Версия для печати

   Евгений Степанович КОКОВИН
   Солнце в ночи

   Повесть

   Архангельское книжное издательство, 1963 г.



   В этой повести рассказывается об одной из первых русских полярных эк-
спедиции,  подобной тем,. которые  возглавлялись  замечательными  нашим"
учеными и путешественниками Г Я. Седовым, В.  А. Русановым, Г. Л. Бруси-
ловым. Иностранные  хищники  не  раз пытались утвердиться на за полярных
землях, исконно принадлежащих России. Но русские моряки и полярники вме-
сте с ненецким народом героически отстаивали родные острова и побережья.

   Главный герой повести "Солнце в ночи" матрос Алексей Холмогоров деятельно
участвует в экспедиции, исследует остров Новый, дружит с ненца ми,  помогает
им в борьбе против "ученых" захватчиков Крейца и Барнета.
   Знакомясь с повестью, читатель вместе с ее героями начальником экспедиции
Чехониным,  матросом  Холмогоровым,  молодым  талантливым  художником-ненцем
Санко  Хатанзеем  переживет  немало  увлекательных  приключений  на  далеком
заполярном острове.










   ОГЛАВЛЕНИЕ
   Глава первая.
   Добрая встреча
   Глава вторая.
   Лешка Холмогоров
   Глава третья.
   Шхуна "Ольга"
   Глава четвертая.
   Под водой
   Глава пятая.
   К острову Новому
   Глава шестая.
   Бургомистр - птица хищная
   Глава седьмая.
   Санко Хатанзей
   Глава восьмая.
   В ненецком стойбище
   Глава девятая.
   Всемогущий
   Глава десятая.
   Удар, ответный удар и выстрел
   Глава одиннадцатая
   "Разыщите Санко Хатанзея!"
   Глава двенадцатая.
   Человек в малице
   Глава тринадцатая.
   Исконно русская земля
   Глава четырнадцатая.
   Зачем стрелять напрасно?..
   Глава пятнадцатая.
   Крейц открывает Барнету карты
   Глава шестнадцатая.
   "Научные цели"
   Глава семнадцатая.
   Следы привала
   Глава восемнадцатая.
   На оленях по тундре
   Глава девятнадцатая.
   Нанук
   Глава двадцатая.
   Где Чехонин?..
   Глава двадцать первая.
   Часы остановились
   Глава двадцать вторая.
   Подвиг Санко
   Глава двадцать третья.
   Карта и словарик
   Глава двадцать четвертая.
   Крейц стремится к цели
   Глава двадцать пятая
   Иванов и Барнет
   Глава двадцать шестая.
   "Цель вашей экспедиции?"
   Глава двадцать седьмая.
   Солнце в коробке
   Глава двадцать восьмая.
   Охота на человека
   Глава двадцать девятая.
   Домик да острове
   Глава тридцатая.
   Два геолога
   Глава тридцать первая.
   Сайнорма! Война пришлому!
   Глава тридцать вторая.
   Спасаясь от волков
   Глава тридцать третья.
   Будь счастлив, Алексей!



   Глава первая
   ДОБРАЯ ВСТРЕЧА
   На рейде многоводной  реки,  против  Морской  слободы,  стояла  небольшая
парусно-паровая шхуна. Невысокие борта  ее  с  тройной  дубовой  обшивкой  и
бесчисленными металлическими  креплениями  были  изрядно  обшарпаны.  Должно
быть, этот двухмачтовый кораблик  побывал  во  многих  штормовых  и  ледовых
передрягах. И все-таки он сохранил гордый и осанистый вид
   У борта шхуны приплясывала на волнах крутобокая шлюпка. Жизнь  на  палубе
маленького корабля как будто замерла: не было видно ни одного человека.
   Совсем  молоденький  паренек  сидел  на  причале  и  смотрел  на  одиноко
покачивающуюся шхуну. Пожалуй, ему  было  не  больше  шестнадцати-семнадцати
лет. Но синяя матросская куртка,  размера  вовсе  немалого,  была  явно  ему
тесновата. Да и аккуратно залатанные и тщательно смазанные сапоги вид  имели
внуши тельный.
   Парень  был  светловолос  и  широколиц.  Синие  глаза,   взгляд   которых
устремился к шхуне, тосковали.
   Парень знал название этой шхуны: "Святая Ольга". Он так же знал, что  она
должна отправиться в далекое полярное плавание. Шхуна появилась здесь, около
Морской слободы, только вчера, отдав якоря на рейде.
   Вот бы ему попасть в такую экспедицию! Но об этом он не мог даже мечтать.
Кто возьмет мальчишку, да еще без рекомендаций?
   Доброй репутацией у солидных и богатых  людей  в  Морской  слободе  Лешка
Холмогоров отнюдь не пользовался А тем, кто его хорошо знал и любил, ни один
начальник, ни один капитан не поверит.
   "Святая Ольга"  уйдет,  как  уходят  из  Морской  слободы  многие  другие
пароходы, шхуны, боты, а  он,  Лешка  Холмогоров,  останется.  И  опять  ему
придется наниматься пилить  и  колоть  дрова,  чинить  сапоги  и  ботинки  у
случайных заказчиков.
   Два дня назад Алеша Холмогоров похоронил свою  мать.  И  хотя  в  Морской
слободе у него было много друзей среди моряков, рабочих и ребятишек,  сейчас
он чувствовал себя очень одиноко. Сейчас ему очень хотелось уехать. Лучше бы
уйти в море...
   Неожиданно Алексей услышал совсем  поблизости  резко-требовательный  звук
ручной сирены. Он не был трусом, но все-таки  чуть  вздрогнул  и  беспокойно
оглянулся.
   По причалу ходил высокий, уже немолодой человек в форме морского офицера.
   Алексей Холмогоров был сыном погибшего моряка торгового флота.  Он  очень
любил отца и его морскую профессию. А погоны, даже погоны  военных  моряков,
его никогда не интересе вали.
   Но что делает здесь этот офицер? Очевидно, сигналом  сирены  он  вызывает
шлюпку со шхуны. Интересно, что ему нужно на шхуне?..
   Шхуна "молчала" - шлюпки не было. Офицер  шагал  по  причалу  и,  видимо,
нервничал.
   Как-то даже не думая, Холмогоров поднялся.
   - Господин, - сказал он смело. - Вам нужно на судно? Хотите, я  вас  вмиг
туда доставлю?!
   Офицер недоверчиво посмотрел на Алексея.
   -	На чем? - спросил он.
   -	Найдем, - спокойно ответил Алексей.
   -	Попробуй, - согласился офицер.
   Своя шлюпочка стояла далеко, а у Алексея, конечно, не было  денег,  чтобы
нанять лодку. Но у него была добрая душа и  множество  знакомств  в  Морской
слободе. Он легко договорился с одним из рыбаков  о  карбасе1.  Минут  через
пять карбас был у причала, а еще через  десять  -  офицер  уже  поднялся  на
палубу шхуны.
   - Поднимись на минутку! - сказал офицер Алексею.
   "Хочет расплатиться", - подумал Алексей.
   Он охотно и легко забрался по штормтрапу на шхуну. Платы за такую  мелкую
услугу он, конечно, брать не собирался.  Просто  ему  хотелось  побывать  на
борту шхуны.
   Офицер  действительно  вынул  из  кармана  серебряный  рубль  и  протянул
Алексею. Это была сверхщедрая плата. А  как  они  были  нужны,  эти  деньги,
Алексею, у которого не имелось даже грошика. Но он покачал головой и сказал:
   - Нет, спасибо! Мне только хоть глазком взглянуть на судно.
   Офицер, должно быть, понял гордость, независимость паренька.
   - Возьми, дорогой, - сказал офицер очень просто и ласково. -  Ну,  не  за
работу, а просто так, на память. Ты кто будешь?
   - Я? - изумился Алексей. - А черт его знает кто...
   - Ну, а все-таки?
   - Здешний. Алексей Холмогоров.
   - И чем занимаешься?
   - А ничем, - уныло-равнодушно ответил Алексей.
   - Это как же понимать? - офицер заинтересованно посмотрел в глаза  парню.
- Чем кормишься?
   - Чем попадет.
   - Плавать хочешь?
   - Еще бы! - глаза у Алексея расширились: а вдруг! - Да  только  кто  меня
возьмет...
   - Возьму я... в экспедицию. Далеко, на север. Согласен?
   Алексей усомнился. Нет, он просто не поверил офицеру.
   - Может быть, подумаем? - весело опросил офицер.
   - Что думать, - Алексей вдруг  почувствовал  доверие  к  этому  человеку.
Такой не может шутить так жестоко. - Но меня никто не возьмет... А я могу...
   Алексей наклонил голову. Его охватила страшная обида. Он ничем не  сможет
доказать, что будет работать на судне не хуже любого другого  матроса,  хотя
ему всего шестнадцать лет.
   И вдруг он услышал:
   - Я понимаю тебя, дорогой! Ты поедешь со мной.  Я  начальник  экспедиции.
Моя фамилия-Чехонин. Слышал?
   Алексей славно обезумел. Да, конечно же, он  слышал  фамилию  знаменитого
русского путешественника! С ним  разговаривал  человек,  которому  Нансен  и
Амундсен, наверное, с уважением пожали бы руку.
   Алексей поднял голову. Сейчас он, гордый  и  независимый,  хотя  почти  и
нищий, готов был опуститься на колени.  Перед  ним  стоял  человек,  который
обещает взять его, Алексея Холмогорова, в далекие, неизведанные края.
   - Я понимаю тебя, - повторил Чехонин. - Я видел, как  ты  управляешься  с
лодкой, умеешь отлично грести, не боишься волны. Мне как раз такие нужны! Ты
бывал в море?
   - Бывал.
   - А это уже и совсем хорошо. - Чехонин подумал и сказал:  -  Ты  здесь  -
дома. Сейчас отведешь карбас и к вечеру возвращайся на шхуну.
   Чехонин вызвал вахтенного и приказал вместе с Алексеем выехать на берег.
   Спустя несколько минут два матроса шхуны "Святая Ольга" (один из них  был
Алексей  Холмогоров)  отбуксировали  карбас  к  берегу  и   возвратили   его
владельцу.

   Глава вторая
   ЛЕШКА ХОЛМОГОРОВ

   В Морской слободе - старинном  петровском  поселке  -  Лешку  Холмогорова
любили и ненавидели.
   Был Лешка чист душой, всегда прям в разговорах и поступках и по молодости
немножко бесшабашен.
   Морская слобода - это  окраина  большого  российского  портового  города,
скопище  деревянных,  большей   частью   одноэтажных   домишек.   Есть   тут
четырехрамный лесопильный завод барона  Шольца  да  маленькие  судоремонтные
мастерские, принадлежащие министерству торговле и промышленности.
   Когда-то  в  петровские  времена  в   Морской   слободе   была   заложена
судостроительная верфь. Большие морскослободские корабли под русским  флагом
шли за границу и везли в трюмах и на палубе вековой мачтовый  северный  лес,
пахучую ядреную смолу, волокнисто-мягкую пеньку  и  тучно-зернистый  сыпучий
хлеб. Но император Александр второй под нажимом иноземцев черкнул на  бумаге
свою затейливо-виньеточную подпись, и не стало в Морской слободе судоверфи.
   Затосковала,  захирела  Морская  слобода.   Многие   мастера-корабельщики
подались в Петербург, разбрелись по стране в поясках заработка и куска хлеба
насущного. А на берегах  славной,  могучей  русской  реки  стали  плодиться,
подобно грибам, лесопилки. И хозяевами этих лесопилок были люди с нерусскими
фамилиями -Ульсены, Фонтенесы, Груббе, Шольцы, фон Сур-кофы.  Всех  их  -  и
англичан  и  немцев  -  называли  "обрусевшими"  немцами.  Фон  Суркоф   так
"обрусел", что отбросил дворянскую приставку "фон" и последнюю букву в своей
фамилии заменил на "в". Он стал Сурковым. Так ему было легче разговаривать с
русскими.
   Но все-таки шлюпочные мастера в  слободе  не  перевелись.  Они  славились
своим старопоморским ремеслом и шили легкие ботики, волноустойчивые карбаса,
шлюпки и  лодки.  И  были  их  изделия-посудины,  словно  игрушки,  изящные,
быстроходные и, говорили, вечные. Шили их морскослободские мастера  крученой
вицей,  надежно  просмаливали  самокуреной  смолой,  окрашивали   своетертой
краской - суриком, охрой,  белилами.  Белоголовую  ярую  волну  и  драчливый
ветер, с размаху бьющий и в нос, и в скулу,  и  в  борт,  выдерживали  малые
суденышки. Долго не рассыхались  они  на  солнце,  не  трещали  набоями  при
морозе. И не  было  у  морскослободских  мастеров  никаких  особых  секретов
ремесла - была у них руки умельцев, мозговитые головы да многосотлетний опыт
дедов и прадедов. Умели эти мастера выбрать лес добротный и  просушить  его.
Умели краску растереть - на запах ее чувствовали и, как художники, смешивали
и определяли цвета и тона.
   - На такой карбасухе  хоть  в  Норвелу,  в  самую  Христианию1  плыви,  -
говорили поморы, разглядывая посудину, сшитую морскослободским мастером.
   - Я на ней и на Грумант1 уйду!
   - А в Норвегу попадешь, там и в Лондон и кругом, кругом...  Или  в  Питер
или дальше - на Черноморье!
   И все окружающие соглашались: на таком карбасе можно и на Грумант,  можно
и на Черноморье. Бывало, ходили!
   Боевой и веселый народ - трудовые мастера Морской слободы. Но еще боевее,
веселее, зато и языкастее слободские женщины. В те времена едва-едва  входил
в жизнь беспроволочный телеграф - новое чудо без бога.  В  бога  большинство
даже стариков Морской слободы совсем  не  верило,  в  новое  чудо  верили  с
трудом. Говорили старики:
   - А зачем нам этот беспроволочный граф или как его там?! У нас  бабы  все
без него зараз узнают, по всей слободе в два счета разнесут, а  завтра  и  в
Питере, и в Москве, и за Камнем2, в Сибири, будет известно.
   - Наши бабы слободские всякий твой телеграф и телефон  за  пояс  заткнут,
перегонят, переболтают и еще красного словца своего добавят.
   Шлюпочным мастерам был  отец  Алексея  Холмогорова.  Человек  дотошный  и
беспокойный, смельчак и непоседа, уже в годах захотел он  побывать  в  чужих
странах, посмотреть на  белый  свет,  хотя  к  тому  времени  повидал  он  и
Санкт-Петербург,  где  строил  по  царскому  заказу  прогулочную   яхту,   и
заполярные острова.
   Нанялся Иван Корнеевич Холмогоров  на  пароход  дальнего  плавания  "Илья
Муромец" плотником. Плавал он на "Илье Муромце" беспрерывно десять лет, а на
одиннадцатом в море, в рейсе принял  смерть  -  упал  с  мачты,  разбился  о
палубу.
   Те,  кто  знали  и  любили  Ивана  Корнеевича,  когда   встречали   Лешку
Холмогорова еще в детстве, прямо говорили:
   - В батьку парень. И ростом, и на личность, и характер Ивана  Корнеевича.
Будет человек! Расти, Алешка!
   - На личность Лешка чисто в мать вышел, -  не  соглашались  некоторые.  -
Волос маткин, волнится. Нос курнос,  куда  до  Иванова  не  дорос.  У  Ивана
Корнеевича форштевень3, что у крейсера "Громобоя", а тут Марьина луковица. И
говор с Марьей схож.  Вышина,  это  верно,  Иванова,  холмогоровская.  Хорош
парень, красавец, даже нос ему и тот симпатии не портит.
   Это говорили те, что любили семью Холмогоровых. А те, что не любили (были
и такие в Морской слободе), говорили другое:
   - Адово отродье, весь в батюшку  -  гордец  и  разбойник.  И  от  матушки
недалеко откатился - язык под стать колокольному с кафедрального собора.  Да
что говорить, от козла бобер не родится...
   Отец погиб, когда Лешке едва стукнуло двенадцать лет.
   Среди мальчишек Морской слободы Лешка был одним  из  первых  коноводов  и
любимцем. Босоногие сорванцы в свободное время  и  незаменимые  помощники  в
домашних делах не боялись Лешку, но уважали.
   Холмогоров-младший не  был  красавцем,  но  рослый  и  крепко  сбитый,  с
открытым широким лицом, с легкой усмешкой, он даже в двенадцать  годков  уже
показывал,  что  станет  внешне  симпатичным,   а   внутренне   -   сильным,
настойчивым, умеющим постоять за себя человеком.
   А впрочем, кто знал, каким будет Лешка Холмогоров,  парнишка  из  Морской
слободы, добрый, но и умеющий огрызнуться, веселый, но и задиристый! Кем  он
будет? Сам Лешка в мальчишеские годы об этом думал мало. После  смерти  отца
нужно было зарабатывать на жизнь - чистить  пароходные  котлы,  заготовлять,
пилить,  колоть  и  продавать  дрова.  Хотелось  мальчишке  и   побегать   с
приятелями, поиграть  в  лапту  и  в  рюхи-городки,  прокатиться  на  лодке,
выкупаться и половить рыбу.
   Но вот на воротах у торговца  Семушина  нарисовали  углем  длиннобородого
черта,  торгующегося  с  хозяином  лавки.  Кто  нарисовал?  Конечно,   Лешка
Холмогоров! Так считали.
   Перерезали  у  конторы  завода  Шольца  провод  электрического  звонка...
Водворили "а  место  вещи  старика  Полушина,  выброшенные  домохозяином  из
полушинской каморки... Заступились за девчонку и  побили  обидчика  -  сынка
околоточного... Перерубили  крепления  бревен-бонов,  которыми  рыботорговец
Силин пытался преградить  слободским  рыбакам  выход  из  речки  на  большую
реку... Подняли не вовремя трезвон на колокольне... Перевернули кверху низом
российский флаг...
   Кто все это натворил? Конечно, дело рук Лешки Холмогорова! И делал  ли  -
не делал Алексей, причастен был к  озорству  или  ничего  об  этом  даже  не
слыхал, во всем винили его. Его затея, его  руки!  -  так  считали  те,  что
недолюбливали и просто ненавидели  семью  Холмогоровых.  Были  это,  главным
образом,   купцы    и    приказчики,    барышники    и    кустари-обыватели,
старухи-набожницы и разная поповская родня-прислужница.
   Однажды Лешка выбрался на своей шлюпочке  к  морю  и  пропадал  несколько
дней. Искали его, переискали добрые люди и  мальчишки  приятели,  помогая  и
сочувствуя матери пропавшего - Марье Петровне. Так и  решили  после  тщетных
поисков: потонул парень. А, может, кто из злобы, из мести  отправил  его  на
тот свет. Могли и подкупить какого-нибудь подлеца. Случай в Морской  слободе
не очень редкий.
   Одни жалели Лешку, сокрушались. Потеряла Марья Холмогорова  мужа,  теперь
потеряла  еще  и  сына.  Другие  ликовали  и  злорадствовали.  Эти,  другие,
побаивались: подрастет Холмогоров - не будет им житья.
   Но вскоре Лешка вернулся на радость друзьям, на горе недругам. Привез  он
матеря пуда три рыбы, наделил сельдью, сигом, камбалой и даже  семгой  своих
близких знакомых и добрых соседей.
   А во второй раз, когда ему уже было четырнадцать, пропал Лешка Холмогоров
надолго. Но теперь мать не беспокоилась. С ее ведома  ушел  сын  зуйком1  на
боте в море, на рыбный промысел. Вернулся он под осень, возмужал, еще вырос,
обветрел и загорел.
   К зиме стал собираться на зверобойный промысел - за тюленем,  за  нерпой,
за морским зайцем. Хотел пойти матросом - не взяли, молод еще. А зуйком быть
сам не захотел. Зуйку не платят, дают один харч. Кто же матери поможет,  кто
ему костюм и сапоги справит? А зуйкам  не  меньше,  чем  матросам,  работать
приходится. Нет, зуйком он больше не пойдет.
   В немудром домашнем хозяйстве и в работе по найму научился  Лешка  многим
делам. Умел он ловко плотничать и столярить, сапожничать и малярить,  чинить
сети и паруса, даже паять и лудить посуду.
   Так и  дожил  Алексей  Холмогоров  в  своей  родной  Морской  слободе  до
шестнадцати лет, пока не встретился со знаменитым русским путешественником и
исследователем Георгием Павловичем Чехониным.

   Глава третья
   ШХУНА "ОЛЬГА"

   Шхуна   "Святая   Ольга"   еще   совсем   недавно	  принадлежала   вконец
промотавшемуся купцу Брыкину.  Купив  судно  по  дешевке,  случайно,  Брыкин
помышлял поправить свои дела на зверобойном промысле. Но из благих намерений
у беспутного предпринимателя ничего не получилось. Денег не хватало даже  на
оплату команды. "Святая Ольга" уже была заложена. Но и полученные под  залог
деньги не помогли Брыкину. Тогда катастрофически  прогорающий  хозяин  решил
судно продать.
   В это самое  время  ученый-гидрограф,  старший  лейтенант  флота  Чехонин
подыскивал судно для задуманной им далекой полярной экспедиции.  Судов  было
много, но подходящего, такого о котором мечтал Чехонин, не находилось.  Одни
были малы, другие  слабы  корпусом,  третьи  просто  неуклюжи  и  бестолково
построены.
   Между тем, рейс предстоял длительный, трудный и опасный.
   Неожиданно Чехонина выручил  старый  друг,  спутник  по  прежним  морским
походам, капитан из поморов Феликсов.
   Ученый и капитан встретились на причале.
   - Слышал, Георгий Павлович, опять в путь собираешься? -  спросил  капитан
Феликсов. - Не сидится на месте...
   - Собираюсь, Петрович, да вот беда...
   - Женку не на кого  оставить?  -  пошутил  Феликсов,  видя  озабоченность
ученого.  -  Или  капитана  нет?  А  старые  приятели  разонравились?  Какое
судно-то?
   - В том-то и дело, что судна не найду, - пожаловался Чехонин.  -  Помоги,
Петрович, поискать! На тебя надежда!  Капитан  Феликсов  задумался  и  вдруг
спросил:
   - А чем "Ольга" не нравится?
   Чехонин насторожился.
   - Какая "Ольга"?
   Слова   Феликсова   и   тон,   каким   были   эти   слова    произнесены,
свидетельствовали, что на примете у капитана есть  хорошее  судно.  Бывалый,
опытный капитан Феликсов понимал толк в кораблях.
   - Брыкинская "Ольга", - спокойно ответил Феликсов. - Чем,  спрашиваю,  не
нравится? На такой посудине я сам бы до обоих полюсов пойти согласился.
   - Не слыхал и не видел, - Чехонин уже волновался. - А согласятся продать?
Кто хозяин?.. Кто капитан?..
   - Хозяин никудышный, а капитан ему под стать. Не  к  рукам  пироги...  Но
"Ольга" продается, это я достоверно  знаю.  Только  Брыкин,  боюсь,  заломит
цену.
   - Все равно, Петрович. Поедем смотреть, если  свободен.  А  что  касается
слов "сам бы пойти согласился", ловлю, Петрович, на этих словах.
   - Там видно будет, - уклончиво ответил капитан Феликсов и  усмехнулся:  -
Это зависит от того, сколько хозяин положит. Поехали, посмотрим!
   Чехонин окликнул проезжающего извозчика.
   Через полчаса они уже осматривали шхуну Брыкина. К  счастью,  сам  Брыкин
оказался в этот момент на борту шхуны.
   Уже с первого взгляда "Ольга" понравилась Чехонину.
   Брыкин очень удивился, увидев покупателя. Удивила его офицерская форма.
   - Это что же, казна будет покупать? - спросил он.
   - Я буду покупать, - сухо ответил Чехонин.
   - Ну, осматривайте мою "Олюшку", потом и  рядиться  станем.  Только  чур,
дешево не отдам,  наперед  говорю.  Она  у  меня  девушка  дородная,  любому
приглянется.
   Осматривали долго, тщательно, придирчиво. Капитан  Феликсов  задерживался
всюду даже дольше покупателя. Он знал -  его  другу  для  большого  плавания
нужен хороший корабль. Корпус, палубы, мачты, руль, жилые помещения, машина,
трюмы, словом, все-все, вплоть до камбуза и гальюнов. Небольшой  корабль,  а
хозяйство немалое.
   - Хороша посудина да не в руках,  -  заключил  Феликсов.  -  Но,  Георгий
Павлович, особо не раскошеливайся. Ремонт еще нужен.
   Чехонин осмотром остался  доволен.  Он  знал:  лучшего  судна  не  найти.
Главное - прочное судно и расчетливо построено.
   Как и предполагал капитан Феликсов, за "Святую Ольгу"  Брыкин  "заломил".
Чехонину неприятно было торговаться  самому,  и  он  упросил  заняться  этим
Феликсова. А капитан хорошо знал Брыкина и в разговоре с ним  не  стеснялся.
Он принижал шхуну, говорил о большом ремонте,  который  требовался  "Ольге",
всячески "сбивал" цену. Брыкин сбавлял и сбавлял  -  деньги  были  нужны  до
зарезу, да и надоело возиться с судном, которое приносило ему только убытки.
   Наконец договорились.
   Так шхуна "Святая Ольга" стала собственностью  комитета  помощи  полярной
экспедиции старшего лейтенанта  флота  Чехонина.  Правительство  в  финансах
Чехонину отказало. Фонд комитета составлялся из частных пожертвований.
   По правде говоря, шхуну  нужно  было  ремонтировать.  Но  не  хватало  ни
времени, ни средств.
   Медлить нельзя! - вот что  было  сейчас  главным  для  Георгия  Павловича
Чехонина.

   Глава четвертая
   ПОД ВОДОЙ

   Счастливейшие дни переживал Алеша Холмогоров. Наконец-то он -  настоящий,
полноправный матрос.  И  даже  не  на  каком-нибудь  малюсеньком  рыболовном
ботике, не в промысловом кратковременном рейсе, не в  погоне  за  треской  и
зубаткой,  а  на  солидной  парусно-паровой  шхуне,  в  длительной  полярной
экспедиции, отправляющейся для открытия новых путей  на  северо-восток,  для
исследования неизведанных земель и островов.
   Старого, испытанного моряка, боцмана  Додонова  все  звали  просто  дядей
Додоном. Капитан Феликсов хорошо знал дядю Додона, мог на него положиться  и
потому переманил с другого судна на "Святую Ольгу". С первых же  дней  новый
хозяин  палубы,  как  называют  боцманов  судоводители,  навел  на   "Ольге"
идеальный порядок. Шхуна, хотя и не получила должного ремонта, на глазах и к
величайшей радости Чехонина неузнаваемо преобразилась.
   Нет, не напрасно начальник  экспедиции  пригласил  на  "Ольгу"  капитаном
своего старинного друга Феликсова, а Феликсов - боцманом - дядю Додона.
   При первой встрече на палубе дядя Додон спросил у Алексея, оглядев его  с
головы до ног и еще раз - с ног до головы:
   - Тебе, парень, сколько годов?
   Алексей слегка смутился, хотел соврать, прибавить, но с языка как-то само
собой, непроизвольно сорвалось:
   - Шестнадцать...
   - Шестна-адцать? - удивился боцман. - Росту-то в тебе на все двадцать.  А
вот по глазам - малец, вижу. В море-то ходил?
   - А как же! Только зуйком.
   - Ну, а что же ты умеешь делать?
   - А все.
   - Ух ты, брат. Так-таки все?
   Алексей подумал и, нахмурившись, ответил:
   - Все, что полагается матросу.
   - Вот оно что, - усмехнулся дядя Додон. - А я думал все, значит, и  судно
построить и судно водить.
   - Потребуется, и судно небольшое построю, а раз небольшое,  то  и  поведу
его.
   На эти слова дядя Додон как будто даже разозлился.
   - Ты, парень, из хвастунов, я вижу. Заруби, я таких	не люблю. Ври  да  не
завирайся!
   Алексей обиделся, но промолчал.
   - Ну ладно, - сказал дядя Додон. - Иди робить!
   - Что делать? - спросил Алексей.
   - А вот возьми шкурки да и подрай1 запасный якорь на баке2! Да так, чтобы
как чертов глаз блестел!
   Подвох! Дядя Додон испытывал Алексея. Нет, дядя Додон, не проведешь!  Эти
каверзные шуточки - для новичков на судне? Алексею Холмогорову они  известны
с детских лет.
   - Дядя Додон, давай работу, какую полагается! - закричал Алексей. - А  не
то к капитану пойду, а то и к самому Георгию Павловичу!
   - Ух ты, какой ершистый! - ошеломился дядя  Додон.  -  Эдак  и  по  скуле
можешь заработать! - и неожиданно осклабился: - Вон на юте, у правого  борта
дошпаклевать надо. Афонька Попов делал да не доделал.  Иди!  Да  красить  до
меня не вздувай!
   Шпаклевал Алексей так старательно и искусно, что даже требовательный дядя
Додон пришел в восхищение: "А парень-то и на самом деле кое-что  умеет!  Ну,
посмотрим, посмотрим!"
   Когда же Холмогоров мастерски отремонтировал часть такелажа у  фок-мачты,
починил несколько парусов, заново обшил стенку в носовом кубрике и  произвел
некоторые другие работы, дядя Додан  окончательно  уверовал,  что  на  судно
пришел, хотя по возрасту и малец, но умелый и старательный матрос.
   Однажды  в  добром  настроении  он  все-таки  подтрунил  над.   Алексеем,
припомнив первый с ним разговор:
   - Это верно, ты многое умеешь, а вот судно-то тебе не построить.
   - Почему же не построить, дядя Додон? - миролюбиво отозвался Алексей. - У
меня батька корабельным мастером был. Он меня  в  этом  деле  тоже  кой-чему
подучивал. Оно, конечно, не просто, а все-таки можно. Шлюпку-то свою  я  сам
шил. Можете посмотреть!
   И стал за несколько дней Алексей Холмогоров  у  боцмана  дяди  Додона  на
первом  счету.  А  когда,  накануне  отплытия,  начальник  экспедиции  решил
Холмогорова перевести из команды в состав членов экспедиции, дядя  Додон  не
запротестовал, а прямо-таки  взъярился  и  побежал  к  капитану  жаловаться.
Однако из поднятого им шума ничего не вышло. Алексей был переведен, а на его
место наняли нового матроса.
   Утром в день отплытия с "Ольгой" произошло несчастье. Во время перехода с
рейда  к  причалу  уже  при  швартовке  внезапно  застопорила  машина.   Это
случилось, когда шхуна давала задний ход и только потому судно не  ударилось
о причальную стенку.
   Перепуганный механик выскочил на палубу и  сообщил,  что  не  иначе,  как
что-то стряслось с винтом - или ударились или  на  винт  намотали  "какую-то
гадость".
   Кое-как удалось перебросить швартовые на причал и закрепить судно. Но что
случилось?  И  что  теперь  делать?  Об  этом  мучительно  думали,  об  этом
разговаривали начальник экспедиции, капитан, его старший помощник и механик.
   - Боже мой! Неужели сегодня не  удастся  отойти?!  Новая  задержка!  -  в
отчаянии говорил Чехонин. - И потом позор, опять  повод  для  издевательств!
Неужели ничего нельзя придумать?..
   - Только водолазы, - сказал механик.
   - Да, водолазы. Но где их сейчас найти? Выписывать? Но это  ведь  и  есть
задержка!
   - А если весь груз перенести в носовую часть? Да еще  балласта  добавить,
чтобы приподнять корму...
   - Машина в корме, - возразил механик.  -  Поднять  корму,  чтобы  оголить
винт, - это почти невозможно.
   - Как же быть?
   - Нужно найти желающего, охотника, хорошего ныряльщика! - спокойно сказал
капитан Феликсов. - У нас однажды был такой случай...
   Всем  было  понятно,   что   предлагал   капитан.   Требовался   отличный
пловец-ныряльщик, который бы определил, что случилось с  гребным  винтом  и,
если удастся,  исправил  бы  повреждение.  Но  кто  согласится  стать  таким
охотником, кто отважится на такой поступок?
   Чехонин задумался и вдруг сказал:
   - Позовите Холмогорова!
   Через пять минут  он  объяснял  Алексею,  что  нужно  сделать.  Не  успел
начальник экспедиции опросить, согласен ли, сможет ли Холмогоров попробовать
выполнить сложное задание, как Алексей прямо заявил:
   - Я готов. Можно нырять?
   Но он не нырял, а спустился со  шлюпки,  держа  в  руках  конец  -  конец
веревки для страховки и сигнализации.
   Он спустился с открытыми глазами. Но речная вода очень  мутная.  Пришлось
действовать главным образом на ощупь. Мешало сильное  течение  -  в  этом  и
заключалась основная опасность.
   Вначале Алексей держался за  перо  руля,  потом  осторожно  перебрался  к
ахтерштевню1. Но воздуха уже  не  хватало.  Напряжением  воли  он  вместе  с
веревкой протянул правую руку вперед. Лопасть винта! А это, что  это  такое?
Он ощутил металлический трос.
   Нестерпимый гул в ушах, страшный перестук в висках. Только бы не глотнуть
воды. Он отпустил веревку почти бессознательно.  Почти  инстинктивно  оперся
ногами о что-то твердое и также инстинктивно с силой оттолкнулся,  чтобы  не
удариться головой о корпус судна. Через мгновение он был уже на поверхности.
Воздуха!
   Ему  помогли  забраться  в  шлюпку.  Секунду-две  казалось,  он  был  без
сознания. Потом открыл глаза, отдышался и сказал:
   - Трос.
   - А винт целый? - вырвалось у механика.
   Чехонин резко поднял руку:
   "Подождите! Дайте ему отдохнуть!"
   - Не знаю, - ответил Алексей.
   Ему дали глоток коньяку, кусочек лимана и кусочек шоколада. Обо всем этом
заранее позаботился Чехонин.
   - Какая толщина троса?
   - Да подождите же вы! - прикрикнул Чехонин.
   - Около трех четвертей дюйма, - ответил Алексей.
   - Под водой не разрубить, - совсем упал Духом механик.
   - Нужно не рубить, - сказал Алексей, - а вначале поднять трос, поднять на
поверхность часть троса.
   Во второй раз Алексей опускался с длинным концом тонкого  тросика,  чтобы
зацепить трос, намотавшийся на винт.  Теперь  он  действовал  решительнее  и
быстрее. Оказывается, даже и в воде реки с быстрым  течением  можно  кое-что
рассмотреть.
   Он увидел и нащупал: трос всего лишь обернулся около одной лопасти  винта
петлей.
   Рывок! Еще рывок сильнее, и петля соскочила с лопасти. Тонкий  тросик  не
понадобился.
   На этот раз Алексей не стал искать опоры для ног. Воздуха еще хватало,  и
он несколькими резкими гребками отплыл под водой от кормы судна.  И  вот  он
снова на поверхности.
   - Готово! - радостно крикнул Алексей тем, кто с  тревогой  ожидал  его  в
шлюпке и на палубе шхуны.
   Тросик, с которым опускался Холмогоров,  не  был  заведен  под  подводный
трос, мешавший винту. А между тем, Холмогоров кричал "готово".  Это  привело
всех в недоумение. Никто не догадался, что Алексей  просто-напросто  снял  с
лопасти петлю. Конечно, эти "просто-напросто" стоили ему громадных усилий  -
и физических и волевых.
   Алексей подплыл к шлюпке и, еще не поднявшись в  нее,  держась  за  борт,
сказал:
   - Винт свободен, крутите  машину!  Действительно,  к  всеобщему  восторгу
вскоре машина уже легко и свободно работала.
   Растроганный Чехонин крепко обнял Алексея.
   - Я не ошибся в тебе, дорогой! Не ошибся! Спасибо, мой милый Холмогоров!
   Этот случай еще больше  укрепил  авторитет  самого  юного  из  участников
экспедиции.

   Глава пятая
   К ОСТРОВУ НОВОМУ

   Чехонин проснулся от головной боли  и  неясного  гула  за  бортом.  Шхуну
сильно качало. В маленькой каюте стояла одуряющая духота.
   Он поднялся с койки и радостно вспомнил: "Ольга" наконец-то вышла в море.
Долгожданная экспедиция началась.
   В надежде освежить каюту Чехонин поспешно отвернул барашки  иллюминатора.
Рамка отскочила, и  неожиданный  пружинный  порыв  дождевого  ветра,  словно
боксерской перчаткой, ударил в лицо. Не больно,  но  чувствительно.  Бешеный
сквозняк с грохотом распахнул дверь и сорвал со стола бумаги и газеты.
   Изумленный Чехонин не без труда также поспешно захлопнул рамку и  задраил
иллюминатор.
   Шторм?.. Впрочем, удивляться было нечему. Еще  накануне  выхода  барометр
ужасающе падал. Но Чехонин не хотел больше ждать и решил выходить в море при
любых  условиях.  Его  изнурили  эти  две   недели   хлопот,   хождений   по
высокопоставленным  лицам,   унизительных   ожиданий   в   приемных,   почти
безрезультатных просьб и разговоров, бесчисленных забот  и  треволнений.  Он
устал, изнервничался,  этот  сильный,  волевой  человек,  переживший  тяготы
многих походов и экспедиций.
   Экспедиция задерживалась по многим причинам. Сборы средств,  подыскивание
подходящего  судна,   закупка   снаряжения,   приборов   и   продовольствия.
Петербургские газеты всячески  издевались  над  Чехониным  и  его  идеей,  а
местные власти всеми способами оттягивали оформление документов.
   Неожиданно Чехонин получил из Петербурга секретный пакет. И это  ускоряло
отправку экспедиции.
   Даже  капитан  Феликсов  и  ученый-геолог  Иванов  не  знали   содержания
секретной бумаги, полученной начальником экспедиции. А в ней сообщалось, что
к малоисследованному русскому острову Новому направляется иностранное  судно
с неизвестными целями. Впрочем,  Чехонину  эти  цели  были  понятны.  Ходили
неофициальные, но  упорные  слухи,  что  на  острове  Новом  имеются  ценные
ископаемые  -  цветные  металлы.  Упоминалось  даже  золото.  Вот  это-то  и
привлекало иностранцев к далекому заполярному острову.
   Сообщение было тревожным. Если русские прочно не  укрепятся  на  острове,
нависала угроза его  потери.  Чехонину  предлагалось  высадиться  на  Новом,
исследовать его, уточнить карты и нанести на них  все  новые  географические
данные.
   Чехонин не верил в цветные металлы острова Нового, а тем более в  золото.
Но остров был богат пушниной и птицей. Иностранцы обкрадывали русскую землю.
Это нужно было решительно  пресечь.  Следовало  также  на  острове  основать
станцию, которая могла бы вести  круглогодовые  метеорологические  и  прочие
наблюдения.
   Заход на  остров  Новый  не  входил  в  первоначальные  планы  начальника
экспедиции. Но  теперь,  после  столь  тревожного  известия  из  Петербурга,
побывать на острове Чехонин считал своим долгом.
   Капитан Феликсов и по барометру и чутьем знал о  предстоящем  шторме,  но
против выхода возражать не стал. Он слишком хорошо понимал состояние  своего
друга. Скорее покинуть порт, начать экспедицию, а в случае чрезмерно  дурной
погоды можно отстояться. Он знал: море принесет успокоение Чехонину.
   "Ольга" вышла из порта вечером. И всю ночь  Чехонин  вместе  с  капитаном
провел на мостике, не смыкая глаз.
   На море был полный штиль. Но барометр падал.
   Только утром, позавтракав, до крайности утомленный, Чехонин  спустился  к
себе в каюту, прилег на койку и моментально уснул.  Да,  море  принесло  ему
успокоение, хотя впереди ждали напряженная работа, волнения и опасности.
   Проснувшись и почувствовав шторм, Чехонин поднялся  на  палубу.  Зловещая
сплошная иссиня-черная туча без единого просвета  закрывала  почти  полнеба.
Море кипело. Ветер рвался с юго-запада, гудел в снастях  и  трещал  тентами.
Поморы знают: осенью ветер дует из тучевых прогалин. Летом ветер  вырывается
шквально из массива тучи, и такой ветер поморы называют тороком. Знал это  и
Георгий Павлович Чехонин, бывалый мореплаватель, ученый-гидрограф, начальник
полярной экспедиции.
   На  палубе  Чехонин   встретил   Алексея   Холмогорова.   Матросы   из-за
усиливающегося шторма убирали последние паруса.  Алексей  помогал  им,  хотя
теперь, после зачисления в  состав  экспедиции,  это  и  не  входило  в  его
обязанности.
   Но Алексей был очень молод и полон энергии. Он успевал помогать  Чехонину
разбирать  метеорологические  инструменты  и  приборы,  учился  наблюдениям,
ухаживал за собаками и кормил их. И время еще оставалось. А без дела Алексею
было скучно и он с готовностью работал на палубе с матросами и даже стоял  у
штурвала.
   В  команде  удивлялись,  до  чего  быстр,  ловок  и  смекалист  был  этот
шестнадцатилетний парень. Он управлялся с парусами, фалами и шкотами  словно
заправский матрос. И немногие верили, что Алексею Холмогорову шестнадцать  и
он еще недавно плавал зуйком.
   Убедившийся в сноровке Холмогорова еще при первой встрече, а потом  -  на
подводной работе  при  освобождении  винта,  Чехонин  теперь  с  восхищением
наблюдал за ним. Нет, он не ошибся, взяв этого славного паренька с  собой  и
зачислив его участником экспедиции. Он будет полезен  во  всех  вылазках  на
острова, на льды и на исследовательских работах. Его только  нужно  подучить
обращаться с приборами и картой.
   Еще до выхода из порта Георгий Павлович показывал в своей  каюте  Алексею
карту острова Нового. Карта была примитивная и очень приблизительная.
   - Вот первая земля, на которой мы  побываем,  -  сказал  тогда  начальник
экспедиции. - Эту карту мы должны уточнить. Мы обойдем и объедем  весь  этот
остров.  Только  нам  нужно  найти  хорошего  проводника  из  жителей.  Один
художник, по фамилии Григорьев,  прожил  на  острове  Новом  целый  год.  Он
говорил  мне,  что  на  острове  есть  интересный  человек  Санко  Хатанзей.
Григорьев даже написал этому Санко письмо. Нам нужно его разыскать.
   - Как же мы его разыщем? - спросил Алексей.
   - Разыщем, - уверенно ответил Чехонин. - Он ждет в этом году  Григорьева,
значит, он должен быть в это время поблизости.
   Сейчас Чехонин дружески поприветствовал  Алексея,  наказал  ему  быть  во
время шторма поосторожнее и поднялся на мостик.
   Капитан был там. Он встретил Чехонина с  биноклем  и  циркулем  в  руках.
Казалось, Феликсов не отлучался со своего поста.
   - Шторм усиливается, - озабоченно сказал капитан.  -  Придется,  кажется,
повернуть в Медвежью губу. Там отстоимся.
   - Что ж, Петрович, действуй! - отозвался Чехонин. - Напрасно рисковать не
следует. Он подумал и спросил:
   - Послушай, Петрович. Тебе приходилось бывать на этом острове, на Новом?
   - На самом острове не бывал, а у берегов бить моржа  приходилось.  Остров
неказистый, но зверя там множество.  Недаром  норвежцы  его  облюбовали  для
охоты.
   - Вот вот... Поэтому, видимо, нам и предписано высадиться на Новом.  Есть
сведения, что к острову отправилось иностранное судно. И кажется, не  только
для охоты. Не получилось бы с Новым как с Аляской1.
   - Да-а, - с горькой усмешкой протянул Феликсов. -Позорище! Так по  кускам
всю Россию-матушку можно растерять да распродать...
   Начальник экспедиции и капитан помолчали. Потом Чехонин опросил.
   - А как думаешь, Петрович, надолго нас шторм задержит в Медвежьей?
   - Может и долго  продержать.  Только,  Георгий  Павлович,  ветер  хоть  и
штормовой, а попутный. Пожалуй, не  будем  отстаиваться.  Попробуем,  пойдем
прямым курсом, чтобы времени не терять. Бог не выдаст, свинья не съест, а на
"Ольгу" я надеюсь - выстоит!
   - И то добро! - согласился Чехонин и улыбнулся: - Скорее будем у цели!

   Глава шестая
   БУРГОМИСТР - ПТИЦА ХИЩНАЯ

   Издали острое Новый кажется совершенно голым,  пустынным  и  необитаемым.
Такое впечатление и создалось у экипажа моторной яхты "Эдванс", подошедшей к
острову на расстояние четырех миль.
   Остров окружали коварные отмели. Капитан  "Эдванса",  человек  бывалый  и
весьма осторожный, боясь посадить судно на мель, приказал отдать якоря.
   Матросы да и сам капитан  недоумевали:  что  здесь  нужно  этому  доктору
Барнету? Отчаянные и смелые китобои, они не видели в этом  длительном  рейсе
никакой пользы. Вероятно,  доктор  Барнет  был  или  безумцем  или  праздным
бездельником. Впрочем, им-то какое  дело,  когда  яхта  зафрахтована,  а  им
платят хорошие деньги?
   Доктор Аллан Эдвин Барнет стоял на палубе и  внимательно  рассматривал  в
бинокль низкие песчаные берега неведомого острова. Сведения об острове Новом
были самые скудные. Может быть, потому этот кусочек малоизведанной суши  так
и привлекал Барнета. Во всяком случае, слухи о том,  что  на  Новом  имеются
залежи медной руды, он считал вполне вероятными. А  если  это  действительно
так, то его предприятие, несомненно, оправдается.
   - Этот остров - пасынок России, - сказал Барнет  своему  спутнику  Артуру
Крейцу. - Подумать только, сколько русские теряют на своих же  землях!  Ведь
если даже здесь нет ископаемых, то я уверен - пушнины, птицы и рыбы  в  этих
местах несметное множество.  Я  бы  устроил  на  этом  острове  великолепную
колонию переселенцев.
   - Вы великий фантазер, - улыбнулся Крейц. - Но алхимия - наука  безумцев.
Вы хотите обыкновенный песок превратить в  золотой.  Однако  ученым  это  не
дано. Это дано только волшебникам и магам, таким, как Артур Крейц!  Возьмите
лучше полкварты забортной воды и пойдемте в каюту. Я мигом превращу эту воду
острова Нового в первосортный ром. Все равно уже поздно.  Когда  вы  думаете
навестить этого пасынка России, как остроумно вы его назвали?
   - Мы отправимся на разведку завтра  утром,  -  ответил  Барнет.  -  Нужно
отдохнуть, да и русские говорят: утро вечера мудренее.
   Была уже полночь, а полярное бледное солнце так и не  заходило.  Северный
океан был тих. Лишь отлогие волны мертвой зыби чуть покачивали яхту.
   Вблизи  яхты  появилась  одинокая  огромная  птица.  Изредка  она  тяжело
взмахивала длинными крыльями и потом долго парила, высматривая добычу.
   - Что это за орел? - спросил Артур Крейц, насмешливо и в то  же  время  с
удивлением наблюдая за зловещим полетам неведомой птицы.
   - Это самая крупная и самая хищная чайка,  -  пояснил  доктор  Барнет.  -
Русские промышленники называют ее бургомистром. Гроза птичьих базаров!
   Аллану Барнету уже приходилось бывать в полярных странах. Кроме того,  он
изучил много полярной  литературы,  и  его  познания  в  этой  области  были
достаточно обширны.
   Бургомистр - сильная и свирепая птица. Очень  часто  она  не  ловит  рыбу
сама, а отнимает у  других  птиц.  Она  пожирает  птичьи  яйца,  беззащитных
птенцов и нападает на слабых пернатых.
   - Бургомистр мне не нужен, - сказал Крейц. - Я мечтаю о белом медвежонке!
   Барнет попросил капитана подготовить к утру шлюпку.  Дальнейший  разговор
продолжался уже в каюте доктора.
   - Металлическое золото я здесь найти не надеюсь,  но  мягким  золотом  мы
будем обеспечены в достатке. Вы знаете, что называется мягким золотом?
   - Пушнина? - догадался Артур Крейц.
   - Совершенно верно, - подтвердил Барнет. - Кроме того, в самое  ближайшее
время я составлю отчет для нашего  патрона.  При  положительных  результатах
моих  исследований  на  Новом  будет  наша  колония  или  в  крайнем  случае
концессия.  А  потом...  потом,  я  думаю,   остров   вообще   можно   будет
приобрести...
   Крейц понимающе и весело взглянул на Барнета.
   - Вы - бургомистр! - сказал он, вспомнив  большую,  только  что  виденную
птицу и объяснения доктора.
   - Этим будут заниматься уже другие, не я, - защитился Барнет. - Мое  дело
- наука, исследования.
   -   Я   пошутил,   доктор.   Не   обижайтесь.   Занимайтесь,   чем    вам
заблагорассудится. Вы обещаете мне белого медвежонка?
   - С белыми медведями у меня связано крайне неприятное воспоминание...
   - Расскажите, - попросил Крейц. - А я в это время приготовлю  по  большой
рюмке рому. Не бойтесь, не  из  забортной  воды.  Рассказывайте,  я  слушаю,
доктор.
   Барнет устало опустился в кресло.
   - Рассказывать, собственно, нечего да  и  не  очень  приятно  вспоминать.
Четыре года назад я участвовал в одной полярной экспедиции...
   И Барнет рассказал, как в отсутствие путешественников их лагерь  посетили
белые  медведи  и  сожрали  не  только  мясо,   сухари,   но   также   кофе,
продовольственные и спальные мешки и даже американский флаг.
   Артур Крейц хохотал до слез.
   - Вот это аппетит! Завидный аппетит!
   -  Не  смейтесь,  -  сам  смеясь,  сказал  Барнет.  -  Если  вы  заведете
медвежонка, то ваш флаг тоже будет под постоянной угрозой!
   - У меня, к счастью, нет флага. - Крейц поднял бокал.  -  Ваше  здоровье,
доктор, и за того белого медведя, которого мы приручим.
   - Остерегайтесь, Крейц! Белый медведь - символ России.
   У Артура Крейца настроение все больше поднималось.
   - А я Россию приручать не собираюсь. Я не Наполеон. И  мои  намерения  не
так уж велики, доктор. Я приручу то, что  интересно  для  публики  -  белого
медвежонка и... - Крейц  умолк,  многозначительно  посмотрел  на  Барнета  и
продолжал: - Что же касается символов и прочей чепухи, то ни во что это я не
верю. Вы же знаете, я сам маг, я всемогущий! Амулеты и идолы эскимосов  мне,
правда, нужны, но совсем для другой удачи и для других молитв.
   - В этих  местах  живут  не  эскимосы,  а  самояды.  Русские  зовут  этих
интересных людей самоедами. Но не думайте, что они сами себя едят.  Вас  они
тоже кушать не будут. У них  достаточно  оленьего  мяса  и  дичи.  -  Барнет
поднялся и потянулся. - Давайте спать. Завтра нам предстоит многое сделать и
многое увидеть.
   - До свиданья, доктор. До завтра. Теперь я должен спать  и  не  думать  о
белых  медведях.  У  русского  писателя  Толстого  в  одной  книге  мальчики
придумали игру: стоять в углу и не думать о  белых  медведях.  Это  довольно
трудно. Теперь я не могу не думать о белых медведях и об этих... как  вы  их
назвали, туземцах...
   Самояды, - подсказал Барнет.
   - Вот-вот. Мне хочется поскорее увидеть этих самоядов.
   Крейц вышел на палубу и еще  долго  смотрел  на  угрюмые  берега  острова
Нового.
   Артуру Крейцу было уже за сорок, и за свою жизнь он повидал  полмира.  По
образованию - инженер-строитель, он никогда ничего не строил. Зато он охотно
и много занимался прикладной механикой и  химией.  В  разговоре  с  Барнетом
Артур Крейц не случайно и не шутя называл себя магом. Еще в ранней молодости
он увлекся иллюзионизмом, связал себя с цирком и стал успешно  выступать  на
аренах и эстрадах. Для  авантюристической  натуры  Артура  Крейца  это  было
значительно интереснее и выгоднее, чем строить здания, мосты и дороги.
   Талантливый фокусник-европеец совершил большое путешествие  по  восточным
странам и многому там научился по своей хитроумной чародейской профессии. Но
от восточных  халатов,  чалм  и  таинственных  магнетизерских  пассов  Крейц
отказывался. Обычно он выступал  во  фраке  и  в  цилиндре.  Крейц  понимал:
восточная  бутафорская  экзотика  уже  порядком   поднадоела   пресытившимся
европейцам и американцам.
   Крейц побывал и в России и недурно владел  русским  языком.  Он  узнал  о
предстоящем путешествии Барнета и  предложил  ему  свои  услуги  в  качестве
переводчика. Но были у него иные замыслы.
   Имея уже немалое состояние, Артур Крейц теперь все реже и  реже  заключал
контракты,  но  своего  дела  не  только  не   бросал,   но   всемерно   его
совершенствовал.
   Для доктора Барнета Артур Крейц был всего-навсего симпатичным  человеком,
невинным фокусником-иллюзионистом и беспечным искателем приключений.  Потому
Барнет легко и согласился взять его с собой в полярную экспедицию.
   - Я бывал почти всюду, кроме полярных стран, - говорил Крейц  доктору.  -
Кроме того, я хочу достать белого медвежонка. Я хочу, чтобы моим ассистентом
был царь  Заполярья.  Я  приручу  и  выучу  его  многим  штукам.  Это  будет
оригинально - медведь-ассистент при иллюзионе.
   Крейц следил за парящим полетом ненасытного бургомистра и думал  о  белом
медведе и о людях, которых зовут самоядами: "Мне нужен хоть  один  житель  с
острова Нового!"

   Глава седьмая
   САНКО ХАТАНЗЕЙ

   На  всем  острове  Новом  был  единственный  грамотный  человек  -  Санко
Хатанзей. Читать, писать  и  даже  недурно  рисовать  Санко  научил  русский
художник Григорьев.
   Григорьев прожил на острове среди ненцев почти целый год. Ненцы  полюбили
его, но особенно привязался к художнику юный Санко Хатанзей. Долгими днями и
ночами они вдвоем бродили по острову или разъезжали на собачьих или  оленьих
упряжках.
   Когда Григорьев уезжал, горько было Санко Хатанзею расставаться со  своим
добрым другом.
   - Через два года приеду еще, - говорил Григорьев,  прощаясь  с  Санко.  -
Приеду и увезу тебя с собой на Большую  землю,  в  большой  город.  Там  ты,
Санко, будешь учиться.
   Прошли два года. Уже заканчивался июнь, по-ненецки ненянг  ирий  -  месяц
Комара. Теперь Санко со дня  на  день  ждал  приезда  Григорьева.  Он  часто
выезжал на южный берег острова и всматривался в океан, надеясь увидеть судно
русских. Но океан оставался пустынным - судна не было.
   Берега оголялись от снега, и  постепенно  уменьшался,  закисал  припай  -
прибрежный, изглоданный дождями и солнцем лед. От Большой  земли  к  острову
тянулись говорливые косяки перелетных птиц.
   Хотя Санко Хатанзей был еще очень молод, он пользовался на острове  Новом
всеобщим уважением. Во-первых, он умел разговаривать с русскими  на  бумаге,
что ненцам  казалось  волшебством.  Во-вторых,  он  был  на  острове  первым
следопытом,  смелым  и  удачливым  охотником.  Его  постоянные  удачи   тоже
приписывались волшебству.
   На острове было всего несколько ружей, и одно из них  принадлежало  Санко
Хатанзею. То был подарок художника Григорьева. Но Санко отлично стрелял и из
лука, и никто из всех ненцев острова не умел так ловко,  безошибочно  кидать
аркан-тынзей, как это проделывал Санко. В-третьих, за  свою  еще  не  долгую
жизнь юноша исходил и изъездил весь остров с юга на  север  и  с  запада  на
восток. Он знал, вероятно, все заливы и бухты, все речки  и  озера,  горы  и
овраги. Он знал остров не хуже, а, может быть, даже лучше стариков,  и  сами
старики это признавали. В-четвертых, он был добр  и  всей  своей  охотничьей
добычей всегда делился с другими ненцами. В-пятых...
   Впрочем, к чему перечислять знания и  способности  Санко  Хатанзея,  если
самая красивая девушка острова, смелая и веселая Нанук, дочь Филиппа  Валея,
уже давно любила его? К чему много и хорошо говорить о молодом ненце, если с
ним не гнушались советоваться по самым  разным  вопросам  умудренные  жизнью
старики? Не нужно долго рассказывать об охотничьих достоинствах Санко,  если
мы знаем, что он один выходит на белого медведя  и  на  его  счету  уже  три
десятка этих громадных полярных зверей.
   Жители острова  Нового  уважали  русского  художника  Григорьева,  а  он,
уезжая, говорил при всех ненцах:
   - Ты, Санко, будешь президентом вашего острова! У  тебя  светлая  голова,
доброе сердце  и  золотые  руки.  Ты  должен  помочь  своему  народу,  Санко
Хатанзей!
   Ненцы не знали слова "президент" и смеялись над ним. Но они соглашались с
Григорьевым быть Санко Хатанзею большим ненцем, быть старшиной!
   Сейчас Санко сидел возле своего чума  и  чинил  поломанную  вчера  нарту.
Теперь он думал только о приезде Григорьева.  Он  приготовил  для  художника
много подарков - шкуру белого медведя, несколько голубых  песцов  на  выбор,
картины и рисунки.
   У Санко уже нет ни красок, ни карандашей. Русские промышленники и купцы с
Большой земли побывали в прошлом году на острове, но они привезли только три
ружья, спирт, чай да кое-какие продукты. А Санко нужны краски,  карандаши  и
бумага. Все, что оставил  ему  Григорьев,  он  израсходовал.  О,  скорее  бы
приехал Григорьев!
   Санко поет длинную, бесконечную песню. Он поет так, как обычно  поют  все
ненцы. Он поет о том, как встретит русского художника, как они опять  поедут
по острову, будут выслеживать зверей, ставить капканы и ловушки  на  песцов,
охотиться на гусей и, конечно,  рисовать.  Санко  облюбовал  высокую  сопку,
которая  скоро  разукрасится  маленькими  незабудками,  цветом   морошки   и
голубики. С восточной стороны у  сопки  лежит  дугообразное  озеро.  Хорошие
места для охотников, рыболовов и художников!
   Приедет Григорьев на остров, и жизнь тогда у Санко будет  такая  же,  как
эта чудесная песня.
   - Санко! - вдруг услышал он крик издалека. - Санко! Григорий  едет!  Едет
Григорий!
   Санко вскочил, засунул нож в деревянные  ножны  и  осмотрелся.  Он  узнал
голос Ефимки, мальчишки из соседнего  чума,  сына  Ильи  Ардеева.  Художника
Григорьева многие ненцы называли просто Григорием.
   Ефимка подбежал к чуму и, запыхавшись, быстро-быстро говорил:
   - Нгано1, харабля, Григорий... харабля Григория видел там, на море...
   Он  показывал  в  сторону  бухты,  на  юго-запад,  смеялся,   говорил   и
приплясывал.
   - Ты видел Григория? - спросил Санко нетерпеливо.
   - Нет, я Григория  не  видел.  Я  видел  харабля.  Там,  на  море.  Через
несколько минут Санко уже запряг оленей и крикнул матери, не заходя в чум:
   - Поехал встречать Григория. Готовь обед!
   Он гнал упряжку по прямой к морю, объезжая лишь  самые  топкие  болота  с
открытой водой. Он торопился, боясь, что судно может далеко уйти, и потом им
долго не встретиться с Григорьевым.
   Иногда нарта почти целиком зарывалась в воду, поднимая и  разбрасывая  по
сторонам ливневые каскады брызг. Иногда натыкалась на кочки,  и  Санко  едва
удерживался на промокшей шкуре.
   Выехав на берег, Санко осмотрел океан и сразу же увидел судно, стоящее на
якорях. А вскоре он заметил и шлюпку, приближающуюся к острову.
   Остров окаймляла широкая песчаная полоса. Оставив упряжку, Санко соскочил
с высокого берега на песок и побежал к тому месту, куда должна была  подойти
шлюпка. Он размахивал  руками  и  кричал,  чтобы  привлечь  внимание  людей,
находящихся на шлюпке.
   Сейчас он увидит Григорьева!
   - Нгэй! Ого-о! Григорьев! Нгэй!
   Как жалко, что он не захватил  с  собой  ружья.  Он  мог  бы  салютовать,
приветствовать своего друга.
   Шлюпка была уже совсем близко, и Санко остановился.  На  шлюпке  заметили
его и тоже что-то кричали.
   Санко уже мог сосчитать людей. Их было пятеро.  Но  Григорьева,  кажется,
среди них не было.
   Опечаленный опустился Санко на камень. Он ждал, со щемящей болью в  груди
наблюдая, как с каждым рывком от ударов весел шлюпка приближалась к  берегу.
Он уже слышал всплески воды и голоса.
   Теперь он окончательно убедился, что Григорьева среди приехавших нет.  Да
и разговор и крики людей на шлюпке были какими-то странными, непонятными.
   Кто  эти  люди?  Они  не  похожи  ни   на   большеземельских   купцов   и
промышленников, ни  на  тех  русских  людей,  которые  привозили  и  увозили
Григорьева.
   Шлюпка ткнулась в песчаную прибрежную отмель. Первым из нее вылез прямо в
воду среднего роста  человек  в  меховом  жилете  и  в  высоких  промысловых
сапогах. Он был совсем седой, и Санко решил, что это старик. Человек помахал
Санко и выбрел на песок, что-то негромко крича. Юноша не понял,  поднялся  с
камня и пошел навстречу незнакомцу.
   Они встретились и остановились в двух  шагах  друг  от  друга,  Несколько
секунд длилось молчание.
   - Здравствуй! - сказал  незнакомец  по-русски,  но  совсем  не  так,  как
говорят русские.
   Он сделал еще шаг вперед и подал Санко руку.
   - Здравствуй, - ответил Санко. - Ты не русский?
   - Но-но, нет русский Ингланд, Англия, - старик, впрочем он был не так  уж
стар, как вначале показалось Санко, похлопал ладонью по своей  груди.  Потом
он указал на своих спутников - Норвегия, Германия...
   - Как тебя зовут? - спросил Санко. - Зачем приехал?
   Незнакомец, видимо, понял, но, назвав себя, долго не мог  подобрать  слов
для ответа на второй вопрос.
   - Барнет... м-м...
   Наконец он притронулся пальцем к своим глазам и рукой сделал жест, как бы
охватывая остров.
   Санко понял: незнакомец по имени  Барнет,  англичанин,  хочет  посмотреть
остров Новый. Санко знал русских, видел норвежцев, но  никогда  не  встречал
англичан, о которых слышал от Григорьева.
   Подошли еще двое. Один очень высокий и худой, тускло-рыжий. Это был Артур
Крейц. Второй - молодой, гривастый,  в  очках,  тоже  в  меховом  жилете,  -
помощник доктора Барнета.
   - Я вижу, вы уже познакомились, - весело  сказал  Крейц.  -  Это  и  есть
туземное население? Самояды?
   - Мы - ненцы! - строго поправил Санко.
   - Няо-нцы, - сказал доктор Барнет. -  Я  забыл,  что  они  себя  называют
няо-нцы. Я слышал об этом.
   - Ненцы, - еще раз поправил Санко.
   - Гости, - сказал Крейц по-русски и показал на своих спутников. - Зови  в
гости.
   - Гости... к  нам  в  гости...  пожалуйста!  -  Санко  махнул  в  сторону
стойбища. - Поедем в гости!
   Оставшиеся в шлюпке матросы с "Эдванса" по приказанию Барнета вынесли  на
берег заплечные мешки и ружья.
   Гостям на острове Новом всегда рады, а ненцы народ особенно гостеприимный
и радушный. Голько что делать Санко? У него всего  одна  упряжка.  На  нарту
поместится еще один человек, кроме  него,  да  мешки  иностранцев.  Придется
отвезти в стойбище одного, а потом приехать на двух упряжках за другими.
   - Хорошо, - сказал Санко, подводя к упряжке гостей. -  Один  поедет,  два
будут ждать. Я скоро-скоро приеду.
   Он усадил Барнета на нарту и погнал оленей.

   Глава восьмая
   В НЕНЕЦКОМ СТОЙБИЩЕ

   Стойбище состояло всего из трех чумов1. В чумах  жили  три  семьи  -  две
Ардеевых и одна Хатанзея. Семьи  были  многочисленные,  по  десяти  и  более
человек, от грудных детишек до девяностолетних стариков и старух.
   Приезду иностранцев все обрадовались. В этом году  на  острове  это  были
первые гости. А бывали годы, когда на остров совсем никто не приезжал.
   Ненцы  со  свойственной  им  наивностью  и  добродушием,  не  заботясь  о
церемониях, осматривали иностранцев, их одежду, оружие, большую  брезентовую
палатку. Ребятишки, осторожно прикасаясь к одежде иностранцев,  причмокивали
и смеялись:
   - Саво! Хорошо!
   Во всех чумах  ярче  запылали  костры.  Женщины  занялись  приготовлением
угощения для гостей. В котлах варились гуси и кипятился чай.
   Зная русский язык, Артур Крейц быстро освоился в новой обстановке.
   Пока доктор Барнет и его помощник  Ольсен  устанавливали  палатку,  Крейц
осмотрел чумы и снаружи и  внутри,  примерил  совик,  попробовал  совершенно
безуспешно стрелять из лука и выменял у Ильи Ардеева на две  коробки  спичек
ненецкий нож в деревянных ножнах с моржовым зубом-амулетом.
   Гостей нужно было угостить свежей олениной.  Посоветовавшись  с  Санко  и
старым Антипом Хатанзеем, двое ненцев вскоре привели животное.
   Обухом топора между глаз Санко оглушил оленя. Олень упал и  забился.  Тут
же Санко выхватил нож и быстро перерезал у животного шейные позвонки.  Потом
он обтер нож, вложил его в ножны и отошел, а к оленю подбежали две  ненки  и
так же быстро и ловко начали его свежевать.
   Крейц с восхищением наблюдал всю эту картину, удивляясь,  как  сноровисто
действуют острейшими ножами женщины, нигде не портя шкуру.
   Десятка два собак - остроухих лаек -  окружили  место  забоя  оленя.  Они
чуяли запах мяса и крови, но близко  не  подходили,  сидели  и  чуть  слышно
скулили.
   Санко вырубил топором из дышащей паром  туши  несколько  больших  кусков,
положил их в котел и пригласил Барнета, Крейца, Ольсена и пожилых  ненцев  к
себе в чум.
   В котле пузырилась горячая оленья кровь.  Барнет  знал,  что  северяне  -
ненцы, чукчи, эскимосы - едят сырое мясо. Он видел, как едят сырое мясо и на
европейских и американских скотобойнях. Но сейчас сам он от такого  угощения
вежливо отказался и принялся за вареную гусятину.
   Крейц считал, что в своей жизни он все должен  попробовать.  Когда-то  он
катался на слонах, а сегодня записал в свой  новый  актив  езду  на  оленях.
Горячее оленье  мясо  с  кровью?  О,  это  нужно  попробовать!  Потом  можно
рассказывать об этом.
   Санко, как и другие ненцы, брал небольшой кусок мяса в зубы, левой  рукой
придерживал его и ловко отрезал ножом снизу вверх у самых губ. Крейц хотя  и
был фокусником-манипулято-ром, такого способа еды побоялся. Он разрезал мясо
в жестяной миске, обмакнул кусочек его  в  кровь  и  положил  в  рот.  Ненцы
одобрительно закивали головами: "Саво!"
   Крейц съел еще кусочек, предложил Барнету и принялся за вареного гуся.
   Потом пили чай. Барнет выпил одну кружку, Санко - две, пожилые  и  старые
ненцы - по пять и по шесть кружек.
   Прихваченные с яхты спирт и виски Барнет  из  предосторожности  из  мешка
пока не вытаскивал. Кто знает, как подействует алкоголь на людей, которых он
еще не знал. Крейц эту меру одобрил, но по другим соображениям. Ведь сам  же
Барнет говорил ему, что на Севере за виски отдадут что угодно. Значит, виски
нужно расходовать умно и с выгодой.
   Закончив чаепитие, мужчины уступили место женщинам, а сами вышли из  чума
и закурили. Длинная трубка Крейца привела в восторг ненцев. Сами они  курили
трубки короткие, маленькие. Несколько  человек  сразу  же  стали  предлагать
Крейцу обмен.
   День был солнечный, с легким ветерком - лучшая погода на  острове.  Ветер
разгоняет комаров, а они - страшнейший бичь острова в летнее время.
   Чтобы развлечь  гостей,  молодые  ненцы  затеяли  игры  и  состязания  по
стрельбе из лука и метанию аркана-тынзея.
   Пока налаживали луки, смачивали их водой  и  растирали,  чтобы  они  были
гибкими и эластичными, Санко отсчитал от  проведенной  у  чума  черты  сорок
шагов и воткнул в землю высокий шест-мишень.
   - Степан, начинай! - крикнул он.
   Степан Ардеев, ровесник Санко,  поднялся  с  земли  и  подошел  к  черте,
обозначающей как бы огневой рубеж. Он потоптался на  месте,  приподнялся  на
носки и нагнулся. Лук ненец держал горизонтально. Он сам весь  напружинился,
оттянув тетиву к правому глазу. Казалось, что лук вот-вот лопнет.
   Стрела чуть взвизгнула. Ее стремительный полет  был  почти  незаметен,  а
удар так  силен,  что  шест  задрожал.  Стрела  впилась  в  дерево  и  долго
трепетала, словно хотела вырваться.
   Под одобрительные возгласы взрослых и гиканье  ребятишек  Степан  опустил
лук и отошел от черты. Барнет, Крейц и Ольсен хлопали в  ладоши,  изумленные
метким выстрелом.
   Молодые ненцы подходили один за другим  к  черте,  так  же,  как  Степан,
приподнимались на носки, нагибались и до предела натягивали тетиву.
   Стрелы или впивались в шест или пролетали так близко, что почти  касались
его.
   Последним из  молодежи  стрелял  Санко.  Все  три  стрелы,  пущенные  им,
вонзились в мишень.
   Никто не удивлялся - это стрелял Сакко!
   Над Крейцем, который взял лук и целился по  европейски,  ненцы  смеялись.
Это был смех не злой, хороший, добродушный смех, каким могут смеяться только
северяне.
   А потом бросали тынзей. И опять Санко Хатанзей  и  братья  Ардеевы  своей
ловкостью удивили ингличан. Ненцы стали своих гостей называть ингличанами.
   Дважды пытался Крейц забросить тынзей на шест, но все было тщетно.
   Он обозлился, теряя свой авторитет даже перед этими дикарями, как  он  их
обычно называл.
   Ненцы разгулялись. Они играли, как дети, удивляя иностранцев.

   Глав девятая
   ВСЕМОГУЩИЙ

   Утром на трех оленьих упряжках доктор Барнет  и  Ольсен  в  сопровождении
Степана Ардеева отправились на восток.
   Санко, как его Барнет ни упрашивал, ехать отказался. Он ждал Григорьева.
   Крейц должен был  поехать  на  яхту,  чтобы  привезти  продукты,  одежду,
патроны. Но как только аргиш1 Степана скрылся  за  ближайшей  сопкой,  Крейц
позвал Санко к себе в палатку.
   Он достал из мешка фляжку с виски и налил в стакан.
   - Выпей, Санко!
   Санко взял стакан, понюхал и сделал маленький глоток.
   - Саво? - спросил Крейц. - Пей.
   - Водка, - сказал Санко. - Дам  отцу.  Но  Крейц  не  выпустил  юношу  из
палатки. Он похлопал Санко по плечу, усадил на брезент и снова сказал.
   - Пей, Санко!
   Санко выпил и взял предложенную Крейцем сигарету.
   Некоторое время оба молчали и курили. Санко чувствовал, что иностранцу от
него что-то нужно. Крейц выжидал, когда виски подействует на молодого ненца.
   Конечно, он не напрасно угощал Санко. Еще вчера Крейц  пытался  купить  у
отца Санко, старого Антипа Хатанзея, его деревянного божка-идола.  Но  Антип
никак не соглашался отдать идола. "Хэбяха, хэбяха, - тихо повторял Антип,  -
грех".
   - Мне нужен нум, нужен сядей, - сказал Крейц юноше.
   Санко понял и покачал головой: нет, он не может взять у отца  деревянного
божка. Отец рассердится. Отец прячет божка, он носит его под малицей.
   Тогда Крейц сказал:
   - Позови сюда отца! Позови Илью и других старых ненцев.
   Когда ненцы пришли, фокусник усадил их всех на брезент и каждому  дал  по
маленькому глотку виски, но о божке ничего не говорил.
   - Слушайте, люди! - торжественно-зловеще  сказал  Крейц.  -  Меля  послал
великий Нум2, я его помощник и повелитель всех шаманов...
   Ненцы с удивлением смотрели на иностранца и улыбались.
   - Я питаюсь огнем и дышу огнем!
   Ненцы еще больше развеселились, думая, что иностранец шутит. Но тут Крейц
поднялся с ящика, на котором сидел, протяжно крикнул, и вместе с этим криком
из его рта вырвалась длинная огненная струя.
   Перепуганные ненцы вскочили и бросились к выходу  из  палатки.  Но  Крейц
опередил их и преградил выход.
   - Не бойтесь, вам не грозит никакая беда, если вы только будете  спокойно
сидеть и слушать меня.
   Он вдохнул воздуха, и пламя вновь вырвалось из его широко раскрытого рта.
Ненцы в ужасе отстранялись, прижимаясь к стенкам палатки.
   - Не бойтесь, - продолжал Крейц, - у меня  стальная  рука,  но  бархатная
ладонь.
   При этом он поднял с земли камень и подал его Антипу.
   - Камень, - дрожащим голосом произнес старый ненец.
   Другие ненцы подержали в руках камень и тоже сказали боязливо: "камень".
   Крейц  взял  камень  из  рук  Санко,  который  тоже  убедился"  что   это
обыкновенный булыжник. Крейц сжал  камень  в  кулаке.  Послышалось  короткое
шипение, брызнули искры и из руки иностранца полилась вода. Крейц  подставил
стакан и наполнил его водой из ладони. Камень исчез.
   - Попробуй, - сказал Крейц, подавая стакан Антипу Хатанзею.
   Старик  отодвинулся.  Он  никак  не  хотел  брать  стакан  с   жидкостью,
выдавленной из камня. С трудом Крейцу удалось уговорить ненца взять  стакан.
Антип со страхом прикоснулся к жидкости языком, немного успокоился и сказал:
   - Вода.
   Тогда Крейц передал стакан Илье Ардееву. Илья также осторожно  попробовал
жидкость. Глаза его расширились. Он удивленно я вопросительно  посмотрел  на
Крейца, потом на Антипа, снова прикоснулся губами к стакану и улыбнулся:
   - Водка. Сярка!
   Тогда к стакану потянулись руки других  ненцев.  Все  пробовали  странную
жидкость, добытую  из  камня.  Одни  говорили:  "вода",  другие  смеялись  м
утверждали: "водка".
   Когда вода-водка была выпита, Крейц поставил стакан на ящик, и на  глазах
у всех стакан сам собой наполнился водой. Вода словно выросла со дна.
   И опять ненцы вскочили. Стакан только что был пуст,  и  вдруг  откуда  ни
возьмись, он стал полным. Этот человек,  несомненно,  имел  силу  всемогущих
духов. Но по понятиям ненцев, духи бывают злые и добрые.  И  теперь  они,  в
тревоге  оглядываясь  по  сторонам,  думали:  "Какие  духи  помогают   этому
человеку? Да и человек ли он? Шаман-тадибей не может дышать огнем,  тади-бей
не умеет делать из воды водку,  у  тадибея  не  растет  вода.  Этот  человек
сильнее шамана!"
   Крейц дунул на стакан, и тут же вода  окрасилась  в  нежно-розовый  цвет.
Ненцы  стоя  смотрели  на  волшебный  стакан  и   молчали.   Стакан   словно
загипнотизировал их. Они онемели и только тихонько подталкивали друг друга.
   Вдруг Крейц дико захохотал.  От  этого  хохота  люди  вздрогнули.  Стакан
окутался дымом и словно растаял.
   Но вот он снова появился в руке Крейца. Крейц разжал пальцы, сунул руку в
карман, и стакан повис в воздухе.
   - Отдайте мне ваших богов, которых вы носите под  малицами,  -  выкрикнул
Крейц и вернул стакан на ящик. - Ваши боги против меня бессильны. Они  могут
сгореть в огне, а я этим огнем дышу!
   Он поднял голову и словно выплюнул вверх легкий кусок  пламени.  И  снова
дико захохотал. Пламя росло и росло в воздухе.
   Ненцы больше не выдержали, в сумятице выскочили из палатки и  разбежались
по чумам. Крейц больше их не задерживал.  В  палатке,  кроме  него,  остался
только Санко.
   Санко с изумлением смотрел на чародейства Крейца. Но он не пугался,  хотя
никак не мог понять волшебства. Он не вскакивал с  места,  как  его  отец  и
другие ненцы, не пытался бежать, и  руки  его  не  дрожали,  когда  он  брал
камень, когда пробовал из стакана воду, тут же превращаемую Крейцем в водку.
   - Что ты еще умеешь делать? - наивно и хитро спросил Санко.
   - Я все могу, - со смехом ответил Крейц. - Я всемогущий! Я  могу  поднять
тебя наверх, как птицу, я могу превратить тебя в тюленя или песца.
   - Русский человек Григорьев  говорил  мне,  что  люди  на  Большой  земле
летают, как птицы. Григорьев говорил, что бога нету, Нума нету. Он  говорил,
что деревянные боги - это палки и их нужно сжечь, - сказал Санко и убежденно
добавил: - Ты не можешь превратить меня в  песца.  А  Григорьев  тоже  умеет
дышать огнем.
   Санко слукавил. Он не видел, чтобы Григорьев дышал огнем и не знал, умеет
ли русский художник это делать. Но ему хотелось показать,  что  его  русский
друг - большой человек.
   Дерзость молодого ненца  озадачила  Крейца.  Почему  его  иллюзионистские
штуки не произвели впечатления на Санко?  Может  быть,  Санко  еще  молод  и
наивен, как дети, которые с восторгом и радостью смотрят на  пожар?  Или  он
догадывается, что чудеса Крейца это всего только фокусы?
   -	У тебя есть краски? - спросил Санко.
   -	Нет, у меня нет красок. А зачем они тебе?
   -	У тебя есть карандаш?
   - Да, у меня есть карандаш, - ответил Крейц и вытащил из кармана  толстый
черный карандаш. - Я тебе дам карандаш, а ты поедешь  со  мной  на  судно  и
поможешь мне.
   Санко задумался.
   - У меня там есть краски. Я тебе дам. Поедем!
   И Санко согласился помочь Крейцу. Но  когда  они  вышли  из  палатки,  то
увидели, что ненцы поспешно разбирают чумы и готовятся к отъезду.
   - Вы никуда не поедете, - сказал Крейц. -  Санко  поедет  со  мной,  и  я
привезу вам виски и порох.
   Но слова Крейца  не  имели  воздействия  на  ненцев,  которые  с  боязнью
посматривали на него. Тогда Крейц принес флягу и сказал:
   - Дайте мне шкурки, я дам вам виски.
   Ненцы оставили сборы и принесли по нескольку песцовых шкурок. В то время,
как Санко запрягал оленей, между Крейцем и ненцами происходил торг.

   Глава десятая
   УДАР, ОТВЕТНЫЙ УДАР И ВЫСТРЕЛ

   Когда Крейц и Санко подъехали к берегу, шлюпка с "Эдванса" ожидала их.
   Еще утром начавшийся ветер усилился. Океан потемнел, и кое-где на  крутых
волнах закипали белесые гребешки. По песчаным  отмелям  бродили  чайки.  Это
было верной приметой для Санко: будет шторм.
   Санко решил остаться на берегу и подождать, пока Крейц съездит на яхту  и
привезет все, что ему нужно, и  обещанные  краски.  Крейц  стал  уговаривать
Санко сопровождать его на судно.
   - Будет шторм, - возразил Санко. - У меня олени. Шторм  будет  большой  и
долго. Мне нельзя ехать.
   - Ты боишься  шторма?  -  насмешливо  спросил  Крейц,  думая  сыграть  на
самолюбии ненца. - Но ведь ты, говорят,  самый  смелый  здесь.  Если  ты  не
поедешь, я не дам тебе краски.
   Санко не боялся океана в любую погоду. На легкой лодчонке он один выезжал
далеко в открытое море и охотился. Но сейчас ехать он упорно отказывался:
   - Мне нельзя ехать. Санко не боится шторма, у Санко олени.
   Вначале Крейц был ласков с молодым ненцем, но в голове  его  уже  родился
дьявольский план. Он решил заманить Санко на "Эдванс" и увезти в Европу. Ему
очень хотелось заполу-чить заполярного жителя - это сулило большие выгоды на
выступлениях: человек, питающийся сырым мясом  и  горячен  кровью,  человек,
носящий шкуры и без промаха стреляющий из лука.
   Решительный отказ юноши расстраивал планы Крейца. Но  он  не  отчаивался.
Что стоит обмануть этого дикаря!
   Крейц достал фляжку и маленький стакан. Он налил в стакан виски. Но Санко
пить не стал. Хитрость Крейца не удалась.
   В это время подошли матросы, приехавшие с  "Эдванса".  Они  с  удивлением
рассматривали Санко и его необычную одежду.
   - Ты поедешь со мной! - крикнул  рассерженный  Крейц,  передал  фляжку  и
стакан одному из матросов, а сам захватил Санко за рукав малицы.
   Санко почувствовал недоброе. Зачем  этому  человеку  нужно,  чтобы  Санко
обязательно ехал на судно? Ведь Санко обещал ждать  его,  а  он  без  особой
нужды никогда никого еще не обманывал.
   Крейц пытался потянуть ненца  в  сторону  шлюпки,  но  Санко  вырвался  и
отскочил. Он весь напрягся и выжидал, зорко следя за Креицем.
   Разъяренный своей неудачей, Крейц бросился на ненца и кулаком ударил  его
по голове.
   - Я тебя заставлю ехать! - в ярости заорал он, пытаясь еще  раз  схватить
Санко, запугать его.
   Капюшон малицы смягчил удар, но все-таки это был удар, оскорбительный для
юноши.
   - Ребята, - закричал Крейц матросам. - Помогите мне!
   Ничего не понимающие матросы, ухмыляясь,  двинулись  к  ненцу.  Но  Санко
стремительно отбежал на несколько шагов и схватил с земли увесистый  камень.
Не раздумывая, он размахнулся и с силой метнул камень в Крейца. Удар  камнем
пришелся в плечо иностранцу, и тот, взвыв от боли, упал навзничь на песок.
   Не дожидаясь, пока матросы приблизятся  к  нему,  Санко  выхватил  нож  и
угрожающе взмахнул им. Матросы остановились в нерешительности. Они совсем не
ожидали от этого странного, неуклюжего в своей нелепой одежде  дикаря  такой
стремительности и ловкости.
   В несколько прыжков Санко достиг прибрежной сопки, обернулся  и  еще  раз
погрозил иностранцам ножом. Он увидел, что Крейц уже вскочил и схватился  за
ружье.
   В тот момент, когда Санко  повернулся,  чтобы  прыгнуть  вниз,  прогремел
выстрел и пуля обожгла его шею, пробив капюшон малицы. Но  Санко  словно  не
заметил боли, добежал до упряжки, бросился на нарту и гикнул.
   Крейц и матросы неторопливо поднялись на сопку в  надежде  найти  на  ней
убитого или раненого ненца. Но велико было их удивление и злоба,  когда  они
увидели быстро удаляющуюся упряжку.
   Взбешенный  новой  неудачей,  Крейц  еще  раз  вскинул  ружье.  Однако  в
озлобленности он торопился и нервничал, а нарта прыгала  на  кочках  и  была
трудной  мишенью.  Расстояние  же  между  преследователями  и  упряжкой  все
увеличивалось. Результата второго выстрела иностранцы так и не узнали. Олени
еще быстрее понесли нарту.
   - Нужно было стрелять по оленям, - с запозданием оказал один из матросов.
- Тогда и этого дикаря взяли бы живым.
   Конечно, олень более удобная цель. Убитый, он  задержал  бы  упряжку,  но
Крейц своевременно не подумал об этом.
   Преследовать ненца было бесцельно. Крейц, обозленный до  предела,  ничего
не сказал матросам и пошел к шлюпке. Плечо ныло и напоминало о  провале  так
заманчиво задуманного плана.
   - Я его или убью или захвачу с собой и  приручу,  как  собаку,  -  сжимая
кулаки, бормотал он.
   Нужно было торопиться, потому что шторм надвигался, волны становились все
яростнее, а "Эдванс" все-таки находился в четырех милях.
   Сегодня вернуться на остров нечего было и думать.  Да  Крейц  к  тому  же
устал, был озлоблен и хотел спать.
   Но завтра он снова поплывет на берег и добьется своей  целя.  Если  Санко
убит, он захватит другого туземца.
   Упряжка мчалась по  направлению  к  стойбищу.  Теперь  Санко  был  уже  в
безопасности. Иностранцы не только не могли бы его  догнать,  но  им  вообще
трудно было пробираться по заболоченной весенней тундре.
   Успокоившись,  Санко  почувствовал  саднящую  боль  и   липкость   крови,
струящейся по шее. Он остановил оленей и сбросил малицу. Пуля лишь  ободрала
кожу, но все-таки это уже была кровь.
   Санко вырвал клок ягеля1, очистил его и приложил к царапине. Потом прижал
ягель плечом, снава лег на нарту и погнал оленей.
   "Не такой он всемогущий, если не мог убить меня, - подумал юноша. - Но на
острове находятся еще  два  иностранца,  с  которыми  уехал  Степан  Ардеев.
Значит, судно не уйдет. Значит, будут еще встречи!"
   Подъехав к стойбищу, Санко и виду не показал, что с ним что-то случилось.
Не распрягая на всякий случай оленей, он незаметно сменил на ранке  ягель  и
молча влез в чум.
   Отец спал на шкуре, широко разбросав руки. Мать сидела у огня  и  оленьей
жилой шила тобоки2. Санко закурил маленькую трубку и тоже прилег. Спать  ему
не хотелось. Хотелось просто так  спокойно  полежать  и  обдумать  все,  что
произошло.
   Вот если бы здесь был Григорьев! Что бы он оказал, расскажи ему  Санко  о
своем столкновении с Крейцем?
   Можно бы уговорить отца сняться со стоянки и уйти глубже  в  тундру.  Все
другие ненцы последуют их примеру. А снявшись, захватить палатку иностранцев
и все, что в ней спрятано.  Но  Санко  понимал,  что  сейчас  этого  сделать
нельзя.  Крейц  приедет  на  берег  и  вернутся  со  Степаном  Ардеевым  два
иностранца. Если уехать, Степану тогда несдобровать. Но ведь и иностранец не
простит Санко Хатанзею удара камнем. Что произойдет при их новой встрече?
   Ничего, у Санко тоже есть ружье и он сумеет за себя по стоять. Рыже-серый
иностранец не страшнее белого медведя. Да он и  не  посмеет  притронуться  к
Санко при всех ненцах стойбища. Иначе будет война!
   Нет, тот иностранец не бог. Он все лжет, хотя и умеет дышать огнем.  Даже
небесного, невидимого, большого Нума нет. Его придумали шаманы. Так  говорил
Григорьев. А Санко верит Григорьеву больше  всех.  Деревянного  божка  можно
даже сжечь. Шаманов можно изгонять из стойбища. Так и делали иногда ненцы  с
деревянными божками и шаманами, если были ими  недовольны.  Когда  Григорьев
несколько раз видел, как ненцы жгли  богов  и  однажды  выгнали  шамана,  он
смеялся и говорил: "Хорошо! Правильно!"
   - Пусть отец хранит божка, отец старый, - говорил Григорьев. -  А  ты  не
верь! Это простые палки, которых мы с тобой можем наделать сколько угодно. У
наших, у русских, тоже есть свои боги, только они нарисованы  на  досках.  И
таких богов я на рисовать могу тоже сколько угодно.
   Того рыже-серого иностранца, который приехал с Большой земли  и  называет
себя всемогущим, можно убить, если он вздумает делать плохо ненцам.
   Размышляя так, Санко успокоился и  незаметно  уснул.  Во  сне  он  увидел
Григорьева. Художник сидел в их чуме и рассказывал Санко о Большой земле.
   Проснувшись, Санко подумал, что, наверное, Григорьев действительно теперь
уже приехал и ищет их стойбище или ожидает его, Санко, на берегу океана.
   И Санко снова решил ехать к берегу.

   Глава одиннадцатая
   "РАЗЫЩИТЕ САНКО ХАТАНЗЕЯ!"

   Встреча старшего лейтенанта  флота  Чехонина  и  художника  Григорьева  в
Морской слободе была единственной и короткой.
   На  погоны  художник  Григорьев  всегда  почему-то  смотрел  с  некоторой
неприязнью.  Но  Чехонина,  известного  путешественника   и   исследователя,
которого знал весь ученый мир,  Григорьев  обожал.  О  Чехонине  говорили  и
писали за границей больше, чем в России. О нем с уважением отзывались Нансен
и Свердруп1...
   Григорьев был скромен и не без  робости  подошел  к  Чехонину.  Известный
путешественник,  испытавший  многие   превратности   судьбы,   относился   к
незнакомым людям, как он считал, с необходимой недоверчивостью.
   Встреча произошла на улице.
   - Господин Чехонин...
   - Да, - ответил Георгий Павлович и  подумал:  "Наверное  репортер.  Хочет
интервью для очередного скандала".
   Чехонин любил газеты и сам  охотно  писал  по  просьбе  редакций.  Но  он
негодовал, когда репортеры перевирали его мысли или, еще хуже  того,  писали
то, что было прямо противоположи его думам и замыслам.
   - Извините, господин Чехонин, - тихо оказал Григорьев. - Вы отправляетесь
в полярное плавание. Скажите, пожалуйста вам не  придется  быть  на  острове
Новом?
   - Не знаю, - Чехонин испытующе посмотрел художника в глаза.  -  А  почему
вас интересует именно остров Новый?
   - Прошу вас, не откоситесь ко мне с подозрением, - Григорьев  просительно
улыбнулся. - Все очень просто. Дело в том, что я  прожил  на  острове  Новом
целый год. Там у меня есть очень хороший друг. Я обещал приехать  на  Новый,
но это мне не удастся. Если вы попадете на  Новый,  лучшего  проводника  чем
молодой Санко Хатанзей, вы не найдете. Не согласитесь ли вы передать ему вот
эту небольшую посылочку и письмо? Здесь краски и карандаши.  Санко  Хатанзей
очень любит рисовать. Если же вы не зайдете на Новый,  ничего  страшного  не
будет. Никакой особой ценности краски не составляют.
   Чехонин, поначалу думавший  поскорее  отвязаться  от  незнакомца,  теперь
внимательно слушал его. В то же время он торопился.
   - Я с удовольствием выполню ваше поручение, - сказал он  и  взял  из  рук
Григорьева сверток и конверт.  -  Может  быть  мы  еще  сможем  встретиться?
Интересно, как вы жили и что видели на острове.
   - К сожалению, я через два часа уезжаю на этюды. Но если будете на Новом,
обязательно  разыщите  Санко  Хатанзея.  Он  будет  вам  очень  полезен.  До
свидания, господин Чехонин! - Григорьев откланялся.
   - Честь имею! - Чехонин приложил руку к козырьку.
   На этом и закончился их разговор.
   Теперь, когда "Святая  Ольга",  преодолев  огромный  путь  по  Ледовитому
океану, подходила к острову Новому,  Георгий  Павлович  вспомнил  о  просьбе
художника. Да, конечно, этот Санко Хатанзей  может  оказаться  полезным  для
экспедиции. Нужно его обязательно разыскать!
   Шторм уже смирялся.
   "Оправдается ли сообщение из Петербурга? - думал Чехонин. - И какого типа
иностранное судно направлялось к острову Новому? Под каким флагом?  С  какой
целью?"
   Чехонин не знал, что яхта  "Эдванс"  еще  до  шторма  подошла  к  берегам
острова Нового. Капитан Феликсов решил вначале углубиться открытым морем  на
восток и приблизиться к острову  юго-востока.  Этот  путь  был  ему  немного
знаком. Кроме того подходы с юга  и  юго-запада  изобиловали  мелями,  очень
приблизительно отмеченными на карте. Потому моряки "Ольги" не  могли  видеть
стоявшего на рейде "Эдванса".
   На Севере морские заливы называют губами. Но Белушья  губа,  где  "Ольга"
отдала якоря, совсем не походила на залив. Непрестанно бросая лот,  шхуна  с
немалым риском прошла между песчаными  отмелями,  едва  виднеющимися  из-под
воды. И все-таки капитан Феликсов называл  это  местечко  губой  -  Белушьей
губой. Так оно было обозначено и на карте.
   - Для первой разведки мне потребуется дня три, - сказал Чехонин капитану.
- За это  время  вы  сможете  привести  судно  в  порядок.  Погода,  кстати,
устанавливается. Со мной поедут Иванов и Холмогоров.






   В шлюпку погрузили палатку, провизию, бочонок с водой на  всякий  случай,
приборы, аптечку, ружья.  Не  столько  для  дела,  сколько  для  компании  и
развлечения Чехонин взял на остров сильного и веселого пса Роя.
   Капитан Феликсов сам поехал проводить участников экспедиции. В это  время
в Белушьей губе было уже  совсем  тихо  и  только  отлогие  спокойные  волны
мертвой зыби чуть вздымали и плавно опускали шлюпку.
   Мертвая зыбь наступала на берег и облегчала работу гребцов.  В  две  пары
весел шлюпка быстро достигла острова.
   Алексей первым вылез из шлюпки и легко подтащил ее почти к самой суше.
   Островной берег поднимался невысокими сопками, у подножия которых  лежала
широкая песчаная полоса отмели.
   Ни одного деревца, ни единого кустика не росло на берегу.  Склоны  сопок,
обращенные  к  югу,  поросшие  мхом  и  тощей   клочковатой   травой,   были
желто-зелеными.
   Вдали виднелись две возвышенности.
   Множество неизвестных птиц населяло остров. Они вспархивали над сопками и
моментально исчезали, крича, посвистывая и заливаясь длительными трелями.
   Словно фарфоровые, беленькие чайки качались на гладких волнах. Иногда они
поднимались с воды и реяли над заливом в поисках добычи.
   У подножья сопок  берег  был  живописно  усеян  плавником,  разноцветными
камнями  самой  причудливой  формы,  раковинами,  обломками  оленьих  рогов,
костями животных, птиц и рыб.
   Едва Рой выскочил из шлюпки на  песок,  как  где-то  на  ближайшей  сопке
раздался  злой,  угрожающий  собачий  лай  и  ворчание.  Потом  внезапно   и
стремительно  на  отмель  вынеслись  две   собаки.   Они   остановились   на
почтительном расстоянии от корабельного пса и, оскалившись  и  ощетинившись,
рычали.
   Одна была  породистая  сибирская  лайка,  другая  -  крупная  дворняга  с
полустоячими ушами. Обе оказались задиристыми.  Но  Рой  был  крупнее  их  и
спокойнее. Едва он поворачивал морду к  одной  из  негостеприимных  "хозяек"
острова и делал движение вперед, как  та  бросалась  в  сторону.  Тогда  Рой
поворачивался к другой, и вторая "хозяйка" отступала.
   - Если  собаки  тут,  то  должны  быть  поблизости  и  люди,  -  высказал
предположение Иванов.
   - Нет, не обязательно, - заметил Чехонин. - Летом собаки здесь не  нужны.
На них ездят только зимой. Летом они кормятся самостоятельно и могут  далеко
убегать от стойбищ.
   Собаки исчезли так же внезапно, как и появились.
   Выгрузившись, Чехонин и его товарищи выбрали на сопке место  для  первого
лагеря. Быстро с помощью матросов поставили  палатку.  Уступ  сопки  надежно
укрывал ее от злых северовосточных и дождливых юго-восточных ветров. Хотя на
острове не было ни деревьев, ни кустов, топлива оказалось  очень  много.  Из
плавника - бревен, течением принесенных с Большой земли  и  разбросанных  по
песчаным отмелям, можно было бы построить огромный дом. Недаром  норвежцы  в
восточных фиордах  всегда  обеспечены  отличным  строевым  лесом,  пользуясь
бесхозяйственностью  русских  лесопромышленников.  Стихия   почти   ежегодно
разносит разбитые плоты леса по побережью и островам  Баренцева  и  Карского
морей.
   Алексей разжег костер, и маленький лагерь  принял  совсем  обжитой,  даже
уютный вид. Чтобы дым был почернее и погуще. Алексей нарочно  подбрасывал  в
него сырые щепки. Участники экспедиции надеялись, что  густой  дым  издалека
привлечет внимание живущих на острове людей.
   - Здесь живут только самоеды? - спросил Иванов.
   - Да, постоянно здесь живут только самоеды. Сами себя они называют ненэче
или ненцы, - пояснил Чехонин. - Это замечательные люди, очень добродушные  и
честные,  великолепные  охотники  и  оленеводы.  Самоедами   их   зовут   по
недоразумению. Это глупо и оскорбительно. Мы будем их называть ненцами.
   На остров Новый, как и на другие,  ранее  необитаемые  полярные  острова,
ненцы переселялись, спасаясь  от  царских  сборщиков  податей  -  ясака.  Из
Большеземельской тундры они бежали за Камень, как называли Уральский хребет,
в тайгу или к морю. Люди выносливые, предприимчивые и умелые,  они  обжились
на полярных островах, занимаясь оленеводством, охотой и рыбным промыслом.
   Неторопливо поужинав и распрощавшись, капитан Феликсов с матросами  уехал
на шхуну, а Чехонин, Иванов и Алексей продолжали оборудовать лагерь.

   Глава двенадцатая
   ЧЕЛОВЕК В МАЛИЦЕ

   За прибрежными сопками тянулась тундра, болотистая, почти сплошь поросшая
мхом и лишайниками. Хотя  и  редко,  но  на  возвышенностях  острова  Нового
встречались цвет  морошки,  меленькие  незабудки,  желтые  лютики,  ромашки,
камнеломки и бледный полярный мак.
   Продвигаться по летней тундре было очень трудно - ни  дорог,  ни  тропок.
Болото цепко засасывало сапоги, иногда приходилось далеко  обходить  немалые
пространства, залитые водой, похожие на озера.  Иногда  путь  пересекали  не
широкие, но глубокие и  быстрые  речки.  На  розыски  бродов  уходило  много
времени.
   Первая разведка продолжалась весь следующий день. Чехонин предпринял  ее,
чтобы иметь хотя бы малейшее представление об острове. Исследователей манили
отдаленные возвышенности, но начальник экспедиции решил вернуться  и  прежде
заняться съемкой берегов для уточнения и составления новой карты острова.
   Кроме того, Чехонин помнил о просьбе  художника  Григорьева  -  разыскать
ненца Санко Хатанзея. После первого  знакомства  с  островом  Новым  Георгий
Павлович особенно почувствовал, как нужен экспедиции  проводник.  Искать  же
Хатанзея, да и вообще людей, в тундре было почти бессмысленно. Надеяться  же
на случайность - не в  характере  Чехонина.  Было  больше  надежд  встретить
обитателей острова на южном берегу, не теряя на поиски времени  и  занимаясь
исследовательской работой.
   Хотя остров был пустынен и угрюм, Алексею он  понравился.  Вчера  Алексей
долго не спал, наблюдая за  полуночным  солнцем.  Оно  чуть  прикоснулось  к
возвышенностям на востоке, но так и не зашло, а лишь  побледнело  и  заметно
поползло кверху. Вскоре его широколапые лучи уже снова обнимали весь  остров
и весь океан.
   Охота и рыбная ловля с детства были страстью Алексея Холмогорова. А здесь
весь остров являл целое птичье царство. Участники экспедиции во время первой
разведки видели много гусей, уток и белых куропаток. Издали Алексей  заметил
и серо-дымчатого песца. А в речках, на перекатах, задорно играл голец - рыба
из породы семужьих.
   Еще на подходе к острову "Ольге" встретилось несколько одиночных  нерп  и
морских зайцев.
   Да, в свободное время Алексей  здесь  вволю  поохотится  и  порыбачит!  И
участники экспедиции будут постоянно иметь свежие продукты -  дичь  и  рыбу.
Ведь захваченная в порту солонина очень скоро надоест, да и вкус  у  нее  не
тот, что у свежего мяса.

   Два следующих дня Чехонин и Иванов занимались исследовательской  работой.
Алексей помогал им, поддерживал непрерывный огонь костра,  готовил  завтрак,
обед и ужин. Он и в кулинарном искусстве показал себя почти мастером.
   Хотя Чехонин уходил по берегам острова на большие расстояния,  никого  из
местных жителей он за эти два дня так и не  встретил.  Это  весьма  огорчало
начальника экспедиции. Во-первых, ему хотелось встретить  Санко  Хатанзея  и
иметь надежного проводника.  Во-вторых,  местные  жители  могли  дать  много
ценных сведений об острове, сведений, которых наблюдениями и  исследованиями
не скоро достигнешь.
   К вечеру третьего дня пришла шлюпка с "Ольги". Опять приехал сам  капитан
Феликсов.
   - Найдем ли мы еще удобную стоянку северо-восточнее?  -  спросил  Георгий
Павлович капитана за ужином.
   - Губы и рейды нам еще  встретятся,  -  заверил  Феликсов.  -  Все  будет
зависеть больше от ледовой обстановки. Дальше на северо-востоке в это  время
еще плавают льды. Но попытка не пытка, а разведка во всех случаях нам нужна.
Когда хотите тронуться?
   И вот неожиданно, во время обсуждения вопроса, когда сниматься с  якорей,
произошло очень важное событие.
   Вблизи лагеря появился человек.
   Первым заметил постороннего человека Алексей Холмогоров.  Остальные  были
увлечены ужином и разговором.
   Алексей возился у костра, подбрасывая в огонь щепки, тут же  оттесываемые
от небольшого бревна. Когда он приподнял голову, то увидел  шагах  в  десяти
человека в малице - одежде из оленьих шкур.
   Крайне удивленный таким  неожиданным  появлением  неизвестного  человека,
Алексей долго молча рассматривал его.  Человек  тоже  молчал  и  смотрел  на
Алексея, но не двигался. Тогда Алексей крикнул:
   - Эй, кто ты?! Иди сюда!
   Чехонин и все остальные, услышав  крик  Алексея,  вскочили.  В  ответ  на
вопрос они услышали:
   - Ты русский?..
   - Русский, русский! Иди, не бойся!
   Незнакомый человек смело подошел к костру. Он оказался молодым ненцем. На
ногах у него были тобоки - вид полусапог, получулок, тоже из оленьей  шкуры.
Короткая малица подпоясана широким ремнем, на котором висел нож в деревянных
ножнах.
   Ненец осмотрел всех людей, что его окружили,  и  несколько  разочарованно
сказал:
   - Григорьева нету...
   Чехонин моментально догадался, что за человек явился к их лагерю.
   - Санко Хатанзей? Ты Санко?
   Вероятно, ненец очень удивился, услышав свое имя.
   - Да-да, я - Санко Хатанзей, - ответил он и тут же спросил:  -  Кто  тебе
сказал, что я - Санко?
   - Мне говорил о тебе художник Григорьев.
   - А где Григорьев?
   - Я его видел на Большой земле, в Морской слободе. Он  даже  послал  тебе
посылку и письмо.
   Лицо Хатанзея стало печальным, и  он  словно  не  слышал  последних  слов
Чехонина.
   - Он не приедет? - тихо спросил Санко.
   - Нет, Санко, Григорьев в этом году не сможет приехать. -  Чехонин  вынес
из палатки сверток и подал его вместе с письмом Григорьева Санко.
   Алексей много раз слышал от начальника экспедиции о Санко. Он  знал,  что
молодой ненец очень нужен Чехонину как проводник, нужен всей экспедиция.  Он
видел в Санко желанного гостя и потому принялся по-братски ухаживать за ним.
   Видя такое доброе отношение к себе, Санко оживился и  охотно  отвечал  на
все  вопросы  Чехонина,  в  котором  сразу  же  распознал   старшего   среди
приехавших. Впрочем, Чехонин  не  торопился  с  расспросами  о  главном,  об
острове. Пусть человек освоится, лучше познакомится с участниками экспедиции
и почувствует, что они хотят для него только хорошего.
   Угощаемый Алексеем Садко ел все, что ему подкладывали в миску. По обычаям
ненцев отказываться от угощения значит обидеть хозяина.
   Когда он насытился и закурил  табаку,  предложенного  капитаном,  Чехонин
опросил:
   - Санко, почему же ты не почитаешь  письмо  Григорьева?  Ведь  ты  умеешь
читать? Почему же ты не посмотришь подарок, который тебе прислал  Григорьев?
Он прислал тебе краски.
   И тогда ненец словно спохватился. Нужно  сказать,  что  ненцы  по  своему
добродушию спокойно принимают подарки, иногда даже как должное.  Но  услышав
слово "краски", Санко несказанно обрадовался и поспешно  развернул  сверток,
присланный Григорьевым. Сколько было у него почти детской радости, когда  он
увидел коробку акварели, коробку карандашей и тюбики с масляными красками!
   Он взял конверт, вытащил письмо  и  долго  читал,  а  потом  доверительно
передал письмо Чехонину:
   - Читай громко!
   Чехонин стал читать, а Санко  улыбался  и  повторял  отдельные  слова  из
письма.
   Вот что писал художник своему ненецкому другу:
   "Дорогой Санко!
   Это письмо тебе передаст человек,  которого  я  очень  уважаю.  Он  очень
большой ученый и путешественник. Прошу тебя,  все,  что  он  тебя  попросит,
делай так же, как ты делал для меня. Я в этом году  на  остров  приехать  не
могу. Приеду на будущий год. Посылаю тебе краски и карандаши. Рисуй все, что
нравится на острове. Покажи свои рисунки  господину  Чехонину.  Передай  мой
сердечный привет отцу, матери, Нанук и всем моим друзьям и знакомым, живущим
на острове. Обнимаю тебя, мой дорогой Санко! Твой Григорьев".
   - Мой Григорьев! - сказал Санко, когда Чехонин окончил чтение  письма.  -
Мой Григорьев! А я - его, Григорьева! Очень хороший человек -  Григорьев!  У
нас с ним две головы и одно сердце!
   - Как это прекрасно сказано! - воскликнул Чехонин. -  У  нас  с  ним  две
головы и одно сердце!
   И начальник экспедиции крепко пожал руку Санко.
   - Санко, мы приехали познакомиться с островом Новым.  Григорьев  говорил,
что ты хорошо знаешь остров. Нам нужен проводник. Ты можешь проводить нас по
острову, показать заливы, реки, озера, тундру, весь остров?
   - Да, я могу показать остров, я знаю здесь  весь  остров.  Я  буду  вашим
проводником. Это мне написал Григорьев.
   - Ну вот и отлично!
   - Ты начальник?
   - Да, я - начальник.
   - Знаешь, начальник, на остров приехали еще другие люди, не русские.
   Известие было весьма неприятным. Иностранцы опередили "Ольгу". Но не  это
огорчило Чехонина. На поиски иностранцев и  переговоры  с  ними  потребуется
время, а оно необходимо для исследовательских работ.
   - Санко, ты видел их? - не  выдавая  своего  волнения,  спокойно  спросил
Чехонин.
   Санко нахмурился и некоторое  время  молчал.  Потом  заговорил  горячо  и
порывисто:
   - Я видел их... Они были у нас в стойбище. И один сказал, что он бог.  Он
дышит огнем и говорит, что может сделать из меня песца. Он звал меня к  себе
на судно, но я не поехал. Тогда он стрелял в меня  и  не  попал...  Тогда  я
подумал, что он не бог и ему не сделать из меня песца.
   Санко говорил так быстро, что ни Чехонин, ни его товарищи как следует  не
могли понять, о чем он говорил.
   - Подожди, Санко, - Чехонин положил руку ненцу на плечо. -  Расскажи  все
спокойно и подробно. Какой бог? Почему ты  должен  быть  песцом?  Кто  дышит
огнем?
   И  Санко,  успокоившись,  рассказал  о  своих  встречах  и  о   ссоре   с
иностранцами.

   Глава тринадцатая
   ИСКОННО РУССКАЯ ЗЕМЛЯ

   Все с возмещением слушали рассказ Санко. Кто они такие, эти иностранцы, и
что им нужно на русском острове?
   Санко не знал названия судна, на котором прибыли иностранцы. Он  не  знал
также, под каким флагом это судно плавает. Его слова, слышанные от  Барнета:
"Ингланд - Англия, Норвегия, Германия", привели Чехонина в недоумение.  "Что
за смесь?" - не без тревоги думал он.
   Сообщение Санко и весь его рассказ  меняли  планы  Чехонина.  Теперь  уже
нельзя было продвигаться на северо-восток, как об этом еще  часа  два  назад
думал и советовался с  капитаном  Феликсовым  начальник  экспедиции.  Прежде
всего нужно разыскать  непрошеных  гостей  и  потребовать  покинуть  остров,
принадлежащий России. Чехонину было совершенно ясно, что иностранцы  прибыли
сюда совсем не с  добрыми  намерениями.  Это  подтверждало  и  то,  как  они
обращались с островным населением. Настоящие ученые и исследователи  так  не
поступают.
   На  "Ольге"  не  было  радиотелеграфа,  и  Чехонин  не  мог  связаться  с
Петербургом.  А  ведь  иностранцы  могут  не  подчиниться  ему  и   возможно
попытаются оказать сопротивление. Но как бы то  ни  было,  нужно  немедленно
действовать. Если потребуется применить силу, Чехонин готов и на это. Остров
Новый - не нейтральная, не ничейная, а самая настоящая русская земля. И  он,
русский, не позволит  чужеземцам  на  ней  хозяйничать.  Наконец,  секретное
предписание закрепиться на острове дает ему официальные права  сейчас  здесь
распоряжаться от имени России и ее правительства.
   "Правительство! А..!" - Чехонин усмехнулся.
   Правительство,  которое  отказало  ему  в   помощи   на   экспедицию!   И
правительство,  которое   предписывает   начальнику   этой   же   экспедиции
закрепиться на острове Новом! А что стоит, хотя  бы  как  в  учебный  поход,
послать сюда, в Заполярье, военный корабль?!
   Возможно, что кто-то в России уже подсчитывает предстоящую мзду за услуги
и за обещание  отдать  Новый  чужеземцам.  А  кто-то  в  Петербурге  добрый,
честный, но  слепой,  беспокоится  об  этом  острове.  Но  если  сведения  о
посягательстве на Новый верны (а они теперь подтвердились), так  нужно  было
бить тревогу, действовать, а не надеяться на маленькое экспедиционное судно,
кстати сказать, отправленное на частные пожертвования.
   "Ну что ж, если не действуют в Петербурге, будем действовать мы!" - решил
Чехонин. Нет, он не только ученый, он русский ученый, и  его  долг  защищать
русскую землю!
   Чтобы свободно и быстро передвигаться по острову, Чехонину  нужны  оленьи
упряжки. Как сказал Санко Хатанзей, у него всего одна упряжка - три оленя  и
нарта. Но он может привести из стойбища хоть десять упряжек.
   - Нет, Санко, - с чувством благодарности  сказал  Чехонин.  -  Десять  не
надо. Надо четыре упряжки.
   - Хорошо, начальник, будут четыре  упряжки.  Я  приведу  четыре  упряжки.
Когда привести? Куда привести?..
   Чехонин заметил, что в отличие от многих ненцев, которых  он  встречал  в
прошлых экспедициях, Санко не говорил о  себе  в  третьем  лице.  Он  всегда
пользовался в разговоре личным местоимением.  Несомненно,  к  этому  приучил
Санко его русский друг.
   Посоветовавшись  с  капитаном  Феликсовым,  начальник  экспедиции   решил
послать Алексея Холмогорова с  Хатанзеем  в  стойбище  за  оленями.  Капитан
Феликсов  поведет  "Ольгу"  в  обратную  сторону,  на   запад,   туда,   где
остановилось неизвестное иностранное судно. Сам Чехонин и Иванов  отправятся
пешком  по  побережью,  по  пути  продолжая  исследовать  прибрежную  полосу
острова.
   К ночи ветер совсем стих. Уныло-серая пелена облаков ровно и беспросветно
покрывала небо.  Солнце  на  северо-востоке  чуть  угадывалось  по  бледному
розовато-расплывчатому пятну. От комаров не было спасения. Их становилось их
все больше и больше. Участники экспедиции уже давно надели защитные сетки  -
накомарники.
   Алексей и раньше чувствовал на своем теле укусы и комаров, и  мошкары,  и
оводов, но столько гнуса видеть ему еще никогда не приходилось. Он проклинал
эти  непроницаемые  тучи  комаров,  отмахивался  от  них  полотенцем  и   то
вскакивал, то садился. Не лучше чувствовали  себя  и  другие.  Только  Санко
относился к комарам с редчайшим спокойствием. И хотя он был без сетки,  лишь
изредка отмахивался от них.
   - Ты здесь хозяин, свой, потому они тебя и щадят, - смеялся Чехонин.
   - Лучше бы стая волков, чем эти твари, - ругался Алексей и подбрасывал  в
костер щепки, чтобы дымом разгонять ненавистных комаров.
   - Волки не  волки,  а  с  комарами  покрупнее  этих  нам  скоро  придется
встретиться, - заметил Чехонин.
   Намек начальника был всем понятен.
   - Вот я лучше к ним и поеду, - заявил капитан Феликсов. - Может быть, все
переночуем на шхуне?
   - Нет, Петрович, - возразил Чехонин.  -  Вы  поезжайте  на  судно,  утром
пораньше снимитесь, а мы заночуем здесь. Если не возражаешь, пусть  один  из
матросов останется с нами.
   - Конечно, - согласился капитан. - Пусть останется  Рябухкин.  Он  меткий
стрелок. Понятно, Рябухин?
   Пожилой матрос Рябухин, большой любитель  охоты,  с  радостью  согласился
остаться на острове.
   Капитан Феликсов уехал на шхуну,  чтобы  утром  вести  ее  на  запад.  Он
договорился с Чехониным, что отдаст якоря поблизости от иностранного  судна,
но до прибытия  начальника  экспедиции  никаких  действий  предпринимать  не
будет.
   Проводив капитана, Чехонин, Иванов и Рябухин расположились в  палатке  на
ночлег,  а  Санко  в  сопровождении  Алексея  отправился  к  своей  упряжке,
оставленной за прибрежными сопками.
   - Ты тоже видел Григорьева? - опросил Санко, неторопливо шагая по берегу.
   - Нет, я Григорьева не видел, - с ожесточением  отмахиваясь  от  комаров,
ответил Алексей.
   - А твой начальник - большой начальник? Он хороший?
   - Он очень хороший, очень умный и очень знаменитый.
   - Знаменитый? Это какой знаменитый? - Санко впервые слышал такое слово.
   - Ну как тебе объяснить? Его знают на всей земле.
   - О-о!
   - Он очень умный и очень добрый.
   Санко будет работать с экспедицией. Это Алексей знал, и потому он  хотел,
чтобы молодой  ненец  полюбил  Чехонина,  как  полюбил  он  сам.  Алексей  с
интересом наблюдал за Санко. Ему нравилось спокойствие молодого  ненца,  его
очень ровный, почти без  повышений,  голос,  внимательный  и  добрый  взгляд
всегда  по-хорошему  настороженных  глаз.  Это   была   настороженность   не
подозрения или сомнения. В глазах Санко светились зоркость и пытливость.
   - На вашем судне тоже нету флага, - сказал Санко.
   И тут же он поднял с земли  какую-то  небольшую  кость  и,  рассматривая,
вертел ее в руках.
   - У нас есть  флаг,  русский  флаг.  Но  сейчас  ночь,  а  на  ночь  флаг
опускается, - пояснил Алексей и подумал: "Санко видит в трех милях  "Ольгу",
ее мачты, и в то же время замечает все, что попадается ему под ноги".
   - У тебя хорошие глаза, - сказал Алексей.
   - А разве у тебя плохие глаза? - удивился Санко.
   - Нет, у меня тоже хорошие, но твои видят больше. Понимаешь, не лучше,  а
больше.
   Они шли еще минут пять. Потом  Санко  остановился,  внимательно  осмотрел
сопку и сказал:
   - Здесь. Здесь ружье.
   Оказывается, Санко спрятал здесь свое ружье. Когда он подъехал к берегу и
увидел на рейде новое судно, а потом заметил дым костра в лагере экспедиции,
он решил укрыть упряжку и ружье спрятать. Он не знал, чье это судно и  какие
люди на нем приехали. Может быть, это Григорьев,  а  может,  люди,  подобные
Крейцу. Приехавшие, если они плохие люди, могли отнять ружье. После ссоры  с
Крейцем Санко стал особенно осторожным.
   Санко Хатанзею было двадцать лет. Алексея  он  считал  своим  ровесником.
Впрочем, они и в самом деле казались ровесниками.
   Чехонин, Алексей Холмогоров и другие участники экспедиции радушно приняли
Санко, они привезли ему письмо и краски от Григорьева. Потому Санко  смотрел
на них, как на друзей, для которых он готов был сделать что угодно.

   Глава четырнадцатая
   ЗАЧЕМ СТРЕЛЯТЬ НАПРАСНО?..

   Должно быть, нигде так резко и  неожиданно  не  меняется  погода,  как  в
Заполярье. Еще не наступило утро, а солнце  вдруг  прорвалось  сквозь  серую
облачную пелену и засияло над океаном. Так  же  внезапно  возник  ветер.  Он
потянул с северо-запада и все  усиливался,  жестоко  расхлестывая  нестойкие
облака. Вскоре он так разбушевался, что шумом своим разбудил всех обитателей
палатки, хотя она и была за высокой сопкой.
   Чехонин первым вышел из  палатки  и  с  тревогой  всматривался  в  океан.
"Ольги" на рейде не было. Может быть, капитан Феликсов еще до  шторма  решил
сняться с якорей. Или  якоря  не  выдержали,  что  было  мало  вероятно,  но
все-таки возможно и крайне опасно.
   - Зачем смотрит начальник?
   Чехонин узнал голос Санко. Ненец  выводил  оленью  упряжку  из-за  сопки,
чтобы укрыть ее от урагана на берегу.
   Только сейчас Чехонин заметил, что держит в руках накомарник.  А  комаров
не было. Они исчезли, как только начался ветер. Сейчас это был уже не ветер,
а ураган, раскатывающий в океане гигантские валы.
   - Я не  вижу  "Ольги",  нашей  шхуны,  -  сказал  Чехонин,  обрадовавшись
появлению Санко.
   Санко спал не в палатке, а на нарте, у оленей.
   - Ваша "Ольга" ушла из губы, и это хорошо, - объяснил Санко. - Я слышал и
видел.
   - Ушла до шторма, - успокоился Чехонин на минуту. - Это верно, хорошо.  В
бухте мели, они во время шторма опасны. Но и в океане сейчас тяжело.
   И беспокойство вновь овладело им.
   - Этот ветер будет недолго, - сказал Санко. - Он дует с  Большой  Тундры.
Там тучи нету. Ветер в июле дует из тучи. И чайка летает  -  ветер  стихнет.
Скоро чайка на воду сядет.
   "Санко  совсем  молодой,  а  уже  многое  знает",  -  подумал  Чехонин  и
приветливо улыбнулся ненцу.
   Вылез из палатки Алексей, поздоровался и тоже стал смотреть в  море.  Его
тоже поразило отсутствие на рейде шхуны.
   - Они ушли в море, дрейфуют, - вслух предположил он. - Будем  завтракать,
Георгий Павлович?
   - Да, если тронемся в путь, нужно основательно подкрепиться.
   - При таком шторме в путь? - удивился Алексей.
   - Санко говорит, что шторм скоро стихнет.
   Алексей  с  радостью  отметил:  начальник  экспедиции,  ученый,   опытный
путешественник верит молодому ненцу. А  ему  и  нужно  верить.  Вчера  Санко
рассказал  и  показал  Алексею  столько  интересного,  что  надолго  покорил
молодого матроса. Многое умеет делать Алексей Холмогоров, но  вот  запрягать
оленей ему еще никогда не приходилось. Олени  у  Санко  послушные  и  хорошо
знают своего хозяина. Заметив одну  за  другой  несколько  тундровых  мышей,
Санко сказал:
   - Нохо песя! Хорошая охота на песца будет!
   Алексей не понял.
   - Нохо песя - это мышь?
   - Да, мышь, по-вашему лемминг, песцы едят леммингов.  Много  леммингов  -
много песцов.
   Те  собаки,  что  подбегали  к  высаживающейся  на  остров  экспедиции  и
ссорились с Роем, оказались около упряжки Санко. Они вскочили и зарычали  на
Алексея, но Санко одним повелительным окриком успокоил их.
   Видя, что хозяин дружелюбно разговаривает с  гостем,  садится  с  ним  на
нарту, собаки вскоре совсем подобрели и  с  любопытством  обнюхивали  одежду
Алексея.
   Но  сегодня  на  Роя  они  снова  набросились,  и  Санко  долго  пришлось
оглаживать экспедиционную собаку, чтобы окончательно примирить четвероногих.
А  к  ненцу  Рой  привык  моментально,  еще  вчера,  должно   быть,   чутьем
почувствовав в нем друга. Зато Рой не мог привыкнуть к оленям и зорко следил
за ними, с опаской, недоверием и ворчанием.
   Алексей разжег костер и готовил  завтрак.  Матрос  Рябухин  помогал  ему.
Санко принес из своих нарт два  десятка  чаячьих  яиц.  Яйца  были  крупные,
сероватого цвета. Яичница, приготовленная Алексеем, всем понравилась.
   Как и предсказал Санко, часа через два  бешенство  урагана  прекратилось.
Утреннее солнце потеплело, хотя и было почти совсем без лучей. Желто-розовое
окаймление постепенно переходило от солнца в бледную голубизну неба.
   - Можно ехать, - сказал Чехонин и взглянул на Санко, как бы  советуясь  с
ним.
   - Можно, - согласился Санко. - Только  эта  погода  тоже  будет  недолго.
Солнце говорит: будет туман.
   Чехонин сказал "ехать", хотя ему,  Иванову  и  Рябухину  предстояло  идти
пешком. Но Санко сказал, что он может проводить Чехонина верст  на  тридцать
и, значит, подвезти на оленях груз экспедиции. Все равно он  слишком  далеко
отъехал на восток.
   Палатка и основная часть груза - продовольствие, патроны и приборы - были
погружены на нарты. Санко на упряжке поехал  тундровым  высоким  берегом,  а
остальные пошли по прибрежной песчаной полосе.
   - А если он сейчас повернет оленей и удерет от нас? -  высказал  опасение
Рябухин.
   - Нет, - сказал Чехонин, -  этого  он  никогда  не  сделает.  За  него  я
спокоен.
   А Алексей  даже  обозлился  на  слова  Рябухина.  Он  ни  на  секунду  не
сомневался в честности Санко. Еще  не  прошло  и  суток,  как  в  их  лагере
появился Санко Хатанзей, а Алексей уже полюбил  ненца,  привязался  к  нему.
Алексею нравились в Санко добродушие  и  наивность,  спокойствие,  слитое  с
необыкновенной энергией, постоянная, почти детская улыбка.  Холмогоров,  сам
выше всего ставящий честность, любил и ценил ее у других людей. И  ему  было
приятно услышать слова уверенности в Санко от  Георгия  Павловича,  которого
Алексей также любил за честность и справедливость.
   Еще перед снятием со стоянки Санко  заметил  невесть  откуда  вынырнувшую
нерпу. Он показал на нее Алексею и Рябухину.
   - Давай ружье! - всполошился Рябухин.
   - Зачем? - опросил Садко.
   - Я ее сейчас на мушку. Думаешь, не достану? - Рябухин потянулся к  ружью
Санко.
   Но Санко решительно отвел руку матроса.
   - Зачем стрелять зверя напрасно? Ты его не достанешь, лодки  нету.  Да  и
зачем тебе сейчас зверь? Не нужен сейчас тебе зверь, пусть живет.
   Алексей поддержал Санко:
   - Санко правильно говорит, не нужно напрасно стрелять!
   Рябухин обиделся. Конечно, нерпа ему не нужна, но он потерял  возможность
показать свое искусство меткого стрелка.

   Глава пятнадцатая
   КРЕЙЦ ОТКРЫВАЕТ БАРНЕТУ КАРТЫ

   Артур Крейц дважды выезжал на остров, но углубляться в тундру побаивался.
Притихшая боль в плече от удара камнем все-таки еще  напоминала  о  недавнем
столкновении с Санко. Крейца злило то,  что  его  "всемогущество"  не  имело
воздействия на  молодого  ненца.  Почему?..  Ведь  не  мог  же  этот  дикарь
догадываться,  что  все  чудеса  Крейца  только  ловкость  рук  и  несколько
хитроумных химических опытов.
   И чем больше размышлял и злился  Крейц  от  своей  неудачи,  тем  сильнее
возгоралось у него стремление захватить Санко Хатанзея.
   Прошло уже четыре дня, как доктор Барнет  со  своим  помощником  Ольсеном
отправились вглубь острова на упряжках Степана Ардеева. И с тех пор Крейц  о
них ничего не знал.
   Особенного беспокойства в  связи  с  этим  он  не  переживал.  Ничего  не
случится с Барнетом. Не будет же Санко мстить доктору Барнету за Крейца.  Да
и не такое это племя - самоеды, няо-нцы. Наверное,  Санко  так  перепугался,
что сейчас  побоится  приехать  к  себе  домой,  побоится  новой  встречи  с
приезжими.
   На пятые сутки вахтенный матрос доложил капитану о  том,  что  на  берегу
замечены люди. Через бинокли Крейц и капитан без труда определили,  что  это
вернулся Барнет. Спустя несколько минут, Крейц с двумя матросами уже плыл на
шлюпке к острову.
   По цветущему улыбками лицу Барнета Крейц определил,  что  доктор  доволен
поездкой.
   - Какие новости у вас и на "Эдвансе"? - спросил доктор.
   - Никаких, кроме того,  что  капитан  ждет  вас.  Он  боится,  что  скоро
закончится топливо. Что хорошего у вас?
   - О! - Барнет щелкнул пальцами. - Если я не нашел того, на что  надеялся,
то поездка наша не безрезультатна.  Этот  остров  без  золота  принесет  нам
золото. Я же говорил вам. Яхту мы отпустим за топливом. Заодно я пошлю отчет
патрону о первых результатах поисков и вообще об острове Новом.
   - Согласится ли капитан "Эдванса" вернуться за вами? - спросил Крейц.
   - Не беспокойтесь. Я заинтересую патрона своим отчетом и он добавит плату
за фрахт. Если все пойдет хорошо, я готов остаться зимовать на острове.
   - Вы не думаете, что русские...
   - Об этом  позаботится  патрон,  если...  Впрочем,  время  покажет.  Даже
хорошо, что "Эдванс" пойдет за топливом. И это время не будет  потеряно  для
нас.
   Боясь, что Степан уведет свои упряжки, Барнет оставил  на  берегу  одного
матроса с ружьем и снаряжением.
   - Оленей никуда не отпускать! - приказал он матросу.
   Когда они плыли на шлюпке к "Эдвансу", Крейц спросил доктора:
   - А все-таки я заполучу здесь медвежонка?
   - Летом медведи уходят далеко на север, но вы  можете  попытаться.  Нужно
договориться с местными охотниками и  отправиться  на  северную  оконечность
острова. Я и сам хочу там побывать.
   - Мне нужен медвежонок. И, кроме того, мне нужен туземец. Вы не встречали
Санко, того самого, которого мы первым встретили здесь?
   Оказалось, что Барнет не только не видел Санко, но, возвращаясь, даже  не
нашел на старом месте стойбища ненцев.
   "Санко напугал своих людей и увел их подальше", -  подумал  Крейц,  но  о
своем столкновении с молодым ненцем умолчал.
   - К чему вам туземец? - спросил Барнет.
   - Как к чему? Я же артист цирка.  Мне  нужны  ассистенты,  но  ассистенты
необыкновенные. Европейцы,  лилипуты  и  китайцы  надоели  публике.  Я  хочу
составить  коллекцию!  Вы  понимаете:  труппа-коллекция!  У  меня  уже  есть
несколько  интересных  экземпляров.  У  меня  есть   чистейший   полинезиец,
понимаете, чистейший, с Гавайских островов...
   - Вам его подарил Джеймс Кук? - улыбнулся Барнет.
   - Не смейтесь, доктор, - сердито ответил Крейц. - Когда-нибудь  я  покажу
вам свою коллекцию, своих ассистентов. Сейчас  мне  нужен  эскимос  или  вот
такой самояд, как Санко. Вы представляете,  на  арену  выйдут  полинезиец  в
набедренной по вязке и этот самояд в одежде из шкуры оленя, как это...
   - В малице, - подсказал Барнет.
   - Вот-вот, в малице. Это будут коронные номера. Это на стоящие деньги,  а
не ваше мифическое золото, не ваша алхимия, дорогой доктор! А потом... потом
у  меня  будут  люди  всех  рас  и  национальностей.  Я   буду   властелином
необыкновенного, нового, совсем маленького королевства в Европе. Королевство
- коллекция людей со всего света. Мое королевство будет называться  Артурия,
по имени ее хозяина  Артура  Крейца.  И  гостями  в  Артурии  будут  короли,
премьеры и президенты. Тогда с Артуром Крейцем  будут  за  руку  здороваться
Рокфеллеры, Морганы и Форды! В Артурии не будет монетного двора,  но  деньги
потекут туда со всего мира.
   Барнет, слушая Крейца, улыбался, потом стал хохотать.
   - Чему вы смеетесь, доктор! Я говорю совершенно серьезно...
   - Сумасшедший! - простонал сквозь хохот Барнет.  -  Маленького  Наполеона
ждет судьба настоящего Бонапарта
   - Я не такой дурак...
   Крейц не договорил. Барнет, все еще смеясь, прервал его.
   - Как Наполеон?
   - Я не то хотел сказать... Но вы увидите, доктор.  Я  добьюсь  того,  что
задумал. А сейчас мне нужно взять самояда.
   Барнет перестал смеяться и сказал:
   - Вы затеяли опасное дело!  Не  так  просто  увезти  отсюда  даже  одного
человека. Можно у няо-нца купить, выменять песца или оленя,  но  его  самого
купить нельзя. Я знаю это племя.
   По ссоре с Санко Хатанзеем это теперь знал и Артур Крейц.
   - Я возьму его силой, - сказал Крейц.
   - О, а это еще опаснее. Советую ограничиться медвежонком.
   - Медвежонок само  собой.  Но  белым  медведем  немногих  удивишь.  Их  в
зоопарках сколько угодно. А вот эскимос  -  это  здорово!  Да  еще  рядом  с
полинезийцем!
   - Советую заняться лучше пушниной. Большие деньги и притом безопасные.
   - Это тоже само собой. Но мне нужен туземец. Я без него не уеду. Не таков
Артур Крейц, чтобы не добиться своей цели.

   Глава шестнадцатая
   "НАУЧНЫЕ ЦЕЛИ"

   Доктор Аллан Эдвин Барнет писал первый отчет своему патрону  скупо,  даже
суховато, но убедительно. Это был его стиль. Кроме того, он знал, что именно
такой стиль и любит патрон.
   "Не зная местных условий, мы вышли слишком рано.  На  подходе  к  острову
встретили редкий  дрейфующий  лед.  Берега  острова  оказались  окаймленными
широким  припаем.   Имеющаяся   в   моем   распоряжении   карта   составлена
отвратительно. Полагаться  на  нее,  значило,  погубить  яхту  и  все  дело.
Неисследованные берега изобилуют мелями. Таким образом, первыми  и  наиболее
опасными врагами для нас  оказались  льды  и  мели.  Не  имея  на  "Эдвансе"
настоящей ледовой обшивки, мы не могли рисковать соприкасаться со льдами. Но
я был уверен, что ледовая обстановка под влиянием быстро наступающего лета и
благоприятных ветров быстро разрядится. Однако,  времени  на  ожидание  было
потеряно много. Не  могу  вину  в  этом  принять  на  себя.  Вы  помните,  я
предупреждал Вас, но Вы торопили с отплытием. Однако Ваши опасения, что  нас
могут предупредить русские, были напрасны. Из дальнейшего Вы узнаете, что я,
побывав на острове, кроме местного населения, никого до сих пор не встретил.
Русские, видимо, зная ледовые условия, прибудут значительно позднее. Да и то
здесь бывают лишь промышленники и редко - мирные купцы. Но  очень  возможно,
что и их не будет. По сведениям местного населения, они приезжают не  каждый
год".
   "...За неделю пребывания на острове я успел сделать многое. Но  это  лишь
незначительная  частица  того,   что   сделать   нужно.   Проведенные   мною
исследования и наблюдения полностью подтверждают нашу общую мысль:  освоение
острова удовлетворит самые широкие наши интересы  как  коммерческие,  так  и
научные, не говоря уже о других,  государственных.  Вы,  конечно,  понимаете
меня..."
   Далее в отчете следовали краткие, но  всесторонние  сведения  об  острове
вообще, о рельефе и поверхности берегов, о климате, геофизических  явлениях,
животном  мире  и  населении.  Очень  часто  в  отчете   встречалось   слово
"предполагают". Конечно, доктор Барнет, пробыв  на  острове  очень  недолгое
время, многого не знал и не мог утверждать.
   " Я совершенно убежден теперь, что остров представляет во всех отношениях
огромнейший интерес. Здесь должна быть учреждена колония. Она  будет  высоко
рентабельна  даже  на  концессионных  началах.   Здесь   нужен   энергичный,
предприимчивый и опытный хозяин.  Если  же  решится  вопрос  о  приобретении
острова любыми средствами,  это  будет  просто  великолепно.  Тогда  все  мы
получим полнейший простор для производственной,  научно-исследовательской  и
прочей деятельности".
   В  заключение  Барнет  писал,  что  при  возможности  следует   несколько
увеличить плату за фрахт "Эдванса" и продлить срок. Он также выражал надежду
получить дальнейшие инструкции и пожелания патрона.
   Барнет был уверен, что патрон останется им доволен и будет действовать.
   Совершенной  неожиданностью  было  для  доктора  Барнета  то,  что  Крейц
уговорил капитана оставить  на  острове  двух  матросов.  Эту  сделку  Крейц
оплачивал из своих средств. Капитал долго не соглашался  уменьшить  команду,
но, получив свою долю наличными, уступил.
   - Зачем вам люди? - удивился Барнет.
   - Для научных целей, - усмехнулся Крейц, и доктор его хорошо понял.
   Это были здоровые молодые парни, очень похожие друг на  друга  -  Олаф  и
Якоб. Только Якоб был повыше и стройнее своего  товарища.  Оба  пышноволосые
блондины, медлительные, немногословные, но постоянно улыбающиеся.
   - Вам немного будет работы, меньше, чем на "Эдвансе", - говорил им Крейц,
- а получите вы за это время в два раза больше.
   На берег были вывезены  продукты,  патроны  и  все  остальное  снаряжение
экспедиции. Пожелав капитану счастливого плавания и скорейшего  возвращения,
Барнет с последней шлюпкой выехал  на  остров,  где  уже  находились  Крейц,
Ольсен и остающиеся матросы.
   Вскоре "Эдванс" поднял якоря и поплыл тихим ходом на юго-запад. Океан был
спокоен, видимость отличная, и не было  никаких  оснований  беспокоиться  за
яхту.
   - А ведь это я хорошо придумал - оставить двух матросов, - сказал Барнету
Крейц и подмигнул: - Они мне понадобятся совсем на  короткое  время.  А  для
вашей работы они особенно пригодятся.
   - Это верно, пригодятся, - согласился Барнет. - Но  только  передвигаться
нам будет труднее. У нас всего три упряжки.
   - Нам нужно только разыскать самоядов, а там  оленей  мы  найдем  сколько
угодно, - успокоил Крейц. - Я вам мешать не стану. У меня свои дела. Доктор,
а как это будет эффектно! Я показываю  публике  полинезийца  и  говорю:  вот
потомок тех, кто поедали друг друга. А вот самояд. Это потомок тех, кто  ели
сами себя. Здорово?!
   - Но это же неправда, Крейц, - возразил  Барнет.  -  Няо-нцы  никогда  ни
себя, ни друг друга не  ели.  Они  никогда,  ни  в  какие  времена  не  были
людоедами.
   - А не все ли равно, доктор. Название есть, а оно говорит само за себя...
Вот это мне и нужно.
   - Вы - циник, Крейц, - махнул рукой Барнет.
   - Но ведь и ваши  цели  не  лучше,  -  расхохотался  Крейц.  -  Не  будем
ссориться, дорогой доктор! Лучше скажите, каковы ваши планы сейчас.
   - Двинуться вглубь острова. Степан хочет быть дома, а это мне  кстати.  Я
закончу кое-какие работы по исследованию  почвы,  а  также  флоры  и  фауны.
Потом, к приходу "Эдванса", займусь прибрежной полосой.
   Степан Ардеев очень обрадовался, когда узнал, что Барнет едет  в  тундру.
Ему  надоело  бродяжить  с  иностранцами,  хотя  он  и  был  кочевником.  Он
соскучился по своему чуму, по своим родным. Степана лишь удерживало обещание
Барнета подарить ему ружье. У Санко было ружье, н Степан завидовал товарищу.
   Как и все ненцы, Степан был простодушен  и  доверчив.  На  острове  ненцы
очень редко ссорились и никогда не враждовали. Слово и обещание  здесь  было
законом. Потому Степан совсем не сомневался, что скоро  станет  охотиться  в
тундре с собственным ружьем.
   Когда все снаряжение было  погружено  на  нарты,  аргиш  Степана  Ардеева
тронулся в путь. Степан решил двигаться к стойбищу  Валеев.  Он  рассчитывал
найти там свой чум и чум Санко. Хатанзея.
   Крейц в пути учился управлять оленями и строил планы захвата Санко.

   Глава семнадцатая
   СЛЕДЫ ПРИВАЛА

   Санко проводил Чехонина  и  его  товарищей  не  на  тридцать,  а  на  все
пятьдесят  верст.  Это  было   значительным   облегчением   для   участников
экспедиции.
   - Я успею, все успею, не беспокойся, начальник, - приговаривал  Санко  на
привалах. - А вам тяжело... вам еще много идти...
   Только  когда  Чехонин  объявил  привал  на  ночевку,  Санко   согласился
разгрузить нарты.
   - Ты устал? - спросил он Алексея.
   - Устал немного, - ответил Алексей, который шел вместе с группой Чехонина
по берегу. - А что?
   - Я хочу ехать. Поеду ночью. Ложись  на  нарты  и  спи.  Скорее  приедем,
приведем упряжки начальнику.
   - Но ведь ты тоже устал, Санко.
   - Я ничего. Я буду спать в чуме. Поедем!
   Георгий Павлович пытался отговорить Санко от поездки ночью. Ненец настоял
на своем:
   - Вечером и ночью ехать лучше. Олени еще не устали. Скорее приведем  тебе
упряжки.
   Алексей и Санко поужинали, распрощались с Чехониным, Ивановым и Рябухиным
и уехали.
   - Хороший парень, этот Санко, - сказал Иванов, обычно всегда очень скупой
на похвалы и восторги.
   - Мало сказать хороший, - отозвался Чехонин. - Чудесный! Это счастье, что
мы его встретили.
   Молчаливый, всегда сосредоточенный, Иванов был фанатически влюблен в свою
геологию. Он с первых же  дней  занялся  геологической  съемкой  и  все  его
помыслы сейчас были устремлены к составлению геологической карты острова.
   Еще сравнительно молодой, очень высокий, бритоголовый, Иванов  совсем  не
походил на ученого. А  между  тем,  он  уже  участвовал  во  многих  научных
экспедициях и имел свои печатные труды по геологии. В обычном  же  разговоре
было трудно определить  его  образованность,  большие  познания  и  смелость
научных предположений, какие он проявлял при геологических исследованиях.
   Георгий Павлович Чехонин познакомился с Ивановым  в  Петербурге  и  сразу
почувствовал,  что  этот  молчаливый  геолог  будет  отличным  помощником  в
полярной экспедиции. Иванов сам пришел к Чехонину  и  просил  взять  его  на
север. Он не принес никаких рекомендаций, никаких писем от светил  науки.  А
Чехонину это было и не нужно. О Иванове он слышал, знакомился с его книгами.
И, наконец, личное знакомство и  разговор  утвердили  начальника  в  решении
принять предложение Иванова.
   Иванов легко переносил морскую качку, никогда не жаловался  на  усталость
и, казалось, трудности лишь придавали ему сил и энергии.
   Вот и сейчас, после ночевки, взвалив на себя чуть ли  не  половину  всего
груза, немного  ссутулившись,  он  размеренным,  методичным  шагом  двигался
вперед. Это был шаг спортсмена,  без  ускорения  и  замедления,  без  лишних
движений. Так можно долго идти, не уставая.
   За Ивановым шел Чехонин. Он думал о предстоящей встрече с иностранцами. И
чем больше об этом он думал, тем тверже становилось его решение  потребовать
от  непрошеных  гостей  покинуть  русский  остров.  Пусть   будет   потеряно
драгоценное время, так необходимое  для  научной  работы,  но  он,  Чехонин,
русский человек, добьется своего и защитит интересы Родины.  После  рассказа
Санко он уже  ничуть  не  сомневался  в  корыстных  и  притязательных  целях
иностранцев.
   Во всех экспедициях и походах у опытного путешественника и  исследователя
Чехонина было  девизом:  "Никаких  излишеств!"  И  хотя  этот  девиз  теперь
выполнялся с прежней требовательностью, все же груз -  палатка,  снаряжение,
продовольствие, приборы, оружие - для трех человек  был  немалый.  Физически
крепкий моряк Рябухин оказался плохим ходоком.  Можно  иметь  сильные  ноги,
твердо держаться на них и быть не способным к длительным переходам.  А  ноша
еще больше изматывала матроса. Между  тем,  идти  было  не  так  уж  трудно.
Очистившаяся ото льда прибрежная песчаная полоса, твердая и  гладкая,  могла
сравниться с отличным асфальтовым шоссе.
   Рябухин заметно отставал, наконец, совсем выдохся и присел на  камень.  А
геолог Иванов все шел и шел, не оглядываясь. Чехонин окликнул его и попросил
остановиться.
   Иванов недовольно сбросил мешок и весь остальной груз на землю и вернулся
к товарищам.
   Чехонин напряженно всматривался в  уныло  серую  пустынность  океана.  Но
никаких признаков судов - "Ольги" или иностранца - в океане не было. Георгии
Павлович понимал путь нужно продолжать. И все же он  решил  сделать  привал,
отдохнуть, обдумать и обсудить положение.
   - Георгий Павлович, - нерешительно запротестовал Иванов, - зачем мы будем
терять время? Нам еще нужно пройти не менее тридцати верст.
   - Тридцати? - ужаснулся Рябухин.
   - Да, пожалуй, - согласился  Чехонин.  -  Санко  так  и  говорил.  Но  не
волнуйтесь, Сергей Сергеевич. Сейчас  отдохнем  и  все  обсудим.  Платон,  -
обратился он к Рябухину, - займитесь костром, а мы поставим палатку.
   - Палатку? Зачем, Георгий Павлович? - взмолился геолог.
   - Мы оставим здесь Рябухина, а сами налегке двинемся дальше. Мы  выиграем
время, и в то же время избавим Платона от перехода.  Он  будет  здесь  нашим
форпостом.
   Это решение начальника устраивало геолога.
   - Мудро, - только и сказал он и принялся разбивать палатку.
   Но особенно обрадовался Платон Рябухин. Лучше бы он отстоял  подряд  пять
вахт у штурвала или на  палубе  в  шторм,  чем  совершать  такой  длительный
переход пешком.
   Часа через два, перекусив и отдохнув, Чехонин и Иванов отправились  снова
на запад, туда, где они должны были встретиться  с  капитаном  Феликсовым  и
разыскать иностранцев.
   Теперь идти им было легко.  Они  взяли  только  ружья  и  один  небольшой
заплечный мешок с провизией и необходимыми приборами.
   Некоторое  время  они  шли  молча.  Время  от  времени  Иванов   поднимал
какой-нибудь камень, внимательно рассматривал его и прятал в карман, но чаще
выбрасывал. Вдруг неожиданно  он  тихо  выругался,  что  с  геологом  раньше
никогда не случалось.
   - Черт бы их побрал...
   - Кого? - удивился Чехонин.
   С минуту-две Иванов молча шагал, словно  не  слышал  вопроса  начальника,
потом сказал:
   - Этих иностранцев. Какое они  имеют  право  мешать  нам  работать?!  Мне
некогда, понимаете, Георгий  Павлович,  мне  некогда!  У  меня  нет  времени
заниматься с этими хамами. Маня ждет работа.
   - Вот потому-то и придется ими  подзаняться,  что  они  хамы,  -  заметил
Чехонин. - Иначе мы потеряем остров...
   - Этого допустить нельзя!  -  вскричал  Иванов  и  с  несвойственной  ему
воинственностью добавил: - Я им прямо заявлю: Вон с нашей земли!
   - Это мужской разговор, - весело сказал  Чехонин.  -  Я  приму  все  меры
вплоть до применения оружия!
   - Вот уж этого делать я не умею, стрелять в людей...
   - Они могут сами заставить вас научиться этому, Сергей Сергеевич. Или  вы
забыли, как они поступили с Санко? Но все-таки  я  надеюсь,  что  они  будут
благоразумны и в разговоре с ними нам не придется прибегать к оружию.
   - Да-да, - удовлетворенно сказал Иванов. - Это все-таки дело солдат, а не
ученых.
   - Иногда и ученый обязан стать солдатом, - улыбнулся Чехонин.
   - Может быть, может быть, - неопределенно отозвался  геолог,  выбросив  в
море очередной камешек. -Удивительная однопородность!
   Судя по времени, они прошли верст  двенадцать,  когда  вдруг  встретилось
неожиданное препятствие. Неширокий залив, забитый  наносным  льдом,  видимо,
был устьем какой-то неизвестной реки. Чехонин помнил, что в этих  местах  по
карте ни залива, ни реки не должно быть. Все-таки он вытащил карту и еще раз
убедился,  что  залив  не  нанесен,  а  между  тем  он  в   действительности
существовал и теперь преграждал путь.
   Нанеся на карте схематические отметки, Чехонин спросил:
   - Что же будем делать, Сергей Сергеевич?
   - Этот лед нас не выдержит.
   - Конечно, нет. Это не местный и не  бухтовый  лед.  Обычный  мелкобитый.
Результат юго-восточных ветров. Смотрите,  в  море  образовался  даже  новый
припай. Что ж, придется подни маться по берегу, может быть, река не  так  уж
широка, найдем место для переправы.
   - Санко нас не предупредил о заливе, - сказал Иванов.  -  Неужели  он  не
знает об этом заливе?
   - Санко, конечно, знает. Но меня это наводит на мысль, что залив не велик
да  и  река  повыше  не  представляет  большого  препятствия.  Иначе   Санко
предупредил бы нас.
   - Нужно нанести залив и реку на карту. Нужно дать им названия.
   - Это мы сделаем позднее. Придется составлять заново карту всего острова.
У ненцев, наверное, есть свое название залива.  Думаю,  что  мы  найдем  еще
множество и заливов, и рек, не нанесенных на нашу карту.
   Путешественники поднимались по левому берегу залива.  Вначале  берег  был
высокий и каменистый, но, переходя в тундровую  полосу,  он  становился  все
более низким.  Чувствовалось,  как  ослабевает  почва.  Должно  быть,  скоро
начнется обычное тундровое болото.
   - Что-то я не вижу  реки,  -  сказал  Иванов.  -  Может  быть,  ее  и  не
существует. Мы повернули уже почти на девяносто градусов.
   - Нет, - возразил Чехонин, - река по  всем  признакам  есть.  Она  должна
впадать в залив на северо-западе. А увидеть ее отсюда и  невозможно.  Да,  а
все-таки плохо без проводника.
   Предположения  Георгия  Павловича  оправдались.  Вскоре   путешественники
действительно  вышли  к  устью  небольшой  речки,  впадающей  в  залив.  Они
поднялись по берегу речки и вброд перешли ее.
   А потом снова побережье океана.
   Они  шли  и  шли,  тщетно  вглядываясь  в  океанскую  даль.  "Ольга"   не
показывалась, и Чехонин начинал беспокоиться. По расчетам уже выходило,  что
Чехонин  и  Иванов  находились  в  тех  местах,  где  Санко   встретился   с
иностранцами. Но и судна иностранцев тоже не было.
   Они шли снова, шли еще минут двадцать, когда,  наконец,  натолкнулись  на
следы привала. То  было  большое  пепельное  пятно  от  костра,  уже  совсем
холодное. Тут же валялись две жестянки из-под мясных консервов  и  картонная
коробка из-под какао. Судя по этикеткам и маркам,  консервы  были  немецкие,
какао - голландское. Определить происхождение  сигарет,  окурки  от  которых
валялись тут же, было трудно. Во-первых, ни Чехонин, ни Иванов не курили,  с
папиросами, сигаретами, вообще с  табаком  им  дела  иметь  не  приходилось.
Во-вторых, буквы на марке окурков были задымлены и измяты зубами.
   - Эх, где,  где  ты,  Шерлок  Холмс!  -  воскликнул  Георгий  Павлович  и
рассмеялся.
   - Мы сами должны быть Шерлоками Холмсами, - отозвался Иванов.
   - Меня интересует, куда подевались эти господа, - сказал Чехонин. -  Если
они на острове, то где их судно? Что-то не верится,  чтобы  они  так  быстро
ретировались совсем. Может быть, они  отплыли  отсюда,  чтобы  высадиться  в
другом месте... Как вы думаете, Сергей Сергеевич?..
   Иванов пожал плечами:
   - Понятия не имею. Тут можно предполагать что угодно, но думаю, что  ваше
последнее предположение самое верное.
   - Нам придется некоторое время подождать здесь,  отдохнуть.  Может  быть,
появится "Ольга" или подъедут Санко и Холмогоров. Будем надеяться, что тогда
что-нибудь выяснится.
   Они сложили мешок и ружья  к  сопке  и  принялись  осматривать  местность
вокруг бывшего привала иностранцев.

   Глава восемнадцатая
   НА ОЛЕНЯХ ПО ТУНДРЕ

   На переходе Алексей Холмогоров утомился, но, несмотря на это, улегшись на
нарты, он еще долго не спал.
   Есть своеобразная прелесть в езде на оленьей упряжке по летней тундре.  В
Морской слободе Алексею еще в детстве однажды удалось прокатиться на оленях.
Четвероногие, длиннорогие "гости" со своими хозяевами прибыли в  слободу  из
Болъшеземельской тундры, преодолев огромнейшее  расстояние.  Но  тогда  была
зима, и скольжение по заснеженной равнине широкой реки мало  чем  отличалось
от поездки на лошадях. Лишь сознание того, что впереди  санок  бегут  олени,
приносило мальчику радость и восхищение.
   Сейчас же нарта неслась по голой заболоченной тундре. Она подпрыгивала на
кочках, монотонно шелестела полозьями в мягком ягеле и,  попав  в  болотину,
вдруг вздымала вокруг  невысокие,  но  стремительные  шумные  ливни.  Иногда
встречалась  возвышенность,  и  олени  замедляли  бег.  Санко  вскакивал   и
придерживал нарты, подталкивал их. Озерки и широкие, сплошь  покрытые  водой
болота приходилось объезжать.
   Но олени выносливы, послушны, они не подведут умелого погонщика.
   Олень! Гордое, благородное, стремительное животное, - о тебе хочется петь
восторженную  песню!  Заоблачных  волшебных  сказок   достоин   неудержимый,
кажущийся  крылатым,  бег-полет  оленьей  упряжки  по  заснеженной   тундре.
Быстрого карандаша и смелой кисти требуют запрокинутые ветвистые рога. Пусть
скрипки, валторны и  флейты  сопровождают  почти  бесшумный  рысистый  аллюр
оленей и легкий шелест нартовых полозьев!
   Для жителя тундры нет в мире животного дороже и красивее северного оленя.
Олень - это жизнь! И в старину ненцы любили  повторять:  "Нет  оленя  -  нет
человека".
   На оленьей упряжке человек может ехать до конца тундры - до Константинова
Камня Уральского хребта, до грозного Ледовитого  океана,  до  южной  зеленой
лесной полосы.
   Сверхтеплую одежду - малицу, паницу, совик,  надежную  и  в  морозы  и  в
оттепели обувь -  тобоки,  пимы,  липты,  крепчайшие  нитки-сухожилия  дарит
северянину добрый и верный друг-олень
   И  мясо,  отличное,  нежное,  вкусное,  сытное  мясо  оленя  -  отварное,
поджаренное на сковороде или на пруте, сырое, горячее с кровью прямо с  убоя
или мороженая строганина.
   Без оленя тундра сиротлива и скучна, беспомощна и бедна.
   Беспокойная езда по летней тундре, вся в толчках, быстрых  разворотах,  в
постоянном ожидании, что нарта или завязнет или перевернется.  Но  это-то  и
нравилось Алексею Холмогорову. Он не  спал  не  потому,  что  боялся,  и  не
потому, что лежать было неудобно. Он смотрел  на  бледное  полярное  небо  и
наслаждался,  да,  наслаждался  хаотичностью  движения.  Возможно,  в  своем
спокойствии он надеялся на опыт  Санко.  Молодой  ненец  мастерски  управлял
оленьей упряжкой, он  ловко  действовал  и  вожжой  и  хореем1,  олени  были
послушны его голосу.
   - Почему не спишь? - спросил Санко. - Плохо?
   - Нет, Санко, очень хорошо. Ты о чем сейчас думаешь. Санко?
   - О чем? - удивился Санко вопросу. - Я много думаю. Я всегда думаю...
   - О чем ты думаешь сейчас, Санко?

   - Думаю я думаю про отца, про мать, про Степана... и больше всего я думаю
про Нанук...
   - Кто такой Нанук? - спросил Алексей и приподнялся на нарте.  Он  впервые
от Санко слышал это имя.
   - Нанук - девушка, - ответил Санко и посмотрел Алексею в глаза.
   Алексей все понял без дальнейших объяснений.  Но  ему  хотелось  побольше
узнать о Нанук, о девушке, которую любил его новый друг.
   - Расскажи мне о Нанук! - попросил Алексей. - Ты давно ее знаешь?
   - Давно, очень давно. Так давно, как что  помню  на  острове,  как  помню
себя, как помню отца и мать.
   - Значит, с детства. И ты ее очень любишь, Санко?
   - Очень... ты даже не  знаешь,  как  очень,  -  Санко  добавил  несколько
ненецких слов, непонятных для Алексея, но, видимо, точнее выражающих чувства
юноши. - Очень! Нанук самая красивая девушка на острове. Это знают все и это
ты скоро узнаешь. Скоро ты увидишь Нанук.
   И Алексей поверил Санко потому что уже знал: его друг не  был  хвастуном.
Он был очень молод, но многое знал и многое умел делать, был умен и  наивен,
простодушен и доверчив.
   Незаметно Алексей уснул, и его крепкий сон не потревожили ни  толчки,  ни
трудные подъемы на сопки, ни стремительные спуски.  И  проснулся  он,  когда
упряжка остановилась,  а  Санко  растерянно  ходил  около  и  словно  что-то
разыскивал на земле.
   - Ты чего потерял, Санко? - крикнул Алексей.
   - Здесь было наше стойбище, - печально  ответил  Санко,  -  Они  ушли.  Я
смотрю, куда они ушли.
   Новость была неприятная. Начальник экспедиции Чехонин ожидал упряжек.  Но
ненцы сменили стоянку. Теперь их нужно искать. И доброе  настроение  Алексея
омрачилось. Впрочем, он надеялся на Санко, на его опыт и знание острова.
   Упряжка остановилась на возвышенности. Всюду были  видны  следы  недавней
стоянки островитян. Ветер трепал  остатки  облезлой  старой  оленьей  шкуры.
Невдалеке белела кучка сухих, обглоданных собаками и омытых дождями  костей.
Вытоптанная мшистая земля была засыпана золой и мелкими углями.
   Алексей поднялся с нарты и попрыгал, чтобы размять ноги, одеревеневшие от
долгого лежания. Он смотрел на Санко и ждал,  что  он  скажет  и  что  решит
делать.
   Санко подошел к упряжке и улыбнулся Алексею.
   - Они ушли туда, - он показал на северо-восток. -Там  стойбище  Валеев  и
там Нанук. Саво! Поедем туда!
   - Ты ложись, отдохни, - оказал Алексей. - Я вскипячу чай.
   - Чаи хорошо, - согласился Санко. -  А  спать  буду  там,  в  чуме.  Надо
торопиться. - Он оглядел небо и сказал: - Похоже, будет снег, большой  снег.
Ветер отошел, птица прячется.
   Пока грелся чай  в  котелке  на  разведенном  Алексеем  костре,  товарищи
погрызли вяленого омуля и сухарей.
   - Далеко нам ехать? - опросил Алексей, снимая с костра котелок.
   -  Пока  хад  собирается,  успеем.  А  хад-пурга  будет   большая.   Надо
торопиться.
   Они наскоро попили чаю, и снова упряжка тронулась в путь. Снова движение,
быстрое, с крутыми поворотами и прыганьем по кочкам. Санко торопился и то  и
дело, управляя оленями, пускал в ход свой длинный легкий хорей.
   Хад,  как  называют  ненцы  пургу,  налетела  раньше,  чем  они  достигли
становища Валеев. И тундра, еще  десять-пятнадцать  минут  назад  спокойная,
притаившаяся, неожиданно потемнела и словно вздыбилась Снег, вначале мягкий,
перистый, становился все жестче и жестче  и  вскоре  превратился  в  тяжелую
дробь. Эта дробь больно исхлестывала лицо и смотреть вперед было невозможно.
Пурга крутила снегом так, что нельзя было определить направление ветра.
   Санко управлял упряжкой, пользуясь лишь чутьем и надеясь на самих оленей.
Животные бежали, пригибая головы к земле. Казалось, они вынюхивают следы  на
снегу.
   Ветер был встречный. Это знал Санко, хотя пурга кружила и  била  со  всех
сторон. Встречный - это плохо,  он  изматывает  и  так  уставших  оленей.  И
встречный - это хорошо:  Санко  легче  почувствовать  запах  дыма,  отыскать
стойбище.
   Но не  дым  помог  Санко  отыскать  людей.  Неожиданно  вдали  послышался
протяжный, заунывно-тревожный вой. Ненец прислушался. Не волки ли?
   О волках знали все островитяне. Огромные полярные  хищники  появились  на
острове с Большой земли. Но как они пришли с материка? Старый  Филипп  Валей
уверял, что волки приплыли на льдине. Возможно, что так  и  случилось.  Стаю
волков, забредшую на припай, могло  на  оторванной  льдине  унести  в  море.
Льдину прибило к ледяным полям, прилегающим к острову Новому.
   До последнего времени полярные волки были, пожалуй, единственными врагами
Санко, врагами коварными, жестокими  и  беспощадными.  Много  горя  принесли
хищники ненцам. Оленей ежегодно десятками недосчитывались в  стадах  каждого
из стойбищ.
   Санко жаждал встречи с волками, но только  не  сейчас.  Во-первых,  Санко
устал, во-вторых, в пургу волки из-за плохой видимости  становились  вдвойне
опаснее.
   Ненец прислушался и облегченно вздохнул. То выла собака.
   - Алексей, слышишь? -  спросил  Санко  и,  не  дождавшись  ответа,  вдруг
пронзительно закричал: - Нгей! Э-ге-гей!
   - Что? - спросил Алексей, тоже прислушался и различил сквозь свист  пурги
собачий вой. Он не подумал о волках, потому что не знал, что они на  острове
водятся.
   - Собаки, - сказал Санко, соскочил с нарт, круто повернул оленей  вправо,
туда, где слышался вой, и снова сел. - Э-ге-гей! Нге-ей!..
   Некоторое время друзья ехали, прислушиваясь и крича. Вдруг  они  услыхали
уже не вой, а заливистый лай. Он был совсем близко.
   Выть собака может в одиночестве. Но  на  лай  откликаются  почти  все  ее
собратья. И вскоре около двух десятков собак окружили упряжку.
   Спустя несколько минут Санко и Алексей, к своей радости, были в стойбище.

   Глава девятнадцатая
   НАНУК

   Хотя в чуме горел костер, Алексей никак не мог рассмотреть лицо Анисьи  -
матери Санко. Она по-ненецки переговаривалась с сыном и, готовя  еду,  низко
наклонялась над огнем и над котлами. Совик  и  какие-то  обвязки  делали  ее
фигуру особенно неопределенной и неуклюжей.
   Отца Санко дома не оказалось - он был в  стаде.  В  такие  ненастные  дни
многие мужчины  уезжали  в  стада  охранять  оленей.  В  пургу  олени  могут
отбиваться от стад - это опасно.
   Пурга не унималась. Наоборот, она становилась, как казалось Алексею,  еще
злее и неистовей. Она так страшно  рвала  шкуры  чума,  что  грозила  каждую
минуту сорвать с места легкое и ненадежное жилище.
   Пурга  врывалась  в  чум  через  мокодан  -  дымовое  отверстие   вверху,
препятствуя выходу дыма. Алексей жмурился и рукавом куртки протирал глаза.
   Анисья разложила в  миски  вареное  мясо  и  рыбу.  Сама  она  к  еде  не
притронулась, поплотнее закрепила шкуру у входа  и  уселась,  наблюдая,  как
ужинают сын и гость. Алексей видел только  ее  глаза,  маленькие,  зоркие  и
умные.
   Мясо было нежное, должно быть, от молодого оленя,  и  Алексей  ел  его  с
наслаждением. Санко принес большой кусок мороженой  оленины  и  ловко  ножом
наготовил строганину. Он ел много и быстро,  удивляя  своим  аппетитом  даже
проголодавшегося Алексея.
   Закончив ужин тремя кружками чаю, Санко взбил кучу шкур и сказал:
   - Будем спать.
   - А когда мы увидим Нанук? - тихо спросил Алексей.
   - Завтра. Это близко, чум Валея близко. Ложись.
   Алексей хотел спросить Санко о завтрашней погоде,  о  том,  когда  должна
закончиться пурга, но молодой ненец как рухнул на шкуры, так  моментально  и
уснул. Алексей натянул на себя шкуру, но ему не  спалось.  Он  раздумывал  о
многом - об ожидающем упряжек начальнике экспедиции, о доме,  о  Санко  и  о
Нанук. Раздумывал и прислушивался к ревущей пурге.
   Когда Алексей проснулся, пурга стала тише, но все еще бесновалась.  Санко
спал. Анисьи в чуме не было. Над костром висел большой  котел.  Ночью  да  и
сейчас Алексей совсем не чувствовал холода и очень этому удивился.
   Он выглянул из чума, но в вихревых завитках снега  ничего  разглядеть  не
мог. В чум не вошла, а влезла Анисья и приветливо сказала:
   - Нгани торова!
   Алексей понял, что она его приветствует, улыбнулся  и  поздоровался.  Она
поправила шкуры на Санко. Юноша в  этот  момент  открыл  глаза  и  сразу  же
вскочил. К удивлению Алексея Анисья вытащила откуда-то таз с водой, а  Санко
сказал:
   - Будем мыться.
   В Морской слободе Алексей слышал, что ненцы никогда не моются. Он вытащил
из своего мешка полотенце и с удовольствием  поплескался  подогретой  водой.
Конечно, это было не  ахти  какое  умывание,  но  в  таких  условиях  и  оно
оказалось приятным. Потом умылся  и  Санко,  и  они  принялись  за  завтрак,
который, впрочем, ничем не  отличался  от  вчерашнего  ужина:  строганина  -
тонкие пласты сырой мороженой оленины, вареная оленина и рыба и в завершение
- чай с привкусом той же рыбы. Алексею есть не хотелось,  и  потому  завтрак
ему показался уже не таким вкусным, как ужин.
   Неожиданно по шкурам чума у входа словно кто-то сильно ударил палкой  или
хореем. В прерывистом завывании пурги  послышался  смех  и  невнятный  из-за
непогоды голос:
   - Нгей! Санко, Санко-о-о! Ты приехал?!
   - Это Нанук! - вскочил Санко и бросился к выходу.
   Он оторвал шкуру у выхода из чума и  втащил  внутрь  девушку,  засыпанную
снегом и похожую на снеговика, каких лепят зимой ребятишки.
   - А я к тебе хотел идти, - радостно говорил  Санко,  отряхивая  с  одежды
девушки снег. - А если хад унесет?
   - У меня ламба. Не унесет.
   - Ламба - лыжи, - перевел Санко.
   - Ненянг ирий,  -  смеялась  чему-то  Нанук.  -  Сыра  ненянг,  сыра  сэв
ненянг... Ха, тангець...
   - Она говорит: скоро месяц август, опять комариный месяц. Снежные комары.
Это она о пурге. А живем на летнем стойбище...
   Нанук тараторила и смеялась, пока не заметила Алексея. Тут она  смутилась
и умолкла, опустив глаза. Теперь, когда она уже сидела,  откинув  саву-шапку
на затылок, Алексей смог ее разглядеть.
   Нанук была младшей дочерью в большой семье Филиппа Валея. Все ее братья и
сестры  были  уже  женатые  и  замужние.  Женщин  для  ведения  хозяйства  -
приготовления пищи, шитья и починки одежды и обуви -  в  двух  чумах  Валеев
было предостаточно. Потому Нанук, освобожденная от домашних дел,  почти  все
свое время проводила на охоте или в оленьем стаде.
   Всем жителям острова  уже  было  известно,  что  Нанук  -  невеста  Санко
Хатанзея. Может быть, она была бы уже  и  женой  Санко,  но  этому  помешало
несчастье, внезапно пришедшее в семью Хатанзеев. На охоте  на  моржей  погиб
старший брат Санко. Он был женат, а по  старинному  обычаю  ненцев  на  жене
умершего должен жениться его младший брат.
   С  потерей  брата  юноша  терял  и  свою  любимую  девушку.  Санко  долго
раздумывал над своей горькой судьбой, а потом явился  к  отцу  и  решительно
заявил: "Я не  люблю  нябу1,  я  люблю  Нанук,  я  женюсь  на  Нанук!"  Отец
помрачнел, заплакала мать и заплакала  няба  -  жена  старшего  брата.  Няба
Александра сквозь слезы сказала "Пусть Санко женится на  Нанук,  я  не  хочу
другого мужа. Мой муж был и останется Константин". Эти  слова  невестки  еще
больше разгневали старого Антипа  Хатанзея.  Покойник  не  может  оставаться
мужем  живой  женщины.  Она  не  должна  думать  о  Константине,  не  должна
произносить его имя, чтобы  не  навлечь  беду  на  семью  Хатанзеев.  Сын  и
невестка хотят нарушить старинный священный обычай отцов, дедов и прадедов.
   Санко не стал больше противиться вслух, отмалчивался, но и не повиновался
обычаю. Время проходило, а Санко и Александра - няба так и не стали мужем  и
женой. И постепенно  все  опять  стали  считать  Санко  и  Нанук  женихом  и
невестой. Все ждали, когда они поженятся. Только при  старом  Антипе  не  за
водили об этом разговора.
   По-своему  Нанук  была  действительно  красива.  Особенно  привлекали  ее
быстрые, искрометные глаза. В них  не  было  ни  кокетства,  ни  пугливости.
Сейчас, когда Нанук снова взглянула на Алексея, а потом на Санко,  в  глазах
ее горела радость.
   - Где ты долго был? - спросила она. - Григорьев приехал?
   - Нет, Григорьев не приехал. Но он  приедет,  он  написал  мне  письмо  и
послал краски. Вот приехал Алексей и еще русские. Твой чум далеко?
   - Наши рядом, все три. Отец в стаде.
   - На охоту выходили?
   - Вчера пришли. Саво! Шесть нохо...
   - Ого! - восхитился Санко. - Шесть песцов! Молодец, Нанук!
   Санко сел рядом с Нанук и стал растирать кисти ее рук.
   - Холодные, - сказал он, словно оправдываясь перед Алексеем.
   Нанук, не отстраняясь,  счастливо  улыбнулась.  Удивительная  простота  и
доверчивость были в отношениях юноши и девушки. Алексей смотрел на них, и  у
него становилось радостно на душе.
   Анисья, не спрашивая, положила в миску два больших куска мяса и поставила
перед Нанук. Девушка достала свой нож и  принялась  есть.  Она  ела,  как  и
Санко, захватив в руку весь кусок. Нож  поблескивал  у  ее  губ,  и  Алексей
удивлялся быстроте и точности движений рук Нанук.
   - Где Степан? - опросил Санко у матери.
   - Степан не был. Уехал и не был.
   - А норвеги?
   - Не были.
   - Разве то были норвежцы? - опросил Алексей.
   - Нет. Были ингланд. А у нас всех не наших зовут русские и норвеги.
   Санко вышел из чума и вскоре вернулся.
   - Подождем, и поеду за оленями. Хад скоро конец, -  сказал  он.  -  Потом
поедем. Начальник ждет. Ты сиди. Мы с Нанук.
   - Куда поедешь? - встревожилась девушка. - Я поеду...
   - Нет, Нанук, нет. Я скоро.
   Девушка опечалилась. Санко обнял ее за плечи и снова сказал:
   - Я скоро.
   Пурга успокаивалась, и Санко уехал  в  стадо  за  оленями.  А  к  вечеру,
погрузив на нарты свежего мяса, друзья повели три упряжки к морю, туда,  где
их ожидала группа Чехонина.

   Глава двадцатая
   ГДЕ ЧЕХОНИН?..

   Когда упряжки уже вблизи  океана  поднялись  на  возвышенность,  Санко  и
Алексей сразу же заметили два дымка. Чуть заметно в бухте  на  рейде  дымила
"Ольга". Второй дымок, более густой и близкий, был, несомненно,  от  костра,
разложенного на берегу. Конечно, это группа Георгия Павловича Чехонина.
   Но где же Степан Ардеев? И где иностранцы? А  может  быть,  они  тут  же,
вместе с Чехониным... Во всяком случае Санко, как ни приглядывался, на  всем
пути никаких следов Степановых упряжек  разыскать  не  мог.  Впрочем,  пурга
могла скрыть любые следы.
   Собаки умчались вперед, они почувствовали близость чужих людей и  подняли
неистовый, злобный лай. Должно быть, они встретились с бесстрашным Роем.
   Оставив упряжки за прибрежными сопками, юноши  с  чувством  нетерпения  и
беспокойства вышли на берег и оказались у привала экспедиции Чехонина. Но ни
начальника, ни Рябухина они не увидели. Их встретил  геолог  Иванов.  Вид  у
него был растерянный. Алексей Холмогоров сразу же понял: что-то случилось.
   - Где Георгий Павлович? - обеспокоенно спросил Алексей.
   - Уже вторые сутки его нет, - ответил геолог. -  Еще  до  бурана  ушел  в
тундру, хотел вернуться  через  два-три  часа,  и  до  сих  пор  нет.  Нужно
отправляться на поиски. С ним, конечно, что-то произошло...
   - А где Рябухин? Где Рой?..
   - Роя взял с собой Георгий Павлович. Рябухина  мы  оставили...  -  Иванов
скупой  скороговоркой  объяснил,  почему  остался  матрос.  -  Нужно  искать
начальника. Санко, как ты думаешь, где искать, как искать?
   Санко взглянул на Алексея и моментально решил:
   - Ты, Алексей, пойдешь  берегом.  Иди  десять  верст.  Я  поеду  оленями,
тундрой, приеду на берег, увижу тебя.
   - Я тоже пойду, - сказал Иванов.
   - Нет, тебе нельзя ходить, - возразил Санко. - Один  будет  здесь,  нужно
здесь. Это ваш харабля?
   - Наша "Ольга", - подтвердил Алексей. - А где капитан?
   В своей тревоге Иванов совсем забыл об "Ольге".
   - Ох, "Ольга", - опомнился он. - Я не заметил...
   - Нужно быть здесь, - повторил Санко.
   Он окликнул собак и побежал к упряжкам.
   - Алексей, иди берегом десять верст! - крикнул Санко, уже взобравшись  на
сопку.
   - Да, Сергей Сергеевич, - сказал Алексей, -  вам  нужно  остаться.  Ветер
скоро совсем стихнет, и приедет капитан. Но что, что с начальником?!
   Он поспешно переобул сапоги, захватил сумку и ружье и взглядом попрощался
с Ивановым.
   "Что могло случиться с Георгием Павловичем? - с тревогой думал Алексей, с
трудом пробираясь по снегу от заструги к заструге. - Он легко одет, а  пурга
была страшная. Неужели?.."
   За это короткое время Алексей Холмогоров так привык, так полюбил  Георгия
Павловича, что не представлял жизни без него. Он уже давно решил, что  будет
сопровождать  Чехонина  во  всех  его  экспедициях  и  путешествиях.   Кроме
образования  и  ума,  кроме  твердости  и  в  то  же  время  доброты,  кроме
аккуратности и точности во всем, Алексея привлекало в Чехонине  еще  что-то,
чего он и сам пока не мог объяснить. Ему хотелось быть похожим на  Чехонина,
быть таким же подтянутым и  вежливым,  рассудительным,  всеми  уважаемым  и,
может быть, таким же известным.
   - Он попал в беду, он попал  в  беду,  -  почти  бессознательно  бормотал
Холмогоров. Но что могло произойти, Алексей не мог представить. Он вызывал в
своем мозгу картины, но ни одна из них  не  рисовалась  четко,  ни  одна  не
задерживалась в сознании.
   Изредка Алексей поднимался на сопки и  кричал,  звал  Чехонина,  свистел,
несколько раз стрелял. Он надеялся, что его услышит хотя бы Рой.  Но  остров
безмолствовал, и тревога Алексея все возрастала.
   Он шел и кричал, шел час, другой, не ощущая усталости.
   В то же самое время Санко гнал свою упряжку на северо-запад и тоже кричал
и свистел. Собаки то далеко  обгоняли  нарту,  то  возвращались  и  виновато
бежали рядом. Должно быть, они чувствовали, что хозяин кого-то ищет.
   Проехав верст шесть-семь, Санко круто повернул оленей. Он поехал к  морю,
потом снова повернул. И так по  нескольку  верст  оленья  упряжка  огромными
зигзагами продвигалась на запад. Как и  у  Алексея  Холмогорова,  все  мысли
Санко сейчас были заняты лишь Чехониным.
   Мысль о том,  что  начальник,  друг  Григорьева  (Санко  считал  Чехонина
большим другом художника) погибает, а  может  быть,  уже  погиб,  эта  мысль
вонзалась в сердце Санко ядовитой, острой стрелой.  Товарищество  у  жителей
острова было законом с тех  давних  времен,  когда  они  поселились  в  этих
местах. А каждый гость на острове считался товарищем,  если  он  приезжал  с
добрыми чувствами, с добрыми вестями, с добрыми делами.
   "А может быть, начальник встретился с иностранцами, -  подумал  Санко.  -
Может быть, они схватили начальника, как хотели схватить меня. А может быть,
и убили..."
   И, подумав так, еще громче кричал Санко, еще сильнее погонял  оленей.  Но
нигде не было видно следов человека, никто не откликался  на  зов  юноши.  А
олени, пробежавшие огромный и трудный  путь,  заметно  ослабевали.  Коварный
снег, покрывающий болота, обманывал животных, и они часто  проваливались  по
грудь.
   Промокший, Санко, наконец, повернул  упряжку  к  берегу.  Он  должен  был
встретиться с Алексеем Холмогоровым. Но что он скажет Алексею? За  всю  свою
жизнь Санко не знал случая, чтобы человек  на  острове  пропадал  бесследно.
Бывало, люди погибали на охоте, в пурге, но даже мертвых или хотя бы остатка
одежды их островитяне все-таки находили.
   Что он скажет Алексею?.. Человек  пропал,  и  он,  Санко,  не  может  его
разыскать.
   Юноши встретились и по взглядам поняли друг друга.
   - Что же делать, Санко? - опросил Алексей.
   - Пусть олени отдыхают, - сказал ненец. - Они еще нам будут нужны. Нельзя
загонять. Ты останешься с ними. Я пойду в тундру...
   - Как пойдешь?.. Без оленей...
   - У меня лыжи. Ты жди здесь. Мне ждать нельзя. Алексей  хотел  возразить,
но что он мог предложить другое? Санко хорошо знал  тундру  и  у  него  было
больше шансов на успех в поисках. Вдвоем идти нельзя - лыж всего одна  пара,
да и олени не должны оставаться без  присмотра.  Конечно,  решение  молодого
ненца было единственно правильным.
   - Ладно, Санко, я буду ждать, - согласился Алексей. - Только ты возьми  с
собой поесть и вот это! - он подал ненцу фляжку со спиртом. -  Если  найдешь
Георгия Павловича, потребуется.
   Лыжи у Санко были очень  широкие  и  очень  короткие,  обтянутые  кусками
оленьей шкуры. Эти лыжи он смастерил еще с помощью художника  Григорьева,  и
теперь они всегда лежали у него на нартах. На них Санко часто ходил даже  по
летним обесснеженным болотам.
   Друзья расстались почти молча.
   - Жди! - только сказал Санко.
   Алексей кивнул. Он знал: давать наставления и учить Санко не нужно.
   Санко шел быстро, зорко оглядывая местность. В этой,  юго-западной  своей
части, остров изобиловал возвышенностями и оврагами, речками и  озерками.  В
весеннее и летнее время после большого  снегопада  ходить  по  таким  местам
особенно опасно. Ровный и чистый, но еще не осевший снег часто скрывает  под
собой  глубокие,  открытые  реки,  а  на  краях  высот  образует  обманчивые
козырьки, не способные выдержать даже тяжести малюсенького зверька.
   Для Санко все это было  знакомо,  и  осторожность  его  на  быстром  ходу
становилась  почти   инстинктивной.   Но   быстро   он   шел   лишь   первые
пятнадцать-двадцать минут. Потом стал замедлять шаг, все чаще  прислушиваясь
и  крича.  Собаки  Нюртей  и  Яник  по  приказанию   хозяина   обегали   все
возвышенности и возвращались, не проявляя ни беспокойства, ни  радости.  Они
чувствовали, сосредоточенность Санко и вели себя тихо и послушно.
   Все кругом безмолвствовало. Ветер тянул  с  северо-востока  и  не  обещал
потепления. Как точно знал Санко, об  этом  же  свидетельствовало  и  полное
исчезновение тундрового зверья и птицы.
   Санко придерживался своего наиболее верного  способа  поисков,  каким  он
пользовался и на оленьей упряжке, - двигался большими зигзагами.  По-ненецки
этот способ назывался "минзь хара".
   Наступала ночь. Санко прошел способом "минзь хара" десятка два верст,  но
безрезультатно. Начальник Чехонин пропал. Санко уже чувствовал усталость,  и
все же продолжал шагать, прислушиваться и время от времени кричать "нгей!"
   И Нюртей и Яник умчались вперед и что-то  долго  не  возвращались.  Санко
остановился, прислушался, засвистел.
   Собаки не отзывались. Еще несколько минут Санко шел, поджидая, когда  они
вернутся.
   - Нюртей, нгей! Яник, нгей!
   Он не боялся заблудиться и не  боялся  даже  переночевать  в  тундре.  Он
больше беспокоился об Алексее, оставшемся на берегу океана.
   Санко сбросил лыжи и уселся на них, чтобы передохнуть, погрызть сухаря  и
обдумать, как быть и что делать дальше.  Но  в  те  же  секунды  он  услышал
нарастающий отчаянный собачий визг.
   Санко вскочил и увидел несущихся к нему  собак.  Яника  нагонял  огромный
пес, в котором Санко сразу же узнал Роя. Визжал Яник, должно быть, от укусов
или просто от страха.
   - Яник! Яник! Рой!
   Услыхав свою кличку,  Рой  остановился.  Перетрусивший  Яник  при  оклике
хозяина тоже остановился и хотел было  вновь  ринуться  в  драку,  но  Санко
грозно прикрикнул на него и ласково позвал Роя.
   Он не знал команд для собаки русских, но  Рой,  не  обращая  внимания  на
задиристость Яника, уже ластился к человеку. Он отбегал  от  ненца  и  снова
подбегал, хватал за полу совика, лизал руки. Рой ждал и звал. Это  сразу  же
понял Санко, быстро просунул носки тобоков в ременные петли лыж и, забыв  об
усталости, побежал за Роем. Он теперь твердо знал, что нашел  начальника,  и
радостное возбуждение смешивалось с тревогой: жив ли?
   Рой бежал вперед резкими, нетерпеливыми прыжками,  останавливался,  когда
Санко далеко отставал, и так же нетерпеливо ожидал.
   Санко нашел Чехонина под обрывом, занесенного снегом и недвижимого.

   Глава двадцать первая
   ЧАСЫ ОСТАНОВИЛИСЬ

   Даже такого опытного полярника, каким был Чехонин,  поразила  внезапность
этой пурги. Она застигла его вдали от берега. Прошло уже часа  четыре  после
того, как он оставил Иванова, пообещав  вернуться  через  два-три  часа,  но
Чехонин с сожалением покидал тундру.
   Сориентировавшись, Георгий Павлович позвал Роя и поспешил  к  берегу.  Но
пурга опережала его.
   Не успел Чехонин пройти и полумили, как вся  местность  уже  побелела  от
снега. Хотя было  светло,  видимость  совсем  прекратилась.  Человека  вдруг
окружила неистово свистящая белослепящая  крутоверть.  Кроме  себя,  Чехонин
ничего не видел. Оглядываясь, он не  видел  даже  своих  следов.  Компас  он
держал в перчатке и поминутно сверялся с ним.
   Рой, почувствовав неладное, тревожно и жалобно скулил. Чехонин  взял  его
на поводок и шел теперь, надеясь лишь на чутье собаки. Самое опасное было  -
попасть в трясину или сорваться в реку.
   Идти становилось все труднее и труднее.  Но  Чехонин  еще  не  чувствовал
большой усталости и надеялся быстро достичь берега океана. Чтобы ветер бил в
спину, приходилось  несколько  отклоняться  на  запад.  Энергично  двигаясь,
Чехонин не ощущал и холода. Угнетающе действовал  лишь  снежно-белый  тесный
мешок. Окружающий - и далекий и близкий -  мир  существовал  теперь  лишь  в
сознании.
   Вперед, вперед!
   Как хорошо, что он взял с собой Роя!
   Чехонин по опыту хорошо знал, что нельзя предаваться усталости, холоду  и
унынию - врагам, в арктических условиях  не  менее  опасным,  чем  штормовой
океан, сама пурга и хищные полярные звери.
   Иногда короткий поводок ослабевал. Это  означало,  что  Рой  остановился,
почувствовал опасность. Чехонин не видел и не знал, что это  такое  -  река,
покрытая снегом, трясина или обрыв. Он тоже останавливался  и  выжидал.  Рой
натягивал поводок вправо или влево, и Чехонин продолжал шагать.
   Он шел очень долго, подбадривая себя, потому  что  усталость  уже  давала
себя знать. Но отдыхать нельзя, нельзя, нельзя! По способу ненцев  можно  бы
устроить снежную яму - "куропаточий чум" и там устроиться вместе с Роем.  Но
у Чехонина была слишком легкая одежда, да и не было уверенности,  что  пурга
скоро закончится.
   - Рой, вперед! -  крикнул  Чехонин.  Крикнул,  чтобы  отогнать  мысль  об
отдыхе, подбодрить и себя и собаку.
   И тут случилось то, чего так боялся Чехонин. Рой чуть заскулил и бросился
в сторону, а человека  бросило  вперед.  Ноги  его  скользнули.  "Обрыв!"  -
мелькнуло в мозгу.  Падая,  Чехонин  выпустил  поводок,  чтобы  не  погубить
собаку.
   Сильнейший удар в бок, потом сразу же  -  в  ногу.  Чехонин  инстинктивно
обхватил руками голову. Он лежал и боялся пошевелиться - ведь падение  могло
продолжаться, если обрыв глубокий. Он осторожно открыл глаза.
   Прислушиваясь, он пролежал с полминуты, пока  не  почувствовал  толчок  в
бок. Он замер, но тут же понял, что это был Рой. Пес  повизгивал  и  теребил
человека. Снег сыпался и сверху и со сторон.
   Рой бегал вокруг хозяина, призывно скулил, словно прося  встать.  Чехонин
приподнялся сначала на руках, но тут же почувствовал боль в боку. Еще острее
была боль в ноге. Встать он не смог. Перелом, вывих или просто ушиб -  этого
нельзя было определить. Чехонин снова прилег с некоторой надеждой, что  боль
успокоится.
   Он заставил Роя лечь рядом с собой, и странные мысли стали вдруг лезть  в
голову: "Рой - хороший пес,  рой  мыслей,  рой  снег,  чтобы  спастись,  рой
могилу... Рой..." Чехонин вскоре забылся.
   Очнуться заставила боль в ноге. Теперь он не мог не только  приподняться,
но даже не мог пошевелить ногой. Чехонин чувствовал, что нога  распухла.  Но
короткий сон все-таки снял усталость. Если бы не нога, он  мог  бы  свободно
продвигаться вперед.
   Ему с большими усилиями, чтобы не тревожить  покалеченную  ногу,  удалось
достать часы. Они показывали два. Чего два - дня или ночи? Было  по-прежнему
светло и все  равно  ничего  разглядеть  было  невозможно.  Пурга  почти  не
утихала.
   Потревоженный Рой вскочил, еще больше засыпав Чехонина снегом. И  тут  же
стал разрывать снег мордой и лапами.
   По  компасу  Чехонин  определил  примерное  направление,  куда  следовало
двигаться. Но к чему сейчас ему это направление? Он не мог  даже  ползти.  И
тогда он решил отправить к берегу верного Роя.
   Чехонин протянул руку в сторону предполагаемого  берега  океана,  огладил
собаку и повелительно-твердо приказал:
   - Рой, ищи! Ищи!
   Пес не сразу понял, чего от него хотел хозяин. Он  долго  не  отходил  от
Чехонина, потом отбегал и возвращался. Но наконец по настойчивому требованию
скрылся в пурге.
   Потянулись не то часы, не  то  минуты  томительно-страшного  ожидания.  В
естественной снежной яме Чехонину не  было  холодно,  но  мучительно  болела
нога. Мысли сменялись забытьем или тревожным и неглубоким  оном.  И  Чехонин
никак не  мог  определить,  спал  он  секунду-две  назад  или  его  навещали
ненавистно-ненужные думы.
   Однажды он очнулся от собственного  крика.  Он  сообразил,  что  уснул  и
бредил. Прошла минута глубокой внутренней борьбы с огневой болью.  Потом  он
попытался вспомнить свой сон, но это ему не удалось.
   Снег  сплошь  завалил  его.  Он  долго  пытался  освободить  руку,  чтобы
взглянуть на часы. Когда он  посмотрел  на  часы,  то  увидел,  что  стрелки
проходят: маленькая - цифру 7, большая  -  цифру  4.  Он  долго  раздумывал,
сколько же сейчас времени. "Семь двадцать", - прошептал он и подумал о  том,
что Рой куда-то пропал. И вдруг вспомнил  кошмарный  свой  сон:  Рой  привел
полярных волков, и вся стая набросилась на пего, на беззащитного, связанного
человека.
   - Рой - попытался крикнуть Чехонин.
   Крика  не  получилось,  а  усилие  крикнуть  лишь  отозвалось  еще  более
нестерпимой болью в ноге.
   Снова появились волки. Они окружили его, и жадно горели их хищные  глаза.
Чехонин вспомнил о ружье. Но где оно? Он  рванулся  в  сторону  и  от  боли,
которая со скоростью выстрела пронеслась от ноги в голову,  надолго  потерял
сознание.
   Вернувшийся Рой разрыл снег и лизнул Чехонина в лицо.
   Он обнял собаку свободной рукой, вторая рука была под головой. Пурги  уже
не было. Чехонин вытащил часы и поразился: они показывали  все  те  же  семь
двадцать. И понял, что часы давно остановились.
   Боль в ноге как  будто  утихла,  и  это  почему-то  в  сознании  Чехонина
связывалось с уходом пурги.  Но  зато  он  ощущал  слабость  и  легкую  боль
усталости во всем теле. Он попытался подняться и тут же  рухнул  на  прежнее
место. Снова страшной силы боль электротоком пробилась от ноги к голове.  Но
на этот раз он остался в сознании и лишь закрыл глаза и замер, боясь  нового
электроудара.
   Между тем Рой совсем разрыл снег, и скуля, прилег к нему.  Казалось,  пес
чувствовал себя виноватым. Он никого не сумел разыскать, не привел людей  на
помощь.
   Минут пятнадцать лежали, прижавшись  друг  к  другу,  человек  и  собака.
Чехонин вспомнил, что они оба давно ничего не ели. Но  достать  из-под  себя
сумку он был не в силах.
   "Нужно посылать Роя искать", - подумал Чехонин и засунул под  себя  руку.
Нащупал сумку и  притих.  Все-таки  кое-как  сумку  он  вытащил,  расстегнул
клапан.
   - Рои, возьми! - он подтолкнул сумку собаке. Рои залез мордой в  сумку  и
вытряхнул вяленую рыбу, но не притронулся к ней.
   - Рой, возьми! - приказал Чехонин.
   Пес покорно взял рыбину, прилег и принялся грызть.
   - Рой, ищи! - Чехонин протянул руку в сторону океана. - Рой, ищи!
   Рой поднялся, посмотрел на Чехонина и  побежал.  Чехонин  лишь  поднес  к
губам другую рыбину и снова потерял сознание.

   Глава двадцать вторая
   ПОДВИГ САНКО

   - Жив! - Санко был вне себя от радости. Он услышал  дыхание  Чехонина.  -
Жив!
   Но лицо Чехонина было мертвенно-бледным. Санко осторожно расчистил снег и
повернул голову начальника лицом  кверху.  Снял  с  одной  руки  перчатку  и
осторожно натер руку спиртом. Потом сделал то же с  другой  рукой  Чехонина.
Чуть-чуть смочил спиртом виски. Всему этому его научил  художник  Григорьев,
когда они вдвоем спасли на тюленьем промысле едва не утонувшего Ивана Валея,
брата Нанук.
   Долго ждал Санко, когда придет в себя Чехонин. Ему нужно было  бежать  за
оленьей упряжкой - иначе на берег начальника не доставить. В то же время  он
боялся его оставлять одного.
   Юноша снял совик и  укрыл  Чехонина,  подтолкнув  рукава  под  его  бока.
Чехонин застонал и приоткрыл глаза. Он сразу же узнал ненца:
   - Санко!
   - Начальник...
   - Пить...
   Воды не было, а дать спирт Санко не решался. Тогда в ладони  он  растопил
несколько пригоршней снега, почти по каплям сливая их в винтовую  пробку  от
фляжки. К снежнице он добавил немножко спирта и дал Чехонину выпить: - Я  не
могу идти,-тихо, словно извиняясь, сказал Чехонин.
   - Молчи, начальник! - сказал Санко. Он знал, что говорить больному трудно
и нельзя. - Молчи! Я пойду за оленями. Тут близко они, с Алексеем. Лежи!

   "Близко". Так Санко сказал лишь  для  успокоения  Чехонина.  Но  было  не
близко, совсем не близко до берега, до того места, где оставались Алексей  и
оленья упряжка.
   Это была, вероятно, самая скоростная гонка,  какую  знал  за  свою  жизнь
Санко Хатанзей. Только  бы  добежать  до  оленей.  Обратно  на  нарте  можно
передохнуть.
   Алексей упрашивал Санко взять его с собой, обещая обратно идти на  лыжах.
Санко наотрез отказал и, торопясь, почти не  разговаривал  с  товарищем.  Он
бросился на нарту и погнал оленей в тундру.
   Все, что мог сделать, Санко сделал. Он  привез  Чехонина  на  берег,  где
Алексей развел большой костер, приготовил обед и чай и  с  тревогой  ожидал.
Еще раньше, чем Санко, к  его  биваку  подошли  Сергей  Сергеевич  Иванов  и
капитан Феликсов.
   Георгия Павловича так и оставили на нарте, которую  подтянули  к  костру.
Обратно Санко ехал очень осторожно, хотя и поторапливался. Чехонин уснул, но
по приезде сразу же проснулся. Он увидел  своих  друзей,  улыбнулся,  сказал
через силу: "Спасибо!"
   Несколько ложек супа и чай совсем оживили начальника. У него, несомненно,
был крепкий организм и редкая выдержка. Чувствовалось, что  он  страдает  от
боли, но никто не услышал от него ни одной жалобы. Он только сказал:
   - Как все скверно  получилось.  Но  я  сам  виноват.  Плохо,  кажется,  с
ногой... А Санко, какой человек!..
   Все восхищались молодым Хатанзеем, а он, радостный, совсем не думал,  что
совершил что-то особенное.
   Сергей Сергеевич осмотрел ногу Чехонина. Перелома, к счастью, не было. Но
ушиб был серьезным: очень сильно распухло колено.
   Капитан предлагал перевезти Георгия Павловича на  шхуну.  Геолог  считал,
что нужно подождать. Необходимо Георгию  Павловичу  отдохнуть,  восстановить
силы. Для этого следует установить палатку - погода опять потеплела, больной
будет себя чувствовать лучше, спокойнее, если его пока не тревожить.
   - Да, я останусь на берегу, -  решил  Чехонин.  -  Денек,  другой,  и  я,
пожалуй, смогу ходить.
   - Э, это вы оставьте! - возразил Иванов.
   - Но ведь надо работать, нельзя терять времени.  И  потом,  где  же  ваши
гости? - вспомнил Георгий Павлович.
   Все поняли: он говорил об иностранцах.
   - Я нигде ничего не видел, - хмуро заметил капитан Феликсов.
   Чехонин  вопросительно  взглянул  на  геолога.  Иванов  показал  капитану
жестянки и коробку из-под какао.
   - Вот подтверждение рассказа Санко!
   - Но куда они пропали? Ни судна, ни людей...
   - И нету Степана, нашего Степана, - сказал Санко.
   - Тогда могу побиться об заклад, они на острове, - заявил Феликсов.
   - И не проиграете, - улыбнулся Георгий Павлович. - Но куда  спрятали  они
свое судно? Санко говорил, что среди них  есть  человек,  выдающий  себя  за
бога. Может быть, он сделал свой корабль невидимым. Но это шутки, а ведь чем
непонятнее, тем  опаснее.  Мне  это  не  нравится.  Кроме  того,  нам  нужно
доставить сюда Рябухина.
   - Я схожу за ним на судне, - объявил  капитан.  -  Все  равно  нам  нужно
топливо, а здесь его почти нету. Прибуксирую плотик.
   - Добро! - согласился Георгий Павлович.
   Капитан с матросом уехал на шхуну. Уставший, но теперь успокоенный, Санко
прилег у нарты, возле Чехонина, и моментально уснул. Алексей и  Иванов  тоже
прилегли у костра.

   Глава двадцать третья
   КАРТА И СЛОВАРИК

   Как давно Алексей не видел солнца!  Последние  дни  оно  никак  не  могло
пробиться сквозь однообразно-блеклую пелену обложных облаков. А между тем  в
эти времена оно даже на минуту не закатывалось за горизонт.  Соскучились  по
солнцу и другие участники  экспедиции.  И  вот  оно  появилось  неяркое,  но
все-таки бодрящее и даже чуть пригревающее.
   Солнце  приветствовал  каждый  просыпавшийся.  Вначале   в   одиночку   и
втихомолку,  словно  боясь   спугнуть   долгожданное   светило.   А   потом,
отряхнувшись ото сна, его приветствовали все вместе.
   С  такой  радостью  встречают  солнце  жители  Заполярья  весной,   после
многомесячной ночи.
   Санко смеялся:
   - Солнце еще будет долго, оно еще долго не уйдет. Потом  придет  ночь,  и
останутся у нас только звезды, останется Нгер Нумгы.
   - Нгер Нумгы - Полярная звезда, - сказал Чехонин.
   - Да, - подтвердил Санко, - Полярная звезда.
   - Погода наладилась. Может быть, мне отправиться вглубь острова? - Иванов
посмотрел на начальника.
   - Наш план  уже  нарушился.  Подумаем  над  тем,  чем  будем  заниматься.
Подождем возвращения "Ольги", а там, пожалуй, вам можно и двинуться. Но меня
беспокоит, куда скрылись гости.
   Чехонин попросил  дать  ему  экспедиционный  журнал  и  бумагу.  Закончив
дневниковые записи, он принялся составлять план. Боль в ноге  почти  уже  не
чувствовалась, и это приподнимало  настроение.  Значит,  скоро  можно  будет
работать. Но прежде всего он жаждал встречи с  иностранцами,  чтобы  узнать,
кто они и с какими целями приехали на остров Новый.
   Коллекция камней,  которую  собрал  на  острове  Сергей  Сергеевич,  была
внушительная.  Но  она  не  очень  радовала  геолога.  Мало   было   нового,
интересного, редкого, обещающего. Это и высказывал о разговоре с самим собой
Сергей Сергеевич, сортируя минералы. Он  уже  имел  полное  представление  о
юго-западном береге острова, несколько разочаровался  в  нем  и  потому  его
тянуло в другие места  -  на  север,  за  тундровую  равнину,  к  каменистым
возвышенностям.
   Измерив температуру воды и  записав  показатели  в  специальную  тетрадь,
Алексей готовил завтрак. Санко куда-то  скрылся,  а  когда  часа  через  два
вернулся, то удивил и восхитил всех. Он подарил Георгию  Павловичу  Чехонину
плоский камень, на котором нарисовал красками чудесный полярный  пейзаж:  от
прибрежной сопки тянулась песчаная отмель и за ней -  неспокойный  Ледовитый
океан.
   - Неужели это ты рисовал, Санко? - не поверил Алексей.
   - Ты же настоящий художник! - поразился Чехонин. -  Спасибо,  Санко!  Вот
какие камни вам нужно собирать, Сергей Сергеевич!
   - Самобытный талант,  -  согласился  Иванов,  рассматривая  преображенный
искусством Санко камень. - Просто удивительно! О, если бы ему учиться!
   - Григорьев хотел взять меня учиться, - сказал Санко, довольный тем,  что
его работа всем понравилась.
   А вскоре выяснилось, что Санко недурно разбирается в картах и даже  умеет
производить съемку местности. Увидев у Чехонина  карту  острова  Нового,  он
долго и внимательно ее рассматривал и потом сказал:
   - Тут много неверно. Где Явол хасаре?.. Не тут Явол хасаре. - Санко повел
пальцем по карте: - Вот Явол хасаре!
   - Что такое Явол хасаре? - спросил Иванов.
   - Хасаре - заболоченное озеро, - пояснил Чехонин.
   - Да, озеро, - подтвердил Санко и добавил: - Явол хасаре  -  озеро  Злого
Духа.
   Чехонин достал свой маленький словарик и прочитал:
   - Явол - злой дух, дьявол. Явол хасаре - озеро Дьявола.
   Словарик был рукописный и составлял его в своих экспедициях  сам  Георгий
Павлович.
   - Здесь берег тоже неверно, -  продолжал  Санко,  указывая  по  карте  на
северо-восточную оконечность острова. -  У  меня  другая  карта,  верная,  с
Григорьевым снимали.
   - А что он скажет о том заливе, который нам встретился, - вспомнил геолог
Иванов. - На карте его не было.
   Когда Чехонин показал на карте место, где они обнаружили залив  и  речку,
Санко быстро сообразил, о чем идет разговор.
   - Паха, губа. Это Вырты Паха. Маленький Палец.
   Чехонин снова заглянул в свой словарик.
   - Паха означает губа, залив, бухта. Варты - мизинец.  Бухта  Мизинец  или
можно сказать: Залив Маленького Пальца.
   - Этак мы и ненцев скоро понимать будем, - рассмеялся Алексей.  -  Санко,
ты поможешь нам изучить ваш язык.
   - А главное, Санко поможет нам составить самую точную карту острова.  Это
очень важно. Отныне Санко Хатанзей включается в состав нашей  экспедиции  на
должность проводника и переводчика! - объявил начальник экспедиции,  пожимая
руку Санко и поздравляя юношу.
   Чехонин и Иванов после завтрака продолжали свою научную работу, а Алексей
и Санко пошли на охоту и вернулись с богатой  добычей.  На  обед  готовилось
гусиное жаркое.
   "Ольга" показалась в бухте только к вечеру. И снова  в  маленьком  лагере
появились капитан Феликсов и Рябухин.

   Глава двадцать четвертая
   КРЕЙЦ СТРЕМИТСЯ К ЦЕЛИ

   Буран застиг упряжки Степана Ардеева на полпути к стойбищу Валеев. Он так
разбушевался, что  пришлось  сделать  привал.  Матросы  пытались  установить
палатку, но это не удалось. Шквальные порывы ветра  рвали  из  рук  брезент,
снег слепил и не позволял работать.  Люди  боялись  потерять  друг  друга  в
воющей снежной сумятице. С помощью Олафа  и  Якоба  Степан  составил:  нарты
рядом. Все шестеро залегли на нарты, укрывшись палаточным брезентом.
   Когда пурга только начиналась,  Крейц  и  матросы  посмеивались:  "Это  в
середине-то лета снег!" Даже доктор Барнет вначале не проявлял беспокойства,
хотя знал, что и лето в Арктике бывает коварным. Но по мере того, как  ветер
становился все яростнее, а снег жестче и непроницаемее, шутки поубавились.
   Под брезентом Крейц задремал, а когда проснулся, то ему  показалось,  что
он заживо погребен. Заваленный снегом брезент давил на  плечи,  дышать  было
тяжело. А кругом стоял такой дикий шум,  что  Крейцу  казалось  -  наступает
конец света.
   - Доктор, - позвал Крейц. - Вы живы?
   - Плохо дело,  -  отозвался  Барнет.  -  Нужно  что-то  предпринимать.  Я
продрог. Нас может занести снегом... Спросите Степана, что нам делать...
   Крейц едва разыскал Степана, разбудив  Олафа.  На  вопрос  Крейца  Степан
ответил: "Надо ждать".
   - Чертов островок! - выругался Крейц. - Сколько ждать?
   - Не знаю сколько, - невозмутимо ответил  Степан.  -  Может  быть,  очень
долго. Вставать сейчас нельзя!
   Так они и пролежали всю пургу,  засыпая,  просыпаясь  и  накоротке  уныло
переговариваясь.
   - За такую пытку я должен получить мое вознаграждение, - сказал Крейц.  -
Я беру самояда и медведя, и больше мне  ваш  остров  не  нужен.  Игру  нужно
заканчивать, а выигрыш положить в карман.
   -Я должен работать, - заявил Барнет. - Мой  выигрыш  еще  далеко.  Многое
будет зависеть от ответа патрона. Но то что мы затратили - средства, время и
энергию, - все это должно быть оправдано.
   - Совершенно верно, - согласился Крейц. - Но нужно действовать.
   "Кого легче взять - Санко или медвежонка? - размышлял Крейц. - Для  Санко
есть Олаф и Якоб,  они  справятся.  За  медведем  нужно  ехать  на  север  с
охотниками. Для этого есть спирт, можно отдать ружье..."
   В стойбище аргиш Степана Ардеева прибыл в полдень, когда было уже  совсем
тихо и только снежные сугробы и заструги напоминали о большой пурге.
   Приезд иностранцев всполошил стойбище. Взрослые мужчины после бурана  еще
не вернулись из стада.  Женщины  и  ребятишки  окружили  прибывшие  упряжки,
радуясь возвращению Степана. Его  длительное  отсутствие  тревожило  ненцев.
Нередко  бывало,  что  охотники   и   рыбаки   не   возвращались   и   более
продолжительное время. Но в стойбище знали, что Степан Ардеев уехал с  нгани
яндер - с иностранцами и что один нгани яндер  владеет  могуществом  пума  -
всемогущего  бога.  Женщины  из  чумов  Ардеевых  и  Хатанзеев  уже   видели
иностранцев и показывали женщинам из стойбища Валеев на Артура Крейца:  "Вот
он, тот, что дышит огнем и превращает простую воду в сярку, в водку!"
   На Крейца смотрели со страхом и любопытством, а  одна  из  ненок  -  Анна
Валей - принесла кружку с водой и сказала:
   - Сделай водку!
   Крейц рассмеялся и оттолкнул женщину.
   Степан, доктор Барнет и Ольсен, ничего не поняв, с  недоумением  смотрели
на Крейца и на Анну.
   На этот раз гости зашли в чум к Ардеевым. В пути они проголодались я,  не
разговаривая, принялись за еду, в  изобилии  выставленную  матерью  Степана.
Опять тут были оленина, гуси и рыба голец с  резким,  противным  запахом.  К
удивлению гостей, этот голец оказался необычайно нежным и  вкусным.  То  был
особый способ приготовления рыбы - "засол с запашком",  как  о  нем  говорят
русские промышленники.
   Разговор начался только за чаем. Впрочем, это  был  не  чай,  а  кофе  из
запасов иностранцев. Но ненцы и кофе называли чаем.
   - Степан, - сказал Крейц, - мне нужен маленький белый живой медведь.
   - Маленький медведь? - Степан заулыбался. - Маленький сэрако сейчас нету.
Сэрако вырос. Сейчас лето - сэрако далеко, на севере. Это  знает  Санко,  он
убил десять, еще половину и еще два раза столько.
   - Тридцать? - удивился Крейц и перевел Барнету.
   - Тридцать, - подтвердил Степан.
   - Это невероятно! Такой молодой... А где он сейчас? - спросил Барнет.
   - Да, где же Санко? - осторожно осведомился у Степана Крейц. -  Спроси  у
матери!
   Крейца тревожила мысль, знают ли жители  стойбищ  о  его  столкновении  с
молодым ненцем.
   - Санко уехал с русским, - ответила мать на вопрос Степана. - Куда?  Надо
опросить у его матери и у Нанук.
   - С русским? - еще больше встревожился Крейц. - Кто этот русский?
   Вспомнив о Нанук, Степан пошел в чум Валеев и вскоре вернулся с девушкой.
   Нанук была в панице, сшитой из шкур  белых  оленей.  Богато  и  затейливо
отделанная матерчатым многоцветьем, эта паница -  совершенство  рукодельного
искусства - вызывала всеобщее восхищение. Она восхитила и Барнета и Крейца.
   - Это прекрасно! - прошептал очарованный Барнет.
   - Экзотика! Королева Заполярья! - воскликнул Крейц.
   Нанук, не понимая их языка, поклонилась и села возле матери Степана.
   Залюбовавшись девушкой и ее нарядом, Крейц вожделенно подумал:  "Санко  и
Нанук - будущие муж и жена. Это просто роскошно! Мне легче  их  увезти.  Это
нельзя упустить! Об остальном надо подумать! Скорее домой, в Европу!  Бог  с
ним, с этим доктором Барнетом! Пусть он  думает  о  концессиях,  колониях  и
факториях на этом диком острове. Мне здесь делать  больше  нечего.  Если  не
будет медведя, нужно заполучить  на  "Эдванса"  Санко  и  Нанук.  Они  будут
вместе, к ним нужно хорошо относиться, и они вдвоем успокоятся.  Это  -  мой
выигрыш!"
   -- Налей, Якоб, по бокальчику! - воодушевленный  своими  новыми  мыслями,
обратился Крейц к матросу.
   Якоб не замедлил выполнить распоряжение. Барнет хотел возразить, взглянул
на Крейца: "С чего бы это?" Но понял и промолчал. Якоба  и  Олафа  нанял  на
свои средства Крейц, они были в его подчинении. Да и ответный взгляд  Крейца
был достаточно выразительным: "Не мешайте, я добиваюсь своей цели!"
   - Леди я налью сам! - сказал Крейц и достал  из  мешка  бутылку  рому.  -
Доктор, я надеюсь, вы тоже не откажетесь?
   Все выпили.
   - Саво! - оказал Крейц,  подражая  ненцам.  -  Теперь  можно  поговорить.
Степан, опроси ее, где Санко.
   - Санко  уехал  к  морю,  -  не  дожидаясь  обращения  Степана,  ответила
по-русски Нанук.
   "Это еще ближе к цели", - смекнул  Крейц,  и  в  его  голове  моментально
наметился план действий.
   Нанук нужно взять в проводницы. Степана уговорить поехать с  каким-нибудь
другим охотником за медвежонком, назначив им вознаграждение. "Эдванс"  скоро
должен быть уже у острова. Если Нанук будет на  яхте,  там  будет  и  Санко.
Может быть, удастся помириться с Санко и  добиться  цели  без  инцидентов  и
трепки нервов.
   Не имея ни малейшего представления  о  намерениях  Крейца,  простодушная,
веселая и услужливая Нанук сразу же согласилась проводить гостей к морю.  Со
Степаном договориться оказалось труднее. В  летнее  время  даже  в  северной
частя острова медведи встречаются редко. Кроме того, одно -  медведя  найти,
другое - убить и третье, самое трудное, - взять его живым.
   - Вот если бы был Санко! - сказал  Степан.  -  С  Санко  я  бы  пошел  за
медведем. А потом начальник обещал Степану ружье...
   - Он правильно говорит, - оживился Крейц. - Вы, доктор,  хотели  подарить
Степану ружье. Нужно держать слово!
   - Я же не отказываюсь, - проворчал Барнет, которому не нравились действия
Крейца. Эти действия расстраивали планы доктора.
   - Слово нужно держать! - повторил Крейц, понимая,  какое  значение  будет
иметь подарок Степану. Если вам жаль свое, возьмите у Ольсена. На  "Эдвансе"
есть оружие.
   Получив ружье, Степан был вне себя от радости. Теперь с ним разговаривать
было уже проще.
   На другой день Крейц, Нанук, и два матроса на  двух  упряжках  поехали  к
морю. Степан двинулся с братом на север попытать счастья на  ловле  медведя.
Барнет и Ольсен остались в стойбище продолжать исследования.

   Глава двадцать пятая
   ИВАНОВ И БАРНЕТ

   - Санко, как ты без дороги и без компаса едешь по тундре и находишь  свое
стойбище? - спросил Алексей, когда вдали по казались островерхие чумы.
   - Компас у ненца тут, - засмеялся Санко и приложил ладонь ко лбу.
   Они оставили на всякий случай две упряжки  Чехонину,  а  на  двух  других
поехали в стойбище. С молодыми друзьями ехал геолог Иванов.
   Хотя Санко очень нравилось быть с  русскими,  особенно  он  подружился  с
Алексеем Холмогоровым, он все  же  очень  скучал  по  своей  любимой  Нанук.
Последнее время он так редко с ней виделся. Всю дорогу от моря  до  стойбища
Санко пел песню о Нанук, о  том,  как  он  с  ней  встретится,  расскажет  о
начальнике Чехонине - друге художника Григорьева,  о  том,  что  он,  Санко,
теперь работает у Чехонина проводником. И если бы путь продолжался еще  семь
часов и еще целый день и еще ночь, импровизированная песня  продолжалась  бы
до окончания пути.
   Но, приехав домой, Санко узнал, что Нанук  в  становище  нет.  Иностранцы
увезли девушку к морю. Ее увез тот самый нгани яндер  Крейц,  который  хотел
убить Санко.
   Оставив Алексея и Сергея Сергеевича в чуме с матерью,  Санко  бросился  к
чуму Ардеевых. Но оказалось, что Степан уехал на север. Около  чума  Степана
он неожиданно встретил Барнета.  Иностранец  стоял  у  столбика  с  какой-то
неведомой меленкой, посматривал на часы и что-то записывал в тетрадь.
   У Санко вспыхнула надежда. Может быть, Нанук еще никуда  не  уехала.  Или
этот человек знает, куда и зачем она уехала.
   - Нгей, нгани яндер! - крикнул Санко, не зная, как называть иностранца. -
Где мидерта?1.. Где Нанук?
   Барнет поднял голову и, видимо, крайне удивился, увидев Санко.
   - Ого, Санко! Где ты пропадал?..
   Разговаривая на разных языках, они не поняли  друг  друга.  Барнет  подал
ненцу руку. Санко постоял, подумал и тоже протянул свою руку.
   - Где тот, ваш, где?..
   Барнет смотрел на Санко и пожимал плечами. Не  дождавшись  ответа,  Санко
потянул Барнета к своему чуму.
   Алексей в тревожном нетерпении ожидал Санко.
   - Что они затеяли? - Алексей поднялся, намереваясь выйти из чума. -  Если
с девушкой что-нибудь случится, я всех перестреляю. Почему они взяли  Нанук,
а не кого-нибудь из мужчин?! Сергеи Сергеевич...
   - Алексей не договорил. В чум вошли Санко и Барнет.
   - Алексей, спроси у него, где Нанук!
   При виде незнакомца геолог тоже поднялся.
   - Это кто? - спросил Алексей. - Тот, который стрелял?
   - Нет, нет...
   - Доктор Аллан Эдвин Барнет, - представился Барнет по-английски.
   Алексей вопросительно посмотрел на Сергея Сергеевича.
   - Что он говорит?
   - Что вы делаете на острове? Кто вам разрешил сюда приехать?  -  сверкнув
глазами, опросил Иванов.
   - Мы исследуем остров, ведем научные работы.
   - Но ведь этот остров принадлежит  России.  Какое  право  вы  имели  сюда
врываться без особого на то разрешения?! Барнет усмехнулся.
   - Этот остров, насколько мне известно, ничейный.
   - Этот остров во все времена был русским, - в гневе  закричал  Иванов.  -
Где ваши люди? На каком судне вы сюда прибыли? И где девушка, которую  зовут
Нанук? Отвечайте!..
   - Девушка уехала с моими людьми к месту стоянки нашей яхты.
   - Где ваша яхта? Вам придется сейчас же отправиться  на  нее  и  покинуть
остров Новый, если вы не хотите  для  себя  неприятностей,  если  не  хотите
крупных осложнений!
   Никогда еще  Алексей  не  видел  Сергея  Сергеевича  таким  возбужденным,
многословным и горячим. Хотя он не понимал, о  чем  разговаривали  Иванов  и
иностранец, но по тону чувствовал" что разговор у них совсем не миролюбивый.
   Санко сидел  мрачный  и  ждал,  что  сообщит  Иванов  после  разговора  с
иностранцем.
   Когда Сергей Сергеевич вкратце передал Санко и Алексею содержание  своего
разговора с Барнетом, Санко еще больше помрачнел и сказал:
   - Они хотят украсть мою Нанук! Я отниму  Нанук  у  них.  Будет  сайнорма!
Будет большая война! Я соберу  всех  охотников  острова.  Ты  поможешь  мне,
Алексей?..
   - Не волнуйся, Санко, - Алексей положил руку на плечо ненца. - Мы выручим
Нанук! На нашем судне большая команда. Нам помогут...
   - У нас есть заложник, - весело сказал Сергей Сергеевич, глазами указывая
на Барнета.
   Анисья, мать Санко, поставила миски с мясом и рыбой. Санко и Барнет к еде
не прикоснулись. Молодой ненец не хотел оставаться в стойбище ни часу.
   - Сергей Сергеевич, - сказал Алексей, - мы с Санко  поедем  и  заберем  с
собой  этого.  Пусть  он  держит  ответ  перед  Георгием  Павловичем.  А  вы
оставайтесь и спокойно работайте. У нас будет все хорошо. Мы им покажем!
   - Вы хорошо решили, Алексей,  -  согласился  геолог.  -  Но,  пожалуйста,
будьте осторожны! Вначале поезжайте прямо к начальнику.
   - Мы поедем, Алексей. Будем торопиться. - Санко пошел к выходу. - Я пойду
к отцу Нанук. Потом поедем!
   Санко вышел, а Иванов, обращаясь к Барнету, спросил:
   - Сколько времени вам нужно на сборы?
   - Я здесь не один. У меня помощник.
   - Где он?
   - Где-то работает, исследует.
   - Ищет золото? - усмехнулся геолог. - Когда он вернется?
   - Должно быть, когда устанет.
   - Пусть этот помощник останется здесь, - предложил Алексей, когда  Иванов
объяснил ему суть дела. - Даже лучше, когда  они  не  будут  вместе.  Лишний
заложник - делу не помеха. И  вам  здесь,  Сергей  Сергеевич,  будет  с  ним
веселее.
   Оба рассмеялись, хотя судьба ненецкой девушки их тоже очень обеспокоила.
   - Мистер Барнет, как зовут вашего помощника?
   - Ольсен, мистер Ольсен.
   - Норвежец - мистер? Так вот, мистер Барнет, вы поедете на свое судно,  а
мистер Ольсен останется здесь.
   Барнет запротестовал, но Сергей Сергеевич решительно прервал его:
   - Собирайтесь, а ваш Ольсен останется здесь! С ним ничего не случится. Он
тоже скоро приедет.
   Сергей Сергеевич и сам удивлялся, с какой твердостью  он  разговаривал  и
действовал.
   - А если я не поеду? - спросил Барнет.
   - Вы поедете. Мы вас заставим. Я  уже  предупреждал  вас:  не  осложняйте
дела!
   Барнет пожал плечами и вышел из чума.
   - Потверже с ним, Алексей! - предупредил Иванов.
   - Не беспокойтесь, Сергей Сергеевич.





   Глава двадцать шестая
   "ЦЕЛЬ ВАШЕЙ ЭКСПЕДИЦИИ?"

   После бурана летняя тундра очень скоро опять приняла  свой  обычный  вид.
Снег пропал. Его подточила вода еще  полярной  весной  оттаявших  болот.  Но
теперь не только ходить, даже проезжать на оленях по тундре стало труднее.
   В этом тяжелом пути Санко помогало многое: опыт погонщика, знание острова
и тундры и главное - непреодолимое стремление скорее  увидеть,  спасти  свою
Нанук.  Его  действиями  руководила  одна  мысль:  быстрее,  но   осторожно!
Осторожнее, потому что в таких условиях спешка могла погубить и его,  Санко,
и Алексея и, значит, Нанук, которая останется без помощи в  руках  коварного
пришельца.
   Алексеи Холмогоров, который был так независим в Морской слободе,  который
умел почти все делать, здесь, на  острове,  понял,  что  ему  нужно  многому
учиться у Санко. Он был теперь влюблен в этого человека из племени,  которое
считалось диким. Алексей все более убеждался в уме, смекалке, находчивости и
физической ловкости молодого ненца.
   Удрученный неожиданным  поворотом  событий,  Барнет  всю  дорогу  молчал.
Впрочем, не зная ни русского, ни ненецкого языков, он и не мог разговаривать
со своими спутниками. Он проклинал Крейца, который  испортил  все  дела,  он
проклинал день, когда встретился с этим авантюристом и согласился взять  его
в  экспедицию.  Человек  умный,  доктор   Аллан   Эдвин   Барнет,   сознавая
неблаговидность  намерений  своей  экспедиции,  субсидированной  "патроном",
считал себя все-таки ученым, а Крейца теперь - авантюристом.
   "Что делать? - мучительно раздумывал Барнет, вздрагивая на каждой кочке и
при каждом всплеске болотной воды. - Так позорно вернуться?! Как смотреть  в
глаза  патрону,  который  может  возбудить  судебное  дело   и   потребовать
возвращения затраченных средств?.."
   "Эдванс" вот-вот должен вернуться. Если  патрон  положительно  отнесся  к
просьбе Барнета, это будет окончательным ударом. Если Барнет,  отсылая  яхту
за топливом и со своим первым отчетом, так желал выполнения  своей  просьбы,
то сейчас он молил бога, чтобы патрон отказал. Можно с более спокойной душой
возвращаться и многое забыть.
   Чем ближе упряжки приближались к океану, тем  тревожнее  чувствовал  себя
Барнет. Дорога была изматывающей, но лучше бы такая дорога,  чем  встреча  с
русскими, с теми русскими, которые больше и выше господина Иванова. А Иванов
был не особенно вежлив. Но это и должно быть понятно.  Кто  поверит  ученому
полярнику Барнету, что он  не  знал,  кому  принадлежит  остров  Новый?..  А
официального разрешения от русских на посещение острова ом не имел.
   "Ольга" так и стояла на далеком рейде. Но никакого другого судна не было.
А ведь, по словам иностранцев, их корабль тоже должен находиться здесь.
   Алексей  внимательно  наблюдал  за  Барнетом  и  видел,  что   тот   тоже
беспокоится. Иностранец вглядывался в морской горизонт,  конечно,  ища  свое
судно.
   У палатки, разбитой в мелкосопочнике,  Алексей  увидел  Рябухина.  Матрос
сидел на обрубке бревна и чистил ружье.
   Алексей поздоровался и опросил о Чехонине. Рябухин кивнул на палатку.
   - Он один? - спросил Алексей.
   - Один. Капитан недавно уехал на судно.
   - А сюда никто из тундры не приезжал? Тут должны быть девушка от  них,  -
Алексей показал на Санко, - и иностранцы...
   - Нет, никого не было.
   - И судна никакого не было?
   - Нет. Мне начальник велел  наблюдать  за  морем.  Он  тоже  говорил,  не
покажется ли какое судно. А это кто?  -  спросил  Рябухин,  поворачиваясь  к
Барнету.
   Алексей не успел объяснить. От упряжек к палатке подошел Санко.
   - Нету Нанук... - в голосе Санко слышалось горькое разочарование и  почти
отчаяние.
   - Холмогоров!  -  послышался  из  палатки  голос  Чехонина.  -  Приехали?
Заходите!
   - Пойдемте! - сказал Алексей, делая приглашающий жест Барнету и  входя  в
палатку. - Санко, заходи!
   Георгий Павлович сидел на брезентовом мешке и что-то записывал в тетрадь.
   Но тут же он встал навстречу вошедшим.
   - Здравствуйте, Холмогоров! О, с вами гости.  Очень  приятно!  Знакомьте,
Алексей!
   - Вы уж сами знакомьтесь, Георгий Павлович, - зло усмехнулся  Алексей.  -
Он по-русски ни-ни... Тут такое пакостное дело опять...
   - Что случилось? - Чехонин встревоженно  осмотрел  всех.  Он  подал  руку
Барнету и сказал по-английски: -  Моя  фамилия  Чехонин,  начальник  русской
экспедиции.
   - Доктор Аллан Эдвин Барнет, - учтиво отрекомендовался Барнет. -  Я  тоже
руковожу экспедицией.
   - Садитесь. Здесь  не  особенно  комфортабельно,  но  таковы  условия.  -
Чехонин сел и обратился к Алексею: - Что случилось? Где Сергей Сергеевич?
   - Сергей Сергеевич остался в стойбище.  Но  вот  что  случилось,  Георгий
Павлович. Девушку вот эти захватили...
   И Алексей рассказал о Нанук  и  о  том,  что  знал  об  отъезде  Нанук  с
иностранцами.
   - Санко боится, что они могут с ней что-нибудь сделать.
   - Да, странная история, - задумчиво произнес Чехонин, выслушав Алексея. -
Но мы сейчас все выясним. Вы идите, Алексей,  пообедайте.  Рябухин  вам  все
приготовит.
   Алексей и Санко вышли из палатки.
   - Как вы сказали? Барнет...
   - Доктор Аллан Эдвин Барнет.
   - Как и с какой целью вы сюда попали?
   - На яхте...
   - Но где ваша яхта? Под каким она флагом?
   - Яхта норвежская, у меня фрахт. Видите ли, у нас  кончалось  топливо,  и
яхта ушла за пополнением.
   - А позвольте узнать все-таки, какая цель вашей экспедиции?
   Барнет ответил не сразу. Он  покусал  губы.  Достал  жестяную  коробку  с
сигаретами и протянул Чехонину.
   - Спасибо, я не курю, - Чехонин отстранил коробку. - Итак, какова же цель
вашей экспедиции?
   - Это похоже на допрос, - улыбнулся Барнет. - У меня чисто  научные  цели
любителя-путешественника.
   - Да, но это  русский  остров,  а  насколько  мне  известно,  у  вас  нет
разрешения на посещение его. Что касается научных  целей,  то  у  меня  есть
другие сведения. Вы уже встречались со здешним  населением  и  грубо  с  ним
обращались. Вы уже применяли обман населения, шантаж. И, больше того, кто-то
из вас даже ранил одного местного жителя. Научные цели?..
   Барнет с недоумением посмотрел на Чехонина.
   -  Ранил?  Уверяю  вас,  я  ничего  об  этом  не   знаю.   Тут   какое-то
недоразумение.
   - Это сделал ваш спутник и не случайно, а  намеренно.  Почему  он  выдает
себя за какого-то бога?! Почему  он  запугивает  здешних  жителей?..  И  где
ненецкая девушка, которую вы взяли в проводницы?!
   Барнет почувствовал себя совсем плохо. Конечно,  Крейц,  добиваясь  своих
нелепых целей, окончательно испортил все дело.
   - Я спрашиваю, где ваши спутники и где девушка? - повторил Чехонин.
   - Они должны быть здесь, - растерянно ответил Барнет. -  Они  поехали  на
берег...
   - Но все-таки где они?
   - Я не знаю. Сюда  должна  подойти  наша  яхта.  Насколько  я  помню,  мы
высаживались именно в этих местах.
   - Вы не ошибаетесь, мистер Барнет, вы высаживались именно в этих  местах.
Так вот, как только подойдет ваша яхта,  вам  придется  немедленно  покинуть
этот остров!
   Прибрав свои записи,  Чехонин  встал,  намереваясь  выйти  из  палатки  и
показывая, что разговор закончен. Встал и Барнет.
   - Если пожелаете, можете закусить,  чем  бог  послал,  -  сказал  Чехонин
Барнету.
   - Прикажите принести мой баул и сумку, - попросил Барнет.
   - Алексей, принесите, пожалуйста, его  вещи!  Санко,  ты  успокойся.  Все
будет хорошо. Нанук приедет сюда, а эти господа скоро уберутся с острова.
   Санко молча и благодарно кивнул.
   От шхуны к берегу шла шлюпка, буксируя плот бревен-плавника.

   Глава двадцать седьмая
   СОЛНЦЕ В КОРОБКЕ

   Нанук,  погоняя  оленей,  чувствовала  себя  прекрасно.  Наконец-то   она
встретится с Санко! О, великий Нум, в которого не верит ее Санко, будешь  ли
ты настоящим добрым и щедрым и дашь ли Нанук эту встречу?!
   Нездешние люди, которых  везла  Нанук,  мало  интересовали  девушку.  Она
думала только о Санко, о своем будущем муже.
   Крейц тоже был  в  самом  чудесном  расположении  духа.  Иногда  лишь  он
подумывал, что прошло еще мало времени  и  за  это  время  "Эдванс"  мог  не
вернуться. После бурана погода наладилась, проглянуло  солнце.  Снег  слепил
глаза. Крейц лежал на нарте в блаженном  состоянии  с  закрытыми  глазами  и
строил планы в самых разнообразных вариантах.
   Если яхта еще не  вернулась,  придется  ждать,  а  потом  незамедлительно
перевезти туземку на "Эдванса". Полярная туземка плюс два десятка  песцов  -
это не так уж плохо! Вот еще бы заполучить медвежонка! И тогда  Крейц  будет
полностью удовлетворен поездкой. Игра стоила свеч!
   Неожиданно, когда упряжки уже подъезжали к берегу  моря,  Крейц  вспомнил
то, о чем он услышал в стойбище: Санко уехал к морю с  каким-то  русским.  С
каким русским? Откуда он мог появиться?.. А может быть,  туземцы  что-нибудь
перепутали... В надежде на это "перепутали" Крейц успокоился.
   Упряжки остановились перед  прибрежным  мелкосопочником.  Крейц  сошел  с
нарты и взглянул на Якоба. Этот взгляд  говорил:  "Следи  за  девушкой!"  Он
осторожно поднялся на возвышенность и сразу же увидел далеко на рейде судно.
Но это был не "Эдванс". Это было незнакомое судно.
   - Черт возьми, что бы  все  это  могло  значить?  -  прошептал  Крейц,  и
тревожные мысли вновь охватили его.
   Нет, должно быть, туземцы ничего не перепутали. Во всяком  случае,  нужно
быть осторожнее. Иначе так  отлично  начинающееся  дело  может  провалиться.
Этого допустить нельзя! Не такой он человек, Артур Крейц, чтобы выпускать из
рук добычу.
   Крейц все с той же осторожностью спустился  на  песок  и  осмотрелся.  Ни
дымка, ни следов - ничего похожего на присутствие людей он  не  заметил.  Но
справа берег примерно в полумиле круто поворачивался. А  это  было  как  раз
там, где на траверзе стояло неизвестное судно. Там могла таиться опасность.
   Вернувшись к упряжкам, Крейц указал Нанук влево:
   - Поедем туда!
   Занятая своими  радужными  мыслями,  Нанук  послушно  повернула  головную
упряжку, и аргиш двинулся влево, на восток,  в  противоположную  сторону  от
стоянки Чехонина. По своей наивности, доверчивости, простодушию  молоденькая
ненка ни на минуту не сомневалась в самых добрых намерениях иностранцев.
   Она не знала, что произошло с Санко, когда он  встретился  с  Барнетом  и
Крейцем. Он ни о чем не рассказал ей. Он просто не думал  в  то  время,  что
Нанук тоже придется повстречаться с этими людьми из-за моря.
   То и дело Крейц приказывал Нанук останавливать упряжку. Теперь он ехал на
первой упряжке вместе с девушкой. Не разрешая отходить от нарт ни Нанук,  ни
матросам, он выходил на берег и наблюдал.
   Но ни в море, ни  на  берегу  он  ничего  не  видел,  что  могло  бы  его
порадовать или расстроить. Даже неизвестное судно уже скрылось из видимости.
"Теперь, - решил Крейц, - можно сделать остановку и выжидать".
   - Костра пока не зажигать, -  сказал  он  матросам.  -  Располагайтесь  и
отдыхайте. Будем ждать "Эдванса".
   Олаф и Якоб понимающе перемигнулись.  Им  хотелось  поскорее  попасть  на
судно. Хватит - помучились на этом проклятом острове.
   Нанук не хотелось останавливаться. Ведь в пути от становища до моря они и
так трижды  отдыхали.  На  второй  остановке  Крейц  подарил  ей  затейливую
бутылочку, от которой пахло чем-то приятно-сладким. Правда,  бутылочка  была
пустая, но Нанук еще никогда не видела таких  и  потому  очень  обрадовалась
подарку.
   Нет, одна из самых красивых девушек острова  Нового,  как  и  все  другие
жительницы острова, никогда не видела духов, не знала их запаха.
   - Духu, - сказал Крейц по-русски.
   Нанук не поняла. Она знала русское слово "дyхи" - "тадебце" по-ненецки  -
помощники шамана. И еще "нга" - злые духи. Она  засмеялась,  уверенная,  что
всемогущий нездешний человек дарит ей волшебную бутыль-пэ.
   Она не устала, олени тоже отдохнули. Но Нанук не противилась. Может быть,
устали нездешние люди, и может быть, ей будет еще подарок.
   Узнав у Крейца, что отдых будет недолгим, и успокоившись,  Нанук  присела
на нарту и стала мечтать. Конечно, о скорой встрече с Санко.
   Крейц и матросы принялись за  еду.  Потом  они  разлеглись  на  нартах  и
задремали.  Впрочем,  Крейц  не  дремал,  он  следил  за  Нанук.  Иногда  он
поднимался, выходил к берегу и осматривал морской горизонт. Но  тщетны  были
его надежды и ожидания.
   "А почему я жду сегодня, даже  с  минуты  на  минуту?  -  с  ожесточением
подумал Крейц. - Может быть, этот тюленеход "Эдванс" не придет еще не только
сегодня, но и завтра".
   Черт с ним, с "Эдвансом", но только бы не встретиться до  его  прихода  с
Санко и с русскими! Этого сейчас больше всего боялся Артур Крейц.
   Между тем время шло, подступала ночь. Якоб и Олаф безмятежно спали. Крейц
заметил, что и Нанук дремлет, склонив голову на  свернутую  шкуру.  И  тогда
Крейц тоже решил поспать.
   Вначале он хотел тихонько привязать Нанук, но тут  же  одумался.  Туземка
никуда не уйдет. Она же  еще  ничего  не  знает  и  ничего  не  подозревает.
Наоборот, ремень или веревка могут лишь породить  эти  подозрения.  А  может
быть, она добровольно поедет на яхту, может быть, она добровольно согласится
даже покинуть остров,  поедет  с  Крейцем.  Здесь  нужно  действовать  умно,
расчетливо. И силу употребить никогда не поздно.
   Проснувшись, Крейц увидел Нанук около оленей. Матросы спали. Впрочем, еще
была ночь. Крейц посмотрел на часы: половина третьего.
   - Почему Нанук не опит? - опросил Крейц ласково.
   - Нанук спала много-много. Нанук нужно ехать. Нанук нужно искать Санко...
   - Подожди, Нанук, - так же ласково сказал  Крейц.  -  Скоро  придет  наше
судно, потом приедет Санко. И мы все вместе поедем на наше судно. Вы  будете
наши гости, понимаешь, гости.
   - Знаю, гости. Ты наш гость.
   - Вот-вот, - оживился  и  обрадовался  Крейц.  -  И  я  тебе  еще  подарю
что-нибудь красивое.
   - Красивое, - повторила Нанук, присела на нарту и задумалась.
   "Нужно ее подживить", - подумал Крейц, достал флягу, налил виски  в  свой
костяной стаканчик и подал Нанук.
   Нанук взяла стаканчик я долго рассматривала его. На стакане были вырезаны
какие-то смешные, жирные, как тюлени, животные, но на высоких толстых ногах.
   - Это кто? - засмеялась Нанук. - Это сармик?
   - Это слоны, - объяснил Крейц. - Там, далеко, где тепло-тепло, на  слонах
ездят, как здесь, у вас, ездят на оленях. Пей, Нанук!
   Крейц отломил от плитки кусок шоколада и протянул девушке.
   - Пей!
   Нанук лизнула  шоколад  и  причмокнула.  Она  еще  никогда  не  пробовала
шоколада. Медленно выпила виски, засунула весь кусок шоколада в рот и  снова
причмокнула:
   - Саво!
   Крейц уже знал, что "саво"  означает  "хорошо".  У  девчонки  поднимается
настроение. Это саво! Это хорошо!
   Нанук сидела и повторяла: "Саво!.. Саво!.. Саво!.." Ей  и  в  самом  деле
было сейчас хорошо. Крейц  что-то  говорил  ей,  но  она  не  слушала  и  не
отвечала. Она думала о Санко.
   Хорошо бы Санко сейчас приехал. Этот нездешний человек дал бы ему  сярки,
и Санко стало бы так же хорошо, как Нанук.  Ведь  нездешний  человек  делает
огненную сярку из простой воды. Так говорили в стойбище. А воды  на  острове
очень много...
   Но как Санко узнает, что Нанук здесь? Может быть, пойти на  берег  -  там
Санко скорее ее увидит. Девушка поднялась, шагнула шаг, другой,  но  тут  же
Крейц остановил ее.
   - Подожди, Нанук! Не надо ходить!
   - Надо ходить! - упрямо сказала Нанук. - Нанук нужно искать Санко.-И  она
решительно двинулась в сторону берега.
   Крейц прыгнул вперед  и  преградил  ей  путь.  Он  пристально,  угрожающе
посмотрел Нанук в глаза. Она сделала шаг  в  сторону,  он  шагнул  в  ту  же
сторону.
   Он не притронулся к ней, надеясь  гипнотической  силой  мужского  взгляда
остановить девушку. Ее охватил испуг от этого неприятного взгляда,  испуг  и
глубокое непонятное  беспокойство.  Нанук  отвела  глаза  и  еще  шагнула  в
сторону. Крейц преграждал ей дорогу.
   - Подожди, Нанук, подожди! -  снова  переходя  на  ласковый  тон,  сказал
Крейц, сам вдруг словно чего-то испугавшись. - Я тебе дам еще сярки.
   - Не надо... Приедет Санко, тогда сярки...
   - Подожди, он скоро приедет. Я подарю тебе...  -  Крейц  задумался.  -  Я
подарю тебе... часы, вот такие часы. - Он вынул  карманные  часы  и  показал
Нанук. - Ты не будешь смотреть на солнце и на звезды, но будешь знать, когда
день и когда ночь, когда утро и когда вечер. Я  подарю  тебе,  когда  придет
наше судно и когда приедет Санко.
   Это было невероятно! Нанук не могла поверить в такой подарок. Она  видела
часы у художника Григория, она видела эту чудодейственную штуку  у  русского
промышленника. Но ни у кого  из  ненцев  -  жителей  острова  не  было  этой
волшебной круглой коробки. Нет, она не может поверить  нездешнему  человеку.
За часы, за хаерад лабтэйко - солнечную  коробку  или  солнце  в  коробке  -
охотники давали много-много песцов и лисиц. Они купили ружья, старый Валей -
отец Нанук купил матку, как называли ненцы компас. За все они отдавали много
шкур и шкурок. Но  хаерад  лабтэйко  русский  купец  не  продал.  Он  только
пообещал привезти в следующий раз и говорил, чтобы за часы ненцы приготовили
больше  песцов.  Нет,  нездешний  человек  обманывает  Нанук.  Беспокойство,
пришедшее после встречи ее глаз со странным взглядом глаз этого человека,  и
теперь не покинуло девушку. Почему ей, Нанук, нельзя выйти на  берег,  чтобы
посмотреть на море, чтобы поискать Санко?..
   "Он хочет подарить солнечную коробку,  -  думала  Нанук,  -  а  солнечная
коробка стоит много-много песцов. Он не отдаст мне солнечную коробку, потому
что у меня нет много песцов. Я лучше поеду  искать  Санко.  Пусть  нездешние
люди ждут свою хараблю".
   Так думала Нанук и решила сама схитрить, обмануть Крейца.  Она  легла  на
нарту и сказала:
   - Дай Нанук еще сярки, Нанук будет спать и ждать Санко.
   Крейц налил виски в  тот  же  стаканчик  со  слонами,  подал  Нанук  и  с
любопытством смотрел, как она пьет, совсем не  морщась.  Потом  он  разбудил
Якоба и приказал ему готовить завтрак.

   Глава двадцать восьмая
   ОХОТА НА ЧЕЛОВЕКА

   Нанук никуда не собиралась сбегать.  Просто  она  проедет  по  тундре,  в
нескольких местах посмотрит берег  моря.  Может  быть,  она  увидит  хараблю
русских, а может быть, встретит и Санко.
   Ведь Санко говорил, что он поедет  к  Тивтей  паха  -  Моржовой  губе.  А
Моржовая губа - на западе, это хорошо знает  Нанук.  Потом  она  вернется  и
вместе с Санко поедет на  хараблю  иностранцев.  Так  будет  верно  и  очень
хорошо.
   Крейц и Олаф спали, а Якоб на маленьком костре подогрел консервы и  варил
кофе. Он уже собирался будить спящих, как вдруг  увидел,  что  одна  упряжка
тронулась с места. Нанук не лежала, а сидела  на  нарте  и  держала  в  руке
хорей.
   - Стой! Стой! - заорал Якоб и бросился за удаляющейся упряжкой.
   Разбуженные  криком  Якоба,  вскочили  Крейц  и  Олаф.   Сообразив,   что
случилось,  Крейц  злобно  выругался,  замахнулся  на  Якоба:  "Прокараулил,
проклятый!"
   Мгновенно вспыхнула единственно правильная для Крейца мысль: "На  оленей!
В погоню!"
   Сорванные с вязки, олени второй упряжки быстро поднялись и  помчались  за
упряжкой Нанук.
   - Ружье! - требовательно крикнул Крейц матросам, но было уже поздно.
   Боясь потерять даже минуту, Крейц не решился останавливать оленей.  Нанук
уже успела отъехать на большое расстояние. Началась дикая гонка.
   Сзади раздавались выстрелы, и Нанук услышала совсем  близко  свист  пуль.
Это стреляли матросы. Она  оглянулась  и  увидела  мчащуюся  за  ней  оленью
упряжку. Но Крейц был плохим погонщиком и в гонке с опытной  Нанук  он  стал
быстро проигрывать.
   Выстрелы напугали Нанук. Она  еще  никогда  не  видела,  чтобы  из  ружья
стреляли по человеку. Санко стрелял на охоте в медведей, тюленей, волков. Он
убивал зверей наповал. А теперь этот нездешний  человек  стрелял  в  нее,  в
Нанук, как в зверя. Значит, он хотел убить ее.
   Нанук не знала, что стрелял не Крейц, а матросы.  Она  не  знала,  что  у
Крейца нет ружья. Инстинктивно  растянувшись  на  нарте,  чтобы  быть  менее
уязвимой, девушка надрывно кричала, гоня оленей. Но стрельбы уже не было,  а
упряжка Крейца все больше и  больше  отставала.  И  Нанук  стала  постепенно
успокаиваться. Однако, что же ей теперь делать?  Куда  направить  упряжку?..
Все равно вперед! Вперед! Подальше от этого страшного охотника за людьми!
   Вскоре Крейц понял, что он окончательно потерял свою добычу. Вне себя  от
ярости сейчас он  готов  был  растерзать  Якоба.  Он  проклинал  себя,  свою
мягкотелость  и  непредусмотрительность.  Эту  туземку  просто  нужно   было
связать.
   Упряжка Нанук уже скрылась из  виду,  а  упряжка  Крейца  все  продолжала
мчаться в бесполезной погоне. Наконец Крейц осознал всю  бесцельность  своих
действий и решил  возвращаться.  Он  попытался  остановить  оленей,  но  это
оказалось не так просто. Крейц изо всех сил натягивал вожжу, кричал  "стой!"
Олени словно взбесились и  не  слушались  неумелого  погонщика.  Он  потерял
власть над животными. У него не было хорея, не было  "никакой  палки,  чтобы
затормозить движение упряжки.
   А олени, может быть, напуганные стрельбой, а  может  быть,  в  стремлении
догнать первую упряжку, неслись, словно за ними гнались волки. Крейц  понял,
в какое глупое, почти безвыходное положение он попал. Первая мысль,  которая
пришла ему в голову, - это прыгнуть с  нарты.  Но  что  он  будет  делать  в
тундре, среди болот? Пешком до берега  добраться  очень  трудно,  во  всяком
случае - рискованно.
   Снова и снова он пробовал остановить  или  повернуть  упряжку.  Все  было
тщетно. Олени мчались все дальше  в  глубь  тундры.  Крейц  крепко  вцепился
руками в нарты, боясь свалиться при  толчке  или  болотном  ухабе.  И  вдруг
чувство дикого, почти животного страха охватило его.
   Если бы его  сейчас  увидели  старики-ненцы,  которых  он  запугал  своим
"всемогуществом", увидели бы его  таким  беспомощным  и  жалким  на  простой
трехоленной упряжке! Они, наверное, хохотали бы над ним.
   Крейц застонал от злости, и бессилия. О, если  бы  ему  в  руки  еще  раз
попала эта девка-туземка! Он вытянул бы из нее  все  жилы!  Дай  бог  только
освободиться ему от этой дурацкой упряжки! Он оставит о себе память на  этом
проклятом острове за позор, за все страхи и переживания!
   В неистовой злобе Крейц  опять  почти  бессознательно  застонал  и  вдруг
неожиданно подумал: олени могут привезти его в стойбище. Там Барнет, Ольсен.
Там он придет в себя и решит, что нужно делать.
   Крейц не знал, что Барнета уже давно нет в стойбище, что  доктора  увезли
на берег русский матрос Алексей Холмогоров и ненец Санко Хатанзей.
   В безудержном стремлении  к  своей  цели  Артур  Крейц  забыл  обо  всем,
почувствовав себя и в самом деле всемогущим. И  теперь  он  не  знал  о  том
многом, что произошло и происходит на острове Новом.
   Неожиданно олени стали замедлять бег. Крейц заметил, что упряжка попала в
непроходимое болото. Нарта глубоко погружалась в болотную  воду.  Выдохшиеся
от бешеного бега олени теперь осторожно, чутьем выбирали путь. След  упряжки
Нанук был потерян.
   Крейц сошел с нарты и тут  же  провалился  по  колено  в  поросшую  мохом
трясину. Он начал заворачивать оленей в обратную сторону. Но ориентироваться
в однообразии тундры он уже не мог, свалился на  нарту  и  отдался  на  волю
животных.

   Глава двадцать девятая
   ДОМИК НА ОСТРОВЕ

   Чехонин решил  так:  когда  иностранцы  покинут  остров,  "Ольга"  пойдет
дальше. Он выполнил свой долг - оградил остров  от  посягательств,  но  ведь
основная цель экспедиции заключалась в другом - в  поисках  и  исследованиях
путей на восток. Значит, нужно добиваться этой основной цели. Между тем лето
проходило. Потерю времени ничто и  никто  не  оправдает  и  не  простит.  Ни
друзья, оставшиеся в России, ни природа. А при неудаче, при просчетах  враги
будут злорадствовать.  Друзей  мало,  врагов  больше.  Есть  у  людей-врагов
сильные пособники, с которыми и предстоит еще бороться. Это - льды,  штормы,
морозы.
   Настанет когда-нибудь такое время, когда у полярных исследователей  будет
множество друзей и совсем исчезнут враги среди людей. Придет такое время!  -
в этом Чехонин уверен. - И придет такое время, когда полярникам станет легче
бороться с арктической природой. Будут совсем другие корабли, более мощные и
лучше оснащенные, самые разнообразные приборы и будет опыт исследователей.
   Чехонин и капитан Феликсов долго бродили по берегу острова, выбирая место
для постройки домика. В домике останется жить  и  вести  наблюдения  Алексей
Холмогоров. Домик будет станцией - форпостом России на острове Новом.
   По правде, Георгию Павловичу не хотелось расставаться с Холмогоровым.  Но
Алексей был, несомненно, самым подходящим человеком для того, чтобы остаться
на острове. Он был молод,  вынослив,  смекалист,  уже  кое-чему  научился  в
простейших наблюдениях. А главное - Холмогоров подружился с Санко Хатанзеем.
Эта дружба облегчит ему жизнь и работу на острове.
   Для постройки домика к берегу был  подведен  большой  плот  плавника.  Со
шхуны привезли доски.  Место  выбрали  на  южном  склоне  прибрежной  сапки,
защищенном от северных и северовосточных ветров. В то же  время  из  окон  в
двух стенах можно было хорошо наблюдать за морем - такой расчет произвел сам
Георгий Павлович, обстоятельно объяснив Алексею все преимущества  выбранного
места и расположения его будущего жилья.
   На остров выехала, за исключением  вахтенных  матроса  и  машиниста,  вся
команда  "Ольги".  Командовал  строительством  станции  боцман  дядя  Додон,
отменный плотник и столяр, маляр и печник.
   - Будет тебе хижина, Леха, на всю жизнь! - усмехался  дядя  Додон.  -  Не
хижина, терем!
   - Зачем мне на всю жизнь? - понимая шутку, но все же  смущенно  спрашивал
Алексей.
   - А вот доживешь, женишься на самоедке и в свою Морскую слободу вертаться
не захочешь.
   Алексей колебался, когда  Георгий  Павлович  предложил  ему  остаться  на
острове до возвращения "Ольги".  Чехонин  не  настаивал  и,  тем  более,  не
приказывал. Он только сказал, что одному человеку остаться на острове  нужно
обязательно.  Сколько  придется  прожить  -  покажет  время   и   результаты
экспедиции. Вернее всего около года. А может  быть,  из-за  трудных  условий
"Ольге" придется вернуться в самое ближайшее время, осенью.
   Алексею хотелось идти дальше с экспедицией, с Чехониным. В  то  же  время
жаль было расставаться с милым и  таким  интересным  Санко,  заманчиво  было
остаться на острове одному и выполнять задания Георгия  Павловича  Чехонина,
вести наблюдения, охотиться, быть хозяином положения.
   Алексей подумал-подумал и согласился остаться. А сейчас он уже так свыкся
с этой мыслью, размышляя и строя планы необычной жизни, что, отмени  Чехонин
свое решение, Алексей стал бы упрашивать начальника оставить его на острове.
   Оживленней и доброе настроение в  лагере  словно  по-дружески,  заботливо
поддерживала солнечная, с легким ветерком  погода.  Все  работали,  работали
легко и весело, перекликаясь и подшучивая друг над другом.
   И только два человека в лагере не находили себе места.  Это  были  доктор
Барнет и Санко Хатанзей.
   Барнет избегал встреч с Чехониным. Он сидел поодаль от лагеря  и  смотрел
на море. А яхты все не было. Кроме того, не было  и  Крейца.  Куда  запропал
иллюзионист-переводчик? Впрочем, если бы он теперь пропал совсем, сгинул  бы
в преисподнюю, Барнет был бы этому очень рад. Но Крейц  мог  не  сгинуть,  а
натворить еще каких-нибудь  фокусов,  которые  дорого  обойдутся  экспедиции
Барнета.
   А Санко совсем измотался в душе, хотя  и  молчал.  Сейчас  его  не  могло
обрадовать даже то, что Алексей останется на  острове.  Алексеи  видел,  как
переживает свое горе его ненецкий друг. Он уговаривал  и  успокаивал  Санко:
вот придет судно иностранцев, и тогда появится этот  Крейц.  И  снова  Нанук
будет с Санко.
   Алексеи Холмогоров успокаивал Санко, но сам не был уверен, что все так  и
будет. Барнет сообщил Георгию Павловичу, что их судно должно подойти сюда, в
эту губу. А если он сказал неправду?.. Если судно  иностранцев  двинется  на
восток и там сделает остановку? Свое сомнение Алексей и высказал Чехонину.
   - Это маловероятно, - ответил Чехонин. - Ведь не захочет  же  сам  Барнет
остаться вечным нашим пленником. Он сам ожидает  свое  судно.  Но,  пожалуй,
Санко нужно отпустить на поиски девушки. Происходит что-то странное. Где они
могли пропасть?! Санко уверяет, что Нанук никогда не заблудится на  острове.
Меня это тоже начинает беспокоить.
   - Одного Санко отпускать нельзя, Георгий Павлович, - предостерег  Алексей
и попросил: - Можно мне тоже поехать? Там ведь их трое...
   Чехонин задумался. Конечно, Холмогоров был прав. При встрече с иноземцами
Санко один мог оказаться бессильным.
   - А что, воевать собираетесь? - лукаво спросил Чехонин.
   - Может быть... Санко так и сказал: война!
   - Поезжайте  трое  -  возьмите  с  собой  Рябухина,  -  решил  Чехонин  и
предупредил:  -  Но  будьте  осторожны.  По  возможности   без   инцидентов,
понимаете, без ссоры. А потом  разберемся.  Кроме  того,  Сергея  Сергеевича
нужно привезти.
   Едва две упряжки отъехали от  лагеря,  как  к  Чехонину  подошел  капитал
Феликсов.
   - Георгий Павлович, с "Ольги" сигнализируют. В море - неизвестное  судно.
- Капитан передал Чехонину подзорную трубу.  -  Видите,  на  мачте  условный
сигнал: приближается судно. Я еду на шхуну. Боцман! Готовить шлюпку!
   - Отсюда пока ничего не видно, - опуская трубу, сказал Георгий  Павлович.
- Но это, несомненно, они! Потребуйте, Петрович,  чтобы  капитан  немедленно
выехал на остров. Скажите, что и доктор Барнет тоже ожидает его здесь.
   Вначале Чехонин  хотел  сообщить  Барнету  о  прибытии  судна,  но  потом
передумал. Еще не было точно известно, какое это судно.  Кроме  того,  нужно
было подождать, чем кончатся поиски спутников Барлета и ненецкой девушки.
   Легкий с утра ветер к полудню заметно посвежел. Георгий  Павлович  следил
за удаляющейся шлюпкой и видел, как все больше  вздымающиеся  волны  треплют
маленькое суденышко. Видимость резко понизилась,  и  Чехонин  никак  не  мог
отыскать на горизонте ожидаемую яхту Барнета.

   Глава тридцатая
   ДВА ГЕОЛОГА

   Вечером, завершив работу и поужинав, два геолога - русский и  норвежец  -
сидели  в  чуме  Хатанзеев  и  мирно  беседовали.  Иоган  Ольсен,  как   это
почувствовал Сергей Сергеевич Иванов еще  при  первом  знакомстве,  оказался
спокойным и добродушным человеком.  Влюбленные  в  свою  профессию,  геологи
быстро нашли общий язык, и у них даже  ни  на  минуту  не  возникло  чувства
вражды друг к другу.
   - Это, несомненно, очень любопытный  остров,  -  говорил  Ольсен.  -  Но,
признаться, мне не совсем ясно, что здесь нужно доктору Барнету.
   - Ему нужно было золото, - сказал Иванов.
   - Но ведь это смешно - искать здесь золото. Где есть золото,  сказать  не
так легко, но там, где его совершенно определенно нет, об это  я  вам  скажу
безошибочно, не копнув землю даже лопатой.
   Иванов улыбнулся.
   - Нам еще совсем не известна северо-восточная оконечность  острова.  Есть
некоторые основания считать остров  частью  Полярного  Урала,  Константинова
Камня. Потому слухи, что на Новом имеются  залежи,  что  есть  металлы,  эти
слухи на материке не остыли  и  до  сих  пор.  Северо-восточная  оконечность
острова представляет возвышенность. Но если на острове что-либо и  есть,  то
какое дело до этого мистеру Барнету?.. Остров-то все-таки русский!
   - Может быть, он надеется на концессию, - высказал предположение  Ольсен.
- Мне предлагалось, по  крайней  мере,  после  исследований  высказать  свои
соображения об ископаемых. Но вся эта экспедиция все  больше  перестает  мне
нравиться. Что-то здесь есть странно подозрительное.
   - Вы, пожалуй, не ошибаетесь.
   - Вы не верите мне, что я очень мало знаю о планах доктора Барнета?  -  с
заметной обидой опросил Ольсен.
   - Нет, почему же, - дружески сказал Иванов. - Я вам искренне верю.
   - Меня возмущает Крейц, наш переводчик. Он ведет себя  просто  нагло.  Вы
говорите, он стрелял в молодого ненца?  Он,  пожалуй,  способен  на  это.  Я
мельком слышал, что он хочет увезти на материк туземца.
   - Это зачем же? - насторожился Сергей Сергеевич.
   - Понятия не имею. Это же варварство!
   "Вот в чем дело, - с тревогой подумал Иванов. - Крейц заманивал на  судно
Санко. А что, если он похитит девушку, которая  с  иностранцами  поехала  на
берег моря? Ведь этого и боялся Санко, а я тогда его словам  и  беспокойству
не придал значения. Санко тогда так и  говорил:  они  хотят  украсть  Нанук.
Нужно собирать ненцев и ехать на выручку или хотя  бы  предупредить  Георгия
Павловича".
   - Что вы скажете, если бы мы завтра поехали  обратно?  -  опросил  Сергей
Сергеевич.
   - Как вам будет угодно, мистер Иванов. Я даже очень хотел  бы  вернуться.
Все равно, какие уж теперь работы! - безнадежно махнул рукой Ольсен.
   Неожиданно в чум влез Степан Ардеав.
   - Здорово! - смущенно сказал Степан. - Санко нету?
   Сергей Сергеевич не знал Степана, но сразу  же  догадался,  что  это  тот
самый охотник, товарищ Санко, который ездил ловить медвежонка для Крейца.
   - Степан? - спросил Иванов и гостеприимно предложил: - Садись, Степан!
   - А где медведь? - спросил Ольсен, улыбаясь.
   - Как охота? - опросил Сергей Сергеевич. - Ты ездил за медведем?
   - Нет медведя, теперь живого  не  взять.  Далеко  ушел  медведь.  Лето...
Искали, искали, нет медведя...
   - Бог с ним, с медведем, - сказал Сергей Сергеевич. - Медведь  теперь  не
нужен. Завтра мы уезжаем. Степан, ты можешь с нами поехать к морю? Там Санко
и там Нанук. Нужно туда поехать и помочь Санко! Можешь поехать с нами?
   - Помочь Санко? - недоумевающе опросил  Степан  и,  не  ожидая,  что  еще
скажет русский, с готовностью добавил: - Помочь Санко Степан  поедет.  Санко
на охоте?
   - На охоте, - загадочно произнес Иванов. - Ему надо помочь.  Позови  пять
парней, пять упряжек. Будет большая охота!
   - На моржа?
   - Нет, нет, Степан. У Санко большое горе, большая  беда!  Заморские  люди
отняли у Санко Нанук. Понимаешь, отняли и  хотят  увезти.  Собери  парней  и
завтра поедем помочь Санко!
   Степан сидел с широко раскрытыми глазами  и  молчал.  Потам  он  встал  и
сказал, показывая на Ольсена:
   - Они отняли?
   - Нет, Степан, не он, - успокоил Сергей Сергеевич. - Иди, завтра поедем!
   - Сколько упряжек? Десять? - спросил Степан, выбираясь из чума.
   Сергей Сергеевич подумал.
   - Один человек - одна упряжка,  -  сказал  он.  -  Пять  человек  -  пять
упряжек, семь человек - семь упряжек.
   Утром жители всех чумов сдвоенного стойбища шумно провожали большой аргиш
из восьми упряжек.
   А в это время Нанук, оторвавшись от погони  Крейца  и  сделав  по  тундре
огромнейший полукруг, подъехала к  лагерю  русской  экспедиции.  Издали  она
увидела оленью упряжку. Около упряжки никого не было.  Приблизившись,  Нанук
услышала стук топоров, доносившийся с берега из-за сопки.

   Глава тридцать первая
   САЙНОРМА! ВОЙНА ПРИШЛОМУ!

   Люди, настроенные дружественно, хотя и говорящие на разных языках, все же
могут понять друг друга и даже о чем-то договориться. Для  людей  враждующих
это невозможно.
   Олаф и Якоб уже  несколько  часов  сидели  у  костра  и  ожидали  Крейца,
погнавшегося за Нанук. Они ждали и злились в унынии,  чувствуя  себя  не  то
робинзонами, не то узниками без темницы и решеток.  Кругом  был  простор,  а
идти - некуда.
   В таком дурацко-проклятом, как они сами говорили, положении и нашли  этих
наемных охотников за людьми Алексей Холмогоров, Санко и Рябухин.
   Видя, что перед ними стоят матросы, Алексей подошел вплотную и сказал:
   - Наконец-то мы с вами  встретились,  господа  хорошие!  А  где  же  ваши
хозяева?.. Где Артур Крейц?..
   Якоб и Олаф недоуменно  переглянулись.  Они  не  знали  ни  одного  слова
по-русски. Единственно, что они поняли, это имя: Артур Крейц.
   - Я этого видел, - сказал Санко, показав на Якоба. - Он был, когда в меня
стрелял тот... который делает из воды водку. Спроси у него, где Нанук!
   - Я не умею,  Санко.  Они  не  понимают,  -  ответил  Алексей  и  все  же
требовательно повторил вопрос: - Где Артур Крейц?
   - Крейц, - сказал Якоб, - но-но, - и показал в сторону тундры.
   - Что за черт, - рассердился Алексей. - Куда  вы  дели  девушку?!  Нанук,
понимаешь, Нанук! Где Нанук?
   Якоб снова махнул в сторону тундры:
   - Крейц... Нанук...
   Пытаясь разузнать, где Крейц и Нанук, что здесь  делают  матросы  и  чего
ждут, Алексей кричал, жестикулировал, но так ничего и не добился.
   Матросы молчали и усмехались. Если они не лгали, то было  известно  одно:
Крейц и Нанук зачем-то уехали в глубь острова, должно быть, - в стойбище. Но
зачем?
   Неизвестно, что предпринял бы Алексей, если бы вдруг не услышал радостный
возглас Санко:
   - Олени!
   Действительно далеко в тундре, почти у самого горизонта,  Алексей  увидел
несколько оленьих упряжек. Это был большой аргиш.
   - Чьи олени? Почему так много?..
   Но Санко не мог ответить на вопрос Алексея. Он и сам был крайне  удивлен.
Чтобы привлечь внимание оленщиков, все трое  дали  ружейный  залп,  а  через
минуту повторили его. Алексей заметил, что появление упряжек и залпы  не  на
шутку встревожили иностранцев. Они возбужденно переговаривались между  собой
и собирали свои пожитки. А между тем неизвестные оленщики, видимо,  услышали
выстрелы, потому что головная упряжка  аргиша,  двигавшегося  на  юго-запад,
резко повернула на юг, к берегу моря.
   - Сейчас все узнаем, - сказал Алексей и подошел к Якобу. Он спокойно снял
с плеча матроса ружье и положил на землю. -  Не  торопитесь,  господин.  Вам
некуда идти.
   Хотя Якоб и не понял слов  Алексея,  он  не  сопротивлялся.  И  это  было
благоразумно: все преимущества были на стороне русского.
   В нетерпеливом ожидании все молчали. Санко хотел было  выехать  навстречу
аргишу, но Алексей удержал его. Молодой  ненец,  не  отрываясь,  смотрел  на
быстро приближающиеся упряжки.
   После длительного молчания он обернулся к Алексею и сказал:
   - Кажется, едет Степан...
   А минут пять спустя он уже совсем уверенно крикнул:
   - Да-да, едет Степан!
   У него был зоркий глаз, и он не ошибся.
   -  Нгей!  Степан,  нгей!..  И  едет  ваш  Иванов.  А  Нанук   нету...   -
Приветственный крик Санко, обращенный к подъезжающим, перешел почти в  шепот
отчаяния.
   Степан Ардеев еще на ходу соскочил с нарты. Он тоже узнал Санко.
   - Нгей, Санко! Здорово! Здорово!
   С аргишем приехали Сергей Сергеевич Иванов, норвежец Ольсен, старый Валей
- отец Нанук и еще четыре ненца.
   Встреча была шумная, хотя и не  очень  веселая:  всех  беспокоила  судьба
Нанук.
   - Мы видели одну упряжку, - сообщил  Иванов.  -  Но  она  проехала  очень
далеко от нас. Мы кричали. Но она не остановилась. Может быть,  это  и  была
девушка.
   - Сергей Сергеевич, - сказал Алексей. - Спросите у них.
   Только сейчас Сергей Сергеевич заметил уединившихся  в  стороне  Якоба  и
Олафа. На вопросы Иванова они отвечали кратко, мялись, но потом Якоб все  же
сказал:
   - Она сбежала. Мистер Крейц поехал за ней...
   - Может быть, Нанук поехала в стойбище, - высказал предположение Алексей,
когда Сергей Сергеевич перевел ответ норвежского матроса, на русский язык.
   - Упряжка, которую мы видели, двигалась не к стойбищу,  на  юго-запад.  Я
думаю, что мы отдохнем и поедем к Георгию Павловичу.
   Все ненцы были очень возбуждены и громко спорили. В горячем запале старый
Вален гневно заявил:
   - Я убью тобэя! Я убью пришлого! Хабцян тобэю! Смерть!
   Ненцы еще больше зашумели и настраивались все более воинственно. Они даже
хотела наброситься на Якоба и Олафа, но Сергей Сергеевич остановил  их.  Он,
как и Алексей, удивлялся:  куда  пропали  добродушие  и  миролюбивость  этих
простых и обычно очень спокойных людей?
   - Чего доброго, они и в самом деле разорвут этого  негодяя  Крейца,  если
встретят его, - озабоченно сказал  Иванов  Алексею,  а  тот  в  сердцах  зло
ответил:
   - Туда ему и дорога! Я бы сам его разорвал!
   - Спокойнее, Холмогоров! Скоро они все уберутся отсюда.
   А ненцы все спорили и кричали:
   - Сайнорма! Воина тобэю! Поедем, веди нас, Санко! Сайнорма!
   Долго раздумывал Иванов, что делать дальше. Санко хотел ехать в тундру на
розыски Нанук. И Сергей Сергеевич решил отпустить его  с  условием,  что  он
вернется в лагерь экспедиции.
   -  Вам,  Холмогоров,  пожалуй,  следует  поехать  с  Санко.  Но   быстрее
возвращайтесь. Возможно, девушка  уже  добралась  до  лагеря.  Если  она  не
поехала, в стойбище, то где же ей быть?!
   Постепенно ненцы успокоились и принялись за еду. Санко  объявил  им,  что
все они, если хотят, могут поехать с Ивановым  к  Моржовой  губе,  в  лагерь
русской экспедиции.
   - Не отобрать ли у них ружья  на  всякий  случай?  -  опросил  Алексей  у
Иванова. Он говорил о норвежских матросах.
   - Нет, - не согласился геолог, - не нужно. Они могут подумать, что мы  их
боимся. А бояться нам нечего. Если вы  готовы,  поезжайте.  Мы  тоже  сейчас
тронемся. Далеко отсюда до лагеря?
   - Нет, совсем близко, - ответил Алексей.  -  Часа  через  два  будете  на
месте. Счастливого пути, Сергей Сергеевич! Санко, поехали!

   Глава тридцать вторая
   СПАСАЯСЬ ОТ ВОЛКОВ...

   Олени спасли его, чутьем отыскали путь, вывезли  из  сатанинских  объятий
самых страшных и опасных тундровых болот. Но Крейц не  проникся  к  животным
благодарностью. Озлобленность и жажда мести сейчас  приглушили  у  него  все
другие чувства.
   Бессилие и воспоминания о совершенных ошибках  и  опрометчивых  поступках
приводили Артура Крейца в бешенство. Сколько возможностей он упустил! Он был
зол на Барнета, на капитана "Эдванса", который задержался, на Санко и Нанук,
которых не удалось захватить, на этих идиотов  Якоба  и  Олафа,  которым  он
заплатил деньги и не имел от них никакой пользы. Кажется, он был зол на весь
мир. Какие уж тут добрые чувства к оленям! Они еще  должны  везти  Крейца  к
берегу. Иначе с каким наслаждением он пристрелил бы  этих  упрямых  животин!
Ведь это они умчали его в проклятую тундру...
   У Крейца не было ни ружья, ни компаса, ни провизии.  Если  он  спасся  от
болот, то впереди еще маячила голодная смерть. Крейц не  имел  ни  малейшего
представления о том, где он находится, далеко ли от берега или  от  стойбища
ненцев.
   Усталые олени лениво брели по тундре, и Крейц не знал, куда  они  бредут.
Солнца не было, но поднялся ветер, и он все усиливался.
   Еще долго-долго тащили олени нарту с мрачным,  озлобленным,  обессилевшим
от голода пассажиром. Задремывая, Крейц предвкушал  сладость  мести.  В  эти
минуты дремы он забывал  о  своем  горестном  положении.  Но  уж  таков  был
самонадеянный Артур Крейц.
   Наконец олени остановились на берегу широкой реки,  и  Крейц  не  заметил
этого. Он спал. Олени напились чистой воды и прилегли.
   Проснувшись и увидев реку, Крейц тоже напился  прямо  пригоршнями.  Боясь
упустить оленей, он намотал вожжу на руку.  В  смутной  надежде,  что  ветер
рассеет тучи и покажется солнце, Крейц снова лег на нарту. И сон моментально
навалился на него. А ветер все свежел, и небо становилось все мрачнее.
   ...Где-то вдали послышался заунывно-тревожный  волчий  вой.  Олени  чутко
насторожились. Вой стих или потерялся в налетевшем  порыве  ветра.  А  через
минуту-две   повторялся,   еще   более    противный,    продолжительный    и
приближающийся.
   Испуганные  олени  вскочили,  рванулись  в  сторону  и  замерли.   Что-то
остановило их, может быть, подозрительно-враждебный запах. И  вдруг,  словно
по команде погонщика, они бросились в реку, увлекая за собой нарту и сонного
Крейца. Нарта опрокинулась и поплыла кверху полозьями.
   Вода ворвалась в рот, в нос, сдавливала и распирала горло. Крейц  силился
освободиться от вожжи, которой сам обвязал руку. А олени,  ища  спасения  от
хищников, плыли к противоположному берегу и  влекли  своего  пассажира,  уже
теряющего сознание и все больше погружающегося в воду.
   Когда олени переплыли  реку  и  вытащили  на  берег  свой  тяжелый  груз,
незваный гость острова Нового Артур Крейц был мертв.

   Глава тридцать третья
   БУДЬ СЧАСТЛИВ, АЛЕКСЕЙ!

   Алексей и Санко долго и безрезультатно кочевали по тундре в поисках Нанук
и Крейца или хотя бы их следов. Оставалась одна надежда - может быть,  Нанук
уже в лагере у Моржовой губы.
   Порывистый ветер, к ночи усилившийся, ярился  на  серо-желтых  бескрайних
просторах тундры. Он дул со стороны океана и противился бегу оленей.
   - Если Нанук нету, мы пустим стрелу  восстания!  -  угрожающе  проговорил
Санко. - Мы  убьем  нгани  яндер!  Мы  потопим  их  хораблю!  Будет  большая
сайнорма! Ты слышал, что сказал старый Валей?..
   - Слышал. А что такое стрела восстания?
   - Стрела восстания? Это когда ненцы собираются все вместе против  врагов.
На нашем острове нету  стрелы  восстания.  Я  лущу  такую  стрелу  в  голову
Креца...
   - Крейца, - поправил Алексей. - И тогда что будет?
   - Тогда будет сайнорма. Стрелу восстания очень-очень давно  держал  Ваули
Ненянг на Большой земле. Тогда была большая сайнорма с русским воеводой. Так
говорят старики. Он был очень храбрый, очень сильный. Он собрал много ненцев
и пошел на русских воевод. Так говорят старики. Но  потом  воеводы  схватили
Ваули и убили его. Старики говорят: Ненянга нельзя  убить.  Ненянг  жив,  он
держит стрелу восстания.
   Они вернулись в лагерь лишь на другой день утром. И велика  была  радость
Санко, когда он увидел невредимой свою Нанук.
   Девушка  бросилась  к  Санко,  обхватила  его  за  шею  и  плакала.   Они
обнимались, не стесняясь окруживших их ненцев и русских, прыгали, как  дети,
смеялись, заглядывали друг другу в глаза и снова обнимались.
   Встреча Санко и Нанук принесла радость всему лагерю.
   Сергей Сергеевич и Степан Ардеев со всеми своими  спутниками  приехали  в
лагерь еще вчера. Часа за два  до  их  приезда  в  Моржовой  губе  случилось
происшествие, которое привело в смятение доктора Барнета. При входе  в  губу
судно экспедиции Барнета  под  напором  нарастающего  шторма  напоролось  на
песчаную банку. Шторм бушевал  всю  ночь  и  еще  больше  ухудшил  положение
"Эдванса".
   Об аварии сообщил капитан Феликсов.
   - Это неприятно, - сказал Чехонин и нахмурился. - А их  нужно  как  можно
скорее отсюда спровадить. Нам  нет  расчета  задерживаться.  Времени  и  так
потеряно очень много.
   - Как только стихнет, мы их стащим, - успокоил Феликсов. - Грунт  мягкий,
большой опасности нет. Но капитан "Эдванса" настроен  панически.  Он  боится
пробоины.
   - Пусть поволнуется, как и мистер Барнет. А все могло окончиться для  них
совсем плачевно. Кстати, капитан "Эдванса" - норвежец?
   - Норвежец, - подтвердил Феликсов. - Вся команда из скандинавов. Китобои,
народ отчаянный. Этот фрахт, должно быть, вскочил в копеечку.
   - Он вскочит теперь еще больше.
   Переговорив  с  прибывшими  Ивановым   и   Ольсеном,   Георгий   Павлович
окончательно убедился в том, что в посещении острова Нового Барнет  и  Крейц
преследовали далеко не чисто научные и тем более не любительские цели.
   В разговоре норвежский геолог неожиданно высказал просьбу принять  его  в
состав русской экспедиции.
   - Я не хочу больше иметь дел с Барнетом, - откровенно сказал он. -  Да  и
возвращаться мне нет смысла. Я хочу работать. Я буду работать  для  вас  без
вознаграждения и сейчас могу передать вам все результаты моих исследований.
   - Об этом я подумаю, - ответил Чехонин.
   Стены маленькой станции, где должен был обосноваться Алексей  Холмогоров,
быстро поднимались.
   - Через два дня все будет готово, - сказал дядя Додон Алексею.  -  Можешь
приглашать на новоселье! Завтра подведем под крышу,  вставим  рамы,  наберем
пол, а остальное уж сам  будешь  заканчивать.  Подконопатить  еще  придется,
покрасить, ну и уют по своему вкусу.
   В  радости  встреч,  в  спешке  строительства  станции,  в   возбужденных
разговорах о судьбе "Эдванса" люди на какое-то время совсем забыли о Крейце.
Напомнил о нем Чехонину Алексей Холмогоров.
   Георгий Павлович пригласил к себе в палатку  Иванова,  Ольсена  и  Санко.
Человек, какой бы он ни был, пропал. Нужно  его  искать.  Алексей  предложил
попросить заняться поисками Степана Ардеева.
   Степан поехал со своим братом и с  братом  Нанук.  Вернулись  они  поздно
вечером и привезли мертвое тело Артура Крейца. По распухшему трупу  нетрудно
было определить, что Крейц захлебнулся. Возможно, а  этого  никто  не  знал,
"всемогущий" не умел плавать. Хоронить его ненцы решительно отказались.  Они
вообще запротестовали против похорон вэва нгани яндер - злого иноземца на их
острове.
   Норвежские матросы  в  сопровождении  Алексея  втихомолку  увезли  Крейца
далеко на запад и там при полном молчании закопали в мелкосопочнике.
   Может быть, люди и думала еще о Крейце, но говорить о  нем  никому,  даже
Барнету и норвежским матросам, не хотелось.

   * * *

   Дядя Додон сдержал свое слово.  Через  два  дня  домик  для  станции  был
закончен. Крыша маленького строения  увенчивалась  наблюдательной  вышкой  и
мачтами для флага, ветромера и флюгера. Внутри помещение станции делилось на
две небольшие комнаты. В первой дядя Додон соорудил кухонный  очаг.  Тут  же
должны были храниться одежда, провизия,  инструменты,  охотничьи  припасы  и
рыболовные снасти. Вторая  комната  представляла  собой  спальню,  столовую,
рабочий кабинет. Дядя Додон назвал ее каютой.
   Кровати в каюте еще не было, но уже стоял стол. Здесь, за этим столом,  и
происходила церемония подписания документа, в  котором  доктор  Аллан  Эдвин
Барнет обязывался немедленно со  всей  командой  "Эдванса"  покинуть  остров
Новый и впредь без официального разрешения русских  властей  на  острове  не
появляться. Понимая, что дело его проиграно, Барнет без  малейшего  протеста
согласился отпустить геолога Иогана  Ольсена  из  своей  экспедиции.  Теперь
геолог ему уже был не нужен.
   А Чехонин, убедившись в искренности намерений Ольсена,  согласился  взять
его с собой. Оставляя  на  острове  Алексея  Холмогорова,  Георгий  Павлович
решил, что Ольсен,  человек,  влюбленный  в  науку  и  в  Арктику,  будет  в
экспедиции очень полезен.
   Снять с банки "Эдванса" стоило немалых трудов. Почти  полдня  промучились
команды обоих судов, порвав добрый десяток крепчайших канатов  и  тросов.  И
вот, наконец, корпус "Эдванса", взмутив воды  Моржовой  губы,  оторвался  от
грунта и медленно пополз, буксируемый "Ольгой". К счастью, корпус  судна  не
был поврежден, чего так боялся норвежский капитан.
   Барнет холодно попрощался с Чехониным и уехал на шлюпке вместе с Олафом и
Якобом.  Когда  шлюпка  отошла   от   берега,   на   мачте   над   станцией,
подзадориваемый легким зюйд-вестом, взвился русский  флаг,  а  на  берегу  в
честь этого события грянул залповый салют: "Знайте, мистер  Барнет,  знайте,
господа, остров Новый был и остается землей России!"
   "Эдванс" поднял якоря и вышел из Моржовой губы без  прощального  гудка  и
без сигнальных флагов.
   - Нахал! - капитан Феликсов со злостью сплюнул. - И это  в  благодарность
за безвозмездную съемку с мели.
   - Они и так горем убиты, - усмехнулся Георгий Павлович.
   - Они больше не приедут? - спросила Нанук.
   - Нет, Нанук, теперь они уже  не  вернутся,  -  ответил  Алексей.  -  Они
получили хороший урок!
   Нанук вдруг вытащила из-под паницы какую-то  бутылочку  и,  ни  слова  не
говоря, с силой швырнула ее в море. Никто не знал, что это был флакон из-под
духов,  полученный  от  Крейца.  Но  никто  ни  о  чем  и  не   стал   Нанук
расспрашивать.  Георгий  Павлович,  Алексей  и  Иванов  восприняли  поступок
девушки как исполнение какого то суеверного обычая.
   Ненцы,  все,  кроме  Санко  и  Нанук,  дружески  попрощавшись,  уехали  в
стойбище. А на другой день было назначено отплытие "Ольги".
   В  свободное  время  Георгий  Павлович  показывал  Алексею,   как   вести
наблюдения, записи, обращаться с приборами. Сергей Сергеевич подарил Алексею
книгу по геологии и шутливо сказал:
   - Мы вернемся, а вы уже и магистром станете.
   Алексею оставили годовой запас муки и сухарей,  сахар,  соль,  спички,  а
также патроны, порох, дробь и несложные  метеорологические  и  навигационные
приборы, два ружья, топор и кое-какие плотничьи инструменты.
   Тебе, Холмогоров, Робинзон определенно  позавидовал  бы,  сказал  Георгий
Павлович. Все готовое - от дома до топора, олени, собака,  а  Пятниц  -  так
целый остров! И какие Пятницы!
   Остается только жениться, - вставил боцман дядя Додон.
   Вы не боитесь остаться в одиночестве? - тепло и тихо  спросил  Иванов.  -
Ольсен интересуется... да, впрочем, и я...
   - А я не в одиночестве,  -  стараясь  придать  голосу  бодрость,  ответил
Алексей. - Со мной Санко. Вы бы знали, какой это человек!
   Он хотел сказать и о других ненцах, но бодрость Алексея  была  не  совсем
искренней.
   Нет, он не боялся остаться на острове. Но ему было очень жалко,  до  боли
жалко расставаться с  Чехониным,  с  Ивановым,  с  дядей  Додоном,  со  всей
командой "Ольги". Он сказал: "Вы бы знали, какой это человек!" и замолчал.
   Чехонин мельком, но выразительно взглянул на Иванова, и Сергей  Сергеевич
понял.
   Все снаряжение уже было перевезено на шхуну. Капитан  и  боцман  готовили
судно к походу, и Алексей простился с ними еще  днем.  Сейчас  уже  наступил
вечер, и шлюпка у берега ожидала Чехонина, Иванова и Ольсена.
   Георгий Павлович крепко обнял Алексея:
   - Будь здоров! Будь счастлив! И главное - будь уверен в себе! Живи дружно
с Санко, со всеми здешними!
   Алексей обнялся с Ивановым, попрощался с Ольсеном.
   "Когда они вернутся? И вернутся ли? -  подумал  он,  глядя,  как  Чехонин
прощается с Санко и Нанук. Усилием воли отогнал эту мысль: - Вернутся!"
   - Мы все время будем думать о вас! - крикнул Чехонин, стоя уже в шлюпке и
помахивая фуражкой.
   Шлюпка отошла от берега и развернулась.
   Подступала летняя полярная ночь, но люди знали,  что  сегодня  солнце  не
зайдет, оно будет неустанно светить в этой ночи  для  тех,  кто  отплывал  в
далекий путь и для тех, кто оставался на острове, для смелых и сильных.
   Трое стояли на берегу, у самой кромки воды, и махали отъезжающим.
   "Ольга", готовая поднять якоря, призывно загудела.
   Алексей оглянулся, словно желая убедиться, на месте ли его  станция,  его
новый дом. Над крышей станции неторопливо кружились робинзоновы полушария  и
приветственно колыхался флаг.
   - Новая жизнь с новыми друзьями, - сказал  Алексей  и  поднял  ружье  для
салюта: - Жить!


   1 Карбас - поморская лодка
   1 Христианин - прежнее название норвежской столицы Осло.
   1 Грумант - Шпицберген.
   2 Камень - Урал
   3 Форштевень - носовая оконечность судна, продолжение киля
   1 Зуйками назывались мальчики, работавшие на промысловых судах.
   1 Драить - чистить.
   2 Бак - передняя часть палубы.
   1 Ахтерштевень- кормовое окончание киля.
   1 Аляска - в прошлом веке царским правительством продана США.
   1 Нгано - по ненецки - судно
   1 Чум -жилище ненцев, крытое шкурами.
   1 Аргиш - несколько оленьих упряжек
   2 Нум-бог
   1 Ягель - тундровый олений мох.
   2 Тобоки - обувь из оленьей шкуры.
   1 Свердруп - норвежский полярный мореплаватель
   1 Хорей - шест для управления оленьей упряжкой
   1 Няба - жена старшего брата
   1 Мидерта - чародеи (ненецк.).