, однако,
понимаю, что оно никогда не станет действительно бесконечным, ибо никогда
не достигнет такого предела, при котором окажется неспособным к дальнейшему
расширению; что же до Бога, я считаю его столь бесконечным, что к его
совершенству ничего уже нельзя добавить. И наконец, я воспринимаю
объективное бытие идеи не как нечто в своей основе потенциальное (что было
бы пустым звуком), но как нечто исключительно актуальное и формальное.

Разумеется, во всем этом нет ничего такого, что не стало бы благодаря
естественному свету разума вполне очевидным тому, кто на этом прилежно
сосредоточится; но поскольку, если я не очень внимателен - а образы
чувственных вещей притупляют остроту ума, - мне уже не так просто
представить себе, почему идея более совершенного, нежели я, существа с
необходимостью исходит от существа, которое и в самом деле более
совершенно, надо, далее, поставить вопрос, в состоянии ли я, обладающий
такой идеей, существовать, если подобное существо лишено бытия.

Точнее, от кого я происхожу? Значит, от самого себя, или от моих родителей,
или еще от каких-то существ, менее совершенных, нежели Бог: ведь ничего
совершеннее Бога или равного ему по совершенству невозможно ни помыслить,
ни вообразить.

Однако если бы я происходил от самого себя, я не испытывал бы ни сомнений,
ни желаний, и вообще я был бы самодовлеющим существом: ведь я придал бы
себе все совершенства, идеями которых я обладал бы, и, таким образом, сам
был бы Богом. Ибо я не должен предполагать, будто недостающие мне свойства
для меня более труднодостижимы, нежели те, коими я уже обладаю; напротив,
совершенно ясно, что намного сложнее для меня - мыслящей субстанции, или
вещи, - возникнуть из ничего, нежели достичь познания многих вещей, пока
мне неведомых, но представляющих собой всего лишь акциденции этой
субстанции. Разумеется, даже если бы во мне было больше этой субстанции, я
не стал бы отвергать и того, что может быть получено мною легким путем, и
тем более не отверг бы ни одной из вещей, воспринимаемых мной как
содержание идеи Бога; ведь и в самом деле ни одна из этих вещей не
представляется мне слишком недостижимой. Если бы какие-то из этих вещей
были действительно трудными в указанном смысле, они и казались бы мне
таковыми, даже если бы я- получил от самого себя все прочее, что я имею,
ибо я испытал бы таким образом ограниченность моей потенции.

Эти аргументы останутся в силе даже в том случае, если я предположу, что,
быть может, я всегда был таким, каков я ныне: словно из этого могло бы
следовать, будто я не должен искать какого-то творца моего бытия. Ведь
поскольку всякое время жизни может быть поделено на бесчисленное количество
частей, из которых одни никоим образом не зависят от других, тот факт, что
несколько раньше я существовал, вовсе не влечет за собой необходимости
моего нынешнего существования - разве только некая причина как бы
воссоздаст меня заново к настоящему моменту или, иначе говоря, меня
сохранит. Однако для любого внимательного ума, рассматривающего природу
времени, вполне очевидно, что для сохранения любой вещи в каждый отдельный
момент ее существования потребна не меньшая сила воздействия, чем для
созидания той же самой вещи заново, если до сих пор ее не было; таким
образом, благодаря естественному свету очевидно: сохранение отличается от
творения лишь количественно.

Теперь я должен задать самому себе вопрос, обладаю ли я той силой, которая
помогла бы мне продолжать существовать и несколько дольше таким, каков я
есть в па-стоящий момент? Ведь поскольку я не что иное, как вещь мыслящая,
или, по крайней мере, поскольку я веду сейчас речь лишь о той моей части,
которая является мыслящей вещью, если бы подобная сила у меня имелась, я,
вне всякого сомнения, о ней бы ведал. Однако я не чувствую никакого
присутствия во мне этой силы и именно потому с наивысшей очевидностью
осознаю, что нахожусь в зависимости от какого-то бытия, отличного от меня
самого.

Возможно, однако, что бытие это - не Бог и я порожден либо моими
родителями, либо какими-то иными причинами, менее совершенными, нежели Бог.
Более того, очевидно, как я уже сказал раньше, что в причине должно быть
заложено по меньшей мере столько же, сколько и в следствии; поэтому надо
признать, коль скоро я - вещь мыслящая и ношу в себе некую идею Бога, что,
какая бы ни была предопределена мне причина, она также должна быть вещью
мыслящей, обладающей идеей всех совершенств, кои я приписываю Богу.
Относительно этой причины можно опять-таки задать вопрос: существует ли она
сама по себе или в силу другой причины? Ведь если она существует сама по
себе, то из сказанного ясно, что она - Бог, ибо, обладая способностью
самостоятельного бытия, она несомненно должна также актуально обладать
всеми совершенствами, идею которых она в себе носит, или, иначе говоря,
всем тем, что я считаю присущим Богу. Если же она зависит от другой
причины, то подобным же образом следует поставить вопрос об этой последней
- сама ли по себе она существует или зависит от другой причины - и так мы в
конце концов придем к самой последней причине, каковая и будет Богом.

Достаточно ясно, что здесь не дано поступательного движения до
бесконечности, особенно ввиду того, что я говорю не только о той причине,
коя некогда меня породила, но и, главным образом, о той, что сохраняет меня
сейчас.

Нельзя также вообразить, будто меня породило несколько причин одновременно
и от одной из них я получил идею одного из совершенств, приписываемых мной
Богу, а от другой - идею другого, так что все эти совершенства имеются
где-то в универсуме, но не собраны воедино в одном и том же [существе],
каковое есть Бог. Напротив, именно единообразие и простота, или
нераздельность, всех свойств Бога и составляет одно из тех совершенств, кои
я у него предполагаю. И, конечно, идея подобного единообразия совершенств
Бога не может быть порождена во мне причиной, которая не давала бы мне
представления также и о других его совершенствах: ведь в силу этой причины
я не мог бы постичь все совершенства Бога как связанные между собой и
нераздельные, если бы она одновременно не дала мне познания, каковы они
есть.

Наконец, что касается родителей, то, хотя все, что я думал о них прежде,
верно, вовсе не они сохраняют мое существование, равно как они никоим
образом не сотворили меня - вещь мыслящую; они заложили лишь некие
предрасположенности в ту материю, коей, как я считал, я внутренне причастен
- я, т. е. мысль, которую одну только я в настоящее время принимаю за
самого себя. Таким образом, здесь в отношении родителей не может возникнуть
никакой трудности; следует лишь сделать общий вывод - из одного того, что я
существую и во мне заложена некая идея совершеннейшего бытия, т.е.
Бога,-что существование Бога тем самым очевиднейшим образом доказано.

Мне остается исследовать, каким образом я получил от Бога эту идею: ведь я
не почерпнул ее из моих ощущений, она не явилась мне однажды нежданно, как
это бывает обычно с образами чувственных вещей, когда эти вещи воздействуют
на внешние органы чувств или когда кажется, что они на них воздействуют;
точно так же идея эта не вымышлена мною, ибо я не могу ровным счетом ничего
от нее отнять и ничего к ней добавить; остается предположить, что она у
меня врожденная, подобно тому как у меня есть врожденная идея меня самого.

Разумеется, нет также ничего удивительного в том, что Бог, создавая меня,
вложил в меня эту идею - дабы она была во мне как бы печатью его искусства;
нет также никакой необходимости, чтобы знак этот был чем-то отличным от
самого творения. Но из одного лишь того, что меня создал Бог, вытекает в
высшей степени достоверная мысль, что я был создан по его образу и подобию,
и именно это подобие, в коем заключается идея Бога, воспринимается мной с
помощью той же способности, благодаря которой я воспринимаю и самого себя.
Это означает, что, когда я обращаю острие своей мысли на самого себя, я не
только понимаю, что я несовершенная вещь, зависящая от кого-то другого, -
вещь, неограниченно устремляющаяся все к большему и большему, т. е. к
лучшему, - но и понимаю, что тот, от кого я зависим, содержит в себе это
большее не просто неограниченным образом и только в потенции, но актуально,
как нечто бесконечное, и потому он - Бог. Вся сила моего доказательства
заключена в том, что я признаю немыслимым мое существование таким, каков я
есть по своей природе, а именно с заложенной во мне идеей Бога, если Бог не
существует поистине - тот самый Бог, чья идея во мне живет, Бог -
обладатель всех тех совершенств, коих я не способен постичь, но которых я
могу некоторым образом коснуться мыслью, Бог, не имеющий никаких
недостатков. Из этого уже вполне ясно, что он не может быть обманщиком:
ведь естественный свет внушает нам, что всякая ложь в обман связаны с
каким-то изъяном.

Однако, прежде чем исследовать это подробнее и проследить все те истины,
кои могут быть отсюда извлечены, я позволю себе здесь задержаться на
созерцании самого Божества, по достоинству оценить его атрибуты и
вглядеться в необозримую красоту этого света - насколько это допускают
способности моего темного разума,- дабы выразить ему свое восхищение и
поклонение. Подобно тому как в одном лишь созерцании божественного величия
мы полагаем, веруя, счастье и блаженство инобытия, точно так же в этом
созерцании, пусть и гораздо менее совершенном, мы обретаем возможность
величайшего наслаждения, на какое мы способны в сей жизни.


   ЧЕТВЕРТОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ


                              Об истине и лжи

За эти дни я освоился с мыслью, отвлеченной от чувств, и пришел к ясному
выводу, что в отношении телесных вещей очень немногое воспринимается нами
как истинное и гораздо больше мы можем знать о человеческой мысли, а еще
больше - о Боге; поэтому я без всяких затруднений отвлекаю свое мышление от
предметов воображения и обращаю его лишь на вещи умопостигаемые, отделенные
от чего бы то ни было материального. И, разумеется, таким образом я получаю
гораздо более отчетливое представление о человеческом уме, ибо он - вещь
мыслящая, не имеющая протяженности в длину, ширину и глубину и также не
причастная материи ни в чем, кроме обладания идеей какой бы то ни было
телесной вещи. А поскольку я замечаю, что сомневаюсь, не являюсь ли я вещью
зависимой и несовершенной, постольку мне приходит в голову ясная и
отчетливая идея независимого и совершенного бытия, т. е. Бога; и уже из
одного того, что у меня появилась такая идея, или, иначе говоря, из того,
что я существую, обладая такой идеей, я со всей очевидностью делаю
заключение: Бог существует, и от него в каждый момент зависит мое
собственное существование. Таким образом, я уверен, что человеческий ум не
способен познать ничего более очевидного и достоверного. И вот уже, как мне
кажется, я усматриваю некий путь, следуя которым можно, исходя из этого
созерцания истинного Бога, в коем скрыты все сокровища мудрости и наук,
прийти к познанию всех прочих вещей.

Прежде всего я признаю невозможным, чтобы Бог когда-либо меня обманул: ведь
во всякой лжи, или обмане, заключено нечто несовершенное; и хотя существуют
доказательства проницательности и могущества Бога, свидетельствующие о том,
что он может меня обмануть, он несомненно этого не желает и не выказывает
никакой злокозненной хитрости, что и не подобало бы Богу.

Далее, я ощущаю в себе некую способность суждения, которую я несомненно,
как и все прочие мои свойства, получил от Бога; и, так как он не желает
меня обманывать, он, конечно, не дал мне способность такого рода, чтобы,
правильно ею пользуясь, я в то же время заблуждался.

В этом вопросе не осталось бы никаких сомнений, если бы не казалось, что
отсюда следует, будто я никогда не могу ошибаться. Ибо если все, чем я
обладаю, дано мне Богом и если он не вложил в меня способности
заблуждаться, я, по-видимому, никогда и ни в коем случае не могу ошибиться.
Далее, пока я мыслю только о Боге и всецело обращаюсь к нему, я не
обнаруживаю никакой причины для заблуждения или обмана; но потом, когда я
возвращаюсь мыслью к себе самому, я чувствую, что подвержен бесчисленным
заблуждениям. Отыскивая их причину, я замечаю, что предо мной возникает не
только реальная и положительная идея Бога, т. е. наисовершеннейшего бытия,
но, так сказать, и некая отрицательная идея небытия или, иначе говоря,
того, что в высшей степени далеко от всякого совершенства, причем сам я
оказываюсь созданным таким образом, что являюсь как бы чем-то средним между
Богом и небытием, или между высшей сущностью и ничем: поскольку я создан
высшим бытием, во мне нет ничего, что приводило бы меня к заблуждению и
обману, однако, поскольку я некоторым образом причастен также небытию,
не-сущему или, иначе говоря, поскольку сам я-не высшее бытие, мне весьма
многого недостает, и потому неудивительно, что я заблуждаюсь. Разумеется, я
считаю, что ошибка как таковая не есть нечто реальное, зависящее от Бога,
но есть определенный изъян. Таким образом, нет нужды в том, чтобы я
заблуждался в силу какой-то способности к заблуждению, нарочно данной мне с
этой целью Богом, но, напротив, мне случается заблуждаться потому, что
способность истинного суждения, которую он мне даровал, не является во мне
бесконечной.

Однако и этого недостаточно: ведь ошибка - это не чистое отрицание, но
всего только недостаточность, или отсутствие у меня какого-то знания,
которое должно было бы каким-то образом во мне присутствовать; итак, тому,
кто г внимательно вдумывается в природу Бога, представляется немыслимым,
чтобы он вложил в меня некую способность, которая не была бы в своем роде
совершенна или лишена какого-то подобающего ей совершенства. Ведь если чем
искуснее мастер, тем более совершенны выходящие из его рук творения, что
может быть создано этим творцом всего сущего, кроме того, что совершенно во
всех своих частях? Нет сомнения в том, что Бог не мог создать меня таким,
чтобы я вообще не заблуждался; несомненно также и то, что он постоянно
имеет в виду наилучшее; по что на самом деле лучше - чтобы я заблуждался
или чтобы не заблуждался?

Когда я это тщательно взвешиваю, мне прежде всего приходит на ум, что меня
не должно удивлять, если причины некоторых деяний Бога остаются для меня
непонятными; не должен я сомневаться и относительно его существования на
том основании, что в дальнейшем я могу познать на опыте и что-то иное,
оставляющее неясным, почему именно и каким образом он это сотворил. Ибо,
поскольку мне уже известно, что моя природа весьма слаба и ограниченна,
божественная же природа - необъятна, непостижима и безгранична, из этого я
с полным основанием заключаю о способности Бога к бесчисленным деяниям,
причины коих мне неизвестны. Исходя из одного лишь этого соображения, я
полагаю, что весь род причин, направленных к определенной цели, не может
иметь никакого применения в области физики: ведь я допускаю, что только по
легкомыслию можно пытаться прослеживать цели Бога.

Мне также приходит в голову, что всякий раз, как мы исследуем совершенство
божественного созидания, нам следует всматриваться не в какое-то единичное
творение, но во всю совокупность вещей; ведь единичная, изолированная вещь
может показаться весьма несовершенной, пусть даже, играя в мире роль некоей
части, она в таком своем качестве и является в высшей степени совершенной.
И хотя, пожелав подвергнуть сомнению то, что у меня это сомнение вызывало,
я до сих пор сумел с достоверностью установить лишь существование себя
самого и Бога, тем не менее, познав из того же самого безграничное
могущество Бога, я не могу отрицать творения им многих других вещей или, по
крайней мере, возможности такого творения. Таким образом, выяснилось, что
сам я играю в универсуме роль части.

Далее, когда я пристальнее рассматриваю самого себя и исследую характер
своих ошибок (кои одни только и указывают на мое несовершенство), я
замечаю, что они зависят от двух совокупных причин, а именно от моей
познавательной способности и от моей способности к отбору, или, иначе
говоря, от свободы выбора (ab arbitrii liberta-t;e) - т. е. одновременно от
моего интеллекта и моей воли. Ведь посредством одного интеллекта я
воспринимаю только идеи, относительно которых могу вынести суждение, и в
интеллекте, рассматриваемом именно в этом смысле, нет места ошибкам как
таковым; тем не менее существует, быть может, множество вещей, идей которых
у меня попросту нет, и надо сказать, что я лишен этих идей не столько в
собственном смысле этого слова, сколько в отрицательном смысле, потому что
не могу привести ни одного аргумента, который бы доказывал, что Бог обязан
был даровать мне большую способность познания, чем он дал мне в
действительности; и сколь бы опытным мастером я его ни считал, я не думаю,
чтобы он должен был в каждое единичное свое творение вкладывать все те
совершенства, кои он мог заложить в некоторые из них.

Я не вправе также жаловаться па то, что получил от Бога недостаточно
сильную и совершенную волю, или свободу выбора, ибо я чувствую, что она не
имеет никаких пределов. Но, что особенно важно отметить, во мне нет ничего
столь совершенного или великого, относительно чего я бы не понимал, что оно
может быть еще более великим и совершенным. Ведь если, к примеру, я
рассматриваю свою способность понимания (facultatem intelligendi), я тотчас
же признаю ее ничтожность и ограниченность; одновременно я образую для себя
идею некоей иной, гораздо более значительной способности, и даже величайшей
и безграничной, и воспринимаю ее как причастную божественной природе -
именно на том основании, что я способен образовать ее идею. По той же самой
причине, если я стану исследовать свою способность воспоминания, или
воображения, или любую другую, я не найду ни одной, относительно которой я
не понимал бы, что она у меня ничтожна и ограниченна, у Бога же - огромна и
безгранична. И только воля, или свобода выбора, как я ощущаю, у меня
такова, что я не постигаю идеи большей; таким образом, преимущественно
благодаря этой способности я понимаю, что до некоторой степени создан по
образу и подобию Бога. Ибо хотя эта способность несравненно более высока у
Бога, нежели у меня, как по причине связанной с нею познавательной
потенции, придающей ей большую силу и действенность, так и в силу характера
того объекта, на который она направлена - потому что она распространяется
на большее количество вещей, - со строго формальной точки зрения она не
представляется большей, чем моя собственная свобода выбора. Ведь
способность эта заключается только в том, что мы можем что-то - одно и то
же - либо делать, либо не делать (т. е. утверждать это либо отрицать,
добиваться этого либо избегать), или, точнее, лишь в том, что к вещам,
представляемым нам интеллектом, чтобы мы утверждали их либо отрицали,
добивались их либо избегали, мы относимся так, что не чувствуем никакого
внешнего принуждения к этим действиям. И мне нет никакой нужды - коль скоро
я свободен - разрываться между двумя указанными возможностями, но,
напротив, чем более я склоняюсь к одной их них - поскольку либо я с
очевидностью усматриваю в ней определенную меру истины и добра, либо Бог
таким образом настраивает мои глубинные мысли, тем свободнее я избираю эту
возможность. Разумеется, ни божественная благость, ни естественное познание
никогда не угрожают свободе выбора, но скорее расширяют ее и укрепляют. Что
же до испытываемого мной состояния безразличия, когда разум никак не
склоняет меня в одну сторону более, чем в другую, то это низшая степень
свободы, свидетельствующая лишь о полном отсутствии в ней совершенства и о
недостаточности познания - иначе говоря, это некое отрицание: ведь если бы
я всегда ясно понимал, что такое истина и добро, я никогда не колебался бы
в выборе того или иного суждения или действия; в таком случае, хотя я и
совершенно свободен, я никогда не мог бы находиться в состоянии
безразличия. Из всего этого я, с другой стороны, уясняю, что причиной моих
ошибок не может быть сама по себе та сила воли, которую я получил от Бога,
ибо сила эта велика и в своем роде совершенна; не является этой причиной и
моя способность понимания (vim intelligendi), ибо, поскольку я получил ее
от Бога, все, что я понимаю, я, несомненно, понимаю правильно и не могу в
этом ошибаться. Так от чего же происходят мои ошибки? А лишь от того, что,
поскольку воля обширнее интеллекта, я не удерживаю ее в тех же границах,
что и интеллект, но простираю ее также на вещи, которых не понимаю; когда
она безразлична к этим вещам, она легко отклоняется от истины и добра, и
таким образом я допускаю ошибки и погрешности.

Например, когда в эти дни я исследовал, существует ли что-нибудь в мире, и
подмечал, что из самого факта такого исследования с очевидностью вытекает
факт моего существования, я, по крайней мере, не мог воздержаться от
суждения, что столь ясно постигаемое мной истинно; и не то чтобы меня
толкала к такому суждению какая-то внешняя сила: я приходил к нему потому,
что от великого озарения интеллекта появляется большая предрасположенность
воли, и я тем более добровольно и свободно начинал верить в указанную
истину, чем меньше испытывал по отношению к ней безразличия. Теперь же я не
только знаю, что я - вещь мыслящая - существую, но помимо этого у меня
возникает некая идея телесной природы и мне приходит на ум сомнение,
является ли присутствующая во мне мыслящая природа (или, точнее, я сам,
адекватный этой природе) чем-то отличным от упомянутой телесной природы,
либо та и другая тождественны; при этом я предполагаю, что до сих пор моему
умственному взору не представилось ни одного основания уверовать в одно
более, нежели в другое. Разумеется, в силу этого я пребываю безразличным к
утверждению либо отрицанию как того, так и другого, равно как и к
отсутствию какого бы то ни было суждения на эту тему.

Безразличие это, собственно говоря, распространяется не только на те вещи,
относительно которых мой интеллект "пребывает в полном неведении, но в
целом также и на все то, что интеллект недостаточно отчетливо понимает в
тот самый момент, когда колеблется в отношении этих вещей под воздействием
воли: ведь хотя вероятные догадки увлекают меня в одну сторону, одного
только осознания их в качестве догадок, исключающих достоверность и
несомненность доводов, довольно для того, чтобы отклонить мое доверие в
сторону противоположную. В эти дни я довольно часто испытывал подобное
чувство - когда все то, что я прежде считал в высшей степени истинным, я
расценивал как совершенно ложное лишь потому, что замечал возможность
сомнения в этих вещах.

Когда же я недостаточно ясно и отчетливо воспринимаю то, что истинно, и при
этом воздерживаюсь от суждения, мне ясно, что я нахожусь на верном пути и
не заблуждаюсь. Если бы я в этом случае позволил себе утверждать либо
отрицать, я неправильно воспользовался бы своей свободой воли; если бы я
отклонился в сторону лжи, я бы ошибся; а если бы я подался в
противоположном направлении, я случайно натолкнулся бы на истину, однако не
избавился бы от чувства вины, ибо благодаря естественному свету очевидно,
что интеллектуальное восприятие всегда должно предшествовать решению воли.
В этом неправильном использовании свободы воли содержится отрицание,
образующее форму ошибки: оно содержится, говорю я, в самом действии,
поскольку оно исходит от меня, но вовсе не в способности, полученной мною
от Бога, и также не в том действии, которое зависит только от него.

У меня нет также никакой причины сетовать на то, что Бог не наделил меня
большей способностью понимания или большим естественным светом, чем он это
сделал, ибо конечному интеллекту присуща ограниченная способность
постижения, а тварному интеллекту присуще быть конечным; я должен быть
глубоко признателен тому, кто никогда ничем не был мне обязан, за то, что
он ко мне так щедр, и не должен считать, будто он лишил меня того или отнял
у меня то, чего он мне просто не дал.

Нет у меня и причины жаловаться, что он даровал мне волю более емкую,
нежели интеллект; поскольку суть воли едина и нераздельна, ее природа,
по-видимому, не позволяет что-то от нее отнять; а чем она обширнее, тем
больше, конечно же, я должен быть признателен моему дарителю.

Наконец, мне невместно плакаться, будто Бог соперничает со мной при выборе
тех актов моей воли или тех суждений, в коих я ошибаюсь: ведь поскольку эти
акты зависят от Бога, они являются абсолютно истинными и благими, да и,
кроме того, во мне некоторым образом заложено совершенство, направленное на
избрание именно таких актов, - совершенство, преобладающее над свойством,
мешающим мне их избрать. Что до лишения, в коем одном только заложена суть
формальной лжи и вины, то оно вовсе не нуждается в содействии Бога, ибо оно
- не вещь и при соотношении с Богом как с причиной должно быть названо не
лишением, но лишь отрицанием. Ибо, разумеется, у Бога нет ни малейшего
несовершенства, которое давало бы мне свободу в выражении согласия или не
согласия с тем, относительно чего он не вложил в мой интеллект ясного и
отчетливого восприятия; но, несомненно, во мне самом заложено
несовершенство: а именно, я плохо пользуюсь упомянутой выше свободой и
выношу суждение о том, что неправильно понимаю. Однако я вижу, что Бог с
легкостью мог добиться, чтобы я хотя и оставался свободным, никогда бы -
пусть мое познание и ограниченно - не ошибался: так обстояло бы дело в том
случае, если бы, например, он наделил мой интеллект ясным и отчетливым
восприятием всего того, по поводу чего у меня когда-либо были какие-то
колебания, либо в том случае, если бы он настолько прочно запечатлел в моей
памяти обязанность никогда не выносить суждения ни о какой вещи, коей я не
понимаю ясно и отчетливо, что я никогда не мог бы этой обязанности забыть.
Я хорошо понимаю (поскольку я рассматриваю себя как нечто цельное), что был
бы совершеннее, чем сейчас, если бы Бог создал меня таким. Однако я не могу
отрицать, что в универсуме заложено некое более высокое совершенство, и
если некоторые его части не свободны от ошибок и заблуждений, то другие от
них свободны - как если бы между всеми частями универсума существовала
полная соотнесенность. Но у меня нет никакого права сетовать на то, что Бог
пожелал дать мне в мире ту личину, которая не является главнейшей и
совершеннейшей.

Да и помимо этого, хотя я не могу избежать ошибок первым из указанных
способов, зависящим от предельно ясного восприятия всего того, что подлежит
обдумыванию, я тем не менее могу избежать их вторым способом, зависящим
лишь от моей памяти, долженствующей удержать меня от суждения всякий раз,
когда истина мне не ясна; ибо, хотя я ощущаю в себе слабость, мешающую мне
постоянно придерживаться раз и навсегда обретенного познания, я все же
способен с помощью внимательного повторного размышления добиться твердого и
устойчивого воспоминания всякий раз, когда в этом будет нужда, и таким
образом выработать у себя привычку не ошибаться.

Поскольку в этом и заключается высшее и главное человеческое совершенство,
я с помощью сегодняшнего моего размышления достиг, по-видимому, немалого, а
именно: я проследил причину ошибки и заблуждения. Конечно же, здесь не
может быть никакой иной причины, помимо той, которую я указал; и коль скоро
при вынесении суждений я удерживаю свою волю в таких границах, что даю ей
свободу проявлять себя лишь в отношении того, что интеллект предъявляет ей
как ясное и отчетливое, я никоим образом не могу ошибиться: ведь всякое
ясное и отчетливое восприятие - это, без сомнения, нечто, и оно не может
возникнуть из ничего, но по необходимости имеет своим творцом Бога - того,
говорю я, всесовершенного Бога, коему противна всякая ложь; итак, все, что
от него исходит, истинно. Сегодня я познал также, что мне всегда следует
остерегаться ошибок, - но не только это: я должен всеми силами доискиваться
истины. Разумеется, я найду ее, если только достаточно внимательно стану
относиться ко всему, что я понимаю в совершенстве, и отделять это от того,
что воспринимаю туманно и смутно. К выполнению этой задачи я в дальнейшем
приложу все усилия.


   ПЯТОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ


  О сущности материальных вещей, и снова о Боге - о том, что он существует

Многое мне предстоит еще рассмотреть относительно атрибутов Бога и многое
также - в отношении моей собственной природы, или природы моего ума; быть
может, я выполню это в другой раз, теперь же (после того как я приметил,
чего именно надо опасаться и что надо делать для достижения истины) главное
- попытаться выбраться из бездны сомнений, куда я погрузился в минувшие
дни, и посмотреть, нельзя ли установить относительно материальных вещей
что-либо достоверное.

Прежде, нежели я начну исследовать, существуют ли вне меня подобные вещи, я
должен рассмотреть идеи этих вещей, поскольку они присутствуют в моем
сознании, и понять, какие из них отчетливы, а какие смутны.

А именно, я отчетливо представляю себе величину, обычно именуемую у
философов непрерывной (continua), или протяженность этой величины (а
точнее, имеющей эту величину вещи) в длину, ширину и глубину; я замечаю в
этой протяженности различные части, любые размеры, очертания, положения и
перемещения этих частей, а в этих перемещениях - любые длительности. Ъ

Мне вполне понятны и ясны не только все эти вещи, рассматриваемые, таким
образом, в родовом аспекте, но, внимательно вглядываясь, я воспринимаю
бесчисленные частности относительно очертаний, количества, движений и т.
п., истинность которых настолько ясна и созвучна моей природе, что, как
только я открываю для себя все это, я, очевидно, не столько научаюсь
чему-то новому, сколько припоминаю уже знакомое мне или, иначе говоря,
впервые обращаюсь мыслью к тому, что давно уже присутствовало в моем уме,
и, значит, я прежде просто не обращал на эти вещи свой умственный взор.

Но вот что, по-моему, здесь особенно важно: я нахожу у себя бесчисленные
идеи некоторого рода вещей, кои, даже если, быть может, их нигде вне меня
нет, тем не менее не могут считаться ничем; и хотя я эти вещи некоторым
образом мыслю по произволу, однако они не вымышлены мною и идеи эти имеют
собственные, поистине присущие им и неизменные черты. Когда, к примеру, я
представляю себе треугольник, то, хотя такой фигуры, быть может, нигде на
свете, кроме как в моей мысли, не существует и никогда не существовало, все
равно существует ее определенная природа, или сущность, или, наконец,
неизменная и вечная форма, которая не вымышлена мною и не зависит от моего
ума. Отсюда ясно, что могут быть доказаны различные свойства этого
треугольника, например, что три его угла равны двум прямым, что наибольшему
его углу противолежит наибольшая сторона и т. п., -все то, что я вольно или
невольно сейчас отчетливо постигаю, хотя ранее, когда воображение мое
рисовало мне треугольник, я никоим образом об этих вещах не размышляв, и
потому они мною не вымышлены.

К этому не имеет никакого отношения возможное возражение, что, дескать,
такая идея треугольника могла явиться мне от внешних объектов через мои
органы чувств, потому что я мог перед тем созерцать тела, имеющие
треугольную форму: ведь я способен измыслить несчетное число других фигур,
относительно которых не может быть подозрения, что они когда-либо проникли
в мое сознание через посредство чувств; а между тем я способен доказать
самые различные их свойства не менее точно, чем свойства треугольника. Все
эти фигуры, несомненно, истинны, коль скоро я познаю их отчетливо, и, таким
образом, они являются чем-то, а не чистым небытием; я уже обстоятельно
показал, что все, познаваемое мной отчетливо, тем самым истинно. И даже
если бы я этого не доказал, природа моего ума, вне всякого сомнения,
такова, что я не имею возможности не выразить своего согласия с этими
истинами - по крайней мере до тех пор, пока я их ясно воспринимаю; я также
припоминаю, что и в прежние времена, когда я был очень сильно привязан к
объектам чувств, я всегда считал наидостовернейшими истины, относящиеся к
фигурам, числам или другим арифметическим, геометрическим, чисто
математическим и вообще абстрактным понятиям, если я познавал их со всей
очевидностью.

И если из одного того, что я способен извлечь идею какой-то вещи из
собственного сознания (ex cogitatione), действительно следует все то, что я
воспринимаю ясно и отчетливо как относящееся к этой вещи, неужели я не могу
также извлечь из этого аргумент в пользу существования Бога? Ведь,
несомненно, я нахожу у себя идею Бога, т. е. наисовершеннейшего бытия,
точно так же, как я нахожу идею любой фигуры или числа; и я не менее ясно и
отчетливо постигаю, что вечное бытие еще более присуще его природе, нежели
все те свойства, относительно которых я доказываю, что они присущи
какой-либо фигуре или числу; в силу этого, хотя не все то, о чем я
размышлял в эти последние дни, оказалось истинным, бытие Бога для меня
приобрело, по крайней мере, ту степень достоверности, какую до сих пор
имели математические истины.

Правда, на первый взгляд это не вполне ясно и немного отдает софистикой.
Ведь поскольку я привык во всем остальном отделять существование
(existentia) от сущности (essentia), я легко признаю, что бытие Бога легко
может быть отделено от его сущности, и, таким образом, можно мыслить Бога
не существующим. Однако если вдуматься поглубже, становится очевидным, что
отделять существование Бога от его сущности столь же немыслимо, как
отделять от сущности треугольника свойство равенства трех его углов двум
прямым или от идеи горы - идею долины: ведь мыслить Бога (т. е.
наисовершеннейшее бытие) лишенным существования (т. е. некоего
совершенства) так же нелепо, как мыслить гору без долины.

Однако, хотя я не могу мыслить Бога иначе как существующим, а гору могу
мыслить лишь вместе с долиной, тем не менее, подобно тому как из общей идеи
горы и долины еще не вытекает необходимость существования в мире какой-то
горы, так и из моего представления о Боге как сущем еще не вытекает факт
его существования: ведь мое мышление вовсе не сообщает необходимости
внешним объектам; и как вполне допустимо мыслить крылатого коня, хотя в
действительности ни один конь не имеет крыльев, так, быть может, я могу
помыслить существование Бога, хотя никакого Бога не существует.

Но и в этом умозаключении таится софизм: ведь из того, что мы не можем
мыслить гору без долины, ни в коем случае не вытекает факт существования
где-либо в мире горы и долины, но лишь невозможность отделить гору от
долины и долину от горы, безразлично, существуют ли они в действительности
или нет. Так же и из того, что мы не можем мыслить Бога без существования,
следует, что существование от него неотделимо, а потому он действительно
существует; ведь это не домысел моего воображения, и оно ничего не
навязывает в данном случае объективному смыслу вещи - напротив: мою мысль
предопределяет необходимость самого объекта, а именно существования Бога.
Таким образом, я вовсе не волен мыслить Бога без существования (или, иначе
говоря, мыслить наисовершеннейшее существо без наивысшего совершенства),
подобно тому как я волен воображать себе коня с крыльями либо без них.

Собственно говоря, после того как я допустил наличие у Бога всех
совершенств, здесь нет даже надобности дополнительно указывать, что я
необходимо должен считать его существующим: ведь существование - одно из
этих совершенств, и потому здесь не требуется предварительной посылки.
Например, я не обязан считать, что все четырехсторонние фигуры вписываются
в круг, однако, если бы я это допустил, я с необходимостью должен был бы
признать, что и ромб вписывается в круг, - а ведь это явная ложь. Ибо хотя
никакая необходимость не заставляет меня сейчас или в другое время
предаваться каким -то мыслям о Боге, тем не менее всякий раз, когда я
пожелаю помыслить первичное и высшее бытие и как бы извлечь идею этого
бытия из сокровищницы моего ума, я необходимо должен приписывать ему все
совершенства, даже если я и не стану в тот момент перечислять их все подряд
или уделять особое внимание каждому из них; такой необходимости вполне
достаточно для того, чтобы позднее, когда я замечу, что существование - это
совершенство, мне можно было сделать вывод относительно действительного
существования первичного и высшего бытия; подобным же образом мне нет
необходимости когда-либо воображать себе некий треугольник, но всякий раз,
как я пожелаю помыслить плоскую фигуру, образованную отрезками прямых линий
и имеющую всего три угла, я с необходимостью должен приписать ей такие
свойства, исходя из которых можно будет прийти к правильному заключению,
что величина ее трех углов не превышает величины двух прямых, причем я
должен это допустить даже в том случае, если пока еще не познал этого ее
конкретного свойства. Однако, когда я исследую, какие именно фигуры
вписываются в круг, мне вовсе не обязательно думать, что к таковым
относятся все четырехсторонние фигуры; более того, я даже не способен это
вообразить, поскольку я не желаю допускать ничего, кроме того, что
воспринимается мной ясно и отчетливо. Поэтому существует огромная разница
между подобного рода ложными посылками и моими врожденными истинными
идеями, главная и первейшая из которых - идея Бога. Разумеется, я
множеством способов постигаю, что идея эта не есть нечто мнимое, зависящее
от моего мышления, но есть образ истинной и неизменной природы; и прежде
всего, например, потому, что я не могу помыслить никакую другую вещь -
кроме одного Бога,- сущность которой была бы теснейшим образом сопряжена с
существованием; затем, я не способен представить себе двух или многих
подобных богов, и, далее, если мы допускаем, что существует только один
Бог, я усматриваю абсолютную необходимость в том, чтобы он существовал
извечно и так же вечно сохранял свое бытие; наконец, я воспринимаю многое
другое, связанное с Богом, и ничто из всего этого не может быть мной ни
изменено, ни отнято.

В самом деле, какой бы я ни избрал способ доказательства, самая суть
предмета приводит меня снова и снова к тому, что я уверен лишь в тех вещах,
которые воспринимаю ясно и отчетливо. Но по крайней мере, если из вещей,
воспринимаемых мной таким образом, некоторые ясны и очевидны каждому, то
другие откроются лишь тем, кто пристально вглядывается в них и
добросовестно их исследует; однако после такого открытия вещи эти можно
считать не менее достоверными, чем первые. К примеру, хотя при рассмотрении
прямоугольного треугольника далеко не с первого взгляда становится столь же
ясным, что квадрат его гипотенузы равен сумме квадратов катетов, как ясно,
что его гипотенуза противолежит наибольшему углу этого треугольника, однако
истина эта не менее заслуживает доверия после того, как однажды она была
ясно постигнута. Что же до Бога, то, если бы я не был тяжко обременен
предрассудками и образы чувственных вещей не осаждали со всех сторон мое
мышление, не было бы вещи, которую я познал бы прежде и с большей
легкостью, нежели его: ибо что можно считать более очевидным по самому
своему существу, нежели бытие верховной субстанции, или существование Бога
- единственной вещи, с чьей сущностью необходимо связано существование?

Однако, хотя для постижения этой истины мне потребовалось тщательное
исследование, сейчас уже я уверен не только в этом, но равным образом и во
всем остальном, что представляется достовернейшим; вдобавок я замечаю:
достоверность всех прочих вещей настолько зависит от этой истины, что без
нее ни одна вещь не- может быть когда-либо познана в совершенстве.

И хотя природа моя такова, что, пока я что-то воспринимаю ясно и отчетливо,
я не могу не верить, что воспринимаемое мной истинно, тем не менее,
поскольку я создан так, что не способен постоянно вперять свой умственный
взор в один и тот же предмет, чтобы ясно его воспринять, и мне часто
приходят на память суждения, вынесенные до того, как я уже забыл о
причинах, по которым я раньше пришел к тому или иному выводу, мне могут
быть приведены другие доводы, на основе которых я, если бы не знал Бога,
легко изменил бы свои первоначальные представления, и, таким образом, у
меня никогда ни о чем не было бы истинного и достоверного знания, но лишь
расплывчатые и переменчивые мнения. Так, например, когда я исследую природу
треугольника, то для меня, как бы проникшегося принципами геометрии, в
высшей степени очевидно, что три его угла равны двум прямым; и я не могу не
считать это верным до тех пор, пока мое внимание поглощено таким
доказательством; но, как только острие моего ума отклоняется от этого
доказательства, тогда, несмотря на то что до тех пор я, по своим
наблюдениям, в высшей степени ясно его постигал, я легко могу впасть в
сомнение относительно его истинности, если только я не ведаю Бога. Ведь я
могу убедить себя, что я по самой своей природе иногда подвержен ошибкам в
том, что, как мне казалось, я очевиднейшим образом постигаю, - особенно
когда я вспоминаю, что часто принимал за истинные и достоверные многие
вещи, кои потом, исходя из других оснований, я признал ложными.

Однако, после того как я постиг, что Бог есть, в силу того что одновременно
я понял зависимость от него всех вещей, я сделал из этого вывод: все, что я
воспринимаю ясно и отчетливо, по необходимости истинно. И даже если бы я
более не занимался причинами, которые заставили меня признать это верным, и
только припоминал бы свое прежнее ясное и отчетливое постижение, мне не
могли бы привести никакого противоположного довода, который подтолкнул бы
меня к сомнению; напротив, я располагаю на этот счет истинным и достоверным
знанием, равно как и насчет всего прочего, когда-либо, как я припоминаю,
мной доказанного - например, в отношении геометрических и им подобных
истин. Что же теперь можно против меня выдвинуть? Быть может, что мне от
природы свойственно заблуждаться? Однако я уже знаю, что не могу ошибиться
в вещах, ясно постигаемых мною. Или, быть может, что я некогда считал
истинными и достоверными многие вещи, которые потом признал ложными? Но
ведь ни одну из этих вещей я не воспринимал ясно и отчетливо; напротив,
пребывая в неведении относительно истинности этого правила, я усматривал,
возможно, иные причины этих вещей, кои позднее признал гораздо менее
основательными. Итак, что же мне возразят? Не то ли (как недавно я возражал
сам себе), что, возможно, я находился как бы во сне и все то, что я сейчас
думаю, не более истинно, нежели то, что обычно рисуется спящему? Но и это
возражение ничего не меняет: ведь, несомненно, пусть я и спал, если что-то
представляется моему разуму очевидным, значит, оно абсолютно истинно.

Итак, я вижу, что вся достоверность и истинность знания зависит
исключительно от постижения истинного Бога, так что раньше, нежели я его
познал, я не мог иметь ни о какой другой вещи совершенного знания. А между
тем мне доступно полное и достоверное знание как относительно Бога и других
умопостигаемых вещей (res intelligibiles), так и относительно любой
телесной природы, являющейся объектом чистой математики.


   ШЕСТОЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ

ИО существовании материальных вещей и о реальном различии между умом и телом

Мне остается исследовать, существуют ли материальные вещи Пока мне, по
крайней мере, известно, что материальные вещи, поскольку они представляют
собой объект чистой математики, могут существовать, - когда я воспринимаю
их ясно и отчетливо Ведь нет никакого сомнения, что Бог способен создать
все то, что я способен воспринимать таким образом; притом я никогда не
считал, будто он не может создать какие то вещи, за исключением тех
случаев, когда мне что то мешало воспринимать эти вещи ясно Помимо того, из
самой способности воображения, коей, как я познаю на опыте, я пользуюсь,
когда мысли мои заняты этими материальными вещами, по видимому, вытекает,
что вещи эти действительно существуют, глубже вдумываясь в сущность
воображения, я вижу оно есть не что иное, как применение познавательной
способности к телу, как бы внутренне во мне присутствующему и потому
существующему

Дабы полностью прояснить это, я прежде всего исследую различие, имеющееся
между воображением и чистым пониманием Например, когда я воображаю
треугольник, я не только понимаю, что он представляет собой фигуру,
ограниченную тремя линиями, но одновременно острие моей мысли проникает эти
линии, как если бы они были передо мной, - и именно это я определяю словом
"воображать". В самом деле, если бы я хотел помыслить тысячеугольник, я с
таким же успехом понимал бы, что это фигура, составленная из тысячи сторон,
как я понимаю, что треугольник - это фигура, имеющая три стороны; однако я
не могу столь же ясно представить себе эту тысячу сторон или всмотреться в
них как в присутствующие. И хотя в этом случае вследствие привычки всегда
что-либо воображать я всякий раз, как мыслю телесную вещь, быть может, и
представляю себе смутно какую-нибудь фигуру, однако ясно, что фигура эта -
не тысячеугольник, ибо она ничем не отличается от той, которую бы я
воображал, если бы мыслил десятитысячеугольник или какую-то другую
многостороннюю фигуру; при этом ничто не способствует различению тех
особенностей, кои отличают тысячеугольник от других многоугольников Однако,
(ели речь идет о пятиугольнике, я могу мыслить его ферму, подобно форме
тысячеугольника, без помощи воображения; но я могу и вообразить себе этот
пятиугольник, если обращу свою мысль к пяти его сторонам и одновременно к
ограниченной этими сторонами площади; при этом я замечаю, что для
воображения мне требуется некое особое напряжение духа, не требующееся,
когда речь идет о понимании: это дополнительное напряжение духа показывает
мне различие между воображением и чистым пониманием.

Вдобавок я замечаю, что моя сила воображения - поскольку она отлична от
способности понимания - не является необходимой составной частью моей
сущности, или, иначе говоря, сущности моего ума; ибо, даже если бы она у
меня отсутствовала, я все равно, без сомнения, оставался бы тем же, кто я
есть ныне: из этого, видимо, следует, что сила воображения зависит от
чего-то отличного от меня самого. Но я легко постигаю, если бы существовало
какое-то тело, с коим мой разум был бы сопряжен таким образом, что был бы в
состоянии по своему произволу это тело рассматривать, могло бы статься, что
именно поэтому я был бы способен воображать телесные предметы; таким
образом, этот модус мышления отличается от чистого постижения лишь тем, что
мысль, когда она постигает, некоторым образом обращена па самое себя и
имеет в виду одну из присущих ей самой идей, когда же мысль воображает, она
обращена на тело и усматривает в нем нечто соответствующее идее -
умопостигаемой или же воспринятой чувством. Итак, повторяю, я с легкостью
постигаю, что воображение может осуществляться именно таким образом, если
существует какое-то тело, и поскольку я не вижу другого столь же
подходящего способа для объяснения воображения, отсюда я с достаточной
вероятностью заключаю, что тело существует, - однако лишь с вероятностью:
ведь, хотя я очень тщательно все исследую, я не уверен, что из этой
отчетливой идеи телесной природы, обнаруженной мной в моем воображении, я
могу извлечь какой-то аргумент, свидетельствующий о необходимом
существовании тел.

Но помимо этой телесной природы я обычно воображаю себе и многое иное,
являющееся объектом чистой математики, например цвета, звуки, запахи, боль
и тому подобное, однако ни одну из этих вещей я не представляю себе столь
же отчетливо; и поскольку я лучше воспринимаю такие вещи с помощью чувства,
от которого при содействии памяти они как бы передаются во власть
воображения, то для более четкого уяснения этих вещей следует столь же
тщательно, как прежде воображение, исследовать чувство и посмотреть, не
сумеем ли мы извлечь из того, что воспринимается модусом мышления,
именуемым нами чувством, некий основательный аргумент в пользу
существования телесных вещей.

Прежде всего, я повторю про себя каковы те вещи, кои я раньше почитал
истинными вследствие того, что воспринимал их чувством, а также поставлю
себе вопрос, почему я считал их таковыми; затем я выявлю причины, по
которым позднее подверг все это сомнению; и наконец, я рас-, смотрю, каково
должно быть теперь мое мнение об этом предмете.

Итак, прежде всего я чувствовал, что у меня есть голова, руки, ноги и
прочие члены, из коих состоит то тело, которое я воспринимал как свою часть
или, быть может, даже как всего себя в целом; я также чувствовал, что тело
это обретается среди многих других тел, воздействующих на него различными
благоприятными и неблагоприятными способами, и расценивал все благоприятные
воздействия, исходя из некоего чувства удовольствия, а неблагоприятные - в
связи с вызываемым ими чувством огорчения. Но помимо удовольствия и
огорчения я отмечал у себя также голод, жажду и другие подобные вожделения;
равным образом я отмечал некие телесные склонности к радости, печали, гневу
и другим сходным аффектам; вовне, однако, помимо телесной протяженности,
фигур и движений я чувствовал также твердость, теплоту и другие ощутимые
качества; кроме того, я ощущал свет, цвета, запахи, вкусовые качества,
звуки, в многообразии которых я различал небо, землю, моря и прочие тела.
При этом я не без основания полагал, исходя из идей всех качеств, которые
являлись моей мысли и которые я только и ощущал прямо и непосредственно,
что я ощущаю некие вещи, совершенно отличные от моего мышления,- а именно
тела, от которых исходят указанные идеи; ведь я испытывал, как эти идеи
приходили ко мне без всякого на то согласия с моей стороны, так что я не
мог ни воспринять чувствами какой-либо объект, хоть и желал этого, в случае
если таковой не воздействовал на соответствующий орган чувств, ни избежать
этого ощущения, когда объект присутствовал, И поскольку идеи,
воспринимаемые чувством, были гораздо более живыми и выразительными, да и к
тому же в своем роде более отчетливыми, нежели некоторые из тех, что я сам,
при всех своих познаниях и опыте, мог измыслить путем рассуждения или же
отыскать в своей памяти как отпечатки, становилось вполне очевидным, что
эти идеи не могли исходить от меня самого; таким образом, оставалась лишь
одна возможность - а именно что они исходили от каких-то других вещей. И
поскольку я получил понятие об упомянутых вещах исключительно на основе
самих этих идей, я могу считать лишь, что указанные вещи подобны этим
идеям. Но раз я отдавал себе отчет в том, что чувствами своими я
пользовался раньше, нежели разумом, и видел, что идеи, измышленные мной
самим, не столь ясны и выразительны, как те, что я воспринимал чувствами, а
также что они состоят из частей этих последних, я легко убедился в том, что
в моем разуме не содержится ничего, что раньше не содержалось бы в моих
чувствах. И потому я не без основания сделал вывод: это тело, которое я по
некоему особому праву именовал своим, имеет более тесную связь со мною, чем
какие-либо другие тела; в самом деле, я ни в коем случае не мог быть от
него отделен, как от остальных тел; все свои вожделения и аффекты я
испытывал в нем и ради него; наконец, именно в его частях я ощущал боль и
щекотку сладострастия, а вовсе не в других телах, расположенных вне его. А
вот почему из этого неведомого чувства боли возникает некая душевная
печаль, а из сладострастного ощущения - радость, почему легкие покалывания
в желудке, именуемые мною голодом, побуждают меня к принятию пищи, а жжение
языка - к питью и т. д.- для объяснения этих вещей у меня нет иного довода,
помимо того, что именно так я обучен природой: ведь не существует ровным
счетом никакой связи, по крайней мере, как я ее понимаю, между упомянутыми
покалываниями и волеизъявлением к принятию пищи или между ощущением вещи,
приносящей страдание, и печальной мыслью, вызываемой этим чувством.
По-видимому, и всему остальному, что я постигал относительно чувственных
объектов, меня научила природа: ведь я уверился в том, что все это так,
раньше, нежели отыскал какие-то аргументы, подтверждающие мои выводы.

Однако после этого многократный опыт мало-помалу поколебал всякое доверие,
которое я питал к чувствам: башни, казавшиеся мне издалека круглыми, вблизи
часто оказывались квадратными, и огромные статуи, установленные на их
вершинах, человеку, наблюдавшему их с земли, казались ничтожными по
размеру; я отмечал, что суждения моих внешних чувств во всех многочисленных
случаях подобного рода ошибочны. Но это относится не только к внешним
чувствам, но и к внутренним: ведь что может быть острее чувства боли?
Однако я когда-то слышал от .тех, у кого были ампутированы голень или
предплечье, что им порой кажется, будто они до сих пор ощущают иногда боль
в тех частях тела, которых у них уже нет; таким образом, и я не могу быть
уверен в том, что испытываю боль в каком-либо моем члене, хотя я эту боль и
ощущаю. Ко всему этому я недавно прибавил еще две, наиболее общие, причины
сомнения: первая состоит в том, что я никогда не считал, будто во время
бодрствования я ощущаю то, чего не ощущаю иногда потом, когда сплю; а так
как то, что я, как мне кажется, ощущаю во сне, не представляется мне
исходящим от вещей, находящихся вне меня, то я и не понимал, почему мне
следует больше этому верить, когда речь идет о том, что ощущается мной, как
мне это кажется, во время бодрствования. Вторая причина была такая:
поскольку до сих пор я не ведал истинного виновника моего появления на свет
или, по крайней мере, воображал, что его не ведаю, я не усматривал никакого
препятствия для того, чтобы заблуждающимся меня сотворила сама природа -
заблуждающимся даже в том, что казалось мне наиболее истинным. Что же до
аргументов, с помощью которых я прежде убеждался в истинности чувственных
вещей, то на них мне нетрудно ответить. Ведь поскольку, казалось, сама
природа толкает меня на многое, противоречащее разуму, я полагал, что уроки
природы не заслуживают большого доверия. И хотя чувственные восприятия не
зависели от моей воли, я все же не считал возможным на этом основании
заключать, будто восприятия эти исходят от вещей, от меня отличных, ибо во
мне самом может содержаться некая способность - пусть мне пока и неведомая,
- являющаяся виновницей указанных восприятии.

Теперь, после того как я лучше узнал самого себя и виновника моего
появления на свет, я не думаю, будто можно легкомысленно признать истинным
все, что мне явно внушают чувства; однако и не все также следует подвергать
сомнению.

Прежде всего, поскольку я знаю, что все, мыслимое мной ясно и отчетливо,
может быть создано Богом таким, как я это мыслю, мне достаточно иметь
возможность ясно и отчетливо помыслить одну вещь без другой, чтобы
убедиться в их отличии друг от друга: ведь, по крайней мере, они могли быть
разделены меж собой Богом; при этом не имеет значения, с помощью какой
способности мы можем установить их различие. Таким образом, из одного того,
что я уверен в своем существовании и в то же время не замечаю ничего иного,
относящегося к моей природе, или сущности, помимо того, что я - вещь
мыслящая, я справедливо заключаю, что сущность моя состоит лишь в том, что
я - мыслящая вещь. И хотя, быть может (а как я скажу позднее, наверняка), я
обладаю телом, теснейшим образом со мной сопряженным, все же, поскольку, с
одной стороны, у меня есть ясная и отчетливая идея себя самого как вещи
только мыслящей и не протяженной, а с другой - отчетливая идея тела как
вещи исключительно протяженной, но не мыслящей, я убежден, что я поистине
отличен от моего тела и могу существовать без него.

Кроме того, я нахожу в себе способность мыслить с помощью неких особых
модусов - например, с помощью способности воображения и чувственного
восприятия: я вполне могу мыслить ясно и отчетливо без них, но не могу,
наоборот, помыслить их без себя - мыслящей субстанции, коей они присущи:
ведь они в своем формальном понятии содержат некоторый интеллект, из чего я
заключаю, что они отличаются от меня как модусы - от вещи. Я усматриваю и
некоторые другие способности, такие, как способность к перемещению,
способность принимать различные позы и т. п., но эти способности так же,
как вышеупомянутые, невозможно помыслить без субстанции, коей они были бы
присущи, и, таким образом, они не могут без нее существовать: ведь ясно,
что, если они существуют, они должны быть связаны с телесной, или
протяженной, субстанцией, но не с мыслящей и постигающей, потому что в их
понятии ясно и отчетливо содержится некая протяженность, но никак не
интеллект. У меня имеется также некая пассивная способность чувственного
восприятия, или, иначе говоря, восприятия и познания идей чувственных
вещей, но я никак не мог бы ею воспользоваться, если бы наряду с нею не
существовала - у меня ли или у кого-то другого - некая активная способность
образовывать и производить такие идеи. Однако эта активная способность
никак не может быть присуща мне самому, ибо она не предполагает никакого
умопостижения и идеи эти производятся ею без моего участия и даже часто
вопреки моей воле. Остается, следовательно, считать, что либо она
содержится в какой-то иной, отличной от меня субстанции, в которой, таким
образом, должна присутствовать - формально или по преимуществу - вся та
реальность, коя объективно присутствует в идеях, создаваемых благодаря
указанной способности (как я уже упомянул выше), либо сама эта субстанция -
тело, или телесная природа, в которой формально содержится все то, что в
идеях присутствует объективно; итак, несомненно, либо есть Бог, либо некое
творение, которое является более благородным, нежели тело, и в котором все
это содержится. Однако, поскольку Бог не обманщик, совершенно ясно, что не
он непосредственно посылает мне эти идеи и что он не пользуется даже
посредничеством какой-либо твари, в коей бы лишь по преимуществу, но не
формально содержалась объективная реальность этих идей. Но ввиду того что
он не даровал мне никакой способности, которая позволила бы все это
распознать, а, напротив, наделил меня большой склонностью верить, что идеи
эти проистекают от телесных вещей, я не вижу, каким образом можно было бы
представить себе, что он не обманщик, в том случае, если бы указанные идеи
проистекали не от телесных вещей, а из какого-либо другого источника. Итак,
телесные вещи существуют. Правда, быть может, они существуют не вполне
такими, какими воспринимают их мои чувства, поскольку такое чувственное
восприятие у многих людей весьма туманно и смутно; однако в них, по крайней
мере, содержится все то, что я постигаю ясно и отчетливо, или, иначе
говоря, все, взятое в общем и целом, что постигается в предмете чистой
математики.

Что же до остальных вещей, либо представляющих собой всего только частности
- например, если речь идет об определенной величине солнца или такой-то его
форме, - либо мыслимых недостаточно ясно, как мыслятся свет, звук, боль и
т. д., то, хотя эти вещи весьма сомнительны и недостоверны, уже одно то,
что Бог не обманщик и потому немыслимо присутствие в моих представлениях
какой-либо лжи - разве лишь в том случае, если у меня есть также какая-то
способность, дарованная мне Богом для ее искоренения,- уже одно это дает
мне надежду на истинное восприятие всех подобных объектов. Разумеется, нет
сомнения в том, что все, чему меня научила природа, содержит в себе нечто
истинное: ведь именно с помощью природы, взятой в ее целом, я познаю сейчас
не что иное, как самого Бога или же установленную им связь тварных вещей; я
познаю с помощью своей природы не что иное, как сложное сочетание всех
свойств, дарованных мне Богом.

Из всего, чему учит меня природа, нет ничего более явного, нежели наличие у
меня тела, которому приходится худо, когда я испытываю боль, которое
нуждается в пище и питье, когда я страдаю от голода д жажды, и т. д.; а
потому я не могу сомневаться в том, что в моем теле заложено нечто
истинное. 64

Природа учит меня также, что я не только присутствую в своем теле, как
моряк присутствует на корабле, но этими чувствами - боли, голода, жажды и
т. п. - я теснейшим образом сопряжен с моим телом и как бы с ним смешан,
образуя с ним, таким образом, некое единство. Ведь в противном случае,
когда тело мое страдало бы, я, представляющий собой не что иное, как
мыслящую вещь, не ощущал бы от этого боль, но воспринимал бы такое
повреждение чистым интеллектом, подобно тому как моряк видит поломки на
судне; а когда тело нуждалось бы в пище или в питье, я ясно понимал бы это,
а не испытывал бы лишь смутные ощущения голода и жажды. Ибо, конечно,
ощущения жажды, голода, боли и т. п. суть не что иное, как некие смутные
модусы мышления, происходящие как бы от смешения моего ума с телом.

Помимо того природа учит меня, что вокруг моего тела существуют различные
иные тела, из коих к некоторым я должен испытывать тяготение, других же
избегать. Разумеется, из того, что я ощущаю в этих телах весьма различные
цвета, звуки, запахи, вкусовые качества, тепло, твердость и т. п., я
правильно заключаю, что среди тел, от которых исходят эти различные
ощущения, встречается множество разновидностей, соответствующих различиям
моих ощущений, хоть им и не подобных; а из того, что некоторые из указанных
восприятии мне приятны, другие же - нет, с полной достоверностью вытекает,
что мое тело или, точнее, весь я в целом - поскольку я состою из тела и ума
- могу быть подвержен различным благоприятным и неблагоприятным
воздействиям со стороны окружающих меня тел.

Но есть еще многое другое, казалось бы, преподанное мне природой, на самом
же деле воспринятое мною не от нее, но лишь от некоей привычки к
легковесному суждению, и потому все это несет на себе явные следы
неправдоподобия. К примеру, таково мое суждение о любом пространстве, в
котором не встречается ничего, что воздействовало бы на мои чувства:
подобное пространство я определяю, как пустоту; или же я считаю, что в
теплом теле содержится нечто совершенно подобное теплу, содержащемуся в
моем собственном теле; что белому или зеленому телу присущи белизна и
зелень, кои воспринимаю я сам, горькому или сладкому телу - такие же
вкусовые качества, и т. д.; полагаю я также, что и звезды, и башни, и любые
другие отдаленные от меня тела имеют те самые размеры и форму, какие
являются моим чувствам, и то же самое относится ко всему прочему в этом
роде. Но дабы не проявить в этом вопросе недостаточную проницательность, я
должен более четко определить, что, собственно говоря, я разумею, когда
говорю, что кое-чему научен самой природой. А именно, я беру здесь природу
в более узком значении - не во всей сложной совокупности свойств,
дарованных мне Богом; ведь в этой совокупности содержится много того, что
имеет отношение лишь к уму, например мое восприятие совершившегося факта
как чего-то такого, что не могло не совершиться, а также все прочее,
постигаемое с помощью естественного света,- но об этих вещах здесь нет
речи; кроме того, сюда относится многое, связанное лишь с телом, например
падение тел вниз под действием тяготения и прочее в том же роде, о чем я не
говорю, ведя речь лишь о тех свойствах, кои Бог даровал мне как сочетанию
ума и тела. Вот эта-то природа и учит меня избегать тех вещей, что
причиняют мне чувство страдания, и добиваться того, что приносит мне
наслаждение, радость и т. п.; но я не вижу, чтобы она, кроме того, учила
нас делать выводы относительно находящихся вне нас вещей на основе таких
чувственных восприятии, без предварительного исследования со стороны
интеллекта, ибо знать истину об этих восприятиях - дело одного лишь ума, а
вовсе не всего меня в целом. Так, хотя свет звезды воздействует на мое
зрение не сильнее огня небольшой свечи, это тем не менее не вызывает во мне
никакой склонности верить, будто звезда не больше факела: я делал такое
заключение сызмальства без всякого разумного на то основания; и хотя,
приближаясь к огню, я ощущаю жар, а подходя к нему слишком близко, чувствую
боль, у меня тем не менее нет никаких оснований считать, будто в огне
содержится что-либо подобное этому жару или этой боли, но я могу лишь
предполагать наличие в нем чего-то вызывающего у нас ощущения жара и боли -
что бы это на самом деле ни было. И даже если в пределах какого-либо
пространства нет ничего, что воздействовало бы на чувство, из этого не
следует, что там нет никакого тела; я убеждаюсь, что в этих и во многих
других вопросах я привык опрокидывать весь порядок природы, ибо до тех пор,
пока они ясны и отчетливы, я пользуюсь чувственными восприятиями, данными
нам природой лишь для того, чтобы указывать нашему уму, что именно удобно
или неудобно для меня в целом (ведь ум - только часть этого целого),-
пользуюсь ими, говорю я, как точными мерилами для незамедлительного
распознавания сущности находящихся вне нас тел, хотя эти мерила очень
туманны и смутны.

Но я еще раньше довольно ясно постиг, каким образом, несмотря на
всеблагость Бога, суждение мое может оказаться ложным. Однако здесь
возникает новая трудность, касающаяся тех самых вещей, кои природа мне как
бы являет желанными или вызывающими отвращение, а также трудность,
касающаяся внутренних, глубинных чувств, в отношении которых, мне кажется,
наблюдаются ошибки: к примеру, это бывает, когда кто-то, обманутый приятным
вкусом какой-либо пищи, принимает внутрь незримый яд. Однако в этих случаях
природа побуждает его стремиться к тому, что имеет приятный вкус, а вовсе
не к яду - ведь он не ведает о яде; из чего можно заключить лишь, что
природа эта не всеведуща, да оно и неудивительно, ибо, поскольку человек -
вещь конечная, ему подобает обладать лишь конечными совершенствами.

Между тем мы нередко заблуждаемся в отношении того, на что наталкивает нас
сама природа: к примеру, больные люди жаждут питья или пищи, которые
впоследствии обнаруживают себя как вредные. Здесь, быть может, скажут, что
причина их заблуждения кроется в порочности их природы; однако это не
устраняет трудности, ибо больной человек - такая же тварь Божья, как и
здоровый, а потому лживая природа, полученная им будто бы от Бога,- не
меньшее в этом случае противоречие. Но. подобно тому как часовой механизм,
состоящий из колесиков и отвесов, подчиняется законам природы ничуть не
меньше, когда он плохо собран и неправильно указывает время, нежели когда
он во всех своих частях отвечает замыслу мастера, точно так же,
рассматривая тело человека в качестве некоего механизма, состоящего из
костей, нервов, мышц, сосудов, крови и кожных покровов, и так, как если бы
ему вовсе не было присуще мышление, я вижу, что ему были бы свойственны те
же движения, что производятся в нем сейчас без волеизъявления, а
следовательно, не исходят от разума, и с легкостью признаю: для него было
бы столь же естественно, если бы, например, он страдал от водянки,
испытывать ту самую сухость в горле, которая, как правило, привносит в наш
ум чувство жажды, сильно воздействующее на наши нервы и прочие части тела,
так что больной этот принимает питье, от которого недуг его усугубляется,
хотя, если бы в нем не гнездился этот недуг, та же самая сухость гортани
побудила бы его к приему питья, ему полезного. И хотя, оглядываясь на
задуманное мастером будущее применение его часов, мы можем сказать, если
они неверно показывают время, что они отклонились от своей природы, и точно
так же, рассматривая механизм человеческого тела и сравнивая его работу с
привычными для него движениями, я могу предположить, что он тоже
отклоняется от своей природы, коль скоро гортань этого человека суха, а
питье ему вредит, я все же хорошо понимаю, что это последнее мое
представление о природе очень разнится от предыдущего: ведь оно есть не что
иное, как простое наименование, зависящее от моей мысли, сравнивающей
больного человека и плохо сконструированные часы с идеей здорового человека
и хорошо сделанных часов, - т. е. нечто чисто внешнее по отношению к
обозначаемым этим именем вещам; что же до прежнего моего понимания, то я
разумел здесь нечто действительно присущее вещам и потому до некоторой
степени истинное.

Но разумеется, хотя в отношении тела, страдающего водянкой, будет только
внешним наименованием, если о нем скажут, что природа его порочна, - на том
основании, что гортань его страдает от сухости, когда у него нет
потребности пить, - принимая во внимание все целое, т. е. ум, сопряженный с
телом, мы уже сочтем это не чистым наименованием, а самой настоящей ошибкой
природы - ибо тело страдает от жажды, в то время как питье для него
вредоносно.

Итак, остается исследовать, почему божественная благость не препятствует
тому, чтобы природа, рассматриваемая таким образом, обманывала нас, вопреки
сказанному. Итак, прежде всего я обращаю внимание на то, что существует
великое различие между умом и телом, состоящее в том, что тело по природе
своей всегда делимо, ум же совершенно неделим; ибо, когда я рассматриваю
свой ум, или себя самого - постольку, поскольку я семь вещь мыслящая, - я
не могу различить в себе никаких частей, но усматриваю лишь абсолютно
единую и целостную вещь; и хотя создается видимость, будто весь мой ум
целиком связан со всем моим телом, если ампутировать мне ногу, руку или
любую другую часть тела, уму моему, как я понимаю, не будет нанесено
никакого ущерба; равным образом частями ума не могут быть названы ни
способность желать, ни способность чувствовать, ни способность понимать и
т. д., ибо один и тот же ум желает, чувствует и понимает. Напротив, ни одна
телесная, или протяженная, вещь не может мыслиться мною без того, чтобы я
не мог без труда расчленить ее мысленно на части, и в силу этого я постигаю
ее как делимую; одного только этого было бы довольно, чтобы убедить меня в
абсолютном отличии ума от тела, если бы даже других источников такого
познания у меня пока не было.

Далее, я обращаю внимание на то, что ум не испытывает непосредственного
воздействия от всех частей тела одновременно, но лишь от мозга, или,
возможно, лишь от какой-то его незначительной части, а именно от той,
которая считается вместилищем общего чувства; часть эта всегда, когда она
настроена одинаковым образом, воздействует на ум одинаково, пусть даже все
прочие части тела могут пребывать в это время в самом различном состоянии;
это положение доказывает бесчисленные эксперименты, перечислять которые
здесь нет никакой надобности.

Кроме того, я замечаю, что природа тела не допускает, чтобы какая-либо его
часть, несколько отдаленная от другой ее части, не могла приводить в
движение эту последнюю и чтобы ее не могла также приводить в движение любая
из расположенных между ними частей, пусть даже эта отдаленная часть совсем
бездействует. К примеру, если у веревки ABCD дернуть ее конец D, другой ее
конец - А придет в движение точно так же, как он пришел бы в движение после
того, как веревку потянули бы в ее промежуточных точках и или С, а конец D
оставался бы неподвижным. Подобным же образом, когда я ощущаю боль в стопе,
физика учит меня, что ощущение это я испытываю под воздействием нервов,
рассеянных по всей стопе и, подобно веревкам, тянущихся от нее к мозгу:
когда они бывают задеты в стопе, они в свою очередь как бы затрагивают
глубинные части мозга, которых они достигают, и таким образом возбуждают в
этих частях движение, установленное природой для того, чтобы передать уму
чувство боли, как бы находящееся в стопе. Но поскольку те нервы должны на
своем пути от стопы до мозга пройти через голень, бедро, поясницу, спину и
шею, может случиться, что хотя та их часть, которая расположена в стопе, и
не подвергается никакому воздействию, но ему подвергается лишь какая-то
срединная часть, в мозгу об разуется такое же точно движение, какое бывает
от повреждения стопы, а это необходимо вызывает в уме ощущение той же боли.
Точно так же следует думать и о любом другом чувстве.

Наконец, я наблюдаю: поскольку каждое из движений, совершающихся в части
мозга, непосредственно воздействующей на ум, вызывает в нем лишь одно
какое-то ощущение, здесь нельзя вообразить ничего лучшего, нежели что из
всех возможных ощущений испытывают именно то, которое лучше всего и
наиболее часто сохраняет человека здоровым. Опыт же наш свидетельствует,
что все наши чувства от природы обладают именно этим свойством, а посему в
них нельзя обнаружить ничего такого, что не свидетельствовало бы о
могуществе и благости Бога. Так, например, когда особенно сильно и необычно
задеваются нервы, находящиеся в сгоне, это их повреждение, передаваясь по
спинномозговому каналу в глубинные части мозга, создает там сигнал к
некоему ощущению, а именно к чувству боли, как бы присутствующему в стопе,
и тем самым мозг побуждается к устранению - насколько это в его силах -
того, что причиняет вред стопе. Правда, природа человека могла быть так
устроена Богом, чтобы то же самое движение мозга сообщало нашему уму нечто
совсем иное: к примеру, оно сообщало бы ему ощущение себя самого, поскольку
оно происходит в мозгу либо в стопе или в других, промежуточных частях;
наконец, это движение могло бы являть ему что-либо иное; однако ничто иное
не способствовало бы сохранности тела. Точно так же, когда мы нуждаемся в
питье, от этого появляется некоторая сухость в гортани, воздействующая на
наши нервы, а через их посредство - на глубинные части мозга; такое
воздействие сообщает мозгу ощущение жажды, ибо во всем этом для нас нет
ничего полезнее, нежели знать, что для сохранения нашего здоровья мы
нуждаемся в питье; то же самое относится и ко всем прочим ощущениям.

Из сказанного совершенно ясно, что, невзирая на безмерную благость Бога,
природа человека,

являющегося сочетанием ума и тела, не может иногда не обманывать. Ибо если
некая причина оказывает аналогичное воздействие не на стопу, а на любую
другую из частей тела, через которые нервы протягиваются от стопы к мозгу,
или даже на самый мозг, и возбуждает то же движение, какое возникает в
поврежденной стопе, боль ощущается как бы в стопе, и наше чувство
естественно обманывается; ведь поскольку одно и то же движение в мозгу
может вносить в наш ум лишь одно и то не, всегда одинаковое, ощущение и
чаще всего такое ощущение возникает от причины, повреждающей именно стопу,
а не от другой причины, наличествующей где-то в ином месте, разумно
считать, что указанная причина возбуждает в нашем уме ощущение боли именно
в стопе, а не в какой-либо другой части тела. И если когда-нибудь сухость
гортани возникает не по той причине, что питье должно содействовать
здоровью нашего тела, а по причине прямо противоположной - как это бывает
во время водянки,- все же гораздо лучше обмануться в причине в этом
последнем случае, нежели постоянно ошибаться тогда, когда тело наше
находится в добром здравии. То же самое относится и к другим сходным
случаям.

Соображение это весьма полезно - не только для того, чтобы я замечал все
ошибки, коим я подвержен по природе, но и для того, чтобы я с легкостью мог
исправлять эти ошибки или их избегать. Поистине, коль скоро я знаю, что все
мои чувства гораздо чаще подтверждают истину, а не ложь относительно того,
что касается благого состояния моего тела, и поскольку я почти всегда могу
использовать многие из них для исследования одной и той же вещи, а вдобавок
использовать и память, связывающую настоящее с минувшим, и интеллект,
сумевший уже обозреть все причины моих заблуждений, я не должен более
опасаться того, что ощущения, каждодневно доставляемые мне моими чувствами,
обманчивы: преувеличенные сомнения последних дней следует отвергнуть как
смехотворные. Особенно же надо отвергнуть сомнение, касающееся сна, который
я не мог отличить от бодрствования; ныне я понимаю, что между тем и другим
состоянием есть огромная разница, заключающаяся в том, что наша память
никогда не сопрягает сонные видения со всей остальной нашей
жизнедеятельностью, подобно тому как это бывает с впечатлениями, которые мы
испытываем, когда бодрствуем: в самом деле, если бы предо мною наяву
неожиданно кто-то возник и столь же внезапно исчез - так, как это бывает во
сне, т. е. так что я не знал бы, ни откуда он явился, ни куда канул, я с
полным правом счел бы его привидением или призраком, возникшим в моем
мозгу, а не реальным человеком. Однако, когда мне встречаются вещи,
относительно которых я четко понимаю, откуда, где и в какое время они предо
мною возникли, и когда я без помех связываю их восприятие со всей остальной
моей жизнью, я вполне уверен, что они явились мне не во сне, а наяву.
Поэтому я отнюдь не должен сомневаться в истинности этих явлений, если
после того, как я привлек к их исследованию все мои чувства, память и
интеллект, ничто не указывает мне на противоречивость этих вещей по
отношению ко всему остальному. Ведь из того, что Бог не обманщик, вытекает,
что я вообще не ошибаюсь в подобных вещах. Но поскольку настоятельность
житейских дел не всегда оставляет нам досуг для такого точного изыскания,
надо признать, что жизнь человеческая в частных вопросах нередко подвластна
ошибкам; таким образом, мы должны признать немощность нашей природы.


                              Декарт - Истина

             РАЗЫСКАНИЕ ИСТИНЫ ПОСРЕДСТВОМ ЕСТЕСТВЕННОГО СВЕТА,

    который сам по себе, не прибегая к содействию религии или философии,
  определяет мнения, кои должен иметь добропорядочный человек относительно
   всех предметов, могущих занимать его мысли, и проникает в тайны самых
                              любопытных наук.

Добропорядочный человек не обязан перелистать все книги или тщательно
усвоить все то, что преподают в школах; более того, если бы он потратил
чересчур много времени на изучение книг, это образовало бы некий пробел в
его воспитании. В течение жизни ему необходимо совершить много иных дел, и
его жизненный досуг должен быть распределен настолько верно, чтобы большая
часть этого досуга отводилась на свершение добрых дел, понятие о которых
бывает ему внушено его разумом, даже если он иных наставлений не получает.
Однако в этот мир он приходит невежественным, и, поскольку ранние его
познания основываются лишь на неразвитом чувственном восприятии и на
авторитете его наставников, почти невозможно, чтобы воображение его не
оказалось в плену бесчисленных ложных мыслей до того, как его разум примет
на себя руководящую роль, и в дальнейшем ему нужны большая сила характера
или же наставления какого-либо мудреца - как затем, чтобы избавиться от
занимающих его ум ложных теорий, так и для того, чтобы заложить первоосновы
прочного знания и открыть себе все пути, идя которыми он может поднять свои
знания на высшую доступную ему ступень.

Об этих-то вещах я и решил написать в данном труде, дабы пролить свет на
истинные богатства наших душ и указать каждому человеку средства для
отыскания в самом себе, без заимствований у других, всего того знания,
какое необходимо ему для правильного жизненного поведения и для
последующего достижения - с помощью самостоятельных занятий - всех тех
самых интересных знаний, какими может располагать человеческий разум.

Но, опасаясь, как бы величие моего замысла не преисполнило ваши умы таким
изумлением, кое сразу же исключило бы доверие, я хочу предупредить вас, что
предприятие мое не столь непосильно, как это могло бы показаться: ведь все
знания, не превышающие возможности человеческого ума, связаны между собой
столь чудесной цепочкой и могут быть выведены одно из другого с помощью
столь необходимых умозаключений, что для этого вовсе не требуется особого
искусства и восприимчивости, если только, начав с самых простых
умозаключений, мы сумеем, ступенька за ступенькой, подняться к самым
возвышенным. Я постараюсь показать вам это здесь с помощью ряда столь ясных
и доступных доводов, что всякий поймет: было бы ошибкой не видеть впереди
правильного пути и задерживаться мыслью на уже высказанных мной
соображениях, если он (не) сумел заметить то же, что и я; ведь я заслуживаю
славу открытия этих вещей не более, чем прохожий, в силу счастливого случая
наткнувшийся на некий богатый клад, который многие долгое время до этого
усердно, но бесполезно искали.

Право, я изумлен, что среди стольких незаурядных умов, кои могли бы
выполнить эту задачу гораздо лучше меня, не нашлось ни одного, у кого
хватило бы терпения разрешить эти вопросы: почти все они напоминали
путников, покинувших столбовую дорогу ради боковой тропки и заблудившихся
среди терновника и обрывов.

Однако я вовсе не стремлюсь исследовать, что знали другие или чего они не
знали; мне довольно заметить, что, если бы даже вся наука, какой только
можно желать, содержалась в написанных книгах, все равно то хорошее, что в
них есть, перемешано с таким количеством бесполезных вещей и беспорядочно
раскидано в такой куче огромных томов, что для прочтения всего этого
потребовалось бы больше времени, нежели нам отпущено в этой жизни, а для
выборки полезных истин - больше ума, нежели требуется для самостоятельного
их открытия.

Это позволяет мне надеяться, что вы охотно усмотрите здесь более легкий
путь и истины, кои я изложу, будут хорошо вами приняты, хотя я и не
заимствовал их ни у Аристотеля, ни у Платона; полагаю, что они получат
распространение в мире, подобно монете, коя не менее ценна, когда она
извлекается из сумки крестьянина, чем тогда, когда ее выдает банкир. Итак,
я попытался сделать их одинаково полезными для всех людей; для достижения
этого я счел наиболее удобной манерой стиль учтивой беседы, в ходе которой
каждый из собеседников дружелюбно раскрывает перед своими друзьями лучшее,
что у него есть на уме; пользуясь именами Евдокса, Полиандра и Эпистемона,
я рисую, как человек посредственного ума, суждение которого, однако, не
извращено никакими предубеждениями и чей разум сохраняет всю свою
первозданную чистоту, принимает в своем сельском доме, где он живет, двух
незаурядно умных и наиболее любознательных людей своего века, один из
которых никогда но учился, а другой, наоборот педантично знает все, что
можно усвоить в школах; там среди других разговоров, кои я предоставляю вам
дорисовать в своем воображении, точно так же как вид местности и все ее
детали, служащие, по моему замыслу, для примеров, помогающих им изъяснить
свое мировоззрение, они намечают тему своей последующей беседы, протекающей
на протяжении этих двух книг вплоть до самого их конца.
                        Полиандр, Эпистемон, Евдокс

Полиандр. Я почитаю вас столь счастливым чело веком по причине того, что вы
читали обо всех этих пре красных вещах в греческих и латинских книгах, что,
думается мне, если бы я занимался столько же, сколько вы, я стал бы так же
отличаться от самого себя, как ангелы отличны от вас; мне трудно было бы
простить моим родителям ошибку, которую они совершили, послав меня сов сем
юным ко двору и на военную службу, ибо полагали, что книжные занятия делают
храбрецов трусами; меня всю жизнь будет преследовать сожаление по поводу
моего невежества, если только я не вынесу каких-то знаний из беседы с вами.

Эпистемон. Самое верное из того, что можно вам здесь поведать,- это что
жажда знаний, присущая всем людям, представляет собой неизлечимую болезнь,
ибо любознательность возрастает вместе с ученостью; а поскольку изъяны в
нашей душе начинают удручать нас с того момента, как мы их осознаем, у вас
есть в сравнении с нами известное преимущество, ибо вы не замечаете,
подобно нам, сколь многого вам недостает.

Евдокс. Возможно ли, Эпистемон, что, будучи столь ученым, вы внушили себе,
будто в природе есть подобная общераспространенная болезнь и против нее нет
лекарства? Мне же представляется, что, подобно тому как на любой земле
существует довольно плодов и источников для удовлетворения голода и жажды
всех живущих в мире людей, так же существует и достаточное количество
истин, познаваемых в каждой области и способных полностью удовлетворить
любознательность умеренных душ, причем умы тех, кто постоянно трудится в
силу ненасытной любознательности, не менее далеки от здорового состояния,
чем тело человека, больного водянкой.

Эпистемон. Некогда я хорошо усвоил, что наша жажда не может естественным
образом распространяться на вещи, кои нам кажутся немыслимыми, и что она не
должна устремляться к вещам порочным или бесполезным; однако остается все
же столько объектов познания, представляющихся нам возможными и являющихся
не только почтенными и приятными, но и весьма необходимыми для руководства
нашими действиями, что я не могу себе представить, чтобы кто-то познал их в
таком объеме, который справедливо не оставлял бы места для жажды еще
больших знаний.

Евдокс. Но что вы скажете тогда обо мне, если я заверю вас, что более не
жажду ничего знать и что я больше удовлетворен тем небольшим запасом
знаний, коим я располагаю, чем Диоген когда-либо удовлетворялся своей
бочкой; при этом у меня не возникает всякий раз нужды в философствовании.
Ведь знания моих ближних не ограничивают мое знание подобно тому, как земли
моих соседей окружают здесь небольшой клочок земли, коим я владею, и ум
мой, располагая по своему усмотрению всеми встречающимися ему истинами, не
мечтает об открытии новых; он наслаждается таким же покоем, каким
наслаждался бы король какой-нибудь далекой страны, настолько отграниченной
от всех прочих стран, что он мог бы вообразить, будто за пределами его
земель нет больше ничего, кроме бесплодных пустынь и необитаемых гор.

Эпистемон. Любого, кроме вас, кто сказал бы мне нечто подобное, я счел бы
пустым и весьма тщеславным или же малолюбознательным человеком; однако
убежище, найденное вами в этом столь уединенном месте, и пренебрежение, с
которым вы относитесь к известности, снимает с вас подозрение в тщеславии,
а время, некогда затраченное вами на путешествия, на общение с учеными и
исследование наиболее сложных проблем каждой из наук, показывает нам, что
вы не лишены любознательности; поэтому я скажу лишь, что считаю вас
человеком весьма удовлетворенным, и я убежден, что вы должны обладать
знанием значительно более совершенным, чем то, коим располагают другие.

Евдокс. Я вам признателен за доброе мнение обо мне; но я не хочу настолько
обмануть вашу любознательность, чтобы заставить вас просто поверить мне па
слово. Никогда нельзя выдвигать положения, далекие от общепринятого мнения,
но имея возможности тут же показать некоторые выводы. А посему я приглашаю
вас обоих пожить здесь все это прекрасное время года, дабы я располагал
возможностью раскрыть перед вами часть моих знаний. Надеюсь, я не только
сумею убедить вас в том, что не без основания испытываю удовлетворение от
этих знаний, но и вы сами будете полностью удовлетворены тем, что узнаете.
Эпистемон. Я далек от того, чтобы отказаться от милости, о которой я сам
собирался вас просить.

Полиандр. А я буду очень рад присутствовать при этой беседе, хоть и не
чувствую себя способным извлечь из нее какую-то пользу.

Евдокс. Но вы, Полиандр, скорее должны считать, что находитесь в более
выгодном положении, поскольку у вас нет никаких предубеждений, и мне будет
гораздо легче приобщить к верному мнению человека беспристрастного, чем
Эпистемона, который часто будет склоняться к противоположной точке зрения.
Однако, дабы вы отчетливее постигли, какого рода учение я вам предлагаю, я
хочу, чтобы вы заметили разницу, существующую между науками и простыми
знаниями, достигаемыми без какого-либо рассуждения: таковы языки, история,
география и особенно все то, что зависит исключительно от опыта. Ведь я
вполне согласен с тем, что целой человеческой жизни не хватит на то, чтобы
опытным путем познать все на свете, но я также убежден, что было бы
глупостью этого желать и что добропорядочный человек не более обязан
изучать греческий или латинский язык, чем шведский или нижнебретонский,
либо историю Римско-Германской империи преимущественно перед историей
самого маленького государства Европы; нужно лишь заботиться об употреблении
своего досуга на вещи почтенные и полезные и не обременять свою память
ничем, кроме самого необходимого. Что до наук, представляющих собой не что
иное, как достоверные суждения, опирающиеся на некоторые предварительные
познания, то одни из них строятся на общеизвестных вещах, о которых слышал
весь свет, другие же - на изучении редкого опыта. Я также признаю, что было
бы немыслимо по отдельности рассуждать о каждой из этих последних вещей:
ведь в этом случае надо было бы прежде всего исследовать все растения и
камни, привозимые к нам из Индии, наблюдать птицу-феникс, короче говоря,
знать все, что в природе есть самого необычного. И я считал бы свое
обещание выполненным, если бы, излагая вам истины, которые могут быть
выведены из обыденных вещей, известных всем и каждому, я дал вам
возможность самим прийти ко всем прочим истинам, коль скоро вам
заблагорассудится их искать.

Полиандр. Полагаю, что это все, чего можно было бы желать, и я был бы
вполне удовлетворен, если бы только вы основательно доказали мне
определенное число самых знаменитых и всем известных положений, касающихся
божества, разумной души, добродетелей и их вознаграждения; я сравниваю эти
положения с древними родами, чью знаменитость признают все, хотя грамоты,
подтверждающие их знатность, погребены под обломками древности. Ведь я не
сомневаюсь, что первые люди, заставившие человеческий род поверить во все
эти вещи, имели очень веские основания для доказательства, но в дальнейшем
эти основания так редко приводились, что не осталось никого, кто бы их
знал; однако истины эти настолько важны, что благоразумие обязывает нас
скорее слепо в них верить, даже рискуя иногда ошибиться, но не дожидаться
для их понимания времени, когда мы окажемся в мире ином.

Эпистемон. Что до меня, то я несколько более любознателен и желал бы, кроме
того, чтобы вы мне объяснили некоторые частные загадки, встречающиеся мне в
каждой науке, и особенно то, что касается человеческих искусств, призраков,
иллюзий - короче говоря, всех чудесных явлений, приписываемых магии; ибо я
полагаю, что это полезно знать - не для того, чтобы этим пользоваться, но
чтобы суждение наше не было предвзятым из-за восхищения вещами, кои
Полиандру непонятны.

Евдокс. Постараюсь удовлетворить вас обоих; и дабы установить порядок,
которому мы могли бы до конца следовать, я хочу прежде всего, Полиандр,
чтобы мы с вами побеседовали обо всем существующем на свете и рассмотрели
эти вещи сами по себе, причем так, чтобы Эпистемон нас не перебивал или по
крайней мере делал это по возможности реже, поскольку его возражения
вынудили бы нас часто выходить за пределы нашей темы. Затем мы втроем снова
рассмотрим все вещи, но под другим углом зрения, а именно в смысле их
отношения к нам и возможности именовать их истинными или ложными, благими
или дурными. Именно тут у Эпистемона и будет повод предъявить нам все те
сомнения, кои останутся у него в отношении предшествующих рассуждений.

Полиандр. Укажите же нам порядок, которого вы будете придерживаться при
изложении каждого предмета.

Евдокс. Следует начать с разумной души, ибо именно в ней пребывает все наше
знание; а от рассмотрения природы разумной души и ее действий мы перейдем к
ее творцу' познав же, каков он и каким образом он сотворил все, что есть на
свете, мы увидим все самое достоверное, что имеет отношение к прочим
творениям, исследуем, в какой степени наши чувства воспринимают объекты и
каким образом наши мысли оказываются истинными или ложными. Далее я
продемонстрирую творения людей, относящиеся к телесным вещам; а заставив
вас дивиться самым мощным машинам, наиболее редким автоматам, наиболее
явным иллюзиям и самым тонким обманам, какие только может изобрести
человеческое искусство, я открою вам секреты всех этих вещей, столь простые
и невинные, что вы перестанете изумляться каким бы то ни было творениям
наших рук. Затем я перейду к творениям природы, и, показав вам причины всех
происходящих в ней изменений, многоразличие ее свойств и то, насколько душа
растений и животных отлична от нашей, я помогу вам рассмотреть всю
архитектонику чувственных вещей; рассказав вам, что мы можем наблюдать в
небе и о чем можно вынести достоверное суждение, я перейду к наиболее
здравым догадкам относительно вещей, не поддающихся людским определениям,
дабы объяснить соотношение чувственных и умопостигаемых вещей, а также
отношение тех и других к Творцу, бессмертие творений и то, каково будет их
бытие по истечении веков. После этого мы перейдем ко второй части нашего
собеседования, где мы обсудим все науки по отдельности, выберем то, что в
каждой из них представляется наиболее прочным, и предложим метод их
дальнейшего развития, какового они пока еще не получили, и способ
нахождения собственными силами, силами посредственного ума, всех тех истин,
кои в состоянии открыть лишь самые тонкие умы. Подготовив таким образом
наше сознание к совершенному суждению относительно истины, нам надо будет
также научиться управлять своими велениями путем различения благих вещей и
дурных и постижения истинного различия между добродетелями и пороками.
Когда же мы это проделаем, я надеюсь, ваша жажда познания уже не будет
столь неуемной, и все, что я вам скажу, покажется вам столь хорошо
обоснованным, что вы рассудите так: здравомыслящий человек, даже если он
был вскормлен в пустыне и его единственной просветительницей была природа,
должен был бы иметь такие же мнения, как мы, если бы он как следует взвесил
все подобные доводы. А чтобы положить начало этой беседе, надо исследовать,
каково первичное познание людей, в какой части души оно заложено и почему
вначале оно столь несовершенно.

Эпистемон. Мне кажется, все это объясняется очень четко, если сравнить
воображение (fantaisie) ребенка с чистой дощечкой, на которую должны быть
нанесены наши идеи, представляющие собой как бы зарисовки всех вещей,
сделанные с натуры. Наши чувства, наклонности, наши наставники и
способность суждения (entendement) выступают здесь в качестве различных
живописцев, способных участвовать в этой работе. Среди них менее к этой
работе способные первыми вмешиваются в нее - таковы несовершенные чувства,
слепой инстинкт и назойливые няньки. Последним вступает в дело лучший из
живописцев - наш разум; но ему вдобавок требуются еще долгие годы
ученичества и подражания примеру своих учителей, прежде чем он решится
исправить какую-либо ошибку, допущенную ими. Это-то и есть, на мой взгляд,
одна из главных причин, затрудняющих наше познание. Ведь наши чувства не
воспринимают ничего за пределами самых грубых и обыденных явлений, а наши
естественные наклонности полностью извращены; что же до наставников, то,
хотя, конечно, могут отыскаться среди них и весьма ученые, плохо, что они
не умеют вынудить нас доверять их доводам настолько, чтобы затем
исследовать их нашим разумом, а ведь лишь ему одному надлежит завершить
этот труд. Он подобен выдающемуся мастеру, приглашенному нанести последние
мазки на скверную картину, вчерне набросанную юными подмастерьями;
знаменитый живописец соблюл бы все правила своего искусства, дабы
постепенно исправить на холсте то один мазок, то другой и добавить от себя
все недостающее, но только он не в состоянии сделать это так ловко, чтобы
не осталось больших изъянов,- поскольку с самого начала рисунок был скверно
задуман, фигуры плохо размещены и не соблюдены, как нужно, пропорции.

Евдокс. Сравнение ваше отлично вскрывает первую помеху, встречающуюся на
нашем пути; но вы не добавили, каково средство, позволяющее от этого
оберечься. Заключается же оно, как мне кажется, в том, чтобы каждый человек
(подобно вашему художнику, для которого было бы гораздо лучше начать всю
работу заново, предварительно проведя по картине губкой и стерев всю мазню,
чем терять время на ее исправление) - чтобы каждый человек, говорю я, как
только он достигнет предела, именуемого возрастом познания, принял твердое
решение освободить свое воображение от всех несовершенных идей,
запечатленных в нем ранее, и серьезно взялся за формирование новых идей,
упорно употребляя на это все способности своего разума, так что, если бы
даже он не довел эти идеи до совершенства, он не мог бы по крайней мере
отнести ошибку ни за счет слабости наших чувств, ни за счет беспорядка в
природе.

Эпистемон. Средство это было бы превосходным, если бы его было легко
применить на практике; но вам должно быть известно, что ранние убеждения,
укоренившиеся в нашем воображении, запечатлеваются там столь крепко, что
одной нашей воли недостаточно для того, чтобы их изгладить, если ей не
приходят на помощь какие-то сильные доводы.

Евдокс. Итак, я попытаюсь представить вам некоторые доводы; и если вы
хотите извлечь пользу из этого собеседования, вы должны сейчас быть
внимательны ко мне и позволить мне немного побеседовать с Полиандром, дабы
я прежде всего смог разрушить все знание, приобретенное им до сих пор. Ведь
если оно не способно его удовлетворить, оно может быть только плохим, и я
сравниваю его с плохо построенным домом, фундамент которого не укреплен. Я
не знаю здесь лучшего средства помочь горю, кроме как разрушить это здание
до основания и воздвигнуть новое; я не хотел бы принадлежать к числу тех
никчемных кустарей, кои занимаются лишь починкой старых изделий, потому что
сознают свою неспособность создать нечто новое. Но, Полиандр, трудясь над
разрушением старого здания, мы тем самым сможем заложить фундамент, который
послужит выполнению нашего замысла, и подготовить материалы более прочные и
лучшего качества, кои необходимы для его завершения. Не угодно ли вам
рассмотреть вместе со мной, какие истины среди всех тех, что доступны
человеческому познанию, наиболее достоверны и легче всего познаваемы?

Полиандр. Но может ли кто-нибудь сомневаться, что именно чувственные вещи,
т. е. те, кои мы видим и осязаем, гораздо более достоверны, чем все прочие?
Я был бы весьма удивлен, если бы вы позволили мне ясно увидеть нечто
относящееся к Богу или к нашей душе.

Евдокс. Однако именно это я уповаю сделать; и мне странно видеть людей
столь легковерными, что они основывают свое знание на достоверности чувств:
ведь все понимают что чувства иногда нас обманывают, и у нас есть все
основания никогда не доверять тому, что однажды уже ввело нас в заблуждение.

Полиандр. Я -действительно знаю, что чувства иногда нас обманывают, если
они не в порядке: например, больному человеку любая пища кажется горькой;
или, если мы находимся чересчур далеко от предметов, как, например, когда
мы наблюдаем звезды, они всегда кажутся нам меньшими, чем они есть на самом
деле; в целом чувства обманывают нас тогда, когда они не свободны
действовать в соответствии с их природным устройством. Но все их изъяны
очень легко заметить, и они не мешают мне в настоящий момент быть вполне
уверенным в том, что я вас вижу, что мы прогуливаемся по этому саду, что
солнце нам светит - короче говоря, что все, воспринимаемое моими чувствами
обычным образом, истинно.

Евдокс. Да, поэтому сказать вам, что чувства обманывают нас в определенных
случаях, когда вы это замечаете, недостаточно для того, чтобы заставить вас
опасаться и в других случаях их обмана, который может пройти для вас
незамеченным; я хочу пойти дальше и спросить у вас: неужели вы никогда не
встречали помешанных, считающих, что они - кувшины или же что какая-то
часть тела достигает у них чудовищных размеров? При этом они будут
полагать, что они это видят или осязают соответственно своему воображению.
Конечно, для порядочного человека было бы оскорбительным утверждение, что
он располагает не большим разумением, чем они, для обоснования своей веры,
поскольку он, подобно им, сообразуется с данными своих чувств и своего
воображения; но вы не истолкуете мои слова дурно, если я спрошу у вас, не
бывает ли у вас сновидений, как у всех людей, и не можете ли вы во сне
думать, что вы меня видите, что вы прогуливаетесь по этому саду, что вам
светит солнце,- короче говоря, не можете ли вы считать, что воспринимаете
все те вещи, в коих, как вы полагаете, вы в настоящий момент совершенно
уверены? Разве вы никогда не слышали в комедиях восклицания: "Сплю я или
бодрствую?!" Можете ли вы быть уверены в том, что жизнь ваша не есть
непрерывный сон и все, что вы считаете воспринимаемым вашими чувствами, не
столь же ложно сейчас, как тогда, когда вы дремлете? Особенно вы должны
принять во внимание приобретенное вами знание, что вы созданы высшим
существом, кое, будучи всемогущим, без особого труда могло создать нас
такими, как я говорю, а не такими, как вы полагаете.

Полиандр. Вот, несомненно, доводы, вполне достаточные для того, чтобы
ниспровергнуть все учение Эпистемона, если он очень склонен к умозрениям и
задержится на этом мыслью; что до меня, то боюсь, не превращусь ли я в
пустого мечтателя более, чем то подобает человеку, никогда не учившемуся и
не привыкшему отвлекать свой ум от чувственных вещей: но ведь таким образом
я предамся созерцанию и фантазиям, для меня чересчур возвышенным.

Эпистемон. Я тоже считаю, что очень опасно забегать так далеко вперед.
Подобные слишком смутные сомнения приведут нас прямиком к неведению Сократа
или к неуверенности пирронистов; а ведь это глубокая пучина, дна которой
нам не нащупать.

Евдокс. Я признаю, что это представляло бы опасность для тех, кто не знает
брода настолько, чтобы отважиться перейти эту пучину без проводника; многие
и в самом деле в этой бездне погибли, но вы не должны бояться пересечь ее
под моим руководством. Ведь именно подобная робость помешала большинству
исследователей достичь учения, кое было бы достаточно прочным и
достоверным, чтобы заслужить имя науки: воображая, что за пределами
чувственных вещей не существует более ничего устойчивого, на что они могли
бы опереться, они выстраивали свои здания на песке, вместо того чтобы
копать глубже в поисках камня или глины. Но на этом нельзя останавливаться;
и даже если бы вы не пожелали дальше рассматривать приведенные мной доводы,
главный их, желанный мне результат уже налицо: они настолько поразили ваше
воображение, что вы их боитесь. Это признак того, что знание ваше не столь
непогрешимо, чтобы дать вам уверенность в том, что мои доводы не подроют
его основы, заставив вас во всем усомниться. Вы ведь уже усомнились, и,
таким образом, я выполнил свою задачу, состоявшую в том, чтобы расшатать
всю вашу теорию, показав вам, как плохо она обоснована. Но чтобы вы не
отказались более смело идти вперед, я предупреждаю вас, что сомнения, кои с
самого начала внушили вам страх, подобны призракам и фантомам, являющимся
нам по ночам при слабом и обманчивом свете; если вы станете от них убегать,
ваш страх останется с вами; однако, если вы приблизитесь к ним как бы с
намерением их коснуться, вы обнаружите, что это не что иное, как воздух и
тени, и в дальнейшем будете чувствовать себя уверенней при такой встрече.

Полиандр. Итак, я хочу, следуя вашему внушению, вообразить себе эти
сомнения по возможности более сильными и со всем вниманием усомниться в
том, не грежу ли я всю свою жизнь и действительно ли все мыслимые мной идеи
могут войти в мой ум лишь через ворота чувств, не образуются ли они сами по
себе, как это бывает всякий раз, когда я сплю и когда хорошо знаю, что
глаза мои закрыты, уши заткнуты, короче говоря, когда ни одно из моих
чувств не участвует в их формировании. В результате я не только усомнюсь в
том, существуете ли вы на свете, есть ли Земля и Солнце, но вдобавок и в
том, есть ли у меня глаза, уши, тело и, более того, говорю ли я с вами,
обращаетесь ли вы ко мне - короче, я усомнюсь во всем...

Евдокс. Твое сравнение великолепно, ведь и я собирался подвести тебя только
к этому рубежу. Но сейчас пришло время, когда ты должен внимательно
отнестись к выводам, кои я хочу из этого сделать. Итак, ты заметил, что
имеешь основание для того, чтобы усомниться, подлинно ли знание всех вещей
приходит к тебе лишь при содействии чувств; но .можешь ли ты сомневаться в
своем сомнении и остаться неуверенным, сомневаешься ты или нет?

Полиандр. Признаюсь, то, что ты сказал, повергает меня в величайшее
изумление, и лишь небольшое количество сохранившегося у меня здравого
смысла позволяет мне уразуметь, что ты заставил меня, исполненного
замешательства, признать, что я не знаю ничего достоверного, но во всем
сомневаюсь и решительно ни в чем не уверен. Однако куда ты меня поведешь
дальше? Не вижу, какую пользу может принести такое полное (generalis)
изумление, а также каким образом подобного рода сомнение может на долгое
время служить для нас руководящим принципом. Ведь ты, напротив, поставил
своей целью освободить нас в этом собеседовании от сомнений и помочь нам
познать истины, которые, быть может, неведомы Эпистемону, хотя он человек
ученый.

Евдокс. Будь только внимателен ко мне, и я поведу тебя гораздо дальше, чем
ты предполагал. Ведь из этого полнейшего сомнения я решил, словно из
незыблемой исходной точки, вывести познание Бога, тебя самого и всех
существующих в мире вещей.

Полиандр. Вот уж поистине грандиозные обещания, лишь бы мы согласились с
твоими положениями. Итак, выполни обещанное, тогда мы со своей стороны не
останемся в долгу.

Евдокс. Итак, поскольку ты не можешь отрицать свои сомнения, но, наоборот,
явно сомневаешься, причем нас- только явно, что не можешь сомневаться в
своем сомнении, то истинно, что ты, сомневающийся, существуешь, причем сие
настолько истинно, что более ты в этом сомневаться не можешь.

Полиандр. Здесь я, во всяком случае, с тобой согласен, поскольку, если бы
меня не было, я не мог бы и сомневаться.

Евдокс. Итак, ты существуешь и знаешь, что существуешь, причем знаешь это,
потому что сомневаешься.

Полиандр. Да, все сказанное, несомненно, истинно.

Евдокс. Но дабы тебя не отпугнул мой замысел, давай продвигаться вперед
постепенно, и тогда ты поймешь, что, как я и говорил, ты преуспел в этом
более, чем предполагал раньше. Давай повторим наше рассуждение: ты
существуешь и знаешь, что существуешь, знаешь же ты это потому, что ты
уверен в своем сомнении; но кто же ты сам - ты, во всем сомневающийся, но
неспособный усомниться в самом себе?

Полиандр. Ответить на это нетрудно, и мне вполне понятно, почему ты от меня
скорее, чем от Эпистемона, ожидаешь удовлетворительных ответов: ведь ты
принял решение задавать лишь такие вопросы, ответить на которые очень
легко. Итак, я скажу, что я - человек.

Евдокс. Но ты невнимателен к тому, о чем я тебя спросил, и, хотя данный
тобой ответ кажется тебе очень простым, он запутает тебя в весьма сложных и
рискованных вопросах, стоит мне лишь немножко сделать на них упор. К
примеру, даже если бы я спросил у самого Эпистемона, что такое человек, и
он бы по примеру схоластов ответил мне, что человек - это разумное
животное, а потом, дабы разъяснить последние два термина, не менее
туманные, чем первый, провел бы нас по всем, как это именуют метафизики,
ступеням рассуждения, мы, несомненно, угодили бы в лабиринт, из которого
никогда не нашли бы выхода. Ведь из этого вопроса вырастают два новых:
во-первых, что такое животное, во-вторых, что такое разумное. И даже если
для объяснения, что такое "животное", он скажет, что это нечто живое и
чувствующее, а живое - это одушевленное тело, тело же - телесная
субстанция, ты убедишься, что вопросы сразу же разрастаются и множатся,
подобно ветвям генеалогического древа; в конце концов становится ясным, что
надо прекратить все эти дивные вопросы, вырождающиеся в пустую болтовню, не
способную ничего прояснить и оставляющую нас в состоянии дремучего
невежества.

Эпистемон. Но мне очень досадно, что ты так презираешь знаменитое древо
Порфирия ', неизменно вызывавшее восхищение всех образованных мужей.
Тягостна мне твоя попытка объяснить Полиандру, что он собой представляет,
иным способом, нежели тот, который столь давно принят во всех школах: ведь
там вплоть до самого последнего времени не сумели найти ни лучшего, ни
более удобного способа разъяснения того, что мы собой представляем, помимо
последовательного и наглядного изложения всех ступеней нашего целого, дабы
таким образом, путем восхождения и нисхождения по всем этим ступеням, мы
познали, что есть у нас общего с другими вещами, существующими в природе, и
чем мы от них отличаемся. А ведь это высший предел, коего может достичь
наше познание.

Евдокс. У меня нет намерения - и никогда не будет - порицать
распространенный в школах метод обучения: ведь я обязан ему тем немногим,
что я знаю, и именно опираясь на него я применил сомнение в качестве
способа познания всех тех вещей, коим меня там обучили. Таким образом, хотя
наставники мои не научили меня ничему достоверному, я тем не менее обязан
быть им признательным за то, что благодаря им поставил все под сомнение,
причем я сейчас более признателен им за сомнительность всего преподанного
мне ими, нежели за то, что их наука могла бы оказаться более
соответствующей разуму: ведь в последнем случае я, возможно, удовлетворился
бы той капелькой разума, которая бы в ней содержалась, и это сделало бы
меня достаточно небрежным в отношении более тщательного разыскания истины.
Итак, указание, данное мной Полиандру, имело целью не столько подчеркнуть
туманность и недостоверность его ответа, повергшего тебя в сомнение,
сколько призвать его в будущем более внимательно относиться к моим
вопросам. Я обращаю свою речь к нему и, дабы мы впредь не отклонялись от
нашего пути, повторно спрашиваю его, что представляет собой тот, кто
способен во всем сомневаться, но не может усомниться в самом себе.

Полиандр. Я было считал, что удовлетворил тебя, когда ответил, что я -
человек; однако сейчас я отлично понимаю, это не дал последовательной
аргументации. Я вижу, что мой ответ неудовлетворителен, да и мне самому, по
чести, сейчас он кажется недостаточным, особенно когда я понял из твоих
слов, в какие дебри неуверенности он может нас завести, если мы захотим его
усвоить и осветить. Ведь в том, что сказал Эпистемон, во всех этих
метафизических ступенях я чувствую очень большую неясность. Вот если, к
примеру, кто-то скажет, что тело - это телесная субстанция, но при этом не
укажет, что такое телесная субстанция, два этих слова - телесная субстанция
- отнюдь не умудрят нас более, чем одно слово - тело. То же самое будет,
если кто определит живое как одушевленное тело, не объяснив прежде, что
такое тело и одушевленное', это же относится и ко всем остальным
метафизическим ступеням: человек произносит слова, и даже как бы в
определенном порядке, но слова эти ничего не говорят. Ведь они не
обозначают ничего доступного восприятию и способного образовать в нашем
разуме ясную и отчетливую идею. Более того, когда я, чтобы ответить на твой
вопрос, сказал, что я - человек, я вовсе не имел в виду все эти
схоластические сущности, коих я не знал и о коих никогда ничего не
слыхивал; думаю, они существуют лишь в фантазии тех, кто их изобрел. Я же
говорил лишь о том, что мы видим, чего мы касаемся, что мы ощущаем и
испытываем в самих себе - одним словом, о том, что знает и самый простой
человек, и величайший на всей земле философ; конечно же я имел в виду некое
целое, состоящее из двух рук, двух ног, головы и всех прочих частей,
образующих то, что именуют человеческим телом, каковое, кроме того,
питается, двигается, ощущает и мыслит. Е в д о к с. Я уже и раньше понял по
твоему ответу, что ты неверно воспринял мой вопрос и в твоих словах
содержится более того, что я требую. Но я вовсе не собирался спрашивать
тебя обо всех этих вещах, причисленных тобой к тем, в существовании которых
ты не уверен,- о руках, ногах, голове и всех прочих частях, образующих
машину человеческого тела. Скажи же мне, что представляешь собой ты сам -
ты, который сомневаешься. Я хочу услышать лишь это, ибо помимо того ты не
можешь знать ничего достоверного.

Полиандр. Вот теперь я наверняка знаю, что ответ мой ошибочен и я забежал в
нем дальше, чем следует, поскольку недостаточно уловил твою мысль. Итак, в
дальнейшем мне надо быть осторожнее, и я восхищаюсь точностью твоего
метода, с помощью коего ты постепенно подводишь нас простыми и легкими
путями к познанию вещей, в отношении которых ты хочешь нас просветить.
Однако мы можем назвать допущенную мной ошибку счастливой, поскольку она
помогает мне довольно верно понять, что я - тот, который сомневается,-
вовсе не являюсь тем, что я именую своим телом. Более того, я вовсе не
знаю, обладаю ли я каким-то телом, ведь ты показал мне, что я могу в этом
сомневаться. Добавлю к этому, что я не могу полностью отрицать наличие у
меня тела. А между тем, пусть даже мы и примем все эти непреложные
допущения, это ничуть не помешает мне быть уверенным в своем существовании;
напротив, они укрепляют у меня веру в то, что я существую, но одновременно
не являюсь телом: ведь в противном случае, сомневаясь в своем теле, я
сомневался бы в самом себе - а это ведь невозможно, ибо я полностью
убежден, что я существую, причем убежден настолько, что ни в коей мере не
могу в этом сомневаться.

Евдокс. Ты говоришь изумительно и так великолепно изъясняешься, что и сам я
не мог бы изложить это лучше. Право, я вижу, что должен поручить тебя
твоему собственному усмотрению и заботиться лишь о том, чтобы вывести тебя
на правильный путь. И даже для раскрытия сложнейших истин - лишь бы мы были
на правильном пути - я полагаю необходимым отыскивать только то, что обычно
именуют здравым смыслом; а поскольку ты одарен им в должной мере, я получаю
в дальнейшем возможность, как и стремился, только указывать тебе путь, коим
ты должен следовать. Итак, извлеки собственными силами следствия из этого
первого принципа.

Полиандр. Принцип сей представляется весьма плодотворным и предлагает мне
сразу столько фактов, что для приведения их в порядок, считаю я, мне
предстоит немало потрудиться. Уже одно твое указание, кое ты только что
сделал мне, а именно чтобы я взвесил, что я семь - тот я, который
сомневается, и не смешивал этого с тем, что я некогда считал своим "я",
внесло такой свет в мои мысли и внезапно рассеяло столько тьмы, что при
свете этого факела я более отчетливо вижу то, что во мне скрыто, и больше
убеждаюсь, что моим "я" должно считаться нечто неосязаемое, хотя раньше я
был убежден, что мое . "я" - это тело. '

Евдокс. Такой взлет духа мне, конечно, весьма приятен, хотя Эпистемону,
быть может, он и не по душе: ведь пока ты его самого не освободишь от
заблуждения и не покажешь ему наглядно хотя бы часть фактов, вытекающих,
как ты сказал, из этого принципа, он всегда может полагать или по крайней
мере опасаться, как бы весь этот явившийся тебе свет не оказался подобным
блуждающим огонькам, кои, когда мы к ним приближаемся, внезапно гаснут и
исчезают, и ты не погрузился тотчас же в первозданную тьму, или, иначе
говоря, в прежнюю пучину невежества. В самом деле, ведь было бы чудом, если
бы ты, никогда не учившийся и не перелистывавший философских книг, столь
внезапно и почти без труда превратился в ученого. Поэтому я не удивлюсь,
если Эпистемон будет такого мнения.

Эпистемон. Признаюсь, я считаю это неким жаром души и рад тому, что
Полиандр, никогда не упражнявший свои мысли в великих истинах, коим учит
нас философия, так потрясен, что, взвесив только наименее значительную из
них, уже считает, что не сможет себя обуздать, если не выразит перед тобой
всю свою радость. Но те, кто, подобно мне2, долго утаптывали эту тропинку и
потратили немало светильного масла и труда на чтение и перечитывание
писаний древних авторов, а также на распутывание и разъяснение самых
замысловатых мыслей философов, не очень-то восхитятся таким душевным пылом
и оценят его не выше, чем пустые надежды некоторых людей, с порога
приветствующих науку: ведь такие люди, стоит им лишь дать в руки линейку и
циркуль и объяснить, что такое прямая и кривая линии, тотчас же начинают
мнить себя изобретателями квадратуры круга и удвоения куба. Однако мнение
пирронистов мы не раз опровергли, да и им самим их метод философствования
приносит столь незначительные плоды, что, пройдя весь свой жизненный путь,
они не могут избавиться от сомнений, введенных ими в философию, и потому
кажется, что все их старания были направлены на то, чтобы научиться
сомневаться. Таким образом,- не в обиду Полиандру будь сказано - я позволю
себе усомниться в том, что он сумеет извлечь из этого сомнения нечто
лучшее.

Евдокс. Да, я хорошо вижу, что, обращая свою речь к Полиандру, ты хочешь
меня пощадить; тем не менее ясно, что остроумие твое направлено против
меня. Однако пусть говорит один Полиандр, а уж потом мы увидим, кто из нас
будет смеяться последним.

Полиандр. Я охотно для тебя это сделаю; мало того, у меня есть основание
опасаться, как бы между вами не разгорелся спор, и, поскольку вы в него
чересчур углубитесь, я ничего не смогу в нем понять: ведь в этом случае я
лишусь того плода, который я намеревался сорвать, идя по своим первым
следам. Итак, я прошу Эпистемона позволить мне льстить себя этой надеждой,
по крайней мере пока Евдоксу будет угодно руководить мною на пути, на
который он сам меня поставил.

Евдокс. Ты уже правильно признал, когда рассматривал себя просто в качестве
чего-то сомневающегося, что ты - не тело и как таковой не находишь у себя
ни одной из частей, образующих машину человеческого тела,- ни рук, ни ног,
ни головы, а следовательно, также глаз, ушей и всех прочих органов,
содействующих ощущению; но посмотри, сможешь ли ты таким же образом
отбросить все остальные вещи, которые ты раньше указал при описании
понятия, некогда составленного тобою о человеке. Так, ты справедливо
заметил, что ошибка, которую ты допустил, преступив в своем ответе границы
моего вопроса, была счастливой: ведь благодаря ей ты легко можешь перейти к
познанию того, что ты собой представляешь, отстранив и отбросив все, что,
согласно твоему ясному восприятию, не имеет к тебе отношения, и приняв
только вещи, принадлежащие тебе с такой необходимостью, что в них ты с той
же степенью необходимости будешь уверен, а равным образом убежден в том,
что ты есть и ты сомневаешься.

Полиандр. Я тебе очень признателен за то, что ты возвращаешь меня на
правильный путь: ведь я уж и не знал, где нахожусь. До того я сказал, что я
- некое целое, составленное из рук, ног, головы и всех прочих частей,
образующих то, что именуют человеческим телом; кроме того, я хожу, питаюсь,
чувствую, мыслю. Далее, для непосредственного рассмотрения меня таким,
каким я себя знаю, раньше было необходимо отвлечься от всех этих частей,
или членов, образующих машину человеческого тела, или, иначе говоря, надо
было рассматривать себя без рук, ног, головы - одним словом, без тела. И в
самом деле, то, что во мне сомневается, не является тем, что мы именуем
нашим телом; таким образом, верно и то, что я, сомневающийся, не питаюсь и
не хожу: ведь без тела не может осуществляться ни то ни другое. Более того,
я не могу даже утверждать, что я, сомневающийся, способен чувствовать:
ведь, подобно тому как для ходьбы нужны ноги, так для зрения требуются
глаза, а для слуха - уши; но поскольку, не имея тела, я ничем этим не
обладаю, я, разумеется, не могу сказать, что именно я чувствую. Кроме того,
некогда я полагал, что чувствую во сне многие вещи, которых на самом деле я
не чувствовал; и поскольку среди них не было ничего настолько достоверного,
чтобы я не мог в этом усомниться, я решил, что не могу утверждать, будто я
- вещь чувствующая, т. е. видящая глазами и слышащая ушами; ведь таким
образом могло бы статься, что при отсутствии всего этого я тем не менее
считал бы, будто я чувствую.

Евдокс. Я должен укрепить тебя в таком мнении, но не уводя тебя с этой
стези, а, наоборот, придав тебе мужества и показав, как тщательно надо
взвесить, чего может достичь верно направляемый здравый смысл. В самом
деле, разве во всем том, что ты сказал, есть что-либо неточное, какое-то
незаконное умозаключение, неправильно выведенное из антецедентов? Все это
говорится и выводится без логических правил, без твердых формул
аргументации, с помощью одного лишь света разума и здравого смысла, который
бывает гораздо меньше подвержен ошибкам, когда он действует сам по себе,
нежели тогда, когда он боязливо стремится придерживаться тысячи
всевозможных правил, кои человеческое искусство и праздность изобрели
скорее для его порчи, чем ради его совершенства. Даже сам Эпистемон, как
видно, здесь с нами согласен: раз он ничего не говорит, он тем самым
показывает, что полностью одобряет сказанное тобою. Итак, Полиандр,
продолжай и покажи самому себе, как далеко может продвинуться здравый смысл
и вместе с тем какие следствия можно извлечь из нашего принципа.

Полиандр. Что ж, из всех атрибутов, какие я когда-то себе приписывал,
остается исследовать только один, а именно мышление; я понимаю, что только
оно таково, что не может быть от меня отделено. А посему если истинно, что
я сомневаюсь - ведь я не могу в этом сомневаться,- то равным образом
истинно и то, что я мыслю; да и чем иным может быть сомнение, как не неким
родом мышления? Несомненно, если бы я совершенно не мыслил, я не мог бы
знать, что я сомневаюсь и что я существую. Однако я семь и знаю, что
существую, а знаю я это, потому что сомневаюсь, или, иначе говоря, потому
что мыслю. И может даже случиться, что, если бы я хоть на миг перестал
мыслить, я бы полностью перестал быть. Итак, единственное, что я могу
теперь с достоверностью утверждать, не боясь никаких ошибок, поскольку я
уверен в своем бытии,- единственное, говорю я, чего я не могу от себя
отделить,- это то, что я - вещь мыслящая.

Евдокс. Что ты думаешь, Эпистемон, об этих словах Полиандра? Находишь ли ты
во всем его рассуждении что-то шаткое и противоречивое? Или ты не можешь
поверить, что человек необразованный и никогда не предававшийся ученым
занятиям столь точно рассуждает и ни в чем себе не противоречит? Отсюда,
если я могу судить, ты, несомненно, усмотришь, что, если кто умеет
правильно пользоваться своим сомнением, он способен извлечь из него
достовернейшие познания, даже более достоверные и полезные, чем все прочие,
кои мы обычно выстраиваем на основе известного принципа, гласящего, что
немыслимо, чтобы одна и та же вещь одновременно была и не была,- принципа,
к которому все в конечном счете сводится как к некоему основанию и центру.
Быть может, позднее я покажу тебе степень его полезности. Впрочем, дабы не
прерывать нить рассуждений Полиандра, давай не отклоняться от нашей темы;
посмотри, может быть, тебе есть что сказать или возразить.

Эпистемон. Поскольку ты вводишь меня в игру и даже подстрекаешь меня
показать, на что способна раздраженная логика, я сейчас тебе это покажу и
вдобавок воздвигну такие трудности и препятствия, что не только Полиандр,
но и ты сам едва ли сможешь из них выпутаться. Итак, не будем двигаться
дальше, но задержимся здесь и строго исследуем твои основания, принципы и
вытекающие из них следствия; я покажу, что нельзя с помощью истинной
логики, исходя из твоих собственных принципов, найти законную опору для
всего, что сказал Полиандр, или сделать из этого хоть какие-то выводы. Ты
говоришь, что ты существуешь и знаешь, что существуешь, а знаешь это
потому, что мыслишь и сомневаешься. Но познал ли ты, что это такое -
мыслить и сомневаться? И поскольку ты не хочешь допустить ничего, в чем ты
не уверен и чего не знаешь в совершенстве, как можешь ты быть уверен в
своем существовании, если исходишь из столь туманных, а следовательно, и
малодостоверных оснований? Следовало бы раньше преподать Полиандру, что
такое сомнение, мышление, существование, дабы его рассуждение получило
доказательную силу и дабы он понял самого себя, прежде чем предложит понять
его другим.

Полиандр. Но это выше моего разумения, поэтому я сдаюсь и предоставляю тебе
и Эпистемону распутать сей узел.

Евдокс. Я охотно возьму на себя эту часть беседы, но лишь при условии, что
ты станешь третейским судьей в нашем споре. Я ведь не смею надеяться на то,
что Эпистемон сочтет убедительными мои рассуждения. Кто, подобно ему, до
отказа набит всевозможными мнениями и заполонен сотнею предрассудков, с
большим трудом сумеет положиться лишь на естественный свет: ведь он уже
давно привык уступать авторитету, а не обращать слух к велениям
собственного разума. Он скорее спросит других и станет взвешивать мнения на
сей счет, высказанные древними, чем посоветуется сам с собой в этом
вопросе. Как с малых лет он подменял разум авторитетом своих наставников,
так ныне он выдает за разум свой собственный авторитет и требует от других,
чтобы они отдавали ему ту же дань, какую некогда отдавал своим учителям он
сам. Но право же, я буду удовлетворен и уверен, что с лихвой ответил на
возражения, которые представил тебе Эпистемон, если только ты согласишься с
тем, что я скажу, и тебя убедит в этом твой собственный разум.

Эпистемон. Я не настолько упрям и неподатлив на убеждение и не так досадую
на то, что мне удовлетворительно отвечают, как ты полагаешь; более того,
хотя у меня были все основания не доверять Полиандру, я хочу, чтобы он
решал наш спор как третейский судья; я даже обещаю, подобно тому как он
сдался тебе, признать себя побежденным. Однако он должен остерегаться
обмана, а также того чтобы не совершить ошибку, которую он вменяет в вину
другим, а именно: он не должен чересчур высоко ценить воспринятое им от
тебя мнение, в котором он даст себя убедить.

Евдокс. Несомненно, он был бы плохим советчиком самому себе, если бы
опирался на столь шаткий фундамент; по крайней мере клянусь, что он будет
этого остерегаться. Однако мы отклонились от столбового пути. Я, конечно,
согласен с тобой, Эпистемон, что, прежде чем мы полностью убедимся в
истинности умозаключения Я сомневаюсь, следовательно, я существую, или, что
то же самое, Я мыслю, следовательно, я существую, мы должны знать, что
такое сомнение, мышление и существование. Однако не воображай, что для
познания этих вещей необходимо насиловать свой ум в поисках ближайшего рода
и существенного видового отличия и что это станет для нас крестной мукой.
Такое занятие достойно того, кто желает выступать в роли классного
наставника или вести диспуты в школах; тот же, кто хочет исследовать вещи
сам, судя по тому, как он их воспринимает, не может обладать столь
ничтожным умом, чтобы не понять, внимательно исследуя вопрос, что такое
сомнение, мышление и существование; для этого у него достаточно разума, и
ему нет нужды выучивать все эти различения. Кроме того, желая определить
некоторые вещи, мы затемняем их смысл, ибо они сами по себе весьма просты и
ясны, и я утверждаю, что мы не можем таким образом познать их лучше, чем
через самих себя. Более того, быть может, к тем главным ошибкам, кои могут
быть допущены в науке, следует причислить и ту, которая происходит от
стремления определять вещи, доступные простому восприятию; те, кто эту
ошибку совершает, не могут отделить ясное от неясного и различить вещи,
требующие и заслуживающие определения, и вещи, превосходно познаваемые сами
по себе. Однако сомнение, мышление и существование могут быть причислены
именно к этим последним. Я не допускаю, чтобы существовали настолько тупые
люди, что им необходимо выучивать, что такое существование, прежде чем они
сумеют сделать вывод и станут утверждать, что они существуют. То же самое
относится к сомнению и мышлению. Добавлю к этому, что нельзя изучить эти
вещи иначе как на себе самом и убедиться в них помимо собственного своего
опыта, а также и того сознания, или внутреннего свидетельства, кое каждый
ощущает в себе, когда взвешивает в уме различные вещи. Подобно тому как
было бы пустым делом определять, что такое белизна, дабы сделать это
понятие доступным слепому, и достаточно лишь открыть глаза, для того чтобы
увидеть и узнать белое, точно так же для познания, что такое сомнение и
мышление, надо только усомниться или помыслить. Это и показывает нам все,
что мы можем об этом знать, и даже объясняет нам больше, чем самые точные
определения. Итак, верно, что Полиандр, прежде чем он сделает какие-то
выводы относительно этих вещей, должен их познать. Однако поскольку мы
избрали его третейским судьей, давай спросим его самого, было ли время,
когда он этих вещей не знал.

Полиандр. Признаюсь, я с огромным удовольствием выслушал ваш спор по поводу
вещи, которую я могу знать только от самого себя; при этом я не без радости
вижу, что по крайней мере в этом вопросе меня следует признать вашим
наставником, а вас - моими учениками. Итак, дабы вызволить вас обоих из
трудного положения и быстро разрешить ваше сомнение (ведь говорят же, что
быстро и неожиданно совершается то, что происходит вопреки ожиданию и
надежде), я могу утверждать как вполне достоверную вещь, что я никогда не
сомневался в том, что такое сомнение, хотя и начал это познавать или,
точнее, напрягать в этом направлении ум только тогда, когда Эпистемон
пожелал подвергнуть это сомнению. Едва ты указал на малую достоверность,
коей мы можем располагать в отношении бытия вещей, познание которых дается
нам посредством чувств, как я начал в этих вещах сомневаться, и этого было
вполне достаточно для того, чтобы доказать мне мое сомнение и его
достоверность; таким образом, я могу утверждать, что, как только я стал
сомневаться, я одновременно приступил к достоверному познанию. Но мое
сомнение и моя уверенность относятся не к одним и тем же объектам. Ведь
сомнение мое охватывало лишь вещи, находящиеся вне меня, уверенность же моя
относилась к моему сомнению и ко мне самому. Поэтому справедливы слова
Евдокса, сказавшего, что существуют объекты, с которыми мы не можем
познакомиться, не увидев их. Что же до сомнения и мышления, то для их
познания нам достаточно лишь самим усомниться или помыслить. То же самое
относится и к существованию: надо только знать, что подразумевается под
этим словом, ведь вместе с тем мы узнаем сущность этой вещи и то, насколько
она для нас познаваема. Но нет никакой необходимости давать здесь
определение, которое скорее затемнит значение вещи, чем его прояснит.

Эпистемон. Поскольку, Полиандр, ты удовлетворен, я также успокоюсь на этом
и не буду продолжать спор. Однако я не вижу, чтобы спустя два часа после
того, как мы сюда пришли и между собой рассуждаем, он сильно продвинулся
вперед. Ведь все познанное Полиандром с помощью столь велеречиво
возвещенного тобою метода заключается в том, что он сомневается, мыслит и
является мыслящей вещью. Просто поразительно! Сколько слов из-за столь
ничтожного достижения! Ведь это можно было выразить всего в четырех словах,
и мы бы все с этим согласились. Что до меня, то, доводись мне извести
столько времени и слов на столь незначительный результат, мне было бы очень
досадно. Наши учители сообщают нам гораздо больше сведений и гораздо больше
в себе уверены; их ничто не задерживает, они все берут на себя и по всем
вопросам принимают решения; ничто не отпугивает их от их положений, ничто
не вызывает у них удивления; если же что-нибудь сильно их удручает, их
вызволяет из всех этих затруднений любая двусмысленность или, наоборот,
различение. Будь уверен, что их метод всегда окажется предпочтительнее
вашего пути, который полон постоянных сомнений и опасений, как бы он не
оброс таким слоем мха, что при бесконечном нащупывании дороги ни к чему
ясному не приведет.

Евдокс. Я никогда никому не предписывал метода, коим следует пользоваться
при разыскании истины, но лишь предложил тот, которым пользуюсь я сам; если
его сочтут неправильным, его можно отбросить, если же решат, что он
правилен и полезен, пусть им пользуются другие - я оставляю полную свободу
выбора. И если кто-то теперь скажет, что метод этот не ведет к
значительному успеху, рассудить это дано только опыту; притом я уверен,
что, если ты и дальше уделишь мне внимание, ты сам согласишься со мною, что
мы не можем не быть осторожными при установлении наших принципов, но, коль
скоро они однажды утверждены, мы можем вывести из них дальнейшие следствия
легче, чем мы смели надеяться: ведь, я полагаю, что все ошибки, случающиеся
в науках, происходят единственно оттого, что с самого начала наши суждения
были слишком поспешны и при этом допускались туманные принципы,
относительно которых у нас не было ясных и отчетливых понятий. Что это
верно, показывают кое-какие успехи, достигнутые нами в науках, где имеются
достоверные и всем известные основоположения; и наоборот, в других науках,
где сохранились туманные и недостоверные принципы, те, кто искренне хотел
бы изъяснить свое мнение, должны были бы признаться, что, затратив очень
много времени и перелистав немалое число пухлых томов, они поняли, что
ничего не знают и ничему не научились. Итак, мой Эпистемон, не удивляйся
тому, что, желая вывести Полиандра на более верный путь, нежели тот,
который мне указали в школе, я стараюсь быть точным и аккуратным и не
принимать на веру то, в чем не уверен так же, как в своем собственном
существовании, мышлении и в том, что я - вещь мыслящая.

Эпистемон. Ты напоминаешь мне плясунов, постоянно возвращающихся на то
место, откуда они начали пляску: ты точно так же всегда возвращаешься к
своему принципу. Однако если ты будешь плясать так и дальше, ты не скоро
уйдешь вперед. И зачем нам без конца повторять истины, в которых мы можем
быть так же уверены, как в собственном существовании?

Евдокс. Ответить на твой вопрос не столь трудно, как ты полагаешь. Ведь все
истины взаимосвязаны, следуют одна из другой, и весь секрет заключается
только в том, чтобы начать с первичных и простейших, а уж потом шаг за
шагом переходить к самым отдаленным и наиболее сложным. В самом деле, кто
усомнится в том, что положение, установленное мною в качестве первичного,
есть главное из того, что мы можем познать на основе какого-либо метода?
Ведь твердо установлено, что мы не можем в нем сомневаться, хотя в то же
время мы сомневаемся в истинности всех без исключения вещей, существующих в
мире. Итак, поскольку мы уверены в правильности положенного начала, наши
старания должны быть направлены на то, чтобы не ошибиться и в дальнейшем; в
целом нам надлежит не допускать в качестве истины ничего из вещей,
вызывающих хоть малейшее сомнение. С этой целью, говорю я, необходимо дать
слово одному только Полиандру. Ведь он следует единственному наставнику -
здравому смыслу, и его суждение не искажено никакими ложными
предубеждениями, а потому он вряд ли в чем-нибудь ошибется, или по крайней
мере он заметит свою ошибку и без труда вернется на правильный путь. Итак,
послушаем его самого и позволим ему изложить вещи, кои, по его собственному
утверждению, он воспринял как содержание вашего основоположения.

Полиандр. В идее мыслящей вещи содержится столько всего, что объяснять это
можно целыми днями. Мы же сейчас обсуждаем лишь главное и то, что служит
образованию наиболее отчетливого понятия мыслящей вещи, а также тому, чтобы
не смешивать с этим вещи, не имеющие к данному понятию отношения. Под
мыслящей вещью я разумею:.