Андрей Белый
   Фридрих Ницше

Первое издание статьи было осуществлено в 1908 г. Публикуется по изданию:
Андрей Белый, Символизм как миропонимание (cерия "Мыслители ХХ века").
Москва, Политиздат, 1994. И

Разнообразно восхождение великих людей на горизонте человечества. Мерно и
плавно поднимаются одни к своему зениту. Им не приходится пить вино поздней
славы, отравленной непризнанием - ароматом увядающих роз. Не взрывом
светлого восторга встречает их человечество, чтобы потом погрузить во мрак
небытия. Но, как мед солнечных лучей, скопляется в душах их светлое
величие; и какое целебное вино отстаивают они в своих книгах: откроешь -
страница обольет светом: выпьешь - и светлый хмель успокоенно убаюкает
жизнь. Да! на свою судьбу жаловались и они, но как общи такие жалобы!

Ведь к таким жалобам присоединится всякая душа, которая не до конца открыта
себе подобным.

Как многолетний, устойчивый дуб, медленно вырастал Гете. И только к
пятидесяти годам созревала "Критика" в упорном, как железо, сознании
Иммануила Канта. Но чтобы лекции его не посещались, чтобы заботы его не
возбуждали интереса среди избранных умов своего времени, - такого периода
не существовало в деятельности кенигсбергского философа.

Как не похожа судьба его на судьбу Артура Шопенгауэра, который к двадцати
годам измерил горизонты своей мысли; оттого, быть может, и оборвал он
громкую свою песнь песнью лебединой; потом она медленно замирала и перешла
в звуки... плаксивой флейты, которой утешал себя в старости мрачный старик.
Всю жизнь его замалчивали, обходили, не хотели печатать; наконец, признали
озлобленного старика, склоненного над воспоминаниями, потому что разве не
сладким воспоминанием является второй том "Мира как воли и представления",
где блеск остроумия вперемежку с шипением на Гегеля и упоминанием об
увенчанном своем труде направлены на то, чтобы оправдать мысли, изложенные
двадцать лет назад? Я не говорю уже о "Воле в природе", неудачной попытке
обосноваться на биологии. Слава вскружила голову пессимистическому
флейтисту: он позволял целовать у себя руки.

Так же вскружила слава голову Вагнера, когда он уселся на возвышении,
напоминающем трон. Два гениальных старика, одержимых манией.

Не то Ницше.

Не взрывом светлого восторга встретили Ницше современники; но ученый
синклит одобрительно следил за деятельностью юного профессора, чтобы потом
отвернуться от гениального поэта и мудреца; и только старик Яков Бургхардт
благословил его деятельность; да снисходительно недоумевал замечательный
Дейссен. Одиночество медленно и верно вокруг него замыкало объятья. Каждая
новая книга отрезала от Ницше небольшую горсть последователей. И вот он
остался в пустоте, робея перед людьми.

Трогателен рассказ Дейссена о том, с какой искательной робостью передал ему
Ницше, одиноко бедствующий в Швейцарии, свое "Jenseits", прося не
сердиться. Или Ницше, вежливо выслушивающий самоуверенную болтовню Ипполита
Тэна (см. переписку Ницше с Тэном). Или Ницше, стыдливо следующий за Гюйо в
Биарицце, боясь к нему подойти. Или Ницше, после ряда замечательных
исследований, уже больной, снисходительно замеченный господином Брандесом!

Поздняя слава не покружила голову Ницше; слава Ницше началась как-то вдруг;
последние книги его уже никем не раскупались; и вдруг - мода на Ницше,
когда, больной, он уже ничего не понимал, больной на террасе веймарской
виллы.

И Кант, и Гете, и Шопенгауэр, и Вагнер создали гениальные творения. Ницше
воссоздал новую породу гения, которую не видывала еще европейская
цивилизация.

Вот почему своей личностью он открывает новую эру. Анализируя произведения
Ницше, мы усматриваем в них все черты гения старого типа; но сквозь эти
черты, как сквозь маску, в нем просвечивает и еще что-то, неведомое
европейцам. Это "что-то" и есть загадка, которую он предлагает передовым
фалангам европейской культуры. И над нашей культурой образ его растет, как
образ крылатого Сфинкса. Смерть или воскресение: вот пароль Ницше. Его
нельзя миновать: он - это мы в будущем, еще не осознавшие себя. Вот что
такое Ницше.

Теософы возводят на степень догмата фантастическую утопию развития
человечества: разные расы человечества сменяют друг друга, отлагая свои
пласты, так сказать, свою психическую формацию в истории. Так: монгольская
раса принадлежит к четвертой расе; европейцы - представители пятой расы:
среди них здесь и там начинают появляться представители шестой, грядущей
расы, одаренные ясновидением. Любая раса не может переступить ей
отмежеванных границ в переживании и опознании жизни. Там, где кончается
горизонт постижений одной расы, для другой лишь начало пути к горизонту. В
этом смысле каждая последующая раса, включая в себе полноту предшествующих
рас, видит над собой новое небо, недоступное зрению умирающей расы.
Отдельные личности грядущей расы, преждевременно рожденные в период
господства обреченной на вырождение расы, - это дети, заброшенные из
будущего в царство стариков. До конца мы не можем понять их в их
устремлении. Но они при случае скрывают свой лик маской наших
миросозерцаний. И нам, в свою очередь, терминология, заученная назубок, как
будто и доступна: произнося слова из их лексикона, мы приспособляем к новым
словам содержание нашей ветшающей души. Представители вырождения, мы
гримируемся заемными красками не нам посланной молодости. Более того: нас
влечет к молодым, потому что от старости мы впадаем в детство.

Теософский символ о смене рас я вовсе не имею стремления догматизировать.
Просто учение это вспоминается, когда имеешь дело с личностью Ницше. Нечто
воистину небывалое для нашей эпохи светит нам в базельском профессоре
классической филологии. При анализе его философии, слога, который он
подарил немцам, не откроем того, что с особенной силой пронзает нас в
Ницше. Стиль новой души, вот что его характеризует. В прошлое глядит его
демонский образ, но то обман: счастливый, как дитя, ясный, он отражается в
будущем.

Душа Ницше предугадала грядущую расу; вот почему она нового стиля; вовсе не
выражается этот стиль в изощренных прическах и декоративных панно нашего
времени, этих красках заемной молодости на морщинистом теле человечества.
Наоборот: идеология его вполне разложима. Но идеология для этого иностранца
- средство заговорить с нами на нам понятном языке. Что подглядел у нас
иностранец? Над иностранцем смеются, но к нему и прислушиваются: как-то мы
преломились в его глазах? Не преломились ли мы вверх ногами?

Хорошо известные способности входят в душу нашу в разнообразных сочетаниях.
Разнообразие сочетаний - если так определим мы индивидуализм Фридриха
Ницше, мы ровно ничего не поймем. Ницше переместил душу на новый фундамент;
из неизвестной дотоле основы души вывел он всяческое сочетание душевных
способностей. Вот почему он вовсе и не индивидуалист в смысле
современности. Но, утверждая старые истины, он нов. Как теперь назвать
хорошо известные чувства, как назвать боль, если боль не только боль, и
радость не вовсе радость, добро не добро, но и зло не зло? Не произошел ли
взрыв в хорошо известном сосуде, именуемом душой? Осколки сосуда изранили
тело Ницше; изранят и нас, если мы к нему подойдем.

Говоря о любви к дальнему, о любви к дальним горизонтам нашей души, он
диаметрально противоположен тем ницшеанцам, которые довольствуются
раскраской всего окружающего нас в заревых тонах. И если Ницше мог назвать
только зарю золотой, - писатели стиля модерн наделят золотом что угодно.
Ницше - изысканнейший стилист; но свои утонченные определения прилагает он
к столь великим событиям внутренней жизни, что изысканность стиля его
начинает казаться простотой. Ницше честен, прост в своей изощренности. И
только в оперении сказывается в нас родство с Ницше. Мы утыкались райскими
перьями, отняв их у того, кто умел летать; на наших перьях не полетишь,
назови мы себя хоть птицами в воздухе.

Бренную душу у нас вырывает Ницше для того, чтобы мы превратили ее в
колыбель будущего. Для этого измышляет он новое средство: библейское
хождение перед Богом превращает в хождение перед собой. В себе опознать
основные стремления, т. е. в себе узнать свое и себя своему подчинить ему
нужно. Тут его мораль беспощадная, строгая. И это оттого, что свое вовсе не
свое: оно - общее дитя: дитя человечества, в котором идет борьба вырождения
с возрождением. Человеческий вид даст новую разновидность - или погибнет.
Существо нового человека предощущает Ницше в себе. Он, только он первый из
нас подошел к рубежу рождения в нас нового человека и смерти в нас всего
родового, человеческого, слишком человеческого: новый человек уже
приближается к нам. И горизонт наш уже не тот: и в иных из субъективнейших,
по-видимому, переживаний опознаем мы как бы генерал-бас всей культуры, а в
других - нет: "то, не то", - говорим мы о двух одинаково субъективных
переживаниях, хорошо зная, что одно из них действительно субъективно, а
другое лишь носит маску субъективности, ибо оно объективно в своей
индивидуальности. Об этом впервые заговорил Ницше: заря, душа, земля, небо
- не все ли равно, как называет Ницше свою дорогую тайну? В нем, как в
фокусе, сосредоточено все вещее, что когда-либо входило в душу человека
ужасом и восторгом, нежностью и яростью, бурей и тишиной, ясным небом и
душной тучей. До Ницше непереступаемая бездна отделяла древнеарийских
титанов от новоарийской культуры. Между гениальнейшим лирическим вздохом
Гете (этого самого великого лирика) и раскатом грома какого-нибудь Шанкары
и Патанджали - какая пропасть! После Ницше этой пропасти уже нет.
"Заратустра" - законный преемник гетевской лирики; но и преемник "Веданты"
он тоже. Ницше в германской культуре воскресил все, что еще живо для нас в
Востоке: смешно теперь соединять Восток с Западом, когда сама личность
Ницше воплотила это соединение.

В Ницше переместился фокус душевных деятельностей, а не сами они. Будь он
среди себе подобных, быть может, учение о сверхчеловеке заменил бы он
учением о норме развития индивидуальностей: был бы универсалистом, а не
индивидуалистом. Следует расчленить индивидуализм Ницше в его учении от
самого Ницше, столь индивидуального в нашей эпохе, универсального в
будущем. Есть личность Ницше. Есть учение Ницше о личности. Оно вытекает из
его личности; оно - не теория. Наконец, возникает вопрос о том, чем было
для Ницше его учение: провозглашением истины или средством оттолкнуться от
ветхого образа современности? Как пользовался Ницше этим средством? Для
себя ли пользовался или для своего? "Разве я для себя хочу счастья?" -
восклицает он.

Все для него - мост и стремление к дальнему. Он приглашает любить страну
наших детей; он запрещает смотреть туда, откуда мы идем; наша честь в том,
чтобы поняли мы, куда приближаемся в детях. Но чтобы знать, куда идешь,
нужно развить в себе свое будущее, т. е. иметь его: иметь образ нового
человека, новое имя на камне души. Здесь Ницше - апокалиптик.

Личность, понятая в грубо физиологическом смысле, вовсе не цель развития.
Такая личность протянута в род, в законы рода, в то, откуда мы идем. Ее
автономия есть власть рода: не свобода, а порабощение. Заметьте: до сих пор
Ницше своеобразно идет вместе с Кантом; но там, где чисто теоретически
утверждает Кант свой практический разум, там практически, как природу,
утверждает Ницше свою свободу. Теория для него способ заговорить с
современниками; психология - тоже способ рассмотреть в себе то, что
требуется отсечь. Оба способа помогают ему заговорить с современниками,
чтобы призвать их к их будущему, если будущее это у них есть.

"Дам ему белый камень и на нем написанное новое имя, которого никто не
знает, кроме того, кто получает", - сказано в Апокалипсисе. Никто лучше
Ницше не понял бы смысла этих слов. Вторично родиться звал нас Ницше, и
горы - подножие новорожденного. "Новое имя" и назвал Ницше, притом
совершенно формально: "сверхчеловек", заимствовав термин из чужой
терминологии (у Гете). Сверхчеловек - это наименование. Есть ли
наименование еще и личность? Если да, то в символическом смысле. Скорее
имеем мы дело с грезящимся лозунгом, несознанной и, однако, предощущаемой
нормой развития; предощущение превращаем мы в цель устремлений. И поскольку
цель развития неопределима сознанием, являясь предпосылкой роста
самосознания, постольку воля превращает эту цель в творческий инстинкт;
инстинкт сохранения вида рисует прообраз предела, который доступен развитию
личности; этим пределом является новая разновидность человеческого рода;
сверхчеловек - художественный образ этой разновидности: он продиктован
творческой волей. Созидающая греза противополагается действительности,
разлагающей личность. "Сверхчеловек" для Ницше - более реальная греза,
нежели реальные условия среды.

Философское credo Ницше слагается из двух элементов, по существу
противоположных. В основе его лежит греза художника о нормальном человеке,
способном пройти все ступени развития и дать разновидность. В себе осознал
Ницше эту грезу как веление инстинкта самосохранения; инстинкту подчинил
логическое мышление; подобно Авенариусу, он - философ алогизма. Но глубже
Авенариуса понял он невозможность проповеди алогизма в терминах
теоретической философии. Вот почему не доказательство, а внушение полагает
он в основу своего метода. Вот почему на творчестве, а вовсе не на теории
знания базирует он свою систему. Из теоретика превращается в практика. "Мое
учение о сверхчеловеке, - как бы говорит он, - внушено мне инстинктом
самосохранения, рисующим символ будущего человека; мне остается показать,
каков путь осуществления этой грезы". Тут вступает в свои права уже не
художественный, но моральный момент его философии: к образам будущего
прокладывает он тропу через косность среды; приглашает и нас упражняться
гимнастикой творчества, чтобы развить мускулы, способные выковать ценность;
тут предлагает Ницше свою реальную телеологию; она состоит из ряда
практических, последовательно расположенных советов, напоминающих по форме
изречения Лао-Дзы, Будды, Христа, Магомета; советы эти обращены к
внутреннему опыту учеников; внешний же опыт - биология, наука, философия -
все это для Ницше средства подачи сигналов. Реальная телеология Ницше
одинаково противоположна телеологизму Фихте, учению о целесообразности
Канта, как и естественнонаучной телеологии. Вот почему говорит он не
столько логикой, сколько образом.

Художественный символизм есть метод выражения переживаний в образах. Ницше
пользуется этим методом: следовательно, он - художник; но посредством
образов проповедует он целесообразный отбор переживаний: образы его
связаны, как ряд средств, ведущий к цели, продиктованной его жизненным
инстинктом: вот почему метод изложения Ницше имеет форму телеологического
символизма.

Индивидуализм в преодолении косности среды у Ницше необходимо отличать от
индивидуализма нашего "я", свободного от косности.

Первого рода индивидуализм есть тактический индивидуализм (борьба за право
личности); второго рода индивидуализм есть свобода моего "я" (утвержденные
права личности).

Черт абсолютно свободной личности не касается Ницше вовсе; их символизирует
он то в ребенке, то в сверхчеловеке. И мы не знаем, проявляется ли
абсолютно свободная личность у Ницше в индивидуально-единичных или
индивидуально-всеобщих нормах. Мы не знаем, индивидуалист или универсалист
Ницше в тривиальном смысле этих слов, потому что ходячие представления об
индивидуализме не имеют ничего общего с содержанием этого понятия у Ницше.
Совершенно независимо от свободы абсолютной личности развертывается боевая
платформа Ницше о спасении элементов грядущей свободы в деморализующих
условиях современности; боевая платформа Ницше (тактический индивидуализм)
до сих пор смешивается с его проповедью свободы личности. Стремление к этой
свободе - категорический императив новой морали; первая формула его -
отрицание существующих моралей.

"Сверхчеловек" у Ницше не антропологический тип. Сам он неоднократно
принимается возражать Дарвину и, тем не менее, пользуется Дарвином: но
пользуется, как случайно подобранной на пути хворостиной, чтобы нанести
удар подвернувшемуся под ноги схоластику; нанести удар, отшвырнуть, обтерев
при этом руки.

"Обидная ясность", - морщится Ницше, упоминая о Джоне Стюарте Милле. В
глубине души не мог не питать он подобных же чувств и к Дарвину. Но и
обидными ясностями дерется он в пылу боя. Все для него, где нужно, -
средство, чтобы сбить с ног. Здесь устроить католичеству засаду из Боклей,
Миллей, Дарвинов; там пустить под ноги почтенным ученым иезуита.

Сомнительно видеть в биологической личности сверхчеловека; еще
сомнительнее, чтобы это была коллективная личность человечества. Скорее это
- принцип, слово, логос или норма развития, разрисованная всеми яркими
атрибутами личности. Это - икона Ницше. Учение Ницше о личности - ни
теория, ни психология; еще менее это - эстетика или наука. Все более это -
мораль, объяснимая в свете теории ценностей - теории символизма.

Ницше драпировался во все, что попадало ему под руки. Как попало, окутывает
он свои символы тканью познания. Но если соткать в один плащ разноцветные
одеяния Ницше - мы получили бы плащ, сшитый из лоскутов, где каждый лоскут
оказался бы догматом, требующим критической проверки. При желании отыскать
единство этих догматов пришли бы к жалкой схоластике - не более: но в лицо
тому, кто увлекся бы подобным занятием, захохотал бы сам Ницше. Приводить
Ницше к идеологии столь же благодарное занятие, как отыскивать смысл
великой идеологии Канта в заржавленном пере, которым были написаны
последние страницы его "Критики", или в нюхательном табаке, которым мог
пользоваться старик. Догматические утверждения Ницше - всегда только
известковые отложения на какой-нибудь жемчужине: жемчужиной оказывается тот
или иной практический совет, как бороться с вырождением, как вырастить
ребенка - новую душу, из которой будет соткано тело сверхчеловека, указание
на то, что есть ценность.

Как творить ценности? Вот кипящее стремление Ницше. Как разжечь солнечный
свет там, где перед нами лишь груда потухающих углей? Как превратить эти
уголья в уголья солнца, расплавить, чтобы, как вино новое, потекли они в
жаждущие уста и кровь в вино претворили, пресуществили человека. "Пейте от
нее все: вот кровь Моя Нового Завета", - говорит Христос; но только тогда
кровью станет вино, когда пьяная счастьем кровь, кровь, в вино
претворенная, нам мир преобразит: опьяненные счастьем, мы тогда измерять
будем силу своего восторга страданием крестным. Только Христос и Ницше
знали всю мощь и величие человека.

"Не выпивает ли душа каплю счастья - золотого вина", - восклицает
Заратустра, покрытый пятнами солнечных листьев. Здесь совершается тайна
причастия светом. И нет ему слов ответных в нашей культуре; и только из
дали времен, из погасающих зорь христианства, что будто леопардовой шкурой
укрыли вечереющий эфир, оттуда, откуда поднимается вздыхающее счастьем
дуновение, - будто с детства знакомый, давно забытый голос: "Пейте от нее
все: вот кровь Моя Нового Завета".

Не надо обращать внимание на форму символических проповедей; она отражает
эпоху. И не в догматах - суть религиозных учений. Ницше можно сравнить с
Христом. Оба уловляли сердца людские, голубиную кротость соединили со
змеиной мудростью.

Откроем любое место из "Заратустры": оно будет ни с чем не сравнимо, но
что-то в Евангелии ему откликнется. Сходство ли здесь противоположностей,
противоположность ли сходства - не знаю. Но вот: белые голуби тучей любви
окружают Заратустру, своего нового друга. Этим образом кончается
Заратустра. Вспомним: "Заповедь новую даю вам: любите друг друга, как Я
возлюбил вас". "Любите ближнего". - "Разве я призываю к ближнему? - говорит
Ницше. - Скорее я советую вам бегство от ближних и любовь к дальним". Но
ведь не в буквальном смысле заповедал любить ближних Христос, сказавши: "Я
- меч и разделение". Любовь к ближним - это только алкание дальнего в
сердцах ближних, соалкание, а не любовь в ближнем близкого, т. е. "мира
сего". "Не любите мира сего", т. е. старого мира, ближнего, в его
разлагающемся образе: любите его в образе дальнем, хотя бы и казался
призрачен этот образ. "Выше, чем любовь к людям, кажется мне любовь к...
призракам, - говорит Ницше; - призрак, который скользит над тобой, брат
мой, красивее, чем ты... Но ты боишься и бежишь к своему ближнему". Образ
Воскресшего, призрачно возникающий среди рыбарей галилейских, не был ли
этим стремлением к дальнему в сердцах апостолов? В проповеди Христа и Ницше
одинаково поражает нас соединение радости и страдания, любви и жестокости.
"Огонь принес Я на землю, Я - меч и разделение". "Подтолкни падающего", -
мог бы сказать и тот и другой одинаково и по-разному оформить. Но смысл их
не в форме, а в гипнозе переживаний, подстилающих форму.

Оба соединили кровь с вином, тяжесть с легкостью, его с полетом. "Бремя Мое
легко", - заповедал Один. Заратустра, учитель легких танцев, приглашает нас
вырастить кручи, чтобы образовались бездны, над которыми можно было бы
танцевать. Но отсюда - бремя поднятия на кручи, отсюда - муки рождения
легкости. "Создавать - это является все легким освобождением", но "для того
чтобы созидающий сам стал ребенком, снова родившимся, для этого он должен
спуститься, стать также роженицей и желать болей роженицы". Вот какая
легкость - легкость Заратустры: анестезия пробитых гвоздями ладоней - полет
головокружительного страдания. Это головокружение в тяжести самоуглубления
выразилось у Христа в том, что он ощутил в себе Бога: "Отец во Мне". Но Бог
христиан - начало и конец всего. "Не смотрите, откуда вы пришли", -
восклицает Ницше; поэтому восстает он на начало всего - старого Бога:
преследует его и в его попытках загородить будущее. Но для самого Ницше
конец это - сверхчеловек, "сверхчеловек, а не Отец во мне", мог бы он
воскликнуть и согласиться: "И я в нем". "Красота сверхчеловека спустилась
на меня, как тень. Ах, братья мои! Какое мне дело до богов". Бог умер для
Ницше, старый Бог с длинной седой бородой не существует: его убил
"сквернейший" человек (как знать, не Вагнер ли, заставивший Вотана
проделать тьму неблаговидных проступков?). Старый Бог превратился для Ницше
в того ребенка, которого собирается родить его душа. Но Христос, принявший
в душу Отца, не превратил ли Он Отца еще и в своего ребенка - духа
благодати, исходящего от Отца, Которого Он послал к нам. Себя называет
Христос источником благодати, т. е. тем, кто дарит. "Но я тот, кто дарит, -
воскликнул и Заратустра, - и чужестранец, и бедняк могут срывать плод с
моего дерева".

Один как бы заклинает нас: "Оставайтесь верными небу". - "Оставайтесь
верными земле", - заклинает другой и называет душу, это испарение тела,
"лазурным колоколом неба". Когда говорит: "Оставайтесь верными земле", не
договаривает "и небу". Когда Христос учит верности небу, Он вдруг
останавливается, как бы не договаривает, вздыхает: "Многое имел бы Я вам
сказать, но не поймете, а вот пошлю вам Духа Утешителя; Он наставит вас на
всякую истину". И восхищенное духом христианство создает образ, к
недосказанному вздоху Христа: град новый, Иерусалим, спускающийся с неба на
землю. "Оставайтесь верными небу"... - "и земле", - утаил во вздохе
Христос. "Новой земле", да "новой", - соглашается и Ницше; и оба говорят о
мече и разделении.

Оба вкусили вина невыразимых восторгов и крови распятия крестного. Один
учил о Себе, что Он - "Сын Божий и человеческий", другой учил о смене душ
наших, превращенных Цирцеей прошлого в верблюдов, - о ребенке. Путь
освобождения нашего назвал он превращением верблюда (носителя старых
скрижалей) в льва, и льва (т. е. сокрушителя скрижалей) в ребенка, которого
полюбил Христос: "Если не будете, как дети, не войдете в Царство
Небесное"... "и земное", - не договаривает Он, но договаривает Откровение
Иоанна. На острове детей зовет нас с собой Заратустра, омытый лазурью -
чего? лазурью моря, лазурью неба, лазурью души? Не все ли равно, потому что
земля, душа, небо - все это "мост и стремление к дальнему" - все это одно,
как было одно для Христа "Он и Отец". Тут символика Евангелия, если разбить
на ней кору мертвого догматизма, крепко срастается с символикой Ницше,
совпадая в сокровенной субстанции творческих образов. И то, что
утверждается этими символами под глубиной богоборчества, возносит нас на
единственный путь, роковой и страшный. "Будете, как боги", - искушал Змей.
"Неизвестно, что будем, - вздыхает в священном ужасе св. Иоанн, - знаем,
что будем подобны Ему". "Вы - боги", - объявляет нам Ницше и сходит с ума.
"Я - бог", - восклицает Кириллов у Достоевского и застреливается. А мы
стоим перед роковой, подступающей к сердцу тайной. И она смеется нам в
душе, улыбается так грустно, красными полыхает на западе зорями. И там, на
горизонте, стоят они, оба царя, оба - мученика, в багрянице и в тернии, -
Христос и Ницше: ведут тихий свой разговор.

Отрицая "землю", Христос называет нас "сынами чертога брачного" и идет
пировать с мытарями в Кану Галилейскую; и далее: сулит нам воскресение в
теле. Отрицая небо, Ницше низводит его на землю. Утверждая небо, Христос
возвещает нам, что его, как и землю, истребит огонь. Утверждая землю,
вырывает землю Ницше у нас из-под ног. Мы стоим на черте, отделяющей старую
землю с ее небом, людьми и богами от... от чего? Этого не сказал Ницше.
Расхохотался и замолчал. Говорят, накануне рокового дня своей болезни Ницше
много и исступленно смеялся, лег спать, и... Ницше, перестал быть Ницше.

Куда унес он это дикое веселье, куда голубую свою унес он нежность? Он
оставил нас перед загадкой, предвестием. В душе своей он унес то, чего
никто не уносил.

Ницше стоит особняком не только от Канта, Бетховена, Гете. Но и Шопенгауэр,
Ибсен, Вагнер не имеют с ним ничего общего, хотя их и соединяет подчас
родственность философских идей. Но что для Ницше идеология?

Ницше пытается ассимилировать чуть ли не все философские, эстетические и
художественные школы нашего времени. Забавно, что процесс усвоения Ницше в
своих расстроенных желудках они выдают за одоление Ницше. Но это
преодоление Ницше в области морали и художественного творчества носит
скрыто реакционный характер: это - усвоение жаргона без душевного ритма,
сопровождающего жаргон. Все повернули назад, все предали Ницше.

И одинаково забытый - не в багряницу, в зарю облеченный, стоит он перед
современниками, одинаково противопоставленный гениям прошлого и настоящего.
"Свет мой даю вам", - обращается он и к нам. Но мы говорим об "учении
Фридриха Ницше" и не видим распятого Диониса в окровавленных клочьях риз. И
с нами говорят его ученики - эти "высшие" люди, пришедшие к нему. Глядя на
них, он мог бы сказать: "Все эти высшие люди, может быть, они еще пахнут?
О, чистый воздух вокруг меня!.. Они еще спят, эти высшие люди, в то время,
как "я" бодрствую; это не настоящие мои последователи. Не их поджидаю я
здесь на своих горах".

Душу Ницше приводит к земле. Душа для него и есть тело, но тело,
отряхнувшее пыль вырождения. Потому-то тело и есть душа. И, конечно, она не
в совокупности психофизиологических свойств для Ницше. И еще менее понимает
он душу спиритуалистически. "Чувство", т. е. эмпирика, и дух суть
инструмент и игрушка: за ними лежит еще "Само". Совокупность ощущений есть
для Ницше лишь методологическая оболочка как тела, так и души, т. е. пустая
форма. Это не "Само". Дух, т. е. совокупность норм, предопределяющих и
построяющих бытие мира, не "Само". "Само" - телеснее духа и духовнее бытия.

Из-под ног - бытие, из сознания - дух вырывает у нас Ницше. Мы остаемся
банкротами. Так ли? Бытие, как содержание сознания, и дух, как его форма,
как чистый субъект, еще не есть "я" для Ницше. "Я" предопределяет и
соединяет бытие и познание. Оно их творит. За пределами всех тех методов, с
которыми мы подходим к Ницше, индивидуализм Ницше. "Индивидуальность" -
самый этот термин употребляет Ницше в символическом, а не в
методологическом смысле. Он вкладывает в него нечто совершенно неразложимое
в методах науки и теоретической философии. Мы не знаем, был ли еще Ницше
индивидуалистом в том смысле слова, который в него вложили мы.

Вообще сложна и запутанна проблема индивидуальности. Она преломляется в
методах. Индивидуализм психики, по Геффдингу, имеет физическое выражение в
сумме энергии, которой располагает организм в состоянии зародыша, во время
развития, а также в органической форме обнаружения энергии. Такова
эмпирическая формула взаимодействия души и тела. Вместе с Вундтом мы должны
признать, что сумма физического обнаружения индивидуальности менее
психического результата этого обнаружения, открывающегося нам в
представлении о нем как о нашем "я". Но, быть может, индивидуальность наша
коренится в бессознательном. Но понятие о бессознательном есть понятие о
предмете сознания - ни о чем более: так наше "я" становится величиной
мнимой. "Я", как неразложимое единство процессов, за пределами эмпирической
психологии. "Я" не есть нечто неподвижное, неизменяемое в пределах
психологии. Наше "я" оживает в процессе деятельности. Нужны новые процессы:
процессы творчества. Не всякое творчество созидает себя. Творчество,
обращенное на себя, есть творчество ценностей для Ницше. В нем гарантия
жизни всего человечества.

Теоретическая философия определяет "я" из противоположения его в "не я".
Здесь "я" превращается и субъект, а "не я" - в объект. Современная теория
познания и внешний, и внутренний опыт объединяет в мире объекта. Субъект
оказывается чистой внеопытной нормой, устанавливающей и мир опыта, и
методологические формы опытного познания, и категории разума. "Я", как
чистый субъект познания, есть неощутимое, бессодержательное и даже
немыслимое "я". Оно - предел мышления. Не таково "я" у Ницше. Оно соединяет
познание с бытием в акте творчества. Бытие и познание есть уже процесс
разложения творческой ценности в формах познания и чувственности.
Творчество свободно от бытия, как от своей формы; но творчество свободно и
от познания, ибо познание - форма творчества. Творчество есть соединение
познания с бытием в образе ценности. И это-то творчество ценностей называет
Ницше познанием, а себя познающим, философом. Понятие познавания, как и
всякое понятие, употребляет Ницше в символическом смысле. Мы уже видели,
что в таком же смысле понимает он индивидуальность. Она для него ни лична,
ни внелична, ни единична, ни всеобща, потому что категории всеобщего и
единичного только методологические формы, а не теоретико-познавательные.
Теория познания не дает нам прав говорить о всеобщих и единичных
познавательных формах, а о формах всеобщего и единичного. Они
предопределены нормой долженствования. Эта норма для Ницше лишь след,
оставленный творчеством ценностей. Творчество и теория творчества для Ницше
должна быть вне вопроса о том, творит ли ценности личность, собрание
личностей или сверхличное начало. Иначе ценности попали бы во власть
психологии, метафизики или теории знания, тогда как творчество,
предопределяя сложнейшие проблемы познания с их ответами на то, что "я" и
"не я", уж, конечно, свободно от психологии, замкнутой со всех сторон
теоретико-познавательным анализом. Оттого-то психологические доктрины
"личности", "индивидуальности", "души" или "тела" - за пределом тех
горизонтов, которые признал Ницше своими образами и идеями. (Ведь в душе у
него было все новое.) "Душа", "тело", "я", "не я" - но ведь он стоял за
чертой, где все это отдельно. "Душа" - это голубой колокол неба: на небе
земля, с моим телом и душой. "Ну, конечно, душа - это тело", сказал бы он.
"Тело" - но оно гниет, но его придавил дух, когда из духа создали кандалы;
тело - это новая плоть сверхчеловека. Все, что убивает во мне - ребенка, не
я, но и я, - мост и стремление к дальнему. Вот что он сделал бы со всеми
этими словами к ужасу систематиков, терминологов, методологов и теоретиков.
Но Ницше до такой степени практик, что ему нет времени размышлять о том, в
свете какой терминологии его воспримут. Он пользуется всеми средствами
воздействия, чтобы внушить нам ту или иную ценность, - здесь наукой, здесь
метафизикой, там - сладкой, сладкой песнью своей. Он - символист,
проповедник новой жизни, а не ученый, не философ, не поэт: хотя все данные
только философа, ученого или поэта у него были. Но то, что заставляло его
быть Фридрихом Ницше, проповедником новых ценностей, вовсе не было пестрой
амальгамой из поэзии, метафизики и науки. Более других подобны ему творцы
новых религий. Задача религии: так создать ряды жизненных ценностей, чтобы
образы их вросли в образы бытия, преобразуя мир: не только создать в мире
мир, но и путем таких-то манипуляций сделать его реальным себе и другим.
Пусть наука и философия потом оформят нам созданные ценности, выведут
причины, заставившие нас глядеть на мир преображенным взором: не анализ
нашего преображения, не естественнонаучное изъяснение нам важно, а самый
факт постижения себя и мира в нужном блеске. Все это будет потом, а пока
творить, творить этот блеск звал нас Ницше, - ведь черная ночь вырождения
обступила со всех сторон. Пусть ученый нам скажет впоследствии, что наш
организм требует, самосохранения ради, чтобы мы преобразили наш взгляд на
жизнь, философ напишет трактат о "власти идей", экономист объяснит нас
социальными условиями среды, и трактат о дегенерации в связи с
прогенерацией изготовит опытный психиатр. Все это будут, пожалуй, и точные
методологические объяснения. Но истина вовсе не в точности: она в ценности.
Мы живы цельностью постижения жизни, а не методологическим шкафом с сотнями
перегородок. В каждой, пожалуй, найдем жизнь и себя в ней, изъясненных
методологически. Множество методологических "я", методологических
цельностей, - ни единой цельности живой. А ежели мы поверим, что жизнь и
есть это множество нас самих, отраженных под разными углами, в ужасе
воскликнем: но это будет хор методологических голосов, суетливо спорящих
друг с другом. Крикнем - и распадемся на правильные квадратики по числу
отделений методологического гроба.

Только в творчестве живая жизнь, а не в размышлениях над ней. "Я", -
говоришь ты и гордишься этим словом, - восклицает Ницше. - Твое тело и его
великий разум... не говорят "я", но делают "я".

Можно ли говорить "Учение Ницше о личности", минуя личность самого Ницше?
Все учение и весь блеск переживаний ему нужен, чтобы создать себя в нужном
и ценном образе. Этот образ в себе предощущает он как новое имя. К нему
применимы слова Апокалипсиса: "Побеждающему дам вкушать сокровенную манну;
и дам ему белый камень и на нем написанное новое имя, которого никто не
знает, кроме того, кто получает" (Иоанн). Пересоздать небо и землю по
образу и подобию нового имени - вот что хотел Ницше. Это значит: изменить в
себе формы восприятия земли и неба: "И будет новая земля и новое небо". Тут
слова его звучат как гремящие трубы ангелов, возвещающих в "Откровении"
гибель старых времен, пространств и небес. Но гибель старых богов и ветхого
человека возвещает Ницше. "Дальше идти некуда" - вот что говорит он.

Кто подобен безумцу сему в его кощунственной дерзости? Факелом своим
поджигает мир, одной ногой стоя на тверди лазурной, ибо твердь уже, как
стекло, другой попирая землю, красным одетый зари хитоном. Кто подобен
безумцу сему? Пришел к горизонту, клянется, что старая земля и старое небо
уже миновали в его душе. Кто подобен ему?

Только раз в истории раздавались эти речи, когда поставили перед Каиафой
безумца из Назареи. И тогда сказали: "Распни Его". И распяли. И вот
вторично в сердце своем распинаем мы Ницше, когда он склоняется над нами в
царственной своей багрянице, шепча: "Как можешь ты обновиться, не
сделавшись сперва пеплом?" Склоняется и зовет: "Ты должен совершить набег
на небо". Но мы убегаем от Ницше в прошлое, в книги, в науку, в историю -
дальше, все дальше. И там встречаем другой образ, все в той же багрянице, и
он говорит: "Царствие Божие восхищает силой". Так стоят они - багрянородные
сыны человечества, и ведут свой безмолвный разговор: и хотя понимаем
по-разному мы их слова, противопоставляя друг другу, но с обоих мы совлекли
багряницу, обоих распяли в сердце своем.

"Еще один раз хочу я идти к людям: среди них я хочу закатиться; умирая,
хочу дать им свой богатый дар". Кто это говорит - Христос? Нет, Фридрих
Ницше. "Огонь принес Я на землю: о, как хотел бы Я, чтобы он разгорелся".
Это говорит Ницше? Нет, Христос...

После Ницше мы уже больше не можем говорить ни о христианстве, ни о
язычестве, ни о безрелигиозной культуре: все объемлет в себе религия
творчества жизни... даже ветхих богов. Ницше понял, что человек уже
перестает быть человеком, и даже образ бога к нему неприменим; эту страшную
тайну носил он в себе и как мог он передать ее словами? Потому-то
"Заратустра" его - ряд символов. Символы "не говорят" у Ницше: "они только
кивают: глупец, - восклицает он, - кто хочет узнать от них что-либо". А
учение его о "морали", о "добре и зле" и о "вечном возвращении" - это
легкий покров, наброшенный на страшную тайну: если освободить этот покров
учения от противоречий и тактических приемов изложения, за которые не стоит
сам Ницше, от "учения", пожалуй, ничего и не останется. "Учение Фридриха
Ницше" превратится в андерсеновское царское платье: его вовсе не будет.

Останется сам Ницше. И он не учит, он, как и его символы, ничему не учат;
но протянутой десницей он показывает на нас, шевелит устами: "Ты это
знаешь, но ты этого не говоришь" ("Заратустра"). Что, что там говорит он?

Но он не говорит: он только кивает нам без слов.

Касаясь личности, подобной Ницше, в его творениях, я прохожу молча мимо
самих творений; вот справедливый упрек, предъявленный мне! Надо же
показать, в самом деле, структуру его идей, - разобрать идеологию.

И я отказываюсь.

Повторять общие места об индивидуализме, имморализме, аморализме,
морализме, а также оживлять в памяти все прочие "измы", указывать на
влияние Вагнера и Шопенгауэра, качать головой при упоминании об имени Канта
и, наконец, вытаскивать архив по вопросу о ссоре Ницше с Вагнером - все это
известно мало-мальски интеллигентному человеку из дешевеньких компиляций,
журнальных статей и прочих "Божьей милостью открытий".

Хорошо известна банальная формула философии Ницше, - вернее: хорошо
неизвестна.

Чтобы иметь исчерпывающее представление хотя бы об основных тезисах его
платформы, - нужно года изучать базельского профессора и внешне, и
внутренне. Внешне: быть образованным классиком, основательно знать историю
древней и новой философии и иметь серьезное представление о греческой и
немецкой литературе. Внутренне: но вот для этого-то и нужно знать личность
Ницше; или уметь ее живо воссоздать в себе самом (что не так легко, как
думают ницшеанцы); или же съездить к тем лицам, с которыми связывала Ницше
дружба. Следует также внимательно изучить сочинения Якова Бургхардта, во
многом оживившие мысль гениального человека.

А находить в ницшевской идеологии все новые и новые стороны - на это у меня
нет бессовестности; это значит: приурочить колоссальное здание, им
воздвигнутое, к тому или иному животрепещущему вопросу. Но приурочивать к
тому, что полно трепетанья и только трепетанья - не полета, - приурочивать
к современности, в которой все вопросы решаются трепетом, это значит: -
обрывать орлиные перья для украшения себя.

Отыскать новое у самого Ницше вовсе не составит труда: еще и теперь Ницше -
неисчерпаемый источник, хотя вся наша эпоха - почерпнутая из него, все еще
черпает воду его живую... столь обильно и столь легко, что у нас возникает
сомнение: черпая из Ницше, не черпаем ли мы... мимо Ницше?

В каждом его афоризме концентрирован ряд мыслей, ряд переживаний,
облеченных в небрежную форму: точно мудрец, путешествующий инкогнито,
озадачит наивного попутчика, и тот не знает, имеет ли он дело с безумным,
шутом или пророком.

Углубляясь в афоризмы, вы открываете почти в любом из них тернистый
идеологический путь. Можно задавать читателю задачи на идеологическое
построение, предлагая решить афоризм Ницше. Развертывая смысл афоризма, мы
замечаем его двусторонность: в одном направлении растет его логический
смысл; вскрываются сначала едва уловимые намеки на те или иные научные
эстетические построения, вскрывается защита и критика этих построений;
обнаруживается эрудиция Ницше, а также умение, где нужно, спрятать ее в
карман; диалектика блещет - диалектика врага диалектики. В другом
направлении развертывается пафос, вложенный в любой афоризм; он указывает
нам подчас на сокровеннейшие переживания самого Ницше, укрытые легким
сарказмом или стремительным парадоксом. Все заковывается в образной форме и
подносится нам с пленяющей нас улыбкой тонкого эстета: афоризм становится
эмблемой переживания; переживание - эмблемой мысли: и ни тем, и ни другим,
но и тем и другим - всем вместе: символом становится у Ницше афоризм.

Потрудитесь теперь составить себе верное представление об этой идеологии;
задача трудней, чем думают идеологи Ницше, приучившие нас с трогательной
наивностью верить в то, что жиденькое credo, приписываемое ими Ницше, -
действительно его credo. По крайней мере, я это испытал, прочитывая раз в
седьмой "Заратустру".

Правильно понятое учение Ницше равняется банальной формуле, определяющей
это учение, плюс той же формуле, преломленной сквозь сумму его афоризмов.
Таковы чисто формальные затруднения для честного изложения Ницше; если к
этому прибавить еще соображение о том, что к любому афоризму Ницше
необходимы комментарии, что все комментарии эти могли бы составить десятки
томов, а эти томы не написаны вовсе, то... лучше или формально изложить
признаки, характеризующие писание Ницше, или вовсе не говорить о нем
ничего. Сталкиваясь с Ницше, обыкновенно идут совершенно другим путем: не
так его изучают: не слушают его в "себе самих"; читая, не читают:
обдумывают, куда бы его скорей запихать, в какую бы рубрику отнести его
необычное слово; и - рубрика готова: только Ницше в ней вовсе не умещается.
Тогда поступают весьма просто и решительно. Обходя и исключая противоречия
(весь Ницше извне - противоречие), не стараясь вскрыть основу этих
противоречий или вскрывая ее не там, легко и просто обстругивают Ницше: и
ветвистое дерево его системы глядит на нас, как плоская доска; затем
проделывают с доской решительно все: или ее выкидывают, или сжигают, или
прилаживают к домашним своим потребностям, или же заставляют молиться на
деревянный идол; деревянное ницшеанство, деревянная борьба с Ницше - вот
что нас встречает на пути, к которому звал Ницше. Так поступают все
идеологи, все популяризаторы: плоская доска из общих суждений о свободе
личности, о предрассудках морали - вот что нас тут встречает; и эту-то
сухую древесину навязали широкой публике как заправское ницшеанство!

Методологическая обработка тех или иных "черт философии" Ницше - вполне
допустима; более того: желательна. Только не следует забывать, что тут мы
анализируем Ницше вовсе не для живых потребностей души, а для решения
вполне серьезных, почтенных, но академических вопросов; т. е. можно
освещать проблему ценностей у Ницше в свете этой проблемы у Маркса,
Авенариуса, Риккерта; но нельзя результатами такого сравнения выражать
Ницше "невыразимого", молчаливо смеющегося нам.

Все же такая обработка плодотворнее и скромнее, нежели крикливое заявление
о сущности идеологии ницшеанства, потому что идеология эта - не идеология
вовсе. В первом случае изучаем мы самые клеточки древесины, образующей
дерево ницшеанства, и вовсе не убиваем мы дерева; а вот если его
обстругать, тогда - прощай, шелестящая крона афоризмов-листьев. Но
стругали: будут и впредь стругать.

В свете теории Дарвина, как и в свете позднейших исследований в области
классической филологии, в свете учения древнего Патанджали, как и в свете
философем современного нам Риккерта, - не рушится дерево ницшеанства,
окрашиваясь в закатные, ночные, утренние тона. И теория знания, и теория
творчества, и теория происхождения греческих культов только углубляют
поверхностно воспринятого Ницше. Касаться этого вопроса в короткой статье
при всем желании (слишком много тут можно сказать) я не имею возможности:
тут мы в центре вопросов, требующих жертвы многих поколений для решения, -
но вопросов, которых нам никогда не избежать.

Я желаю лишь подчеркнуть, что когда речь идет о воззрениях Ницше, то мы
имеем дело: 1) с системой символов, захватывающих невыразимую глубину нашей
души; 2) с методологическим обоснованием этих символов в той или иной
системе знания; такое обоснование возможно, хотя и формально: все же это
"добрая" ни к чему не обязывающая форма отношения к ницшеанству
благороднее, безобиднее хаотической метафизики популяризаторов, мнящих,
будто они раскрыли невыразимое в Ницше; 3) кроме того, мы сталкиваемся с
серией противоречивых миросозерцаний у самого Ницше, если будем
развертывать идеологии его афоризмов, 4) наконец, перед нами сводка хорошо
известных идей о сверхчеловеке, личности и вечном возвращении, в оправе
популяризаторов - т. е. Ницше в деревянном гробу, мы - вокруг, и лектор,
или писатель, вполуоборот к нам: "Милостивые государи, учение Ницше в том,
что 1) личность - свобода; 2) человечество явит сверхчеловека, 3) все
возвращается"... Но первый пункт - многосмысленен и туманен, второй - смесь
дурно усвоенного Дарвина с дурно усвоенной экономикой, пункт третий -
математический парадокс, основанный на ряде погрешностей... И мы закапываем
Ницше, насильно заколоченного в гроб, не подозревая, что живой он - не
мертвый... О, коварный популяризатор!

Я отказываюсь к нему присоединиться: не излагаю философского "credo" Ницше.

Задача моя - остановить внимание на личности Ницше; указать на то, что
"невыразимое" у Ницше, характеризующее его как "нового" человека, словно
предопределено всем развитием нашей культуры; что его "невыразимое" - не
его только, но и "наше"; только в эпоху, предшествовавшую появлению Христа,
совершалось то, что совершается в глубине нашей души; только эта эпоха
может навести нас на верный путь, по которому должны мы идти, чтобы понять
Ницше. Храм новой души воздвиг Христос: и история повернула свое колесо;
какой-то храм пытался выстроить Ницше, не потому, что хотел, а потому, что
верно подслушал совершающееся в чутких душах, где все - обломки рухнувших
ценностей.

Ницше первый заговорил о возвратном приближении Вечности - о втором
пришествии - кого, чего?.. И сказал больше всех не словами; сказал
молчанием, улыбкой - "ночною песней" и обручением с Вечностью: только от
нее хотел он детей: и потому он хотел - вечных детей; и потому-то боролся с
гробовым складом обломков, заваливших нашу душу, - боролся со всем складом
современности. Не косметические румяна - краски его слов; песня о возможном
счастье в лицо предстоящей смерти: но смерть нарядилась в его слова: перед
нами косметика ницшеанства; и мы верим, что когда принимаем его - его
принимаем, когда боремся - с ним боремся.

А лик его - все тот же - смеется и плачет, грозит и благословляет,
вспыхивает криком и угасает в безмерном страдании: "Или, или, ламма
савахвани!" Руки раскинутые - распятые руки - благословляют нас. Странен
жест, с которым, непонятый, прошел он тут - среди нас: с таким жестом висят
на кресте, но и возносятся; такой жест создает боль: но благословляет - он
же; с ним молятся, им проклинают...

Какой, там, стоит он? - Какой?

Если Христос распят человечеством, не услышавшим призыва к возрождению, - в
Ницше распято смертью само человечество, устремленное к будущему: и мы уж
не можем вернуться - мы должны идти на распятие - должны: смерть, тихо
разлагающая нас, пока мы спим, распинает нас при нашем пробуждении, мстя за
долгий сон: и борьба с ней - на кресте; мы должны идти к Голгофе нашей
души, потому что только с Голгофы открывается нам окрестность будущего -
должны, если вообще мы хотим будущего; и Ницше, сам распятый, зовет нас к
нашему долгу: я не знаю более благородного, более страшного, более
возвышенного пути, более вещей судьбы. Ницше сам себя распял.

Как знать, может быть, в его кресте возродится другой крест, собиравший
вокруг себя народы и теперь... поруганный.

Крест Ницше - в упорстве роста в нем новых переживаний без возможности
сказаться им в ветхом образе вырождающегося тела.

С Ницше мы или он без нас?

Нет, мы не с ним.

Мы уже предали его путь: в хорошо известные закоулки свернули мы, гибельные
для детей наших. Нам было совестно свертывать с рокового пути; потому
описали мы порядочную дугу и оказались у родного очага в халате, в туфлях,
со стаканом чая; а хитрую параболу, описанную трусливости ради, назвали мы
преодолением Ницше, уверяя себя и других, что Ницше остался у нас за
плечами: комфортабельное преодоление!

Вперед зовем мы: надо бы это вперед назвать назад.

И потому-то в другом "назад" - действительное "вперед"!

Маска и лицо встречает нас в Ницше: то лицо, то маска глядит на нас со
страниц его книг; маска - экзотизм; лицо - стремление к дальним ценностям:
к вечным ценностям, отошедшим от нас в даль прошлого и будущего. Куда идти
- в прошлое или будущее? Но ухождение в прошлое - мнимое ухождение: оно -
только предлог стояния на месте и во имя действительного стремления к
возрождению Ницше предаст анафеме прошлое, видя в нем уловку настоящего,
отказавшегося от борьбы со смертью - настоящего без Голгофы. От настоящего,
именующего себя прошлым, - струится для него зараза и разложение: и вот в
черной маске мстителя стоит он перед старыми ценностями. Сорвите маску с
его слов - не увидите ли вы, что проклятие старому часто непонятая любовь:
так люди, потерявшие близких, способны казаться равнодушными к тому, над
чем сжимается их сердце.

Вся деятельность Ницше разбивается на два периода: декадентский и на период
написания "Заратустры". Промежуточным периодом оказывается стремление Ницше
опереться на социологические данные. Первый период окрашен влиянием Вагнера
и Шопенгауэра: тут у чего еще буржуазный склад мысли. Приветствуя
пробуждение в культуре "духа музыки", он указывает на Вагнера как на
знамение эпохи, как на провозвестника мистерии жизни. И незаметно для себя
заслоняет мистерию жизни подмостками сцены: ритм становится у него
судорогой. Гостеприимно принимает он смерть под свое покровительство в лице
богоподобных мясников "Кольца" - на самом деле актеров, только актеров. Так
пробуждение ритма смешивает он с вагнеровской позой - гениальной позой, но
- позой. И вырастает для Ницше апофеоз безобразия - Вагнер. Тут осознает он
в себе декадента: неспроста же проклял он Вагнера и его напыщенную риторику
декадентства. Себя проклял в себе самом. "Ах, этот старый разбойник! -
восклицает он по адресу Вагнера. - Он разгадал в музыке средство возбуждать
усталые нервы, он этим сделал музыку больной". Возрождение духа музыки
Ницше связал сперва с возрождением личности. Симптомом возрождения признал
Вагнера, сумевшего, по его словам, "отравить болезнью даже и музыку".

Ницше пришел к музыке, анализируя дионисические культы древности. В истории
развития человечества увидел он две силы: силу динамики и статики.
Жизненный ритм личности отображается в музыке. Музыка взрывает в нас новые
силы, но чрезмерный взрыв может разорвать и нас. И вот является миф - этот
предохранительный клапан, закрывающий от нас музыкальную сущность жизни.
Смена ритма мифическим образом, построенным и предопределенным ритмом, в
истории человечества отображается по Ницше борьбой духа Диониса с
Аполлоном. В трагедии образ налагается на ритм. Тут - своего рода
приложение алгебры (ритма) к геометрии (мифу). Но образ в трагедии
расчленяется: получается система образов, определяемая коллизией.

Образ, принявший в себя ритм, начинает питаться ритмом - размножается;
образуется история развития образов. История развития образов - история
развития религиозных культов; законы этого развития - законы развития
религии; нормы развития впоследствии образуют религиозные догматы;
приспособленные к познанию, эти догматы становятся идеями. Когда же идея
становится центром общественной кристаллизации, она превращается в идею
морали. Итак: творческий образ паразитирует на ритме; познание - на образе,
мораль - на познании. У жизненного ритма разводится много паразитов - и он
хиреет, а с ним хиреет и личность. Возвращая личность к ее музыкальному
корню, Ницше опрокидывает религию, философию и мораль. Ницше верно поставил
вопрос; но, решая его при помощи Вагнера, оказавшегося обманщиком, он в
сущности возрождал не героя, а актера, не жизнь, а сцену. Спохватившись,
Ницше указывает на три поправки к своей эстетике: 1) чтобы театр не
господствовал над искусством, 2) чтобы актер не возвращал художника, 3)
чтобы музыка не обращалась в искусство лгать.

И мы, поклонники "декадента", и только "декадента" Ницше, просмотревшие его
призыв к здоровью, поступаем как раз наоборот: 1) превращаем театр в храм
революцией на сцене: взрыв бутафорских огней, 2) падаем ниц пред
режиссером, 3) раздираем себе уши лживой музыкой, хорошо еще, если Вагнером
или Скрябиным (в чуме есть своя красота); нет, - мы раздираем уши Регерами,
Штраусами, Дебюсси, способными симфонию превратить в кавалерийский марш.
Уши наши достаточно разорваны: кто-то их еще разорвет?

Операционным ножом, случайно подобранным на пути, - биологией, отсекает
Ницше себя от себя самого, связанного с передовыми дегенерантами своего
времени - Шопенгауэром и Вагнером, - и создает "Заратустру". Здесь остается
непонятым в наши дни. А из Ницше, декадента, вагнерианца и тайного
пессимиста - партнера Шопенгауэра по игре на флейте, вырождающаяся
буржуазия всех стран создала себе божка. Мило разделяет он с Вагнером
тронное седалище. Воображаю себе тут гримасу живого Ницше. Все это относимо
к рубрике: "Сквернейший человек в роли Симеона Богоприимца".

Три признака характеризуют для Ницше декадентство: ложная возвышенность,
выдуманность и наивничанье. "Будем блуждать над облаками, будем бороться с
бесконечным, окружим себя великими символами", - смеется он, и добавляет:
Bumbum!.. И мы боремся с бесконечным, в спокойном кресле концертного зала;
добрые простые, но смышленые люди в наши дни заявляют нам, что они идут "к
последнему кощунству" (вчера они пописывали в газетах); и на них разевают
рты девицы a la Боттичелли (вчера мирно забавлявшиеся танцами) - сплошное
"bumbum"! Вместо того чтобы понять проклятие Ницше, точно предвидевшего за
25 лет степень нашей изломанности, мы, с хитрой улыбкой, почтительно
выслушиваем проклятие: "великому человеку-де свойственны преувеличения!"...

Так-таки усаживаем Ницше рядом с Вагнером.

"Bumbum" - вот что мы сделали с Ницше.

Поэтом называем мы Ницше. "Только глупец; только поэт" - язвит Заратустру
один волшебник. Мы даже способны взвалить на плечи плоскую доску - систему
Фридриха Ницше, - чтобы нести ее... в археологический шкаф культуры, в виде
священной реликвии. Так спокойнее: а то бревно имеет способность бить по
голове: теория Ницше оказывается практикой; вот чего мы боимся, запирая
бревно на замок.

Ницше не перечисляет методологий, говоря о личности: перечислять, когда
пришло время действовать, - значит писать вилами по воде. "Идем, идем! -
раздается возглас в "Заратустре". - Пора, крайняя пора".

"Пора, поздно: пора, - соглашаемся и мы, - пора... спать". Гасим свечу,
завертываясь теплыми догматами.

Ницше не боролся с догматами в академическом споре: на войне, как на войне
- он их обламывал. Только на завоеванной позиции поднимал забрало воина:
тут он не доказывает; он говорит нам без слов, улыбается...

"О душа моя, теперь нет души, которая была бы любвеобильнее тебя... Кто мог
бы смотреть на твою улыбку и удержаться от слез". "Не говори больше,
выздоравливающий, - иди к розам, к пчелам, к стаям голубей!" Кто это
говорит: Христос? Нет, Ницше.

И мы умолкнем: не будем говорить об учении Фр. Ницше. Где оно? Ведь здесь и
сам он молчит: он улыбается, зовет; не доказывает - показывает: тут Ницше
эзотерик, зовущий нас на оккультный путь; тут его "йога", его практика; он
встречает нас громом и молнией; но и входящих в храм Деметры в ночь Эпоптии
тоже встречал гром; этот гром - гром очистительный. "Хотите ли моей
радости?" - спрашивает нас Ницше. И тот, кто видит его, скажет ему: "Иду за
тобой, Равви!" Не напоминает ли тайная вечеря, которую мы начинаем тут с
ним, иную вечерю, когда Иной, отдавая Себя, говорил: "Пейте от нее все: сия
бо есть кровь Моя Нового Завета"... Далее - последнее испытание: ужас
Голгофы и светлое воскресение преображенной личности.

У Ницше есть своя Голгофа.

Когда новообращенный говорит, что он нашел в себе себя, Ницше ему отвечает:
"Так выдержи себя в Вечности, если ты - ты". Свою Голгофу индивидуализма, -
эту гимнастику упражнений духа, - называет он "вечным возвращением".

"Вечное возвращение" - снаружи это детерминистический парадокс. Утверждение
бессмертия этой жизни без всякой бутафории "инобытия". Здесь он как бы
говорит нам: "Если ты силен духом и выдержишь самого себя, то я тебе
открою, что восторг твой с тобой: восторг этой жизни; но только и есть у
тебя эта жизнь во веки веков. Ну? Что осталось с твоим восторгом?"

Все повторяется. Сумма всех комбинаций атомов вселенной конечна в
бесконечности времен; и если повторится хотя бы одна комбинация, повторятся
и все комбинации. Но спереди и сзади - бесконечность; и бесконечно
повторялись все комбинации атомов, слагающих жизнь, и в жизни нас;
повторялись и мы. Повторялись и повторимся. Миллиарды веков, отделяющих
наше повторение, равны нулю; ибо с угасанием сознания угасает для нас и
время. Время измеряем мы в сознании. И бесконечное повторение конечных
отрезков времени минус течение времени, когда нас нет, создает для нас
бессмертие, но бессмертие этой жизни. Мы должны наполнить каждый миг этой
жизни вином счастья, если не хотим мы бессмертного несчастья для себя.
Учитель легкости, Заратустра, требует от нас радостного согласия на это: в
сущности, он надевает на нас багряницу адского пламени и коварно смеется
при этом: это "не пламя, а лепестки красных роз". "Как? - мог бы
воскликнуть убийца матери и сестры Александр Карр. - Бесконечное число раз
я буду стоять над матерью с топором и потом всю жизнь носить с собой ужас
раскаяния? Ты еще требуешь от меня и этот ужас превратить в восторг?" -
"Да, - сурово ответит ему Заратустра-Ницше. - Я этого требую: или не
вкусишь ты моего здоровья!" Но "иго мое легко есть", мог бы прибавить он,
спрятав улыбку. И от всякого, кто ужаснется тяжестью предложенного искуса,
Ницше отвернется, превратясь в сухого, безукоризненно вежливого,
безукоризненно чисто одетого профессора классической филологии. В цилиндре,
с красным сафьяновым портфелем (так он ходил) пройдет мимо, быть может, на
лекцию. Вл. Соловьев не узнал в этой маске великого тайновидца жизни:
указывая на "Ницше в цилиндре", он обмолвился презрительным:
"сверх-филолог", как обмолвливаемся мы в сущности презрительным "только
поэт". И проглядываем его сущность. Но если был у нас хотя один момент
безумного увлечения Ницше, когда комната шаталась и, отрываясь от
"Заратустры", мы восклицали: "Разве это книга?" - как знать, может быть, в
этот момент тень Фридриха Ницше склонялась над нами, шепча дорогие, где-то
уж прозвучавшие слова: "Видите, это - я. Вскоре не увидите меня. И потом
вновь увидите меня, и радости вашей никто не отымет от вас". Наша эпоха его
не видит. Наиболее верные отступились от него. Видим Голгофу смерти: на ней
- распятого Фридриха Ницше, сумасшедшего экс-профессора. Но наступит день:
лопнут мыльные пузыри quasi-преодолений Ницше современными модернистами.
Новые люди останутся перед старым буржуазным болотом... Тогда новые люди
увязнут в болоте, которое начинает и теперь уже присасываться к ним. Но,
быть может, услышат они пение петела: поймут, что предали они вместе с
Ницше. В тот час смертельной тоски обернутся к своему учителю. И его с ними
не будет.

Но, быть может, услышат они легкое дуновение: "Вновь увидите Меня: и
радости вашей никто не отымет от вас". Тогда встанет меж нами Ницше,
воскресший: "Был мертв - и вот жив". Далекому будущему протягивал руки, в
далеком будущем он воскреснет. И в далеком будущем к именам великих
учителей жизни, созидавших религию жизни, человечество присоединит имя
Фридриха Ницше.

В сущности, путь, на который нас призывает Ницше, есть "вечный" путь,
который мы позабыли: путь, которым шел Христос, путь, которым и шли и идут
"раджъиоги" Индии.

Ницше пришел к "высшему мистическому сознанию", нарисовавшему ему "образ
Нового Человека".

В дальнейшем он стал практиком, предложившим в "Заратустре" путь к
телесному преображению личности; тут соприкоснулся он и с современной
теософией, и с тайной доктриной древности.

"Высшее сознание разовьется сперва, - говорит Анни Безант, - а затем уже
сформируются телесные органы, необходимые для его проявления".

Под этими словами подписался бы Ницше. 

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.