Версия для печати

   Илья Петрович Ильин.
   Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа
   Постструктурализм.Деконструктивизм.Постмодернизм


   Илья Петрович Ильин. Постмодернизм от истоков до конца столетия: эволюция научного мифа


Илья Ильин
ОТ ИСТОКОВ ДО КОНЦА СТОЛЕТИЯ
ЭВОЛЮЦИЯ НАУЧНОГО МИФА
ИЛЬИН Илья Петрович. ПОСТМОДЕРНИЗМ от истоков до конца столетия: эволюция
научного мифа.
Москва: Интрада. 1998.


 Новая книга Ильи Ильина продолжает его работу "Постструктурализм.
Деконструктивизм. Постмодернизм" (Интрада: 1996), составляя с ней
дилогию о постмодерне. Если в первой книге автор расматривает в
общих чертах концептуальный материал, послуживший основой по-
стмодернизма, то в новой работе углубленно-исторически исследован
сам постмодернизм в тридцатилетней перспективе своего существова-
ния. В новой книге на первый план выдвинуты психологические тео-
рии Жака Лакана и их восприятие теоретиками постмодерна, левый
деконструктивизм, английский постструктурализм, теории
"социального текста" и "культурной критики", феминизм,
"необарочность" современной культуры, новая театральная культура
(и, соответственно, театральность как свойство современного мира), а
также вопрос о "начале и конце" постмодерной эпохи -- проблема ее
исторических границ, ее исчерпанности и открываемых ею новых
перспектив.



Посвящается моей матери

Вместо предисловия: ХИМЕРА ПОСТМОДЕРНА

Существуют ли химеры? Наука не отводит им места даже
среди оживших чудовищ парка юрского периода -- но зато их
охотно могла бы приютить одна из тех фантазийных классифика-
ций, которые так любил разыскивать в архивах исторических
курьезов великий ироник двадцатого века Борхес, подрывавший,
как пишет Фуко, "устойчивость и надежность нашего тысячелет-
него опыта Тождественного и Иного" (41, с. 28). В такой клас-
сификации -- цитирую по ритуальной книге современной мысли,
"Словам и Вещам" Мишеля Фуко, -- Борхес ссылается на
"некую китайскую энциклопедию", где говорится, что "животные
подразделяются на: а) принадлежащих Императору, б) баль-
замированных, в) прирученных, г) молочных поросят, д) сирен,
е) сказочных, ж) бродячих собак, з) включенных в нашу класси-
фикацию, и) буйствующих, как в безумии, к) неисчислимых,
л) нарисованных очень тонкой кисточкой из верблюжьей шерсти,
м) и прочих, н) только что разбивших кувшин, о) издали кажу-
щихся мухами" (там же).
Именно в такой классификации химеры и могут обрести свое
достойное место, и не только как сказочные существа, подарен-
ные нам "буйным, как в безумии" воображением древних греков,
но и как вечно сопровождающие человека причудливые порожде-
ния его фантазии, где реальное и нереальное переплелись на-
столько тесно, что никакой скальпель аналитической мысли не
способен рассечь их на зерна неоспоримой мысли и плевелы до-
сужих вымыслов. Ибо так устроена человеческая мысль (хорошо
этo или дурно, вопрос иной: в рамках данной работы проблема
4 ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
повышенной сослагательности русского менталитета с его посто-
янным стремлением переоценивать реальность прошлого и на-
стоящего с точки зрения предположительного не рассматривает-
ся): любое явление неизбежно сопровождается длинным шлейфом
интерпретаций и окутано туманной аурой исторического коллек-
тивного бессознательного, укорененного в символико-
мифологизирующей природе человеческого сознания. И в этом
смысле химеры были, есть и, очевидно, будут всегда -- и не
только в виде ужасающих своей ненормальностью призраков,
"снов разума", косвенно напоминающих о вытесненных в бессоз-
нательное страхах дня, но и как феномены культуры и цивилиза-
ции, наглядные в своей настойчивой осязательности.
Химера сама по себе, конечно, плод фантазии, но ее скульп-
турное изображение вполне реально. История человечества, пол-
ная религиозных и просто завоевательных войн, к сожалению,
слишком хорошо знает, насколько реальны могут быть последст-
вия, казалось бы, совершенно химерических представлений о пра-
ве на господство в той или иной его форме. И все же без химер,
прочно укорененных в самом способе человеческого мышления,
человечество обходиться не может.
У древних греков "химайра" (ximaipa) была сначала всего
лишь козой, которая затем то ли по злобности характера, то ли от
нестерпимого зуда эллинского воображения превратилась в басно-
словное огнедышащее чудовище с головой льва, туловищем козы
и хвостом дракона. Гомер в мудрой своей простоте культурного
первопроходца описывал ее довольно незамысловато: "Лев голо-
вою, задом дракон и коза серединой" (Илиада, V, 181, перевод
Н. Гнедича). Поскольку под драконом греки понимали змею, то
позднейшие скульпторы превращали конец хвоста в голову змеи,
а на плечи громоздили рогатую голову козы. Самое же впечат-
ляющее описание Химеры дал Гесиод, описывая, как Ехидна,
забеременевшая от Тифона, "разрешилась ... изрыгающей пламя,
Мощной, большой, быстроногой Химерой с тремя головами:
Первою -- огненного льва, ужасного видом. Козьей -- другою,
а третьей -- могучего змея-дракона. Спереди лев, позади же
дракон, а коза в середине; Яркое, жгучее пламя все пасти ее из-
вергали" (Теогония, 319-324). Химера обитала в малоазиатской
Ликии, где и была убита народным героем Коринфа Беллеро-
фонтом. Будучи сестрой не менее примечательных созданий --
двуглавого пса Ортра, девятиголовой Лернейской Гидры и других
устрашающих существ, в основном ставших жертвами героических
деяний Геракла, -- Химера оказалась живучее их всех, живучее

ХИМЕРА ПОСТМОДЕРНА 5
даже и Лернейской Гидры, у который вместо отрубленной головы
вырастали две. Химера как существо, обладающее природой фан-
тазма, имеет, если верить Фрейду, своей основой не материаль-
ную, а психическую реальность, гипотетически принадлежащую
так называемой "первофантазии" -- явлению, выходящему за
рамки индивидуального опыта и наследуемого генетически. Как
писал Фрейд в "Толковании сновидений", "сталкиваясь с бес-
сознательными желаниями в их наиболее четком и истинном вы-
ражении, мы вынуждены будем утверждать, что психическая
реальность -- это особая форма существования, которую нельзя
смешивать с материальной реальностью" (34, с. 552).
Об одной из таких химер я и хотел бы, без какой-либо пре-
тензии на лавры первооткрывателя, поговорить в этой книге. Имя
ее -- постмодернизм. Химеричность постмодерна обусловлена
тем, что в нем, как в сновидении, сосуществует несоединимое:
бессознательное стремление, пусть и в парадоксальной форме, к
целостному и мировоззренчески-эстетическому постижению жиз-
ни, -- и ясное сознание изначальной фрагментарности, принци-
пиально несинтезируемой раздробленности человеческого опыта
конца XX столетия. Противоречивость современной жизни тако-
ва, что не укладывается ни в какие умопостигаемые рамки и по-
неволе порождает, при попытках своего теоретического толкова-
ния, не менее фантасмагорические, чем она сама, объяснительные
концепции. Едва ли не самой влиятельной из таких концеп-
ций-химер и является постмодернизм. Родившись вначале как
феномен искусства и осознав себя сперва как литературное тече-
ние, постмодернизм затем был отождествлен с одним из стили-
стических направлений архитектуры второй половины века, и уже
на рубеже 70-х -- 80-х годов стал восприниматься как наиболее
адекватное духу времени выражение и интеллектуального, и эмо-
ционального восприятия эпохи.
Сходство постмодерна с его греческим прототипом, пожалуй,
нагляднее всего просматривается в его литературной практике,
ибо типовое произведение постмодернизма всегда по своей сути
представляет собой высмеивание, варьирующееся от снисходи-
тельной иронии до желчного трагифарса, трех одинаково непри-
емлемых для него форм эстетического опыта: модернизма, реа-
лизма и массовой культуры; подобно древней химере, постмодерн
грозно рьхчит на растиражированные шаблоны высокого модер-
низма, бодает идею реалистического мимесиса и своим ядовитым
хвостом злобно жалит жанровые штампы развлекательного чтива
и Других форм индустрии развлечений.
6 ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
Возникнув как рефлексия на новые явления в сфере искусст-
ва, постмодернизм постепенно превратился в специфическую фи-
лософию культурного сознания современности и в поисках теоре-
тической основы обратился к концепциям постструктурализма.
Становление и развитие постмодернизма с 70-х годов до его со-
временного состояния и составляет предмет настоящей книги. В
этом плане она является продолжением моего предыдущего ис-
следования " Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодер-
низм" (М.: Интрада. 1996), если не просто вторым его томом. В
новой книге я рассматриваю именно постмодернизм в тридцати-
летней перспективе его существования, а весь тот концептуальный
материал, который послужил для него основой (в том числе пост-
структурализм и деконструктивизм), рассматривается не как в
себе самоценный, что имело место в первой книге, а с точки зре-
ния его влияния на облик постмодерна. Это привело и к измене-
нию общей концептуальной канвы книги: на первый план выдви-
нуты проблема хронологии постмодерна, психологические теории
Жака Лакана и их восприятие теоретиками постмодерна, феноме-
ны левого деконструктивизма, английского постструктурализма,
феминизма, "необарокко", театральной культуры (и, соответст-
венно, "театральности" современной культуры как ее отличитель-
ного свойства).
Первый раздел во многом носит вводный характер: в нем
дается краткая характеристика основных общетеоретических ком-
понентов и этапов вызревания постмодерна в рамках методологи-
ческих предпосылок постструктурализма.
Во втором разделе рассматривается один из самых спорных
вопросов истории постмодернизма -- вопрос о размежевании его
постструктуралистской основы со структурализмом, осложненный
тем, что, несмотря на весь негативный пафос по отношению к
своему предшественнику, постмодернизм обязан ему не только
происхождением, но и многими общими методологическими уста-
новками.
С третьего раздела начинается вторая глава книги, где гово-
рится об усвоении и переосмыслении постмодернизмом различных
версий деконструктивистской практики. Открывается вторая глава
анализом концепций Жака Лакана и их восприятия постмодерной
мыслью. Лакановская концепция языкового сознания оформилась
впоследствии в самый, пожалуй, характерный постулат постмо-
дернистской теории -- в постулат о нарративности, повествова-
тельности человеческого сознания -- одну из самых модных, если
не навязчивых фантасциентем современной культурологии.
ХИМЕРА ПОСТМОДЕРНА 7
Четвертый и пятый разделы посвящены американскому ле-
вому деконструктивизму, английскому постструктурализму и фе-
минизму. Первые два в значительной степени предопределяли
теоретические пристрастия 80-х годов в сфере гуманитарных на-
ук; что же касается феминизма, то он по-прежнему остается од-
ним из наиболее влиятельных факторов интеллектуальной жизни
современного западного общества и как крупномасштабное явле-
ние социально-культурного порядка выходит далеко за пределы
своих постструктуралистских и постмодернистских аспектов. В
целом эти главы заполняют ту лакуну предыдущей книги, где об
этих направлениях было лишь только заявлено (27, с. 195-197).
В трех разделах последней главы я пытаюсь охарактеризо-
вать облик постмодерной культуры так, как она существовала в
течение последнего десятилетия и существует на настоящий мо-
мент; я рассматриваю ее в ракурсах, которые представляются мне
наиболее значимыми: речь пойдет о ее двусмысленных отношени-
ях отталкивания-притяжения с массовой культурой и о тех ее осо-
бых чертах, которые охватываются понятиями "необарокко" и
"театральность ".
Культурное сознание любой эпохи, принимаемое большинст-
вом современников как нечто само собой разумеющееся, тем не
менее никогда не дается им в виде абсолютно ясной для них са-
мих и непротиворечивой системы идей. Но вряд ли оно дается в
полной ясности и тем, кто усомнился в его очевидности, -- фило-
софам и культурологам, "критикам" собственной современности:
пытаясь объяснить механизмы функционирования современного
им культурного бессознательного, они лишь дополняют новыми
красками миф своей эпохи -- ту совокупность представлений,
которая кажется очевидной, но не дает прояснить свои основы.
Так, руками ученых, эпоха создает миф собственного самообъяс-
нения -- и чем призрачнее, химеричнее эпоха, тем фантастичнее
этот миф. Едва ли не самому причудливому из таких научных
мифов, за тридцать лет существования уже не раз удивлявшему
капризами своей эволюционной траектории, и посвящена данная
работа.
ГЛАВА I. РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ


"Он приходит сверху". Пауль Клее
К ВОПРОСУ ОБ ИСТОКАХ

В настоящем исследовании предпринята попытка проследить
процесс возникновения того странного смешения литературы, кри-
тики и философии, которое столь характерно для
"постмодернистской чувствительности" конца XX в., когда писа-
тели на страницах своих произведений рассуждают о теории его
возникновения, а теоретики литературы и философы утверждают,
что только беллетристическими, художественными средствами
способны достичь своих специфически научных целей. Собствен-
но, главным и основным предметом исследования и является этот
феномен проникновения во все сферы гуманитарной мысли (и
даже научно-естественной) от философии и психологии до науч-
но-критической деятельности чисто художественного способа
мышления, когда любой научный анализ начинает оформляться по
законам художественного творчества, как "нарратив", т. е. рас-
сказ со всеми его свойствами и признаками беллетризированного
повествования.
Как и в предыдущей книге, здесь обосновывается существо-
вание единого комплекса представлений -- постмодернизма, де-
конструктивизма и постструктурализма. Этот комплекс представ-
ляет собой влиятельное интердисциплинарное по своему характеру
идейное течение в современной культурной жизни Запада, про-
явившееся в различных сферах Гуманитарного знания и связанное
определенным единством философских и общетеоретических
предпосылок и методологии анализа. Теоретической основой
этого комплекса являются концепции, разработанные главным
образом в рамках французского постструктурализма такими его
представителями, как Ж. Лакан, Ж. Деррида, М. Фуко,
М.-Ф. Лиотар и др. Привлечение постструктуралистами для де-
монстрации своих положений и постулатов прежде всего литера-
турного материала обусловило значительную популярность их
10
ГЛАВА I
идей среди литературоведов и породило феномен деконструкти-
визма, который в узком смысле этого термина является теорией
литературы и специфической практикой анализа художественных
произведений, основанных на общетеоретических концепциях
постструктурализма.



Национальные различия в терминологии
Однако, несмотря на почти тридцатилетнее существование
постструктурализма и двадцатилетнее -- деконструктивизма,
в современной западной специ-
альной литературе наблюдается существенный разнобой в содер-
жательной характеристике этих терминов, которые очень часто
употребляются как синонимы. Так, в США, где деконструкти-
визм впервые оформился как особая школа в литературоведении,
резко противопоставившая себя остальным литератур-
но-критическим направлениям (в лице так называемой Йельской
школы деконструктивизма), большинство исследователей предпо-
читают применять термин "деконструктивизм", даже когда речь
идет о явно общетеоретических постструктуралистских предпо-
сылках литературоведческих деконструктивистских концепций. В
Великобритании, наоборот, сторонники этой новой теоретической
парадигмы за редким исключением называют себя постструктура-
листами, а в ФРГ иногда употребляют термин "неострук-
турализм".
Тем не менее основания для отождествления постструктура-
лизма и деконструктивизма вполне реальны, поскольку
"герменевтический" и "левый" американский деконструктивизм
по своим общеметодологическим ориентациям гораздо ближе
постструктуралистским установкам и постоянно выходит за пре-
делы чисто литературоведческой проблематики.
Несколько позднее, на рубеже 70 -- 80-х годов, выявились
общемировоззренченские и методологические параллели, а затем и
генетическое родство также и между постструктурализмом и по-
стмодернизмом. Оформившись первоначально как теория искус-
ства и литературы, пытавшаяся освоить опыт различных неоа-
вангардистских течений за весь период после второй мировой
войны и свести их к единому идейно-эстетическому знаменателю,
постмодернизм со второй половины 80-х годов стал осмысляться
как явление, тождественное постструктурализму (или, по крайней
мере, как наиболее адекватно описываемое теориями постструкту-
рализма), вплоть до того, что в новейших исследованиях
М. Сарупа, С. Сулейман, В. Вельша и др. (261, 271, 246)
11
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
постструктурализм и постмодернизм характеризуются практически
как синонимические понятия.



Постмодернизм как межнациональный синтез
Необходимо различать пост-
модернизм как художественное
течение в литературе (а также
других видах искусства) и по-
стмодернизм как теоретическую
рефлексию на это явление, т. е.
как специфическую искусствоведческую методологию, позволяю-
щую говорить о существовании особой критической школы или
направления и в этом смысле отождествляемую с постструктура-
лизмом. Постмодернистская критика только тогда и обрела свое
место среди других ныне существующих школ, когда вышла за
пределы выявления и фиксации специфических признаков литера-
турного направления постмодернизма и стала применять вырабо-
танную ей методику разбора и оценки постмодернистских текстов
к художественным произведениям самых различных эпох.
Вся история этого влиятельного комплекса представлений
(постструктурализма, деконструктивизма, постмодернизма) свиде-
тельствует о том, что он является результатом активного творче-
ского взаимодействия различных культурных традиций. Так, пе-
реработанное во французском структурализме теоретическое на-
следие русского формализма, пражского структурализма и новей-
ших по тем временам достижений структурной лингвистики и
семиотики было затем переосмыслено в постструктуралистской
доктрине в середине 60-х -- начале 70-х годов в работах
Ж. Дерриды, М. Фуко, Р. Барта, Ю. Кристевой, Ж. Делеза,
Ф. Гваттари и Р. Жирара. Возникновение постструктурализма
как определенного комплекса идей и представлений мировоззрен-
ческого порядка, а затем и соответствующих ему теорий искусства
и литературы было связано с кризисом структурализма и актив-
ной критикой феноменологических и формалистических концеп-
ций. К тому же времени относится и появление во Франции пер-
вых опытов по деконструктивистской критике, самым примеча-
тельным из которых явился "S/Z" (1970) Ролана Барта (11).
Если первоначально постструктурализм рассматривался как
чисто французское явление, поскольку для обоснования своей
сущности и специфики опирался почти исключительно на матери-
ал французской национальной культуры, то к концу 70-х годов
он превратился в факт общемирового (в рамках всей западной
культуры) значения, породив феномен американского деконструк-
12
ГЛАВА I
тивизма, укорененного прежде всего в своеобразии национальных
традиций духовно-эстетической жизни США.
В свою очередь, происходивший в США и Западной Евро-
пе, но уже в сфере деконструктивистских представлений, пере-
смотр практически всего западного послевоенного искусства (и
определение его как искусства постмодернизма) был осмыслен
прежде всего во Франции в работах Ж.-Ф. Лиотара и лишь по-
сле этого получил окончательное оформление в трудах американ-
ских исследователей И. Хассана и М. Заварзаде. На основе
обобщений этих ученых и произошло становление специфической
философии постмодернизма, исходящей из убеждения в существо-
вании единого постструктуралистско-постмодернистского комплек-
са представлений и установок (в трудах В. Вельша,
Ж. Бодрийара, Ф. Джеймсона и др.).
Это было вызвано также и тем обстоятельством, что, офор-
мившись первоначально в русле постструктуралистских идей, этот
комплекс стал развиваться в сторону осознания себя как филосо-
фии постмодернизма. Тем самым он существенно расширил как
сферу своего применения, так и воздействия. Дело в том, что
философский постмодернизм стал сразу претендовать как на роль
общей теории современного искусства в целом, так и наиболее
адекватной концепции особой постмодернистской чувствительно-
сти как специфического постмодернистского менталитета. В ре-
зультате постмодернизм начал осмысляться как выражение духа
времени во всех сферах человеческой деятельности: искусстве,
социологии, науке, экономике, политике и пр.
Хотя все ученые, как активно пропагандирующие этот ком-
плекс, так и просто захваченные его влиянием, используют более
или менее единый понятийный аппарат и аналитический инстру-
ментарий вплоть до того, что не всегда можно с достаточной сте-
пенью логического обоснования провести линию разграничения
между, например, постструктуралистом и деконструктивистом, с
одной стороны, или деконструктивистом и постмодернистом -- с
другой, тем не менее внутри общего постструктуралист-
ско-постмодернистского комплекса существуют отдельные течения
или группы критиков с ярко выраженными идей-
но-теоретическими и эстетическими ориентациями, существенно
отличающимися друг от друга. Наличие подобного рода разногла-
сий и позволяет в большинстве случаев выделять как собственно
постструктуралистов, деконструктивистов, постмодернистов, так и
отдельные школы или направления, например, явственно обозна-
чившиеся внутри американского деконструктивизма.
15
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
Как уже отмечалось, общетеоретические предпосылки основ-
ных представлений этого комплекса были заложены в концепциях
постструктурализма. Постструктурализм, если рассматривать его
в целом, выступил как широкое идейное течение западной гума-
нитарной мысли, оказывающее в последнюю треть века сильней-
шее влияние на гуманитарное сознание Западной Европы и
США. Свое название он получил потому, что пришел на смену
структурализму как целостной системе представлений и явился
своеобразной его самокритикой, а также в определенной мере
естественным продолжением и развитием изначально присущих
ему тенденций. Постструктурализм характеризуется прежде всего
негативным пафосом по отношению ко всяким позитивным знани-
ям, к любым попыткам рационального обоснования феноменов
действительности, и в первую
очередь культуры.



Универсализм как "маска догматизма"
Так, например, постструкту-
ралисты рассматривают концеп-
цию "универсализма", т. е. лю-
бую объяснительную схему или
обобщающую теорию, претендующую на логическое обоснование
закономерностей мира действительности, как "маску догматизма",
называя деятельность подобного рода проявлением "метафизики",
которая служит главным предметом их инвектив и под которой
они понимают принципы причинности, идентичности, истины и т.
д. Столь же отрицательно они относятся к идее роста или про-
гресса в области научных знаний, а также к проблеме социаль-
но-исторического развития. Более того, сам принцип рациональ-
ности постструктуралисты считают проявлением "империализма
рассудка", якобы ограничивающего спонтанность работы мысли и
воображения, и черпают свое вдохновение в бессознательном.
Отсюда и проистекает то явление, которое исследователи пост-
структурализма называют "болезненно патологической заворо-
женностью" (morbid fascination, по выражению М. Сарупа)
(261, с. 97) его представителей иррационализмом, неприятием
концепции целостности и пристрастием ко всему нестабильному,
противоречивому, фрагментарному и случайному.
Таким образом, постструктурализм проявляется прежде всего
как утверждение принципа методологического сомнения по отно-
шению ко всем позитивным истинам, установкам и убеждениям,
существовавшим и существующим в западном обществе и приме-
няющимся для его легитимации, т. е. самооправдания и узакони-
вания. В самом общем плане доктрина постструктурализма --
14
ГЛАВА I
это выражение философского релятивизма и скептицизма,
"эпистемологического сомнениям, являющегося по своей сути тео-
ретической реакцией на позитивистские представления о природе
человеческого знания.



Критика метафизического дискурса и критика языка
Выявляя во всех формах ду-
ховной деятельности человека
признаки "скрытой, но вездесу-
щей" (cachee mais omnipresente)
метафизики, постструктуралисты
выступают прежде всего как
критики "метафизического дис-
курса". На этом основании со-
временные западные классификаторы философских направлений
относят постструктурализм к общему течению "критики языка"
(la critique du langage), в котором соединяются традиции, веду-
щие свою родословную от Г. Фреге (Л. Витгенштейн,
Р. Карнап, Дж. Остин, У. В. О. Куайн), с одной стороны, и от
Ф. Ницше и М. Хайдеггера (М. Фуко, Ж. Деррида) -- с
другой. Если классическая философия в основном занималась
проблемой познания, т. е. отношениями между мышлением и ве-
щественным миром, то практически вся западная новейшая фило-
софия переживает своеобразный "поворот к языку" (a linguistic
turn), поставив в центр внимания проблему языка, и поэтому
вопросы познания и смысла приобретают у них чисто языковой
характер. В результате и критика метафизики принимает форму
критики ее дискурса или дискур-
сивных практик, как у Фуко.



Знание как продукт
Так, для Фуко знание не
может быть нейтральным или
объективным, поскольку всегда
является продуктом властных
отношений. Вслед за Фуко постструктуралисты видят в совре-
менном обществе прежде всего борьбу за "власть интерпретации"
различных идеологических систем. При этом "господствующие
идеологии", завладевая индустрией культуры, иными словами,
средствами массовой информации, навязывают индивидам свой
язык, т. е., по представлениям постструктуралистов, отождеств-
ляющих мышление с языком, навязывают сам образ мышления,
отвечающий потребностям этих идеологий. Тем самым господ-
ствующие идеологии якобы существенно ограничивают способ-
ность индивидуумов осознавать свой жизненный опыт, свое мате-
риальное бытие. Современная индустрия культуры, утверждают
15
Р0ЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
постструктуралисты, отказывая индивиду в адекватном средстве
для организации его собственного жизненного опыта, тем самым
лишает его необходимого языка для понимания (в терминах пост-
структуралистов -- "интерпретации") как самого себя, так и ок-
ружающего мира.
Таким образом, язык рассматривается не просто как средст-
во познания, но и как инструмент социальной коммуникации,
манипулирование которым господствующей идеологией касается
не только языка наук (так называемых научных дискурсов каж-
дой дисциплины), но главным образом проявляется в "деградации
языка" повседневности, служа признаком извращения человече-
ских отношений, симптомом "отношений господства и подавле-
ния". При этом ведущие представители постструктурализма
(такие, как Деррида и Фуко), продолжая традиции Франкфурт-
ской школы Kulturkritik, воспринимают критику языка как кри-
тику культуры и цивилизации.



Привлекательность постструктурализма
Причины, по которым об-
щефилософские идеи постструк-
турализма оказались столь при-
влекательными для современного
литературоведения, обусловлены
рядом факторов. Во-первых, все основные представители пост-
структурализма (Ж. Деррида, Ж. Делез, Ф. Гваттари, М. Фуко,
Ж. Лакан, Р. Барт, Ю. Кристева), что, кстати, очень характер-
но вообще для теоретической мысли конца XX в., активно ис-
пользуют художественную литературу для доказательства и де-
монстрации своих гипотез и выводов. В этом отношении пост-
структурализм, о чем уже говорилось выше, находится в общем
русле той тенденции научного мышления современности, для ко-
торого изящная словесность стала испытательным полигоном для
разного рода концепций философского, культурологического, со-
циологического и даже научно-естественного характера.
Во-вторых, сама специфика научного мышления, заостренного на
языковых проблемах и апеллирующего не к языку логического и
строго формализованного понятийного аппарата, а к языку интуи-
тивно-метафорических, поэтически многозначных понятий, вызы-
вала повышенный интерес к проблематике литератур-
но-художественного свойства. И, наконец, в-третьих, при таком
подходе литературоведение, со своей стороны, перестает быть
только наукой о литературе и превращается в своеобразный спо-
соб современного философствования.
16
ГЛАВА I
В связи с этим резко изменились роль и функция литерату-
роведения как науки. С одной стороны, оно начало терять свою
специфику, традиционный набор признаков и параметров, харак-
терных лишь только для него как строго специализированной
дисциплины тем и объектов исследования, а также привычный
понятийный аппарат и аналитический инструментарий. Литерату-
роведение стало размываться, превращаться в интердисциплинар-
ную науку без четко сформулированного и определенного предме-
та изучения.
Разумеется, речь не идет обо всем современном западном
литературоведении, а лишь о наиболее характерных тенденциях
его теоретического обоснования. И еще одно немаловажное заме-
чание. Уход в философское теоретизирование гораздо характернее
для французских философов-литературоведов, нежели для их за-
океанских коллег. Но даже и у последних практически любой
анализ художественного произведения volens nolens, как правило,
имеет тенденцию превращаться в философские рассуждения о
познаваемости (вернее, о непознаваемости) мира, о специфиче-
ской природе языка и ненадежности знания, получаемого с его
помощью. Фактически основные теоретики деконструктивизма
(например, П. де Ман, Г. Блум, X. Миллер) не столько анали-
зируют художественные тексты, сколько стремятся выявить их
скрытый алогизм, обусловленный риторической природой языка.
Да к тому же не следует забывать, что деконструктивизм не при-
знает существования отдельного текста как такового, его привер-
женцы вообще изучают не тексты, а "интертекстуальность".
Разумеется, приоритет общетеоретических интересов у осно-
воположников постструктурализма и деконструктивизма не ис-
ключает наличия примерных, образцовых анализов отдельных
текстов, моделирующих основные принципы "нового подхода" к
произведению, как у первопроходцев этого течения, так и прежде
всего у большой массы критиков, захваченных этим движением и
составляющих, условно говоря, его нижний эшелон. Как уже от-
мечалось, даже и эти анализы во многом сохраняют абстракт-
но-теоретический характер, хотя справедливости ради необходимо
сказать, что это больше является достоянием скорее французских,
нежели американских критиков, у которых гораздо заметнее пре-
обладание практических интересов к скрупулезному словес-
но-текстуальному анализу в духе традиций "тщательного прочте-
ния" "новой критики".
17
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ



Четыре направления критики структурализма
В философско-методологи-
ческом плане теория постструк-
турализма развивалась как кри-
тика структурализма, которая
велась по четырем основным направлениям:
проблемам структурности, знаковости, коммуни
кативности и целостности субъекта.
Следует отметить, что критика концепции целостного субъекта
была осуществлена в значительной мере уже в рамках структура-
лизма и в теории постструктурализма получила лишь свое оконча-
тельное завершение.
Если попытаться осмыслить, каков же был общий итог
столь, казалось бы, разных подходов и предлагаемых схем и тео-
рий Ж. Дерриды, Ю. Кристевой и Р. Барта с семиотической
точки зрения, то постструктуралистская подоплека обнаружится
прежде всего в разрушении традиционной структуры знака. В
первую очередь эти попытки были направлены на размывание
замкнутости, внутренней закрытости знака (знаменитое понятие
cloture, вокруг которого развернулись споры в конце 60-х --
начале 70-х годов) по отношению к другим знакам, способности
означающего прямо, непосредственно и полно репрезентировать,
представлять обозначаемое им явление.



"Знакоборчество"; "скользящее означающее" Лакана
Прежде всего была пред-
принята попытка дезавуалироватъ
традиционную структуру знака,
-- то, что Р. Барт по аналогии с
иконоборчеством назвал "знако-
борчеством" (58, с. 271). Пер-
вым против соссюровской кон-
цепции знака выступил в 50-х годах Ж. Лакан, отождествив
бессознательное со структурой языка, и заявил, что "работа сно-
видений следует законам означающего" (206, с. 116). Он утвер-
ждал, что означающее и означаемое образуют отдельные ряды,
"изначально разделенные барьером, сопротивляющимся обозначе-
нию" (207, с. 149). Тем самым Лакан фактически раскрепостил
означающее, освободив его от зависимости от означаемого, и ввел
в употребление понятие "скользящего", или "плавающего озна-
чающего".
18
ГЛАВА I



Критика "трансцендентального означаемого" у Дерриды
Но, собственно, наиболее
авторитетное среди постструкту-
ралистов теоретическое обоснова-
ние этой критики традиционной
концепции знака дал Ж. Дерри-
да. Он предпринял попытку оп-
ровергнуть эпистемологическое
обоснование, на котором покоил
ся классический структурализм, а именно невозможность разде-
ления означаемого ряда от ряда означающего в функционирова-
нии знака. Детально разработанная аргументация Дерриды на-
правлена не столько на выявление ненадежности любого способа
знакового обозначения, сколько на то, что обозначается, -- на
мир вещей и законы, им управляющие. С точки зрения француз-
ского ученого, все эти законы, якобы отражающие лишь желание
человека во всем увидеть некую "Истину", на самом деле не что
иное, как "Трансцендентальное Означаемое" -- порождение
"западной логоцентрической традиции", стремящейся во всем
найти порядок и смысл, во всем отыскать первопричину (или, как
чаще выражается Деррида, навязать смысл и упорядоченность
всему, на что направлена мысль человека).
В частности, вся восходящая к гуманистам традиция работы
с текстом выглядит в глазах Дерриды как порочная практика
насильственного овладения текстом, рассмотрения его как некой
замкнутой в себе ценности, практика, вызванная ностальгией по
утерянным первоисточникам и жаждой обретения истинного
смысла. Понять текст для них означало "овладеть" им,
"присвоить" его, подчинив его смысловым стереотипам, господ-
ствовавшим в их сознании.



Центр как "феноменологический голос"
Здесь на первый план вы-
ходит вторая важная сторона
деятельности Дерриды -- его
критика самого принципа
"структурности структуры", в
основе которого и лежит понятие
"центра" структуры как некоего организующего ее начала, --
того, что управляет структурой, организует ее, в то время, как
оно само избегает структурности. Для Дерриды этот центр -- не
объективное свойство структуры, а фикция, постулированная на-
блюдателем, результат его "силы желания" или "ницшеанской
воли к власти"; в конкретном же случае толкования текста --
следствие навязывания ему читателем собственного смысла.
19
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
В некоторых своих работах Деррида рассматривает этот "центр"
как "сознание", "cogito", или "феноменологический голос". Само
интерпретирующее "я" вместе с тем понимается им как своеоб-
разный текст, составленный из культурных систем и норм своего
времени1.
Эта критика структуры -- самая показательная сторона док-
тонны постструктурализма. Наиболее последовательно она прово-
дилась в теориях деконструкции Дерриды и его американских
последователей, "текстуальной продуктивности" Ю. Кристевой,
"шизофренического дискурса" и "ризомы" Ж. Делеза и
Ф. Гваттари, "текстового анализа" Р. Барта и т. д. В том же
направлении развивалась мысль и второго после Дерриды по сво-
ему влиянию теоретика постструктурализма М. Фуко. В значи-
тельной степени он явился продолжателем той "разоблачительной
критики", начатой еще теоретиками Франкфуртской школы
Т. В. Адорно, М. Хоркхаймером и В. Беньямином, главная цель
которой -- критика всех феноменов общественного сознания как
сознания буржуазного -- состояла в том, чтобы выявить сущно-
стный, хотя и неявный иррационализм претендующих на безус-
ловную рациональность философских построений и доказательств
здравого смысла, лежащих в основе легитимации -- самооправ-
дания западной культуры по-
следних столетий.



"Историческое бессознательное" Фуко
Так, основная цель исследо-
ваний Фуко -- выявление
"исторического бессознательного"
различных эпох начиная с Воз-
рождения и по XX в. включительно. Исходя из концепций язы-
кового характера мышления и сводя деятельность людей к
"дискурсивным практикам", Фуко постулирует для каждой кон-
кретной исторической эпохи существование специфической эпи-
стемы -- "проблемного поля", достигнутого к данному времени
уровня культурного знания, образующегося из дискурсов различ-
ных научных дисциплин.
При всей разнородности этих дискурсов, обусловленной спе-
цифическими задачами разных форм познания, в своей совокуп-
ности они образуют, по утверждению Фуко, более или менее
единую систему знаний -- эпистему. В свою очередь, она реали-
зуется в речевой практике современников как строго определен-
ный языковой код -- свод предписаний и запретов. Эта языко-
____________________________
1Более подробно о теориях Ж. Дерриды см.: Ильин И. П. Постструктура-
лизм. Деконструктивиэм. Постмодернизм. -- М.:Интрада. 1996. С. 10-50.
20
ГЛАВА I
вая норма якобы бессознательно предопределяет языковое пове-
дение, а следовательно, и мышление отдельных индивидов.
Господству этого культурного бессознательного Фуко проти-
вопоставляет деятельность "социально отверженных": безумцев,
больных, преступников и, естественно, в первую очередь, худож-
ников и мыслителей. С этим связана и мечта Фуко об идеальном
интеллектуале, который, являясь аутсайдером по отношению к
современной ему эпистеме, осуществляет ее деконструкцию, ука-
зывая на слабые места -- на изъяны общепринятой аргумента-
ции, призванной укрепить власть господствующих авторитетов и
традиций.
Самым существенным в учении Фуко, как об этом свиде-
тельствует практика постструктурализма, явилось его положение о
необходимости критики "логики власти и господства" во всех ее
проявлениях. Именно это является наиболее привлекательным
тезисом его доктрины, превратившимся в своего рода негативный
императив, затронувший сознание широких кругов современной
западной интеллигенции. При этом дисперсность, дискретность,
противоречивость, повсеместность и обязательность проявления
власти в понимании Фуко придают ей налет мистической ауры,
не всегда уловимой и осознаваемой, но тем не менее активно дей-
ствующей надличной силы.
Разработанная Фуко методика анализа общественного соз-
нания, концепция "децентрированного субъекта", трактовка
"воли-к-знанию" как "воли-к-власти", интерес к маргинальным
явлениям цивилизации, иррационалистическое толкование истори-
ческого прогресса -- все это было взято на вооружение левыми
деконструктивистами и постмо-
дернистами 2.



Сознание как текст
Рассматривая мир только
через призму его осознания, т. е.
исключительно как идеологиче-
ский феномен культуры и, даже более узко, как феномен пись-
менной культуры, постструктуралисты готовы уподобить самосоз-
нание личности некой сумме текстов в той массе текстов различ-
ного характера, которая, по их мнению, и составляет мир культу-
ры. Поскольку, как не устает повторять Деррида, "ничего не
существует вне текста", то и любой индивид в таком случае не-
избежно находится внутри текста, т. е. в рамках определенного
исторического сознания, что якобы и определяет границы интер-
__________________________________
2Более подробно о Фуко -- там же, с. 51-94.
21
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
претативного своеволия критика. Весь мир в конечном счете вос-
принимается Дерридой как бесконечный, безграничный текст.
Панъязыковая и пантекстуальная позиция постструктурали-
стов, редуцирующих сознание человека до письменного текста, а
заодно и рассматривающих как текст (или интертекст) литерату-
ру, культуру, общество и историю, обуславливала их постоянную
критику суверенной субъективности личности и порождала много-
численные концепции о "смерти субъекта", через которого
"говорит язык" (М. Фуко), "смерти автора" (Р. Барт), а в ко-
нечном счете и "смерти читателя" с его "текстом-сознанием",
растворенном в всеобщем интертексте культурной традиции.
Практические аспекты критики теории художественной ком-
муникации более детально были разработаны в концепциях де-
конструктивистов и постмодернистов, их критика коммуникатив-
ности в основном сводилась к выявлению трудности или просто
невозможности адекватно понять и интерпретировать текст. Есте-
ственно, что предметом их анализов становились в первую оче-
редь произведения тех поэтов и писателей (Рембо, Лотреамон,
Роб-Грийе, Джойс), у которых смысловая неясность, двусмыс-
ленность, многозначность интерпретации выступали на передний
план. С этим связано и ключевое для деконструктивизма понятие
смысловой "неразрешимости" как одного из принципов организа-
ции текста, введенное Дерридой.
Постструктурализм в целом можно определить как общеме-
тодологическую основу, на базе которой деконструктависты и
постмодернисты выстраивали свои концепции, отличающиеся фак-
тически лишь сменой исследовательских приоритетов, иными
идейно-эстетическими ориентациями и более практическим харак-
тером анализа, нацеленного прежде всего на изучение литерату-
ры.



Постмодернизм как маргинализм
В определенном смысле и
постструктурализм, и постмодер-
низм могут быть охарактеризова-
ны как проявления феномена
маргинализма -- специфического
фактора именно модернистско-современного модуса мышления,
скорее даже самоощущения, творческой интеллигенции XX в.
Здесь очень важно в каждом конкретном историческом случае
суметь по возможности правильно оценить удельный вес этого
явления в общей системе координат своего времени. Ибо если
понимать под маргинальностью лишь только философский аспект
проблемы ("общее название ряда направлений, развивающихся
22
ГЛАВА I
вне и в противовес доминирующим в ту или иную эпоху правилам
рациональности, представленным в господствующей философской
традиции, часто антисоциальных или асоциальных") (37, с. 170),
то она существовала всегда в истории человечества. Так, Рыклин
в качестве одного из первых маргиналистов в философии называ-
ет Антисфена -- основателя кинизма.
Однако меня интересует не столько собственно философская
традиция маргинальности, сколько та позиция нравственного про-
теста и неприятия окружающего мира, та позиция всеобщей кон-
тестации, которая стала отличительной чертой именно модернист-
ского художника, в свою очередь получившая специфическую
трактовку в постмодернизме. Начиная с постструктурализма
маргинальность превратилась в уже осознанную и теоретическую
рефлексию, приобретя статус центральной идеи -- выразительни-
цы духа своего времени. Причем следует иметь в виду, что мар-
гинализм как сознательная установка на периферийность по от-
ношению к обществу в целом, в том числе и к его морали, всегда
порождала пристальный интерес и к "пограничной нравственно-
сти". Феномен де Сада был заново переосмыслен в структурали-
стской и постструктуралистской мысли, получив своеобразное
теоретическое оправдание. Проблема, разумеется, не исчерпыва-
ется лишь имморализмом, ее суть в том, что Томас Манн устами
Сетгембрини определил как placet experiri -- жажду экспери-
мента, искус любопытства и познания, часто любой ценой и в
любой ранее считавшейся запретной, табуированной области.
Постструктуралистско-деконструктивистский комплекс пред-
ставлений в основном сложился на пересечении взаимодействий
французской и англо-американской (вернее, наверно, было бы
сказать, англоязычной) литературоведческой мысли, чем в значи-
тельной степени и определяется выбор имен тех его представите-
лей, концепции которых анализируются в данной работе. Постмо-
дернизм с самого начала был гораздо более интернациональным
по своей природе явлением, в нем сразу о себе заявили и гол-
ландские, и немецкие исследователи и теоретики.
Говоря о постструктурализме и деконструктивизме в целом,
мы вынуждены отметить один парадоксальный факт: хотя и сам
постструктурализм, и первые версии деконструктивистского при-
менения его концепций для нужд критики возникли на француз-
ской почве, тем не менее именно в США и частично Англии
была разработана та относительно доступная модель критического
анализа, которая и сделала деконструктивизм самым модным и
влиятельным критическим направлением в течение последних два-
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
25
дцати лет. Разумеется, необходимо сразу оговориться, что то, что
можно было бы назвать "литературоведческим постструктурализ-
мом" -- как наиболее обобщенным названием для всех его де-
конструктивистских изводов, -- никогда не исчерпывал собой
всего разнообразия направлений и школ в современной западной
критике. Можно, конечно, спорить, в какой мере он олицетворял
собой господствующую тенденцию в гуманитарной науке Запада.
Тем не менее есть все основания утверждать, что как раз в об-
ласти теории его концепции оказывали и, судя по всему, продол-
жают оказывать наиболее сильное воздействие.
Многосторонность и разнообразие анализируемых в работе
проблем с неизбежными экскурсами в самые различные области
знания делает проблематичной саму возможность дать хоть в
какой-то степени детальный обзор критической литературы, вы-
шедшей в России по данному кругу вопросов. Для этого надо
было просто написать еще одну книгу. К тому же в данной рабо-
те сознательно не затрагивается весь тот огромный пласт публи-
цистики, появившийся в основном в виде журнальных публикаций
последних лет, по проблеме постмодернизма, поскольку, как пра-
вило, в нем обсуждается так или иначе вопрос о русском постмо-
дернизме, что выходит за пределы тематики нашего исследования.
Если говорить о западных ученых, на труды которых мне
постоянно приходится ссылаться, то и они сами в той же мере
являлись предметом анализа, как и критикуемые ими теоретики.
В определенном свете вся моя работа является своеобразной
"критикой в третьей степени" -- т. е. критикой критики критиче-
ских концепций -- да простят мне снисходительные читатели эту
невольную тавтологию. И мне трудно выделить кого-нибудь из
них, кто бы мог мне послужить, как рассказчику "Божественной
комедии", надежным Вергилием в нисходящих кругах постструк-
туралистской бездны. Более подробные сведения о литературе по
рассматриваемым проблемам можно получить в прилагаемой биб-
лиографии.
ПOCTCTPУKTУPAЛИЗМ ПРОТИВ СТРУКТУРАЛИЗМА

Очень часто при анализе постструктуралистского течения
приходится сталкиваться с дилеммой: что относить к "чистому",
"подлинному", "истинному" постструктурализму, а что к тому,
что лишь только отмечено его влиянием. Можно, разумеется,
ограничиться исследованием трудов тех ученых, принадлежность
которых к данному течению ни у кого не вызывает сомнения, но
тогда общая картина окажется явно неполной. Мы не поймем
самой природы его притягательности для исследователей самого
разного толка, а тем самым и того рационального зерна, что в
нем содержится, ибо, рассматривая его изолированно, в самом
себе, мы невольно сосредоточимся на том, что прежде всего бро-
сается в глаза: на его парадоксальности, его явном противоречии
законам здравого смысла, и он предстанет перед нами как нагро-
мождение нелепостей, произвольных экстраполяций, необъясни-
мого нигилизма по отношению ко всей культурной традиции, на
которой воспитано гуманистическое сознание многих представите-
лей человечества.
Поместив же постструктурализм в культурный контекст эпо-
хи, мы сразу увидим неслучайность его появления и определен-
ную закономерность его влияния. Но для этого необходимо при-
влечь для анализа значительно больший контингент ученых, чем
казалось бы необходимым на первый взгляд. Многие тенденции
постструктуралистского подхода к самым разным явлениям жизни
и современности, пожалуй, отличаются лишь только более заост-
ренной и парадоксальной формой выражения тех умонастроений и
эмоциональных реакций, которые проявляются в концепциях, ра-
ботах, высказываниях самых широких слоев философской интел-
25
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
лигенции Запада. Естественно, не следует рассматривать пост-
структурализм и сферу интеллектуальной деятельности, находя-
щуюся под его большим или меньшим влиянием, как единствен-
ное течение всей современной западной гуманитарной мысли, но
тот факт, что его идеи оказались близкими очень многим, не вы-
зывает сомнения.



Сохранение структурализма в постструктурализме
Одним из наиболее сложных
вопросов, связанных с общей
проблематикой постструктура-
лизма, является вопрос о его
хронологии. Трудность здесь
заключается прежде всего в том.
что постструктурализм вырос из структурализма, во многом со-
хранил его понятийный аппарат и значительную часть общего
комплекса мировоззренческих представлений. Разумеется, в пост-
структурализме этот комплекс претерпел существенные измене-
ния, да к тому же и сам постструктурализм как таковой сформи-
ровался как критика основных структуралистских положений.
Более подробно об этом ниже. Постепенное вызревание пост-
структурализма в недрах структурализма и объясняет тот факт,
что его ведущие теоретики (М. Фуко, Ж. Лакан, Р. Барт) в
начале своей деятельности выступали как сторонники структура-
листской парадигмы и лишь позднее перешли на позиции пост-
структурализма, а иногда и просто их какие-то отдельные поло-
жения были с течением времени переосмыслены как основопола-
гающие для постструктуралистской доктрины. В первую очередь
это касается Фуко: вначале он воспринимался как образцовый
структуралист, потом -- как эталон постструктуралистского мыс-
лителя. В результате все его раннее творчество было подвергнуто
кардинальной ревизии, последовательно стремившейся отыскать в
раннем Фуко предпостструктуралистские интенции, и надо ска-
зать, не без успеха.



Постструктурализм как современный тип знания
Все это вносило немало су-
мятицы в умы сторонних наблю-
дателей, к тому же постструкту-
рализм никогда не был система-
тизированной научной дисципли-
ной: обоснование мировоззренче-
ского хаоса, теоретическая аннигиляция целостной личности, по-
следовательная установка на принцип языковых игр и глобальный
релятивизм в самом своем зародыше несли внутреннюю противо-
речивость. И хаос эмоционального нигилизма не мог не повлечь
26
ГЛАВА I
за собой хаос теоретический. В этом специфика постструктура -
лизма как современного типа знания: он существует не как набор
определенных истин, а как проблемное поле -- диалогически
напряженное полемическое пространство, где в состоянии вечного
соперничества разнородные концепции оспаривают друг у друга
право на роль наиболее авторитетной системы аргументации, не
вычленяясь при этом в независимое целое, но обретая свое значе-
ние в непрекращающейся взаимной контестации.
Это. если можно так сказать, спорные истины, осознающие
эту свою оспоримость и поэтому всегда нуждающиеся в самооп-
равдании. И структурализм -- в общей парадигме постструкту-
ралистских представлений -- всегда был ее неотъемлемым эле-
ментом. хотя его роль и значение ощутимо менялись в процессе
становления постструктурализма. Последний же всегда существо-
вал как критика структурализма, и без предмета своих инвектив
он вряд ли смог обрести свой modus vivendi, ибо и в своих
контраргументах против структурализма он во многом зависел от
системы доказательств, выработанных своим предшественником.
Более того, сама доктрина постструктурализма постоянно под-
вергает себя саморевизии, переоценке и переосмыслению, заново
интерпретируя структуралистские концепции в постструктуралист-
ском духе. Наиболее показательным в этом отношении может
служить пример Фуко, о чем
говорилось выше.



Сосуществование структурализма и постструктурализма...
Сложность разграничения
этих течений заключается еще и
в том, что возникновение пост-
структурализма отнюдь не озна-
чало исчезновения структурализ-
ма как такового. Помимо множества переходных случаев, когда
довольно трудно разграничить, где, собственно, кончается струк-
турализм и начинается уже постструктурализм, сам структурализм
в своих более или менее традиционных формах продолжал свое
шествие по Европе еще до середины 70-х годов, а его качествен-
ные изменения, приведшие к явной смене парадигмы, даже до
начала 80-х годов многими теоретиками по инерции продолжали
восприниматься как естественное развитие его основных постула-
тов, как вполне закономерные результаты его внутренней эволю-
ции, а не как решительный разрыв с предшествующей традицией.
И лишь только образование в США деконструктивизма, фор-
мально завершившегося изданием "Йельского манифеста" в
27
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
1979 г., послужило решительным импульсом к переосмыслению
создавшегося положения.



... в трактовке Каллера...
Тем не менее взаимоотно-
шения структурализма с пост-
структурализмом оказались на-
столько запутанными, что факти-
чески лишь только в начале 80-х годов общая картина стала не-
сколько проясняться. Даже в общем такой известный специалист
по теории и истории критики, как Джонатан Каллер, выпустив-
ший в 1975 г. одно из самых популярных в англоязычном мире
vademecum по ознакомлению с основами структурализма
"Структуралистская поэтика" (89), лишь только в работе 1983 г.
"О деконструктивизме" (87) признал существование постструк-
турализма как влиятельнейшего течения в современной критике,
посвятив при этом немало страниц спорным вопросам периодиза-
ции постструктурализма и времени его окончательного размеже-
вания со структурализмом.
При определенной спорности и противоречивости его общей
позиции, обусловленной вынужденной оглядкой на свои прошлые
высказывания, в его аргументации немало здравого смысла, осо-
бенно в той ее части, где говорится об эволюции будущих теоре-
тиков постструктурализма, о сохранении в их позиции структура-
листских представлений, о значительном количестве промежуточ-
ных, переходных концепций, которые крайне трудно безоговороч-
но отнести к какому -либо направлению. Во всяком случае опре-
деленная доля истины есть в его утверждении, что "тщательный
анализ критики, сконцентрировавшей свое внимание на различии
между структурализмом и постструктурализмом, привел бы к
заключению, что структурализм, как правило, более похож на
постструктурализм, нежели многие постструктуралисты друг на
друга", и что "различие между структурализмом и постструкту-
рализмом крайне ненадежно" (87, с. 30). Это всего лишь доля
истины, и полностью с Каллером трудно согласиться: реальная
картина как структурализма, так и постструктурализма отнюдь не
такова, какой бы ему хотелось ее видеть.
Каллер при этом поднимает очень интересный вопрос о
постструктуралистской интерпретации творчества и концепций тех
теоретиков и мыслителей, которые традиционно считались отцами
структурализма и создателями не только его общепризнанных
основ, но и его общего облика, с которым он вошел в историю.
Мне, однако, представляется, что позиция Каллера в данном от-
ношении не бесспорна и уязвима. "Меняются времена и мы с
28
ГЛАВА I
ними", -- гласит латинская пословица, и вряд ли стоит рассмат-
ривать и оценивать какое-либо явление вне контекста его истори-
ческой эволюции. Разумеется, преемственность между структура-
лизмом и постструктурализмом несомненна, но этот факт не дол-
жен заслонять собой той неоспоримой истины, что постструктура-
лизм подверг кардинальному переосмыслению многие постулаты
структурализма, а некоторые из них самым решительным образом
отверг.



... у Лакана и Барта...
С этим связан и тот весьма
любопытный и буквально на ка-
ждом шагу встречающийся факт,
когда одного и того же исследо-
вателя разные теоретики постструктурализма либо безоговорочно
включают в число его основателей, либо столь же категорично из
этого числа исключают. Так обстоит, например, дело с Лаканом.
Терри Иглтон и Винсент Лейч относят его к ряду основных
постструктуралистских мыслителей, в то время как Джозуэ Ха-
рари предпринял немало усилий, чтобы доказать обратное. Самый
показательный случай -- переосмысление теории Лакана о пла-
вающем означающем. Хотя структуралисты активно ею пользова-
лись против реалистического мимесиса, только постструктурали-
сты сделали из нее окончательный вывод, заявив о полном раз-
рыве между означающим и означаемым, между знаком и озна-
чаемым им явлением. Другой пример: Деррида одним из первых
указал на различие между ранним и поздним Фуко; возможно,
он и преувеличил эту разницу, на то, что она существует, никто
не подвергает сомнению. Барт действительно, как справедливо
отмечает Каллер, сочетает в "S/Z", работе 1970 г., структурали-
стский и постструктуралистский подходы, но это не отменяет того
факта, что данное произведение Барта явилось поворотным в его
эволюции к постструктурализму. Следы структурализма, разуме-
ется, ощутимы в "S/Z", но суммирующий, конечный вывод, ос-
тающийся в представлении читателя после прочтения этой книги,
вне всякого сомнения свидетельствует о ее явно постструктурали-
стском характере.



... у Леви-Стросса.
Еще один характерный при-
мер. В свое время Н. Автоно-
мова совершенно справедливо
отметила еще в отношении Ле-
ви-Стросса "естественность" сопоставления "его концепции с
концепцией "третьего позитивизма" и философов-аналитиков, для
которых вопрос о роли и месте языка в логической структуре
29
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
знания и соответственно в обосновании познания посредством
языка был вопросом первостепенной важности" (4, с. 126). Хотя
здесь она рассматривает проблему еще со структуралистской точ-
ки зрения, поскольку говорит о "роли структуры языка в обосно-
вании познания" (там же, с. 126 -- 127), последнее, т. е. роль
структуры, далеко не столь актуально для "постструк-
туралистской программы", но сама сугубо языковая трактовка
познания, общая для философов-аналитиков, структуралистов и
постструктуралистов (другое дело, что постструктуралисты отка-
зались как от структуры, так и от постулата личности), была ею
отмечена абсолютно точно.
В этом плане заслуживает особого внимания то место в ее
работе, где она весьма убедительно наметила общий контур эво-
люции взглядов Леви-Стросса от правоверно-структуралистской
позиции к тенденции, которую в свете позднейшего развития
постструктурализма нельзя назвать иначе как предпостструктура-
листской: "Мы уже видели, как рационалистический (или даже,
говоря словами Леви-Стросса, "сверхрационалистический") пафос
его концепции уступает место сфере этического, как поначалу
безоговорочное доверие к лингвистической методологии сменяется
в более поздних его работах символикой музыкальных форм (в
качестве концептуальной аналогии для этнологического исследо-
вания), как направленность на построение моста между природ-
ным и культурным сосуществует в его концепции с проектом рас-
творения человека в природе, в совокупности химических и физи-
ческих взаимодействий и т. д. и т. п." (4, с. 141).
Можно полностью согласиться и с тезисом Автономовой, что
в творчестве Леви-Стросса было два этапа реабилитации
"структуры социальности и структур сознания первобытных ди-
карей" (там же, с. 142), и если на первом этапе ему удалось
"доказать полноправное своеобразие первобытного образа жизни
и мышления" (там же), то на втором, где он попытался обнару-
жить общечеловеческое, всеобщее измерение современной евро-
пейской и первобытной цивилизации, он встретился с трудностя-
ми, не разрешимыми в рамках своей собственной, т. е. структур-
ной, методологии.
В своей известной работе о французском структурализме
1977 г. "Философские проблемы структурного анализа в гумани-
тарных науках (4) Н. С. Автономова отмечает выявившуюся к
рубежу 60-70-х годов "отчетливую противоречивость" позиций
"традиционного структурализма" и "новой тенденции" в лице
Дерриды, Барта, Фуко и Лакана: "На первый взгляд, рассмот-
30
ГЛАВА 1
рение концепций Деррида наряду с другими концепциями иссле-
дователей-структуралистов кажется не вполне оправданным, по-
скольку Жак Деррида относится к структурализму достаточно
критично, усматривая в его "логоцентрической" направленности
отчетливые следы западноевропейской метафизики" (там же,
с. 159). И добавляет при этом: "Ни Барт, ни тем более Фуко
или Лакан не соглашаются признать себя структуралистами; по-
жалуй. один Леви-Стросс открыто называет себя так, не боясь
теперь уже несколько "старомодной" привязанности к идеалам
естественнонаучной и лингвистической строгости" (там же). И
тем не менее вопреки, казалось бы, столь очевидному размежева-
нию она приходит к заключению: "Однако есть основания услов-
но называть, скажем, Фуко структуралистом второго поколения
(после Леви-Стросса), а Жака Дерриду -- теоретиком третьего
поколения" (4, с. 159).



Постструктурализм -- законный сын структурализма
И в принципе здесь нет ни-
чего удивительного, поскольку,
как уже не раз отмечалось, пост-
структурализм является законным
сыном структурализма, так как
вырос из него в результате дол-
гого процесса постепенного трансформирования, видоизменяя ис-
ходные постулаты своего предка, и его недаром определяют как
"постструктурализм". В каком-то смысле структурализм латентно
содержал в себе предпосылки постструктурализма, которые нахо-
дились в нем в скрытой или зародышевой форме и проявились
открыто лишь тогда, когда стали явственно ощущаться ограни-
ченность возможностей структуралистской доктрины, истощение
ее теоретического потенциала.
Разумеется, на эту проблему можно посмотреть и с другой
стороны: многое из того, что раньше приписывалось структура-
лизму в качестве его неотъемлемой, составной части, с течением
времени подверглось решительной переоценке и начало рассмат-
риваться как нечто ему совершенно противоположное и несвойст-
венное, но так всегда бывает в истории развития науки, когда на
смену одной научной парадигме приходит другая.
Не могу в связи с этим умолчать и о своей собственной по-
зиции в этом вопросе. В моей кандидатской диссертации
"Теоретические итоги эволюции "новой критики" от американ-
ского "неогуманизма" до французского структурализма" (1979)
(31) я тоже рассматривал новые тенденции, проявившиеся в дея-
тельности группы "Тель кель", как естественный результат раз-
31
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
вития структурализма. И хотя в главе о творчестве
Ю. Кристевой писал о "кризисе структуралистской доктрины"
(там же, с. 155) и попытался. более или менее подробно объяс-
нить, в чем этот кризис заключался, отмечал во введении, что
некоторые современные критики относят Ж. Дерриду,
Ж. Делеза, Р. Жирара и Ю. Кристеву к постструктуралистам,
тем не менее для меня по-прежнему эти новые тенденции пред-
ставляли собой тогда еще "крайний случай в общей картине раз-
вития западного структурализма" (там же, с. 194). Понадобилось
время, чтобы осознать качественное отличие постструктурализма
от структурализма.



Нарратология в структуралистской и постструктуралистской трактовке
На примере разработок,
проводившихся в области нарра-
тологии, пожалуй, лучше всего
прояснить процесс превращения
структурализма в постструктура-
лизм. Если понимать нарратоло-
гию как описание процесса ком-
муникации исключительно внутри
художественного текста, то здесь по преимуществу господствуют
представления, не выходящие за пределы собственно структура-
листской парадигмы. Как только возникают проблемы, касаю-
щиеся взаимоотношения текста с автором и читателем, при не-
пременном условии интенсивно интертекстуализованного понима-
ния природы человеческого сознания, то речь уже идет о пост-
структуралистской перспективе. Здесь очень важно именно по-
следнее условие, потому что без интертекстуализации сознания
можно говорить лишь о рецептивно-эстетическом подходе.
Как явствует из вышеизложенного, малейшее изменение ак-
цента, или, как принято говорить в терминах постструктурализма,
точки отсчета, системы координат, легко может привести к клас-
сификационному заблуждению. Имея дело с современными на-
правлениями зарубежной критики, постоянно сталкиваешься с
определенным набором понятий и представлений, общих для са-
мых разных школ и направлений. В этом смысле они действи-
тельно близки друг другу, и разграничение между ними можно
провести лишь по тому, что в них выдвигается на первый план, а
также по общей совокупности признаков, которая в ином вариан-
те, в другом сочетании становится иной для другого критического
течения.
32
ГЛАВА I



Вызревание постструктурализма: у Кристевой...
История становления пост-
структурализма в этом плане
весьма показательна, так как
отмечена длительным периодом
постепенного вызревания в не-
драх структурализма. Типичный
пример -- теории Ж. Женетта и Ж. Рикарду. То же самое
можно сказать и о Ю. Кристевой, которая еще в "Тексте рома-
на" (1970) в основном оставалась в пределах структурализма, в
то время как в "Семанализе" (1969) уже явно просматриваются
типично постструктуралистские предпосылки, получившие свое
окончательное оформление (в том варианте постструктурализма,
который создавала Кристева) в "Революции поэтического языка"
(1974). И дело здесь не в том, что "Текст романа" был создан
раньше, чем окончательная редакция "Семанализа", и лишь толь-
ко позже вышел в свет. Суть проблемы в том, что структурали-
стские и постструктуралистские представления сосуществовали
одновременно в ее научной парадигме, плавно перерастая из од-
них в другие, не проявляясь в форме резкого качественного скач-
ка. Это вообще характерно для французской модели формирова-
ния постструктурализма, где практически все структуралисты со
временем осознали, что они постепенно перешли на позиции пост-
структурализма. Такова была эволюция М. Фуко, Р. Барта,
Ж. Женетта, той же Ю. Кристевой, Ц. Тодорова.



... и у Греймаса.
Даже если мы обратимся к
А.-Ж. Греймасу, то и у него,
казалось бы, изначально чуждого
основной тенденции постструктурализма к дезавуированию самого
понятия структуры, при тщательном анализе и уже, разумеется, с
позиции того опыта, что дает нам временная дистанция, можно
обнаружить несомненные признаки размывания структуры, ее
деструктивного демонтажа. Очень противоречивой была позиция
Греймаса и в отношении к прин-
ципу бинаризма.



Критика бинаризма у Греймаса и Дерриды
Несмотря на то, что именно
на нем основана вся его гранди-
озная схема "мира смысла" как
"мира культуры", он был одним
из первых, кто начал работу по созданию логического аппарата
опосредствования смысловой взаимоисключительности членов
оппозиции, конечным результатом которой, вне зависимости от
33
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
его начальных интенций, явилось снятие этой бинарной несовмес-
тимости. Иными словами, и у Греймаса можно выявить тот же
ход развития изначально присущих структурализму тенденций,
которым шел и Деррида, решавший ту же проблему, но уже с
помощью "принципа дополнительности".
Разумеется, это нисколько не снимает вопроса о кардиналь-
ных различиях, существующих между этими учеными. Нам здесь
было важно наметить лишь самую общую перспективу перехода
одного состояния в другое (в данном случае всего лишь по двум
признакам: по отношению к концепциям структуры и бинаризма,
что далеко не исчерпывает даже минимально необходимый набор
параметров, только вся совокупность которых и дает основания
говорить о наличии феномена постструктурализма, а не о некото-
рых, пусть и весьма существенных, его предпосылках). Тем не
менее на этом было важно остановиться, учитывая то значение,
которое имела теория бинаризма для общеструктуралистских
представлений. Бинаризм -- это концепция, согласно которой все
отношения между любыми феноменами сводимы к бинарным
структурам, т. е. к модели, в основе которой лежит наличие или
отсутстаие какого-либо признака, иными словами, различия. По-
этому теоретическое размывание самого принципа различия ост-
рием своей критики было направлено против понятия структуры.
Примечательно, что у Греймаса этот процесс теоретического
размывания принципа различия шел в определенной мере латент-
но, возможно, и скрытно от него самого, и выявить его можно
было лишь с помощью скрупулезного анализа. Главное же, что
он не привел к тому решительному опровержению исходных по-
стулатов, каким был отмечен путь Дерриды. С определенной до-
лей колебания между уверенностью и гипотетичностью можно
было бы наметить и другие постструктуралистские тенденции его
учения, наиболее явственно проявившиеся, на мой взгляд, в трак-
товке двух положений: личности индивида и теории познания.
Однако самым примечательным фактором в научном наследии
Греймаса (конечно, с точки зрения наших поисков постструктура-
листских тенденций в структурализме) явилась его трактовка раз-
личия.



Дискредитация принципа различия
Разумеется, никто из пост-
структуралистов не отрицает су-
ществования различий, диффе-
ренцированных признаков ни с
философской, ни с практической
точки зрения, и суть проблемы заключается как раз в том, что
34
ГЛАВА 1
все их теории представляют собой попытки лишить различие как
элемент общеструктуралистской доктрины его жесткой системной
обусловленности, как и вообще характера системной последова-
тельности. Иными словами, в ходе фронтальной атаки на струк-
туры и структурализм выдвигались различные концепции, имев-
шие своей целью научную дискредитацию как структурализма в
целом, так и его отдельных элементов. В процессе этой ревизии
структурализма кардинальному переосмыслению подверглась и
идея различия, т. е. отличительного признака.
В этом отношении, пожалуй, можно согласиться с Вельшем,
когда он называет постструктурализм тем "течением, которое
отмежевывается от постулата структурализма о неснимаемости
различия, которое считает, что можно переступить через любое
различие по пути к единству"
(286, с.141).



Критика "универсальной грамматики" структурализма
Постструктуралисты дейст-
вительно преодолели, сняли про-
блему различий как доминантное
представление лингвистически
ориентированного структурализ-
ма, воспринимавшего мир по
аналогии со структурой языка
как систему различительных признаков и экстраполировавшего
лингвистические теории до уровня мировоззренческих. Вселенная
для них строилась по законам языка и формировалась по прави-
лам грамматики. Вспомним хотя бы "Грамматику "Декамерона"
Цветана Тодорова, вышедшую в 1969 г., т. е. в то самое время,
когда активно формировалась теория постструктурализма, где он
постулирует существование универсальной грамматики: "Эта уни-
версальная грамматика является источником всех универсалий,
она дает определение даже самому человеку. Не только все язы-
ки, но и все знаковые системы подчиняются одной и той же
грамматике. Она универсальна не только потому, что информиру-
ет все языки о мире, но и потому, что она совпадает со структу-
рой самого мира" (278, с. 15).
Очевидно, стоит привести современную точку зрения на
структурализм, отфильтрованную в результате четвертьвековой
постструктуралистской критикой: "Структурализм, как попытка
выявить общие структуры человеческой деятельности, нашел свои
основные аналогии в лингвистике. Хорошо известно, что струк-
турная лингвистика основана на проведении четырех базовых
операций: во-первых, она переходит от исследования осознавае-
35
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
мых лингвистических феноменов к изучению их бессознательной
инфраструктуры; во-вторых, она воспринимает термы оппозиции
не как независимые сущности, а как свою основу для анализа
отношений между термами; в-третьих, она вводит понятие систе-
мы; наконец, она нацелена на обнаружение общих законов"
(Саруп; 261, с. 43).
Не оспаривая в целом правоту основных положений этой
обобщающей характеристики, я бы сразу хотел отметить ее явную
ограниченность, прежде всего в том, что она не учитывает семио-
тический аспект и самой структурной лингвистики, и структура-
лизма как такового, на ней основанного. Рассматривать же
структурализм вне семиотики -- значит заранее обрекать себя на
сильно искаженное о нем представление. Эту характеристику
можно отнести лишь к Леви-Строссу, да и то если понимать его
весьма упрощенно, поскольку здесь опущены очень существенные
детали. Но справедливости ради необходимо признать, что имен-
но этот образ структурализма и доминирует среди большинства
постструктуралистов и постмодернистов в качестве излюбленной
мишени их критики. Таким образом, как мы видим, для того,
чтобы понять, чем же собственно является постструктурализм,
необходимо сначала разобраться в общей картине его взаимоот-
ношений со структурализмом. Для этого, в свою очередь, важно
исследовать две стороны фактически одной проблемы: временной
аспект формирования постструктуралистской доктрины и ее кри-
тико-теоретический аспект, выражавшийся в тех претензиях, ко-
торые она предъявляла учению своего предшественника и конку-
рента в борьбе за умы; при этом мы не должны забывать, что
проблема хронологии для постструктурализма, так же как и про-
блема его взаимоотношения со структурализмом, -- это вопрос
становления постструктуралистского самосознания, процесс его
превращения из "явления-в-себе" в "явление-для-себя".
Когда американский историк литературной критики Джозуэ
Харари попытался разграничить структурализм и постструктура-
лизм, он прежде всего отметил нечеткость всех имеющихся опре-
делений этих понятий, как сделанных до него, так и его собст-
венных: "Во-первых, нет единого взгляда на структурализм, и,
во-вторых, структурализм как движение четче всего определяется
на основе тех трансформаций, которые он осуществил в дисцип-
линах, испытавших его воздействие". Что же касается постструк-
турализма, то сам критик ставит вопрос о нем не для того, чтобы
"получить ясный или однозначный ответ, а всего лишь предвари-
тельные ответы, которые в конце концов могут быть сведены к
36
ГЛАВА I
констатации существования научной парадигмы, лишь незначи-
тельно отличающейся от предлагаемой структурализмом" (276,
с. 27).



Датировка зарождения постструктурализма
Если что и вызывает здесь
удивление, так это признание
Харари, писавшего эти строки в
1979 г., что и к концу 70-х го-
дов далеко не всем теоретикам
литературы даже на Западе было ясно, когда же, собственно,
структурализм превратился в постструктурализм. Надо сказать,
что единого консенсуса на этот счет среди западных историков
критики не существует. Американец В. Лейч, не отрицающий
зависимости деконструктивизма, под которым обычно понимают
литературно-критическую практику или методику критического
анализа, базирующего на общефилософских теориях постструкту-
рализма, от французской теоретической мысли и тем самым суще-
ствование постструктурализма во Франции в более ранний пери-
од, относит зарождение деконструктивизма в США к
1968-1972 гг. Англичанин Энтони Истхоуп датирует формирова-
ние французского постструктурализма 1962-1972 гг. и британ-
ского его варианта -- концом 60-х годов.
В самых последних работах обзорного характера предприни-
маются попытки отнести возникновение постструктурализма и
деконструктивизма как можно к более ранним срокам -- чуть ли
не к началу 60-х годов, а также, и в этом особенно усердствуют
американские исследователи, синхронизовать даты появления этих
течений, изображая их как явления одновременного порядка.
Здесь, однако, слишком уж явно просматриваются национальные
тенденции американских критиков, стремящихся отстоять если не
полную независимость или приоритетность то по крайней мере
национальную специфику деконструктивизма как явления исклю-
чительно американского характера, и пытающихся доказать, что в
противоположность Европе на другом берегу Атлантики процес-
сы вызревания новой парадигмы шли значительно решительнее, а
в хронологическом плане практически одномоментно с формиро-
ванием французского постструктурализма.
За исключением тезиса о независимости деконструктивизма,
который всерьез никто не отстаивает, хоть, и много говорится о
его преемственности и верности американской традиции
"пристального прочтения" (особенно заметной у П. де Мана), на
основании чего его часто и называют "новым неокритицизмом",
все остальные моменты подобного рода аргументации заслужива-
37
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
ют внимательного, хотя, разумеется, и несомненно критического
отношения.
Сложность проблемы периодизации постструктурализма и,
естественно, деконструктивизма объясняется постепенным, весьма
неравномерным -- в разных сферах шедшего с разной скоростью
-- вызреванием постструктуралистских предпосылок и представ-
лений внутри самого структурализма. Именно этим во многом
обусловлен тот факт, что некоторые западные литературоведы,
культурологи и философы очень часто либо путают эти понятия,
либо, говоря о структурализме, описывают те его признаки, кото-
рые носят явно постструктурали-
стский характер.



Три периода Барта
Как всегда, говоря о хроно-
логии, в данном случае формиро-
вания постструктурализма, необ-
ходимо учитывать прежде всего не отдельные его признаки у того
или другого его представителя или предшественника, а с точки
зрения влияния последнего на достаточно широкие круги творче-
ской интеллигенции Запада, т. е. учитывая его вклад в общую
теорию этого течения. Например, Г. К. Косиков довольно убеди-
тельно выявляет в духовной эволюции такой кардинальной для
становления постструктурализма фигуры, как Р. Барт, три перио-
да: "доструктуралистский" (куда он относит его работы "Нулевая
степень письма", 1953, и "Мифологии", 1957);
"структурно-семиотический", приходящийся на рубеж 50-60-х
годов ("Система моды" закончена в 1964 г., опубликована в
1967 г., "Основы семиологии" -- 1965); и третий --
"постструктуралистский", наступивший к началу 70-х годов
("C/Z", 1970, "Удовольствие от текста", 1973, "Ролан Барт о
Ролане Барте", 1975), где его усилия были направлены "на пре-
одоление сциентистского структурализма" (9, с. II).
В принципе у меня нет никаких разногласий с Косиковым
относительно этапов эволюции взглядов Барта. Единственное,
что, по моему мнению, следует несколько больше акцентировать,
-- это плавность перехода Барта на постструктуралистские пози-
ции, тем более что и сам Косиков обращает "внимание на из-
вестную двойственность методологических установок в 60-е го-
ды" (там же, с. 10). В свете общей перспективы развитая пост-
структурализма, когда уже становится ясным весьма постепенный
характер вызревания постструктуралистских представлений в не-
драх структуралистских установок, мне кажется возможным, взяв
за образец такие работы Барта, существенно повлиявшие на
38
ГЛАВА I
дальнейший ход развития постструктурализма, как "Смерть авто-
ра" (1968) (9) и "Эффект реальности" (1968) (9), выдвинуть
предположение, что уже в конце 60-х годов он стал занимать
позиции, которые с довольно большой степенью определенности
можно охарактеризовать как постструктуралистские 3.
В этом плане американские исследователи гораздо решитель-
нее в своих утверждениях (Лейч, Харари и др.), однако, очевид-
но, необходимо отнестись к этому со здравым скептицизмом, учи-
тывая, что им вообще свойственна тенденция отодвигать на более
ранние сроки появление деконструктивизма в своей стране, чуть
ли не к середине 60-х годов -- времени, когда Деррида читал
лекции в американских университетах; отсюда и их стремление
отыскивать его аналогии во французском постструктурализме
начала 60-х годов.
Естественно, процесс вызревания постструктуралистского
мироощущения, создания соответствующего ему понятийного ап-
парата и присущего только ему подхода и метода анализа шел
крайне неравномерно, у разных мыслителей по-разному и с раз-
личной скоростью, то убыстряя, то замедляя свой темп. Так, на-
пример, если снова вернуться к Барту, то в первой половине и
середине 60-х годов его переход на постструктуралистские пози-
ции был значительно медленнее, чем у Фуко или у более моло-
дого поколения критиков, объединившихся вокруг журнала "Тель
кель". Однако в конце 60-х годов темп его эволюции заметно
ускорился, и он создал ряд работ, которые сыграли весьма суще-
ственную роль в оформлении самого облика постструктурализма и
без которых он наверняка не стал бы таким влиятельным явле-
нием.
Но практически то же самое можно сказать и о
Ю. Кристевой, Ф. Соллерсе, Ж. Делезе, да, очевидно, и о Дер-
риде -- все они активно разрабатывали теорию постструктура-
лизма в основном начиная с середины 60-х годов. Другое дело,
что концепции одних оказались более сильными, более влиятель-
ными, но это станет ясным лишь позже, и в конце 60-х годов
Деррида был лишь одним из многих и не пользовался той обще-
признанной славой патриарха постструктурализма, его прародите-
ля и зачинателя, которой обладает сейчас. Изменения в структу-
ралистской доктрине нарастали постепенно и дали качественный
скачок лишь в самом конце 60-х -- начале 70-х годов, что,
впрочем, было признано далеко не сразу и не всеми историками
_______________________________________
3 Более подробно о взглядах Барта см.: Постструктуралиэм. Деконструкти-
визм. Постмодернизм. С. 154-175.
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
39
критики, споры между которыми о хронологии этого течения не
утихают до сих пор. Поэтому лишь впоследствии работы
М. Фуко и Р. Жирара начала 60-х и Ж. Лакана 50-х годов
были переосмыслены как постструктуралистские, во время своего
появления они таковыми не счи-
тались.



Рождение французского постструктурализма
Сейчас с 30-летней времен-
ной дистанции многое видится
гораздо яснее и понятнее, и уже
не возникает сомнения, что в
пятилетие с 1967 по 1972 г. в основном и сформировалось то
явление, которое все теперь называют французским постструкту-
рализмом, а 1968 г. -- год выхода коллективной работы "Теория
ансамбля" (277) -- знаменовал собой осознанный акт превраще-
ния постструктуралиэма из фено-
мена-в-себе в феномен-для-себя.



Рождение и датировка американского постструктурализма
Существуют, разумеется, и
другие точки зрения. Лейч, на-
пример, дает для деконструкти-
визма иную хронологию: "Первая
фаза развития деконструктивизма
в Америке, длившаяся с 1968 по 1972 г., привела к формирова-
нию доктрины. Вторая фаза, с 1973 по 1977 г., была отмечена
бурными дебатами и анализом ранее появившихся текстов. Третья
фаза, датируемая 1978-1982 гг., стала свидетелем распростране-
ния и институционализации школы. Как раз во время этой фазы
появились многочисленные переводы, включая шесть книг и мно-
жество эссе Дерриды. Были опубликованы также введения в
теорию деконструктивизма, например, Джонатана Каллера "О
деконструктивизме: Теория и критика после структурализма"
(1982) и моя собственная "Деконструкттаная критика: Введение"
(1982). Четвертая фаза, начавшаяся в 1982 г., стала свидетелем
распространения деконструктивизма на другие сферы, включая в
том числе теологию, литературную педагогику и политику" (213,
с. 269).
Однако доводы Лейча при более тщательном анализе произ-
ведений, причисляемых им к деконструктивизму, не представля-
ются достаточно убедительными. Тот факт, что Деррида в
1966 г. выступил с критикой структурализма на конференции в
Университете Джонса Хопкинса, еще не является свидетельством
того, что его идеи, которые начали формироваться во Франции
где-то с 1962 г., были тут же усвоены широким кругом амери-
40
ГЛАВА I
канских ученых. Фактически к деконструктивистам, деятельность
которых можно было бы отметить в первой фазе по хронологии
Лейча, есть более или менее достаточные основания отнести лишь
де Мана и Риддела, да и то с существенными оговорками.
Первой работой американского деконструктивизма все теоре-
тики единодушно называют "Слепоту и проницательность"
(1971) (102) Поля де Мана. Однако большинство ее глав, пер-
воначально появившихся в виде журнальных статей на француз-
ском языке (глава -- V в 1960 г., II -- в 1966 г., 1-в 1967 г.,
VI -- в 1969 г.), еще весьма далеки от деконструктивистской
проблематики. И по тематике" и по своему понятийному аппара-
ту, и по мировоззренческим предпосылкам они отмечены духом
"критики сознания" и несомненным влиянием Жоржа Пуле. И
лишь только главу VII "Риторика слепоты: Прочтение Руссо
Жаком Дерридой", написанную в 1970 г., можно безусловно
охарактеризовать как определенно деконструктивистскую.
Практически и всю первую половину, и середину 70-х годов
нельзя определить иначе как подготовительную фазу в развитии
деконструктивизма, как период активного усвоения французской
теоретической мысли, и прежде всего концепций Дерриды. Лейч
сам признает: "Поскольку первоначальное восприятие Америкой
Дерриды было ограничено теми, кто хорошо владел французским,
то широкое распространение учения Дерриды имело место только
в конце 70-х годов, когда стали появляться многочисленные пере-
воды" его работ (213, с. 268). Поэтому говорить, как это делает
Лейч, о "формировании доктрины" в 1969-1972 гг., не прихо-
дится: все соратники де Мана по будущей Йельской школе
(Дж. Хиллис Миллер, Г. Блум, Дж. Хартман) лишь только во
второй половине 70-х годов овладели довольно сложным поня-
тийным аппаратом постструктурализма, и в частности Дерриды,
образовав на рубеже 70-х -- начале 80-х годов более или менее
единую школу со своим лицом,
своей методологией и тематикой.



Рождение и своеобразие английского постструктурализма
Наши взгляды на общую
хронологию становления пост-
структурализма приводят нас к
выводу, что, очевидно, нельзя
обойтись без выделения опреде-
ленного предпостструктуралистского периода, переходного этапа
между собственно структурализмом и постструктурализмом.
Раньше и скорее всего он протекал во Франции, особенно интен-
сивно с середины до конца 60-х -- начала 70-х годов, более
41
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
замедленно в США -- в течение всех 70-х годов, достигнув
своей кульминации в 1979 г. в Иельском манифесте, после чего
он оформился как деконструктивизм, отчетливо противопостав-
ленный всем остальным литературно-критическим направлениям
Америки. В Англии предпостструктуралистский период начался,
если не считать некоторых исключений, в самом конце 60-х и
продолжался до середины 70-х годов. Энтони Истхоуп считает,
что с 1974 г. уже можно говорить об известной перемене ориен-
тации внутри постструктуралистской доктрины. Вне зависимости
от того, принимать или не принимать на веру доказательства
Истхоупа, несомненно одно: с середины 70-х годов английский
постструктурализм начинает утрачивать свою изначально сугубо
социологизированную окраску, больше приближаясь к мировым
стандартным представлениям о постструктурализме. Неомаркси-
стская проблематика с ее обостренным вниманием к вопросу о
взаимоотношении базиса и надстройки и места и роли структур
сознания, связанного с альтюссеровской концепцией
"относительной автономности", теряет свою прежнюю актуаль-
ность для английских исследователей, и хотя они не отходят от
социологизма и своеобразно толкуемого историзма, тем не менее
в их общетеоретической ориентации наблюдаются ослабление аль-
тюссеровского детерминизма (можно сказать, даже сверхдетер-
минизма) и переход к релятивизму в духе Фуко. Заметнее всего
критика альтюссерианства проявилась в английских работах конца
70-х годов, и к началу 80-х основная масса постструктуралистов
Англии перешли на другие позиции (за исключением, как ни
странно, той части шекспироведов, которые остались верными
духу вульгарного социологизма).
Типичным примером сдвига интересов от структурализма к
постструктурализму может служить книга Р. Барта "C/Z" (11),
появившаяся в 1970 г. Другим таким примером является в опре-
деленной степени вся позиция Альтюссера, о котором, в частно-
сти, Истхоуп пишет: "Его работы с сегодняшней точки зрения
лучше всего могут быть охарактеризованы как структурализм,
переходящий в постструктурализм" (130, с. 21). Аналогично анг-
лийский исследователь определяет и ситуацию в своей стране, где
"с 1974 г. наблюдается сдвиг в проблематике от структурализма
(воздействие текста) к постструктурализму (определение позиции
читающего субъекта)" (там же, с. 51). Таким образом, и в бри-
танском варианте этого течения выделяется предварительный
предпостструктуралистский период. Еще раз необходимо повто-
рить: речь идет об общей тенденции, а не об отдельных явлениях.
42
ГЛАВА I



Отказ от человека как "объяснительного принципа"
у Альтюссера и концепция теоретического антигуманизма
Значение Альтюссера для
начальной стадии эволюции пост-
структурализма. или, если быть
более точным, на стадии превра-
щения структурализма в пост-
структурализм, существенно по
многим параметрам, и не в по-
следнюю очередь благодаря тому
вкладу, который он внес в кон-
цепцию "теоретического антигу-
манизма" являющейся одной из
главных констант общей доктрины постструктурализма. Для Аль-
тюссера эта концепция заключается прежде всего в утверждении,
что человек -- как феномен во всей сложности своих проявлений
и связей с миром -- в силу того, что он уже есть результат тео-
ретической рефлексии, а не ее исходный пункт, не может быть
объяснительным принципом при исследовании какого -либо
"социального целого".
Это -- общая позиция, характерная для всего постструкту-
ралистского образа мышления, но в данном случае ее важность
определяется тем, что она была подкреплена марксистской по
своей терминологии аргументацией и на несколько лет вперед
создала благоприятные условия для весьма тесных контактов ме-
жду постструктуралистской и марксистской теоретической мыс-
лью, равно как и наметила то общее поле интересов, ту общую
проблематику, к которой апеллировал и на которую опирался в
поисках своих доводов социологизированный вариант постструк-
турализма в лице левого деконструктивизма и левого английского
постструктурализма.
В самых общих чертах концепция теоретического антигума-
низма заключается в признании того факта, что независимо от
сознания и воли индивида через него, поверх его и помимо его
проявляются силы, явления и процессы, над которыми он не вла-
стен или в отношении которых его власть более чем относительна
и эфемерна. В этот круг явлений, в зависимости от индивидуаль-
ной позиции исследователя, как правило, входят мистифицирован-
ные в виде слепой безличной силы социальные процессы, язык и
те сферы духовной деятельности, которые он обслуживает, об-
ласть бессознательного желания как проекция в сферу общест-
венных отношений коллективных бессознательных импульсов чис-
то психологического или сексуально-психологического характера, и
т. д. и т. п.
43
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
Эта концепция необъяснима вне контекста постоянного воз-
действия того представления, против которого она направлена и
влияние которого она стремится преодолеть: представления о су-
веренном, независимом, самодостаточном и равном своему созна-
нию индивиде как основе всего буржуазного образа мышления,
предопределившего, по мнению теоретиков постструктурализма,
интеллектуальную эволюцию Запада за последние два столетия.
Литературоведческий постструктурализм в своем классиче-
ском виде сформировался в США в результате деятельности так
называемой Йельской школы деконструктивизма, и тот факт, что
философско-теоретическая база деконструктивизма гораздо уже
более широкого научного горизонта постструктурализма, отмеча-
ется многими исследователями. Наиболее отчетливо это заметно
на примере английского постструктурализма. Его специфика как
раз в том и состоит, что в нем очень трудно выделить собственно
литературоведческие концепции из общеискусствоведческих, фило-
софских. Фактически впервые постструктуралистские представле-
ния в Британии наиболее полно были разработаны в теории кино
и уже потом перенесены на теорию литературы. Любая литера-
турная сноска, любое теоретическое рассуждение в литератур-
но-критической работе тут же сопровождается не только фило-
софско-лингвистическими ссылками (как обычно это бывает в
американском деконструктивизме), но и почти обязательно вклю-
чается в широкий социологически-культурный, социаль-
но-исторический, а иногда (особенно на первоначальном этапе)
политический контекст.



Соотношение деконструктивизма и постструктурализма
В частности, Лейч, говоря о
запутанных отношениях между
постструктурализмом и деконст-
руктивизмом, признает, что, не-
смотря на иногда синонимическое
употребление этих терминов, по-
нятие деконструктивизм чаще применяется для обозначения
"части более широкого движения, называемого
"постструктурализмом", который берет свое начало не только от
Дерриды, но и от Лакана и Фуко. Другие влиятельные француз-
ские ученые Космического Века также часто включались в список
ведущих постструктуралистов, как, например, Луи Альтюссер,
Ролан Барт, Жиль Делез, Феликс Гваттари, Юлия Кристева и
Жан-Франсуа Лиотар" (213, с. 290).
Эта точка зрения в основном распространена среди англий-
ских постструктуралистов, хотя ее придерживаются также и автор
44 ГЛАВА I
влиятельной антологии "Текстуальные стратегии: Перспективы в
постструктуралистской критике" (1979) (276) Джозуэ Харари и
другие американские литературоведы, критически настроенные к
Йельской школе. Еще один американский критик, Филип Льюис,
в статье "Постструктуралистский удел" (1982) высказавшийся за
применение термина "критический структурализм" вместо
"постструктурализм", утверждает, что деконструктивизм является
частью "критического структурализма" (217, с. 8).
Естественно, не всегда бывает легко разграничить эти два
явления, тем более что критика самого термина
"деконструктивизм" или выражение неприятия понятия
"постструктурализм" в конечном счете мало показательны, по-
скольку в эти два слова нередко вкладывается совершенно раз-
ный смысл. Фактически постструктурализм как таковой -- это
огромное силовое поле определенных представлений и концепций,
внутри которого имеются различные конкурирующие точки зрения
и школы, существующие в атмосфере постоянной полемики, дос-
тигающей временами весьма высокого уровня накала.
В силу обзорного по необходимости характера данной рабо-
ты в ее задачи не входит подробное обсуждение специфики этих
расхождений во взглядах -- это можно решить только в отдель-
ном исследовании, -- они приводятся здесь лишь в той мере и
постольку, поскольку без них была бы неясна общая картина
постструктурализма как широкого и неоднородного, а чаще всего
и довольно противоречивого по своим основным ориентациям
движения. В качестве примера стоит привести высказывание на
этот счет Лейча: "Многие левые интеллектуалы были враждебны
к деконструктивизму, как, например, Джералд Графф, Пол Лау-
тер и Фрэнк Лентриккия в Соединенных Штатах и Перри Ан-
дерсон, Терри Иглтон и Ремонд Уильямс в Англии. Однако
другие левые критики, вроде американцев Фредрика Джеймсона
и Эдварда Сеида и британцев Розалинды Кауард и Джона Эл-
лиса, использовали отдельные открытия деконструктивизма, в то
же время сохраняя критическое отношение к его аполитической
ориентации" (213, с. 392).
Здесь сразу выявляется ограниченность понимания Лейчем
деконструктивизма, который он произвольно отрывает от пост-
структурализма, потому что если и можно согласиться с тезисом о
неприятии деконструктивизма Граффом и Лаутером, то в отноше-
нии Лентриккии будет верным лишь то, что он критикует декон-
структивизм в его йельском варианте и выступает как открытый
сторонник постструктурализма, являясь пропагандистом идей Фу-
45
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
ко. Говорить же о применении термина "деконструктивизм" к
английским постструктуралистам очень трудно, так как в Велико-
британии "чистых деконструктивистов", кроме К. Норриса, прак-
тически не существует. Возможно, Перри Андерсона и нельзя
назвать деконструктивистом, однако и Терри Иглтона, и Рей-
монда Уильямса также невозможно полностью отлучить от прак-
тики деконструктивистского анализа, в частности при всей враж-
дебности Иглтона к Иельской школе.



"Левая деконструкция"
Пожалуй, в этом вопросе
гораздо более предпочтительна
позиция Истхоупа, который не-
сомненно ближе к истине, когда утверждает "Одно главное на-
правление британского постструктуралистского мышления, пред-
ставленное работами МакКейба и Белси, проповедует анализ
текстов в терминах той позиции, которую они предлагают их чи-
тателю. Однако другая влиятельная версия приняла форму поста-
новки под вопрос дискурсивной практики и институционального
модуса академического англита (Englit -- сокращенно от
"английская литература" -- излюбленный объект критики бри-
танских постструктуралистов, под которым они понимают тради-
ционную и консервативную, по их мнению, систему преподавания
английской литературы в высших учебных заведениях Великобри-
тании. -- И. И.), деконструируя присвоенную им самим приви-
легию (например, по отношению к изучению популярной культу-
ры) и выявляя процесс ее порождения. Заслуживая того, чтобы
быть названной левой деконструкцией, она стремится во многом
разделить с американским деконструктивизмом тенденцию к от-
рицанию за текстом любой материальной идентичности или по-
тенциальной эффективности и утверждает, что текст существует
только как акт интерпретации. В этом отношении левая деконст-
рукция является постструктуралистской в этом акте заключения в
скобки материальной реальности текста" (130, с. 153) 4.
В частности, тот же Иглтон при всей своей первоначальной
критике Дерриды (кстати, довольно распространенное явление,
первая встреча с работами французского ученого, как правило,
вызывает резко негативную, если не сказать агрессивную, реак-
цию отторжения и неприятия) впоследствии был вынужден при-
знать важную, с его точки зрения, политически подрывную функ-
цию его учения (насколько прав сам Иглтон, придавая Дерриде
____________
4 О различных видах деконструкции см.: Постструктурализм. Деконструкти-
визм. Постмодернизм. С. 177-180.
46
ГЛАВА I
подобного рода политическое измерение, вопрос иной и вряд ли к
нему возможно отнестись без вполне понятного скепсиса). Фран-
ция, считает английский критик, представляет собой общество,
господствующие идеологии которого откровенно соблазнялись
метафизическим рационализмом, воплощенным в жестко иерархи-
ческой, авторитарной природе его академических институтов, по-
этому в данном контексте "дерридеанский проект демонтажа би-
нарной оппозиции и подрыва трансцендентального означающего
имел потенциально радикальное значение" (128, с. 98).
Британский постструктурализм, как можно судить по эволю-
ции взглядов его представителей, за время своего существования
с рубежа 60-70-х годов и по 80-е годы испытал значительную
трансформацию своих исходных посылок и принципов. В извест-
ной мере с самого начала он стал развиваться в русле прежде
всего неомарксистского комплекса идей. Именно среди англий-
ских новых левых, с их традиционно сильным троцкистским кон-
текстом, новые веяния в виде тех общетеоретических проблем,
которые впоследствии получили название постструктурализма, и
нашли наиболее благоприятную почву. Лишь только со второй
половины 80-х годов британские постструктуралисты начали от-
казываться от социологизированных идеологом в их прямолиней-
ном преломлении, столь типичных для леворадикального фило-
софского утопизма, и переходить на менее политизированные
культурологические позиции.
Как следует из этого беглого обзора хронологической карти-
ны формирования постструктуралистской доктрины, она пред-
ставляется довольно пестрой и вряд ли способной претендовать
на строго систематизированное единство своих постулатов. Неда-
ром некоторые исследователи постструктурализма предпочитают
говорить о нем во множественном числе как о
"постструктурализмах". Впрочем, подобный плюрализм стал
своеобразной приметой современного мировосприятия и мышле-
ния: воспитанная самим постструктуралистским взглядом на мир
фрагментарность видения, дающая, как фасеточный глаз насеко-
мого, только мозаичное изображение, побуждает во всем разли-
чать лишь детали и множественности, с трудом сводимые в сум-
марное целое. Поэтому если и есть что общее у разных концеп-
ций постструктурализма, так это определение его как критики,
понимаемой в самом широком смысле слова: и как выявление
духа общего неприятия действительности и ее теоретического ос-
мысления предшествующим постструктурализму состоянием наук,
47
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
так и в более узком смысле -- как критика несостоятельности
различных теоретических представлений.



Определения постструктурализма
как "парадигмы критик": Харари, Янг, Саруп
Наиболее систематические
попытки в этой области были
сделаны Дж. Харари, Р. Янгом
и М. Сарупом. Каждый из них
дал свою "парадигму критик",
стремясь выявить основные на-
правления, по которым шла эта
критика традиционных понятий
гуманитарного знания (традиционных, разумеется, в том смысле,
в каком они сложились к середине XX столетия под влиянием
структурно-семиотических ориентаций). Для Харари -- это
структурность, знаковость. коммуникативность, для Янга -- ме-
тафизика, знак и целостность субъекта, для Сарупа -- субъект,
историзм, смысл, философия. При этом следует иметь в виду, что
и сами эти понятия интерпретируются весьма расширительно, да и
воспринимаются лишь в качестве основных, но далеко не единст-
венных.



Три признака постструктурализма по Янгу
Английский исследователь
Роберт Янг пишет в своем пре-
дисловии к антологии
"Развязывая текст: Постструкту-
ралистский читатель" (1981):
" Постструктурализм, следова -
тельно, предполагает перенос акцента со смысла на игровое дей-
ствие, или с обозначаемого на означающее. Он может рассматри-
ваться с точки зрения того, как предпосылки постструктурализма
отвергают любое однозначное или "истинное" его определение. В
самом общем виде он предполагает критику метафизики (понятий
причинности, личности, субъекта и истины), теории знака и при-
знание психоаналитических модусов мышления. Короче, можно
сказать, что постструктурализм расщепляет благостное единство
стабильного знака и целостного субъекта. В этом отношении тео-
ретическими источниками теоретических ссылок постструктура-
лизма лучше всего могут быть работы Фуко, Лакана и Дерриды,
которые разными путями довели структурализм до его пределов"
(295, с. 8).
48
ГЛАВА 1



Критика метафизики как очередная метафизика
Как следует из всех этих
определений, весьма, надо при-
знать, осторожных, главными
существенными признаками пост-
структурализма были основные
"три критики": критика понятий
структуры, знака и суверенности целостной личности. С этим
тесно связана также критика всего предыдущего образа мышле-
ния, т. е. рационализма, как метафизического, и обращение к
неофрейдизму в его преимущественно лакановской версии. Эта
характеристика постструктурализма сразу выдает ее анг-
ло-американскую специфику, поскольку рисует облик традицион-
ного структурализма с точки зрения его сциентистского пафоса.
Но за исключением пересмотра структуралистских представлений
о структуре и знаке она во всем остальном не совсем точна. Дело
в том, что само понятие личности уже в структурализме было
сильно редуцировано и лишено абсолютной суверенности
(нападки на эту суверенность независимой, самодостаточной лич-
ности велись на протяжении всего XX в., и даже своеволие эк-
зистенциалистской личности было заранее запрограммировано
жестким набором обязательных параметров); и метафизичность
структурализма как сугубо позитивистского способа мышления
была весьма относительна и выступала лишь в виде гипотетиче-
ского предположения, что законы мира устроены по аналогии с
законами грамматики. В этом плане нигилистическая метафизика
постструктурализма также лингвистически ориентирована и столь
же по своей сути метафизична, так как исходит из предпосылки о
существовании "культурного текста" (или "текста культуры"),
вне которого, как утверждается, либо ничего нет, либо его связь с
действительностью настолько туманна и ненадежна, что не дает
оснований судить о ней с достаточной степенью уверенности. Не
чуждались никогда структуралисты и фрейдистских идей.
Еще раз повторю. Дело не в том, что неверно перечислены
признаки постструктурализма, они как раз намечены совершенно
правильно, а в том, что дается слишком упрощенная картина
структурализма, который был гораздо более сложным и неодно-
родным явлением, причем явлением, развивающимся во времени.
Поэтому так трудно с предельной точностью определить, когда
структурализм кончил свое существование и зародился постструк-
турализм (кстати, кончился структурализм лишь для тех, кто пе-
решел на другие позиции; на Западе, как, впрочем, и в России,
осталось немало его приверженцев, успешно развивающих его
49
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
отдельные постулаты и положения). При всей неизбежной услов-
ности той даты, которая приводится в данной работе -- 1968 г.
-- год выхода коллективного сборника статей "Теория ансамбля"
(277), она может быть принята в качестве отправного пункта,
той исходной временной точки отсчета, когда постструктурализм
осознал себя как течение, собравшее в себе разрозненные усилия
многих ученых в некое более или менее единое целое, объединен-
ное определенным корпусом общих представлений. До этого по-
степенно накапливавшиеся признаки нового явления вполне без-
болезненно укладывались в естественный ход развития структура-
лизма, и 60-е годы во Франции воспринимались (да и сейчас
оцениваются так же) как пора расцвета этого движения, несмотря
на критику Дерриды или "семиотическую ревизию структурализ-
ма" Юлией Кристевой.



Четыре направления критики
структурализма по Сарупу
Можно, пожалуй, во многом
согласиться с Маданом Сарупом
в его общей характеристике
структурализма и постструктура-
лизма -- для него они прежде
всего выражение пафоса критики,
критического отношения. Таких
основных "критик", как уже
отмечалось, он насчитывает четыре. Это "критика человеческого
субъекта", "критика историзма", "критика смысла" и "критика
философии". Практически по всем этим пунктам Саруп отмечает
в постструктурализме радикализацию и углубление критического
пафоса структурализма. В частности, если структурализм видит
истину "за" текстом или "внутри" него, то постструктурализм
подчеркивает взаимодействие читателя и текста, порождающее
своеобразную силу "продуктивности смысла" (тезис, наиболее
основательно разработанный
Ю. Кристевой).



Чтение как "перформация"; критика стабильного знака
Таким образом, чтение ут-
ратило в глазах постструктурали-
стов свой статус пассивного по-
требления продукта (т. е. произ-
ведения) и стало перформацией,
актом деятельности. "Пост-
структурализм весьма критичен
по отношению к идее единства стабильного знака (точка зрения
Соссюра). Новое движение подразумевает сдвиг от означаемого
к означающему: поэтому постоянно возникает проблема
50
ГЛАВА I
окольной дороги по пути к истине, которая утратила какой-либо
статус определенности и конечности. Постструктуралисты сделали
предметом своей критики декартовскую "классическую концеп-
цию" целостного субъекта -- субъекта/автора как источника
сознания, как авторитета для смысла и истины. Утверждается,
что человеческий субъект не обладает целостным сознанием, а
структурирован как язык. Короче говоря, постструктурализм оз-
начает критику метафизики, концепций каузальности, идентично-
сти, субъекта и истины" (261, с. 4).
Таким образом, суммируя все вышесказанное, можно утвер-
ждать, что критика структурализма велась по четырем основным
направлениям, которые, хотя и тесно между собой взаимосвязаны
и не мыслимы один без другого, тем не менее для достижения
большей ясности общей картины нуждаются в детальном и, сле-
довательно, раздельном объяснении. Эти четыре направления
сводятся к проблемам структурности, знаковости, коммуникатив-
ности и целостности структуры. Именно против традиционно
сложившихся и связываемых со структурализмом представлений в
этих областях и была направлена критика постструктуралистов.
Основные критики этих концепций -- Деррида, Фуко,
Барт, Кристева, Делез в первую очередь, к которым следует
также добавить Соллерса, Лиотара, Жирара и Женетта, -- с
разных сторон и в различных областях знания приступили к
штурму единого комплекса, составляющего бастион структурализ-
ма. Каждый из них вырабатывал свою систему взглядов и свою
методику анализа как в подходе к общей проблематике, так и в
трактовке ее отдельных элементов. Поэтому далеко не всегда и
не во всем их можно свести к единому знаменателю. Тем не ме-
нее при всем разнообразии их субъективных позиций и точек
зрения объективно все они, условно говоря, работали на одну
сверхзадачу -- на ниспровержение структуралистской догмы и на
утверждение нового принципа мышления, что и получило впо-
следствии название постструктурализма.
Влияние и вес каждого из упомянутого исследователей, ра-
зумеется, неравноценны, но без любого из них общая картина
данного течения оказалась бы неполной. К тому же за уже до-
вольно почтенный период существования постструктурализма --
при всей приблизительности даты его рождения он насчитывает
по меньшей мере уже 30 лет -- воздействие каждого из них
оценивалось по-разному и испытывало существенные колебания,
которые особенно усилились в связи с определенной их переоцен-
кой в результате активного формирования теории постмодерниз-
51
РОЖДЕНИЕ КОНЦЕПЦИИ
ма. Постоянный интерес сохраняется к трем фигурам: Дерриде,
Фуко и Барту, хотя и их значение не всегда котируется в виде
неизменных величин.
Необходимость анализа постструктуралистских концепций по
четырем указанным направлениям важна еще и потому, что, как
и любое большое течение, захватившее многих мыслителей, оно
характеризуется существенным теоретическим разнообразием,
многочисленными переходными состояниями, такими своими об-
разцами и моделями, где наиболее разработанными выступают
лишь только одни какие-нибудь аспекты общего комплекса пост-
структурализма, в то время как его остальные существенные мо-
менты либо затрагиваются крайне поверхностно, либо вообще
упускаются из виду.
Особое место в этих "четырех критиках" занимает проблема
целостности субъекта. Здесь, пожалуй, как ни в чем другом, ис-
ходные концепции структурализма и постструктурализма были
общими, и позднейшая эволюция теоретической мысли лишь ра-
дикализировала заложенные в структурализме потенции. И
К. Леви-Стросс, и А.-Ж. Греймас, не говоря уже о
Л. Альтюссере и их позднейших последователях, собственно и
заложили ту мыслительную традицию, которая потом получила
терминологическое определение "теоретического антигуманизма".
И здесь линия преемственности, неразрывно связывающая струк-
турализм с постструктурализмом, проявляется особенно наглядно
и убедительно.
Поэтому мне не представляются достаточно обоснованным
рассуждения Автономовой о специфике постструктуралистского
понимания природы субъекта: "На место экзистенциалистского
индивидуального субъекта и структуралистского субъекта как
точки пересечения речевых практик постструктурализм ставит
коллективное Я (Мы), малую группу единомышленников. Она
бессильна против "демонизма власти", не способна и не пытается
ее захватить, но ставит целью повсеместное изобличение и описа-
ние очагов власти, фиксацию ее стратегий. Такая позиция позво-
ляет группе сохранить человеческое, жертвуя индивидуальным"
(2, с. 243).



Невозможность индивидуального сознания
Возможно, у некоторых фи-
лософов постмодернистской ори-
ентации, типа Ж. Делеза
(подробнее см. раздел "Эра не-
обарокко") проскальзывает по-
добного рода надежда на корпо-
52
ГЛАВА I
ративный дух солидарности взаимодействия внутри малых групп,
но ни у Дерриды, ни у Фуко, ни у их последователей по пост-
структурализму, тем более в его деконструктавистском варианте,
трудно встретить сколь-либо ощутимую апологию "коллективного
Мы", каким бы численно ограниченным и элитарным оно ни
представлялось. При всей сомнительности поисков у постструкту-
ралистов позитивной гуманистической программы можно, конеч-
но, привести в качестве, казалось бы, противоположного примера
концепцию "идеального интеллектуала" Фуко и "шизофреника в
высшем смысле" Делеза, но при ближайшем рассмотрении сразу
становится очевидной малая обоснованность подобного противо-
поставления. Вся позитивность программы этих идеалов человече-
ской деятельности сводится лишь к противостоянию власти госу-
дарственных и общественных структур, к их идеологическому
разоблачению и теоретическому ниспровержению. Но в любом
случае их деятельность мыслится как бунт одиночек, и какой-либо
программы коллективного действия "малых групп" -- единомыш-
ленников теории Фуко и Делеза не предлагают. Столь же далеки
от каких-либо коллективных представлений и Деррида и его
йельские последователи. Да и весь пафос постструктуралистской
мысли был направлен, как уже неоднократно говорилось, на до-
казательство невозможности независимого индивидуального соз-
нания, на то, что индивид постоянно и, главным образом, бессоз-
нательно обусловливается в процессе своего мышления языковы-
ми структурами, детерминирующими его мыслительные структу-
ры.
Разумеется, в той мере, в какой индивиду удается осознать
этот фактор своей зависимости и его критически отрефлексиро-
вать, перед ним открывается путь к относительной независимости,
и в этом плане постструктуралистская теория субъекта стремится
к его эмансипации, но сама она возможна лишь при условии при-
знания индивидом своей исконной ущербности и мыслится как
постоянная борьба, как непрерывный, вечный процесс преодоле-
ния самого себя, происходящий глубоко внутри в сознании чело-
века, интериоризированный до уровня рефлексии о своем подсоз-
нании.
Фактически теория индивида лежит вне пределов постструк-
туралистской проблематики, последняя знает лишь только фраг-
ментированного индивида с расщепленным сознанием и без ка-
кой-либо положительной перспективы обретения гипотетической
цельности, если не вообще самого себя.
ГЛАВА II.
            ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА
            К ПОСТМОДЕРНУ



"Смерть шуму!". Пауль Клее
ПРОБЛЕМА ЯЗЫКОВОГО СОЗНАНИЯ
У ЖАКА ЛАКАНА И ЕГО ПРОДОЛЖАТЕЛЕЙ
Проблема лингвистического обоснования человеческого соз-
нания имеет в XX в., если даже оставаться только в рамках об-
щеструктуралистской (т.е. включающей в себя и ее дальнейшее
развитие в виде постструктурализма) мысли, довольно длитель-
ную историю.



Loquor ergo sum
В пределах структурной
лингвистики постулат о тождест-
ве языкового оформления созна-
ния с самим сознанием стал об-
щим местом уже в 1950-х гг., если не раньше. Разумеется, мож-
но много спорить о том, насколько человек как личность адеква-
тен своему сознанию -- как свидетельствуют современные фило-
софы, психологи, лингвисты, культурологи и литературоведы, ско-
рее всего нет. Но никто до сих пор не привел серьезных доказа-
тельств в опровержении тезиса, что наиболее доступным и ин-
формационно насыщенным способом постижения сознания дру-
гого человека является информация, которую носитель исследуе-
мого сознания передал при помощи самого распространенного и
древнего средства коммуникации -- обыкновенного языка. Как
заметил психолог Дж. Марсия, "если хотите что-нибудь узнать о
человеке, спросите его. Может быть, он вам что-нибудь и рас-
скажет" (234, с. 54). Иными словами, снова и снова возникает
вопрос, терзающий теоретическое сознание XX века: действи-
тельно ли верен тезис "loquor ergo sum" -- "говорю, значит, су-
ществую"?
55
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ



Гутенбергова цивилизация текста
Дальнейшей ступенью в
развитии концепции языкового
сознания было отождествление
его уже не с устной речью, а с
письменным текстом как якобы
единственным возможным средством его фиксации более или ме-
нее достоверным способом. Рассматривая мир исключительно
через призму сознания, как феномен письменной культуры, как
порождение Гутенберговой цивилизации, постструктуралисты
уподобляют самосознание личности некой сумме текстов в той
массе текстов различного характера, которая, по их мнению, и
составляет мир культуры. Поскольку, как не устает повторять
основной теоретик постструктурализма Ж. Деррида, "ничего не
существует вне текста" (112, с. 158), то и любой индивид в та-
ком случае неизбежно находится "внутри текста", т.е. в рамках
определенного исторического сознания, насколько оно нам дос-
тупно в имеющихся текстах. Весь мир в конечном счете воспри-
нимается Дерридой как бесконечный, безграничный текст, как
"космическая библиотека", по определению Винсента Лейча, или
как "словарь" и "энциклопедия", по характеристике Умберто
Эко.
Специфика новейшей, постмодернистской трактовки языко-
вого сознания состоит уже не столько в его текстуализации,
сколько в его нарративизации, т. е. в способности человека опи-
сать себя и свой жизненный опыт в виде связного повествования,
выстроенного по законам жанровой организации художественного
текста. Таким образом, здесь выявляются две тесно связанные
друг с другом проблемы: языкового характера личности и повест-
вовательного модуса человеческой жизни как специфической для
человеческого сознания модели оформления жизненного опыта. В
данном случае эта специфичность, отстаиваемая теоретиками
лингвистики, литературоведения, социологии, истории, психологии
и т. д., в ходе своего обоснования приобретает все черты роковой
неизбежности, наглухо замуровывающей человека в неприступном
склепе словесной повествовательности наподобие гробницы про-
рока Мухаммеда, вынужденного вечно парить без точки опоры в
тесных пределах своего узилища без права переписки с внешним
миром.
Существенную роль в теоретическом обосновании текстуали-
зации сознания и сыграл Жак Лакан, выдвинувший идею тек-
стуализации бессознательного, которое традиционно связывалось
прежде всего со сновидением. Это было очень важным моментом
56
ГЛАВА II
в оформлении нового представления о сознании человека, по-
скольку к тому времени уже было ясно, что своим рационально
аргументированным дискурсивным полем оно не исчерпывается.
Поэтому и получил такое распространение тезис Лакана, подхва-
ченный затем постструктуралистами и постмодернистами, что
сновидение структурировано как текст, более того, "сон уже есть
текст".
Почему Лакан -- один из общепризнанных "отцов структу-
рализма" оказался в центре внимания теоретиков постструктура -
лизма? Если обратиться к его работам, собранным в
"Сочинениях" (1966) (206) и "Семинарах" (1973-1981) (208,
209), к его интерпретаторам, последователям и критикам, таким
как Ж. Лапланш и Ж. Б. Понталис (211), С. Леклер (212),
М. Маннони (233), Ю. Кристева (199), Б. Бенвенуто и Р.
Кеннеди (68), Дж. Ф. Макканнелл (231), Э. Райт (293),
С. Шнейдерман (262), С. Тэркл (279), Дж. Митчелл (240),
А. Лемер (215), Д. Арчард (45) и др., не говоря уже о посто-
янных и практически обязательных ссылках на него любых со-
временных исследований философского и литературоведческого
характера, претендующих на теоретичность, то нельзя не увидеть
той громадной роли французского ученого, которую он сыграл в
заложении основ постструктурализма. За исключением лишь
йельцев (да и то воздействие идей Лакана можно обнаружить и
у них, правда, в косвенной, имплицитной форме) практически вся
постструктуралистская мысль развивалась под его интенсивным
влиянием, в условиях либо безоговорочного, либо критического
восприятия его идей.



Лакан в перспективе постструктурализма
Очевидно, что основное на-
правление мысли Лакана шло
в русле постструктуралистских
представлений; он был одним из
первых, выступивших с критикой
соссюровской модели знака и общей, лингвистической по своей
природе, теории коммуникации, которые обе составляли основу
традиционного структурализма, "деструктурировал" фрейдовскую
структуру личности, тем самым одновременно поставив под во-
прос и саму идею структуры, а также предложил
"трансференциальную" методику интерпретации, существенно
повлиявшую на специфику деконструктивистского анализа, глав-
ным образом в его феминистском варианте.
Несколько особое положение Лакана в общей перспективе
постструктуралистской доктрины объясняется прежде всего тем,
57
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
что его роль как одного из основоположников этого течения яви-
лась результатом позднейшего переосмысления его концепций в
свете уже сложившихся представлений постструктуралистского
характера. Здесь важно отметить, что воздействие идей Лакана
на разных этапах формирования, а потом и развития постструкту-
рализма было и непостоянным, и неодинаковым в разных стра-
нах, и далеко не всегда непосредственным. Если во Франции
концепции Лакана были, да и сейчас остаются неослабной и не-
посредственной константой теоретической мысли, источником ее
постоянного обращения, то в Англии, хотя его идеи и были ус-
воены еще на раннем этапе становления британского постструк-
турализма, в период, так сказать, пред постструктурализма, одна-
ко в форме, сильно опосредованной социологическими теориями
Альтюссера и Машере, Грамши и Лукача. Что же касается
США, то йельский вариант деконструктивизма характеризовался
более чем умеренным интересом к Лакану, он возник позднее, в
других школах деконструктивизма -- у представителей левого
деконструктивизма и феминистской критики; у первых -- под
влиянием британского постструктурализма, у вторых -- под воз-
действием французской "женской критики".



Лакан и Деррида
Другой и весьма немало-
важной стороной проблемы "Ла-
кан и постструктурализм" явля-
ется то обстоятельство, что в значительной степени авторитет
французского психолога для последователей этого учения основы-
вался на существенном сходстве его идей с идеями Дерриды, на
самом факте содержательного параллелизма их мышления. Иными
словами, авторитет Лакана подкреплялся авторитетом Дерриды.
Однако здесь сразу следует оговориться, что при всей несомнен-
ной близости их научных подходов нельзя не учитывать и опре-
деленного скептицизма Дерриды по отношению к Лакану, той
теоретической дистанции, существующей между их позициями,
которая и дала основания Дерриде выступить с критикой концеп-
ций Лакана. Сама доктрина постструктурализма отнюдь не пред-
ставляет собой некое монолитное целое, и все ее главные теорети-
ки нередко вступали в споры: достаточно вспомнить весьма
оживленную полемику между Дерридой и Фуко. Но в случае
критики Лакана Дерридой дело обстоит несколько иначе. Про-
блема тут прежде всего в том, что теоретические представления
Лакана сложились в 30-50-е годы и несли на себе заметный от-
печаток допостструктуралистских научных установок. В этом
58
ГЛАВА II
плане и шла критика Дерриды, выступавшего с позиций более
последовательного постструктурализма. При этом всегда важно
не забывать, что критика Дерриды не носила характера категори-
ческого отрицания, а, как и в случае с Фрейдом, претендовала на
дальнейшее развитие ранее высказанных идей этих мыслителей,
по отношению к которым Деррида в известном смысле выступал
в роли последователя.
В связи с тем фактом, что в постструктурализме учение Ла-
кана воспринималось не целиком, а в виде отдельных идей, при-
обретавших к тому же существенно их видоизменявшую интер-
претацию (в принципе сама мысль о наличии целостной и непро-
тиворечивой системы воззрений Лакана или, если иначе это вы-
разить, об их системности, не получила единого мнения среди
исследователей его научного наследия), с точки зрения общей
эволюции постструктуралистской доктрины наибольший интерес
вызывают даже не столько концепции французского психоанали-
тика, сколько их переосмысление и те основные линии, по кото-
рым шел этот процесс в ходе формирования постструктурализма.
Поэтому в разделе о Лакане и уделяется столько внимания ре-
цепции его идей и теоретических положений как в различных ва-
риантах постструктурализма и деконструктивизма, так и у разных
их представителей.
Необходимо всегда помнить, что если в общетеоретическом
плане решающее воздействие идей Лакана на становление пост-
структурализма не вызывает никаких сомнений, то в тоже время
говорить о нем как о последовательном теоретике этого учения
было бы большой натяжкой прежде всего потому, что он не был
создателем целостной концепции постструктурализма, каким явил-
ся Деррида, он предложил лишь ряд разрозненных идей, каждая
из которых получила специфическое развитие и интерпретацию в
зависимости от научной ориентации и исследовательских интере-
сов обращавшихся к ней литературных критиков, лингвистов, фи-
лософов и культурологов.



Лакан и фрейдизм
При всех своих разнообраз-
ных интересах и увлечениях Ла-
кан прежде всего был, если
можно так сказать, профессио-
нальным фрейдистом. И необходимость освещения основных
принципов специфики лакановского подхода к фрейдизму вызва-
на именно тем, что он заложил основы постструктуралистского
варианта неофрейдизма, без учета которого вообще невозможно
понять, что из себя представляет сам постструктурализм. С Ла-
59
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
каном спорили, не соглашались или дальше развивали его посту-
латы, но именно он предложил тот путь, по которому структура-
лизм стал превращаться в постструктурализм в первую очередь
во Франции, а затем и в других странах.
Особую роль в этом сыграл тот фактор, что Лакан сочетал
до сих пор нерасторжимым браком психоанализ и лингвистику,
создав тот лингвоориентированный вариант неофрейдизма, кото-
рый и поныне властвует над умами западных гуманитариев. При
всех взлетах и падениях интереса к Лакану сформулированная им
проблематика динамического взаимодействия "воображаемого" и
"символического" по-прежнему привлекает к себе внимание тео-
ретиков литературы и искусства. Но основной вклад Лакана в
создание общей теории постструктурализма -- это его переос-
мысление соссюровской концеп-
ции знака.



Интерпретация семиотики позднего Соссюра
В традиционном структура-
лизме в его французском вариан-
те (приобретшем, кстати, репута-
цию модели классического харак-
тера, подобно тому, как несколь-
ко веков тому назад французский вариант классицизма завоевал
международный авторитет в качестве неоспоримого образца для
подражания и единственно верной модели, на которую следовало
ориентироваться остальным национальным литературам), утвер-
дилась соссюровская схема структуры знака, где означающее хотя
и носило произвольный характер, но тем не менее было крепко и
непосредственно связано со своим обозначаемым; т. е. способ-
ность знака (в естественных языках -- слова) непосредственно,
четко и определенно обозначать свой объект (предмет, явление,
понятие) не ставилась под сомнение. Правда, при этом Соссюр
оговаривался, подчеркивая: "Языковой знак связывает не вещь и
ее название, а понятие и акустический образ" (39, с. 99). Имен-
но от Соссюра и пошла традиция неразрывности связи означаю-
щего и означаемого, подхваченная и развитая структуралистами.
Однако если обратиться к позднему наследию Соссюра, в
частности к его "Анаграммам", то можно убедиться, что дело не
обстояло так просто и произвольность означающего стала тракто-
ваться им все более расширенно, особенно применительно к язы-
ку поэзии: "Анаграмму" не следует определять как преднамерен-
ную путаницу, лишенную полноты смысла, а как неопределяемую
множественность, радикальную неразрешимость, разрушающую
все коды" (цит. по: 223, с. 112).
60
ГЛАВА II
Речь идет об особом, систематическим образом организован-
ном коде (своде четких правил), который Соссюр пытался обна-
ружить в анаграммах, коде, который был бы ответственен за по-
рождение поэтического смысла. Как считает Лейч, Соссюр хотел
"создать новый тип чтения, двигаясь от самого знака к изолиро-
ванному слову" (214, с. 9-10).
Сама подобная интерпретация соссюровских усилий свиде-
тельствует уже скорее о постструктуралистском понимании вопро-
са. Соссюру несомненно удалось нащупать некоторые закономер-
ности древнеевропейского стихосложения, ориентированные на
анаграмматический принцип построения, когда передача имени
бога или героя в отдельных слогах или фонемах слов, отмечает
В. В. Иванов, "напоминающая способ загадывания слова в ша-
радах, определяла звуковой состав многих отрывков из гомеров-
ских поэм и ведийских гимнов". И далее: "Теперь уже нельзя
сомневаться в существовании общеиндоевропейской поэтической
традиции, связанной с анализом состава слова и тем самым под-
готовившей и развитие науки о языке, в частности в Индии...
Следы сходной традиции в последнее время обнаружены и в ир-
ландских текстах, что представляется особенно важным потому,
что существуют и другие черты сходства между индийским и ир-
ландским, которые удостоверяют древность целого ряда явлений
индоевропейской духовной культуры" (39, с. 635, 636).
Однако эти во многом весьма плодотворные поиски и дали
тот побочный результат, которым воспользовались теоретики
постструктурализма, увидев в приведенном выше высказывании
Соссюра указание на специфический характер анаграмматической
коннотации, нарушающей естественный ход обозначения и, что
самое главное, ставящей под сомнение нерасторжимость и четкую
определенность связи означающего с означаемым. Трудно ска-
зать, насколько эту мысль можно однозначно вывести из доволь-
но хаотических записей "Анаграмм", не систематизированных в
единое целое, но тем не менее, очевидно, некоторые основания
для этого были.



Бессознательное как структура языка
Лакана потому и можно
считать предшественником пост-
структурализма, что он развил
некоторые потенции, имманентно
присущие самой теории произ-
вольности знака, сформулированной Соссюром, и ведущие как
раз к отрыву означающего от означаемого. Кардинально пере-
смотрев традиционную теорию фрейдизма с позиций лингвистики
61
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
и семиотики, Лакан отождествил бессознательное со структурой
языка: "бессознательное является целостной структурой языка", а
"работа сновидений следует законам означающего" (207, с. 147, 161).



"Сон есть текст"
В этом и заключается один
из основополагающих постулатов
Лакана, подхваченный затем
постструктуралистами, -- его
тезис о том, что сновидение структурировано как текст, более
того, "сон уже есть текст": "Сновидение подобно игре в шарады,
в которой зрителям предполагается догадаться о значении слова
или выражения на основе разыгрываемой немой сцены. То, что
этот сон не всегда использует речь, не имеет значения, поскольку
бессознательное является всего лишь одним из нескольких эле-
ментов репрезентации. Именно тот факт, что и игра, и сон дейст-
вуют в условиях таксемического материала для репрезентации
таких логических способов артикуляции, как каузальность, проти-
воречие, гипотеза и т. д., и доказывает, что они являются скорее
формой письма, нежели панто-
мимы" (207, с. 161).



Процессы внутри сна: конденсация и замещение
В сновидениях Лакан вслед
за Фрейдом выделяет два основ-
Процессы внутри ных процесса: конденсацию и
замещение. Реинтерпретируя
традиционные понятия психоана-
лиза, подразумевающие под первым совмещение в одном образе,
слове, мысли, симптоме или акте несколько бессознательных же-
ланий или объектов, а под вторым -- сдвиг ментальной энергии с
одного явления в мозгу на другое. Лакан переосмыслил их в язы-
ковом плане. Для него при конденсации происходит наложение
одних означающих на другие, полем чего служит метафора. В
результате даже самый простой образ приобретает различные
значения. Замещение же трактуется им как другое средство, ис-
пользуемое бессознательным для обмана психологической само-
цензуры, и ассоциируется им с метонимией.



"Замещение" в трактовке Кристевой и Дерриды
Впоследствии эти два тер-
мина стали ключевыми для тео-
ретической основы постструкту-
ралистской риторики. Кристева,
например, в своем исследовании
"Революция поэтического языка" (1974) (203) анализирует ран-
62
ГЛАВА II
неавангардистскую поэзию, используя их как базисные, исходные
постулаты. Практически в методологический принцип превратил
"замещение" Деррида, передав "по наследству" проблематику
замещения всей постструктуралистской и постмодернистской мыс-
ли (см. работу "Замещение: Деррида и после него" (1983)
(124), где подробно рассматривается практика применения этого
термина как опорного понятия при деконструкции текстов самого
разного характера в работах Поля де Мана, Майкла
Рьяна, Г. Ч. Спивак и пр.).
Согласно Лакану, формула:
означающее S
            означаемое s

устанавливает "исконное положение означающего и означаемого
как отдельных рядов, изначально разделенных барьером, сопро-
тивляющимся обозначению" (207, с. 149), т. е. сигнификации,
понимаемой как процесс, связывающий эти два понятия. При
этом Лакан прямо призывал "не поддаваться иллюзии, что озна-
чающее отвечает функции репрезентации означаемого, или, лучше
сказать, что означающее должно отвечать за его существование
во имя какой-либо сигнификации" (там же, с. 150).



Скользящее и плавающее означающее
Тем самым Лакан фактиче-
ски раскрепостил означающее,
освободив его от зависимости от
означаемого, и ввел в употребле-
ние понятие "скользящего", или "плавающего означающего".
Следует отметить, что впервые он высказал эту мысль еще в
работе 1957 г. "Инстанция буквы в бессознательном, или судьба
разума после Фрейда " (33), где он, в частности, постулирует
тезис о "непрекращающемся ускользании означающего под озна-
чающее", что фактически в любом тексте предполагает лишь
взаимодействие, игру одних означающих в их отрыве от означае-
мого. Значительно позднее эту мысль французского психоанали-
тика подхватила Ю. Кристева, создав подробно обоснованный
телькелевский вариант, однако, что более существенно, на этом
же постулате построена и теория
"следа" Дерриды.



Интерпретация как "изоляция в субъекте ядра"
С этой же мыслью о воз-
можности разрыва самой струк-
туры знака связана и проблема
интерпретации смысла. Посколь-
63
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ку при таком подходе процедура интерпретации сильно усложня-
ется, и, по мнению Лакана, "было бы ошибкой утверждать, как
это высказывалось раньше, что интерпретация открыта всем
смыслам под предлогом, что это вопрос только связи означаю-
щего с означаемым, и следовательно неконтролируемой связи.
Интерпретация не открыта любому смыслу", -- подчеркивает
исследователь, -- и "эффект интерпретации заключается в том,
чтобы изолировать в субъекте ядро. Кет, используя собственный
термин Фрейда, или бессмысленность, что, однако, не означает,
что интерпретация сама по себе является бессмыслицей" (207,
с. 249-250).
Синтия Чейз пишет об этом: "Формальный анализ Лакана
сна-текста привел к интерпретации Бессознательного скорее как
означающего процесса, чем смысла, и к концепции знания как
знания бессознательного, достигаемого посредством работы пси-
хоанализа, как эффекта Бессознательного" (80, с. 213). Иными
словами, само знание как таковое есть не что иное, как ощуще-
ние работы бессознательного, его эффект, и, кроме того, будучи
скорее означающим процессом, нежели смыслом, оно в себе ни-
какого смысла, кроме того, что оно является бессознательным, не
несет.



"Перенос" или "трансфер"
Другой тесно связанной с
предьадущей проблемой, разрабо-
танной Лаканом и подхваченной
поструктуралистскими теоретика-
ми, была проблема "переноса",
или "трансфера". Согласно психоаналитической точке зрения на
перенос и контрперенос, структуры бессознательного обнаружи-
ваются не благодаря интерпретативным высказываниям металин-
гвистического дискурса исследователя, а посредством тех эффек-
тов, которые проявляются в виде ролей, разыгрываемых во время
разговора психоаналитика с пациентом: "Трансфер -- это вступ-
ление в действие реальности бессознательного"? (209, с. 133).
Иными словами. Лакан рассматривает перенос как вовлеченность
в единый процесс двух желаний: "Перенос является феноменом, в
который включены оба -- и субъект и аналист. Разделение его в
терминах переноса и контрпереноса... никогда не будет не чем
иным, как способом уйти от того, что, собственно, и происходит"
(там же, с. 210).
Смысл этих заявлений заключается в том, что, по убежде-
нию Лакана, истина бессознательного проявляется в переносе и
контрпереносе, когда аналист вольно, а чаще невольно оказывает -
64
ГЛАВА II
ся втянутым в своеобразную игру с пациентом и начинает повто-
рять ключевые структуры бессознательного своего пациента, что-
бы их понять и проинтерпретировать. Учитывая, что пациент пси-
хоаналитического сеанса, как и любой человек, по представлениям
постструктуралистов, ничего не может произнести, кроме текста
(да и само его сознание, а следовательно, и он сам как личность,
рассматриваются как текст), в этих условиях дискурс больного
легко мог быть отождествлен с дискурсом любого литературного
текста, что и было сделано Лаканом, в частности, в его анализе
рассказа Эдгара По "Похищенное письмо", а затем и многими
его последователями из числа постструктуралистов.
Мысль Лакана о трансфере-переносе как о структуре повто-
ра, связывающей аналитика и анализируемый дискурс, была, в
свою очередь, спроецирована на механизм интерпретации, где
интерпретатор разыгрывает структуру текста, поскольку чтение
воспринимается как смещенный, вытесненный повтор структуры,
которую оно пытается проанализировать. Эта теория довольно
широко распространена в современной критике именно постструк-
туралистского толка, но нагляднее всего она проявилась в его
феминистской ветви.



Символ как "убийство вещи"
Специфика психологиче-
ски-эмоциональной трактовки
Лаканом природы знака заклю-
чается еще и в том, что для него
символ проявляется как
"убийство вещи", которую он замещает (207, с. 104). Таким
образом, знак как целостное явление, т. е. как "полный знак",
предусматривает все элементы своей структуры, в которой озна-
чающее прикреплено к означаемому смыслу, представляет собой
"наличие, сотворенное из отсутствия" (там же, с. 65). Из этого
следует, что сама идея знака, сам смысл его применения, или,
вернее, возникающая в ходе развития цивилизации необходимость
его использования, заключается в потребности заменять, заме-
щать каким-либо условным способом обозначения то, что в дан-
ный конкретный момент коммуникации (устной или письменной)
не присутствует в своей наглядной осязательности, и в теоретиче-
ском плане проявляется как необходимость зафиксировать сам
принцип "наличия отсутствия" реального объекта или явления.
65
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ



Знак как отсутствие объекта":Лакан, Деррида, Кристева
Это очень влиятельная идея
Лакана, получившая потом до-
вольно широкое распространение
в мире постструктурализма и
впоследствии разработанная
Дерридой и Кристевой. Общий
смысл ее заключается в акценти-
ровании утверждения, что знак
есть прежде всего отсутствие объекта.' Мысль Лакана о замеще-
нии предмета или явления знаком, связанная с постулатом о яко-
бы неизбежной при этом необходимости отсутствия этого предме-
та или явления, стала краеугольным камнем всей знаковой теории
постструктурализма. Она разрабатывалась целым поколением
постструктуралистов, в том числе весьма подробно Кристевой,
однако приоритет здесь несомненно принадлежит Дерриде.
Именно в его трактовке она приняла характер неоспоримой дог-
мы (по крайней мере для тех, кто оказался вовлеченным в сило-
вое поле влияния постструктуралистско- постмодернистских идей).
Для Лакана эта проблема тесно связана с процессом станов-
ления субъекта прежде всего в семиотическом плане: когда ребе-
нок, превращаясь в говорящего субъекта, начинает говорить, сама
потребность в этом объясняется желанием восполнить недостаток
отсутствующего объекта посредством его называния, т. е. наделе-
нием его именем: "Само отсутствие и порождает имя в момент
своего происхождения" (207, с. 65).



"Нужда" и "желание"
Это вплотную подводит нас
к едва ли не центральной про-
блеме лакановского наследия в
постструктурализме -- к тому комплексу его идей, концепций и
теоретических положений, которые способствовали формированию
постструктуралистского представления о личности. Но прежде
еще раз необходимо вернуться к лакановской теории знака.
Предлагаемая им концепция личности связана с ней именно по-
тому, что Лакан саму личность понимал как знаковое, языковое
сознание, структуру же знака психологизировал, рассматривая ее
с точки зрения психологической ориентации индивида, т. е. в его
понимании, с позиции проявления в ней действия бессознатель-
ного, реализующегося в сложной диалектике взаимоотношения
"нужды" (или "потребности", как переводит Г. Косиков) и
"желания" (desir). "Лакан, -- пишет Саруп, -- проводит раз-
граничение между нуждой (чисто органической энергией) и же-
66
ГЛАВА II
ланием, активным принципом физических процессов. Желание
всегда лежит за и до требования. Сказать, что желание находится
за пределами требования, означает, что оно превосходит его, что
оно вечно, потому что его невозможно удовлетворить. Оно наве-
ки неудовлетворимо, поскольку постоянно отсылает к невырази-
мому, к бессознательному желанию и абсолютному недостатку,
которые оно скрывает. Любое человеческое действие, даже самое
альтруистическое, возникает из желания быть признанным Дру-
гим, из жажды самопризнания в той или иной форме. Желание
- это желание ради желания, это желание Другого" (261,
с. 153-154).



"Любовь -- форма самоубийства"
Как и во всех теориях пост-
структурализма, при любой по-
пытке добраться до истоков пер-
вопричин и изначальных импуль-
сов этого течения мы всегда и
неизбежно сталкиваемся с исконным иррационализмом его пред-
посылок, какие бы опосредственные формы они ни принимали и
как бы рационально ни аргументировались. Исходя в своем опре-
делении желания во многом из А. Кожева, Лакан подчеркивает
его символический характер, отмечая, что удовлетворение желания
может осуществиться лишь только в результате его снятия --
разрушения или трансформации желаемого объекта: например,
для того, чтобы удовлетворить голод, необходимо "уничтожить"
пищу. В свете такого подхода, явно максималистского, по край-
ней мере в своем теоретическом посыле, становится понятным и
другое не менее знаменитое высказывание Лакана: "Мы, конеч-
но, все согласны, что любовь является формой самоубийства"
(208, с. 172). За этой трактовкой любви, с ее явно экзистенциа-
листскими обертонами, в которых несомненно просматривается
специфическое влияние Сартра, кроется лакановская проблемати-
ка взаимоотношений воображаемого, символического и реального
-- трех основных понятий его
доктрины.



Критика стабильного эго
Как уже отмечалось, особый
смысл в контексте лакановского
учения приобретает его критика
теорий Эриха Фромма и Карен
Хорни о существовании "стабильного эго", что, по Лакану, чис-
тейшая иллюзия -- для него человек не имеет фиксированного
ряда характеристик. Следуя во многом за экзистенциалистской
концепцией личности в ее сартровском толковании, Лакан утвер-
67
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ждает, что человек никогда не тождествен какому-либо своему
атрибуту, его "Я" никогда не может быть определимо, поскольку
оно всегда в поисках самого себя и способно быть репрезентиро-
вано только через Другого, через свои отношения с другими
людьми. Однако при этом никто не может полностью познать ни
самого себя, ни другого, т. е. не способен полностью войти в соз-
нание другого человека.



"Бессознательное -- дискурс Другого"
Это происходит прежде
всего потому, что в основе чело-
веческой психики, поведения че-
ловека, по Лакану, как уже не-
однократно отмечалось, лежит
бессознательное. В одном из его наиболее цитируемых высказы-
ваний он утверждает: "Бессознательное -- это дискурс Друго-
го", это "то место, исходя из которого ему (субъекту. -- И. И.)
и может быть задан вопрос о его существовании" (206, с. 549).
И хотя у Лакана часто наблюдается характерный сдвиг понятий,
которыми он оперирует, вследствие чего результирующий смысл
его аргументации приобретает мерцательное свойство логической
непрозрачности, дискурсивность этого Другого как основопола-
гающий ее признак остается вне сомнения. Эту доминирующую
характеристику Другого впоследствии активно разрабатывал Дер-
рида, в частности, в своей работе "Психея: Изобретение другого"
(1987) (118).



Психические инстанции: Воображаемое, Символическое, Реальное
Специфика лакановского
понимания языкового сознания
прежде всего состоит в том, что
она вытекает из его представле-
ния о структуре человеческой
психики как сфере сложного и
противоречивого взаимодействия
трех составляющих: Воображае-
мого, Символического и Реального. Эти "инстанции", "порядки"
или "регистры" первоначально трактовались Лаканом как про-
цесс лингвистического становления ребенка и лишь впоследствии
были им переосмыслены как "перспективы" или "планы", как
основные "изменения", в которых человек существует независимо
от своего возраста. В самом общем плане Воображаемое -- это
тот комплекс иллюзорных представлений, который человек созда-
ет сам о себе и который играет важную роль его психической
защиты, или, вернее, самозащиты. Символическое, -- сфера соци-
альных и культурных норм и представлений, которые индивид
68
ГЛАВА II
усваивает в основном бессознательно, чтобы иметь возможность
нормально существовать в данном ему обществе. Наконец, Ре-
альное -- самая проблематичная категория Лакана -- это та
сфера биологически порождаемых и психически сублимируемых
потребностей и импульсов, которые не даны сознанию индивида в
сколь-либо доступной для него рационализированной форме.
Это всего лишь схема в ее первом приближении, поскольку
каждая из этих инстанций рассматривается Лаканом в двух ас-
пектах: во-первых, как уже говорилось, как одна из ступеней
развития самосознания ребенка; и во-вторых, как специфическая
сфера функционирования психики взрослого человека. В резуль-
тате Лакану не всегда удается избежать противоречия между
фактом обоснования этих инстанций из специфики детской психи-
ки и их применением в качестве всеобщих объяснительных прин-
ципов поведенческих установок человека как такового. Собствен-
но лакановская версия взаимоотношений этих трех инстанций
бьхла подробно проанализирована Энтони Уилденом (290), Мал-
колмом Бауи (70) и Гари Хандверком (172), самую же убедив
тельную при всей ее краткости характеристику в отечественной
литературе дал, на мой взгляд, Г. К. Косиков (9, с. 588-591).
Однако мне хотелось бы здесь еще раз подчеркнуть одно
немаловажное обстоятельство: в данном случае (т. е. с точки зре-
ния общей перспективы эволюции постструктурализма, а не с
точки зрения анализа истинной позиции Лакана, работы которого
лишь недавно стали полностью доступны для читателя) не столь
существенно, каков был первоначальный смысл (или, вернее,
смыслы), который французский ученый придавал понятиям
"воображаемое", "символическое" и "реальное" в том или ином
контексте своих рассуждений (а то, что они у него носили неод-
нозначный, вибрирующий характер и могли весьма заметно ме-
няться от работы к работе, отмечают практически все исследова-
тели его творчества). Более важным является тот факт, что суще-
ствует более или менее единый консенсус о лингвосоциальной
детерминированности этих инстанций, установившийся среди со-
временных ученых постструктуралистской ориентации.



Воображаемое -- сознание на до-эдиповой стадии
Если обратиться к лаканов-
скому представлению о характере
языкового становления субъекта.
то "порядок Воображаемого"
характеризует до - эдиповскую
стадию развития сознания. Здесь "Я" жаждет слиться с тем, кто
69
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
воспринимается как Другой. При этом ребенок путает других со
своим собственным зеркальным отражением. "Я", основанное на
подобной путанице, на данном этапе своего становления естест-
венно не может быть целостной личностью, по самому характеру
своей природы оно испытывает глубинную разорванность --
весьма характерная черта представления Лакана о человеческой
психике вообще, внутреннюю связь которого с экзистенциалист-
скими идеями впоследствии отмечали многие исследователи. Ла-
кан подчеркивает, что первое желание ребенка -- слиться с ма-
терью -- и знаменует собой стремление быть тем, что желает
сама мать. Как пишет Косиков, Воображаемое -- "это тот образ
самого себя, которым располагает каждый индивид, его личная
самотождественность, его "Я" (Moi). Формирование
"воображаемого" происходит у ребенка в возрасте от 6 до 18
месяцев -- на стадии, которую Лакан назвал "стадией зеркала":
именно в этот период ребенок, ранее воспринимавший собствен-
ное отражение как другое живое существо... начинает отождеств-
лять себя с ним..." (9, с. 589).



Символическое -- стадия Другого
Если в "порядке Вообра-
жаемого" отношения ребенка с
матерью характеризуются слитно-
стью, дуальностью и непосредст-
венностью, то когда он вступает
в царство Символического, там он обретает в виде отца с его
именем и запретами тот "третий терм" первичных, базовых чело-
веческих взаимоотношений, того Другого, который знаменует для
него встречу с культурой как социальным, языковым институтом
человеческого существования. По мнению Сарупа, "в Символиче-
ском больше не существует однозначно-прямолинейного отноше-
ния между вещами и тем, как они именуются, -- символ апелли-
рует к открытой, лишенной замкнутости и конечности системе
смысла. Символический процесс означивания носит социальный, а
не нарциссический характер. Именно эдипов комплекс и отмечает
вхождение ребенка в мир символического. Законы языка и обще-
ства начинают укореняться внутри ребенка по мере того, как он
принимает отцовское имя и отцовское "нет" (261, с. 30).
Здесь важно еще раз подчеркнуть, что эта "стадия вообра-
жаемого" с ее "зеркальным Я" формируется, по Лакану, на доя-
зыковом уровне, до того, как "чистый субъект" встретится с це-
лостностью человеческого мира опосредованного знания и опыта.
При этом, как неоднократно отмечалось, этот мир выступает
как мир означающих. В то же время это "воображаемое Я",
70
ГЛАВА II
"идеал-Я" или "фиктивное эго" детского сознания никогда не
исчезает совсем, оставаясь с человеком на протяжении всей его жизни.



Зеркальная стадия
Лакановская "зеркальная стадия" впервые была им пред-
ложена в 1936 г. и наиболее подробно им разработана в ста-
тье 1949 года "Зеркальная стадия как форматор функции "Я"
(206, с. 93-100). Позднее он неоднократно возвращался к этой
проблеме, уточняя это понятие в своих семинарах 1954-1955 гг.
(Семинар II) и в семинарах 1960-1961 гг. (О переносе).
Не углубляясь в саму историю возникновения терминов
французского ученого, отметим, что в принципе зеркальная ста-
дия Лакана (и по времени своего появления, и по многим своим
содержательным характеристикам) явно связана с теорией
"зеркального "Я" (looking glass self theory), как она была сис-
тематизирована социологом и социальным психологом
Дж. Мидом в его известной работе "Разум, Я и общество"
(1934) (235), и фактически представляет ее фрейдистски редуци-
рованный вариант. Дело не в заимствовании, а в содержательном
параллелизме хода мышления и общих фрейдистских корнях, bo-
лее всего их сближает определение "Я" через "Другого", пони-
мание социального как символического и одновременно ограни-
ченность этого социального пределами сознания. Совпадения ме-
жду концепциями наблюдается даже на уровне процесса форми-
рования "Я" как ряда "стадий". Общим было и стремление дать
социальную интерпретацию, дебиологизировав фрейдовскую
структуру личности (более непосредственно проявившееся у Мида
и более "сдвинутое" в сферу "языка" у Лакана).
В определенном смысле, если попытаться придать учению
Лакана в общем-то чуждый ему дух систематичности,
"зеркальная стадия" уже есть начало перехода от Воображае-
мого к Символическому. С точки зрения Сьюзан С. Фридман,
"восприятие себя в зеркале как унитарного целого выводит ре-
бенка (мужского пола) из пред-эдиповского Воображаемого в
линеарный процесс трансформации, проходящий через эдиповскую
стадию в Символический порядок отца. Развитие эго из ложного
или фиктивного imago в зеркальной стадии означает для Лакана,
что это Я формируется в условиях фундаментального отчужде-
ния" (156, с. 168).
По этому поводу одна из наиболее последовательных и вер-
ных учеников Лакана Мод Маннони замечает: "Давайте вспом-
71
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ним, что в то время, когда впервые устанавливается структура
(сознания. -- И. И.), она связывается Лаканом с "зеркальной
стадией"... Именно здесь может быть понято то, что распределя-
ется между Воображаемым и Символическим. Именно в этот
момент, по Лакану, у эго в инстанции Воображаемого выявляется
Я, и ученый исследует отношения, поддерживаемые этим Я с его
образом, находящимся вне его. То, что принадлежит эго, является
идентификациями Воображаемого. Я конституирует себя по от-
ношению к истине Символического порядка; и Лакан показывает,
как зеркальная идентификация (отсутствующая при психозе) фак-
тически происходит только в том случае, если слово (une parole)
уже предложило субъекту возможность узнать свой образ" (т. е.
отождествить свое отражение в зеркале с самим собой, пользуясь
"словесной", "речевой" подсказкой родителей. -- И. И.) (233, с. 33-34).



Реальное -- то, что "сопротивляется символизации"
Наконец, последняя инстан-
ция, Реальное, -- самая пробле-
матичная категория Лакана, так
как она, с точки зрения француз-
ского психоаналитика, находится
за пределами языка. Иными сло-
вами, Реальное не может быть
испытано, т. е. непосредственно
дано в опыте, поскольку под опытом Лакан понимал только язы-
ковое опосредование, в результате чего Реальное для него
"абсолютно сопротивляется символизации". Косиков, воспроизво-
дя аргументацию ученого, исходившего в своих попытках рекон-
струировать параметры душевной жизни индивида прежде всего
из своих наблюдений о младенческой психологии и, следователь-
но, с позиции ребенка, отмечает: "По Лакану, "мир" для ребенка
в первую очередь отождествляется с телом Матери и персонифи-
цируется в нем, а потому выделение из этого мира (отделение от
материнского тела), образование субъективного "Я", противопос-
тавляемого объективируемому "не-Я", оказывается своего рода
нарушением исходного равновесия и тем самым -- источником
психической "драмы" индивида, который, ощущая свою отторгну-
тость от мира, стремится вновь слиться с ним (как бы вернуться
в защищенное материнское лоно). Таким образом, первичной
движущей силой человеческой психики оказывается нехватка (la
manque-a-etre), "зазор", который индивид стремится заполнить.
Это стремление Лакан обозначил термином потребность (le
besoin). Сфера недифференцированной "потребности", настоя-
72
ГЛАВА II
тельно нуждающейся в удовлетворении, но никогда не могущей
быть удовлетворенной до конца, и есть реальное (выделено авто-
ром. -- И. И.) (9, с. 589).
Теоретическая непроясненность понятия Реального у Ла-
кана, невнятность его определения, отмечаемая всеми его иссле-
дователями, и вообще несомненное нежелание ученого особенно
распространяться на эту тему не могли не породить многочислен-
ные и зачастую весьма полярные по отношению друг к другу
интерпретации этого термина, тем более что сам Лакан, как со-
вершенно верно отметил Косиков, выводит "реальное" за преде-
лы научного исследования" (9, с. 589).
Однако такое положение вещей не могло удовлетворить тех
теоретиков, которые стремились последовательно применять его
идеи к сфере литературы. Как только "Царство Реального" на-
чинало рассматриваться не в чисто биологическом плане, т. е. не
только в узких рамках лакановской схемы поэтапного становления
человеческого сознания, а переносилось на проблематику литера-
туры и, неизбежно, ее взаимоотношения с действительностью
(иными словами, лакановское Реальное начинало переосмысли-
ваться как социальное реальное, т. е. как реальность), это сразу
порождало массу теоретических трудностей.



Особое мнение Джеймсона:"Реальное -- просто история"
Правда, далеко не все кри-
тики с готовностью восприняли
на веру утверждения Лакана о
принципиальной неопределенно-
сти данного термина; например,
Ф. Джеймсон считает, что не так
уж и трудно понять, что имел в
виду французский ученый под этим таинственным реальным: по
его мнению, это "просто сама история" (188, с. 391). Справед-
ливости ради следует отметить, что подобная интерпретация лака-
новского Реального вытекает скорее из собственного понимания
реального самим Джеймсом: "История -- это не текст, не пове-
ствование, господствующее или какое другое, но... как отсутст-
вующая причина она недоступна нам, кроме как в форме текста...
и наш подход к ней и самому Реальному по необходимости про-
ходит через ее предварительную текстуализацию, ее нарративиза-
цию в политическом бессознательном" (там же, с. 395). Тем не
менее сам факт, что Реальное Лакана подверглось такому истол-
кованию, весьма примечателен и как раз свидетельствует об об-
щей тенденции, нежели об отдельном случае.
73
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ



Трактовка Морриса: "Реальное -- водораздел между языком и миром вещей"
Суммируя различные интер-
претации лакановского Реально-
го, У. Моррис, в частности, от-
мечает: "Реальное определяется
проблематикой отношений между
Символическим и Воображае-
мым, т. е. Реальное -- это во-
дораздел между Языком как
системой различий и эмпирическим миром образов вещей. Реаль-
ное, конечно, не описывает атомистическую связь между отдель-
ными означающими и означаемыми, между именами и отдельны-
ми предметами. Это не наивная теория реализма как картины
действительности.
Реальное лучше всего осмысляется как то, что Витгенштейн
называл положениями вещей, как аранжировки образов вещей,
которые определяют горизонт нашего знакового окружения. Эта
состояния в основном бессознательны, они даны, подобно тем
культурным мифам, которые Леви-Стросс реконструирует на ос-
нове ритуалов поведения, тем мифам, которые неосознанно для
нас проникают в наше сознание. Или они подобны тем операци-
онным дискурсивным системам, которые мы называем знанием,
иногда даже Истиной -- тому, что Мишель Фуко дал имя эпи-
стем. Реальное опосредует наш опыт, устанавливает порядок и
осмысленность среди людей в их человеческом мире. Возможно,
мы должны понимать это проблематическое Реальное в духе
сартровской ситуации или в хайдеггеровском смысле историче-
ского бытия -- здесь, или, наконец, как это было сформулирова-
но Эдвардом Сеидом в его "Ориентализме". Лакан утверждает,
что Язык как Символический Порядок имеет только асимптома-
тическое отношение к материальной реальности; совершенно вер-
но, но он не может освободиться от этой основы" (243, с. 123).
Фактически Моррис наметил здесь все те основные направ-
ления в трактовке Реального, которые оно получило на поздней
стадии эволюции постструктурализма, начиная со второй полови-
ны 70-х годов, и нельзя не заметить, что при подобной постанов-
ке вопроса такое истолкование Реального приводило к его теоре-
тическому вторжению в сферу действия Символического, в ре-
зультате чего происходила неизбежная деконструкция всей систе-
мы Лакана, если не полное ее обессмысливание. Можно сказать,
что отношение к проблеме лакановского Реального, пожалуй,
существеннее всего выявляет водораздел между теми его последо-
вателями, кто стремится теоретически уничтожить референт, и
74
ГЛАВА II
теми. для кого подобная постановка вопроса кажется неприемле-
мой.



Развитие учения Лакана Парижской школой фрейдизма
Как явствует из выше изло-
женного, лакановская трактовка
психического аппарата человека
как трех инстанций в основном
сводилась, при всех своих социо-
культурных импликациях и лите-
ратурных экскурсах, к проблематике психоанализа. Именно эта
сторона учения Лакана и была развита в работах его учеников и
последователей по Парижской школе фрейдизма Сержа Леклера
(212) и Мод Маннони (233). В качестве примера более или ме-
нее буквального переноса собственно лакановских представлений
на сферу художественной литературы можно привести исследова-
ние Даниэла Ганна "Психоанализ и литература: Исследование
границы между литературным и психоаналитическим" (168). В
частности, он пишет: "Рискуя все сильно упростить, можно ска-
зать, что там, где Символическое в дефиците, там Реальное,
главным местом пребывания которого является тело, призывает
Воображаемое (третий терм в трехсоставной реальности), чтобы
восполнить этот дефицит. "Я" является решающей инстанцией
Символического Порядка, как предполагал Лакан с того времени,
когда он разработал свою теперь известную теорию "зеркальной
стадии" (1949). Функция "Я" неизбежно связана с потребно-
стью движения за пределы фрагментированного тела чисто ин-
фантильных ощущений через "ликующее освоение своего зер-
кального облика" к обобщенному рефлексивному видению (206,
с. 94). "Я", которое возникает из напряженно опасного отноше-
ния к отчуждающей идентификации со своим обобщенным обра-
зом (или идеал-эго), воспринимается как отражение в зеркале.
Это "Я" обеспечивает (допускает) идентификацию с тем образом
или лицом, которым субъект в данном контексте способен обла-
дать на более поздней стадии своей эволюции. Для невротиче-
ского или истерического ребенка подобная идентификация часто
достигается неадекватно. Для ребенка, страдающего аутизмом или
психозом, она полностью блокируется (в терминах Лакана --
"заранее исключена"). Если это происходит, то ребенок неспосо-
бен стать телом даже на фундаментальном уровне. В результате
он страдает внутри тела или через него, поскольку тело, в той
мере, в какой человек его знает, может быть равнозначным обра-
зу этого тела. Однако насколько реальным оно бы ни было, тело
неизбежно будет реализовано изнутри как нечто внешнее и иное
75
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
по отношению к самому себе. Символическое с его аватарой "Я"
и является этим необходимым другим, как утверждает Лакан,
когда говорит, что "фактом является то, что у нас нет никакого
средства постичь реальность -- на всех уровнях, а не только на
уровне познания -- иначе как через посредническую роль Сим-
волического (206,с. 122)" (168,с. 78-79).
Однако при том, что существует немало ученых, заявляющих
о своей верности духу Лакана и пытающихся напрямую спроеци-
ровать его психоаналитические концепции на литературу и без
всякой корректировки применять для анализа художественных
произведений аналитический инструментарий, предназначенный
для исследования человеческой психики и лечебных целей, таких
правоверных лаканистов типа Д. Ганна все-таки относительно
мало.
Тому есть несколько причин. Во-первых, сам Лакан в своих
хотя и немногочисленных, но весьма показательных литературо-
ведческих анализах проявил себя достаточно гибким практиком
своей теории, продемонстрировав незаурядное мастерство небук-
вального понимания и толкования предлагаемого им понятийного
аппарата. Во-вторых, лакановские концепции Реального, Вооб-
ражаемого и Символического в общественном сознании с самого
начала налагались на сетку представлений об этих понятиях, фор-
мировавшихся широким спектром разнообразных гуманитарных
наук, и хотя они выступали в качестве обобщающего объясни-
тельного принципа, тем не менее они сразу получили четко обо-
значившуюся расширенную интерпретацию. Дуглас Келнер пишет:
"В работах Лакана такие лингвистические категории, как симво-
лическое, воображаемое и субъект, слались вместе с фрейдист-
скими концепциями во впечатляющий и влиятельный синтез лин-
гвистики и психоанализа. В свою очередь, лакановское прочтение
Фрейда было подхвачено лингвистами и литературоведами, куль-
турологами и социологами" (195, с. 125).



Символическое в контексте философской традиции
Например, Уэсли Моррис
рассматривает сам факт появле-
ния лакановского понятия Сим-
волического как проявление од-
ной из граней широкого теорети-
ческого контекста европейской философской традиции:
"Лакановская концепция Символического многим обязана тради-
ции, широко распространенной в европейской философии; напри-
мер, это стадия экзистенциалистской заброшенности, описанной
76
ГЛАВА II
Хайдеггером и Сартром; она также напоминает гегелевскую фазу
несчастного сознания, и, следовательно, она характеризует реф-
лексирующее эго и его желание невозможного Идеала. Символи-
ческое Лакана воплощает и сартровское ощущение утраты эго, и
то измерение социальной принадлежности, которое дают мифиче-
ские глубинные структуры Леви-Стросса. Наконец, оно описыва-
ет фундаментальную драму фрейдистского вытеснения, представ-
ляющую для Делеза и Гваттари сцену политического угнетения"
(243, с. 120-121).
Заключая этот обзор лакановских психических инстанций,
необходимо сразу сказать, что заранее обречены на неудачу все
попытки представить структуру человеческой психики, предло-
женную французским ученым, как стройную систему с четкими,
исчерпывающими определениями. Все его дефиниции крайне те-
кучи и изменчивы, они обладают поразительным свойством до
неузнаваемости преображаться, как с течением времени, так и в
зависимости от контекста своего упоминания и применения. Не
говоря уже, разумеется, о той радикальной трансформации, кото-
рую они претерпевают у исследователей, работающих в сфере
иных, не медико-психоаналитических научных дисциплин, где
масштабы интерпретаторского своеволия гораздо кардинальнее,
чтобы не сказать большего, и уж во всяком случае разнообраз-
нее, если не просто фантастичнее.
Непосредственным откликом на эту концепцию психического
аппарата человека Лакана, можно сказать, его своеобразньхм
продолжением являются теории Делеза Гваттари и Кристевой.
По-разному интерпретируя и оценивая эти инстанции -- прежде
всего превращая их из ступеней становления человека в особые
культурно-психические состояния, а иногда и просто гипостазируя
их в надличные сущности (особенно это заметно у Кристевой в
постулированной ей борьбе двух начал: семиотического и симво-
лического), все они в качестве основы своих дальнейших спеку-
ляций брали схему Лакана.



Концепция человека - "индивид" или "дивид"?
Однако самым главным в
наследии французского ученого
можно считать два положения:
это критика лингвистической тео-
рии знака и концепция децентри-
рованного субъекта. Именно по-
следняя стала тем побудительным стимулом, который сначала еще
в рамках структурализма, а затем уже и постструктурализма пре-
вратился в одну из наиболее влиятельных моделей представления
77
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
о человеке не как об "индивиде", т. е. о целостном, нераздели-
мом субъекте, а как о "дивиде" -- фрагментированном, разо-
рванном, смятенном, лишенном целостности человеке Новейшего
времени. Естественно, Лакан не был здесь первым, но в сфере
психоанализа его формула стала той рабочей гипотезой, которая
активно содействовала развитию западной мысли в этом направ-
лении.



В современном представлении человек перестал восприни-
маться как нечто тождественное самому себе, своему сознанию,
само понятие личности оказалось под вопросом, социологи и пси-
хологи (и это стало общим местом) предпочитают оперировать
понятиями "персональной" и "социальной идентичности", с кар-
динальным и неизбежным несовпадением социальных,
"персональных" и биологических функций и ролевых стереотипов
поведения человека. И не последнюю роль в формировании этого
представления сыграл Лакан.
Переосмысление лакановских инстанции в английском постструктурализме
Наиболее кардинально ла-
кановские инстанции были пере-
работаны в трудах английских
постструктуралистов в конце
70-х -- первой половине 80-х
годов, когда произошла переори-
ентация научных интересов с
Л. Альтюссера и П. Машера на
М. Фуко, связанная в основном с именами К. Белей,
К. МакКейба, Т. Иглтона и Э. Истхоупа. Именно на этот пери-
од приходится и окончательное переосмысление лакановской схе-
мы психических инстанций как различных форм дискурсивного
субъекта, зафиксированное четче
всего у МакКейба и Истхоупа.



"Я лгу" --не парадокс
Восходящее к Р. Якобсону
разграничение между "актом
высказывания" и "высказыва-
нием-результатом" (в последнее время под влиянием теории ре-
чевых актов переводимые соответственно как "речевой акт" и
"сообщаемое событие") в свое время привлекло Лакана, заме-
тившего, что рассматриваемое в философии как абсурдный пара-
докс известное высказывание "Я лгу" с лингвопсихологической
точки зрения таковым не является: "Я лгу", несмотря на свою
парадоксальность, совершенно правомочно... поскольку "Я" акта
высказывания не является тем же самым, что "Я" высказыва-
ния-результата" (207, с.139).
78
ГЛАВА II
Практически ту же аргументацию приводит и Р. Барт: "В
процессе коммуникации "Я" демонстрирует свою неоднородность.
Например, когда я использую "Я", то тем самым я ссылаюсь на
самого себя, поскольку утверждаю: здесь имеет место акт, кото-
рый всегда происходит заново, даже если он повторяется, акт,
смысл которого всегда иной. Однако доходя до своего адресата,
этот знак воспринимается моим собеседником как стабильный
знак, как порождение полного кода, содержание которого рекур-
рентно. Иными словами, "Я" того, кто пишет "Я", -- это не то
же самое "Я", что прочитывается тобою. Эта фундаментальная
диссиметрия языка, лингвистически объясняемая Есперсеном и
затем Якобсоном в терминах "шифтера" или частичного совпаде-
ния сообщения и кода, кажется в конце концов вызвала озабо-
ченность и у литературы, показав ей, что интерсубъективность,
или, скорей, интерлокуция, не может быть достигнута одним же-
ланием, а только глубоким, терпеливым и часто всего лишь кос-
венным погружением в лабиринты смыслам (58, с. 163).



Расщепление субъекта по инстанциям
О различии этих двух "Я"
неоднократно писали Ю. Крис-
тева, Цв. Тодоров и многие
другие постструктуралисты, од-
нако именно МакКейб попытался напрямую связать их с лака-
новскими инстанциями (230, с. 34-35). В результате каждой
отдельной сфере стал приписываться свой субъект: Реальному --
говорящий субъект, Воображаемому -- субъект высказывания.
Символическому -- субъект акта высказывания. Таким образом,
языковый субъект для того, чтобы быть реализованным, неиз-
бежно должен быть расщепленным, фрагментированным на свои
различные ипостаси. Как пишет МакКейб, в "царстве Вообра-
жаемого" язык понимается "в терминах практически однознач-
ного отношения между словом и смыслом" (230, с. 65), в то
время как в "царстве Символического" язык истолковывается в
терминах синтагматических и парадигматических цепей, посредст-
вом которых означающее делает возможным сам смысл, т. е. на-
деляет слова и фразы соответствующими значениями. В результа-
те, подчеркивает исследователь, "мы как говорящие субъекты
постоянно колеблемся между Символическим и Воображаемым,
постоянно воображая, что наделяем употребляемые нами слова
неким полнозначным смыслом, и постоянно удивляемся, обнару-
живая, что они определяются отношениями, находящимися вне
нашего контроля" (там же). Аналогичного мнения придерживает-
79
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ся и Стивен Хит, утверждая, что "Воображаемое ... является той
последовательностью образов, которая воссоздается субъектом,
чтобы заполнить лакуну; Символическое же состоит из провалов,
разрывов и их последствий, что "порождает" субъекта в этой
расщепленности" (178, с. 55). Таким образом, постулируется, что
индивид может стать говорящим субъектом только при условии
вхождения в дискурс, но это он способен лишь в расщепленном
состоянии между двумя позициями (строго говоря, между пози-
цией фиксированности и процессом, следствием которого является
эта фиксированность).
Разумеется, личность, сконструированная подобным образом,
не может претендовать на истинность, на тождественность поро-
дившему ее сознанию, она неизбежно двоится, рассыпаясь на
фрагменты, разрываясь между антагонистическими сферами Ре-
ального, Воображаемого и Символического. Истхоуп откровенно
в этом признается: "Даже когда я говорю о себе... я могу делать
это, только фигурируя в качестве характера, воспроизведенного в
связности моего собственного дискурса и посредством этой связ-
ности. Однако это ложно узнанная идентичность, поскольку я
могу только идентифицировать себя там, откуда я говорю, еще в
процессе дискурса, как субъект акта высказывания" (130,
с. 137).
Подытоживая разработку концепции субъекта теоретиками
английского постструктурализма, Истхоуп делает три вывода
Во-первых, субъект "не существует вне и до дискурса, но кон-
ституируется как результат внутри дискурса посредством специ-
фической операции наложения швов или сшивания Воображае-
мого и Символического" (там же, с. 42). Во-вторых, поскольку
не может быть означаемого без означающего, то из этого делает-
ся заключение, что субъект не может обладать "воображаемой
когерентностью", т. е. логической цельностью и связностью, не-
расщепленностью своей личности без той операции, которую осу-
ществляет означающее в сфере Символического, чтобы воссоздать
искомую связь. И, наконец, в-третьих, уже касательно теории
литературы: такой "текстуальный институт, как классический реа-
лизм", по своей природе направлен на дезавуирование означаю-
щего, создавая таким образом для читателя "позицию воображае-
мой когерентности при помощи различных стратегий, посредством
которых происходит дискредитация означающего" (там же).
80
ГЛАВА II



Языковое сознание в постструктуралистской интерпретации
Последнее заслуживает осо-
бого внимания. Языковое созна-
ние в современной постструкту-
ралистской интерпретации пони-
мается как принципиально неста-
бильное, динамически подвижное
образование, способное существенно видоизменяться в зависимо-
сти от того языкового материала, с которым оно сталкивается и
который в той или иной мере, но обязательно при этом принимает
участие в его конституировании. Иными словами, каждый текст
(при общей текстуализации мира текстом может быть и новая
жизненная ситуация, прочитывая которую, индивид может счесть
для себя необходимым сменить форму ролевого поведения, чтобы
вписаться в другие условия -- нормы существования) предлагает
воспринимающему сознанию определенную речевую позицию, тем
или иным образом конституирующую его воображаемую связ-
ность и целостность.
Именно из этого исходил Истхоуп, предлагая свое объясне-
ние отличия модернистского романа от реалистического: "Роман
по мере того, как он выстраивает нечто связно воспроизведенное
-- характер, рассказ или "то, что происходит", -- обеспечивает
позицию для говорящего субъекта (теперь уже читателя) как
субъекта высказывания; по мере того, как он участвует в процес-
се конструирования -- через язык, стилистические эффекты с
целью создать ощущение характера, через повествование, -- он
порождает читателя как субъекта акта высказывания. Решающим
является тот факт, что в классическом реалистическом романе, где
высказывание выдвигается на первый план за счет акта высказы-
вания, читателю предлагается позиция субъекта высказывания, в
то время как позиция субъекта акта высказывания отвергается.
Модернистский же текст, нацеленный на демонстрацию процесса
своего собственного акта высказывания, разрушает стабильность
читателя как субъекта высказывания-результата" (130, с. 137).
Нельзя утверждать, что Лакан предложил целостную про-
грамму теоретической аннигиляции понятия субъекта -- в этом
отношении, как мы видели, он был лишь одним из первых, кто
пошел по этому пути, -- более молодые поколения постструкту-
ралистов были гораздо решительнее в этом вопросе. Специфика
позиции Лакана заключается в том, что он выступил еще на фоне
экзистенциалистской парадигмы мышления с ее постулатами
нравственного выбора и индивидуальной ответственности челове-
ка, парадигмы, которая в своей основе оставалась в рамках
81
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
(следуя французской культурной традиции) картезианского пред-
ставления о субъекте и его "Я" (например, "психоаналитический
экзистенциализм" Сартра). Эта традиция рассматривала индиви-
да как рационально и сознательно действующее лицо, как автора
своих поступков, способного понять причину своего действия.
Таким образом, она была твердо укоренена в философии авто-
номности существования индивида и рациональности выбора.



Дебиологизация фрейдизма
Для Лакана же собственно
не существует грани между "Я"
и обществом, поскольку, с его
точки зрения, люди становятся
социальными существами лишь с усвоением языка, так как имен-
но язык якобы и конституирует нас как субъектов. В отличие от
Фрейда, хотя и исходя из него, Лакан пытался дебиологизиро-
вать человеческое сознание, утверждая, что биология всегда ин-
терпретируется субъектом, будучи преломленной через язык, по-
этому для французского ученого не существует тела до и прежде
языка. В этом отношении он четко демонстрирует свою исходную
панъязыковую установку, характерную для структурализма и
постструктурализма. Как пишет по этому поводу Саруп, "можно
было бы сказать, что, сместив все определения с биоло-
го-анатомического уровня на символический, он (Лакан. --
И. И.) показал, как культура накладывает свой смысл на анато-
мию" (261, с. 8).
Несомненно, что Лакан в известной степени дебиологизиро-
вал учение Фрейда, переведя его в символический план, который
он рассматривал как проявление культуры; однако, на мой
взгляд, не следует и преувеличивать значение и кардинальность
этой тенденции, здесь он развивался в русле широкого неофрей-
дистского течения, был одним из самых ярких его представителей,
и пусть в ослабленной форме, но все равно за пределы общей
пансексуальной направленности современной западной мысли он
не вышел, а как раз наоборот, в значительной степени способст-
вовал своим авторитетом укреплению и распространению этой
столь влиятельной тенденции.
И дело не в том, что он резко отрицательно относился не
только к бихевиористским психологам, к которым он относил
также и И. Павлова и Б. Ф. Скиннера и американских эгопси-
хологов Э. Фромма и К. Хорни, а в том, что он критиковал,
особенно двух последних, за непонимание истинного смысла
Фрейда, за то, что они якобы разбавили и смягчили его идеи о
82
ГЛАВА II
бессознательном и детской сексуальности. Лакан всегда был и
оставался верным сторонником фрейдизма, использовал его кон-
цепции и терминологию, хотя, разумеется, и кардинально их пере-
осмысливая. Как это, впрочем, делают и все современные неоф-
рейдисты, стремящиеся уйти от жесткого детерминизма позитиви-
стского пафоса Фрейда, характерного для познавательной пара-
дигмы начала XX в. И главное отличие Лакана от Фрейда со-
стоит в том, что он его переосмыслил с позиций лингвистического
подхода ко всем явлениям культуры, с той позиции лингвистиче-
ского мышления, которая и составляет самую характерную черту
социальных (и прежде всего гуманитарных) наук второй полови-
ны XX в., придавшую специфический оттенок современному за-
падному сознанию.
И панъязыковость позиции Лакана, разумеется, резко отли-
чает его от Фрейда. Здесь Саруп несомненно прав, когда пишет:
"Его теория языка такова, что он не смог бы возвратиться к
Фрейду: тексты не могут иметь недвусмысленного, изначально
девственного смысла. С его точки зрения, аналисты должны не-
посредственно обращаться к бессознательному, и это означает,
что они должны быть практиками языка бессознательного _
языка поэзии, каламбура, внутренних рифм. В игре слов причин-
ные связи распадаются и изобилуют ассоциации" (261, с. 9).
Последние заявления Сарупа как раз и проливают свет на
тот факт, почему Лакан -- психолог, начинавший свою деятель-
ность как психиатр, оказал столь значительное влияние на совре-
менную теорию искусства. Это нас возвращает к тому тезису,
который был высказан в первой главе, об особой роли художест-
венного творчества, и в первую очередь литературы, практически
для всех областей современного научного знания, увидевшего в
художественном постижении мысли не только особую форму зна-
ния, но и специфический метод познания, который может быть
взят на вооружение самыми различными естественными науками,
такими как физика и химия, и даже такими логически строгими,
как математика. Недаром среди математиков столь часть! выска-
зывания о глубинном родстве высшей математики и поэзии. Осо-
бенно часто такие сравнения возникают, когда речь заходит об
интуитивизме, -- философском направлении в математике и логи-
ке. Любопытно, что и сам Лакан, особенно в последних своих
работах, вернее было бы сказать, в своей манере письма, пытался
соединить математическую логику и поэзию и выразить концеп-
ции бессознательного в терминах математических высказываний,
называя их "матемами". В целом же необходимо отметить, что
83
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
его теории в основном основываются на открытиях структурной
антропологии и лингвистики, недаром такое значение для него
всегда имел Леви-Стросс. В частности, вслед за Леви-Строссом,
он рассматривал эдипов комплекс как поворотный пункт в гума-
низации человечества, как переход от природного регистра жизни
к культурному регистру с его различными формами символиче-
ского культурно-торгового обмена и, следовательно, как переход
к языку законов и организации.
При всех своих неизбежно сексуальных обертонах и соответ-
ствующей терминологии, как подчеркивает А. Лемер, эдипов
комплекс для Лакана -- это прежде всего тот момент, когда
ребенок "гуманизирует себя", начиная осознавать свое "Я" и его
отличие от внешнего мира и других людей, прежде всего от мате-
ри и отца (215, с. 92).



Эдипов комплекс как "лингвистическая трансакция"
Другой специфической чер-
той понимания Лаканом эдипова
комплекса, в духе все той же
лингвистической дебиологизации
фрейдизма, является то обстоя-
тельство, что он отказывается от
его буквальной интерпретации. Если у Фрейда эдипов отец вы-
ступает в роли реального, биологического отца, то у Лакана он
замещается своим символом -- "именем отца", т. е. опять же
ученый стремится вывести его за пределы фрейдовского психосек-
суализма. Таким образом, он переводит проблему в область язы-
ка, подчеркивая при этом, что символ имени отца приобретает
значение закона, поскольку при усвоении имени, т. е. фамилии
отца у ребенка тем самым кончается период неуверенности в лич-
ности своего отца.
Важно отметить, что Лакан концептуализирует эдипов ком-
плекс как лингвистическую трансакцию, утверждая, что табу,
накладываемое на инцест, может быть закреплено и соответст-
венно выражено только лишь через лингвистические категории
"отец" и "мать". Отсюда и то значение, которое у него приобре-
тает "патернальное означающее", обозначаемое им как
"имя-отца" и наделяемое им сверхважным значением не только
для становления человека как субъекта, но и как главного орга-
низующего принципа символиче-
ского порядка.



"Мир вещей создается миром слов"
Для Лакана недостаток
Фрейда заключается в том, что
тот исходит из влечений индиви-
84
ГЛАВА II
дов и потребностей в их удовлетворении, тем самым игнорируя
социальное измерение человека. С точки зрения французского
ученого, субъективно-объективные отношения проявляются с са-
мого начала в становлении сознания. Правда, не следует забы-
вать, что у него они в основном ограничиваются интерсубъектив-
ностью, так как отношение субъекта с "реальным" (и здесь Ла-
кан более идеалистически субъективен, нежели Фрейд) постули-
руются лишь в опосредованном языком виде и поэтому недоступ-
ны восприятию в непосредственно "чистом состоянии". В связи с
этим Саруп отмечает философский идеализм Лакана: "Он заяв-
ляет: "Именно мир слов создает мир вещей". Это аксиома явля-
ется фундаментальной для его мысли, поскольку она отдает при-
оритет языку перед социальной
структурой" (261, с. 33).



Субъективность как лингвистический продукт
Сама субъективность как
таковая, с точки зрения Лакана,
полностью реляционна, т. е. ис-
ходит исключительно из практики
взаимоотношений субъектов (или,
в интериоризированном состоянии, из практики соотношения
представления о себе и других) и выявляется в результате дейст-
вия принципа различия, посредством оппозиции "другого" по
отношению ко "мне". Фактически субъективность здесь характе-
ризуется как действие означающей системы, существующей до
индивида и определяющей его культурную идентичность. Таким
образом, субъект полагается лишь лингвистически, само его по-
рождение и существование предопределяется и поддерживается
речью, дискурсом. Иными словами, вне языка человека быть не
может.



Фаллос как речевой символ власти
В условиях подобной панъя-
зыковой постановки вопроса осо-
бое значение приобретает у Ла-
кана понятие "фаллоса", более
или менее приблизительную ана-
логию которому можно найти в индуистском понятии "линга"
(207, с. 281). Переводя все в область символического, француз-
ский ученый заменяет анатомический орган "пенис", на наличии
или отсутствии которого Фрейд выстраивал свои теории психо-
логической дифференциации представителей разных полов, т. е.
на доктрине психосексуальности, символическим понятием фалло-
са, интерпретируя его как атрибут власти, недоступной во всей
своей полноте ни мужчинам, ни женщинам, ибо фаллос в его
85
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
представлении -- это прежде всего означающее той целостности,
которой лишены люди, это символическая репрезентация изна-
чального желания, жажды гармоничного союза, полного слияния с
Другим. При этом как всегда Лакан стремится обосновать рече-
вой, дискурсивный, "диалоговый" характер этого означающего.
Разумеется, он в этом не всегда остается последовательным,
тем не менее символизирующая тенденция превращение фаллоса в
центральное для его учения понятие неизменно сохраняется. В то
же время в общей теории Лакана это понятие как бы двоится,
обозначая две не во всем перекрывающие друг друга сферы. С
одной стороны, он выступает как означающее всей той же орга-
нической реальности, или потребностей, от которых отказывается
субъект, чтобы обрести смысл, чтобы получить доступ к символи-
ческому, -- т. е. означает все то, утрата чего порождает жела-
ние. С другой стороны, фаллос -- это "означающее тех культур-
ных привилегий и позитивных ценностей, которые определяют
мужскую субъективность внутри патриархального общества, од-
нако в котором женский субъект остается изолированным" (261,
с. 29).



Критика лакановской теории фаллоса
Саруп здесь довольно четко
зафиксировал тот факт, что во-
преки всем стараниям Лакана его
теория фаллоса отражает симво-
лику патриархального общества,
и из его рассуждений вытекает, что за любой повседневной прак-
тикой кроется фаллоцентризм человеческого мышления. Фактиче-
ски фаллос превратился у него из означающего во все то же са-
мое трансцендентальное означаемое, критика которого легла в
основу концепции Дерриды. Именно это толкование и дал ему
Деррида, заявив, что за этим означающим скрывается фаллолого-
центризм (или "фаллоцентризм"), за что впоследствии Лакан
подвергся суровой критике со стороны феминистских теоретиков.
Возвращаясь к вопросу, удалось ли Лакану настолько де-
биологизировать и символически сублимировать исходные тезисы
фрейдизма, чтобы вырваться за пределы в общем довольно жест-
ко детерминированной фрейдистской психосексуальности, мне
приходится дать на него отрицательный ответ. Я согласен с мне-
нием Уэсли Морриса, когда он говорит о "переоценке попытки
Лакана дебиологизировать Фрейда" (243, с. 123). Фактически с
гораздо большей радикальностью эта тенденция была осуществ-
лена радикально-деконструктивистскими его последователями, в
основном явно социологической ориентации.
86
ГЛАВА II
В то же время он смог расшатать сверхдетерминированность
фрейдовской модели личности, определенную ограниченность
структурности мышления ученого, вызванную прежде всего от-
четливой ориентацией на пансексуализированность как основной
объяснительный принцип поведения человека. Нет сомнения. Ла-
кан существенно трансформировал фрейдизм, предложив его
лингвистически опосредованную модель, к тому же попутно пере-
осмыслив и традиционную структуру знака, восходящую к теори-
ям Соссюра. Таким образом, он наметил и пути отхода от прямо-
линейной опоры на лингвистику, что было характерно для струк-
турализма.



Дальнейшее развитие идей Лакана
Тем не менее пансексуаль-
ность, хотя и в сильно сублими-
рованной форме, осталась незыб-
лемым фундаментом, на котором
он строил свои теоретические
конструкции. Поэтому дальнейшее развитие его идей шло как бы
двумя путями. С одной стороны, разрабатывались способы куль-
турологической символизации изначально либидозного бессозна-
тельного (частично у Дерриды, более заметно у Джеймсона), с
другой -- на первый план выходил либидозный его аспект (у
Кристевой, Делеза, феминистской критики). Например, фемини-
стская критика, хотя и через Дерриду, подхватила лакановскую
концепцию фаллоса, сделав ее краеугольным камнем своего тео-
ретического кредо.
Как бы то ни было, значение Лакана для формирования
постструктуралистской доктрины трудно переоценить, ибо, не-
смотря на ту критику, которой он постоянно подвергался и под-
вергается сначала в трудах постструктуралистов (Дерриды, Фуко,
Делеза, Гваттари), а затем и постмодернистов (Лиотара, Джейм-
сона, феминистов), нельзя отрицать тот факт, что все они в той
или иной мере основываются на его постулатах, исходят из них и
практически развивают их. Что же касается критики, то она
вполне объяснима и закономерна, поскольку теория Лакана скла-
дывалась еще в 50-х годах и, как уже отмечалось, в определен-
ной степени сохраняет переходный характер между структурализ-
мом и постструктурализмом.
Разумеется, влияние Лакана на такое разношерстное и раз-
ноликое течение, каким выступает постструктуралист -
ско-постмодернистский комплекс, при всей своей константности
никогда не было однозначной и равновеликой величиной. Его
воздействие гораздо более ощутимо во французском и английском
87
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
вариантах постструктурализма, почти сходит на нет в йельском
деконструктивизме и, напротив, сильно возрастает в постмодер-
нистской и феминистской критике, в то время как в так называе-
мом левом деконструктивизме существенно варьируется в зависи-
мости от индивидуальных пристрастий и ориентации.
Заметим попутно, что выводы, которые делают исследовате-
ли из лакановского наследия, бывают прямо противоположными:
если Кристева, например, десоциализирует и радикально биологи-
зирует сознание человека и его личность, то английские пост-
структуралисты (К. Белей, Р. Кауард, Э. Истхоуп), напротив,
подчеркивают социальный характер становления субъекта как
такового.
Разумеется, проблема теоретической аннигиляции субъекта
не сводима лишь к одному Лакану -- это давняя и почтенная
традиция, прочно закрепившаяся в теоретическом сознании за-
падной мысли с начала нашего века, как об этом свидетельствует
хотя бы та концепция личности, которая получила определение
"модернистской". Это связано в первую очередь с кризисом
буржуазного индивидуализма, и из всей обширной литературы на
эту тему меня здесь интересует лишь та ее часть, что непосредст-
венно касается постструктуралистской проблематики. Пожалуй,
социальный аспект этой темы более детально разработан англий-
скими постструктуралистами -- это было преимущественной сфе-
рой их интересов, и фактически именно эта черта является опре-
деляющей для специфики английского постструктурализма при
всей его неоднородности как целостного явления.
Примечательным фактором, объединяющим столь разных
английских исследователей, как Розалинду Кауард и Джона Эл-
лиса (86), Кэтрин Белси (66), а также таких сотрудников жур-
нала "С крин", как Колина МакКейба (230) и Стивена Хита
(178), было их обращение к авторитету не только Дерриды, ут-
верждающего, что субъект вписан в язык или является его функ-
цией, но и Лакана, пытавшегося теоретически оправдать (или
описать) процесс растворения или децентрации индивидуального
субъекта действия.



Трактовка английских постструктуралистов: бессознательное
угрожает символическому
В частности, К. Батлер от-
мечает, что "в терминах Лакана
противоречия внутри индивида
возникают из бессознательного
(порождаются действием бессоз-
нательного) по мере того, как
оно пытается разрушить симво-
88
ГЛАВА II
лическии порядок в том виде, в каком он налагается семьей и в
конечном счете обществом" (76, с. 128). На этом основании
делаются выводы, что существуют "диалектические" противоре-
чия между индивидами и языком, в котором "конструируется" их
субъективность, и поэтому "в моменты кризиса или переходного
состояния в социальной формации" внутри субъекта возникают
противоречия: "В процессе того, как мы инициируемся в
(соссюровскую) символическую систему... мы берем на себя
"роль субъекта" и в результате этого занимаем внутри ее идео-
логически предписываемую позицию" (там же, с. 128).
Сам Батлер с подобной позицией не соглашается, отнюдь не
считая, что выбор человека, его мышление и, следовательно, по-
ведение ("социальная роль") жестко социально запрограммиро-
ваны: "Мы способны принимать рациональные решения на гра-
ницах между этими дискурсами (имеются в виду господствующие
дискурсы различной, в том числе и полярно противоположной,
социальной ориентации, синхронно сосуществующие в историче-
ски конкретном обществе. -- И. И.), если мы осознаем их нали-
чие" (там же, с. 129). Подробнее о позиции самого Батлера не-
сколько ниже, здесь же необходимо отметить, что он совершенно
верно зафиксировал общую тенденцию: в интерпретации многих
английских постструктуралистов лакановская структура субъекта
действительно рассматривается как весьма хрупкое сооружение, в
котором символическое, как сфера действия культуры (или, вер-
нее, культурного социума), постоянно находится под угрозой под-
рыва со стороны бессознательного.



Двойная детерминированность субъекта...
Любопытно сравнить с этой
точкой зрения мнение Г. Ко-
сикова: "Символическое" -- это
область сверхличных, всеобщих,
социокультурных смыслов, зада-
ваемых индивиду обществом; это, следовательно, область бессоз-
нательного" (выделено автором. -- И. И.) (9, с. 590), и с
этим трудно не согласиться. Но если это так, то это значит, что
индивид детерминирован дважды: с одной стороны, импульсами
своего физически "биопсихического бессознательного", а с другой
-- надличными языковыми кодами "социального бессознатель-
ного".
Подобного рода сверхдетерминизм в принципе вообще был
характерен для того любопытного момента в развитии постструк-
турализма, когда четко обозначился переход от структурализма к
89
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
постструктурализму. Именно тогда были выявлены теоретические
тупики структуралистской мысли, и оказалось, что дальнейшее
следование по пути структуралистской догмы неизбежно ведет к
совершенно безвыходному сверхдетерминизму. Четче всего этот
ход мысли был продемонстрирован в работах Ю. Кристевой,
Ф. Соллерса рубежа 60-70-х годов, а также английских пост-
структуралистов "скриновского периода" (труды английских тео-
ретиков кино и литературы, печатавшихся в журнале "Скрин" в
первой половине и середине 70-х годов). Рецидивы данного типа
мышления сохранились у тех ученых Великобритании, которые
вышли из неотроцкистских кругов и сформировали размытое те-
чение культурного материализма или "культурных исследований"
(оба термина весьма условны, подробнее об этом см. в разделе
об английских постструктуралистах и левых деконструктивистах),
обретшее свои наиболее законченные формы в шекспироведении.



... в частности, у Кристевой
В целом же сама проблема
сверхдетерминированности чело-
веческого мышления может рас-
сматриваться как одна из форм кризиса доктрины структурализ-
ма. Если мы обратимся к опыту Кристевой, то убедимся, что в ее
работах рубежа 60-70-х годов субъект (говорящий субъект, по ее
терминологии) был также детерминирован дважды; причем в
обоих случаях эта детерминированность носила иррациональный
характер. С одной стороны, его сознание обусловлено языковыми
стереотипами господствующей идеологии. Иными словами, как
только интересы человека вступают в противоречие с интересами
господствующей идеологии (под которой Кристева в 70-х годах
понимала идеологию монополистического капитала), его сознание
оказывается иррациональным по отношению к самому себе
(любая логика, сформировавшаяся в русле этой господствующей
идеологии, ведет лишь к духовному порабощению человека: чело-
век бессознательно мыслит себе во вред, и никакой другой логи-
ки, кроме как служащей интересам господствующей идеологии.
Кристева в то период не признавала).
С другой стороны, противостоящее этой сверхдетерминиро-
ванности стихийное начало, представлявшееся французской иссле-
довательницей в "Революции поэтического языка" (1974) (203)
в виде мистической платоновской "хоры", бессознательного и,
следовательно, надличного ритмически пульсирующего семиотиче-
ского процесса, якобы лежащего в основе любого рода жизнедея-
90
ГЛАВА II
тельности; фактически это начало также представляло собой не
что иное, как детерминированность, только носящую откровенно
иррациональный характер, поскольку утверждалось, что она бес-
сознательно обуславливает поэтическое словотворчество и всякое
иное творчество. Если первая детерминированность, называемая
Кристевой вслед за Лаканом символической функцией, иррацио-
нально обусловливает социальное поведение людей, то вторая --
семиотическая функция -- также иррационально обуславливает
его творчество.
Как и у Лакана, символическая функция связывалась Кри-
стевой с социальными, психологическими, логическими и прочими
ограничениями, носившими подчеркнуто языковой характер, при-
чем настолько, что не всегда можно с уверенностью сказать, где
кроется их первопричина. Семиотическая же функция понималась
исследовательницей как действие бессознательного, стремящегося
прорваться сквозь эти ограничения.
По сути дела, в "Революции поэтического языка" Кристева
дала несомненно более биологизированный вариант трактовки
лакановского учения о структуре человеческой психики по срав-
нению с тем, какой оно получило в более поздних работах пост-
структуралистов второй половины 70-х и всех 80-х годов, когда в
условиях изменившегося климата идей социологические и дебио-
логизирующие интерпретации стали приобретать больший вес и
значение 5.



Попытка выйти из тупика детерминизма: оправдание свободы у Батлера
Если данное понимание че-
ловека и было характерно для
переходного периода между
структурализмом и постструкту-
рализмом или, вернее, для време-
ни формирования постструктура-
лизма в отдельную доктрину, то
собственно поиски путей выхода
из этого тупика и стали специфической чертой зрелого постструк-
турализма. В этом плане было бы крайне интересно проследить,
в каком именно идеологическом пространстве искали теоретики
постструктурализма место для собственной воли, для сознатель-
ного выбора человека. Вернемся к аргументации Кристофера
Батлера, попытавшегося дать теоретическое оправдание свободы
индивида: "Как только была выделена природа социальных дис-
курсов, которые предположительно структурируют нас в мире и
______________
5Подробнее о Кристевой см.: Постструктурализм. Деконструктивизм. По-
стмодернизм. С. 120-153.
91
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
тексте как мужчин и женщин, нам остается лишь одно из двух:
или брать на себя ответственность за их использование (тот факт,
что язык семафора, которым я пользуюсь, полностью продикто-
ван мне, не снимает с меня вины, если я допущу катастрофу са-
молета, в результате чего снова возникает проблема морального
субъекта), или изменить наш дискурс, взглянув на него критиче-
ски, что, разумеется, как раз и представляет собой то, что требу-
ет от нас марксизм, поскольку это позволяет ему утверждать, что
он также обладает принципами, основанными на предпосылках
более высокого порядка и касающихся более широкого контекста
человеческой деятельности. Его подход предполагает, что если
даже мы и находимся в плену господствующей идеологии (или
какой-либо другой), то способны освободиться от нее. Однако
если субъект в результате этого всего лишь перемещается в дру-
гой, в равной мере социально детерминированный дискурс, то
тогда перед нами открывается лишь возможность бесконечного
регресса. Тем не менее и в данном случае сохраняет свой смысл
утверждение, что мы способны принимать рациональные решения
в пограничных сферах, существующих между этими дискурсами,
при условии, что мы их осознаем. Сам факт этого осознания мо-
жет просто зависеть от исторической счастливой случайности,
хранящей нас от веры в греческих богов, демонов, черной магии
или еще чего тому подобного. Например, в данный момент нам
достаточно повезло, чтобы понять, что дискурсы типа открытой
идеологии или те, которые детерминируют субъект, или эманси-
пирующий дискурс марксизма, утверждающий, что все мы, и
прежде всего рабочие (ибо рабочий может думать, что он сво-
бодно предлагает свой труд на капиталистическом рынке), при-
учены мыслить превратно, -- все эти дискурсы относительны в
сопоставлении друг с другом, при том что один из них может
быть господствующим; но ipso facto это дает нам в руки ключ к
принятию арбитражного выбора между ними. Это как раз то, что
мы и пытаемся делать, сопоставляя индивидуалистический и со-
циальный типы интерпретации" (77, с. 128-129).
Сам Батлер называет свою позицию "ради-
кально-либеральной"; очевидно, более терминологически правиль-
ным было бы ее определить как разновидность либерально трак-
туемого неомарксизма. Можно сказать, что он последовательно
стремится избежать того, что называется "холистической системой
убеждений" (там же, с. 153), и выступает сторонником методо-
логического плюрализма, пытаясь дать некий синтез
"лингвистического, структурного, деконструктивистского и мар-
92
ГЛАВА II
ксистского подходов" к тексту. На этом основании он и критику-
ет позицию Ф. Джеймсона в "Политическом бессознательном"
как неприемлемо холистическую.
Разумеется, и сам Джеймсон далеко не столь последователь-
ный марксист и даже материалист, каким он кажется Батлеру,
обвиняющему его в попытках придать марксизму характер
"цельной объяснительной методологии", и заявление самого
Джейсона, что "марксизм включает в себя другие интерпретатив-
ные модусы или системы" (191, с. 47), как показывает анализ, в
основном остается на уровне скорее декларации, нежели конкрет-
ной методологии исследования. К тому же, при заявке Батлера на
плюрализм как основной объяснительный метод, то, что он назы-
вает "марксистским подходом", занимает в его анализе весьма
существенное место, да и вообще в том внимании к проблеме
социального, которое проявляют оба критика, очень много обще-
го, позволяющего сделать вывод о значительном внутреннем па-
раллелизме их теоретического мышления. Разница между ними
-- в большей степени радикальности, с которой Джеймсон скло-
нен объявлять объединительную роль марксизма, способного, в
его понимании, вместить в свою методологию все современные
методы анализа текста, и в более умеренной позиции Батлера,
апеллирующего к традиционному плюрализму либераль-
но-демократического толка мышления. Тем не менее Батлер, как
и многие его британские коллеги, несомненно тяготеет к социо-
логизированной интерпретации явлений духовной деятельности
человека, окрашенной у него в специфические тона "моральной
озабоченности" и "нравственной ответственности" субъекта дей-
ствия.



Поиск свободы: индивид между "льдинами структур"
у Хеллера и Уэллбери
Однако суть проблемы не в
этом, а в том, какое место отво-
дится свободной воле индивида в
рамках постструктуралистских
представлений даже при попытке
дать им неомарксистскую интер-
претацию. Если мы сравним
мнение Батлера с точкой зрения
американских философов и культурологов Томаса Хеллера и Дэ-
вида Уэллбери, явно чуждых марксизму, то и у них обнаружим
поразительное сходство как общих мировоззренческих установок,
аргументации, так и конечных выводов. Исследователи отмечают:
"Интеллектуальная история нынешнего столетия может быть про-
читана в терминах фундаментального противоречия: с одной сто-
93
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
роны, демонтаж классической фигуры, и одновременная попытка
заново ее постичь -- с другой" (180, с 10). Хеллер и Уэллбери
подчеркивают, что уже для структуралистских аналитиков, пред-
ставителей самых разных сфер научной деятельности, развитие
автономной индивидуальности стало предметом коренного пере-
смотра, пройдя большой путь от своего первичного восприятия
как "телоса" -- как главной цели всех устремлений современно-
сти -- до признания того факта, что она превратилась в "главное
идеологическое орудие незаконнорожденной масскультуры" (там
же, с. 10). Со временем полученное структуралистами, как они
полагали, систематизированное знание "объективных детерминант
сознания" начало восприниматься как надежная теоретическая
защита против этической анархии радикального субъективизма.
Однако, отмечают исследователи, по мере того, как количе-
ство выявленных структур все увеличивалось, стали все более
отчетливо обнаруживаться как их явно относительный характер,
так и -- что привело к себе особое внимание современных анали-
тиков уже постструктуралистского толка -- их несомненная роль
в формировании "режима знания и власти". Под этим подразу-
мевается, что структуры, открытые в свое время структуралиста-
ми, могут не столько иметь объективное значение, сколько быть
насильственно навязанными изучаемому объекту как следствие
неизбежной субъективности взгляда исследователя. Другой сторо-
ной этого вопроса является тот факт, что, будучи однажды сфор-
мулированы, структуры становятся оковами для дальнейшего раз-
вития познания, поскольку считалось, что они неизбежно предо-
пределяют форму любого будущего знания в данной области.
Чтобы избежать подобной сверхдетерминированности, сверх-
обусловленности индивидуального сознания, начали вырабаты-
ваться стратегии для нахождения того свободного пространства,
которое оставалось по краям конкурирующих структур. Естест-
венно, отмечают Хеллер и Уэллбери, что само ощущение индиви-
да, возникающее в этих щелях-просветах между "льдинами"
структур, оккупирующих практически все пространство
"жизненного мира" (т. е. того мира самосознания, которым, соб-
ственно, они и оперируют и за пределы которого в своих рассуж-
дениях не выходят), не способно приобрести то чувство связанно-
сти и последовательности, которым оно обладало в своем
"классическом виде", т. е. как оно самовоспринималось, начиная
с эпохи Возрождения и до XX в.
Все эти рассуждения о возможности существования свободы
лишь в узком пространстве по краям господствующих дискурсов,
94
ГЛАВА II
в тесных просветах между ними, как бы ни трактовать подобную
свободу, дают основания противникам и критикам постструктура-
лизма утверждать о дегуманистических предпосылках этого тече-
ния. Сама же постановка вопроса о возможности лишь марги-
нального существования более или менее свободного сознания
теснейшим образом связано с тем, как была разработана пробле-
матика личности Мишелем Фуко -- с его тезисом о социально
отверженных (безумцах и художниках), которые, являясь марги-
нальными личностями, аутсайдерами по отношению к современ-
ным властным структурам культурного сознания, способны оспо-
рить их авторитет и власть.
Ввиду остро ощущаемого современным гуманитарным мыш-
лением кризиса понятия личности возникли многочисленные по-
пытки найти новые инстанции, способные организовать в некое
целое субъективный опыт человека. Не удивительно, что едва ли
не основной из таких инстанций становится понятие нарратива,
повествования.



Нарратив как эпистемологическая форма
Так, среди теоретиков по-
стмодернизма в самых разных
областях человеческого знания
получила свое широкое распро-
странение концепция американ-
ского литературоведа Ф. Джейм-
сона о нарративе как об собой эпистемологической форме, орга-
низующей специфические способы нашего эмпирического воспри-
ятия 6. Вкратце суть этой концепции состоит в том, что все вос-
принимаемое может быть освоено человеческим сознанием только
посредством повествовательной фикции, вымысла; иными слова-
ми, мир доступен человеку лишь в виде историй, рассказов о нем.
Проблема взаимоотношения между рассказом-нарративом и
жизнью, рассматриваемая как выявление специфически нарратив-
ных способов осмысления мира и, более того, как особая форма
существования человека, как присущий только ему модус бытия,
в последнее время стал предметом повышенного научного интере-
са в самых различных дисциплинах. Особую роль сыграло в этом
литературоведение, которое на основе последних достижений
лингвистики стало воспринимать сферу литературы как специфи-
ческое средство для создания моделей "экспериментального ос-
воения мира", моделей, представляемых в качестве примера для
"руководства действиями". Среди наиболее известных работ дан-
________________
6 Более подробно об этом см. Постструктурализм. Деконструктивизм. По-
стмодернизм. С. 217-218.
95
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ного плана можно назвать "На краю дискурсам
Б. Херрнстейн-Смит (181), "Формы жизни: Характер и вооб-
ражение в романе" М. Прайса (252), "Чтение ради сюжета:
Цель и смысл в нарративе" П. Брукса (74), книгу
Ф. Джеймсона "Политическое бессознательное: Нарратив как
социальной символический акт" (191).
Ту же проблематику, хотя несколько в ином аспекте, разра-
батывают философ и теоретик литературы П. Рикер ("Время и
рассказ", 255) и историк X. Уайт ("Метаистория: Историческое
воображение в XIX столетии", 288). Первый пытается доказать,
что наше представление об историческом времени зависит от тех
нарративных структур, которые мы налагаем на наш опыт, а вто-
рой утверждает, что историки, рассказывая о прошлом, до из-
вестной степени заняты нахождением сюжета, который смог бы
упорядочить описываемые ими события в осмысленно связной
последовательности.



Социологический конструктивизм и его концепция
Особый интерес вызывают
работы современных психологов,
представителей так называемого
"социологического конструкти-
визма", которые для обоснования
своей теории личности, или, как
они предпочитают ее называть, "идентичности", обращаются к
концепции текстуальности мышления, постулируя принципы само-
организации сознания человека и специфику его личностного са-
мополагания по законам художественного текста. Например, под
редакцией Т. Г. Сарбина был выпущен сборник "Нарративная
психология: Рассказовая природа человеческого поведения"
(260), где его перу принадлежит статья "Нарратология как кор-
невая метафора в психологии".



Нарративные модусы по Брунеру
В частности Дж. Брунер в
книге "Актуальные сознания,
возможные миры" (75) различа-
ет нарративный модус самоос-
мысления и самопонимания и
более абстрактный научный модус, который он называет
"парадигматическим". Последний лучше всего приспособлен для
теоретически абстрактного самопонимания индивида; он основан
на принципах, абстрагирующих конкретику индивидуального опы-
та от непосредственного жизненного контекста. Иными словами,
парадигматический модус способен обобщить лишь общечеловече-
ский, а не конкретно индивидуальный опыт, в то время как
96
ГЛАВА II
"нарративное понимание" несет на себе всю тяжесть жизненного
контекста и поэтому является лучшим средством ("медиумом")
для передачи человеческого опыта и связанных с ним противоре-
чий. Согласно Брунеру, воплощение опыта в форме истории, рас-
сказа позволяет осмыслить его в интерперсональной, межличност-
ной сфере, поскольку форма нарратива, выработанная в ходе раз-
вития культуры, уже сама по себе предполагает исторически опо-
средованный опыт межличност-
ных отношений.



Психосоциальная идентичность Эриксона
Американские психологи
Б.Слугоский и Дж. Гинзбург,
предлагая свой вариант решения
"парадокса персональной иден-
тичности -- того факта, что в любой момент мы являемся одним
и тем же лицом, и в то же время в чем-то отличным от того, ка-
ким мы когда-то были" (275, с. 36), основывают его на переос-
мыслении концепции Э. Эриксона в духе дискурсив-
но-нарративных представлений. Эриксон, представитель
эго-психологии, выдвинул теорию так называемой
"психосоциальной идентичности" как субъективно переживаемого
"чувства непрерывной самотождественности", основывающейся на
принятии личностью целостного образа своего Я в его неразрыв-
ном единстве со всеми своими социальными связями. Изменение
последних вызывает необходимость трансформации прежней
идентичности, что на психическом уровне проводит к утрате, по-
тере себя, проявляющейся в тяжелом неврозе, не изживаемом,
пока индивидом не будет сформирована новая идентичность.
Слугоский и Гинзбург считают необходимым перенести ак-
цент с психических универсалий эриксоновской концепции иден-
тичности, находящихся на глубинном, практически досознатель-
ном уровне, на "культурные и социальные структурные парамет-
ры, порождающие различные критерии объяснительной речи для
социально приемлемых схем" (275, с. 50). По мнению исследо-
вателей, люди прибегают к семиотическим ресурсам
"дискурсивного самообъяснения" для того, "чтобы с помощью
объяснительной речи скоординировать проецируемые ими иден-
тичности", т. е. воображаемые проекты своего Я, внутри которых
они должны выжить" (там же).
97
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ



Личность как "самоповествование" у Слугосского и Гинзбурга
Слугоский и Гинзбург вы-
ступают против чисто внутрен-
него, "интрапсихического" обос-
нования идентичности человека,
считая, что язык, сам по себе
будучи средством социально
межличностного общения и в
силу этого укорененным в социо-
культурной реальности господствующих ценностей любого кон-
кретного общества, неизбежно социализирует личность в ходе
речевой коммуникации. Поэтому они и пересматривают эриксо-
новскую теорию формирования эго-идентичности уже как модель
"культурно санкционированных способов рассказывания о себе и
других на определенных этапах жизни. Как таковая, эта модель
лучше всего понимается как рационализированное описание само-
рассказов" (там же, с. 51). С их точки зрения, присущее челове-
ку чувство "собственного континуитета" основывается исключи-
тельно на континуитете, порождаемом самим субъектом в процес-
се акта "самоповествования". Стабильность же этого автонарра-
тива поддерживается стабильностью системы социальных связей
индивида с обществом, к которому он принадлежит.
Сформулированное таким образом понятие "социального
континуитета" оказывается очень важным для исследователей,
поскольку личность мыслится ими как "социально сконструиро-
ванная" (и лингвистически закрепленная в виде авторассказа), и
иного способа ее оформления они и не предполагают. То, что в
конечном счете подобный авторассказ может быть лишь художе-
ственной фикцией, хотя ее существование и связывается исследо-
вателями с наличием социально обусловленных культур-
но-идеологических установок исторически конкретного общества,
следует из приводимых примеров. В них объяснительная речь
литературных персонажей уравнивается в своей правомочности с
высказываниями реальных лю-
дей.



"Рассказовые структуры личности" у К. Мэррея: комедия, романс, трагедия, ирония.
Еще дальше по пути олите-
ратуривания сознания пошел
К. Мэррей. В своем стремлении
определить рассказовые структу-
ры личности он обращается к
классификации известного канад-
ского литературоведа Нортропа
Фрая и делит их на "комедию",
98
ГЛАВА II
"романос", "трагедию" и "иронию", т. е. на те повествовательные
модусы, которые Фрай предложил в свое время для объяснения
структурной закономерности художественного мышления.
Применительно к структурам личностного поведения
"комедию" Мэррей определяет как победу молодости и желания
над старостью и смертью. Конфликт в комедии обычно связан с
подавлением желания нормами и обычаями общества. Он находит
свое разрешение в результате рискованного приключения или в
ходе праздника, снимающего, временно отменяющего неудобства
обременительных условностей, посредством чего восстанавливает-
ся более здоровое состояние социальной единицы -- того микро-
общества, что составляет ближайшее окружение героя. "Романс",
наоборот, нацелен на реставрацию почитаемого прошлого, осуще-
ствляемую в ходе борьбы (обязательно включающей в себя ре-
шающее испытание героя) между героем и силами зла.
В "трагедии" индивид терпит поражение при попытке пре-
одолеть зло и изгоняется из своего общества -- из своей соци-
альной единицы. С величественной картиной его краха резко кон-
трастирует сатира "иронии"; ее задача, по Мэррею, состоит в
демонстрации того факта, что "комедия", "романс" и "трагедия",
с помощью которых человеческое сознание пытается осмыслить, в
терминах исследователя, "контролировать", данный ему жизнен-
ный опыт, на самом деле отнюдь не гарантируют нравственного
совершенства как индивидов, так и устанавливаемого ими соци-
ального порядка, в свою очередь регулирующего их поведение.
Хотя исследователь в своем анализе в основном ограничиваются
двумя нарративными структурами (комедия и романс) как
"проектами социализации личности", он не исключает возможно-
сти иной формы "биографического сюжета" становления лично-
сти, например, "эпической нарративной структуры".
Как подчеркивает Мэррей, "эти структуры претендуют не
столько на то, чтобы воспроизводить действительное состояние
дел, сколько на то, чтобы структурировать социальный мир в
соответствии с принятыми моральными отношениями между об-
ществом и индивидом, прошлым и будущим, теорией и опытом"
(275, с. 182). В отношении эпистемологического статуса этих
структур исследователь разделяет позицию Рикера, считающего,
что они представляют собой своего рода культурный осадок раз-
вития цивилизации и выступают в виде мыслительных форм, под-
верженных всем превратностям исторической изменчивости и яв-
ляющихся специфичными лишь для западной нарративной тради-
ции. Последнее ограничение и позволяет Мэррею заключить, что
99
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
указанные формы лучше всего рассматривать не как универсаль-
ную модель самореализация, т. е. как формулу, пригодную для
описания поведенческой адаптации человека к любому обществу,
а в более узких и специфических рамках -- как одну из истори-
ческих форм социальной психики западного культурного стерео-
типа.
Таким образом, нарратив понимается Мэрреем как та сю-
жетно-повествовательная форма, которая предлагает сценарий
процесса опосредования между представлениями социального по-
рядка и практикой индивидуальной жизни. В ходе этой медиации
и конституируется идентичность: социальная -- через
"инстанциирование" (предложение и усвоение примерных стерео-
типов ролевого поведения) романсной нарративной структуры
испытания, и персональная -- посредством избавления от инди-
видуальных идиосинкразии, изживаемых в карнаваль-
но-праздничной атмосфере комической нарративной структуры:
"Эти рассказовые формы выступают в качестве предписываемых
способов инстанциирования в жизнь индивида таких моральных
ценностей, как его уверенность в себе и чувство долга перед та-
кими социальными единицами, как семья" (там же, с. 200).
Именно они, утверждает Мэррей, и позволяют индивиду осмыс-
ленно и разумно направлять свой жизненный путь к целям, счи-
таемым в обществе благими и почетными.
Следовательно, "романс" рассматривается ученым как сред-
ство испытания характера, а "комедия" -- как средство выявле-
ния своеобразия персональной идентичности. Главное здесь уже
не испытание своего "я", как в "романсе", требующего дистанци-
рования по отношению к себе и другим, а "высвобождение того
аспекта Я, которое до этого не находило своего выражения" (там
же, с. 196), -- высвобождение, происходящее (тут Мэррей ссы-
лается на М. Бахтина) в атмо-
сфере карнавальности.



Итог: личность как литературная условность
Как из всего этого следует,
союз лингвистики и литературо-
ведения имел серьезные послед-
ствия для переосмысления про-
блемы сознания. Здесь важно
отметить два существенных фактора. Во-первых, восприятие соз-
нания как текста, структурированного по законам языка, и,
во-вторых, организация его как художественного повествования
со всеми неизбежными последствиями тех канонов литературной
условности, по которым всегда строился мир художественного
100
ГЛАВА II
вымысла. Но из этого следует еще один неизбежный вывод --
сама личность в результате своего художественного обоснования
приобретает те же характеристики литературной условности, вы-
мышленности и кажимости, что и любое произведение искусства,
которое может быть связано с действительностью лишь весьма
опосредованно и поэтому не может претендовать на реаль-
но-достоверное, верифицируемое изображение и воспроизведение
любого феномена действительности, в данном случае -- действи-
тельности любого индивидуального сознания.
Даже если допустить то крамольное, с точки зрения совре-
менных теоретиков языкового сознания, предположение, что лич-
ность конструируется по законам реалистического нарратива, то и
тогда, если верить авторитету тех же уважаемых теоретиков, она
будет создана но законам заведомо ошибочным, основанным на
ложных посылках и неверных заключениях, и ни в какой мере не
будет способна привести к истине. Но, очевидно, это и требова-
лось доказать, ибо постмодернизм всегда нацелен на доказатель-
ство непознаваемости мира.

ЛЕВЫЙ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ И АНГЛИЙСКИЙ ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ: ТЕОРИИ
            "СОЦИАЛЬНОГО ТЕКСТА"
            И "КУЛЬТУРНОЙ КРИТИКИ"

Теория постструктурализма в значительной степени обязана
своим существованием леворадикальной, или, вернее, левоаван-
гардистской версии постструктуралистской доктрины. В этом от-
ношении она как бы перешагнула неокритический опыт Йельской
школы второй половины 70-х -- начала 80-х годов и непосред-
ственно обратилась к тем попыткам осмысления современного
искусства, которые были предприняты французскими исследова-
телями, условно говоря, телькелевского круга и последующими
поколениями критиков, продолживших их традицию.
Еще раз подчеркнем тот факт, что, когда речь заходит о ле-
вом деконструктивизме, мы имеем дело прежде всего и с несо-
мненной критикой весьма существенных положений постструкту-
ралистской доктрины, и с безусловным освоением ее отдельных
сторон. Поэтому для своего анализа мы берем лишь те случаи, о
которых можно с достаточной вероятностью судить как о даль-
нейшем развитии тенденций внутри самого постструктурализма, а
не о примерах внешнего и эклектичного заимствования случайных
признаков.
Любая попытка анализа англоязычного постструктурализма
ставит перед своим исследователем сразу целый ряд проблем, и
одна из первых -- это сама возможность выделения его как це-
лостного феномена из столь интернационального по своей природе
явления, каким является современный постструктурализм. Тут
сразу возникают сложности двоякого рода. Во-первых, сложно-
102
ГЛАВА II
сти, условно говоря, первого порядка -- постструктурализм обя-
зан своим происхождением теориям, зародившимся по преимуще-
ству во Франции 60-х гг. и в любой другой стране в значитель-
ной степени, по крайней мере по объему излагаемого материала,
выступает как популяризация, объяснение, истолкование и при-
способление инонациональных концепций к проблематике своего
национального материала, своей национальной культурной тради-
ции. Иными словами, возникает проблема перевода, транскрип-
ции понятий, рожденных в одной культурной среде в понятийный
ряд, присущий иной культурной традиции.
Но когда речь находит о странах англоязычного региона, то
появляются сложности второго порядка: как выделить националь-
ную специфику английского, американского, не говоря уже о ка-
надском и австралийском, вариантов подхода к решению в прин-
ципе общих теоретических задач, свойственных постструктурализ-
му, в условиях столь интенсивного обмена идей, постоянной прак-
тики visiting professors и беспрерывной цепи международных
семинаров, которые с завидной регулярностью организуют все
хоть сколь-нибудь уважающие себя университеты с мировым (или
без него) именем. В результате невольно приходится жертвовать
именами многих австралийских и канадских ученых, когда берешь
на свою душу грех классификации по национальному признаку
или национальным школам.
И тем не менее специфика всякой национальной разновидно-
сти постструктурализма весьма заметна и по отношению к его
французским учителям, и к своему столь влиятельному
(разумеется, в рамках постструктуралистского мира) американ-
скому аналогу, рассматриваемому многими теоретиками как обра-
зец именно наиболее типичного своего рода канона литературо-
ведческого постструктурализма. Именно английские постструкту-
ралисты смогли не только устоять в конкурентной борьбе за тео-
ретическое влияние с авторитетом самой популярной "Иельской
школы" США, но даже оказать существенное воздействие на
формирование другого направления в рамках американского пост-
структурализма -- на т. н. левый деконструктивизм.
В США можно назвать целый ряд исследователей левого,
или, вернее, левацкого, толка, которые предприняли попытки со-
единить разного рода неомарксистские концепции с постструкту-
рализмом, создавая, в зависимости от своих взглядов, то его со-
циологизированные, то откровенно экстремистские социологиче-
ские версии. Самые популярные из них -- это Фредрик Джейм-
сон, Фрэнк Лентриккия, Гайятри Спивак, Джон Бренкман и
103
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
Майкл Рьян. Не представляя собой какого-либо единого движе-
ния, они тем не менее образовали весьма влиятельный противовес
аполитическому и аисторическому модусу Йельской школы.
Объективности ради, так же, как и для получения более
точного представления об общей картине, необходимо отметить
тот факт, что постструктурализм всегда был отзывчив на некото-
рые концепции марксизма. Другое дело, что он воспринимал мар-
ксизм в виде разного рода, условно говоря, неомарксистских
представлений, с одной стороны, а с другой -- в форме лишь
отдельных положений, формулировок, не не как целостное уче-
ние. Разумеется, есть все основания усомниться, насколько по-
добный марксизм можно назвать аутентичным, или, вернее, тра-
диционным, тем более что те постструктуралисты, которые обра-
щаются к Марксу, сами всегда при этом подчеркивают, что они
воспринимают марксизм через призму его рефлексии Франкфурт-
ской школой или взглядов Л. Альтюссера, Антонио Негри, а в
Англии вдобавок и Троцкого. Естественно, здесь наблюдается
большой разброс мнений, от полного отрицания, осторожного
скептицизма до признания либо отдельных положений и частич-
ной истинности учения, либо открыто декларируемой ангажиро-
ванности (правда, последнее, надо прямо сказать, встречается
довольно редко).



Трактовка марксизма у Дерриды
Весьма типичным примером
постструктуралистского понима-
ния марксизма могут послужить
взгляды самого Дерриды. При
всей их изменчивости в этом
отношении, четче всего они им были сформулированы в интервью
1980 г., которое он дал в Эдинбурге Джеймсу Киэрнзу и Кенку
Ньютону. В ответ на вопрос Киэрнза, не изменил ли он свою
точку зрения на марксизм со времен ее публикации в 1972 г. в
"Позициях" (117), Деррида сказал: "Марксизм, разумеется, не
является чем-то единым. Не существует одного марксизма, нет
единой марксистской практики. Поэтому, чтобы ответить на ваш
вопрос, я должен был бы сначала дифференцировать много раз-
личных видов марксистской теории и практики, и это было бы
очень долгим процессом. Но я бы хотел снова подчеркнуть, что
существует некая возможная связь между открытым марксизмом
и тем, чем я интересуюсь. Я настаиваю на открытом марксизме.
Как вы возможно знаете, ситуация во Франции совершенно из-
менилась со времени публикации "Позиций". В то время, когда
марксизм был доминирующей идеологией среди французских ин-
104 ГЛАВА II
теллектуалов, я был озабочен тем, чтобы определить дистанцию
между марксизмом и тем, чем я сам интересовался, таким обра-
зом, чтобы подчеркнуть специфику моей собственной позиции.
Однако в течение четырех-пяти лет марксизм перестал быть
господствующей идеологией. Я не хочу преувеличивать, но я бы
сказал, что марксисты сегодня почти стыдятся называть себя
марксистами. Хотя я не являюсь и никогда не был ортодоксаль-
ным марксистом, я весьма огорчен тем антимарксизмом, который
господствует сейчас во Франции, и в качестве реакции на это, а
также по политическим соображениям и личным предпочтениям я
склонен считать себя большим марксистом, чем я был в те време-
на, когда марксизм был своего рода крепостью" (113, с. 22).
Уточняя по просьбе Киэрнза термин "открытый марксизм",
Деррида заметил: "Это тавтология. Марксизм представляет собой
и представлял с самого начала, еще с Маркса, открытую теорию,
которая должна была постоянно трансформироваться, а не стано-
виться застывшей в догмах и стереотипах. Также верно, что эта
теория, которая по политическим причинам, нуждающимся в спе-
циальном анализе, обладала большей, по сравнению с другими
теориями, тенденцией к схоластике, к отказу от трансформаций,
которые имели место в свое время в науках, в психоанализе, в
определенном типе лингвистики. Это казалось мне антимарксист-
ским жестом со стороны тех, кто называл себя марксистами.
Процесс превращения в открытую систему был очень медленным,
неровным и нерегулярным, и это как раз и кажется мне несвой-
ственным духу изначального марксизма.
Таким образом, открытый марксизм -- это то, что, не усту-
пая, естественно, эмпиризму, прагматизму, релятивизму, тем не
менее не позволяет какой-либо политической ситуации или поли-
тической власти налагать на себя теоретические ограничения, как
это иногда имело место в Советском Союзе, да и во Франции
тоже. Открытый марксизм -- это то, что не отказывается а
priori от изучения проблематики, которую, как он считает, не сам
породил, и которая, очевидно, пришла со стороны. Я убежден в
возможности существования -- на основе законов, которые мар-
ксизм сам бы мог сделать предметом своего анализа, -- особой
проблематики вне пределов марксистской теории, вне способности
ее постичь в том обществе, где господствует эта теория" (там же).
Эта довольно пространная цитата нужна нам не для того,
чтобы показать, в какой мере Дерриду можно считать марксис-
том (важнее сам факт, что марксизм был в 1980-х годах неотъ-
105
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
емлемой составляющей западного сознания вне зависимости от
того, как мы оцениваем сам марксизм или переменную величину
его реального воздействия на того или иного ученого в тот или
иной конкретный исторический момент), но прежде всего для
того, чтобы продемонстрировать весьма типичное для леволибе-
ральной западной интеллигенции в целом представление об огра-
ниченности круга тем, доступных аналитическим возможностям
марксизма. В данном смысле Деррида, при всей осторожной
предположительности своих взглядов, смотрел на возможности
марксизма с большим оптимизмом, чем большинство его коллег
по постструктурализму. Как правило, за пределы марксизма вы-
водятся проблематика бессознательного, объявляемая сферой ла-
кановского фрейдизма, представление о языковой природе созна-
ния, а также весь круг вопросов феноменологически-
герменевтического комплекса. Что касается последнего, то многие
ученые деконструктивистской ориентации склонны преувеличивать
отрицательный характер критики феноменологии и герменевтики
Дерридой и не замечать его глубинных связей с этой философ-
ской традицией, что довольно убедительно доказывает в своей
книге "Радикальная герменевтика: Повтор, деконструкция и гер-
меневтический проект" (1987) (81) американский философ Джон
Капуто.
Поэтому можно лишь с большой долей условности указы-
вать на наличие некоего элемента марксизма во взглядах социо-
логически ориентированных американских критиков, находящихся
в круге постструктуралистски-деконструктивистских представле-
ний. Речь прежде всего идет о различных вариантах того доволь-
но распространенного в кругах западной интеллигенции явления,
которое мы называем неомарксизмом, представленным в идеях
Франкфуртской школь!, Георга Лукача, еврокоммунизма и т. д.
При этом необходимо обязательно учитывать, что этот элемент
воспринимается в комплексе набора идей и концепций, которые
связаны с именами Маркса, Ницше, Соссюра, Фрейда, Гада-
мера. Лакана, Дерриды и Фуко. Этот ряд имен и составляет тот
идейный контекст, вне которого невозможно себе представить
какого-либо серьезного современного мыслителя. Поэтому, вне
зависимости от того, называют ли того или иного критика мар-
ксистом, или даже если он сам себя склонен так определять,
только конкретный анализ его философских и политических
взглядов способен дать ответ на вопрос, кем он действительно
является.
106
ГЛАВА II



"Герменевтика подозрительности"
Более того, нередко бывает
очень трудно выделить этот эле-
мент марксизма (даже в его не-
омарксистской оболочке) из об-
щего идеологически-теоретическо-
го комплекса позднесартровской экзистенциальной феноменоло-
гии, постструктурализма Фуко, фрейдовского и лакановского пси-
хоанализа и дерридеанской деконструкции. Современное западное
сознание ощущает как общую черту названных выше мыслителей
то, что Рикер в своей книге "Об интерпретации" (1965) (254)
назвал более или менее ярко выраженным недоверием к поверх-
ности вещей, к явной реальности. Отсюда тот импульс к деми-
стификации поверхностных явлений и иллюзий, которую Рикер
определил как "герменевтику
подозрительности".



Разногласия левых деконструктивистов и Йельской школы
Как уже отмечалось, основ-
ными пунктами разногласия ме-
жду левыми деконструктивистами
и йельцами были аполитичность и
анти-, вернее, аисторичность по-
следних. У де Мана и Хиллиса Миллера эта аисторичность прак-
тически доходила до отказа от истории литературы. Точнее было
бы сказать, их познавательный релятивизм закономерно приводил
их к историческому нигилизму вообще и, в частности, к мысли о
невозможности истории литературы как таковой, в чем откровен-
но признавался Хиллис Миллер (239, с. XXI). Бремя истории,
как остроумно заметил Лейч, оказалось для них неподъемным
(213, с. 299).



Антиисторизм йельцев и его критика
В предисловии к своей книге
де Ман пишет: "Аллегории про-
чтения" задумывались как исто-
рическое исследование, но закон-
чились как теория чтения. Я на-
чал читать Руссо, серьезно готовясь к историческому исследова-
нию о романтизме, но обнаружил свою неспособность выйти за
пределы локальных трудностей интерпретации. Пытаясь спра-
виться с этим, я был вынужден перейти от истории дефиниций к
проблематике прочтения" (101, с. IX).
Точно так же и в предисловии к "Риторике романтизма"
(1984) де Ман отмечал, что практика его анализа как скрупу-
лезного прочтения текста постоянно нарушает континуум преем-
ственности историко-литературных традиций, а свою статью в
107
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
"Йельском манифесте" он заключает типично деконструктивист-
ской сентенцией: "Ничто, ни поступок, слово, мысль или текст
никогда не находится в какой-либо, позитивной или негативной,
связи с тем, что ему предшествует, следует за ним или вообще
где-либо существует, а лишь только как случайное событие, сила
воздействия которого, как и сила смерти, обязана лишь случайно-
сти его проявления" (105, с. 69).
Естественно, что подобный аисторизм не мог не вызвать
возражения у исследователей иной политической ориентации, и
прежде всего у тех, кто не мыслил себе существования литерату-
ры вне непосредственного контакта с социально-историческими и
политическими проблемами. Одним из самых решительных кри-
тиков аисторической установки Йельской школы явилась бенгалка
по происхождению Гайятри Спивак. Известность в деконструк-
тивистских кругах она приобрела своим предисловием к переводу
на английский язык работы Дерриды "О грамматологии" (1976)
(112, с. I-XC), фактически представляющим собой целую моно-
графию, где было дано детальное объяснение ключевых положе-
ний французского ученого, а также показан тот исторический и
интердисциплинарный контекст, в котором развивались идеи
Дерриды. Спивак часто называют в критической литературе мар-
ксистским и феминистским литературоведом. Если последнее оп-
ределение вряд ли у кого вызовет возражение, то первое более
чем спорно и свидетельствует лишь о ее несомненной социальной
ангажированности, выраженной в попытках интегрировать про-
блемы третьего мира с феминизмом. С ее точки зрения, тенден-
ция западной цивилизации исключать, т. е. не учитывать общеми-
ровой роли колониальной женщины, равнозначна психоаналитиче-
скому импульсу исключения "другого" и тем самым проявлению
социальных, расовых и классовых предрассудков.
Если отвлечься от навязчивой идеи фаллоцентризма - иде-
фикса всей феминистской критики, критический анализ которого
понимается здесь как часть более широкого идеологического ана-
лиза логоцентризма -- исторически детерминированной и детер-
минирующей системы, приписывающей женщинам специфические
сексуальные, политические и социальные роли, -- то главное, что
не приемлет Спивак в йельском варианте деконструктивизма, _
это его представление об истории, ее излишняя текстуализация у
йельцев, приводящая к неудержимому релятивизму: "Даже если
все исторические систематики могут быть подвергнуты сомнению,
то и в этом случае для того, чтобы появилась возможность ин-
терпретации, необходимо допустить существование минимальной
108
ГЛАВА II
исторической схемы, которая предполагает, что фаллоцентризм
является объектом деконструкции вследствие его одновременного
и совместного сосуществования с историей западной метафизики,
с историей, не отделимой от политической экономии и от собст-
венности человека как держателя собственности" (270, с. 185).
Еще одной специфической чертой подхода Спивак, сущест-
венно отличающей ее уже от чисто феминистской критики (в ча-
стности, например, от Б. Джонсон и Ш. Фельман), является ее
более трезвое понимание текстуальности. С точки зрения Спивак,
-- в данном случае она явно выступает против последователей де
Мана, -- было "ошибкой представлять себе тематику текстуаль-
ности как простую редукцию истории до языка" (там же, с. 171).
Принцип текстуальности для нее не означает разрыва всякой
связи с социально-экономическими, политическими или историче-
скими сферами, как часто полагают многие американские декон-
структоры, и в этом она, пожалуй, близка позиции Дерриды на-
чала 80-х годов.
В этом плане Спивак является представительницей того на-
правления левого деконструктивизма, который пытается соеди-
нить теории текстуальности и интертекстуальности с теорией со-
циального текста. В частности, для нее фаллоцентризм -- это
часть более широкой схемы, сети или текста -- социального тек-
ста западного логоцентрического общества, и ее основная задача
-- не столько трансформировать литературоведение, сколько само
это современное общество в его патриархальных, капиталистиче-
ских, расовых и классовых формах: "Точно так же, как женщины
требуют признания себя в качестве активной силы общества, та-
ким же образом в самом этом обществе должно начаться соответ-
ствующее движение за перераспределение сил производства и
воспроизводства" (там же,
с. 192).



Теория "социального текста"
Объединившись вокруг
журнала "Социальный текст"
(Social text. -- Michihan, 1978),
сторонники этой концепции су-
щественно раздвинули границы интертекстуальности, рассматри-
вая литературный текст в контексте общекультурного дискурса,
включая религиозные, политические и экономические дискурсы.
Взятые все вместе, они и образуют общий или социальный текст.
Тем самым левые деконструктивисты напрямую связывают худо-
жественные произведения не только с соответствующей им лите-
ратурной традицией, но и с историей культуры. Нетрудно заме-
109
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
тить, что здесь они шли в основном по пути, предложенном еще
Фуко.
В связи с этим произошел пересмотр и понятия "референт".
Разумеется, речь идет о пересмотре в рамках постструктуралист-
ской перспективы. Что здесь было первичным: влияние идей
марксизма в том или ином виде, традиций социологического или
культурно-исторического литературоведения, или естественного
развития постструктуралистских концепций, -- вопрос, который в
каждом случае должен решаться индивидуально, в зависимости
от особенностей духовного развития конкретного автора.
Так, например, Джон Бренкман в статье "Деконструкция и
социальный текст" (1979) (72) критиковал узость, ограничен-
ность йельского представления о референте, или "Реальном",
основанного, по его мнению, на устаревших понятиях об объектах
восприятия как о стабильно зафиксированных в сознании воспри-
нимающего. С его точки зрения, референт, или Реальное, являет-
ся исторически порожденным и социально организованным фено-
меном.



Несоответствие означающего и означаемого как "лингвистическая пробуксовка"
Традиционную для всех
постструктуралистов проблему
несоответствия (т. е. произволь-
ный характер связи) между оз-
начающим и означаемым Бренк-
ман, опираясь на Лакана, решает
в духе психоаналитических пред-
ставлений как "лингвистическую
пробуксовку": для многих выска-
зывания содержат в себе неизбежные конститутивные смысловые
"провалы", которые сообщают своим адресатам нечто отличное от
того, что было изначально заявлено или констатировано. Бренк-
ман объясняет этот феномен лингвистической пробуксовки специ-
фической природой человеческой психики, якобы укорененной в
мире фантазмов.
Таким образом, американский исследователь стремится вос-
становить утраченную в теории деконструктивизма связь лингвис-
тической референции одновременно и с социальной реальностью,
и с бессознательным, не отказываясь и от присущего этой теории
представления о неадекватности данной связи. В то же время он
разделяет деконструктивистский тезис о фикциональности и рито-
ричности языка, что, по его мнению, лучшего всего выявляет спо-
собность литературы и критиковать общество, не столько проти-
вопоставляя себя реальному, сколько осознавая свою известную
110
ГЛАВА II
отстраненность от него, и одновременно порождать утопические
возможности, давая волю воображению, или, как предпочитает
выражаться Бренкман, "высвобождая материал фантазии".
Как и все теоретики социального текста, он критически от-
носится к деконструктивистскому толкованию интертекстуально-
сти, считая его слишком узким и ограниченным. С его точки зре-
ния, литературные тексты соотносятся не только друг с другом и
друг на друга ссылаются, но и с широким кругом различных сис-
тем репрезентации, символических формаций, а также разного
рода литературой социологического характера, что, вместе взятое,
как уже отмечалось выше, и образует социальный текст.
Одной из наиболее представительных (чтобы не сказать, по-
пулярных, поскольку на нее чаще всего ссыхаются лишь как на
образец литературы подобного рода, судить же о степени ее
влияния в академических кругах можно только косвенно, по той
энергии, с какой она опровергается) книг леводеконструктивист-
ского толка является работа Майкла Рьяна "Марксизм и декон-
структивизм" (1982) (259). Билингв, ученик Гайятри Спивак,
работавший в конце 70-х годов во Франции вместе с Дерридой,
Рьян поначалу испытывал воздействие модных в конце 60-х го-
дов идей маоизма, а затем западноевропейского неомарксизма,
прежде всего итальянского теоретика Антонио Негри, в переводе
работ которого он принимал самое активное участие.
По всем своим политическим ориентациям и эстетическим
пристрастиям он является типичным представителем радикального
французского постструктурализма. Подобно Спивак и Бренк-
ману, Рьян также предпринимал попытки связать понятия тек-
стуальности и интертекстуальности с теорией "социального тек-
ста", и своеобразие его трактовки заключается в переосмыслении
концепции Дерриды "инаковости", или "отличности" (alterity):
"Невозможно точно локализовать подлинную основу субстанции
или субъективности, онтологически или теологически, бытия или
истины, которая не была бы вовлечена в сеть отношений с дру-
гим (other relations) или в цепь процесса дифференцирования"
(там же, с. 14).
Здесь, очевидно, снова необходимо напомнить о специфике
постструктуралистской терминологии, где понятие "сети", близкое
тому, что под этим подразумевал Делез, употребляя термин
"ризома", заменило традиционное для структурализма представ-
ление о структуре и отличается от него не столь строгим упорядо-
чиванием отношений между своими составными частями и эле-
111
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ментами, хотя некий принцип, как правило, весьма туманный,
организованности все же сохраняется.
С точки зрения Рьяна все явления, объекты и концепции
способны функционировать исключительно во взаимосвязи, во
взаимном сцеплении, в общем переплетении отношений, конвен-
ций, историй и институтов. Для него, как и для большинства
постструктуралистов, идеи и представления обладают таким же
реальным бытием, как и объекты предметного мира, мира вещей,
точно так же и сам мир представляется ему текстуализованным,
хотя, в противоположность йельцам, и наполненным социальным
содержанием, поэтому любой литературный текст он рассматрива-
ет как неизбежно взаимосвязан-
ный с социальным текстом.



"Анархичность децентрации" у М. Рьяна
Наибольший интерес в рам-
ках исследуемой нами проблемы
вызывает сравнение, проводимое
Рьяном, между философией но-
вых левых и деконструктивистов:
оба эти течения, по ему мнению, обладают общими чертами, сви-
детельствующими о решительном сходстве их главных характери-
стик: "Приоритет плюральности над авторитарным единством,
склонность скорее к критике, нежели к подчинению, неприятие
логики власти и господства во всех их формах, утверждение
принципа различия в противоположность тождеству и оспарива-
ние этического универсализма" (там же, с. 213). Таким образом,
у Рьяна децентрализация (или "децентрация") как способ проти-
востояния любой централизованной власти, санкционированному и
освященному властью авторитету в его любой форме -- государ-
ственной власти, партийной политики, философской концептуаль-
ности или канонизированной литературной традиции -- приобре-
тает явно анархический оттенок в духе новых левых.
Нельзя не заметить, что в этом высказывании Рьяна весьма
наглядно просматривается близость постструктуралистских уста-
новок с постмодернистскими, по крайней мере в том виде, как
они были сформулированы немецким философом Вольфгангом
Вельшем (286). Фактически можно с уверенностью сказать, что
у Рьяна мы наблюдаем несомненное перерастание чисто пост-
структуралистской проблематики в тот конгломерат идей и пред-
ставлений, который выступает как постструктуралистски-
постмодернистский комплекс.
112
ГЛАВА II



Негативная и позитивная герменевтика по Джеймсону
Ту же тенденцию мы на-
блюдаем и у другого американ-
ского исследователя, Фредрика
Джеймсона, представляющего
собой, как и Майкл Рьян, и
Шошана Фельман, своего рода
переходный франко-амери-
канский, если не франко-
англо-американский, вариант постструктурализма. Его самые из-
вестные работы "Марксизм и форма: Диалектические теории ли-
тературы XX в." (1971) (190) и "Политическое бессознатель-
ное: Повествование как социально символический акт" (1981)
(191) отмечены существенным влиянием книги Рикера "Об ин-
терпретации". Именно Рикеру Джеймсон обязан тем важным для
его позиции разграничением, которое он проводит между нега-
тивной, деструктивной герменевтикой и герменевтикой позитив-
ной.
Первая нацелена на демистификацию иллюзий -- традиция,
выводимая Джеймсоном из идей Маркса, Ницше, Фрейда и
Дерриды, близкая, по его мнению, марксистской критике
"ложного сознания". Вторая -- позитивная герменевтика, пы-
тающаяся получить доступ к "сущностным истокам жизни", свя-
зывается исследователем с концепциями диалогичности и карна-
вальности М. Бахтина, социальным утопизмом франкфуртских
социологов и "антропологической марксистской философией"
Э. Блоха с ее "принципом надежды". Несомненно, что Джейм-
сон и сам марксизм рассматривает через призму философского
утопизма Блоха (и вообще из франкфуртской установки на уто-
пию как на методологический принцип), когда утверждает:
"Марксистская негативная герменевтика, марксистская практика
собственно диалогического анализа должны в практической рабо-
те прочтения и интерпретации применяться одновременно с мар-
ксистской позитивной герменевтикой или расшифровкой утопиче-
ских импульсов тех же самых по-прежнему идеологических тек-
стов" (191, с. 296).
Джеймсон, работая в рамках так называемой "критики куль-
туры", попытался создать свой вариант постструктурализма, где
значительную роль играла бы методика анализа герменевтики и
деконструктивизма. В частности, последний, несмотря на свой
явный аисторизм, по мнению критика, "освобождает нас от эм-
пирического объекта: института, события или индивидуального
художественного произведения, привлекая наше внимание к про-
113
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
цессу его конституирования как объекта и его отношения к дру-
гим объектам, конституированным таким же образом" (там же
с. 297).
В этом высказывании, пожалуй, явственнее всего проявляет-
ся феноменологическая установка Джеймсона на интенциональ-
ность сознания и неразделенность существования субъекта и объ-
екта в мире опыта, что сразу снимает с повестки вопрос о ка-
кой-либо принадлежности, кроме как разве на уровне деклара-
ции, американского критика к марксизму. Если же оставаться в
пределах постструктурализма, не только американского, но и за-
падноевропейского, то тут эта работа Джеймсона сыграла свою
роль, поскольку он смог объединить довольно широкий круг
постструктуралистских концепций в своем стремлении интегриро-
вать в некое целое идеи Дерриды, Фрая, Греймаса, Лакана, Ри-
кера, Альтюссера, Машере, Леви-Стросса и Бахтина.



История--"текстуализация отсутствующей причины"
Специфика позиции Джейм-
сона в этой книге заключается в
том, что, приняв за основу тек-
стуалистский подход к истории и
реальности, он попытался смяг-
чить его, дав ему рациональное
объяснение, насколько оно было
возможно в пределах постструктуралистских представлений. Он
подчеркивает, что "история -- не текст, не повествование, гос-
подствующее или какое-либо другое, но, как отсутствующая при-
чина (т. е. как причина, недоступная непосредственно сознанию
человека и выводимая лишь только косвенно, на основании кос-
венных источников. Более подробно см. ниже. -- И. И.), она
недоступна нам, кроме как в текстуальной форме, и поэтому наш
подход к ней и к самому реальному неизбежно проходит через
стадию ее предварительной текстуализации, ее нарративизации в
"политическом бессознательном" (191, с. 35). Подобного рода
рационализированная текстуализация должна была, по мысли
критика, помочь избежать опасности как эмпиризма, так и вуль-
гарного материализма.



"Политическое бессознательное"
Самая же популярная его
концепция -- это выдвинутое им
понятие "политического бессоз-
нательного". Джеймсон исходит
из двух основных посылок.
Во-первых, из абсолютной исторической, социальной, классовой
114
ГЛАВА II
и, следовательно, идеологической обусловленности сознания каж-
дого индивида; и, во-вторых, из утверждения о якобы фатальной
непроясненности, неосознанности своего положения, своей идео-
логической обусловленности, проявляемой всякой личностью.
Особенно эта политическая неосознанность характерна для писа-
теля, имеющего дело с таким культурно опосредованным артефак-
том, как литературный текст, представляющим собой "социально
символический акт" (там же, с. 20). Таким образом, утверждает-
ся, что любой писатель при своей обязательной политической ан-
гажированности оказывается неспособен ее осознать в полной
мере. Выявить это политическое бессознательное и является зада-
чей работы Джеймсона. Ограничиваясь пределами письменно
зафиксированного сознания, критик и всю историю человечества
определяет как целостное в своем единстве коллективное повест-
вование, связывающее прошлое с настоящим. Это повествование
характеризуется единой фундаментальной темой: "коллективной
борьбой, цель которой -- вырвать царство Свободы из оков цар-
ства Необходимости" (там же, с. 19). По мнению Джеймсона,
концепция политического бессознательного поможет выявить ис-
комое им единство этого непрерывного повествования --
"рассказа истории", т. е. ее логи-
ку и "диалектику".



Структурная причинность вместо экспрессивной причинности у Альтюссера
Автор исследования разде-
ляет критику Л. Альтюссера
"экспрессивной причинности",
восходящей к лейбницевской
концепции "выражения". "Она,
-- пишет Альтюссер, -- в прин-
ципе предполагает, что любое
целое сводимо к своей внутрен-
ней сущности, в которой элементы целого являются всего лишь
феноменальными формами выражения этого внутреннего принци-
па сущности, наличного в каждой точке целого, так что в любой
момент можно написать уравнение: такой-то элемент
(экономический, политический, юридический и т. д....) = внут-
ренней сущности целого" (44, с. 188-189).
Для Альтюссера и солидарного с ним Джеймсона подобное
понимание причинности -- прежде всего в историческом плане
-- представляется явно механистическим и является всего лишь
одним из видов широко распространенной "интерпретативной
аллегории", в которой последовательность исторических событий
или текстов и других культурных артефактов, переосмысляется в
115
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
терминах некоего глубинного и "фундаментального", или
"доминантного", повествования. Таким "аллегорическим доми-
нантным повествованием" может быть, например, катастрофиче-
ское видение истории у Шпенглера или циклическое у Вико.
Вместо этого Альтюссер выдвигает понятие структурной
причинности, связанной с концепцией видимого отсутствия при-
чины у Спинозы. Французский философ стремится придать сво-
ему толкованию структуры диалектический характер неразрывной
связи целого и его частей, когда первое немыслимо без второго и
не может быть сведено к какой-либо внешней по отношению к
ним схеме, т. е. не может быть внеположным своим составляю-
щим, а наоборот, только в них и способным себя выразить. Та-
ким образом, структура у Альтюссера выступает не как органи-
зующий принцип, навязывающий элементам структуры схему их
организации, идею порядка, существовавшую еще до образования
самой структуры, а как нечто имманентно присущее этим элемен-
там в их совокупности и возникшее в результате их взаимодейст-
вия. В этом смысле структура и называется философом отсутст-
вующей причиной, поскольку проявляется только в результатах
своего воздействия, в своих элементах и лишена статуса автоном-
ной независимой сущности.
Опираясь на эту теорию Альтюссера, Джеймсон вместо
"вульгарно марксистской теории уровней" (191, с. 32), основы-
вающейся на соотношении базиса и надстройки, где "главной
определяющей инстанцией" является экономика, предлагает схему
"альтюссеровского понимания проблемы", в которой способ про-
изводства отождествляется со структурой в целом или со
"структурой во всей ее совокупности" (там же). В соответствии с
подобными взглядами Джеймсон и трактует историю, понимая ее
как отсутствующую причину всех поступков и мыслей людей, так
как "она доступна нам только в текстуальной форме, и наша по-
пытка постичь ее, как и саму реальность, неизбежно проходит
через предварительную стадию ее текстуализации, нарративиза-
ции в политическом бессознательном" (там же, с. 35).
Джеймсон утверждает, что марксистская в его понимании
теория литературы способна включать в себя другие
"интерпретативные модусы и системы" (там же, с. 47) и что
методологическая ограниченность последних всегда может быть
преодолена при одновременном сохранении их позитивных досто-
инств посредством "радикальной историзации их ментальных опе-
раций" (там же). С этих позиций и явно статическая, по его при-
знанию, аналитическая система французского семиотика
116
ГЛАВА II
А.-Ж. Греймаса, основанная скорее на принципе бинарных, а не
диалектических оппозиций и определяющая взаимоотношения ме-
жду уровнями текста в терминах гомологии, может быть присвое-
на для нужд "исторической и диалектической" критики в качест-
ве модели "идеологической замкнутости" (т. е. конкретной идео-
логии писателя -- суммы его сознательных и бессознательных
политических взглядов, нашедших свое выражение в его произве-
дениях).



"Семический квадрат" Греймаса применительно к Бальзаку
Критик утверждает, что се-
мический квадрат Греймаса явля-
ется жизненно важным инстру-
ментом для исследования семан-
тических и идеологических хитро-
сплетений текста, поскольку этот
квадрат "намечает границы спе-
цифически идеологического соз-
нания и определяет те концептуальные пункты, за пределы кото-
рых это сознание не способно выйти и между которыми оно об-
речено колебаться" (там же, с. 47).
Примером подобного подхода может служить анализ специ-
фики бальзаковского реализма, рассмотренного критиком в специ-
альной главе "Реализм и желание: Бальзак и проблема субъек-
та". Автор исследования считает для себя возможным делать
обобщающие выводы о всем творчестве Бальзака на основе двух
далеко не самых показательных и репрезентативных романов пи-
сателя: "Старая дева" и "Баламутка" (в русском переводе сохра-
нилось первоначальное название романа "Жизнь холостяка"; но-
вое заглавие предназначалось для второго издания "Человеческой
комедии", не осуществившегося при жизни писателя).
Как конкретно проявляет себя "семический квадрат" Грей-
маса в джеймсоновской интерпретации реализма Бальзака? Со-
держание "Старой девы" в общих чертах сводится к борьбе за
руку "старой девы" мадемуазель Кормон, одной из богатых не-
вест города Алансона, между шевалье де Валуа, обломком старой
аристократии, пробавляющимся доходами от игры в карты, и
дельцом новой формации, бывшим военным поставщиком дю Бу-
кье, сумевшим в конечном счете одержать верх над своим про-
тивником.
"Старая дева", по убеждению критика, не просто матримо-
ниальный фарс и даже не только социальный комментарий о про-
винциальной жизни времен Реставрации и Июльской монархии;
-- это прежде всего дидактическое произведение и политический
117
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
наглядный урок, где писатель попытался трансформировать собы-
тия эмпирической истории в своеобразное состязание претенден-
тов, "в котором могут быть проверены стратегии разных классов"
(191, с. 164).
Джеймсон, исходя из своих фрейдистских представлений, во
всем творчестве Бальзака видит постоянно происходящий сдвиг,
смещение акцентов с политических, социальных проблем на се-
мейные, половые, и именно к этой перспективе художественного
мышления писателя сводит главную специфику его творчества. В
этом плане роман "Старая дева" приобретает "аллегорическую
структуру" -- лежащее в его основе "утопическое измерение" --
и предстает как повесть о всеобъемлющем и всепроникающем
желании (одновременно сексуального и экономического характе-
ра), повесть, "в которой эротическое послание (т. е. содержание)
фарса должно быть прочитано как метафорическая фигура жела-
ния обрести поместье и личный успех, а также найти решение
социального и исторического про-
тиворечия" (там же, с. 158).



Желательное мышление
Иными словами, художест-
венный процесс понимается
Джеймсоном как результат сво-
его рода "желательного мышления", в ходе которого желания
писателя, не найдя удовлетворения в действительности, компенси-
руются в мире художественного вымысла. Причем этот мир вы-
мысла состоит из причудливого переплетения утопических элемен-
тов авторской фантазии и реальностей современной писателю дей-
ствительности. Понять логику, по которой образуются связи ме-
жду этими элементами, с точки зрения критика, можно при по-
мощи семического квадрата глубинной смысловой структуры, пер-
вобытного мышления бальзаковского мироощущения, т. е. его
политического бессознательного, в котором неразрешимый
"логический парадокс противоречий" посредством логических
пермутаций и комбинаций "стремится достичь псевдорешенил на
утопическом уровне" (191, с. 167).
На основе данной методики Джеймсон обнаруживает в
"Старой деве" Бальзака "бинарную оппозицию между аристо-
кратической элегантностью и наполеоновской энергией" (там же,
с. 48), которую отчаянно пытается преодолеть "политическое
воображение" писателя, с одной стороны, порождая как контра-
дикторные отношения между этими понятиями, так и все логиче-
ски доступные их синтезы, и в то же время, с другой -- оказы-
ваясь неспособным ни на миг выйти из этой оппозиции. Каждый
118
ГЛАВА II
из членов оппозиции является сложным комплексом представле-
ний, обладающих внутренне противоречивым характером.
"Аристократическая элегантность" связывается с двумя группами
понятий. В первую входят "старый режим", поклонником и апо-
логетом которого, как подчеркивает Джеймсон, был Бальзак,
"органическое общество", его "законность" и "легитимность"; во
вторую -- культура с ее семантическим полем, определяемым
понятиями "неактивность" и "пассивность". При этом наполео-
новская энергия также "дизъюнктируется" на семы "энергия" с
ее символическим олицетворением в фигуре Наполеона и
"буржуазия" с ее характеристиками "незаконности",
"импотенции" и "стерильности".
Таким образом, Джеймсон выделяет четыре основные семы
-- единицы значения: старый режим, энергия, культура и бур-
жуазия, каждая из которых обладает специфическими характери-
стиками, т. е. семантическим полем, и служит символическим оп-
ределением характера персонажа. В результате подобных абст-
рактно-спекулятивных операций и возникает семический квадрат
властных структур:


s- s
            СТАРЫЙ РЕЖИМ ЭНЕРГИЯ
            органическое общество
            легитимностьНаполеон

            - SS
            КУЛЬТУРА БУРЖУАЗИЯ
            Неактивностьнезаконность
            пассивность
            импотентность
            cтерильность


Определенный таким образом семический квадрат дает, с
точки зрения исследования, четыре основные антропоморфные
комбинации, являющиеся "повествовательными характерами" ро-
мана. Семы s и S-образуют характер шевалье де Валуа, ком-
бинация s и S -- антропоморфное содержание дю Букье. Явно
"непоследовательный синтез", по определению критика, буржуаз-
ного происхождения и культурных ценностей реализуется в судь-
119
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
бе несостоявшегося поэта Атаназа Грансона -- еще одного не-
удачного претендента на руку мадемуазель Кормон.
Четвертая антропоморфная комбинация, дающая "идеальный
синтез", представлена виконтом де Труавиль, обладающим не
вызывающим сомнения "законностью" своего аристократического
происхождения и "военной доблестью, наполеоновского типа"
(там же, с. 168). Виконт де Труавиль, таким образом, по опре-
делению критика, служит "фигурой горизонта" в бальзаковском
романе и представляет своего рода вероятную альтернативу ре-
альной истории, в которой была бы возможна "подлинная Рес-
таврация" при условии, если аристократия смогла бы учесть дан-
ный ей предметный урок, т. е. понять, что она нуждается в силь-
ном человеке, соединившим в себе аристократические ценности с
наполеоновской энергией. На уровне фантазии, замечает Джейм-
сон, "Бальзак, очевидно, имел в виду самого себя" (там же.
с. 169).
Идеальным выходом из затруднений "старой девы" и был
бы ее брак с де Труавилем, о чем она мечтала, но, как выясни-
лось впоследствии, виконт был женат. Крушению планов героини
критик придает провиденциальный смысл, так как оно в его гла-
зах символизирует несбыточность для него самого решить главное
противоречие своих взглядов даже на уровне семейного счастья:
"Роковая судьба мадемуазель же Кормон -- быть замужем и
оставаться при этом старой девой -- представляется не решением
проблемы, а всего лишь ужасным наглядным уроком" (там же).
Критик постоянно подчеркивает, что это видение Бальзака
не следует понимать как логически сформулированные и обосно-
ванные высказывания о политических позициях или об идеологи-
ческих возможностях, объективно существовавших во Франции в
эпоху Реставрации. Это видение предстает в его творчестве ско-
рее в виде особой структуры "частной политической фантазии"
(там же, с. 48) и является отражением "частного либидинального
аппарата" -- специфического механизма желания, определявшего
структуру политического мышления Бальзака. Вслед за
Ж. Делезом и Ж.-Ф. Лиотаром Джеймсон считает, что подоб-
ное, по своей сути утопическое, представление о действительно-
сти, -- или, как его определяют психологи, фантазм, игравший
роль протоповествовательной структуры романов Бальзака, -- в
принципе свойственно каждому человеку и является основным
средством выражения "нашего опыта реального" (там же, с. 48).
120
ГЛАВА II



"Формальная седиментация" -- сохранение остатков старых форм
Основываясь на идеях Гус-
серля, Джеймсон выводит модель
"формальной седиментации",
т. е. сохранения в новых жанро-
вых образованиях остатков ста-
рых жанровых форм. В соответ-
ствии с этой моделью в основе
вновь рождающейся "сильной
формы жанра" (там же, с. 141) лежит "социосимволический
коммуникат", т. е., иными словами, любая форма имманентно и
сущностно обладает неотъемлемой от себя идеологией. Когда эта
форма заново осваивается и переделывается в совершенно ином
социальном и культурном контексте, ее первоначальный комму-
никат (сообщение, послание и т. д. -- идеологически и социально
окрашенное содержание) по-прежнему за ней сохраняется и дол-
жен быть признан в качестве функционального компонента новой
формы, в состав которой старая форма входит в том или ином
виде.
История музыки, по утверждению критика, дает наиболее
характерные примеры этого процесса, когда народные танцы
трансформируются в аристократические формы типы менуэта (то
же самое происходит и с пасторалью в литературе), чтобы затем
быть заново присвоенными романтической музыкой для совер-
шенно новых идеологических (и националистических) целей.
Идеология самой формы, считает Джеймсон, "выпавшая таким
образом в осадок" (там же, с. 141), сохраняется в поздней по
времени появления и более сложной структуре в виде "жанрового
коммуниката", который сосуществует, -- или вступая в противо-
речие, или выступая в качестве опосредующего,
"гармонизирующего механизма", -- с элементами, возникшими
на более поздней стадии разви-
тия какой-либо формы.



Интертекстуальность как "сохранение старых форм"
Это понятие текста как син-
хронного единства структурно
противоречивых или гетерогенных
элементов (в данном случае
Джеймсон опирается на автори-
тет Эрнста Блоха, выдвинувшего концепцию синхронного нерав-
номерного развития в рамках единой текстуальной структуры)
определяется в исследовании как интертекстуальность.
В терминах интертекстуальности важным оказывается даже
не столько видимое сохранение пережитков старых форм (сюда
121
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
входят, например, стереотипы жанрового поведения традиционных
персонажей, по Греймасу -- актантовых ролей: хвастливый воин,
скупой отец, глупый жених -- соперник героя и т. д.); более су-
щественным объявляется значимое отсутствие в тексте этих скры-
тых пережитков и рудиментов прежних генетических форм, --
отсутствие, которое становится видимым только при реконструи-
ровании литературного ряда, дающем возможность восстановить
опущенное звено.
В этом отношении новелла Эйхендорфа "Из жизни одного
бездельника", по мнению Джеймсона, может служить примером
подобной "негативной интертекстуальности". Театральность но-
веллы объясняется тем, что ее "текст может быть прочитан как
виртуальная транскрипция театрального представления" (191,
с. 137), поскольку он вписан в древнюю традицию комедии оши-
бок с двойниками, переодеванием, ритуальным разоблачением и
т. д., ведущей свое происхождение от римской комедии и нашед-
шей свой новый расцвет в творчестве Шекспира.
Одной из характерных черт комедии ошибок является нали-
чие в ее структуре двух сюжетных линий соответственно с дейст-
вующими лицами высокого и низкого социального положения, при
этом аристократическая линия сюжета дублируется в подсюжете
персонажа низкого происхождения. Новелла Эйхендорфа и может
быть понята как система с двойным сюжетом, в которой читате-
лю, однако, предлагается только побочная, снижение-комическая
линия с героями из низших классов. Джеймсон считает, что здесь
аристократическая линия сюжета структурно подавляется "по
стратегическим причинам, поскольку ее явное присутствие могло
послужить для нового послереволюционного читателя (имеется в
виду французская буржуазная революция 1789-1794 гг. --
И. И.) невольным напоминанием о сохранении в Германии полу-
феодальной структуры власти"
(там же, с. 138).



"Реификация"
Много места в "Полити-
ческом бессознательном" уделено
раскрытию понятия "реифи-
кации", происходящей в сознании человека периода позднего
капитализма. Реификация -- овеществление, гипостазирование,
т. е. процесс превращения абстрактных понятий в якобы реально,
существующие феномены, приписывания им субстанциональности,
в результате которой они начинают мыслиться как нечто матери-
альное, -- интерпретируется Джеймсоном по отношению к искус-
ству как неизбежное следствие его общего развития, в ходе кото-
122
ГЛАВА II
рого происходит расщепление первоначального синкретизма и
выделение отдельных видов искусства, а затем и их жанров. Этот
непрерывный процесс дифференциации ставится в прямую зави-
симость от процесса потери человеком ощущения своей целостно-
сти как индивида (недаром латинское "индивидуум" означало
"атом", т. е. нечто уже более неделимое). В свою очередь, это
вызвало вычленение и обособление друг от друга различных ви-
дов восприятия и ощущения, потребовавших для своего закрепле-
ния ("усиления опыта") и уже упоминавшейся дифференциации
искусств, и повышения их экспрессивности.
Оба эти процесса мыслятся Джеймсоном как взаимосвязан-
ные и взаимообуславливающие, и причина их порождения припи-
сывается дегуманизации человека, возникшей с началом капита-
листической эпохи. Как утверждает критик, реификация и искус-
ство модернизма являются двумя гранями "одного и того же про-
цесса", выражающего внутренне противоречивую логику и дина-
мику позднего капитализма" (191, с. 42). В то же время иссле-
дователь подчеркивает, что модернизм не просто "является отра-
жением социальной жизни конца XIX столетия, но также и бун-
том против этой реификации и одновременно символическим ак-
том, дающим утопическую компенсацию за все увеличивающуюся
дегуманизацию повседневной жизни" (там же). Эта компенсация
носит либидинальный характер и происходит в результате психи-
ческой фрагментации сознания человека в процессе систематиче-
ской квантификации, т. е. сведения качественных характеристик к
количественным, и рационализации его жизненного опыта. В це-
лом это -- следствие растущей специализации профессиональной
деятельности человека, в ходе которой он сам превращается в
орудие производства.
Исследователь утверждает, что психика человека и его чув-
ства восприятия в значительно большей степени являются резуль-
татом социально-исторического, нежели биологического развития.
В частности, и процесс реификации лучше всего может быть про-
иллюстрирован на эволюции одного из пяти чувств -- зрения,
которое в процессе своей дифференциации не только якобы ока-
залось способным постичь ранее не доступные для восприятия
объекты, но даже и само их породить. Так, синкретизм и нерас-
члененность визуальных характеристик ритуала, сохраняющих и
сейчас свою функциональность в практике религиозных церемо-
ний, в результате секуляризации искусства транформировались в
станковую живопись с целым веером различных жанров: пейзаж,
натюрморт, портрет и т. д., а затем в ходе революции восприятия
123
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
у импрессионистов чисто формальные признаки живописного
языка, языка цвета стали превращаться в самоцель вплоть до
провозглашения автономности визуального у абстрактных экс-
прессионистов .
То же самое, по мнению критика, относится и к обостренно-
му чувству языка у писателей-модернистов, например, к стили-
стической практике Конрада. В целом исследователь оценивает
модернизм как позднюю стадию буржуазной культурной револю-
ции, "как конечную и крайне специфическую фазу того огромного
процесса трансформации надстройки, при помощи которой обита-
тели более старых общественных формаций культурно и психо-
логически подготавливаются для жизни в эпоху рыночной систе-
мы" (там же, с. 236).



Теория "социального текста" и "культурная критика"
То направление, которое
выразила эта книга Джеймсона,
подводит нас к вопросу о так
называемой "культурной крити-
ке". Если и существует какое-то
различие между проблематикой
социального текста и культурной
критики, то оно состоит в основ-
ном в том факте, что сторонники социального текста гораздо ча-
ще склонны впадать в крайности вульгарного социологизирования
и, как правило, заявлять о себе как о марксистах, шокируя своей
леворадикальной фразеологией умеренно -либеральных литерату-
роведов, также пытающихся преодолеть внутрилитературную
замкнутость йельских критиков.
Проблема культурных исследований, или, вернее, культуро-
логических исследований, представляет интерес в том плане, что
она вплотную смыкается с постструктуралистской проблематикой,
в частности, и с постструктуралистской постановкой вопроса в
целом. Именно в специфике той сферы действительности, от ко-
торой получило название направление "культурной критики",
четко прослеживается переход от постструктурализма к постмо-
дернизму. Сам же вопрос о культурной критике довольно сло-
жен. Не обладающее целостным характером, но заявившее о себе
в основном в 80-х годах как довольно влиятельное течение лите-
ратуроведческой и искусствоведческой мысли, оно в принципе
выходит за пределы левого деконструктивизма и относится к но-
вейшим тенденциям постмодернизма. Если кратко охарактеризо-
вать это течение, то оно, будучи весьма неоднородным по своим
идеологическим импульсам и философским ориентациям, в ка-
124
ГЛАВА II
кой-то мере знаменует собой возврат к традициям культур-
но-исторического подхода и апеллирует к практике социаль-
но-исторического анализа. Хотя тут же надо сказать, что истори-
ческий момент в нем выступает в ослабленной форме, что являет-
ся следствием общего упадка на Западе исторического сознания.
Поэтому, с точки зрения наиболее адекватного определения,
культурную критику следовало бы назвать культур-
но-социологической критикой. Специфической особенностью этого
типа исследований является настойчивый призыв изучать прежде
всего современную культуру.
Существенное влияние на нее опять же оказали разного рода
неомарксистские концепции, сторонники которых часто заявляют
о себе как о приверженцах аутентичного марксизма. Например,
Джеймсоном таких деклараций сделано немало. В конце 1982 г.
он заявил: "Марксизм на сегодня является единственной живой
философией, которая обладает концепцией единого целостного
знания и монизма (очевидно, он имеет в виду монизм марксизма
-- И. И.) дисциплинарных полей; он пронизывает насквозь
сложившиеся ведомственные и институциональные структуры и
восстанавливает понятие универсального объекта изучения, под-
водя фундамент под кажущиеся разрозненными исследования в
экономической, политической, культурологической, психоаналити-
ческой и прочих областях" (189, с. 89).
По мнению Джеймсона, единственным эффективным средст-
вом против фрагментации, порожденной академической специали-
зацией и "департаментализацией знания", является проверенная
марксистская практика культурной критики, превосходящей по
своей эффективности эфемерное трюкачество эклектизма совре-
менных интердисциплинарных
исследований.



"Текстуальная власть" Скоулза
С призывом создать эффек-
тивную методику изучения со-
временной культуры выступил и
бывший структуралист Роберт
Скоулз в книге "Текстуальная власть: Литературная теория и
преподавание английского" (1985): "Мы должны прекратить
"преподавать литературу" и начать "изучать тексты". Наш но-
вый понятийный аппарат должен быть посвящен текстуальным
исследованиям... Наши излюбленные произведения литературы не
должны, однако, затеряться в этой новой инициативе, но исклю-
чительность литературы как особой категории должна быть от-
вергнута. Все виды текстов: как визуальные, так и вербальные,
125
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
как политические, так и развлекательные -- должны восприни-
маться как основание для текстуальности. Все текстуальные ис-
следования должны быть выведены за пределы дискретности
одной страницы или одной книги и рассматриваться в контексте
институциональных практик и социальных структур..." (263,
с. 16-17).
Здесь мы видим все тот же импульс к замене традиционного
понятия литературы постструктуралистской концепцией тексту-
альности и требование включать в исследование литературы как
тексты самого разного вида, так и социальные формы различных
жизненных практик. Все это очень напоминает поздних тельке-
левцев, в первую очередь Кристеву, а также несомненно теорети-
ческий проект Фуко. Разница заключается в большем акценте на
социологический аспект бытования литературы и ее связи со все-
ми видами дискурсивных практик.
В 1985 г. при Миннесотском университете был создан жур-
нал "Культурная критика" (Cultural critique, Minneapolis, 1985),
выступивший с широковещательной программой исследований в
этой области. Его редакторы заявили в "Проспекте", что цель
этого издания в самом общем виде "может быть сформулирована
как изучение общепринятых ценностей, институтов, практик и
дискурсов в разных их экономических, политических, социологи-
ческих и эстетических конституированностях и связанных с ними
исследованиях" (253, с. 5). Задачу журнала его редакторы видят
в том, чтобы "заполнить обширную область интерпретации куль-
туры, которая на данный момент определяется соединением лите-
ратурных, философских, антропологических и социологических
исследований, а также марксистского, феминистского, психоана-
литического и постструктуралистского методов" (там же, с. б).
Насколько широк интерес к подобного рода исследованиям,
показывает состав редколлегии журнала, куда вошли неомарксис-
ты Фредрик Джеймсон, Фрэнк Лентриккия и Хейден Уайт, не-
зависимые левые постструктуралистские герменевтики Поль Бове
и Уильям Спейнос, лингвист и философ Ноам Хомский, извест-
ный литературовед левоанархистской ориентации Эдвард Сейд,
феминистки Элис Джардин и Гайятри Спивак и представитель
"черной эстетики", родившейся в недрах негритянского движения
за свои права, христианский теолог и леворадикальный критик
культуры Корнел Уэст, обратившийся в 80-х годах к постструк-
турализму. Кстати, в первом же номере этого журнала он опуб-
ликовал приобретшую, популярность статью "Дилемма черного
интеллектуала" (287). Членами редколлегии стали также и бри-
126
ГЛАВА II
танские постструктуралисты Терри Иглтон, Стивен Хит, Колин
Маккейб и Реймон Уильямс, которых исследователь американ-
ского деконструктивизма Винсент Лейч безоговорочно называет
марксистами, отметив при этом, что право на первенство в этой
области вне всяких сомнений
принадлежит британским левым.



Специфика английского постструктурализма
Это опять возвращает нас к
вопросу о специфике английского
постструктурализма: в отличие от
Северной Америки, где пост-
структуралистские концепции первоначально оформились в виде
аисторического модуса Йельского деконструктивизма, эволюцион-
ная траектория постструктурализма в Англии была совершенно
иной. И, может быть, самым существенным в ней было то, что
постструктурализм в Британии с самого начала выступил как
широкое интеллектуальное движение практически во всем спектре
гуманитарного знания, -- движение, отмеченное к тому же весь-
ма характерной для традиции литературоведения этой страны
социальной озабоченностью и тяготением к конкрет-
но-историческому обоснованию любого вида знания. Эта укоре-
ненность литературной критики в социально-общественной про-
блематике --традиция именно английского либерального гумани-
тарного сознания, оказавшегося способным в свое время даже
явно формалистическим тенденциям новой критики придать несо-
мненную социокультурную направленность, о чем красноречиво
свидетельствует весь творческий путь Фрэнка Ливиса.
Своеобразие английского постструктурализма, особенно на
его начальном этапе, определялось также тем, что наиболее вос-
приимчивой к его теориям средой оказались леворадикальные
круги английской интеллигенции, по своим политическим симпати-
ям, господствовавшим на рубеже 60-х -- 70-х гг., близкие раз-
личным версиям неомарксизма: Франкфуртской школе.
Л. Альтюссеру, Антонио Негри, а иногда и Троцкому.
Если говорить конкретно об Англии, то неомарксизм там
развивался преимущественно в формах, получивших в современ-
ной науке определение так называемой сциентистской направлен-
ности в духе "теоретического антигуманизма" Л. Альтюссера (в
частности можно особо выделить специфически британское тече-
ние 70-х гг. постальтюссерианства Б. Хиндесса и П. Херста) и
"аналитического марксизма" (пожалуй, здесь в первую очередь
следовало бы назвать не столько попытки Л. Коэна, относящиеся
уже скорее к 80-м гг., выйти за пределы чисто лингвистической
127
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
трактовки аналитической философии в сферу социальной филосо-
фии, которой он занимался еще в молодости, сколько более непо-
средственно связанные с марксистской проблематикой труды
Джона Элстера).
При этом, однако, следует иметь в виду, что постструктура -
лизм, со своей исконно ему присущей тенденцией соединять несо-
четаемое, и в своем британском варианте смог объединить два
обычно противопоставляемые направления в неомарксизме: диа-
лектически-гуманистическое и сциентистское. К первому традици-
онно относят фрейдомарксизм, и именно учение Лакана с самого
начала являлось составной частью британского постструктурализ-
ма, его доктрины.
Этот марксистский, или неомарксистский элемент, разумеет-
ся, никогда не исчерпывал всю программу британского постструк-
турализма, более того, не входил во все его разновидности, но
для значительной, если не подавляющей, части своих английских
последователей и прежде всего, что особенно важно подчеркнуть
-- на своем первоначальном этапе -- этапе становления -- он
сыграл значительную роль. Со временем его влияние стало осла-
бевать, а значение Лакана возрастать, хотя, справедливости ради,
необходимо отметить, что в середине 80-х гг. можно бьхло на-
блюдать своеобразный рецидив его теоретического воздействия.
На все это можно конечно возразить, что все классификации
в принципе более чем относительны, поскольку между Лаканом и
Альтюссером легко найти содержательный параллелизм в общем
ходе движения мысли, и это неоднократно отмечалось английски-
ми постструктуралистами Маккейбом, Истхоупом и другими --
особенно это касалось понимания субъекта как в принципе рас-
щепленного (идея, возводимая современными теоретиками к
Фрейду с его триадой эго-суперэго-ид), внутренне разорванного
существа, лишенного традиционно приписываемой ему цельности.
Прежде чем дальше развивать эту тему совпадения и одно-
временного несовпадения результатов спекулятивных операций
Альтюссера и Лакана в их трактовке субъекта, мне хотелось бы
отметить один интересный факт. Английский постструктурализм
начал складываться относительно рано (по сравнению, например,
с американским деконструктивизмом) -- в период конца
60-х гг., когда происходила трансформация структурализма в
постструктурализм, и в значительной степени сохранил несколько
архаизирующую тенденцию, восходящую еще к проблематике
Франкфуртской школы. И эта ветвь британского постструктура-
лизма. что представлена своей наиболее ярко выраженной социо-
128
ГЛАВА II
логизированной версией, навсегда сохранила интерес к альтюссе-
ровской постановке вопроса.
Насколько актуальна эта тема для британского постструкту-
рализма, указывает и тот факт, что в своей книге 1989 г.
"Поэзия и фантазия" (131) Истхоуп при всем уже наметившимся
критическом отношении к Альтюссеру уделяет ему немало и со-
чувствующих страниц, свидетельствующих о живости альтюссе-
ровских традиций для социологически ориентированного англий-
ского варианта этой течения. Правда, сам Истхоуп, и неединич-
ность его примера в этом отношении служит весьма примечатель-
ным показателем изменившейся тенденции, в своих принципах
анализа заметно переориентируется даже не столько на Лакана,
сколько на Фрейда. В этом плане характерна и та переоценка
позиции Альтюссера, которую дает Истхоуп в этой книге:
"Попытка Альтюссера присвоить, инкорпорировать психоанализ
Лакана в исторический материализм в конечном счете не более
успешна, чем аналогичная попытка Бахтина, и по той же самой
причине: она оказывается неспособной обосновать автономность
действия бессознательного" (там же, с. 31-32). Но даже и при
этой критике исторического материализма в той его форме, кото-
рая еще десятилетие назад казалась Истхоупу неоспоримой, он и
в этом своем труде не выходит за пределы традиционной социо-
логической ориентации и главный тезис его труда состоит в ут-
верждении постулата "поэзии как формы социальной фантазии"
(там же, с. 46).
Характеризуя становление постструктурализма в Англии,
Истхоуп в своей книге "Британский постструктурализм с
1968 г." (1988), подчеркивает: "Поскольку в Британии пост-
структурализм был воспринят в рамках альтюссеровской парадиг-
мы, то внедрение этой новой критики было нераздельно связано с
вопросами идеологии и политики. Внутри этого дискурсивного
пространства постструктурализм развивался в двух направлениях.
Сначала постструктуралистские концепции были усвоены по от-
ношению к проблемам текстуальности, т. е. в альтюссеровском
анализе того, каким образом читатели конституировались тек-
стом... Но при этом к постструктурализму прибегали также как к
средству критики буржуазного субъекта, как к способу демонст-
рации того положения, что считавшийся самодостаточным субъект
на самом деле является всего лишь структурой и следствием (т. е.
результатом воздействия внеличностных сил -- И. И.). В этом
обличье постструктурализм проник в область социальных наук,
историографии и социальной психологии" (130, с. 33).
129
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ



Влияние идей Альтюссера
Значение Альтюссера для
начальной стадии эволюции пост-
структурализма, или, если быть
более точным, на стадии превра-
щения структурализма в пост-
структурализм, существенно по многим параметрам, и не в по-
следнюю очередь благодаря тому вкладу, который он внес в кон-
цепцию "теоретического антигуманизма", являющейся одной из
главных констант общей доктрины постструктурализма. Для Аль-
тюссера эта концепция заключается прежде всего в утверждении,
что человек, как феномен во всей сложности своих проявлений и
связей с миром, -- в силу того, что он уже есть результат теоре-
тической рефлексии, а не ее исходный пункт, -- не может быть
"объяснительным принципом" при исследовании какого-либо
"социального целого".
Разумеется, это лишь только альтюссеровская версия теоре-
тического антигуманизма, а их у теоретиков постструктурализма
было немало и самого разного характера. В самых же общих чер-
тах эта концепция заключается в признании того факта, что, не-
зависимо от сознания и воли индивида, через него, поверх его и
помимо его проявляются силы, явления и процессы, над которыми
он не властен или в отношении которых его власть более чем
относительна и эфемерна. В этот круг явлений, как правило, вхо-
дят мистифицированные в виде слепой безличной силы социаль-
ные процессы, язык и те сферы духовной деятельности, которые
он обслуживает, область бессознательного желания как проекция
в сферу общественных отношений коллективных бессознательных
импульсов чисто психологического или сексуального характера, и
т. д. и т. п.
Эта концепция необъяснима вне контекста того представле-
ния, против которого она направлена и влияние которого она
стремится преодолеть: представления о суверенном, независимом,
самодостаточном и равном своему сознанию индивиде как основе
всего западного образа мышления, предопределившего, по мне-
нию теоретиков постструктурализма, интеллектуальную эволюцию
Запада за последние два столетия.
В британском постструктурализме, развивавшемся прежде
всего в теоретическом поле концепций Альтюссера и Лакана,
утвердилось основополагающее представление этого течения, сво-
его рода краеугольный камень его доктрины, -- тезис о языко-
вом, дискурсивном характере человеческого сознания и о его из-
начальной расщепленности. Как пишет Истхоуп, "традиционная
130
ГЛАВА II
гуманистическая концепция субъекта, обладающего единым цен-
тром, целостного и трансцендентального, должна быть отвергну-
та" (130, с. 20). Впервые ставшую наиболее популярной теорию
внутренней разорванности сознания человека предложил
3. Фрейд, постулировав свою известную триаду
"Оно-Я-Сверх-Я". В британский постструктурализм она вошла в
основном в том переработанном виде, который ей придал
Ж. Лакан, переформулировав фрейдовские понятия соответствен-
но как "реальное", "воображаемое", "символическое".
Именно эти концепции и легли в основу первоначального
варианта английского постструктурализма, когда в 1971-1977 гг.
группа (С. Хит, К. МакКейб. Л. Малви, Р. Кауард и. др.),
объединившиеся вокруг журнала "С крин", стали активно форми-
ровать национальную версию постструктурализма, преимущест-
венно в сфере теории кино.
Насколько проблематика субъекта, т. е. в данном случае
теоретические представления о природе человека, непосредственно
связана с решением эстетических вопросов о роли читателя, о
литературных направлениях, о принципах разграничения реализма
и модернизма свидетельствует книга Кэтрин Белси "Критическая
практика" (1980) (66), считающаяся в Англии классическим
примером акцентированно социологизированной версии постструк-
турализма.



"Экспрессивный реализм" против "вопрошающего текста" модернизма
Белси противопоставляет
"экспрессивный реализм" клас-
сического реалистического текста
"вопрошающему тексту" модер-
низма. Первый посредством раз-
личных "дискурсивных опера-
ций" (иерархией дискурсов, при-
надлежащих разным рассказчи-
кам, стилистическим иллюзионизмом, выделением центрирующей
точки зрения, законченностью повествования), т. е. всех тех тех-
нических стратегий, которые реалистический текст пытается
скрыть от читателя, создает у него иллюзию, что он является
"трансцендентным и непротиворечивым субъектом, ставя его в
позицию целостного субъекта, обладающего унифицирующим ви-
дением" (там же, с. 78). Так, например, в "Холодном доме"
Диккенса Белси постулирует существование трех дискурсов: Эс-
тер Саммерсон, анонимного иронического повествователя в треть-
ем лице и возникающего в ходе чтения дискурса читателя, кото-
131
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
рый в конечном счете "открывает истину" подлинной сложности
романной ситуации.
В противоположность реалистическому вопрошающий текст
"разрушает целостное единство читателя, препятствуя его иденти-
фикации с цельностью субъекта акта высказывания. Позиция
автора, вписанная в текст, если она вообще может быть обнару-
жена, выглядит либо сомнительной, либо в буквальном смысле
противоречивой" (там же, с. 91).
На сегодняшний день работа Истхоупа "Британский пост-
структурализм" (1988) (130) является единственной попыткой
создать историю этого течения в Великобритании, начиная с
1968 г. и по конец 80-х гг. Однако, разумеется, было бы невер-
ным оценивать всю ситуацию в английском постструктурализме
лишь с точки зрения этого исследования -- она отражает хотя
возможно и наиболее существенную и распространенную, но
только одну тенденцию. Книги К. Батлера, К. Норриса,
Д. Этгриджа и Р. Янга, Д. Лоджа М. Брэдбери и многих дру-
гих свидетельствуют о значительно более разнообразной картине.
Дэвид Лодж тяготеет к культурно-исторической традиции, опо-
средованной соссюровской лингвистикой, и разрабатывает по-
стмодернистский вариант постструктурализма. Дерек Эттридж и
Роберт Янг при всей политической разнонаправленности своих
взглядов отвергают традиционный марксизм и, испытывая несо-
мненные симпатии к деконструктивизму, тем не менее не отрица-
ют важность принципа историзма, хотя и всячески подчеркивают
опосредованный характер его выражения в современных условиях.
Кристофер Батлер, выступая в роли теоретика деконструкти-
визма (правда в широкой постструктуралистской перспективе),
открыто призывает дополнить его тем, что он называет марксиз-
мом. И наконец, Кристофер Норрис -- самый последовательный
сторонник деконструктивизма в Англии -- пытается показать
социально-экономическую основу критики де Мана и представить
его таким же деконструктивным утопистом, каким был
"марксистский утопист" Эрнст Блох.
Таким образом, картина постструктурализма в Великобрита-
нии гораздо более пестра, чем она представляется Истхоупу, но в
одном он несомненно прав: английский постструктурализм (как с
известными оговорками и то, что можно назвать деконструкти-
визмом Норриса, Батлера и Янга) гораздо больше проявляет
внимания к социально-историческим аспектам общей постструкту-
ралистской проблематики, чем их американские коллеги; он более
социально озабочен и никогда не теряет из виду проблему
132
ГЛАВА II
"реального" (и далеко не всегда в лакановском смысле), какой
бы опосредованной она ему ни
представлялась.



Литература как "функциональный термин"
Для Лейча самыми влия-
тельными концепциями британ-
ских постструктуралистов явля-
ются "культурный материализм"
Реймонда Уильямса, "ритори-
ческая и дискурсивная теории" Терри Иглтона (Лейч имеет в
виду прежде всего получившую широкий резонанс книгу Иглтона
"Теория литературы: Введение" (1983) (129), где и были сфор-
мулированы эти теории). Основное, что привлекает внимание
Лейча у Иглтона, это его тезис, что литература отнюдь не пред-
ставляет собой "неизменную онтологическую категорию" или объ-
ективную сущность, а всего лишь "изменчивый функциональный
термин" и "социоисторическую формацию". Английский исследо-
ватель пишет: "Лучше всего рассматривать литературу как то
название, которое люди время от времени и по разным причинам
дают определенным видам письма, внутри целого поля того, что
Мишель Фуко называл "дискурсивными практиками" (там же,
с. 205).
Таким образом, преимущественным аспектом культурного
исследования является не литература, а дискурсивные практики,
понимаемые в историческом плане как риторические конструкты,
связанные с проблемой власти, обеспечиваемой и проявляемой
через специфическим образом откорректированное, отредактиро-
ванное знание. В качестве таких дискурсивных форм Иглтон пе-
речисляет кинокартины, телешоу, популярные литературные про-
изведения, научные тексты и, конечно, шедевры классической
литературы. Проповедуя плюрализм как критический метод, ос-
нованный на марксистской политике, Иглтон в отличие от боль-
шинства своих американских коллег четко ставит перед собой
задачу социологической эмансипации человека: "Приемлемы лю-
бой метод или теория, которые будут способствовать цели эман-
сипации человечества, порождения "лучших людей" через транс-
формацию общества" (там же, с. 211).
На американском же горизонте, по мнению Лейча, культур-
ные исследования сформировались под воздействием постструкту-
ралистских концепций позднее -- в 80-е годы; их сторонники
"выдвинули аргумент, что не существует чисто дискурсивная,
"пред- лишь или докультурная" реальность, или социоэкономиче-
ская инфраструктура: культурный дискурс конституирует основу
133
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
социального существования так же, как и основу персональной
личности. В свете подобной поэтики задача культурных исследо-
ваний заключается в изучении всей сети культурных дискурсов"
(213, с. 404). Соответственно решается и взаимоотношение лите-
ратуры и действительности: "Литературный дискурс не отражает
социальной реальности; скорее дискурс всех видов конституирует
реальность как сеть репрезентаций и повествований, которые в
свою очередь порождают ощутимые эмоциональные и дидактиче-
ские эффекты как в эпистемологическом, так и социополитиче-
ском регистрах" (там же).



Феноменологическая традиция в "культурных исследованиях"
Перед нами все та же фе-
номенологическая традиция в ее
панъязыковой форме, восходящей
еще к структурализму, которая
существование самой действи-
тельности объясняет интенцио-
нальностью языковых (под влиянием Дерриды понимаемых как
письменно зафиксированных) дискурсивных практик, -- тради-
ция, не то чтобы совсем отвергающая существование независимой
от осознания человека реальности, сколько утверждающая ее не-
доступность сознанию в неопосредованной культурными концеп-
циями и конвенциями форме. Поскольку степень этой опосредо-
ванности воспринимается как поистине бесконечная величина, то
весь исследовательский интерес сосредотачивается на анализе
механизмов опосредования, сознательно искусственный характер и
противоречивость которых делают эту реальность столь зыбкой,
изменчивой и неуловимой, что вопрос о ее адекватном постиже-
нии постоянно ставится под сомнение и фактически снимается с
повестки дня.



Значение "культурных исследований"
Что же касается того, что
собственно нового ввели в науч-
ный обиход культурные исследо-
вания то это несомненная пере-
оценка эстетической значимости
элитной, или канонической, литературы, бывшей до этого глав-
ным предметом серьезных академических штудий. В этом отно-
шении важно отметить два момента. Во-первых, было существен-
но расширено поле исследования, в которое были включены и
популярная литература, и масс-медиа, и субкультурные формы,
-- и все то, что нынче определяется как массовая культура в
полном ее объеме, та эстетическая (вне зависимости от ее качест-
ва) культурная среда, которая явилась порождением технологиче-
134
ГЛАВА II
ской цивилизации XX в. Во-вторых, весь этот материал потребо-
вал кардинальной переоценки такого понятия, как эстетическая
ценность, -- проблема, давно ставшая предметом внимания за-
падноевропейских критиков, в основном теоретиков рецептивной
критики. Здесь критики культуры пошли по пути решительной
релятивизации эстетической ценности, доказательства ее принци-
пиальной относительности и исторической ограниченности ее пре-
стижности, значимости, а следовательно, и влияния на весь меха-
низм эстетических взглядов. В определенных случаях, как это
пытаются доказать новейшие литературоведы, популярная песенка
способна обладать большей эстетической ценностью, нежели лю-
бая пьеса Шекспира. В частности, об этом пишет Барбара
Херрнстейн-Смит, подчеркивающая абсолютную условность всех
литературных ценностей и оценок.
Социологизированный вариант постструктурализма в лице
американского левого деконструктивизма и английского пост-
структурализма был, пожалуй, самым влиятельным направлением
в постмодерне на протяжении почти всех 80-х годов. Разумеется,
далеко не для всех его представителей были характерны левора-
дикальные эстетические взгляды, кроме того, он довольно слабо
задел своим влиянием Францию и был скорее типичен для анг-
лоязычных стран, но во всех отношениях это было очень широкое
интеллектуальное движение во всех гуманитарных науках, про-
явившее повышенное внимание к социальной проблематике чело-
веческого существования.
ФЕМИНИСТСКАЯ КРИТИКА В ЛОНЕ СТУКТУРАЛИЗМА

За последние двадцать лет в Западной Европе и США
большое распространение получил феномен так называемой фе-
министской критики. Она не представляет собой какой-либо от-
дельной специфической школы, обладающей только для нее ха-
рактерным аналитическим инструментарием или своим собствен-
ным методом, и существует на стыке нескольких критических
подходов и направлений: культурно-социологического, постструк-
туралистского, неофрейдистского и многих других. Единственное,
что ее объединяет, -- это принадлежность широкому и часто
весьма радикальному, чтобы не сказать большего, движению
женской эмансипации.
Разумеется, это движение за права женщины, за ее подлин-
ное, а не формальное равноправие в сфере гуманитарных наук
принимает особые, сублимированные формы теоретической реф-
лексии, которые в этой сфере особенно часто сопряжены с мифо-
логичностью научного мышления, или, проще говоря, с научной
фантастикой. Речь в данном случае идет не о традиционной ми-
фологии антично-христианского происхождения, а о мифологии,
укорененной в повседневном бытийном сознании и занятой про-
блемой полового распределения социально-психологически детер-
минированных функций и ролевого поведения женщины и муж-
чины. Для каждого конкретного исторического периода, точно так
же, как и для любого направления в искусстве, характерна своя
специфика в распределении поведенческих ролей и связанной с
ними символики. Например, для искусства декаданса типична
пара взаимосвязанных и взаимодополняющих образов: неврасте-
ник-художник и роковая женщина -- femme fatale.
136
ГЛАВА II



Власть Логоса-Бога над Матерью-Материей
Однако основным исходным?
постулатом современного феми-
нистского сознания является
убеждение, что господствующей
культурной схемой, культурным
архетипом буржуазного общества Нового времени служит
"патриархальная культура". Иными словами, все сознание совре-
менного человека, независимо от его половой принадлежности,
насквозь пропитано идеями и ценностями мужской идеологии с ее
мужским шовинизмом, приоритетом мужского начала, логики,
рациональности, насилием упорядоченной мысли над живой и
изменчивой природой, властью Логоса-Бога над Мате-
рью-Материей.
Этим и объясняется необходимость феминистского пересмот-
ра традиционных взглядов, создания истории женской литературы
и отстаивания суверенности женского образа мышления, специ-
фичности и благотворности женского начала, не укладывающегося
в жесткие рамки мужской логики. Критика чисто мужских ценно-
стных ориентиров в основном развернулась в англосаксонской,
преимущественно американской, литературной феминистке, уси-
лиями которой к настоящему времени создана обширная литера-
тура, многочисленные антологии женской литературы, научные
центры, программы и курсы по изучению этого предмета. Сейчас
практически нет ни одного американского университета, где бы не
было курсов или семинаров по феминистской литературе и крити-
ке.



Дерридианская идея "фаллологоцентризма" и ее влияние на феминизм
Тем не менее значительная,
если не преобладающая, часть
феминистской критики развивает-
ся не столько в русле социокри-
тического направления, сколько
под влиянием неофрейдистски
окрашенного постструктурализма
в духе идей Жака Дерриды,
Жака Лакана и Мишеля Фуко. Именно Деррида охарактеризо-
вал основную тенденцию западноевропейской культуры, ее основ-
ной способ мышления как западный логоцентризм, т. е. как
стремление во всем найти порядок и смысл, во всем отыскать
первопричину и тем самым навязать смысл и упорядоченность
всему, на что направлена мысль человека. При этом, вслед за
Лаканом, он отождествил патернальный логос с фаллосом как его
наиболее репрезентативным символом и пустил в обращение тер-
137
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
мин "фаллологоцентризм", подхваченный феминистской критикой.
В одном из своих интервью в ответ на вопрос об отношении фал-
лологоцентризма к общему проекту постструктуралистской декон-
струкции, он заметил: "Это одна и та же система: утверждение
патернального логоса... и фаллоса как "привилегированного озна-
чающего" (Лакан). Тексты, которые были мной опубликованы
между 1964 и 1967 гг., только лишь прокладывали дорогу для
фаллологоцентризма" (118, с. 311).
Надо отметить, что утверждение Дерриды о фактической
тождественности логоцентризма и фаллологоцентризма вряд ли
должно удивлять, поскольку он всегда работал в той сфере пан-
сексуализированной мысли, которая столь типична для современ-
ного западного теоретического умонастроения. Что же касается
именно феминистской критики, то ее специфика как раз и состоит
в том, что логоцентризм она воспринимает как фаллологоцен-
тризм, или, вернее, как фаллоцентризм. Стоит привести коммен-
тарий американского теоретика Дж. Каллера к этому высказыва-
нию Дерриды, так как он довольно точно вычленил основные
точки соприкосновения этих понятий: "В обоих случаях имеется
трансцендентальный авторитет и точка отсчета: истина, разум,
фаллос, "человек". Выступая против иерархических оппозиций
фаллоцентризма, феминисты непосредственно сталкиваются с
проблемой, присущей деконструкции: проблемой отношений меж-
ду аргументами, выраженными в терминах логоцентризма, и по-
пытками избегнуть системы ло-
гоцентризма" (87, с.172).



Критика "патернальной культуры" и особый женский путь
Эту проблему конфронтации
с логосом патернальной культуры
феминистская критика в зависи-
мости от своей философ-
ско-теоретической ориентации
осуществляла по-разному, но
фактически всегда выходя на
путь рефлексии об особой интуитивно-бессознательной природе
женского способа осмысления мира и своего специфического об-
раза бытия, деятельности в нем (agency). Однако эта общность
подхода отнюдь не свидетельствует о единстве методологической
практики данного течения.
138
ГЛАВА II



Семь типов (и еще семь типов) феминистской критики
Насколько сложен состав
феминистской критики, свиде-
тельствуют и попытки ее класси-
фикации. В книге 1984 г. "Фе-
министские литературные иссле-
дования: Введение" (258)
К. Рутвен насчитывает семь различных типов феминистской кри-
тики: ("социофеминистски", "семиофеминистки", "психофеми-
нисты", "марксистские феминисты", "социо-семио-
психо-марксистские феминистки", "лесбиянские феминистки" и
"черные феминистки"), к которым В. Лейч в своей истории аме-
риканской критики с 30-х по 80-е годы добавляет еще семь
"критик": "экзистенциалистскую", "читательской реакции",
"речевых актов", "деконструктивистскую", "юнгианскую мифок-
ритику", "антиколониалистскую критику "третьего мира", а так-
же, вместе с Рутвен, "критику постструктуралистских антифеми-
нистских феминистов" (213, с. 310).
Разумеется, предположение о существовании "14 типов фе-
министской критики" уже скорее из области чистейшего вымысла,
граничащего с абсурдом и объяснимого лишь издержками класси-
фикаторского пыла, не подтверждаемого к тому же никакими
конкретными доказательствами. Практически ни Рутвен, ни Лейч
не смогли дать убедительных и, главное, развернутых характери-
стик различных направлений внутри общего течения литератур-
ного феминизма, сколь-либо отчетливо противостоящих друг
другу по методике своего анализа, и ограничились лишь общими
декларациями. Естественно, феминистская критика -- далеко не
монолитное явление, об этом постоянно говорят сами его сторон-
ники (лучше было бы сказать, сторонницы), но не до такой сте-
пени, и из перечисленных методик анализа вряд ли хоть одна
применяется вне связи с другими. Как правило, для практикую-
щих феминисток характерен сразу целый набор, или комплекс,
приемов и подходов, исключающий всякую возможность подоб-
ной мелочной детализации и классификации. И тот же Лейч не
называет ни одного критика со
столь узкой специализацией.



Французский и американский феминизм
Если обратиться к историче-
скому аспекту проблемы, то
вплоть до середины 60-х годов
во французской феминистской
критике заметно ощущалось воз-
действие идей экзистенциализма в той психоаналитической интер-
139
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
претации, которую ему придал Сартр и которая была подхвачена
и разработана Симоной де Бовуар и Моникой Витгиг. Речь пре-
жде всего идет о весьма влиятельной в англоязычном мире книге
де Бовуар 1949 г. "Второй секс", переведенной в 1970 г. на анг-
лийский (65). Здесь она дала экзистенциалистские формулировки
инаковости и аутентичности женской личности и выдвинула попу-
лярную в мире феминизма идею, что понятие фаллоса как выра-
жения трансцендентального превращает "Я" женщины в
"объект", в "Другого". В 70-е годы доминирующее положение
во французском феминизме заняла постструктуралистски ориен-
тированная критика (наиболее видные ее представительницы:
Ю. Кристева, Э. Сиксу, Л. Иригарай, С. Кофман). Характерно,
что структурализм, идеологически чуждый проблеме авторства и
личности творящего, пишущего субъекта, всегда оставался вне
круга научных интересов феминистской критики.
В Америке картина была совершенно иной. Практически все
70-е годы там господствовала более или менее стихийно социо-
логически ориентированная критика с довольно эклектическим
коктейлем философских влияний, наиболее ощутимыми из кото-
рых (по крайней мере по фразеологии) были экзистенциализм (в
симон-де-бовуаровском варианте) и фрейдизм в различных его
версиях. Фактически эта социологизирующая доминанта амери-
канского феминизма сохраняется и поныне, хотя в 80-х годах
произошла заметная философская переориентация на постструкту-
рализм, разумеется, затронувшая не всех литературных фемини-
сток, но. пожалуй, самых влиятельных. При всем том, что, ко-
нечно, нельзя всю современную американскую феминистскую
критику целиком безоговорочно относить к постструктурализму,
тем не менее именно постструктуралистские концепции оказались
наиболее приемлемыми для обоснования специфики женского са-
мосознания, каким оно представлялось и как оно понималось
большинством феминисток 80-х годов.
"Вплоть до недавнего времени, -- писала Э. Шоуолтер в
самом начале 80-х годов, -- феминистская критика не обладала
теоретическим базисом; она была эмпирической сиротой в теоре-
тическом шторме. В 1975 г. я была убеждена, что ни один теоре-
тический манифест не способен адекватно отразить все те разно-
образные методологии и идеологии, которые именовали себя фе-
министским чтением или письмом" (265, с. 10).
Последующее развитие феминистской критики заставило
Шоуолтер изменить свою точку зрения, но и для того времени ее
утверждение вряд ли может считаться достаточно обоснованным,
140
ГЛАВА II
и если оно и соответствовало действительности, то лишь амери-
канской, поскольку во Франции и Англии положение было дру-
гим. Да и в самой Америке преобладающим способом самосозна-
ния женской критики была ориентация на психоанализ Фрейда и
Лакана, на различные социологические (в том числе и марксист-
ские) концепции, а также на теории языкового сознания в их
постструктуралистском толковании. Другое дело, что те разроз-
ненные, как казалось поначалу, влияния лишь только в 80-е годы
стали восприниматься как более или менее единый постструктура-
листский комплекс идей, наиболее приемлемый для анализа ина-
ковости женского сознания и тех средств, при помощи которых
эта инаковость находит свое выражение в литературе.
Хотя в 70-е годы американская феминистская критика соз-
дала свою традицию анализа литературы и пользовалась несо-
мненным влиянием и за пределами страны, первоначальная ори-
ентация лишь на эмпирику исследования обусловила и слабость
концептуального обоснования, и уязвимость перед теоретической
экспансией французского феминизма.
В 80-е годы ускоренное усвоение представлений, концепций
и терминологии постструктурализма, преимущественно в той фор-
ме, которую придали французские феминисты, в значительной
мере стерло различие между французской и американской вер-
сиями этого критического течения. В США этот переход на по-
зиции французского литературоведческого феминизма (или, ска-
жем более осторожно, -- усвоение и активное приспособление
концепций Кристевой, Иригарай и С иксу к социологизированно-
му горизонту понимания американской феминистской критики) в
основном начался после выхода в 1979 г. сборника их статей на
английском языке "Новые французские феминизмы" (246). До
того, по свидетельству Э. Шоуолтер, "дебаты структуралистов,
постструктуралистов и деконструктивистов воспринимались как
сухие и ложно объективистские, как выражение злоумышленного
мужского дискурса, которого так стремились избежать многие
феминистки" (265, с. II). Во всяком случае, именно со второй
половины 80-х годов в англоязычном мире развернулась резкая
критика традиционного американского феминизма как проявления
буржуазного либерализма и гуманизма со стороны таких пост-
структуралистских теоретиков феминизма, как Торил Мой, Крис
Уидон, Рита Фельски и т. д. (242, 285, 139).
В результате и такие влиятельные в литературоведении
США 70-х годов фигуры, как Элейн Шоуолтер, Барбара Кри-
стиан, Сандра Гилберт и Сьюзан Губар, авторы наиболее попу-
141
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
лярных исследовании психосоциологического плана допостструк-
туралистского периода американского литературоведческого феми-
низма ("Их собственная литература: Британские писате-
ли-женщины от Бронте до Лессинг" (1979) Э. Шоуолтер (266),
"Безумная на чердаке: Женщина-писатель и литературное вооб-
ражение в XIX в." (1979) С. Гилберт и С. Губар (163), стали
переходить на новые теоретические позиции. Как отмечает
С. Фридман, "эти и другие феминистские критики в течение
1980-х годов все в большей и большей степени... заимствовали
концепции и интерпретативные стратегии у постструктурализма,
особенно у его феминистских форм" (157, с. 480), хотя и под-
черкивает, что они "сохранили пересмотренные версии таких кон-
цепций, как "автор", "идентичность", "Я", "деятельность" и
тому подобное" (там же). Она приводит в качестве примера но-
вого симбиоза постструктуралистских идей и традиционной аме-
риканской психосоциологичности работы Рейчел Блау Дю Плесси
"Письмо и несть ему конца: Нарративные стратегии в женской
литературе XX в." (1985) (126), Патриции Йегер
"Милобезумные женщины: Стратегии эмансипации в женском
письме" (1988) (294) и Алисии Острайкер "Крадя язык: Воз-
никновение в Америке женской поэзии" (1986) (248).
Проблема личности, столь важная для постструктурализма,
особенно болезненно ощущалась феминистским сознанием, по-
скольку именно поиски специфики женского сознания, женского
"Я", его аутентичности, определяемой в противопоставлении тра-
диционному, "буржуазному" представлению о "мужском Я",
якобы воплощенном в застывших и окостеневших культурных
стереотипах и клише западной цивилизации, всегда были и
по-прежнему остаются основной сверхзадачей феминистской кри-
тики.



Пересмотр постструктурализма в феминистской критике
В связи с этим следует ос-
тановиться еще на одном факторе
общетеоретического плана. В
конце 80-х годов стала явственно
себя обнаруживать наметившаяся
в рамках собственно постструк-
туралистской теории тенденция к отказу от риторической установ-
ки на абсолютную децентрацию и интертекстуализацию человече-
ского "я". выразившуюся в литературоведческом плане в кон-
цепции смерти автора. Как таковая эта новая для постструктура-
лизма тенденция была обозначена в работах М. Фуко 1984 г.
"Пользование наслаждением" и "Забота о себе" (155, 153) и
142
ГЛАВА II
Дерриды 1987 г. "Психея: Изобретение другого" (118) и полу-
чила свое дальнейшее отражение в таких исследованиях, как
"Пределы теории" (1989) Томаса Каванага (218), "Выявляя
субъект" (1988) Поля Смита (269), "Технологии Я: Семинар с
Мишелем Фуко" (1988) (274).
Определенная часть феминистской критики, прежде всего в
США, живо откликнулась на этот сдвиг в теоретической пара-
дигме постструктуралистской доктрины, и с явной реакцией на
опережение Челесте Шенк и Лиза Раддик организовали в
1989 г. очередную сессию "МЛА" под многообещающим назва-
нием "Феминистская ангажированность после постструктурализ-
ма". Тем не менее пока довольно трудно судить, насколько эта
столь громко заявленная послепостструктуралистская перспектива
действительно означает сколь-либо серьезный разрыв с пост-
структуралистскими представлениями. Те работы, в которых за-
трагивается проблематика значимости гуманистического феминиз-
ма в его конфронтации и совместимости с постструктурализмом
-- "Гинезис: Конфигурации женщины и современности", (1985),
Алисы Джардин, (194), "Приходя к соглашению: Феминизм,
теория, политика" (1989) (85), "Говоря по существу: Феминизм,
природа и различие" (1989) Дайаны Фасс (158), или сборник
статей под редакцией Линды Николсон "Пол и теория: Феми-
низм/постмодернизм" (1990) (159), -- свидетельствуют, скорее,
о "сдвиге внутри самого постструктурализма", как об этом гово-
рит Сьюзан Фридман, лишь частично, по ее собственному при-
знанию, являющемся также и результатом "критики со стороны"
(157, с. 466).



Критика фрейдистского образа женщины
Таким образом, основной
теоретический импульс феминист-
ская критика получила от своего
французского варианта, предста-
вительницы которого начали
свою деятельность прежде всего с пересмотра традиционного
фрейдизма. Так, например, в работах "Хирургическое зеркало, о
другой женщине" (1974) (186) и "Этот пол, который не один"
(1977) (185) Люс Иригарай решительно критикует фрейдовскую
концепцию женщины как неполноценного мужчины, утверждая,
что в своих представлениях о женщине он оказался пленником
традиционных философских и социальных предрассудков. В свою
очередь Сара Кофман в "Загадке женщины: Женщина в текстах
Фрейда" (1980) (196) предприняла деконструктивистский ана-
лиз творчества Фрейда, пытаясь доказать, что его теория, кото-
143
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
рая столь явно отдает предпочтение мужской сексуальности, про-
тиворечит сама себе, т. е. сама себя деконструирует. Более того,
сами мизогинические, женоненавистнические писания Фрейда,
способные тайное сделать явным (собственно цель любого психо-
аналитического сеанса), благодаря де конструктивистскому прочте-
нию и якобы вопреки своей воле выявляют угрожающую мощь и
превосходство, примат женского
начала.



Мужская моносексуальность и женская бисексуальность
Эта тенденция по сути дела
и является основной в феминист-
ской критике. Например, Элен
Сиксу в своих "Инвективах"
(84) противопоставляет невроти-
ческую фиксацию мужчины на
"фаллической моносексуально-
сти" женской "бисексуальности", которая якобы и дает женщи-
нам привилегированное положение по отношению к письму, т. е.
литературе. По ее мнению, мужская сексуальность отрицает ина-
ковость, другость, сопротивляется ей, в то время как женская
бисексуальность представляет собой приятие, признание инаково-
сти внутри собственного "Я" как неотъемлемой его части, точно
так же, как и природы самого письма, обладающего теми же ха-
рактеристиками: "Для мужчины гораздо труднее позволить дру-
гому себя опровергнуть; точно таким же образом и письмо явля-
ется переходом, входом, выходом, временным пребыванием во
мне того другого, которым я одновременно являюсь и не явля-
юсь" (84, с.158).



Литература -- женского рода
Таким образом, само письмо
как таковое, а следовательно, и
литература объявляется феноме-
ном, обладающим женской при-
родой (ecriture feminine); что же
касается литературы, созданной женщинами, то ей вменяется осо-
бая роль в утверждении этого специфического отношения с
"Другим", поскольку она якобы обладает более непосредственной
связью с литературностью, а также способностью избежать муж-
ских по происхождению желаний
господства и власти.



Истина -- женского рода
С этим связаны попытки
Юлии Кристевой, Люс Иригарай
и Сары Кофман утвердить осо-
бую, привилегированную роль
144
ГЛАВА II
женщины в оформлении структуры сознания человека. Если объ-
ективно оценивать их усилия, то придется охарактеризовать их
как стремление создать новую мифологию, чтобы не сказать,
мистику женщины. Кристева, например, постулирует существова-
ние фигуры "оргазмической матери", "матери наслаждения", в
которой соединились признаки материнского и сексуального, при-
чем исследовательница связывает ее бытие с бытием
"искусства-в-языке", или "языка-искусства" как "материнского
наслаждения" (202, с. 409-435).
Здесь Кристева откровенно вступает в область активного
мифотворчества, особенно характерного для нее с середины 70-х
годов. Она интенсивно перерабатывала и интерпретировала эрос-
ную символику Платона, особенно его аналогию между понятия-
ми "матери" и "материи" (как праматери всего), переосмысляя
их в неофрейдистском ключе. При этом в духе популяризирован-
ной Дерридой манеры Хайдеггера играть словами, созвучиями и
неологизмами она, например, определяет женское начало как про-
странство не только письма, но и истины -- "le vreel" (от le vrai
и le reel), что условно можно перевести как "реально истинное",
и от vrai-elle -- "она-истина", чтобы подчеркнуть женскую при-
роду этого понятия) (145, с. II). Эта истина, утверждает Кристе-
ва, "не представляема" и "не воспроизводима" традиционными
средствами и лежит за пределами мужского воображения и логи-
ки, мужского господства и муж-
ского правдоподобия.



"Категорическая женщина" отказывается от комплекса кастрации
В подобного рода научной
фантастике Кристева далеко не
одинока. Близкая ей по духу и
методологии Люс Иригарай так-
же призывает женщин признать
свою силу как проявление прафеномена "земля-
мать-природа / воспроизводительница" и предпринимает попыт-
ки создать собственную мифологию, оправдывающую это трие-
динство. В принципе и более трезвая С. Кофман, далекая от со-
блазна мифотворчества, в своей "Загадке женщины" (196) идет
тем же путем. Демонстрируя преобладание символа матери в тео-
рии Фрейда, Кофман представляет ее не только как загадку,
которую нужно разгадать и расшифровать, но и как истинную
учительницу правды. На этой основе она развивает понятие
"категорической женщины", отказывающейся принять как неиз-
бежность комплекс кастрации, приписываемый ей Фрейдом и в
известной степени Дерридой, и вместо этого утверждающей свою
145
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
собственную сексуальность, по своей приводе двойственную и
принципиально неопределимую.
В определенной степени все эти теории так или иначе связа-
ны с концепцией бисексуальности женщины, выдвинутой
Фрейдом и получившей поддержку в модели Дерриды, согласно
которой и мужчина, и женщина оба являются вариантами
"архиженщины". Как мы видели, все усилия французских теоре-
тиков феминистской критики были направлены на переворот, на
опрокидывание традиционной иерархии мужчины и женщины, на
доказательство того, что женщина занимает по отношению к
мужчине не маргинальное, а центральное положение, а все кон-
цепции о ее неполной сексуальности являются попытками муж-
ской психологии утвердить свою самотождественность за счет
суверенных прав личности женщины, обходя при этом сложность
полового самосознания человека, независимо оттого, к какому
полу он (или она) принадлежит.




Задачи феминистской критики
Иными словами, представи-
тели французской феминистской
критики стремятся: во-первых,
доказать более сложный, чем это
традиционно считается, характер
полового самосознания; во-вторых, восстановить (чтобы не ска-
зать большего) роль женщины в рамках психоаналитических
представлений; и в-третьих, разоблачить претензии мужской пси-
хологии на преобладающее положение по сравнению с женщиной,
а заодно и всю традиционную культуру как сугубо мужскую и,
следовательно, ложную. Самотождественность мужского созна-
ния, пишет в этой связи Ш. Фельман, и "господство, на которое
оно претендует, оказывается как сексуальной, так и политической
фантазией, подрываемой динамикой бисексуальности и риториче-
ской взаимообратимостью мужского и женского начал" (136,
с. 31).
Разумеется, теоретическая экзальтация в вопросе о женской
эмансипации может принимать различные формы, и у некоторых
французских теоретиков само понятие женщины стало выступать
в качестве любой радикальной силы, подрывающей все концеп-
ции, предпосылки и структуры традиционного мужского дискурса.
В этом отношении показательно их сравнение с американскими
феминистками, которых, как уже отмечалось, в первую очередь
интересовали (по крайней мере в 70-х годах) более практические
вопросы социального и политического характера, а также специ-
фика женского восприятия литературы, практические проблемы
146
ГЛАВА II
эмансипации литературы от доминирующей мужской психологии и
борьба против мужских жизненных ценностей, которыми, -- ив
этом они полностью согласны со своими французскими коллегами,
-- целиком пропитан окружающий их мир. Более конкретно спе-
цифика их анализа заключалась в выявлении противоречий между
мужским и женским прочтением литературы, в ходе которого они
стремились продемонстрировать предрассудки мужской идеоло-
гии.



Женское начало против "символических структур западной мысли"
Различие между американ -
ской феминистской критикой и
французской проявляется весьма
отчетливо, если мы сравним ус-
тановку Элейн Шоуолтер и
Джудит Феттерли на создание
специфического женского прочте-
ния литературы и стремление
Кристевой, Кофман, Иргарай и С иксу выявить женское начало
как особую и фактически, по их представлению, единственную
силу (в психике, биологии, истории, социологии, обществе и
т. д.), которая способна разрушить, подорвать "символические
структуры западной мысли". Разумеется, их всех объединяет не-
сомненная общность социально-психологических запросов и инте-
ресов, которую лучше всего выразила Шошана Фельман, зани-
мающая, если можно так сказать, срединную позицию:
"Достаточно ли быть женщиной, чтобы говорить как женщина?
Определяется ли это "говорить как женщина" неким биологиче-
ским состоянием или стратегической, теоретической позицией,
анатомией или культурой?" (138, с. 3).
Юлия Кристева заявила в одном из своих интервью:
"Убеждение, что "некто является женщиной", почти так же аб-
сурдно и ретроградно, как и убеждение, что "некто является
мужчиной". Я сказала "почти", потому что пока еще
по-прежнему существует немало целей, которых женщина может
добиться: свободы аборта и предупреждения беременности, яслей
и детских садов, равенства при найме на работу и т. д. Следова-
тельно, мы должны употреблять выражение "мы -- женщины"
как декларацию или лозунг о наших правах.
На более глубоком уровне, однако, женщина не является
чем-то, чем можно "быть". Это принадлежит самому порядку
бытия... Под "женщиной" я понимаю то, что не может быть ре-
презентировано, то, о чем не говорится, то, что остается над и
вне всяких номенклатур и идеологий" (202, с. 20-21).
147
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
При всей специфичности языка Кристевой, как всегда тре-
бующего специального комментария, одно несомненно -- под
женщиной она понимает не существо женского пола, а особое
женское начало, мистическое в своей ускользаемости от любого
определения и любых идеологий. Провозглашаемая феминистской
критикой постструктуралистского толка "инаковость", "другость",
"чуждость" женщины традиционной культуре как культуре идео-
логически мужской приобретает характер подчеркнуто специфиче-
ского феномена. Естественно, что при таком абстракт-
но-теоретическом и сильно мистифицированном понимании при-
роды женского начала реальная противоположность полов декон-
структивистски вытесняется.
Аналогичного образа мышления придерживается и Шошана
Фельман, заявляющая на основе своего анализа бальзаковской
"Златоокой девушки": "Женское начало как реальная инаковость
в тексте Бальзака является сверхъестественной не в том, что она
выступает как противоположность мужскому полу, а в том, что
она подрывает саму оппозицию мужского и женского начал"
(136, с. 42).



Женщина-читатель и женщина-писатель
Что же касается специфич-
ности американского женского
прочтения текстов, то оно осно-
вывается на авторитете психоло-
гически-биологического и соци-
льного женского опыта и женского восприятия литературы, т. е.
на своеобразии женского эстетического опыта. Эти вопросы есте-
ственно затрагиваются и французскими теоретиками, чему немало
можно найти примеров. Тем не менее разница в акцентах весьма
существенна, так как в отличие от своих англо-американских кол-
лег они в меньшей степени занять! проблемой женщины-читателя.
Например, Шоуолтер определяет задачу феминистской критики
как выявление того подхода, "в котором гипотеза о женском чи-
тателе изменяет наше восприятие данного текста, побуждает к
осознанию его сексуальных кодов" (267, с. 25). Естественно, что
"сексуальные коды" понимаются здесь очень широко -- как
признаки духовно-биологического различия между женской и
мужской психикой; не следует также забывать, что по представ-
лениям, в рамках которых работают эти критики, духовное начало
предопределяется, если целиком не отождествляется, с половым.
Если же говорить о специфике подхода Шоуолтер, то в центр
своих исследований она ставит не просто женщину-читателя, но
также и женщину-писателя, выступая в роли так называемой
148
ГЛАВА II
"гинокритики", занимающейся "женщиной как производительни-
цей текстуального смысла, историей, темами, жанрами и структу-
рами литературы, созданной женщинами. В число ее предметов
входят психодинамика женской креативности; лингвистика и про-
блема женского языка; траектория индивидуальной или коллек-
тивной феминистской карьеры; история литературы и, конечно,
исследование отдельных писательниц и их произведений" (там
же, с. 25). Типичными работами подобного толка можно назвать
упоминавшееся уже исследование С. Гилберт и С. Губар
"Безумная на чердаке" (163) и сборник статей "Женщины и
язык в литературе и обществе" (1980) (291).
На практике большинство феминистских критиков заняты
утверждением специфически женского читательского опыта, кото-
рому приходится, по их представлению, преодолевать в самом
себе навязанные ему традиционные культурные стереотипы муж-
ского сознания и, следовательно, мужского восприятия. Как пи-
шет Анетт Колодны, "решающим здесь является тот факт, что
чтение -- это воспитуемая деятельность, и, как многие другие
интерпретативные стратегии в нашем искусстве, она неизбежно
сексуально закодирована и предопределена половыми различия-
ми" (197, с. 588).
В частности, Марианна Адамс, анализируя роман "Джейн
Эйр" Шарлотты Бронте, отмечает, что для критиков-женщин
новая ориентация заключается не в том, чтобы обращать особое
внимание на проблемы героя, к которым критики-мужчины ока-
зались "необыкновенно чувствительны", но скорее на саму
Джейн и на те особые обстоятельства, в которых она очутилась:
"Перечитывая "Джейн Эйр", я неизбежно приходила к чисто
женским вопросам, под которыми я подразумеваю общественное
и экономическое положение зависимости женщины в браке, огра-
ниченный выбор возможностей, доступный Джейн как следствие
ее образования и энергии, ее потребность любить и быть люби-
мой, ощущать себя полезной и нужной. Эти стремления героини,
двойственное отношение к ним повествовательницы и конфликты
между ними -- вот настоящие вопросы, поднимаемые самим ро-
маном" (43, с.140).
Эта сексуальная закодированность заключается прежде всего
в том, что в женщине с детства воспитываются мужской взгляд
на мир, мужское сознание, от которого, естественно, как пишет
Шоуолтер, женщины должны отрешиться, несмотря на то, что от
них "ожидают, что они будут идентифицировать себя с мужским
опытом и перспективой, которая представляется как общечелове-
149
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
ческая" (268, с. 856). Таким образом, задача женской критики
данного типа состоит в том, чтобы научить женщину читать как
женщина. В основном эта задача сводится к переосмыслению
роли и значения женских характеров и образов, к разоблачению
мужского психологического тиранства. Как утверждает в связи с
этим Дж. Феттерли, "наиболее значительные произведения аме-
риканской литературы представляют собой ряд коварных умыслов
против женского характера"
(142, с. XII).



"Сопротивляющийся читатель" у Феттерли
Например, в двух "самых
американских" по духу произве-
дениях "Легенде о сонной доли-
не" Ирвинга и "Прощай, ору-
жие!" Хемингуэя, по мнению исследовательницы, наиболее полно
выразилось мироощущение американцев (естественно, мужчин),
их "архетипическое" отношение к миру цивилизации. Подтвер-
ждение этому Феттерли находит в известной характеристике Рип
Ван Винкля, данной Лесли Фидлером в его известной книге
"Любовь и смерть в американском романе", где он назвал Рипа
героем, "председательствующим при рождении американского
воображения" (там же, с. XX), образом человека, являющегося
воплощением "универсальной" американской мечты человека в
бегах, готового исчезнуть куда угодно -- в глушь лесов и прерий,
уйти на войну -- лишь бы только избежать тягот цивилизации, в
том числе и конфронтации мужчины и женщины, "бремени секса,
брака и ответственности" (там же).
Феттерли в связи с этим отмечает, что читательница этого
произведения, как всякий другой читатель, всей структурой но-
веллы вынуждена идентифицировать себя с героем, восприни-
мающим женщину как своего врага. Иными словами, в "Легенде
о сонной долине" жена Рипа Ван Винкля представляет собой все
то, от чего можно только бежать, а сам Рип -- триумф мужской
фантазии. В результате "то, что по своей сути является актом
обыкновенной идентификации, когда читатель этой истории --
мужчина, превращается в клубок сложных и запутанных противо-
речий, когда читателем оказывается женщина" (там же, с. 9).
Таким образом, "в произведениях подобного рода читательнице
навязывается опыт тех переживаний, из которых она явно исклю-
чена; ее призывают отождествлять себя с личностью, находящейся
к ней в оппозиции, т. е. от нее требуют личностного самоопреде-
ления, направленного против нее самой" (там же, с. XII).
150
ГЛАВА II
Аналогичную ситуацию Феттерли находит и в "Прощай,
оружие!", прежде всего в трактовке образа Кэтрин. При всей
симпатии и сочувствии, которые она вызывает у читателя, ее роль
сугубо вспомогательная, поскольку ее смерть освобождает Фреда
Генри от бремени обязанностей, налагаемых на него как на отца
ребенка и мужа, и в то же время укрепляет его веру в идилличе-
скую любовь и во взгляд на себя как на "жертву космического
антагонизма" (там же, с. XVI): "Если мы и плачем в конце ис-
тории, то о судьбе не Кэтрин, а Фредерика Генри. Все наши
слезы в конце концов лишь о мужчинах, потому что в мире
"Прощай, оружие!" только мужская жизнь имеет значение. И
для женщин урок этой классической истории любви и того опыта,
который дает ее образ женского идеала, ясен и прост: единствен-
но хорошая женщина -- только мертвая, да и то еще остаются
сомнения" (там же, с. 71).
Издержки феминистской критики здесь, пожалуй, выступают
сильнее всего, достигая комического эффекта, правда, вопреки
самым благим пожеланиям исследовательницы, поскольку в своем
вполне оправданном гневе против несомненного полового нера-
венства, в анализе конкретного произведения она явно выходит
за рамки здравого смысла. Более серьезного внимания заслужи-
вают ее попытки теоретически оправдать необходимость измене-
ния практики чтения: "Феминистская критика является политиче-
ским актом, цель которого не просто интерпретировать мир, а
изменить его, подвергая сомнению сознание тех, кто читает, и их
отношение к тому, что они читают" (там же, с. VIII). В соответ-
ствии с этими требованиями формулируется и главная задача фе-
министской критики -- "стать сопротивляющимся, а не согла-
шающимся читателем и этим отказом соглашаться начать процесс
изгнания мужского духа, который был нам внушен" (там же, с.
ХXII).
Собственно эта концепция "сопротивляющегося читателя"
или, вернее, сопротивления читателя навязываемых ему литера-
турным текстом структур сознания, оценок, интерпретаций и яв-
ляется самым убедительным показателем тождественности изна-
чальных установок американской феминистской критики и пост-
структуралистских представлений, ибо именно эта задача и явля-
ется главной для любого деконструктивистского анализа. Раз-
ность целей, в данном случае эмансипации от мужского господ-
ства, а в общепостструктуралистском варианте -- от господства
традиции логоцентризма лишь только подчеркивает общность
подхода.
151
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
Об этом свидетельствуют и все филиппики постструктурали-
стов против невинного читателя, попадающего в плен традицион-
ных представлений о структуре и смысле прочитываемого им тек-
ста. При этом весьма характерно, что структуры, наиболее часто
оказывающиеся в числе разоблачаемых, как правило, представля-
ют собой структуры, условно говоря, реалистического сознания,
т. е. сознания, основанного на принципе миметизма, иными сло-
вами, на принципе соотносимости мира художественного вымысла
с миром реальности.
С этой точки зрения, несомненный интерес представляет
анализ Ш. Фельман бальзаковской новеллы "Прощай" в статье
"Женщина и безумие: Критическое заблуждение" (1975) (138),
поскольку он предлагает деконструктивистский вариант типично
"феминистского" прочтения данного произведения французского
писателя. Герой новеллы -- наполеоновский офицер Филипп,
после долгой разлуки снова находит свою любимую женщину и к
своему горю обнаруживает, что его Стефани, так звали героиню,
сошла с ума и способна произносить всего лишь одно слово
"Прощай". Она находится под присмотром своего дяди доктора,
и оба близких ей человека предпринимают попытку вылечить ее
безумие, воссоздав то трагическое событие -- эпизод отступления
французской армии из России, -- которое и послужило причиной
ее болезни.
Фельман привлекает внимание к двум, на ее взгляд, тесно
друг с другом связанным моментам. Во-первых, с ее точки зре-
ния, вся традиционная академическая критика, посвященная этому
произведению Бальзака, в буквальном смысле умудрилась не
заметить главную героиню -- страдающую женщину, поскольку
критику всегда интересовала только проблема "реалистического"
изображения писателем наполеоновских войн. Во-вторых, расска-
занная им история сама по себе является драматизацией и подры-
вом логики репрезентации, т. е. логики здравомыслящих мужчин,
преследующих свои эгоистические интересы, -- логики, в соот-
ветствии с которой они попытались вылечить болезнь женщины
при помощи узнавания, т. е. репрезентации, миметического вос-
произведения событий, и достигли своей цели лишь ценой гибели
женщины.



Порочность реализма
Все эти рассуждения иссле-
довательницы, интересные с тео-
ретической точки зрения как
проявление типично феминист-
ского менталитета, имеют еще один немаловажный аспект прак-
152
ГЛАВА II
тического характера: они четко в методологическом плане сориен-
тированы против реализма в широком смысле слова. В данном
случае Фельман подвергает критике референциальную природу
реалистического сознания, т. е. его установку на соотнесение мира
вымысла с миром реальности. Сама попытка Филиппа вернуть
разум Стефани рассматривается критиком как аморальная, по-
скольку он стремится насильственным путем изменить, т. е. унич-
тожить ее безумную инаковость, подчинить ее тем самым струк-
турам сознания, которыми руководствуется он сам, т. е. заведомо
мужским, сделать так, чтобы она узнала себя и снова признала
себя "его Стефани".
Еще больший грех Филиппа, по утверждению Фельман, за-
ключается в том, что он попытался это сделать "реалистическими
средствами", осуществив реалистическую реконструкцию сцены
страдании военного времени, где она потеряла свой рассудок.
Основной порок реализма, с точки зрения Фельман, в том, что
он пытается воспроизвести, скопировать действительность, и кри-
тики, находящаяся во власти реалистических структур сознания,
интерпретируют текст новеллы, следуя за логикой главного героя,
видят все описываемое лишь только его глазами. "Просто пора-
зительно, -- пишет исследовательница, -- до какой степени ло-
гика ничего не подозревающего "реалистического" критика спо-
собна воспроизводить одно за другим все заблуждения Филиппа"
(там же, с. 10).
Хваля реализм Бальзака и рассматривая новеллу как обра-
зец "реалистического письма", критики-мужчины, по мнению
исследовательницы, демонстрируют "как на критической, так и на
литературной сцене ту же самую попытку присвоить означающее
и редуцировать его способность к дифференцированной повторяе-
мости; мы видим то же самое стремление избавиться от различий,
ту же самую политику отождествления, ту же самую тенденцию к
господству, к контролю над смыслом. Вместе с иллюзиями Фи-
липпа реалистический критик, в свою очередь, точно так же по-
вторяет его аллегорический акт убийства, его уничтожение Дру-
гого: критик также по-своему убивает женщину (подчеркнуто
автором. -- И. И.), убивая в то же самое время вопрос о тексте
и сам текст как вопрос" (там же, с. 10).
Весь этот пассаж, пожалуй, как нельзя лучше иллюстрирует
постструктуралистскую мифологему феминизма со всем ее ценно-
стным рядом, фразеологией и заранее известным адресом уже
теперь традиционных инвектив. Как широкомасштабное явление
социального порядка и как влиятельный фактор интеллектуальной
153
ОТ ДЕКОНСТРУКТИВИЗМА К ПОСТМОДЕРНУ
жизни современного западного общества феминизм захватывает
своим воздействием в данное время практически весь спектр гу-
манитарных наук, тем не менее именно в литературоведении он
обрел тот рупор своих идей и настроений, который вот уже в те-
чение двадцати лет самым активным образом влияет на общест-
венное сознание. И как бы ни оценивать это влияние, и как бы
ни учитывать весь баланс спорных и бесспорных достижений и
изъянов, в одном феминистской критике нельзя отказать -- она
всегда была и остается чутким индикатором состояния психиче-
ского менталитета общества, четко фиксируя все его изменения,
вычеркивая ту дрожащую линию на графике, на котором прихот-
ливо пересекаются здравый смысл и безумие научной абстракции,
аберрации и заблуждения.
ГЛАВА III. ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ



"Бородатая нимфа" Пауль Клее
ЛИТЕРАТУРА ПОСТМОДЕРНИЗМА И МАССОВАЯ КОММУНИКАЦИЯ: ПАРОДИЯ ИЛИ
            ПАРАЗИТИРОВАНИЕ?

Постмодернизм как литературное течение, широко распро-
страненное в Западной Европе и США, с самого начала был
тесно связан с массовым искусством и массовой, тривиальной
литературой. Его эстетическая специфика самими теоретиками
постмодернизма часто определяется -- в духе модного сейчас
плюрализма -- как органическое сосуществование различных
художественных методов, в том числе и реализма. Следует
учесть, что под реализмом в данном случае имеется в виду не
столько критический реализм XIX столетия, сколько чисто лите-
ратурные условности внешне реалистической манеры повествова-
ния, ставшие достоянием различных жанров массовой литературы,
т.е. речь практически идет о псевдореализме или квазиреализме.
Если раньше о псевдореализме можно было говорить как о
проявлении нехудожественности, как о случайных фактах эстети-
ческого просчета писателя или неудаче графомана, то сегодня
положение существенно изменилось. То, что раньше стыдливо
пряталось на задворках большой литературы, сегодня заявляет о
себе во всеуслышание, а по своей массовости и воздействию на
формирование вкусов широкой публики зачастую значительно
превосходит влияние серьезного проблемного искусства, о чем с
тревогой говорят мастера культуры на Западе.
Речь прежде всего идет о массовой (или тривиальной) лите-
ратуре с ее явной или неявной установкой на развлекательность:
уголовно-детективной, шпионской, научно-фантастической, при-
ключенческо-авантюрной, сентиментально-мещанской и проч. За
исключением некоторых подвидов научной фантастики и фанта -
156
ГЛАВА III
стики условно называемого готического плана остальные жанры
массовой литературы обращаются к технике реалистического по-
вествования, паразитируя на условностях реалистического романа
XIX в.
Это заставляет нас с особым вниманием относиться к специ-
фике не только содержательной, но и формальной стороны ква-
зиреализма, к псевдореалистической технике письма, ориентиро-
ванной на плоскостное жизнеподобное, на создание форм искус-
ства в формах жизни без серьезного намерения постичь сущность
жизни, вскрыть ее глубинные закономерности. Это тем более
важно, что в теоретическом плане разграничение истинного реа-
лизма и литературных форм, паразитирующих на своем видимом
жизнеподобии и поэтому претендующих на свою причастность
реализму, представляет наибольшую трудность.
В критической литературе тех стран, где тривиальная литера-
тура уже давно приняла характер массового эстетического бедст-
вия, неоднократно высказывалась мысль, что ее основным мето-
дом изображения является "иллюзионизм" -- создание примити-
визированной одномерной картины действительности, соответст-
вующей представлению обывателя. Тривиальная литература пле-
тется за читателем, тащится в хвосте его стереотипов восприятия,
она не расширяет его познавательный горизонт, а, наоборот, за-
крепляет в его сознании принятые и распространенные взгляды и
вкусы, стандартизируя их и доводя до уровня предрассудков.
Именно литература подобного рода и стала главным предме-
том пародирования постмодернизма, а ее читатель -- основным
объектом насмешек. Вся структура постмодернистского романа на
первый взгляд предстает как нечто вызывающее отрицание пове-
ствовательной стратегии реалистического дискурса: отрицание
причинно-следственных связей, линейности повествования, психо-
логической детерминированности поведения персонажа. С особой
яростью постмодернисты ополчились на принцип внешней связно-
сти повествования, и эта стилистическая черта стала, пожалуй,
самой основной и легко опознаваемой приметой постмодернист-
ской манеры письма.
Нигилизм по отношению к предшествующей литературной
традиции распространяется у постмодернистов и на наследие
классического модернизма, условности и приемы письма которого
также вызывают их, правда не столь резкий, протест. В принци-
пе, для них неприемлемо все то, что кажется им закосневшим и
превратившимся в стереотип сознания, все то, что порождает
стандартную, заранее ожидаемую реакцию.
157
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ



Постмодернизм как "манера письма"
Как отмечалось, легче всего
постмодернизм выделяется как
специфическая стилистическая
манера письма. На данном этапе
существования как самого по-
стмодернизма, так и его теоретического осмысления, с уверенно-
стью можно сказать лишь одно, что она оформилась под воздей-
ствием определенного эпистемологического разрыва с мировоз-
зренческими концепциями, традиционно характеризуемыми как
модернистские, однако вопрос, насколько существен был этот
разрыв, вызывает бурную поле-
мику среди западных теорети-
ков 7.




Генезис и рамки постмодернистской литературы
В этом отношении наиболь-
ший интерес вызывают работы
голландского исследователя До-
уве Фоккемы, в которых пред-
принимается попытка спроецировать мировоззренческие предпо-
сылки постмодернизма на его стилистику. Сам Фоккема, вне
всяких сомнений, убежден в существовании широкого течения
постмодернизма в литературе, хронологически охватывающего
период с середины 50-х годов и вплоть до наших дней, отмечая
при этом, что одно из ранних его проявлений можно обнаружить
еще в "Поминках по Финнегану" (1939) Джойса. По мнению
критика, своим рождением постмодернизм обязан американской
литературе и лишь потом распространился в западноевропейских
странах, хотя Фоккема и допускает возможность его проявления
на европейском континенте независимо от заокеанского влияния
(144, с. 81).
Фоккема фиксирует наличие постмодернистских приемов
письма в современной итальянской литературе (в творчестве Ита-
ло Кальвино), в литературе Западной Германии и Австрии
(Петер Хандке, Бото Штраусе, Томас Бернхард, Петер Розай),
а также в голландской и фламандской литературах (Биллем Фре-
дерик Херманс, Геррит Кроль, Леон де Винтер, Хюго Клаус,
Иво Михельс, Сес Нотебом). Пожалуй, наибольший интерес
вызывает включение в обойму постмодернистов французских но-
вых романистов.
Список писателей-постмодернистов у Фоккемы весьма ре-
презентативен как в количественном, так и в качественном отно-
___________
7 Более подробно об этом см. Постструктурализм. Деконструктивизм.
Постмодернизм. С. 200-202.
158
ГЛАВА III
шении, хотя в нем явно преобладают американские авторы, до
недавнего времени традиционно относимые к представителям так
называемого черного юмора. Помимо уже упоминавшихся имен,
исследователь включает в свой список имена Джона Хоукса, Ри-
чарда Браутигана, Доналда Бартелма, Курта Воннегута, Роналда
Сьюкеника, Леонарда Майклза, Джона Барта, Томаса Пинчона,
Роберта Кувера, Реймонда Федермана, Владимира Набокова,
англичан Джона Фаулза и Эдварда Бонда, латиноамериканцов
Хулио Кортасара, Хорхе Луиса Борхеса и Карлоса Фуэнтеса и
др.
Постмодернизм для Фоккемы -- прежде всего особый
взгляд на мир, -- "продукт долгого процесса секуляризации и
дегуманизации" (144, с. 80). Если в эпоху Возрождения, по его
мнению, возникли условия для появления концепции антропоцен-
трического универсума, то в XIX и XX столетиях под влиянием
наук -- от биологии до космологии -- стало все более затрудни-
тельным защищать представление о человеке как о центре космо-
са: "в конце концов оно оказалось несостоятельным и даже неле-
пым" (там же, с. 82).
Обильно в данном случае цитируемые апокалиптические
предсказания ученых о неизбежной энтропии, наступлении либо
вечного холода, либо невыносимой для человеческого существова-
ния жары в необозримом будущем, перемежаются с пессимисти-
ческими вещаниями о возможном самоуничтожении рода людей в
будущем уже не столь отдаленном и, как правило, привлекаются
для подтверждения "неизбежного заключения, что человек -- в
результате не более чем просто каприз природы, а отнюдь не
центр вселенной" (там же).



Реализм как иерархия и постмодернизм как ее отрицание
При этом утверждается, что
реализм в литературе основыва-
ется на непоколебимой иерархии
материалистического детерминиз-
ма и викторианской морали.
Пришедший ему на смену симво-
лизм характеризуется как теоретическая концепция, постулирую-
щая наличие аналогий (корреспонденции) между видимым миром
явлений и сверхъестественным царством "Истины и Красоты". В
противовес символистам, не сомневавшимся в существовании
этого высшего мира, модернисты, отмечает Фоккема, испытывали
сомнения как относительно материалистического детерминизма,
так и "жесткой эстетической иерархии символизма". Вместо этого
они строили различные догадки и предположения, стремясь при-
159
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
дать "гипотетический порядок и временный смысл миру своего
личного опыта" (там же).
В свою очередь, постмодернистский взгляд на мир характе-
ризуется убеждением, что любая попытка сконструировать модель
мира -- как бы она ни оговаривалась или ограничивалась эпи-
стемологическими сомнениями -- бессмысленна. Создается впе-
чатление, пишет Фоккема, что постмодернисты считают в равной
мере невозможным и бесполезным пытаться устанавливать ка-
кой-либо иерархический порядок или какие -либо системы приори-
тетов в жизни. Если они и допускают существование модели ми-
ра, то основанной лишь на "максимальной энтропии", на
"равновероятности и равноценности всех конститутивных элемен-
тов" (там же, 82-83).
В своей характеристике мировоззрения постмодернистов
Фоккема не оригинален, аналогичных взглядов придерживаются,
в частности, Ихаб Хассан (176, с. 55), да и вообще подобная
точка зрения весьма распространена среди западных ученых.
Фоккему отличает лишь акцент на полемической природе постмо-
дернизма, направленной, по его мнению, против модернизма
(пожалуй, эта сторона постмодернизма разработана у него более
тщательно и подробно, чем у других исследователей данной темы,
см.: 143), а также попытка дать обобщенно структурированное
представление об основных элементах постмодернистского миро-
видения. Однако подобный суммарный взгляд страдает весьма
существенным схематизмом и явным упрощением, далеко не от-
ражающим своеобразие модернистского мироощущения и причи-
ны, его породившие.
Общая характеристика взглядов постмодернистов дается
крайне абстрактно, и этому есть вполне понятные объяснения.
Во-первых, Фоккему интересуют только формальные принципы
того, что можно назвать дискурсивной организацией литератур-
ного текста. Во-вторых, само его понимание постмодернизма на-
столько широко и охватывает столь разных по своим взглядам
(социальным и эстетическим), позициям и установкам писателей,
что кроме как на весьма абстрактном уровне анализа их и нельзя
объединить. Но эта же абстракция дает основания для вопроса о
правомочности данного объединения, иными словами, порождает
сомнения в действительности существования самого постмодер-
низма, по крайней мере в том виде, как его понимает критик.
Фоккема убежден, что постмодернизм как литературное те-
чение в значительной степени был порожден "полемикой против
модернизма" (144, с. 83), и, очевидно, в этом с ним можно со-
160
ГЛАВА III
гласиться, если, конечно, не превращать вслед за ним этот фак-
тор в главную и чуть ли не единственную причину появления
данного направления. Как отмечалось, один из главных принци-
пов постмодернистского мировосприятия Фоккема видит в отри-
цании любой возможности существования природной или соци-
альной иерархии и отсюда выводит так называемый принцип но-
ниерархии, лежащий в основе структурообразования всех постмо-
дернистских текстов.



Принцип нониерархии и интерпретация текста
Этот принцип нониерархии в
первую очередь сказывается на
переосмыслении самого процесса
"литературной коммуникативной
ситуации". Для отправителя по-
стмодернистского текста принцип нониерархии означает отказ от
преднамеренного отбора (селекции) лингвистических (или иных)
элементов во время "производства текста". Для получателя же
подобного рода коммуниката, если он готов его прочесть
(дешифровать) "постмодернистским способом", этот же принцип,
с точки зрения Фоккемы, предполагает отказ от всяких попыток
выстроить в своем представлении связную интерпретацию текста.
Определяя код литературного течения постмодернизма,
Фоккема отмечает, что он является всего лишь одним из многих
кодов, регулирующих производство текста. Другие коды, на ко-
торые ориентируются писатели -- прежде всего лингвистический
код (естественного языка -- английского французского и т. д.),
общелитературный код, побуждающий читателя прочитывать ли-
тературные тексты как тексты, обладающие высокой степенью
когерентности, жанровый код, активизирующий у реципиента
определенные ожидания, связанные с выбранным жанром, и иде-
олект писателя, который в той мере, в какой он выделяется на
основе рекуррентных признаков, также может считаться особым
кодом.
Из всех упомянутых, каждый последующий код в возрас-
тающей пропорции ограничивает действие предыдущих кодов,
сужая поле возможного выбора читателя, однако при этом спе-
цификой литературной коммуникации, подчеркивает Фоккема,
является тот факт, что каждый последующий код способен одно-
временно оспаривать правомочность остальных кодов, создавая и
оправдывая свой выбор языковых единиц и их организации, за-
прещаемый остальными, более общими кодами. При этом и сами
идиолекты отдельных писателей-постмодернистов вместе взятые
должны, по мысли исследователя, в своем взаимодействии час-
161
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
тично подтверждать, частично опровергать существование социо-
лекта постмодернизма как целостного литературного течения. Та-
ким образом, постмодернистский код может быть описан как
система предпочтительного выбора тех или иных семантических и
синтаксических средств (как система преференций), частично
более ограниченного по сравнению с выбором, предлагаемым
другими кодами, частично игно-
рирующего их правила.



Код постмодернизма
Выделяя в качестве осново-
полагающего принципа организа-
ции постмодернистского текста
понятие нонселекции (или квазинонселекции), Фоккема стремится
проследить его действие на всех уровнях анализа: лексемном,
семантических полей, фразовых структур и текстовых структур.
В числе наиболее заметных и часто встречающихся в по-
стмодернистских текстах лексем критик называет такие слова, как
зеркало, лабиринт, карта, путешествие (без цели), энцикло-
педия, реклама, телевидение, фотография, газета (или их эк-
виваленты на различных языках).



Пять семантических полей
Исходя из определения,
данного Лайонзом, согласно ко-
торому семантическое поле со-
стоит из семантически соотноси-
мых лексем, имеющих по крайней
мере один общий семантический признак (224, с. 269, с. 326),
Фоккема выделяет в постмодернистских текстах пять таких по-
лей: ассимиляции; умножения и пермутации; чувственной перцеп-
ции; движения; механистичности. Эти семантические поля, нахо-
дящиеся в центре постмодернистского семантического универсума,
по мнению исследователя, в первую очередь полемически заост-
рены против семантической организации модернистских текстов.
Так, например, поле ассимиляции демонстрирует отказ от столь
заметного стремления модернистов выявить мельчайшие различия
и принципиальную несовместимость всех сторон изображаемой
ими жизни, от их позиции отстраненных и отчужденных аутсай-
деров.
В противовес этому постмодернисты пытаются утвердить
принцип всеобщей равнозначности всех явлений и всех сторон
жизни, часто агрессивно насильственной ассимиляции человека
внешним миром.
Семантическое поле чувственной перцепции включает в себя
все лексемы, описывающие или подразумевающие функции чувст-

162
ГЛАВА III
венного ощущения. В качестве семантического подполя сюда вхо-
дит и сфера конкретности с ее акцентом на наблюдаемых деталях,
как это подчеркивал Лодж (222, с. 139), на поверхностной сто-
роне явлений, о чем писал Стивик (272, с. 211; 271, с. 140).
Последнее семантическое поле, выделяемое критиком, --
поле механистичности -- описывает различные аспекты индуст-
риализованного, механизированного и автоматизированного мира
современности, где индивидуальное сознание подчинено техноло-
гии (по выражению И. Хассана, выступающей как
"технологическое продолжение
сознания") (176, с. 124).



Синтаксис постмодернизма
Синтаксис постмодернизма в
целом, как синтаксис предложе-
ния, так и более крупных единиц
(синтаксис текста или компози-
ция, включающий в себя аргументативные, нарративные и деск-
риптивные структуры), характеризуется, по мнению Фоккемы,
явным преобладанием паратаксиса над гипотаксисом, отвечающим
общему представлению постмодернистов о равновозможности и
равнозначности, эквивалентности всех стилистических единиц.
На фразовом уровне исследователь отмечает основные ха-
рактерные черты постмодернистских текстов:
1) синтаксическую
неграмматикальность (например, в "Белоснежке" (1967) Бар-
телма), или такую ее разновидность, когда предложение оказыва-
ется оформленным не до конца с точки зрения законов граммати-
ки и фразовые клише должны быть дополнены читателем, чтобы
обрести смысл ("Заблудившись в комнате смеха" (1968) Барта);
2) семантическую несовместимость ("Неназываемый" (1968)
Беккета, "Вернитесь, доктор Калигари" (1964) Бартелма);
3) необычайное типографическое оформление предложения
("Вдвойне или ничего" (1971) Федермана). Все эти приемы
Фоккема называет "формами фрагментарного дискурса", отмечая,
что чаще всего они встречаются в
конкретной поэзии.



"Нонселекция" -- "алеаторная селекция"
Наиболее подробно исследо-
вателем разработан уровень тек-
стовых структур постмодернизма.
Здесь он попытался объединить
и упорядочить довольно запутанную и разнородную терминоло-
гию, употребляемую в западном литературоведении для описания
главного, с его точки зрения, принципа организации постмодерни-
стского повествования -- феномена нонселекции или квазинонсе-
165
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
лекции. Этот постмодернистский идеал нонселекции или алеатор-
ной селекции, по наблюдению Фоккемы, часто превращается в
процессе создания произведения в применение комбинаторных
правил, имитирующих математические приемы: дубликация, ум-
ножение, перечисление. К ним он добавляет еще два приема:
прерывистость и избыточность. Тесно друг с другом связанные,
все они в равной степени направлены на нарушение традиционной
связности (когерентности) повествования. Наиболее типичные
примеры повествовательной прерывистости, или дискретности,
исследователь находит в романах Джона Хоукса "Смерть, сон и
путешественник" (1974), Ричарда Браутигана "В арбузном саха-
ре" (1968), Дэвида Бартелма "Городская жизнь" (1971), Курта
Воннегута "Завтрак для чемпионов" (1973), Роналда Сьюкеника
"96.6" (1975), Леонарда Майклза "Я бы спас их, если бы мог"
(1975).
Той же цели служит и прием избыточности, предлагающий
читателю либо наличие слишком большого количества коннекто-
ров, должных привлечь его внимание к сверхсвязности текста,
либо назойливую описательность, перегружающую реципиента
ненужной информацией. В обоих случаях это создает эффект
информационного шума, затрудняющего целостное восприятие
текста. В качестве примера приводятся романы Алена Роб-Грийе
"Зритель" (1955), Томаса Пинчона "V" (1963) и "Радуга зем-
ного притяжения" (1973), Браутигана "Ловля форели в Амери-
ке" (1970). Бартелма "Печаль" (1972) и "Городская жизнь"
(1971).
Способ перечисления выделен Фоккемой недостаточно кор-
ректно, поскольку совпадает с его же вторым толкованием прин-
ципа избыточности. Особое значение критик придает приему
пермутации, видя в нем одно из главных средств борьбы постмо-
дернистского письма против литературных конвенций реализма и
модернизма. Он подразумевает взаимозаменяемость частей текста
(роман Реймонда Федермана "На ваше усмотрение" (1976) со-
ставлен из несброшюрованных страниц, и читатель волен по соб-
ственному усмотрению выбрать порядок его прочтения); пермута-
цию текста и социального контекста (попытка писателей уничто-
жить грань между реальным фактом и вымыслом). В качестве
примера приводятся романы "Бледный огонь" (1962) Владимира
Набокова и "Бойня номер пять" (1969) Воннегута.
Как свидетельствуют высказывания самих писате-
лей-постмодернистов, в своей практике они редко прибегают к
столь сознательно и математически рассчитанной конструкции.
164
ГЛАВА III
Предполагать же, как это делает Фоккема, что эти математиче-
ские приемы "неподвластны вмешательству человеческой воли"
(144, с. 92), -- значит встать на позиции мистификации реаль-
но-жизненных отношений, постулируя существование в мире того
же онтологического хаоса, где безудержно господствуют слепой
случай и принцип игры, художественно-литературный аналог ко-
торого и пытаются создать писатели-постмодернисты.
Фактически, как отмечалось, правило нонселекции отражает
различные способы создания эффекта преднамеренного повество-
вательного хаоса, фрагментированного дискурса о восприятии
мира как разорванного, отчужденного, лишенного смысла, зако-
номерности и упорядоченности. Это и является самой приметной
чертой постмодернистской манеры повествования, выявить прави-
ла внутренней организации которой (а, вернее, правила дезорга-
низации) Фоккема и пытается. В этом и заключается одновре-
менно слабая и сильная стороны его подхода. Если оценивать его
в целом, то он сугубо негативен, поскольку описывает только
разрушительный аспект практики постмодернизма -- те способы,
с помощью которых постмодернисты демонтируют традиционные
повествовательные связи внутри произведения, отвергают при-
вычные принципы его организации.
Но в таком случае остается открытым вопрос: что же явля-
ется связующим центром подобного фрагментированного повест-
вования, что превращает столь разрозненный и гетерогенный ма-
териал, которым заполнено содержание типового постмодернист-
ского романа, в нечто такое, что при всех оговорках все-таки за-
ставляет себя воспринимать как целое? И на этот вопрос Фок-
кема не дает ответа.
В то же время не вызывает сомнения, если даже отвлечься
от событийного аспекта содержания постмодернистского произве-
дения, всегда работающего на определенный моральный урок
читателю, что литературные тексты данного типа в своем подав-
ляющем большинстве обладают единством эмоционального тона и
общего впечатления. Это побуждает к поискам не только общей
символической структуры, но и некого содержательного центра,
выраженного и формальными средствами.



Маска автора
И такой центр существует. Это образ автора в романе, и
если быть более точным, "маска
автора" -- характерная черта постмодернистской манеры повест-
вования. Именно она является тем камертоном, который настраи-
165
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
вает и организует реакцию имплицитного (а заодно и реального)
читателя, обеспечивая тем самым необходимую литературную
коммуникативную ситуацию, уберегающую произведение от ком-
муникативного провала. Возможно, здесь мы сталкиваемся с чис-
то психологической реакцией писателя, заранее неуверенного в
том, что ему удастся наладить контакт со своим читателем, пере-
дать ему свое сокровенное знание о бессмысленности мира в це-
лом и усилий человека упорядочить в нем свою жизнь. Другой
причиной появления этой маски, интуитивного ощущения ее необ-
ходимости, является тот факт, что в условиях острого дефицита
человеческого начала в плоских, лишенных живой плоти и психо-
логической глубины персонажах постмодернистских романов, фак-
тически марионеток авторского произвола, маска автора часто
оказывается единственным реальным героем повествования, спо-
собным привлечь к себе внима-
ние читателя.



Страх перед "несостоявшимся читателем"
В композиционном плане,
который и есть выражение ав-
торского замысла, попытка до-
биться успешной коммуникации
-- достичь взаимопонимания с
читателем -- уже служит свидетельством опасения писателя ком-
муникативного провала. Иными словами, автор, рискнувший поя-
виться на страницах своего произведения в том или ином виде,
сразу выдает свое беспокойство, что он может столкнуться с
lecteur manque -- "несостоявшимся читателем". Можно сформу-
лировать это и по иному: автор, следовательно, заранее подозре-
вает, что посредством объективации своего замысла всей структу-
рой произведения (общей моралью рассказываемой истории, рас-
суждениями и действиями персонажей, символикой повествования
и т. д.) ему не удастся вовлечь читателя в коммуникативный про-
цесс и он вынужден взять слово от своего имени, чтобы вступить
с читателем в непосредственный диалог и лично растолковать ему
свой замысел. Следовательно, проблема маски автора тесно свя-
зана с обострившейся необходимостью наладить коммуникатив-
ную связь с читателем.
Возникшую потребность в коммуникативности можно объяс-
нить целым комплексом причин, которые в рамках данной работы
вряд ли удастся полностью перечислить. Поэтому ограничимся
лишь самыми, на наш взгляд, существенными и релевантными
для задач нашей работы. Одной из причин следует назвать изме-
нившуюся социокультурную ситуацию, о чем частично говорилось
166
ГЛАВА III
в начале. Это прежде всего технический прогресс в области
масс-медиа -- развитие аудио-визуальных средств коммуникации
во всех сферах, которые активно влияют на формирование массо-
вого сознания -- от создания мощной индустрии книгоиздатель-
ства с ее разветвленной системой рекламы, рецензирования, пре-
мирования и заказного "монографирования" до влиятельной им-
перии газетно-журнального дела; от кинопромышленности с ее
производственными и прокатными мощностями до телевидения и
бурно растущего феномена видео -- гибрида кино и телевидения.
Другой причиной можно назвать изменение самой структуры
читателя, воспитанного на этой массовой культуре. Наивно пола-
гать, что сегодняшний читатель ничем не отличается от читателя
начала века -- он изменился и качественно и количественно; в
своей массе он стал носителем устоявшихся вкусов и пристрастий
к стереотипам массовой культуры.
Третья причина -- изменение вкусов самой творческой ин-
теллигенции и, как следствие, изменение ее эстетической ориента-
ции. В XX в. с особой остротой возник вопрос о пропасти меж-
ду высокой и низкой культурой.
В произведениях постмодернистов бросается в глаза сущест-
венная переориентация эстетических установок, явное стремление
стереть грань между высокой и низкой литературой, однако, надо
сразу сказать, эти попытки весьма непоследовательны и противо-
речивы, поскольку они адресованы все-таки искушенному читате-
лю и носят явно вызывающе эпатажный и пародийный характер.
Ощущение угрозы коммуникативного провала породило агрессив-
ность речевого поведения авторской маски, всеми имеющимися в
ее наличии языковыми средствами она стремится вовлечь читате-
ля в активный диалог с собой, вызвать его на спор, спровоциро-
вать непредвиденную им реак-
цию.



Новьй дидактизм
Пожалуй, никогда в искус-
стве со времен эпохи Просвеще-
ния так сильно не ощущался в
литературе элемент дидактической направленности, целеустрем-
ленно ориентированный на перевоспитание читательских вкусов,
на перестройку стереотипов его восприятия. Здесь речь, конечно,
не идет о нравственном воспитании читателя в духе гуманистиче-
ских идеалов просветителей, придававших нравственному совер-
шенству человека социально-политический смысл.
Общественный и нравственный горизонт большинства писа-
телей-постмодернистов, как правило, совсем другого качествен-
167
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
ного и временного ряда и рода и имеет дело с якобы извращен-
ными человеческими ценностями (что в частности и определяет
одну из главных проблем этического импульса этих писателей),
деформированными, по их представлению, современным уровнем
состояния культуры и цивилизации постбуржуазного общества.
Эстетическое мироощущение в значительной степени ограни-
чено, если можно так сказать, внутрилитературной полемикой
против реализма, модернизма и массовой культуры, тривиальной,
развлекательной литературы, -- иными словами, не выходит за
пределы специфических форм эстетического сознания. Разумеет-
ся, тут приходится делать неизбежную оговорку, поскольку необ-
ходимо различать литературное течение постмодернизма, миро-
воззренчески ориентированное на воспроизведение жизни как
хаоса, лишенного цели и смысла, безразличного и чуждого чело-
веку, и постмодернистскую манеру письма. Последняя, хотя и
широко распространена, но требует для своей оценки в каждом
конкретном случае сугубо дифференцированного подхода, ибо
разные представители этой манеры по-разному определяют свою
жизненную позицию и соответственно задачи искусства. Напри-
мер, Кортасар, Фаулз, Воннегут при всей близости своего письма
стилистике постмодернизма в своих произведениях явно выходят
за пределы его мировоззренче-
ской эпистемы.



"Короткое замыкание"
Английский литературовед
Д. Лодж употребил в отношении
"постмодернизма" термин "ко-
роткое замыкание" (222, с. 135), и действительно, многие произ-
ведения этого рода "законтачены" на современности, на полити-
ческой и рекламной актуальности бытия.
Разумеется, это обманчивая близость, поскольку она служит
средством дискредитации привлекаемого реально-жизненного ма-
териала и тесно связана с проблемой псевдореализма, присущего
постмодернистской манере письма, отмеченной специфической для
модернизма тенденцией к натурализму. Ее постмодернистское
своеобразие заключается в том, что здесь она выступает как
псевдофактографичность или псевдодокументализм, когда неин-
терпретированные куски реальности посредством коллажной тех-
ники вводятся в ткань художественного повествования как бы в
сыром, неопосредствованном виде.
Естественно, что в общей структуре произведения они все
равно получают интерпретацию и, как правило, в весьма одно-
значной идеологически-эстетической перспективе. Псевдодоку-
168
ГЛАВА III
ментализм в конечном счете является одним из средств общего
принципа не столько "нонселекции" (или "квазинонселекции"),
как это представляется Фоккеме, сколько контрастности, после-
довательно проводимого во всей формальной и содержательной
структуре типового постмодернистского романа. На содержатель-
ном уровне он выступает как непреодолимая противоречивость
художественно воспроизводимого образа бытия -- абсурдного в
своем извращении причинно-следственной связи и гротескного в
своем восприятии авторской маски, за которой прячется писатель.
На формальном уровне принцип контрастности реализуется как
шоковая терапия, направленная на разрушение привычных норм
читательского восприятия, сформированного культурной традици-
ей. Иными словами, читатель постмодернистского романа все
время подвергается своеобразной
эмоциональной атаке.



Массовая литература как питательная среда постмодерна
Если говорить об эпатажной
технике постмодернистского ро-
мана, то ее необычность, учиты-
вая срок существования литера-
туры подобного рода, вещь более
чем относительная. Привыкание и автоматизм восприятия насту-
пает очень быстро. И с этим связан еще один парадокс постмо-
дернистского романа -- его фатальная обреченность на повышен-
ный интерес к жанрам массовой литературы. Как любой парази-
тирующий организм, он не может существовать вне сферы своего
обитания. Внутренняя хаотичность содержания и внешняя неорга-
низованность формы постмодернизма вынуждает его привержен-
цев прибегать к помощи тех видов литературы, жанровое обеспе-
чение которых, как правило, избыточно, т. е. к массовой литера-
туре. В конце концов, ее заданная оформленность и сюжетная
предсказуемость легче поддается пародированию (как и всякая
литература эпигонского характера она построена по принципу
схематизации некогда сделанных открытий большой литературы и
доводки их до уровня формального приема), нежели всякий раз
поражающая неожиданность, казалось бы, давно известных и
многократно перечитанных и переистолкованных произведений
литературы классической.
Появившаяся в условиях кризиса модернизма, постмодерни-
стская манера письма характеризуется прежде всего неустойчи-
вым и специфическим для каждого художника сочетанием в его
творчестве реалистических и модернистических тенденций. Каче-
ственно новым явлением в творческой манере современных за-
169
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
падных писателей (ив этом отношении это одна из характерных
черт именно постмодернизма) стало все возрастающее влияние
шаблонов массовой литературы, причем в масштабах, совершенно
не мыслимых для серьезной литературы прежних времен. В со-
держательном плане противоборство этих тенденций и составляет
внутреннюю суть постмодернизма.
Коммуникативный анализ постмодернизма позволяет вы-
явить важный структурообразующий принцип его повествователь-
ной манеры -- маску автора, функциональная роль которой в
обеспечении литературной коммуникативной ситуации ускользнула
от внимания западных теоретиков, за исключением К. Мамгрена.
Именно она, в условиях постоянной угрозы коммуникативного
провала, вызванной фрагментарностью дискурса и нарочитой хао-
тичностью композиции постмодернистского романа, оказалась
практически главным средством поддержания и сохранения про-
цесса коммуникации и стала смысловым центром постмодернист-
ского дискурса. Этот же подход дает возможность и осмыслить
сам факт появления литературного течения постмодернизма как
непосредственный результат воздействия массовой коммуникации
на общую социокультурную ситуацию, как реакцию на все воз-
растающую роль массовой литературы, формирующей стереотипы
массового сознания.
ЭРА НЕОБАРОККО: ПОСТМОДЕРНИЗМ восьмидесятых и девяностых годов.

Своего пика постмодернистское мироощущение достигло на
Западе в 80-е годы, причем это (судя по всему, оно и сейчас
таково) было очень двойственным чувством: с одной стороны,
ощущалась исчерпанность постмодернистских представлений, с
другой -- ничего нового им на смену не пришло, более того, соз-
давалось впечатление, что постмодернизм втягивал в поле своего
воздействия все новые и новые
сферы культурного сознания.



Литературоведение -- экспортер идей
Минувшее десятилетие было
отмечено существенными измене-
ниями культурного климата, пе-
реориентацией интересов научных
исследований и качественной трансформацией самих исследова-
ний. В 80-е годы продолжалась методологическая агрессия лите-
ратуроведения в другие сферы знания. Как отмечает Дж. Каллер,
"В 60-е и 70-е годы литературоведение, казалось, было занято
импортированием теоретических моделей, вопросов и перспектив
из таких областей, как лингвистика, антропология, философия,
история идей и психоанализ. Но в 80-х годах ситуация, кажется.
изменилась: литературоведение стало экспортером теоретического
дискурса, в то время как другие дисциплины -- право, антропо-
логия, история искусства, даже психоанализ -- приняли к сведе-
нию достижения в том, что литературные критики называют
"теорией", и обратились к ней для стимулирования своих собст-
венных изысканий" (88, с. XII).
171
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
Однако главным и скорее негативным итогом ушедшего де-
сятилетия было переосмысление научно-познавательных возмож-
ностей постмодернистской парадигмы как способной лишь на
нигилистическую критику и не дававшей никаких позитивных
ответов. Испанская исследовательница Кармен Видаль пишет в
своей статье 1993 г., что "в 80-е смысл был утрачен, и мы игра-
ли с означающими. Объекты, включая человека, существовали
только как знаки. Стремление к бесконечности. Бессмысленная
свобода. Эстетика исчезновения. Социальное дезертирство. Деи-
деологизация. Общественная сфера стала пустыней, где транспо-
литический характер, бесчеловечность нашего асоциального и по-
верхностного мира превратились в экстатическую критику культу-
ры" (284, с. 176). Чем была вызвана эта негативная оценка?
Долгие годы подготавливаемая развитием искусства модер-
низма и постмодернизма переориентация эстетических вкусов.
переоценка самих эстетических ценностей привели к изменению
общего представления о культуре, о ее составляющих, о ее роли и
функции, о ее предназначении. Культура перестала быть тем, чем
она была раньше: сферой должного и идеального, областью не-
зыблемого господства нетленных канонов красоты, изящества и
совершенства. Изучение культуры приобрело, если можно так
сказать, археологический привкус: появился пристальный интерес
к материальной, предметной культуре. Разумеется, ничего прин-
ципиально нового здесь нет: всегда существовали прикладные
дисциплины с конкретным предметом исследования (костюмы,
мода, обычаи и манеры, интерьер и т. д.). Теперь же особое
внимание стали привлекать стилистика частной и деловой пере-
писки, терминология научных, общественно -политических и фило-
софских представлений конкретного исторического периода, по
которым ученые, как археологи по останкам материальной куль-
туры исследуемой эпохи, воссоздают ее духовный облик. В центр
внимания культурологов стали попадать явления, казалось бы,
совсем не совместимые с исконным предназначением данной сфе-
ры знания: не только гуманитарные науки в целом (философия,
история и т. д.), но и столь -- в прошлом -- далекие от литера-
турной критики феномены, как семиотическая проблема мусора
(как знаковая система девальвированных культурных ценностей)
или туризма, -- все то, что наряду с чисто критическими пробле-
мами литературы изучает в своей книге "Фреймовая организация
знака" (1988) (88) известный теоретик постструктурализма и
постмодернизма Джонатан Каллер.
172
ГЛАВА III
Почему именно туризм? Потому что туризм, утверждает
Каллер, "выявляет то, что может оказаться главнейшей чертой
современной капиталистической культуры: культурный консенсус,
создающий скорее враждебность, нежели общность среди инди-
видуумов"; потому что "производство туристических знаков осно-
вано на семиотических механизмах, действие которых может по-
казаться локальным и случайным, но общая структура, как и ко-
нечный результат этих обозначающих механизмов, представляет
собой современный консенсус широкого масштаба, систематизиро-
ванное, ценностное познание
мира" (там же, с. 158, 166).



Изучение "культурных практик"
Таким образом, преимуще-
ственным предметом изучения
этой относительно новой (почему
относительно -- об этом ниже)
тенденции гуманитарных наук, получившей терминологическое
определение "культурных исследований", стал анализ воздействия
на мышление и поведение людей "культурных практик", их сис-
тем обозначения и общественно-духовных институтов, обеспечи-
вающих функционирование этих практик в обществе.
Хотя радикальный перелом в исследовательском сознании
произошел, как отмечают многие теоретики критики и культуро-
логи, в 80-х годах, однако теоретическое обоснование подобному
подходу к изучаемому материалу было дано гораздо раньше --
еще в 60-х годах, когда французский философ Жак Деррида
впервые сформулировал свою концепцию деконструкции, тем са-
мым заложив основы постструктурализма. Но многое из методи-
ки того, что сегодня называют деконструкцией, было, если не
впервые, то в историческом плане гораздо раньше, концептуально
отрефлексировано в трудах основателей "Школы анналов" --
Люсьена Февра и Марка Блока и продолжено в трудах Фернана
Броделя, Жака Ле Гоффа и других. А. Гуревич, с точки зрения
историка, следующим образом характеризует задачу исследования
"анналистов", -- ту же самую задачу, которую на другом уров-
не, с другими акцентами, другими методиками и аналитическими
приемами и в другое время, решал и постструктуралист Мишель
Фуко: "Историк должен стремиться к тому, чтобы обнаружить
те мыслительные процедуры, способы мировосприятия, привычки
сознания, которые были присущи людям данной эпохи и о кото-
рых сами эти люди могли и не отдавать себе ясного отчета, при-
меняя их как бы автоматически, не рассуждая о них, а потому и
не подвергая их критике. При таком подходе удалось бы про-
173
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
биться к более глубокому пласту сознания, теснейшим образом
связанному с социальным поведением людей, подслушать то, о
чем эти люди самое большее могли только проговориться незави-
симо от своей воли" (16, с. 48).
Гуревич называет подобный подход непривычным для исто-
рической науки, хотя непривычность его скорее относится к рус-
скому научному сознанию, нежели к западному, где традиции
духовно-исторического подхода или работы культурологов типа
Хейзинги имеют достаточно давние и прочные корни. Не говоря
уже о том, что более чем тридцатилетняя практика поструктура-
листских исследований развивалась именно в этом направлении.
Гуревича как историка интересуют прежде всего новые возмож-
ности изучения прошлого: "Этот подход... коренным образом
изменяет исследование сознания и поведения людей: от поверхно-
сти явлений он ведет историка в неизведанные глубины. История
высказываний великих людей потеснена историей потаенных мыс-
лительных структур, которые присущи всем членам данного об-
щества... Исследуя эти социально-психологические механизмы,
историк из области идеологии переходит в иную область, где
мысли тесно связаны с эмоциями, а учения, верования, идеи ко-
ренятся в более расплывчатых и неформулированных комплексах
коллективных представлений. Историк вступает здесь в сферу
"коллективного неосознанного" (я предпочитаю этот термин по-
нятию "коллективного бессознательного", поскольку оно отягоще-
но идеологическими и мистиче-
скими обертонами)" (там же).



"Культурное бессознательное"
За исключением акцента на
исторической перспективе и
весьма знаменательного для тра-
диционного академического соз-
нания нежелания затрагивать подозрительную сферу бессозна-
тельного, описываемый Гуревичем "новый подход" является ос-
новой той методологической процедуры, которая получила назва-
ние деконструкции. Собственно выявлением бессознательных ме-
ханизмов, обуславливающих мысли и поведение людей, неважно,
в прошлом ли (хотя и в прошлом тоже -- вспомним труды
М. Фуко и П. де Мана, посвященные историческому культурно-
му бессознательному), или в нынешнем сегодня, теми поисками
"детерминации невысказанного" (19, с. 159), по определению
Ж. Дерриды, и занята многочисленная рать зарубежных и отече-
ственных деконструктивистов, подчеркивающих, в отличие от
174
ГЛАВА III
Гуревича, бессознательный и алогический характер искомого кол-
лективного "культурного бессознательного".
В самом общем плане Гуревич называет этот подход
"изучением ментальности", что, по его мнению, "дает возмож-
ность ближе подойти к пониманию социального поведения людей
-- поведения индивида в группе, группового поведения, ибо это
поведение формируется под мощным воздействием ментальных
структура (16, с. 48), и делает из этого вывод, имеющий самое
непосредственное отношение к тем задачам, которые ставят перед
собой современные западные культурологи: "По моему глубокому
убеждению, исследование ментальностей может дать возможность
перебросить мостик над пропастью, создавшейся в результате
размежевания социальной истории и истории духовной жизни"
(там же, с. 48-49).
Это возвращает нас к исходному пункту аргументации: есть
одна сфера, где проблематика исторической ментальности или,
как раньше говорили, духа времени, всегда проявляется наиболее
наглядно, -- это область художественной литературы и других
видов искусства. И в этом отношении "анналисты" явились пря-
мыми предшественниками постструктуралистов и деконструктиви-
стов, стремящихся выявить структуры, закономерности или сте-
реотипы исторической ментальности, или, вернее, природно ей
присущую противоречивость. Очевидно, стоит привести определе-
ние деконструкции М. Рыклина, одного из наиболее ярких пред-
ставителей московских деконструктивистов: "Деконструкцию
можно понимать как попытку объяснить гетерогенное множество
нелогических противоречий и иного рода дискурсивных возмож-
ностей, которые продолжают довлеть над философской аргумен-
тацией даже при устранении логических противоречий" (19,
с. 163). Недаром своей славой историка один из основателей
"Школы анналов" Люсьен Февр обязан работам по исследова-
нию "литературного сознания" корифеев французской литературы
XVI в. Деперье, Маргариты Наваррской и Рабле (133, 134,
135).



Литературность как придание миру смысла
В атмосфере подобного
смешения истории и литературы,
которая особенно приобрела по-
пулярность в 80-х годах, стала
общим местом ссылка на книгу
американского историка Хейдена
Уайта "Тропики дискурса" (289), где он пытается убедить чита-
теля, и весьма успешно, преодолеть "наше нежелание рассматри-
175
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
вать исторические повествования (Уайт так их и называет --
"нарративы". -- И. И.) как то, чем они самым очевидным обра-
зом и являются, -- словесным вымыслом, содержание которого
столь же придумано, сколь и найдено, и формы которого имеют
гораздо больше общего с литературой, чем с наукой" (там же,
с. 82). История, т. е. историческое исследование, по Уайту, до-
бивается своего объяснительного эффекта лишь благодаря опера-
ции "осюжетивания", "воплощения в сюжет" (emplotment):
"Под воплощением в сюжет я просто имею в виду закодирование
фактов, содержащихся в хронике, как компонентов специфических
видов сюжетной структуры, закодирование, осуществленное таким
же способом, как это происходит, по мнению Фрая, с литератур-
ными произведениями в целом" (там же, с. 83). С точки зрения
Уайта, само понимание исторических повествований-нарративов
зависит от их существования в виде той литературной модели, в
которую они были воплощены; он называет в качестве таких ли-
тературных моделей "романс, трагедию, комедию, сатиру, эпос" и
т. д. (там же, с. 86).
Под влиянием подобного подхода оформилась целая область
исследований -- нарратология -- наука по изучению повествова-
ния-нарратива как фундаментальной системы понимаемости лю-
бого текста, стремящаяся доказать, что даже любой нелитератур-
ный дискурс функционирует согласно принципам и процессам,
наиболее наглядно проявляющимся в художественной литературе.
В результате именно литература служит для всех текстов моде-
лью, обеспечивающей их понимание читателем. Отсюда и тот
переворот в иерархических взаимоотношениях между литератур-
ным и нелитературным: оказывается, что только литературный
дискурс или литературность любого дискурса и делает возмож-
ным наделение смыслом мира и нашего его восприятия.
Разумеется, не все западные ученые единогласно разделяют
эту постмодернистскую мифологему современного научного мыш-
ления, но она является господствующей мыслительной ориентаци-
ей, той сильной идеей, с которой приходится считаться даже тем,
кто с ней не согласен.
В результате такого взгляда на роль и функцию литературы,
ее моделей понимания и осознания мира литературоведение неиз-
бежно должно было превратиться в науку наук, а литературоведы
стали культурологами, пытающимися выявить закономерности
восприятия человеческим сознанием специфики духа современно-
сти. Подобное олитературивание мира знания имело своим след-
ствием несомненную иррационализацию результатов исследова-
176
ГЛАВА III
тельского анализа. Если мир поддается только литератур-
но-художественному, поэтическому осмыслению, -- осмыслению,
поневоле способному существовать лишь в языковых формах ху-
дожественной образности, то иной картины мира, кроме как ме-
тафорически запечатленной, оно
и не способно было дать.



"Общество спектакля"
Фактически вся наука 80-х
годов постмодернистской ориен-
тации испытала на себе последст-
вия утраты рациональности, строгости логической аргументации.
К тому же отказ от понятия исторического прогресса, как и от
самой идеи линейного развития истории, на смену которой при-
шла концепция Фуко о скачкообразном чередовании эпистем,
привели к утрате и исторической перспективы исследований, по
крайней мере в теории, потому что на практике она оставалась
испытанным аналитическим приемом. "Несмотря на отсутствие
исторической перспективы, социологи, философы и экономисты.
-- отмечает Кармен Видаль, -- быстро осознали особый харак-
тер феномена 80-х годов. Бодрийар, Дебор, Калабрезе, Тоффлер,
Липовецкий, Делез, Лиотар, Хабермас и многие другие называли
его эрой крайностей, необарокко, призрачной кажимости,
постмодернизма и тому подобное" (284, с. 171). Признавая
справедливость всех этих определений, Видаль считает, что наи-
более удачную характеристику обществу 80-х дал Ги Дебор в
книге, вышедшей еще в 1967 г., назвав современное общество
"обществом спектакля", где истина, подлинность и реальность
больше не существуют, а вместо них господствуют шоу-политика
и шоу-правосудие.



"Шоу-власть" -- концентрированная и диффузная
В 1967 г. Дебор различал
две формы "шоу-власти": кон-
центрированную и диффузную.
"Обе они, -- писал он в
"Комментариях к "Обществу
спектакля", работе, вышедшей в
конце 80-х годов, -- витают над реальным обществом и как его
цель, и как его ложь. Первая форма, благоприятствуя идеологии.
концентрирующейся вокруг диктаторской личности, выполняет
задачи тоталитарной контрреволюции, как фашистского, так и
сталинского типа. Вторая, побуждая лица наемного труда пользо-
ваться своей свободой выбора для потребления широкого массива
предлагаемых услуг, представляет собой американизацию мира,
177
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
процесс, который в некоторых отношениях путал, но также и ус-
пешно соблазнял те страны, где было возможным поддерживать
традиционные формы буржуаз-
ной демократии" (91, с. 8).



Шоу отменяет историю
В 80-е годы возникла тре-
тья форма, являющаяся комбина-
цией первых двух и названная
Дебором "интегрированным спектаклем". Россию и Германию
Дебор считал показательными примерами первого типа, США --
второго, а Францию и Италию -- третьего. "Общество спектак-
ля", столь характерное для идеологического климата 80-х годов,
существует в условиях барочного калейдоскопа явлений жизни,
превратившихся в сознании людей в чистую символику без како-
го-либо признака на содержательный акцент, в шоу-мир везде-
сущей рекламы товаров потребления и театральной рекламности
политики. Это приводит к тому, что для подростков 80-х годов
имя Рембо звучит как Рэмбо, а Маркс как название шоколад-
ного батона. Дебор отмечает, что заветным желанием
шоу-культуры является устранение исторического сознания: "С
блестящим мастерством спектакль организует неведение того, что
должно случиться, и тут же после этого забвение того, что было
тем не менее понято" (там же, с. 14). Как только спектакль пе-
рестает о чем-то говорить, то "этого как бы и не существует"
(там же, с. 20).
Как пишет Кармен Видаль. перенося культурологические
идеи Дебора на политическую атмосферу минувшего десятилетия,
"контраст между ревущими 20-ми годами и Черным понедельни-
ком Уолл-стрита 1929 г. показал миру в начале века, что эконо-
мика и политика стали просто спектаклем. В 80-х годах нам на-
помнили об этом безумной атмосферой фильмов вроде
"Уолл-стрит" или игрой око за око (или скорее, танк за танк),
типичной для холодной войны, сменившейся в начале 90-х свя-
щенной войной в Персидском заливе. Столь сурово осуждаемая
Берлинская стена, принесшая столько смертей, также оказалась
одной видимостью, когда как по волшебству она внезапно рухну-
ла и ее обломки превратились в предмет торговли! 80-е годы
стали свидетелями краха тоталитарного режима в Восточной Ев-
ропе и триумфа того, что Тоффлер назвал "третьей волной". Не
только Америка, но и весь мир в конце концов превратился в
один огромный Диснейленд" (284, с. 172).
178
ГЛАВА III



Необарокко и его признаки
Это ощущение театральной
призрачности, неаутентичности
жизни, особенно проявившееся в
80-х годах, Кармен Видаль свя-
зывает с необарочным мироощу-
щением. Одним из первых определение "необарокко" для харак-
теристики современного общества выдвинул испанский философ
Хавьер Роберт де Вентос (282, 283). По мнению философа, это
общество отличается отсутствием авторитетного теоретического
обоснования, хотя в то же время оно недвусмысленно противо-
поставляет себя "научному и идеологическому тоталитаризму";
оно скорее склонно не к целостному, а дробному и фрагментиро-
ванному восприятию, к пантеизму и динамике, к многополярности
и фрагментации -- все эти признаки являются типичными
"морфологическими парами", которые в свое время выделил в
качестве типологических характеристик барокко Э. Д'Орс.
Барочными по своей сути являются, как подчеркивает Кар-
мен Видаль, те определения, которые дали 80-м годам
Ж. Бодрийар ("система симулякров", т. е. кажимостей, не обла-
дающих никакими референтами, фантомных миров самореферен-
циальных знаков). Г. Дебор ("Общество спектакля") или
Ж. Баландье ("театрократия"). Омар Калабрезе назвал этот
период "эрой необарокко". Жиль Липовецкий -- "империей
эфемерного" и "эрой вакуума".



"Складка" -- принцип восьмидесятых
В своих рассуждениях о ба-
рочном характере минувшего де-
сятилетия Кармен Видаль при-
бегает к метафизическому поня-
тию "складки" (изгибу, искрив-
лению пространства) как символическому обозначению матери-
ального и духовного пространства. В данном случае она отталки-
валась от философских спекуляций Жиля Делеза в его книге
"Складка: Лейбниц и барокко" (1988) (99). В свое время идею
"складки" пытался обосновать М. Мерло-Понти в
"Феноменологии восприятия" (238), с помощью этого же поня-
тия Хайдеггер описывал Дазайн в "Фундаментальных проблемах
феноменологии" (179а), Деррида ссылался на метафизическую
"складку" в эссе о Малларме (115).
В самом общем виде смысл этих рассуждений заключается в
том что материя движется сама по себе не по кривой, а следует
по касательной, образуя бесконечную пористую и изобилующую
пустотами текстуру без какого-либо пробела, где всегда "каверна
179
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
внутри каверны, мир, устроенный подобно пчелиному улью, с
нерегулярными проходами, в которых процесс свертыва-
ния-развертывания уже больше не означает просто сжа-
тия-расжатия, сокращения-расширения, а скорее деграда-
цию-развитие" (284, с. 184-185). "Складка, -- утверждает
Кармен Видаль, -- всегда находится "между" двумя другими
складками, в том месте, где касательная встречается с кривой...
она не соотносится ни с какой координатой (здесь нет ни верха,
ни низа, ни справа, ни слева), но всегда "между", всегда "и то,
и другое" (там же, с. 185).
Исследовательница считает "складку" символом 80-х годов,
объяснительным принципом всеобщей культурной и политической
дезорганизации мира, где царит "пустота, в которой ничего не
решается, где одни лишь ризомы, парадоксы, разрушающие здра-
вый смысл при определении четких границ личности. Правда на-
шего положения заключается в том, что ни один проект не обла-
дает абсолютным характером. Существуют лишь одни фрагменты,
хаос, отсутствие гармонии, нелепость, симуляция, триумф видимо-
стей и легкомыслия" (там же, с. 185).
При таком видении мира, когда предметом исследования
становятся одни лишь "нестабильности" и само существование
целостной личности ставится под вопрос, у многих теоретиков
постмодернизма человек превращается в "негативное пространст-
во" как у Розалинды Краусс (198) или "случайный механизм"
как у Мишеля Серреса (264).
80-е годы были отмечены сложными противоречивыми про-
цессами переосмысления возможностей и границ человеческой
индивидуальности. В теоретическом плане наиболее влиятельные
сторонники постмодернистской философской парадигмы реши-
тельно утверждали постулат о смерти субъекта (разработанный
еще раньше такими влиятельными мыслителями, как М. Фуко,
Р. Барт, и многими другими), включая и приводящие к тем же
выводам теорию интертекстуальности Ю. Кристевой, и общий
настрой философской деконструкции Ж. Дерриды с его высказы-
ваниями, что философия как таковая стала проблематичной, пре-
вратившись в "вопрос о возможности вопроса", о "смерти субъ-
екта", о превращении абсолютного знания в закрытую самодоста-
точную структуру, не способную критически осмыслить свою ог-
раниченность и относительность.
С другой стороны, со второй половины 80-х годов все более
отчетливо стали ощущаться негативные последствия подобного
антропологического пессимизма и начали появляться работы
180
ГЛАВА III
(включая того же Фуко), где делались попытки теоретически
обосновать необходимость сопротивления личности стереотипам
массового сознания, навязываемым индивиду масс-культурой,
противостоять которым у раздробленного, фрагментированного
языкового сознания постмодернистского человека -- с теоретиче-
ской, разумеется, точки зрения -- оказывалось слишком мало
шансов. Но поскольку все эти попытки предпринимались в рам-
ках постмодернистской научной парадигмы, то они не дали удов-
летворительных результатов, по крайней мере ни одной, пользу-
ясь современной терминологией, сильной теории в этой области не
было создано. Пожалуй, лишь одна концепция -- "номадологии"
Жиля Делеза и Феликса Гваттари (98) -- в какой-то степени
предлагала подходящее объяснение новым тенденциям в духовной
жизни Запада.
Суть этих новых тенденций заключается в возврате к сфере
частной жизни, к религиозно-духовной проблематике, к тем или
иным формам религиозности. Как об этом говорил в конце 80-х
годов Мишель Серрес, "двадцать лет назад, если я хотел заинте-
ресовать моих студентов, я говорил им о политике; если я хотел
заставить их смеяться, я говорил им о религии. Сегодня, если
хочу вь1звать у них интерес, я говорю им о религии, а если хочу
их посмешить, то говорю им о политике" (245, с. 48). Основны-
ми причинами перемены духовной ориентации Кармен Видаль
считает "идеологическое разоружение, западный вариант позднего
капитализма, упадок имиджа общественного человека, непомер-
ные нарциссизм и цинизм" (284, с. 187). Эта трансформация
духовного климата была обусловлена и ощущением приближения
конца тысячелетия и поначалу воспринималась западной интел-
лигенцией как феномен контркультуры, как реакция на
"растущий техническо-экономический рационализм, на фрагмен-
тацию человеческого бытия" (там же, с. 187).
Исследовательница подчеркивает, что это не было возвратом
к каноническим формам религии и традиционным догматам офи-
циального культа, а расцветом множества самых разнообразных
сект и обрядов, которые, по ее мнению, лишь с большой долей
условности можно было бы назвать истинно религиозными. Она,
вслед за Липовецким, относит сюда различные виды фундамен-
тализма, интерес к языческим ритуалам и обрядам, эзотеризм,
оккультизм, восточные диеты, экологическое движение, медита-
цию, магию, спиритизм, сатанологию и тому подобное, одним
словом -- все, что ранее считалось предрассудками.
181
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ



"Племенная культура"
На поверхностъ обществен-
ного сознания вышла маргиналь-
ность во всех ее видах, которая
лучше всего отвечает интересам
макрогрупп, то, что Гваттари и Делез назвали "племенами" с их
"племенной психологией". Таким образом, с уходом из западного
сознания былой престижности общественного человека возник
интерес к микрогруппам, малым племенам, связанным между
собой сетью социоэкономических и биокультурных отношений.
Это образование специфической племенной культуры, вернее,
культур, социологами и культурологами Запада связывается с
попытками обретения на новом уровне так называемой
"групповой солидарности".
Как подчеркивал Феликс Гваттари, "племя" в своей общест-
венной жизни имеет тенденцию к "трансверсальности" -- мета-
физической "поперечности" по отношению к общепринятому, --
к множественности ритуалов, к банальной жизни, к всеобщей
дуальности и двусмысленности, к игре видимостями, к карнаваль-
ности. Постулируемый Гваттари и Делезом "новый трайбализм",
век племен разрушает, взрывает традиционные разграничения и
границы между магией и наукой, что якобы и способствует появ-
лению "дионисийской социологии", способной исследовать эти
"племена" как сложный комплекс органических структур, сме-
нивших миф о линейном развитии истории (т. е. идею историче-
ского прогресса) "полифоническим витализмом".
Социолог Маффесоли также обратил внимание на порази-
тельный парадокс общественного сознания 80-х годов: постоян-
ное колебание между все увеличивающейся его массификацией и
развитием этико-эстетического сознания малых групп. Подобно
Лиотару, утверждавшему, что в эру постмодернизма господствует
недоверие к "метарассказам", т. е. к объяснительным системам,
служащим для "самооправдания буржуазного общества": религии,
истории, науке, искусству и т. п., Маффесоли, по собственному
признанию, предпочитает лишь "миниконцепции", поскольку в
настоящее время якобы невозможна никакая "сильная идеоло-
гия", единая для всего общества.



"Эстезис" по Маффесоли; расколдовывание мира и новое заколдовывание
В "коллективной чувствен-
ности" малых групп, или
"племен", социальность, по
Маффесоли, противостоит обще-
ству в его традиционном понима-
нии; это социальность множества
182
ГЛАВА III
маргинальных сообществ, порождающая дух эмоциональной со-
причастности и обладающая особой аурой, аурой эстетического
восприятия, где разум, рациональная рефлексия замещаются эмо-
циональной реакцией. Все это и создает, пишет Маффесоли,
"этику эстетики": "Возможно, один из самых обещающих ключей
ко всему тому, что объединяется понятием "постмодерн" -- это
просто способ выявления связи между этикой и эстетикой" (232,
с. 103). Этот "эстезис", понимаемый в данном случае как посто-
янный процесс эстетизации всех жизненных явлений в коллектив-
ном сознании племени, зависит, подчеркивает исследователь, от
союза микрокосмоса и макрокосмоса. Постмодернистское созна-
ние 80-х годов, заключает Маффесоли, отвергло традиционную
бинарную логику, логику господства, инструментализм, принцип
строгой организованности и иерархической упорядоченности соци-
альных структур (все, что является характеристиками типичной
социальной организации) и вместо этого предложило "развитие
органической солидарности в символическом измерении
(коммуникацию), "нонлогики" (в духе идей В. Парето), озабо-
ченность настоящим" (там же, с. 103). Именно эстетическая
форма существования постмодернистского сознания и приводит,
по Маффесоли, к возникновению групповой, а не индивидуальной
"этики, эмпатики и проксении" (право взаимного гостеприимст-
ва), что в принципе и должно обеспечивать существование
"органического компромисса" между людьми. В то же время эс-
тетизированное восприятие, эстетическое сознание приводят к
тому, что после долгого периода господства рационализма с его
"расколдовыванием мира", о чем в свое время писал Макс Ве-
бер, приходит, по утверждению Маффесоли, "заколдовывание
мира" в сознании людей конца XX в.
Во всех этих поисках "новой племенной идеологии" нельзя
не увидеть еще одной теоретической иллюзии, объясняемой впол-
не понятным стремлением выявить возможные, если не просто
сугубо гипотетические, силы сопротивления массовой культуре с
ее стереотипами массовой психологии. Тем более что масскульт
вполне отчетливо выступает не просто как феномен современного
состояния культуры в целом, а как одна из наиболее процветаю-
щих отраслей промышленного производства, как индустрия раз-
влечений, кровно заинтересованная в насаждении психологии по-
требления, в развитии у широких масс населения с помощью чет-
ко продуманной рекламной политики потребительских запросов на
рекламируемые культурные услуги. В условиях, когда институ-
циализация искусства андерграунда (музыкального, изобрази-
183
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
тельного, литературного, театрального и проч.) с его хэппенинга-
ми, инсталляциями, и, разумеется, прежде всего настойчивой рек-
ламой превратила его в доходный бизнес, когда авангард стал
рентабельным товаром, поиски любых признаков сопротивляемо-
сти, резистентности господствующей идеологии общества потреб-
ления стали актуальной задачей современного теоретического соз-
нания.
Насколько мифологема "нового трайбализма" с приписывае-
мой ему тенденцией к разрушению, размыву общественных, соци-
альных, духовно-идеологических и эстетических границ, реали-
зующей свою разрушительную силу вследствие плюралистичности
своих интересов, ориентации и вкусов, окажется убедительной в
характеристике грядущих перемен, ответ даст лишь время. В
принципе это -- "идеологическое бегство" от всевластья крупно-
масштабных общественных структур позднего или потребитель-
ского капитализма к "новой социальности малых групп", и оно
представляет собой один из вариантов духовного эскапизма --
путь, в свое время проделанный коммунами хиппи, и завершив-
шийся, как известно, ничем.
Как пишет об этом Кармен Видаль, "конец социальной ор-
ганизации и нынешнее чувство пресыщения политикой позволили
появиться "витальному инстинкту", который, побуждая нас за-
быть наш нарциссизм, породил "социальностную живучесть", или
способность к сопротивлению в массах, шанс, что подобное соци-
альное структурирование на множество малых взаимосвязанных
групп даст нам возможность избежать или, по крайней мере, ре-
лятивизировать воздействие очагов власти" (284, с. 191).
Здесь налицо весь комплекс постмодернистского мышления:
и концепция Фуко о дисперсном, рассеянном характере мистифи-
цированной власти, и попытка найти те формы сопротивления ей,
которые якобы могут обеспечить малые группы с их локальной
культурой, с присущим им духом маргинальности, что и порожда-
ет социально-культурную конфронтацию с официальной культу-
рой и стоящей за ней властью.
"ВЕСЬ МИР -- ТЕАТР"

В современной теоретической мысли Запада среди филосо-
фов, литературоведов, искусствоведов, театроведов и социологов
широко распространена мифологема о театральности сегодняшней
социальной и духовной жизни. Например, Г. А\мер в книге
"Прикладная грамматология" (1985) утверждает, что в наше
время буквально "все от политики до поэтики стало театраль-
ным" (281, с. 277). Еще раньше, в 1967 г., Ги Дебор назвал
современное общество "обществом спектакля". В 1973 г. Р. Барт
пришел к выводу, что "всякая сильная дискурсивная система есть
представление (в театральном смысле -- шоу), демонстрация
аргументов, приемов защиты и нападения, устойчивых формул:
своего рода мимодрама, которую субъект может наполнить своей
энергией истерического наслаж-
дения" (9, с. 538).



Абсолютизация теории театра
Со второй половины 80-х
годов среди западных теоретиков
авангардистского толка все более
стало распространяться мнение
(возможно, не без влияния идей М. Бахтина) о маскарадном,
карнавальном характере общественной жизни и способах ее вос-
приятия, когда политика, экономика в ее рекламном обличий,
коммерциализованное искусство -- все трансформировалось во
"всеобъемлющий шоу-бизнес". Следствием такого положения
вещей вновь оказалась актуальной шекспировская сентенция
"Весь мир -- театр", и создание новой теории театра стало рав-
носильным созданию новой теории общества.
185
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ



Наука о природе зрелища
Современные теоретики те-
атра вслед за своими коллега-
ми-литературоведами пытаются
построить новую теорию
"перформанса" как науки о при-
роде зрелища вообще. И в связи с этим втягивают в поле своего
рассмотрения огромный пласт ранее не привлекавшегося материа-
ла, куда входят аудиовизуальная индустрия и культура развлече-
ния, а также все общественные институты современной культуры
зрелища, включая не только организационный, но и потребитель-
ский аспекты. Причем последний, связанный с проблемой вос-
приятия, рассматривается как энергетическое поле, подверженное
противоположным влияниям: с одной стороны, культурным кон-
венциям и стереотипам сознания, с другой -- способностью кри-
тического сознания сохранять эстетическую дистанцию между
своим сознанием и культурным фактом. В частности, Иоханнес
Биррингер, театровед и драматург, в своем исследовании "Театр,
теория, постмодернизм" (1991) (69) пишет, что в современном
обществе "тело и его воспроизведение неотделимы от многооб-
разной экономики города: от циркуляции и обмена денег и жела-
ния, моды и технологии, власти и информации, от культурных
фантазий, стимулированных средствами массмедиа, которые ко-
леблются между отвращением, страхом и зачарованностью судь-
бой тела" (69, с. 208). Он рассматривает театр как социокуль-
турный институт, который позволяет показать, "как мы видим,
что мы, возможно, готовы увидеть или что мы воображаем, будто
должны или не должны видеть в соответствии с условностями и
границами наших картин реальности" (там же, с. 29).
Аналогичным образом У. Б. Уортен ("Современная драма и
риторика театра") (1992) рассматривает театр как привилегиро-
ванный институт культуры, где происходит художественное опо-
средование социальной жизни, где "риторика театра" выступает
как "пересечение текста и институтов, сделавших возможным
появление этого текста" (292, с. 2).
В теории искусства наблюдается заметное оживление поис-
ков новых путей осмысления его связи с реальностью, хотя сама
эта реальность понимается по-разному. Чаще всего она трактует-
ся как реальность культуры, социокультурных практик мышления
и исторически обусловленных механизмов понимания и интерпре-
тации. Почти обязательным составным элементом этой реально-
сти, или "реального", как предпочитают выражаться многие со-
временные исследователи, является либидальная основа всех чело-
186
ГЛАВА III
веческих чаяний, сводимых к абстрактному понятию "желания", в
чем проявляется типичное стремление авангардной теоретической
мысли укоренить механизм поведенческих структур в бессозна-
тельном: .либо в биологическом, либо. что более свойственно но-
вейшим тенденциям, стремящимся тем или иным способом социа-
лизировать это явление, в культурном бессознательном, как это
имеет место у М. Фуко, или в политическом бессознательном --
как у Ф. Джеймсона.



Ситуация в семиотике: перенос внимания от вербальных знаков к невербальным
Однако самым кардиналь-
ным моментом наметившейся
смены научной парадигмы, по-
следствия которой пока трудно
себе представить, является тен-
денция к пересмотру лингвисти-
ческой природы знака. Послед-
ние 40 лет фактически все гума-
нитарные науки развивались в условиях подавляющего господ-
ства лингвистических моделей теоретической рефлексии. Резуль-
татом этого лингвистического переворота явилось то, что все ста-
ло мыслиться как текст, дискурс, повествование: вся человеческая
культура -- как сумма текстов, или как культурный текст, т. е.
интертекст, сознание как текст, бессознательное как текст, "Я"
как текст, -- текст, который можно прочитать по соответствую-
щим правилам грамматики, специфичным, разумеется, для каж-
дого вида текста, но построенным по аналогии с грамматикой
естественного языка.
Последовательные семиотики. -- а не быть им в условиях
современных научных конвенций едва ли возможно, -- естест-
венно, никогда не упускали из виду специфику функционирования
невербальных знаков, но в основном отдавали предпочтение вер-
бальным, и сознательно или бессознательно приписывали невер-
бальным знакам свойства вербальных. Приблизительно со второй
половины 80-х -- начала 90-х годов фреймовая ситуация стала
меняться: внимание исследователей стали все больше привлекать
нелингвистические знаки социокультурного характера. Один из
исследователей этого плана Хорст Рутроф, автор книг "Пандора
и Оккам: О границах языка и литературы" (1992) и "Смысл:
Интерсемиотическая перспектива" (1994), пишет в связи с этим:
"Проблема заключается в знаковой монополии языка и низведе-
нии восприятия до некоего естественного чувственного процесса.
Вместо этого мы нуждается в подходе, более близком духу
Пирса. Любая схематизация реальности является знаковой. Дело
187
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
в том. что все знаки, как когнитивные, так и коммуникативные,
должны быть прочтены (подчеркнуто автором. -- И. И.) и что
всем этим процедурам чтения нужно научиться. Без внимания к
проблеме интерпретации мы не смогли бы извлечь никакого
смысла из высказывания, несмотря ни на какие привычные умо-
зрительные предпосылки.
Если это так, то задача состоит в том, чтобы показать, как
лингвистические и нелингвистические принципы означивания
взаимодействуют друг с другом вопреки наглядной, хотя и отно-
сительной, несопоставимости не только вербальных и невербаль-
ных знаков, но и также разных невербальных систем обозначе-
ния. Несомненно, без невербального обозначения мы бы вообще
не могли понимать смысл предложений. Это значит, что мы про-
сто не можем читать, если находимся в рамках одной и той же
знаковой системы. Лингвистическое нуждается для своей активи-
зации в помощи нелингвистических знаков" (257, с. 89).
С. Исаев, говоря о театральном постмодернизме, отмечает,
что в самом общем плане "для постмодернистских произведений
характерна метасемантика, достигаемая с помощью различных
коннотативных средств. Впрочем, все эти средства можно обо-
значить всего лишь одним словом -- игра... С приходом постмо-
дернизма наступает эпоха, когда в отношениях между искусством
и смыслом исчезает какая-либо однозначность: теперь это отно-
шение чисто игровое. Уравнивая в правах действительное и вы-
мышленное, игра приводит к ситуации неограниченного числа
значений произведения: ведь его смысл уже никак не связан с
предсуществовавшей реальностью... При этом, конечно, весь без
исключения театральный авангард делает ставку на свободу зри-
теля: без этого любое самое истинное и яркое сообщение оказа-
лось бы всего лишь тривиальностью. В многозначном смысловом
пространстве спектакля зритель получает право на риск, выбирая
свою версию из числа возможных интерпретаций, -- тогда и итог
зрелища он рассматривает уже как свою собственную находку,
как результат собственного свободного выбора. Расчет тут преж-
де всего на то, что для зрителя или адресата сообщения вступит в
действие его свобода -- выражение внутреннего существа чело-
века, его спонтанного творческого порыва" (32, с. 7-8).
Специфика постмодернистской теории театра, как в принци-
пе всякой авангардистской теории, заключается прежде всего в
попытках дать научное обоснование новейшим экспериментам в
данной области, -- иными словами: найти теоретическое объяс-
нение современной театральной практике.
188
ГЛАВА III
С. Мельроуз в своих теоретических изысканиях опирается на
режиссерскую практику Арианы Мнушкиной и Деборы Уорнер;
Исаев к числу "последовательных постмодернистов" относит ту
же Мнушкину и Патриса Шеро и заключает: "Но на то он и
авангард, чтобы по самой своей сути быть искусством эзотериче-
ским и элитарным. Его задача, как это прекрасно показал Эжен
Ионеско, -- проложить дорогу, по которой рано или поздно
должны пройти остальные. Дорога же эта интересна не только
ошибками и просчетами, неизбежными для первопроходцев, но и
тем, что только с нее открывается вид на интеллигибельное про-
странство будущего" (32, с. II).



Симулякр; "совращение" как свойство всякого дискурса
Логика рассуждений Мел-
роуз в книге "Семиотика драма-
тического текста" (1994) (237)
во многом порождена современ-
ными представлениями о функ-
ционировании современного мира
как мира "симулякров" -- фан-
томов сознания, кажимостей --
идея, наиболее авторитетно разработанная Жаном Бодрийаром.
А. Гараджа пишет о концепции Бодрийара: "Современный мир
состоит из моделей и симулякров, не обладающих никакими ре-
ферентами, не основанных ни в какой "реальности", кроме их
собственной, которая представляет собой мир самореферентных
знаков. Симуляция, выдавая отсутствие за присутствие, одновре-
менно смешивает всякое различие реального и воображаемого...
Признавая симуляцию бессмысленной, Бодрийар в то же время
утверждает, что в этой бессмыслице есть и "очарованная" форма:
"соблазн", или "совращение". Совращение проходит три истори-
ческие фазы: ритуальную (церемония), эстетическую (совращение
как стратегия соблазнителя) и политическую. Согласно Бодрий-
ару, совращение присуще всякому дискурсу и всему миру" (15,
с. 45).
Эти мысли о симулякрах и том эстетическом совращении
(соблазне), которые они вызывают, и легли в основу рассужде-
ний Мелроуз о роли современного театра: "Если то, к чему мы
сейчас привыкли, это разграничение между более эффективными
и менее эффективными симулякрами, то тогда роль театра уже не
в том, чтобы эффективно воспроизводить ("репрезентировать" по
терминологии Мелроуз -- И. И.) "реальность там вовне", но
скорее жизненно-убедительную "реальность здесь внутри", чей
статус реального и возникает как раз из вложенной в нее концен-
189
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
трированной и управляемой человеческой энергии. Эта энергия
порождается условиями самого живого перформанса, и она все
время как бы парит -- то, что недоступно для находящегося под
постоянным контролем редакторов и технического опосредован-
ного телевидения, -- на грани между своей силой, концентри-
рующей на себе пристальное внимание зрителей, и собственной
хрупкостью. Именно эта комбинация контролируемой энергии,
застигнутая в самый момент своего случайного появления, и дела-
ет театр столь опасно приятным для некоторых из нас. Он выяв-
ляет нечто вроде мгновенно возникающего ощущения веры даже
не столько в художественный вымысел, сколько в человеческое
мастерство и артистизм" (237,
с. 75).



Вера как модальность утверждения
Само понятие "веры" в
данном случае (его можно бы
также перевести и как
"верование", "уверование", "акт
доверия") Мелроуз заимствует у
Мишеля де Серто: "Под "верованием" я имею в виду не то, во
что мне верится (догма, программа и т. д.), но инвеституру (т. е.
вложение во что-то психической энергии. -- И. И.) субъектов в
утверждение акта высказывания с убеждением в его истинности
-- другими словами, скорее модальность утверждения, нежели
его содержание... Сегодня уже недостаточно манипулировать ве-
рованием, его передавать и совершенствовать; необходимо анали-
зировать его формообразование, если мы хотим создать
его искусственным путем" (92,
с. 148).



Проблема "идеологии" в российском и западном понимании
Одной из актуальных про-
блем постмодернистской теории
театра является проблема полити-
ческой ангажированности пред-
ставления, -- вопрос, звучащий
странно, если не дико, для слуха русского интеллигента, привык-
шего за долгие годы предшествующего режима всеми способами и
силами противостоять стремлению властных структур государст-
венного аппарата навязать произведению искусства, в данном
случае спектаклю, благоприятную для себя политическую тенден-
циозность. Для художественного менталитета русской интеллиген-
ции XX в. художественность начинается там, где кончается дей-
ствие официоза -- официальной идеологии, призванной легитими-
зировать -- оправдывать и тем самым поддерживать господство
190
ГЛАВА III
мыслительных структур, воспитывающих сознание общества в
угодном для себя духе.
Поэтому в сознании русской творческой интеллигенции, про-
тивостоящей духовному насилию, сложилась четкая оппозиция
"художественность/идеологичность", где первая призвана охва-
тить собой все царство эстетических и общечеловеческих ценно-
стей, отстаиваемых в борьбе со второй, которая их лишь только
искажает и обесценивает, сводя их к царству внеэстетического, а
в общей оценочной перспективе -- к сфере вненормального и
антигуманного.
С точки зрения западной теоретической мысли, в данном
случае имеет место типичное терминологическое заблуждение, так
как противостояние одной идеологии является проявлением другой
идеологии: сам факт отрицания одной системы ценностей
(политического, нравственного, эстетического и любого другого
характера) предполагает наличие иной системы ценностной ориен-
тации, отвергающей все ей внеположное, в чем, собственно, и
состоит суть понятия "идеология".
Для авангардистской эстетики Запада 70-80-х годов нико-
гда не была тайной ни своя собственная идеологичность, ни ее
левая ориентация. И здесь дело даже не в политических взглядах
художников и теоретиков авангардистского искусства, хотя та же
Анн Юберсфельд, автор самой влиятельной работы по теории
театра конца 70-х годов "Читать театр" (280), открыто заявляла
об определенной "марксичности", как она тогда понимала, духа
своей книги. Проблема заключалась, да и заключается теперь, в
четком осознании социальной и идеологической функции аван-
гардного искусства: бороться с засильем господствующей идео-
логии, против "дискурса власти", гипнотизирующего массовое
сознание общепринятыми стеореотипами мышления.
В результате соответствующим образом и определялась зада-
ча теоретика театра, или семиолога, как его называла Юберс-
фельд: анализ семиотических и текстуальных практик господ-
ствующего дискурса, общепринятого дискурса, который устанав-
ливает между текстом и репрезентацией целый невидимый экран
предрассудков, персонажей и страстей, тот код доминирующей
идеологии, для которой театр служит мощным инструментом.
"Вот почему эта небольшая книга обрела свое место в том ряду
публикуемых книг, которые пытаются ориентироваться на мар-
ксизм" (280, с. 9).
191
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ



"Постмодернистская магия" как средство деполитизации
Однако в конце 80-х --
начале 90-х годов наметились
признаки изменения духовного
климата, политической ориента-
ции и соответственно теоретиче-
ской парадигмы. В результате
более глубинного, чем раньше, действия идей Ж. Дерриды,
М. Фуко, а также теорий Ж. Делеза, Ж.-Ф. Лиотара и
Ж. Бодрийара пришло более сложное понимание функционирова-
ния знаковых систем, особое внимание стал привлекать сам факт
институализации любой заранее детерминированной позиции, в
том числе и "великого отказа" от "классической культурной тра-
диции", уже в течение века обвиняемой художниками авангарда в
буржуазности своего духа. Тем не менее то, что можно было бы
назвать большей трезвостью взгляда, не привело еще к четкой
теоретической перспективе, даже если ограничиться только сфе-
рой театроведческих исследований. Складывающаяся теория теат-
рального постмодернизма не успела еще обрести ясные очертания,
в частности, и по той причине, что, как и всякая теория постмо-
дернизма, страдает его исконным пороком: она скорее предназна-
чена для критики других теорий, нежели для утверждения посту-
латов своей собственной. Постмодернизм всегда сильнее в нега-
тиве своего критического пафоса, чем в позитиве отстаивания
своих ценностей. Другой особенностью теории театрального по-
стмодернизма, как уже отмечалось выше, является то, что, будучи
авангардистской по своей направленности, она опирается преиму-
щественно на практику экспериментального театра, что, естест-
венно, сужает сферу ее применимости.
Так, недвусмысленно заявляя о своей тенденции к
"деполитизации театра" и посвятив этой проблеме немало стра-
ниц, С. Мелроуз тем не менее осталась на уровне деклараций,
поскольку теоретически обосновать свой тезис с достаточной сте-
пенью убедительности ей так и не удалось, хотя она и считает,
что Ариана Мнушкина и руководимый ей "Театр дю солей" как
раз дают наглядный пример ухода от политического радикализма
60-х годов с помощью того, что может быть названо
"постмодернистской магией (подчеркнуто автором. -- И. И.),
абсолютно лишенной цинизма вопреки всем западням и ловуш-
кам, создаваемым собственностью, популярностью у среднего
класса и большими государственными субсидиями" (237, с. 40).
Ибо в конечном счете все свелось, как это довольно часто можно
наблюдать в ее исследовании, к констатации необходимости соз-
192
ГЛАВА 111
дать новую теорию театра: "Что нам, возможно, нужно сегодня
вместо анализа театра как противоядия социальному угнетению и
вытеснению (главная проблема существования авангардного экс-
периментального театра: "традиционный театр", "театр истеб-
лишмента" как любой общественный институт, предназначенный
для поддержания господствующей идеологии, стремится маргина-
лизовать и вытеснить экспериментальное и потенциально опасное
искусство на периферию общества и массового сознания. -- И.
И.), -- это сравнительный анализ различных трактовок события
в перформансе живого театра, непосредственный обмен и инте-
рактивное присутствие, взаимоотношение с кино и телевидением"
(там же, с. 71). Для Мелроуз телевидение является главным рас-
пространителем ("диссеминатором", по ее терминологии) конвен-
ций, стереотипов мышления (в том числе и художественных).
Телевидение не только их порождает, но и усиливает из взаимо-
действие на массовое сознание. "По сравнению с ним театр, --
считает исследовательница, -- предлагает такого рода опыт, спе-
цифика которого состоит в том, что он дополняет -- и беспокоит
_ некоторые из этих электронно опосредованных конвенций
"повседневной жизни" (там же, с. 72).
Телевидение, по утверждению Мелроуз, неспособно к само-
критике, поскольку отсутствует непосредственная реакция публи-
ки как в театральном представлении, поэтому у ТВ "отсутствует
даже малейший намек на возможность радикального вмешатель-
ства со стороны социального объекта" (там же).
Сразу выступает на первый план внутренняя противоречи-
вость исследовательницы, поскольку она отвергает лишь ради-
кальную, политизированную идеологию, проявившуюся в студен-
ческих волнениях 1968-1972 гг., но, разумеется, не думает отре-
каться от той критики западной культуры, которая так была ха-
рактерна для искусства модернизма. В результате возникает лю-
бопытное явление: постмодернизм в теории провозглашает равен-
ство всех художественных стилей, но на практике остается в пре-
делах модернистской парадигмы. Поэтому то "эстетическое миро-
любие постмодернизма", которое было отмечено С. Исаевым
("всякое отрицание или отторжение здесь рассматривается как
незаконная, ничем не подкрепленная претензия на монопольное
обладание истиной") (32, с. 8), с трудом поддается теоретиче-
скому осмыслению авангардистскими театроведами, более столе-
тия традиционно связывавшими себя с политическим противо-
стоянием духу буржуазности и всему капиталистическому общест-
ву в целом с его традиционно отвергаемыми нравственными и
193
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
эстетическими ценностями. В результате теоретикам театрального
постмодернизма приходится буквально разрываться между при-
знанием факта социальной природы театра -- и отсюда неизбеж-
ной обреченности воздействовать на общественное сознание, т. е.
в той или иной степени проводить определенную политику, и но-
вой тенденцией к теоретической деполитизации, обусловленной
восприятием мира как хаоса, который может существовать лишь
за счет одновременного в нем присутствия, казалось бы, друг
друга взаимоисключающих им-
пульсов воздействия.



"Вмешательство"
В теоретическом плане, на
достаточно высоком уровне абст-
ракция, представление о жизнен-
ном мире как о силовом поле, где действие разновекторных сил
взаимно уравновешивается и тем самым поддерживается хрупкое
равновесие, не выглядит гипотезой, лишенной здравого смысла,
но реализация ее на примере конкретного театрального спектакля
вызывает несомненные затруднения. Свидетельством тому может
послужить характеристика С. Мелроуз спектакля "Театр дю со-
лей" "Хоэфоры", поставленного А. Мнушкиной: "Вечером 4 мая
1991 г. на представлении "Орестея: Хоэфоры" исполнители во-
семь раз выходили "на аплодисменты", каждый раз с новой ва-
риацией перед аудиторией, не желавшей, несмотря на усталость
актеров, чтобы они вышли из образа. Для "политизированных" в
традиционном смысле то, что требовали и получили зрители, не-
сомненно имело привкус гуманизма, совершенно не способного
изменить установившиеся социальные порядки. Но если "Театр
дю солей", очевидно, уже больше коллективно не отстаивает и
сценически не воплощает политический принцип какой-либо пар-
тии, то это отнюдь не уменьшает воздействие его политики малых
дел; и, что типично для современного постмодернизма этого теат-
ра, он не ограничивается лишь соединением гетерогенного и цити-
рованием множества явно противоречащих друг другу источников.
То, что он делает, как раз и есть рассеивание, размывание --
термин "отказ" был бы ошибочен в данном случае -- любого
ясного (подчеркнуто автором. -- И. И.), однозначного и откро-
венно спланированного политического акта, в том смысле этого
термина, как он понимался в период от конца второй мировой
войны и до 1968-1973 гг. Это мучает тех в театре, кто
по-прежнему сочувствует идее политической борьбы, например, в
духе брехтовской или левацкой традиции 1968 г. ... Но это от-
нюдь не свидетельствует об уменьшении значения политического
194
ГЛАВА III
фактора. Это лишь показывает, как могут меняться мифы, изме-
няя при этом и судьбы определенных полярных друг другу ролей,
и некоторые представления о враге и о возможных способах вме-
шательства" (237, с. 41).
Как всегда, когда имеешь дело с теоретиками авангардного
толка, неизбежно приходится затрачивать много времени и энер-
гии на объяснение того, что имеется в виду под тем или иным
словом, например. -- под словом "вмешательство". Я отнюдь не
хочу сказать, что Мелроуз сознательно зашифровывает свои
мысли, но также далек и от того, чтобы приписать ей кристаль-
ную четкость логически выверенных доказательств. Каковы бы
ни были действительные изъяны аргументации Мелроуз, общая
невнятность многих ее положений кроется, скорее, в самой при-
роде ее исходных позиций, изначально внутренне противоречи-
вых.
Что в данном случае означает "вмешательство"? Созна-
тельная способность отдельного субъекта театрального представ-
ления, как и коллективного действия труппы, повлиять на созна-
ние публики, через нее на функционирование "фреймов", стерео-
типов коллективного, общественного мышления, и тем самым реа-
лизовать это вмешательство как попытку изменить соответствую-
щий социальный порядок. Но сама такая попытка с точки зрения
постмодернистских теорий представляется более чем сомнитель-
ной. Сама возможность абсолютно независимого субъективного
(единичного или принадлежащего социальному меньшинству --
отдельной группе единомышленников, например, авангардной
театральной труппе с ее "поперечной", "перпендикулярной" --
типичные термины постмодернистского койне -- постановочной
практикой, не укладывающейся в общее русло современной теат-
ральной традиции) представляется в терминах постмодернистской
научной парадигмы -- просто сомнительной.
Сначала теоретики структурализма, а затем и постмодерниз-
ма вот уже не менее 40 лет доказывают невозможность сущест-
вования целостной личности человека, который, по их понятиям,
способен выступать только во фрагментированном состоянии, а
любая попытка логически мыслить якобы неизбежно приводит его
лишь к подчинению стереотипам, клише мышления, выработан-
ным господствующей идеологией. Общеструктуралистская про-
блема децентрации субъекта обычно решалась как отрицание ав-
тономности его сознания и получила в свое время название теоре-
тического антигуманизма с его концепцией смерти субъекта. И
обвинение в "гуманизме", от которого пытается защититься Мел-
195
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
роуз, как раз и восходит к теории смерти субъекта.
Но очевидно, что всякие рассуждения о смерти субъекта
имеют свой теоретический предел, за которым они становятся
бессмысленными, ибо чрезмерный акцент на сверхдетерминиро-
ванности человека и его сознания фактически снимает и сам во-
прос о человеке. Из этого и проистекают поиски позднего по-
стмодернизма, стремящегося найти и теоретически обосновать
свободное идеологическое пространство, где бы субъект смог про-
явить свою автономность действия и сознания, сколько бы отно-
сительной она ни была.



Театр как "критика процесса означивания"
Бернар Дорт в
"Освобожденном представлении"
(125) ратует за театр, освобож-
денный от режиссерской тирании
недавнего прошлого, и приходит
к заключению: "Возможно, настало время возврата (имеется в
виду возврат к "актерскому театру". -- И. И.), но не для того,
чтобы отвергнуть важность значения режиссера и роли послед-
него в представлении, но чтобы обозначить в нем место других
компонентов... Актер, очевидно, в одно и то же время разрушает
и создает знаки. На сцене мы несомненно имеем дело с персона-
жем или риторической фигурой, но это воплощение или вымыш-
ленное создание никогда не является целостным феноменом. За
персонажем скрывается актер... В тот самый момент, когда тело
и голос актера растворяются в сценической фикции, они остаются,
чтобы напомнить нам: какая бы ни произошла метаморфоза, он
или она к ней не сводимы... Режиссер утрачивает суверенную
власть, но это не означает возврата к театру актеров или театру
текста... Сегодня в результате прогрессирующего высвобождения
различных компонентов представления оно стало открытым для
своей активизации зрителем. Таким образом, оно обновляет свои
связи с тем, что, вероятно, и является призванием театра: не
представлять текст или организовывать перформанс, а быть кри-
тикой в действии самого процесса означивания. Тем самым игра
актеров снова восстанавливается в своих правах" (там же,
с. 173-184). Все эти тирады о теоретическом восстановлении ак-
терской игры в своих правах оказываются непонятными вне по-
лемики со структуралистской доктриной, долгие годы господство-
вавшей в теории театра. Наиболее авторитетные и последние по
времени концепции в этом плане были созданы французскими
учеными Анн Юберсфельд и Патрисом Пави в конце 70-х го-
дов. Причем в работах Юберсфельд они создавались уже с оп-
196
ГЛАВА III
ределенным учетом тех изменений критической парадигмы, кото-
рые принесли с собой постструктуралистские веяния. Тем не ме-
нее главное наследие структурализма -- апелляция к глубинным
структурам как основе формирования и функционирования пове-
ствовательного действия, как причина его существования, -- по-
прежнему живет в современной теоретической мысли. В своей
книге "Читать театр" (280) Юберсфельд в качестве такой
структуры использует актантовую схему Греймаса.
Примечательно, что постструктуралистская теория театра с
большим трудом преодолевает те концептуальные запреты, что
были наложены на нее децентрацией субъекта, т. е. теорией
уничтожения целостной личности. В свое время структурализм
аннигилировал автора, исключив его из текста, затем, во время
перехода от структуралистской парадигмы к постструктуралист-
ской, окончательно был ликвидирован персонаж как в литературе,
так и на театре. Персонаж, по выражению А. Роб-Грийе, стал
устаревшим понятием. Актантовая модель Греймаса, казалось,
наглядно демонстрировала эту идею, общепринятую в структура-
листских и постструктуралистских кругах.
С переходом на постструктуралистскую парадигму понятие
структуры стало все больше подвергаться критике, но ни целост-
ность личности, ни тем более художественного образа теоретиче-
ски не получили своего концептуального оправдания и главным
врагом по-прежнему оставался психологизм. Брехтовская концеп-
ция отчуждения была одним из проявлений этой общей тенден-
ции: зритель никоим образом не должен был сопереживать, ото-
ждествлять себя с актером, а свои чувства -- с теми, которые
актер вызывал своей игрой; он должен был сохранить в себе лю-
бой ценой -- даже ценой эстетического наслаждения -- способ-
ность к критическому суждению. Сюда входила необходимость и
социального дистанцирования, и
правильной политической оценки.



Отказ от психологизма и поиск иных возбудителей
"Жупел психологизма" ори-
ентирует исследовательскую
мысль театрального постмодер-
низма на нервные поиски како-
го-нибудь иного возбудителя
эмоциональной напряженности, и неудивительно, что в условиях
современной концептуальной парадигмы они неизбежно приводят
к очередным откровениям в области бессознательного, "глубинно
психологического" обоснования той энергетической заряженности,
которая способна всколыхнуть зал. Если в России с ее традици-
197
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
онным упованием на сферу Чудесного предпочитают говорить об
эманации духа и прочих научно (по крайней мере на нынешнем
уровне развития техники) не регистрируемых явлений, то
"безбожные" западные европейцы вкупе с североамериканцами
более склонны к рационалистически аргументированному объяс-
нению иррационального.



Феминистский неофрейдизм в театральной критике
Мелроуз в данном случае
предпочитает говорить о сомати-
ке, соматической практике и,
основываясь на Лиотаре, пытает-
ся создать теорию "сомато-
графии". Однако главным источ-
ником ее вдохновения является феминистски интерпретированный
неофрейдизм, окрашенный в столь характерные для нашего вре-
мени глубоко личностные тональности: "Позвольте мне объяс-
нить, что я имею здесь в виду: дело в том, что именно на основе
осознания какой-то особой родственной близости с барбиканов-
ской версией (подразумевается постановка в "Барбикан пит"
(1988-1989) Деборой Уорнер "Электры" Софокла. -- И. И.) я
внезапно и с большим внутренним сопротивлением оказываюсь во
власти представления об Электре в исполнении Шоу, Электре в
состоянии, похожем на любовную страсть, Электре-истеричке
(подчеркнуто автором, трактующим этот термин в духе неофрей-
дистских понятий. -- И. И.). Мое неприятие было тройным.
Частично оно проистекает из самих условностей художественного
вымысла и моего желания (действующего вопреки моему знанию
о роковой судьбе героев трагедии) видеть Электру настолько
сильной, чтобы она смогла преодолеть бремя обязательств, нала-
гаемых на нее после смерти Агамемнона; частично это неприятие
коренится в моем глубоко противоречивом феминизме современ-
ной эпохи, который предпочитает не замечать, что сильная жен-
щина может быть скована цепями деформированных импульсов
энергии, какова бы ни была их справедливо осуждаемая причина;
а отчасти также и потому, что эксцесс (избыток причин) внезап-
но делает здесь произведение искусства как бы непрозрачным,
непонятным, и эти две ранее упомянутые реакции заставляют
меня задуматься, действительно ли этот эксцесс работает в пред-
лагаемых условиях данного спектакля.
Колеблющаяся игра семиозиса мгновенно разрушается, и в
самый разгар зрелища я начинаю переоценивать все то, что уже
произошло в ходе спектакля: соскальзывание, переключение вни-
мания с непосредственно происходящего на недавнее прошлое как
198
ГЛАВА III
раз в тот момент, когда ожидался самый пик зрительской сопри-
частности с действием на сцене. Современный феминизм конца
80-х годов, со всем своим неизбежным шлейфом "экспертных
дискурсов", внезапно просвечивает сквозь паутину представления
в искусном сочетании вымысла с современной жизнью, ее нуж-
дами и чаяниями" (237, с. 308).
Мелроуз не сомневается в наличии "глобальных и непосред-
ственно драматических оснований" (там же, с. 309) рассматри-
вать Электру как "истерическую женщину", придавая этому по-
нятию характер культурно-исторической реалии, -- фантома соз-
нания, созданного патриархальной культурой, где господствовали
и продолжают господствовать мужские представления и предрас-
судки о женщине, оспариваемые современной феминистически
ориентированной теорией: "Гедда, Корделия, Антигона функцио-
нируют на теоретической сцене 70-80-х годов, чуткой к проблеме
половых дифференциации, в символическом модусе (письме),
исторически выбранном мужчинами, не как женщины... а как
Женщина, т. е. как фантазии, которые либо в себе концентриру-
ют, либо вытесняют неврозы, заложенные в самом мужском на-
чале... Они оспаривают законы (и волю отцов в них), их созда-
тели объединяют в них хитрую маску и маскарад материн-
ско-дочерних ценностей с напористой уверенностью, грозящей
вмешательством в поведенческие модусы отца/Отца/закона, ибо
они отказываются существовать в рамках предписанных им ми-
фологией социально консервативных функций. Будучи монстрами
(явными, видимыми деформациями: монстр несценичен, не может
быть представлен, изображен на подмостках сцены времен Эди-
па), они должны быть устранены с этой сцены, чтобы облегчить
возврат к разумному порядку (с дифференциацией половых ро-
лей, с патриархальной семьей)" (там же, с. 184).
Здесь Мелроуз повторяет основные стереотипы феминист-
ской критики: господствующей культурной схемой, культурным
архетипом буржуазного общества Нового времени служит патри-
архальная культура, а сознание современного человека, независи-
мо от его половой принадлежности, насквозь пропитано идеями и
ценностями мужской идеологии с ее мужским шовинизмом. Даже
создавая образы женщин, восстающих против привычных правил,
писатели наделяют их своими предрассудками против женщин.
Как древнегреческий театр не терпел на своей сцене открытого
насилия, изображения смерти, так и мужское сознание не терпит,
по Мелроуз, посягательства женщин на изменение своего места в
общественной иерархии и, соответственно, на изменение своих
199
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
социальных ролей и укорененных в их сознании, т. е. психологи-
чески зафиксированных, пове-
денческих моделей.



Миф амбивалентности
Современные критики очень
часто оказываются заложниками
своих собственных теоретических
представлений. Сначала они лихорадочно ищут во всем фрейдист-
ски интерпретированную подоплеку -- например, отнюдь не се-
стринскую склонность Электры к Оресту -- со всем шлейфом
сексуально-фаллической символики, а затем вполне искренне,
здравомысляще аргументативно, отшатываются от этих заявлений.
Это смешение теоретического парения в эмпиреях безоглядной
гипотетической предположительности, откуда зияют бездны
фрейдовских "истин" относительно исконной извращенности на-
ших первоначальных импульсов, с одной стороны, и, с другой, --
редких мгновений здравого смысла, -- порождает ту поразитель-
ную тональность теоретического шатания, эмоционального раз-
брода и, главное, оценочной подвешенности выбора, которая так
характерна для работ Ю. Кристевой и Э. Сиксу. Ибо всегда
остается вопрос: на что же все-таки решиться, какой приговор
вынести? И как обычно, когда уходит кокетство, когда выплыва-
ет вся искренность собственной растерянности, все с безошибоч-
ной инстинктивностью утопающего -- как не схватиться за соло-
минку? -- так или иначе в конечном счете прибегают к спаси-
тельному мифу двусмысленности и амбивалентности.
И приходится признать, что к этому результату подводят все
установки современной постмодернистской теории: изначальная
ориентация на смысловую многозначность, на исконность внут-
ренней противоречивости любого явления, на обязательное столк-
новение разнонаправленных интерпретаций не только различных
критиков, но прежде всего самого критика (читателя, зрителя,
слушателя -- одним словом, любого потребителя искусства).
Причем "тонкость" анализа обуславливается как раз наличи-
ем способности аналитика к подобной самопротиворечивости, ибо
сама декларация нежелания прийти к определенному выводу в
конечном счете оказывается не чем иным, как тактическим мо-
ментом аргументации, должной подчеркнуть обязательную
"сложность" современного мировидения.
Что ищет Мелроуз в анализе представления? Сложную сеть,
вернее, несколько видов "организационных сетей" взаимосвязан-
ных внутренних мотивов поведения Электры. Одной из разно-
видностей таких "сетей" является "идеативная функция", обеспе-
200
ГЛАВА III
чивающая функционирование "семейной ячейки" как
"социального микрокосмоса в мире": "Под силовым воздействием
этой сети, почти беспрерывно активизируемой частыми цепочками
тематически связанных слов, пронизывающих весь текст, Электра
представляет собой динамическую границу между ... функцией
матери и функцией отца. В качестве функции ребенка она тожде-
ственна Оресту и Хрисотемиде. Но на эту структуру Отца --
Матери - Ребенка накладывается система половых различий, с
точки зрения которой Электра стоит в одном ряду с Клитем-
нестрой и Хрисотемидой и противостоит другому классифика-
ционному разряду -- мужскому -- Агамемнон/Орест; тем самым
усиливается конфликтный потенциал, который, исходя из опыта
конца XX столетия, придает особое значение половым ро-
лям-моделям, действующим внутри семьи" (237, с. 301). Если
Электра и схожа с Клитемнестрой, продолжает свою мысль Мел-
роуз, с точки зрения анатомии и заложенного в ней ожидания
реализовать свое женское предначертание (даже ее слова: "У
меня нет ни мужа, ни детей", по Мелроуз, лишь "негативно под-
тверждают эту норму") (там же), то, с другой стороны, Электра
представляет собой "негативное силовое поле", ориентированное
против Клитемнестры, что ставит ее в один ряд с Агамемноном и
Орестом, предписывая ей чисто мужскую по своей функции жа-
жду мщения. "Из этого набора конфликтов вытекает заключение,
что Электра активизируется как динамичное поле постоянно ме-
няющихся конфликтов, в столкновении которых мы по-прежнему
пытаемся уловить то, что называем проблематикой конфликта
природы с воспитанием" (там
же, с. 301).



Электра -- "не образ, а место"
Подход Мелроуз, типичный
для авангардистской теоретиче-
ской мысли, во многом происте-
кает из ее активного неприятия
любого психологического толкования поведения персонажа. Для
нее Электра отнюдь не образ, а "место", где борются различные
функции, "силовое поле", испускающее "волны энергетических
флюктуаций" (там же), "источник семиотического процесса".
Критик особо подчеркивает, что в постановке Д. Уорнер пьесы
Ибсена "Гедда Габлер" исполнительница заглавной роли
Ф. Шоу предлагает зрителям "искусно заряженную энергией и
тонко отделанную соматическую работу, ошибочно воспринятую
многими критиками как пример интериоризации, т. е. в психоло-
гизирующих терминах" (там же, с. 302). Опять критики, да.
201
ПОСТМОДЕРНЫЙ ЛИК СОВРЕМЕННОСТИ
очевидно, и зрители, воспринимают представление и игру актеров
с позиции психологического отождествления, эмоционального
вчувствования, сопереживания, т. е. с тех позиций, которые абсо-
лютно неприемлемы для Мелроуз как сторонницы теоретического
отчуждения.



"Перформативное поведение"
Особое место в теории по-
стмодернистского театра у Мел-
роуз занимает проблема "пер-
формативного поведения". Чем
же отличается обычное поведение
людей от перформативного, т. е. профессиональной игры актеров?
Итальянские исследовательницы Э. Барба и И. Саварезе в своей
книге "Анатомия актера: Словарь театральной антропологии"
(46), переведенной на французский и английский языки, подняли
проблему соматики и попытались обосновать отличие повседнев-
ного ролевого поведения от актерского как сдвиг от
"минимального расхода энергии" в обычной жизни до
"максимального в перформансе". Активная мускульная работа
натренированного актера повышает заряд энергии, которая захва-
тывает в поле своего воздействия зрителя. Именно эта энергия
действия, а не внутреннего переживания, с его "ложным психо-
логизмом", "интериоризацией", и объявляется Мелроуз главным
источником воздействия на публику и составной частью более
общего комплекса "театральности" ("максимальный расход
энергии, ориентация на присутствие зрителей и организацию их
активного визуального внимания") (237, с. 266).
Разумеется, столь туманно сформулированная теория, опи-
рающаяся не на опытные данные, а на гипотетические предполо-
жения, мыслится скорее как задача на будущее, которую еще
только предстоит решить: "Мне кажется, что письмо, которое мы
назовем эффективным в 1990-х годах, должно разработать тео-
рию потенциального значения звучания голоса, который по той
или иной причине вибрирует в теле/телах его обладателей и резо-
нанс которого проникает во все пространства коллективного лице-
зрения спектакля, превращая каждого индивида в участника об-
щего действа. Это означает, что нам нужна специальная теория
"вибрации", "которая позволила бы нам понять, почему произне-
сенный отрывок предложения является сложным мускульным
актом, воздействующим, как и все мускульные действия, не яв-
ным образом и не просто через "центральную нервную систему",
а через сетчатку глаза. Это, очевидно, происходит в мозговом
центре, способном не просто функционировать, а сохранять таин-
202
ГЛАВА III
ственный след или "отклик" ранее испытанного мускульного на-
пряжения" (там же, с. 221).
Упорный антипсихологизм теоретиков театрального постмо-
дернизма заставляет их искать окольные пути объяснения воздей-
ствия эмоциональной напряженности актеров на зрительный зал и
иногда приводит к несколько наивному теоретическому натура-
лизму. К тому же, что особенно характерно для феминистских
теоретиков, на изложение концепций, как правило, накладывается
повышенная эмоциональность личностного отношения.
С теоретической точки зрения возникает любопытная про-
блема: проблема сознательной концептуальной субъективности,
очень часто граничащей с невольным кокетством собственным
мнением. Этому немало способствует и глубоко укоренившийся
игровой принцип в научном рассмотрении любого вопроса. В на-
ше время чуть ли не каждый исследователь в царстве вакхиче-
ского, или, лучше сказать, дионисийского постмодернизма просто
в обязательном порядке примеряет на себя карнавальный костюм
"человека играющего" Хейзинги, создавая себе модный имидж
theoreticus ludens.
В этом плане рассуждения практиков театра, в том числе и
постмодернистского, выглядят куда взвешеннее и обоснованнее.
Как писала Ариана Мнушкина, "я склоняюсь к мысли, что це-
лью текстового анализа является попытка все объяснить. В то
время как роль актера и режиссера, дистанцирующих себя от по-
следних тенденций, совсем не в том, чтобы объяснять текст. Их
роль, конечно, в том, чтобы прояснить, истолковать, а не сделать
все еще более неясным. Но что-то нужно оставить зрителю, что-
бы он открыл это сам. Это волны, резонансы: актер ударяет в
гонг или роняет камень в воду, но не желает предопределять за-
ранее характер волн, возникших от этого, зафиксировать их так,
чтобы любой мог сосчитать точное число кругов, расходящихся
по воде. Гораздо существеннее, что актер уронил камень просто
так, туда, куда его надо было уронить, таким образом, чтобы мог
возникнуть любой резонанс: эмоциональный, философский, мета-
физический, политический... Текстовой анализ идет в другом
ритме, он может перечислить все свои компоненты. Актер не
может этого сделать: в каждый момент актер должен поддержи-
вать сущностный энергетический баланс. Аудитория, возможно,
при этом получает -- в соответствии с уровнем и запросами ка-
ждого своего участника -- то, что ей судьбой предназначено
получить" (241, с. 34).
Вместо послесловия: "ЧТО ДЕЛАТЬ ПОСЛЕ ОРГИИ?"

У истории, которая здесь была изложена, нет и не может
быть завершения, поскольку ее предмет -- постмодерн -- все
еще существует и развивается на наших глазах; поэтому настоя-
щая книга поневоле способна предложить читателям лишь откры-
тый финал. Тот финал, в котором возможна еще любая бифур-
кация и прочие "развилки" в идеях и представлениях, как в бор-
хесовском саду "расходящихся троп". Будущее, даже самое бли-
жайшее, непредсказуемо и своим событийным рядом, и его воз-
можным теоретическим осмыслением.
Не исключая возможности самых неожиданных сюрпризов,
мы, тем не менее, можем предложить читателю по крайней мере
три теоретических варианту концептуального осмысления постмо-
дерной современности, которые могут определить облик теорети-
ческого мышления будущего. О концепции "культурного нома-
дизма" Ж. Делеза и Ф. Гваттари уже говорилось, и, судя по
отклику, который она получила среди культурологов, социологов
и философов, ведется интенсивная работа по ее наполнению кон-
кретными данными, получаемыми в результате того, что можно
было бы назвать "полевыми исследованиями" в разных сферах
культурного сознания.
Свою версию "мягкого", или вернее "кроткого постмодерна"
предлагает Жиль Липовецкий. В книге 1992 г. "Сумерки долга:
Безболезненная этика демократических времен" (219), продол-
жая линию, намеченную еще в "Эре пустоты: Эссе о современ-
ном индивидуализме" (1983) (221) и "Империи эфемерности:
ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ
204
Мода и ее судьба в современных обществах" (1987) (220), уче-
ный отстаивает тезис о безболезненности переживания современ-
ным человеком своего "постмодерного удела", о приспособлении
к нему сознания конца XX века, о возникновении постмодерного
индивидуализма, больше озабоченного качеством жизни, желани-
ем не столько преуспеть в финансовом, социальном плане, сколь-
ко отстоять ценности частной жизни, индивидуальные права "на
автономность, желание, счастье": "Постмодерное царство инди-
вида не исчерпывается стремлением выявить уровень конкуренто-
способности одних по отношению к другим, "героизмом" победи-
теля и своего собственного созидания, оно неотделимо от возрос-
шего требования к качеству жизни, включая теперь и условия
труда. Гипериндивидуализм приводит не столько к обострению
стремления превзойти других, сколько к увеличению нетерпимости
по отношению ко всем формам индивидуального презрения и со-
циального унижения. Быть самим собой и победить свою индивид
дуальность -- это значит не только выбрать свои собственные
модели поведения, по и предъявлять к межчеловеческим отноше-
ниям требование этического идеала равенства прав личности"
(219, с. 290).
Если не принимать во внимание довольно любопытную по-
пытку создать теорию постмодерного индивида, то в целом по-
строения Липовецкого скорее относятся к области желательного
мышления, хотя и совершенно реально отражают одну из влия-
тельных тенденций в эмоциональном восприятии современного
политического климата: тенденцию к социально-идеологическому
примирению с реалиями постбуржуазного общества.
Совсем иную картину мы видим у одного из наиболее влия-
тельных философов сегодняшней Франции Жана Бодрийара. В
книге 1990 г. "Прозрачность зла" (64) он дает совершенно иной
облик современности, гораздо более тревожный и совершенно
несопоставимый с тем благостным пейзажем, что был нарисован
Липовецким: "Если попытаться дать определение существующему
положению вещей, то я бы назвал его состоянием после оргии.
Оргия -- это любой взрывной элемент современности, момент
освобождения во всех областях. Политическое освобождение,
сексуальное освобождение, освобождение производительных сил,
освобождение разрушительных сил, освобождение женщины, ре-
бенка, бессознательных импульсов, освобождение искусства. Воз-
несение всех моделей репрезентации и всех моделей антирепре-
зентаций. Это была всеобщая оргия -- реального, рационального,
сексуального, критики и антикритики, экономического роста и его
205
"ЧТО ДЕЛАТЬ ПОСЛЕ ОРГИИ?"
кризиса. Мы прошли все пути виртуального производства и
сверхпроизводства объектов, знаков, содержаний, идеологий, удо-
вольствий. Сегодня все -- свободно, ставки уже сделаны, и мы
все вместе оказались перед роковым вопросом: ЧТО ДЕЛАТЬ
ПОСЛЕ ОРГИИ? (выделено автором. -- И. И.) (64, с. 11).
Ответа на свой вопрос Бодрийар не дает, -- или, точнее,
тот ответ, который он в конце концов все-таки пытается дать,
вряд ли можно назвать удовлетворительным. С точки зрения
Бодрийара, бессмысленно бороться против того глобального от-
чуждения, в котором оказался человек нашего времени; надо
принять его, как и принять факт своей неизбежной инаковости,
другости -- или чуждости? -- по отношению к самому себе.
Иначе говоря, надо стать Другим, чтобы избежать вечного само-
повтора.
Насколько это реально и какие практические выводы отсюда
могут последовать применительно к конкретным формам жизне-
поведения -- вопрос иной и принадлежит другим сферам челове-
ческой деятельности. Нам же было важно показать, в каких на-
правлениях развивается сейчас теоретическая мысль постмодерна
и какие проекты она предлагает для будущего. Может быть,
Бодрийар и прав. Что ж, попробуем быть другими, если, конеч-
но, это нам удастся.



БИБЛИОГРАФИЯ


1. Автономова Н. С. Археология знания // Современная западная философия: Словарь
/ Сост.: Малахов В. С., Филатов В. П. -- М., 1991. -- С. 27-28.
2. Автономова Н. С. Постструктурализм. // Там же. -- С. 243-246.
3. Автономова Н. С. Рассудок, разум, рациональность. -- М., 1980. -- 278с.
4. Автономова Н. С. Философские проблемы структурного анализа в гуманитарньк
науках. -- М., 1977. -- 271 с.
5 Автономова Н. С. Фуко. // Современная западная философия: Словарь / Сост.:
Малахов В. С., Филатов В. П. -- М.. 1991. -- С. 361-363.
6. Андреев Л. Г. Актуальные проблемы зарубежной литературы XX века: Межвуз. сб.
науч. тр. / Отв. ред. Андреев Л. Г. -- М., 1989. -- 175с.
7. Андреев Л. Г. Порывы и поиски двадцатого века // Называть вещи своими
именами: Прогр. выступления мастеров запад.-европ. лит. XX в. / Сост., предисл.,
общ. ред.
Андреева Л. Г. -- М., 1986. -- С. 3-18.
8 Андреев Л. Г. Французская литература и "конец века". // Вопр. лит. -- М.,1986.
-- No 6. -- С. 81-101.
9. Барт Р. Избранные работы: Семиотика: Поэтика. / Пер. с фр. сост.. общ. ред. и
вступит. ст. Косикова Г. К. -- М., 1989. -- 616 с.
10. Барт Р. Мифологии. М" 1996. -- 312 с.
11. Барт Р. S/Z. -- М., 1994. -- 303 с.
12. Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. -- М., 1975. -- 502 с.
13. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. -- 4-е изд. -- М., 1979. -- 320
с.
14. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. -- М., 1979. -- 424 с.
15. Гараджа А. Ж. Бодрийар. // Современная западная философия: Словарь -- М.,
1991.-- С. 44-45.
16. Гуревич А. Я. Исторический синтез и Школа "Анналов". -- М., 1993. --328с.
207 БИБЛИОГРАФИЯ
17. Делез Ж., Гваттари Ф. Капитализм и шизофрения: Анти-Эдип. -- М., 1990. --107
с.
18. Деррида Ж. Письмо к японскому другу. // Вопр. философии. -- М., 1992. -- No
4. -- С. 53-57.
19. Жак Деррида в Москве. -- М., 1993. -- 208 с.
20. Затонеcкий Д В. Реализм -- это сомнение? -- Киев. 1992. -- 278 с.
21. Зверев А. М. Дворец на острие иглы: Из худож. опыта XX в. -- М., 1989. --
410 с.
22. Зверев А. М. Логика литературного десятилетия. // Литература США в 70-е годы
XX века. -- М., 1983. -- С. 11-79.
23. Зверев А. М. Модернизм в литературе США: Формирование, эволюция, кризис. --
М.,1979. -- 318 с.
24. Ильин И. П. Английский постструктурализм и традиция социального историзма.
// Диапазон. -- М., 1992. -- No 2. -- С. 32-38.
25. Ильин И. П. Восточный интуитивизм и западный иррационализм:
"Поэтическое мышление" как доминантная модель
"постмодернистского сознания". // Восток -- Запад: Литературные
взаимосвязи в зарубежных исследованиях. -- М., 1989. -- С. 170-190.
26. Ильин И. П. Некоторые концепции искусства постмодернизма в современных
зарубежных исследованиях. -- М" 1988. -- 28 с.
27. Ильин И. П. Постструктурализм. Деконструктивизм. Постмодернизм. --М.,
1996.--256с.
28. Ильин И. П. Постструктурализм и диалог культур. -- М., 1989. -- 60 с.
29. Ильин И. П. Проблема личности в литературе постмодернизма: Теоретические
аспекты. // Концепция человека в современной литературе, 1980-е годы. -- М.,
1990. -- С. 47-70.
30. Ильин И. П. Проблемы "новой критики": История эволюции и современное
состояние. // Зарубежное литературоведение 70-х годов: Направления, тенденции,
проблемы. -- М" 1984. -- С. 119-155.
31. Ильин И. П. Теоретические итоги эволюции "новой критики" от американского
"неогуманизма" до французского структурализма. -- М., 1979. -- 233 с. (дисс.).
32. Как всегда -- об авангарде: Антология франц. театр, авангарда.-- М., 1992 --
288 с.
33. Лакан Ж. Инстанция буквы в бессознательном, или судьба разума после Фрейда.
-- М., 1997. -- 183 с.
34. Лапланш Ж.,Понталис Ж.-Б. Словарь по психоанализу. -- М., 1996. --623с.

208 БИБЛИОГРАФИЯ
35. Риск исторического выбора в России: Материалы "круглого стола". // Вопр.
философии. -- М., 1994. -- No 5. -- С. 3-26.
36. Рыклин М. К. Искусство как препятствие. -- М" 1997. -- 223 с.
37. Рыклин М. К. Маргинализм. // Современная западная философия: Словарь /
Сост.: Малахов В. С., Филатов В. П. -- М., 1991. С. 170.
38. Рыклин М. К. Террорологики. -- Тарту: М.,1992. -- 223 с.
39. Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. / Пер. с фр. под ред. Хлодовича А. А. --
М., 1977. -- 695 с.
40. Фуко М. Воля к истине: По ту сторону знания, власти и сексуальности. -- М"
1996. -- 448 с.
41. Фуко М. Слова и вещи: Археология гуманитарных наук. -- М., 1994. --406с.
42. Эко У. Заметки на полях "Имени розы". // Иностр. лит. -- М., 1988. -- No 10.
-- С. 193-230.
43. Adams М. Jane Eyre: Woman's estate. // The authority of experience. / Ed. by
Edwards L., Diamond A. --Amherst, 1977. -- P. 137 159.
44. Althusser L. Reading Capital. -- L., 1970. -- 421 p.
45. Arc-hard D. Consciousness and unconsciousness. -- L., 1984. -- 136 P-
46. Barba E., Savarese N. L'Anatomie de Facteur: Dictionnaire d'anthropologie
theatrale-- P., 1985 .-- 105 p.
47. Barthes R. L'Aventure semiologique. -- P., 1985. -- No 93. -- 368 р.
48. Barthes R. Changer Fobjet lui-meme. // Esprit. -- P., 1971. -- No 93. --P.
613-616.
49. Barthes R. Critique et verite. -- P., 1966. -- 80 p.
50. Barthes R. Le degre zero de 1'ecriture. -- P., 1953. -- 127 p.
51. Barthes R. I/Empire des signes. -- Geneve, 1970. -- 156 p.
52. Barthes R. Fragments d'un discours amoureux. -- P.. 1977. -- 286 p.
53. Barthes R. Mythologies. -- P., 1957. -- 252 p.
54. Barthes R. Le plaisir du texte. -- P., 1973. -- 105 p.
55. Barthes R. Roland Barthes par Roland Barthes. -- P., 1975. - 192 p.
56. Barthes R. S/Z. -- P., 1970. -- 280 p.
57. Barthes R. Texte // Encyclopaedia universalis. -- P., 1973. -- Vol. 15. --P.
78.
58. Barthes R. To wright? An intrasitive verb? // The structuralists. / Ed. by
DeGeorge P., DeGeorge F. -- Garden City, 1972. -- P. 115-167.
59. Baudrillard J. L'Autre par lui-meme. -- P., 1987. -- 90 p.
60. Baudrillard J. L'Echange symbolique et la mort. -- P., 1976. -- 347р.
209 БИБЛИОГРАФИЯ
61. Baudrillard J. Oublier Foucault. -- P., 1977. -- 87 p.
62. Baudrillard J. De la seduction. -- P., 1979. -- 270 p.
63. Baudrillard J. Simulacres et simulations. -- P., 1981. -- 236 p.
64. Baudrillard J. La transparence du mat. -- P., 1990. -- 182 p.
65. Beauvoir S. The second sex. -- N. Y., 1970. -- 762 p.
66. Belsey С. Critical practice. -- L.; N. Y., 1980. -- VIII, 168 p.
67. Belsey C. The subject of tragedy: Identity and difference in Renaissance
drama. -- L., 1985. --XI, 253 p.
68. Benvenuto В., Kennedy R. The works of Jacques Lacan: An introduction. -- L.,
1986. -- 237 p.
69. Birringer J. Theatre, theory, postmodernism. -- Bloomington: Indiapolis,
1991 -- 235 p.
70. Bowie М. Freud, Proust and Lacan: Theory as fiction. -- Cambridge, 1987. --
225 p.
71. Brenkman J. Culture and domination. -- Ithaca, 1985. -- XI, 239 p.
72. Brenkman J. Deconstruction and the social text. // Social text. -- Michigan,
1979. --Vol. 2, No 1. -- P. 27-51.
73. Brooke-Rose Chr. A rhetoric of the unreal: Studies in narrative and
structure, especially the fantastic. -- Cambridge etc., 1981. --VII. 446р.
74. Brooks P. Reading for the plot: Design and intention in narrative. -- N. Y.,
1984, -- XVIII, 363 p.
75. Burner J. Actual minds, possible worlds. -- Cambridge, 1986. -- 265р.
76. Butler Ch. After the Wake: An essay on the contemporary avantgarde. --
Oxford, 1980. -- XI, 177 p.
77. Butler Ch. Interpretation, deconstruction, and ideology. -- Oxford, 1986.
--X. 159р.
78. Butor. -- P., 1969. -- 94 р. -- (Arc; No 39).
79. Calabrese 0. L'eta neobarocca. -- Roma, 1987. -- 170 p.
80. Chase С. Transference as trope and persuasion. // Discourse in the
psychoanalysis and literature. / Ed. by Rimmon-Kenan S.-L. -- L.; N. Y., 1987.
-- P. 211-229.
81. Caputo J. P. Radical hermeneutics: Repetition, deconstruction and the
hermeneutical project. -- Bloomington, 1987. -- DC, 319 p.
82. Christian B. Black women novelists: The development of a Tradition:
1892-1976. --Westport, 1976. --XIV, 275 p.
83. Cixous H. Le rire de la Meduse. // Arc. -- P., 1975. -- No 61. -- P. 3-54.
84. Cixous H. Sorties. // Sixous H. Clement. Catherine: Lajeune nee. -- P.,
1979.--P. 114-275.
85. Coming to terms: Feminism, theory, politics. / Ed. by Weed E. -- N.Y., 1989.
--320р.
86. Coward R.. EUis J. Language and materialism: Developments in semiology and
the theory of the subject. -- L., 1977. -- XII, 187 p.
210 БИБЛИОГРАФИЯ
87. Culler J. On deconstruction: Theory and criticism after structuralism. -- L.
etc.. 1983. -- 307 p.
88. Culler J. Framing the sign: Criticism and its institutions. - Norman: Lnd..
1988. --XVIII. 237 p.
89. Culler J. Structuralist poetics: Structuralist, linguistics and the study of
literature. -- Ithaca. 1975. --XIX. 301 p.
90. Debord G. La societe du spectacle. - P.. 1992. -- 170 p.
91. Debord G. Comments on The society of spectacle. -- L.. 1990. -- 128р.
92. De Certeau M. The practice of everyday life.-- L.. 1984. -- 260 p.
93. Deconstruction and criticism. / Ed. by Bloom H. et al. -- N. Y.. 1979. --
IX. 256 p.
94. Deleuze G.. Guattari F. Capitalisme et schizophrenie: L'Anti-Oedipe. --P..
1972. ~ 470 p.
95. Deleuze G.. Guttari F. Difference et repetition. - P.. 1963. -- 409 p.
96. Deleuze G. The fold: Leibniz and the Baroque. -- L.. 1992. -- 192 p.
97. Deleuze G. Logique du sens. -- P., 1969. -- 392 p.
98. Deleuze G.. Guattari F. Nomadology: The war machine. -- N. Y., 1992. 187 p.
99. Deleuze G. Le pli: Leibniz et le baroque. -- P.. 1988. -- 190 p.
100. Deleuze G., Guattari F. Rhizome. -- P.. 1976. -- 74 p.
101. De Man P. Allegories of reading: Figural language in Rousseau, Nietzsche,
Rilke, and Proust. -- New Haven, 1979. -- XI, 305 p.
102. De Man P. Blindness and insight: Essays in the rhetoric of contemporary
criticism. -- N. Y.. 1971. -- XIII, 189 p.
103. De Man P. Critical writings. 1953-1978. -- Minneapolis, 1987. -- LXXIV, 246
p.
104. De Man P. The resistance to theory. -- Minneapolis. 1986 . -- XVIII. 137 p.
105. De Man P. The rhetoric of romanticism. -- N. Y.. 1984. -- 132 p.
106. Derrida J. Avoir ГогеШе de la philosophic. // Ecarts: Quatre essais a
propos de Jacques Derrida. / Finas L., Koftnan S., Laparte R., Rey J.-M. -- P..
1973. -- P. 301-312.
107. Derrida J. La carte postale: De Socrate a Freud et au-dela. -- P., 1980.
560р.
108. Derrida J. La dissemination. -- P.. 1972. -- 406 p.
109. Derrida J. Lectirure et difference. -- P., 1967. -- 439 p.
110. Derrida J. Glas. -- P.. 1974. -- 291 р.
111. Derrida J. De la grammatologie. -- P., 1967. -- 448 p.
112. Derrida J. Of grammatology. -- Baltimore. 1976. -- LXXXVII, 396 p.
113. Derrida J. An interview with Jacques Derrida. // Lit. rev. -- L., 1980.--No
1.--P. 21-22.
114. Derrida J. Limited. Inc. a b с. // Glyph. -- Baltimore, 1974. -- No 23.
--P. 162-254.
211 БИБЛИОГРАФИЯ
115. Derrida J. Mallarme. // Tableau de la litt. fr. -- P.. 1974. -- No 3. -- P.
368 379.
116. Derrida J. Marges -- de la philosophic. -- P.. 1972. -- XXV, 396 p.
117. Derrida J. Positions. -- P.. 1972. -- 136 р.
118. Derrida J. Psyche: Invention de 1'autre. -- P.. 1987. -- 652 p.
119. Derrida J. Speech and phenomena and other essays on Husserl's theory of
signs. -- Evanston, 1973. -- X3II, 166 p.
120. Derrida J. Structure, sign, and play in the discourse of human sciences. //
The structuralist controvercy. / Ed. by Macksey R., Donate E. -- Baltimore,
1972. -- P. 256-271.
121. Derrida J. La voix et le phenomene: Introd. au probleme du signe dans la
phenomenologie de Husserl. -- P., 1967. -- 119 p.
122. D'haen Т. Postmodernism in American fiction and art. // Approaching
postmodernism: Papers pres. at a Wokshop on postmodernism, 21-23 Sept. 1984.
Univ. of Utrecht. / Ed. By Fokkema D., Bertens H. --Amsterdam: Philadelphia,
1986. -- P. 211-231.
123. D'haen Т. Text to reader: A communicative approach to Fowles. Barth,
Cortazar and Boon. --Amsterdam; Philadelphia, 1983. -- 162р.
124. Displacement: Derrida and after. / Ed. with an introd. by Krupnick M. --
Bloomington, 1983. -- 198 p.
125. Dort В. La representation emancipee.-- P., 1988 .-- 200 p.
126. Du Plessis R. В. Writing beyond the ending: Narrative strategies in
twentieth-century women writers. -- Bloomington, 1985. -- 111 p.
127. Eagleton T. Criticism and ideology: A study in Marxist lit. theory. -- L.,
1976. -- 198р.
128. Eagleton T. The function of criticism. -- L., 1984. -- 136 p.
129. Eagleton T. Literary theory: An introduction. -- Oxford, 1983. -- 244р.
130. Easthope A. British post-structuralism since 1968. -- L.; N. Y., 1988.
--XIV, 255 p.
131. Easthope A. Poetry and phantasy. -- Cambridge, 1989. -- VII, 227 p.
132. Eco U. The role of the reader: Explorations in the semiotics of texts. --
Bloomington; L., 1979. --VIII. 273 p.
133. Febvre L. Autour de I'Heptameron, amour sacre, amour profane. -- P., 1971.
--384р.
134. Febvre L. Origene et Des Periers ou I'enigme du Cymbalum Mundi. -- P.,
1942. --216р.
135. Febvre L. Le probleme de 1'incroyance au XVI siecle: La religion de
Rabelais. -- P., 1968. -- 517 p.
136. Felman Sh. Reading feminity. // Yale French studies. -- New Haven. 1981. --
No 62. -- P. 19-44.
137. Felman Sh. Le scandale du corps parlant: "Don Juan" avec Austin ou La
seduction en deux lang. -- P., 1980. -- 222 p.
212 БИБЛИОГРАФИЯ
138. Felman Sh. Woman and madness: The critical phallacy. // Diacritics. --
Ithaca. 1975. --Vol. 5. N2 4. -- P. 2-10.
139. Felsky R. Beyond aesthetics: Feminist lit. a. social change. -- Cambridge,
1989. -- 240 p.
140. Feminism and psychoanalysis. / Ed. by Feldstein R., Roof J. -- Ithaca;
Lnd.. 1989. --XII, 359 p.
141. Feminisms: An anthology of literary theory and criticism. / Ed. By Warhal
R. R., Price Hemdl D. -- New Brunswick, 1991. -- XVIII, 1118р.
142. Fetterly J. The resisting reader: A feminist approach to American fiction.
-- Bloomington, 1978. --XXVI, 198 p.
143. Fokkema D. Literary history, modernism, and post modernism. -- Amsterdam,
1984. -- VIII, 63 p.
144. Fokkema D. The semantic and syntactic organisation of postmodernism texts.
// Approaching postmodernism/ / Ed. By Fokkema D., Bertens H. --Amsterdam;
Philadelphia, 1986. -- P. 81-98.
145. Folle verite. / Ed. de Kristeva J. -- P., 1979. -- 307 p.
146. Foucault M. L'Archeologie du savoir. -- P., 1969. -- 275 p.
147. Foucault M. Folie et deraison: Histoire de la folie a Page classique. --
P., 1972.--673 p.
148. Foucault M. Histoire de la sexualite: La volonte de savoir. -- P., 1976.
--VoL 1. --211 p.
149. Foucault M. Les mots et les choses: Une archeologie des sciences humaines.
-- P.. 1967. -- 400 p.
150. Foucault M. Nietzsche, la geneologie, rhistoire. // Hommage a Jean
Hyppolite. --P.. 1971. --P. 145-172
151. Foucault M. L'Ordre du discours. -- P.. 1971. -- 82 p.
152. Foucault M. Qu'est-ce qu'un auteur? // Bull. de la Soc. fr. De philosophic.
-- P., 1969. -- No 63. -- P. 73-104.
153. Foucault M. Le souci de soi: Histoire de la sexualite. -- P., 1984. -- Vol.
3. -- 290 p.
154. Foucault M. Surveiller et punir: Naissance de la prison. -- P., 1975.
--318р.
155. Foucault M. L'Usage des phusirs: Histoire de la sexualite. -- P., 1984. --
Vol. 2. -- 290 p.
156. Friedman S. S. Lyric subvertions of narrative. // Reading narrative: Forms,
ethics, ideology. / Ed. by PhelanJ. -- Columbus, 1989. -- P. 162 185.
157. Friedman S. S. Post/poststructuralist feminist criticism: The politics of
recuperation and negotiation. // New lit. history. -- Charlottesville. 1991.
--Vol. 22, No 2. -- P. 456-490.
158. Fuss D. Essentially speaking: Feminism, nature and difference. -- N. Y.,
1989. -- 160р.
159. Gender and theory: Feminism/postmodernism. / Ed. by Nicholson L. J. -- N.
Y., 1990. -- 352 p.
213 БИБЛИОГРАФИЯ
160. Genette G. Nouveau discours du recit. -- P., 1983. -- 178 p.
161. Genette G. Palimpsestes: La litterature au seconde degre. -- P., 1982.--467
p.
162. Genette G. Le statut pragmatique de la fiction narrative. // Poetique. --
P.. 1988. -- No 78. -- P. 237-249.
163. Gilbert S. M., Gubar S. The madwoman in the attic: The woman writer and the
nineteenth-century literary imagination. -- N. Y.. 1979.-XIV.719p.
164. Girard R. Dostoievski du double a 1'unite. -- P., 1963. -- 191 p.
165. Girard R. Mensonge romantique et verite romanesque. -- P., 1978. -- 351 p.
166. Girard R. La violence et le sacre. -- P., 1972. -- 453 p.
167. Grivel Ch. Theses preparatoires sur les intertextes. // Dialogizat, Theorie
und Geschichte der Uteratur und der schonen Kunste. / Hrsg. von Lachluann R. --
Munchen, 1982. -- S. 237-249.
168. Gunn D. Psychoanalysis and fiction: An exploitation of literary and
psychoanalytic borders. -- Stanford etc., 1988. --XI, 251 p.
169. Habermas G. Zur Logik der Sozialwissenschaften. -- Frankfurt a. M., 1982.
--606S.
170. Habermas G. Theorie des kommunikativen Handels. -- Frankfurt a.M.,
1981.--Bd 1-2.
171. Halllburton D. Poetic thinking: An approach to Heidegger. -- Chicago, 1981.
--XII, 235 p.
172. Handwerk G. J. Irony and ethics in narrative: From Schlegel to Lacan. --
New Haven. 1985. -- 224 p.
173. Hartman G. A. Saving the text: Literature, Derrida, philosophy. --
Baltimore; L. 1981. --XXVII, 184 p.
174. Hassan I. The dismemberment of Orpheus: Toward a postmodernist literature.
-- Urbana, 1971. -- 297 p.
175. Hassan I. Making sense: The trials of postmodernist discourse. // New lit.
history. -- Baltimore, 1987. -- Vol. 18, No 2. -- P. 437-469.
176. Hassan I. Paracriticism: Seven speculations of the times. -- Urbana, 1975.
--XVIII. 184р.
177. Hassan I. The right promethean fire: Imagination, science and cultural
change. -- Urbana, 1980. -- XXI. 219 p.
178. Heath S. Anato то. // Screen. -- L., 1976. --Vol. 17, No 4. -- P. 49-56.
179. Heath S. Vertige du deplacement: Lecture de Barthes. -- P., 1974. -- 214р.
179a. Heidegger M. The basic problems of phenomenology. -- Bloomington,
1982.--XXXI, 396 p.
180. Heller Th., Wellbery D. E. Introduction. // Reconstructing individualism:
Autonomy, individuality a. the self in the Western thought. / Ed. by Heller Th.
et al. -- Stanford, 1986. -- P. 10-15.
181. Hermstein-Smith В. On the margin of discourse. -- Chicago, 1978. -- 185 p.
214 БИБЛИОГРАФИЯ
182. Hoffmann G. The fantastic in fiction: Its "reality status", its historical
development and its transformation in postmodern narration. // REAL: (Yearbook
of research in English and American literature). -- В.. 1982. --No 1.
183. Intertextualitat: Formen. Funktionen, anglist. Fallstudien. / Hrsg. von
Broich U., Pfister M. -- TObingen, 1985. -- XII, 373 S.
184. Intertextuality in Faulkner. / Ed. by Cresset M., Polk N. -- Jackson.
1985.--217 p.
185. Irigaray L. Ce sexe qui n'en est pas un. -- P., 1977. -- 217р.
186. Irigaray L. Speculum, de Fautre femme. -- P., 1974. -- 468 p.
187. Jameson F. The ideology of text. // Salmagundi. -- N. Y., 1976. -- No
31332. --P. 204-246.
188. Jameson F. Imaginary and symbolic in Lacan: Marxism, psychoanalytic
criticism, and the problem of subject. // Yale French studies. -- New Haven..
1977. -- No 55/56. -- P. 338 395.
189. Jameson F. Interview. // Diacritics. -- Ithaca. 1988. --Vol. 4, No 12. --
Р. 88-89.
190. Jameson F. Marxism and form: Twentieth-century dialectical theories of
literature. -- Princeton, 1971. --XIX. 432 p.
191. Jameson F. The political unconscious: Narrative as a socially symbolic act.
-- Ithaca, 1981. -- 296 p.
192. Jameson F. Postmodernism and consumer society. // The antiaesthetic: Essays
on postmodern culture. / Ed. by Forster H. -- Port Townsend. 1984. -- P.
111-126.
193. Jameson F. Postmodernism or the cultural logic of late capitalism. // New
left rev. -- L., 1984. -- No 146. -- P. 62-87.
194. Jardine A. A. Gynesis: Configurations of woman and modernity. -- Ithaca,
1985.--288 p.
195. Kellner D. Jean Baudrillard: From marxism to postmodernism and beyond. --
Stanford, 1989. -- 246 p.
196. Kofman S. L'enigme de la femme: La femme dans les textes de Freud. --P.,
1980. --336р.
197. Kolodny A. Reply to commentaries: Women writers, literary historians a.
martian readers. // New lit. history. -- Charlottesville, 1980. -- Vol. II. No
3. -- P. 587-592.
198. Krauss R. The originality of the avant-garde and other modernist myths. --
L., 1984. -- 328 p.
199. Kristeva J. Desire in language: A semiotic approach to literature and art.
-- N. Y.. 1980. -- 336 p.
200. Kristeva J. Etrangers a nous-memes. -- P., 1988. -- 294 р.
201. Kristeva J. La femme, се n'est jamais ca. // Tel quel. -- P.. 1974. --
No59.--P. 19-24.
202. Kristeva J. Polylogue. -- P., 1977. -- 437 p.
203. Kristeva J. La revolution du langage poetique: L'avant-garde a la fin du
XIXe siecle: Lautreamont et Mallarme. -- P., 1974. -- 645 p.
БИБЛИОГРАФИЯ
215
204. Kristeva J. Semiotike: Recherches pour une semanalyse. -- P., 1969. --319р.
205. Kristeva J. Le texte du roman. -- P., 1970. -- 209 p.
206. Lacan J. Ecrits. -- P.. 1966. -- 924 p.
207. Lacan J. Ecrits: A selection. -- L., 1977. -- XIV, 338 р.
208. Lacan J. Le seminaire: Le Moi dans la theorie de Freud et dans la technique
de la psychanalyse. -- P.. 1978. -- Liv. 2. -- 374 p.
209. Lacan J. Le seminaire: Les quatre concepts fondamentaux de la psychanalyse.
-- P.. 1973. -- Liv. II. -- 310 p.
210. Lacan J. The four fondamental concepts of psycho-analysis. -- L., 1977.
--XI. 290р.
211. Laplanche J., Pontalis J. The language of psycho-analysis. -- L.,
1980.--XV. 510р.
212. Leclaire S. Demasquer le reel. -- P., 1971. -- 183 p.
213. Leitch V. American literary criticism from the thirties to the eighties.
--N.Y., 1988. - 458р.
214. Leitch V. Deconstructive criticism: An advanced introd. -- L. etc..
1983.--290 p.
215. Lemaire A. Jacques Lacan. -- L.. 1977. -- XXIX, 266 p.
216. Lethen H. Modernism cut in half: The exclusion of the avantgarde and the
debate on postmodernism. // Approaching postmodernism. --Amsterdam;
Philadelphia, 1986. --P. 233 238.
217. Lewis Ph. The post-structuralist condition. // Diacritics. -- Ithaca
1982.--No 12.--P. 2-24.
218. The limits of theory. / Ed. by Kavanagh Th. M. - Stanford, 1989. -- 272р.
219. Lipovetsky G. Le crepuscule du devoir: L'ethique indolore des nouveaux
temps democratiques. -- P.. 1992. -- 296 p.
220. Lipovetsky G. L'empire de 1'ephemere: La mode et son destin dans les
societes modemes. -- P., 1987. -- 197 p.
221. Lipovetsky G. L'ere du vide: Essai sur Findividualisme contemporain. --P.,
1983. --256р.
222. Lodge D. Working with structuralism: Essays a. reviews on 19th a.
20th-cent. lit. -- L., 1981. --XU. 207 p.
223. Lotringer S. Le 'complexe' de Saussure. // Semiotexte. - P., 1975. -
No2.--P. 110-123.
224. Lyons J. Semantics. --Cambridge, 1977. --Vol. 12.
225. Lyotard J.-F. Answering question: What is postmodernism. //
Innovation/Renovation: New perspectives on the humanities. / Ed. by Hassan 1.,
Hassan S. -- Madison, 1983. -- P. 329-341.
226. Lyotard J.-F. La condition postmodeme: Rapp. sur le savoir. -- P., 1979. --
109р.
227. Lyotard J.-F. Le differand. -- P., 1984. -- 272 p.
228. Lyotard J. F. Tombeau de Imtellectuel et autre papiers. -- P., 1984. --96
p.
216 БИБЛИОГРАФИЯ
229. MacCabe С. James Joyce and the revolution of the world. -- L., 1978. -- 274
p.
230. MacCabe С. Theoretical essays. -- Manchester. 1985. -- VIII. 161 р.
231. MacCannell J. F. Figuring Lacan: Criticism a. the cultural unconscious. --
L., 1986. -- XXI, 182 p.
232. Maffesoli M. La socialidad en la postmodemidad. // Pergola. -- Madrid.
1989. -- No 8. -- P. 100-124.
233. Mannoni M. Le psychiatre, son Той' et la psychanalyse. -- P.. 1970. -- 269
p.
234. Marcia J. E. Identity status approach to the study of Ego Identity
development. // Self and identity: Psychological perspectives. /Ed. by Kardley
J" Honess T. -- L.. 1987. -- P. 32-69.
235. Mead H. Mind, self and society. -- Chicago, 1934. -- XXXVIII, 400 p.
236. Megill A. Prophets of extremity: Nietzsche, Heidegger, Foucault. Derrida.
-- Berkeley etc., 1985. -- XXIII. 399 p.
237. Melrose S. A semiotics of the dramatic text.-- L., 1994. -- IX. 338 p.
238. Merleau-Ponty M. La phenomenologie de la perception. -- P., 1967. -- 274 p.
239. Miller J. H. The linguistic moment: From Wordsworth to Stevens. --
Princeton, 1985. --XXI, 445 p.
240. MitcheU J. Psychoanalysis and feminism. -- L., 1974. -- XXIII, 456 p.
241. Mnouchkine A. En plein soleil. // Fruits.-- P.. 1984 .-- No 2/3. -- P.
14-37.
242. Moi T. Sexual/textual politics: Feminist lit. history. -- L.. 1985. --
200р.
243. Morris W. The irrepressible real: Jacques Lacan a. poststructuralism. //
American criticism in the poststructuralist age. / Ed. By Konigsberg I. --
Michigan, 1981. -- P. 116-134.
244. Morrissette В. Post-modem generative fiction: Novel and film. // Crit.
inquiry. -- Chicago, 1975. -- Vol. 2, No 2. -- P. 281-314.
245. Mortley R. Michel Serres. // Mortley R. French philosophers in
conversation. --N. Y., 1991. -- P. 48-60.
246. New French feminisms: An anthology. / Ed. by Marks E.. Courtivron I. de.
--Amherst, 1979. --XV, 282 p.
247. Norris Ch. Deconstruction and the interest of theory. -- L., 1988. -- 244р.
248. Ostriker A. Stealing the language: The emergence of women's poetry in
America. -- Boston, 1986. -- XVII, 315р.
249. Perrone-Moises L. L'intertextualite critique. // Poetique. -- P., 1976. --
No 27. -- P. 372-384.
250. Postmodeme: Zeichen eines kulturellen Wandels. // Hrsg. Von Hussen A..
Scherpe K. R. -- Reinbeck bei Hamburg, 1986. -- 427 S.
251. Post-structuralism and the question of history. / Ed. by Attridge D.,
Bennington G., Young R. -- Cambridge. 1987. -- VIII, 293 p.
252. Price M. Forms of life: Character and imagination in the novel. -- New
Haven, 1983. -- 198 p.

217 БИБЛИОГРАФИЯ
253. Prospectus // Cultural critique. -- Minneapolis, 1985. -- No 1. - P. 4-6.
254. Ricoeur P. De 1'interpretation: Essai sur Freud. -- P., 1965. - 536 p.
255. Ricoeur P. Temps et recit. -- P., 1983-1985. --T. 1-2.
256. Rivals Y. Les demoiselles d'A. -- P., 1979. -- 462 p.
257. Ruthrof H. The hidden telos: Hermeneutics in critical rewriting. //
Semiotica. -- Berlin; N. Y., 1994 .--Vol. 100. No 1 .-- P. 69-93.
258. Ruthven К. К. Feminist literary studies: An introduction. -- Cambridge,
1984.--VII, 152р.
259. Ryan M. Marxism and deconstruction: A crit. approach. -- Baltimore.
1982.-XIX.232p.
260. Sarbin T. R. Narratology as a root metapher in psychology. // Narrative
psychology: The storied nature of human conduct. / Ed. By Sarbin T. R. -- N. E..
1986. -- P. 14-68.
261. Sarup M. An introductory guide to post-structuralism and postmodernism. --
N. Y., 1988. --VIII, 171 p.
262. Schneiderman S. Jacques Lacan: The death of an intellectual hero. --
Harvard, 1983.--VII. 182р.
263. Scholes R. Textual power: Lit. theory a. the teaching of English. -- New
Haven: L.. 1985. --XII, 176р.
264. Serres M. Hermes: Literature, science, philosophy. -- Baltimore, 1982.
--XL, 168 p.
265. Showalter E. Feminist criticism in the wilderness. // Writing and sexual
difference. / Ed. by Abel E. -- L.: Chicago, 1982. -- P. 9-35.
266. Showalter E. A literature of their own: British women novelists from Bronte
to Lessing. -- Princeton, 1977. -- VIII, 378 p.
267. Showalter E. Towards a feminist poetics. // Women writing and writing about
women. / Ed. by Jacobus M. L. -- Croom Helm. 1979. --P. 22-41.
268. Showalter E. Women and the literary curriculum. // College English. --
Middletown. 1977. -- No 32. -- P. 855-866.
269. Smith P. Discerning the subject. -- Minneapolis, 1988. -- 220 p.
270. Spivak G. Ch. French feminism in an international frame. // Yale French
studies. - New Haven, 1981. -- No 62. -- 211 p.
271. Stevick Ph. Alternative pleasures: Postrealist fiction and the tradition.
-- Urbana, 1981. -- XXI, 222 p.
272. Stevick Ph. Sheherezade runs out of plots, goes on talking: the king.
puzzled, listens: An essay on new fiction. // The novel today: Contemporary
writers on modern fiction. /Ed. by Bradbury M. -- Glasgow, 1977. P. 194-222.
273. Suleiman S. Naming and difference: Reflexions on "modernism versus
postmodernism" in literarure. // Approaching postmodernism. / Ed. by Fokkema D..
Bertens H. -- Amsterdam: Philadelphia. 1986. -- P. 255-270.

218 БИБЛИОГРАФИЯ
274. Technologies ol the self: A seminar with Michel Foucaiilt. / Ed. By Martin
L. H. et al. -- L.. 1988. -- 166 p.
275. Texts of identity. /Ed. by Shotter J., Gergen K. J. -- L. etc.. 1989. XI.
244 p.
276. Textual strategies: Perspectives in post-structuralist criticism. / Ed.
with an introd. by Harari J. V. -- L.. 1980. -- 475 p.
277. Theorie d'ensemble. -- P.. 1968. -- 275 р.
278. Todorov Tz. Grammaire du Decameron. --The Hague. 1969. -- 100 p.
279. Turkic S. Psychoanalytic politics. Jacques Lacan and Freud's French
revolution. -- L., 1978. --X, 278 p.
280. Ubersfeld A. Lire le theatre.-- P.. 1977 - 316 p.
281. Ulmer G. Applied grammatology.-- Baltimore, 1985 . -- XIX. 337 p.
282. Ventos X. R. de. De la modemidad: Ensayo de filosofia critica. -- Barcelona
. 1980. -- 198 p.
283. Ventos X. R. de. Por que filosofia. -- Barcelona. 1990. -- 218 p.
284. Vidal M. С. The death of politics and sex in the eighties show. // New lit.
history. -- Charlottesville. 1993. --Vol. 24, No 1. -- P. 171-194.
285. Weedon Ch. Feminist practice and poststructurallst theory. -- Oxford.
1987.--VIII. 187р.
286. Welsch W. Unsere postmodeme Modeme. -- Weinheim. 1987. -- 344 S.
287. West С. The dilemma of the black intellectual. // Cultural critique. --
Minneapolis. 1985. -- No 1. -- P. 109-124.
288. White H. Metahistory: The historical imagination in the nineteenth century.
-- Baltimore: L.. 1973. -- XII. 448 p.
289. White H. Tropics of discourse. -- Baltimore. 1978. XI, 178 p.
290. Wilden A. The Symbolic, the Imaginary and the Real. // Wilden A. System and
structure. -- L.. 1972. -- P. 1-30.
291. Women and language in literature and society. / Ed. By McConnel-Ginet S..
Barker R., Furman W. -- N. Y.. 1980. -- 358 p.
292. Worthen W. B. Modem drama and the rhetoric of theater.-- Los Angeles:
Oxford. 1992 .-- 230 p.
293. Wright E. Psychoanalytic criticism: Theory in practice. -- L.. 1984. -- 200
p.
294. Yaeger P. Honey-mad women: Emancipatory strategies in women's writing. --
N. Y.. 1988. -- 252 p.
295. Young R. Untying the text: A post-structuralist reader. - L.. 1981. --
278р.
296. Zavarzadeh M. The mythopoetic reality: The postwar American nonfictlon
novel. -- Urbana, 1976. -- IX. 262 p.

   Сканирование Янко Слава yankos@dol.ru



   Илья Петрович Ильин.
   Постструктурализм.Деконструктивизм.Постмодернизм



Настоящая монография является первым в отечественной науке опытом обобщения
комплекса постмодернистских идей как законченной системы художественного
мировоззрения.
На материале теоретико-эстетических, философских, литературно-критических трудов
ученых США, Франции, Великобритании дается обобщающая картина становления (в
1960-х гг.) и развития (в 1970-1990-х гг.) постструктурализма как эстетической
концепции, деконструктивизма как метода анализа художественного произведения,
сложившегося на основе постструктурализма, и постмодернизма -- особого
умонастроения, возникшего из постструктуралистских и деконструктивистских
эстетических практик. Анализируются эстетические концепции и понятийный аппарат


Посвящается моей матери
Введение
В этой книге речи идет о постструктурализме -- одном из наиболее влиятельных
критических направлений второй половины и конца ХХ века. Постструктурализм -- в
самом общем смысле этого слова -- широкое и необыкновенно интенсивно
воздействующее, интердисциплинарное по своему характеру, идейное течение в
современной культурной жизни Запада.
Он проявился в самых различных сферах гуманитарного знания: литературоведении,
философии, социологии, лингвистике, истории, искусствоведении, теологии и тому
подобных, породив своеобразное единство и климата идей, и самого современного
образа мышления, в свою очередь обусловленное определенным единством
философских, общетеоретических предпосылок и методологии анализа. Он вовлек в
силовое поле своего воздействия даже сферу естественных наук.
Меня как литературоведа, естественно, заинтересовал прежде всего
литературоведческий постструктурализм, более известный по специфической практике
анализа художественного текста -- так называемой "деконструкции".
Ее смысл как специфической методологии исследования литературного текста
включается в выявлении внутренней противоречивости текста, в обнаружении в нем
скрытых и незамечаемых не только неискушенным, "наивным" читателем, но
ускользающих и от самого автора ("спящих", по выражению Жака Дерриды)
"остаточных смыслов", доставшихся в наследие от речевых, иначе -- дискурсивных,
практик прошлого, закрепленных в языке в форме неосознаваемых мыслительных
стереотипов,
которые в свою очередь столь же бессознательно и независимо от автора текста
трансформируются под воздействием языковых клише его эпохи.
Все это и приводит к возникновению в тексте так называемых "неразрешимостей", т.
е. внутренних логических тупиков, как бы изначально присущих природе языкового
текста, когда
4 ВВЕДЕНИЕ
его автор думает, что отстаивает одно, а на деле получается нечто совсем другое.
Выявить эти "неразрешимости", сделать их предметом тщательного исследования и
является задачей деконструктивистского критика.
Разумеется, здесь эта задача сформулирована в самом общем и контурном виде, но в
принципе она к этому и сводится.
В частности, последователи Ж. Дерриды -- общепризнанного отца
постструктуралистской доктрины, деконструктивисты Йельской школы (названной так
по Йельскому университету в Нью-Хейвене, США), наиболее отчетливо зафиксировали
релятивистскую установку критика в подобном подходе к литературному тексту. Они
отрицают возможность единственно правильной интерпретации литературного текста и
отстаивают тезис о неизбежной ошибочности любого прочтения. При этом, наделяя
язык критического исследования теми же свойствами, что и язык литературы, т. е.
риторичностью и метафоричностью, как якобы присущими самой природе человеческого
языка вообще, они утверждают постулат об общности задач литературы и критики,
видя эти задачи в разоблачении претензий языка на истинность, в выявлении
иллюзорного характера любого высказывания.
Из этого возникает еще одна проблема. Поскольку утверждается, что язык, вне
зависимости от сферы своего применения, неизбежно художественен, т. е. всегда
функционирует по законам риторики и метафоры, то из этого следует, что и само
мышление человека как такового -- в принципе художественно, и любое научное
знание существует не в виде строго логического изложения-исследования своего
предмета, а в виде полу- или целиком художественного произведения,
художественность которого просто раньше не ощущалась и не осознавалась, но
которая только одна и придает законченность знанию. Здесь следует упомянуть о
теории так называемого "нарратива", "повествования". Ее самыми влиятельными
теоретиками являются французский философ Жан-Франсуа Лиотар и американский
литературовед Фредрик Джеймсон. Согласно этой теории, мир может быть познан
только в форме "литературного" дискурса; даже представители естественных наук,
например, физики, "рассказывают истории" о ядерных частицах. При этом все, что
репрезентирует себя как существующее за пределами какой-либо истории (структуры,
формы, категории), может быть освоено сознанием только посредством
повествовательной фикции, вымысла. Итак, мир открывается человеку лишь в виде
историй, рассказов о нем.
5
Теория нарратива стала концептуальным оформлением принципа "поэтического
мышления", восходящего еще к Хайдеггеру и легшего в основу так называемой
"постмодернистской чувствительности" как специфической формы мироощущения и
соответствующего ей способа теоретической рефлексии. Именно в форме
постмодернистской чувствительности, утверждающей значимость литературного
мышления и его жанровых форм для любого типа знания, постструктуралистские идеи
и оказались наиболее привлекательны для специалистов и теоретиков самого разного
профиля.
В качестве примера можно привести утверждение одного из влиятельных американских
историков, весьма популярного в среде постструктуралистов, Хейдена Уайта (379),
что история как форма словесного дискурса обычно имеет тенденцию оформляться в
виде специфического сюжетного модуса. Другими словами, историки, рассказывая о
прошлом, скорее заняты нахождением сюжета, который смог бы упорядочить
описываемые ими события в осмысленно связной последовательности. Такими модусами
для Уайта являются "романс" 1, "трагедия", "комедия" и "сатира", т. е.
историография для него способна существовать лишь в жанровых формах, парадигма
которых была разработана канадским литературоведом Нортропом Фраем.
Если мы обратимся к социальной психологии, то увидим аналогичную картину.
Так, Кеннет Мэррей высказывает мысль, опять же ссылаясь на Фрая, Уайта, П.
Рикера, Джеймсона, что человек строит свою личность (идентичность) по канонам
художественного повествования типа "романса" или "комедии".
Примеры такого рода проясняют, почему в этой книге я особо важную роль уделяю
литературоведческому постструктурализму. Свойственное постструктурализму
представление о всяком современном мышлении как о преимущественно "поэтическом",
онтологизация понятия "текста" ("повествования"), ставшего эпистемологической
моделью реальности как таковой, неизбежно выдвинули на первый план науку о
тексте и прежде всего о художественном тексте. Всякая наука, даже и не
гуманитарная, отныне, согласно постструктуралистским представлениям, отчасти
является "наукой о тексте" или формой деятельности, порождающей художественные"
тексты. В то же время,
___________________
1 Здесь под "романсом" понимается, конечно, не музыкальный жанр, а тип
произведения, тональность которого по отношению к произведению чисто
бытописательному, реалистическому сдвинута в сторону поэтического вымысла и
которое приблизительно соответствует гоголевскому понятию "поэма" применительно
к "Мертвым душам".
6 ВВЕДЕНИЕ
поскольку всякая наука теперь ведает прежде всего "текстами" ("историями",
"повествованиями"), литературоведение перерастает собственные границы и
рассматривается как модель науки вообще, как универсальное проблемное поле, на
котором вырабатывается методика анализа текстов как общего для всех наук
предмета.
Несмотря на явно универсальный характер собственно постструктуралистских идей
"повествования-текста" и "поэтического мышления", постструктуралисты
рассматривают концепцию "универсализма", т. е. любую объяснительную схему или
обобщающую теорию, претендующую на логическое обоснование закономерностей
реальности, как "маску догматизма" и называют деятельность такого рода
проявлением "метафизики" (под которой они понимают принципы причинности,
идентичности, истины и т. п.), являющейся главным предметом их инвектив.
Столь же отрицательно они относятся к идее "роста", или "прогресса", в области
научных знаний, а также к проблеме социально-исторического развития. Сам принцип
рациональности постструктуралисты считают проявлением "империализма рассудка",
якобы ограничивающим спонтанность работы мысли и воображения, и черпают свое
вдохновение в бессознательном.
Отсюда проистекает и то явление, которое исследователи называют "болезненно
патологической завороженностью" иррационализмом, неприятием целостности и
пристрастием ко всему нестабильному, противоречивому, фрагментарному и
случайному.
Постструктурализм утверждает принцип "методологического сомнения" по отношению
ко всем позитивным истинам, установкам и убеждениям, существовавшим и
существующим в западном обществе и применяющимся якобы для его "легитимации", т.
е. самооправдания и узаконивания. В самом общем плане теория постструктурализма2
-- это выражение философского релятивизма и скептицизма, "эпистемологического
сомнения", являющегося по своей сути теоретической реакцией на позитивистские
представления о природе человеческого знания.
Эта книга посвящена, собственно говоря, мифологичности научного мышления в сфере
гуманитарных знаний, бытию и эволюции различных концепций и представлений,
которые по мере своего употребления приобретают фантомный характер мифем и
мифологем научного сознания. Мне бы особо хотелось
______________________________
2 Скорее можно говорить о комплексе представлений, поскольку постструктуралисты
отличаются крайним теоретическим нигилизмом и отрицают саму возможность
какой-либо общей теории.
 ВВЕДЕНИЕ 7
подчеркнуть, что мне приходится изучать актуальную практику бытования идей, а
отнюдь не их археологию.
В принципе здесь очень редко можно говорить о каком-либо терминологическом
консенсусе: многообразие подходов, эволюция взглядов в зависимости от
конъюнктуры постоянно меняющегося фона различных теоретических парадигм, --
приводит к качественному трансформированию объема и смысла любого термина. Чем
более влиятелен, популярен -- а иногда и просто моден -- тот или иной термин,
тем более разноречива его интерпретация. То же самое относится как к отдельным
теоретикам, так и к целым доктринам.
Поэтому говорить о строгой систематичности постструктуралистской доктрины не
приходится.
Сама природа постструктурализма с его тяготением к "метафорической эссеистике"
представляет собой типичный пример отказа от строгой научности, столь
характерной для структурализма с его стремлением придать гуманитарным наукам
статус наук точных (достаточно вспомнить его тяготение к четко выверенному и
формализованному понятийному аппарату, основанному на лингвистической
терминологии, пристрастие к логике и математическим формулам, объяснительным
схемам и таблицам, -- ко всему тому, что впоследствии получило название
"начертательного литературоведения").
Нет ничего более чуждого постструктурализму с его критикой "западной
логоцентрической традиции", под которой понимается стремление во всем найти
порядок и смысл, во всем отыскать первопричину, с его установкой на научно
обоснованный "игровой принцип", на "свободную игру активной интерпретации", с
его подозрительным отношением к самой идее "структуры". Так что во всех
отношениях постструктурализм выступает как теория, которая действительно
наступила после структурализма, подвергнув все основные положения последнего
решительной критике.
И тем не менее главной задачей моей работы было дать систематизированное
представление о постструктуралистской доктрине, выявить ее эволюцию и различные
варианты, дать характеристику и критическую интерпретацию основных терминов
этого влиятельного критического направления. Данными целями определялась и
структура исследования: с одной стороны, в нем развернута панорама возникновения
и современного состояния
постструктуралистско-деконструктивистско-постмодернистского комплекса, -- прошу
извинить за столь неуклюжий неологизм, но без него в данном случае не обойтись,
-- а с
8 ВВЕДЕНИЕ
другой стороны, -- анализ научной методики, используемой в работах
представителей этого комплекса.
В соответствии с этим материал книги разбит на три главы.
В первой характеризуется общая теория постструктурализма на основе анализа
концепций двух его самых авторитетных представителей: философа, литературоведа,
семиотика, лингвиста -- одним словом, "интердисциплинариста" Жака Дерриды и
философа, культуролога, -- да, очевидно, и литературоведа тоже -- Мишеля Фуко.
Во второй главе анализируется деконструктивизм, понимаемый как
литературоведческая практика постструктуралистских теорий, и выделяется два
основных варианта деконструктивизма: французский н американский. Первый
представлен концепциями Жиля Делеза, Юлии Кристевой, Ролана Барта, второй --
преимущественно Йельской школой, хотя, разумеется, в общих чертах освещаются и
другие направления англоязычного деконструктивизма. В третьей главе описывается
становление теории постмодернизма (главным образом, литературоведческого) и
рассматривается представление о постмодернизме как выражении "духа времени"
конца ХХ столетия.
9

ГЛАВА 1 ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ: основные концепции, понятийный аппарат

10


ЖАК ДЕРРИДА - ПОСТСТРУКТУРАЛИСТ SANS PAREIL

Ключевой фигурой постструктурализма и деконструктивизма является Жак Деррида.
Многие современные специалисты по теории и истории критики отмечают как
общепризнанный факт то значительное влияние, которого оказывают в последние
десятилетия на критику Западной Европы к США идеи этого французского семиотика,
философа и в определенной мере литературоведа, или, по крайней мере, человека,
создавшего теоретические предпосылки деконструктивистской теории литературного
анализа. Его книги "Голос и феномен: Введение в проблему знака в феноменологии
Гуссерля" (1967), "О грамматологии" (1967), "Письмо и различие" (1967),
"Диссеминация" (1972), "Границы философии" (1972), "Позиции" (1972) (161, 148,
145, 144, 155, 151) привели, как пишет американский исследователь Дж. Эткинс, к
"изменению облика литературной критики" (70, с. 134), вызвав в США появление
деконструктивизма. Его работы "Глас (1974) и "Почтовая открытка: От Сократа к
Фрейду и дальше" (1980),"Окрестности" (1986), "О духе: Проблема Хайдеггера"
(1987),"Психея: Открытие другого" (1987), относимые некоторыми исследователями
его творчества ко "второму периоду" (впрочем, вопрос о его периодизации довольно
сложен, подробнее об этом см. ниже), закрепили за Дерридой авторитет одного из
самых влиятельных современных философов, эстетиков и культурологов (147, 143,
153, 146, 156).
Интердисциплинарная природа постструктуралистской мысли как рефлексии на
современное состояние гуманитарных наук, рефлексии, берущей в качестве точки
отсчета тезис о художественно-литературном по самой своей сути характере
человеческого мышления, нашла наиболее яркое выражение именно в текстах Дерриды,
на авторитет которого, вне зависимости от
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗM 11
степени приятия или неприятия его идей, ссылаются все, кто занимается данной
проблемой. При этом никогда и никем не оспариваемая его популярность находится,
откровенно скажем, в вопиющем противоречии со сложностью его манеры изложения
своих идей.
Говоря об особой роли Дерриды как в формировании основных постструктуралистских
концепций и доктрин, так и в самой деконструктивистской практике анализа
художественного произведения, мне хотелось бы привести высказывание английского
исследователя Кристофера Батлера, -- пожалуй, он лучше других сказал о
трудностях, с которыми сталкивается любой исследователь, приступая к изучению
творчества французского ученого: "Практически все проблемы, которые ставит
деконструктивизм перед критикой, можно увидеть в общих чертах в творчестве Жака
Дерриды. Однако необходимо сказать с самого начала, что те относительно
философские традиции, которые я и другие обычно приписывают ему в своем
изложении, на самом деле чужды его собственному методу, по сути своей весьма
неуловимому и находящемуся в постоянном движении самоуточнения" (115, с. 60).
Последнее слово -- "самоуточнение" -- можно было бы перевести и как
"самокорректировка", "самооговорка", Батлер здесь очень точно подметил
постоянное стремление Дерриды уточнять свою мысль всевозможными корректировками,
дополнениями прямого (денотативного) и косвенного,, (контекстуального,
коннотативного) значения слов, бесчисленными цитатами и тут же следующими
разъяснениями, обращением к авторитету словаря до такой степени, что многие
страницы его произведений напоминают словарные статьи.
Само по себе творчество Дерриды в известной степени можно было бы назвать
обширным, нескончаемым комментарием к чужим мыслям и к самому себе, в результате
чего его собственная мысль все время "ускользает" от четких дефиниций и
однозначных определений. Это не означает, естественно, что Дерриде совсем чужды
ясность и определенность позиций или, скажем, последовательность в отстаивании
позиций и убедительность доказательств. На свой лад он весьма последователен, а
что касается логического аппарата аргументации, то им он владеет в совершенстве
и нередко не без изящества.
Конечно, можно, и не без веских оснований, предположить, что подобный стиль
отражает глубинные мировоззренческие колебания самого ученого, аморфность и
непоследовательность его философской позиции и тому подобное. Однако это будет
всего лишь часть истины и далеко не самая основная. Деррида
12 ГЛАВА 1 /Деррида и философская традиция /
не совсем укладывается в традиционные представления о философии и философах, но
в этом он далеко не одинок и является продолжателем довольно почтенной традиции,
хотя, быть может, и выделяется своей подчеркнутой экстравагантностью. Кстати
сказать, четче всего эту традицию сформулировал еще Хайдеггер, охарактеризовав
ее как "поэтическое мышление".




Деррида и философская традиция
В самой манере доказательств Деррида много позаимствовал у англо-американской
лингвистической философии, "семантического анализа", одним словом, у тех течений
философской мысли, которые ведут свое происхождение, условно говоря, от Бертрана
Рассела и Людвига Витгенштейна, лингвистических теорий речевых актов,
опосредованных критической рецепцией феноменологии Гуссерля и Хайдеггера.
Не заходя слишком далеко в философскую проблематику, отметим в предыстории
данного вопроса лишь то, что даст возможность несколько прояснить истоки общей
позиции Дерриды и ее специфичность. Американский философ Джон Капуто подверг
детальному анализу глубинную взаимосвязь тех направлений современной
теоретической мысли Запада, которые предоставляют Гуссерль, Хайдеггер и Деррида,
в книге "Радикальная герменевтика: Повтор, деконструкция и герменевтический
проект" (1987) (118). При этом Капуто ссылается на авторитет работ Родольфа Гаше
"Зеркальная амальгама" (1985) (211) и Джона Ллевелина "Деррида на пороге смысла"
(1986) (298), довольно отчетливо обрисовывающих преемственность
феноменологической традиции, проявляющейся в концепциях Дерриды.
Для Капуто не подлежит сомнению, и он попытался это доказать, что несмотря на
все критические замечания Дерриды в адрес Гуссерля и Хайдеггера, французский
ученый по сути дела является продолжателем их "герменевтического проекта".
Как подчеркивает Капуто, Деррида "отрицает не интенциональность, референцию или
самосознание, но только метафизическое представление, что существует какого-либо
рода непосредственный контакт Я с самим собой или с другим Я, или с его
объектами взаимодействия вне царства знаков" (11З, с. 306).
Генетическая связь Дерриды с феноменологией несомненна, однако также несомненно
и то, что его собственная позиция определялась прежде всего радикальной критикой
всех основ
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ /Аргументативная логомахия и игровое отношение к слову/ 13
феноменологии, критикой, рассматриваемой им как составная часть общей "критики
метафизики", являющейся главной целью, смысловым ядром его негативной доктрины.
Говоря об истоках своей позиции, Деррида всегда определенно ссылается на
традицию, ведущую свое происхождение от Ницше, Фрейда и Хайдеггера, хотя и
критикует их концепции как явно недостаточные для окончательной деконструкции
метафизики: "я, возможно, привел бы в качестве примера ницшеанскую критику
метафизики, критику понятий бытия и знака (знака без наличествующей истины);
фрейдовскую критику самоналичия, т.е. критику самосознания, субъекта,
самотождественности и самообладания; хайдеггеровскую деструкцию метафизики,
онто-теологии, определения бытия как наличия" (154, с.326).




Аргументативная логомахия и игровое отношение к слову
Несомненно, что Хайдеггер сыграл существенную роль в развитии у Дерриды
неутолимого пристрастия к "узкой логомахии" -- игре слов, если повторить упрек,
который Чаадаев предъявил Гегелю. (Разумеется, то, что делал Гегель в этой
области, не идет ни в какое сравнение с абсолютным беспределом Хайдеггера.)
Деррида более точен и корректен в своих манипуляциях со словом и более осторожен
в наделении и придании нового смысла традиционным терминам по сравнению со своим
учителем в этой области -- Хайдеггером, хотя, быть может, столь же, если не
более, отчаян в игре со смыслами. Насколько к этим процедурам применимы понятня
"научной точности", если вообще о таковой в данном случае может идти речь, --
вопрос, мягко говоря, деликатный: здравый смысл и "позитивистская
логицистичность" отнюдь не были в чести философов, исходивших из принципа
вольной", "поэтической интерпретации", не отягощенной ложной моралью
неприемлемого для них духа "бескрылой" позитивистской научности. Поэтому все
упреки ученых "старой формации", с негодующим возмущением потрясающих
этимологическими словарями, не производят особого впечатления на теоретиков,
прочно стоящих на позициях интутивно-поэтического мышления. И их вряд ли могут
убедить тщетные, с их точки зрения, попытки рациональной верификации
иррациональных по самой своей сути "актов интуивного усмотрения", как назвал их
С.Аверинцев (60, с. 408).
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 14
О плачевных результатах полемики Л. Шпитцера против этимологических штудий
Хайдеггера будет сказано в разделе о постмодернизме; здесь же мне хотелось бы
привести комментарии С. Аверинцева к "Строению слова" П. Флоренского,
показательные в том плане, что их автор, отчетливо осознавая "опасность"
подобного рода философствования, в то же время стремится обосновать
правомочность такого подхода именно для философии: "Автор (Флоренский -- И. И.)
разнимает слово на его составные части, допытываясь от него его подноготной,
восстанавливая его стершийся, изначальный смысл (примерно так, как это в более
позднюю эпоху делает со словами своего языка М. Хайдеггер). Конечно,
"изначальный смысл" рекомендуется понимать не чересчур буквально -- и для
русского, и для немецкого мыслителя искомыми является отнюдь не временная, не
историческая, не генетическая, но смысловая "изначальность" слова: такое начало,
которого, если угодно, никогда не было, но которое всегда есть, есть как
"первоначально", как рrincipium ("принцип"). Этот же тип отношения к слову можно
встретить у некоторых поэтов ХХ в.: и для них "изначальность" есть никоим
образом не прошлое, но скорее будущее (исток как цель). Все это необходимо
помнить при подходе Флоренского к этимологизированию" (60, с.406-407).
Об этом подходе к этимологизированию "приходится помнить" и всякому, кто
занимается Дерридой, да и вообще постструктурализмом в целом. Но, пожалуй, самое
интересное можно найти в следующем примечания Аверинцева, где он рассуждает о
необходимости подобной этимологической процедуры для "духовной культуры",
Отмечая, что и сам Флоренский характеризовал некоторые свои "этимологические
раздумья" как "маловероятные" (что его, впрочем, отнюдь не останавливало),
Аверинцев приводит крайне интересное, с моей точки зрения -- в смысле своей
поучительности -- оправдание подобной практики "символической эксегесы": "Так:
этимология "маловероятна", и все же можно сказать", для этого достаточно, чтобы
имеющее быть сказанным провоцировало акт интуитивного усмотрения. Настоящее
содержание мысли Флоренского, по его собственному слову, показуется, но не
доказуется"... Этимология здесь -- только "символ", почти метафора, почти
декорация при акте "показания" усмотренного. Разумеется, это художническое,
игровое отношение к "аргументам" (которые, согласно вышесказанному, как раз не
суть аргументы) ставит эту глубокомысленную и плодотворную философию языка в
весьма косвенные отношения к языкознанию. Но подчеркнем: "косвенные
15
отношения" отнюдь не значит "никакие отношения". От "духовности" нашей "духовной
культуры" очень мало осталось бы, если бы из нее была изъята вся система
косвенных, необязательных и постольку свободных отношений между размежеванными
"доменами". Свобода эта таит в себе опасность не-должного переступания границ,
что само по себе не может быть против нее аргументом (как пресловутые
недоразумения с шеллинговской натурфилософией и гегелевской философией истории
отлично объясняют, но отнюдь не оправдывают принципиальную нетерпимость к такому
типу работы ума, который попросту требует не слишком буквального понимания и при
таком условии служит бесценным стимулятором и для "собственно науки")" (там же,
с. 408).
Не углубляясь особо в природу подобного рода оценки, которая по направленности
своей аргументации вполне применима, как мы уже видели, и для Хайдеггера и,
естественно, для Дерриды, отметим лишь, что такая защита в глазах рациональности
хуже всякого обвинения, и, напротив, в глазах интуитивиста и иррационалиста (или
мистика) -- совершенно законное обоснование выдвигаемых постулатов, вне
зависимости от того, понимаем ли мы мистицизм в вульгарном смысле нелепых
предрассудков и диких варварских обычаев, или в высоком смысле утонченной
философской рефлексии, примерами которой наполнена вся история человечества.
Собственно, все зависит от той позиции, которая выбирается, и от того, насколько
этот выбор сознателен.
В данном случае меня интересует даже не столько позиция
самого Аверинцева с ее ощутимым ироническим обертоном от-
носительно "собственно науки, сколько выявленное им худож-
ническое, игровое отношение к "аргументам", легшее в основу
того широкого мировоззренческого и эстетически-
художественного течения жизни Запада, которое получало на-
звание постструктуралистско-постмодернистского комплекса (о
русском постмодернизме, набирающем сейчас силу, в рамках
данного исследования мы просто не имеем возможности здесь
говорить, хотя, разумеется, общеевропейскую -- в том смысле,
в каком Россию можно безоговорочно относить к Европе,
историческую укорененность и распространенность этого явле-
ния всегда следует иметь в виду, по крайней мере, не забывать
о ней, чтобы не создавать ложного впечатления об особой
диковинности" и абсолютной иноземной чуждости "постмодер-
нистской чувствительности").
Основную роль в выработке подобной установки на игро-
вое отношение к слову и мысли сыграл прежде всего Ницше, --
16 /Наличие/
как собственно для Дерриды, так и для всего постструктурализ-
ма в целом, который как философско-эстетическое течение во
многом является наследником ницшеанской традиции. Деррида
неоднократно высказывал свое отношение в Ницше, которого
особенно ценит "за систематическое недоверие ко всей метафи-
зике в целом, к формальному подходу к философскому дискур-
су, за концепцию философа-художника, риторическое и фило-
логическое вопрошание истории философии, за подозрительное
отношение к ценностям истины ("ловко применяемая услов-
ность, истина есть средство, и оно не одно"), к смыслу и
бытию, к "смыслу бытия", за внимание к экономическим фено-
менам силы и различию сил и т. д." (151, с. 363);
Роль Ницше Деррида также видит в том, что он, "радикально
пересмотрев понятия "интерпретация", "оценка", "пер-
спектива" и "различие", во многом способствовал освобождению
означающего от его зависимости или происхождения от логоса к
связанного с ним понятия истины, или первичного означаемо-
го" (148, с. 19).




Наличие
Это приводит нас к одному из ключевых, краеугольных
терминов понятийного аппарата Дерриды -- к многозначному
слову " presence". Везде, за редким исключением, в данной
работе оно переводится как "наличие", и, соответственно, произ-
водные от него определения -- как "наличный", хотя, разумеет-
ся, всегда следует иметь в виду смысловое соприсутствие в
данном термине и его производных значений "присутствия" и
"настоящего времени". Несомненно, что критика Дерридой этого
понятия связана с его гносеологическим нигилизмом, с отрица-
нием любых критериев истины, в том числе и такого феномено-
логического критерия, как "очевидность": Деррида критикует
учение о "смысле бытия вообще как наличия со всеми подопре-
делениями, которые зависят от этой общей формы и которые
организуют в ней свою систему и свою историческую связь
(наличие вещи взгляду на нее как eidos, наличие как субстан-
ция/сущность/существование (ousia), временное наличие как
точка (stigme) данного мгновения или момента (non), наличие
соgitо самому себе, своему сознанию, своей субъективности,
соналичие другого и себя, интерсубъективность как интенцио-
нальный феномен эго)" (148, с. 23). Утверждение Дерриды о
"ложности" этого учения может быть представлено как продол-
жение и углубление критики Хайдеггером основных постулатов
Гуссерля, и в то же время, повторим, осмысление собственной
17 /Деррида и Хайдеггер/
позиции Дерриды было бы вряд ли возможным без и вне про-
блематики, разработанной Гуссерлем.
Еще для раннего Гуссерля была характерна критика
"натуралистического объективизма" - (хотя в то же время он
выступал и против скептического релятивизма), которому он
противопоставлял призыв вернуться "к самим предметам", как
якобы обладающим "открытым", "самообнаруживающимся быти-
ем". При этом он ориентировался на традицию картезианства с
его тезисом об очевидности самопознания и, что более важно,
самосознания. В этой связи и лозунг "к самим предметам"
предполагал "возврат" сознания к "изначальному опыту" (что
абсолютно немыслимо и неприемлемо для Дерриды), получае-
мому в результате операции "феноменологической редукции",
или "эпохе", которая должна исключать все нерефлексивные
суждения о бытии, т.е. отвергать "эмпирическое созерцание",
расчищая, тем самым, путь к "созерцанию эйдетическому, спо-
собному постичь идеальные сущности предметного мира вещей,
мира явлений, или феноменов.
Впоследствии Гуссерль попытался переформулировать
принцип "самоочевидности сознания" как смыслополагание ин-
тенциональной жизни сознания, передав способность наполнять
смыслом эмпирический и психологический опыт людей
"трансцендентальному субъекту как якобы обладающему обоб-
щенным, интерсубъективным знанием общезначимых истин, т.е.
фактически обладающему "трансцендентальным сознанием".
Именно этот момент гуссерлианской философии и стал
главным предметом критики Дерриды, отвергающего как посту-
лат об "имманентной данности" (в терминах французского уче-
ного -- "презентности-наличности") бытия сознанию, так и
принцип однозначного конституирования и преобразования
"жизненного мира" (т.е. "универсального поля различных форм
практик", по Гуссерлю) в мир
"истинный", как бы туманно
и неопределенно ни формули-
ровал его немецкий философ.



Деррида и Хайдеггер
Если Гуссерль для Дерриды до известной степени
воплощает то современное состояние традиционной европейской
философии, которое очертило круг вопросов, ставших для Дер-
риды предметом критического анализа, то отношения Дерриды с
Хайдеггером гораздо сложнее. Хайдеггер в значительной мере
создал методологические предпосылки дерридеанского анализа.
И это связано прежде всего с его критикой "метафизического
способа мышления", который он пытался переосмыслить. Отри-
18
цательное отношение Дерриды к "презентности-наличности" как
основе метафизического мировосприятия генетически соотносится
с критикой Хайдеггером традиционного европейского понимания
мышления как "видения", а бытия -- как постоянно присутст-
вующего перед мысленным взором", т.е. в трактовке Дерриды
как "наличного".
Хайдеггер последовательно выступал против абсолютизации
в понимании бытия временного момента его "настоящего быто-
вания", его "вечного присутствия", что несомненно предопреде-
лило и позицию Дерриды в этом вопросе. Однако, если попыт-
ка Хайдеггера осуществить деструкцию европейской философ-
ской традиции как "метафизической" (см. об этом у П. П. Гай-
денко, 15) встретила у Дерриды полное сочувствие и понима-
ние, то другая сторона деятельности немецкого философа -- его
стремление найти путь к "истине бытия" -- совершенно не
совпала с глобальной мировоззренческой установкой Дерриды
на релятивистский скептицим. И именно в этом плане и наме-
тилось их основное расхождение, обусловившее упреки в непо-
следовательности и незавершенности "деструкции метафизики",
предъявленные Дерридой Хайдеггеру. За этим стремлением
немецкого ученого во всем увидеть "истину" теоретик постструк-
турализма как раз и усматривает рецидив" метафизического
подхода.
К этому можно добавить, что интенциональность, столь
важная для Гуссерля и Хайдеггера, была переосмыслена Дерридой
в типично поструктуралистском духе как "желание", ины-
ми словами, как подчеркнуто бессознательная, стихийная и в
конечном счете иррациональная сила, поскольку, хотя она может
и принимать форму мысли и действий, направленных на дости-
жение конкретных целей, т. е. быть рационально-осознанно
оформленной, но тем не менее и по своим истокам, и по своим
конечным результатам, резко расходящимся, если не прямо
противоположным, с собственным исходным замыслом, она
носит явно иррациональный характер.
Однако следует иметь в виду, что зта иррациональность
общемировоззренческой позиции французского ученого выступа-
ет у него в ослабленной форме по сравнению с Делезом, Кри-
стевой и даже в какой-то мере с Фуко, поскольку не принимает
видимость открыто декларируемой методологической установки.
Поэтому она выводима лишь как результат анализа тех аргу-
ментативных операций, которые осуществляет Деррида, занятый
выявлением "постоянно возникающих" логических "неразре-
шимостей" на каждом шагу человеческой мысли.
19 /Критика центра и стуктурности структуры/
Однако, какова бы ни была философская традиция, в лоне
которой формировались взгляды Дерриды, ею одной невозмож-
но объяснить его значение как одного из безусловных основате-
лей постструктуралистской
доктрины. Оригинальная тео-
ретическая установка фран-
узского ученого проявилась
прежде всего в том, что он
подверг решительной критике
сам принцип "структурности
структуры" и традиционные
семиотические представления, выявив "неизбежную", с его точки
зрения "ненадежность" любого способа языкового обозначения.



Критика центра и структурности структуры
В своей ранней работе "Структура, знак, и игра в дискурсе
о гуманитарных науках" (159), впервые представленной в виде
выступления на конференции "Наука о человеке" в 1966 г. в
Университете Джонса Хопкинса, Деррида сформулировал прак-
тически все основные положения своей системы взглядов, соста-
вившие впоследствии "обязательный канон" теории постструкту-
рализма: идея децентрации структуры, идея "следа", критика
многозначного понятия "наличие" и концепции "целостного чело-
века", а также утверждение ницшианского принципа "свободной
игры мысли" и отрицание самой возможности существования
какого-либо первоначала, "первопричины", или, как его называ-
ет ученый, "происхождения" любого феномена, его origine.
Поскольку именно идея бесструктурности отразилась в са-
мом названии рассматриваемого нами течения, стоит более под-
робно остановиться на аргументации Дерриды. С его точки
зрения, понятие "центра структуры" определяет сам принцип
"структурности структуры": "Функцией этого центра было не
только ориентировать, сбалансировать и организовывать струк-
туру -- естественно, трудно себе представить неорганизованную
структуру -- но прежде всего гарантировать, чтобы организую-
щий принцип структуры ограничивал то, что мы можем назы-
вать свободной игрой структуры. Поскольку несомненно, что
центр структуры, ориентируя и организуя связность системы,
допускает свободную игру элементов внутри целостной формы"
(59, с.324). В то же время, в самом "центре пермутация, или
трансформация элементов (которые, разумеется, могут быть в
свою очередь структурами, включенными в состав общей струк-
туры) запрещена... Таким образом, всегда считалось, что центр,
который уникален уже по определению, представляет собой
в структуре именно то, что управляет этой структурой, в то же
время само избегает структурности. Вот почему классическая
20
мысль, занимающаяся проблемой структуры, могла бы сказать,
что центр парадоксальным образом находится внутри структу-
ры и вне ее. Центр находится в центре целостности и однако ей
не принадлежит, эта целостность имеет свой центр где-то в
другом месте . Центр не является центром" (там же, с. 325). И
далее: "Вся история концепции структуры ... может быть пред-
ставлена как ряд субституций одного центра другим, как взаи-
мосвязанная цепь определений этого центра. Последовательно и
регулируемым образом центр получал различные формы и на-
звания. История метафизики, как и история Запада, является
историей этих метафор и метонимий. Ее матрица ... служит
определением бытия как наличия во всех смыслах этого слова.
Вполне возможно показать, что все эти названия связаны с
фундаментальными понятиями, с первоначалами или с центром,
который всегда обозначал константу наличия -- эйдос, архе,
телос, энергия, усия (сущность, субстанция, субъект), але-
тейя, трансцедентальность, сознание или совесть, Бог, человек
и так далее" (там же, с. 325).
Таким образом, в основе представления о структуре лежит
понятие "центра структуры" как некоего организующего ее на-
чала, того, что управляет структурой, организует ее, в то время
как оно само избегает структурности. Для Дерриды этот
"центр" -- не объективное свойство структуры, а фикция, по-
стулированная наблюдателем, результат его "силы желания" или
ницшеанской "воли к власти", а в конкретном случае толкования
текста (и прежде всего литературного) следствие навязывания
ему читателем своего собственного смысла, "вкладывания этого
смысла в текст, который сам по себе может быть совершенно
другим. В некоторых своих работах, в частности в "Голосе и
феномене" Деррида рассматривает этот "центр" как "сознание",
"соgitо" или "феноменологический голос". С другой стороны
само интерпретирующее "я" понимается им как своеобразный
текст, "составленный" из культурных систем и норм своего вре-
мени, и, следовательно, произвольность интерпретации со сторо-
ны зтого "я" заранее ограничена исторической обусловленностью
его норм и систем.
Однако, несмотря на общую негативную позицию Дерриды
по отношению к "универсальной зпистеме" западноевропейского
мышления, характеризуемой им как "логоцентрическая метафи-
зика", служащая для рационалистического оправдания, для ут-
верждения собственных правил и законов мышления и своей
традиционалистской преемственности, стремление французского
теоретика вступить в диалог с этой традицией логоцентризма,
взятой в целом, без достаточного учета неизбежной историче-
21 /Человек и мир как текст/
ской ограниченности своей собственной критики, т.е. без учета
ее обусловленности социальными и временными параметрами,
дает основания американскому исследователв Ф. Лентриккии
обвинить Дерриду в антниисторизме и формализме.
В то же время представление о культуре любого историче-
ского периода как о сумме дискурсов или текстов, т.е. устных
или письменных модусов мышления, представление, обозначае-
мое термином "текстуальность" и позволяет, по мнению Лен-
трикии, избежать опасности ничем не ограниченного произвола
интерпретации. Поскольку, как не устает повторять Деррида,
"ничего не создается вне текста" (148, с.158), то и любой
индивид в таком случае неизбежно находится "внутри текста",
т.е. в рамках определенного исторического сознания, что якобы
и определяет границы "интерпретативного своеволия" любого
индивидуального сознания, в том числе и сознания литератур-
ного критика.



Человек и мир как текст
Рассматривая человека только через призму его соз-
нания, т.е. исключительно как геологический феномен
культуры и, даже более узко, как феномен письменной
культуры, как порождение Гутенбергеровой цивилизации, пост-
структуралисты готовы уподобить самосознание личности неко-
торой сумме текстов в той массе текстов различного характера,
которая, по их мнению, и составляет мир культуры. Весь мир в
конечном счете воспринимается Дерридой как бесконечный,
безграничный текст (сравните характеристику мира как
космической библиотеки" В. Лейча, или "энциклопедии" и
"словаря" У. Эко).
В этом постструктуралисты едины со структуралистами,
также отстаивавшими тезис о панъязыковом характере сознания,
однако осмысление этого общего постулата у наиболее видных
теоретиков постструктурализма и структурализма отличается
некоторыми весьма существенными нюансами. Например, Дер-
рида, споря с Бенвенистом, слишком "прямолинейно", с точки
зрения Дерриды, связывающего логические и философские ка-
тегории, сформулированные еще Аристотелем в соответствии с
грамматическими категориями древнегреческого языка, -- а
через него и всех индоевропейских языков, -- тем самым кри-
тикует "неоспоримый тезис" структурной догмы, жестко соотно-
сившей специфику естественного языка со своеобразием нацио-
нального мышления . Хрестоматийный пример: эскимосы
"видят", т..е. воспринимают мир и осмысливают его иначе, чем
22 /Поэтическое мышления/
носители английского языка. С точки зрения Дерриды проблема
гораздо сложнее, чем это кажется Бенвенисту. Ибо для того,
чтобы категории языка стали "категориями мысли", они должны
быть "сначала" осмыслены, отрефлексированы как категории
языка: "Знание того, что является категорией -- что является
языком, теорией языка как системы, наукой о языке в целом и
так далее -- было бы невозможно без возникновения четкого
понятия категории вообще, понятия, главной задачей которого
как раз и было проблематизировать эту простую оппозицию
двух предполагаемых сущностей, таких как язык и мысль" (160,
с. 92). К тому же количество категорий древнегреческого языка
значительно превосходит те десять, которые выдвигались Ари-
стотелем в качестве логико-философских. Таким образом, за-
ключает Деррида, исходя только из "грамматического строя"
древнегреческого языка нельзя решить вопрос, почему были
выбраны именно эти категории, а не другие. В результате чего
нарушается структуралистский тезис о полном соответствии
законов грамматики, мышления и мира.
Меня здесь интересует не вечная страсть Дерриды со все-
ми спорить, а те выводы о метафизичности логико-философских
категорий, включая само понятие "категории", которое он сде-
лал: "Категории являются и фигурами (skhemata), посредством
которых бытие, собственно говоря, выражается настолько, на-
сколько оно вообще может быть выражено через многочислен-
ные искажения, во множестве тропов. Система категорий -- это
система способов конструирования бытия. Она соотносит про-
блематику аналогии бытия -- во всей одновременности своей
неоднозначности и однозначности -- с проблематикой метафоры
в целом. Аристотель открыто связывает их вместе, утверждая,
что лучшая метафора устанавливается по аналогии с пропорцио-
нальностью. Одного этого
уже было бы достаточно для
доказательства того, что
вопрос о метафоре является
для метафизики не более
маргинальным, чем проблемы
метафорического стиля и фи-
гуративного словоупотребления являются аксессуарными укра-
шениями или второстепенным вспомогательным средством для
философского дискурса" (там же, с. 91).



Поэтическое мышления
Впоследствии это стало краеугольным положением
"постмодернистской чувствительности" ее тезисом о неизбеж-
ности художественности, поэтичности всякого мышления, в том
числе и теоретического (философского, литературоведческого,
23
искусствоведческого и даже научно-естественного), но в рамках
собственно литературоведческого постструктурализма -- со
ссылкой на авторитет Ницше, Хайдеггера и Дерриды -- этот
"постулат" послужил теоретическим обоснованием нового вида
критики, в которой философские и литературоведческие пробле-
мы рассматриваются как неразрывно спаянные, скрепленные
друг с другом метафорической природой языка. И роль Дерри-
ды в этом была особенно значительной, поскольку его методика
анализа философского текста (а также и художественного, чему
можно найти немало примеров в его работах), оказалась вполне
применимой и для анализа чисто литературного текста; эта ме-
тодика, крайне близкая "тщательному ", "пристальному прочте-
нию" американской новой критики, обеспечила ему триум-
фально быстрое распространение на американском континенте.
Разумеется, с точки зрения Дерриды, речь не идет о пре-
восходстве литературы над философией, как это может пока-
заться с первого взгляда и как зто часто понимают и истолко-
вывают сторонники деконструктивизма. Для него самым важ-
ным было "опрокинуть, перевернуть" традиционную иерархию
противопоставления литературы "серьезной" (философии, исто-
рии, науки и т.д.) и литературы заведомо "несерьезной", осно-
ванной на "фиктивности", на "методике вымысла", т. е. литера-
туры художественной. Говоря по-другому, для него ложен
принцип разделения между языком "серьезным" и
"несерьезным", поскольку те традиционные истины, на раскры-
тие которых претендует литература "серьезного языка", -
здесь он следует за Ницше, -- являются для него "фикциями",
"фикциональность" которых просто была давно забыта, так как
стерлась из памяти метафоричность их изначального словоупот-
ребления.
В подтверждение своего тезиса о "глубинном родстве" фи-
лософии и поэзии Деррида приводит аргументацию Валери: если
бы мы смогли освободиться от наших привычных представлений,
то мы бы поняли, что "философия определяемая всем своим
корпусом, который представляет собой корпус письма, объек-
тивно является особым литературным жанром, ... который мы
должны поместить неподалеку от поэзии (151, с. 348). Если
философия -- всего лишь род письма, продолжает Деррида, то
тогда "задача уже определена: исследовать философский текст в
его формальной структуре, его риторическую организацию, спе-
цифику и разнообразие его текстуальных типов, его модели
экспозиции и порождения -- за пределами того, что некогда
называлось жанрами, -- и, далее, пространство его мизансцен и
его синтаксис, который не просто представляет собой артикуля-
24 /Критика традиционной концепции знака/
цию его означаемых и их соотнесенность с бытием или истиной,
но также диспозицию его процедур и всего с ними связанного.
Короче, зто значит рассматривать философию как "особый ли-
тературный жанр ", который черпает свои резервы в лингвисти-
ческой системе, организуя, напрягая или изменяя ряд тропологи-
ческих возможностей, более древних, чем философия" (там же,
с. 348-359). В связи с этим можно вспомнить риторический
вопрос Филиппа Лаку-Лабарта: "Здесь бы хотелось задать
философии вопрос о ее "форме", или, точнее, бросить на нее
тень подозрения: не является ли она в конце концов просто
литературой?" (281, с. 51).




Критика традиционной концепции знака
Нельзя понять общий смысл деятельности Дерриды, не
учитывая также специфичности его подхода к проблеме знака
центральной для современной семиотики, лингвистики и
литературоведения. Если мы обратимся к истории вопроса, то
увидим, что идеи Дерриды
логическое развитие тен-
денции, имманентно прису-
щей структурной лингвистике
со дня ее зарождения, восхо-
дящей еще к концепции про-
извольности знака, постули-
рованного Соссюром: "озна-
чающее НЕМОТИВИРОВАНО, т.е. произвольно по отноше-
нию к данному означаемому, с которым у него нет в действи-
тельности никакой естественной связи" (55, с. 101).
А. Ж. Греймас н Ж. Курте в своем "Объяснительном сло-
варе семиотики", отмечая попытку англо-американских лингвис-
тов "ввести в определение знака понятие референта", т. е. озна-
чаемой реальности, объясняют эту попытку тем, что англо-
американская лингвистика "мало интересовалась проблемами
знака" и находилась под влиянием бихевиоризма и позитивизма
(излюбленных жупелов структуралистской критики), и заклю-
чают не без снисходительности: "Как известно, лингвисты, сле-
дующие за Соссюром, считают исключение референта необходи-
мым условием развития лингвистики" (54, с. 494).
Деррида приходит к выводу, что слово и обозначаемое им
понятие, т.е. слово и мысль, слово и смысл, никогда не могут
быть одним и тем же, поскольку то, что обозначается, никогда
не присутствует, не "наличествует" в знаке. Более того, он ут-
верждает, что сама возможность понятия "знака" как указания
на реальный предмет предполагает его, предмета, замещение
знаком (в той системе различий, которую представляет собой
язык) и зависит от отсрочки, от откладывания в будущее непо-
25 /РАЗЛИЧЕНИЕ/
средственного "схватывания" сознанием этого предмета или
представления о нем.
Что если, пишет Деррида в своей обычной предположи-
тельной манере, "смысл смысла (в самом общем понимании
термина "смысл", а не в качестве его признака) является беско-
нечным подразумеванием? беспрестанной отсылкой от одного
означающего к другому? Если его сила объясняется лишь одной
бесконечной сомнительностью, которая не дает означаемому ни
передышки, ни покоя, а лишь только все время ... побуждает
его к постоянному означиванию и разграниче-
нию/отсрочиванию? (155, с.42)
Характерная для постструктурализма игра на взаимодейст-
вии между смыслом, обусловленным контекстом анализируемого
произведения, и безграничным контекстом "мировой литерату-
ры" (последний преимущественно ограничивается контекстом
западноевропейской культуры, или, еще точнее, западноевропей-
ской историей философии, понимаемый как способ мышления --
как "западный логоцентризм") открывает возможность для
провозглашения принципиальной неопределенности любого
смысла. Что прямо нас подводит к проблеме литературного
модернизма и постмодернизма, у теоретиков которых данный
постулат давно стал общим местом.
В подтверждение этого тезиса можно сослаться на Ницше
с его последовательным релятивизмом понятия "истины" и на
Адорно, или, -- если взять современного влиятельного критика,
выступающего с других методологических и философских пози-
ций, -- на Вольфганга Изера -- крупнейшего представителя
рецептивной эстетики с его концепцией неопреленности смыс-
ла литератуного произведения как основы его художественно-
сти.



"Различение"
Для теоретического обоснования этой позиции Деррида вместо понятия "различие",
"отличие" (difference), принятого к семиотике и лингвистике, вводит понятие,
условно здесь переводимое как "различение"
(differance), вносящее смысловой оттенок процессуальности,
временного разрозненья, разделенности во времени, отсрочки в
будущее -- в соответствии с двойным значением французского
глагола differer -- различать и отсрочивать.
Эту пару понятий следует употреблять в строго термино-
логическом смысле, так как "различение" отличается от
"различия" прежде всего процессуальным характером; недаром
Деррида не устает повторять, что "различение" -- это
26
"систематическое порождение различий", "производство системы
различий" (155, с.40)В другой своей работе, "Диссеминация",
он уточняет: "Не позволяя себе подпасть под общую категорию
логического противоречия, различение (процесс дифференциа-
ции) позволяет учитывать дифференцированный характер раз-
ных модусов конфликтности, или, если хотите, противоречий
(144, с. 403).
"Различение, -- поясняет Деррида в "Позициях", -
должно означать... точку разрыва с системой Аufhebung
(имеется виду гегелевское "снятие" -- И. И.) и спекулятивной
диалектикой" (155, с. 60). Иными словами, "различение" для
него -- не просто уничтожение или примирение противополож-
ностей, но их одновременное сосуществование в подвижных
рамках процесса дифференциации. При этом временной интер-
вал, разделяющий знак и обозначаемое им явление, с течением
времени (в ходе применения знака в системе других знаков, т.
е. в языке) превращает знак в "след" этого явления. В резуль-
тате слово теряет свою непосредственную связь с обозначаемым,
с референтом, или, как выражается Деррида, со своим
"происхождением", т. е. с причиной, вызвавшей его порождение.
Тем самым "знак" обозначает якобы не столько предмет, сколько
его отсутствие ("отсутствие наличия") а в конечном счете свое
"принципиальное отличие" от самого себя. Это явление Деррида
и определяет как "различение" .
Характерно, что в своих многочисленных растолкованиях
французский семиотик неоднократно ссылается на графический
признак придуманного им термина, на "скрытое а " "(или, как он
еще предпочитает выражаться, "немое а "-- a muet). Несмотря
на графическое различие, слово "differance" произносится так
же, как и слово "difference". Деррида считает, что все эти свой-
ства изобретенного им термина позволяет ему быть ни
"понятием", ни просто "словом", а чем-то доселе небывалым.
Редакция парижского журнала "Промесс", в котором пер-
воначально публиковались эти объяснения Дерриды, снабдила
их примечанием, где констатировала, что характеризуемое по-
добным образом "различение" по своей принципиальной
"неопределенности" структурно близко фрейдовскому бессозна-
тельному (155, с. 60).
В соответствии со своими семиотическими взглядами фран-
цузский ученый стремится дезавуировать традиционную бинарную
оппозицию означающее/означаемое, прибегая к своему
излюбленному приему рассматривать любое явление "под знаком"
его вычеркивания" (sous rature). Он пишет слово, зачеркивает
его и помещает рядом оба его графических варианта, утверждая,
27 /След/
что хотя каждое из них и неточно обозначает предмет, но тем
не менее они оба необходимы. Эта процедура отвечает главному принципу
Дерриды - подходить к каждому явлению с двойной позиции его
одновременного уничтожения и сохранения -
принципу "конструктивного деконструктивизма".




"След"
Как пишет Н. Автономова, "пространственно-временная закрепленность
различения реализуется в понятии "след". След есть то, что всегда и уже
включает и закрепляет эту соотнесенность и различенность, а значит, и артикули-
рованность поля сущего и поля метафизики; именно след дает в
конечном счете возможность языка и письма. След не есть
знак, отсылающий к какой-либо предшествующей "природе" или
"сущности" -- в этом смысле след немотивирован, т.е. не опре-
делен ничем внешним по отношению к нему, но определен лишь
своим собственным становлением... След есть то, что уже ап-
риори "записано". Так взаимосвязь "следа" и "различия" подво-
дит к понятию "письма"... Письмо есть двусмысленное присут-
ствие-отсуствие следа, это различение как овременение и опро-
странствливание это исходная возможность всех тех альтерна-
тивных различий, которые прежняя "онто-тео-телео-
логоцентрическая" эпоха считала изначальными и "самоподразу-
мевающимися" (3, с. 163).
Вся система языка характеризуется как платоновская "тень
тени", как система "следов", т.е. вторичных знаков, в свою
очередь опосредованных конвенциональными схемами конъюнк-
турных кодов читателя. Свою позицию Деррида обосновывает
тем, что сама природа "семиотического освоения" действительно-
сти (т.е. освоение ее сознанием-языком, которые он фактически
не разграничивает) настолько опосредована, что это делает
невозможным непосредственный контакт с ней (как, впрочем, и
со всеми явлениями духовной деятельности, которые на уровне
семиотического обозначения предстают лишь в виде следов
своего бывшего присутствия). Для Дерриды не существует в
отдельности ни истины, ни фикции, и, что более важно для
понимания его философской позиции, ни сознания, ни реально-
сти. Правда, для позиции ученого характерно не столько отри-
цание этих, как он их называет, "полярностей", сколько утвер-
ждение невозможности их существования друг без друга. Как
писала об этом" Автономова : "Речь идет не о том, чтобы озна-
чаемому предпочесть означающее, превратить его в трансцен-
дентальную сущность. Деррида утверждает здесь лишь самости-

28
рающуюся первичность означающего, что должно предполагать
перечеркивание самого принципа первичности: оно уже не есть
нечто налично присутствующее, первопричинное, трансцендент-
ное (эту оговорку Деррида относит к понятию различения, но
она в полной мере приложима и к понятию означающего)" (3,
с. 165-166).
С тех же позиций Деррида кстати подходит и к проблеме
субъекта. С его точки зрения, "субьект-в-себе" (т.е. автономное
сознание, субъект как все вокруг себя организующий "центр",
"первопричина" и одновременно "конечная цель" своей собст-
венной деятельности) так же невозможен, как и "объект-в-себе"
("вещь-в-себе", т.е. фактически обьективная реальность, незави-
симая от человеческого сознания). Иными словами, Деррида
всегда теоретически находится в пределах "дискурсивной прак-
тики" и исключает предметно-чувственную практику из своего
рассмотрения.
Возвращаясь к проблеме Дерридеанской трактовки принци-
па бинаризма, приведем резюмирующее высказывание Г. Коси-
кова: "Для Дерриды, таким образом, задача состоит не в том,
чтобы перевернуть отношения, оставаясь в рамках "центриру-
ющего" мышления (сделав привилегированным, скажем, озна-
чающее вместо означаемого или "форму" вместо "содержания"),
а в том, чтобы уничтожить саму идею первичности, стереть
черту, разделяющую оппозитивные члены непроходимой стеной:
идея оппозитивного различия (difference) должна уступить место
идее различения (differance), инаковости, сосуществованию мно-
жества не тождественных друг другу, но вполне равноправных
смысловых инстанции. Оставляя друг на друге "следы", друг
друга порождая и друг в друге отражаясь, эти инстанции унич-
тожают само понятие о "центре", об абсолютном смысле" (43, с.
37). Г. Косиков иллюстрирует это положение цитатой из Дер-
риды: "Различение -- это то, благодаря чему движение означи-
вания оказывается возможным лишь тогда, когда каждый эле-
мент, именуемый "наличным" и являющийся на сцене настоя-
щего, соотносится с чем-то иным, нежели он сам, хранит в себе
отголосок, порожденный звучанием прошлого элемента и в то
же время разрушается вибрацией собственного отношения к
элементу будущего; этот след в равной мере относится и к так
называемому будущему и к так называемому прошлому; он
образует так называемое настоящее в силу самого отношения к
тому, чем он сам не является..." (Деррида, 155, с.13; цит. по
Косикову, там же).
Эта характеристика Косикова представляется мне наиболее
четко схватывающей саму суть мышления, вернее сказать,
29 "Дополнение"
"интенциональность" мышления Дерриды, того, к чему он стре-
мился как к "идеальной цели", поскольку при всем своем реля-
тивизме и изменчивой непоследовательности, с которой он спо-
собен приспосабливать свое учение к казалось бы совершенно
несовместимым идеологическим контекстам, определенная сте-
пень ценностной иерархичности одного ряда членов оппозиции
по отношению к другому у него сохраняется всегда. Во всяком
случае, сопоставительный анализ более или менее значительного
корпуса его работ сразу дает возможность четко ее проследить.
Если мы возьмем самую типичную для Дерриды серию,
или, как он ее называет, "культурную матрицу аксиологических
оппозиций": голос/письмо, звук/молчание, бытие/небытие,
сознание/бессознательное, внутри/вне, реальность/образ,
вещь/знак, наличие/отсутствие, означаемое/означающее, ис-
тинное/ложное, сущность/кажимость и т.д., то несмотря на
утверждение ученого, что главным для него в их отношениях
является не их взаимное отрицанне, а принцип взаимодействия,
понимаемый как принцип "бесконечной игры", уже в подобной
постановке вопроса заметна неизбежная переоценка ценностей.
И фактически все теоретики и историки современной критики,
занимавшиеся "проблемой Дерриды" (В. Лейч, Х. Харари, Дж.
Каллер, К. Батлер, Ж.-И. Тадве, Дж. Эткинс и многие дру-
гие) единогласны в этом вопросе -- Деррида, по их мнению,
осуществил полную перемену мест логоцентрических полярно-
стей" (Лейч, 2, с., отдав явное предпочтение второму
ряду членов оппозиции как иерархически для него более значи-
мому. Он посвятил немало страниц этой проблеме, иллюстрируя
взаимодополнительность обеих сторон бинарной оппозиции, но
никогда не ставил под сомнение приоритет письменной речи над
устной и знака над обозначаемой им вещью или явлением со
всеми вытекающими из этого
последствиями.



"Дополнение"
Эту тему Деррида неод-
нократно развивал, выдвигая
еще целый ряд понятий, из
которых наиболее часто им
применяемым является "дополнение". В Дерридеанской концеп-
ции "дополнения" ощутимо несомненное влияние "принципа
дополнительности" Н. Бора; при этом Деррида прямо называет
"дополнение" другим наименованием "различения" (148, с. 215)
в пишет: "Концепция дополнения... совмещает в себе два значе-
ния, чье совместное сожительство столь же странно, как и необ-
ходимо. Дополнение как таковое прибавляет себя к чему-то,
30
т. е. является излишком, полиотой, обогащающей другую полно-
ту, высшей степенью наличия...
Но при этом дополнение еще и замещает. Оно прибавляет-
ся только для того, чтобы произвести замену. Оно внедряется
или проникает в-чье-то-место; если оно что-то и напорет, то
это происходит как бы в пустоте. Если оно что-то и репрезен-
тирует, порождая его образ, то только в результате предшест-
вующего ему изъяна в наличии. Являясь компенсирующим и
замещающим элементом, дополнение представляет собой заме-
нитель, подчиненную инстанцию, которая занимает место. В
качестве субститута оно не просто добавляется к позитивности
наличия, оно не дает никакого облегчения, его место обозначено
в структуре признаком пустоты.
Это второе значение дополнения не может быть отделено
от первого... Каждое из двух значений самостирается или стано-
вится весьма неясным в пространстве другого. Но их общая
функция в этом и проявляется: добавляется ли оно или замеща-
ет, но добавление является внешним, находится вне той пози-
тивности, на которую оно накладывается, оказывается чуждым
тому, что -- для того, чтобы быть замещенным дополнением,
должно быть чем-то иным по сравнению с дополнением"
(144, с. 144-145).
Иными словами, дополнение необходимо для того, чтобы
покрыть какой-либо недостаток, но тем самым оно и обнаружи-
вает существование того "вечного недостатка", который предпо-
ложительно всегда существует в любом явлении, предмете, по-
скольку никогда не исключает возможность их чем-то допол-
нить. Из этого делается вывод, что сама структура дополнения
такова, что предполагает возможность в свою очередь быть
дополненной, т. е. неизбежно порождает перспективу бесконеч-
ного появления все новых дополнений к уже имеющемуся. С
точки зрения Дерриды, все здание западной метафизики осно-
вано на этой возможности компенсации "изначальной нонпре-
зентности", и введение понятия "дополнения" (или "допол-
нительности") как раз и направлено на "демистифи-
кацию", на "разоблачение" самого представления о "полном",
"исчерпывающем наличии".
В качестве одного из многочисленных примеров, приводи-
мых Дерридой, сошлемся на один. Французский ученый анали-
зирует рассуждения Руссо об изначальной неиспорченности
природы по сравнению с культурой и о "естественном" превос-
ходстве первой над второй. Каллер в связи с этим отмечает:
"Руссо, например, рассматривает образование как дополнение к
природе. Природа в принципе совершенна, обладает естествен-
31
ной полнотой, для которой образование представляет собой
внешнее дополнение. Но описание этого дополнения обнаружи-
вает в природе врожденный недостаток; природа должна быть
завершена -- дополнена -- образованием, чтобы в действи-
тельности стать собой: правильное образование необходимо для
человеческой природы, если она должна проявиться в своей
истинности. Логика дополнительности, таким образом, хотя и
рассматривает природу как первичное условие, как полноту,
которая существует с самого начала, в то же время обнаружива-
ет внутри нее врожденный недостаток или некое отсутствие, в
результате чего образование, добавочный излишек, также стано-
вится существенным условием того, что оно дополняет" (124, с.
104). Исходя из этой перспективы таким образом понятого
"дополнения", можно сказать, что поскольку невозможно себе
представить вне культуры то, что является ее первоочередным и
главным порождением, -- человека, то тогда и невозможно
представить человека в одной своей природной изначальности
без его "дополнения" культурой.
В качестве доказательства реального действия этого
"механизма дополнительности" Деррида приводит высказывание
Руссо в "Исповеди", где, жалуясь на свои "неловкости" в об-
ществе, он утверждает, что, находясь в нем, он оказывается не
только в просто невыгодном для себя положении, но и даже
совершенно иным, другим человеком, чем он есть на самом
деле. Поэтому он сознательно сторонится, избегает общества и
прибегает к помощи "письма", т.е. письменной, а не устной
формы самовыражения. Ему приходится это делать, чтобы объ-
яснить обществу, другим людям, свои мысли, а в конечном счете
и самого себя: "ибо если бы я там находился, то люди никогда
бы не узнали, чего я стою" (148, с. 208).
Но Деррида идет дальше рассуждений подобного рода, ко-
торые вполне могли бы уложиться в рамки аргументации
"здравого смысла", и обращается к анализу "Исповеди" Руссо,
чтобы на ее примере доказать неизбежность логики дополни-
тельности, посредством которой реальные события и исторически
реальные люди превращаются в фиктивные персонажи
("фигуры") письма, а сложные, экзальтированные отношения
Руссо-протагониста собственного произведения с мадам Варанс,
его возлюбленной "Маман", рассматриваются ученым как харак-
терный образец дополнения-замещения (здесь и "Маман" как
субститут матери Руссо, и сексуальные фетиши, "замещающие"
для Руссо мадам де Варанс в ее отсутствии): Через этот ряд
последовательных дополнений проявляется закон: закон беско-
нечно взаимосвязанных рядов, неизбежно умножающий количе-
32 Программа деконструкции и "грамматология"
ство дополняющих опосредований, которые и порождают это
ощущение той самой вещи, чье появление они все время задер-
живают: впечатление от самой этой вещи, ее непосредственность
оказывается результатом вторичного восприятия. Все начинается
с посредника" (148, с. 226).
Перед нами попытка, и, надо сказать, проводимая доволь-
но последовательно, ревизии традиционной диалектики гегелев-
ского образца, заключающаяся прежде всего в опровержении
гегелевского метода "снятия" противоречий и трактовки самой
противоречивости как условия, даже принципа всякого развития.
Если Гегель был склонен к "позитивному" разрешению проти-
воречий и сводил основную философскую проблематику к телео-
логическому саморазвитию духа, то Дерриде, для которого идея
целенаправленности прогресса, как "наивно позитивистская" по
своему характеру, чужда, гораздо ближе установка на кантов-
скую неразрешимость апорий.
И именно подобная, казалось бы, чисто философская, по-
становка вопроса имела огромное и самое непосредственное
воздействие на развитие литературной критики. Вслед за Дер-
ридой уже несколько поколений критиков ищут в исследуемых
ими литературных текстах "логические неразрешимости", сделав
эти поиски предметом своего
анализа.



Программа деконструкции и "грамматология"
Возвращаясь к дерриде-
анской концепции знака, еще
раз повторим, что борьба
французского ученого с тра-
диционными семантическими
концепциями составляет толь-
ко часть, и далеко не самую существенную, его "де-
конструктивистской программы", поскольку основным предме-
том его критики являются не столько способы обозначения,
сколько то, что обозначается -- мир вещей и законы, ими
управляющие. С точки зрения Дерриды, все эти законы, якобы
отражающие лишь желание человека во всем увидеть некую
"Истину", на самом деле не что иное, как "Трансцендентальное
Означаемое" -- порождение "западной логоцентрической тра-
диции", стремящейся во всем найти порядок и смысл, во всем
отыскать первопричину, или, как уже было сказано выше, навя-
зать смысл и упорядоченность всему, на что направлена мысль
человека.
Для Дерриды, как и для Ницше, на которого он часто ссы-
лается, это стремление обнаруживает якобы присущую
"западному сознанию" "силу желання" и "волю к власти". В

33
частности, вся восходящая к гуманистам традиция работы с
текстами выглядит в глазах Дерриды как порочная практика
насильственного "овладения" текстом, рассмотрения его как
некоей замкнутой в себе ценности, вызванного ностальгией по
утерянным первоисточникам и жаждой обретения истинного
смысла. Поэтому он и утверждает, что понять текст для гума-
дистов означало "овладеть" им, "присвоить его, подчинив его
смысловым стереотипам, господствовавшим в их сознании.
В этой перспективе становится очевидным, что в основе
деятельности Дерриды лежит тот же импульс, который опреде-
лил разоблачительный пафос всей западной постструктуралист-
ской мысли: доказать внутреннюю иррациональность буржуаз-
ного (возводимого в ранг общечеловеческого) образа мышления,
традиционно и, с точки зрения постструктуралистов, более чем
незаслуженно и даже незаконно претендующего на логичность,
рациональность, разумность и упорядоченность, что в целом и
обеспечивало его "научность".
Именно этой традиционной форме научности и должна бы-
ла противостоять "грамматология" -- специфическая форма
"научного" исследования, оспаривающая основные принципы
общепринятой "научности". Деррида об этом прямо говорит в
ответ на вопрос Ю. Кристевой, является ли его учение о
"грамматологии" наукой: "Грамматология должна деконструиро-
вать все то, что связывает понятие и нормы научности с онто-
теологией, с логоцентризмом, с фонологизмом. Это -- огромная
и бесконечная работа, которая постоянно должна избегать опас-
ности классического проекта науки с ее тенденцией впадать в
донаучный эмпиризм. Она предполагает существование своего
рода двойного регистра практики грамматологии: необходимости
одновременного выхода за пределы позитивизма или метафизи-
ческого сциентизма и выявления всего того, что в фактической
деятельности науки способствует высвобождению из метафизи-
ческих вериг, обременяющих ее самоопределение и развитие уже
с самого ее зарождения. Необходимо консолидировать и про-
должить все то, что в практике науки уже начало выходить за
пределы логоцентрической замкнутости.
Вот почему нет ответа на простой вопрос, является ли
грамматология "наукой". Я бы сказал, что она ВПИСАНА в
науку и ДЕ-ЛИМИТИРУЕТ ее; она должна обеспечить сво-
бодное и строгое функционирование норм науки в своем собст-
венном письме; и еще раз! она намечает и в то же время раз-
мыкает те пределы, которые ограничивают сферу существования
классической научности" (155, с. 48-49).
34 Речь письменная и устная
Это высказывание довольно четко определяет границы той
"революционности", которую Деррида пытается осуществить
своей "наукой о грамматологии"; ведь "нормы собственного
письма" науки -- это опять, если следовать логике француз-
ского "семиотического философа", все те же конвенции, услов-
ности наукообразного мышления (письменно зафиксированные
отсюда в данном случае и "письмо"), определяемые каждый
раз конкретным уровнем развития общества в данный историче-
ский момент. И этот уровень неизбежно включает в себя фило-
софские, т. е. "метафизические", по терминологии Дерриды,
предпосылки, на которые опирается, из которых исходит любой
ученый в анализе эмпирических или теоретических данных, и
зависимость его выводов от
философского осмысления его
работы несомненна.



Речь письменная и устная
Апелляция к "нормам
собственного письма" восхо-
дит еще к одному постулату,
важному во всей системе до-
казательств Дерриды, -- к
тезису о примате графического оформления языка над устной,
живой речью. С этим связано и стремление французского уче-
ного доказать принципиальное преимущество грамматологии над
фонологией, или, как он выражается, над принципом фоноло-
гизма, в чем заключается еще один аспект его критики соссю-
ровской теории знака, основанной на убеждении, что
"предметом лингвистики является не слово звучащее и слово
графическое в их совокупности, а исключительно звучащее сло-
во", что ошибочно "изображению звучащего знака" приписывать
"столько же или даже больше значения, нежели самому этому
знаку" (Соссюр, 55, с. 63).
Отрицательное отношение Дерриды к подобной позиции
объясняется тем, что "устная форма речи " представляет собой
живой язык, гораздо более непосредственно связанный с дейст-
вительностью, чем его графическая система записи -- письмо в
собственном смысле слова, -- условный характер которой
(любое слово любого языка можно записать посредством раз-
личных систем нотации: кириллицей, латиницей, деванагари,
иероглифами, различными способами фонетической транскрип-
ции и т.д.) способен значительно усиливаться в зависимости от
специфики самой системы, ее исторического состояния, традици-
онности, консервативности и т.д. Условность графики и позво-
ляет Дерриде провести свое "различение", фактически означаю-
щее попытку если не разбить, то во всяком случае значительно
35
ослабить связь между означающим и означаемым. В этом за-
ключается главными смысл противопоставления phone (звука,
голоса, живой речи) gramme (черте, знаку, букве, письму).
В сборнике своих интервью "Позиции" Деррида подчерки-
вает: "Phone на самом деле является означающей субстанцией,
догорая дается сознанию как наиболее интимно связанная с
представлением об обозначаемом понятии. Голос с этой точки
зрення репрезентирует само сознание" (155, с. 33). Когда чело-
век говорит, то, по мнению французского семиотика, у него
создается "ложное" представление о естественной связи озна-
чающего (акустического образа слова) с означаемым (понятием
о предмете или даже с самим предметом, что для Дерриды
абсолютно неприемлемо): "Создается впечатление, что озна-
чающее и означаемое не только соединяются воедино, но в зтой
путанице кажется, что означающее самоустраняется или стано-
вится прозрачным, чтобы позволить понятию предстать в своей
собственной самодостаточности, как оно есть, не обоснованное
ни чем иным, кроме как своим собственным наличием" (там
же).
Другая причина неприятия "звуковой речи" кроется в фило-
софской позиции французского ученого, критикующего ту кон-
цепцию самосознания человека, которая получила свое классиче-
ское выражение в знаменитом изречении Декарта: "Я мыслю,
следовательно я существую" (Cogito ergo sum). "Говорящий
субъект", по мнению Дерриды, во время говорения якобы пре-
дается иллюзии о независимости, автономности и суверенности
своего сознания, самоценности своего "я". Именно это "сogito"
(или его принцип) и расшифровывается ученым как
"трансцендентальное означаемое", как тот "классический центр",
который, пользуясь привилегией управления структурой или
навязывания ее, например, тексту в виде его формы (сама
оформленность любого текста ставится ученным под вопрос), сам
в то же время остается вне постулированного им структурного
поля, не подчиняясь никаким законам.
Эту концепцию "говорящего сознания", замкнутого на себе,
служащего только себе и занятого исключительно логическими
спекуляциями самоосмысления, Деррида называет "феномено-
логическим голосом" - "голосом, взятым в феноменологическом
смысле, речью в ее трансцендентальной плоти, дыханием интен-
циональной одушевленности, трансформирующей тело слова... в
духовную телесность. Феноменологический голос и будет этой
духовной плотью, которая продолжает говорить и наличество-
вать себе самой -- ПРИСЛУШИВАТЬСЯ К СЕБЕ -- в
отсутствие мира" (158, с. 16).
36 "Письмо"
В сущности, этот "феноменологический голос" представляет
собой одну из сильно редуцированных ипостасей гегелевского
мирового духа, в трактовке Дерриды -- типичного явления
западноевропейской культуры и потому логоцентрического по
своему характеру, осложненного гуссерлианской интенциональ-
ностью и агресснвностью ницшеанской "воли к власти". Как
отмечает Лентриккия, "феноменологический голос" выступает у
Дерриды как "наиболее показательный, кульминационный при-
мер логоцентризма, который господствовал над западной мета-
физикой и который утверждает, что письмо является произведе-
нием акустических образов речи, а последние, в свою очередь,
пытаются воспроизвести молчаливый, неопосредованный, самому
себе наличный смысл, покоя-
щийся в сознании" (295, с.
73).



"Письмо"
Подобной постановкой
вопроса объясняется и воз-
никновение дерридеанской
концепции "письма". В принципе она построена скорее на нега-
тивном пафосе отталкивания от противного, чем на утверждении
какого-либо позитивного положения, и связана с пониманием
письма как сознательного института, функционирование которого
насквозь пронизано принципом дополнительности; эта концеп-
ция, что крайне характерно вообще для постструктуралистского
мышления, выводится из деконструктивистского анализа текстов
Платона, Руссо, Кондильяка, Гуссерля, Соссюра. Деррида рас-
сматривает их тексты как репрезентативные образцы
"логоцентрической традиции" и в каждом из них пытается вы-
явить источник внутреннего противоречия, якобы опровергаю-
щего открыто отстаиваемый ею постулат первичности речи
(причем, речи устной) по отношению к письму. Причем, по
аргументации Дерриды, суть проблемы не меняется от того, что
существуют бесписьменные языки, поскольку любой язык спо-
собен функционировать лишь при условии возможности своего
существования в "идеальном" отрыве от своих конкретных носи-
телей. Язык в первую очередь обусловлен не "речевыми собы-
тиями" (или "речевыми актами") в их экзистенциальной непо-
вторимости и своеобразии, в их зависимости от исторической
конкретности данного "здесь к сейчас" смыслового контекста, а
возможностью быть неоднократно повторенным в различных
смысловых ситуациях.
Иными словами, язык рассматривается Дерридой как соци-
альный институт, как средство межиндивидуального общения,
как "идеальное представление" (хотя бы о правилах грамматики
Отсутствие "первоначала" 37
и произносительных нормах), под которые "подстраиваются" его
отдельные конкретные носители при всех индивидуальных от-
клонениях от нормы -- в противном случае они могут быть
просто не поняты своими собеседниками. И эта ориентация на
нормативность (при всей неизбежности индивидуальной вариа-
тивности) и служит в качестве подразумеваемой "допол-
нительности, выступая в виде "архиписьма", или прото-
письма", являющегося условием как речи, так и письма в узком
смысле слова.
При этом внимание Дерриды сосредоточено не на проблеме
нарушения грамматических правил и отклонений от произноси-
тельных норм, характерных для устной, речевой практики, а на
способах обозначения, -- тем самым подчеркивается произволь-
ность в выборе означающего, закрепляемого за тем или иным
означаемым. Таким образом, понятие "письма" у Дерриды вы-
ходит за пределы его проблематики как "материальной фикса-
ции" лингвистических знаков в виде письменного текста: "Если
"письмо" означает запись и особенно долговременный процесс
институированных знаков (а это и является единственным нере-
дуцируемым ядром концепции письма), то тогда письмо в целом
охватывает всю сферу применения лингвистических знаков.
Сама идея институирования, отсюда и произвольность знака,
немыслимы вне и до горизонта письма" (148, с. 66).
В данной перспективе можно сказать, что и вся первона-
чальная устная культура древних индоарийцев состояла из ог-
ромного количества постоянно пересказываемых и цитируемых
священных (т.е. культурных) текстов, образовывавших то
"архиписьмо", ту культурную "текстуальность мышления", через
которую и в рамках которой самоопределялось, самосознавалось
и самовоспроизводилось сознание людей той эпохи. Если встать
на эту позицию, то можно понять и точку зрения Дерриды,
рассматривающего исключительно "человека культурного" и
отрицающего существование беспредпосылочного "культурного
сознания", мыслящего спонтанно и в полном отрыве от хроно-
логически предшествующей ему традиции, которая в свою оче-
редь способна существовать лишь в форме текстов, составляю-
щих в своей совокупности
"письмо".



Отсутствие "первоначала"
Другой стороной этой
позиции является признание
факта невозможности оты-
скать "предшествующую" лю-
бому "письму" первоначаль-
ную традицию, поскольку любой текст, даже самый древний,
38
обязательно ссылается на еще более ветхое предание, и так до
бесконечности. В результате чего и само понятие конечности
оказывается сомнительным, очередной "метафизической иллюзи-
ей, где культурное "дополнение" присутствует "изна-
чально", или, по любимому выражению Дерриды, "всегда уже":
"... никогда ничего не существовало кроме письма, никогда
ничего не было, кроме дополнений и замещающих обозначений,
способных возникнуть лишь только в цепи дифференцированных
референций. "Реальное" вторгается и дополняется, приобретая
смысл только от следа или апелляции к дополнению. И так
далее до бесконечности, поскольку то, что мы прочли в тексте:
абсолютное наличие. Природа, то, что именуется такими слова-
ми, как "настоящая мать" и т. д., -- уже навсегда ушло, нико-
гда не существовало; то, что порождает смысл и язык, является
письмом, понимаемым как исчезновение наличия" (148, с. 228).
Исследователи Западной Европы и США в общем едино-
душны в определении основной тенденции работ французского
ученого. Лентриккия характеризует ее как "попытку разрушить
картезианское "я" (295, с. 384), Х. Шнейдау -- как "банкрот-
ство секулярно-гуманистической традиции" (351, с. 180). Пере-
водчица на английский язык книги "О грамматологии" и автор
авторитетного предисловия к ней Г. Спивак несколько по-иному
сформулировала "сверхзадачу" Дерриды, определив ее как по-
пытку "изменить некоторые привычки мышления" (149, с.
ХVIII). Наиболее заметные последствии этих изменений сказа-
лись в новом способе критического прочтения литературных
текстов. Дж. Эткинс, в частности, отмечает, что для Дерриды
любое "письмо" (т. е. любой культурный текст) никогда не
является простым средством выражения истины. Это означает,
помимо всего, что даже тексты теоретического характера
(литературоведческие и философские) должны прочитываться
критически, иными словами, подвергаться точно такой же ин-
терпритации, как и художественные произведения. С этой точки
зрения, язык никогда не может быть "нейтральным вместили-
щем смысла" и требует к себе обостренного внимания (70, с.
140). Деррида и его последователи, замечает Эткинс, не только
отстаивают этот тезис теоретически, но и часто демонстрируют
его формой изложения своих мыслей; недаром постструктурали-
сты и деконструктивисты постоянно обвиняются своими оппо-
нентами в преднамеренной затемненности смысла своих работ.
В связи с этим следует обратить внимание еще на одну
особенность аргументации Дерриды. Если в обычном "фило-
софски-бытовом" сознании "снятие" имеет довольно отчетливый
смысловой оттенок "разрешения" противоречий на конкретном
Игровая аргументация 39
этапе их существования, упрощенно говоря, характер временного
разряжения напряжения, то в толковании франдузского уче-
ного, как мы уже видели хотя бы на примере "дополнения", оно
понимается исключительно как возведение на новую, более
высокую ступень противоречивости с сохранением практически в
полном объеме прежней противоречивости низшего порядка. В
результате чего создается впечатление отсутствия качественного
перехода в иное состояние -- вместо него происходит лишь
количественное нагнетание сложностей. Отсюда и то ощущение
постоянного вращения исследовательской мысли вокруг ограни-
ченного ряда положений, при всей бесчисленности затрагивае-
мых тем и несомненной виртуозности их анализа. При этом
сама мысль не получает явного, логически упорядоченного раз-
вития, она движется скачкообразно, ассоциативно (над всем
господствует "постструктуалистская оптика" стоп-кадра ), все
время перебиваясь отступлениями, львиную долю которых со-
ставляет анализ различных значений слова или понятия, обу-
словленных его контекстуальным употреблением. Иногда изло-
жение материала приобретает характер параллельного повество-
вания: страница разбивается на две части (если не больше)
вертикальной или горизонтальной чертой и на каждой из этих
половин помещается свой текст, со своей логикой и со своей
темой.
Например, в "Тимпане" (разделе книги "Границы филосо-
фии", -- кстати, это название можно перевести и как "На по-
лях философии") параллельно на одной страничке рассматрива-
ются рассуждения поэта Мишеля Лейриса об ассоциациях, свя-
занных с именем "Персефона", рядом с размышлениями Дерри-
ды о пределах философии и философствования. Такой же прием
использован в "Гласе", где страница разделена на две колонки:
в левой автор анализирует концепцию семьи у Гегеля (включая
связанные с этой проблемой вопросы отцовского, "патер-
нального" авторитета, Абсолютного Знания, Святого Семейства,
семейных отношений самого Гегеля и даже непорочного зача-
тия); в правой колонке исследуется творчество и менталитет
писателя, вора и гомосексуалиста Жана Жене - давнего и уже
почти традиционного предмета внимания французских интеллект-
туалов.



Игровая аргументация
С подобной позицией
Дерриды связано еще одно
немаловажное обстоятельство.
При несколько отстраненном
взгляде на его творчество,
очевидно, можно сказать, что самое главное в нем не столько
40
система его концепций, образующих "идейное ядро" его учения,
сколько сама манера изложения, способ его аргументации, пред-
ставляющей собой чисто интеллектуальную игру в буквальном
смысле этого слова. Игру самодовлеющую, направленную на
себя и получающую наслаждение от наблюдения за самим про-
цессом своего "саморазвертывания" и претендующую на своеоб-
разный интеллектуальный эстетизм мысли. Можно, конечно,
вспомнить Бубера с его стремлением к интимному переживанию
интеллектуального наслаждения, осложненному, правда, здесь
чисто французской "театральностью мысли" с ее блеском остро-
умия, эпатирующей парадоксальностью и к тому же нередко -
с эротической окраской. Но это уже неизбежное тавро времени
зпохи "сексуальной революции" и судорожных поисков
"первопринципа" в пульсирующей эманации "Эроса всемогуще-
го".
Основной признак, общий и для манеры письма Дерриды,
и для стиля подавляющего большинства французских постструк-
туралистов, -- несомненная "поэтичность мышления". Это до-
вольно давняя и прочная традиция французской культуры слова,
получившая новые импульсы с выходом на сцену постструктура-
лизма и переосмысленная затем как основополагающая черта
постмодерннстского теоретизирования. Во всяком случае она
четко укладывается в русло той "французской неоницшеанской
(хайдеггеровской) маллармеанской стилистической традиции
Бланшо, Батая, Фуко, Дерриды, Делеза и др.", о которой упо-
минает Джеймс Уиндерс (382, с. 80). И если раньше было
общим местом говорить о "германском сумрачном гении", то
теперь, учитывая пристрастие французских постструктуралистов
к неистовой метафоричности "языкового иконоборчества", с
таким же успехом можно охарактеризовать их работы, перефра-
зируя Лукреция, как francogallorum obscura reperta.
Как заметил в свое время Ричард Рорти, "самое шокирую-
щее в работах Дерриды -- это его примененне мультилингви-
стических каламбуров, шутливых этимологий, аллюзий на что
угодно, фонических н типографических трюков" (345, "'с. 146-
147). И действительно, Деррида густо уснащает свой текст
немецкими, греческими, латинскими, иногда древнееврейскими
словами, выражениями и философскими терминами, терминоло-
гической лексикой, специфичной для самых разных областей
знания. Недаром его оппоненты обвиняли в том, что он пишет
на "патагонском языке".
Однако суть проблемы не в этом. Самое "шокирующее" в
способах аргументации, в самом образе мысли Дерриды
вызывающая, провоцирующая и откровенно эпатирующая, по
41
мнению Каллера, "попытка придать "философский" статус сло-
вам, имеющим характер случайного совпадения, сходства или
связи. Тот факт, что "фармакон" одновременно означает и отра-
ву и лекарство, "гимен" -- мембрану и проницаемость этой
мембраны, "диссеминация" -- рассеивание семени, семян и
"сем" (семантических признаков), а s'entendre parler -- одно-
временно "себя слышать" и "понимать" -- таковы факты слу-
чайности в языках, значимые для поэзии, но не имеющие значе-
ния для универсального языка философии.
Не так уж было бы трудно на это возразить, что деконст-
рукция отрицает различие между поэзией и философией или
между случайными лингвистическими чертами и самой мыслью,
но это было бы ошибочным, упрощающим ответом на упро-
щающее обвинение, ответом, - несущим на себе отпечаток своего
бессилия" (124, с. 144).
Очевидно, стоит вместе с Каллером рассмотреть в качестве
примера одно из таких "случайных" смысловых совпадений,
чтобы уяснить принципы той операции, которую проводит Дер-
рида с многозначными словами, и попытаться понять, с какой
целью он это делает. Таким характерным примером может слу-
жить слово: гимен унаследованное французским языком из
греческого через латынь и имеющее два основных значения:
первое -- собственно анатомический термин -- "гимен, девст-
венная плева", и второе -- "брак, брачный союз, узы Гименея".
Весьма показательно, что изначальный импульс смысловым
спекуляциям вокруг "гимена" дал Дерриде Малларме, рассуж-
дения которого по этому поводу приводятся в "Диссеминации":
"Сцена иллюстрирует только идею, но не реальное действие,
реализованное в гимене (откуда и проистекает Мечта), о пороч-
ном, но сокровенном, находящемся между желанием и его ис-
полнением, между прегрешением и памятью о нем: то ожидая,
то вспоминая, находясь то в будущем, то в прошлом, но всегда
под ложным обличьем настоящего" (144, с. 201).
При всей фривольности примера (фривольность, впрочем,
неотъемлемая духовная константа современного авангардного
и уж, конечно, постмодернистского мышления), смысл его впол-
не серьезен: он демонстрирует условность традиционного пони-
мания противоречия, которое рассматривается в данном случае
как оппозиция между "желанием" и "его исполнением" и прак-
тически "снимается" гименом как проницаемой и предназначен-
ной к разрушению мембраной. Как подчеркивает Деррида,
здесь мы сталкиваемся с операцией, которая, "в одно и то же
время" и вызывает слияние противоположностей, их путаницу, и
42
стоит между ними" (там же, с. 240), достигая тем самым
"двойственного и невозможного" эффекта.
Каков же смысл этой "операции" с точки зрения самого
Дерриды? "Вопрос не в том, чтобы повторить здесь с
"гименом" все то, что Гегель делает с такими словами немецкого
языка, как Aufhebung, Urteil, Meinen, Beispiel и т. д., изумляясь
счастливой случайности, которая пропитывает естественный язык
элементом спекулятивной диалектики. Здесь имеет значение не
лексическое богатство, не семантическая открытость слова или
понятия, не его глубина или широта, или отложившиеся в нем в
виде осадка два противоположных значения (непрерывности и
прерывности, внутри и вовне, тождественности и различия и т.
д.). Значение здесь имеет лишь формальная и синтаксическая
практика, которая его одновременно объединяет и разъединяет.
Мы, кажется, вспомнили все, относящееся к слову "гимен".
Хотя все, кажется, и превращает его в незаменимое означаю-
щее, но фактически в нем есть что-то от западни. Это слово,
этот силлепс отнюдь не является незаменимым; филология и
этимология интересуют нас лишь во вторую очередь, и
"Мимика" (произведение Малларме, цитата из которого приво-
дилась выше -- И. И.) не понесла бы уж такого непоправи-
мого ущерба с утратой "гимена". Эффект в основном порожда-
ется синтаксисом, который помещает "между" таким образом,
что смысловая неопределенность вызывается лишь расположени-
ем, а не содержанием слов. "Гимен" только еще раз маркирует
то, на что уже указывает местоположение этого "между", и на
то, что оно указывало бы и в том случае, если бы там не было
слова "между". Если заменить "гимен" на "брак" или
"преступление", "тождество" или "различение" и т. д., результат
был бы тот же самый, за исключением утраты экономии смы-
слового сгущения или аккумуляции, которой мы не пренебрегли"
(144, с. 249-250).
Подобная установка на "смысловую игру" пронизывает все
творчество Дерриды. Это относится не только к содержанию, но
даже и к названию его работ, таких, как, например, "Глас"
(1974) (147). Я сознательно не даю перевода названия, по-
скольку это увело бы нас слишком далеко в бездонные трясины
этимологической игры: это и "похоронный звон", и ассоциация с
орлиным клекотом, и т. д. и т. п.; во всяком случае, одно из
основных значений -- "крах системы обозначения" (les glas de
la signification ). Разумеется, пристрастие Дерриды к "игровому
принципу" -- отголосок весьма распространенной в ХХ в.
культурологической позиции; достаточно вспомнить Шпенглера,
Ортегу-и-Гассета, Хейзингу, Гессе да и многих других, включая
43 Сверхзадача аргументации Дерриды
того же Хайдеггера с его "игрой" в произвольную этимологию.
И, хотя бы в плане наиболее возможной преемственности, сле-
дует, конечно, назвать Ницше
с его "Веселой наукой".



Сверхзадача аргументации Дерриды
Если вкратце охаракте-
ризовать аргументативную по-
зицию Дерриды (более под-
робно о литературоведчес-
ком варианте которой будет
рассказано в разделе об американском деконструктивизме), то
она состоит в критике всего, что попадает в поле его зрения,
сопровождаемой обычно вежливым сожалением о неизбежности
подобных заблуждений как следствии метафизичности мышле-
ния, "типичной" для западной культуры. При этом анализ Дер-
риды -- зто прежде всего анализ самой аргументации, условно
говоря, ее "понятийной стилистики"; не столько даже фразовое,
сколько пословесное испытание исследуемого текста на
"логическую прочность" и последовательность в отстаивании
своего постулата, и, разумеется, доказательство несостоятельно-
сти изучаемой аргументации как явно "метафизической". Факти-
чески -- это позиция "принципиального сомнения" во всем,
доведение до своей экстремы декартовского принципа
"методологического сомнения" .
Неудивительно, что в этих условиях анализ Дерриды тре-
бует обширного текстового пространства, оснащенного многочис-
ленными цитатами, выписками из словарей и энциклопедий и,
как уже упоминалось выше, часто целых словарных статей для
демонстрации факта, насколько словоупотребление исследуемого
автора отклоняется от общепринятого в его или настоящее вре-
мя. В частности, поэтому, когда у Дерриды возникает потреб-
ность в опровержении предъявляемых ему замечаний или в
защите своих тезисов, что случается довольно часто, то его
ответы нередко значительно превышают по объему критические
статьи его оппонентов. Так, например, произошло во время
полемики Дерриды с лингвистом Джоном Серлем, который в
ответ на критические замечания в свой адрес в эссе француз-
ского ученого "Подпись, событие, контекст" (157) выступил с
десятистраничным опровержением "Повторяя различия: Ответ
Дерриде" (354), указав в том числе на "логические ошибки"
рассуждений своего оппонента. Чтобы отвести встречные обви-
нения, Дерриде понадобилась статья почти в десять раз больше
по объему ("Лимитед инкорпорейтед, а, б, ц") (150), где он
упрекнул Серля в "непонимании" его позиции, в неточности
формулировок своих взглядов и т. д. и т. п.
44 Проблема периодизации творчества Дерриды
Вообще проблема "правильного", "верного" понимания
смысла учения Дерриды, как и всего постструктурализма и его
литературоведческой деконструктивистской практики -- вопрос,
который является предметом постоянной заботы его привержен-
цев и в результате -- темой многочисленных рассуждений и
споров. Проблема, насколько и в какой степени постструктура-
лизм способен защитить свои позиции перед лицом здравого
смысла и формальной логики -- представляет собой предмет
особого анализа, несомненно, обязательного при общей оценке
постструктурализма превыше всего в перспективе определения его
места среди других течений гуманитарной мысли ХХ в. Но,
очевидно, сама проблема не исчерпывается лишь этим, иначе
трудно было бы объяснить столь широкую его популярность и
столь значительное его воздействие на весь круг гуманитарных
наук Запада в последнюю четверть века.



Проблема периодизации творчества Дерриды
Очень трудно говорить о периодизации творчества Дерри-
ды. Как уже отмечалось, в его первой получившей широкую
известность статье 1966 г. "Структура, знак и игра в дискурсе
о науках о человеке" содержались в краткой форме практически
все темы, которые он потом
разрабатывал всю свою даль-
нейшую жизнь. Хотя, конеч-
но, можно с большей или
меньшей степенью опреде-
ленности выделить три пе-
риода. Первый -- с начала
60-х до начала 70-х гг., ко-
гда вышли его первые шесть книг, сформулировавших доктрину
зрелого постструктурализма. Начиная с"Гласа" (1974) и до
"Почтовой открытки" (1980) происходит некоторая переориен-
тация политических и соответственно философских, если не по-
зиций, то пристрастий французского ученого: с одной стороны,
он пытается освоить более широкий тематический материал, с
другой, -- отходит от политического индифферентизма, что
особенно проявилось в его третий период -- в 80-е гг. Любо-
пытное замечание в связи с этим делает Кристофер Батлер,
подчеркнувший, что в поздних работах (например, в "Почтовой
открытке") у Дерриды появляется значительно более заметная,
чем раньше, "озабоченность экзистенциальными темами ответст-
венности за чью-либо жизнь" (115, с. 152). Именно в начале
этого десятилетия, пожалуй, наиболее отчетливо стала просмат-
риваться некоторая левизна его взглядов: он выступил с осуж-
дением консерватизма, хотя и весьма осторожным, а также
связанного с ним непониманием частью американских деконст-
Переоценка ценностей 45
руктивистов (в основном ориентировавшихся на Йельскую шко-
лу) "принципиальной неинституированности" своего учения, в
более радикальной атмосфере английских постструктуралистов
высказался о своих симпатиях к "открытому марксизму" и тому
подобное.



Переоценка ценностей
Впрочем, политические симпатии в наше время -- вещи
довольно переменчивая и непостоянная, и не она определяет
суть того нового, что происходило во всем постструктурализме и
80-е гг. к в том числе в теоретической позиции Дерриды. Пост-
структурализм если брать его
как стратегию анализа, явля-
ется прежде всего, главным
образом и по преимуществу
тактикой разрушения всего
общепринятого и укоренив-
шегося в общественном соз-
нании как неоспоримого набора "прописных истин". Собственно
этот негативный пафос постструктурализма и является его глав-
ным содержательным аспектом. Однако, по мере того, как его
критика охватывала все новые области, все явственнее станови-
лась ограниченность подобной позиции, "одномерность" ее ду-
ховного самоопределения, перерастающая в слишком очевидную
тенденциозность.
Наиболее чуткие приверженцы постструктурализма не мог-
ли не заметить этой опасности, и Деррида был одним из пер-
вых, кто почувствовал угрозу истощения негативного потенциала
постструктуралистской доктрины и приступил к осторожной
корректировке своих изначальных постулатов., Если раньше он
акцентировал вторую половину (правый ряд) выстраиваемых им
бинарных оппозиций культурных ценностей как традиционно
подавляемых оценочными установками западной культуры и
"восстанавливал" их в своих правах как "неявную" культуру
западной цивилизации, то теперь он стал подчеркивать значи-
мость ранее им отвергаемых ценностных установок. Если преж-
де его аргументация была направлена на разрушение всех воз-
можных структур, то теперь он пытается выявить какие-то
принципы связи, выдвигает понятие "стриктуры" -- крайне
туманный и не особенно вразумительно характеризуемый им
термин, -- призванный как-то оформить этот новый принцип
новой ограниченно действующей связи (143, с. 428-429).
И, наконец, еще один немаловажный аспект. Постструкту-
рализм как учение выступил с концепцией теоретического отри-
цания целостного, автономного, суверенного субъекта - но
аннигилировав его, как казалось, окончательно, по крайней мере
46 Свобода субъекта
в теории, в 80-е гг. вдруг снова обнаружил живой интерес к
этой проблеме. Не явился исключением и Деррида, который в
своих последних книгах (в этом плане особенно показательна
его работа "Психея: Открытие другого" (1987) (156) делает
некоторые попытки наметить пути восстановления возможных
связей среди обломков разбитой вдребезги "фрагментарной лич-
ности" постструктуралистской доктрины. Насколько это ему
удается, или удалось, и как далеко он пойдет, или способен
пойти в этом направлении -- вопрос более чем спорный и уже
явно выходящий за пределы собственно постструктуралистской
тематики, к тому же принадлежащий сфере чисто гипотетиче-
ских спекуляций и поэтому выходящий за рамки данной работы.



Свобода субъекта
В самом общем плане, если оставаться в пределах тематики
постструктурализма, можно сказать, что проблема свободы
субъекта в доктрине этого
течения была заявлена, но не
разработана (более подробно
об этом вопросе см. в разделе
о Ю. Кристевой), что вполне
понятно, поскольку основной
пафос постструктуралистских выступлений был направлен про-
тив традиционного понимания субъекта как суверенного сущест-
ва, сознательно, независимо и активно предопределяющего свою
деятельность и свою жизненную позицию, "вольного в мыслях и
делах". Главное в общей программе постструктурализма было
доказать зависимость сознания индивида от языковых стереоти-
пов своего времени. Собственно свобода как таковая сводилась
в рамках постструктуралистских представлений к свободе интер-
претации, понимаемой, разумеется, весьма широко, и предпола-
гала игровой принцип функционирования сознания. Еще раз
повторим: постулируемая неизбежность интерпретации дает
возможность индивиду творить новые смыслы (или оттенки
смысла), что уже есть путь к "власти", к "господству" над ми-
ром, поскольку в том мире постструктурализма, где доминируют
представления о практике не как о чувственно-предметной фор-
ме жизнедеятельности, а как о дискурсивных практиках, т. е.
фактически замкнутых в пределах сознания, "налагание" нового
смысла на любой феномен материальной или духовной действи-
тельности означает его подчинение этому "новому смыслу".
Поэтому, когда Деррида говорил о раскрывающейся перед
"читателем" (опять же понимаемым в самом широком смысле: в
мире культуры, воспринимаемом как мир текстов, каждый из
нас является прежде всего ее "читателем", вне зависимости от
рода деятельности, хотя осмысление человека как "читателя" не
47
могло не повлечь за собой "ретроактивного" увеличения роли
литературы в "общепостструктуралистском проекте" становления
и функционирования сознания индивида) "бездне" возможных
смысловых значений, как и самой возможности "свободной игры
активной интерпретации", то тем самым была декларирована и
свобода интерпретирующего сознания. При этом были намечены
и его пределы, определяемые рамками общей интертекстуально-
сти, или "всеобщего текста" -- письменной традиции западной
культуры. Но весьма важный в своей кардинальности вопрос о
стенени этой свободы удовлетворительного решения так и не
получил.
Впрочем, как уже неоднократно отмечалось, "процесс реви-
зии" для Дерриды не был, очевидно, особенно болезненным и
трудным: как мы старались показать в нашем анализе, специ-
фика позиции ученого как раз и заключалась в том, что она
всегда обеспечивала ему надежный путь к отступлению. Впро-
чем, из его построений можно было делать выводы и весьма
радикального характера, как поступали и поступают многие
приверженцы его "методы". Но суть именно дерридеанской
деконструкции, как сам Деррида об этом неоднократно заявлял,
состоит в том, что его знаменитое "опрокидывание" ценностного
ряда иерархически организованных бинарных оппозиций никогда
не доходило до кардинальной смены, грубо говоря, "позитива"
на "негатив". В разные периоды своей деятельности (и в разных
работах) он уделял различный "объем аналитической энергии"
доказательству того, какую важную роль играют в формирова-
нии западного сознания традиционно им отвергаемые или рас-
сматриваемые как второстепенные и подчиненные ценностные
ориентации. Но в отличие от Фуко, Барта, Делеза, Кристевой
(может быть потому, что все они в той или иной степени про-
шли искус маоизма) ему всегда была чужда позиция
"революционного" разрушения ценностных установок.
Несколько упрощая общую картину, можно сказать, что
Деррида стремится выявить сложность, неоднозначность и про-
тиворечивость общепринятых истин (и в этом смысле его дея-
тельность шла в том же направлении, что и у большинства ве-
дущих теоретиков постструктурализма -- Фуко, Делеза, Кри-
стевой и т. д.), но он никогда не становился на позицию
"обязательного жеста" однозначного, прямолинейного замещения
"знака полярности" у членов оппозиции. Возможно, для Дерри-
ды самым важным было доказать взаимообусловленность и
невозможность существования одного без другого, их взаимную
"предпосылочность". Как, например, в понятиях Якоба Беме
невозможность существования "светлого начала" Бога без его
48
"темной основы". Несомненно, что особенно в начальный пери-
од своего творчества Деррида явно отдавал предпочтение тра-
диционно "репрессируемому" ряду членов оппозиции, но это
предпочтение никогда не доходило у него до тех крайностей
теоретического экстремизма, которые можно наблюдать у Де-
леза или даже у Фуко. Сам Деррида всегда пытается сохранить
определенный уровень "теоретически отрефлексированного ба-
ланса", подчеркивая взаимное значение друг для друга
"противоположностей".
Другое дело, что "отрицательный потенциал" дерридеанской
критики западной культуры, западного образа мышления ока-
зался настолько силен, наделен таким мощным зарядом всеохва-
тывающего и всеобъемлющего сомнения, что именно эта сторона
его творчества, его методологической позиции предопределила не
только содержательный аспект (да и результат) всех его науч-
ных поисков, но и сам облик постструктурализма, в немалой
степени складывающийся под его непосредственным влиянием.
Возвращаясь к проблеме периодизации творчества Дерри-
ды, необходимо сказать, что она требует большой осторожности
и, лично у меня, вызывает довольно скептическое отношение.
Эволюция взглядов Дерриды несомненна, но сама природа его
творчества такова, что при всех явных или предполагаемых ее
изменениях речь может идти лишь о смещении или переносе
акцентов, поскольку, как уже отмечалось, даже в самой первой
его работе можно найти в зародыше все то, что в дальнейшем
получало ту или иную окраску, акцентировку, развитие. Факти-
чески в каждой работе Дерриды, при старании, можно вычитать
совершенно противоположные вещи, чем собственно к занима-
ются его многочисленные интерпретаторы. В связи с этим мож-
но говорить о дерридеанстве как о специфической отрасли зна-
ния, где немало специалистов нашло свое призвание. Не в по-
следнюю очередь это объясняется особой манерой его аргумен-
тации. Ему меньше всего присуща категоричность, он выступает
как искусный, а может быть и непревзойденный мастер сомне-
ния, эксгибиционирующий его перед читателем, как гений алллю-
зий, недомолвок и суггестий. Он постоянно предлагает читателю
множество возможностей решения поставленных им проблем, не
говоря уже о том, что некоторые его пассажи написаны в духе
лирический отступлений.
Иными словами, Деррида фактически всегда един в трех
лицах как философ, лингвист и литературовед. Это философ
письменного текста, размышляющий о заблуждениях и аберра-
циях человеческого разума. И в данном отношении он, как ни
парадоксально это звучит, близок к духу философствования
49
ХVIII в. со всеми вытекающими из этого последствиями. Сле-
дует еще раз подчеркнуть: Деррида- не просто философ, а имен-
но философ от лингвистики и литературоведения, поскольку
именно в этих областях он заимствует методику своего анализа
и ту специфически интердисциплинарную позицию, которая и
дала смешение данных сфер в лоне французского постструкту-
рализма. Неудивительно, что как раз в сфере литературоведения
влияние Дерриды было особенно большим к широкомасштаб-
ным, явно не сравнимым с тем положением, которое он пример-
но до середины 70-х гг. занимал в философии. Более того,
именно интерес, питаемый к нему со стороны литературных
критиков, и превратил его в "фигуру влияния" одной из первых
величин на западном интеллектуальном горизонте.
Практически вся деятельность Дерриды представляет собой
огромный и непрерывный комментарий, и "вторичность" его
духовной позиции заключается в том, что вне сферы чужих
мыслей его существование просто немыслимо. Надо отметить к
тому же, что "интертекстуальность, в которую погружают себя
постструктуралисты, мыслится ими как буквальное существова-
ние в других текстах, и поскольку вопрос об оригинальности
мысли ими не ставится (следствие все того же редукционист-
ского представления о человеке как о сумме запечатленных в
его сознании "текстов" и за пределы этих текстов не выходя-
щего), то их собственное творчество до такой степени состоит из
цитат, прямых и косвенных, аллюзий, сносок и отсылок, что
часто голос комментатора трудно отличить от голоса комменти-
руемого. Особенно это относится к повествовательной манере
Дерриды, который сознательно пользуется этим приемом для
демонстрации принципа "бесконечной интертекстуальности".
Пафос творчества Дерриды по своему нигилистическому духу
откровенно регрессивен: ученый не столько создает "новое зна-
ние", сколько сеет сомнения в правомочности "старого знания".
Он "аннотатор" и комментатор по своей сути, по самому спосо-
бу своего философского существования, что иногда вызывает
впечатление паразитирования на анализируемом материале.
Если подыскивать аналогии, то это напоминает "лоскутную
поэзию" времен заката Римской империи, когда Авсоний и Гета
составляли центоны из отдельных стихов поэтов эпохи расцвета
латинской музы. Последний даже умудрился скомпоновать из
полустиший Вергилия целую драму -- "Медею", и, по призна-
нию специалистов в этой области, местами весьма искусно.
Нельзя отказать в искусности и Дерриде: при всей своей труд-
ности, его работы отмечены мастерством риторической софисти-
ки, достигающей временами чисто художественной выразитель-
50
ности стиля, что и позволяет говорить о Дерриде как о "поэте
мысли", обладающего тем, что обычно называют "даром слова".
Однако все это не может избавить его труды от духа оп-
ределенной вторичности и роковой бесперспективности. И в то
же время я бы воздерживался от обвинений в зпигонстве: Дер-
рида как раз очень современен и типичен, так как отвечает на
запросы именно своего времени и своей среды. Иное дело, что в
определенные эпохи именно вторичность оказывается наиболее
характерной чертой сознания, той роковой печатью, что наложе-
на на его лик и неизбежно отмечает все его мысли и дела.
51




МИШЕЛЬ ФУКО -- ИСТОРИК БЕЗУМИЯ, СЕКСУАЛЬНОСТИ И ВЛАСТИ


Другим основным теоретиком постструктурализма, влияние
которого на приверженцев деконструктивистской критики, осо-
бенно в 80-х гг., возросло настолько, что стало оспаривать
авторитет Дерриды, является Мишель Фуко. Главная цель его
исследований -- выявление "исторического бессознательного"
различных эпох начиная с Возрождения и по XX век включи-
тельно. Помимо этого, он выдвинул сформулировал и осно-
вал целый ряд концепций, не только активно вошедших в по-
нятийный аппарат самых различных современных гуманитарных
наук, но и в значительной степени повлиявших на само пред-
ставление о характере и специфике гуманитарного знания.
Фуко -- еще одно любопытное явление из мира "знакомых
незнакомцев". О нем много писали и пишут в отечественной
прессе, была переведена его ранняя книга "Слова и вещи. Ар-
хеология гуманитарных наук" (1977) (61), на него часто ссыла-
ются, но его реальный вклад в создание того, что можно было
бы назвать современной парадигмой мышления, по крайней мере
в отечественной литературе, остается еще во многом непрояс-
ненным. Не в последнюю очередь это положение объясняется
интердисциплинарной по своей коренной сути позицией Фуко. В
течение своей относительно не долгой творческой карьеры (он
умер в 1984 г. в возрасте 57 лет) он продемонстрировал замет-
ный сдвиг своих исследовательских интересов от вопросов более
или менее преобладающе философского характера к проблемам
широкого культурологического плана, и в конечном счете создал
впечатляющую концепцию истории культуры и методики ее
анализа, которые оказали сильнейшее воздействие как на совре-
менное представление о механизме функционирования цивилиза-
52 ГЛАВА 1 Критика Дерриды
ции, так и на современную западную литературную критику
постструктуралистской ориентации. Причем в этой области
влияние Фуко было настолько значительным, что без него во-
обще было бы невозможным говорить и о формировании пост-
структурализма, и о его существовании в тех формах, которые
мы можем сегодня наблюдать. Фактически Фуко создал свой, и
не менее влиятельный, чем Деррида, вариант постструктуралист-
ского учения. Как бы ни спорили и ни соглашались друг с дру-
гом Деррида и Фуко, их версии постструктурализма во многом
дополняют и уточняют друг друга, образуя те два полюса его
доктрины, в напряженном пространстве между которыми и
находится внутреннее полемическое поле, где в течение уже
четверти века развертываются междуусобные сражения сторон-
ников этого учения, отстаивающих свои права на самое истинное
его толкование.



Критика Дерриды
Основная специфичность
позиции Фуко в рамках пост-
структурализма заключается в
его резко отрицательном от-
ношении к "текстуальному
изоляционизму", ведущему, по его мнению, к теоретическому
уничтожению всех "внетекстуальных факторов". За это в част-
ности он критиковал Дерриду, обвиняя его в том, что он спо-
собствовал укоренению в научном сознании все той же " идео-
логии", которая порождала формы знания (и, следовательно,
стратегии власти), выработанные со времен "классического пе-
риода" (1500-1800), -- фактически Фуко упрекал Дерриду в
той метафизике, против которой последний боролся всю свою
жизнь и продолжает это делать до сих пор.
В "Истории безумия" (1972) Фуко пишет: "Сегодня Дер-
рида самыи решительный представитель (классической) системы
в ее конечном блеске: редукция дискурсивной практики к тек-
стуальным следам; элизия событий, которые здесь порождаются,
чтобы для чтения не оставалось ничего; кроме их следов; изо-
бретение голосов, находящихся за текстами, для того, чтобы не
надо было анализировать модусы импликации субъекта в дис-
курсе; наделение неким местом "происхождения все сказанное и
несказанное в тексте для того, чтобы не восстанавливать дис-
курсивные практики в том поле трансформаций, где они собст-
венно порождаются.
Я не скажу, что это метафизика, метафизика сама по себе
или ее ограниченность, скрытая в этой "текстуализации" дискур-
сивных практик. Я пойду гораздо дальше: я скажу, что это
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 53
банальная исторически хорошо детерминированная педагогика,
которая здесь проявляется весьма наглядно (184, с.602).
Эту мысль он неоднократно повторял в своем курсе
лекций "История систем мысли" в Коллеж де Франс, позднее
опубликованном в его сборнике эссе "Язык, контрпамять, прак-
тика" (1977) (188, с. 199-204). Контраргументы Дерриды по
этому поводу привела Гайятри Спивак в своем введении к соб-
ственному переводу "О грамматологии" (149, с. XI).
Суть проблемы, как уже говорилось выше, заключается в
том, что Фуко выступает против "текстуального изоляционизма"
Дерриды (вспомним знаменитую фразу последнего "ничего нет
вне текста"), который, но мнению Фуко, состоит или в забвении
всех внетекстуальных факторов, или в сведении их к
"текстуальной функции". Фуко стоит на других позициях. Для
него, отмечает Х. Харари, главная задача состоит в том, чтобы
"показать, что письмо представляет собой активизацию множе-
ства разрозненных сил и что текст и есть то место, где происхо-
дит борьба между этими силами" (368, с. 41).
Поэтому для Фуко сама концепция о якобы присущих тек-
сту "деконструктивной критики" и особой "текстуальной энер-
гии", проявляющейся как имманентная "текстуальная продуктив-
ность", приписывание языку особой автономности по отношению
ко всем историческим и социальным системам ("рамкам рефе-
ренции", по его терминологии), является одной из форм
"идеологии", которая препятствует развитию познания.
Иными словами, речь опять идет о системе референции, и,
хотя, как мы видели, Деррида, по крайней мере в общетеорети-
ческом плане, не отвергает ни понятие референции (что бы под
ним ни подразумевать), ни самой реальности, тем не менее (и в
этом и кроется главное различие их позиций) для Фуко этого
было мало, поскольку текст всегда для него вторичен по отно-
шению к тем силам, которые, по его мнению, порождали и каж-
дый конкретный текст, и весь "мир текстов" как проявление
всеобщей текстуальности сознания. Для Дерриды же -- основ-
ной предмет научного интереса, несмотря на все его заверения и
уточнения своей позиции, лежал в выявлений специфики интер-
текстуального сознания. Это различие можно сформулировать и
по-иному: Фуко выступал против конвенции автономности язы-
ка, подчеркивая его прямую н непосредственную зависимость и
обусловленность историческими и социальными системами рефе-
ренции. Неудивительно, что Фуко всегда привлекал к себе
внимание всех социально ориентированных постструктуралистов,
недовольных той тенденцией в общем учении постструктурализ-
ма, которая вела к ограничению всей его проблематики рамками
54 ГЛАВА I Историзм Фуко
автономной, "замкнутой в себе и на себе" пантекстуальности.




Историзм Фуко
Наиболее последовательно
эта версия постструктурализ-
ма заявила о себе в англий-
ском постструктурализме и
американском "левом декон-
структивизме".
Другой не менее важный императив всего творчества Фуко
его глубокий, хотя и весьма спорный историзм. Хотя это, в
общем, историзм спецификации человеческого мышления, пони-
мание конкретно-исторического характера тех конвенций, услов-
ностей и очень часто, а может быть, и прежде всего тех заблу-
ждений, которые ложились в фундамент обоснования и оправ-
дания -- "легитимации" -- человеком своих поступков. При
этом важно подчеркнуть, что историчность человеческого созна-
ния понимается Фуко как глубоко внутренняя характеристика
каждой эпохи, скрытая от человека и неосознаваемая им
(понимание истории как "скрытой причины" -- обусловленности
поведения и мышления людей ляжет потом в основу концепции
"политического бессознательного" Ф.Джеймсона).
И этот специфическим образом прочувствованный историзм
оказал огромное влияние на формирование социологически-
постструктуралистской мысли. Если попытаться дать количест-
венный анализ постструктуралистских работ 80-х гг., то скла-
дывается впечатление, что идеи Фуко в тот период в конку-
рентной борьбе за влияние оказались сильнее абстрактно-
философски сформулированных концепций Дерриды.
Еще раз повторю во избежании возможных недоразумений:
историзм Фуко весьма специфичен и более чем далек от тради-
ционного, о сознательном неприятии которого ученый неодно-
кратно заявлял. Это историзм, акцентирующий не эволюцион-
ность поступательного прогресса человеческой мысли, не ее
преемственность и связь со своими предшествующими этапами
развития, а скачкообразный, кумулятивный характер ее измене-
ний, когда количественное нарастание новых научно-
мировоззренческих представлений и понятий приводит к столь
радикальной трансформации всей системы взглядов, что порож-
дает стену непонимания и отчуждения между людьми разных
конкретно-исторических эпох, образуя "эпистемологический
разрыв" в едином потоке исторического времени. Иначе говоря,
это постструктуралистский историзм главной задачей которого
было доказать своеобразие и уникальность человеческого знания
в каждый отдельно взятый исторический период, да к тому же
еще в замкнутом контексте западноевропейской цивилизации.
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 55 Периодизация творчества Фуко



Периодизация творчества Фуко
Одним из наиболее
сложных аспектов общей
"проблемы Фуко" является
вопрос о периодизации его
творчества, связанный прежде
всего с трудностью определе-
ния того, чем собственно
Фуко-структуралист отличается от Фуко-постструктуралиста и
что осталось неизменным на протяжении всего его творческого
пути. С Фуко произошла та же метаморфоза, что и со многими
другими теоретиками, которых первоначально считали структу-
ралистами, а затем стали воспринимать как безусловных пост-
структуралистов. Однако, если внимательно приглядеться к его
исследованиям еще 50-х гг., то уже в них можно сразу обнару-
жить не только всю ту тематику, которую он потом будет раз-
рабатывать на протяжении всей своей жизни, но и несомненное
единство общего подхода к предмету исследования, ту методику
анализа, которая впоследствии была признана как постструкту-
ралистская по самой своей сути. Специфика позиции раннего
Фуко заключается в том, что исследуя в основном проблему
безумия, или, вернее социальные, экономические, политические
и философские условия современных определений разумности и
безумия в так называемой западной цивилизации (Кавальяри
Э.М.,119, с. 315), он делал это на основе анализа языкового
сознания, т. е. сводил все практически к сфере дискурса.
Как пишет Эктор Мария Кавальяри, "начав свои исследо-
вания с изучения условий и терминов порождения дискурса,
Фуко перешел к тому, что в его философии превратилось в
сложный и изменчивый, но в то же время внутренне связанный
ряд проникнутых критическим пафосом историко-структурных
анализов различных систем порождения смысла, обнаруживае-
мых в тщательно разработанной конкретной текстуальности
организованного знания" (там же, с. 344).
Фактически перед нами все та же программа "текстуа-
лизации мира", и хотя Фуко, как уже отмечалось, в отличие от
структуралистов никогда не считал, что мир устроен по законам
языка (вспомним знаменитое утверждение Тодорова, что зако-
ны мира аналогичны законам грамматики), и всегда был про-
тивником исключительно лингвистической ориентации в том
буквалистском духе, который пропагандировали и демонстриро-
вали в своих работах структуралисты, он, тем не менее, никогда
не выходил за пределы панъязыкового мышления. В этом за-
ключается определенная двойственность позиции Фуко, отме-
чаемая многими исследователями его творчества. Возвращаясь к
56 ГЛАВА I
проблеме периодизации, следует сказать, что она является одной
из наиболее спорных проблем в современной литературе о Фу-
ко; оценивая ее в целом, можно сделать вывод о наметившейся
тенденции выделять в общей эволюции ученого своего рода
"структуралистскую интерлюдию" 60-х гг. (это прежде всего
касается его работ "Слова и вещи" (1966) (192) и "Археология
знания" (1969) (180)), поставившие его в один ряд, как тогда
казалось, с главными авторитетами структуралистской доктрины:
Леви-Строссом, Пиаже, Бартом, Греймасом.
Как отмечает М. Саруп, Фуко в "Словах и вещах" и
"Археологии знания" в отличие от остальных своих работ, "не
затрагивает вопрос о возникновении современных форм админи-
страции. Одной из причин этого может быть то, что структура-
листы в течение 60-х гг. отказывались от любой формы полити-
ческого анализа, и он испытал их влияние, с. 70).
Можно соглашаться или нет с этим предположением, но
очевидно, что проблема власти всегда волновала Фуко: это
заметно и в его ранних работах, и в этих двух книгах, поскольку
именно в них он детально разрабатывал концепцию структуры
научных дискурсов, без которых немыслима его теория власти в
том виде, как она предстала в его позднейших исследованиях.
Автономова выделяет три периода в творчестве Фуко:
"период изучения "археологии знания ( 60-е гг.), период иссле-
дования "генеалогии власти"(70-е гг.), период преимуществен-
ного внимания к "эстетикам существования" (80-е гг.)" (4, с.
361). Как следует из ее классификации, Автономова считает
для себя возможным не учитывать, условно говоря, "дострукту-
ралистский" период творчества Фуко, куда некоторые его ис-
следователи относят его книги " Психическая болезнь и лич-
ность" (1954), переработанную в 1962 г. в "Психическую бо-
лезнь и психологию" (190), и "Безумие и неразумие: История
безумия в классический век" ( 1961) (183), вышедшую затем в
сильно сокращенной форме в 1964 г. под названием "История
безумия" и в своем наиболее полном виде в 1972 г. (184).
Очевидно, сам факт столь решительных переделок ранних
работ свидетельствует о несомненном пересмотре Фуко своих
взглядов на протяжении творческого пути. Хотя, разумеется,
говорить о какой-либо кардинальной переоценке ценностей вряд
ли было бы уместным, речь скорее может идти лишь о смене
акцентов, перефокусировке научных интересов, о сдвиге иссле-
довательских приоритетов, поскольку в общем все творчество
Фуко производит довольно целостное впечатление. Тем не ме-
нее, есть все основания говорить о наличии нескольких этапов в
эволюции его идей, первый из которых охватывает середину
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 57
50-х -- начало 60-х гг. С другой стороны, некоторые исследо-
ватели его творчества, единодушно отмечая переход Фуко от
явной структуралистской ориентации к постструктуралистской,
не всегда склонны разделять "генеалогический" и "эстетический"
периоды, рассматривая их как единое целое -- как естественное
развитие его концепций (Лейч, Кавальяри, Истхоуп).
Косвенно Автономова, один из наиболее чутких и внима-
тельных исследователей Фуко, подтверждает существование
первого, в известной степени "доструктуралистского" периода:
"В концепции Фуко поиск единой концептуальной основы для
историко-научного и историко-культурного исследования осуще-
ствляется в различные периоды по-разному. В "Истории безу-
мия" он происходит еще во многом на феноменологическом
уровне "опыта переживания"; в "Словах и вещах" его место
занимают уже не зависящие от сознания устойчивые структуры
"эпистемы"; и, пожалуй, лишь в "Археологии знания" в
полной мере выкристаллизовывается окончательный ответ Фуко
на поставленный вопрос: областью соизмерения различных куль-
турных продуктов является сфера "дискурсии", "речи" (3, с.57).
Во всяком случае, структуралистская ориентированность
"поискового метода" Фуко, при всей известной относительности
однозначного определения его как структуралистского, наиболее
последовательно проявилась в его "археологической трилогии"
"Рожденне клиники: Археология взгляда медика (1963),
"Слова и вещи: Археология гуманитарных наук" (1966),
"Археология знания" (1969), а также в "Порядке дискур-
са"(1971) (196). Причем последняя работа, обычно печатаю-
щаяся в качестве приложения к "Археологии энания" и пред-
ставляющая собой его вступительную ("инаугуративную") лек-
цию в Коллеж де Франс в 1970 г., хотя и исходит из постулата
о существовании некой системы, предшествующей всем осталь-
ным системам, но уже переосмысляет ее как систему отношений
власти, выступая, таким образом, в качестве связующего звена
со следующим этапом эволюции взглядов ученого -- "периодом
генеалогии власти". Эта структурированная система межчелове-
ческих ("интерсубъектных") властных микроотношений проявля-
ется как "порядок", налагаемый на эти отношения (т.е. как их
организация, упорядочивание и, одновременно, требование по-
слушания и повиновения), -- порядок, регулирующий субъекты,
объекты и конфигурации дискурсивных практик посредством
кодифицированной регламентации порождения дискурса. Более
подробно о постструктуралистском характере "генеалогического
периода" смотрите ниже, что же касается работ Фуко 80-х гг.,
то они фактически "специфицируют" (в общих рамках пост-
58 ГЛАВА I "Дискретность истории"
структуралистского мышления) уже постмодернистскую пробле-
матику, и в этом плане заслуживают особого внимания и осо-
бого разговора. Они однако пока еще не получили такого обще-
ственного резонанса, как его ранние труды, еще не освоены
литературно-критической мыслью и, насколько можно судить
даже по самым новейшим публикациям, пока не оказывают
существенного воздействия на теорию и практику литературо-
ведческого постструктурализма и постмодернизма.
В принципе, в 80-е гг. Фуко был занят поисками выхода
из постструктуралистской парадигмы представлений; его поздние
тексты в каком-то смысле знаменуют собой отказ, лишь только
намечаемый, но все же очевидный, от постструктуралистской
доктрины, или, скажем более осторожно, от тех ее аспектов,
тупиковость которых стала обнаруживаться со все большей
наглядностью. Можно сказать, что в этом же направлении
движется мысль Ж.-Ф. Лиотара, Ж. Бодрийара, В. Вельша
(прежде всего это касается их критики философских обоснова-
ний постструктурализма), аналогичные тенденции можно обна-
ружить и в работах Дерриды второй половины 80-х гг.
В задачи нашего обзора концепций Фуко и их анализа не
входит, естественно, подробный разбор всего творческого пути
французского ученого и, выражаясь современным политическим
жаргоном, детальное "отслеживание" различных этапов его
эволюции. Главным для нас было выявить те аспекты его уче-
ния, которые послужили мощным импульсом формирования
именно литературоведческого постструктурализма. Поэтому и в
том периоде творчества Фуко, который традиционно характери-
зуется как "структуралистский", нас прежде всего интересовали
те стороны его мышления и аргументации, которые вступали в
противоречие с постулатами структуралистской доктрины и впо-
следствии проявили себя (или были им переосмыслены, что не
одно и то же) как явно пост-
структуралистские.



"Дискретность истории"
В связи с этим возника-
ет необходимость анализа по-
нятийного аппарата Фуко,
сложившегося еще в первой
половине его творческого пу-
ти и в значительной степени предопределившего столь бросаю-
щееся в глаза своеобразие его "критического метода исследова-
ния". В первую очередь Фуко выступает как историк, поста-
вивший перед собой задачу кардинального пересмотра традици-
онного представления об истории и прежде всего отказа от
взглядов на нее как на эволюционный процесс, обусловленный
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 59
социально-экономическими трансформациями общественного
организма. В статье "Ницше, генеалогия, история" Фуко писал:
"Традиционные средства конструирования всеобъемлющего
взгляда на историю и воссоздания прошлого как спокойного и
непрерывного развития должны быть подвергнуты систематиче-
скому демонтажу... История становится "эффективной" лишь в
той степени, в какой она внедряет идею разрыва в само наше
существование..." (194, с. 153 -154).
Таким образом, одно из ключевых понятий Фуко в его ин-
терпретации истории -- это восприятие ее как "дискон-
тинуитета", восприятие постоянно в ней совершаемого и наблю-
даемого разрыва непрерывности, который осознается и конста-
тируется наблюдателем как отсутствие закономерности. В ре-
зультате история выступает у Фуко как сфера действия бессоз-
нательного, или, учитывая ее дискурсивный характер, как
"бессознательный интертекст".
Можно согласиться с Лейчем, когда он приходит к выводу,
что Фуко "акцентирует случайности, а не универсальные прави-
ла; поверхности, а не глубины; множественности, а не единства;
изъяны, а не обоснования; различия, а не тождественности. Тем
не менее, понимание этого факта крайне затруднительно из-за
сложности аргументации текстов Фуко. Поэтому создается
впечатление, что он занят поисками глубин, правил и обоснова-
ний. В конечном счете Фуко создает формы порядка как беспо-
рядка, а не отдельные случаи беспорядка в общем порядке"
(294, с. 143-144).
И действительно, это, пожалуй, один из самых поразитель-
ных парадоксов мышления Фуко; он предлагает массу всяких
классификаций, схем, обосновывает их с помощью самой безу-
пречной логики, создавая у читателя образ певца порядка и
неутомимого искателя закономерностей, но результатом всего
этого оказывается неоспоримое доказательство всеобщего хаоса
и "беспредел" бессознательного. Отказ от "традиционных форм
истории, или, вернее историографии, приводит к утверждению
нового "порядка" -- "порядка хаоса" и в этом понимании усло-
вий существования мира и человека в нем с Фуко поразитель-
ным образом перекликаются поиски современных ученых, таких,
как, например, бельгийского физиохимика Ильи Пригожина,
одна из последних книг которого была недавно переведена на
русский язык под характерным названием "Порядок из хаоса"
(1986) (336) (кстати, позаимствованным из английского пере-
вода францзского оригинала).
60 ГЛАВА I "Эпистема"



"Эпистема"
Исследователи и по-
клонники Фуко не всегда
дают себе отчет в том, что
одним из главных средств
интерпретации истории как
ряда "прерывностей" и было выдвинутое им в середине 60-х гг.
понятие эпистемы. Оно явилось результатом еще структурали-
стских представлений ученого, когда он, как н многие француз-
ские структуралисты 60-х гг., считал, что существует некий
глобальный принцип организации всех проявлений человеческой
жизни, некая "структура прежде всех других структур", по за-
конам которой образуются, "конституируются" и функционируют
все остальные структуры. В духе научных представлений той
эпохи этой "доминантной структуре" приписывался языковой
характер, и понималась она по аналогии с языком.
Характеризуя цели своей работы того времени (т. е. преж-
де всего подводя итоги сделанного им в "Словах и вещах"),
Фуко говорил в том же 1966 г. после выхода этой книги, одной
из самых популярных его книг: "Мы мыслили внутри анонимной
и ограничивающей системы мышления, системы присущего ей
языка и эпохи. Эта система и этот язык имеют свои собствен-
ные законы трансформации. Выявление этого мышления, пред-
шествующего всякому мышлению, этой системы прежде всех
систем, и является задачей сегодняшней философии" (Цит. по
119, с. 19).
Исходя из концепции языкового характера мышления и
сводя деятельность людей к "дискурсивным практикам", Фуко
постулирует для каждой конкретной исторической эпохи сущест-
вование специфической "эпистемы" -- "проблемного поля" дос-
тигнутого к данному времени уровня "культурного знания",
образующегося из "дискурсов" различных научных дисциплин.
При всей разнородности этих дискурсов", обусловленной спе
цифическими задачами каждой научной дисциплины как особой
формы познания, в своей совокупности они образуют более или
менее единую систему знаний -- "эпистему", реализующуюся в
речевой практике современников как строго определенный язы-
ковой код -- свод предписаний и запретов: "В каждом общест-
ве порождение дискурса одновременно контролируется, подвер-
гается отбору, организуется и ограничивается определенным
набором процедур" (196, с. 216). Эта языковая норма якобы
бессознательно предопределяет языковое поведение, а, следова-
тельно, и мышление отдельных индивидуумов.
Таким образом, характерной особенностью понимания
"эпистемы" у Фуко является то, что она у него выступает как
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 61
исторически конкретное "познавательное поле" научного свойст-
ва, как уровень научных представлений своего времени. На-
сколько можно судить по всему контексту работ французского
ученого, он выделял не менее пяти подобного рода
"познавательных полей" античное, средневековое, возрожденче-
ское, просветительское и современное. Первые два не получили
у него эксплицитного описания и развернутых характеристик,
поэтому фактически, и это касается в первую очередь "Слов и
вещей", речь у него идет о трех четко друг другу противопос-
тавлевных "эпистемах": Возрождение (ХV-ХVI вв.), классиче-
ский рационализм (ХVII-ХVIII вв.) и современность (с начала
ХIХ в.). Как пишет Автономова, эти три эпистемы кардиналь-
ным образом отличаются друг от друга: "В ренессансной эпи-
стеме слова и вещи сопринадлежны по сходству; в классическую
эпоху они соизмеряются друг с другом посредством мышления
путем репрезентации, в пространстве представления; начиная
с ХIХ в. слова и вещи связываются друг с другом еще более
сложной опосредованной связью -- такими мерками, как труд,
жизнь, язык, которые функционируют уже не в пространстве
представления, но во времени, в истории" (3, с. 58).
Очевидно, стоит привести и самое последнее по времени
(1991 г.) определение, даваемое Автономовой этим трем эпи-
стемам, специфику каждой из которых она видит прежде всего
в различии "означающего механизма, соотношении "слов" и
"вещей", и соответственно перипетии языка в культуре: язык
как вещь среди вещей (Возрождение), язык как прозрачное
средство выражения мысли (классический рационализм), язык
как самостоятельная система в современной эпистеме. Послед-
нее превращения "языка" вместе с жизнью" и "трудом" угро-
жают, как считает Фуко, единству человека: в современную
эпоху вопрос о человеке как сущности невозможен. В этом
смысл идеи "смерти человека" ("человек умирает -- остаются
структуры"), воспринятой сторонниками Фуко как девиз струк-
туралистского движения" (4, с. 362).
Более подробно о взглядах французского ученого на про-
блему человека и его эволюции смотрите ниже, здесь же нам
было важно подчеркнуть роль понятия "эпистемы" как одного
из "методологических принципов", с помощью которых доказы-
вался общий для структурализма и постструктурализма тезис о
"смерти человека".
С эпистемой связана еще одна проблема общеметодологи-
ческого значения. При всех своих функциональных явно струк-
туралистских характеристиках она, по сравнению с другими
известными к тому времени структурными образованиями, имела
62 ГЛАВА I
несколько странный облик. С самого начала она носила
"децентрированный характер ", т.е. была лишена четко опреде-
ляемого центра и создавалась по принципу самонастройки к
саморегулированию. В ней изначально был заложен момент
принципиальной неясности, ибо она исключала вопрос, откуда
исходят те предписания и тот диктат культурно-языковых норм,
которые предопределяли специфику каждой конкретно-
исторической эпистемы. Это объясняется тем, что эпистема
образуется из локальных, сугубо ограниченных сфер своего
первоначального применения в частно-научных "дискурсивных
практиках": "Дискурсивные практики характеризуются ограни-
чением поля объектов, определяемых легитимностью перспекти-
вы для агента знания и фиксацией норм для выработки концеп-
ций и теорий. Следовательно, каждая дискурсивная практика
подразумевает взаимодействие предписаний, которые устанавли-
вают ее правила исключения и выбора" (Фуко, 188, с. 199).
Каждая вновь образующаяся научная дисциплина как бы
заново открывает для себя объект своего исследования
(фактически, по представлениям Фуко, его "создает") или, как
пишет Лейч, "очерчивает поле объектов, определяет легитимные
перспективы и фиксирует нормы для порождения своих концеп-
туальных элементов" (294, с. 146). Тот же Лейч отмечает:
"изображая эпистему не как сумму знаний или унифицирован-
ный способ мышления, а как пространство отклонений, дистан-
цирования и рассеивания, Фуко помещает свою всеобщую мо-
дель культуры среди активной игры различий" (294, с. 153),
Причем сама эта "игра различий" редуцирует "отличительную"
способность традиционного различия, превращая его на деле в
незначительные отклонения, лишая или ослабляя его функцию
содержательного маркирования отличительных признаков. Обо-
зревая работы Ж. Делеза "Различие и повтор" (1968) (131) и
"Логика смысла" (1969) (134), Фуко писал: "Высвобождение
различия требует мысли без противоречий, без диалектики, без
отрицания; мысли, которая приемлет отклонение; мысли утвер-
ждающей, инструментом которой служит дизъюнкция; мысли
множества -- номадической рассеянной множественности, не
ограниченной и не скованной ограничениями подобия; мысли,
которая не приспособляется к какой-либо педагогической модели
(например, для фабрикации готовых ответов), атакует неразре-
шимые проблемы..." (188, с. 185).
Этот дифирамб во славу различия производит странное
впечатление, поскольку различие здесь перестает выполнять
свою главную задачу -- функцию различения -- и недвусмыс-
ленно свидетельствует о постструктуралистском понимании Фу-
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ Трансформация дискурсивных практик 63
ко этой проблемы еще в свой "археологический период". Его
"дифференциальный" (различительный) анализ направлен преж-
де всего на разрешение понятия любой целостности, поскольку в
конечном счете рисует картину безудержной игры различий, при
которой исчезает представление о сколь-либо содержательном
отличии двух оппозиций, т. е. исчезает сам принцип бинаризма,
поскольку это различия без отличия. Традиционную историю
Фуко стремится "заменить анализом поля симультанных разли-
чий (которые характеризуют в любой данный период возмож-
ную диффузию знаний) и последующих различий (которые
определяют в целом все трансформации, их иерархию, их зави-
симость, их уровень). В то время когда историю обычно расска-
зывают как историю традиции и новаторства, старого и нового,
мертвого и живого, скрытого и открытого, статического и дина-
мического, я отваживаюсь рассказывать историю вечного разли-
чия" (186, с. 237).
Любопытна судьба понятия "эпистема". Сам Фуко, кроме
"Слов и вещей", практически нигде его не употреблял, но
"эпистема" получила исключительную популярность среди самых
широких кругов литературоведов, философов, социологов, эсте-
тиков, культурологов. Вырвавшись из замкнутой системы Фуко,
она, естественно, у разных интерпретаторов обрела различные
толкования, однако сохранился основной ее смысл, так поло-
нивший воображение современников: эпистема соответствует
константному характеру некоего специфического языкового
мышления, всюду проникающей дискурсивности, которая, -- и
это самое важное, -- неосознаваемым для человека образом
существенно предопределяет нормы его деятельности, сам факт
специфического понимания феноменов окружающего мира, опти-
ку его зрения и восприятия
действительности.



Трансформация дискурсивных практик
В "Словах и вещах" Фу-
ко наметил общие контуры
той специфической научной
дисциплины, которая получи-
ла у него имя "археологии
знания". В этой работе, как
уже говорилось, он выделил три ключевые, по его представле-
нию, этапы формирования современного "европейского ментали-
тета", сформулировал свое понимание истории" попытался дать
теоретическое обоснование "смерти субъекта", и, -- самое важ-
ное с точки зрения той общей теоретической перспективы, кото-
рая связывает единой линией развития и преемственности струк-
турализм с постструктурализмом, -- постулировал дискурсив-
64 ГЛАВА I "Архив"
ный характер человеческого сознания. Если что и осталось в
позиции Фуко непроясненным, то это детальная проработка
самого механизма трансформаций, или "мутаций", дискурсивных
практик, ведущих к разрушению старой и возникновению новой
эпистемы, а также обоснование принципиальной непознаваемо-
сти эпистемы ее современниками.
В соответствии с этой задачей Фуко уже в статье 1968 г.
"Ответ на вопрос" (200) намечает три класса трансформаций
дискурсивных практик: 1) Деривации (или внутридискурсивные
зависимости), представляющие собой изменения, получаемые
путем дедукции или импликации, обобщения, ограничения, пер-
мутации элементов, исключения или включения понятий и т. д.;
2) Мутации (междискурсивные зависимости): смещение границ
поля исследуемых объектов, изменение роли и позиции говоря-
щего субъекта, функции языка, установление новых форм ин-
формативной социальной циркуляции и т. д.; 3) Редистрибуции
(перераспределение, или внедискурсивные зависимости): опро-
кидывание иерархического порядка, смена руководящих ролей,
смещении функции дискурса.
Как видно, на этом этапе Фуко пытался, совершенно в
структуралистском духе, вывести строгие правила порождения
"новых дискурсивных объектов", формализовать процесс, веду-
щий к смене одной научной формации другой, практически ана-
логичный смене научной парадигмы в терминах Куна. В тот
период для Фуко "История -- это дескриптивный анализ и
теория этих трансформаций" (186, с. 223). Окончательную
доработку понятийный аппарат "археологического периода"
получил в книге "Археология знания" (1969) (180). Перечисляя
основные понятия, применяемые здесь Фуко, Автономова выде-
ляет из них три самые существенные: "позитивность" (единство
во времени и пространстве материала, образующего предмет
познания); "историческое априори" (совокупность условий, по-
зволяющих позитивности проявиться в тех или иных высказыва-
ниях); "архив" (перечень высказываний, порождаемых в рамках
позитивностей по правилам, задаваемым историческим априо-
ри)" (1, с. 27-28). Особое внимание заслуживает концепция
"архива".



"Архив"
Как подчеркивает Фуко,
"архив" не представляет со-
бой униформного и недиффе-
ренцированного корпуса дис-
курсов, напротив, это сильно
дифференцированная "общая система формации и трансформа-
ции высказываний" (181, с. 130). При этом для современников
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ Деконструкция истории 65
"открыть", сделать явственным свой собственный "архив" не-
возможно, "поскольку мы говорим, находясь внутри этих пра-
вил, постольку он придает тому, что мы можем сказать -- как
и самому себе, как объекту нашего дискурса, -- свои модусы
правдоподобия, свои формы существования и сосуществования,
свою систему накопления научных фактов, их историчности и
исчезновения" (там же).
Если и можно успешно исследовать "архив" другой эпохи,
то только потому, что он предстает перед людьми иного времени
как "Другой", как носитель признаков "отличия", и в этом акте
изучения "другого", по мнению Фуко, мы якобы тем самым
косвенно признаем нашу дистанцию и отличие и имплицитно
отвергаем идею непрерывного "телеологического" прогресса или
просто преемственность "монологической" линии развития.
Именно дискурсивные практики каждой эпохи устанавливают те
исторически изменяющиеся системы "предписаний", которые и
предопределяют свойственный для нее код "запретов и выбо-
ров". Фуко постулирует четыре "порога в процессе возникно-
вения дискурсивной практики: пороги позитивности, эпистемо-
логизации, научности и формализации (там же, с. 186-187).
Последний "порог", когда очередная специфическая дискурсив-
ная практика превращается в замкнутую, самодовлеющую сис-
тему, не допускающую каких-либо "инноваций", означает насту-
пление времени "нового эпистемологического разрыва", веду-
щего к появлению новой дискурсивной практики, и, соответст-
венно, нового "архива". Фактически мы видим, что в
"Археологии знания" понятие "архива" пришло на смену эписте-
ме; недаром Лейч заявляет, что эпистема -- это своего рода
"позитивное бессознательное культуры -- ее архив" (294, с.
149). Однако содержательный аспект нового понятия и цель его
введения в качестве аналитического принципа остаются теми же
доказать факт разрыва линии исторической преемственности.
Иными словами, каждая историческая эпоха обладает ей прису-
щим "архивом", утверждающим свою оригинальность и неповто-
римость и "аннулирующим" свое происхождение и дальнейшую
судьбу: ему на смену придет другой "архив", который так же
"забудет" о своем предшест-
веннике.



Деконструкция истории
Если в свой "археоло-
гический" период Фуко осу-
ществил радикальный демон-
таж традиционного представ-
ления об истории, то на "генеалогическом" этапе своей эволюции
он предпринял уже ее явно постструктуралистскую деконструк-
66 ГЛАВА I
цию. В работе 1971 г., знаменательно озаглавленной "Ницше,
генеалогия, история" (194) французский ученый заявляет, что
после Ницше можно рекомендовать лишь три способа обраще-
ния с историей:
"а) Расширяя традиционную монументальную историю, мы
практикуем пародийное и фарсовое преувеличение, доводя все
"священное" до карнавального предела героического -- вплоть
до самых великих, каких только можно вообразить, людей и
событий.
б) Полностью отказываясь от старой общепринятой тради-
ции исторического развития, мы сразу становимся всем. Множе-
ственное и прерывистое "Я", неспособное к синтезу и незаинте-
ресованное в своих корнях, способно эмпатически вживаться в
любые формы существования изменчивого мира людей и куль-
тур.
в) Отказываясь от исключительной страсти к "истине", мы
отвергаем волю-к-"знанию" и жертвование жизнью. Мы чтим
практику "глупости" (194, с. 160-161).
Несмотря на очевидный эпатаж и иронию (при всей почти-
тельности реминисценций из Ницше) этой странной программы,
которую Фуко попытался реализовать в работах "Надзор и
наказание" (1975) (202) и "Воля к знанию" (1976, первый том
"Истории сексуальности") (185), основные ее положения очер-
чены достаточно ясно: на место "истории" приходит пародия и
фарс, "истине" и "знанию" противопоставляется "глупость", как
бы "серьезно-философски" ее ни понимать, в каком-либо техни-
ческом смысле ни толковать. Разумеется, не может быть и речи
о снисходительном упрощении позиции Фуко: все это приводит-
ся лишь в доказательство столь типичной для постструктурализ-
ма перспективы анализа как "игрового иррационализма", восхо-
дящего к ницшеанской традиции. И в этом плане весь пост-
структурализм в целом может рассматриваться как продолжение
ницшеанской линии мышления.
Иными словами для Фуко самое главное -- подчеркнуть
неосознаваемость исторических процессов, недоступность созна-
нию современника ни тех законов, по которым он живет, ни
истинного характера тех объяснений, которыми он располагает
для их обоснования. Разумеется, сам Фуко находит рациональ-
ное объяснение исторических трансформаций, которые, как он
доказывает, совершенно исказили первоначальные причины и
"объяснительные схемы" явлений действительности, но он отка-
зывает в подобной рациональности повседневному сознанию.
Оно для него является изначально ложным, а вся история вы-
ступает как абсолютно нерационализируемый процесс, где гос-
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ Структурализм и постструктурализм Фуко 67
подствуют дискретности, нарушения преемственности, логиче-
ской последовательности. Для Фуко гораздо важнее выявить
"различие" между современностью и прошлым и показать аб-
сурдность бытующих в современном сознании причин, которые
обычно приводятся для объяснения возникновения этого
"различия". С этой целью он пытается найти в прошлом тот
момент, когда данное "различие" возникло, а затем все те
трансформации, которые оно претерпевало за все время своего
существования.



Структурализм и постструктурализм Фуко
Несомненно, есть нема-
лые основания противопостав-
лять "археологический" и
"генеалогический периоды
Фуко, и, соответственно,
общие системы доказательств
его "археологии" и "генеало-
гии", указывая при этом на структурность построения аргумен-
тации в первой и отказ (впрочем, скорее имплицитный, нежели
эксплицитный) от структурности во второй (имеющей тем са-
мым постструктуралистский характер). Однако следует иметь в
виду, что эти противопоставления в общем относительны и мы
найдем в обеих "системах" гораздо больше преемственности, чем
различия. Речь может идти лишь о сдвиге акцентов, о довольно
плавном смещении исследовательских интересов и, конечно, о
несомненном переосмыслении "структуралистских наслоений"
археологического периода, "наслоений" потому, что они наложи-
лись на бесструктурность концептуальных схем Фуко его пер-
вых "доархеологических" работ.
Но и сам структурализм Фуко, как уже отмечалось, не
был классическим, он выступал у Фуко скорее как тенденция,
не получившая строго системного выражения с "обязательными",
в данном случае жестко иерархизированными отношениями
различных уровней общего структурного образования. В частно-
сти, как структурирующий принцип эпистема носила явно несис-
тематический характер, и суть дела не в том, что она действова-
ла как бессознательный фактор -- так функционировали все
неявные структуры классического структурализма, -- а в том,
что будучи сформулирована как слишком общий принцип, она,
несмотря на все усилия Фуко, так и не получила строго логиче-
ски обоснованную схему. В ней с самого начала было слишком
много стихийного, бессознательного по самому принципу своего
функционирования. Можно сказать, что с эпистемой произошло
то же, что и с другими "глубинными структурами" теоретиков
68 ГЛАВА I "Власть"
структурализма второй половины 60-х гг.: стал выявляться ее
стихийный, неподвластный рациональной логике характер.
В частности, Лейч недвусмысленно фиксирует противопо-
ложность программ структурализма и "Археологии знания":
"Тщательно избегая каких-либо форм интенциональности, фор-
мализации и интерпретации, археология сознательно сторонится
феноменологии, структурализма и герменевтики. Объектом ее
анализа является не автор, не лингвистический код, не читатель
или индивидуальный текст, а ограниченный набор текстов, обра-
зующих регламентированный дискурс отдельной научной дисци-
плины. Расширяя свой анализ, она коррелирует различные дис-
циплинарные дискурсы таким образом, чтобы выявить общую
систему правил, регулирующих дискурсивные практики и
эпохи"(294, с. 151). Очевидно, недаром Фуко впоследствии
отказался от применения термина "эпистема" в своих работах и
переключил свои научные интересы на выявление еще более
иррационального импульса, "перводвигателя" истории -- власти
как "власти-к-знанию". Естественно, что при таком подходе
роль философского наследия Ницше в общей системе мышления
Фуко возросла в значнтель-
ной степени.



"Власть"
Как пишут М. Моррис
и П. Пэттон в исследовании
"Мишель Фуко: Власть, ис-
тина, стратегия" (1979)
(316), начиная с 1970 г. Фуко стал одновременно исследовать
как "малые или локальные формы власти, -- власти, находя-
щейся на нижних пределах своего проявления, когда она касает-
ся тела индивидов", так и "великие аппараты"3, глобальные
формы господства" (316, с. 9), осуществляющие свое господство
посредством институализированного дискурса.
Пожалуй, самым существенным в общем учении Фуко яви-
лось его положение о необходимости критики "логики власти и
господства" во всех ее проявлениях. Именно это было и остает-
ся самым привлекательным тезисом его доктрины, превратив-
шимся в своего рода "негативный императив", затронувший
____________________
3 Под термином "аппараты" структурализме и постстурурализме
закрепилось в основном значение, которое ему придал Алтюссер,
постулируя существование "репрессивных государственных аппаратов",
добивающихся своей цели при помощи насилия,
и "идеологических государственных аппаратов", таких как церковь,
система образования, семья, профсоюзы, масмедиа, литература и т. д.,
достигающих того же путем обеспечения "согласия" масс.
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 69
сознание очень широких кругов современной западной интелли-
генции.
Фактически в этом же направлении работает и общая логи-
ка рассуждений Дерриды, Кристевой, Делеза и многих других
постструктуралистов -- здесь лежит то общее, что их всех объ-
единяет, но как раз у Фуко эта мысль получила наиболее при-
емлемую и популярную формулировку как своей доступностью,
логической обоснованностью, так и умеренно-прогрессивным
радикализмом общей постановки вопроса, не без налета некото-
рой фатальной обреченности и неизбежности. Очевидно, эта
мифологема, воспринятая людьми самых разных взглядов и
убеждений, отвечает современным западным представлениям о
власти как о феномене, обязательно и принудительно действую-
щем на каждую отдельную личность в ее повседневной практи-
ке, и в то же время обладающем крайне противоречивым, раз-
нонанравленным характером, способным совершенно непредска-
зуемым образом обнаруживаться неожиданно в самых разных
местах и сферах.
Еще раз повторим: дисперсность, дискретность, противоре-
чивость, повсеместность и обязательность проявления власти в
понимании Фуко придает ей налет мистической ауры, характер
не всегда уловимой и осознаваемой, но тем не менее активно
действующей надличной. Она порождает эффект той спе-
цифической притягательности иррационализма, к которому так
чувствителен человек конца ХХ в. и который он пытается ра-
ционально объяснить, прибегая к авторитету научно-естест-
венного релятивизма новейших физико-математических пред-
ставлений. Специфика понимания "власти" у Фуко заключается
прежде всего в том, что она проявляется как власть "научных
дискурсов" над сознанием человека. Иначе говоря, знание",
добываемое наукой, само по себе относительное и пэотому яко-
бы сомнительное с точки зрения "всеобщей истины", навязыва-
ется сознанию человека в качестве "неоспоримого авторитета",
заставляющего и побуждающего его мыслить уже заранее гото-
выми понятиями и представлениями. Как пишет Лейч, "проект
Фуко с его кропотливым анализом в высшей степени регули-
руемого дискурса дает картину культурного Бессознательного,
которое выражается не столько в различных либидозных жела-
ниях и импульсах, сколько в жажде знания и связанной с ним
власти" (294, с. 155).
Этот языковой (дискурсивный) характер знания и меха-
низм его превращения в орудие власти объясняется довольно
просто, если мы вспомним, что само сознание человека как
таковое еще в рамках структурализма мыслилось исключительно
70 ГЛАВА I
как языковое. И те выводы, которые сделал из этого фундамен-
тального положения структурализма и постструктурализма Фу-
ко, шли в традиционном для данной системы рассуждений духе,
хотя и получили у него специфическую (и, надо отметить, весь-
ма влиятельную) интерпретацию. С точки зрения панъязыкового
сознания нельзя себе представить даже возможность любого
сознания вне дискурса. С другой стороны, если язык предопре-
деляет мышление и те формы, которые оно в нем обретает, --
так называемые "мыслительные формы", -- то и порождающие
их научные дисциплины одновременно формируют "поле созна-
ния", своей деятельностью постоянно его расширяя и, что явля-
ется для Фуко самым важным, тем самым осуществляя функ-
цию контроля над сознанием человека.
Таким образом, в теории Фуко осуществляется мистифици-
рование научно-технического прогресса, подмена его анонимной
и полиморфной "волей к знанию" и интерпретация ее как стрем-
ления замаскировать "волю к власти" претензией на научную
"истину". Как утверждает Фуко в своей обычной эмоциональ-
ной манере: " Исторический анализ этой злостной воли к зна-
нию обнаруживает, что всякое знание основывается на неспра-
ведливости (что нет права, даже в акте познания, на истину или
обоснование истины) и что сам инстинкт к знанию зловреден
(иногда губителен для счастья человечества). Даже в той широ-
ко распространенной форме, которую она принимает сегодня,
воля к знанию неспособна постичь универсальную истину: чело-
веку не дано уверенно и безмятежно господствовать над приро-
дой. Напротив, она непрестанно увеличивает риск, порождает
опасности повсюду... ее рост не связан с установлением и упро-
чением свободного субъекта; скорее она все больше порабощает
его своим инстинктивным насилием" (188, с. 163).
Проблема "власти", пожалуй, оказалась наиболее важной
среди тех представителей деконструктивизма и постструктура-
лизма (это касается прежде всего так называемого "левого де-
конструктивизма" и британского постструктурализма с их теори-
ей "социального текста"), которые особенно остро ощущали
неудовлетворенность несомненной тенденцией к деполитизации,
явно проявившейся в работах Дерриды конца 60-х и практиче-
ски всех 70-х гг 4. Но в первую очередь это недовольство было
______________________________
4 Где-то на рубеже 70-х и 80-х гг. его позиция несколько изменилась:
как генератор идей, очень чуткий к общему "настроенческому хаосу"
бурлящего котла разноречивых мнений, он мгновенно среагировал на
перемену пристрастий и ориентаций западных интеллектуалов,
и скорректировал в начале 80-х гг. свою позицию.
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 71
направлено против открыто декларируемой аполитичности Йель-,
ской школы.
Несомненно воздействие Фуко и на оформление таких
ключевых положений постмодернистской теории, как концепции
фрагментарности "метарассказов" Лиотара. В частности, в своей
книге "Воля к знанию" -- части тогда замысливаемой им об-
ширной шеститомной "Истории сексуальности" (1976)5 он
выступает и против тирании "тотализирующих дискурсов", легити-
мируюших власть (одним из таких видов дискурса он считал
марксизм), в борьбе с которыми и должен был выступить его
анализ "генеалогии" знания, позволяющий, по мнению ученого,
выявить фрагментарный, внутренне подчиненный господствую-
щему дискурсу, локальный и специфичный характер этого
"знания".
После чтения рассуждений Фуко о власти остается стран-
ное впечатление: чем подробнее он объясняет механизмы ее
действия, рисуя эффективную картину ее всевластия, тем навяз-
чивее становится ощущение ее какой-то бесцельности и ирра-
циональности, замкнутости на себе. Таким образом, власть,
будучи в системе ученого высшим принципом реальности, фак-
тические существует сама ради себя; как заметил А. Фурсов,
это скорее концепция "кратократии" -- власть власти. Фуко
отказывается от поисков истоков власти, от работы с понятием
власти на уровне социального намерения ее применить и кон-
центрирует свое внимание на механизмах ее внешнего проявле-
ния и внутреннего самоконтроля, на формировании субъекта как
результата ее воздействия.
Власть, как желание, бесструктурна, фактически Фуко и
придает ей характер слепой жажды господства, со всех сторон
окружающей индивида и сфокусированной на нем как на центре
применения своих сил. В этом отношении, очевидно, справедли-
ва критика Сарупом фукольдианского понятия "власти", когда
он пишет: "Власть не является ни институтом, ни структурой, ни
некой силой, которой наделены отдельные люди; это имя, дан-
ное комплексу стратегических отношений в данном обществе.
Все социальные отношения являются властными отношениями.
Но если все социальные отношения являются властными отно-
_____________________________
5 Ее можно перевести и как "Жажда знания", тем более, что автор
употребил слово "volonte", имеющее еще и специфическое
философское значение "воления", вместо собственно терма "воля" -- vouloir",
но перекличка со знаменитой "Волей к власти" Ницше слишком очевидна,
да и не скрывается самим Фуко, тем более, что в обосновании концепции
знания как средства власти он не избегает и термина "vouloir".
72 ГЛАВА I
шениями, то как мы можем сделать свой выбор между тем или
иным обществом?
Когда Фуко вынужден отвечать на подобный вопрос, он
становится уклончивым. Теоретически он лишил себя возможно-
сти пользоваться такими понятиями, как равенство, свобода,
справедливость. Для него они просто символические обозначе-
ния в процессе игры, взаимодействия сил. Эта точка зрения
весьма близка Ницше, писавшего: "когда угнетенные хотят
справедливости, это всего лишь оправдание того факта, что они
хотят власти для себя". История, согласно этой точки зрения,
представляет собой бесконечную борьбу за господство" (350,
с. 92-93).
Можно еще раз, разумеется, повторить, что Саруп явно не
учитывает последние работы Фуко и критикует его с подчерк-
нуто социологизированных позиций, приписывая к тому же
Фуко излишне жесткую схематичность взглядов, которой он
никогда не страдал, но несомненно, что есть рациональное зерно
в его критике того "имиджа" Фуко, который создался в пред-
ставлении многих постструктуралистов и оказался наиболее
влиятельной моделью для дальнейшей разработки "леводе-
конструктивистских" теорий. К тому же в этом своем взгляде на
Фуко он был не одинок. Когда Лейч утверждает, что "тексты
Фуко все в большей степени настойчиво обращают внимание на
негативные социально-политические свойства архива" (294, с.
154), то это только одна сторона проблемы, рассматриваемой к
тому же исключительно в перспективе структуралистски воспри-
нимаемой "археологии сознания" как замкнутой в себе доктри-
ны. Ошибка Лейча состоит в том, что он отождествляет силу
воздействия на индивидуальное сознание "архива" с понятием
"власти". И это заблуждение проистекает из текстуализирован-
ного понимания "власти", хотя он и называет ее "культурным
Бессознательным". Лейч как деконструктивистски мыслящий
теоретик не представляет себе иного способа фиксации этой
"власти", кроме как в форме текста, упуская из виду, что она
близка по своим характеристикам, если не вообще аналогична,
действию либидо в той специфической для общепостструктура-
листской проблематики форме, которую в нем получила концеп-
ция "желания". Вполне понятно, что в этой перспективе понятие
"власти" принципиально не могло в себе нести однозначно отри-
цательного смысла; более того, со временем позитивное значение
"власти" у Фуко стало возрастать, особенно когда французский
ученый попытался с ее помощью обосновать возможность сво-
боды субъекта. В принципе в восприятии Фуко, как его отдель-
ных концепций, так и всего его "учения" в целом, всегда преоб-
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 73
ладал политизированный аспект. Подобной тенденцией в вос-
приятии идей Фуко объясняется критика его концепции Са-
рупом: "Фуко дает позитивную характеристику власти, но если
эта концепция должна иметь критически политическую направ-
ленность, то должен быть какой-то принцип, сила или сущность,
с чем эта "власть" борется или что она подавляет, и освобожде-
ние от гнета которого полагается желательным. Однако он не
счел необходимым сказать нам, что именно подавляет современ-
ная власть, собственно против чего направлена власть в совре-
менных условиях. Поскольку Фуко не может определить, про-
тив чего действует власть, то его теория власти теряет всю свою
объяснительную содержательность" (350, с. 165),
Проблема заключается в том, что "власть" как проявление
стихийной силы бессознательного "принципиально равнодушна"
по отношенню к тем целям, которые преследуют ее носители, и
может в равной мере служить как добру, так и злу, выступая и
как репрессивная, подавляющая, и как высвобождавшая, эман-
сипирующая сила. Наиболее последовательно этот процесс поля-
ризации "власти" был разработан Делезом и Гваттари. Но по-
добное политическое прочтение Фуко, стремление обязательно
обнаружить у него политическое измерение, неизбежно обедняет
концептуальный потенциал теоретической мысли французского
ученого, искажая смысл его идей.
Надо всегда иметь в виду, что понятие власти не носит у
Фуко равнозначно негативного смысла, оно скорее имеет харак-
тер фатальной неизбежности. Правда, позитивное толкование
власти было им сформулировано позднее, во второй, по класси-
фикации Автономовой, его период. Как пишет в связи с этим
Саруп, "его работы 1960-х гг. фокусировались на проблемах
языка и конструирования субъекта в дискурсе. Индивидуальный
субъект был пустой сущностью, пересечением дискурсов. В
более поздних работах Фуко перешел с позиции лингвистиче-
ской детерминированности на ту точку зрения, что индивиды
конституируются властными отношениями" (350, с. 81).
Насколько взгляды Фуко изменились в этом плане на ру-
беже 70-х -- 80-х гг., свидетельствует два его интервью. В
интервью 70-х гг. на вопрос: "если существуют отношения сил и
борьбы, то неизбежно возникает вопрос, кто борется и против
кого?", он не смог назвать конкретных участников постулируе-
мой им "борьбы": "Эта проблема занимает меня, но я не уверен,
что на это есть ответ". Интервьюер, исходя из сложившейся
традиции воспринимать Фуко как "политизированного пост-
структуралиста", продолжал настаивать на своем: "Так кто же в
конце концов является теми субъектами, что противостоят друг
74 ГЛАВА I
другу?" В то время у Фуко был на это лишь
"предположительный" ответ: "Это только гипотеза, но я бы
сказал, что зто все против всех. Нет непосредственно данных
субъектов борьбы: с одной стороны -- пролетариат, с другой
буржуазия. Кто против кого борется? Мы все сражаемся
друг с другом. И всегда внутри нас есть нечто, что борется с
чем-то другим" (197, с. 207-208).
В последней фразе, на мой взгляд, и заключается ответ:
фактически понятие "власти" у Фуко несовместимо с понятием
"социальной власти"; это действительно "метафизический прин-
цип", о котором с недоумением пишет Саруп, и, будучи амбива-
лентным по своей природе и, самое главное, стихийно неупоря-
доченным и сознательно неуправляемым, он, по мысли Фуко,
тем самым "объективно" направлен на подрыв, дезорганизацию
всякой "социальной власти".
В послесловии к сборнику своих статей 1982 г. Фуко под-
вел итоги своей двадцатилетней работы, что в общей перспекти-
ве его творчества выглядит скорее как глобальный пересмотр
прежних позиций: "Прежде всего я хотел бы сказать о том, что
было целью моей работы на протяжении последних двадцати
лет. Она заключается не в том, чтобы анализировать феномены
власти или чтобы создать основу для подобного анализа.
Напротив, моя задача состояла в том, чтобы создать исто-
рию различных модусов, посредством которых человеческие
существа становились в нашей культуре субъектами. Моя работа
касалась трех видов модусов, трансформирующих человеческие
существа в субъекты.
Первый представляет собой те модусы исследования, кото-
рые пытаются придать себе статус наук; например, объективи-
зация говорящего субъекта в grammaire generale, филологии и
лингвистике. Или еще, в этом же модусе, объективизация про-
изводительного субъекта, субъекта, который трудится, при ана-
лизе материальных ценностей и экономики.
Или, третий пример, объективизации простого факта физи-
ческого существования в естественной истории или биологии.
Во второй части моей работы я исследовал процесс объек-
тивизации субъекта в том, что я называю "разделяющими прак-
тиками". Субъект или разделен внутри себя, или отделен от
других. Этот процесс объективизирует его. Примерами являются
безумные и нормальные, больные и здоровые, преступники и
"добропорядочные".
Наконец, я пытался исследовать -- это то, чем я занима-
юсь сейчас, -- как человек сам превращает себя в субъект.
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ "Смерть" субъекта и его "воскрешение" 75
Например, я выбрал сферу сексуальности -- как люди приходят
к признанию себя субъектами "сексуальности".
Следовательно не власть, а субъект является главной темой
моего изучения" (167, с. 203-209).
Это очень любопытное заявление, заслуживающее то-
го, чтобы на нем отдельно остановиться. Его можно рассматри-
вать в нескольких аспектах, на двух из которых стоит особо
задержаться. Во-первых, это эссе относится к позднему периоду
деятельности французского ученого, к его завершающему этапу,
когда происходила определенная ревизия предшествующего пути
развития его идей. Здесь очень важно не впасть в грех телео-
логичности, рассматривая его творческий путь с позиции
"естественной итоговости" эволюции его идей, сложившейся к
тому времени, которую он как бы осознавал и поэтому счел
необходимым "навести порядок" в своих делах. Проблема со-
всем в другом. Если что и сложилось к началу 80-х гг., то это
вполне определенная традиция восприятия и толкования концеп-
ций Фуко. Идеи, как известно, имеют тенденцию к саморазви-
тию, далеко не всегда совпадающую с первоначальными интен-
циями их автора. И в этом заключается вторая и, очевидно,
самая важная причина того, почему Фуко счел необходимым
выступить с уточнением своей позиции.



"Смерть" субъекта и его "воскрешение"
И это подводит нас к
весьма существенному раз-
мышлению о сложной и
противоречивой природе
"теоретического антигума-
низма" постструктурализма
с его постулатом (или, вер-
нее будет сказать, с посто-
янными утверждениями) о "смерти субъекта". Фактически заяв-
ление Фуко нельзя рассматривать иначе, как довольно сущест-
венное ограничение более или менее буквального истолкования
данного понятия. Это еще раз нужно подчеркнуть, поскольку
некритическое понимание концепции смерти субъекта значитель-
но обедняет, если вообще не исключает, тот "теоретический
позитив", то рациональное зерно, что в ней содержится. Не
следует забывать, что она была полемически направлена против
представления о своевольном, "своевластном" индивиде
"буржуазного сознания" -- просветительской, романтической и
позитивистской иллюзии, игнорировавшей реальную зависимость
человека от социальных -- материальных и духовных -- усло-
вий его существования и от той суммы представлений -- т. е. от
идеологии, -- в которые эти условия жизни облекались, созда-
76 ГЛАВА I
вая более или менее реальную или совершенно мистифицирован-
ную картину. Теория "смерти субъекта" была прежде всего
направлена против этих представлений, другое дело, какую
конкретную форму она принимала у различных исследователей и
насколько рационально (или "иррационально") она ее объясня-
ла. Но как бы то ни было, постструктуралистские теории субъ-
екта несомненно претендуют на более сложное понимание при-
роды человека, на более глубокий анализ его сознания. Их
смысл заключается в том, что они пытаются обосновать соци-
ально-духовную зависимость субъекта прежде всего на уровне
его мышления, причем последнее в первую очередь обуславлива-
ется действием "коллективного бессознательного". Это, разуме-
ется, лишь общая тенденция: и степень этой зависимости, и
природа этого бессознательного различными исследователями
определяются по-разному.
Но есть, очевидно, и неизбежная закономерность в том,
что всякие рассуждения о "смерти субъекта" имеют свой
"теоретический предел", за которыми они становятся бессмыс-
ленными. Иначе говоря, для Фуко с течением времени стало все
более очевидным, что чрезмерный акцент на сверхдетерминиро-
ванности человека и его сознания фактически снимает и сам
вопрос о человеке. Собственно поиски теоретического простран-
ства для "свободной" деятельности субъекта, всегда присутство-
вавшие в аргументации постструктуралистов, но оттеснявшиеся
на задний план задачами нигилистически деструктивного харак-
тера, воспринимавшимися как первоочередные, и стали основ-
ным содержанием последнего периода творчества Фуко, реали-
зованным в его книгах "Пользование наслаждением" (1984)
(204) и "Забота о себе" (1984) (201).
В данном случае для Фуко было важно еще раз продемон-
стрировать свою "теоретическую дистанцию" по отношению к
доктрине сверхдетерминированности субъекта, наиболее яркими
выразителями которой были Альтюссер и группа "Тель Кель" и
в утверждении которой, как уже говорилось, в свое время сыг-
рал немалую роль и сам Фуко. Разумеется, можно и, очевидно,
следует говорить и о смене идеологического климата, который
был одним в период формирования постструктурализма и стал
совершенно другим во второй половине 70-х- начале 80-х гг.,
но тот факт, что еще в 1982 г. Фуко вынужден был еще ра
подчеркнуть свое "идейное размежевание" с данной позицией,
свидетельствует о многом. Поэтому Фуко и не соглашается с
утверждением, "что существует первичный и фундаментальный
принцип власти, которая господствует над обществом вплоть до
мельчайшей детали" (167, с. 234).
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ Человек безумный и проблема инаковости 77



Человек безумный и проблема инаковости
Однако прежде чем пе-
рейти к анализу столь важ-
ного для теории постструкту-
рализма комплекса представ-
лений Фуко о субъекте (и
связанной с этим несомненной
эволюции его взглядов), не-
обходимо остановиться еще на одной теме -- в принципе сквоз-
ной для всего его творчества, теме, которой он посвятил одну из
первых своих книг -- докторскую диссертацию "Безумие и
неразумие: История безумия в классический век" (1961), закон-
ченную еще в начале 1960 г. (183).
Без преувеличения можно сказать, что проблема безумия
является кардинальной для всей системы мышления и доказа-
тельств Фуко, поскольку как раз отношением к безумию он
проверяет смысл человеческого существования, уровень его ци-
вилизованности, способность его к самопознанию и, тем самым,
к самосознанию н пониманию своего места в культуре, к гос-
подствующим структурам языка и, соответственно, власти. Ина-
че говоря, отношение человека к "безумцу" вне и внутри себя
служит для Фуко показателем, мерой человеческой гуманности
и уровнем его зрелости. И в этом плане вся история человечест-
ва выглядит у него как история безумия.
Как теоретика Фуко всегда интересовало то, что исключает
разум: безумие, случайность, феномен исторической непоследо-
вательности -- прерывности, дисконтинуитета -- все то, что, по
его определению, выявляет "инаковость", "другость" в человеке
и его истории. Как все философы-постструктуралисты, он видел
в литературе наиболее яркое и последовательное проявление
этой "инаковости", которой по своей природе лишены тексты
философского и юридического характера. Разумеется, особое
внимание он уделял литературе, "нарушающей" ("подры-
вающей") узаконенные формы дискурса своим "маркированным"
от них отличием, т.е. ту литературную традицию, которая была
представлена для него именами де Сада, Нерваля, Арто и,
естественно, Ницше. "Фактически, -- пишет Лейч, -- внима-
ние Фуко всегда привлекали слабые и угнетаемые, социальные
изгои -- безумец, пациент, преступник, извращенец, -- кото-
рые систематически подвергались исключению из общества. Не
удивительно, что Фуко испытывал особое пристрастие к Саду,
Гельдерлину, Ницше, Арто, Батаю и Русселю" (294, с. 154).
В определенном смысле обостренное внимание Фуко к
проблеме безумия, чтобы не сказать болезненного пристрастия к
этой теме, не является исключительной чертой лишь только его
78 ГЛАВА I
мышления -- это скорее общее место всего современного за-
падного "философствования о человеке", хотя и получившего
особое распространение в рамках постструктуралистских теоре-
тических представлений. Практически для всех постструктурали-
стов было важно понятие "Другого" в человеке, или его собст-
венной но отношению к себе "инаковости" -- того, не раскры-
того в себе "другого", присутствие которого в человеке, в его
бессознательном, и делает человека нетождественным самому
себе. Часто тайный, бессознательный характер этого "другого"
ставит его на грань или, чаще всего, за пределы "нормы" --
психической, социальной, нравственной, и тем самым дает осно-
вания рассматривать его как "безумного", как "сумасшедшего".
В любом случае, при общей "теоретической подозрительно-
сти" но отношению к "норме", официально закрепленной в об-
ществе либо государственными законами, либо неофициальными
"правилами нравственности", санкционируемые безумием
"отклонения" от "нормы" часто воспринимаются как "гарант"
свободы человека от его "детерминизации" господствующими
структурами властных отношений. Так, Лакан утверждал, что
бытие человека невозможно понять без его соотнесения с безу-
мием, как и не может быть человека без элемента безумия
внутри себя. Еще дальше тему "неизбежности безумия" развили
Делез и Гваттари с их дифирамбами в честь "шизофрении" и
"шизофреника", "привилегированное" положение которого якобы
ему обеспечивает доступ к "фрагментарным истинам" (более
подробно об этом см. в разделе "Жиль Делез и проблематика
бесструктурности желания").
Точно так же и с точки зрения Фуко "нормальный чело-
век" -- такой же продукт развития общества, конечный резуль-
тат его "научных представлений" и соответствующих этим пред-
ставлениям юридически оформленных законов, что и "человек
безумный": "Психопатология ХIХ в. (а вероятно, даже и наша)
верила, что она принимает меры и самоопределяется, беря в
качестве точки отсчета свое отношение к homo natura, или к
нормальному человеку. Фактически же, этот нормальный чело-
век является спекулятивным конструктом; если этот человек и
должен быть помещен, то не в естественном пространстве, а
внутри системы, отождествляющей socius с субъектом закона"
(183, с. 162).
Иными словами, грань между нормальным и сумасшедшим,
утверждает Фуко, исторически подвижна и зависит от стерео-
типных представлений. Более того, в безумии он видит проблеск
"истины", недоступной разуму, и не устает повторять: мы --
"нормальные люди" -- должны примириться с тем фактором,
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 79
что "человек и безумный связаны в современном мире, возмож-
но, даже прочнее, чем в ярких зооморфных метаморфозах, не-
когда иллюстрираванных горящими мельницами Босха: человек
и безумный объединены связью неуловимой и взаимной истины;
они говорят друг другу эту истину о своей сущности, которая
исчезает, когда один говорит о ней другому" (там же, с. 633).
Пред лицом рационализма, считает ученый, "реальность неразу-
мия" представляет собой "элемент, внутри которого мир восхо-
дит к своей собственной истине, сферу, где разум получает для
себя ответ" (там же, с. 175).
В связи с подобной постановкой вопроса сама проблема бе-
зумия как расстройство психики, как "душевная болезнь" пред-
ставляется Фуко проблемой развития культурного сознания
историческим результатом формирования представлений о
"душе" человека, представлений, которые в разное время были
неодинаковы и существенно видоизменялись в течение рассмат-
риваемого им периода с конца Средневековья до наших дней.
Подобная высокая оценка безумия-сумасшествия несомнен-
но связана с влиянием неофрейдистских установок, преимущест-
венно в той форме экзистенциально окрашенных представлений,
которую они приняли во Франции, оказав воздействие практи-
чески на весь спектр гуманитарных наук в самом широком
смысле этого понятия. Для Фуко проблема безумия связана в
первую очередь не с "природными" изъянами функции мозга, не
с нарушением генетического кода, а с психическим расстрой-
ством, вызванным трудностями приспособления человека к
внешним обстоятельствам(т.е. с проблемой социализации лично-
сти). Для него -- это патологическая форма действия защитного
механизма против экзистенциального "беспокойства". Если для
нормального человека конфликтная ситуация создает опыт
двусмысленности, то для патологического индивида она пре-
вращается в неразрешимое противоречие, порождающее
"внутренний опыт невыносимой амбивалентности": "Беспо-
койство" - это аффективное изменение внутреннего противоре-
чия. Это тотальная дезорганизация аффективной жизни, основ-
ное выражение амбивалентности, форма, в которой эта амбива-
лентность реализуется" (191, с. 40).
Но поскольку психическая болезнь является человеку в ви-
де "экзистенциальной необходимости"(там же, с. 42), то и эта
"экзистенциальная реальность патологического "болезненного
мира" оказывается столь же недоступной "исторически-
психологическому исследованию" и отторгает от себя все при-
вычные объяснения, институализированные в понятийном аппа-
рате традиционной системы доказательств легитимированных
80 ГЛАВА I Дисциплинарная власть и всеподнадзорность
научных дисциплин: "Патологический мир не объясняется зако-
нами исторической причинности (я имею в виду, естественно,
психологическую историю), но сама историческая каузальность
возможна только потому, что существует этот мир: именно этот
мир изготовляет связующие звенья между причиной и следстви-
ем, предшествующим и будущим" (там же, с. 55).
Поэтому корни психической патологии, по Фуко, следует
искать "не в какой-либо "метапатологии", а в определенных,
исторически сложившихся отношениях к человеку безумия и
человеку истины (там же, с. 2). Следует учесть, что "человек
истины", или "человек разума", по Фуко, -- это тот, для кото-
рого безумие может быть легко "узнаваемо", "обозначено (т. е.
определено по исторически сложившимся и принятым в каждую
конкретную эпоху приметам, и поэтому воспринимаемым как
"неоспоримая данность"), но отнюдь не "познано". Последнее,
вполне естественно, является прерогативой лишь нашей совре-
менности -- времени "фукольдианского анализа". Проблема
здесь заключается в том, что для Фуко безумие в принципе
неопределимо в терминах дискурсивного языка, языка традици-
онной науки; потому, как он сам заявляет, одной из его целей
было показать, что "ментальная патология требует методов ана-
лиза, совершенно отличных от методов органической патологии,
что только благодаря ухищрению языка одно и то же значение
было отнесено к "болезни тела" и "болезни ума" (там же, с.
10). Как заметил по этому поводу Саруп: "Согласно Фуко,
безумие никогда нельзя постичь, оно не исчерпывается теми
понятиями, которыми мы обычно его описываем. В его работе
"История безумия" содержится идея, восходящая к Ницше, что
в безумии есть нечто, выходящее за пределы научных катего-
рий; но связывая свободу с безумием, он, по моему, романтизи-
рует безумие. Для Фуко быть свободным значит не быть ра-
циональным и сознательным" (350, с. 69). Иными словами,
перед нами все та же попытка объяснения мира и человека в
нем через иррациональное человеческой психики, еще более
долженствующая подчеркнуть недейственность традиционных,
"плоско-эволюционистских" теорий, восходящих к позитивист-
ским представлениям.



Дисциплинарная власть и всеподнадзорность
Однако даже не очеред-
ная демонстрация идеи ирра-
циональности исторического
развития, -- идеи, проходя-
щей сквозной линией через
все творчество Фуко,
обеспечила такое высокое
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 81
значение этой ранней работы ученого во всей системе его взгля-
дов. Именно проблематика взаимоотношения общества с
"безумцем" ("наше общество не желает узнавать себя в больном
индивиде, которого оно отвергает или запирает; по мере того,
как оно диагнозирует болезнь, оно исключает из себя пациен-
та") (там же, с. 63) позволила ему впоследствии сформулиро-
вать концепцию "дисциплинарной власти" как орудия формиро-
вания человеческой субъективности.
Фуко отмечает что к концу Средневековья в Западной
Европе исчезла проказа рассматривавшаяся как наказание че-
ловеку за его грехи в образовавшемся вакууме системы мо-
ральных суждений ее место заняло безумие. В эпоху Возрожде-
ния сумасшедшие вели как правило бродячий образ жизни и не
были обременены особыми запретами, хотя их изгоняли из горо-
дов, но на сельскую местность эти ограничения не распростра-
нялись. По представлениям той эпохи "подобное излечивалось
себе подобным", и поскольку безумие, вода и море считались
проявленнем одной и той же стихии изменчивости и непостоян-
ства, то в качестве средства лечения предлагалось "путешествие
по воде". И "корабли дураков" бороздили воды Европы, будо-
ража воображение Брейгеля, Босха и Дюрера проблемой
"безумного сознания", путающего реальность с воображаемым.
Это еще было связано с тем, что начиная с ХVII в., когда
стало складываться представление о государстве как защитнике
и хранителе всеобщего благосостояния, безумие, как и бедность,
трудовая незанятость и нетрудоспособность больных и престаре-
лых превратились в социальную проблему, за решение которой
государство несло ответственность.
Через сто лет картина изменилась самым решительным об-
разом - место "корабля безумия занял "дом умалишенных: с
1659 г. начался период, как его назвал Фуко, "великого заклю-
чения" -- сумасшедшие были социально сегрегированы и
"территориально изолированы" из пространства обитания
"нормальных людей", психически ненормальные стали регулярно
исключаться из общества и общественной жизни. Фуко связы-
вает это с тем, что во второй половине ХVII в. начала прояв-
ляться "социальная чувственность", общая для всей европейской
культуры: "Восприимчивость к бедности и ощущение долга
помочь ей, новые формы реакции на проблемы незанятости и
праздности, новая этика труда" (183, с. 46).
В результате по всей Европы возникли "дома призрения",
или, как их еще называли, "исправительные дома, где без вся-
кого разбора помещались нищие, бродяги, больные, безработ-
ные, преступники и сумасшедшие. Это "великое заключение", по
82 ГЛАВА I
Фуко, было широкомасштабным "полицейским" мероприятием,
задачей которого было искоренить нищенство и праздность как
источник социального беспорядка: "Безработный человек уже
больше не прогонялся или наказывался; он брался на попечение
за счет нации и ценой своей индивидуальной свободы. Между
ними и обществом установилась система имплицитных обяза-
тельств: он имел право быть накормленным, но должен был
принять условия физического и морального ограничения своей
свободы тюремным заключением" (183, с. 48). В соответствии с
новыми представлениями, когда главным грехом считались не
гордость и высокомерие, а лень и безделье, заключенные долж-
ны были работать, так как труд стал рассматриваться как ос-
новное средство нравственного исправления.
К концу ХVIII в. "дома заключения" доказали свою не-
эффективность как в отношении сумасшедших, так и безработ-
ных; первых не знали, куда помещать -- в тюрьму, больницу
или оставлять под призором семьи; что касается вторых, то
создание работных домов только увеличивало количество безра-
ботных. Таким образом, замечает Фуко, дома заключения,
возникнув в качестве меры социальной предосторожности в
период зарождения индустриализации, полностью исчезли в
начале ХIХ столетия.
Очередная смена представлений о природе безумия привела
к "рождению клиники", к кардинальной реформе лечебных за-
ведении, когда больные и сумасшедшие были разделены и поя-
вились собственно психиатрические больницы -- asiles
d'alienes. Они так первоначально и назывались: "приют",
"убежище" и их возникновение связано с именами Пинеля во
Франции и Тьюка в Англии. Хотя традиционно им приписыва-
лось "освобождение" психически больных и отмена практики
"насильственного принуждения", Фуко стремится доказать, что
фактически все обстояло совершенно иначе. Тот же Сэмуэл
Тьюк, выступая за частичную отмену физического наказания и
принуждения по отношению к умалишенным, вместо них пытал-
ся создать строгую систему "самоограничения", тем самым он
"заменил свободный террор безумия на мучительные страдания
ответственности... Больничное заведение уже больше не нака-
зывало безумного за его вину, это правда, но оно делало боль-
ше: оно организовало эту вину" . (183, с. 247). Труд в
"Убежище" Тьюка рассматривался как моральный долг, как
подчинение порядку. Место грубого физического подавления
пациента заняли надзор и "авторитарный суд" администрации,
больных стали воспитывать тщательно разработанной системой
поощрения и наказания, как детей. В результате душевноболь-
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 83
ные "оказывались в положении несовершеннолетних, и в течение
длительного времени разум представал для них в виде Отца"
(там же, с. 254).
Возникновение психических больниц (в книге "Рождение
клиники", 1963) (193), пенитенциарной системы (в работе
"Надзор и наказание", 1975) (202 ) рассматриваются Фуко
как проявление общего процесса модернизации общества, свя-
занной со становлением субъективности как формы современ-
ного сознания человека западной цивилизации. При этом уче-
ный неразрывно связывает возникновение современной субъек-
тивности и становление современного государства, видя в них
единый механизм социального формирования и индивидуализа-
ции (т. е. понимает индивидуализацию сознания как его социа-
лизацию), как постепенный процесс, в ходе которого внешнее
насилие было интериоризировано, сменилось состоянием "пси-
хического контроля" и самоконтроля общества.
Эта идея "дисциплинарной власти" наиболее впечатляюще
была сформулирована Фуко в известном труде "Надзор и нака-
зание", где он пустил в научный обиход одну из самых попу-
лярных своих концепций -- теорию "паноптизма" -
"всеподнадзорности". Саму идею Фуко позаимствовал у Дже-
реми Бентама, предложившего в конце ХVIII в. архитектурный
проект тюрьмы "Паноптикон", где внутри расположенных по
кругу камер находится центральная башня, откуда ведется по-
стоянное наблюдение. В этих условиях никто из заключенных не
мог быть уверен, что за ним не наблюдают, в результате заклю-
ченные стали постоянно сами контролировать свое собственное
поведение. Впоследствии этот принцип "паноптизма" был рас-
пространен на школы, казармы и больницы, были выработаны
правила составления персональных досье, системы классифика-
ции и аттестации (поведения, прилежания, соблюдения или не-
соблюдения порядка, успехов или неуспехов в выполнении
предъявляемых требований) -- все, что способствовало установ-
лению перманентного надзора, "мониторинга" над учениками,
больными и т. д.(В частности, в английских школах старший
ученик, наблюдающий за порядком в младшем классе, называ-
ется monitor).
Саруп отмечает "сходство между Паноптиконом ("Все-
видяшим") и бесконечным знанием христианского Бога. Он
также близок фрейдистской концепции супер-эго как внутрен-
него монитора бессознательных желаний. Другая параллель
обнаруживается между Паноптиконом и компьютерным монито-
рингом над индивидами в условиях развитого капитализма. Фу-
ко намекает, что новая техника власти была необходима для
84 ГЛАВА I Сексуализация мышления, или Сращивание тела с духом
того, чтобы справиться с ростом населения и обеспечить надеж-
ное средство управления и контроля возникнувших проблем
общественного здравоохранения, гигиены, жилищных условий,
долголетия, деторождения и секса" (350, с. 75). Таким обра-
зом, "Паноптикон", с точки зрения Фуко, это воплощение той
специфической для современного общества "дисциплинарной
власти", которая так его отличает от монархической власти фео-
дального общества.



Сексуализация мышления, или Сращивание тела с духом
Другой важнейший ас-
пект общей позиции Фуко,
окрашивающий все его кон-
цепции становления совре-
менного субъекта в специфи-
ческие цвета, -- это, условно
говоря, акцентированная сек-
суализированность его мыш-
ления. Я не счел нужным особенно подробно останавливаться
на зтой проблеме, поскольку литературоведчески-политическая
ее сторона наиболее радикальным образом была разработана его
несомненными последователями в этом отношении -- Делезом и
Гваттари, о чем более подробно сказано в соответствующем
разделе о Жиле Делезе. Здесь, впрочем, следует отметить лишь
тот любопытный факт, что эти исследователи выявили и развили
данную тенденцию Фуко на основе его работ раннего и сред-
него периода, и лишь впоследствии сам Фуко стал создавать
свой грандиозный цикл трудов, объединенных общим названием
"История сексуальности". Тут, очевидно, можно поставить
вопрос о влиянии Делеза и Гваттари на окончательное оформле-
ние восприятия Фуко современной истории как истории сексу-
альности ("Анти-Эдип" Делеза и Гваттари вышел в 1972 г., а
первый том "Истории сексуальности" Фуко -- "Воля к знанию" в 1976 г.).
Что же касается специфики позиции Фуко в этом плане, то
она сводится к следующему. Изучая историю прежде всего как
историю становления сознания человека, он рассматривал его с
точки зрения формирования человеческой субъективности, раз-
витие же последней принципиально обуславливал фактором
возникновения сексуальности в современном ее понимании.
Если классическая философия разрывала дух и плоть кон-
струируя в "царстве мысли автономный и суверенный транс-
цендентальный субъект как явление сугубо духовное, резко
противостоящее всему телесному, то усилия многих влиятельных
мыслителей современности, под непосредственным воздействием
которых и сложилась доктрина постструктурализма, были на-
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 85
правлены на теоретическое "скрещивание тела с духом", на
доказательство постулата о неразрывности чувственного и ин-
теллектуального начал. Эта задача решась путем "внедрения
чувственного элемента в сам акт сознания утверждения невоз-
можности "чисто созерцательного мышления" вне чувственности,
которая объявляется гарантом связи сознания с окружающим
миром.
В результате было переосмыслено и само предоставление о
"внутреннем мире" человека, поскольку с введением понятия
"телесности сознания" различие в классической философии меж-
ду духом и плотью, "внутренним" и "внешним" оказывалось
"снятым", по крайней мере в теории.
Перед нами -- довольно распространенная "фантас-
циентема" современной философско-литературоведческой реф-
лексии, породившая целый "веер" самых различных теоретиче-
ских спекуляций. Достаточно вспомнить "феноменологическое
тело" М. Мерло-Понти как специфическое "бытие третьего
рода", обеспечивающее постоянный диалог человеческого созна-
ния с миром и благодаря зтому чувственно-смысловую целост-
ность субъективности. Для Мерло-Понти источник любого
смысла кроется в человеческом одушевленном теле, одухотво-
ряющем мир, образующем вместе с ним "коррелятивное единст-
во". В этом же ряду находятся "социальное тело" Делеза,
"хора" как выражение телесности "праматери-материи" Кри-
стевой и, наконец, "тело как текст" Барта -- это лишь немно-
гие, хотя, возможно, и самые влиятельные примеры того литера-
туроведческого теоретизирования, на которое обычно ссылаются
современные западные критики и под воздействием которых
формируется сегодняшняя наука о литературе в ее поструктура-
листко-постмодернистском варианте. Далеко не последнюю роль
в разработке этой концепции сыграл и Фуко.
Введение принципа "телесности" повлекло за собой (или,
вернее, усилило и без того давно проявившиеся) три тенденции.
Во-первых, "растворение" автономности н суверенности субъек-
та в "актах чувственности", т.е. в таких состояниях сознания,
которые находятся вне власти волевого сознания. Акцентирова-
ние аффективных сторон чувственности обусловило обостренный
интерес к патологическому ее аспекту. И, наконец, сексуаль-
ность как наглядно-концентрированное проявление чувственно-
сти выдвинулась на передний план практически у всех пост-
структуралистов и стала заметно доминировать над всеми ос-
тальными ее формами. В принципе этим можно объяснить и
интерес к литературе "отрицательных аффектов" (де Саду, Лот-
реамону, Арто, Кафке и проч.), который демонстрирует совре-
86 ГЛАВА I
менное литературоведение прежде всего в его постструктурали-
стском и постмодернистском вариантах. Несомненно также, что
сама концепция сексуализированной и эротизированной телес-
ности формировалась в русле фрейдистских (или неофрейдист-
ских) представлений, по-своему их развивая и дополняя.
Именно Фуко уже в своих ранних работах задал те пара-
метры сексуализированного характера чувственности, которые
стали столь типичными для постструктуралистского теоретизиро-
вания. Его вклад в развитие концепции "телесности" заключает-
ся прежде всего в том, что он стремился доказать непосредст-
венную взаимообусловленность социальных и телесных практик,
формирующих, по его мнению, исторически различные типы
телесности. Главное, что он попытался обосновать в первом
томе "Истории сексуальности", -- это вторичность и историч-
ность представлений о сексуальности. Для него она -- не при-
родный фактор, не "естественная реальность", а "продукт",
следствие воздействия на общественное сознание системы посте-
пенно формировавшихся дискурсивных и социальных практик, в
свою очередь явившихся результатом развития системы надзора
и контроля за индивидом. По Фуко, эмансипация человека от
деспотичности форм власти, сам факт складывания его субъек-
тивности является своеобразной формой "духовного рабства",
поскольку "естественная" сексуальность человека сформирова-
лась под воздействием феномена "дисциплинарной власти". Как
пишет Автономова, "современный индивид, его тело и душа,
изучающие его гуманитарные науки, -- это порождение одно-
временно действующих механизмов нормирования и индивидуа-
лизации (чем анонимнее власть, тем "индивидуализированнее"
ее объект...)" (4, с. 262).
Фуко утверждает, что люди обрели сексуальность как факт
сознания только с конца ХVII столетия, а секс -- начиная с
XIX, до этого у них было всего лишь понятие плоти. При этом
формирование сексуальности как комплекса социальных пред-
ставлений, интериоризированных в сознании субъекта, ученый
связывает с западно-европейской практикой исповеди-
признания, которую он понимает очень широко. Для него и
психоанализ вырос из "институализации" исповедальных проце-
дур, характерных для западной цивилизации. Как пишет Саруп,
"под исповедью Фуко подразумевает все те процедуры, посред-
ством которых субъекты побуждались к порождению дискурсов
истины, способных воздействовать на самих субъектов" (350,
с. 74). В частности, в Средние века священники, считает Фуко,
во время исповеди интересовались лишь сексуальными поступ-
ками, а не мыслями людей, так как в общественном сознании
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ "Децентрация" субъекта и "смерть человека" 87
секс связывался исключительно с телом человека. Начиная с
периода Реформации и Контрреформации "дискурс сексуально-
сти" приобрел новую форму: священники стали исповедовать
своих прихожан не только в делах, но и в помыслах. В резуль-
тате чего и сексуальность стала определяться в терминах не
только тела, но и ума. Возникший дискурс о "греховных помыс-
лах" помог сформировать как и само представление о сексуаль-
ности, так и способствовал развитию интроспекции -- способ-
ности субъекта к наблюдению за содержанием и актами собст-
венного сознания. Формирование аппарата самосознания и са-
моконтроля личности способствовало повышению уровня его
субъективности, самоактуализации "Я-концепции" индивида.
Таским образом, как подчеркивает Фуко, хотя исповедь как
средство регулирования поведения человека, вместе с другими
мерами контроля на фабриках, в школах и тюрьмах, являющи-
мися различными формами дискурсивных практик (особенно эти
процессы, по его мнению, были характерны для ХVIII в.),
служили целям воспитания послушных, удобоуправляемых,
"покорных и производительных" тел и умов, т. е. были орудием
власти, они при этом давали побочный эффект "дискурса сексу-
альности", порождая субъективность в современном ее понима-
нии.В этом, по Фуко, заключается позитивный фактор власти,
которая, хотя и способствовала появлению в своих целях новых
видов дискурсивных практик, однако тем самым создавала
"новую реальность", новые объекты познания и "ритуалы" их
постижения, "новые способности". Этот позитивный аспект
трактовки Фуко понятия "власти" особенно заметен в его рабо-
тах "Надзор и наказание" и "Воля к знанию".
Если попытаться выделить основной узел вопросов, кото-
рыми Фуко занимался на протяжении всего своего творческого
пути: проблему отношения "нормального" человека к "безумию",
проблему "дисциплинарной власти" и проблему отношения чело-
века к собственной сексуальности, -- то действительно придется
признать правоту французского ученого, утверждавшего, что в
центре его интересов всегда стояла проблема субъекта. Однако
сама ее трактовка менялась с
течением времени.



"Децентрация" субъекта и "смерть человека"
Одним из общих мест --
топосов -- постструктурали-
стского мышления является
проблема "децентрации"
субъекта, и свой вклад в
разработку этой теории внес,
разумеется, и Фуко. Наиболее эксплицитно этот вопрос был им
88 ГЛАВА I
поставлен в "Археологии знания" (1969), где ее автор с самого
начала заявляет, что целью его исследования является продол-
жение той общей направленности научных поисков, которые
были продемонстрированы современным психоанализом, лин-
гвистикой и антропологией. С точки зрения Фуко, общим для
всех них были введение "прерывности" в качестве
"методологического принципа" в практику своего исследования,
т. е. эти дисциплины "децентрировали" субъект по отношению к
"законам его желания" в психоанализе), языковым формам (в
лингвистике) и правилам поведения и мифов (в антропологии).
Для Фуко все они продемонстрировали, что человек не спосо-
бен объяснить ни свою сексуальность, ни бессознательное, ни
управляющие им системы языка, ни те мыслительные схемы, на
которые он бессознательно ориентируется. Иными словами,
Фуко отвергает традиционную модель, согласно которой каждое
явление имеет причину своего порождения.
Точно таким же образом и постулируемая Фуко
"археология знания" децентрирует человека по отношению к
не признаваемым и несознаваемым закономерностям и
"прерывностям" его жизни: она показывает, что человек не
способен дать себе отчет в то что формирует и изменяет его
дискурс, -- т.е. осознанно воспринять "оперативные правила
эпистемы". Как все связанные с ней во временном плане дис-
циплины, "археология" преследует ту же цель -- "вытеснить",
упразднить представление о самой возможности подобной
"критической осознаваемости" как "принципе обоснования и
основы всех наук о человеке" (Лейч, 294, с. 153).
Общеструктуралистская проблема "децентрации субъекта",
решаемая обычно как отрицание автономности его сознания,
конкретизировалась у Фуко в виде подхода к человеку (к его
сознанию) как к "дискурсивной функции". В своей знаменитой
статье 1969 г. (расширенной потом в 1972 г.) "Что такое ав-
тор?" (198) Фуко выступил с самой решительной критикой
понятия "автора" как сознательного и суверенного творца собст-
венного произведения "автор не является бездонным источни-
ком смыслов, которые заполняют произведения; автор не пред-
шествует своим произведениям, он -- всего лишь опреленный
функциональный принцип, посредством которого в нашей куль-
туре осуществляется процесс ограничения, исключения и выбора;
короче говоря, посредством которого мешают свободной цирку-
ляции, свободной манипуляции, свободной композиции, деком-
позиции и рекомпозиции художественного вымысла. На самом
деле, если мы привыкли представлять автора как гения, как
вечный источник новаторства, всегда полного новыми замысла-
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 89
ми, то это потому, что в действительности мы заставляем его
функционировать как раз противоположным образом. Можно
сказать, что автор -- это идеологический продукт, поскольку
мы представляем его как нечто, совершенно противоположное
его исторически реальной функции. (Когда исторически данная
функция представлена фигурой, которая превращает ее в свою
противоположность, то мы имеем дело с идеологическим порож-
дением). Следовательно, автор -- идеологическая фигура, с
помощью которой маркируется способ распространения смысла"
(368, с. 159).
Собственно, эта статья Фуко, как и вышедшая годом
раньше статья Р. Барта "Смерть автора" (10), подытожившие
определенный этап развития структуралистских представлений,
знаменовали собой формирование уже специфически постструк-
туралистской концепции теоретической "смерти человека", став-
шей одним из основных постулатов "новой доктрины". Если эти
две статьи -- в основном сугубо литературоведческий вариант
постструктуралистского понимания человека, то философская
проработка этой темы была к тому времени уже завершена
Фуко в его "Словах и вещах" (1966), заканчивающихся знаме-
нательным пассажем: "Взяв сравнительно короткий хронологи-
ческий отрезок и узкий географический горизонт -- европей-
скую культуру с ХVI в., можно сказать с уверенностью, что
человек -- это изобретение недавнее... Среди всех перемен,
влиявших на знание вещей, на знание их порядка, тождеств,
различий, признаков, равенств, слов, среди всех эпизодов глу-
бинной истории Тождественного, лишь один период, который
начался полтора века назад и, быть может, уже скоро закончит-
ся, явил образ человека. И это не было избавлением от давнего
неспокойства, переходом от тысячелетий заботы к ослепительной
ясности сознания, подступом к объективности того, что так
долго было достоянием веры или философии, -- это просто
было следствием изменений основных установок знания... Если
эти установки исчезнут так же, как они возникли, если какое-
нибудь событие (возможность которого мы можем лишь пред-
видеть, не зная пока ни его формы, ни облика) разрушит их,
как разрушилась на исходе ХVII в. почва классического мыш-
ления, тогда -- в этом можно поручиться -- человек изгладит-
ся, как лицо, нарисованное на прибрежном песке" (61, с. 398).
(Дано в переводе Н. Автономовой -- И. И.).
90 ГЛАВА I Частичное оправдание субъекта



Частичное оправдание субъекта
Со временем, приблизи-
тельно со второй половины
70-х гг., крайность и катего-
ричность этой позиции ста-
ли существенно смягчаться.
Фактически в свой последний
период Фуко кардинально пересмотрел, или, вернее будет ска-
зать, переакцентировал проблематику субъекта. Если раньше, в
его структуралистско-археологический период, субъект "умирал"
в тексте как его автор, и основной акцент делался на несамо-
стоятельности автора, рассматриваемого лишь как место
"пересечения дискурсивных практик", навязывавших ему свою
идеологию вплоть до полного "стирания его личностного нача-
ла, то теперь как "носитель воли и власти" субъект и в роли
автора текста обретает некоторую, хотя и ограниченную леги-
тимность (а заодно и относительную свободу как активный
"воспроизводитель дискурсивных и социальных практик"
(Истхоуп, 170, с. 217).
Не менее существенному переосмыслению подвергалось и
понятие "власти". Теперь для Фуко "термин "власть" означа-
ет отношения между партнерами" (167, с. 217). Власть как
таковая приобретает смысл в терминах субъекта, поскольку
лишь с этих позиций можно рассматривать "в качестве отправ-
ного пункта формы сопротивления против различных форм вла-
сти" (там же, с. 211), при этом "в любой момент отношение
власти может стать конфронтацией между противниками" (там
же, с. 226). По этой же причине Фуко отвергает мысль, "что
существует первичный и фундаментальный принцип власти,
который господствует над обществом вплоть до мельчайшей
детали" (там же, с. 234).
Еще более решительную позицию теоретического
"оправдания субъекта" Фуко занял в двух своих последних
работах "Пользование наслаждениями" (1984) и "Забота о
себе" (1984) (204, 201). Естественно, что это "оправдание
субъекта" имеет смысл лишь в общей перспективе как творчест-
ва Фуко, так и общей эволюции постструктурализма, и его не
следует преувеличивать. Тем не менее вопрос о "сопро-
тивляемости", "резистентности" субъекта действию властных
структур общества -- это уже проблема полемики 80-х гг., в
частности, Саруп как раз и упрекает Фуко в том, что
"концепция резистентности у него остается неразработанной"
(350, с. 93), хотя справедливости ради следует отметить, что он
практически не касается работ Фуко 80-х гг. Возможно, она и
в позднем творчестве Фуко не получила достаточно удовлетво-
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ Возможность свободы 91
рительного объяснения, прежде всего для тех, кто находится вне
мировозренческой парадигмы постструктурализма, но с позиций
постструктуралистской тематики она, очевидно, не могла быть
развернута дальше того предела, за которым начинается уже
совсем другая система взглядов и аргументации. Для того, чтобы
принять ее, надо было выйти за рамки постструктурализма.
Очевидно, этим фактом объясняется позиция Сарупа, кото-
рый вообще считает, что "в мире Фуко нет свободы, нет у него
и теории эмансипации. Чем более впечатляющей представляется
картина всевозрастающего всесилия некой тотальной системы
или логики, тем бессильнее начинает ощущать себя читатель.
Критические возможности анализа Фуко оказываются парали-
зованными из-за того, что читателю навязывается мысль о
тщетности, безрезультатности и безнадежности процесса соци-
альных изменений" (Саруп,
350, с. 105).



Возможность свободы
Саруп здесь не совсем
прав, поскольку его критика с
гораздо большим основанием
может быть отнесена пре-
имущественно к "среднему"
периоду эволюции "фукольдианской мысли" (и, разумеется, к
тому "образу Фуко", как он сложился в рецепции его многочис-
ленных последователей и толкователей), чем к его поздним
работам. Гораздо более приемлемой представляется позиция
Автономовой, утверждающей, что в "работах 80-х гг.
"Пользовании наслаждениями" и "Заботе о себе" (обе -- 1984
г., соответственно второй и третий тома "Истории сексуально-
сти") -- Фуко ищет ответ на вопрос о том, как и в каких фор-
мах возможно такое "свободное" поведение морального субъек-
та, которое позволяет ему "индивидуализироваться". стать
"самим собой", преодолевая заданные коды и стратегии поведе-
ния" (4, с. 362).
Однако, упреки, которые предъявляются Фуко Сарупом,
нельзя назвать совершенно безосновательными, поскольку, на
мой взгляд, Фуко так и не удалось удовлетворительно, по край-
ней мере в теоретическом плане, разрешить проблему свободы
независимости индивида, -- как, пожалуй, и всему постструкту-
рализму. Постструктурализм как теория в принципе слаб в
создании какого-либо концептуального позитива, ибо основным
его пафосом является "тотальный теоретический нигилизм" и
лишь в сфере критики лежат главные его достижения. И именно
в "воспитании" недоверия к всяким системам, "великим истинам
и теориям" как и "тотализирующим дискурсам" (позиция, пре-
92 ГЛАВА I Пределы господства культурного бессознательного над субъектом
вратившаяся потом у Ж.-Ф. Лиотара в основной принцип по-
стмодернизма) заключается главный фактор воздействия идей
Фуко. Здесь нельзя не согласиться с тем же Сарупом, когда он
говорит, что "в основном под воздействием фукольдианского
дискурса многие интеллектуалы ощутили, что уже больше не
могут пользоваться общими понятиями: они стали табу. Невоз-
можно боротъся с системой в целом, поскольку фактически нет
"системы как целого". Нет также и никакой центральной вла-
сти, власть повсюду. Единственно приемлемыми формами поли-
тической деятельности теперь признаются формы локального
диффузного, стратегического характера. Самое большое заблуж-
дение -- верить, что подобные локальные проекты можно све-
сти в единое целое" (350, с. 106).



Пределы господства культурного бессознательного над субъектом
Таким образом, соглашаясь с Альтюссером, что субъект
является "носителем" определенной идеологической позиции,
предписываемой ему обществом, Фуко в последний период
своей деятельности считает,
что субъект тем не менее не
может быть сведен лишь
только к этой позиции: "Мы
можем сказать, что все виды
подчинения являются произ-
водными феноменами, что
они являются следствиями
экономических и социальных
процессов: производительных сил, классовой борьбы и идеоло-
гических структур, которые определяют форму субъективности.
Несомненно, что механизмы субъекта не могут быть изуче-
ны вне их отношения к механизмам эксплуатации и господства.
Но они не просто являются "конечным пунктом" действия более
фундаментальных механизмов. Они находятся в сложных и
взаимообратимых отношениях с другими формами" (167,
с. 213).
Иными словами, как отмечает в связи с этим Истхоуп, хо-
тя субъект и детерминирован, обусловлен своей позицией, он не
может быть редуцирован лишь до существования исключительно
в рамках этой позиции, "поскольку активно репродуцирует дис-
курсивные и социальные практики" (170, с. 216); поэтому
продолжает критик, "вынося реальность за скобки, Фуко до-
пускает существование причинности лишь в той степени, в какой
она дает возможность рассматривать локальную и микрострук-
турную детерминированность, реализуемую через социальные и
дискурсивные практики. Вместо власти, происходящей из како-
го-либо реального центра, как например, экономическая власть,
ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМ 93
Фуко постулирует принцип власти, которая "находится везде не
потому, что она все собой охватывает, а потому, что она исходит
отовсюду" (Фуко, 187, с. 93) (Истхоуп, 170, с. 217).
Можно много спорить о том, насколько убедителен Фуко в
своей последний период, когда он попытался обозначить допус-
тимые пределы как господства постулируемого им "культурного
бессознательного" над сознанием индивида, так и возможного
сопротивления этому господству. Во всяком случае Фуко уже в
70-х гг. активно противопоставлял ему деятельность "социально
отверженных": безумцев, больных, преступников и, прежде
всего, художников и мыслителей типа Сада, Гельдерлина, Ниц-
ше, Арто, Батая и Русселя. С ней связана и высказанная им в
интервью 1977 г. мечта об "идеальном интеллектуале", который,
являясь аутсайдером по отношению к современной ему
"эпистеме", осуществляет ее "деконструкцию", указывая на
"слабые места", "изъяны" общепринятой аргументации, при-
званной укрепить власть господствующих авторитетов: "Я меч-
таю об интеллектуале, который ниспровергает свидетельства и
универсалии, замечает и выявляет в инерции и требованиях
современности слабые места, провалы и натяжки ее аргумента-
ции, который постоянно перемещается, не зная точно, ни где он
будет завтра, ни что он завтра будет делать" (цит. по: 294,
с. 157-158).
Предлагаемая нами схема основных положений Фуко, ра-
зумеется, не способна передать, может быть самое главное
интеллектуальное обаяние его концепций, ту атмосферу голово-
кружительного интеллектуального путешествия по безумным
высям и пропастям мира идей, затягивающего, как в водоворот
Мальстрема, своей блестящей логикой и убедительностью аргу-
ментации. Не учитывая этого, нельзя понять, почему он пользо-
вался и продолжает пользоваться такой популярностью и влия-
нием среди самых блестящих умов современности.
Фуко оказал огромное влияние на художественное (и пре-
жде всего литературное) сознание современного Запада, он
изменил сам модус мышления, способ восприятия многих тради-
ционных представлений, "оптику зрения", взгляд на действи-
тельность, историю, человека. Оценивая в целом, -- естествен-
но, в постструктуралистской перспективе, -- воздействие Фуко,
мы можем констатировать, что его мысль развивалась в русле
постструктуралистских представлений и во многом способствова-
ла становлению "постструктуралистского менталитета". Разуме-
ется, концепция Фуко шире программы чисто "постструк-
туралистского проекта", но в конечном счете они приводили к
94 ГЛАВА I
тому же результату: отказ от теории бинаризма и основанного
на нем принципа различия, децентрация субъекта, иррациональ-
ная концепция истории, особое значение литературы, где отчет-
ливее всего проявляется возможность для "безумных художни-
ков" слова сопротивляться власти языковых структур.



ГЛАВА II. ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ КАК ЛИТЕРАТУРН0 -- КРИТИЧЕСКАЯ ПРАКТИКА
            ПОСТСТРУКТУРАЛИЗМА




ЖИЛЬ ДЕЛЕЗ
            И ПРОБЛЕМАТИКА
            БЕCCTPУKTУРHOCTИ "ЖЕЛАНИЯ"

В числе зачинателей французского постструктурализма
можно назвать немало имен, условно говоря, как первого, так и
второго ранга. Если к первым можно безоговорочно отнести
прежде всего Дерриду, Фуко, Лакана, Барта, под влиянием
которых постструктурализм и приобрел свой современный облик,
то ко вторым следует отнести тех, кого хотя и нельзя назвать
авторами доктрины постструктурализма как целостного учения,
но которые тем не менее внесли существенный вклад в развитие
отдельных его сторон или концепций и без которых общая кар-
тина течения выглядела бы неполной.
К их разряду следует отнести и Жиля Делеза. О нем нель-
зя сказать, что он является создателем версии постструктура-
лизма, которая оказалась наиболее влиятельной среди других.
Прямых последователей у него среди постструктуралистов до-
вольно мало, и вряд ли можно говорить о существовании какой-
то особой школы Делеза, хотя несомненно, что некоторые его
концепции были потом подхвачены и развиты Джеймсоном. Его
роль заключается скорее в расчистке "теоретического простран-
ства" для постструктуралистских идей, в низвержении прежних
идолов и кумиров интеллектуальной элиты и прежде всего ста-
рых представлений о структуре личности и общества, сложив-
шихся на основе традиционных фрейдистских понятий и пред-
ставлений.
При этом следует учесть одно немаловажное обстоятельст-
во: эта критика фрейдизма шла в русле неофрейдистских тен-
денций, которым Делез придал специфическую постструктурали-
стскую окраску. В этом плане очень интересно сопоставить его
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ Критика бинаризма 97
с Лаканом. Если последний, тоже будучи неофрейдистом6 и
еще во многом разделяя структуралистские представления, за-
ложил предпосылки для постструктуралистской интерпретации
своих идей, то Делез пошел в этом же направлении дальше
Лакана, посягнув на святая святых фрейдизма -- на Эдипов
комплекс. Вряд ли стоит особо распространяться о значении
этого комплекса для осмысления, вернее для самоосмысления,
современной западной культуры. Сколько художников, писате-
лей, артистов Запада пытались осмыслить себя и свое творчест-
во в понятиях и терминах этого комплекса! Он стал своего рода
визитной карточкой западного интеллектуала. Собственно, не
учитывая значения Эдипового комплекса как одной из наиболее
стойких мифологем современного западного сознания, нельзя
понять и смысл его критики Делезом.
Фактически деятельность Делеза как представителя на-
чального этапа эволюции постструктурализма развивалась в
русле критики структуралистских представлений. Это критика
традиционной структуры знака, фрейдовской структуры лично-
сти, структуралистских представлений о коммуникативности,
принципа бинаризма и связанного о ним принципа различия,
структуралистской концепции "поэтического языка" и т. д. Де-
лез также исключительно отчетливо выразил в своем творчестве
еще одну существенную сторону постструктуралистского мышле-
ния: озабоченность проблематикой "желания". Практически все
постструктуралисты ею занимались в большей или меньшей
степени, но именно у Делеза она стала ключевой темой, превра-
тившись в своеобразный методологический принцип. Следует
также иметь в виду, что свои наиболее известные книги:
"Капитализм и шизофрения: Анти-Эдип" (1972), "Ризома"
(1976), "Кафка: К проблеме малой литературы" (1975) он
создал и содружестве с психоаналитиком Феликсом Гваттари
(129,137,133).



Критика бинаризма
Особое значение Делеза
для постструктурализма опре-
делятся не в последнюю оче-
редь тем, что он стоял в са-
мом его начале, был первым
"разработчиком" и инициатором многих его идей и концепций.
Уже в 1968 г., лишь на год позже шести основных "начальных"
книг Дерриды, вышел его широковещательный труд "Различие
____________
6Неофрейдизм весьма многолик и как термин малосодержателен, посколь-
ку подразумевает самые разные и противоречивые по своей направленно-
сти тенденции.
98 ГЛАВА II
и повтор" (131). Как известно, традиционный структурализм.
опирался на принцип оппозиции, иногда трактуемый как теория
бинаризма, согласно которой все отношения между знаками
сводимы к бинарным структурам, т.е. к модели, в основе кото-
рой лежит наличие или отсутствие признака. Как писал в свое
время западногерманский исследователь Р. Холенштейн,
"оппозиция с точки зрения структурализма является основным
движущим принципом как в методологическом, так и объектив-
ном отношении" (Холенштейн, 237, с. 47). В теории структура-
лизма бинаризм из частного приема превратился в фундамен-
тальную категорию, в сущностный принцип природы и искусст-
ва.
Смысл постструктуралистской критики структурализма за-
ключается в разрушении доктрины бинаризма. Это достигается
двумя способами: либо чисто логическим постулированием мно-
жества переходных позиций, что начал делать еще Греймас в
пределах собственно структуралистской доктрины, либо, -- и
этот путь выбрало большинство постструктуралистов -- дока-
зывая наличие такого количества многочисленных различий,
которыеe в своем взаимоотношении друг с другом ведут себя
настолько хаотично, что исключают всякую возможность четко
организованных оппозиций. Хаосу может противостоять только
порядок (или какая-либо упорядоченность). Когда же постули-
руется существование только неупорядоченного хаоса, то в нем,
естественно, не остается места для четкого противопоставления
одного другому. В результате и сами различия перестают вос-
приниматься как таковые.
Нечто подобное доказывает Делез в своей книге ("Различие
и повтор" (1968) (131). Он пытался, как и его коллеги-
постструктуралисты, переосмыслить понятие "различия" (или
"отличия"), "освободив" его от классических категорий тождест-
ва, подобия, аналогии и противоположности; при этом исходным
постулатом является убеждение, что различия - даже метафи-
зически - несводимы к чему-то идентичному, а только всего
лишь соотносимы друг с другом. Иными словами, нет никакого
критерия, меры, стандарта, который позволил бы объективно
определить "величину" "различия" или "отличия" одного явления
от другого. Все они, в отличие от постулированной структура-
лизмом строго иерархизированной системы, образуют по отно-
шению друг к другу децентрированную, подвижную сетку, ха-
paктepизyющyюcя "номадической дистрибуцией").Поэтому не
может быть и речи о каком-либо универсальном коде, которому,
по мысли структуралистов, были подвластны все семиотические
99
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ "Ризома"
и, следовательно, жизненные системы, а лишь только о
"бесформенном хаосе" (Делез,
131, с. 356).



"Ризома"
Ту же самую проблему
различий Делез впоследствии
развил в совместной с Гват-
тари работе "Ризома" (1976)
(137), где, используя метафору ризомы -- корневища, подзем-
ного стебля, попытался дать представление о взаимоотношении
различий как о запутанной корневой системе, в которой нераз-
личимы отростки и побеги, и волоски которой, регулярно отми-
рая и заново отрастая, находятся в состоянии постоянного обме-
на с окружающей средой, что якобы "парадигматически" соот-
ветствует современному положению действительности. Ризома
вторгается в чужие эволюционные цепочки и образует
поперечные связи между дивергентными" линиями развития.
Она порождает несистемные и неожиданные различия, она
разделяет и прерывает эти цепочки, бросает их и связывает,
одновременно все дифференцирует и систематизирует (т. е.
стирает различия).
Тем самым, "различие" теряет свое онтологическое значе-
ние, которое оно имело в доктрине структурализма; "инако-
вость" оказывается "одинаковостью" авторы исследования по-
стулируют тождество "плюрализм-монизм", объявляя его
"магической формулой" (Делез, Гваттари, 137с.34), поскольку
различие поглощается недифференцированной целостностью и
теряет свой четкий маркированный характер.
Примечательно, что ризома вообще стала рассматриваться
многими как эмблематическая фигура постмодерна. В частности,
итальянский теоретик литературы (Умберто Эко, создавший,
пожалуй, самый популярный на сегодняшний день "пост-
модернистский" роман "Имя розы" (1980) и написавший не
менее известное к нему послесловие "Заметки к роману "Имя
розы" (1983) (63), охарактеризовал ризому как своеобразный
прообраз лабиринта и заметил, что руководствовался этим обра-
зом, когда создавал свое произведение.
У Делеза с Гваттари вся сила аргументации ушла на дока-
зательство якобы неизбежного превращения различий в свою
противоположность, в результате чего все они уровнялись между
собой в неком "моменте единства", независимо от того, как
его понимать. Таким образом, это постулируемое ими единство
приобрело характер недифференцированной структуры, некоего
хаотичного, аморфного псевдообразования.



Критика традиционной структуры знака
Традиционная структура
знака основывается на теории
репрезентации, т.е. на посту-
лате, что знак репрезентирует
какое-либо явление или пред-
мет, образуя таким образом
тернарную структуру: озна-
чающее, означаемое и референт, или: собственно знак -- в
естественном языке слово, письменное или устное, концепт --
его смысловое содержание (в разных языках одно и то же со-
держание может быть выражено по-разному), и реальный
предмет или явление, имеющее место во внеязыковой действи-
тельности.
Делез же опирается на "квартернарную", т. е. 4-х элемент-
ную структуру знака: выражение, десигнация, сигнификация и
смысл. Харари, поясняя значение данной концепции знака,
четко формулирует те результаты, к которым она должна при-
вести: "Знак уже больше не является чистой и простой связью
(условной или закрепленной индивидуально или коллективно)
между тем, что означает, и тем, что обозначается, а функциони-
рует в соответствии с логическими параметрами, понятиями
времени и грамматики "глагола", причем все они центрированы
по-разному. Таким образом, высказывание "Джон болен" вы-
ражает высказанное мной мнение, десигнирует функциональ-
ное состояние Джона, сигнифицирует или утверждает способ
существования, а также помимо этого имеет некое неопределен-
ное значение: быть больным. Именно эту модель стоиков при-
меняет Делез при анализе произведений Кэрролла, пытаясь
объяснить организацию его языка. Но, что более важно, делая
это, Делез использует концепцию стоиков мысли-события,
чтобы оспорить существующие философские концепции сигни-
фикации и обойти ограничения, накладываемые репрезентатив-
ной теорией знака" (Харари, 368, с. 54).
Если общая тенденция этих положений вряд ли нуждается
в дополнительных разъяснениях, то этого нельзя оказать о тер-
минологии. Трудности здесь двоякого рода. Во-первых, недос-
таточная разработанность собственно терминологии стоицизма;
во-вторых, специфика ее интерпретации Делезом. Не углубляясь
в достаточно сложный вопрос об истинном смысле и описатель-
но-семантическом характере логики Стои, обратимся к аргумен-
тации Делеза: "Стоики различали два состояния существования:
реальные сущности, т.е. тела с их дыханием, их физическими
свойствами, их взаимодействиями, их действиями и страстя-
ми; 2) эффекты, которые происходят на поверхности существ.
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
101
Эффекты не являются состояниями вещей, а представляют собой
нетелесные события; это не физические качества, а логические
атрибуты" (Делез, 368, с. 281).
Харари в дополнение к этому объяснению Делеза дает
краткие характеристики "ключевых" концепций стоицизма:
Действия и страсть: во взаимодействиях между телами
действия являются активными принципами, по которым дейст-
вуют тела, а страсти -- пассивными принципами, в соответствии
с которыми тела испытывают воздействия. Это устанавливает
дуальность: тело-агент -- тело-пациент.
Предложение -- это то, что дает возможность реализовать
выражение событий (или эффектов) в языке.
Ассигнация и выражение -- два измерения предложения.
Первое, десигнация (состоящая из имен существительных и
прилагательных) -- это то, что связывает предложение с физи-
ческими предметами (телами или потребляемыми объектами),
являющимися по отношению к нему, внешними явлениями. Вто-
рое, выражение (состоящее из глаголов); связывает предложе-
ние с нетелесными событиями и логическими атрибутами; оно
выражает их и таким образом репрезентирует концептуальную
связь между предложением и смыслом (Харари, 368, с. 281).
Как писал исследователь стоицизма Эмиль Брейе,
"атрибут не обозначает реальное свойство, .... необорот, оно
всегда выражено глаголом и тем самым означает не бытие, а манеру бытия" (Брейе,
108, с. 11).
В принципе, те операции, которые производит Делез со
знаком, выглядит довольно дилетантскими по сравнению с рабо-
тами профессиональных семиотиков, логиков и лингвистов --
достаточно вспомнить хотя бы концепции знака Ельмслева,
Пирса, Черча, Морриса и других. Известны теории не только
4-элементной структуры знака, но и 10-элементной, тем не
менее не вносящие ничего существенно нового в общее пред-
ставление о знаке, поскольку лишь уточняются и конкретизиру-
ются отдельные его стороны и функции. Сама же попытка опе-
реться не столько на современные теории знака, сколько на
весьма еще смутные о нем представления двухтысячелетней
давности, -- по сути своей всего лишь гипотезы, не выверенные
аналитическим инструментарием логики новейшего времени, --
свидетельствует скорее как раз об отказе от "рационального
знания".
Следует отметить, что Делез был не одинок в своем обра-
щении к лингвистической теории стоицизма: в период, когда
рационалистический пафос структурализма терпел крах, возник
своего рода бум на учение стоиков. В первую очередь особый
102 ГЛАВА II "ШИЗОФРЕНИЧЕСКИЙ ЯЗЫК" ;"ШИЗОАНАЛИЗ"
интерес вызывала концепция "лектона" -- предметов высказы-
вания, которые, как и пустое пространство, место и время, объ-
являлись некоторыми стоиками "нетелесными" явлениями.
У стоиков "диалектика" делилась на учение об "обозначающем"
(поэтика, теория музыки и грамматика) и "обозначаемом", или
"предмете высказывания". При этом неполное высказывание
определялось как "логос" (слово), а полное - как
"предложение". Стоики четко разделяли текучесть чувственных
восприятий и объективность существования идеальных понятий
и возводили стройную логическую цепь их образования посред-
ством многоступенчатого процесса восхождения от чувственных
восприятий через чувственные представления, воспоминания до
формирования общих понятий и функционирования их в качест-
ве так называемых "предвосхищений", которые в свою очередь
при восприятии чувственной деятельности становятся
"постижением". При этом слово-логос определялось четырьмя
логическими категориями: "нечто (бытие и небытие), сущност-
ные свойства (общие и частные), случайные свойства и относи-
тельно случайные свойства (т. е. находящиеся в соотношении с
другими случайными свойствами" (Лосев, 46, с. 137).



"ШИЗОФРЕНИЧЕСКИЙ ЯЗЫК" ; "ШИЗОАНАЛИЗ"
Делез обратился к семиотическим теориям Стои, что6ы
создать с их помощью концепцию "шизофренического языка",
принципиально им противопоставляемую "традиционно структу-
ралистским" представлениям
о поэтическом языке и де-
тально им разработанную на
примере творчества Льюиса
Кэрролла, Арто, Клоссов-
ского, Платона и др. в книге
"Логика смысла" (1969)
(134). Разделяя (в соответст-
вии со своей ориентацией на стоическую терминологию)
"шизофренические слова" на "слова-страсти" и "слова-действия",
Делез подчеркивает, что он стремится выявить подспудный
смысл, возникающий где-то глубоко внутри, "далеко от поверх-
ности. Это результат действии (под -смысла, Untersinn, который
должен отличаться от бессмысленности на поверхности. В обоих
своих аспектах язык, цитируя Гельдерлина, является "знаком,
лишенным смысла . Это по-прежнему знак, но знак, который
сливается с действием или страстью тела. Вот почему недоста-
точно сказать, что шизофренический язык определяется неус-
танным и безумным соскальзыванием ряда означающего с ряда
означаемого. Фактически вообще не остается никакого ряда, они
оба исчезли" (Делез, 368, с. 291).
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
103
Этот свой тезис Делез повторяет неоднократно в различ-
ных вариантах, но общий смысл всегда остается одним и тем
же: сломать, разрушить традиционную структуру знака, под-
вергнуть сомнению его способность репрезентировать обозна-
чаемое им явление или предмет, доказать принципиальную не-
достоверность, ненадежность этой функции знака.
В этом плане сам факт обращения Делеза к "бессмыс-
ленным" стихам Льюиса Кэрролла и абсурдистским эксперимен-
там Антонена Арто весьма поучителен. Он истолковывает стихи
Кэрролла в духе теории абсурда Арто. придавая им "шизо-
френическое изложение" и видя в них выражение самой сути
литературы. Для него важно доказать "шизофренический харак-
тер" литературного языка, что, естественно, легче всего сделать
как раз на подобном материале. Исследователь стремится нало-
жить логику стоиков на творчество Кэрролла, чтобы подтвер-
дить высказывание писателя, что "характер речи определяется
чистой поверхностью" (Делез, 368, с. 283). Во всех произве-
дениях Кэрролла, -- утверждает Делез, -- читатель встретит:
выходы из туннеля, предназначенные для того, чтобы обна-
ружить поверхности и нетелесные события, которые распростра-
няются на этих поверхностях; 2) сущностное родство этих собы-
тий языку; 3) постоянную организацию двух поверхностных
серий в дуальности "есть/говорить", "потреблять/предлагать" и
"обозначать/выражать"; а также 4) способ, посредством кото-
рого эти серии организуются вокруг парадоксального момента.
иногда при помощи полого слова, иногда эзотерического или
составного, чьи функции заключается в слиянии и дальнейшем
разветвлении этих гетерогенных серий.
Например, "снарк" ("эзотерическое", по определению Де-
леза, слово, образованное контаминацией двух слов: "shark" --
акула и "snake" -- змея -- И. И.) представляет собой разветв-
ление двух серий: алиментарной ("снарк" -- животного проис-
хождения и, следовательно, принадлежит к классу потребляемых
объектов) и лингвистической ("снарк" -- это нетелесный смысл
...)" (Там же, с. 283-284).
Если "снарк" представляет собой конъюнкцию и сосущест-
вование двух серий разнородный утверждений, и на этом осно-
вании определяется как "эзотерическое" слово, то "составным"
для французского исследователя является у Кэрролла такое
слово, которое основано на отчетливо выявляемом "дизъюнк-
тивном синтезе", что еще более усиливает его внутреннюю смы-
словую противоречивость. Например, frumious образовано из
fuming + furious, при этом первое слово, помимо своего основ-
ного значения "дымящийся", "дающий пары, испарения", имеет
еще добавочное значение "рассерженный", "разозленный"; а
второе -- "разъяренный", "взбешенный", "яростный",
"неистовый ".
Уже эти примеры дают достаточное основание для сомне-
ний, действительно ли Кэрролл придавал своим "змеякуле" и
"дымящемуся от злости" или "яродымящему" столь глобальное
значение образцов, характерных для поэтического языка как
такового. Скорее всего, мы здесь имеем дело с типичным при-
мером превращения чисто игрового принципа "детского языка"
Кэрролла в теоретический принцип организации поэтического
языка, как он мыслится Делезом.
Если внимательно проанализировать общий ход рассужде-
ний французского исследователя, то в нем сразу обнаруживается
два не всегда удачно друг о другом логически состыкуемых
основных постулата.
Первый касается утверждения о "поверхностном" по отно-
шению к предметам, или, как предпочитает выражаться Делез,
к, "телам", характере организации языка: "организация языка
неотделима от поэтического открытия поверхности" (там же, с.
285). Второй -- того, что "содержательным" планом языка
является физиологический уровень человеческого бытия, воспри-
нимаемый преимущественно во фрейдистских понятиях. Отсюда
выводится и необходимость, по крайней мере, на уровне анализа
(т. е. когда ставится задача прояснить "наивному читателю"
скрытые от него механизмы функционировании языка), "дуаль-
ности", разграничения "телесного" и "нетелесного" уровней по-
нимания проблемы: "Описанная организация языка должна
быть названа поэтической, поскольку она отражает то. что де-
лает язык возможным. Не следует удивляться открытию, что
события делают возможным язык, хотя событие и не существует
вне предложения, которое его выражает, поскольку в качестве
"выраженного" оно не смешивается с его выражением. Оно не
существует до него и само по себе, но обладает специфической
для себя "настоятельностью". "Сделать язык возможным" имеет
весьма специфический смысл. Это означает необходимость
"выделить" язык, предотвратить смешение звуков со звуковыми
свойствами вещей, со звуковым фоном тел, с их действиями и
страстями и с их так называемой "орально-анальной" детерми-
нированностью. Язык делает возможным то, что отделяет звуки
от тел, организует их в предложения и таким образом позволяет
им приобрести функцию выражения. Без этой поверхности,
которая отграничивает себя от глубинности тел, без этой линии,
что отделяет тела от предложений, звуки были бы неотличимы
от тел, превратились бы в простые физические свойства, ассо-
105
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
циирующиеся с ними, и предложения стали бы невозможными"
(Делез, 368, с. 284-285). И далее: "величие языка состоит в
том, что он говорит на поверхности, и, следовательно, схватыва-
ет чистое событие и комбинации событий, которые происходят
на поверхности". Задачей же анализа становится вопрос об
обнаружении "восхождения к поверхности, об открытии поверх-
ностных сущностей и их игр со смыслом и бессмыслицей, с
выражении этих игр в составных словах и о сопротивлении
головокружению при виде глубинности тел и их алиментарного,
ядовитого смешения" (там же, с. 285).
В противоположность "обычному" языку, основанному на
этой "нетелесной пограничной линии" между физическими тела-
ми и звуковыми словами, на природной дуальности языка
(благодаря чему. собственно, по Делезу и возможно появления
смысла), "шизоидный язык" функционирует по совершенно
противоположному принципу: "в первичном порядке шизофре-
нии не существует дуальности, кроме как дуальности действии и
страстей тела; язык полностью, погружен в зияющие глубины
тела. Больше уже нет ничего, что могло бы предотвратить пред-
ложения от их коллапса в тела и смешивания их звуковых эле-
ментов с обонятельными, вкусовыми, пищеварительными и экс-
крементальными эффектами тел. Больше нет не только какого-
либо смысла, но нет и грамматики или синтаксиса, даже каким-
либо образом артикулированных слоговых, буквенных или фоне-
тических элементов" (там же, с. 292).
Самый наглядный пример полной реализации принципа ши-
зоидного языка Делез видит в творчестве Антонена Арто, и
отсюда столь высокая оценка этого писателя: "Мы не отдали бы
и страницу Антонена Арто за всего Кэрролла; Арто является
единственным человеком, который испытал абсолютную глубину
в литературе, который открыл "витальное" тело и его порази-
тельный язык... Он исследовал инфрасмысл, который сегодня
все еще неизвестен. С другой стороны, Кэрролл остается масте-
ром или обозревателем поверхностей, о которых мы думали, что
знаем их так хорошо, что их не нужно исследовать. А ведь на
этих поверхностях держится вся логика обыденного смысла"
(там же, с. 294-295).
Собственно, все это уже есть описание "техники шизоана-
лиза", с которым Делез вошел в историю постструктурализма,
но которому, чтобы стать действительно влиятельной теорией в
то "смутное время" конца 60-х -- начала 70-х гг., не хватало
"политического измерения". И он его получил в приобретшей
скандальную популярность книге Делеза и Гваттари "Капита-
лизм и шизофрения: Анти-Эдип" (1972) (129), более известной
по своему подзаголовку как "Анти-Эдип", поскольку в ней
впервые в столь решительной манере было подвергнуто критике
основополагающее понятие фрейдизма -- Эдипов комплекс.
Основной предмет исследования авторов "Анти-Эдипа" --
современная культура капитализма, которая, хотя и изменяет и
разрушает старые формы и модусы культуры, но тем не менее в
экстремальных случаях прибегает к варварским и даже прими-
тивным идеям и обычаям. И "Анти-Эдип" нельзя понять, не
учитывая его антикапиталистического, антибуржуазного пафоса.
Созданный на волне студенческого движения конца 60-х --
начала 70-х гг., он очень живо и непосредственно передает тот
накал страстей того времени.
Трудно осознать ту роль, которую сыграл Делез в оформ-
лении постструктуралистской мысли, если не принимать во вни-
мание воздействие его леворадикальной риторики, его эпатаж-
ной "революционной", а по сути глубоко анархистской, фразы:
"Разрушай, разрушай! Шизоанализ идет путем разрушения, его
задача -- полное очищение бессознательного, абсолютное вы-
скабливание" (Делез, Гваттари, 129, с. 311).
Характерные для данного исследования ощущение тупико-
вости современного мышления, экзальтированность изложения
делают его весьма близкой по духу работам Кристевой того же
периода и, прежде всего, ее "Революции поэтического языка"
(1974) (273). Много общего и в их понимании литературного
процесса как иррационального, типологически однородна и их
антифрейдовская установка. В этом плане "Анти-Эдип" примы-
кает к тем работам, в которых пытаются подвести научное
обоснование под широко распространенный на Западе тезис об
изначально безумной природе искусства и о ее творце -- от-
верженном изгое капиталистического общества, который только
постольку способен постичь сущность своего мира, поскольку
способен взглянуть на него со стороны, будучи по отношению к
нему "социальным извращенцем".
Одной из самых болезненных трудностей панъязыкового
мышления, приверженность которому составляет наиболее стой-
кое и непоколебимое научное убеждение современности, по всем
своим характеристикам близкое религиозному, является проблема
"неартикулируемости" психических движении сознания и чувст-
венных ощущений на досознательном уровне.
Фактически, для разрешения этой проблемы и приходится
прибегать к постулированию существования двух языков: языка
естественного и языка либидо. Однако традиционная фрейдист -
ская схема плохо укладывалась в сложившуюся к 70-м гг. пара-
дигму представлений о социальной природе языка, опосредую-
критика Эдипова комплекса ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ 107
щую индивидуальное "психополе" личности общественными по
своему характеру конвенция-
ми.



Критика Эдипова комплекса
В частности, одна но ос-
новных претензий Делеза и
Гваттари к "традиционному"
фрейдизму -- ограниченность
последнего семейными отно-
шениями, вместо которых необходимо поставить отношения
социальные. С этим, собственно, связана и резкая критика
Эдипова комплекса ("Несравненный инструмент стадности,
Эдип является последней покорной и частной территорией евро-
пейского человека"; 18, с. 33), ставшего для авторов "Анти-
Эдипа" олицетворением репрессивного духа буржуазных семей-
ных отношений и символизирующего столь же репрессивную
идеологию капитализма. Здесь происходит типичная для всех
теоретиков подобного рода подмена одного понятия другим:
жизнь общества мыслится по аналогии с жизнью индивида и
ему приписывают все свойства биологического существования
отдельной человеческой особи. Жизнь рода представляется ана-
логом развития колонии кораллов, и все свойства биологического
существования отдельного организма переносятся на обществен-
ный коллектив, на социум. Вот почему те непосредственно не-
осознаваемые элементы душевной жизни человека, как и те
биологические процессы функционирования его организма, кото-
рые получили название "бессознательного", у большинства тео-
ретиков постструктуралистской ориентации приобретали черты
некоего "коллективного бессознательного" -- мифической пер-
вопричины всех изменений в обществе. При этом стихийность
проявлении этого бессознательного, характеризуемых как
"неритмичные пульсации", трансформировались в не менее ми-
фическую силу -- в мистифицированное, фантомное понятие
"желания", которое действует как стихийный элемент в общем
"устройстве" общества.
Необходимо учитывать еще один момент в том климате
идей, который господствовал в 60-70-е гг., -- существенное
влияние неомарксизма, в основном в трактовке франкфуртской
школы. Под его воздействием завоевала популярность, в част-
ности, идея "духовного производства", доведенная с типичным
для той эпохи экстремизмом до своей крайности. Если ее
"paциональный" вариант дает концепция Машере-Иглтона, то
Делез с Гваттари (как и Кристева) предлагают иррациоональ-
ный, "сексуализированный" вариант той же идеи. Они подчер-
кивают "машиноподобие" либидо, действующего по принципу
неравномерной, неритмичной пульсации: оно функционирует как
машина и одновременно как производство, связывая бессозна-
тельное с "социальным полем" Порожденные в бессознатель-
ном, разрушительные продукты желания постоянно подвергают-
ся кодированию и перекодированию. Таким образом, общество
выступает как регулятор потока импульсов желания, как система
правил и аксиом. Само же желание как "дизъюнктивный поток"
пронизывает "социальное тело" сексуальностью и любовью.
В результате функционирование общества понимается как
действие механизма или механизмов, которые являются
"машинами в точном смысле термина, потому что они действуют
в режиме пауз и импульсов" (Делез, Гваттари, 129, с. 287),
как "ассоциативные потоки и парциальные объекты", объединя-
ясь и разъединяясь, перекрещиваясь и снова отдаляясь друг от
друга. Все эти процессы и понимаются авторами как
"производство", так как для них желание само по себе является
одновременно и производством, и продуктом этого производст-
ва.



"Желающая машина"
Исследователи вводят
понятие "желающая машина",
под которым подразумевается
самый широкий круг объектов
-- от человека, действующего
в рамках (т. е. кодах, прави-
лах и ограничениях) соответствующей культуры и, следователь-
но, ей подчиняющегося, вплоть до общественно-социальных
формаций. Главное во всем этом -- акцент на бессознательном
характере действий как социальных механизмов (включая, есте-
ственно, и механизмы власти), так и субъекта, суверенность
которого оспаривается с позиций всесильности бессознательного.
Либидо пронизывает все "социальное поле", его экономиче-
ские, политические, исторические и культурные параметры и
определения: "Нет желающих машин, которые существовали бы
вне социальных машин, которые они образуют на макроуровне;
точно так же как нет и социальных машин без желающих ма-
шин, которые населяют их на микроуровне" (Делез, Гваттари,
129, с. 340).
По мере того, как бессознательное проникает в "социальное
поле", т. е. проявляется в жизни общества (Делез и Гваттари,
как правило, предпочитают более образную форму выражения и
говорит о "насыщении", ("инвестировании социального тела"'),
оно порождает игру "'сверхинвестиций, "контринвестиций" и
"'дизинвестиций" подрывных сил желания, которые колеблются,
"осциллируют" между двумя полюсами. Один из них представ-
109
ляет собой господство больших агрегатов, или молярных струк-
тур, подчиняющих себе молекулы (или совокупностей: агрегат в
теории систем -- одна из форм структуры); второй включает в
себя микромножества, или частичные, парциальные объекты,
которые " подрывают" стабильность структур.
Делез и Гваттари определяют эти два полюса следующим
образом: "один характеризуется порабощением производства и
желающих машин стадными совокупностями, которые они обра-
зуют в больших масштабах в условиях данной формы власти или
избирательной суверенности; другой -- обратной формой и
ниспровержением власти. Первый -- теми молярно структури-
рованными совокупностями, которые подавляют сингулярности,
производят среди них отбор и регулируют те, которые они со-
храняют в кодах и аксиоматиках: второй -- молекулярными
множествами сингулярностей, которые наоборот используют эти
большие агрегаты как весьма полезный материал для своей
деятельности. Первый идет по пути интеграции и территориали-
зации, останавливая потоки, удушая их, обращая их вспять и
расчленяя их в соответствии с внутренними ограничениями сис-
темы таким образом, чтобы создать образы, которые начинают
заполнять поле имманентности, присущее данной системе или
данному агрегату; второй -- по пути бегства (от системы),
которым следуют декодированные и детерриториализированные
потоки, изобретают свои собственные нефигуративные прорывы,
или шизы, порождающие новые потоки, всегда находящие
брешь в закодированной стене или территориализированном
пределе, который отделяет их от производства желания. Итак.
если суммировать все предыдущие определения: первый опреде-
ляется порабощенными группами, второй -- группами субъек-
тов" (Делез, Гваттари, 129, с. 366-367).
Разумеется, перевод этого пассажа несколько условен и
приблизителен, поскольку авторы пользуются придуманным ими
самими понятийным аппаратом, крайне сложным и одновремен-
но неточным, ориентированным не столько на корректное упот-
ребление терминов, принятых в разных дисциплинах (теории
систем, лингвистике, структурализме, психоанализе, марксизме,
социологии и проч.), сколько на их образное, метафорическое
восприятие, не на логичность доказательств, а на порождение
ассоциативных связей общекультурного характера, к тому же
эмоционально окрашенных.
Делез и Гваттари здесь продемонстрировали тот же самый
переход к "поэтическому мышлению", которым был отмечен и
путь Барта, Кристевой и который с самого начала был характе-
рен для манеры Дерриды. Как уже отмечалось, этот стиль со-
ставляет одну из самых типичных черт складывавшегося тогда
постструктурализма.
Тем не менее, некоторые понятия, употребляемые Делезом
и Гваттари, могут быть проанализированы. От структурализма
Делез сохранил привычку мыслить оппозициями, хотя главное
для него -- не столько конкретное значение терминов, сколько
их эмоциональная окраска. По его представлениям, либидозные
инвестиции бессознательного имеют тенденцию направляться к
одному из двух полюсов: параноическому или шизофреническо-
му. В связи с этим выстраивается цепь оппозиций, определяю-
щих характер этих полюсов: агрегаты / сингулярности, структу-
ры / элементы, территориализации / детерриториализации,
пределы / потоки, порабощение / бегство, власть / переворот,
кодирование / раскодирование, молярный / молекулярный.
"Если учитывать, что члены одного полюса характеризуются явно
отрицательно, а другие -- явно положительно, то общая карти-
на сразу проясняется и в конечном счете оказывается довольно
простой.



"СИНГУЛЯРНОСТИ"
Пожалуй, особого объ-
яснения требует понятие
"сингулярности", которое
может переводиться как
"единичность", "оригиналь-
ность", "исключительность", "своеобразие неповторимости,
наиболее четкое описание сингулярности" дал М. К. Рыклин,
подчеркнувший, что Делез критикует "метафизику и трансцен-
дентальную философию" за их понимание "произвольных еди-
ничностей (сингулярностей) лишь как персонифицированных в
высшем Я. Будучи доиндивидуальными, неличностными, акон-
цептуальными, сингулярности, по Делезу, коренятся в иной
стихии. Эта стихия называется по-разному -- нетральное,
проблематичное, чрезмерное, невозмутимое, но за ней сохраня-
ется одно общее свойство: индифферентность в отношении част-
ного и общего, личного и безличного, индивидуального и кол-
лективного и других аналогичных противопоставлений
(бинарных оппозиций). Произвольная единичность, или сингу-
лярность, неопределима с точки зрения логических предикатов
количества и качества, отношения и модальности. Сингулярность
бесцельна, ненамеренна, нелокализуема" (51, с. 89).
Иными словами, в какой бы форме не выступала
"сингулярность", -- в форме явления, события, реально-
наличного или лишь только умопостигаемого феномена, -- глав-
ный смысл введения этого понятия заключается в замене кон-
цепции субъекта "безличным и доиндивидуальным полем" (там
111
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
же, с. 88). Здесь мы опять сталкиваемся с проблемой
теоретической смерти субъекта" как независимого,
"суверенного" индивидуального сознания, с "теоретическим ан-
тигуманизмом постструктурализма.
Сингулярности, образуя не подчиняющиеся жестким струк-
турам "роевые" сообщества -- "множества", противостоят об-
ширным совокупностям-агрегатам, управляемым по иерархиче-
ским, авторитарным законам. Обширные агрегаты, или моляр-
ные структуры, подчиняют себе "молекулы" общества, в то
время как организация общества на молекулярном уровне вклю-
чает в себя микро-множественности, или парциальные объекты,
которые разрушают, подры-
вают структуры.



Позитивность шизофрении и негативность паранойи
Иными словами, бессоз-
нательное может выступать в
двух ипостасях: параноиче-
ском или шизофреническом. В
первом случае оно порождает
тотальности и "репрезента-
ции", создает видимость жиз-
ни; во-втором -- утверждает фрагментированные, раздроблен-
ные множественности -- "мегафабрику". При этом постоянно
подчеркивается процессуальный характер действия бессозна-
тельного, описываемого как шизофрения и понимаемого прежде
всего как процесс порождении желания и "желающих машин".
Именно шизофрения, утверждают авторы "Анти-Эдипа" и
"конституирует" становление реальности. Кроме того, сама ши-
зофрения может принимать двойную форму: либо процесса бо-
лезни, когда "чистый поток экзистенции" подвергается воздей-
ствию структур, кодов, систем и аксиом, приостанавливающих
его свободное излияние, налагающих на него "арест", поскольку
все они представляют собой "репрессивные формации"; либо
процесса становления, обозначающего "микропорождение" же-
лания, порождение "парциальных объектов".



"Шиз"--свободный индивид
Поскольку и человек характеризуется как "желающая ма-
шина", то подлинно свободный индивид -- "шизо",
деконструированный субъект", "порождает себя как свободного
человека, лишенного ответственности, одинокого и радостного,
способного, наконец, сказать
и сделать нечто простое oт
своего имени, не спрашивая
на то разрешения: это жела-
ние, не испытывающее ни в
чем нужды, поток, преодоле-
вающий барьеры и коды, имя, не обозначающее больше какое-
либо "это". Он просто перестал бояться сойти с ума" (Делез,
Гваттари, 129, с. 131). Если спроецировать эти рассуждения на
ту конкретно-историческую ситуацию, когда они писались --
рубеж 60-х--70-х гг., -- то их вряд ли можно понимать иначе,
как теоретическое оправдание анархического характера студен-
ческих волнений данного времени.
Мне хотелось бы здесь привести определение, данное этой
стороне деятельности Делеза И. Стаф и характеризующее ее
наиболее адекватно: "Шизофрения отдельного человека рас-
сматривается как естественный аналог "разорванности" общест-
ва; для Делеза не существует границы между нормальным и
безумным человеком, поскольку всякая нормальность понима-
ется им как социальный компромисс и тем самым отвергается.
"Шизоанализ" противопоставляют шизофрению не душевному
здоровью, но паранойе: если шизофреник осознает свое безумие,
то параноик -- нет. Шизофрения как высшая форма безумия
предстает главным освободительным началом для личности и
главной революционной силой общества. С этим убеждением
связаны и идеи Делеза о природе художественного творчества:
чтобы творить, достаточно быть безумным; в основе искусства
лежит страдание художника в разорванном обществе, поэтому
художник -- это "больной" цивилизации. Одновременно искус-
ство, отделившееся от религии, но выполняющее одну с ней
функцию - сублимировать страх смерти -- и потому относя -
щееся к области сакрального, делает художника "врачом обще-
ства. Шизофрения, без которой, по Делезу, невозможен ника-
кой творческий акт, придает
художнику черты "социаль-
ного извращенца" (Стаф, 57,
с. 180).



Динамика бесссознательного
В соответствии с подоб-
ной установкой Делез выде-
ляет два уровня, на которых
действует бессознательное и
его порождения -- "желающие машины" и "машинное произ-
водство": молярный и молекулярный. Минимальные составные
единицы бессознательного, -- то, что Делез называет молеку-
лами цепочек желания, находящихся в постоянном движении,
или, как он их иначе называет, "парциальные объекты", --
образуют эфемерные отношения, комбинации и связи; при
этом, подчеркивает Делез, это не приводит к "тотальности или
единству": "Мы живем в век парциальных объектов, кирпичей,
которые были разбиты вдребезги, и их остатков. Мы уже боль-
113
ше не верим в миф о существовании фрагментов, которые, по-
добно обломкам античных статуй, ждут последнего, кто подвер-
нется, чтобы их заново склеить и воссоздать ту же самую цель-
ность и целостность образа оригинала. Мы больше не верим в
первичную целостность или конечную тотальность, ожидающую
нас в будущем" (Делез, Гваттари, 129, с. 42).
Только на этом уровне Делез допускает существование ав-
тономных парциальных объектов, минимальных по размеру и
похожих на "следы" (любопытное совпадение с теорией следа
Дерриды) элементов бессознательного, которых он наделяет
корпускулярно-волновой природой (по аналогии с современной
физической квантовой теорией света), которая якобы и органи-
зует неравномерно пульсирующий либидозный поток. Этот по-
ток порождает свободную игру частиц, где их множественность
и фрагментарность образуют "гетерогенные конъюнкции" и
"инклюзивные дизъюнкции". Здесь возможны только
"алеаторные", т. е. случайные комбинации и полное отсутствие
всякой стабильности.
В том же случае, считает Делез, когда бессознательное
пронизывает, или, по его терминологии, "инвестирует" "социаль-
ное поле", оно мобилизует "свободную игру"" сверхзарядов"
либидозной энергии, ее "противозарядов", или "разряжений".
Таким образом, бессознательное как бы постоянно испытывает
колебания, осциллирует между двумя полюсами своего положе-
ния на молярном или молекулярном уровне. Как уже говорилось
выше, на первом возникают агрегаты, или молярные структуры,
которые подчиняют себе молекулы; на втором же уровне моле-
кулы включают в себя микромножественности (парциальные
объекты), которые своей стихийностью подрывают единство
структур.
Бессознательное обладает стихийной способностью произ-
водить два полюса противоположностей. С одной стороны, оно
порождает цельности", "тотальности" и создает иллюзию упо-
рядоченности, параноический театр абсурда; с другой стороны,
оно порождает хаотическое царство независимых друг от друга
множественностей и импульсов возникающих в результате про-
хождения потоков либидо. Редуцируя социально-экономическую
жизнь общества и человека до уровня семиотической системы,
исследователи превращают все в семиотический процесс, в семиозис.



 Творец как состоявшийся шизофреник
 Делез и Гваттари, создав
одну из разновидностей де-
конструктивистского анализа
-- шизоанализ, оказали оп-
ределенное влияние на прак-
тику деконструктивизма. На-
пример, Фредрик Джеймсон
в своих работах "Фабулы агрессии" (1979) (243) и
"Политическое бессознательное" (1981) (246) использовал
некоторые приемы и подходы, сформулированные французскими
исследователями. Несомненно, что концепции Делеза-Гваттари
отразились на общем понимании проблемы желания, на пред-
ставлении о писателях и философах как о своеобразных
"шизофрениках" ("состоявшихся шизофрениках", по терминоло-
гии Делеза и Гваттари), помогли осознать маргинализм как
неотъемлемое качество "постмодернистского удела". Но готовить
о шизоанализе как об "актуальном силовом поле", активно
воздействующем на сегодняшнюю теоретическую мысль, даже в
рамках постструктуралистско-постмодернистского комплекса,
довольно трудно, так как сама эта концепция специфична для
очень конкретного и узкого периода развития постструктурализ-
ма, -- а именно, периода 1968-1972 гг., когда западное обще-
ство испытало столь болезненный шок массовых студенческих
волнений, когда резко обострилось внимание к социально-
политическим аспектам функционирования общества и государ-
ства, произошла реактивизация вульгарно-социологизирующих
тенденций, особенно заметных в рецепции и переформулировке
альтюссеровских положений.
Сознание значительных слоев общества (опять же речь
идет о том, что мы здесь неоднократно и весьма приблизитель-
но называем "творческой интеллигенцией", отчетливо осознавая
условность этого термина) было заметно революционизировано,
или, скажем, явно возбуждено. И этот отпечаток лихорадочно-
сти и несомненной психической перевозбужденности очень заме-
тен даже в стиле "Анти-Эдипа".
Вообще вся критическая литература постструктуралистской
ориентации того времени, была крайне увлечена, даже, можно
сказать, заворожена "научным фантазмом" мифологемы
"духовного производства", которое все более приобретало черты
машинного производства со всеми вытекающими из этого по-
следствиями. Типичное для структурализма понятие "порож-
дения" стало переосмысливаться как "производство" , как
"механическая фабрикация" духовных феноменов, в первую
очередь литературных. Иными словами, заложенная в русском
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
115
выражении "литературное произведение" метафора была бук-
вально реализована в теории постструктурализма. Своего апогея
эта фантастическая идея машиноподобности духовного произ-
водства достигла у Пьера Машере в книге "К теории литера-
турного производства" 1966 г. (308) и у Терри Иглтона в его
"Критике и идеологии" 1976 г. (167а). "Шизоанализ" как раз и
относится к подобному роду "фантасциентем", столь популярных
в это время, где действие бессознательного желания мыслилось
как акт "производства", реализующего себя через посредство
машин желания , оказывающихся, в конечном счете, деиндиви-
дуализированными субъектами, безличностными медиумами,
через которые в этот мир просачивается бессознательный мир
желания.
При том, что аналогичное понимание "мира желания" раз-
делялось в то время многими постструктуралистскими теорети-
ками, свойственный "шизоанализу" дух "глобального разруши-
тельства" и "всеобщего разоблачительства", порожденный атмо-
сферой социальной нестабильности, ко второй половине 70-х гг.
заметно утратил свой воинственный пафос "анархиствующей
концептуальности" и приобрел более спокойные формы академи-
ческой рефлексии, тем более, что в западном обществе все за-
метнее обозначалась консервативная тенденция. В этой атмо-
сфере "шизоанализ" стал казаться слишком радикальной кон-
цепцией, чтобы пользоваться популярностью в академических
кругах, прежде всего в США. Несомненно, "шизоанализ" был
в свое время влиятельной концепцией, но в последствии он
оказался на периферии интересов теоретиков постструктурализ-
ма.
Можно сказать, что "Анти-Эдип" Делеза и Гваттари, по-
добно "Революции поэтического языка" Кристевой, предлагает
пессимистическую картину человеческого бытия с точки зрения
взаимоотношения человека с бессознательным и обществом,
которое воспринимается исключительно в облике своих репрес-
сивных институтов, в первую очередь государства. Человек
оказался зажат между молотом и наковальней слепой, одновре-
менно созидательной и разрушительной силой бессознательного
и репрессивностью государства. (Собственно, даже и репрессив-
ность как таковая есть порождение все той же мистической
силы либидо.)
Возможно, у Кристевой, по сравнению с Делезом, несмотря
на явно более усложненный язык, все более четко оговорено и
образно наглядно; тем не менее сходство основных предпосылок
и общей направленности мысли просто поразительно. Психосек-
суальная энергия либидо у обоих ученых предстает как извер-
жение лавы, потоки которой, все сокрушая на своем пути, осты-
вая, затвердевают и образуют естественную преграду своему
дальнейшему излиянию и продвижению. Чтобы освободить себе
путь, потоки лавы должны взломать, взорвать застывшую кор-
ку. Либидо порождает либо взрывную деструктивную энергию,
разрушающую общественные и государственные институты вла-
сти, господства и подавления, либо "косные" социальные и се-
миотические системы, действующие как цепи -- символы ду-
ховного рабства индивида и его сознания. Однако в любом
случае провозглашается господство иррационализма: придержи-
ваться законов здравого смысла, руководствоваться разумом так
же безрассудно, как и быть художником-безумцем и своим
творчеством бросать вызов государству или обществу, поскольку
в "больном" мире, в "больной цивилизации" и филистер, и бун-
тарь в равной мере больны, в равной мере являются "со-
циальными извращенцами" и один из них так же неизбежно
обречен на паранойю, как второй на шизофрению.



"ЖЕЛЕНИЕ"
Одной из самых влия-
тельных концепций современ-
ной западной мысли стало
многозначное понятие "жела-
ния". Оно проделало долгий
и весьма извилистый путь от
чисто сексуального влечения (либидо) Фрейда до основного
импульса, внутреннего двигателя всего общественного развития.
В этом понятийном конструкте, частично являющемся наследни-
ком "первичных процессов", т. е. деятельности ид, как это
сформулировал в свое время Фрейд, воплощено иррациональное
представление о движущих силах современного общества, где
желание, лишенное чисто личностного аспекта сексуальных по-
требностей отдельного индивида, приобретает характер
"сексуальной социальности"-- надличной силы, стихийно, ир-
рационально и совершенно непредсказуемо трансформирующей
общество.
Тот факт, что Барт, Кристева, Делез, Гваттари, Лиотар, а
также, хотя и в меньшей степени, Деррида практически одно-
временно разрабатывали проблематику "желания", свидетельст-
вует о том, что она не определенном этапе развития постструк-
туралистской мысли превратилась в ключевой для нее вопрос, от
решения которого зависело само существование постструктура-
лизма как доктрины. Если отойти от частностей, то самым глав-
ным в этих усилиях по теоретическому обоснованию механизма
"желания" было стремление разрушить, во-первых, сам принцип
структурности как представление о некоем организующем и
117
иерархически упорядоченном начале, которое, по своем образу и
подобию, систематизирует социальную жизнь человека, а во-
вторых, и одну из самих влиятельных структур современного
западного сознания -- фрейдовскую структуру личности, ибо
"желание" мыслится как феномен, "категориально" противо-
стоящий любой структуре, системе, даже "идее порядка". Как
выразился Гваттари на характерном для него языке, "желание
-- это все, что существует до оппозиции между субъектом и
объектом, до репрезентации и производства"; "желание не явля-
ется чем-то получающим или дающим информацию, это не ин-
формация или содержание. Желание -- это не то, что деформи-
рует, а то, что разъединяет, изменяет, модифицирует, организует
другие формы и затем бросает их" (Гваттари, 219, с. 61).
Философская традиция осмысления "желания" оказалась
весьма почтенной; если раньше ее отсчитывали от Фрейда, то
теперь, благодаря усилиям нескольких поколений историков и
теоретиков, ее возникновение (по крайней мере, в пределах
европейской традиции, чтобы не касаться индуизма с его фалли-
ческим культом лингама) прослеживается от древнегреческой
философии и прежде всего от концепции Платона о космиче-
ском эросе. Литература на эту тему поистине неисчерпаема и
нет ни одного уважающего себя литературоведа, социолога или
философа, который счел бы для себя возможным пройти мимо
этой проблемы.
Из постструктуралистских интерпретаторов "желания", по-
мимо Делеза и его соавтора Гваттари, следует упомянуть Рола-
на Барта с его "Удовольствием от текста" (1973) (84) и Юлию
Кристеву, подборка сочинений которой была переведена на
английский под характерным названием "Желание в языке:
Семиотический подход в литературе и искусстве" (1980) (263),
Жан-Франсуа Лиотара и, конечно, самого Дерриду, у которого
проблема "желания" (как, впрочем, и все затрагиваемые им
вопросы) приобретает крайне опосредованную форму.
Как пишет Лейч, "желание, подобно власти у Фуко, для
некоторых постструктуралистов возникает как таинственная и
разрушающая, всюду проникающая производительная сила ли-
бидо" (Лейч, 294, с. 211). Критик подчеркивает, что присущее
"желанию" качество принципиальной "неопределимости" роднит
его с аналогичным по своим характеристикам понятию
"различение" в теории Дерриды. Это очень примечательное
замечание, поскольку проливает свет на природу постструктура-
лизма и деконструктивизма вообще, на их сверхзадачу.



Биологизация желания и либидозность "социального тела"
Биологизация желания
во всех его проявлениях и --
как ее естественное продол-
жение -- эротизация --
неизбежное следствие общего
иррационального духа пост-
структуралистского мышле-
ния, возводящего своеобразный культ тождества общества и
тела со всеми сопутствующими натуралистическими подробно-
стями. Здесь мы имеем дело с довольно стойкой мифологемой
современного западного мышления, ведущей свое происхождение
еще от соответствующих аналогий Гоббса, не говоря уже об
античных проекциях Платона и стоиков. Например, Мерло-
Понти утверждал, что "очагом смысла" и миметических значе-
ний, которыми наделяется мир, является человеческое тело. При
этом мир у него, как пишет В. Н. Кузнецов, оказывается в
зависимости от тела, которое в своем познании конструирует
этот мир посредством "форм желания" : "сексуальности и языка"
(44, с. 288-289).
Барт в своих последних работах "Сад, Фурье, Лойола"
(1971), "Удовольствие от текста" (1973), "Ролан Барт о Ролане
Барте" (1975) вводит понятие об "эротическом текстуальном
теле" (подробнее см. с. 171).
Либидозное существование "социального тела" -- т. е. об-
щества, как его понимают Делез и Гваттари, со всеми сопутст-
вующими биологически-натуралистическими ассоциациями, оче-
видно, нельзя рассматривать вне общего духа эпатажа, которым
проникнута вся авангардистская теоретическая мысль времен
"сексуальной революции". По этому проторенному пути и идут
авторы "Анти-Эдипа". Либидо для них, как и для Кристевой,
представляет собой динамический элемент бессознательной пси-
хической активности, проявляющей себя импульсами-квантами
энергии, между которыми возникают моменты паузы, перерыва
в излиянии этой энергии. Этим либидозным "потокам" придают-
ся черты физиологических процессов -- продуктов жизнедея-
тельности живого организма. Соответственно и "маши-
нообразность" либидо понимается ими в том смысле, что оно
состоит из импульсов истечения, потоков и их временных пре-
кращений, т. е. представляет собой своеобразную пульсацию.
По аргументации Делеза, как рот человека прерывает потоки
вдыхаемого и выдыхаемого воздуха и потребляемого молока, так
же действуют и органы выделения. Аналогично рассматривается
119
и роль различных желающих машин по отношению к потокам
либидозной энергии. Из всего этого можно сделать вывод, что
"основополагающим" типом "желающей машины", несмотря на
всю нарочитую терминологическую путаницу, для Делеза и
Гваттари является человек, его природные свойства, на которые
уже затем наслаиваются разного рода образования -- структу-
ры, или, в терминах Делеза-Гваттари, "псевдоструктуры": семья,
общество, государство.




ЮЛИЯ КРИСТЕВА
            - теоретик "революционного лингвопсихоанализа"


В данном разделе творчество Кристевой рассматривается с
более чем специфической точки зрения -- как один из этапов
становления французской версии "деконструктивистского анали-
за" художественного произведения. Поэтому все внимание будет
сосредоточено на одном периоде ее деятельности, отмеченном ее
участием в группе "Тель Кель" и выходом трех ее основных, по
нашему мнению, работ этого времени: "Семиотика" (1969 г.)
(274) "Революция поэтического языка" (1974 г.) (273) и
"Полилог" (1977 г.) (270). Все остальные ее работы будут
привлекаться лишь в качестве дополнительного материала без
детального анализа; в первую очередь это относится к ее позд-
нейшим трудам 80-х гг., когда эволюция ее политических взгля-
дов и научных интересов увела несколько в сторону от того, что
можно было бы назвать магистральной линией развития пост-
структурализма и деконструктивизма как некоего целостного
явления.



"Тель Кель" и история постструктурализма
Все это, конечно, не из-
бавляет нас от необходимости
дать краткую характеристику
движения "телькелизма" и
места в нем Кристевой как
ведущего теоретика, а также
беглого обзора эволюции ее
политических взглядов; ибо в ее трудах с исключительной эмо-
циональной экспрессивностью, как ни у кого другого из извест-
ных нам теоретиков постструктурализма, отразилась вся траге-
дия леворадикального мышления.
121
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
Определенное место займет неизбежный анализ понятий-
ного аппарата Кристевой, оказавший столь сильное воздействие
на постструктуралистскую мысль, хотя впоследствии подверг-
шийся и весьма значительному переистолкованию. Особое вни-
мание будет уделено тому, что собственно и определяет специ-
фическое положение Кристевой в общей теории постструктура-
лизма: разработка проблематики "субъекта" и связанная с этим
"скрытая" конфронтация с Жаком Дерридой.
Судьба Юлии Кристевой, болгарки по происхождению, са-
мым тесным образом (чего нельзя сказать о Барте) была связа-
на с группой "Тель Кель", получившей свое название по париж-
скому журналу, где сотрудничали Кристева и Барт. Не углубля-
ясь в детали довольно извилистого пути, проделанного тельке-
левцами, остановимся лишь на интересующих нас этапах, лучше
всего охарактеризованных Г. Косиковым: "Разрыв с "новым
романом" (в 1964 г.) ознаменовал переход группы "Тель Кель"
от авангардизма к левому радикализму, открыто ориентирующе-
муся на достижения современных гуманитарных наук: именно
гуманитарные дисциплины (структурная антропология, семиоти-
ка и т. п.), показывающие, как "сделана" культура, могут
явиться, по мнению участников группы, вернейшим инструмен-
том демистификации идеологических основ буржуазного мира.
Эта "сциентистская" переориентация "Тель Кель" опять-таки
осуществилась не без прямого влияния Барта...
Впрочем, как в биографии самого Барта, так и в
"биографии" "Тель Кель" сциентистский, структуралистский
период оказался недолгим. Неудовлетворенная описательными
установками классического структурализма, стремясь понять не
только то, как "сделана" идеология, но и то, как она
"порождается", группа стала прямо апеллировать к учению К.
Маркса, раскрывшего социально-экономические корни всякого
"ложного сознания". "Постструктуралистская" программа "Тель
Кель" была объявлена весной 1967 г. (No 29)..." (10, с. 581).
Разумеется, "Тель Кель" никогда не был группой полных
единомышленников, и их переход на позиции постструктурализ-
ма отнюдь не был ни единовременным событием, ни тем более
коллективным решением. Если мы возьмем основных сотрудни-
ков журнала (Ф. Соллерс, Ю. Кристева, Ж. Рикарду, Ж.-П.
Фай, Ж. Женетт, М. Плейне, Ж.-Л. Бодри и т. д.), то уви-
дим, что их пути сильно разнились. Ж. П. Фай, например,
вышел в 1968 г. из "Тель Кель" и основал свое "направление"
и свой журнал "Шанж". Первыми и наиболее последователь-
ными теоретиками литературоведческого постструктурализма
были Ю. Кристева, а также ее муж Ф. Соллерс. С некоторым
запозданием Ж. Рикарду попытался в постструктуралистском
духе осмыслить различие между "новым романом" и "новым
новым романом" (в основном на примере творчества Соллерса),
но надолго сохранил приверженность к "начертательному лите-
ратуроведению" с надлежащим набором схем и диаграмм, столь
типичным для структуралистского мышления.
Ж. Женетт фактически остался на позициях структурализ-
ма, переориентировался, как и большинство сторонников струк-
турализма позднейшего времени, в сферу нарратологии, и лишь
в 80-х гг. начал развивать идеи, близкие постструктурализму.
Что касается Барта, то он обратился к постструктурализму в
начале 70-х гг. Как пишет Г. Косиков, "Барт был внутренне
давно готов к вступлению на этот путь: стимулом являлись
проблемы самой коннотативной семиологии; толчком же послу-
жили работы Ж. Лакана и М. Фуко, влияние итальянского
литературоведа и лингвиста Умберто Эко, французского фило-
софа Жака Деррида, а также ученицы самого Барта, Ю. Кри-
стевой" (43, с. II). -
Чисто хронологически появление в 1968 г. сборника статей
"Теория ансамбля" (369), где среди прочих приняли участие Ж.
Деррида и М. Фуко, ознаменовало собой "осознанное", т. е.
теоретически отрефлексированное становление французского
варианта литературоведческого постструктурализма; именно это
событие часто рассматривается как хронологический рубеж, на
котором постструктурализм из "явления в себе" превратился в
"явление для себя". В связи с этим небезынтересным будет
привести характеристику этого сборника, которую ему дал в
1987 г. французский историк критики Жан-Ив Тадье:
"Литература, согласно Рикарду, отнюдь не предлагает
"субститут, образ, воспроизведение" мира, но как раз
"противопоставляет ему совершенно другую систему элементов и
отношений". Литература является "производящей" деятельно-
стью и критической функцией. Выделяются три тенденции: ре-
презентативный иллюзионизм (Бальзак), авторепрезентация (1а
"mise en abyme" Нового романа), антирепрезентация (Соллерс,
"Тель Кель"). В последнем случае "означаемое" отнюдь не
отрицается,..* но подвергается в каждом слове игре письма,
постоянной критике, "мешающей скрыть работу, которая ее
формирует". Жан-Луи Бодри, в том же сборнике, приходит к
крайним выводам, вытекающим из этой концепции текста
("Письмо, фикция, идеология"). Письмо не является
"созданием" отдельного индивида, а специфическим проявлением
"всеобщего письма". Нет больше ни автора (и снова мы сталки-
ваемся с отказом от личности, человека, субъекта, столь харак-
123
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
терным для определенного момента современной мысли от Ла-
кана до Барта и Фуко), ни истины, ни репрезентации. Письмо
не воспроизводит ничего, кроме самого себя, выступая в качест-
ве "ниспровержения теологической идеологии", поскольку "речь
идет прежде всего о том, чтобы излечить последствия, возни-
кающие в результате смерти Бога (смерти субъекта)"; таким
образом разрушается, ломается замкнутость, целостность текста,
композиции, смысла. Современный текст "нечитабелен": теории
Барта доводятся до своей крайности.
В этом сборнике и в этой школе, где доминирует рефлексия
Юлии Кристевой, усматриваются эскизы того, что потом будет
предложено под названием "семанализа", и что представляет
собой "новую семиотику", "рефлексию об означающем, воспро-
изводящемся в тексте": здесь скрытая производительность зна-
чения сближается по своему характеру с психоанализом -- и
тем самым отходит от традиционной семиотики, а структуриро-
ванный текст "деконструируется" ради своего вечного порожде-
ния" (366, с. 224-225).
Несомненно заслуживает внимания и тот факт, что англий-
ская исследовательница Кристевой Торил Мой, при всех за и
против, склонна относить феномен "телькелизма" к постмодер-
низму, озаглавив один из разделов своего "Введения" к сборни-
ку работ Кристевой "Тель Кель": политический постмодер-
низм?" (279, с. 3): "Что же, собственно, было специфической
особенностью этой группы в конце 60-х гг.? Если попытаться
суммировать их проект вкратце, то я думаю, это была идея
"модернистской теории", отличной от теории модернизма. Кон-
центрируя свое внимание, подобно структурализму, на языке
как на исходной точке мышления о политике и субъекте, группа
основывала свою деятельность на новом понимании истории как
текста и письма (ecriture) как производства, а не репрезента-
ции. Исходя из этих параметров, они пытались выработать
новые концепции для описания нового видения социальной или
означающей практики (Кристева, сформулировав такие терми-
ны, как "интертекстуальность ". "означающая практика" или
"означивание , параграмма", "генотекст и "фенотекст", была
главным представителем этого специфического направления),
чтобы создать плюралистическую историю, отличную по своей
природе от письма, обусловленного связью со своим специфиче-
ским временем и пространством; и, наконец, они попытались
сформулировать политику, которая конструировала бы логиче-
ские последствия нерепрезентативного понимания письма" (там
же, с. 4).



124
"Тель Кель" и маоизм
Все это, по мнению
Мой, -- для которой, как
для представителя социологи-
зированного леворадикаль-
ного феминизма постструкту-
ралистской ориентации 80-х гг. ("Предисловие" было написано
в 1986 г.), вообще характерен повышенный интерес к чисто
политическим вопросам, -- приводило к отождествлению груп-
пы "Тель Кель" с маоизмом, что вряд ли может быть принято
безоговорочно. В этом отношении нижеприводимая формулиров-
ка М. Рыклина представляется более сбалансированной. Он
выделяет "несколько общих принципов" "телькелизма" : "В их
числе -- семиотизация проекта политической семиологии
Р. Барта; активное подключение проблематики "большой поли-
тики"; признание примата литературной практики над любой
рефлексией по поводу литературы. "Телькелизм" стремится, во-
первых, к созданию общей теории знаковых систем; во-вторых,
к формализации семиотических систем с точки зрения коммуни-
кации, точнее, к выделению внутри проблематики коммуникации
зоны производства смысла; в-третьих, к прямой политизации
письма" (53, с. 297). И далее, выделяя в особую проблему
специфику понимания телькелистами истории, исследователь
подчеркивает: "Дурной", линейной историей оказывается та,
которая вызывает к жизни "теологические категории" смысла,
субъекта и истины, а подлинной -- та, которая производит так
называемые "тексты-пределы" как совершенные аналогии соци-
альной революции. Тем самым признается невозможность язы-
ка, который создавал бы дистанцию по отношению к текстуаль-
ному письму, историзируя его" (там же, с. 298).
Возвращаясь к болезненной для всех нас проблеме маоиз-
ма, влияние которого испытали на себе многие представители
французской леворадикальной интеллигенции, отметим его осо-
бую роль в становлении французского постструктурализма.
Торил Мой писала по этому поводу, пытаясь объяснить
эту увлеченность маоизмом: "Для Группы "Тель Кель" Китай,
казалось, представлял радикальную перспективу, сравнимую с ее
собственными теоретическими представлениями и художествен-
ными поисками. В конце 60-х гг. в их представлении... культур-
ная революция воспринималась как попытка создания материа-
листической практики, связанной с проблемой знака. Текстуаль-
ная производительность, желание переписать историю как неза-
вершенный открытый текст, разрушение монолитных институтов
знака или означающей практики: все это, как казалось эйфори-
чески настроенным зарубежным сторонникам маоизма, происхо-
125
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
дило в Китае Мао. Красные бригадиры, разрушающие матери-
альные институты традиционной интеллектуальной власти, каза-
лось, указывали для Запада путь вперед. Телькелевцы тогда,
разумеется, не знали, что за фасадом улыбающихся лиц китай-
ских интеллектуалов, с радостью ухаживающих за свиньями или
разбрасывающих навоз, чтобы повысить уровень своего понима-
ния материализма, скрывалась другая, куда более мрачная ре-
альность: замученные пытками, мертвые или умирающие китай-
цы, интеллигенты или неинтеллигенты в равной мере, принесен-
ные в жертву ради великой славы председателя Мао" (Мой,
279, с. 6).
В этом отношении путь Кристевой весьма примечателен. В
статье, посвященной Барту "Как говорить о литературе", впер-
вые опубликованной в "Тель Кель" в 1971 г. и цитируемой по
"Полилогу" 1977 г., когда теоретики "Тель Кель" уже осознали
подлинное лицо маоизма, она все же не сняла прежний лестный
отзыв о китайском лидере: "Мао Дзе-дун является единствен-
ным политическим деятелем, единственным коммунистическим
лидером после Ленина, который постоянно настаивает на необ-
ходимости работать над языком и письмом, чтобы изменить
идеологию" (270, с. 54); отмечая, что хотя его замечания часто
носят конкретный характер, обусловленный расхождением меж-
ду древним языком литературы (старокитайским литературным
языком) и современным разговорным, Кристева, тем не менее,
подчеркивает "всеобщую значимость" замечаний Мао Дзе-дуна,
которую "нельзя понять вне теоретической переоценки субъекта
в означающей практике" (там же).
Что это? Снисходительное отношение к заблуждениям мо-
лодости? Или резиньяция усталого и разочарованного в полити-
ке человека, в тех взглядах, которые она некогда отстаивала о
такой страстностью? Или интеллектуальная честность художни-
ка, гнушающегося конъюнктурного желания заново переписы-
вать историю, стерев следы своего в ней присутствия? Я за-
трудняюсь ответить на этот вопрос.



Смена политических ориентиров
Смене политических ори-
ентиров сопутствовала и не-
сомненная переориентация
научной деятельности, как
свидетельствует та же Торил
Мой: "В период приблизительно между 1974 и 1977 гг. интел-
лектуальные интересы Кристевой испытали заметный сдвиг: от
чисто литературной или семиотической работы, кульминацией
которой была "Революция поэтического языка", к более психо-
аналитическим исследованиям проблем феминизма и материнст-
ва, воплощенных либо в западные представления о женщинах и
матерях, либо в сфере новых теоретических проблем, возникаю-
щих для психоанализа" (279, с. 7).
Новый виток в "теоретической траектории" Кристевой, ко-
гда она окончательно разочаровалась в "духовной одномерно-
сти" левого (или вернее будет сказать, "левацкого" радикализ-
ма), ознаменовался такими ее работами 80-х гг., как "Власти
ужаса" (1980) (272), "История любви (1983) (266), где она
наиболее полно сформулировала свою концепцию "абъекции",
которая была продолжена в книгах "В начале была любовь:
Психоанализ и вера" (1985) (262), а также "Черное солнце,
депрессия и меланхолия" (1987) (275) и "Чуждые самим себе"
(1988) (265). В интервью, данном в 1984 г. Розалинде Кау-
ард, английской постструктуралистке с явно неомарксистской
ориентацией, она как всегда с предельной четкостью зафиксиро-
вала свою новую позицию: "Политический дискурс, политиче-
ская каузальность, господствующие даже в гуманитарных нау-
ках, в университетах и повсюду, слишком узки и слабы в срав-
нении со св. Бернаром и св. Фомой. Если мы ограничимся
только лишь политическим объяснением человеческих феноме-
нов, мы окажемся во власти так называемого мистического
кризиса, или духовного кризиса... В каждой буржуазной семье
есть сын или дочь, испытывающие мистический кризис -- это
вполне понятно, поскольку политика слишком схематично объ-
ясняет такие феномены, как любовь или желание. Поэтому моя
проблема состоит в следующем: как при помощи психоанализа
или чего-нибудь иного, вроде искусства, как посредством по-
добных дискурсов мы смогли бы попытаться выработать более
сложные представления, дискурсивную сублимацию тех критиче-
ских моментов человеческого опыта, которые не могут быть
сведены к политической каузальности" (254, с. 25).
В ответ на упрек Жаклин Роуз, что она "низводит полити-
ческое до уровня маргинальной и неадекватной сферы работы",
что "все это напоминает историю человека, разочарованного в
политике", Кристева продемонстрировала типичную для нее в
начале 80-х гг. перемену ориентаций: "Мне кажется, если ху-
дожник или психоаналист и действуют политически (т. е. в
политическом смысле, осуществляют политический акт), то лишь
путем вмешательства на индивидуальном уровне. И главная
политическая забота, может быть, как раз состоит в том, чтобы
придать ценность индивиду. Мое неприятие некоторых полити-
ческих дискурсов, вызывающих у меня разочарование, заключа-
127
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
ется в том, что они не рассматривают индивиды как ценность
(268, с. 27; цит. по Полу Смиту, 359, с.87, там же и Роуз.)
Многими последователями Кристевой подобный отход от ее
прежних позиций характеризовался как полная смена взглядов.
Скажем, для Пола Смита это означает, что психоаналитические
представления Кристевой "после продолжительной, затянувшей-
ся переработки обернулись абсолютно идеалистической версией
субъективности и нематериалистическим представлением о язы-
ке" (там же).
Любопытно, что в этой статье, написанной к Конференции
по феминизму и психоанализу, прошедшей в Нормале в мае
1986 г., П. Смит критикует как раз то, что через два года сам
будет убедительно защищать в книге "Выявляя субъект" (1988)
(358), -- "легитимацию" теоретического восстановления в своих
правах "человеческого субъекта". Разумеется, нельзя отрицать
различие между смитовским пониманием "человеческого субъек-
та", формулировка которого осуществляется в традиционно пост-
структуралистских терминах, с акцентом на его, субъекта, поли-
тической активности, и "индивидуумом" Кристевой, объясняе-
мым биопсихологическими предпосылками, -- еще одной вариа-
цией "феминизированного лаканства".
Тем не менее, при всех разногласиях и несовпадениях, обе
эти концепции фактически имеют общую цель -- "теоретическое
воскрешение" субъекта, его восстановление после той сокруши-
тельной критики, которой он подвергался на первоначальных
стадиях формирования постструктуралистской доктрины.
Все сказанное выше очерчивает трансформацию политиче-
ских и более нас интересующих эстетических взглядов француз-
ской исследовательницы, которую она пережила со второй поло-
вины 60-х до конца 80-х гг. Однако прежде чем перейти к
ключевой для нее, как все же оказалось, проблемы "пост-
структуралистской трактовки субъекта", необходимо отметить те
общие предпосылки постструктуралистской доктрины, в форми-
ровании которых она приняла самое активной участие.



"Разрыв"
Кристева считается са-
мым авторитетным среди
постструктуралистов пропа-
гандистом идеи "разрыва",
"перелома" (rupture), якобы имевшего место на рубеже XIX-
XX вв. в преемственности осененных авторитетом истории и
традиций эстетических, моральных, социальных и прочих ценно-
стей; разрыва, с социально-экономической точки зрения объяс-
няемого постструктуралистами (в духе положений Франкфурт-
ской школы социальной философии) как результат перехода
западного общества от буржуазного состояния к "пост-
буржуазному", т. е. к постиндустриальному.
Подхватывая идею Бахтина о полифоническом романе,
Кристева в своей работе "Текст романа" (1970) (277) вы-
страивает генеалогию модернистского искусства XX века:
"Роман, который включает карнавальную структуру, называется
ПОЛИФОНИЧЕСКИМ романом. Среди примеров, приве-
денных Бахтиным, можно назвать Рабле, Свифта, Досто-
евского. Мы можем сюда добавить весь "современный" роман
XX столетия (Джойс, Пруст, Кафка), уточнив, что современ-
ный полифонический роман, имеющий по отношению к моноло-
гизму статус, аналогичный статусу диалогического романа пред-
шествующих эпох, четко отличается от этого последнего. Разрыв
произошел в конце XIX века таким образом, что диалог у Раб-
ле, Свифта или Достоевского остается на репрезентативном,
фиктивном уровне, тогда как полифонический роман нашего
века делается "неудобочитаемым" (Джойс) и реализуется внутри
языка (Пруст, Кафка). Именно начиная с этого момента (с
этого разрыва, который носит не только литературный характер,
но и социальный, политический и философский) встает как та-
ковая проблема интертекстуальности. Сама теория Бахтина (так
же, как и теория соссюровских "анаграмм") возникла историче-
ски из этого разрыва. Бахтин смог открыть текстуальный диа-
логизм в письме Маяковского, Хлебникова, Белого... раньше,
чем выявить его в истории литературы как принцип всякой
подрывной деятельности и всякой контестативной текстуальной
продуктивности" (277, с. 92-93).
Здесь сразу бросается в глаза весь набор постструктурали-
стских представлений в его телькелевском варианте: и понима-
ние литературы как "революционной практики", как подрывной
деятельности, направленной против идеологических институтов,
против идеологического оправдания общественных институтов; и
принцип "разрыва" культурной преемственности; и вытекающая
отсюда необходимость "текстуального диалогизма" как постоян-
ного, снова и снова возникающего, "вечного" спора-контестации
художников слова с предшествующей культурной (и, разумеет-
ся, идеологической) традицией; и, наконец, теоретическое оправ-
дание модернизма как "законного" и наиболее последователь-
ного выразителя этой "революционной практики" литературы.
Оставшись неудовлетворенной чисто лингвистическим объ-
яснением функционирования поэтического языка, Кристева об-
ратилась к лакановской теории подсознания. Лакан предложил
трактовку фрейдовского подсознания как речи и отождествил
129
структуру подсознания со структурой языка. В результате це-
лью психоанализа стало восстановление исторической и социаль-
ной реальности субъекта на основе языка подсознания, что и
явилось практической задачей Кристевой в "Революции поэти-
ческого языка" (273).
В этом исследовании "текстуальная продуктивность" опи-
сывается как "семиотический механизм текста", основанный на
сетке ритмических ограничений, вызванных бессознательными
импульсами, и постоянно испытывающий сопротивление со сто-
роны однозначной метриче-
ской традиции у говорящего
субъекта.



"ХОРА", "ОЗНАЧИВАНИЕ"
Кристева постулирует
существование особого "семи-
отического ритма" и отож-
дествляет его с платоновским
понятием "хоры" (из "Тимея"), т. е., по определению Лосева, с
"круговым движением вечного бытия в самом себе, движением,
на знающим пространственных перемен и не зависящим от пе-
ремены" (45,с. 673).
Смысл данной операции заключается в том, что на смену
"значению" (signification), фиксирующему отношение между
означающим и означаемым, приходит "означивание" (signi
fiance), выводимое из отношений одних означающих, хотя и
понимаемых достаточно содержательно -- не в буквальном
смысле традиционной семиотики.
Разумеется, это самая общая схема, требующая более раз-
вернутого объяснения, и прежде всего это касается понятийного
аппарата Кристевой, который в своей наиболее отрефлексиро-
ванной форме представлен в ее докторской диссертации
"Революция поэтического языка": хора, семиотический диспози-
тив, означивание, гено-текст, фено-текст, негативность и раз-
личные ее "подвиды" (отрицание как "негация", связанная с
символической функцией, и отрицание как "денегация", наблю-
даемая в случаях "навязчивых идей") (273, с.149), отказ, гете-
рогенность и т. д.
Самые большие сложности, пожалуй, Кристева испытывала
с определением и обоснованием понятия "хоры", заимствован-
ного у Платона, да и у него самого описанного крайне предпо-
ложительно и невнятно -- как нечто такое, во что "поверить...
почти невозможно", поскольку "мы видим его как бы в гре-
зах..." (49, с. 493). Собственно, Кристеву, если судить по той
интерпретации, которую она дала этой платоновской концепции,
довольно мало интересовала проблема того смысла, который
вкладывал в нее греческий философ. Фактически она попыта-
лась обозначить "хорой" то, что у Лакана носит название
"реального", обусловив ее функционирование действием "семио-
тического", в свою очередь порождаемого пульсационным,
"дерганным", неупорядоченным ритмом энергии либидо. Тот,
условно говоря, "слой", который образуется "над" первично
разнородными, т. е. гетерогенными по своей природе импульса-
ми (Кристева недаром использует выражение "пульсационный
бином" -- 273, с. 94) и уже претендует на какую-то степень
"упорядоченности", поскольку в нем живая энергия либидо
начинает застывать, тормозиться в "стазах" и представляет со-
бой "хору" -- "неэкспрессивную целостность, конструируемую
этими импульсами в некую непостоянную мобильность, одно-
временно подвижную (более точным переводом, очевидно, был
бы "волнующуюся" -- И. И.) и регламентируемую" (273,
с. 23).
Аналогии (непосредственно восходящие к Фрейду) в по-
нимании действия либидо, "застывающего в стазах" и у Делеза
и Гваттари, и у Кристевой, сразу бросаются в глаза. Специфи-
ческой особенностью Кристевой было то, что она придала
"хоре" подчеркнуто семиотический характер. Исследовательница
никогда не скрывала специфичность своего толкования "хоры":
"Если наше заимствование термина "хора" связано с Платоном,
следовавшего в данном случае, очевидно, за досократиками, то
смысл, вкладываемый нами в него, касается формы процесса,
который для того, чтобы стать субъектом, преодолевает им же
порожденный разрыв (имеется в виду лакановская концепция
расщепления личности -- И. И.) и на его месте внедряет борь-
бу импульсов, одновременно и побуждающих субъекта к дейст-
вию и грозящих ему опасностью.
Именно Ж. Деррида недавно напомнил об этом и интер-
претировал понятие "хоры" как то, посредством чего Платон
несомненно хотел предать забвению демокритовский "ритм",
"онтологизировав" его (см. его "Интервью с Ж.-Л. Удебином и
Г. Скарпеттой" в книге Деррида Ж. "Позиции", П., 1972,
с. 100-101).
В нашем понимании этого термина речь идет, как мы наде-
емся в дальнейшем показать, о том, чтобы найти ему место --
некую диспозицию, -- придав ему составляющие его голос и
ритмические жесты; чтобы отразмежевать его от платоновской
онтологии, столь справедливо раскритикованной Ж. Дерридой.
Голос, который мы заимствовали, состоит не в том, чтобы
локализировать хору в каком-либо теле, чьим бы оно ни было,
будь даже оно телом его матери, чем оно как раз и является для
131
детской сексуальной онтологии, вместилищем всего того, что
является предметом желания, и в частности патернального пени-
са" (Клейн М., "Психология детей", П., 1959, с. 210). Мы
увидим, как хора развертывается в и через тело матери-
женщины, -- но в процессе означивания" (270, с. 57).
В этом отрывке из статьи, написанной в 1973 г., весьма
отчетливо проявляется двусмысленная позиция согласия-
несогласия" Кристевой с Дерридой; через год в "Революции
поэтического языка" (1974) она уже не будет делать эти выну-
жденные реверансы и подвергнет сдержанной по тону, но весь-
ма решительной по содержанию критике саму идею
"грамматологии" Дерриды, упрекнув ее в недостаточной после-
довательности.
Кристева хотела избежать платоновского идеализма и
"материализовать" хору в "эрогенном теле" сначала матери,
потом ребенка с целью объяснить тот же самый лакановский
процесс становления субъекта как процесс его "социализации",
понимаемой как его стадиальная трансформация, мутация из
сугубо биологического "реального" к "воображаемому" и, нако-
нец, "символическому". Для Кристевой с самого начала ее дея-
тельности было характерно повышенное внимание к самым на-
чальным фазам этого процесса, что в конце концов привело ее к
проблематике "детской сексуальности" и стремлению как можно
более тщательно детализировать ступени ее возрастных измене-
ний.
Что же такое все-таки "хора"? Это, очевидно, самый по-
верхностный бессознательный уровень деятельности либидо, то
"предпороговое состояние" перехода бессознательного в созна-
тельное, которое пыталась уловить и зафиксировать Кристева.
Тщетно было бы стараться найти у исследовательницы доста-
точно четкую систематику этого перехода: иррациональное все-
гда с трудом переводится на язык рациональности. Фактически,
как это объясняется в "Революции поэтического языка", "хора"
у Кристевой сливается с гено-текстом, да и с "семиотическим
диспозитивом". Заманчиво было бы, конечно, выстроить строй-
ную иерархию: хора, гено-текст, семиотический диспозитив,
фено-текст, -- но мы не найдем четких дефиниций -- все оста-
лось (и не могло не остаться) на уровне весьма приблизитель-
ной и мало к чему обязывающей описательности, позволяющей
делать довольно противоречивые выводы.
Но в этом, собственно, и заключается специфика пост-
структуралистского способа мышления, которую можно опреде-
лить как программную неметодичность манеры аргументации,
как апелляцию к ассоциативным семиотическим полям близких
132
или перекрывающих друг друга понятий. Когда в 1985 г. Дер-
рида, в который раз, попытался дать определение "декон-
струкции", он откровенно об этом сказал: "Слово "декон-
струкция", как и всякое другое, черпает свою значимость лишь
в своей записи в цепочку его возможных субститутов -- того,
что так спокойно называют "контекстом". Для меня, для того,
что я пытался и все еще пытаюсь писать, оно представляет
интерес лишь в известном контексте, в котором оно замешает
или позволяет себя определить стольким другим словам, напри-
мер, словам "письмо", "след", "различение", "допол-
нение" , "гимен" , "фармакон" , "грань" , "происхождение" , "па-
рергон" и т. д. По определению, этот список не может быть
закрытым, и я привел лишь слова -- что недостаточно и только
экономично" (Цит. по переводу А. В. Гараджи с некоторыми
изменениями -- И. И.; 19, с. 56-57).
При всем существенном отличии позиции Кристевой сам
способ ее аргументации фактически тот же. И хотя она явно
стремилась, по крайней мере еще этой в своей работе, как-то
сохранить "дух постструктуралистской научности", конечная,
итоговая картина (я не уверен, что это было сознательным же-
ланием Кристевой) поразительным образом подводит к тем же
результатам, о которых открыто заявляет, как о своей созна-
тельной цели, Деррида.



"НЕГАТИВНОСТЬ", "ОТКАЗ"
Многие исследователи
при анализе или упоминании
"Революции поэтического
языка" очень часто вырывают
из этого "семантического
контекста" отдельные терми-
ны и понятия, пытаясь рассматривать их как ключевые для
объяснения того, что они понимают под "общим смыслом" кри-
стевской теории. В качестве одного из таких нередко упомина-
ется "негативность", позаимствованная Кристевой у Гегеля и
характеризуемая ей как "четвертый термин гегелевской диалек-
тики". На этом строятся различные далеко идущие интерпрета-
ции, не учитывающие того факта, что для Кристевой, как и для
Дерриды, "негативность" -- всего лишь одно "слово" в ряду
других ("разнородность" и "гетерогенное", "отказ" и т. д.),
используемых ею для описания главного для нее явления --
импульсного действия либидо.
Из всех постструктуралистов Кристева предприняла попыт-
ку дальше всех заглянуть "по ту сторону языка" -- выявить тот
"довербальный" уровень существования человека, где безраз-
дельно господствует царство бессознательного, и вскрыть его
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ 133
механику, понять те процессы, которые в нем происходят. Кри-
стева попыталась с помощью "хоры" дать, создать мате-
риальную основу" дословесности либидо, при всей разумеющей-
ся условности этой "материальности". В этом, собственно, и
заключается ее "прорыв" через вербальную структурность языка
из предвербальной бесструктурности постструктурализма.
Хора выступает как материальная вещность коллективной
либидозности, как реификация, овеществление бессознательности
желания, во всей многозначности, которая приписывается этому
слову в мифологии постструктурализма. Этот новый вид энерге-
тической материи, созданный по образу и подобию современных
представлений о новых типах материи физической -- своего
рода силовое поле, раздираемое импульсами жизни и смерти,
Эроса и Танатоса.
Кристева тут не одинока: она суммировала в своей работе
те положения, которые в массированном порядке разрабатыва-
лись психоаналитиками, прежде всего, французскими лингвопси-
хоаналитиками или представителями биолингвистики -- Мелани
Клейн, на работы которой Кристева постоянно ссылается (258,
259), Сержем Леклэром (290), Рене Шпитцем (363), А.
Синклером де-Звартом (163) и др.
"Отказ", порожденный (или порождаемый) орально-
анальными спазмами (вспомним "Анти-Эдипа" Делеза и Гват-
тари, где муссируется та же проблематика) -- проявление дей-
ствия соматических импульсов, каждый из которых способен
реализовываться и как соединение гетерогенного в нечто связ-
ное, приводящее в конечном счете к образованию символиче-
ского "сверх я", так и к разрушению, распаду всякой цельности
(что и происходит у художников слова -- в первую очередь
поэтов -- на уровне "фено-текста" -- в виде нарушения фоне-
тической, вербальной и синтаксической, а, соответственно, и
смысловой "правильности").
В связи с идеей "отказа" Кристева приводит высказывание
Рене Шпитца: "По моему мнению, в нормальном состоянии
взаимоналожения двух импульсов агрессивность выполняет роль,
сравнимую с несущейся волной. Агрессия позволяет направить
оба импульса вовне, на окружающую среду. Но если эти два
импульса не могут наложиться друг на друга, то происходит их
разъединение, и тогда агрессия обращается против самого чело-
века, и в данном случае либидо уже более не может быть на-
правлено вовне" (363, с. 221-222).
Из этого положения Кристева делает вывод: "Если в ре-
зультате взаимоотталкивания импульсов или по какой другой
причине происходит усиление отказа -- носителя импульсов,
134
или, точнее, его негативного заряда, то в качестве канала про-
хождения он выбирает мускулярный аппарат, который быстро
дает выход энергии в виде кратковременных толчков: живопис-
ная или танцевальная жестикуляция, жестомоторика неизбежно
соотносятся с этим механизмом* Но отказ может передаваться и
по вокальному аппарату: единственные среди внутренних орга-
нов, не обладающие способностью удерживать энергию в свя-
занном состоянии, -- полость рта и голосовая щель дают выход
энергетическому разряду через конечную систему фонем, при-
сущих каждому языку, увеличивая их частоту, нагромождая их
или повторяя, что и определяет выбор морфем, даже конденса-
цию многих морфем, "заимствованных" у одной лексемы.
Благодаря порождаемой им новой фонематической и ритми-
ческой сетке, отказ становится источником "эстетического" на-
слаждения. Таким образом, не отклоняясь от смысловой линии,
он ее разрывает и реорганизует, оставляя на ней следы прохож-
дения импульса через тело: от ануса до рта" (273, с. 141). Та-
ким образом, "хора" оказалась тем же "социальным телом",
бессознательным, эротизированным, нервно дергающимся под
воздействием сексуальных импульсов созидания и разрушения.
Параллели с Делезом буквально напрашиваются, тем более,
что книга первого "Анти-Эдип" вышла на два года раньше
"Революции поэтического языка", но я бы не стал тут занимать-
ся поисками "первооткрывателя": здесь мы имеем дело с
"трафаретностью" постструктуралистского мышления того вре-
мени, и можно было бы назвать десятки имен "психо-
аналитически ориентированных" литературоведов (о француз-
ских лингвопсихоаналитиках мы уже упоминали), проповеды-
вавших тот же комплекс идей. Не следует также забывать, что
свою теорию "хоры" Кристева довольно детально "обкатывала"
в своих статьях с конца 60-х гг.



 "ГЕНО-ТЕКСТ","ФЕНО-ТЕКСТ", "ДИСПОЗИТИВ"
Литературоведческой над-
стройкой над "биопсихо-
логической" хорой и явились
концепции означивания, гено-
текста, семиотического диспо-
зитива и фено-текста, причем
все эти понятия, кроме, пожалуй, семиотического диспозитива и
фено-текста, в процессе доказательств в весьма объемном опусе
Кристевой нередко "заползали" друг на друга, затуманивая
общую теоретическую перспективу.
Чтобы не быть голословным, обратимся к самой Кристевой,
заранее принося извинения за длинные цитаты.
135
"То, что мы смогли назвать гено-текстом, охватывает все
семиотические процессы (импульсы, их рас- и сосредоточен-
ность), те разрывы, которые они образуют в теле и в экологи-
ческой и социальной системе, окружающей организм (пред-
метную среду, до-эдиповские отношения с родителями), но
также и возникновение символического (становления объекта и
субъекта, образование ядер смысла, относящееся уже к пробле-
ме категориальности: семантическим и категориальным полям).
Следовательно, чтобы выявить в тексте его гено-текст, необхо-
димо проследить в нем импульсационные переносы энергии,
оставляющие следы в фонематическом диспозитиве (скопление и
повтор фонем, рифмы и т. д.) и мелодическом (интонация, ритм
и т. д.), а также порядок рассредоточения семантических и
категориальных полей, как они проявляются в синтаксических и
логических особенностях или в экономии мимесиса (фантазм,
пробелы в обозначении, рассказ и т. д.)...
Таким образом, гено-текст выступает как основа, находя-
щаяся на предъязыковом уровне; поверх него расположено то,
что мы называем фено -текстом,., Фено-текст -- это структу-
ра (способная к порождению в смысле генеративной граммати-
ки), подчиняющаяся правилам коммуникации, она предполагает
субъекта акта высказывания и адресат. Гено-текст -- это про-
цесс, протекающий сквозь зоны относительных и временных
ограничений; он состоит в прохождении, не блокированном
двумя полюсами однозначной информации между двумя целост-
ными субъектами" (273, с. 83-84).
Соответственно определялся и механизм, "связывавший"
гено- и фено-тексты: "Мы назовем эту новую транслингвистиче-
скую организацию, выявляемую в модификациях фено-текста,
семиотическим диспозитивом. Как свидетель гено-текста,
как признак его настойчивого напоминания о себе в фено-
тексте, семиотический диспозитив является единственным до-
казательством того пульсационного отказа, который вызывает
порождение текста" (273, с. 207).
И само "означивание", имея общее значение текстопорож-
дения как связи "означающих", рассматривалось то как поверх-
ностный уровень организации текста, то как проявление глубин-
ных "телесных", психосоматических процессов, порожденных
пульсацией либидо, явно сближаясь с понятием "хоры":
"То, что мы называем "означиванием" , как раз и есть это
безграничное и никогда не замкнутое порождение, это безоста-
новочное функционирование импульсов к, в и через язык, к, в,
и через обмен коммуникации и его протагонистов: субъекта и
его институтов. Этот гетерогенный процесс, не будучи ни анар-
хически разорванным фоном, ни шизофренической блокадой,
является практикой структурации и деструктурации, подходом к
субъективному и социальному пределу, и лишь только при этом
условии он является наслаждением и революцией" (273, с. 15).
Кристева стремится биологизировать сам процесс
"означивания", "укоренить" его истоки и смыслы в самом теле,
само существование которого (как и происходящие в нем про-
цессы) мыслятся по аналогии с текстом (параллели с поздним
Бартом, отождествившим "текст" с "эротическим телом", более
чем наглядны).
В принципе подобный ход аргументации вполне естествен,
если принять на веру его исходные посылки. Еще структурали-
сты уравнивали сознание (мышление) с языком, а поскольку
конечным продуктом организации любого языкового высказыва-
ния является текст, то и сознание (и, соответственно, личность,
сам человек) стало мыслиться как текст. Другим исходным
постулатом было выработанное еще теоретиками франкфуртской
школы положение о всесилии господствующей, доминантной
идеологии, заставляющей любого отдельного индивида мыслить
угодными, полезными для нее стереотипами. Последнее положе-
ние сразу вступало в острейшее противоречие с мироощущением
людей, на дух эту идеологию не переносивших и всем своим
поведением, мышлением и образом жизни выражавшим дух
нонконформизма и конфронтации, который в терминологическом
определении Кристевой получал название "отказа",
"негативности" и т. п.



Литература как "позитивное насилие"
Поскольку все формы рационального мышления были от-
даны на откуп доминантной (буржуазной) идеологии, то един-
ственной сферой противодей-
ствия оказывалась область
иррационального, истоки ко-
торой Делез, Кристева и
Барт искали в "эротическом
теле", вернее, в господствую-
щей в нем стихии либидо.
Как писала Кристева, "если и есть "дискурс", который не слу-
жит ни просто складом лингвистической кинохроники или архи-
вом структур, ни свидетельством замкнутого в себе тела, а,
напротив, является как раз элементом самой практики, вклю-
чающей в себя ансамбль бессознательных, субъективных, соци-
альных отношений, находящихся в состоянии борьбы, присвое-
ния, разрушения и созидания, -- короче, в состоянии позитив-
ного насилия, то это и есть "литература", или, выражаясь более
специфически, текст; сформулированное таким образом, это
137
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
понятие... уже довольно далеко уводит нас как от традицион-
ного "дискурса", так и от "искусства". Это -- практика, кото-
рую можно было бы сравнить с практикой политической рево-
люции: первая осуществляет для субъекта то, что вторая -- для
общества. Если правда, что история и политический опыт XX
столетия доказывают невозможность осуществить изменение
одного без другого, -- но можно ли в этом сомневаться после
переворота Гегеля и фрейдовской революции? -- то вопросы,
которые мы себе задаем о литературной практике, обращены к
политическому горизонту, неотделимого от них, как бы ни ста-
рались его отвергнуть эстетизирующий эзотеризм или социоло-
гический или формалистический догматизм" (273, с. 14).
Я не знаю, можно ли назвать трагедией Кристевой эту по-
стоянную политизацию литературы и языка: в конечном счете,
сам обращаемый к ней упрек в недостаточном внимании к чисто
литературоведческой проблематике может быть расценен как
свидетельство узости именно филологического подхода к тем
общечеловеческим темам, которые, собственно говоря, лишь
одни волнуют и занимают ее. Хотя как определить грань, отде-
ляющую сферу "чистой" науки (если такая вообще существует)
от сферы реальной жизни с ее политическими, экономическими,
нравственными и бытовыми проблемами (если опять же допус-
тить, что наука способна нормально функционировать вне тео-
ретического осмысления -- сферы применения "чистой науки",
что снова затягивает нас в бесконечный водоворот)? Во всяком
случае, одно несомненно -- чистым литературоведением то, чем
занималась и занимается Кристева, никак не назовешь. Правда,
то же самое можно сказать и о большинстве французских пост-
структуралистов. И все-таки даже по сравнению с Делезом
Кристеву всегда отличала повышенная политизированность соз-
нания, помноженная к тому же на несомненно политический, не
говоря ни о чем другом, темперамент. Поэтому и
"внелитературность" целей, которые преследует Кристева, при
анализе художественной литературы, слишком очевидна, да и не
отрицается ей самой. Как всегда с Кристевой, при рассмотре-
нии, казалось, самых абстрактных проблем постоянно испытыва-
ешь опасность из хрустально-стерильного дистиллята теории
рухнуть в мутный поток вод житейских.



Негативность в поэтическом языке Лотремона и Малларме
Если подытожить чисто
литературоведческие итоги
теоретической позиции Кри-
стевой времен "Революции
поэтического языка", то пра-
ктически из этого можно
сделать лишь один вывод:
чем больше "прорыв" семио-
тического ритма "негативизирует" нормативную логическую
организацию текста, навязывая ему новое означивание, лишен-
ное коммуникативных целей (т. е. задачи донесения до послед-
него звена коммуникативной цепи -- получателя -- сколь-либо
содержательной информации), тем более такой текст, с точки
зрения Кристевой, будет поэтическим, и тем более трудно ус-
ваиваемым, если вообще не бессмысленным, он будет для чита-
теля.
Соответственно постулируется и новая практика "про-
чтения" художественных текстов, преимущественно модернист-
ских: "Читать вместе с Лотреамоном, Малларме, Джойсом
и Кафкой -- значит отказаться от лексико-синтаксическо-
семантической операции по дешифровке и заново воссоздать
траекторию их производства7. Как это сделать? Мы прочиты-
ваем означающее, ищем следы, воспроизводим повествования,
системы, их производные, но никогда -- то опасное и неукро-
тимое горнило, всего лишь свидетелем которого и являются эти
тексты" (273, с. 98).
Если воссоздать "горнило" в принципе нельзя, следова-
тельно, реальна лишь приблизительная его реконструкция как
описание процесса "негативности", что, разумеется, дает поисти-
не безграничные возможности для произвольной интерпретации.
Свидетельством революции поэтического языка в конце
XIX в. для Кристевой служит творчество Малларме и Лотреа-
мона -- самых популярных и общепризнанных классиков пост-
структуралистской истории французской литературы. Исследова-
тельница считает, что именно они осуществили кардинальный
разрыв с предшествующей поэтической традицией, выявив кри-
зис языка, субъекта, символических и социальных структур.
"Негативность" у обоих поэтов определяется во фрейдистском
__________________
7Т. е. творчества; после работ Альтюссера и Машере термин "творчество"
стал непопулярным в структуралистских кругах, и художник слова превра-
тился в "производителя" художественной "продукции", создающего ее, как
рабочий сборочного цеха автомобиль, из готовых деталей: форм, ценностей,
мифов, символов, идеологии.
139
духе как бунт против отца -- фактического у Малларме и бо-
жественного у Лотреамона -- и отцовской власти. В этом кро-
ется и различие в проявлении "негативности":
"Если Малларме смягчает негативность, анализируя озна-
чающий лабиринт, который конструирует навязчивую идею со-
зерцательности, то Лотреамон открыто протестует против психо-
тического заключения субъекта в метаязык и выявляет в по-
следнем конструктивные противоречия, бессмыслицу и смех"
(273, с. 419); "Отвергнутый, отец Лотреамона открывает перед
сыном путь "сатаны", на котором смешаны жестокость и песня,
преступление и искусство. Напротив, Малларме сдерживает
негативность, освобожденную действием того музыкального,
орализованного, ритмизированного механизма, который пред-
ставляет собой фетишизацию женщины" (273, с. 450-451).
Недаром при переводе книги на английский язык была ос-
тавлена только теоретическая часть: вся конкретика анализа
была опущена, и не без оснований. Можно восхищаться вирту-
озностью анализа Кристевой как явлением самоценным самим
по себе, восторгаться смелым полетом ассоциативности, но вы-
явить тут какие-либо закономерности и пытаться их повторить
на каком-нибудь другом материале не представляется возмож-
ным.
Реальность хоры слишком трудно аргументировалась и не
могла быть выражена, кроме как через ряд гипотетических по-
стулатов, каждый из которых для своего обоснования вынужден
был опираться на столь же шаткое основание. В скептической
атмосфере французского язвительного рационализма, как и анг-
ло-американского практического здравого смысла, столь фанта-
зийные конструкции, даже при всех попытках опереться на
авторитет Платона, не могли иметь долговременного успеха:
теория хоры приказала долго жить.
Иная судьба ожидала понятия "означивания", "гено-" и
"фено-текста", "интертекстуальности". О последнем как о клю-
чевом представлении постмодернизма более подробно будет
рассказано в соответствующем разделе. Что касается трех пер-
вых, то они вошли в арсенал современной критики в основном
постструктуралистской ориентации, но в сильно редуцированном,
чтобы не сказать большего, состоянии. Воспринятые через их
рецепцию Бартом, они стали жертвой постоянной тенденции
упрощенного понимания: в руках "практикующих критиков" они
лишились и лишаются того философско-эстетического обоснова-
ния, которое делало их у Кристевой сложными комплексами,
соединенными в непрочное целое.
140
В результате "означивание" в условиях торжества реляти-
вистских представлений о проблематичности связи литературных
текстов с внелитературной действительностью стало сводиться к
проблематике порождения внутритекстового "смысла" одной
лишь "игрой означающих". Еще большей редукции подверглись
понятия "гено-" и "фено-текст": первый просто стал обозначать
все то, что гипотетически "должно" происходить на довербаль-
ном, доязыковом уровне, второй -- все то, что зафиксировано в
тексте. Сложные представления Кристевой о "гено-тексте" как
об "абстрактном уровне лингвистического функционирования", о
специфических путях его "перетекания", "перехода" на уровень
"фено-текста", насколько можно судить по имеющимся на сего-
дняшний день исследованиям, не получили дальнейшей теорети-
ческой разработки, превратившись в ходячие термины, в модный
жаргон современного критического "парлерства".
Кристева была, пожалуй, одним из последний певцов по-
этического языка как некой языковой субстанции, противопос-
тавленной языку практическому, в том числе и языку естествен-
ных наук. Концепция поэтического языка имеет давнюю исто-
рию даже в границах формалистического литературоведения XX
в. Достаточно вспомнить русских формалистов, теории Р. Якоб-
сона, первоначальный период англоамериканской "новой крити-
ки", концентрировавшей свои усилия как раз в области построе-
ния теории поэтики; многочисленные работы пионеров француз-
ского, русского, чешского, польского структурализма 60-х гг.
Все они, разумеется, создавали многочисленные труды и по
теории прозы, но основные их усилия были направлены на до-
казательство "поэтической природы" художественного, литера-
турного языка.
Примерно в конце 60-х гг. концепция поэтического языка
в прямолинейной своей трактовке сошла на нет, поскольку на
первый план выдвинулась проблема коренного переосмысления
языка как такового и выявления его исконно сложных отноше-
ний с "истиной", "научностью", "логической строгостью", с про-
блемой доказательства возможности формализации понятийного
аппарата любой дисциплины.
Кристева периода написания своего капитального труда
"Революция поэтического языка" (1974) была весьма далека от
структуралистски-наивных представлений об особой природе
поэтического языка и название ее работы несколько обманчиво,
поскольку фактически общий ее итог -- отход от концептуаль-
ного приоритета поэтического языка. Для французских структу-
ралистов, переходящих на позиции постструктурализма, таких
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ 141
как Ф. Амон, А. Мешонник, П. Рикер 8, этот процесс затянул-
ся практически до начала 80-х гг., и хотя автор "Революции
поэтического языка" эволюционировал значительно быстрее, тем
не менее опыт структурализма заметен и в этой книге, при всей
ее несомненной постструкту-
ралистской направленности.



Проблема субъекта
Разумеется, можно счи-
тать, что перед нами здесь
просто другой вариант пост-
структурализма, значительно
более тесно, "кровно" связанный с изначальными структуралист-
скими представлениями. Но раз уж речь зашла о своеобразии
кристевского постструктурализма, то следует более подробно
сказать и о другом -- о том, что так заметно выделяло Кри-
стеву уже на начальном этапе становления литературоведческого
постструктурализма: о ее постоянном интересе к проблеме субъ-
екта.
Мне хотелось бы привести рекламную аннотацию к
"Полилогу" (1977), написанную самой Кристевой, поскольку
именно здесь, на мой взгляд, она наиболее четко сформулирова-
ла то, чего хотела добиться и к чему стремилась:
"Полилог" анализирует различные практики символизации:
от самых архаичных -- языка, дискурса ребенка или взрослого
через живопись эпохи Возрождения (Джотто, Беллини) и прак-
тику современной литературы (Арто, Джойс, Селин, Беккет,
Батай, Соллерс) и вплоть до их применения современными
"гуманитарными науками": лингвистикой (классической и совре-
менной), семиотикой, эпистемологией, психоанализом.
Проходя таким образом сквозь переломные эпохи истории
человечества -- Христианство, Гуманизм, XX век -- и изучая
процессы устаревания традиционных кодов как свидетельство
становления новой личности, нового знания, эта книга все время
ставит вопрос о "говорящем субъекте". Если она выявляет в
каждом тексте, как может возникнуть из негативности, доходя-
щей до полного исчезновения смысла, новая позитивность, то
тем самым она доказывает самим ходом своего рассуждения, что
единственная позитивность, приемлемая в современную эпоху,
-- увеличение количества языков, логик, различных сил воздей-
ствия. Поли-лог: плюрализация рациональности как ответ на
____________________
8 Я нарочно называю здесь до известной степени "пограничные",
"маргинальные" (с точки зрения общепостструктуралистской перспективы)
имена теоретиков, не являвшихся "ведущими" представителями постструк-
туралистской теоретической мысли.
142

кризис западного Разума. Это тот вызов множеству коренных
изменений, каждый раз сугубо специфических, вызов смерти,
которая угрожает нашей культуре и нашему обществу, в языках,
множественность которых является единственной приметой су-
ществования жизни" (270).
Постулированный здесь особый интерес к субъекту всегда
был характерен для работ Кристевой и выделял ее даже в са-
мую начальную пору становления постструктурализма, во второй
половине 60-х гг.
Здесь сразу необходимо оговориться: то, что Кристева по-
нимала под "субъектом", разумеется, отнюдь на есть "целостный
субъект" традиционных представлений, отрефлексированный
"классической философией" и восходящий своими корнями к
наследию европейского возрожденческого гуманизма (в этом,
кстати, кроется и одна из причин обвинения постструктурализма
в "антигуманизме"). Кристева полностью разделяла общепост-
структуралистские представления об "изначальной расколотости"
сознания человека, т. е. концепцию "расщепленного субъекта",
что, естественно, ставило ее в трудное теоретическое положение.
Как отмечает Торил Мой, "кристевский субъект -- это
субъект-в-процессе" (sujet en proces), но тем не менее субъект.
Мы снова находим ее выполняющий трудный акт балансирова-
ния между позицией, которая подразумевает полную деконст-
рукцию субъективности и идентичности, и позицией, которая
пытается уловить все эти сущности в эссенциалистской или
гуманистической форме" (279, с. 13), т. е. сохранить в какой-то
степени традиционные представления об этих понятиях. Того же
толкования придерживается и Элис Джардин -- одна из феми-
нистских последовательниц и интерпретаторов Кристевой. В
своем примечании к утверждению Кристевой (в эссе "Время
женщин", 276), что "беременность, очевидно, следует воспри-
нимать как расщепление субъекта: удвоение тела, разделение и
сосуществование "я" и другого, природы и сознания, физиологии
и речи" (цит. по Т. Мой, там же, с. 206), Джардин пишет:
"Расщепленный субъект (от Spaltung -- одновременно
"расщепление" и "расхождение", термин фрейдистского психо-
анализа) здесь прямо относится к "субъекту-в-процессе" 9 Кри-
стевой, противопоставленного единству трансцендентального
эго" (там же, с. 213). Аналогична и характеристика Пола
Смита: "Человеческий субъект здесь предстает как серия непо-
стоянных идентичностей, контролируемых и связуемых только
___________
9Джардин дает тройной перевод этого термина: subject in proces / in
question / on trial.
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
143
лишь произвольным наложением патернального закона" (359,
с. 87). В результате субъект представляет собой пересечение
того, что Кристева называет "семиотическим" и "сим-
волическим".
Любопытна в этом плане та характеристика, которую дает
Кристева Барту в многозначительно озаглавленной статье "Как
говорить о литературе" (1971) (270). Основной вопрос, вол-
нующий Кристеву в этой работе, --"как литература реализует
позитивный подрыв старого мира?" (270, с. 24). По ее мнению,
это происходит благодаря "опыту литературного авангарда",
который по самой своей природе предназначен не только для
того, чтобы стать "лабораторией нового дискурса (и субъекта)",
но и также, -- здесь она ссылается на Барта, -- чтобы осуще-
ствить "возможно, столь же важные изменения, которыми был
отмечен ... переход от Средневековья к Возрождению" (Барт,
76, с. 28). Именно литературный авангард, -- подчеркивает
Кристева, -- стимулировал глубинные идеологические измене-
ния" (270, там же). И продолжает: "Исследование современ-
ных идеологических потрясений (сдвигов в идеологии) дается
через изучение литературной "машины" -- именно в этой пер-
спективе находит свое объяснение наше обращение к творчеству
Ролана Барта, предпринятое с целью уточнить ключевое место
литературы в системе дискурсов" (там же).
Кристева смело вычитывает в трудах Барта близкие ей
идеи и трансформирует их в свою собственную глубоко индиви-
дуальную теорию искусства и "говорящего" в ней субъекта:
"Искусство" раскрывает специфическую практику, кристалли-
рованную в способе производства открыто дифференцированных
и плюрализированных инстанций, которая ткет из языка или из
других "означающих материалов"10 сложные взаимоотношения
субъекта, схваченного между "природой" и "культурой", идео-
логическую и научную традицию, существующую с незапамят-
ных времен, как и настоящее (время -- И, И,), желание и
закон, логики, язык и "метаязык" (там же, с. 28).
Мы здесь в очередной раз сталкиваемся с тем, что можно
было бы назвать теоретической тавтологичностью, столь, впро-
чем, типичной для постструктуралистского мышления, -- когда
язык, в какой бы форме он ни выступал, порождает сам себя.
__________________________________________
10 С точки зрения Кристевой, "материальной субстанцией языка" является
его "фонетика" и "графика", точно так же, как и в разных других видах
искусства другие семиотические системы выполняют эту функцию
"материального означивания": в танце -- движение и жест, в музыке --
звук, в живописи -- цвет и линия и т. д.
Можно рассматривать это и как поиски внутренних законов его
саморазвития, и как характерную для постструктурализма уста-
новку на "языковую замкнутость". Следует отметить тут и не-
что иное: во-первых, понимание искусства как носителя особого
значения и способа познания, как "специфического способа
практического познания, где концентрируется то, что отобра-
жают вербальная коммуникация и социальный обмен, в той
мере, в какой они подчиняются законам экономически-
технической эволюции" (там же, с. 27); и во-вторых, идею
особой роли субъекта в искусстве и истории, которую он осуще-
ствляет через язык: "открываемое в этой ткани -- это посред-
ническая функция субъекта между импульсами и социальной
практикой в языке, разгороженном сегодня на множество часто
несообщающихся систем: Вавилонской башне, которую литера-
тура как раз и сокрушает, перестраивает, вписывает в новый
ряд вечных противоречий. Речь идет о том субъекте, который
достиг кульминации в христианско-капиталистическую эру, став
ее скрытым двигателем, влиятельным, могущественным и неве-
домым, одновременно подавляемым и источником нового: имен-
но в нем мир концентрирует свое рождение и свои битвы; наука
о нем, возможности которой наметил Барт в поисках силовых
линий в литературе, и есть письмо" (там же, с. 28).
Трудно не согласиться с Торил Мой, когда она утвержда-
ет, что подобная позиция "высвечивает убежденность Кри-
стевой, что искусство или литература именно как раз потому,
что они опираются на понятие "субъекта", являются привилеги-
рованным местом трансформации или перемены: абстрактная
философия означающего способна только повторять формальные
жесты своих литературных моделей" (279, с. 27).
Несомненно, что в своей трактовке субъекта Кристева го-
раздо ближе Лакану, чем Дерриде; она во многом сохраняет
лакановскую, и через него восходящую к Фрейду интерпрета-
цию субъекта как внутренне противоречивого явления: находя-
щегося в состоянии постоянного напряжения, на грани, часто
преступаемой, своего краха, развала, психической деформации,
вплоть до безумия, и судорожно пытающегося восстановить
свою целостность посредством символической функции вообра-
жения, которая сама по себе есть не что иное, как фикция.
Может быть, одной их специфических черт Кристевой является
ее "теоретический акцент" на неизбежности и "профи-
лактической необходимости" этого "царства символического" как
обязательного условия существования человека.
Другой акцент касается понимания "экзистенциального со-
стояния" человека как прежде всего находящегося на грани
145
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
именно психологического, психического срыва, ведущего неиз-
бежно к разного рода психозам: шизофреническому, параной-
дальнему, истерическому, галлюцинаторному. Как это часто
бывает в работах фрейдистской ориентации с эстетико-
философским уклоном, патология настолько сливается с нормой,
что провести между ними четкую грань вряд ли возможно.
Более того, она сознательно стирается, поскольку именно болез-
ненное состояние психики "человека современного", ложность
представления о норме и природная, исконная "ненормальность
нормы" , легитимизированная "наивным оптимизмом" буржуаз-
ного рационализма, служат "морально-теоретическим" оправда-
нием критики социальных структур западного общества, его
"ментальных институтов".
Позиция далеко не столь исключительная или экзотическая,
как это может показаться на первый взгляд, скорее вполне
закономерная для нравственно-идеологического неприятия любой
социальной системы: достаточно вспомнить инвективы, порож-
денные российским демократическим менталитетом, против
"гомо советикус" , "порчи генетического фонда" , "совковости
мышления" -- т. е. позицию отторжения социально-
политического феномена через эмоциональную критику его пси-
хологического проявления. Как леворадикальная интеллигенция
Запада 60-х -- 80-х гг., так и "демократы" России 90-х не
приемлют соответственно буржуазность или социалистичность
духа, концентрируя свое внимание на образе мышления и, при
всей взаимопротивоположности полюсов критики и идеалов,
аргументация идет по той же
проторенной дороге.



"АБЪЕКЦИЯ", "ИСТИННО-РЕАЛЬНОЕ"
Еще одной специфиче-
ской чертой теоретической
позиции Кристевой, довольно
заметно выделявшей ее на
общем фоне постструктурали-
стских работ и "вытал-
кивавшей" ее на обочину "магистрального" пути развития этого
течения где-то до второй половины 80-х гг., было ее преимуще-
ственное внимание к довербальной стадии языкового становле-
ния "говорящего субъекта". Этот интерес исследовательницы
четко прослеживается с самого начала 70-х гг. и вплоть до
самых последних работ, где она продолжила свой труд по кон-
струированию гипотетических стадий формирования сознания
ребенка. В частности, ее концепция "абъекции" и "истинно-
реального" предстают как этапы становления субъекта, хроно-
логически предваряющие "стадию зеркала", а первая -- даже

146
стадию лакановского Воображаемого. "Абъекция" (ab-Jection)
процесс отпадения, в результате которого возникает "абъект"
"отпавший объект". Не являясь ни объектом, ни субъектом,
абъект представляет собой первую попытку будущего субъекта
осознать факт своего отделения от до-эдиповской матери со
всем комплексом шоковых ощущений, связанных с этим событи-
ем; при этом состояние абъекции распространяется не только на
ребенка, но и на мать. Истинно-реальное (le vreel -- от le vrai
"истина" и le reel -- "реальность) является дальнейшей раз-
работкой лакановского "реального" и, как и у Лакана, носит
двойственный характер: с одной стороны, оно характеризует
степень психического становления индивида (в ходе созревания
самосознания ребенка), с другой -- особый тип взрослой мен-
тальности психотика, не способного за знаком увидеть референт
и принимающего означающее за реальность; в результате проис-
ходит "конкретизация" означающего, типичная для искусства
постмодернизма. Кристева утверждает, что травмы, которые
ребенок получает в ходе "неудачного" прохождения этих ступе-
ней развития, потом -- во взрослом состоянии -- становятся
источниками соответствующих психозов.



Кристева и Даррида
Обособленным положением Кристевой в рамках
"постструктуралистско-деконструктивистского проекта" в нема-
лой степени обусловлены и ее
довольно ранние столкнове-
ния с Дерридой. Если в
сборнике его статей и интер-
вью 1972 г. "Позиции" (155)
Кристева выступала в роли
сомневающегося оппонента, стремящегося уточнить основные
положения его философской системы, то уже в 1974 г. в
"Революции поэтического языка" она подвергла практически все
из них довольно решительной критике.
Мне хотелось бы в данном случае обратить внимание на
один момент -- на фактор расхождения взглядов Дерриды и
"телькелевцев" , включая, естественно, Кристеву, по целому ряду
весьма существенных вопросов. Забегая вперед, нельзя не отме-
тить, что Деррида, очевидно, не зря поехал искать признания за
океан -- там его идеи упали на гораздо более благодатную
почву и довольно быстро дали дружные всходы, породив фено-
мен деконструктивизма.
Как уже упоминалось, наиболее отчетливо эти разногласия
получили свое выражения в "Революции поэтического языка".
Здесь были подвергнуты критике такие основополагающие по-
нятия Дерриды, как "различение", сам "грамматологический
147
проект" как тип анализа, и, что самое важное, именно в этой
работе наметилось решительное расхождение между Кристевой
и Дерридой по проблеме субъекта. Не менее существенными
были ее возражения о проблематичности понятия "Истины".
Иной подход Кристевой заключался прежде всего в ее специ-
фической разработке гегелевского понятия "негативности". С
точки зрения французской исследовательницы, "грамматология"
Дерриды, если ее характеризовать как стратегию анализа, пред-
назначавшегося для критики феноменологии, в конечном счете
приводила к "позитивизации" концепции "негативности". Пыта-
ясь найти в языке ту разрушительную силу, которая смогла бы
быть противопоставлена институтам буржуазного общества11,
Кристева пишет: "В ходе этой операции ("грамматологического
анализа", деконструкции в дерридеанском духе -- И, И,) нега-
тивность позитивируется и лишается своей возможности порож-
дать разрывы; она приобретает свойства торможения и выступа-
ет как фактор торможения, она все отсрочивает и таким образом
становится исключительно позитивной и утверждающей" (273,
с. 129).
Признавая за грамматологией "несомненные заслуги"
("грамматологическая процедура, в наших глазах, является самой
радикальной из всех, которые пытались после Гегеля развить
дальше и в другой сфере проблему диалектической негативно-
сти" -- там же, с. 128), Кристева все же считает, что она не-
способна объяснить, как отмечает Мой, "перемены и трансфор-
мации в социальной структуре" как раз из-за ее (грамматологии
-- И, И,) фундаментальной неспособности объяснить субъект и
расщепление тетического, которые они порождают" (279, с. 16).
"Иначе говоря, -- уточняет свою позицию Кристева, -- грам-
матология дезавуирует экономию символической функции и
открывает пространство, которое не может полностью охватить.
Но, желая преградить путь тетическому (от тезиса -- одно-
значного полагания смысла. -- И, И.) и поставить на его место
предшествовавшие ему (логически или хронологически) энерге-
тические трансферы (т. е. переносы значения. -- И, И,), сырая
грамматология отказывается от субъекта и в результате вынуж-
дена игнорировать его функционирование в качестве социальной
практики, также как и его способность к наслаждению или к
смерти. Являясь нейтрализацией всех позиций, тезисов, струк-
____________________________________
11 Напомним еще раз: вся эта борьба мыслилась исключительно в сфере
языка, где традиционная логика, упрощенно говоря, была на стороне
буржуазного порядка, а "поэтический язык авангарда" расценивался как
подрывная сила", против этого порядка направленная.
всех позиций, тезисов, структур, грамматология в конечном
счете оказывается фактором сдерживания даже в тот момент,
когда они ломаются, взрываются или раскалываются: не прояв-
ляя интереса ни к какой структуре (символической и/или соци-
альной), она сохраняет молчание даже перед своим собственным
крушением или обновлением" (273, с. 130).
Как отмечает Торил Мой, в этой критике того, что позднее
стало известно как деконструкция, "мы видим озабоченность
проблемой, как сохранить место для субъекта, хотя бы даже и
для субъекта-в-процессе, прежде всего только потому, что он
является той инстанцией, которая позволяет нам объяснить раз-
личные гетерогенные силы (стимулы, импульсы), подрывающие
язык"(279,с. 16).
Проблема заключается еще и в том, что Деррида стремится
остаться (по крайней мере, в свой первый период) в пределах
уровня взаимоотношений означающих и означаемых (идей, по-
нятий, логически обосновываемых представлений), в то время
как Кристева практически с самого начала концентрировала свое
внимание на воздействии импульсов бессознательного и на их
психосоматической природе.
Очевидно, можно согласиться с Торил Мой, что именно
"настойчивое утверждение Кристевой реальности импульсов
Воображаемого и вынуждает ее встать в оппозицию к грамма-
тологическому проекту Дерриды, не столько потому, что она не
соглашается с его анализом, сколько потому, что последний не
идет достаточно далеко, оставаясь замкнутым в сфере действия
одного означающего" (279, с. 16-17). Как пишет Кристева в
характерной для нее манере: "Разряд гетерогенной энергии, сам
принцип которого заключается в расщеплении и разделении,
вступает в противоречие с тем, что остается в качестве следа,
порождая вместо этого лишь только вспышки, разрывы, внезап-
ные смещения, собственно и являющиеся условиями для новых
символических порождений, в которых экономия различения
главным образом и находит свое место. Но ничто не может
гарантировать способность отказа поддерживать сцену различе-
ния: ослабление его энергии может прекратить ее (т. е. сцены
различения -- И. И.) существование, тогда прекратится и вся-
кое становление символического, открывая тем самым дорогу
"безумию". В то же время, без отказа, различение замкнется в
непродуктивной, не способной к обновлению избыточности, в
чисто прециозную изменчивость внутри символической замкну-
тости: в созерцание, бездумно плывущее по течению" (273,
с. 133).
149
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
Такое прочтение Дерриды имеет, или имело, свои основа-
ния в начале 70-х гг., и хотя определенная пристрастность Кри-
стевой слишком ощутима, в одном она несомненно права: Дер-
рида того периода в своей теории действительно все разрушал, в
то же время оставляя все на своих местах. Иными словами,
Кристева 70-х гг. упрекала Дерриду в том, что его концепции
исключали возможность политической ангажированности, не
оставляли никакого "теоретического пространства" для созна-
тельного действия субъекта, фактически лишали его свободы
выбора.
Нельзя сказать, что и в концепции самой Кристевой эта
"свобода" получила достаточно аргументированное объяснение:
она лишь только декларировалась как возможность критической
саморефлексии (тезис, воспринятый не столько из идейного
наследия "критической философии" Франкфуртской школы,
сколько подкрепляемый ссылками на высказывания Фрейда),
но никак не вытекала из логики ее рассуждений и не обладала
самоочевидной доказуемостью. В принципе в рамках постструк-
туралистской парадигмы это и трудно было бы сделать, тем
более, что у Кристевой можно встретить и утверждения прямо
противоположного плана. В то же время необходимо отметить:
настойчивые попытки Кристевой выявить и обосновать теорети-
ческие предпосылки возможности существования "субъекта
свободной воли" заметно выделяли ее позицию на фоне общей
постструктуралистской тенденции 70-х гг.
Поэтому оценивая в целом проблему ее взаимоотношений с
Дерридой, можно сказать, что несмотря на все с ним разногла-
сия, Кристева испытывала весьма заметное его влияние: вся ее
аргументация и понятийный аппарат свидетельствуют о внима-
тельном штудировании работ французского ученого. Другое
дело, что она не могла принять тот политический индифферен-
тизм, который с неизбежной логичностью вытекал из его обще-
философской позиции рубежа 60-х -- 70-х гг. Верная бунтар-
скому духу "Тель Кель" того времени, она стала перекраивать
его теоретические постулаты, чтобы откорректировать их в соот-
ветствии с требованием политической ангажированности, харак-
терной для телькелевцев. И с ее точки зрения, она выступала в
качестве последовательницы Дерриды (хотя, как и во всем,
своевольной и упрямой), "развивавшей дальше" его идеи в духе
радикального авангардизма.



Неизбежность субъекта
В разделах о Фуко и
Дерриде уже упоминался
поразительный парадокс пост-
структуралистского мышления,

150
когда все попытки, и казалось бы весьма успешные, по теорети-
ческой аннигиляции субъекта неизбежно заканчивались тем, что
он снова возникал в теоретическом сознании как некая неулови-
мая и потому неистребимая величина. Деррида, по сравнению с
Кристевой, гораздо позже -- где-то в 80-х гг. придет к теоре-
тическому признанию неизбежности субъекта, Фуко -- в самом
начале 80-х гг. Кристева при всех яростных на него нападках,
не смогла от него "избавиться" и в начале 70-х. Разумеется,
речь может идти лишь о совсем "другом", глубоко нетрадицион-
ном субъекте, лишенном целостности сознания, принципиально
фрагментированном (morcele), "дивиде" (в противоположность
классическому, по самому своему определению "неделимому"
индивиду), и тем не менее, постоянно ощущаемая потребность в
тематике субъекта у Кристевой -- неопровержимое свидетель-
ство неизбежного сохранения субъекта как константы всей сис-
темы ее теоретических построений.
В предположительном, чисто гипотетическом плане можно
сказать, что непрерывная, то ослабевающая, то усиливающаяся
политическая ангажированность Кристевой регулярно требовала
от нее осознанного акта политического и социального выбора
позиции. Что не могло не порождать теоретическую рефлексию
о роли, месте и философском значении индивидуальной воли
человека. Происходил определенный разрыв между общепост-
структуралистской мировоззренческой позицией и реальной
практикой общественного поведения Кристевой с ее неуемным
политическим темпераментом. Эта внутренняя двойственность,
возможно, и явилась одной из причин, почему ее более чем
условно называемый "семанализ" не получил столь широкого
распространения, проще говоря, не превратился в "анали-
тическую дидактику", как, например, американский деконструк-
тивизм. Хотя аналитический аппарат, разработанный Кристевой
в ее "Семиотике" (1969), "Революции поэтического языка"
(1974) и "Полилоге" (1977) более фундаментально научно и
логически обоснован, но, увы! сама эта фундаментальность и
тенденция к всеохватности сослужили ей плохую службу, сделав
ее слишком сложной для средне-литературоведческого воспри-
ятия, по сравнению с относительной "простотой" и практической
применимостью американского деконструктивистского анализа.
Подытоживая различия, которые существовали в 70-х гг.
между Дерридой и Кристевой, можно свести их к следующему:
для Дерриды (как и для Фуко и Барта той эпохи) субъект (т.
е. его сознание) был в гораздо большей степени "растворен" в
языке, как бы говорящем через субъекта и помимо него, на-
сильно навязывающем ему структуры сознания, в которых субъ-
151
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
ект беспомощно барахтался, имея в качестве единственной своей
опоры в противостоянии этим структурам лишь действие бессоз-
нательного. Причем последнее в большей степени характерно
для Фуко и Барта, чем собственно для Дерриды, ибо, с его
точки зрения, противоречивость сознания как такового была
главным действующим лицом истории. Телькелевская политиче-
ская ангажированность Кристевой, ее нацеленность на
"революционную" перестройку общества заставляли ее напря-
женно искать пути выхода из этого теоретического тупика, а
единственно возможный источник, откуда смогли бы исходить
импульсы к разрушению старых мыслительных структур и ут-
верждению новых, она находила лишь в субъекте.
В определенном плане поиски Кристевой несомненно пере-
кликаются с мечтой Фуко об "идеальном интеллектуале", но в
гораздо большей степени они оказываются близкими настроени-
ям "левого деконструктивизма" 80-х гг., а ее постоянная озабо-
ченность проблематикой субъекта предвосхищает ту переориен-
тацию теоретических исследований, которая наметилась в этой
области на рубеже 80-х -- 90-х гг. (прежде всего в феминист-
ской "ветви" постструктуралистской мысли). Поэтому, можно
сказать, что Кристева несколько "обогнала" некоторые линии
развития постструктурализма, выявив в нем те акценты, которые
стали предметом исследования спустя десятилетие.
Для Кристевой оказалась неприемлемой сама позиция
"надмирности", "отстраненности", "принципиальной исключенно-
сти" из "смуты жизненного бытия" со всей ее потенциальной
взрывоопасностью, которую демонстрирует теория Дерриды.
Для нее соучастие в процессах общественного сознания, пере-
живаемое ею как сугубо личностное и эмоционально-реактивное
в них вовлечение, находит (и должно находить, по ее представ-
лению) полное соответствие в ее собственной теоретической
рефлексии, которая если и не воспевала, то по крайней мере
столь же экзальтированно отражала состояние умственной воз-
бужденности, наэлектризованности, питаемое майскими собы-
тиями 1968 г. Разумеется, мне бы не хотелось создавать ложное
впечатление, что теория Кристевой может быть целиком объяс-
нена политическими событиями во Франции той эпохи. Естест-
венно, все гораздо сложнее и далеко не столь однозначно, про-
сто (если вообще это слово здесь уместно) произошло совпаде-
ние или наложение личностного мироощущения Кристевой, ее
восприятия жизни (не забудем о ее "социалистическом болгар-
ском происхождении") на философско-эстетический и литера-
турный "климат" Франции того времени, когда подспудно вы-
зревавшие новые идеи и теории получили внезапный, мощный
энергетический импульс, разряд политической событийности,
спровоцировавший их дальнейшее бурное развитие.



Место Кристевой в постструктуралистской перспективе
Кристева, как и Делез, не создала ни достаточно долговре-
менной влиятельной версии
постструктурализма, ни своей
школы явных последователей
(за исключением феминист-
ской критики), хотя ее роль в
становлении постструктурали-
стской мысли, особенно на ее
первоначальном этапе, была
довольно значительной. Она
активно аккумулировала идеи Барта, Дерриды, Лакана, Фуко,
развивая их и превращая их в специфический для себя литера-
турно-философский комплекс, окрашенный в характерные для
конца 60-х -- первой половины 70-х гг. тона повышенно экс-
прессивной революционной фразеологии и подчеркнуто эпати-
рующей теоретической "сексуальности" мысли. Вполне возмож-
но, что в атмосфере духовной реакции на студенческие волнения
той эпохи консервативно настроенное американское литературо-
ведение постструктуралистской ориентации настороженно отне-
слось к "теоретическому анархизму" Кристевой, как впрочем и
ко всем "телькелистам", за исключением всегда стоявшего особ-
няком Р. Барта, и не включило ее в деконструктивистский ка-
нон авторитетов. Поэтому влияние Кристевой на становление
деконструктивизма в его первоначальных "йельском" и "феноме-
нологическом" вариантах было минимальным.
Новый пик влияния Кристевой пришелся на пору формиро-
вания постмодернистской стадии эволюции постструктурализма,
когда обнаружилось, что она первой сформулировала и обосно-
вала понятие "интертекстуальности", а также когда образовалось
достаточно мощное по своему интернациональному размаху и
воздействию движение феминистской критики, подготовившей
благоприятную почву для усвоения феминистских идей француз-
ской исследовательницы. В частности, ее концепция "женского
письма" стала предметом дебатов не только в кругах представи-
тельниц феминистской критики, но и многих видных теоретиков
постструктурализма в целом. Фактически лишь в начале 80-х
гг. американские деконструктивисты стали отдавать должное
Кристевой как ученому, которая стояла у истоков постструкту-
рализма и с присущим ей радикализмом критиковала постулаты
структурализма, давала первые формулировки интертекстуально-
сти, децентрации субъекта, аструктурности литературного текста,
155
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
ставшие впоследствии ключевыми понятиями постструктурализ-
ма.
Что привлекает особое внимание к Кристевой -- это ин-
тенсивность, можно даже сказать, страстность, с какой она
переживает теоретические проблемы, которые в ее изложении
вдруг оказываются глубоко внутренними, средством и стезей ее
собственного становления* Яркие примеры тому можно найти и
в ее статье "Полилог" (271), да и во всей вводной части ее
книги "Чуждые самим себе" (1988) (265). В общей перспекти-
ве развития постструктурализма можно, разумеется, много ска-
зать о том, как с нарастанием постструктуралистских тенденций
изменялся и стиль Кристевой, в котором на смену безличност-
ной, "научно-объективированной" манере повествования, типич-
ной для структурализма с его претензией на "монопольное"
владение "истиной" в виде постулируемых им же самим
"неявных структур", пришла эмфатичность "постмодернистской
чувствительности" -- осознание (и как следствие -- стилевое
акцентирование) неизбежности личностного аспекта любой кри-
тической рефлексии, который в конечном счете оказывается
единственно надежным и верифицируемым критерием аутентич-
ности авторского суждения в том безопорном мире постструкту-
ралистской теории, где безраздельно властвуют стихии относи-
тельности.

РОЛАН БАРТ: ОТ "ТЕКСТОВОЮ АНАЛИЗА" К "НАСЛАЖДЕНИЮ ОТ ТЕКСТА"

Самым ярким и влиятельным в сфере критики представите-
лем французского литературоведческого постструктурализма
является Ролан Барт (1915-1980). Блестящий литературный
эссеист, теоретик и критик, проделавший -- или, скорее, пре-
терпевший вместе с общей эволюцией литературно-теоретической
мысли Франции с середины 50-х по 70-е гг. -- довольно бур-
ный и извилистый путь, он к началу 70-х годов пришел к пост-
структурализму.
Именно эта пора "позднего Барта" и анализируется в дан-
ном разделе, хотя, разумеется, было бы непростительным за-
блуждением сводить значение всего его творчества лишь к это-
му времени: всякий, кто читал его первую книгу "Мифологии"
(1953) (83) и имеет теперь возможность это сделать в русском
переводе (10, с. 46-145), способен сам на себе ощутить обаяние
его личности и представить себе то впечатление, которое произ-
водили его работы уже в то время. Но даже если оставаться в
пределах интересующего нас этапа эволюции критика, то необ-
ходимо отметить, что многие его исследователи (В. Лейч, М.
Мориарти, Дж. Каллер, М. Вайзман и др.) склонны выделять
различные фазы в "позднем Барте" уже постструктуралистского
периода. Во всяком случае, учитывая протеевскую изменчивость,
мобильность его взглядов, этому вряд ли стоит удивляться.
Важно прежде всего отметить, что на рубеже 70-х гг. Барт
создал одну из первых деконструктивных теорий анализа худо-
жественного произведения и продолжал практиковать приблизи-
тельно по 1973 г. то, что он называл "текстовым анализом". К
этому периоду относятся такие его работы, как "С/3" (1970),
155
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
"С чего начинать?" (1970), "От произведения к тексту" (1971),
"Текстовый анализ одной новеллы Эдгара По" (1973) (89, 10).
Однако уже в том же 1973 г. был опубликован его сбор-
ник "эссеистических анализов" (право, затрудняюсь назвать это
иначе) "Удовольствие от текста" (84), за которым последовал
еще целый ряд работ, написанных в том же духе: "Ролан Барт
о Ролане Барте" (1975), "Фрагменты любовного дискурса"
(1977) и т. д. (85, 80), явно ознаменовавшие собой несомнен-
ную неудовлетворенность практикой "текстового анализа" и
переход к концепции "эротического текста", не скованного ме-
лочной регламентацией строго нормализованного по образцу
естественных наук структурного подхода. Теперь кредо Барта
-- вольный полет свободной ассоциативности, характерный для
"поэтического мышления" постмодернистской чувствительности.
Впрочем, говоря об очередной смене парадигмы у Барта,
приходится учитывать тот факт, что приметы позднего Барта
можно встретить и в его более ранних работах. Так, еще в ста-
тье 1967 г. "От науки к литературе" (10) он приводит выска-
зывание Кольриджа: "Стихотворение -- это род сочинения,
отличающийся от научных трудов тем, что своей непосредствен-
ной целью оно полагает удовольствие, а не истину" (10, цит. по
переводу С. Зенкина, с. 381-382) и делает из него весьма при-
мечательный (с точки зрения своей дальнейшей эволюции) вы-
вод: "двусмысленное заявление, так как в нем хотя и признается
в какой-то мере эротическая природа поэтического произведения
(литературы), но ей по-прежнему отводится особый, как бы
поднадзорный, участок, отгороженный от основной территории,
где властвует истина. Между тем удовольствие (сегодня мы
охотнее это признаем) подразумевает гораздо более широкую,
гораздо более значительную сферу опыта, нежели просто удов-
летворение "вкуса". До сих пор, однако, никогда не рассматри-
валось всерьез удовольствие от языка, .... одно лишь барокко,
чей литературный опыт всегда встречал в нашем обществе (по
крайней мере, во французском) отношение в лучшем случае
терпимое, отважилось в какой-то мере разведать ту область,
которую можно назвать Эросом языка" (там же, с. 382).
Трудно в этом не увидеть истоки позднейшей концепции текста
как "анаграммы эротического тела" в "Удовольствии от текста"
(84, с. 74).
Однако прежде чем перейти к собственно теории и практи-
ке анализа у позднего Барта, необходимо сделать несколько
замечаний о Барте как "литературно-общественном феномене"
эпохи. Если попытаться дать себе отчет о том общем впечатле-
нии, которое производят работы Барта, то нельзя отделаться от
ощущения, что лейтмотивом, проходящим сквозь все его творче-
ство, было навязчивое стремление вырваться из плена буржуаз-
ного мышления, мировосприятия, мироощущения. Причем дра-
матизм ситуации состоял в том, что общечеловеческое воспри-
нималось как буржуазное, что сама природа человека Нового
времени рассматривалась как буржуазная и поэтому естествен-
ным выходом из нее считалось все то, что расценивалось как
противостоящее этой природе, этому мышлению: марксизм,
фрейдизм, ницшеанство. Естественно, что все это подталкивало
к леворадикальному, нигилистически-разрушительному, сексу-
ально-эротическому "теоретическому экстремизму" в теории,
условно говоря, к "политическому авангардизму". Подобные
настроения, разумеется, не были лишь прерогативой одного
Барта, они были свойственны, как уже об этом неоднократно
говорилось, и Фуко, и Делезу, и -- в крайне эмоциональной
форме -- Кристевой.
Те же настроения были характерны практически для всей
левой интеллигенции, и трагизм положения состоял, да и по-
прежнему состоит в том, что радикализм левого теоретизма
постоянно спотыкался, если не разбивался, о практику политиче-
ских и культурных реальностей тех стран, где антибуржуазные
принципы закладывались в основу социального строя.
Отсюда ощущение постоянной раздвоенности и разочаро-
вания, лихорадочные попытки обретения "теоретического экви-
валента" несостоявшимся надеждам: если к середине 60-х гг.
Rive gauche 12 отверг советский вариант, то на рубеже 60--70-х
гг. ему на смену пришла нервная восторженность перед маоиз-
мом, уступившая, (естественно, -- можем мы сказать, высоко-
мерно усмехаясь) очередному краху иллюзий. Но при любой
смене политических ветров неизменным всегда оставалось одно:
неприятие буржуазности и всего того комплекса культурных,
социальных и нравственных явлений, что за ней стоит. При
этом буржуазность в теориях леворадикальных французских
постструктуралистов отождествляется с общечеловеческим, в
результате общечеловеческие ценности начинают восприниматься
как буржуазные и строгого теоретического разграничения между
ними не проводится.
Но мне бы не хотелось много об этом говорить: хотя все
движение "телькелистов", если включать туда и Барта, и было
симбиозом политической ангажированности и литературной
авангардности (явление настолько характерное для XX в. и
___________________________
12 "Левый берег" -- место обитания в Париже студентов и левой интел-
лигенции. -- И. И.
157
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
появляющееся столь часто, что, по крайней мере в данный мо-
мент, оно вряд ли способно вызвать особый интерес), все-таки
специфическим предметом нашего исследования является пост-
структурализм в целом, где представлены различные политиче-
ские и социальные ориента-
ции.



Барт и дух высокого эссеизма
Трудно понять роль
Барта для формирования
литературной критики пост-
структурализма, не учитывая
одного, хотя и весьма сущест-
венного, факта. Разумеется,
нельзя отрицать значения Барта как теоретика постструктура-
лизма, как создателя одного из первых вариантов деконструкти-
вистского литературного анализа -- все это несомненно важно,
но, на мой субъективный взгляд, не самое главное. Чтобы до-
вольно сложные (и еще более сложно сформулированные) тео-
рии и идеи Дерриды, Лакана, Фуко и т. д. перекочевали из
"воздушной сферы" эмпирей "высокой" философской рефлексии
в "эмпирику" практического литературного анализа (даже и при
известной "литературной художественности" философского пост-
структурализма, склонного к "поэтическому мышлению", о чем
уже неоднократно говорилось и еще будет говориться в разделе
о постмодернизме), был нужен посредник. И таким посредни-
ком стал Барт -- блестящий, универсально эрудированный
эссеист, сумевший создать поразительный симбиоз литературы,
этики и политики, злободневная актуальность которого всегда
возбуждала живейший интерес у интеллектуальной элиты Запа-
да. Кроме того, в Барте всегда привлекает искренность тона --
неподдельная увлеченность всем, о чем он говорит. Иногда
создается впечатление, что он самовозгорается самим актом
своего "провоцирующего доказательства", свободной игры ума в
духе "интеллектуального эпатажа" своего читателя, с которым
он ведет нескончаемый диалог. Вообще представить себе Барта
вне постоянной полемики со своим читателем крайне трудно,
более того, он сам всегда внутренне полемичен, сама его мысль
не может существовать вне атмосферы "вечного агона", где
живая непосредственность самовыражения сочетается с галль-
ским остроумием, и даже лукавством, и на всем лежит отпеча-
ток некой публицистичности общественного выступления. Даже
в тех отрывках, которые при первом взгляде предстают как
лирические пассажи интимного самоуглубления, необъяснимым
образом ощущается дух агоры, интеллектуального ристалища.
Я вовсе не хочу сказать, что тексты Барта -- легкое чте-
ние (если, конечно, не сравнивать их с текстами Дерриды,
сложность которых, помимо прочего, обусловлена преобладанием
философской проблематики и терминологии -- все сравнения
относительны), просто их большая привязанность к литератур-
ной и социальной конкретике, к довлеющей злобе дня обеспечи-
вали ему более непосредственный выход на литературоведче-
скую аудиторию. В результате знакомство последней со многими
понятиями, концепциями и представлениями постструктурализма
-- того же Дерриды, Лакана, Кристевой и прочих -- шло
через Барта, и налет бартовской рецепции постструктуралист-
ских идей отчетливо заметен на работах практикующих пост-
структуралистских критиков, особенно на первоначальном этапе
становления этого течения.
Барт сформулировал практически все основные эксплицит-
ные и имплицитные положения постструктуралистского критиче-
ского мышления, создав целый набор ключевых выражений и
фраз или придав ранее применяемым терминам их постструкту-
ралистское значение: "писатели/пишущие", "письмо", "нулевая
степень письма", "знакоборчество", сформулированное им по
аналогии с "иконоборчеством", "эхо-камера", "смерть автора",
"эффект реальности" и многие другие. Он подхватил и развил
лакановские и лингвистические концепции расщепления "я",
дерридеанскую критику структурности любого текста, дерриде-
анско-кристевскую трактовку художественной коммуникации З.
Классическое определение интертекста и интертекстуальности
также принадлежит Барту.
Хотя при этом он и не создал ни целостной системы, ни
четкого терминологического аппарата, оставив все свои идеи в
довольно взбаламученном состоянии, что собственно и позволяет
критикам различной ориентации делать из его наследия выводы,
порой совершенно противоположного свойства. В частности,
Майкл Мориарти в одном из примечаний, говоря, казалось бы,
об одном из основных положений бартовской теории, отмечает,
что "различию между текстом и произведением не следует при-
давать ту концептуальную строгость, от которой Барт пытается
держаться подальше" (323, с. 231). К тому же Барт очень
живо реагировал на новые импульсы мысли, "подключая" к ним
____________________________
13 Влияние Кристевой на осознанный переход Барта от структуралистских
установок к постструктуралистским не подлежит сомнению и признавалось
им самим. Однако данный факт в общей эволюции взглядов Барта отнюдь
не стоит преувеличивать: он был бы невозможен, если бы в самом его
творчестве предшествующих этапов не существовали для этого необходи-
мые предпосылки.
159
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
свою аргументацию, основанную на огромном разнообразии
сведений, почерпнутых из самых различных областей знания.
Чтобы не быть голословным, приведем несколько приме-
ров. На страницах "Тель Кель" долго шли бурные дискуссии о
теоретических основах разграничения читабельной и нечитабель-
ной литературы, но именно Барт дал то классическое объясне-
ние соотношения "читабельного" и "переписыва-
емого" (lisible/scriptible), ко-
торое и было подхвачено
постструктуралистской крити-
кой как бартовское определе-
ние различия между реали-
стической (а также массовой,
тривиальной) и модернист-
ской литературой.



"ЭСТЕТИЧЕСКОЕ ПРАВДОПОДОБИЕ", "ДОКСА"
Майкл Мориарти, суммируя те черты в теоретической реф-
лексии Барта об "эстетическом правдоподобии" (le vraisemblable
esthetique) как о внешне бессмысленном описании, загромож-
денном бесполезными деталями быта, где трактовка правдопо-
добного совпадает с точкой зрения "традиционной риторики",
утверждавшей, что правдоподобное -- это то, что соответствует
общественному мнению --доксе (doxa)" (Барт, 73, с. 22), пи-
шет: "Барт следует за Аристотелем вплоть до того, что прини-
мает его различие между теми областями, где возможно знание
(научное -- И, И.) и теми сферами, где неизбежно господству-
ет мнение, такими как закон и политика" (323, с. 111). Здесь
действует не строгое доказательство, а "лишь фактор убеждения
аудитории. Убеждение основывается не на научной истине, а на
правдоподобии: то, что правдоподобно -- это просто то, что
публика считает истинным. И научный и риторический дискурс
прибегают к доказательствам: но если доказательства первого
основаны на аксиомах, и, следовательно, достоверны, то доказа-
тельства последнего исходят из общих допущений и, таким об-
разом, они не более чем правдоподобны. И это понятие правдо-
подобного переносится из жизни на литературу и становится
основанием суждений здравого смысла о характерах и сюжетах
как о "жизнеподобных" или наоборот" (там же).
Барт (считает Мориарти) вносит свою трактовку в эту
проблему: "Он не столько принимает авторитет правдоподобия
как оправданного в определенных сферах, сколько просто воз-
мущен им. "Правдоподобные" истории (основанные на обще-
принятых, фактически литературных по своему происхождению,
психологических категориях) оказываются исходным материалом
для юридических приговоров: докса приговаривает Доминичи к
смерти" (там же, с. 111). Барт неоднократно возвращался к
делу Гастона Доминичи, приговоренного к смертной казни за
убийство в 1955 г., подробно им проанализированному в эссе
"Доминичи, или Триумф Литературы" (83, с. 50-53). Как пыл-
ко Барт боролся с концепцией правдоподобия еще в 1955 г., т.
е. фактически в свой доструктуралнстский период, можно ощу-
тить по страстности его инвективы в другой статье, "Литература
и Мину Друэ": "Это -- еще один пример иллюзорности той
полицейской науки, которая столь рьяно проявила себя в деле
старика Доминичи: целиком и полностью опираясь на тиранию
правдоподобия, она вырабатывает нечто вроде замкнутой в
самой себе истины, старательно отмежевывающейся как от ре-
ального обвиняемого, так и от реальной проблемы; любое рас-
следование подобного рода заключается в том, чтобы все свести
к постулатам, которые мы сами же и выдвинули: для того, что-
бы быть признанным виновным, старику Доминичи нужно было
подойти под тот "психологический" образ, который заранее
имелся у генерального прокурора, совместиться, словно по вол-
шебству, с тем представлением о преступнике, которое было у
заседателей, превратиться в козла отпущения, ибо правдоподо-
бие есть не что иное, как готовность обвиняемого походить на
собственных судей" (цит. по переводу Г. Косикова, 10, с. 48-
49).
Чтобы избежать соблазна параллелей с отечественными
реалиями сегодняшнего дня в стране, где традиции Шемякина
суда сохранились в нетленной целостности, вернемся к прерван-
ной цитате из Мориарти, описывающего ход рассуждений фран-
цузского литературного публициста: "Докса вбирает в себя все
негативные ценности, принадлежащие понятию мифа. То, что
масса людей считает истинным, не просто является "истиной",
принятой лишь в определенных сферах деятельности, включая
литературу: это то, во что буржуазия хочет заставить нас пове-
рить и то, во что мелкая буржуазия хочет верить, и во что ра-
бочему классу остается лишь поверить" (323, с. 111). Как тут
не вспомнить, как презрительно характеризовал доксу Барт в
своей книге "Ролан Барт о Ролане Барте" (1975): "Докса"
это общественное Мнение,
Дух большинства, мелкобур-
жуазный Консенсус, Голос
Естества, Насилие Предрас-
судка" (85, с. 51).



"СМЕРТЬ АВТОРА"
Ту же судьбу имела ин-
терпретация общей для структурализма и постструктурализма
идеи о "смерти автора". Кто только не писал об этом? И Фуко,
161
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
и Лакан, и Деррида, и их многочисленные последователи в
США и Великобритании, однако именно в истолковании Барта
она стала "общим местом", "топосом" постструктуралистской и
деконструктивистской мысли. Любопытно при этом отметить,
что хотя статья "Смерть автора" появилась в 1968 г. (10), Мо-
риарти считает ее свидетельством перехода Барта на позиции
постструктурализма: "Смерть автора" в определенном смысле
является кульминацией бартовской критики идеологии института
Литературы с его двумя основными опорами: мимесисом и авто-
ром. Однако по своему стилю и концептуализации статуса
письма и теории, она явно отмечает разрыв со структуралист-
ской фазой" (323, с. 102).



"ТЕКСТОВЫЙ АНАЛИЗ"
Как уже отмечалось вы-
ше, первым вариантом декон-
структивистского анализа в
собственном смысле этого
слова, предложенным Бартом,
был так называемый тексто-
вой анализ, где исследователь переносит акцент своих научных
интересов с проблемы "произведения" как некоего целого, обла-
дающего устойчивой структурой, на подвижность текста как
процесса "структурации": "Текстовой анализ не ставит себе
целью описание структуры произведения; задача видится не в
том, чтобы зарегистрировать некую устойчивую структуру, а
скорее в том, чтобы произвести подвижную структурацию тек-
ста (структурацию, которая меняется на протяжении Истории),
проникнуть в смысловой объем произведения, в процесс озна-
чивания, Текстовой анализ не стремится выяснить, чем детер-
минирован данный текст, взятый в целом как следствие опреде-
ленной причины; цель состоит скорее в том, чтобы увидеть, как
текст взрывается и рассеивается в межтекстовом пространстве...
Наша задача: попытаться уловить и классифицировать (ни в
коей мере не претендуя на строгость) отнюдь не все смыслы
текста (это было бы невозможно, поскольку текст бесконечно
открыт в бесконечность: ни один читатель, ни один субъект, ни
одна наука не в силах остановить движение текста), а, скорее,
те формы, те коды, через которые идет возникновение смыслов
текста. Мы будем прослеживать пути смыслообразования. Мы
не ставим перед собой задачи найти единственный смысл, ни
даже один из возможных смыслов текста...14 Наша цель --
помыслить, вообразить, пережить множественность текста, от-
____________________________
14 Эту цель выявления единственного смысла Барт приписывает марксист-
ской иди психоаналитической критике.
162
крытость процесса означивания" (цит. по переводу С. Козлова,
10, с. 425-426).
В сущности, вся бартовская концепция текстового анализа
представляет собой литературоведческую переработку теорий
текста, языка и структуры Дерриды, Фуко, Кристевой и Де-
леза. Барт не столько даже суммировал и выявил содержавший-
ся в них литературоведческий потенциал (об этом они сами
достаточно позаботились), сколько наглядно продемонстрировал,
какие далеко идущие последствия они за собой влекут. В позд-
нем Барте парадоксальным образом сочетаются и рецидивы
структурного мышления, и сверхрадикальные выводы постструк-
туралистского теоретического "релятивизма", что позволило ему,
если можно так выразиться, не только предсказать некоторые
черты критического менталитета постструктуралистского и по-
стмодернистского литературоведения второй половины 80-х --
начала 90-х гг., но и приемы постмодернистского письма. Здесь
Барт явно "обогнал свое время".
Впрочем, если что он и опередил, так это господствующую
тенденцию американского деконструктивизма: если обратиться к
писателям (Дж. Фаулзу, Т. Пинчону, Р. Федерману и др.), то
сразу бросается в глаза, как часто имя Барта мелькает в их
размышлениях о литературе. То, что влияние Барта на литера-
турную практику шло и помимо отрефлексированных моментов
его теории, которые уже были фундаментально освоены декон-
структивистской доктриной и включены в ее канон, свидетельст-
вует, что даже и в постмодернистский период, когда внимание
художников к теории явно страдает сверхизбыточностью, писа-
тели склонны обращаться прежде всего к тому, что больше им
подходит в их практическом литературном труде. И привлека-
тельность Барта как раз заключается в том, что он в своих
концепциях учитывал не только теоретический опыт своих кол-
лег, но и литературный опыт французского новейшего авангарда.
И в истолковании его он оказался более влиятелен, нежели
Кристева как теоретик "нового
нового романа".



"С\З" - французский вариант деконструкции
Самым значительным при-
мером предложенного Бартом
текстового анализа является его
эссе "С/3" (1970). При-
мечательно, что по своему
объему эта работа прибли-
зительно в шесть раз превосходит разбираемую в ней бальза-
ковскую новеллу "Сарразин". По словам американского иссле-
дователя В. Лейча, Барт "придал откровенно банальной реали-
163
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
стической повести необыкновенно плодотворную интерпрета-
цию"(294, с. 198). Оставим на совести Лейча оценку бальза-
ковского "Сарразина", поскольку дело отнюдь не в достоинст-
вах или недостатках рассматриваемого произведения: здесь до-
роги писателя и критика разошлись настолько далеко, что требу-
ется поистине ангельская толерантность и снисходительность для
признания правомочности принципа "небуквального толкования".
Поэтому ничего не остается, как рассматривать этот анализ
Барта по его собственным законам -- тем, которые он сам себе
установил и попытался реализовать. И встав на его позицию,
мы не можем не отдать должного виртуозности анализа, литера-
турной интуиции и блеску ассоциативного эпатажа, с которым
он излагает свои мысли. Недаром "С/3" пользуется заслужен-
ным признанием в кругу постструктуралистов как "шедевр со-
временной критики" (В. Лейч, 294, с. 198). Правда, последо-
вателей этого вида анализа, строго придерживающихся подобной
методики, можно буквально пересчитать по пальцам, ибо вы-
полнить все его требования -- довольно изнурительная задача.
Барт очень скоро сам от него отказался, окончательно перейдя в
сферу свободного полета эссеизма, не обремененного строгими
правилами научно-логического вывода.
Во многих отношениях -- это поразительное смешение
структуралистских приемов и постструктуралистских идей. Пре-
жде всего бросается в глаза несоответствие (носило ли оно соз-
нательный или бессознательный характер, сказать, учитывая
общую настроенность Барта на теоретический ludus serius,
довольно трудно) между стремлением к структуралистской клас-
сификационности и постоянно подрывающими ее заявлениями,
что не следует воспринимать вводимые им же самим правила и
ограничения слишком серьезно. Иными словами, "С/3" балан-
сирует на самом острие грани между manie classlflcatrice струк-
турализма и demence fragmentatrice постструктурализма.
По своему жанру, "С/3"15 -- это прежде всего система-
тизированный (насколько понятие строгой системности приме-
нимо к Барту) комментарий, функционирующий на четырех
уровнях. Во-первых, исследователь разбил текст на 561
"лексию" -- минимальную единицу бальзаковского текста, при-
емлемую для предлагаемого анализа ее коннотативного значения.
Во-вторых, критик вводит 5 кодов -- культурный, герменевти-
__________________________________
15 Свое название книга получила по имени двух главных героев повести
Бальзака: скульптора Сарразина и певца-кастрата Замбинеллы. Объясне-
ние дается Бартом в главке XLVII (Барт Р. S/Z. -- М.. 1994. С. 124- 125).



Классификаторское безумие бартовских кодов
ческий, символический, семический и проайретический 16, или
нарративный, -- предназначенных для того, чтобы "объяснить"
коннотации лексий. В-третьих, к этому добавлено 93 микроэссе
-- лирико-философские и литературно-критические рассужде-
ния, не всегда напрямую связанные с анализируемым материа-
лом. И, наконец, два прило-
жения, первое из которых
представляет сам текст но-
веллы, а второе подытожива-
ет основные темы, затрону-
тые в микроэссе, -- своего
рода суммирующее заключе-
ние.
Мы не поймем специфику текстового анализа Барта и клю-
чевого для него понятия текста, если предварительно не попыта-
емся разобраться в одном из главных приемов разбора произве-
дения -- в бартовской интерпретации понятия кода, который
представляет собой сугубо структуралистскую концепцию свода
правил или ограничений, обеспечивающих коммуникативное
функционирование любой знаковой, в том числе, разумеется, и
языковой, системы. Как же эти правила представлены у Барта
в "С/3"?
"Суммируем их в порядке появления, не пытаясь располо-
жить по признаку значимости. Под герменевтическим кодом мы
понимаем различные формальные термы, при помощи которых
может быть намечена, предположена, сформулирована, поддер-
жана и, наконец, решена загадка повествования (эти термы не
всегда будут фигурировать явно, хотя и будут часто повторять-
ся, но они не будут появляться в каком-либо четком порядке).
Что касается сем, мы просто укажем на них -- не пытаясь,
другими словами, связать их с персонажем (или местом и объ-
ектом) или организовать их таким образом, чтобы они сформи-
ровали единую тематическую группу; мы позволим им неста-
бильность, рассеивание, свойство, характерное для мельтешения
пылинок, мерцания смысла. Более того, мы воздержимся от
структурирования символического группирования; это место для
многозначности и обратимости; главной задачей всегда является
демонстрация того, что это семантическое поле можно рассмат-
ривать с любого количества точек зрения, дабы тем самым уве-
личивалась глубина и проблематика его загадочности. Действия
___________________________________
16 От греческого проаiретiкос -- "совершающий выбор", "принимающий
решение". Проайретический код -- код действия, иногда называемый
Бартом акциональным кодом.
165
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
(термы проайретического кода) могут разбиваться на различные
цепочки последовательностей, указываемые лишь простым их
перечислением, поскольку проайретическая последовательность
никогда не может быть ничем иным, кроме как результатом
уловки, производительности чтения. ... Наконец, культурные
коды являются референциальными ссылками на науку или кор-
пус знания; привлекая внимание к ним, мы просто указываем на
тот тип знания (физического, физиологического, медицинского,
психологического, литературного, исторического и т. д.), на
который ссылаемся, не заходя так далеко, чтобы создавать (или
воссоздавать) культуру, которую они отражают" (89, с. 26-27).
Прежде всего бросается в глаза нечеткость в определении
самих кодов -- очевидно, Барт это сам почувствовал и в
"Текстовом анализе одной новеллы Эдгара По" 17 пересмотрел,
хотя и незначительно, схему кодов, предложенную в "С/3".
Она приобрела такой вид:
Культурный код с его многочисленными подразделения-
ми (научный, риторический, хронологический, социо-
исторический); "знание как корпус правил, выработанных обще-
ством, -- вот референция этого кода" (цит. по переводу С.
Козлова, 10, с. 456).
Код коммуникации, или адресации, который "заведомо
не охватывает всего означивания, разворачивающегося в тексте.
Слово "коммуникация" указывает здесь лишь на те отношения,
которым текст придает форму обращения к адресату" (там
же). Фактически "коммуникативный код" занял место выпав-
шего при заключительном перечислении семического, или конно-
тативного кода; хотя Барт на протяжении всего анализа новеллы
и обращается к интерпретации коннотации, но соотносит их с
другими кодами, в основном с культурным и символическим.
Символический код, называемый здесь "полем" ("поле"
-- менее жесткое понятие, нежели "код") и применительно к
данной новелле обобщенно суммируемый следующим образом:
"Символический каркас новеллы По состоит в нарушении табу
на Смерть" (там же).
"Код действий, или акциональный код, поддерживает
фабульный каркас новеллы: действия или высказывания, кото-
рые их денотируют, организуются в цепочки" (там же).
И, наконец, 5) "Код Загадки", иначе называемый
"энигматическим", или "герменевтическим".
____________________________
17 Анализируется рассказ "Правда о том, что случилось с мистером Валь-
демаром".
166
При этом сама форма, в которой, по Барту, существует
смысл любого рассказа, представляет собой переплетение раз-
личных голосов и кодов; для нее характерны "прерывистость
действия", его постоянная "перебивка" другими смыслами, соз-
дающая "читательское нетерпение".
Нетрудно усмотреть в бартовской трактовке понятия "код"
установку на отказ от строгой его дефиниции: "Само слово
"код" не должно здесь пониматься в строгом, научном значении
термина. Мы называем кодами просто ассоциативные поля,
сверхтекстовую организацию значений, которые навязывают
представление об определенной структуре; код, как мы его по-
нимаем, принадлежит главным образом к сфере культуры: коды
-- это определенные типы уже виденного, уже читанного,
уже деланного; код есть конкретная форма этого "уже", консти-
туирующего всякое письмо" (там же, с. 455-456).
Создается впечатление, что Барт вводит понятие "код"
лишь для того, чтобы подвергнуть его той операции, которая и
получила название "деконструкции": "Мы перечислили коды,
проходившие сквозь проанализированные нами фрагменты. Мы
сознательно уклоняемся от более детальной структурации каж-
дого кода, не пытаемся распределить элементы каждого кода по
некой логической или семиологической схеме; дело в том, что
коды важны для нас лишь как отправные точки "уже читан-
ного", как трамплины интертекстуальности: "раздерганность"
кода не только не противоречит структуре (расхожее мнение,
согласно которому жизнь, воображение, интуиция, беспорядок,
противоречат систематичности, рациональности), но, напротив,
является неотъемлемой частью процесса структурами,
Именно это "раздергивание текста на ниточки" и составляет
разницу между структурой (объектом структурного анализа в
собственном смысле слова) и структурацией (объектом тексто-
вого анализа, пример которого мы и пытались продемонстриро-
вать)" (там же, с. 459).
По мнению Лейча, Барт с самого начала "откровенно иг-
рал" с кодами: используя их, он одновременно их дезавуирует:
тут же высказывает сомнение в их аналитической пригодности и
смысловой приемлемости (если выражаться в терминах, приня-
тых в постструктуралистских кругах, -- отказывает им в
"валидности"); очевидно, в
этом с Лейчем можно согла-
ситься.



Два принципа текстового анализа
Следует обратить внима-
ние еще на два положения,
подытоживающие текстовой
167
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
анализ рассказа По. Для Барта, разумеется, нет сомнения, что
данное произведение -- по его терминологии "классический", т.
е. реалистический рассказ, хотя он и трактовал его как модерни-
стскую новеллу, или, если быть более корректным, подвергнул
его "авангардистскому" истолкованию, выявив в нем (или при-
писав ему) черты, общие с авангардом, и, в то же время, указав
на его отличия от последнего. Это отличие связано с существо-
ванием двух структурных принципов, которые по-разному про-
являют себя в авангардистской и классической прозе:
а) принцип "искривления" и б) принцип "необратимости". Ис-
кривление соотносится с так называемой "плавающей микро-
структурой", создающей "не логический предмет, а ожидание и
разрешение ожидания" (там же, с. 460), причем ниже эта
"плавающая микроструктура" называется уже "структурацией",
что более точно отвечает присущей ей неизбежной нестабильно-
сти, обусловленной неуверенностью читателя, к какому коду
относится та или иная фраза: "Как мы видели, в новелле По
одна и та же фраза очень часто отсылает к двум одновременно
действующим кодам, притом невозможно решить, который из
них "истинный" (например, научный код и символический код):
необходимое свойство рассказа, который достиг уровня текста,
состоит в том, что он обрекает нас на неразрешимый выбор
между кодами" (там же, с. 461). Следовательно, "первый прин-
цип" сближает классический текст По с авангардным.
Второй принцип -- "принцип необратимости" ему противо-
действует: "в классическом, удобочитаемом рассказе (таков
рассказ По) имеются два кода, которые поддерживают вектор-
ную направленность структурации: это акциональный код
(основанный на логико-темпоральной упорядоченности) и код
Загадки (вопрос венчается ответом); так создается необрати-
мость рассказа" (там же, с. 460). Из этой характеристики не-
модернистской классики Барт делает весьма примечательный
вывод о современной литературе: "Как легко заметить, именно
на этот принцип покушается сегодняшняя литературная практи-
ка: авангард (если воспользоваться для удобства привычным
термином) пытается сделать текст частично обратимым, изгнать
из текста логико-темпоральную основу, он направляет свой удар
на эмпирию (логика поведения, акциональный код) и на исти-
ну (код загадок)" (там же).
Все эти рассуждения приводят Барта к главному тезису
статьи -- к тезису о принципиальной неразрешимости выбора,
перед которой оказывается читатель: "Неразрешимость -- это
не слабость, а структурное условие повествования: высказыва-
ние не может быть детерминировано одним голосом, одним
смыслом -- в высказывании присутствуют многие коды,
многие голоса, и ни одному из них не отдано предпочтение.
Письмо и заключается в этой утрате исходной точки, утрате
первотолчка, побудительной причины, взамен всего этого рож-
дается некий объем индетерминаций или сверхдетерминаций:
этот объем и есть означивание. Письмо появляется именно в
тот момент, когда прекращается речь, то есть в ту секунду,
начиная с которой мы уже не можем определить, кто говорит,
а можем лишь констатировать: тут нечто говорится" (там
же, с. 461)
Собственно, этот последний абзац статьи содержит заро-
дыш всей позднейшей деконструктивистской критики. Здесь
дана чисто литературоведческая конкретизация принципа нераз-
решимости Дерриды, в текстовом его проявлении понятого как
разновекторность, разнонаправленность "силовых притяжении
кодовых полей". Утверждение Барта, что письмо появляется
лишь в тот момент, когда приобретает анонимность, когда ста-
новится несущественным или невозможным определить, "кто
говорит", а на первое место выходит интертекстуальный прин-
цип, также переводит в литературоведческую плоскость фило-
софские рассуждения Дерри-
ды об утрате "первотолчка",
первоначала как условия
письма, т. е. литературы.



"СТРУКТУРА/ТЕКСТ"
Харари считает, что по-
нятие текста у Барта, как и у
Дерриды, стало той сферой, где "произошла бартовская крити-
ческая мутация. Эта мутация представляет собой переход от
понятия произведения как структуры, функционирование кото-
рой объясняется, к теории текста как производительности языка
и порождения смысла" (368, с. 38). С точки зрения Харари,
критика структурного анализа Бартом была в первую очередь
направлена против понятия "cloture" -- замкнутости, закрытости
текста, т. е. оформленной законченности высказывания. В рабо-
те 1971 г. "Переменить сам объект" (75) Барт, согласно Хара-
ри, открыто изменил и переориентировал цель своей критики: он
усомнился в существовании модели, по правилам которой поро-
ждается смысл, т. е. поставил под сомнение саму структуру
знака. Теперь "должна быть подорвана сама идея знака: вопрос
теперь стоит не об обнаружении латентного смысла, характери-
стики или повествования, но о расщеплении самой репрезента-
ции смысла; не об изменении или очищении символов, а о вызо-
ве самому символическому" (имеется в виду символический
порядок Лакана -- И. И. ) (там же, с. 614-615).
169
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
По мнению Харари, Барт и Деррида были первыми, кто
столкнулся с проблемой знака и конечной, целостной оформлен -
ности смысла (все тот же вопрос cloture), вызванной
последствиями переосмысления в современном духе понятия
"текста". Если для раннего Барта "нарратив -- это большое
предложение", то для позднего "фраза перестает быть моделью
текста" (цит. по переводу Г. Косикова, 10, с. 466): "Прежде
всего текст уничтожает всякий метаязык, и собственно поэтому
он и является текстом: не существует голоса Науки, Права,
Социального института, звучание которого можно было бы
расслышать за голосом самого текста. Далее, текст безоговороч-
но, не страшась противоречий, разрушает собственную дискур-
сивную, социолингвистическую принадлежность свой "жанр" );
текст -- это "комизм, не вызывающий смеха", это ирония,
лишенная заразительной силы, ликование, в которое не вложено
души, мистического начала (Сардуй), текст -- это раскавычен-
ная цитата. Наконец, текст, при желании, способен восставать
даже против канонических структур самого языка (Соллерс) --
как против его лексики (изобилие неологизмов, составные слова,
транслитерации), так и против синтаксиса (нет больше логиче-
ской ячейки языка -- фразы)" (там же, с. 486).
Здесь Харари видит начало подрыва Бартом классического
понятия произведения -- отныне текст стал означать
"методологическую гипотезу, которая как стратегия обладает тем
преимуществом, что дает возможность разрушить традиционное
разграничение между чтением и письмом. Проблема состояла в
том, чтобы сменить уровень, на котором воспринимался литера-
турный объект". Фундаментальная же задача "С/3": открыть в
произведении Бальзака, во всех отношениях обычном, конвен-
циональном, "текст" как гипотезу и с его помощью
"радикализовать наше восприятие литературного объекта" (368, с. 39).
В "С/3", который писался в то же время, когда и "От
произведения к тексту", и является попыткой, как пишет Хара-
ри, "проиллюстрировать на практике методологические гипотезы,
предложенные в этом эссе" (там же). Барт решает поставлен-
ную задачу, практически переписав бальзаковского "Сарразина"
таким образом, чтобы "заблокировать принятые разграничения
письмо/чтение, объединив их в рамках единой деятельности"
(там же): "никакой конструкции текста: все бесконечно и мно-
гократно подвергается означиванию, не сводясь к какому- либо
большому ансамблю, к конечной структуре" (Барт, "С/3", 89, с. 12).
Обширный комментарий Барта к этой небольшой по объе-
му новелле, как пишет Харари, во-первых, превращает конвен-
циональное произведение в текст, разворачивающийся как лин-
гвистический и семиотический материал, и, во-вторых, вызывает
изменение нашего традиционного понимания производства смыс-
ла; отсюда и новая концепция текста как "самопорождающейся
продуктивности" или "производительности текста"18 (368, с. 39).
Соответственно, и "От произведения к тексту" можно,
вслед за Харари, рассматривать как попытку создать "теорию"
изменчивого восприятия "литературного объекта", который уже
больше объектом как таковым не является и который переходит
из состояния "формального цельного, органического целого в
состояние "методологического поля", -- концепция, предпола-
гающая понятие активности, порождения и трансформации" (там
же, с. 39). Харари отмечает, что только коренное изменение
"традиционных методов знания" позволило произвести на свет
это новое понятие текста как "неопределенного поля в перма-
нентной метаморфозе" (там же, с. 40), где "смысл -- это веч-
ный поток и где автор -- или всего лишь порождение данного
текста или его "гость", а отнюдь не его создатель" (там же).
Итак, в текстовом анализе Барта мы имеем дело с теорети-
ческой практикой размывания понятия "код": перед нами не что
иное, как переходная ступень теоретической рефлексии от струк-
турализма к постструктурализму.
Но переходной в общем итоге оказалась деятельность,
пожалуй, почти всего леворадикального крыла французского
постструктурализма (если брать наиболее известные имена, то
среди них окажутся и Кристева, и Делез, и многие бывшие
приверженцы группы "Тель Кель"). Разумеется, в этом перехо-
де можно видеть и одну из ступеней развития собственно пост-
структурализма.
Барт оказался настолько вызывающе небрежен с определе-
нием кодов, что в последующей постструктуралистской литера-
туре очень редко можно встретить их практическое применение
для нужд анализа. К тому же само понятие кода в глазах мно-
гих, если не большинства, позднейших деконструктивистов было
слишком непосредственно связано со структуралистским инвен-
тарем. Барт уже усомнился в том, что код -- это свод четких
правил. Позднее, когда на всякие правила с увлечением стали
подыскивать исключения, что и превратилось в излюбленную
__________________________
18 Харари в данном случае имеет в виду название одной из статей Кри-
стевой в ее "Семиотике" -- "La productivite dite texte".
171
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
практику деконструктивистов, код стал рассматриваться как
сомнительное с теоретической точки зрения понятие и выбыл из
употребления.
Барт впоследствии неоднократно возвращался к своей тех-
нике текстового анализа, но его уже захватили новые идеи.
Можно сказать, что до какой то степени он утратил вкус к
"чужому" художественному произведению; личностное со- или
просто переживание по поводу литературы, или даже вне пря-
мой связи с ней, стало центром его рассуждений: он превратился
в эссеиста чистой воды, в пророка наслаждения от чтения, ко-
торое в духе времени получило "теоретически-эротическую"
окраску. "Удовольствие от текста" (1973) (84), "Ролан Барт о
Ролане Барте" (1975) (85), "Фрагменты любовного дискурса"
(1977) (80) и стоящая несколько особняком "Камера-люцида:
Заметки о фотографии" (1980) (74), вместе взятые, создают
облик Барта, когда при всей эгоцентрической самопоглощенно-
сти сугубо личностными размышлениями о своем индивидуаль-
ном восприятии, он тем не менее сформулировал многие поня-
тия, которые легли в основу концептуальных представлений
позднего постструктурализма.



Эротика текста
Здесь он развивает по-
нятие об "эротическом тексту-
альном теле" -- словесном
конструкте, созданном по
двойной аналогии: текста как
тела и тела как текста: "Имеет ли текст человеческие формы,
является ли он фигурой, анаграммой тела? Да, но нашего эроти-
ческого тела" (84, с. 72). При этом Барт открыто заявляет о
своем недоверии к науке, упрекая ее в бесстрастности, и пыта-
ется избежать этого при помощи "эротического отношения" к
исследуемого тексту (80, с. 164), подчеркивая, что
"удовольствие от текста -- это тот момент, когда мое тело
начинает следовать своим собственным мыслям; ведь у моего
тела отнюдь не те же самые мысли, что и у меня" (цит. по
переводу Г. Косикова, 10, с. 474).
Как мы уже видели, рассуждения об "эротическом теле"
применительно к проблемам литературы или текста были топо-
сом -- общим местом во французском литературоведческом
постструктурализме. Во французской теоретической мысли ми-
фологема тела была и ранее весьма значимой: достаточно
вспомнить хотя бы Мерло-Понти, утверждавшего, что "очагом
смысла" и инструментом значений, которыми наделяется мир,
является человеческое тело (315). То, что Барт и Кристева
постулируют в качестве эротического тела, фактически пред-
ставляет собой любопытную метаморфозу "трансцендентального
эго" в "трансцендентальное эротическое тело", которое так же
внелично, несмотря на все попытки Кристевой "укоренить" его в
теле матери или ребенка, как и картезианско-гуссерлианское
трансцендентальное эго.
Может быть, поэтому самым существенным вкладом Барта
в развитие постструктурализма и деконструктивизма стала не
столько предложенная им концепция текстового анализа, сколь-
ко его последние работы. Именно в этих работах была создана
та тональность, та эмоционально-психологическая установка на
восприятие литературы, которая по своему духу является чисто
постструктуралистской и которая во многом способствовала
особой трансформации крити-
ческого менталитета, поро-
дившей деконструктивистскую
генерацию литературоведов.



"ТЕКСТ - УДОВОЛЬСТВИЕ\ТЕКСТ - НАСЛАЖДЕНИЕ"
Именно благодаря этим
работам постструктуралист-
ская терминология обогати-
лась еще одной парой весьма
популярных понятий: "текст-
удовольствие /текст-наслаж-
дение". Хотя здесь я их графически представил в виде двух-
членной оппозиции, это не более чем условность, отдающая
дань структуралистскому способу презентации, ибо фактически
они во многом перекрывают Друг друга, вернее, неотделимы
друг от друга как два вечных спутника читателя, в чем Барт
сам признается со столь типичной для него обескураживающей
откровенностью: "в любом случае тут всегда останется место для
неопределенности" (цит. по переводу Г. Косикова, 10, с. 464).
Тем не менее, в традиции французского литературоведческого
постструктурализма между ними довольно четко установилась
грань, осмысляемая как противопоставление lisible/illisible, т. е.
противопоставление традиционной, классической и авангардной,
модернистской литератур (у Барта эта оппозиция чаще встреча-
лась в формуле lisible/scriptible), которому Барт придал эроти-
ческие обертоны, типичные для его позднем манеры: "Текст-
удовольствие -- это текст, приносящий удовлетворение, запол-
няющий нас без остатка, вызывающий эйфорию; он идет от
культуры, не порывает с нею и связан с практикой комфорта-
бельного чтения. Текст-наслаждение -- это текст, вызывающий
чувство потерянности, дискомфорта (порой доходящее до тоск-
ливости); он расшатывает исторические, культурные, психологи-
ческие устои читателя, его привычные вкусы, ценности, воспо-
175
минания, вызывает кризис в его отношениях с языком" (там же,
с. 471).
В конечном счете речь идет о двух способах чтения: пер-
вый из них напрямик ведет "через кульминационные моменты
интриги; этот способ учитывает лишь протяженность текста и не
обращает никакого внимания на функционирование самого язы-
ка" (там же, с. 469-470; в качестве примера приводится твор-
чество Жюля Верна); второй способ чтения "побуждает смако-
вать каждое слово, как бы льнуть, приникать к тексту; оно и
вправду требует прилежания, увлеченности... при таком чтении
мы пленяемся уже не объемом (в логическом смысле слова)
текста, расслаивающегося на множество истин, а слоистостью
самого акта означивания" (там же, с. 470). Естественно, такое
чтение требует и особенного читателя: "чтобы читать современ-
ных авторов, нужно не глотать, не пожирать книги, а трепетно
вкушать, нежно смаковать текст, нужно вновь обрести досуг и
привилегию читателей былых времен -- стать аристократиче-
скими читателями" (выделено автором -- И. И.) (там же).
Перед нами уже вполне деконструктивистская установка на
"неразрешимость" смысловой определенности текста и на свя-
занную с этим принципиальную "неразрешимость" выбора чита-
теля перед открывшимися ему смысловыми перспективами тек-
ста, -- читателя, выступающего в роли не "потребителя, а про-
изводителя текста" (Барт, 89, с. 10):
"Вот почему анахроничен читатель, пытающийся враз
удержать оба эти текста в поле своего зрения, а у себя в руках
-- и бразды удовольствия, и бразды наслаждения; ведь тем
самым он одновременно (и не без внутреннего противоречия)
оказывается причастен и к культуре с ее глубочайшим гедониз-
мом (свободно проникающим в него под маской "искусства
жить", которому, в частности, учили старинные книги), и к ее
разрушению: он испытывает радость от устойчивости собствен-
ного я (в этом его удовольствие) и в то же время стремится к
своей погибели (в этом его наслаждение). Это дважды расколо-
тый, дважды извращенный субъект" (10, с. 471-472).
Барт далек от сознательной мистификации, но, хотел он
того или нет, конечный результат его манипуляций с понятием
"текста" как своеобразного энергетического источника, его сбив-
чивых, метафорических описаний этого феномена, его постоян-
ных колебаний между эссенциалистским и процессуальным по-
ниманием текста -- неизбежная мистификация "текста", лишен-
ного четкой категориальной определенности. Как и во всем, да
простят мне поклонники Барта, он и здесь оказался гением того,
что на современном элитарном жаргоне называют маргинально-
стью как единственно достойным способом существования.
Роль Барта и Кристевой в создании методологии нового
типа анализа художественного произведения состояла в опосре-
довании между философией
постструктурализма и его де-
конструктивистской литерату-
роведческой практикой. Они
стали наиболее влиятельными
представителями первого ва-
рианта деконструктивистского
анализа. Однако даже и у
Барта он еще не носил чисто
литературоведческого характера: он, если можно так выразиться,
был предназначен не для выяснения конкретно литературно-
эстетических задач, его волновали вопросы более широкого
мировоззренческого плана: о сущности и природе человека, о
роли языка, проблемы социально-политического характера. Ра-
зумеется, удельный вес философско-политической проблематики,
как и пристрастия к фундаментально теоретизированию у Барта
и Кристевой мог существенно меняться в различные периоды их
деятельности, но их несомненная общественная ангажирован-
ность представляет собой резкий контраст с нарочитой аполи-
тичностью йельцев (правда, и этот факт в последнее время
берется под сомнение такими критиками, как Терри Иглтон и
Э. Кернан; 169, 257).



Французская теория и американская практика
Почему же все-таки потребовалось вмешательство амери-
канского де конструктивизма, чтобы концепции французских
постструктуралистов стали литературной теорией? Несомненно,
ближе всех к созданию чисто литературной теории был Барт, но
однако и он не дал тех образцов постструктуралистского
(деконструктивистского) анализа, которые послужили бы при-
мером для массового подражания. К тому же лишь значитель-
ное упрощение философского контекста и методологии самого
анализа сделало бы его доступным для освоения широкими
слоями литературных критиков.
В конечном счете методика текстового анализа оказалась
слишком громоздкой и неудобной, в ней ощущался явный избы-
ток структуралистской дробности и мелочности, погруженной в
море уже постструктуралистской расплывчатости и неопределен-
ности (например, подчеркнуто интуитивный характер сегмента-
ции на лексии, расплывчатость кодов).
Заметим в заключение: интересующий нас период в исто-
рии телькелизма, т. е. период становления литературоведческого
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
175
постструктурализма в его первоначальном французском вариан-
те, отличался крайней, даже экзальтированной по своей фразео-
логии политической радикализацией теоретической мысли. Фак-
тически все, кто создавал это критическое направление, в той
или иной мере прошли искус маоизма. Это относится и к Фуко,
и к Кристевой с Соллерсом, и ко многим, многим другим. По-
жалуй, лишь Деррида его избежал. Очевидно поэтому он и смог
столь безболезненно и органично вписаться в американский
духовно-культурный контекст, где в то время царил совершенно
иной политический климат.
Подчеркнутая сверхполитизированность французских кри-
тиков приводила неизбежно к тому, что чисто литературоведче-
ские цели оттеснялись иными -- прежде всего критикой буржу-
азного сознания и всей культуры как буржуазной (причем даже
авангардный "новый роман" с середины 60-х г. г. перестал
удовлетворять контркультурные претензии телькелистов, вклю-
чая и самого Барта, к искусству, с чем связано отчасти появле-
ние "нового нового романа" ).
Политизированность телькелистов и привела к тому, что
телькелистский постструктурализм был воспринят весьма сдер-
жанно в западном литературоведческом мире, пожалуй, за ис-
ключением английских киноведов, группировавшихся вокруг
журнала "Скрин". При том, что и Барт, и Кристева дали при-
меры постструктуралистского литературоведческого анализа,
увлеченность нелитературными проблемами помешала француз-
ским критикам создать методику нового анализа в ее чистом
виде, не отягощенную слишком определенными идеологическими
пристрастиями. Процесс "идеологического отсеивания" был осу-
ществлен в американском деконструктивизме, последователи
которого выработали свою методологию подхода к художествен-
ному произведению, сознательно отстраняясь (насколько это
было возможно) от критической практики своих французских
коллег-телькелевцев и через их голову обращаясь к деконструк-
тивистской технике Дерриды. В определенном смысле можно
сказать, что без американского деконструктивизма постструкту-
рализм не получил бы своего окончательного оформления в виде
конкретной практики анализа.

Американский вариант Дeкoнстpуктивизма: практика деконтрукции и
            Йельская школа

Окончательно деконструктивизм как литературно-
критическая методология и практика анализа художественного
текста сложился в США, в первую очередь под воздействием
так называемой "Йельской школы" (П. де Ман, Дж. X. Мил-
лер, Дж. Хартман и X. Блум). Причем все они, за исключени-
ем Блума, работали в самом тесном контакте с Ж. Дерридой и
фактически являются его учениками и последователями. Назы-
вая деконструктивизм литературно-критической практикой пост-
структурализма, необходимо оговориться, что эта практика была
таковой лишь постольку, поскольку она представляет собой
литературоведческую разработку общей теории постструктура-
лизма ии, по сути выступает как теория литературы. Можно без
преувеличения оказать, что деконструктивизм на протяжении
всех 80-х годов был самым влиятельным литературным критиче-
ским направлением (прежде всего в США), да и сейчас про-
должает сохранять свое значение, несмотря на явно усиливаю-
щиеся протесты части критиков против его засилья. В немалой
степени это объясняется и быстрой экспансией деконструктиви-
стских идей в самые различные сферы гуманитарных и общест-
венных наук (социологию, политологию, историю, философию,
теологию и т. д. ).
Американский деконструктивизм постепенно формировался
на протяжении 70-х г. г. (особенно интенсивно этот процесс
шел со второй половины десятилетия) в ходе активной перера-
ботки идей французского постструктурализма с позиций нацио-
нальных традиций американского литературоведения с его прин-
ципом "тщательного прочтения", и окончательно сформировался
с появлением в 1979 г. сборника статей Ж. Дерриды, П. де
177
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
Мана, X. Блума, Дж. Хартмана и Дж. X. Миллера
"Деконструкция и критика" (127), получившего название
"Йельского манифеста", или "манифеста Йельской школы", по-
скольку все его американские авторы в то время работали в
Йельском университете.
Помимо собственно Йельской школы -- самого влиятель-
ного и авторитетного направления в данном критическом тече-
нии в нем выделяют также "герменевтический деконструкти-
визм" (У. Спейнос, Дж. Риддел, П. Бове, Д. О'Хара,
Д. К. Хой, иногда к ним причисляют франко-американца
Р. Гаше) (362, 338, 105, 238), очень популярный в 80-е годы
"левый деконструктивизм" (Ф. Джеймсон, Ф. Лентриккия,
Дж. Бренкман, М. Рьян и др. ) (246, 295, 109, 346), близкий
по своим социологически-неомарксистским ориентациям англий-
скому постструктурализму (С. Хит, К. МакКейб, К. Белей,
Э. Истхоуп) (232, 306, 97, 170), а также "феминистскую кри-
тику" (Г. Спивак, Б. Джонсон, Ш. Фельман, Ю. Кристеву, Э.
Сиксу, Л. Иригарай, С. Кофман и др. ) (250, 172, 263, 121, 241, 261).



"Деконструкция"
Однако в данном разде-
ле основное внимание будет
уделено Йельской школе, ибо
именно ее теоретиками было
обосновано ключевое понятие
течения -- деконструкция (или, что вернее, предложен ее наи-
более популярный среди критиков вариант) и разработан тот
понятийный аппарат, который лег в основу практически всех
остальных версий литературоведческого деконструктивизма. И
прежде чем перейти к обзору деконструктивизма, необходимо
остановиться на самом понятии "деконструкции", по имени ко-
торого он получил свое название.
Сам термин "деконструкция" был предложен М. Хайдег-
гером, введен в оборот в 1964 г. Ж. Лаканом и теоретически
обоснован Ж. Дерридой.
Английский литературовед Э. Истхоуп выделяет пять типов
деконструкции:
"1. Критика, ставящая перед собой задачу бросить вызов
реалистическому модусу, в котором текст стремится натурализо-
ваться, демонстрируя свою актуальную сконструированность, а
также выявить те средства репрезентации, при помощи которых
происходит порождение репрезентируемого ("Целью деконст-
рукции текста должно быть изучение процесса его порождения",
Белси К., 97, с. 104).
2. Деконструкция в понимании Фуко -- процедура для
обнаружении интердискурсивных зависимостей дискурса 19.
3. Деконструкция в духе "левого деконструктивизма" --
проект уничтожения категории "Литература" посредством выяв-
ления дискурсивных и институциональных практик, которые ее
поддерживают.
4. Американская Деконструкция -- набор аналитических
приемов и критических практик, восходящих в основном к про-
чтению Дерриды Полем де Маном; эти практики призваны
показать, что любой текст всегда отличается от самого себя в
ходе его критического прочтения, чей (прочтения) собственный
текст (т. е. текст уже читателя -- И. И.) благодаря самореф-
лексивной иронии приводит к той же неразрешимости и апории.
5. Дерридеанская Деконструкция, представляющая собой
анализ традиционных бинарных оппозиций, в которых левосто-
ронний термин претендует на привилегированное положение,
отрицая притязание на такое же положение со стороны право-
стороннего термина, от которого он зависит. Цель анализа здесь
состоит не в том, чтобы поменять местами ценности бинарной
оппозиции, а скорее в том, чтобы нарушить или уничтожить их
противостояние, релятивизировав их отношения" (170, с. 187-
188).
Следует отметить, что сама по себе Деконструкция никогда
не выступает как чисто техническое средство анализа, а всегда
предстает своеобразным деконструктивно-негативным познава-
тельным императивом "постмодернистской чувствительности".
Обосновывая необходимость деконструкции, Деррида пишет:
"В соответствии с законами своей логики она подвергает
критике не только внутреннее строение философем, одновремен-
но семантическое и формальное, но и то, что им ошибочно при-
писывается в качестве их внешнего существования, их внешних
условий реализации: исторические формы педагогики, экономи-
ческие или политические структуры этого института. Именно
потому, что она затрагивает основополагающие структуры,
"материальные" институты, а не только дискурсы или означаю-
______________________
19 Имеется в виду концепция М. Фуко о неосознаваемой зависимости
любого дискурса от других дискурсов. Фуко утверждает, что любая сфера
знания -- наука, философия, религия, искусство -- вырабатывает свою
дискурсивную практику, единолично претендующую на владение истиной,
но на самом деле заимствующую свою аргументацию от дискурсивных
практик других сфер знания. Более подробно см. об этом в разделе о
Фуко.
179
щие репрезентации 20, Деконструкция и отличается всегда от
простого анализа или "критики" (145, с. 23-24).
Необходимо при этом иметь в виду, что действительность у
Дерриды всегда опосредована дискурсивной практикой; факти-
чески для него в одной плоскости находятся как сама действи-
тельность, так и ее рефлексия. Деррида постоянно пытается
стереть грани между миром реальным и миром, отраженным в
сознании людей; по логике его деконструктивистского анализа
экономические, воспитательные и политические институты вы-
растают из "культурной практики", установленной в философ-
ских системах, что, собственно, и служит материалом для опера-
ций по деконструкции. Этот материал понимается как
"традиционные метафизические формации", выявить иррацио-
нальный характер которых и составляет задачу деконструкции.
В "Конфликте факультетов" Деррида пишет:
"То, что несколько поспешно было названо деконструкци-
ей, не является, если это имеет какое-либо значение, специфиче-
ским рядом дискурсивных процедур; еще в меньшей степени оно
является правилом нового герменевтического метода, который
"работает" с текстами или высказываниями под прикрытием
какого-либо данного и стабильного института. Это менее всего
способ занять какую-либо позицию во время аналитической
процедуры относительно тех политических и институциональных
структур, которые делают возможными и направляют наши
практики, нашу компетенцию, нашу способность их реализовать.
Именно потому, что она никогда не ставит в центр внимания
лишь означаемое содержание, Деконструкция не должна быть
отделима от этой политико-институциональной проблематики и
должна искать новые способы установления ответственности,
исследования тех кодов, которые были восприняты от этики и
политики" (156, с. 74)
В этом эссе, название которого позаимствовано от одно-
именной работы Канта, речь идет о взаимоотношении с государ-
ственной властью "факультета" философии, как и других
"факультетов": права, медицины и теологии. Постструктуралист-
ское представление о власти как о господстве ментальных
структур, предопределяющих функционирование общественного
сознания, ставит тут акцент на борьбе авторитетов государст-
венных и университетских структур за влияние над обществен-
____________________
20 Т. е. вторичные, по Лотману, моделирующие системы: искусство, раз-
личные виды эпистем, философем, социологом и т. п., которые складыва-
ются в разных общественно-гуманитарных и естественных науках текущего
момента.
ным сознанием. Кроме того, типичное для постструктуралист-
ского мышления постоянное гипостазирование мыслительных
феноменов в онтологические сущности, наделяемые самостоя-
тельным существованием, приводит к тому, что такие понятия,
как "власть", "институт", "институция", "университет", приобре-
тают мистическое значение самодовлеющих сил, живущих авто-
номно и непонятным для человека образом влияющих на ход его
мыслей, а, следовательно, и на его поведение. Практика декон-
струкции и предназначена для демистификации подобных фан-
томов сознания.
Если французские постструктуралисты, как правило, дела-
ют предметом своего деконструктивного анализа широкое поле
"всеобщего текста", охватывающего в пределе весь "культурный
интертекст" не только литературного, но и философского, социо-
логического. юридического и т. д. характера, то у американских
деконструктивистов заметен сдвиг от философски-антро-
пологических вопросов к практическим вопросам анализа худо-
жественного произведения.



Специфика американской адаптации
Американских деконст-
руктивистов нельзя представ-
лять как безоговорочных по-
следователей Дерриды и
верных сторонников его "уче-
ния" . Да и сами американ-
ские дерридеанцы довольно
часто говорят о своем несогласии с Дерридой. В первую очередь
это относится к X. Блуму и недавно умершему П. де Ману.
Однако за реальными или официально прокламируемыми разли-
чиями все же видна явная методологическая и концептуальная
преемственность. Несомненно, что американские деконструкти-
висты отталкиваются от определенных положений Дерриды, но
именно отталкиваются, и в их интерпретации "дерридеанство"
приобрело специфически американские черты, поскольку перед
ними стояли и стоят социально-культурные цели, по многим
параметрам отличающиеся от тех, которые преследует француз-
ский исследователь.
Любопытна английская оценка тех причин, по которым
теория постструктурализма была трансформирована в Америке в
деконструктивизм. Сэмюэл Уэбер связывает это со специфиче-
ски американской либеральной традицией, развивавшейся в
условиях отсутствия классовой борьбы между феодализмом и
капитализмом, в результате чего она совершенно по-иному,
нежели в Европе, относится к конфликту: "она делегитимирует
конфликт во имя плюрализма" (377, с. 249). Таким образом,
181
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
"плюрализм допускает наличие сосуществующих, даже конкури-
рующих интерпретаций, мнений или подходов; он, однако, не
учитывает тот факт, что пространство, в котором имеются дан-
ные интерпретации, само может считаться конфликтным" (там же).
Здесь важно отметить, что постулируемое им прост-
ранство" Уэбер называет "институтом" или "институцией", по-
нимая под этим не столько социальные институты, сколько
порождаемые ими дискурсивные практики и дискурсивные фор-
мации. Таким образом, подчеркивает Уэбер, американская на-
циональная культура функционирует как трансформация дискур-
сивного конфликта, представляя его как способ чисто личност-
ной интерпретации, скорее еще одного конкурирующего выра-
жения автономной субъективности, нежели социального проти-
воречия; короче говоря, редуцирует социальное бытие до формы
сознания.
Разумеется, это всего лишь точка зрения английского пост-
структуралиста, высказанная им в рецензии на книгу Джейм-
сона "Политическое бессознательное" (246), и она в большей
степени характеризует социальную заостренность сознания самих
английских постструктуралистов, чем такое далеко не однознач-
ное понятие, как американская либеральная традиция. Тем не
менее в замечании Уэбера есть зерно истины; по крайней мере,
оно верно подмечает склонность этой традиции к "статическому
универсализму". Работы Дерриды, Лакана, Фуко и других,
переселившись на американскую почву, стали объектом этой
либеральной универсализации и были, как пишет Уэбер,
"очищены от конфликтных и стратегических элементов, представ
в виде отдельных самостоятельных методологий" (там же).
Об этом заявил сам Деррида, хотя и довольно осторожно,
на коллоквиуме в Серизи, проходившем летом 1980 г. В ответ
на вопрос о "политических последствиях" "американского про-
чтения" его концепций, Деррида сказал, что существует опреде-
ленный риск упрощения его методологии (в чем признаются и
сами американцы), более того, "институционализация того кри-
тического направления, которое берет свое начало в моих рабо-
тах, не корректирующая себя ни практикой, ни истинным обос-
нованием, может способствовать формированию институционной
замкнутости, служащей доминирующим политическим и эконо-
мическим интересам" (176, с. 529). Как всегда, понятийный
аппарат Дерриды сугубо контекстуален и непонятен без коммен-
тариев. Любая "институционная замкнутость" (une cloture
institutionnelle). с точки зрения французского ученого, по своей
природе -- феномен ложного сознания, проявление поначалу
всегда неосознаваемого влияния идеологии, направленной на
стабилизацию соответствующей ей системы, т. е. господствую-
щего социального порядка.
Конечно, нельзя сбрасывать со счетов и требования рече-
вого этикета, обязывающего к определенным условностям фра-
зеологии леворадикального гошизма, традиционно более звонкой
на берегах Сены, чем на американском побережье Атлантики.
Но факт остается фактом: Деррида, по крайней мере в кругу
своих французских поклонников, был вынужден провести де-
маркационную линию между собой и американскими деконст-
руктивистами.
Необходимо отметить, что литературный дискурс (лите-
ратурный язык) для Дерриды всего лишь один из многих дру-
гих дискурсов (философский, научный и т. д. ), которые он
изучает, и литература им рассматривается всего лишь в качестве
самого удобного полигона для демонстрации своих положений,
-- в то время как американские деконструктивисты гораздо
непосредственнее выходят на художественную литературу. Кон-
кретика анализа часто вынуждает их договаривать то, от чего
Дерриду в известной мере спасает несравнимо более высокий
уровень философской культуры и владения искусством диалек-
тики (чтобы не сказать софистики), дающий ему возможность
постоянно сохранять надежную степень двусмысленности в
подходе к кардинальным вопросам философии. И то, что у
Дерриды можно вывести лишь на основе внимательного анали-
за, у его американских учеников лежит на поверхности.
Характеризуя процесс адаптации идей Дерриды де Маном
и Миллером, который в общем демонстрирует различие между
французским постструктурализмом и американским деконструк-
тивизмом, В. Лейч отмечает: "Эволюция от Дерриды к де Ману
и далее к Миллеру проявляется как постоянный процесс суже-
ния и ограничения проблематики. Предмет деконструкции меня-
ется: от всей системы западной философии он редуцируется до
ключевых литературных и философских текстов, созданных в
послевозрожденческой континентальной традиции, и до основ-
ных классических произведений английской и американской
литературы XIX и XX столетий. Утрата широты диапазона и
смелости подхода несомненно явилась помехой для создаваемой
истории литературы. Однако возросшая ясность и четкость
изложения свидетельствуют о явном прогрессе и эффективности
применения новой методики анализа" (294, с. 52).
Иными словами, анализ стал проще, доступнее, нагляднее и
завоевал широкое признание сначала среди американских, а
затем и западно-европейских литературоведов. Эту "доступную
183
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
практику" деконструктивистского анализа Йельского образца
создал на основе теоретических размышлений де Мана, а через
его посредство и Дерриды, Хиллис Миллер. В своей книге
"Деконструктивная критика" (1983) (294) В. Лейч назвал его
ведущим литературным критиком (там же, с. 52) деконструкти-
визма и в своей фундаментальной исторической монографии
"Американская литературная критика" (1988) (293) в принципе
подтвердил эту характеристику, хотя, как и раньше, не скрыл
своего снисходительного отношения к Миллеру, считая его по-
зицию уязвимой для "обвинений в редукционизме, неоригиналь-
ности, вторичности и узости практической критики" (294, с.
52). И, пожалуй, с этим трудно не согласиться.
Более того, в своих программных заявлениях глава Йель-
ской школы Поль де Ман вообще отрицает, что занимается
теорией литературы, -- утверждение, далекое от истины, но
крайне показательное для той позиции, которую он стремится
занять. Как пишет об этом Лейч, "Де Ман тщательно избегает
открытого теоретизирования о концепциях критики, об онтоло-
гии, метафизике, семиологии, антропологии, психоанализе или
герменевтике. Он предпочитает практиковать тщательную тек-
стуальную экзегезу с крайне скупо представленными теоретиче-
скими обобщениями. "Мои гипотетические обобщения, -- заяв-
ляет де Ман в Предисловии к "Слепоте и проницательности"
(1971), -- отнюдь не имеют своей целью создание теории кри-
тики, а лишь литературного языка как такового" (140, с. 8).
Свою приверженность проблемам языка и риторики и нежела-
ние касаться вопросов онтологии и герменевтики он подтвердил
в заключительном анализе "Аллегорий прочтения" (1979):
"Главной целью данного прочтения было показать, что его ос-
новная трудность носит скорее лингвистический, нежели онто-
логический или герменевтический характер"; по сути дела, спе-
цифичная цель прочтения в конечном счете -- демонстрация
фундаментального "разрыва между двумя риторическими кода-
ми" (Де Ман, 139, с. 300) (Лейч, 294, с. 46).
Очевидно, стоит привести характеристику аргументативной
манеры де Мана, данную Лейчем, поскольку эта манера в зна-
чительной степени предопределила весь "дух" Йельской школы:
"В обоих трудах Поль де Ман формулирует идеи в процессе
прочтения текстов; в результате его литературные и критические
теории большей частью глубоко запрятаны в его работах. Он не
делает никаких программных заявлений о своем деконструктиви-
стском проекте. Проницательный, осторожный и скрытный,
временами непонятный и преднамеренно уклончивый, де Ман в
своей типичной манере, тщательной и скрупулезной, открывает
канонические тексты для поразительно захватывающего и ори-
гинального прочтения" (294, с. 48-49).
Можно сказать, что американскими деконструктивистами
из всего учения Дерриды была воспринята одна лишь его мето-
дика текстуального анализа, а вся его философская проблемати-
ка в основном осталась за пределами их интересов. Различные
элементы философии французского ученого, разумеется, усваи-
вались и брались на вооружение американскими литературове-
дами, но, как правило, лишь для того, чтобы подкрепить прини-
маемую ими практику анализа.
Основное различие между французским вариантом
"практического деконструктивизма" (тем, что мы здесь, вполне
сознавая условность этого понятия, называем "телькелевской
практикой анализа") и американским деконструктивизмом, оче-
видно, следует искать в акцентированно нигилистическом отно-
шении первого к тексту, в его стремлении прежде всего разру-
шить иллюзорную целостность текста, в исключительном внима-
нии к "работе означающих" и полном пренебрежении к означае-
мым. Для американских деконструктивистов данный тип анализа
фактически представлял лишь первоначальный этап работы с
текстом, и их позиция в этом отношении не была столь катего-
ричной. В этом, собственно, телькелисты расходились не только
с американскими деконструктивистами, но и с Дерридой, кото-
рый никогда в принципе не отвергал и "традиционное прочте-
ние" текстов, призывая, разумеется, "дополнить" его
"обязательной деконструкцией" .



Американская практика деконструкции
Как же конкретно осу-
ществляется практика декон-
струкции текста и какую цель
она преследует? Дж. Каллер,
суммируя, не без некоторой
тенденции к упрощению, об-
щую схематику деконструктивистского подхода к анализируемо-
му произведению, пишет:
"Прочтение является попыткой понять письмо, определив
референциальный и риторический модусы текста, например,
переводя фигуральное в буквальное и устраняя препятствия для
получения связного целого. Однако сама конструкция текстов
-- особенно литературных произведений, где прагматические
контексты не позволяют осуществить надежное разграничение
между буквальным и фигуральным или референциальным и
нереференциальным, -- может блокировать процесс понимания"
(124, с. 81).
185
Разумеется, данная характеристика деконструктивизма
представляет собой сильно рационализированную версию ирра-
циональной по самой своей сути критической практики, по-
скольку именно исследованием этого "блокирования процесса
понимания", собственно, и заняты деконструктивисты. И поэто-
му на первый план у них выходит не столько понимание прочи-
тываемых текстов, сколько человеческое непонимание, запечат-
ленное в художественном произведении. Сверхзадача деконст-
руктивистского анализа состоит в демонстрации неизбежности
"ошибки" любого понимания, в том числе и того, которое пред-
лагает сам критик-деконструктивист. "Возможность прочтения,
-- утверждает де Ман, -- никогда нельзя считать само собой
разумеющейся" (139, с. 131), поскольку риторическая природа
языка "воздвигает непреодолимое препятствие на пути любого
прочтения или понимания" (140, с. 107). Деконструктивисты,
как правило, возражают против понимания деконструкции как
простой деструкции, как чисто негативного акта теоретического
"разрушения" анализируемого текста. "Деконструкция, -- под-
черкивает Дж. X. Миллер, -- это не демонтаж структуры
текста, а демонстрация того, что уже демонтировано" (319, с.
341).
Тот же тезис отстаивает и Р. Сальдивар, обосновывая свой
анализ романа "Моби Дик" Мелвилла:
"Деконструкция не означает деструкции структуры произ-
ведения, не подразумевает она также и отказа от имеющихся в
наличии структур (в данном случае структур личности и при-
чинности), которые она подвергает расчленению. Деконструкция
-- это демонтаж старой структуры, предпринятый с целью
показать, что ее претензии на безусловный приоритет являются
всего лишь результатом человеческих усилий и, следовательно,
могут быть подвергнуты пересмотру. Деконструкция не способ-
на эффективно добраться до этих важных структур, предвари-
тельно не обжив их и не позаимствовав у них для анализа все
их стратегические и экономические ресурсы. По этой причине
процесс деконструкции -- всего лишь предварительный и стра-
тегически привилегированный момент анализа. Деконструкция
никоим образом не предполагает своей окончательности и явля-
ется предварительной в той мере, в какой она всегда должна
быть жертвой своего собственного действия. Эти предостере-
гающие замечания, естественно, относятся и к моему прочтению,
которое следует рассматривать скорее как момент, а не конеч-
ный пункт в прочтении романа Мелвилла" (349, с. 150).



 Поль де Ман: риторичность литературного языка и "слепота критики"
Самый авторитетный
представитель американского
деконструктивизма П. де
Май, как и Деррида, исходит
из тезиса о "риторическом ха-
рактере" литературного язы-
ка, что, якобы, в обязатель-
ном порядке предопределяет
аллегорическую форму любого
"беллетризированного повест-
вования". При этом литературному языку придается статус чуть
ли не живого, самостоятельного существа. Отсюда и соответст-
вующее описание "жизни текста". По мере того, как текст вы-
ражает присущий только ему особый модус написания, он заяв-
ляет о необходимости делать это косвенно, фигуральным спосо-
бом, зная, что его объяснение будет неправильно понято, если
будет воспринято буквально. Объясняя свою "риторичность",
текст тем самым как бы постулирует необходимость своего соб-
ственного неправильного прочтения, т. е. он знает и утверждает,
что будет понят превратно: "Он рассказывает историю аллего-
рии своего собственного непонимания" (140, с. 136). Он может
рассказать эту историю только как вымысел, зная, что вымысел
будет принят за факт, а факт за вымысел. Такова якобы неиз-
бежно амбивалентная природа литературного языка.
Таким образом, де Ман делает вывод об имманентной от-
носительности и ошибочности любого литературного и критиче-
ского текста и на этом основании отстаивает принцип субъек-
тивности интерпретации литературного произведения, субъектив-
ности, отнюдь не устраняемой требованием понимать язык ана-
лизируемого произведения на основе его собственных, т. е. не-
зависимых от интерпретатора понятий. Ошибочность как тако-
вая не только принципиально заложена, по де Ману, в критиче-
ском методе, но и возводится в степень его достоинства:
"Слепота критика -- необходимый коррелят риторической при-
роды литературного языка" (там же, с. 141).
Отсюда логическое заключение американского исследовате-
ля: "Поскольку интерпретация не что иное, как возможность
ошибки, то, заявляя, что некоторая степень слепоты заложена в
специфике всей литературы, мы также утверждаем абсолютную
независимость интерпретации от текста и текста от интерпрета-
ции" (там же).
В результате критику де Ман рассматривает "как способ
размышления о парадоксальной эффективности ослепленного
видения, которое должно быть исправлено при помощи приме-
187
ДЕКОНСТРУКТИБИЗМ
ров интуитивной проницательности, представляющих это виде-
ние" (там же, с. 116). Учитывая заявленный выше тезис о
принципиальной ошибочности всякого толкования, положитель-
ное решение этой задачи
кажется маловероятным.



Джон Хиллис Миллер: читатель как источник смысла
Другой американский по-
следователь Дерриды, Джон
Хиллис Миллер, утверждает:
"Чтение произведения
влечет за собой его активную
интерпретацию со стороны
читателя. Каждый читатель овладевает произведением по той
или иной причине и налагает на него определенную схему смыс-
ла"; "само существование бесчисленных интерпретаций любого
текста свидетельствует о том, что чтение никогда не бывает
объективным процессом обнаружения смысла, но вкладыванием
смысла в текст, который сам по себе не имеет никакого смысла"
(320, с. 12). "Изучение литературы несомненно должно прекра-
тить воспринимать как само собой разумеющуюся миметическую
референциальность литературы. Строго говоря, подобная литера-
турная дисциплина должна перестать быть исключительно ре-
пертуаром идей, тем и разнообразия человеческой психологии.
Ей скорее следует стать одновременно филологией, риторикой и
исследованием эпистемологии тропов" (318, с. 411).
В противовес практике "наивного читателя" Деррида пред-
лагает критику отдаться "свободной игре активной интерпрета-
ции" , ограниченной лишь рамками конвенции общей текстуаль-
ности. Подобный подход, лишенный "руссоистской ностальгии"
по утраченной уверенности в смысловой определенности анали-
зируемого текста, якобы открывает перед критиком "бездну"
возможных смысловых значений. Это и есть то "ницшеанское
УТВЕРЖДЕНИЕ -- радостное утверждение свободной игры
мира без истины и начала", которое дает "активная интерпрета-
ция" (159, с. 264).
Роль деконструктивистского критика, по мнению Дж. Эт-
кинса, сводится в основном к попыткам избежать внутренне
присущего ему, как и всякому читателю, стремления навязать
тексту свои смысловые схемы, свою "конечную интерпретацию",
единственно верную и непогрешимую. Он должен деконструи-
ровать эту "жажду власти", проявляющуюся как в нем самом,
так и в авторе текста, и отыскать тот "момент" в тексте, где
прослеживается его смысловая двойственность, диалогическая
природа, внутренняя противоречивость.
"Деконструктивистский критик, следовательно, ищет мо-
мент, когда любой текст начнет отличаться от самого себя, вы-
ходя за пределы собственной системы ценностей, становясь
неопределимым с точки зрения своей явной системы смысла"
(70, с.139).
Деконструктивисты пытаются доказать, что любой системе
художественного мышления присущ "риторический" и "метафи-
зический" характер. Предполагается, что каждая система, осно-
ванная на определенных мировоззренческих предпосылках, т. е.,
по деконструктивистским понятиям, на "метафизике", якобы
является исключительно "идеологической стратегией", "рито-
рикой убеждения", направленной на читателя. Кроме того, ут-
верждается, что эта риторика всегда претендует на то, чтобы
быть основанной на целостной системе самоочевидных истин-ак-
сиом.
Деконструкция призвана не разрушить эти системы аксиом,
специфичные для каждого исторического периода и зафиксиро-
ванные в любом художественном тексте данной эпохи, но преж-
де всего выявить внутреннюю противоречивость любых аксиома-
тических систем, понимаемую в языковом плане как столкнове-
ние различных "модусов обозначения". Обозначаемое, т. е.
внеязыковая реальность, мало интересует деконструктивистов,
поскольку последняя сводится ими к мистической
"презентности"-наличности, обладающей всеми признаками вре-
менной проходимости и быстротечности и, следовательно, по
самой своей природе лишен -
ной какой-либо стабильности
и вещности.



Авторитет письма и относительность "истины"
Познавательный реляти-
визм деконструктивистов зас-
тавляет их с особым внимани-
ем относиться к проблеме
"авторитета письма", так как
"письмо" в виде текстов лю-
бой исторической эпохи является для них единственной конкрет-
ной данностью, с которой они имеют дело. "Авторитет" харак-
теризуется ими как специфическая власть языка художествен-
ного произведения, способного своими внутренними, чисто рито-
рическими средствами создавать самодовлеющий "мир дискур-
са".
Этот "авторитет" текста, не соотнесенный с действительно-
стью, обосновывается исключительно "интертекстуально", т. е.
авторитетом других текстов. Иначе говоря, имеющимися в ис-
следуемом тексте ссылками и аллюзиями на другие тексты, уже
189
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
приобретшие свой "авторитет" в результате закрепившейся в
рамках определенной культурной среды традиции воспринимать
их как источник безусловных и неоспоримых аксиом. В конеч-
ном счете, "авторитет" отождествляется с риторикой, посредст-
вом которой автор любого анализируемого текста и создает
специфическую "власть письма" над сознанием читателя.
Однако эта власть крайне относительна и любой писатель,
по мысли деконструктивистов, ощущая ее относительность, все
время испытывает, как пишет Э. Сейд, чувство смущения, раз-
дражения, досады, вызванное "осознанием собственной дву-
смысленности, ограниченности царством вымысла и письма"
(348, с. 84). Р. Флорес посвятил этой проблеме целую книгу
-- "Риторика сомнительного авторитета: Деконструктивное
прочтение самовопрошающих повествований от св. Августина до
Фолкнера" (177).
Р. Сальдивар, как и многие деконструктивисты, в значи-
тельной степени повторяет доводы Ницше, стремясь доказать
относительность любой "истины" и пытается заменить понятие
истины понятием авторитета. Суть аргументации сводится к
следующему. Бесконечное множество и разнообразие природных
феноменов было редуцировано до общих представлений при
помощи "тропов сходства" -- отождествления разных предметов
на основании общего для них признака. Необходимость соци-
альной коммуникации якобы сама создает ситуацию, когда два
различных объекта метафорически обозначаются одним именем.
Со временем многократное употребление метафоры приводит к
тому, что она воспринимается буквально и таким образом стано-
вится общепризнанной "истиной". Тот же самый процесс (когда
метафорическое трактуется буквально и переносный смысл вос-
принимается как прямой) создает и понятия "причинность",
"тождество" , "воля" и "действие" .
При таком понимании языка, когда риторика оказывается
основанием для всех семантических интерпретаций, а структура
языка становится насквозь "тропологической", на первый план в
качестве смыслопорождающих выдвигаются внутренние элемен-
ты языка, якобы имманентная ему "риторическая форма", осво-
бождающая его от прямой связи с внеязыковой реальностью.
Поскольку риторическая природа языкового мышления не-
избежно отражается в любом письменном тексте, то всякое
художественное произведение рассматривается как поле столк-
новения трех противоборствующих сил: авторского намерения,
читательского понимания и семантических структур текста. При
этом каждая из них стремится навязать остальным собственный
"модус обозначения", т. е. свой смысл описываемым явлениям и
представлениям. Автор как человек, живущий в конкретную
историческую эпоху, с позиций своего времени пытается переос-
мыслить представления и понятия, зафиксированные в языке, т.
е. "деконструировать" традиционную риторическую систему.
Однако поскольку иными средствами высказывания, кроме
имеющихся в его распоряжении уже готовых форм выражения,
автор не обладает, то риторически-семантические структуры
языка, абсолютизируемые деконструктивистами в качестве над-
личной инерционной силы, оказывают решающее воздействие на
первоначальные интенции автора. Они могут не только их суще-
ственно исказить, но иногда и полностью навязать им свой
смысл, т. е. в свою очередь "деконструировать" систему его
риторических доказательств.
"Наивный читатель" либо полностью подпадает под влия-
ние доминирующего в данном тексте способа выражения, бук-
вально истолковывая метафорически выраженный смысл, либо,
что бывает чаще всего, демонстрирует свою историческую огра-
ниченность и с точки зрения бытующих в его время представле-
ний агрессивно навязывает тексту собственное понимание его
смысла. В любом случае "наивный читатель" стремится к одно-
значной интерпретации читаемого текста, к выявлению в нем
единственного, конкретно определенного смысла. И только лишь
"сознательный читатель "-деконструктивист способен дать "но-
вый образец демистифицированного прочтения", т. е. "под-
линную деконструкцию текста" (349, с. 23). Однако для этого
он должен осознать и свою неизбежную историческую ограни-
ченность, и тот факт, что каждая интерпретация является поне-
воле творческим актом -- в силу метафорической природы язы-
ка, неизбежно предполагающей "необходимость ошибки".
"Сознательный читатель" отвергает "устаревшее представление"
о возможности однозначно прочесть любой текст. Предлагаемое
им прочтение представляет собой "беседу" автора, читателя и
текста, выявляющую "сложное взаимодействие" авторских наме-
рений, программирующей риторической структуры текста и "не
менее сложного" комплекса возможных реакций читателя.
На практике это означает "модернистское прочтение" всех
анализируемых Сальдиваром произведений, независимо от того,
к какому литературному направлению они принадлежат: к ро-
мантизму, реализму или модернизму. Суть же анализа сводится
к выявлению единственного факта: насколько автор "владел"
или "не владел" языком.
Так, "Дон Кихот" рассматривается Сальдиваром как одна
из первых в истории литературы сознательных попыток драма-
тизировать проблему "интертекстуального авторитета" письма. В
191
"Прологе" Сервантес по совету друга снабдил свое произведе-
ние вымышленными посвящениями, приписав их героям рыцар-
ских романов. Таким образом он создал "иллюзию авторитета".
Центральную проблему романа критик видит в том, что автор,
полностью отдавая себе отчет в противоречиях, возникающих в
результате "риторических поисков лингвистического авторитета"
(там же, с. 68), тем не менее успешно использовал диалог этих
противоречий в качестве основы своего повествования, тем са-
мым создав модель "современного романа".
В "Красном и черном" Стендаля Сальдивар обнаруживает
прежде всего действие "риторики желания", трансформирующей
традиционные романтические темы суверенности и автономности
личности. Сложная структура метафор и символов "Моби Дика"
Мелвилла, по мнению Сальдивара, .иллюстрирует невозмож-
ность для Измаила (а также и для автора романа) рационально
интерпретировать описываемые события. Логика разума, при-
чинно-следственных связей замещается "фигуральной", "мета-
форической" логикой, приводящей к аллегорическому решению
конфликта и к многозначному, лишенному определенности тол-
кованию смысла произведения.
В романах Джойса "тропологические процессы, присущие
риторической форме романа", целиком замыкают мир произве-
дения в самом себе, практически лишая его всякой соотнесенно-
сти с внешней реальностью, что, по убеждению критика,
"окончательно уничтожает последние следы веры в референци-
альность как путь к истине"
(там же, с. 252)



Левый деконструктивизм Ф. Лентриккии
Влияние концепции Дер-
риды сказывается не только в
трудах его прямых последова-
телей и учеников. Об этом
свидетельствует постструкту-
ралистская и несомненно
"продерридианская" позиция "левого деконструктивиста" Лен-
триккии. В книге "После Новой критики" (1980) (295) влия-
ние Дерриды особенно ощутимо в отношении Лентриккии к
основной философской мифологеме постструктурализма -- по-
стулату о всемогуществе "господствующей идеологии", разрабо-
танному теоретиками Франкфуртской школы.
В соответствии с этой точкой зрения, идеология политиче-
ски и экономически господствующего класса (в конкретной
исторической ситуации зарубежных постструктуралистов это --
"позднебуржуазная" идеология монополистического капитализ-
ма) оказывает столь могущественное и всепроникающее влияние
на все сферы духовной жизни, что полностью порабощает соз-
нание индивида. В результате всякий способ мышления как
логического рассуждения (дискурса) приобретает однозначный,
"одномерный", по выражению Г. Маркузе, характер, поскольку
не может не служить интересам господствующей идеологии, или,
как ее называет Лентриккия, "силы".
Деррида, как и многие современные постструктуралисты,
следует логике теоретиков Франкфуртской школы, в частности
Адорно, утверждавшего, что любой стандартизированный язык,
язык клише является средством утверждения господствующей
идеологии, направленной на приспособление человека к сущест-
вующему строю. Но если у Адорно эта идея носила явно соци-
альный аспект и была направлена против системы тоталитарной
манипуляции сознанием, то у Деррнды она приняла вид крайне
абстрактного проявления некоего "господства" вообще, господ-
ства, выразившегося в системе "западной логоцентрической
мысли".
В качестве различных проявлений "господствующей идео-
логии", мистифицированных философскими спекуляциями, вы-
ступают позитивистский рационализм, определяемый после работ
М. Вебера исключительно как буржуазный; "универсальная
эпистема" ("западная логоцентрическая метафизика"), которая
диктует, как пишет Деррида, "все западные методы анализа,
объяснения, прочтения или интерпретации" (149, с. 189); или
структура, "обладающая центром", т. е. глубинная структура,
лежащая в основе всех (или большинства) литературных и куль-
турных текстов, -- предмет исследования А.-Ж. Греймаса и его
сторонников.
Основной упрек, который предъявляет Лентриккия в адрес
американских деконструктивистов неоконсервативной ориента-
ции, заключается в том, что они недостаточно последовательно
придерживаются принципов постструктурализма, недостаточно
внимательны к урокам Дерриды и Фуко. Исходя из утвер-
ждаемой Дерридой принципиальной неопределенности смысла
текста, деконструктивисты увлеклись неограниченной "свободой
интерпретации", "наслаждением" от произвольной деконструк-
ции смысла анализируемых произведений (как заметил извест-
ный американский критик С. Фиш, теперь больше никто не
заботится о том, чтобы быть правым, главное -- быть интерес-
ным).
В результате деконструктивисты, по убеждению Лентрик-
кии, лишают свои интерпретации "социального ландшафта" и
тем самым помещают их в "историческом вакууме", демонстри-
руя "импульс солипсизма", подспудно определяющий все их
193
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
теоретические построения. В постулате Дерриды о "бесконечно
бездонной природе письма" (149, с. 66) его американские по-
следователи увидели решающее обоснование свободы письма и,
соответственно, свободы его интерпретации.
Выход из создавшегося положения Лентриккия видит в
том, чтобы принять в качестве рабочей гипотезы концепцию
власти Фуко. Именно критика традиционного понятия "власти",
которое, как считает Фуко, господствовало в истории Запада,
власти как формы запрета и исключения, основанной на модели
суверенного закона, власти как предела, положенного свободе, и
дает, по мнению Лентриккии, ту "социополитическую перспек-
тиву", которая поможет объединить усилия различных критиков,
отказывающихся в своих работах от понятия единой "репрес-
сивной власти" и переходящих к новому, постструктуралистско-
му представлению о ее рассеянном, дисперсном характере, ли-
шенном и единого центра, и единой направленности воздействия
(295, с. 350).
Эта "власть" определяется Фуко как "множественность си-
ловых отношений" (187, с. 100), Дерридой -- как социальная
"драма письма", X. Блумом -- как "психическое поле сраже-
ния" "аутентичных сил" (104, с. 2). Подобное понимание
"власти", по мнению Лентриккии, дает представление о литера-
турном тексте как о проявлении "поливалентности дискурсов"
(выражение Фуко; 187, с. 100) и интертекстуальности, вопло-
щающей в себе противоборство сил самого различного
(социального, философского, эстетического) характера и опро-
вергает тезис о "суверенном одиночестве его автора" (162, с.
227). Интертекстуальность литературного дискурса, заявляет
Лентриккия, "является признаком не только необходимой исто-
ричности литературы, но, что более важно, свидетельством его
фундаментального смешения со всеми дискурсами" эпохи (295,
с. 351). Своим отказом ограничить местопребывание "власти"
только доминантным дискурсом или противостоящим ему
"подрывным дискурсом", принадлежащим исключительно поэтам
и безумцам, последние работы Фуко, заключает Лентриккия,
"дают нам представление о власти и дискурсе, которое способно
вывести критическую теорию из тупика современных дебатов,
парализующих ее развитие" (там же).
Разумеется, рецепты, предлагаемое Лентриккией, ни в коей
мере не могли избавить деконструктивизм от его основного
порока -- абсолютного произвола "свободной игры интерпрета-
ции", который парадоксальным образом оборачивался однообра-
зием результатов: американские деконструктивисты с удиви-
тельным единодушием превращали художественные произведе-
ния, вне зависимости от времени и места их происхождения, в
"типовые тексты" модернистского искусства второй половины XX в.



Самокритика деконструкции
Эти уязвимые стороны
деконструкции стали, начиная
с первой половины 80-х гг.,
предметов критики даже
изнутри самого деконструкти-
вистского движения. "В ко-
нечном счете, -- отмечает Лейч, -- результатом деконструкции
становится ревизия традиционного способа мышления. Бытие
(Sein) становится деконструированным "Я", текст -- полем
дифференцированных следов, интерпретация -- деятельностью
по уничтожению смысла посредством его диссеминации и, тем
самым, выведением его за пределы истины, а критическое ис-
следование -- процессом блуждания среди различий и метафор"
(294, .с. 261); "Рецепт дерридеанской деконструкции: возьмите
любую традиционную концепцию или устоявшуюся формулиров-
ку, переверните наоборот весь порядок ее иерархических термов
и подвергните их фрагментации посредством последовательно
проводимого принципа различия 21. Оторвав все элементы от их
структуры или текстуальной системы ради их радикальной сво-
бодной игры взаимодействия, отойдите в сторону и просейте
обломки в поисках скрытых или неожиданных образований.
Объявите эти находки истинами, ранее считавшимися незакон-
ными... Добавьте ко всему этому немного эротического лиризма
и апокалиптических намеков" (там же, с. 262).
В этой характеристике, при всей ее нескрываемой сарка-
стичности, немало справедливого и верного. Мне бы здесь хоте-
лось упомянуть еще об одной стороне обшей эволюции деконст-
руктивизма, всегда латентно в нем присущей, но проявившейся в
американском и английском литературоведении наиболее явст-
венно лишь в 80-е гг. Речь идет о возросшем интересе к про-
блематике желания или, что более верно, к осознанию критиче-
ской деятельности как "практики желания", коренящейся в са-
мой природе человека на уровне бессознательного.
Недаром Лейч еще в 1980 г. считал возможным назвать
грядущий этап эволюции критики "Эрой либидозного критиче-
ского текста": "Примечательно, что сам поиск "смысла", как
__________________________
21 Собственно, Лейч имеет в виду "последовательный принцип различе-
ния", но, как и большинство американских критиков, он не проводит
теоретического разграничения между этими двумя понятиями, хотя и по-
стоянно употребляет термин "различие" в смысле "различения".
195
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
функция желания, врывается (или уступает ему место) в ин-
стинкт желающей аналитики. Постепенно критика становится
либидозной: потворствующей своему желанию и в то же время
серьезной; радостью чтения и написания" (выделено автором
-- И, И, ) (294, с. 263). Все это нельзя воспринять иначе,
как несколько запоздалые перепевы бартовского "Удовольствия
от текста"; однако этот пассаж любопытен как свидетельство
несомненной тенденции, хотя бы у части американских деконст-
руктивистов, к отходу от иногда довольно навязчивого прагма-
тизма, не всегда дающего себе отчет в неизбежной дистанции
между теоретическими постулатами и возможностью их неопо-
средованного применения к любому литературному материалу.
Как мы уже отмечали, американский деконструктивизм да-
леко не ограничивается лишь Йельской школой, впрочем, рас-
павшейся еще в первой половине 80-х гг. Хотя у нее и сейчас
осталось немало последователей, но в 80-е гг. она уже явно
уступала по своему влиянию течению "левого деконструктивиз-
ма", пережившему именно в это десятилетие пик своего расцвета
и очень близкому по своим исходным позициям несколько
раньше сформировавшемуся
английскому поструктурализ-
му.



Разновидности деконструтивизма: левый, герменевтический, феминистский
Для левых деконструкти-
вистов в первую очередь
характерны неприятие аполи-
тического и аисторического
модуса Йельской школы, ее
исключительная замкнутость
на литературу без всякого
выхода на какой-либо культурологический контекст, ее преиму-
щественная ориентация на несовременную литературу (в основ-
ном на эпоху романтизма и раннего модернизма); левые декон-
структивисты стремятся к соединению постструктурализма с
разного рода неомарксистскими концепциям, что нередко приво-
дит к созданию его подчеркнуто социологизированных, чтобы не
сказать большего, версий. Оставаясь в пределах постулата об
интертекстуальности литературы, они рассматривают литератур-
ный текст в более широком контексте общекультурного дискур-
са, включая в него религиозные, политические и экономические
дискурсы* Взятые все вместе, они образуют общий, или
"социальный" текст.
Так, например, Дж. Бренкман (109), как и все теоретики
социального текста, критически относится к деконструктивист-
скому толкованию интертекстуальности, считая его слишком
узким и ограниченным. С его точки зрения, литературные тек-
сты не только соотносятся друг с другом и друг на друга ссы-
лаются, они еще и связаны с широким кругом различных систем
репрезентации, символических формаций, а также разного рода
литературой социологического характера, что, как уже отмеча-
лось выше, и образует "социальный текст".
Влиятельную группу среди американских левых деконструк-
тивистов составляли в 80-х гг. сторонники неомарксистского
подхода: М. Рьян, Ф. Джеймсон, Ф. Лентриккия. Для них
деконструктивистский анализ -- лишь часть так называемых
"культурных исследований", под которыми они понимают изуче-
ние "дискурсивных практик" как риторических конструктов,
обеспечивающих власть господствующих идеологий через соот-
ветствующую идеологическую "корректировку" и редактуру
"общекультурного знания" той или иной исторической эпохи.
Представители другого направления в американском декон-
структивизме -- герменевтические деконструктивисты, в проти-
воположность антифеноменологической установке йельцев, ста-
вят своей задачей позитивное переосмысление хайдеггеровской
деструктивной герменевтики и на этой основе теоретическую
деконструкцию господствующих "метафизических формаций
истины", понимаемых как ментальные структуры, осуществляю-
щие гегемонистский контроль над сознанием человека со сторо-
ны различных научных дисциплин.
Под влиянием идей М. Фуко главный представитель этого
направления, У. Спейнос (362) пришел к общей негативной
оценке буржуазной культуры, капиталистической экономики и
кальвинистской версии христианства. Он сформулировал кон-
цепцию "континуума бытия", в котором вопросы бытия превра-
тились в чисто постструктуралистскую проблему, близкую
"генеалогической культурной критике" левых деконструктивистов
и охватывающую вопросы сознания, языка, природы, истории,
эпистемологии, права, пола, политики, экономики, экологии,
литературы, критики и культуры.
Последним крупным направлением в рамках деконструкти-
визма является феминистская критика. Возникнув на волне
движения женской эмансипации, она далеко не вся сводима
лишь только к тому ее варианту, который для своего обоснова-
ния обратился к идеям постструктурализма. В своей же пост-
структуралистской версии она представляет собой своеобразное
переосмысление постулатов Дерриды и Лакана. Концепция
логоцентризма Дерриды здесь была пересмотрена как отраже-
ние сугубо мужского, патриархального начала и получила опре-
деление "фаллологоцентризма", или "фаллоцентризма". Причем
197
ДЕКОНСТРУКТИВИЗМ
тон подобной интерпретации "общего проекта деконструкции",
традиционного для западной логоцентричной цивилизации, задал
сам Деррида: "Это одна и та же система: утверждение патер-
нального логоса (...) и фаллоса как "привилегированного озна-
чающего" (Лакан) (144, с. 311). Сравнивая методику анализа
Дерриды и феминистской критики, Дж. Каллер отмечает: "В
обоих случаях имеется в виду трансцендентальный авторитет и
точка отсчета: истина, разум, фаллос, "человек". Выступая про-
тив иерархических оппозиций фаллоцентризма, феминисты непо-
средственно сталкиваются с проблемой, присущей деконструк-
ции: проблемой отношений между аргументами, выраженными в
терминах логоцентризма, и попытками избежать системы лого-
центризма" (124, с.172).
Феминисты отстаивают тезис об "интуитивной", "женской"
природе письма (т. е. литературы), не подчиняющегося законам
мужской логики, критикуют стереотипы "мужского менталитета",
господствовавшего и продолжающего господствовать в литерату-
ре, утверждают особую, привилегированную роль женщины в
оформлении структуры сознания человека. Они призывают
критику постоянно разоблачать претензии мужской психологии
на преобладающее положение по сравнению о женской, а заод-
но и всю традиционную культуру как сугубо мужскую и, следо-
вательно, ложную.
Как можно судить даже по столь краткому обзору амери-
канского деконструктивизма, это очень широкое и отнюдь не
однородное явление в литературоведении США, сильно потес-
нившее в 80-х гг. все остальные направления, школы и течения
в своей стране и повлиявшее на критику как англоязычных
стран, так и всей Западной Европы. Изменив парадигму крити-
ческого мышления современной науки о литературе и внедрив
новую практику анализа художественного текста, деконструкти-
визм (уже как международное явление) стал переосмысляться
как способ нового восприятия мира, как образ мышления и
мироощущения новой культурной эпохи, новой стадии развития
европейской цивилизации -- времени "постмодерна".
Его анализу посвящен следующий раздел нашей работы.

ГЛАВА III.
            ПОСТМОДЕРНИЗМ КАК КОНЦЕПЦИЯ "ДУХА ВРЕМЕНИ" КОНЦА XX ВЕКА

В работах представителей постмодернизма были радикали-
зированы главные постулаты постструктурализма и деконструк-
тивизма и предприняты попытки синтезировать соперничающие
общефилософские концепции постструктурализма с практикой
Йельского деконструктивизма, спроецировав этот синтез в об-
ласть современного искусства. ,
Можно сказать, что постмодернизм синтезировал теорию
постструктурализма, практику литературно-критического анализа
деконструктивизма и художественную практику современного
искусства и попытался обосновать этот синтез как "новое виде-
ние мира". Разумеется, все разграничения здесь довольно отно-
сительны, и очень часто мы встречаемся с явной терминологиче-
ской путаницей, когда близкие, но все же различные понятия
употребляются как синонимы. Разнообразие существующих
сегодня точек зрения позволяет лишь сказать, что начинает
возобладать тенденция рассматривать постструктурализм как
предварительную стадию становления постмодернизма, однако
насколько сильной она окажется в ближайшем будущем, судить
крайне трудно.
Проблема постмодернизма как целостного феномена совре-
менного искусства лишь в начале 80-х гг. была поставлена на
повестку дня западными теоретиками, пытавшимися объединить
в единое целое разрозненные явления культуры последних деся-
тилетий, которые в различных сферах духовного производства
определялись как постмодернистские. Чтобы объединить много-
численные "постмодернизмы" в одно большое течение, нужно
было найти единую методологическую основу и единообразные
средства анализа.
Обнаружению постмодернистских параллелей в различных
видах искусства был посвящен специальный номер журнала
"Critical Inquiry" за 1980 г. (123а). Особенно оживились подоб-
ные попытки на рубеже 80-х годов. Среди работ на эта тему
следует отметить в первую очередь следующие:
"Художественная культура: Эссе о постмодерне" (1977) Дугла-
са Дэвиса (126а)22; "Язык архитектуры постмодерна" (1977)
Чарлза Дженкса (248а); "Интернациональный трансавангард"
(1982) Акилле Бенито Оливы (330); "После "Поминок": Эссе
о современном авангарде" (1980) Кристофера Батлера (114) 23;
"Постмодернизм в американской литературе и искусстве"
(1986) Тео Д'ана (164); "Цвета риторики: Проблема отноше-
ния между современной литературой и живописью" (1982)
Уэнду Стейнер (364).
Сюда же, очевидно, стоит отнести и тех литературоведов и
философов, которые стремятся выявить основу "постмодер-
нистской чувствительности", видя в ней некий общий знаме-
натель "духа эпохи", породившей постмодернизм как эстетиче-
ский феномен: Ихаба Хассана (226, 227, 229), Дэвида Лоджа
(299), Алана Уайлда (380), того же Кристофера Батлера
(114), Доуве Фоккему (178), Кристин Брук-Роуз (112), Юр-
гена Хабермаса (221), Михаэля Келера (261а), Андре Ле Во
(296Ь), Жан-Франсуа Лиотара (302), Джеремо Мадзаро
(312), Уильяма Спейноса (362), Масуда Завар-заде (385),
Вольфганга Вельша (378) и многих других.
Проблема постмодернизма ставит перед исследователем це-
лый ряд вопросов, и самый главный из них -- а существует ли
сам феномен постмодернизма? Не очередная ли это фикция,
результат искусственного теоретического построения, бытующего
скорее в воображении некоторых западных теоретиков искусст-
ва, нежели в реальности современного художественного процес-
са? Тесно связан с ним и другой вопрос, возникающий тут же,
как только на первый дается положительный ответ: а чем, соб-
ственно, постмодернизм отличается от модернизма, которому он
обязан помимо всего и своим названием? В каком смысле он
действительно "пост" -- в чисто временном или еще и в качест-
венном отношении?



Споры о сущности постмодернизма
Все эти вопросы и со-
ставляют суть тех дискуссий,
которые весьма активно ве-
дутся в настоящее время как
сторонниками, так и против-
никами постмодернизма, и
ответы на которые свидетельствуют о том, что в какой-то мере
проблема постмодернизма оказалась в начале 80-х гг. неожи-
_____________________________
22 В 1991 г. вышло 6-е расширенное издание.
23 Имеются в виду "Поминки по Финнегану" Джойса.
201
ПОСТМОДЕРНИЗМ
данной для западного теоретического сознания. В предисловии к
сборнику статей "Приближаясь к проблеме постмодернизма" его
составители Доуве Фоккема и Ханс. Бертенс пишут: "К боль-
шому замешательству историков литературы, термин
"постмодернизм" стал ходячим выражением даже раньше, чем
возникла потребность в установлении его смысла. Возможно,
это верно как относительно США, так и Европы, и наверняка
справедливо по отношению к Германии, Италии и Нидерлан-
дам, где этот термин был практически неизвестен три или четы-
ре года назад, в то время как сегодня он часто упоминается в
дискуссиях о визуальных искусствах, архитектуре, музыке и
литературе" (99а, с. VII).
Если говорить только о литературе, то здесь постмодернизм
выделяется легче всего -- как специфический "стиль письма".
Однако на нынешнем этапе существования как самого постмо-
дернизма, так и его теоретического осмысления, с уверенностью
можно сказать лишь то, что он оформился под воздействием
определенного "эпистемологического разрыва" с мировоззренче-
скими концепциями, традиционно характеризуемыми как модер-
нистские. Но вопрос, насколько существенен был этот разрыв,
вызывает бурную полемику среди западных теоретиков. Если
Герхард Хоффман, Альфред Хорнунг и Рюдигер Кунов утвер-
ждают наличие "радикального разрыва между модернистской и
постмодернистской литературами, отражающегося в оппозиции
двух эпистем: субъективность в противовес потере субъективно-
сти" (236а, с. 20), то Сьюзан Сулейман и Хельмут Летен
(365, 296а) выражают серьезные сомнения в существовании
каких-либо принципиальных различий между модернизмом и
постмодернизмом. Сулейман, в частности, считает, что так на-
зываемая "постмодернистская реакция" против модернизма явля-
ется скорее всего критическим мифом или, в крайнем случае,
реакцией, ограниченной американской литературной ситуацией.
Однако и она, при всем своем критическом отношении к воз-
можности существования постмодернизма как целостного худо-
жественного явления по обе стороны Атлантики, вынуждена
была признать, что "Барт, Деррида и Кристева являются теоре-
тиками постмодерной чувствительности независимо от терминов,
которые они употребляют, точно так же, как и Филипп Сол-
лерс, Жиль Делез, Феликс Гваттари и другие представители
современной французской мысли" (365, с. 256).
Очевидно, что сейчас уже можно говорить о существова-
нии специфического постструктуралистского-постмодернистского
комплекса общих представлений и установок. Первоначально
оформившись в русле постструктуралистских идей, этот ком-
плекс затем стал все больше осознавать себя как "философию
постмодернизма". Тем самым он существенно расширил как
сферу своего применения, так, возможно, и воздействия.
Суть этого перехода состоит в следующем. Если постструк-
турализм в своих исходных формах практически ограничивался
относительно узкой сферой философско-литературных интересов
(хотя нужно отметить и явно относительный характер подобной
"узости"), т. е., условно говоря, определялся французской фило-
софской мыслью (постструктурализмом Ж. Дерриды, М. Фуко,
Ж. Делеза, Ф. Гваттари и Ю. Кристевой) и американской
теорией литературоведения (деконструктивизмом де Мана,
Дж. Хартмана, X. Блума и Дж. X. Миллера), то постмодер-
низм сразу стал претендовать как на выражение общей теории
современного искусства вообще, так и особой
"постмодернистской чувствительности" -- специфического по-
стмодернистского менталитета. В результате постмодернизм стал
осмысляться как выражение "духа времени" во всех сферах
человеческой деятельности: искусстве, социологии, философии,
науке, экономике, политике и проч.
Для подобного расширения потребовались и переоценка не-
которых исходных постулатов постструктурализма, и привлече-
ние более широкого философского и "демонстрационного" мате-
риала. Как спешит уверить страстный сторонник постмодерниз-
ма Вольфганг Вельш, "конгруэнция постмодернистских феноме-
нов в литературе, архитектуре, как в разных видах искусства
вообще, так и в общественных феноменах от экономики вплоть
до политики и сверх того в научных теориях и философских
рефлексиях просто очевидна" (378, с. 6).
Как и всякая теория, претендующая на выведение общего
знаменателя своей эпохи на основе довольно ограниченного
набора параметров, постмодернизм судорожно ищет подтвер-
ждения своим тезисам везде, где имеются или предполагаются
признаки, которые могут быть истолкованы как проявление духа
постмодернизма. При этом частным и внешним явлениям неред-
ко придается абсолютизирующий характер, в них видят выраже-
ние некоего "духа времени", определяющего все существующее.
Иными словами, постмодерном пытаются объяснить весь совре-
менный мир, вместо того чтобы из своеобразия этого мира вы-
вести постмодернизм как одну из его тенденций и возможно-
стей.
Однако сколь сомнительным ни было бы приведенное суж-
дение Вельша, с ним необходимо считаться, так как оно выра-
жает довольно широко распространенное умонастроение совре-
менной западной интеллигенции: "в целом необходимо иметь в
203
ПОСТМОДЕРНИЗМ
виду, что постмодерн и постмодернизм отнюдь не являются
выдумкой теоретиков искусства, художников и философов. Ско-
рее дело заключается в том, что наша реальность и жизненный
мир стали "постмодерными". В эпоху воздушного сообщения и
телекоммуникации разнородное настолько сблизилось, что везде
сталкивается друг с другом; одновременность разновременного
стала новым естеством. Общая ситуация симультанности и
взаимопроникновения различных концепций и точек зрения
более чем реальна. Эти проблемы и пытается решить постмо-
дернизм. Не он выдумал эту ситуацию, он лишь только ее ос-
мысливает. Он не отворачивается от времени, он его исследует"
(там же, с. 4). При этом следует иметь в виду (как пишет сам
Вельш), что "постмодерн здесь понимается как состояние ради-
кальной плюральности, а постмодернизм -- как его концепция"
(там же).
Относительно того, что считать самыми характерными при-
знаками постмодернизма, существует весьма широкий спектр
мнений. Ихаб Хассан выделяет в качестве его основных черт
"имманентность" и "неопределенность", утверждая, что произ-
ведения этого направления в искусстве в целом обнаруживают
тенденцию к "молчанию", т.е. "с метафизической точки зрения"
ничего не способны сказать о "конечных истинах". В то же
время Алан Уайлд считает, что самым главным признаком по-
стмодернизма является специфическая форма "корректирующей
иронии" по отношению ко всем проявлениям жизни. Согласно
Д. Лоджу, разрабатывавшему в основном теорию литературного
постмодернизма, определяющим свойством постмодернистских
текстов оказывается тот факт, что на уровне повествования они
создают у читателя
"неуверенность" в ходе его
развития.



Дата возникновения постмодернизма
Другим спорным вопро-
сом является дата возникно-
вения постмодернизма. Для
Хассана он начинается с
"Поминок по Финнегану" (1939) Джойса. Фактически той же
периодизации придерживается и К. Батлер. Другие исследовате-
ли относят время его появления примерно к середине 50-х го-
дов, а к середине 60-х -- его превращение в "господствующую"
тенденцию в искусстве. Однако большинство западных ученых,
как литературных критиков, так и искусствоведов, считают, что
переход от модернизма к постмодернизму пришелся именно на
середину 50-х гг.
Постмодернизм как направление в современной литератур-
ной критике выступает прежде всего как попытка выявить на
уровне организации художественного текста определенный ми-
ровоззренческий комплекс, состоящий из специфических эмо-
ционально окрашенных представлений. Основные понятия, ко-
торыми оперируют сторонники этого направления: "мир как
хаос" и "постмодернистская чувствительность", "мир как текст"
и "интертекстуальность", "кризис авторитетов" и "эписте-
мологическая неуверенность", "двойное кодирование" и "паро-
дииныи модус повествования" или "пастиш" , "противоречи-
вость" , "дискретность" , "фра-
гментарность" повествования
и "метарассказ".



"Постмудернистская чувствительность"
Теоретики постмодер-
низма подчеркивают кризис-
ный характер постмодернист-
ского сознания, считая, что
своими корнями оно уходит в
эпоху ломки естественнонаучных представлений рубежа XIX--
XX вв. (или даже глубже), когда был существенно подорван
авторитет как позитивистского научного знания, так и рациона-
листически обоснованных ценностей буржуазной культурной
традиции. Сама апелляция к здравому смыслу, столь типичная
для критической практики идеологии Просвещения, стала рас-
сматриваться как наследие "ложного сознания" буржуазной
рационалистичности. В результате фактически все то, что назы-
вается "европейской традицией", воспринимается постмодерни-
стами как традиция рационалистическая, или, вернее, как бур-
жуазно-рационалистическая, и тем самым в той или иной мере
неприемлемая.
Отказ от рационализма и осененных традицией или религи-
ей веры в общепризнанные авторитеты, сомнение в достоверно-
сти научного познания приводят постмодернистов к "эписте-
мологической неуверенности", к убеждению, что наиболее адек-
ватное постижение действительности доступно не естественным
и точным наукам или традиционной философии, опирающейся на
систематически формализованный понятийный аппарат логики с
ее строгими законами взаимоотношений посылок и следствий, а
интуитивному "поэтическому мышлению" с его ассоциативно-
стью, образностью, метафоричностью и мгновенными открове-
ниями инсайта. Причем эта точка зрения получила распростра-
нение среди не только представителей гуманитарных, но также и
естественных наук: физики, химии, биологии и т. д. Так, напри-
мер, в своей известной работе "Новый альянс: Метаморфоза
205
ПОСТМОДЕРНИЗМ
науки" (1979), посвященной философскому анализу и осмысле-
нию некоторых свойств физико-химических систем, И. Приго-
жин и И. Стенгерс пишут: "Среди богатого и разнообразного
множества познавательных практик наша наука занимает уни-
кальное положение поэтического прислушивания к миру -- в
том этимологическом смысле этого понятия, в каком поэт явля-
ется творцом, -- позицию активного, манипулирующего и вдум-
чивого исследования природы, способного поэтому услышать и
воспроизвести ее голос" (336, с. 281).
Специфическое видение мира как хаоса, лишенного при-
чинно-следственных связей и ценностных ориентиров, "мира де-
центрированного", предстающего сознанию лишь в виде иерар-
хически неупорядоченных фрагментов, и получило определение
"постмодернистской чувствительности" как ключевого понятия
постмодернизма.
Основной же корпус постмодернистской критики на данном
этапе ее развития представляет собой исследования различных
видов повествовательной техники, нацеленной на создание
"фрагментированного дискурса", т. е. фрагментарности повест-
вования. Д. Лодж, Д. В. Фоккема, Д. Хейман и др. (299, 179,
230) выявили и систематизировали многочисленные
"повествовательные стратегии" "постмодернистского письма",
демонстрирующие, по их мнению, "антимиметический", т. е.
сугубо условный характер художественного творчества. Именно
благодаря этим "повествовательным тактикам" литературы XX
в., считает Хейман, и была осуществлена глобальная ревизия
традиционных стереотипов "наивного читателя", воспитанного на
классическом романе XIX в, т. е. на традиции реализма.
Постмодернизм затрагивает, как мы видели, сферу, гло-
бальную по своему масштабу, поскольку касается вопросов не
столько мировоззрения, сколько мироощущения, т. е. ту область,
где на первый план выходит не рациональная, логически оформ-
ленная философская рефлексия, а глубоко эмоциональная, внут-
ренне прочувствованная реакция современного человека на ок-
ружающий его мир. Сразу следует сказать, что осмысление
постструктуралистских теорий как концептуальной основы
"постмодернистской чувствительности" -- факт, хронологически
более поздний по сравнению с возникновением постструктура-
лизма; он стал предметом серьезного обсуждения среди запад-
ных философов лишь только с середины 80-х гг. Это новое
понимание постструктурализма и привело к появлению философ-
ского течения "постмодернистской чувствительности" (Ж.-Ф.
Лиотар, А. Меджилл, В. Вельш) (302, 301, 304, 314, 378).



"Поэтическое мышление" и Хайдеггер
Выход на теоретическую
авансцену философского по-
стмодернизма был связан с
обращением к весьма значи-
мому для интеллектуальных
кругов Запада феномену,
лежащему на стыке литерату-
ры, критики, философии,
лингвистики и культурологии, -- феномену "поэтического язы-
ка" или "поэтического мышления", в оформлении которого важ-
ную роль сыграли философско-эстетические представления вос-
точного происхождения, в первую очередь дзэн буддизма (чань)
и даосизма.
Важное последствие этого уже описанного нами выше яв-
ления -- высокая степень теоретической саморефлексии, прису-
щая современным писателям постмодернистской ориентации,
выступающим как теоретики собственного творчества. Да, по-
жалуй, и специфика этого искусства такова, что оно просто не
может существовать без авторского комментария. Все то, что
называется "постмодернистским романом" Джона Фаулза,
Джона Барта, Алена Роб-Грийе, Рональда Сьюкеника, Филип-
па Соллерса, Хулио Кортасара и многих других, непременно
включает весьма пространные рассуждения о самом процессе
написания произведения. Вводя в ткань повествования теорети-
ческие пассажи, писатели постмодернистской ориентации неред-
ко в них прямо апеллируют к авторитету Ролана Барта, Жака
Дерриды, Мишеля Фуко и других апостолов постструктурализ-
ма, заявляя о невозможности в новых условиях писать "по-
старому".
Симбиоз литературоведческого теоретизирования и художе-
ственного вымысла можно, разумеется, объяснить и чисто прак-
тическими нуждами писателей, вынужденных растолковывать
читателю, воспитанному в традициях реалистического искусства,
почему они прибегают к непривычной для него форме повество-
вания. Однако проблема лежит гораздо глубже, поскольку эс-
сеистичность изложения, касается ли это художественной лите-
ратуры или литературы философской, литературоведческой,
критической и т. д., вообще стала знамением времени, и тон
здесь задают такие философы, как Хайдеггер, Бланшо, Деррида
и др.
Как же сложилась эта модель "поэтического" мышления,
вполне естественная для художественного творчества, но, на
первый взгляд, трудно объяснимая в своем философско-лите-
ратуроведческом варианте? Она сформировалась под несомнен-
207
ПОСТМОДЕРНИЗМ
ным влиянием философско- эстетических представлений Востока,
что разумеется, не предполагает ни автоматического заимствова-
ния, ни схематического копирования чужих традиций во всей их
целостности.
Каждый ищет в другом то, чего ему недостает у себя, да-
леко не всегда осознавая, что ощущаемый им недостаток или
отсутствие чего-либо есть прямое, непосредственное порождение
его собственного развития -- естественная потребность, воз-
никшая в результате внутренней эволюции его духовных запро-
сов. Поэтому воздействие и, соответственно, восприятие фило-
софско-эстетических концепций иного культурного региона, в
данном случае, восточного интуитивизма, происходило всегда в
условиях содержательного параллелизма общекультурных про-
цессов, когда возникшие изменения не находят у себя соответст-
вующей формы и вынуждены в ее поисках обращаться к иной
культурной традиции.
Как уже говорилось выше, современный антитрадициона-
лизм постмодернистского сознания своими корнями уходит в
эпоху ломки естественно-научных представлений рубежа XIX-
XX вв., когда был существенно подорван авторитет как пози-
тивистского научного знания, так и рационалистически обосно-
ванных ценностей буржуазной культуры. Со временем это
ощущение кризиса ценностей и трансформировалось в неприятие
всей традиции западноевропейского рационализма -- традиции,
ведущей свое происхождение от Аристотеля, римской логики,
средневековой схоластики и получившей свое окончательное
воплощение в картезианстве.
Аллан Меджилл выявляет один существенный общий при-
знак в мышлении Ницше, Хайдеггера, Фуко и Дерриды: все
они -- мыслители кризисного типа и в данном отношении явля-
ются выразителями модернистского и постмодернистского созна-
ния: "Кризис как таковой -- настолько очевидный элемент их
творчества, что вряд ли можно оспорить его значение** (314, с.
12). "Кризис" -- "это утрата авторитетных и доступных разуму
стандартов добра, истины и прекрасного, утрата, отягощенная
одновременной потерей веры в божье слово Библии" (там же,
с. 13). Меджилл связывает все это с "крахом", приблизительно
около 1880-1920-х гг., историзма и веры в прогресс, которую
он считает "вульгарной формой историзма" (там же, с. 14).
Высказывания подобного рода можно в изобилии встретить
сегодня практически в любой работе философского, культуро-
логического или литературоведческого характера, претендующей
в какой-либо степени на панорамно-обобщающую позицию. В
этих условиях дискредитации европейской философской и куль-
турной традиции возникла острая проблема поисков иной духов-
ной традиции, и взоры, естественно, обратились на Восток.
Призыв к Востоку и его мудрости постоянно звучит в работах
современных философов и культурологов, теоретиков литературы
и искусства: следует отметить призыв к Востоку Фуко в его
"Истории безумия в классический век" (184); к ветхозаветному
Востоку обращается Деррида в своем "антиэллинизме"; апелли-
рует к китайской философии Кристева в своей критике
"логоцентризма индоевропейского предложения", якобы всегда
основывающемся на логике (в результате оно оказывается не-
способным постичь и выразить алогическую сущность мира, и в
силу своей косности налагает "запрет" на свободную ассоциа-
тивность поэтического мышления) 24.
Наиболее значительную роль в формировании основ по-
стмодернистского мышления сыграл М. Хайдеггер. Его, разуме-
ется, нельзя назвать постструктуралистом, но он был среди тех,
кто основательно подготовил почву для этого движения. Именно
в результате реинтерпретации некоторых элементов его учения
постструктуралисты выработали собственный способ философст-
вования, и самым существенным из этих элементов была его
концепция "поэтического мышления".
Хэллибертон в своем исследовании этой проблемы
("Поэтическое мышление: Подход к Хайдеггеру", 1981) (222)
утверждает, что по мере того как Хайдеггер все более отходил
от традиционного стиля западной классической мысли, открывая
для себя то, что впоследствии Поль де Ман назовет "слепотой
откровения" или "слепотой проницательности", он все более
приближался к "классике" Востока. Апеллируя к авторитету
Лао-дзы, Хайдеггер характеризует его стиль как поэтическое
мышление и воспринимает дао как наиболее эффективный спо-
соб понимания "пути" к бытию.
"В слове "путь" -- Дао, -- замечает Хайдеггер, -- может
быть, скрыто самое потаенное в сказывании...", и добавляет:
"Поэзия и мышление являются способом сказывания" (235. с.
198-199).
__________________________
24 Согласно Кристевой, "единственной лингвистической практикой, которая
ускользает от этого запрета, является поэтический дискурс. Не случайно
недостатки аристотелевской логики в ее применении к языку были отмече-
ны, с одной стороны, китайским философом Чан Дунсунем. который
вышел из другого лингвистического горизонта (горизонта идеограмм), где
на месте Бога выявляется диалог Инь-Ян, и, с другой стороны, Бахтин,
который попытался преодолеть формалистов динамической формализацией,
осуществленной в революционном обществе" (277, с. 92).
209
ПОСТМОДЕРНИЗМ
По хайдеггеровской терминологии, "оказывание" относится
к сущностному бытию мира, к подлинному, аутентичному его
существованию. Чтобы испытать язык как "сказывание", надо
ощутить мир как целостность (основная задача хайдеггеровской
философии), как "здесь-бытие", охватывающее всевременную
тотальность времени в его единстве прошлого, настоящего и
будущего.
Особую роль в "сказывании" играет поэтический язык ху-
дожественного произведения, восстанавливающий своими наме-
кающими ассоциациями "подлинный" смысл слова. Поэтому
Хайдеггер прибегает к технике "намека", т. е. к помощи не
логически обоснованной аргументации, а литературных, художе-
ственных средств, восходящих к платоновским диалогам и диа-
логам восточной дидактики, как они применяются в индуизме,
буддизме и прежде всего в чаньских текстах, где раскрытие
смысла понятия идет (например, в дзэновских диалогах-коанах)
поэтически-ассоциативным путем.
Именно опора на художественный метод мышления и стала
формообразующей и содержательной доминантой системы мыш-
ления и философствования позднего Хайдеггера. Строго говоря,
хайдеггеровская модель мышления менее всего сводима к одно-
му лишь Хайдеггеру и связана с широким кругом явлений, ус-
ловно определяемых как феномены "постнаучного мышления".
Если ограничиться хотя бы только французской традицией, то
среди приверженцев подобного стиля мышления мы найдем
Гастона Башляра и Мориса Бланшо (100, 101). Особо следует
отметить последнего, сочетавшего в своей практике деятельность
философа-теоретика и писателя и оказавшего немалое воздейст-
вие на некоторые концепции Дерриды. Все они в той или иной
степени предлагали альтернативные модели нового способа фи-
лософствования. И тем не менее одному лишь Хайдеггеру уда-
лось создать такую модель мышления, которая смогла удовле-
творить в то время еще смутные запросы только что зарождав-
шегося нового сознания и предложить ему те формы, в которые
оно жаждало вылиться.
Итак, Хайдеггер под влиянием восточной философской
традиции создал ту модель "поэтического мышления", которая
стала доминирующим признаком постмодернистского сознания.
"Это мышление, -- пишет Хэллибертон, -- вызвало интерес не
только у его коллег-философов Теодора Адорно, Оскара Бек-
кера, Жака Дерриды, Мишеля Дюфренна, Мишеля Фуко,
Карла Ясперса, Эммануэля Левинаса, Мориса Мерло-Понти и
Жана-Поля Сартра, но и таких культурологов, как Макс Бензе,
социологов, таких как Альфред Шютц и Люсьен Гольдман,
писателей (Морис Бланшо, Антонио Мачадо, Джон Ноллсон,
Октавио Пас и У. Перси" (222, с. 7).
Хэллибертон рисует внушительную картину воздействия
Хайдеггера и его образа мышления на манеру письма современ-
ных философов, культурологов и литературоведов, на специфи-
ческую философски-эстетическую позицию, на особый дух,
стиль эпохи -- на то, что можно было бы назвать
"метафорической эссеистикой". Хайдеггер как никто другой
"спровоцировал" огромное количество дискуссий "о взаимоотно-
шении между философскими и литературными проблемами,
между тем, что мы называем метафизическими, эпистемологиче-
сними или онтологическими вопросами, с одной стороны, и, с
другой, проблемами художественной презентации, формы и
содержания, эстетической ценности" (там же, с. 8). Хэллибер-
тон особо отмечает ту роль, которую сыграло влияние Хайдегге-
ра на "оформление литературной и эстетической практики"
США и Великобритании, и перечисляет в этой связи имена
практически всех представителей американского деконструкти-
визма: Поля де Мана, Ричарда Палмера, Джозефа Риддела,
Уильяма Спейноса и многих других.
В том, что касается сферы литературоведения, Хэллибертон
несомненно прав -- влияние Хайдеггера, особенно в 1950-е гг.,
было настолько значительным, что даже очевидные промахи его
этимологических изысканий, столь характерных для его манеры
отыскивать в словах их изначальный, "первичный** смысл, про-
махи, убедительно доказанные квалифицированными специали-
стами, не смогли поколебать авторитета его толкования.
Поразительный пример. В 1940-1950-х гг. в кругах немец-
коязычных филологов разгорелся спор вокруг интерпретации
Хайдеггером одной строчки стихотворения Мерике "Auf eine
Lampe". Известный литературовед Лео Шпитцер подверг убе-
дительной критике ошибочность хайдеггеровских семантических
штудий, тем не менее для последующих поколений западных
литературоведов толкование, предложенное философом, оказа-
лось, если судить по ссылкам и цитатам, более заслуживающим
доверия, даже вопреки логике и здравому смыслу. Склонность
Хайдеггера видеть в поэтическом произведении "потаенный
смысл", где во внезапных озарениях его автор вещает о недос-
тупном профаническому сознанию, была им явно ближе по сво-
ему духу, по тому, к чему она взывала de profundis, нежели
позитивистские и поэтому презираемые доводы Шпитцера,
опирающегося на проверенные факты истории языка.
ПОСТМОДЕРНИЗМ 211
Подводя итоги этим спорам, Эдит Керн отмечала в 1978
г.: "Шпитцер в том же самом периодическом издании25 обвинил
философа в игнорировании филологических законов. Однако
ложная этимология Хайдеггера (Деррида назвал бы ее сегодня
"деконструкцией языка") смогла выстоять перед натиском несо-
мненно более глубоких знаний Шпитцера в филологии и лин-
гвистике" (256, с. 364).
Значительно было влияние хайдеггеровской концепции по-
этического языка, опосредованное интерпретацией Дерриды, и
на многих представителей французского постструктурализма. В
частности, обращение к новой манере письма и было в свое
время наиболее характерным, хотя и внешним признаком пере-
хода Кристевой с позиций структурализма на платформу пост-
структурализма, и то радикальное изменение формы философст-
вования, которое претерпело ее мышление, не было бы возмож-
ным без влияния Хайдеггера. Если говорить об Америке, то, по
мнению Лейча, пристрастие к поэтическому мышлению обнару-
жилось примерно на рубеже 60-70 х гг. вначале у И. Хассана
и С. Зонтаг, затем "подобная же трансформация произошла в
стиле других философов-критиков вроде Джеффри Хартмана и
Харольда Блума" (293, с. 176). Именно начиная с "Преди-
словия" к "Расчленению Орфея" (1971) (226) Хассан отказал-
ся от традиционных "модусов литературоведческого письма",
представленного как раз в этой книге, и перешел к фрагментар-
ному, афористическому и глубоко личностному стилю, которым
отмечена новая "паракритическая" 26 фаза в его эволюции".
Постмодернизм, как и любая другая эпоха в искусстве, не-
мыслим вне идейных, философских, эстетических и политических
течений своего времени. И стилистика постмодернизма, разуме-
ется, диктуется определенным мировидением, тем более что его
теоретики никогда не ограничивались чисто формальным анали-
зом внешних сторон явления, стремясь прежде всего выявить его
мировоззренчески-эстетическую основу, или, как они предпочи-
тают выражаться, "эписте-
мологические предпосылки".



Эпистема постмодерна
В этом отношении инте-
рес вызывают работы гол-
ландского исследователя До-
уве Фоккемы, в которых
предпринимается попытка.
______________________________
25 Имеется в виду швейцарский журнал "Trivium" (Zurich).
26 По названию его работы 1975 г. "Паракритика" (228).
212
спроецировать мировоззренческие предпосылки постмодернизма
на его стилистику. Постмодернизм для него --прежде всего
особый "взгляд на мир", продукт долгого процесса
"секуляризации и дегуманизации" (179, с. 81). Если в эпоху
Возрождения, по его мнению, возникли условия для появления
концепции антропологического универсума, то в XIX и XX
столетиях в силу развития различных наук -- от биологии до
космологии -- стало все более затруднительным защищать
представление о человеке как центре космоса: "в конце концов
оно оказалось несостоятельным и даже нелепым" (там же,
с. 82).
Реализм в искусстве основывался на "непоколебимой ие-
рархии" материалистического детерминизма викторианской мора-
ли. Пришедший ему на смену символизм характеризуется как
теоретическая концепция, постулирующая наличие аналогий
("корреспонденции") между видимым миром явлений и сверхъ-
естественным царством "Истины и Красоты". В противовес
символистам, не сомневавшимся в существовании этого
"высшего мира", модернисты, отмечает Фоккема, испытывали
сомнение как относительно материалистического детерминизма,
так и "жесткой эстетической иерархии символизма" . Вместо
этого они строили различные догадки и предположения, стре-
мясь придать "гипотетический порядок и временный смысл миру
своего личного опыта" (там же).
В свою очередь постмодернистский "взгляд на мир" отме-
чен убеждением, что любая попытка сконструировать "модель
мира" -- как бы она ни оговаривалась или ограничивалась
"эпистемологическими сомнениями" -- бессмысленна. Создается
впечатление, пишет Фоккема, что постмодернисты считают в
равной мере невозможным и бесполезным пытаться устанавли-
вать какой-либо иерархический порядок или какие-либо системы
приоритетов в жизни. Если они и допускают существование
модели мира, то основанной лишь на "максимальной энтропии",
на "равновероятности и равноценности всех конститутивных
лементов" (там же, с. 82-
83).



Концепция метарассказа Лиотара
Практически все теоре-
тики постмодернизма отмеча-
ют важное значение, которое
имел для становления их
концепций труд Жана-
Франсуа Лиотаоа "Постмодернистский удел" (302).
Точка зрения Лиотара заключается в
следущем: "если все упростить до предела, то под
213
ПОСТМОДЕРНИЗМ
"постмодернизмом следует понимать недоверие к метарассказам"
(302, с. 7). Этим термином и его производными ("метарассказ",
"метаповествование" , " метаистория" , "метадис-
курс") он обозначает все те "объяснительные системы", кото-
рые, по его мнению, организуют буржуазное общество и служат
для него средством самооправдания: религия, история, наука,
психология, искусство (иначе говоря, любое "знание").
Переработав концепции М. Фуко и Ю. Хабермаса о
"легитимации" , т. е. оправдании и тем самым узаконивании
"знания", Лиотар рассматривает любую форму вербальной орга-
низации этого "знания" как специфический тип дискурса-повест-
вования. Конечная цель этой "литературно" понимаемой фило-
софии --придание законченности "знанию"; на этом пути обыч-
но и порождались повествовательно организованные философ-
ские "рассказы" и "истории", задачей которых было сформули-
ровать свой "метадискурс о знании". При этом основными орга-
низующими принципами философской мысли Нового времени
Лиотар называет "великие истории", т. е. главные идеи челове-
чества: гегелевскую диалектику духа, эмансипацию личности,
идею прогресса, представление Просвещения о знании как сред-
стве установления всеобщего счастья и т. д.
Для Лиотара "век постмодерна" в целом характеризуется
эрозией веры в "великие метаповествования", в "метарассказы",
легитимирующие, объединяющие и "тотализирующие" представ-
ления о современности. Сегодня, пишет Лиотар, мы являемся
свидетелями раздробления, расщепления "великих историй" и
появления множества более простых, мелких, локальных
"историй-рассказов". Значение этих крайне парадоксальных по
своей природе повествований не в том, чтобы узаконить, леги-
тимизировать знание, а в том, чтобы "драматизировать наше
понимание кризиса" (там же, с. 95), и прежде всего кризиса
детерминизма. Характеризуя науку постмодерна, Лиотар заяв-
ляет, что она занята "поисками нестабильностей", как, например,
"теория катастроф" французского математика Рене Тома, прямо
направленная против понятия "стабильная система" (там же, с.
96). Детерминизм, утверждает французский ученый, сохранился
лишь только в виде "маленьких островков" в море всеобщей не-
стабильности, когда все внимание концентрируется на "единич-
ных фактах", "несоизмеримых величинах" и "локальных" процес-
сах.
В подобных воззрениях Лиотар не одинок: выше уже упо-
миналась появившаяся одновременно с "Постмодернистским
уделом" работа модного сейчас бельгийского философствующего
физика Ильи Пригожина и философа Изабеллы Стенгерс
"Новый альянс: Метаморфоза науки" (1979) (336), где выска-
зывалась та же идея. Лиотар подчеркивает, что даже концепция
конвенционализма, основанная на общем согласии относительно
чего-либо вообще, в принципе оказывается неприемлемой для
эпистемы "постмодерна": "Консенсус стал устаревшей и подоз-
рительной ценностью" (302, с. 100).
Эта доведенная до своего логического конца доктрина
"разногласия ради разногласия" рассматривает любое общепри-
нятое мнение или концепцию как опасность, подстерегающую на
каждом шагу современного человека: ведь принимая их на веру,
он тем самым якобы становится на путь интеграции, поглощения
его сознания буржуазной "системой ценностей" -- очередной
системой метарассказов. В результате господствующим призна-
ком культуры эры постмодерна объявляется эклектизм:
"Эклектизм, -- пишет Лиотар, -- является нулевой степенью
общей культуры: по радио слушают реггей, в кино смотрят вес-
терн, на ленч идут в закусочную Макдоналда, на обед -- в
ресторан с местной кухней, употребляют парижские духи в То-
кио и носят одежду в стиле ретро в Гонконге... становясь кит-
чем, искусство способствует неразборчивости вкуса меценатов.
Художники, владельцы картинных галерей, критика и публика
толпой стекаются туда, где "что-то происходит". Однако истин-
ная реальность этого "что-то происходит" -- это реальность
денег: при отсутствии эстетических критериев оказывается воз-
можным и полезным определять ценность произведений искус-
ства по той прибыли, которую они дают. Подобная реальность
примиряет все, даже самые противоречивые тенденции в искус-
стве, при условии, что эти тенденции и потребности обладают
покупательной способностью" (301, с. 334-335).
Важную, если не ведущую роль в поддержке этого
"познавательного эклектизма" играют средства массовой инфор-
мации, или, как их называет Лиотар, "информатика": она, про-
пагандируя гедонистическое отношение к жизни, закрепляет
состояние бездумного потребительского отношения к искусству.
В этих условиях, по мнению Лиотара, для "серьезного художни-
ка" возможна лишь одна перспектива -- воображаемая декон-
струкция "политики языковых игр", позволяющая понять
"фиктивный характер" языкового сознания. Таким образом,
здесь четко прослеживается постструктуралистское представле-
ние о "языке" (языке культуры, искусства, мышления) как об
инструменте для выявления своего собственного "децентри-
рованного характера", для выявления отсутствия организующего
центра в любом повествовании.
215
ПОСТМОДЕРНИЗМ
Этим, по Лиотару, и определяется специфика искусства
постмодерна: оно "выдвигает на передний план непредставимое,
неизобразимое в самом изображении... Оно не хочет утешаться
прекрасными формами, консенсусом вкуса. Оно ищет новые
способы изображения, но не с целью получить от них эстетиче-
ское наслаждение, а чтобы с еще большей остротой передать
ощущение того, что нельзя представить. Постмодернистский
писатель или художник находится в положении философа: текст,
который он пишет, произведение, которое он создает, в принци-
пе не подчиняются заранее установленным правилам, им нельзя
вынести окончательный приговор, применяя к ним общеизвест-
ные критерии оценки. Эти правила и категории и суть предмет
поисков, которые ведет само произведение искусства. Художник
и писатель, следовательно, работают без правил, их цель и со-
стоит в том, чтобы сформулировать правила того, что еще толь-
ко должно быть сделано. Этим и объясняется тот факт, что
произведение и текст обладают характером события, а также и
то, что для своего автора они либо всегда появляются слишком
поздно, либо же их воплощение в готовое произведение, их
реализация всегда начинается слишком рано (что, собственно,
одно и то же)" (301, с. 340-341).
Концепция метарассказа Лиотара получила большое рас-
пространение среди теоретиков постмодернизма, самым влия-
тельным среди которых является американец И. Хассан (227,
229). Именно под его влиянием она заняла в постмодернист-
ской теории последних лет почетное место неоспоримого догма-
та. Голландский критик Т. Д'ан на основе концепции метарас-
сказа пытается разграничить художественные течения модер-
низма и постмодернизма: "постмодернизм творчески "декон-
струирует" опору модернизма на унифицирующий потенциал
рудиментарных метаповествований. Поэтому на уровне формы
постмодернизм вместо однолинейного функционализма модер-
низма прибегает к дискретности и эклектичности" (164, с. 219).
Под "однолинейным функционализмом модернизма" критик
понимает стремление модернистов создавать в произведении
искусства самодостаточный, автономный мир, искусственная и
сознательная упорядоченность которого должна была, по их
мнению, противостоять реальности, воспринимаемой как царство
хаоса: "модернизм в значительной степени обосновывался авто-
ритетом метаповествований, с их помощью он намеревался об-
рести утешение перед лицом разверзшегося, как ему казалось,
хаоса нигилизма, который был порожден политическими, соци-
альными и экономическими обстоятельствами" (там же, с. 213).
В качестве симптоматического примера подобных поисков
унифицирующего метаповествования Д'ан называет "Бесплод-
ную землю" (1922) Т. С. Элиота, характеризуя ее как "диагноз
хаоса после первой мировой войны" и в то же время как стрем-
ление к "альтернативе этому хаосу", которую поэт находит в
авторитете религии и истории. Именно они кладутся Элиотом в
основу его "мифологического метода", с помощью которого он-
пытается обрести ощущение единства и целостности. В своих
поздних произведениях и теоретических эссе Элиот, согласно
Д'ану, обращался к более секуляризованным и политизирован-
ным формам авторитета, стремясь найти утраченное единство
восприятия мира и времени (т. н. "нерасщепленную чувстви-
тельность") в единстве содержания, стиля и структуры произве-
дения искусства.
Ту же мифологему метаповествования Д'ан находит в по-
пытках Э. Паунда опереться на традиции мировой классической
литературы (не только западной, но и восточной), У. Фолкнера
-- на мифологизированную интерпретацию истории американ-
ского Юга, Э. Хемингуэя -- на природные мифы и различные
кодексы чести и мужества, а также в общем для многих модер-
нистов стремлении опереться на поток сознания как один из
организующих принципов произведения, что якобы предполагало
веру в существование в литературе целостного образа личности.
В противоположность модернистам постмодернисты отвер-
гают "все метаповествования, все системы объяснения мира"
(там же, с. 228), т. е. "все системы, которые человек традици-
онно применял для осмысления своего положения в мире" (там
же, с. 229). Для "фрагментарного опыта" реальным существо-
ванием обладают только прерывистость и эклектизм; как пишет
американский писатель Д. Бартелми в своем рассказе "Смотри
на луну", "фрагменты -- это единственная форма, которой я
доверяю" (72, с. 160).
Если постмодернисты и прибегают к метаповествованиям,
то только в форме пародии, чтобы доказать их бессилие и бес-
смысленность. Так, по Д'ану, Р. Браутиган в "Ловле форели в
Америке" (1970) пародирует хемингуэйевский миф о благотвор-
ности возврата человека к девственной природе, а Т. Макгвейн
в "92З в тени" -- хемингуэйевский кодекс чести и мужества.
Точно так же и Т. Пинчон в романе "V" (1963), хотя и кос-
венно, но тем не менее пародирует веру Фолкнера (имеется в
виду прежде всего его роман "Авессалом, Авессалом!") в воз-
можность восстановления истинного смысла истории.
В результате при восприятии постмодернистского текста,
считает Д'ан, "проблема смысла переходит с уровня коллектив-
217
ПОСТМОДЕРНИЗМ
ного и объективного мифа, функционирующего по правилам
метаповествований истории, мифа, религии, художественной и
литературной традиции, психологии или какого-либо другого
метаповествования, внешнего по отношению как к произведе-
нию, так и к воспринимающему его индивиду, на уровень чисто
личностной индивидуальной перцепции. Смысл теперь уже более
не является вопросом общепризнанной реальности, а скорее
эпистемологической и онтологической проблемой изолированного
индивида в произвольном и фрагментированном мире" (там же,
с. 223).



Метарассказ в трактовке Ф. Джеймсона
Несколько иную трак-
товку понятия "метарассказ"
дает американский литерату-
ровед Ф. Джеймсон (246,
247), применяющий для его
обозначения термины "вели-
кое повествование", "доми-
нантный код" или "доминантное повествование". Он развивает
мысль Лиотара, утверждая, что "повествование" -- не столько
литературная форма или структура, сколько "эпистемологическая
категория", и, подобно кантовским категориям времени и про-
странства, может быть понята как одна из абстрактных (или
"пустых") координат, изнутри которых мы познаем мир, как
"бессодержательная форма", налагаемая нашим восприятием на
неоформленный, сырой поток реальности. Даже представители
естественных наук, например, физики, по Джеймсону,
"рассказывают истории" о ядерных частицах. При этом все, что
репрезентирует себя как существующее за пределами какой-либо
истории (структуры, формы, категории), может быть освоено
сознанием только посредством повествовательной фикции, вы-
мысла; иными словами, мир доступен и открывается человеку
лишь в виде историй, рассказов о нем.
Любое повествование всегда требует интерпретации (как
его автором, так и реципиентом) и в силу этого одновременно
не только представляет, но и воспроизводит и перевоссоздает
реальность в восприятии человека, т. е. "творит реальность" и в
то же время в своем качестве повествования утверждает свою
"независимость" от этой же реальности. Иначе говоря, повест-
вование в такой же степени открывает и истолковывает мир, в
какой скрывает и искажает его. В этом якобы проявляется спе-
цифическая функция повествования как формы "повест-
вовательного знания": она служит для реализации "коллек-
тивного сознания", направленного на подавление исторически
возникающих социальных противоречий. Однако поскольку эта
функция, как правило, не осознается, то Джеймсон называет ее
"политическим бессознательным".
В отличие от Лиотара, американский исследователь считает,
что метарассказы (или "доминантные коды") не исчезают бес-
следно, а продолжают влиять на людей, существуя при этом в
"рассеянном", "дисперсном" виде, как всюду присущая, но не-
видимая "власть господствующей идеологии". В результате ин-
дивид не осознает своей "идеологической обоснованности", что
характерно прежде всего для писателя, имеющего дело с таким
"культурно опосредованным артефактом", как литературный
текст, который в свою очередь представляет собой "социально
символический акт" (246, с. 20). Выявить этот "доминантный
код", специфический для мироощущения каждого писателя, и
является целью "симптоматического анализа", который Джейм-
сон предложил в своей известной книге "Политическое бессоз-
нательное: Повествование как социально символический акт"
(1981) (246).



Постмодернизм как художественный код; принцип нонселекции
Постмодернизм часто
рассматривают как своеоб-
разный художественный код,
т. е. как свод правил органи-
зации "текста" произведе-
ния27. Трудность этого под-
хода заключается в том, что
постмодернизм с формальной точки зрения выступает как искус-
ство, сознательно отвергающее всякие правила и ограничения,
выработанные предшествующей культурной традицией. Поэтому
в качестве основного принципа организации постмодернистского
текста Доуве Фоккема (179, 178) называет "нонселекцию".
Принцип нонселекции фактически обобщает различные способы
создания эффекта преднамеренного повествовательного хаоса,
фрагментированного дискурса о восприятии мира как разорван-
ного, отчужденного, лишенного смысла, закономерности и упо-
рядоченности.
С другой стороны, и на материале не только литературы,
но и других видов искусства к этой проблеме подходит Тео
Д'ан. Он особо подчеркивает тот факт, что постмодернизм как
художественный код "закодирован дважды" (164, с. 226). С
одной стороны, используя тематический материал и технику
популярной, массовой культуры, произведения постмодернизма
___________________
27 Под "текстом" с семиотической точки зрения подразумевается формаль-
ный аспект любого произведения искусства: для того, чтобы быть воспри-
нятым, оно должно быть "прочитано" реципиентом.
ПОСТМОДЕРНИЗМ
219
обладают рекламной привлекательностью предмета массового
потребления для всех людей, в том числе и не слишком художе-
ственно просвещенных. С другой стороны, пародийным осмыс-
лением более ранних -- и преимущественно модернистских --
произведений, иронической трактовкой их сюжетов и приемов
он апеллирует к самой искушенной аудитории.
"В этом отношении, -- апологетически восклицает Д'ан, --
постмодернизм может быть шагом вперед к подлинно общест-
венному искусству в том смысле, что он обращен в одно и то
же время, хотя и по разным причинам, к различным
"интерпретативным сообществам", если прибегнуть к термину
Стенли Фиша 26" (там же, с. 226).
Разумеется, назвать постмодернизм подлинно обществен-
ным искусством можно лишь в пылу полемики: как справедливо
отмечает Доуве Фоккема, "постмодернизм социологически огра-
ничен главным образом университетской аудиторией, вопреки
попыткам писателей-постмодернистов порвать с так называемой
"высокой литературой" (179, с. 81).



Проблема смысла
Специфично и отношение
постмодернизма к проблеме
собственно смысла. Согласно
Д'ану, здесь есть две основ-
ные особенности. Во-первых, постмодернизмом ставится под
вопрос существование в современных условиях смысла как тако-
вого, поскольку практически все авторы-постмодернисты стре-
мятся доказать своим потенциальным реципиентам (читателям,
слушателям, зрителям), что любой рациональный и традиционно
постигаемый смысл является "проблемой для современного чело-
века" (164, с. 226). Во-вторых, смысл постмодернистского
опуса во многом определяется присущим ему пафосом критики
"медиа". Особую роль в формировании языка постмодерна, по
признанию всех теоретиков, занимавшихся этой проблемой,
играют масс-медиа -- средства массовой информации, мистифи-
цирующие массовое сознание, манипулирующие им, порождая в
изобилии мифы и иллюзии -- все то, что определяется как
"ложное сознание". Без учета этого фактора невозможно понять
_________________________________________
28 Речь идет о концепции представителя так называемой "критики чита-
тельской реакции" С. Фиша, утверждающего, что "объективность текста
является иллюзией", поскольку "не существует неизменных текстов, а есть
всего лишь созидающие их интерпретативные сообщества". Тем самым
Фиш "теоретически уничтожает" объективный статус литературного текста,
полностью обусловливая его смысл "интерпретативными стратегиями"
читателя, которыми он якобы наделен еще "до встречи" с текстом.
220

негативный пафос постмодернизма, обрушивающегося на иллю-
зионизм масс-медиа и тесно связанную с ним массовую культу-
ру. Как пишет Д'ан, произведения постмодернизма разоблачают
процесс мистификации, происходящий при воздействии медиа на
общественное сознание, и тем самым доказывают проблематич-
ность той картины действительности, которую внушает массовой
публике массовая культура.
На практике это развенчание мифологизирующих процессов
принимает форму "стирания онтологических границ" между
всеми членами коммуникативной цепи: отправитель (автор про-
изведения) -- произведение (коммуникат) -- реципиент
(читатель, слушатель, зритель) (164, с. 227). Однако фактиче-
ски это стирание онтологических границ прежде всего выража-
ется в своеобразном антииллюзионизме постмодернизма, стре-
мящегося уничтожить грань между искусством и действительно-
стью и опереться на документально достоверные факты в лите-
ратуре, либо на реальные предметы массового потребления в
живописи и скульптуре, где наиболее явственно сказалось при-
страстие современных западных художников к технике так на-
зываемых "найденных вещей" (objets trouves, found objects),
которые они вставляют в свои композиции. (Хотя вернее было
бы в данном случае говорить об особом жанре "разнородных
медиа" (или "комбиниро-
ванной живописи"), более
всего близком искусству ин-
сталляции.)



"Украденный объект"
Ван ден Хевель, описы-
вая тот же самый прием
"найденных вещей", распространенный в комбинированной жи-
вописи, и перенося его в сферу литературы, прибегает к термину
"украденный объект", когда ссылается на практику французских
"новых романистов", помещающих в своих произведениях тексты
афиш, почтовых открыток, уличных лозунгов и надписей на
стенах и тротуарах. С точки зрения исследователя подобное
использование готового языкового материала, а также стертых
выражений, клише, банальностей повседневного языка в худо-
жественном тексте аналогично форме сказа, где "элементы по-
вседневной речи интегрируются в поэтическом дискурсе, устное
смешивается с письменным, привычное с новым, коллективный
код с индивидуальным" (374, с. 261).
Исследователь считает этот прием наиболее близким техни-
ке коллажа, посредством которого "художник протестует против
псевдосвидетельств и тавтологии доксы". Придавая в новом
контексте иной смысл знакомым, "тиражированным массовой
221
ПОСТМОДЕРНИЗМ
культурой высказываниям", он их "парадоксальным образом"
дебанализирует, в результате читатель якобы открывает для
себя тот факт, что "смысл, который он из этого извлекает, зави-
сит от его собственного индивидуального воображения" (там же,
с. 262).



Постмодернистский коллаж
Выше уже приводилось
высказывание Д'ана о том,
что постмодернизм деконст-
руирует опору модернизма на
"унифицирующий потенциал
рудиментарных метаповество-
ваний , в результате чего на уровне формы он прибегает к дис-
кретности и эклектичности. Отсюда, по мнению Д'ана, коренное
различие в применении техники коллажа в живописи модерниз-
ма и постмодернизма. Модернистский коллаж хотя и составлен
из изначально несопоставимых образов, тем не менее всегда
объединен в некоторое целое всеохватывающим единообразием
техники: он нарисован в одном и том же стиле одним и тем же
материалом (маслом) и аранжирован как хорошо уравновешен-
ная и продуманная композиция. Модернистский коллаж переда-
ет зрителю ощущение симультанности: он как бы видит одну и
ту же вещь одновременно с разных точек зрения.
В постмодернистском коллаже, напротив, различные фраг-
менты предметов, собранные на полотне, остаются неизменны-
ми, нетрансформированными в единое целое. Каждый из них,
считает исследователь, сохраняет свою обособленность, что с
особой отчетливостью проявилось в литературном коллаже по-
стмодернизма.
Пожалуй, самым показательным примером тому может
служить роман американского писателя Реймонда Федермана
"На Ваше усмотрение" (1976) (171а). Название романа диктует
способ его прочтения: страницы не нумерованы и не
сброшюрованы, и читатель волен прочитывать их в том порядке,
в каком ему заблагорассудится. Помимо характерной для по-
стмодернистов "жизни в цитатах" из Дерриды, Барта, Борхеса и
из своих собственных романов, а также стремления, по выраже-
нию Шульте-Мидделиха, "стилизовать литературу под эрзац
жизни" (239, с. 233)29 Федерман даже текст на некоторых
страницах размещает по принципу Дерриды, деля поле страни-
цы крестом из фамилии французского философа. При всем
ироническим отношении самого писателя к авторитетам деконст-
______________________________
29 Ср. эпиграф к роману "Все персонажи и места действия в этой книге
реальны: они сделаны из слов".
222
руктивизма, Федерман не мыслит свое существование вне цитат
из их произведений, и фактически весь роман представляет
собой ироническую полемику с современными деконструктивист-
сними концепциями и в то же время признание их всесилия,
сопровождаемое рассуждениями о трудности написания романа
в этих условиях.



Постмодернистская ирония: "Пастиш"
Это подводит нас к во-
просу о господствующих в
искусстве постмодернизма
специфической иронии и ин-
тертекстуальности. Все тео-
ретики постмодернизма ука-
зывают, что пародия в нем
приобретает иное обличье и функцию по сравнению с традици-
онной литературой. Так, Ч. Дженкс определяет сущность по-
стмодерна как "парадоксальный дуализм, или двойное кодиро-
вание, указание на который содержится в самом гибридном
названии "постмодернизм" (249, с. 14). Под "двойным кодиро-
ванием" Дженкс понимает присущее постмодернизму постоянное
пародическое сопоставление двух (или более) "текстуальных
миров", т. е. различных способов семиотического кодирования
эстетических систем, под которыми следует понимать художест-
венные стили. Рассматриваемый в таком плане постмодернизм
выступает одновременно и как продолжение практики модер-
низма, и как его преодоление, поскольку он "иронически пре-
одолевает" стилистику своего предшественника. Другие исследо-
ватели (У. Эко, Т. Д'ан, Д. Лодж) видят в принципе
"двойного кодирования" не столько специфическую особенность
постмодернистского искусства, сколько вообще механизм смены
любого художественного стиля другим.
Это специфическое свойство постмодерной пародии получи-
ло название "пастиш" (от итальянского pasticcio -- опера, со-
ставленная из отрывков других опер, смесь, попурри, стилиза-
ция). На первых этапах осмысления практики постмодернизма
пастиш трактовался либо как специфическая форма пародии
(например, А. Гульельми, теоретик итальянского неоавангарди-
стского движения "Группа-63", писал в 1965 г.: "Наиболее
последовательным воплощением в жизнь поэтики эксперимен-
тального романа является pastiche -- фантазия и одновременно
своеобразная пародия, 17, с. 185), либо как автопародия (ср.
высказывание американского критика Р. Пойриера, сделанное
им в 1968 г.: "В то время как пародия традиционно стремилась
доказать, что, с точки зрения жизни, истории и реальности
некоторые литературные стили выглядят устаревшими, литерату-
ПОСТМОДЕРНИЗМ
223
pa самопародии, будучи совершенно неуверенной в авторитете
подобных ориентиров, высмеивает даже само усилие установить
их истинность посредством акта письма", 333, с. 339).
Позиция Пойриера близка И. Хассану, определившему са-
мопародию как характерное средство, при помощи которого
писатель-постмодернист пытается сражаться с "лживым по сво-
ей природе языком", и, будучи "радикальным скептиком", нахо-
дит феноменальный мир бессмысленным и лишенным всякого
основания. Поэтому постмодернист, "предлагая нам имитацию
романа его автором, в свою очередь имитирующим роль авто-
ра,... пародирует сам себя в акте пародии" (226, с. 250).
Американский теоретик Ф. Джеймсон дал наиболее авто-
ритетное определение понятия "пастиш", охарактеризовав его
как основной модус постмодернистского искусства. Поскольку
пародия "стала невозможной" из-за потери веры в
"лингвистическую норму" , или норму верифицируемого дискурса,
то в противовес ей пастиш выступает одновременно и как
"изнашивание стилистической маски" (т. е. в традиционной
функции пародии), и как нейтральная практика стилистической
мимикрии, в которой уже нет скрытого мотива пародии,... нет
уже чувства, окончательно угасшего, что еще существует нечто
нормальное на фоне изображаемого в комическом свете" (247,
с. 114).
Многие художественные произведения, созданные в стили-
стике постмодернизма, отличаются прежде всего сознательной
установкой на ироническое сопоставление различных литератур-
ных стилей, жанровых форм и художественных течений. При
этом иронический модус постмодернистского пастиша в первую
очередь определяется негативным пафосом, направленным про-
тив иллюзионизма масс-медиа и массовой культуры.
Познавательный релятивизм теоретиков постмодернизма
заставляет их с особым вниманием относиться к проблеме
"авторитета письма", поскольку в виде текстов любой историче-
ской эпохи он является для них единственной конкретной данно-
стью, с которой они готовы иметь дело. Этот "авторитет" харак-
теризуется ими как специфическая власть языка художествен-
ного произведения, способного своими "внутренними"
(например, для литературы -- чисто риторическими) средствами
создавать самодовлеющий "мир дискурса".
Этот "авторитет" текста, не соотнесенный с действительно-
стью, обосновывается исключительно интертекстуально (т. е.
авторитетом других текстов), иными словами -- имеющимися в
исследуемом тексте ссылками и аллюзиями на другие тексты,
уже приобретшие свой авторитет в результате традиции, закре-
пившейся в рамках определенной культурной среды, восприни-
мать их как источник безусловных и неоспоримых аксиом. В
конечном счете, авторитет отождествляется с тем набором рито-
рических или изобразительных средств, при помощи которых
автор текста создает специфическую "власть письма" над созна-
нием читателя.



"Интертекстуальность"
Это приводит нас к про-
блеме интертекстуальности,
затрагивавшейся до этого
лишь в общем плане. Сам
термин был введен Ю. Кри-
стевой в 1967 г. и стал затем одним из основных принципов
постмодернистской критики. Сегодня этот термин употребляется
не только как литературоведческая категория, но и как понятие,
определяющее то миро- и самоощущение современного человека,
которое получило название постмодернистской чувствительности.
Кристева сформулировала свою концепцию интертекстуаль-
ности на основе переосмысления работы М. Бахтина 1924 г.
"Проблема содержания, материала и формы в словесном худо-
жественном творчестве" (12), где автор, описывая диалектику
бытия литературы, отметил, что помимо данной художнику дей-
ствительности, он имеет дело также с предшествующей и совре-
менной ему литературой, с которой он находится в постоянном
диалоге, понимаемом как борьба писателя с существующими
литературными формами. Французская исследовательница вос-
приняла идею диалога чисто формалистически, ограничив его
исключительно сферой литературы и сведя ее до диалога между
текстами, т. е. до интертекстуальности. Однако подлинный
смысл этой операции Кристевой становится ясным лишь в кон-
тексте теории знака Ж. Дерриды, который предпринял попытку
лишить знак его референциальной функции.
Под влиянием теоретиков структурализма и постструктура-
лизма (в области литературоведения в первую очередь А. Ж.
Греймаса, Р. Барта, Ж. Лакана, М. Фуко, Ж. Дерриды и др.),
отстаивающих идею панъязыкового характера мышления, созна-
ние человека было отождествлено с письменным текстом как
якобы единственным возможным средством его фиксации более
или менее достоверным способом. В конечном счете эта идея
свелась к тому, что буквально все стало рассматриваться как
текст: литература, культура, общество, история и, наконец, сам
человек.
Положение, что история и общество могут быть прочитаны
как текст, привело к восприятию человеческой культуры как
единого интертекста, который в свою очередь служит как бы
ПОСТМОДЕРНИЗМ
225
предтекстом любого вновь появляющегося текста. Другим важ-
ным следствием уподобления сознания тексту было интертексту-
альное растворение суверенной субъективности человека в тек-
стах-сознаниях, составляющих "великий интертекст" культурной
традиции. Таким образом, автор любого текста (в данном слу-
чае уже не имеет значения, художественного или какого друго-
го), как пишет немецкий критик М. Пфистер, "превращается в
пустое пространство проекции интертекстуальной игры" (239, с.
8). Кристева при этом подчеркивает бессознательный характер
этой "игры", отстаивая постулат имперсональной "безличной
продуктивности" текста, который порождается как бы сам по
себе, помимо сознательной волевой деятельности индивида: "Мы
назовем ИНТЕРТЕКСТУАЛЬНОСТЬЮ (выделено автором
-- И. И. ) эту текстуальную интер-акцию, которая происходит
внутри отдельного текста. Для познающего субъекта интертек-
стуальность -- это признак того способа, каким текст прочиты-
вает историю и вписывается в нее" (269, с. 443). В результате
текст наделяется практически автономным существованием и
способностью "прочитывать" историю. Впоследствии у деконст-
руктивистов, особенно у П. де Мана, это стало общим местом.
Концепция интертекстуальности, таким образом, тесно
связана с проблемой теоретической "смерти субъекта", которую
возвестил еще Фуко (61), а Барт переосмыслил как "смерть
автора" (т. е. писателя) (10), и "смертью" индивидуального
текста, растворенного в явных или неявных цитатах, а в конеч-
ном счете и "смертью" читателя, неизбежно цитатное сознание
которого столь же нестабильно и неопределенно, как безнадеж-
ны поиски источников цитат, составляющих его сознание. От-
четливее всего эту проблему сформулировала Л. Перрон-
Муазес, заявившая, что в процессе чтения все трое: автор, текст
и читатель -- превращаются в единое "бесконечное поле для
игры письма" (332, с. 383).
Все эти идеи разрабатывались одновременно в различных
постструктуралистских теориях, но своим утверждением в каче-
стве общепризнанных принципов современной литературоведче-
ской парадигмы они обязаны в первую очередь авторитету Ж.
Дерриды. Как отмечает Пфистер, "децентрирование" субъекта,
уничтожение границ понятия текста и самого текста вместе с
отрывом знака от его референта, осуществленным Дерридой,
свело всю коммуникацию до свободной игры означающих и
породило картину "универсума текстов", в котором отдельные
безличные тексты до бесконечности ссылаются друг на друга и
на все сразу, поскольку они все вместе являются лишь частью
всеобщего текста", который в свою очередь совпадает со всегда
уже "текстуализированными" действительностью и историей.
Концепция Кристевой в благоприятной для нее атмосфере
постмодернистских и деконструктивистских настроений быстро
получила широкое признание и распространение среди литерату-
роведов самой различной ориентации. Она облегчила, и теорети-
чески, и практически, осуществление идейной сверхзадачи по-
стмодерниста: деконструировать противоположность между
критической и художественной продукцией, а равно и классиче-
скую оппозицию субъекта объекту, своего чужому, письма чте-
нию и т. д.
Каноническую формулировку понятий "интертексту-
альность" и "интертекст", по мнению большинства западных
теоретиков, дал Р. Барт: "Каждый текст является интертекстом;
другие тексты присутствуют в нем на различных уровнях в
более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей
культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст пред-
ставляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат. Об-
рывки культурных кодов, формул, ритмических структур, фраг-
менты социальных идиом и т. д. -- все они поглощены текстом
и перемешаны в нем, поскольку всегда до текста и вокруг него
существует язык. Как необходимое предварительное условие для
любого текста, интертекстуальность не может быть сведена к
проблеме источников и влияний; она представляет собой общее
поле анонимных формул, происхождение которых редко можно
обнаружить, бессознательных или автоматических цитаций, да-
ваемых без кавычек" (90, с. 78).



"Эхокамера" и др.
Таким образом, мир,
пропущенный через призмы
интертекстуальности, предста-
ет как огромный текст, в
котором все когда-то уже было сказано, а новое возможно
только по принципу калейдоскопа: смешение определенных
элементов дает все новые комбинации. Так, для Р. Барта любой
текст -- это своеобразная "эхокамера" -- chambre d'echos
(85, с. 78), для М. Риффатерра -- "ансамбль пресуппозиций
других текстов" (342, с. 496), и поэтому "сама идея текстуаль-
ности неотделима от интертекстуальности и основана на ней"
(341, с. 125). С точки зрения М. Грессе, интертекстуальность
является составной частью культуры вообще и неотъемлемым
признаком литературной деятельности в частности: любая цита-
ция, какой бы характер она ни носила, -- а цитирование якобы
всегда неизбежно, вне зависимости от воли и желания писателя,
227
ПОСТМОДЕРНИЗМ
обязательно вводит его в сферу того культурного контекста,
опутывает его той "сетью культуры", ускользнуть от которых не
властен никто (240, с. 7).
Проблема интертекстуальности оказалась близкой и тем
лингвистам, которые занимаются вопросами лингвистики текста.
Р.-А. де Богранд и В. У. Дресслер в своем "Введении в лин-
гвистику текста" (1981) определяют интертекстуальность как
"взаимозависимость между порождением или рецепцией одного
данного текста и знанием участника коммуникации других тек-
стов" (96, с. 188). Они выводят из "понятия самой текстуаль-
ности" необходимость "изучения влияния интертекстуальности
как средства контроля коммуникативной деятельности в целом"
(там же, с. 215). Следовательно, текстуальность и интертексту-
альность понимаются как взаимообуславливающие друг друга
феномены, что ведет в конечном счете к уничтожению понятия
"текста" как четко выявляемой автономной данности. Как ут-
верждает семиотик и литературовед Ш. Гривель, "нет текста,
кроме интертекста" (218, с. 240).
Однако далеко не все западные литературоведы, прибе-
гающие в своих работах к понятию интертекстуальности, вос-
приняли столь расширительное ее толкование. В основном это
касается представителей коммуникативно-дискурсивного анализа
(нарратологов), считающих, что слишком буквальное следование
принципу интертекстуальности в ее философском измерении
делает бессмысленной вообще всякую коммуникацию. Так, Л.
Дэлленбах (126), П. Ван ден Хевель (374) трактуют интертек-
стуальность более суженно и конкретно, понимая ее как взаи-
модействие различных видов внутритекстовых дискурсов: дис-
курс повествователя о дискурсе персонажей, одного персонажа о
другом и т. п.; их интересует та же проблема, что и Бахтина --
взаимодействие "своего" и "чужого" слова.



Классификация типов взаимодействия текстов по Ж. Женетту
В том же духе действо-
вал и французский ученый
Ж. Женетт, когда в своей
книге "Палимпсесты: Литера-
тура во второй степени"
(1982) (213) предложил
пятичленную классификацию разных типов взаимодействия тек-
стов: 1) интертекстуальность как соприсутствие в одном тексте
двух или более текстов (цитата, аллюзия, плагиат и т. д.);
паратекстуальность как отношение текста к своему заглавию,
послесловию, эпиграфу и т. д.; 3) метатекстуальность как ком-
ментирующая и часто критическая ссылка на свой предтекст;
гипертекстуальность как осмеяние и пародирование одним
текстом другого; 5) архитекстуальность, понимаемая как жанро-
вая связь текстов. Эти основные классы интертекстуальности
Женетт делит затем на многочисленные подклассы и типы и
прослеживает их взаимосвязи.
Аналогичную задачу -- выявить конкретные формы лите-
ратурной интертекстуальности (заимствование и переработка тем
и сюжетов, явная и скрытая цитация, перевод, плагиат, аллюзия,
парафраза, подражание, пародия, инсценировка, экранизация,
использование эпиграфов и т. д. ) -- поставили перед собой
авторы сборника "Интертекстуальность: Формы и функции"
(1985) (239) немецкие исследователи У. Бройх, М. Пфистер и
Б. Шульте-Мидделих. Их интересовала также проблема функ-
ционального значения интертекстуальности -- с какой целью,
для достижения какого эффекта писатели обращаются к произ-
ведениям своих современников и предшественников; таким обра-
зом, авторы сборника противопоставили интертекстуальность
как литературный прием, сознательно используемый писателями,
постструктуралистскому ее пониманию как фактора своеобраз-
ного коллективного бессознательного, определяющего деятель-
ность художника вне зависи-
мости от его воли и желания.



Цитатное мышление
Идею интертекстуально-
сти нельзя рассматривать как
всего лишь побочный резуль-
тат теоретической самореф-
лексии постструктурализма: она возникла в ходе критического
осмысления широко распространенной художественной практики,
захватившей в последние 20 лет не только литературу, но и
другие виды искусства. Для писателей-постмодернистов весьма
характерно цитатное мышление; в частности, Б. Морриссетт,
определяя творчество А. Роб-Грийе, назвал постмодернистскую
прозу "цитатной литературой" (325, с. 285).
Погруженность в культуру вплоть до полного в ней рас-
творения может здесь принимать самые различные, даже коми-
ческие формы. Например, французский писатель Жак Ривэ в
1979 г. выпустил роман-цитату "Барышни из А.", состоящий из
750 цитат, заимствованных у 408 авторов. Более серьезным
примером той же тенденции может служить интервью, данное
еще в 1969 г. "новым романистом" М. Бютором журналу
"Арк": "Не существует индивидуального произведения. Произ-
ведение индивида представляет собой своего рода узелок, кото-
рый образуется внутри культурной ткани и в лоно которой он
чувствует себя не просто погруженным, но именно появившим-
229
ПОСТМОДЕРНИЗМ
ся в нем (курсив автора -- И. И.). Индивид по своему проис-
хождению -- всего лишь элемент этой культурной ткани. Точно
так же и его произведение -- это всегда коллективное произве-
дение. Вот почему я интересуюсь проблемой цитации" (116, с.
2). Это жизненное ощущение собственной интертекстуальности
и составляет внутреннюю стилистику постмодернизма, который
хаосом цитат стремится выразить свое ощущение, как пишет
Хассан, "космического хаоса" , где царит "процесс распада мира
вещей" (228,с. 59).



К. Брук-Роуз: "растворение характера в романе"
Подобная мировоззрен-
ческая установка прежде
всего сказалась на принципах
изображения человека в ис-
кусстве постмодернизма и вы-
разилась в полной деструкции
персонажа как психологически
и социально детерминированного характера. Наиболее полно эту
проблему осветила английская писательница и литературовед
Кристин Брук-Роуз в статье "Растворение характера в романе"
(111). Основываясь на литературном опыте постмодернизма, она
приходит к крайне пессимистическим выводам о возможности
дальнейшего существования как литературного героя, так и во-
обще персонажа, и связывает это прежде всего с отсутствием
полнокровного характера в "новейшем романе".
Причину этого она видит в процессе "дефокализации ге-
роя", произошедшей в "позднем реалистическом романе". Этот
технический прием преследовал две цели. Во-первых, он помо-
гал избежать всего героического или "романного" (romanesque),
что обеспечивало в традиционной литературе идентификацию
читателя с главным персонажем в результате его постоянной
фокализации, т. е. выдвижения его на первый план, в центр
повествования. Во-вторых, он позволял создать образ
("портрет") общества при помощи последовательной фокализа-
ции разных персонажей и создания тем самым "панорамного
образа", социального среза общества.
Своей кульминации, по мнению исследовательницы, этот
прием достиг в 30-е годы, например, в романе Хаксли
"Контрапункт"; с тех пор он превратился в избитое клише
"современного традиционного романа" и основной прием кино-
монтажа. Его крайняя форма --телевизионная мыльная опера,
где "одна пара актрис тут же сменяет другую, так что мы едва
ли способны через полчаса отличить одну драму от другой, один
сериал от следующего и, коли на то уж пошло, от рекламных
клипов, когда две актрисы оживленно обсуждают на кухне то
ли эффективность новых моющих средств, то ли проблему суп-
ружеской неверности" (111, с. 185).
Подытоживая современное состояние вопроса, Кристин
Брук-Роуз приводит пять основных причин краха
"традиционного характера":
1) эпистемологический кризис;
2) упадок буржуазного общества и вместе с ним жанра романа,
который это общество породило;
3) выход на авансцену
"вторичной оральности" -- нового "искусственного фольклора"
как результата воздействия масс-медиа;
4) рост авторитета
"популярных жанров" с их эстетическим примитивизмом;
5) невозможность средствами реализма передать опыт XX в. со
всем его ужасом и безумием.



"МЕРТВАЯ РУКА"
Познавательный агно-
стицизм постмодернистского
сознания Брук-Роуз характе-
ризует при помощи метафоры
"мертвая рука", имея в виду
юридический термин, означающий владение недвижимостью без
прав передачи по наследству. Историческое сознание в резуль-
тате широко распространившегося скепсиса относительно позна-
вательных возможностей человека воспринимается постмодерни-
стами как недоступное для современного понимания: "все наши
представления о реальности оказались производными от наших
же многочисленных систем репрезентации" (там же, с. 187).
Иными словами, постмодернистская мысль пришла к заключе-
нию, что все, принимаемое за действительность, на самом деле
есть не что иное, как представление о ней, зависящее к тому же
от точки зрения, которую выбирает наблюдатель, и смена кото-
рой ведет к кардинальному изменению самого представления.
Таким образом, восприятие человека объявляется обреченным
на "мультиперспективизм", на постоянно и калейдоскопически
меняющийся ряд ракурсов действительности, в своем мелькании
не дающих возможности познать ее сущность.
Столь ярко выраженное "познавательное сомнение" неиз-
бежно сказалось и на принципах воспроизведения психологии
персонажа. Теоретики постструктурализма и постмодернизма
обратили внимание на тот факт, что при изображении человече-
ской психологии писатели проникали во внутреннюю жизнь
литературного персонажа при помощи условного приема, нося-
щего название "свободной косвенной речи" (в отечественном
литературоведении более распространен термин "несобственно-
прямая речь"). В то же время в реальной жизни, пишет Брук-
Роуз, мы не имеем доступа к тому, что происходит в сознании и
психологии людей. Этот прием, который успешно применяла еще
231
ПОСТМОДЕРНИЗМ
Джейн Остин, -- использование деиксов настоящего времени
("эгоцентрические обстоятельства" Рассела или "шифтеры"
Якобсона -- грамматические показатели ситуации высказыва-
ния) в общей структуре предложений в прошедшем времени, --
достиг своего совершенства у Флобера и стал рассматриваться
как основной признак его индивидуального стиля. "Но в течение
XX столетия он подвергся столь слепому подражанию, -- пи-
шет Брук-Роуз, -- что стал казаться совершенно бессмыслен-
ным. Придуманный, чтобы воспроизводить слова, мысли и бес-
сознательные мотивы персонажа, он пропитал собой всю пове-
ствовательную информацию, передаваемую через посредничество
персонажа во имя уничтожения автора" (там же, с. 189).
Второй причиной "краха персонажа" как психологически
детерминированного характера Брук-Роуз считает "буржуазное
происхождение романа", ссылаясь здесь на авторитет Йана
Уотта и его работы "Возникновение романа" (1957) (376).
Исследовательница исходит из предпосылки, что если общество,
ради изучения и описания которого и был создан роман, утрати-
ло свои экономические основы, свою стабильность и веру в
себя, то в результате и то видение мира, что лежало в основе
традиционного романа, утратило свою целостность, оказалось
фрагментированным и лишенным какого-либо связующего прин-
ципа.



Крах мимесиса
Главная проблема, с точ-
ки зрения Брук-Роуз, состоит
в том, что рухнула старая
"миметическая вера в рефе-
ренциальный язык" (111,
с. 190), т. е. в язык, способный правдиво и достоверно переда-
вать и воспроизводить действительность, говорить "истину" о
ней. И хотя романисты по-прежнему изображают общество, "его
уже нет в том смысле, что нет твердой уверенности в его суще-
ствовании. Серьезные писатели потеряли свой материал. Или,
вернее, этот материал переместился в какую-то другую сферу:
обратно туда, куда романист обращался изначально как к сво-
ему источнику: в документалистику, журналистику, хронику,
эпистолярное свидетельство, -- но уже в их современных жан-
рах, в формах, свойственных масс-медиа и гуманитарным нау-
кам, которые предположительно "делают это лучше". Нехудо-
жественная литература вернула себе обратно всю социологию,
психологию и философию -- моральную и эпистемологическую,
-- в то время как поэзия, миф и сновидение мигрировали в
поп- и рок-культуру с их сверкающей лазерной светотехникой и
сюрреалистическими видеоклипами" (там же).
Третью причину "растворения характера" в "современном" ,
т. е. постмодернистском романе Брук-Роуз видит в вытеснении
психологического реализма "вторичной оральностью" (выра-
жение Уолтера Онга) (331) в результате воздействия "элект-
ронных средств" массовой информации, предпочитающих "плос-
кие" характеры комиксов, видеоклипов или "новых героев" ком-
пьютерных игр, которые гораздо привлекательнее для молодых
потребителей искусства, чем "круглые", "сложные" характеры
классических романов. Читатель "нового поколения", по ее мне-
нию, все больше предпочитает художественной литературе до-
кументалистику или "чистую фантазию".
С этой причиной тесно связана и следующая -- естествен-
ный человеческий интерес к вымыслу и всему фантастическому
все больше стал удовлетворяться популярными жанрами, таки-
ми, как научная фантастика, триллеры, детективная литература,
комиксы. Брук-Роуз убеждена, что по крайней мере в одном
постмодернистский роман и научная фантастика поразительно
схожи: в обоих жанрах персонажи являются скорее олицетворе-
нием идеи, нежели воплощением индивидуальности, неповтори-
мой личности человека, обладающего "каким-либо гражданским
статусом и сложной социальной и психологической историей"
(111, с. 192).
Пятая, последняя, по классификации Брук-Роуз, причина
заключается в широко распространенном среди западных куль-
турологов и теоретиков литературы убеждении, что ужасы миро-
вой истории середины XX в., прежде всего зверства фашист-
ских концлагерей, не могут быть переданы средствами реалисти-
чески-достоверного изображения действительности, а следова-
тельно, в этих условиях невозможен и "миметически реализо-
ванный характер" (там же, с. 193).
Общий итог весьма пессимистичен: "Вне всякого сомнения,
мы находимся в переходном состоянии, подобно безработным,
ожидающим появления заново переструктурированного техно-
логического общества, где им найдется место. Реалистические
романы продолжают создаваться, но все меньше и меньше лю-
дей их покупают или верят в них, предпочитая бестселлеры с их
четко выверенной приправой чувствительности и насилия, сен-
тиментальности и секса, обыденного и фантастического. Серьез-
ные писатели разделили участь поэтов -- элитарных изгоев и
замкнулись в различных формах саморефлексии и самоиронии
-- от беллетризованной эрудиции Борхеса до космокомиксов
Кальвино, от мучительных мениппеевских сатир Барта до дез-
ориентирующих символических поисков неизвестно чего Пин-
чона -- все они используют технику реалистического романа,
233
ПОСТМОДЕРНИЗМ
чтобы доказать, что она уже не может больше применяться для
прежних целей. Растворение характера -- это сознательная
жертва постмодернизма, которую он приносит, обращаясь к
технике научной фантастики" (там же, с. 194).
Можно не согласиться с Брук-Роуз в ее характеристике
общего состояния всей западной литературы, на что претендует
ее анализ, поскольку она ограничивается лишь авангардистской
тенденцией, как трудно серьезно отнестись к ее довольно хруп-
ким, по ее же признанию, надеждам, что технологическая рево-
люция, которая, возможно, "изменит наш склад ума" и возродит
интерес к "глубинной логике характеров" (там же, с. 195), ока-
жет в будущем благотворное воздействие на литературу. Но в
одном ей, несомненно, надо отдать должное: как никто другой
она четко сформулировала основные тезисы постмодернистской
концепции личности в литературе.
Заканчивая этот обзор основных признаков постмодерниз-
ма, в котором собственно художественное формотворчество и
его критическая рефлексия переплелись настолько тесно, что не
всегда удается их безболезненно разграничить, я хотел бы ука-
зать на две основные версии причин его появления. Самая рас-
пространенная версия состоит в ссылке на кризис буржуазного
сознания и на те конкретные форма, которые он принял в ис-
кусстве. Наиболее проницательные теоретики постмодернизма
характеризуют его как искусство, наиболее адекватно передаю-
щее ощущение кризиса познавательных возможностей человека
и восприятие мира как хаоса, управляемого непонятными зако-
нами или просто игрой слепого случая и разгулом бессмыслен-
ного насилия. Другой причиной возникновения постмодернизма
считают реакцию на изменение общей социокультурной ситуа-
ции, в которой под воздействием масс-медиа стали формиро-
ваться стереотипы массового сознания. Именно этим в значи-
тельной степени объясняется эпатажный и гротесковый характер
постмодерна, иронически высмеивающего шаблоны тривиального
искусства.
Однако буйный взлет искусства, которое иначе как искус-
ством постмодерна не назовешь, в моей собственной стране,
причем в самых разных его видах и родах: музыке, живописи,
скульптуре, литературе и т. д., заставляет меня с настороженно-
стью относиться к попыткам свести этот феномен к кризису
лишь только одной конкретной исторической формы обществен-
ного сознания. Очевидно, более правы те теоретики (например,
У. Эко и Д. Лодж), которые считают неизбежным появление
подобного феномена при любой смене культурных эпох, когда
происходит слом одной культурной парадигмы и возникновение
на ее обломках другой. Причины этой смены могут быть самы-
ми разными: и политического, и социального, и научно-
технического, и мировоззренческого плана. Другое дело, что
совпадение их во времени усиливает болезненность этой ломки
сознания, обостряет воспри-
ятие кризисности самого
человеческого бытия. Ощу-
щение исчерпанности старого
и непредсказуемости нового,
грядущие контуры которого
неясны и не обещают ничего
определенного и надежного, и делает постмодернизм, где это
настроение выразилось явственнее всего, выражением "духа
времени" конца XX в., очередным fin du siecle, вне зависимости
от того, сколь влиятельным в литературе, искусстве, критике и
философии он является на сегодняшний день.



Постмодернизм как очередной fin du siecle
Собственно, последняя глава о постмодернизме и может
служить заключением данного исследования, поскольку в ней
подводятся итоги многолетней эволюции постструктурализма и
дается характеристика его нынешнего состояния. Если брать всю
его историю в целом -- от середины 60-х гг. и по сегодняшний
день, -- то, учитывая даже столь поразительную по нашим
временам, с их склонностью к перемене вкусовых ориентаций,
продолжительность его существования и выживаемость, все-таки
нужно признать, что четверть века --предельный срок жизни
любого художественного или философско-эстетического направ-
ления. После этого оно либо исчезает, либо видоизменяется
настолько, что в нем лишь с трудом просматриваются контуры
его первоначальных постулатов.
И действительно, анализ последних публикаций свидетель-
ствует об известной усталости современных критиков от основ-
ных теоретических положений постструктуралистской догмы.
Особенно отчетливо это проявляется в ламентациях критиков
других методологических ориентаций, будь то иеремиады анг-
лоязычных литературоведов на засилье "французского влияния"
или язвительные литературоведческие памфлеты французских
традиционалистов. Мы уже отмечали в разделах о Дерриде и
Фуко определенные тенденции их теоретической эволюции,
которые явно демонстрируют известную исчерпанность пост-
структуралистского канона и выводят этих мыслителей за его
пределы, что свидетельствует об их чуткости к изменению об-
щего климата идей. Прежде всего, с конца 80-х гг. стала явст-
венно себя обнаруживать наметившаяся в рамках собственно
постструктуралистской теории тенденция к отказу от ригориче-
235
ПОСТМОДЕРНИЗМ
ской установки на абсолютную децентрацию и интертекстуали-
зацию человеческого "я", выразившиеся в концепции "смерти
автора". Это новое для постструктурализма веяние проявилось в
работах М. Фуко "Пользование наслаждением" и "Забота о
себе" (1984) (204, 201) и Ж. Дерриды "Психея: Изобретение
другого" (1987) (156) и получило дальнейшее отражение в
таких исследованиях, как "Пределы теории" (1989) Томаса
Каванага (297), "Выявляя субъект" (1988) Пола Смита (358),
"Технология Я: Семинар с Мишелем Фуко" (1988) (367).
Несомненно, что оформление постмодернизма как специфи-
ческой формы теоретической рефлексии вдохнуло новую жизнь
в постструктуралистско-деконструктивистский комплекс концеп-
ций, породив целое направление в современной критике, которое
апеллирует к тем же, хотя и сильно трансформированным, тео-
ретическим принципам анализа. Но даже и в среде постмодер-
нистов, если брать таких его ведущих теоретиков, как Ж.-Ф.
Лиотар и Ж. Бодрийар, наметилась тенденция к существенному
пересмотру постмодернистского канона. В данный момент труд-
но сказать, идет ли дело о кардинальном разрыве с концепцией
постмодернизма или лишь о ее модификации, учитывающей
запросы реальности, -- в этом вопросе