Версия для печати

   Генрих Манн
   Молодые годы короля Генриха IV
   Зрелые годы короля Генриха IV



   Генрих Манн
   Молодые годы короля Генриха IV

   пер. В. Станкевич
   Изд. "Правда", 1957 г.
   OCR Палек, 1998 г.


   I. ПИРЕНЕИ


   ПРОИСХОЖДЕНИЕ

   Мальчик был маленький, а горы были до неба.  Взбираясь  от  тропки  к
тропке, он продирался сквозь заросли папоротника, то разогретые  солнцем
и благовонные, то обдающие свежестью, когда он ложился в тени отдохнуть.
Вздымался утес, за ним бушевал водопад, словно свергаясь с небесной  вы-
си. Мальчик окидывал взглядом поросшие лесом горы - а глаза у него  были
зоркие, они различали на той вон далекой скале, меж деревьев,  маленькую
серну, - терялся взором в синеве глубокого, точно парящего неба, кричал,
задрав голову, звонким голосом, от полноты жизни. Бегал,  разувшись,  по
земле, всегда был в движении. Без конца  вдыхал  теплый  легкий  воздух,
точно омывавший все тело внутри и снаружи. Таковы были его первые  труды
и радости. Мальчика звали Генрих.
   У него были маленькие друзья, они ходили не только босые и  простово-
лосые, но в лохмотьях, полуголые. От них пахло  потом,  травами,  дымом,
как и от него; и хотя он не жил, подобно им, в хижине или в  пещере,  но
ему нравилось, что от него пахнет, как от других мальчиков. Они  научили
его ловить птиц и жарить их. Вместе с ними подсушивал он свой хлеб между
горячими камнями, натерев его сначала чесноком. Потому  что  от  чеснока
вырастешь большой и будешь всегда здоров. Другое средство  -  вино,  они
пили его, когда и Где удавалось.  И  вино  было  у  всех  в  крови  -  у
крестьянских ребят, у их родителей, у всей страны. Мать поручила Генриха
заботам одной родственницы и воспитателя, чтобы сын рос, как растут дети
в народе. Впрочем, и здесь, в горах, он жил в замке; замок назывался Ко-
аррац. Местность называлась Беарн. А горы были Пиренеи.
   Говор здесь был звучный, много гласных и раскатистое "р".  Когда  его
матери приспело время родить, она, по приказу деда, запела хорал,  прося
матерь божию подсобить ей: "Adjudat me a d'aqueste hore"  [1]  Это  было
местное наречие - все равно что латынь. Поэтому мальчик  легко  научился
говорить по-латыни, но только говорить: дед запрещал ему учиться писать;
да и спеху не было, ведь он еще мал.
   Старик Генрих д'Альбре умирал внизу, в своем замке По, а тем временем
в Коарраце молодой Генрих болтал по-латыни, взбирался на лесистые  скло-
ны, гоняясь за маленькими  сернами  -  их  называли  isards,  -  которые
все-таки оставались недоступными. И, может быть, последний хрип  старика
совпал с радостным криком внука, когда тот купался вместе с мальчиками и
девочками в ручье  пониже  большого  водопада,  рассыпавшего  сверкающие
брызги.
   Тела девочек чрезвычайно занимали его. Поглядишь,  как  эти  существа
раздеваются, ходят, говорят, смотрят - оказывается, они устроены  совсем
по-другому, чем он, особенно плечи, бедра, ноги. Одной девочкой -  грудь
у нее уже начала развиваться - он особенно пленился и решил,  что  будет
за нее бороться. А это, как он заметил, было необходимо: сама-то она вы-
брала не его - рослый парнишка постарше, с  красивым  глупым  лицом,  ей
больше приглянулся. Почему - Генрих не стал спрашивать; может быть, этим
прекрасным созданиям и не нужно никаких почему, но он-то знал, чего  хо-
чет.
   И вот маленький мальчик вызвал большого на состязание, кто из них пе-
ренесет девочку через ручей. Ручей был не глубокий, но в нем встречались
водовороты и гладкие камни, - ступишь на них неловко - и они выкатывают-
ся из-под ног. Соперник тут же поскользнулся, девочка тоже упала бы, ес-
ли бы Генрих не подхватил ее. Ему-то в этом ручье был знаком каждый  ка-
мешек, и он перенес ее, напрягая все свои силенки: ведь она была  претя-
желая, а он - всего только худенький малыш. Выйдя на берег, Генрих поце-
ловал девочку в губы, и она, изумленная, не противилась; он  же  сказал,
ударив себя в грудь:
   - Тебя перенес через ручей принц Беарнский!
   Крестьянская девочка взглянула на его детское  взволнованное  лицо  и
расхохоталась; этот смех отозвался болью в его сердце, но не лишил отва-
ги. Она уже подбежала к своему незадачливому  поклоннику,  когда  Генрих
крикнул: "Aut vincere aut mori!" [2]. Это было одно  из  тех  изречений,
которым научил мальчика его воспитатель. Генрих сильно надеялся поразить
им своих приятелей. Новое разочарование - крестьянским ребятам наплевать
было и на принца и на его латынь. Победа и смерть были им одинаково  не-
ведомы. Итак, ему оставалось одно: он опять вошел в ручей и шлепнулся  в
воду нарочно - еще смешнее, чем перед тем его соперник. Состроил  глупую
рожу, захромал, как тот, стал браниться, подражая его голосу, и все  так
похоже, что ребята, глядя на шутника, невольно расхохотались. Даже  пре-
лестную девочку он заставил рассмеяться.
   А потом тут же ушел. Хоть и было Генриху тогда всего четыре года, од-
нако он уже ощущал, что такое успех. Сейчас он добился  его,  но  в  его
груди боролись противоречивые чувства. Месть свершилась, но воспоминание
осталось. Несмотря на уверенность в себе и отвагу, тоска  и  влечение  к
девочке не исчезли.
   Мать позвала его домой, и вначале он только и говорил, что о девочке.
Тем временем умер дед, Генрих его уже никогда не увидит. Но гораздо хуже
то, что его девочка далеко и ее сюда не пустят.
   - Пошли же за ней, мама, я хочу на ней жениться. Правда,  она  больше
меня, да ничего, я подрасту.
   И только новые впечатления точно ветром смели  его  прежние  чувства.
Причиной тому оказалась молодая фрейлина его матери.
   В По держали маленький двор, вернее, это был просто расширенный  круг
семьи. Старик д'Альбре был сельский государь.  Свой  сильно  укрепленный
замок он перестроил, и благодаря новым веяниям замок стал даже красив  и
затейлив. С балкона открывался вид на глубокий дол  внизу;  там  ласкали
взор виноград, маслины, зеленые леса, меж ними сверкали речные излучины,
а дальше синели Пиренеи.
   Горы тянулись, как непрерывное шествие, - больше нигде таких не  уви-
дишь, леса зеленели до самого неба; и радовался глаз,  скользя  по  ним,
особенно глаз владельца.  Старик  д'Альбре,  сельский  государь,  владел
склоном Пиренеев по эту сторону хребта, со  всеми  прилегающими  к  нему
холмами и долинами и всем, что там произрастало  и  множилось:  плодами,
скотом, людьми. Он владел самым южным уголком Западной Франции: Беарном,
Альбре, Бигоррой, Наваррой, Арманьяком - старой Гасконью. Он  именовался
королем Наварры и был бы, вероятно, просто подданным короля Франции, об-
ладай тот всей полнотой власти. Но королевство было расколото надвое ка-
толиками и протестантами - притом во всех своих частях и  уже  давно.  А
для провинциальных государей, подобных королю Наваррскому,  это  служило
самым подходящим предлогом, чтобы сделаться самостоятельными и отнять  у
соседа вооруженной рукой все, "что удастся, - хотя бы только холм с  ви-
ноградником.
   Да и по всей стране грабили и убивали во имя  обеих  враждующих  вер.
Люди относились к различиям этих вер с глубочайшей  серьезностью;  между
теми, кому раньше и делить было  нечего,  возникала  теперь  смертельная
вражда. Иные слова, особенно слово "обедня", имели столь великую власть,
что брат брату становился чужаком, - уже не родная кровь. Почиталось ес-
тественным призывать на помощь швейцарцев и немцев: если они исповедова-
ли истинную веру, то есть либо ходили к обедне, либо не ходили, -  этого
было достаточно, чтобы предпочесть их инакомыслящим соотечественникам  и
предоставить им право участвовать в грабежах и поджогах.
   Эта религиозная воинственность всего населения  была  его  правителям
бесспорно выгодна. Разделяли они его верования  или  не  разделяли,  но,
пользуясь междуусобицей и разбойничая" во имя религии, они могли  расши-
рять свои владения или, встав во главе  маленьких,  незаконно  созданных
отрядов, вести за чужой счет жизнь, не лишенную приятности.  Гражданская
война стала для иных прямо-таки ремеслом, хотя для  большинства  жителей
она была бедствием. Зато им оставалась их вера.
   Старик д'Альбре был добрый католик, но без крайностей. Никогда не за-
бывал он, что и его подданныепротестанты плодят детей, а  те  становятся
полезными работниками, пашут землю, платят подати, приумножают богатство
страны и своего господина. Поэтому он спокойно разрешал им слушать  про-
тестантские проповеди, а его солдаты охраняли пасторов не хуже, чем  ка-
пелланов. Вероятно, он понимал и то, что число протестантов,  называвших
себя гугенотами, все возрастает, и это скорее на  пользу  его  самостоя-
тельности, чем во вред, ведь двор в Париже, на самом деле,  уж  чересчур
католичен. Сам же он принадлежит к числу тех  феодальных  сеньоров,  для
которых главное - не допускать, чтобы король Франции забрал в свои  руки
слишком большую власть. За последнее время они пользовались для этой це-
ли гугенотами, ревнителями молодой, новой веры, которые общались  с  ис-
тинным богом, хотя от этого мягче не становились.
   Гугеноты были бунтовщиками и против светской власти и  против  духов-
ной. Даже в Беарне мужики уже потребовали: пусть им покажут, где  это  в
библии сказано про налоги. А нет, так они и платить не будут! Ну, старик
умел с ними ладить, он и сам ведь был вроде них. Пошуметь они любили, но
неизменно сохраняли трезвость суждений. И сражались храбро, не забывая в
то же время о своей выгоде.
   Подобно им, старик носил баскский берет, когда не надо было  надевать
шлем и панцирь, и любил свой родной край, как самого себя, - именно  вот
этот кусок земли, который он мог охватить взглядом и всеми другими свои-
ми чувствами. Когда родился на свет его  внук  Генрих,  дед  постарался,
чтобы это произошло в замке По, и только по его требованию дочери  Жанне
пришлось на сносях совершить путешествие. Мало ему было и того, что  она
во время родовых схваток пела на местном наречии  хорал  "Adjudat  me  a
d'aqueste hore", чтобы внук его был жизнерадостным и не знал уныния. Ед-
ва мальчик родился, как старик дал ему понюхать местное вино,  и,  когда
дитя качнуло головкой, признал в нем свою плоть и кровь и тут  же  натер
ему губы чесноком.
   Так, после двух мальчиков,  которым  не  суждено  было  выжить,  этот
все-таки уцелел, поэтому старик завещал дочери все свои владения и  свой
титул. Теперь Жанна стала королевой Наваррской. Ее супруг,  Антуан  Бур-
бон, командовал войсками французского короля, так как состоял  с  ним  в
дальнем родстве и был его генералом. Большую часть времени он проводил в
походах. Жанна страстно его любила, пока он не начал  домогаться  других
женщин; однако она никогда не возлагала на него особых надежд, к тому же
ему было суждено рано умереть. Ее притязания шли гораздо дальше того,  о
чем мог мечтать он: ведь ее мать приходилась  родной  сестрой  Франциску
Первому - тому самому королю, которому так не повезло в сражении при Па-
вии против Карла Пятого; однако власть французской короны внутри  страны
Франциск расширил и укрепил.
   После смерти отца Жанна д'Альбре сделалась непомерно важною дамой, но
земель Беарн, Альбре  и  Наварра,  составлявших  целое  королевство,  ей
все-таки казалось недостаточно. У ныне царствующего  короля  Франции  из
дома Валуа - оставалось еще четыре сына, поэтому, побочная ветвь  Бурбо-
нов едва ли могла рассчитывать получить власть в скором будущем.  Однако
Жанна дерзко предрекла сыну своему Генриху самую необыкновенную  судьбу,
о чем позднее вспоминали с удивлением; должно быть, она имела дар  ясно-
видения. Но ею руководило только  честолюбие,  эта  страсть  выковала  в
столь хрупкой женщине несгибаемую волю, и это наследие, которое она  ос-
тавила сыну, немалым грузом легло на его судьбу.
   Едва мальчик к ней вернулся, как Жанна прежде всего стала преподавать
ему историю их дома. Она не замечала, что он все время  жмется  к  хоро-
шенькой фрейлине или, как в Пиренеях, босиком выбегает играть на  улицу,
влекомый любопытством к девочкам, этим столь загадочным для него  созда-
ниям. Но Жанна не видела действительной жизни, она жила мечтами, как это
бывает у слабогрудых женщин.
   Королева сидела в своих покоях, одной рукой обхватив Генриха, который
охотнее резвился бы, как козленок, другой прижимая к себе его  сестричку
Екатерину. Жанна нежно склоняла голову с тускло-пепельными волосами меж-
ду головками обоих детей. Лицо у нее было тонко очерченное, узкое, блед-
ное, брови страдальчески хмурились над темными глазами, лоб уже прореза-
ли первые морщины, и углы рта слегка опустились.
   - Мы скоро поедем в Париж, - сказала она. - Наша страна должна  стать
обширнее. Я хочу прибавить к ней испанскую часть Наварры.
   Маленький Генрих спросил: - А почему же ты не возьмешь ее себе?  -  И
тут же поправился: - Пусть папа ее завоюет!
   - Наш король дружит с королем испанским, - пояснила мать. -  Он  даже
позволяет испанцам вторгаться к нам.
   - А я не позволю! - тотчас воскликнул Генрих. - Испания - мой враг  и
врагом останется! Оттого что я тебя люблю! - пылко добавил он и  поцело-
вал Жанну.
   А она пролила невольные слезы, они текли на ее полуобнаженную  грудь,
к которой, словно желая утешить мать, прижался маленький сын.
   - Неужели мой отец всегда слушается только  короля  Франции?  Ну,  уж
я-то ни за что не стану! - вкрадчиво заверил он мать, чувствуя,  что  ей
эти слова приятны.
   - А мне можно с вами ехать? - спросила сестричка.
   - Фрейлину тоже надо взять, - решительно заявил Генрих.
   - И наш папочка там с нами будет? - спросила Екатерина.
   - Может быть, и будет, - пробормотала Жанна  и  поднялась  со  своего
кресла с прямой спинкой, чтобы не отвечать на дальнейшие  расспросы  де-
тей.


   ПУТЕШЕСТВИЕ

   Несколько времени спустя королева перешла в протестантскую веру.  Это
было немаловажное событие, и оно отозвалось не только  на  ее  маленькой
стране, которую она по мере сил старалась  сделать  протестантской;  оно
усилило боевой дух и влияние новой религии повсюду. Но сделала это Жанна
по той причине, что ее супруг Антуан и при дворе и в походах  брал  себе
все новых любовниц. И так как он был сначала протестантом, а  потом,  по
слабости характера, снова вернулся в лоно католической  церкви,  то  она
сделала наоборот. Может быть, она переменила веру и из подлинного благо-
честия, но главное, чтобы бросить вызов своему вероломному супругу, дво-
ру в Париже, всем, кто обижал ее или становился поперек дороги.  Ее  сын
когда-нибудь станет великим, но лишь в том случае, если  он  поведет  за
собой протестантские полки, - материнское честолюбие давно ей это  подс-
казало.
   Когда, наконец, наступило время отъезда в Париж, обняла Жанна  своего
сына и сказала: - Мы едем, но ты не думай, будто делается это ради наше-
го удовольствия. Ибо мы отправляемся в город, где почти все - враги  на-
шей веры и наши. Никогда не забывай об этом! Тебе уже семь  лет,  и,  ты
вошел в разум. Помнишь ли, как однажды мы уже являлись ко двору? Ты  был
тогда совсем крошка и, пожалуй, забыл. А отец твой, может быть, и вспом-
нил бы, да слишком у него память коротка и слишком многое он  порастерял
из того, что было когда-то.
   Жанна погрузилась в горестные думы.
   Генрих потянул ее за рукав и спросил:
   - А как тогда было при дворе?
   - Покойный король еще здравствовал. Он спросил  тебя,  хочешь  ли  ты
быть его сыном. Ты же указал на своего отца и говоришь: "Вот мой  отец".
Тогда покойный король спросил, хотел ли бы ты стать его зятем. А ты  от-
ветил: "Конечно", и с тех пор они выдают тебя за жениха королевской  до-
чери; они на этом хотят нас поймать. Я тебе к тому говорю, чтобы  ты  им
не очень-то верил и был начеку.
   - Вот хорошо! - воскликнул Генрих. - Значит, у меня есть жена! А  как
ее зовут?
   - Марго. Она дитя, как и ты, и еще не может ненавидеть и преследовать
истинную веру. Впрочем, я не думаю, чтобы ты женился на Маргарите Валуа.
Ее мать, королева, - уж очень злая женщина.
   Лицо матери вдруг  изменилось  при  упоминании  о  королеве  Франции.
Мальчик испугался, и его фантазия получила как бы внезапный  толчок.  Он
увидел ужасающую, нечеловеческую морду, когтистую лапу, здоровенную клю-
ку и спросил: - Она ведьма? Она может колдовать?
   - Уж наверно, ей очень хотелось бы, - подтвердила Жанна, -  но  самое
гадкое не это.
   - Она изрыгает огонь? Пожирает детей?
   - И то и другое; но ей не всегда удается, ибо, к счастью, бог покарал
ее за злобу глупостью. Смотри, сын мой, обо всем этом ни единому челове-
ку ни слова.
   - Я обо всем буду молчать, мамочка, и буду беречься,  чтобы  меня  не
сожрали.
   В ту минуту мальчик был поглощен своими видениями и не допускал,  что
может когда-либо позабыть и эти видения и слова своей матери.
   - Главное - крепко держись истинной веры, которой я научила  тебя!  -
сказала Жанна проникновенно и вместе с тем угрожающе; и ему опять  стало
страшно, еще страшнее.
   Вот первое, что Генрих узнал от своей матери о Екатерине Медичи.  За-
тем они в самом деле пустились в путь.
   Впереди, в большой старой обтянутой кожей  карете  ехали  воспитатель
принца Ла Гошери, два пастора и несколько слуг. За каретой скакали шесть
вооруженных дворян - все протестанты - и следовала обитая алым  бархатом
карета королевы, где сидела Жанна с обоими детьми  и  тремя  придворными
дамами. Замыкали поезд опять-таки вооруженные дворяне -  ревнители  "ис-
тинной веры".
   В начале путешествия все было еще как дома - язык,  лица,  местность,
пища. Генрих и его сестричка Екатерина переговаривались через окно с де-
ревенскими ребятами, то и дело бежавшими рядом  с  каретой.  По  причине
июльской жары окна экипажей были закрыты. Несколько раз ночевали  еще  в
своей стране, останавливались и в Нераке, второй резиденции. Вечером со-
биралось все протестантское население, пасторы говорили проповеди, народ
пел псалмы. Некоторое время дорога вела через Гиеннь,  когда-то  Аквита-
нию, где главным городом был Бордо, а представителем французского короля
считался Антуан Бурбон, супруг Жанны. Потом пошли чужие края.
   Потянулись места, которые этому сыну Пиренеев и во  сне  не  снились.
Как странно люди были одеты! Как они говорили! Понять понимаешь, а отве-
тить не можешь. Летом реки здесь не пересыхали, как он привык к  тому  у
себя в Беарне. Ни одной маслины, даже ослики попадались все реже. По ве-
черам королева и ее протестанты были одни среди неведомых людей  и  выс-
тавляли стражу: здешним католикам нельзя было  доверять.  Вчера  пасторы
начали было проповедовать, но значительно превосходящие их числом  враги
изгнали верующих из пустой и унылой молельни, стоявшей далеко  за  горо-
дом; вынуждена была поспешно бежать с детьми и королева Наваррская.  Тем
счастливее чувствовали себя путешественники, если где-нибудь большинство
населения оказывалось их единоверцами. Тогда Жанну принимали как провоз-
вестницу истинной религии, ее ждали, слухи опережали ее приезд, все  хо-
тели поглядеть на ее детей, и, подняв их на руках, она показывала их на-
роду. Пасторы проповедовали, верующие пели псалмы, потом все садились за
праздничную трапезу.
   На восемнадцатый день пути они переправились через Луару  под  Орлеа-
ном. Жанна объехала город стороной, вооруженные гугеноты верхами скакали
возле самой королевской кареты и обступили ее еще теснее, когда  показа-
лись посланцы французской королевы. Это были придворные, они учтиво при-
ветствовали Жанну, но они привели с собой личную охрану,  состоявшую  из
католиков, и те возымели намерение ехать ближе к карете,  чем  гугеноты.
Однако свита Жанны и не  думала  уступать,  завязалась  рукопашная.  Ма-
ленький Генрих высунулся из окна и подзадоривал своих на беарнском наре-
чии, которого католики не понимали. Внезапный ливень остудил  воинствен-
ный пыл дерущихся, они поневоле засмеялись и снова стали учтивы. Небо  в
темных тучах нависло над непривычными для южан тополями, в которых шумел
ветер. Здесь было свежо в августе и как-то неприютно.
   - Что там за черные башни, мама, и почему они горят?
   - Это солнце садится позади замка Сен-Жермен, куда мы едем, дитя мое.
Там живет королева Франции. Ты ведь помнишь все, что я тебе рассказывала
и что ты обещал мне?
   - Я все помню, мамочка.


   ПЕРВЫЕ ВСТРЕЧИ

   Генрих сразу же повел себя как молодой забияка, гордый  и  воинствен-
ный. Правда, сначала он видел только слуг: они разлучили его с матерью и
оставили при нем в комнате лишь воспитателя, а затем подали на стол  мя-
со, одно мясо! Когда и на другой день ему предложили одно  только  мясо,
он стал настойчиво требовать южных дынь, - сейчас была как раз их  пора.
Генрих расплакался, отказался есть, и для утешения его отправили в  сад.
Дождь наконец перестал.
   - Я хочу к маме. Где она?
   Ему ответили: - У мадам Екатерины, - и Генрих  испугался,  ибо  знал,
что это королева. Он больше ни о чем не спрашивал.
   На нем было его лучшее платье, за ним шли два господина - воспитатель
Ла Гошери и Ларшан, беарнский дворянин. Дойдя до лужайки, он повстречал-
ся с тремя мальчиками, их тоже сопровождала свита, но она была многочис-
леннее. Генрих сразу же заметил, что они держатся не так, как дети,  ко-
торым хочется поиграть; особенно старший - он вилял  бедрами  и  задирал
голову, точно взрослый щеголь; его белый берет украшали перья.
   - Господа, - обернулся Генрих к своим спутникам, - это что за птица?
   - Осторожнее, - прошептали они, - это король Франции.
   Обе группы остановились друг против друга, молодой король стоял перед
маленьким принцем Наваррским. Он словно застыл на месте,  ожидая,  когда
Генрих подойдет поближе. А тот, не спеша разглядывал его. У Карла  Девя-
того не только берет был белый, он был весь в белом с головы до ног. Шею
охватывало белое жабо, лицо словно лежало на нем, он слегка  отвернулся,
смотрел, чуть скосив глаза. Его взгляд, хитрый и грустный, как будто го-
ворил: "Я про тебя уже все знаю. К сожалению, мне про всех вас нужно все
знать".
   А Генриху вдруг стало весело, впервые после  приезда.  Он  готов  был
звонко рассмеяться, но те, за спиной, опять прошептали: "Осторожнее!  ".
Тогда семилетний мальчик ударил себя в грудь, склонился перед  двенадца-
тилетним до земли и описал правой рукой широкий круг  у  своих  ног.  Он
повторил этот маневр справа и слева от короля и, наконец,  даже  за  его
спиной, причем кое-кто из господ придворных улыбнулся. Но Ларшан, дворя-
нин из свиты Жанны, - тот опустился перед Карлом на одно колено  и  зая-
вил:
   - Сир! Принц Наваррский еще ни разу не видел великого короля!
   - Ну, сам он никогда им не станет, - небрежно уронил Карл, и губы его
под, мясистым носом снова крепко сомкнулись. Теперь рассердился  Генрих:
его ласкающие, приветливые глаза гневно блеснули, и он воскликнул:
   - Не вздумайте сказать это при моей матери, да и при  вашей,  которая
правит за вас!
   Слова эти были, пожалуй, слишком унизительны, чтобы их воспринял слух
короля; господа, сопровождавшие Карла Девятого, испугались. Он  же  лишь
опустил веки, но в это мгновение Карл запомнил коечто навсегда.
   А Генрих сразу же успокоился и непринужденно заговорил с двумя други-
ми мальчиками.
   - Ну, а вы? - спросил он, желая их подбодрить, ибо они показались ему
не в меру смущенными. Все это происходило потому, что сам он еще не  по-
лучил придворного воспитания.
   - Меня называют монсеньер, - ответил один из младших  мальчиков,  ро-
весник Генриха. - Это мой титул, я ведь старший из братьев короля.
   - А меня зовут просто Генрих.
   - О, меня тоже! - с чисто детской живостью  воскликнул  монсеньер,  и
оба принялись внимательно друг друга разглядывать.
   - А у вас нет дынь? - спросил  Генрих,  сразу  устремившись  к  цели.
Младший из королевских братьев рассмеялся вопросу Генриха, словно то бы-
ла шутка. Видно было, что этот малыш редко бывает шумлив и весел.
   Над детьми зеленела листва высокого дерева,  в  ней  запела  какая-то
птица, все трое посмотрели кверху. Потом они увидели, что король просле-
довал дальше и за ним - вся свита. Оба спутника принца Наваррского бесе-
довали с французскими придворными, это их отвлекло. А Генрих прошептал:
   - Нужно снять башмаки.
   Сказано - сделано. Мальчик начал взбираться по стволу. Достигнув вер-
шины, он заявил двум стоявшим внизу:
   - Сейчас я спрячусь. А вы что же, боитесь?
   'Когда он на самом деле совсем исчез среди листвы,  они  не  захотели
отстать от него, тоже засунули в кусты свои башмаки и стали  карабкаться
на дерево.
   - Здесь они нас ни за что не найдут, - сказал Генрих. - Они везде нас
будут искать, а вы пока сведите меня, знаете куда?.. Нет! Гнезда не тро-
гайте! Видите, у птиц желтые клювы? В точности такие же птички свили се-
бе гнездо перед моим окошком дома, в По.
   Вернулось несколько придворных, они поглядели по сторонам,  посовеща-
лись и направились в другую сторону. Все три мальчика тут  же  слезли  с
дерева и наконец отвели Генриха туда, куда ему хотелось: на огород.  Же-
ланные плоды лежали на черной земле, он сел, зарылся в нее руками и  бо-
сыми ногами и, ликуя, пробормотал:
   - Вот здесь хорошо!
   Воздух благоухал душистыми травами, Генрих наслаждался, он чувствовал
на губах вкус всего: лука, чеснока, салата.
   - Ну, а вы?
   Они же стояли и смотрели на свои зарывшиеся в землю ноги. -  Земля  -
это грязь, - заявили братья короля. Тут Генрих заметил неподалеку одного
из садовников. Узнав принцев, этот простак хотел было  убраться  от  них
подальше. Но Генрих крикнул: - Пойди сюда, не  то,  смотри,  тебе  плохо
придется! - Тогда увалень, согнувшись в три погибели,  приблизился  нес-
лышными шагами.
   - Возьми нож! Взрежь-ка - самую спелую. - Уничтожив добрую  половину,
он заявил, что дыня водянистая и кислая. - Получше-то у вас нет?
   Парень стал оправдываться: все время, дескать, шли дожди. Генрих неб-
режно бросил: - Я тебя прощаю.
   Затем, не переставая есть, принялся расспрашивать об огороде и о том,
как живется садовнику.
   - Приезжай в Наварру, - заметил он, - вот там дыни так дыни! Я  угощу
тебя! Не строй дурацкой рожи! Не знаешь, что такое  Наварра?  Это  такая
страна, побольше Франции будет. И дыни там огромные, куда  больше  здеш-
них.
   - И пузэ у тебя тоже огромное! - заметил второй Генрих, которого  на-
зывали монсеньер. Ибо его чужеземный кузен съел всю  дыню  один  и  даже
спросил: - Что, если я взрежу еще одну?..
   - Обжора, - добавил Генрих Валуа, однако это  не  прошло  ему  даром.
Генрих Бурбон крикнул:
   - А хочешь, я дам тебе под зад?! - и уже вытащил было ногу из  земли;
но не успел он подняться, как Валуа убежал, его младший братишка, плача,
последовал за ним. Генрих остался победителем.
   Мимо него проскакал кролик,  Генрих  бросился  догонять  его.  Кролик
спрятался, мальчик опять поднял его, но тот не давался  в  руки.  Генрих
совсем запыхался от этой погони.
   - Генрих! - Перед ним стояла его сестричка, а рядом с ней другая  де-
вочка. Она была выше Екатерины, а по годам - ему ровесница.  Генрих  уже
догадался, кто это. Но сначала слова  не  мог  вымолвить  от  изумления.
Сестричка Генриха заявила:
   - Вот мы и пришли! Марго хотелось поглядеть на тебя.
   - Вы всегда такой грязный? - спросила Маргарита Валуа, сестра короля.
   - Мне захотелось дынь, - отозвался он, и ему стало стыдно. -  Постой-
те, я и вас угощу.
   - Благодарю, мне нельзя...
   - Ах, да! Вы можете запачкать ваше нарядное платье.
   Она улыбнулась и подумала: "И лицо тоже. Я  ведь  накрашена,  а  этот
мужлан даже не замечает".
   Какая девочка! Он никогда еще таких не видел. Его маленькая  Екатери-
на, которую он так крепко любит, рядом с ней прямо скотница, несмотря на
свой праздничный наряд. Цвет лица у Маргариты напоминал розы и гвоздики,
да и те могли бы ей позавидовать. Белое платье плотно облегало  стан,  а
от бедер расширялось книзу пышными жесткими складками, поблескивая золо-
той вышивкой и разноцветными каменьями. Белыми были и ее туфли,  на  них
налипло немного земли. В неудержимом порыве Генрих опустился на колени и
снял губами грязь с туфелек Марго. Затем поднялся и сказал:
   - У меня руки в земле.
   И вдруг рассердился, ибо девочка надменно усмехнулась.  Генрих  отвел
сестру в сторону и зашептал ей, но так, чтобы гордячка непременно  услы-
шала:
   - Я сейчас задеру ей юбку, надо же посмотреть, какие у  нее  ноги,  -
может, не такие, как у всех девочек. - Тут  улыбка  маленькой  принцессы
одеревенела. А он еще добавил: - И нос у  нее  слишком  длинный.  Знаешь
что, Катрин, забирай-ка ты ее обратно!
   Лицо красивой девочки искривилось: сейчас заплачет.  Через  мгновение
Генрих стал опять изысканно вежлив. - Мадемуазель, я просто глупый дере-
венский мальчишка, а вы прекрасная девица, - сказал он с отменной  учти-
востью.
   Сестра заявила:
   - А она умеет говорить по-латыни.
   Тогда он обратился к Марго на этом древнем языке и спросил, не  обру-
чена ли она уже с каким-нибудь принцем. Девочка  ответила  "нет";  таким
образом он узнал, что история, рассказанная ему его дорогой матерью, бы-
ла только сказкой, ей все это приснилось. Вместе с тем он подумал: "Чего
нет, то еще может быть". А пока заметил:
   - Ваши два брата удрали от меня.
   - Верно, мои братья испугались вашего запаха. Так не пахнет ни от од-
ного принца, - сказала Маргарита Валуа и наморщила свой слишком  длинный
носик. Генрих Бурбон оскорбился, он гневно спросил:
   - А вы знаете, что это значит: Aut vincere atlf rnori?
   Она ответила: - Нет, но я спрошу у своей матери.
   Вызывающе смотрели дети друг на друга. Маленькая Екатерина  испуганно
проговорила: - Осторожно, кто-то идет.
   Подошла дама явно из числа  придворных,  может  быть,  даже  воспита-
тельница принцессы, ибо она тут же выразила свое недовольство:
   - Что это за чумазый мальчишка? С кем вы беседуете, сударыня?
   - Говорят, это принц Наваррский, - отозвалась Маргарита.
   Дама тотчас низко присела: - Ваш отец прибыл, сударь,  и  желает  вас
видеть. Но сначала вам следует умыться.


   ВРАГИ

   Тем временем мать Генриха, Жанна д'Альбре, вела беседу  с  Екатериной
Медичи. Екатерина выказала неожиданное дружелюбие,  покладистость,  пре-
дупредительность и, видимо, старалась обходить все  спорные  вопросы.  А
протестантка, разгорячившись, либо совсем этого не замечала, либо  сочла
за уловку.
   - Истинная религия и ее враги никогда не сговорятся, - упрямо  повто-
ряла она. Затем произнесла, точно давая клятву: - Будь у  меня  по  одну
руку все мое королевство, а по другую мой сын, я скорее утопила бы обоих
на дне морском, чем отступилась.
   - А что такое религия? - вопросила толстая черная Медичи тощую  бело-
курую д'Альбре. - Право же, пора бы нам с вами и за  ум  взяться.  Из-за
наших вечных междоусобиц мы теряем Францию: я  ведь  вынуждена  впустить
испанцев - одна я не справляюсь с вашими протестантами. При всем  том  я
вовсе не чувствую к вам ненависти и, если б можно было, охотно  откупила
бы у вас вашу веру.
   - Вот и видно, что вы  дочь  флорентийского  менялы,  -  презрительно
отозвалась Жанна. Королеве Наваррской пришлось перед тем выслушать нечто
показавшееся ей гораздо более оскорбительным.  Однако  Екатерину  трудно
было смутить.
   - Вы радоваться должны, что я итальянка! Никогда французская католич-
ка не стала бы вам предлагать столь выгодные для вас условия мира. Пусть
ваши единоверцы свободно исповедуют свою религию, я дам им надежные убе-
жища, укрепленные города. За это я  требую  только  одного:  перестаньте
разжигать ненависть к католикам и нападать на них.
   - "Я бог гнева, - говорит господь".
   Жанна, взволнованная до глубины своего существа,  невольно  вскочила.
Екатерина же продолжала спокойно сидеть в кресле, сложив на  животе  мя-
систые ручки, покрытые ямочками и перстнями.
   - Вы гневаетесь, - сказала она, - потому что бедны. Все дело  в  том,
что междоусобная война для вас выгодна. Я предлагаю вам деньги, тогда  и
воевать будет незачем.
   Столь чудовищное непонимание и презрение окончательно вывели Жанну из
себя. Ей хотелось наброситься с кулаками на эту бабищу.  Запинаясь,  она
проговорила:
   - А сколько получают любовницы моего мужа за то, чтобы толкать его на
борьбу против истинной веры?
   Екатерина молча кивнула, будто она именно этих слов и ожидала. Отлич-
но! Наконец-то гостья все выложила. Нашлась воительница за  веру!  Прос-
то-напросто ревнует. Отвечать незачем,  все  равно  белобрысая  особа  с
козьим лицом ничего не услышит. Жанна, не в силах  владеть  собой,  едва
добрела до стены и, словно лишившись чувств, повалилась на большой ларь.
В это мгновение открылась дверь, расписанная и позолоченная, но  окован-
ная железом. Стража стукнула об пол алебардами, и в залу вступил  король
Наваррский, держа за руки своих двух детей.
   Антуан Бурбон шел, виляя бедрами, как ходят обычно любимые  женщинами
красавцы-мужчины, да он и был красавцем. Король держался так  на  всякий
случай, еще не уяснив себе, что здесь происходит.  Окна  были  скрыты  в
глубоких нишах, и каждый, кто попадал в эту комнату, сначала  ничего  не
видел, кроме сумрака. У дальней стены королю Наваррскому почудилось  ка-
кое-то движение, он тотчас схватился за кинжал. Тогда Екатерина от  души
рассмеялась, хотя и потихоньку, себе под нос.
   - Смелей, Наварра! Вы же понимаете, что я нигде не прячу убийц,  осо-
бенно когда имею дело с таким мужчиной, как вы!
   Нельзя было не уловить в ее тоне совершенно явного пренебрежения,  но
Антуан был слишком упоен собой. Он решил больше не обращать внимания  на
подозрительную стену и низко склонился перед Екатериной. Затем сказал  с
подобающей торжественностью:
   - Вот сын мой Генрих, мадам,  он  просит  вашего  покровительства.  -
Сестричка не шла в счет, от стыда она опустила взор.
   Генрих так был поглощен разглядыванием королевы, что даже забыл отве-
сить ей поклон. Ведь перед ним, посреди огромной комнаты, на том  месте,
куда больше всего падало света, сидела та самая страшная  и  злая  мадам
Екатерина, да, это была она. Занятый впечатлениями  путешествия,  новыми
знакомствами в саду и особенно дынями, он о ней совсем позабыл; и только
сейчас вспомнил тот образ, который перед тем нарисовал себе:  непременно
когти, горб, нос, как у ведьмы. Такой он ожидал ее увидеть. Однако ниче-
го этого не оказалось. Уж очень она была обыкновенная. В кресле с  высо-
кой прямой спинкой Медичи казалась маленькой и ужасно жирной, рыхлые бе-
лые щеки, глаза, как черные угольки, но потухшие. Генрих  был  разочаро-
ван.
   Поэтому он окинул повеселевшим взором залу, и что  же?  О!  Он  видел
зорче своего отца, да и любил сильнее. Мальчик бросился прямо туда,  где
полулежала, привалившись к стене, Жанна. - Мама! Мама! - позвал он и при
этом успел подумать: "Значит, всетаки та что-то сделала с ней".
   - Что над тобою сделала эта злая мадам Екатерина? - настойчиво шептал
он, целуя мать.
   - Ничего. Мне просто стало дурно. А теперь давай встанем и будем вес-
ти себя как можно учтивее. - Жанна так и сделала.
   Обняв маленького сына, она подошла к мужу, улыбнулась ему и  сказала:
- Вот наш сын, - однако не - сияла руки с его плеча. - Я взяла его с со-
бой, чтобы ты опять свиделся с ним, дорогой супруг, ты  ведь  так  редко
приезжаешь домой. Особенно же хочется мне представить  королеве  Франции
ее маленького солдата, он будет служить ей так же доблестно, как  служит
отец.
   - И хорошо сделала, что привезла, - добродушно отозвалась  Екатерина.
- Что до меня, то жили бы мы лучше мирно  всем  королевством,  как  одна
семья.
   - А мне тогда, пожалуй, пришлось бы пахать  мои  земли?  -  с  неудо-
вольствием спросил вояка Антуан.
   - Вам следовало бы больше уделять внимания жене. Она вас любит,  и  к
тому же у нее случаются припадки слабости. Впрочем, я могу дать ей хоро-
шее лекарство.
   Жанна содрогнулась; она слишком хорошо знала, каковы  лекарства  этой
ядосмесительницы! - Уверяю вас, в нем нет нужды, -  торопливо  возразила
она Екатерине.
   Когда Жанна поднялась с ларя и приблизилась к королеве,  ей  пришлось
сделать немалое усилие, чтобы овладеть собой; однако сейчас она  притво-
рялась уже без труда, не хуже самой Екатерины. А та продолжала  разыгры-
вать материнскую заботливость.
   - Вашей жене, Наварра, я предложила свою дружбу и, полагаю, она жела-
ет мне добра не меньше, чем я ей. -
   Жанна невольно и быстро подумала: "Мой сын будет великим, и я  еще  с
вами справлюсь. Да, я еще с вами справлюсь, и мой сын ста нет великим. Я
племянница Франциска Первого, а это - дочь лавочницы!"
   Однако восхищенное и, ласковое выражение ее лица  ничуть  не  измени-
лось, да и лицо Екатерины, - что бы она там про себя ни таила, - продол-
жало оставаться по-матерински благосклонным. Только тем  и  выдала  себя
Медичи, что детей словно вовсе не заметила, даже стоявшей перед нею  ис-
пуганной девчурки. А еще мать из себя корчит!
   - Всей душой готова быть вам другом! - воскликнула Жанна в  восторге,
что поймала противницу.


   БЫЛАЯ ЛЮБОВЬ

   Антуан Бурбон был искренне рад исходу этого разговора. Когда они  ос-
тались в своей комнате одни, он обнял сначала жену, потом сына и показал
ему в окно маленькую лошадку, которую проводили по двору:  -  Это  тебе.
Можешь сейчас же покататься на ней верхом.
   Генрих убежал вприпрыжку. Сестричка пошла следом, ей хотелось полюбо-
ваться на брата.
   Теперь на лице Жанны уже не было и следа того восхищения, которое она
старалась выказать Медичи. Довольный супруг не сразу заметил происшедшую
в ней перемену. Она же, как бы в рассеянности, взглянула на него и спро-
сила:
   - Да, как зовут ту женщину, с которой тебя теперь видят  всего  чаще?
Ну, она еще сопровождала тебя в походе, да, вероятно, и сюда приехала?
   - Все это сплетни! - Он еще имел дерзость самодовольно  ухмыльнуться,
и Жанна при виде этой ухмылки едва сдержалась.
   - Неужели ты все забыл? - вдруг спросила она низким и  певучим  голо-
сом. В иные мгновения у Жанны появлялся этот удивительный голос,  подоб-
ный органу, слишком сильный, слишком звучный для столь слабой груди. Ус-
лышав его, муж был глубоко взволнован, перед ним тотчас же  встало  все,
что ей хотелось напомнить ему. Слова уже были не нужны. Ведь они  горячо
и долго любили друг друга.
   Жанна досталась ему после того, как она в  Одиночестве  упорно  боро-
лась, не желая принадлежать никому, кроме Антуана. Еще до их  знакомства
ее против воли выдали за другого, причем в церковь отнесли на руках: она
уверяла, будто не может идти; и в самом деле, платье на ней было слишком
тяжелое от драгоценных камней. Но еще больше весила ее воля, хотя  Жанна
и была тогда совсем девочкой. Пусть ее выдали насильно,  все-таки  через
несколько лет настал день, когда к ней пришло счастье именно  с  тем,  с
кем она хотела быть счастливой. Однако дни цветения миновали, рано увяла
и она сама и ее счастье. Теперь у нее остался только сын, и это сокрови-
ще оказалось драгоценнее всего, чем она раньше владела. Если  бы  Антуан
только захотел понять, как это важно: у них есть сын!
   Волнения мужа, вызванного ее голосом, конечно, хватило  ненадолго,  а
ее болезненный вид отнюдь не мог воскресить воспоминаний  о  днях  былой
любви. Антуан слишком привык жить сегодняшним днем и его страстями - ка-
кой-нибудь осадой, интригой, молодой бабенкой. Правда,  после  того  как
Жанна произнесла: "Неужели ты все забыл? ", - ему на миг  захотелось  ее
обнять, но это уже не было созвучным порывом тех  чувств,  которые  ког-
да-то владели ими, а лишь любезностью, поэтому Жанна отстранила его.
   Все же Антуан принялся уверять жену, что чрезвычайно доволен ею и рад
ее сдержанности. А Жанна заявила в ответ: она меньше - всего желает быть
отравленной. Притом не столько помышляет о себе,  сколько  об  интересах
религии. - Ты, в сущности, поступил правильно, дорогой супруг, что снова
сделался католиком и стал служить французскому королю.
   - Мне обещали испанскую Наварру.
   - Они тебе не дадут ее, испанский король им нужен, чтобы  бороться  с
нами, протестантами. Своих маленьких целей ты не достигнешь, но ведь  ты
действуешь ради других, гораздо более важных, о которых предпочитаешь не
говорить. - Она сказала это, ибо ей претила мысль, что  он  посредствен-
ность и лишен высшего честолюбия;
   Муж слушал ее, пораженный. Но он не ответил, он был  смущен,  ему  не
хотелось огорчать ее, ибо он не видел в ней былого  душевного  здоровья.
Жанна не считала его достойным обнять ее; но в том, что касается их  до-
ма, они должны по-прежнему доверять друг другу. Она сказала:
   - Иначе и быть не может, Францией должен в конце концов править  про-
тестантский государь. Мы самые решительные, ибо исповедуем истинную  ве-
ру.
   А у них там только эта старуха с прогнившей бледной плотью, она-то ни
во что не верит!
   - Кроме астрологии, - поддержал  он  Жанну,  довольный,  что  хоть  в
чем-то они сошлись. И добавил: - Но у нее три сына!
   - Она родила их слишком поздно, а до того была долго бесплодна, и  ты
только посмотри на этих трех, которые еще живы!  -  уверенно  продолжала
Жанна. - Четвертый-то уже успел умереть, он умер шестнадцати лет от роду
и королем был всего семнадцать месяцев. Его брат, Карл, правит  на  нес-
колько месяцев дольше, а глаза у него такие, точно ему сто лет.
   - После него останутся еще двое, - заметил супруг.
   - Все равно, мать уморит их. Эта женщина даже не взглянет на ребенка,
если он входит в комнату. Для нее королевство  существует  лишь  до  тех
пор, пока она сама жива. Если бы она веровала, то понимала бы, что  дес-
ница господня, ниспослав ей детей, благословила  ее  плоть  и  кровь  не
только на сегодня и на завтра, а на веки веков!
   Жанна д'Альбре произнесла эти слова кротко,  но  решительно.  Супругу
стало не по себе. Да, Жанна - необыкновенная женщина.  Чтобы  снова  по-
чувствовать твердую житейскую почву под ногами, он сказал:
   - Тебе следовало бы напомнить мадам Екатерине,  что  покойный  король
обручил нашего сына с их дочерью.
   - Она мне об этом сама напомнит, - ответила Жанна, - а я еще подумаю,
не слишком ли мой сын хорош для принцессы из ее угасающего рода.
   Наконец Антуан рассердился: - На тебя не угодишь! Покойный король был
здоровяк, он погиб на турнире. Валуа не виноваты, если  какая-то  Медичи
плохо растит их детей.
   - Не забудь, кстати, и о постыдных нравах, которые она привила  этому
двору! - заметила Жанна.
   Хотя муж и чувствовал, что гроза приближается, он не мог скрыть своих
чувств. На него нахлынули воспоминания о тех знаках благосклонности, ко-
торыми его дарили женщины при этом дворе, и невыразимое блаженство охва-
тило все его существо; и это отразилось на его лице.
   А Жанна, за мгновение перед тем  столь  сдержанная  и  благоразумная,
вдруг потеряла всякую власть над собой, ее обличающий голос загремел:  -
Эти католики - идолопоклонники, они любят только плоть! Чисты  и  строги
лишь приверженцы истинной веры, им даны огонь и железо, чтобы искоренять
всякую гниль!


   ЯВИСЬ, ГОСПОДЬ, И ДРОГНЕТ ВРАГ

   Может быть, ее голос услышали в прихожей:  во  всяком  случае,  дверь
распахнулась, вошли несколько протестантов и возвестили, что прибыл  ад-
мирал Колиньи, он поднимается по лестнице, идет сюда, вот он. Все  расс-
тупились, протестантский полководец вошел, прижал руку к  груди  в  знак
приветствия. Даже король Наваррский склонил голову перед старцем, а  тем
самым и перед партией, вождем которой был Колиньи. И если другие поддер-
живали ее лишь ради собственных выгод, в этом старце чувствовалась  бес-
корыстная суровость мученика, о чем говорил и  его  неукротимо  упрямый,
скорбный лоб.
   Жанна д'Альбре обняла адмирала. Казалось, именно его не  хватало  ей,
чтобы отдаться вполне своему воодушевлению. Она позвала всех  своих  лю-
дей, обоих пасторов, сына и дочь. Подвела сына к адмиралу,  тот  положил
на голову мальчика правую руку и не снимал до тех пор, пока говорил пер-
вый пастор. А пастор этот совершенно ясно и недвусмысленно возвещал нас-
тупление царствия божия, и притом вскорости. Оно уже при дверях! Все по-
чувствовали его близость, было ли это высказано вслух или только разуме-
лось. В битком набитой комнате люди толкали друг друга, каждый  старался
пробраться вперед, чтобы  схватить,  чтобы  овладеть  всей  силой,  всем
царством, все это - во славу божию
   Второй пастор запел: "Явись, господь, и дрогнет враг". Все подхватили
проникновенно и с упоением, готовые бесстрашно принять смерть и  заранее
уверенные в своей победе. Ибо где же они поют так громко,  где  защищают
так открыто свою веру? Да в доме самой королевы Франции!  Им  было  дано
дерзнуть, и они дерзнули!
   Колиньи обеими руками высоко поднял принца Наваррского, над молящими-
ся, он дал ему на всю жизнь надышаться воздухом того, что перед ним  со-
вершалось, почувствовать, каковы все эти люди. Ведь каждый был здесь ге-
роем благочестия и торжественно исповедовал свою веру. Генриха  охватило
глубокое волнение, его душа рвалась к ним, он видел, как плачет его  до-
рогая мать, и тоже плакал. Отец же, напротив, опасаясь последствий этого
великого празднества" приказал запереть все окна, поэтому в комнате ста-
ло нестерпимо душно.
   Все это было, конечно, весьма опасным нарушением дозволенных  границ;
Жанна и сама признала, что зашла слишком далеко, - супругу  не  пришлось
даже особенно усердствовать, доказывая ей это. Тогда  Жанна  решила  как
можно больше уступать королеве Екатерине, ибо едва ли можно  было  наде-
яться, что Медичи не узнает о тайном сборище. Когда, однако, обе  добрые
подруги снова встретились, выяснилось, что хозяйка решительно ничего  не
знает или предпочитает не знать  о  предосудительном  поведении  гостьи.
Вместо того чтобы как-то выразить Жанне  свое  недоверие,  королева-мать
стала просить о помощи против врагов.
   Самую большую опасность для правящего дома представляли в ту пору Ги-
зы, их Лотаринтская ветвь, которая притязала на французский престол. Тут
Жанна поняла, что в сравнении с ними маленькое семейство Бурбонов счита-
ется безвредным. Эти герцоги выказывают себя гораздо католичнее  короле-
вы, кроме того, они богаты. Все это благоприятствует  их  намерениям;  и
Гизы уже начали похваляться перед народом Парижа, что они, мол,  и  есть
спасители королевства. А бедных королей Наваррских здесь никто не знает,
они прибыли из отдаленной провинции, да и провинция  эта  еретическая  -
там постоянный очаг восстания. При виде Жанны д'Альбре  мадам  Екатерина
каждый раз начинала благодушно мурлыкать,  как  старая  кошка,  а  Жанна
чувствовала себя униженной, хотя и таила это про себя.
   Она была умна и шла на все, чего требовала старая кошка. А  та  прос-
верлила дырку в стене своего кабинета, чтобы видеть и слышать, не  злоу-
мышляют ли против нее Антуан Бурбон и кардикал Лотарингский. Жанне  при-
ходилось вместе с ней подслушивать и подглядывать, хотя один из тех,  за
кем она шпионила, был ее собственный муж. Но дело было вовсе не  в  нем,
его даже не боялись: именно это казалось  Жанне  особенно  унизительным,
однако она и виду не подавала. Страшилась старая кошка только главы дома
Гизов, богатого кардинала, который мог подкупить всех ее слуг и даже са-
мого короля Наваррского: достаточно было посулить Антуану испанские  Пи-
ренеи - это же ничего не стоило, - а потом не дать.
   Екатерина, а с ней и Жанна разгадали немало козней, чинимых  кардина-
лом, который принимал многих господ в комнате Антуана, считая,  что  это
вызовет меньше всего подозрений. Жанна только диву давалась, до чего  же
легкомыслен ее супруг! Он, видимо, даже не все понимал, о чем говорилось
в его присутствии, и через дырку в стене она видела по его лицу, что ду-
мает он только о даме своего сердца, - лишний повод не делать ему  ника-
ких намеков и не выдавать своей подружки Екатерины. Она даже" решила лю-
бой ценой не допускать себя до открытого столкновения с  его  возлюблен-
ной. Так изо дня в день упражнялась Жанна  в  молчаливом  самообладании:
интересы ее сына и религии требовали, Чтобы она поддерживала  дружбу  со
старой кошкой.
   Однако то, чего Жанна так страшилась, все  же  произошло.  Эта  дама,
супруга маршала, с ней, наконец, встретилась; мало того,  осмелилась  ей
представиться и даже, видимо, рассчитывала на то, что Жанна ее поцелует.
И тут, несмотря на все благие намерения, королева Наваррская не выдержа-
ла. Ее муж, единственный мужчина, за чью любовь она  боролась,  лежал  в
объятиях этой женщины, на ее обнаженной груди, а Жанну  каждый  час  его
любви к другой делал все старее и немощнее. С возмущением уставилась по-
кинутая супруга на хорошенькое, даже пленительное личико дамы. От созна-
ния, что вся земная жизнь - сплошной обман, комок подступил ей к  горлу.
Если Жанна даже не хотела этого, она против  воли  поворотилась  к  даме
спиной.
   Однако супруга маршала не намерена была терпеть подобное обхождение и
не намерена была отступать. В то время, когда королева Наваррская здоро-
валась с другими, дама стояла тут же, лицо ее уже не было  пленительным,
и она сказала достаточно громко, чтобы все услышали:
   - Ты ко мне задом повертываешься и поцеловать не желаешь? Ну  что  ж!
Клянусь святым Иоанном, тем меньше поцелуев ты получишь  от  своего  му-
женька; получу все я!
   Жанна окружила себя плотным кольцом приятельниц, чтобы без урону выб-
раться отсюда. Соперница была рослая, решительная особа, и для  королевы
столкновение могло кончиться плохо. Несколько дворян, прислушивавшихся к
их ссоре, охраняли Жанну во время ее бегства.
   Однако лишь позже поняла она, что этот случай грозит ей большими неп-
риятностями. Никогда еще она не видела своего мужа в таком гневе. Антуан
заявил, что он ее бросит, заточит, и Жанна знала, что подстрекает его не
только любовница. Подглядывая через дыру в стене, Жанна  убедилась,  что
кардинал Лотарингский вертит беднягой Антуаном как ему угодно и что  его
главная цель - устранить Жанну; тогда у дома Гизов не будет  больше  со-
перников, а протестанты лишатся своей королевы.
   Жанна отлично понимала, что спасти ее может только  мадам  Екатерина.
Благодаря дырке обе узнали, что нашептывают Антуану его  друзья:  ему-де
следовало бы жениться на юной Марии Стюарт. Мария была  вдовой  старшего
сына Екатерины Медичи - одного из ее многочисленных сыновей, которые  по
очереди носили титул короля, но всякий раз правила за них она сама. Ека-
терина считала, как и Жанна, что этому  союзу  необходимо  помешать.  Ей
лично мужчина в доме не нужен, пусть даже такая тряпка, как Антуан.  Обе
женщины были на его счет одинакового мнения.
   Эго же обстоятельство заставило Екатерину вспомнить о другом планке -
о предполагаемом обручении ее дочери  Марго  с  маленьким  Генрихом  На-
варрским. Медичи прямо заявила: если взять в дом и  навсегда  связать  с
ним принца крови и ближайшего родственника, это принесло бы  королевству
истинную пользу. Придворный астролог открыл ей, что такой  брак  был  бы
одним из самых успешных ее деяний. Но, к сожалению, пока еще слишком ра-
но, уж очень оба юны. И в подтверждение своей искренности  королева-мать
заключила Жанну в объятия; однако от объятий старой кошки Жанну охватила
дрожь. Ей невольно вспомнились кое-какие слушки,  ходившие  относительно
ее подруги: мадам Екатерина будто бы отравила  некоего  вельможу,  чтобы
предоставить его доходы другому. В то же  мгновение  Екатерина  сказала,
сжав Жанну покрепче:
   - Ради своих друзей я на все пойду.
   Быть может, это было сказано случайно. Но слова Екатерины еще раз по-
казали матери Генриха, сколь важно любой ценой сохранить благосклонность
Екатерины. Однако все в душе Жанны возмущалось против ее собственных ре-
шений, ока не умела долго оставаться послушной велениям разума.  Как  бы
глубоко ни прятала она свои истинные чувства, правда  вдруг  прорывалась
наружу и вещала во всеуслышание. Тогда в тоне хилой королевы  Наваррской
появлялись властные и торжественные нотки, ибо говорила она от имени ис-
тинной веры. Даже во время их первого разговора она уже предъявила  свои
требования, позабыв про все зловещие слухи, ходившие насчет мадам Екате-
рины.
   - Марго должна принять протестантство! Иначе мой сын не может на  ней
жениться!
   Жанна не знала, как Медичи отнесется к ее заявлению; но та по-прежне-
му выказывала дружелюбие, она даже стала как будто еще доверчивее. Приз-
налась, что и сама подумывает, не перейти ли ей со всеми своими детьми в
новую веру! Может быть, протестанты все же окажутся сильнее и с  их  по-
мощью ей удастся свалить Гизов. О самой вере и речи  не  было,  и  Жанна
укорила ее за это; однако проповедь, которую королева Наваррская тут  же
произнесла, на ее подружку Екатерину  ничуть  не  подействовала.  Медичи
попросту возразила, что лучше не открывать своих карт и пусть пасторы ее
подруги Жанны продолжают проповедовать при закрытых дверях.
   Затем она распахнула одно из окон и подозвала Жанну.  В  саду  играли
Марго и Генрих. Он раскачивал качели, на которых сидела девочка; сегодня
на ней взамен роскошной одежды было лишь платье из легкой ткани,  и  оно
развевалось при каждом взмахе доски. Генрих присел на корточки и,  когда
она пролетала над ним, крикнул:
   - А я вижу твои ноги!
   - Нет, не видишь! - крикнула сверху Марго.
   - Как солнце в небе! - настаивал он.
   - Неправда!
   - И они ужасно толстые!
   - Сейчас же останови качели!
   Но он не послушался, и качели остановились сами.  Марго  слезла,  она
сначала оперлась на его руку, потом что есть силы ударила его по лицу.
   - Я это заслужил, - сказал он и сморщился от боли. Потом тут же схва-
тил край ее платья и поцеловал.
   - Ну, вот опять! - сердито заявила она. - Ты  всегда  такой  учтивый,
такой паинька, мне это не нравится. Сегодня ты в первый раз говоришь  со
мной, как надо.
   - Потому что я теперь знаю наверное: у тебя ноги, как у всех девочек,
только покрасивее,
   - Нет, ты еще не знаешь. Вот погоди, пока мы подрастем.
   Она смолкла и лишь глядела на него, шевеля высунутым между губ  розо-
вым кончиком языка. Лицо ее своими красками напоминало  персик,  нарисо-
ванный на фарфоре, ненастоящий. Мальчуган никак не мог понять,  отталки-
вает она его от себя или же подзадоривает; Желая, наконец, это выяснить,
он обнял ее и насильно поцеловал. У Марго дух захватило, и  она  засмея-
лась счастливым смехом.
   - А ты умеешь целоваться лучше, чем...
   - Чем кто? - спросил он и топнул ногой.
   - Никто, - обиженно ответила она.
   Наверху мадам Екатерина захлопнула окно и тем помешала  Жанне  оклик-
нуть сына.
   - Наши дети сговорятся, - заметила  толстуха  с  обычной  добродушной
иронией. Тощая страдальчески побледнела, но все же промолчала.
   После этого случая Жанна крепко взялась за сына,  как  делала,  когда
они еще были дома. Давно уже он не слышал  нравоучений,  а  теперь  мать
ежедневно внушала ему: пусть не забывает, они здесь воинствуют  на  вра-
жеской земле, идут против всех за веру; они должны твердо отстаивать  ее
и распространять, глумиться над обедней и над  изображениями  святых,  и
многое в том же роде. Генрих верил в свою мать; все, о чем она говорила,
вставало перед ним в ярких образах. Насчет Марго  она  не  проронила  ни
слова - верно, ей было стыдно той сцены, которую они обе  подглядели,  и
она сердилась на Екатерину, зачем та показала ей.
   И все-таки Генрих понял, нечистая совесть открыла ему, чем была недо-
вольна мать; и вот однажды мальчик заявил Маргарите - притом у него лицо
было такое, что она испугалась - о ее ногах больше не может быть и речи,
никогда; их будут поджаривать в аду. Она ответила, что не  верит  этому,
но на самом деле перепугалась и пошла спрашивать мать.


   ПЕРВАЯ РАЗЛУКА

   Мадам Екатерина узнавала другими путями о происках  Жанны.  Нетрудное
дело: ведь ее маленький сын так несдержан! Себя-то протестантка  кое-как
принуждала к терпению и скрытности, но Генриха она и не старалась  обуз-
дать. Она полагалась на то, что истина, исходящая из уст младенцев, свя-
та и неприкосновенна.
   Генрих с радостью угождал матери, особенно в таком  веселом  занятии,
как глумление над католиками. Он сделался главарем целой шайки мальчишек
и всем внушал, что нет ничего смешнее монахов да епископов. Скоро в этой
шайке оказалось все молодое поколение двора,  и  даже  королева-мать  не
знала истинных размеров заговора, ибо кто осмелился бы открыть ей, что в
нем замешаны ее собственные сыновья. Сначала Генрих завербовал  младшего
из трех принцев, и тот стал участвовать в  новой  забаве;  они  рядились
священниками и в таком виде бесчинствовали на все лады: врывались  самым
неучтивым образом на важные совещания, мешали влюбленным  парам  да  еще
требовали, чтобы целовали их кресты. Для них это  было  как  бы  веселым
карнавалом, хотя время для карнавала стояло самое неподходящее - осень.
   Младший принц, д'Алансон, оказался наиболее  предприимчивым,  Правда,
первый и удирал. Однако и второй, Генрих, именуемый монсеньером, пожелал
участвовать в дерзких проказах; а под конец не утерпел и сам Карл  Девя-
тый, христианнейший король, глава всех католиков. Вырядившись епископом,
он лупил своим посохом придворных кавалеров и дам, чему они из вернопод-
даннических чувств не смели противиться. Смеяться этот мальчик не  умел,
только лицо его бледнело да косой взгляд становился еще недоверчивее,  и
он так возбуждался, что под конец ему делалось дурно. А кто  в  простоте
душевной радовался,  глядя  на  все  это?  Ну  конечно  же,  Генрих  На-
варрский...
   Придворные называли юных заговорщиков  "шалунишками"  и  делали  вид,
будто это лишь милые шутки. А мадам Екатерина пребывала в неведении, по-
ка однажды у ее двери не раздался внезапный шум, и она в  первую  минуту
решила, что ей пришел конец. У нее находился лишь один итальянский  кар-
динал, и тот уже озирался, ища, куда бы спрятаться. Но тут дверь распах-
нулась, и появился осел, на нем ехал Генрих Наваррский, одетый в  пурпур
и со всеми знаками высокого церковного сана. За ним следовало много  мо-
лодых господ постарше, с подвязанными к  животу  подушками,  в  одеяниях
всевозможных монашеских орденов; они пришпоривали своих серых скакунов и
галопировали по залу, распевая литании. Пешие вспрыгивали друг другу  на
спину, но не всем удавалось удержаться, некоторые падали, увлекая за со-
бой мебель, и в зале с паркетом гулко отдавались крики боли, треск дере-
ва, цоканье копыт и взрывы хохота.
   Вначале смеялась и королева-мать - уж по одному тому, что это  оказа-
лись не убийцы. Однако когда она в конце концов узрела  среди  озорников
своих собственных сыновей - принцы охотно ускользнули бы от ее внимания,
- терпение Екатерины лопнуло. Все же она этого не показала, она  притво-
рилась, будто сердится лишь для виду,  с  чисто  материнской  строгостью
стала уговаривать всех мальчиков, что святыню  следует  почитать,  пусть
поиграют во что-нибудь другое. Принцам она не выговаривала особо. Только
маленькому Наварре добродушно закатила оплеуху.
   Екатерина узнала  истинный  образ  мыслей  своей  подруги  Жанны  еще
осенью, когда они вместе просверлили дырку в стене. Теперь ей важно было
одно: в какой мере протестантка может стать опасной; но это обнаружилось
лишь в январе, когда Жанна совершенно открыто  поехала  в  Париж,  чтобы
оживить религиозное рвение своих единоверцев и подстрекнуть их к  бунту.
Екатерина разрешила им проповедовать открыто, и королева Наваррская сей-
час же злоупотребила дарованной ей свободой. Медичи  и  тут  промолчала,
оставила Жанну своей наперсницей; она, как обычно,  предпочитала  ждать,
пока события сами не придут к неизбежной развязке. Но, даже  решив,  что
эта минута наступила. Екатерина предпочла остаться в тени; бедный Антуан
передал ее приказ, воображая, будто это его собственный: Жанне предстоя-
ло покинуть двор, и, что хуже всего, без сына.
   Отец оставил мальчика при себе, чтобы помешать влиянию матери и  сде-
лать из него доброго католика. Еще и двух лет не прошло, как отец  хотел
сделать из него доброго гугенота, - Генрих отлично помнил, но сказать об
этом вслух было бы слишком опасно и для отца и для него самого. Он пони-
мал уже сейчас, что многое в жизни решают более" сильные побуждения, чем
простая правдивость. Когда его мать Жанна прощалась с ним, он плакал,  -
ах, если бы она знала, как много дорогого он оплакивает!  Мальчику  было
жаль ее, самого себя ему не было так мучительно жаль как  ее.  Она  ведь
всегда являлась для него воплощением его высшей веры:  на  первом  месте
для него была мать, потом религия.
   Разрыдалась и Жанна, целуя сына; ей разрешили поцеловать  его  только
один раз, и уже пора было ехать в изгнание; Генриха же вопреки  ее  воле
должны были отдать в католическую школу. Правда, Жанна взяла себя в руки
и строго-настрого запретила ему ходить к обедне - никогда, иначе она ли-
шит его права на престол. Он обещал ей, и горько плакал, и решил служить
только добру, но не потому, что так безопаснее, теперь он уже  не  искал
безопасности. Его дорогая матушка уезжала в изгнание за истинную веру. А
отец отвергал эту веру, - вероятно, и он выполнял  свой  долг.  Родители
разлюбили друг друга, они стали врагами, каждый из них боролся за  сына,
и Генрих чувствовал, что под этим кроется много загадочного. Будь у  ма-
дам Екатерины в самом деле горб и когти, красные глаза и  сопливый  нос,
тогда он понял бы. А так - стоит растерянный  маленький  мальчик,  один,
перед ненадежным,  необъяснимым  миром,  а  ведь  ему  самому  предстоит
вот-вот вступить в этот мир!
   Его отдали в Collegium Navarra [3], самую аристократическую школу го-
рода Парижа; брат короля, тот, кого именовали монсеньером, и еще один их
сверстник, Гиз, также посещали ее. Оба были тезками принца  Наваррского,
и их звали "три Генриха".
   - А я опять не был у обедни, - с гордостью  заявил  принц  Наваррский
двум своим товарищам, когда они встретились наедине.
   - Да ты спрятался!
   - Это они сказали? Ну, так они врут. Я им напрямик выложил  все,  что
думаю, и они испугались.
   - Молодец! Валяй и дальше так, - посоветовали ему товарищи,  а  он  в
своем рвении и не приметил, что они ведут с ним нечестную игру.
   Генрих предложил:
   - Давайте нарядимся опять, как тогда,  напялим  епископские  тиары  и
проедемся на ослах.
   Для виду они согласились, но выдали его  духовным  наставникам,  и  в
следующий раз мальчика пороли до тех пор, пока он  не  пошел  вместе  со
всеми к обедне. Пока на том дело и кончилось: Генрих  слег,  оттого  что
призывал к себе болезнь и страстно желал заболеть.
   У его постели сидел в те дни некто Бовуа - единственный человек,  ко-
торого мать оставила при нем. Этот Бовуа поспешил перейти к врагам своей
госпожи, и Генрих понял, что поркой он обязан не только  проискам  своих
друзей - маленьких принцев: его выдал и этот шпион.
   - Уходите, Бовуа, я не хочу вас видеть.
   - И вы не хотите прочесть письмо вашей материкоролевы?
   Тут мальчик, к своему великому изумлению, узнал, что его дорогая  ма-
тушка выражает предателю свое удовлетворение и благодарность, а тот  со-
общает ей обо всем, что здесь происходит. "Оказывайте  моему  сыну  под-
держку в его сопротивлении и блюдите его в истинной вере! - писала  Жан-
на. - Вы правы, что по временам доносите на  него  ректору  и  его  бьют
плетью; он должен приносить эту жертву, лишь благодаря ей можете вы  ос-
таваться подле него, а я могу извещать моего дорогого сына о том, что  я
предпринимаю".
   Затем следовало еще многое, но Генриху необходимо было сначала  хоро-
шенько разглядеть человека, сидевшего у его постели,  -  мальчик  ожидал
открыть в нем невесть что, а на деле оказалось - просто довольно  полный
господин с широким лицом и приплюснутым носом. Было также ясно,  что  он
сильно пьет; по его внешности Генрих никогда бы не заподозрил,  что  это
человек необычный. А теперь оказывается, он вот  какой  изворотливый  да
хитрый, а на вид такой немудрящий и все-таки верный слуга!
   Господин де Бовуа лучше читал по лицу принца, чем тот  по  его  лицу.
Поэтому де Бовуа кротко заметил, и его тусклые глаза блеснули:
   - Вовсе нет нужды открывать всем и каждому, кто ты.
   - А вы, небось, и сами не знаете, - нашелся восьмилетний мальчик.
   - Главное - всегда оставаться там, где хочешь быть, - отвечал пожилой
придворный.
   - Это я запомню, - начал было Генрих и хотел уже  добавить:  "Но  вам
доверять больше не буду", - однако не успел: Бовуа  внезапно  отобрал  у
него письмо матери - неуловимым, до жути ловким движением; листок бумаги
исчез в один миг, а воспитатель продолжал уже совсем другим тоном:
   - Завтра вы встанете и по доброй воле пойдете к обедне, ибо сейчас вы
еще слабы и едва ли будете в состоянии выдержать плети, а  ничего  иного
вы и не заслуживаете, раз вы отказываетесь повиноваться.
   Бовуа выражался так многословно и так тянул, что Генрих все же в кон-
це концов успел расслышать крадущиеся шаги за дверью возле его  кровати.
Он не обернулся, но притворно заплакал; они ждали, пока шпион не удалил-
ся. Тогда доверенный Жанны торопливым шепотом сообщил мальчику остальное
содержание письма, опасаясь, как бы им опять кто-нибудь не помешал.
   Оказывается, Жанна д'Альбре затеяла открытую и всеобщую  междоусобную
войну - ни больше, ни меньше. Своего супруга она уже не щадила и  потому
не щадила никого. Ей нужны были люди и деньги для ее деверя Конде, знат-
ного дворянина, не делавшего различия между своей личной властью и рели-
гией. Но Жанне было все равно; она решила, что именно он поведет протес-
тантские войска. В Вандомском графстве, где она  пребывала  в  изгнании,
Жанна подвергла разграблению церкви. Чтобы добыть деньги, она не  гнуша-
лась осквернением могил, даже тех, где лежала родня ее мужа! Ничто ее не
страшило, ничего для нее не существовало, кроме ее решений.
   Казалось, вес это она сама говорит сыну, он слышал возле  самого  уха
ее страстный голос, хотя это был только торопливый и сбивчивый шепот чу-
жого человека. Генрих вскочил  с  постели,  он  сразу  выздоровел.  И  в
дальнейшем мальчик опять терпеливо сносил всевозможные  страдания,  лишь
бы они спасали его от хождения к обедне. А частенько он обо  всем  забы-
вал, становился весел, ибо таким был по природе, шумно возился с другими
мальчишками, уже не замечая высоких  и  мрачных  стен  школьного  двора,
чувствовал себя свободным и победителем, действительно верил в  то,  что
скоро-скоро к нему явятся враги и смиренно будут просить его - пусть за-
молвит за них словечко перед его матерью, чтобы она простила их.
   Однако вышло иначе. Жанна проиграла и была вынуждена бежать,  но  сын
ее не дождался конца затеянной ею борьбы: первого июня Генрих сдался,  -
он упорствовал с марта. Отец сам повел его к обедне,  сын  поклялся  ос-
таться верным католической религии, и взрослые  рыцари  ордена  целовали
его как своего соратника, чем он, несмотря на  все,  очень  гордился.  А
немного дней спустя его дорогая матушка поспешно скрылась. Бовуа с  уко-
ризной, сообщил ему об этом, хотя еще до того, как все рухнуло, сам  дал
Генриху совет снова стать правоверным католиком. Ускользая от своих вра-
гов, Жанна из северной провинции за Луарой бежала на юг и  добралась  до
границ своей страны, причем ей все время грозила опасность попасть в ру-
ки генерала Монлюка, которого Екатерина отправила в погоню за  королевой
Наваррской.
   С каким замиранием сердца следил за ней сын во время этого  путешест-
вия! Ведь он ее ослушался! Он ее предал! Не оттого ли все их  несчастья?
Ей он писать не решался. Одному из приближенных матери он слал письмо за
письмом, это были вопли смятения и боли: "Ларшан, я так боюсь, что с ко-
ролевой, моей матерью, случится в пути что-нибудь недоброе".
   Так бывало днем; но ведь ночью ребенок спит, и ему снятся игры. Да  и
в дневные часы он иногда обо всем забывал: и о несчастьях и о своем нич-
тожестве в этом мире. И он делал то, чему никто и никакое сцепление обс-
тоятельств не могли воспрепятствовать: он становился  коленом  на  грудь
побежденного во время игры товарища. Потом поднимал его на смех и отпус-
кал. Это было ошибкой: прощенные ненавидят сильнее, чем наказанные,  од-
нако Генрих до конца своей жизни так этого и не понял.
   Среди товарищей он не пользовался особой любовно, хотя ему  удавалось
вызывать у них и страх и смех. А он домогался их уважения, надеялся  по-
разить их своими шутками, совсем не замечая при  этом,  что,  когда  они
смеялись, они переставали уважать  его.  Он  представлял  собаку,  либо,
смотря по их желанию, швейцарца, либо немца - междоусобная война привле-
кала в Париж чужеземных ландскнехтов, и  Генрих  видел  их.  Однажды  он
крикнул: - Давайте сыграем в убийство Цезаря! -  И  сказал  Генриху-мон-
сеньеру: - Вы будете Цезарем. - И Генриху Гизу: - А мы будем убийцами. -
И пополз по земле, показывая, как надо подкрадываться к жертве. А жертву
охватил ужас, монсеньер закричал и бросился наутек, но оба преследовате-
ля уже схватили его.
   - Что ты делаешь? - вдруг спросил сын Жанны, - Ведь ему больно.
   - А как же я его иначе убью? - возразил Гиз. Однако мгновенного  про-
медления было достаточно, чтобы Цезарь взял верх, он  стал  немилосердно
лупить Гиза, и уже теперь Генриху пришлось удерживать его, чтобы  он  не
прикончил своего убийцу.
   Принц Наваррский предпочел бы опять вернуться к шутке. Но те двое  не
понимали, что можно сражаться и вместе с тем относиться к этому легко. С
тупым и угрюмым упорством они рычали: "Убей его!"  Генриха  же  увлекала
только игра.
   Он был ниже ростом, чем большинство его сверстников, очень  смугл,  а
волосы русые, лицо и глаза Живее, чем у них, и на выдумки он был провор-
нее, Иной раз все они обступали его и разглядывали, словно это было  ка-
кое-то диво - ученый медведь либо обезьяна.
   Несмотря на всю пылкость своего воображения, он обладал  способностью
вдруг видеть правду, а они недоуменно переглядывались, они не  понимали,
что он говорит, в его речи еще  слишком  преобладал  родной  говор.  Ос-
тальные два Генриха приметили, например, что слово "ложка" он употребля-
ет в мужском роде, но сказать ему не сказали, а сами стали повторять при
нем ту же ошибку. И он чувствовал, что есть у них всех какое-то  преиму-
щество перед ним. В те времена Генриху часто снились сны, но о чем?  Ут-
ром он все забывал. И лишь когда ему стало ясно, что  его  мучит  тоска,
ужасная, нестерпимая тоска по родине, он понял и то,  что  встает  перед
ним в каждом сновидении: Пиренеи.


   КОГДА УМЕР ОТЕЦ

   Он видел Пиренеи, покрытые лесами до самого неба, ноги несли спящего,
точно ветер, и на вершинах он оказывался огромным, одного роста с  гора-
ми. И он мог наклониться до самого замка По и поцеловать в губы свою до-
рогую маму. От тоски по родине он опять заболел,  как  перед  тем  из-за
обедни. Сначала решили, что у него оспа, но  оказалась  не  оспа.  Тогда
отец увез его в деревню: Антуан Бурбон снова отправлялся в поход, и  его
маленькому сыну незачем было оставаться одному в Париже.  Однако  забро-
шенности в деревне Генрих боялся не меньше, чем одиночества в Париже, он
умолял отца: пусть возьмет его с собою в лагерь. Антуан этого не  сделал
уж потому, что там у него была возлюбленная.
   Он уезжал верхом, и Генрих проводил  его  немного  на  своей  лошади.
Мальчик не в силах был с ним расстаться, никогда еще  он  так  не  любил
этого статного мужчину с бородой и в доспехах! Ведь это его  отец;  пока
они еще вместе, - ну, до перекрестка, ну, до ручья! - Я обгоню тебя, да-
вай поспорим? Я знаю короткую дорогу и за лесом опять  окажусь  с  тобой
рядом! - гак он хитрил до тех пор, пока отец, рассердившись не  отправил
его домой.
   Но не прошло и полутора месяцев, как Антуана не стало. Листва на  де-
ревьях засохла, и к его сыну прискакал гонец с вестью,  что  король  На-
варрский убит.
   Принц, его сын, чуть не вскрикнул. Но вдруг, решительно подавив рыда-
ния, спросил:
   - А это правда?
   Ибо теперь считал уже за правило, что люди его  обманывают  и  ставят
ему капканы.
   - Ну-ка, расскажи, как было дело.
   С недоверием слушал он сообщение о том, что король, находясь в окопе,
велел принести себе туда обед. Паж, наливавший ему вино, уже  был  ранен
пулей. Другая поразила насмерть капитана, который  стоял  неподалеку  на
открытом месте и справлял нужду. Надо же было королю стать на то же мес-
то - и, конечно, следующая пуля угодила в короля, когда он мочился.
   Только тут Генрих дал, наконец, волю слезам. Он понял, что это  прав-
да, потому что узнал беззаботную храбрость отца. Мальчика  терзала  сер-
дечная боль, зачем сам он был в это время далеко, зачем не смог участво-
вать в той битве и делить с отцом опасность, как делил  ее  этот  слуга,
которого отец любил.
   - Рафаил! - воскликнул он, обращаясь к слуге. - Король меня любил?
   - Когда он скончался от раны - было это на корабле, который вез его в
Париж...
   - Кто находился при нем? Я хочу знать!
   О любовнице, на чьих руках умер Антуан, слуга умолчал.
   - Я один находился подле него, - заверил он принца. - Когда  государь
мой почувствовал, что дело идет к концу, а было это в девять часов вече-
ра, он схватил меня за бороду и сказал: "Служи хорошенько моему сыну,  а
он пусть хорошенько служит королю!"
   Генрих все это ясно увидел перед собой, он  перестал  плакать  и  сам
схватил гонца за бороду. Ему казалось, что нет  ничего  прекраснее,  чем
вот так умереть за короля Франции, как умер его отец Антуан.
   Память об отце определила два ближайших года жизни маленького  Генри-
ха. Матери своей он за все это время так и не  видел.  Жанне  неотступно
угрожал Монлюк; этим постоянным давлением на нее мадам Екатерина достиг-
ла того, что их отношения стали более  сносными.  Подобные  дела  Медичи
умела улаживать, ибо ей неведома была та  страстная  ненависть,  которая
кипела в сердце Жанны д'Альбре; Екатерина действовала просто,  сообразу-
ясь с обстоятельствами. Самым сильным ее  врагом  по-прежнему  оставался
дом Гизов, протестанты были пока обезврежены. Тем более могла  она  вос-
пользоваться ими для своих целей и прежде всего  их  духовной  предводи-
тельницей. Тщательно все обдумав, мадам Екатерина решила так.
   После смерти Антуана Бурбона юный принц Наваррский  сделался,  как  и
отец, губернатором провинции Гиеннь и адмиралом; сто телохранителей  по-
лучил он, однако вынужден был остаться при дворе.  Его  заместителем  на
юге назначили, разумеется, Монлюка, того самого Монлюка, на которого так
обижалась Жанна. За это ей даровали право  воспитывать  своего  Генриха,
как ей захочется, хотя сама она не могла при  этом  присутствовать.  Она
сейчас же вернула ему в качестве учителя честного старика Ла  Гошери,  а
общее руководство принцем было доверено хитрецу Бовуа, и к обедне  можно
было уже не ходить. Генрих снова оказался протестантом, но это его боль-
ше не трогало.
   Он сказал себе: "Я родился католиком, моя дорогая матушка сделала  из
меня гугенота, им я и останусь, хотя отец меня опять посылал  к  обедне,
вернее, посылала мадам Екатерина, и рыцари ордена целовали меня. Если  б
я теперь стоял на поле боя, среди сторонников истинной веры, как  мне  и
подобало бы, - тут у мальчика заколотилось сердце, - рыцари уже не цело-
вали бы меня. Наоборот, мне пришлось бы, пожалуй, их  просить  об  этом,
ибо они могли бы победить нас, и тогда я опять стал бы католиком. Что ж!
Таков этот мир".
   Но еще сильнее забилось у него сердце. "Нет! - подумал он. - Победить
или умереть", aut vincere aut mori - этот девиз он написал даже на биле-
тике какойто лотереи, и мадам Екатерина спросила его, что эти слова  оз-
начают. Тогда он ответил, что смысла их не знает.


   СТРАННОЕ ПОСЕЩЕНИЕ

   Генриху шел одиннадцатый год, когда его взяли в  большое  путешествие
короля Карла Девятого по Франции.
   Королева-мать решила, что всему королевству пора лицезреть ее сына  и
что первый принц крови, Генрих Наваррский, должен везде  показываться  в
его свите - хоть и протестант, а все же только вассал. Кто опять перебе-
жал дорогу хитроумной толстухе и расстроил ее планы? По крайней мере во-
образил, что расстроил? Жанна д'Альбре; она появилась внезапно. В город,
где тогда находился двор, она въехала, точно какаянибудь независимая го-
сударыня, при ней триста всадников и не меньше восьми пасторов
   И тотчас горячо накинулась на мадам Екатерину: та до сих пор  не  вы-
полнила своих обещаний. Помимо этого, она только и успевала,  что  помо-
литься вместе с сыном. Ведь она оставила его своей  доброй  подруге  как
залог их соглашения, а Монлюк запретил в Беарне проповеди, и поговарива-
ют, будто протестантам угрожает еще кое-что похуже, а именно  -  встреча
Екатерины с Филиппом Вторым Испанским, этим злым демоном юга и  архивра-
гом истинной веры. И вот Жанна потребовала правды. Жанна заявила о своих
правах.
   Однако никто не выказывал большего равнодушия к любым договорам,  чем
мадам Екатерина, когда уже не видела в них пользы для себя.  И  она,  по
своему обыкновению, лишь тихонько засмеялась: - Милая  подружка,  теперь
вы здесь, вы моя, а мне именно этого и хотелось.
   Так оно и было на самом деле, ибо Филипп довел до  ее  сведения,  что
отправит послов по ту сторону  Пиренеев  не  раньше,  чем  королева  На-
варрская исчезнет из своих родных мест. Поэтому Жанна  почти  ничего  не
добилась - сунули ей малую толику денег на жизнь,  на  ее  всадников  да
пасторов, - и уезжай себе обратно в графство Вандом, как два года назад.
Двор же продолжал путешествие на юг.
   Жанна простить себе не могла, что попалась в ловушку. Однажды ее сыну
пришлось ночевать в нижнем этаже постоялого двора, так как здешний замок
оказался недостаточно просторен для столь многолюдного  общества.  Вдруг
среди ночи мальчик вскочил. Зазвенело стекло, раздался стук упавшего те-
ла. Генрих изо всех сил навалился на какого-то человека, пока тот еще не
успел подняться, и принялся громко звать на помощь. Появились огни и лю-
ди, неизвестному изрядно намяли бока. Когда Генрих разглядел незнакомца,
он замолк, пораженный. Мальчик сразу понял, кто его прислал и зачем.  Но
поостерегся признаться хотя бы одному человеку,  что  его  дорогая  мать
старалась похитить своего сына. Ни разу не проговорился и  его  воспита-
тель Бовуа. Оба печально поглядывали друг на друга, иногда старший  уко-
ризненно покачивал головой, а младший виновато опускал ее.
   Есть в Провансе одно местечко, называется оно Салон;  там  жил  в  те
времена некий примечательный человек, и Генриху Наваррскому довелось уз-
нать его. Было раннее утро, одиннадцатилетний мальчик стоял посреди ком-
наты голышом, камердинер собирался подать ему сорочку. Тут вошел  Бовуа,
а с ним тот человек. "Что нужно Бовуа? - думает Генрих.  -  Может  быть,
это лекарь? Но я ведь не болен".
   А тот человек спрашивает: "Где же принц?" Останавливается в пяти  ша-
гах от него и не видит, хотя Генрих совсем голый. Бовуа не отвечает,  он
ждет - почтительно, даже можно сказать робко, если Бовуа  способен  быть
робким. А слуга отступает в угол и уносит с собой сорочку.
   Мальчик испытывает странное чувство: он одинок, раздет, виден весь  -
все недостатки, все дурное. Он начинает бояться, как бы все это не  кон-
чилось поркой! О ты, старик, такой изможденный, седые волосы, как сталь,
а щеки, точно ямы, ведь вот же я, взгляни на меня и потом уйди!
   А старик давно его видит, изучает тело и  лицо  маленького  человека,
только никто этого не знает: его зрение затянуто пленкой,  он  видит  из
дали гораздо более далекой, чем пять шагов. К тому же незнакомец уклоня-
ется в сторону, делает нелепые телодвижения, прыгает вперед, назад, тол-
кает Бовуа, просит извинения, все время что-то бормочет и слишком поздно
догадывается поклониться. Он неловко размахивает своей огромной  шляпой,
она выскальзывает у него из рук, летит прямо под ноги принцу. И тут Ген-
рих совершает нечто не соответствующее его сану. Неизвестно  почему,  он
поднимает шляпу и подает тому человеку, а тот самое  большее  -  лекарь,
хотя для лекаря слишком неловок.
   И вот они стоят друг перед другом, тощий смотрит вниз, а  малыш  уси-
ленно задирает голову, но тщетно; неуловим взор этого существа, он точно
пелена, опущенная на щеки и шею, так что остается лишь туловище без  го-
ловы, а вместо головы завеса. Мальчику страшно, но боится он уже не пор-
ки.
   Незнакомец перестал бормотать, он думает: "Что я говорю?" Он чувству-
ет: "Это дитя, что-то еще несбывшееся, беспредельное, ведь ребенок, хоть
он и слаб, обладает большей силой и властью, чем те, кто уже много  про-
жил. Он несет в себе жизнь, и потому он велик. Только ребенок велик! Ка-
кое смелое лицо!" - говорит он себе в ту минуту, когда Генриху  страшней
всего.
   - Это он, - произносит незнакомец вслух, обращаясь к  Бовуа,  который
ждет терпеливо. - Если бог вам дарует милость дожить до тех  пор,  вашим
государем будет король Франции и Наварры.
   Вот и все, что он говорит вслух, и уже не делая попытки еще раз  пок-
лониться, идет к выходу. Бовуа распахивает перед ним двери.
   - Благодарю вас, - говорит Бовуа. - До свидания, господин Нострадамус
[4].
   А Генрих чувствует, что незнакомец не из тех, с  кем  можно  еще  раз
свидеться. Именно поэтому тот человек останется у него в памяти  навсег-
да.


   ВСТРЕЧА

   Но Генриха и так повсюду донимали слухами и пророчествами. Невозможно
было забыть происходившего в те дни. Куда бы ни приехал со  своими  про-
тестантами принц Наваррский, ревнители истинной веры приветствовали  его
в необычайной потайности, расстроенные и встревоженные.
   - Не ездите дальше, принц, оставайтесь с нами, скорее мы все до одно-
го умрем, чем отдадим вас врагам. - И везде он слышал одно и то же.  Се-
довласый гугенот, которого внуки принесли к Генриху, поднял дрожащую ру-
ку и, благословляя его, произнес глухим и глубоким старческим голосом:
   - Хвала господу, что дал мне увидеть вас! Когда всех  нас  уничтожат,
вы, государь, отомстите и поведете истинную веру к победе.
   Потом раздались со  всех  сторон  уже  знакомые  Генриху  заклинания:
пусть, ради господа бога, не ездит дальше.
   Позднее Бовуа ответил на вопросы Генриха так:
   - Не давайте себя запугать! Эти люди боятся? Тем ревностнее будут они
служить нашей вере. Они ожидают всяких бед только от того,  что  короле-
ва-мать решила встретиться с испанцами. Мы, однако же, знаем мадам  Ека-
терину: она скорее схитрит, чем пойдет на кровавую резню.
   - А если испанский дьявол ей прикажет? - заметил Генрих, даже не ожи-
дая ответа, так уверен он был в смертельной ненависти Габсбурга, которая
есть и будет вовеки.
   Бовуа попытался объяснить мальчику, что Екатерина, быть может, ничего
страшного и не замышляет, а хочет лишь оправдаться перед всемирным като-
лицизмом, что не всегда посылала против своих  протестантов  войска,  но
иногда старалась поймать их в сети уступчивости.  В  худшем  случае  она
попросит у Филиппа помощи на том, дескать, основании, что  иначе  ей  не
усмирить своих подданных-реформистов.
   Тщетно старается Бовуа, доводы учителя не убеждают Генриха, его вооб-
ражение полно страшных картин, оно непрерывно работает,  его  возбуждают
все эти встревоженные лица, перешептывания, намеки, предостережения, ко-
торые сопровождают мальчика во время всего путешествия. А в  конце  пути
должно произойти то событие, предощущением которого полна его душа;  что
именно, он не знает, но чувствует: неведомое уже при дверях, и если даже
оно не свершится, он все равно готов увидеть его и услышать.
   Так Генрих достиг в свите сильнейших города Байоны, совсем поблизости
от земли Беарн, его родины. Здесь можно ждать всего, это ведь те  места,
- да, те самые, - где он жил с отцом и матерью в раннем  детстве.  Здесь
он чувствовал себя дома. Мягко, словно родные, искони знакомые звуки его
французского имени, журчит река Адур; а вон те сгустки света, чьи  очер-
тания теряются в темно-синем небе, те вершины - это его горы, это  Пире-
неи. Однако Генриху, столь горячо тосковавшему по ним, теперь ни разу не
пришло на ум там укрыться.
   Когда, наконец, испанцы приехали, оказалось,  что  это  всего-навсего
молодая женщина, Елизавета Французская, королева  Испании,  родная  дочь
Екатерины, и в качестве начальника ее свиты - герцог Альба. С ним-то ма-
дам Екатерина и вела с глазу на глаз важнейшие переговоры.
   Зала охранялась снаружи. Первой появилась старая королева, она прошла
вдоль ряда окон и подняла все занавеси. На противоположной стене  висели
только картины. Затем она села на высокое кресло с прямой спинкой, отку-
да видны были двери. Позади нее чернел камин. Его огромное отверстие бы-
ло полно зеленых веток: стояла середина июня.
   Герцог Альба вошел, откинув голову, выступавшую из  жестких  брыжжей.
Он не склонил ее и шляпы не снял. На ходу он старался не сгибать колени,
лицо у него было немолодое, но гладкое. Никакие испытания не  смогли  бы
на нем оставить своих следов, так оно было надменно.
   Альба остановился, однако не из почтительности, а в позе  обвинителя,
и сразу же, без всякого вступления, объявил королеве, что его  государь,
великий король Филипп Испанский, ею недоволен. Она слушала без  возраже-
ний, да герцог и не ждал их, но все говорил суровым и  жестким  тоном  о
том, что она пренебрегла своими  обязанностями  по  отношению  к  святой
церкви и к ее земной деснице, держащей меч, - к дому Габсбургов.  Екате-
рина слушала молча, пока он не кончил.
   Потом спросила своим жирным голосом, сколько же ей предлагает испанс-
кий король за то, чтобы она все королевство сделала католическим. -  Это
ведь стоит недешево, - добавила она.
   - Нисколько. Не торгуйтесь, а не то вам придется впустить наши войска
и признать дона Филиппа, верховным сувереном вашего королевства.
   Екатерина ответила, и тут ее голос дрогнул: господь не захочет этого,
ведь доверил же он именно ей, Екатерине, французское королевство и  пос-
лал сыновей. Однако она обещает королю Филиппу, что больше не станет вы-
зывать его гнев и терпеть протестантскую ересь, У нее-де всегда были са-
мые благие намерения, но недостаток силы приходилось восполнять изворот-
ливостью.
   - Сколько стоит здесь у вас удар кинжалом? - спросил Альба.
   Екатерина несколько раз шумно вздохнула, она сделала  попытку  усмех-
нуться, во всяком случае в ее тоне прозвучала ирония.
   - Десять тысяч ударов кинжалом стоят столько же, сколько пушки,  сож-
женные города и междоусобная война.
   - При чем тут десять тысяч? - презрительно отозвался Альба. - Я  имею
в виду один-единственный. - Лишь теперь соблаговолил он приблизить  свое
лицо с узкой, острой бородкой к уху сидевшей в высоком кресле  королевы.
И сказал:
   - Десять тысяч лягушек - это все-таки не лосось.
   Екатерина сделала вид, будто обдумывает его слова, хотя отлично поня-
ла их смысл: Чтобы выиграть время, она повернулась к дверям, потом к вы-
соким окнам. Про камин позади ее кресла она забыла. Затем  так  понизила
голос, что даже Альба с трудом разбирал ее слова:
   - Под лососем вы должны разуметь по крайней мере двух особ.
   Теперь заговорил шепотом - и он. Они шептались довольно долго.  Потом
их головы отодвинулись одна от другой, герцог отступил, все такой же де-
ревянный, напыщенный, как и в начале разговора. Старая  королева  грузно
поднялась, он протянул ей кончики пальцев и повел к двери, он  шествовал
торжественно, она ковыляла, переваливаясь.
   Оба давно уже вышли, а в зале все еще царила беззвучная тишина.  Было
слышно, как перед дворцом сняли караул. Лишь тогда зеленые ветки  в  ог-
ромной пасти камина зашевелились, и оттуда  вылезла  маленькая  фигурка.
Фигурка обошла вокруг кресла, где только что  сидела  Екатерина.  Генрих
опять увидел обоих злодеев, точно они еще были здесь. Он еще раз услышал
все, что они друг другу шептали, даже неслышное, даже те два имени,  ко-
торые подразумевались. Генрих уже отгадал их: имя адмирала Колиньи  и  -
его сердце содрогнулось - имя его матери, королевы Жанны.
   Он сжал кулаки, слезы гнева выступили на глазах. Вдруг он  завертелся
на одной ноге, рассмеялся, весело выругался. Этому ругательству он  нау-
чился на родине от старика, от деда д'Альбре, - святые слова, искаженные
до неузнаваемости. Потом он звонко крикнул, и откликнулось эхо.

   Moralite

   Aingi le jeune Henri connut, avant l'heure, la mechancete des hommes.
II s'en etait un peu doute, apres tant d'impressions troubles replies en
son has  age,  qui  n'est  qu'une  suite  d'imprevus  obscurs.  Mais  en
s'ecriant allegrement Ventre-Saint" Gris, au  moment  meme  ou  lui  fut
revele tout le danger effroyable de la vie, il fit connaitre  au  destin
qu'il relevait le defi et qu'il gardait pour  toujours  et  son  courage
premier et sa gatte native.
   C'est ce jour la qu'il sortit de I'enfance [5].

   Поучение

   Так юный Генрих познал до срока людскую злобу. Он уже  догадывался  о
ней после стольких мрачных впечатлений, полученных им в раннем  детстве,
которое представлялось ему лишь вереницей  удивительных  неожиданностей.
Однако, весело воскликнув: "Клянусь святым Пупом", в  ту  самую  минуту,
когда ему открылись все грозные опасности жизни, он заявил  судьбе,  что
принимает ее вызов и сохранит навсегда и  свое  изначальное  мужество  и
свою прирожденную веселость.
   В этот день и кончилось его детство.


   II. ЖАННА


   КРЕПОСТЬ НА БЕРЕГУ ОКЕАНА

   Все это я отлично видел и слышал, - рассказывал Генрих своей  дорогой
матушке, когда они в первый раз получили возможность побеседовать наеди-
не. Произошло это лишь в Париже, хотя Жанна присоединилась к королевско-
му двору, едва только он пустился в обратный путь.
   - И знаешь, мама, что мне кажется? Альба заметил меня. Зелень в ками-
не была недостаточно густая, я задевал за ветки, они шевелились.
   - Он мог подумать, что это ветер. Неужели он бы тебя не вытащил отту-
да?
   - Другой бы так и сделал, но не этот испанец. Видел я  его  лицо,  не
человек он! И если бы он счел нужным, так просто сунул бы в листву  свою
шпагу и спрашивать бы не стал, кто там прячется. Но для этого он слишком
надменен, да и потом он был уверен, что ничего нельзя  разобрать,  когда
говорят так тихо. Нет! - воскликнул Генрих,  заметив,  что  Жанна  хочет
возразить ему. - Для меня не слишком тихо! Я твой сын, потому я и понял,
что они против тебя замышляют.
   Жанна взяла руками его голову и прижалась щекой к его щеке.
   - Люди не прочь прихвастнуть даже постыдными деяниями.
   - Люди, но не чудовища! - отозвался Генрих горячо и нетерпеливо. -  А
уж до чего оба смешные! - Он вдруг вырвался из рук матери и, передразни-
вая Альбу, сначала торжественно прошествовал по комнате, а затем  проко-
вылял, переваливаясь, как Екатерина. "У него прямо  дар  подражания",  -
отметила про себя Жанна; все же она не рассмеялась, и сын понял, что его
рассказ заставил ее призадуматься.
   Потом она так устроила, что им обоим удалось покинуть двор и  бежать.
Действовала она столь осторожно, что даже Генрих ни о чем не  догадывал-
ся. Началось это с поездки в одно из ее  поместий,  которая  завершилась
вполне безобидным возвращением. И лишь второе путешествие,  предпринятое
Жанной вместе с сыном по нескольким провинциям, где у него  были  земли,
кончилось бегством на юг. Был февраль, когда они приехали в  По;  принцу
Наваррскому шел четырнадцатый год, и тут он получил первые  наставления,
как управлять государством и как вести войну, что, впрочем,  одно  и  то
же.
   Жанна обращалась с собственными подданными, словно с врагами,  ибо  в
отсутствие королевы они взбунтовались против истинной веры, и вот нежная
Жанна превратилась на время в  свирепую  повелительницу.  Она  отправила
против бунтовщиков своего сына, при нем многолюдный  штаб  из  дворян  и
пушки, и приказала отомстить за одного  из  убитых  единоверцев;  солоно
пришлось тогда мятежникам.
   Вскоре после того ее родственник Конде задумал, ни  много,  ни  мало,
как напасть на короля Франции я его двор. Медичи сочла, что  сигналом  к
новым волнениям и на севере и на юге послужило бегство ее подружки  Жан-
ны; и, как обычно, когда обстоятельства складывались не в ее пользу, она
решила поторговаться. Мадам Екатерина послала к Жанне одного сладкоречи-
вого царедворца, - носившего, к тому же, звучное имя; но сколько тот  ни
ораторствовал, Жанна понимала, что ее хотят снова заманить  ко  двору  и
прибрать к рукам.
   Поэтому она напрямик потребовала для своего сына  наместничества  над
всей Гиеннью, обширной провинцией с главным городом Бордо;  до  сих  пор
Генрих носил только титул наместника. Но так как Екатерина и теперь  ни-
чего не пожелала дать ему, все стало ясно. Тогда Колиньи и Конде немедля
продолжили поход. Жанна подозревала, что враги хотят теперь силой завла-
деть принцем Генрихом; особенно герцога Лотарингского она  считала  спо-
собным на все. Он был опаснее, чем королевский дом, который  уже  держал
власть в своих руках. Гиз же еще только вожделел к ней, а Жанна д'Альбре
знала по себе, что это значит.
   Поэтому она решила переехать в ту местность, где  находились  главные
протестантские твердыни; местность называлась Сэнтонж и лежала к  северу
от Бордо, на побережье океана. Генрих был радостно взволнован, тогда как
мать мучили сомнения. " - Почему ты плачешь, мама?
   - Потому что я не знаю, что хорошо и что дурно.
   Вечно Сатана старается помешать всякому благому начинанию, и, как  бы
я ни поступала, я боюсь, что действую, по его наущению.
   - А Бовуа говорит, что я уже большой, могу идти на войну и сражаться.
   - Да кто такой сам Бовуа? Разве Сатана никогда не говорил через него?
   - Сейчас он пользуется устами господина де ла Мот-Фенелона. - Это был
посланец Екатерины. - А я Сразу же узнаю голос  Лукавого!  -  воскликнул
Генрих.
   На это Жанна промолчала. Она была счастлива: Пусть хоть четырнадцати-
летний мальчик знает, что хорошо и что нет. Когда она  смотрела  на  его
полудетское решительное лицо, она начинала презирать окружавших ее  гос-
под, не советовавших ей порывать с двором, - ведь  сами  они  были  либо
светскими щеголями, либо просто слабыми душонками. В  такие  минуты  она
уже не опасалась нашептывании Сатаны и заранее торжествовала победу.  Ее
сын достаточно подрос, чтобы подержать в руках оружие, а это - главное.
   Она спросила только для очистки совести:
   - За что же, сын мой, ты будешь сражаться?
   - За что? - переспросил он, удивившись, ибо  совсем  позабыл  о  цели
борьбы, радуясь, что сможет наконец схватиться с врагом.
   Жанна не настаивала, она думала: "Поймет! Коварство врагов,  особенно
же коварство судьбы, подскажет ему ответ. Мысль о том, что он  сражается
за истинную веру, будет каждый раз придавать ему силы. Да,  наверное,  и
кровь заговорит: ведь дядя Конде - ему более близкая родня, чем любой из
католических князей. А кроме того, королевство ждет умиротворения, через
нашу победу", - про себя добавила Жанна, вспомнив о своих высших обязан-
ностях. "Но главное, - вернулась она опять к прежней мысли, - это служе-
ние богу. Вся жизнь моего милого сына должна быть как бы отлита из одно-
го куска, и эту цельность ей даст вера".
   Так ошибалась королева Жанна, предсказывая  будущее  своему  веселому
драчуну. Она знать ничего  не  хотела  о  ногах  принцессы  Марго,  хотя
собственными глазами видела, насколько он занят ими, когда стояла у окна
со своей подружкой Екатериной. Забыла она и о том,  что  в  монастырской
школе Генрих все-таки отрекся от своей веры и пошел к обедне. Правда, он
некоторое время мужественно сопротивлялся, но что может сделать ребенок,
когда все на него наседают? Что может сделать даже  взрослый,  если  ему
хочется иметь друзей и наслаждаться жизнью, а не разделять участь  муче-
ников? Королева Жанна принадлежала к числу тех, кто, несмотря на все пе-
режитые испытания и гнусные козни врагов, сохраняют до конца своей жизни
душу, доверчивую и простую. Зато, даже старея, они еще способны любить и
верить.
   Генрих знал Жанну лучше, чем она знала его; поэтому он редко просил у
нее денег. Он пристрастился  к  игре,  любил  попировать,  добывая  себе
средства тем, что нежданно-негаданно посылал людям на дом долговые  рас-
писки. Расписку либо возвращали обратно, либо присылали  деньги;  но  от
матери он эти проделки тщательно скрывал. Только  война  может  погасить
его долги, - наконец решил молодой человек. Не только возвышенные и бес-
корыстные побуждения заставляли его желать междоусобной войны: он был  в
таком же положении, как и другие голодные гугеноты. Но это шло на пользу
дела, которому он служил, ибо тем горячее  и  убежденнее  он  говорил  и
действовал.
   Жанна тронулась в путь вместе с ним; по дороге к Протестантской  кре-
пости Ла-Рошель они опять замешкались, встретив того же самого  посланца
французского короля. Он осведомился у Генриха, почему принц стремится во
что бы то ни стало - в Ла-Рошель, к своему дяде Конде.
   - Чтобы не тратиться на траурную одежду, - тут
   же нашелся Генрих. - Нам, принцам крови,  надо  умереть  всем  сразу,
тогда ни одному не придется носить траур по другому.  -  Этот  господин,
видно, считал Генриха дураком, иначе он не стал бы  восстанавливать  его
против родной матери. Не называя ее имени, он завел разговор о  поджига-
телях междоусобной розни.
   - Довольно одного ведра воды! - воскликнул тут
   - же Генрих. - И пожару конец!
   - Как так?
   - Пусть кардинал Лотарингский вылакает его до дна и лопнет! - А  если
господин придворный не понял, значит, он менее смышлен, чем  пятнадцати-
летний мальчишка. Жанна больше всех умела ценить  находчивость  Генриха.
Она была так поглощена сыном, что не слишком спешила и чуть не  попалась
в лапы к Монлюку, который опять следовал за ней по пятам. Но  все  же  и
мать и сын благополучно достигли укрепленного города на берегу океана, и
какая это была огромная, светлая радость - наконец увидеть  вокруг  себя
только лица друзей! Потому-то и блестели их взоры, плакали они или смея-
лись. Колиньи, Конде и все, кто уже были в Ла-Рошели  и  тревожились  за
них, праздновали встречу такой же сердечной радостью.
   А это немало - город, полный дружелюбия и безопасности, когда  позади
целая страна ненависти и преследования! Сразу исчезают недоверие,  осто-
рожность, забота, и на первых порах избегнувшему беды  достаточно  того,
что он свободен, что он вольно дышит. Обо всем, что тебя мучило и терза-
ло, можно рассказать вслух, а остальные смотрят на тебя и словно говорят
твоими устами. Ты уже не одинок и знаешь, что тебя окружают  только  те,
кого тебе не нужно презирать. Избави нас от лукавого! Проведи  чрез  все
опасности тех, кого я люблю! И вот мы здесь!
   Он стоял у самого моря. Даже во мраке ночи Генрих мог, не боясь напа-
дений, ходить в гавань и на бастионы. Мощно катились перед  ним  морские
валы, сшибаясь, переваливаясь друг через друга, и в их реве слышался го-
лос дали, его не знавшей, а в морском ветре он ощущал дыхание иного  ми-
ра. Его дорогая мать уверяла, что если сердце в груди бьется уж  слишком
сильно, то это бог. А сын ее Генрих опьянялся мыслью о том, что  не  пе-
рестанут водяные громады греметь и катиться, пока не домчатся до невысо-
ких побережий нового материка - Америки. Рассказывают, что она дика, пу-
стынна и свободна; свободна, думал он, от зла, от ненависти, от  принуж-
дения верить либо не верить в то или а другое, смотря по тому,  придется
ли за это пострадать или удастся получить власть. Да, по ночам, окружен-
ный морем, стоя на камнях, залитых пеной, юный сын Жанны становился  та-
ким же, как его дорогая мать, а то, что он называл Америкой, было скорее
царствием божиим. Временами звезды поблескивали между  мчавшихся,  почти
незримых облаков; вот так и душа  пятнадцатилетнего  мальчика,  подобная
облаку, мгновениями пропускает свет. Позднее это будет ей уже  не  дано.
Земля у него под ногами будет становиться все плотнее и вещественнее,  и
к ней прилепится он всеми своими чувствами и помышлениями.


   ЦЕНА БОРЬБЫ

   Принц Наваррский торопил стариков с началом похода. Не нужно  никаких
совещаний, никаких речей. Представителям города на их приветствия он от-
вечал:
   - Я так хорошо говорить не умею, а сделать  сделаю  кое-что  получше.
Да, сделаю!
   Наконец-то увидеть врага, рассчитаться с ним, наконец-то вкусить нас-
лаждение местью!
   - Это же вопиющее дело, матушка: французский король прибирает к рукам
все твои земля, его войска покоряют нашу страну! Я хочу сражаться! И  ты
еще спрашиваешь, за кого? Да за тебя!
   - А письмо судебной палате в Бордо моя подружка Екатерина ловко смас-
терила. Оно должно лишить меня всех моих владений, я будто  бы  здесь  в
плену, а разве она сама не замыслила того же? Нет,  тут  убежище,  а  не
темница, хоть и нельзя мне  выезжать  из  города  и  пользоваться  моими
угодьями. Но да будет эта жертва принесена богу! Иди и порази  его  вра-
гов! За него сражайся!
   Она сжала виски сына своими иссохшими руками и формой головы и черта-
ми лица он был очень похож на мать: те же высокие узкие брови и  ласкаю-
щие глаза, тот же спокойный лоб, темно-русые волосы,  волевой  маленький
рот; все в этом худощавом юноше, казалось, расцветает,  я  этот  расцвет
словно в обратном порядке отражал увядание матери. Он был здоров и стро-
ен, его плечи и грудь становились все шире. Однако он не обещал быть вы-
соким. Нос был длинноват, хотя пока его кончик лишь чуть-чуть  загибался
к губе.
   - Я отпускаю тебя с радостью, - заявила Жанна тем  низким  и  звучным
голосом, какой у нее бывал, когда она как бы поднималась  над  собою.  И
лишь после его отъезда она дала волю слезам и расплакалась жалобно, точ-
но ребенок.
   Немногие плакали в городе Ла-Рошель, глядя, как войско гугенотов выс-
тупает через городские ворота. Напротив, люди радовались,  что  близится
час господне победа его. У большинства воинов семьи остаюсь в стане вра-
га, были оторваны от отцов и мужей, солдаты крепко  надеялись  отвоевать
их у противника. Ведь это несказанное облегчение - идти на такую войну!
   И все же поборники истинной веры были разбиты. Два тяжелых  поражения
нанесло им католическое войско, а ведь численность их была не меньше: по
тридцать тысяч стояло с обеих сторон. К протестантам ходили подкрепления
с севера Франции и с юга. Кроме того, они могли рассчитывать на поддерж-
ку принцев Оранского и Нассауского и герцога Цвейбрюконского.  Ведь  для
истинной веры нет границ между странами и различий  между  языками:  кто
стоит за правду, тот мне друг и брат. И все-таки  они  дважды  потерпели
тяжелое поражение.
   А вышло это потому, что  Колиньи  слишком  тянул.  Следовало  гораздо
стремительнее пойти на соединение с иноземными  союзниками  и  перенести
войну в сердце Франции. Вместо того Колиньи позволил  врагу  напасть  на
него врасплох, в то время как протестанты еще  очень  мало  продвинулись
вперед; тогда он призвал на помощь Конде и  пожертвовал  принцем  крови,
лишь бы спасти свое войско. Под Жарнаком от пули, посланной  из  засады,
Конде пал. В армии герцога Анжуйского была великая радость, труп положи-
ли на ослицу и возили повсюду: пусть солдаты глядят на него и верят, что
скоро вот так же прикончат всех протестантов. Но Генрих Наваррский, пле-
мянник убитого, решил, что он лучше знает, в чем воля  господня.  Теперь
пришел его черед, вождем стал он.
   До сих пор Генрих скакал на своем коне перед войском, только и всего;
но разве не таился в этом глубокий смысл - мчаться навстречу врагу, ког-
да ты невинен, чист и нетронут, а враг погряз в грехах и должен быть на-
казан? Впрочем, это - его дело, тем хуже для него, а  мы  целый  день  в
движении, по пятнадцать часов не слезаем с седла, мы великолепны, неуто-
мимы и не чувствуем своего тела. Вот Генриха подхватывает ветер, он  ле-
тит вперед, глаза становятся все светлей и зорче, он видит  так  далеко,
как еще никогда, - ведь у него теперь есть враг. А тот вдруг оказался не
только в ветре, не только в дали. Он возвестил о себе:  пролетело  ядро.
Звук у выстрела слабый, а ядро в самом деле лежит вот тут, на земле, тя-
желое, из камня.
   В начале каждого боя Генриха охватывал страх, и приходилось преодоле-
вать его. "Если бы мы не ведали страха, - сказал ему один пастор,  -  мы
не могли бы и побеждать его во славу божию". И Генрих  делал  над  собой
усилие и становился на место того, кто падал первым. Так же поступал его
отец, Антуан, и пуля попала в него. В сына пули не попадали, страх исче-
зал, и он мчался со своими людьми окружать вражескую  артиллерию.  Когда
это удавалось, Генрих радовался, словно то была веселая проказа.
   Теперь дядя Конде погиб -  и  беззаботному  мальчику  пришлось  стать
серьезным, возложить на себя бремя ответственности. Его мать Жанна  пос-
пешила к нему, сама представила войскам нового вождя -  сначала  кавале-
рии, потом пехоте. А Генрих поклялся своей душой, честью и жизнью всегда
служить правому делу, и войска восторженно приветствовали его. Зато  те-
перь ему приходилось не только нестись верхом навстречу ветру, но и  за-
седать в совете. Довольно скучное дело, если бы не смелые шутки, которы-
ми он развлекался. Огромное удовольствие доставило ему одно  письмецо  к
герцогу Анжуйскому. Так именовался теперь второй из здравствующих  сыно-
вей Екатерины, - раньше он был просто монсеньером; его тоже  звали  Ген-
рих, один из трех Генрихов былых школьных лет в Париже. А теперь они шли
друг на друга войной.
   И вот этот самый Генрих-монсеньер обратился к Генриху  Наваррскому  с
высокомерным и нравоучительным посланием" о его долге и обязанностях пе-
ред государством. Это "бы еще куда ни шло, но как ужасен был витиеватый,
напыщенный слог!.. Либо секретарь, должно быть, иноземец, потея от нату-
ги, постарался сделать его возможно цветистее, либо сам монсеньер уже не
знал, что придумать повычурнее да пожеманнее:  точьв-точь  его  сестрица
Марго! Принц Наваррский в ответном письме высмеял всю эту достойную  се-
мейку. Писавший-де выражается так, точно он из другой страны  и  простой
разговорной речи обыкновенных людей не знает.  Ну,  а  правда,  конечно,
там, где правильно говорят по-французски!
   Генрих ссылался на язык и стиль. Но при этом не смог скрыть  и  своих
погрешностей, не доходивших до его сознания: ведь и сам он родом был бог
весть откуда и тоже говорил вначале несколько иначе, чем парижане. Потом
он научился речи придворных и школяров, а под  конец  -  речи  солдат  и
простого народа, и их язык дал ему всего ближе. "Своим языком  я  избрал
французский!" - воскликнет он позднее, когда снова отдаст себе  отчет  в
своем происхождении. Однако сейчас ему хотелось верить,  что  этот  язык
для него был первым и единственным. Он нередко спал на  сене  вместе  со
своими солдатами, не снимая платья, как и они, умывался едва ли чаще,  и
пахло от него так же, и так же он ругался. Одну гласную Генрих все  "еще
произносил иначе, чем они, но этого он не желал замечать: он забыл,  как
некогда на школьном дворе два других Генриха,  подталкивая  друг  друга,
презрительно улыбались тому, что он употреблял слово "ложка"  в  мужском
роде. Он и до сих пор так говорил.
   Иногда Генрих отчетливо видел военные ошибки,  которые  допускал  Ко-
линьи. Это бывало в те минуты, когда жажда жить и мчаться вперед на коне
не захватывала его целиком. Обычно ему казалось, что важнее биться,  чем
выигрывать битвы, - ведь жизнь так долга и радостна. Адмирала,  старика,
нужно почитать, он хорошо изучил военное дело; только поражения,  победы
и опыт многих лет дают такое знание. Но этому воплощенному богу войны  с
трагической маской статуи Генрих не поверял своих сомнений; он делился -
ими лишь с двоюродным братом Конде, сыном убитого принца крови, которого
Колиньи принес в жертву.
   Они сходились в том, что обычно сближает  молодежь:  старик-де  отжил
свое. Теперь ему все не удается, и - раз уж мы заговорили об этом - ска-
жи, когда он брал верх? Впрочем, не будем грешить: однажды - все старики
это помнят - он спас Францию во Фландрии, при... ну, как называется этот
город? Тогда Гизы еще затеяли войну против нашего исконного врага Филип-
па Испанского. Но дело было давным-давно, в  незапамятные  времена,  кто
теперь помнит все это? Господин адмирал отсоветовал начинать,  поход,  в
последнюю минуту предотвратил поражение, самолично засев в неукрепленном
городе; а кто получил награду? Не он, а Гизы, хотя они были  виновниками
войны. Это еще хуже, чем если бы он... а, а! - вспомнил, Сен-Кантен  на-
зывается эта дыра... - чем если бы он сразу же отдал ее испанцам. Уж ко-
му не повезет...
   Что правда, то правда, в свое время он отнял у англичан  Булонь.  Это
всем известно. Он командовал французским флотом, и когда я  с  камней  в
Ла-Рошели смотрел в ту сторону, где лежит Новый Свет, мне думалось,  что
господин адмирал Колиньи первый из французов  попытался  основать  фран-
цузскую колонию. Четырнадцать эмигрантов и два пастора отплыли в  Брази-
лию, но, конечно, ничего из этой затеи не вышло. Старика постигла та  же
участь, что и большинство людей: он все поставил на  карту  и  проиграл.
Если уж не повезло...
   Колиньи нередко побеждал, верно; но ведь то были победы  над  королем
Франции, которого он всего-навсего старался помирить с его подданными  -
протестантами - и вырвать из рук Гизов. Поэтому господину адмиралу  при-
ходилось без конца подписывать дутые договоры, а потом война  начиналась
сызнова. Адмирал хотел доказать своей умеренностью, что он в конце  кон-
цов не мятежник против короля, и все-таки однажды  сделал  попытку  даже
захватить в плен Карла Девятого, и тот ему никогда не мог простить,  что
вынужден был бежать. Либо ты, во имя божие, мятежник против короля, либо
не наступай с войском на Париж, а уж если наступать, то не давай  водить
себя за нос, вместо того - чтобы взять  приступом  столицу  королевства,
разграбить ее и стереть с лица земли весь королевский двор! И  вот,  как
только двору угрожает опасность, король выпускает эдикт, обещающий  про-
тестантантам - свободу вероисповедания, а на другой же день тут же нару-
шается. Да если бы и соблюдался, так что были бы наши братья по вере? За
двадцать миль приходится ехать или бежать гугеноту, когда он хочет  при-
ветствовать на богослужении - нам разрешено иметь слишком мало молитвен-
ных домов! Нет, не нравится мне побеждать без толку.
   Конечно, он превосходный полководец и герой блачестия. Ведь ревнители
истинной веры в меньшинстве, и если нас боятся, так лишь потому, что бо-
ятся господина адмирала, и если посылают к нам посредника для  перегово-
ров, те спрашивают: "Знаете ли вы, для двора вы звук пустой, все дело  в
господине Онрале?" А теперь взгляни на него, что же осталось от всех его
успехов, от жизни, полной самых благоусилий? Говорят, до той,  давнишней
победы под Сен-Кантеном, которая для него обернулась так несчастливо,  а
для его врагов - Гизов - так удачно, он был  всемогущим  фаворитом.  Еще
царствовал ныне покойный король, он любил Колиньи, озолотил  его,  мадам
Екатерина еще пикнуть не смела, а ее сын Карл был еще дитя. Это  времена
его славы, мы их не застали. Теперь и мы здесь, что же происходит вот  в
эту самую минуту, когда мы с тобой беседуем? Враги в Париже распродают с
молотка его мебель из Шатильонского замка, который они предали огню. Ко-
линьи приговорен к удушению и повешению на Гревской площади как мятежник
и заговорщик против короля и королевской власти. Имущество его конфиско-
вано, дети объявлены бесправными и лишенными честного имени, и тому, кто
выдаст его - живого или мертвого, - обещана награда  в  пятьдесят  тысяч
талеров. Мы, молодые, всегда должны помнить: господин адмирал  пошел  на
все ради истинной веры и унизился ради величия господня. Иначе это  было
бы непростительно!
   - Он убил старого герцога Гиза, - единственное, что  он  сделал  ради
самого себя, и мне, говоря по  правде,  это  понравилось  больше  всего.
Мстить нужно, - заявил молодой Конде. А его двоюродный брат Генрих отве-
тил:
   - Я не выношу убийц, да господин адмирал и не убийца.  Он  только  не
остановил убийцу.
   - А что говорит его совесть?
   - Что тут есть разница. Совершить убийство мерзко, - возразил Генрих.
- Подсылать убийц - недопустимо. Не удерживать их, пожалуй, можно,  хотя
не хотел бы я оказаться перед такой необходимостью. А всетаки  следовало
бы заставить кардинала Лотарингского вылакать полную бочку воды.  Только
он и его дом виноваты во всех несчастьях, постигших Фракцию. Они предают
королевство в руки Филиппа Испанского в надежде, что он  посадит  их  на
престол. Они одни вызывают к нам, протестантам, ненависть короля и наро-
да. И они хотели убить Колиньи, они первые начали,  он  только  опередил
их. Может быть, ему не надо было это отрицать. Я лично верю, что господь
оправдает его.
   Конде заспорил, он думал не только об убийстве герцога Гиза, но  и  о
своем отце, принесенном в жертву адмиралом и павшем под Жарнаком.
   - Господин Колиньи не любил моего отца за то, что у него было слишком
много любовниц, иначе он бы не погубил его. Но  господин  адмирал  умеет
договариваться со своей совестью, а ты, видно, учишься у него! -  заявил
юноша вызывающим тоном.
   - Смерть твоего отца была необходима для победы истинной веры, - мяг-
ко пояснил Генрих.
   - И для твоей тоже! С тех пор ты стал у нас первым среди принцев!
   - Я был им и до того по праву рождения, - быстро и с  внезапной  рез-
костью отозвался Генрих. - Увы, это бесполезно, если нет  денег  и  есть
могущественные враги и к тому же сражаешься как беглец, которого  стара-
ются поймать. А что мы делаем, чтобы все это изменилось? Разве мы насту-
паем? Я - да! Двадцать пятого июня, - этого дня я никогда не  забуду,  -
это был мой день и моя первая победа! Но разве я могу похваляться  перед
стариком моей первой победой?
   - Да и схватка-то была пустячная. Адмирал ответил бы тебе,  что  хоть
ты и порезвился под Ла-РошАбелью, а все же нам пришлось засесть в укреп-
лениях и ждать немцев. А когда рейтары наконец явились, помнишь, что бы-
ло? - Голос Конде звучал громко и гневно. - Тогда мы поспешили отправить
как можно больше войск королеве Наваррской, чтобы они очистили ее страну
от врагов. И теперь за это расплачиваемся.
   - Ничем ты не расплачиваешься, - сказал Генрих. - У тебя что ни день,
то новая девчонка.
   - И у тебя тоже.
   Оба подростка выпустили из рук поводья, остановились и в упор посмот-
рели друг на друга. Конде даже Погрозил кулаком. Но Генрих не обратил на
это внимания; напротив, вдруг обвил руками шею двоюродного брата и поце-
ловал его. При этом он подумал: "Немножко завистлив, немножко  слаб,  но
по крайности все же не друг, а если нет, так должен стать другом!"
   Обнял кузена и Конде. Когда они опустили руки, глаза у него были  су-
хи, а у Генриха влажны.
   Все же посылать войска в Беарн стоило, ведь они там побеждали. Госпо-
дам в Париже придется над этим призадуматься,  решил  сын  Жанны,  мадам
Екатерине тоже, пожалуй, станет душновато под ее шубой из старого  жира.
Мы стоим с большей частью нашей армии в Пуату, на полпути к столице  ко-
ролевства, и мы его завоюем любой ценой! Вперед!
   Оба потребовали свидания с адмиралом, и Колиньи  принял  их,  хоть  и
трудно было ему придать своим чертам выражение решимости и непоколебимо-
го упования на бога: уж слишком много ударов обрушил на него господь  за
последнее время! Однако старый протестант выказал себя  твердым  в  нес-
частье, он знал, что ему предстоят суровые испытания.  Ведь  никому  нет
дела до того, какая тоска овладевает им в иные часы ночи, когда он оста-
ется один и даже к всевышнему уже не находит пути. Все  же  он  выслушал
взволнованных подростков с полным самообладанием.
   Двоюродный брат был необузданнее Генриха. Безо всяких  учтивостей  он
потребовал, чтобы Колиньи шел на Париж. Бросил ему упрек  в  робости  за
то, что старик не предпринимает решительных шагов, - осадил Пуатье, и ни
с места, никак взять его не может. Враг же этим  пользуется  и  собирает
свои силы.
   Адмирал задумчиво смотрел на обоих, на того, кто кипел,  и  на  того,
кто молча ждал. Умудренный опытом, старец отлично  понимал,  чью  именно
волю и мысль выражает этот юноша, потому и ответ свой обратил не к  Кон-
де, а к Наварре. Колиньи объяснил: позиции врага на пути к Парижу  слиш-
ком сильны, и не остается ничего иного, как искать соединения с  войска-
ми, отосланными на юг; кроме того - тут он многозначительно  поднял  па-
лец, - ему ведь надо позаботиться и об иноземцах:  они  должны  получить
свое жалованье. Иначе они сбегут. Сам он уже пожертвовал фамильными дра-
гоценностями, не допустив, чтобы наемники самочинно добывали  себе  воз-
награждение. Но об этом он умолчал;  христианину  не  подобает  кичиться
своими жертвами, и человеку гордому также. Колиньи предоставил  молодому
принцу Генриху, разглагольствовать и предъявлять ему незаслуженные обви-
нения.
   - Вы позволяете им грабить страну. Я, правда, молод,  господин  адми-
рал, и воюю - не так давно, как вы. Но я никогда не думал, что  чужезем-
цы, вместо, того чтобы сражаться бок о бок с нами, будут жечь  наши  де-
ревни и пытать наших крестьян, вымогая у них последние крохи.  Деревенс-
кие жители убивают мародеров из вашего войска, ибо это хищные звери,  мы
же расправляемся все ужаснее с людьми, которые говорят на машем языке.
   - Они не признают нашей веры, - отозвался протестант, трагически  на-
супившись. Генрих стиснул зубы, иначе у него вырвались бы слова -  он  с
ужасом слышал, как они уже звучат у него в душе, - слова возмущения про-
тив религии.
   - Не может быть, чтобы все это свершалось по воле божией! -  восклик-
нул он.
   Колиньи решительно отрезал:
   - В чем воля божия, - это вы узнаете, мой принц, в конце  похода.  Но
господь бог, видно, хочет еще сохранить меня  для  угодных  ему  деяний:
стража опять поймала убийцу, подосланного ко мне Гизами.
   Про себя он решил держать этого молодого критика  как  можно  дальше.
Перед битвой под Монконтуром, которую адмиралу опять было суждено проиг-
рать, он отправил обоих принцев, ради их безопасности, в тыл, хотя  один
бушевал, а другой горько плакал. Потом снова появилась Жанна д'Альбре, и
они стали держать сорвет. После нового поражения  протестантское  войско
Лишилось еще трех тысяч солдат, и не оставалось ничего другого, как  от-
вести его на юг, не ожидая, чтобы его меньшая часть присоединилась к не-
му на севере.
   Жанна, как обычно, привезла с собой своих пасторов. Она втайне  сове-
щалась с Колиньи, и после этих совещаний павший  духом  старик  еще  раз
стал победителем. Ибо та внутренняя победа, которую мы одерживаем в сво-
ей душе, - это главное, военная победа идет за ней по пятам: так  верила
Жанна. После совещаний ее пасторы запевали псалмы, а войско и его полко-
водец чувствовали себя опять благочестивыми и сильными.
   И вот войско двинулось форсированным маршем, и  обе  его  разобщенные
части действительно соединились. Протестанты  прошли  через  всю  страну
вплоть до графства Невер. И отсюда они стали угрожать Парижу. Двор  сей-
час же зашевелился. Колиньи еще продвигался вперед, а госпожа  Екатерина
и Жанна уже торговались. Войско еще наступало, а мир был уже подписан, и
лишь тогда оно остановилось. Этим договором протестантам была дана  сво-
бода вероисповедания.
   Генрих радовался вместе с матерью: он видел, что она счастлива. И да-
же сам чувствовал себя счастливым, пока ни о чем не задумывался.  Однако
во время наступления он заболел, ему пришлось застрять в каком-то  горо-
де, и тут, на досуге, он припомнил все ужасы этой войны и навсегда запе-
чатлел их в своей памяти. А может быть, он и заболел от  злодейств,  со-
вершенных протестантским войском, как некогда свалился как будто в  оспе
лишь потому, что его принуждали сделаться католиком.
   Генрих не скрыл от адмирала мучивших его сомнений. Он сказал:
   - Господин адмирал, вы и вправду верите, будто свободу совести  можно
предписать всякими соглашениями и постановлениями? Вы  великий  полково-
дец, вы ушли от врага и угрожали королю Франции в его столице. А народ в
тех провинциях, куда мы принесли бедствия войны, все равно  будет  твер-
дить о мятежниках, которых называют гугенотами, и не даст  нам  спокойно
молиться там, где мы только что грабили и убивали.
   Но победитель Колиньи отвечал:
   - Принц, вы еще очень молоды, кроме того, вы лежали больной, когда мы
пробивались вперед. Люди скоро все забывают, и только господь будет пом-
нить, на что нам пришлось пойти ради его святого дела.
   Генрих не поверил; но если это правда, думал он, то тем хуже, что са-
мому господу богу, а не только ему, Генриху, пришлось увидеть, как  нес-
частных людей подвешивают,  чтобы  они  показали,  где  у  них  спрятаны
деньги, а под ногами разводят огонь! Боясь сказать  лишнее,  он  отвесил
победителю поклон и вышел.


   СЕМЕЙНАЯ СЦЕНА

   За этим последовало недолгое время, когда Жанне и Генриху могло пока-
заться, что они живут, на мирной земле, без  ненависти,  без  коварства.
Жанна управляла своей маленькой страной, он -  обширной  провинцией  Ги-
еннь. Ей уже не надо было карать, ибо ее подданные снова сделались  доб-
рыми протестантами. Генрих же от чистого сердца представлял короля Фран-
ции. В самом деле, почему он должен быть  исконным  врагом  королевского
дома? Нет, столь глубоких корней поучения матери в нем не пустили. Моло-
дому человеку иногда следует и позабыть  о  честолюбии.  Поэтому,  когда
Генриху исполнилось восемнадцать лет, он  в  течение  нескольких  быстро
пролетевших месяцев твердил: "Довольно я сделал для жизни!  Женщины  так
прекрасны, и искать их благосклонности - дело более  увлекательное,  чем
война, религия или борьба за престол!"
   Он разумел молодых женщин и те мгновения, когда они словно  уж  и  не
человеческие существа, а скорее богини - до того прекрасно их торжеству-
ющее тело. Каждый раз, когда ом познавал их и убеждался, что они из пло-
ти и крови, они все же продолжали казаться ему созданиями другого  мира,
ибо воображение и желание тотчас снова их преображало. К тому же это бы-
ли все новые женщины, так что он не успевал в них разочаровываться. Ген-
рих слишком часто их менял. Поэтому он еще не догадывался, что в их вос-
хитительных телах вместо владевших им возвышенных чувств чаще всего  жи-
вут лишь расчет да ревность. И если одна начинала ненавидеть его, то  он
был способен полсуток мчаться верхом без отдыха, чтобы за свою  пылкость
добиться награды от другой. И та ждала его - ее взор сиял, лицо ее  было
ликом вечной любви. Он падал к ногам какой-нибудь новой  возлюбленной  и
целовал край ее одежды, наконец достигнув блаженной цели  после  долгой,
бешеной скачки. Слезы туманили ему глаза, и сквозь их пелену женщина ка-
залась ему вдвое прекраснее.
   Однако в то время, как Генрих жил для молодых женщин, несколько более
зрелых дам без его ведома занимались его судьбой. И первая - мадам  Ека-
терина. Однажды утром, в Лувре, она  удостоилась  высочайшего  посещения
своего сына Карла Девятого. Карл был еще в ночной сорочке - так спешил к
матери этот рыхлый молодой человек. Не успев прикрыть за собою дверь, он
воскликнул:
   - Я же говорил тебе, мама!
   - Твоя сестра впустила его?
   - Да. Марго спит с этим Гизом, - сердито подтвердил Карл.
   - А что я тебе говорила? Потаскуха, - выразилась  мадам  Екатерина  с
той точностью, какой требовали обстоятельства.
   - И вот вам благодарность за то, что ей дали хорошее  образование!  -
гремел Карл. - Знает латынь: уж такая ученая, что даже за обедом читает!
Танцует паванну, хочет, чтобы ее воспевали поэты, - перечислял он, горя-
чась все больше, - завела позолоченную карету, на головах лошадей - плю-
мажи шириной с мою задницу. Но я знаю, что она проделывает:  я  подсмот-
рел! С одиннадцати лет эта дрянь такими делами занимается.
   - Ты же и сводил ее, - уточнила Екатерина. Но Карл  не  дал  прервать
себя. Он знал всех любовников своей сестры и,  бранясь,  перечислил  их.
Потом вдруг обмяк, умаялся от своей ярости, - при его комплекции  подоб-
ные волнения были очень вредны. Лицо Карла  побурело,  задыхаясь,  он  с
размаху повалился на кровать матери, так что взлетел пух от подушек; по-
том пробурчал:
   - А мне-то какое дело? Горбатого могила исправит,  так  и  будет  пу-
таться либо с Гизом, либо еще с кемнибудь. Плевал я на нее.
   А его мать смотрела на него и думала: "Всего несколько лет тому назад
у него был такой благородный вид - прямо портрет на стене.  А  сейчас  -
еще немного, и будет просто мясник, а не король. Как это я так маху  да-
ла! Да ведь не я, а все эти паршивые Валуа. Кровь рыцарей-варваров  ска-
зывается вновь и вновь, и вот опять видишь этакого, из той же породы", -
рассуждала дочь Медичи - потому, что  ее  малоизвестные  предки  жили  в
удобных комнатах, а не в конюшнях и военных лагерях.
   Она сказала своим однообразным, тусклым голосом: - Коли  твоя  сестра
так ведет себя, мне скоро придется, пожалуй, взять Генриха Гиза в зятья.
И кто тогда, мой бедный мальчик, возьмет верх - ты или он?
   - Я! - прорычал Карл. - Я король!
   - Божией милостью? - спросила она. - Одно пора бы уже  зарубить  себе
на носу: каждый король должен сам помогать этой божией милости, или  ему
не удержать престол. Сейчас ты король, мой  сын,  потому,  что  я,  твоя
мать, еще жива!
   Все это она сказала особым тоном, который был знаком Карлу с детства:
слыша его, сын невольно вставал. Он и сейчас поднялся с кровати, где си-
дел в одной сорочке, из-под которой выпирали жирная грудь  и  живот;  он
стоял перед маленькой толстой старухой, готовый выслушать ее волю.
   - А я не хочу, - отрезала она, - чтобы Марго вышла за Гиза, для  меня
его род слишком силен. Моя воля в том, чтобы она получила в  мужья  зау-
рядного молодого человека, который будет нам служить.
   - И кто же это?
   - Он должен быть из хорошей семьи, но невлиятельной и в Париже  неиз-
вестной. Главное - я хочу Иметь его под рукой. Тот, кто досягаем, уже не
опасен.
   Своих врагов нужно держать при себе, в доме.
   - Но ты имеешь в виду не...
   - Я как раз договариваюсь с его матерью, главное  -  пусть  присылает
его сюда, чтобы он прежде всего был в моей власти.
   - Он же еретик! Моя сестра и еретик - о таком союзе никогда не помыш-
ляли всерьез!
   - А если бы твой брат д'Анжу женился на английской королеве? Елизаве-
та ведь тоже еретичка, и  притом  великая  государыня,  собственной  ми-
лостью.
   - Она убивает своих католиков, - сказал Карл скорей со страхом, чем с
возмущением. Его мамаша слишком хитроумна. Даже религия не  может  обуз-
дать в ней дух предприимчивости. Она  изрекает  самые  чудовищные  вещи,
сохраняя при том полную непринужденность.
   - Пусть английские католики сами о себе заботятся, да  и  французские
тоже, - ответила она.
   Карл опустил глаза и что-то буркнул, на большее он не дерзал. -  Ведь
существует еще испанский король, - проворчал он наконец.
   - Моя дочь, королева Испании, умерла, - заявила Екатерина без  всякой
скорби. - Отныне мне приходится опасаться со стороны дона  Филиппа,  как
бы он не воспользовался моими затруднениями. Поэтому мои протестанты мне
нужны. - И про себя добавила: "А когда у меня больше не будет в них нуж-
ды, я поступлю с ними в точности, как поступает королева  английская  со
своими католиками".
   Но зачем ей было открывать все это своему бездарному сыну? И она  пе-
решла к тому, для чего он ей был нужен.
   - Твою сестрицу пора наконец образумить.
   - Верно! Эта история с Гизом...
   - Который сядет на твое место, - быстро подсказала она.
   Карл зарычал:
   - Подать мне сюда сестру! Я покажу ей, как отнимать у меня престол!
   И он уже бросился было вон из комнаты, но мать успела схватить его за
рубашку.
   - Не смей! Гиз может быть у нее, а он вооружен.
   Карл сразу же остыл.
   - И потом, если они тебя увидят, она ни за что сюда не придет. Я  же-
лаю, чтобы это дело обсуждалось келейно, здесь, у меня, и больше нигде.
   Она хлопнула в ладоши и сказала тут же вошедшей фрейлине:
   - Попроси принцессу, мою дочь, явиться ко мне, я должна  сообщить  ей
важную новость. Заверь ее, что новость приятная.
   Затем они стали ждать - Екатерина сидела неподвижно, сложив  руки  на
животе, а ее тучный сын нетерпеливо бегал по комнате; его ночная сорочка
развевалась, он уже заранее сердито сопел и рычал.
   Наконец двери широко распахнулись; вошедшая вызвала  бы  своим  видом
восхищение у каждого, но только не у этих двух. Невзирая на ранний  час,
Маргарита Валуа была одета в  платье  из  белого  шелка,  все  осыпанное
блестками. На ней были красные  туфли  и  рыжий  парик,  а  лицо  свиде-
тельствовало об умении принцессы придавать ему с помощью притираний  тот
самый оттенок, который бывает у рыжеватых блондинок.
   Она вошла, как того требовал избранный ею тип красоты, - величавой  и
вместе легкой поступью. Вот так она вошла бы  в  пиршественный  зал.  Но
достаточно ей было взглянуть на мать и на брата, как она поняла, что  ее
сейчас ожидает. Жеманное личико застыло, гордая улыбка сменилась выраже-
нием ужаса, Маргарита невольно отступила. Однако поздно:  Екатерина  уже
сделала знак, и двери снаружи захлопнули.
   - Чего вы от меня хотите? - спросила Марго жалобным голоском, который
тут же сорвался. Карл Девятый посмотрел на свою мать, и так как она сде-
лала вид, будто не замечает его взгляда, понял, что ему разрешается все.
Взревев, кинулся он на сестру. Сорвал с нее рыжий парик, и ее  собствен-
ные, черные волосы, растрепавшись, упали ей на лоб; теперь  она  уже  не
смогла  бы  придать  себе  величественный  вид,  даже  если  бы  хотела.
Царственный брат хлестал ее по щекам, справа, слева, -  пощечины  так  и
сыпались на нее, сколько она ни старалась уклониться.
   - С Гизом спишь! - ревел он. - Престол у меня отнимаешь! - хрипел он.
   Румяна остались на его пальцах, вместо них на щеках Марго  проступили
багровые полосы. Так как она извивалась  и  откидывалась  назад,  кулаки
брата обрушивались на ее полные плечи.
   - У-у, толстозадая!
   Тут он судорожно захохотал и сорвал с нее платье. Едва он коснулся ее
тела, как ему неистово захотелось измолотить ее всю. Наконец  у  девушки
вырвался вопль - вначале она просто онемела от ужаса; пытаясь  спастись,
она бросилась в объятия матери.
   - Ага, попалась, - вымолвила мадам Екатерина и крепко схватила  прин-
цессу, а Карл Девятый снова начал ее бить.
   - Перекинь-ка ее через колено! - посоветовала мадам Екатерина,  и  он
сделал это, несмотря на отчаянное сопротивление своей жертвы. Одной  ру-
кой он, словно клещами, продолжал сжимать стан сестры, а другой  бил  ее
по обнаженным пышным ягодицам. Однако мадам  Екатерина,  видимо,  сочла,
что этого мало, и решила подсобить ему по мере возможности, но,  увы,  в
ее мясистых ручках было слишком мало сил. Тогда она наклонилась над  бе-
зупречно округлым задом дочери и укусила его.
   Маргарита взвыла, точно зверь. Карл, в изнеможении, наконец, выпустил
сестру, просто уронил на пол и стоял, тупо уставившись на  нее,  словно,
пьяный. У мадам Екатерины тоже перехватило дыхание, и в ее тусклых  чер-
ных глазках что-то посверкивало. Но она уже снова сложила руки на животе
и сказала с обычным хладнокровием:
   - Вставай, дитя мое. На кого ты похожа!
   Она кивнула Карлу, чтобы тот протянул руку сестре и помог ей  встать.
Потом сама начала оправлять одежду дочери. Как  только  принцесса  Марго
поняла, что опасность миновала, она тотчас  снова  приняла  надменный  и
властный вид.
   - Все разорвал! Болван! Позови мою камеристку!
   - Нет, - решила мать. - Лучше, если это останется между нами.
   Она сама зашила порванное белое шелковое  платье,  расправила  его  и
собственноручно наложила на щеки дочери румяна, стертые слезами и  поще-
чинами. По приказу матери Карл отыскал сорванный им с головы Марго парик
- он оказался под кроватью, - стряхнул с него пыль и надел ей на голову.
Теперь это была опять та же гордая и пленительная молодая дама,  которая
перед тем вошла в комнату.
   - Иди, читай свои латинские книги, - пробурчал Карл Девятый. А Екате-
рина Медичи добавила:
   - Но не забывай нравоучения, которое ты сейчас от меня получила.


   АНГЛИЯ

   Еще одна могущественная женщина интересовалась судьбою Генриха, в  то
время как сам он был занят больше всего удовольствиями.  Елизавета  Анг-
лийская принимала в своем лондонском замке своего посла в Париже.
   - Ты на один день опоздал, Волсингтон.
   - На море была буря. Вашему величеству доставили бы, наверно,  только
мертвого посла. И боюсь, он не смог бы сообщить вам все, что имеет сооб-
щить.
   - Для тебя, Волсингтон, это было бы лучше. Смерть в море не так мучи-
тельна, как на эшафоте. А ты ближе к топору и плахе, чем полагаешь.
   - Умереть за столь великую государыню - самое прекрасное, чего  может
пожелать человек, особенно если он выполнил свой долг!
   - Свой долг? Ах, вот как, свой долг!  Так  что  же,  потвоему,  самое
прекрасное, свинья? - Она ударила его по щеке.
   Он видел, что она хочет его ударить,  но  сам  подставил  щеку,  хотя
знал, насколько тяжела эта узкая рука. Королева была женщина рослая, бе-
локожая, неопределенных лет, держалась она очень прямо,  словно  на  ней
был панцирь, и рыжие волосы - такой парик Марго Валуа надевала только  к
некоторым платьям. - были у нее свои.
   - Французский двор что ни день все больше сближается  с  королем  Ис-
панским, а ты мне - ни слова! Мне грозит величайшая  опасность  потерять
мою страну и мой престол, а ты только поглядываешь!
   - Очень сожалею, но я должен признаться в еще более  тяжелой  провин-
ности. Я сам распустил эти слухи, но только они ложные.
   - Ты распространяешь мне во вред ложные слухи?
   - Я подстроил нападение на испанское посольство,  там  нашли  письма,
они служат явным доказательством испанских козней. Но все это  неправда,
Все это было сделано ради блага вашего величества.
   - Ты, Волсингтон, тайный католик. Стража! Возьмите его!  Ты  давно  у
меня на примете. С удовольствием погляжу, как тебе отрубят голову.
   - А владельцу этой головы очень хотелось бы рассказать вам  еще  одну
занятную каверзу, - заявил посланник, уже стоя между двумя  вооруженными
людьми. - Дело в том, что я только что обещал вашу руку некоему  принцу,
которого вы совершенно не знаете.
   - Вероятно, этому д'Анжу, сыну Екатерины? - Она сделала знак  страже,
чтобы они отпустили посла. Раз тут замешаны брачные планы, она должна их
сначала узнать.
   - Боюсь, что д'Анжу был бы ошибкой. Мне ведь известно, вы не  слишком
высокого мнения об этих Валуа, и не без основания. Нет, это один протес-
тантик с юга. Валуа намерены взять его в зятья, это неглупо. Он  мог  бы
выбить их из Франции
   - Но тогда они вторгнутся во Фландрию. Брак принцессы Валуа  с  прин-
цем-протестантом - я, конечно, знаю, с кем - означает войну между  Фран-
цией и Испанией и вторжение во Фландрию. Объединенной Франции я  не  же-
лаю. Пусть междоусобная война там продолжается. И я в тысячу раз охотнее
увижу во Фландрии испанцев, - они гораздо скорее будут обессилены  своим
папизмом, чем Франция, если она объединится под властью протестанта.
   Чтобы лучше слышать самое себя, длинноногая Елизавета принялась круп-
ным шагом ходить по зале. Она нетерпеливо махнула страже рукой, чтобы те
удалились, а Волсингтон отступил в дальний угол комнаты, освобождая мес-
то своей повелительнице. Но вдруг она остановилась перед ним.
   - Так я должна, по-твоему, выйти за молодого Наварру. А собой он  ка-
ков?
   - Недурен. Но дело же не только в этом. Впрочем, ростом он ниже вас.
   - Я ничего не имею против маленьких мужчин.
   - Как мужчины они даже "выносливее.
   - Ах, что ты говоришь, Волсингтон! Ведь я на этот счет совсем неопыт-
на! Ну, а с лица?
   - У него лицо смуглое, как маслины, и овал безукоризненный.
   - О!
   - Только вот нос слишком длинный.
   - Ну, в жизни это даже преимущество.
   - Да, длина. Но не форма. Кончик загнут. И,  боюсь,  со  временем  он
загнется еще больше.
   - Жаль! Впрочем, все равно. Я же не собираюсь брать себе в мужья  ка-
кого-то желторотого птенца. А как он? Очень юн, да? - настойчиво допыты-
валась эта женщина неопределенных лет. - Ты, что же, подал  ему  на  мой
счет какие-нибудь надежды? Он был, конечно, в восторге?
   - Он восторгался вашей красотой. Портрет великой государыни он покрыл
поцелуями и оросил слезами, - усердно врал посол.
   - Я думаю! А от союза с Валуа ты его отговорил?
   - Я же знаю, что вы этого союза не одобрили бы.
   - Пожалуй, ты не так уж глуп! Если только не предатель.
   Ее тон был резок, но милостив Посол понял, что казнь  ему  больше  не
угрожает, и низко склонился перед Елизаветой.
   - Господин посол, - снова заговорила королева,  наконец  опускаясь  в
кресло, - я от вас еще жду, чтобы вы сообщили мне  о  переговорах  между
обеими королевами. Только смотрите мне в глаза! Я разумею Жанну и Екате-
рину. Ведь ясно, что ни без той, ни без другой судьба Франции  не  может
быть решена.
   - Я не только восхищаюсь вашей проницательностью, она меня просто пу-
гает.
   - Я понимаю, почему. Вам, вероятно, никогда не приходило на ум, что к
моим послам, которые являются моими шпионами, тоже приставлены шпионы  и
они следят за вами.
   Тут Волсингтон выказал величайшее изумление,  хотя  отлично  все  это
знал.
   - Сознаюсь, - смиренно промолвил он, - что я заговорил сначала о  ма-
леньком принце Наваррском, а не о его матери потому, что моя  государыня
- прекрасная молодая королева. Будь моим государем старый король,  я  бы
вел с ним беседу лишь о матери принца. Ибо опасна только королева Жанна.
   Он увидел по ней, что уже наполовину выиграл: поэтому  в  его  голосе
продолжали звучать сугубая преданность и проникновенность.
   - Мне придется поведать вашему величеству одну весьма печальную исто-
рию, которая показывает, до чего люди коварны и лживы.  Вот  как  бедную
королеву Жанну провел один, англичанин! - Казалось, посол  сам  потрясен
до глубины души, он предостерегающе поднял руку.
   - Нет, не я. Мы должны всегда вести себя достойно. Это был всего лишь
один из моих уполномоченных, и замысел был его. Я предоставил ему свобо-
ду действий, и вот он отправился в Ла-Рошель, где можно  было  наверняка
застать всех друзей королевы Жанны, в том числе и графа Людвига Нассаус-
кого. Мой агент подговорил этого немца улечься в постель и разыграть тя-
желобольного, так что Жанна в конце концов посетила страдальца...
   Посол продолжал свой рассказ, развертывавшийся в  духе  шекспировских
комедий; но тем бесстрастнее была его серьезность и тем больше наслажда-
лась королева. Уже немало посмеявшись, она заявила:
   - Если этот Нассау - такой болван, то нечего строить из себя хитреца.
Отговаривает Жанну от брака ее сына с француженкой, когда это единствен-
ное, что могло бы помочь и немецким протестантам и французским!  Значит,
она так всему поверила? И что я возьму в мужья ее сына? И  что  ее  дочь
сделается королевой Шотландской?
   - Люди обычно склонны принимать слишком ослепительные перспективы  за
правду именно потому, что они ослепляют, -  торопливо  подсказал  посол.
Елизавета же, явно довольная, продолжала:
   - Вот, значит, как обстояло дело, когда вы меня сватали за маленького
Наварру? Почему же вы сразу всего этого не выложили?  Неужели  я  должна
сначала отрубить вам голову, Волсингтон, чтобы услышать от  вас  что-ни-
будь приятное?
   - Тогда это бы вас меньше позабавило, чем сейчас, я же только и забо-
чусь о том,  как  бы  услужить  моей  великой  государыне,  даже  рискуя
собственной головой.
   - Этой вашей остроумной проделки я не забуду.
   - Она родилась целиком в голове моего агента, некоего Биля.
   - Так я вам и поверила. Вы хотите скромностью увеличить ваши заслуги.
А все-таки не забудьте пожаловать вашему Билю соответствующее вознаграж-
дение. Но не слишком большое! - тотчас добавила Елизавета: она была ску-
повата.


   КОЗНИ, ЗАПАДНИ И ЧИСТОЕ СЕРДЦЕ

   Третьей зрелой дамой, озабоченной судьбой Генриха,  была  Жанна,  его
мать, но из всех трех лишь она одна трудилась ради него самого.  Поэтому
она не доверяла искренности двух других королев и полагалась  только  на
себя. Жанна действительно Навестила графа Нассауского на  одре  болезни,
ибо ей все уши прожужжали о том, как  ужасно  стонет  ее  близкий  друг.
Правда, он лежал на подушках весь багровый и разгоряченный, но скорее от
вина, нежели от лихорадки, так, по крайней мере, показалось  Жанне.  Все
же она заставила его сначала выложить все те приятные новости, какие со-
общил для передачи ей англичанин Биль, его собутыльник: о  нападении  на
испанское посольство, о найденных там бесспорных  доказательствах  того,
что французский двор ведет двойную игру. Жанне-де предлагают в  невестки
принцессу Валуа, а в то же время опять стакнулись с Филиппом  Испанским.
Как же может Екатерина при этом выполнить условие, поставленное  Жанной,
и вместе с протестантским войском освободить Фландрию от испанцев?
   Жанна размышляла: "От кого бы ему все это знать, как не от  англичан,
которые и подстроили нападение на посольство?" Во время беседы Жанна по-
щупала у толстого Людвига лоб и за ушами и нашла, что он здоров как бык.
Поэтому она велела своему хирургу войти и дать больному кое-какие целеб-
ные средства, которые ему, хочешь не хочешь, а пришлось проглотить.  Че-
рез короткое время бедняга ужасно вспотел: лекарство подействовало и  на
желудок, ввиду чего Жанне пришлось ненадолго выйти из комнаты. Когда  же
она возвратилась, ее жертва оказалась куда  податливее  и  без  обиняков
призналась, что все сведения идут от господина  Биля,  а  он  бесспорный
агент Волсингтона.
   - Но он мой друг, - заявил доверчивый Нассау, - и  вы  можете  верить
решительно всему, что он сказал. Мне он лгать не станет.
   - Милый кузен, свет и люди очень испорчены - я не  говорю  о  вас,  -
снисходительно добавила Жанна. В ответ немец-протестант,  выказывая  ис-
тинную и горячую заботливость, стал заклинать ее - пусть ни  за  что  не
соглашается на брак сына с француженкой. Ведь тогда ее сын опять попадет
в лапы католиков, протестанты лишатся своего предводителя, сам же  принц
решительно ничего не выиграет, только изменит истинной вере. Да и  потом
- чем он будет в качестве супруга принцессы Валуа? Ведь  не  королем  же
Франции! - А вот еще в одной стране, - и здесь Нассау сделал многозначи-
тельную паузу, - он может быть королем. И великим королем!  Его  сестра,
ваша дочь Екатерина, мадам, тоже сделается королевой. Все это  настолько
послужит делу истинной веры, что уж  по  одному  этому  должно  осущест-
виться, - добавил добряк, - и я твердо верю, что господь бог повелел мне
открыть все это вам.
   Жанна видела, что о своем Биле он уже забыл.
   Людвиг говорил горячо, потом вдруг, охваченный слабостью, упал на по-
душки, и Жанна оставила его, поручив заботам своего врача. Ей было жаль,
что пришлось столь сурово, обойтись с этим честнейшим человеком, но ина-
че из него правды не выудишь. Ибо, к сожалению, оружием  лжи  служат  не
только люди, лишенные чести.
   С последним вздохом, который слетел с его губ перед обмороком, Людвиг
Нассауский успел назвать ей имена тех, кто предлагает брак и престол  ее
детям: Елизавета Английская и король Шотландский. Другая мать решила бы,
что это, пожалуй, слишком большая удача, но не Жанна д'Альбре: она нашла
ее совершенно естественной, если вспомнить высокое происхождение короле-
вы Наваррской, успехи протестантских войск и святое достоинство истинной
веры. Ей и в голову не пришло, что  Елизавета,  желая  воспрепятствовать
союзу Жанны с французским двором, может с помощью ни к чему не обязываю-
щих намеков сделать обманное предложение. Королева  Жанна  была  слишком
горда и не допускала мысли, что кто-то способен воспользоваться  ею  как
средством и помешать Франции объединиться и окрепнуть.
   На другой день она сказала Колиньи: - Всю ночь я старалась выпытать у
господа бога, в чем же его истинная воля; следует ли  моему  сыну  стать
королем в Англии или же во Франции? А как полагаете вы,  господин  адми-
рал?
   - Полагаю, что мы этого знать не можем, - ответил он. - Бесспорно од-
но: самые ревностные гугеноты, ваши надежнейшие приверженцы, будут очень
недовольны, если принц, ваш сын, вступит в союз с заклятыми врагами  ис-
тинной веры. Ну, а будет ли господь бог против этого, я не могу  утверж-
дать, - осторожно закончил адмирал.
   - А он и не против, - решительно заявила Жанна. - Он открыл мне,  что
к этому делу я должна подойти чисто по-мирски, имея в  виду  единственно
лишь честь и благо моего дома - а их он почитает и своими! Вот что  гос-
подь мне открыл.
   Колиньи сделал вид, будто она убедила его. На самом деле он, конечно,
и сам не доверял англичанам и их планам, ибо судил как солдат. Ведь анг-
лийская протестантка должна была бы помочь ему  освободить  Фландрию  от
испанцев, но именно этого она делать  не  желала.  А  католический  двор
Франции охотно обещал ему поддержку. Поэтому адмирал был за брак  принца
Наваррского с Маргаритой Валуа и если приводил возражения, то  лишь  та-
кие, которые бы еще больше укрепили Жанну в ее решении. Жанна твердила о
том, что англичане - исконные враги их страны. Колиньи же возражал,  что
сейчас этой вражды нет - как будто недостаточно и того,  что,  женившись
на английской  королеве,  принц  терял  решительно  все  -  свою  нацио-
нальность, свои шансы на французский престол.
   Жанна ссылалась на то, что Елизавета слишком стара, ей уже не  родить
сына, а ее супруг не может надеяться на личное участие в государственных
делах. Колиньи заметил, что ведь существует еще сестра принца, принцесса
Екатерина, у нее-то уж наверняка будут дети от короля Шотландского. А он
является законным наследником английского престола, если  Елизавета  ум-
рет, не оставив потомства. Однако его дальнейших возражений мать Генриха
не стала бы и слушать: адмирал видел это по вспыхнувшему  в  ней  гневу.
Как? ' Обойти ее Генриха? Принести его в жертву? Чтобы ее жизнерадостный
мальчик влачил бессмысленное существование, словно унылый узник,  прико-
ванный к какой-то английской старухе? Только  сейчас  она  поняла,  нас-
колько ужасными могут быть последствия, если она из  этих  двух  решений
изберет неправильное.
   Тут нежная Жанна порывисто вскочила с места, он" забегала по комнате,
как забегала и Елизавета Английская, когда в беседе с послом были  столь
живо затронуты ее интересы. Конечно, - Жанна - другое дело: она вышла из
себя, лишь когда стал решаться вопрос о счастье  сына.  И  она  повелела
своим вторым, необычным голосом, подобным звукам  большого  колокола:  -
Больше ни слова, Колиньи! Позовите сюда моего сына!
   Дойдя до двери, он передал ее приказ. Пока они ждали, старик  прекло-
нил колено перед королевой и сознался: - Я приводил все эти доводы  лишь
затем, чтобы вы их отвергли.
   - Встаньте, - сказала Жанна. - Вы, конечно, надеялись,  что  королева
Екатерина поручит вам верховное командование во  Фландрии?  Впрочем,  не
мне упрекать вас в корысти! Если бы мой сын уехал в  Англию,  а  дочь  в
Шотландию, я бы оказалась просто-напросто одинокой женщиной, которая  не
в силах нести на себе бремя государственных забот, и я не могла бы ждать
от французских дворян ни уважения, ни послушания.  Если  это  было  моим
сокровеннейшим побуждением, пусть меня судит бог.
   - Аминь, - сказал Колиньи, и оба, склонив головы, пребывали в  непод-
вижности, пока в комнате не появился Генрих.  Он  вошел  быстрым  шагом,
слегка запыхавшись, его глаза блестели, должно быть,  он  бежал  за  ка-
кой-нибудь девчонкой. Во всяком случае,  юноша  не  чувствовал,  подобно
этим двум пожилым людям, необходимости тут же ответить  перед  богом  за
дела и помыслы миновавшего часа. Но он сразу проникся их серьезностью.
   Королева Жанна села, предложила также сесть принцу  и  адмиралу;  она
все еще не решила, с чего начать. Колиньи сделал ей знак, почтительный и
вразумляющий. Адмирал хотел этим сказать, что лучше начать  ему.  И  так
как она кивнула, он действительно заговорил первый.


   СОВЕТ ТРЕХ

   Принц, - начал Колиньи, - на этом совете речь пойдет о будущем  нашей
религии или о будущем королевства, а это одно и то же. Здесь,  и  теперь
же, должно быть принято великое решение, и принять его должны  вы.  Воля
божия будет выражена вашими устами. Прислушайтесь же к тому, что внушает
вам господь. Я со своей стороны готов перед этим склониться.
   Жанна хотела что-то сказать. Старик почтительно, но твердо  остановил
ее: он еще не кончил.
   - Два могущественных двора домогаются вас, принц Наваррский, и знаете
ли вы, сколь неизмеримо многое в судьбах века грядущего зависит от того,
который из них вы изберете?
   Последовавшая за этими словами пауза была сделана адмиралом не в рас-
чете на какое-либо замечание со стороны собеседников, напротив,  он  хо-
тел, чтобы у обоих дух захватило. И в самом деле, Жанна  была  потрясена
до глубины души. Генрих отлично заметил, как под влиянием тревоги  изме-
нилось ее лицо; поэтому глаза его тотчас  наполнились  слезами.  Рыдание
родилось где-то в недрах его тела, быстро, как мысль, подступило к  гор-
лу, он сдержал его, и только глаза блеснули влагой.
   Несмотря, однако, на затуманенный слезами взор и выражение  глубочай-
шей растроганности, Генрих подумал про себя: "А, старый болтун!  Неужели
он не мог сказать все это проще? Я ведь давно знаю, что мне придется же-
ниться либо на моей толстушке Марго, либо на старой  англичанке.  Нассау
мне на этот счет уже все уши прожужжал. А что я буду  делать  в  Англии?
Марго - другое дело, она мне давно обещала, что я увижу ее ноги".
   Колиньи наклонился к Жанне и шепнул: - Не будем торопить его! Он  по-
лучит внушение свыше. - Генрих понял, с какой тревогой ожидает  от  него
ответа его дорогая мать. И от этого он воспарил духом и с суровой  реши-
мостью, изумившей его самого, сказал:
   - Я хочу служить Франции. Я избираю истинную веру и  поэтому  избираю
Францию.
   Как только эти слова были произнесены, протестант  Колиньи  встал  со
своего кресла. Он простер руки, словно принимая самого  господа.  Генрих
же обнял старика. Затем отер поцелуями слезы на лице матери
   Совет продолжался, но уже далеко не так  торжественно.  Они  согласи-
лись, что все выгоды для них в союзе с Парижем, а не с Лондоном.  Генрих
даже спросил: да было ли английское предложение сделано  всерьез?  Может
быть, этим хотели только расстроить брак во Франции? Жанне пришлось сде-
лать над собой немалое усилие, чтобы допустить эту мысль, - так противи-
лось ее самолюбие. Но мудрость и рассудительность ее юного сына  утешили
ее гордость. Генрих заявил, что охотно уступает блестящее положение суп-
руга английской королевы своему двоюродному брату герцогу Анжуйскому.  -
Все-таки одним меньше! - тут же добавил он. Собеседники отлично его  по-
няли. Жанна согласилась, что не следует раздражать мадам Екатерину,  раз
уж она вознамерилась женить герцога в Англии. Тут Жанна повторила  слова
сына: "Все-таки одним меньше". Потом заговорила,  глядя  перед  собой  в
пустоту комнаты: - Сначала их было четверо. После Карла  остаются  всего
двое. Карл же из стройного, изящного мальчика сделался обыкновенным пош-
лым толстяком, хотя и носит сан короля. А временами у него на теле  выс-
тупает кровь.
   При этих словах и молодой ее собеседник и старый, насторожившись, вы-
тянули шеи. Однако Жанна даже не посмотрела на  них.  Она  кивнула,  как
женщина, которая знает, что к чему, когда речь идет о человеческом  теле
и совершающихся в нем процессах. - Из них течет кровь, - пояснила Жанна,
- она не льется, а медленно сочится из пор. У всех четверых сыновей ста-
рого короля та же болезнь, и старший уже умер от нее.
   - Что же, и остальные умрут? - спросил Генрих, похолодев.
   Колиньи жестко ответил: - Валуа преследуют нашу веру. Это кара.
   - Они истекают кровью не потому, что они Валуа, - заметила  Жанна,  -
это у них от матери, которая долго была бесплодна.
   Мужчины выпрямились; они уже перестали понимать. Да и Жанна  отыскала
эту связь между явлениями лишь потому, что столько ночей не спала,  тер-
заемая удушьем и какой-то жуткой щекоткой под черепом, во всей голове. И
так как ни один врач не мог объяснить причину, ей  оставалось  утешаться
мыслью о том, что человеческие судьбы по воле господней свершаются скры-
то в телах людей еще до того, как эти судьбы станут для всех очевидными.
Вот Жанне суждено пострадать и рано покинуть этот мир,  после  того  как
она родила своего избранного богом сына. А ее подруга Екатерина,  наобо-
рот, обречена дожить до старости и видеть, как один  за  другим  угасают
все ее столь поздно зачатые сыновья. Мать Генриха и рассчитывала на это,
притом с чистой совестью и без всякой жалости.
   - Итак, я отвечу теперь послу, что не буду противиться союзу с ее до-
мом, но она должна выполнить известные условия.
   - Строжайшие, нерушимые условия, - решительно  подхватил  Колиньи.  -
Двор заявит, что он против Испании.  Французские  войска  вторгнутся  во
Фландрию, и поведу их я.
   - А принцесса Валуа должна стать протестанткой, - заявила Жанна; Ген-
рих был так изумлен, что даже издал какое-то восклицание. Марго и  рели-
гия! Религия и влюбленная Марго! Он не знал, куда деться, так неудержимо
хотелось ему расхохотаться. Наконец он спрятался в глубокой оконной  ни-
ше, спустил занавес и фыркнул, прикрыв рукою рот.
   Его мать торжественно произнесла:
   - Мой сын благодарит господа за то, что  его  будущая  супруга  будет
спасена. - Однако Колиньи решил, что требовать этого от  бога,  пожалуй,
слишком смело. И он едва не заявил вслух, что принцесса ведет  недостой-
ный образ жизни. Она находится в предосудительных отношениях с  герцогом
Гизом, и их связь широко известна. Как христианин, он должен был бы ска-
зать об этом, но как придворный промолчал  и  вместе  с  королевой  стал
ждать, пока Генрих снова не присоединился к  ним.  Когда  тот  вернулся,
мать принялась уже гораздо обстоятельнее объяснять  ему  все  опасности,
связанные с этим браком.
   - Помни, для них всего важнее, чтобы ты был в их руках. Основное пра-
вило мадам Екатерины - чтобы ее враги всегда находились у нее в доме;  а
после сыновей, которые так легко истекают кровью, ты первый  имеешь  все
права на французский престол. Я отлично знаю, что она надеется  с  твоей
помощью отделаться от Гизов - их род кажется ей более опасным, чем  наш,
- презрительно пояснила она, - и все же главное для королевы -  заманить
тебя к своему двору. Но этому я воспрепятствую, я сама туда поеду вместо
тебя, а тогда увидим, кто кого.
   Колиньи угрюмо кивнул.
   - А я буду следовать по пятам вашего величества.
   Все наши требования должны быть приняты, иначе протестантское  войско
во главе с принцем Наваррским пойдет на Париж. Тогда уж  никакой  пощады
не будет!
   Юноше подумалось, что и до того пощады было маловато! Внутренним взо-
ром он увидел, как корчатся подвешенные к стропилам крестьяне, а  у  них
под ногами пылает огонь. Но как тут возражать, если  даже  его  дорогая,
умудренная опытом мать утверждает: таков закон жизни и настоящая  борьба
за веру и за престол иной быть не может. Да и заслуживают ли лучшей уча-
сти мадам Екатерина и ее католики, раз даже его мать им не доверяет?
   - Мама, - воскликнул он, - не поедешь ты туда!
   Они сделают с тобой что-нибудь злое! - Генрих выкрикнул  это,  словно
перепуганный ребенок. Жанна притянула к себе сына, положила  его  голову
на свои колени и так сказала - и ему, и себе, и своему сердцу:
   - Когда женщина одна-одинешенька - это самое безопасное. И если неко-
му защитить ее - бог защитит. "Но что я перед богом теперь?  Когда-то  я
представляла собой нечто бесконечно важное - сосуд веры. Теперь он опус-
тел и может разбиться.
   Ей чудилось, что она говорит вслух, на самом деле она произнесла  это
в своих мыслях; но этими словами Жанна д'Альбре приносила в жертву  свою
жизнь.
   Их совещание кончилось. Сын и адмирал простились с нею.


   ВОИСТИНУ... ОДНА-ЕДИНСТВЕННАЯ

   Выйдя из зала, Генрих встретил своего кузена Конде и Ларошфуко -  это
был тоже один из тех молодых людей, с кем он позволял  себе  откровенни-
чать.
   - Итак, я женюсь  на  сестре  французского  короля.  К  тому  же  это
единственная должность при дворе, которая еще не занята.  Там  уже  есть
канцлер, секретарь, казначей и шут. Не хватает только рогоносца - вот  я
им и буду.
   Он подпрыгнул и рассмеялся с такой заразительной веселостью, что  оба
невольно последовали его примеру, хотя и  были  неприятно  поражены  его
словами.
   Королева Наваррская возвратилась к себе в Беарн. Стояла осень,  Жанну
снова посетил посланец от Екатерины - его звали Бирон, -  и  теперь  она
уже не ответила ему отказом. Она только поставила самые первые,  предва-
рительные условия: бесчисленные несправедливости, содеянные по отношению
к протестантам, необходимо исправить, надо очистить один город  на  юге,
удалить из Парижа некий кощунственный крест. Она заявила  напрямик,  что
обмануть ее не удастся, как иных прочих, столь доверчиво приезжавших  ко
двору!
   Была осень, потом пришла зима, и лишь тогда она решительно  двинулась
в путь. Перед тем Жанна болела лихорадкой, ее сын упал и расшибся; каза-
лось бы, эти происшествия должны послужить ей  предостережением.  Однако
мать и сын все-таки распростились друг с другом; это произошло в  городе
Ажене, января месяца тринадцатого дня, в год семьдесят второй. Ни синева
неба, ни залитая солнцем дорога - ничто не предвещало, что  их  прощание
последнее. Лошади тронули, колеса обитою кожей  кареты  покатились,  еще
было видно, как бледная Жанна и ее дочка Екатерина кивают и улыбаются. А
сын стоял возле своего коня и смотрел то на мать, то на сестру. Он заме-
тил, что глаза матери за последнее время еще больше  ввалились,  чернота
под ними уже дошла до скул. Затем он увидел, как улыбка на ее лице  ока-
менела, и понял, что она уже не различает его  лица  -  ведь  расстояние
становилось все больше, да и слезы мешали.
   А брат и сестра - глаза у них были молодые - еще несколько  мгновений
проникновенно смотрели друг на друга.  Взгляд  Генриха  как  бы  говорил
сестре: - Помни. - И она отвечала ему: - Знаю. - Он говорил: - При  пер-
вом намеке на опасность сейчас же шли гонца. - Она же с тоской молила: -
Поскорей бы ты опять был сами! - Его глаза еще успели бросить ей вдогон-
ку: - Береги нашу дорогую мать, береги! - Но тут карета скрылась за  по-
воротом, и все исчезло. Пыль, поднятая последним всадником,  еще  стояла
над озаренной солнцем дорогой, затем рассеялась и она.
   В течение шести месяцев Генрих получал письма от
   Жанны - самые драгоценные письма в его жизни. Ибо скольких женщин  он
ни боготворил, скольким ни отдавал свою силу, он всегда чувствовал, что,
в сущности, лишь одна-единственная действительно боролась за него и  ды-
шала ради него последними остатками своих легких.
   Когда в феврале Жанна добралась до Тура, она охотно повернула бы  об-
ратно, но было уже поздно. Слушая речь  тех  господ,  которых  Екатерина
выслала приветствовать ее, она сразу же поняла, что ее действительно хо-
тят обмануть. Королева-мать и король, ее сын, тогда находились  в  Блуа,
однако они выехали ей навстречу. И тут уж Жанна д'Альбре не пожелала те-
рять даром ни одного мига своей столь драгоценной жизни: она  немедленно
потребовала, чтобы невеста ее - сына  перешла  в  протестантство.  Самым
опасным было то, что королева-мать не отказала  ей  напрямик;  Медичи  -
притворилась, будто даже мысли не допускает, что это говорится  всерьез:
просто одна из причуд, возникшая в затуманенном мозгу  нервической,  эк-
зальтированной особы, которую приходится успокаивать неизменным  игривым
благодушием, а уж за этим у Екатерины дело не станет.  Страшная  старуха
всегда была готова к смешкам да шуткам, в течение всей зимы и до мая,  -
словом, все то долгое время, пока они торговались в замке  Блуа.  Однако
Жанна, чувствуя, что силы ее убывают и что она вынуждена как можно  рас-
четливее тратить их, ни разу не потеряла самообладания - ведь это сокра-
тило бы еще на несколько дней ее жизнь.
   - А старая королева все шутила: - Послушайте, милая подружка, что бу-
дет за дело вашему ретивому петушку до того, какой веры моя  хорошенькая
курочка, когда он ее... - Она выговаривала эти слова  громко  и  смачно,
так что слышали и другие и начинали хохотать. Если бы  даже  Жанна  дала
волю своему гневу, ей бы все равно не перекричать  этот  хохот.  Поэтому
она и сама улыбалась деланной, кривой улыбкой, но в этой улыбке чувство-
валось что-то совсем другое, чем в единодушной веселости остальных. Жан-
на изо всех сил старалась держаться с тем спокойным превосходством,  ко-
торое так естественно для здоровых людей. Только бы не выдать  себя,  не
показать, как она больна! Ведь тогда она окажется во власти врагов.
   Екатерина придавала своей лжи вид шутки - тем труднее было с ней  бо-
роться. Она беззастенчиво утверждала, что воспитатель принца Наваррского
сообщил ей, будто принц, что касается до него, хоть сейчас готов  обвен-
чаться по католическому обряду, и даже заочно, пока он еще сидит у  себя
на юге, - настолькоде ему не терпится.
   Жанна сухо ответила: - Удивляюсь, что мне решительно  ничего  не  из-
вестно о желаниях моего сына, а вы, мадам, так хорошо о них осведомлены!
   - Он вам, наверное, тоже хотел сказать, да позабыл за своими  галант-
ными похождениями, - съязвила Екатерина и повертела толстыми  бедрами  -
вот-вот пустится в пляс на своих куцых ножках.
   А затем, когда изнемогшая Жанна удалилась к  себе,  страшная  старуха
изобразила своим приближенным все это навыворот. Жанна сама-де упрашива-
ла, чтоб непременно взяли в зятья ее сынка, католиком либо  протестантом
- все равно, только бы поскорее. К Жанне все потом приставали с этим,  и
протестанты гневно корили ее; а бесчисленные почетные фрейлины Екатерины
не давали королеве Наваррской покоя со своими грезами о волшебном  прин-
це, приезду которого они радовались, как  дети.  Впрочем,  эти  почетные
фрейлины уже никому не могли  принести  почета,  а  лишь  подарить  удо-
вольствие, что они и делали по малейшему знаку своей бесстыжей  госпожи.
Но они добросовестно выполняли возложенное на них поручение  -  показать
чувствительной Жанне развращенность французского двора во  всей  наготе,
чтобы тем успешнее подорвать  ее  силы.  Едва  наступал  вечер,  и  даже
раньше, королевский двор уподоблялся непотребному  дому.  Только  Марго,
невеста, держалась в стороне.


   ФЛОРЕНТИЙСКИЙ КОВЕР

   Мать Генриха не могла отрицать, что принцесса Валуа ведет себя вполне
благопристойно, да и сложена безупречно, хотя уж чересчур  затягивается.
У Марго было белоснежное лицо, спокойное и ясное, как небо,  -  так,  по
крайней мере, выразился некий придворный по имени Брантом; но Жанна  от-
лично умела разобраться, что здесь от жеманства, а что от белил. Тут  их
накладывали так густо, как, пожалуй, только в Испании. Да и  придворные,
конечно, преувеличивали прелести своего божества, точь-в-точь как идоло-
поклонники. Жанне довелось наблюдать из безопасного отдаления некую без-
божную процессию, главным действующим лицом которой был отнюдь не поп  и
даже не епископ: предметом единодушного поклонения дворян и народа  ока-
залась Марго, сверкающая жемчугами и каменьями, осыпанная ими, как звез-
дами, с головы до пят. Простолюдины стояли на коленях по обеим  сторонам
улицы. А кто шел в процессии, тому казалось, что толпа  несет  его.  Над
всей этой давкой стояло многоголосое бормотание, похожее на молитву. Ве-
роятно, это было кощунством.
   Когда Марго вернулась в замок, Жанна попросила ее к себе в комнату, и
та явилась тотчас, как была, в торжественном наряде и во всех  драгоцен-
ностях. Жанна невольно отметила, что у прославленной красавицы щеки  уже
слегка отвисли или, по крайней мере, отвиснут,  когда  она  станет  чуть
постарше, и что со временем это будет вылитая старуха Екатерина.
   - Дорогая дочь, - начала Жанна ласковее, чем хотела бы. - Ты  красива
и добра. Такой и оставайся - это мое единственное желание. Поистине твой
муж будет счастлив.
   - Мне хотелось бы надеяться, дорогая матушка, что,  хваля  мою  внеш-
ность, вы не льстите мне. Что же касается моих нравственных качеств,  то
позвольте признаться вам, они еще ничтожнее, чем физические. Я не  полу-
чила никакого воспитания, или, вернее, - крайне беспорядочное.
   - Говорите вы, без сомнения, очень складно, - ответила  Жанна,  снова
обращаясь к будущей невестке на "вы". А тем  временем  Марго  вспомнила,
как ее мать и брат в виде назидания отлупили ее за то, что она  спала  с
Гизом. Ах, когда-то ей доведется снова испытать эти радости? Мадам  Ека-
терина отправила его подальше отсюда, лишь стало известно, что едет све-
кровь. Теперь ему приказано жениться, и ее красавчик для нее потерян.  У
бедняжки едва слезы не выступили на глазах. Хорошо еще, что она  вовремя
вспомнила о своих накрашенных веках - ведь с них сошла бы вся краска - и
о гладком лице - струйки соленой влаги сейчас же проложили бы на нем бо-
роздки. Главное - удержать первые слезы...
   А Жанна продолжала: - Мой сын - деревенский Юноша, а все же он  коро-
левский сын И он солдат, поэтому у него есть и чувство чести и подлинное
благородство - два качества, необходимые истинному солдату.
   - Великодушие и честь - одно и то же. 'Я читала у Плутарха...
   - И моему сыну я давала Плутарха. Он хорошо умеет выбирать  себе  об-
разцы среди великих людей. Не думайте, будто он беден духом,  хоть  я  и
говорю, что он прост.  Его  шутки  идут  от  живости  чувств,  а  не  от
мудрствовании лукавых или гробов повапленных.
   Марго тут же подхватила ее слова: - Ну да, в  нем  течет  королевская
кровь, но совершенно здоровая, а его дух не сознает своей  утонченности.
- Этот портрет был полной противоположностью ее самой, поэтому ей  и  не
трудно было его набросать. А Жанна, ошибочно полагая, что столь  горячей
похвалою своему сыну ей уже удалось затронуть чувства будущей  невестки,
неосмотрительно продолжала откровенничать:
   - О! Как бы я желала, милая дочь,  чтобы  вы,  поженившись,  оставили
этот двор. Здесь все растленно. Бесстыдство до того доходит, что женщины
сами предлагают себя мужчинам.
   - А Вы тоже заметили? - вздохнула Марго. - Конечно, нравы здесь  дур-
ные.
   - Живите в мире и согласии да подальше отсюда!
   У меня есть поместья в Вандоме, там вы будете правителями, а тут, при
французском дворе, вам придется вести праздную жизнь, подражая той  бес-
полезной роскоши, какую я видела сегодня, во время процессии  -  да  ста
тысяч талеров не хватит на такие драгоценности, которые были на иных! Но
господь хочет, чтобы ему служили иначе, не  кичились  бы  своей  правед-
ностью, а боролись во имя божие. Дорогая дочь!  Все  мы  грешны,  однако
протестанты преданы не только царствию земному: в этом наше  оправдание;
мы умеем терпеть бедность, жить под угрозой и смиренно ждать  -  во  имя
свободы, а она - в боге.
   Королева Жанна наконец перевела дух, она, не отрываясь,  вглядывалась
в белоснежное лицо принцессы Марго, которая совсем закрыла глаза. А Мар-
го в это время думала: "Да, они опасны! Моя мать совершенно  права,  они
очень опасны. И нужно принять против них какие-то решительные меры, что,
впрочем, как я сильно подозреваю, мама и намерена сделать. Только откла-
дывает, пока под ее надежную опеку не попадет и мой Генрих - этот  дере-
венский паренек, честный солдат с пылким сердцем и еще кое-чем, что  для
меня лично гораздо важнее всего прочего". Так размышляла Марго, а  Жанна
в это время стиснула рукой ее колено. Своим  жестом  она  словно  хотела
закрепить право на эту девушку, и вместе с тем в нем была мольба:
   - Приди к нам! - Это был опять ее  необычный  голос,  подобный  звону
большого колокола - Прими истинную веру! Ты станешь счастливее, чем мог-
ла когдалибо себе представить. Наша страна познает единение и мир,
   - А за чей счет? - спросила сестра Карла Девятого, все еще не  размы-
кая век. "Конечно, это невозможно, - решила Марго про себя. - Кроме  то-
го, эта странная, женщина, кажется, совсем голову потеряла. Ее рука, ле-
жащая на моем колене, напрягается: да, она, бесспорно, оперлась на меня,
а одна нога начинает подгибаться. Если я сейчас не удержу ее, она упадет
мне в ноги". Принцесса торопливо схватила Жанну за кисть руки.
   - Мадам, вы слишком высокого мнения обо мне. Может быть,  я,  как  вы
перед тем выразились, только гроб повапленный. Однако мой брат -  король
Франции. Мой отец тоже был королем, оба католики, в этой вере я выросла.
Изменить тут мы ничего с вами не можем, даже если бы я и хотела. Все мои
предки-короли были католиками, и я не вижу, как бы я могла посещать ваши
проповеди, но это еще не значит, что ваш сын обязан ходить к  обедне:  я
буду терпимой.
   - Итак, ты хочешь остаться с ним при этом развратном дворе?  -  Голос
Жанны зазвучал холодно, трезво, сейчас она сказала "ты" только  из  пре-
небрежения. Все же она подавила закипевшую в ней ненависть во имя  своих
высоких и неизреченных целей. Кто, в конце концов, эта девушка, от кото-
рой так навязчиво пахнет мускусом? И разве ее злая воля может что-нибудь
задержать или изменить?
   - О! - слегка вздохнула Марго и снисходительно,  даже  с  жалостью  к
этой несчастной женщине сказала: -  Ваш  сын,  конечно,  скоро  научится
придворным манерам. Я готова его защищать. Правда, сделаться протестант-
кой я не могу, но с честным, искренним протестантом мы поладим -  я  это
чувствую. - Она продолжала свои рассуждения, ибо принцесса  Валуа  умела
быть красноречивой. Однако каждое ее слово было не к месту и только  оз-
лобляло мать Генриха; но этого принцесса знать не могла.  Напротив,  ув-
лекшись, Марго даже приплела сюда сестричку  своего  жениха,  незаметную
девочку, о которой никогда раньше и не вспоминала. Правда,  она  назвала
ее имя еще и потому, что дверь в соседнюю комнату или, вернее,  висевший
на двери ковер чуть шевельнулся. Тогда Марго сказала более громко:
   - Если б даже я не видела в вашем сыне, мадам, своего друга и  госпо-
дина, то ваша прелестная дочь завоевала бы для него мое  сердце.  У  нас
тут таких девушек не встретишь, я впервые  вижу  подобное  создание,  и,
простите за ученое сравнение, нежный облик  вашей  Екатерины  напоминает
мне одну из царственных пастушек древности.
   Вслед за этими словами действительно вошла Екатерина. Ее мать  Жанна,
не обратившая внимания ни на флорентийский ковер, ни  на  его  движение,
испугалась, на миг она была готова даже  поверить  в  сверхъестественные
способности своей будущей невестки, тем более что Екатерина была босая и
распущенные волосы падали волной на ее белое ночное платье. А упомянутые
принцессой пастушки только и могли быть такими же белокурыми и с  такими
же невинными личиками. Что же касается Марго, то она  разыграла  изумле-
ние, однако не нарушая ни вкуса, ни меры. Она просто встала и приоткрыла
объятия, протягивая руки навстречу милой девочке.
   А королева Жанна почуяла "гроб повапленный" и возмущенно отвела глаза
- ведь она чуть было не поверила, что перед нею  действительно  призрак.
Ее дочь тем временем доверительно и простодушно рассказывала этой восхи-
тительной Марго:
   - Я немного кашляю, и мне сегодня велели полежать и пить молоко осли-
цы. Если бы вы видели, мадам, моего молочного братца, ослика, ах,  какая
прелесть!
   - А как ты мила, моя детка! - воскликнула мадам, обняла ее и  нагово-
рила пропасть ни к чему не обязывающих, ласковых слов. Может быть,  Ека-
терине они и были приятны, что до Жанны, то она уже не слушала, она вни-
мательно разглядывала эту чужую бездушную комнату. Везде у них одно и то
же! Та же богатая роспись на стенах, те же резные лари, низкие,  тяжелые
потолки, кровати с занавесками и балдахином, окна в глубоких нишах; всю-
ду словно притаился какойто загадочный полумрак, везде какие-то  западни
и закоулки; в самой этой роскоши и пышности, если к  ним  присмотреться,
чудится что-то недоброе; таковы же здесь и люди! Да, и люди - Жанна  это
ощутила и, сама не зная почему, содрогнулась.
   Принцесса Марго знала больше, чем Жанна. О многом  она  догадывалась,
подслушивая разговоры, которые велись придворными, а когда шептались  ее
царственный брат и их мать, она невольно следила за выражением их лиц. И
вот сейчас, держа в своих объятиях невинную девочку Екатерину, Марго по-
чувствовала, как в душе у нее шевельнулось что-то ей до сих пор  неведо-
мое - может быть, совесть. А может быть,  это  были  та  гордость  и  то
чувство собственного достоинства, для которых всякое коварство  презрен-
но. Екатерина же выводила своим дрожащим, звенящим голоском:  -  Вы  так
прекрасны, мадам, вот если бы сегодня вас видел мой брат! Будьте к  нему
благосклонны!
   - Да, да, -  ответила  Марго,  но  про  себя  добавила,  негодуя  все
сильнее: "Нельзя так! Я должна им открыть всю правду".
   - Где же ваша собачка, мадам? Я никогда не  видела  такой  прелестной
собачки!
   - Она ваша, я дарю ее вам. - Марго выпустила девочку.  "Я  должна  их
предостеречь!" - Мне хотелось бы дать вам один совет. -  Марго  наклони-
лась к Жанне, настойчиво посмотрела ей в  глаза.  Впервые  почувствовала
она, как ей изменяют выдержка и находчивость, - уж слишком необычным бы-
ло ее намерение. Марго не знала, как начать, она с трудом переводила ды-
хание, даже нос ее стал как будто длиннее. - Но никто не  должен  знать,
что это я вам сказала.
   "Да, это зловещая роскошь, под нею  что-то  притаилось",  -  подумала
Жанна. И она ответила: - Я же знаю, что со мной хитрят и хотят меня  об-
мануть.
   - Это бы еще ничего! Уезжайте отсюда, мадам, и как  можно  скорее!  -
выкрикнула, вернее, взвизгнула, Марго, - в ней говорило уже  не  величие
души, как ей того хотелось, а лишь охвативший ее внезапный и нестерпимый
ужас. И вдруг беззвучно добавила: - Нас, наверное, никто не слышит?  Ну,
так берите вашу прелестную девочку и бегите с нею на юг, может быть, еще
не поздно! Если вы хотите  чего-нибудь  добиться,  то  вам  нельзя  быть
здесь, а, уж вашему сыну - и подавно!
   Однако в эту, быть может, честнейшую минуту своей жизни Марго  встре-
тила со стороны Жанны только упорство и недоверие. Жанна заранее  решила
никаким угрозам не поддаваться. Принцессе так и не  удалось  вызвать  на
этом стареющем лице тревогу, поэтому она нерешительно потянулась к моло-
дой в надежде, что хоть та ей поможет. Марго  оторвала  свой  взгляд  от
Жанны и стала смотреть на Екатерину, но ее взгляд по-прежнему предназна-
чался Жанне. Пусть видит, какую тревогу в светлых глазах девочки вызовет
Марго силой своих черных глаз. Вот в них мелькнула догадка. А сейчас это
ужас!
   Однако Жанна продолжала упорствовать в своем нежелании  понять  прин-
цессу, а когда увидела, что ее дочь побледнела и едва  стоит  на  ногах,
окончательно рассердилась.
   - Довольно! - твердо заявила она, - Иди и ложись обратно  в  постель,
дитя мое! - И лишь после того, как Екатерина прикрыла за собою  дверь  и
флорентийский ковер перестал шевелиться, Жанна ответила на совет и  пре-
достережение принцессы Валуа.
   - Поверьте, мадам, я все поняла. Вы хотели вызвать во мне колебания и
страх, это вам поручено, конечно, вашей матерью. Ну так вот,  расскажите
ей, удалось ли вам сокрушить меня! Я же, со своей стороны, могу сообщить
вам, что господин адмирал добился от короля всего, чего мы, протестанты,
желали. Вам лично незачем принимать какое-либо окончательное решение от-
носительно вашего вероисповедания, пока вы не услышите, что  французский
двор объявил войну Испании.
   Но вы об этом услышите! Во всяком случае, мой сын и ваш жених  прибу-
дет сюда, только когда наша партия обретет полную силу.
   - Ну, разумеется, мадам, - согласилась Марго.  Тощая  грудь  королевы
бурно вздымалась, когда она произносила эти горделивые слова. Но  сестра
Карла Девятого, вернувшись к обычному равнодушию, уже не видела  причины
ни для тревог совести, ни для порывов благородства.  Она  уже  повторяла
про себя, как и в начале беседы: "Да, они опасны! Они очень опасны.  Моя
мать права, против них надо принимать какие-то решительные меры. Но  они
сами себя погубят. Античный рок, да и только!" Так рассуждала эта ученая
особа.
   - Разумеется, мадам, - сказала Марго, - я обдумаю ваши слова. -  Глу-
бокий реверанс. - И если окажется, что правы именно вы, тогда и ваша ве-
ра, вероятно, станет моею. Надеюсь, господин адмирал привезет сюда прин-
ца, моего жениха, чтобы мы встретились "здесь все вместе. - Глубокий ре-
веранс, пахнуло мускусом, и мадам Маргарита удалилась.
   Когда Жанна открыла дверь в комнату дочери, та посмотрела  на  нее  в
упор своими голубыми, широко раскрытыми от ужаса глазами. Жанна  подошла
к ее кровати, и девочка, обняв мать за шею, прошептала:
   - Мне страшно, мама! Мне страшно!


   ПИСЬМА

   Потом обе написали в По, Генриху. Писались  письма  обычно  в  разных
комнатах замка Блуа, и Екатерина тайком совала свое письмо нарочному,  с
которым отправляла письмо Жанна. Мать давала сыну советы: почаще  слушай
проповеди, каждый день ходи на молитвенные  собрания.  Волосы  зачесывай
кверху, но не так, как носили раньше!  Первое  впечатление,  которое  ты
должен тут произвести, - это изящество и смелость. Однако сейчас сиди  в
Беарне, пока я не напишу тебе опять.
   А Екатерина сообщала брату: "Мадам подарила мне  прелестную  собачку,
потом угостила меня роскошным обедом. Она очень ласкова ко  мне.  Ну,  а
если я теперь скажу тебе, милый братец, что мне все-таки страшно, я  от-
лично знаю, что ты не поймешь меня. Прощаясь, ты наказал мне: "При  пер-
вом признаке опасности - немедленно гонца!" Признаков опасности я  ника-
ких не вижу, а письмо с гонцом все-таки шлю. "Береги ее! -  приказал  ты
мне взглядом при нашем расставании - береги нашу дорогую матушку!" И вот
на днях наша дорогая матушка уедет со всем двором в  Париж,  где  у  нас
столько врагов. Я, конечно, не буду глаз с нее спускать, но как  бы  мне
хотелось, чтобы ты опять был с нами!"
   В мае Жанна д'Альбре написала сыну из Парижа, где остановилась в доме
принца Конде. Писала она вечером, окно было открыто,  лампа  мигала  под
теплым дыханием ветерка.
   "Портрет мадам я здесь достала и посылаю тебе. Надеюсь, ты будешь до-
волен. Кроме наружности мадам, которая действительно очень  хороша,  мне
здесь мало что нравится. Королева Франции обходится со мной  по-скотски,
твоя Марго, как была, так и осталась паписткой, все мои труды пошли пра-
хом. Одно только доставило мне большую радость: наконец-то я смогла  со-
общить Елизавете Английской, что твой брак с Марго - дело решенное.  Сын
мой, не знаю, буду ли я всегда подле тебя, чтобы оберегать от  соблазнов
этого двора. Не позволяй же совращать себя ни в жизни, ни в вере!"
   А сестра, запершись в другой комнате, с трудом выводила: "Спешу  ско-
рее сказать тебе два слова о том, что с нами случилось сегодня. Мы ходи-
ли по лавкам - мама все покупает к твоей свадьбе. Нынче были у  живопис-
ца, который делает портреты мадам,  и  хотели  выбрать  самый  красивый.
Вдруг перед лавкой собираются какие-то люди, поднимают крик и шум. Брань
становится все более громкой и угрожающей, так что нашей  охране  прихо-
дится в конце концов разгонять толпу. Мама уверяет, что  буянили  просто
парижские лодыри и от этого в Париже никуда не денешься, но  я  уверена,
что шум был поднят из-за твоего брака. Здешний народ не желает его и  на
каждом шагу заводит ссоры с протестантами. Многие из дворян нашей  свиты
признались мне в этом, - вернее, я заставила их признаться.  Ведь  я  уж
вовсе не такое дитя, как думают. У злой старой королевы целый полк фрей-
лин, а у фрейлин - всюду друзья, и эти дамы их натравливают на нас, осо-
бенно же на господина адмирала, который прибыл сюда с пятьюдесятью всад-
никами. Мадам Екатерина в ярости, потому что господин адмирал так упорно
защищает наше дело. Я не решусь сказать -  так  неосмотрительно,  ибо  я
только девочка. Обо всем этом приходится писать тебе очень  наспех:  под
окошком верховой ждет, чтобы я бросила ему письмо, да и лампа  догорает,
а мне нужно к письму еще приложить печать".
   Пока Екатерина капала воск на конверт, на носике  лампы  в  последний
раз вспыхнул свет, и она погасла. У Жанны лампа продолжала  гореть,  она
писала: "Колиньи настроен решительнее, чем когда-либо, и очень меня уте-
шает. Он требует начать войну во Фландрии, и королева не в  силах  этому
воспротивиться, хотя и уверяет, будто никто нас не поддержит -  ни  Анг-
лия, ни немецкие князья-протестанты. Но она, в конце концов, просто злая
старуха, а ее сын, король, боится господина  адмирала  и  поэтому  любит
его, он зовет его отцом. Когда они опять  свиделись,  Колиньи  опустился
перед королем на колени, но в мыслях  своих  и  намерениях  он  смиренно
склонился перед богом, а отнюдь не перед Карлом Девятым,  который  готов
следовать во всем его воле, осыпает его милостями и уже не принимает без
него никаких решений. Король подарил господину адмиралу  100000  ливров,
чтобы тот, восстановил свой замок Шатильон, который сожгли. Там господин
адмирал теперь и живет. Король же остался в Блуа изза  своей  возлюблен-
ной. Господин адмирал прав: это  даст  нам  возможность  воспользоваться
подходящей минутой и вырвать власть у мадам Екатерины. Пора настала, сын
мой, собирайся в дорогу и выезжай!"
   Вот что писала Жанна, и нарочный, беарнский дворянин, спрятал  письма
в надежное место, чтобы при первых проблесках зари пуститься в путь.  По
крайней мере, он считал, что у него на груди письмо королевы и письмо ее
дочери будут в полной сохранности. Однако не успел он дойти до дома, где
жил со своими товарищами, как на него напали пьяные; хотя было темно, он
все же разглядел, что это люди из личной  охраны  французской  королевы.
Дворянин защищался, однако сильный удар сбил его с ног. Когда он,  нако-
нец, поднялся, негодяев и след простыл, а с ними  исчезли  и  доверенные
ему письма.
   Они незамедлительно оказались в руках Медичи, и она  вскрыла  их,  не
коснувшись печатей. И вот, запершись на ключ в своей опочивальне,  мадам
Екатерина читала о тех планах, которые ее противница и  та  девочка  не-
вольно ей выдавали, и испытывала при этом особое удовольствие. Она испы-
тывала его потому, что раскрытие заговоров обычно вливало  в  нее  новые
живительные силы. Каждое наше деяние жизни и людей как бы укрепляло  зло
в ее собственной природе и в образе мыслей,  побуждало  к  деятельности.
Медичи сидела в своем неказистом деревянном кресле и смотрела перед  со-
бой в пустоту, а не на письма - она уже  знала  их  наизусть;  из  шести
обычно горевших в ее комнате восковых свечей осталось только две: другие
она погасила собственными пальчиками. Жирные желтые складки ее  отвисших
щек и подбородка были окаймлены бледным  сиянием  огней,  а  на  верхнюю
часть лица падала глубокая тень, в которой  ее  черные,  обычно  тусклые
глаза горели, точно пылающие угли. И какие бы картины этот взгляд, обра-
щенный внутрь, ни созерцал, - когда она окидывала им комнату, то улавли-
вала только смутно выступавшие из мрака детали росписи стен: там раскры-
тый в крике рот, тут занесенный нож. А когда сквозняк относил пламя све-
чи в другую сторону, выступала чувственная улыбка нимфы и протянутая ру-
ка.
   Мадам Екатерина размышляла о том, что вот, оказывается, судя по дерз-
кому письму противницы, та намерена лишить ее власти. Видно, эта сумасб-
родка Жанна вообразила, что уже стала здесь госпожой, что мадам Екатери-
на всеми покинута, а ее сын, король, - только орудие в руках  мятежника,
которого королевский суд приговорил к повешению на Гревской площади. "Но
ведь приговор-то не отменен, милая подружка! - думала королева. - И уве-
рены ли вы в том, что мой сын Карл иной раз не испытывает  раскаяния?  А
если он сам не одумается, так побоится своего брата герцога д'Анжу. Этот
сын - мой любимец за то, что не терпит женщин. И я угрожаю старшему вме-
шательством младшего. Карл знает, как быстро у нас отправляют  людей  на
тот свет. Нет, милая подружка, что бы вы там ни вообразили, а короля ис-
панского я гневить не буду и отнюдь не намерена помогать голландским ге-
зам, не то Филипп отдаст мой престол Гизам, и тогда я в самом деле  про-
пала. С Гизами, этими сверхкатоликами, я должна покончить так  же  реши-
тельно, как и с вами, протестантами. Но всему свой черед. Потерпите нем-
ного, дорогая подружка. Вам еще предстоит испытать  кое-что  весьма  для
вас неожиданное и удивительное. Что я сказала? Испытать?"
   Мадам Екатерина была погружена в свои думы, но даже не замечала  это-
го. В подобные минуты ее фантазия жила царственной  жизнью,  превозмогая
страх, она дорастала до измышлений самых дерзких и гнусных. В таких слу-
чаях воображение заводит человека дальше, чем любое деяние,  и  все-таки
за мыслью следует деяние.
   Притом Екатерина вовсе не забывала о  действительности,  она  слышала
решительно все, что творилось в этот час в ее замке. Лувр  закрывался  и
запирался наглухо в одиннадцать часов, и уже началась  беготня  придвор-
ных, желавших выйти вовремя; сейчас стража прокричит в третий раз, и во-
рота захлопнутся. Еще гремел по всем коридорам тяжелый  шаг  королевских
лучников, очищавших здание от тех, кто замешкался. Но едва лучники прош-
ли, как у дверей, которые были только притворены, послышалось таинствен-
ное перешептывание - это женщины начали впускать мужчин. Мадам Екатерина
отлично была осведомлена о придворных нравах и поощряла их. Когда к  ней
явился начальник охраны короля и спросил,  какой  будет  пароль  на  эту
ночь, королева ответила: "Amor" [6].
   Она дала капитану еще какие-то приказания, но для этого заставила по-
дойти вплотную к ее креслу и заговорила совсем тихо.  В  результате  все
шесть свечей желтого воска в ее прихожей были погашены,  и  ни  один  из
больших полотняных фонарей не озарял в эту ночь своим рассеянным  светом
дворцовые лестницы. Когда пробило двенадцать, в спальню старой  королевы
вошла закутанная в плащ фигура, сопровождаемая факельщиком, и лишь после
того, как офицер удалился, вошедший запер за  собою  дверь  и  распахнул
плащ. Это был Карл Девятый. Мать, сидевшая на том же месте, что и  много
часов назад, повернула к нему массивное старое лицо, мерцающий свет упал
на него сбоку, и сын содрогнулся.
   - Я позвала тебя, сын мой, оттого, что время настало, и  прийти  тебе
следовало именно ночью. Пора действовать. Прочти вот эти письма. -  Едва
Карл разобрал первые строки, как он стукнул кулаком по столу. Однако  на
лице его отразилась не только ярость, но еще  более  сильное  чувство  -
страх. Он недоверчиво взглянул на мать, как всегда, искоса. А  Екатерина
подумала: "Какой запущенный молодой человек! Как хорошо, что у меня есть
еще двое! Мой второй сын признает только мальчиков; единственная  женщи-
на, которая будет властвовать над ним, - это я. Последний  сын  -  свое-
вольный упрямец, с ним надо быть начеку, чтобы он не навредил мне!"
   - Я всегда забочусь о твоем благе, сын мой, - продолжала  старуха.  -
Ты слишком порастратил свои силы в Блуа, у  подружки;  а  теперь,  чтобы
спасти свой престол, тебе очень пригодятся силы твоей матери, которые ей
удалось сберечь.
   - Убей их! Убей их! - задыхаясь, прохрипел Карл, и жилы его угрожающе
вздулись. Лицо короля не столько разжирело, сколько отекло. Борода  была
редкая и короткая, рыжеватые усы свисали с верхней губы, а нижняя  губа,
в знак глубокого отвращения к миру обычно поджатая,  теперь  отвалилась,
ибо беднягу терзал нестерпимый страх. При словах "убей их"  он  невольно
выставил голову из накрахмаленных брыжжей, причем в  его  огромных  ушах
блеснули, закачавшись, две крупные жемчужины.
   Старуха сказала: - Господин  адмирал,  которого  ты  зовешь  отцом...
впрочем, зови - так мы его скорее  обманем.  Этот  бунтовщик  совершенно
открыто угрожает нам, а его убогая королева с козьей рожей бросила мне в
лицо, что не боится меня. "Я знаю, - говорит, - что вы не пожирательница
детей", - вот как она выразилась. Но, смею тебя уверить,  на  этот  счет
пиренейская коза сильно ошибается. У нее, например, у самой есть дети, и
я как раз намереваюсь их сожрать.  Девчурка  написала  это  трогательное
письмо, и братец непременно должен его получить. Тем вернее его  рыцарс-
кий дух и отвага приведут его сюда, и тогда он будет служить живой  при-
манкой для всех этих опасных гугенотов. Париж и так уж кишмя кишит  ере-
тиками, а в свите весельчака-принца их понаедет сюда целая орда.
   Екатерина совсем понизила голос - до едва слышного шепота:  -  Тут-то
мы их и сцапаем. У всех этих гасконских крикунов будет одна общая шея, и
тогда отрубить голову окажется совсем не трудно. Тише! - властно остано-
вила она Карла, ибо тот, видимо, опять  собрался  завопить:  "Убей  их!"
Впрочем, и сама мадам Екатерина внутренним взором тревожно  вглядывалась
в приоткрывшуюся бездну, все еще не решив, должно ли за мыслью  последо-
вать в свое время и деяние. С расстановкой, слово за словом,  стала  она
припоминать:
   - Герцог Альба однажды сказал мне: "Десять тысяч лягушек - это еще не
лосось", а я ответила ему: "Вы, должно быть, разумеете под лососем  двух
людей?"
   Королева мать смотрела на сына долго и пристально, хотя он отвечал ей
лишь косящим взглядом. - Правда, и нас только двое, - добавила она  вне-
запно, снова дав волю своему жирному-благодушному голосу. По сын до того
испугался, что стал искать стул, чтобы опереться, и, не найдя, сел прямо
на пол перед матерью. - Сиди, сиди! - сказала Екатерина. С  этой  минуты
она говорила, не отрывая губ от его уха и притом так долго, что  майское
утро уже забрезжило сквозь занавеси, когда король наконец ушел от  мадам
Екатерины.


   ЧТОБЫ НЕ БЫЛО БЛЕДНОСТИ

   Из-за угла вышел офицер с факелом, он прождал там всю ночь, хотя, ве-
роятнее всего, - подслушивал у дверей. Карл последовал, за ним,  терзае-
мый ненавистью и страхом. Капитан, провожая его в спальню, резким  окри-
ком разбудил стражу, уснувшую в прихожей; люди повскакали со  скамеек  и
стукнули о пол алебардами. Карл испытующе окинул своим косящим  взглядом
лица солдат, одно за другим, номере того как их выхватывал из мрака свет
факела. Затем ушел спать.
   Однако заснуть он не мог; перед его закрытыми глазами  мелькало  мно-
жество лиц - все враги, враги, и среди них - последние, кого  он  видел:
лица его собственных гвардейцев. Один раз ему представилось, будто дверь
отворяется, это тянулось мучительно долго,  пока  он,  наконец,  не  по-
чувствовал, что глаза у него на самом деле закрыты. Тогда  он  осторожно
приоткрыл веки: ничего, кроме бледного мигания фитиля, плавающего в мас-
ле. Но Карл уже не в силах был выносить тревожное молчание этой ночи, он
встал со своего ложа, как был, в ночном белье, крадучись, проскользнул в
боковую дверь, окольными путями добрался до своей прихожей. Солдаты  ох-
раны спали на скамьях, но среди них, выпрямившись  и  скрестив  руки  на
груди, стоял капитан, и неожиданно, появившийся  король  перехватил  его
чересчур сосредоточенный взгляд. Такой взгляд бывает только у заговорщи-
ков. Заметив, что его накрыли с поличным, этот негодяй напустил на  себя
скучающий вид; но подозрения короля становились  все  мучительнее.  Карл
так и остался на пороге комнаты; сначала он оглянулся, как будто за  ним
шли следом его защитники, потом, сложив руки рупором, зашептал:
   - Амори, я только на тебя надеюсь, ты мне друг.
   Но когда свет твоего факела упал на лейтенанта, я понял, что он  пре-
датель. Затей с ним ссору, и чтобы я его больше не видел! Иди во двор. Я
сейчас пришлю его.
   Капитан повиновался, а Карл начал шептаться с проснувшимся  лейтенан-
том. Он советовал ему не ждать драки. - Бей - и делу конец! А потом кри-
чи, как будто он напал на тебя!
   'Затем король проскользнул обратно в свою спальню и  появился  снова,
лишь когда услышал, что солдаты подняли шум. - Что тут происходит? Доро-
гу! - приказал он необыкновенно властным тоном. Люди позади него  смолк-
ли, Карл, вздрагивая от утреннего ветра и бушевавших в нем  чувств,  пе-
регнулся через перила винтовой лестницы. В сером утреннем свете  глубоко
внизу лежало неподвижное тело. А рядом кто-то размахивал руками  и  звал
на помощь. За спиною Карла прозвучал спокойный голос матери:  -  Прикажи
ему замолчать и пусть поднимется сюда. - Только сейчас Карл заметил, что
она выслала солдат из прихожей. Он сделал знак стоявшему  внизу  убийце.
Тем временем мадам Екатерина, задав несколько коротких вопросов, уже ус-
пела узнать, что натворил ее неповоротливый, но своенравный сын.
   - Линьероль, - обратилась она к лейтенанту, когда его  голова  появи-
лась над ступеньками лестницы. - Вы оказали королю важную услугу.
   - Не стоит благодарности, мадам, - беззаботно отозвался молодой чело-
век. И тут же все выложил: - Да ведь капитан Амори был  тайный  гугенот,
разве вы не знали, мадам? Он разгадал ваши планы относительно  его  пар-
тии, и нынче очень был взволнован. Этой ночью я от него и  узнал,  какие
дела предстоят. Что ж, я готов участвовать! С  радостью!  Превеселенькая
будет резня!
   Карл Девятый, который был в одной сорочке, слыша эти слова,  затрясся
от холода и страха. Ноги не держали его, и он прислонился к стене. Хоро-
шо еще, что юный Линьероль стоит, вытянувшись перед ним, а мадам  Екате-
рина с обоих глаз не спускает. Своим жирным И  благодушным  голосом  она
заявила: - Вы сегодня показали себя, молодой человек, и  заслужили  ста-
канчик. Идемте! - Переваливаясь, повела она  лейтенанта  в  свою  опочи-
вальню, открыла низенький, приземистый шкафчик,  украшенный  деревянными
резными конусами, и налила ему вина.
   - А теперь отправляйтесь-ка спать, - сказала она, когда лейтенант до-
пил стакан и как-то вдруг весь ослабел. - Можете сегодня быть свободным,
- ласково добавила Екатерина. Но он, видно, уже не понял ее,  он  вышел,
пошатываясь. Королева проводила его взглядом до лестницы, а он, внезапно
выпрямившись, как палка, грохнулся вниз головой. Тогда Екатерина  Медичи
с довольным видом закрыла дверь.
   - Шею он себе сломал, - добродушно заметила она. -  Это  нужно  было,
сын мой, для того, чтобы у тебя опять появился  румянец  на  щеках.  Все
кончилось благополучно. И мы с  тобой  такие  бледные,  наверно,  только
из-за тусклого рассвета.


   В ТОТ ЖЕ УТРЕННИЙ ЧАС

   В Нераке тот же утренний час розовел на цветах апельсиновых  деревьев
в саду, где он застиг Генриха Наваррского, который все не мог оторваться
от Флеретты, семнадцатилетней дочки садовника.
   - Пора, иди, мой любимый. Сейчас встанет отец - вдруг он увидит  тебя
здесь, что он подумает?
   - Ничего плохого, сердце мое. Верный слуга моги матери не  может  ду-
мать, что я хочу его оскорбить.
   - Но любовью ко мне ты и не  оскорбишь  его.  Только  меня  ты  своим
отъездом очень обидишь.
   - Да ведь принцу приходится разъезжать по своей стране. То он едет  в
ратное поле, то...
   - А еще куда?
   - Для чего тебе знать, Флеретта? Узнав, ты счастливей не  станешь,  а
мы должны быть счастливы до тех пор, пока нам  уже  нельзя  будет  оста-
ваться вместе.
   - Правда? И ты счастлив со мной?
   - Счастлив! Как еще никогда! Разве я видел такой восход? Он  румян  и
нежен, словно твои щечки. Никогда его не забуду. И память о каждом цвет-
ке в этом саду сохранится в моей душе навеки.
   - Заря коротка, а скоро отцветут и цветы. Я  останусь  здесь  и  буду
ждать тебя. Куда бы ты ни уехал, что бы с тобой ни случилось, помни  обо
мне и о комнате, в которой благоухало садом, когда мы любили друг друга,
и о моих губах, которые ты...
   - Флеретта!
   - ...сейчас в последний раз поцеловал. Теперь иди, не то сюда за  то-
бою придут, а я не хочу, чтобы другие видели твой прощальный взгляд!
   - Тогда опустим наш последний взгляд в колодец. Пойдем, Флеретта. Об-
ними меня за шею! А я обниму твой стан! Теперь мы оба смотримся в зерка-
ло воды, и в нем встречаются наши глаза. Тебе семнадцать лет, Флеретта.
   - А тебе восемнадцать, любимый.
   - Когда мы станем совсем стариками, этот колодеи все еще  будет  пом-
нить нас, и даже после нашей смерти,
   - Генрих, мне уже не видно твоего лица.
   - И твое померкло внизу, Флеретта.
   - Но я слышала, как упала капля. Это была слеза.
   Твоя или моя?
   - Наша, - услышала Флеретта его уже удалявшийся голос; а она еще оти-
рала слезы. - Флеретта! - донесся до нее последний зов Генриха; затем он
скрылся из глаз, и она почувствовала, что этот зов относится  уже  не  к
ней: возлюбленный посылал имя этого миновавшего часа часу грядущему, ко-
торый ей неизвестен и в котором скоро затеряется легкий звук ее имени.
   Генрих сел на коня. Майский ветер приятно обдувал его высокий  прямой
лоб и слегка вдавленные виски и приподнимал пряди русых кудрей. В комна-
тушке у девушки он не успел их пригладить, и они  легли  мягкой  волной.
Пока он не отъехал метров на сто, в его ласкающих глазах еще лежал,  как
тень, след прощания, затем скачка прояснила их. Во рту он держал цветок:
это все еще была Флеретта [7]. Когда Генрих присоединился к своим  спут-
никам, он выронил цветок.
   А Флеретта, дочка садовника, семнадцати лет, принялась за свою  обыч-
ную работу. Так она работала еще в течение двадцати лет, потом умерла; в
то время ее любимый был уже великим королем. Она его больше не видела  -
только один-единственный раз, могущественным государем, когда он по воле
загадочной судьбы возвратился в свой родной Нерак, чтобы снова  изведать
счастье, но уже с другими. Почему же все-таки люди утверждали,  что  она
умерла из-за, него? Со временем они даже отодвинули ее смерть в  далекое
прошлое, на тот день, когда он покинул ее,  и  рассказывали,  будто  она
бросилась в колодец - тот самый, над которым оба однажды  склонились,  -
когда ей было семнадцать, а ему  восемнадцать  лет.  Откуда  пошел  этот
слух? Ведь в то мгновение их же никто не видел!


   ИИСУС

   Генрих все еще ехал по своей стране, как и  полагается  князьям:  они
едут либо в ратное поле, либо к невесте. Генриху Наваррскому  предстояло
жениться на Маргарите Валуа, и для этого  надо  было  совершить  длинный
путь из его Гаскони в Париж. Однако бедра у него - были крепкие. Всадни-
ки по четырнадцати часов и больше не слезали с седла, но  из-за  лошадей
все же приходилось останавливаться на отдых, ибо у юношей не всегда  во-
дились в кошельках деньги для покупки новых: пришлось бы потихоньку уво-
дить коней прямо с пастбища.
   Впереди обычно скакал Генрих, окруженный своей свитой, а за ними сле-
довали еще многие. Один он никогда не оставался. Да и никто не оставался
один в этом отряде, кругом слышался непрерывный топот копыт, стоял запах
конского и людского" пота, преющей кожи и сырого сукна. Не только  белый
жеребец Генриха нес его дальше и дальше - вся сомкнувшаяся  вокруг  него
кучка его молодых единомышленников, тоже искавших приключений и таких же
благочестивых и дерзких, как он, увлекала его вперед с  неправдоподобной
быстротой, - прямо как в сказке, мчали принца его товарищи из деревни  в
деревню. Распускались на ветках деревьев белые и алые цветы, из  голубой
небесной дали веяло мягким ветром, молодые удальцы шутили, спорили,  пе-
ли. Иногда они делали привал, поедали груды хлеба, красное  вино  словно
само собой лилось в глотки, такое же родное, как здешний воздух и земля.
Девушки с золотистой кожей приходили и садились на колени к смуглым юно-
шам. А те заставляли их визжать или краснеть - одни обняв слишком смело,
другие прочитав столь же дерзкие самодельные вирши. В пути они частенько
спорили между собой о религии,
   Всем, кто окружал Генриха, было не больше двадцати лет или около  то-
го, все они были полны задорного упрямства, не желали признавать ни зем-
ных установлении, ни сильных мира сего. Властители, уверяли юноши,  отв-
ратились от бога. А господь бог смотрит на все  совсем  иначе,  и  образ
мыслей у него примерно та" кой же, как у них, двадцатилетних юнцов. Поэ-
тому они были убеждены, что их дело правое и что им сам черт не брат,  а
уж французского двора они боялись меньше всего. Пока отряд еще ехал  че-
рез южные провинции, к нему навстречу выходили старики-гугеноты и,  воз-
дев руки к небу, заклинали принца Наваррского остерегаться врагов и  бе-
речь себя. Он знал, что долгий опыт сделал их недоверчивыми. - Но, доро-
гие друзья, теперь все пойдет по-другому. Я ведь женюсь на сестре  коро-
ля. Вам будет дана свобода веры, вот вам мое слово.
   - Мы восстановим свободу! - кричали всадники вокруг него.
   - И власть народа!
   - И право! И право!
   - А я говорю: свободу!
   Это слово звучало все громче. Вооруженные и воодушевленные им, поска-
кали они толпой на север. Многие, быть может, большинство,  представляли
себе дело так, что вместо тех,  кого  они  сейчас  называли  свободными,
власть и наслаждения будут вкушать они сами. Генрих вполне понимал  этих
людей, он умел распознавать их среди прочих и,  пожалуй,  даже  любил  -
ведь с ними было легко. Однако не они были его друзьями. Друзья -  народ
тяжелый, всегда чувствуешь себя с ними как-то натянуто и начеку, и всег-
да нужно быть готовым дать в чем-то ответ.
   - А в целом, - говорил Агриппа д'Обинье, ехавший рядом с  Генрихом  в
толпе его спутников, - ты, принц, являешься только тем, чем тебя  сделал
наш добрый народ, потому и можешь быть выше его, ибо творение  иной  раз
выше художника, но горе тебе, если ты станешь тираном! Против явного ти-
рана сам господь бог дает все права самому ничтожному чиновнику.
   - Знаешь, Агриппа, - отозвался Генрих, - если это так, то я буду  до-
биваться места самого ничтожного чиновника. Но только, поверь,  все  это
измышления пасторов, король остается королем!
   - Ну, тогда радуйся, что ты всего лишь принц Наваррский.
   Д'Обинье был коротышка, его голова почти не выступала над головою ло-
шади, Генрих и то был выше. Когда Агриппа говорил,  то  подкреплял  свои
слова решительными взмахами руки; пальцы у него были длинные, а  большой
палец искривлен. Рот широкий и насмешливый, глаза смотрели на все с  лю-
бопытством; будучи вполне мирским юношей, он, однако, в  тринадцать  лет
решительно воспротивился, когда захотели сделать из него католика,  а  в
пятнадцать уже сражался за истинную веру под началом Конде.  Восемнадца-
тилетний Генрих и двадцатилетний Агриппа были давние товарищи, они сотни
раз уже успели поспорить друг с другом, сотни раз мирились.
   Он ехал справа от Генриха. Слева вдруг раздался звучный и строгий го-
лос, читавший стихи:
   Всегда вы кровь готовы проливать,
   Чтоб ваши приумножились владенья
   Ценою этой страшной хоть на пядь.
   Состроив добродетельную мину,
   Торгуют судьи правдой и добром.
   Едва ли впрок пойдет наследство сыну,
   Коль вором был отец и подлецом [8].
   - Друг дю Барта, - заметил Генрих, - откуда у такого добродушного пе-
тушка, как ты, берутся столь ядовитые стихи? Да от тебя  девушки  бегать
будут!
   - Я и не им читаю. Я читаю эти стихи тебе, милый принц.
   - И еще судьям. Смотри, дю Барта, не забудь про судей! Не то останут-
ся тебе для обличения только твои злые короли!
   - Вы злы от слепоты, да и все мы, люди. Пора нам исправиться.  Забыть
о девушках - это мне пока не по силам, но от любовных  стихов  я  совсем
хочу отучиться. Буду впредь сочинять только духовные.
   - Что же, умирать собрался? - спросил молодой принц.
   - Я хочу когда-нибудь пасть в битве за тебя, Паварра, и  за  царствие
божие.
   После этих слов Генрих смолк. Стихотворение "О ко - роли,  во  власти
ослепленья" осталось у него в памяти, и он втайне решил, что никогда  не
будут из-за него люди лежать убитыми на поле боя, платя своей жизнью  за
расширение его королевства.
   - Дю Барта, - вдруг приказал он, - а ну-ка  выпрямись  в  седле,  как
только можешь! - Верзила-дворянин повиновался, и принц посмотрел на него
снизу вверх не только насмешливо, но и с восхищением.
   - Тебе там сверху еще не видно прелестной мадам
   Екатерины со всем ее непотребным домом? Ведь ее распрекрасные фрейли-
ны ждут вас, не дождутся.
   - А тебя, скажешь, не ждут? - спросил Агриппа  д'Обинье,  многозначи-
тельно подмигнув. - Впрочем, нет, ты же теперь добродетельный жених. Но,
насколько мы тебя знаем... - Тут  все  расхохотались.  А  Генрих  громче
всех.
   Сзади кто-то крикнул: - Будьте осторожны, господа! Любовные приключе-
ния с фрейлинами, как известно, уже многих наградили таким подарком, ко-
торого они не забудут до своей блаженной кончины.
   Молодые люди рассмеялись еще веселее. Но в это время какой-то человек
протиснулся к принцу и поехал рядом с ним, оттеснив  остальных.  Всадник
не обращал никакого внимания на то, что его  возмущенные  спутники  были
готовы тут же наброситься на него с кулаками. У этого  юноши  лицо  было
особенно выразительным, но оно казалось слишком маленьким, так давил  на
него огромный лоб. Глаза эти много читали, и их взгляд уже был  скорбен,
хотя господину Филиппу дю ПлессиМорнею шел всего двадцать четвертый год,
а было ему суждено прожить семьдесят четыре.
   - Я только что слышал веление божие!  -  возвестил  он,  обращаясь  к
принцу. - Господь приказал мне обратиться с речью к  Карлу  Девятому,  и
пусть эта речь побудит его объявить свободу вероисповедания и  подняться
на защиту Нидерландов от Испании.
   - Лучше уступи свою речь господину адмиралу, - посоветовал Генрих.  -
Он-то заставит себя выслушать. Нас они еще не боятся. Но, надеюсь, скоро
будут бояться.
   Генрих и дю Плесси могли беседовать друг  с  другом,  не  таясь,  ибо
ехавшие вокруг  них  молодые  люди  увлеклись  перечислением  всех  удо-
вольствий, ожидавших их при французском дворе.  Говорилось  вслух  и  об
опасностях, приводились примеры. Упомянуто было также название  той  бо-
лезни, которой все так боялись. Тут Морнеем овладело великое воодушевле-
ние, и он воскликнул:
   - Пусть я заражусь! Но Карл Девятый все-таки даст нам свободу веры!
   - Ну, тогда ты будешь выглядеть довольно постыдно!
   - Все мы выглядим довольно постыдно. Это все пустяки  в  сравнении  с
вечностью. Разве и наш Иисус - не такой же опозоренный человек, распятый
бог? А мы все-таки в него верим! Верим в его учеников, в  этих  подонков
человечества и к тому же евреев! Что он оставил после себя, кроме жалкой
женщины, постыдного воспоминания и славы глупца, каким его почитали  со-
родичи? И если императоры боролись против его учения мечом и законом, то
как же боролся каждый в собственной душе с самим собой!  Боролась  плоть
против духа! И все-таки народы покорились слову немногих мужей и царства
поклоняются - кому же? Какому-то распятому Иисусу. Иисус!  -  воскликнул
Морней так горячо, что все прислушались и посмотрели вокруг: с какой  же
стороны явится тот, кого он призывает? Ибо ни один из них не сомневался,
что Иисус явится к ним и будет с ними, когда придет час, его час.
   Для них все чудеса его были свежи, язвы кровоточили, и неудержимо ли-
лись слезы из, глаз обеих Марий. Голгофу они видели отсюда своими земны-
ми очами - оголенный, тусклый холм, а позади клубятся темные тучи. Гуге-
ноты ехали среди Иисусовых маслин и смоковниц, они сидели однажды вместе
с Иисусом на браке в  Кане  Галилейской.  Его  история  сливалась  с  их
действительностью, они впервые ощущали его как часть самих себя. Он  был
такой же, как и они, только святостью превосходил он их и,  как  дерзнул
выразиться дю Плесси-Морней, своим позором. И если бы  сын  человеческий
вдруг появился из-за ближайшей гряды скал, чтобы повести  их  за  собой,
он, конечно, ехал бы не на смешном и нелепом осле, а на  статном  боевом
коне, и сам был бы в колете и панцире, а они окружили бы его и  кричали:
"Сир! В прошлый раз вас победили враги, они распяли вас. На этот раз,  с
нами, победите вы! Убивайте их! Убивайте их!"
   Так воскликнули бы в этой толпе гугенотов люди обыкновенные и  немуд-
рящие, увидев перед собой живого Иисуса из плоти и крови. На место иуде-
ев и римских воинов прошлого они бы теперь поставили современных им  па-
пистов и прежде всего постарались бы за их счет обогатиться.  Однако  не
таким простым представлялось все это Генриху и  его  ближайшим  друзьям.
Когда они думали о возможном появлении Христа, их  охватывали  сомнения.
Дю Барта спрашивал своих спутников, можно ли, если бы Иисус  вернулся  и
все началось сызнова, посоветовать ему не идти на распятие, если оно бы-
ло предопределено и должно было послужить спасению мира. Долговязая  фи-
гура юноши сгорбилась, ибо никто ему не ответил. Дю Плесси изобразил еще
более яркими красками то, что он называл позором распятого,  но  в  чем,
однако, и была сила его и слава. Морнея, несмотря на  его  сократический
склад, тянуло ко всяким крайностям, и он чувствовал себя при этом  столь
хорошо, что дожил до семидесяти четырех лет. Беднягу же дю Барта оскорб-
ляли людская слепота и низость, а также невозможность что-либо  улучшить
в мире или узнать, как это сделать; по этой причине ему и  суждено  было
рано умереть, хотя он погиб в грохоте сражения. Что же касается  Агрипны
д'Обинье, то его охватил неудержимый творческий порыв в тот  самый  миг,
когда дю Плесси так горячо призывал Иисуса. С этой минуты Агриппа  начал
сочинять и, кажется, был бы готов, если Иисус явится очам смертных, при-
ветствовать и его в стихах. Все, что позднее было создано Агриппой,  ро-
дилось из того часа и того огня. Это наполняло его счастьем, и  этим  он
нравился своему принцу. С другой стороны, Генриха привлекал и дю Барта с
его беспредельной верностью. И его пленял дю Плесси с его склонностью  к
крайностям.
   Но в душе Генрих сознавал, и притом гораздо  глубже  остальных,  что,
говоря по правде, на общество господа нашего Иисуса Христа ему и его то-
варищам едва ли можно рассчитывать. По  его  мнению,  надежды  на  такую
честь у них было не больше, чем у католиков. Никто ведь еще  не  доказал
ему, что господь предпочел именно протестантов, хотя  они,  вероятно,  и
любили его сильнее. Но, невзирая на эти таившиеся  в  нем  сомнения,  он
разделял все чувства своих сотоварищей. После  призыва  к  Иисусу  слезы
выступили на глазах и у Генриха.  Однако  он  не  был  уверен,  что  они
действительно вызваны мыслями о господе. Пока они  закипали  в  груди  и
поднимались к горлу, еще может быть. Но когда они  блеснули  на  глазах,
уже нет. Лик Иисуса заслонился образом Жанны, и Генрих заплакал  потому,
что никогда еще мать, представ внутреннему взору сына, не казалась такой
бледной. В сопровождении своих пасторов,  которые  всюду  проповедовали,
много лет ездила она по стране, не имея где преклонить голову,  как  Ии-
сус; подобно ему, терпела ненависть  и  презрение,  изменчивость  боевой
удачи и опасности, как он, бежала от врагов - она, женщина, его  дорогая
матушка. Это был тяжкий путь, и она шла им  ради  истинной  веры.  Может
быть, сейчас он уже привел ее на Голгофу. Ибо, в конце концов,  она  все
же была в руках Екатерины, так как господин  адмирал  распустил  протес-
тантское войско и только угрожал старой королеве. И до тех пор, пока но-
вый поход не принесет ей новых опасностей,  повелевала  Екатерина.  Даже
путешествие в Париж, к невесте, Генрих совершил по ее приказу:  на  этот
счет он себя не обманывал. Он умел трезво  смотреть  на  жизнь.  Колиньи
могла отвлечь его вера, Жанну - высокое упорство, но Генриха трудно было
обмануть.


   ЕЕ НОВОЕ ЛИЦО

   Он прятал письма матери на груди, и ему очень хотелось снова  их  все
перечесть, также и письма его сестрички. Но Генрих никогда не  оставался
один, быстро мелькали дни при ярком свете солнца и ночи  при  звездах...
Они ехали не одну неделю, природа уже стала северной, но теперь  это  не
поражало Генриха. Сколько принц Наваррский себя помнил, под копытами его
коня всегда бежала земля его королевства, ибо пока он ехал  верхом,  оно
тоже не оставалось на месте: оно жило, стремилось вперед,  несло  его  с
собой. И ему казалось, что такое движение не имеет ни начала, ни  конца;
он не всегда ощущал его лишь как собственное движение - нет,  это  текло
своим путем само королевство, в темные загадочные судьбы которого Генри-
ху предстояло вмешаться. Где-то на его пути залегла ночь под кронами де-
ревьев и подстерегала его.
   - Агриппа, скажи по правде, что нас ожидает при французском дворе?
   - По правде? - повторил д'Обинье. - Между прочим, твоя свадьба, кото-
рую, вероятно, отпразднуют с большой пышностью... А если тебе уж так хо-
чется знать, то все страдания святых мучеников.
   - Ты говоришь - все, потому что сам не знаешь, какие именно?
   - Так оно и есть, Генрих. Ведь и ты испытываешь странное предчувствие
в тот час, когда над нами кружат летучие мыши и светляки. При свете  дня
оно исчезает.
   Они говорили шепотом. Все  это  не  предназначалось  для  посторонних
ушей.
   - Мы ночуем сегодня в деревне?
   - В Шонее, мой принц.
   - Шоней в Пуату. Хорошо. Там я приму решение.
   - Насчет чего?
   - Ехать ли дальше. Мне нужно в тишине посоветоваться с самим собой  и
спокойно перечесть письма королевы, моей матери. Позаботься о  том,  Аг-
риппа, чтобы у меня наконец "была отдельная комната.
   Но после того, как они угощались в течение двух часов, сидя за  длин-
ными столами перед харчевней в Шонее, принц Наваррский уже  не  помышлял
об уединении, напротив, он сделал знак какой-то пышнотелой девице, чтобы
она поднялась впереди него по лестнице, или, вернее, по стремянке, веду-
щей на чердак. Приближаясь к этой лестнице, он услышал неистовые  вопли;
особенно выделялся басовитый голос  какой-то  бабищи,  которая,  вытащив
другую жалобно визжавшую женщину из каморки,  волокла  ее  вниз.  Кто-то
светил им огарком, стоя возле лестницы, - оказалось,  Агриппа  д'Обинье.
Видимо, он-то и позвал мать девицы и выдал своего друга Генриха,  но  он
ничуть не был смущен, а, наоборот, смеялся. Генрих  сейчас  же  выхватил
кинжал из ножен.
   - Ах, ты! - гневно накинулся он на приятеля.
   Что же делает стихотворец Агриппа? Он  вырывает  одну  из  перекладин
лестницы, словно желая воспользоваться ею как оружием... Лестница  шата-
ется, обе женщины с воплем прыгают вниз, падают на обоих мужчин и сбива-
ют их с ног. Тут уж Генрих думает только о  том,  как  бы  выбраться  из
свалки. Это ему удается, но огарок погас, и его обступает глубокий мрак.
А где же остальные? Исчезла даже лестница! Наконец он ощупью нашел выход
из харчевни и уснул в кустах, сквозь которые блестели звезды.
   Когда Генрих проснулся, стояло раннее  июньское  утро  -  тринадцатый
день месяца; ему было суждено навсегда запомнить этот  день.  Жаворонок,
заливаясь песней, вспорхнул с поля в еще бледную синеву неба. Над  голо-
вой принца благоухала сирень, неподалеку журчал ручей, трепещущие тополя
заслоняли от него деревню. Свежесть утреннего часа настроила его  безза-
ботно, он прошелся вдоль тополей быстрым, легким шагом раз, другой, тре-
тий - просто чтобы подышать этим воздухом и порадоваться началу дня.  Но
потом он все же вспомнил о письмах, которые намеревался перечесть и  об-
думать. Юноша остановился, вытащил их  изза  пазухи  и  пропустил  между
пальцами, словно колоду карт. А зачем читать? Все ведь сводилось к тому,
что он должен жениться на толстухе Марго, на "мадам", как ее почтительно
называла сестренка. В этом вопросе обе дамы, Екатерина и  Жанна,  оказа-
лись - в кои-то веки! - одного мнения, а дальше видно  будет,  справится
ли господин адмирал с ядосмесительницей, останется ли  моя  супруга  па-
писткой и попадет ли за это в ад! "Весьма сомнительно, - размышлял он. -
Я и сам не раз становился католиком и уже был готов для геенны огненной.
Все может случиться, заранее не угадаешь.
   Одно можно сказать наверное: ни за что моя строгая мать-гугенотка  не
допустила бы у себя при дворе такой распущенности,  когда  женщины  сами
зазывают к себе мужчин. Об этом она и пишет, ее слова я наизусть" запом-
нил".
   Вот тут-то оно и случилось: он вдруг увидел перед  собою  мать  -  но
совсем иначе, чем обычно видит внутренний взор; несравненно яснее предс-
тало перед ним лицо королевы Жанны - в каком-то пространстве, которое не
было, однако, сероватым воздухом утра. Внутри у  него  вспыхнул  гораздо
более резкий, яркий и страшный свет, и в  нем  Генрих  увидел  мать  уже
усопшей. Это не были запомнившиеся ему черты живой Жанны, когда громозд-
кая, обитая кожей карета увозила ее, а он смотрел ей вслед,  стоя  подле
своей лошади. Нет, ввалившиеся щеки и тени - душераздирающие  тени,  по-
добные тоске обо всем, что утрачено, они окутывали ее всю,  такие  проз-
рачные, будто под ними скрывалось Ничто. О, большие глаза, уже  не  гор-
дые, любящие или гневные, какими вы были когда-то! Наверно, вы меня  уже
не узнаете, хотя и увидели столь многое, чего мы здесь пока еще  не  ви-
дим!
   Сын упал на поросший травою холмик; всего за минуту перед тем у  него
было так легко на сердце, и вот он уже охвачен смертельным страхом -  не
только потому, что у его дорогой матушки было это новое лицо, но главное
оттого, что оно уже являлось ему во сне, он сейчас вспомнил когда: четы-
ре ночи тому назад... Продолжая сидеть на холмике и машинально  тасовать
письма, Генрих считал, думал, и сердце его сжималось. Случайно  взглянув
на письма внимательнее, он заметил,  что  два  из  них,  очевидно,  были
вскрыты тайком еще до того, как он сломал печати! Четыре ночи  тому  на-
зад? Едва заметный надрез вокруг печатей был сделан весьма искусно,  по-
том сверху накапали воску, чтобы все скрыть. Но почему мать явилась  че-
тыре ночи назад - и вот опять, только что?
   Последняя строка в последнем письме была: "Пора настала, сын мой, со-
бирайся в дорогу и выезжай". И тогда ему стало ясно, что королева  Жанна
хотела отнять власть у мадам Екатерины, а Медичи прочла ее письмо. "Моей
дорогой матушке грозит смертельная опасность!" -  Он  вдруг  понял  это,
мгновенно вскочил с холмика, побежал между  тополями.  -  Д'Арманьяк!  -
крикнул он, увидев своего слугу раньше, чем тот его. - Д'Арманьяк,  сей-
час же на коней! Я не могу терять ни секунды.
   - Но, господин мой! - решился возразить слуга. - Все еще спят на  се-
не, и хлебы еще только сажают печь.
   Непреложные факты обычно сразу же успокаивали Генриха. Он уступил:  -
Ну, что ж, до Парижа все равно еще ехать пять дней. Я хочу искупаться  в
ручье. Принеси мне, д'Арманьяк, чистую сорочку!
   - Я как раз нынче хотел ее выстирать. Я полагал, что здесь мы  отдох-
нем. - И слуга-дворянин подмигнул своему господину. - Особенно по случаю
свалившейся лестницы. Нам следовало бы ее опять приставить да наверстать
упущенное.
   - Негодяй! - воскликнул Генрих, искренне возмущенный. - Достаточно  я
и без того извалялся в соломе. - Затем резким тоном приказал: - Когда  я
вернусь с купания, чтобы все лошади были оседланы. - И тут же побежал  к
ручью, на ходу сбрасывая платье. Потом отряд  действительно  пустился  в
путь; но не прошло и четверти часа, как они увидели,  что  им  навстречу
скачет во весь опор гонец, он подъехал, не спрыгнул, а свалился  с  коня
и, став на ноги, пошатнулся; кто-то поддержал его за спину, а он прохри-
пел: - Я... из Парижа... в четыре дня вместо пяти. - Лицо его пошло  бе-
лыми и багровыми пятнами, язык вывалился изо рта, и,  что  казалось  еще
более тревожным, из широко раскрытых, смятенных глаз выкатились  крупные
слезы. И такая тишина воцарилась вокруг гонца, что было слышно, как  они
падают на его колени.
   Генрих, сидя в седле, протянул руку, взял поданное ему письмо, однако
и не подумал вскрыть его; напротив, рука его бессильно повисла, он опус-
тил голову и сказал среди великой тишины раскинувшихся вокруг  просторов
с затерянной в них горсточкой людей, сказал вполголоса:  -  Моя  дорогая
матушка умерла. Четыре дня тому назад. - Он обращался к самому себе, ос-
тальные это ясно почувствовали. И они сделали  вид,  что  не  слышат,  -
пусть сообщит им вслух; бережность и чуткость выказали даже самые  отча-
янные буяны. Наконец новый король Наваррский прочел письмо, снял  шляпу,
и все тоже сняли; и тогда он сказал им:
   - Моя мать, королева, скончалась.
   Иные из его спутников переглянулись, на большее  они  не  отважились.
Подобное событие не из тех, с которыми легко примиряешься: оно влекло за
собой величайшие перемены; перемены ждут и их самих, но каткие, они  еще
не знали. Жанна д'Альбре воплощала для них слишком многое, и она не сме-
ла умирать. Она вела их вперед и кормила их. Она  помогала  им  добывать
хлеб, который растет на пашнях, и хлеб веяной жизни. Наши свободы! Жанна
д'Альбре добилась их для нас! Наши крепости - хотя бы Ла-Рошель на бере-
гу океана - она их для нас завоевала! Наши молитвенные дома на городских
окраинах! Она их сохранила; мир в наших провинциях, наши женщины, возде-
лывающие поля под покровом господним, пока мы скачем на конях  в  ратное
поле и бьемся за веру, - всем этим была Жанна д'Альбре! Какая же  судьба
постигнет нас теперь?
   Эта мысль сменилась ужасом, затем гневом, и  сей  час  же  неудержимо
вспыхнуло подозрение, что кто-то в этом повинен, что тут действовала ру-
ка преступника, ибо столь великое несчастье не  может  совершиться  само
собой. Покойница мешала сильным мира сего, и вполне ясно, кому именно. В
этом растерявшемся отряде люди понимали друг друга без слов, у них  были
одни и те же мысли и чувства. В  толпе  слышались  отдельные  бессвязные
возгласы, как будто их издавал спящий, лишь постепенно  они  становились
громче, сливались в гневный ропот, угрожающе  нарастали;  и  наконец  из
кучки гугенотов вырвались слова, словно кинжал,  выхваченный  из  ножен,
словно кто-то их произнес со стороны, другой вестник, незримый: -  Коро-
леву отравили!
   Все наперебой стали повторять их, каждый  произносил  вслух,  как  бы
вслед за незримым вестником:
   - Отравили! Королеву отравили! - И сын умершей повторил их вместе  со
всеми, и он получил эту весть, как остальные. -
   И тут произошло нечто неожиданное: юноши протянули друг  другу  руки.
Они не сговаривались, но это была клятва отомстить за Жанну д'Альбре. Ее
сын схватил руки своих друзей - дю-Барта, Морнея и д'Обинье. С  Агриппой
он объяснился, сжав его пальцы и как бы желая сказать: "Вчера поваленная
лестница, возня с женщинами, а сегодня вот это. В чем же мы можем упрек-
нуть друг друга, в чем раскаиваться? Такова жизнь, и  мы  пройдем  через
нее рука об руку". И своего слугу д'Арманьяка, которого он перед тем так
разбранил, Генрих тоже взял за руку. В это время чей-то голос  начал:  -
Явись, господь, и дрогнет враг!
   Сначала пел один Филипп дю Плесси-Морней, ибо среди всех он был  наи-
более склонен к крайностям: в его душе обитала слишком неугомонная  доб-
родетель. Но когда он повторил первую строку, к нему присоединилось  еще
несколько голосов, а вторую уже пели все. Они спешились, молитвенно сло-
жили руки и пели - горсточка людей, которой не видел никто, кроме,  быть
может, господа бога, - ведь ему они и воссылали этот псалом;  пели,  как
будто звонили в набат, воссылая ему псалом!
   Явись, господь, и дрогнет враг!
   Его поглотит вечный мрак.
   Суровым будет мщенье.
   Всем, кто клянет и гонит нас,
   Погибель в этот грозный час
   Судило провиденье.


   ПОСЛЕДНИЙ ВЕСТНИК

   Они допели до конца, потом смолкли, ожидая слова своего юного  вождя.
Ведь он стал королем Наварры здесь, на этой  чужой  проезжей  дороге,  и
должен им сказать, куда теперь ехать, что делать. Дю Барта наклонился  к
Генриху, проговорил вполголоса: - Ваша мать погибла первой. Вторым буде-
те вы сами. Поверните обратно!
   - Соберем наших единомышленников! - посоветовал ему Морней. -  Ревни-
тели истинной веры сбегутся к вам со всего королевства. Мы  двинемся  на
этот преступный двор, и никто нас не одолеет.
   Дюбинье же сказал гораздо спокойнее:
   - Вам нечего бояться за себя, государь, пока жив хоть  один  из  этих
людей... - Эти люди смотрели на него, и он продолжал: - Старик пожертво-
вал ради нашего дела всей своей жизнью, я знаю, я  слышал,  что  говорил
ночью адмирал своей супруге. - И точно он был ясновидцем,  Агриппа  стал
повторять слова Колиньи, сказанные им жене.
   Так как д'Обинье был поэтом, он мог поведать о ночной беседе супругов
так, будто сам присутствовал при ней:
   - Уверена ли ты, что никакие испытания не могут  тебя  поколебать?  -
спрашивал Колиньи супругу. - Положи руку на сердце, проверь себя,  оста-
нешься ли ты твердой, если даже все отпадут и тебе придется  с  позором,
который обычно идет вослед за неудачей, удалиться  в  изгнание?  Смотри!
Даже король Наваррский готов отступиться - он женится на  родной  дочери
той, кто наш главный враг.
   Тут уж Генрих не выдержал. Он вскипел: - Не мог  адмирал  этого  ска-
зать! А если ты, Агриппа, считаешь, что мог, значит, лжет твоя  муза!  Я
тверд в нашей вере... А теперь едем дальше!
   Но этого-то и хотел Агриппа, считая, что спокойных  убежищ  на  свете
нет, и чем больше его внутреннее прозрение открывало ему опасности чело-
веческой жизни, тем решительней поэт устремлялся вперед.
   Всадники снова двинулись в путь  под  затянутым  облаками  небом.  Но
вскоре дорогу им преградили какие-то люди  с  воздетыми  руками.  И  все
твердили одно и то же: "Королеву Жанну отравили". Однако  никто  не  мог
объяснить, откуда это стало известно. Под конец всадники  уже  перестали
спрашивать, кто они, из какой деревни. Достаточно  было  того,  что  они
идут бог весть сколько времени, чтобы увидеть нового короля  Наваррского
и поведать ему то, что они знают. Многие уже так устали, что их первона-
чальный гнев угас и они в страхе бормотали, как заклинание, те же злове-
щие слова.
   Даже на самых беззаботных искателей приключений подобные встречи ока-
зывают свое действие. А тут произошла  еще  одна,  решающая.  На  лесной
опушке они неожиданно столкнулись с дворянином -  неким  Ларошфуко,  все
его отлично знали, он был другом их короля. И этот  дворянин  тоже  имел
измученный вид человека, проскакавшего в четыре  дня  путь,  на  который
нужно пять. Всего несколько слов сказал он юному королю, но Генрих  сей-
час же натянул поводья и повернул обратно. Тогда повернул и  весь  отряд
и, ни о чем не спрашивая, в глубоком молчании возвратился в Шоней.
   Приехав туда, Генрих прежде всего отыскал уединенное тенистое местеч-
ко под сенью тополей и приказал Ларошфуко, гонцу его матери, в  точности
все ему поведать. Последние земные мысли умирающей Жанны перед тем;  как
ее дух вознесся к богу, были о сыне. Она не хотела, чтобы он  из  страха
отказался от своего путешествия: об этом и речи не было. Однако она про-
должала считать, что в Париж он должен явиться только как сильнейший.
   Ее совет был подсказан опытом последних месяцев, а этот опыт был  тя-
жел и горек. Она полагает - и чтобы высказать эту  мысль,  королева  еще
раз нашла в себе силы для своего необычного голоса, похожего на звон ко-
локола, - что свадьба ее возлюбленного сына  послужит  началом  решающих
событий, но они могут стать решающими либо для него, либо для  его  вра-
гов, Последние ее помыслы были  мужественно  устремлены  навстречу  всем
опасностям жизни и на то, как их победить. Были времена,  или  ей  каза-
лось, что были, когда порок все же пугливо прятался от людских  глаз.  А
сейчас - так велела она передать своему Генриху - он дерзко поднял голо-
ву и глумится над добродетелью. Затем, уже в предсмертные  минуты,  она,
обращаясь к богу, произнесла слова псалма:
   Явись, господь, и дрогнет враг!
   Последний вестник извлек ее завещание и, коснувшись его губами,  вру-
чил королю. Однако в нем она не обмолвилась ни словом о своих  сокровен-
нейших тревогах, ибо под конец не доверяла даже бумаге. Она поручала за-
ботам Генриха его бедную сестренку. И тут Генрих, наконец, зарыдал, - он
еще не пролил ни одной слезы.
   Сквозь слезы он то и дело восклицал: - Бедная сестренка! Так  назвала
ее наша мать! - И сердце подсказало ему: "Она должна быть здесь!  Мы  же
одни, на свете! Ничего и никого нет у брата и сестры, кроме друг  друга!
Все остальное - обман души и зрения,  все  эти  женщины,  и  возвышенные
чувства к ним, и страх, как бы ни одной не упустить! А на самом  деле  я
всегда упускаю только одну, и каждый раз - только ее! У нее мне еще  ни-
когда не приходилось просить любви или искать понимания. Мы с  ней  дети
одной матери, и нам нечего таить друг от друга. Говорят, у нее мой смех.
А сейчас она плачет теми же слезами, но даже эти слезы, которыми она оп-
лакивает нашу мать, не - упадут на мои руки. Она далеко, она  всегда  от
меня далеко, и мы не едины в нашей высшей скорби - ее и моей!"
   Тут он узнал от гонца, что его сестра Екатерина  тоже  хотела  ехать.
Все уже было готово: и лошадь во" дворе и карета за городскими воротами.
Однако сестру задержали - не силой, но под всякими  ловкими  предлогами,
пока Ларошфуко наконец не уехал, да и ему не легко было вырваться: приш-
лось действовать очень решительно.
   - Значит, ее держат в плену? - спросил брат, глаза у  него  были  уже
сухие и гневные, рот горько скривился.
   Нет, он ошибается. Ее окружают заботами и вниманием, особенно  Марго,
его невеста, и даже старуха Екатерина.  Свадебное  торжество,  которого,
видимо, ждал с нетерпением  двор,  так  омрачено  смертью  королевы  На-
варрской, что нельзя допускать новых прискорбных" случайностей. Не  хва-
тало еще, чтобы случилась беда с сестрой, болезненной молодой  девушкой,
ведь она, может быть, даже унаследовала от матери слабые легкие.
   Генрих близко нагнулся к Ларошфуко и, содрогаясь, спросил:
   - Значит, дело только в легких?
   Последовало долгое молчание. Наконец  вместо  ответа  дворянин  пожал
плечами.
   - Кто подозревает яд? - спросил Генрих. - Только наши друзья?
   - Еще больше подозревают другие, ибо они знают, на что люди там  спо-
собны.
   Генрих сказал: - Я предпочитаю не знать. Иначе мне пришлось бы только
ненавидеть и преследовать. А слишком большая ненависть лишает сил.
   У него всегда было такое чувство, что жить важнее, чем мстить, и тот,
кто действует, смотрит вперед, а не назад, на дорогих покойников. Однако
оставались его сыновние обязанности, из-за них он сдерживал себя и, ожи-
дая подкрепления, день за днем сидел в Шонее, хотя и рвался отсюда.  Его
гугеноты на конях стекались к нему со всех сторон, да и сам  он  высылал
им навстречу проводников,  чтобы  те  показывали  дорогу.  Ему  хотелось
явиться в Париж с большими силами, как того требовала  Жанна.  Он  успел
передать и ее последние распоряжения своему наместнику в королевстве Бе-
арн. Когда письмо было дописано. Генрих заметил, что не подчеркнул в  ее
поручениях того, что касалось духовной жизни, а ведь матери она была до-
роже всего! Сын только подивился - как мог он совершенно забыть о  рели-
гии? - и сделал необходимую приписку.
   Гонец, принесший ему весть о смерти  королевы  и  о  крайне  подозри-
тельных обстоятельствах, при которых она произошла, потратил четверо су-
ток на путь из Парижа. Генрих же ехал из Шонея в Пуату три недели. Когда
Генрих встретил его, тот совсем изнемогал. Генрих делал  привалы,  оста-
навливался для ночевок, принимал пополнения, пил  вино  и  смеялся.  Да,
смеялся. Истомившиеся гугеноты дивились, въезжая в егс лагерь; а он  ма-
хал руками, приветствуя их, и шутил на их южном наречии. В тот час, ког-
да гонец пустился в путь со своей скорбной вестью, сыну во сне  привиде-
лась мать, у нее было новое лицо - лицо вечности, а незадолго до приезда
гонца Генрих опять вспомнил это лицо. Но теперь он уже не видел  его,  и
оно больше не являлось ему никогда. Позднее он стал вспоминать  Жанну  в
цветущую пору ее жизни, вспоминал ее ум, и волю, и как она руководила им
в годы его отрочества; но и для этого надо было представлять себе ее об-
раз, ибо образы не умирают.

   Moralite

   Voyez ее jeune prince deja aux prises avec les dangers de la vie, qui
sont d'etre tue ou d'etre trahi, mais qui  se  cachent  aussi  sous  nos
desirs et meme parmi nos  reves  genereux.  C'est  vrai  qu'il  traverse
toutes ces menaces en s'en jouant, r. elon  le  privilege  de  son  age.
Amoureux a tout bout de chemin il ne connatt pas encore que l'amour seui
lui fera perdre une liberte qu'en vain la haine lui dispute. Car pour le
proteger des complots des hommes et des pieges que lui-tendait sa propre
nature il у avait alors une personne qui l'aimait jusqu'a en  mourir  et
c'est celle qu'il appelait la reine та mere.

   Поучение

   Взгляните на сего молодого принца, он уже вступил  в  единоборство  с
теми главными опасностями, которые нам посылает жизнь, - быть убитым или
преданным, - а также с теми, какие таятся в наших желаниях и даже в  на-
ших великодушных мечтах. Правда, он проходит шутя меж всеми угрозами, но
такова привилегия юности. Влюбляясь на каждом шагу, он  еще  не  ведает,
что именно любовь лишит его той свободы, которую тщетно  домогалась  от-
нять у него ненависть. Ибо для защиты его от людских злоумышлении и кап-
канов, расставляемых его собственной природой, жила на свете одна женщи-
на, и она его столь сильно любила, что от этой любви умерла -  та,  кого
он называл "моя мать-королева".


   III. ЛУВР


   ПУСТЫЕ УЛИЦЫ

   Сын покойной, ехавший на свою свадьбу, весело поглядывал по  сторонам
и наслаждался быстрой рысью своего коня. Ветер уже доносил ароматы двора
- кушаний, раздушенных людей, женщин, которых не надо просить, а, наобо-
рот, они нас просят. Генрих решил, что добьется у  них  успеха,  ибо  он
действовал отважнее других и был уверен, что его душевные  и  физические
качества произведут должное впечатление на прекрасный  пол.  Марго  тоже
останется им довольна. Когда он думал о ней, ему приходили в голову  са-
мые остроумные шутки. Друзьям нельзя,  конечно,  в  этом  сознаться,  но
прошлое его невесты, о которой ходила дурная слава, ничуть его не оттал-
кивало, наоборот, оно сулило ему немало. В таком состоянии духа  молодой
путешественник находил, что большинство любопытных  деревенских  девушек
вполне заслуживают внимания, частенько слезал ради них с коня и  целовал
их. И, уже убежав от него, они долго дивились тому, как хорошо умеет це-
ловаться принцгугенот.
   В значительно разросшемся отряде задние ряды всадников говорили  дру-
гое, чем передние, ибо последние из примкнувших к нему еще кипели гневом
на убийство их королевы. Они-то ехали вовсе не на праздник,  а  на  тор-
жество своей мести: каждому придворному были они готовы  бросить  вызов.
Иногда их настроение передавалось и передним рядам, овладевало даже Ген-
рихом и его друзьями. Тогда Морней начинал вещать о  чрезвычайных  опас-
ностях, ожидающих их при дворе, дю Барта, как обычно, сокрушался о  гре-
ховности человеческой природы, а Агриппа  д'Обинье  дивился  премудрости
божией, ради нашего же блага посылающей нам врагов. И тогда Генрих  воз-
ражал ему с перекошенным ртом, и его смятенный взгляд был полон ужаса  и
гнева:
   - Посылать нам старую отравительницу я его не просил! Этого долга  за
ним не было!
   Да, по временам, когда его душа как бы впитывала в себя всю ненависть
товарищей, он вдруг спрашивал себя: "Да что я, с ума сошел? Мне жениться
на дочери убийцы, когда гроб моей матери, может быть, еще не предан зем-
ле? Кто окажется следующей жертвой? А я подгоняю коня и спешу не  только
пожертвовать своей честью, но и жизнью? Яд - это, должно быть,  ужасно",
- думал Генрих и ощущал уже заранее какой-то неведомый холод и  оцепене-
ние.
   Ужас и ненависть придавали его слуху особую чуткость к голосам в зад-
них рядах, возмущавшимся миролюбием их поездки. Ведь мир все равно нару-
шен! Нет, надо собрать войско, вернуть адмирала! Пусть Париж, и так  уже
трепетавший перед ними, теперь увидит в них не только  любезных  гостей!
Поэтому отряд делал частые остановки, чтобы посовещаться, медлил. Поэто-
му бесплодно проходили недели. Но когда все, даже Агриппа, начинали  ко-
лебаться, король Наваррский вдруг отдавал приказ: - На коней! Вперед!  -
и, сидя в седле, распевал, как ребенок, который едет через темный лес.
   Так достиг он места, откуда уже было поздно возвращаться,  ибо  здесь
его ждали первые придворные из числа тех,  кому  надлежало  торжественно
встретить жениха принцессы Валуа; среди них был и его  дядя  -  кардинал
Бурбон. С этой минуты весь отряд непокорных гугенотов  оказался  как  бы
пленником кардинала, ехавшего в своем красном плаще рядом с их  королем.
На другой день, девятого июля, они достигли предместья  Сен-Жак.  И  тут
они возликовали. Правда, это была горькая радость: во "главе дворян-про-
тестантов, ожидавших своего Генриха, ехал сам несравненный Колиньи,  ге-
рой их благочестивых войн. После ухода королевы Жанны от  всех  сражений
за веру только и осталось им, что этот старик. Благодаря этим двум людям
- Жанне и господину адмиралу - они уже не были преследуемыми  еретиками.
Они явились сюда как некая сила и сейчас войдут в город! Спутников  Ген-
риха охватило бурное воодушевление, они замахали шляпами, на смуглых ли-
цах задрожали бородки, и они единодушно приветствовали своих славных лю-
бимцев. Генрих и Колиньи обнялись. Гугеноты кричали:  -  Да  здравствует
господин адмирал! - Они бушевали: - Да здравствует наш Генрих!
   Это была сельская латынь, которой здесь никто не понимал.
   Однако странным было то, что, несмотря на шумный въезд отряда,  улицы
продолжали оставаться безлюдными. Генрих раньше, чем его всадники, заме-
тил, что товары в окнах лавок убраны, ставни заперты. В его  сердце  еще
таилась надежда, что у городских ворот его встретят старейшины  с  обна-
женной головой, если не все, то хотя бы несколько; но из ратуши нет  ни-
кого, да и вообще не, видно горожан. Только кошка перебежала  улицу  под
самыми копытами лошадей. Отрядом овладело чувство тревоги, люди  притих-
ли.
   Улицы были узкие, дома по большей части тесные и убогие, с  островер-
хими крышами, деревянные балки поддерживали камень, нередко  встречались
наружные лестницы. Деревянные части домов были ярко раскрашены, у каждо-
го дома был свой святой, и, казалось, только он один и смотрел с  перек-
ладины ворот вслед гугенотам. Те несколько раз слышали брошенное им вдо-
гонку: "Разбойники!" - и можно было подумать, что это крикнул святой.
   Некоторые церкви и дворцы были в новом духе и бросались в глаза своей
пышностью и красотой - уже не камни, а дивная поэзия и волшебство, точно
перенесенные сюда из иных миров. У некоторых всадников  при  виде  этого
словно ширилась грудь от счастья, и в сердце  своем  они  приветствовали
языческих богов на крышах и порталах, даже фигуры мучеников  на  храмах,
ибо  эти  святые  имели  сходство  с  нагими  гречанками.   Однако   для
большинства суровых борцов за веру смысл увиденного ими оставался закры-
тым. И было у них только одно желание - опрокинуть идолов, рассеять  на-
важдение. Потому что идолы самонадеянно жаждали затмить  самого  господа
бога.
   Молодой король Наваррский, ехавший между кардиналом и адмиралом, вни-
мательно разглядывал Париж; это был незнакомый город, никогда еще Генрих
его как следует не видел: ребенком его держали, как в  плену,  в  монас-
тырской школе. До его ушей доходили враждебные возгласы, он замечал, как
люди пытаются выглянуть в глазок наглухо закрытых ставен. Все,  что  ему
довелось увидеть во время своей первой поездки через город,  были  любо-
пытные служанки и уличные девки, да и те прятались в глубокой  тени.  По
две высовывались они из закоулков, там блеснут светлые глаза, тут вспых-
нут рыжие волосы, смутным пятном выступит из сумрака белая  кожа.  Каза-
лось, они-то и воплощают в себе тайну этого враждебного города, и Генрих
повертывался в седле и тянулся к ним, как и они к нему. Ты, белая и  ру-
мяная, покажись, покажись, ты, плоть и кровь, горячее, чем языческие бо-
гини, твои краски нежны и смелы, такие расцветают только здесь. Всадники
нежданно сворачивают за угол, и там стоит одна, вполне осязаемая в  сол-
нечном свете, она застигнута врасплох, она хочет бежать, но  встречается
взглядом с королем разбойников и остается, оцепенев, привстав на  цыпоч-
ки, словно готовая упорхнуть. Она стройна и гибка, точно поднявшийся  из
земли стебелек риса, кончики ее длинных-длинных пальцев слегка  отогнуты
назад, лебединая шея упруга. Кажется, в ее пленительном смятении и женс-
кий испуг и жажда, чтобы ее сейчас же обняли.  Когда  Генрих  поймал  ее
взгляд, в нем была веселая насмешка, а когда он наконец был вынужден от-
вести свой взор, ее глаза уже отдавались, затуманенные и ничего не видя-
щие. Да и он опомнился не сразу. "Она моя! - сказал он себе. - Другие  -
тоже! Париж, ты мой".
   Было ему тогда восемнадцать лет. И лишь в сорок, когда борода его уже
седела и он стал мудрым и великим, он завоевал Париж.


   СЕСТРА

   В эту минуту его двоюродный брат Конде заявил: - Мы  прибыли.  -  Уже
стража княжеского дворца окружила лошадей и  повела  их  через  передний
двор. Генрих с кузеном поднялись по широкой лестнице, однако Конде  про-
пустил его вперед, а может быть, сам Генрих обогнал его, взбежав наверх,
ибо там ждала его женская фигура. "Ты! Только ты!" Бешено застучало  его
сердце, он не в силах был слова вымолвить. Они  обнялись,  он  поцеловал
сестру в одну и другую щеку, такие же мокрые от слез, как у него. Брат и
сестра не говорили о матери. Вновь и вновь узнавая знакомые черты,  каж-
дый из них целовал лицо другого - родное с детства и навеки. Они  молча-
ли, а на них смотрели вооруженные слуги, стоявшие у каждой двери.
   Из одной двери, наконец, вышла старая принцесса Конде, обняла Генриха
и прочла молитву. Потом, заметив, что он запылен и устал, приказала при-
нести вина. Генриху не хотелось задерживаться, он спешил в  Лувр,  чтобы
предстать перед королевой, однако двоюродный брат сказал ему, что ни его
дяди кардинала, ни других придворных, встречавших его в предместье,  уже
нет. Они простились, и их свита разошлась. Но перед  тем  они  настояли,
чтобы сопровождавший Генриха большой отряд гугенотов был распущен. Коро-
лю Наваррскому разрешили иметь при  себе  только  пятьдесят  вооруженных
дворян, а он привел с собой восемьсот. Конде сказал:
   - Ведь с ними можно было захватить Париж. От страха жители  позапира-
лись в своих домах. Была минута, когда двор перед тобой дрожал. О чем же
ты думал?
   Генрих возразил: - Об этом - нет. Но если бы следовало так поступить,
мне бы тоже это пришло в голову. А теперь о другом.  Я  жду  не  дождусь
увидеть королеву Франции.
   Его сестричка вполголоса, но решительно попросила его: - Возьми  меня
с собой. Я же часть тебя, и нам предназначена одинаковая доля.
   - Ну конечно! - воскликнул он. Перед невинной девочкой Екатериной  он
старался держаться бодро и уверенно. - Значит, и женюсь не я один.  Твой
брат Генрих раздобудет тебе красивого мужа, сестричка! - Затем обнял  ее
и убежал.


   КОРОЛЕВСКИЙ ЗАМОК

   А внизу поредевшее войско Генриха, в котором оставалось все же больше
сотни всадников, продолжало толпиться во дворе и на улице.  Тридцати  из
них он поручил охранять сестру. С остальными поехал к замку. Вот,  нако-
нец, и мост через реку - "Мост ремесленников", отсюда королевский  замок
еще кажется новым и роскошным. Однако если пройти  улицу  под  названием
"Австрия", то он представится довольно жутким сооружением - не  то  кре-
пость, не то тюрьма, насколько можно судить по первому взгляду,  брошен-
ному на эти черные стены, грузные башни, островерхие  крыши,  широкие  и
глубокие рвы с вонючей, застоявшейся водой. У тех, кто хочет туда войти,
невольно сжимается сердце, и особенно трудно тому, кто только что был  в
широких полях, под высоким небом. Но Генрих хочет войти, чем бы  это  ни
кончилось: там ждут его приключения.  Свободный  ум  юноши  подсказывает
ему, что волшебством его не возьмешь. Старая ведьма, которая представля-
лась ему в детстве такой страшной, все еще сидит, как  паук  в  паутине.
Его бедная мать, попалась в нее. Но уж тем зорче будет остерегаться он.
   Кони, гремя копытами, вступают на мост. В памяти Генриха быстро  про-
носится воспоминание о реке, оставшейся позади, - то последняя радостная
картина широкого мира, светлые облака плывут в небе,  вода  поблескивает
между челнами с сеном, тяжеловозы тащат по берегу грузы под крик и гогот
простого люда, который ни о чем не догадывается.
   "Но здесь убили мою мать - убили! здесь!" Им вдруг овладевает ярость.
Бурно разрастается, ослепляет. Кто-то трогает его за  плечо  -  один  из
друзей, и Генрих слышит, как тот говорит: - Они заперли за нами ворота.
   Его мысль сразу становится холодной и ясной. Охрана Лувра в самом де-
ле поспешила отрезать Генриха от моста, и его вооруженный отряд не успел
проехать. Люди Генриха подняли шум. Он приказал им успокоиться, обрушил-
ся на привратников и, конечно,  услышал  в  ответ  лишь  отговорки:  для
стольких протестантов-де и места не хватит!
   - Так потеснитесь!
   - Да вы не беспокойтесь, господин король Наваррский, в  Лувре  хватит
места для всех гугенотов, которые войдут в него! Чем больше, тем  лучше.
- Тут лучники и аркебузиры решительно встали по  краям  моста  и  крепко
сжали в руках оружие.
   Генрих оглядел своих немногочисленных спутников, затем во главе отря-
да проехал еще ровно двадцать футов, как он прикинул на глаз, потом  ко-
пыта снова застучали по доскам - это был подъемный мост. А вот и двери -
двери Лувра, темные и массивные, меж двух древних башен. И наконец свод,
настолько низкий, что всадникам пришлось спешиться b вести лошадей в по-
воду. Одной рукой они взялись за уздечку, другая невольно легла на руко-
ять пистолета, И еще двадцать футов  отсчитал  Генрих,  весь  охваченный
тревожным ожиданием. Так он вошел во двор.
   Во дворе была теснота, но, невзирая на множество людей, все выглядело
вполне мирно. Здесь были только мужчины - всех сословий,  вооруженные  и
безоружные, предававшиеся самым разнообразным занятиям: придворные  спо-
рили или играли в кости, горожане входили  и  выходили  из  дверей  при-
сутствий, помещавшихся в нижнем этаже  самого  старого  здания.  Прервав
свою работу в жарких кухнях, повара и слуги выбегали подышать холоднова-
тым воздухом: на этом дворе людей прохватывала дрожь даже в июле.  Посе-
редине еще виднелся фундамент разрушенной башни; это была самая  толстая
башня замка, с древних времен громоздилась она  здесь,  бросая  тень  на
весь двор. Лишь король Франциск, двоюродный  дед  Генриха,  снес  ее.  И
все-таки света было в этом дворе не больше, чем на дне колодца. Он так и
назывался: Луврский колодец.
   Приезжие затерялись в пестрой толпе. Генрих и" его спутники не увиде-
ли здесь ни одного знакомого лица. Но когда они попытались пробраться со
своими лошадьми через толпу, королевская стража остановила их.
   - Назад, господа! Да, да, без  возражений!  Вернитесь!  Назад,  через
мост, конюшни снаружи, никаких исключений, особенно для гасконцев, у ко-
торых даже слуг нет.
   Вот как их встретили! Генрих не открыл, кто он, запретил  говорить  и
остальным и в ответ только начал потешаться над  молодым  офицером,  на-
чальником охраны. Это продолжалось до тех пор, пока тот не схватился  за
шпагу; тогда долговязый дю Барта  обезоружил  его  и  крикнул,  пожалуй,
слишком громко: - Это же король Наваррский!
   Вокруг них уже толпился народ; послышался шум и  спор,  лейтенанта  с
трудом оттащили от его противника, так как он не желал отпустить гугено-
та: - Он такой же король Наваррский, как я король  Польский.  -  Наконец
кто-то растолкал толпу глазеющих слуг, и  Генрих  увидел,  что  это  его
собственный слуга Арманьяк, которого здесь уже знали. Арманьяку  удалось
убедить их, что это правда, впрочем, лишь пустив в ход все свое  красно-
речие. Заверения простых людей успокоили и господ, и  все  отступили  на
почтительное расстояние от будущего зятя  французского  короля...  Д'Ар-
маньяк держался рядом со своим господином, а по другую сторону шел моло-
дой офицер, опасавшийся еще каких-либо недоразумений. Когда  они  очути-
лись, у подножия лестницы, офицер сказал, стараясь оправдать свое  усер-
дие:
   - Еще и месяца нет, как тут вот лежал мой  начальник  с  перерезанным
горлом. А мой предшественник, некий господин де Линьероль, упал с  лест-
ницы и убился насмерть; как это случилось, никто не знает.
   Стремясь загладить свою вину, он выдал тайну, прошептав:  -  А  прямо
над лестницей-то и живет королева, мадам Екатерина. -  Испугавшись  этих
слов, он вдруг умолк и не сделал дальше ни шагу.
   Д'Арманьяк проводил Генриха в его комнату. Этот дворянин, исполнявший
должность слуги, опередил своего господина и уже успел все приготовить -
даже бак, до половины налитый водой и столь огромный, что, не будучи ве-
ликаном, король вполне мог сидеть в нем. А какие одежды тут были  разло-
жены - молодой сельский государь никогда таких не  носил!  Сплошь  белый
шелк, затканный блистающими узорами, самый красивый  свадебный  наряд  в
мире. Генрих догадался, что за его изготовлением наблюдали глаза матери,
и его собственные сейчас же наполнились слезами.
   Королева Жанна не заказала ему траурной одежды, - значит, она не ожи-
дала смерти и была сражена внезапно. Нет, это была  не  болезнь,  а  яд.
Генриху казалось, что теперь он уверился окончательно, и в ту минуту  он
был даже этому рад. Сейчас он предстанет перед убийцей его матери.


   ЗЛАЯ ФЕЯ

   Генрих приказал доложить о себе старой королеве, и, когда он был  го-
тов, за ним явились два дворянина. Долго шли  они  втроем  по  дворцовым
комнатам, не обменявшись ни словом, и он понял, что молчат они из  осто-
рожности. В другое время он забросал бы  их  вопросами,  но  сейчас  был
одержим одной-единственной мыслью - он думал только о ненависти. Но  вот
провожатые распахнули двери в приемную королевы, почтительно  склонились
и оставили его одного. У двери, в которую вошел Генрих,  словно  застыли
два коренастых швейцарца, а двое, охранявших вход во  внутренние  покои,
скрестили перед ним алебарды. Все четверо казались изваянными из  камня,
их светлые глаза были устремлены прямо перед собой. Они не видели  чуже-
земца и не поняли бы его, даже если бы он громко воскликнул:  "Мою  мать
отравили!"
   Так как Генриху пришлось ждать, то, ему взбрело на ум  спрятаться  за
оконным занавесом. Когда войдет отравительница, пусть не знает,  что  он
тут, а он подглядит, какое у нее будет выражение лица. Но - в окно  све-
тило полуденное солнце, а позади тщательно  ухоженного  сада  он  увидел
светлые воды реки и все то, с чем он, подъезжая  к  воротам  замка,  уже
распростился - ничего не ведающий шумный люд, шаткие высокие возы с  се-
ном, скрипучие лодки и повозки. Бросился ему в глаза и длинный,  озарен-
ный солнцем дворцовый фасад, который был виден весь из этой угловой ком-
наты; фасад был великолепен, прямо какоето чудо. Казалось, здание  пере-
несено сюда по волшебству из сказочных миров мечты. В  почтенном  городе
Париже местами вас встречали такие неожиданности, которые никак не вяза-
лись с его обитателями. Этот фасад был выше французского двора:  он  как
бы поднимал его из Луврского колодца, где останки дряхлой башни догнива-
ли на могиле столетий. Словом, это была блистательная, обращенная в  бу-
дущее сторона очень мрачных, древних  времен.  Увидев  дворцовый  фасад,
Генрих Наваррский понял, что хотя владелица замка и  отравительница,  но
что она вместе с тем и фея. Правда, нужно  всегда  остерегаться  ловушек
лукавого, а такой ловушкой может оказаться даже прекрасный фасад. "Обман
чувств, наваждение!" - подумал молодой протестант, - или же это подумала
покойница, воспользовавшись живым мозгом своего сына? Королева Жанна  не
раз бывала в этой комнате. Здесь она добивалась прав для  своей  веры  и
своего сына, здесь боролась и изнемогала, и, может быть,  здесь  ей  был
предложен стакан воды, куда старая волшебница что-то подсыпала.
   Генрих круто обернулся. Он не слышал даже  шороха,  однако  Екатерина
Медичи уже успела, переваливаясь, дойти до середины  комнаты.  Он  узнал
только ее силуэт, так как был ослеплен светом, она же отыскала  взглядом
молодого человека и рассматривала его. А где ее руки - она спрятала их в
складках платья? Королева была в черном, она  заговорила  своим  тусклым
голосом. "Вот она - жива!" - с горечью подумал сын покойной.  Охваченный
ненавистью, он слушал, как Екатерина заверяла его, что глубоко скорбит о
своей дорогой подружке Жанне и так рада, что он, наконец, здесь  у  нее.
Этому он охотно верил, но решил про себя, что еще заставит старуху пожа-
леть об этом. Тем временем его глаза привыкли  к  сумеркам,  царившим  в
комнате. Да, Екатерина прятала руки! А еще  приплела  десницу  господню!
Сын покойной Жанны прикусил язык, иначе он не сдержался бы и потребовал:
"А ну-ка, покажите ваши руки, мадам!" Впрочем, она и показала их,  Выта-
щила из  складок  юбки  мясистые  ладони  с  жирными  отростками  вместо
пальцев, на которые ему так хотелось взглянуть, и, усевшись, положила их
на стол.
   В гневе Генрих сделал к ней шаг, другой. Эти шаги были слишком тороп-
ливы и не обдуманы. Ведь перед старой королевой стоял широкий  массивный
стол, а за ее спиной - четыре здоровенных швейцарца с  длинными  пиками.
Она могла не тревожиться и говорить благодушным тоном.
   - Как мне жаль вас, молодой человек! Всего восемнадцать лет, не прав-
да ли, и уже круглый сирота. Но я буду вам второй матерью, буду  направ-
лять каждый ваш шаг, ведь шаги молодежи часто бывают слишком  торопливы.
И я знаю, молодой человек, что вы поблагодарите меня за это, у вас нату-
ра живая и искренняя. Мы оба заслужили того, чтобы понимать друг друга.
   Его охватил ужас. Казалось, на столе стоит незримый стакан с ядом,  и
жирные отростки старухи уже подкрадываются к нему, а ее  устами  говорит
бездна. Это колдовские чары, их нужно разрушить! Вероятно, какие-то зак-
линание и магические знаки заставили бы это свинцовое лицо  с  отвисшими
щеками лопнуть и растаять в воздухе! Однако не  о  таких  фокусах  думал
Генрих в этот решающий миг; ему  открылось  нечто  иное:  он  вдруг  по-
чувствовал в глубине души, что убийца его матери достойна сожаления, как
та башня в Луврском колодце - остаток погребенных столетий.  И  все-таки
башню скоро снесут окончательно. Может быть, Екатерина сама сделает это.
Ей или ее поколению ведь уже пришлось возвести прекрасный, озаренный по-
луденным солнцем фасад дворца. Сама же она еще сидит здесь, как воплоще-
ние черного и неразумного прошлого. Зло, когда оно уже одряхлело,  вызы-
вает смех, даже если продолжает убивать. И, несмотря на  его  запоздалые
злодейства, оно порождает в нас  жалость  своей  слабостью,  своей  вет-
хостью.
   Поэтому юноша воскликнул звонко и уверенно: - Поистине вы правы,  ма-
дам! Я когда-нибудь, бесспорно, скажу вам спасибо! Да будут мои поступки
так же непосредственны, как и ваши! Я постараюсь понравиться столь вели-
кой королеве.
   Преувеличенной иронии подобного обещания она, конечно,  не  могла  не
заметить; но он и не скрывал ее. Черные,  без  блеска  глаза  Екатерины,
вдруг ставшие колючими, действительно впились в его лицо, в  котором  не
отражалось решительно ничего, кроме юношеской отваги.  Под  ее  пытливым
взглядом Генрих продолжал:
   - От вас, мадам, я надеюсь услышать о кончине моей бедной  матери-ко-
ролевы больше, чем мне могут сообщить другие. Она имела счастье  быть  с
вами близкой, и во всех своих письмах моя бедная мать всегда  отзывалась
о вас с высокой похвалой.
   - Я думаю! - заметила Екатерина. Она вспомнила  последнее  письмо,  в
котором Жанна д'Альбре льстилась надеждой отнять у нее власть и  которое
Екатерина собственноручно вскрыла и снова  запечатала.  Об  этом  письме
вспомнил и Генрих.
   А старуха стала еще проще и сказала: - Дитя мое! - сказала прямо-таки
дружелюбно.
   - Дитя мое, мы не случайно здесь одни. Вы  поступили  хорошо  и  пра-
вильно, что прежде всего явились ко мне, иначе я сама пригласила бы вас,
чтобы дать некоторые разъяснения по поводу смерти вашей матери, моей до-
рогой подруги. Тот, кто не знает, как было дело, может в  самых  естест-
венных событиях усмотреть тайну, и это вызовет в нем озлобление.
   "Ловко разыграно!" - подумал он и ответил: - Вы совершенно правы, ма-
дам, я сам в" этом убедился. Никто из тех, кто видел  мою  мать-королеву
незадолго до ее смерти, не поверил бы, что ее жизнь уже под угрозой.
   - А вы, дитя мое? - напрямик спросила Екатерина, и притом с такой ма-
теринской-заботливостью, как будто она самая честная старуха  на  свете.
Вот он, этот миг! Ведь именно ради этих слов Генрих явился сюда. И  сей-
час он должен крикнуть: убийца! Так представлял он себе расплату с мадам
Екатериной до того, как этот миг настал. Однако юноша медлил. Его жгучая
ненависть натолкнулась на неожиданное препятствие. - Я жду ваших разъяс-
нении, - изумленно услышал он собственный ответ.


   ДВОЕ В ЧЕРНОМ

   Она кивнула с довольным видом. Затем слегка  повела  плечом,  подавая
знак двум швейцарцам, охранявшим вход во внутренние покои. Солдаты опус-
тили пики, распахнули обе половинки двери. Тотчас вошли двое  одетых  во
все черное мужчин - высокий и поменьше. Они были с  непокрытой  головой,
без оружия, но "а их лицах  лежала  печать  какого-то  скорбного  досто-
инства. Они склонились, как и полагалось, сначала перед королевой  Фран-
ции, затем перед королем Наваррским, потом замерли, ожидая знака, прика-
за королевы, и, как только она милостиво опустила руку, заговорили,  об-
ращаясь к Генриху:
   - Я Кайар, бывший лейб-медик ее величества королевы Наваррской. - Эти
слова произнес долговязый и, видимо, сам глубоко проникся их торжествен-
ностью.
   - Меня зовут Дено, я хирург. - Это был совсем другой тип, он  с  удо-
вольствием обошелся бы без казенной скорбности.
   - По приказу ее величества, я, Кайар, член факультета, четвертого ию-
ля, во вторник, был вызван в дом принца Конде и нашел королеву в  посте-
ли, у нее был приступ лихорадки,
   "Стакнулись, - подумал Генрих, - и теперь  будут  без  конца  разгла-
гольствовать". Он сел.
   - А какое лечение вы применили? - спросил он вторично мужчину в  чер-
ном. - Клистир?
   - Это не мое дело, - ответил хирург, - этим вот он  занимается,  -  и
толкнул локтем своего коллегу.
   Врач побелел от гнева, однако продолжал с полным самообладанием:
   - Я, Кайар, член факультета, незамедлительно произвел обследование  и
установил, что правое легкое у королевы весьма сильно поражено.  Заметил
я также необычное затвердение и  предположил  наличие  опухоли,  которая
могла прорваться и вызвать смерть. Согласно этому, я и записал  в  своей
книге: ее величество королева Наваррская проживет  не  более  четырех  -
шести дней. Это было четвертого, во вторник. А в воскресенье,  девятого,
наступила смерть. - И он протянул Генриху упомянутую книгу с записями.
   Генрих бросил беглый взгляд на каракули врача. Второй, одетый в  чер-
ное мужчина состроил такую рожу, которая ясно говорила,  что  заявлениям
первого никакого значения придавать не следует, разве что комическое, и,
видимо, решив, что пора высказаться, начал очень просто:
   - Я всего лишь хирург Дено и совсем не знаменит, ваше величество, ве-
роятно, никогда не слышали даже моего имени. Но  вы,  бесспорно,  знаете
прославленного господина Кайара, красу факультета. Его вскормила  наука,
а я всего лишь скромный ремесленник и работаю пилой. Он предрекает людям
точный час их смерти, вопрошая, если нужно, даже звезды. Я  же  вскрываю
тела людей после их смерти и притом всетаки кое-что нахожу,  чего  отри-
цать нельзя, ибо мои находки можно увидеть и ощупать. Но потом  оказыва-
ется, что все это уже заранее было записано в сивиллиной книге  великого
Кайара, почему я остаюсь его ничтожным помощником. - И он отвесил  врачу
низкий поклон.
   А тот принял похвалу как нечто вполне заслуженное. - Так вот, -  про-
должал Кайар, - когда королева скончалась, я, следуя ее воле, выраженной
еще при жизни, поручил здесь  присутствующему  хирургу  Дено  произвести
вскрытие ее тела.
   Сын покойной вскочил: - И вы это сделали? И вы осмелились?
   Кайар продолжал хранить вид скорбный и достойный. - Не только тело ее
величества приказал я по ее велению вскрыть, но и голову.  Ибо  королева
страдала от мучительной щекотки в голове и опасалась  передать  какую-то
неведомую болезнь своим детям. Она настаивала, хоть я и напоминал  ей  о
том, что ничто не передается по наследству без воли господней.
   - Докажи! - воскликнул Генрих и топнул ногой. -  Иначе  я  ни  одному
слову твоему не поверю!
   Тут врач и в самом деле извлек какой-то свиток, протянул его Генриху,
и юноша прочел имя своей матери, написанное ею самой, это было несомнен-
но. А сверху другим почерком были записаны ее  распоряжения,  о  которых
рассказал врач.
   - И что же вы нашли? Скорей, я хочу знать!
   Теперь заговорил хирург. - В теле оказалось все так, как и  предвидел
господин Кайар, - уплотнение пораженного  легкого  и  опухоль,  которая,
лопнув, явилась причиной смерти. А в голове - вот что.
   Точно фокусник, чуть улыбающийся  удавшемуся  фокусу,  он  указал  на
стол, где лежал большой, весь исчерченный лист бумаги. Еще за  мгновение
перед тем стол был пуст. Генрих склонился над листом и вздрогнул: на бу-
маге выступали контуры черепа, это был череп его матери. А  хирург  про-
должал:
   - Когда я распилил голову королевы...
   - В моем присутствии, - торопливо вставил врач.
   - Иначе череп и не удалось бы вскрыть... Итак, когда я вскрыл его,  я
обнаружил под черепной коробкой какие-то пузыри, наполненные  водянистой
жидкостью, которая, вероятно, еще при жизни королевы разлилась по мозго-
вой оболочке.
   - Отсюда и необъяснимая щекотка, - заметил врач. Хирург толкнул его в
бок и пропищал:
   - Он вот объяснил! А я бы не смог. Только рисунок сделан мною.  Види-
те, где я держу палец?
   Но долговязый, хранивший торжественный вид, попросту  отбросил  палец
своего подчиненного; тот прямо посинел от злости.
   Пока врач подробно и с непоколебимой убежденностью объяснял  значение
линий и точек, Генрих, хотя и слушал его, однако в то же время продолжал
наблюдать за мадам Екатериной. И она сначала  склонилась  над  чертежом,
внимательно разглядывая его, хотя, наверное, видела не в первый раз.  Но
чем яснее становилась болезнь ее милой подруги, тем больше  откидывалась
назад мадам Екатерина, пока снова не приняла прежнее положение  в  своем
кресле с прямой спинкой.
   - Это такой редкий случай, - заметил врач,  -  и  настолько  подозри-
тельного свойства, что мой учитель и предшественник наверняка бы предпо-
ложил здесь колдовство, я же верю только в природу да в волю божию.
   Мадам Екатерина ободрительно кивнула и поглядела на сына своей подру-
ги, - да, перед ним лицо доброй, простодушной женщины, быть может, иску-
шенной и многоопытной, но в этой смерти она тоже ничего не понимает, она
искренне встревожена загадочной немилостью судьбы. "Если б только я  мог
проникнуть в бездну ее взгляда!.. - думает сын отравленной Жанны. - Хотя
почему она непременно должна быть отравлена? Все могло произойти  вполне
естественным путем. В искренности врача сомневаться не приходится,  как,
впрочем, и в ограниченности его познаний. А пузыри под  черепом  у  моей
матери? Чем они вызваны? Ядом? Ах, если бы я  мог  проникнуть  в  бездну
этого черного взгляда и нащупать руками, что там прячется! Я хочу  знать
наверняка!"


   ПОЧТИ ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА

   Его душевная борьба едва ли могла ускользнуть от умной старухи, одна-
ко Екатерина сделала вид, будто ничего не замечает. Она  держалась  так,
словно ее единственная цель - смягчить горе скорбящего сына. Прежде все-
го она подала знак обоим лекарям, и они, поклонившись, удалились  с  тем
же достойным и скорбным выражением, с каким вошли. Затем Медичи, видимо,
решила дать ему опомниться, но воцарившееся молчание продолжалось, может
быть, слишком долго: ненависть Генриха, на время утратившая свою  напря-
женность, проснулась с новой силой.  Он  вспомнил  о  вскрытых  письмах:
именно после того, как они были отправлены, умерла его мать! Сам того не
замечая, он большими шагами забегал по комнате. Мадам Екатерина спокойно
следила за ним, и он, заметив это, снова почувствовал в  душе  смятение.
Юноша внезапно остановился перед ней, окрестив руки, в недопустимо вызы-
вающей позе. Слово "убийца" уже грозило сорваться с его губ. Никогда еще
он не был так близок к этому. Однако она  предупредила  взрыв  и  начала
мирно и неторопливо:
   - Милый мальчик, я рада, что вы теперь знаете столько же,  сколько  и
я. Мне было приятно видеть, как вы тоже постепенно убеждались в  истине.
Теперь мы можем похоронить печаль в глубине наших сердец и обратиться  к
радостному будущему.
   - А череп? - угрожающе бросил Генрих в лицо королевы, тяжелое  и  се-
рое, как свинец. Затем поискал глазами на столе - листок с рисунком  ис-
чез; от изумления у него прямо руки опустились. Впервые мадам  Екатерина
не сдержала насмешливой улыбки, отнюдь для него  не  лестной.  "Вы  даже
этого не заметили, милый мальчик", - точно говорила эта улыбка.
   Как ни странно, неудача успокоила Генриха и настроила его самым дело-
вым образом. Ничего не поделаешь. Екатерина взяла верх.  Договориться  с
ней нужно. И он тут же забыл о ненависти и недоверии, точно их и не  бы-
ло. При его характере это было нетрудно. С  чувством  облегчения  уселся
Генрих против старухи, а, она одобрительно кивнула. - Нас с вами ожидает
немало хорошего, - сказала Екатерина.
   Генрих не ответил, и она продолжала: - Теперь мы  друзья,  и  я  могу
сказать откровенно, почему я отдаю вам свою дочь:  из-за  герцога  Гиза,
который мог бы стать опасен моему дому. Он ведь был вашим школьным това-
рищем, и вам, вероятно, известно, что Генрих Гиз упорно домогается любви
парижан... Он старается выказать себя более усердным  христианином,  чем
я, а я, как известно, изо всех сил защищаю святую церковь!
   При этих словах какая-то искорка сверкнула в ее непроницаемом  взоре,
а Генрих тут же забыл, что ему хотелось заглянуть в глубины ее  души,  и
беззвучно рассмеялся вместе с нею: хоть в неверии своем созналась, и  то
хорошо. Презрение к ханжескому фанатизму сближало их. Впрочем,  лицо  ее
тотчас опять стало серьезным.
   - Но он добился того, что папа и  Испания  поддерживают  его.  На  их
деньги этот ничтожный лотарингец мог бы выставить  против  меня  большое
войско. Если так будет продолжаться, этот Гиз, пожалуй, весь Париж  под-
нимет. Больше того: он может нанять убийц. А  чего  он  в  конце  концов
добьется? Франция сделается испанской провинцией.
   Мадам Екатерине было все равно, что ее случайный собеседник -  незна-
чительный молодой человек. Она предавалась со страстью своему  излюблен-
ному занятию - заглядыванию в бездну.
   - Ведь и я, - продолжала она вполголоса, - могла бы доставить  прият-
ное испанскому королю. Он злится на меня за то, что я щажу моих  протес-
тантов... - Екатерина смолкает, она долго что-то обдумывает.  Ее  сжатые
губы шевелятся, и это заставляет Генриха насторожиться  больше,  чем  ее
слова. - Нанимать убийц? - бормочет Медичи.
   И она могла бы это сделать! Но только ей это ни к чему: ее  собствен-
ная жирная ручка отлично умеет приготовить ядовитое питье! Он пристально
наблюдал за ней, и она вскоре заметила его настороженный взгляд..."
   - Мои протестанты мне так же дороги, как и все остальные французы,  -
заявила она по-прежнему невозмутимо.  И  закончила,  слегка  подчеркивая
свои слова: - Я ведь королева Франции.
   - Это ваш сын - король, - необдуманно поправил он ее, вспомнив  расс-
каз своей матери Жанны о том, что король страдает каким-то ужасным неду-
гом и что оба брата Карла, ныне здравствующие, обречены  на  ту  же  бо-
лезнь, - старшим она уже овладела.
   "Кто эта одинокая старуха, - спрашивает себя Генрих, - которая, види-
мо, надеется пережить всех своих сыновей? До остальных французов  ей,  в
сущности, так же мало дела, как и до нас, протестантов". Вслух  он  ска-
зал:
   - Как прекрасен ваш замок Лувр, мадам! Но все, что придает ему блеск,
идет с вашей родины. Архитектура ведь итальянская, - "так же, как и  ис-
кусство изготовлять яды", хотелось ему добавить. Она пожала плечами, ибо
из этих двух искусств первое было ей совершенно чуждо. Да и свою Флорен-
цию она ничуть не любила: в молодости она была там несчастна и  подверг-
лась изгнанию.
   Однако мадам Екатерина умела быть только собой и ничем иным; этим она
и была сильна, пока жизнь ее не сломила.
   Сейчас она подозрительно уставилась на юношу: - Вы говорите о короле?
Разве вы виделись с ним раньше, чем со мной?
   Он с живостью отрицал. Екатерина заговорила  еще  тише:  ее  слов  не
должны были слышать даже швейцарцы у дверей, хотя они все  равно  ничего
бы не поняли. - Король бывает иногда  не  в  себе,  -  зашептала  старая
дьяволица. Я никому не говорю об этом,  но  на  него  иногда  накатывает
ярость, и он тогда бредит убийством, бойней. Это у него  от  болезни,  -
настойчиво бормотала она.
   А Генрих подумал: нечего сказать, в хорошую он входит семейку;  впро-
чем, ничего здесь нового нет. Но мать кровоточивых сыновей уже снова ус-
покоилась. - Остальные два у меня удачные, особенно д'Анжу.  Подружитесь
с ним, мой мальчик. А главное, держите всегда нашу сторону против  лота-
рингцев! Вы будете так же командовать нашим войском, как ваш отец, -  вы
можете, - и пригодитесь нам не меньше, чем  он.  Затj  вы  получите  мою
дочь. Но и тут, смотрите, остерегайтесь герцога  Гиза.  Женщины  считают
его красавцем.
   А Генрих думает про себя: "И спят с ним. Нечего морочить мне  голову,
мадам! Мы друг друга знаем, и мне известно, какова та девушка, на  кото-
рой я женюсь. Только моя дорогая мать не догадывалась..." - шептало  ему
его любящее сердце.
   И он сказал с вызовом: - Потому-то вы, мадам, и отослали Гиза до мое-
го приезда.
   А старуха отвечала еще спокойнее: -  К  вашей  свадьбе  он  вернется.
Иногда бывает лучше, чтобы на глазах у молодой девушки не торчал  мужчи-
на, который пользуется слишком большим успехом. А мне, старухе,  следует
постоянно надзирать за ним. Я хочу, чтобы все  мои  враги  были  собраны
тут, у меня, в Лувре. 'К ним принадлежит и он, в этом не может быть сом-
нения.
   Столь бесцеремонная откровенность могла бы оскорбить Генриха, хотя он
уже с юных лет не верил в доброкачественность человеческой  природы.  Но
Екатерина слишком уж обнажала жизнь. С другой стороны, в нем брало пере-
вес какое-то доверие, мало-помалу возникавшее в его душе во время их бе-
седы. Когда восемнадцатилетний юноша слышит столь лестное мнение о себе,
он в конце концов попадается  на  удочку.  "Мне  лично  этой  знаменитой
ведьмы бояться нечего, да и матери моей ничего она в питье не подмешива-
ла". И если бы сейчас перед ним стоял на столе стакан, он был  бы  готов
залпом выпить его.
   Вместо этого мадам Екатерина подала знак, стража  тут  же  распахнула
наружные двери, и на пороге появились те двое дворян, которые  проводили
Генриха сюда. Слегка удивленный, Генрих простился и последовал за ними.


   НЕЧИСТАЯ СОВЕСТЬ

   Он заговорил со своими провожатыми. Один из них был первым дворянином
короля, его звали дю Миоссен; это был человек крайне осторожный  и  тща-
тельно скрывавший, что он протестант. Генрих сказал ему это прямо в  ли-
цо; по некоторым безошибочным приметам он умел  распознавать  ревнителей
истинной веры. Принц спросил, смеясь:
   - Вы что, боитесь парижан? Народ нас, верно, недолюбливает?
   - Если бы вопрос шел только о народе, - загадочно ответил Миоссен.
   - Стыдитесь! У первого дворянина короля должно быть больше гордости!
   Затем Генрих покинул обоих придворных и ускорил шаг,  ибо  в  глубине
парка, содержавшегося в образцовом порядке, заметил самого Карла Девято-
го; тот был один и возился со сворой собак, которые оглушительно  лаяли.
Генрих окликнул его. Но король не слышал, а в это время внимание Генриха
привлекло нечто другое: он стоял  под  окном  той  комнаты,  из  которой
только что вышел И вот перед ним озаренный солнцем фасад во  всей  своей
неправдоподобной прелести, быть может, искушение лукавого, но во  всяком
случае, если даже наваждение, то чарующее наши чувства. И тут же он  по-
нял, что мадам Екатерина отпустила его в слишком уж выгодную для нее ми-
нуту, когда он наконец решил, что его мать все-таки не  была  отравлена.
Именно в тот миг, когда он этому поверил, Екатерина отпустила  его.  Она
видела его насквозь с грубой прозорливостью, он же тщетно старался  про-
никнуть в глубины ее  непроницаемого  взгляда.  И  тогда  юношу  охватил
страх: в нем опять ожило то первоначальное ощущение, с которым он  вошел
в комнату наверху, - вошел как судия и мститель. "Убийца!" Дважды  удер-
жался он и не произнес этого слова, и не  только  из  осторожности,  как
опытный царедворец, но и потому, что старуха действительно  внушила  ему
какое-то дурацкое, слепое доверие. "Ж таких случаях молодость  -  плохой
советчик, по крайней мере меня она обрекла на полное бессилие!"
   Он быстро отыскал знакомое окно. Нет, он все-таки не ошибся! Лицо тут
же снова исчезло, Генрих не успел его рассмотреть; за  ним  следили,  он
чувствовал это. Проверяли, осталось ли что-нибудь от его ребячьей довер-
чивости? "Самая малость, мадам Екатерина! Я знаю далеко не все,  и  даже
отчего умерла моя матькоролева, не знаю наверное! Но я не забуду  никог-
да, что из двух искусств ваших соплеменников - составления ядов и благо-
родного зодчества - вам доступно только первое. Вы злая фея, если только
вы фея. Мне предстоит здесь изведать, что такое ужас, но при этом я дол-
жен смеяться. А про своего толстого сына она сказала, будто он бешеный".
   Генрих снова направился к Карлу Девятому, но уже  гораздо  медленнее.
Тот все еще не замечал его. Вернее, он отвел свой косящий взгляд и  сде-
лал вид, будто занят только собаками. Две собаки подрались. Король,  на-
чал науськивать их друг на друга, и они сцепились еще яростнее. Тогда он
крикнул, перекрывая лай и рычание:
   - Обе надоели! Пусть загрызут друг друга!
   После такого приема, еще более глупого, чем неучтивого, Генрих повер-
нулся, чтобы уйти. Тогда, Карл бросил свое занятие и пошел за ним. - На-
варра! Что вам сказала моя мать-королева? - И скосил глаза. А Генрих ре-
шил: "Он, видно, ждал меня здесь внизу с большим нетерпением".
   - Мы говорили все больше о черепах да об убийствах. Было очень  весе-
ло, мадам Екатерина мне нравится, впрочем, и я ей тоже.
   Карл вздрогнул, задрожал и пошатнулся.
   - Ради господа, Наварра, я знать ничего не хочу об убийствах!  Совсем
недавно два человека из моей личной охраны прикончили здесь друг  друга,
как вот эти злые собаки. У моей  матери-королевы  голова  всегда  набита
всякими ужасами.
   - А она то же самое говорит про вас, - вставил
   Генрих. У короля Франции словно язык прилип к гортани, он  даже  весь
как-то съежился. Хотя на него, по выражению его матери, иногда  нападало
бешенство, страх - все же пересиливал ярость. Так случилось и тут.  Карл
был в белом шелку, и поэтому казалось, что он даже не побледнел,  а  по-
желтел.
   И тут у сына умершей Жанны вспыхнуло новое подозрение: совесть  Карла
явно была нечиста. Этот сын и эта мать, объявлявшие друг друга сумасшед-
шими, - раскрытия каких тайн о, ни опасались? Юноше невольно  пришли  на
память слова друзей: "Вы будете второй жертвой. Соберите ревнителей  ис-
тинной веры! Конечно, было бы благоразумнее покинуть,  пока  не  поздно,
этот разбойничий притон. - Взять сестру - и прочь отсюда вместе с  моими
всадниками! Однако я не сделаю этого, ведь я для того и приехал ко  дво-
ру, чтобы познать, что такое страх; и потом сюда идут две девушки,  впе-
реди них, словно на поводу, выступают павлины  с  искрящимся  оперением.
Одна из них - Марго, родная дочь отравительницы" - это первая мысль, ко-
торая проносится в голове Генриха. Но  ее  сейчас  же  нагоняет  вторая:
"Марго стала красавицей!"


   ЛАБИРИНТ

   Он радостно сделал к ней несколько шагов: - А, милая Марго! -  громко
воскликнул он. Карл Девятый удивленно  обернулся,  потом  опять  занялся
своими собаками. Принцесса Валуа произнесла первые слова,  только  когда
Генрих уже стоял перед нею; она сказала: - Надеюсь, ваше путешествие бы-
ло благополучным?
   - Ваш образ неизменно стоял передо мной, - поспешил он заверить ее. -
Но в действительности вы несравненно лучше, чем на портрете. А кто  ваша
хорошенькая подружка?
   - Мадам де Сов, - вместо ответа властно обратилась к ней Марго. - От-
ведите же птиц обратно! - Тогда фрейлина хлопнула в ладоши, и павлины  в
самом деле пошли перед нею. Она все же успела  произвести  оценку  этого
юного провинциала, - достаточно ей  было  бросить  на  него  насмешливый
взгляд из-под высоких бровей. Этот будет для женщин легкой и  безобидной
добычей! "Как в руках принцессы, так и в моих", - мысленно добавила  она
и удалилась, очень стройная и изящная.
   - У нее нос слишком длинный, - заметил Генрих, когда  фрейлина  скры-
лась.
   - А у меня? - капризно спросила Марго, ибо нос у той  был  ничуть  не
длинней, чем у принцессы, только более прямой.
   - Одно несомненно, - сказал он, - у Матильды гонкие губы.
   - У Шарлотты?
   - Видите, вот вы и выдали ее имя. - Он был весьма  доволен  тем,  что
перехитрил Марго, так как ясно, чувствовал ее сопротивление.
   - Мне больше нравится, когда губы полнее и мягче, и зубы должны  быть
не такие мелкие и ярче блестеть... - При этом он посмотрел  на  ее  рот,
потом взглянул ей прямо в глаза - но отнюдь не дерзко, - решила она  про
себя: недостаточно дерзко. Его взгляд был нежен и полон желания,  Генрих
попытался обнять ее этим взглядом, но очень учтиво и почтительно, не как
ту соблазнительную девку на углу улицы. Из ' Марго, с ее полными ногами,
вышла довольно-таки властная дама! Поэтому-то он и не брал ее приступом,
да и глаза у нее отнюдь не стали покорными, незрячими  и  затуманенными.
"Дочь убийцы! - вспомнил он и испугался. - Стала красавицей,  пока  мать
творила черные дела!"
   А Марго думала: "На мои ноги он все-таки  поглядывает!"  Ибо  отлично
помнила, что еще в детстве обещала ему, на качелях, и он тогда уже хотел
это получить. А теперь что стоит между ними? Почему он оробел? Однако ее
белое, как снег, лицо хранило глубокую  безмятежность.  Генрих  не  умел
различать, как его дорогая матушка, что у Марго от жеманства, что от бе-
лил. Впрочем, Жанна считала фигуру девушки безупречной; это мнение  раз-
делял и ее сын, и его даже не отталкивало то обстоятельство, что  Марга-
ритачересчур уж затянута. Не мог также предвидеть cын Жанны, что ее щеки
когда-нибудь отвиснут. Хотя она уже не так обильно украшала себя с голо-
вы до ног сверкающими жемчугами и драгоценными каменьями, как  во  время
некоей процессии, Генриху она показалась великолепной и сулила всем  его
чувствам небывалые радости.
   Он думал: "Строй - из себя принцессу сколько  хочешь,  скоро  мы  все
равно будем лежать вместе в кровати".
   А в ее надменно откинутой голове проносились мысли: "Буду я когда-ни-
будь снова спать с Гизом? Едва ли, потому что этот мне  нравится.  Дере-
венский юноша - и все же королевский сын, как выразилась его мать".
   А он думал: "Марго, Марго, с Гизом ты больше спать не будешь: тебе  и
меня хватит с избытком".
   Тем временем она уже давно начала по-латыни какой-то холодный компли-
мент его походам и воинской славе. А он заверил ее на том же языке,  что
восхищен ее ученостью и образованностью, а  также  величием  ее  осанки.
'Каждый изо всех сил старался щегольнуть самыми  изысканно  построенными
фразами, но думали оба о другом.
   Вдруг Марго переменила тему разговора.
   - Вы уже говорили с моей матерью.
   Генрих вздрогнул, точно его поймали на месте преступления: ведь,  что
бы он ни говорил, о чем бы ни думал, в душе  его  неизменно  жило  одно:
"Марго - дочь убийцы!"
   - И с глазу на глаз, - добавила принцесса. - Относительно прискорбно-
го события, как я полагаю? Примите мое искреннее  соболезнование.  -  Ее
подведенные синим веки заморгали, наконец блеснула слезинка. Он  тут  же
схватил ее за руку и прошептал: - Пойдемте отсюда! - Ибо  чувствовал  за
спиной косящий взгляд Карла. Учтиво провел ее Генрих по открытой садовой
аллее, но едва они очутились за какой-то изгородью,  юноша  взволнованно
спросил:
   - Вы видели мою мать перед кончиной? Отчего она умерла? О, отвечайте!
- Но принцесса, конечно, молчала.
   - Вы ведь знаете, какие ходят слухи? -  настойчиво  продолжал  он.  -
Скажите мне, что вы на этот счет думаете! Не хотите? Ах, Марго! Это дур-
но с вашей стороны!
   Не отвечая, она пошла вперед по дорожке, извивающейся между двумя вы-
сокими изгородями, и они очутились в лабиринте, где было сумеречно, даже
когда светило солнце. Но чутье подсказывало ей, что лучше,  если  Генрих
не будет сейчас слишком отчетливо видеть ее и она его. Он  шел,  прижав-
шись к плечу девушки, при каждом шаге касался ее, и она ощущала на своей
шее его дыхание.
   - Мне ужасно тяжело. Я словно брожу ощупью и никак не могу найти  вы-
ход. - Так же блуждали они теперь по  узким  извилинам  лабиринта.  -  Я
всегда, всегда помнил о тебе! - проговорил он вдруг так горячо и трепет-
но, что Марго приостановилась и посмотрела на него: на  глазах  у  юноши
стояли слезы. Это были, без сомнения, искренние слезы, и вместе с тем он
был уверен, что она наконец будет тронута и выложит всю правду.
   - Я ведь сама наверняка ничего не знаю, - взволнованно начала  она  и
вдруг смолкла "а полуслове.
   - Но у вас есть основания что-либо предполагать? Какой-нибудь повод?
   - Нет! Нет! - Она словно заклинала его молчать. Тщетно!
   - Мы ведь должны пожениться. Но, вы понимаете, почему я сейчас не це-
лую ваше прекрасное лицо и не поднимаю вам юбки? У вас есть тайна от ме-
ня, и это сильнее всего остального.
   Девушка только застонала. Однако он не давал ей пощады.
   - Никогда еще моя страсть к вам не была так глубока,  как  теперь.  Я
смогу любить отныне только одну-единственную! - воскликнул Генрих и  сам
поверил своим словам. - Ах, Марго, Марго! Ведь вы дочь женщины, которая,
может быть, убила мою мать!
   Внезапно наступившее молчание и ужас, охвативший девушку, явились как
бы ответом на его слова. Наконец Марго разрыдалась, она поняла, что ста-
ла теперь по-новому дорога сыну бедной королевы Жанны и что в "той любви
есть что-то грозное. Она сделалась для него каким-то  роковым  символом,
образом из античной трагедии, тогда как сама по себе она  довольно  зау-
рядная, добродушная девушка, не умеет противиться  своим  вожделениям  и
бывала за это иной раз даже порота; считает в порядке вещей, что при  их
дворе людей убивают и что каждого, кто становится поперек дороги ее  ма-
тери, умеют ловко устранить. Сама Марго жила среди всех этих  злодеяний,
нисколько ими не смущаясь, и частенько отдавалась увлечениям, в то время
как рядом совершались убийства.
   - Вы, может быть, дочь той женщины... - повторил, он, теперь уже лишь
для собственного спасения, лишь из-за того ужаса, который все больше ов-
ладевал его душой, как бы предостерегая от бурно разраставшейся страсти.
   - Может быть, - сказала она с глубоким равнодушием. И в  самом  деле,
без всяких доказательств, она была глубоко уверена, что и это злодейство
могло быть совершено ее матерью с таким же успехом, как и все остальные,
поэтому ей стало еще более жаль его, чем если бы он уже не сомневался  и
решительно бросил ей в лицо обвинение. Он был беззащитен,  у  него  были
ласкающие глаза, его мать убита ее матерью. А он готов ради Марго забыть
обо всем. Это и особенно его полная невинность и непричастность к  таким
делам тронули ее сердце, оно пылко забилось, и Марго охватило нетерпели-
вое желание, чтобы юноша наконец оторвался от своих  дум  и  кинулся  на
нее.
   Он уже готов был это сделать, уже протянул к ней руки. Но в последнее
мгновение он вскрикнул от ужаса, и она тоже вскрикнула -  лишь  поэтому,
что его чувства стали полностью ее чувствами. Но увидела она  далеко  не
то, что увидел он. Его блуждающий взгляд случайно задержался на одном из
погруженных в зеленый сумрак закоулков лабиринта:  оттуда  им  навстречу
плыла призрачная фигура, словно желавшая встать между ними.  Восемнадца-
тилетний юноша потерял голову, и прозвенел его отчаянный вопль:
   - Мама!
   Неизвестно, сколько времени продолжалось видение.  Но  вдруг  он  по-
чувствовал, что Марго припала к его груди, ощутил желанную, покорную тя-
жесть ее тела, - она сама бросилась к  нему,  прижалась  и  проговорила,
плача и смеясь:
   - Там же просто зеркало, чтобы люди еще больше запутались среди доро-
жек; никто к тебе не шел, только я, твоя Марго! И теперь я - вот, потому
что теперь я люблю тебя!
   А сама думала: "Две слезы уже скатились у меня по  щекам,  посмотрим,
выдержат ли румяна". Он же думал: "Теперь ей Гиз будет уже не нужен",  -
и стал мять ее широкую жесткую юбку. Ибо при самых возвышенных  побужде-
ниях люди не забывают и о самых низменных.
   Однако эти кощунственные мысли носились,  как  беспомощные  челны  по
бурному морю, и это была страсть. Всюду вокруг  них  -  нечистая  жизнь,
тайные злодеяния, и только они двое вырвались на просторы пьянящей бури.
В это море хотим мы кинуться, и никто о нас больше никогда  не  услышит!
Они замерли, обняв друг друга: прекраснейшие мгновения,  единственные  и
незабываемые. И когда, гораздо позднее, им доводилось встречаться и  они
уже не раз испытывали друг к другу презрение и даже ненависть, они вспо-
минали о тех минутах и вдруг становились опять юношей и девушкой из  ла-
биринта, где стоял этот душный и пряный запах...
   Марго высвободилась первая. Ода просто изнемогла, чувства такой  силы
были ей еще неведомы. Забыл обо всем и Генрих. Как ни странно, но в пер-
вую минуту пережитое показалось ему постыдным, он уже готов  был  посме-
яться и над нею и над собой. За таким подъемом обычно следует  смущение,
поэтому они продолжали блуждать по узким извилинам  лабиринта,  и  Марго
уже не могла найти выход. Но когда выход вдруг оказался перед ними,  она
остановила Генриха и сказала:
   - К сожалению, ничего не выйдет. Я не буду твоей женой.
   Впервые с детских лет назвала она его на ты - и только,  чтобы  отка-
зать ему.
   - Нет, Марго, мы должны пожениться. Иначе не может быть,  -  рассуди-
тельно настаивал он. А она:
   - Разве ты не видел ту, которая хотела стать между нами?"
   - Моя мать сама желала этого брака, - торопливо сказал Генрих,  чтобы
пресечь все дальнейшие возражения. Она же промолвила, изнемогая, задыха-
ясь: - Мы этого не выдержим.
   А имела она в виду, что им не выдержать такой  страсти  со  столькими
подводными рифами - грехом, происками, подозрениями;  да  еще  покойница
сует между, ними свое несчастное лицо и мешает целоваться!  Марго  могла
бы, если бы захотела, все свои мысли переложить в  латинские  стихи;  но
она этого не сделала. в ее чувствах не было  тщеславия.  Она  смирилась,
хотя смирение и было не свойственно вольнодумной принцессе Валуа. В  ней
вдруг проснулось сознание христианского долга, а вместе с ним и  потреб-
ность в человеческом самоуважении. Нет, решительно в  этом  лабиринте  с
Марго произошло слишком много необычного, так не могло продолжаться. Все
же она заявила:
   - Тебе надо бы уехать отсюда, сокровище мое.
   - Слышать, что меня так называют твои губы, и покинуть тебя?
   - Это безнравственный двор. Я занимаюсь науками, чтобы ничего не  ви-
деть. Моя мать верит только своим астрологам, а те предсказали ей смерть
королевы Жанны, - вероятно, другие поручили им это сделать.  И  мало  ли
что еще они ей нашептали!
   У Марго могли быть всякие предположения относительно будущих событий,
но, вместо того чтобы обратить подозрения Генриха на ее мать, она  пред-
почла свалить всю вину на астрологов.
   - Поскорей уезжай! - повторила она.
   - Вот еще! Точно я боюсь! - Его возмущение все росло.  -  Не  хватало
только, чтобы я закутался с головою в плащ и Париж освистал меня,  когда
я буду удирать!
   - Это в вас говорит глупая гордость, сударь.
   - А у вас, сударыня, на уме не то, что на языке. Уж не герцог ли Гиз?
   Столь жестоко не понятая в своих самых чистых побуждениях,  принцесса
Маргарита сверкнула гневным взором на бессовестного, и он не успел опом-
ниться, как она вышла из лабиринта.


   ТАНЕЦ-ПРИВЕТСТВИЕ

   Выбравшись из темного лабиринта, ослепленный ярким сиянием дня,  Ген-
рих все же увидел, что Марго ушла недалеко. Ее брат, король,  перехватил
ее и сжимал ей плечо так крепко, что лицо девушки  скривилось  от  боли.
Притом он злобно сопел и что-то выговаривал ей, а что, не разобрать. Яс-
но, что Карл слышал их последний спор. Обо всем, предшествовавшем  этому
спору, он знать не мог. Но Генрих  затрепетал  от  воспоминаний,  что-то
поднялось у него в груди. Словно горячий ключ, забивший из  недр  скалы.
То же самое, конечно, чувствует и она. И напрасно она с этим борется!
   Тем временем Марго удалось вырваться из рук брата,  она  выпрямилась,
гордо и гневно стала перед ним.
   - Вы не принудите меня, сир, выйти за гугенота.  Мне  всегда  претили
ваши интриги. Всем отлично известно, что я католичка, и я  не  собираюсь
менять веру.
   Карл Девятый сначала был изумлен столь  неожиданным  упорством  своей
сестрицы. Она осмелилась назвать планы их матери, мадам Екатерины,  инт-
ригами! Затем он пошел на попятный; кроме того, король заметил Генриха и
громко заявил: - На этот счет не беспокойся, моя толстуха, католичкой ты
останешься и при своем гугеноте! - И добавил вполголоса несколько  слов:
может быть, это была угроза, может быть, он произнес имя их матери,  ибо
принцесса, на мир испуганно отвела взор и покосилась  на  верхнее  окно.
Брат, видимо, решил, что сопротивление ее сломлено, взял за руку и нето-
ропливо повел к предназначенному ей господину и повелителю.
   - Вот тебе моя толстуха Марго, - обратился Карл Девятый к Генриху На-
варрскому.
   И тут же продолжал: - Наварра, мы с тобой еще не поздоровались, я был
занят собаками. Но мы наверстаем упущенное и выполним" все в  подобающей
форме.
   Он тут же отошел на двадцать шагов, хлопнул в ладоши -  вероятно,  он
уже успел распорядиться, и даже весьма обстоятельно: задержавшись в  ла-
биринте, влюбленные дали ему эту возможность.  Правда,  все  могло  быть
подготовлено и другой особой; притом еще обстоятельнее.
   С двух сторон, из-за Луврского замка,  выходившего  своим  прекрасным
фасадом в парк, появились две процессии разодетых придворных, одна  дви-
нулась в сторону короля Франции, другая обогнула короля Наваррского. Пе-
ред домом выстроились солдаты: слева швейцарская  стража,  справа  фран-
цузская гвардия. Те и другие ударили в барабаны, и под вихрь  барабанной
дроби придворные заняли свои места. Тотчас из ближайшей  залы  донеслись
торжественные и нежные звуки скрипок и флейт.
   Тем временем средние двери дворца распахнулись, Оттуда вышли  дамы  -
множество прекрасных фрейлин, но все они, подобно  жемчугам,  окружающим
крупные бриллианты, только сопровождали обеих принцесс-жеманниц,  а  те,
подчеркивая свою изысканность, держали друг друга лишь за кончики высоко
поднятых розовых пальчиков и делали шажки так осторожно, будто  ножки  у
них из стекла. Это были Маргарита Валуа и Екатерина Бурбон.  Но  как  ни
заученно выступали они, в их движениях чувствовались живость  и  своево-
лие. В такт музыке они проследовали между двумя рядами придворных. Солн-
це озаряло принцесс с головы до ног, и когда они остановились и  оберну-
лись, чтобы видеть торжественную церемонию, которая должна  была  сейчас
начаться, все на них засверкало, переливаясь  блеском:  парча,  диадемы,
нежная, холеная кожа. И все-таки они являлись лишь второстепенными фигу-
рами, дополнительным украшением этого празднества. Присущий  обеим  нас-
мешливый ум на этот счет их не обманывал; и самолюбивой Валуа и  просто-
душной дочери Бурбонов это показалось забавным, и они сообщили друг дру-
гу о своих впечатлениях легким пожатием пальцев.
   Встретились глазами и брат с сестрой - Генрих с Екатериной.  И  глаза
их как бы сказали друг другую "Помнишь наш маленький замок в По,  огород
и дикие горы? К чему все эти фокусы! Однако внимание: нам и этому  нужно
учиться. Откуда у тебя такое красивое платье? А у тебя? От нашей дорогой
матери, от кого же еще!"
   Их разговор без слов продолжался лишь мгновение. Карл Девятый уже на-
чал большой церемониал. Генрих услышал за своей спиной чей-то голос, мо-
жет быть, он принадлежал д'Обинье, Конде или Ларошфуко, а может быть,  и
молодому Лерану: - Сир, - прошептал этот голос. -  Точно  подражайте  во
всем королю Франции!
   - Кажется, это будет в первый раз, - отозвался Генрих, однако был тут
же вынужден признать, что Карл в совершенстве владеет  ритуалом.  Король
Франции - он был в белой шелковой одежде, коротких панталонах с  буфами,
длинных чулках и в берете" с пером - сделал шаг, всего один  шаг,  но  -
этот шаг послужил сигналом для его братьев, герцогов Анжуйского и  Алан-
сонского, и они тут же встали у него за плечами. Подобное сочетание трех
фигур имело глубокий смысл, и оно означало: "Я и мой дом". В этом  соче-
тании было столько гордости и величия, что  преждевременно  опустившийся
Валуа вдруг снова, как в юности, блеснул утонченностью своей  породы.  В
ту же минуту оркестр заиграл громче: вступили деревянные трубы. До  того
музыка звучала пленительно, теперь она загремела торжественно  и  важно,
все нарастая, пока вновь не грянула дробь барабанов.
   А над королем, над его сказочным дворцом, над залитой блеском  свитой
простиралось высокое, легкое, светлое небо.  Звуки  разносились  далеко,
особенно по водам Сены, которая была отделена от ограды изысканного пар-
ка лишь заброшенной и, пустынной полосою берега.  По  береговому  откосу
уже карабкался кое-кто из прибрежных жителей, самые ловкие пытались даже
одолеть стену. Стража просто-напросто спихивала их  вниз  древками  але-
бард; поэтому все, кому удавалось подсмотреть кусочек  происходившего  в
парке представления, которое давали сильные мира сего,  были  очень  до-
вольны, и даже те, кто ничего не видел, весело шумели, как и  полагается
народу.
   А в это время одно из окон верхнего этажа, выходящих в парк, тихонько
скрипнуло, правда, этого скрипа никто не слышал, и между створами  пока-
залось высунувшееся из-за штор свинцово-серое лицо. Похожие на угли гла-
за старухи следили за тем, что происходило внизу; все это было ею же са-
мой придумано и подготовлено: торжественная  встреча  короля-католика  с
королем-гугенотом, участие в ней обоих братьев короля, похвальба  огром-
ной, блестящей свитой - такое зрелище неизбежно должно  было  вызвать  у
соплякабеарнца и его оборванцев ощущение, что сами они люди ничтожные, и
укрепить их доверие к королевскому дому.
   Об этом и размышляла старуха со свинцово-серым лицом, и улыбка морщи-
ла ее тяжелые щеки.
   Только Марго могла видеть ее со своего места, и вдруг, неведомо поче-
му, принцесса почувствовала дурноту. "Что я делаю! Ведь этого-то я и  не
хочу, и добром это не кончится! Если я дам зайти сближению  еще  дальше,
случится что-то ужасное. Как раз сейчас мне следовало бы опять сойтись с
Гизом, - хотя с нынешнего дня между нами всему конец, - чтобы,  несмотря
на все, расстроить мой брак с Генрихом, которого я люблю, как  собствен-
ную жизнь".
   Марго была одна со своими предчувствиями, со своей совестью. Все, да-
же ее возлюбленный Генрих, целиком отдались внешней стороне совершавшей-
ся церемонии. Впрочем, эта церемония вскоре опять захватила ее,  и,  как
обычно, внешние события заглушили голос совести. А Генрих  тем  временем
все подмечал. Кроме лица в окне, от него ничего не ускользнуло: ни поис-
тине царственный размах празднества, ни выражение на лицах его  участни-
ков, ни даже голоса народа, который по-своему принимал  участие  в  этом
балете. Так называл юноша про себя торжественную  церемонию,  участником
которой оказался. Смутные предчувствия его не тревожили, зато ему не из-
меняло критическое остроумие, и никакой показной блеск не мог затуманить
зоркость его взгляда. Поэтому Генрих, видя вокруг  себя  множество  лиц,
готов был поклясться, что их выражение заранее заказано и заказ  оплачен
и выполнен.
   Несмотря на все эти наблюдения, он тщательно подражал каждому  движе-
нию Валуа: делал те же па, так же долго держал ногу поднятой  и  опускал
ее почти на то же место, чтобы шествовать как можно медленнее и торжест-
веннее. Рядом с Генрихом, вернее, несколько отступя, следовал его  двою-
родный брат Конце - единственный представитель бурбонского дома, который
оказался налицо. Как только король Франции и его братья  пригласительным
жестом простирали руку ладонью вверх, прижимали ее к сердцу или  снимали
шляпу, Генрих и его кузен спешили проделать то же самое; они тоже были в
положенной роскошной одежде - почти единственные  среди  гугенотов.  Обе
группы продолжали двигаться друг другу навстречу под звуки музыки, точно
исполняя некий священный танец, соответствовавший высокому сану короля -
избранника и помазанника божия. Они все более сближались, и  каждая  уже
не производила впечатления какого-то нераздельного целого -  уже  броса-
лись в глаза детали, а они всегда вызывают разочарование, нарушая словно
бы уже достигнутое единство. И все более подозрительными становились те,
кто надел на свое лицо заказанную ему личину.
   "Взять хотя бы де Нансея, - он мне вовсе не друг! Остережемся его! Он
начальник личной охраны короля. Я заранее уверен, что мне  еще  придется
увидеть его настоящее лицо, когда оно не будет почтительно улыбаться  по
заказу. Самое главное - внушить им такое уважение, чтобы никакие  балеты
были уже не нужны. Все это лица людей, которые нам ничего не  забыли,  а
мы им. А какова, например, вон та улыбка? Кажется, это  некий  де  Море-
вер?."
   - Кузен, того придворного зовут не Моревером?
   "И это называется улыбкой? Но ведь совершенно ясно, что  ему  гораздо
больше хочется убивать, чем кланяться! Моревера я возьму себе на  замет-
ку".
   И все же самые убедительные открытия бледнеют и на время  забываются,
если к ним случайно примешивается личное чувство  неловкости,  вызванное
хотя бы ощущением того, что ты смешон. Но именно это и произошло,  когда
Генрих, подойдя ближе, увидел иронию на лицах тех, кто находились в зад-
них рядах и считали себя в полной безопасности. Генрих сразу понял,  что
давало королевским придворным сознание их превосходства: убогий вид  его
свиты. Этого открытия он все время втайне опасался и потому собрал  вок-
руг себя тех, кто был одет получше. Их было, увы,  немного,  и,  подойдя
вплотную к партии Карла, они уже не могли заслонить остальных,  шагавших
позади, - толпу людей в потертых колетах и запыленных башмаках. Гугеноты
явились сюда в том виде, в каком были, когда их  наконец  после  долгого
ожидания у ворот подъездного моста впустили в этот  ненавистный  Лувр  -
притом, разумеется, лишь самую ничтожную часть отряда. Но у них лица бы-
ли не заказные, а настоящие, шершавые и обветренные, в отличие от  глад-
ких лиц придворных, и, не поддаваясь их слащавой любезности, они хранили
выражение суровости и благочестия. Там - тщеславный блеск и ледяная  чо-
порность, здесь - неприкрытая бедность, которая явилась  сюда  требовать
своих прав. Ведь люди Генриха вели войну ради того, чтобы жить, а иные -
ради высшей жизни, и называли они ее иногда верой, иногда свободой.
   Впервые за все время, что Генрих был здесь, ему вдруг  стало  весело.
Он готов был громко расхохотаться и, вероятно, с большим правом, чем ца-
редворцы, которые только усмехались. Вместо этого, став перед Карлом Де-
вятым, он сначала ударил себя в грудь, а затем низко склонился и  описал
правой рукою круг у своих ног. То же самое Генрих проделал справа и сле-
ва от короля Франции и, вероятно, повторил бы поклон даже за его спиной.
Но Карл привлек шутника в свои объятия и напечатлел на его щеках  братс-
кий поцелуй, причем тайком ткнул его кулаком в бок. И тот и  другой  от-
лично поняли смысл этого жеста. Сейчас опять происходит та же пародия на
почитание, которую некогда разыграл семилетний мальчик,  встретившись  с
двенадцатилетним,
   - Ты все такой же шут, - сказал Карл, но шепотом, и никто, кроме Ген-
риха, его не слышал. Затем торжественно представил  ему  своих  братьев,
как будто вместе с одним из них Генрих не  протирал  штаны  на  школьной
скамье, а позднее не стоял против него на поле брани. А сколько шалостей
они вместе устраивали! Тем временем наверху снова скрипнуло окно  -  его
закрыли, ибо цель комедии была достигнута и проделка удалась.  Теперь  у
деревенского увальня должно, было сложиться впечатление, что эти Валуа -
несколько странное, а в общем неплохое семейство; так говорила себе ста-
рая королева, которая тоже была не лишена известной доли юмора.
   Но вот в оркестре все инструменты отступили перед арфами, и это  пос-
лужило знаком для дам. А чтобы они его не  пропустили,  первый  дворянин
короля де Миоссен еще кивнул им. И дамы действительно двинулись с места,
впереди обе принцессы. Они едва касались  друг  друга  высоко  поднятыми
пальчиками, да и ножки их словно не ступали, а парили над землей.  Оста-
новившись со своей свитой молодых, нежноцветных фрейлин перед обоими ко-
ролями, жеманницы-принцессы плавно опустились на колени,  вернее,  почти
опустились, ибо все это совершалось только условно, так же как и целова-
ние руки у короля Франции, причем благородство его движений  казалось  в
этот миг поистине неподражаемым. Он сделал вид, что поднимает сестру,  а
затем подвел к ее повелителю, королю Наваррскому. И на этот раз Карл уже
не сказал: "Вот тебе моя толстуха Марго".
   Что же касается до самого Карла, то он подал руку Екатерине Бурбон. С
ней открыл он шествие. И процессия  под  медлительную  музыку  чопорного
танца двинулась вокруг парка к птичнику. Здесь можно  было  полюбоваться
причудливыми пернатыми "с островов". Они искрились и сверкали в  солнеч-
ных лучах не хуже самих принцесс. Особой диковинкой была огромная  клет-
ка, ее непременно следовало показать гостям. И она в самом деле произве-
ла сильное впечатление.
   - Эге! - воскликнул один из гугенотов. - Говорящую птицу и я  бы  за-
вел, да только если она умеет служить  обедню!  -  Его  спутники  громко
рассмеялись. Но придворные Карла не смеялись;
   Эти птицы "с островов" обладали не только даром речи: иные,  особенно
самые мелкие и пестрые, Так звонко чирикали, что заглушали даже  веселый
гомон народа за стеной парка. Мало-помалу прибрежные жители все же  одо-
лели стену, многие уже сидели на ней и громко восхищались  представлени-
ем, в котором участвовала вся знать. Однако мужчины, дамы и птицы  нахо-
дились слишком близко к любопытным, поэтому стража стала гнать народ бо-
лее решительно. Какогото парнишку, который, видимо,  намеревался  спрыг-
нуть в парк, столкнули обратно, но уже не  древком  алебарды,  а  острым
концом. Слабо вскрикнув, он свалился за стену и исчез: это видели и слы-
шали немногие, но в числе их были Генрих и Марго.
   - Первая кровь! - сказал Генрих Марго.
   А она стала белей своих белил.
   - Приятное предзнаменование! - огорченно пробормотала принцесса.
   Генрих же вскликнул:
   - Все эти пернатые твари напоминают мне о жареных курах и о том,  что
многие из нас давно ничего не ели!
   Голодная свита встретила его слова шумным  одобрением.  А  царедворцы
Карла смиренно ждали, пока их королю заблагорассудится  кончить  церемо-
нию.
   Когда это наконец произошло, общество, еще не входя во дворец, разде-
лилось. Оба короля, принцессы, принцы - среди них Конде и фрейлина  Шар-
лотта де Сов - воспользовались скрытой  в  стене  лестницей,  знаменитой
лестницей тайных посещений, милостей и злодейств. А свита  поднялась  по
предназначенной для всех широкой лестнице.


   ЗА КОРОЛЕВСКИМ СТОЛОМ

   Наверху в замке были накрыты столы - один для королей, в парадной за-
ле, и несколько для их приближенных в вестибюле. Хорошенькие фрейлины из
свиты принцесс исчезли, но до обеда гости это  едва  ли  заметили.  Лишь
позднее, когда настроение повысилось, они вернулись целой толпой.
   Король Наваррский вылил в тарелку с  супом  целый  стакан  вина,  что
весьма удивило короля Франции и принцессу Валуа, потом стал есть много и
торопливо, и во время этого занятия Генриху было не до  разговоров.  Ему
хотелось одного - услышать, о чем там толкуют его люди со здешними прид-
ворными. Однако музыка играла слишком громко.
   Некий господин де Моревер, сидевший в другой зале, выказывал  особен-
ное уважение к видавшему виды колету своего соседа - долговязого дю Бар-
та. Почтительно осведомился этот  царедворец,  во  скольких  же  походах
участвовала сия столь поношенная часть одежды. Протестант, еще не  имев-
ший привычки ни к зубоскальству, ни к бездушной учтивости двора,  угрюмо
задумался, потом сказал:
   - Мы провели много дней в седле. Но если даже человек, хочет объехать
вокруг всей земли, он все равно едет навстречу своей смерти. Мы  с  вами
едем врозь, Моревер, но оба умрем. - Тут он выпил, заставил выпить и Мо-
ревера.
   Дю Плесси-Морней не нуждался в вине, чтобы довести до белого  каления
сидевшего против неге де Нансея. - А ведь мы могли бы взять вашу  столи-
цу! - крикнул ему Морней через стол. - Однако мы так добры,  что  решили
жениться на ней!
   Капитан де Нансей вспылил, схватился за кинжал,  однако  господин  де
Миоссен и д'Обинье удержали его.
   - Хоть бы вы даже закололи меня,  а  все-таки  моя  вера  самая  пра-
вильная! - заявил Морней, перегнувшись через стол. И только после  этого
основательно принялся за еду, ибо, несмотря на  свою  пылкую  неустраши-
мость, принадлежал к числу тех, чьих жертв  господь  бог,  очевидно,  не
требует. Такого рода добродетельным людям в жизни везет. Это  было  ясно
каждому, ибо сократовское лицо Морнея расцветало и распускалось при вку-
шении обеденных радостей, и де Миоссен, чтобы обелить  себя,  указал  на
поглощающего яства героического ревнителя веры, когда  Агриппа  д'Обинье
упрекнул первого дворянина за холодность и двоедушие: - Нас гнетет  вла-
дычество нечестивых, и суд над нами творят враги господни. А  вы,  Миос-
сен, хотя вы один из наших, служите им. Разве можно вступать в сделку со
своей совестью?  -  продолжал  поэт,  глядя  поверх  головы  охваченного
яростью де Нансея, который не слышал его слов.  Первый  дворянин  только
пожал плечами. Перед непосвященными он не станет говорить о том,  каково
у него на душе. Будучи протестантом ив то же время первым дворянином ко-
роля-католика, он старался, используя свое положение при  дворе,  оказы-
вать помощь единоверцам. Но он знал, что они все-таки будут нападать  на
него.
   Агриппа ясно высказал свое мнение: - Есть такие люди, которые предают
бога и продают нас. 'Мы же теряем все, что у нас есть, даже свободу  ис-
поведовать нашу веру. И нам остается одно: полное слияние со Христом и с
ангелами. Только это дает радость, свободу, жизнь и честь!
   Даже для умеющего владеть собой царедворца это было уж слишком. Неиз-
вестно, что задело де Миоссена сильнее - обвинение в  предательстве  или
та небесная победа, какой похвалялся Агриппа. Во всяком  случае,  первый
дворянин тут же поменялся местами с де Нанесем и сел рядом с Агриппой.
   - Гугеноты только и умеют проповедовать,  -  прорычал  взбешенный  де
Нансей некоему господину де Мореверу. А тот ответил:
   - Погодите! Погодите! Они еще и кровь свою проливать  научатся!  -  У
него был задранный кверху острый нос и близко посаженные глаза.
   В этом углу собрались только придворные. Пока длился  банкет,  гости,
сначала сидевшие вперемежку, сами собой разделились на  два  лагеря.  На
нижнем конце стола тесной кучкой собрались ревнители истинной веры. Меж-
ду ними и католиками образовалось пустое пространство.
   Де Миоссен вдруг увидел себя окруженным  своими  старыми  друзьями  и
разлученным с новыми. Сначала он побледнел, затем чувство чести  победи-
ло; он остался и начал так:
   - Кто долго проживет здесь, невольно начинает колебаться, и под конец
его охватывают сомнения: верно ли, что мы одни правы перед господом? Ра-
дуйтесь, - добавил он, торопясь, чтобы Агриппа не прервал его, - с  вами
этого не случится, но может случиться с вашим молодым королем,  он,  как
мне сдается, любит в жизни не только слияние со Христом и святыми  анге-
лами.
   - Мы не должны бояться смерти! - Аграппа не дал так легко сбить  себя
с толку. - Смерть - наше прибежище в житейских бурях. И если бы мы  сго-
рели в огне, его пламена взвились бы, опережая нас, к вожделенному прес-
толу предвечного.
   Это было красиво сказано, но вызвано вовсе не жаждой смерти, а,  нао-
борот, глубокой убежденностью в том, что сам он, Агриппа,  проживет  еще
очень долго. А как раз в этом молчаливый Миоссен отнюдь не  был  уверен.
Он смотрел на Агриппу задумчивым взглядом до тех пор, пока  тот  не  по-
чувствовал, что разговор уже давно перестал быть просто застольной бесе-
дой.
   - А что бы вы сказали, д'Обинье, если бы те  факелы,  которые  должны
осветить нам путь к вечности, вспыхнули не через двадцать лет, а  завтра
же, и не в неведомой точке земли, а в замке Лувр?
   Никто уже не прерывал Миоссен а; он мог спокойно продолжать свою речь
среди бряцания цимбалов и звона кубков.
   - Мне известно слишком многое. Тяжесть фактов Труднее нести  в  себе,
чем веру. Решение в Лувре почти принято, но еще не окончательно.  Какое?
Этого я не открою даже самому себе. Во  всяком  случае,  сначала  должна
состояться свадьба. Ваш король и наша принцесса - такая прелестная моло-
дая пара, что их чувство могло бы смягчить даже  злодея.  Скажите  своим
людям: пусть не смеют больше никого задирать - ни придворных, ни  народ.
Дело дошло до крайности, близок последний час. И как бы кое-кто  из  нас
весьма скоро не вознесся к вожделенному престолу предвечного!
   Миоссен встал и докончил, все еще склонившись над столом: - Чуть было
не сказал лишнее.
   Только виски у него были седые; но сейчас,  когда  он  возвращался  к
придворным французского короля, стало заметно, что и плечи его сутулятся
больше, чем следует в таком возрасте. Встретил Миоссена  некий  господин
де Моревер - острый нос, близко посаженные глаза, сначала  он  посмотрел
на Миоссена сверлящим взглядом и потом уже сказал:
   - Все-таки дорвались до своих гугенотов, Миоссен, и все-таки  сказали
лишнее!
   Оба господина стояли, друг против друга, выпрямившись во  весь  рост,
ярко освещенные, перед коротким коридором, соединявшим вестибюль  с  па-
радной залой. В вестибюле пировала свита, а в зале - оба короля.  Генрих
сидел как раз напротив этого коридора, почему оба  придворных  были  ему
хорошо видны. Миоссен стоял несколько боком, король  Наваррский  заметил
лишь его седеющие волосы и сутулые плечи; другой же был повернут к  Ген-
риху прямо лицом, и то, что Генрих увидел на этом  лице,  заставило  его
призадуматься. Юноша даже прервал на полуслове  свою  беседу  с  королем
Франции. Карл последовал за его взглядом и, когда понял, на кого  Генрих
смотрит, нахмурился.
   - Кузен Генрих, - торопливо сказал он, - рядом с вами сидит  кое  кто
покрасивее тех, кого вы так пристально разглядываете.
   Это было, конечно, правдой, ибо подле Генриха сидела Марго, и если не
своей чарующей внешностью - она могла бы  околдовать  его  одним  только
грудным и певучим голосом, которым принцесса произносила в данную минуту
весьма ученые и вместе с тем двусмысленные тирады. В учености и в остро-
умии они были с Генрихом достойными соперниками. И то, что они  говорили
друг другу, подражая древним, те слова, которые принцесса беспечно роня-
ла своими розовыми губками, потребовали бы от другой, столь же гордой  "
утонченной дамы, немалого усилия над собой, но Марго этим ничуть не зат-
руднялась. Она говорила настолько громко, что то и  дело  кто-нибудь  из
сидевших рядом вступал в беседу и подчеркивал ее смысл. Немалую отвагу и
изящество проявила также мадам де Сов - вздернутый носик, лукавые глаза,
круто изогнутые, очень тонкие брови, чересчур высокий лоб,  хрупкая  фи-
гурка - хотя это было одной видимостью. По всему  было  заметно,  что  в
любви она весьма вынослива, на этот счет она с Генрихом уже столковалась
- с помощью слов и без них.
   О! Конечно, он любил Маргариту Валуа! При звуках ее голоса - грудного
и, когда она хотела, ленивотомного - в недрах  его  существа  вспыхивало
волнение, горло сжималось, взор становился  влажным.  Он  нередко  видел
предмет своих чувств словно сквозь дымку, как видят счастье, которое все
еще остается землей обетованной. Не раз был  он  готов  соскользнуть  со
своего кресла и пасть перед нею на колени: но он боялся людей. Ибо  Карл
Девятый был пьян, и ему взбрело на ум - "продернуть дружка толстухи Мар-
го", а его братья - герцоги Анжуйский и Алансонскии", устав  от  долгого
сидения за столом, начали ссориться. Да и ответы Генриха королю  Франции
уже становились вызывающими. Кузен Конде толкнул его в спину, чтобы пре-
достеречь. Что касается двух королевских братьев, то различие во мнениях
побудило их перейти к действиям: принцев пришлось разнимать.
   Лицо герцога Анжуйского было в крови. Он отступил по ту сторону стола
и сказал своему кузену, Генриху Наваррскому:
   - Ты хоть был честным противником, когда мы с тобой сражались, и чаще
всего я тебя побеждал.
   - Причиной тому были только твои письма, д'Анжу, язык в них такой де-
ревянный и напыщенный, будто bх писал испанец, меня  обращал  в  бегство
твой стиль. Вернее, у меня делалась лихорадка, и я уже не мог сражаться.
Если бы ты в самом деле победил меня, я бы не сидел здесь, не сидел  ря-
дом с твоей сестрой.
   Тогда герцог Анжуйский притих и даже струсил, хотя в нем все еще  го-
ворил хмель.
   - Видишь, Наварра, у меня на щеке кровь. Но  это  вздор.  Мой  братец
д'Алансон ненавидит меня, как ненавидит тот, чья очередь наступит еще не
скоро. Но страшное дело - как меня ненавидит  мой  царственный  брат,  а
ведь я его ближайший преемник. Наша мать хотела бы,  чтобы  на  престоле
сидел я, а Карл знает, как опасно становиться ей поперек дороги, Он  бо-
ится, вот и бесится. Выпей со мной, Наварра!  Мы  честно  поднимали  меч
друг на друга, и я тебе доверяю наши семейные тайны.  Вхожу  я  вчера  к
своему венценосному брату и вижу: он бегает по комнате,  точно  зверь  в
клетке, а в руке у него обнаженный кинжал. Смотрит на  меня  искоса,  ты
ведь знаешь его взгляд. Ну, думаю, конец мне, дело ясное.  И  только  он
повернулся спиной, я шмыг за дверь, беззвучно, словно  мышь,  и,  уходя,
поклонился ему уже не так низко, как кланялся, когда входил, можешь  мне
поверить.
   - Я всему готов поверить, - отозвался Генрих, а про себя вспомнил еще
раз о том, что его мать отравлена.
   Затем он сказал: - Ваша семья опасна, ее чар нужно остерегаться. Я не
уберегся. - Тут Генрих обернулся, и сердце у него екнуло и неистово  за-
билось, так ослепило его лицо Маргариты Валуа;  а  ведь  это  было  лицо
принцессы из черного дома.
   Она же продолжала вести ученую и двусмысленную беседу с кем придется.
Его бросило в жар, уже он готов был потребовать объяснений  от  Конде  и
герцога Алансонского. Вдруг он увидел у нее на платье цвета своего дома.
Марго сговорилась с подружкой, и они выткали на своих юбках, не  слишком
заметно, его цвета: синий, белый и красный. "Цвета дома  Бурбонов.  Зна-
чит, она давно обо мне думала, давно уже ее тянуло ко мне, как и меня  к
ней, она носит мои цвета, и, когда она отказывалась выйти за  меня,  это
был на самом деле только искусный прием, чтобы я полюбил ее еще сильнее.
Да, Марго меня любит!"
   От этой мысли он потерял голову и потребовал: - Пойдемте отсюда! - Он
хотел ее увести, чтобы остаться с нею наедине.  Однако  Марго  притвори-
лась, будто ничего не слышит. А его сестра Екатерина наклонилась к  нему
и сказала:
   - Не забывай: ведь мы в Лувре!
   И Генрих тотчас опомнился и кинул быстрый взгляд вокруг себя:  парад-
ная зала, на резном потолке столько золота, что ее принято называть "зо-
лотая комната". Она выходит окнами на две стороны. С юга,  с  реки,  уже
широко надвигаются фиолетово-сизые сумерки. "Вот как  мы  засиделись  за
столом! С другой стороны, через западное окно, в золотую комнату  льется
золотой луч уходящего дня, он искрится и сверкает вокруг пьяного  короля
и вокруг влюбленного, а влюбленный - это я. Посмотри-ка на Катрииу!  Моя
сестренка повернула ко мне свое рассудительное личико, оно не похоже  на
лицо нашей дорогой матери, но говорит мне то же, что  говорило  когда-то
только ее лицо. Ты права, сестра, мы в замке Лувр, где у нас нет друзей,
мы здесь с тобой совсем одиноки".
   Маргарита Валуа снова одарила его звуками  своего  богатого  грудного
голоса, и он опять чуть не поддался ее обаянию, какими бы ни были ее ре-
чи - скромными или нескромными. Но, к сожалению, Генрих уже  не  мог  не
прислушиваться к спору, разгоревшемуся в вестибюле. Заглушая  цимбалы  и
литавры, оттуда давно доносились крики и угрозы, и, видимо, каждую мину-
ту готова была вспыхнуть драка. Маргарита Валуа уже не заслоняла от него
происходившего - ни ее голос, ни ослепительное лицо, ни пьянящее благоу-
хание. Ему вдруг открылось, что все это лишь соблазн и наваждение, а там
его призывает действительность и требует, чтобы он исполнил  свой  долг.
Ведь его мать отравлена! О, эта мысль, от которой останавливается  серд-
це! За его спиной и дальше за стенами  золотой  залы,  начинались  покои
убийцы. А между той, которая подстерегала его там, притаившись, и врага-
ми здесь, в любую минуту готовыми напасть на его людей, находится он,  и
он любит, любит Маргариту Валуа, а старая королева подглядывает за  ними
через, дырку в стене.
   "Сестра, хоть ты смотри на все своим ясным и строгим взором! Ведь и я
в глубине души остаюсь трезвым, несмотря на то, что связался с пьяницами
и убийцами. Да, правда: все трудности нашего положения ничего  не  могут
изменить в моей страсти к мадам Маргарите, которая кажется  благородной,
как на портрете, а что она думает на самом деле, неизвестно. Это я узнаю
позднее, в ее объятиях, а может быть, даже и тогда не  узнаю.  Догадыва-
ешься ли ты, сестрица, что я не хочу покидать этот двор! Из-за  Марго  я
люблю и его, со всей его наглостью и всеми опасностями. Наша мать  нашла
его еще более развратным, чем предполагала, и ей хотелось,  чтобы  мы  с
женой жили подальше отсюда, в мирной сельской глуши. Здесь, говорила ко-
ролева Жанна, женщины сами зазывают к себе мужчин. Шарлотта де Сов  тоже
даром времени не теряет, так почему же я должен отвечать ей холодностью?
И все-таки жизнь свою я отдал бы только ради Маргариты Валуа. Сестра! Ты
еще раз хочешь напомнить мне о нашей матери? У меня  и  так  разрывается
сердце!"
   И, точно эти слова были произнесены вслух, Екатерина Бурбон  действи-
тельно вдруг перегнулась через стол и проговорила: - Помни о нашей мате-
ри!
   А восемнадцатилетний юноша, которого уже трепали  все  штормы  жизни,
ответил в глубочайшем согласии с сестрой: - Я помню.
   Его кузен Конде вернулся из вестибюля: - От твоего  имени  я  отослал
наших людей.
   Генрих вскочил:
   - И ты осмелился? Мы не можем бежать с поля боя!
   - Тогда прикажи им перебить придворных, всех до одного. Прикажи  сей-
час же, пока еще не поздно.
   Слышался топот ног: уходя, гугеноты все-таки выкрикивали угрозы, обо-
рачивались, приостанавливались, хоть им и ведено было отступать по  при-
казу их государя.
   Конде охватила ярость:  -  Мне-то  что!  Пусть  будет  резня,  я  сам
возьмусь за кинжал. Ну? Говори!
   Но Генрих молчал. Он отлично понимал все то, о чем забыл в своем вол-
нении Конде: да, с этого пришлось бы начать - прикончить Карла  Девятого
и его братьев. В Лувре нельзя оставить в живых ни одного из тех, кто  не
захотел бы сдаться, и только тогда можно думать о Париже.  Какое  жуткое
безумие! Золотая комната навеяла его, а еще раньше  -  старая  убийца  у
своей дыры в стене! Карл Девятый тупо, как баран, глядел  на  эту  дыру.
Его братья стояли в дверях,  продолжая  подзадоривать  спорящих.  Генрих
протиснулся между ними, вышел в вестибюль и остановил своих людей.  Одну
минуту гугеноты колебались, пока достаточное число их не опомнилось. Они
сдержали свое возмущение, так бурно рвавшееся наружу, и удалились  через
большую парадную залу, где уже сгущались сумерки; войдя в нее, они  сов-
сем примолкли.
   А в зале тем временем появились слуги с факелами, за  ними  следовали
красивые фрейлины - не те несколько дам, которые лицедействовали в саду,
нет, целый полк. (Но и этим еще не исчерпывалось число  всех  придворных
дам, которыми командовала мадам Екатерина, точно особым родом  штурмовых
отрядов.) Во - шедшие стремительно бросились ко всем угрожаемым  позици-
ям, даже диких гугенотов надеялись они  укротить.  Поскорее  зажгите  же
свечи, слуги! Четыре ряда люстр, по пять в каждом, - ведь девушки накра-
шены именно для такого освещения! Разбойники, которых называют гугенота-
ми, выдадут им все свои замыслы и тайны, и мадам  Екатерине  в  точности
обо всем будет доложено.
   - Осторожность! - предостерегающе бросил Генрих Агриппе, а тот  пере-
дал это слово дальше, точно пароль.
   - Ну, дружба, господа! -  вдруг  необычайно  легкомысленно  и  весело
крикнул король Наваррский придворным,  которые  толпились  в  вестибюле,
словно ожидая нападения. - В присутствии дам  даже  наши  грубые  колеты
станут мягкими, как шелк. - Он бросил это таким тоном, словно желал пос-
меяться над своими единомышленниками, и столь понравился господам  прид-
ворным, что некто де Моревер даже облобызал ему руку, И Генрих не вырвал
ее, хотя по телу у него пробежала дрожь отвращения.
   Когда он возвратился, слуги уносили Карла Девятого в его опочивальню,
ближайший из жилых покоев замка. А в самом дальнем из этих покоев  всего
несколько часов назад Генрих беседовал со старухой Медичи и старался ра-
зузнать, была ли отравлена его мать-королева. Теперь туда скрылась и ма-
дам Маргарита; что же тут удивительного, ведь она дочь Екатерины! Удали-
лись и ее братья и мадам де Сов. Подле стола, в достаточной мере опусто-
шенного, и опрокинутого кресла, на котором перед тем сидел Карл, Генриха
поджидали только его сестра и кузен Конде. Она взглянула  на  брата,  не
решаясь говорить, пока не закроется дверь. Да и тогда ее шепот был  едва
слышен. Генрих нахмурился, ничего не ответил и быстро заморгал  глазами.
Екатерина взяла кузена под руку, и оба прошли мимо Генриха в  вестибюль,
свернули направо и, пользуясь потайной лестницей, спустились во двор.


   ХАРЧЕВНЯ

   Там они тотчас исчезли из глаз. Луврский колодец был  полон  глубокой
тьмы. В некоторых комнатах, на разной  высоте,  чуть  мигал  красноватый
свет, и только по нему было заметно, как плотен мрак между высокими сте-
нами. Генрих стоял без движения, пока не услышал чей-то шепот: - Сюда! -
Он обогнул несколько выступов и, следуя за голосом,  повторявшим  "Сюда!
", вошел в неосвещенный коридор. Король Наваррский и его первый камерди-
нер д'Арманьяк проскользнули в какую-то комнату, где едва мерцал  одино-
кий светильник, а по углам угрюмо громоздились тени.
   Слуга-дворянин запер тяжелую дверь и начал так: - Стены здесь  толщи-
ной в три фута, окно - на высоте десяти футов от земли. Люди, живущие  в
этой пещере, сейчас сидят в кабаке, поэтому можно быть  совершенно  спо-
койным, никто нас не подслушает.
   - Освети все-таки углы!
   Глядите-ка! В углу нашли хорошенькую фрейлину! Она не пожелала танце-
вать в парадном зале под двадцатью люстрами  с  восковыми  свечами:  она
прокралась вслед за королем гугенотов, чтобы узнать, как он сегодня про-
ведет вечер, и донести мадам Екатерине, которая обычно весьма  милостиво
выслушивает подобные сообщения.  Поэтому  пришлось  прекрасную  фрейлину
увести и запереть в полнейшей темноте.
   - Я потом ее выпущу, - сказал д'Арманьяк. - А сейчас  задача  в  том,
чтобы вашему величеству выбраться из замка неузнанным.
   - Ничего не выйдет, старой королеве обо всем доложат.
   - Доложат, да слишком поздно. Хорошо, если бы тот, кому  следует  се-
годня опасаться встречи с вами, поглядел, как  я  переодену  короля  На-
варрского. Тут уж никто вас не узнает. - И он принялся за дело. В  конце
концов его государь стал похож на беднейшего из своих подданных: лицо он
ему измазал чем-то черным и прилепил бороду.
   - Я нарисовал вам морщины, - сказал первый камердинер. И Генрих  тот-
час ссутулился, как старик. Дал ему д'Арманьяк и мешок хворосту.  Почему
именно хворост?
   - Оттого, что это самый легкий груз. Вас зовут Жиль, и у вас в Париже
сестра.
   - И я тащу ей хворост?
   - Нет, окорок, который лежит под ним. Когда вас обыщут у ворот  Лувра
и найдут припрятанную ветчину...
   - Тогда поверят, что я и в самом деле Жиль. Отличная мысль! А  пароль
какой?
   - Ветчина.
   И они досыта посмеялись, так как никто не мог их  услышать  за  этими
стенами в три фута толщиной. Потом Генрих пустился в путь и благополучно
прошел через подворотню, где охрана играла в карты. Он  только  крикнул:
"Ветчина! ". На мосту его  осмотрели  внимательнее,  заставили  вывалить
хворост и окорок отобрали.
   - А теперь, старый еретик, катись отсюда в харчевню, где служит  твоя
знаменитая сестрица!
   Перейдя мост, молодой король поплелся в город, прихрамывая  и  сгиба-
ясь, точно кирпичи тащил. На улице Австрия ему как на зло не попалось ни
души; продолжая прихрамывать - уже из чистой любви к искусству, - он ми-
новал еще несколько темных улиц и наконец в погруженном во мрак переулке
увидел чуть освещенный подвал. Людские тени и поющие голоса  уже  издали
возвещали о том, что здесь харчевня. Входная дверь и дверь в  залу  были
приотворены, так как камин, где жарились на вертеле куры, дымил.  Верте-
лом занималась одна из служанок, а две другие наливали посетителям вино,
садились к ним на колени и вместе с ними пели. Хозяин  стучал  по  столу
ладонью в такт песни. Он походил на крестьянина, к одежде пристала соло-
ма... Гости были вооружены, даже один карлик, который ужасно сипел.  Пе-
сенка была превеселая - о глупенькой служанке,  полюбившей  гугенота  за
то, что у него были такие роскошные усы; но  добром  это  не  кончилось.
Нельзя было даже окрестить младенца, родился он с  лошадиным  копытом  и
вскоре свернул голову родной матушке, так что лицо у нее оказалось  сов-
сем назади!
   Комната освещалась только пылавшими в очаге поленьями: огненные блики
плясали вокруг орущих ртов, на лбах перекладиной лежала  тень.  Генриху,
смотревшему с улицы, эти лица казались звериными мордами, харчевня - ка-
ким-то вертепом глупости. Его роль незаметного старика стала ему  отвра-
тительна. С другой стороны, влекла мысль - появиться одному и без оружия
среди шести здоровенных негодяев. В дверях  его  бесцеремонно  оттолкнул
какой-то долговязый малый, который тут же вошел и  громко  пожелал  всем
доброго вечера. Генрих узнал незнакомца по голосу и еще больше по  фигу-
ре. Честному дю Барта не помогло то, что он повернулся к Генриху спиной.
Он сказал:
   - Я зашел, чтобы получше расслышать вашу веселую песенку!
   Их было шестеро, но только карлик отозвался из-за  тяжелого  дубового
стола:
   - Ну-ка ты, жердь, сними мне с жерди колбасу.
   Долговязый дю Барта действительно потянулся  к  свисавшим  с  потолка
колбасам.
   - Только если ты еще раз, прокаркаешь мне песенку про гугенота!
   Карлик смутился, а одна из служанок повисла на руке высокого гугенота
и принялась успокаивать его;
   - Да это не про тебя поется! В конце концов петьто можно или нет? Ес-
ли бы ты невзначай сделал мне ребенка, я бы не боялась, что  он  родится
косолапым. - Тут все три женщины взвизгнули. Мужчины, сидевшие  за  сто-
лом, хмуро молчали; они и глазом не повели, невзирая на странное поведе-
ние хозяина! А этот наглец прокрался за спиной дю Барта к огню,  схватил
горящую головешку и уже нацеливался, куда бы ткнуть еретика. Но тут вме-
шался Генрих: он бросился вперед, схватил негодяя за руку, вытащил  нес-
колько сучьев из своего мешка, зажег их  о  полено  предателя-хозяина  и
стал размахивать перед его злобной рожей, пока тот, отпрянув, не  бросил
головешку обратно в огонь. Тогда Генрих уронил на пол и свои сучья.
   - Ну-ка, беги, подлец, и тащи господину вино, только смотри, чтоб  не
кислое! У меня все деньги вышли, но я могу тебе дать еще хворосту в  уп-
лату!
   - Выпей со мной, - сказал дю Барта, словно обращаясь к старому  това-
рищу. Они уселись на свободном конце стола, поближе к двери, и их  отде-
лило от остальных гостей этой харчевни то же пространство ненависти, что
и в Лувре, за столом короля.
   Хозяин поставил на стол кувшин с вином и пробурчал,  ни  на  кого  не
глядя:
   - В моей деревне они совали людей ногами в огонь.
   Он не сказал, кто, но оба гугенота поняли и так,  о  ком  идет  речь.
Ведь они знали, что вели себя частенько прямо как разбойники! На лице дю
Барта появилось то выражение разочарованности и, безнадежности, какое  у
него обычно появлялось, когда он начинал сочинять стихи  и  сетовать  на
людскую греховность и слепоту.
   Молодой король Наваррский чуть не воскликнул: "Я давно уже говорил об
этом адмиралу! Но ведь они не нашей веры, - вот и  все  его  оправдания,
когда мы грабили людей и пытали. По этим вот парням видно, до чего можно
довести народ спорами о вере".
   Но одна эта мысль уже была кощунством, и сын королевы Жанны  ужаснул-
ся. Кроме того, он надеялся, что дю Барта действительно его не  узнал  и
оказался здесь случайно. Поэтому Генрих прикусил язык и промолчал. Впро-
чем, у хозяина было заготовлено для них еще немало любезностей.
   - Завтра утром мне идти исповедоваться, - буркнул он,  отворотившись.
- А священник запретил давать этим разбойникам пить и есть. Понаехали  в
Париж целой оравой и ну нападать на честных христиан да портить девушек.
И еще пьют-едят на даровщинку! Вот, кажется, первый, который не жулик, -
добавил он льстиво и вместе презрительно. Генрих,  возмущенный,  вскочил
со скамьи.
   - Сиди! - прикрикнул на него дю Барта.
   Невероятно, как все-таки он мог узнать Генриха! "Ведь  я  же  человек
бедный, маленький", - говорил себе Генрих, словно так оно и  было.  Лицо
грязное, морщины, седая борода, вдобавок и голос скрипучий.
   - Будьте настороже, сударь! Рыжий негодяй незаметно вытаскивает нож!
   - Вижу, - отвечает дю Барта.
   Рыжий негодяй попытался под прикрытием остальных выбраться из  своего
угла. Карлик, голова которого едва возвышалась над столом, стараясь отв-
лечь от рыжего внимание гугенота, прогундосил: - А у коробейницы мальчу-
ган пропал!
   - Гугеноты убивают детей! - подтвердили  остальные;  видно,  им  было
наплевать, что тут посторонние. - Они совершают ритуальные убийства, все
это знают.
   Эта сцена едва ли кончилась бы благополучно, но тут  появились  новые
гости. Вошли четверо гугенотов, двое были из отряда Генриха. Генрих знал
их имена и военные подвиги. Два других казались весьма сомнительными: не
будь они ревнителями истинной веры, их можно было бы назвать головореза-
ми. С их приходом силы обеих партий за столом сравнялись. Поэтому  рыжий
негодяй отказался от своего намерения, и противники спрятали оружие.
   Конники заявили дю Барта, что, блуждая по Парижу, - набрели в темноте
на двух единоверцев. Иначе они не нашли бы никакой харчевни. Однако  все
их обличие доказывало обратное: должно быть, они успели побывать  уже  в
нескольких харчевнях и вели себя там не слишком благопристойно, ибо  вид
у них был растерзанный. Генрих вдруг  забыл,  что  представлялся  убогим
стариком, и властно прикрикнул на своих всадников: - Это еще что?  Соби-
рать головорезов? Затевать драки? Вы позорите нашу партию!
   Они громко расхохотались, а дю Барта  решительно  толкнул  Генриха  в
бок, и тот понял, что властный окрик при столь нищенской внешности дела-
ет его просто смешным. Поэтому он замолчал и больше не вмешивался. Новые
посетители, позвенев в карманах деньгами, выложили  на  стол  задаток  и
потребовали себе кур, которых, видимо, вертели над огнем уже достаточно,
- золотисто-коричневая корочка аппетитно поблескивала; затем вновь  при-
шедшие великодушно пригласили поужинать с ними и господина  дю  Барта  и
смешного старичишку. Однако ужин они проглотили как-то удивительно быст-
ро и все время прислушиваясь к далеким ночным шумам. А на то, чтобы  по-
любезничать со служанками, у них, должно быть, совсем не оставалось вре-
мени. Едва насытившись, они поспешили прочь - и  конники  и  головорезы.
Сначала были слышны шаги, потом раздался топот ног, словно  кто-то  убе-
гал.
   На всякий случай дю Барта заметил: - Теперь, хозяин, ты уже не посме-
ешь уверять, будто гугеноты тебе не платят. - Ответом ему было молчание;
а тем временем загремел четкий шаг, блеснул свет факелов: ночной  обход.
В дверях появились офицер и солдат:
   - Где тут гугеноты?
   - Вот они! - воскликнул хозяин, тыча пальцем в сторону долговязого  и
старичишки. - Кур жрут, а денежки их мне сразу показались не  католичес-
кими. - Рыжий малый, уродливый карлик и три женщины подтвердили это, хо-
тя их не спрашивали. Лишь после строгого допроса они  нехотя  признались
офицеру, что здесь пировали и другие. - Но платили-то  эти  двое!  Ясное
дело: напали на какого-нибудь прохожего и пообчистили ему карманы. - Жа-
лобщиков тоже забрали.
   Дю Барта уже не обращал внимания на Генриха, он пошел впереди с  офи-
цером. Можно было догадаться, что именно он открыл офицеру,  ибо  стража
вдруг изменила свой путь. Вскоре они дошли  до  одного  здания,  которое
Генрих узнал: это был дворец Конде. Генрих сразу же направился бы  сюда,
если бы его не соблазнило и не отвлекло ночное приключение с  переодева-
нием. Короля Наваррского уже давно ждали,  слуги  с  фонарями  услужливо
бросились к нему навстречу - они были, видимо, предупреждены насчет  его
странного вида, ибо склонились перед ним до земли.
   То же самое сделал вдруг и дю Барта.


   ПОСЛЕДНИЙ ЧАС

   Генриха сначала провели в комнату, где он почистился и переоделся,  а
потом в другую: там сидел адмирал Колиньи. Старик хотел было встать,  но
Генрих опередил его и удержал в кресле. Была здесь также и принцесса  де
Бурбон, и она преклонила перед братом колено: - Я ваша покорная  служан-
ка, братец, прошу вас, позвольте мне тоже послушать, какое решение вы  и
господин адмирал примете в этот последний час.
   Она сказала это с той же многозначительностью, с какой произнесла  за
столом слова: "Помни о нашей матери".  Серьезностью  и  торжественностью
тона она хотела заставить брата окончательно опомниться. Екатерина знала
слишком хорошо, кто у него на уме, знала, что он ради этой женщины может
все забыть. Екатерина была еще дитя, и ее голос  срывался;  однако,  она
сказала то, что хотела. И теперь из полосы света отступила в тень.
   Генрих обратился к Колиньи:
   - Ваше желание, господин адмирал, встретиться со мною тайно  отвечало
и моему, я пришел.
   - Королева Франции ни о чем не подозревает? - спросил Колиньи.
   - Я в этом уверен, - ответил Генрих, хотя был совсем не  уверен.  Ко-
линьи продолжал:
   - Узнайте же то, о чем вы пока еще не можете быть осведомлены: нас  в
Париже не любят. Ваш брак тут ничего изменить не может;  нас  ненавидят,
потому что ненавидят истинную веру.
   "И, может быть, еще и потому, что вы  слишком  часто  разрешали  гра-
бить", - добавил про себя Генрих, вспомнив харчевню. И  какая  безмерная
ненависть должна жить в сердцах людей, принадлежащих к тому же народу, -
не против религии, а против ее сторонников, если простолюдин выхватывает
из очага пылающую головешку, стремясь убить своего гостя только  потому,
что этот гость - гугенот!
   - Нельзя было доводить их до крайности, - сказал Генрих.  -  Ведь  мы
все французы.
   Колиньи ответил: - Но одни заслужат  небесное  блаженство,  другие  -
адские муки. И это так же верно, как то, что ваша  мать  жила  и  умерла
протестанткой.
   Сын королевы Жанны склонил голову. Что тут  возразишь,  если  великий
сподвижник его матери пользуется ею как оружием? Оба они, и старик и по-
койница, были заодно против него, они были современниками, и  оба  оста-
лись непоколебимо верны своим убеждениям. Но отстаивали они их при дворе
до последней минуты так резко и непримиримо,  что  катастрофа  оказалась
неизбежной. "Как же это? Значит, моя дорогая мать сама виновата  в  том,
что ее убили? Нет! Нет! Уж пусть лучше виной будут легкие, а мадам  Ека-
терина ей никакого яда не подсовывала!"
   В этот миг его сестра осторожно поставила подсвечник между ним и гос-
подином адмиралом: пусть каждый как  можно  яснее  видит  другого,  ведь
очень многое зависит от того, чтобы они поняли друг друга. Но юноша уви-
дел перед собою дряхлого старика, а не  бога  войны,  которого  он  знал
прежде.
   Раньше Генриху адмирал всегда казался неуязвимым, словно  отлитым  из
единого куска металла; не то чтобы Колиньи неизменно побеждал - нет,  но
он был как бы воплощением войны и притом носил  маску  самой  святой  из
войн - войны религиозной. В нем было что-то от существа, стоявшего  выше
человека, - такие лица можно встретить на изваяниях, украшающих  снаружи
стены соборов. Так, по крайней мере, казалось Генриху, когда он еще  был
мальчиком, да и в позднейшие годы, даже если он позволял  себе  критико-
вать Колиньи как полководца. Теперь все  исчезло  в  одно  мгновение,  и
вместо монументального благочестия и мощи Генрих увидел  воочию  оконча-
тельное поражение жизни, которое и называется старостью. Напрасно  адми-
рал еще силился принять решительный вид: блеск его глаз уже померк, щеки
стали дряблыми, даже борода поредела, только энергические складки,  ухо-
дившие от переносицы в грозовую тучу лба, противились одряхлению;  оста-
валась надежда на победу или нет, - герой был, как всегда, готов принес-
ти свою жизнь на алтарь господень.
   Перед Генрихом сидел чужой старик, но он был соратником  его  дорогой
матери, и ее смерть оказалась для него тяжелым  ударом,  поистине  более
тяжелым, чем для ее родного сына, ведь жизнь сына не иссякла и продолжа-
лась без нее.
   - Она спокойно почила? - смиренно спросил Генрих.
   - Она почила в боге, как надеюсь умереть и я. - В его тоне  слышалась
отчужденность - "что до меня, то я скоро буду с нею", словно хотел  ска-
зать Колиньи. "А ты, молодой человек, останешься здесь и  отдалишься  от
нас".
   Генрих это почувствовал, он возмутился:
   - Господин адмирал, ваша воля расходилась с волей моей матери-короле-
вы. Я знаю, она писала мне. Вы  тщетно  пытались  принудить  французский
двор объявить войну Испании. А моя мать хотела сначала женить меня.
   - Этого пока еще не случилось.
   - И вы этого не желаете.
   - Дело зашло слишком далеко, отступать уже поздно. Но одно мы еще мо-
жем - затем-то я и пригласил вас сюда сегодня ночью. Я  хочу  попытаться
еще раз воспользоваться своей властью полководца и отдать приказ - тако-
му приказу обязаны подчиняться даже вы, молодой государь.
   - Я вас слушаю.
   - Потребуйте гарантий до свадьбы. Клянусь богом, вы  должны  оградить
нашу веру раньше, чем другие добьются своего и мы  будем  им  не  нужны.
Когда бракосочетание?
   - Еще через целых восемь дней! - воскликнул Генрих. Он уже  не  видел
перед собой старца: за пламенем свечей ему представилась Марго.
   Колиньи сказал: - Вам следует обратить внимание на то, как  они  спе-
шат. Вас хотят оторвать от ваших людей. Вас заставят отречься от  истин-
ной веры!
   - Неправда. Она этого не требует.
   - Кто? Принцесса? Да она же не имеет никакого влияния! Ну, а ее мать?
Я предсказываю вам - запомните это: вы станете пленником.
   - Вздор! Меня здесь любят.
   - Как любят всех нас, гугенотов
   Тут Генрих прикусил язык, и Колиньи продолжал:
   - Несмотря на все почести и увеселения, каких вы только ни пожелаете,
вы все-таки окажетесь пленником этих людей и никогда уже не будете в си-
лах следовать собственным решениям. Королевский  дом  Франции  принимает
вас по одной-единственной причине: чтобы религия королевы Жанны лишилась
своего вождя.
   Это было до ужаса близко к правде; загадка старости  и  ее  прозрений
внезапно взволновала юношу - по крайней мере в ту минуту. Что  таится  в
ее глубине? Не рассмотреть! Быть может, сокровенное знание отживших свой
век старцев подобно свече, зажженной чужой рукой в покинутом доме?
   - Потребуйте гарантий. До свадьбы! Пусть ваша личная  охрана  состоит
только из ваших людей, пусть все сторожевые отряды Лувра состоят наполо-
вину из наших единоверцев; кроме того, мы должны иметь в Париже свои оп-
лоты.
   - Все это легко потребовать, господин адмирал, но трудно получить.  Я
предложу вам кое-что получше. Давайте сразу же нападем на них, возьмем в
плен короля Франции, обезоружим его солдат и займем Париж.
   - Хорошо, если бы вы предложили это серьезно, - произнес Колиньи  су-
рово, ибо наступала решительная минута: сейчас судьба  заговорит  устами
этого юноши. Однако губы юноши кривятся, он усмехается.
   - Что ж, и кровь должна пролиться? - спросил
   Генрих.
   - Да, немного - вместо большой крови, - загадочно ответило  сокровен-
ное знание, которое в данном случае было,  очевидно,  только  старческой
болтовней.
   Генрих повернулся лицом к свече: пусть Колиньи видит, что он в  самом
деле бесстрашен, а не насмешничает из слабости. У него был в те дни про-
филь настоящего гасконского солдата, угловатый, угрюмый,  решительный  -
пока только обычный профиль солдата, еще  без  того  отпечатка,  которые
накладывают скорбь и опыт. Молодой человек сказал:
   - Мне или совсем не следовало являться в  Париж,  или  только  тогда,
когда я буду сильнейшим: такова была последняя воля моей матери.  Однако
вы сами, господин адмирал, распустили протестантское войско и  Правильно
сделали; кто же едет на собственную свадьбу во главе  армии,  готовой  к
наступлению? И вот я здесь! Даже без пушек я оказался сильнейшим, как  и
хотелось королеве, ибо я ничего не боюсь и у меня есть выдержка. Спроси-
те мадам Екатерину и Карла Девятого - я обоих заставил относиться ко мне
с уважением, - спросите наконец некоего господина де Моревера -  он  мне
руку поцеловал.
   Это говорил восемнадцатилетний гасконский солдат, и его речь станови-
лась все запальчивее, ибо старик горестно молчал.
   - Спросите всех моих сверстников, что они предпочтут:  борьбу  партий
из-за веры или победу над Испанией,  достигнутую  общими  усилиями?  Нам
предстоит задача - сплотить эту страну против ее врага; тут мы все  схо-
димся, мы, молодежь! - воскликнул он. Словом "молодежь"  он  подчеркивал
их самое бесспорное преимущество и наносил старику самый  сокрушительный
удар. Молодежь - это не те, у кого он подметил лица предателей во  время
приветственного балета в королевском парке, и не  те,  кто  держал  себя
столь вызывающе за королевской трапезой. Молодежь - это некая община, на
стороне которой сама жизнь, и старика она не хочет признавать.
   Кроме того, Генрих Наваррский, впоследствии король Франции и Наварры,
предвосхитил на какое-то мгновение то, что должно было стать  делом  его
жизни - только его! - и с присущей ему горячностью распространил эти за-
дачи на всю общину, которую назвал молодежью и которой на самом деле  не
существовало. Его молодые друзья отнюдь не сочувствовали браку Генриха с
принцессой Валуа - ни д'Обинье, ни дю Барта, ни Морней,  ни  весь  отряд
конников, с которым он сюда прибыл, ни их единоверцы по всей стране. Обо
всем этом он сейчас позабыл, с воодушевлением отстаивая свою  миссию.  А
сколько раз еще в ходе грядущих событий будет он испытывать одиночество,
несмотря на теснившуюся вокруг него толпу,  становиться  жертвой  преда-
тельства и казаться неуверенным, несмотря на душевную твердость! Но все-
го этого он тогда не знал и спорил, обратив к сидевшему перед ним облом-
ку миновавшего века свое смелое и устремленное к будущему, хотя еще и не
отчеканенное жизнью лицо.
   Этим двум людям уже не о чем было говорить друг с другом; сестра Ген-
риха вовремя вышла из тени на свет.
   - Дорогой брат, - начала она своим трогательным голосом, который, на-
верное, бы дрогнул, но она заставила его звучать твердо и  не  срываться
даже на высоких нотах, когда испуганно договаривала концы слов. -  Доро-
гой брат, вы будете великим королем, и я почтительно склоняюсь перед ва-
шим ложем. - Странная формула, но в ней звучала такая вера, что он  (ус-
тыдился. За этим крутым, выпуклым лобиком, должно быть, таилась  упрямая
вера их матери. И еще одно было у его сестры: ясное прозрение его  буду-
щего величия, а также роли, предназначенной ей самой, - склоняться перед
его парадным ложем. Однако сейчас девушке предстояло сообщить  ему  под-
линную волю их матери.
   - Она до самого конца не решила окончательно, следует ли вам вступать
в брак с мадам Маргаритой. Нет, брат мой! Ибо мать наша  знала,  что  ее
отравили.
   О! Опять его потряс, как вихрь, тот же испуг. Генрих  сначала  отшат-
нулся, затем склонился вперед и приник лбом к плечу сестры.
   - Какие слова она сказала?
   - Сказала она не больше того, что вам передал господин  Ларошфуко.  Я
заверяю вас, наша мать знала все, а потому она и завещала, чтобы вы  или
вовсе не приезжали сюда, или только, когда будете сильнейшим.
   В правде ее слов нельзя было сомневаться, ведь это говорилось с таким
напряжением и в самом Генрихе рождало такой ужас!
   - Она хотела того же, что и господин адмирал? - покорно спросил он.
   - Она хотела большего. - Сестра словно вырастала и вместе с  нею  вы-
растал и ее детский голос. Она отстранила от себя брата, так что ее  вы-
тянутые руки легли ему на плечи. Глядя ему прямо в глаза, она сказала: -
Прочь из Парижа, брат! На (рассвете нужно собрать всех наших людей и уй-
ти, даже если придется пробиваться. Разослать верховых по  всей  стране!
Королева Жанна! Королева отравлена!  Народ  поднимется,  даже  из  земли
восстанет войско, которое полегло на полях сражений. Тогда вы, брат мой,
будете наступать, чтобы жениться. Такова воля  нашей  матери.  Именно  в
этом и состоит ее завещание и ее приказ.
   Тут Екатерина сняла руки с его плеч и отошла, точно вестник,  который
выполнил свое дело и умолк. Да и стоило ей это слишком  больших  усилий:
она задыхалась. Здесь, в замке, стояла тягостная духота,  вместе  с  тем
Генрих чувствовал, что происходит что-то странное. Этот разговор  в  за-
пертой комнате привел к, тому, что уже все трое начали задыхаться и  ут-
ратили ощущение действительности. Господин адмирал стоял  позади  своего
кресла, скрестив воздетые к небесам руки, взгляд его был также устремлен
вверх, и лишь для всевышнего произносил он слова псалма:
   Заставь, господь, их всех бежать.
   Пускай рассеется их рать,
   Как дым на бранном поле.
   Растает воск в огне твоем.
   Восторжествуем мы над злом,
   Покорны божьей воле.
   Генрих распахнул одно из окон в ночной мрак. Вдали  молнии  рассекали
небо, и горячий ветер гнал все ближе к городу вспыхивающие пламенем  об-
лака. Юноша знать ничего не хотел о том, что  враги  ползут  и  окружают
его, словно дым. Он не желал призывать гнев божий  на  головы  злых.  Он
страстно рвался к тому приключению, которое  называлось  Марго;  но  оно
также называлось Лувр; и с такой же страстью бросал он вызов судьбе.
   Он обернулся и сказал: - Я не могу тебе поверить, сестра.  Наша  мать
не знала, отравлена она или нет, и она не могла желать, чтобы я,  словно
трус, бежал отсюда, а потом вернулся во главе моего войска.  Никогда  ее
решительный, бестрепетный голос не отдал бы мне такого приказания.
   - Братец, ты сам себя обманываешь, уверяю  тебя.  В  нас  течет  одна
кровь, и нет у нас больше родных на реем белом свете; то, в чем я увере-
на, должен и ты в глубине своей души ощущать, как правду.
   Однако он продолжал спорить: - Пусть она и в самом деле сказала это в
тоске последних минут, но никогда бы наша отважная мать этого не  повто-
рила, вернись она на землю.
   - О, если бы она вернулась! -  воскликнула  сестра,  поворотившись  к
двери. А брат добавил: - Если ты сказала правду, она вернется!
   Брат и сестра стояли рядом лицом к дверям и всеми силами души вызыва-
ли умершую: пусть двери откроются, и та, чей образ  нерушим,  переступит
порог. Горячий порыв ветра пахнул им в затылок, гроза надвигалась, голу-
боватые молнии скрещивались и  сливались,  оставляя  после  себя  густой
мрак; дрожь ужаса пробегала по телу. Колиньи, стоявший  позади  брата  и
сестры, уже не молился, он ждал, как и они. И  двери  распахнулись.  При
вспышке какого-то света за ее спиной все трое увидели возвращавшуюся ко-
ролеву Жанну. Свечи, горевшие в комнате, внезапно погасли,  и  вместе  с
сокрушающим ударом грома она вошла.
   - Моя королева Жанна! - проговорил адмирал Колиньи и  прижал  руку  к
груди, точно приветствуя живую. Брат и сестра одновременно сделали к ней
шаг, тихий возглас радости сорвался с уст дочери, а сын уже раскрыл рот,
чтобы громко воскликнуть: "Вот и вы, дорогая матушка!"
   Однако этого не произошло: ибо вошедшая дама  кивнула  сопровождавшим
ее людям с фонарями, и те окружили ее. Королева Жанна вдруг приняла  об-
раз принцессы Валуа, мадам Маргариты, Марго.
   Они не сразу поверили своим глазам. Появление королевы Жанны казалось
им гораздо более естественным, чем другой дамы, и к тому  же  эта  могла
опять превратиться в ту. Однако она  не  превратилась,  у  нее  осталось
прекрасное и утонченное лицо сестры Карла  Девятого,  и  заговорила  она
присущим ей голосом - трудным и звонким, как золото.
   - Сир! - обратилась она к Генриху Наваррскому. - Мы искали вас в зам-
ке и не нашли. Одна из фрейлин моей матери рассказала нам странную исто-
рию о каких-то темных подвалах. Стража у наружных ворот Лувра  выпустила
человека, видимо, переодетого; он отправился искать приключений. И  хотя
ваш друг дю Барта следовал за ним по пятам, мы все же были  в  некоторой
тревоге за этого человека, ведь в ночном Париже небезопасно.
   - "Кто же тревожился. Марго? - прервал ее
   Генрих.
   - Я, - ответила она с благородной прямотой. -
   Я обо всем рассказала матери и заявила, что сама  хочу  привести  его
обратно под охраной моих солдат.
   - Вернее будет сказать, мадам Екатерина послала вас за мной, чтобы  я
снова оказался в ее власти...
   - Меня ваши слова очень удивляют, - отозвалась мадам Маргарита  своим
звучным голосом. - С этого дня, который тянется уже довольно  долго,  вы
ведь знаете меня так же хорошо, как и я знаю вас. - И она протянула  ему
руку.
   Такие руки великие мастера ваяют из мрамора, подобного воску, -  пол-
ная кисть, стройные, изящно разделенные  пальцы,  отогнутые  на  концах,
накрашенные ногти безупречно овальной формы. Ни  кольца,  ни  украшения:
нагая рука.
   Генрих взял ее, поднес к губам и ушел вместе с Марго, не оглядываясь.

   Moralite

   Vous auriez beaucoup mieux fait, Henri, de rebrousser  ehenun  tandis
qu'il etait temps encore. C'est votre soeur qui  vous  i  dit,  elle  si
sage, mais qui ne le sera pas non plus toujours. II est trop  clair  que
cette cour ou regne une fee mauwaise ne se contentera pas de vous  avoir
tue la reine votre mere mais que vous  devfez  payer  encore  plus  cher
votre entetement de vous у attarder et votre gout du risque. Il est vrai
qu'en echange ce sejour vous fait connattre le cote le plus equivoque de
l'exsistence, qui ne se passe  plus  qu'autour  d'un  abtme  ouvert.  Le
charme de la vie en est rehausse et votre passion pour  Margot,  que  le
souvenir de Jeanne vous defend d'aimer, en prend une saveur terrible.

   Поучение

   Вы сделали бы гораздо лучше, Генрих, если бы повернули обратно,  пока
еще не поздно. Это же вам посоветовала и ваша сестра, - ведь  она  такая
разумная, - впрочем, и она не всегда будет  разумной.  Достаточно  ясно,
что этот двор, где царит злая фея, не удовольствуется тем, что  он  убил
вашу мать-королеву: вам придется заплатить еще дороже за ваше упрямство,
которое побудило вас тут задержаться, и за вашу любовь к риску.  Правда,
пребывание здесь даст вам познать самую обманчивую сторону жизни,  кото-
рая отныне будет протекать по краю разверстой бездны, что  еще  увеличит
для вас прелесть бытия, и ваша страсть к Марго, которую память  о  Жанне
вам запрещает любить, обретет от этого грозную сладость.


   IV. МАРГО


   ВЫСТАВЛЕННЫЙ НА ВЫСОКОМ ПОМОСТЕ

   Нынче, восемнадцатого августа, большой праздник: сестра короля  выхо-
дит замуж за принца из дальних краев. Говорят, он хорош, собою, как  яс-
ный день, и богат, как Цутон, ибо у него в горах растет золото.  Приехал
он сюда с целыми тюками золота, его всадники все в золоте и  кони  тоже.
До этого принца, живущего за горами, дошел слух про нашу принцессу: она,
мол, так хороша и учена, что ни одна королевская дочь с ней не  сравнит-
ся. Знаменитый астролог показал ее принцу в волшебном зеркале, она  улы-
балась, она говорила, он не устоял перед ее голосом, перед ее взглядом и
пустился в дальний путь.
   Не надо было запирать окна да закрывать ставни, когда на прошлой  не-
деле принц вступал в Париж с громадной свитой. По  крайней  мере  своими
глазами увидели бы, что тут правда,  что  нет.  Ведь  плетут-то  разное.
Рассказывают, например, о недавних нападениях на  почтенных  граждан;  у
иных эти разбойники, которых зовут гугенотами, даже карманы пообчистили.
Мы, как стемнеет, больше не выходим на улицу, мало  ли  что  может  слу-
читься.
   И еще во многом люди идут против правды и порядка. Нынче  наш  король
выдает сестру за чужеземца, а тот будто бы из еретиков и даже ихний  ко-
роль. Разве господь бог такие дела разрешает? Наш священник рвет  и  ме-
чет. Но, говорят, папа дал согласие. Что-то не верится!  Тут  что-нибудь
да не так. Видно, гугеноты всякими угрозами заставили нашего короля пой-
ти на это, а послание святого отца они подделали. Всем  известно,  какие
они хитрецы и насильники. С незапамятных времен, еще когда мы  были  вот
такими, воюют они против католиков, грабят и жгут,  даже  самого  короля
хотели в плен взять, а теперь вдруг свадьбу играют. Это добром  не  кон-
чится. Уже есть и вещие знамения.
   Что до меня, то я нынче еще крепче запру свой дом. Говорят, вчера ве-
чером наша знать по случаю обручения пировала и плясала во дворце  коро-
ля. Люди видели: Лувр был освещен  словно  адским  пламенем.  А  невеста
возьми да и исчезни, точно ее черт уволок. Конечно, всему, что  болтают,
нельзя верить. Должно быть, она просто спала  во  дворце  епископа,  что
против собора, - она там нынче будет венчаться и  слушать  обедню.  Двор
собирается щегольнуть небывалой пышностью,  а  свадебный  наряд  невесты
стоит столько, сколько целых два дома в Париже. На это надо пойти погля-
деть. Многие собираются, и все почтенные горожане туда уже  отправились.
Солнце светит. Пойдем-ка и мы.
   Так думал и говорил простой люд и почтенные горожане, когда, пообедав
пораньше, устремились со всех концов города к  церкви  Нотр-Дам.  Не  то
чтобы один утверждал одно, а другой обратное, но по пути каждый повторял
все, что было сказано остальными, поэтому иной раз сам  себе  противоре-
чил. Происходило это потому, что парижане сгорали от любопытства, предв-
кушая зрелища самые разнообразные - поучительные и устрашающие, пышность
и злодейство. Толпа переносила на события свои обычные страхи и тревоги,
и хотя каждый старается, чтобы эти тревоги не смутили покой его домашне-
го очага, на улице им невольно поддаются и бедные и богатые.
   Одно из первых нарушений тех законов, по которым живет толпа,  -  это
задержка. Толпа всегда неудержимо стремится вперед, к чему бы это ее  ни
привело, и, не будь охраны, она в своем движении опрокинула бы  деревян-
ные сооружения, воздвигнутые к празднику на Соборной площади. В  предви-
дении этого и выставлен отряд швейцарцев;  скрещенными  аллебардами  они
оттесняют ее обратно в улицы. Ни просьбами, ни  проклятиями  не  тронешь
этих чужаков: они же ни слова не понимают по-нашему. Швейцарцы  -  народ
кряжистый; рукава у них - точно окорока, отчего эти молодцы кажутся  еще
шире, белобрысые бороды лежат на удивительно пестрых полукафтаньях. Пос-
тупь у них медвежья; но кто ловок да увертлив, легко их перехитрит. Поэ-
тому многим все же удается прорваться, хоть ползком,  ныряя  под  древки
копий. Потом их все равно прогоняют, но они успели на  все  наглядеться,
разинув рот, и сейчас же окажется, что все-то они знают лучше остальных,
да и вообще многое знают и спорят без устали, надсаживая глотки.
   - Мы из цеха плотников, и нам пораньше прочих  все  стало  доподлинно
известно. Ведь это мы строили перед  главным  порталом  собора  вон  тот
большой помост, на нем папа будет самолично венчать нашу принцессу Марго
с королем Наваррским.
   - И вовсе не папа, а один босой монах, мой знакомый, он хвастал,  что
будет их венчать. Он все наперед предсказал! Эх, вот горе-то, что прихо-
дится держать язык за зубами!
   - То же самое и я могу вам открыть: вот помяните  мое  слово,  король
Наваррский станет рогоносцем. Что? Об этом запрещено  говорить?  Сам  ты
рогоносец! Спросите у людей!
   - Я вам не стану отвечать, как вы того стоите, потому я человек миро-
любивый, а вот господин гугенот - вон рядом с вами стоит - другое  дело.
Как бы он вас не отколотил!
   - Добрые христиане! Вы ведь и сами замечаете, что здесь, как и повсю-
ду в Париже, слишком много еретиков. Им даже больше чести оказывают, чем
нам: видите, охрана пропускает их!
   - Да ведь жених тоже из таких. И выходит, добрые  христиане,  что  вы
попадаете в лапы к нечестивым. Горе вам!
   - Добрые христиане! Чужеземцы, налетевшие на
   Париж, подобно сонмищу саранчи, кое-кого из нас уже убили,  ограбили,
опозорили, сожгли да повесили. Не дайте свершиться еще большему злу,  не
допускайте этого брака!
   - Эй, а вы кто такие, чернохвостые? Спрячьте-ка лучше свои  рожи  под
клобуками! Бродят тут эти испанские монахи и нас подзуживают: разнесите,
мол, помост, когда ваш король сестру выдавать будет!  Вашему  испанскому
Филиппу это, конечно, было бы на руку! Куда  же  вы  вдруг  провалились?
Ага! Как вас признали, так вы и спрятались!
   - Все равно эти бандиты, эти гугеноты, будут гореть в  геенне  огнен-
ной, а по справедливости им следовало бы гореть уже сейчас, в этой  жиз-
ни!
   - И все-таки папа приедет и самолично, будет их  венчать.  Уж  вы  со
мной не спорьте! Мы, плотники, своим, и руками построили вон ту деревян-
ную галерею, от самого епископского дворца до собора. Кто же, как не па-
па, пройдет по ней, коли она обошлась двору в такие денежки?
   - Вы, плотники, нынче хорошо заработали!
   - Да нет, во всяком случае меньше, чем суконщики! Те вон всю  галерею
обтянули белым, нашей богатой работы совсем и не видно.
   - Лучше всего дела идут у трактирщиков.
   - Нет, у портных: ведь они шьют праздничные платья для всего двора.
   - Нет, у девок: гостей-то, видишь, сколько - понаехало!
   - С гугенотами мы еще сочтемся. А сейчас они очень поддерживают  тор-
говлю.
   - Посторонитесь. Ишь, встали! Рассуждают тут насчет торговли и  заго-
раживают от нас нарядных господ! Видите: выходят из епископского дворца,
вон их сколько, еще... еще... Они проходят перед нами по всей  длиннущей
галерее, будто милость нам оказывают! Ну, конечно, милость, по крайности
вид у них такой, когда они важно шествуют, будто им невдомек, что каждый
сверкает, как павлин на солнце, и на него  глазеет  весь  Париж.  Вот  в
том-то и состоит знатность - ведать, мол, ничего не ведаю! А вон гляди -
фу ты, ну ты! Дамы пошли! Против них мужчины, что зола против огня!  Ка-
жется, сейчас только солнышко взошло. И как подумаешь, что все эти чуде-
са - дело рук наших портных, да парикмахеров, да  ювелиров,  так  нашему
брату-ремесленнику, пожалуй, и загордиться можно!
   Впрочем, от многоопытных зрителей не укрылось и то, что, когда  шест-
вие подошло к собору, произошла заминка. Совершенно так же, как если  бы
они были обыкновенными простолюдинами, некоторые благородные гости реши-
ли протолкаться вперед, чтобы первыми подняться на высокий помост и зах-
ватить сидячие места. Началась даже драка, и офицерам  гвардии  пришлось
водворять мир среди французской знати. В конце концов надлежащий порядок
все же был восстановлен. Король, кардинал, жених с  невестой,  королева,
принцы, принцессы, свита из дворян и фрейлин, а также духовенство, окру-
жавшее кардинала, - все были водворены по местам согласно своему сану, о
котором прежде всего свидетельствовало разнообразие их одежд.
   Весь цвет королевства был выставлен напоказ на высоком  открытом  по-
мосте; вельмож овевали летние ветерки, над их головой голубело испещрен-
ное белыми облачками небо. Сюда были устремлены  глаза  стоящих  широким
полукругом домов - всюду раскрытые окна с вывешенными наружу  коврами  и
расфранченными жителями. Внизу, вдоль стен, и на улицах наступила  тиши-
на, люди снимали шляпы, молитвенно складывали руки, опускались на  коле-
ни. А сейчас же за помостом с цветом французского королевства,  как  па-
мятник всем ушедшим поколениям, высился собор. И его колокола  возносили
в небеса свой звон, предназначенный для вечности.  Именно  так  совершал
кардинал Бурбон бракосочетание короля Наваррского с принцессой Валуа.
   Когда все кончилось, пришлось, конечно, слезать с  помоста,  и  шпаги
запутывались в шлейфах. Однако зрители ничего не заметили,  ибо  господа
тут же вошли в собор. Там, разумеется, за много часов  до  венчания  уже
собрались те, у кого были собственные места на скамьях: дворяне и  бога-
тая - чиновная буржуазия, и уж не этих знатоков можно было ослепить зау-
ченным величием осанки! Правда, как только показался Карл  Девятый,  они
тотчас - в знак благоговения - опустились на колени, но на этом  дело  и
кончилось, и тем зорче подмечали они потом все промахи и недостатки.
   Кардинал-то как постарел, а Карл Девятый похож на мясника:  все  выс-
матривает своим косящим взглядом, какого бы теленка ему прирезать. А его
супруга, Елизавета Австрийская, как вырядилась - роскошнее, чем сама не-
веста! Да ей только это и остается, ступить не умеет, двух слов  связать
не может, разве что поиспански либо по-немецки, но уж никак не  по-фран-
цузски. Чересчур дебелая для своих двадцати  лет,  поэтому  на  интимных
сборищах попросту обходятся белее, а на официальных она  все  равно  что
мебель.  Карл  изменяет  ей  направо  и  налево.  Это  насчет  Елизаветы
Австрийской. Подобные замечания делались  главным  образом  прозорливыми
дамами. А теперь перейдем к новобрачным! Ничего  не  скажешь,  красивый,
веселый малый, сильные бедра, плечи широки не по росту - ведь,  несмотря
на высокие каблуки, он чуть повыше нашей Марго. А  она-то  уж,  конечно,
надо отдать ей справедливость, как всегда, совершенство, умеет  показать
себя во всей красе.
   Мужчины говорили: как этот Наварра лезет  с  нею  вперед!  Положенная
дистанция между ними и Карлом Девятым все  уменьшается,  это  же  просто
неприлично! Видно, захудалый дворянчик никак не дождется своей  счастли-
вой судьбы. И ведь только он один этой судьбы не знает. Нам-то всем  от-
лично известно, какова его драгоценная супруга! Под платьем у нее карма-
ны, и в каждом сердце убитого любовника. Если хотите знать,  это  смерть
от любви. Да, такая смерть бывает. Не верите? Спросите соседа, он верит;
разве она не могла научиться у своей премудрой мамаши приготовлять некое
питье? Ну-ну, потише! Потише! Мадам Екатерина - единственная, кого здесь
нет, но как раз она-то все и слышит.
   Тут опять заговорили женщины. Смотрите! Герцог Гиз! К самой  свадьбе,
а все-таки вернулся! Значит, можно начинать сначала. Ну нет! Разве вы не
знаете? Она же теперь влюблена в красавца ла Моля. Вот он идет.  Который
же это? Первый был у нее в одиннадцать лет. Я всегда напоминаю  об  этом
моему мужу: пусть не забывает, что есть особы и почище меня.
   Мужчины еще раз обсудили нарушение положенной дистанции. Этот Наварра
вот-вот толкнет короля или кардинала, он на все способен. Сколько же де-
нег можно без риска ссудить ему под его могущественное королевство?  По-
жалуй, мешок с него ростом, не больше! Милый мой, как вы злы! Что это за
мешок ростом с короля! Да и король-то - протестант!
   Придворные дамы шептались на своих скамьях.
   Неужели французскому королевскому дому непременно надо было брать гу-
генота? Подумайте сами, моя милая, разве такая спешка  -  ведь  это  все
состряпали наспех! - прилична и не кажется вам подозрительной?  Разреше-
ние папы приходит вдруг с молниеносной быстротой,  хотя  перед  тем  все
время твердили, что его святейшество запрещает этот брак!  Если  вам  уж
очень хочется знать, я, так и быть, скажу по секрету, что никто этой са-
мой папской грамоты своими глазами не видел. Получено только  письмо  от
посланника из Рима - если оно действительно написано в Риме, а  не  сос-
тавлено по указке мадам Екатерины.
   Тут же рядом шушукались придворные. А все-таки остается  впечатление,
что все это козни королевы-матери. Пока еще ее планы неясны, но их смысл
может открыться раньше, чем мы думаем, и  оказаться  еще  ужаснее.  Ведь
Карл Девятый поручил протестанту до ла Ну командовать войсками,  которые
должны вырвать из рук испанцев крепость Монс. Де ла Ну  уведет  с  собой
своих самых боевых единоверцев, и, адмиралу здесь, в Париже,  туго  при-
дется без них. Чудные дела творятся. Ничего сказать нельзя -  запрещено!
И знать запрещается. Говорят, свадебные торжества будут необычайно  пыш-
ные.
   То же единодушно утверждали и дамы; но  и  дамы  и  мужчины  из  всех
представленных здесь сословий буквально онемели, когда заметили происхо-
дящее на хорах. Вместо того чтобы прослушать обедню, король
   Наваррский бросил молодую королеву, а сам с несколькими протестантами
из своей свиты удалился через боковую дверь. Хотя такой выходки и  можно
было ожидать, но все-таки это был скандал. Каждому известно, что,  когда
начинается обедня, черт при первом же слове поджимает хвост и наутек; но
неужели новобрачный не мог хоть соблюсти приличия и  потерпеть?  Хорошо,
что каждого из ушедших заприметили. Ну, да этим нахальным штучкам теперь
скоро положат конец,


   ГОСПОЖА ВЕНЕРА

   Обойдя собор, Генрих вернулся во дворец  епископа.  Его  сопровождали
только ревнители истинной веры, тут были и те, кого он уже давно не  ви-
дел, но в этот великий день и они были тут. Среди  них  оказался  и  его
прежний воспитатель. Бовуа, некогда  столь  ловко  покрывавший  проделки
Генриха в - Collegium Navarra, когда мальчик выдерживал трудную  борьбу,
чтобы не идти к обедне.
   - Бовуа! - восторженно воскликнул Генрих. - Разве мы оба не  пошли  в
гору? У вас теперь красивый дом в Париже, я женюсь на сестре  короля,  а
насчет хождения к обедне никто и не вспоминает.
   Грузный старик отвечал: - Сир, я стал ленив и тяжел на подъем. Потому
и коротаю свои последние деньки в наглухо замкнутом доме, люди дают  мне
всякие мерзкие прозвища и пишут их на дверях.
   Он подмигнул. Толстяк охотно напомнил бы своему воспитаннику  многое,
о чем тот среди победных настроений позабыл или что  не  соответствовало
этим настроениям. Несколько голосов потребовали вина. Но Генрих был пьян
от одних мыслей о Марго. Кажется, ждать уже  невозможно,  время  тянется
нестерпимо, и все-таки оно мчится на крыльях счастья,  а  старик  Хронос
катит на легком шаре Фортуны. В четыре часа пришли доложить, что  обедня
сейчас кончится. Новобрачный отправился в собор  и  увел  жену.  В  при-
сутствии короля Франции Генрих поцеловал ее:  гугенот  с  юга  поцеловал
принцессу Валуа. Это зрелище заставила  умолкнуть  немало  злых  языков.
Весь двор опять проследовал по праздничной галерее во дворец епископа, и
вновь любовались повадками знати все зрители - простолюдины и  почтенные
горожане. Обед состоялся во дворце, а  вечером  праздник  продолжался  в
замке Лувр. Его стены увидели бесконечные танцы, которые  были  прерваны
только шествием серебряных скал. Через огромную залу под двадцатью люст-
рами проплыли с помощью мощных  незримых  механизмов  десять  сверкающих
глыб, и на первой из них, олицетворяя собою бога Нептуна,  восседал  сам
Карл Девятый, почти голый, ибо любил хвастать  своим  телосложением.  За
ним следовали его братья, а также другие дворяне,  переодетые  богами  и
морскими чудищами. Машины громыхали, и полотняные скалы морщились  длин-
ными складками. И все-таки нельзя было не подивиться тому  искусству,  с
каким все это было сделано, тем более  что  музыканты  пели  французские
куплеты, сочиненные лучшими поэтами.
   Ужин начался поздно, и, когда сели за стол, некоторые пары уже  усло-
вились пожениться, подобно Марго и королю Наваррскому, который хоть и не
любил обедни, но тем сильнее любил принцессу. Прекрасным фрейлинам  ста-
рой королевы было разрешено сегодня покорять гугенотов сколько им  взду-
мается. По отношению к Агриппе д'Обинье это оказалось нетрудным;  возго-
рясь пламенными чувствами, он пообещал каждой все, чего бы та ни пожела-
ла. Дю Барта духом остался тверд, и  только  плоть  его  сдалась.  Мысли
третьего друга новобрачного, Филиппа дю Плесси-Морнея, витали где-то да-
леко. Он принадлежал к тем натурам, которые даже посреди оргий сохраняют
отсутствующий вид и чрезмерную чистоту. Как раз в такие  минуты  люди  и
доходят до крайностей: одни - в своих пороках, другие - в  добродетелях.
Его сократовское лицо было просветлено гневом, и он воскликнул, покрывая
шум оргии:
   - До чего же дошло наше ребячье неразумие! Мы готовы поменяться  мес-
тами со скоморохом, играющим в трагедии роль короля! Он тащит  за  собой
на подмостки золотую парчу, а через два часа возвращает  ее  старьевщику
вместе с деньгами за прокат. О том, что под нею  прячутся  грязные  лох-
мотья, насекомые и болячки, мы не думаем, а ведь сколько раз,  изображая
государя, он вынужден почесываться и, хвастаясь своим величием, корежит-
ся от нестерпимого зуда!
   Раздались негодующие возгласы. Но кто их слушал? Брат Карла  Девятого
и его будущий преемник, - когда Карл наконец изойдет кровью, -  да,  сам
герцог Анжуйский радостно хлопнул Филиппа по плечу и шепнул ему на  ухо:
- Этот скоморох и есть мой братец! От меня вам нечего скрывать ваше мне-
ние" я разделяю его. Меня влечет к вам,  протестантам,  ваша  прямота  и
откровенность - эти качества бывают только при глубочайшей вере в бога.
   Сближение принца крови со скромным солдатом господа вызвало  подража-
ние; а может быть, оно само было только одним из многих братаний, начав-
шихся между католиками и протестантами? Они уже  сжимали  друг  друга  в
объятиях, например, господин де Леран обнимал капитана де Нанеся.  Моло-
дой Леви, виконт де Леран, выделялся среди своих  сверстников,  это  был
настоящий паж - красивый, стройный, живой. Силач де Нансей прижимал  его
к себе с такой силой, точно хотел в приливе любви раздавить ему  грудную
клетку; но юноша выскользнул у него из рук, словно кусок масла, и  вдруг
укусил толстяка за ухо. Миг сомнения - что  же  теперь  будет?  -  затем
взрыв дружного хохота: такова была эта ночь.
   У нее было, несомненно, лицо Венеры: даже скептики, вроде дю Барта, -
правда, их было немного, - увидели его совершенно явственно. Но и от них
ускользнуло то обстоятельство, что это все подстроено мадам  Екатериной.
Она выслала в бой свой летучий отряд, и,  следуя  ее  приказу,  фрейлины
сделали то, чего не мог сделать никто: они уничтожили все различия между
религиями. Господь бог никогда еще их не смешивал, и - вот  нынче  ночью
за дело взялась, правда, на свой особый лад,  госпожа  Венера.  Из  всех
языческих божеств ей в известном смысле меньше всего присущи обман и ко-
варство, и если она что обещает, то немедленно и дает. Во всяком случае,
при французском дворе, где все должно было служить целям мадам  Екатери-
ны, любая пара после сговора тут же удалялась. Поэтому часть гостей  все
время исчезала в комнатах фрейлин, предаваясь там беспорядочным  наслаж-
дениям при открытых дверях, причем  вновь  прибывшие  искали  свободного
места, а того, кто еще был занят с дамой, ожидающие своей  очереди  под-
бадривали с ревнивым сочувствием. Затем возвращались к танцам.
   Временами огромная зала оказывалась наполовину пустой,  и  музыка  на
хорах гремела слишком гулко, как  в  пустом  помещении.  Еще  оставались
пьяницы, оставались философы. Нежно склонившись к Марго, еще сидел здесь
Генрих. Над новобрачными пестрым шатром свешивались знамена  французских
провинций, знамена, взятые в былых  сражениях,  в  далеких  странах.  Но
влюбленным казалось, будто они наедине. Генрих говорил ей, что он ее лю-
бил всегда, всегда любил только ее. Марго отвечала и лично от себя и  от
имени своего сердца, уверяя, что и она тоже. Она верила Генриху, а  Ген-
рих ей, хотя оба знали, что на самом деле не всегда было так. Но  сейчас
оба чувствовали, что теперь это стало правдой. Вот он - мой единственный
возлюбленный. Я не знал ни одной женщины, кроме вот этой, с нее начнется
моя жизнь. Он моя весна, без него я бы скоро состарилась.
   - Генрих! Ты сложен с такой соразмерностью, какой требует  канон  ан-
тичности. Клянусь честью, ты заслуживаешь награды!
   - Марго! Я с радостью готов разделить с тобой эту награду: сколько ты
захочешь и выдержишь.
   - Доказательство не терпит отсрочки... - начал ее  звучный  голос,  а
прекрасное лицо досказало остальное. Он быстро вскочил с  колен,  и  они
вступили на тот путь, по которому уже прошли многие.  И  хотя  это  путь
плоти, но бывает, что и плоть может  одушевиться.  Когда  они  вышли  из
большой залы, Генрих схватил ее и понес. Он нес Марго перед собою.  Сол-
даты отдавали им честь и что есть силы  стучали  сапогами.  Пьяные,  уже
свалившиеся на пол, пытались проводить их взглядом.
   Однако осуществлению страстного намерения мешал брачный  наряд  прин-
цессы: он топорщился на бедрах четырехугольником, и Марго была заперта в
нем, точно в ящике. Тут молодой любовник выказал  и  осмотрительность  и
многоопытность. Он не стал грубо мять блистающую оболочку, но  мгновенно
раскрыл ее. "Не сравнить с Гизом, - еще успела подумать  Марго,  -  хотя
тот выше ростом и по внешности сразу скажешь, что дворянин!" Но вот обо-
лочка, точно раковина, открыта, и жемчужина обнажена. Вместо того  чтобы
подольше соблазнять его этой  драгоценностью.  Марго  приказала  коленям
слегка ослабеть и подогнуться, сделала вид, что падает, дала себя  подх-
ватить и потом бросить туда, куда ей хотелось, - на ее  знаменитую  кро-
вать, обтянутую черным тяжелым шелком. "Этот любит женщин и  тем  меньше
знает их! Этого я сумею удержать..." - хотела еще сказать про себя  Мар-
го. Но уже погасли слух и зрение - к большой выгоде остальных чувств.


   АВСТРИЙСКИЙ ДОМ

   Генрих один вернулся в большую залу. Там стало  многолюднее,  чем  до
его ухода, ибо теперь здесь находилась королевская  чета.  Карл  Девятый
успел прикрыть свою наготу, но зато напился. - Вон  возвращается  дружок
моей толстухи Марго! - воскликнул Карл, увидев Генриха.  По  всему  было
заметно, что и остальные в курсе дела  и  ждут  возвращения  счастливого
супруга. Лишь королева не смеялась; она, как обычно, не обнаружила ника-
кого движения ума или чувств. Никто не мог вспомнить, какой у нее голос.
Елизавета Австрийская сидела, выпрямившись и не шевелясь, на  возвышении
в особо предназначенной для этого части огромной залы; вокруг нее как бы
сама собой образовалась пустота, никакой охране не приходилось  отгонять
любопытных. И королева высилась там в своем золотом платье,  окаменевшая
и неуязвимая, точно статуя святой, даже лицо от толстого слоя белил  уже
не казалось человеческим. За ее широкой юбкой скрывались  два  испанских
священника; но сами они видели все.
   Карл Девятый повис на руке зятя. Он шепнул  Генриху  на  ухо,  однако
достаточно громко, какую-то непристойность  насчет  собственной  сестры.
Генрих с отвращением подумал: "Если он  упадет,  пусть  валяется!  Может
быть, дать ему подножку?" Однако он не сделал этого и наконец  дошел  до
того места, куда Карл влек его всей своей тяжестью: это  была  пустынная
часть залы, где сидела королева.
   - Вот она... восседает... - заикаясь, бормотал Карл, - а поди-ка, оп-
рокинь! Кажется, сдохнет, трупом станет, а все будет торчать тут, выпря-
мившись, во всем своем золоте. Австрийский дом  -  для  меня  постоянный
кошмар, а она - я же с ней спал! - она преследует меня даже  во  сне!  У
этой женщины голова медузы... прямо кровь стынет! Она дочь римского  им-
ператора - ну скажи, Наварра, может на ней человек  жениться?  Мой  дед,
Франциск Первый, лежал в, оковах в Мадриде, и за то,  чтобы  его  отпус-
тить, император Карл Пятый потребовал в качестве заложника  его  родного
сына. Они оскорбляли моего отца, а меня угнетают, пользуясь этой дочерью
императора Максимилиана. Они держат под своим каблуком  всю  Европу.  Их
золото, их хитрости, их священники сеют раздоры  в  моем  народе,  а  их
войска опустошают мою страну. Наварра! - бормотал Карл  Девятый,  словно
затравленный. - Отомсти за меня! Потому и сестру тебе отдаю! Отомсти  за
меня и мое королевство! Мне это заказано; я побежденный, который  теперь
уже не сможет бороться. Я так и буду влачить  свои  дни  с  отчаянием  в
сердце. Помни обо мне, Наварра! И берегись, - последние слова едва  раз-
личимым шепотом соскользнули с его губ в ухо Генриха,  -  берегись  моей
матери и моего брата д'Анжу! Что бы с тобою ни случилось в  будущем,  не
вини меня за это, Наварра, ибо мною руководит только  страх.  Никому  из
смертных неведом такой чудовищный страх.
   Вдруг король сипло взвизгнул. Его охватил ужас: из-за спины  королевы
на него глянули две пары колючих глаз; один миг - и они исчезли,  словно
только померещились. Карл зашатался, он  ухватился  за  Генриха,  никого
больше не оказалось рядом с ним на  этом  месте,  видном  отовсюду.  Его
зять-гугенот в душе потешался над ним и этим побеждал нараставший  ужас.
Король смолк, и выжидающе смолк в огромной зале весь его двор - что сви-
детельствовало о какой-то бесспорно враждебной  настороженности.  Генрих
это сразу же почувствовал, и его сметливый ум подтвердил возникшее  ощу-
щение. Всем этим фанатикам, врагам его веры, неприятно видеть, что Карл,
их государь, доверчиво разгуливает с Генрихом. Женитьба на  Марго  стала
им всем поперек горла, в этом он никогда не сомневался, и они  не  могли
не выказать недовольства, даже против своего  желания.  Сегодня  госпожа
Венера зовет к смешению всех, кто бы ты ни был. И все-таки среди  гостей
началась какая-то не то давка, не то свалка: католики оттеснили  протес-
тантов в самый конец залы. А сами сгрудились тесной толпой  у  невидимой
черты, отделявшей от всех королеву, и, казалось, насторожились.
   Генрих бросил на них быстрый взгляд. Здесь только те, кто вооружен, -
хотя лица пока скорее любопытствующие, чем враждебные. Впрочем, этим лю-
дям было бы нелегко овладеть им: в глубине его протестанты сомкнули  ря-
ды, готовые ринуться ему на помощь. Что касается фрейлин, то  их  слоено
ветром развеяло, и они, щебеча, наблюдали издали, как приближается  гро-
за.
   Карл, хотя и был пьян, ощутил вокруг себя эту  пустоту,  и  внезапная
предгрозовая тишина взбесила его. - Вина! - прорычал он. - Я хочу пить с
королевой, пока она не свалится! Глядите все! Несмотря на все свое золо-
то, свалится она, а не я.
   Королева, едва ли поняв, что он говорит, продолжала сидеть  неподвиж-
но, как идол. А сам он, вероятно, устав от брани и богохульств, так отя-
желел, что зять-гугенот уже был не в силах поддерживать его, и оба,  ве-
роятно, упали бы. Кто-то подскочил и успел поддержать Карла. Генрих под-
нял глаза и неожиданно увидел перед собою лицо некоего господина де  Мо-
ревера: оно было искажено ненавистью. В следующее мгновение  еще  кто-то
оттеснил Моревера - Герцог Гиз. - Что это вам вздумалось, де Моревер!  -
торопливо проговорил он. - Убирайтесь-ка отсюда, да  поскорее!  Вот  еще
нашелся! - Он подхватил Карла. - Помогите,  Наварра!  На  нас  возложена
миссия поддерживать престол и служить опорой королю.
   - Для того-то мы и явились сюда с нашими дворянами  из  Лотарингии  и
Беарна, - заявил Генрих тем же напыщенным тоном и так же выпрямился, как
и молодой герцог, который был высок ростом и белокур. Их взгляды  скрес-
тились поверх пьяного короля; время от времени  им  приходилось  ставить
его на ноги, когда он готов был совсем опуститься на пол.
   - Посадите же меня рядом с Габсбургшей, - молил Карл Девятый, облива-
ясь слезами. - Ведь и я вроде как святой - посвятее вас. Вы же оба зади-
рали юбку моей толстухе Марго. Сначала ты, но тебя она бросила... - И он
свалился на Генриха Гиза, а тот толкнул его на  Генриха  Наваррского.  -
Тебя она не бросит, - хныкал он, припав к груди своего зятя. - Она любит
тебя, я тебя люблю, а наша мать мадам Екатерина даже очень тебя любит.
   - Дьявол! - завопил он вдруг, ибо испанские священники опять напугали
его: он успел уже об них позабыть. Но когда рассмотрел эти черные фигуры
и перехватил их подстерегающий взгляд, ему стало совсем не по себе.
   - Знаю я, чего вы от меня хотите, - бормотал он,  повернувшись  в  их
сторону, хотя они тут же снова скрылись. - Отлично знаю. Так и будет,  в
точности. Вы и в ответе. А я умываю руки.
   Он уже настолько отрезвел, что мог держаться на ногах без посторонней
помощи, поэтому герцог Латарингский и король Наваррский отпустили его. У
Генриха руки были теперь свободны, и он оглянулся вокруг. Что-то измени-
лось в толпе у незримой черты - в  ней  чувствовались  не  только  любо-
пытство и настороженность. Угрожающе  смыкалось  теперь  вокруг  Генриха
кольцо католиков, оно было в движении, ибо в  задних  рядах  протестанты
схватились  с  католиками  врукопашную,  стараясь  протиснуться  вперед.
Кое-кто из начальников взобрался на стулья, только дю  Барта,  пользуясь
своим ростом, командовал стоя. Вдруг поднялся крик, никакое  королевское
присутствие уже не могло помешать всем этим людям нарушить установившее-
ся было человеческое дружелюбие, и их прерывистое, бурное дыхание  гово-
рило о том, что последняя узда сорвана. Кровь неминуемо должна была про-
литься.
   Как раз в решающую минуту позади Елизаветы  Австрийской  зашевелились
два испанских священника. Они куда-то нырнули - и помост с креслом коро-
левы без видимой причины поехал как бы сам собой прочь из залы. Он  дви-
гался толчками и рывками, как движутся театральные  декорации;  "так  же
двигались в начале празднества серебряные скалы, несшие на  себе  голого
короля и других морских богов. Однако дело шло, и, подскочив в последний
раз, седалище дома Габсбургов благополучно перевалило через  порог.  Еще
не закрылись двери, как все увидели, что  чья-то  рука  откинула  ковер,
покрывавший помост, а из-под ковра с трудом выползли на четвереньках оба
испанских священника и, задыхаясь от усталости, поднялись на ноги.
   Король Наваррский неудержимо расхохотался, и на его смех ни один  че-
ловек в зале не смог бы обидеться: до того он был весел и  искренен.  Он
точно отмел все злые помыслы и на время утишил в каждом, его  воинствен-
ный пыл. Это сейчас же понял некий коротышка, отличавшийся  несокрушимым
присутствием духа; коротышка стоял позади всех на стуле, кое-кто знал  и
его имя: Агриппа д'Обинье. И тут же запел приятным звонким голоском:
   - Королева Наваррская, тоскуя, льет слезы на своем прославленном ложе
из черного шелка. Но разве мы знаем, что ждет нас завтра? - Так пойдемте
же и проводим к ней жениха.
   Его песенка имела успех, однако для большей убедительности он перешел
на стихи:
   Смерть ближе с каждым даем. Но только за могилой
   Нам истинная жизнь дается божьей силой,
   Жизнь бесконечная без страха и забот.
   Пути знакомому кто предпочтет скитанье
   Морями бурными в густеющем тумане?
   К чему блуждания, когда нас гавань ждет?
   На первый взгляд все это как будто и не имело  никакого  отношения  к
происходящему, разве только комическое; поэтому стихотворец вызвал  все-
общий смех и оказался победителем. Карл Девятый тут же заявил громоглас-
но, что со всей свитой намерен сопровождать зятя Наварру к ложу  сестры.
И он взял за руку молодого супруга. По другую сторону Генриха стал  гер-
цог Лотарингский; это была самая захватывающая подробность  всей  сцены:
бывший любовник провожает супруга к брачному ложу  молодой  супруги.  За
ними рядами выстроились гости, без различия вероисповедания. Те, кто уже
готов был начать драку, с удовольствием согласились на отсрочку, и шест-
вие двинулось. Но по пути в него влилась большая толпа фрейлин.  Где  бы
процессия ни проходила, открывались двери и выбегали знатные  дамы:  они
считали неудобным не принять в ней участие.  Мужчины  постарше,  которые
уже успели задремать, вскакивали от шума и тоже  присоединялись,  кто  в
чем был. Гордо выступал де Миоссен, первый дворянин, в сорочке и меховом
полукафтанье, но без штанов. Впереди торопливо шла  стража  с  факелами,
освещая старинные каменные переходы; уже почти никто не понимал, в какой
части дворца они сейчас находятся, и толпа колесила по одним  и  тем  же
коридорам, усердно распевая:
   Пути знакомому кто предпочтет скитанье
   Морями бурными в густеющем тумане?
   К чему блуждания, когда нас гавань ждет?
   - Тут! - наконец заявил Карл Девятый. Однако это  была  вовсе  не  та
дверь. Словно огромный червь, шествие извивалось  по  тесным  коридорам,
пока наконец, не добралось до двери Марго. Тогда Карл обратился  с  пос-
ледним напутствием к счастливому мужу: -  Ты  счастливец,  Наварра,  ибо
принцесса, славнейшая и благороднейшая во всем христианском  мире,  убе-
регла для тебя свою невинность, чтобы ты ее похитил; она терпеливо ждала
тебя, и вот, видишь, ты стучишься к ней! - С этими словами он сам  грох-
нул кулаком в дубовую дверь. Потом расцеловал зятя в обе щеки  и  запла-
кал.
   Однако невеста не отворяла, хотя шум стоял такой, что разбудил  бы  и
мертвого. Наконец все затихли, прислушиваясь. Этим воспользовался герцог
Гиз и громогласно заявил:
   - Клянусь всеми святыми, а в особенности святым Варфоломеем! Будь это
я, дверь сама бы распахнулась, ибо меня она знает.
   И тут все поняли, даже те, кому это еще на ум не приходило,  что  Гиз
обижен и теперь злится. А король Наваррский легко нашелся и ответил:
   - Вы же видите, дверь только из-за вас не открывается, чтобы не вышло
ошибки.
   Но Гиз настаивал:
   - Только из-за вас - она привыкла к лучшему.
   Карл Девятый повелительно крикнул: - Всему свой черед! Сейчас впереди
не поединок, а брачная ночь.
   Несмотря на эти слова, оба кавалера принцессы Марго встали у ее двери
в боевой позиции: нога выставлена вперед, грудь - колесом, на лице угро-
за. Вся процессия, до последних  рядов,  замерла,  женщины  потребовали,
чтобы мужчины подняли их на руки: им тоже хочется увидеть  соперников  -
Наварру в белом шелке и Гиза в голубом, - как они впились друг  в  друга
глазами и огрызаются. Конечно, не будь Гиз отвергнутым женихом, пришлось
бы признать, что за ним немалые преимущества: высокий рост, опасная лов-
кость, злая четкость черт - они  сейчас  тем  грознее,  чем  обаятельнее
представляются в обычное время. Ответ Наварры очень прост  и  состоит  в
одном: он в точности подражает Гизу; несмотря на небольшой рост,  Генрих
сейчас тоже кажется крупным хищником - играть он умеет. И тут же выстав-
ляет зверя в смешном виде, как будто нечаянно, но в этом все дело: зверь
потягивается, изгибается, готовится к  прыжку,  Генрих  даже  становится
светлым блондином, и на подбородке  у  него  словно  развеваются  желтые
прядки волос - до того совершенно подражает он изысканному северному го-
вору лотарингца.
   - Я начал с деревенских девчонок, -  говорит  он,  -  а  теперь  хочу
только принцессу. Принцесса питала пристрастие к лотарингцу, и  вот  она
уже требует Наварру.
   Более дерзко не мог бы выразиться и сам Гиз, его  торжественное  выс-
тупление сорвано соперником: у него выбито из рук  его  главное  оружие,
уже не говоря о смехе, который слышится в толпе. Смех так и просится на-
ружу - здесь его подавили, там он прорвался, и вдруг дубовая дверь  рас-
пахивается, на пороге стоит принцесса и смеется. И так как она тоже сме-
ется, то начинает неудержимо хохотать весь двор.
   "К чему блуждания, когда нас гавань ждет?" - нарочно гнусят с хрипот-
цой Карл Девятый. Хохот, принцесса втаскивает супруга в  комнату,  дверь
захлопывается. Хохот!


   ШРАМ

   Они остановились, глядя друг на друга, а в коридорах,  удаляясь,  еще
шумела свита. Теперь придворные направились к флигелю,  стоящему  напро-
тив, отблески факелов перебегали с одного окна на  другое;  и  начинался
рассвет. А народ там, в городе, народ, просыпавшийся в тот же час в лод-
ках на реке и в домах на берегу, не  мог  не  говорить:  "Лувр-то  опять
сверкает адским огнем. Кто знает, что нас ждет впереди?"
   Некоторое время они молча смотрели друг на друга, затем мадам  Марга-
рита сделала своей безукоризненно прекрасной рукой движение сверху вниз,
означавшее: раздевайтесь, сир. Сама она сбросила с  себя  ночное  платье
лишь на краю кровати: она знала недостатки своей  фигуры  и  знала,  что
когда она - лежит, они не столь заметны. Главное же, ей хотелось обстоя-
тельнее рассмотреть весь облик и сложение этого нового мужчины. Ибо  ма-
дам Маргарита была тонкой ценительницей гармонической стройности -  будь
то мужские тела или латинские стихи. Ее новый  возлюбленный  возился  со
своими брыжжами - праздничный наряд из белого шелка было трудно расстег-
нуть. Рукава с буфами должны были делать его шире в плечах и уже  в  та-
лии. И бедра от этого казались широкими и сильными, и длиннее  выглядели
по-юношески худые ноги: в известной мере,  конечно,  можно  создать  ис-
кусственно такое впечатление! Поэтому ученая дама ждала, когда он разде-
нется, с некоторой тревогой. Но, оказывается, он в действительности даже
лучше, чем сулила его  оболочка.  Мадам  Маргарита  произвела  некоторые
сравнения и впервые вынуждена была признать, что все, требования  антич-
ности, которые она уже начинала почитать легендой,  нашли  себе  в  этом
юноше живое воплощение, и притом настолько, что ее лицо  еще  в  течение
некоторого времени сохраняло выражение достойного глубокомыслия и учено-
го любопытства. И лишь когда она  почувствовала,  как  в  нем  назревает
страсть, кровь закипела и в ней. И она перестала быть ученой ценительни-
цей прекрасного, когда прикоснулась к его сильному и напряженному телу.
   Никогда еще оба они не были так неутомимы в наслаждении;  тут  сказа-
лось и сходство их натур, которые могли поспорить друг с другом в вынос-
ливости. И если Генрих в позднейшие годы и плененный  другими  женщинами
пытался отрицать, что когда-либо любил Марго, и, вспоминая об этой  ночи
и о многих других, употреблял слова, которыми пользуются даже люди  сла-
бые и ничтожные, желая порисоваться, то именно Генрих подтвердил бы, что
да, так в жизни бывает: восторг плоти может достигнуть столь великой си-
лы, что ощущаешь близость смерти. И, может быть, в такие минуты человек,
который ощущает в себе избыток жизненных сил, ближе к ней, чем  ему  ка-
жется. Люди просто позабыли осветить все закоулки своей природы. "Смерть
ближе с каждым днем" - эти возвышенные слова Генрих слышал совсем недав-
но, они выражали его сокровеннейшие предчувствия. И они же были  послед-
нее, что пронеслось в его мозгу, утомленном любовью.
   Наступил короткий отдых, ибо даже во сне не оставляла  его  забота  о
наслаждении: еще! еще! Поэтому он вскоре проснулся и, не  успев  открыть
глаза, стал целовать лежавшее рядом с ним тело, и губы его  натолкнулись
на шрам. Он сейчас же взглянул, пощупал: он-то знает толк в шрамах.  Они
бывают от ударов, пуль, укусов, раны наносятся и на поле боя и  на  ложе
страсти. Для определения их причин крайне важно, на какой части тела они
находятся. Если у солдата шрам на том же месте, что у Марго, - значит он
хоть раз в своей жизни да удирал галопом от врага.  Поэтому  не  следует
быть трусом; и даже королю французскому и Наваррскому, именуемому Генри-
хом и известному своей отвагой, предстояло еще получить такую же рану  и
на том же месте. Но сейчас речь идет об одной из самых  красивых  частей
женского тела, и эта женщина моя,  только  моя,  -  а  ее,  оказывается,
кто-то уже кусал, значит, неправда, что она моя! Поэтому он стал  трясти
ее, а так как она не сразу очнулась, сам повернул ее к себе и,  глядя  в
ее еще сонное лицо, гневно опросил:
   - Кто укусил тебе зад?
   - Никто, - ответила Марго. Это был  именно  тот  ответ,  которого  он
ждал.
   Он крикнул в бешенстве:
   - Лжешь!
   - Я говорю правду, - уверенно  отозвалась  она,  села  на  постели  и
встретила его ярость с невозмутимым достоинством в лице и  в  голосе,  а
сама подумала: "Увы, он заметил шрам слишком рано.  Через  неделю  он  и
внимания бы не обратил". Мадам Маргарита уже знала это по опыту.
   - Но ведь видны же зубы! - настаивал он.
   - Это только похоже на зубы! - возразила она,  и  чем  неубедительнее
был ответ, тем убедительнее был тон.
   - Нет, зубы! Зубы Гиза!
   Она предоставила ему повторять это сколько  вздумается.  Когда-нибудь
ему надоест, а моя грудь, которую я к нему тихонько пододвигаю, чтобы он
взял ее в руки, заставит его позабыть про зад.
   Она снизошла до того, что пожала своими роскошными плечами и  бросила
вскользь: - Не Гиза и вообще ничьи. - Но это еще больше  разозлило  его.
"Как, однако, трудно, почти невозможно защищаться от несправедливого об-
винения! За многое он имел бы полное право упрекнуть меня, а вот выискал
же то, в чем я не виновата! Неужели я  действительно  должна  рассказать
ему, как моя мать и мой брат король однажды утром избили меня,  чтобы  я
порвала с Гизом и вышла за Наварру? Неужели он не узнал  старые,  кривые
зубы мадам Екатерины?"
   - Ну, скажи! Скажи! - стонал он, судорожно сжимая ее.
   "Вот ревнивый! А если я скажу? Но что он тогда  сделает?  Поверит  ли
будто только из-за него, чтобы я вышла за него, меня выпороли и  искуса-
ли? Нет. Не поверит! Да еще придется сознаваться, что я шла прямо от Ги-
за! Приятное положение, нечего сказать".
   Вдруг он отпустил ее и стал колотить подушки. Вместо нее он обрабаты-
вал кулаками ее постель черного шелка, весьма знаменитую, ибо многое со-
вершалось на ней. "Но ведь удары предназначаются мне!" Она уже отодвину-
лась от него, готовая спрыгнуть с кровати. "Сейчас  и  до  меня  очередь
дойдет! Вот лупит!" И Марго почувствовала, что уважает и любит его - его
одного. Поэтому она окончательно решила ни в чем не сознаваться,  а  он,
задыхаясь, вне себя, твердил: - Сознайся! Сознайся!
   Вдруг Генрих заговорил совсем другим тоном: - Ты ни за что правды  не
окажешь. Да и как может сказать правду дочь женщины, которая мою мать...
   Вот оно, это слово; вот она, эта мысль. До сих пор Марго лежала, а он
смотрел на нее сверху. Но после этой мысли, после этого слова  она  тоже
поднялась, оба насторожились, прислушиваясь к тайным отзвукам сказанного
им, и испуганно посмотрели друг на друга. Первым  движением  Марго  было
прикрыть свою наготу, а Генриха - покинуть ее ложе.  Пока  он  торопливо
одевался, их взгляды украдкой искали друг друга: он хотел  наконец,  по-
нять, кто же перед ним, какова эта женщина, которая могла так  его  уни-
зить. А она желала проверить, действительно ли утратила,  его.  Нет,  он
вернется и будет тем преданнее, что с этой ночи их связывает грех. И  до
тех пор, пока Марго называет это грехом, Генрих не будет знать  пресыще-
ния. "Дорогой мой Henricus, - подумала она по-латыни. -  Я  тебя  ужасно
люблю!"
   А он уже стоял перед ней одетый, в белом шелку, возился с брыжжами  и
по-солдатски отрубил:
   - Я еду сегодня же к войску во Фландрию.
   - А я дам тебе святого, чтобы он охранял тебя, - сказала она и  скло-
нилась над стоявшим в стороне ящиком с книгами - ее неизменными  товари-
щами, когда с ней не было мужчины; вынула одну, вырвала из нее  страницу
и протянула ему. Прекрасна была рука и решителен жест. Она отлично  слы-
шала его с трудом подавленное рыдание и все-таки, больше не взглянув  на
него, снова улеглась в постель; когда он закрывал за собою дверь,  Марго
уже засыпала. "Ибо, ежели кто изнурен любовью, - успела  она  еще  поду-
мать, - тот неподходящая фигура для трагедии".
   И вот ей приснился сон.


   ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

   Генрих покинул спальню слишком рано. После вчерашней оргии замок Лувр
еще не очнулся, и его обитатели еще не вернулись к тому состоянию, в ко-
тором имели обыкновение замышлять злодеяния. Во всяком случае, так каза-
лось Генриху. В залах и коридорах ему приходилось переступать через спя-
щих, - чудилось, что они скорее оцепенели, чем спят. Они свалились  там,
где их застало последнее отправление тела, соитие, глоток вина или  даже
удар. В открытое окно заглядывали ветки цветущих роз, а под окном  валя-
лись люди в испачканной  последствиями  чревоугодия  пестрой  одежде,  и
солнце ярко освещало их. Взоры бродившего в одиночестве молодого челове-
ка проникли и в потайные Комнаты, двери которых  позабыли  замкнуть  те,
кто удалился туда, чтобы предаться всевозможным извращениям любви.  Сна-
ружи, привалившись к стене и держа в руках алебарды, опали часовые.  Со-
баки щурились на него, собирались залаять, но, видимо,  решали  отложить
свое пробуждение.
   Странствующего по Лувру юношу сбивали с толку все эти покои и закоул-
ки.
   Блуждая по обширным залам новых зданий и по ходам и переходам старых,
он в конце концов заплутался, если только его блуждания имели какую-либо
определенную цель. Привалившись к проломанным каменным перилам, спал ка-
кой-то толстяк в высоком белом колпаке, съехавшем на его потный  лоб,  и
Генрих решил, что он находится неподалеку от  кухонь.  Дворцовая  челядь
тоже вчера погуляла вовсю, но вид  изнуренных  тел  еще  отвратительнее,
когда они валяются среди отбросов и грязной посуды. Король Наваррский  в
своих белых шелковых одеждах отпрянул от них и пошел прочь; в конце кон-
цов он попал в какой-то затянутый паутиной полутемный подвал с  дверями,
окованными железом, точно в каземате; он как будто уже видел такое поме-
щение в подземельях старого замка.
   Генрих остановился, ожидая, чтобы глаза привыкли к темноте,  и  вдруг
услышал чей-то шепот: - Тише... - И из сумрака  появилась  фрейлина.  Он
повлек ее под находившееся у самого потолка отверстие. -  Только  не  на
свет! - умоляюще проговорила она. - Я ведь еще даже не накрашена. Навер-
но, просто уродина.
   - А что ты тут делаешь? Мне кажется... Ну, конечно, это ты. Тебя  мой
д'Арманьяк тогда запер, ты ведь шпионила за мной. Видно, опять этим  за-
нимаешься?
   - Ради вас, сир. Я ваша служанка и никому не буду верной и преданной,
кроме моего господина, а господин этот вы.
   Он закинул ей голову так, чтобы свет упал на лицо. Оказалось,  прехо-
рошенькая, совсем юная фрейлина, слегка расплывшиеся румяна  не  портили
ее. Он поцеловал ее в губы и тут же убедился: "Да, эта девушка принадле-
жит мне, иначе она бы так не затрепетала. Как  эти  создания  изменчивы,
ничего в них нельзя угадать заранее. Если бы я тогда не спугнул эту шпи-
онку и не обезвредил, быть может..."
   - Значит, я тебе теперь нравлюсь? Что ж, это хорошо, потому что  и  я
нахожу, что ты очень мила, - сказал он с присущей ему обаятельной ласко-
востью. Правду он сказал или нет, но от его слов  ее  лицо  просияло.  А
сердце Генриха действительно раскрылось, как всегда перед  женщинами.  И
для этой фрейлины настала ее минутка, когда она  благодаря  ему  познала
вполне заслуженное счастье.
   - Что ты для меня хочешь сделать? - спросил он тут же. Но ей  сначала
надо было отдышаться.
   - Отдать свою жизнь, сир. Ее отнимут у меня, наверное. Мадам Екатери-
на, конечно, узнает, что я была здесь. Ей тоже хорошо служат.
   - А на что ей твоя жизнь?
   - Тише. Она здесь, недалеко. Я застала ее несколько минут назад, ког-
да она кралась прочь из своих покоев. Я лежала на ковре и  притворилась,
будто сплю. Нет, я была одна, одна, - заверила его  девушка.  -  В  моей
комнате оказалось много посторонних. А она тихонько крадется мимо,  нес-
лышно отворяет дверь своего сына д'Анжу, уводит его с  собой.  А  своего
сына-короля не берет. По пути она скребется еще у нескольких  дверей,  и
несколько человек следуют за ней по одному Я иду последней. О боже,  это
ведь игра в прятки со смертью! - Было слышно, как у фрейлины стучат  зу-
бы. - Вы должны все увидеть своими глазами, сир. - Она взяла его за  ру-
ку, повела в полный мрак. "Мадемуазель! А может, ты  все-таки  любовница
врага, и он подстерегает меня здесь? Нет. Как раз в этом подвале ее  за-
пер д'Арманьяк, она знает здесь каждый  камень.  Куда  же  мы  идем?  Мы
ощупью поднимаемся. Ага! Перекладины стремянки! И я должен лезть по ней?
Мадемуазель, держи ее покрепче, она соскальзывает. Лестница очень  высо-
кая, однако наверху какой-то просвет. Можно выбраться  на  чердак,  лечь
плашмя на выступ, а возле него есть небольшое отверстие, из  него  видно
нижнее помещение. Даже ребенку через него не пролезть. И все-таки я вижу
комнату, чтото вроде комнаты. Мадам Екатерина не привыкла к таким, одна-
ко все же вон она сидит. Кресло с прямой спинкой стоит у дальней  стены,
свет падает на королеву сверху, и лицо  кажется  мертвенно-тусклым.  Или
еще от чего-нибудь у ее кожи такой свинцовый оттенок? Она в своей  обыч-
ной вдовьей одежде, остальные - кто в чем встал с постели. Вон Гизы, вон
д'Анжу". - Мадемуазель, вы  знаете  некоего  господина  де  Моревера?  -
"Впрочем, это не он, что ему тут делать?" - Тише, говорит королева.
   "Нет, они слишком далеко, внизу, слова теряются,  точно  в  расселине
скалы. Мне кажется, она замышляет что-то против своего сына-короля, ина-
че зачем бы она тайком от него забралась сюда?  Он  ведет  переговоры  с
Англией и с протестантскими князьями. Колиньи он называет отцом. Она не-
навидит Карла. Ее истинный сын - д'Анжу. Достаточно на него  посмотреть,
на его изуродованные уши. У него толстые губы, и весь он какой-то черно-
ватый, как и духи, которые окружают его. На месте  не  сидит,  никак  не
дождется того, что должно произойти. Теперь королева прикладывает  палец
к губам. Молчи, любимчик! Да, и любимчик здесь!" - Мадемуазель, тебе из-
вестен некий любимчик, похожий на учителя танцев? Его имя не дю Га?
   "Она не отвечает, и мы тоже должны быть осторожны. Здесь сговаривают-
ся кого-то погубить, Если жертва не Карл, то я. Пусть попробуют! В Пари-
же полнымполно гугенотов. В подвал, вон  куда  запрятались  наши  враги,
чтобы состряпать убийство, а сами сидят  бледные  как  смерть,  особенно
кардинал Лотарингскии. Надвинь шляпу поглубже, старый  козел,  чтобы  не
видно было твоих хищных клыков. Чем только он нынче ночью не  занимался!
Вон отходит с Гизом в угол, совещаются. Красивый малый, этот Гиз. Доста-
точно рослый, чтобы, упав, растянуться во весь рост.  Гиз,  мой  Гиз,  я
ведь первый принц крови после кровоточивых Валуа, и не ты, а  я  получил
их сестру.
   Что это - как он раскричался, унять не  могут,  наконец  даже  слышно
стало! Другого нужно убить при дворе...  Кого?  Карла?  Меня?  Не  может
быть, чтобы господина адмирала: он же едет к войску во Фландрию. У д'Ан-
жу глаза разгорелись от жадности.  Значит,  Карла,  ненавистного  брата.
Нет, мадам Екатерина не хочет, она приказывает замолчать!  Карлу  и  так
недолго жить осталось. Она шепчет что-то,  все  невольно  наклоняются  к
ней, особенно этот - как его? - ну, у него  чересчур  близко  посаженные
глаза, я еще перед тем удивлялся, зачем он тут. Но это же  нелепо,  ведь
они ничего не могут сделать. Однако Гиз его одного отводит в  сторону...
А, вспомнил: некий де Моревер.
   Что такое? Кажется, у д'Анжу припадок? И часто это с ним  бывает?  Он
больше не намерен ждать смерти человека, из-за которого родной брат стал
ему злейшим врагом. Кого же он имеет в виду? Неужели  все-таки  Колиньи?
Да нет, пустая болтовня, разве у него хватит сил выполнить то,  что  они
замышляют! Впрочем, и его мамаша, видимо, чем-то разгневана, она  удаля-
ется. Пора и мне... Гиз выходит, он позаботится, чтобы  остальные  могли
благополучно возвратиться в замок. Вот  будет  смешно,  если  мы  с  ним
столкнемся! Скорее вниз по стремянке". - Мадемуазель, куда вы  запропас-
тились, мадемуазель? - "Оставила меня одного, а  теперь  выбирайся,  как
знаешь".
   Однако он выбрался; он спешил обратно через людские, и челядь, просы-
паясь и бессмысленно тараща глаза, смотрела ему вслед; дверь, через  ко-
торую он снова вышел на старый двор, оказалась  как  раз  напротив  того
места, где только что разыгрались описанные события, - позади знаменитой
потайной лестницы фаворитов и заговорщиков, которым открыт доступ в  по-
кои короля. По ту сторону лестницы одновременно с ним появился Гиз. Ген-
рих опередил его, сделал прыжок и встал на первую ступеньку; тут-то  его
и заметил герцог Лотарингский.
   - Откуда ты взялся так рано, Наварра?
   - Разве уж так рано, Гиз? Но, видишь ли, моя почтенная теща принимает
меня в любое время.
   - Ты был у мадам Екатерины? Наверху?
   - А где же еще? - Генрих ударил себя в  грудь,  разыгрывая  человека,
похваляющегося высокой честью, которая на самом деле вовсе не  была  ему
оказана. Тогда рослый лотарингец  преисполнился  сознанием  неизмеримого
превосходства: "Иду с тайного совещания  от  моей  королевы  и  встречаю
тщеславного лгунишку, который уверяет, будто  его  принимали  в  тот  же
час!" Просияв красивым лицом, подбоченясь и изогнув стан, Гиз заявил:
   - Значит, она сама тебе все сказала; а  я  повторяю,  и  самым  реши-
тельным образом: ты победил, Наварра. Французский двор намерен  объявить
войну Испании, ибо, как говорит в своем послании твой адмирал, французам
необходима внешняя война, которая была бы справедливой и  вместе  с  тем
нетрудной и выгодной. Иначе они будут грабить и громить друг  друга.  Он
знает нас, твой герой и учитель!
   - Послание составлял Морней, а он каждую мысль доводит до крайности.
   - И это нам услышать не вредно. Значит, вот вы как  смотрите  на  де-
ло?..
   - А вы нет?
   - Мы только защищаемся. Вы,  протестанты,  намерены  вызвать  ужасную
резню среди французов: это видно из слов вашего Колиньи или вашего  Мор-
нея. И ради нашего блага мы предпочитаем воевать против Филиппа - вместе
с вами. До свидания, увидимся во Фландрии - или никогда!
   Рослый блондин только сделал вид, что уходит. Он тут же  снова  обер-
нулся.
   - Наварра! Играй честно, как я. Да, я и вправду стянул войска  в  Па-
риж, когда ты подъезжал со всеми своими дворянами.
   - Это далеко не все. - Их глаза встретились на одном уровне, ибо  ма-
ленький Наварра стоял на ступеньке.
   - Мои выступают сегодня во Фландрию. Действуй, как я, Наварра!
   - Я веду ту же игру - и по склонности и  по  привычке.  Помнишь  наши
школьные годы, Генрих Гиз?
   - Тогда ты затевал игру, Генрих Наваррский. Цезаря убивали. Игра  до-
водила нас до неистовства.
   - "Тебя и д'Анжу. Вы готовы "были по-настоящему прикончить меня.  Та-
кие воспоминания остаются на всю жизнь, мой друг.
   - Дружба, возникшая в ранней юности, - это единственное, что  умирает
лишь вместе с нами. Я не стыжусь своих слез,  -  с  напыщенной  чувстви-
тельностью продолжал Гиз и выжал или попытался выжать из себя  несколько
слезинок. "Я бы искуснее все это разыграл", - подумал  другой,  стоявший
на ступеньке. Однако король Наваррский чувствовал скорее стыд, чем удов-
летворение. Ведь перед ним его смертельный враг, хотя бы по одному тому,
что не получил принцессы. Оба заставляют свой голос трогательно дрожать.
И лгут друг другу каждым словом и движением. А ведь действительно вместе
росли. Да, позор! И от стыда, что такова жизнь,  стоявший  на  ступеньке
слегка втянул голову в плечи и при этом упустил из  своего  поля  зрения
стоявшего наверху. Генрих все еще не поднимал головы, как  вдруг  что-то
зашелестело у него на груди, он сначала даже не понял, что, и  стал  ша-
рить рукой. Он все еще шарил, когда услышал внезапный возглас: - Стой! -
Генрих поднял голову и увидел перед собою совсем иного человека - звери-
ное, злое лицо, уже никаких  подслащенных  воспоминаний,  а  неприкрытая
действительность: рука, сжимающая занесенный кинжал.
   Генрих звонко расхохотался, словно самые страшные открытия и есть са-
мые веселые.
   - Я тоже мог бы поплакать, и поудачнее, чем ты.
   - Ты смел - и я дарю тебе жизнь.
   - Или еще потому, что иначе тебе не сдобровать, - при  этом  короткий
взгляд в сторону. Мгновенно, точно зверь, Гиз оборотился:  позади  стоял
гугенот с обнаженной шпагой.
   - Мой государь и повелитель говорит сущую правду, - сказал человек  в
потертом кожаном колете - у его владельца  было  загрубевшее  солдатское
лицо и бородка клином. - Господину герцогу стоило только  руку  поднять:
не успел бы он ударить моего короля, как некий гасконский  дворянин,  по
имени д'Арманьяк, имел бы честь рассечь герцога Лотарингского на две по-
ловинки.
   Этот певучий голос южанина первым нарушил в то  утро  спертую  тишину
двора, прозванного Луврским колодцем. Прибежала стража, стоявшая под во-
ротами, которые вели к мосту. Все двери вокруг распахнулись,  и  из  них
выскочили люди. Никто еще не успел ничего  сообразить,  как  Гиз  исчез.
Д'Арманьяк, давно уже вложивший оружие в ножны, усердно всех  расспраши-
вал, что же тут, собственно, произошло.
   - Да два купца подрались из-за пошлин, которые им надо уплатить  каз-
не.
   Так он громогласно заявил, уходя, своему королю, а на ухо  неприметно
шепнул: - Только поскорее прочь отсюда! '
   Слуга-дворянин умел пышно хвастаться, но умел и перехитрить опасность
- смотря по обстоятельствам.
   Знал он также мало кому известную дорогу, по которой они могли  неза-
метно добраться до комнаты его государя.
   - Посмотрите, сир, на вашу великолепную белую свадебную  одежду,  она
вся в пыли и в паутине. Камердинер это сразу видит, а герцог - нет, ина-
че у него еще раньше возникло бы подозрение, может  быть,  даже  слишком
рано, когда меня еще не было подле вас.
   - Ты тут?
   - Не отстаю ни на шаг. Не упадите!
   Здесь коридор круто загибался, и на самом повороте лежал какой-то  не
слишком длинный тюк, несколько короче человеческого роста. Но,  странное
дело, изпод мешковины высовывались ноги в маленьких  башмачках.  Значит,
все-таки человек! Какими маленькими кажутся ноги, когда они...  Господин
и слуга переглянулись. Взгляд слуги советовал быть осторожным. Но госпо-
дин все же откинул мешковину на том месте, где ожидал увидеть незнакомое
ему лицо. У мертвых всегда незнакомые лица, и они всегда неожиданны  для
тебя. Генрих отпрянул, у него вырвался хриплый возглас. Слуга без  цере-
монии зажал ему рот рукой. - Тише, сир! Скорей сюда, пока нас не застиг-
ли! - Он схватил короля и потащил его к какой-то  двери,  распахнул  ее,
оба вошли, и он неслышно притворил ее за собой.
   - А теперь можете кричать сколько угодно. Я убедился, что снаружи ни-
чего не слышно. Гнусное преступление, такое же, как они сами,  -  заявил
протестант с глубокой убежденностью. И так как его господин безмолвство-
вал и стоял недвижимо, точно оцепенев, Д'Арманьяк добавил: - Мы бы этого
не сделали. Такая красивая барышня, такая ласковая, людям добра  хотела.
Я знаю одного пастора, который втайне наставлял ее. Она бы перешла в ис-
тинную веру...
   - Тебе известно ее имя?
   - Нет. Может быть, Катрина, может быть, Флеретга. Бедная  дворяночка,
как я - бедный дворянин.
   "Я имени ее не знал и спрашивать о нем  теперь  не  смею.  Выплачу  и
скорбь и ярость в себе самом, и пусть ни капли не выльется  наружу.  Она
погибла за меня, из любви ко мне погибла. Что я обещал еще  нынче  утром
королеве Наваррской - моей жене? Отправиться к войску,  во  Фландрию.  И
уже забыл об этом".
   Вслух он сказал: - Сегодня же мы едем во Фландрию.
   - Вот это правильные слова, сир. В бою я могу  сам  напасть,  могу  и
убежать. Здесь нет. А в коридоре наткнешься на кусок мешковины -  должен
через него перешагнуть и молча идти дальше.
   Д'Арманьяк говорил еще что-то, приготовляя деревянную лохань, в кото-
рой Генрих обычно купался. Когда тот начал раздеваться, выпал  свернутый
лист бумаги. Он-то и зашелестел у него на груди. Этот  листок  дала  ему
Марго: на нем - святой, который охранит его; посмотрим, кто же именно.
   Там оказалось изображение человеческого тела после вскрытия -  листок
из анатомического атласа. Каждый орган был обозначен на полях  латинским
названием, написанным рукою ученой принцессы, и  ею  же  пририсован  ма-
ленький кинжальчик, острие которого направлено на вскрытое тело с точным
знанием соответствующего места, названного также по-латыни.
   Таково было мнение принцессы Валуа. И она  тоже  хотела  предостеречь
Генриха. "А если бы я знал это раньше? Выхватил бы я кинжал  прежде  Ги-
за?" - Нет, - вслух ответил Генрих самому себе. Слуга удивленно  посмот-
рел на него.


   СОН

   И вот ей приснился сон.
   В этом сне Марго была самой госпожой Венерой и в виде мраморной  ста-
туи охраняла вход в лабиринт из высоких кустарников, прохладная тень ко-
торых падала на ее белую спину: она явственно это  ощущала,  ибо  мрамор
был наделен чувствительностью и в нем обитало сознание. Она  знала,  что
позади нее, справа и слева от беседки, стоят два  воина,  готовые  убить
друг друга из-за ее благосклонности; но ни один из них не приподнял хотя
бы на дюйм свой обнаженный меч, так как оба, подобно ей, были  статуями,
замкнуты в каменную оболочку и прикованы к пьедесталу. Между тем  доста-
точно было ее мысли, и тот, кого бы она отвергла, упал бы и разбился.
   Она созерцала своими пустыми глазами пейзаж,  где  все:  серебрящаяся
река, блистающие берега, дворцы и другие статуи  -  смотрело  только  на
нее, госпожу Венеру. Повсюду вместо людей стояли статуи, и они говорили,
не издавая ни единого звука. То, что будет, от  тебя  зависит.  Решайся,
пока не наступила ночь. Еще озаряет тебя с высоты  божественное  солнце,
разогревая твои гладкие бедра, и проникает в тебя так, что в  тебе  даже
начинает биться сердце. Вместе с уходящим, остывающим днем утратишь и ты
свое тепло, свою жизнь. Мрак пробудит черные силы, и свершится это чудо-
вищное злодеяние, которого ты не хотела. Ты была  лишь  суетна,  госпожа
Венера, - не тепла, не холодна и не решительна, - ибо твои чувства  вялы
и сознание слабо. - Решайся! Решайся!" - воскликнули вдруг  все  статуи,
но уже не беззвучно, а словно чирикая, и довольно пронзительно  чирикая,
как те птички "с островов".
   Вдруг все стихло, и наступила некая пустота - и в созданиях и в  соз-
нании. Вселенная как бы запнулась, и в тишине этой  всеобщей  и  грозной
запинки прозвучал неслыханный дотоле голос, мощный, но глохнущий  в  не-
объятных далях пространства. Марго, пришлось собрать во сне все свои си-
лы и думать четче, чем она когда-либо думала, бодрствуя. Тогда она,  на-
конец, узнала лик событий: перед ней была лоджия, расположенная - в  се-
редине большого дворца, и там стоял бог. Он ждал. Вначале он не говорил,
ибо предоставил ей возможность опомниться, чтобы она  не  умерла,  узрев
его. Он имел образ статуи, одежда на нем лежала ровными древними  склад-
ками, дул сильный ветер, но он не шевелил их.
   Лоджия тянулась вдоль фасада Лувра, хотя в  действительности  никакой
лоджии там не было. Вместе с тем знакомое здание заслонялось  прообразом
дворца, который мы всю жизнь таинственно несем в себе; вспоминаем о нем,
как о чем-то виденном нами в нашем самом первом, самом прекрасном  путе-
шествии, и чего никогда не увидим своими глазами; да его  и  не  найдешь
нигде. Здесь же он возник, блистая непреходящим великолепием и творения-
ми великих мастеров, и назывался Синай. Таково было его имя. А посредине
каменной глыбой дыбится бог, он не выше среднего роста - но вот он  под-
нимает веки - душа моя блаженно трепещет,  и  мне  хочется  воскликнуть:
"Да, господи! ", - хотя я еще не слышала, в чем его воля. Но эту волю  я
знаю, и она говорит мне: не убий. Шевельнулась его  короткая,  курчавая,
черная, как смоль, борода. К его губам приливает кровь,  они  становятся
темно-алыми, и он окликает меня. "Принцесса Валуа!" - зовет  господь.  Я
вздрагиваю, я не в силах отвечать от страха, ибо позволила себе  увидеть
во сне, будто я госпожа Венера. То было лишь наваждение.  И  только  вот
это - действительность, только это - святая правда. "Мадам Маргарита", -
зовет господь. - Да, господи!
   Так она отозвалась. Правда, это не был ее обычный, низкий  и  звучный
голос: он перешел к богу, и это он говорил ее  собственным  голосом,  но
гораздо более мощным. Она же только лепетала перед богом. Но бог услышал
ее и принял ее ответ. И чтобы она хорошенько его поняла, он  сказал  это
по-гречески. Он по-гречески сказал ей:
   - Не убий!


   СПАСЕНИЕ

   И она сейчас же проснулась, сейчас же оделась и поспешила  к  матери.
Королева. Наваррская прихватила с собою стражу, чтобы, если понадобится,
ворваться силой. Однако Марго впустили беспрепятственно, и  она  тут  же
поняла, почему: у мадам Екатерины находился Карл Девятый, и он был взбе-
шен. Он бранился и клялся, что король здесь он и он будет повелевать,  а
не заговорщики, которые сходятся в тайных подземельях.
   Его рев раздражал мадам Екатерину, которой  необходимо  было  кое-что
обдумать. Кроме того, она не  чувствовала  себя  в  безопасности;  Марго
больше чем кто-либо могла это прочесть по  ее  лицу,  неподвижному,  как
маска. Мать приветливо встретила свою дорогую девочку и указала ей на ее
излюбленную скамейку. Какой бы там Марго  ни  была,  но  она  оставалась
прежде всего маменькиной дочкой и больше всего на свете  любила  посижи-
вать на этой скамеечке, возле старухиной юбки, запустив в волосы обе ру-
ки и читая огромные, переплетенные в кожу фолианты. Обычно она навалива-
ла их себе на колени по нескольку штук зараз. Она и сейчас взяла по при-
вычке книги со стола, принялась даже перелистывать их, но взор ее  блуж-
дал, она поглядывала то на брата, то на мать.
   Карл Девятый был поражен, что его бессвязная брань и крики  почему-то
не производят решительно никакого впечатления на старуху и она лишь мол-
ча наблюдает за ним. Тогда он решил показать себя еще  более  твердым  и
грозным. Он вытянул шею, его рыжеватые усы опустились, и  он  устрашающе
потряс руками - даже не руками, а кулаками, он стиснул кулаки. При  этом
он исподтишка следил за матерью, стараясь понять, какими бедами она  еще
ему грозит.
   - Ты хорошо спала, матушка? - спросил он.
   - Твой праздник был слишком шумным, мой сын.
   - И все-таки ты поднялась весьма рано, а с тобой  и  еще  кое-кто,  в
частности, мой брат д'Анжу. Я все знаю.  Вы  замышляете  коварные  планы
против меня, против государства, иначе вы бы не совещались в таком гнус-
ном месте: посмотреть сверху - прямо преисподняя.
   - Это только так кажется, сын мой, если стоишь на стремянке.
   - Значит, ты не отрицаешь этого, матушка, и  правильно  делаешь,  ибо
лицо, которое вас там застало, готово все повторить в твоем присутствии.
   - Едва ли.
   А сыну послышалось: "Ты дурак". И дочь  поняла:  ей  не  жить.  Марго
склонилась над книгой, Карлом овладел новый приступ ярости. Он  прикажет
немедленно арестовать своего брата д'Анжу, кричал он. Родная мать  поку-
шается на его жизнь и намерена возвести на престол его брата. - А я при-
зову на помощь моих протестантов! Теперь я буду править, опираясь только
на господина адмирала Колиньи! - уже совсем по-мальчишески заорал  он  и
тут же ужаснулся собственной дерзости. То, что последовало, отвечало его
худшим опасениям: мать заплакала. Мадам Екатерина любила во всем  соблю-
дать постепенность. Сначала она помахала короткими ручками, и  ее  круп-
ное, тяжелое лицо понемногу уподобилось невинному личику горько  обижен-
ной девочки. Потом она закрыла его пальчиками, однако, высматривая между
ними, внимательно следила за всем происходящим  и  при  этом  скулила  и
взвизгивала. Все выше "и пронзительнее скулила она, но по ее пальцам  не
стекало ни единой слезинки. Мадам Екатерина научилась притворяться чрез-
вычайно убедительно, только подделывать слезы она не умела, Карл заметил
лишь то, что ей удалось. Марго видела остальное.
   Среди всхлипываний старуха, наконец, проговорила:
   - Позвольте мне, сир, вернуться к себе на родину. Я уже  давно  дрожу
за свою жизнь. Вы подарили своим доверием моих заклятых врагов...
   Она надеялась, что тут-то он и испугается, и он в самом деле испугал-
ся. Да ведь ему только хотелось узнать, что они сегодня утром  решили...
беспомощно лепетал Карл...
   - То, что пойдет на благо вашего королевства, - ответила она; и  при-
том ответила крайне сухо, а лицо опять казалось такой  же  непроницаемой
маской, как и перед тем. Трудно было даже поверить, что ею только сейчас
была разыграна сцена плача. Голос ее зазвучал взыскательно и строго.
   - И решать пришлось без вас, - продолжала она. - Ибо решение это тре-
бует действий необычных и достойных великого государя, но тебе они не по
плечу, мой бедный сын. - Все это говорилось с той же укоризненной  стро-
гостью (особенно резкий поворот после сцены смирения). Мадам Екатерина -
опять сидела перед ним, словно облеченная высшей властью, словно она ни-
когда и не просила разрешения удалиться во Флоренцию, откуда ее когда-то
выгнали.
   Карл смотрел на свои ноги, а в голове у него все путалось, мешалось и
кружилось. Ему приходили на память все намеки, которые мать делала в  те
дни, когда положение еще не было таким острым, как сейчас; тогда  он  не
препятствовал ее кровавым планам и относился к ним так, словно это  был,
только кошмарный сон. Даже сама мадам Екатерина предавалась им лишь  как
опасным упражнениям ума, заглядывающего в бездну. Все же Карл очень  хо-
рошо запомнил имена Амори и Линьероля, принесенных в жертву его  страху,
хотя опасность была тогда гораздо меньше. А за это время он, желая дока-
зать свою самостоятельность, вошел в сношения с гугенотом Колиньи,  стал
звать его отцом и во всем следовать его советам. И вот Карл оказался на-
кануне войны с Испанией. И австрийский дом все теснее обвивал  свои  щу-
пальца вокруг страны, оставшейся в одиночестве - в руках этого дома  был
юг, вся середина Старого Света; распоряжался он  также  странами  Нового
Света и их золотом, господствовал над церковью, а через  нее  над  всеми
народами, в том числе и над народом Карла; в его собственном  замке,  на
его ложе улегся этот дом в лице эрцгерцогини, столь окаменевшей от золо-
та и власти, что ее невозможно было опрокинуть!
   "Что же теперь делать? - спрашивал себя  с  отчаянием  Карл  Девятый,
глядя на свои ноги. - Все вокруг только и носятся с  кровавыми  планами,
только и думают о том, как бы убить, разница лишь та, что Гизы, да и моя
мамаша, желают убивать французов, они желают истреблять моих  подданных,
а господин адмирал хочет убивать  испанцев:  это  мне  больше  нравится.
Правда, если он вернется победителем, тогда и я вынужден  буду  его  бо-
яться, ибо он окажется сильнее меня. Пока же  сильнее  нас  обоих  Гизы.
Мать стоит за то, чтобы Гизы сначала напали на сторонников "истинной ве-
ры". Я же должен покамест спокойно сидеть в Лувре и  выжидать.  А  потом
мои свежие войска накинутся на ту партию, которая уцелеет, и отправят ее
главарей еще тепленькими на тот свет".
   Он поднял глаза, словно спрашивая, как же ему ко всему  этому  отнес-
тись. Мать ободряюще кивнула. Не раз наставляла она сына, и он  научился
понимать ее - правда, до известной черты, а дальше - ни с места. Там она
становилась непроницаемой, а он слабел. Быть может, он и проник бы в  ее
замыслы, почуял бы самое главное в ее плане, если бы  что-то  не  мешало
ему, какое-то сопротивление его мышления.  "Самое  гнусное  решение  они
приняли только сегодня утром в подвале, - сказал себе Карл. - У меня со-
сет под ложечкой и все нутро холодеет, неужели никто не поможет мне?"
   Едва он это подумал, как выступила вперед его сестра и твердо  заяви-
ла:
   - Никакого убийства не будет - я запрещаю.
   Мадам Екатерина просидела несколько мгновений с  открытым  ртом.  Что
это на девочку нашло? - Ты? Запрещаешь? -  раздельно  повторила  Медичи.
Карл тоже проговорил с изумлением:
   - Ты?!
   - Я, - твердо повторила Марго. - А через меня  некто  другой.  -  Она
имела в виду мраморного бога с красными губами.
   "Наварра начинает угрожать! - пронеслось в голове мадам Екатерины.  -
Тем скорее я должна действовать".
   - Кто может что-либо запретить королю Франции? - заметила она  с  хо-
лодным удивлением.
   Принцесса не ответила: она состроила капризную гримасу.
   Карл спросил: - Мне тоже хотелось бы знать, кто здесь  повелевает?  -
Неудачный вопрос, ему же во вред; но любопытство взяло верх. Да и матери
все еще кажется, что она чего-то не расслышала.  "Странная  девочка.  То
сидит над книгами, то спит с мальчишками. Уже из-за Гиза  были  неприят-
ности. Что же, она опять хочет получить порку?"
   - Если ты ничего не желаешь объяснить, - мадам Екатерина все еще сох-
раняла снисходительный тон, - то как же ты хочешь, чтобы тебя поняли?
   - Ты отлично понимаешь меня. Никаких убийств!
   - Кто говорит об убийствах? Но что  касается  враждующих  партий,  то
нам, к сожалению, каждый день приходится видеть,  как  они  накидываются
друг на друга: то католики твоего Гиза, то гугеноты твоего Наварры.  Мне
очень жаль тебя, дочка, ты, конечно, - уже успела убедиться, что у  каж-
дого из них есть свои преимущества. Ну, скажи, как нам все  это  прекра-
тить?
   Но и зловещему добродушию матери Марго опять противопоставила повеле-
ние, полученное ею во сне. Никаких убийств!  Глаза  у  нее  были  широко
раскрыты, и сквозь свою желто-бледную мать она словно видела лицо  бога,
к губам которого прилила темно - алая кровь.
   - Мы сами не должны совершать никаких убийств; тогда и партии не  бу-
дут нападать друг на друга. 'Ведь знак-то всегда подаем именно мы.
   - Мы, - повторила мадам Екатерина, уже не сдерживая своего  раздраже-
ния; она чуть не задохнулась от злости. Оказывается, эта  ученая  особа,
расходующая слишком много постельного белья,  следила  за  всем  гораздо
внимательнее, чем можно было ожидать, в те дни, когда она так  безобидно
держалась за материнскую юбку! И сама открыто в этом признается:
   - Я ведь не дурочка, мама. И частенько  слышу  такие  речи,  истинный
смысл которых вскрывается только потом. Моему брату, королю, вы говорите
то, чего он сам еще не понимает. Но я-то ученая; я понимаю язык птиц,  -
добавила она, точно по наитию. Однако это было  просто  воспоминанием  о
бесчисленных статуях из ее сна, которые явственно говорили с  ней,  хотя
они только щебетали, точно самые мелкие птички "с островов".
   - Как ты думаешь, сын мой, не дать ли нам твоей  сестрице  опять  ма-
ленький урок? Он на нее однажды очень хорошо подействовал.  Вы  помните,
сир, то утро, когда наша  толстуха  Марго  проспала  с  Гизом  несколько
дольше, чем следовало? - Тусклые глаза из-под  маски  как  будто  слегка
блеснули.
   Но теперь Карл не имел желания сечь свою толстуху Марго. В  голове  у
него кое-что кое с чем связалось; сопротивление его мышления  вдруг  ис-
чезло. Он воскликнул:
   - Она права, что запрещает убийства! Я тоже запрещаю!
   - Уходите! - Мадам Екатерина жестко и холодно указала  им  на  дверь,
возле которой сегодня даже не было  охраны.  Поэтому  старуха  опасалась
худшего, и ее непоколебимое самообладание далось ей нелегко. Карл,  этот
потомок рыцарей-варваров, мог просто заточить ее в темницу; ведь ее  сын
д'Анжу, хоть он ей во много раз ближе Карла, не заступится за  нее;  что
случилось, то случилось. А в этой  чересчур  любознательной  девице  она
сейчас впервые увидела для себя угрозу.  Однако  Екатерина  не  потеряла
власти над собой. - Уходите! - Но, увы, они не ушли.
   - Адмирал Колиньи должен жить!
   - Король Наваррский должен жить!
   Они крикнули это одновременно; оба имени  словно  карались  заглушить
друг друга. Старуха пожала плечами.
   - Вот видите, у вас нет единодушия.
   - Я хочу того же, что и моя толстушка Марго.
   - Мой брат король меня поддержит.
   Значит, перед ней союзники. Но как только мадам Екатерина  чувствова-
ла, что она уже не сильнейшая, она прибегала к хитрости.
   - Давайте заключим договор, милые дети. Вы назвали два имени: Ни  од-
ному из этих лиц я не желаю никакого зла. Я пальцем  не  пошевельну  для
того, чтоб кто-нибудь из них погиб. Но если один все-таки погибнет, тог-
да, дорогие детки, не требуйте от меня, чтобы я продолжала защищать дру-
гого. Да это было бы уже и не в моих силах, - добавила она скорее жалоб-
но, ибо ее дочь вдруг точно выросла. Королева Наваррская стала даже выше
ростом благодаря знанию и воле.
   - Я понимаю язык птиц, - бросила она свысока бедной старухе. -  Двуя-
зычные речи вашего величества надо толковать так, что вы сначала  прика-
жете умертвить господина адмирала, а  затем  короля  Наваррского,  моего
супруга.
   - Ну, что ты говоришь!
   - Она догадалась! - вдруг радостно воскликнул Карл.  -  Моя  толстуха
Марго - умница, она все знает! Но господин адмирал должен жить. Я прика-
зываю. Он мне отец.
   - Ну, что ты говоришь! - повторила старуха,  отвернувшись  от  своего
сына-тугодума, и обратилась к несравненно более сообразительной  дочери.
- Сама подумай, может ли кто-нибудь из нас запретить человеческим страс-
тям и ненависти партий толкать людей на убийство?
   - Но не на убийство короля, моего мужа!
   - Я так же мало могу воспрепятствовать этому, как и ты. Никто не зна-
ет, с чего именно начнется.
   - Ты знаешь.
   - Ты знаешь! - зарычал Карл.
   Старуха вздрогнула,  потом  напустила  на  себя  скорбь,  благородную
скорбь; никаких слез и нытья, осанка женщины, возложившей на свои  плечи
тяжелый груз многих печальных, но необходимых деяний, за которые придет-
ся нести ответственность.
   - Вот тут, - сказала она, повертев указательным пальцем  у  виска,  -
стоит во весь рост дом Валуа. Не у вас. Вы молоды и следуете своим  при-
хотям... Я одна поддерживаю своим разумом это великое бремя,  иначе  все
бы рухнуло - и наш дом тоже.
   Это было ее самой искренней минутой; и эта искренность  оказала  свое
действие. Старуха и сама не понимала, почему после этих слов оба союзни-
ка притихли. Это несколько сбило ее с толку, она переоценила свой  успех
и тут же совершила ошибку, заявив:
   - Пусть ты влюблена, но ты моя дочь. А мы знаем, что в  конце  концов
остается после всех наших бурь - только мы сами. Маленький Наварра,  как
и все твои мужчины, старается изо всех сил. Но настанет утро,  когда  ты
уже не найдешь на своем ложе отпечатка его тела. В первый раз  ты  спро-
сишь: куда же он делся. И во второй раз спросишь.  А  в  третий  уже  не
спросишь, и уже не захочешь непременно знать во всех  подробностях,  как
он исчез.
   Однако Медичи разглагольствовала напрасно.  Марго  повторила  голосом
бога:
   - Сказано: не убий.
   - Вот еще новости, - пробормотала мадам Екатерина, покосившись на по-
толок.
   - Или я приму протестантство.
   - Или она примет протестантство! - зарычал Карл; и огорченная  мамаша
вынуждена была признать, что ее дети явно стакнулись.
   - Я требую жизни для короля Наваррского.
   - Я требую жизни для адмирала Колиньи.
   - Да пропади ты пропадом со своим неугомонным старым драчуном! Он го-
тов погубить королевство, а ты его еще отцом зовешь! - Она хотела выста-
вить из комнаты сына, чтобы поладить с дочерью.
   - Ну, хорошо. Поедешь со своим Наваррой в  Англию.  Англичанка  плохо
помогут нам; но Елизавета и ее деньги нам необходимы, раз твой брат Карл
со своим папашей Колиньи сажают нам на шею  австрийский  дом.  Поезжайте
когда хотите!
   Она сделала только одно легкое движение, как бы отпуская дочь;  гово-
рить она больше не - могла - то ли притворялась,  то  ли  в  самом  деле
обессилела. Карл Девятый последовал за сестрой.
   А дочь тут же вернулась к тому подчиненному положению, в котором про-
жила всю жизнь; опустив голову, она преклонила колено и послушно  удали-
лась. Карл был так поражен совершенно нежданной победой  Маргариты,  что
совсем позабыл о своем деле, да еще в ту самую минуту, которая оказалась
для него решающей.


   ЗНАМЕНИЯ

   Марго пошла к мужу. Она пожертвовала преимуществами, которые ей дава-
ло обиженное самолюбие, и сделала первый шаг, хотя утром Генрих и  поки-
нул ее в гневе. Но его можно извинить, ибо мужчина  вообще  безрассуднее
женщины, а кроме того, она не могла не признать, что, говоря по совести,
у него были основания негодовать и на ее прежние любовные связи  -  хотя
все это теперь позабыто - и на кое-что другое. Другое - значительно  ху-
же, и хуже, главным образом, для нее, а не для него: ибо у  Генриха  нет
такой твердой уверенности, как у Марго, что его мать  отравлена  ее  ма-
терью. И все-таки ей удалось загладить это  злодеяние,  и  грозное  пре-
пятствие, неизменно встававшее между ними, теперь устранено: она  спасла
ему жизнь. Марго боролась за жизнь Генриха, призванная к этому посланным
ей свыше сновидением: она победила и, окрыленная, спешила получить  зас-
луженную награду.
   Тем временем Генрих искупался, переоделся; и он сам и его комната бы-
ли продушены благовониями. Когда Марго вошла, во взгляде, которым он  ее
встретил, было такое же горячее желание, как и в ее глазах. Кровь у обо-
их закипела, их охватил единый порыв, и они чуть не кинулись друг  другу
в объятия. К сожалению, в комнате был третий, малый ростом,  но  веселый
поэт и друг Генриха, Агриппа.
   - Добрый Агриппа, - заявила королева Наваррская, - дайте мне  возмож-
ность сообщить королю, моему повелителю, важную государственную тайну.
   Д'Обинье любезно ухмыльнулся; однако перед тем, как удалиться,  отве-
сил три поклона вместо двух: первый королю, второй - королеве и третий -
королевской кровати. Молодая чета от души рассмеялась, а Генрих сказал:
   - Возлюбленная королева! Я сильнее сгораю от желания проникнуть в ва-
шу великую государственную тайну, чем вы полагаете, - при этом он бросил
взгляд на ложе, - но все-таки пусть Агриппа закончит свое сообщение.  Он
узнал об удивительных предзнаменованиях.
   - Не предзнаменования, сир, я этого не говорил. Просто небольшие про-
исшествия и приметные мелочи повседневной жизни.
   - Неужели в Париже такие случаи происходят повседневно, Агриппа? Ска-
жите сами, дорогая королева, разве здесь действительно  на  каждом  углу
собираются толпы народа, чтобы послушать ваших священников, которые гро-
мят ревнителей истинной веры? Стоит поп на тумбе или на ступеньке и при-
зывает душить и вешать. И вдруг все срываются с места, потому что  заме-
тили какого-то гугенота, отставшего от своих. Несчастный  старается  уд-
рать, но толпа сбивает его с ног и расправляется с ним. И это,  по-ваше-
му, мелочи повседневной жизни?
   Ее лицо покрылось смертельной бледностью. "Дело обстоит хуже,  чем  я
думала. Смотри, Марго, опасность приближается, сейчас захлопнутся  воро-
та. Бежим отсюда, мы все втроем должны бежать!" Поэтому-то ей и было все
равно, кто тут еще, кроме них двоих. - Генрих, возлюбленный мой  повели-
тель, послушайте меня! Сегодня же вечером, когда улицы  опустеют,  мы  с
вами уедем в Англию. - Он хотел было возразить, но  она  остановила  его
движением своей прекрасной руки.
   - Генрих, возлюбленный мой повелитель! Поймите же, насколько все  это
между собою связано: спокойствие в Париже зависит от победы во Фландрии,
а победа зависит от английского золота. Победа господ друг против  друга
и неподалеку от него, легко могли бы его услышать. Однако Карл  сам  вел
себя слишком шумно. То обстоятельство, что он взял верх над мадам Екате-
риной, - Карл счел это самостоятельно одержанной победой - совсем вскру-
жило ему голову.
   - Наварра, - заявил он, - здесь не место говорить о таких  вещах,  но
ты и твоя милая должны поставить за меня толстенную свечу; ведь  я  твой
заступник. Без меня твоя жизнь гроша бы теперь не стоила.  Я  ведь  друг
тебе, Наварра.
   Сестра приказала налить ему вина, чтобы он  замолчал.  Иначе  он  еще
всем разболтает, что она и ее муж сегодня вечером уезжают в  Англию!  Но
стакан вина навел его на разговор о своей необычайной любви к Колиньи  и
восхищении своим вторым отцом - вернейшим из его подданных и  лучшим  из
его слуг. Послушать короля Франции, так выходило, будто мир между парти-
ями уже подписан и прошлое позабыто.
   Дю Барта на своем конце стола сказал:
   - Господин адмирал тоже так считает, несмотря на  все  полученные  им
предостережения. Но его взгляд разделяет только Карл Девятый. И это меня
тревожит. Тот, кто вдруг, без видимой причины, перестает замечать  людс-
кую слепоту и злобу, подвергает себя большим опасностям, вернее, он  над
собой уже поставил крест.
   Дю Плесси-Морней ответил:
   - Друг мой, если бы в эту минуту сюда явился Иисус, с которой из двух
партий он сел бы за стол? Он не смог бы выбрать, ибо одни, жаждут зла не
меньше, чем другие, и в сердцах не осталось даже искорки любви  -  ни  у
нас, ни у них. Признаюсь, я опасаюсь даже самого себя, ибо и меня  тянет
на резню.
   - Мы знаем тебя, Филипп. Ты любишь крайности только в мыслях.
   - Крайности существуют в мире еще до того, как они рождаются  в  моем
уме. А ты считаешь, дю Барта, здесь можно  сохранить  здравый  рассудок?
Что касается меня, то я намерен отдаться воле морских ветров, и  если  я
утону - пусть, ибо в замке Лувр назревает кое-что похуже.
   - Ты едешь на корабле?
   - Да, в Англию, выжимать деньги из Елизаветы. - Его высоколобое  сок-
ратовское лицо сморщилось еще презрительнее - от пренебрежения ли к анг-
лийскому золоту или к своей удаче. Он не привык обманывать самого себя и
понимал, что счастье выпало ему помимо его воли и сама судьба хочет  уб-
рать его отсюда
   - Мадам Екатерина призвала меня к себе. Мне должно ехать вместо моего
государя, а ему надлежит остаться. Ибо нужен ему сейчас  не  шаткий  ко-
рабль, а спокойная опочивальня. На самом же деле только он один в состо-
янии укротить волнение умов и помешать взрыву... А мой ум, о друг, могут
охладить лишь морские глубины, и мне остается только  надеяться,  что  в
них я и погружусь! - смиренно закончил он, хотя ему  предназначено  было
прожить еще пятьдесят один год, а многим из  тех,  кто  сейчас  окружали
его, - меньше пяти дней.
   Сказанное им - он вовсе не считал это  тайной  -  было  подслушано  и
по-своему истолковано целым рядом лиц, в том числе молодой фрейлиной  де
Сов. Подружка Марго воспользовалась первым же случаем, когда король  На-
варрский покинул свое место подле королевы, и все ей выложила. При  этом
ее глаза блестели; она находилась в той поре,  когда  иные  отвечают  на
улыбку жизни особенно пленительным расцветом. Ее личико, которому с  го-
дами было суждено заостриться, под влиянием новости, которую она сообщи-
ла, приобрело какую-то необычайно одухотворенную прелесть. - Мадам, ваша
милость. Марго, - обращалась она то и дело к королеве Наваррской, не ус-
тавая восхищаться тем, как мужественно и вместе тактично ведет себя  ко-
роль Наваррский; он все же ухитрился остаться здесь, и  чтобы  остаться,
пошел даже на то, чтобы обмануть свою королеву. Так по крайней мере уве-
ряла подружка, расхваливая его. Ведь мужская честь требовала,  чтобы  он
всем пожертвовал долгу - даже любовью. При этом Шарлотта думала: "Теперь
вы целый день лежите вместе, но когда-нибудь очередь дойдет и  до  меня,
мне очень любопытно это испытать. Если добрая Марго узнает, что  он  уже
ей лжет, она изменит ему раньше. А потом он изменит ей со мной".
   Марго же, слушая ее, думала: "Завидует. Мое счастье превосходит  все,
что можно себе представить. Плохо только то, что я не умею его скрыть. Я
поступила бы разумнее, спрятав от всех свое счастье, уехав  в  какое-ни-
будь путешествие, пусть даже далекое и опасное. И, может  быть,  удалось
бы все-таки привезти его обратно целым и невредимым, тогда как  здесь...
Я не знаю, что задумала моя мать, но сама-то она отлично знает.  Поэтому
у нее все-таки есть лишний козырь против меня. Если то, что болтает  эта
Сов, правда, значит, мадам Екатерина вбила в голову моему милому,  гуге-
ноту, что его Морней, успешнее, чем сам король, сможет выпросить в  Анг-
лии деньги. Нет! Тут другое! Только теперь я вижу, что отговорка  приду-
мана самим Генрихом. Но заметила лишь потому, что подружка незаметно на-
толкнула, меня на догадку. Он посылает другого, чтобы мы могли  остаться
здесь. Он слишком храбр и не будет  прятаться  от  опасности,  он  любит
столь сильно, что мы не можем надолго покинуть нашу комнату!"
   Вот что думала Марго, волнуясь и духом и плотью.  Ей  казалось,  что,
пожалуй, следует снова предстать перед старой королевой; но она медлила,
хотя чувствовала, что сроки проходят и что она, в сущности,  уже  отрек-
лась от всего, не имеющего отношения к любовным ночам и к их радостям.
   "Сердце мое, прелестная, любовь моя", - думал  Генрих  теми  словами,
которые он Произносил вслух для нее одной и только в редкие минуты.  Од-
новременно он, отойдя в сторону, вел со своим кузеном Конде  разговор  о
сестре: ради этого он и оставил свою королеву, как полагал, на несколько
минут, а вышло - очень надолго. Конде сказал ему,  что  сам  отсоветовал
Екатерине выходить из дому: - В Париже неспокойно. Народ  ждет  событий,
благодаря которым он надеется на свой лад встряхнуться. Что до меня,  то
я бы приструнил его не тогда, когда страсти разгорятся, а  пока  он  еще
только вожделеет, но колеблется.
   - К счастью, тебя не спросят. Мы намереваемся посягнуть на  испанскую
мировую державу, и Париж не может быть спокойным. Народные волнения мож-
но направить в любую сторону и даже извлечь из них полезное и доброе. На
то мы и государи. Моей сестре  все-таки  следовало  быть  здесь,  раз  я
праздную свою свадьбу.
   Брат настаивал на своем, ибо отлично понимал, почему именно  она  не,
явилась. Он не захотел поступить так, как, по ее мнению,  того  требовал
последний наказ их матери, то есть не покинул Париж и не повел  ревните-
лей истинной веры на штурм французского двора. Вместо этого  он  отрекся
от своей силы и предназначенной ему судьбы, -  чтобы  иметь  возможность
любить принцессу Валуа; и этого сестра ему не простила.  Он  обманул  ее
надежды как брат и король. В лице юной  Екатерины  он  оскорбил  мертвую
Жанну и пренебрег ее волей. Кроме того, его сестричка ревновала взросло-
го брата к другой, которую он целует. Генрих знал Катрин как свою  плоть
и кровь, и, на самом деле, от него ничто не укрылось. Он отрицал все это
лишь перед Конде, а не перед самим собою. И он сказал:
   - Моя сестра ошибается, кузен, и, когда я уеду, объясни ей,  что  она
неправа. Я все-таки покидаю Париж и, тем самым  выполняю  ее  желание  и
последнюю волю нашей матери. Правда, я вернусь из Англии не  с  войском,
но с золотом.
   - Ты? Согнувшись под тяжестью мешков, словно вьючный осел? -  спросил
кузен недоверчиво; и хорошо, что он выказал недоверие - так  по  крайней
мере ему удалось скрыть свое презрение. В эту минуту к ним  подошел  Фи-
липп Морней.
   - Я буду изображать этого осла вместо вас, сир. - Он  вытянул  шею  и
заревел. - Золотой осел - сказочное  животное,  но  слишком  драгоценный
груз введет небеса во искушение, они разобьют волнами  обшивку  судна  и
утопят осла, предзнаменования говорят мне, чем все  это  кончится.  Ваша
жизнь, сир, несравненно дороже; за нее платят большие деньги. И вы, вер-
но. знаете, кто, - докончил он вполголоса и указал - на стену -  за  ней
находилась та рука, которая направляла все, а следовательно, и это дело.
   - В таком случае я не еду, - тут же решил Генрих. - И даже лучше, ес-
ли я не поеду. Тем скорее я стану хозяином собственных решений. Если  мы
с господином адмиралом объединимся, то станем сильнее.
   - Во всяком случае, у тебя есть Марго, - закончил Конде. Как  раз  об
этом подумал и Генрих, он испугался и смолк.
   Филипп Морней поклонился более церемонно, чем было принято между  ни-
ми. - Сир, прошу вас теперь отпустить меня. Но так как отъезжающий подо-
бен умирающему, соблаговолите выслушать мое завещание.  Вас  задерживают
здесь, чтобы остальные ничего не заподозрили и заблаговременно, все сра-
зу одним сильным отрядом, не вырвались из города. Только так  они  могут
еще благополучно унести ноги, иначе никак, а ведь у них есть чувство са-
мосохранения, словно у животных, которые стараются убежать  подальше  от
места убоя. Прислушайтесь к разговорам вокруг вас, и вы услышите от каж-
дого из наших людей, что он предпочел бы находиться как можно дальше от-
сюда и медлит лишь потому, что вы не оказываете сопротивления  надвигаю-
щимся на нас событиям
   - Ты, Филипп, от имени адмирала, сочинил блестящее послание к  королю
Франции, утверждая, будто его подданные по самой своей натуре  только  и
жаждут, что убивать да грабить - если не чужих, то хотя бы  друг  друга.
Вот и теперь ты говоришь об этом с тем же волнением.  Колиньи  уверен  в
дружелюбии короля. Он еще спокойнее, чем я, иначе зачем бы он здесь  ос-
тавался?
   - Он остается, ибо его ждет могила. А тебя ожидает брачная постель.
   Тут толпа захмелевших гостей разлучила их. А когда  Генрих  попытался
снова отыскать своего друга, тот уже исчез.


   ... И ЧУДЕСА

   А тем временем шум и гам все усиливались. Из дворца герцога Анжуйско-
го гости перекочевали в замок Лувр, где должен был продолжаться прерван-
ный утром бал. Сегодня не слышно было громких споров; вместо этого  тес-
нившихся повсюду придворных словно постигла какая-то странная,  внезапно
поразившая их слепота. Они уже не знали, кого именно отталкивают в  сто-
рону или, наоборот, втягивают в свою давку.  Даже  ближайшему  окружению
короля Франции не оказывалось должного внимания.  Тем  временем  Генриха
совсем оттеснили. Марго уже не было видно; его обступили какие-то зыбкие
стены, и он не находил из них выхода. Поэтому  он  невольно  крикнул:  -
Марго!
   Кто-то ответил: - Уехала в карете со своими фрейлинами.  Идите  сюда,
сир, ко мне!
   Генрих не видел того, кто его позвал. Но это был голос Агриппы, и вот
его уже не слышно. - Пропустите меня! - приказал Генрих. - Я хочу  пойти
к королеве. - Тут кто-то позади него, совсем рядом,  измененным  голосом
отпустил несколько весьма плоских шуток. Которую, мол,  из  королев  он,
собственно, имеет в виду. Елизавета Австрийская едва ли приглашала  его,
а к мадам Екатерине ему спешить незачем, усеется. Генрих оглянулся:  мо-
лодой балбес нырнул в толпу и сделал вид, будто он тут ни при чем.  Ока-
залось, что это дю Га, фаворит д'Анжу! Конечно, он повторяет слова свое-
го господина, а знать, что думает принц, не мешает. Генрих рассмеялся  и
кивнул юноше, чтобы он подошел. Но вдруг увидел необычайное зрелище:  дю
Га, подкинутый вверх, летел над головами, описывая  распластанным  телом
дугу в воздухе, и отчаянно визжал. Леви де Леран, паж-протестант,  выде-
лявшийся своей красотой, мгновенно дал ему коленом здоровенный  пинок  в
обожаемую герцогом задницу. Те, на кого упал фаворит, отпрянули и  пова-
лились на соседей. Начавшаяся давка грозила перейти в опасную и всеобщую
свалку. Один из французских придворных - его звали д'Эльбеф  -  попросту
схватил под руку короля Наваррского и приподнял висевший на стене  зана-
вес; вдруг повеяло свежим воздухом, и они оказались  совершенно  одни  в
полной темноте.
   Все это произошло мгновенно и  без  слов,  с  ошеломляющей  неожидан-
ностью, и невольно вызывало подозрения; Генрих наверстал то, что было им
упущено, когда он стоял один на один против Гиза: он выхватил кинжал. Но
д'Эльбеф воскликнул с юношеской" восторженностью: - Если  вы  не  хотите
считать меня своим другом, сир, вот моя грудь! - И он обнажил ее.
   Генрих наклонился к нему, лица он не мог разглядеть, но ведь и в пер-
вый раз, на свету, он не разглядел своего друга. И он продолжал быть на-
чеку. - Идите впереди! В Лувр! Ни шагу в сторону!
   Когда они дошли, ворота на мосту были, правда, открыты,  но  недоста-
точно широко, и их нельзя было ни распахнуть, ни затворить, ибо одни изо
всех сил старались пробиться наружу, а другие зажимали их между  створа-
ми. Дикий рев  сопровождал  эту  борьбу.  Скудный  свет  редких  факелов
скользил по искаженным лицам. Генрих увидел бородки клином и грубые  ко-
леты: это свои, они хотят выбраться.  Здесь  были  беднейшие  дворяне  и
простолюдины. Они не сидели за  столом  королей,  и  соблазны  двора  не
вскружили им голову; под покровом темноты они отстегнули кошельки у  не-
которых зрителей этого чуждого им города, а может быть, и прикончили их,
но они не желали, чтобы теперь их самих прикончили. Для этих  людей  все
было просто; и вот они бранились и дрались, оттого что охрана  Лувра  их
не выпускала.
   Король окликнул их. Они узнали его,  толкотня  тут  же  прекратилась.
Стало слышно, как один крикнул:
   - Убивают, сир! Идемте с нами! - Генрих  обернулся:  его  провожатый,
д'Эльбеф, все еще был тут. - Сделайте то, чего хотят ваши люди, -  отве-
тил он на вопросительный взгляд Генриха.
   За воротами чей-то голос приказал: - Там этот наваррец,  давайте  его
сюда!
   - Пустите меня! - обратился Генрих к своим людям. Но они держали  его
крепко. - Мы не уйдем без тебя, noust Henric [9]. У нас в конюшнях стоят
оседланные кони, с тобой мы пробьемся, с тобой опять возвратимся сюда  в
тысячу раз сильнее. - Они окружили его, осмелились настойчиво  хвататься
за него и увлекли бы в своем потоке, ибо ими руководило чувство,  подоб-
ное их доверию к природе: они цеплялись за своего короля, словно за свой
родной холм с виноградником, который служил им прикрытием и который  они
не отдадут никому, даже более сильному врагу. Ему  стоило  только  захо-
теть.
   - Дайте мне поговорить с капитаном, - потребовал он вместо этого, так
как теперь разглядел, кто командует на мосту. Тем  временем  капитан  де
Нансей приказал широко раскрыть ворота, пусть гугеноты убираются  отсюда
хоть все до единого. Ему нужен только король. Бородки  клином  и  колеты
наконец вырвались и промчались миме тех немногих, которые  стояли  подле
Генриха. Окружавшая его стена из тел рассыпалась и стала совсем  тонкой.
Кто-то из оставшихся пробормотал: - В последнюю минуту! - Это был несме-
лый голос друга, который подоспел в последнюю минуту, но слишком поздно,
чтобы остановить короля. Все же друг хватает Генриха, он  вынуждает  его
бороться за каждый шаг, ибо при каждом шаге к  воротам  оттаскивает  его
назад. Они борются самозабвенно, пока их не разнимают; они  набили  друг
другу шишки и порвали платье.
   Капитан крикнул: - Что это вы, обалдели, д'Эльбеф? Никто не собирает-
ся убивать короля Наваррского! Его почтительнейше проводят обратно в за-
мок.
   Генрих, к которому вернулась зоркость взгляда, увидел, что ни  одного
из его людей уже нет, а капитан де Нансей, с которым он остался наедине,
сразу же обнаглел: - Еще когда вы только прибыли, сир, я имел честь  за-
верить вас, что, чем больше в Лувре гугенотов, тем лучше.  К  сожалению,
некоторые из них только что от нас ускользнули. Но, слава святому Варфо-
ломею, вы пока еще здесь.
   В ответ на эти слова Генрих со всем пылом своих восемнадцати лет  за-
катил ему пощечину и пошел дальше. Он еще успел увидеть растерянное лицо
побитого. Но когда ему вслед бросились вооруженные люди, он услышал, как
капитан крикнул: - Стой! - Де Нансей заскрежетал зубами, потом бросил: -
Успеется.
   Из замка доносилась громкая танцевальная музыка, окна были открыты, в
рассеянном свете ряды фигур сходились и снова расходились. А Генрих сто-
ял внизу, ища взглядом Марго, - пора уже было опять ее найти. Все  новые
неожиданные, события удерживали его вдали от нее, а сама она не оставля-
ла ему ни следа, ни весточки. Он смотрел вверх, из темноты, в  неизвест-
ное, и сердце у него усиленно билось. Наверное, сейчас  в  этом  желтом,
рассеянном свете, в мягких волнах музыки она совершает свои изысканные и
несравненные движения, ее руки и ноги словно  парят,  и  она  улыбается,
точно маска безупречной красоты. "Но мы и не безупречны и не  изысканны,
Марго, когда мы наги!" Он вцепился обеими руками в ветви  вьющихся  роз,
достигавших раскрытого наверху окна. Уколы шипов были ему  приятны.  "Ты
посылаешь мне в дар эту боль!" Он, наверное, влез бы по шпалерам, но, на
беду, из нижнего этажа вывалились пьяные швейцарцы, им надо было  облег-
читься, и непременно - на розы и на влюбленного. Он проскользнул в  ком-
нату, а они заревели от хохота над своей проделкой.
   Это была караульня, ее освещал тусклый, неверный свет нескольких  фа-
келов, внутри никого не было, только четыре каменные фигуры поддерживали
какое-то подобие церковной кафедры. В смежное помещение вели  ступеньки,
споткнешься об них - и не знаешь, куда свалишься. Высокие своды, наверху
- бал, но сюда доносятся только смутные  отзвуки,  напоминающие  рыдание
скрипок, почти темно.
   - Эй! Есть тут кто-нибудь?
   - Конечно, есть, - ответили сразу два голоса, и Генрих,  который  был
сейчас особенно чуток и насторожен, узнал их. Он различил шевеление  бе-
ловатых фигур на фоне мрака.
   - Д'Анжу и Гиз! - тут же воскликнул он, направляясь к ним.  -  Первые
весельчаки на моей свадьбе!
   - Это ты, Наварра? - уронил Д'Анжу с обычной сухостью. - Твое дело  -
танцевать либо валяться в постели. А наш удел -  заботы.  Эй!  Свету!  -
проговорил он, не повышая голоса, однако никто его не услышал.
   - Любопытно, какие это у вас заботы? Ведь я знаю, вы мне друзья - без
страха, без фальши. Таких я люблю.
   - Мы и есть такие, - сказал Гиз. - И мы изо всех сил стараемся, чтобы
в Париже не вспыхнул бунт по случаю твоего брака.
   - Не любят они здесь еретиков. Эй, свету! - пробормотал Д'Анжу.
   А Генрих сказал: - Поэтому вы, особенно ты, Гиз, непрерывно и  стяги-
ваете сюда войска, а сами распространяете по городу слухи, будто тут ки-
шит солдатами господина адмирала.
   - Эй, свету!.. Это не имеет значения: они же  помирились,  Колиньи  и
Гиз. Мой августейший брат помирил их.
   На этот раз свет появился: вошел Конде, кузен Генриха. Его  сопровож-
дало множество слуг с канделябрами.
   - Я тревожился за тебя, кузен. Хорошо, что ты оказался в столь надеж-
ном обществе.
   - Они помирились, ты уже знаешь об этом, Конде? Гиз и Колиньи пореши-
ли быть друзьями - из послушания королю. - Свечи осветили все лица. Ген-
риха охватило новое неудержимое желание пролить и на все  положение  дел
такой же резкий, беспощадный свет. - Еще твой  отец,  Гиз,  и  все  твои
родственники желали смерти господина адмирала; но  они  были  далеки  от
удачи, и он сам раньше умертвил твоего отца. И с тех пор каждый  из  вас
загорается от другого этой жаждой мести: каждый новый Гиз от того, кото-
рый уже существовал до него.
   - Эй, свету! - повторил Д'Анжу в растерянности, хотя он был ярко  ос-
вещен.
   Гиз повторил с непоколебимым апломбом:
   - Я помирился с Колиньи. Несмотря на это, он вызвал сюда  свой  гвар-
дейский полк, но я все равно доверяю ему.
   - Адмирал неповинен в смерти твоего отца. Он клянется в этом, -  нас-
таивал Конде.
   - Так же верны и мои клятвы.
   - Давайте сыграем в карты, - предложил д'Анжу.
   - А все-таки тебе хотелось бы его у бить, - повторил Генрих, не  под-
саживаясь к ним. Принесли карты, перетасовали их,  никто,  казалось,  не
расслышал его слов. Вдруг Конде стукнул кулаком по столу:
   - Старик всему верит, оттого что Карл называет его отцом Его жена уе-
хала в их замок Шатильон. Да и ему самому давно следовало быть  в  безо-
пасном месте.
   - Почему ты не садишься. Наварра? - спросил д'Анжу; он как-то  неясно
произносил слова, его толстая губа дрожала. Принца мучил страх.
   - Оттого, что я иду наверх, к королеве.
   - Ну и иди! Твой брак принес мир. Хорошо, если бы празднование  твоей
свадьбы продолжалось вечно.
   - И потом я хочу посмотреть, скольких еще не хватает и моих  людей  и
ваших. Что до твоего капитана Нанеся, то теперь мне ясно,  какая  служба
его задержала. А куда запропастился тот человек, которого ты тогда нашел
у себя под кроватью, Гиз? Кажется, некий господин де Моревер?
   - Да я знать его не знаю и никогда, не видел! - завопил Гиз уже  без,
всякой изысканности и рисовки. А д'Анжу боязливо сказал, обращаясь к На-
варре:
   - Или сядь, или уходи!
   Конде удержал Генриха. - Разве ты не знаешь, в каком ты виде,  кузен?
Твое платье порвано, твое лицо в грязи. Откуда ты пришел? - Генрих  пос-
пешно шепнул ему:
   - Они насильно задерживают наших людей
   - Скорее! Нужно пробиться и - прочь отсюда! - прошептал в ответ  Кон-
де.
   - Нет! - А находившемуся тут же дворецкому Генрих  громко  сказал:  -
Сейчас же сообщите мне, как только королева Наваррская удалится  в  свою
комнату. - Тут он сел, и они начали играть.
   Стол стоял возле большого камина, а на  его  высоком  карнизе  горели
свечи в канделябрах. Они тускло освещали игроков. В гордой каменной тени
неподвижно стояли Марс и Церера, две фигуры, поддерживавшие этот камин с
тех пор, как их там поставил некий мастер по имени Гужон.  Ибо  создания
умерших мастеров неизменны и поддерживают человека,  тогда  как  страсти
живых сгорают, словно свечи, и после них ничего не остается.  Но  восем-
надцатилетний юноша не видит  этого  в  зеркале,  и  в  беге  минут  его
собственной жизни он этого тоже не познает. Против Генриха сидел д'Анжу,
его губа дрожала, покрытый неопрятным пухом подбородок  тонул  в  пышных
брыжжах, а глазами престолонаследник сверлил карты.  Судя  по  испуганно
сдвинутым бровям, он проигрывал. У него  были  безобразные  уши,  волосы
росли так, что виски и щеки напоминали обезьяньи, по ним и по вульгарно-
му носу было видно, что ему хочется убивать и что он боится  смерти.  И,
хотя на его берете сверкали драгоценные камни, в лице не отражалось  ни-
какого внутреннего света. Это лицо казалось  убогим,  только  черноватые
духи окружали его.
   "Вылитая мадам Екатерина! - сказал про себя король Наваррский. -  Вот
уж в настоящем смысле слова ее отродье: ей хотелось  именно  этому  сыну
передать свой дар к черным деяниям. Да не удалось, и мне его  жаль,  ибо
успешно убивать он сможет, пожалуй, только держась за ее юбку,  а  один,
без старухи, проиграет игру".
   - Козырь! - воскликнул король Наваррский и бросил свою карту на  кучу
других. Сверху лился, чуть колеблясь, свет  свечей.  Д'Анжу  наклонился,
коснулся последней брошенной Генрихом карты, быстро отдернул руку и  ос-
мотрел свои пальцы. То же сделал Конде, только с большим беспокойством.
   - Кровь, - сердито сказал Гиз. - У кого это здесь идет кровь?
   Генрих сразу показал руки: на них были  царапины,  словно  от  ногтей
противника или от шипов. Но кровь нигде не выступала. Тогда  герцог  Ан-
жуйский взглянул на собственные руки, он не мог унять их дрожь. Лицо его
даже не побледнело - оно стало пепельным. Конде и  Гиз  мельком  бросили
взгляд на свои руки, обоим одновременно пришло на ум переворошить  наки-
данные в кучу карты. И тут их пальцы сразу же стали красными от крови. И
не одна карта - все карты были липкие, они лежали в луже крови, на  ска-
терти проступили кровавые пятна! Допросили слуг, стол вытерли, дворецкий
принес свежие колоды карт.
   На этот раз играющие заметили кровь, когда Гиз брал взятку. Но он уже
не смотрел на свои руки, и остальные тоже не думали о своих руках, да  и
вообще о каких-то человеческих руках. Из-под карт  медленно,  безостано-
вочно выступала кровь, сочилась, текла, разливалась.  И  они  были  бес-
сильны, они могли, оцепенев, только созерцать ее, ожидая,  пока  пройдет
то ощущение холода, каким на них повеяло из  потустороннего,  неведомого
мира. Гиз первый опомнился, вскочил, начал браниться. Он был  белее  той
скатерти, которой дворецкий накрыл стол; тем  временем  'Генрих  заметил
отчетливые следы крови на его левой щеке. Вот дьявольщина! Ведь это были
его собственные пальцы, их отпечаток, но пощечину-то он дал совсем  дру-
гому - капитану, охранявшему ворота! Гиз решил, что с него хватит,  и  с
шумом выбежал из комнаты. Конде вдруг вцепился в дворецкого,  тот  испу-
гался.
   - Это все ты, со своей скатертью! Это у тебя в скатерти кровь! Чертов
фокусник, ты откуда?
   - Из Сен-Жерменского монастыря. - Ответ прозвучал почему-то очень не-
ожиданно, и сам дворецкий перепугался еще сильнее, словно  никак  нельзя
было в этом признаваться.
   Конде не стал спрашивать дальше, в ярости швырнул дворецкого  наземь,
стал пинать его ногами. Генрих окинул взглядом  комнату:  д'Анжу  уже  и
след простыл. Но Леви, молодой виконт де Леран, красавец паж,  вышел  из
мрака и доложил:
   - Королева Наваррская ожидает вас, сир.


   ПОДСТЕРЕГАЕТ...

   У тебя одна забота - плясать да в постели  валяться",  -  бросил  ему
кто-то; но и этих забот с него больше чем достаточно, - лежание в посте-
ли захватило его целиком, можно было даже опасаться, что навсегда. Марго
дарила ему радости, которые были больше чем просто радости; они являлись
для него прибежищем, единственным, которое у него еще осталось, наградой
за  опасности,  утешением  в  обидах,  так  что  становилось  стыдно  за
собственные мысли. "Марго, твоя мать только убила, ты же выдаешь им  ме-
ня, как Далила Самсона; Марго, не надо  предостережений,  лучше  в  часы
любви читай мне латинские стихи своим бархатным баюкающим голосом.  Мар-
го, я могу в следующий миг выйти вооруженным из этой комнаты и  перебить
всех твоих. В замке Лувр хватит моих людей, они только меня и  ждут,  мы
ворвемся к мадам Екатерине раньше, чем ее самые быстроногие  шпионки.  Я
властен делать, что захочу, но я целую тебя, ибо  ты  ненасытна.  Марго,
высшее существо, ибо вы, женщины, таковы, и поэтому никогда не принадле-
жите нам до конца! Для моих высоких чувств в вас слишком  мало  души.  А
потому дай мне свое тело, Марго, пока оно не состарилось. Что останется,
когда пройдут года, от моих belles amours [10]? Я тебя покину, это можно
сказать заранее, а ты  меня  предашь.  Разгневанная  женщина  -  опасный
зверь! Марго, прости, ты лучше, гораздо лучше меня, ты  сама  земля,  на
которой я лежу, покорный, мчусь верхом, взлетаю в самое небо!"
   Таковы его чувства - в них были и восторг и отчаяние. Ибо ближе всего
к отчаянию восторг, он заимствует у отчаяния самое лучшее. Так бывает  в
молодости. Зрелость удаляется от истоков чувств и забывает их. Кто  сох-
ранит к ним близость, будет жить и станет человеком, как стал им Генрих,
король Наваррский, а впоследствии - король Франции и Наварры.
   Просыпаешься, смотришь - опять день. Поскорее бы уж  он  прошел!  Чем
его заполнить? Что придумывают другие люди, для которых ночные  часы  не
главное в жизни? Они, же деятельны, их разнообразные труды и  усилия  не
менее значительны, чем труды любви, и достигают тех  же  глубин,  что  и
сон. Вот герцог Гиз идет в монастырь Сен-Жермен-люксерруа, который нахо-
дится между замком Лувр и улицей Засохшего дерева. На этой  улице  живет
адмирал Колиньи, в замок он наведывается частенько, ездить надо мимо мо-
настыря. У решетчатого окна кто-то ждет еще со  вчерашнего  дня,  кто-то
неутомимо подстерегает его, притаившись за прутьями решетки.
   Пусть Карл Девятый говорит: "Мой  отец  Колиньи".  Сегодня  он  будет
ждать напрасно. Нынче двадцатое число. За решеткой кто-то  подстерегает.
Гиз играет с Карлом в мяч, и в своих мыслях, которые таятся  под  маской
этого ясного и гордого лица, он произносит слово "подстерегает". Он уве-
рен, что дворецкий, который служит ему, еще вчера спрятал кого-то в  мо-
настыре. Рядом с этим человеком стоит прислоненное к стене ружье, а  че-
ловек подстерегает.
   Мадам Екатерина не появляется, у ее дверей - и внутри и снаружи - ча-
совые. Опираясь на палку, она неслышно переходит от  одного  к  другому.
Каждому она заглядывает снизу в лицо, и солдат, поверх ее головы, непод-
вижным взглядом вперяется в пустоту. "Подстерегает", - думает Гиз. Дума-
ет о том, что за оконной решеткой в жилище каноника, его старого  учите-
ля, все готово. Дворецкого достал один родственник, оружие -  другой,  и
на время выпущен приговоренный к повешению, который там  подстерегает...
Подстерегает.
   Того же двадцатого числа на театре давалось представление с  участием
короля Франции и в присутствии всего двора. Справа рай,  слева  ад,  как
оно и должно быть, врата рая охраняли три рыцаря - Карл  Девятый  и  оба
его брата, никогда еще между ними не наблюдалось  такого  единодушия.  В
аду же черти и чертенята вели себя глупо и непристойно. Задний фон изоб-
ражал Елисейские поля с двенадцатью нимфами. И все было бы в порядке, но
гораздо драматичнее, когда в мире начинается  беспорядок,  и  вот  кучка
странствующих рыцарей решила взять рай приступом. Однако Карл и его  два
брата победили рыцарей и загнали их в ад. Кстати, у тех были бороды кли-
ном и грубые колеты.
   "Марго! Нельзя ли нам удалиться отсюда, уже давно пора мне тебя  раз-
деть, твое тело пылает".
   А Гиз думает: "Подстерегает. Висельник Моревер подстерегает. Мой  ка-
ноник, который ненавидит великого протестанта, и мой дворецкий, которого
топтал ногами Конде, - подстерегают".
   "Я король Франции и охраняю рай, - думает
   Карл. - А вас, бородки и грубые колеты, - в ад, к чертям!  Правда,  к
вашей вере принадлежат и мой зять и даже, мой отец! Но  все,  что  здесь
происходит, - это просто так, я на театре играю. Моей широкой груди  мо-
жет позавидовать сам Юпитер, и мои ляжки можно сравнить только с ляжками
Геркулеса".
   Но вот с неба - спустились Меркурий и Купидон, они сошли  по  радуге,
свет падал на нее из-за облаков, и она имела самый естественный вид. Эти
боги появились не только чтобы показать, как искусно  действуют  машины,
но и для того, чтобы мог начаться балет. По их просьбе три райских рыца-
ря вывели нимф на середину залы. Выступление этих  бессмертных  существ,
которые были, впрочем, обыкновенными актрисами, продолжалось больше  ча-
са; и все это время бородки и грубые колеты были вынуждены оставаться  в
аду и выслушивать тупые непристойности рыжих чертей.
   "Марго! Давай сейчас же удалимся отсюда, ибо давно пора мне тебя раз-
деть, твое тело жжется".
   Подстерегает за переплетом решетки, подстерегает за спинами охраны!
   "Марго! Давай уйдем!"
   Подстерегает.
   "Я, король, сильнее всех. В заключение мы поднимаем всех нимф на воз-
дух, и самую тяжелую поднимаю я сам".
   Подстерегает.
   И пусть еще день пройдет, и они, соревнуясь перед  дамами,  нарядятся
для новых игр и зрелищ еще роскошнее и причудливее,  Наварра  турком,  а
Гиз, может быть, даже амазонкой - после этого все-таки  настанет,  нако-
нец, двадцать второе, пятница, а уже с девятнадцатого в комнатке канони-
ка, между улицей Засохшего дерева и Лувром, некто подстерегает.


   ПЯТНИЦА

   Адмирал Колиньи, он же Гаспар де Шатильон, был человеком столь  влия-
тельным и почитаемым, что никогда не выходил один. Всю свою жизнь он был
окружен полками, которыми командовал, или сидел в совете,  если  не  как
фаворит королей, то как мятежник, бунтовавший против  них.  Теперь  Карл
Девятый стал называть его отцом, поэтому одни особенно жгуче  возненави-
дели его, другие стали опасаться за его жизнь, но не так  уж  сильно.  И
когда он в эту пятницу направлялся ранним утром  в  Лувр,  они  окружили
его, и их тела сомкнулись вокруг него живою стеною. Господин адмирал  на
тайном совещании говорил с королем о деньгах: речь шла о  жалованье  не-
мецким ландскнехтам - им задолжали еще за прошлую войну, которую Карл  и
Колиньи вели друг против друга.
   После совещания король пошел играть в мяч, и господин адмирал  прово-
дил его. Он присутствовал при том, как король начал партию с собственным
зятем господина адмирала и третьим игроком - это был Гиз,  бывший  враг,
теперь помирившийся с Колиньи по соизволению короля. Затем господин  ад-
мирал простился и по пути на улицу Засохшего дерева стал читать  письма.
И вот случилось так, что его дворяне, не желая ему мешать, несколько по-
отстали, и вокруг него образовалось пустое пространство. Никем не  прик-
рытый, переходил он площадь перед  Сен-Жерменским  монастырем.  Раздался
выстрел, за ним второй. Первый выстрел медной пулей раздробил  господину
адмиралу указательный палец, вторым он был ранен в левую руку".
   Господин адмирал не уронил себя - он не обнаружил  особого  волнения.
Своим растерявшимся спутникам он указал окно, на  решетке  которого  еще
висела прядка дыма. Двое дворян бросились туда, но за домом уже раздался
топот скачущей галопом лошади. Третьего дворянина господин адмирал  отп-
равил к королю, чтобы доложить о происшедшем. Игра в мяч еще  не  кончи-
лась, но Карл Девятый тут же удалился. Он был взбешен и напуган. - Убий-
ца поплатится, - сказал он. - "Неужели мне никогда не  дадут  покоя?"  -
хотел он еще добавить, но у него стучали зубы, хотя герцог Гиз и  другие
услужливо заверяли его, что это, бесспорно, стрелял сумасшедший.
   Оба дворянина вернулись к господину адмиралу; он ждал их  на  том  же
месте. Задыхаясь, они рассказали, что негодяй ускользнул от них,  скрыв-
шись в запутанных переулках, и теперь уже далеко отсюда. Однако они  ус-
пели узнать - это некий господин де...
   - Стойте!  -  остановил  их  господин  адмирал.  -  Никаких  имен!  Я
чувствую, что ранен тяжело, может быть, я умру. И я не хочу знать  того,
кого, по человеческой слабости, мог бы в свой  смертный  час  возненави-
деть.
   Одни поддерживали его на пути домой, ибо он был бледен и терял  много
крови. Другие, следовавшие позади, шептались о покушении:  ведь  обстоя-
тельства дела еще не выяснены.
   Убийца-то сначала забрался под кровать к Гизу, он  его  хотел  убить.
Зачем же понадобилось потом стрелять в его злейшего врага? Горе нам, ес-
ли тут замешан Гиз - а он, наверное, замешан.
   - Да свершится воля господня, - сказал, придя домой, на улицу  Засох-
шего дерева, господин адмирал своим людям, которые при виде его до смер-
ти перепугались и бросились на колени.
   Амбрузз Паре был искусным хирургом и к тому  же  ревнителем  истинной
веры. Укрепив своего пациента и самого себя упованием на господа, он на-
чал действовать со всем присущим ему умением. Трижды  пришлось  ему  ре-
зать, пока он не отнял раздробленный палец. Господин адмирал не  мог  не
испытывать ужасной боли. Поэтому, несмотря на терпение и  душевную  бод-
рость, его телесная природа не  выдержала.  Когда  король  Наваррский  и
принц Конде подошли к кровати, он сначала не в силах был говорить. И по-
сетители успели рассказать ему все, что они узнали, ибо это было уже из-
вестно и двору и всему городу. Нагая истина сама собой вынырнула из  ко-
лодца и помчалась по уличкам еще более стремительным галопом, чем убийца
на своем буланом коне. А убийца подкуплен Гизом.
   Наконец Колиньи сказал: - Значит, вот каково хваленое примирение,  за
которое ручался король?
   Он, видимо, призывал господа в свидетели, ибо, откинув голову на  вы-
соко взбитых подушках, так что затылок выступал над их  краями,  Колиньи
возвел очи горе и закатывал их все больше, до тех пор, пока между веками
не остались только узкие серпы белков. Щеки казались еще больше  ввалив-
шимися, старые упрямые губы распустились, словно он уже не хотел  больше
приказывать, а, приоткрыв их, ждал, не осенят ли его приказы свыше. Вис-
ки были страдальчески напряжены, но резко освещенные прямые морщины  все
так же круто поднимались к нахмуренным тучам его чела.
   "Лучше мученичество, чем отречься и  потерять  тебя;  о  господи!"  -
словно говорило это лицо, казавшееся одновременно и покорным  и  высоко-
мерным.
   Конечно, король Наваррский и Конде понимали, что все-таки смерть ста-
рика Гиза останется на совести у господина адмирала: по крайней мере так
утверждает молва. И вполне понятно, что сам он этого не признает. Так же
ясно они поняли, что сын убийцы и не думал отказываться  от  мести.  "Но
теперь он может успокоиться, - сказал про себя Генрих, - хватит и одного
пальца. Я же не могу покарать виновных в смерти моей бедной матери,  от-
няв у них хотя бы один палец". Вид старца, а также мысль о его собствен-
ном положении вызвали слезы на глазах молодого короля. Его кузен  Конде,
менее чувствительный и не слишком тактичный, выложил  напрямик  то,  что
думал:
   - Господин адмирал, вашему примирению с Гизом не могла  быть  порукой
даже воля короля. Вы сами должны были остерегаться человека, у  которого
убит отец.
   - Но ведь не мной же! - решительно заявил  Колиньи.  Он  взглянул  на
них, сделал попытку подняться, однако при первом  же  движении  чуть  не
вскрикнул, так сильна была боль в руке. Его слуга и  его  пастор  тотчас
бросились к нему. Конде растерянно замолчал.
   - Я, - торжественно начал Колиньи, - смерти герцога Лотарингского  не
желал и не предвидел. Он сам думал о том, как бы меня убить,  и  сегодня
рукой своего сына он все-таки это выполнил. Я же ничего, против него  не
замышлял. Это правда. Господь мне свидетель.
   Они слушали его, и могло показаться, что и бог его  слышит.  Простив-
шись, король Наваррский и Конде удалились, но не только потому, что это-
го потребовал хирург. Конде оробел,  он  решительно  заявил  двоюродному
брату, что берет обратно свое обвинение. Генрих же молчал: в глубине ду-
ши он не верил ни одному слову господина адмирала. Напротив, он  считал,
что давняя ненависть. Гиза и 'Колиньи имела весьма понятные  причины.  И
вот Гиз подослал убийцу к тому, кто когда-то хотел смерти его  отца.  То
обстоятельство, что старик - вождь протестантов,  играло  здесь  меньшую
роль, а может быть, и никакой. "Не в него целился убийца, а поэтому  нам
нечего за себя бояться. Марго!" - воскликнул кто-то внутри него, хотя он
и продолжал размышлять. - "Да старик и не умрет. Просто он привык напус-
кать на себя торжественность и даже в сомнительных случаях  призывать  в
свидетели господа бога. Марго!" - бурно воззвало опять его сердце, и  он
ускорил шаг.
   Амбруаз Паре разложил хирургические инструменты: надо  было  опериро-
вать простреленную руку. Корнатон, верный, слуга господина  адмирала,  и
его пастор Мерлен плакали, а немец-толмач, Николаус Мюс, с, горестно со-
зерцал могучую фигуру страдальца, ибо он любил и почитал его. -  Сегодня
тоже пятница, тот же день, когда страдал наш спаситель, - шептал  толмач
в тишине комнаты.
   А между тем король Наваррский сделал то, чего требовало  его  чувство
собственного достоинства. Вместе с Конде и молодым Ларошфуко  он  отпра-
вился к Карлу Девятому и заявил жалобу на покушение: покушаясь на госпо-
дина адмирала, они подняли руку и на Генриха и на всех ревнителей истин-
ной веры. Карл сам едва был в силах говорить: случившееся  потрясло  его
еще сильнее, чем Наварру. Он только пролепетал,  заикаясь:  для  него-де
это все равно, что его собственные раны, - его палец,  его  рука.  И  он
потряс перед ними руками, словно в доказательство того, что отомстит  за
это злодеяние. Однако мать не дала ему кончить, ибо она  была  тут:  как
только Медичи узнала, что явились протестанты, она отперла свою дверь. -
Рана нанесена всей Франции! - воскликнула она. - Еще немного, и они  на-
падут на самого короля в его опочивальне! - При этом она изобразила  ве-
ликий страх и действительно напугала своего бедного сына. Он все еще  не
мог поверить, что его родная мать способна участвовать в заговоре против
него. И король Наваррский, который был в этом убежден, все же заколебал-
ся: мадам Екатерина почти разубедила его, так как посвоему была  искрен-
на. Покушение на жизнь адмирала произошло слишком рано:  Гиз  действовал
по собственному почину.
   Генрих не стал снова просить, чтобы Карл отпустил его  и  его  людей,
ссылаясь на то, что для них теперь в Париже небезопасно. Он удовольство-
вался обещанием, что король самолично посетит господина адмирала. - И  я
тоже, - поспешно добавила старая королева. Не хватало еще, чтобы ее бед-
ный сын беседовал по душам со своим так называемым отцом!
   Раненому пришлось вытерпеть два разреза, которые были сделаны на  ру-
ке, чтобы удалить пулю. Тот, кто отвращает  взгляд  от  своей  терзаемой
плоти и во имя господне преодолевает боль, скорее сохранит мужество, чем
тот, кто, стоя рядом, все время видит перед собою  какую-нибудь  залитую
кровью, изрезанную часть нашего бренного тела. И господин адмирал утешал
других, пока пастор Мерлен не вспомнил, что это, собственно, его обязан-
ность. Он обратился к богу с горячей молитвой, и как  раз  вовремя,  ибо
сильной, пока раны еще не были перевязаны, потерял так много крови,  что
его силы начали угрожающе падать. Хирург нахмурился, он тоже,  в  сердце
своем, молился, прикладывая ухо к груди пациента.
   Когда господин адмирал наконец снова открыл глаза,  то  прежде  всего
как можно громче возблагодарил бога за эти раны, которых  отец  небесный
его удостоил. Если бы всевышний обращался с ним по заслугам, во  сколько
раз сильнее следовало бы ему тогда страдать! Пастор  отлично  понял  то,
чего не замечал сам тяжелобольной:  подобными  признаниями  адмирал  не-
вольно подчеркивал вину своих убийц. Это было недопустимо, и Мерлен пре-
достерег его. Господин адмирал тотчас заявил, что прощает  их.  Со  всем
смирением, на какое он был способен, Колиньи исповедался перед всевышним
и предал себя его милосердию.
   - О господи! Что сталось бы с нами, если бы ты воззрел на прегрешения
наши! Не оставь меня своей милостью, вспомни, что я отверг  всех  ложных
богов и поклонялся только тебе, предвечному отцу спасителя нашего Иисуса
Христа!
   Под ложными богами он разумел не только святых, но также Марса и  Це-
реру, чьи бесстыдные и пышные телеса нагло подпирают камин посреди коро-
левского дворца, а также Плутона и Юпитера, которых изображал на  маска-
радах полуголый король. Колиньи не любил этот грешный мир, хоть и борол-
ся за него с таким упорством. Он не верил в вещественность, и  для  него
было истинным только то, что незримо. И он говорил богу, который был ему
ведом: - Если мне все-таки суждено умереть, то прими  меня  сразу  же  в
царствие твое, и я буду покоиться среди блаженных.  -  Адмиралу  Колиньи
столько пришлось бороться за презренный мир, что покой, пожалуй, был  бы
ему весьма кстати.
   Все же одно угнетало его, в одном хотелось ему убедить господа  бога,
который, может быть, смотрел на дело несколько иначе. В то время как  он
произносил обращенные к богу слова, за ними безмолвно и неотступно  сле-
довали другие. Вдруг он сказал громко: - Я не  повинен  в  смерти  Гиза.
Господи! Не совершала этого рука моя!
   Наконец он произнес их громко, они прозвучали; оставался только  воп-
рос, действительно ли они достигли слуха всевышнего и приняты  им.  Тре-
вожный взгляд адмирала тянулся к потолку, точно вслед за ними. Но тут  в
комнату вошел король Франции.
   Карл только что отобедал, было два часа, его сопровождали мать,  брат
д'Анжу и многочисленная свита, среди них и  Наварра,  окруженный  своими
единоверцами. Карл Девятый приблизился к ложу раненого и сказал: -  Отец
мой, вы ранены, а я страдаю. Клянусь  так  страшно  отомстить,  что  моя
месть не сотрется никогда из памяти потомков.
   При этих словах мадам Екатерине и ее сыну д'Анжу, видимо, стало не по
себе. Все взгляды невольно обратились к ним. Кроме того, королева  и  ее
сын отлично видели, что большинство собравшихся здесь - протестанты. Все
же они утешали себя тем, что в, городе герцог Гиз уже принял необходимые
меры. А пока им приходится быть свидетелями того,  как  старый  мятежник
выставляет себя перед королем его единственным другом. И о чем заботится
этот человек, который обречен умереть! А Колиньи говорил: - Разве не по-
зорно, сир, что какой бы вопрос ни обсуждался  в  нашем  тайном  совете,
герцогу Альбе сейчас же становится все известно? -  При  этом  Екатерина
Медичи сказала себе, что как раз обратное было бы недопустимо. Эта  мел-
кая итальянская княгиня почитала высшей властью на свете дом Габсбургов.
А ее королевство? Ну что ж, она поддерживает его единство и в этот труд-
ный час дала себе клятву, не останавливаясь ни перед каким кровопролити-
ем, защищать его от еретиков-разрушителей; Она делала это ради себя  са-
мой, единственно ради своей одряхлевшей и уже  недолговечной  особы,  но
силы на это ей давала покорность мировой державе.
   Когда Колиньи наконец замолчал, - его речь состояла из одних  обвине-
ний, причем он явно злоупотреблял преимуществами умирающего, - то потре-
бовал от подавленного и на все готового Карла еще разговора с  глазу  на
глаз. И Карл действительно предложил матери и брату  отойти  от  кровати
адмирала. Они отступили на середину комнаты. В эту  минуту  их  окружали
только протестанты, и старая королева со своим любимчиком-сыном физичес-
ки оказалась во власти многочисленной толпы дворян-гугенотов. "Стоит вам
только за нас взяться... в эту минуту сила на вашей стороне. Хорошо, что
вы не такие, как я! Вы верите, будто закон существует, и на этом терпите
поражение. Как часто я нарушала собственные эдикты и смеялась над  вашей
свободой совести, а вы всякий раз верили мне сызнова и сейчас опять  по-
ложитесь на слова моего бедного слабого сына. Тут ничего  не  поделаешь,
вы заслуживаете своей участи. Меня вы, конечно, не тронете, хотя  это  в
вашей власти, но скоро вы упустите даже последнюю возможность!"
   Так размышляла мадам Екатерина, стараясь этим отогнать страх, а время
от времени, сощурившись, бросала вокруг себя недобрый и  хитрый  взгляд,
но ее тяжелое свинцовое лицо неизменно выражало только строгость и  дос-
тоинство. Кроме того, она прислушивалась к разговору,  происходившему  у
постели больного, хотя, увы, ничего не могла разобрать. Поэтому она спо-
койно решила, что пора кончать эти пустые разглагольствования, и  просто
приблизилась снова к кровати - протестанты пропустили ее, это ведь  была
мадам Екатерина - и посоветовала сыну более не утомлять  раненого.  Карл
возмутился: он-де здесь король и так далее. Но она  к  этому  приготови-
лась. Конечно, умирающий - смутьян и подстрекает против нее Карла.
   Когда, уйдя на противоположный конец комнаты, Медичи взялась как сле-
дует за своего бедного сына, он ей все выложил: - Адмирал  правду  гово-
рит! Во Франции короли отличаются тем, что могут делать своим  подданным
и добро и зло. А эта привилегия вместе с ведением дел  давно  перешла  к
вам, мадам! - Карл выкрикнул это очень громко, так что  все  слышали.  И
если до сих пор еще могли быть колебания, после этих слов судьба адмира-
ла стала делом решенным. И самое лучшее для него, если господь даст  ему
умереть своею смертью.
   Королевский гнев невозможно было укротить, пока  король  оставался  в
этой комнате, где стояла кровать с лежавшим на ней отцом его,  повержен-
ным рукой убийцы, где находился хирург, показавший ему медную пулю, пас-
тор, вокруг которого протестанты опустились на колени, чтобы шепотом по-
молиться вместе с ним, и еще некто - все равно кто,  -  бормотавший  про
себя: "Сегодня тоже пятница".
   Карл предложил своему отцу убежище в Лувре, большего он действительно
сделать не мог. Наварре он сказал, взяв его при этом за плечи и притянув
к себе: - Рядом с тобой, милый браг! Ту комнату, которую только что  от-
делали для твоей сестры, чтобы она, открыв дверь, могла войти к вам обо-
им, к тебе и к Марго. Если хочешь, я отдам эту комнату моему отцу!
   Генрих поблагодарил; после слов Карла ему стало гораздо легче. Разыг-
равшиеся здесь сцены подействовали на него угнетающе. Только теперь  это
покушение на убийство предстало перед ним во  всей  своей  наготе.  "Раз
Карл предлагает Лувр и комнату моей сестры, дверь которой ведет ко  мне,
значит, старуха проиграла, я же вижу. Вот она. Повертывается  спиной  и,
переваливаясь, уходит".
   Наконец король, его мать и вся свита удалились, а в нижнем этаже дома
состоялось совещание протестантских князей и дворян.  Многие  требовали,
чтобы господина адмирала немедля увезли из Парижа в его замок  Шатильон:
когда они были наверху, в комнате адмирала, они стояли так, что им  было
видно лицо уходившей королевы, и лицо это, которым она в ту  минуту  уже
владеть была не в силах, побуждало их упорно стоять  на  своем.  Но  Те-
линьи, зять адмирала, воспротивился: он не желал оскорблять государя та-
ким недоверием. Король Наваррский же решил:  -  Господин  адмирал  будет
жить в Лувре, в комнате рядом с моею, при открытой двери. А  вокруг  его
постели день и ночь будут стоять мои дворяне. - Когда он произносил  эти
слова, сердце у него вдруг забилось, все же он договорил  до  конца.  И,
хотя было неясно, опасается он согласия своих  приближенных  или  желает
его, большинство протестантов его поддержало.
   Потом все еще раз поднялись наверх. Раненому переменили повязки,  ис-
терзанная плоть невольно влекла к себе взоры.  Кто-то  сообщил  адмиралу
результат совещания, и Колиньи, глядя вверх и принося господу в дар свою
боль, ответил только: - Да.
   А в углу стоял человек, он что-то бормотал про себя на  чужом  языке,
всего несколько слов, и повторял их все вновь и вновь.


   НАКАНУНЕ

   Как весело в городе, охваченном волнением! Здесь не перестают  играть
свадьбу, людям то и дело  предлагается  что-нибудь  новенькое  и  удиви-
тельное - не только придворным, но и простонародью и  почтенным  горожа-
нам. Неожиданности, необыкновенные происшествия так и сыплются  на  вас.
Ну, прямо балаган на ярмарке, да только бесплатный! Чуть не  каждый  час
исполняется какое-нибудь ваше желание, ибо кто не смакует тайком картины
всевозможных бед, хотя мороз подирает по коже! А теперь все это приходит
само, ты же благополучно остаешься в стороне и только наслаждаешься  ли-
цезрением всяких ужасов. Так подавай их сюда, и побольше! Побольше!
   Король разбойников женился на нашей принцессе, а  в  другого  еретика
стреляли. То одно, то другое! Прямо карусель, да и  только!  Теперь  его
дом окружает многочисленная охрана. Надо сходить  поглядеть,  правда  ли
насчет пятидесяти аркебузиров. Хо-хо! Не колите! Не стреляйте! Мы  прос-
той народ, да почтенные горожане! Видишь, я верно сказал. Старый  еретик
вчера хвост поджал и просил короля защитить его. Нет, ты сам себя  защи-
ти, как будут наступать Гизы! Вон он, наш прекрасный герцог! Он  показы-
вается народу, а особенно женщинам. Да здравствует  Гиз!  Постой!  Куда?
Герой наших мечтаний, а удираешь от гугенотов?
   Так обстояло дело. В то двадцать третье число впервые не повезло  на-
родному любимцу Гизу. Медная пуля из аркебузы в конце  концов  попала  в
него же, вот как вышло. Гиз, его брат и кардинал были взяты на  подозре-
ние и только временно оставлены на свободе. А их приверженцев в Сен-Жер-
менском монастыре схватили, судебное дело началось, король поклялся, что
он Гизов из-под земли достанет, если они виновны. Но те уже успели поки-
нуть двор и под сильным прикрытием оставили Париж, впрочем, это была од-
на видимость и обман. Если бы только мадам Екатерина их позвала, они бы-
ли бы досягаемы в любое время.
   Мадам же Екатерина оказалась в тот день в  накладе,  если  судить  по
внешнему ходу событий, и противостоять событиям мадам Екатерине  помогли
ее самообладание и вера в себя; ибо она была убеждена, что жизнь  зла  и
что именно она заодно с жизнью, а другие - против. Впрочем, ее  астролог
объяснил ей, каким образом все произойдет.
   Пока было светло, она внимательно все рассмотрела:  и  многочисленную
стражу на улице Засохшего дерева и не только это. Во всех  домах,  нахо-
дившихся поблизости, ее бедный сын разместил гугенотов. То и дело справ-
лялся он о состоянии больного. Осведомлялась и его мать,  отнюдь  не  из
пустого лицемерия. Если господину адмиралу Колиньи, паче чаяния,  станет
лучше, это может повести к самым серьезным  последствиям.  И  когда  она
слышала ответ: да, ему действительно лучше, то думала про себя, что  для
него это очень плохо. Под влиянием своих тайных  мыслей  и  посоветовала
она дочери, молодой королеве Наваррской, проведать адмирала.
   Марго училась не только по книгам: она умела уже разглядеть  основное
и в людях. Особенно же за последнее время. И  убедилась,  что  гугеноты,
несмотря на все свое безрассудство, все-таки невинны и беззащитны, слов-
но ягнята. Такими сделал гугенотов их бог, ибо дал  км  совесть,  и,  на
свою беду, они слишком к ней прислушивались.  Послушно  выполняла  Марго
требования своей свирепой матери. Раньше  мадам  Екатерина  казалась  ей
будничной, хоть она и властвовала над этими буднями, которые могли таить
в себе и кое-какие опасности. Но, с тех пор  как  Марго  полюбила,  мать
точно изменила свой облик, и  какой-то  голос,  голос  любви,  отважился
спросить Марго, оправдывает ли она, как прежде, мадам Екатерину.  Ответа
голос не получил. "Это было бы уж по-гугенотски... - подумала  Марго.  -
Но мы все же отправимся  в  дом  к  адмиралу,  посмотрим,  как  он  себя
чувствует, и потом скажем маме, что он умирает, скажем на всякий случай.
Это будет самое правильное".
   Оказалось, что больному стало лучше. Он даже  хотел  было  подняться,
чтобы принять королеву Наваррскую. Она этого не допустила, а  когда  его
пастор начал благодарственный псалом и кучка скромных людей, находивших-
ся в этой суровой и простой комнате, опустилась на колени и присоединила
свои голоса, встала на колени и Марго и тоже  запела.  При  этом  сердце
бурно колотилось у нее в груди. Но, во-первых, ее свита осталась  внизу,
а двери и окна были закрыты. И потом, этих ягнят  нечего  бояться:  они,
конечно же, не пойдут к ее матери и не выдадут ее.
   Поручение от матери получил и д'Анжу, поэтому он сделал так, что  на-
чальником отряда, охранявшего Колиньи, оказался злейший  враг  адмирала,
некий Коссен. С этой минуты король Наваррский во  всем  встречал  только
препятствия, и целый день у него ушел на то, чтобы  с  ними  справиться.
Из-за каждой аркебузы, которую друзья адмирала хотели пронести к нему  в
дом, начинались бесконечные препирательства с  Коссеном.  Его  поведение
дало друзьям основания еще раз потребовать перевода  адмирала  в  другое
место. Против были, как и при первом совещании, сам Колиньи,  его  зять,
Конде и Генрих Наваррский... Они все еще возлагали свои надежды на  Кар-
ла, а с ним тем временем творилось что-то совершенно неожиданное.
   Вначале ничего не было заметно, король лег спать в присутствии многих
придворных. И Наварра терпеливо торчал здесь же,  хотя  очень  устал  от
бесконечных усилий обеспечить господину  адмиралу  безопасность.  Тотчас
после короля отправился и он в свою  опочивальню.  Генриха  сопровождали
дворяне-протестанты. Его королевы еще не было; вскоре он узнал, что  она
якобы молится в своей библиотеке. Это всякому  показалось  бы  странным,
особенно же ему. Марго, молящаяся наедине, под всевидящим  оком  божиим!
Но на душе у нее было тяжело, ее томило какое-то предчувствие. Она  про-
вела вечер у матери, сидела на каком-то ларе и, как обычно, пыталась чи-
тать.
   У мадам Екатерины были гости, сначала пришел брат Марго д'Анжу, затем
явилось еще несколько человек; среди них оказался только один француз  -
некий господин де Таван, трое остальных были  родом  из  Италии;  и  тут
принцесса Валуа поняла, Что это сборище предвещает необычайные  события.
Вдруг ей пришли на память более ранние наблюдения, над которыми  она  до
того не задумывалась. Но теперь такая беспечность уже  была  невозможна.
Сидя на ларе в другом конце комнаты и делая вид, будто поглощена  своими
фолиантами, она стала прислушиваться, и ей удалось перехватить несколько
сказанных свистящим шепотом итальянских слов. Они не сулили ничего хоро-
шего: адмирал Колиньи должен умереть, и все находившиеся здесь  люди,  в
первую очередь ее мать, решили заставить ее  брата-короля  дать  на  это
свое согласие.
   Бедняжка Марго почувствовала небывалое смятение и, вместо того  чтобы
прятать глаза, старалась перехватить взгляд матери. Но как только она  с
ним встретилась, мадам Екатерина грубо на нее накинулась. Старая короле-
ва, которая никогда не повышала голоса и даже пороть умела  без  особого
волнения, принялась осыпать свою дочь итальянскими ругательствами и, на-
конец, обозвала ее шлюхой: пусть немедленно убирается из комнаты. Отсюда
и отчаяние растерявшейся бедняжки и ее беседа с богом. Марго знала слиш-
ком много и могла поведать об этом только всевышнему. Когда  ее  возлюб-
ленный повелитель послал за ней, спрашивая, куда же она  запропастилась,
она тотчас последовала его зову и нашла его в постели,  окруженного  че-
тырьмя десятками гугенотов. Многих она еще не знала,  ибо  замужем  была
слишком недавно. Все говорили, перебивая друг друга, о несчастном случае
с господином адмиралом. И в который раз уже решали: как  только  рассве-
тет, Карл непременно должен дать им право преследовать Гиза,  иначе  они
это право возьмут силой! Так прошла ночь, и никто глаз не сомкнул.


   ГДЕ БРАТ МОЙ?

   Тогда они вошли в опочивальню Карла. Стража пропустила  их,  ибо  это
были мадам Екатерина, ее сын д'Анжу и те четверо - она их тоже прихвати-
ла. Карл Девятый мгновенно сел на постели,  он  решил,  что  сейчас  его
убьют. Затем узнал свою мать, она велела ему подняться. Когда он  был  в
состоянии ее выслушать, она прежде всего напугала его,  заявив,  что  он
погиб. Вопрос идет о престоле и о жизни. Дальнейшие разъяснения она пре-
доставила остальным. Те принялись доказывать королю, вдаваясь во  всякие
подробности, что Колиньи призвал сюда полчища немцев и швейцарцев, Карлу
с ними не справиться.
   - Что ж, продолжай звать его отцом! - вставила мать ледяным тоном.  С
другой стороны-де, католики, наконец, решили двинуться на  протестантов,
но уже не под его началом. - А ты тряпка и сидишь на своей заднице между
обеими партиями, и обе видят в тебе врага, - заявил его брат д'Анжу, ко-
торый еще никогда не осмеливался так с ним разговаривать. Его Карл  хоть
понимал; кроме него, понимал еще господина де Тавана. Лопотание же  трех
итальянцев он разбирал тем меньше, чем громче  и  нахальнее  они  что-то
выкрикивали, силясь выражаться по-французски.  Все  вдруг  заговорили  с
Карлом совсем иначе, чем вправе ожидать король. Словно все его понимание
роли государя подвергалось сомнению. Король должен быть далек и недосту-
пен, точно на портрете, всем своим видом он держит людей на почтительном
расстоянии - тем, как он стоит, выступает, смотрит на них косящим взгля-
дом из-под полуопущенных век.
   Поэтому Карл Девятый выпрямился как можно величественнее -  насколько
это было возможно в ночной сорочке, к тому же он запутался в ней ногами.
Посмотрел своим косящим взглядом на вторгшихся к нему наглецов и заявил:
- Судебное дело пойдет своим чередом. Виновность Гизов ясна.  Я  покараю
их. Такова моя воля.
   А мадам Екатерина ему в ответ: - Нет, не твоя. Это воля твоих гугено-
тов, а - ты лишь их орудие, бедный сын мой. Если же ты  будешь  допраши-
вать Гизов, они тебе скажут, что действовали только  по  указанию  твоей
матери и твоего брата, ибо именно мы повелели стрелять в адмирала, чтобы
спасти тебя.
   Она преподнесла ему это чудовищное разоблачение, даже не повысив  го-
лоса, даже не пожав плечом; поэтому в первую минуту он не  в  силах  был
сообразить, что именно она совершила. И довольно спокойно переспросил: -
Ты повелела? Мать, этого не может быть!
   Она сидела перед ним, подняв взор к потолку, но неотступно продолжала
следить за сыном. Три итальянца уже хотели снова вмешаться. Д'Анжу  при-
казал им молчать, он с трудом сдерживал дрожь. Наступила опаснейшая  ми-
нута; напрасно любимчик королевы перед тем убеждал ее не открывать Карлу
правды. Она же считала, что правда жестка, как палка, и потому очень по-
лезна ее бедному сыну. - Да, я повелела, - подтвердила она и  продолжала
сидеть все в той же позе, глядя в потолок и зорко наблюдая  за  происхо-
дившими в сыне переменами. Карл побледнел, потом вспыхнул, сделал резкое
движение к двери, сдержался. В течение двух - трех секунд казалось,  что
он вот-вот вызовет стражу и всех тут же арестует, в  том  числе  и  свою
мать.
   Этого не случилось. Кровь бросилась ему в голову,  он  покачнулся.  -
Сядь, сын мой, - посоветовала она ему, а любимчику сделала  знак,  чтобы
тот перестал так нелепо трястись.
   "Мясник колеблется, -  подумала  она  о  Карле  Девятом.  -  А  моими
действиями Габсбург будет доволен, да и созвездия хотят этого. Все в по-
рядке".
   Карл оперся о спинку стула и злобно процедил: -
   В монастырь бы вас заточить, мадам, вы  сделали  меня  убийцей  моего
лучшего друга и призвали на мою голову проклятия современников и  потом-
ков.
   Однако мадам Екатерина не утратила своего спокойствия,  оно  доходило
до какой-то тупости и в, конце концов должно было парализовать  каждого.
Она неумолимо шла к цели: - Так как ты  уже  заслужил  проклятие,  спаси
хоть свою жизнь и свой престол! Ведь достаточно одного удара мечом!
   Он понял, кому нужно нанести этот удар. И, словно сам был им  сражен,
повалился на стул. Он совершил роковую ошибку: отныне все, по одному или
вместе, уже могли нажимать на  него  сколько  им  было  угодно.  -  Ведь
один-единственный удар мечом, сир, прикажите нанести  его  и  тем  самым
предотвратите неисчислимые бедствия и избиения многих тысяч!
   Карл судорожно помотал головой и закрыл глаза. -  Парижские  кварталы
вооружаются, - воскликнул Д'Анжу, осмелев, и стукнул кулаком  по  столу.
Париж действительно хватался за оружие, но виной тому  был  сам  Д'Анжу,
пустивший слух, будто на Париж идут ускоренным маршем несметные  полчища
гугенотов.
   Карл чуть приоткрыл глаза и бросил на брата  усталый  взгляд,  полный
глубокого презрения. Припертый к стене, потерявший мужество, он  все  же
на свой лад сопротивлялся; он замкнулся в себе и  глубоко  презирал  их.
Тогда заговорщики удвоили усилия, стараясь скопом  сломить  волю  одного
человека: - Ты уже не можешь отступить... Вы уже не можете, сир...  отс-
тупить... - Один поддерживал другого, голос предыдущего сливался с голо-
сом последующего и все-таки самостоятельно проступал  сквозь  остальные:
низкий глухой голос старухи, крикливые голоса  обоих  итальянцев  и  еще
чей-то, скрипучий, как у попугая. А Д'Анжу и Таван то и дело как бы вон-
зали в эту мешанину подзадоривающий боевой клич: - Смерть адмиралу!
   Карл терпел пытку целый час. Время от времени он повторял,  хотя  его
никто уже не слушал, да и не намерен был слушать: - Я не позволю пальцем
тронул адмирала. - И еще говорил: - Я не могу нарушить свое  королевское
слово. - Он его дал французскому дворянину, но забыл, кто перед ним сей-
час. Поэтому он все равно что ничего не сказал.
   Вдруг у него вырвался стон, однако он поборол свою  слабость,  поднял
голову и угрожающе простер руки к двери. "Значит, все-таки решил позвать
стражу?" - подумала его мать, и ей стало не по себе. Но он сделал  нечто
гораздо более неожиданное. Он спросил:
   - Где брат мой?
   Тут воцарилось глубокое молчание; все смотрели то на него, то друг на
друга. Что он хотел этим сказать? Кого имел в  виду?  Мать  ответила:  -
Твой брат здесь, сын мой. - Но так как ее ответ не оказал на него  ника-
кого действия, она перестала что-либо понимать. Во  всем,  что  касалось
фактов, мадам Екатерину нельзя было смутить, но перед чувствами она  те-
рялась. Да ее и не было при том, как однажды вечером  ее  бедный  пьяный
сын, словно затравленный, шептал на ухо своему зятю: - Наварра!  Отомсти
за меня! Потому и сестру тебе отдаю! Отомсти за меня и мое королевство!
   По чистой случайности молодой король Наварры в это время лежал в пос-
тели, окруженный сорока протестантами. Но ведь он мог бы и встать. Нема-
ло требований собирались они предъявить королю; можно было и не отклады-
вать до утра, а отправиться к, нему сейчас же и, располагая  превосходя-
щими силами, взять приступом его прихожую. Вот дверь уже  распахивается:
брат мой! Ты пришел освободить меня!
   Но дверь не открывается, брат оставил его, несчастный понял, что  ко-
нец близок, и мадам Екатерина это сразу по нему увидела, в  таких  вещах
она разбиралась. Карлу кажется, что он всеми предан, брошен на  произвол
судьбы. Скорее нанести последний удар, добить его.  Опираясь  на  палку,
она вскочила с места, схватила за руку своего сына  д'Анжу  и  закричала
громче, чем все они кричали до сих пор:  -  Уйдем  отсюда,  бросим  этот
двор, чтобы спастись от гибели и не видеть катастрофы!
   А как легко было ее избежать! Но у  твоего  брата  нет  мужества!  Он
трус!
   Услышав это, Карл вскочил. Трус! Ему почудился свист  хлыста,  словно
его ударили по лицу. Перед ним разверзлась бездна - ведь  мать  отступи-
лась от него, В нем бушевали противоречивейшие мысли и  чувства:  честь,
страх, ярость и сознание своей правоты - все перемешалось, ему чудилось,
что он весь истерзан; его лицо подергивалось; он готов был упасть  перед
ними на колени и готов был любого из них заколоть  кинжалом.  Однако  он
избрал третье - он словно обезумел. И эта вспышка бешенства в  последнюю
минуту спасла его от гибельного отчаяния. Карл забегал по комнате, зары-
чал, чтобы еще пуще разжечь себя. В его неистовстве было столько же  ак-
терства, сколько и подлинного ужаса, от которого содрогалось все его су-
щество. Он носился взад и вперед,  расталкивая  и  отшвыривая  к  стенам
всех, кто попадался ему на пути. Мадам Екатерина выказала даже неожидан-
ную резвость: присела за шкафом, напоминавшим крепость, и старалась  оп-
ределить, до каких пределов он доведет свою ярость. Даже тут она  сомне-
валась в способностях своего бедного сына.
   Но вот Карл остановился посреди комнаты, чтобы лучше  выделяться  как
центральная фигура и живое воплощение  угрозы.  Царила  мертвая  тишина;
несмотря на это, он взревел: - Тише! - Все еще разжигая себя,  он  начал
извергать хулу на матерь божию. Затем открылась и цель его безумия: - Вы
хотите убить адмирала - и я хочу! И я хочу! - заревел он так, что у него
в самом деле голова закружилась. - Но пусть и все остальные гугеноты  во
Франции, - свирепое вращение глазами и рев, - пусть все  тоже  погибнут!
Ни одного, ни одного не оставляйте в живых, а то он явится  потом  упре-
кать меня! Уж от этого увольте, да, увольте! Ну, действуйте же, отдавай-
те приказания. - Топанье ногами и рев. - Ну? Скоро? А не то...
   Но никакого "а не то" быть не могло, и несчастный отлично  это  знал.
Они заспешили, толкая друг друга, ибо каждый старался выскочить из  ком-
наты первым. Последней выходила мать: в дверях она обернулась и  одобри-
тельно кивнула ему - что было совсем необычно. Притворив за собой дверь,
она на миг задержалась, прислушиваясь, как он себя теперь поведет. Пожа-
луй, в комнате стало слишком уж тихо. "Обморок? Но ведь не слышно, чтобы
он упал. Нет, едва ли. Конечно, нет", - решила мадам Екатерина и,  пере-
валиваясь, озабоченно поспешила за остальными. Ибо многое надо было  еще
решить и сделать без промедления.
   Если она раньше мысленно заглядывала в бездну, то не слишком  верила,
что когда-нибудь действительно достигнет другого края. И вот она уже  на
той стороне - благодаря своему терпению, отваге и  предусмотрительности.
Поэтому ей одной принадлежит по праву верховное руководство предстоящими
событиями. Ее сына д'Анжу нужно держать от всего этого подальше. Будуще-
му королю не подобает лично участвовать в  таком  предприятии,  которое,
хотя оно полезно и своевременно, все-таки может оставить на  действующих
лицах кое-какие не совсем приятные следы. Полночь. Какой завтра день? Ах
да, святого Варфоломея. Как бы наши деяния ни шли в ногу с мировой исто-
рией, нам всегда грозит опасность, что они будут поняты  неверно  и  что
благодарности за них мы не получим.


   ПРИЗНАНИЕ

   И вот они ворвались во двор его дома. Адмирал Колиньи услышал, что  в
дверь грохают кольями и прикладами. Кто-то командовал: он узнал  резкий,
раздраженный голос - это Гиз. И тут же понял, что его  ждет  смерть.  Он
поднялся с постели, чтобы встретить ее стоя...
   Его слуга Корнатон надел на него халат. Хирург Амбрауз Паре  спросил,
что там происходит, и Корнатон ответил, взглянув на адмирала: - Это гос-
подь бог. Он призывает нас к себе. Сейчас они вломятся в; дом. Сопротив-
ление бесполезно.
   Стучать внизу перестали, ибо Гиз обратился с речью к своему отряду. В
этом отряде было очень много солдат, среди них - и солдаты из охраны ад-
мирала, которых король Наваррский разместил в лавках напротив: он,  вид-
но, не предполагал, что их начальник может,  предать  Колиньи  из  одной
только ненависти. Отряд Гиза занял улицу Засохшего дерева и  все  выходы
из нее, а также дома, где остановились дворяне-протестанты.  Им  уже  не
суждено было попасть к господину адмиралу, жизнью которого они так доро-
жили, ибо они уже лишились своей жизни.
   Зазвонил колокол в монастыре Сен-Жермен д'Оксерруа. Это  был  сигнал.
На улицы вышли отряды горожан-добровольцев. Они узнавали друг  друга  по
белой повязке на руке и белому кресту на шляпе. Все  было  предусмотрено
заранее, перед каждым поставлена определенная задача - и перед  простыми
людьми и перед знатью. Господин Монпансье взял на себя Лувр, обещав, что
не даст ускользнуть оттуда ни одному протестанту. Улица Засохшего дерева
была предоставлена господину Гизу, ибо он сам просил о чести  прикончить
адмирала, который до сих пор еще не умер, а только ранен и  находится  в
беспомощном состоянии. Под глухое бормотание колокола он резким  голосом
возгласил, обращаясь к своему отряду: - Ни в одной войне не завоевали  в
себе такой славы, - какую можете добыть сегодня.
   Они не могли с ним не согласиться и храбро двинулись вперед.
   - Как ужасно кто-то закричал, - сказал в комната наверху пастор  Мер-
лен. Отчаянный вопль еще стоял, у всех в ушах. Слуга  Корнатон  пояснил,
что кричала служанка, ее убили. - Они уже на лестнице, - сказал  капитан
Иоле. - Но мы построим наверху заслон и дорого продадим наши жизни. -  И
он вышел к своим швейцарцам.
   При Колиньи находились еще его врач, его пастор, его слуга, не считая
четвертого - скромного незнакомца, избегавшего взгляда господина адмира-
ла, но тщетно: факелы солдат бросали в комнату  яркий  свет,  как  будто
снаружи пылал пожар. Лицо господина адмирала  казалось  спокойным,  при-
сутствующие могли прочесть на нем лишь внутреннее спокойствие и бодрость
духа перед лицом смерти; он хотел, чтобы они ничего другого и не  увиде-
ли, не были свидетелями его объяснения с богом, которое все еще  продол-
жалось и ни к чему не приводило. А его людям пора бежать отсюда,  и  как
можно скорее. Он отпустил их и решительно потребовал, чтобы они  уходили
от опасности: - Швейцарцы еще удерживают лестницу. Вылезайте на крышу  и
бегите. Что касается меня, то я давно уже приготовился, да вы  ничего  и
не смогли бы сделать для меня. Предаю душу свою милосердию божию, в коем
я и не сомневаюсь.
   И он отвернулся от них - безвозвратно; им  оставалось  лишь  тихонько
выскользнуть из комнаты. Когда адмирал решил, что он  наконец  один,  то
повторил громким голосом: - Твоему милосердию, в коем я и не сомневаюсь,
- и прислушался, не последует ли подтверждение.
   А швейцарцы еще удерживали лестницу. Колиньи слушал. Но подтверждения
не последовало. С каждым мигом его лицо менялось, словно  он  постепенно
погружался в пучину ужаса. Спокойствие и бодрость  перед  лицом  смерти,
где вы? Сквозь привычные черты адмирала явственно проступил другой чело-
век - поверженный и уничтоженный. Его бог отверг его. Но  швейцарцы  еще
удерживают лестницу. "До того, как они отдадут ее, я должен убедить  те-
бя, боже мой. Скажи, что неповинен я в смерти старика Гиза. Не отдавал я
такого приказа. Ты знаешь это. Я не хотел  его  смерти,  ты  можешь  это
подтвердить. Что же, я должен был удержать руку его убийц, если Гиз  ре-
шил убить меня самого? Этого ты не можешь требовать от меня, о  господи,
и ты не признаешь меня виновным. Что? Я не слышу  тебя.  Ответь  мне,  о
господи! У меня остается так мало времени,  только  пока  швейцарцы  еще
удерживают лестницу".
   Вокруг него стоял гул и грохот, он доносился с улицы и из самого  до-
ма; старик же продолжал спорить и бороться: потрясая сложенными руками и
подняв вверх свое суровое лицо старого воина, он обращался к неумолимому
судье. И вдруг услышал тот голос, которого  так  ждал...  Великий  голос
проговорил: - Ты виновен. - Тогда христианин в  нем  содрогнулся  первой
дрожью освобождения от земной гордыни и неискоренимого упорства:
   - Да, я виновен. Прости меня!
   Швейцарцы больше не удерживали лестницы: все пятеро были мертвы. Буй-
ная орда протопала наверх; они хотели высадить дверь, но  она  поддалась
не сразу. Когда они наконец проникли в комнату, они поняли, что послужи-
ло им препятствием: на пороге лежал ничком человек. Они  набросились  на
него и решили, что прикончили его. Однако он умер  уже  раньше,  слишком
потрясенный зрелищем того, как христианин боролся и  обрел  спасение;  а
был это всего-навсего немец-толмач Николай Мюсс.  Глубокое  почитание  и
любовь к господину адмиралу придали ему мужества - он один остался с ним
в комнате, чтобы вместе умереть.
   От толпы отделился некий Бэм, тоже швейцарец, но служивший д'Анжу.  И
видит Бэм: у камина стоит старик, из благородных, из  тех,  к  кому  Бэм
обычно приближался так, словно на брюхе полз. Но сейчас он рявкнул: - Ты
что ли адмирал? - Однако вопреки ожиданию в обращении  с  этим  стариком
ему не удалась та бесцеремонность, которая необходима, чтобы убийца под-
нял руку на свою жертву, и ради которой он вдруг называет  ее  на  "ты".
Нет, важный старик продолжал удерживать его на почтительном  расстоянии,
и нелегко было Бэму сделать последние два шага.
   - Да, я, - прозвучал ответ адмирала, - но моей жизни ты сократить  не
в силах.
   Столь загадочный ответ мог бы понять лишь тот, кто  видел,  как  этот
старец отдал себя на суд божий и для рук человеческих стал уже неуязвим.
И Бэм смутился; растерянно посмотрел он на свое оружие, которое  презри-
тельно разглядывал стоявший перед ним важный старик. А держал он в руках
длинный заостренный на конце кол, каким высаживают ворота. Им он и хотел
садануть в бок господина адмирала - и, когда тот отворотил лицо, Бэм так
и сделал. Колиньи упал. Другой швейцарец - комната была полна ими -  ус-
пел еще (увидеть это лицо и подивился не  сходившему  с  него  выражению
уничтожающего превосходства, которое швейцарец, рассказывая  позднее  об
этой сцене, назвал самообладанием. Колиньи, сраженный ударом, еще  успел
что-то пробормотать, но все были слишком возбуждены и не поняли, что;  а
сказал он только: - Добро бы еще человек, а то какая-то мразь...  -  Эти
предсмертные слова были полны нетерпимости к людям.
   Когда Колиньи уже лежал на полу, остальные наемники доказали, что они
тоже недаром получают жалованье. Мартин Кох ударил  его  своей  секирой.
Третий удар нанес Конрад, но лишь после седьмого адмирал умер.  Господа,
ожидавшие внизу, во дворе, теряли терпение. Герцог Гиз наконец  крикнул:
- Ну, как там, Бэм, кончили?
   - Кончили, ваша милость, - крикнул Бэм в ответ; и как он был рад, что
может снова сказать "ваша милость", вместо того чтобы  всаживать  в  бок
"вашей милости" острый кол!
   - Выкинь-ка его нам в окошко! Рыцарь д'Ангулем не верит, пока не уви-
дит собственными глазами.
   Ландскнехты охотно выполнили приказ, и тело  Колиньи  упало  к  ногам
столпившихся внизу дворян. Гиз поднял  с  земли  какую-то  тряпку,  отер
кровь со лба умершего и сказал: - Он, я его узнаю. А теперь - остальных.
- Затем, наступив ногой на лицо убиенного, заявил: - Мужайтесь, господа!
Самое трудное мы совершили.
   Утро только забрезжило.


   РЕЗНЯ

   Когда забрезжило утро, молодой король Наваррский сказал  своей  жене,
лежавшей рядом с ним, и своим сорока дворянам, окружавшим  его  ложе:  -
Спать уже не стоит. Пойду, поиграю в мяч, пока встанет  король  Карл;  а
тогда я непременно напомню ему о его обещаниях.  Королева  Марго  нашла,
что это весьма кстати, она надеялась, что, когда все мужчины выйдут,  ей
наконец удастся заснуть.
   На рассвете (верней - еще только бледнела короткая летняя ночь) в од-
ном из покоев Лувра, выходивших окнами на площадь и  прилегающие  к  ней
переулки, стояли Карл Девятый, его мать, мадам  Екатерина,  и  его  брат
д'Анжу. Они молчали, прислушивались, с нетерпением ожидая, когда же раз-
дастся выстрел из пистолета. Тогда они будут знать, что именно  произош-
ло, и посмотрят, как события развернутся дальше. Выстрел раздался, и тут
они вдруг засуетились и спешно отправили на улицу Засохшего дерева гонца
с приказом господину Гизу немедля возвратиться к  себе  домой  и  ничего
против господина адмирала не предпринимать. Они, конечно, знали, что по-
сылать уже поздно, и отрядили к Гизу придворного лишь  для  того,  чтобы
потом сослаться на это обстоятельство перед немецкими  князьями  и  анг-
лийской королевой и тем снять с себя часть вины. И все-таки они отдавали
эти уже бесполезные распоряжения с искренним усердием, словно можно было
еще на что-то надеяться. Мадам Екатерину и ее сына д'Анжу как будто  ох-
ватила даже запоздалая паника: а вдруг дело сорвется! Только Карл,  тре-
пеща и точно в беспамятстве, ожидал, что вот-вот придет весть: ничего-де
не случилось, все это ему просто померещилось.
   Но не оставлявший сомнений ответ был получен, и Карл тут же прибег  к
своему добровольному безумию. Взревев и тем явно показав, что он  невме-
няем, он поспешил к себе и стал требовать, чтобы сюда немедленно  заста-
вили Наварру и Конде - притащили сию же ми: - нуту! Это оказалось совер-
шенно излишним, так как они сами уже шли к нему.
   По пути к королю они услышали в открытое окно  набат.  Они  останови-
лись, но ни один из них не решился выдать своих опасений. Генрих все  же
сказал вслух: - Мы в западне. - Затем добавил: - Но  мы  еще  можем  ку-
саться, - ибо позади и впереди него стояли его дворяне, весь коридор был
полон ими. Однако едва он успел приободрить  их,  как  распахнулись  все
двери - справа, слева, спереди и сзади - и  извергли  толпы  вооруженных
людей. Первыми были убиты Телиньи, зять адмирала,  и  господин  де  Пар-
дальян. Только это Генрих и успел увидеть, его сразу же протолкнули впе-
ред. Ктото схватил его за руку и втащил в одну из комнат. Конде последо-
вал за Генрихом, ибо в начавшейся свалке они держались плечом  к  плечу,
чтобы успешнее защищаться. Когда они очутились в комнате, Карл собствен-
норучно запер дверь. Это была его опочивальня.
   И вот все трое, стоя у двери, стали прислушиваться к шуму снаружи;  а
оттуда доносился истошный крик, звон клинков, глухой стук падающих  тел,
хрип умирающих и снова истошный крик. Когда все заколотые поблизости  от
двери испустили последний вздох, вой и вопли стали удаляться. Одни  взы-
вали: - Слава Иисусу! Другие ревели: - Смерть! Смерть!  Всем  смерть!  -
Рев уходил все дальше. Крики: - Tue! Tue [11], - то усиливаясь, то осла-
бевая, перекатывались по залам и переходам, туда, сюда. Тем, кто слушал,
чудилось, будто замок Лувр сверху донизу захвачен  злыми  духами,  а  не
дворянами и их солдатами. То, что здесь вершили люди, казалось  каким-то
чудовищным наваждением. Так и тянуло выглянуть за  дверь:  наверное,  на
самом деле никакой резни нет. Только ширится свет августовского утра,  и
единственные звуки - это дыхание спящих.
   Однако никто не выглянул за дверь. И у Карла и у его  двух  пленников
стучали зубы, каждый прятал от остальных свое лицо. Один закрыл его  ру-
ками, другой отвернулся к стене, третий низко опустил голову. - Вам тоже
кажется, что это не может быть правдой? - наконец проговорил Карл. С той
минуты, как те, за дверью, начали буйствовать точно помешанные,  от  его
недавнего безумия не осталось и следа. - И все-таки это правда,  -  про-
должал он, немного помолчав, и тут наконец вспомнил слова, которые  неп-
ременно надо было сказать: - Вы сами во всем виноваты. Мы были вынуждены
опередить вас, раз вы устроили заговор против меня и всего моего дома. -
Так он впервые выдал за свое нашептанное ему матерью, мадам  Екатериной,
но дальше в своих оправданиях не пошел. Конде резко возразил ему: -  Те-
бя-то я давным-давно мог прикончить, если бы только захотел,  когда  нас
было в Лувре восемьдесят дворян-протестантов; и никакого заговора нам не
понадобилось бы, чтобы всех вас перерезать.
   Генрих же сказал: - А мои заговоры  обычно  ограничиваются  постелью,
где я лежу с твоей сестрой. - Он пожал плечами, как будто о его  соучас-
тии и речи не могло быть. Он даже усмехнулся: при данных обстоятельствах
было бы чрезвычайно полезно - это было бы прямо-таки спасительным  выхо-
дом,  если  бы  усмехнулся  и  Карл.  Однако  король  Франции  предпочел
разъяриться, хотя бы в предвидении тех открытий, которые ему  предстояло
сделать своему зятю Генриху. Тот ведь еще не знает  о  смерти  адмирала!
Поэтому Карл повысил голос и стал уверять, будто  Пардальян,  наваррский
дворянин, который теперь лежит за дверью убитый,  проговорился  и  выдал
план заговорщиков. Он якобы воскликнул и очень громко: "За одну руку ад-
мирала будут отсечены сорок тысяч рук!"
   Затем Карл взвинтил себя еще сильнее, чтобы его речь как можно больше
походила на речь человека невменяемого, и они наконец узнали  о  кончине
адмирала Колиньи. Охваченные леденящей дрожью, Генрих  и  Конде  глядели
друг на друга и уже не обращали внимания на Карла, предоставив  ему  ры-
чать сколько угодно, пока он окончательно не осип. Карл всячески поносил
адмирала, называл его обманщиком и предателем. Колиньи-де  желал  только
гибели, королевства и потому заслужил самое страшное и беспощадное  воз-
мездие. Произнося эти слова, лившиеся неудержимым потоком,  он  невольно
начинал верить в них, и им постепенно овладевали ненависть  и  страх.  В
конце концов в его дрожащих руках блеснул кинжал. Но те двое этого  тоже
не заметили, перед ними возникали иные видения.
   Вот их полководец, он выходит из палатки, кругом стоит его войско,  а
они уже держат под уздцы  своих  коней.  И  сейчас  же  несутся  в  бой,
навстречу врагу, по пятнадцать часов не слезая с седел; они великолепны,
неутомимы, они не чувствуют своего тела. Ветер подхватывает  нас,  глаза
становятся все светлее и зорче, мы видим так далеко, как  никогда,  ведь
теперь перед нами враг. Хорошо мчаться навстречу врагу, когда ты  совсем
невинен, чист и нетронут, а он погряз в грехах и  должен  быть  наказан!
Как символ всего этого, и только этого, предстал перед  ними  Колиньи  в
тот час, когда они узнали о его смерти. Генрих вспомнил,  что  его  мать
Жанна крепко надеялась на господина адмирала, а теперь вот  нет  уже  на
свете ни Жанны, ни Колиньи. И он  предоставил  полоумному  Карлу  бесно-
ваться, пока у него хватило сил, а сам опустился на ларь.
   Но вот голос Карла становится все более хриплым, а в комнату,  как  и
прежде, врывается истошный вой и крик. Когда Карлу все же пришлось заго-
ворить с подобающей его сану ясностью, он приказал им отречься от  своей
веры: только так они спасут свою жизнь. Конде тут  же  крикнул,  что  об
этом и речи не может быть и что вера дороже  жизни.  Генрих  нетерпеливо
остановил его и, обратившись к Карлу, успокоительно  заметил:  -  Мы  об
этом еще потолкуем. - А кузен вздумал во что бы то  ни  стало  сопротив-
ляться, хотя это было уже без пользы. Он распахнул окно, чтобы звуки на-
бата ворвались в комнату, и под звон колокола поклялся, что если бы даже
наступило светопреставление, он останется верен истинной религии.
   Генрих снова затворил окно; затем направился к Карлу, который с  кин-
жалом в руке стоял перед шкафом, похожим на крепость:  перекладины,  пу-
шечные ядра, из черного дерева, железные скобы. Он подошел к беснующему-
ся королю и, указывая на Конде, прошептал Карлу  на  ухо,  спокойно,  но
твердо: - Безумец - вот этот, со своей религией. Вы же,  сир,  вовсе  не
безумны. - Карл замахнулся кинжалом, но Генрих оттолкнул его руку.  -  А
это лучше оставь, августейший брат мой! - Как он нашел нужное слово? Ед-
ва Карл услышал его, он выронил кинжал, и тот, упав, откатился в  сторо-
ну. Обвив руками шею друга, кузена, зятя или брата, бедняга  разрыдался:
- Я же не хотел этого!
   - Охотно готов поверить, - отозвался Генрих. - Но тогда кто же хотел?
- ответом послужил только донесшийся  откуда-то  истошный  вой  и  крик.
Карл, продолжая всхлипывать, все же сделал какое-то  движение,  указывая
на стену, словно у нее были уши. Да, ведь и на этот раз мадам  Екатерина
могла по своему обыкновению просверлить дырочку и подглядывать. Но веро-
ятнее, что она сейчас прислушивается к кровавой свалке, иначе и быть  не
может, даже если человек - самый зачерствелый убийца.  И  в  самом  деле
Екатерина, переваливаясь, бродит по своим покоям и еще неувереннее,  чем
обычно, тычет палкой в пол. Она проверяет  крепость  дверей,  исподтишка
разглядывает своих широкоплечих несокрушимых  телохранителей,  спрашивая
себя, долго ли они будут ее защищать. Ведь каким-нибудь отчаявшимся  гу-
генотам, хотя бы и последним, может же взбрести на ум все-таки ворваться
к ней и отнять у нее драгоценную старую жизнь, прежде чем их самих  при-
кончат. Но на крупном свинцовом лице королевы ничего не отражается, гла-
за тусклы. Вот она подошла к одному из шкафов и еще  раз  проверила  его
содержимое: порошки и склянки в полном порядке. На  худой  конец  всегда
остается хитрость, и даже тех, кто  врывается,  чтобы  тебя  прикончить,
можно уговорить сначала чего-нибудь выпить..."
   А Генрих посмеивался, он беззвучно хихикал: ему так  же  трудно  было
удержаться от смеха, как его шурину  Карлу  от  рыданий.  Когда  смешное
ужасно, оно тем смешнее. В ушах стоит истошный вой и крик резни, а в во-
ображении встают ее виновники, во всем их безобразии и убожестве. И  это
великое благодеяние, ибо если нельзя даже посмеяться,  то  от  ненависти
задохнешься. В эти часы Генрих научился ненавидеть, и хорошо, что он мог
поиздеваться над теми, кого ненавидел. Мрачному Конде он крикнул: -  Эй!
Представь себе д'Анжу! Как он кричит: "Tue!" -  и  при  этом  лезет  под
стол! - Мрачность Конде не исчезла, но Карл развеселился; он жадно спро-
сил: - Ты правду говоришь? Мой брат д'Анжу лезет под стол?
   Этого Генрих и ждал: он умел играть на чувствах  Карла  к  наследнику
престола. Отвлечь его напоминанием о нелюбимом брате полезно: пусть  за-
будет, что здесь находятся его родичи-гугеноты, что они в его власти,  а
он невменяем. Когда опасность близка, комический элемент особенно  поле-
зен: изображая вещи в смехотворном виде, можно хотя бы отдалить ее. Ген-
рих, в эти часы познавший ненависть, оценил и великую пользу  лицемерия.
Поэтому он воскликнул, прикидываясь прямым и откровенным:  -  Я  отлично
знаю, августейший брат мой, что в душе никто из вас не  желает  дурного!
Вам просто захотелось какого-нибудь развлекательного занятия, ну,  вроде
турнира или игры в колечко. Tue! Tue! - передразнил он убийц и  так  за-
выл, что у каждого пропала бы охота к подобному развлечению.
   - В самом деле? - спросил Карл, словно сбросив с  себя  огромную  тя-
жесть. - Ну, тогда я уж одному тебе признаюсь: вовсе я  не  сумасшедший.
Но у меня нет другого выхода. Подумай, ведь моя кормилица - гугенотка, и
я с детства знаю ваше учение. А д'Анжу хочет меня убить. - Он заверещал,
выкатывая глаза, словно перед новым припадком безумия -  настоящего  или
притворного. - Но если я умру, отомсти за меня, Наварра, за меня  и  мое
королевство!
   - Мы ведь действуем с тобою заодно, - настойчиво подчеркнул Генрих. -
Если будет нужно, ты сделаешься безумным, а я шутом, ведь я в самом деле
шут. Хочешь, покажу фокус? Превосходный фокус? - повторил он с некоторой
нерешительностью, ибо втайне не был уверен, что его затея кончится  бла-
гополучно. Стоявший позади Карла похожий на крепость шкаф - перекладины,
пушечные ядра черного дерева, железные скобы - приоткрылся. Только  Ген-
рих заметил это и тотчас узнал высунувшиеся  оттуда  лица,  взглядом  он
приказал им еще потерпеть. А тем временем начал перед носом у Карла про-
изводить руками магические пассы, какие обычно выделывают ярмарочные фо-
кусники и шарлатаны. - Ты, конечно, полагаешь, -  заговорил  он  особым,
напыщенно хвастливым тоном, присущим подобным  людям,  -  что  тот,  кто
умер, мертв. Но не мы гугеноты. У нас дело обстоит не так  плохо.  Успо-
койся же, августейший браг мой! Вы перебили  в  Лувре  восемьдесят  моих
дворян, но первые два уже успели ожить.
   Он, стал водить руками сверху вниз вдоль шкафа, выворачивая  все  де-
сять пальцев, и притом на некотором расстоянии от дверок, чтобы не  ска-
заться слишком близко к чуду, которое должно было сейчас произойти. Отс-
тупил и Карл, лицо его выражало недоверие и страх.
   - Изыдите! - наконец воскликнул Генрих. Шкаф широко распахнулся, и  в
тот же миг д'Обинье и дю Барта уже валялись в ногах  у  Карла.  Все  это
произошло настолько быстро, что Карл не успел издать первый вопль  вновь
овладевшего им бешенства; поэтому он промолчал, хмуро разглядывая  воск-
ресших. А они лежали на коленях, туловище одного было наполовину  короче
туловища другого; оба прижимали к груди ладони, как приличествует бедным
изгнанникам, дерзнувшим возвратиться из тех краев, откуда нет  возврата.
Оба одновременно проговорили глухим голосом: - Простите нас, сир, что мы
оставили царство Плутона! Окажите снисхождение и некроманту, который нас
вызвал оттуда!
   На этот раз Карл решил отменить очередной приступ безумия. Он  сел  и
заявил: - Вас еще тут не хватало! Ну, раз уж так  вышло,  вставайте,  но
что же мне с вами делать? Какая мерзость! - На самом деле это был  трез-
вейший миг в его жизни; все, что свершено и что еще  должно  свершиться,
мучило его, отталкивало своей низостью, как это видно и на его портрете:
король из угасающего рода, белый шелк, взгляд искоса, говорящий о пресы-
щении и подозрительности, но одна нога отставлена, как в балете.  И  вот
Карл Девятый слегка повертывает руку ладонью кверху: этим  движением  он
всем дарует свободу.
   И они сейчас же ею воспользовались. Дю Барта направился к двери и от-
пер ее. Д'Обинье кивнул на одно из окон, в которое уже вливался  дневной
свет: - Наше счастье, что ночью оно стояло открытым и  здесь  никого  не
было.
   Дю Барта быстро возвращается: он перед тем выглянул за дверь. Она тут
же снова отворилась.


   СВИДАНИЕ

   Дверь отворилась, она  широко  распахнулась,  и  вошла  королева  На-
варрская, мадам Маргарита Валуа. Марго.
   Ее брат Карл сказал: - А вот и ты, моя толстуха Марго! - Генрих воск-
ликнул: - Марго! - Первым, непосредственным чувством обоих была радость.
Вот она, Марго, все же не погибла, хотя открылось столько засад, столько
преступных замыслов, и в ней все та же утонченная красота и тот блеск, к
которому до этой ночи как будто стремилась жизнь. Невзирая  на  радость,
Карл и Генрих невольно содрогнулись: "А я не был с ней в минуту опаснос-
ти! Но что это? Она выглядит так, словно ничего не произошло".
   А был у нее такой вид потому, что она успела  смыть  немало  крови  и
слез не только со своего лица, но и с тела и уж потом появилась здесь  в
серебристо-сизом и розовом наряде, подобном утренней заре, и в жемчугах,
мерцающих на ее нежной атласной коже. И стоило это немалого  труда!  Ибо
на ней только что лежал, вцепившись в нее,  охваченный  смертным  ужасом
умирающий человек. Другие, уже будучи на краю гибели, бросались к  Марго
с мольбой, видя в молодой королеве последнюю надежду, и от отчаяния рва-
ли на ней в клочья рубашку, и даже ее прекрасных рук не пощадили, впива-
ясь в них ногтями, которые от страха стали острыми, как  у  зверей.  Ка-
кой-то обезумевший придворный вознамерился убить ее самое, лишь  потому,
что яростно ненавидел ее возлюбленного повелителя. - Наварра дал мне по-
щечину, за то я убью самое дорогое для него существо, -  хрипел  капитан
де Нансей где-то близко, совсем рядом с ней; он было схватил ее, вытянув
когтистую лапу и решив, что уж теперь жертва не уйдет. У Марго  все  еще
стояли в ушах его свирепые слова, она ощущала его жадное дыхание и прос-
то понять не могла, как ей удалось спастись от него в ее комнате,  наби-
той людьми. Ибо даже позади кровати лежали они, катались по  полу,  вопя
от боли, или вытягивались, онемев и оледенев навек. Все это несла  Марго
в своей душе, а казалась при этом безмятежной, как молодое утро; но того
требовали приличия и присущее ей самоутверждение: "Мой повелитель должен
меня любить!"
   Она попыталась взглянуть Генриху прямо в глаза, но это почему-то ока-
залось необыкновенно трудным. И не успели их  взгляды  встретиться,  как
она невольно отвела свой. Впрочем, уклонился и он и тоже посмотрел  мимо
нее. Ради бога, как же так? Не может этого быть! - Мой Генрих! Моя  Мар-
го! - сказали оба одновременно и двинулись друг к другу. - Когда  же  мы
расстались? Разве так уж давно?
   - Я, - сказала Марго, - лежала в постели и решила заснуть, а ты  под-
нялся.
   - Я поднялся и вышел с моими сорока дворянами, которые окружали  наше
ложе. Я собирался сыграть с королем Карлом партию в мяч.
   - Я же, мой возлюбленный повелитель, решила заснуть. А вот вышло так,
что меня всю залили кровью и слезами - и сорочку и лицо. Даже предсмерт-
ный пот умирающих падал на меня. Все это сделали, увы,  наши  люди.  Они
всех твоих перебили, а так как я больше всех твоя, то  лучше  бы  и  мне
умереть. Но все-таки я явилась к тебе, хотя мне пришлось переступать че-
рез мертвых, и вот как мы свиделись!
   - Вот как мы свиделись, - повторил он с глубокой  печалью  и  сдержал
себя, чтобы тут же не пошутить. А она почти  надеялась  на  это.  Такого
мальчишку ужасное особенно смешит. "Впрочем, нет,  -  вспомнила  она,  -
здесь ведь я сама воплощаю в себе весь ужас..." - Я твоя бедная  короле-
ва, - не сказала, а дохнула ему в лицо Марго. Он кивнул и прошептал:
   - Да, ты моя бедная королева, ты  дочь  женщины,  которая  убила  мою
мать.
   - И ты слишком сильно любил меня, слишком сильно любил.
   - А теперь эта женщина убила всех моих людей.
   - И ты уже совсем не любишь меня, совсем не любишь.
   Тут он готов был раскрыть объятия, захваченный одним ее голосом,  так
как он не смотрел на нее, его глаза были опущены. В душе он уже  раскрыл
их; он только ждал одного ее слова, легчайшего движения,  но  ничего  не
последовало. У нее было такое чувство, что нет, она не может, не должна,
или что этого недостаточно. "Неужели я потеряла его?"  -  Марго  отошла,
скользнула рукой по лбу и затем проговорила вслух, для всех:
   - Я пришла к моему брату-королю. Сир, я прошу вас подарить жизнь нес-
кольким несчастным! - И она опустилась перед Карлом Девятым на колени не
без соблюдения должного церемониала: горячая  мольба  просительницы,  но
облеченная торжественной чопорностью, следовать которой государи  должны
уметь всегда. - Сир! Даруйте мне жизнь господина Лерана,  он  вбежал  ко
мне в комнату, весь исколотый кинжалом и окровавленный, когда я еще  ле-
жала в постели, и из страха перед убийцами охватил меня руками так креп-
ко, что мы упали за кровать. Даруйте мне также жизнь вашего первого дво-
рянина де Миоссена, человека в высокой степени достойного,  и  господина
д'Арманьяка, первого камердинера короля Наваррского!
   Она сказала это, следуя до конца всем правилам этикета, хотя  Карл  и
перебил ее. Разве он не обрадовался тому, что она уцелела? Да, но тут же
им овладело безграничное отвращение ко всему происходящему. И  во  время
этого свидания между Генрихом и Марго он ничего не замечал, ничего, кро-
ме отвращения, не чувствовал. Они жили в своем мире,  Карл  в  своем.  И
вдруг он понял, что кому-то от него что-то нужно: его сестре, она следит
за ним, она шпионит, а потом все донесет матери - какие слова он  сказал
да какое у него было лицо! Поэтому он делает другое лицо, он  заставляет
себя побагроветь - это он может; жилы на лбу у него вздуваются,  он  изо
всех сил свирепеет, вращает глазами. Затем начинается  подергивание  ко-
нечностей, - головы, скрежет зубов, и, когда все подготовлено, он рявка-
ет.
   - Больше ни слова, пока жив хоть один еретик!  Отрекайтесь!  -  рычит
Карл, обращаясь к присутствующим, ибо в его комнате находятся четыре ос-
тавшихся в живых гугенота, именно ему они обязаны тем, что  они  еще  на
свете, и его мать, без сомнения, об этом узнает.
   Генрих спешит удержать своего кузена Конде, но  тщетно:  тот  считает
делом чести тоже орать во весь голос. В своей вере он-де никому не  обя-
зан отчетом, кроме бога, и от истины не отречется, чем бы ему ни угрожа-
ли! Тогда Карл, уже окончательно рассвирепев, бросается к нему. Дю Барта
и д'Обинье, не вставая с колен, хватают его  за  ноги,  а  он  рычит:  -
Смутьян! Бунтовщик и отродье бунтовщика! Если ты через три
   дня не заговоришь иначе, я прикажу тебя удавить! - 'Итак, Карл все же
дает ему срок в три дня - при столь неудержимой ярости это был еще очень
приличный срок. Тогда Наварра, который нес перед всеми протестантами го-
раздо большую ответственность, чем Конде, поступил так же, как в  первый
раз: с видом смиренного ягненка обещал он переменить свою веру,  обещал,
невзирая на резню. Но он вовсе не собирался сдержать  свое  слово,  хотя
оно и было дано, а Карл отлично знал, что он его не сдержит.  Они  неза-
метно подмигнули друг другу.
   - Я желаю насладиться лицезрением моих жертв! - вопил что есть  силы,
не щадя голосовых связок, безумный повелитель кровавой ночи. И если  кто
находился поблизости - часовые, дворяне, привлеченные любопытством прид-
ворные и челядь, - все могли подтвердить, что да. Карл Девятый от  соде-
янного не отрекается и  теперь  с  удовлетворением  разглядывает  каждую
жертву своей кровожадности. А вместе с тем, выходя из комнаты, он как бы
нечаянно коснулся рукою руки своего зятя, короля Наваррского,  и  Генрих
услышал шепот Карла:
   - Мерзость! Мерзость! Будем стоять друг за друга, брат.
   А затем сделался окончательно таким, каким  его  заставляли  быть,  -
жестоким Карлом Варфоломеевской ночи: он упивался видом  убитых  -  тех,
кто лежал у самой его двери, и всех других, попадавшихся ему по пути. Он
отбрасывал ногой их бесчувственные тела, наступал на головы людей, кото-
рые уже не могли ни сопротивляться, ни ненавидеть. Он непрестанно бормо-
тал проклятия и угрозы, при том его мало заботило, что их никто не  слы-
шит, кроме нескольких его безмолвных спутников. Всюду было пусто, ни ду-
ши, ведь убивать - работа утомительная, после нее убийцы либо спят, либо
пьянствуют. И мертвецы были одни.
   Казалось, их здесь неисчислимое множество: живые не производят такого
впечатления, ибо любое скопище живых вновь рассеивается. Мертвые  же  не
спешат, им принадлежит вся земля и все, что на ней вырастает, - все фор-
мы, все судьбы, некое будущее, настолько  безмерное,  что  его  называют
вечностью. Вдруг Агриппа д'Обинье заговорил:
   Смерть ближе с каждым днем. Но только за могилой
   Нам истинная жизнь дается божьей силой,
   Жизнь бесконечная без страха и забот.
   Пути знакомому кто предпочтет скитанье
   Морями бурными в густеющем тумане?
   К чему блуждания, когда нас гавань ждет?
   Его голос звучит глухо, словно в царстве мертвых, чья  жизнь  тянется
через все времена, а потому замедлена и  приглушена.  И  гулко  отдаются
только проклятия безумного. Генрих знал эти  стихи:  Агриппа  их  прочел
впервые в ночь его свадьбы, перед тем как образовалось длиннейшее  шест-
вие и Карл Девятый во главе всех своих  придворных  проводил  Генриха  к
супружескому ложу. Теперь по коридорам двигалось иное шествие, хотя  оно
направлялось к той же комнате. Генрих не оглядывался на Марго.
   Она шла среди других мужчин, которым до нее не было никакого дела,  и
прибрела последней. Никогда еще за всю свою жизнь принцессы мадам Марга-
рита не ощущала так глубоко свое бессилие, как сейчас, когда она  проби-
ралась вслед за сумасшедшим и несколькими побежденными между повсюду ва-
лявшимися трупами. Что за необъяснимые лица были у некоторых: на них от-
разилось изумление, почти стыд за какое-то великое счастье. Зато у  дру-
гих мертвецов не осталось и следа одухотворенности,  словно  они  раз  и
навсегда отправились в ад. Все это мадам Маргарита  замечала,  и,  когда
она вдруг увидела, что таким же стал и один из ее прежних  возлюбленных,
ей сделалось дурно. Дю Барта подхватил ее, и, опираясь на его руку,  она
с трудом потащилась дальше.
   Перед камином стояли, обнявшись, два трупа: они закололи друг друга и
так и не разомкнули объятий. Некоторые  протестанты,  видимо,  оказались
небезоружными и решили продать свою жизнь как можно до - роже.  Какая-то
убитая женщина лежала на груди у мужчины, которого, должно быть,  стара-
лась спасти. Но не смогла. "И я ничего не смогла, - думает Марго, тяжело
повиснув на своем спутнике и едва волоча ноги. - Не смогла. Ничего я  не
смогла". Через перила перевалился толстый повар, белый  колпак  сполз  у
него с головы и скатился по лестнице. В том же положении  Генрих  застал
его совсем недавно, или это был другой повар? Тогда он был пьян,  теперь
он мертв. Впрочем, так и выходит: две оргии - брачная ночь  и  сегодняш-
няя. Вторая произошла через двадцать четыре часа, помноженные на  шесть,
да и была она покрепче первой: от нее остались неподвижные тела и  приз-
раки. Внешне следы были схожи, но смысл их был совсем иной.
   Генрих поскользнулся в луже крови, очнулся о г своих дум, увидел  по-
меркшее лицо молодого Ларошфуко, последнего вестника его матери,  и  уже
не мог сдержаться, он разрыдался, закрыв лицо руками, и рыдал, точно ре-
бенок: - Мама! - Его друзья сделали вид, что не слышат.  Карл  продолжал
разыгрывать изверга, а может быть, действительно стал им во время  этого
странствования по безднам преисподней. Марго зашептала, ее  слова  пред-
назначались только для Генриха: - Его я не могла спасти. Я  уже  втащила
его в нашу дверь, но они вырвали его у меня и убили. - Она ждала ответа.
Он молчал. Генрих прошел слишком трудный и долгий путь, пока достиг этой
двери, прошел без Марго, и каковы бы ни были те жизненные пути,  которые
им еще предстоят, прежним он уже не будет с ней никогда. У  этой  двери,
отмеченной трупом молодого Ларошфуко, стоял совсем  другой  Генрих,  чем
тот, который выбежал из нее с легким сердцем.
   Этот знал. Этот слушал целую ночь истошный крик и вой,  разносившиеся
по замку Лувр. Этот глядел в лицо своим мертвым друзьям, он  распрощался
с ними и с дружеским общением людей между  собой,  с  вольной,  отважной
жизнью. Дружный отряд всадников, кони - голова к голове, смиренный  пса-
лом, а с полей прибегают красивые девушки. Как радостно и  быстро  летим
мы вперед под летящими вперед облаками! Но теперь он войдет в эту комна-
ту поступью побежденного, поступью пленника. Будет покорным, будет  сов-
сем иным, скрыв под обманчивой личиной прежнего Генриха, который  всегда
смеялся, неутомимо любил, не умел ненавидеть, не знал подозрений. - Кого
я вижу, вот радость, он цел и невредим! Друг де Нансей,  какое  счастье,
что хоть с вами-то ничего не случилось! Многие  защищались,  знаете  ли,
когда было уже поздно. Да ничто не помогло, и поделом. Кто же так  глупо
лезет в ловушку? Только гугеноты на это и способны. Я-то нет, я, де Нан-
сей, уже не раз становился католиком, почаще, чем вы, заделаюсь им и те-
перь. Помните, как мри люди старались оттащить меня от моста у ворот?  А
я рвался к моей королеве и к ее, достойной восхищения, мамаше, мне здесь
и место. Вас, друг де Нансей, мне пришлось ударить, чтобы вы меня  впус-
тили, зато сейчас я крепко обниму вас.
   Он так и сделал. И капитан не успел опомниться, как получил от Генри-
ха доказательство его пылкой любви. Никакие маневры не помогли, пришлось
стерпеть поцелуи в обе щеки, хотя Нансей при этом громко заскрежетал зу-
бами. А потом, не успел он опомниться, как ловкий проказник был уже  да-
леко.
   Генрих находился в комнате, которую отперла Маргарита. Дверь, как она
ни была широка, заслонял Карл. Он никому не давал войти, хотя  неумолчно
вопил, что вот еще остались протестанты, надо  поскорее  свести  с  ними
счеты. Де Миоссен, первый дворянин, все еще лежал ничком перед извергом,
колени у него одеревенели, но он вовсе не был похож на человека, которо-
му предстоит умереть, а скорее на  старого  чиновника,  которому  раньше
времени хотят дать отставку. Д'Арманьяк, камердинер-дворянин, не соизво-
лил повергнуться к стопам короля. Он закинул голову, вставил вперед ногу
и прижал руку к груди. На постели лежала груда окровавленного белья,  из
нее выглядывали молодые влажные глаза. - Кто это? - спросил Карл и поза-
был взреветь. -
   Камердинер ответил: - Господин Габриель де Леви, виконт де  Леран.  Я
позволил себе перевязать его. Правда, он уже залил кровью  всю  постель.
Остальным, сир, не помогли бы никакие перевязки. - Движением, в  котором
выражалась и боль и все же презрение к смерти, он  указал  на  несколько
трупов.
   Карл уставился "на них, потом, найдя ту мысль, которая ему была  нуж-
на, завопил: - Эти собаки-еретики  осмелились  осквернить  комнату  моей
сестры, принцессы Валуа, довели дело до того, что их  здесь  прикончили!
Вон отсюда, тащите их на живодерню! Нансей, тащите их вон! - И  капитану
ничего не оставалось, как вместе со своими людьми  приняться  за  уборку
трупов. А тем временем Карл всем своим телом  прикрывал  уцелевших.  Как
только солдаты скрылись за поворотом, он, сопя  и  устрашающе  выкатывая
глаза, накинулся на Миоссена и д'Арманьяка.
   - Пошли отсюда к черту! - Этого ему не пришлось повторять. Дю Барта и
д'Обинье также воспользовались случаем и исчезли. Карл сам запер за все-
ми дверь.
   Он сказал: - Я надеюсь на гасконцев: они проводят беднягу де  Миоссе-
на, и по пути с ним ничего не случится. Смотри, Марго, если ты вздумаешь
докладывать матери, что я щажу гугенотов, так имей в виду: я  знаю  про,
тебя кое-что похуже. Вон один лежит на твоей собственной постели.  -  И,
обращаясь скорее к самому себе, добавил: - Около него еще есть одно мес-
то. Почему бы рядом с ним не лечь и мне? Ведь и меня ждет та же  участь.
- И он улегся на окровавленное одеяло рядом с грудой белья. Вскоре  лицо
его и дыхание стали, как у спящего. Однако Генрих и  Марго  видели,  что
из-под его закрытых век бегут слезы. Из глаз молодого Лерана тоже  текли
слезы, хотя он их уже закрыл. Так покоились друг подле друга две  жертвы
этой ночи.


   КОНЕЦ

   Марго приблизилась к окну и стала смотреть на улицу. Но ничто из  со-
вершавшегося там не доходило до ее сознания: она была поглощена одним  -
она ждала Генриха. "Вот он подойдет сзади и, шепнет мне на ухо, что  это
только сон. Потом начнет все и всех вышучивать, а на  самом  деле  будет
думать только о нашей любви. Nos belles amours", - подумала она его сло-
вами. Своими словами она подумала: "Наше ложе залито кровью. Мы шли  сю-
да, пробираясь среди трупов его убитых друзей. Моя мать сделала меня его
врагом. Он ненавидит меня. А его она превратила в пленника. Я больше  не
могу уважать своего мужа. Значит, конец".
   Но пока она раздумывала о конце их любви, неутомимая надежда начинала
все сызнова: "Стоя у меня за спиной,  он  шепнет  мне,  что  это  только
сон... Нет! - решила она. - Нет, не скажет он этого! Не  такой  человек!
Да еще при его нелепой мужской гордости! Наверняка сидит  сейчас  позади
меня, отвернулся и ждет, когда я сама его ненароком поцелую. Я ведь уче-
нее его, многоопытнее, и я женщина! Мне предоставляет он  дальнейшее,  и
неужели у меня не хватит умения доказать этому мальчику, что  не  всякая
правда - правда?"
   Однако не успела она обернуться,  как  вдруг  услышала  оглушительный
трезвон. Звонили все парижские колокола: только  одного,  который  перед
тем ворчал низко и глухо, уже не было слышно: вероятно, он начал  первым
и теперь, довольный, что дело сделано, умолк. Но,  несмотря  на  оглуши-
тельный гул набата, сквозь него все же прорывался истошный крик и вой. -
Слава
   Иисусу! Смерть всем! Tue! Tue! - разносился  по  городу  многоголосый
рев. Один взгляд, брошенный на площадь и улицы, - и  Марго  отшатнулась:
ученая и многоопытная, а об этом позабыла. Что же нам теперь делать, ди-
тя мое, несчастное дитя мое?
   Она обернулась - Генриха в комнате не было. Двое лежавших на  кровати
мужчин, стонали, обоим снилось, что их казнят под набатный звон всех ко-
локолов Парижа и под истошный вой толпы. И вдруг все это как будто пере-
неслось сюда, в комнату: нестерпимые звуки уже сверлят и буравят голову,
вокруг тебя точно бушует буря, ты не можешь устоять на ногах, тебя  сот-
рясает ужас. Это произошло потому, что в соседней комнате распахнули ок-
но. Туда удалился Генрих. Только бы не видеть и не слышать  всего  этого
вместе с Марго, уж лучше одному. Вот он и толкнул дверь  в  ту  комнату,
которая была сначала приготовлена для его сестрички и где  потом  хотели
спрятать адмирала от убийц. Марго бессильно поникла  головой:  "Пересту-
пить этот порог? Увы, не переступишь! Пойти к Генриху? Уже нельзя".
   А он смотрел и слушал. Площадь внизу кишела  людьми,  они  валили  из
улочек и переулков, и все были страшно заняты - ни одного праздного зри-
теля. Все были заняты только одним: убивали или умирали; и они трудились
с великим усердием, уподобляя свои движения размаху колоколов и совершая
их в такт истошным воплям. Работали на совесть. И все же - какое  разно-
образие, сколько изобретательности. Вон наемный  убийца  тащит  старика,
аккуратно обвязанного веревкой, чтобы бросить его в реку. Какой-то горо-
жанин прикончил другого с особым тщанием и обстоятельностью, затем взва-
лил его себе на спину и отнес к куче трупов, уже голых. Раздевал  убитых
народ: это - дело простонародья, а не почтенных горожан.  Каждому  свое.
Почтенные горожане поспешно уходили, унося с собой тяжелые мешки,  наби-
тые деньгами: они знают, где у соседей-еретиков что припрятано. Иные та-
щат целые сундуки, для чего опять-таки пользуются  плечами  народа.  Вон
пес лижет рану своей заколотой кинжалом госпожи. Растроганный убийца не-
вольно гладит его, прежде чем перейти к новой жертве. Ведь и у этих  лю-
дей есть сердце. Убивают они за всю свою жизнь, наверное, в течение  од-
ного только дня, а собак они ласкают каждый день.
   В конце переулка виднелся холм,  на  нем  вертелись  крылья  ветряной
мельницы - и сейчас и всегда. По мосту, через реку, можно было бы бежать
отсюда, если бы только перебраться. Целая  толпа  теснившихся  на  мосту
беглецов погибла под ударами охраны.  Ибо  охрана,  которой  командовали
всадники, оказалась на месте, ей полагалось поддерживать порядок.  Горо-
жане - пешие и конные - свободно передвигались в проходах, которые  каж-
дый убивающий должен был оставлять между собой для тех, кто убивал рядом
с ним. Свободное место в таком деле необходимо так же, как оно необходи-
мо трудолюбивым пчелам в их работе. Если бы  не  вся  эта  кровь  и  еще
кое-что, а в особенности адский шум, с некоторого расстояния могло пока-
заться, что эти добрые люди просто рвут цветы на лугу. Во всяком случае,
над ними синело безмятежное небо, полное солнечного блеска.
   "Аккуратно работают, - подумал Генрих. - Но если  уж  так  захотелось
убивать, зачем делать столь тщательное различие между теми, с белой  по-
вязкой, и другими, у которых ее нет? Чтобы иметь право на убийство, раз-
ве нужно непременно быть белым? Но ведь они убивают не для себя,  а  для
других, по чужому приказу, ради чьих-то целей, а потому их  и  не  мучат
угрызения совести. При всем их неистовстве (очень похоже на  то,  что  и
неистовы они по приказу) они работают честно, на совесть. Вон строят ви-
селицу: ее кончат, когда все уже будут  перебиты  и  останется  повесить
только трупы. Но громилам все равно, они же действуют не для себя: это я
запомню. Как легко толкнуть их на дурное и гибельное!  И  будет  гораздо
труднее добиться от них чего-либо доброго. При  соответствующих  обстоя-
тельствах и почтенные горожане и простонародье - все ведут себя как пос-
ледняя мразь", - подумал Генрих; об том же были последние слова  умираю-
щего Колиньи.
   Местами хозяйничало явное безумие. Оно важно разгуливало по  площади,
без всякой пользы для общего дела, и только его голос назойливо верещал:
- Пускайте кровь! Главное - пускайте побольше крови! Врачи говорят,  что
в августе кровопускание не менее полезно, чем в мае! -  Так  покрикивал,
подгоняя всех этих ребят, некий господин де Таван; сам он ни до чего  не
касался. Зато он сидел в совете с мадам Екатериной, когда решался вопрос
о резне, и был в этом совете единственным французом.
   А вот из проулка кого-то выводит белогвардеецодиночка и  добросовест-
нейшим образом ревет, обращаясь к самому себе: - Tue! Tue! - Генрих  хо-
чет закричать, но голос не повинуется ему. Он хочет сбросить оцепенение,
схватить аркебузу, выстрелить. Увы, напрасно: на свете есть только пала-
чи и жертвы. Старый толстяк, мой учитель Бовуа, не дал ни  тащить  себя,
ни толкать: он спокойно идет рядом с ревущим наемником. Бовуа -  философ
и считает, что жизнь имеет цену, лишь пока она разумна. "Господин де Бо-
вуа, что вы делаете? Вы опускаетесь на колени,  и  ваша  широкая  одежда
ниспадает складками до земли, вы полны достоинства и  самообладания.  Вы
молитвенно складываете руки и терпеливо ждете, пока палач  наточит  свой
меч. Господин де Бовуа, мой добрый учитель!"
   Генрих бросается на пол, он закрывает лицо рукавом и  не  видит,  как
старому толстяку сносят голову.
   Не увидел он также и того, как из соседнего дома выбежала  женщина  с
посудиной в руках: она поставила ее под забившую струей  кровь  и  стала
жадно пить.
   Когда Генрих опомнился, дверь в супружескую опочивальню была заперта.
Марго заперла ее.

   Moralite

   Trop tard, vous etes envoflte. Les avertissements  venant  de  toutes
parts n'y font plus rien.  Les  confidences  du  roi  votre  beau  frere
restent sans echo et les: inquietudes de votre bienaimee n'arrivent  pas
a vous alarmer. Vous vous  abandonnez  a  votre  amour  tandis  que  les
assassins eux memes ne voient qu'en frissonnant de peur, autant  que  de
haine, approcher la nuit sanglante,  Enfin  vous  la  rencontrez,  cette
nuit-la, eomme vous auriez fait une belle inconnue: et pourtant deja  M.
I'Amiral avait succombe, presque sous vos yeux. N'est-ce  pas  que  vous
saviez tout, et depuis longtemps, mais que  vous  n'aviez  jamais  voulu
ecouter pi votre conscience? Votre aveuglement  ressemblait  en  quelque
sorte cette nouvelle demence sujette a caution de Charles IX. I  lа  pi;
cfaoisie comme refuge. De votre cote vous vous etiez refuse a l'eyidence
pour etablir votre alibi d'avance. A quoi  bon,  puisque  lljalors  vous
deviez tomber de - haut  et  qu'il  vous  faudra  expier  d'autant  plus
durement d'avoir voulu etre heureux sans regarder en arriere.

   Поучение

   Поздно, злые чары подействовали.  Предостережения,  идущие  отовсюду,
уже не помогут вам. Признания вашего шурина-короля и тревоги вашей  воз-
любленной не трогают вас. Вы предаетесь любви, в то время как сами убий-
цы дрожат не только от ненависти, но и от страха, видя приближение  кро-
вавой ночи. Вы же встречаете эту ночь, как будто она  прекрасная  незна-
комка. Однако уже погиб г-н адмирал, почти у вас на  глазах.  Не  правда
ли, вы все это знали наперед, знали давно, но вы так и не пожелали внять
голосу своей совести? Ваше ослепление несколько походит на тот неизвест-
ный доселе вид безумия, который овладел Карлом IX. Но  Карл  избрал  его
как прикрытие. Вы же со своей стороны не захотели признать  очевидность,
желая заранее обеспечить себе алиби [12]. Какой в этом прок? Ведь  через
то вы обрекли себя на падение с высоты и впредь  будете  принуждены  тем
горше искупать свое желание быть счастливым, не оглядываясь.


   V. ШКОЛА НЕСЧАСТЬЯ


   Я НЕ ЗНАЛ, ЧТО ТАКОЕ АД

   Мысль, с которой он повалился на пол, первой пришла к нему, когда  он
очнулся. - Мой добрый учитель, - начал Генрих, словно тот еще был жив  и
мог ему помочь. И услышал ответ: - Я живу очень замкнуто, люди дают  мне
всякие мерзкие прозвища и пишут их на дверях.
   Эти слова, действительно сказанные когда-то, прозвучали у него в душе
так отчетливо, что он невольно обернулся. Нет, Генрих один,  супружеская
опочивальня замкнута, кругом притаилась тишина. Колокола  замолкли,  ис-
тошный крик и вой внизу на площади с восходом солнца куда-то отступил, и
усердные труды людей кончились. Ничто не шевелилось, кроме мертвецов  на
достроенной виселице, они тихонько  покачивались.  Совершенно  недвижима
была высокая груда нагих трупов. Только псы бродили вокруг и лизали  ра-
ны. А живые скрылись, именно те, кто еще так недавно с особым удовлетво-
рением и упорством показывали, на что они способны. Даже  окна  и  двери
своих домов они прикрыли ставнями.
   Вторая мысль, которая пришла в голову очнувшемуся Генриху, была: "Мо-
ей бедной матери уже нет на свете, а ведь и она меня предупреждала".  Он
отошел в самый дальний угол комнаты и услышал ее речь так же  отчетливо,
как перед тем речь своего учителя. И мать говорила: развратный дом, злая
королева. И голос матери и самый тон ее звучали так, словно она  обраща-
лась к ребенку, еще совсем наивному ребенку, задолго до всех этих  собы-
тий. И особенно душераздирающе действовал на него  именно  этот  мягкий,
давно умолкший звук, потому что все, чего она боялась, сбылось, и к тому
же более ужасно и жестоко, чем могла  себе  когда-либо  представить  при
жизни бедная Жанна. "Ты умерла от яда, дорогая  матушка.  Знаешь  ли  ты
это? Потом был убит господин адмирал. Осведомлена ли ты об этом? Убит  и
Ларошфуко, твой последний вестник, которого ты послала мне. Мертвы  мно-
гие из тех, что служили тебе, и наши дворяне лежат на земле бездыханные.
Мы попались в западню, хотя ты меня и предостерегала, матушка. Но  я  не
хотел слушать ни тебя, ни умного старика Бовуа, ни..." -  Господи  боже,
скольких еще!.. - проговорил он вслух. Ибо все предостережения, которыми
он пренебрег, вдруг сразу нахлынули на него в таком множестве, так стре-
мительно, что мысли его смешались и он схватился за голову. "Марго?  Да,
и Марго: она предостерегала меня, послав анатомический рисунок!  Бедняж-
кафрейлина тоже: мешковиной был прикрыт ее трупик!  Д'Эльбеф:  тогда,  у
ворот, когда пытался вытащить меня из свалки, и я мог  еще  бежать!  Сам
Карл Девятый: "Наварра, отомсти за меня!".  Морней:  "Колиньи  остается,
ибо его ждет могила, а тебя ждет брачная постель". Моревер: он так  жаж-
дал резни! Д'Анжу, окруженный черноватыми духами!  Гиз:  его  занесенный
кинжал, его вдруг открывшееся подлинное лицо! Мадам Екатерина: она в се-
бе несла, вокруг нее жила - издавна и  повсюду  -  медленно  созревавшая
тайна этой ночи! А я вообразил, что могу быть счастлив, счастлив под  ее
надзором. Но я еще не знал, что такое ад!"
   Таков был надвигавшийся на него приговор, и он опять свалил Генриха с
ног. "Я не знал, что такое ад". Не издав ни звука, он упал поперек  кро-
вати, прижался к ней головой и грудью и покорился приговору, вынесенному
его умом, его сердцем. "Я праздновал свадьбу, а тем временем все стонали
от затаенной жажды крови. Поделившись на кучки,  они  жались  к  стенам,
чтобы сразу же не вцепиться друг другу в глотку. А я дал отвести себя  к
брачному ложу. Первой жертвой была моя мать королева. Мы все были  обре-
чены последовать за нею, это предвещали и кровавые знамения и чудеса.  А
я дал отвести себя к брачному ложу и праздновал свадьбу вплоть до  роко-
вой ночи. Ибо я еще не знал, что такое ад. Все остальные постоянно  пом-
нят о нем, только не я, - в этом мой главный промах. В этом моя  великая
вина. Я поступал так, как будто людей можно сдержать требованиями благо-
пристойности, насмешкой, легковесным благоволением. Но  таков  только  я
один - и я не знал, что такое ад".
   Пока в голове Генриха проносились эти мысли, его тело  подергивалось,
словно он хотел вскочить и не решался. В первый раз он  дернулся,  когда
ему пришли на память слова и лицо сестры: "Милый братец, наша мать знала
все, заверяю вас. И она завещала вам, перед тем как умереть от яда:  или
вовсе не приезжайте сюда, или только когда будете сильнейшим.  Прочь  из
Парижа, брат! Разослать верховых по всей стране! Во главе вашего  войска
вы будете наступать, чтобы жениться". Он слышал внутри себя трогательный
голосок Катрин, испуганно, на высоких нотах  договаривавшей  слова.  Это
был, в сущности, его собственный голос, и это предостережение  по  своей
силе не могло сравниться ни  с  каким  другим.  Те  затрагивали  Генриха
только извне, и лишь оно подтверждалось его внутренним знанием.
   И тогда из глубины души поднялось и потрясло его  раскаяние  -  такое
жгучее, что он впился зубами и ногтями в постель. "Я не знал, что  такое
ад! Где же я был? Поглощен моей страстью к Марго? И это нет. Иначе я  бы
ее похитил и увез отсюда. Но этот двор мне и не хотелось покидать  из-за
его дерзости, из-за его опасностей, козней, из-за  моего  любопытства  к
опасностям и еще потому, что я играл всем этим, как дитя, а  должен  был
трезво взглянуть на весь этот ад!" И снова его  душа  содрогнулась,  так
что затряслась даже кровать.
   Да, его постигла чудовищная неудача, он проклял свою молодость. "И  я
еще вздумал было поучать господина адмирала! Корил его, зачем  он  ведет
ненужную войну! Но у Колиньи была та вера, которая делает человека  сво-
бодным - и от гнета Испании и от губительных страсгей. Он-то  знал,  что
такое ад, и боролся с ним. А я, я кинулся в него!" Непереносимо!  Генрих
был сокрушен. Его мысли сменились каким-то хмелем отчаяния - у юношей он
сродни восторгу. Так, некогда в Ла-Рошели, где дул  ветер  с  моря,  его
сердце рвалось навстречу новому миру. То же испытывает он и  сейчас.  Но
теперь - это уже не широкий и, вольный мир, похожий на царство божие. Он
полон стыда и страдания. Из него вырываются языки серного  пламени,  вот
они, рядом, сейчас они охватят меня. Все еще хмельной от отчаяния,  Ген-
рих вскакивает и начинает биться головой об стену. Раз, еще раз, с  раз-
бегу, лбом, еще, еще! Он уже ни о чем не думает, кроме  этих  ударов,  и
сам не в силах остановиться. Но его удерживают.


   FACIUNTQUE DOLOREM [13]

   Две руки насильно усаживают его.
   - Спокойствие, сир! Терпение, благоразумие, невозмутимость души - та-
ковы христианские добродетели, а также  предписания  древних  философов.
Кто забывает о них, бесится в ярости на самого себя. За оным занятием  я
вас и застал, к счастью, вовремя, мой милый  молодой  повелитель.  Хотя,
признаться, я этого от вас не ждал. Нет, от вас я ждал  скорее,  что  вы
отнесетесь к Варфоломеевской ночи слишком снисходительно, - как  бы  это
сказать? - с презрительной усмешкой. Когда я в первый раз заглянул сюда,
вы лежали на голом полу, но крепко спали, и ваше дыхание было  так  спо-
койно, что я сказал себе: "Не будите его, господин д'Арманьяк!  Ведь  он
ваш король, а эта ночь была тяжелая ночь. Когда он проснется,  окажется,
что со всем этим он уже справился, и, вы же знаете его, он еще сострит".
   Д'Арманьяк произнес эту длинную речь, смелую и  приподнятую,  искусно
меняя интонации, и дал отчаявшемуся, восемнадцатилетнему юноше достаточ-
но времен", чтобы опомниться или стать хоть немного похожим на  прежнего
Генриха. - И он сострит, - закончил слуга-дворянин; а его  государь  тут
же подхватит: - Скажи, двор все в столь же превосходном настроении,  как
и вчера ночью? Тогда, чтобы завершить праздник, мне нужны два пастора  и
заупокойная служба. Из любви ко мне даже мадам Екатерина примется подтя-
гивать... - Однако смешок застрял у него в горле.
   - Он еще не совсем вошел в колею, - задумчиво проговорил  Д'Арманьяк.
- Но для начала недурно. Когда вы опять появитесь при дворе,  в  вас  не
должно чувствоваться ни тени озлобленности. Будьте веселы! Будьте непри-
нужденны! - Однако он и сам понимал, что требует сразу слишком  многого.
Не прибавив ни слова, Д'Арманьяк приложил мокрый платок своему  государю
ко лбу, на котором от ударов об стену вскочили шишки. Затем по обыкнове-
нию принес, бак для купания. - Когда я ходил за водой, - сказал он,  на-
полняя его, - то не встретил ни души. Только одну дверь осторожно  прик-
рыли. Пока вы спали, я побывал даже на улице, меня погнал туда голод;  в
кухнях-то ведь хоть шаром покати, там за эту ночь пролито  больше  чело-
вечьей крови, чем куриной. И те, кто должны были резать птицу, сами  за-
резаны. На улицах было безлюдно, только вдали я увидел  двух  горожан  с
белыми повязками, их сразу замечаешь, уж глаз наметан. Я стал было  пог-
лядывать, куда бы спрятаться, но они повернули и скрылись из виду.  Если
мне зрение не изменило, то они попросту стали удирать  от  меня,  только
пятки засверкали. Объясните мне, сир, что сие значит?
   Генрих глубоко задумался. - Едва ли, - заявил он наконец, - они боят-
ся нас, ведь они перебили почти всех.
   - А в совесть вы не верите? - спросил д'Арманьяк; он  воздел  руки  и
застыл в этой позе. Генрих уставился на него, точно перед ним была  ста-
туя святого. - Твои двое белых, наверно,  приняли  тебя  за  кого-нибудь
другого, - решил он. И сел в свою ванну.
   - Уж темнеет, - заметил он. - Как странно, точно  сегодня  совсем  не
было дня.
   - Это был день теней, - поправил его д'Арманьяк. - Он прошел неслышно
и бессильно после такой потери крови. До самого вечера все сидели по до-
мам, ничего не ели, говорили только шепотом. И, может быть, лишь в одном
выказали себя еще живыми? людьми: из трехсот фрейлин королевы-матери  ни
одна не провела ночь в одиночестве.
   - Д'Арманьяк, - приказал Генрих, - дай мне поесть.
   - Понимаю, сир. Вы говорите это не из одной только  телесной  потреб-
ности: глубокий опыт вашей души подсказывает  вам  желание  подкрепиться
пищей. На сытый желудок у вас будет среди всех  этих  голодающих  вполне
достойный вид, и сравнительно с большинством вы окажетесь в более выгод-
ном положении. Прошу! - И первый камердинер развернул во всю ширину  ха-
лат; лишь когда он вытер короля досуха, тот  заметил  стол,  уставленный
блюдами с мясом и хлебом.
   Генрих так и набросился на пищу. Он резал п рвал,  он  жадно  глотал,
запивая вином, пока ничего не осталось, а у его слуги  из-под  опущенных
век выкатились две слезы. Глядя на своего государя, Д'Арманьяк размышлял
о том, что и едим-то; мы в угоду смерти, под ее всегда занесенной рукой,
которая сегодня, может быть, нас еще не схватит. Так едем мы по  стране,
так мы едим, так вступаем в залы замка Лувр. Притом, мы слуги и  все  же
дворяне, один - даже король, он, как  видит  сейчас  Д'Арманьяк,  и  ест
по-королевски. Вдохновившись столь  торжественными  мыслями,  Д'Арманьяк
весело запел:
   Ты, тихая да смирная, как старенькая мышь,
   Екатерина Медичи, из всех злодейств глядишь
   И у замочной скважинки уютненько сидишь.
   - А что мадам Екатерина там делает? - невольно спросил Генрих.
   Когда выяснилось, что есть больше нечего,  ему  стало  невтерпеж,  он
должен был спросить насчет Марго: "Скажи, королева, моя супруга, уже по-
кинула свои покои?" И первому камердинеру надлежало бы ответить на  это:
"Королева Наваррская настоятельно осведомлялась о вашем здравии".  Д'Ар-
маньяк должен был бы даже при этом добавить:  "Мадам  Маргарита  просит,
чтобы ее возлюбленный повелитель как можно скорее посетит  ее",  -  хотя
д'Арманьяк едва ли стал бы выражаться столь высоким слогом. Да  и  Марго
не поручила бы ему передавать это; а Генриху, со своей стороны, не  сле-
довало принимать такого приглашения. Для них обоих эти  времена  прошли.
Генрих вздохнул. Д'Арманьяк понял, почему: первый  дворянин  не  годится
для деликатных поручений, благодаря своей сметливости он их обычно  пре-
дупреждает
   - Королева Наваррская сейчас у мадам Екатерины,  -  сказал  он  самым
непринужденным,  однако  многозначительным  тоном,  выдержал  изумленный
взгляд своего государя и сделал вескую паузу; когда же  он  увидел,  что
достаточно разжег Генриха, продолжал еще небрежнее: - Я видел  королеву.
Она вышла ко мне: один из слуг ее  матери  шепнул  ей,  что  я  стою  за
дверью. Я ведь поддерживаю дружбу со слугами королевы-матери.  Этот  нес
чернила. Я спросил: "Для чего?" - "Писать хочет", - ответил он. "А мадам
Маргарита что делает?" - спрашиваю, хотя и не знаю наверное, там она или
нет. "Да она сидит на ларе, - тут же выбалтывает мне этот остолоп. - Бо-
ится выйти из комнаты старухи". Я и предлагаю: "Давай поспорим на кружку
вина, что ко мне она выйдет!" А выпить ему до смерти хотелось, он согла-
сился, и пришлось ему самому перед мадам Маргаритой  дверь  распахивать.
Ну, хоть недаром потратился.
   - Довольно о лакеях, перейдем к правителям! - нетерпеливо прервал его
Генрих. - Я как раз и собирался это сделать, сир, - сказал Д'Арманьяк. -
Королева Наваррская поручила мне передать  вам  несколько  сообщений.  Я
повторяю их несвязано и не разумея, ибо я  человек  маленький.  Королева
Франции собственноручно пишет письма в Англию, Испанию и в Рим. Она  пе-
ределывает их по нескольку раз; ведь такое извещение  -  дело  нелегкое,
ведь события прошлой ночи приходится всякий  раз  изображать  по-новому:
для королевы Елизаветы, для дона Филиппа и  для  папы.  Мадам  Екатерина
растерялась и против обыкновения обратилась за советом  к  своей  ученой
дочери. Будучи точно осведомлена о том, что происходит, королева и сооб-
щает это вам, пользуясь моими слишком многословными устами.
   Д'Арманьяк отвесил поклон, он кончил. С этой ми - нуты он  был  занят
только платьем своего государя, разложил, надел на него, все это  молча,
чтобы дать своему королю время подумать. И Генрих думал:  "Марго  выдает
мне тайны своей свирепой матери. Это все равно, как если бы она сообщила
мае, что ждет меня, как сообщала некогда, в нашей опочивальне. Нет, даже
больше. Ее слова значат: "Дорогой мой Henricus", -  подумал  он  на  миг
по-латыни и услышал, как она говорит своим звучным голосом: "Не приходи,
мой дражайший Henricus, к сожалению, все это нам запрещено, - и все  ра-
дости и каждая печаль нашей убитой любви".
   Corporis Quod petiere premunt arete, faciuntque dolorem... [14]
   Неистово прижимают они к себе того, кого они жаждут, и ранят его  те-
ло. На Генриха нахлынули жгучие воспоминания о яростных объятиях, о  зу-
бах, вонзающихся в губы вместе с поцелуем. "Прошло и -  долой  все  это!
Теперь моя любимая отдает мне вместе с душой и, свою совесть, как  отда-
вала раньше свое тело, но и тут она не обходится без  ярости  и  укусов.
Faciuntque dolorem animae [15]. Раны души. Если б мы могли сейчас соеди-
ниться, мы оба плакали бы, ибо нам суждено стать недругами  и  причинять
друг другу боль. Было  бы,  конечно,  лучше  вдвоем  дознаться,  что  ее
родственники замышляют и можно ли ускользнуть отсюда. Каковы бы ни  были
сейчас их намерения, я должен возможно скорее удалиться от  этого  двора
по крайней мере на сто миль, и в этом деле я буду рассчитывать на Марго:
хоть она и враг мне, но она все-таки выдала свою мать".
   Здесь его мысль запнулась. В голове размышляющего  Генриха  отчетливо
встал" слова: Faciuntque dolorem.
   Сам того не желая, Генрих проговорил вслух:
   - И на нее нельзя, да и ни на кого нельзя положиться. Я должен  выру-
чать себя сам.


   НО Я У НИХ В РУКАХ

   Он обвел взглядом комнату. Здесь был Только  Д'Арманьяк,  который  не
слышал или притворился, что не слышит. Первый камердинер уже  взялся  за
дверную ручку, но не нажимал на нее. Он сделал это, лишь когда убедился,
что его государь вернулся к трезвой действительности. Дверь в  вестибюль
распахнулась, там находились двое дворян; они стояли у  порога,  готовые
сопровождать короля Наваррского, и притом не туда, куда он  прикажет,  а
куда им велено. Приняв соответствующие позы, Генриха поджидали  господин
де Нансей, которому молодой король однажды дал оплеуху,  и  господин  де
Коссен, один из убийц адмирала. Генрих подошел к ним, словно это ему ни-
чего не стоило, и, как будто даже не вполне сознавая свое положение,  он
беззаботно рассмеялся. Впрочем, сейчас же, словно почувствовав себя  ви-
новатым, спросил смиренно и смущенно: - Мы отсюда прямо пойдем к обедне?
- Так он спросил, и сам занял место между ними. - Время  самое  подходя-
щее, ибо у вас и у нас животы подвело как никогда. Или, может быть, гос-
пода ели что-нибудь со вчерашнего дня? У меня не было во рту даже листка
салата, а это для моей натуры тяжелее любых лишений.
   По пути в большую залу Лувра он продолжал вести ни к чему не обязыва-
ющие речи, тщетно делая паузы в ожидании  ответов.  Серьезным  было  при
этом лишь его желание разгадать,  почему  именно  они  хранят  молчание.
Только потому, что они оказались его стражами, а он их пленником? У  них
есть наверняка и другие причины, и он должен их  выведать.  Если  Генрих
сейчас проникнет в душу этих людей, он спасен.
   Сначала они увидели только спины. Люди  высовывались  из  всех  окон,
другие старались оттолкнуть их,  чтобы  самим  посмотреть  наружу.  Небо
вдруг почернело, как будто наступила  ночь,  а  присутствующих  охватило
волнение, которое тотчас передалось Генриху и его провожатым. Они отошли
от него. А рядом с ним оказался младший  брат  короля  Карла  д'Алансон.
Двуносый, как его звали из-за нароста, красовавшегося у  него  на  носу,
многозначительно кивнул. Его кузену Наварре пришлось настойчиво расспра-
шивать, что же, собственно, происходит на улице. Двуносый обронил в  от-
вет лишь одно слово и тут же отвел глаза. Слово это было: "Воронье".
   Тут Генрих понял причину внезапной темноты: на Лувр опустилась огром-
ная стая этих черных птиц. Некий весьма аппетитный запах привлек их сюда
издалека; пока светило солнце, зной делал этот запах  особенно  сильным.
Но они ждали, когда настанет их час. Двуносый заметил:  -  Ну",  им  тут
припасли угощение. - Он бросил эти слова как бы вскользь, отошел, сделал
круг и снова вернулся к своему кузену, настороженно повертывая голову во
все стороны, чтобы проверить, не подслушивает ли кто. - И больше никому,
- добавил он и скрылся на время в толпе. Красивый мужчина, некий  Бюсси,
пробормотал как бы про себя: - Не слушайте его! Он немножко спятил. Да и
все мы. - И тоже нырнул в толпу.
   Постепенно многие вышли из оконных ниш и вернулись на середину  залы.
Лица у большинства были бледны, в ранах и шишках; шишки на  "лбу  оказа-
лись не у одного Генриха. Глаза  иных  выдавали  внутреннее  содрогание,
словно эти люди ощущали что-то чуждое в самих себе; а некоторые как буд-
то усиленно прятали руки или судорожно сцепляли их на животе,  но  затем
одна без всякой видимой причины покидала другую и  тянулась  к  кинжалу.
Генрих просто высмеял некоторых растерявшихся придворных. - Мне уже  до-
водилось видеть таких гусей, - заявил он. - Они  встречаются  на  всяком
поле боя.
   Кто-то, в одиночестве пересекавший залу, сказал: - Поле боя - одно, а
старый двор или Луврский колодец - другое. - Это был дю Барта; он не ис-
кал своего государя и друга. Генрих крикнул ему вслед: - Мы оба не лежим
в этом колодце! В том-то и дело, чтобы там не лежать!  -  И  рассмеялся,
видимо, оттого, что еще по-ребячьи не понимал истинного положения вещей;
но ведь нельзя быть до такой степени  добродушным!  Стоявшие  поблизости
отвернулись, чтобы не выдать своих мыслей. Только дю Га, любимец наслед-
ника д'Анжу, дерзко выступил вперед: - А как легко,  сир,  то  же  самое
могло приключиться и с вами! - Однако и он тут же поспешил удрать и  вы-
шел через боковую дверь.
   Никто не мог долго стоять на одном месте,  все  двигались,  но  почти
каждый в одиночку. Если двое разговаривали, один вдруг смолкал, замыкал-
ся в себе и отходил. У обоих убийц - Нансея и Коссена - лица стали  сов-
сем другими: на них появилась угрюмая растерянность, и  они  вдруг  тоже
расстались.
   Через всю огромную залу с двадцатью люстрами проследовал великолепный
герцог Гиз с пышной свитой. Но на пути гордого Генриха  Гиза  неожиданно
для него встал Генрих Наваррский, окинул его пристальным взглядом и  по-
махал рукой. Те, кто это видели, затаили дыхание. Все же случилось  так,
что Гиз не только ответил на приветствие, он даже посторонился.  Правда,
он тут же опомнился и крикнул, как подобает победителю:
   - Поклон от адмирала!
   Услышав эти слова, все разбежались. Лотаринтец топал что  есть  силы,
но звук его шагов терялся в опустевшей зале.
   Генрих, как и остальные, старался поменьше быть на виду до  тех  пор,
пока снова не соберется толпа. А этого долго ждать не пришлось. Люди ис-
пытывали слишком сильное любопытство,  подозрительность,  неуверенность.
Пока все еще жались к стенкам, к Генриху подкрался Конде. - Ты уже  зна-
ешь? - спросил кузен.
   - Что я пленник? Ну, а дальше? Угадать трудно, хотя я и посмотрел Ги-
зу в лицо.
   - Когда господин адмирал был мертв, Гиз насту - пил ему  на  лицо.  Я
вижу по тебе: ты этого не знал, А что до нас, то я опасаюсь самого  худ-
шего.
   - Значит, заслужили. Нельзя быть такими разинями,  какими  мы  оказа-
лись. Где моя сестра?
   - У меня в доме.
   - Скажи ей, что она была права, но что я вырвусь отсюда.
   - Я ничего не могу ей передать, ведь меня тоже не выпускают из Лувра.
Охрана усилена, нам отсюда не выбраться.
   - Значит, ничего другого не остается, как пойти к обедне?  -  спросил
кузен Наварра. А кузен Конде, который еще прошлой ночью, слыша эти  сло-
ва, каждый раз приходил в ярость, теперь опустил голову и тяжело  вздох-
нул. И все-таки легкомыслие кузена Наварры повергло его в ужас, ибо  тот
воскликнул: -
   - Главное, что мы все-таки живы!
   И Генрих повторял это по мере того, как в зале опять собирались люди.
Он то и дело удивлялся вслух: -
   Господин де Миоссен, вы живы? Разве это не величайшая неожиданность в
вашей жизни? - Но он также восклицал: - Господин де Гойон! И вы живы!  -
А тот вовсе не был жив и не был в большой зале, он лежал на дне Луврско-
го колодца и служил жратвою для воронья. Те, кто слышал  странные,  речи
Наварры, отворачивались, и их лица выражали самые разнообразные чувства:
одни - подавленность и тревогу, сознание  вины  или  жалость,  другие  -
только презрение. Однако Генриху взбрело на ум обратиться все с  тем  же
"Вы живы!" даже к самому наследнику престола д'Анжу. Тут уж все  оконча-
тельно убедились в том, что и после Варфоломеевской ночи он остался  та-
ким же сумасбродным шутником. Это было признано с облегчением и  смехом,
притом неодобрительным. А он отлично все примечал и  следил  за  каждым,
они же думали, что он занят только тем, как бы сострить.
   Как раз вошел герцог Анжуйский, он был в отличном расположении  духа,
и от этого в зале стало както легче дышать, ее потолок поднялся к авгус-
товскому небу, замок словно вырос. Наконец-то д'Анжу чувствовал себя по-
бедителем, он был милостив и весел: - О, я жив! Впервые я жив по-настоя-
щему, ибо мой дом и моя страна избегли  величайшей  опасности,  Наварра,
адмирал был нам враг, он обманывал тебя. Он старался разрушить -  мир  и
во Франции и по всей земле. Он готовил войну с Англией  и  распространял
слухи, будто королева Елизавета намерена отнять у нас Кале. Адмиралу и в
самом деле надо было умереть. Все даль-
   нейшее - только печальное следствие этого, цепь несчастных случайнос-
тей, результат былых недоразумений и вполне понятной вражды, которую  мы
теперь похоронили вместе с мертвецами.
   Выбор последних слов был неудачен, и наиболее чувствительным слушате-
лям стало не по себе. Но в остальном эту речь можно было почесть превос-
ходной, ибо она была проникнута  стремлением  благодетельно  смягчить  и
сгладить все происшедшее. Именно этого все и жаждали. С другой  стороны,
д'Анжу говорил что-то уж очень пространно, и он  почувствовал  жажду;  к
тому же от слишком напряженного внимания слушателей человек  устает.  Но
когда хотели подать вина, в Лувре не нашлось ни капли.  Припасы  закупа-
лись только на один день. Вчерашние были полностью исчерпаны после  рез-
ни, а нынче и дня-то не было. Никто не помышлял ни о вине,  ни  о  мясе,
даже хозяева харчевен не решились  открыть  свои  заведения.  Наследнику
престола и двору нечем было промочить глотки. - Но по  этому  случаю  не
должны же, мы порхать в потемках, как тени, - заметил д'Анжу и  приказал
зажечь все двадцать люстр.
   Странно, что и это никому не пришло в голову.
   Дворецких разослали повсюду, и те ринулись бегом, но возвращались ша-
гом и по большей части с пустыми руками. Лишь кое-где удалось  им  найти
свечи: все
   были сожжены во время резни, под истошный вой и крик. В течение неко-
торого времени сумрак в зале продолжал сгущаться, а движения  людей  все
замедлялись, голоса звучали все тише. Каждый стоял  в  одиночку;  только
пристально вглядываясь, узнавал он соседа, все чего-то ждали. Некая дама
громко вскрикнула. Ее вынесли, и с этой минуты стало ясно, что  благоже-
лательная речь королевского брата, в сущности, ничего не изменила.  Ген-
рих, который шнырял в толпе, слышал шепот: - Мы нынче ночью либо  перес-
тарались, либо недоделали.
   Слышал он и ответ: - Этого ведь как-никак именуют королем. Если бы мы
и его пристукнули, нам пришлось бы иметь дело со всеми королями на  зем-
ле.
   И тут король Наваррский понял еще кое-что в своей судьбе. Яснее,  чем
другие, которые только шептались, уловил он затаенный смысл, а также ис-
тинные причины произнесенной  его  кузеном  д'Анжу  торжественной  речи.
Д'Анжу явился сюда прямо от своей мамаши, вот разгадка! Мадам  Екатерина
сидела у себя в уединенной комнате за секретером  и  собственной  жирной
ручкой набрасывала буквы, настолько же разъезжавшиеся в разные  стороны,
насколько она сама казалась собранной; и писала она протестантке в  Анг-
лию следующее: "Адмирал обманывал вас, дорогая сестра, только я  одна  -
ваш истинный друг..."
   "Свалить все на мертвого - это верный способ избежать ответственности
за свои злодеяния; и люди, которые вообще не  любят  нести,  ответствен-
ность за совершенное ими зло, могут успокоиться, что они и  делают.  Все
это касается умерших. И меня!" - думает Генрих. Под  прикрытием  ночи  и
тьмы лицо Наварры наконец выражает его истинные чувства. Рот  скривился,
глаза засверкали ненавистью.
   Но он тут же все подавил - не только выражение, но  и  само  чувство,
ибо вдруг стало светло. Слуги, взобравшись на лестницы,  зажгли  наконец
несколько свечей, и те бросили свои бледные лучи на середину залы. Толпа
придворных воскликнула "А! ", как и любая толпа после долгого ожидания в
темноте. К Генриху подошел его кузен д'Алансон. - Генрих, - начал, он, -
так не годится. Давай объяснимся.
   - Ты говоришь это теперь, потому что стало светло? - откликнулся Ген-
рих.
   - Я вижу, что ты меня понимаешь, - кивнул Двуносый.  Он  хотел  пока-
зать, что его не проведешь. -  Продолжай  притворяться!  -  настоятельно
потребовал он. - Ведь и мне приходится  разыгрывать  послушного  сына  и
доброго католика, но тайком я скоро перейду в твою веру. И еще неизвест-
но, сколько людей сделают то же самое после всего, что произошло.
   - Вероятно, во всем Лувре я самый  благочестивый  католик;  -  сказал
Генрих.
   - Мой брат д'Анжу ужасно важничает, просто невыносимо. Еще бы!  Герой
дня, достиг своей цели, весел и милостив!
   - Черноватые духи уже не окружают его, - подтвердил Генрих.
   - Он же любимец нашей драгоценной матушки, я теперь дорога перед  ним
открыта. Вот бы еще помер наш бешеный братец Карл... Неужели тебе прият-
но видеть все это, Наварра, и только скрежетать зубами от бессилия?  Мне
- нет. Давай бежим, Наварра, и поднимем в стране мятеж! Не теряя  време-
ни!
   - Я, правда, один раз уже упустил случай заколоть Гиза... - вырвалось
у кузена Наварры, не успевшего сдержать закипевшей в нем ярости.  Но  он
тут же опомнился и овладел собой. "Двуносому не  оченьто  следует  дове-
рять. Если он даже и не фальшив, то раздерган, как буквы в  письмах  его
матери, - подумал Генрих. - Ни к каким платам его не привлекать, - решил
он. - Ничем не выдавать себя..." - Но за этотпромах я благодарю господа,
- закончил он начатую им фразу о Гизе.
   Д'Алансон уже не замечал, что двоюродный брат не слишком с ним откро-
венен. Что до него, то он все тут же и выложил: -  Ты  не  поверишь,  но
нынче вечером они ждут иноземных послов. Должны прибыть папский легат  и
представитель дона Филиппа, чтобы выразить свое глубокое  удовлетворение
по поводу успешно проведенной Варфоломеевской ночи. Удачливые преступни-
ки обычно начисто забывают свое деяние: ведь  оно  вызывает  отвращение.
Мадам Екатерина уже оделась и ждет. А! Давай пройдем немного  дальше.  В
этом месте у стены скрытое эхо, его слышно в комнате моей достойной  ма-
маши. А наш разговор мог бы настроить ее подозрительно.
   - Да я ничего не сказал, - решительно заявил Генрих.
   - А я ненавижу д'Анжу, - последовал ответ брата.
   - Чего ты от него хочешь, Франциск? По мне, только бы жить не  мешал.
- Генрих нарочно не смотрел по сторонам: все же от него не укрылось, что
под единственной зажженной люстрой слуги расставляют карточный  стол.  И
д'Анжу уже звал: - Брат мой д'Алансон! Кузен мой Наварра!
   - Сейчас, господин брат мой, - отозвался Франциск д'Алансон. - Мы тут
обсуждаем важные вопросы! - Когда люди так откровенны, никакого заговора
быть не может. Кузены отошли еще дальше от толпы  придворных.  Д'Алансон
сопровождал свои слова судорожными и нелепыми телодвижениями. Он то  де-
лал вид, что прицеливается из ружья, то наклонялся, точно спуская  свору
собак. - Д'Анжу - сумасшедший, - говорил он. - Все с ума посходили.  Они
ждут не только легата, им недостаточно похвал, на которые, по их мнению,
не должен поскупиться дон Филипп. Они мечтают  о  посещении  англичанина
Волсингтона - ни больше, ни меньше. Почему-то считается, что  достаточно
кому-нибудь беззастенчиво расправиться  со  слабейшим,  чтобы  заслужить
благосклонность Англии.
   Генрих сказал: - Кузен д'Алансон, если ты столь проницателен, то  по-
чему ты упорно не желаешь замечать  происков  Лотарингского  дома?  Ведь
вас, Валуа, хотят спихнуть с престола! И я, ваш  скромный  и  доброжела-
тельный родственник, я хочу предостеречь вас. Если
   Варфоломеевская ночь - дело, угодное Христу, и если страх может  под-
держать единство королевства, то не забудьте,  что  Париж  еще  до  того
признал лотарингца благочестивейшим из католиков.  А  теперь,  когда  он
наступил на лицо мертвому адмиралу, тем более.  -  Так  говорил  Генрих,
почти беззвучно, чтобы ненароком у него не вырвался крик или ему не  из-
менил голос.
   Д'Алансон повторил: - Гиз наступил на лицо мертвому  адмиралу  и  сам
себя опозорил. Его я не боюсь. Красавец-мужчина, которого весь Париж  на
руках носит! Но и такое лицо обезобразить нетрудно. Будем надеяться, хо-
тя бы на оспу! - Все это сопровождалось судорожными и нелепыми  телодви-
жениями.
   - Кстати, - заметил кузен д'Алансон, - мы в тени, а  кого  хорошенько
не видно, того никто и подслушивать не станет, кроме особо предназначен-
ных для этого шпионов моей мамаши. Но сегодня  вечером  она  чрезвычайно
занята и позабыла даже подослать своих фрейлин.
   В заключение Генрих сказал: - Я позволил себе только предостеречь дом
Валуа. Я желаю ему добра,  а  мое  преклонение  перед  королевой-матерью
безгранично.
   Тут кузен от души рассмеялся,  словно  последней  шутке,  завершающей
приятную беседу. - Ты ничем не выдал себя, милый кузен, даю слово. Я до-
верился тебе, а ты мне нет. Вместе с тем теперь мы узнали друг друга, да
и чего только ты не узнал за сегодняшний вечер!
   И это было верно. Между тем этот перевертыш Франциск  уже  ускользнул
от своего кузена, подхваченный потоком придворных, пробиравшихся в  вес-
тибюль. Там блеснул зыбкий свет факелов, метнулись огромные тени, и раз-
дался зычный голос его величества - приближался Карл Девятый.  Он  ревел
и, кажется, был не прочь побуянить. Наварра, предоставленный самому  се-
бе, подумал: "Я и ему должен лгать, а он спас мне жизнь! В следующий раз
это даже королю не удастся. Я догадываюсь о том,  что  мне  угрожает:  я
смотрел Гизу в лицо. И я знаю морду старой убийцы; она не  показывается,
пока иноземные послы не явятся засвидетельствовать ей свое  почтение,  а
они не являются. Оказалось, что Варфоломеевская ночь - это неудача, но я
у них в руках. Невеселая штука! Да что мадам Екатерина и Гиз! Всех, всех
изучал я сегодня вечером; так что голова кругом пошла, будто я книг  на-
читался!"
   Он наконец оставил свое место, прошел через  движущийся  вперед  свет
факелов навстречу королю Франции, заблаговременно надев  обычную  личину
любезного легкомыслия. Но, содрогаясь в душе от страха и ненависти,  по-
думал: "В знании этих людей мое спасение".


   НЕУДАЧА

   Карл Девятый не стал церемониться. Он велел прикрепить все  факелы  к
люстрам, хотя смола капала на белые плечи дам. Все лучше, чем мрак, даже
это багровое адское пламя! Должно быть, Карл и все мы провалились в пре-
исподнюю. Эта мысль пришла каждому, и все поглядывали на окна, летает ли
там все еще воронье! Тогда мы бы убедились, что находимся на земле, а не
в преисподней.
   Тем временем Карл бушевал, словно демон. Он сам-де, собственной  осо-
бой, сегодня стрелял с балкона вслед убегающим гугенотам. На самом  деле
он старался промахнуться, но этим не хвастал.  -  Ха!  Я  даже  виселицу
удостоил своим посещением, ведь на ней качался господин адмирал! Мой па-
паша! - рычал он с каким-то сатанинским хохотом. Затем на миг  опомнился
и притих. - От адмирала дурно пахнет, - процедил он и, точно отстраняясь
от всего, что есть на земле зловонного, высокомерно скосил глаза, как на
своем портрете. Таким же взглядом он окинул Наварру и Конде.
   - Вы, протестанты, готовили заговор.  Нам  оставалось  одно  -  защи-
щаться. Так я все это изложил сегодня моему парламенту. Вот причины кро-
вавого суда, который мне пришлось вершить в  моем  королевстве.  Это,  и
только это должны мои историки записать для потомства - поверит  оно  им
или нет.
   Потом он потребовал вина, ибо день выдался тяжелый, и когда  услышал,
что вина получить нельзя, опрокинул карточный стол. Новый приступ ярости
продолжался до тех пор, пока в углу людской не нашли какую-то  прокисшую
бурду, скорее напоминавшую уксус. Карл, смакуя, пил ее из чеканного  зо-
лотого кубка; кубок был украшен изображением Дианы-охотницы со свитой, а
прелестные выгнутые тела двух сирен служили ручками. Попивая  кислятину,
сумасшедший король разглядывал своего  кузена-протестанта.  Кислое,  как
известно, веселит. - А вот и вы! - воскликнул он. - Два будущих  церков-
ных светоча! Честное слово, вы сделаетесь кардиналами! - Подобная  перс-
пектива привела его в неописуемый восторг. И тут вместе с ним  захохотал
весь  его  двор,  расположившийся  широким  кругом;  в   центре,   стоял
единственный карточный стол, над которым пылали факелы;  Карл  сидел  за
этим столом, небрежно развалясь, а его  брат  д'Анжу,  ужасно  боявшийся
этих припадков короля, примостился на краешке стула. Что до обоих ерети-
ков, то они стояли, опустив головы, вынужденные  покорно  слушать  коро-
левский хохот.
   Но вот пятый игрок заявил: - Начинайте. - Это был лотарингец. - Сади-
тесь, - приказал он обеим жертвам. Потом сдал карты, каждому по  четыре.
Игра называлась "прима". Пятеро игроков посмотрели в свои карты, и  сто-
явший широким кругом двор тоже попытался в них заглянуть. Двор - это бы-
ли шелка всех цветов, полосатые, затканные гербами; низенькие толстяки с
лоснящимся пузом и тощие верзилы, словно стоявшие на стульях, так возвы-
шались они надо всеми прочими. Ноги внизу были тонкие, а наверху  -  как
бочки, рукава буфами вздувались на плечах, и на широких жабо лежали  го-
ловы всевозможных тварей - от коршуна до свиньи. Свет факелов причудливо
освещал горбы и наросты. А их владельцы пристально следили за  королевс-
кой партией.
   - Наварра, куда ты дел мою толстуху Марго? - спросил Карл, делая ход.
- И почему не появляется моя мать, раз она поймала вас,  гугенотов,  как
птиц, на липкие прутья? Да, а где же все придворные дамы? - Он вдруг за-
метил, что среди зрителей мало особ женского пола.
   Его брат д'Анжу что-то сказал ему вполголоса. Сам Карл не снизошел до
шепота: - Моя мать-королева в эту минуту принимает иноземных послов. Они
оказались в ее кабинете все сразу. Вот как обстоит дело. Но  явиться  ко
мне они не почли нужным. Впрочем, мы и не заметили их прибытия. Они поя-
вились совсем тихо: посланцы великих держав владеют и великим искусством
становиться незримыми. - Он небрежно бросил на стол вторую карту. Все  в
нем выдавало тайное презрение, казалось, он говорил: "Я знаю", во что вы
играете, и хотя тоже играю с вами, но держу вас на должном расстоянии".
   Лотарингец сдал по четыре карты. Игра называлась "прима", и выигрывал
тот, у кого были карты всех мастей. Наварра открыл свои карты -  у  него
оказались все четыре масти. - Генрих, - вдруг сказал другой  Генрих,  из
дома Гизов, - тебе это будет приятно. Дело в том, что для меня послы  не
остались невидимками. Они выразили свое удивление, что  именно  тебя  мы
оставили в живых. - Но это был просто вызов, ибо любой посол меньше все-
го хотел бы показаться сегодня с этим Гизом. В ответ  Генрих  Наваррский
еще раз открыл свои карты: по одной от каждой масти.
   Когда он тут же открыл их в третий раз, один  из  игроков  взорвался:
это был д'Анжу. Он дерзнул ударить кулаком по столу,  несмотря  на  свой
страх перед припадками Карла. Но теперь им самим овладела ярость.  Весе-
лости и благодушия победителя как не бывало. А послы так и  не  прибыли.
На самом деле мадам Екатерину терзала нетерпеливая жажда услышать  позд-
равления. Пока иноземцы не одобрят ее деятельность, она не решится выйти
из своих покоев и не выпустит Марго. Гиз со своей стороны бесстыдно  ра-
зыгрывал народного любимца и огорошивал людей и ростом и мощными телеса-
ми даже больше, чем чванством. Но Карл Девятый, которому и в  голову  не
приходило самому проучить этого нахала, радовался.  "Ишь,  сразу  видно,
что тайный гугенот", - с ненавистью думал, глядя на него,  брат.  Д'Анжу
чувствовал, что двор уже начинает догадываться об истинном положении ве-
щей. Лица у всех становились озабоченными: куда  податься?  Чью  сторону
принять? Такие, лица бывают у предателей. Подумать только: ведь и  город
запуган, все готовы, так же как и двор, чуть ли не отречься от  Варфоло-
меевской ночи! Торжество любимого сынка вдруг сменилось таким озлоблени-
ем, что он даже всхлипнул. Вот вам, награда за отвагу! Людей хотели  вы-
вести из жалкого состояния, поднять их и  ради  столь  возвышенной  цели
поступились даже совестью и человечностью. Сами себя освободили от хрис-
тианских обязанностей и заветов истины. И все - он, д'Анжу,  воспитанный
в Collegium Navarra священниками и гуманистами, он отлично знал цену то-
му, что совершил. "Я же не Гиз... который так кичится  своими  телесами,
что уже голову потерял! Я сознательно стал главным вдохновителем  Варфо-
ломеевской ночи, - говорил себе д'Анжу. - А ее простили бы нам только  в
случае удачи. Но с каждым часом она все больше смахивает на неудачу".
   Факелы догорели, и смола перестала капать;  король  и  его  партнеры,
осажденные подступившим мраком, продолжали играть в неверном,  меркнущем
свете. Д'Анжу собрался было во второй раз стукнуть по столу и опрокинуть
его, как делал его брат во время припадков. Но тем  временем  лотарингец
снова сдал карты. Кулак наследника престола замер в воздухе.  А  Наварра
опять предъявил четыре масти. - Колдовство! - прорычал Карл. Двор  отве-
тил протяжным жужжанием, в котором слышались и удовольствие и ужас. Ведь
когда перед тобой  происходит  непостижимое  явление,  оно  волнует.  Но
объяснять его смысл иногда опасно.
   Однако двор избавили от этой заботы. Королевская  партия  была  вдруг
позабыта: перед новыми событиями все остальное отошло на задний план.  В
вестибюль вступили пажи, они несли зажженные канделябры, появлялось  все
больше этих светоносцев, натыканными в кадделябры восковыми свечами -  и
вдруг в замке запылало бесчисленное множество огней, хотя еще совсем не-
давно здесь нельзя было раздобыть ни одной свечки. Со вздохом облегчения
двор устремился к дверям, однако стража теснила дворян обратно; непонят-
ное зрелище развертывалось у них на глазах. Находившаяся  за  вестибюлем
приемная короля осветилась, и в ней стали видны мальчики,  выстроившиеся
рядами. Их волосы, доходившие до плеч, поблескивали, озаренные  пламенем
свечек, которые они держали перед собой, а на груди сверкала  серебряная
парча. Противоположная дверь приемной налилась светом. Дальше, за  пово-
ротом, начинались покои королевы, они тонули во тьме; и вот неведомо от-
куда приближается безмерно более яркое сияние, подобное сиянию рая и не-
постижимых обетовании; от него начинают трепетать сердца, ему нельзя  не
дивиться вслух, когда стоишь тесной толпой, так, как стоят сейчас  прид-
ворные, а за ними темнеет зала, где гаснут багровые факелы.
   - Господин рыцарь, у меня бьется сердце.
   - И у меня, мадам. Что там такое?
   Именно этого Екатерине Медичи и хотелось: так она все это задумала  и
рассчитала. Хотя она, как и подозревал ее сын д'Анжу, томилась тревогой,
оттого что иноземных послов все нет и нет, он должен был, однако,  пред-
видеть, что никакие разочарования не могут смутить его мать или выбить у
нее оружие из рук. В отличие от большинства людей она в минуты  тщетного
ожидания не волновалась, а - была спокойна до тупости; случайные промахи
только подстегивали ее изобретательность.
   Мадам Екатерину, точнее, Екатерину Медичи, во время учиненной ею рез-
ни несколько раз охватывал страх, что вполне объяснимо  слабостью  нашей
человеческой природы. Подобные деяния, даже если они исподволь подготов-
лены и тщательно продуманы, могут все же кончиться не так, как мы ожида-
ем. Словом, мадам Екатерина, точнее, Екатерина Медичи, неслышно ковыляла
со своей палкой по комнате, тревожно косилась на рослых  телохранителей,
стараясь угадать, долго ли эти немцы и швейцарцы будут защищать ее  ком-
нату и ее драгоценное старое тело, если сюда ворвутся  гугеноты.  Однако
она возилась в своем шкафчике, имея в виду, не только врагов, но и охра-
ну. Не безопаснее ли было бы для нее самой, если бы эти здоровенные  мо-
лодцы, глотнув хорошего вина, лежали бы на полу недвижимо? Тогда  с  по-
мощью нескольких искусных уколов и порезов можно будет придать происшед-
шему видимость кровавой свалки, и каждый решит, что королеву  утащили  и
прикончили. А пока что, сидя в ей одной известном тайнике, она ждала бы,
когда настанет ее время! А это время должно наступить незамедлительно.
   Все человеческие заблуждения и все ошибки истории происходят  оттого,
что люди забывают, какая судьба неукоснительно и неотвратимо  предназна-
чена всему миру вообще и этой стране в частности: попасть под пяту и под
иго Рима и дома Габсбургов. Флорентинка раз и навсегда в этом уверилась.
В те минуты, когда ее воле противились даже ее сыновья, она грозила, что
вернется в свой родной город. На самом деле она об этом и не  помышляла,
ибо смотрела на себя, как на одно из главных орудий  всемирной  державы,
призванной подчинить себе Францию, разумеется,  ради  ее  же  пользы,  а
главное, ради блага правящего дома. Французские, протестанты считали эту
женщину уже весьма зрелых лет прямо-таки сатанинской злодейкой. Но  даже
в Варфоломеевскую ночь она действовала со спокойной совестью -  не  так,
как ее сын д'Анжу, которому приходилось сначала покончить в себе самом с
гуманистами из Collegium Navarra.
   Его мать была уверена, что стоит на верном пути и что это путь  успе-
ха. И немало должно было пройти времени, покамест мадам Екатерина  нако-
нец убедилась, что Варфоломеевская ночь была ошибкой. Тогда  ее  сыновья
уже лежали в могиле, лилась кровь, королевство пылало, разваливалось,  а
к престолу шел спаситель - незначительный принц с юга. Однажды она  пой-
мала его в западню, и приманкой послужила ее дочь Марго.
   Вот он сидит, смотрите! Он лишился друзей, солдат, он  бессилен,  над
ним глумятся. Даже единомышленники, и те будут презирать его,  когда  он
отречется от их веры, а эта минута не за  горами!  Быть  зятем  королевы
Франции он тоже теперь недостоин, бедный шут! Двор должен  его  осмеять!
Так решает умная женщина весьма зрелых лет. Это разумнее, чем прикончить
его. Английской королеве приятнее будет услышать, что  он  смешон,  чем,
что он убит. Я осведомила ее обо всем и в достаточной мере  убедительно:
она примет Варфоломеевскую резню как несчастный случай,  который  всегда
может приключиться, если, будучи  еретичкой,  она  не  способна  понять,
сколь очистительным было это деяние! К черту послов, которые сегодня так
и не явятся! Они еще будут извиняться за свое  промедление!  Разумеется,
не следует допускать у людей какихлибо колебаний. Большие  удачи  бывают
вначале нередко омрачены всякого рода помехами. Скорее бороться с  этим,
противодействовать! Пусть у придворных будет хорошее расположение  духа,
пусть рассказывают повсюду, как ярко осветила Лувр наша великая победа!
   И мадам Екатерина тотчас оживляется, отдает приказания. Прежде  всего
она посылает за своей невесткой - эрцгерцогиней, живой декорацией, кото-
рую редко выставляют напоказ и обычно хранят  в  тихом  флигеле  нижнего
этажа; эти покои в сущности должна была занимать Екатерина, но она пред-
почла более роскошные, здесь, наверху. Одеванием своей дочери Марго  она
руководит сама. Жемчуга, белокурый парик, диадема, венки и лилии из  ал-
мазов - вот она, холодная усыпальница любви, вот в чем должна  появиться
роскошно убранная красавица. Нет, не платье из золотой парчи! Золото вы-
зывает совсем иные образы. Так как дочь настаивает на своем  самом  рос-
кошном наряде, рука мамаши решительно и пребольно награждает ее  пощечи-
ной; щеку приходится опять набелить. Затем старуха велит принести  арап-
ник. О нет, не для принцессы, та усмирена... Еще одно  человеческое  су-
щество должно явиться, сюда и подвергнуться дрессировке, - нельзя терять
ни минуты: обе вереницы пажей с канделябрами уже дошли до большой  залы.
Торжественный луч высочайшей королевской власти падает на придворных  из
неведомых сфер, так что они даже пугаются. Старейшие среди них уже гото-
вы поверить в самые сверхъестественные явления, словно деревенские ребя-
та. Пара. Эй, музыка!


   НЕНАВИСТЬ

   О, гимн величию и державному всемогуществу! Двор  расступается,  даже
карточный стол вместе с королем отъезжает к стене, и,  оставляя  широкий
проход, выстраиваются друг против друга две шеренги  мальчиков  -  самых
стройных во всем королевстве. Обе шеренги Изливают свет; между ними про-
ходят другие  мальчики,  они  услаждают  слух  присутствующих  игрою  на
инструментах. Их согласная, благозвучная музыка рвется ввысь, летит, по-
ет хвалу. А вот выступают женщины - лишь самые великолепные статс-дамы и
самые прелестные фрейлины. Веет благовониями, и высоко над толпой  колы-
шется балдахин, его поддерживают четыре гнома в красных одеждах и с  бо-
родами из кудели.
   А под балдахином движется собственной особой столь редко зримый  пер-
сонаж из феерии, драгоценный залог, оставленный всемирной  державой  при
французском дворе:  Елизавета,  эрцгерцогиня,  римского  цезаря  кровная
дочь.
   Никто еще никогда не лицезрел ее так близко, хотя даже и сейчас  бла-
годаря обилию мелькающих, мерцающих огней удалось сделать так, чтобы  ее
видели не слишком отчетливо. К тому же возможность разглядывать герцоги-
ню получили только мужчины, на женщин, как на пол более отважный и  про-
ницательный, предусмотрительно возложили обязанность самим играть  опре-
деленную роль в этом шествии. Итак, дом Габсбургов был  представлен  де-
вятнадцатилетней молодой женщиной; но кто вспомнил бы о ее годах,  глядя
на эту маску без возраста, та, кую же негнущуюся и окоченевшую, как  зо-
лото, покрывавшее ее с головы до ног! На этот раз ее не катили испанские
священники, обливаясь потом под тяжелыми коврами. Она сама  переставляла
ноги, и выяснилось, что они у нее изрядных размеров. Может быть, ноги  у
нее оказались бы сильные и длинные,  если  бы  кто-нибудь  отважился  на
столь рискованное наблюдение. Однако вполне возможно, что иные и проник-
ли сквозь панцирь ее имени и сана, добрались до ее ног и не  без  иронии
попытались определить вес этих необычайных конечностей.  Сама  она  была
поглощена процессом ходьбы. Каждый ее шаг  был  как  будто  последним  -
вот-вот она рухнет на пол; так, сквозь анфиладу покоев, казавшихся  бес-
конечными оттого, что мрак отступил слишком далеко, несла она  на  себе,
пошатываясь, груду золота, давящую тяжесть короны, каменья, цепи, кольца
и пряжки, тяжелые туфли из золота - золото стискивало ей голову, сжимало
грудь, ноги, и она, пошатываясь, несла на себе его тяжесть и  могущество
во мрак отдаленных комнат.
   Жаждала ли она поскорее скрыться в нем? Еще раз сверкнула ее спина, и
пол отразил блеск ее металлических шагов. Уже видны были только затухаю-
щие вспышки драгоценностей. Последней мелькнула искра короны.  И  -  все
поглотила темнота. Занавес опустился. Королева исчезла и уже не  появля-
лась; это зрелище могло быть понято символически, как и вся  феерия.  Но
незримая и хитрая устроительница блистательного представления,  сидевшая
в своей тихой комнате и двигавшая оттуда его пружинами, рассчитывала,  и
не без основания, на то, что все это великолепие, несомненно, произведет
нужное впечатление. Кому же из зрителей угасание этого блеска, поглощен-
ного мраком, представилось прообразом заката и гибели? Да  столь  непри-
лично озлобленному человеку, каким был дю Барта; пережив все ужасы  Вар-
фоломеевской ночи, он еще меньше прощал людям их притязание  уподобиться
богу. Дю Барта не одобрил участия эрцгерцогини в процессии; он  прогово-
рил во всеуслышание:
   Вначале не было пространства и светил.
   Был только бог один, он все в себе таил,
   Могучий, благостный, неведомый и вечный,
   Исполнен мудрости великой, бесконечной,
   Весь - дух, сияние и свет.
   Однако этот христианин вызвал всеобщее раздражение, его довольно гру-
бо со всех сторон толкали и требовали, чтобы  он  угомонился.  Он  почти
единственный, кто уцелел после великой "уборки", да еще лезет  со  своим
богом, который уж, конечно, не ходит в золотых башмаках. Французский  же
двор, наоборот, видел в блестящем идоле осязаемое воплощение своей побе-
ды, видел, как эта победа шествует среди огней, ароматов и  благозвучий,
и был теперь готов провозглашать ее по всей стране, сколько мадам Екате-
рине будет угодно.
   Кто же все-таки искренне сомневался в этой  победе?  Кроме  христиан,
существуют еще чувствительные натуры. Молодой д'Эльбеф по складу  своего
характера действовал всегда или под влиянием минуты, или же следовал ов-
ладевшему им чувству. Он понял, что Елизавете могло бы с таким же  успе-
хом быть не девятнадцать лет, а все девяносто. Он видел, как Карл  Девя-
тый смотрит вслед своей супруге - с тем же выражением,  что  и  все  ос-
тальные: на его лице написана почти суеверная покорность с оттенком лег-
кой иронии. Елизавету показали королю и его придворным дважды: перед са-
мой резней и сейчас же после нее. "Когда эрцгерцогиня снова спустится по
темным лестницам в свои одинокие покои, кто обнимет ее, кто приласкает?"
- думал д'Эльбеф, в то время как мимо проходили все новые фрейлины.  Над
толпою опять появился балдахин.
   Пышное зрелище продолжалось; только один из зрителей ничего не видел,
не воспринимал ни звуков, ни благовоний, сопровождавших шествие. Он чуял
запах крови, слышал истошный крик и вой; видел своих друзей, сваленных в
кучу, друг на друга, точно падаль. Весь вечер он держал  себя  в  руках,
занимался наблюдениями и всех сторонился - так было безопаснее. Но слиш-
ком долго этого не выдержишь: он же не философ и не убийца по расчету, и
у него в душе нет того холода, который царит в опочивальне старухи. Нап-
ротив, что-то жжет ему грудь и губы; он изнемогает, он чувствует это со-
вершенно явственно. Его блуждающий взор искал, чем бы прежде всего  поп-
росту утолить жажду. Ничего не найдя, он удивился, что тут так много лю-
дей, и все они стоят слишком близко к нему. Особая подавленность оттого,
что его теснят тела ближних, была ему раньше неведома, а  ведь  он  жил,
всегда окруженный людьми. Вдруг он понял, что именно с  ним  происходит:
это ненависть. Сейчас он испытывает ненависть - более неистовую и непре-
одолимую, чем даже в ночь резни.
   "Чтоб вы все подохли! - вот чего он, желал этим людям; выставив  под-
бородок, он исподлобья посмотрел вокруг таким взглядом, каким еще никог-
да не смотрел на себе подобных. - Даже если бы мне самому пришлось вмес-
те с вами погибнуть! Нужна проказа - я сам заболею проказой. Вы еще пер-
вого белого прыщика не успеете заметить на моей коже, как я вас уже  за-
ражу, и пусть болезнь разъест ваше тело гнойными язвами! Всех вас, с ва-
шими телесами, обагренными кровью моих мертвых друзей! Меня вы  оставили
в живых, чтобы я видел вашу победу во всех  подробностях,  любовался  на
ваше шествие и на ваше золотое пугало. В кого же мне вцепиться зубами? -
размышлял он, неторопливо выбирая себе жертву. Ни одно из  этих  лиц,  с
написанным на них подхалимством, вызовом или иронией, не  могло  утолить
его жажду. - Хочу твоей крови, мой страстно желанный враг!"
   Его внимание привлекла щека какого-то любопытного, который  подмигнул
ему с наглой фамильярностью; - особенно бесстыжая щека! Наглец  даже  не
отпрянул, когда Генрих коснулся ее, Поэтому Генриху  удалось  хорошенько
запустить в нее зубы.
   Однажды он видел в провинции, как  дрались  два  крестьянина  и  один
именно так укусил другого - это пришло ему на память в ту минуту,  когда
он наконец выпустил щеку придворного. В душе осталось отвращение и вмес-
те с тем какая-то удовлетворенность. Но почему  же  любопытный  -  кровь
текла у него на белый воротник, - почему он не завопил? Он  едва  засто-
нал. А потом проговорил - доверчиво, шепотом, все еще не отодвигаясь  от
Генриха:
   - Ваше величество, король Наваррский! Вы, наверно, видите мою  черную
одежду и мое длинное бледное лицо? Ведь вы укусили шута, я здешний шут.
   Услышав это, Генрих отпрянул от укушенного, насколько допускала  тес-
нота. Шут тоже двинулся за ним. Прикрыв щеку, из которой текла кровь, он
сказал гулким и дребезжащим нутряным голосом: - Пусть не видят, что мы с
вами натворили; шут должен быть грустен: он познал горе и поэтому кажет-
ся особенно смешным. Верно? Значит, вы легко можете  занять  мое  место,
ваше величество, король Наваррский, а я - ваше. И никто даже не  заметит
подлога.
   Шут исчез. Ни одна живая душа не узнала, что Генрих укусил его.  Даже
сам Генрих начал сомневаться. Он только что пережил минуты ужаса и  смя-
тения; но тут же взял себя в руки; необходимо хорошенько  разобраться  в
том, что же все-таки скрывается под покровом этого придворного  праздни-
ка. "А! Вот и Марго!"
   Перед двором Франции снова появляется колышущийся балдахин. И под ним
шествует принцесса Валуа, мадам Маргарита, наша Марго. Ей, правда, приш-
лось выйти за этого гугенота; однако каждому отлично известно, почему  и
ради какой цели это было сделано. Ее брак принес пользу, он оправдал се-
бя. А если кто сомневается, пусть поглядит, как высоко держит голову ко-
ролева Наваррская, как она выступает. Это вам не застывшая, словно золо-
той слиток, мировая держава, перед которой мы должны падать ниц. Марго -
сама легкость, словно быть такой красавицей - пустяковое  дело.  И  наша
Марго без труда торжествует над ошибками  -  своими  и  нашими.  "Будьте
счастливы, мадам! Всем, что вы делаете для самой себя, вы преображаете и
нас, и вам многое удается нам вернуть: например, чувство  легкости.  Ми-
нувшая ночь придавила нас. Надо признаться, наша смертная  оболочка  из-
рядно пропиталась кровью. Мы лежали в лужах крови да еще  волочились  по
ним. Вы же, мадам Маргарита, превращаете нас в  мотыльков,  порхающих  в
чистых лучах света, недолговечных и все же  подобных  вашей  бессмертной
душе. Мы знаем двух богинь: госпожу Венеру и Пресвятую деву. Поэтому все
женщины заслуживают нашей смиренной благодарности - и за оказанную,  ми-
лость и за дарованную нам легкость. Будьте же и вы благословенны!"
   Но если эти чувства разделял весь двор, то должен был найтись и прид-
ворный, чтобы первым выразить их. Этим придворным оказался некий  госпо-
дин де Брантом; он позволил себе коснуться губами парящей руки Марго.  А
за ним и другие стали протискиваться между несущими канделябры пажами  и
тоже прикасались к парящей руке. Марго же, в роли  благодетельницы  этой
толпы, глядя поверх нее, улыбалась не более тщеславно, чем ей  подобало,
и даже скорее растроганно. Ножки у нее были  маленькие,  несли  они  ее,
по-видимому, легко, и никто не пытался определить тяжесть ее бедер, хотя
многие могли бы при этом опереться на свой личный опыт. Не  успели  при-
сутствующие опомниться, как ее широкое платье  уже  покачивалось  где-то
далеко. Юбка была прямоугольная, - узкая в талии и широкая в боках. Неж-
ные краски на ней переливались и трепетали, рука, как будто светясь, па-
рила высоко над ними - такой Марго должна была войти в ожидавшую ее тем-
ноту. Но она и не помышляла об этом, она повернула обратно, и все  шест-
вие было вынуждено тоже повернуть: скрипачи, трубачи, статс-дамы,  фрей-
лины и прочие участники процессии, даже обезьяна.
   Марго чуть не обогнала свой балдахин - гак спешила она вперед, разыс-
кивая кого-то. Она его не нашла, но среди поцелуев, сыпавшихся на ее па-
рящую руку, один так обжег ее, что она даже приостановилась. И вся блес-
тящая процессия, следовавшая за ней, тоже запнулась: люди наступали друг
другу на ноги, наступили и обезьяне, та вскрикнула.
   А Марго стояла и ждала. Человек с обжигающими губами не поднял  голо-
вы, хотя она скользнула рукой по его лицу и отважилась шепнуть  какой-то
тихий призыв. Но ведь ей же официально отведена была роль благодетельни-
цы, дарящей счастье, и она не могла дольше задерживаться ради одного че-
ловека, которому в жизни, может быть, не слишком повезло. Дальше, Марго!
Впереди тебя и позади - только шпионки твоей матери.
   Уже дойдя до королевской прихожей, перед тем, как  исчезнуть  оконча-
тельно, она еще раз торопливо оглянулась. Но ее бывшего возлюбленного на
прежнем месте уже не оказалось, да и вообще нигде не было  видно.  Огор-
ченная Марго свернула за угол, хотя продолжала приветливо улыбаться.
   Как только она исчезла, участники шествия, которые  держались  только
ею и ради нее вели себя пристойно, сразу же распоясались. Фрейлины  лег-
кого поведения еще на ходу выбирали себе на ночь кавалеров и спешили  их
поскорее увести. Ревнивые придворные под общий хохот  вытаскивали  своих
жен из толпы. Уже не торжественная процессия дворян, а какой-то  разнуз-
данный сброд валил через большую залу. Музыканты, играя, подпрыгивали, а
свеченосцы поспешно тушили свечи, опасаясь, что у них выбьют из рук кан-
делябры. Никто потом не мог вспомнить, каким образом началось бесчинство
и кто подал к нему сигнал, выкрикнув знаменательные слова.
   Во-первых, неизвестно, к какому лицу они были обращены. - Кого ты вы-
берешь себе на эту ночь? - Правда, имя также было названо: "Большая Бер-
та". Видимо, имелась в виду карлица, сидевшая в  клетке.  Большая  Берта
принадлежала мадам Екатерине; в ней было восемнадцать дюймов, и на  мно-
голюдных сборищах ее носили в этой клетке, как попугая. Слуга,  тащивший
надетую на шест клетку с карлицей, вел и обезьяну. Когда  начинала  кри-
чать обезьяна, кричала и карлица, и голос у нее был еще более  звериный.
У карлицы была огромная голова с чрезмерно выпуклым лбом и глаза навыка-
те, а из беззубого рта текла струйкой слюна. Одета карлица была  наподо-
бие знатной дамы, в жидких волосах мерцал жемчуг. - Большая Берта! 'Кого
ты выберешь себе на эту ночь?
   Уродливое создание отвратительно  взвизгнуло;  особенно  перепугалась
обезьяна и дернула сворку, там что слуга, державший ее, чуть не упал. Во
всяком случае, дверца клетки распахнулась, путь перед карлицей был  сво-
боден. Пока все это еще могло казаться цепью случайностей. И лишь  позд-
нее вспомнили, как все совпало: обезьяна,  неловкий  слуга,  открывшаяся
клетка на шесте, но прежде всего - крик ужаса, который  издала  идиотка,
когда услышала свое прозвище. Ясно, что ее научил  всему  этому  арапник
старой королевы, и карлица под влиянием неистового страха выполнила  то,
что ей было приказано. Она сразу же натолкнулась на короля Наваррского -
вернее, и эта случайность при ближайшем рассмотрении оказалась  подстро-
енной. Но в ту минуту все решили, что Большая Берта сама выбрала  Навар-
ру, раз она на него бросилась. Карлица сверху спрыгнула ему на шею, про-
должая кричать, совала руки и ноги в отверстия его одежды, и отцепить ее
было невозможно. Едва ему удавалось вытащить ее ногу из  разреза  своего
рукава, как рука ее тем глубже ныряла ему за воротник.  Силясь  оторвать
ее, он вертелся на месте; смотрите, они танцуют! - Она  выбрала  его  на
ночь, вот он и радуется, - говорили окружающие. Давно  так  не  смеялись
при французском дворе!
   Когда Генрих понял, что все пропало, он, конечно, бросился бежать.  А
позади придворные надрывали животики, взвизгивали, блеяли, сипели и, на-
конец, обессилев от смеха, валились на пол. Он же мчался по лестницам  и
переходам, а на шее у него сидела карлица. Он" уже не пытался  ее  сбро-
сить. Она все равно успела обмочить и себя и его и, чтобы показать  свою
привязанность, лизала ему щеку. Генриху казалось, что  он  бежит  в  ка-
ком-то кощунственном сне. Никто не попался ему навстречу, и даже  полот-
няные фонари не были зажжены сегодня. Только по временам луна  проливала
свой свет на это странное приключение.
   Наконец Генрих остановился перед дверью, и было слышно, как тяжело он
дышит; верный д'Арманьяк тут же отворил.
   - На что вы похожи, сир! И как от вас воняет!
   - Это, моя маленькая приятельница, д'Арманьяк. Их у меня немного. - И
так как она уже не лизала ему щеку, он запечатлел на ее щеке поцелуй.  -
А насчет вони, д'Арманьяк, - так из всех сегодняшних душистых и  удушли-
вых запахов это еще самый честный и чистый.
   И тут у него сделалось еще невиданное, новое лицо - жестокое и  гроз-
ное. Даже его старый боевой товарищ д'Арманьяк испугался. Он  подошел  к
своему господину на цыпочках, чтобы снять карлицу. Но она сама от  уста-
лости уже соскользнула на пол. Затем он вместе с нею исчез. Генрих  один
вошел в комнату и заперся на задвижку.


   ГОЛОС

   И вот он лежит в постели, вокруг которой уже не стоят на страже сорок
дворян; и мысли стремительно проносятся у него в  голове.  Они  туманны,
они едва связаны между собой, как бывает в сновидении, да это почти  что
и не мысли. Это вереница незавершенных картин и фраз;  они  спотыкаются,
как те люди в Лувре, когда кончилось зрелище и  Марго  уже  свернула  за
угол. "Они поймали меня! Пойдем тут же к обедне.  Воронье.  Все  дело  в
том, чтобы не лежать на дне колодца. Как легко, сир, это могло случиться
и с вами. Привет от адмирала. Он наступил убиенному на лицо. Что  же  до
нас, то я опасаюсь самого худшего. Господин де Гойон, вы живы! Но его же
нет в живых, - соображает Генрих в полусне, он видит мертвых, и они тоже
смотрят на него, но тут же снова отступают перед живыми. - Однако сам-то
я жив! Елизавета хотела отнять у нас Кале. Впрочем, нет,  адмирал!  Tue!
Tue! Мы нынче ночью либо перестарались, либо... Продолжай  притворяться!
В этом месте у стен есть эхо. Вот бы еще помер наш бешеный брат Карл.  Я
ненавижу д'Анжу. И тебе хочется, Наварра, ведь ты так обессилел. Неужели
тебе хочется? Давай бежим, ведь хочется?"
   Последнее он проговорил уже не в беспамятстве сна,  он  повторил  эти
слова несколько отчетливее, чем полагается спящему.  Как  только  Генрих
стал отдавать себе в том отчет, он открыл  глаза  и  сжал  губы.  Однако
опять услышал: - Тебе хочется? Давай бежим!
   Перед стоявшим в углу изображением девы Марии теплился фитилек лампа-
ды. В неверном мерцании статуя, казалось, шевелилась.  Может  быть,  это
она и говорила? Несчастный, который не в состоянии ни постичь, ни  изме-
рить, всю глубину своего несчастья, - он только  слышит  голос,  который
что-то продолжает говорить внутри него, спящего: ведь  ради  его  защиты
могло бы обрести голос даже изваяние девы Марии! Однако на этот счет  он
ошибся. Из-под его кровати высунулась голова - да  это  голова  карлицы;
вероятно, она незаметно пробралась в комнату. Он наклонился, чтобы рукой
снова засунуть голову под кровать. Голова сказала: - Проснитесь, сир!  -
И Генрих почувствовал, что в это мгновение он действительно избавился от
преследовавшего его кошмара.
   Он узнал голос, а теперь увидел и лицо Агриппы.  -  Где  ты  пропадал
весь вечер? - спросил Генрих.
   - Все время был подле вас и вместе с тем оставался для всех незримым.
   - Тебе из-за меня пришлось прятаться, бедный Агриппа.
   - Мы сами сделали наше положение как нельзя более тяжелым.
   Генрих знал это древнее изречение и повторил его  словами  латинского
поэта. Услышав их, Агриппа д'Обинье вдохновился и начал  длинную  фразу,
однако произнес ее слишком громко для столь позднего часа и столь  опас-
ного места: - У вас вовсе нет  охоты,  сир,  ожидать  в  бессилии,  пока
ярость ваших врагов...
   - Ш... ш... ш... - остановил его Генрих. -  У  некоторых  стен  здесь
есть скрытое эхо; и неизвестно, у каких именно. Лучше мы скажем все  это
друг другу завтра, в саду, под открытым небом.
   - Будет слишком поздно, - прошептала голова, которая теперь  оперлась
подбородком на край кровати. - К утру нас уже не должно  быть  в  замке.
Сейчас или никогда. То, чего мы не сделаем тут же, нам  позднее  уже  не
удастся. Сегодня замок Лувр еще охвачен смятением после ужасов прошедшей
ночи. А к завтрашнему вечеру люди придут в себя и прежде всего  вспомнят
о нас.
   Оба помолчали, как бы по безмолвному соглашению.  Генриху  надо  было
обдумать все сказанное другом. Агриппа же отлично  понимал  одно:  "Если
Генрих не скажет "да" добровольно, прежде чем я открою свои карты, этого
"да" он уже не скажет вовсе, время будет упущено". Поэтому голова,  вид-
невшаяся над краем кровати, покачивалась и дрожала. И наконец проговори-
ла:
   - В беде лучше сразу рискнуть всем!
   На этот раз Генрих не узнал стиха, во всяком случае он  не  подхватил
его. Вместо этого он пробормотал:
   - Они мне повесили карлицу на шею. Они катались от хохота, когда я  с
карлицей на загривке мчался по опустевшим коридорам Лувра.
   - Этого я не видел, - прошептала голова. - К тому времени я уже успел
забраться под кровать. Однако я понимаю, что история с карлицей вам пон-
равилась. Вы желали бы побольше таких историй. Потому-то у вас и нет же-
лания бежать.
   - Не забудь эхо! - предостерегающе напомнил Генрих.
   И тут мудрая голова заговорила - разве не другим, совсем другим голо-
сом заговорила она? Удивительно знакомый голос, только сначала Генрих не
совсем уяснял себе, кому он принадлежат. "Это же мой собственный  голос!
". Он понял это вдруг совершенно отчетливо. Самого себя,  -  впервые  за
всю свою жизнь, - самого себя слышал Генрих говорящим  вне  собственного
тела.
   - У меня нет ни малейшего желания ждать в полном бессилии,  пока  они
заколют и меня. Поэтому я решил до конца покориться им, настолько, чтобы
все мои протестанты презирали меня и чтобы я уже ни для кого  не  предс-
тавлял опасности. Я произнесу отречение. Я пойду к обедне,  напишу  папе
униженное письмо...
   - Не делай этого! - ответил Генрих, как бы умоляя самого себя.
   - Письмо, полное унизительной покорности, и  читать  его  будет  весь
мир, - отозвался его собственный голос. Агриппе, этому прирожденному ак-
теру, пришлось, видно, немало поупражняться, чтобы  научиться  подражать
Генриху с таким мастерством.
   - Нет! - неосторожно воскликнул Генрих, испугавшись  этих  слов  так,
как будто они были сказаны его собственными устами. Однако через немного
дней ему предстояло действительно произнести их, больше  того:  осущест-
вить на деле.
   - Эхо! - предостерегающе бросила ему голова и тут же  продолжала  об-
манным, весьма тревожащим Генриха голосом: - Или лучше сразу рискнуть  в
беде головой? - Она сказала эти слова по-латыни.
   - Но ведь это всего лишь советы стихотворцев! - неодобрительно возра-
зил голос самому себе. - Братец Франциск, чего ты хочешь? 'Мне бы только
остаться в живых.
   - Это ты тоже слышал? - спросил настоящий Генрих. - Такому переверты-
шу я не могу отдаться в руки.
   - А вот он отдался мне в руки, -  заявил  голосдвойник.  -  И  он  не
единственный, кто хочет бежать вместе со мной и поднять в стране восста-
ние. Он повсюду кричит о том, что даже не знал о  Варфоломеевской  ночи.
Другие молчат, но боятся они ничуть не меньше. Почему это я должен пере-
числять для эхо всех тех, кто мне предлагал дружбу и  поддержку?  Только
двух я назову, ибо их носители не заслуживают ни малейшей пощады.
   - Это... - Генрих торопил, задыхаясь, свой собственный голос.
   - Это... - продолжал голос, - господа де Нансей и де Коссен. Они  бо-
ятся, как бы королева-мать не приказала их убить: ведь тех,  кто  служил
орудием, частенько устраняют. Оба негодяя будут за меня, это только воп-
рос денег.
   - Spem pretio non emo [16]. "He плачу за надежду наличными", -  отоз-
вался настоящий Генрих. Однако у подставного  уже  был  готов  ответ  из
классиков: - "Пусть истинна простой, бесхитростною будет". - Затем пояс-
нил: - Самый понятный язык для подобных господ - это звон и блеск  золо-
тых монет. Я не сидел сложа руки и приготовил кошелек с золотом. Не  ус-
пеет забрезжить день, как кошелек будет вручен кому следует на  мосту  у
ворот. И тогда они широко распахнутся и выпустят  меня.  Эти  двое  сами
пойдут со мной, и немало других примкнут к нам. Я стану сильным, и никто
не остановит меня.
   Настоящий Генрих все же сказал себе: "Я не плачу за надежду  наличны-
ми". Но понимал он также и другое: слишком многое было уже начато и под-
готовлено, слишком многие в это посвящены. Потому-то он и сказал "да,  я
хочу" и сделал все, чтобы ответ его не прозвучал нерешительно или  слиш-
ком поздно.


   НЕНАВИСТЬ СБЛИЖАЕТ

   Ночная затея кончилась плачевно, и ее единственным  результатом  было
то, что Генрих и Агриппа некоторое время дулись друг на друга. Они прок-
рались в Луврский колодец, когда рассвет еще не наступил; там они  стали
ждать вместе с другими закутанными  фигурами,  предпочитавшими  остаться
неузнанными, ибо каждый не доверял соседу. В караулке под воротами  дре-
мотно теплился красноватый свет, и несколько раз в городе  начинал  зво-
нить колокол - низкий, гулкий его звук еще стоял у всех в ушах после не-
давней резни. Но, может быть, именно сейчас этот звон  и  спас  немногих
собравшихся во дворе гугенотов, которые не открывали себя и не  шли  под
ворота. Поэтому, как только начало светать, капитану де Нансею  пришлось
пройти во двор самому. С ним был его приятель де Коссен,  и  они  прежде
всего предоставили д'Обинье сунуть им кошелек с деньгами. Тогда они зая-
вили, что кони оседланы и стоят за воротами: пусть господа идут на  мост
первыми, а они не замедлят к ним присоединиться.
   И все-таки Генриху не хотелось вступать впереди всех в тесную  подво-
ротню - уж очень она напоминала западню. Пришлось идти обоим предателям.
Вдруг кто-то преградил им дорогу: - Господа де Нансей  и  де  Коссен,  я
арестую вас! Вся очевидность говорит за то, что вы подкуплены  и  хотели
дать гугенотам возможность бежать. - Тут же началась свалка;  в  бледном
свете зари трудно было разобрать, кто с кем дерется, пока чья-то рука не
схватила короля Наваррского за руку: оказалось - д'Эльбеф. Этот  молодой
человек из Лотарингского дома и был тем, кто заявил, что арестует преда-
телей. Он принялся убеждать короля Наваррского: - Вспомните, ведь я ког-
да-то старался оттащить вас от ворот - и очень вовремя. - "Он,  бесспор-
но, прав. Варфоломеевской ночи никогда бы не было, если бы я его  послу-
шался. Теперь-то я понимаю!" Так говорит себе Генрих, он верит дружеским
чувствам этого юноши, хотя д'Эльбеф и принадлежит к дому Гизов. Он берет
под руку нового друга. А старый друг Агриппа, прихрамывая, плетется сза-
ди, ибо в свалке и его слегка помяли. Генрих указывает на него:
   - Вон умник, который заманил меня в ловушку. А деньгами эти два него-
дяя, наверное, с ним поделятся. Знаю я гугенотов.
   - Особенно вероломны и неблагодарны гугенотские  государи,  -  заявил
бедный Агриппа, пораженный в самое сердце столь чудовищным  подозрением.
Он тут же остановился, а те двое продолжали свой путь.
   - Сир, - предостерегающе обратился д'Эльбеф к  Генриху,  опиравшемуся
на его руку, - не давайте гневу затуманить ваш ясный разум.  Бедный  Аг-
риппа поступил необдуманно, он был слишком доверчив. На будущее и  то  и
другое возбраняется как вам, так и вашим друзьям, а потому и мне. Каждый
день придется нам отвращать какую-нибудь беду, которая нависнет над  ва-
ми. На этот раз вам повезло. Но могло случиться и так, что оба  предате-
ля, подняв крик и шум, схватили бы вас на мосту. Они надеялись, что  ко-
ролева-мать им простит их великие услуги в ночь резни и они смогут спас-
ти свою жизнь.
   - Это верно, - согласился Генрих. - Сейчас в Лувре  есть  только  два
способа сохранить ее: или бежать, или выдать меня.  Об  этом  мы  должны
помнить каждую минуту.
   - Да, неизменно, - повторил д'Эльбеф.
   В этот же день Генрих заметил, что д'Алансон избегает  его.  Причиной
был его неудавшийся побег, а среди закутанных фигур наверняка  находился
и Двуносый. Тем неуязвимее он был: всякий отвечает за себя, а  мое  дело
сторона.
   Господа де Монморанси состояли в родстве с адмиралом Колиньи. Но  они
были католиками и поэтому достаточно влиятельны при дворе, чтобы уже те-
перь заступиться за протестантов, за их жизнь и веру. И при  создавшемся
положении они делали все, что было в их силах. Маршал неизменно ссылался
на мнение всего мира о Варфоломеевской ночи, которая как-никак, а  имела
место. Но играть на этом можно было лишь до тех пор, пока  не  поступили
вести из Европы, и уже самое большее - пока длилась первая вспышка него-
дования. Оказалось, что возмущены более отдаленные страны, вроде Польши,
и более слабые - протестантские немецкие княжества. А Елизавета Английс-
кая подошла к событиям столь по-деловому, что стало ясно:  она  в  таких
начинаниях кое-что смыслит. Поэтому на ее  счет  мадам  Екатерина  скоро
совсем успокоилась. Отчасти всерьез, отчасти из какого-то дерзкого задо-
ра она даже порекомендовала своей доброй приятельнице устроить на  своем
острове такую же резню, - конечно, среди католиков.
   В конце концов мадам Екатерина снова начала показываться всему двору.
В ее облике уже не было, как раньше, какого-то налета таинственности, он
стал будничнее: просто любящая мать собирает вокруг себя всех своих  де-
тей и ни для кого не Делает исключения, ведь это было всегда ее  искрен-
нейшим желанием. - Если бы хоть одного из вас не оказалось на  месте,  я
бы не знала покоя, - заявила она с обычным своим простецким  прямодушием
и без тени насмешки. И как непринужденно, даже доброжелательно стала она
в один прекрасный день разглядывать Наварру и Конде, которых до тех  пор
не желала замечать! Генрих испугался и  насторожился.  А  она  принялась
расспрашивать обоих, как идет дело с их наставлением в истинной вере.  -
Хорошо идет, - заявил Генрих. - Я уже знаю все, что знает  мой  учитель.
Милейший пастор сам сделался католиком, только когда  почувствовал,  что
Варфоломеевская ночь неизбежна. Блажен, кто научился правильно рассчиты-
вать.
   - Научитесь и вы! - отозвалась мадам Екатерина.
   Она окинула его взглядом и небрежно уронила: - Королек! - И  это  при
всем дворе, а Генрих отвесил поклон - сначала  ей,  затем  ее  двору,  и
двор, глядя на него, хохотал, отчасти по глупости. Однако многие, содро-
гаясь, поняли, каково положение Наварры, и издевались  над  ним,  только
оберегая собственную шкуру.
   Тогда мадам Екатерина и выдала себя. Весь день перед тем она незамет-
но наблюдала за "корольком", хотя и притворялась, будто не  обращает  на
него ни малейшего внимания. А тут она махнула рукой, чтобы все отошли от
ее высокого кресла, и Генрих остался перед нею один".
   - Вы на второй же день сделали попытку бежать.
   Господа де Нансей и де Коссен награждены мной за свою бдительность.
   - Я вовсе не пытался бежать, мадам. Но я рад за обоих  господ.  -  Он
кивнул им, заметив в толпе их злобно усмехающиеся лица.
   - Сколько мне с вами еще предстоит хлопот! Как мать и близкий друг, я
предупреждаю вас! - Мадам Екатерина изрекла это поистине материнским то-
ном, что все присутствующие могли подтвердить. А Наварра всхлипнул,  по-
том, запинаясь, проговорил: - Никогда, мадам, не хотел  бы  я  оказаться
вдали от государыни, подобной самым прославленным женщинам римской исто-
рии.
   Так закончилась эта глубокомысленная и назидательная беседа. Она нес-
колько возвысила Генриха в глазах двора, в ту минуту на него смотрели  с
меньшим презрением. Ведь человеку каждый день приходится быть иным, если
он вынужден разнообразить свои хитрости. Для разнообразия  Генрих  решил
прикинуться послушным, но туповатым. От него потребовали, чтобы он напи-
сал письмо бургомистру и старейшинам протестантской крепости Ла-Рошель с
приказом распахнуть настежь ворота перед комендантом, которого им  приш-
лет король Франции. И состряпал в высшей степени простодушное  послание,
так что те, зная его характер, конечно, не попались  на  удочку.  В  ре-
зультате протестантская твердыня была через несколько месяцев  осаждена,
и всему королевству стало ясно, что Варфоломеевская ночь ни  к  чему  не
привела. Свалить врагов - дело нехитрое; но надо обладать  уверенностью,
что они не поднимутся вновь и не окажутся при этом вдвое сильнее. Что-то
в этом роде сказал или буркнул себе под нос Карл Девятый, когда из  про-
винций стали приходить дурные вести.
   Карлом владела безысходная тоска. Ночью ему являлись  привидения,  он
слышал вновь глухие звуки набата, как в ночь резни, а с реки  неслись  в
ответ стоны и вопли. Кормилица-протестантка отирала ему  пот,  а  пот-то
был кровавый; так, по крайней мере, уверяли в замке Лувр. Утешить бедня-
гу-короля удалось только его неунывающему кузену Наварре.
   - Зачем вешать нос, милый братец. Сейчас в замке Лувр стало  простор-
нее и живем мы дружнее. Те, кто попали в ловушку, - дураки.  Я  их  всех
уже позабыл. Если не ошибаюсь, твоя сестрица наставляет мне рога; но мне
открываются богатейшие возможности отплатить ей тем же. -  Тут  он  при-
щелкнул пальцами и повернулся на каблуках, которые носил несколько выше,
чем принято.
   Затем он улегся в постель, уверяя, что нездоров, и на самом деле  был
горяч и весь в поту. Врачи осмотрели его по приказу  мадам  Екатерины  и
были вынуждены признать, что он действительно болен, хотя и  качали  при
этом головами. Но ведь можно заболеть лихорадкой и от  одного  нежелания
идти к обедне, - подожди еще, ради бога! "Если это уж непременно  должно
случиться, то отсрочь еще хоть чуточку, господи! Молю тебя, сделай  так,
чтобы я слег по, настоящему, пошли и мне кровавый пот или даже  привиде-
ния. Пусть мои четыреста заколотых дворян обступят мое  ложе.  Уж  лучше
это, чем идти к обедне".
   Однако роковой день все приближается. И вдруг оказывается, что вот он
и забрезжил. И тогда мы покидаем наше убежище и неожиданно  чувствуем  в
себе силы встретить его. Это случилось  двадцать  девятого  сентября,  в
день святого Михаила, и рыцари ордена окружили Наварру, когда он  шел  в
церковь. Его глаза были опущены, и даже в сердце  своем  не  замечал  он
толпы, которая стояла вдоль дороги и пялила на него глаза, - может быть,
с презрением, может быть, оплакивая... Переодетые гугеноты следовали  за
ним, виде - ли, как тяжел был его шаг,  и  потом  рассказывали  по  всей
стране о том, сколь невыносимо притесняют их любимого вождя. Он  же  всю
дорогу думал о своей матери и об адмирале.
   Он думал: "Дорогая матушка, они нажимают на меня, еще немного -  и  я
отдам приказ, чтобы наша страна, Беарн, отреклась  от  твоей  веры.  Мне
придется изгонять твоих пасторов,  а  это  все  равно,  как  если  бы  я
собственной рукой изгнал тебя, дорогая матушка! ' Господин адмирал,  ва-
шим сыновьям и племянникам пришлось  бежать  переодетыми.  Вашу  супругу
держат в Савойе под стражей. Пройдет недолгий срок, и суд  объявит  ваши
имения выморочными, а ваше имя бесчестным. Но не думайте, господин адми-
рал, дорогая матушка, что я предаю вас, если все же иду теперь к обедне.
Вы знаете: я всеми силами оттягивал, целых семнадцать  дней.  Мой  кузен
Конде, который перед тем кипятился гораздо сильнее меня, пошел к  обедне
раньше, чем через семнадцать дней. Пожалуйста, зачтите в мою пользу  мои
хитрые уловки и проволочки, дорогая матушка и господин адмирал!" Так об-
ращался он к ним, словно они живы, а ведь, вероятно, они и были  живы  и
слышали его: туда, где они теперь, столь задушевные мысли доходят.
   Когда торжественный церемониал перехода в другую веру  совершился,  -
это было четвертый раз в его жизни, - Генриха без конца обнимали и цело-
вали, и он смело отвечал на поцелуи. Королева-мать,  со  своей  стороны,
также оказала ему честь: ока ожидала увидеть юношу,  который  наконец-то
был в жизни совсем один, ибо от него отступились, как она полагала, даже
духи его умерших близких и он утратил свое былое доброе имя. Поэтому она
встретила его с веселой усмешкой, обняла и только, желая ему добра, ощу-
пала, словно это было будущее жаркое. Но что с ней? Все веселье  ее  как
ветром сдуло. Под одеждой у него оказался панцирь, он был на нем и  тог-
да, когда Генрих отрекался от своих прежних единоверцев. Дурное предзна-
менование! Мадам Екатерина хотела тут же  удалиться,  опираясь  на  свою
палку. Он же позволил себе удержать ее за руку и, поддразнивая,  осыпать
всякими ласкательными прозвищами. Что тут может поделать  неповоротливая
старуха в закрытом наглухо черном платье и вдовьем чепце,  если  слишком
порывистый молодой человек  восхваляет  ее  нос,  который  явно  слишком
толст? И вот он уже старается поцеловать ее в нос, ловит его губами. На-
конец ей удается ударить его своей палкой, с  виду,  конечно,  в  шутку,
ведь тут зрители. А он начинает изображать собачонку, лает, прыгает вок-
руг королевы на четвереньках, хочет схватить ее за  ноги.  И  тут  мадам
Екатерина, наконец, спасается бегством.  Тело  силится  опередить  ноги.
Словно разваливаясь надвое, спешит она прочь, а двор хохочет над ней.
   Месть последовала незамедлительно. Генриху не только  пришлось  напи-
сать указ относительно беарнских протестантов, он отправил  и  письмо  к
папе. Это письмо превзошло своим самопопранием все остальное, и королева
велела распространить его как можно шире. Когда они однажды опять  драз-
нили друг друга, ей вдруг пришло на ум осведомиться о его  здоровье.  Он
ведь хворый юнец, не настоящий мужчина, так ведь? Наверно, его мать Жан-
на передала ему по наследству зародыш преждевременной смерти...
   Он открыл было рот, чтобы под видом шутки ответить: "Зародыш вы сами,
мадам, всыпали ей в стакан!" Ибо они были в то время на  очень  короткой
ноге - попавшаяся в силок птица и хозяйка клетки. Ненависть сближает.  И
вдруг он - услышал ее голос: - Надо будет спросить мою дочь относительно
ваших мужских способностей. - Он тут же понял, что она  задумала;  обви-
нить его в мужском бессилии и добиться от Рима расторжения  брака.  Уби-
вать его уже не стоило. Тем сильнее хотелось ей разделаться с зятем,  от
которого не было теперь ни вреда, ни пользы, и снова выгодно отдать  за-
муж Марго. Голова у мадам Екатерины была вечно забита  всякими  брачными
планами, - которые она измышляла для своих детей.
   В тот вечер Генрих лег опять на супружеское ложе,


   ВОТ ЧЕМ СТАНОВИТСЯ ЛЮБОВЬ

   Он подошел к опочивальне королевы Наваррской в  сопровождении  много-
численных придворных, из которых лишь немногие стали  бы  защищать  его,
окажись остальные убийцами. Но он всех их прихватил с собой;  они  потом
будут вынуждены подтвердить, что он ходил к королеве. На  всякий  случай
он сжимал в руке кинжал, им он и поскребся в дверь - не громко,  но  она
тут же отворилась.
   - Я жду вас, мой государь и повелитель, вы сегодня поздней, чем обыч-
но, - сказала королева.
   Он запер дверь изнутри на ключ и на задвижку. Когда Генрих обернулся,
Марго уже лежала на подушках и протягивала к нему объятия.  А  он  знал,
чего хочет: разрушить коварный план ее матери; он это  и  сделал,  затем
повторил и уже не знал конца. Нежной Марго пришлось попросить его не за-
бывать, что они снова вместе после долгой и страшной разлуки.
   - У меня будет теперь от тебя сын, любовь моя. Ну  скажи,  почему  ты
раньше не подумал об этом средстве, чтобы посрамить всех твоих врагов?
   - Ты подаришь мне сына?
   - Я чувствую это, - сказала она. - Я хочу этого, - поправилась Марго.
- Как давно уж я тоскую о тебе! Еще вчера вечером я  скреблась  у  твоей
двери.
   Он хотел снова заключить ее в объятия: на этот раз,  чтобы  обнять  в
ней своего сына. А между тем, даже когда его сердце все еще учащенно би-
лось, он уже вспомнил о том, что хитрость - это теперь для  него  закон.
Хитрость управляет нашей жизнью. Ведь дочь проводит целые дни,  сидя  на
ларе в комнате матери, и служит ее орудием. Уже раз так  было,  и  Марго
сама не понимает, какое  через  нее  совершилось  предательство.  Генрих
спросил: - А здесь не спрятан убийца? - высунулся из кровати и схватился
за кинжал. Если бы она сделала хоть малейшую попытку  удержать  его!  Но
она, напротив, оцепенела; она прошептала с ужасом и так тихо, что  ника-
кой непрошеный гость ее бы не услышал: - Я ведь забыла  о  том,  что  мы
враги.
   - Я и сам забыл, - сказал он. - Все нам запрещено - и  наслаждение  и
страдание. - В ответ она быстро потянулась к нему губами, но между  ними
сверкнули зубы. Он ответил,  еще  задыхаясь  от  поцелуя:  -  Faciuntque
dolorem.
   Ее прекрасный голос  произнес  весь  стих,  и  Генрих  подумал:  "Она
все-таки выдавала мне тайны своей страшной матери; а сегодня вечером она
перед всеми этими дворянами сделала вид,  будто  принимает  меня  каждый
день". И он рискнул спросить: - Моя прекрасная королева, ты поможешь мне
вырваться отсюда?
   - Я восхищаюсь вами, сир, вы побеждаете опасности, как никто. Это про
вас Вергилий сочинил стихи:
   Все волнения, все тревоги
   В жизни мне довелось испытать.
   Даже грозные силы ада
   Вряд ли могут меня испугать.
   - Это вы сами перевели? - спросил Марго ее возлюбленный. -  Вы  очень
учены и искусно переводите. Но - как же все-таки насчет моего освобожде-
ния?
   - Прежде всего берегитесь моей подруги де Сов, -  отозвалась  возлюб-
ленная. - Я отлично вижу: эта сирена заманивает  вас.  Не  поддавайтесь!
Иначе вы погибнете. Ее господин и повелитель - герцог Гиз.
   - А ты что, хочешь вернуть его? - спросил он. Ревность заставила  его
забыть всякие маневры и идти напрямик. Но и она не сдержала себя. -  Так
это верно, что Шарлотта вам нравится?
   - Нисколько. У нее колючее лицо, да и душа колючая. А все же -  какая
женщина не нравится мне? Даже ваша мать - мадам. Право  же,  я  не  лгу.
Злая женщина - все равно что злой зверь. Это меня радует: два существа -
в одном. Ибо в природе я больше всего люблю женщину и зверя да еще горы,
- добавил он, - и океан. Люблю, люблю, - стонал он, уже прижимаясь к  ее
жаркому телу, которое нетерпеливо ожидало его ласк.
   После столь великого воодушевления плоти  истомленная  и  благодарная
Марго решила открыть любимому все, что ей было дозволено, и  даже  сверх
того.
   - Любовь моя, мы не дадим тебе ускользнуть от нас, ты нужен нам, и мы
тебя удержим.
   На миг она предоставила ему гадать: но ради чего? Может быть, ради ее
тела, но оно каждый раз быстро насыщается. Тогда зачем же? Ради ее нена-
сытной души? Нет, нет, дочь королевы сказала, откинувшись на подушках: -
Мы не допустим, чтобы вы ускользнули к вашим гугенотам,  сир.  Если  они
вас опять заполучат, они станут в десять раз сильнее. Мы же  хотим  вос-
пользоваться вами в борьбе против наших врагов, вы будете находиться при
войске моего брата д'Анжу, когда он начнет осаждать Ла-Рошель.  Знай,  -
зашептала она почти беззвучно, у самого уха, ибо выдавала тайну,  -  что
мы не в силах справиться с твоими единоверцами. Они чуяли, что ты не  по
своей воле написал им, предлагая сдаться. Обещай же мне, что ты покамест
не будешь пытаться бежать, не то тебя убьют. О, обещай! - молила  она  с
явным страхом, прижимаясь лбом к его лбу, так что их дыхания смешались и
стали одним дыханием. Но он хотел видеть ее глаза, поэтому отодвинулся и
спросил:
   - Ты действительно боишься за меня?
   Вот нелепое недоверие! Она тоже отодвинулась; больше  того,  ее  лицо
стало далеким и холодным. - Я принцесса Валуа, и я не  желаю,  чтобы  вы
победили мой дом и отняли у него престол.
   Так закончилась эта ночь; потому-то на следующую Генрих и лежал рядом
с Шарлоттой де Сов, которая ему еще совсем не нравилась, увлечение приш-
ло позднее. До сих пор в его крови была Марго, она знала это. И гордели-
во сказала де Сов:
   - Мадам, вы оказали нам большую услугу - мне и королю Наваррскому. Вы
сразу же довели до сведения моей матери, что он лежал у вас  в  постели.
Теперь королева полагает, что ее цель достигнута и я соглашусь  на  раз-
вод. Поэтому мой дорогой муж пока останется жив.


   РАЗГОВОР НА ПОБЕРЕЖЬЕ

   Карл Девятый временно оправился от своей глубокой печали. Мать  спро-
сила королеву Наваррскую, доказал ли ей королек, что он настоящий мужчи-
на. Так как тут случились свидетели, Марго покраснела,  не  ответила  ни
"да", ни "нет", а сослалась на некую античную даму. - А кроме того,  раз
моя мать выдала меня замуж, пусть все так и остается.  -  Это  ей  сошло
безнаказанно лишь потому, что мадам Екатерина была целиком  занята  тем,
как бы ей посадить своего сына д'Анжу на польский престол. Тут  она  шла
даже против воли императора - так велико было  ее  честолюбие,  а  может
быть, и страсть к интригам. Одновременно она вела переговоры с  Англией,
чтобы женить другого сына, д'Алансона, на королеве Елизавете.  Последняя
могла бы, таким образом, получить, при известных обстоятельствах,  права
на французский престол. Однако Елизавета была хитрее Екатерины Медичи, о
которой Жанна д'Альбре некогда справедливо заметила,  что,  в  сущности,
Екатерина глупа. Поэтому рыжая королева и не соглашалась на  эту  сомни-
тельную авантюру, а только водила свою подругу за нос.
   Тем временем войско герцога 'Анжуйского подступило к крепости  Ла-Ро-
шель; короля Наваррского и его кузена Конде заставили сопровождать его.
   Но они держались так, словно участвуют в этом походе с удовольствием.
Генрих был обычно хорошо настроен и в  любую  минуту  готов  вести  свои
войска на приступ непокорного города. К сожалению, всякий раз штурм  по-
чему-то кончался неудачей, и так тянулось с февраля до  лета.  Одной  из
причин, вероятно, было то, что атакующие от усердия ужасно громко орали:
какой гарнизон тут  не  насторожится?  Однажды  король  Наваррский  даже
собственноручно выстрелил из аркебузы. Это  увидел  с  крепостной  стены
один из гасконских солдат и стал сзывать остальных, чтобы они  полюбова-
лись на своего короля. "Lou noust Henric!" [17]  -  восторженно  кричали
они со стены. Он тоже очень обрадовался и во второй раз запалил  фитиль.
Раздался оглушительный выстрел, и осажденные замахали шляпами. Однако  у
герцога Анжуйского не было особых оснований для  радости:  его  чуть  не
убило одним из этих выстрелов; на нем рубашку разорвало.  Наварра  стоял
рядом и слышал, как его кузен воскликнул:
   - Уж скорей бы в Польшу!
   Ему давно туда хотелось, и не только  из-за  личных  обид,  нет,  под
Ла-Рошелью выяснилось, как плохи  дела  французского  королевства.  Всем
стало ясно, что Варфоломеевская ночь - тягчайшая ошибка: ведь  в  стране
опять идет религиозная война. Адмирал Колиньи желал,  чтобы  католики  и
протестанты соединенными усилиями боролись против Испании. В  результате
этой проклятой резни междоусобица опять раздирала Францию, и ко всем  ее
границам неслись вести  о  гугенотах,  которые  продолжают  держаться  в
Ла-Рошели, ибо им подвозят продовольствие с моря. А войско  французского
короля сожрало дочиста все, что было в окрестностях, и уже начало разбе-
гаться. Но и это было еще не самое худшее. Не  так  страшен  голод,  как
страшны мысли. На высоких постах, там, где еще кормили мясом, сидели не-
довольные, они называли себя "политиками", и они желали мира.
   Если кто-нибудь уверяет, что он жаждет мира, то  неизбежно  возникает
вопрос: ради чего? Когда в стране мир, то на полях созревает пшеница,  и
важно сначала узнать, хочет ли он мира прежде всего ради  своей  пшеницы
или вообще. Урожай, которым интересовались под Ла-Рошелью умеренные, или
"политики", назывался "Свобода вероисповедания".  Они  требовали  права,
наконец, открыто следовать своей вере и проповедовать то, что им подска-
зывают; их убеждения и их воля. Поэтому у них был особенно  зоркий  глаз
на те опустошения, каким подвергается страна  в  результате  религиозной
нетерпимости. Но противников свободы совести не останавливает даже опас-
ность совсем погубить страну. Куда там! Они не замечают ни разорения, ни
разгрома, лишь бы силою переделать всех людей на одну колодку. Человек с
изнасилованной совестью - для них более приятное зрелище, чем  созреваю-
щие поля и мирная жизнь. Они имеют еще  и  то  преимущество,  что  могут
столь же часто высказывать свое убогое представление о мирной жизни, как
и мадам Екатерина, д'Анжу или Гиз. А  тому,  кто  хотел  просто-напросто
быть свободным, выпала на долю неблагодарная задача проповедовать  необ-
ходимость мира.
   Таковы были размышления" пленника, который хотя и командовал  католи-
ческими войсками, но все же оставался пленником. Додумался он  до  всего
этого сам и особенно после тайных встреч с  заговорщиками.  Вначале  это
были еще как бы сырые, необработанные мысли. Отчетливую форму они приня-
ли лишь во время кое-каких бесед на морском побережье с одним человеком,
служившим в том же войске, довольно скромным дворянином,  отнюдь  не  на
виду.
   На собраниях "политиков" среди других бывал и д'Алансон,  или  Двуно-
сый, а также некий виконт де Тюрен. Последний  получил  от  французского
двора самые точные указания относительно резни,  которую  предполагалось
устроить здесь, в лагере, среди "подозрительных", то  есть  "политиков".
На этот раз в числе намеченных жертв оказался и король Наваррский. Из-за
него-то и тянули, - пусть его супруга сначала родит сына, а вскоре после
этого последует резня. Уже его дворяне получили дружеские  предостереже-
ния из ставки герцога Гиза, чтобы они как можно скорее покинули  палатки
короля Наваррского; дю Га, любимец д'Анжу, которого тот постоянно держал
при себе, уже осмеливался угрожать открыто. Как же тут пленнику не  сто-
ять за умеренность, когда под угрозой его жизнь?!
   А партия "политиков" повторяла: да, мы умеренные! Нас охватывает гнев
и омерзение, когда мы видим, что творится и в управлении, и в  финансах,
и в суде. Дальше идти некуда. Помочь тут могут только самые  решительные
меры. Д'Алансон, Наварра, Конде должны восстать открыто.  Нужно  создать
отряды из недовольных. Мы захватим  королевский  флот,  английские  суда
подвезут нам подкрепление.
   Генрих только отшучивался. Но ему было страшно; см говорил: - Уж  та-
ков обычай: сначала протестантов выгоняют из их крепостей, потом с  ними
торгуются и крепости им возвращают, чтобы вслед за тем опять оттуда выг-
нать. Этот обычай и до сих пор не отменен. - Он говорил  так,  опасаясь,
что мятежники ничего существенного  не  сделают;  и  действительно,  они
предпринимали только робкие попытки и тут же терпели неудачу, ибо каждый
действовал наугад. Так, например, ведет себя перевертыш д'Алансон. А че-
го он хочет? Да всего-навсего отравить жизнь своему  брату  д'Анжу.  Вот
его единственная цель, никаких убеждений у него нет. Но если бы  Наварра
вздумал отстранить его от руководства, он сейчас же обратился бы  против
Наварры. "А мне опасность грозит больше всех, - говорит себе  Генрих.  -
'Каждый может изменить мне и предать меня!"
   Потому и вышло так, что под  Ла-Рошелью  он  отчаялся  в  возможности
действовать и занялся философствованием. Он предавался этому  занятию  в
обществе, а отчасти и под руководством одного  дворянина,  человека,  не
занимавшего особого положения, но уроженца юга. Дворянин этот только что
сложил с себя судейское звание, чтобы попытать счастья в  военном  деле.
Но и тут ему не удалось выдвинуться. Он и сам соглашался с тем, что  нет
у него способностей ни к танцам, ни к игре в мяч, ни  к  кулачному  бою,
верховой езде, плаванию и к прыганью, да и вообще ни к чему. Руки у него
были неловкие, и он не мог разборчиво писать, в чем охотно  признавался.
И уж сам от себя добавлял: даже печать к письму приложить не может, даже
пера очинить или хотя бы взнуздать лошадь.
   Всем его недостаткам Генрих дивился больше, чем если бы у его  нового
знакомца было столько же достоинств, ибо это сочеталось с таким  складом
ума, который был явно сродни уму Генриха, хочешь не хочешь, а  это  так.
Даже видом своим этот перигорский дворянин напоминал самого Генриха: так
же невелик ростом, коренаст, силен. Правда, ему было уже сорок лет и ли-
цо стало бурым, а на лысой голове намечалась какая-то  шишка.  Выражение
этого лица было приветливое, однако же с примесью той печали, какая  по-
является у человека, который жил и мыслил. Нового  друга  Генриха  звали
господин Мишель де Монтень.
   Однажды Монтень сказал: - Сир, ваше теперешнее  положение  уравнивает
вас со мной, человеком В летах. Мы оба побежденные: я - своим возрастом,
вы - своими врагами, но их победа не окончательная,  не  то  что  победа
лет, - повторил сорокалетний мудрец. - Одним словом, в эту минуту мы мо-
жем понять друг друга, и вам тоже понемногу становится ясно, что лежит в
основе человеческого поведения. Вы жалуетесь на  непоследовательность  и
бесцельность ваших действий. Правда, вы вините за это герцога  Алансонс-
кого.
   - Он перевертыш. Будь я на его месте, я бы уж нашел  способ  защитить
свободу от насилия и помочь ей победить.
   - Но это была бы прежде всего ваша личная свобода, - заметил Монтень,
и Генрих, смеясь, согласился с ним.
   - Вы бы вернули себе свободу. Впрочем, ваш бунт и появление  англичан
вызвали бы еще более губительное смятение.
   Тут они прервали свою беседу, так как продолжали идти среди палаток и
их могли услышать. Но потом лагерь остался позади. Из прибрежного  песка
торчал ствол одинокой, завязнувшей в нем пушки. Редкие часовые, закрыва-
ясь плащом от ветра, который дул с моря, спрашивали у них пароль, и  они
громко выкрикивали его в морской простор: - Святой Варфоломей!
   Они еще помолчали, чтобы привыкнуть к неистовому реву ветра  и  волн.
Осажденная крепость Ла-Рошель высилась серым пятном на фоне  разорванных
туч и моря, с грохотом катившего свои валы из бесконечности. Какое войс-
ко дерзнуло бы атаковать эту крепость, которая высилась там, как  зримый
воочию форпост бесконечности? У. Генриха и его спутника при виде крепос-
ти возникли те же мысли. Генрих ощутил, что толчком для размышлений яви-
лось внезапно вспыхнувшее чувство; оно родилось где-то в недрах тела, но
с необычайной быстротой дошло до горла, которое сжалось, и до глаз -  на
них выступила влага. И пока в нем росло это чувство, юноша познал беско-
нечность и тщету всего, чему суждено кончиться.
   Его спутник заговорил о противоречивости человеческих действий.
   - Один великий человек причинил даже вред своей религии тем, что  хо-
тел выказать себя более усердным служителем ее, чем подобало.
   - Кто же это? "Insani sapiens" [18], - проговорил  Генрих,  задыхаясь
от ветра, дувшего ему в лицо. Гораций выразил в стихах ту мысль, что да-
же мудрость и справедливость могут зайти слишком далеко. А  тогда  разве
назовешь д'Анжу "великим"? Вдохновитель Варфоломеевской ночи  -  и  муд-
рость и  справедливость?  Совместимо  ли  это?  Однако  спутник  Генриха
все-таки имел в виду д'Анжу, хотя, по обычаю философов, и высказался  на
этот счет весьма туманно. Он привел еще ряд примеров  непоследовательных
поступков, и так как они были взяты из древности, то решился  назвать  и
имена. Генриху же было важнее узнать его мнение о современниках.  Однако
Монтень не поддавался и не шел дальше самых общих замечаний.  Но  и  они
становятся удивительно осязаемыми, когда касаются того, что важнее жизни
для человека.
   - Ничто, - говорил Монтень, - так не чуждо религии,  как  религиозные
войны. - Он заявил это прямо, хотя его слова и могли показаться чудовищ-
ными. - Причиной религиозных войн является вовсе не вера; да и  люди  от
них нисколько не становятся благочестивее.  Для  одного  такая  война  -
средство осуществить собственные честолюбивые  замыслы,  для  другого  -
способ нажиться. Святые появляются не во  время  религиозных  войн.  Эти
войны, напротив, ослабляют и народ и государство. Оно становится добычей
своекорыстных вожделений.
   Не было названо ни одного имени - ни  мадам  Екатерины,  ни  ее  сына
д'Анжу, ни кого-либо из протестантов. И все  же  Монтень  говорил  слова
столь дерзкие, что на них едва ли отважился  бы  кто-нибудь  другой.  Не
только буря и волны восставали против них - почти все человечество  заг-
лушило бы их остервенелым ревом. И Генрих лишь диву давался, как дерзает
обыкновенный дворянин высказывать то,  чего  не  осмелился  бы  признать
вслух ни один король. У него самого иногда возникали сомнения  в  пользе
религиозных войн; но если бы он в них окончательно разочаровался,  приш-
лось бы вместе с тем осудить и тех, кого он чтил так глубоко: свою  мать
и адмирала Колиньи. Правда, "политики" под Ла-Рошелью устроили  заговор,
заявляя, что их цель отныне - бороться только  за  умиротворение.  Но  в
этом они просто увидели новый способ  удовлетворить  свое  честолюбие  и
свои вожделения. Те, кто задумал вместе с англичанами напасть  на  Фран-
цию, едва ли отнеслись бы благосклонно к суждениям перигорского дворяни-
на, и, вероятно, д'Алансон, невзирая на всякое умиротворение, преспокой-
но заключил бы его в самую глубокую темницу и там навсегда забыл.
   Генрих почувствовал столь глубокое уважение к мужеству этого  челове-
ка, что в его душе исчезли последние следы недоверия.
   - Какая же вера самая правильная? - спросил его Генрих.
   - Разве я что-нибудь знаю? - ответил ему вопросом дворянин.
   Этим он открылся и выдал себя, - люди делают так, только  уверившись,
что перед ними свой человек и они ему  доверяют  без  оговорок.  Поэтому
Генрих взял руку Монтеня и пожал ее.
   - Зайдемте вон в тот дом, - предложил Генрих. -  Хозяева  бежали,  но
свое вино он", наверное, оставили.
   Дом стоял на берегу, и его, видимо, обстреливали с моря. Кто?  Зачем?
На это уже никогда не смогут дать ответ ни те, кто напали,  ни  те,  кто
спаслись бегством. Генрих и перигорский дворянин, пробравшись через  за-
валенный вход. Внутри лежали обрушившиеся балки потолка, и через дырявую
крышу было видно небо. Но из подвала торчал конец лестницы, и внизу наш-
лось вино. В бывшей кухне гости уселись на одну из балок и  выпили  друг
за друга).
   - Так и мы - гости, гости на земле, где все убежища  непрочны.  И  мы
тщетно боремся за то, чтобы сохранить их. Что до меня, то я  никогда  не
старался добиться большего, чем мне предназначено судьбой, и,  хотя  уже
приближается старость, я до сих пор живу в маленьком замке моих отцов.
   - Сейчас война, и вы можете его лишиться, - сказал Генрих. - Выпьем!
   - Я пью, но вино показалось бы мне еще вкуснее,  если  бы  я  потерял
все, чем владею, а потому был бы свободен от всяких забот. Уж у меня та-
кой характер: я всегда опасаюсь худшего, а когда оно действительно  при-
ходит, постепенно к нему привыкаю. Мне гораздо труднее переносить неуве-
ренность и сомнение. Нет, право, я не скептик, - заявил дворянин.
   - Разве я что-нибудь знаю? - повторил Генрих. Эти, слова произнес пе-
ред тем его спутник; но тот уже, забыл о них.  -  Выпьем!  -  решительно
сказал он. - На пороге старости следовало бы во всем быть осторожнее; но
иногда я начинаю понимать одного знакомого моих  знакомых,  который  уже
под конец своей жизни нашел себе жену в таком месте,  где  каждый  может
получить ее за деньги. Так он достиг самой нижней ступеньки, а она)  са-
мая прочная.
   - Выпьем! - воскликнул Генрих и рассмеялся. -
   Вы смелый человек! - И вдруг лицо его омрачилось:  подумал,  вспомнил
признание дворянина относительно религии. Однако Монтень понял его  ина-
че.
   - Да, и я сделался солдатом. Мне хотелось  проверить  свое  мужество.
Познай самого себя! Только самопознание достойно того, чтобы ему  преда-
ваться. А кто знает хотя бы свое тело? Я вот ленив, вял, у меня неловкие
руки; но я изучил свои органы, а потому и свою душу, которая свободна  и
никому не подчинена. Выпьем!
   Они предавались этому занятию довольно долго.
   И когда спутник Генриха, подняв кубок, запел стих из
   Горация, Генрих стал ему вторить:
   Пусть высшие мне в счастье отказали
   Быть равным им по роду и уму -
   Мне их расположенье ни к чему,
   Коль высшим низшие меня признали [19]
   Затем они поднялись, помогли друг другу перебраться  через  развалины
и, выйдя на свежий воздух, все еще продолжали вести друг друга под руку.
Духи вина улетучились лишь постепенно. Генрих сказал опять под грохот  и
шум океана:
   - А все-таки я был и остаюсь пленником!
   - Сила сильна, - отозвался дворянин, - но доброта сильней. Nihil  est
tarn populare quam bonitas [20].
   Генрих навсегда запомнил эти слова, ибо услышал их в ту  пору,  когда
они явились для него единственным утешением. Народ любит доброту,  ничто
так не популярно, как доброта. И,  полный  доверия,  он  спросил  своего
спутника: - Неужели это правда, что когда мы  действуем,  то  как  будто
становимся вниз головой? Верно ли, что кто призывает к действию,  призы-
вает к смятению?
   Услышав слова, которые он сам произнес в начале разговора,  принимав-
шего несколько раз совершенно неожиданный  оборот,  господин  Мишель  де
Монтень опомнился. Он вспомнил о том, кого держит под руку,  и  выпустил
ее; он повернулся лицом и грудью к океану.
   - Господь бог на небесах, - начал он, торжественно подчеркивая каждое
слово, - господь бог редко удостаивает нас возможности совершить  благо-
честивый поступок.
   - А что такое благочестивый поступок? - спросил Генрих, так же оборо-
тившись к морю.
   Монтень привстал на цыпочки, чтобы выразить то, что на сей раз познал
не из погружения в себя: чье-то великое дыхание пронизало его и застави-
ло говорить.
   - А вы вообразите себе следующее: войско, целое войско опускается  на
колени и, вместо того чтобы атаковать, начинает  молиться;  так  глубоко
оно (убеждено в том, что ему уготована победа.
   И это предсказание Генрих тоже сберег в своей душе  до  определенного
дня.
   Так завершилась их беседа. Стража во главе с офицером  отвела  друзей
обратно в лагерь. Их уже  искали.  Возникло  опасение,  что  король  На-
варрский бежал.


   ВНИЗ ГОЛОВОЙ

   Тем временем Париж наводнили невиданно блистательные господа в драго-
ценных мехах. Это были поляки, приехавшие за своим королем,  ибо  д'Анжу
всетаки избрали на польский престол при великом ликовании польского  на-
рода, который собрался для этого на огромном поле. Казалось, новому  ко-
ролю следовало поторопиться: чего еще ждать от этой  неблагодарной  кре-
пости, которая никак не хочет сдаваться! Но истинная  причина,  если  бы
только он мог признаться в ней, заключалась в том, что  он  ждал  смерти
своего брата Карла. Все же приятнее быть королем  Франции,  чем  Польши.
Карл, который отлично был об этом осведомлен, слал ему в Ла-Рошель одно-
го гонца за другим, торопя его с отъездом. Ведь и выздороветь легче, ес-
ли нет подле тебя никого, кто бы каждый день и каждый час надеялся,  что
у тебя вот-вот из всех пор брызнет кровь.
   Мадам Екатерина относилась к обоим сыновьям по  всей  справедливости:
она настаивала на отъезде своего любимца, чтобы  больной  успокоился.  А
вместе с тем позаботилась о том, чтобы в случае чего права любимца оста-
лись за ним. Успех в Польше, забота о преемнике Карла и виды на Елизаве-
ту Английскую, которой она послала весьма приукрашенный портрет Двуносо-
го, - все это требовало от мадам Екатерины немало сил и внимания, и  она
уже не могла в любую минуту сказать о каждом, как у него и что. А уж  ей
ли не знать, насколько это важно, если хочешь  властвовать  сама,  держа
других в подчинении. Будь у мадам Екатерины голова не столь забита,  все
дальнейшее едва ли случилось бы.
   Уже само путешествие к границам государства происходило как-то беспо-
рядочно. Ведь двор непременно должен, был сопровождать польского  короля
до самой границы. Но целым двором ехать трудно даже в обычных  условиях.
А каково это, если обстоятельства требуют особого величия и  к  тому  же
сопровождающие королевский поезд поляки расскажут обо  всем  в  Варшаве?
Кареты, всадники, скороходы, вьючные животные, возы с припасами,  вокруг
идут солдаты, сзади тащатся зеваки и нищие, и все это движется через всю
страну, катится и топает по дорогам, по глубоким колеям. А ведь гати  из
высохшей глины легко размываются дождями. Когда идет  дождь,  на  кареты
надевают чехлы, всадники закутываются в  плащи.  Все  спешат,  бранятся,
съеживаются. Народ уже не сбегается со всех сторон, чтобы поглазеть, ра-
зинув рот, или бухнуться на колени. Кругом широкие открытые равнины,  на
которые льются потоки дождя, только там и здесь среди  пашни  выпрямится
крестьянин, неодобрительно поглядит на странствующий двор и  снова  сог-
нется под мешком, которым он накрылся. Порядочные люди  сидят  дома  или
трудятся, накрывшись мешками. А двор кочует под дождем, точно  цыганский
табор.
   Но вот выглянуло солнце, и вдали уже показался  город  -  двор  опять
преисполнен величия. Стаскивают чехлы с карет, вспыхивает позолота, при-
винченные к ним короны  блестят,  развеваются  перья.  Всюду  бахрома  и
блеск, шелк и счастье. Одни) придают себе заносчивый, вид, другие улыба-
ются - кто строго, кто милостиво. Наконец поезд  входит  в  город.  Двор
горделиво принимает все, что положено, - почтительность, склоненные спи-
ны. Звонят колокола. Старейшины города подносят хлеб-соль  и  уплачивают
налоги под решительными взглядами вооруженных людей. Карла Девятого при-
ветствуют, приходится выпить целую чашу вина.
   Это пошло ему во вред, бедняге королю уже было не  под  силу  осушать
столь вместительные сосуды, его утомляли и тряска, и шум,  и  постоянная
близость толпы. Но хуже всего переносил он воспоминания, а они неотступ-
но преследовали его, они путешествовали вместе с ним, как бы  далеко  он
ни отъехал от замка Лувр. Поэтому он молча выслушивал торжественные при-
ветствия, недоверчиво косился на всех, кто пытался протолкаться  к  нему
поближе; ибо отныне и до конца он обречен быть один. Двор таскал его  за
собой, по всем путям и дорогам, от толпы к толпе, хотя все ему опостыле-
ли и он им опостылел. Исхудавший и опять побледневший, он чувствовал се-
бя столь же далеким от всего, что его  окружало,  как  чувствовал  себя,
когда был еще бледным, надменным мальчиком, таким, как на своих  портре-
тах.
   Карлу не удалось добраться до границы своего государства. В  местечке
Витри его пришлось оставить. Дворяне  злоупотребили  его  именем,  чтобы
состряпать Варфоломеевскую ночь, они бросили его больного в Витри и пое-
хали провожать дальше его брата д'Анжу. Только кузен Наварра  остался  с
ним, но у того были свои причины. И Карл угадал, какие: Генриху,  конеч-
но, хотелось удрать. Он, видимо, считал, что вокруг одра больного уже не
шныряют шпионы. Кареты с фрейлинами укатили, и старая королева сейчас не
следит за ним. Почему же он не бежал на юг? Но Генрих лелеял более широ-
кие планы, вернее, - более безрассудные. Он дал кузену Франциску  угово-
рить себя и обещал податься с ним  в  Германию.  Протестантские  князья,
дескать, их обоих только и ждут. Соединившись с ними, кузены  вторгнутся
в королевство, кузен Франциск сядет на  престол,  раньше  чем  его  брат
д'Анжу успеет вернуться из далекой Польши. Карл уже и в счет не шел.
   Между Суассоном и Компьеном д'Алансон и Наварра попытались бежать, но
были схвачены.
   Тут-то мадам Екатерина и поняла, что внешнеполитические заботы  слиш-
ком отвлекли ее от наблюдения за семьей. Своему больному сыну она заяви-
ла:
   - Пока я ездила к границе, ты был все время с корольком и самое  важ-
ное проворонил! Никогда тебе не стать настоящим государем. - Незачем бы-
ло теперь щадить Карла! Ведь его дни сочтены!
   Карл лежал, подперев голову рукою, и смотрел на мать тем  же  косящим
взглядом; он ей ничего не ответил. А мог бы сказать: "Я знал  об  этом".
Но он тоже достиг границы, правда, иной, чем путешествующий двор, и  вот
он молчал.
   А мадам Екатерина уже не обращалась к нему, она говорила сама  с  со-
бой: - Мне все-таки удалось в последнюю минуту перехватить беглецов, от-
того что коекто наконец-то проболтался. - Кто - она не  сказала.  Тут  в
дверь постучали, оказалось - Наварра; как ни в чем не бывало, он  потре-
бовал, чтобы его впустили к королю. Но вместо этого услышал, как короле-
ва-мать приказала ответить ему, что король спит. Между тем она  говорила
громко - так не говорят в комбате спящего. При столь явном унижении при-
сутствовало большое число дворян.  Наварра,  опустив  голову,  торопливо
удалился в свою комнату. Но с двери уже были  сняты  замки  и  задвижки,
офицеры могли входить в любое время и заглядывать под кровати;  так  они
обращались и с королем Наваррским и с герцогом Алансонским; эти же  люди
были в свое время одними из главных участников Варфоломеевской ночи. Так
обстояло дело в Суассоне.
   Д'Арманьяка, спавшего в комнате своего  государя,  обыскивали  всякий
раз, когда он в нее возвращался. Не только его - задержали даже королеву
Наваррскую, пожелавшую пройти к своему супругу. Наконец ей разрешили по-
беседовать с ним при открытой двери. Но их подслушивали, поэтому она го-
ворила шепотом и вдобавок по-латыни.
   - Дорогой повелитель, - сказала Марго кротко и печально, -  вы  очень
меня обидели, и это после всего, что я сделала, чтобы спасти  вас!  Даже
врачи поверили, будто я беременна. Увы! Этого не было и, боюсь,  не  бу-
дет. Когда мне показалось, что пора, я даже подвязала себе подушку к жи-
воту. Однако можно обмануть врачей, но не мою мать, и я не хочу даже го-
ворить о том, что мне пришлось вытерпеть. И вот в то время, как я  забо-
тилась только о вашем благе, что вы задумали?
   - Да ничего! - уверенно и небрежно бросил Генрих. - А  что  мне  было
задумывать? Неужели ты не видишь, что твоя дорогая  мамаша  только  ищет
предлога, чтобы отправить меня на тот свет?
   - И правильно делает, - отрезала Марго... другая Марго, принцесса Ва-
луа. - Ибо вы враг нашего дома, вы хотите его погубить! -  Другую  Марго
рассердила его неискренность, и в голосе у нее появились жесткие нотки.
   Но тем непринужденнее держался Генрих:
   - Неужели ты веришь в какой-то заговор? Значит,  по-твоему,  я  хотел
призвать к нам пузатого Нассау? - Генрих надул щеки, запыхтел и мастерс-
ки изобразил, как дышит толстяк. Но она не рассмеялась, в ее  прекрасных
глазах стояли слезы.
   - Даже мне ты лжешь, даже сейчас! - с трудом проговорила она.  Но  он
продолжал отрицать это, он дерзко подшучивал над нею и окончательно  вы-
вел Марго из  терпения.  Обозлившись,  она  крикнула  ему  на  этот  раз
по-французски: - Нет, ты дурак, ты просто дурак! Нашел, с кем связаться!
С моим братцем д'Алансоном! И воображаешь, что  он  будет  хранить  твою
тайну!
   - Он и хранил ее очень строго, - настаивал Генрих, только  чтобы  еще
больше раздразнить Марго.
   Она и в самом деле потеряла всякую власть над собой  и,  наклонившись
вперед, бросила ему в лицо: - Да это он и выдал тебя! - Но  Генрих  про-
должал подзадоривать ее: - На худой конец - одной-единственной особе,  и
она мне известна. - Тут Марго торопливо и необдуманно выпалила: -  Дура-
лей, я-то ведь лучше знаю, кому! И эта особа, конечно,  не  стала  долго
раздумывать, она все выложила матери!
   Вот оно, признание. Значит, доносчица - сама Марго. Выдав свою тайну,
она почувствовала страх и тоску и отступила к двери. А он - у него  и  в
мыслях не было наброситься на нее; напротив, он добродушно крикнул в от-
вет: - Вот я и узнал наверняка! А тебе проболтался Ла Моль!
   Ла Моль принадлежал к числу тех  красавцев-мужчин,  которые,  подобно
Гизу, гордятся своим ростом и мощными телесами. Марго питала к нему сла-
бость, она неизменно возвращалась к излюбленному ею типу мужчин.  Генрих
это видел, потому-то он и назвал имя Ла Моля, словно Марго уже настолько
с ним сблизилась, что любовник мог посвятить ее в тайну своего сообщника
д'Алансона, а она тут же побежала с доносом к матери. Таков был  скрытый
смысл всего, что говорил Генрих, и вот он, наконец, с улыбкой бросил  ей
в лицо: "А тебе проболтался Ла Моль! ".
   Она прикусила губу; она размышляла: "Ты сам виноват,  ну  и  получишь
рога". Придя к такому решению, она снова обрела всю свою  кротость.  По-
дошла к нему, преклонила колено и сказала с мольбой: - Дорогой мой пове-
литель, пусть между нами не останется и следа от этой ничтожной размолв-
ки.
   Затем она удалилась. А он смотрел ей вслед и думал о своей мести, так
же как она о своей.
   Скорее! Скорее! Заговоры следуют один за  другим,  как  дни  в  замке
Лувр, как месяцы, а потом и годы. Решительный удар был намечен  на  одно
февральское утро - двор как раз находился в Сен-Жермене.  Генрих  и  его
кузен Конде поедут на охоту и не вернутся. Страна восстанет,  все  "уме-
ренные" уже наготове - католики  и  протестанты.  Губернаторы  провинций
поддержат, один гарнизон уже на нашей стороне. Принцам  остается  только
пуститься в путь с пятьюдесятью всадниками, и они -  в  безопасности.  А
вместо этого арест, крушение всех надежд, вынужденный, унизительный  от-
каз Наварры от всяких затей подобного рода и клятва  никаких  мятежников
впредь не поддерживать, если они намереваются нарушить порядок  в  госу-
дарстве. Наоборот, он должен хранить верность престолу и  решительно  за
него бороться. Подо всем этим Генрих подписался; он сам себе  не  верил,
даже когда уже держал перо в руке. Не верила ему и мадам Екатерина. Этот
королек - отчаянная голова, почти такой  же  сумасброд,  как  и  ее  сын
д'Алансон, который в решающий день вдруг отказывается ехать на  охоту  и
остается в постели. Надеяться можно только на нелады между  заговорщика-
ми, да к тому же  всегда  найдется  изменник,  который  всех  выдаст.  В
Сен-Жермене эту роль сыграл Ла Моль, человек с красивым и мощным  телом,
наконец украсивший рогами голову Генриха. А о чем умолчит  Ла  Моль,  то
откроет Двуносый, только бы выгородить себя.
   И мадам Екатерина действительно простила д'Алансону: как-никак он  ей
сын, к тому же не очень-то опасен. Из пренебрежения пощадила она и Конде
и позволила ему уехать, возложив на него обязанность именем короля  пра-
вить Пикардией. Вместо этого Конде удрал в Германию; но его  побег  мало
трогал мадам Екатерину. Нет, по-настоящему она не доверяет только одному
человеку, которого с притворным презрением зовет "корольком".  Крапивни-
ца, или королек, - очень маленькая птичка, однако в ее глазах он был еще
недостаточно мал. С тех пор как ее дочь стала его  обманывать,  королева
отказалась от мысли расторгнуть их брак.
   Но если только его благочестивые гугеноты узнают, что Марго ему изме-
няет, он, конечно, тут же вырастет в их глазах! Ведь за кого они его те-
перь считают? Чего могут ждать от него? Чтобы спасти собственную  шкуру,
он опять сделался католиком. Остатки своей доброй славы он  растрачивает
в бессмысленных, авантюрах и отрекается от каждой, как только она прова-
ливается. Ниже всего Наварра скатился тогда, когда, желая предать  коро-
ля, стакнулся с любовником собственной жены.
   Двор стоял в Венсене; здесь было еще меньше возможностей для тех,  за
кем зорко наблюдала мадам Екатерина. И все-таки они затевали  все  новые
козни, вернее, те же, что и обычно: побег, мятеж,  приглашение  немецких
войск.
   Однако на этот раз зачинщиком оказался сам предатель; Давно ли их вы-
дал Ла Моль, и вот они теперь на него же, положились! В Сен-Жермене  они
поняли, что это за человек, а в Венсене успели уже позабыть? Чем  объяс-
нить такое легкомыслие? Пусть д'Алансон - сумасброд, а  Генрих  озлоблен
тем, что ему приходится давать унижающие его объяснения. Но все-таки  ни
один человек, если он в трезвом уме и твердой памяти, не будет  действо-
вать столь неосмотрительно, да еще при дворе, где, как известно,  следят
за каждым шагом; особенно же - если дело касается столь опасных  личнос-
тей, как Наварра и его кузен Франциск, уже не говоря о том,  что  они  и
сами друг другу не доверяют. Но, видно, в человеке  живет  неискоренимое
стремление действовать во что бы то ни стало, это  похоже  на  тревожный
сон. Ведь уж, кажется, оба молодых человека на  горьком,  опыте  узнали,
что такое Ла Моль: предатель по натуре, и к тому же друг принцессы,  ко-
торую мать не выпускает из своих страшных когтей и которая все ей  пере-
дает. Может быть, сама Марго и была подстрекательницей своего  любовника
и сделала это именно по приказу матери? Мадам Екатерине хочется  наконец
знать, кто же все эти люди, готовые ей изменить, и какой вид примут союз
ее врагов и их планы, если она даст этим планам дозреть до  конца  и  до
кровавой расправы!
   А союз этот выглядел так: два молодых принца, которые по разным  при-
чинам вздумали словно стать вниз головой и бегать на руках, отчего,  как
известно, кровь приливает к глазам и человек ничего не видит. Затем нес-
колько влиятельных вельмож, из тех, которые считают себя особенно разум-
ными, сдержанными и верными. Они вообразили, будто понимают больше  ста-
рой умницы королевы, и доказывают это тем, что вступили в сообщество  со
всякими проходимцами, в числе которых один алхимик, один астролог и один
шпион. Последний изо дня в день обо всем осведомлял мадам  Екатерину,  и
эти дни она особенно любила - дни, полные внутреннего напряжения  и  ра-
достного чувства превосходства:  так  кошка,  притаившись,  подстерегает
беззаботную птичку. Вот птичка уже напрыгалась и готова улететь;  тут-то
ее и настигает когтистая лапа.
   Герцог Монморанси, родственник покойного адмирала, а также маршал Ко-
сее исчезли в казематах Бастилии. Всенародно были  казнены  на  Гревской
площади оба зачинщика: один итальянец и вместе с ним этот самый Ла Моль,
что доставило мадам Екатерине истинное удовольствие, ибо она была масте-
рица на такие, шутки: ведь Ла Моль служил ее же орудием, хотя и не дога-
дывался об этом. Кроме того, он был дружком ее влюбчивой дочки -  уж  та
задала ей жару, когда покатилась его голова! Прямо скорбь восточной вдо-
вы! Марго взяла себе эту отрубленную голову и приказала впрыснуть в  нее
соответствующие составы, чтобы сберечь во  всей  мужской  красе;  убрала
драгоценными каменьями и повсюду таскала с собой; но когда новый мужчина
захватил и увлек Марго, она бережно похоронила  голову,  заключив  ее  в
свинцовый ящик.
   Что касается остальных заговорщиков, то ведь астрологам надлежит воп-
рошать звездный свод о судьбах сильных мира сего, а алхимики,  со  своей
стороны, должны прозревать будущее в испарениях металлов. Поэтому  мадам
Екатерина никак не могла решиться отправить на  тот  свет  двух  великих
посвященных. Она тут же решила, что хотя эти мудрецы и надули своих  то-
варищей, но ей они, конечно, будут предсказывать правду.
   Иначе поступила она с зятем Наваррой. Хорошо, пусть и  ее  сын,  этот
дуралей д'Алансон, подвергнется позорящим принца допросам и изобразит из
себя пленника. 'Но своего королька старуха забрала к себе в карету. Уют-
но посиживала она там, искренне наслаждалась и, не спуская с него  любя-
щего взора, везла его обратно в Париж, в замок Лувр. А  он-то  надеялся,
что не так скоро увидит опять его ненавистные стены. Оказалось, окна его
комнаты забраны решеткой, и кому же поручена охрана Генриха? Его дорого-
му дружку, капитану де Нансею. Да, узник попал в надежные руки.
   Он понял и образумился. Это был как бы  толчок,  вызванный  внезапной
остановкой после слишком торопливого и беспорядочного движения. Какая-то
дрожь безнадежности охватывает члены, и голова никнет от небывалой уста-
лости.
   - Сир, - посоветовал ему д'Арманьяк, - не лежите так много! Танцуйте!
Главное же, показывайтесь при дворе! Тот, кто уединяется,  вызывает  по-
дозрения, а их уж и так достаточно.
   Генрих ответил: - Моя жизнь кончена.
   - Она для вас даже еще не начиналась, - поправил его первый  камерди-
нер.
   - Ниже пасть нельзя, - жалобно продолжал несчастный. - Я очутился  на
последней ступеньке, а она самая надежная, - почему-то вдруг добавил он.
Д'Арманьяк нашел его речь несколько бессвязной, и в  самом  деле  Генрих
спросил: - Разве я был не в себе? Зачем, - продолжал он, - я это  делал?
Я же знал, какой будет конец.
   - Заранее никто ничего знать не может, - вставил  д'Арманьяк.  -  Все
зависит от случая.
   - Но ведь решать должен был мой разум, а где у меня  была  голова?  -
возразил Генрих. - Тем сильнее смятение нашего духа, Чем больше мы  пре-
даемся интригам, тем сильнее смятение. И это потому, что в нюх участвуют
и другие, а они ненадежны. И я сам становлюсь в конце концов ненадежным.
Поверь мне, д'Арманьяк, большинство наших поступков мы совершаем в  сос-
тоянии неразумия, точно на голове стоим.
   Крайне удивленный, д'Арманьяк заметил: - Не ваши это слова, сир.
   - Я слышал их от одного дворянина, которого  знавал  под  Ла-Рошелью,
они произвели на меня глубочайшее впечатление, и самое удивительное  вот
что: едва услышав, я их тут же забыл, однако начал  совершать  поступки,
от которых помрачается, затуманивается рассудок, сознание.
   - А вы больше не думайте об этом, - посоветовал первый камердинер.
   - Напротив, я никогда этого не забуду. - Генрих встал с кровати, вып-
рямился и решительно заявил: - Никаких начальников больше нет! Отныне  я
сам себе единственный генерал.
   Так он сделал в высшей степени своеобразный вывод из того  положения,
что большую часть наших действий мы совершаем, как будто стоя вниз голо-
вой. Дворянин под Ла-Рошелью для себя лично  сделал  бы  иной  вывод.  А
вместе с тем ему ли не знать, что всякая истина имеет оборотную сторону,
примеры же, взятые из древности, помогли ему понять душевный склад, два-
дцатилетнего юноши: у этого юноши ловкие руки, он схватывает мысли,  как
мячи, он прыгает, он может оседлать коня. "Я стою на пороге старости,  а
он - прообраз молодости, которой я слишком мало пользовался".
   Так размышлял господин Мишель де Монтень в своей  далекой  провинции,
ибо он тоже не забыл ни одного слова из их беседы на морском побережье.


   МАМКА И СМЕРТЬ

   В следующем месяце Карлу Девятому должно  было  исполниться  двадцать
четыре года; но 31 мая 1574 года он лежал на кровати и умирал. Это  было
в Венсене.
   Все уже знали о предстоящем событии, и потому замок точно  вздрагивал
от тревоги, то и дело прорывавшейся шумом. Партия, стоявшая за польского
короля, уверяла, что он успеет вовремя вернуться во Францию  и  покарать
всех изменников - так они называли приверженцев Двуносого. Отсюда  разд-
раженные голоса и звон оружия, но это было не все: под  сводами  отдава-
лись громкие звуки команды, все выходы охранялись, и особенно гулко гре-
мели тяжелые шаги охраны у, двух дверей, на которые было  обращено  неу-
сыпное внимание мадам Екатерины. За  этими  дверями  находились  ее  сын
д'Алансон и королек - и они хорошо делали, что не показывались, а сидели
там, у себя, под охраной. Только выйди они - и ни один не  сделал  бы  и
нескольких шагов. Первый же призыв к мятежу кого-либо из их друзей  -  и
жизнь обоих немедленно подверглась бы опасности.
   Сегодня здесь правила смерть, ибо король умирал. Мать все-таки  дота-
щила его до Венсена: этот замок легче держать под наблюдением, чем Лувр.
Ни народ, от которого можно ждать чего угодно, ни противники ее  любимца
д'Анжу не могут ей здесь помешать, когда она провозгласит  его  королем.
Королем! Это уже третий сын! Сегодня умрет второй, очередь будет за тре-
тьим, а в запасе у нее есть еще четвертый. Если оба они будут  жить  не-
долго, то в конце концов настанет день, когда мадам Екатерина возьмет на
себя все заботы об управлении государством, и та роль, которую  она  вы-
полняет сейчас, видимо, так и останется за ней навсегда. Ибо  для  того,
чья жизнь протекает в действии, существует только настоящее:  будущее  и
прошлое тонут в нем. Для нее Карл Девятый, например, никогда и  не  жил,
так как сейчас ему предстоит умереть. И уж, конечно, не мать будет  пом-
нить о нем. Он лежал один.
   Обвязав умирающего платками, пропитанными останавливающим  кровь  це-
лебным бальзамом, врач ушел. И Карл понял: врач уже не надеется  остано-
вить кровь. Он просто хочет избавить больного от тяжелого зрелища: пусть
не видит, как на коже повсюду выступают и сплываются капли багряной вла-
ги, пусть лучше не слышит, как от него пахнет. Благовонный бальзам  заг-
лушит запах крови, - конечно, ненадолго, думает Карл. Даже когда повязки
были только что наложены, Карл потягивал носом и не мог  уже  забыть  до
конца, как пахнет его последний часок. Он был когда-то  крепким  молодым
человеком и сохранил для смерти всю ту силу, которую жизнь уже не хотела
от него принять: силу познания, силу присутствия духа.
   "Мой врач, Амбруаз Паре, когда-то перевязывал адмирала, - думал Карл.
- Вместе с адмиралом должен был погибнуть и он, но спасся,  выскочив  на
крышу. Хорошо, если бы можно было бежать через  крышу!  Я  знаю!  Я  все
знаю! Но я всего этого, наверное, не знал бы, если бы по  моей  вине  не
был убит адмирал. И я знаю, почему сейчас за стеной  такой  шум.  Почему
меня, невзирая на мои страдания, привезли сюда.  Почему  я  лежу  теперь
совсем один и никому уже нет дела до меня".
   - Я умираю, - проговорил он вслух.
   - Это правда, сир, - отозвалась его мамка. Она сидела на ларе и вяза-
ла. Когда ее питомец открыл глаза и заговорил, она  поднялась  и  отерла
ему лицо. Но платка не показала.
   - Хорошо, кормилица, что ты не болтаешь вздору, как этот врач,  и  не
стараешься обмануть меня. Я знаю, и я готов: ведь я уж ни на что  больше
не гожусь. И я не хочу быть, как иные, которые под конец еще соскакивают
с кровати, кричат и стараются убежать от смерти. Куда и  зачем?  Хотя  у
меня, конечно, еще хватило бы сил встать с кровати, напугать двор и  мою
мать этими белыми тряпками, моим окровавленным лбом и заставить их  всех
разбежаться.
   - Но ты же король! - радостно напомнила она ему с пробудившейся  без-
рассудной надеждой. Только кормилица и осталась ему верна. Двадцать  че-
тыре года без одного месяца была она благодаря ему особой высокого  ран-
га. Накупила земли столько, что теперь до конца своих дней обеспечена; и
лет ей всего немногим за сорок, красивая, ядреная женщина. Но  твой  ко-
роль не умрет без - того, чтобы ты, кормилица, не  проводила  его  часть
пути, ведущего во мрак. Да, его последние содрогания и прощальный  шепот
сливаются с его первым движением и первым плачем. Тогда ты  держала  его
на коленях, которые горделиво напрягались, и прижимала  к  своей  полной
груди. Так же и теперь, кормилица, ты хочешь подержать его напоследок.
   Он решил не кричать и не уклоняться от предстоящего  ему,  но  тяжело
вздыхал, охал, и видно было, что ему страшно. Перед ним  вставали  виде-
ния, даже теперь, среди бела дня, он слышал жуткие голоса, не  принадле-
жавшие живым.
   - Ах, кормилица, как много крови, сколько убитых! Дурные у меня  были
советчики. Только бы господь простил и сжалился надо мной!
   - Послушай, король! Разве ты ненавидел  нас,  протестантов?  Нет,  ты
всосал нашу веру с моим молоком. Сир! Вся кровь  убиенных  да  падет  на
тех, кто их в самом деле ненавидел! Ты был неповинным младенцем, с  тебя
господь, не взыщет.
   - А что сделали с твоим неповинным младенцем? - жалобно отозвался он.
- Разве это можно понять? Я... да! Ничто из содеянного мной  не  мое,  и
ничего из того, что было, я не могу взять с собой. А когда  бог  спросит
меня про Варфоломеевскую ночь, я пробормочу: "Господи! Я, наверно, прос-
пал ее!"
   Голос больного перешел в шепот, он задремал. Мамка  приложила  к  его
лицу чистый платок, затем  расправила.  На  нем  отпечатлелись  кровавые
очертания этого лица.
   Так как его дыхание стало тяжелым и хриплым, она вытащила из-под  его
головы подушку; и вот он лежал перед нею, вытянувшись во  весь  рост,  и
она сделала то, чего он так же не должен был видеть, как и кровавый пла-
ток: она сняла с него мерку. С величайшей тщательностью  обмерила  мамка
тело своего короля и, как некогда клала его в колыбель по своей должнос-
ти и по праву, должна была теперь положить в гроб. И сделать второе было
ей не труднее, чем первое: она была женщина сильная.  Он  же,  напротив,
стал опять легким, как дитя. Долгие годы была она  свидетельницей  того,
как увеличивался его рост и вес! Одно время его лицо сделалось багровым,
движения несдержанными, голос гремел. Задумчиво смотрела она на него те-
перь, когда он стал опять такой тонкий и бледный, а скоро и  совсем  за-
тихнет. Между началом и концом своей жизни он пролил кровь многих людей,
теперь его собственная кровь медленно вытекала из него. Мамка чувствова-
ла, что ни того, ни другого нельзя было предотвратить, - все это  проис-
ходило ради каких-то неведомых ей целей. Теперь оставалось одно: "Я, его
кормилица, положу его в гроб". Она одобряла все, что происходило, и гла-
за у нее были сухи.
   Наступил вечер, вечер накануне Троицына дня.  Вдруг  Карл  проснулся.
Мамка догадалась об этом только по его дыханию. Она зажгла свет: вот ди-
во - кровотечение прекратилось. Но он очень ослабел и лишь с трудом  по-
шевелил рукой, чтобы объяснить ей, чего он хочет. Мамка сначала не поня-
ла, хотя посадила его на кровати и приложила ухо к его губам.
   - Наварру, - прошелестел он, тогда она догадалась.
   Распахнув двери, она выкрикнула приказ короля,  охрана  передала  его
дальше, и кто-то побежал выполнять. Офицер поспешил, конечно, не к  Ген-
риху, а к мадам Екатерине. Поэтому она первая появилась у одра умирающе-
го сына. Мамка умыла ему лицо, оно казалось высеченным из белого камня и
невыразимо отстраняющим навязчивость живых.  Мадам  Екатерина  со  своей
теплокровной натурой убийцы наталкивается на что-то совершенно  ей  чуж-
дое, даже жуткое. Так ее дети раньше не умирали. Что-то уж слишком  бла-
городно! Этого человека я не знаю. Этот никогда не вылезал из моей утро-
бы. Хорошо, что здесь ждут еще кое-кого!
   А тем временем Генрих Наваррский шел дорогой страхов -  по  сводчатым
коридорам, словно ощетинившимся от множества  вооруженных  людей.  Мороз
подирал по коже при виде всего этого обнаженного железа - аркебузы, але-
барды, бердыши. Он понял, что здесь хозяйничает смерть, понял  не  хуже,
чем сам Карл, но при этом вся его горячая кровь осталась при  нем,  и  у
него были ноги, чтобы бежать отсюда.  Генрих  действительно  запнулся  и
чуть не повернул обратно. Однако пересилил себя, вошел к королю и  опус-
тился на колени. От двери и до кровати он полз на коленях. И  тут  услы-
шал, как прошелестел голос Карла: - Брат мой, теперь вы теряете меня, но
вас самого давно уже не было бы на свете, если бы не я. Один  боролся  я
против всех, кто замышлял убить вас, и вы за это не оставьте  в  будущем
мою жену и ребенка. В будущем... - повторил он, и, как ни  тихо  говорил
Карл, это слово прозвучало громче остальных. "Он  знает,  что  я  должен
стать королем Франции! - подумал Генрих. - Умирающий провидит грядущее".
   Так-то обстоят дела; вот почему мадам Екатерина в чрезвычайном смуще-
нии. Правда, гороскопы и испарения металлов опровергают слова ее умираю-
щего сына. А все-таки подобные слова чреваты последствиями; итак,  будем
начеку! Карл силится еще что-то завещать  Генриху.  Вероятно,  он  хочет
предостеречь его, это видно. - Не доверяй моему... - с  трудом  начинает
он, но тут королева прерывает его: - Молчи! - И  так  как  Карл  оконча-
тельно изнемог и упал обратно на подушки, Генрих так и  не  узнал,  кого
именно ему следует больше бояться - д'Анжу, который его  ненавидит,  или
д'Алансона, своего ненадежного единомышленника. И он решает остерегаться
обоих.
   Мадам Екатерина, убедившись, что Карл уже ничего  больше  не  скажет,
ушла. Генрих, коленопреклоненный, дождался начала агонии.
   В конце концов мамка осталась одна со своим питомцем. Склонившись над
ним, она ловила его тяжелые вздохи, не из сострадания к тому, кто уже не
чувствовал страданий, а просто она не хотела пропустить последнего вздо-
ха.
   И она чувствует, что перед этим угасающим  духом  сейчас  таинственно
брезжат только самые ранние, давно забытые, никому, кроме них двух,  не-
ведомые минуты. Они пришли им на память одновременно, и, бок о бок с от-
ходящим от этого мира, она вернулась к тем далеким дням. Его губы вздра-
гивали лишь от судорожного дыхания;  и  все-таки  она  расслышала  слово
"лес", все-таки уловила слова "ночь" и "устал". Ребенок заблудился в ле-
су Фонтенбло, и теперь ему страшно в темноте. Это случилось в незапамят-
ные времена его детства и теперь, перед самым концом, еще раз. И она ти-
хонько запела - вместо него. Повторяясь, нижутся друг за другом  все  те
же слова, и мамка выводит вполголоса:
   Стало, дитятко, темно,
   Стало холодно давно.
   Мрак ночной в лесу залег.
   Дитятко, твой путь далек... - тянет мамка, убаюкивая его и себя.
   Дитятко, где дом родной? - вдруг она замечает: что-то свершилось.
   Ты устал - а где постель?..
   Ей-богу, это и был последний - его последний вздох. И она тут же вып-
рямляется и, закрывая ему глаза, с чувством доканчивает:
   Мамка в гроб тебя кладет
   На покой, как в колыбель.

   Moralite

   Le malheir pent, apporter une chance inesperee  d'apprendre  la  vie.
LJn prince si bien  ne  ne  semblait  pas  destine  a  etre  comble  par
l'adversite. Intrepide, dedaignant les avertissements, il est tombe dans
la misere comme^dans un traquenard. Impossible de s'en tirer:  alors  il
va profiler de  sa  nouvelle  situation.  Desormais  la  vie  lui  offre
d'autres aspects que les seuls aspects accessibles  aux  heureux  de  ce
monde. Les lecons qu'elle lui octroie sont severes,  mais  combien  plus
emouvantes aussi que tout ce qui  l'occupait  du  temps  de  sa  joyeuse
ignorance. II apprend a craindre et  a  dissimuler.  Cela  peut  toujous
servir, comme, d'autre part, on  ne  perd  jamais  rien  a  essuyer  des
humiliations, et a ressentir la haine, et a voir  l'amour  se  mourir  a
force d'etre maltraite. Avec du talent, on approfondit tout cela jusqu'a
en faire des connaissances morales bien acquises. Un peu plus,  ce  sera
le chemin du doute; et d'avoir pratique la  condition  des  opprimes  un
jeune seigneur qui, autrefois, ne doutait de rien, se trouvera change en
un homme averti, sceptique, indulgent autant par bonte que par mepris et
qui saura se juger tout en agissant. Ayant beaucoup remue sans rime  rti
raison il n'agira plus, a l'avenir, qu'a bon escient et  en  se  mefiant
des impulsions trop promptes. Si alors on peut dire de lui que, par  son
intelligence, il est au dessus de ses passions ce  sera  grace  a  cette
ancienne captivite ou il les avait penetrees. C'est vrai  qu'il  fallait
etre merveilleusement equilibre pour ne pas dechoir pendant cette longue
epreuve.  Seule  une  nature  temperee  et  moyenne  pouvait  impunement
s'adonner aux moeurs relachees de cette cour. Seule aussi  elle  pouvait
se risquer au fond d'une  pensee  tourmentee  tout  en  restant  apte  a
reprendre cette serenite d'ame dans laquelle s'accomplissent les grandes
actions genereuses, et meme les simples realisations commandees  par  le
bon sens.

   Поучение

   Несчастье может даровать неожиданные пути к познанию жизни.  Казалось
бы, столь высокородному принцу не  суждено  было  в  удел  такое  обилие
бедствий. Бесстрашный, равнодушный ко всем предостережениям, он попал  в
беду, как попадаются в капкан. И ему не вырваться; тогда он решает  изв-
лечь пользу из своего нового положения. Отныне жизнь показывается ему  с
иных сторон, нежели те немногие, которые зримы для счастливцев мира  се-
го. Суровы уроки, которые она ему преподает, но насколько же глубже  они
проникают в душу, чем все, что занимало его в дни  безмятежного  неведе-
ния! Он учится настороженности и скрытности.  Это  всегда  может  приго-
диться, а с другой стороны, ведь ничего не теряешь, отирая плевки униже-
ний, выращивая в себе ненависть и видя, как умирает любовь, когда ею по-
мыкают. При некоторой одаренности все это можно охватить мыслью так, что
превратится оно в стойкий опыт души. Немного погодя эти бедствия  приве-
дут его на путь сомнения во всем; но, побывав в шкуре угнетенных,  моло-
дой государь, прежде ничего не  ведавший,  сделается  человеком  мудрым,
трезвым и снисходительным - столько же от доброты, сколько от презрения;
вместе с тем, действуя, он окажется способным судить самого себя.
   До того он слишком много суетился без смысла и толку, а теперь начнет
совершать поступки лишь по зрелом размышлении, остерегаясь чересчур  не-
посредственных порывов, И если тогда можно будет о нем сказать,  что  ум
его выше страстей, то этим он будет обязан своему былому плену, когда он
проник в их истинную природу. Правда, потребовалась необычайная  выдерж-
ка, чтобы не пасть во время столь долгого испытания. Лишь натура уравно-
вешенная и наделенная чувством, меры Может безнаказанно  подражать  рас-
путным нравам этого двора. И лишь такая натура способна, отважно  погру-
зиться в пучину мучительных дум и все же сохранить в себе  силы  и  вер-
нуться к душевной ясности, при свете которой совершаются и великие  дея-
ния, полные благородного великодушия, и повседневные поступки, внушенные
всего лишь здравый смыслом..


   VI. НЕМОЩЬ МЫСЛИ


   НЕЖДАННЫЙ СОЮЗ

   Что это случилось с Марго? Она вдруг заявила о своей  готовности  по-
мочь бегству и того и  другого  -  короля  Наваррского  и  своего  брата
д'Алансона. Пусть один из них, переодевшись в женское платье, сядет  ря-
дом с ней в карету, когда она будет выезжать из Лувра. Она  имела  право
взять с собой провожатую, и той разрешалось быть в  маске.  Но  так  как
беглецов было двое и ни один не хотел уступить другому, то план этот  не
осуществился, как и многие другие. Впрочем, Генрих никогда в него  и  не
верил. Ведь уж сколько таких планов сорвалось. Он нашел, что Марго  пре-
лестна в своем великодушии, и только потому не отказался сразу же. Видя,
как велико несчастье Генриха, она пожалела о том, что некогда сама выда-
ла его матери. Он был тронут, хотя и угадывал  крывшиеся  за  всем  этим
личные побуждения: желание отомстить мадам Екатерине за смерть своего Ла
Моля.
   Даже во время торжественного погребения Карла Девятого,  через  сорок
дней после его смерти, Генрих только и думал о том, как бы удрать.  Была
сделана еще одна попытка, - предполагалось, что Генрих уедет из Лувра на
лодке и переправится на тот берег. Неудача вызвала в нем бешеную ярость,
он стал выкрикивать самые нелепые угрозы, но на этом дело  и  кончилось.
Отныне к нему могли подъезжать с  самыми  соблазнительными  выдумками  -
Генрих относился к ним совершенно спокойно. Ни следа прежней  опрометчи-
вости. Правда, когда такие предприятия обсуждаются слишком долго, все  в
них становится сомнительным, не только исполнимость самого плана,  но  и
его желательность. Это верно как для планов побега, так и для всех  слу-
чаев жизни. Наварра советовался много и со всеми. Ночью у него были  для
этого женщины, днем мужчины. И каждый из них мог думать, что Генрих  его
развлекает, или дурачит, или почтительно выслушивает. Одни видели в  нем
придворного весельчака, другие искали возвышенные чувства,  но  он  всех
водил за нос. Даже когда изредка дарил кого-нибудь своей откровенностью,
то старался, чтобы это было потом разглашено и послужило его  успеху.  И
пользовался любым случаем, чтобы лишний раз выразить свое восхищение пе-
ред мадам Екатериной. Послушать его, так Варфоломеевская ночь  -  шедевр
мудрой политики. Вопрос только в том, что было гениальнее со стороны ко-
ролевы: убить Жанну и Колиньи иди даровать Генриху жизнь.
   - Со временем, когда я стану умнее, - говорил
   Генрих, - я, вероятно, пойму и это. Правда, я и до сих пор  не  знаю,
какими судьбами я еще жив, но моя мать и адмирал были принесены в, жерт-
ву ради достижения тщательно продуманной цели. Только дурак мог бы зата-
ить в сердце месть. А я просто молод и любознателен.
   Старуха узнала об этом, и если даже она поверила ему хотя бы  наполо-
вину, то сама эта ненадежность Генриха пленяла ее. Его же влекло к Меди-
чи как раз то, что он находился в ее власти. Оба испытывали друг к другу
любопытство и держались настороже,  как  бывает  только  при  опасности.
Иногда она пускалась в необъяснимые откровенности. Так, однажды  вечером
призналась, что он далеко не единственный ее пленник.
   Не свободен даже король, ее любимчик. Она держит его в, своей, власти
с помощью волшебных зелий, пояснила Медичи и подмигнула.
   Король Генрих - третий французский государь, носивший это имя, - при-
ехал из Польши переодетым. Когда он был в Германии, они могли бы  захва-
тить его.
   Однако там этого не сделали. Здесь же, в его собственном замке,  Лув-
ре, французский король оказался в плену у своей матери и ее  итальянцев,
которым удалось пролезть в канцлеры и маршалы. Только  иноземцы,  откро-
венно призналась она своему другу Наварре тридцатого января, под завыва-
ние ночного ветра и дребезжание оконных стекол, любой нацией должны пра-
вить только иноземцы. Пришлый авантюрист  никогда  не  побоится  пролить
кровь чужого, народа. А если пришлого не найдется, так пусть этот  народ
пропадает пропадом. Таков закон, он непреложен, благополучие развивает в
нациях легкомыслие. Особенно французы - эти любители  всяких  памфлетов.
Лучше, если люди дрожат, чем зубоскалят.
   - Вот уж правда-то, мадам! - воскликнул Генрих с воодушевлением. - Но
как бы вы стали награждать поместьями всех ваших соотечественников,  ко-
торые перебрались во Францию, если бы не существовало верного  средства:
когда нужно, вы приказываете удавить одного  или  нескольких  сидящих  в
тюрьме французских поместных дворян.
   Мадам Екатерина прищурила один глаз, как  бы  подтверждая  справедли-
вость его слов.
   - Среди удавленных вами, поместья которых вы отобрали, был даже  сек-
ретарь вашего сына, короля.
   - Попробуй только сказать ему об этом! Ни у кого еще не хватило  сме-
лости.
   Так говорила старая королева, ибо в минуты особого  доверия  называла
своего королька на "ты". Она наградила его шлепком и  продолжала  совсем
другим тоном - лукаво и вместе с тем таинственно.
   - Королек, - начала она. - Ты вот мне подходишь.  Я  давно  за  тобой
наблюдаю и убедилась, что небольшое предательство тебя не испугает. Люди
слишком в плену у предрассудков... А что такое  в  конце  концов  преда-
тельство? Умение идти в ногу с событиями! Ты так  и  делаешь,  потому-то
твои протестанты тебя и презирают - по всей стране и в стенах Лувра, хо-
тя тут их осталась какая-то горсточка.
   Генрих испугался: "Что подумают обо мне господин адмирал и моя  доро-
гая матушка? Вот я сижу и слушаю эту старуху, а надо бы взять и  удавить
ее. Но все еще впереди. Я медленно подготовляю свою месть, она будет тем
основательнее".
   Однако на его лице не отразилось ничего, кроме готовности служить  ей
и простодушного сочувствия.
   - Вы правы, мадам, я  совсем  испортил  отношения  с  моими  прежними
друзьями. Поэтому, мадам, я тем более хотел бы снискать ваше  расположе-
ние.
   - Особенно, если тебе, малыш,  позволят  в  награду  немножко  порез-
виться. Ты вот теперь играешь в мяч с Гизом и умно делаешь,  хотя  он  и
наступил на лицо мертвому Колиньи. Ты должен также сопровождать его каж-
дый раз, когда он будет выходить из Лувра.
   - Он часто выходит. Чаще всего выезжает верхом.
   - Выходи и выезжай вместе с ним, - чтобы я знала всегда, где он  был.
Ты сделаешь это для меня?
   - И мне тогда тоже можно будет выезжать из Лувра? Каждый день? За во-
рота? Через мост? Все, что вы прикажете, мадам, будет исполнено!
   - Не воображай, будто я боюсь этого Гиза, - презрительно добавила ко-
ролева. А ее новый союзник убежденно подхватил: - Кто еще,  кроме  лота-
рингца, способен так хвастать своими телесами? Отпустил  себе  белокурую
бороду, а народу это нравится!
   - Он дурак, - так же убежденно продолжала Медичи.  -  Он  подстрекает
католиков. И ему невдомек, на чью мельницу он воду льет! На мою же! Ведь
мне скоро опять понадобится резня: протестанты не дают  нам  покоя  даже
после Варфоломеевской ночи. Что ж, получат еще одну. Пусть Гиз  подзужи-
вает католиков, а я разрешаю тебе поднять  гугенотов.  Рассказывай  тем,
кто в Париже, что их вооруженные силы бьют нас по всей стране. К сожале-
нию, в этом есть доля правды. А провинции ты дай знать, что здесь  скоро
вспыхнет мятеж; и пусть он вспыхнет! Согласен? Ты сделаешь все, как  на-
до, королек?
   - И мне можно будет переезжать через мост? И ездить на охоту? На охо-
ту? - повторил он и рассмеялся: так велика была  чисто  ребячья  радость
пленника.
   Мадам Екатерина, глядя на него, улыбнулась с  высокомерной  снисходи-
тельностью. Даже самая многоопытная старуха не всегда учует в  искренней
радости ту долю хитрости, которая в ней все же  скрыта.  Любой  пленник,
когда он прикидывается еще более приниженным, чем  требуется,  поступает
правильно; тот, кто ожидает своего часа, должен  вести  себя  как  можно
скромнее и неувереннее.
   Когда Генрих вышел от своей достойной  приятельницы,  он  тут  же  за
дверью натолкнулся на д'Обинье и дю Барта. Оба они давно не показывались
вместе. Это было бы слишком неосторожно. Тут они не выдержали:  ведь  их
государь так бесконечно долго беседовал с  ненавистной  убийцей.  Генрих
стал для них загадкой. Хотя они любили его  по-прежнему,  но  совсем  не
знали, насколько ему можно доверять.
   Генрих сказал недовольным тоном: - А я не ожидал встретить вас  перед
этой дверью.
   - Да, сир, мы охотнее встретились бы с вами в другом месте.
   - Но это нам запрещено, - добавил один из них.
   - Д'Арманьяк не пускает нас к вам, - пояснил другой. Охрипшими  голо-
сами, перебивая друг друга, они начали жаловаться: - Вы все забыли,  во-
дитесь только с новыми друзьями. Но это же недавние  враги.  Неужели  вы
действительно все позабыли? И кому вы всем обязаны, и даже за кого долж-
ны отомстить?
   Слезы брызнули у него из глаз, когда они напомнили о мести. Но он от-
вернулся: пусть не видят этих слез. - Новый двор, - сказал он,  -  любит
веселиться, а вы все еще продолжаете грустить. При Карле Девятом и я был
бунтовщиком, да что толку? Месть! Что вы понимаете  в  мести?  Если  от-
даться ей, она делается все  глубже,  глубже,  и  наконец  почва  уходит
из-под ног.
   Все это говорилось в присутствии охранявших Лувр швейцарцев,  которые
бесстрастно смотрели перед собой, будто не понимали ни слова.
   Оба старых товарища заворчали: - Но если вы  ничего  не  предпримете,
сир, тогда будут действовать другие - небезызвестные участники  Варфоло-
меевской ночи. Они не унимаются ни при этом развеселом дворе, ни в церк-
вах. Вы бы послушали, что они там проповедуют.
   - Они требуют, чтобы вы обратились в  католичество,  иначе  прикончат
еще и вас. Ну что ж, обратитесь! Я это уже сделал.
   Тут они от ужаса словно онемели. Он же продолжал: - А если вы все-та-
ки не хотите сдаваться, так ударьте первые. Вы сильны. В Париже еще най-
дется несколько сотен ревнителей истинной веры. Может быть,  у  них  нет
оружия, но с ними бог...
   Он двинулся дальше, а они) в своей великой растерянности даже не сде-
лали попытки следовать за ним. - Он издевается  над  нами,  -  прошептал
один другому. Даже швейцарцы не должны были этого слышать. Но перед  со-
бой они старались найти ему оправдание: - Может быть, он хотел предосте-
речь нас, чтобы мы не затевали никакого мятежа? Через неправду  дал  нам
понять правду? Это на него похоже. А перед тем он заплакал, но не хотел,
чтобы мы заметили. Впрочем, у, него глаза на мокром месте. Плачет, когда
ему напоминают, что надо мстить, а все-таки вышел из этой двери. Из  той
самой комнаты, где отравили его мать!
   И оба согласились на том, что они перестали понимать своего  государя
и что они глубоко несчастны.


   ВТОРОЕ ПОРУЧЕНИЕ

   Генрих отправился к королю, который носил то же имя, что и он, и  был
третьим Генрихом на французском престоле.  'Когда-то  они  часто  играли
вдвоем, Генрих с Генрихом. Мальчишками в Сен-Жермене, наряженные  карди-
налами, они въехали однажды на ослах в ту залу, где мадам Екатерина при-
нимала настоящего кардинала. Нечто подобное они повторили  теперь,  уже,
взрослыми, - король Франции и  его  пленник-кузен,  чья  мать  и  многие
друзья лишились здесь жизни. Зато на другой же день король Франции  отп-
равился в монастырь, чтобы поскорее замолить свои грехи. В течение опре-
деленного срока он замаливал свои богохульства, и  еще  одного  срока  -
свои плотские заблуждения, и еще одного - свою  слабость  как  государя.
Его безволием злоупотребляли да еще глумились над ним: интриганы,  жули-
ки, наложники и одна-единственная женщина - его мать. А он продолжал все
раздаривать, прошучивать, проматывать. Иногда на миг  в  нем  вспыхивало
сознание того, что происходит. Ведь он ограблен, обесчещен, и  тогда  он
замыкался в безмолвии.
   А они принимали это безмолвие за угрозу и стушевывались, едва  король
умолкал. Но его немота являлась следствием трагического  ощущения  своей
несостоятельности. И каждый раз его душу начинала угнетать мысль о  том,
что вырождающийся королевский дом) не  способен  что-либо  свершить  или
предотвратить ни в своей стране, ни за ее пределами. - Терпимости бы нам
побольше, - заявил он как раз сегодня своему зятю и кузену. Эти слова  у
него вырвало отчаяние. - Мир был бы нам весьма кстати. Разве я  ненавижу
гугенотов? Да я в девять лет сам был гугенотом и бросил в  огонь  молит-
венник моей сестры Маргариты. Я отлично помню, как мать, меня била и как
мне доставляло удовольствие дразнить ее. До сих пор мне стыдно перед ней
за это чувство. Хотя она давно обо всем забыла. И куда я иду? Мне следо-
вало бы желать мира между религиями. А когда я стал королем, то  поклял-
ся, что не допущу в моем государстве никакой религии,  кроме  католичес-
кой. Что же мне делать? Я не изгоняю еретиков, как " должен бы, а молюсь
об их обращении. Я способен только молиться.
   - Нет, вы способны на  большее,  -  убежденно  заговорил  Генрих  На-
варрский, выступавший теперь в роли скромного  слушателя  того  Генриха,
который стал ныне королем. - У вас превосходный слог. Усердно  сочиняйте
послания и указы. Ваше усердие, сир, послужит  для  всех  нас  наилучшим
примером.
   Этот король в дни уныния - а такой день был и сегодня, тридцатого ян-
варя, - старательно писал, как будто мог возместить все, что им упущено,
собственноручно изливая на бумагу потоки чернил. Однако к ним  постоянно
примешивалась кровь, а его добрая воля была бессильна. -  Мой  секретарь
Лемени что-то очень давно болеет, - заметил он. - Проведаю его.
   - Не надо, сир! Он умер, открою вам по секрету. Он от нас хотели ута-
ить печальную весть, чтобы не огорчать, вы как раз  были,  в  монастыре.
Говорят, он заболел чумой.
   Ломини был именно тот удавленный в тюрьме поместный  дворянин,  земли
которого перешли к итальянцу; король не в первый раз дивился  исчезнове-
нию своего секретаря. Колючие глаза короля на небритом лице, явно  напо-
минавшем обезьянье, метнули быстрый и неуверенный взгляд на кузена,  же-
лая подстеречь, какое у него появится выражение; впрочем), король тут же
опустил их на бумагу. - И ради этой-то, восхитительной жизни  я  не  мог
дождаться, когда умрет мой брат Карл, - пробормотал он.
   - А разве не стоило? - спросил изумленно простачок-кузен.
   Король закутался в свой меховой плащ и продолжал писать. А кузен  На-
варра тем временем ходил по комнате, принимался  что-то  бормотать  себе
под нос, на минуту умолкал и опять что-то бубнил.
   - Новый двор сильно отличается от прежнего.  Это  скорее  чувствуешь,
чем видишь. При Карле Девятом мы все были какие-то сумасшедшие.  Правда,
и сейчас беспутничают с женщинами, но еще больше, с  мальчиками.  Многие
научились этому только теперь, чтобы не отставать! Я - нет, и очень  жа-
лею: ибо таким образом некоторая сторона человеческой  природы  остается
для меня скрытой.
   - И слава богу, - вставил король, продолжая писать. -  Мальчишки  еще
жаднее, чем бабы. Кроме того, они убивают друг друга. Мой самый  любимый
юноша заколот.
   - При Карле этого не случалось, - заметил Генрих, - хотя вершиной его
царствования была Варфоломеевская ночь. А что трупный запах держится при
новом дворе устойчивее, чем при старом, с этим я готов  согласиться.  Но
если не думать о запахе, то как дружно мы, живем теперь! Никто и не меч-
тает о побегах, мятежах или вторжении немцев. Я уж ученый, я  и  пальцем
не шевельну ради всего этого!
   Он помолчал и, слыша только скрип пера, начал с другого края. - Мы  с
Гизом теперь друзья, кто бы мог думать! Если ваше величество меня отпус-
тит, я сяду "а коня и  поеду  охотиться.  Королева-мать  мне  разрешила.
Правда, за каждым моим шагом будут неусыпно наблюдать  те,  кто  охотнее
стали бы моими убийцам", чем телохранителями.
   Перо продолжает скрипеть. - Ну, так я пошел, -  заявляет  Наварра.  -
Льет дождь, и мне не хочется выезжать, чувствуя, что за  спиной  у  меня
убийцы. Лучше пойду к себе в комнату и  поиграю  с  шутом.  Он  еще  пе-
чальнее, чем король.
   Но когда пленник дошел до двери, его снова окликнули. - Кузен  Навар-
ра, - сказал король, - я долго тебя ненавидел. Но теперь ты в несчастье,
как и я. И причины нашего несчастья - одни и те же события... наши мате-
ри... - проговорил он как бы с трудом. Генрих испугался: никогда  он  не
смотрел на вещи с этой точки зрения. Как, его мать виновата в  постигших
его бедах? Поставить чистую Жанну рядом с мадам Екатериной! Генриха  ох-
ватило отвращение, и он позабыл, что должен владеть своим лицом.  Однако
его унылый собеседник ничего не заметил, у короля у самого  было  тяжело
на душе. - Какую еще гнусность она задумала? - спросил он и прямо почер-
нел от овладевших им подозрений.
   - Никакой, сир. Королева в отличном расположении духа.  Отчего  бы  и
вам не быть в таком же?
   - Оттого, что у меня есть еще брат,  -  раздался  неожиданный  ответ.
Генрих не сразу нашелся, что ответить. Смерть старшего брата не принесла
счастья. А теперь король все-таки хочет смерти младшего. Король  Франции
- прямо какой-то восточный владыка в своем серале,  весь  остальной  мир
для него заслонен смертельной опасностью, грозящей ему во дворце от каж-
дого из окружающих. Генрих уж чуял,  что  воспоследует.  Правда,  король
презирает свою мать за ее мерзости, но  тревожит  его  беспокойный  брат
д'Алансон. И неизвестно, кого ему придется под конец презирать  сильнее:
мадам Екатерину или самого себя.  Ясно,  что  он  переживает  внутреннюю
борьбу. Но борется он тщетно; продолжая втайне подстерегать  собеседника
даже в минуту такой откровенности, стоившей ему стольких мук, он  прого-
ворил: - Кузен Наварра! Освободи меня от моего брата д'Алансона!
   - Я глубоко тронут, сир, вашим доверием, - заявил Генрих  почтительно
и поклонился. Таким образом, он не ответил ни да, ни  нет.  Может  быть,
король принял его слова за согласие.
   - В таком случае, - многозначительно продолжал король, - я смогу тебе
верить. - В его голосе все  еще  слышались  подстерегающие  нотки,  хотя
д'Анжу и делал вид, что все это шутка.
   - А тогда, - подхватил Генрих с той же  многозначительностью,  -  мне
можно будет выезжать верхом без моих убийц?
   - Больше того. Кто меня освободит от брата,  тот  станет  наместником
всего королевства.
   "А уж это ты соврал! - подумал Генрих. - Ну, Валуа, милый мой, теперь
ты у меня запоешь!" И он подпрыгнул с чисто ребяческой радостью. - Да  я
и мечтать об этом не смел! - ликующе воскликнул он. - Наместником  всего
королевства!
   - Сейчас мы это и отпразднуем, - решил король.


   НОВЫЙ ДВОР

   Забегали дворецкие, и замок Лувр, который, казалось, погружен  был  в
дремоту, пока король предавался печали, вдруг ожил и  помолодел  от  ра-
достной суеты многих юношей. К вечеру королевские покои были  превращены
в персидские шатры. За легкими узорчатыми тканями горели восковые свечи;
их мягкий, мерцающий свет образовывал как бы призрачный  свод  и  стены.
Строгие бледные мальчики в прозрачных одеждах, с накрашенными  губами  и
подчерненными ресницами, держа в руках обнаженные сабли, выстроились пе-
ред высоким помостом и застыли. На помост взошли  зрители,  впрочем,  их
было очень немного: несколько итальянцев и господа из Лотарингского  до-
ма. Герцог Гиз, гордый своим великолепным телом, всюду  держался  хозяи-
ном, да и только! У его брата Майенна брюхо было обтянуто переливающими-
ся шелками. На поясе висел золотой кинжал. Присутствовал еще  один  член
того же дома, д'Эльбеф, загадочный друг; он появлялся возле  короля  На-
варского только в самые критические минуты.
   Что касается Наварры, то он нарядился в роскошное  платье  и  украсил
его цветами своего дома, - пусть каждый видит, как он гордится тем,  что
тоже присутствует на таком празднике.  Празднество  устраивалось  только
для мужчин и мальчиков. Последние должны были пленить первых, а те отме-
тить их своей благосклонностью. Несколько прелестных пар уже  танцевало.
Ни сложение, ни одежда не выдавали их пола, и это двусмысленное очарова-
ние особенно действовало на итальянцев и на  толстяка  Майенна.  Наварра
отдал им должное и согласился, что таких пленительных созданий  не  было
среди его людей, которые носили грубые колеты, ездили сомкнутым  строем,
не слезали с коней по пятнадцати часов и вместо отдыха  пели  псалмы.  -
Если бы мои друзья были живы, - проговорил он небрежно, - из них, навер-
но, вышлю бы такие же прелестные мальчики.
   - Подожди, еще выйдут, - заметил Гиз. - Кое-кто из них ведь уцелел.
   - Я не знаю их, - отозвался пленник. - Я всегда там, где... - он  хо-
тел добавить: "весело", но вдруг спохватился; ведь перед ним был  совсем
особый враг,
   Канцлер Бираг, итальянец, получил свой пост благодаря мадам  Екатери-
не. С нею и с несколькими своими соотечественниками  проник  он  однажды
ночью в опочивальню Карла Девятого. Этот преуспевающий чужеземец видел в
пленнике Наварре тайного врага собственной власти. И поэтому без  всяких
околичностей начал форменный допрос:  -  А  вы  не  в  сговоре  с  неким
д'Обинье и его сообщником дю Барта? Эти господа возбуждают школяров про-
тив так называемого иноземного господства, как будто самые высокие посты
в королевстве заняты только иностранцами.
   - Sono bugie, какое вранье, господин канцлер! - с ненапускным негодо-
ванием воскликнул Генрих на языке пришельца. Впрочем, тот не поверил  ни
одному его слову. Лотарингцев еще можно обмануть, но не чужеземца.
   - Ваши друзья, - с трудом проговорил Бираг, задыхаясь  от  ярости,  -
ближе к виселице, чем...
   - Чем я, - докончил Генрих. - Да, меня вам не поймать.
   - Я вешаю быстро и охотно.
   - Но только мелких людишек, синьор. Вы повесили какого-то несчастного
капитана, который кричал, что всем итальянским жуликам  надо  бы  голову
отрубить. Меня же вам пришлось бы изобличить перед всем миром, судить  и
казнить со всей полагающейся торжественностью.  Но  этого  вам  не  дож-
даться. Давайте держать пари! Идет? На что?
   - Согласен и ставлю свой лучший сапфир.
   Обе стороны разыграли эту сцену весьма театрально, словно  она  явля-
лась неотъемлемой частью пленительной музыки и танцев и была задумана  в
духе грубоватой интермедии.
   - Сир! - воскликнул Генрих, увидев короля Франции (тот раздвинул сте-
ну персидского шатра, и оказалось, что король уже тут, стоит, весь блис-
тая, точно султан, дающий праздник). Генрих преклонил колено: -  Сир!  У
вашего жестокосердного визиря на уме лишь колесование да  четвертование.
Неужели я для этого остался в живых после Варфоломеевской ночи?
   - О, если бы покойный король меня послушался!  -  воскликнул  канцлер
Бираг. От ярости выговор его стал совершенно чудовищным, а голос - как у
охрипшего попугая. Таким же голосом он однажды  несколько  часов  подряд
донимал Карла Девятого, пока короля не охватило бешенство и он не  отдал
приказ начать резню.
   - Вот слышите, сир, что он говорит, - только и ответил Генрих  и  по-
чувствовал, что король на его стороне. Раньше он был лишь братом  короля
и вдохновителем Варфоломеевской ночи, теперь он сам  король,  но  только
потому, что его брат умер от угрызений совести; а как обстоит дело с его
собственной совестью? Он очень не любит встречаться с теми, кто некогда,
в самые мрачные минуты его жизни, помогал ему уламывать Карла. 'Даже ви-
деть мать было ему противно, а уж тем более ее итальянцев.  Но  приходи-
лось их терпеть, допускать на самые интимные сборища;  в  мальчиках  они
тоже коечто смыслили.
   - Встань! - приказал персидский султан, блистая каменьями своего тюр-
бана. Кузен Наварра вскочил с упругостью мячика. Султан властно  заявил:
- Ты мой личный пленник, и никто не смеет поднять на тебя руку. Помирись
же с моим визирем! - Генрих только того и ждал. Он тут же исполнил  вок-
руг канцлера настоящий танец примирения,  а  восточная  роль  последнего
обязывала итальянца с бесстрастным достоинством взирать на все  происхо-
дившее, хотя у него от ярости глаза вылезли из орбит.
   - Великий визирь! - обратился к нему Генрих. Он коснулся своей груди,
затем груди канцлера и как бы случайно попал пальцем в огромный  сапфир.
- В Персии ужасно воруют, - добавил Генрих. К счастью, заиграл туш, и  в
его звуках потонуло все, что окружающие еще могли услышать. Начался  ба-
лет. Танцующие семенили на  носках,  взмахивали  покрывалами  и  сгибали
стройные колени; тут были одни мальчики, хотя некоторых и одели девушка-
ми. Их глаза искрились сквозь прозрачную ткань покрывал, пожалуй, пособ-
лазнительнее, чем женские; и если  забыть  о  некоторых,  слишком  явных
признаках мужественности, то движения их тел казались совсем женственны-
ми. Те, которые сохранили свой облик юношей, протягивали мнимым девушкам
кончики пальцев не менее жеманно, чем их "дамы", и так же мягко обнимали
их гибкими руками, изнемогая в мольбе о любви. Танцоры двигались плавно,
без малейшего напряжения. И когда мальчики кружили "девушек" или  плавно
приподнимали их над собой, казалось, действуют не мускулы, а  одна  лишь
волшебная сила грации.
   Тут-то дю Га и показал себя. В обычной жизни это был дерзкий на язык,
глупый, нахальный и продажный малый; но сейчас он был как  нельзя  более
на месте. И не случайно оказывался он при каждой фигуре танца  в  первом
ряду. Зрители на помосте не спускали с него глаз, и каждый готов был по-
верить, что именно его благосклонности жаждет дю Га. Как  и  все  другие
мальчики, он опустился на колени перед своей "дамой"  и  молча  молил  о
разрешении поднять ее покрывало. На самом деле он как бы преклонял коле-
ни перед королем или султаном, а незаметно для него выражал свои чувства
канцлеру или визирю, уже не говоря  о  толстяке  Майенне,  который  даже
вспотел, так его разобрало. Всем этим господам чудилось, что они  чем-то
отмечены и даже возвеличены, а на самом деле шалопай простонапросто  из-
девался над ними. В другое время дали бы ему пинок или  приказали  пове-
сить. Однако искусство имеет великую власть, хоть она и мимолетна.
   Но вот оно становится еще более волнующим. Кто бы подумал, что  чело-
веческие лица могут оказаться такими  новыми  и  восхитительными,  когда
после искусного танца, подготовившего зрителей к этой минуте, с  юношес-
ких лиц наконец-то срывают покрывала?  Даже  у  грубых  мужчин  дрогнуло
сердце, тем более у короля Наваррского. У него невольно вырвалось  прок-
лятие - его обычное проклятие. Он глазам своим не поверил. Он даже потер
их кулаком. - Габриэль? - спросил он.
   - Он самый, собственной особой, - насмешливо заверил его верзила Гиз.
- Один наложник срывает покрывало с другого: наш дю Га - с твоего  Лера-
на.
   - Выходи, будем с тобою биться!
   - Будем, но не из-за мальчишки. Он красив, и его путь при новом дворе
предрешен.
   У Генриха на глазах выступили слезы. Ему хотелось сказать  что-нибудь
Лерану, но тот не поднимал ресниц. А ведь и у него когда-то, в  Варфоло-
меевскую ночь, текли слезы из-под белой повязки,  скрывавшей  его  лицо.
Две жертвы этой ночи, Габриэль Леви де Леран и Карл Девятый, лежали тог-
да рядом на ложе короля Наваррского. Что ждет пас теперь?
   Гиз насмешливо бросил ему вслед:
   - Оказывается, такие создания были и у тебя, среди твоих людей в гру-
бых колетах, в сомкнутом строю, когда всадники по  пятнадцати  часов  не
слезали с седел и для отдыха пели псалмы!
   В самом деле: что тут скажешь? - Леран прав, если он подчинился и го-
тов превратиться во что угодно, даже в девушку. - Так  Генрих  легкомыс-
ленно отмахнулся и от этого унижения, среди многих других он проглотил и
его, и никто не знал, куда их девает этот живчик. Он умел  смеяться  над
собой, как будто сторонний человек. Низости тут не было никакой; вдумчи-
вый наблюдатель не счел бы его ни бесчестным, ни дураком. Но только один
наблюдатель, д'Эльбеф, старался понять, что же такое  Генрих  -  дитя  и
глупец или человек, твердо идущий к намеченной цели. И д'Эльбеф  наконец
решил: он незнакомец, проходящий суровую школу.
   Сам д'Эльбеф - наблюдатель, но и только. Отдаленный родственник могу-
щественного дома, без особых надежд и видов на будущее,  он  никогда  не
выделится среди остальных, а их он, видно, не слишком уважает. Поэтому и
придумывает себе службу на основании особых, присущих ему  способностей.
Имей д'Эльбеф такой же рост, как Гиз, он стал бы народным героем; но  он
держится небрежнее, и волосы у него темнее, и лицо  не  излучает  сияния
надменности. У него влажные, преданные, очень красивые глаза, они прови-
дят в Генрихе его восходящую судьбу и ту силу, которая пока служит  лишь
непосредственному самосохранению. И он друг Генриха в эти  смутные  дни,
пока еще лишенные славы, даже наоборот. А когда счастье наконец улыбнет-
ся Генриху, д'Эльбефа подле него уже не будет.
   Девушки - они, собственно, мальчики - держат в руках  золотые  кубки.
Они поднимают их, тихонько вращают на кончике пальца и с  ними  кружатся
сами, не проливая при этом ни капли. Кубки,  видимо,  означают  любовный
напиток, и мальчики, изображающие и в танцах мальчиков, жаждут его.  Вы-
разительные позы их тел говорят об этом томлении. Все  более  волнующими
становятся эти позы, алчущие губы приоткрываются, и когда желание стано-
вится уже нестерпимым, девушки льют на них немного настоящей влаги. - По
крайней мере она течет в рот королевского любимца дю Га: д'Эльбеф  видит
это совершенно ясно. Его внимание целиком поглощено  происходящим,  ведь
оно касается Генриха. Дю Га опускается на колени и запрокидывает голову,
а Леран, в роли девушки, слегка наклоняет кубок: д'Эльбеф мог бы  сосчи-
тать капли. Затем быстро скользит взглядом по лицам - по хищно  насторо-
женному лицу канцлера Бирага  и  откровенно  восторженному  лицу  короля
Франции. Король точно громом сражен и улыбается Лерану. Ни одним  взгля-
дом не удостаивает он своего прежнего любимца, уже это  показывает,  что
сейчас произойдет что-то необычное. Выражается оно в том, что дю Га, от-
ведав любовного напитка, откидывается назад, судорожно  и  неестественно
выгибая спину, вскрикивает и выкатывает глаза. Все ясно:  отравлен.  Так
оно, судя по всему, и должно быть. Д'Эльбеф мог бы предсказать это зара-
нее.
   Одновременно, словно по заказу, кто-то верещит голосом старого  попу-
гая: - Сир! Ваш любимец отравлен. Его девушка - орудие Наварры.  Отдайте
этого принца мне и правосудию, иначе вам самому будет грозить опасность!
   Что могло последовать за столь ужасными словами? Все затаили  дыхание
и онемели. Музыка оборвалась, балет застыл на месте,  оцепенели  зрители
на помосте, они ждали, что король сделает какое-нибудь движение, но и он
не шевельнулся. Только сама сцена, то есть персидский шатер, слегка  за-
колыхалась. Виновницами этого оказались придворные дамы,  не  допущенные
на таинственный праздник: они спрятались позади занавесей и оттуда  пог-
лядывали. Там-то и притаились статс-дамы и фрейлины; осмелев, заглядыва-
ли в щелки кое-кто из дворцовой челяди; а у одной из них,  теребя  зана-
вес, стояла сама королева Наваррская. "Что же теперь  будет?"  -  думала
Марго среди всеобщего безмолвия и оцепенения.
   Она думала: "Вот так всегда бывает, когда  предоставишь  этих  мужчин
самим себе. Сначала вырядятся женщинами и уж так жеманятся -  прямо  не-
земные создания.  А  потом  все  кончается  кинжалом  и  убийством.  Мой
царственный братец, конечно, пожелает отомстить за  своего  отравленного
любимца. Он выдаст моего бедного Henricus'a этому негодяю Бирагу, у того
даже слюнки текут от нетерпения. Ни один из болванов даже не догадывает-
ся, что тут поставлено на карту! И они еще воображают, будто могут обой-
тись без нас, женщин!"
   Но один все же догадался. Д'Эльбеф из Лотарингского дома  соскочил  с
помоста, рванул с пола совсем скорчившегося дю Га, поднял  его  и  начал
лупить наложника по щекам до тех пор, пока тот твердо не стал на ноги. -
Довольно ломать комедию! - зарычал он. -  И  смотри,  не  вздумай  опять
взяться за свои проделки! - Д'Эльбеф так вывертывал дю Га руку, что зас-
тавил этого молодца подняться вместе с ним на помост. Он бросил  его  на
колени перед королем и приказал: - Признавайся его величеству, кто  тебя
научил этому жулыничеству, может быть, тебя тогда не повесят.
   Дю Га выразил всем своим телом крайний ужас.  Несмотря  на  талантли-
вость всего предшествующего, это  удалось  ему  лучше  всего.  Подлинное
всегда убедительнее искусственного.
   Шея у него вытянулась, как шея того, кому только что отрубили голову:
обычно кажется, будто такие шеи неестественно вырастают. И эту-то  вытя-
нувшуюся шею он повертывал от короля к канцлеру и от канцлера к  королю.
У канцлера отвисли щеки, а у короля зловеще вздулась жила на лбу. Дю  Га
чувствовал, как пальцы его врага д'Эльбефа все теснее сжимают ему горло.
И до того как они окончательно стиснули его, дю Га еще успел выдавить из
себя: - Господин, канцлер! - Правда, едва д'Эльбеф отпустил его, как  он
раскаялся в своем признании и тут же попытался взять свои слова обратно.
   - Нет, не господин канцлер! Я сам,  без  его  наущения,  притворился,
будто меня отравили... из ревности к господину Лерану, которому улыбался
мой король!
   Ему, конечно, не поверили, хотя это была все же правда. С еще большим
раздражением король взглянул на канцлера, вернее, султан на визиря,  ибо
они стояли друг перед другом именно в этом обличье. Первым прервал  мол-
чание Наварра.
   - Синьор Бираг, вы проспорили мне ваш камень! Сир,  он  держал  пари,
что казнит меня всенародно. Это ему бы и удалось, если бы вы не разгада-
ли его происков.
   Король не мог ни заточить канцлера в Бастилию, ни отрешить  от  долж-
ности, ибо, будучи соотечественником мадам Екатерины, он  находился  под
ее особой защитой. Поэтому король сделал то, что было в его силах и чего
все от него ожидали: он сорвал с груди канцлера  сияющий  сапфир.  Потом
нерешительно посмотрел вокруг, точно еще не зная, что  воспоследует.  Но
на самом деле он отлично знал, что. Король кивнул Лерану, тот взошел  по
ступенькам на помост и принял на коленях знак королевской благосклоннос-
ти. И с этой минуты от него исходило голубое сияние. Когда все покрывала
были сброшены, у виконта де Лерана оказалось лицо юного воина, который в
блеске своей едва расцветающей мужественности готов наступить  ногой  на
затылок поверженному врагу. Дю Га сам вызывал, его на  это:  словно  по-
вергнутый в прах, он нарочно уткнулся лицом в пол, -  и  Леран  не  стал
медлить.
   Когда обитатели персидского шатра увидели, что все завершилось  столь
благополучно, они ожили, захлопали в ладоши, возобновили танец и,  отда-
ваясь волнам музыки, стали изображать любовь и счастье перед  зрителями,
которые верили в любовь и счастье, только когда они изображались на сце-
не. До поздней  ночи  мерцал  персидский  шатер  узорчатыми  занавесями,
сквозь которые просачивался мудро смягченный  свет,  отчего  все  внутри
представлялось терпимее, чем обычно, - султан, мальчики, старые негодяи,
а также те вещи, в которых самое драгоценное - только их голубое сияние.
   Впрочем, двух участников не хватало: Генрих и  д'Эльбеф  прощались  в
отдаленном покое замка.
   - Этого я никогда не забуду, д'Эльбеф.
   - Сир, вы очень долго тут мешкаете, но, вероятно, должны медлить.
   - Время у меня есть. У меня только это и остается: терпение и время,


   ЧТО ЖЕ ТАКОЕ НЕНАВИСТЬ?

   Но тот, кто ждет слишком долго, видит, как его самые сильные  чувства
изменяются, как они раздваиваются и теряют свою цельность. Взять хотя бы
эту дружбу с Гизом. Генрих сблизился с ним из ненависти: он хотел получ-
ше узнать его, ибо этого требует ненависть. Но когда узнаешь врага, воз-
никает опасность, что найдешь его вовсе не таким уж плохим. Больше того:
враг потому и притягивает, что его принимаешь, какой он есть.
   Они играли в мяч, "длинный мяч", игра эта труднее всех  прочих,  и  в
ней состязались всегда только два противника - Наварра и Гиз;  остальные
лишь смотрели, и им нередко бывало обидно. Коротышка Наварра  легко  но-
сился туда и сюда, тогда как огромный Гиз стоял на месте и спокойно, как
Голиаф, ожидал его ударов; но и это были еще пустяки. Однажды мяч  пере-
летел через изгородь. - Наварра! Ты поменьше, - крикнул Гиз,  -  полезай
через изгородь и достань мяч! Но Генрих просто перепрыгнул ее  с  места,
невольно восхитив этим зрителей. Назад он, правда, пролез под ней, одна-
ко вдруг послал мяч на площадку, и кожаный снаряд попал лотарингцу прямо
в грудь. Гиз покачнулся, но тут же воскликнул: - Ты, мне в лоб метил,  и
тогда бы я упал! Но так высоко тебе не достать, малыш. Поди-ка,  принеси
нам винца - запьем испуг.
   Генрих, конечно, побежал за вином. Но этого случая  было  достаточно,
чтобы в тот же день д'Алансон и д'Эльбеф, отведя в сторону Гиза, погово-
рили с ним серьезно. Правда, король Наваррский - всего лишь пленник и  в
настоящее время лицо незначительное; но все присутствующие, а среди  них
были кое-кто из черни, увидели в этом недопустимое унижение королевского
дома. Гиз ответил: - Чего вы хотите? Мальчуган  ведь  не  обижается,  он
прямо прилип ко мне. По всем церквам со мной таскается. Скоро  он  будет
более ревностным католиком, чем я сам.
   Они пересказали его слова Генриху; но своими мыслями на этот счет  он
с ними не поделился. "Тщеславный Голиаф, - думал он, - не подозревает  о
моем сговоре с мадам Екатериной. Напрасно он вообразил, что на его неук-
люжие интриги с попами и испанцами всегда будут смотреть сквозь  пальцы.
Не знает он меня так, как я знаю его. Я ведь его друг.  Никто  не  может
себе позволить того, что позволяет друг".
   При следующей игре в мяч ему действительно  удалось  угодить  Гизу  в
лоб, у герцога вскочила шишка, и ему стало  плохо.  Генрих  притворился,
что ужасно огорчен: - Право же, я нечаянно, я вовсе не  хотел,  чтобы  у
тебя выросли рога. Только герцогиня имеет право наставить их тебе. - Тут
все присутствующие начали хохотать, называя друг другу громче,  чем  до-
пускают приличия, имена любовников герцогини. Эта молодая дама быстро  и
основательно усвоила придворные нравы.
   Лотарингец лежал на земле, стараясь остудить лоб, и  все  слышал.  Он
стонал, больше от ярости, чем от боли, и решил сурово наказать  неверную
жену.
   Потом он заявил Наварре: - В сущности, ты только  напомнил  мне,  что
надо следить за ней. Никто другой на это бы не дерзнул. Я вижу, что тебе
можно доверять. Пойдем со мной, послушаем проповедь отца Буше.
   В тот же день они отправились верхом, герцог Гиз, как обычно, в  соп-
ровождении блестящей свиты, Наварра - совсем) один. Он все еще знал  Па-
риж недостаточно, и название церкви ему ничего не сказало. Где бы они  с
Гизом ни проезжали, в толпе из уст в уста передавались все те же  слова:
- Вон король Парижа! Здравствуй, Гиз!  -  Этого  короля  приветствовали,
подняв правую руку. Женщины подражали мужчинам, хотя иногда они  забыва-
лись и протягивали обе руки к белокурому герою своих грез. А  тот,  над-
менный и уверенный в себе, изливал на них блеск, точно был  самим  солн-
цем. Так они доехали до церкви. И когда многочисленные  воины  перестали
лязгать оружием, священник Буше поднялся на кафедру.
   Это был оратор нового типа. Он разъярился с первого же слова,  и  его
грубый голос то и дело сбивался на бабий визг. Буше  проповедовал  нена-
висть к "умеренным". Не одних только протестантов нужно ненавидеть  так,
чтобы их уничтожать. Когда наступит некая ночь длинных ножей и отрублен-
ных голов, вещал священник, следовало особенно беспощадно  расправляться
с теми, кто слишком терпимы, хотя и называют  себя  католиками.  Главное
зло в обеих религиях - это такие люди, которые чересчур  уступчивы,  они
готовы пойти на соглашение и желают, чтобы в стране  воцарился  мир.  Но
мира страна не получит, она его не выдержит, ибо  он  несовместим  с  ее
честью. Постыдный мир и навязанный ей договор с  еретиками  должны  быть
уничтожены. И земля и кровь зовут к насилию, насилию,  насилию  и  реши-
тельному очищению от всего чужеродного, от  прогнившего  прекраснодушия,
от разлагающей свободы.
   Толпа, переполнявшая церковь от алтаря  до  самых  далеких  приделов,
скрежетом и стенаниями подтвердила, что она не желает терпеть  ни  прек-
раснодушия, ни тем более свободы. Люди давили друг друга, лишь  бы  про-
тиснуться поближе к кафедре, хотя бы одним глазком взглянуть  на  пропо-
ведника. Но они видели только разинутую пасть, ибо этот Буше был ничтож-
ного роста и к тому же кривобок, он едва высовывался из-за края кафедры.
Плевался, однако, очень далеко. Его речь то и дело переходила в  лай,  а
если в ней и оставалось чтото человеческое, то оно было  весьма  далеким
от всех привычных звуков; оно напоминало что-то  чужеземное,  затвержен-
ное. Несколько раз люди ожидали, что он вот-вот повалится в припадке па-
дучей, и уже озирались, ища сторожей. Но тогда пасть Буше захлопывалась,
и он, обаятельно улыбаясь, обводил взглядом церковь, чем и покорял серд-
ца. Потом, набравшись сил, снова принимался лаять и щелкать зубами, точ-
но намереваясь извлечь из толпы какого-нибудь инакомыслящего  и  тут  же
загрызть его.
   Свобода совести? Нет уж, избави бог! Но и  никаких  податей,  никакой
арендной платы и вообще никаких налогов, никакого рабства. Ни народ,  ни
тем более духовные лица пусть отныне ничего не платят. На том-то и стоит
их союз. Пусть за духовенством  останутся  причитающиеся  с  него  госу-
дарственные сборы, а народу разрешат грабить дома и дворцы всех  гугено-
тов и всех "умеренных" - их следует убивать в первую очередь. Буше убеж-
дал своих слушателей не отступать и перед вельможами, перед самыми высо-
копоставленными лицами и весьма недвусмысленно намекал даже на особу ко-
роля: он-де тайный протестант, "умеренный"  и  изменник.  Следуя  своему
пылкому воображению, поп расписывал слушателям несметные сокровища Лувра
и прелести вожделенной резни. А потом тех же слушателей, упоенных карти-
нами будущих бесчинств, повергал  без  всякого  перехода  в  смертельный
ужас, уверяя, будто против них злоумышляют, их преследуют: нации и всему
национальному грозит-де ужасная опасность  очутиться  во  власти  тайных
сил, поклявшихся погубить ее. За этим последовала яростная молитва,  ко-
торую могла породить, бесспорно, только близость несомненной и  величай-
шей беды. Толпа громко подхватила. А над людьми облаком стояли  незримые
пары - истечения жадности, страха, вожделений и ненависти.
   Генрих вдыхал эти испарения, и скорее его органы чувств,  чем  созна-
ние, подсказали ему, насколько нечистоплотно все происходящее.  В  конце
концов он сам; чуть не заразился этой ненавистью. Свергнуть  властителей
Лувра, разграбить его, всех поубивать - мужчин, дам, стражу и  челядь  -
ведь и он не раз помышлял о таких делах в те времена, когда больше всего
жаждал бежать отсюда и вернуться с иноземными ландскнехтами. Тому прошло
уже несколько лет, он чуть не позабыл все это. Но здесь, в церкви,  вос-
поминание встало перед ним опять, точно он строил эти планы только  вче-
ра. И он снова понял, что оскорбленный и униженный мстит беспощадно.  "А
уж у меня оснований больше, чем у кого-либо. Они убили мою  мать,  потом
господина адмирала, всех моих друзей - восемьдесят дворян, моего  учите-
ля, последнего вестника моей матери-королевы! Оставшиеся в живых покрыты
позором, я должен переносить плен, ежедневные опасности и ежедневные из-
девательства. Все это я знаю. И я решил мстить. Я лишь день за днем отк-
ладывал месть и обдумывал ее. Так проходит время, и так  проходит  нена-
висть. Нет, она не проходит, она становится сомнительной. Я с ними живу,
мы играем в мяч, мы спим с теми же  самыми  женщинами.  Мадам  Екатерина
предложила мне союз; да и правда ли, что она отравила мою  мать?  Д'Анжу
был готов во время Варфоломеевской ночи прикончить "меня, а теперь, став
королем, он меня защищает. Гиз сделался моим близким приятелем;  кажется
почти невероятным, чтобы, когда господин адмирал уже был мертв,  он  мог
наступить ему на лицо. Однако это так! Все это они  совершили,  истинная
правда. Но дело в том, что я их знаю, а они меня нет. Не хочу  отрицать:
я даже люблю их за это, конечно, до известной степени люблю.  Можно  ус-
лаждать себя, и общаясь с врагами, не только, с возлюбленными. Я  вынуж-
ден остерегаться их и потому дружить с ними". Так оправдывал  себя  Ген-
рих, свои колебания, свое долготерпение, и как бы отстранялся от  толпы,
которую Буше призывал к необузданному удовлетворению  своих  инстинктов.
Впрочем, Буше еще не закончил своей яростной молитвы, а Генрих уже давно
справился со всем, что вдруг нахлынуло на него. Жизнь коротка, искусство
вечно, но когда же можно считать правильное действие созревшим?
   А тем временем Буше разъяснил  слушателям,  что  вся  государственная
система преступна, но зато бог послал им вождя.
   - Видите, вон он стоит! - Все усердно опустились на колени,  особенно
те, кого подозревали в сочувствии "умеренным". Но Гиз дерзко смотрел по-
верх голов, возведя очи прямо к богу; на нем  были  серебряные  доспехи,
как будто предстояло сейчас же схватиться с властью, и его воины бряцали
железом. Конечно, у королевы-матери были здесь свои шпионы, они,  навер-
но, уже побежали к ней и теперь расписывают, какой страшной угрозой  для
нее становится лотарингец. А Генриху, который был близок с ним, станови-
лось ясно, что он просто головорез и грубый великан, Голиаф, да  к  тому
же рогат. Надо сделаться его другом, тогда поймешь, чего он на самом де-
ле стоит, и даже почувствуешь к нему симпатию. Я ненавижу его? 'Конечно.
Но что же такое ненависть?
   Проповедник кончил, и алебардщики стали  выгонять  простой  народ  из
церкви; остались только те, кто пользовался влиянием и  уважением:  отцы
города, самые богатые горожане, наиболее популярные священники, а  также
господин архиепископ. Он головой ручался, что устами Буше глаголят  сами
разгневанные небеса. Распутство двора уже перешло всякие  границы,  -  и
архиепископ живо описал публичное и  бесстыдное  представление,  которое
король устроил в Лувре; в качестве исполнителей выступали его наложники,
а женщин-христианок заставляли смотреть на этот срам. Рассказ его вызвал
возмущенный ропот. Под шумок кто-то рядом с  Генрихом,  стоявшим  далеко
позади, сказал: - А архиепископ спит с собственной сестрицей!
   Генрих невольно засмеялся, его рассмешил не только  факт,  сообщенный
соседом, а вообще вся эта комедия.
   Вскоре, однако, дело приняло серьезный  оборот,  ибо  один  из  влия-
тельнейших граждан, представитель  счетной  палаты,  открыл  собравшимся
состояние финансов в королевстве. Оно оказалось безнадежным; но так  как
никто, собственно, ничего другого и не ожидал, то каждый считал себя тем
более вправе возмущаться. Именно скопом возмущаемся мы особенно горячо и
лишь по поводу фактов, о которых знают все. Услышав свежие новости, люди
раскачиваются крайне медленно, но тем быстрее действует оглашение  того,
что давно известно и о чем просто не решались говорить. В сто тысяч  та-
леров обходятся казне ежегодно королевские охотничьи своры,  обезьяны  и
попугаи. И это еще пустяк в сравнении  с  чудовищными  суммами,  которые
поглощает орава его любовников. Одному из них  даже  вверили  управление
финансами. Оратор заявил об этом во всеуслышание и  добавил:  -  В  наши
времена все можно делать, нельзя только называть вещи своими именами.  -
Но так как он сейчас отважился на это, то собравшиеся возомнили  о  себе
невесть что, как будто тем самым уже положено начало какому-то  повороту
и в центре событий стоят именно они.
   Председатель счетной палаты перечислил еще немало промотанных миллио-
нов, жаловался на высокие налоги, на  их  несправедливую  раскладку,  на
продажность всех, кто их собирает, - особенно отличается в этом  отноше-
нии любимец короля господин д'О, скажем просто О.  Однако  оратор  забыл
назвать многих других, хотя и те брали на откуп налоги и выжимали из на-
рода все соки. Но среди них были, по слухам, и члены дома Гизов, а  упо-
минание их имен оказалось бы совсем некстати, принимая в соображение то,
что должно было сейчас произойти. Когда он кончил, служители  приволокли
вместительные мешки, из которых потекло золото испанской чеканки, и тек-
ло оно, не иссякая. А казначей, следуя приказаниям герцога Гиза, распре-
делял деньги среди старшин, священников, влиятельных граждан, чиновников
и военных. За это каждый проставлял свое имя на листе с именем лотаринг-
ца и при этом еще выкрикивал: "Свобода!"
   Так была заложена основа Лиги. И тем самым, как только бы, ли опорож-
нены мешки с испанскими пистолями, создан и союз с целью отдать  в  руки
одной партии всю власть в стране. Партия получила ее, притом в такой ме-
ре, что в течение многих лет сплошных ужасов и неудач королевство стояло
на краю гибели, король был совсем загнан в угол, и все человеческое отб-
рошено назад на много поколений. Именно здесь этому было положено  нача-
ло, и в то время как счастливцы поспешно распихивали по карманам инозем-
ные деньги, даже не взглянув на чеканку, с улицы  неслись  крики:  -  Да
здравствует Гиз! Свобода!
   Это провозглашал своему вождю многая лета обманутый  народ.  И  вождь
имел все основания ожидать, что его примут всерьез, так  же  как  и  его
сторонников из рядов черни. Да и точно ли обманутый? Народ ведь  никогда
не бывает обманут до такой степени, как потом уверяют... Испанское золо-
то видели только сторонники Гиза, а народ видит лишь белокурую бороду, и
он пленяется ею. Но в душе он отлично Знает, что до спасения религии ему
нет дела и что никакого сказочного пробуждения к новой жизни  нет  и  не
будет. Черни просто хочется грабить, прогнать других  с  работы,  обога-
титься; хочется пошуметь, покуражиться и хочется убивать. Так оно и  бы-
вает, когда кучка сброда, в которой есть и простолюдины и почтенные  го-
рожане, создает какую-нибудь Лигу для подавления  свободы  совести.  Тем
громче орут "Свобода!" и обманутые на улице и обманщики в домах; это по-
казывает, что раз их обманывают, они тоже хотят обмануть.
   Среди обманщиков, которые остались в церкви, только что  набили  себе
карманы золотом и вдруг возжаждали свободы, были и "умеренные",  считав-
шие своевременным присоединиться к Лиге. В том числе даже новообращенные
гугеноты; и оправдывали они себя тем, что тут присутствует  Генрих.  Гиз
прихватил его сюда, чтобы освободить многих других от угрызений совести.
Генрих сам отлично это понял, а кроме того, ему поспешили  объяснить.  И
как раньше, под громкий ропот негодования по поводу распущенности  двора
кое-кто осмеливался шепнуть, что сам-де архиепископ не лучше, так же бы-
ло и теперь. Хотя вопли о свободе и заглушали голос честных  людей,  все
же те говорили достаточно громко: - А знаешь, кум, монетыто были испанс-
кие. Испанские!
   Генрих еще не успел разобраться в своих чувствах: события развертыва-
лись слишком быстро. Прежде всего Гиз показал себя с новой стороны: ник-
то бы не подумал, что он умеет обхаживать людей и совращать их; никто бы
не поверил, что этот Голиаф способен действовать так быстро и ловко. Вот
что значит собственная выгода! Да люди и сами облегчили ему задачу,  ибо
им было лестно состоять в одном сообществе с  таким  знатным  вельможей.
Гиз распределил обязанности: военным поручил принудительно завербовывать
солдат для войска его партии, духовным лицам - подстрекать простонародье
к бунту, гражданам, - сопротивляться властям и  отказываться  от  уплаты
каких-либо налогов и пошлин. Он награждал их званиями и правом  занимать
соответствующую должность, в случае если уйдет тот, кто ее занимает  те-
перь. Другими словами - если будет убит. Это понимал каждый.
   И что бы кто впредь ни совершил, он уже не  будет  нести  ответствен-
ность за свои деяния, ибо все здесь же поклялись слепо повиноваться  но-
вому вождю. Покончив с этим,  Гиз  распустил  участников  торжественного
собрания. - Наварра, - сказал он перед уходом, - ты теперь сам убедился,
как мы сильны.
   - На мое счастье, - отозвался Генрих. - Да здравствует король Парижа!
- закричал он вместе с толпою, которая все время ждала на  улице.  Перед
тем как уйти, он подтолкнул друга-лотарингца в  бок  и,  в  совершенстве
подражая одному из отцов города, изобразил, как смачно тот шептал: - Ис-
панские монеты, кум! Испанские! - Потом скрылся.
   Генрих шагал все быстрее, его стражи едва поспевали за ним. Он прошел
Австрийскую улицу, прошел мост, потом ворота и вступил  во  двор  Лувра,
однако ничего вокруг себя не видел. Он не заметил, по каким местам лежал
его путь и кто смотрел ему вслед, и узнал свою комнату лишь после  того,
как уже долго бегал по ней из угла в угол. Тут он понял, что  ненавидит.
"Вот, вот она, ненависть! Испанские монеты! Через горы, на  мулах,  неу-
держимо ползут мешки, набитые пистолями. Их опорожняют в городе  Париже,
и золото течет, течет без конца, карманы наполняются золотом, а сердца -
ненавистью, кулаки - силой, пасти - бесстыдной ложью. Что ж,  начинайте,
лютуйте, как дикие звери, забудьте о  кротости  и  благоразумии!  Ведите
войну в угоду одной религии и  против  всего  остального!  Я  всю  жизнь
только это и видел. Не сведущ я был до сих пор лишь относительно  причин
и подоплек всех ваших злодейств! Испанские монеты, их везли  сюда  через
Пиренеи, через мои родные горы, я могу мысленно начертить их  путь!  Тут
вот водопадом спадает ручей, там вон Коаррац, и стоит мой дом. Они хотят
отнять его у меня. Филипп Испанский всегда хотел отнять у меня мой склон
Пиренеев; я же требую еще и его склон. Требую, потому что это мои горы и
моя страна, и пусть его солдаты не смеют вторгаться  туда,  и  пусть  не
смеют провозить по ней его мешки".
   На сегодня довольно. Двадцатитрехлетний юноша  редко  задумывается  о
большем, и его ненависть пока ограничена картинами его родины. Он  нена-
видит мирового владыку из любви к своему маленькому Беарну, а теперь еще
и потому, что страдает Франция. Она страдает, как и он, и  виновник  все
тот же. "Что там Гиз и Екатерина! Они наперебой стараются угодить  поко-
рителю мира. Вот кто истинный враг, вот кого я ненавижу! Это  он  держит
меня в плену, это он оплачивает войну между партиями здесь, в моей стра-
не, которой я все-таки со временем буду править!"
   И когда Генрих потом действительно стал править Францией, его понима-
ние свершающихся событий и его ненависть страшно и грозно  возросли.  Он
желал уже не только освободить Францию и стать величайшим государем  Ев-
ропы - он хотел им навеки дать мир. А австрийский дом должен пасть.  Под
конец он решил раз и навсегда выгнать этот ненавистный ему дом  из  всех
остальных стран света и держать его за скалистыми стенами Пиренеев.  Та-
ковы будут некогда его планы под старость, и они принесут  ему  облегче-
ние.
   Юношу в его узилище жжет ненависть к дону  Филиппу,  он  вынимает  из
сундука портрет, на нем ничего не говорящее  лицо,  белокурые  кудряшки.
Лоб высок и узок; юноша всаживает в него нож, затем отшвыривает и ломает
руки. Что же такое ненависть? Мы можем безгранично ненавидеть  лишь  то,
чего не видим. Генрих никогда не увидит Филиппа Испанского.


   СЦЕНА С ТРЕМЯ ГЕНРИХАМИ

   Он сказал своей доброй приятельнице, мадам Екатерине, что у лотаринг-
ца какие-то странные мысли. Генрих уже успел остыть и придал  своим  но-
востям не больше веса, чем в его положении  было  благоразумно.  Заговор
лотарингца и почтенных граждан он изобразил в  комическом  духе.  Связей
белокурого героя с чернью он коснулся лишь слегка;  пусть  королева-мать
увидит в этом либо нечто недостойное ее внимания, либо,  если  пожелает,
предостережение. Но она предпочла его словами пренебречь. Тогда  он  все
же подошел к ней вплотную и неожиданно проговорил: - Мадам, вы погибли.
   Она рассмеялась с материнским добродушием: - Не беспокойся! Гиз в ко-
нечном счете действует мне на пользу: ведь Филипп мне друг.
   В это она почему-то верила и оттого не понимала,  что  король  Филипп
ищет себе во Франции наместника - к тому времени, когда государство  бу-
дет расшатано с помощью испанского золота, а он станет в нем  единствен-
ным властителем. А рядом с ней стоял человек, который начинал это  пони-
мать. Но мадам Екатерина, хитро прищурившись, ответила ему:
   - Иди-ка ты лучше к какой-нибудь красивой даме, королек. Вы  с  Гизом
должны как можно больше развлекаться у меня на глазах, тогда  я  вас  не
боюсь.
   Король Франции сидел, закутавшись в свой меховой плащ,  и  писал;  он
был охвачен тихим унынием, именно такого настроения и ждал Генрих, чтобы
многое ему открыть. Самое плохое д'Анжу знал: один из его любимцев нынче
пал на поединке - Можион, прелестный мальчик, и заколол его офицер Гиза.
Это уже переходит всякие границы: Гиз не только мутит народ  на  улицах,
он сеет страх даже в замке короля. -  Кузен  Наварра,  мы  недооцениваем
его.
   - Допускаю, - сказал Генрих. - Голиафы, и вообще такие герои, как он,
умеют быть не только грубыми. Нельзя забывать, что они и коварны.
   - Я, - заявил король, - хочу ответить на это коварство достойно, хотя
и не без мудрого расчета: в списки Лиги я внесу и свою королевскую  под-
пись.
   Что он тут же и сделал с большой  торжественностью  и  в  присутствии
многих свидетелей из всех сословии. Пусть  народ  и  почтенные  горожане
убедятся воочию, что незачем напоминать с помощью каких-либо сообществ о
его обещании защищать религию. Он ставит свою подпись  в  самом  начале,
над подписью лотарингца, в знак того, что будет всеми способами бороться
против распространения гугенотской ереси. А между тем, сам этому не  ве-
рит, да и никто не верит слабому королю. Своею подписью он только  подт-
вердил, что по всей стране бродячие монахи подстрекают против  него  на-
род, что в каждой деревне листы со списками сторонников Лиги покрываются
именами и крестиками, и у каждого парня при  этом  стоит  перед  глазами
храбрец Гиз, и у каждой девушки - красавец Гиз,  что  герой  их  грез  -
только он, а вовсе не какой-то унылый Валуа, который то грустит, то рас-
путничает и возится со своей свитой из мальчишек.
   Генрих, третий король Франции, носящий это  имя,  забывал  свой  сан,
когда наряжался восточным султаном или кающимся грешником. Но как  фран-
цузский государь, он любил повздыхать над своим  истинным  положением  и
брал себе тогда в наперсники своего зятя Наварру, ставшего  впоследствии
четвертым королем, носившим имя Генрих. Однажды  утром  король  приказал
позвать его; близилось рождество, лежал снег, и в замке Лувр стояла нео-
бычайная тишина, словно он остался наедине с самим собой. - Генрих, ска-
жи, что ты обо мне думаешь! - просительно обратился к нему король.
   - Что вы мой государь и король, сир.
   - Ну, над этим думать особенно нечего. Нет, когда ты  начинаешь  раз-
мышлять?
   -  На  вашем  месте  я  бы  не  стал  допытываться.  Вы   действовали
один-единственный раз, и вашим делом была  Варфоломеевская  ночь.  Нынче
Гиз намного сильнее, чем был тогда адмирал. Но вы король, и не случайно,
конечно, вы дали ему стать еще сильнее.
   - Речь не об этом, - угрюмо пробормотал король. -  Я  жду,  что  надо
мной будет совершено насилие.
   - 'Предупредите его.
   - Ты ведь слышишь: я жду его с нетерпением, - прошептал король и весь
затрепетал. Он даже рот прикрыл рукой. - Мне сообщили, что Гиз хочет ме-
ня похитить. Что же будет? Я его пленник. Он хозяин моего королевства  и
входит ко мне с арапником...
   - Он на голову выше меня, - сказал Генрих Наваррский. - А  что  будет
дальше? Такой верзила имеет передо мной лишь то преимущество, что  может
снимать колбасы с потолка - вот и все. - А про себя добавил: "Король хо-
тел, чтобы я убил и его брата, Перевертыша. Не потому ли, что тот одного
роста со мной? Разве во всем этом разберешься?!"
   За дверью послышалось шарканье многих ног и звон оружия;  дверь  рас-
пахнулась, и один из адъютантов Гиза доложил  о  нем.  Но  не  так,  что
Гиз-де просит короля принять его господина, - нет, распоряжался  герцог.
К тому же он заставил короля Франции ждать, и тот  воспользовался  этими
минутами, чтобы спрятать своего кузена Наварру.
   - Послушай, что он осмелится предложить королю. А если он нападет  на
меня...
   - Может случиться, что он проколет шпагой и портьеру. Лучше уж я  по-
кажусь до этого и тоже скажу словечко.
   И вот появился третий Генрих, из дома Гизов. Громкая команда,  оказа-
ние почестей, торжественное появление. Король Генрих сидел у письменного
стола, кутаясь  в  меховой  плащ,  Генрих  Наваррский  выглядывал  из-за
портьеры.
   Герцог шляпы не снял и не обнаружил никакого желания преклонить коле-
но. Он сказал: - Погода для охоты подходящая. Я увожу вас, сир.
   Король громко кашлянул, это служило сигналом для кузена  и  означало:
"Вот видишь! Похищение!" Гизу же он ответил:
   - Конечно, друг мой, но видно, что у вас нет парламента и вам не нуж-
но выпускать для него указы, если он не желает вносить в свои  протоколы
угодные вам изъявления вашей благосклонности.
   В голосе герцога зазвучали резкие ноты, когда он  ответил:  -  И  ваш
парламент совершенно прав, так как ваши указы обогащают только  придвор-
ных, а народ идет к гибели.
   - То же самое говорили, когда еще был жив мой брат Карл. А  народ,  в
сущности, только и делает, что идет к гибели. - Король сказал это  несп-
роста, а герцог повел себя именно так, как от него и ожидали. Он  разра-
зился обличительной речью, точно настоящий трибун. И вперемежку  с  оше-
ломляющими цифрами наговорил пропасть громких слов.  Когда  сказать  уже
было нечего, король с потемневшим лицом пробормотал из своих мехов, едва
шевеля толстыми губами:
   - Видишь, Гиз, потому-то я принял тебя  наедине,  без  свидетелей:  я
опасался, что ты иначе не сможешь так свободно все это выложить.
   - А кого мне бояться? - спросил герцог, выпятив грудь и расставив но-
ги. Предложенное ему кресло он отпихнул. - Кто  из  нас  обоих  действи-
тельно вождь Лиги? - спросил он.
   - Ты, - убежденно заявил король. Герцог ощутил в этом ответе  что-то,
что вызвало в нем презрение. И он небрежно бросил: - Хоть вы  и  король,
но не дворянин, а потому королем не останетесь. Я... - Он запнулся,  по-
том крикнул еще раз: - Я... - но вовремя спохватился и не договорил  тех
слов, что уже вертелись на языке: "сам стану королем".
   Король же вместо того, чтобы дать ему отпор, только подзадоривал наг-
леца. Кузен, скрытый портьерой, уже едва в силах был терпеть такое дерз-
кое обращение с лицом королевской крови. Отпрыском той же крови, хоть  и
в двадцать седьмой степени родства, был он  сам.  Он  шевелил  складками
портьеры, чтобы привлечь внимание Гиза. Но Гиз был  слишком  занят  тем,
как бы посильнее унизить короля. - Вы король только для  ваших  любовни-
ков, - грубо заявил он. - Да и их поубавится, когда убавятся деньги. А в
конце концов вы забьетесь в  какой-нибудь  паршивый  угол  вашего  коро-
левства и будете там сидеть без всяких любовников, без денег  и  даже...
без крови.
   Тут короля потряс ужас. Он натянул на голову свой меховой плащ, и ку-
зен за портьерой понял, что сейчас Генрих третий сползет под стол.
   Но он умоляюще пролепетал: - Продолжай!
   Это было уже слишком даже для такого  бесчувственного  истукана,  как
Гиз. Он вдруг умолк, повернулся и подошел к креслу,  которое  перед  тем
отпихнул. - Продолжай! - пробурчал он себе под нос и пожал плечами. Сви-
детелю за портьерой все, было слышно, так как и кресло и герцог  находи-
лись совсем рядом. У Генриха даже слезы выступили  на  глазах:  какой-то
бессовестный нахал с избытком крови в жилах и шайкой  черни  за  спиной,
без всяких заслуг и без всяких прав смеет держаться перед королем этаким
героем и грозить ему, что, мол, последняя кровь выступит у него из  пор,
как у его брата! Что только творится в этом мире! Генрих Наваррский отб-
росил складки портьеры и вышел, держа в руке обнаженную шпагу: -  Я  мог
бы ее всадить тебе в спину, и стоило бы!
   - Ого! - воскликнул Гиз. - Да тут ловушка! Иначе к чему это  требова-
ние продолжать, если Валуа все равно ничего приятного для себя не ожидал
услышать. А я-то явился, - говорил этот здоровенный  мужчина,  незаметно
отступая к двери, - я явился сюда как верный слуга короля, чтобы  начис-
тоту выложить всю правду и спасти его и королевство. Свой меч я не  взял
с собой и кинжал не выну - это ниже моего достоинства.
   Вероятно, он забыл его взять, ибо держал  руки  так,  словно  вот-вот
хлопнет в ладоши. И в тот же миг в комнату ворвались бы толпой его  воо-
руженные люди. Генрих Наваррский помешал этому.
   - Генрих Гиз! - заявил он. - Мы играем! Убийство Цезаря, помнишь, как
все это было? Мы с тобой изображали заговорщиков.
   - Брось шутки, - сказал Гиз. На самом деле он был рад  такому  выходу
из положения. Он без всякой игры достаточно говорил и делал  такого,  за
что его можно было обвинить в заговоре. Лицо короля молниеносно  измени-
лось - оно стало страшным; он вскочил, выпрямился и стал подобен  караю-
щему властителю. - Это же Цезарь! - воскликнул Генрих  с  увлечением.  -
Бей его! - Гиз уже хотел ринуться вперед, но упал, так как его  сообщник
дал ему подножку. Генрих Наваррский тут же сел Гизу на шею,  придавил  к
полу и спросил, как того требовала роль: - Сир! Что мне сделать с оскор-
бителем вашего величества?
   - Отруби ему голову! - потребовал Цезарь в ярости. Может быть, он был
действительно взбешен или мысленно перенесся  в  Collegium  Navarra,  на
сумрачный монастырский двор, где три мальчика, три Генриха, когда-то иг-
рали в ту же игру.
   - Готово! - заявил кузен Генрих, дал своей жертве подняться  и  сунул
шпагу в ножны, не забыв стереть с нее воображаемую кровь.
   Наступила пауза; во время этого молчания чувство неловкости  все  на-
растало, и три Генриха постепенно возвращались от монастырского двора  и
детских игр к действительности, когда они стали взрослыми и вражда между
ними сделалась непреложным фактом: теперь мы уже выступаем не  в  траге-
дии, а в жизни. Однако какая-то неуверенность осталась.  Может  быть,  в
конце концов мы и сейчас участвуем в условной  трагедии?  Что  же  такое
жизнь, если в ней повторяются положения, которые мы уже  бог  знает  как
давно создали в своей фантазии? Возникает ощущение чего-то  нереального,
однако стараешься его как можно скорее преодолеть. Генрих Валуа  перевел
дух и сел. Генрих Гиз исправил свою оплошность  и  преклонил  колено.  И
только на лице Генриха Наваррского остался какой-то след  сожаления  или
недоверия; остальные  это  заметили,  они  обменялись  многозначительным
взглядом и незаметно ухмыльнулись. И это тоже было, как некогда в монас-
тырской школе.
   Новым оказалось то, что когда они, под вечер, играли  в  мяч,  Генрих
Наваррский нарочно поддался своему дружку Генриху Гизу  и  позволил  ему
обыграть себя; а в тот же час молодой дворянин по имени Рони (позднее он
носил имя Сюлли), принадлежавший к свите короля Наваррского - отец отдал
его Генриху в качестве пажа, -  в  тот  же  час  этот  шестнадцатилетний
мальчик, уцелевший в Варфоломеевскую ночь только потому, что ректор шко-
лы его спрятал, вызвал на поединок одного из дворян герцога Гиза и  убил
его. Тем временем герцог выиграл партию в мяч.
   Когда король снова встретился со своим кузеном, он сказал:
   - Тебя я должен бояться больше, чем могущественного Гиза.  Ты  будешь
наследовать мне. Ты принц крови, а кроме того, уж очень ловок.  Но  если
бы только ловкость! Мое недоверие подсказывает мне,  что  здесь  кое-что
пострашнее.


   ПРИКЛЮЧЕНИЕ ОДНОГО ГОРОЖАНИНА

   Королю, не доверявшему своим друзьям, пришлось выслушать от матери ее
мнение насчет того, что сейчас является самым главным: необходимо  прек-
ратить всякие слухи о растленных нравах, поощряемых его величеством. Од-
нажды, ранним утром, в лавочке некоего парижского  бельевщика  по  имени
Эртебиз зазвонил звонок. Супруги услышали его из своей спальни, хотя она
выходила окнами во двор. Сначала они не  решались  встать  с  постели  и
крепко вцепились друг в друга, чтобы один все-таки не  вздумал  подверг-
нуть себя опасности. Но так как звонили все более  нетерпеливо,  остава-
лось только пойти и посмотреть. Муж наспех оделся, жена схватила  молит-
венник.
   - Держи так, чтобы они сразу его увидели, Эртебиз, и отрицай все нас-
чет Лиги, никогда я, дескать, ничего подобного не говорил. Скажи, ты был
выпивши и, мол, только вчера исповедовался.
   Она прокралась следом и, спрятавшись за  прилавком,  следила  оттуда,
как он неторопливо снимает засовы и цепочки. Колокольчик дребезжал и за-
ливался, ню голоса все же проникали сквозь стену из толстых дубовых  до-
сок. Бельевщик стал громко молиться. Вдруг дверь распахнулась, и появил-
ся его собственный шурин Аршамбо, служивший в охране королевского  замка
Лувр. Он стукнул в пол своей аркебузой и строго возгласил:
   - Господин Эртебиз, следуйте за мной! - Но тут увидел, что из-за при-
лавка высовывается сестра, и сейчас же добавил вполголоса:  -  Не  знаю,
зачем ты там понадобился, зять, но нас тут четверо. Пойдем.
   Появились и трое остальных. Однако Эртебиз, вместо того чтобы  читать
молитвы, накинулся на солдат. Он грозил им Лигой, где он,  мол,  состоит
на службе и на жалованье. А там служить - совсем другое дело, чем в  ох-
ране короля, который только с мальчишками и возится. Уже с церковной ка-
федры проповедуют против такого безобразия.
   - Ладно, ладно, приятель Эртебиз, - отвечали солдаты,  -  но  ты  уж,
сделай милость, пойдем; может, нам и не придется тебя вешать.
   Тут вмешалась жена: - А сколько людей верили вам да  пошли,  а  потом
так и не вернулись? Ты останешься здесь, брат, вместо него, и  несдобро-
вать тебе, если с моим стариком приключится беда!
   Так аркебузир Аршамбо остался в лавке в качестве заложника, а бельев-
щика Эртебиза трое вооруженных людей отвели в замок Лувр. Ворота, мост и
арка были хорошо известны бельевщику - сколько раз ходил он этой дорогой
в колодец Лувра в финансовое ведомство, которое  неусыпно  наблюдало  за
его доходами! Но дальше все было ему незнакомо, и ничего не  стоило  его
напугать или ошеломить: каждый, кто был здесь за своего,  задирал  перед
ним нос, а почему, неизвестно - Уже самое начало его пути оказалось  бо-
лее приметным, чем всегда. Обычно ему самое большее, что пригрозят  пре-
фектом, если он не послушается обычного "Проходи, проходи! "... И  тогда
он ссылается на то, что принадлежит к почтенным горожанам, а  шурин  ру-
чался за него. Но сегодня он всюду слышит свое имя: - Эртебиз! - сначала
у ворот, от стражи, затем около присутственных мест, потом возле кухонь.
Двери всюду открывались, и, глядя ему вслед, люди шептали друг другу:  -
Эртебиз, - и при этом многозначительно кривили рожи.  Он  долго  не  мог
вспомнить, что ему напоминают эти гримасы, пока внутренний  голое  испу-
ганно не подсказал: "Эртебиз, у тебя самого бывает такое лицо, когда  ты
снимаешь шапку перед гробом с покойником".
   У подножия парадной лестницы стража передала его швейцарцам, один по-
шел впереди, другой позади. Своды, под которыми двигалось  это  шествие,
были окутаны сумраком, так как еще не совсем  рассвело,  и  эта  сторона
замка выходила на запад. Сначала они  спустились  по  ступенькам,  потом
поднялись и завернули за угол; бельевщику казалось,  что  они  идут  без
конца, у него дрожали колени. - Куда вы меня ведете, кум? -  спросил  он
переднего швейцарца, но с таким же успехом он мог бы обратиться к стене.
Чужеземный наемник даже не повернул толстой шеи и продолжал шагать,  то-
пая огромными башмачищами и сжимая в вытянутой волосатой лапе  алебарду.
Эртебиз тяжело вздохнул и уже приготовился попасть в такое место, откуда
не увидишь ни луны, ни звезд. Вдруг его одуревший взор заметил  какое-то
поблескивание: то блестели золото, рубины, мрамор, камка, парча,  слоно-
вая кость, алебастр. Все эти названия драгоценностей ожили в его памяти,
пробужденные светом с востока, лившимся в залу, двери которой были  отк-
рыты. Все окна горели пламенем солнечного  восхода,  и  тут  буржуа  по-
чувствовал, что поистине перенесен в королевский замок. Он  потом  готов
был поклясться, что в зале, через которую он  прошел,  находилось  целое
общество вельмож и дам и они были заняты изысканным  времяпрепровождени-
ем. Он не мог сообразить, что это фигуры на обоях и гобеленах  представ-
ляются ему живыми в трепетном свете пылающей зари.  Напротив,  когда  он
уже миновал золотую залу, то начал даже различать  голоса  этих  господ,
даже звуки арф расслышал и, про себя, не одобрил. С утра здесь предаются
бесполезным занятиям!
   После такой подготовки его охрана в третий раз сменилась, теперь  это
были уже не солдаты, а изящные молодые дворяне,  камергеры  и  пажи;  во
всяком случае, волосы у них были гладко  причесаны  и  спускались  вдоль
щек, накрашенных, как у женщин, и, вероятно, ради той же цели: чтобы ими
любоваться и их ласкать. Голова у бельевщика пошла кругом, а оба знатных
юноши улыбались ему и - слегка склоняли стройные шеи, именно перед  ним,
Эртебизом. Его лавкой они, видимо, пренебрегали: воротнички у  них  были
со складочками, тонкие, как облачко, но вышитые золотом -  таких  мы  не
делаем. И все же они шагали по обе стороны от него, точно он  им  ровня,
вошли вместе с ним в комнату и, говоря слегка в нос, сообщили ее  назва-
ние. В отделке и убранстве этого покоя было так  много  золота,  что  от
блеска Эртебиз не только ослеп, но и оглох. Ошарашенный, смотрел  он  на
красивых мальчиков, и они, благодарные за это  восхищение,  ласково  его
подбадривали. - Господин Эртебиз, - сказал в нос один из них,  -  сейчас
мы откроем еще две двери и проводим вас до третьей. Там мы покинем  вас,
вы войдете один, ибо никому не разрешено сопутствовать вам.
   Ну, как тут опять не перепугаться! Каждую  минуту  что-нибудь  новое.
Вот он уже успел попривыкнуть  к  обществу  этих  молодых  людей:  после
встречи с ними он готов даже отбросить некоторую предубежденность против
дворянского сословия и его нравов и отнестись более миролюбиво  к  замку
Лувр, на который, может быть, и не совсем справедливо попы  так  усердно
призывают громы небесные. Да, при дворе есть и  коечто  хорошее,  короля
можно понять. Я, Эртебиз, не вижу ничего, что бы  задевало  мое  чувство
благопристойности. В оба следующих покоя он входил уже  гораздо  уверен-
нее. Увидев обнаженную статую, Эртебиз даже подтолкнул локтем одного  из
своих новых друзей. Но вот они перед третьей дверью. - Сударь, - говорят
ему, - вас просят войти и открыть пошире глаза!
   - Соблаговолите смотреть и все примечать, - еще раз настойчиво  напо-
минают они, причем каждый из них распахивает одну половинку двери. Эрте-
биз делает шаг, и двери за ним захлопываются. Он в  сумеречной  комнате,
дневной свет скупо проникает в окна, прикрытые тяжелыми шторами; теплит-
ся ночник. Бельевщик постепенно начинает различать очертания  предметов,
особенно явственно видит он кровать. Полог откинут, кто же там спит?  Он
отваживается сделать еще один шаг, ведь ему разрешили и даже  советовали
смотреть во все глаза. Но тут волосы у него встают дыбом, дрожь пробега-
ет по всему телу, и он падает на колени.
   Король! Собственной особой! По одним губам - и то узнаешь; но его ве-
личество косится на него угрюмым глазом, не повертывая при этом лица.  В
точности так же смотрит он из глубины кареты  одним  глазом,  когда  ему
кланяются. Но здесь нет кареты, Эртебиз, берегись. Здесь перед тобой ко-
ролевское ложе. И твой король глазом подает тебе знак - смотри, дескать,
кто рядом со мной лежит. Оказывается, королева.  Можешь  сколько  угодно
щипать себя за ногу, все равно перед тобой королева, ее белобрысые воло-
сы, ее острый нос. Ты удостоен лицезреть королевскую чету, ты избран. Ее
величество повертывает голову на подушке, чтобы ты видел и другую  поло-
вину ее лица. И она лежит рядом с его  величеством  королем,  совершенно
так же, как кума Эртебиз, которую каждый знает,  лежит  рядом  со  своим
верным муженьком в супружеской спальне позади лавки. Все  очень  просто,
хотя и диву даешься, словно бог весть какое чудо увидел: этого не  пока-
жут и одному на тысячу, только тебе. -
   Благоговейно складывает он руки на груди и опускает  взоры,  дабы  не
злоупотребить оказанной ему честью. Кто-то касается его плеча.  В  своем
умилении он не заметил, как открылась дверь. Продолжая стоять  на  коле-
нях, Эртебиз, пятясь, удаляется из комнаты. Давешние молодые люди протя-
гивают ему руку, чтобы помочь подняться. Им понятно, насколько он потря-
сен, и они сообщают, что теперь-то и настало  время  хорошенько  подкре-
питься. Стол накрыт в проходе между галереей  и  лестницей,  место,  так
сказать, весьма публичное. Его усаживают  перед  единственным  прибором.
Мажордом поднимает жезл, и тут входят повара: все несут серебряные миски
не меньше как по восьми фунтов весом, а в них всякая рыба, мясо, пироги.
Вино льется к нему в стакан из посудин рубинового стекла с золотым носи-
ком; кроме того, за стол подсаживается хорошенькая девица. Он знает, что
хорошенькая, хотя не поднимает глаз от  полной  тарелки.  -  Эртебиз!  -
восклицают зрители, которые попадают сюда и со  стороны  лестницы  и  со
стороны галереи. Они останавливаются на почтительном расстоянии  от  его
стола, вытягивают шеи, повторяют "Эртебиз!" и удаляются на цыпочках.
   - Вы знаменитость, господин Эртебиз, - раздается льстивый  голос  де-
вушки. - Дозвольте попросить вас об одной милости: когда выйдете из зам-
ка и будете рассказывать обо всем, что здесь с вами приключилось, не за-
будьте и меня. Я мадемуазель де Лузиньян.
   Услышав это знаменитое, прямо  легендарное  имя,  бельевщик  горестно
вздохнул. Это было уже слишком. Уже давно все было слишком, и под  конец
он даже загрустил, вместо того чтобы  возгордиться.  Эртебиз  бросил  на
зрителей столь мрачный взгляд, что они неслышно удалились, иные  отвеши-
вая поклоны. А ему и в голову не могло прийти, что они просто  исполняют
заученные роли. И он ни за что бы не признал, будто рыба, которую прика-
зал подать ему король Франции, была вчерашняя, а пироги и  того  старше.
Вино взяли из соседнего трактира, дома он пил получше; впрочем,  послед-
нее не совсем от него укрылось. Он никак не  хотел  верить,  выпил  нес-
колько стаканов и нашел его еще  хуже.  Оставалась  мадемуазель  де  Лу-
зиньян, но она тоже была поддельная. Просто  мадам  Екатерина  отправила
одну из бедных дворянских девушек своего "летучего  отряда",  чтобы  она
обработала скромного горожанина. И первое, чем следовало ошеломить  его,
- это громкое имя. Все же несколько стаканов кислого вина  сделали  свое
дело, он набрался храбрости, подмигнул полуобнаженной женщине и уже  по-
тянулся к ней.
   Эртебиз так и не понял, почему вдруг свалился со стула.
   Бельевщик был кругленьким коротышкой с багровым лицом и седеющей  го-
ловой. Таким он увидел себя в зеркалах,  когда  выползал  из-под  стола.
Фрейлина исчезла, чему он, однако, не удивился. И тут в его  душе  роди-
лась непоколебимая уверенность, что его  надули,  надули  решительно  во
всем. И он положил обо всем этом непременно рассказать  своей  улице.  А
его приключение пусть пойдет на пользу Лиге и ее вождю! Правда,  он  еще
не знал, как выберется отсюда. Все его теперь покинули - зрители,  деви-
ца, повара, величественный мажордом, даже  изящные  дворянчики,  а  ведь
прикидывались его друзьями. Ему самому пришлось  отыскивать  дорогу:  по
безлюдным переходам он добрался до какого-то подвала, забитого  солдата-
ми, и они схватили его за шиворот. Уж тут не было никаких "господин  Эр-
тебиз", они попросту вытолкали его в Луврский колодец, а затем на  мост.
И молодцы из охраны его теперь знать не хотели: солдаты грубо  допросили
его, вывернули ему карманы, дали пинок в зад, и он вылетел из замка.
   Эртебиз предусмотрительно не рассказал солдатам о том,  что  видел  в
замке. Впрочем, он и сам начинал сомневаться, так ли все это было. И чем
дальше он шел по городским улицам, тем невероятнее и подозрительнее  ка-
залось ему все пережитое. Подобные истории не для него; а здравый  смысл
подсказывал, что тут не обошлось без козней диавола. Бельевщик решил, не
откладывая, сходить к исповеди. Тем, временем он добрался до улицы,  где
жил, и все соседи вышли ему навстречу из своих домов, он же поспешил ук-
рыться в собственном и лег  в  постель.  Госпожа  Эртебиз  принесла  ему
глинтвейна.
   Лишь спустя два часа - ибо это был кременьчеловек -  супруге  удалось
выведать все, что с ним приключилось. Вечером стало известно всей улице,
а на другой день - всему Парижу. Начали приходить люди из других  частей
города, они хотели услышать от него самого, что король спит с королевой.
Это явно шло на пользу королевской власти и подрывало Лигу,  почему  поп
Буше начал в своих проповедях громить Эртебиза, уверяя, что он подкуплен
и что он орудие сатаны. Однако коротышка-бельевщик настаивал  на  своем,
ибо с течением времени он стал гордиться этим приключением и был  теперь
более убежден в том, что все это действительно произошло, чем в день со-
бытия.
   - Эртебиз, что же ты, на самом-то деле, видел?
   - Его величество король лежал на своей золотой кровати, в золотой ко-
роне, а рядом с ним лежала ее величество королева, прекрасная,  как  ут-
ренняя заря. Все это истинная правда, готов поклясться  в  мой  смертный
час.
   Он повторял потом то же самое в течение тринадцати лет. Тем  временем
дело дошло до того, что короля умертвили, а его преемник, Генрих Четвер-
тый, носивший то же имя, вынужден был  побивать  в  сражениях  своих  же
французов, иначе они попали бы в лапы  Габсбургов.  Лига  для  украшения
своих процессий выпускала на улицы нагих женщин, и они плясали. Их разв-
ращенность была ужасна, а в своей кровожадности они доходили до  смешно-
го. Коротышка-бельевщик, известный всему городу благодаря своему расска-
зу, был не первым, но и на него бешеные бабы набросились, как  на  врага
святой церкви: - Вон Эртебиз, это он видел, как Валуа валялся  со  своей
потаскухой!
   И сотни босых ног затоптали Эртебиза насмерть.


   НАСЛАЖДЕНИЕ

   У королевы Наваррской был собственный двор:  в  нескольких  маленьких
покоях по вечерам собирались ее подруги, ее поэты, музыканты,  гуманисты
и поклонники. Здесь служили одному божеству  -  Марго,  и  незачем  было
подглядывать в щель между портьерами, как на празднествах,  устраиваемых
ее братом, королем Франции. Ее дорогой супруг, король Наваррский, однаж-
ды вечером застал Марго играющей на арфе, а какой-то поэт читал сочинен-
ные в ее честь благозвучные стихи; в мире поэзии она именовалась Лаисой,
была куртизанкой и властвовала над людьми благодаря своей красоте и уче-
ности. Марго-Лаиса сидела в кресле, на возвышении, и во всем  ее  облике
было то совершенство, к которому она неизменно стремилась. По бокам сто-
яли еще два кресла, и в них сидели госпожа Майенн и  герцогингя  Гиз.  У
ног богини и подле двух других муз  расположились  менее  важные  особы,
служившие, однако, необходимым дополнением ко всей этой картине. Ее  об-
рамляли две увитые розами колонны, между которыми лежал большой  светлый
ковер с вышитыми на нем образами мечтательной весны.  Глубоким  миром  и
ясностью духа веяло от этого зрелища, и  поэту,  стоявшему  перед  тремя
женщинами, оставалось только воспевать их, причем он слегка  откидывался
в сторону и вытягивал руку, словно шел по шаткому мостику, переброшенно-
му через пропасть.
   "В замке Лувр не везде так спокойно, как  здесь,  -  подумал  Генрих,
увидев двор королевы Наваррской. - А церковь, где проповедует этот Буше?
Не изобразить ли его и показать им образчик подобного красноречия? Стоит
ли? Нет!" Генрих, правда, занял место поэта, но начал декламировать  то,
что ему вдруг пришло на ум: - Adjudat me a d'aqueste here, - помоги  мне
в этот час, молитва, которую читала мать, рожая его.  Звучные  слова!  А
так как они были обращены не только к деве Марии, но вместе с  тем  и  к
королеве Наваррской, то этим ее дорогой повелитель превзошел все восхва-
ления, какие мадам Маргарита слышала при своем дворе.  И  она  была  ему
чрезвычайно благодарна; она принялась  аккомпанировать,  вплетая  в  его
речь блестящие пассажи на арфе, и в  заключение  протянула  для  поцелуя
свою, ослепительную руку. Поцеловав ее, он заверил Марго при всех ее по-
читателях, что сегодня готов служить ей и угождать, как никогда. Она по-
мяла и снова протянула ему руку, на этот раз, чтобы он помог ей сойти со
ступенек возвышения и увел из комнаты.
   Когда их никто уже не мог услышать, Генрих  рассмеялся  и  сказал:  -
Ступайте к королеве, вашей матери. Мне очень хочется поглядеть, какое  у
вас будет лицо, когда вы выйдете от нее.
   - Что это значит? - отозвалась Маргарита, она была  явно  обижена.  -
Теперь со мной уже никто не обращается столь неуважительно, как во  вре-
мена короля Карла.
   - Надеюсь! Хотя ваш брат-король разгневан на вас не меньше, чем  ваша
мать.
   - Ради бога! Что случилось?
   - Я молчу! Достаточно, если я скажу вам, что сам не верю ни одному их
обвинению. Люди все это выдумывают, только чтобы нас поссорить.
   Генрих проводил свою супругу до комнат мадам Екатерины.  Но  едва  он
остался один, как к нему приблизилась другая дама, герцогиня де Гиз: она
тоже попала в трудное положение. Ее беспокойство можно было  заметить  и
раньше: когда она еще сидела в кресле на возвышении и остальные казались
столь безмятежно спокойными, герцогиня тревожно озиралась. Так  выглядит
человек, которого до смерти перепугали, и он не в силах об этом забыть.
   - Сир, - проговорила герцогиня и беспомощно  протянула  Генриху  руки
ладонями вверх, - я, очень несчастна. Я ни в чем не повинна и заслуживаю
того, чтобы вы меня утешили. - Он хотел возразить ей: почему бы  и  нет,
после всех остальных, - однако не успел. - Вы лучший друг герцога, - то-
ропливо продолжала она, - так убедите его, ради бога, что  я  перед  ним
чиста, а то он обойдется со мной еще суровее! -  Она  выпалила  все  это
сразу и невольно остановилась, чтобы перевести дух. Генрих мог  бы  ска-
зать: "Я вправе защищать вашу невинность, мадам, ибо мне вы,  к  сожале-
нию, еще не доказали противное".
   - Подумайте только, что делает этот сумасшедший! Нынче  утром  я  по-
чувствовала легкое, недомогание, а он невесть отчего был не в духе;  ви-
жу, что-то его бесит, а что, сказать не желает. Я ведь и  так  догадыва-
юсь, в чем дело: у мужей только ревность на уме. Вдруг ему взбрело в го-
лову, что я непременно должна выпить чашку бульона,  и  каким  тоном  он
этого потребовал! Я, конечно, начинаю подозревать самое плохое. "Не нуж-
но мне никакого бульона!" - говорю. А он",  сколько  я  ни  отказываюсь,
стоит на своем: "Нет уж, извините, мадам, бульон вы все-таки выпьете". И
тут же посылает на кухню.
   - Он хотел вас отравить? - вполголоса спросил Генрих  с  ужасом,  ибо
ему вспомнилось, что ведь он сам назвал герцога рогатым; может быть,  он
первый и пустил этот слух? С тех пор Гиз ото всех получал подтверждения,
и вот как страшны оказались последствия для бедной женщины.
   - Надеюсь, вы ему выплеснули бульон в лицо?
   - Это было бы невежливо. Я вымолила у него отсрочку на полчаса, преж-
де чем выпить роковую чашу, и за это время приготовилась к смерти.
   Генрих видел теперь несчастную жертву сквозь дымку  слез,  застлавших
ему глаза.
   - Потом принесли бульон. Герцог тем временем вышел из  комнаты.  А  я
выпила.
   Даже в отсутствии мужа супруга повиновалась ему: ее поддерживала  на-
дежда, что молитва умирающей искупит все ее плотские прегрешения.
   - И вы подумайте! - воскликнула она, возмущенная до предела. - Оказа-
лось, что это самый обыкновенный бульон!
   Ее гнев передался и ему. Хорош Голиаф с его  великолепными  телесами!
Вот как он запугивает женщин! Вот как он мстит, когда они наставляют ему
то, что он вполне заслужил! - Мадам, - сказал Генрих с глубоким  убежде-
нием, - вы безвинно пострадали, я это вижу. Вы заслуживаете, чтобы я вас
утешил и загладил вину всех мужчин, которые были к вам несправедливы,  в
том числе и мою.
   Он взял ее за кончики пальцев, их руки,  словно  воспарили,  их  ноги
сблизились изящно, словно в танце, и, обратив друг к другу  лица,  выра-
жавшие учтивое счастье, они не без жеманства вступили на тот путь, кото-
рый вел к обоюдному наслаждению.
   Когда он снова увидел Марго, она только что при свидетелях  выдержала
бурное объяснение с матерью и братом-королем - уже не первое,  вызванное
ее предосудительным поведением. Душевное равновесие еще не  вернулось  к
ней. - Что, я был прав? - спросил он сочувственно. Ее большие глаза  на-
полнились слезами, но, боясь, как бы тушь не расплылась, она  сдержалась
и не сразу выложила все, что угнетало ее. Не дожидаясь никаких  объясне-
ний, ее возлюбленный повелитель обнял ее и стал уверять: что бы ни  слу-
чилось, он всегда защитит ее, ибо она ему доверена. Сегодня же  вечером,
когда ее брат-король удалится в свою опочивальню, двое его друзей  изло-
жат ему, насколько он был к ней несправедлив.
   - Брат, может, и поверит им, но мою мать вам не провести, -  прогово-
рила Марго, пожалуй, слишком поспешно и опять слегка испугалась. Она не-
уверенно взглянула на своего повелителя, желая угадать, что ему  извест-
но. Ибо в конце концов Марго ведь все-таки  допустила  грубое  нарушение
приличий, навестив на одре болезни своего очередного любовника!  Но  так
как Генрих и виду не подавал, что об этом осведомлен,  она  вернулась  к
роли оскорбленной невинности. - Если бы хоть не при всех мне  бросили  в
лицо такую клевету! Этого я никогда не прощу! Не хватало еще, чтобы  мой
возлюбленный - повелитель был обо мне дурного мнения  и  разгневался  на
меня!
   - И не подумаю, ибо знаю все лучше, чем все остальные, - отозвался он
и улыбнулся при этом многозначительной, но доброй улыбкой, даже  не  без
оттенка влюбленности. Все это тронуло  сердце  бедной  женщины.  Лучшего
друга она и желать не могла. - Вы человек благородный, - сказала она,  -
все кончилось благополучно. Но да послужит это нам предостережением.  Вы
увидите: король придумает еще немало всяких историй, лишь  бы  разорвать
нашу дружбу.
   - Это ему не удастся, - решительно заявил Генрих, - и  мы  сейчас  же
примем к тому меры. - Они еще долго пробыли вместе. Уже утром, когда  он
оставил ее, Марго тут же посетили дамы и сообщили ей о том, что ее  воз-
любленный супруг как раз вчера нанес ей обиду, оставшись вдвоем с герцо-
гиней Гиз. Сначала Марго удивилась, затем ответила: - Мой дорогой супруг
всегда пожалеет женщину, если она несчастна.
   Потом она долго размышляла об этом случае. Ибо, хотя Марго жила  без-
думно, ее дух был полон глубокомыслия.  Для  памяти  она  набросала  две
сравнительные характеристики: вот герцог Гиз, именовавшийся в ее  запис-
ках Клеонтом, его месть с помощью чашки бульона ужасна, он держит герцо-
гиню часами под угрозой смерти. И вот король Наваррский - его она  назы-
вала Ахиллом - этот, напротив, так мягок и вместе с тем  так  ненадежен.
"И все-таки он верен своим чувствам, - писала она. -  Ахилл  никогда  не
забудет той высокой и прекрасной страсти, которая связала его с  Лаисой.
Этой страсти не изменят ни Лаиса, ни Ахилл, они преобразят ее своей доб-
рой волей, и из пылкого чувства, подчас близкого к ненависти,  возникнет
дружба, почти равная любви".
   Марго отложила перо: она была очень довольна, что все так обернулось.
О многом она и здесь говорила только намеками. Но,  к  счастью,  главное
уже пережилось: она имела в виду толпу мертвецов, которые когда-то вста-
ли стеной между нею и ее дорогим повелителем и через которую  невозможно
было пробиться. Потом она выдала его своей свирепой матери, и он попал в
плен, потом решилась наставить ему рога.  Ненависть,  обман,  раскаяние,
жалость сменялись в ее сердце, пока, наконец, Ахилл и Лаиса не сделались
близкими друзьями, чтобы навсегда остаться ими, - так  по  крайней  мере
думала Марго. Но ведь жизнь длинна...
   Супруги на многое смотрели сквозь  пальцы.  Они  даже  предостерегали
друг друга, когда одному из них грозила опасность: правда, за таким пре-
достережением всегда что-нибудь крылось. Однажды Марго сказала:  -  Сир,
вы показываетесь слишком часто в обществе моего брата д'Алансона.  Зачем
с ним связываться, ведь вы уже видели не раз, чем это кончается! Наслед-
ников престола он остается. Правда, вам обещано, что вы будете наместни-
ком всего королевства, но над его обещанием смеется весь двор.
   - Мадам, иногда небезвыгодно быть даже осмеянным.
   - Еще будь у вас тайные планы! Может быть, вы  хотите  стать  королем
Франции? Но вы не найдете никого, кто согласился бы  вам  служить,  ведь
все вас уже видели в роли короля. Лучше служите моему брату  д'Алансону,
которого я очень люблю и который, наверное, взойдет на  престол.  Я  даю
вам этот совет ради вашего же блага.
   - Мадам, - торжественно отозвался он, - узнайте же, что и я вам друг.
Я частенько провожу время с вашим братом д'Алансоном, так  как  мне  из-
вестно, что его жизни угрожает опасность. - Взгляд Генриха был настолько
красноречив, что она почти угадала: ему самому это  и  поручено,  король
хочет воспользоваться им, чтобы избавиться от брата, И тут Марго решает:
"Я буду сама охранять моего брата Франциска. Его другу, храброму  Бюсси,
я подарю свою благосклонность". Приняв это твердое решение, она перевела
разговор на свою подружку де Сов.
   - Сов - для вас лишь приятное развлечение, - заявила Марго. - Но  ни-
чем большим она стать не должна, ради вашей же безопасности, мой дорогой
государь и супруг. И никогда не выдавайте ей того, что (У вас  на  душе!
Лежа с ней на одной подушке, вы и то не должны ни  на  минуту  забывать,
что Сов о каждой мелочи доносит моей матери-королеве.
   - Не верю я этому, - отозвался Генрих, хотя отлично знал, что  Марга-
рита права.
   - Вы еще многому не поверили бы. Сов любит только Гиза, ему она  пре-
дана душой и телом. - Марго начинала горячиться. - Неужели вам еще нужны
доказательства? Ведь она безутешно плачет с тех пор, как лицо Гиза  обе-
зображено! Но и поделом этой сирене! - воскликнула она в гневе. -  Приз-
наюсь - я даже сама об этом постаралась. Пришлось ему нынешним летом ид-
ти в поход, вместо того чтобы изводить жену да спать с Сов. А в бою  его
полоснули по лицу мечом, и теперь он уже не красавец Гиз. Его теперь зо-
вут "щербатый Гиз".
   - "Щербатый Гиз", - повторил ее возлюбленный супруг, и это  доставило
обоим немало удовольствия, но Марго вдруг снова овладел гнев.
   - И эта Сов пусть остережется, как бы и с ней чего  не  приключилось!
Ведь она надеется стать нашей разлучницей, сир. Да что я говорю,  -  она
мечтает вас на себе женить! Эта баба держит вас около себя целыми  днями
и приказывает вам являться к ней даже утром, когда ваша королева встает,
лишь бы только вы не достались мне. Неужели  вы  доверяете  своей  Марго
меньше, чем ей? А недоверие, сир, - это начало ненависти!  -  выкрикнула
Марго, совсем позабыв о том, как нерушима дружба,  связывающая  Лаису  и
Ахилла.
   Генрих сделал попытку ее обнять, и когда она оттолкнула его, про  се-
бя, усмехнулся этому ревнивому раздражению, не подозревая, -  что  и  он
начнет вскоре ревновать Марго к храброму Бюсси,  которого  она  полюбит.
Наслаждение не всегда остается только наслаждением. У него есть свои ло-
вушки и свои пропасти. В них можно спрятаться, чтобы тебя не видели. И в
них можно заблудиться и упустить самое главное. Так бывало не раз в  от-
ношениях между Шарлоттой де Сов и сыном отравленной Жанны, мстителем  за
убитого адмирала. Немало других придворных дам служили ему  для  тех  же
целей, но милее всех была в этой роли она.
   На улыбку жизни Сов отвечала своеобразным обаянием. Это  была  натура
уравновешенная, а не порывистая и опьяняющая, как  королева  Наваррская.
Слабой показала себя герцогиня Гиз, а не Сов, которая  в  каждом  случае
твердо знала, до каких границ она может позволить себе дойти.  А  Генрих
находил общий язык и с ней, и с Марго, и с мадам де Гиз. По обычаям это-
го двора, у него было много любовниц, беспорядочные случайные  связи,  и
очень сомнительно, долго ли выдержит такую жизнь  столь,  молодое  тело.
Спокойнее всего ему было, однако, с Шарлоттой, отсюда  и  пристрастие  к
ней.
   Причина крылась в том, что, когда они проводили вместе ночи без  сна,
они позволяли друг другу отвлекаться от действительности. И он знал, что
о Гизе думает она тогда, о его  честолюбивых  замыслах.  Ибо  Гиз  -  ее
единственный повелитель, пусть даже лицо его обезображено. "Меня же  это
не должно трогать, у нее такой прелестный рот, особенно когда она  заду-
мается и губы чуть приоткрываются. И я еще не видел таких глаз  -  длин-
ные, узкие щелочки, и в них искрится насмешливый ум. Странно только  то,
что она никогда не удивляется, если я слишком долго молчу.  Может  быть,
она уже угадала, о чем я думаю? Когда мы вдруг встречаемся взглядами, ее
густые ресницы что-то утаивают от меня, а  на  губах  появляется  улыбка
сострадания. И поделом, ибо что удалось мне осуществить за три с  лишним
года, несмотря на всю мою решимость мстить и ненавидеть? Да ничего!  Ко-
роль, Гиз, мадам Екатерина - все они до сих пор живы, а я их  пленник  и
друг; занят ими больше, чем следует, и обманываю их. Эта женщина,  кото-
рая лежит рядом со мной, права, считая Гиза лучше меня! И все-таки  лицо
у него теперь изуродовано - это ему за то, что он наступил на лицо мерт-
вому адмиралу!"
   - Я часто переношусь душою в горы, - сказал он однажды своей  подруге
в тихий ночной час. - В замке Лувр мне жить приятно, здесь у меня  много
друзей и прекрасных дам. Но в конце концов я начинаю скучать о своих го-
рах. Кто не бродил по ним в детстве, не знает, как трудно человеку, ког-
да он носит в своем сердце их имя: Пиренеи.
   Сов следила за его грезами. Чтобы нащупать почву, она осторожно  про-
молвила:
   - До них далеко.
   - На коне я доехал бы туда в десять дней. Я поспорил со своим кузеном
д'Алансоном, - ответил он пылко, этого было  достаточно,  когда  слушают
так, как слушала Сов: одной фразой он выдал с головой и  себя  и  своего
сообщника. Чтобы отвлечь ее от этого невольного признания,  он  принялся
фантазировать насчет водопада, который свергается с небесной высоты. Ув-
леченный, он стал уверять, будто однажды бросился в него и водопад прим-
чал его в долину, прямо к ногам его матери Жанны.
   - Чья смерть до сих пор остается тайной, хотя прошло уже три года,  -
сейчас же вставила Сов. "И она все еще не отомщена..." - закончила фрей-
лина про себя, но он догадался. О! Он отлично чувствовал ее любопытство,
оно было осязаемо, как прикосновение  ее  тела.  Величайшее  наслаждение
этой женщине дает не любовь, а угадывание  и  выслеживание.  Не  успеешь
опомниться, как ты уже проговорился. Ее хрупкое тело легко было утолить,
и в любви Генрих просто пугал ее; она же пугала его своим  пронизывающим
взглядом.
   Вместе с тем она не выдала его старой королеве, хотя это и входило  в
ее обязанности. У нее были тут свои оправдания; ну  какие  особые  грехи
совершил бедный малый? Несколько тайных совещаний, которые ничем не кон-
чились? Мадам Екатерина только посмеялась бы, узнав, что он намерен уст-
роить заговор с участием ее сына д'Алансона, который так  часто  надувал
его. Все замыслы этого бедняги как-то захирели, ему,  видно,  достаточно
осуществлять их в своем воображении, и он успокаивается. Этот герой  уже
не способен ни на какое деяние, думает Сов. Едет на охоту и возвращается
домой минута в минуту, довольный своей добычей. Но  прежде  всего  -  он
слишком много спит с женщинами. Она искренне хотела ему  добра,  поэтому
предостерегала от излишеств. Сердце у нее было не злое.
   Правда, ей хотелось разлучить его с Марго. Пока принц крови женат  на
сестре короля, у него еще остаются какие-то виды на будущее. Но  престол
должен занять не он: на престол должен взойти мой единственный владыка и
повелитель - Гиз! Поэтому Сов и пыталась убедить своего временного друж-
ка, что она уже давно его любит - еще с той первой встречи в парке, ког-
да обе подружки, Шарлотта и Марго, шли под руку ему навстречу, а впереди
выступали павлины. Он станет моим, а я уже принадлежу ему вся, - так она
будто бы решила тогда же. Я ловка, я умна, и если он женится на мне, ко-
ролем он станет! Может не сомневаться. Но все было тщетно,  лукавая  ус-
мешка Генриха показывала, что ей не провести его, так же  как  и  он  не
проведет ее. Рассерженная, она отпустила своего возлюбленного в то  утро
раньше, чем обычно, хотя из ее объятий  он,  может  быть,  и  перешел  в
объятия ее подруги Марго.
   Таковы прихоти наслаждения. И вот  однажды  ночью  король  Наваррский
вдруг потерял сознание; к счастью, он лежал на супружеском ложе. Обморок
продолжался целый час, и Марго крайне встревожилась. Она старалась  при-
вести его в чувство и хлопотала над ним, как то предписывает долг забот-
ливой жене: позвала своих фрейлин и слуг и не отходила от него ни на ми-
нуту, иначе он бы умер. Этот приступ слабости -  явное  предостережение:
Марго посоветовала ему быть осторожнее. - С вами этого  никогда  еще  не
случалось. Вы слишком предаетесь наслаждению. - Словом, он остался очень
доволен вниманием супруги, расхваливая ее потом, и она же была первой, с
кем он снова вкусил наслаждение.


   ПОВОРОТ

   Слишком много было сомнений, обдумывании и откладывании. И наконец 15
сентября 1575 года наступил крутой поворот:  Герцог  Алансонский  исчез.
Когда пришло время идти к столу, мать велела искать его по  всему  дому,
она была чрезвычайно озабочена состоянием его здоровья - ведь она  знала
из собственного опыта, как легко отправить человека на тот свет.  Однако
трупа не нашли. Неужели д'Алансон бежал, даже не доверившись сестре?  Та
была, как обычно, занята своим двором и служением музам. Но королек! Ма-
дам Екатерина уже готовилась к тому, что и его все увидит, - и вдруг  он
с самым невинным видом возвращается после игры в мяч, да еще  перед  тем
принимает ванну.
   - Что тебе известно, королек? Признавайся! Не то пожалеешь!
   Генрих рассмеялся: - Мой д'Арманьяк мне только что сообщил, будто ку-
зен удрал в карете, которая казалась пустой. Хотите, я открою  вам,  ма-
дам, что воспоследует? Двуносый обратится к стране и к народу с призывом
восстать. А тогда вы, мадам, помиритесь с ним и дадите ему  то,  что  он
потребует.
   "Сердится, - подумала мадам Екатерина, - вероятно,  потому,  что  его
заподозрили в сообщничестве; и, конечно, не зря заподозрили". Все же ус-
ловия его плена пока не стали суровее.  Пророчество  Генриха  сбылось  в
точности, воззвание к стране  и  народу  появилось.  В  нем  августейший
принц, ссылаясь на всеобщее недовольство, на то, что очень  многие  уме-
ренные католики и протестанты жаждут мира, требовал справедливости  и  к
нему самому. Ибо, проживая во дворце своего брата-короля, он-де  получал
только неприятности и никаких денег. Тут-то старая королева увидела вер-
ный способ вернуть свое дорогое детище; поэтому, несмотря  на  все,  она
отнеслась к воззванию менее серьезно, чем ее  сын-король,  которого  эта
история сильно расстроила. Да и город Париж был опять  взволнован  пред-
чувствием бед и захватывающих событий. Как! Родной брат короля,  именуе-
мый монсиньором, последовал примеру принца Конде и бежал в  Германию!  И
они уже идут сюда с огромными войсками, французы и немцы, - да, соседка,
ровно сто тысяч человек, провалиться мне на этом месте, ежели я  вру!  И
тогда сначала некоторые парижане, а затем все стали видеть  на  багряном
вечернем небе фигуры вооруженных людей.
   Только мадам Екатерина сохранила здравый смысл, невзирая на все виде-
ния и слухи. Генрих Наваррский, по ее мнению, вел себя более  загадочно,
чем ее сын д'Алансон, которого она знала вдоль и поперек и  не  боялась.
Неожиданно положила она перед королем Наваррским воззвание его сообщника
- пусть Генрих прочтет вслух. После трехлетних упражнений Генрих научил-
ся владеть своим лицом при любых обстоятельствах. Не дрогнув бровью,  он
уронил: - А я знаю его. Я и сам так писал, когда был заодно с  адмиралом
и с гугенотами. Скоро монсиньор другое запоет. Сначала  воображаешь  не-
весть что, а потом всетаки начинаешь плясать под чужую дудку. Это не для
меня.
   Было ли презрение Генриха искренним или напускным  -  неизвестно,  но
его дорогая приятельница осталась при своем глубоком недоверии. С  этого
дня она учредила за ним еще более строгий надзор и приставила к нему но-
вых шпионов, о которых он и не догадывался.  Им  было  поручено  пользо-
ваться всяким случаем и вызывать его на неосторожные  высказывания.  Она
оплела его черной паутиной сыска, а ему больше чем когда-либо  удавалось
обманывать двор своим неизменным благодушием и притворным  легкомыслием.
Но в нем происходила мучительная борьба, и на душе становилось все мрач-
нее - так уже было однажды.
   "Перевертыш начал действовать, пока я медлил! И вот все было,  оказы-
вается, впустую: и долгое притворство, и бесконечное обдумывание, и пос-
тоянное изучение людей... Несчастье заставило меня пройти суровую школу,
и все-таки я остаюсь там же, где был в утро после Варфоломеевской ночи".
   Волнения продолжались две недели, затем Перевертыш пошел на  попятный
и начал торговаться с матерью, мадам Екатериной,  относительно  размеров
вознаграждения, за которое он согласен изменить своим союзникам. Тем ху-
же для Генриха! "Такое ничтожество - и осмелился объявить себя вождем, а
я от излишних наслаждений упал в обморок. Почему же все так выходит? До-
вольно, я больше не спрашиваю! Школа несчастья кончилась, а вместе с нею
и немощь мысли. Я подам весть моим протестантам на юге, пусть  вскорости
ждут меня к себе. И если даже они меня сейчас презирают за  то,  что  я,
вот уже больше трех лет, строю из себя шута при этом дворе, то я  докажу
им, что я поистине сын их королевы Жанны, и совсем другой  чеканки,  чем
Перевертыш! И другой, чем Голиаф! Ибо я знаю: эта школа пройдена не нап-
расно. И знаю: королевство я объединю".
   Его пылкая гордость взволнованно твердила ему  эти  слова,  ничто  не
могло подорвать его уверенности - ни позорное положение, а его еще  при-
дется терпеть до известного срока, ни новый срам, причиной которого  был
Перевертыш: он выступил вместо Генриха и чуть было ему самому все не ис-
портил. Генрих не сомневался в успехе. И сейчас, когда все казалось про-
игранным, он был больше чем когда-либо уверен, что впереди победа.  Если
народ действительно ждет вождя, то чем больше ложных вождей  этот  народ
разоблачит и отринет, тем неотвратимее появится и выйдет  на  правильный
путь его настоящий вождь.
   И вот когда он ожидал, чтобы истекло  положенное  время,  его  постиг
последний, особенно тяжелый удар; однако он выдержал  и  его.  Последней
покарала Генриха его любимая сестричка. Юная Екатерина  долго  и  тщетно
ждала, чтобы ее дорогой брат, наконец, вспомнил их мать Жанну, господина
адмирала и всех убиенных друзей. Однажды во дворце Конде она тайком ска-
зала старухе-княгине: - Я знаю его, ведь мы - одна кровь и  плоть.  И  я
была тогда здесь, в комнате, с ним и с господином адмиралом, который был
еще жив. Разразилась ужасная гроза, двери распахнулись настежь, я так  и
ждала, что сейчас войдет наша покойная мать и позовет его: пусть  отомс-
тит за нее. Но оказалось, что это принцесса Валуа, и она увела его  вен-
чаться. Я постоянно вспоминаю о том вечере, мой милый брат  тоже  ничего
не забыл. Я поклясться готова, что он с тех пор притворяется перед  всем
двором и даже передо мной, своей сестричкой. Когда придет день, он  вып-
рямится и покажет себя.
   Волнуясь, она вскочила с места и не могла скрыть легкой хромоты. Ека-
терина была все так же бледна и  казалась  по-прежнему  девочкой,  из-за
слабых легких. Она жила, замкнувшись в этом доме, ибо питала  отвращение
к королевскому двору, где, по словам ее матери, "женщины зазывают к себе
мужчин". Принцесса Екатерина Бурбон осталась протестанткой. Она не могла
понять отступничества своего брата, каким бы трудным ни было  положение,
в котором он очутился. Но все же она одобряла его поведение, ибо он  был
ее братом и главой их дома, и неизменно защищала Генриха, его  увлечения
и его ошибки перед дворянами-протестантами, которые тайком приезжали  из
провинции; а они потом возвращались к  себе,  увозя  некоторую  надежду.
Екатерина была слаба, одинока и, казалось, могла вызвать только жалость.
Однако многие из них знавали еще ее мать  и  были  поражены  благородной
стойкостью дочери: им чудилось, что с ними говорит сама королева  Жанна,
и они еще раз преклонялись перед ее бессмертной душой.
   Все же трудно дольше трех лет защищать бездеятельность человека, осо-
бенно если и сама начинаешь сомневаться в его правоте. "Он ничего не за-
был, я знаю, но среди тех, кто его держит в плену, можно и утратить свою
веру. Пусть он снова обретет ее с помощью господа. Я  хочу  нанести  ему
целительный удар.
   И это в моих силах, ибо, что бы там  ни  произошло,  я  остаюсь,  как
всегда, его Екатериной. И я нужна ему оттого, что мы вместе  росли;  кто
еще будет с ним в самую тяжелую минуту? Никто, кроме сестры. Притворюсь,
будто я покидаю его, пусть испугается, что я отдам себя и  наше  дело  в
руки чужому мужчине".
   Таков был простодушный расчет этой девочки с благородным сердцем. Она
призналась в своих планах одному-единственному человеку - господину Тео-
дору де Беза, женевскому пастору, сочинившему духовный стих "Явись, гос-
подь, и дрогнет враг!" И осведомилась у него, можно ли выполнить то, что
она задумала, не впадая в грех; а он разъяснил ей, что она, пожалуй, мо-
жет отдать свое дело в руки другого, но не должна отдаваться  ему  физи-
чески. Как раз в то время она встретилась с  двоюродным  братом,  Карлом
Бурбоном, графом де Суассон, которого ей было суждено  любить  до  своей
преждевременной кончины.
   Все это не так, как тебе кажется, Катрин. Ты до сих пор уверена,  что
своей строгой нравственностью резко отличаешься от брата,  который  ищет
только наслаждений. Нои ты пройдешь те же ступени и познаешь наконец все
муки, всю святость, все унижения тех, кто много любил, - а  он  будет  и
впредь желать всех женщин и, даже оставаясь верным одной, в ее лице жаж-
дать всех остальных. Ты же все, что тебе предназначено  судьбой,  будешь
получать только от Карла, твоего родственника и, кстати, католика,  что,
однако, не остановит тебя, строгую протестантку. И он станет тебя  обма-
нывать самым будничным образом. Но ты будешь забивать об этом после каж-
дой измены, когда ты ее перестрадаешь; и после каждого разрыва привязан-
ность твоего сердца окажется глубже. Это будет тянуться до тех пор, пока
тебе не стукнет сорок один и ты начнешь раздражать общество, чего  никак
не сможешь отрицать, и когда ничего другого уже не останется, ты  решишь
строить из себя неприступную даму. И лишь славное имя твоего царственно-
го брата послужит тебе защитой. Только тут он произнесет свое  запоздав-
шее, но властное слово и повелит тебе выйти за другого. Ты, правда, под-
чинишься, ибо твои силы будут надломлены, но предотвратить этим уже  ни-
чего не сможешь. В ужасе перед надвигающейся старостью  ты  будешь  цеп-
ляться за своего возлюбленного; нет, ты предпочтешь  умереть,  чем  жить
старухой, и ты умрешь. Вот как это будет, Катрин, а вовсе не так, как ты
воображала, когда просила совета у женевского пастора.
   И тогда юная принцесса Екатерина неожиданно  появилась  на  одном  из
дворцовых празднеств. Об этом доложили ее брату, но напрасно Генрих  ис-
кал ее в толпе гостей. Уже решив, что над ним подшутили, он все же  заг-
лянул в королевскую прихожую, там было пусто. Один из  офицеров  гвардии
стоял и смотрел в угол, который Генриху не был  виден.  Брат  направился
туда и обнаружил сестру в обществе мужчины, который вызвал в нем суевер-
ный ужас. Генрих готов был повернуться и бежать отсюда: перед  ним  ока-
зался его двойник. Те же густые курчавые волосы, тот же узкий овал лица;
рот, глаза, нос были его, ничем не отличалась от  Генриховой  и  фигура;
особенно потрясло его то обстоятельство, что  неведомый  двойник  был  и
одет в точности, как он.
   А сестричка стояла, положив руку на плечо незнакомца,  -  так  она  с
детства клала руку на плечо брата, - и говорила, почти касаясь, его  ще-
ки, как несчетное число раз говорила,  касаясь  дыханием  щеки  Генриха.
Страшнее же всего было то, что его, Генриха, она не видела и не слышала,
хотя их разделяло едва ли шесть шагов, хотя он нарочно шаркал ногами  по
полу, чтобы привлечь ее внимание. Он ущипнул себя: да точно ли он  здесь
присутствует телесно, точно ли это он сам? Или какое-то колдовство лиши-
ло его земной оболочки?
   "Бедный брат, - думала тем временем Екатерина, - Духи,  конечно,  су-
ществуют, бывает и колдовство. Но сейчас я тебя просто обманываю, и  мне
искренне жаль, что приходится это делать. Я разодела моего милого  кузе-
на, научила его, как вести себя, и вот притворяюсь, будто ты для меня  -
все равно, что воздух. А на самом деле - нет никаких причин  для  твоего
смятения. Сравни-ка себя с нашим двоюродным братом! Если отбросить чисто
фамильное сходство, то это лицо без прошлого, жизнь не оставила  на  нем
никаких следов. Он только и знал, что охотиться в своих лесах. А ты? Ах,
братец, хоть ты и очень молод, но страдания, борьба и раздумья уже оста-
вили на тебе свой отпечаток. Перестань строить из себя шута, и твой взор
сразу станет печальным и хитрым, милый братец. И нос у тебя  с  тех  пор
еще больше загнулся к губе, не очень, но все-таки. В эту минуту ты  счи-
таешь, что на тебя никто не смотрит, и рот чуть кривится оттого, что  ты
слишком долго притворялся. Но как красивы эти впадины на висках - они  у
тебя от рождения. Хотя бы даже ничего в тебе не было, кроме них,  сердце
мое, я бы все равно любила тебя. Как раз такие впадины есть и  у  нашего
кузена. Я не могу поверить в то, что полюблю его, но  если  это  все  же
случится, то из-за твоих висков!"
   Девушка встала, наконец она обратила к нему лицо,  строгая  и  ясная,
как будто сама Жанна смотрит на него. Только в ее широко раскрытых  гла-
зах стояли слезы; слезами задернулись и его глаза. Екатерина сказала:  -
Господин брат мой, вы давно не виделись с нашим дорогим кузеном. Он час-
то навещает меня, и мы говорим о вас, ибо не смеем надеяться, что вы ра-
ди встречи с нами оставите ваше привычное общество.
   - На это обратили бы внимание, - возразил Генрих, - а вам,  наверное,
известно, дорогая сестра, что я не общаюсь с гугенотами,  тогда  как  вы
принимаете очень многих. И было бы слишком неосторожно, если  бы  сейчас
три особы из нашего дома долго беседовали тайком в уединенной  королевс-
кой прихожей.
   При этом он взглянул на кузена. Тому стало не по себе,  Генрих  реши-
тельно взял его под руку и проводил до двери. - А теперь говори, Катрин,
- сказал он, вернувшись. Она сначала взглянула украдкой на  телохраните-
ля. А тому почему-то, взбрело на ум встать в самых дверях, широко  разд-
винув ноги, словно он вознамерился никого сюда не пускать; к ним он  по-
вернулся спиной. Тогда сестра сказала:
   - Там, дома, тебя ждут.
   - Знаю. Но я ведь пленник. Сторожевые посты усилены, все больше шпио-
нов следят за мной. Тем, кто ждет, придется еще потерпеть.
   - Их терпение уже иссякло. Они считают, что ты для них погиб. Д'Алан-
сон занял твое место, не забудь! И это наши единоверцы на юге, ты пойми!
Тамошний губернатор и умеренные католики действуют заодно с протестанта-
ми: они вместе хотят поддержать Конде,  если  он  с  немецкими  войсками
вторгнется во Францию. Провинции, которые лежат у него на пути,  уже  на
его стороне. Все зреет, все сдвинулись с места, только ты сиднем сидишь.
Наша мать пожертвовала своей жизнью, а теперь другой - не ты! - пожинает
плоды ее жертвы!
   - Я очень несчастен, - вздохнул он и опустил глаза: было почти  невы-
носимо обманывать даже сестру. Этот  взволнованный,  вибрирующий  голос,
его испуганное повышение на последних слогах... "Сестра! Сестра! Я  ведь
твердо решился и уйду отсюда раньше, чем ты думаешь. Среди тех, кто  мне
будет помогать, ни один не знает другого. За эти три года я многому нау-
чился. Моя драгоценная приятельница, старая убийца, сообщила мне по сек-
рету, что Д'Алансон уже не опасен. Нынче ночью она тайком уедет и приве-
зет обратно своего блудного сына. Если бы я раньше срока обмолвился тебе
хоть словом, Катрин, ты бы тоже оказалась замешанной. Я не могу  подвер-
гать тебя опасности, Катрин".
   Он поднял глаза, в них были кротость и терпение, больше ничего.
   - Так ты не хочешь? - спросила она.
   - Я не могу, - вздохнул он.
   Тогда она подняла руку - у нее были те же длинные, гибкие пальцы, что
и у матери; и так же, как в детстве, когда  мать,  бывало,  рассердится,
она пребольно ударила его по щеке. И он тоже пустил в  ход  руки,  точно
они были еще детьми и жили у себя в деревне, где не только крестьяне, но
и принцы гораздо непосредственнее выражают свои чувства. Он поднял сест-
ру, понес на вытянутых руках к двери и, как она ни старалась  вырваться,
решительно посадил ее на шею телохранителю, все еще стоявшему на пороге.
Чтобы не свалиться с этого громадного парня, маленькой  Екатерине  приш-
лось ухватиться за него. Когда она опять очутилась на полу, Генриха дав-
но уж и след простыл. Но она - она теперь знала  правду;  и  от  радости
громко рассмеялась. Телохранитель тоже смеялся.


   ДУХ

   Те, кто должны были ему помогать, до сих пор еще не знали друг друга.
Это были прежде всего господа де Сен-Мартен д'Англюр и  д'Эспаленг,  два
благовоспитанных дворянина, остроумцы и смельчаки, но, согласно требова-
ниям хорошего тона, всегда умевшие вовремя остановиться. Общение с  ними
было весьма приятно, и так как Генрих не сомневался  в  их  преданности,
оно тем более привлекало его. Доверенным лицом Генриха был некий  госпо-
дин де Фервак, настоящий солдат, уже не юноша, прямодушный  и  скромный.
Этот был не охотник до зубоскальства и словесной игры: иной раз  краткое
донесение, которое обнаружит д'Арманьяк в платье своего государя,  неве-
домо как туда попавшее; время от  времени  беглая  встреча  и  несколько
имен: Грамон, Комон, д'Эспин, Фронтенак. Наконец здесь, в самом замке, в
заговор оказались вовлеченными семеро дворян, причем каждый из них  при-
соединился по собственному почину; они были уже  проверены,  ибо  Фервак
как-то пустил ложный слух, будто все открылось и им нужно бежать. Но они
не сделали этого, ставя выше собственной безопасности честь выступить  с
королем Наваррским и дать стране мир и свободу. И Генрих узнавал достой-
нейших по тому, что они даже не задумывались, ради чего примыкают к это-
му заговору - ради собственной выгоды или  просто  в  поисках  волнующих
приключений.
   Для тайных встреч заговорщики пользовались новой террасой над  рекой.
Ныне здравствующий король расширил дворцовые сады, так как ему уже надо-
ело, что его добрый народ лезет вверх по крутому берегу и,  повиснув  на
ограде, громогласно восхищается блестящим придворным  обществом.  Высоко
над рекой, недоступная с берега, тянулась длинная терраса, но  никто  не
знал, что с нее все-таки можно спуститься. На дальнем  конце  террасы  в
полу была откидная каменная плита, скрытая за колоннами; тот,  кто  знал
ее секрет, попадал через проход в каменной кладке к  самой  воде.  Здесь
всегда стояла наготове лодка, чтобы увезти Валуа, если  бы  Лига  решила
захватить короля с помощью своих приверженцев, которых  было  немало  во
дворце Лувр. Здесь-то и стал являться дух адмирала Колиньи.
   Первым, увидевшим адмирала в одну январскую ночь  и  признавшим  его,
был некий дворянин-католик. И хотя он, из соображений практического  ха-
рактера, был глубоко предан делу короля Наваррского, все же, разумеется,
едва ли желал встретиться с духом убитого протестанта. Господину Ферваку
он высказал свое недовольство, ибо покойник вмешивается в дела, происхо-
дящие после его смерти: они вряд ли могут быть  ему  до  конца  понятны.
Впрочем, дух вел безответственные речи, и дворянин даже не хотел их пов-
торять. От такого свидетельства нельзя было просто отмахнуться. Оно  ка-
залось гораздо убедительнее, чем рассказы гугенотов - фантазера д'Обинье
и меланхолика дю Барта. Генрих, как и  прежде,  держал  своих  старейших
друзей на некотором расстоянии. И все-таки между ними царило  безмолвное
понимание, для которого не требовалось особого сговора, и они были непо-
колебимо преданны. Пусть их государь к ним несправедлив - они  не  ждали
От него милостей, они владели лучшим, большим. И они понимали, что госу-
дарю необходимо привлекать на свою сторону врагов, подкупать их,  очаро-
вывать и даже убеждать! Носиться с такими друзьями, как мы,  значило  бы
только расточать свои силы: мы ведь знаем друг друга;  незачем  баловать
нас, государь должен уметь быть неблагодарным.
   Когда в один ранний зимний вечер оказалось, что они оба спрятались  в
его неосвещенной комнате, Генрих сурово стал их корить. В свое  оправда-
ние они заявили, что господин адмирал дал им поручение: он-де  вернулся.
Затем подробно описали, где и как он предстал им, и  Генрих  не  мог  не
выслушать их рассказ. Хотя он уже знал о явлении адмирала  от  католика,
он начал уверять, что они первые вестники этого события и сильно  ошиба-
ются, надеясь его обмануть. Но они сказали: - Сир! Дорогой  наш  повели-
тель! Бессмертные души усопших соприсутствуют здесь, они среди нас,  жи-
вых, и нет ничего удивительного, если они иногда являются нам.
   - Не это вызывает во мне сомнение, - возразил Генрих. - Так как духам
известно, что их вид страшит живых, то обычно они являются нам не с доб-
рыми намерениями. Чем я провинился перед господином  адмиралом,  что  он
посетил меня?
   Друзья безмолвствовали. Или они не знали,  что  ответить,  или  своим
молчанием предоставляли ему самому найти ответ на этот вопрос. - Слишком
много чести для меня, если обо мне говорят на том свете, - добавил  Ген-
рих.
   - Не больше, чем на этом, - ответили они. - Всем королевствам  Запада
известно, что есть государь, который вот уже несколько лет  ведет  жизнь
пленника при дворе своих врагов. Его мать извели, его полководец и друг,
заменявший ему отца, убит, почти все друзья насильно отняты у  него.  Он
же и виду не подает, как ему трудно переносить все это, забавляется пус-
тяками и так медлит, будто совсем позабыл о тех действиях,  которых  все
от него ждут.
   - Кто ждет? Чего ждут?
   Они ответили, кто. - Назовем хотя бы одно лицо:  королева  английская
находит вашу историю захватывающей, сир. Нам это сообщил Морней, который
долго там прожил и до сих пор тесно связан с британским островом.  Коро-
лева расспрашивает нашего Морнея о вас, как о самой романтической фигуре
наших дней. Решитесь ли вы, наконец, прикончить мадам Екатерину, До того
как она вас отправит на тот свет? В стране  все  разрастается  движение,
быть вождем которого самою судьбой предназначено вам; вы же все  мечтае-
те. Разве это может не тронуть девственное сердце сорокалетней  Елизаве-
ты? Загадочный, непроницаемый принц! Совсем не то что  ветреный  д'Алан-
сон, который все еще питает какие-то надежды касательно ее  руки.  Впро-
чем, ей теперь известно, что у него два носа.
   Генрих опустил голову; он понял, на что они намекают, рассказывая все
эти истории. - И что же, он хочет, чтобы я явился к нему на свидание?
   Они сразу догадались, кого он имеет в виду. - Сегодня в  одиннадцать,
- прошептали они и постарались незаметно исчезнуть.
   Генрих с неохотой остался один: ему стало страшно. Увидишь духа, и то
почувствуешь грозную жуть. А идти на свидание с ним? Это уж  самонадеян-
ность и дерзость. Священнослужители обеих религий пригрозили бы  за  это
тяжкою карой. Нет, у него не хватает хладнокровия, чтобы подойти к этому
вопросу непредвзято и помирскому. А вот д'Эльбеф смог бы! Почему-то Ген-
риху пришел на память именно д'Эльбеф, хотя он из другого лагеря, из до-
ма Гизов. Генрих не посвящал его в свои планы  побега,  однако  д'Эльбеф
уже предостерег его против новых шпионов, которые могли обмануть Генриха
своей светской учтивостью. Д'Эльбеф умел хранить тайну и мог дать  хоро-
ший совет. Лежа на кровати, Генрих сказал своему первому камердинеру:  -
Д'Арманьяк, я хочу повидать господина д'Эльбефа. - Слуга-дворянин отпра-
вил с этим  рискованным  поручением  одну  из  камеристок  королевы  На-
варрской, самую скромную и незаметную,  чтобы  нельзя  было  догадаться,
по-чьему делу она идет. Когда друг наконец явился и, стоя возле  кровати
Генриха, выслушал всю эту щекотливую историю, он заявил:
   - Появление адмирала естественно, особенно если взять  в  рассуждение
те обстоятельства, при которых он погиб. Скорее удивительно, что он  так
долго медлил. По моему скромному разумению, сир, вам  нечего  опасаться.
Напротив, может быть, он хочет предостеречь вас.
   - Мой добрый дух, который всегда меня предостерегает, - это вы  сами,
д'Эльбеф,
   - Я принадлежу к числу живых, и мне известно далеко не все. - В  гоне
д'Эльбефа прозвучал кроткий упрек: мной, дескать, пользуются, но в тайны
не посвящают. Для столь наблюдательного человека это, впрочем,  не  сос-
тавляло особой разницы: д'Эльбеф, знал о перевороте, который  совершился
в душе Генриха Наваррского, и догадывался о его намерениях. Но  так  как
он принадлежат к стану врагов, то  ему  были  виднее  и  опасности,  ус-
кользавшие от самого Генриха.
   - Одно для меня несомненно, сир: нельзя допускать, чтобы дух ждал вас
понапрасну. Но с ним, вероятно, надо держаться, как и с прочими  духами,
а именно: ни при каких условиях не подходить слишком близко,  ибо  самые
благожелательные духи могут все же впасть в искушение.  -  В  какое,  он
умолчал. - Спокойно идите туда), сир. По обычаю духов - насколько мы  их
знаем - будет держаться в отдалении и это, для того чтобы  не  поддаться
искушению. Сам я буду неподалеку, хотя ни вы, ни дух не заметите меня, -
разве  только  появится  необходимость  вмешаться  живому  человеку.   -
Д'Эльбеф сказал эти слова, как будто ни к кому не обращаясь, и  при  том
улыбнулся, словно они вырвались у него случайно.
   Генрих все еще лежал в нерешительности; наконец он вздохнул: - Должно
быть, я трус! На поле боя я этого не замечал, разве что в начале  сраже-
ния, тогда мне обычно живот схватывает; но что такое десять тысяч врагов
в сравнении с одним духом!
   За обедом в этот день все были как-то особенно молчаливы. Царила  та-
кая тишина, что король приказал вызвать музыкантов.  Король,  по  своему
обыкновению, был угрюм, а Генрих смотрел в тарелку, на  которой  кушанья
оставались нетронутыми. Только мадам Екатерина что-то говорила своим тя-
гучим тусклым голосом, и если кто по рассеянности  не  отвечал  ей,  она
окидывала его испытующим взглядом, продолжая спокойно жевать. Своему ко-
рольку она сказала: - Что это вы ничего не едите, зятек? А вам следовало
бы покушать, покуда еще есть возможность, - и дичи, и рыбки, и  пирогов.
Ведь это найдешь не всегда и не везде. - Он сделал вид, будто не  слышит
из-за музыки; все же она дала ему понять, что ей известно его  намерение
опять сделать попытку к побегу. Правда, Екатерина сейчас же покачала го-
ловой: уж сколько раз пытался ее королек  вспорхнуть  и  улететь,  пусть
попробует еще раз!.. И на своего сына-короля  она  посмотрела  неодобри-
тельно. - Ты затеял глупость, -  сказала  она  ему,  перегнувшись  через
стол. И, помолчав, добавила: - Вашу мать, сир, вы больше не удостаиваете
своим доверием. - Генриху казалось, что этот вечер никогда не  кончится.
Ведь невозможно ухаживать за женщинами или острить с мужчинами,  если  у
тебя назначено свидание с духом.
   Около одиннадцати стража", как обычно, прокричала в залах и переходах
о том, что ворота запираются, и придворные, жившие вне  замка,  поспешно
удалились. Генрих хотел незаметно смешаться с их толпой, но  его  позвал
сам король. Его величество являло собой печальное зрелище. Не будь  Ген-
рих так взволнован, он заметил бы, что у его величества совесть нечиста
   - Милый кузен, - сказал Карл, - сегодня холодная бурная ночь. По  та-
кой темноте мало ли что может случиться в пути. Сиди-ка лучше у огня!
   - Меня ждут, - отозвался Генрих и, точно имел в виду даму,  рассмеял-
ся. Но ему стало не по себе.
   Как только он вышел из-под защиты замковых стен, бурный ветер отшвыр-
нул его обратно. С большим трудом достиг он террасы, где царил полнейший
мрак. Генрих стал ждать, но время шло, а дух, все  еще  ничем  не  давал
знать о своем присутствии. Только когда ветер на  миг  разорвал  облака,
блеснул лунный луч и тотчас погас, но в его беглом  свете  Генрих  узнал
адмираиа. Черные латы, седая борода и особый наклон головы -  бесспорный
признак не только благородства среди людей,  но  и  знакомства  с  волей
божьей. Да, это действительно он, сказал себе Генрих и преклонил колено.
Он находился на одном конце террасы, дух на другом, где стояли  колонны;
летом их обвивал виноград, образуя беседку. Молодой человек начал читать
молитву.
   Но вот снова прорвался лунный луч, теперь его свет покоится на потус-
тороннем видении. Лицо призрака бледно, как  призрачное  сияние,  черные
глазницы пусты. Это не глаза живого человека. И нога не ступает  на  ка-
менные плиты этого мира. Дух бессильно волочит ее, пытаясь сделать  шаг.
Еще труднее говорить и быть понятым среди завываний  бури,  когда  голос
исходит не из телесной гортани. Тем  страшнее  это  явление  для  земных
глаз. У молящегося Генриха стучат зубы. Но вот до  его  слуха  доносится
подобие стона. Едва уловимо, словами, которые рвет ветер, господин адми-
рал дает понять, что он требует отомстить его убийцам. Луна опять  скры-
вается. Это хорошо: только в темноте Генрих находит в себе мужество  от-
ветить, и отвечает он неправду. Если бы дух все еще был видим, юноша  не
отважился бы на такой ответ даже в душе. Но он делает над собой  отчаян-
ное усилие и бросает в ночь и бурю: - Я и не помышляю о мести,  господин
адмирал, ибо ваши убийцы стали моими лучшими друзьями, а я теперь просто
весельчак и ловкий танцор и хочу навсегда остаться  в  Лувре!  -  Генрих
выкрикивает это настолько громко, что если поблизости спрятался  кто-ни-
будь из живых, то он наверняка услышал. Но  про  себя,  в  тайне  своего
сердца Генрих настойчиво шепчет: "Господин адмирал, я тот  же,  я  преж-
ний!"
   Всякий дух, конечно, умеет отличить сокровенную правду от лжи,  кото-
рая говорится вслух, на всякий случай, из привычки к  осторожности,  ибо
притворство стало уже давно первым душевным движением Генриха.
   Вас я не могу обмануть, господин адмирал!
   Вдруг там, вдали, на плиты падает что-то тяжелое, словно чье-то тело,
и следует то, что  на  человеческом  языке  называется:  грохот,  топот,
брань; Так не ведет себя ни один дух и уж, конечно,  не,  дух  адмирала.
Генрих решает бежать. Но тут опять раздвигаются облака, и при свете луны
он видит - на этот раз живого человека - человек спешит к нему, и его ни
с кем не смешаешь: это д'Эльбеф.
   - Чуть было не поймал! Я притаился среди виноградных лоз между колон-
нами, негодяй меня не видел, а я его сразу узнал. Это был шут.  Да,  шут
короля, унылая фигура, плохой комедиант. Как только я в этом убедился, я
спрыгнул вниз и хотел упасть ему на спину. Но, к сожалению, промахнулся.
А когда я поднялся, его и след простыл.
   - Человек не может вдруг стать невидимым,
   - Но дух не вопит, как дурак, и не топает по ступенькам, которые  ве-
дут неведомо куда). Он удрал каким-то потайным ходом.
   Лунный свет теперь заливал террасу, они могли осмотреть каждую плиту,
однако ни одна не выдавала тайны. Генрих хлопнул  себя  по  лбу:  -  Вон
что... - проговорил он. Он вспомнил лицо короля в тот вечер - оно  гово-
рило о нечистой совести и о злых кознях.
   "И ему все удалось бы, ибо я был уверен, что беседую с господином ад-
миралом. А как бы все обернулось, если бы я не соврал и вместо этого от-
ветил: еще десять иней и меня здесь не будет, или даже признался бы гос-
подину адмиралу: я частенько думаю о мести, господин адмирал, жизнь  ва-
ших убийц уже не раз была в руках господних! Но я промолчал,  и  в  этом
мое счастье. Иначе, меня, наверно, нашли бы завтра на этих плитах с кин-
жалом в груди".
   Обо всем этом Генрих своему спутнику ничего не  сказал,  но  наблюда-
тельный д'Эльбеф понял главное и без слов. Они вернулись в замок и реши-
ли вытащить шута из постели. Как они и ожидали, он уже  успел  лечь:  он
воспользовался тем временем, пока они осматривали плиты. Шут  притворил-
ся, будто спит крепчайшим сном, но скорее хрипел, чем храпел,  и  одеяло
его еще не успело согреться. Они тут же подняли его и привязали к,  сту-
лу. Самое страшное было то, что он не открыл глаз.  Д'Арманьяка  послали
за д'Обинье и дю Барта. В их присутствии начался допрос.
   Сознается ли он в том, что  пришел  сюда  прямо  с  террасы,  спросил
д'Эльбеф привязанного шута. Сознается ли он, что изображал духа, спросил
Генрих. Шут же, чтобы спастись, сделал вид, будто у него отнялся язык, и
стал вращать глазами, точно и в самом деле собрался умирать; но при этом
осклабился. Его лицо исказилось непроизвольной судорогой страха, и с не-
го исчезло выражение неизменной скорби, которую шут обычно  напускал  на
себя вопреки своей профессии. Полотняная рубашка вместо  строгой  черной
одежды, смертельно бледное, длинное лицо, растрепанные вихры и эта  неп-
роизвольная усмешка - сейчас  впервые  за  всю  свою  карьеру,  шут  был
действительно смешон. Пятеро зрителей неудержимо расхохотались. Д'Эльбеф
первый напомнил остальным, что сегодня была  совершена  гнусная  попытка
обмануть живого, уже не говоря об оскорблении, нанесенном духу,  который
сам найдет способ отомстить за себя. Когда шут это услышал, он  затрясся
от ужаса.
   Сознается ли он в том, что сегодня ночью изображал адмирала  Колиньи,
повторил Генрих свой вопрос, пригрозив шуту, что  повесит  его,  и  даже
приказал д'Арманьяку осветить стену и поискать на ней гвоздь. Однако шут
был искусный комедиант, и допрос протекал совсем не  так,  как  хотелось
поймавшим его господам.
   Вопрос: боится ли он? Ответ: конечно, боится. Вопрос: раскаивается ли
он? Ответ: конечно, раскаивается. Вопрос: готов ли он накупить свою  ви-
ну? Ответ: да, готов. Вопрос: значит, он признает, что дух - это был он?
Ответ: он и не скрывает этого. Он уже и так достаточно дрожал  и  трясся
от страха перед самим собой, вернее - перед  настоящим  духом,  ибо  дух
каждую минуту мог свернуть ему шею, разгневанный столь непристойным под-
ражанием. И он уверен, что еще поплатится за свою дерзость, несмотря  на
искреннее раскаяние. Как известно, духи отличаются беспощадной мститель-
ностью.
   Вопрос: а кроме этого, он ничего не боится? Ответ: а чего же еще  ему
бояться? Их гвоздя или петли? Что они могут с ним сделать? Если они  его
убьют, король сразу же поймет, что, значит, на самом деле существует за-
говор, раскрыть который он поручил ему, шуту. Д'Эльбеф шепнул Генриху на
ухо: - Оставим его в покое. - Но Генрих все же успел спросить,  действо-
вал ли шут из ненависти, ибо жизнь в замке Лувр - научила пленника отно-
ситься со вниманием ко всем проявлениям ненависти. Ответ шута:
   - Ненавидеть тебя, Наварра? За то, что ты  вместо  меня  разыгрываешь
здесь шута? Я же тебе говорил, что ты можешь с успехом выступать в  моей
роли. Не такая уж большая провинность, моя больше: ведь я  передразнивал
духа.
   Вопрос: не помнит ли шут, что ему была однажды  нанесена  обида?  Это
случилось во время некоего праздничного шествия, под музыку, при  полном
освещении. Ответ: помнит. Речь шла об укусе в щеку: Генрих укусил, а шут
стерпел укус. Ни тот, ни другой не назвали своим именем этот столь  рис-
кованный поступок. Вопрос: может быть, шут из-за  нанесенной  ему  тогда
обиды все же с удовольствием выполнил сегодня ночью то, что ему было по-
ручено? Ответ был дан глухим и каким-то скрежещущим голосом: он еще  ни-
когда не совершал чего-либо с удовольствием, но всегда лишь с надлежащей
печалью и в предвидении своей смерти. Его собственный конец близок и бу-
дет ужасен.
   Тогда они отвязали его и ушли.
   Генрих сказал своим двум старым друзьям:
   - Вот каков тот дух, от которого вы передали мне приглашение,  и  вот
какая меня ждет награда, если я буду слушаться ваших советов. -  Сконфу-
женные, они ушли к себе.
   А на третью ночь после этого происшествия из каморки плута  донеслись
отчаянные крики, и когда дверь открыли, то увидели,  что  шут  лежит  со
свернутой шеей на полу. Смысл этого поняли все, кто имел какое-либо  ка-
сательство к мнимому духу - и сам король, знавший, быть  может,  слишком
многое насчет этой смерти, и заговорщики, включая д'Эльбефа. Только Ген-
рих узнал много позднее, что недобрые предчувствия шута оправдались. Ве-
чером того дня Генрих лежал в постели;  у  него  был  очередной  приступ
сильной, но недолгой лихорадки, причин которой не мог пока доискаться ни
один врач, ибо причины эти были духовного  порядка.  При  нем  находился
д'Арманьяк, а также Агриппа д'Обинье, которого вызвал первый камердинер.
Склонившись к подушке своего государя, д'Арманьяк уловил странные слова.
Тогда оба они нагнулись к нему и услышали пение. Генрих пел тихо, ко со-
вершенно отчетливо: "Господи боже спасения моего!  Днем  вопию  и  ночью
пред тобою".
   Он продолжал бредить и петь; они не все разобрали, но  это  был  88-й
псалом [21]. Вот больной дошел до слов:
   "Ты удалил знакомых моих от меня, сделал меня отвратительным для них,
заключенным, так что не могу выйти".
   Тогда они схватили его руку и держали ее, пока он не допел  до  конца
псалом сынов Кореевых о немощи бедствующих. Пусть их возлюбленный  госу-
дарь не думает, что господь отталкивает его душу и отвращает от него ли-
цо свое. В час своей немощи пусть знает, что друзья и ближние,  что  его
родные вовсе не отдаляются от него по причине стольких бедствий.
   Так Генрих и его старые друзья снова поняли друг друга и  помирились.
С этой минуты, собственно, и начался его побег.


   ПОБЕГ

   В один прекрасный день Генрих исчез - сначала только для виду,  чтобы
посмотреть, какое это произведет впечатление. В  замке  все  переполоши-
лись. Королева-мать спросила д'Обинье, где же  его  государь.  А  Генрих
попросту сидел в своей комнате, чего д'Обинье Екатерине, однако, не ска-
зал. Некий дворянин, на которого была возложена обязанность его стеречь,
отправился на поиски. Они, конечно, оказались тщетными, но  для  Генриха
это послужило предостережением. И всю следующую неделю он  старался  за-
держиваться на охоте и возвращаться лишь тогда, когда уже начинался  пе-
реполох. За два дня до своего настоящего исчезновения  он  пропадал  всю
ночь. Уже утром он явился"' в часовню в сапогах и при  шпорах  и  заявил
смеясь, что привел беглеца: ему-де только захотелось  пристыдить  их  за
излишнее недоверие. И к тому же - к нему, кого их  величествам  приходи-
лось прямо гнать от себя, иначе он так бы и не выходил отсюда, так бы  и
умер у их ног! Этой его уловкой впоследствии  особенно  восхищались,  но
как долго он был вынужден прислуживаться, чтобы наконец себе это  позво-
лить!
   А друзья считали, что напрасно он так медлит. Теперь  они  могли  обо
всем говорить свободно. Их государь разрешил, чтобы сделать им приятное,
а самому поупражняться в терпении. Они пользовались этим правом и  нани-
зывали множество убедительнейших слов, ибо как Агриппа, так и  дю  Барта
верили в силу и действенность этих слов, которые для решительных  сердец
- все равно, что поступки, и, будучи, записаны, принесут посмертную сла-
ву. Они говорили своему повелителю прямо в лицо, что  он  грешит  против
собственного величия и сам повинен в наносимых ему оскорблениях. И  если
даже он забудет, то виновные все равно не забудут и ни за что  не  пове-
рят, будто он может забыть Варфоломеевскую ночь! - Мы оба,  сир,  хотели
уже начать без вас, но тут вы запели псалом. А если бы нас не было, сир,
то услужливые руки других не решились бы отстранить от вас яд и нож,  но
как раз воспользовались бы ими, можете быть уверены.
   - Значит, вы были готовы покинуть меня к предать? -  спросил  он  для
виду, чтобы дать им желанный повод продолжать свои добродетельные  нази-
дания. - Вы поступили бы, как Морней. Впрочем, старые друзья все  одина-
ковы: Морней вовремя убрался в Англию,  как  раз  перед  Варфоломеевской
ночью.
   - Дело было не так, сир. Он еще не успел уехать, но вы так этого и не
узнали, ибо слишком долго избегали ваших старых друзей и не  желали  нас
слушать, когда мы осмеливались роптать против вас.
   - Вы правы, я должен просить у вас прощения, - ответил Генрих, трону-
тый, и разрешил им поведать все приключения их товарища  дю  Плесси-Мор-
нея, хотя знал их лучше, чем они. "Ну и пусть, если моим друзьям хочется
иметь передо мной какое-то преимущество и знать что-то,  что  неизвестно
мне: во-первых, обо мне самом, а затем об остальных моих друзьях".  Поэ-
тому Генрих громко дивился, слыша, как смелому и сообразительному Филип-
пу пришлось в Варфоломеевскую ночь пробиваться сквозь шайку убийц, когда
те обшаривали книжную лавку, ища вольнодумных сочинений,  и  уже  успели
прикончить книгопродавца. Затем Филипп, из гордости, уехал без паспорта,
все же добрался до 'Англии, страны эмигрантов, и дожидался, уж не  спра-
шивайте как, заключения мира и амнистии. Затем начались поездки к немец-
ким князьям, чтобы уговорить их вторгнуться во  Францию.  Словом,  жизнь
гонимого дипломата, если не бездомного заговорщика. Генрих, не  узнавший
ничего нового, становился, однако, все задумчивее. "Сколько тревог, Мор-
ней! Какое служение! Какая доблесть! Я же попал в плен, под конец я чуть
не сам сдался в плен!"
   И тут они, наконец, сами того не замечая, выложили  главное:  господа
де Сен-Мартен, д'Англюр и д'Эспаленг тоже  торопят  с  побегом.  Друзья,
ссылаясь на этих любезных придворных, еще не знали, кто они  в  действи-
тельности: хитрейшие из шпионов! Генрих умолчал об этом и теперь,  иначе
они, вероятно, вызвали бы предателей на поединок, и все могло бы на вре-
мя расстроиться. Зато он посоветовался со своим  доверенным,  господином
де Ферваком: настоящий солдат, уже не юноша, прям и скромен. Фервак  без
всяких оговорок посоветовал ему больше не тянуть и поскорей -  в  седло!
Ну что - шпионы! Он сам сумеет запутать их, так что  они  потеряют  след
беглеца. Уверенность этого честного человека казалась ему добрым  предз-
наменованием. Третьего февраля состоялся побег.
   Этому предшествовало прощание и последняя комедия - и то и  другое  с
участием представителей Лотарингского дома. Генрих ждал, чтобы  д'Эльбеф
прошел мимо него один. Когда Генрих приблизился к нему,  молча  взглянул
на него, д'Эльбеф все понял. И всегда он угадывал и передавал самое важ-
ное, без слов, без знаков. Если грозила опасность - он оказывался рядом,
он прояснял туманные вопросы, прозревал людей насквозь, умел обратить  к
лучшему любое сомнительное приключение. Один он не требовал ни доверия к
себе, ни посвящения в тайны, ни участия в  сложных  церемониях  большого
сообщества. Все это он почитал излишним. Д'Эльбеф был всегда тут,  каза-
лось, он ничего не дает и ничего не требует. Он преданно охранял власти-
теля своих дум, но при этом никого не предал, тем более - членов  своего
дома. Ни один из Гизов не может скакать верхом по стране рядом с  Навар-
рой и, не может за него биться, пока тот не сделается королем. Это  было
совершенно ясно обоим - и д'Эльбефу и Генриху. Но  когда  Генрих  сейчас
неожиданно подошел к нему, у обоих брызнули из глаз  слезы  и  задрожали
губы, так что им в этот последний миг едва удалось пролепетать несколько
отрывистых слов. И они тут же расстались,
   Комедия была разыграна с участием щербатого Гиза. Этому Голиафу и ге-
рою парижан целое утро морочили голову, но с какой целью?  Генрих,  чуть
свет, бросился на кровать, где спал герцог, и стал хвастать тем, что на-
конец-то сделается верховным наместником всего королевства: мадам Екате-
рина ему твердо обещала! И как смеялись все присутствовавшие  в  комнате
герцога, когда Гиз начал подниматься! Шутник никак не хотел  отстать  от
великого человека, пока тот не предложил: - Пойдем на ярмарку, там лома-
ются скоморохи, посмотрим, кто может поспорить с тобой! - И  оба  пошли,
причем один из двух был в сапогах для верховой езды и при шпорах и  уго-
варивал другого поехать вместе с ним на охоту,  льстил  ему,  поглаживал
его, не выпускал из своих объятий целых восемь минут - и  это  при  всем
честном народе. Но у герцога были сегодня дела по части Лиги,  на  охоту
он ехать не мог, и Генрих успокоился. Наконец, он уехал один.
   Охота, на оленя - редкостное удовольствие, об ней нельзя  не  возвес-
тить во всеуслышание. Но Санлисский лес далеко, придется  там  переноче-
вать, прежде чем мы начнем гнать зверя, и  вернемся  мы  только  завтра,
поздно вечером. Пусть никто не тревожится о короле Наваррском!  Господин
де Фервак говорит: - Я же знаю его, он рад, как мальчишка, что  придется
ночевать в хижине угольщика. А я останусь здесь и займусь его,  птицами.
- На самом деле, Фервак был оставлен нарочно: пусть наблюдает, что прои-
зойдет, когда побег станет очевидным! И пусть отправит гонцов и сообщит,
по какой дороге помчались преследователи. Фервак точно выполнил  обещан-
ное и первого всадника послал тут же, как только  в  замке  Лувр  начали
тревожиться. Король Франции высказал  несколько  мрачных  предположений,
мать успокаивала его. Она и ее королек не подведут  друг  друга!  А  ма-
ленькое опоздание она ему охотно простит. Каким влюбленным в эту де  Сов
он казался еще вчера вечером - да и не в одну Сов! Нет,  слишком  многое
удерживает его у нас!
   Однако к концу второго дня - была как раз суббота - даже мадам Екате-
рина не выдержала. Она приказала  позвать  дочь,  и,  в  присутствии  ее
царственного брата, Марго пришлось дать ответ - где ее супруг. Она  при-
нялась уверять, что не знает, но ей стало не по себе. Все  это  начинало
сильно напоминать семейный суд, который над ней вершили не раз во време-
на ее брата Карла. Как же она может не знать, ответили ей весьма  резко;
ведь ночь перед своим исчезновением супруг провел у нее! Верно,  но  она
ничего особенного не заметила. Неужели? И не было никаких секретных раз-
говоров; и никаких секретных поручений ей не дано? Даже тишайшим шепотом
ей ни в чем не признались на супружеском ложе? И так как в тусклых  гла-
зах матери уже начиналось таинственное и зловещее поблескивание, бедняж-
ка простерла свои прекрасные руки и воскликнула с отчаянием: Нет! -  что
не было ложью только в буквальном смысле этого слова. Ибо Марго не  нуж-
далась в откровенностях своего дорогого повелителя; она и без  того  по-
чувствовала: его время пришло.
   Некогда она необдуманно выдала его матери - чтобы предотвратить  зло,
как ей тогда казалось. Сейчас уже никому не задержать того, что созрело;
почему же должна отвечать одна Марго? Сейчас мадам Екатерина не поднимет
на нее руки, но наверняка это сделает, если  найдется,  за  что  карать.
Здесь перед ними был свершившийся факт, возможность которого втайне  уже
допущена, и оставалось только его признать. Поэтому, когда  вечером  ко-
роль готовился отойти ко сну и Фервак ему все открыл, он, хоть и был по-
ражен, но не вышел из себя. Это была тайная  исповедь.  Больше  полутора
часов Фервак не отрывал своих губ от уха короля. А король забыл, что ему
надо действовать, не отдавал никаких приказаний, а только сидел  и  слу-
шал, не замечая даже, что кто-то почесывал ему пятки.
   Фервак считал, что был честен в отношении Генриха. Королю Франции  он
ничем не обязан, ибо тот его недолюбливает и не повышает в чине. Но вер-
ность королю и дисциплина - это его долг, в  этих  традициях  он  вырос.
Благодаря чистой случайности он однажды застал Генриха  с  д'Эльбефом  и
вдруг оказался перед необходимостью либо арестовать все  это  сообщество
заговорщиков, либо самому к ним примкнуть, что, видимо,  и  сделал  даже
один из членов Лотарингского дома. Многое говорило в их  пользу,  прежде
всего их благовоспитанная умеренность, которая ни для кого - а значит, и
для Фервака - не могла стать опасной. Их дело стоило того, чтобы его ук-
репил своим участием человек столь прочного закала,  каким  себя  считал
Фервак; вот почему он стал с этого дня доверенным, посредником и  посвя-
щенным, как никто, во все подробности плана; при  этом  он  считал  себя
благодаря своей доблестной мужественности значительнее, зрелее остальных
и нередко говорил себе: "Ничего у них не выйдет, а вот я с моими  людьми
живо бы с ними расправился, прикончил бы в лесу, утопил бы  в  трясине".
Этот солдат, уже далеко не юнец, прямой и суровый, иначе не  представлял
себе конец "политиков" или "умеренных". И вдруг они и в самом деле  уст-
роили побег.
   Тогда Фервак решил, что без него они не будут  знать  меры  и  только
причинят вред стране. Первым доказательством тому явилась явная неблаго-
дарность Генриха, ведь они его,  Фервака,  просто-напросто  бросили.  Он
честно боролся с собой, пока твердые, традиции верности и дисциплины  не
взяли верх, и он решил во всем сознаться. Как только он принял это реше-
ние, то, когда король ложился, протиснулся к его постели, что было  нет-
рудно при таком гигантском росте, как у Фервака, -  попросил  разрешения
сообщить его величеству на ухо важные вести и тотчас начал:
   - Сир, служа вашему величеству, я ввязался в одну затею, которая про-
тиворечит всему моему прошлому, исполненному верности престолу;  зато  я
получил счастливую возможность выдать вам преступников  с  головой.  Для
себя я награды не ищу. Правда, у моего сына  есть  имение,  обремененное
долгами, и его можно было бы увеличить, прикупив земли. - Таков был Фер-
вак. Позднее, став маршалом и губернатором, он еще служил Гизам, но, ко-
нечно, лишь до тех пор, пока они ему платили, и в конце концов он продал
свою провинцию королю Генриху Четвертому. Перед смертью он написал  тор-
жественное завещание, чтобы его читали все, и покинул этот мир,  уверен-
ный, что в каждый миг своего сурового и честного  жизненного  странствия
делал именно то, что было нужно для блага всего государства.
   Но кое-кто верно угадал, о чем именно Фервак шептал  на  ухо  королю.
Это был Агриппа д'Обинье - он тоже пока оставался здесь, пусть  в  замке
думают: "Никогда Наварра не убежит без своих гугенотов". Когда  запирали
ворота, он перехватил предателя, сорвал с него маску - пусть  смотрит  в
глаза своему позору. Так по крайней мере представляется  дело  человеку,
подобному Агриппе, когда человек, подобный Ферваку, не знает, что  отве-
тить, и тупо молчит. Наконец честный и скромный солдат  все-таки  что-то
пробурчал, но что именно, спешивший прочь Агриппа уже  не  расслышал.  А
Фервак буркнул:
   - Щелкопер!
   Нет, в самом деле, даром потерянные минуты!  Каждая  из  них  дорога,
ведь как бы ни был ошарашен король, охрана, конечно, уже  седлает  лоша-
дей, чтобы броситься в погоню. Агриппа спешит к Роклору, дворянину-като-
лику, которому верит, и не без оснований. Они тут же вскакивают на коней
и мчатся вдвоем при свете звезд. Под Сенлисом они находят своего госуда-
ря; с восхода солнца он гонялся за оленем, а теперь ночь. -  Что  случи-
лось, господа?
   - Сир! Королю все известно! Фервак! Дорога в  Париж  ведет  только  к
смерти и позору; а все другие - к жизни и славе!
   - Незачем мне это объяснять, - ответил Генрих красноречивому поэту.
   Наоборот, пусть слушает и мотает на ус, это ему очень полезно,  нужно
быть благодарным измене, она сделала для него возврат невозможным. А так
- кто знает! За двадцать часов быстрой езды можно многое забыть.  Дорога
в Париж так хорошо знакома, да и цепи там привычные. А  новые  окажутся,
быть может, еще тяжелее. Былые соратники ожидают найти в Генрихе  то  же
слепое ожесточение, которое они поддерживали в себе все эти годы. Но  он
многому научился, живя в  замке  Лувр.  Не  лучше  ли  предоставить  все
судьбе, которая, может быть, отрежет ему путь назад? И  вот  судьба  это
сделала! Едем.
   Маленький отряд - десять дворян, в том числе Роклор, д'Обинье и д'Ар-
маньяк, - покинули трактир. Они выходили поодиночке при свете фонаря,  и
Генрих говорил каждому по секрету: - Среди вас есть два предателя.  Сле-
ди, кому я положу руку на плечо. - Первым оказался господин  д'Эспаленг,
и Генрих сказал ему:
   - Я забыл проститься с королевой Наваррской. Поезжайте обратно и  пе-
редайте ей, что тот, кто со мною честен, никогда о том  не  пожалеет.  -
Так же поступил он и с другим шпионом, его он отправил к королю Франции:
- На свободе я лучше буду служить ему, - было поручено передать второму.
Видя, что их измена раскрыта, они вскочили на коней.  Остальные  дворяне
возмущенно заявили: - Одумайтесь, сир! Ведь эти люди опасны, они  натра-
вят на нас крестьян. Мы не можем быть спокойны, пока они разгуливают  на
свободе. Они должны умереть.
   Генрих держал лошадь под уздцы, он ответил им так весело, словно  они
все еще были на охоте или играли в мяч. - Убийств больше не будет! - за-
явил он, добавив свое любимое  ругательство  -  комически  переиначенные
святые слова; затем воскликнул: - Насмотрелся я в замке Лувр на  мерзав-
цев! - вскочил в седло и поехал впереди своего отряда; а  вдали  силуэты
шпионов уже таяли в лунной мгле, но еще продолжал  доноситься  неистовый
топот копыт: их лошади мчались во весь опор.
   Сообразуясь с тем положением, в котором они очутились, беглецы тут же
решили, где им искать безопасности: не на востоке - этой  границы  госу-
дарства им едва ли удалось бы достичь, - а на западе, в укрепленных вер-
ных городах гугенотов. Все дороги туда  были  свободны,  отряд  свободно
выбрал одну из них и поскакал вдоль лесной опушки в голубом свете звезд,
бросая в ночь то взрывы радостного смеха, то улюлюканье, словно  их  псы
все еще  гнали  оленя.  Если  им  попадалась  вспаханная  луговина,  они
расспрашивали перепуганных крестьян, которые от шума вскакивали с посте-
лей, не выбегал ли из лесу олень, и никто бы не поверил, что эти веселые
охотники - на самом деле беглецы и вопрос идет для них о жизни и смерти.
Да и сами они готовы были забыть и об угрожавшей им опасности и о  шпио-
нах. Скорее то один, то другой дивились, что их предприятие обошлось по-
ка без единой капли крови; а ведь она лилась обильно даже  там,  где  на
карту было поставлено гораздо меньшее. Один из них - конечно, Агриппа  -
усмотрел в этом даже чтото великое. - Сир! - заявил он. - Убийствам  ко-
нец! Начинается новая эра! - Конечно, он и не думал льстить. Просто  Аг-
риппа всегда охотно преувеличивал свои чувства, как возвышающие,  так  и
те, которые повергают человека во прах, словно Иова.
   Они ехали всю эту ледяную ночь, держа направление на  Понтуаз;  а  на
заре, пятого января в воскресенье, пустили  лошадей  вброд  через  реку.
Впереди и отдельно от остальных ехал  их  государь  и  его  шталмейстер,
д'Обинье. Остальные медлили, пусть он выедет на берег первым,  это  лишь
подчеркнет торжественность происходящего. Того же хотел и Агриппа. Пере-
кинув через плечо поводья, оба ходили по берегу Сены, желая согреться. И
тут Агриппа попросил своего повелителя прочесть вместе  с  ним,  в  знак
благодарности всевышнему, псалом 21-й [22]: "Господи! Силою твоею  весе-
лится царь". И они дружно прочли его в утреннем тумане.
   Затем к ним присоединяются не только  их  немногочисленные  спутники:
оказывается, сюда нежданно скачет двадцать дворян. Правда, все они  были
тайком оповещены еще в Париже; когда они примкнули  к  беглецам,  Генрих
видит позади себя целый конный отряд; теперь этот отряд уже не будет ус-
кользать от преследователей - он будет властно стучаться в ворота  горо-
дов от имени своего государя. Среди этих двадцати есть один шестнадцати-
летний - он соскакивает с коня и преклоняет  колено  перед  Генрихом.  А
Генрих поднимает его и целует - в награду за разумную ясность и  искрен-
ность этого мальчишеского лица, лица  северянина,  с  границ  Нормандии.
Генрих знает: теперь юноша на верном пути. - Поцелуй меня, Рони! - гово-
рит он, и Рони, впоследствии герцог Сюлли, вытянув губы,  впервые  осто-
рожно коснулся щеки своего государя.
   Так встретились эти люди, с их уже созревающей судьбой, на берегу Се-
ны, среди лесистой местности, в неверном свете утра, льющемся из-за  об-
лаков, очертания которых все время изменяются, так же как  изменяются  и
человеческие судьбы. Присутствующие еще во всем равны; даже у их  короля
есть пока только то, что есть и у них, - молодость  и  вновь  обретенная
свобода. Тени от облаков ненадолго ложатся так, что покрывают  собою  то
передний план, то задний. А посредине - яркие снопы света,  и  в  потоке
лучей стоит Генрих, и подзывает к себе одного за другим  своих  соратни-
ков. С каждым он на мгновение как бы остается наедине, обнимает его, или
трясет за плечи, или пожимает руку. Это его первенцы. Будь  он  ясновид-
цем, он узнал бы по лицу каждого его будущее место в  жизни,  увидел  бы
заранее его последний взгляд и испытал бы в равной  мере  и  умиление  и
ужас. Иные вскоре покинут его, многие останутся с ним до  его  смертного
часа. Этого придется удерживать деньгами, а тот все  еще  будет  служить
ему из любви, когда уже почти всем это надоест. Но дружба и вражда,  из-
мена и верность - все участвует по-своему в  общем  созидательном  труде
тех, кому суждено быть его современниками.
   Добро пожаловать, господин де Роклор, в будущем маршал Франции! А ты,
дю Барта, неужели ты умрешь так рано после одного из моих блестящих сра-
жений? Рони, если бы мы с тобою были только солдатами,  в  каком  ничто-
жестве осталась бы эта страна. У Сюлли особый дар к разумению  чисел,  у
меня особое, чуткое великодушие к людям. Благодаря этим  двум  качествам
наше королевство станет первым среди всех остальных государств. Мой  Аг-
риппа, прощай. Я уйду из этого мира раньше тебя, ты уже стариком  отпра-
вишься в изгнание за истинную веру, которую опять  начнут  преследовать,
едва закроются мои глаза... Свет лился на - них потоками, однако все ос-
тавалось незримым.
   Зримы были только молодые свежие лица, и на них - одна и  та  же  ра-
дость: быть вместе и ехать одною дорогой. Что отряд вскоре и  сделал.  В
ближайшем местечке они наелись досыта и напились допьяна,  но  стали  от
этого только веселей и предприимчивее. Затеяли шалости, утащили с  собой
какого-то дворянина. Поместный дворянин, увидев приближающийся отряд пе-
репугался за свою деревню, выбежал им навстречу и стал упрашивать, чтобы
они объехали ее стороной. Он принял Роклора за их командира, ибо на  том
было больше всего свергающего металла. - Успокойтесь, сударь, вашей  де-
ревне ничего не грозит. Но покажите нам дорогу на Шатонеф! -  Если  этот
человек поедет с ними, он не сможет распространять никаких слухов на  их
счет. Дорогой он только и говорил, что о  дворе,  желая  выставить  себя
светским человеком; знал он также всех любовников придворных  дам,  осо-
бенно же королевы Наваррской, и пересчитал их супругу по пальцам.  Когда
же они поздно вечером приблизились к городу Шатонеф,  Фронтенак  крикнул
офицеру, который командовал стражей на городской стене: - Откройте свое-
му государю!
   Город этот принадлежал к владениям короля Наваррского. Сельский  дво-
рянин, услышав приказ, оцепенел от страха; д'Обинье едва удалось  угово-
рить его спастись бегством по тропинке, которая не вела никуда. - И  по-
жалуйста, три дня не возвращайтесь домой!
   Здесь они только переночевали и потом ехали, уже  не  останавливаясь,
до самого Алансона, который лежит ближе к океану, чем к Парижу. Выдержа-
ли они этот путь благодаря крепости своих  мышц.  Лошади  сказали,  пока
чувствовали силу человеческих колен, сжимавших их бока; так же вот  про-
езжали через свое королевство и Ахилл и Карл  Великий  со  всеми  своими
знаменитыми соратниками.


   ПРИНЦ КРОВИ

   А в Алансоне целых три дня не прекращался приток дворян в отряд  Ген-
риха, и под конец их набралось до двухсот пятидесяти. Так беглецы посте-
пенно превращаются в завоевателей, города распахивают перед ними ворота,
всадники еще не появились, а уже их ожидают. Как на крыльях,  разносятся
слухи, и тут ничему не поможешь, даже если заткнешь рот одному поместно-
му дворянину; все уже известно, до самого Парижа. И не все примыкающие к
отряду Генриха относятся к тому дешевому сорту людей, которые сразу  го-
товы поддержать любой успех: среди приверженцев есть и ревнители веры  и
энтузиасты, уже не говоря о том, что многих сюда  приводит  гнев.  Слухи
летят, и люди скапливаются в нескольких провинциях,  ибо  Алансон  лежит
между Нормандией и Меном. Слухи распространяются все дальше; и  вот  уже
среди новых сторонников Генриха - несколько придворных французского  ко-
роля. Кто бы и почему бы к Генриху ни шел - он всех принимает.
   Но тут возмутились первенцы, которые  хотели  оставаться  первенцами,
особенно же его старые друзья. - Сир! Так не может  продолжаться!  Среди
ваших новых солдат есть участники Варфоломеевской ночи. Или вы не  види-
те, сир, что у них прямо на лице написана измена? Не хватает только  са-
мого Иуды! - Да вот и он. Смотри-ка, Фервак!
   Имение, которое достанется сыну, теперь свободно от долгов, и земли к
нему прикуплено изрядно; поэтому Фервак  сказал  себе:  "Пора  выполнить
клятву верности, данную Наварре. С королем Франции мы квиты, а  вот  На-
варра мне должен много денег, и его считают восходящим светилом". Сказа-
но - сделано, и Фервак, этот вояка-великан, грохнулся перед Генрихом  на
свои негнущиеся колени, так что пол затрещал.
   Генрих не отказался от удовольствия подмигнуть своим. - Этот  человек
- золото, за него можно дать хорошую цену, - сказал  король  Наваррский.
Но такие речи честный солдат пропустил мимо ушей и предоставил улаживать
дело своему более молодому собеседнику. Тогда Генрих решился, и на седой
бородке клином даже запечатлел поцелуй.
   После Алансона отряд двигался медленнее. Он непрерывно разрастался  и
в пути и на стоянках, где отдыхали по нескольку дней. Стоянок было четы-
ре; в пятом городе король Наваррский и его двор  расположились  надолго,
ибо знали, что и сейчас и впредь они будут в безопасности.  Сомюр  нахо-
дился в провинции Анжу. Еще один дневной переход -  и  они  достигли  бы
Сентонжа, с крепостью Ла-Рошелью, которая все это время  стояла  неприс-
тупной твердыней между сушей и океаном. Генрих еще не решался идти туда,
ибо опасался, что тамошние храбрые и неуступчивые протестанты резко  его
осудят... Сам он, после всех своих необъяснимых колебаний, наконец  при-
был, но добрая половина его спутников были католики! Больше того, он сам
был католиком и, оставался им все три месяца, что провел в Сомюре,  хотя
пасторы и ждали, что он придет слушать их проповеди. Но он не ходил ни к
ним, ни к обедне. А его примеру, следовали и дворяне, так что  на  пасху
приняли святое причастие всего лишь двое из них. Двор в Сомюре  оказался
"двором без религии" - явление необычайное и даже пугающее.
   "Что за беда? - думает Генрих. - Ведь они идут. Они прибывают ко  мне
все большими толпами, город ими переполнен, они уже  становятся  лагерем
за ворота - ми. И им все равно - гугенот я или католик. Важно то, что  я
принц крови и должен восстановить в их королевстве единство и мир. А  во
что они верят - мне до этого дела нет; главное - они  должны  признавать
меня. Все это не так просто, согласен. Я прихожу последним,  после  того
как монсиньер и мой кузен Конде, каждый за свой страх и риск, будоражили
народ и сеяли смуту. Тем хуже, я не могу быть слишком разборчивым,  и  я
не отвергну ни одного человека, даже если он только что сорвался с висе-
лицы". Так говорил себе Генрих, собирая вокруг себя приверженцев,  чтобы
только не оказаться в одиночестве и не стоять в стороне, когда французс-
кий двор начнет переговоры с мятежниками. "Я-то не мятежник, нет! Другие
могут быть чем им угодно, я не мятежник!" - твердил он  каждому,  с  из-
вестной точки зрения, оно так и было. Он скорее считал себя оплотом  ко-
ролевства, у которого другого оплота, пожалуй, и нет.
   Монсиньер, брат короля, выбирал себе  некоторые  провинции  в  личное
владение. А Конде намеревался даже  подарить  свои  какому-то  немецкому
князю-единоверцу. Генрих заявил кузену через посланца: он-де принц крови
и поэтому озабочен единственно лишь величием французской короны,  ничего
для себя он не желает, поэтому  не  может  одобрить  и  требований  мон-
синьера. Нет, он предпочел бы, - чем отдавать  три  епископства  Иоганну
Казимиру Баварскому и дробить королевство, - он предпочел  бы...  Что  ж
все-таки? Господину Сегюру было приказано  прямо  заявить,  что  именно;
иначе у него бы, пожалуй, язык прилип к гортани. Тут Конде  овладел  его
обычный приступ ярости - такой же, как в Варфоломеевскую ночь, когда  он
поклялся, что скорее умрет, чем переменит веру, а сделался католиком  на
семнадцать дней раньше, чем Генрих. - Мой государь, - заявил посланец, -
скорее готов отказаться от преследования и наказания виновников Варфоло-
меевской ночи, чем допустить раздел королевства. - Конде взревел  -  так
неожиданны были эти слова.
   Наверное, и в Ла-Рошели протестанты вскипят и обозлятся, и для Генри-
ха лучше быть от них подальше, хотя бы на расстоянии  одного  дня  пути.
Первый ответ на столь смелое заявление был, конечно, следующий:  "Забыв-
чивый"! "Неблагодарный"! Ради кого же они тогда пали, эти жертвы  Варфо-
ломеевской ночи? Вы, сир, отправились на свою свадьбу, а наших повели на
убой! И теперь наши убиенные останутся неотомщенными, чтобы вашему вели-
честву легче было торговаться из-за земель с убийцами?! Обратитесь к ис-
тинной вере, а то как бы и мы не позабыли, кем была ваша мать!  Вот  что
говорит голос храбрых и непреклонных протестантов -  говорит  достаточно
громко и доходит до Генриха с его наскоро сколоченным "двором без  рели-
гии". Он должен был сделаться вождем протестантов;  но  им  стал  теперь
вместо него другой, кузен Конде, который раньше оказался на месте. Конде
усерден и суетлив, он ничего не видит, кроме борьбы партий. И вы довери-
лись этому тупице, добрые люди, ревнители истинной веры! Ведь Конде  все
еще живет во времена господина
   адмирала. Не понимает, что разделить королевство изза религий  -  все
равно, что растерзать его ради собственной выгоды, как хотелось бы Пере-
вертышу. Кузен Конде и Двуносый сходны в одном: ничего у них не  выйдет,
и суются они не в свое дело. Лучше  бы  оставались  там,  где  были.  Но
больше всего спешит тот, кому ничего судьбой не предназначено.
   Так Генрих, наедине с собой, называл вещи своими именами, но при этом
неутомимо продолжал привлекать и собирать все новых  сторонников,  пугая
их численностью французский двор, до тех пор, пока  оттуда  не  начались
переговоры. И если с кузеном, с его прежним  другом,  столковаться  было
невозможно, то с крепостью Ла-Рошелью Генрих все же  поддерживал  связь.
Пусть там узнают, кто он: их друг, как и прежде, но, кроме  того,  принц
крови. Они настаивали на том, что он должен  ходить  слушать  проповеди,
иначе нечего и рассчитывать на ревнителей истинной веры. Конде и так по-
жаловался им на Генриха, назвав его заблудшей овцой. Выброшенный из про-
тестантской среды, Генрих уже не представлял бы для кузена никакой опас-
ности; а тот еще ехидствует, и все потому, что глуп.
   Но и с Парижем дело обстояло не лучше; французский двор  помирился  с
монсиньером, в результате чего монсиньера прямо раздуло от сыпавшихся на
него провинций, поборов, пенсий. Королю же Наваррскому ничего не пожало-
вали, его только назначили губернатором Гиенни, чтобы он  правил  ею  от
имени его величества, то есть лишь подтвердили его прежний титул.  Пусть
будет этим доволен, иначе бы совсем без ничего остался:  ни  партии,  ни
земли, а главное - ни гроша денег. Так он шел на раздел  королевства,  -
но только временно, - уверял себя Генрих. И все равно - без пользы, если
приходится улетать, словно корольку, на юг и  оставаться  в  стороне  от
важных государственных дел. Притом - невесть на сколько времени. Кому бы
сейчас пришло в голову, что на целых  десять  лет!  Для  юноши  двадцати
трех, это ведь целая вечность.
   "Итак, вооружимся терпением, ему мы успели научиться  в  замке  Лувр.
Отсрочки, уступки, отречение - все это во вне, а в  душе  живет  упорная
мысль: эту школу мы уже прошли, тут нас никто не может превзойти. Госпо-
да из Ла-Рошели, вашей партии непременно нужен вождь, и вы  утверждаете,
что он должен посещать проповеди? Иду, иду! Кто решился на раздел своего
королевства, сможет с таким же успехом и религии отделить одну  от  дру-
гой: я делаю все это только по необходимости, - под вашим упорным давле-
нием. Посмотрите на моих дворян-католиков, они гораздо умереннее.  Прав-
да, они уже не могут уехать отсюда, у них слишком испорчены отношения  с
французским двором. Их я оставлю у себя, даже если  перестану  ходить  к
обедне. Но слушать проповеди я пойду, чтобы завербовать вас, ибо вы  бо-
лее настойчивы. Впоследствии это вам  боком  выйдет,  твердолобых  я  не
терплю, хотя именно среди них и найдешь самых добродетельных, а кого  же
мне любить, как не их. Все же бывает и так, что иной с лица - сама  доб-
родетель, а на деле - просто зол и глуп, поэтому-то между  мною  и  моим
кузеном Конде теперь начнется великая вражда. Пусть расставляет на  шах-
матной доске свои фигуры, а я одним ходом сделаю ему мат, я иду  слушать
проповеди!
   Если б вы знали, добрые люди, - говорил себе  Генрих,  долго  и  тща-
тельно обдумывая свой возврат к протестантству, - что в сущности  вопрос
сводится к некоему обстоятельству, а потом к доброй воле и удаче!"
   Об этом обстоятельстве, - что он принц крови,  -  Генрих  никогда  не
упоминал, ибо даже гордость может прятаться за хитростью.
   Он вызвал в Ниор свою сестру Екатерину. Этот город стоит  на  границе
двух провинций - Пуату и Сентонжа - и уже совсем близко от святой  Мекки
гугенотов; но в нее он войдет лишь после того, как будет принят  обратно
в лоно протестантской церкви, чтобы не стыдиться своего возвращения.  13
июня в Ниоре Генрих торжественно отрекся от католичества. Как живое сви-
детельство его обращения, рядом с ним стояла принцесса Бурбон, его сест-
ра, верная протестантка, не изменившая своей вере в самые трудные време-
на. А 28 того же месяца он вступил в Ла-Рошель. Теперь ему уже  не  надо
было опускать голову, и колокола звонили, встречая его, как они  звонили
когда-то при въезде его дорогой матушки, королевы Жанны, чьей  твердыней
и прибежищем всегда была эта крепость. Он сам осаждал город с католичес-
ким войском, иные это еще помнили, но они молчали, и когда  он  проезжал
миме них, молча подталкивали друг друга, сжимая кулаки.
   Генрих все замечал. Но он приказал себе: терпение.
   И никто пока не думает о десяти годах. Ведь это целая вечность.
   В его свите были и дворяне-католики. Он нарочно показывал их  в  про-
тестантской крепости: у меня-де, в моей стране, есть не только  вы.  Эти
люди не привержены ни к какой религии. Они  преданы  лишь  мне  и  коро-
левству, что когда-нибудь будет одно.
   Он никому об этом не говорил, вернее, имел по данному  поводу  только
одну-единственную беседу с неким дворянином из Перигора, тем самым,  ко-
торый однажды сопровождал его на побережье океана и даже был  его  собу-
тыльником, когда они пили вино там, в разрушенном ядрами доме.  Так  как
господин Мишель де Монтень вошел с толпой других  придворных,  Генрих  в
присутствии посторонних сделал вид, что никакой  особой  близости  между
ними нет: не заговаривал с ним и, глядя  мимо,  лишь  улыбался  какой-то
странной улыбкой; но и господин Мишель улыбнулся многозначительно.  Ген-
рих как можно скорее отпустил всех; по его знаку задержался только один.
   Оставшись в прохладной зале вдвоем с. Монтенем,
   Генрих взял его за руку, подвел к столу и сам поставил на стол кувшин
и два стакана. Бедный дворянин храбро с ним чокнулся, хотя ничего  хоро-
шего от вина не ждал. За то время, что они не виделись, у него появились
камни в почках. Когда-то предчувствие старости удручало его, словно  она
уже наступила. Теперь он узнал, каково быть старым  в  действительности.
Он начал ездить на воды и будет ездить до самой  смерти.  Поэтому  самым
интересным предметом разговора для него были всевозможные  целебные  ис-
точники разных стран, а также способы лечения у разных  народов:  напри-
мер, итальянцы охотнее пьют целебную воду, а немцы окунаются в  нее.  Он
сделал два очень важных открытия, - в древности они были известны, потом
позабыты... Вопервых, что человек, который не купается, обрастает коркой
грязи, он живет с закупоренными порами. Вовторых, что определенная кате-
гория людей пользуется пренебрежением человека к своей природе ради соб-
ственной выгоды. Этот философ с камнями в почках мог бы  часами  рассуж-
дать о врачах, и не просто так, а со ссылками на императора Адриана, фи-
лософа Диогена и многих других. Но он отказался от такого  рода  беседы,
ему даже удалось в течение всего разговора  совсем  выкинуть  из  головы
свои самые неотложные заботы.
   Генрих осведомился, с какой целью Монтень прибыл  сюда,  и  дворянину
даже в голову не пришло заговорить о поездке на воды. Ему, сказал  он  в
ответ, хотелось поглядеть такую новинку, как "двор без религии".  Генрих
заметил, что скорее речь может идти о дворе с двумя  религиями,  на  что
господин Мишель де Монтень ему возразил со спокойной улыбкой:  а  это  -
одно и то же. Из двух религий истинной может быть только одна, и  только
ее мы должны исповедовать. Если рядом с ней допускают ложную, значит, он
не делает между ними различия и мог бы, собственно, обойтись без обеих.
   - Что я знаю? - вставил Генрих. Эти слова запомнились ему еще со вре-
мени их первого разговора и сейчас вновь показались уместными. Его собе-
седник не
   возражал; он покачал головой и лишь заметил, что  такие  слова  нужно
говорить перед богом. В знании господнем мы не участвуем. Но  тем  более
предназначены к тому, чтобы разбираться в знании земном, и мы  постигаем
его по большей части с помощью воздержания и сомнения. - Я люблю умерен-
ные, средние натуры. Отсутствие меры даже в добре было бы мне почти отв-
ратительно, язык оно мне, во всяком случае, сковывает, и у меня нет  для
него названия. - Он намеревался еще сослаться на Платона, но Генрих  го-
рячо заверил его, что и так с ним согласен. Он предложил  осушить  кубки
за их добрососедские отношения дома, на юге. И дворянин охотно выпил, не
думая о своих камнях. Благодаря вину он стал словоохотливее, разрумянил-
ся и предался самой непосредственной откровенности. Он назвал  сидевшему
против него Генриху все, что руководило  молодым  человеком,  перечислил
его врагов, неудачи, описал его отчаянную борьбу между двумя вероиспове-
даниями, страх ничего не свершить, остаться в одиночестве и  даже  отор-
ваться от своей родины. Лишь избраннику посылаются подобные испытания, и
только ради всего этого и приехал сюда, как выяснилось, Монтень. Ему хо-
телось посмотреть, окажется ли в силах ум, склонный к  сомнению,  проти-
востоять крайностям неразумия, которые ему угрожают отовсюду. Ведь чело-
веческая природа, как это подтверждают история и древние авторы, непрес-
танно растрачивает себя на  такие  крайности.  Люди  -  слепцы,  которые
только безумствуют и ничего не познают; таков,  как  правило,  весь  род
людской. Тот смертный, которому в виде исключения  господь  бог  даровал
душевное здоровье, вынужден хитростью скрывать его от этих буйных  поме-
шанных, иначе он далеко не уйдет.  Большая  часть  истории  человечества
представляет собой лишь ряд подобных вспышек душевных  заболеваний.  Так
будет и впредь. И это еще хорошо; душевные болезни, которые  по  крайней
мере изживаются во вне, наименее опасны: omnia vitia in  aperto  leviora
sunt [23].
   Тут Монтень провозгласил тост. Философ побывал в Париже и видел  зна-
менитую Лигу. За эту мощную вспышку тяжелой душевной болезни он и  пред-
ложил Генриху выпить кубок. Затем заговорил так сурово и  стойко,  точно
сам был одним из борцов против. Лиги и  врагом  испанского  золота,  сам
терпеливо вербовал сторонников, сам должен  был  наследовать  это  коро-
левство; он сказал:
   - Лигу еще ждет ее расцвет и упадок, только после этого наступит  ваш
час, сир. Не будем спрашивать, долго ли вы продержитесь и не начнется ли
после вас обычное безумие. Пусть это нас не заботит.  Я,  без  сомнения,
еще увижу моего государя венчанным на царство. - Но тут ему напомнили  о
себе привычные телесные недуги. Кроме того, он заметил по своему  слуша-
телю, что сказал достаточно, и встал.
   Однако Генрих был глубоко потрясен тем, какие отзвуки  родило  в  нем
это пророчество: слова дворянина ударялись об его сознание,  точно  язык
колокола о звенящую медь. И он воскликнул: - Вы сами сказали это,  друг!
Я принц крови! - Большими шагами забегал он по зале, восклицая: - Да,  я
- принц крови, поэтому я всех опережу! Отсюда и мое право и мое  призва-
ние!
   Монтень наблюдал за ним. Ведь он осмелился высказать скорее общие со-
ображения о здоровой и больной душе отдельного человека и  целой  эпохи.
Все же он кивнул и заявил: - Я это и имел в виду. - Ибо ему вдруг  пока-
залось, а теперь становилось все яснее, что говорили они об одном и  том
же: различные ноты рождают гармонию.
   Он поклонился, желая уйти, и добавил в заключение:
   - Имя обязывает, и оно  объясняет  то,  чего  иначе  никак  объяснить
нельзя. Один флорентийский художник, чьи великие творения я  прославлял,
вздумал мне объяснять, как и почему он создал их, и сказал: он ничего-де
не смог бы сделать, не будь он потомком графов Каносских. Его имя -  Ми-
келанджело.
   Генрих подбежал к уходившему философу, еще раз обнял его и шепнул  на
ухо: - У меня нет творений. Но я могу создать их.

   Moralite

   Le grand danger du penseur est d'en savoir  trop,  et  du  prisonnier
d'hesiter trop longtemps. Voila ce captif de luxe, qui a des loisirs  et
des femmes,  reteni"  par  ses  plaisirs  en  meme  temps  que  par  les
amusements desabuses de son esprit. Cependant  il  voit  des  fanatiques
cupides entamer la moelle meme d'un  royaume  que  plus  tard  il  devra
redresser. Heureusement qu'il lui reste des amis pour l'admonester,  une
soeur pour le gifler a temps, et que meme un spectre le relance afin  de
lui rappeler son devoir. Au fond, il n'en faut pas  tant,  et  son  jour
venu de lui meme il prendra son essor. C'est sa belle sante  morale  qui
lui donne l'avantage sur tons les immoderes  de  son  epoque.  Comme  un
certain gentilhomme de ses amis, I'immoderation  dans  la  poursuite  du
bien meme, si elle ne I'offense, elle I'etonne et le met en peine de  la
baptiser. Par contre, il possede le mot propre par quoi  il  signale  et
ses qualites et ses droits. En appuyant sur son titre de prince du  sang
c'est en realite sur les prerogatives de sa  personnalite  morale  qu'il
insiste.

   Поучение

   Наибольшая опасность для мыслителя - это слишком много знать,  а  для
узника - слишком долго медлить. Пред вами царственный пленник -  у  него
есть и досуг" и женщины, его удерживают и удовольствия и горькие развле-
чения ума. Но все же он видит, как алчные фанатики высасывают  жизненные
соки королевства, которое ему некогда придется воссоздать.  Хорошо  еще,
что у него есть друзья, чтобы его корить, есть  "сестра,  чтобы  вовремя
отхлестать по щекам, и даже является призрак, чтобы напомнить о долге. В
сущности, всего этого, пожалуй, слишком много: когда настанет его день и
час, он сам взлетит на высоту, ибо его нравственное  здоровье  дает  ему
преимущество перед всеми, не  знающими  меры  современниками.  Неумерен-
ность, даже в добре, если и не оскорбляет его, то, так же как у  некоего
дворянина, его друга, родит недоумение, и он не знает, как это  назвать.
Сам же, напротив, он владеет нужным словом, чтобы определить свои  права
и полномочия. Подчеркивая свои права как принц крови, он на  самом  деле
лишь утверждает превосходство своей личности.


   VII. ТЯГОТЫ ЖИЗНИ


   "МОЯ МАЛЕНЬКАЯ ПОБЕДА"

   Город Нерак лежит в сельской местности, над ним летают птицы,  к  его
воротам, топоча копытцами, тянутся стада овец, а вокруг лежат  ровные  и
необычайно плодородные поля; все это так уже тысячу лет. Люди обделывают
дерево и кожу, режут камень и скотину, стоят на берегу зеленого Баиза  и
удят рыбу. Но как только на дороге появляются, вздымая пыль, вооруженные
всадники, жители спешат попрятать свое добро и выходят к ним  с  пустыми
руками, в надежде, что их пощадят. Ведь положиться нельзя ни  на  стены,
ни на рвы, ни на господ - будь они католиками или гугенотами, смотря  по
тому, кто сейчас взял верх. А следующий отряд, который уже приближается,
либо перебьет их, либо выгонит. Спасение горожан в  одном:  надо  подчи-
няться каждому, кто этого потребует; они так и делают. Поэтому в  Нераке
одни ходят к обедне, другие слушают проповедь и, в зависимости от  того,
какой религии придерживается последний завоеватель, утверждают, что  ве-
рят в то или в другое.
   Молодой король Наваррский, благополучно вырвавшись на свободу,  пред-
почел объехать стороной свою столицу По: там его матери, королеве Жанне,
своим высоким рвением удалось разжечь в протестантах нетерпимость.  Поэ-
тому он избрал своей резиденцией и местопребыванием двора провинциальный
Нерак. Город этот находился в графстве Альбре, принадлежавшем искони его
предкам со стороны матери, и лежал примерно посередине  страны,  которой
ему предстояло теперь управлять. В нее  входили  его  собственное  коро-
левство и провинция  Гиеннь  с  главным  городом  Бордо.  А  королевство
по-прежнему составляли области Альбре, Арманьяк, Бигорра и Наварра. Пока
он сидел в Лувре, его дворяне и гугеноты успели отбиться как от  старика
Монлюка, вторгшегося к ним по приказу короля Франции, так и от испанских
отрядов, спускавшихся с гор. Страна, которой правил новый губернатор,  -
он именовался также королем, - тянулась вдоль Пиренеев и океанского  по-
бережья, до устья Жиронды. Словом, весь юго-запад.
   Воздух свободы пьянит, как вино, которое пьешь на ветру и на  солнце.
И хлеб свободы сладок, даже если он черствый. Какая радость  -  свободно
разъезжать по стране после долгого заточения! Лишь изредка  возвращаться
домой и всюду быть дома!  Ни  сторожей,  ни  соглядатаев,  везде  только
друзья! Как легко здесь дышится, насколько любая скотница кажется  прек-
раснее принцессы! Но вы, уважаемые земляки, выглядите неважно. Вам, вер-
но, круто пришлось, пока нас не было? В этом повинны и Монлюк, и  испан-
цы, и ваши две веры. Кто в силах все это вынести -  ревностное  служение
религии и постоянную опасность, угрожающую жизни! Мы  тоже,  почти  все,
можем на этот счет кое-что порассказать. Вы побросали  ваши  истоптанные
пашни и сожженные дома, их в этой провинции наберется до четырех  тысяч.
Сами вы в конце концов превратились в разбойников, и я вас  понимаю.  Но
всему этому я положу конец, и здесь настанет мир.
   Он верил в то, что все могут обновиться, так как сам  начинает  здесь
все сызнова. Быть добрым и терпимым - разве это уж так  трудно?  Но  ма-
ленькие городки пережили немало горя. Они уперлись и заперлись. Они под-
нимают мост, когда мы приближаемся.
   - Ну-ка, Тюррен, у тебя голос звонкий! Крикни им  туда,  наверх,  что
губернатор, мол, прощает им все их провинности. И за все, что  мы  будем
брать, мы заплатим. Не желают? Скажи, пусть не валяют дурака. Ведь  если
мы ворвемся к ним силой, грабежа не миновать. Мой Рони уже облизывается,
без грабежа не обойдешься, уж так всегда бывает.
   И вот, согласно добрым  старым  обычаям,  его  солдаты  действительно
слегка грабили, порою насиловали, а кой-кого и  вздергивали.  Пусть  эти
упрямые городишки знают, кто здесь хозяин. После взятия города оставался
комендант с небольшим отрядом солдат, и власть  короля  распространялась
еще на несколько миль. Принц крови поддерживал  ее,  неустанно  объезжая
свои владения.  Порою  он  мимоходом  бросал  друзьям  -  давнему  другу
д'Обинье и даже юному Рони: - Тебя я беру в свой тайный совет. - Когда в
один прекрасный день появился и Морней, Генрих пожелал, чтобы тайный со-
вет короля действительно собрался в Неракском  замке:  дю  Плесси-Морней
был прирожденным государственным деятелем и дипломатом. Но в первое вре-
мя совет собирался редко.
   Возвращается государь после одной из своих поездок и получает весть о
том, что на большой дороге ограбили каких-то купцов. Он  скачет  туда...
во весь опор. Когда людям возвращают их добро, они охотно платят  налоги
- не то, что крестьянин, этот ни за что не выроет закопанную в землю ку-
бышку с деньгами, хотя бы разбойники спалили его двор. Но купец по  гроб
жизни чувствует себя в долгу у губернатора, который сберег ему жизнь,  а
его дочерям - честь. И дочки, коли это по доброй воле, охотно  принимают
иного из этих молодых господ - чаще всего самого губернатора. А отец мо-
жет знать, а может и не знать. Так начал Генрих свою деятельность на ма-
леньком куске земли - со временем он должен стать больше -  и  старался,
чтобы прежде всего здесь был водворен порядок, началась  деятельность  и
местность была опять в скором времени густо населена.
   Очень ясным казалось небо, серебристым - его свет и кроткими -  вече-
ра, когда губернатор и его советники, вернее, воины, покончив с дневными
трудами, ехали навстречу розоватому сиянию и всяким неожиданностям. Но в
этом и состоит счастье: не знать, где ты будешь ужинать и с какой женщи-
ной сегодня будешь спать. В Лувре за тобой неотступно следят подстерега-
ющие взгляды и челядь в прихожих шушукается о тебе. Тем охотнее  посещал
теперь Генрих бедняков, они частенько даже не знали, кто он: в  потертой
куртке из рубчатого бархата король имел не слишком знатный вид,  к  тому
же он отпустил бороду и носил фетровую шляпу. Денег у него  с  собой  не
бывало, да никто и не спрашивал платы за суп из капусты с гусятиной - он
назывался гарбюр - и за красное вино из бочонка; но потом деньги все  же
приходили из его счетной палаты в По. Бедняки были ему по природе  ближе
богатых, он не спрашивал себя, почему, да и не смог бы ответить. Не  по-
тому ли, что от них шел здоровый запах, не такой, как от короля  Франции
и его любимцев? Когда он сидел среди бедняков, его одежда была,  так  же
как и у них, пропитана потом. Или потому, что они умели крепко браниться
и награждать каждого метким прозвищем? Ведь и у него вечно вертелись  на
языке всякие прозвища вместо настоящих имен - даже для его самых почтен-
ных слуг! Кроме того, бедняку немного нужно, чтобы прийти в хорошее рас-
положение духа - и Генриху тоже.
   Он понимал, что иным ему и быть нельзя. В стране, где осталось четыре
тысячи пожарищ и население одичало, нельзя разгуливать с  видом  неприс-
тупного повелителя. Один такой уж завелся здесь, и не, то чтобы  он  был
особенно суров, жесток или жаден. Нет, но слишком надменно,  недопустимо
надменно, говорят, держался этот  повелитель  с  простым  людом,  потому
простолюдин и убил его. И Генрих понял это как предостережение: не  слу-
чайно все видели его в обтрепанных штанах. Главное-то  ведь,  чтобы  под
ними чувствовались крепкие мышцы! Вдобавок он сам пустил  о  себе  слух,
что к двум вещам совершенно, дескать, не способен: это быть серьезным  и
читать. В глазах простого человека серьезность - уже почти  высокомерие;
а кто читает, тому у нас не место, пусть идет своей дорогой; так  важные
господа обычно и делали. А этот нет. Он жил в деревне, и у него  был  не
только замок, но и мельница, и он молол на ней муку, как всякий мельник.
Так его и называли: "Мельник из Барбасты"; а часто ли он бывает на  этой
своей мельнице и что там делает, люди особенно не допытывались.  Простой
народ не вдается в такие тонкости; ученым он не доверяет, для него  час-
тенько достаточно одного словечка, и он уже и не ищет никаких подоплек.
   Король, настоящий король - существо таинственное, а если  он  не  ко-
роль, так тут не помогут самые роскошные одежды; настоящий король -  все
равно король, даже когда он не признан и в  ничтожестве.  Вдруг  узнаешь
его, и сердце у тебя замрет. Однажды на охоте Генрих растерял свою  сви-
ту; видит: под деревом сидит крестьянин. - Что ты тут делаешь? - Что де-
лаю? Короля хочу поглядеть. - Тогда садись позади меня! Мы поедем к  не-
му, и ты посмотришь как следует. - Крестьянин сел позади Генриха на  ло-
шадь и, когда они поехали, - стал спрашивать, как же ему узнать короля.
   - А ты просто смотри, кто останется в шляпе, когда все остальные сни-
мут. - Затем они догоняют охотников, и все господа  обнажают  головы.  -
Ну, - спрашивает он крестьянина, - который же король? - А  тот  отвечает
со всем своим крестьянским лукавством: - Сударь! Либо вы, либо  я,  ведь
только мы двое не сняли шляпы.
   В словах крестьянина чувствовались страх и восхищение. И если  король
надул крестьянина, то и крестьянин, с должной осторожностью,  пошутил  с
королем. Отсюда королю надлежит извлечь урок: остав-
   шись наедине со своим государем, простой человек ненароком не  снимет
шляпы, сядет позади него на коне, но не позволит себе при,  этом  забыть
ни о благоговении, ни о подобающем страхе. Каждый такой эпизод начинает-
ся с шутки, а кончается нравоучением. Однажды Генрих, будучи  в  веселом
расположении духа, поехал в город Байону:  городские  власти  пригласили
его на обед. Когда он прибыл, оказалось, что столы накрыты на  улице,  и
ему пришлось есть среди всего народа, беседовать с ним, отвечать на воп-
росы; но как близко ни придвигались к нему люди  -  настолько,  что  они
слышали запах его супа и даже его кожаного колета, - он обязан был, сме-
ясь и беседуя с ними на местном наречии, все  же  оставаться  королем  и
тайной. Это удавалось ему без труда, ибо сердцем он  был  прост,  только
разум у него был не простецкий. И когда он с  успехом  выдерживал  такой
искус, то всегда чувствовал себя особенно легко, точно после выигранного
сражения. А пока длится испытание, он забывает  об  опасности:  он  ищет
развлечений и отдается им всей душой.
   Когда Генрих сам посещал бедняков, он мог жаловаться им на свои  беды
и делал это то с гневом, то с юмором, совершенно так же,  как  они.  Они
проклинали его чиновников, запрещавших им охотиться на казенных  землях;
тогда он брал их с собой на охоту. Им он открывал, почему имеет  зуб  на
своего наместника, господина де Вийяра;  французский  двор  навязал  ему
этого Вийяра вместо старика Монлюка: Вийяр шпионил за ним, как будто они
все еще находились в замке Лувр. Город Бордо отказался впустить  к  себе
губернатора-гугенота, и так как тут Генрих был бессилен, то сделал  вид,
будто ему все равно. Только за столом у бедняков, когда лица уже,  быва-
ло, раскраснеются, его бешенство прорывалось наружу, и он становился та-
ким же бунтовщиком, какими здесь были все ревнители истинной веры.  Про-
тестантство служило им оружием, оно стало и его оружием. Он разделял ве-
рования бедняков.
   По стране бродили банды гугенотов и грабили не  хуже  других.  Прежде
всего - церкви. Потом на время удалялись, а через три  дня,  если  выкуп
задерживался, очередь доходила и до господского дома близ деревни. Пере-
пуганный дворянин мчался в Нерак, но губернатора не  всегда  можно  было
найти в замке. "Он-де гуляет в своих садах на берегу Баиза",  -  говори-
лось просителю. А те сады - длиной в четыре тысячи шагов, и шаги у коро-
ля крупные. Взгляните-ка, сударь, не там ли он! Речонки  и  высокие  де-
ревья одинакового матовозеленого цвета, вершины  смыкаются  над  прямой,
как стрела, тенистой аллеей, которая называется Гаренной. Из парка, отк-
рытого для всех, вы переходите по мосту к цветам и оранжереям. Не спеши-
те так, сударь, или уж очень приспичило? Вы можете  разминуться.  Поищи-
те-ка его лучше, сударь, у каменных фонтанов и во всех  беседках.  Может
быть, король Наваррский сидит где-нибудь на скамейке и читает  Плутарха.
А по ту сторону моста - павильон короля, он охраняется. Вы  его  узнаете
по красной гонтовой крыше. Он весь красный и ослепительно белый и  отра-
жается в воде. Но только в него не пытайтесь проникнуть,  сударь,  ни  в
коем случае! Если губернатор окажется там, никому не  разрешено  спраши-
вать, чем он занимается и с кем.
   Перепуганный дворянин так и уезжал из замка в Нераке, ничего  не  до-
бившись. А в душе у него росло Озлобление  против  губернатора-гугенота.
Но когда, верные своему обещанию, разбойники на  третий  день  возвраща-
лись, - кто нападал на них, до последней минуты не открывая своего  при-
сутствия? Предводителя банды Генрих приказывал повесить, точно он  и  не
был сторонником истинной веры. Его людей сейчас же брал в свое войско. И
ужинал потом в господском доме; дворянин же с домочадцами пребывал в ве-
ликой радости и немедля извещал родных и друзей  о  своем  благополучном
избавлении от беды благодаря помощи губернатора-гугенота. Вот уж поисти-
не первый принц крови! Может быть, все-таки придется иметь его  в  виду,
когда уже не останется ни одного наследника престола? Правда,  до  этого
еще далеко. А пока пусть потрудится защищать наши деревни от собственных
единоверцев. Он прежде всего солдат, мастер по части дисциплины в  войс-
ках, враг всяких разбойничьих банд и вооруженных бродяг. Кто не записал-
ся ни в один отряд, несет наказание, а кто, дав присягу, все-таки сбежит
- обычно забрав жалованье, - тот подлежит смертной казни. Наконец в  его
землях появились опять рыночные надзиратели.
   "Дело идет на лад", - думает Генрих и старается, чтобы такие письма и
разговоры становились известны как можно шире. Заслужить доверие  незна-
комых людей особенно важно: оно способно влиять даже  на  факты.  Многое
было бы достигнуто, если бы, например, удалось внушить людям, что в зем-
лях Генриха господствует некая единая религия. В его армии были  переме-
шаны сторонники обеих вер, и он позаботился о тем, чтобы  это  новшество
было замечено и должным образом оценено. При его дворе, в Нераке,  като-
ликов было не меньше, чем протестантов; большая част!" дворян служила  у
него бесплатно, ради него самого и их общего дела, и всех он  приучал  к
доблестному миролюбию, хотя соблюдалось оно не всегда. А  сердцу  короля
его Роклор и Лаварден были так же дороги, как  и  его  Монгомери  и  Лу-
зиньян; он, казалось, совсем забыл о том, что последние два одной с  ним
веры, а первые два - нет.
   На самом деле он это отлично помнил и все же находил в себе  смелость
заявлять вопреки общему мнению и самой действительности: "Кто  исполняет
свой долг, тот моей веры, я же исповедую  религию  тех,  кто  отважен  и
добр". Он это говорил вслух и писал в письмах, хотя  такие  слова  могли
обойтись ему слишком дорого. У него позади были Лувр, долгий плен, ложь,
страх смерти; он вспоминал былую резню - ведь и то делалось во имя веры.
Как раз он мог бы возненавидеть все человеческое. Но он тянулся  лишь  к
тому, что могло объединить людей, а для этого надо быть храбрым  и  доб-
рым. Конечно, Генрих знал, что не так все это просто. Храбры-то мы храб-
ры. Даже в Лувре большинство из нас были храбрыми. Ну, а как насчет доб-
роты? Пока еще почти все остерегаются обнаружить хотя бы намек на добро-
ту: для этого люди должны быть не только храбрыми, но  и  мужественными.
Однако он привлекал их к себе, сам не понимая чем: дело в  том,  что  он
приправлял свою доброту известной долей хитрости. Кротость и  терпимость
в глазах людей уже не презренны, если люди чувствуют, что их  перехитри-
ли.
   Установить прочный мир в королевстве опять  не  удалось.  Неудавшийся
мир был связан с именем монсиньора, брата французского короля. Теперь он
уже назывался герцотом не Алансонским, но Анжуйским и  получал  ренту  в
сто тысяч экю. Даже немецким войскам  монсиньора  король  уплатил  жало-
ванье, хотя они сражались против него. Монсиньор мог бы  вполне  успоко-
иться насчет собственной особы, но не успел, ибо прожил он  слишком  не-
долго. Он отправился во Фландрию, чтобы стать королем Нидерландов и, ша-
гая с престола на престол, протянуть руку к руке  Елизаветы  Английской,
которой к тому времени уже стукнуло сорок пять; над длинноногой  короле-
вой и ее "маленьким итальянцем" - так она называла Двуносого, - над этой
презабавной парочкой очень смеялись по вечерам в Нераке, когда  губерна-
тор за стаканом вина обсуждал со своим "тайным советом" свежие  новости.
В остальном же мир, затеянный монсиньором, не удался. Когда король зажег
фейерверк, парижане даже не пошли смотреть. Лига наглеца Гиза не  перес-
тавала сеять смуту, и в редком доме люди, сев за трапезу, не выспрашива-
ли друг друга, кто какой веры. Поэтому король  Франции  созвал  в  своем
замке в Блуа Генеральные штаты. Представители протестантов туда  уже  не
поехали: они знали слишком хорошо, как там умеют обманывать.  Но  король
Наваррский заставил своего дипломата, господина дю Плесси-Морнея,  напи-
сать послание в защиту мира и, кроме того, написал сам.
   А у остальных - у протестантов и у католиков - была одна забота:  как
бы побольше напакостить друг другу. Католики, на стороне которых был пе-
ревес, требовали применения силы, протестанты - осуществления  обещанной
им безопасности. Но слабейшему следует не настаивать на своих правах,  а
призывать к терпимости и кротости: под защитой этих двух добродетелей он
легко сможет укрепить  и  свою  власть.  А  добродетель,  соединенная  с
властью, способна завербовать себе больше сторонников, чем та  и  другая
порознь. Генрих и его посол стремились к одной цели и шли  к  ней  одним
путем. И вот Морней подсовывает свое послание в Генеральные штаты некое-
му благонамеренному католику, будто тот его сам сочинил, хотя  было  оно
созданием праведного хитроумного Морнея. Генрих же писал:  что  касается
лично его, то он молит господа открыть ему, какая религия истинная. Тог-
да он будет ей служить, а ложную изгонит из своего королевства и,  может
быть, из всех стран света. К счастью, господь бог ничего не сообщил  ему
на этот счет, и ему не грозила опасность расстаться со своими  укреплен-
ными городами.
   Впрочем, он постарался сделать все возможное, чтобы снова не вспыхну-
ла междоусобная война; так, он поспешил навстречу посланцам,  которых  к
нему отправил король Франции. Им было поручено снова обратить его в  ка-
толическую веру, и это - в стенах его верного  города  Ажена.  Одним  из
посланцев оказался тот самый Вийяр, который не впустил его в Бордо, дру-
гим - архиепископ из его собственного дома, третий имел наибольший  вес,
ибо это был государственный казначей  Франции.  Генрих  принял  их  всех
вместе и каждого. Никогда нельзя знать заранее, что может высказать  тот
или другой без свидетелей, особенно когда вопрос идет о деньгах. На сов-
местном заседании архиепископ стал сетовать по поводу страданий  народа,
и Генрих даже заплакал, но при этом подумал, что страдания народа -  его
страдания, но не страдания  архиепископа.  Потому-то  французское  коро-
левство именно ему и предназначено. А об этом он,  конечно,  мог  узнать
только от господа бога. Вот он и приказал своим отрядам  именно  в  этот
день штурмовать один из непокорившихся городов. Вийяр увел  оттуда  сол-
дат, которые понадобились ему, чтобы предстать перед губернатором в соп-
ровождении подобающей охраны. "Это моя маленькая победа!" - втайне лико-
вал Генрих, не переставая плакать. Но кто отличит слезы радости от  слез
печали? "Это моя маленькая победа!"
   Однако маркиз де Вийяр тут же отомстил, долго ждать не пришлось. Ген-
рих играет в "длинный мяч" во дворе своего замка, который огорожен четы-
рехугольником высоких зданий. Окна украшены  резьбою,  стройные  колонны
тянутся вдоль фасадов, широкая и величественная лестница ведет к реке  и
в сады; все это создано его предками еще два века назад,  и  великолепие
замка охраняют толстые башни, стоящие на всех четырех углах. Но  ведь  и
стража на башнях может забыться с девушками, а тем временем враг крадет-
ся - от куста к кусту, из тени одного здания  в  тень  другого.  Посреди
двора Генрих бросает кожаный мяч. Если бы он сидел сейчас за обедом,  то
в стене столовой, в тесной потайной нише, примостился бы  наблюдатель  и
следил бы, нет ли в окрестностях замка чего-нибудь подозрительного:  ни-
когда не следует забывать об осторожности. А вот сейчас - увы! - поздно;
слышны жалобные крики, враг проник через вход четвертого фасада, он  уже
схватил кого-то за горло. Игроки в мяч безоружны. В то время как  друзья
Генриха спасаются через парадное крыльцо,  Генрих  исчезает  в  доме,  и
сколько враг потом ни ищет, его и след простыл.


   ШАТО ДЕ ЛА-ГРАНЖ

   Подземелье уходило все дальше, тянулось под городом, потом под пашня-
ми. Этот подземный ход, в который Генрих спустился ощупью, сохранился  с
давних времен, и из всех живых был известен только ему. Он отыскал огни-
во и фонарь; при его слабом свете все же удавалось обходить ямы и  зава-
лы. На этот раз путь показался ему короче обычного, ибо он думал о  том,
как разочарован будет враг. Все же дышать здесь, внизу, было трудно; за-
то в конце этого подземелья он встретит нежные женские руки. А  подумать
только, в чьи руки он чуть было не попал сейчас! Он задул  бледный  ого-
нек, приподнял творило, закрывавшее вход. - Осторожнее! - крикнул  женс-
кий голос. - Осторожнее, тут мои голуби! - Ибо  остановившая  его  особа
женского пола только что свернула голову нескольким голубям  и  положила
их как раз в том месте, где вылез из-под земли этот человек,  вспотевший
и с головы до ног перепачканный. Дневной свет ослепил его, и он  не  уз-
нал, кто перед ним: а это была Флеретта, которую он любил, когда ему бы-
ло восемнадцать, а ей семнадцать лет.
   Она не испугалась, увидев, что он вылезает из-под земли, но и не  уз-
нала его: во-первых, вид у него был далеко не королевский,  кроме  того,
все пережитое изменило его черты, да и бороду он отпустил. Горячие  лас-
кающие глаза, наверное, выдали бы Генриха, но он опустил веки  и  прищу-
рился, вот Флеретта и не узнала его. Да ведь и она изменилась: располне-
ла лицом и станом. Возмущенная тем, что раскидали ее голубей, она  упер-
лась руками в бока и начала браниться. Он рассмеялся, весело ему ответил
и направился к колодцу, чтобы смыть с себя землю. Другой колодец некогда
принял два их отражения, слившихся в одно, в него опустили они свой про-
щальный взгляд и уронили свою последнюю слезу. "Когда мы  станем  совсем
стариками, тогда колодец вое еще будет помнить нас, и даже  после  нашей
смерти". И это правда: через много лет люди  все  еще  будут  показывать
друг другу водоем и говорить: - Вот тут она и утопилась, эта самая  Фле-
ретта. Она так его любила! - Уже сейчас многие уверены, что она  умерла,
ведь столь прекрасная любовь должна жить дальше сама по себе, помимо лю-
дей, которые так меняются.
   Превращение. Он умылся и, не оборачиваясь, стряхнул землю с  плеч.  А
она наблюдает, как незнакомец сбрасывает неказистую  оболочку  и  из-под
нее выступает дворянин. Сейчас он поднимется по лестнице маленького зам-
ка и войдет к даме, в приют любви, на стенах которого нарисованы  стран-
ные создания - женщины с рыбьими хвостами, а из уголков выглядывают  го-
ловы ангелов - вот этот прелестен, а вон тот - строг. С потолка комнатки
светит солнце, ибо Христос есть солнце справедливости, как там и написа-
но, Флеретта сама читала. Она подбирает своих голубей.  Как  раз  в  это
мгновение Генрих повертывается к ней, но она на него не смотрит. А  воз-
дух вокруг них звенит забытыми словами. Небо такое ясное, свет серебрист
и летний вечер так тих. Вот они снова одни, здесь, во дворе, среди  хле-
вов и амбаров. Он мог бы привлечь к себе эту незнакомую девушку, которая
стоит, нагнувшись, и увести за овин. И эта мысль  ему  приходит,  но  из
окон, может быть, смотрят. И он спешит наверх. А девушка  несет  голубей
на кухню. И вот уже никого нет, а воздух все еще звенит забытыми  слова-
ми. Ты счастлив со мной? Счастлив! Как еще никогда! Тогда вспоминай  ме-
ня, куда бы ты ни уехал, и о комнате, в которой благоухало садом,  когда
мы любили друг друга. Тебе восемнадцать, любимый... Когда мы станем сов-
сем стариками...
   Голоса батраков приближаются. И воздух, уже не звенит.


   В САДУ

   Как ни странно, но нападение на замок губернатора кончилось плохо для
наместника. В Нераке стало известно, что король  Франции  ему  этого  не
простил. А может быть, именно то, что нападение не удалось, стоило  бед-
няжке Вийяру его места? Дворянство заявило, что возмущено его дерзостью,
и не только местное, но и в соседней провинции Лангедок, губернатор  ко-
торой, Дамвиль, заключил с Генрихом союз. Дамвиль был "умеренным",  при-
надлежал к "политикам" и охотно действовал в пользу  мира  между  обеими
религиями. Но ведь и миролюбие не вовремя могло стоить места. Как бы  то
ни было, но Вийяру пришлось лишиться своего как раз потому, что он дошел
до крайности в обратном. Его особенно яростно преследовал и  прямо  дох-
нуть не давал один из влиятельнейших провинциальных дворян,  маршал  Би-
рон. Бирон вел против Вийяра такую интригу, о размерах которой не подоз-
ревал даже Генрих, хотя Генрих о многом был осведомлен.
   В то время у Генриха было немало других забот. Он хотел  добиться  от
двора не только удаления своего наместника, - он горячо желал, чтобы его
дорогая сестричка приехала к нему; не мог он  дольше  обходиться  и  без
своего милого друга королевы Наваррской. Бывали минуты, когда он искрен-
не тосковал по Марго; человеческое тело никогда не  забывает  совсем  те
ласки, которые ему были дарованы. Частенько он думал и о  том,  что  его
католическим подданным не мешало бы увидеть рядом с  ним  сестру  короля
Франции; тогда сами собой распахнулись бы даже городские  ворота  Бордо!
Что же касается его маленькой Катрин - ах, Катрин, поскорее бы ты очути-
лась здесь! Будешь восхищаться моими оранжереями, будешь учить  попугаев
говорить, будешь слушать пение удивительных птиц, которых ты еще никогда
не видела, Катрин, - канареек! Кроме того, девчурка такая  пылкая  гуге-
нотка, что сейчас же поднимет меня во мнении сторонников истинной  веры;
а мнение это, увы, не слишком высокое.
   Причина, конечно, та,  что  он  путался  со  многими  женщинами.  Но,
во-первых, есть очень много таких, которые стоят нашей любви - каждая на
свой лад: одна пленяет своим пьянящим ароматом, другая - невинной чисто-
той цветка. У такой-то фрейлины недоверчивая  мамаша,  и  Генрих  скачет
верхом целую ночь, чтобы поспеть к утру на раннее свидание. Отбить пота-
скуху у парня гораздо легче. Была у Генриха связь с женой угольщика. Тот
жил в лесу, и у него обычно съезжались охотившиеся придворные. Она креп-
ко любила своего короля, и он ее достаточно горячо, чтобы однажды заста-
вить все общество - господ и слуг - прождать под дождем, пока он лежал с
ней в постели. Кто не знает этих внезапных вспышек страсти, которые про-
ходят бесследно! Правда, через двадцать лет Генрих  пожаловал  угольщику
дворянство. И не раз потом король вспоминал хижину в лесу  и  испытанные
им там незабываемые радости. Ибо женщина - это его живая связь  с  наро-
дом. В ней познает он народ, сливается с ним и благодарит его.
   За сестрою в Париж он послал своего верного Фервака. Хотя честный во-
яка и предал его, но успел также изменить и королю Франции, а что  может
быть надежнее человека, которому уже никто не доверяет! Фервак, несмотря
на все препятствия, действительно доставил принцессу целой и невредимой,
но она пробыла в Нераке недолго: брат самолично проводил ее.  Но  там  и
верования и нравы были строги, даже его собственные, когда он туда  при-
езжал. В По, где обоих растила дорогая  матушка,  его  видели  только  с
сестрой под зелеными деревьями их детства. Там стояла причудливая бесед-
ка, и над ней склонялись высокие кроны. Сюда не  раз  уходила  и  Жанна,
когда ей хотелось посидеть со своими детьми в свежей, бодрящей  тени,  и
ей чудилось, что в шелесте листьев она слышит  дыхание  "божие.  Природа
была тайной предвечного, одной из его тайн.
   Садовники тоже служили богу, только под другими знаками, чем  священ-
ники. Шантель - так звали садовника, с которым Генрих беседовал точно  с
мудрецом; он построил садовнику новый домик. А главная аллея парка носи-
ла имя мадам, имя Жанны. Там гуляют теперь ее дети; брат  наклоняется  к
сестре. А сестра думает:
   "Смотри-ка! Да мы замешкались, и уже близится вечер. Сегодня сад  ка-
жется нам таинственнее, сумерки неслышно уносят его из  обычного  прост-
ранства и строя жизни. Даже каменная женщина, непрерывно льющая воду  из
своего бочонка, даже она сравнялась цветом с вечерними кустами и уже ли-
шена права на белизну и блеск. И все мы, как христиане, между собой рав-
ны: это особенно чувствуешь в такой час. Я, его  сестра,  без  сомнения,
должна видеть в нем своего государя, но здесь он все-таки  больше  брат.
Заговорить? Это так трудно, я боюсь. Но меня тянет  расспросить  его  об
этой пресловутом бале в Ажене", - Братец!
   - Что такое, сестричка?
   - Ходят такие нехорошие слухи.
   - Ты имеешь в виду бал в Ажене?
   Она так испугалась, что вдруг остановилась. Ее хромота  обычно  почти
не была заметна, Екатерина даже могла танцевать. Но в этот  миг  она  бы
захромала. А брат торопливо сказал: - Я знаю про эти разговоры, конечно,
знаю; все это выдумали только затем, чтобы выжить меня с моими  дворяна-
ми-протестантами из города Ажена. Сначала после моего побега из Лувра  я
решил жить там. И сейчас же духовенство с церковных кафедр  начало  тра-
вить нас. Господин де Вийяр немедленно принялся клеветать. А самое  худ-
шее просто выдумали католические дамы, которым захотелось  позабавиться.
Знай, сестричка, что немало представительниц твоего пола любят  сочинять
то, чего на самом деле не было.
   - Оставь это, братец, скажи только: правда, будто на  бале  в  Ажене,
когда в зале было полным-полно городских дам, ты и  твои  дворяне  вдруг
погасили свечи?
   - Нет. Я бы этого не сказал. Правда, я заметил, что  в  большой  зале
стало несколько темнее. Может быть, много свечей догорело  одновременно.
А иногда их задувают из озорства; даже сами дамы.
   Но тут Екатерина рассердилась.
   - Ты отрицаешь слишком многое. Лучше бы у тебя было поменьше  отгово-
рок, тогда я в остальном охотнее тебе поверила бы. -  Это  уже  не  были
слова неопытной девушки: это был не ее детский голосок, испуганно  повы-
шавшийся на концах слов. И Генрих, в свою очередь, испугался:  теперь  с
ним говорила не сестра, а его строгая мать. Разницы он не  мог  увидеть,
ибо уже стемнело. И он, точно мальчик, признался:
   - Говорят, мои дворяне старались перецеловать дам в  темноте.  Но  ни
один не похвалялся тем, что хоть одну из них обесчестил. А возможность у
них была, и даже подходящее расположение духа. Потом, конечно, все отпи-
рались, так как разразился скандал.
   - Хорошо же вы вели себя! - сказали Жанна и
   Екатерина. - Разве это те строгие нравы, которые ты должен был беречь
у нас на родине? Нет, ты предпочитаешь показывать, чему научился в замке
Лувр от врагов истинной веры.
   У него даже дыхание перехватило. То, что он затем  услышал,  задевало
уже его лично: - Дело не только в том, что  несколько  обесчещенных  дам
умерли от страха и стыда. Ты повинен еще во многих несчастиях, они  про-
исходят повсюду, где ты, во время своих разъездов, совращаешь женщин.  Я
не хочу их перечислять и приводить имена, ты и сам отлично знаешь. Лучше
я напомню тебе, что мы должны любить бога, а не женщин.
   Он молчал. Проповедь, которую начала сестра, необходимо  было  выслу-
шать до конца.
   - "Нам прежде всего надлежит упражнять свое сердце в повиновении  бо-
гу. С этого надо начинать; но вполне мы достигнем цели,  только  если  в
этом будут участвовать и наши глаза, руки, ноги  -  все  наше  существо.
Жестокие руки говорят о сердце, полном злобы,  а  бесстыжие  глаза  -  о
сердце порочном.
   Она продолжала горячо и красноречиво убеждать его. Принцесса Екатери-
на получала письма из Женевы и старалась запомнить их содержание,  но  и
ей предстояло уже недолго следовать этим советам. А  ее  брат  Генрих  в
темноте расплакался. Слезы у него лились легко, даже по поводу того, че-
го изменить было нельзя, да и менять не хотелось; сейчас он разумел  под
этим не только собственную натуру, но и  столь  родственную  ему  натуру
сестры. С присущим ей благочестивым  рвением  боролась  бедняжка  против
своей любви к кузену Генриху Бурбону, который в данное время охотился на
кабанов. Но достаточно будет ему явиться собственной особой, и все прои-
зойдет так быстро, что Екатерина опомниться не успеет! Детской невиннос-
ти должен прийти конец - это брат и оплакивал. С другой стороны, он  на-
ходил совершенно естественным, что конец ее невинности когда-нибудь нас-
тупит. Он ласково обнял сестру со смешанным чувством жалости и одобрения
и прервал поцелуем ее самую удачную сентенцию. Затем отвел Екатерину до-
мой.
   И поскольку всякая нежность, даже по отношению к собственной плоти  и
крови, и всякое волнение чувств может быть  переведено  на  язык  денег,
принцесса Екатерина на другое утро получила от своего дорогого  брата  в
подарок один городок, который и ему самому пока не принадлежал. Мятежный
городок, до сих пор не желавший его впустить; Генриху предстояло еще за-
воевать его для своей дорогой сестрички. И еще много восхитительных  по-
дарков получала она впоследствии от своего  брата-короля,  когда  дарить
стало для него возможным. Однажды он  преподнес  ей  семьсот  прекрасных
жемчужин и сердечко, осыпанное алмазами; о цене была осведомлена  только
его счетная палата. Впрочем, и часы, проводимые им  в  По,  всегда  были
считанные. И вот уже на прекрасную мебель  в  большом  городском  дворце
опять надевают чехлы; для Генриха она останется навсегда самой красивой.
А драгоценных камней Наваррской короны он не коснется, даже когда у него
не будет сорочки на смену. Итак, на коней! Посетим  беспокойные  провин-
ции! Марго нам тоже доставляет одни заботы! Брата  Франциска,  решившего
бежать во Фландрию, она спустила на веревке из своего окна, потом сожгла
веревку в камине и чуть не спалила весь Лувр. А сама  тоже  умчалась  во
Фландрию, и начались отчаянные проделки! Да, друзья, отчаянные! Так  го-
ворит Генрих в своем тайном совете.


   ТАЙНЫЙ СОВЕТ

   Члены совета попарно направляются в замок. Парадная лестница  в  саду
раздваивается, и те господа придворные, которые не в ладах друг  с  дру-
гом, могут подниматься с разных сторон. Между обоими  крыльями  лестницы
из стены бьет ключ и стекает в полукруглый водоем. Мраморные перила  тя-
нутся от столбика к столбику таким мягким изгибом,  что  каждый  их  не-
вольно коснется рукой. Взгляд легко охватывает скромный орнамент,  кото-
рым резец так любовно оживил камень. Но на полпути оба крыла  сливаются.
Лестница становится широкой, парадной, она ведет  в  королевский  замок.
Слышны юношеские шаги, звонкие голоса, большинство членов совета  спешит
через двор наверх и повертывает направо. Они  поднимаются  на  несколько
ступенек, затем идут колоннадой, которая тянется вдоль фасада; на  капи-
тели каждой колонны изображено какое-нибудь легендарное  событие.  Двери
комнат распахнуты настежь, стоит сияющий день. Быстро входят члены сове-
та в самую большую комнату, рассаживаются на скамьях и деревянных  табу-
ретах, встречают друг друга взволнованными разговорами, обнимаются, сме-
ясь, или сердито расходятся; все это - пока еще не вошел их государь.
   В стене, непроницаемой для пуль и лишенной окон,  помещается  скрытый
пост наблюдателя. В единственную бойницу, между прутьями решетки, солдат
видит внизу весь внешний двор, крепостной ров и всю местность за ним. От
городских ворот тянется проезжая дорога, а на ней могут появиться враги.
Мир и безопасность царят на обоих берегах зеленого Баиза - по эту  и  по
ту сторону мостов. Их называют Старый мост и Новый. Один перекинут к ти-
хому парку "Ла Гаренн", другой соединяет между собой две  части  города.
Те, кто живут подле самого замка, находятся  под  надежной  защитой.  По
другую сторону моста строятся господа придворные - с тех пор  как  здесь
обосновался двор. Ремесленники, лавочники,  челядь  теснятся  поближе  к
прочным домам сильных мира сего. Так вырастают, как зародыш нового горо-
да, целые улички, извилистые, тесные, посередине текут  ручьи  и  играют
дети. Малыши с криками берут приступом высокий старый мост, старики  ос-
торожно пробираются по нему на тот берег. И  по  отражению  его  широких
арок в глубокой воде скользят одна за другой тени всех, кто живет здесь.
   На верхней площадке дворцовой лестницы, где  стоит  круглая  каменная
скамья, два господина поджидают Генриха. Господин в дорожном плаще - это
Филипп Морней, он считает, что  Генрих  ведет  себя  необдуманно:  ездит
один, когда уже темнеет, а в стране война, опять война.  Мир,  названный
по имени монсиньора, продержался недолго.
   Король Наваррский отправил  своего  дипломата  искать  союзников,  но
большинство всеми способами старается уклониться.  Есть,  правда,  кузен
убитого Колиньи - в свое время Монморанси сам был узником в  Бастилии  и
находился ближе к смерти, чем к жизни. И все-таки этот  толстяк  слишком
ленив для мести или для справедливости, как выражается Морней, и для ре-
лигии, добавляет он. "Но как ты тепл, а не горяч и не  холоден,  то  из-
вергну тебя из уст моих" [24], - поясняет гугенот и  доказывает  -  тоже
отнюдь не горячими словами, - почему должны пасть все те, кто  старается
извлечь из религии лишь выгоду и недостаточно благороден,  чтобы  беско-
рыстно служить ей. Герцога Анжуйского, который вслепую охотится за коро-
левствами для самого себя, Морней покинул и после  многих  опасностей  и
приключений приехал к такому государю, с которым он  попытается  связать
свою судьбу, хотя государь этот до сих пор ведет  весьма  легкомысленную
жизнь.
   Но ведь не все решает натура, гораздо важней  предназначение.  И  бог
сильнее, чем страсти его избранника. В глубине души праведный Морней ни-
чуть не встревожен тем, что Генрих опаздывает. Ведь он под высокой защи-
той.
   - Вы были захвачены в плен, когда ехали сюда? - спросил господин, си-
девший рядом с ним на скамье.
   - Но меня не узнали, - ответил Морней и пожал плечами; он был уверен,
что в нужную минуту его врагов поразила слепота. - Послушайте, как  было
дело, господин Де Лузиньян. Мы смотрели  на  развалины  вашего  родового
замка, все кругом заливал волшебный свет, так что было нетрудно поверить
в сказку. Там в старину ваш предок встречал фею Мелузину, и она подарила
ему такое же счастье и горе, какими земные женщины могут одарить  нас  в
любое время. По вине феи Мелузины наше внимание было отвлечено,  поэтому
два десятка вооруженных людей настигли нас раньше, чем мы успели  перес-
кочить через ров. В подобных обстоятельствах все дело в том, чтобы удач-
но выдать себя за другого и никак не походить на гугенота.
   Второй господин невольно рассмеялся. Если кто и походил на  гугенота,
то уж, конечно, Филипп Морней. И не только потому,  что  на  его  темной
одежде белел скромный отложной воротник: его выдавала манера  держаться,
да и выражение лица было достаточно красноречивым. Взор не был  вызываю-
щим, но не был и обращен внутрь. Этот взор словно вопрошал  людскую  со-
весть - разумный и спокойный, и лоб всегда был гладок. До самой старости
останется этот лоб без морщин, ибо Морней чист перед своим богом. И этот
лоб будет выситься нетронутым плоскогорьем над увядшим лицом, на котором
со временем появятся пятна и проложенные скорбью борозды. Так будет  не-
когда. Но сейчас он сидит на полукруглой каменной скамье, молодой и  от-
важный, и ждет государя, возвышению которого ему надлежит сопутствовать.
Морней и не подозревает о том, какие, слова ему суждено произнести в да-
леком будущем над телом своего  государя:  "Мы  вынуждены  сообщить  пе-
чальную, ужасную весть. Наш король, величайший король христианского мира
за последние пятьсот лет..."
   Небо было очень ясным, серебряным был его свет,  и  мягко  надвигался
вечер. Генрих вышел из своего сада и прошел по новому мосту, неся в  ру-
ках охапку цветов. Увидев, что на верху лестницы стоят оба господина, он
бросился к ним бегом, потребовав еще издали, чтобы его посол сделал  ему
доклад; выслушал его, и хотя посол не сообщил ничего утешительного, про-
тянул ему цветок. - Кто-то ощипал его, - добавил Генрих. И невольно  по-
вел плечом в сторону беседки на берегу реки: тут они сразу поняли,  кто.
В тот же миг в замке над ними поднялся ужасающий  шум.  -  Мои  гугеноты
убивают моих католиков! - воскликнул Генрих и кинулся на замковый двор.
   И в самом деле, господин де Лаварден поссорился с господином де Рони:
Рони, молодой забияка, вывел своего начальника из себя, ибо нарушил дис-
циплину. Остальные дворяне тоже подняли крик, в комнате стоял  отчаянный
гам, и выяснить причину было невозможно. К счастью, Генрих и так отлично
знал ее. Город, куда капитан Лаварден послал прапорщика  Рони,  приказав
занята потерянную позицию, назывался Марманд.  Генриху  самому  пришлось
вызволять оттуда мальчишку и его горстку аркебузиров; однако он не  смог
предотвратить их довольно плачевного отступления с единственной пушкой и
двумя кулевринами, для которых не осталось ядер. Лаварден не желал, что-
бы хоть один человек напоминал ему об этой неудавшейся атаке на Марманд,
которую он затеял против желания своего короля. А теперь  его  прапорщик
все-таки заговорил об этой дурацкой истории. - Молокосос! - рявкнул рас-
серженный начальник. - Утритесь, у вас молоко на губах не обсохло! - Ро-
ни сейчас же полез драться, причем часть  дворян  усердно  подзадоривала
противников, другие старались развести их. Трудно  было  даже  поверить,
что в комнате, где находилось всего пять - шесть человек, мог  подняться
такой шум; впрочем, все это происходило лишь от избытка  кипучих  сил  и
жизнерадостности. И вот вошел Генрих с охапкой цветов; он бросил их сво-
им дворянам, а своего Рони наказал по заслугам: Генрих заявил,  что  его
службе в самой лучшей роте и под командой лучшего из начальников  теперь
конец и что из внимания к крайней юности Рони он  сам,  король,  берется
его воспитывать. Юноша не противился, ибо в сущности на это и  рассчиты-
вал. Его лицо тут же приняло свое обычное спокойное и рассудительное вы-
ражение. Успокоился и Лаварден, да тут еще король обнял его.
   Кто-то стал возмущаться несколькими городками, которые якобы позволя-
ли себе совершать всякие зверства. Войско короля Наваррского кочевало по
стране, не уставая мстить, насаждать мир и водворять порядок.  Здесь  же
действовал тайный совет, каждый член имел право  высказать  королю  свое
мнение, и многие упрекали его в том, что ведет он войну недостаточно су-
рово. Его двоюродный брат Конде осуществляет свои военные  операции  го-
раздо энергичнее, и он-де жалуется на нерешительность  Генриха.  -  Ведь
это моя страна, а не его, - сказал Генрих, больше для себя, чем для дру-
гих, и только Морней насторожился. Члены тайного совета обычно  говорили
все сразу, шумно перебивая друг друга. Генрих привлек  к  себе  всеобщее
внимание, начав рассказывать о королеве Наваррской. Он уселся  на  стол,
свесил одну ногу, другую поджал под себя  и,  покусывая  стебелек  розы,
фыркал, как бы сдерживая смех; на самом деле он вовсе не испытывал  осо-
бой радости.
   Королева Наваррская сначала помогла бежать своему  брату  монсиньору,
затем, опережая его, поспешила во Фландрию, чтобы  там  подготовить  для
него почву. Опасно, опасно затевать такое дело в стране, которую попира-
ют сапоги испанцев, и самый большой сапог - дон Жуан Австрийский.  -  Но
королева, моя супруга, всех провела под предлогом болезни,  которую  она
будто бы должна лечить водами Спа. А испанцы, да будет вам известно, на-
род недалекий, ходят словно на ходулях, и шея у них не гнется, как и  их
высоченные крахмальные воротники; поэтому они ничего не видят, что дела-
ется на земле. Так вот, не успели испанцы сообразить, о чем говорит  ко-
ролева, как ее величество  взбунтовала  всю  страну.  Правда,  дон  Хуан
Австрийский спохватился и тут же поспешил выпроводить ее из своих владе-
ний. А им еще накануне вечером был устроен бал в ее честь. Но тут уж ни-
чего не поделаешь, родной брат, король Франции,  выдал  ее  испанцам  из
страха перед доном Филиппом.
   Присутствующие ответили негодующим смехом, раздалось несколько  прок-
лятий. Генрих же, стиснув зубы, задумчиво добавил: - Ничего! По  крайней
мере во время этой поездки моя Марго чувствовала себя ужасно важной  да-
мой, пока ее не выгнали. Золоченые кареты и бархатные носилки, в них си-
дит всемилостивейшая королева, и повсюду ее с восхищением встречают  бе-
локурые люди. И сама она в восхищении. Вообще-то ей не очень сладко  жи-
вется, моей бедной Марго, при такой семейке. Ей следовало бы ко мне при-
ехать. Здесь она мне нужна. К сожалению,  ее  брат-король  запрещает  ей
жить с гугенотом. - Последние слова он сказал очень громко: Генрих заме-
тил, что среди всеобщего шума только один человек  внимательно  на  него
смотрит, - и это его дипломат.
   - Как ни печально, господин де Морней, но  король  Франции  ненавидит
свою сестру и не разрешает ей видеться с нами.
   В ответ Морней заметил, что ее величество королева  Наваррская  после
своей неудачной поездки во Фландрию, наверно, ничего так страстно не же-
лает, как встречи  со  своим  супругом.  Это  все  Лига  восстанавливает
царственного брата против его сестры. Герцог Гиз...
   - Давайте выйдем, - предложил Генрих и первым  покинул  комнату.  Они
быстро, как любил Генрих, прошлись по коридору - туда,  обратно.  Посол,
прибывший из-под Парижа, рассказал о последних убийствах в  замке  Лувр.
Гиз держит короля в непрестанном страхе и трепете.  И  король  все  чаще
уезжает в монастырь; его гонит туда не только ужас  перед  потусторонним
миром. Помимо собственной смерти, он боится, что его дом вымрет, ибо ко-
ролева до сих пор не подарила ему сына.
   - И никогда не подарит, - быстро вставил Генрих. - У Валуа больше  не
будет сыновей. - Он умолчал о том, от кого узнал это наверняка: от своей
матери, Жанны. Морней посмотрел на него и сказал себе, что  господь  бог
правильно сделал, приведя его к этому государю. И в то же  мгновение  он
прозрел окончательно и понял, кто такой Генрих: вовсе не мельник из Бар-
басты, и не бабник, и не командир двухсот вооруженных солдат, но будущий
король, вполне сознающий себя избранником. Он надел на себя личину отто-
го, что мудр да и подождать может: молодость длится долго. Но Генрих ни-
когда не забывал о своем предназначении. И когда он открыл теперь Морнею
свое сердце, Морней низко склонился перед молодым государем.  Слова  уже
были не нужны, они поняли друг друга. Генрих только  указал  ему  легким
движением руки на парк "Ла Гаренн", где им скоро предстояло  встретиться
без свидетелей.
   Им помешали. Два старых друга Генриха - д'Обинье и дю  Барта  -  вос-
пользовались своим правом в любую минуту прерывать беседу своего короля.
Они бросились бегом через двор, стремительно  поднялись  по  лестнице  и
сейчас же заговорили, перебивая друг друга. Правда, новость, которую они
сообщили, стоила того. Маркиз де Вийяр смещен. После неудавшегося  напа-
дения на замок губернатора наместник попал в немилость, и король Франции
назначил на его место маршала Бирона, который действительно все  сделал,
чтобы это заслужить. Особенно Агриппа уверял, что так оно и есть. Полный
радостных надежд, расхваливал он нового наместника, который будто бы  из
одного душевного благородства употребил все свое влияние при дворе, что-
бы сместить своего угрюмого предшественника. Дю Барта,  у  которого  был
совсем другой темперамент, ждал, что, напротив, новый наместник окажется
еще вреднее. Когда члены тайного совета узнали об этой замене, они  тоже
разделились на два лагеря.
   Наиболее благоразумные, такие, как Рони и Лафорс, который был католи-
ком, видели в Бироне прежде всего злобного и желчного человека.  Однажды
в порыве ярости он разрубил саблей морду своей лошади, а это не говорило
в его пользу. Лаварден и Тюрен, тоже принадлежавшие к различным  вероис-
поведаниям, были, однако, согласны в том, что маршал Бирон все же заслу-
живает некоторого доверия: он ведь принадлежит к одному из самых старин-
ных родов Гиенни. Поэтому, естественно, он будет стремиться поддерживать
здесь мир. Это казалось убедительным. Но Генрих, пока шумел и спорил его
совет, прочел королевский приказ, который ему передали старые друзья,  И
там было написано, что маршалу Бирону  даются  неограниченная  власть  и
полномочия распоряжаться по всей провинции Гиеннь  в  отсутствие  короля
Наваррского. Как будто я отсутствую, ну, например, сижу пленником в Лув-
ре! Так это понял Генрих. Ему стало холодно, потом  бросило  в  жар.  Он
свернул приказ в трубку и никому не показал.


   МОРНЕЙ, ИЛИ ДОБРОДЕТЕЛЬ

   Рано утром Морней отправился в парк "Ла Гаренн". Там не было еще даже
часовых. Когда придет король, никто не будет наблюдать  за  ними,  и  их
разговор останется тайной. Посол Генриха надеялся, что король сообразит,
насколько это удобный случай для  беседы,  и  явится  один.  Морней  был
весьма высокого мнения о своих дипломатических действиях, где бы они  ни
имели место - в Англии, во Фландрии, во время войны или  при  заключении
мира. Ожидая Генриха в парке "Ла Гаренн" и слушая щебетание и трели ран-
них птиц, он предавался размышлениям  о  величии  творца,  допускающего,
чтобы невиннейшая природа так тесно соприкасалась с нашим мерзким миром;
а через своего сына воссоединил он то и другое, ибо Иисус умер в поту  и
крови, как умираем и мы, и так же, как мы, только еще более трогательно,
нес в себе песнь земли. Морней записал эту мысль на своих табличках  для
жены своей Шарлотты Арбалест. Уже три года, как они поженились, но быва-
ли часто и долго в разлуке - из-за поездок мужа, ибо  государи  посылали
его добывать деньги все снова и снова, И Морнею приходилось больше вести
счет долгам и процентам, чем речам о жизни и смерти. Но их  он  все-таки
записывал по требованию своей невесты, после того как они  обрели  друг,
друга в Седане, в герцогстве Бульонском, этом убежище беглецов.
   Их встреча произошла в суровое время, когда действительно шел  вопрос
о жизни и смерти, - через два года после  Варфоломеевской  ночи,  и  оба
они, хоть и не стали ее жертвами, но продолжали жить только  ради  славы
божией, гонимые и в бедности. Поместья Шарлотты были  конфискованы,  так
как и отец ее и первый муж принадлежали к последователям истинной  веры.
Друзья тогда убеждали молодого Морнея вступить в более выгодный брак; он
же отвечал, что злато и серебро - последнее, о чем следует думать, выби-
рая себе жену; главное - благонравие, страх божий и добрая  слава.  Всем
этим обладала Шарлотта; кроме того, у нее был ясный ум - и  она  занима-
лась математикой, зоркий глаз - и она рисовала. Она  была  милосердна  к
беднякам и умела внушить страх даже сильным мира сего  своей  непримири-
мостью ко всякому злу. Но больше "всего старалась она всей силою  своего
рвения служить богу и церкви. Именно это, а не злато и серебро  принесла
она мужу в приданое. И Морней почувствовал себя богачом, когда она расс-
казала ему, что еще ее отец однажды в Страсбурге присутствовал при  том,
как мейстер Мартин Лютер спорил с другими докторами богословия. А  Лютер
никогда и не был в Страсбурге: Морней справлялся. Но если  рассказ  отца
так светло преобразился - в ее воспоминаниях, то разрушать высокое  воо-
душевление Шарлотты Морней не хотел, и он промолчал. Таков был его  брак
с этой гугеноткой.
   - Вы меня поняли и встали рано, - вдруг сказал Генрих; он вошел в бе-
седку незаметно и сел подле Морнея. Затем тут же спросил: - Что вы  ска-
жете о моем тайном совете?
   - Он слишком мало тайный и слишком шумный,  -  отозвался  Морней,  не
моргнув глазом, хотя Генрих и подмигнул ему.
   - О маршале Бироне плели много вздору. Верно? Он мне искренний  друг.
Таково, должно быть, ваше мнение?
   - Сир! Будь он вам другом, не назначил бы его король Франции  на  эту
должность. Но, сделавшись вашим наместником, даже искренний  друг  скоро
отошел бы от вас.
   - Я вижу, что не зря мне хвалили ваш ум, - заметил Генрих. -  Многому
нам пришлось научиться, а, Морней? Вам нелегко было в изгнании.
   - А вам - в Лувре.
   У обоих взгляд стал далеким. Но через миг они очнулись.  Генрих  про-
должал: - Мне нужно быть крайне осторожным: двор снова хочет меня захва-
тить в плен. Читайте! - Он развернул вчерашнее послание:  вся  власть  и
все полномочия маршалу Бирону...
   - "В отсутствие короля Наваррского", - громко прочел Морней.
   - В мое отсутствие, - повторил Генрих и невольно Содрогнулся. - Нет -
уж, довольно! - пылко заявил он. - Десятку лошадей не  вытянуть  меня  в
Париж!
   - Вы вступите в него опять уже королем Франции, - твердо заявил  Мор-
ней и почтительно описал рукой полукруг - ни один царедворец не выполнил
бы этот жест с таким совершенством. Генрих пожал плечами.
   - Гиз со своей Лигой слишком силен. Я вам откроюсь: он  стал  слишком
силен даже для испанского короля, и дон Филипп, чтобы  обезопасить  себя
от Гиза, делает мне тайные предложения.  Он  намерен  жениться  на  моей
сестре Катрин, ни больше, ни меньше. А мне сулят какую-то инфанту. С ко-
ролевой Наваррской. Он меня попросту разведет в Риме, где  для  него  не
существует препятствий.
   Морней пристально посмотрел на Генриха, словно испытуя его совесть.
   - А, что же мне делать? - подавленно заметил тот. - Я вынужден согла-
ситься. Или вам известен другой выход?
   - Мне известно только одно, - заявил Морней, строго  выпрямившись,  -
вы никогда не должны забывать о том, кто вы: французский государь и  за-
щитник истинной веры.
   - И что же, я должен просто-напросто отказаться  от  соблазнительного
предложения самого могущественного из властителей?
   - Не только отказаться, но и довести о нем до сведения  короля  Фран-
ции.
   - Вот это я как раз и сделал! - воскликнул Генрих, рассмеялся и вско-
чил. Лицо у гугенота посветлело. Они бросились друг другу в объятия.
   - Морней! Ты все такой же, как тогда, в нашем отряде! Ты любил  край-
ности и мятеж, и ты произносил речи о том, что пурпур царей - это прах и
тлен. Сам ты не был тогда безрассудным и  не  отказался  ускользнуть  от
Варфоломеевской ночи, когда судьба дала тебе эту возможность.
   Он похлопал Морнея по животу в знак одобрения и радости. - А  ведь  с
умения избегать смерти и начинается дипломатия, так же как и военное ис-
кусство. - С этими словами Генрих взял Морнея под руку  и  повел  прочь,
делая при этом, как всегда, большие шаги, которых в этой парковой  аллее
укладывалось ровно четыре тысячи.
   Еще не раз встречались потом рано поутру, никем не замечаемые, Генрих
и его посол. Впрочем, истинная причина, почему королю то и дело хотелось
слышать советы своего посла,  осталась  бы  неизвестной,  даже  если  бы
кто-нибудь тайком и следил за ними. Морней видел, в Генрихе будущего ко-
роля Франции - вот в чем заключалась разгадка; и  не  только  внутреннее
чувство - единственное, на что опирался Генрих, - подсказывало  это  его
дипломату: положение во всем мире совершенно очевидно  свидетельствовало
о том, что Франция - из всех королевств Запада именно Франция  -  должна
быть объединена твердой рукой принца крови. Не  одна  только  Франция  -
весь христианский мир "жаждал истинного государя". Им уже  не  мог  быть
дряхлеющий Филипп со своей наскоро слепленной мировой державой, которая,
как и он сам, приходила в упадок. Подобные государства не могут  сущест-
вовать, не посягая то и дело на свободу немногих наций, еще  сохранивших
свою независимость. Но этим они только  ускоряют  собственный  конец.  И
Морней предрекал все еще грозному Филиппу, что перед его смертью,  кото-
рая будет позорной, рука господня сурово покарает его. Морней  этого  не
высказывал, а лишь думал про себя. Вслух же он  хладнокровно  утверждал,
что стремление любой ценой расширить свое господство и безудержная жажда
власти просто неразумны. Нельзя держать такое королевство, как  Франция,
в состоянии постоянного внутреннего брожения и распада.  Правда,  Морней
не говорил, что это безбожно и преступно, но думал именно  так.  Говорил
же, напротив, о логике событий и об истине, ибо достаточно  истине  поя-
виться, как она побеждает.
   Словом, Морней старался, чтобы Генрих не только через чувство,  но  и
разумом ясно понял все величие предстоящей ему судьбы.  Пусть  осознает,
что истина - его союзник, и как истина моральная и как правда жизни: ибо
одна без другой преуспеть не может. Бог создал нас человеками, и мы сами
- мера всех вещей, поэтому истинно и действительно  только  то,  что  мы
признаем за таковое согласно врожденному нам закону. Столь высокая  муд-
рость, мистическая, возвышенная и глубокая, должна была увлечь и соблаз-
нить государя, который сам являлся ее средоточием. Предсказания будущего
всегда заманчивы, даже в шесть утра, в парке, где  еще  стоит  трепетная
свежесть; иначе Генрих проспал бы еще добрых четыре часа, ибо его легко-
мысленные приключения оканчивались обычно поздно ночью. Но он  приходил,
чтобы слушать разумные суждения о себе и своих врагах.
   Свой путь к престолу, говорили ему, он должен, как ни Странно, пройти
в качестве союзника, даже спасителя последнего Валуа, который до сих пор
его ненавидит. Но тут Морней придерживался веления  "любите  врагов  ва-
ших", хотя это, конечно, не всегда полезно, ибо противоречит нашим чело-
веческим склонностям. Нужно только ясно различать те случаи,  когда  это
правило действительно полезно. Сам Генрих, по своей природе,  был  готов
любить своих  врагов,  добиваться  их  дружбы  и  даже  предпочитать  их
друзьям. Может быть, он сам носил в себе предчувствие этого союза с пос-
ледним Валуа, и лишь потом, когда все свершилось, убедил себя, что  Мор-
ней уже давно назвал вещи своими именами. Также и гибель испанской арма-
ды у берегов Англии Генрих предвидел за десять  лет  вперед.  Когда  она
действительно погибла, он решил, что Морней предрек это еще в парке  "Ла
Гаренн". Вероятно, посол действительно употребил слово "гибель",  то  ли
говоря о флоте, то ли о мировой державе. Но  отблеск  его  слов  остался
жить в душе Генриха. Ибо познание есть свет, и его излучает добродетель.
Негодяи ничего не знают.
   Генрих слушал голос добродетели, говорившей с ним устами Морнея. Слу-
шать ее приятно, пока она говорит: ты молод и по натуре своей избранник;
блестящие возможности сочетаются с твоими  блестящими  дарованиями,  они
прямо для тебя созданы, эти возможности; пока не пробил час великих дея-
ний, стань неоспоримым повелителем этой провинции и вождем твоей партии;
не спеши, небо здесь ясное, десять лет пролетят, как один день.  До  сих
пор добродетель говорила приятные вещи.
   Но тут ей вздумалось однажды сказать и  даже  вручить  Генриху  соот-
ветствующую докладную, записку о том, что королю Наваррскому  не  мешало
бы самое позднее в восемь часов быть одетым и уже начать молитву  вместе
со своими пасторами. Затем ему надлежало бы пойти в свой кабинет и  выс-
лушать по очереди доклады всех, кому он давал  какие-либо  поручения.  И
больше никаких шумных тайных советов, на которых хохочут,  несут  всякий
вздор и затевают "споры. Морней требовал, чтобы Генрих из всех своих со-
ветников отобрал только самых добродетельных. Но кто тогда  остался  бы,
кроме него самого? Генрих должен служить личным примером для всего свое-
го дома, и не только для дома, но и для всего королевства Наваррского, и
не только для него, но и для всего христианского мира. Морней не  терпел
в государе, которого избрал себе, ничего заслуживающего порицания. Пусть
каждый находит в нем то, чего больше всего жаждет,  но  еще  никогда  не
встречал: государи - брата, суды - справедливость, народ - заботу о том,
чтобы снять с него тяжкое бремя. Государь должен помнить, что ему надле-
жит действовать не только с достоинством, но и с блеском; особенно же не
следует никому давать повода для клеветы. Даже чистою совестью не должен
он довольствоваться. А дальше речь шла уже о  совсем  щекотливых  вещах.
Этот молодой человек, относившийся к своему званию члена совета с глубо-
кой серьезностью, заговорил о нравственности самого государя.
   - Простите, сир, вашему верному слуге еще одно слово. Но  с  громкими
любовными связями, которым вы уделяете столько внимания, теперь уже пора
покончить. Наступило время, когда вы должны быть связаны любовью со всем
христианским миром, и особенно с Францией.
   "Вторая Катрин! - подумал Генрих. - "Я напоминаю тебе о том,  что  ты
должен любить бога, а не женщин", - вот ее слова". А теперь и второй гу-
генот непрестанно твердит ему об этом. Нет,  голос  добродетели  уже  не
звучал приятно. Правда, она поторопилась, требуя  от  молодого  государя
той благопристойности, которая пока не отвечала  ни  его  характеру,  ни
плачевному состоянию его маленькой одичавшей страны. Но  именно  это  и,
пожалуй, только это, всегда было у Генриха уязвимым местом. Когда он уже
стал признанным наследником французского престола,  упрямая  добродетель
через господина де Морнея опять обратилась к нему с теми же назиданиями,
и они опять оказались некстати, вызвали в Генрихе гнев и  насмешку!  Под
конец добродетель совсем умолкла. А жизнь идет дальше без  предостереже-
ний, добродетель уже не вмешивается, и стареющий Генрих  опускается  под
воздействием губительных страстей, с помощью которых он еще поддерживает
в себе иллюзию молодости. Да, так будет, Генрих. Молодость и любовь ста-
нут некогда заблуждением твоего все еще ненасытного сердца. И тогда  Мор
ней уже ничего не скажет. Радуйся, что хоть сегодня он говорит!
   Но Генрих, наоборот, отомстил ему за это на тайном совете, в котором,
кстати, так никаких изменений и не произошло. Король в присутствии свое-
го посла Морнея заявил: он-де больше обязан  католикам,  чем  гугенотам.
Если последние ему и служат, то лишь из корысти или  религиозного  усер-
дия. А католикам от этого нет  никакой  выгоды,  ради  его  величия  они
действуют в ущерб своей религии. И столь несправедливо было это  сравне-
ние, что даже придворные католики не могли отнестись к нему спокойно. Но
Генрих забыл о том, что человека надо беречь  и  щадить;  в  присутствии
своего посла он закаркал вороном. Дело в том,  что  ревнителей  истинной
веры прозвали воронами оттого, что они носят темную одежду,  то  и  дело
каркают псалмы и, по слухам, весьма падки на всякую добычу. Когда король
дошел до столь явного оскорбления и затем продолжал каркать  вполголоса,
притаясь в углу, все сделали вид, что не замечают этого, и как раз като-
лики начали громко разговаривать, чтобы заглушить его  карканье.  Генрих
же вскоре исчез.
   Выйдя, он заплакал от злости и стыда за свое отношение к добродетели,
воплощением которой был гугенот Морней. Отныне Генрих замкнулся, он  уже
не принимал своего посла наедине, и во всяком случае не в парке "Ла  Га-
реня" в шесть утра, ибо поднимался теперь только в десять. Но это не ме-
шало ему думать о Филиппе Морнее и сравнивать с  остальными  придворными
чаще всего не к их выгоде. Генрих говорил  себе:  "Вот  д'Обинье  -  это
друг: он торопил меня с побегом из Лувра, и дю Барта - друг: он спас мне
жизнь в харчевне, - уже не говоря о д'Эльбефе, которого мне  ужасно  не-
достает: он" охранял каждый мой шаг. Но кто они? Воины, и храбрость  для
них - дело естественное, никто ею не хвастается, и она даже краешком  не
соприкасается с добродетелью. Если взять любого  из  моих  приближенных,
хотя бы самого умного из членов совета, что от них останется при сравне-
нии с Морнеем? Все они привержены каким-либо порокам, иные даже  прегад-
ким". Но Генрих тем охотнее извинял их. Дружба и власть короля  способны
многое зачеркнуть. Однако ни один не обладал знанием, высоким и глубоко-
мысленным знанием великого гугенота. А отсутствие знаний возместить  не-
возможно.
   Агриппа, старый друг, злоупотреблял щедростью  своего  государя,  как
никто; счетной палате в По его имя было известно лучше всех прочих.  Од-
нажды он сказал одному дворянину что-то насчет  короля,  и  притом  нас-
только громко, что Генрих не мог не услышать. Но придворный не  разобрал
его слов, и Генрих сам повторил их: "Он говорит, что я скряга и  нет  на
свете столь неблагодарного человека, как я". В другой раз королю принес-
ли собаку, издыхающую от голода, он когда-то любил ее, а  потом  об  ней
забыл. На ошейнике у нее был вырезан сонет Агриппы, начинавшийся так:
   Цитрон в былые дни на мягкой спал постели,
   На ложе из камней теперь ночует он.
   Неблагодарности и "дружества" закон,
   Как все твои друзья, узнал твой пес на деле.
   В конце было и нравоучение:
   Придворные! Коль пес вам встретится порой,
   Избитый, загнанный, голодный и худой, -
   Поверьте, точно так отплатят вам за верность.
   Прочтя эти стихи, Генрих изменился в лице.  Сознание  содеянной  вины
росло в нем быстро и бурно, хотя потом он все и забывал. Он легче  изви-
нял другим их проступки, чем себе. Так, он держал в памяти только заслу-
ги бедного Агриппы, а не вспыльчивость, присущую его поэтической натуре.
Молодой Рони больше всего на свете любил деньги. Он их не тратил, а  ко-
пил. К тому времени Рони успел получить после отца наследство,  сделался
бароном и владельцем поместий на севере, у самых границ Нормандии. Когда
Генриху нечем было платить своим солдатам, барон Рони продал лес, но ре-
шился он на это в надежде, что благодаря победоносным походам короля На-
варрского одолженная сумма удесятерится. В Нераке, по ту сторону старого
моста, он построил себе дом, ибо выгодные дела требуют  основательности.
Своему государю он не позволял задевать себя даже в случае тяжелой  про-
винности: Рони тут же приходил в бешенство. Он ему-де не вассал, не под-
данный, бросал юноша Генриху прямо в лицо, он может от него уйти, о  чем
на самом деле и не помышлял, хотя бы из-за своего дома. Генрих резко от-
вечал, что, пожалуйста, скатертью дорога, он найдет себе  слуг  получше,
но это тоже говорилось не всерьез. Каков бы там Рони ни был, он  принад-
лежал к числу лучших, хотя на время и уехал во Фландрию к богатой тетке,
перед которой ради милых его сердцу денег прикинулся католиком.
   Из двух барышень он выбрал менее красивую, но более богатую и на ней,
женился. Когда в окрестностях его замка на севере  стала  свирепствовать
чума, барон Рони увез оттуда свою молодую супругу. Она сидела в запертой
карете посреди леса и не подпускала к себе мужа,  боясь  заразиться.  Но
барона трудно было запугать. И чуму и другие препятствия он  преодолевал
с. гордым задором. После перенесенной  опасности  он  снимал  панцирь  и
брался за счета. Он сражался бок о бок с королем во всех его  битвах.  А
когда Генрих уже сколотил свое королевство, у него  был  готов  отличный
министр финансов.
   Но сейчас оба еще молоды, вместе берут маленькие непокорные  городки,
рискуют жизнью из-за какого-нибудь  знамени  или  вонючего  рва;  однако
удачливый Рони не остается в накладе. И когда победители  начинают  гра-
беж, кто захватывает разом четыре тысячи экю и, к, тому же спасает, ста-
рика, их бывшего владельца, от жестокой солдатской расправы? Генрих  хо-
рошо знал этого юношу: Рони любил славу, почести и почти с равной  силой
- деньги. Однажды Генрих вздумал утешить и Морнея,  что  настанут,  мол,
времена, когда они оба будут богаты. Он  сделал  это  нарочно,  чтобы  -
ввести. Морнея в искушение. Однако тот сказал просто: - Я  служу  и  уже
тем богат.
   С нарочитой жестокостью Генрих заявил:
   - Меня ваши жертвы не интересуют,  господин  де  Морней.  Я  думаю  о
собственных.
   - Все наши жертвы мы не людям приносим, а богу. - Смиренный ответ, но
и нравоучительный. Генрих вспыхнул.
   Вскоре после того на их маленький отряд напали, выскочив  из  рощицы,
всадники Бирона, они были многочисленнее. Королю Наваррскому и его спут-
никам оставалось только повернуть и спасаться бегством под градом  пуль.
Когда они наконец придержали коней, обнаружилось, что у короля на  одном
сапоге напрочь отстрелили подметку. Нога была цела и невредима, и Генрих
вытянул ее, чтобы кто-нибудь надел на нее свой сапог.  И,  конечно,  это
сделал Морней. Генрих не видел его лица; Морней стоял, нагнувшись, и  по
шее у него ручьем бежала кровь.
   - Морней! Вы ранены?
   - Это булавочный укол в сравнении с опасностью, которая угрожала  ва-
шему величеству. Я прошу одной награды, сир: больше никогда не, рискуйте
столь необдуманно своей жизнью!
   Генрих испугался. Впервые Морней просил о награде, и о какой!  Теперь
он поднял лицо, залитое кровью и уже побледневшее: - Мы оба не  сомнева-
лись в дурных намерениях маршала Бирона, сир. - Вот и все. Но Генрих ус-
лышал за этими словами и другие: "... Когда вы еще  принимали  меня  как
друга и без свидетелей в парке "Ла Гаренн". Сердце у него  забилось.  Он
сказал вполголоса:
   - Завтра, на том же месте и в тот же час.


   ТЯГОСТНАЯ ТАЙНА

   В ту ночь Филипп Морней спал мало, и совсем не спала его совесть.  Он
уже давно боролся с собой - сказать или нет о том, что ему было  извест-
но. И вот случай представился, и долг надо было выполнить. Когда  време-
нами от раны у него делалась лихорадка, ему представлялось, что он стоит
перед королем, он слышал свой голос,  который  говорил  торопливее,  чем
обычно, с гораздо более настойчивой убедительностью. Король же ничего не
отрицал, даже некрасивые слухи о жене мельника - об этой позорной и вдо-
бавок опасной истории. Король сначала покаянно опустил голову, но  потом
снова поднял ее, как того горячо хотелось Морнею в бреду. Он  не  желал,
чтобы его король был пристыжен. Еще меньше хотелось ему омрачить  воспо-
минания Генриха о столь горячо любимой им особе.  К  сожалению,  медлить
было нельзя, если он все-таки надеялся удержать короля, уже  катившегося
по наклонной плоскости опасных страстей. Надо было ему показать, к  чему
они приводят, а это мог сделать только один человек: тот, кто  знал  тя-
гостную тайну.
   - Господи! Освободи меня от этой обязанности, - молил больной Морней,
и в бреду его пожелание тотчас исполнялось. Ему не надо  было  выговари-
вать вслух то, что его так ужасно мучило, ибо король уже все знал.  Слу-
чилось нечто необъяснимое: у короля, а не у Морнея были в руках обличаю-
щие документы. Он дал их Морнею прочесть  и  стал  уверять,  что  именно
раскрытие этой тайны остановило его и удержало на краю пропасти.  Теперь
он-де понял, что даже такая жизнь, посвященная  богу,  может  быть  нас-
только осквернена необоримыми вожделениями пола,  что  немногие  друзья,
знающие тайну, вспоминают о покойнице лишь с ужасом и жалостью. И  какую
же ценность имеет тогда то, что целый народ чтит, свою усопшую королеву,
считая ее благочестивой и чистой! Я, сказал король Морнею в его бредовых
сновидениях, хочу послушаться этого предостережения и приму меры,  чтобы
исправиться. Я прощаю всех, кто покорялся своей человеческой природе.  Я
сам в том повинен, и превыше всякой меры, но теперь конец, даю свое  ко-
ролевское слово.
   Заручившись от своего короля этим обещанием, Морней спокойно уснул  и
проснулся, только когда настало время идти в парк "Ла Гаренн". Голова  у
него была совершенно ясная, и все же ему сначала почудилось,  будто  оба
документа вместе с их тайной и в "самом деле находятся в руках короля, а
не его. Он даже раскрыл свою папку: оказалось,  они  спокойно  лежат  на
месте. Все оставалось, как было, король ничего не знал,  и  над  Морнеем
по-прежнему тяготел суровый долг.
   Случилось то, чего еще никогда не бывало: он вступил  в  аллею  после
своего короля. Генрих уже мерил ее нетерпеливыми шагами. Завидев  посла,
он взял его за руку, сам довел до скамейки, бросил озабоченный взгляд на
его забинтованную голову и осведомился, как он себя чувствует. Просто  -
пуля сорвала кусочек кожи с волосами, пояснил Морней. Рана пустяковая  и
едва ли заслуживает королевского внимания. - Если  угодно  вашему  вели-
честву, поговорим лучше о делах.
   - Они и вправду не терпят отлагательств, - отозвался  Генрих,  однако
нерешительно помолчал, прежде чем заговорить о своих денежных  затрудне-
ниях. В Морнее ему чудилось что-то непривычное, чуть не страх.  Наверно,
плохо спал, решил Генрих и заговорил о своих крестьянах, которым он неп-
ременно хотел облегчить подати. Но как тогда возместить недостачу? И  он
воскликнул с напускной шутливостью, хотя ему было не до шуток: - Вот ес-
ли бы я мог действовать, как покойная королева, моя мать! Она сама  себя
наказывала за самый ничтожный проступок! Даже если забудет  утром  помо-
литься, и то вносит сто ливров в счетную палату. А мои штрафы  были  бы,
наверное, покрупней, чем у моей дорогой матушки!
   Наконец Морней преодолел свой страх. Это ведь был чисто  человеческий
страх - его вытеснило упование на бога. Он поднялся, а  Генрих  с  любо-
пытством посмотрел на него.
   - Покойная королева, - начал Морней, как всегда спокойно и твердо,  -
была строга к себе во всем, кроме все-таки одного: ее  величество  тайно
вступили, в недозволенный брак с графом Гойоном, он  был  потом  убит  в
Варфоломеевскую ночь. Королева заключила этот брак помимо  благословения
церкви, не получила она его и потом, ибо не  захотела  открыто  признать
совершенной ею ошибки. Она находилась тогда в возрасте сорока трех  лет;
после смерти короля, вашего отца, прошло девять лет. От господина де Го-
йона у нее был сын.
   Генрих вскочил. - Сын? Это еще что за басни?
   - В приходо-расходных книгах вашей счетной палаты, сир, нет басен.  А
там записаны семьдесят пять ливров на воспитание ребенка, которого коро-
лева отдала в чужие руки двадцать третьего мая тысяча пятьсот  семьдесят
второго года.
   - Она тогда отправилась в Париж... Хотела женить меня... и умерла.  -
Генрих говорил, запинаясь, из глаз его брызнули слезы. В какое-то  мгно-
вение, быстрое, как мысль, Жанна в его глазах еще успела вырасти от это-
го нагромождения чужих судеб вокруг нее, нежданных и неуловимых. У  сына
даже голова закружилась. Но мысль пронеслась. И вдруг он вместо сыновней
гордости почувствовал унижение.
   - Неправда! - крикнул он срывающимся голосом. -  Подлог!  Клевета  на
женщину, которая не может ее опровергнуть!
   Вместо ответа Морней протянул ему два исписанных листка.  -  Это  еще
что? - сейчас же опять воскликнул Генрих. - Кто смеет выступать сейчас с
письменным обвинением против нее?
   Он взглянул на подписи, на подпись женевца де Беза; затем прочел  от-
дельные фразы и наконец отступил  перед  неоспоримой  истиной.  Наиболее
влиятельные члены консистории подтверждали от имени протестантской церк-
ви, что брак этот действительно незаконный.  Обе  стороны  обручились  в
присутствии двух - трех свидетелей; как говорят обычно, они  вступили  в
брак чести, а на самом деле в брак против чести. Добрые нравы были  поп-
раны, брак состоялся без ведома и признания церкви - больше того, насто-
ятельными пожеланиями церкви и ее советами пренебрегли. Пасторы потребо-
вали именем божием, чтобы до официального узаконения  брака  супруги  не
виделись, а если уж нельзя этого избежать, то лишь изредка, и оставались
вместе самое большее два - три дня: даже и так они будут только  служить
соблазном, которого не должны допускать, если не хотят навлечь  на  себя
гнев господень. В случае неподчинения придется обе стороны заслуженно  и
по справедливости отлучить от святого причастия.
   Так тут и было написано. Королеве Жанне грозила высшим наказанием  та
самая религия, которой она принесла в жертву все: покой,  счастье,  свои
силы и самое жизнь. "Если же зло умножится, от чего да сохранит нас гос-
подь бог, то вынуждена будет и церковь прибегнуть к крайним  мерам.  Ибо
столь великий соблазн не может быть допущен церковью божией..." Следова-
ли подписи, и, конечно, все они были подлинные. Достаточно запросить ко-
го следует, и это будет установлено. Но у сына  провинившейся  Жанны  не
было никакой охоты оказывать пасторам честь  таким  запросом.  Ведь  они
действовали, исходя из чисто житейских предрассудков, а вовсе  не  творя
волю господа бога - таково было его впечатление, самое первое,  и  таким
оно осталось навсегда. Эти  духовные  особы  говорили:  "добрые  нравы",
"соблазн", "законный брак" - все слова, не имеющие никакого отношения  к
духу. Наоборот, они лишь утверждают право людей в  общежитии  следить  и
шпионить друг за другом, осуждать друг друга и оправдывать, а главное  -
отдавать нашу личность во власть некоей деспотической общины. "Нам  даже
любить не разрешается без надзора, - думал с негодованием сын столь  су-
рово наказанной Жанны. - Одно утешение, что и умирать нам  приходится  с
большим шумом и у всех на глазах!" Но лицо Генриха не отразило его  мыс-
лей: он научился скрытности еще в замке Лувр, и  ему  чудилось,  что  он
опять находится там. Вокруг него уже не веяло воздухом свободы -  с  той
минуты, как он узнал о суровой каре, постигшей его дорогую  мать  только
за то, что она полюбила. Он протянул документы Морнею.
   - Оставьте это у себя! Или верните туда, откуда взяли.
   - Эти бумаги находились в руках пастора Мерлена, который был при  на-
шей почитаемой королеве в ее последний час, - сказал Морней. -  Покойная
королева поручила ему отдать их мне, чтобы не прочли ее дети.
   - Теперь я их прочел, - только и ответил Генрих.
   Морней с трудом перевел дыхание, затем сказал голосом,  словно  чужим
от внутренних усилий: - Королева созналась своему духовнику, что  больше
не в силах блюсти воздержание, после чего он тайно соединил ее с  графом
Гойоном. Он знал, что это не настоящее венчание, но сжалился над ней.
   - Морней! - воскликнул Генрих также с мучительным напряжением.  Затем
последовало лишь беззвучное бормотание, словно бы вырвавшееся из его ис-
терзанной души. - Вы в самом деле ворон - ворон в белом чепце. Ваша  по-
вязка и ваша рана защищают вас от меня, и вам это известно. Я ведь безо-
ружен перед тем, кто еще вчера ради меня подставил голову под пулю, и вы
этим злоупотребляете. Я принужден выслушать от вас, что  моя  мать  была
распутна так - же, как распутен и я, и что я пойду по  той  же  дорожке.
Вот что вы задумали на тот случай, если я не буду  вам  покорен.  Ворок!
Вестник несчастья! - вдруг закричал  он,  круто  повернулся  и  удалился
большими шагами. Голова его была опущена, и слезы падали на песок.
   Затем наступил такой период, когда они с Морнеем ничего друг о  друге
не знали. Король ехал захватывать какой-нибудь  непокорный  городок,  но
своего посла не брал с собой. Однако даже среди трудов и битв, в которых
Генрих искал забвения от тайных душевных мук, его одолевали думы. Ей ми-
нуло уже сорок три, а она все еще была не в  силах  блюсти  воздержание.
"Пулю!" - требовал сын королевы Жанны. Ее веселый сын требовал, чтобы  в
жарком бою его сразила пуля и сократила срок, в течение которого ему еще
предстоит унижаться, как унижалась его мать. Но когда он всетаки выходил
из жаркого боя цел и невредим, он смеялся, и радовался, и  отпускал  ему
одному понятные шутки насчет его праведной матери,  все  же  взявшей  от
жизни свою долю радостей.
   У Генриха была потребность в постоянном передвижении, потому что, где
бы король ни задерживался, он тотчас узнавал самое скверное  -  странно,
что до сих; пор он никогда не обращал внимания на эти зловещие слухи.  А
в народе рассказывали, что делала королева Жанна с теми, кто  ей  проти-
вился. Либо становись протестантом, либо бесследно  исчезнешь  в  подзе-
мельях ее замка в По. Генрих видел эти подземелья, И тут же рядом  пиро-
вали. Его мать была жестока во имя истинной веры; а так как она  к  тому
же еще твердо решила сохранить в тайне свой брак, то, вероятно,  пользо-
валась этими подземельями, чтобы зажать рот  знавшим  слишком  много.  И
постепенно совсем другой образ возникал перед сыном, в котором жизнь ма-
тери продолжалась. Он вспомнил, как однажды ему пророчески предстали, ее
так странно изменившиеся мертвые черты, - в тот  день,  когда  последний
посланец принес от нее последнюю весть. Ведь  мертвые  продолжают  жить:
они только изменяют свой вид. Они остаются подле нас, как быстро  мы  ми
скачем, и вдруг являют нам совсем новое лицо: ты узнаешь меня? Да, мама.
   Он не мог не признать, что она выросла в его  глазах.  Это  была  его
первая мысль, вспыхнувшая в то мгновение, когда он  узнал  о  ее  тайном
браке. Но только сейчас мысль приобрела, четкую  форму.  Жанна  действи-
тельно выросла благодаря этим нагроможденным вокруг нее  чужим  судьбам,
но осталась, как и прежде, праведной, мужественной и  чистой.  И  умерла
она за все это, включая, и свою позднюю страсть. Хороша та смерть, кото-
рая подтверждает нашу жизнь. "Господин де Гойон, вы живы?" -  так  воск-
ликнул некогда Генрих после Варфоломеевской ночи, впервые встретившись в
большой зале Лувра с убийцами. В бессильной  ярости  призывал  он  тогда
мертвецов, точно они здесь присутствовали: "Господин де Гойон, вы  живы?
", - а тот уже не находился среди живых. Он" не был в большой  зале,  он
лежал на дне колодца и стал пищей для воронья. И лишь сегодня  он  воск-
рес, как один из тех, кто знал его мать.
   Однако и у Морнея иной раз душа была не на месте.  Он  раскаивался  в
том, что причинил боль своему королю, сомневался даже, нужно ли это  бы-
ло. Оказалось, что недостойная и опасная история с мельничихой продолжа-
ется, а ведь как раз она-то и послужила для  Морнея  последним  толчком,
заставившим его открыть  тяжелую  тайну.  Тревожило  его  и  то  обстоя-
тельство, что король теперь осведомлен о существовании брата,  которого,
однако, признать не может: это противоречило бы религиозной  практике  и
нарушило бы общепринятый порядок. И Морней упрекал себя за то,  что  при
таком положении вещей решился потревожить тень графа де  Гойона.  Генрих
же, наоборот, был готов благодарить его за прямоту. И вот, растроганные,
хоть и под влиянием различных чувств, они в один прекрасный  день  снова
заключили друг друга в объятия - это случилось неожиданно  и  без  слов,
которые только помешали бы.


   МЕЛЬНИЦА

   И вот Генрих едет на свою мельницу. Как часто совершает он этот  путь
один, без провожатых, сначала по берегу реки  Гаронны,  мимо  старинного
городка, потом в сторону! Он задевает за ветки деревьев, подковы его ко-
ня тонут в опавших листьях. На опушке рощи он останавливается и  вгляды-
вается в свою мельницу: не видно ли мельника там  на  холме,  обдуваемом
ветрами? Как хорошо, если б тот уехал куда-нибудь в своей телеге! Генрих
жаждет остаться наедине с его женой. Впрочем, он  имеет  право  приехать
когда вздумается. Ведь мельник из Барбасты - это же он сам, всякий  зна-
ет. И хоть арендатор, кажется, и не слишком хитер, а все-таки этот  нео-
тесанный увалень переехал сюда с молоденькой, хорошенькой женой. Он зна-
ет своего государя и за аренду у него в долгу. Расплатиться  он  мог  бы
молоденькой, хорошенькой женой, но прикасаться к ней государю не  дозво-
лено. Муж ревнив, как турок.
   Легенда о мельнике из Барбасты живет в народе. Пожилые и простодушные
люди действительно верят в то, что он собственноручно запускает крылья и
собирает муку, которая бежит из-под жернова. На самом деле он не завязал
до сих пор ни одного мешка. Это делает арендатор, и жену он тоже скрутил
крепко-накрепко. Король и супруг отлично  понимают  друг  друга;  каждый
знает, чего хочет другой, каждый осторожен и все время  начеку.  Это  их
сблизило. Когда бы король ни заехал, арендатор уговаривает его  остаться
откушать. Не жена дерзает на это, а муж. Он отлично сознает преимущества
своего положения, этот коренастый малый, владелец соблазнительной женщи-
ны, однако ему еще никак не удается в полной мере  воспользоваться  ими.
Но пусть только король попадется.
   Нынче Генрих долго ждет на опушке, где на него падает тень; с мельни-
цы его не видно. Ее крылья вертятся - и все-таки в  слуховом  оконце  ни
разу не показалось широкое, белое от муки лицо арендатора,  окидывающего
взглядом окрестность. А вот и жена! Она высовывает голову, всматривается
в даль, щурится, ничего не видит, и все же на лице ее  вдруг  появляется
лукавое и вместе с тем боязливое выражение. Что бы это значило? Мука  на
ее щеках очень идет к ее темным глазам, и она такая стройная.  "Мадлон!"
Он спокойно может называть ее имя, они  далеко  друг  от  друга,  крылья
мельницы хлопают, ей не услышать. Только сейчас она  вздрагивает  -  его
конь заржал; и перед тем, как отойти от окна, она делает знак в  сторону
опушки, как бы говоря: "Иди! Я одна!"
   Генрих привязывает лошадь, взбирается на холм,  обходит  его  кругом,
высматривая, не покажется ли где-нибудь арендатор. Наконец он  входит  в
мельницу. Большая мукомольня перед ним как на ладони. У двух стен штабе-
лями сложены мешки. Подле третьей работают жернова. А от четвертой, пос-
вистывая, дует ветер,  когда  сквозняк  приоткрывает  дверь.  Мельничиха
быстро оборачивается: она сыпала зерно или притворяется, что сыплет. Ко-
сынка сползла с ее шеи, и груди холмиками светлой плоти торопливо подни-
маются и опускаются от дыхания женщины, захваченной врасплох. - Мой  го-
сударь, - говорит она и преклоняет колено, с достоинством подбирая юбку.
Это уже не крестьянка, она понимает, что такое ирония, как только  появ-
ляется Генрих, заговаривает книжным языком, и ее уже не заставишь  выра-
жаться проще. Это одна из хитростей, какими она его привлекает.
   - Мадлон, - сказал Генрих радостно и нетерпеливо. - Твой страж заснул
в каком-нибудь кабаке. У нас есть время. Давай, я завяжу тебе платок.  -
Вместо этого он ловко расстегнул ей платье. Она не противилась, но  пов-
торяла: - У нас же есть время, зачем вы так спешите, мой государь? Когда
вы получите то, чего хотите, вы сядете на коня, и поминай как звали, а я
себе все глаза выплачу по вас. Я так люблю ваше общество, оттого что  вы
хорошо говорите, - добавила она, и хотя выражение лица оставалось почти-
тельным, в узких глазах притаилось больше насмешливости, чем  у  супруги
какого-нибудь маршала.
   В этот миг Генрих преклонялся в образе мельничихи перед всем  женским
полом; поэтому совсем не обратил внимание на то, что она  делает.  Возле
сложенных у стены мешков с мукой она положила еще два, так  что  получи-
лось нечто вроде сиденья, а при желании - и ложа. Она на него опустилась
и поманила к себе Генриха, оказавшись, таким образом,  хозяйкой  положе-
ния.
   - Мой друг, - сказала мельничиха, - теперь мы могли бы сейчас же  пе-
рейти к любовным утехам; но это такое занятие, при котором я  не  желаю,
чтобы меня прерывали. А в это время дня люди  уж  непременно  зайдут  на
мельницу. Что до кабака, то если даже там кто-нибудь и заснул, так  ведь
оттуда до нас нет тысячи шагов и спящий может вдруг проснуться. -  Прек-
расная мельничиха говорила звонким и ровным голосом, без всякого  смуще-
ния, хотя Генрих старался тем временем совлечь с нее юбку, в чем и  пре-
успел... Казалось, все это происходит вовсе не с нею. Она  же  была  как
будто поглощена только своими заботами и соображениями, обхватил  округ-
лой рукой его плечо, чтобы он внимательнее слушал, и наконец  перешла  к
главному.
   - Я хочу, чтобы мы в ближайшее время провели вместе целый день, с са-
мого утра и до вечера, и подарили друг другу всевозможные  любовные  ра-
дости и удовольствия, но так, чтобы никто посторонний или непрошеный  не
испортил нам самые приятные минуты, Ты ведь того же мнения, дружок?
   - Насколько я понимаю твои назидания... - проговорил он  и  попытался
ее опрокинуть навзничь, не замечая, что рука, нежно его обнимавшая, слу-
жила ей и для защиты. Так как ему пришлось отказаться от своего  намере-
ния, Он рассмеялся и вернулся к тому, что она говорила: - Значит,  нужно
на один день убрать отсюда твоего мужа? Ведь верно, очаровательная  Мад-
лон? Если таково твое намерение, так... и выполняй его! Лишь ты одна мо-
жешь это сделать.
   - То-то и есть, что не могу, государь. Скорее ты один. -  После  чего
принялась объяснять, как именно это нужно, сделать. -  Только  ваши  ве-
домства, сир, могут задержать мельника на целый день.
   - Ты хочешь сказать: засадить?
   Нет, она хотела сказать не это. Нужно составить документы, всесторон-
не обсудить их, несколько раз давать писцам на переделку, и  только  под
вечер обе стороны наконец их подпишут. Обе стороны?  Ну  да,  ведь  одна
сторона - это Мишо, арендатор мельницы. - А другая? - Женщина помолчала,
вглядываясь узкими глазками в своего молодого короля и стараясь  понять,
угадает ли он. Ведь мужчины такие дуралеи, когда у  них  на  уме  совсем
другое. - А вторая сторона - вы сами, сир, - наконец, заявила она, слов-
но открывая ему тайну, понизила голос и кротко кивнула -  из  жалости  к
его душевному состоянию. - Ваш нотариус составит вместо вас главные  до-
кументы, а мы тут будем покамест наслаждаться изо всех сил.
   Последние слова она снова произнесла громче, и притом с оттенком бла-
женного ожидания, хотя в этом блаженстве сквозила тихая насмешка. И  тут
он вдруг сразу понял все: его намеревались  обобрать.  В  предполагаемых
документах должно было быть сказано, что право на владение мельницей  он
переуступает простодушному супругу. Такова цена этой женщины, и она  бу-
дет любить добросовестно; Мишо напрасно надеялся избежать рогов при эта-
кой сделке. "Ибо ей хочется получить все: и мельницу, и любовь, а  глав-
ное - одержать победу над обоими мужчинами", - думал Генрих.
   - Я понял, - сказал он только; и в эту минуту он не требовал от  Мад-
лон ничего, кроме того, что она сама ему уже дала: женской хитрости, ко-
торая так изобретательна, искусства обещаний, увертливости и неумолимос-
ти ее сладостного сердца.
   А в следующее мгновение он подумал: "Мошенница, это тебе не удастся!"
- и решительно повалил ее. Но она сейчас же крикнула:  "Мишо!"  Один  из
сложенных у стены мешков вдруг выдвинулся вперед, из-за него вылез арен-
датор и, как медведь, навалился на Генриха. Чтобы сбросить  с  себя  эту
тяжесть, Генриху понадобилась  поистине  не  меньшая  увертливость,  чем
мельничихе, когда она старалась прибрать его к рукам. Она же следила  за
гостем с искренним восхищением знатока, предоставив мужа его участи.
   Так как государь уже благополучно встал на ноги и отскочил от аренда-
тора, этот увалень загнулся и. своей толстой башкой вознамерился ударить
короля в живот. Но увалень был брошен наземь, и Генрих властно  крикнул:
"Мишо! ", - однако он опоздал. Лоб у  арендатора  посинел  и  распух,  и
олух, казалось, близок к апоплексическому удару. Вцепившись в руку свое-
го государя, он поднялся с полу, продолжая, однако, крепко  держать  ее.
Генрих и "не противился: только бы этот болван успокоился и дело не кон-
чилось скандалом. Поэтому Генрих дал мельнику тащить себя, куда тому хо-
телось. А Мишо, спотыкаясь, топтался  по  мукомольне  в  слепой  ярости,
впрочем, ярость эта, возможно, была уже не так слепа, как представлялось
Генриху, ибо они вдруг очутились у края глубокого сруба, в котором  вра-
щался мельничный винт.
   Чуть не сделав последний шаг, Генрих  понял  намерение  арендатора  и
пинком отбросил его от себя. - Иначе  все  было  бы  кончено.  Арендатор
толкнул бы его в колодец, и руку до плеча затянуло бы железным винтом.
   Ужас разнообразен в своих проявлениях. Арендатор Мишо валяется в  но-
гах у короля и тихонько воет - это напоминает далекий рев  осла.  Притом
он время  от  времени  вывертывает  шею,  желая  убедиться,  что  король
действительно цел и невредим, а затем снова начинается валяние в ногах и
вытье. Лицо Мадлон стало белее муки, голова у нее трясется, как у стару-
хи, мельничиха опустилась на колени; она  старается  молитвенно  сложить
воздетые руки, но они слишком сильно дрожат.
   Чувствуя, что его трясет ледяной озноб, и все-таки звонко смеясь, по-
кидает Генрих эту пару, выбирается с мельницы, бежит, хохочет, стряхива-
ет с себя муку, стряхивает приключение. Бывают в жизни такие  происшест-
вия, которым надлежит остаться в нашей памяти столь же сумбурными и вне-
запными, какими они были в действительности; особенно же враждебные  на-
падения на войне и в любви.  Довольно  бесславно,  но  зато  отделавшись
только страхом, вскакиваешь на коня и даешь ему  шпоры.  В  стране  ведь
есть великое множество мельниц и пропасть мельничих. Эта  мельница  меня
так скоро не увидит. А если как-нибудь все-таки проехать мимо?
   Новая картина. Мельник Мишо принимает за своим столом короля,  король
уже состарился, у него седая борода и шляпа с пером. Ему  повсюду  пред-
шествует молва о его бесчисленных битвах за королевство. Ему сопутствуют
все его легендарные любовные истории с дочерьми народа. Пять человек си-
дят вокруг стола, все угощаются из большой глиняной миски, перед  каждым
- ломти хлеба и кружка с вином. Уже вечер, и от сквозняков, гуляющих  по
мельнице, колышутся над головами четыре огонька, горящие на носиках лам-
пы. Позади стоит темнота, свет падает сидящим на грудь, мягко и вкрадчи-
во выхватывает из мрака фигуры людей.
   "Король слегка оперся на стол и держит в  руке  стакан.  Все  четверо
держат стаканы - кроме мельничихи.
   Вот сидит она, уже немолодая,  наклонившись  вперед,  погрузившись  в
воспоминания, и не сводит глаз со  своего  короля,  который  мечтательно
смотрит вдаль, хотя сидят они друг против друга несколько в  стороне  от
остальных, на одном конце стола. Поодаль от них  двое  молодых  людей  -
дочь и работник мельника, они чокаются, и их взгляды самозабвенно и бла-
гоговейно сливаются. Последним поднимает свой стакан мельник, сидящий на
том конце стола; он размахивает шляпой и поет песню о галантном  короле.
Мишо уже седой, преданно смотрит он на своего короля  и  ободряюще  поет
ему, ибо твердо знает, что король любит народ и всех дочерей народа.
   И песня дает молодой паре еще раз почувствовать всю силу их любви,  а
тем двум, что уже состарились, мучительно и радостно просветляет  воспо-
минания. Король, слегка наклонившись и  подставив  ухо,  улыбается,  как
тот, для кого все лучшее уже позади. Мадлон тех прошлых дней, только  ты
это поймешь! Разве не было тогда хорошо и радостно, несмотря на коварное
нападение мельника? Вы обе, наверно, это  испытали.  Во  всяком  случае,
Флеретта - чистый рассвет, роса и цветок - позднее не узнала своего воз-
любленного, а теперь ее уж давно нет в живых.


   ВРАГ

   Случай на мельнице стал так же широко известен по всей стране, как  и
история на бале в Ажене. В прошлый раз губернатор  решил,  что  виновник
всех этих пересудов - его наместник; наместника обвинял он и теперь. Од-
нако Бирон перещеголял своего предшественника. Сама мельничиха,  вероят-
но, молчала. Но муж мог напиться и все выболтать;  странно  было  только
одно: та обстоятельность, с  какой  было  использовано  его,  признание.
Мельника судил суд в Ажене, в том же городе, в котором произошел и  пер-
вый скандал. Губернатор охотно бы не дал  суду  допрашивать  арендатора;
однако перед носом у его людей ворота захлопнулись, а на стене  расхажи-
вали защитники города.
   В тот день маршала Бирона не было в Ажене: он не стал бы  действовать
столь открыто. Обычно он избегал того города, который запирал перед  гу-
бернатором ворота, а число таких городов все увеличивалось. Он на  отда-
вал никаких определенных приказаний. И Генрих едва ли  мог  бы  обвинить
наместника в том вооруженном нападении, которое Стоило ему  самому  под-
метки, а господину де Морнею - куска кожи на голове и прядки  волос.  Но
маршал Бирон был мастером интриги, причем сам  умел  очень  ловко  оста-
ваться в тени - способность, довольно необычная для человека вспыльчиво-
го. Он много читал; быть может, коварству его научили книги, хотя другие
благодаря чтению скорее сохраняют душевную чистоту. Как бы там ни  было,
но он постарался создать губернатору худую славу и не  только  в  смысле
его любовных связей. Ходили слухи, что хотя Генрих и  совращает  женщин,
но главное - покушается на жизнь мужчин. И не один дворянин перестал до-
верять ему; среди них были и те, чью жизнь и имущество Генрих защищал от
убийц и поджигателей. Ведь человека нравственно распущенного легко обви-
нить и в отсутствии справедливости, хотя в этом деле заслуги губернатора
перед его страной были очень велики.
   И Генрих не мог не видеть, что его почитают  все  меньше,  не  только
из-за его любовных похождений, но и как правителя и  военачальника.  Еще
немного, и он опустится до уровня князя, не имеющего ни веса,  ни  вели-
чия, - только имя и титул. И тогда всю власть заберет в свои руки Бирон.
В провинции Гиеннь он уже достиг ее, Генриху до сих пор не удавалось ов-
ладеть городом Бордо. Наместник со своими  многочисленными  рейтарами  и
ландскнехтами позволял себе иной раз даже вторгаться в  королевство  На-
варрское. И вот Генрих сидел в своем замке в  Нераке,  как  затравленный
зверь. Он даже не созывал свой тайный совет из страха  выказать  слишком
сильную ярость, а тем самым и обнаружить свою слабость. В те дни  старые
друзья оказывали ему особенно неоценимые услуги; им Генрих мог по  край-
ней мере довериться во всем и открыть свою душу,  даже  свой  бессильный
гнев и тщетные планы мести; даже лить слезы отчаяния  позволял  он  себе
перед ними.
   Однажды вечером они сошлись вместе, и каждый из них вел себя согласно
своему  характеру.  Дю  Барта  гремел  в  беспредметном  гневе,  Агриппа
д'Обинье уверял, что самое простое - это возобновить войну с французским
двором. Но ведь и так было ясно, что поведение Бирона  объясняется  лишь
тем, что его поддерживают при дворе. Не случайно король Франции  засылал
к Генриху послов, призывая его опять вернуться в лоно католицизма. И еще
прозрачнее было выражено требование, чтобы он явился ко двору и сам заб-
рал оттуда королеву Наваррскую. - Сир! Чует мое сердце, что тогда мы вас
здесь увидим не скоро! - Агрипна сказал это очень кстати. Этих  немногих
слов было достаточно, чтобы перед Генрихом сразу возникли былые опаснос-
ти Лувра и мадам Екатерина, склоняющая над своим костылем зловещее лицо.
От таких воспоминаний ужас и возмущение неудержимо росли, и Генрих скоро
бы дошел до того, что приказал выступать. Во главе своих войск  он  дви-
нулся бы на своего наместника. Но уже в пути протрубил бы отбой,  ибо  к
нему успел бы вернуться присущий ему  здравый  смысл.  Он  удержался  от
столь ложного шага, хотя дю Барта горячо настаивал, ссылаясь на  слепоту
и испорченность человеческой природы. Тут заговорил Филипп Морней:
   - Сир! У вас есть враг - это маршал Бирон. Не спрашивайте, чьим  при-
казом он руководствуется или хотя бы прикрывается. Почему,  восстанавли-
вая против нас короля Франции, он будет здесь  действовать  иначе  и  не
восстанавливать "мелких землевладельцев? Он клевещет на вас, он старает-
ся очернить вас в глазах крестьян и королей, ибо жаждет вытеснить вас из
этой провинции и остаться в ней полновластным повелителем. Но  вы,  сир,
видите перед собою все королевство. А такой Бирон ничего не видит дальше
своей провинции. И на  этом  вы  должны  его  поймать,  побить  его  тут
собственным оружием!
   - Я сделаю из него посмешище! - воскликнул Генрих. - И как мне  могло
прийти в голову объявить ему войну!
   Он взял Морнея под руку, вывел в открытую  галерею  и  повторил,  как
всегда крупно и, быстро шагая: - Вот у меня и опять  есть  враг!  -  При
этом он думал о мадам Екатерине, своем старом враге. Морней заявил:
   - Мы неизбежно встречаемся с тем врагом, которого нам посылают  небе-
са, и это всегда бывает именно тот враг, который нам нужен. - Так обычно
говорят друзья, но от этого нам не легче.
   - Ну и враг! - воскликнул Генрих. - Разрубить собственной лошади мор-
ду! Да еще хромает!
   - Маршал не только хитер, - продолжал Морней, - он и любопытен: вечно
носит с собой аспидную доску и, что услышит, сейчас же записывает.
   - Он хромает и сильно пьет, -  сказал  Генрих,  -  и  печень  у  него
больная, скулы на лице так и торчат. Ребятишки убегают от него, когда он
взглянет на них невзначай своими недобрыми глазами. Ему только детей пу-
гать, он старик - пятьдесят лет, не меньше. Да, Морней,  наградили  меня
небеса врагом, я все-таки заслужил получше.
   - Надо быть благодарным и за такого, - отозвался Морней, и они  расс-
тались.
   Губернатор тут же начал странную войну против своего наместника. Куда
бы тот ни приехал, за обедом и ужином велся счет выпитым бутылкам,  осо-
бенно же тем, которые он опустошал между двумя трапезами. Губернатор не-
устанно заботился о том, чтобы в стране  стало  широко  известно,  какой
охотник до вина маршал Бирон. И вот вскоре люди уже  сами  стали  добав-
лять, что маршал-де провалялся всю ночь в шинке у  большой  дороги,  ибо
находился в гаком состоянии, что добраться до города никак не  мог.  Эти
слухи и позорные подробности восстановили против наместника прежде всего
дворянскую молодежь, ибо она уже не пила без меры: только у старшего по-
коления сохранилась эта привычка. Молодые люди  поступали,  как  Генрих:
свой завтрак и обед они запивали большим стаканом вина. Если Генрих  по-
сещал хижину крестьянина, он прежде всего собственноручно нацеживал себе
кубок вина из бочонка; но делал это не столько от  жажды,  сколько  ради
своей популярности в народе. Бедняки никогда не видели, чтобы он  был  в
подпитии, и на этом основании решили, что губернатор крепче их, хотя они
с утра до ночи только и думали о том, как бы перехватить стаканчик. Поэ-
тому они и смотрели сквозь пальцы, если одна из их дочерей рожала от не-
го ребенка.
   С тех пор как вышли из обычаев пиры, дворянская молодежь предпочитала
распутничать, вообразив, что ей удалось заменить пьянство более утончен-
ными удовольствиями. Молодые люди уверяли, что хотя и то и другое  назы-
вается пороком, Но распутство предпочтительнее, ибо в нем  участвует  не
только тело, но и дух, так как, чтобы распутничать,  нужны  храбрость  и
сообразительность. Пьянство же - порок самый низменный и  грубый,  чисто
земной и плотский, от него рассудок тупеет, да и другие способности уга-
сают. Бирон корит губернатора только за то, на что сам уже не  способен.
А если он мастер выпить, так этим могут похваляться разве что его немец-
кие рейтары!
   Бирон заносил такие разговоры на свою аспидную доску и, объезжая зам-
ки, отвечал, что все его поколение было-де столь же добродетельным,  как
и он сам, да, он женился, будучи непорочным. И хотя такие разговоры про-
исходили обычно после обеда, он в подкрепление своих слов обходил вокруг
стола на руках. Если кто вглядывался попристальнее, то замечал, что  Би-
рон опирается даже не на ладони, а всего лишь на большие пальцы. Он ссы-
лался не только на свои силы, которые ему удалось  сберечь,  но  главным
образом на слова Платона. Ибо сей греческий мудрец запрещает детям  вино
до восемнадцати лет, до сорока же никому не  следует  напиваться.  После
сорока он считает это простительным, полагая, что  с  помощью  вина  бог
Дионис возвращает стареющим мужчинам их былую жизнерадостность и  доброе
расположение духа, так что они даже решаются снова танцевать. Бирон и  в
самом деле повел хозяйку в танце, что, однако, не помешало ему несколько
позднее оставить замок, кипя страшным гневом.
   Генрих, который обо всем узнавал, готов был пожалеть чудака. Он  при-
вык так много размышлять о своих врагах, что доходил чуть не до любви  к
ним. Однако враг относился к этому иначе. На попытки Генриха оказать ему
дружеское внимание маршал отвечал не грубостями, но колкостями. Стараясь
завоевать расположение старика, Генрих посылал ему отличные книги, кото-
рые печатались по его специальному заказу. Печатник короля Луи Рабье был
осведомлен о последних усовершенствованиях в его искусстве. Вопреки  же-
ланию города Монтобана, с которым Рабье был связан  обязательством,  гу-
бернатор взял его к себе на службу, подарил дом и пятьсот ливров; за это
искусный мастер напечатал ему Плутарха - этот древний учебник укрепления
воли. Генрих послал маршалу также речи Цицерона - огромный  и  роскошный
том, переплетенный в кожу с тисненным золотом гербом Наварры.
   Маршал даже "не поверил, что столь редкостная и драгоценная книга по-
сылается ему в подарок, или притворился, что не верит. И отправил  книгу
обратно, вежливо поблагодарив. Когда Генрих раскрыл ее, он  увидел,  что
одно место  подчеркнуто,  только  одно.  Это  был  перевод  из  Платона:
"Difficillimum aiitem est in omni conqusitione rationis exordium"  [25],
то есть просто: труднее всего начать. А посланное  врагом,  который  был
старше, это место могло иметь и такой смысл: "Что ты  лезешь,  проклятый
молокосос!"
   Генрих, недолго думая, приказывает запаковать еще одну из своих прек-
расных книг - трактат о хирургии, и в нем тоже кое-что подчеркивает,  а,
именно - цитату из поэта Лукреция. Там в латинских стихах сказано следу-
ющее:
   Все ближе, ближе мы к могиле.
   Придет конец здоровью, силе.
   Не знает жалости судьба.
   Прочитав эти строки, Бирон выходит из себя и  теряет  всякое  чувство
меры. При первом же удобном случае он посылает  губернатору  отрывок  из
поэта Марциала, где говорится о волосатости тела. У самого  Бирона  тело
было безволосое и желтое, как у тех, кто страдает печенью.  Кого  же  он
хотел уязвить упоминанием о волосатых конечностях? Генрих понял, что ми-
ром этого врага не возьмешь: борьбы не избежать. Пользуясь строками  еще
одной книги, он опять отправил ему, послание - на  этот  раз  губернатор
говорил устами Ювекала: "Nec facilis victoria de madidis..." [26]
   Хотя они потоплены в бокале
   И власть вина они теперь познали,
   Не думай, что победы ты достиг.
   Это была все еще любезность и последняя попытка  прийти  к  какому-то
соглашению с наместником. Если они, и тот и другой, в  своих  намерениях
честны - велел передать наместнику губернатор, - то должны доказать это,
служа здесь, в провинции Гиеннь, королю Франции  с  полным  единодушием.
Вместо ответа маршал Бирон засел в Бордо и укрепил  его.  А  затем  стал
усиленно распространять слухи, что при первом же случае  поймает  короля
Наваррского и отправит в Париж, где его, мол, ждут с  нетерпением,  осо-
бенно же мадам Екатерина, которая прямо изнывает от тоски по своему  до-
рогому зятю! Однако этого Бирону разглашать не следовало. Генрих заявил,
что его враг - просто-напросто хвастун, однако приказал по  всей  стране
ловить его курьеров; даже на самых глухих проселках не должен был  прос-
кочить ни один.
   И многих переловили, потому что ехали они один за  другим.  У  одного
ничего не нашли, кроме сообщения об имевшем место состязании между лати-
нокими поэтами; Бирон изобраз его в виде государственной измены, которую
он успешно обнаружил. Хотя стихи и были направлены против маршала, якобы
оттого, что он верен королю Франции, - однако утверждалось, что они  до-
пускают двоякое толкование: "Придет конец  здоровью,  силе"  могло  быть
столь же успешно отнесено и к французскому двору. Даже к  королю  и  его
дому!
   За гонцом, который должен был доставить всего-навсего эту критическую
интерпретацию, через несколько часов последовал другой,  и  поставленная
перед ним задача оказалась яснее: теперь речь шла не о красотах стиля, а
о нападениях разбойников на больших  дорогах,  о  насилиях,  поджогах  и
убийствах, и во всем этом, гласило донесение, был повинен король Наварр-
ский. Он готов погубить целую королевскую провинцию, чтобы легче  завла-
деть ею. Так писал Бирон; на самом деле он сам совершал все эти  злодея-
ния; и когда Генрих прочел письмо, он увидел совсем в ином свете  истин-
ные цели, которые преследовал наместник. Теперь он отнесся к этому чело-
веку гораздо серьезнее. Шутить уже не время. Пора действовать,  и  нужно
ударить так, чтобы Бирон основательно струхнул, это будет  ему  полезно.
Может быть, он тогда на время угомонится. - А когда все минет, мы  опять
от души посмеемся.
   В ответ на эти слова своего государя Агриппа д'Обинье заявил: - А по-
чему бы и не в то время, как мы будем действовать? У меня возникла  одна
еще "неясная мысль... - пробормотал он в сторону. А Генрих решил про се-
бя, что пока враг сидит в неприступной  крепости  и  замышляет  вылазки,
смешного тут мало. В этот же день ему удалось перехватить еще одного би-
роновского курьера, и найденное при нем письмо оказалось  решающим.  На-
местник действительно давал королеве обещание поймать короля  Наваррско-
го. За его выдачу маршал Бирон требовал себе в личное владение несколько
городов - как в провинции Гиеннь, так и в земле Беарн.
   Генрих испугался всерьез. Он сидел на краю канавы,  небо  насупилось,
ни окрестности, ни обычные убежища здесь, на родине, уже не  сулили  ему
безопасности, враг угрожал не на шутку. Иметь врага не худо, когда  зна-
ешь, кто он: едешь навстречу и бьешь его, первый страх  скоро  проходит.
Но худо, когда вдруг открываются его тайные козни и тебе  прямо  в  лицо
дохнет пропасть, о близости которой ты и не подозревал. А  из  расселины
уже поднимаются удушливые испарения. Глотаешь их, и хочется  блевать.  -
Бирон вымогает у них мои города, - повторял молодой король, сидя на краю
канавы.
   Когда он поднял голову, то встретился взором с захваченным  курьером:
тот стоял перед ним, его ноги были связаны.
   - Ты же гугенот, - сказал Генрих. Гонец ответил: -  Маршал  Бирон  не
знает об этом.
   Генрих внимательно посмотрел на него,  затем  повернул  руку  ладонью
кверху, как человек, у которого пет иного выбора: - Ты ведь  согласен  и
готов предать в мои руки своего господина ради истинной веры? Ты  приве-
зешь ему сообщение, и пусть думает, что ты вернулся из Парижа. На  самом
деле до того дня, когда ты мог бы уж вернуться обратно, ты  просидишь  в
подземелье моего замка в Нераке, и там тебе будет несладко.
   Однако парнишка ничуть не испугался и даже мужественно выдержал  пос-
ледовавшие за этим оскорбления. Губернатор стал высчитывать, во  сколько
обойдется его предательство, если перевести на деньги. Они и будут впос-
ледствии выплачены ему Счетной палатой а По.  Потом  Генрих  ускакал;  о
подземелье он позабыл, парень был свободен. Но с той минуты он попал под
надзор: следили, куда он идет, с кем встречается. А он прятался и хранил
молчание, так что в конце концов ему стали доверять. И вот гонец с  пус-
тыми руками и одной-единственной фразой, которую должен произнести, сно-
ва предстал перед Бироном.
   В результате этой фразы маршал действительно отправился к некоей  уе-
диненно стоявшей мызе, которая называлась "Кастера",  оставил  свою  ма-
ленькую свиту возле кустов и поехал совсем один по степи" Трава в  степи
поблекла, над ней мчались серые тучи. Маршал любил  ветер,  поэтому  был
без шляпы, не надел он и плаща, так как вино его  разгорячило.  Сидя  на
своей кляче, такой же костлявой, как и он сам, Бирон хоть и  покачивался
из стороны в сторону, но падать не падал. Это было  всем  известно.  Те,
кто видел его, узнавали по желтой лысине и жесткому взгляду:  скелет  на
шарнирах, постукивающий костями. Буря, степь и - смерть на коне. Тут  уж
стало не до смеха людям, которых губернатор попрятал неподалеку от дома.
Маршал угодил в западню, как того и заслуживал. Если бы он даже повернул
теперь коня и поскакал прочь, ничто уже не могло бы его  спасти.  И  вот
маршала отделяют всего несколько сот шагов от этого дома, который  стоит
так уединенно, на голом месте, а под самой крышей виднеется  узкий  бал-
кончик.
   На балконе появляется что-то. Маршал Бирон сейчас  же  осаживает  ло-
шадь, его жуть берет. Значит, предчувствие не обмануло его. Эта  фигура,
там, на балкончике, не вышла из дома, - слишком уж внезапно  она  появи-
лась. Что же, значит, она сидела на полу? Такая высокая особа, как мадам
Екатерина? Бирон видит ее совершенно ясно, винные пары никогда не  зату-
манивают ему зрение. Ведь он отлично знает старую  королеву,  знает  это
крупное, массивное лицо под вдовьим чепцом. И голос ее слышит - его  от-
личишь среди всех. Агриппа недаром в течение четырех лет изучал эти доб-
родушно-зловещие интонации, он превосходно копирует их.
   - Ах ты, мерзавец! - кричит он в степь одинокому всаднику.  -  Мерза-
вец, стой там, где ты есть! Что это за безобразие?  Пьянствуешь  да  ла-
тинские стихи по всей стране рассылаешь? И за это ты надеешься прикарма-
нить несколько городов и ограбить королевство? Король Наваррский  -  мой
дорогой зятек, и я не стала ждать, пока ты притащишь его ко мне.  Лучше,
думаю, сама приеду да помирюсь с ним: ведь нет ничего легче, если я при-
везу с собой красивых баб! Что это еще за история была на мельнице?  Где
ты тогда пропадал? Вместо того чтобы его поймать, валялся пьяный в  шин-
ке?
   Маршал выслушал эту странную речь до конца. Когда голос умолк, он уже
все понял, выхватил пистолет и спустил курок. Но поддельная мадам Екате-
рина успела благополучно скрыться, и только в стене наверху чернела  ды-
ра. Бирон пришпорил было свою клячу, но в эту минуту из-за  дома  выехал
еще один всадник, оказалось, что это губернатор, или так называемый  ко-
роль - молодчик, который не прочь поиздеваться над заслуженными маршала-
ми. Взгляд у старика становится прямо-таки железным. Стиснув  зубы,  он,
не сознавая, что делает, поднимает пистолет. - Хорошо, что в нем уже нет
пуль! - вызывающе кричит Генрих. - Вы бы так могли перестрелять весь ко-
ролевский дом. Я вынужден буду сообщить королеве, что вы целились в нее,
господин де Бирон.
   Но тот слов не находит от ярости. Наконец он рычит:  -  Вы  подсунули
мне чучело - отвислые щеки, толстый нос из воска, а нутро набили тряпка-
ми! Но будь там даже настоящая мадам Екатерина, клянусь богом, я не  по-
жалел бы об этом выстреле.
   - Ну и герой! - подзадоривает его Генрих. - Да передо мной  бог  Марс
собственной персоной!
   - А все-таки города будут моими! - продолжает рычать маршал Бирон.  -
Вся провинция будет моей. Король Наварры или Франции -  мне  все  едино,
виселиц на всех хватит! - Может быть, он и правда крепко сидит в седле и
уверенно смотрит в будущее; но всетаки он теряет и власть  над  собой  и
ясность мысли.
   - Негодяй, ты выдал себя! - говорит над его головой  знакомый  жирный
голос: на балкончике опять стоит мадам Екатерина и тычет в  его  сторону
пальцем. Бирон вдруг содрогается с головы до пят, рывком повертывает ло-
шадь, мчится прочь. Но тут отовсюду выскакивают вооруженные люди,  прег-
раждают ему путь, задерживают его и не дают приблизиться  немногочислен-
ной свите. Начавшуюся рукопашную останавливает приказ губернатора: - Ос-
тавьте, пусть удирает! Теперь мы знаем, что это за птица!
   Бирон отбыл. Агриппа, наряженный старой вдовой, начинает приплясывать
на балкончике, внизу ее аплодируют, неведомо откуда набежавший народ то-
же пляшет. Завтра по всей стране будут рассказывать эту историю,  и  вся
страна будет хохотать, как и мы.
   Смех - это тоже оружие. Бирон пока спрячется -  на  более  или  менее
продолжительное время, а при дворе станет известно то, что нужно, но  не
больше: насчет балкончика мы умолчим.


   ОЗ, ИЛИ ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ

   Очередной приступ болезни лишил маршала возможности посылать курьеров
в Париж. Его рвало желчью после того (унижения, которому он подвергся на
глазах у всей провинции и всего королевства, и ему чудилось, что даже до
его постели докатывается насмешливый хохот. Хотя  Генрих  и  умолчал  об
этом в своих донесениях, но при дворе было отлично известно, что  маршал
Бирон стрелял в изображение королевыматери. И король  Франции,  которого
Бирон вознамерился повесить, сначала решил вызвать его в Париж и  судить
в парламенте. Однако мадам Екатерина убедила своего сына, что  если  два
его врага грызутся, то не надо им мешать. Поэтому против наместника  гу-
бернатора ничего и - не предприняли, а Генриху только наговорили  краси-
вых слов.
   Все же, пока сбитый с толку Бирон болел,  Генриху  удалось  отплатить
ему за многие злодеяния. Губернатору пришлось, увы, допустить даже самые
жестокие проявления мести - до того были  разъярены  его  солдаты,  видя
зверства врагов. Но он сам и его люди представлялись не менее  свирепыми
тем городам, которые почему-либо сдались наместнику. И с той и с  другой
стороны достаточно было пустого слуха, чтобы тот, кого этот слух чернил,
подвергся свирепой расправе, а она, в свою очередь, вызывала  еще  более
суровые кары. Люди становились тем, за что их принимали, и,  все  больше
ожесточаясь, старались превзойти друг друга в бесчеловечности.
   Однажды, когда Генрих ехал из Монтобана в Лектур, ему донесли, что по
пути на него готовится нападение из засады; он тут же отправил господ де
Рони и де Мейя с двадцатью пятью всадниками, чтобы они очистили  опасный
горный проход. Когда это было сделано, триста врагов  засели  в  большой
церкви с толстыми стенами; пришлось вести глубокий подкоп, и на эту  по-
надобилось двое суток. Когда осажденные сдались, король Наваррский решил
было шестерых из них повесить, а остальных отпустить. Однако  оказалось,
что в данном случае милосердным быть нельзя, ибо вдруг  стало  известно,
что это те самые католики, которые вели себя гнусно в городе  Монтобане.
Они не только изнасиловали шесть молодых протестанток, но несколько  из-
вергов "начинили тела несчастных порохом", подожгли, и шесть  прекрасных
и благочестивых девушек были взорваны и растерзаны на куски. Поэтому оз-
наченных триста пленных безжалостно уничтожили.
   Во время этой бойни Генрих поспешил уехать, он прямо бежал. Его охва-
тывало отчаяние, так как о нем шла дурная слава и он вынужден был марать
свое имя только потому, что наместник ни перед  чем  не  останавливался.
Бирон же пребывал в уверенности, что города из одного страха не  откроют
свои ворота перед его врагом. Справедливость губернатора и строгая  дис-
циплинированность его войска, о которых вначале шла молва, должны  были,
по замыслу Бирона, перейти в жестокость; да, он  избрал  наилучший  путь
для того, чтобы имя Генриха стало столь же ненавистным, как и его.  Ген-
рих это понял и, убегая во время уничтожения трехсот пленных, решил  от-
ныне поступать иначе, чем его вынуждал заместитель.
   Оз принадлежал к числу тех непокорных городков, которые и слышать  не
хотели ни о каком подчинении и упорно не впускали губернатора. В сущнос-
ти, противились только старшины да некоторые горожане,  у  которых  было
побольше земли и на которых работала беднота. Простой люд был на стороне
короля Наваррского, ведь он заходил в хижины бедняков и любил  их  доче-
рей. За это любили и его. И бедняки, наверное, открыли бы перед ним  го-
родские ворота, но не могли изза гарнизона, который подчинялся  богатым.
Сопротивление бедняков вызывало среди богатых недоверие  друг  к  другу.
Каждый заранее обеспечивал себе лазейку на случай сдачи города. Так, ап-
текарь говорил своему соседу-седельщику: - По секрету, сосед! Ты знаешь,
кто поставляет королю Наваррскому сладости? Его аптекарь в Нераке, некий
Лалан; а ведь это я продал ему рецепт.
   - Сосед, - отвечал седельщик, - в точности так же обстоит  дело  и  с
кожаным футляром для королевского кубка. Футляр надо было  починить,  но
никто не должен был знать об этом, ибо в кубок, который не находится под
запором, легко можно подложить отраву. И вот придворные короля  принесли
этот футляр мне, - докончил седельщик уже шепотом.
   Вместе с тем один намотал себе на ус секрет другого, который тот  не-
осторожно выболтал, - на случай, если маршал Бирон успеет  заявиться  до
того, как прибудет король Наваррский; тогда каждый, кроме  него  самого,
будет сурово наказан. Какой-то женщине приви-
   делся во сне ангел, он возвестил ей о прибытии маршала, и  она  орала
об этом на весь рынок. Поэтому ее муж оказался бы в особенно опасном по-
ложении, если бы губернатор прибыл раньше. Муж был  возчиком  и  однажды
принял в уплату от деревенского трактирщика вексель господина  д'Обинье.
Ибо в этом трактире когда-то закусывал король Наваррский; на самый край-
ний случай вексель мог послужить возчику защитой.
   Кое для кого городские ворота все же открывались: поэтому Генрих знал
и о несогласиях среди граждан, я об их страхах.  Гарнизон  был  невелик,
после неудач Бирона он считался малонадежным. Губернатор отобрал пятнад-
цать дворян, которым приказал сопровождать его; поверх панцирей  на  них
были надеты охотничья кафтаны: так легче было проникнуть в  город  неза-
метно. Но едва Генрих очутился внутри, как один из солдат крикнул:  "Ко-
роль Наваррский!" - и перерубил канат, удерживавший опускную решетку.  В
ловушке оказались пятеро: Генрих с Морнеем, господа де Батц, де  Рони  и
де Бетюн. Тотчас забили в набат, населений схватилось за оружие и  стало
угрожать пятерым отважным молодым людям.
   Передовой отряд горожан состоял из  пятидесяти  человек,  король  На-
варрский двинулся прямо на них, держа в руке  пистолет,  и  одновременно
начал говорить, обращаясь к своим четырем дворянам: - Вперед,  за  мной,
друзья и товарищи! - Он говорил не столько для них, сколько  для  добрых
людей - жителей Оза, которых хотел остановить и напугать. -  Вперед,  за
мной! Будем мужественны и решительны, ибо от этого зависит  наше  спасе-
ние! Следуйте за мной и делайте то же, что и я. Не стрелять!  -  крикнул
он особенно громко и как будто все еще обращаясь  к  своей  четверке.  -
Опустите пистолеты, не цельтесь! - А толпа вооруженных горожан  слушала,
разинув рот, складную речь этого короля, находившегося в  столь  великой
опасности, я стояла, словно оцепенев. Два - три голоса, правда,  крикну-
ли: - Стреляйте в красную куртку! Это же король Наваррский! -  Но  никто
еще не успел опомниться, как Генрих на всем скаку  въехал  в  толпу.  От
страха она распалась на двое и отступила
   В толпе раздалось несколько ружейных и пистолетных выстрелов.  Вскоре
в тесной улочке началась свалка - это простой  народ,  любивший  короля,
накинулся на стрелявших. Те и слегка струсили; еще в начале схватки  они
вцепились друг другу в волосы, ни один не желал признаться, что  стрелял
именно он. Генрих спокойно ждал: очень скоро старшины, или, как они  на-
зывались, консулы, бросились ему в ноги и загнусавили, точно литанию пе-
ли:
   - Сир! Мы ваши подданные, мы преданные ваши слуги. Сир! Мы ваши...
   - Но вы целились в мой кафтан, - возразил Генрих.
   - Сир, мы ваши...
   - Кто стрелял в меня?
   - Сир! - умолял его какой-то горожанин в кожаном фартуке. - Мне дава-
ли чинить кожаный футляр от вашего кубка! В заказчиков я не стреляю.
   - 'Если уж непременно надо кого-нибудь повесить, -  посоветовал  дру-
гой, с перепугу набравшись смелости, - тогда вешайте, сир, только бедня-
ков: их, по нашим временам, развелось слишком много.
   Генрих во всеуслышание заявил о своем решении: - Я не отдам города на
ограбление, хотя таковы правила и обычаи и вы, конечно, этого заслужили.
Но пусть каждый пожертвует беднякам по десять ливров. Сейчас  же  ведите
сюда вашего священника и вносите деньги ему!
   Приволокли старика-настоятеля и попытались немедленно всю  вину  сва-
лить на него. Это он-де внушил жене возчика, будто ангел с неба  возвес-
тил прибытие господина маршала Бирона, а не господина короля  Наваррско-
го, и только по дурости своей они заперли городские ворота. Они  настой-
чиво требовали, чтобы старец искупил вину города. Если уж не их  и  даже
не бедноту - пусть хоть одного вздернут на виселицу; жители Оза никак не
хотели расстаться с этой мыслью. Генрих был вынужден решительно заявить:
- Никого не повесят. И грабить тоже не будут. Но я хочу есть и пить.
   Этим случаем немедленно воспользовался один трактирщик и накрыл столы
на рыночной площади - для короля, для его свиты, для консулов и  состоя-
тельных граждан. Генрих потребовал, чтобы поставили стулья и для  бедня-
ков. - У них денег хватит, ведь вы же им дадите. - Бедняки не  заставили
себя ждать, но самому Генриху никак не  удавалось  добраться  до  своего
места из-за  бесконечного  множества  коленопреклоненных:  каждый  хотел
удостовериться, что его жизнь и его добро останутся в целости. Других-то
пощадили, а меня? А меня? Это было полное отчаяния нытье людей,  которые
никак не могут постичь, что же такое происходит, и глазам своим  не  ве-
рят, хотя и видят, что спасены; воспоминание о том, к чему они привыкли,
все вновь и вновь лезет в их одуревшую голову. Да тут можно совсем поте-
рять душевное равновесие, а без него человеку жить нельзя.
   Возчик, жене которого привиделся ангел, растерянно топтался на  месте
и спрашивал каждого: - Что же это такое? - Все настойчивее, чуть не пла-
ча, но жмурясь, словно ему предстало целое воинство ангелов  и  ослепило
его, спрашивал он: - Что же это такое, что тут происходит? -  И  наконец
какой-то коротышка-дворянин в зеленом охотничьем кафтане ответил ему:
   - Это человечность. Великое новшество, при  котором  мы  сейчас  при-
сутствуем, называется человечностью.
   Возчик вытаращил глаза и вдруг узнал господина, чью долговую расписку
принял в уплату от трактирщика. Он извлек ее из кармана и осведомился: -
Не оплатите ли вы это, сударь? - Агриппа поморщился и повернулся  спиной
к своему кредитору. А возчик удалился в противоположном  направлении  и,
потрясая руками над головой, стал повторять новое слово, которое он  ус-
лышал, но никак не мог уразуметь. Оно заставило его усомниться  в  проч-
ности столь привычного мира долговых обязательств и  платежей:  да,  это
слово повергло его в смертельную меланхолию. И на одной из балок  своего
сеновала он повесился.
   А на рыночной площади пировали. Девушки, приятно обнажив руки и  пле-
чи, подавали кушанья и вино, и гости горячо их  благодарили,  ибо  перед
тем не сомневались, что для них уже настал последний час. В их  разгово-
рах мелькало новое, только что услышанное ими слово, и  они  произносили
его вполголоса, словно это была какая-то тайна. Но они с  воодушевлением
пили за молодого короля, который без всякой их заслуги даровал им жизнь,
пощадил их имущество да еще с ними вместе обедает.  Поэтому  они  решили
навсегда сохранить ему верность и усердно в этом клялись.
   Генрих решил, что он действовал правильно  и  послужил  своему  делу.
Смотрел он и на людей. И так как ему уже не нужно было  завоевывать  их,
покорять, обманывать, он в первый раз взглянул непредвзятым взором на  -
эти бедные человеческие лица, еще так недавно искаженные гневом и  стра-
хом, а теперь такие неудержимо счастливые.  Генрих  сделал  знак  своему
другу Агриппе, ибо знал, что у того уже готова песня. Агриппа  поднялся.
- Тише! - стали кричать вокруг. Наконец все затихли. Он запел  и  каждый
стих пел дважды, причем во второй раз все подхватывали в бодром и  быст-
ром темпе псалмов:
   Конец вам, христиане!
   Увы! Спасенья нет.
   Вы в темный век страданий,
   В годину лютых бед
   Поверили в людей,
   Средь мрака и смертей.
   Стоят повсюду плахи
   И виселицы в ряд.
   Рыдают люди в страхе.
   Отчаянно вопят:
   "Других на казнь ведите,
   Меня лишь пощадите!"
   И вот смешал великий князь земной
   Людские добродетели с виной.
   Добро ли, зло ли - все поглотит вечность.
   Осанна! Воля нам возвращена.
   Невинностью искуплена вина.
   Виновного прощает человечность.


   ВЫСОКИЕ ГОСТИ

   События в Озе привели к тому, что маршал Бирон  обозлился  еще  пуще,
чем после своего поражения возле уединенной мызы "Кастера". Чтобы  укре-
пить  свое  влияние,  король  Наваррский  применял  явно   недозволенные
средства - наместник всегда их осуждал, - уже не говоря о том,  что,  по
мнению старика, этому проныре не следовало бы пользоваться никаким влия-
нием. И теперь Бирона грызла мучительная зависть.  Его  письма  в  Париж
давно были полны жалоб на популярность молодого человека и на его  безн-
равственность. Но после захвата Оза в них слышалось прямо-таки смятение.
Генрих-де пренебрег законами войны, он не стал ни  грабить,  ни  вешать;
больше того, он подрывает самые основы человеческого общества, ибо пиру-
ет за одним столом с богатыми и бедными, без разбору.
   Пока в этой провинции царила лишь смута, королеве-матери было в высо-
кой степени наплевать, но теперь она узнала  из  особых  источников,  не
только через Бирона, что города, один за другим,  переходят  на  сторону
губернатора. А этого она уже допустить не могла. И она решила  заявиться
туда собственной особой, чтобы не случилось чего похуже.
   Мадам Екатерина понимала, что должна хоть жену-то привести своему зя-
тю. Обе королевы были в пути от второго до восемнадцатого августа, когда
они наконец прибыли в Бордо, под защиту маршала Бирона. Их  сопровождала
целая армия дворян, секретарей, солдат, уже не говоря о неизменных фрей-
линах и прекрасных придворных  дамах,  среди  которых  была  и  Шарлотта
де'Сов. Последнюю пригласили вопреки воле  королевы  Наваррской,  но  по
приказу ее матери.
   Следование этого пестрого поезда совершалось, как и всегда, с большой
торжественностью, которую, правда, нарушали всевозможные страхи. На юге,
неподалеку от океана, ждали, что вот-вот нападут гугеноты; иной раз  ос-
танавливались прямо в поле - повозки, солдаты конные, пешие. Вооруженная
охрана окружала кареты королев. Тревога оказывалась ложной, и все двига-
лось дальше с гамом и гиканьем. Зато можно было покрасоваться и блеснуть
при каждой большой остановке. В городе Коньяк  Марго  пережила  один  из
своих самых шумных успехов: дамы из местной знати глазели на ее  роскош-
ные туалеты, потрясенные и ошеломленные. Над далекой  провинцией  взошла
звезда - стыд и срам двору в Париже, который осиротел и  лишился  своего
солнышка. Так говорил один из путешественников, некий господин де  Бран-
том. Для него самого, конечно, было бы лучше, имей он такую же статную и
мощную фигуру, как хотя бы у господ Гиза, Бюсси, Ла Моля. Маргарита  це-
нила это выше, чем вдохновение. Ораторствовать она  и  сама  умела:  при
въезде в Бордо, превратившемся в настоящий триумф, она отвечала величаво
и изящно всем, кто ее приветствовал. И прежде всего - Бирону.
   Помимо всех других своих должностей,  он  занимал  пост  мэра  Бордо,
главного города провинции; и как раз Бордо до сих пор не впускал к  себе
губернатора. Генрих попросту отказался встретиться там с королевами. На-
чались переговоры, они тянулись около двух месяцев. Наконец  Генрих  до-
бился согласия на то, чтобы обе стороны встретились на  уединенной  мызе
"Кастера" - той самой, где Бирон опозорился и вся окрестность  еще  была
полна разговорами об этом. Маршал не решился показаться там.  Генрих  же
прибыл в сопровождении ста пятидесяти дворян верхами, и их вид вызвал  у
старой королевы не только изумление, но и тревогу. Тем любовнее  уверяла
она зятя в своих чувствах, которые-де сплошное миролюбие. Она дошла даже
до того, что назвала его наследником престола - разумеется, после смерти
ее сына д'Алансона; но и он и теща отлично знали, какая всему этому  це-
на.
   Затем они сели в одну карету - бежавший пленник и убийца его матери и
его друзей. И неутомимо изъяснялись друг другу в любви, пока не  доехали
до местечка Ла-Реоль, где можно было наконец закрыть рот  и  расстаться.
Генрих с Марго остановились в другом доме. Теперь он уже ничего не гово-
рил, а только смотрел отсутствующим взглядом на  пламя  свечей,  издавая
какие-то нечленораздельные звуки и совершенно позабыв о том, что за  его
спиной раздевается одна из прекраснейших женщин Франции. Вдруг доносится
приглушенное всхлипывание, он оборачивается и видит, что полог на крова-
ти задернут. Он делает к ней один шаг, сейчас же  отступает  и  проводит
ночь в кресле. Успокоился Генрих только позднее, когда схватка с Бироном
осталась уже позади.
   Маршал не заставил себя ждать. Едва обе королевы отъехали от  "Касте-
ра" на достаточное расстояние, как он заявился при первой же  остановке.
Генрих не дал ему даже докончить приветствие и сразу же накинулся на не-
го. В комнате находились обе королевы и кардинал Бурбонский, дядя Генри-
ха, которого прихватили с собой,  чтобы  вызвать  у  короля  Наваррского
больше доверия. Все оцепенели от этого выступления молодого  человека  и
настолько растерялись, что вовремя не остановили его. С первых  же  слов
Генрих назвал маршала Бирона предателем, который заслуживает того, чтобы
ему голову отрубили на Гревской площади. Затем посыпались обвинения,  он
предъявлял их не из зависти, это чувствовалось; он говорил от имени  ко-
ролевства, которое защищал, говорил уже с высоты  престола;  слыша  это,
старая королева еще больше позеленела.
   Когда Бирон хотел ответить, язык ему не повиновался. Жилы на  висках,
казалось, вот-вот лопнут. Он хрустнул пальцами.  Взгляд  его  выпученных
глаз упал случайно на старика-кардинала. Генрих тут же воскликнул: - Все
знают, что вы человек вспыльчивый, господин маршал.  Конечно,  вспыльчи-
вость - хорошая отговорка. Но если, скажем, вам вздумается  выбросить  в
окно моего дядю-кардинала, такая дерзость вам не проедет. Нет! Прогуляй-
тесь-ка лучше на больших пальцах вокруг стола и успокойтесь.
   Теперь это уже не были речи с высоты престола, - просто  острил  всем
известный шутник. Затем Генрих схватил руку своей Марго,  поднял  ее  до
уровня своих глаз, и оба изящной походкой вышли из комнаты.
   За дверью они поцеловались, как дети. Марго сказала: - Теперь я знаю,
какая у вас была цель, мой дорогой  повелитель,  и  наконец-то  я  опять
чувствую себя счастливой женщиной. - В ближайшее время  выяснилось,  что
она крайне нуждалась в их воссоединении. - Если  женщина  одна,  дорогой
Генрих, что она может сделать? Когда ты бежал из замка Лувр, ты захватил
с собой половину моего разума. Я пустилась в нелепые предприятия и  была
глубоко унижена. - Он знал, что она разумеет: свою  неудавшуюся  поездку
во Фландрию, гнев ее брата-короля и ее пленение. - Да, моя гордость была
очень уязвлена. И когда города твоего прекрасного  юга  принимают  меня,
словно я какое-то  высшее  существо,  мне  трудно  не  считать  себя  за
странствующую комедиантку.
   Она зашла слишком далеко в своей печали и была столь неосмотрительна,
что не удержала слез; они потекли по набеленным щекам, и  Генриху  приш-
лось осторожно снимать их губами.
   Их" разговоры, нежности, обоюдное умиление продолжались во многих го-
родах. Пестрый поезд королев посетил еще немало мест; Генрих  не  сопро-
вождал его, он появлялся в нем лишь между двумя охотами. Благодаря этому
он избежал немало тягостных разговоров с  тещей  относительно  совещания
представителей от протестантов. Ведь свобода совести - ее кровное  дело,
уверяла мадам Екатерина. Она приехала сюда лишь' ради одной цели - чтобы
посовещаться с руководителями гугенотов относительно выполнения  послед-
него королевского указа о свободе вероисповедания. Но Генрих  знал,  что
такие указы на самом деле никогда не приобретают силу закона и не успеет
кончиться совещание, как опять вспыхнет  очередная  религиозная  распря.
Однако некоторые из его друзей смотрели на дело иначе, особенно  Морней.
Поэтому Генрих согласился принять участие в выборе города. На  беду,  он
выбирал каждый раз не тот, который намечала его дорогая теща. Лишь вече-
ром присоединялся он к путешественникам, когда они делали привал;  затем
очень скоро уходил с  королевой  Наваррской,  и  так  как  он  дарил  ей
счастье, то она ему многое поведала. Это давало ей душевное  облегчение,
а Генриху было полезно узнать то, что она открывала ему.
   Ее ужасал царивший в королевстве произвол. Здесь, на юге, если  срав-
нишь, просто мирная жизнь! Произвол и самоуправство ведут королевство  к
гибели. Вместо короля всем распоряжается Лига. - Пусть  мой  брат-король
ненавидит меня, но он остается моим братом, а я -  принцессой  Валуа;  и
чем меньше он помнит, что должен быть королем, тем меньше я  имею  право
забывать об этом. Гизы нас свергнут, - добавила она, стиснув зубы,  поб-
леднела и стала похожа на Медею. Супруг готов был поклясться, что никог-
да больше не будет она спать с герцогом Гизом, разве только  чтобы,  как
Далила, остригшая Самсона, лишить его белокурой бороды.
   Пальцы Марго перебирали волосы на подбородке ее возлюбленного повели-
теля. Ей нравилось его лицо, которое стало серьезнее. Долго разглядывала
она его, обдумывая что-то, колеблясь, и наконец изрекла:
   - Ты ведешь в этой провинции незаметную жизнь. Я хочу разделить ее  с
тобой, мой государь и повелитель, и буду счастлива. Но некогда  настанет
день, и ты вспомнишь, что тебе суждена более славная участь... и...  что
ты должен спасти мой дом, - закончила она вдруг, к его великому  изумле-
нию.
   До сих пор ее мать и братья видели в нем лишь вруна, который стремит-
ся отнять у них власть раньше, чем она  достанется  ему  по  наследству.
Слияние их тел открыло глаза принцессе Валуа  скорее,  чем  всякий  иной
путь, которым один человек испытует другого. Пока она была  с  ним,  она
ему доверяла, потом - уже нет. Да и как она могла доверять? Ведь  именно
ей было суждено отомстить за вымирание ее дома наследнику этого  дома  и
еще раз предать Генриха до того, как наконец из всего ее рода  она  одна
осталась в живых. Марго была бездетной, как и ее братья. Всю жизнь  пос-
ледняя принцесса Валуа добивалась равновесия и уверенности  счастливцев,
спокойных за свою судьбу; она была совершенно  равнодушна  к  тому,  что
произойдет после нее. Поэтому всегда чувствовала себя неспокойно. Вместе
с нею должно было кончиться нечто большее, чем она сама; и тщетно искала
Марго душевного равновесия.
   В городе Оше их супружеская идиллия была однажды грубо прервана.  Не-
даром мадам Екатерина таскала за собой своих фрейлин. В одну из них влю-
бился некий пожилой гугенот, весь в ранах, даже во рту у него было  нес-
колько ран, так что он едва мог говорить; и вот ради  этой  девчонки  он
уступил католикам свою крепость. Генрих сначала в почтительных выражени-
ях довел до сведения своей дорогой тещи, какого он мнения  о  ее  мелких
подвохах. Себя он причислял к слугам короля, а старую злодейку - к  тем,
кто вредит королю. Выговорить это вслух - и то облегчение.  Но  так  как
старуха прикинулась, будто впервые слышит о предательстве коменданта, то
Генрих вежливо простился, сел на коня и уехал, попутно захватив  в  виде
залога еще один городок. Так эти двое дразнили друг друга, пока  наконец
не сошлись на том, что совещание протестантов соберется в Нераке.
   Тем временем уже наступил декабрь, ветер кружил опавшие листья -  не-
подходящее время года для торжественных выездов. Однако королева  Марга-
рита Наваррская ехала на белом иноходце - этом коне сказочных  принцесс.
По правую и по левую руку от нее шли, играя, два других иноходца,  золо-
тисто-рыжий и гнедой, один - под Екатериной Бурбон, другой - под ее бра-
том Генрихом, который пышно разоделся в честь своей  супруги.  У  старой
мадам Екатерины было не такое лицо, чтобы народ разглядывал ее на  слиш-
ком близком расстоянии, особенно под этим ясным небом;  она  смотрела  в
окно кареты. Несравненная Марго, сияя спокойствием и уверенностью,  слу-
шала, как три молодые девушки что-то декламируют. Они изображали муз и в
честь королевы вели между собою беседу, которую сочинил для них поэт  дю
Барта. Первая говорила на местном простонародном наречии,  вторая  -  на
литературном языке, третья - на языке древних. Марго поняла то, что  го-
ворилось по-латыни и по-французски, из сказанного на гасконском  кое-что
от нее ускользнуло. Но она чувствовала, чего именно ждет от нее  собрав-
шийся здесь народ: сняла с шеи роскошно затканный шарф  и  подарила  его
местной музе. И вот она уже покорила сердца, да и ее сердце забилось го-
рячее.
   Мадам Екатерина зорко все разглядывала в этой сельской,  столице.  Ее
прежний королек прямо из кожи лез, чтобы принять королев и их свиту  как
можно лучше, насколько позволяли его средства, и угощал всем, чем только
мог. По крайней мере он делал вид, что рад им. И еще  непригляднее,  чем
всегда, показались ей протестантские представители на  совещании,  когда
оно наконец началось. Все они, по мнению мадам Екатерины, были похожи на
пасторов или на неких птиц, которых она тут не хотела даже называть. Для
виду обсуждался вопрос о смешанных судах с участием  заседателей-протес-
тантов и о прощении прежних провинностей. Но, в сущности, за всеми этими
переговорами стояло, как всегда, одно - гугенотские крепости. Протестан-
ты требовали себе слишком много этих крепостей, а старая королева охотно
отобрала бы у них все. Она выучила и произнесла перед своими дамами  це-
лую речь, составленную из одних  библейских  цитат,  надеясь  заморочить
этим людям голову с помощью привычных для них речений. Но ее собственный
облик и ходившая о ней слава были в глубоком противоречии с тем, что из-
рекали ее уста. И впечатление она производила очень странное.
   На заседаниях протестанты не верили ни одному ее слову и сидели с уп-
рямыми и непроницаемыми лицами, пока она не стала угрожать им виселицей.
А королева Маргарита невольно расплакалась;  она  так  искренне  жаждала
быть любимой, и опять ей становилась поперек дороги  ее  зловещая  мать,
которую иные находили даже комичной, особенно когда она  появлялась  под
открытым небом и среди бела дня. В зале заседаний она сидела на  высоком
троне, это еще куда ни "шло. Но, выйдя из дома, казалась маленьким  пят-
нышком на фоне светлого пейзажа; она ковыляла, согнувшись над своей клю-
кой, и ее желтые отвислые щеки мотались; и тот, кто еще не забыл  Варфо-
ломеевской ночи - и, может быть, ни разу с тех пор не засмеялся, - начи-
нал неудержимо хохотать, глядя на это чудовище. Да и фрейлины, в сущнос-
ти, только подчеркивали ее уродство. Здесь ведь не Лувр  и  свет  солнца
почти никогда не затуманивается, он ярко озаряет оба берега Баиза и парк
"Ла Гаренн". Здесь войну ведут открыто и без коварства, так же и  любят.
Но старуха рассчитывала на тайные бездны пола. Старость  заключает  пос-
тыдный союз с пороком и становится посмешищем.
   Даже самые строгие блюстители нравов среди гугенотов не порицали в те
дни Генриха за то, что он путался с  иными  легкодоступными  фрейлинами.
Ведь его Марго не слишком страдала от этого, она была упоена своей новой
ролью - государыни и матери народа, а также высшего  существа.  Главное,
что Генрих попросту брал то, что ему предлагали, но натягивал нос краса-
вицам, когда они старались увлечь его и заманить к французскому двору. А
только ради этой цели и затеяли все: поездку, совещание,  визит  высоких
гостей; только ради нее - Генрих это почуял сразу. Под конец  теща  была
принуждена самолично выложить ему свои доводы в пользу его  приезда.  Ее
сын-король сидит-де теперь в своем  Лувре  один,  как  перст.  Его  брат
д'Алансон восстал против него, Гизы и  их  Лига  подкапываются  под  его
престол. Но не менее опасен и принц крови, если он, постепенно отдаляясь
от, "французского двора, сделался столь силен в своей провинции. Неужели
Генриху невдомек, что ведь его могут и укокошить? Это был главный козырь
его дорогой тещи: юна хотела застращать зятя убийцами.
   Все же он не упал в ее материнские объятия, но ответствовал, что ведь
при дворе еще не сдержали до сих пор ни одного  обещания.  Он  надеется,
что, оставаясь губернатором, сможет распространить отсюда мир на все ко-
ролевство, о служении которому он только и помышляет.  После  этого  они
вскоре распрощались с теми же неумеренными изъявлениями  любви,  что,  и
при встрече в начале высочайшего визита. А продолжался он всю зиму, пока
не настал чудесный месяц май. Дочь и сын немножко проводили  свою  милую
матушку, дальше она путешествовала одна - по скверным дорогам, по холмам
и долинам, через провинцию с ненадежным населением. В одном месте старую
королеву встречают девушки и осыпают ее розами, из другого ей приходится
спешно улепетывать, видя неприязнь всех жителей. Тогда она просто надви-
гала на лицо черную фетровую шляпу. Ведь  она  тоже  была  храбрая,  все
храбры; решительно пересаживалась с коня в свою колымагу и,  трясясь  по
рытвинам и ухабам, проповедовала только мир. Но о  каком  мире  говорила
эта мать, чьи сыновья умирали один за другим? '
   И когда она уже меньше всего этого ждала, снова вынырнул из-за  пово-
рота ее дорогой зять. Он де хочет в последний разок взглянуть на  нее  и
подарить ей на память прядь своих волос. Это была густая прядь,  протес-
танты обычно закладывают по одной такой пряди за каждое ухо. Правую он с
самого начала отдал своей дорогой теще; на прощание пусть Отрежет у него
и левую. Все это происходит неподалеку от  сельского  погоста,  и  мадам
Екатерина, расчувствовавшись, решает зайти туда. - Маловато у вас  клад-
бище. - Она качает головой. - Разве люди живут так долго? - Перед  неко-
торыми могилами она останавливается. Бормочет:
   - Как им тут хорошо! - Люди, лежащие под землей, ей милее. Там насту-
пит мир - наступит даже у нее в душе.
   Позднее, уже будучи королем Франции, Генрих спустится в, склеп Екате-
рины Медичи - приготовленный еще при жизни мадам Екатерины,  -  поглядит
на ее гроб и, обернувшись к своей свите, скажет  с  загадочной  улыбкой,
смысл которой никто до конца не поймет. Он скажет: - Как ей тут хорошо!


   Moralite

   Il v choisi de combattre: s'est-il bien demande ce que combattre veut
dire? C'est surtout endurer, sans les n'epriser, des  peines  multiples,
tres souvent perdues ou d'une portee inf; rne. On ne commence  pas  dans
la vie par livrer de grandes batailles decisives. On est deja heureux de
se maintenir, a la sueur de son front, tout au long d'une lutte  obscure
ct qui chaque jour est a recommencer. En prenant  pierre  a  pierre  des
petites villes recalcitrantes et une province qui se  refuse,  ce  iutur
roi fait tour a fait figure de travailleur, bien que  son  travail  soit
d'un genre special. Il lui taut vivre d'abord,  et  pauvre  il  paie  en
travail. C'est dire qu'il apprend  a  connaitre  la  realite  en  liomme
moyen. Voila une nouveaute considerable: le chef d'un grand  royaume  et
qui sans lui irait en se dissociant,  debute  en  essuyant  les  miseres
communes. Il a des ennemis et des amours pas toujours dignes de lui,  ni
les uns ni les autres, et qu'il n'aurait certainement pas en faisant  le
fier.
   Cela  pourrait  tres  bien  le  rendre  dur  et  cruel,  comme  c'est
generalement le cas pour ceux qui arrivent d'en bas. Mais justement, lui
ne vient pas d'en bas. Il ne  fait  que  passer  par  la  condition  des
humbles. C'est ce qui lui permet d'etre genereux  et  de  se  rectamerde
tout  ce  que  dans  l'homme  il  peut  у  avoir  d'humain.   D'ailleurs
l'education recue pendant ses annees de  captivite"  l'avait  prepare  a
etre humaniste. La connaissance de l'interieur de l'homme  est  bien  la
connaissance la plus cherement acquise d'une  epoque  dont  il  sera  le
prince. Attention, c'est un  moment  unique  dans  l'histoire  de  cette
partie du monde, qui va s'orienter moralement, et  meme  pour  plusieurs
socles. Ce prince des Pyrenees en  passe  de  conquerir  le  royaume  de
France, pourrait ecouter les conseils d'un  Machiavel:  alors,  rien  de
fait, il ne reussira pas. Mais c'est le vertueux Mornay qui le dirige et
тете qui le soumet a des epreuves qu'un autre  ne  tolererait  pas.  Les
secrets honteux de la personne la plus veneree, voyez Henri yetre initie
et en souffrir en silence: vous aurez la mesure de ce qu'il pourra faire
pour les hommes.

   Поучение

   Он избрал путь борьбы: но спросил ли он себя, что означает этот путь?
А означает он прежде всего - готовность выносить, не уклоняясь  от  них,
многие страдания, зачастую либо напрасные,  либо  почти  бесполезные.  В
жизни не начинают с больших и решающих битв. Уж и то хорошо, если в поте
лица своего ты выдерживаешь бой, исход которого не ясен и  который  надо
каждый день начинать сызнова. Камень за камнем овладевая непокорным  го-
родом, а затем целой южной провинцией, наш будущий король воистину подо-
бен труженику, но труд у него - особый. Ему прежде всего надо  жить,  он
беден и потому трудится.  Вследствие  этого  он  познает  действительную
жизнь, как ее познает обычный человек. И  это  поразительное  новшество:
государь огромного королевства, которое без него распалось бы,  начинает
свой путь с обычных человеческих лишений. У него есть враги  и  любовные
связи, и те и другие не всегда его достойны, и, конечно, их не было  бы,
держись он гордецом.
   Это могло бы сделать его черствым и жестоким, как зачастую  бывает  с
теми, кто вышел из низов. Но он-то не вышел из низов.  Он  лишь  познал,
что такое унижение. И это делает его великодушным и помогает  обращаться
к тому, что есть в человеке самого человечного. Впрочем, воспитание, по-
лученное им в годы плена, подготовило его к тому, что он  стал  гуманис-
том. Знание человеческой души, давшееся ему так  нелегко,  -  это  самое
драгоценное знание эпохи, в которую он будет государем. Обратите  внима-
ние - оно, в своем роде, явление единственное в истории нашей части све-
та! На него будут морально опираться многие, и даже в течение нескольких
веков. Этот принц из Пиренеев, стремящийся завоевать, французское  коро-
левство, мог бы внять советам какого-нибудь Макиавелли: тогда -  провал,
ничего бы ему не удалось. Но им руководит добродетельный Морней  и  даже
подвергает своего короля таким испытанием, каких другой не стал бы  тер-
петь.
   Итак, Генрих посвящена в постыдные тайны наиболее почитаемой особы  и
молча страдает: вот образец того, что он способен будет сделать для  лю-
дей.



   VII. ДОРОГА К ПРЕСТОЛУ


   ВСЕ ИЗМЕНИТСЯ

   Сначала  многое  еще  не  ладилось.  Состоялся  торжественный   въезд
царственных супругов в их столицу По; но вскоре выяснилось, что тут была
допущена ошибка. Марго пришлось терпеть немалые обиды от ревностных  гу-
генотов за то, что она ходила к папистской обедне. И она решила раз нав-
сегда, что больше в. По ее ноги не будет. Кроме того, король  Наваррский
влюбился там в одну из камеристок Марго, что было ей гораздо неприятнее,
чем когда он имел дело Только с фрейлинами матери. Однако все  обошлось,
так как с Генрихом вновь случился его обычный  приступ  слабости  и  не-
объяснимой лихорадки. Головная боль не оставляла больного  ни  днем,  ни
ночью, он требовал, чтобы его то и дело перекладывали с кровати на  кро-
вать, чтобы ему непрерывно освежали голову и говорили ободряющие речи.
   Конечно, он терпит, он храбр, все храбры. Многие  выдерживают,  когда
им отнимают ногу, и они притом находятся в  полном  сознании.  Да  любой
офицер, если он уже не может пользоваться своей ногой,  сам  настоит  на
том, чтобы ее отняли и, привязав деревяшку, опять будет  служить  королю
Наваррскому. Все это пустяки. Нестерпимо другое: внутреннее шатание, ис-
чезновение естественной для человека уверенности в себе и страх, страх.
   Заболел он в Озе, где некогда благодаря своей отважной стремительнос-
ти спасся от смертельной опасности и где он дерзнул на смелое новшество,
выказав себя человеком. Именно там он пролежал семнадцать дней в  посте-
ли, решив, что он теперь повержен, отри, нут, уничтожен, не способен за-
вершить труды и деяния, которые привык считать себе по силам. Обычно они
настолько казались ему по силам, что  он  предавался,  сверх  того,  еще
чрезмерным наслаждениям и истощающим страстям". Зато  самый  выносливый,
человек лежит иногда как сраженный, отрекается от себя, и  нужно,  чтобы
другой в негр поверил, если это еще возможно. Этим  другим  и  оказалась
Марго, его поистине верная жена, сколько бы еще любовников она  себе  ни
завела... Все время, что он болел, она не раздевалась, ночи напролет си-
дела возле него, ободряла - его и гнала прочь  бредовые  страхи.  Потом,
уже оправившись, он сказал слова, которых от него еще никто не слышал: -
Это предрешено свыше. - Что, именно, - знали только он  да,  жена.  Оба,
поняли это совершенно ясно после тех ночей, проведенных в Озе.
   Пребывание в этом городе, столь насыщенное скрытым, смыслом,  сделало
их наилучшими друзьями... По возвращении в Нерак королеве Наваррской бы-
ло предоставлено завести себе двор по своему желанию, и даже сделать  из
своего повелителя изысканного молодого щеголя, кем он  и  становился  не
раз, когда того требовали обстоятельства. Теперь он был им в течение де-
сяти месяцев, носил самые дорогие одежды из Голландии  бра  из  Испании,
сплошь бархат да шелк, пурпур да золото. Своей королеве он накупил одних
вееров десять штук; один сверкал ярче, другого.  Доставал,  ей  душистую
воду, самые роскошные платья и даже перчатки, сделанные из цветов.  Дер-
жал для нее карликов, чернокожих пажей, птиц "с островов". У нее была  в
парке "Ла Гаренн" своя часовня, где она слушала обедню; потом (устраива-
лись приемы под колеблющимися кронами, деревьев; там была  музыка,  были
стихи, были танцы, служение прекрасным дамам,  и  в  прозрачном  воздухе
парка все казалось проникнутым какойто светлой и стройной  простотой.  В
те дни в Hepaitg, под колеблющимися кронами деревьев,  придворные  изыс-
канно томились и безрассудно мечтали. Очень ясным было небо,  серебряным
его свет, и кроткими были вечера..."
   Души размягчались: пусть оружие ржавеет без употребления. Генрих  са-
молично сделал полный перевод записок Цезаря о войне с галлами, а  также
о гражданской войне. Перья он получал из Голландии, чернила  из  Парижа,
бумагу золотил его камердинер. Он любил, чтобы у книг были роскошные пе-
реплеты; он уже тогда приказывал украшать их, когда сам ходил  -  еще  в
поношенной куртке. Он всегда  требовал  для  духа  прекрасной  формы:  в
письмах, распоряжениях и даже в песнях, которые впоследствии пели по его
желанию - солдаты во время битв, он выказывал себя тем лучшим писателем,
чем больше учился великим деяниям; одно совершал он ради другого, да вы-
разительное слово так же рождается из души, как и прекрасное деяние,
   В эти несколько месяцев он и держался и чувствовал себя, как будто он
- человек вполне сложившийся, бесспорный наследник своих владений,  мира
и счастья, а ведь этого на самом деле не было,  и  радостное  сновидение
кончалось вместе с парком "Ла Гаренн", за  оградой  которого  начинались
поля. И все-таки - как он был счастлив, что может хоть на некоторое вре-
мя сделать свою Марго повелительницей придворных и галантного  короля  -
это был он сам, - что от него а ее честь пахло благовониями  и  что  его
зубы были позолочены. К тому же он выписал сюда для нее из  замка  в  По
"красивейшую мебель и серебряную посуду; Сима Марго во  время  посещения
замка нашла там старинные арфы: быть может, в старину другие дамы  своей
игрой на них облегчали душу, так же как теперь Маргарита Валуа,  которая
никогда еще за свою бурную жизнь не знала, что такое равновесие, и  лишь
здесь обрела его.
   Она не раз с недоумением проводила рукой по лбу. Как, до сих  пор  ни
одного отравленного, ни одного заколотого кинжалом? Никто меня не сечет,
и даже мои страсти не беспокоят меня? Мне не надо ни спускать моего бра-
та д'Алансона на веревке из окна, ни самой искать приключений? Унижения,
притворство, эти ужасы вокруг меня, это мучительное томление во мне  са-
мой - неужели все миновало? Нет, я в самом деле здесь.  Она  провела  по
лбу своей чудесной рукой: он уже снова был ясен, и королева этого  двора
шла танцевать с чинными дворянами и фрейлинами, которые держались удиви-
тельно пристойно. Певуче звучала музыка, пламя свечей чуть колебалось от
легкого ветерка, веявшего в открытые окна; мягкой были эта музыка, свет,
ветерок, мягкими были сердца и лица. Танцы и  благосклонность  ко  всем,
Марго коротает долгую ночь слегка влюбленная,  неизвестно  в  кого.  Она
могла бы каждому подставить губы для поцелуя, но целует она только свое-
го повелителя.
   То же испытывают все при Наваррском дворе, даже сестра короля, а  она
ведь такая строгая протестантка. И хотя она слегка прихрамывает на  одну
ногу, молодая Екатерина учит молодого Рони новому танцу, и все  завидуют
этой чести. Она даже на время забывает о своей единственной страсти,  не
вспоминает про кузена в его лесу и, заглушив  укоры  совести,  разрешает
легкомысленному Тюрену ухаживать за нею, точно это пустяки, мелочь. Ведь
и ее дорогой брат Генрих живет и любит как хочет, будто так и нужно.  Но
долго это продолжаться не может.


   ПЕРВЫЙ

   Оправившись после приступа печени, Бирон стал  злобствовать  сильнее,
чем когда-либо; он решил, что бдительность губернатора усыплена,  и  изо
всех сил старался оклеветать его перед королем Франции.  Канцелярия  На-
варры и Филипп Морней только тем и были заняты, что опровергали его  до-
носы. Становилось ясно, что скоро уже нельзя будет продолжать эту  расп-
рю; помощью одной только переписки. Королева Наваррская  взяла  на  себя
часть забот о его судьбе. Если женщина в первый раз за  всю  свою  жизнь
по-настоящему счастлива, а у ее возлюбленного повелителя есть  враги,  -
чем может она ему помочь в борьбе с ними? Она открывает ему все, что  ей
удается выведать, она становится необходимой ему.
   И если король Франции, в уединении своей комнаты, будто  бы  высказы-
вался пренебрежительно о своем зяте Наварре, это тут же  становится  из-
вестным Марго; а когда у нее не было  свежих  новостей,  она  что-нибудь
придумывала. Она ненавидела своего брата-короля, он всегда только обижал
ее; поэтому надо было восстановить против него и Генриха. Ведь  ее  тоже
задевают те оскорбления, которые наносятся  ее  повелителю.  Герцог  Гиз
позволял себе издеваться над  ним,  даже  ее  дорогой  братец  д'Алансон
участвовал в этих насмешках, и все это происходило у госпожи Сов, а ведь
когда-то Сов считалась ее подружкой. Марго видела  перед  собой  лукавую
усмешку коварной фрейлины, и тем труднее ей было повторить самой сказан-
ные там слова, особенно - прямо в лицо своему повелителю.
   Среди ее фрейлин была одна совсем юная, почти девочка, и  глубоко  ей
преданная, а именно Франсуаза, из  дома  Монморанси-Фоссе.  Ее  прозвали
Фоссезой, Генрих называл ее "дочкой", в угоду ему начала ее звать так  и
Марго, хотя знала, что Генрих  питает  к  Фосеезе  не  совсем  отеческие
чувства. Ибо юная фрейлина рассказывала все своей глубоко чтимой короле-
ве, а если и не все о том, как ее пытаются совратить, то описывала самым
подробным образом, как она сопротивляется. Это робкое создание  Марго  и
посылала к нему с самыми рискованными сведениями: произнесенные детскими
устами, они должны были возмущать его тем сильнее. Короче говоря, в зам-
ке Лувр над ним смеются из-за того, что он до сих пор не смог  завладеть
приданым своей супруги, а в том  числе  и  несколькими  городами  в  его
собственной провинции Гиенни. Бирон держал ворота этих городов на  запо-
ре. - Дорогой мой государь! - говорила робкая девочка, преклоняя  колени
перед Генрихом и с мольбой воздевая руки. - Возьмите же, наконец, прида-
ное королевы Наваррской! Покарайте, пожалуйста, гадкого маршала!
   Он и сам решил это сделать, но остерегался открывать  свои  намерения
женщинам. И даже когда его войска уже были стянуты и готовы к походу, он
не выдал себя ни единым словом и провел последнюю ночь перед выступлени-
ем в, спальне своей королевы. Потом ускакал, держа розу в зубах,  словно
ехал на турнир, или на веселое; состязание. Если его  план  не  удастся.
Марго не, будет по крайней мере нести никакой ответственности и не пост-
радает. Все его дворяне были бодры и веселы, как и  он;  опять  наступил
май, и все они были влюблены и называли этот, поход походом  влюбленных.
Д'Обинье и, даже трезвый РОНИ уверяли вполне серьезно,  что  город  Каор
следует штурмовать хотя бы из одних "рыцарских чувств  к  дамам.  Генрих
открывался лишь тому, кто сам способен был его  разгадать:  а  это  мог,
только Морней. Все дело в том, чтобы на всех путях и дорогах  стремиться
к одной и той же цели и, невзирая на изменчивость людей, и явлений,  ос-
таваться верным внутреннему закону. Но этому не научишься. Это должно  в
нас, жить: оно идет из далей былого и уводит  в  дали  грядущего.  Целые
столетия... видит перед собор господь", когда смотрит, на, подобного че-
ловека. Поэтому Генрих; столь спокоен и столь загадочен"  ибо  ничто  не
делает человека таким таинственным и непостижимым, как внутренняя  твер-
дость. -
   Было жарко, в виду города, который предстояло взять приступом, войско
сначала утолило жажду из родника, бившего в тени  орешника.  Затем  все,
принялись за работу, которая была нелегкой. Город Каор - с  трех  сторон
окружали воды реки. По, и гарнизон защищал его именно оттуда, ибо с чет-
вертой стороны и, подойти было страшно - столько препятствии возвели  на
подступах - к стенам; они не давали даже подобраться к  городским  воро-
там. Однако два офицера из войска короля, Наваррского - мастера по части
подрывов - тайко осмотрел и инженерные  сооружения;  маленькие  чугунные
ступки набивали порохом, приставляли вплотную к препятствию и  поджигали
фитиль. В одиннадцать часов вечера, пользуясь тем, что, небо  затянулось
грозовыми, тучами, войско незаметно вступило на, укрепленный мост, кото-
рый никем не охранялся. Впереди шли оба офицера с подрывными  снарядами.
При их помощи были уничтожены все заграждения, поставленные на мосту,  в
городе взрывов не слышали - их заглушали раскаты грома. Несколько отсту-
пя, чтобы не попасть под летящие обломки, следовали пятьдесят  аркебузи-
ров, затем Роклор с сорока дворянами и шестьюдесятью гвардейцами,  а  за
ними король Наваррский вел главные силы, состоявшие из двухсот дворян  и
тысячи двухсот стрелков.
   Ввиду того, что это было дело новое,  ворота  удалось  взорвать  лишь
частично. Несколько солдат проползли в образовавшуюся брешь и  уж  потом
расширили отверстие с помощью топоров;  от  этих  ударов  жители  города
проснулись и стали звать своих защитников. И вот весь город вооружается,
гудит набат, и в темноте, над головами штурмующих, проносятся всевозмож-
ные метательные снаряды - кирпичи, булыжники,  факелы,  поленья.  Слышен
лязг, звон и скрежет ломающегося оружия. "Бей!" -  доносятся  крики,  но
глотки уже хрипят, задыхаясь. В тесноте противники схватились  насмерть.
Четверть часа продолжается рукопашный бой, и нападающие вот-вот проигра-
ют его, но тут появляется Тюрен, он ведет еще пятьдесят дворян да триста
стрелков, и с их помощью король Наваррский проникает в самый город.