Версия для печати

   Сергей Федорович Платонов.
   Полный курс лекций по русской истории


 Петроград. 5 Августа 1917 г.
 Печатный источник: С. Ф. Платонов. Полный курс лекций
        по русской истории. Издание 10-е
 OCR, Spellcheck: Максим Пономарёв


     ОГЛАВЛЕНИЕ
     Введение (Изложение конспективное)
     Очерк русской историографии Обзор источников русской истории

     ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
     Предварительные исторические сведения. -- Киевская Русь. -- Колонизация
Суздальско-Владимирской  Руси. -- Влияние татарской власти па удельную Русь.
--  Удельный быт Суздальско-Владимирской Руси.  --  Новгород. --  Псков.  --
Литва. -- Московское княжество до середины XV  века. -- Время великого князя
Ивана II]
     Предварительные исторические сведения
     Древнейшая  история   нашей   страны   Русские  славяне   и  их  соседи
Первоначальный быт русских славян
     Киевская Русь
     Образование Киевского княжества
     Общие замечания о первых временах Киевского княжества
     Крещение Руси
     Последствия принятия Русью христианства
     Киевская Русь в XI--XII веках
     Колонизация Суздальско-Владимирской Руси
     Влияние татарской власти на удельную Русь
     Удельный быт Суздальско-Владимирской Руси
     Новгород
     Псков
     Литва
     Московское княжество до середины XV века Время великого князя Ивана III

     ЧАСТЬ ВТОРАЯ
     Время Ивана Грозного. -- Московское государство перед смутой.  -- Смута
в Московском государстве. -- Время  царя Михаила Федоровича.  -- Время  царя
Алексея Михайловича. -- Главные моменты в истории Южной  и  Западной  Руси в
XVI и XVII веках. -- Время царя Федора Алексеевича
     Время Ивана Грозного Московское государство перед смутой
     Политическое  противоречие  в  московской  жизни  XVI  века  Социальное
противоречие в московской жизни XVI века
     Смута в Московском государстве
     Первый период смуты: борьба за московский престал  Второй период смуты:
разрушение   государственного   порядка   Третий   период   смуты:   попытка
восстановления порядка
     Время   царя  Михаила   Федоровича  (1613--1645)   Время  царя  Алексея
Михайловича (1645--1676)
     Внутренняя  деятельность  правительства  Алексея Михайловича  Церковные
дела при  Алексее  Михайловиче Культурный  перелом  при Алексее  Михайловиче
Личность царя Алексея Михайловича
     Главные моменты в истории Южной и Западной Руси в XVI--XVII
     веках
     Время царя Федора Алексеевича (1676--1682)

     ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
     Взгляды  науки  и русского  общества на  Петра Великого.  --  Положение
московской политики и жизни в конце XVII века. -- Время  Петра  Великого. --
Время от смерти Петра Великого до вступления  на престол Елизаветы. -- Время
Елизаветы Петровны. -- Петр III и переворот 1762  года.  --  Время Екатерины
II. -- Время Павла I. -- Время Александра I.  -- Время Николая I. -- Краткий
обзор времени императора Александра II и великих реформ
     Взгляды  науки  и  русского   общества  на   Петра  Великого  Положение
московской политики и жизни в конце XVII века Время Петра Великого
     Детство и отрочество Петра (1672--1689)
     Годы 1689-1699
     Внешняя политика Петра с 1700 года
     Внутренняя  деятельность Петра с  1700  года  Отношение современников к
деятельности   Петра   Семейные  отношения   Петра   Историческое   значение
деятельности Петра
     Время  от  смерти  Петра  Великого до  вступления на престол  Елизаветы
(1725-1741)
     Дворцовые события с  1725 по 1741 год  Управление и политика  с 1725 по
1741 год
     Время Елизаветы Петровны (1741--1761)
     Управление и политика времени Елизаветы Петр  III и переворот 1762 года
Время Екатерины II (1762-1796)
     Законодательная деятельность Екатерины II
     Внешняя политика Екатерины II
     Историческое значение деятельности Екатерины II
     Время Павла 1 (1796-1801)
     Время Александра I (1801--1825)
     Время Николая I (1825-1855)
     Краткий обзор времени императора Александра II и великих реформ



     Первым своим появлением в печати настоящие  "Лекции"  обязаны энергии и
труду моих слушателей по Военно-юридической  Академии, И. А. Блинова и Р. Р.
фон-Раупаха. Они  собрали  и привели  в  порядок  все те  "литографированные
записки", какие издавались учащимися в разные годы  моего преподавания. Хотя
некоторые  части  этих  "записок"  были  составлены  поданным мною  текстам,
однако,  в  общем,  первые  издания  "Лекций"  не  отличались  ни внутренней
цельностью, ни внешней отделкой, представляя собою собрание разновременных и
разнокачественных  учебных записей. Трудами  И. А. Блинова четвертое издание
"Лекций" приобрело  значительно более  исправный вид, а к следующим изданиям
текст "Лекций" пересматривался и лично мною.
     В  частности, в восьмом  издании пересмотр коснулся главным образом тех
частей книги, которые посвящены  истории Московского княжества в XIV--XV вв.
и истории  царствований Николая  I и Александра II. Для усиления фактической
стороны  изложения  в  этих частях  курса  мною  были  привлечены  некоторые
выдержки из моего "Учебника русской  истории" с соответствующими изменениями
текста, так же как в прежних изданиях были оттуда же сделаны вставки в отдел
истории Киевской Руси до XII века. Кроме того, в восьмом издании заново была
изложена характеристика царя Алексея Михайловича. В девятом издании  сделаны
необходимые, в общем небольшие, исправления. Для десятого издания текст  был
пересмотрен.
     Тем не менее и в настоящем  своем виде "Лекции" далеки  еще от желаемой
исправности.  Живое  преподавание  и  научная  работа  оказывают непрерывное
влияние на лектора, изменяя не только частности, но иногда  и  самый тип его
изложения.  В  "Лекциях"  можно видеть  только тот фактический материал,  на
котором  обычно строятся курсы  автора. Конечно, в печатной  передаче  этого
материала остались еще и теперь некоторые недосмотры и погрешности;
     равным образом  и конструкция  изложения в "Лекциях" весьма  нередко не
соответствует  тому строю устного изложения,  которого держусь я в последние
годы.
     Только  с  этими оговорками  и  решаюсь я  выпустить в  свет  настоящее
издание "Лекций".
     С. Платонов
     Петроград. 5 Августа 1917 г.



     Введение (Изложение конспективное)
     Наши  занятия русской историей  уместно будет начать определением того,
что именно  следует  понимать под словами  историческое знание, историческая
наука.  Уяснив  себе,  как понимается  история  вообще,  мы  поймем, что нам
следует  понимать  под  историей  одного какого-либо народа,  и  сознательно
приступим к изучению русской истории.
     История  существовала  в глубокой  древности, хотя тогда и не считалась
наукой.  Знакомство с античными историками, Геродотом и Фукидидом, например,
покажет  вам,  что  греки  были по-своему правы,  относя  историю  к области
искусств. Под историей они  понимали художественный  рассказ о достопамятных
событиях  и  лицах.  Задача историка  состояла  у них о том,  чтобы передать
слушателям и читателям вместе с эстетическим наслаждением и ряд нравственных
назиданий. Те же цели преследовало и искусство.
     При  таком  взгляде  на   историю,  как  на  художественный  рассказ  о
достопамятных событиях, древние историки держались и соответствующих приемов
изложения. В  своем повествовании  они  стремились  к правде и  точности, но
строгой объективной мерки истины у них не существовало. У глубоко правдивого
Геродота, например, много басен (о Египте, о Скифах и  т. под.); в одних  он
верит, потому  что  не знает пределов естественного,  другие же, и не веря в
них,   заносит  в  свой   рассказ,  потому  что   они  прельщают  его  своим
художественным  интересом.  Мало   этого,  античный  историк,  верный  своим
художественным задачам, считал возможным украшать повествование сознательным
вымыслом. Фукидид, в правдивости которого мы не сомневаемся, влагает  в уста
своих героев речи,  сочиненные им  самим, но  он  считает себя правым в силу
того,  что  верно передает  в измышленной  форме действительные намерения  и
мысли исторических лиц.
     Таким  образом,  стремление к  точности  и  правде в  истории  было  до
некоторой   степени   ограничиваемо   стремлением   к   художественности   и
занимательности,  не  говоря  уже о  других условиях,  мешавших  историкам с
успехом  различать истину от  басни.  Несмотря  на это, стремление к точному
знанию  уже в древности требует от историка прагматизма. Уже  у  Геродота мы
наблюдаем   проявление  этого  прагматизма,  т.е.  желание  связывать  факты
причинною  связью,  не только рассказывать их, но и объяснять из прошлого их
происхождение.
     Итак,     на     первых     порах     история     определяется,     как
художественно-прагматический рассказ о достопамятных событиях и лицах.
     Ко временам  глубокой древности восходят и  такие взгляды  на  историю,
которые  требовали от  нее, помимо художественных впечатлений,  практической
приложимости.  Еще  древние  говорили, что  история  есть  наставница  жизни
(magistra  vitae).  От  историков   ждали  такого  изложения  прошлой  жизни
человечества,  которое бы  объясняло  события настоящего и  задачи будущего,
служило   бы   практическим   руководством  для   общественных   деятелей  и
нравственной школой  для прочих людей. Такой  взгляд на историю во всей силе
держался в средние  века и дожил до наших времен; он, с одной стороны, прямо
сближал  историю с  моральной  философией,  с  другой  -- обращал историю  в
"скрижаль откровений  и правил"  практического характера. Один писатель XVII
в.  (De Rocoles)  говорил, что "история исполняет обязанности,  свойственные
моральной философии, и даже в известном отношении может быть ей предпочтена,
так как, давая те  же  правила, она  присоединяет  к ним еще и примеры".  На
первой  странице  "Истории   государства   Российского"  Карамзина   найдете
выражение той мысли, что историю необходимо знать для  того, "чтобы учредить
порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастье".
     С развитием западноевропейской философской мысли стали слагаться  новые
определения исторической науки. Стремясь  объяснить сущность и  смысл  жизни
человечества, мыслители обращались к изучению  истории или  с целью найти  в
ней решение своей задачи, или  же с целью подтвердить  историческими данными
свои отвлеченные построения. Сообразно с  различными философскими системами,
так  или иначе  определялись  цели и  смысл самой  истории. Вот некоторые из
подобных определений: Боссюэт [правильно -- Боссюэ. --  Ред.] (1627--1704) и
Лоран (1810--1887) понимали историю, как изображение тех мировых  событий, в
которых  с  особенною  яркостью  выражались  пути  Провидения,  руководящего
человеческою жизнью  в  своих  целях.  Итальянец Вико  (1668--1744)  задачею
истории, как науки,  считал изображение тех  одинаковых  состояний,  которые
суждено  переживать  всем народам. Известный  философ Гегель (1770--1831)  в
истории видел изображение того процесса,  которым  "абсолютный дух" достигал
своего самопознания (Гегель всю  мировую  жизнь объяснял, как развитие этого
"абсолютного духа"). Не будет ошибкою сказать, что все эти философии требуют
от  истории  в сущности одного и  того же: история  должна изображать не все
факты прошлой жизни  человечества, а лишь основные,  обнаруживающие ее общий
смысл.
     Этот  взгляд был шагом вперед в развитии исторической мысли, -- простой
рассказ о былом  вообще, или случайный  набор фактов  различного  времени  и
места  для   доказательства  назидательной  мысли  не  удовлетворял   более.
Появилось   стремление    к   объединению   изложения   руководящей   идеей,
систематизированию  исторического  материала.   Однако  философскую  историю
справедливо упрекают в том, что она руководящие идеи исторического изложения
брала вне истории и систематизировала факты произвольно. От этого история не
становилась самостоятельной наукой, а обращалась в прислужницу философии.
     Наукою история стала только в  начале  XIX века,  когда из  Германии, в
противовес  французскому  рационализму,  развился  идеализм:  в   противовес
французскому космополитизму,  распространились идеи  национализма, деятельно
изучалась  национальная старина и стало  господствовать убеждение, что жизнь
человеческих  обществ совершается закономерно, в таком порядке  естественной
последовательности,  который   не   может   быть   нарушен   и  изменен   ни
случайностями, ни  усилиями  отдельных  лиц.  С  этой  точки  зрения главный
интерес в истории стало представлять изучение не случайных внешних явлений и
не деятельности  выдающихся  личностей,  а изучение  общественного  быта  на
разных ступенях его развития. История стала  пониматься как  наука о законах
исторической жизни человеческих обществ.
     Это определение различно формулировали историки и мыслители. Знаменитый
Гизо  (1787--1874),  например,  понимал историю,  как  учение  о  мировой  и
национальной цивилизации (понимая цивилизацию в смысле развития гражданского
общежития).  Философ  Шеллинг   (1775--1854)   считал  национальную  историю
средством  познания "национального  духа".  Отсюда выросло  распространенное
определение  истории,  как  пути  к  народному самосознанию.  Явились  далее
попытки  понимать  историю, как науку, долженствующую раскрыть  общие законы
развития общественной жизни вне приложения их к известному месту, времени  и
народу. Но эти попытки, в сущности, присваивали истории  задачи другой науки
-- социологии. История  же есть наука, изучающая конкретные факты в условиях
именно  времени и  места,  и  главной  целью  ее признается  систематическое
изображение  развития  и изменений жизни отдельных  исторических  обществ  и
всего человечества.
     Такая задача требует  многого для успешного  выполнения. Для того чтобы
дать научно-точную и художественно-цельную картину какой-либо эпохи народной
жизни  или  полной  истории  народа,  необходимо:  1)  собрать  исторические
материалы, 2) исследовать их достоверность, 3) восстановить точно  отдельные
исторические факты,  4) указать между ними  прагматическую связь и 5) свести
их в общий научный обзор или в художественную картину. Те  способы, которыми
историки достигают указанных частных целей, называются научными критическими
приемами. Приемы эти совершенствуются с развитием исторической  науки, но до
сих  пор ни эти  приемы,  ни сама наука истории  не достигли  полного своего
развития. Историки не собрали и не изучили  еще всего материала, подлежащего
их ведению, и это дает повод говорить, что история есть наука, не  достигшая
еще тех результатов, каких достигли другие, более точные, науки. И,  однако,
никто не отрицает, что история есть наука с широким будущим.
     С тех  пор, как к  изучению фактов всемирной  истории стали подходить с
тем  сознанием, что  жизнь  человеческая развивается закономерно,  подчинена
вечным  и неизменным  отношениям  и правилам, -- с тех пор идеалом  историка
стало  раскрытие этих  постоянных  законов и  отношений. За простым анализом
исторических явлений, имевших целью указать их причинную последовательность,
открылось более широкое поле -- исторический синтез, имеющий цель воссоздать
общий ход всемирной  истории в  ее целом,  указать в ее течении такие законы
последовательности развития, которые были  бы оправданы не только в прошлом,
но и в будущем человечества.
     Этим  широким  идеалом не  может непосредственно  руководиться  русский
историк. Он изучает только  один факт  мировой исторической  жизни --  жизнь
своей национальности. Состояние русской историографии до сих пор таково, что
иногда  налагает  на русского  историка обязанность просто собирать факты  и
давать  им первоначальную научную  обработку. И только там,  где  факты  уже
собраны   и  освещены,  мы  можем  возвыситься   до  некоторых  исторических
обобщений,  можем  подметить  общий  ход   того  или  другого  исторического
процесса,  можем  даже  на  основании ряда частных обобщений сделать  смелую
попытку --  дать схематическое изображение  той последовательности,  в какой
развивались основные  факты нашей исторической жизни. Но  далее такой  общей
схемы  русский историк идти не  может, не выходя из границ  своей науки. Для
того чтобы понять сущность и значение того или другого факта в истории Руси,
он  может искать аналогии в истории всеобщей; добытыми результатами он может
служить   историку  всеобщему,  положить   и   свой   камень   в   основание
общеисторического  синтеза.  Но  этим и  ограничивается  его  связь с  общей
историей  и  влияние на нее. Конечной  целью  русской  историографии  всегда
остается построение системы местного исторического процесса.
     Построением  этой  системы  разрешается  и  другая,  более практическая
задача,  лежащая  на русском  историке.  Известно старинное  убеждение,  что
национальная история есть путь  к национальному самосознанию. Действительно,
знание  прошлого  помогает  понять  настоящее и  объясняет задачи  будущего.
Народ, знакомый со своею историей, живет сознательно, чуток к окружающей его
действительности  и  умеет  понимать  ее.  Задача,  в  данном  случае  можно
выразиться  --долг  национальной  историографии  заключается  в  том,  чтобы
показать обществу его прошлое в истинном свете. При этом нет нужды вносить в
историографию какие бы то ни было предвзятые точки зрения; субъективная идея
не есть идея научная, а только научный труд может быть полезен общественному
самосознанию. Оставаясь в  сфере строго научной,  выделяя те  господствующие
начала  общественного быта,  которые  характеризовали собою различные стадии
русской  исторической  жизни,  исследователь  раскроет  обществу  главнейшие
моменты его исторического  бытия  и  этим  достигнет  своей  цели.  Он  даст
обществу разумное знание, а приложение этого знания зависит уже не от него.
     Так,  и отвлеченные  соображения и  практические  цели  ставят  русской
исторической науке одинаковую задачу -- систематическое изображение  русской
исторической  жизни, общую схему того исторического процесса, который привел
нашу национальность к ее настоящему состоянию.

     Очерк русской историографии
     Когда   же   началось   систематическое  изображение   событий  русской
исторической  жизни и когда  русская история стала  наукой?  Еще в  Киевской
Руси, наряду с  возникновением гражданственности, в XI  в.  появились  у нас
первые летописи. Это были перечни фактов, важных и не важных, исторических и
не  исторических,  вперемежку  с  литературными  сказаниями.  С  нашей точки
зрения,  древнейшие летописи не представляют собою  исторического  труда; не
говоря о содержании -- и самые  приемы летописца не соответствуют теперешним
требованиям.  Зачатки  историографии  у  нас  появляются  в  XVI  в.,  когда
исторические сказания и летописи стали  впервые  сверять  и  сводить  в одно
целое.  В  XVI в.  сложилась и сформировалась Московская Русь. Сплотившись в
единое  тело,  под  властью  единого московского  князя,  русские  старались
объяснить  себе  и  свое происхождение,  и  свои политические идеи,  и  свои
отношения к окружающим их государствам.
     И вот в 1512 г. (по-видимому, старцем Филофеем) составляется хронограф,
т.е.  обозрение  всемирной истории.  Большая  часть  его  заключала  в  себе
переводы  с греческого  языка и  только как  дополнения  внесены  русские  и
славянские исторические сказания. Хронограф этот краток, но дает достаточный
запас исторических  сведений; за ним появляются и вполне русские хронографы,
представляющие собою переработку первого. Вместе с ними  возникают в XVI  в.
летописные своды,  составленные по древним летописям,  но  представляющие не
сборники механически сопоставленных фактов, а произведения, связанные  одной
общей  идеей.  Первым таким произведением была "Степенная книга", получившая
такое название потому, что она разделялась на  "поколения" или на "степени",
как  их тогда называли. Она  передавала в хронологическом, последовательном,
т.е. "постепенном"  порядке  деятельность  русских  митрополитов  и  князей,
начиная с Рюрика. Автором этой книги ошибочно считали митрополита Киприана;
     она была обработана митрополитами Макарием и  его преемником  Афанасием
при  Иване  Грозном,  т.е.  в XVI в.  В  основании  "Степенной книги"  лежит
тенденция и общая  и  частная. Общая  проглядывает  в  желании показать, что
власть  московских  князей  есть не  случайная,  а  преемственная,  с  одной
стороны, от южнорусских, киевских князей, с другой -- от византийских царей.
Частная   же  тенденция  сказалась  в  том   уважении,  с   каким  неизменно
повествуется  о  духовной  власти.  "Степенная  книга"  может  быть  названа
историческим трудом в силу известной системы изложения. В  начале XVI в. был
составлен  другой  исторический  труд  --  "Воскресенская  летопись",  более
интересная  по обилию  материала. В основание ее легли все прежние летописи,
"Софийский временник" и  иные, так  что фактов в этой летописи действительно
много,  но  скреплены  они чисто механически.  Тем не  менее  "Воскресенская
летопись"  представляется  нам самым  ценным историческим  произведением  из
всех, ей  современных  или более  ранних, так как она составлена  без всякой
тенденции и заключает в себе много сведений, которых нигде более не находим.
Своею простотою она  могла  не нравиться, безыскусственность изложения могла
казаться  убогою  знатокам   риторических  приемов,  и   вот   ее  подвергли
переработке и дополнениям и  составили,  к середине XVI же века, новый свод,
называемый "Никоновской  летописью".  В этом своде мы  видим много сведений,
заимствованных из греческих хронографов, по  истории греческих и  славянских
стран, летопись же о русских событиях,  особенно о веках позднейших,  хотя и
подробная,  но  не  совсем надежная,  -- точность  изложения  пострадала  от
литературной переработки:  поправляя  бесхитростный слог  прежних летописей,
невольно искажали и смысл некоторых событий.
     В  1674  г.  появился  в Киеве  и  первый учебник  русской  истории  --
"Синопсис"  Иннокентия   Гизеля,  очень  распространившийся  в  эпоху  Петра
Великого  (он часто  встречается  и  теперь).  Если  рядом  со  всеми  этими
переработками  летописей  помянем  ряд  литературно  написанных  сказаний об
отдельных исторических  фактах  и  эпохах  (напр.,  Сказание кн.  Курбского,
повести о смутном времени), то обнимем весь тот запас исторических трудов, с
которым Русь дожила  до эпохи Петра  Великого, до учреждения Академии наук в
Петербурге. Петр очень заботился  о составлении истории России и поручал это
дело различным  лицам. Но только после его смерти началась ученая разработка
исторического материала  и первыми  деятелями на этом поприще явились ученые
немцы, члены петербургской Академии; из  них  прежде всего  следует  назвать
Готлиба Зигфрида Байера (1694--1738). Он начал с изучения племен, населявших
Россию в древности, особенно варягов, но далее этого не пошел. Байер оставил
после себя  много  трудов, из которых два довольно  капитальных произведения
написаны на  латинском  языке и  теперь уже  не  имеют большого значения для
истории России, -- это  "Северная География" и "Исследования  о Варягах" (их
перевели на русский язык только в 1767 г.). Гораздо  плодотворнее были труды
Герарда Фридриха Миллера (1705--1783), который жил в России при императрицах
Анне, Елизавете и Екатерине II и уже настолько хорошо владел русским языком,
что  писал свои  произведения  по-русски.  Он  много путешествовал по России
(прожил 10  лет,  с  1733 по 1743  г.,  в  Сибири)  и хорошо  изучил  ее. На
литературном историческом  поприще он выступил как издатель русского журнала
"Ежемесячные сочинения" (1755--1765) и сборника  на немецком языке "Sammlung
Russischer Gescihchte".  Главною заслугою Миллера  было собирание материалов
по русской истории; его рукописи (так наз. Миллеровские портфели)  служили и
служат  богатым  источником для издателей и исследователей.  И  исследования
Миллера имели значение, -- он был одним из первых ученых, заинтересовавшихся
позднейшими эпохами нашей истории, им  посвящены его  труды: "Опыт  новейшей
истории России"  и "Известие о дворянах Российских". Наконец,  он был первым
ученым архивариусом в России и привел в порядок московский архив Иностранной
коллегии,  директором которого  и умер  (1783). Среди  академиков  XVIII  в.
видное  место  трудами  по  русской  истории  занял  и  [М.  В.]  Ломоносов,
написавший  учебную  книгу  русской  истории  и  один том  "Древней  Русской
истории"  (1766).  Его  труды   по  истории  были  обусловлены  полемикой  с
академиками  --  немцами.  Последние  выводили Русь Варягов  от норманнов  и
норманскому  влиянию  приписывали  происхождение гражданственности на  Руси,
которую  до  пришествия  варягов  представляли  страною  дикою; Ломоносов же
варягов  признавал  за  славян  и  таким  образом  русскую  культуру  считал
самобытною.
     Названные академики, собирая материалы  и  исследуя  отдельные  вопросы
нашей  истории,  не  успели  дать общего  ее обзора,  необходимость которого
чувствовалась  русскими  образованными  людьми.  Попытки  дать  такой  обзор
появились вне академической среды.
     Первая попытка  принадлежит В. Н.  Татищеву  (1686--  1750).  Занимаясь
собственно вопросами географическими, он увидел, что разрешить их невозможно
без  знания истории, и, будучи человеком всесторонне  образованным, стал сам
собирать  сведения по русской истории и занялся  ее составлением. В  течение
многих лет  писал он  свой исторический труд, перерабатывал его не один раз,
но  только по его смерти, в 1768  г., началось его издание.  В течение 6 лет
вышло 4  тома,  5-й  том  был  случайно найден  уже в  нашем  веке  и  издан
"Московским обществом истории и древностей Российских". В  этих  5-ти  томах
Татищев довел свою  историю  до смутной эпохи  XVII  в.  В  первом  томе  мы
знакомимся со  взглядами самого  автора на  русскую историю и с источниками,
которыми  он пользовался  при ее составлении;  мы  находим целый ряд научных
эскизов  о  древних  народах  --  варягах,  славянах  и др.  Татищев нередко
прибегал к  чужим трудам; так, напр.,  он  воспользовался  исследованием  "О
Варягах"  Байера и  прямо включил  его  в  свой труд.  История  эта  теперь,
конечно, устарела, но  научного значения она не потеряла,  так  как (в XVIII
в.) Татищев обладал такими источниками, которых теперь нет, и следовательно,
многие  из  фактов, им приведенных, восстановить  уже нельзя.  Это возбудило
подозрение,  существовали ли  некоторые источники, на которые он ссылался, и
Татищева   стали  обвинять   в  недобросовестности.   Особенно  не  доверяли
приводимой им  "Иоакимовской  Летописи". Однако  исследование этой  летописи
показало,  что Татищев только  не сумел отнестись к ней критически и включил
ее  целиком,  со  всеми  ее  баснями,  в свою историю. Строго  говоря,  труд
Татищева  есть  не  что  иное,  как  подробный  сборник  летописных  данных,
изложенных  в  хронологическом  порядке;   тяжелый  его  язык  и  отсутствие
литературной обработки делали его неинтересным для современников.
     Первая популярная книга по  русской истории принадлежала перу Екатерины
II,  но труд  ее  "Записки касательно Русской истории", доведенный до  конца
XIII в., научного  значения не  имеет и интересен  только как первая попытка
рассказать  обществу  легким языком его  прошлое. Гораздо важнее  в  научном
отношении  была "История Российская"  князя М.  [М.] Щербатова (1733--1790),
которой  впоследствии  пользовался  и  Карамзин.  Щербатов  был  человек  не
сильного  философского ума, но начитавшийся просветительной литературы XVIII
в. и всецело сложившийся  под ее  влиянием, что отразилось и на его труде, в
который внесено много предвзятых  мыслей. В  исторических  сведениях  он  до
такой степени  не успевал  разбираться,  что  заставлял иногда  своих героев
умирать по  2  раза. Но,  несмотря  на  такие  крупные  недостатки,  история
Щербатова имеет научное значение благодаря многим приложениям, заключающим в
себе исторические документы. Особенно интересны дипломатические бумаги XVI и
XVII вв. Доведен его труд до смутной эпохи.
     Случилось, что при  Екатерине  II некто француз  Леклерк, совершенно не
знавший ни русского государственного строя, ни народа, ни его  быта, написал
ничтожную "L'histoire de la Russie", причем в ней было так много клевет, что
она возбудила  всеобщее негодование.  И.  Н. Болтин  (1735--1792),  любитель
русской  истории,  составил  ряд  заметок,  в  которых  обнаружил невежество
Леклерка и которые издал в  двух томах.  В них он отчасти задел и Щербатова.
Щербатов обиделся  и написал Возражение. Болтин отвечал печатными письмами и
приступил к критике на "Историю" Щербатова.  Труды Болтина, обнаруживающие в
нем исторический  талант, интересны по новизне взглядов.  Болтина  не совсем
точно зовут иногда "первым славянофилом", потому что он отмечал много темных
сторон в слепом подражании Западу,  подражании, которое заметно  стало у нас
после  Петра, и желал, чтобы Россия  крепче  хранила добрые  начала прошлого
века. Сам Болтин  интересен,  как  историческое  явление.  Он  служил лучшим
доказательством того, что в XVIII  в. в обществе,  даже у  неспециалистов по
истории,  был живой  интерес к прошлому своей  родины.  Взгляды  и  интересы
Болтина  разделял  Н. И. Новиков  (1744--1818), известный ревнитель русского
просвещения, собравший "Древнюю Российскую Вивлиофику" (20  томов), обширный
сборник исторических  документов и исследований (1788--1791). Одновременно с
ним, как собиратель исторических материалов,  выступил купец [И. И.] Голиков
(1735--1801),  издавший  сборник  исторических данных о  Петре  Великом  под
названием  "Деяния Петра Великого" (1-е изд. 1788--1790, 2-е 1837 г.). Таким
образом,  рядом   с  попытками  дать  общую  историю  России  зарождается  и
стремление  подготовить  материалы  для  такой  истории.  Помимо  инициативы
частной, в этом  направлении работает и сама Академия наук, издавая летописи
для общего с ними ознакомления.
     Но во всем том, что нами перечислено,  еще мало было научности в  нашем
смысле:  не  существовало  строгих  критических  приемов,  не говоря  уже об
отсутствии цельных исторических представлений.
     Впервые ряд научно-критических приемов в изучение русской истории  внес
ученый  иностранец   Шлецер  (1735--   1809).   Познакомившись   с  русскими
летописями, он пришел от  них в восторг:  ни у одного  народа не встречал он
такого богатства сведений, такого поэтического языка. Уже выехав из России и
будучи профессором  Геттингенского  университета, он  неустанно  работал над
теми  выписками  из  летописей,  которые  ему  удалось  вывезти  из  России.
Результатом этой  работы  был знаменитый  труд,  напечатанный под  заглавием
"Нестор"  (1805  г.  по-немецки, 1809-1819  гг. по-русски).  Это  целый  ряд
исторических этюдов  о русской летописи. В  предисловии  автор  дает краткий
обзор того, что  сделано  по русской  истории. Он находит  положение науки в
России печальным,  к историкам русским относится  с  пренебрежением, считает
свою   книгу   почти  единственным  годным  трудом  по  русской  истории.  И
действительно,  труд  его  далеко оставлял за собою  все  прочие по  степени
научного сознания и приемов автора.  Эти  приемы создали у нас  как бы школу
учеников Шлецера, первых  ученых исследователей, вроде М. П. Погодина. После
Шлецера стали возможны у нас строгие исторические  изыскания,  для  которых,
правда, создавались благоприятные условия и в другой среде, во главе которой
стоял Миллер.  Среди  собранных  им  в  Архиве  Иностранной  Коллегии  людей
особенно  выдавались  Штриттер,  Малиновский, Бантыш-Каменский.  Они создали
первую  школу  ученых архивариусов,  которыми  Архив  был  приведен в полный
порядок  и  которые,   кроме   внешней   группировки  архивного   материала,
производили ряд  серьезных  ученых изысканий  на  основании этого материала.
Так,  мало-помалу созревали условия, создавшие  у нас возможность  серьезной
истории.
     В начале XIX в. создался, наконец, и первый цельный взгляд  на  русское
историческое прошлое в  известной  "Истории государства  Российского"  Н. М.
Карамзина  (1766--1826).   Обладая   цельным   мировоззрением,  литературным
талантом  и приемами  хорошего ученого критика,  Карамзин  во  всей  русской
исторической  жизни  видел один главнейший процесс -- создание национального
государственного  могущества. К этому могуществу привел Русь ряд талантливых
деятелей,  из  которых два  главных  -- Иван  III и Петр  Великий  --  своею
деятельностью ознаменовали переходные  моменты  в нашей  истории  и стали на
рубежах  основных  ее  эпох  -- древней  (до  Ивана III),  средней (до Петра
Великого) и  новой (до начала XIX в.). Свою систему русской истории Карамзин
изложил увлекательным для  своего времени языком, а свой рассказ  он основал
на многочисленных изысканиях, которые  и до нашего времени сохраняют за  его
Историей важное ученое значение.
     Но  односторонность основного взгляда  Карамзина, ограничивавшая задачу
историка  изображением  только  судеб  государства,  а  не  общества  с  его
культурой, юридическими и экономическими отношениями, была  вскоре  замечена
уже  его  современниками.  Журналист  30-х  годов  XIX   в.  Н.  А.  Полевой
(1796--1846)  упрекал его за  то, что он, назвав свое произведение "Историей
государства Российского", оставил  без внимания  "Историю  Русского народа".
Именно этими словами Полевой озаглавил свой труд, в котором думал изобразить
судьбу русского общества. На смену системы Карамзина он ставил свою систему,
но  не совсем удачную, так как  был дилетант  в сфере исторического ведения.
Увлекаясь  историческими  трудами  Запада,  он  пробовал  чисто  механически
прикладывать  их  выводы  и  термины  к  русским фактам, так,  например,  --
отыскать феодальную систему  в  древней  Руси. Отсюда  понятна слабость  его
попытки, понятно, что труд Полевого не мог  заменить  труда Карамзина: в нем
вовсе не было цельной системы.
     Менее  резко  и  с  большею  осторожностью  выступил  против  Карамзина
петербургский профессор [Н. Г.] Устрялов (1805--1870), в 1836  г. написавший
"Рассуждение о системе прагматической  русской истории". Он  требовал, чтобы
история была картиной постепенного развития общественной жизни, изображением
переходов гражданственности из одного состояния в другое. Но  и он еще верит
в  могущество личности  в  истории и, наряду  с изображением народной жизни,
требует  и  биографий  ее  героев.  Сам  Устрялов,  однако,  отказался  дать
определенную общую точку зрения на нашу историю и замечал, что для этого еще
не наступило время.
     Таким образом, недовольство  трудом  Карамзина, сказавшееся и в  ученом
мире,  и  в обществе,  не исправило  карамзинской  системы и не  заменило ее
другою.  Над явлениями русской истории, как их связующее начало,  оставалась
художественная картина Карамзина и  не  создалось научной системы.  Устрялов
был прав, говоря,  что для  такой системы еще  не  наступило  время.  Лучшие
профессора русской истории, жившие в  эпоху, близкую к Карамзину, Погодин  и
[М. Т.]  Каченовский  (1775--1842), еще  были далеки  от  одной  общей точки
зрения;  последняя  сложилась  лишь  тогда,  когда  русской  историей  стали
деятельно интересоваться  образованные  кружки нашего  общества.  Погодин  и
Каченовский  воспитывались  на  ученых приемах Шлецера и  под его  влиянием,
которое особенно сильно сказывалось на Погодине. Погодин во многом продолжал
исследования Шлецера и,  изучая  древнейшие  периоды нашей истории,  не  шел
далее  частных выводов и  мелких обобщений, которыми,  однако,  умел  иногда
увлекать своих слушателей, не привыкших к строго научному и самостоятельному
изложению  предмета. Каченовский за русскую  историю принялся  тогда,  когда
приобрел уже много знаний и опыта в занятиях другими отраслями исторического
ведения. Следя  за развитием классической  истории  на Западе,  которую в то
время  вывели  на  новый путь изыскания  Нибура, Каченовский  увлекался  тем
отрицанием,  с  каким  стали  относиться к  древнейшим  данным  по  истории,
например, Рима. Это отрицание  Каченовский перенес и на русскую историю: все
сведения,   относящиеся   к  первым   векам  русской  истории,   он   считал
недостоверными; достоверные же факты,  по его мнению, начались  лишь  с того
времени,  как  появились  у  нас  письменные  документы  гражданской  жизни.
Скептицизм Каченовского имел последователей: под его влиянием основалась так
называемая  скептическая  школа,  не богатая  выводами,  но  сильная  новым,
скептическим приемом отношения к научному материалу. Этой школе принадлежало
несколько   статей,   составленных   под   руководством  Каченовского.   При
несомненной  талантливости  Погодина и  Каченовского, оба они  разрабатывали
хотя  и  крупные,  но частные вопросы  русской истории; оба они  сильны были
критическими методами, но  ни тот, ни другой  не возвышались еще до дельного
исторического  мировоззрения:  давая  метод, они не  давали  результатов,  к
которым можно было прийти с помощью этого метода.
     Только  в 30-х годах XIX столетия в русском обществе сложилось  цельное
историческое  мировоззрение,  но  развилось  оно   не  на   научной,   а  на
метафизической почве. В первой половине XIX в. русские образованные люди все
с большим и большим интересом обращались к истории, как отечественной, так и
западноевропейской.  Заграничные  походы  1813--1814  гг.  познакомили  нашу
молодежь с философией и политической жизнью  Западной Европы. Изучение жизни
и идей Запада породило, с одной стороны, политическое движение  декабристов,
с  другой  -- кружок лиц, увлекавшихся  более  отвлеченной  философией,  чем
политикой.  Кружок этот  вырос всецело  на  почве  германской метафизической
философии   начала  нашего   века.   Эта  философия  отличалась  стройностью
логических построений и оптимизмом выводов. В германской метафизике, как и в
германском  романтизме,   сказался   протест  против   сухого   рационализма
французской  философии  XVIII   в.   Революционному  космополитизму  Франции
Германия противополагала начало народности и выяснила  его в привлекательных
образах народной  поэзии и в  ряде  метафизических систем. Эти системы стали
известны образованным  русским людям и  увлекали  их. В германской философии
русские образованные  люди видели целое  откровение. Германия  была для  них
"Иерусалимом  новейшего человечества" -- как  назвал ее Белинский.  Изучение
главнейших метафизических систем Шеллинга и Гегеля соединило в тесный кружок
несколько  талантливых  представителей  русского  общества  и  заставило  их
обратиться  к изучению своего (русского) национального прошлого. Результатом
этого изучения были две  совершенно противоположные системы русской истории,
построенные  на одинаковой  метафизической  основе. В Германии  в это  время
господствующими философскими системами  были  системы Шеллинга и  Гегеля. По
мнению Шеллинга, каждый исторический  народ должен осуществлять какую-нибудь
абсолютную  идею  добра,  правды,  красоты.  Раскрыть   эту  идею   миру  --
историческое  призвание  народа.  Исполняя  его, народ делает шаг  вперед на
поприще всемирной цивилизации; исполнив его, он сходит с исторической сцены.
Те народы, бытие которых не одухотворено  идеей  безусловного,  суть  народы
неисторические, они осуждены на духовное рабство  у других наций.  Такое  же
деление  народов на  исторические  и  неисторические дает и Гегель,  но  он,
развивая  почти тот  же  принцип, пошел  еще  далее.  Он дал  общую  картину
мирового  прогресса.  Вся мировая жизнь, по  мнению  Гегеля,  была развитием
абсолютного  духа,  который стремится  к  самопознанию  в истории  различных
народов, но  достигает  его  окончательно в  германо-романской  цивилизации.
Культурные народы Древнего Востока, античного мира и романской  Европы  были
поставлены Гегелем в  известный  порядок, представлявший собою лестницу,  по
которой восходил мировой  дух.  На верху этой лестницы стояли германцы, и им
Гегель пророчил  вечное мировое  главенство. Славян  же на этой лестнице  не
было совсем. Их он считал за неисторическую расу и  тем  осуждал на духовное
рабство у германской цивилизации. Таким образом, Шеллинг требовал для своего
народа только всемирного гражданства, а Гегель -- всемирного главенства. Но,
несмотря  на  такое различие  взглядов, оба  философа  одинаково повлияли на
русские  умы в  том смысле, что возбуждали стремление оглянуться на  русскую
историческую  жизнь,  отыскать  ту абсолютную  идею, которая раскрывалась  в
русской жизни, определить место и назначение русского народа в ходе мирового
прогресса.  И  тут-то,  в приложении  начал  германской метафизики к русской
действительности,   русские  люди   разошлись  между  собою.  Одни  из  них,
западники,  поверили   тому,  что  германо-протестантская  цивилизация  есть
последнее  слово  мирового  прогресса.  Для  них  древняя  Русь,  не знавшая
западной,   германской  цивилизации  и  не  имевшая   своей,   была  страной
неисторической,  лишенной  прогресса, осужденной  на вечный  застой, страной
"азиатской",  как  назвал ее Белинский  (в статье о  Котошихине). Из вековой
азиатской  косности  вывел ее  Петр,  который, приобщив Россию  к германской
цивилизации, создал  ей возможность прогресса  и истории.  Во  всей  русской
истории, стало быть, только эпоха Петра В [еликого] может иметь историческое
значение. Она главный момент в русской жизни; она отделяет Русь азиатскую от
Руси европейской. До Петра  полная пустыня, полное ничто;  в древней русской
истории нет никакого смысла, так как в древней Руси нет своей культуры.
     Но не все русские люди 30-х и 40-х годов думали так;
     некоторые не соглашались с тем, что германская цивилизация есть верхняя
ступень прогресса, что славянское племя  есть  племя неисторическое. Они  не
видели причины, почему мировое развитие должно остановиться на германцах. Из
русской истории вынесли они убеждение, что славянство было далеко от застоя,
что оно могло гордиться  многими  драматическими моментами в своем прошлом и
что оно, наконец, имело свою культуру. Это учение было хорошо изложено И. В.
Киреевским  (1806--1856). Он говорит,  что славянская культура в  основаниях
своих  была  самостоятельна  и  отлична от  германской.  Во-первых,  славяне
получили  христианство из Византии (а германцы -- из Рима) и их  религиозный
быт получил иные  формы,  чем те, которые сложились у германцев под влиянием
католичества. Во-вторых, славяне и германцы выросли  на различной  культуре:
первые--  на греческой,  вторые  -- на  римской. В то время, как  германская
культура   выработала   свободу  личности,  славянские   общины   совершенно
поработили  ее.  В-третьих,  государственный  строй  был   создан  различно.
Германия сложилась на римской почве.  Германцы были народ пришлый;  побеждая
туземное  население,   они  порабощали  его.  Борьба  между  побежденными  и
победителями,  которая  легла в  основание  государственного  строя Западной
Европы,  перешла  впоследствии в антагонизм  сословий;  у славян государство
создалось  путем  мирного  договора,  добровольного  признания  власти.  Вот
различие   между  Россией  и  Зап.  Европой,  различие  религии,   культуры,
государственного  строя.  Так   думали  славянофилы,  более  самостоятельные
последователи   германских  философских  учений.  Они  были  убеждены,   что
самостоятельная русская жизнь достигла  наибольшего развития  своих начал  в
эпоху  Московского   государства.   Петр  В.  грубо  нарушил  это  развитие,
насильственною реформою  внес к  нам  чуждые,  даже  противоположные  начала
германской  цивилизации.  Он  повернул правильное течение народной  жизни на
ложный  путь  заимствования,  потому что  не понимал  заветов  прошлого,  не
понимал нашего  национального духа. Цель славянофилов --  вернуться на  путь
естественного развития, сгладив следы насильственной петровской реформы.
     Общая точка зрения  западников и славянофилов служила им основанием для
толкования не  только смысла нашей истории, но и отдельных  ее фактов: можно
насчитать  много  исторических  трудов,  написанных западниками  и  особенно
славянофилами  (из  славянофилов  историков  следует  упомянуть  Константина
Сергеевича  Аксакова,   1817--1860).   Но  их   труды  были   гораздо  более
философскими   или  публицистическими,  чем   собственно  историческими,   а
отношение к истории гораздо более философским, чем научным.
     Строго научная цельность  исторических воззрений впервые создана была у
нас только в 40-х годах XIX  в. Первыми носителями  новых  исторических идей
были  два  молодые профессора  Московского университета:  Сергей  Михайлович
Соловьев  (1820--  1879) и  Константин  Дмитриевич Кавелин (1818--1885).  Их
воззрения на русскую историю  в то время назывались "теорией родового быта",
а  впоследствии  они  и  другие  ученые  их  направления стали известны  под
названием  историко-юридической   школы.  Воспитывались   они  под  влиянием
германской исторической школы. В начале XIX в. историческая наука в Германии
сделала большие успехи. Деятели так называемой германской исторической школы
внесли в изучение истории  чрезвычайно плодотворные руководящие идеи и новые
методы исследования. Главною мыслью германских историков была мысль  о  том,
что развитие человеческих общин не есть результат случайностей или единичной
воли отдельных лиц: развитие общества  совершается, как развитие  организма,
по  строгим  законам,  ниспровергнуть  которые   не  может  ни  историческая
случайность, ни личность, как бы гениальна она ни была.  Первый шаг к такому
воззрению  сделал  еще  в  конце  XVIII  столетия  Фридрих  Август  Вольф  в
произведении "Prologomena ad Homerum", в котором  он занимался исследованием
происхождения и состава греческого эпоса "Одиссеи" и "Илиады". Давая в своем
труде редкий образец  исторической  критики,  он  утверждал, что гомеровский
эпос  не  мог  быть  произведением отдельной  личности,  а  был  постепенно,
органически созданным произведением поэтического гения целого  народа. После
труда Вольфа такое органическое развитие стали искать не только в памятниках
поэтического творчества, но и во всех сферах обществен ной жизни, искали и в
истории  и в праве. Признаки органического  роста  античных  общин наблюдали
Нибур  в римской  истории, Карл  Готфрид  Миллер  в  греческой. Органическое
развитие  правового  сознания  изучили  историки-юристы   Эйхгорн  (Deutsche
Staatsung Rechtsgeschichte, в пяти томах, 1808) и Савиньи (Geschichte
     des ro mischen Rechts in Mittelalter, в  шести томах, 1815-- 1831). Эти
труды, носившие на себе печать нового направления, к половине XIX в. создали
в  Германии блестящую школу историков, которая и до сих пор еще не  пережила
вполне своих идей.
     В идеях и  приемах ее  выросли  наши ученые историко-юридической школы.
Одни усвоили их путем чтения, как, напр., Кавелин; другие -- прямо слушанием
лекций, как,  напр., Соловьев, который был учеником  Ранке. Они усвоили себе
все  содержание  немецкого  исторического  направления.  Некоторые  из   них
увлекались и  германской  философией Гегеля.  В  Германии  точная  и  строго
фактическая историческая  школа не  всегда жила  в  ладу  с  метафизическими
учениями  гегелианства; тем  не  менее  и  историки,  и Гегель  сходились  в
основном  воззрении на историю,  как на закономерное  развитие  человеческих
обществ. И  историки и Гегель одинаково отрицали  в ней случайность, поэтому
их воззрения могли ужиться в одной и той  же  личности. Эти воззрения и были
впервые приложены  к русской истории нашими учеными  Соловьевым и Кавелиным,
думавшими показать в  ней органическое развитие тех начал, которые были даны
первоначальным бытом  нашего племени и  которые  коренились в природе нашего
народа. На быт культурный и  экономический они обращали меньше внимания, чем
на  внешние формы общественных  союзов, так как имели убеждение, что главным
содержанием русской исторической жизни была  именно естественная смена одних
законов общежития другими.  Они надеялись подметить порядок  этой  смены и в
нем найти закон нашего  исторического развития.  Вот  почему их исторические
трактаты носят несколько односторонний историко-юридический характер.  Такая
односторонность не составляла индивидуальности наших ученых, а была занесена
ими от их германских  наставников.  Немецкая историография  считала  главной
своей  задачей исследование именно юридических форм в  истории; корень этого
взгляда  кроется  в  идеях  Канта,  который   понимал  историю,  "как   путь
человечества" к созданию государственных форм.  Таковы были те основания, на
которых   строилось   первое   научно-философское   воззрение   на   русский
исторический быт.  Это не было простое заимствование чужих выводов, не  было
только  механическое приложение чужих идей  к плохо понятому  материалу,  --
нет, это было самостоятельное научное движение,  в котором взгляды и научные
приемы были тождественны  с германскими,  но выводы отнюдь не предрешались и
зависели от материала.  Это  было  научное творчество, шедшее в  направлении
своей  эпохи, но  самостоятельно. Вот почему каждый  деятель  этого движения
сохранял свою  индивидуальность  и оставил по  себе ценные монографии, а вся
историко-юридическая  школа  создала   такую  схему   нашего   исторического
развития, под влиянием которой до сих пор живет русская историография.
     Исходя  из  мысли,  что  отличительные  черты  истории  каждого  народа
создаются  его  природой и  его первоначальной  обстановкой,  они и обратили
внимание на первоначальную форму русского общественного быта, которая, по их
мнению, определялась началом родового быта. Всю русскую историю представляли
они,   как  последовательный   органически  стройный  переход   от   кровных
общественных  союзов,  от  родового быта  --  к быту государственному. Между
эпохою  кровных  союзов  и государственною  лежит  промежуточный  период,  в
котором происходила  борьба  начала кровного с  началом  государственным.  В
первый  период  личность  безусловно  подчинялась  роду,   и  положение   ее
определялось не индивидуальной деятельностью  или способностями, а  местом в
роде; кровное  начало  господствовало не  только в  княжеских, но и  во всех
прочих  отношениях, оно  определяло  собою  всю  политическую жизнь  России.
Россия  в первой  стадии  своего  развития считалась  родовой собственностью
князей;  она делилась  на волости,  соответственно числу  членов  княжеского
дома.  Порядок  владения обусловливался родовыми  счетами. Положение каждого
князя  определялось  его  местом в  роде.  Нарушение  старшинства  порождало
междоусобицы, которые, с точки зрения Соловьева, ведутся  не  за волости, не
за нечто конкретное, а за нарушение старшинства, за идею. С течением времени
изменились  обстоятельства княжеской жизни и деятельности. На северо-востоке
Руси князья  явились полными хозяевами земли, сами призывали население, сами
строили города.  Чувствуя себя создателем новой области, князь предъявляет к
ней новые  требования; в силу  того, что он сам ее  создал, он не считает ее
родовой,  а  свободно распоряжается  ею и передает  ее  своей  семье. Отсюда
возникает понятие о собственности семейной, понятие, вызвавшее окончательную
гибель родового быта. Семья, а не род, стала главным  принципом; князья даже
начали смотреть  на  своих дальних родственников, как на людей чужих, врагов
своей  семьи. Наступает  новая эпоха, когда одно начало разложилось, другого
еще  не  создалось. Наступает хаос, борьба всех против всех. Из этого  хаоса
вырастает случайно усилившаяся семья московских князей, которые свою вотчину
ставят  выше  других  по  силе  и  богатству.  В  этой  вотчине  мало-помалу
вырабатывается    начало   единонаследия    --   первый    признак    нового
государственного порядка, который и водворяется окончательно реформами Петра
Великого.
     Таков, в  самых  общих  чертах, взгляд С.  М.  Соловьева  на  ход нашей
истории, взгляд, разработанный им в двух его диссертациях: 1) "Об отношениях
Новгорода к великим князьям" и 2) "История отношений между князьями Рюрикова
дома".  Система  Соловьева  была  талантливо поддержана  К. Д.  Кавелиным  в
нескольких его исторических статьях (см. том 1 "Собрания Сочинений Кавелина"
изд.  1897  г.).  В одной лишь существенной  частности расходился  Кавелин с
Соловьевым:  он  думал,  что   и  без  случайного   стечения   благоприятных
обстоятельств на севере  Руси родовой быт княжеский должен был разложиться и
перейти в семейный, а затем в государственный. Неизбежную и последовательную
смену начал в нашей  истории  он  изображал в такой краткой  формуле: "Род и
общее  владение;  семья  и  вотчина  или  отдельная  собственность;  лицо  и
государство".
     Толчок,  данный  талантливыми  трудами  Соловьева  и  Кавелина  русской
историографии,  был  очень  велик. Стройная научная  система, впервые данная
нашей истории, увлекла многих  и  вызвала оживленное научное движение. Много
монографий было написано прямо в духе историко-юридической школы. Но много и
возражений,  с  течением времени все более и более сильных, раздалось против
учения  этой  новой  школы.  Ряд  горячих научных  споров,  в конце  концов,
окончательно расшатал стройное теоретическое воззрение Соловьева и  Кавелина
в том его виде, в каком оно появилось в их первых трудах.  Первое возражение
против школы родового быта принадлежало славянофилам. В  лице К. С. Аксакова
(1817--1860)  они обратились к изучению исторических  фактов (к ним  отчасти
примкнули  московские  профессора   [В.  Н.]  Лешков   и   [И.  Д.]  Беляев,
1810--1873); на первой ступени нашей истории они увидели не  родовой  быт, а
общинный  и  мало-помалу  создали  свое  учение  об  общине.  Оно  встретило
некоторую  поддержку  в  трудах  одесского  профессора [Ф.  И.]  Леонтовича,
который постарался определить точнее примитивный характер древней славянской
общины; эта  община,  по  его  мнению,  очень походит  на  существующую  еще
сербскую  "задругу",  основанную  отчасти  на  родственных,  отчасти  же  на
территориальных  отношениях.  На  месте  рода,  точно  определенного  школой
родового быта, стала  не менее точно определенная община, и,  таким образом,
первая часть  общеисторической  схемы  Соловьева  и  Кавелина потеряла  свою
непреложность.  Второе возражение  против  частной этой  схемы  сделано было
ученым, близким по общему  своему направлению к Соловьеву и  Кавелину. Борис
Николаевич   Чичерин   (1828--1904),  воспитывавшийся   в  той   же  научной
обстановке, как  Соловьев и  Кавелин, отодвинул  за  пределы  истории  эпоху
кровных  родовых  союзов на Руси. На  первых страницах нашего  исторического
бытия он  видел уже  разложение древних родовых начал.  Первая  форма  нашей
общественности,  какую  знает история, по  его взгляду, была построена не на
кровных  связях,  а  на началах  гражданского  права. В  древнерусском  быту
личность не  ограничивалась  ничем,  ни кровным союзом,  ни государственными
порядками. Все общественные отношения  определялись гражданскими сделками --
договорами.  Из  этого-то  договорного  порядка  естественным путем  выросло
впоследствии  государство.  Теория  Чичерина,  изложенная  в  его  труде  "О
духовных и договорных  грамотах князей великих и удельных", получила дальней
шее развитие в  трудах проф.  В. И. Сергеевича и в  этой последней форме уже
совсем  отошла  от первоначальной схемы, данной  школою родового  быта.  Вся
история общественного быта у Сергеевича делится на два периода: первый --  с
преобладанием частной и личной воли над началом государственным, второй -- с
преобладанием государственного интереса над личной волей.
     Если первое, славянофильское возражение явилось на почве соображений об
общекультурной  самостоятельности славянства,  если второе выросло на  почве
изучения  правовых институтов,  то третье  возражение  школе  родового  быта
сделано скорее  всего  с  точки  зрения  историко-экономической.  Древнейшая
Киевская  Русь  не  есть  страна патриархальная; ее  общественные  отношения
довольно  сложны  и  построены  на тимократической основе. В ней преобладает
аристократия капитала, представители  которой  сидят в княжеской думе. Таков
взгляд  проф.  В. О.  Ключевского (1841--1911)  в его трудах "Боярская  дума
древней Руси" и "Курс русской истории").
     Все эти  возражения  уничтожили  стройную систему родового быта, но  не
создали какой-либо  новой  исторической  схемы.  Славянофильство  оставалось
верно своей  метафизической основе, а в позднейших представителях  отошло от
исторических разысканий. Система Чичерина и  Сергеевича сознательно  считает
себя системой  только истории  права. А точка зрения  историко-экономическая
пока не приложена к  объяснению всего хода нашей истории.  Наконец, в трудах
других  историков  мы  не  встречаем  сколько-нибудь  удачной  попытки  дать
основания для самостоятельного и цельного исторического мировоззрения.
     Чем же  живет теперь наша историография? Вместе с К. [С.] Аксаковым  мы
можем сказать,  что  у  нас теперь нет "истории",  что "у  нас  теперь  пора
исторических  исследований,  не  более".  Но, отмечая этим отсутствие  одной
господствующей в  историографии  доктрины,  мы  не отрицаем существования  у
наших  современных  историков общих  взглядов,  новизной  и  плодотворностью
которых  обусловливаются последние  усилия нашей  историографии.  Эти  общие
взгляды  возникали у нас  одновременно с  тем,  как появлялись в европейской
науке; касались они и научных  методов, и исторических представлений вообще.
Возникшее  на  Западе  стремление  приложить   к  изучению   истории  приемы
естественных  наук  сказалось  у  нас  в трудах известного  [А.  П.]  Щапова
(1831--1876).  Сравнительный  исторический  метод,  выработанный английскими
учеными  [(Фриман) и  др.]  и  требующий, чтобы  каждое историческое явление
изучалось в  связи с  подобными  же  явлениями других  народов  и  эпох,  --
прилагался и  у нас многими учеными (например,  В. И. Сергеевичем). Развитие
этнографии  вызвало  стремление  создать историческую этнографию  и  с точки
зрения  этнографической рассмотреть вообще явления  нашей древнейшей истории
(Я.  И.  Костомаров, 1817 -- 1885). Интерес к истории  экономического  быта,
выросший   на  Западе,   сказался  и  у   нас   многими  попытками  изучения
народнохозяйственной жизни в разные эпохи (В. О. Ключевский  и  другие). Так
называемый  эволюционизм  имеет  и   у  нас  своих  представителей   в  лице
современных университетских преподавателей.
     Не  только  то, что вновь вносилось в научное сознание,  двигало вперед
нашу историографию.  Пересмотр старых уже разработанных вопросов давал новые
выводы, ложившиеся в основание новых и новых изысканий.  Уже в 70-х годах С.
М.   Соловьев  в   своих   "Публичных  чтениях  о  Петре  Великом"  яснее  и
доказательнее  высказал  свою  старую  мысль  о  том,  что Петр Великий  был
традиционным деятелем  и  в своей  работе реформатора  руководился  идеалами
старых  московских людей XVII в. и пользовался теми средствами, которые были
подготовлены  раньше него. Едва ли не  под влиянием трудов именно  Соловьева
началась деятельная разработка истории Московской Руси, показывающая теперь,
что допетровская Москва не была азиатски косным государством и действительно
шла к реформе еще до Петра, который сам воспринял идею реформы из окружавшей
его московской среды. Пересмотр старейшего из вопросов русской историографии
--  варяжского вопроса [в трудах В. Гр. Васильевского (1838--  1899), А.  А.
Куника (1814--1899), С. А. Гедеонова и других]  освещает новым светом начало
нашей  истории. Новые исследования по  истории западной  Руси открыли  перед
нами  любопытные  и  важные  данные  по  истории  и  быту  литовско-русского
государства [В.  Б.  Антонович  (1834--1908),  Дашкевич  (р.  в  1852  г.) и
другие]. Указанными примерами не исчерпывается, конечно, содержание новейших
работ по  нашему  предмету;  но  эти  примеры  показывают,  что  современная
историография трудится над темами весьма  крупными. До попыток исторического
синтеза, поэтому, может быть и недалеко.
     В  заключение  историографического обзора следует  назвать те  труды по
русской  историографии,  в  которых   изображается  постепенное  развитие  и
современное  состояние  нашей  науки   и  которые  поэтому  должны   служить
предпочтительными руководствами для знакомства с нашей историографией: 1) К.
Н. Бестужев-Рюмин "Русская  История" (2 т., конспективное изложение фактов и
ученых мнений с очень ценным введением об источниках и историографии); 2) К.
Н. Бестужев-Рюмин  "Биографии и характеристики" (Татищев,  Шлецер, Карамзин,
Погодин,  Соловьев  и  др.).  СПб.,  1882; 3)  С.  М.  Соловьев,  статьи  по
историографии,  изданные  Товариществом   "Общественная   польза"   в  книге
"Собрание  сочинений  С.  М. Соловьева"  СПб.; 4) О.  М.  Коялович  "История
русского  самосознания".  СПб.,  1884;  5)  В.  С. Иконников  "Опыт  русской
историографии" (том первый, книга первая и вторая). Киев, 1891;
     6) П.  Н. Милюков  "Главные течения  русской  исторической мысли" --  в
"Русской мысли" за 1893 год (и отдельно).

     Обзор источников русской истории
     В  обширном  смысле слова  исторический  источник  есть  всякий остаток
старины,  будет  ли  это  сооружение,  предмет  искусства,  вещь  житейского
обихода, печатная книга, рукопись или, наконец,  устное предание. Но в узком
смысле источником мы называем печатный или письменный остаток старины, иначе
говоря, той эпохи, которую  изучает  историк. Нашему ведению  подлежат  лишь
остатки последнего рода.
     Обзор  источников  может быть веден двумя  путями: во-первых, он  может
быть простым  логически-систематичным перечнем различных видов исторического
материала, с  указанием главнейших его изданий; во-вторых,  обзор источников
может быть построен исторически и  совместит  в  себе перечень  материала  с
обзором  движения  у нас археографических трудов. Второй путь ознакомления с
источниками  для  нас гораздо  интереснее, во-первых,  потому, что  здесь мы
можем наблюдать появление  археографических  трудов  в связи  с тем,  как  в
обществе развивался интерес к рукописной старине,  и, во-вторых, потому еще,
что здесь  мы познакомимся с  теми деятелями,  которые собиранием материалов
для родной истории составили себе вечное имя в нашей науке.
     В  эпоху   допетровскую  отношение  к   рукописям  в  грамотных   слоях
Московского общества было самым внимательным, потому что в то время рукопись
заменяла  книгу,  была  источником и  знаний и  эстетических  наслаждений  и
составляла ценный предмет  обладания;  рукописи  постоянно  переписывались с
большой  тщательностью  и  часто жертвовались  перед  смертью  владельцами в
монастыри "по душе": жертвователь за свой дар просит монастырь или церковь о
вечном  поминовении его  грешной  души. Акты  законодательные  и вообще  все
рукописи  юридического  характера,  т.е.  то,  что  мы  назвали  бы   теперь
официальными  и  деловыми   бумагами,  тоже  ревниво  сберегались.  Печатных
законоположений,  кроме   Уложения  царя   Алексея  Михайловича,  тогда   не
существовало, и этот рукописный материал был  как бы кодексом действовавшего
права,  руководством тогдашних  администраторов  и  судей.  Законодательство
тогда было письменным, как теперь оно печатное. Кроме того, на рукописных же
грамотах  монастыри и частные лица основывали свои льготы и различного  рода
права.  Понятно, что  весь  этот письменный  материал  был  дорог  в обиходе
тогдашней жизни и что его должны были ценить и хранить.
     В XVIII в.  под  влиянием новых  культурных  вкусов, с распространением
печатной книги и печатных законоположений отношение к старым рукописям очень
изменяется: упадок чувства их ценности замечается у нас в  продолжение всего
XVIII века.  В XVII в. рукопись очень ценилась тогдашним культурным классом,
а теперь в XVIII в. этот класс уступил место новым культурным слоям, которые
к  рукописным  источникам  старины относились  презрительно,  как  к старому
негодному  хламу.  Духовенство также  переставало  понимать  историческую  и
духовную  ценность  своих  богатых  рукописных собраний  и  относилось к ним
небрежно. Обилие рукописей, перешедших из XVII в. в XVIII в., способствовало
тому, что их не  ценили.  Рукопись была еще, так сказать, вещью житейской, а
не  исторической  и  мало-помалу с  культурных  верхов общества,  где прежде
вращалась,  переходила  в нижние его  слои, между  прочим и к  раскольникам,
которых наш археограф П. М. Строев называл "попечителями  наших  рукописей".
Старые же  архивы и монастырские книгохранилища,  заключавшие  в  себе массу
драгоценностей,  оставались без всякого  внимания,  в полном пренебрежении и
упадке. Вот  примеры  из уже XIX в.,  которые показывают,  как невежественно
обращались с  рукописной стариной ее владельцы и хранители. "В одной обители
благочестия,  к которой  в  исходе  XVII  в. было  приписано более 15 других
монастырей, -- писал П. М. Строев в 1823 г.,  -- старый ее архив помещался в
башне, где в  окнах  не  было рам. Снег покрывал  на поларшина  кучу книг  и
столбцов,  наваленных  без  разбору,  и  я  рылся  в  ней, как в  развалинах
Геркулана.  Этому шесть лет.  Следовательно,  снег шесть  раз  покрывал  эти
рукописи  и  столько  же на них  таял,  теперь  верно осталась  одна  ржавая
пыль..." Тот же Строев в 1829 г. доносил Академии наук, что архив старинного
города Кевроля, по упразднении  последнего перенесенный в Пинегу, "сгнил там
в ветхом сарае и, как мне сказывали, последние остатки его не  задолго перед
сим (т.е. до 1829 г.) брошены в воду".
     Известный  любитель и исследователь старины митрополит Киевский Евгений
(Болховитинов,  1767--1837), будучи архиереем  во  Пскове, пожелал осмотреть
богатый Новгородский-Юрьев  монастырь. "Вперед он дал знать о своем приезде,
-- пишет биограф митр  [ополита]  Евгения Ивановский,  --  и этим разумеется
заставил  начальство обители несколько  посуетиться и привести некоторые  из
монастырских помещений в более благовидный порядок. Ехать в монастырь он мог
одной из двух дорог: или  верхней, более проезжей,  но  скучной, или нижней,
близ  Волхова,  менее  удобной,  но более приятной. Он поехал  нижней.  Близ
самого монастыря он встретился с возом,  ехавшим  к Волхову  в сопровождении
инока. Желая узнать, что везет инок к реке, он спросил. Инок отвечал, что он
везет  разный сор  и  хлам,  который просто кинуть в навозную кучу нельзя, а
надобно  бросить  в реку. Это  возбудило любопытство Евгения.  Он подошел  в
возу, велел приподнять рогожу, увидел порванные книжки и рукописные  листы и
затем  велел   иноку  возвратиться  в  монастырь.  В  этом   возу  оказались
драгоценные остатки письменности даже  XI в."  (Ивановский  "Митр. Евгений",
стр. 41--42).
     Таково было у нас отношение к  памятникам старины даже в XIX в. В XVIII
в. оно  было, конечно, не  лучше,  хотя  нужно отметить, что рядом с  этим с
начала уже XVIII ст. являются отдельные личности, сознательно относившиеся к
старине. Сам  Петр  I  собирал  старинные  монеты,  медали  и другие остатки
старины,  по  западноевропейскому  обычаю,  как  необыкновенные  и курьезные
предметы,  как своего  рода  "монстры". Но, собирая  любопытные вещественные
остатки старины,  Петр желал  вместе  с  тем "ведать государства Российского
историю" и полагал, что "о сем первее трудиться надобно, а не о начале света
и  других государствах, понеже  о сем  много  писано". С 1708  г. по приказу
Петра  над  сочинением русской истории  (XVI  и XVII вв.) трудился тогдашний
ученый деятель  Славяно-греко-ла-тинской академии Федор  Поликарпов, но труд
его  не удовлетворил Петра, а нам  остался неизвестен.  Несмотря, однако, на
такую неудачу, Петр до конца  своего царствования не оставлял мысли о полной
русской истории и  заботился  о собрании  для нее  материала;  в 1720 г.  он
приказал губернаторам пересмотреть  все замечательные исторические документы
и летописные книги во всех монастырях,  епархиях  и  соборах,  составить  им
описи и доставить эти описи в Сенат. А в 1722 г. Синоду было указано по этим
описям отобрать все исторические рукописи из епархий в Синод и сделать с них
списки.  Но  Синоду  не  удалось  привести  это  в  исполнение:  большинство
епархиальных  начальств  отвечало  на запросы  Синода,  что у них нет  таких
рукописей,  а всего в Синоде было прислано до 40 рукописей, как можно судить
по некоторым данным, и из них только 8 собственно исторических, остальные же
духовного содержания. Так  желание Петра иметь  историческое повествование о
России и собрать для этого материал разбилось о невежество и небрежность его
современников.
     Историческая  наука  родилась у  нас  позже Петра, и  научная обработка
исторического материала началась  вместе с появлением  у  нас ученых немцев;
тогда  стало  выясняться мало-помалу и  значение  рукописного  материала для
нашей  истории.  В этом последнем  отношении  неоценимые услуги нашей  науке
оказал известный уже нам Герард Фридрих Миллер (1705--1785).  Добросовестный
и  трудолюбивый  ученый, осторожный  критик-исследователь и  в  то же  время
неутомимый собиратель  исторических материалов,  Миллер  своей разнообразной
деятельностью  вполне  заслуживает  имя "отца  русской исторической  науки",
какое  ему дают  наши историографы. Наша наука  еще  до  сих пор  пользуется
собранным им  материалом. В так называемых "портфелях" Миллера, хранящихся в
Академии наук и  в Московском главном  архиве Министерства  иностранных дел,
заключается более 900 номеров разного рода исторических бумаг. Эти  портфели
и  теперь  еще  для  исследователя  составляют   целое  сокровище,  и  новые
исторические   труды   часто   черпают   из   них   свои   материалы;   так,
археографическая  комиссия до  последнего времени наполняла  его  материалом
некоторые  из   своих  изданий  (Сибирские  дела   в  дополнениях  к  "Актам
историческим").  Миллер  собирал письменные  памятники  не  в  одной  только
Европейской России, но и в Сибири, где он провел около 10 лет (1733-- 1743).
Эти  изыскания  в  Сибири дали важные результаты, потому  что  только  здесь
Миллеру удалось  найти массу ценных документов о  смуте, которые были  потом
напечатаны в Собрании  Государственных грамот и  Договоров  во II томе.  При
императрице  Екатерине II Миллер был  назначен  начальником  Архива Коллегии
Иностранных  Дел  и  имел  от   императрицы  поручение  составить   собрание
дипломатических документов  по  примеру Амстердамского издания Дюмона (Corps
universel diplomatique du droit des Gens, 8  т.,  1726--1731). Но Миллер был
уже стар для такого грандиозного труда и, как начальник архива, успел только
начать  разбор и упорядочение архивного материала и  приготовить целую школу
своих учеников, которые по смерти учителя продолжали работать  в этом архиве
и вполне развернули свои силы позднее в так называемую "Румянцевскую эпоху".
Рядом  с  Миллером  действовал  Василий  Никитич  Татищев  (1686--1750).  Он
намеревался писать  географию России, но понимал, что география без  истории
невозможна и потому решил сперва написать историю и обратился к  собиранию и
изучению рукописного материала. Собирая материалы, он нашел  и первый оценил
"Русскую  Правду" и "Царский Судебник". Эти памятники, как и самая  "История
Российская" Татищева,  изданы  были  уже после его  смерти  Миллером.  Кроме
собственно исторических  трудов  Татищев  составил инструкцию  для собирания
этнографических,  географических  и археологических сведений  о России.  Эта
инструкция была принята Академией наук.
     Со  времени   Екатерины  II  дело  собирания  и  издания  исторического
материала очень развилось. Сама Екатерина находила досуг для занятий русской
историей,   живо   интересовалась  русской  стариной,  поощряла  и  вызывала
исторические труды. При таком настроении императрицы русское  общество стало
больше интересоваться своим прошлым  и  сознательнее  относиться к  остаткам
этого  прошлого.  При  Екатерине   как  собиратель  исторического  материала
действует, между  прочим,  граф А. Н. Мусин-Пушкин, нашедший "Слово о  полку
Игореве"  и старавшийся  собрать из  монастырских  библиотек  в столицу  все
рукописные летописи  в  видах их лучшего  хранения и  издания. При Екатерине
начинаются многочисленные издания  летописей в  Академии  наук и при Синоде,
издания, впрочем, еще несовершенные и не научные. И в обществе начинается то
же движение в пользу изучения старины.
     В   этом   деле   первое   место   занимает  Николай  Иванович  Новиков
(1744--1818),  больше   известный  нашему  обществу  изданием   сатирических
журналов,  масонством  и  заботами  о  распространении образования. По своим
личным качествам  и гуманным идеям это редкий в своем  веке человек, светлое
явление  своего  времени. Он  нам уже  известен  как  собиратель  и издатель
"Древней Российской Вивлиофики" --  обширного сборника старых актов  разного
рода, летописцев, старинных литературных произведений и исторических статей.
Издание свое он начал в  1773 г. и в 3 года издал 10 частей. В предисловии к
Вивлиофике Новиков определяет свое издание как "начертание  нравов и обычаев
предков" с целью  познать "великость духа  их, украшенного простотою". (Надо
заметить, что идеализация  старины уже  сильна была  и в первом сатирическом
журнале  Новикова  "Трутень",  1769--1770  г.)  Первое  издание "Вивлиофики"
теперь  уже забыто ради  второго,  более полного,  в 20  томах (1788--1791).
Новикова  в  этом его издании поддерживала сама  Екатерина  II и деньгами, и
тем,  что допустила  его к занятиям в архиве Иностранной коллегии,  где  ему
очень  радушно  помогал  старик  Миллер.   По  содержанию  своему,  "Древняя
Российская Вивлиофика" была случайным сводом под руку попавшегося материала,
изданного почти  без всякой критики и без всяких научных  приемов, как мы их
понимаем теперь.
     В этом отношении еще ниже стоят  "Деяния Петра Великого" курского купца
Ив. Ив. Голикова (1735--1801), который с детства восторгался деяниями Петра,
имел несчастье попасть  под суд, но был освобожден  по  манифесту  по случаю
открытия  памятника Петру. По этому  поводу  Голиков  решил  всю  свою жизнь
посвятить работе над биографией Петра. Он собирал все известия, какие только
мог достать, без разбора их достоинств, письма Петра, анекдоты о нем и т. п.
В  начале  своего собрания он поместил краткий обзор XVI и XVII  вв. На труд
Голикова  обратила внимание Екатерина  и  открыла  ему  архивы, но этот труд
лишен  всякого научного  значения, хотя  по недостатку лучших материалов  им
пользуются  и  теперь. Для своего же времени он был крупным археографическим
фактом (1-е издание в 30 т. 1778-1798. 11-е издание в 15 т. 1838).
     Кроме  Академии   и  частных   лиц,  к  памятникам  старины  обратилась
деятельность   и   "Вольного  Российского   собрания",   ученого   общества,
основанного при Московском университете в 1771  г. Это  общество  было очень
деятельно в помощи  отдельным ученым, открывая  им доступ в архивы, сооружая
ученые  этнографические  экспедиции  и  т.  д.,  но  само  издавало  немного
памятников старины: в 10 лет оно выпустило только 6 книг своих "Трудов".
     Такова,  в самых общих чертах, деятельность  второй  половины  прошлого
века  по  собиранию  и  изданию  материалов.   Эта  деятельность  отличалась
случайным характером, захватывала только тот  материал, который,  если можно
так  выразиться,  сам шел в  руки:  забот о  тех  памятниках, которые были в
провинции,   не  проявлялось.  Сибирская   экспедиция   Миллера  и  собрание
летописей,   по    мысли   Мусина-Пушкина,    были    отдельными   эпизодами
исключительного  характера,  и историческое богатство  провинции  оставалось
пока без  оценки и внимания.  Что же касается исторических  изданий прошлого
столетия,  то  они  не  выдерживают и  самой снисходительной критики.  Кроме
разных  технических  подробностей,  мы требуем теперь  от  ученого издателя,
чтобы  он  пересмотрел  по  возможности  все  известные  списки  издаваемого
памятника, выбрал из  них древнейшие и лучшие, т.е. с  исправнейшим текстом,
один из лучших  положил в основу издания и печатал его текст, приводя к нему
все  варианты  других  исправных  списков, избегая  малейших  неточностей  и
опечаток  в  тексте.  Изданию  должна  предшествовать проверка  исторической
ценности памятника; если памятник  окажется  простой компиляцией,  то  лучше
издать его источники, чем самую компиляцию. Но в XVIII  в.  на дело смотрели
не так;  считали возможным издавать, например, летопись по  одному ее списку
со всеми ошибками, так что теперь, по нужде, пользуясь некоторыми из изданий
за неимением лучших, историк постоянно в опасности сделать ошибку, допустить
неточность  и т. под. Только Шлецер теоретически устанавливал приемы  ученой
критики, да Миллер в издании "Степенной книги" (1775  г.) соблюдал некоторые
из основных правил ученого издания. В предисловии к этой летописи он говорит
о своих приемах издания:  они  у  него научны, хотя еще не выработаны; но  в
этом его нельзя упрекать, -- полная разработка критических приемов явилась у
нас только в XIX столетии, и ей более всего способствовали ученики Миллера.
     Старея,  Миллер просил императрицу Екатерину назначить после его смерти
начальником Архива Иностранной Коллегии кого-нибудь из его учеников. Просьба
его была уважена, и после Миллера  Архивом заведовали его ученики: сперва И.
Стриттер,  потом  Н.  Н.  Бантыш-Каменский  (1739--1814).  Этот   последний,
составляя  описание  дел своего архива, на основании  этих дел  занимался  и
исследованиями, которые,  к сожалению, далеко не все напечатаны.  Они  очень
много помогали Карамзину при составлении "Истории государства Российского".
     Когда в первые годы XIX столетия архив  Иностранной Коллегии поступил в
главное ведение графа  Николая Петровича Румянцева  (1754--1826),  в  архиве
воспиталась  уже  целая  семья  археографов,  и  для  Румянцева  были готовы
достойные  помощники. Именем  Румянцева означают  целую эпоху  в ходе нашего
народного самопознания, и справедливо. Граф Н. П. Румянцев явился в ту самую
пору,  когда  приготовлялась "История  государства  Российского"  Карамзина,
когда назревало сознание, что  необходимо собирать и спасать  остатки старой
народной жизни,  когда,  наконец, явились и деятели по этой части с научными
приемами. Граф Румянцев  стал выразителем сознательного отношения к  старине
и,   благодаря   своему  положению   и  средствам,   явился  центром  нового
историко-археологического движения, таким почтенным меценатом,  пред памятью
которого должны преклоняться и мы, и все грядущие поколения.
     Родился   Румянцев   в   1754   г.;  отцом  его  был  знаменитый   граф
Румянцев-Задунайский. Начал  свою службу  Николай Петрович в  среде  русских
дипломатов Екатерининского века и более 15 лет был  чрезвычайным посланником
и  полномочным  министром  во  Франкфурте-на-Майне.  При  имп. Павле I  хотя
Румянцев  и был в милости у императора, но не  занимал  никаких должностей и
оставался не у дел.
     При  Александре I  ему  был дан  портфель министра коммерции, а затем в
1809 г. поручено Министерство иностранных дел с  сохранением  поста министра
коммерции.  Стечением времени  он  был  возведен  в звание  Государственного
Канцлера  и  назначен  председателем   Государственного  совета.   Во  время
управления  Министерством  иностранных  дел и его  Архивом  сказалась любовь
Румянцева к старине, хотя почвы  для  нее по-видимому не было никакой. Уже в
1810г.  граф Николай  Петрович  предлагает  Бантыш-Каменскому составить план
издания  Сборника государственных грамот и договоров. Этот  план  был  скоро
готов, и  гр.  Румянцев  ходатайствовал  пред Государем об  учреждении,  при
Архиве  иностранной  коллегии,  Комиссии  для  напечатания  "Государственных
грамот и договоров". Все издержки по  изданию он принимал на свой счет, но с
условием, что  комиссия останется  в его ведении и тогда,  когда он  оставит
управление ведомством  иностранных дел.  Желание его было исполнено, и 3 мая
1811  года  комиссия  была  учреждена. Двенадцатый год  задержал выпуск 1-го
тома, но Бантыш-Каменский успел спасти вместе с архивом и напечатанные листы
этого первого  тома, и первый том вышел  к 1813 г. под  заглавием  "Собрание
Государственных Грамот  и Договоров, хранящихся  в Государственной  Коллегии
Иностранных  Дел". На заглавном листе красовался герб  Румянцева,  как  и на
всех его  прочих изданиях. Во вступлении к первому тому главный его редактор
Бантыш-Каменский так объяснял потребности, вызвавшие издание, и цели,  какие
оно преследовало: "Испытатели древностей  Российских  и  желавшие приобрести
познание в дипломатике  отечественной не могли довольствоваться неисправными
и  противоречащими  отрывками грамот, в Древней Вивлиофике  помещенных,  ибо
потребно было полное собрание коренных постановлений и договоров, которое бы
объясняло  постепенность  возвышения России.  Не имев сего  путеводства, они
принуждены были допытываться о происшествиях  и союзах своего  государства у
иностранных писателей  и  сочинениями их руководствоваться"  (СГГ и Д, т. 1,
стр.  II).  Слова эти справедливы,  потому  что издание гр.  Румянцева  было
первым систематическим сводом-документом, с  которым не могло соперничать ни
одно  предшествовавшее  издание,  В выпущенном  (первом) томе  были  собраны
замечательные  грамоты  времени 1229--1613  гг. С  их  появлением входила  в
научный оборот масса ценного материала. изданного добросовестно и роскошно.
     Второй том  Румянцевского  собрания вышел в 1819 г. и заключает  в себе
грамоты  до  XVI в.  и документы смутного  времени. Бантыш-Каменский умер до
выхода 2-го тома (1814 г.), и вместо него работал  над изданием Малиновский.
Под его  редакцией вышел в  1822 г. третий  том, а в 1828-м, когда Румянцева
уже не  стало в  живых, и четвертый. Оба эти тома заключают в себе документы
XVII в. В предисловии к  2-му тому Малиновский объявил,  что  издание грамот
переходит в ведение Коллегии иностранных  дел и зависит  от ее распоряжений;
однако и  до сей поры  дело  не  пошло далее начала пятого  тома, который  с
недавнего  времени  обращается в продаже и заключает в себе  дипломатические
бумаги. Если бы деятельность Румянцева ограничилась только этим изданием (на
которое  он затратил до 40  000  р.),  то и тогда бы память его жила вечно в
нашей   науке,   --  такое  значение  имеет  этот  сборник  документов.  Как
историческое явление, это первый научный сборник актов, ознаменовавший собою
начало у нас научного  отношения к старине, а как исторический источник, это
и  до  сих пор  один  из важнейших  сводов материала,  имеющий  значение для
основных вопросов общей истории нашего государства.
     Стремясь так старательно к извлечению на свет архивного материала, граф
Румянцев не  был простым дилетантом, но обладал большой  эрудицией в русских
древностях и не переставал жалеть,  что  в  нем  поздно пробудились вкусы  к
старине, хотя их позднее  появление не помешало ему  потратить массу труда и
материальных  жертв  на отыскание  и спасение  памятников.  Общая сумма  его
издержек на научные цели доходила  до  300 000 руб. сер[ебром]. Он не раз на
свой  счет   отправлял   научные  экспедиции,  сам   совершал   экскурсии  в
окрестностях Москвы, тщательно разыскивая  всевозможные  остатки  старины, и
щедро платил за каждую находку. Из его переписки видно, между прочим, что за
одну  рукопись  он  отпустил  на  волю  целую  крестьянскую  семью.  Высокое
служебное положение Румянцева облегчало  ему  любимое дело и помогало  вести
его в самых широких размерах: так,  он  обращался ко многим  губернаторам  и
архиереям,  прося  их  указаний  о  местных  древностях,   и  посылал  им  в
руководство свои программы для  собирания памятников старины. Мало того,  он
руководил изысканиями в заграничных книгохранилищах по части русской истории
и, кроме русских  памятников, хотел предпринять обширное издание иностранных
писателей о России: им  было отмечено  до 70 иностранных сказаний о  России,
был составлен и  план издания,  но к сожалению это дело не состоялось. Но не
одно  дело собирания  памятников  интересовало канцлера; часто  он  оказывал
поддержку  и исследователям старины, поощряя их труд, а часто и сам  вызывал
молодые  силы  на   исследования,  ставя  им  научные  вопросы   и  оказывая
материальную  поддержку. Перед  смертью  граф  Румянцев  завещал для  общего
пользования соотечественников свое богатое собрание книг, рукописей и других
древностей.  Император Николай  I  открыл  это  собрание  для  публики,  под
названием  "Румянцевского  музея",  первоначально  в  Петербурге;   но   при
императоре Александре II музей переведен был в Москву, где и  соединен с так
называемым  публичным  музеем  в  знаменитом  Пашковом доме.  Эти  музеи  --
драгоценные   хранилища  нашей   древней  письменности.   Так  широка   была
деятельность графа  Румянцева на поле нашей исторической науки.  Стимулы  ее
заключались  в  высоком образовании  этого человека  и в  его патриотическом
направлении. У него было много ума и материальных средств для достижения его
научных  целей, но  надо сознаться, что он не сделал бы многого из того, что
сделал,  если  бы за ним не стояли в качестве  его  помощников замечательные
люди того времени. Помощниками  его были деятели Архива Коллегии иностранных
дел.  Начальниками  Архива   при   Румянцеве  были  Н.  Н.  Бантыш-Каменский
(1739--1814) и Л. Ф. Малиновский, советами и трудами  которых пользовался Н.
М. Карамзин и которые очень много сделали для благоустройства своего Архива.
А из молодых ученых, начавших свою деятельность в этом Архиве при Румянцеве,
упомянем только  самых  видных:  Константина Федоровича  Калайдовича и Павла
Михайловича Строева.  Оба  они замечательно  много  сделали  по числу  и  по
значению  их работ,  трудясь  над  научным  изданием  памятников.  собирая и
описывая рукописи во всеоружии прекрасных критических приемов.
     Биография  Калайдовича малоизвестна.  Родился он в 1792 г., жил немного
--  всего  40 лет и  кончил умопомешательством  и почти нищетой. В  1829  г.
Погодин писал о нем  Строеву: "Калайдовича сумасшествие прошло,  но осталась
такая  слабость, такая ипохондрия,  что нельзя смотреть на него без горести.
Он  в нужде..." В  своей деятельности Калайдович почти всецело принадлежал к
Румянцевскому  кружку и был  любимым сотрудником Румянцева.  Он участвовал в
издании  "Собрания  Государственных  Грамот и Договоров";  вместе с Строевым
совершил  в  1817  г.  поездку  по  Московской  и  Калужской  губерниям  для
разыскания старых рукописей. Это была первая по времени научная экспедиция в
провинцию  с  исключительной целью  --  палеографической.  Создалась она  по
почину гр. Румянцева и увенчалась большим успехом. Строев и Калайдович нашли
Изборник Святослава 1073 г.,  Илларионову Похвалу  Когану Владимиру и  между
прочим в  Волоколамском  монастыре Судебник Ивана ///.Эта была  тогда полная
новинка: Княжеского Судебника не знал никто в русской  редакции,  и Карамзин
пользовался им в латинском переводе Герберштейна. Граф приветствовал находки
и благодарил молодых ученых за их труды. Судебник был издан на  его средства
Строевым и Калайдовичем в 1819 г. ("Законы Великого Князя Иоанна Васильевича
и внука его Царя Иоанна Васильевича". Москва 1819 г., второе издание, Москва
1878 г.). --  Кроме своих издательских трудов и палеографических разысканий,
Калайдович известен и  своими филологическими исследованиями ("Иоанн, Экзарх
Болгарский").  Ранняя  смерть  и  печальная  жизнь  не  дали  этому  таланту
возможности вполне развернуть свои богатые силы.
     В близком  общении  с Калайдовичем  во  дни юности был  П.  М.  Строев.
Строев, происходя из небогатой дворянской семьи, родился в Москве в  1796 г.
В 1812  г.  он должен  был  поступить в  университет,  но  военные  события,
прервавшие ход университетского преподавания, помешали этому, так что только
в августе 1813 г. стал он студентом. Замечательнейшими из учителей его здесь
были  Р.  Ф.  Тимковский  (ум.  1820  г.),  профессор  римской  словесности,
знаменитый изданием летописи  Нестора  (вышла  в  1824 г.,  к  изданию ее он
применил приемы издания древних классиков) и М. Т. Каченовский (ум. 1842 г.)
--  основатель  так называемой скептической школы. Тотчас  по поступлении  в
университет, т.е.  17  лет, Строев уже составил краткую  Российскую Историю,
которая издана была в 1814г., стала  общепринятым учебником и через пять лет
потребовала  нового  издания.  В  1815 г.  Строев  выступает  уже  со  своим
собственным  журналом  "Современный  наблюдатель  Российской   Словесности",
который  он  думал, сделать еженедельным и который выходил только с марта по
июль. В конце того же 1815 года Павел Михайлович выходит из университета, не
окончив курса,  и поступает  по  предложению Румянцева  в Комиссию печатания
Государственных Грамот и Договоров. Румянцев высоко ценил его и, как увидим,
был  прав. Кроме  удачных  кабинетных работ,  Строев с  1817 по  1820  г. на
средства Румянцева объезжает вместе с Калайдовичем книгохранилища Московской
и  Калужской  епархий.  Мы  уже  знаем,  какие  важные памятники  были тогда
найдены.  Кроме  находок,  было описано  до 2000  рукописей, и Строев в этих
поездках  приобрел  большое  знание рукописного материала, которым  он много
помог  Карамзину.  И  после  своих  экспедиций,  до  конца  1822 г.,  Строев
продолжает  работать   при   Румянцеве.   В  1828   г.  Строев  был   избран
действительным  членом   Общества  Истории  и   Древностей   Российских  при
Московском университете (это Общество  учреждено было в 1804 г.  для издания
древних  летописей). В заседании Общества 14 июля 1823 г. Строев  выступил с
грандиозным  проектом. По поводу своего  выбора он сказал  блестящую речь, в
которой  благодарил за  избрание,  указал,  что  цель  Общества  --  издание
летописей  -- слишком узка, и предложил заменить ее разбором и изданием всех
вообще  исторических  памятников,  какими Общество  будет иметь  возможность
располагать:
     "Общество должно, -- говорил Строев, -- извлечь, привести в известность
и,  если  не само обработать, то доставить другим средства  обрабатывать все
письменные памятники нашей истории  и древней словесности..."  "Пусть  целая
Россия, -- говорил он, -- превратится в одну  библиотеку, нам доступную.  Не
сотнями   известных  рукописей   должны   мы  ограничить  наши  занятия,  но
бесчисленным множеством  их  в монастырях  и соборных  хранилищах, никем  не
хранимых  и никем не описанных,  в архивах,  кои нещадно опустошают время  и
нерадивое невежество, в кладовых и подвалах, не доступных лучам солнца, куда
груды древних книг  и  свитков,  кажется, снесены  для того,  чтобы грызущие
животные, черви, ржа и тля могли истребить их  удобнее и скорее!.."  Строев,
словом, предлагал Обществу  привести в наличность  всю  письменную  старину,
какою располагали провинциальные библиотеки, и предлагал для достижения этой
цели послать ученую экспедицию, чтобы описать провинциальные книгохранилища.
Пробная  поездка  этой  экспедиции должна  была быть  совершена  по  проекту
Строева в Новгороде, где следовало разобрать находившуюся в Софийском соборе
библиотеку. Далее, экспедиция должна была совершить свою первую или северную
поездку, в район которой входили по плану Строева 10 губерний (Новгородская,
Петербургская,  Олонецкая,  Архангельская,  Вологодская,  Вятская, Пермская,
Костромская,  Ярославская  и Тверская). Эта поездка должна была занять два с
лишним  года и дать,  как  надеялся Строев,  блестящие  результаты, "богатую
жатву",  потому что на севере  много  монастырей с  библиотеками; там жили и
живут  старообрядцы,  которые  очень   внимательно  относятся  к  рукописной
старине;  а  затем,  на  севере меньше  всего  было неприятельских погромов.
Вторая или  средняя поездка, по проекту Строева, должна была занять два года
времени   и   охватить   среднюю   полосу  России   (губернии:   Московскую,
Владимирскую, Нижегородскую, Тамбовскую, Тульскую,  Калужскую,  Смоленскую и
Псковскую).   Третья  или  западная  поездка  должна  была   направиться   в
юго-западную Россию (9 губерний: Витебскую, Могилевскую, Минскую, Волынскую,
Киевскую, Харьковскую,  Черниговскую, Курскую и Орловскую) и  потребовала бы
год  времени.  Этими  поездками  Строев  надеялся  достичь  систематического
описания  всего  исторического  материала  в  провинции,  преимущественно  в
духовных  библиотеках.  Издержки  он определял в  сумме 7000 р.  в  год. Все
составленные экспедицией описания  он предполагал слить в одну общую роспись
летописного и историко-юридического материала и  предлагал Обществу издавать
потом исторические памятники по лучшим из описанных экспедицией редакциям, а
не по случайным  спискам,  как это  делалось  до  того  времени. Рисуя такие
привлекательные перспективы, Строев искусно доказывал возможность исполнения
своего проекта и  настаивал  на  его  принятии. Речь свою он закончил хвалой
Румянцеву,   благодаря  которому  он   мог  приобрести   навык   и  опыт   в
археографическом  деле.  Конечно,  Румянцевская  экспедиция  1817--1820  гг.
заставила  Строева  размечтаться  о  той  грандиозной экспедиции,  какую  он
предлагал.
     Общество, в  своем  большинстве,  приняло речь Строева за  смелую мечту
молодого ума  и дало Строеву средства для  обозрения одной лишь Новгородской
Софийской библиотеки, которая и  была им описана. Речь  Строева даже не была
напечатана в журнале  Общества, а появилась в "Северном Архиве". Ее прочли и
забыли. Сам  Строев  занимался  в  то время историей донского  казачества  и
составил свой известный "Ключ к истории  Государства Российского" Карамзина,
писал в  журналах, поступил  библиотекарем к графу Ф.  А. Толстому, вместе с
Калайдовичем составил и  издал  в свет каталог  богатого  собрания рукописей
графа Ф. А. Толстого, ныне находящихся в Императорской Публичной Библиотеке.
Труды Строева  были замечены Академией наук, и она в 1826 г. дала ему звание
своего корреспондента. Среди своих последних трудов Строев как будто забыл о
своей речи: на самом же деле оказалось не так.  По преданию, великая княгиня
Мария  Павловна  с  большим  участием  отнеслась  к  речи  Строева,  которую
прочитала в "Северном Архиве",  и это участие, как говорят, побудило Строева
обратиться с письмом к президенту Академии  наук графу С. С. Уварову. В этом
письме  он  развивает те же планы, которые развивал и в Обществе, предлагает
себя, как  опытного  археографа,  для археографических  поездок  и  сообщает
подробный  план  практического  исполнения  предлагаемого  им  дела.  Уваров
передал  письмо  Строева  в  Академию,  Академия  же --  своему члену  Кругу
поручила его разбор и оценку.  21 мая  1828 г. благодаря прекрасному  отзыву
Круга, важное  дело было  решено. Академия, признавая,  что археографическая
экспедиция  есть "священная  обязанность, от которой первое ученое заведение
Империи  не  может  уклониться,  не  подвергаясь   справедливым   упрекам  в
равнодушии", решила отправить Строева в путешествие, ассигновав 10 тыс. руб.
ассигнациями.  Археографическая экспедиция  была  таким  образом  учреждена.
Выбор помощников  для  археографической экспедиции был  предоставлен  самому
Строеву. Он  выбрал двух  чиновников  Архива  Министерства иностранных дел и
заключил  с  ними  очень  любопытное  условие,  где,   между  прочим,  писал
следующее: "Экспедицию  ожидают не  забавы различные,  но труды, трудности и
лишения  всякого рода. Поэтому спутники мои  должны одушевиться терпением  и
готовностью  переносить  все  тяжкое  и  неприятное,  да  не   овладеют  ими
малодушие,   нерешительность,   ропот!"...  Далее  он  предупреждает   своих
помощников,  что  им  часто придется  иметь  дурную квартиру, телегу, вместо
рессорного экипажа,  не всегда чай  и  т. п. Строев, очевидно, знал, в какой
обстановке будет  он трудиться, и сознательно шел навстречу лишениям. Первые
же его спутники, испытав трудности дела, через полгода от него отказались.
     Приготовив все для  поездки,  запасшись официальными  бумагами, которые
должны были открыть ему вход во все  архивы, Строев в мае 1829  г. выехал из
Москвы к берегам Белого моря. Слишком долго  было  бы излагать любопытнейшие
подробности  этой экспедиции. Лишения, трудности  сообщений и  самой работы,
убийственные  гигиенические   условия  жизни  и   труда,   болезни,   подчас
недоброжелательство  и подозрительность невежественных хранителей  архивов и
библиотек, -- все это стоически вынес Строев. Всего себя отдавал  он работе,
часто удивительно трудной и сухой, и лишь изредка,  пользуясь отпусками  для
отдыха на какой-нибудь месяц, возвращался к своей семье. Утешительно то, что
в этих трудах он нашел себе достойного  помощника в лице Як. Ив. Бередникова
(1793--1854), которым  он в  1830  г. и  заменил прежних чиновников. Энергия
этих двух тружеников достигла чудесных результатов;
     пять  с половиной  лет трудились они,  изъездив всю  северную и среднюю
Россию,  осмотрели  более  200  библиотек  и  архивов,   списали   до   3000
историко-юридических документов,  относящихся  к  XIV,  XV, XVI и  XVII вв.,
обследовали   массу   памятников  летописного  и  литературного   характера.
Собранный ими  материал,  будучи переписан, занял 10 огромных фолиантов, а в
их черновых портфелях  осталась масса справок,  выписок и  указаний, которые
позволили Строеву составить два  замечательных  труда, появившихся  в печати
уже  после  его смерти.  (Это  "Списки  иерархов  и  настоятелей  монастырей
Российской  церкви",  всех,  которых  помнит  история,  и  "Библиологический
словарь или алфавитный перечень всех рукописей исторического и литературного
содержания", какие только Строев видел на своем веку.)
     За  путешествием  Строева   следила  вся  образованная  Россия.  Ученые
обращались к  нему,  прося  выписок,  указаний и справок. Сперанский, готовя
тогда в печать "Полное Собрание Законов  Российской  Империи",  обращался  к
Строеву за помощью в собирании указов. Ежегодно, 29 декабря, вдень годичного
заседания Академии  наук,  между  прочим,  читались  отчеты  и  о  действиях
археографической экспедиции. Сведения о ней помещались в журналах. Император
Николай  прочитывал  "от  доски  до доски" большие  томы переписанных набело
актов, собранных экспедицией.
     В конце 1834 г. Строев  был близок  к окончанию своего дела. Северная и
средняя  поездки его  были окончены.  Оставалась самая меньшая  -- западная,
т.е. Малороссия, Волынь, Литва и Белоруссия. В своем отчете Академии за 1834
г.  Строев   с  торжеством  заявлял   об   этом  и,  перечисляя   результаты
археографической  экспедиции  за  все время ее существования,  говорил:  "От
благоусмотрения  Императорской   Академии   наук   зависит:  а)   продолжать
археографическую  экспедицию  в остальных областях  Империи, дабы  утвердить
решительно: более сего нет, т.е. нет  неизвестного  материала, или б) начать
печатание  актов  историко-юридических,  почти  приготовленных,  и  собрание
разных писаний (т.е.  летописных) по моим  указаниям..." Этот отчет  Строева
читался в торжественном собрании Академии 29 декабря 1834 г., и  почти в тот
же день  Строев узнал, что волей начальства  (не Академии)  археографическая
экспедиция прекратила свое существование, что для разбора и издания  добытых
Строевым   актов   при    Министерстве   народного   просвещения   учреждена
Археографическая комиссия. Строев был  назначен простым членом этой комиссии
наравне  с  своим прежним  помощником  Бередниковым и  еще  двумя  лицами, к
экспедиции вовсе не причастными [* Тяжело было Строеву видеть дорогое дело в
чужом  распоряжении;  поэтому  он  скоро выходит из  комиссии,  поселяется в
Москве, но невольно сохраняет с членами комиссии живые  сношения. На  первых
порах комиссия много зависела от  него в своей научной деятельности; для нее
он продолжает  работать и  до конца  жизни,  разрабатывая московские архивы.
Здесь под его руководством начинают свои труды  всем известные И. Е. Забелин
и  Н. В. Кялачев. В  то же время  Строев продолжал трудиться  и для Общества
истории и древностей, описывая, между прочим, библиотеку Общества. Скончался
он  5  января  1876 г.,  восьмидесяти  лет.].  Учреждением  комиссии,  скоро
превратившейся в постоянную (она существует и до сих пор),  начинается новая
эра в издании памятников нашей старины.
     Археографическая  комиссия, которая была учреждена  сначала с временной
целью издания найденных  Строевым актов, стала с 1837 г., как  мы упомянули,
постоянной комиссией для  разбора и  издания исторического материала вообще.
Деятельность  ее  выразилась  за  все время ее существования многочисленными
изданиями,  из которых необходимо  указать главнейшие. В 1836 г. издала  она
четыре первых своих фолианта под заглавиями: "Акты, собранные в  библиотеках
и  архивах Российской  империи  Археографической  экспедицией  Императорской
Академии   наук".   (В  просторечии  издание  это   носит  название   "Актов
Экспедиции",  а в ученых ссылках означается  буквами АЭ.). В 1838 г. явились
"Акты юридические или собрание форм старинного делопроизводства" (один том).
В этом издании помещены акты частного быта до  XVIII в. В  1841 и  1842  гг.
вышли пять томов  "Актов исторических, собранных и изданных Археографической
комиссией" (I т. [содержит] акты до XVII  в., от  II до V тома --  акты XVII
в.).  Затем  стали  выходить  "Дополнения к актам  историческим"  (всего XII
томов, заключающих документы XII--XVII вв.). С 1846 г. комиссия принялась за
систематическое издание "Полного Собрания Русских Летописей". Довольно скоро
успела  она выпустить восемь томов (I том --  Лаврентьевская летопись. II --
Ипатьевская  летопись. III и IV --  Новгородская летопись,  конец IV и V  --
Псковская, VI -- Софийский Временник, VII и VIII -- Воскресенская летопись).
Затем  издание несколько замедлилось,  и  лишь  через много  лет  вышли тома
IX--XIV (заключающие  в  себе текст Никоновской  летописи), а затем  XV  том
(заключающий   Тверскую   летопись),   XVI  том   (Летопись  Аврамки),  XVII
(Западнорусские летописи), XIX (Степенная Книга),  XXII (Русский Хронограф),
XXIII (Ермолинская летопись) и др.
     Весь этот материал, громадный по числу и по важности документов, оживил
нашу  науку.  Почти  исключительно  на  нем  основывались многие  монографии
(напр.,  прекрасные  труды  Соловьева  и  Чичерина),  были  уяснены  вопросы
древнего  общественного  быта,  стала возможна разработка  многих частностей
древней жизни.
     После своих первых монументальных трудов  комиссия продолжала деятельно
работать. До сих пор ею выпущено  более сорока изданий. Наибольшее значение,
сверх уже названных, имеют: 1) "Акты, относящиеся к истории Западной России"
(5 томов),  2) "Акты, относящиеся  к истории Западной  и  Южной  России" (15
томов), 3) "Акты, относящиеся до юридического быта древней России" (3 тома),
4) "Русская Историческая  библиотека"  (28 томов),  5) "Великие Минеи  Четьи
митрополита  Макария"  (до 20 выпусков),  6) "Писцовые книги" Новгородские и
Ижорские XVII в., 7)  "Акты на иностранных языках, относящиеся  к России" (3
тома  с дополнением),  8) "Сказания  иностранных писателей о России"  (Rerum
Rossicarum scriptores exteri) 2 тома и т. д.
     По образцу Императорской  Археографической комиссии возникли  такие  же
комиссии в Киеве и Вильне  -- как  раз в тех местах, где  не успел  побывать
Строев. Они  занимаются  изданиями  и  исследованиями местного  материала  и
сделали уже очень много. Особенно успешно идет дело в Киеве,
     Помимо  изданий  археографических комиссий,  мы  располагаем  еще целым
рядом правительственных изданий. Второе отделение Канцелярии  Его Величества
не  ограничилось  изданием  "Полного  Собрания  Законов Российской  империи"
(Законы  от  1649  г. до  настоящего  времени),  оно  издало  еще "Памятники
дипломатических  сношений  Московского  государства с  Европой"  (10 томов),
"Дворцовые  разряды"  (5  томов)  и "Книги  разрядные"  (2  тома).  Рядом  с
правительственной  развернулась  и  частная деятельность по изданию  древних
памятников. Московское Общество Истории и Древностей Российских, которое  во
времена  Строева едва влачило свое существование, ожило и постоянно заявляет
о себе  новыми  изданиями.  После "Чтений  в Московском  Обществе  Истории и
Древностей", редактированных О. М. Бодянским, оно издало под редакцией И. Д.
Беляева:   "Временник   Императорского  Московского   Общества   Истории   и
Древностей" (25 книг, заключающих богатый материал, исследования и целый ряд
документов).  В  1858 г.  секретарем  Общества  был вновь  избран Бодянский,
который  стал  издавать  по-прежнему "Чтения"  вместо  "Временника" Беляева.
После Бодянского секретарем был избран в 1871 г. А. Н. Попов, а после смерти
его в 1881  г. Е. В.  Барсов,  при  которых и  продолжаются  те же "Чтения".
Издавали  и издают свои  труды  и археологические  общества:  Петербургское,
называемое  "Русским" (основано в 1846  г.),  и  Московское (основано в 1864
г.). Занималось и занимается археологией  и историей Географическое Общество
(в Петербурге с  1846 г.). Из его  изданий  для  нас интересны в особенности
"Писцовые книги"  (2 тома под редакцией  Н. В. Калачева). С 1866 г. работает
(преимущественно над историей XVIII в.)  Императорское Русское  Историческое
Общество, которое успело издать  уже до  150 томов своего "Сборника". Ученые
Исторические  Общества   начинают  основываться  и  в  провинции,  например:
Одесское Общество Истории и Древностей, губернские ученые архивные комиссии.
Проявляется  и  деятельность отдельных лиц:  частные собрания  Муханова, кн.
Оболенского,  Федотова-Чеховского, Н. П.  Лихачева и  др.  заключают в  себе
очень  ценные  материалы. С 30-х  и  40-х годов  в наших  журналах  начинают
печататься  материалы   для  истории,  являются  даже   журналы,  специально
посвященные русской истории, например:
     Русский Архив, Русская Старина и др.
     Перейдем  к  характеристике отдельных видов  исторического материала  и
прежде всего  остановимся  на источниках  летописного типа, и в частности на
летописи, так  как ей, главным образом, мы  обязаны знакомством с древнейшей
историей  Руси.  Но для  того, чтобы  изучать летописную литературу, надобно
знать употребительные в ней термины. В науке "летописью" называется погодный
рассказ  о  событиях,  местами краткий,  местами  более подробный,  всегда с
точным  указанием  лет.  Летописи  наши  сохранились  в огромном  количестве
экземпляров  или списков XIV--XVIII вв. По месту и времени составления  и по
содержанию летописи  делятся  на разряды  (есть  Новгородские,  Суздальские,
Киевские, Московские). Списки летописи одного разряда  разнятся между  собою
не только в словах и выражениях, но даже и в самом выборе известий, и  часто
в одном из списков известного разряда есть событие,  которого нет  в другом;
вследствие  этого списки делятся на редакции или изводы.  Различия в списках
одного  разряда и навели  наших  историков на мысль, что  летописи наши суть
сборники  и что их первоначальные источники не дошли до нас  в  чистом виде.
Впервые эта мысль  была  выражена  П.  М. Строевым  еще в  20-х годах в  его
предисловии  к "Софийскому  Временнику". Дальнейшее знакомство  с летописями
привело  окончательно  к  убеждению,  что  летописи,  которые  нам известны,
представляют своды известий и сказаний,  компиляции  из нескольких трудов. И
теперь  в  науке  господствует  мнение, что  даже древнейшие  летописи  суть
компилятивные  своды. Так,  летопись  Нестора есть свод ХII в.,  Суздальская
летопись -- свод XIV века, Московские -- своды XVI и XVII вв. и т. д.
     Знакомство  с летописной литературой  начнем с  так называемой летописи
Нестора,  которая начинается рассказом  о расселении племен  после потопа, а
кончается около 1110 г.; заглавие ее  таково: "Се  повести временных лет  (в
иных списках прибавлено:  черноризца Федосьева Печорского  монастыря) откуда
есть  пошла Русская земля, кто в Киев пача первые княжити, и  откуда Русская
земля стала  есть". Таким  образом по заглавию мы  видим,  Что автор обещает
сказать только следующее: кто первый стал княжить в Киеве и откуда произошла
русская земля. Самая история этой  земли не обещана и между  тем она ведется
до 1110 г. После этого года мы читаем в летописи следующую приписку:
     Игумен Селивестр  Святого Михаила, написав книги  си летописец, надеяся
от Бога милость приняти, при  князе Володимире княжащю ему в Киеве, а мне то
время игуменящу у Св. Михаила в 6624, индикта 9 лета (т.е. в 1116 г.). Таким
образом выходит, что автором летописного  свода был  Сильвестр, по другим же
данным  не  Сильвестр,   игумен  Выдубицкого  монастыря,  написал  летопись,
известную   под  названием  "Повести  временных  лет",  а  монах  Печерского
монастыря Нестор;  еще Татищев приписывал  ее Нестору. В  древнем  "Патерике
Печерском" мы  читаем  рассказ  о  том,  что  Нестор пришел  в  монастырь, к
Феодосию,  17  лет был  им пострижен, писал летопись  и умер в  монастыре. В
летописи же под 1051 г. в рассказе о Феодосии  летописец говорит  о себе: "К
нему же (Феодосию) и  аз  приидох худый  и прият мя лет ми сушу семнадцати".
Далее,  под  1074  г.  летописец  передает  рассказ  о  великих  подвижниках
Печерских и  по поводу их подвигов говорит, что многое он слышал от монахов,
а  другое  "и  самовидец  бых".  Под  1091  г.   летописец  от  своего  лица
рассказывает о том, как  при  нем  и  даже с  его  участием печерская братия
перенесла  на новое место  мощи  св. Феодосия;  в  рассказе  этом  летописец
называет себя "рабом  и учеником" Феодосия. Под 1093  г.  следует  рассказ о
нападении  половцев  на  Киев и  о  взятии ими Печерского монастыря, рассказ
целиком веденный в  1-м  лице; затем под 1110 г. мы  находим вышеприведенную
приписку Сильвестра игумена не Печерского, а Выдубицкого монастыря.
     На  том  основании, что автор летописи говорит о себе,  как о печерском
монахе,  и  ввиду  того,  что  известия,  посторонние летописи,  называют  в
Печерском  монастыре  летописцем  монаха   Нестора,  Татищев  так   уверенно
приписывал летопись  до  1110  г.  Нестору, --  а  Сильвестра  считал только
переписчиком ее. Мнение Татищева встретило  поддержку  в Карамзине, но с тою
лишь разницею, что первый думал,  что Нестор довел  летопись  только до 1093
г., а второй -- до 1110-го.  Таким образом вполне  установилось мнение,  что
летопись принадлежала перу одного лица из Печерской братии, составлявшего ее
вполне самостоятельно. Но  Строев,  при  описании рукописей  графа Толстого,
открыл греческую хронику Георгия Мниха (Амартола), которая местами оказалась
дословно  схожею  с введением  к летописи Нестора. Такой  факт  осветил этот
вопрос с совершенно  новой стороны, явилась  возможность указать  и  изучить
источники летописи. Строев первый и намекнул, что летопись есть не что иное,
как свод разного историко-литературного  материала. Автор  ее  действительно
сводил и греческие хроники и русский материал: краткие  монастырские записи,
народные  предания и  т. д. Мысль, что летопись есть компилятивный  сборник,
должна была вызвать новые изыскания. Многие  историки занялись исследованием
достоверности и  состава летописи. Этому вопросу посвящал свои ученые статьи
и  Каченовский.  Он  пришел  к  тому  выводу,  что  первоначальная  летопись
составлена не Нестором и вообще нам не известна. Известные нам  летописи, по
словам  Каченовского,  суть  "сборники  XIII  или  даже  XIV  столетия, коих
источники  большею частью нам неизвестны".  Нестор,  по своему  образованию,
живя в эпоху  общей грубости, не мог составить ничего подобного дошедшей  до
нас  обширной  летописи;  ему  могли  принадлежать только  те  вставленные в
летопись "монастырские  записки",  в которых он, как очевидец, повествует  о
жизни своего монастыря в  XI в. и говорит о самом себе. Мнение  Каченовского
вызвало  основательные возражения  со стороны  Погодина. (См. "Исследования,
замечания и лекции"  Погодина, т. I, М.  1846.) Погодин утверждает, что если
мы не сомневаемся  в достоверности  летописи начиная с XIV  в., то не  имеем
основания  сомневаться  и  в  показаниях летописи о  первых  веках.  Идя  от
достоверности позднейшего рассказа летописи, Погодин восходит  все в большую
и  большую  древность  и  доказывает,  что  и  в  древнейшие  века  летопись
совершенно  верно   изображает   события   и   состояния  гражданственности.
Скептические  взгляды на  летопись  Каченовского  и его  учеников вызвали  в
защиту летописи книгу Буткова ("Оборона летописи русской", М. 1840) и статьи
Кубарева  ("Нестор" и  о  "Патерике  Печерском").  Трудами  этих  трех  лиц,
Погодина,  Буткова и Куба-рева, утвердилась в 40-х годах мысль,  что  именно
Нестору, жившему в XI в., принадлежит древнейший летописный свод. Но  в 50-х
годах  это  убеждение стало колебаться. Трудами П. С. Казанского  (статьи во
Временнике Московского Общества Истории и Древностей), Срезневского ("Чтения
о древн.  русск. летописях"), Сухомлинова  ("О древн.  русской летописи, как
памятнике  литературном"),   Бестужева-Рюмина   ("О  составе   древнерусских
летописей до XIV"), А. А.  Шахматова (статьи в научных журналах  и громадное
по  объему  и очень  важное по ученому  значению исследование "Розыскания  о
древнейших русских летописных сводах", вышедшее в 1908 г.) вопрос о летописи
был   поставлен   иначе:   к   исследованию   ее   были   привлечены   новые
историко-литературные  материалы (несомненно  принадлежащие Нестору  жития и
проч.) и приложены новые  приемы. Компилятивный,  сводный  характер летописи
был  установлен  вполне, источники свода  были  указаны  очень  определенно;
сличение трудов  Нестора  с  показаниями  летописи обнаружило  противоречия.
Вопрос о роли Сильвестра, как собирателя летописного свода, стал серьезнее и
сложнее, чем был  раньше. В  настоящее время  первоначальную летопись ученые
представляют   себе,   как  свод   нескольких   литературных   произведений,
составленных  разными лицами, в разное время,  из разнообразных  источников.
Эти отдельные  произведения в  начале XII  в. были  не раз соединяемы в один
литературный памятник, между прочим, тем самым Сильвестром, который подписал
свое имя. Внимательное изучение первоначальной летописи и позволило наметить
в  ней   весьма   многие  составные   части,  или  точнее,   самостоятельные
литературные  произведения.  Из  них  всего  заметнее  и  важнее: во-первых,
собственно "Повесть временных  лет"  --  рассказ о  расселении племен  после
потопа,  о происхождении  и расселении племен славянских,  о делении  славян
русских на  племена, о первоначальном быте  русских славян и о водворении на
Руси варяжских князей  (только к этой первой части летописного свода и может
относиться  заглавие  свода, приведенное  выше: "Се  повести временных лет и
проч.");  во-вторых,  обширный  рассказ   о  крещении   Руси,   составленный
неизвестным  автором,  вероятно, в начале XI  в.,  и, в-третьих, летопись  о
событиях XI в., которую  приличнее  всего  назвать  Киевской  первоначальной
летописью. В составе этих трех произведений, образовавших свод, и особенно в
составе первого и третьего из них, можно заметить следы других, более мелких
литературных произведений,  "отдельных  сказаний",  и,  таким образом, можно
сказать, что наш древний летописный  свод  есть  компиляция, составленная из
компиляций, -- настолько сложен его внутренний состав.
     Знакомясь  с  известиями Лаврентьевского  списка,  древнейшего  из тех,
которые содержат  в себе  так назыв. Нестерову летопись (он написан  монахом
Лаврентием в Суздале  в 1377 г.), мы замечаем, что за 1110 г.,  за летописью
первоначальной,  в  Лаврентьевском  списке  идут  известия, по  преимуществу
относящиеся к северо-восточной Суздальской Руси; значит, здесь мы имеем дело
с  летописью местной.  Ипатьевский список  (XIV--XV  вв.)  за первоначальной
летописью  дает нам очень подробный  рассказ  о  событиях  киевских, а затем
внимание летописи сосредоточивается  на событиях в Галиче и Волынской земле;
и здесь, стало быть, мы имеем дело  с  местными же  летописями. Этих местных
областных  летописей дошло до  нас очень много. Виднейшее место  между  ними
занимают летописи Новгородские (их несколько редакций и есть очень ценные) и
Псковские,  доводящие  свой  рассказ до XVI, даже  XVII  в. Немалое значение
имеют и летописи Литовские, дошедшие в разных редакциях и освещающие историю
Литвы и соединенной с ней Руси в XIV и XV вв.
     С XV  в. являются попытки собрать  в одно целое исторический  материал,
разбросанный  в этих местных  летописях.  Так  как эти попытки совершались в
эпоху Московского государства и часто официальными средствами правительства,
то  они  слывут под именем Московских  сводов или Московских летописей,  тем
более,  что  дают обильный  материал именно для  Московской истории. Из этих
попыток   более  ранняя  --  Софийский  Временник  (две  редакции),  который
соединяет известия Новгородских летописей с известиями Киевской, Суздальской
и  других местных  летописей, дополняя этот  материал  отдельными сказаниями
исторического   характера.   Софийский  временник  относится   к  XV  в.   и
представляет собою чисто внешнее соединение нескольких летописей, соединение
под определенным годом  всех относящихся к последнему данных безо всякой  их
переработки.  Такой  же  характер  простого  соединения  материала  из  всех
доступных  составителю  летописей имеет Воскресенская летопись, возникшая  в
начале XVI в. Воскресенский  свод сохранил до нас в чистом виде массу ценных
известий  по истории удельной и московской эпох, почему и  может быть назван
самым богатым и надежным источником  для  изучения XIV--XV вв. Иной характер
имеют Степенная книга (составленная лицами, близкими  к митрополиту Макарию,
XVI в.) и Никоновская летопись с Новым Летописцем (XVI--XVII вв.). Пользуясь
тем же материалом, как и прежде названные своды, эти памятники дают нам этот
материал  в   переработанном  виде,  с  риторикой  в  языке,   с  известными
тенденциями  в освещении фактов. Это первые попытки  обработки исторического
материала, вводящие нас уже в  историографию. Позднейшее русское летописание
пошло  в  Московском государстве двумя путями.  С  одной  стороны, оно стало
официальным делом,  -- при дворе московском записывались погодно дворцовые и
политические события (летописи  времени Грозного, напр.: Александро-Невская,
Царственная   книга   и  вообще  последние   части   Московских  сводов,  --
Никоновского, Воскресенского,  Львовского), а с течением времени и самый тип
летописей стал изменяться,  они  стали заменяться так называемыми разрядными
книгами. С другой стороны, в разных местностях Руси  стали являться летописи
строго  местного,  областного,  даже  городского  характера,  в  большинстве
лишенные значения для  политической истории (таковы Нижегородская, Двинская,
Угличская и др.; таковы до некоторой степени и Сибирские).
     С  XVI  в.,  рядом  с  летописями,  возникает  новый  вид  исторических
произведений:  это  -- Хронографы  или  обзоры  истории  всемирной  (точнее,
библейской,  византийской, славянской и русской). Первая редакция хронографа
была составлена в 1512 г., преимущественно на основании греческих источников
с дополнительными сведениями по русской истории. Она принадлежала псковскому
"старцу Филофею". В 1616--1617 гг. был составлен хронограф 2-й редакции. Это
произведение интересно в том отношении, что более древние события изображает
на основании  первой  редакции хронографа,  а русские -- начиная с XVI, XVII
вв. -- описывает  заново,  самостоятельно.  Автор  его  несомненно  обладает
литературным талантом и,  кто хочет ознакомиться с древнерусской риторикой в
ее  удачных  образцах, должен  прочитать статьи  по русской истории  в  этом
хронографе.  В  XVII  в.  московское  общество начинает проявлять  особенную
склонность  к  хронографам, которые растут в  большом количестве.  Погодин в
свою  библиотеку собрал  их до  50 экземпляров; нет  сколько-нибудь крупного
собрания рукописей, где  бы  их  не  считали  десятками.  Распространенность
хронографов  легко  объяснить:  краткие  по  системе  изложения,  написанные
литературным  языком,  они  давали  русским  людям  те  же  сведения, что  и
летописи, но в более удобном виде.
     Кроме собственно летописей,  в  древнерусской письменности можно  найти
много литературных произведений, служащих  источниками  для историка.  Можно
даже  сказать,  что  вся  древнерусская  литературная  письменность   должна
рассматриваться   как   исторический   источник,  и  часто   трудно   бывает
предугадать,  из  какого  литературного   труда  историк   почерпнет  лучшее
разъяснение  интересующего   вопроса.   Так,  например,   смысл   сословного
наименования  Киевской Руси  "огнищанин" толкуется в историографии не только
из памятников законодательства, но и из древнего славянского текста поучений
св. Григория Богослова, в  котором встречаем  архаическое речение "огнище" в
смысле  "рабы",  "челядь"  ("гредящеися  многы огнищи  и  стады").  Переводы
священных книг, сделанные кн. А. М. Курбским, дают материал для биографии  и
характеристики этого знаменитого деятеля XVI в. Но при  таком значении всего
историко-литературного материала некоторые его виды имеют все-таки особенный
интерес для историка;
     таковы отдельные сказания о лицах и фактах, носящие на себе характер то
исторический, то публицистический. Ряд исторических сказаний целиком занесен
в наши летописные  своды: таковы, например,  сказания  о  крещении Руси,  об
ослеплении  князя  Василька, о  битве  на  Липице, о  Батыевом  нашествии, о
Куликовской битве  и много других. В  отдельных списках  или также сборниках
дошли до нас любопытные публицистические произведения древней Руси, которыми
особенно  богат  был  XVI  век;  из  них  видное  место  занимает "История",
написанная кн.  А. М.  Курбским  о Грозном; памфлетические  произведения так
называемого   Ивашки  Пересветова,   защитника   правительственной   системы
Грозного; "Повесть  некоего  боголюбивого  мужа", бывшего  противником  этой
системы;  "Беседа  Валаамских  чудотворцев", в  которой  видят  произведение
боярской  среды,  недовольной  московскими  порядками,  и  т.  п.  Рядом   с
публицистикой  в   XVI--XVII  вв.  продолжала  существовать  и   развиваться
историческая письменность, выражаясь рядом  любопытных повестей  и сказаний,
принимавших часто крупные  внешние объемы. Такова, например,  составленная в
XVI в. "История о Казанском царстве", излагающая историю Казани и падение ее
в 1552 г.  В XIII томе "Русской исторической Библиотеки" издана целая  серия
русских  повестей  о  смутном  времени,  из  которых многие  давно уже стали
известны исследователям смуты. Среди десятков этих повестей выдаются: 1) так
называемое  Иное  сказание,  представляющее   собою  политический   памфлет,
вышедший из партии  Шуйских в  1606  г.; 2) Сказание келаря Троице-Сергеевой
Лавры  Авраамия  Палицына, написанное в  окончательном  виде  в 1620 г.;  3)
Временник Ивана Тимофеева,  очень любопытная хроника смуты; 4) Повесть князя
И.  Мих.  Катырева-Ростовского,  отмеченная печатью  большого  литературного
таланта; 5) Новый Летописец  -- попытки фактического обзора  смутной эпохи и
т. д. К  более поздней эпохе  относятся  сказания о взятии  Азова  казаками,
описание Московского государства,  сделанное Г. К. Котошихиным в  60-х годах
XVI I в., и, наконец, целый ряд записок русских людей (кн. С. И. Шаховского,
Баима Болтина, А.  А. Матвеева, С. Медведева, Желябужского и др.) о  времени
Петра Великого. Этими записками открывается бесконечный ряд мемуаров русских
деятелей,   принимавших   участие   в   правительственной   деятельности   и
общественной жизни XVIII и XIX столетий. Общеизвестность некоторых  мемуаров
(Болотова,  Дашковой) избавляет от  необходимости  перечислять  виднейшие из
них.
     Рядом  с историческими  сказаниями в  качестве исторического  источника
стоят сказания  агиографические или жития святых и повествования о  чудесах.
Не только самое  житие святого дает иногда ценные  исторические показания об
эпохе, в  которую  жил  и  действовал  святой,  но  и  в "чудесах"  святого,
приписанных к житию, историк находит важные указания об обстоятельствах того
времени, когда  совершались  чудеса. Так, в житии Стефана Сурожского одно из
повествований  о  чуде святого  дает  возможность  установить  существование
народа Русь и  его  действия в Крыму ранее  862 г., когда, по летописи, Русь
была призвана в Новгород с Рюриком. Безыскусственная  форма древнейших житий
дает  особенную ценность их показаниям,  но с  XV в.  вырабатываются  особые
приемы писания  житий, заменяющие  риторикой  фактическую содержательность и
искажающие  смысл  факта  в  угоду  литературной  моде.  Жития  (св.  Сергия
Радонежского, Стефана Пермского),  составленные в XV в. Епифанием Премудрым,
уже страдают  риторикой,  хотя и  отмечены  литературным  талантом  и  силою
искреннего   чувства.  Больше  риторики  и  холодной  условности  в  житиях,
составленных учеными сербами, жившими  на  Руси  в XV в.: митр.  Киприяном и
монахом  Пахомием Логофетом. Сочинения  их  создали на  Руси  условную форму
житийного творчества, распространение которой  заметно  на житиях XVI и XVII
вв.  Эта условная форма, подчиняя себе содержание житий, лишает их показания
свежести и точности.
     Мы  закончим  перечень исторических источников литературного типа, если
упомянем о большом числе тех  записок о  России, которые были  в разные века
составлены иностранцами, посещавшими  Русь. Из сказаний иностранцев заметнее
труды:  католика-монаха  Плано Карпини  (XIII  в.), Сигизмунда  Герберштейна
(начало  XVI  в.),  Павла  Иовия  (XVI   в.),  Иеронима   Горсея  (XVI  в.),
Гейденштейна (XVI в.), Флетчера (1591), Маржерета (XVII в.), Конрада Буссова
(XVII в.), Жолкевского (XVII вв.), Олеария (XVII в.),  фон-Мейерберга  (XVII
в.), Гордона (конец XVII в.),  Корба (конец XVII  в.). Для  истории XVIII в.
большое значение имеют дипломатические депеши западноевропейских  послов при
русском дворе  и бесконечный ряд мемуаров  иностранцев. знакомых с  русскими
делами. Наряду с сочинениями иностранных писателей, знавших  Россию, следует
помянуть и  тот иноземный материал, которым пользуются историки при изучении
первых  страниц истории  славян  и  Руси.  Начало  нашей  исторической жизни
нельзя, например, изучать без знакомства с арабскими писателями (IX--Х вв. и
позднее), знавшими хазар, русь  и вообще народы, обитавшие на нашей равнине;
одинаково  необходимо пользоваться  сочинениями  и  византийских  писателей,
хорошее знакомство с которыми в  последнее время дает особенные результаты в
трудах В. Г.  Васильевского, Ф. И. Успенского и других  наших византинистов.
Наконец, сведения о славянах  и руссах находятся у  средневековых  писателей
западноевропейских  и  польских: готского  историка  Иорнанда [правильно  --
Иордана.  -- Ред.] (VI в.), польских Мартина Галла (XII в.), Яна Длугоша (XV
в.) и других.
     Перейдем    к   памятникам   юридического   характера,   к   памятникам
правительственной  деятельности  и  гражданского  общежития.  Этот  материал
обыкновенно  зовется   актами  и  грамотами   и  во  множестве  хранится   в
правительственных  архивах  (из  которых замечательны:  в  Москве  --  Архив
Министерства иностранных дел и Архив Министерства юстиции,  в Петрограде  --
Архивы Государственный и Сенатский,  наконец, Архивы  в Вильне, в Витебске и
Киеве). Чтобы освоиться  с  архивным материалом, следует его  по возможности
точно классифицировать,  но памятников юридического  характера  до нас дошло
так много и они так разнообразны, что это довольно трудно сделать.  Мы можем
отметить только главные виды: 1)  Государственные акты, т.е.  все документы,
которые касаются важнейших сторон государственной жизни, например, договоры.
Памятники этого рода сохранились у  нас от  самого начала нашей истории, это
замечательные договоры  с  греками  Олега и  последующих князей.  Далее, ряд
междукняжеских договоров  дошел  до  нас от XIV--XVI  вв. В  этих  договорах
определяются   политические   отношения  древне-русских   князей.  Рядом   с
договорными  грамотами  надо  поставить  грамоты  душевные,  т.е.   духовные
завещания  князей. До  нас,  например, дошли  два  духовных  завещания Ивана
Калиты. Первое написано перед поездкой в  орду, второе перед смертью.  В них
он  делит все  имущество между сыновьями  и поэтому перечисляет  его.  Таким
образом, душевная грамота является подробнейшим перечнем  земельных владений
и  имущества русских князей и с этой точки зрения представляет весьма ценный
исторический  и  географический  материал.  Задушевными  грамотами  упомянем
грамоты избирательные. Первая из них относится к избранию Бориса Годунова на
московский престол (ее составление приписывают патриарху Иову); вторая --  к
избранию  Михаила Феодоровича  Романова.  Наконец,  к  государственным актам
должны быть отнесены памятники древнерусского законодательства. К ним прежде
всего следует отнести Русскую Правду, поскольку  ее  можно признавать  актом
правительственной  деятельности,  а  не  частным сборником.  Затем  сюда  же
относятся  Судные  грамоты  Новгорода  и  Пскова,  утвержденные  вечем;  они
заключают ряд установлений по судебным делам. Таким же характером отличается
и Судебник Ивана III 1497 г. (называемый первым или княжеским). В 1550 г. за
этим судебником последовал второй или царский Судебник Ивана Грозного, более
полный, а через 100 лет после него в 1648--1649 гг. было составлено Соборное
Уложение царя  Алексея  Михайловича,  которое  было сравнительно  уже  очень
полным  кодексом действовавшего тогда права.  Рядом  со сборниками светского
законодательства   действовали  в  сфере  церковного  суда  и  администрации
сборники законодательства  церковного (Кормчая книга или  Номоканон и  др.);
эти  сборники  составлены были  в  Византии, но  в  течение веков  понемногу
приноравливались   к   особенностям   русской   жизни.   2)   Вторым   видом
историко-юридического  материала  являются  административные  грамоты:   это
отдельные  правительственные  распоряжения, даваемые  или на  частные случаи
административной  практики, или  отдельным лицам  и общинам  для того, чтобы
определить отношения этих лиц  и общин к  власти. Из  таких грамот некоторые
имели довольно  широкое содержание  -- например, грамоты  уставные и губные,
определявшие  порядок самоуправления целых волостей.  В  большинстве  же это
отдельные  распоряжения   правительства  по  текущим  делам.   В  Московском
государстве законодательство  развивалось  именно путем накопления отдельных
законоположений,  из которых  каждое, возникая по  поводу  частного  случая,
обращалось  затем  в  прецедент   для  всех  подобных  случаев,  становилось
постоянным законом. Такой казуистический характер законодательства  создал в
Москве  так называемые  Указные книги  Приказов  или отдельных  ведомств, --
каждое ведомство записывало у  себя в хронологическом порядке царские указы,
которые   его   касались,   и  возникала   "Указная   книга",  становившаяся
руководством для всей  административной или судебной  практики ведомства. 3)
Третьим  видом  юридического  материала можно  считать  челобитья,  т.е.  те
просьбы,  которые по разным делам  подавались правительству. Право челобитий
ничем не было стеснено в древней Руси до середины XVII в., и законодательная
деятельность правительства зачастую была прямым ответом на челобитья; отсюда
ясно большое  историческое значение челобитий,  --  они не только знакомят с
нуждами и бытом  населения,  но объясняют и направление законодательства. 4)
На  четвертом  месте  помянем грамоты частного гражданского  быта, в которых
отражались  личные  и имущественные  отношения  частных  лиц,  --  кабальные
записи,  купчие  и т.  п.  5) Далее, особым  видом памятников  можно считать
памятники судопроизводства, в которых находим много  данных  для истории  не
только суда,  но  и тех гражданских  отношений, той реальной жизни,  которых
касался  суд.  6) Наконец,  особое  место  в  ряду  источников занимают  так
называемые  Приказные книги (один вид  их -- Указные книги -- уже упомянут).
Приказных  книг  было много  видов,  и  нам  следует  ознакомиться  только с
важнейшими  в  историческом   отношении.  Любопытнее  всех  книги  писцовые,
содержащие  в  себе  поземельную   опись  уездов   Московского  государства,
производившуюся  с  податными  целями; книги переписные,  содержащие  в себе
перепись людей податных классов населения;
     книги кормленные и  десятни, заключающие  в  себе переписи придворных и
служилых людей с  указаниями на их имущественное  положение; книги разрядные
(и  так  называемые  дворцовые разряды),  в  которых записывалось  все,  что
относилось  к  придворной  и  государственной службе  боярства и  дворянства
(иначе говоря, это дневники придворной жизни и служебных назначений).
     Если  мы  упомянем о материалах  для  истории дипломатических  сношений
("наказы",  т.е.  инструкции  послам.   "статейные  списки",  т.е.  дневники
переговоров, отчеты послов и т. п.), то историко-юридические памятники будут
нами  перечислены  с  достаточною  полнотою.  Что  касается  до  этого  рода
памятников Петровской Руси, то их терминология и  классификация в XVIII в. в
главных  чертах настолько мало разнится от современной  нам, что  не требует
пояснений.



     ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
     Предварительные исторические сведения. -- Киевская Русь. -- Колонизация
Суздальско-Владимирской Руси. -- Влияние татарской власти  на удельную Русь.
--  Удельный  быт  Суздальско-Владимирской Руси. -- Новгород.  -- Псков.  --
Литва. -- Московское княжество до середины  XV века. -- Время великого князя
Ивана III

     Предварительные исторические сведения
     Древнейшая история нашей страны
     В настоящее время нет нужды  указывать на то, что природа страны влияет
на быт народа, обусловливает особенности народного хозяйства, налагает  свой
отпечаток и на весь ход исторического развития  общества.  Тот, кто хотел бы
познакомиться с вопросом о влиянии нашей страны на расселение, быт и историю
русского племенами,  найдет  прекрасный материал в 1-м томе "Истории России"
С. М. Соловьева и в "Курсе русской истории" проф.  Ключевского: эти историки
с  особенным  вниманием останавливаются  на  объяснении того значения, какое
имела наша равнина в качестве исторического фактора. В нашем курсе мы  можем
дать лишь намеки на главнейшие стороны вопроса. Прежде всего мы отметим, что
равнинность страны и обилие речных  путей,  идущих в  разные стороны, должны
были содействовать  широкому расселению славян, должны были облегчать и даже
вызывать  тот  грандиозный  процесс  колонизации,  которым славянское  племя
осваивало громадные пространства земель. Факт колонизации  --  один из самых
важных фактов нашей  истории, многое объясняющий историку  в сфере народного
хозяйства  и  в  сфере народного права.  Далее,  плодородная  почва страны и
обилие лесов  должны были  развить земледельческий и лесной  промыслы, тогда
как реки, вытекавшие из центра равнины во все четыре окраинных моря,  должны
были содействовать  зарождению и развитию  торговли  и  внутри  страны, и  с
соседними  странами.  Так,  особенности страны  предопределяли  разнообразие
хозяйственной деятельности народа.
     Но, давая широкий простор для передвижения жителей, содействуя сложению
их в крупные общества, природа страны в то же время не охраняла эти общества
от чуждых вторжений. Ничем не защищенные со стороны Азии, наши предки не раз
делались жертвами диких азиатских кочевников и  в  природе не имели  верного
союзника против этих  врагов.  В  первые века нашей истории,  как  мы знаем,
киевские  князья  искусственной  границей,  цепью  укреплений обороняли свою
землю от степных кочевников;
     позднее московские  государи создали такую же искусственно  укрепленную
границу ("черту", "берег") от татар.  Так, рядом с условиями, содействующими
успехам народной  жизни, страна  создала и условия,  противодействующие этим
успехам.
     Условия  русского   юга,   благоприятные   для   развития  человеческой
деятельности,  очень рано привлекали  туда разноплеменное население. На всем
пространстве южной России находится громадное  количество "древностей", т.е.
памятников,   оставшихся   от  древнейшего   населения,  в   виде  отдельных
погребальных  насыпей  (курганов),  целых  кладбищ  (могильников),  развалин
городов и укрепленных мест  (городищ),  различных  предметов  быта  (посуды,
монет, драгоценных украшений) и т. п. Наука  об этих древностях (археология)
успела  определить,  каким  именно народностям  принадлежат  те  или  другие
предметы древности. Древнейшие  из них и самые замечательные суть  памятники
греческие  и  скифские. Из истории древней Эллады известно, что на  северных
берегах  Черного  моря  (или  Евксинского Понта,  как  называли  его  греки)
возникло много греческих  колоний, по преимуществу, на  устьях больших рек и
при удобных морских бухтах.  Из этих колоний  наиболее известны:  Ольвия при
устье р. Буга,  Херсонес  (по-старорусски Корсунь)  в окрестностях нынешнего
Севастополя,  Фанагория  на  Таманском  полуострове,  Пантикапей   на  месте
нынешней  Керчи,  Танаис  в устьях  р.  Дона.  Колонизуя  морское побережье,
древние греки обыкновенно  не удалялись от морского берега в глубь страны, а
предпочитали  привлекать туземцев на свои  береговые рынки. На  черноморских
берегах было то же самое:  названные города не распространили своих владений
внутрь  материка,  но  тем  не  менее   подчинили  местных   жителей  своему
культурному  влиянию  и привлекли  их  к  оживленному  торговому  обмену. От
туземцев  варваров, которых греки  называли скифами, они приобретали местные
продукты, главным  образом  хлеб  и рыбу,  и отправляли  в Элладу,  а взамен
продавали  туземцам  предметы  греческого  производства (ткани, вино, масло,
предметы  роскоши).  Торговля  сблизила  греков с  туземцами  настолько, что
образовались смешанные,  так  называемые  "элинно-скифские" поселения,  а  в
Пантикапее  в V  в. до Р [ождества] Хр  [истова] возникло  даже значительное
государство, называемое Боспорским (от имени пролива Боспора Киммерийского).
Под  властью  Боспорских  царей  то греческого,  то  местного  происхождения
объединились некоторые греческие города побережья и туземные племена, жившие
у моря от Крыма до предгорий Кавказа.
     Боспорское  царство  и города  Херсонес и Ольвия достигли значительного
процветания и  оставили  после себя ряд замечательных памятников.  Раскопки,
предпринятые  в  Керчи на  месте древнего Пантикапея, в Херсонесе и  Ольвии,
открыли  остатки  городских  укреплений  и улиц,  отдельных жилищ  и  храмов
(языческой   и   позднейшей   христианской  поры).  В  погребальных  склепах
обнаружено   много   предметов   греческого   искусства   иногда   громадной
художественной  ценности.  Золотые украшения  тончайшей работы  и  роскошные
вазы,   добытые  этими  раскопками,  составляют  единственное   в  мире,  по
художественному значению и по количеству  предметов, собрание императорского
Эрмитажа в Петрограде, расположенное в  его  нижних залах. Рядом с типичными
вещами  афинской  работы  (например,  росписные  вазы с  рисунками на  чисто
греческие темы) встречаются в этом собрании предметы, сработанные греческими
мастерами на местный фасон, по-видимому, по заказу местных  "варваров". Так,
золотые ножны,  сделанные для скифского меча,  непохожего на греческие мечи,
украшались чисто греческим орнаментом по вкусу мастера-грека.  Металлические
или  глиняные  вазы,  сделанные по  греческим  образцам,  снабжались  иногда
рисунками  не  греческого  характера,  а  скифского,  "варварского":  на них
изображались  фигуры туземцев и сцены  из  скифского  быта.  Две такие  вазы
пользуются  мировою известностью. Одна из них,  золотая, вырыта из  склепа в
кургане  Куль-Оба около г.  Керчи;  другая, серебряная, оказалась  в большом
кургане близ  села  Никополя на нижнем Днепре  у  речки Чертомлыка. На обеих
вазах художественно  представлены  целые группы  скифов  в  их  национальной
одежде и вооружении. Такая же серебряная ваза с фигурами скифов была найдена
недавно  в  Воронежской  губернии.  В  1913 г. профессору Н. И. Веселовскому
посчастливилось найти ряд замечательнейших предметов греческого искусства  в
кургане  Солоха  на  нижнем  Днепре.  Между ними  первое  место  принадлежит
золотому гребешку с  литыми изображениями  пеших  и конных воинов,  греков и
скифов, в момент их боя. Столь же замечательно серебряное налучье (колчан) с
рельефными фигурами сражающихся скифов.
     Таким  образом, греческое  искусство служило вкусам местных "варваров".
Для  нас  это  обстоятельство  важно  потому,  что  мы  получаем возможность
непосредственно познакомиться с внешним  видом тех скифов, с которыми  имели
дело   греки  на   Черноморском  побережье.  В  превосходно   изваянных  или
нарисованных  греческими  мастерами фигурах скифских воинов и  наездников мы
отчетливо  различаем  черты арийского  племени и всего скорее  иранской  его
ветви. Из описаний скифского быта, оставленных  греческими писателями, и  из
скифских  погребений,  раскопанных археологами, можно сделать тот же  вывод.
Греческий историк Геродот (V в. др Р. Хр.), рассказывая  о скифах,  делит их
на много племен и различает между ними кочевников  и земледельцев. Первых он
помещает ближе к морю в степях, а вторых -- западнее и севернее  -- примерно
на среднем  течении Днепра.  Земледелие было настолько развито  у  некоторых
скифских  племен,  что  они торговали  зерном,  доставляя  его  в  громадном
количестве в греческие города для отправки в Элладу. Известно, например, что
Аттика получала половину необходимого  ей количества хлеба  именно от скифов
через  Боспорское царство. Тех скифов, которые торговали с  греками,  и тех,
которые кочевали вблизи от моря, греки более или менее знали, и Геродот дает
о них  любопытные и основательные сведения. Те же  племена,  которые жили  в
глубине нынешней России,  грекам не были известны, и у Геродота мы читаем  о
них баснословные рассказы, которым невозможно верить.
     Ко времени Рождества  Христова  вместо  скифов  в  соседстве  греческих
колоний  в южной Руси  оказываются сарматы, затем  роксаланы  и аланы. О них
известно очень мало;
     но,  по-видимому,  все  эти  племена  принадлежали  к  тому  же  самому
иранскому корню, к  которому принадлежали и более  ранние  скифы. Уступив со
временем свои места другим племенам, эти иранцы удержались лишь в Кавказских
горах, где и теперь слывут под именем осетин. На северных же берегах Черного
моря вместо  них утвердились  со  11--111 в. по Р. Хр.  германские  племена,
известные  под общим названием готов. Они пришли с низовьев Вислы,  с южного
побережья Балтийского моря,  овладели  всем Черноморьем от Дуная до  Дона  и
Кубани и держали в страхе жителей восточной Римской Империи  своими набегами
по  морю  и  суше на Малую Азию  и Балканский полуостров. В VI столетии готы
сравнительно успокоились под влиянием христианского учения, проповеданного у
них епископом их  Вульфилою (или Ульфилою). В то  время  они делились на два
главных  племени:  вестготов  (тервинги)  на  Дунае  и  Днепре  и   остготов
(грейтунги) на Днепре и на Дону.  Из среды остготов вышел  в середине  IV в.
вождь,  объединивший  в одно "царство"  не  только  готские  племена,  но  и
соседние  с ним народы  (вероятно, финские и славянские). Это был Германрих,
при  котором  готам  пришлось  испытать  нашествие  гуннов  и  затем  начать
переселение на запад.
     Нашествием гуннов открывается ряд  последовательных азиатских вторжений
в Россию и Европу. Монгольская орда гуннов, постепенно придвигаясь с востока
к Дону, в  375 г. обрушилась на остготов, разгромила  готское  королевство и
увлекла с  собою  готские племена в движении на запад. Гонимые  гуннами готы
вступили  в пределы Римской империи, а  гунны, овладев  Черноморьем  и кочуя
между  Волгой  и  Дунаем,  образовали  пространное  государство,  в  котором
соединилось много покоренных ими племен. Позднее, в V в., гунны продвинулись
еще более на запад и основались в нынешней Венгрии, откуда  доходили в своих
набегах до  Константинополя и до  теперешней Франции. После  их  знаменитого
вождя Аттилы во второй половине V в. сила гуннов была сломлена междоусобиями
в их  среде и восстаниями  подчиненных  им европейских  племен.  Гунны  были
отброшены на восток  за Днепр, и  самое  их государство  исчезло. Но  вместо
гуннов из Азии в VI в. появилось новое монгольское племя  аваров. Оно заняло
те же места, на которых  сидели ранее гунны, и до конца VIII в. держалось  в
Черноморье и  на Венгерской равнине, угнетая покоренные европейские племена,
пока, в свою очередь, его не истребили германцы и славяне. Падение аварского
могущества совершилось  так  быстро и решительно,  что  у  славян  послужило
предметом  особой поговорки:  русский  летописец, называвший  аваров обрами,
говорит,  что из них в живых не осталось ни одного, "и есть  притча в Руси и
до сегодня: погибоша аки обри". Но обры погибли, а  на их  месте появились с
востока еще новые орды все того же монгольского корня, именно  -- угров (или
венгров)  и хазар. Угры после некоторых передвижений  в южной России, заняли
нынешнюю Венгрию, а хазары основали обширное государство от Кавказских гордо
Волги  и  до  среднего  Днепра.  Однако   движение  народов   с  востока  не
остановилось и после образования хазарской державы:
     за хазарами в  южно-русских  степях появились  новые  азиатские  народы
тюрко-татарского племени; это  были печенеги, торки [тюрки -- Ред.], половцы
и позднее всех, татары (в XIII в.).
     Так последовательно в продолжение  почти целого тысячелетия южные степи
нынешней России были предметом спора прошлых племен: готы сменялись гуннами,
гунны -- аварами, авары -- уграми и хазарами, хазары -- печенегами, печенеги
-- половцами, половцы -- татарами. Начиная с гуннов, Азия посылала на Европу
одно кочевое  племя за другим. Проникая  через Урал или Кавказ в Черноморье,
кочевники  держались  вблизи  от  Черноморских  берегов, в  степной  полосе,
удобной  для кочевья, и не заходили  далеко  на север, в лесные пространства
нынешней  средней России.  Леса  спасали  здесь от  окончательного  разгрома
пришлых  орд  постоянное местное  население,  состоявшее  главным образом из
славян и финнов.

     Русские славяне и их соседи
     Что  касается до славян,  то древнейшим  местом их  жительства в Европе
были, по-видимому, северные  склоны Карпатских  гор, где славяне  под именем
венедов,  антов  и склавен были известны еще  в римские, готские и  гуннские
времена.  Отсюда  славяне  разошлись  в разные  стороны: на  юг  (балканские
славяне),  на запад  (чехи, моравы, поляки)  и на  восток (русские славяне).
Восточная ветвь славян пришла на  Днепр вероятно еще в VII в. и,  постепенно
расселяясь,  дошла до  озера Ильменя и до  верхней Оки.  Из  русских  славян
вблизи Карпат остались хорваты и волыняне (дулебы, бужане). Поляне, древляне
и дреговичи основались на правом  берегу Днепра  и на  его правых  притоках.
Северяне,  радимичи и  вятичи  перевалили за  Днепр  и  сели  на  его  левых
притоках, причем  вятичи успели продвинуться даже на Оку. Кривичи тоже вышли
из системы Днепра на север,  на верховья Волги  и Зап. Двины, а  их  отрасль
словене  заняли  речную систему озера  Ильменя.  В своем  движении  вверх по
Днепру,  на  северных и  северо-восточных  окраинах своих  новых  поселений,
славяне  приходили  в  непосредственную  близость  с  финскими  племенами  и
постепенно оттесняли их все далее на север и северо-восток. В то же время на
северо-западе  соседями  славян  оказывались  литовские  племена,  понемногу
отступавшие к  Балтийскому  морю перед  напором славянской  колонизации.  На
восточных же окраинах, со стороны  степей,  славяне,  в свою очередь,  много
терпели от кочевых азиатских пришельцев. Как мы уже  знаем, славяне особенно
"примучили"  обры  (авары). Позднее  же поляне, северяне, радимичи и вятичи,
жившие восточнее прочих родичей,  в большей близости к степям, были покорены
хазарами,  можно сказать, вошли в состав хазарской державы. Так определилось
первоначальное соседство русских славян.
     Самым диким из всех соседивших со славянами племен было  финское племя,
составляющее одну из  отраслей монгольской расы. В  пределах нынешней России
финны  жили  с  незапамятной  поры,  подчиняясь  воздействию  как  скифов  с
сарматами,  так позднее  готов,  тюрков, литовцев и  славян. Делясь на много
маленьких народцев (чудь, весь,  емь, эсты, меря, мордва,  черемисы, вотяки,
зыряне и многие другие), финны занимали своими редкими поселениями громадные
лесные  пространства  всего  русского  севера.  Разрозненные  и  не  имевшие
никакого   внутреннего  устройства  слабые   финские  народцы  оставались  в
первобытной  дикости и простоте, легко  поддаваясь  всякому вторжению  в  их
земли. Они быстро подчинялись более культурным пришельцам и ассимилировались
с  ними, или  же без заметной борьбы уступали им свои земли и уходили от них
на север  или  восток.  Таким  образом с  постепенным  расселением  славян в
средней  и северной России  масса финских земель  переходила к славянам, и в
славянское  население мирным путем вливался обруселый  финский элемент. Лишь
изредка там, где финские жрецы-шаманы (по старому русскому названию "волхвы"
и "кудесники")  поднимали свой народ  на  борьбу,  финны  становились против
русских. Но эта борьба кончалась неизменной победой славянства, и начавшееся
в VIII--Х  вв. обрусение финнов продолжалось неуклонно и продолжается еще до
наших  дней.  Одновременно  со  славянским воздействием на  финнов  началось
сильное  воздействие  на  них  со стороны тюркского  народа болгар  волжских
(названных так в отличие от  болгар дунайских). Пришедшие с низовьев Волги к
устьям Камы кочевые болгары  основались здесь и, не ограничиваясь кочевьями,
построили  города,  в  которых  началась  оживленная  торговля.  Арабские  и
хазарские  купцы привозили  сюда  с юга  по Волге свои товары (между прочим,
серебряную утварь, блюда,  чаши и проч.); здесь они выменивали их на  ценные
меха, доставляемые  с севера  Камою и верхнею  Волгою. Сношения  с арабами и
хазарами   распространили  между   болгарами   магометанство   и   некоторую
образованность. Болгарские  города (в особенности Болгар или Булгар на самой
Волге)  стали очень влиятельными центрами для  всей области верхней Волги  и
Камы, населенной финскими  племенами. Влияние болгарских городов сказывалось
и на русских славянах, торговавших с болгарами, а  впоследствии враждовавших
с ними.  В политическом отношении волжские  болгары не были сильным народом.
Завися  первоначально  от хазар,  они имели, однако, особого хана  и  многих
подчиненных ему  царьков  или князей. С падением хазарского царства, болгары
существовали  самостоятельно, но  много  терпели  от русских  набегов и были
окончательно разорены  в XIII в.  татарами. Их  потомки чуваши  представляют
теперь слабое и мало развитое племя.
     Литовские  племена  (литва,  жмудь,  латыши,  пруссы,  ятвяги  и  др.),
составляющие особую ветвь арийского племени, уже в глубокой древности (во II
в.  по Р. Хр.)  заселяли те места, на  которых  их позднее застали  славяне.
Поселения литовцев занимали бассейны рек Неман и Зап. Двины и от Балтийского
моря  доходили до р. Припяти и истоков  Днепра  и Волги. Отступая постепенно
перед  славянами, литовцы  сосредоточились по Неману и Зап. Двине в дремучих
лесах  ближайшей к  морю полосы и там  надолго сохранили свой первоначальный
быт. Племена их не были объединены, они делились на отдельные роды и взаимно
враждовали.  Религия   литовцев  заключалась  в  обожествлении  сил  природы
(Перкунь -- бог грома), в  почитании умерших  предков и вообще находилась на
низком  уровне  развития.  Вопреки  старым рассказам  о  литовских  жрецах и
различных  святилищах,   теперь   доказано,  что   у  литовцев  не  было  ни
влиятельного  жреческого сословия,  ни торжественных  религиозных церемоний.
Каждая семья приносила жертвы богам и божкам, почитала животных и  священные
дубы, угощала души  умерших  и занималась  гаданиями.  Грубый и  суровый быт
литовцев, их бедность и дикость ставили их  ниже  славян и  заставляли литву
уступать  славянам   те  свои   земли,   на   которые  направлялась  русская
колонизация. Там же где  литовцы непосредственно  соседили  с  русскими, они
заметно поддавались культурному их влиянию.
     По  отношению  к  финским  и литовским своим  соседям  русские  славяне
чувствовали свое превосходство и держались  наступательно. Иначе было дело с
хазарами.  Кочевое  тюркское  племя  хазар  прочно  осело  на  Кавказе  и  в
южнорусских  степях и стало заниматься земледелием,  разведением  винограда,
рыболовством  и торговлей.  Зиму  хазары  проводили  в  городах, а  на  лето
выселялись  в  степь к своим лугам, садам и  полевым работам.  Так как через
земли хазар пролегали торговые  пути из Европы в  Азию, то хазарские города,
стоявшие  на этих  путях,  получили  большое  торговое  значение и  влияние.
Особенно  стали  известны столичный город Итиль  на нижней Волге и  крепость
Саркел  (по-русски  Белая  Вежа)  на Дону  близ  Волги. Они  были громадными
рынками, на которых торговали азиатские купцы с европейскими и  одновременно
сходились  магометане,  евреи,  язычники   и  христиане.  Влияние  ислама  и
еврейства  было особенно  сильно среди  хазар;  хазарский хан  ("каган"  или
"хакан") со своим двором исповедовал иудейскую веру; в народе же всего более
было  распространено магометанство,  но  держались  и  христианская  вера  и
язычество.  Такое разноверие вело  к  веротерпимости и  привлекло  к хазарам
поселенцев из многих стран. Когда в VIII  столетии некоторые русские племена
(поляне, северяне, радимичи,  вятичи)  были покорены хазарами, это хазарское
иго не  было тяжелым  для  славян.  Оно открыло для славян  легкий доступ на
хазарские  рынки  и втянуло русских в  торговлю  с  Востоком. Многочисленные
клады арабских  монет  (диргемов),  находимые  в разных  местностях  России,
свидетельствуют о развитии восточной торговли именно в VIII и  IX вв., когда
Русь  находилась  под прямой  хазарской  властью,  а  затем под значительным
хазарским влиянием. Позднее, в Х в., когда хазары ослабели от упорной борьбы
с новым кочевым племенем -- печенегами, русские сами стали нападать на хазар
и много способствовали падению Хазарского государства.
     Перечень  соседей  русских славян  необходимо  дополнить  указанием  на
варягов, которые не  были прямыми  соседями  славян,  но  жили "за  морем" и
приходили к славянам "из-за моря". Именем "варягов" ("варангов", "вэрингов")
не только  славяне, но  и  другие народы (греки, арабы, скандинавы) называли
норманнов, выходивших из  Скандинавии в другие страны.  Такие  выходцы стали
появляться  с IX  в. среди славянских племен на Волхове и Днепре, на  Черном
море  и  в  Греции в виде  военных  или  торговых дружин.  Они торговали или
нанимались на русскую и византийскую  военную  службу  или же  просто искали
добычи и  грабили, где могли. Трудно сказать,  что именно заставляло варягов
так часто покидать свою родину и бродить по чужбине; в ту эпоху  вообще было
очень велико  выселение  номаннов  из  Скандинавских стран  в среднюю и даже
южную  Европу: они нападали на Англию, Францию, Испанию, даже  Италию. Среди
же русских славян  с середины IX столетия  варягов  было так много  и  к ним
славяне так привыкли, что варягов  можно назвать прямыми  сожителями русских
славян.  Они вместе торговали с  греками  и  арабами, вместе воевали  против
общих врагов, иногда ссорились и враждовали, причем то варяги подчиняли себе
славян,  то славяне прогоняли  варягов  "за  море" на их родину. При  тесном
общении славян с варягами можно  было бы ожидать большого влияния варягов на
славянский быт. Но такого влияния вообще незаметно -- знак, что в культурном
отношении варяги не были выше славянского населения той эпохи.

     Первоначальный быт русских славян
     Мы познакомились с  теми  известиями о  славянах, которые позволяют нам
сказать, что русские до начала самобытного политического существования имели
несколько веков примитивной жизни. Древние писатели византийские (Прокопий и
Маврикий) и германские (гот  Иордан) раскрывают нам  и черты первоначального
быта славян, с которыми интересно познакомиться, чтобы уяснить себе, в каком
положении,  на какой степени общественного развития застает  славян история.
Придя  в  пределы  теперешней России, в Поднепровье, славяне не  нашли здесь
такой  культуры  и  цивилизации,   как   германские  племена,  вторгшиеся  в
Западно-Римскую империю. Последние сами должны были подняться до той высоты,
на которой  стояли туземцы; славяне  же предстают перед  нами в  достаточной
чистоте примитивного  быта.  Об  этом  быте еще в  XVIII  в.  сложились  два
воззрения. Представителем  первого  был  известный Шлецер; другая же  теория
получила окончательное развитие в  "Истории  русской жизни" недавно умершего
ученого И. Е. Забелина. Шлецер представлял себе первоначальный быт славян не
выше  быта дикарей ирокезцев.  Еще  летописец  говорил, что  славяне "живяху
звериньским образом"; так думал и Шлецер. Первые семена гражданственности  и
культуры,  по его мнению,  были брошены варягами, которые вызвали  славян за
собой на историческую  арену.  Это  взгляд,  очевидно,  крайний.  Забелин же
("История русской жизни",  2 тома. М.,  1876--  1879) рисует нам  быт славян
русских в IX--Х вв. очень сложным и высоко развитым и впадает поэтому в иную
крайность.  Отрешимся  от  этих  двух  точек   зрения  и  рассмотрим,  какие
несомненные  данные  для  выяснения  этого вопроса  можем мы найти у древних
источников.
     Прежде всего -- славяне народ не кочевой, а оседлый. Уже Тацит, который
сближает их с сарматами, отмечает, что они были диким народом, но отличались
от  сарматов тем, что  жили  оседло  и  строили дома.  Оседлость славян надо
понимать в том смысле, что главный капитал их состоял не в стадах и табунах,
а в земле, и хозяйство было основано на эксплуатации земли. Но эта оседлость
была не прочна, так как, итощив пашню на одном месте, славяне легко покидали
свое  жилище   и   искали  другого.  Таким  образом,  поселки  славян  имели
первоначально очень подвижный характер.  Об  этом согласно свидетельствуют и
греческие  писатели и летописец, который говорит о древлянах и  вятичах так,
что можно понять, что они только что принялись за обработку земли. Древляне,
которые, по словам летописца, "живяху  звериньским образом", уже  ко времени
летописца  "делают нивы своя и  земля своя". Области,  в которых приходилось
жить и пахать славянам, были  лесные, поэтому рядом с земледелием возникла и
эксплуатация лесов,  развиты лесные  промыслы, бортничество и охота с  целью
промышленною. Воск,  мед  и шкуры были искони  предметами торговли, которыми
славилась  Русь  на  Дунае. Святослав,  например,  желая остаться  на Дунае,
говорит:
     "Хочу жити в Переяславце на Дунае, яко то есть середа в земли моей, яко
ту вся благая сходятся"; и далее он перечисляет, что привозят туда из Греции
и Рима, а о Руси говорит: "Из Руси  же скора и мед, воск и челядь". Охота на
пушного  зверя составляла  один из основных промыслов славян, точно  так же,
как изделия из дерева (лодки и т. п.).
     В оборот хозяйственной жизни  славян  издавна  входила  и торговля.  На
пространстве от южного побережья Балтийского моря до  Урала и  Волги находят
клады  с арабскими (куфическими) монетами, относящимися к VIII, даже и к VII
в.  Если  принять  во внимание, что у  арабов  был обычай  при каждом халифе
перечеканивать монеты, то  можно приблизительно  точно  определить время, по
крайней мере, век, в котором  зарыт клад. На основании этого и делают вывод,
что в VIII,  IX и  Х вв. те народы,  которые  жили на  Руси, вели торговлю с
арабами. Эти  археологические предположения  совпадают с рассказами арабских
писателей,  которые передают  нам, что  арабы торговали  в пределах нынешней
России и, между прочим, с народом  Росс.  Велась торговля, вероятно, речными
путями,  по крайней мере, клады  своим  местонахождением  намекают на это. О
размерах торговых оборотов  мы можем  судить, напр., по тому,  что у Великих
Лук и недавно  у Твери  найдены клады в несколько  тысяч рублей. Возможность
зарыть в  одном кладе  столько ценностей  показывает,  что  торговля  велась
большими капиталами.  В торговле с Востоком для славян, как  мы  уже видели,
большое значение  имели  хазары, открывшие им  безопасный путь к Каспийскому
морю. Под покровительством этих же хазар славяне проникли и в Азию. Это было
одно  направление  торговли  славян-русских.  Второе вело  в Грецию  на  юг.
Древний договор Олега с  греками  показывает, что подобные торговые договоры
писались уже и  раньше  и  что  в Х в.  сложились  уже  определенные формы и
традиции торговых  сношений.  Указывают и  еще торговый путь, который шел из
Руси в  Западную  Европу.  Профессор  Васильевский,  основываясь  на хороших
данных,  говорит,  что  славяне  в  глубокой  древности под  именем  "ругов"
постоянно  торговали на верхнем Дунае. Таким образом, сведения,  которые  мы
имеем от  древнейшей  поры,  показывают,  что  рядом  с  земледелием славяне
занимались и торговлею; а при таком условии мы можем  предположить у  славян
раннее существование городов как торгово-промышленных центров. Этот вывод --
вывод  несомненный  --  проливает  яркий  свет на некоторые  явления древней
киевской  жизни. Хотя Иордан  и утверждал, что у славян не было городов, тем
не  менее с первого же  времени исторической жизни  славян мы  видим  у  них
признаки  развития  городской  жизни. Скандинавские  саги, знакомые с Русью,
зовут  ее "Гардарик", т.е.  страна городов. Летопись  уже  не помнит времени
возникновения на Руси многих городов, они были "изначала". Главнейшие города
древней  Руси  (Новгород,  Полоцк,  Ростов,  Смоленск,  Киев, Чернигов)  все
расположены на речных торговых путях и имели значение именно  торговое, а не
были только пунктами племенной обороны.
     Вот  те  несомненные  данные  о  первоначальном  быте  славян,  которые
показывают, что последние были далеко не диким народом, что летописец впал в
неточность,  говоря,   что  в  большинстве  своем  они  "живяху  звериньским
образом"; но,  с другой стороны, у нас нет никакой возможности доказать, что
этот быт достигал высоких степеней общественной культуры.
     Какую же внутреннюю организацию имели славяне? Разрешение этого вопроса
вводит нас в интересную полемику.
     Быт  славян  вначале  был  несомненно  племенной.  На  первых страницах
летописец  постоянно называет их по племенам;  но,  читая летопись далее, мы
видим, что  имена полян,  древлян,  вятичей  и т.  п. постепенно  исчезают и
заменяются рассказами о волостях: "Новгородци бо изначала и Смоляне  и Кыяне
и Полочане и вся власти (то есть волости), якоже на думу, на веча сходятся",
--  говорит  летописец  и  под  именем  этих  "властей"  разумеет  не членов
какого-либо  племени,  а  жителей городов  и  волостей. Таким  образом,  быт
племенной,  очевидно, перешел в  быт волостной.  Это не  подлежит  сомнению,
нужно  только  понять,  какое  общественное  устройство  действовало  внутри
крупных племен и волостей. Из каких мелких союзов состояли сперва племена, а
затем  волости?  Какая  связь  скрепляла людей:  родовая, или соседственная,
территориальная?  Дерптский  профессор  Эверс  в  1826  г. издал книгу  "Das
aelteste  Recht der Russen", в которой впервые попробовал дать научный ответ
на  эти  вопросы  (его книга  переведена и на  русский язык).  Во-первых, он
отмечает у славян факт общего владения при  отсутствии личной собственности;
во-вторых, в летописи постоянно упоминается о  роде: "живяху родом", "возста
род на род".  Святослав "имаше за убиенные  глаголы: яко род его возьмет"; и
в-третьих,  "Русская правда" умалчивает о личной  поземельной собственности.
На основании  этих данных  и возникла теория,  по которой славяне, на первых
ступенях жизни, жили родом, по образцу рода  римского, т.е. жили обществами,
построенными на родовых началах; во главе  рода стояла власть родовладыки --
авторитет патриархальный.  Со смертью родовладыки родовая  собственность  не
делилась, а движимое и недвижимое имущество все находилось во владении рода.
Родовой быт  действительно  исключал  возможность личного  владения.  Теория
Эверса была принята нашей "школой родового быта": Соловьев и Кавелин развили
ее и перенесли в сферу политической истории. Но когда родовая теория легла в
основание всей  нашей  истории, она  встретила  беспощадного  критика в лице
известного  славянофила К. С. Аксакова,  выступившею со  статьею  "О древнем
быте у Славян вообще и у Русских и особенности", и историков-юристов Беляева
и  Лешкова. Они утверждают,  что слово "род" в летописи употребляется не как
римское "genus",  что оно имеет несколько значений, так как  иногда  под ним
подразумевается семья  (в  сказаниях  о Кие, Щеке и  Хориве), иногда  род (в
призвании князей); стало быть, народ, а  с ним и  летописец под  этим словом
понимали  различные   вещи.   Общее  же   владение  и   отсутствие   личного
землевладения   могут  доказывать  не   родовые   формы  быта,  а   общинную
организацию. Под ударами критики родовое учение потеряло свою непреложность;
стали  говорить,  что  родовой  быт  существовал лишь  во  времена  глубокой
древности. быть может, доисторические, а затем заменился общинным. Учение об
общине было развито Аксаковым и Беляевым. По их мнению, славяне жили общиною
не  на  основании  физиологических,  кровных начал,  а  в  силу  совместного
жительства  на одних и  тех же местах и единства хозяйственных, материальных
интересов. Общины  управлялись  властью  избранных старшин,  так  называемым
вечем.  Мелкие общины  или  верви  сливались  в волости,  которые  уже  были
общинами политическими. В первоначальных рассуждениях  об  общине было много
неопределенного.   Гораздо    удачнее,    конкретнее   поставил   вопрос   о
первоначальном    быте   славян   профессор    Леонтович   (его    поддержал
Бестужев-Рюмин).   Взгляды   Леонтовича  известны   под   названием   теории
задружно-общинного быта.  По  этой  теории  родственные славянские  семьи не
принимали   строгой  родовой  организации,  но   жили,  не  забывая   своего
физического родства, уже на началах территориальных, соседственных. Образцом
подобного рода общин была  сербская задруга. В трудах позднейших  этнографов
(г-жи А. Я. Ефименко и др.) указано было на существование своеобразных общин
архаического  склада и  у русских  людей в историческое уже время. Эти труды
окончательно  позволяют   утверждать,   что  у   славян  на  первой   стадии
исторической жизни существовал своеобразный общинный, а не родовой быт.
     Если  же славяне  не  держались  исключительно  кровного  быта и  легко
соединялись  в общины  по интересам хозяйственным, то можно объяснить, как и
почему племенной быт скоро распался и заменился  волостным.  В первое  время
своей жизни на Ильмене  и Днепре наши  предки  жили "каждый своим родом и на
своих  местах,  владея  каждый  родом своим". Родовые  старейшины, по  этому
определению  летописца, имели большую власть  в своем роде; а сойдясь вместе
на совет (вече), они решали  дела за все  свое племя. Но так бывало только в
особо важных  случаях,  например, в минуты  общей опасности, грозившей всему
племени. Стечением же времени, когда  племена и роды  расселились на больших
пространствах, не только ослабела связь между родами, но распадались и самые
роды,  поделившись  на  самостоятельные  семьи.  Каждая отдельная  семья  на
просторе  заводила  свою  особую  пашню, имела  свои  особые  покосы,  особо
охотилась  и  промышляла  в лесах. Общая  родовая собственность  переставала
существовать,  когда  расходились  семьи, составлявшие  род.  Она заменялась
собственностью  семейною. Точно  так же  переставала  действовать  и  власть
родовладыки: он не мог управлять сразу всеми хозяйствами родичей, потому что
эти  хозяйства  были разбросаны  на больших расстояниях.  Власть родовладыки
переходила  к  отцу  каждой  отдельной  семьи, к  домовладыке. С распадением
родовых связей родичи перестали чувствовать свое взаимное родство и в случае
нужды соединялись для общих дел уже  не по родству, а по соседству. На общий
совет  (вече) сходились домохозяева известной округи, и  родные друг другу и
неродные  одинаково.  Соединенные одним  каким-нибудь  общим интересом,  они
составляли общину (задугу, вервь) и избирали для ведения общих  дел выборных
старейшин. Так древнейшее родовое устройство заменялось постепенно общинным,
причем в состав общин могли входить семьи,  принадлежащие не только к разным
родам, но даже к разным племенам. Так бывало в тех местах, где соседили друг
с  другом  различные племена,  или же в  тех местах, куда  одновременно  шла
колонизация  от  нескольких племен  (например, в  верхнем Поволжье,  которое
заселялось и от кривичей и от вятичей).
     С развитием  по  русским  рекам  торгового  движения к  черноморским  и
каспийским рынкам  в  земле  славян стали  возникать большие города.  Такими
были: Киев -- у полян, рынкам в земле славян стали возникать большие города.
Такими были: Киев -- у  полян,  Чернигов -- у северян, Любеч -- у радимичей,
Смоленск и Полоцк  -- у  кривичей,  Новгород --  у  ильменских славян  и др.
Подобные  города служили сборными  пунктами для купцов и складочными местами
для товаров.  В них встречались торговые иноземцы, варяги по преимуществу, с
русскими  промышленниками  и  торговцами;  происходил   торг,   составлялись
торговые караваны и направлялись по торговым путям на хазарские и  греческие
рынки.  Охрана  товаров в складах и на  путях  требовала  вооруженной  силы,
поэтому в городах  образовались военные дружины или  товарищества,  в состав
которых входили свободные и сильные люди (витязи)  разных народностей, всего
чаще варяги. Во главе таких дружин стояли обыкновенно варяжские предводители
-- конунги (по-славянски  конунг  -- князь). Они или сами торговали, охраняя
оружием свои товары, или нанимались на службу в городах и оберегали города и
городские торговые караваны,  или же, наконец, конунги захватывали  власть в
городах  и становились  городскими владетельными князьями. А  так как городу
обыкновенно  подчинялась  окружавшая  его  волость,   то  в   таком   случае
образовывалось  целое  княжество,  более  или менее  значительное  по своему
пространству. Такие варяжские княжества были основаны, например, Аскольдом и
Диром в Киеве,  Рюриком в Новгороде, Рогволодом  в Полоцке. Иногда княжеская
власть возникала  у  славянских племен и  независимо от варяжских  конунгов:
так,  у древлян  был свой  местный князь  по имени Мал  ("бе бо имя ему Мал,
князю Деревьску", -- говорит современник).
     Появление городов, а с ними торговых иноземцев и военных дружин на Руси
колебало  старый  племенной быт русских племен еще больше, чем расселение на
новых местах. Люди, собиравшиеся в  города из разных мест, выходили из своих
родовых  союзов  и соединялись по своим делам  и занятиям в иные сообщества:
становились воинами-дружинниками, вступали в торговые компании, обращались в
городских   промышленников.  Вместо   патриархального   соединения   родичей
нарождались  общественные  классы  в  нашем  смысле  слова:  людей  военных,
торговых,  промышленных,  которые  зависели  уже  не  от  родовладык,  а  от
городских  властей  --  князей и хозяев.  И  те  люди, которые  оставались в
волостях на своих пашнях и лесных угодьях, тоже  чувствовали на себе влияние
городов с их торговлею и промыслами. В прежнее  патриархальное  время каждый
род и  даже  каждая  семья, жившая  особым двором, имела  свое  обособленное
хозяйство. Каждый для себя пахал землю и охотился, сам себя обстраивал своим
лесом,  одевался  и обувался  в ткани и  кожи своего  собственного  изделия;
каждый сам для  себя изготовлял все необходимые орудия. Со стороны ничего не
покупалось и на сторону ничего не продавалось. Запасалось и готовилось впрок
только то, что необходимо было для своей семьи или рода. Такое хозяйство, не
зависимое  от  других и не  знающее  торгового  обмена продуктов, называется
"натуральным".  Когда  на  Руси  развилась торговля  и  выросли  города,  на
городские рынки стал требоваться товар, всего более мед, воск и меха, бывшие
главными  предметами  русского  вывоза.  Эти  предметы  добывались  в  лесах
деревенским людом. Под влиянием  спроса из городов  их стали добывать уже не
только для  себя, но  и  на  продажу: из предмета  домашнего потребления  их
обратили  в  товар и  меняли  на другие ценности  или  продавали на  деньги,
которых  раньше не знали. Там, где прежде всего производили сами для себя  и
сами  же  все  потребляли,  понемногу  начали  многое покупать со стороны  и
запасать  товары для  продажи, или  копить доходы за проданные товары, иначе
говоря,  образовывали  капиталы.  Вместо  натурального  хозяйства начиналось
денежное.
     Так  постепенно изменялся тип  жизни наших  предков. Из патриархального
родового  и  племенного  быта  славяне   понемногу  переходили  к  общинному
устройству и  соединялись под влиянием главных "старейших" городов в волости
или  княжества, в которых объединяли  людей уже не родственные отношения,  а
гражданские и  государственные. С течением  времени  отдельные  городские  и
племенные волости  и  княжества  собрались вместе и  объединились  под одною
государственною властью. Тогда началось единое  Русское государство; но  оно
вначале  не  отличалось  внутренней  сплоченностью  и  однородностью.  Когда
знаменитый князь Олег брал дань на греках, то брал ее не только для себя, но
и на  города:  "По тем  бо городом седяху  велиций князи, под  Олгом  суще".
Киевский князь еще терпел других, себе подобных.


     Киевская Русь

     Образование Киевского княжества
     Вопрос  об образовании  одного на  Руси великого  княжения  (Киевского)
приводит нас к  вопросу о варягах-руси, которым  приписывается водворение на
Руси политического единства и порядка.
     Кто же  были  эти варяги-русь,  покорившие  сперва Новгород, а  затем и
Киев? Вопрос этот возник в русской историографии уже давно,  но исследования
за 150 лет настолько осложнили  его, что и теперь разрешать его нужно  очень
осторожно.
     Остановимся  прежде  всего  на  двух  местах летописи,  местах  важных,
которые,  в сущности, и породили варяжский вопрос: 1)  летописец, перечисляя
племена,  жившие  по  берегам  Балтийского моря, говорит:  "По сему  же морю
Варяжскому (т.е. Балтийскому) седят Варязи"... "и то Варязи:
     Свей, Урмане (норвежцы), Готе, Русь, Англяне". Все это северогерманские
племена,  и варяги  поставлены среди  них, как их  родовое имя среди видовых
названий. 2) Далее в рассказе летописца о призвании князей читаем: "Идоша за
море к варягам-руси, сице бо ся зваху тьи Варязи  Русь, яко се друзи зовутся
Свеи, друзии  же Англяне, Урмяне, друзии Готе тако и си". Таким  образом, по
словам  летописи,  из  варягов  одни  назывались  русью,  другие  англянами,
урманами и т. д.; летописец, очевидно, думает, что  русь есть одно из многих
варяжских племен.  На основании этих  и других  показаний  летописей  ученые
стали искать более точных сведений и увидели, что варягов знал не только наш
летописец, но  и  греки.  Слово  "варяг" писалось  с  юсом  и,  стало  быть,
произносилось как  "варенг". Такое слово встречается и у греческих писателей
и служит совершенно
     определенным  понятием  --  у  греков  под  именем  Bapayjoi  (варанги)
разумелись наемные дружины северных людей, норманнов, служивших  в Византии.
С тем же значением северных дружин встречается слово Waeringer (варанги) и в
скандинавских  сагах; арабские писатели также знают  варангов как норманнов.
Следовательно  "варанги"  представляют  собою нечто  вполне  определенное  в
смысле этнографическом  --  дружину норманского  происхождения.  В последнее
время удалось, как кажется,  определить точно и родину варягов, т.е.  страну
Варангию, благодаря одному известию, найденному  и напечатанному профессором
Васильевским  в его статье  "Советы и ответы Византийского боярина XI века".
Этот  византийский  боярин,  пересказывая  известную  скандинавскую  сагу  о
Гаральде,  прямо называет  Гаральда сыном короля  Варангии, а известно,  что
Гаральд был из Норвегии. Так отождествляются Норвегия и Варангия, норвежцы и
варяги. Этот вывод очень  важен в том отношении, что  раньше  была тенденция
толковать  слово варанги, как техническое название бродячего наемного войска
(варяг  --  враг  --  хищник  --  бродячий); на  основании такого  понимания
Соловьев нашел возможным утвержать, что варяги  не  представляли  отдельного
племени,  а только сбродную дружину и не могли  иметь племенного  влияния на
славян.
     Итак  варяги -- норманны. Но этот вывод еще  не решает  так называемого
"варяго-русского" вопроса, потому что не говорит  нам, кто назывался  именем
русь. Летописец отождествил варягов и русь; теперь же ученые их  различают и
для этого имеют свои основания. У иностранных писателей  русь не смешивается
с варягами и делается известной раньше варягов. Древние арабские писатели не
раз говорят о народе русь и жилища его помещают у Черного моря, на побережье
которого  указывают и город Русию. В соседстве с печенегами  помещают русь в
Черноморье  и  некоторые  греческие  писатели  (Константин  Багрянородный  и
Зонара). Два греческих жития  (Стефана  Сурожского и Георгия Амастридского),
разработанные  В. Г. Васильевским, удостоверяют присутствие народа  русь  на
Черном море в начале IX в., стало быть,  ранее призвания варягов в Новгород.
Ряд других известий также свидетельствует о том, что варяги и русь действуют
отдельно  друг  от  друга,  что  они  не  тождественны. Естественно  было бы
заключить  отсюда, что имя руси принадлежало не варягам, а славянам и всегда
обозначало то же, что  оно  значило в  XII  в., т.е. Киевскую область  с  ее
населением.  Так и  склонен решать дело  Д.  И.  Иловайский.  Есть,  однако,
известия, по которым считать русь славянским племенным названием нельзя.
     Первые  из  этих  известий  --  Бертинские  летописи, составлявшиеся  в
монархии  Карла  Великого.  В  них  говорится,  что в  829  г.  цареградский
император Феофил отправил послов к Людовику Благочестивому, а  с ними людей:
"Rhos  vocari dicebant" -- т.е. людей, назвавших себя россами и посланных  в
Византию их  царем,  называемым Хаканом ("rex illorum  Chacanus  vocabulo").
Людовик спросил у  них о цели их прихода; они отвечали, что желают вернуться
к  себе  на  родину  через  его,  Людовика,  землю.  Людовик заподозрил их в
шпионстве  и  стал  разузнавать,  кто  они  и  откуда.  Оказалось,  что  они
принадлежат к шведскому племени (eos  gentis  esse Sueonum). Таким образом в
839 г. русь  относят  к  шведскому племени, чему в  то  же  время как  будто
противоречит имя их  царя --  "Chacanus" -- Хакан, вызвавшее много различных
толкований.  Под этим  именем одни разумеют  германское,  скандинавское  имя
"Гакон", другие же прямо переводят это  "Chacanus"  словом "каган",  разумея
здесь хазарского хана,  который  назывался титулом "казан". Во всяком случае
известие Бертинских  летописей  сбивает до сих пор  все  теории.  Не лучше и
следующее известие: писатель  Х в. Лиутпранд Кремонский  говорит, что "греки
зовут Russos тот  народ, который мы зовем Nordmannos  -- по месту жительства
(а position loci)", и тут  же  перечисляет  народы "печенеги, хазары, руссы,
которых мы зовем норманнами". Очевидно, автор запутался: вначале он говорит,
что  русь  -- это норманны потому, что они живут на  севере, а вслед за  тем
помещает их с печенегами и хазарами на юге России.
     Таким   образом,  определяя  варягов  как   скандинавов,  мы  не  можем
определить  руси. По одним известиям, русь -- те же скандинавы, по другим --
русь живет  у Черного, а не у Балтийского  моря,  в соседстве с  хазарами  и
печенегами. Самый надежный материал для  определения национальности  руси --
остатки  ее  языка -- очень скуден. Но на нем-то главным образом и  держится
так  называемая  норманнская  школа. Она указывает,  что  собственные  имена
князей руси -- норманнские, -- Рюрик (Hrurikr), Аскольд
     (Осколд,  Hoskuldr),  Трувор (Трувар, Торвард),  Игорь  (Ингвар), Олег,
Ольга  (Helgi,  Helga;  у  Константина Багрянородного наша Ольга  называется
Elya),  Рогволод (Рагнвальд); все эти слова  звучат  по-германски.  Название
Днепровских порогов у Константина Багрянородного (в сочинении "Об управлении
империей") приведено  по-русски  и  по-славянски,  имена  русские звучат  не
по-славянски и объясняются из германских корней (Юссупи,  Ульворси, Генадри,
Ейфар, Варуфорос, Леанти, Струвун);  напротив, те имена, которые  Константин
Багрянородный называет славянскими, действительно славянские (Островунипрах,
Неясит,   Вулнипрах,  Веруци,   Напрези).   В   последнее  время   некоторые
представители норманнской  школы, настаивая  на различии руси и славян, ищут
Руси не на скандинавском севере, а в остатках тех германских племен, которые
жили в  первые  века нашей  эры  у Черного  моря;  так, профессор  Будилович
находит возможность настаивать на готском происхождении  Руси, а самое слово
Русь или Рос производит от названия  готского  племени (произносится "рос").
Ценные исследования Васильевского давно  шли  в том же  направлении  и от их
продолжателей можно ждать больших результатов.
     К норманнской школе  примыкает  и  оригинальное мнение А. А. Шахматова:
"Русь --  это те  же норманны, те же скандинавы; русь -- это древнейший слой
варягов, первые выходцы из Скандинавии, осевшие  на  юге России раньше,  чем
потомки  их стали  оседать на менее  привлекательном лесистом  и  болотистом
славянском  севере".  И  в  самом  деле,  кажется,  всего  правильнее  будет
представлять дело  так, что русью звали в  древности  не отдельное варяжское
племя,  ибо  такого  не было,  а  варяжские дружины  вообще. Как  славянское
название сумь  означало тех финнов,  которые  сами себя  звали  suomi, так у
славян  название  русь  означало  прежде  всего  тех  заморских  варягов  --
скандинавов, которых  финны  звали  ruotsi Это название  русь  ходило  среди
славян  одинаково с названием  варяг,  чем  и  объясняется  их  соединение и
смешение  у  летописца.  Имя   русь  переходило  и  на  славянские  дружины,
действовавшие  вместе  с  варяжской  русью,  и  мало-помалу  закрепилось  за
славянским Поднепровьем.
     В таком состоянии находится  ныне  варяго-русский вопрос  (доступнейшее
его изложение в  труде  датского ученого Вильгельма Томсена, русский перевод
которого "Начало русского государства"  издан отдельной  книгой и в "Чтениях
Московского Общества Истории  и Древностей" за  1891 г., книга 1).  Наиболее
авторитетные силы нашей научной среды все держатся воззрений той норманнской
школы, которая основана еще в XVIII в. Байером и совершенствовалась в трудах
позднейших ученых (Шлецера, Погодина, Круга, Куника, Васильевского). Рядом с
учением, господствующим давно, существовали  и другие,  из  которых  большую
пользу для  дела принесла так называемая славянская школа. Представители ее,
начиная с Ломоносова, продолжая Венелиным  и Морошкиным, далее Гедеоновым и,
наконец,  Иловайским, пытались  доказать,  что Русь всегда была  славянской.
Оспаривая доводы школы  норманнской, эта  славянская школа  заставила не раз
пересматривать вопрос и  привлекать к делу новые материалы. Книга  Гедеонова
"Варяги  и  Русь"  (два  тома:  Пг.,  1876)  заставила  многих  норманнистов
отказаться от смешения варягов и  руси и тем  самым сослужила большую службу
делу.  Что  касается до  иных  точек зрения  на  разбираемый  вопрос,  то  о
существовании  их можно упомянуть лишь для полноты  обзора  (Костомаров одно
время  настаивал  на литовском происхождении руси, Щеглов-- на происхождении
финском).
     Знать  положение  варяго-русского  вопроса   для  нас  важно   в  одном
отношении. Даже  не  решая  вопроса, к  какому племени  принадлежали  первые
русские  князья  с  их  дружиною, мы должны  признать,  что  частые известия
летописи о варягах на Руси указывают на сожительство славян с людьми чуждых,
именно германских племен. Каковы  же были отношения между ними, и сильно  ли
было влияние варягов на жизнь наших  предков? Вопрос этот не раз поднимался,
и в  настоящее время может  считаться решенным в том  смысле, что варяги  не
повлияли  на  основные   формы  общественного   быта  наших  предков-славян.
Водворение  варяжских князей в Новгороде, затем в Киеве не принесло с  собой
ощутительного чуждого влияния на жизнь славян, и сами пришельцы, князья и их
дружины, подверглись на Руси быстрой славянизации.
     Итак,  вопрос  о начале государства  на Руси,  связанный  с  вопросом о
появлении чуждых  князей, вызвал ряд изысканий, не позволяющих вполне верить
той летописной легенде,  которая повествует о новгородцах, что они, наскучив
внутренними  раздорами  и  неурядицами, послали  за море  к  варягам-руси  с
знаменитым приглашением: "Земля наша велика и  обидна, а наряда (в некоторых
рукописях:
     нарядник) в ней нету, до поидете княжить и владеть нами";
     и пришел к ним Рюрик  и  два его брата "с роды  своими", "пояша по себе
всю  русь". Эпический  характер этого рассказа ясен  из  сравнения с другими
подобными:  известно  сказание английского  летописца Видукинда  о таком  же
точно  призвании бриттами  англосаксов,  причем и свою землю бритты  хвалили
теми же  словами, как новгородцы свою: "terram  latam et spatiosam et omnium
rerum copia refertam".
     Сквозь красивый туман  народного сказания историческая действительность
становится  видна  лишь  со  времени новгородского правителя или князя Олега
(879--912) [*Здесь и далее указаны годы правления князей. -- Ред.], который,
перейдя с Ильменя (882) на Днепр, покорил  Смоленск, Любеч  и, основавшись в
Киеве на житье, сделал его столицею своего княжества, говоря, что Киев будет
"матерью  городов  русских".  Олегу удалось  объединить  в  своих руках  все
главнейшие  города по  великому водному  пути.  Это была его первая цель. Из
Киева  он  продолжал  свою объединительную  деятельность:  ходил на древлян,
затем на северян и покорил их, далее подчинил себе  радимичей. Под его рукою
собрались, таким  образом,  все главнейшие  племена  русских  славян,  кроме
окраинных, и  все важнейшие русские города.  Киев стал  средоточием большого
государства и освободил русские племена от  хазарской  зависимости.  Сбросив
хазарское  иго, Олег  старался  укрепить  свою страну  крепостями со стороны
восточных кочевников (как хазар, так и печенегов) и строил города по границе
степи.
     Но объединением славян Олег не ограничился. По  примеру  своих киевских
предшественников  Аскольда и Дира, сделавших набег на Византию, Олег задумал
поход на греков. С большим войском "на  конях и  на  кораблях"  подошел он к
Константинополю (907),  опустошил  его  окрестности и  осадил  город.  Греки
завели  переговоры,  дали Олегу  "дань",  т.е.  откупились от  разорения,  и
заключили  с  Русью договор, вторично  подтвержденный  в  912 г. Удача Олега
произвела  глубокое впечатление  на  Русь: Олега  воспевали  в  песнях и его
подвиги  изукрасили  сказочными чертами.  Из  песен летописец  занес в  свою
летопись рассказ о том, как Олег поставил свои  суда на колеса и по  суху на
парусах  "через поля" пошел  к  Царюграду. Из  песни  же,  конечно,  взята в
летопись  подробность о том, что Олег,  "показуя победу", повесил свой щит в
вратах Царяграда. Олегу  дали  прозвание "вещего" (мудрого, знающего то, что
другим не  дано знать). Деятельность Олега в самом деле имела исключительное
значение: он  создал  из разобщенных  городов и племен большое  государство,
вывел славян  из подчинения  хазарам  и устроил, путем договоров, правильные
торговые   сношения  Руси   с   Византией;   словом,   он   был   создателем
русско-славянской независимости и силы.
     По смерти  Олега вступил  во власть Игорь  (912--945), по-видимому,  не
имевший  таланта ни  воина, ни правителя. Он сделал два набега  в  греческие
владения: на Малую Азию и на Константинополь. В первый раз он понес жестокое
поражение в  морском бою,  в котором греки применили  особые суда с  огнем и
пускали "трубами  огнь на  ладьи русские". Во  второй раз Игорь не дошел  до
Царяграда и помирился с греками на  условиях,  изложенных в договоре 945  г.
Этот  договор считается  менее выгодным  для  Руси,  чем  договор  Олега.  В
кампании Игоря против греков принимали участие и печенеги, впервые при Игоре
напавшие на  Русскую землю, а затем  помирившиеся  с Игорем.  Игорь  погиб в
стране  древлян,  с  которых он  хотел  собрать  двойную  дань.  Его смерть,
сватовство  древлянского  князя Мала, желавшего  взять за себя  вдову  Игоря
Ольгу,   и  месть  Ольги  древлянам   за   смерть  мужа  составляют  предмет
поэтического предания, подробно рассказанного в летописи.
     Ольга (по-древнескандинавски  и по-гречески Helga) осталась после Игоря
с  малолетним  сыном  Святославом  и  взяла  на  себя  правление  княжеством
(945--957). По  древнему славянскому  обычаю вдовы  пользовались гражданскою
самостоятельностью и полноправием  и вообще  положение женщины у славян было
лучше,   чем   у  других  европейских   народов.  Поэтому  не  было   ничего
удивительного в том, что княгиня Ольга стала правительницей. Отношение к ней
летописца  -- самое  сочувственное: он считает ее  "мудрейши всех человек" и
приписывает  ей  большие заботы об устроении земли. Объезжая свои  владения,
она  везде  устанавливала порядок и везде  оставляла по себе добрую  память.
Главным  же  ее  делом  было  принятие  христианской  веры  и  благочестивое
путешествие в  Царьград  (957). По рассказу летописи  Ольгу крестили "царь с
патриархом" в  Царьграде, хотя вероятнее, что она  крестилась  дома на Руси,
ранее своей  поездки в Грецию. Император Константин Багрянородный, с  честью
принявший Ольгу в  своем дворце и описавший ее прием в сочинении "Об обрядах
Византийского  двора", повествует о русской  княгине сдержанно  и  спокойно.
Предание же,  сложившееся  на Руси о путешествии  княгини, рассказывает, что
император был поражен красотой и умом Ольги настолько, что даже хотел на ней
жениться;   однако  Ольга  уклонилась  от   этой  чести.  Она  держала  себя
почтительно по отношению к патриарху,  но вполне независимо  по  отношению к
императору.  Летописец  даже  уверен,  что  ей  удалось  дважды  перехитрить
императора: во-первых,  она ловко сумела  отказаться от  его  сватовства,  а
во-вторых, она  отказала ему  в дани  или  дарах,  на которые он, будто  бы,
легковерно  рассчитывал.  Таково  было  наивное  предание,  усвоившее  Ольге
исключительную мудрость и хитрость. С торжеством христианства на Руси память
княгини  Ольги, во святом крещении  Елены,  стала почитаться и  православною
церковью: княгиня Ольга была причтена к лику святых.
     Сын Ольги Святослав (957--972) носил уже славянское  имя, но нравом был
еще типичный  варяг-воин,  дружинник. Едва успел он возмужать, как  составил
себе большую и храбрую  дружину и с ней стал искать себе славы и  добычи. Он
рано вышел  из-под влияния матери и "гневался на мать",  когда  она убеждала
его  креститься:  "Как  мне одному переменить веру? Дружина  начнет смеяться
надо мною", --  говорил он. С  дружиною он сжился крепко, вел  с нею суровую
походную жизнь  и поэтому  двигался необыкновенно  легко:  "легко ходя,  аки
пардус (барс)", -- по выражению летописи.
     Еще при  жизни матери, оставив на  попечении Ольги  Киевское княжество,
Святослав совершил свои первые блестящие походы. Он пошел на Оку и  подчинил
вятичей,  которые  тогда  платили дань хазарам; затем  обратился  на хазар и
разгромил Хазарское царство,  взяв главные  города хазар (Саркел  и  Итиль).
Заодно Святослав  победил  племена ясов и  касогов (черкесов) на р. Кубани и
овладел местностью  в  устьях  Кубани и на  Азовском побережье под названием
Таматарха  (позднее  Тмутаракань).  Наконец, Святослав  проникнул на  Волгу,
разорил  землю  камских  болгар и взял  их город Болгар.  Словом,  Святослав
победил и разорил всех восточных соседей Руси, входивших в систему Хазарской
державы. Главной  силой  в Черноморье  становилась теперь  Русь.  Но падение
Хазарского  государства  усиливало  кочевых  печенегов.  В  их  распоряжение
попадали теперь все южнорусские степи, занятые раньше хазарами;
     и самой Руси скоро пришлось испытать большие беды от этих кочевников.
     Возвратясь в Киев после своих  завоеваний на Востоке, Святослав получил
приглашение от  греков  помочь Византии в ее борьбе с дунайскими  болгарами.
Собрав  большую  рать,  он  завоевал  Болгарию  и  остался  там  жить  в  г.
Переяславце на Дунае,  так как считал  Болгарию своей собственностью.  "Хочу
жить  в  Переяславце Дунайском, -- говорил он: -- там середина  (центр) моей
земли, там собираются всякие блага:  от греков золото, ткани, вина и  плоды,
от чехов и угров -- серебро и кони, из Руси меха, воск и мед и рабы". Но ему
пришлось на  время  вернуться  из Болгарии  в Киев, потому что на Русь в его
отсутствие  напали печенеги  и осадили Киев. Киевляне  с  княгиней Ольгой  и
детьми Святослава едва отсиделись от грозного врага и послали к Святославу с
упреками и просьбой о помощи. Святослав пришел и прогнал  печенегов в степь,
но в  Киеве не остался. Умиравшая Ольга просила его подождать на Руси до  ее
кончины.  Он исполнил  ее  желание,  но,  похоронив  мать, сейчас  же ушел в
Болгарию,  оставив князьями на Руси  своих сыновей.  Однако греки  не желали
допустить господства русских над болгарами и потребовали удаления Святослава
назад на Русь. Святослав отказался  покинуть берега Дуная. Началась война, и
византийский  император Иоанн Цимисхий одолел Святослава. После ряда тяжелых
усилий  он запер  русских в крепости Доростол (теперь  Силистрия) и  вынудил
Святослава заключить мир и очистить Болгарию. Войско Святослава, истомленное
войной,  на пути домой  было  захвачено  в  днепровских порогах печенегами и
Рассеяно,  а  сам  Святослав убит (972).  Так  печенеги  довершили поражение
русского князя, начатое греками.
     После смерти Святослава на Руси между его сыновьями  (Ярополком, Олегом
и Владимиром)  произошли  междоусобия, в которых погибли  Ярополк и Олег,  и
Владимир  остался единодержавным. Потрясенное  усобицами государство  являло
признаки врутреннего  разложения, и Владимиру пришлось потратить много  сил,
чтобы дисциплинировать варягов, у  него  служивших,  и усмирить отложившиеся
племена (вятичей, радимичей). Пошатнулось после неудачи Святослава и внешнее
могущество Руси.  Владимир  вел много войн с разными соседями за пограничные
волости, воевал также с камскими болгарами. Втянулся он и в войну с греками,
в   результате  которой  принял  христианство  по  греческому  обряду.  Этим
важнейшим событием  окончился  первый  период власти варяжской  династии  на
Руси.
     Так образовалось  и крепло Киевское княжество, объединившее политически
большую часть племен русских славян.

     Общие замечания о первых временах Киевского княжества
     Образование государств совершается  различно. Может произойти  так, что
известное   общество   складывается   естественно:   под   влиянием   мирной
деятельности,  хозяйственных заимок постепенно  обозначаются те  или  другие
границы занятой  племенем  территории; слагаются  определенные  общественные
связи  и  затем   в  обществе  выделяется  правящий  класс,   господствующий
обыкновенно  в  силу  знатности  происхождения  или   своего  экономического
преобладания. Всеобщая  история  показывает нам  развившееся  таким  образом
кельтское  общество, в котором  создался ряд  вполне  определенных отношений
экономического характера, и в силу этих отношений во главе общества, как его
вожди, стали лица, имеющие большее количество  земли и рабочего скота. Это и
была аристократия, господствующий класс, который мало-помалу приобрел полное
преобладание.  Таков был  рост  общества,  совершившийся  в  силу кровных  и
экономических связей. Но бывает и иначе. Известное общество уже сложилось, в
нем  образовалась  или образуется  политическая  власть, как вдруг  является
неприятель,  захватывает  в  свои руки  путем открытого насилия политическое
преобладание  и  власть,  а  вместе  с  этим  перерабатывает  и все  прежние
общественные  отношения. Так  было в Западной  Римской  Империи, когда в нее
вторглись  германцы, заняли первое место в старом обществе и  захватили себе
земли. Экономический порядок, который существовал здесь раньше, перестроился
к выгодам господствующего класса.
     Который же из этих порядков имел место в Киеве? Мы видим, что племенной
быт  славян естественно  изменился  в волостной,  и в  этом  уже сложившемся
организме  общественной жизни возникла власть  варяжских князей. Чрезвычайно
важно  определить: отразилось  ли влияние  этих  князей  с  их  дружинами на
общественных  отношениях славян  или  нет? Судя по  историческим  данным, мы
скорее можем сказать -- нет. Влияние варягов было крайне ничтожно;
     они  не нарушили общего порядка прежней  общественной  жизни.  Какую же
роль  играли  варяжские князья, в чем  заключалась их  деятельность и какова
была их власть?  Власть эта была  настолько неопределенна и своеобразна, что
ее чрезвычайно  трудно  уложить  в готовые  формулы.  Вообще  говоря, теория
государственного  права  различает три  главных  вида  политической  власти.
Первый  вырастает   на  основании  кровных  связей:  постепенно  развивается
аристократический  (господствующий)  род,   и   его  родовладыка  признается
владыкой и вместе политической властью всего племени. Такой власти присвоено
название   власти  патриархальной,  она  является   у   народов  кочевых   и
полукочевых. Второй вид есть так называемая вотчинная,  или патримониальная,
власть: известное лицо считает своей  собственностью всю территорию племени,
а в силу этого  и людей,  живущих на территории, признает подвластными себе.
Такой  тип власти соблюдается у нас в  удельный  период XIII,  XIV, XV вв. и
притом в очень чистой форме. Третий вид  власти  зиждется уже не на  кровных
родовых  началах и  не  на  территориальной основе,  а  на  основании  более
сложном.  Современная   нам   политическая   власть   возникает   на   почве
национального самосознания, когда племя, сознавая свое  единство племенное и
вероисповедное, сознает и  свое историческое прошлое,  обращается в  нацию с
национальным самосознанием. И такой момент был в истории Руси впервые  в XVI
в.  Что  же касается до  власти  варяжских князей,  то она, в  сущности,  не
подходит ни  к  одному из  указанных типов:  во-первых, варяжские князья  не
могли у нас господствовать в силу кровного начала, во-вторых, они не считали
землю своей собственностью и, в-третьих, самое понятие земли русской впервые
слагается на глазах истории в устах  прежде всего князя Святослава,  который
говорил  своим  воинам:  "Не посрамим  земли  Русской!"  Киевские  князья  в
сущности  представляют собой  защитников страны, которые за известную  плату
охраняют  общество  от неприятеля.  Читая скудные свидетельства летописи, мы
видим, что  главная  деятельность  князей  направлялась  на  то,  чтобы:  1)
объединить русские племена и создать на Руси единое государство; 2) устроить
как  можно  выгоднее торговые  сношения  с соседями  и  обезопасить торговое
движение к иноземным рынкам и 3) оборонить Русь от внешних врагов.
     1. Завладев  сначала  всем великим водным путем "из варяг в греки",  от
Ладоги  до  Киева,  киевские  князья старались  затем  покорить  себе  и  те
славянские племена, которые жили в стороне от этого пути (древляне, вятичи).
В подчиненных  областях они или лично  устраивали порядок, или посылали туда
для  управления  своих сыновей  и дружинников в  качестве своих  наместников
("посадников"),  или же, наконец,  оставляли там  местных князей  "под рукою
своею".  Главной  задачей  управления  был  тогда  сбор  "дани".  Константин
Багрянородный  сообщает любопытные подробности  о том, как сам князь или его
посадники объезжали волости, творя суд и расправу  и  собирая дань  деньгами
или натурою. Такой объезд назывался "полюдьем" и совершался по зимнему пути.
К  весне собранная  князем  дань  свозилась на речные пристани, грузилась на
суда  и весной  сплавлялась в  Киев.  В то  же  время  "везли  повоз",  т.е.
доставляли дань  в  Киев из тех  мест, где не успели побывать сами  князья с
дружинниками.  В  руках  киевских  князей  сосредоточивались  таким  образом
большие запасы различных товаров, которыми князья и торговали, посылая их от
себя в Грецию или к хазарам, или (как Святослав) на Дунай.
     2.  Весною  в  Киеве составлялись  большие торговые  караваны из лодок,
которые по-славянски назывались "ладьями", а по-гречески "моноксилами", т.е.
однодеревками. Такое название  дано было  ладьям потому, что их днище (киль)
состояло из одного дерева; подобные ладьи подымали несколько сот пудов груза
и  до  40--50  человек  экипажа.  К  ладьям  княжеским присоединялись  ладьи
княжеской  дружины  и  купцов ("гостей");  весь караван охранялся  княжеской
стражей и вооруженными дружинами гостей. Устроившись, караваны  отправлялись
вниз  по Днепру. Вот как рассказывают современники о том  караване,  который
шел в Константинополь: собравшись окончательно верстах в  50  ниже Киева,  в
Витичеве, караван оттуда двигался "в  греческий  путь". Плывя  по Днепру, он
достигал "порогов",  т.е. скалистых  гранитных  гряд,  пересекающих  течение
Днепра  в нескольких местах недалеко от нынешнего  города Екатеринослава.  В
порогах нельзя было плыть  меж камней с полным грузом; иногда  же и вовсе не
было хода ладьям. Тогда русь приставала к  берегу, разгружала суда, выводила
скованных  невольников, которых  везла на  продажу,  тащила  товары в  обход
порога по берегу, иногда даже перетаскивала посуху и сами  ладьи. В то время
как  одни  обходили  порог,  другие  охраняли их  и  сторожили берег,  боясь
нападения печенегов  на караван.  Пройдя пороги, русь выходила в Черное море
и, держась болгарских  берегов,  достигала Константинополя. Огромный русский
караван греки не пускали в стены своей столицы. Русь помещалась в предместье
св. Мамы и жила там с полгода, пока не кончала своих торговых дел. Прибывших
русских  послов  и  купцов греки  переписывали  и  по списку  доставляли  им
съестные  припасы от казны. Из предместья в самый  Царь-град греки допускали
русских сразу не более 50 человек, без оружия  и с провожатым: оставаться на
зиму  в Греции  не  позволяли никому.  Таким  образом  греки  разрешали Руси
устраивать  под Константинополем как бы свою  ярмарку с их покровительством,
на  под  надзором  и  с предосторожностями.  Правила,  которые устанавливали
порядок торговли русских в Греции и определяли все возникавшие между Русью и
греками  во  время  торга  отношения,  обыкновенно  вносились  в  договоры и
составляли главное  их содержание;  вот  почему  эти  договоры и  называются
торговыми. Для  того, чтобы устроить общий для всей Руси ежегодный караван в
Грецию и такие же  караваны в  другие места (в хазарский Итиль, в  дунайские
области),  киевские князья  должны были тратить много труда  и сил.  На  них
лежала  забота  о  том,  чтобы своевременно  стянуть  к  Киеву свои  товары,
полученные  в виде дани, и всякий купеческий  товар, затем снабдить караваны
сильной  охраною и проводить их до  места назначения; наконец,  путем мирных
отношений или оружием подготовить выгодные условия торговли в чужих странах.
Походы киевских  князей  на  Грецию,  походы Святослава  на Дон и Волгу были
тесно связаны  с  торговыми  делами  Киева. Таким  образом,  торговля страны
направляла собой внешнюю политику киевских князей.
     3.  Кроме того, на  князьях  лежала забота  об  обороне  государства от
внешних врагов. Степняки нападали не только на границы Руси,  но  и на самую
столицу ее -- Киев. Этот город лежал слишком близко к степному  пространству
и  был открыт со стороны степи.  Поэтому киевские князья понемногу  окружают
его крепостями, "рубят города" на границах степи  и укрепляют самую  границу
валами и другими сооружениями. Чтобы степняки, печенеги, не мешали торговому
движению через степь, князья нападают на них в степи  или же вступают с ними
в дружбу и даже в союз, увлекая их вместе с собой на греков. Но такая дружба
была  все  же  исключением:  обыкновенно  Русь  бывала  в  острой  вражде  с
печенегами.
     Из  того, что было  сказано о  торговле Руси,  можно  заключить, в  чем
именно  заключалось значение Киева и почему Олег дал ему имя "матери русских
городов".  Киев  был  самым южным  городом  на Днепре и  соседил  со степью.
Поэтому в Киеве, естественно, собирались все те купцы, которые везли из Руси
товары  на юг  и восток.  Здесь устраивали главный склад вывозимых  товаров;
здесь  был  главный  рынок и  для тех  товаров, которые привозились на  Русь
своими и чужими купцами от хазар и греков. Словом, Киев был торговым центром
всей тогдашней Руси; прочие торговые русские города зависели от него в своих
торговых  оборотах.  Понятно, почему сильнейшие русские  князья предпочитали
Киев всякому  иному городу и почему именно Киев  стал столицей образованного
этими князьями государства.
     Вот  все,  что можно сказать  несомненного  о характере  деятельности и
власти первых русских князей. Историческое значение их деятельности нетрудно
уловить. Будучи первой общей властью среди многих разрозненных раньше миров,
варяжские  князья  с их  дружинами  были первыми представителями  племенного
единства. Передвигаясь с места на место по русской земле, соединяя племена и
города в общих военных и торговых предприятиях, князья создавали этим  почву
для   национального   объединения   и  национального  самосознания.  Сплотив
государство  внешним  образом,  они  создавали   и  возможность  внутреннего
сплочения.

     Крещение Руси
     Другим  еще  более могучим  фактором  объединения  для  Руси  послужило
христианство. Выше сказано,  что киевский князь Владимир  Святославич принял
христианство. За крещением князя тотчас же последовало принятие христианства
всею Русью и торжественное упразднение языческого культа на Руси.
     Языческие  верования наших  предков  вообще  малоизвестны.  Как  и  все
арийцы,  русские  славяне  поклонялись  силам  видимой  природы  и  почитали
предков.  Силы природы воплощались  у них  в личные  божества. Первое  место
среди них занимало божество солнца -- Дажьбог или Даждь бог, Хорс, Велес или
Волос.  Трудно  сказать,  почему  ему  давались  различные  имена:  Дажьбога
почитали, как источник тепла и  света, как подателя всех благ; Велеса -- как
покровителя стад или "скотьяго бога"; "великим Хор-сом" по-видимому называли
самое  солнечное  светило, свершающее  путь  по  небу. Другим  божеством был
Перун,  в котором  олицетворялась  гроза  с страшным громом  и  смертоносною
молниею.  Ветер  имел  свое божество  -- Стрибога. Небо, в  котором пребывал
Дажьбог, звалось  Сварогом и  считалось отцом солнца,  почему Дажьбогу  было
усвоено  отчество  Сварожича.  Божество земли носило  имя  Мать-Земля сырая;
почитая  землю, как свою  мать,  славяне чтили Дажьбога и Велеса,  как дедов
человеческих. Но все  эти образы богов не получили  у славян  той  ясности и
определенности, как, например, в более развитой греческой мифологии. Внешний
культ у славян также не  был развит:  не было ни храмов, ни особого сословия
жрецов.  Кое-где  на  открытых местах  ставились  грубые изображения  богов,
"идолы".  Им   приносились   жертвы,  иногда   даже   человеческие;  этим  и
ограничивалось  идолослужение.  Замечательно,  что  варяжская   (германская)
мифология   не   оказала  никакого  влияния  на   славянскую,  несмотря   на
политическое господство  варягов; так было  по той  причине,  что  языческие
верования варягов не были ни яснее, ни крепче славянских: варяги очень легко
меняли  свое язычество  на славянский культ,  если не  принимали  греческого
христианства. Князь Игорь, варяг по  происхождению, и его варяжская  дружина
уже клялись славянским Перуном и поклонялись его идолу.
     Более культа видимой природы у русских славян был развит культ предков,
связанный  с  родовым бытом.  Родоначальник, давно умерший,  обоготворялся и
считался как  бы живым покровителем своего потомства. Его звали родом, щуром
(отсюда  наше  слово  пращур) и приносили ему жертвы.  Прародительницы  рода
назывались  рожаницами  и  так же почитались, как и род. С  падением родовых
связей,  когда семьи обособлялись  в отдельных дворах,  место рода  заступил
семейный предок  --  дедушка домовой,  покровитель  своего  двора,  невидимо
управляющий  ходом  его хозяйства. Вера  в загробную жизнь, проникавшая весь
этот культ предков, сказывалась и в том веровании, что души умерших будто бы
бродили   по   земле  и  населяли  поля,  леса  и  воды  (русалки).  Веря  в
существование таинственных  хозяев  человеческих жилищ, славянин искал таких
же хозяев жилищ, в лесу (лешие), в воде  (водяные). Вся природа казалась ему
одухотворенной и живой. Он вступал с ней в общение, хотел  участвовать в тех
переменах,  которые  совершались  в  природе,  и  сопровождал  эти  перемены
различными  обрядами.  Так создался  круг  языческих праздников, связанных с
почитанием природы и с культом предков.
     Наблюдая правильную смену лета  зимою, а зимы летом,  видя как бы  уход
солнца и тепла  к зиме  и  их  возвращение  к  лету,  славяне приветствовали
"поворот  солнца  на  лето"  особым  праздником  --  колядою (от  латинского
calendae;  другое название  этого праздника "овсень" --  от  "о-весень"). За
этим  праздником следовали другие в  честь  того же солнца --  проводы зимы,
встреча   весны  ("красная  горка"),   проводы  лета   (праздник  "купалы").
Одновременно шли  праздники и  в воспоминание  об  умерших,  носившие  общее
название тризн. Была  весенняя тризна по предкам  -- "радуница",  был летний
праздник "русалий", такого же поминального характера. Обряды, сопровождавшие
языческие праздники, пережили самое  язычество. Они удержались в народе даже
до нашего времени и были  приурочены  к  праздникам христианского календаря:
коляда-- к Святкам, проводы зимы -- к масленице, красная горка и радуница --
к Святой и Фоминой неделям, "купала" и русалий -- к Иванову дню.
     Христианство на Руси до крещения князя Владимира. Не достигшее большого
развития и  не  имевшее внутренней крепости языческое  миросозерцание  наших
предков  должно было легко уступать  посторонним  религиозным влияниям. Если
славяне  легко  примешивали  к  своим  суевериям  суеверия  диких  финнов  и
подпадали  влиянию финских шаманов -- "волхвов"  и  "кудесников", --  то тем
более  должна была влиять христианская вера на тех  из славян, которые могли
ее  узнать. Торговые  сношения  с Грецией  облегчали  для Руси знакомство  с
Христовою верою. Варяжские купцы и дружинники, раньше и чаще славян ходившие
в Царьград, прежде славян стали там обращаться в христианство и приносили на
Русь новое учение, передавая его славянам. В княжение Игоря в Киеве была уже
христианская церковь св. Илии, так как, по словам летописца, в  Киеве "мнози
бо беша варязи  христиани".  В  дружине  самого князя Игоря было очень много
христиан. Жена князя св. Ольга также была христианкой.  Словом, христианская
вера стала  хорошо  знакома  киевлянам  еще при  первых  варяжских  князьях.
Правда,  Святослав был холоден к греческой вере, а при сыне его Владимире  в
Киеве  еще  стояли  языческие  "кумиры"  (идолы)  и  еще  бывали  пред  ними
человеческие "требы" или жертвы. Летописец рассказывает, как  при  Владимире
языческая толпа киевлян  однажды (983) убила двух  варягов-христиан,  отца и
сына, за отказ отца добровольно отдать  своего сына в жертву "богам". Но все
же   несмотря  на  мучение   христиан,   христианство   в  Киеве  продолжало
распространяться  и  в  общем  делало большие  успехи. Князь Владимир принял
новую  веру, имея  полную  возможность  познакомиться  с  ней  и  узнать  ее
превосходство и внутреннюю силу.
     Летописное предание о крещении  князя  Владимира. О том,  как крестился
князь  Владимир  и  как  он  крестил свой  народ, на Руси существовало много
преданий. Не помня точных  обстоятельств  дела, одни рассказывали, что князь
крестился в Киеве; другие указывали место его крещения  в городе Василеве (в
35  верстах от  Киева);  третьи говорили, что он принял крещение в Крыму,  в
греческом городе  Корсуне  (Херсонесе),  после того, как взял  этот  город у
греков.  Лет сто спустя после крещения Руси летописец  занес в свою летопись
такие предания об этом событии:
     Пришли  (говорит  он [летописец]  к  Владимиру (968)  сначала  волжские
болгары,  похваляя  свое магометанство, затем немцы  от римского папы, затем
хазарские евреи  с  проповедью своего закона и, наконец, греческий философ с
православным  учением. Все они хотели привлечь Владимира к своей вере. Он же
выслушал их и всех отослал прочь, кроме грека. С греком он  беседовал долго,
отпустил его  с дарами  и почестями, но пока не крестился.  В следующем году
(987)  созвал  Владимир своих  советников и рассказал  им о приходе  к  нему
проповедников, прибавив,  что более  всего его поразили рассказы  греческого
философа о православной вере.  Советники  дали мысль князю  послать в разные
страны своих послов посмотреть: "кто как служит Богу?" Побывав и на востоке,
и  на  западе,  послы  попали в Царьград  и  были  поражены там  несказанным
благолепием греческого богослужения. Они так и сказали Владимиру,  прибавив,
что сами  не  хотят оставаться более  в язычестве,  познав православие.  Это
испытание вер  через  послов  решило  дело.  Владимир  прямо  спросил  своих
советников:
     "Где крещение примем?" А  они согласно ответили: "Где тебе любо". И вот
в  следующем, 988 году Владимир  пошел с войском  на Корсунь и  осадил  его.
Город  упорно  сопротивлялся.  Владимир  дал  обет креститься,  если возьмет
Корсунь, и действительно  взял его. Не  крестясь еще, он послал в Царьград к
царям-братьям  Василию и  Константину, грозя  идти на  них  и требуя за себя
замуж их сестру Анну. Цари сказали ему, что не могут выдать царевну замуж за
"поганого", т.е. за язычника. Владимир ответил,  что готов креститься. Тогда
цари прислали в Корсунь сестру свою  и с ней  духовенство, которое  крестило
русского князя и  венчало его с царевной. Перед крещением Владимир заболел и
ослеп,  но  чудесно исцелился во время самого таинства крещения. Помирясь  с
греками, он возвратился с  православным  духовенством в Киев  и  крестил всю
Русь в православную греческую веру.
     Таково  сказание  летописи.  В  нем,  по-видимому, соединились  в  одну
повесть разные предания: во-первых, предание о том, что Владимиру предлагали
свою  веру  болгары, хазары, немцы и греки, пришедшие в Киев и жившие в нем;
во-вторых,  предание  о  том, что  Владимир,  не  только пребывавший во тьме
язычества, но  пораженный и  физической  слепотой, чудесно во время крещения
прозрел  сразу и духовными и  телесными очами, и, в-третьих, предание о том,
что для принятия греческой веры Владимир счел нужным осадить греческий город
Корсунь, чтобы  вместе с ним  как бы  завоевать и греческую веру, приняв  ее
рукою победителя.
     Последнее предание было основано на  действительном походе Владимира на
Корсунь. В  то время в Византийской  империи произошло восстание  войска под
предводительством   полководца  Варды-Фоки.  Греческое   правительство,   не
располагая  силами,  искало помощи у  киевского  князя  Владимира. Союз  был
заключен (987):  Владимир соглашался  послать свои войска в помощь Византии,
за  что  получал  руку  греческой  царевны  Анны,  а  сам  обязался  принять
христианство.   Благодаря  русскому  вмешательству  мятеж  был   подавлен  и
Варда-Фока  погиб  (988).  Но византийцы  после  победы не  исполнили  своих
обещаний, данных Владимиру. Тогда  Владимир начал войну с  греками, осадил и
взял  Корсунь  -- главный греческий город в Крыму -- и настоял на исполнении
греками договора. Он  принял христианство и получил  в  супружество  царевну
(989). Где именно был он крещен и когда именно состоялось крещение --  в 988
или в 989 г., -- точно неизвестно.
     Возвратившись  из  корсунского похода в Киев  с греческим духовенством,
Владимир начал обращать киевлян и всю Русь к новой вере. Он крестил в  Киеве
народ  на  берегу  Днепра и его притока Почайны.  Кумиры  старых  богов были
повергнуты наземь и брошены в реку. На их местах были поставлены церкви. Так
было и в других городах, где христианство водворяли княжеские наместники. По
преданию, новая вера  распространялась  мирно, за исключением немногих мест.
Так,  в Новгороде пришлось  применить  силу.  В глухих  углах  (например,  у
вятичей)  язычество  держалось, не уступая христианской проповеди, еще целые
века; да и  по всей стране старые верования  не  сразу были забыты народом и
сплетались с новым вероучением в пеструю смесь веры и суеверия.

     Последствия принятия Русью христианства
     Внешнее устройство  церкви  в древней  Руси. Крещение  Руси не  следует
представлять   себе  как  простую  перемену  верований.  Христианство,  став
господствующей  религией  на  Руси,  выразилось  не  только  в  проповеди  и
богослужении, но и в целом ряде  новых установлений  и учреждений. Из Греции
пришла на  Русь иерархия: в Киеве стал жить русский митрополит, поставляемый
Константинопольским патриархом; в других городах были поставлены подчиненные
митрополиту епископы (на первых порах их было пять, потом число  их дошло до
пятнадцати).  В Киеве и во  всех  епархиях  строились церкви  и устраивались
монастыри;
     причты церквей и братия монастырей подчинялись своему епископу, а через
него митрополиту. Таким  образом власть митрополита простиралась на всю Русь
и объединяла все  духовенство страны. Вместе с христианством на Русь  пришла
письменность, а с нею книжное просвещение.  Как ни слабо оно было  на первых
порах,  оно  все  же  оказывало  могучее  влияние на  познавших  его  людей.
Богослужебные и священные книги принесены были на Русь на доступном для всех
языке  --  славянском,   том  самом,  на  котором   изложили  их  славянские
первоучители  св. Кирилл и Мефодий и  их болгарские ученики.  Язык этих книг
был вполне понятен русским, и "книжное учение"  было  поэтому не затруднено.
Тотчас  по крещении  на  Руси возникают  школы  с  учителями священниками  и
появляются  книжники--любители   просвещения,  собиравшие  и  переписывавшие
книги. Митрополит  и вообще духовенство управляли  и судили  подчиненных  им
людей так,  как  это  делалось  в  греческой  церкви, на  основании  особого
сборника  законов Номоканона,  получившего  на Руси  в  болгарском  переводе
название  Кормчей  книги.  В этом  сборнике  заключались  церковные  правила
Апостольские  и  вселенских соборов,  также гражданские законы  православных
византийских императоров. Церкви  принадлежали земли, на которых духовенство
и монастыри вели хозяйство по- своему, руководствуясь византийскими обычаями
и законами, устанавливая  такие юридические отношения к земледельцам,  какие
были приняты в Греции.
     Таким  образом на  Руси  вместе  с  новым  вероучением появились  новые
власти, новое просвещение, новые законы и суды, новые землевладельцы и новые
землевладельческие обычаи.  Так  как Русь приняла  веру из Византии,  то все
новое,  что  пришло  вместе с  верою, имело византийский  характер и служило
проводником византийского влияния на Русь. Для того чтобы понять, как именно
сказывалось  это  влияние, необходимо несколько ознакомиться  с теми чертами
общественного   быта  Руси   в  дохристианское   время,   которые   наиболее
характеризуют первобытность тогдашних общественных отношений.
     Черты  дохристианского  быта  русских   славян.   По  нашим   понятиям,
государство,  в котором мы живем, имеет  право и в то же  время  обязанность
карать виновных  за преступления и  проступки и по возможности предупреждать
всякое нарушение порядка и права. Вор или убийца отыскивается и наказывается
независимо от того, просят об этом или не просят потерпевшие от него люди. В
древнейшее дохристианское время было не  так. Князья не имели ни склонности,
ни  возможности вмешиваться  в  общественную жизнь  и  поддерживать порядок,
когда  к  ним  не  обращалось  за этим  само  население.  Преступление тогда
считалось  "обидою",  за  которую  должен  был  отплатить,  "отомстить"  сам
обиженный или его род. Человека защищал не  князь, а свои  близкие ему люди;
за убитого "мстили" отец, братья, дяди, племянники. Обычай "кровной мести" и
вообще "мести" был так широко распространен,  что признавался  даже законом,
как  нормальное  правило.  Иначе  и быть  не  могло  в  таком  обществе, где
княжеская власть  только что возникла,  где князь был  иноплеменником и  был
окружен  дружиной  таких  же  иноплеменников-варягов.  Наподобие  того,  как
варяжская  дружина  со  своим  конунгом-князем составляла  особое сообщество
среди славян, и самые славяне имели такие же особые союзы и сообщества.  Они
жили или родами, или общинами;
     в других случаях они сами устраивали дружины и торговые товарищества  в
городах. Каждый человек, принадлежавший  к какому-нибудь союзу или входивший
в  какое-нибудь  сообщество,  пользовался  защитою  рода,  общины,  дружины,
товарищества, и мало надеялся на князя, потому что княжеская власть была еще
слаба. Лишенный  покровительства  своих  близких, прогнанный из  какого-либо
сообщества человек становился беззащитным, потому что никто не шел к нему на
помощь; его  можно  было,  по старому выражению,  "убита  во пса место" -- и
остаться без всякого наказания и возмездия. Такие беспризорные и беззащитные
люди назывались  изгоями (от  того же корня,  как  и слово "гой": "гой  еси"
значило: будь здрав,  будь  жив); изгои были как бы "изжитые",  выкинутые из
жизни  вон люди. Водном  церковном уставе XII в.  дается  такое  определение
изгоям:  "Изгои --  трои: попов  сын  грамоте не умеет, холоп  из  холопства
выкупится, купец  одолжает;  а се четвертое  изгойство о себе приложим:  аще
князь осиротеет".
     Родовой быт первоначально вел людей к обособлению. Роды  жили замкнуто,
чуждались один другого и  враждовали один с другим. А между тем каждому роду
было необходимо со  стороны добывать невест для браков своих родичей. Отсюда
возник обычай добывать их насилием  и хитростью,  посредством  "умычки"  или
увоза. Впоследствии  этот обычай  смягчился: если невесту "умыкали",  то  по
предварительному  с  ней уговору.  В то же время возникли и  другие  способы
заключения  брака:  жених  мирно приходил за  невестой и выкупал  ее у рода,
уплачивая за нее "вено". Кое-где, там, где нравы были мягче, брак заключался
ближе к нашим обычаям: невеста приезжала в дом жениха и за ней привозили  ее
приданое. Но так бывало,  по словам летописца,  только у полян. В  прочих же
местах  семейный быт  отличался грубостью, тем более, что  везде существовал
обычай многоженства. Предание говорит,  что  сам  князь Владимир до крещения
своего  держался  этого обычая.  Положение женщины  в  семье,  особенно  при
многоженстве, было очень тяжело, о чем свидетельствуют народные песни. В них
горько оплакивается судьба девушки, отдаваемой или продаваемой в чужой род.
     В  языческое  время на Руси было лишь  одно  сословное  различие:  люди
делились на свободных и несвободных, или рабов. Свободные назывались мужами,
рабы носили  название челядь (в единственном числе холоп,  роба).  Положение
рабов, очень многочисленных,  было  тяжко: они  рассматривались как  рабочий
скот  в   хозяйстве  своего  господина.  Они  не  могли  иметь  собственного
имущества,   не  могли  быть  свидетелями  в  суде,  не  отвечали   за  свои
преступления.  За них ответствовал  господин,  который имел  право  жизни  и
смерти  над своим  холопом и  наказывал его сам, как  хотел. Свободные  люди
находили себе защиту в своих  родах и  сообществах;  холоп  мог  найти  себе
защиту  только у  господина;  когда же  господин  его отпускал на  волю  или
прогонял,  раб  становился   изгоем  и  лишался  всякого  покровительства  и
пристанища.
     Таким образом в языческом обществе княжеская власть не имела той силы и
значения, какое имеет  государственная  власть теперь. Общество  делилось на
самостоятельные союзы,  которые одни лишь своими  силами охраняли и защищали
своих членов.  Вышедший из  своего союза  человек  оказывался  бесправным  и
беззащитным изгоем. Семья, при обычае многоженства, умычки и покупки невест,
имела грубый языческий характер. Рабство было очень  распространено и притом
в  тяжелой  форме. Грубая  сила  господствовала в  обществе, и  человеческая
личность сама по себе в нем не имела никакого значения.
     Влияние церкви на гражданский быт. Христианская церковь,  основанная на
Руси князем  Владимиром, не могла  примириться с  таким порядком.  Вместе  с
Христовым учением о  любви  и  милости  церковь принесла  на  Русь и  начала
византийской  культуры.  Уча  язычников вере,  она  стремилась  улучшить  их
житейские порядки.  Под влиянием христианства  отдельные  лица из  языческой
среды изменяли  к  лучшему свои взгляды и  права, шли вслед Христу  и являли
высокие  примеры нравственной христианской  жизни и  даже подвижничества.  О
самом  князе Владимире предание говорит, что он смягчился под влиянием новой
веры, стал милостив и ласков. Среди дружины и  земских людей появилось много
благочестивых  христиан,  почитавших  церковь,.  любивших   книги  и  иногда
уходивших от мирских соблазнов  в монастыри  и в пустынное житье. Через свою
иерархию и  примеров ревнителей  новой веры церковь  действовала  на нравы и
учреждения Руси. Проповедью и церковною практикой  она показывала, как  надо
жить и действовать в делах личных и общественных.
     Церковь старалась поднять значение княжеской власти. Князей  она учила,
как  они должны  управлять: "воспрещать  злым  и казнить  разбойников".  "Ты
поставлен  от  Бога  на казнь  злым, а  добрым  на  милование", --  говорило
духовенство князю  Владимиру,  указывая ему, что князь  не  может оставаться
безучастным к насилию  и злу  в своей  земле,  что  он  должен блюсти  в ней
порядок. Такой  взгляд  духовенство основывало на убеждении,  что  княжеская
власть, как и всякая земная  власть, учинена от Бога и должна творить  Божью
волю. Но так как "всяка власть от Бога" и так как князь "есть Божий  слуга",
то ему  надлежит  повиноваться и его надлежит  чтить. Церковь  требовала  от
подданных князя, чтобы они "имели приязнь" к князю, не мыслили на него зла и
смотрели  на  него  как на  избранника  Божия.  Очень  грубо было  воззрение
языческой  Руси на князей, как на  дружинных конунгов, которые берут дань за
свои военные услуги  земле и которых можно погонять, если они не  угодны,  и
даже  убивать  (как  древляне  Игоря).  Церковь всячески  боролась  с  таким
взглядом и поддерживала авторитет князей, смотря на них, как на прирожденных
и  богоданных государей. Когда  князья сами роняли свое достоинство в грубых
ссорах  и  междоусобиях  ("которах"  и  "коромолах"),  духовенство старалось
мирить их  и  учить, чтобы они "чтили  старейших" и "не  переступали  чужого
предела".    Так   духовенство    проводило   в   жизнь   идеи   правильного
государственного  порядка,  имея пред  собою пример  Византии,  где  царская
власть стояла очень высоко.
     Найдя  на  Руси ряд союзов, родовых и племенных, дружинных и городских,
церковь образовала собою  особый  союз -- церковное общество.  В состав  его
вошло духовенство, затем люди, которых церковь опекала и питала, и, наконец,
люди, которые  служили церкви и от нее  зависели. Церковь  опекала и  питала
тех, кто не мог сам себя кормить:
     нищих, больных,  убогих. Церковь  давала  приют и  покровительство всем
изгоям, потерявшим защиту мирских обществ и союзов. Церковь получала  в свое
владение  села, населенные  рабами. И изгои, и рабы становились  под  защиту
церкви и  делались ее работниками. Всех своих людей одинаково церковь судила
и рядила по своему закону (по Кормчей книге) и по церковным обычаям; все эти
люди выходили из подчинения князю и становились подданными церкви. И как  бы
ни  был  слаб или  ничтожен  церковный  человек,  церковь  смотрела  на него
по-христиански  --  как на свободного  человека. Для церковного сознания все
были братья во Христе, и не было пред Господом  ни  раба,  ни  господина.  В
церкви не существовало рабства: рабы, подаренные церкви, обращались в людей,
лично свободных;
     они были только  прикреплены к церковной  земле, жили на ней и работали
на пользу  церкви. Таким образом, церковь давала  светскому  обществу пример
нового,  более  совершенного  и гуманного устройства, в  котором могли найти
себе защиту и помощь все немощные и беззащитные.
     Церковь  затем  влияла  на   улучшение  семейных  отношений   и  вообще
нравственности  в  русском  обществе.  На  основании  греческого  церковного
закона,  принятого  и  подтвержденного   первыми   русскими  князьями  в  их
"церковных   уставах",   все  проступки   и   преступления  против   веры  и
нравственности подлежали суду  не княжескому, а церковному.  Церковные суды,
во-первых,  судили  за  святотатство,  еретичество,   волшебство,  языческие
моления.  Церковные  суды,  во-вторых, ведали все семейные дела, возникавшие
между  мужьями и женами, родителями  и детьми.  Церковь старалась искоренить
языческие обычаи  и нравы в семейном  быту: многоженство, умыкание и покупку
жен, изгнание жены мужем, жестокости над женами и детьми и т. п. Применяя  в
своих  судах  византийские законы,  более развитые,  чем грубые  юридические
обычаи языческого  общества, духовенство воспитывало  лучшие  нравы на Руси,
насаждало лучшие порядки.
     В особенности  восставало  духовенство против грубых  форм  рабства  на
Руси.  В поучениях  и  проповедях,  в  беседах  и  разговорах  представители
духовенства деятельно учили господ быть милосердными с рабами и помнить, что
раб -- такой же  человек и  христианин, как и  сам его господин. В поучениях
запрещалось  не  только убивать,  но  и истязать раба.  В  некоторых случаях
церковь прямо требовала у господ отпуска  рабов и рабынь на свободу. Получая
рабов  в дар, церковь  давала им права свободных людей и  селила их на своих
землях; по примеру церкви  иногда  то же делали  и  светские землевладельцы.
Хотя такие примеры были  редки,  хотя увещания  благочестивых поучений  и не
искореняли рабства,  однако изменялся и смягчался  самый  взгляд на раба,  и
дурное  обращение с рабами  стало почитаться "грехом". Оно  еще  не каралось
законом, но уже осуждалось церковью и становилось предосудительным.
     Так  широко было влияние церкви на гражданский быт языческого общества.
Оно  охватывало  все  стороны  общественного  устройства  и  подчиняло  себе
одинаково как  политическую деятельность князей, так и  частную жизнь всякой
семьи.  Это  влияние  было  особенно деятельно  и  сильно  благодаря  одному
обстоятельству. В то время,  как княжеская власть  на  Руси была еще слаба и
киевские князья, когда  их становилось  много, сами  стремились к разделению
государства,  --  церковь  была  едина  и  власть  митрополита  простиралась
одинаково  на всю Русскую  землю.  Настоящее  единовластие  на  Руси явилось
прежде всего в церкви, и это сообщало церковному влиянию внутреннее единство
и силу.
     Христианское  просвещение  на  Руси.  Рядом  с  воздействием церкви  на
гражданский быт Руси мы  видим и  просветительскую деятельность  церкви. Она
была   многообразна.  Прежде  всего   просветительное  значение   имели   те
практические примеры новой христианской жизни, которые давали русским  людям
отдельные   подвижники  и  целые  общины  подвижников  --  монастыри.  Затем
просветительное  влияние  оказывала  письменность, как переводная греческая,
так и  оригинальная  русская.  Наконец, просветительное  значение  имели  те
предметы и памятники  искусства, которые  церковь создала на Руси с  помощью
греческих художников.
     Практические примеры  христианской  жизни  являли  как  мирские, так  и
церковные люди. Летописец говорит, что  сам князь  Владимир  после  крещения
стал  добрым и милостивым,  заботился  об  убогих и  нищих, думал  о книжном
просвещении.  Среди  его сыновей  были также  благочестивые князья.  В среде
простых  людей,  на  первых же  порах после  принятия  новой веры,  являются
христиане  в  самом  высоком  смысле  слова.  Таков,  например, Иларион,  из
священников  села  Берестова  (около Киева),  поставленный  в  сан  русского
митрополита за  свое благочестие, ученость и удивительный ораторский талант.
Таков  ино св.  Феодосий, игумен Печерского  киевского монастыря,  с детства
проникнутый  Христовым  учением, оставивший  зажиточный  дом для  монашеской
убогой  жизни и  стяжавший себе славу  подвижника, писателя  и проповедника.
Влияние подобных людей в русском  обществе было очень велико  и благотворно.
Вокруг  них  собирались  их  последователи  и  ученики и образовывали  целые
общины, называемые  монастырями.  Древние монастыри не всегда были похожи на
нынешние.  Удалясь из  городов в лесную глушь,  тогдашние  монахи составляли
свое  особое  поселение, как бы в пустыне,  не имея  До времени ни храма, ни
монастырских стен. Их община кормилась своими  трудами и терпела нужду  даже
во  всем  необходимом  до  той  поры,  пока  не  получала  известности  и не
привлекала благочестивых  поклонников. Строгая жизнь и трогательное братство
иноков,  способ   хозяйства  их,  совершенно  новый  для  языческой   среды,
основанный  наличном бескорыстии иноков  и на  их неустанном труде на пользу
братии,  --  все это  очень сильно действовало  на умы тогдашних людей.  Они
желали помочь благочестивой братии,  чем могли: строили в  монастыре  храмы,
дарили монастырю земли и рабов, жертвовали золото и драгоценности.  Скромная
община монахов превращалась в богатый и благоустроенный монастырь и делалась
религиозным и просветительным средоточием для своей  области. Монастырь учил
не  только  вере, но  и  "книжному  почитанию", и  хозяйственным приемам.  В
монастырях  образовывались целые библиотеки и процветала  грамотность; почти
все  знаменитые  писатели  Киевской  Руси  вышли  из  монастырей.  Хозяйство
монастырей   устраивалось   по   византийским   образцам   и    руководилось
византийскими законами и правилами.  В этом хозяйстве не  было рабов, потому
что церковь не допускала у  себя рабства. Рабочий люд был лично свободен, но
прикреплен к церковной  земле и управлялся церковными  властями. На обширных
землях  монастырей  все   хозяйственные  порядки  устанавливались  сообразно
указаниям  греческого  закона  и  отличались  правильностью  и  стройностью.
Поэтому монастырское (и вообще церковное) землевладение становилось образцом
не только для частных, но даже и для княжеских земельных хозяйств.
     В  первое  время  христианская письменность  на  Руси не  была обширна.
Книги, принесенные на Русь вместе с крещением, представляли собой болгарские
переводы  библии, богослужебных  книг, поучений,  исторических книг, Кормчей
книги  и  т.  п.  Под  влиянием  этой болгарской  письменности  создалась  и
собственная русская  письменность, в которой главное место занимали летописи
и  жития  святых,   поучения  и  молитвы.  Эта  письменность,  за  немногими
исключениями, не отличалась ни ученостью, ни литературным искусством. Первые
киевские  писатели  были  просто грамотными  людьми,  обладавшими  некоторою
начитанностью.  Они  подражали  переводным  образцам  так,  как  умели,  без
школьной  учености  и риторического  искусства. Тем не менее их произведения
оказывали заметное влияние на  духовную жизнь наших  предков и содействовали
смягчению нравов на Руси.
     Наконец,  христианская вера  на  Руси  совершила  переворот  в  области
пластического искусства. Языческая Русь не имела храмов  и  довольствовалась
изваяниями  идолов. Христианство повело к созданию громадных каменных храмов
в главнейших городах. Киевский храм Успения  Богоматери, получивший название
Десятинной церкви  потому, что Владимир  уделил на его содержание "десятину"
(т.е. десятую часть) княжеских  доходов, был древнейшим  каменным  храмом  в
Киеве. Киевская церковь  св. Софии, новгородская церковь  св. Софии и другие
храмы в главнейших городах Руси  были созданы  вслед за Десятинною церковью.
Они строились по византийским образцам и украшались богатейшими мозаиками  и
фресками.   Архитектурное   дело   и   живопись   под  влиянием   церковного
строительства  достигли  в  Киеве  значительного  развития.  А с ними вместе
развились  и  прочие  искусства  и художественные ремесла,  в особенности же
ювелирное  дело и производство  эмали. Первыми  мастерами во  всех  отраслях
художественного   производства   были,  конечно,  греки.   Позднее   под  их
руководством  появились  и  русские   мастера.  Развилось,   таким  образом,
национальное искусство. Но оно  в Киевской Руси отличалось резко  выраженным
византийским   характером,   и  поэтому   известно  в   науке   под   именем
русско-византийского.

     Киевская Русь в XI--XII веках
     Принятие христианства  с  его многообразными последствиями представляет
собой в истории  Киевской  Руси тот рубеж, который отделяет древнейшую эпоху
от  эпохи  XI и XII  вв. Изучая  период дохристианский,  мы приходим  к тому
заключению, что единодержавия в то время не было;
     Русь несколько раз дробилась на  княжества (после Святослава, Владимира
Св.). При жизни князя-отца  сыновья сидели наместниками в главных  городах и
платили отцу дань. По смерти отца земля дробилась на части по числу сыновей,
и  лишь  политическая  случайность  приводила  к тому,  что в  конце  концов
восстанавливалось   единодержавие.   Братья,   враждуя   из-за   наследства,
обыкновенно  истребляли  друг друга. После такой борьбы между  сыновьями Св.
Владимира  Русь  разделилась  на  две части:  левою  стороною Днепра  владел
Мстислав,  правою  -- Ярослав.  По смерти же  Мстислава  Ярослав владел всей
землей; умирая  (1054),  он  разделил землю  таким  образом:  старшему  сыну
Изяславу дал  Киев  и  Новгород,  т.е.  оба  конца  водного  торгового  пути
(очевидно,  что  Изяслав  был  самый  богатый,  самый могущественный князь),
второму сыну  Святославу -- Чернигов,  третьему -- Всеволоду  -- Переяславль
(недалеко от Киева), четвертому -- Вячеславу -- Смоленск,  пятому - Игорю --
Владимир-Волынский; но  у  Ярослава был еще внук от старшего сына, Владимира
Ярославовича, доблестный Ростислав, о  котором сложилось много  легенд;  ему
Ярослав ничего не  дал. Ростислав бросился сам на Тмутаракань, захватил ее и
оставил за  собою.  Ярослав  велел  почитать  Изяслава,  как старейшего,  но
Изяслав не сумел поддержать свой авторитет, восстановил против себя киевлян,
которые его изгнали. Возвратясь затем в  Киев,  Изяслав  был вторично изгнан
оттуда братьями; он бежал в Польшу;
     киевский стол занял  Святослав и княжил там до смерти. Затем Киев опять
переходит  к  Изяславу, а  Чернигов в это  время достается  Всеволоду. После
смерти Изяслава, киевский престол занял Всеволод, а второй город -- Чернигов
-- Всеволод отдал своему старшему сыну Владимиру. Детей Святослава он совсем
вычеркнул  из  общего наследия,  как  изгоев,  которые  не  имели  права  на
великокняжеский престол, ибо отец их не мог бы стать великим князем, если бы
соблюдал старшинство и  не прогнал с престола старшего брата своего, который
его пережил. В  1093  г. умер Всеволод, оставив  после себя  сына Владимира,
прозванного Мономахом по имени своего деда со  стороны  матери. Влади мир не
встретил бы препятствий со стороны киевлян, если бы захотел занять отцовский
великокняжеский  престол  но,  не  желая  новых  усобиц  и соблюдая  родовое
старшинство, Мономах предоставляет киевский стол старшему и:
     своих двоюродных братьев, Святополку Изяславичу, который, как старший в
роде, имел  на  великокняжеский стол все  права. Этот князь, однако, не умел
поддержать  спокойствие в русской  земле  и  потому не  пользовался народным
расположением;  во время его княжения Святославичи,  признанные  изгоями  со
стороны своих дядей Изяслава  и Всеволода, стали добиваться полноправности и
заявили притязание на  черниговский  стол,  занятый Мономахом. После  долгих
смут  Любечским  съездом  1097  г.  права  Святославичей  на  Чернигов  были
восстановлены и  вместе  с  тем  съезд  поделил  все  русские волости  между
князьями  на  началах  справедливости,  утвердив  правило: "каждо  да держит
отчину свою". Но справедливость была вскоре попрана  главным ее  блюстителем
Святополком, который, действуя  заодно  с Давидом Игоревичем, ослепил одного
из князей изгоев Василька.  Это насилие повлекло за собой новые усобицы, для
прекращения которых был назначен новый съезд. В  1100  г. в городе Уветичах,
или  Витичеве, Святополк, Мономах  и Святославичи заключили между собой союз
для  восстановления мира  на  Руси.  Когда Витичевским съездом был  водворен
порядок во внутренних делах, тогда стало возможно подумать и о делах внешних
-- о борьбе с половцами. Владимир и Святополк съехались на берегу Долобского
озера  (1103)  и  решили двинуться общими силами  на половцев. Эти съезды --
Любечский, Витичевский и  Долобский - показывают  нам, что  в важных спорных
вопросах князья  -- внуки Ярослава --  прибегают к  съездам,  как  к высшему
учреждению,  имеющему  право  безапелляционного  решения.   События  же,  их
вызвавшие,  свидетельствуют,  что  Русь  во  время  княжения  Святополка  не
пользовалась спокойствием и  что нарушителем этого спокойствия часто был сам
великий князь. Понятно,  почему до смерти Святополка (1113) даже  летописец,
всегда готовый хвалить покойного князя, хранит о нем полное молчание.
     После   смерти   нелюбимого    князя   киевляне   посылают   звать   на
великокняжеский  престол Владимира  Мономаха, но Мономах,  не желая нарушать
раз  признанные  права  Святославичей,  отказывается  от великого  княжения.
Однако киевляне,  не  любившие Святославичей, не принимают ни Святославичей,
ни  отказа  Мономаха  и  отправляют   к  нему  новое  посольство  с  тем  же
предложением, угрожая  возмущением  в  случае его  упорства; тогда  Владимир
вынужден  был  согласиться и принять Киев. Так воля  граждан нарушила  права
старшинства, передав их в руки достойнейшему помимо  старейшего. Однако  это
нарушение  старшинства,  хотя  и  вынужденное,  должно  было  вызвать  новые
усобицы,  и если при жизни  сильного и всеми  любимого Мономаха Святославичи
должны были затаить свою ненависть  к невольному нарушителю их прав, то  они
передали  эту  ненависть  своим детям; она-то  и послужила причиной кровавых
усобиц  между  потомством Святослава  и  потомством Всеволода.  Эти  усобицы
произошли   значительно  позднее.   Потомки  Святослава   Черниговского   не
препятствовали  тому,  что после смерти Мономаха (1125) занял киевский  стол
сын его Мстислав. Да и нелегко было оспаривать у  него великокняжеский стол:
Святославичи, по тогдашним понятиям, потеряли свои права на Киев, оттого что
не противились занятию киевского стола Мономахом; этим они понизили свой род
перед родом Мономаха  и  утратили, не  только  в настоящем, но и  в  будущем
всякое право на великокняжеский стол. Со  стороны черниговских  князей также
не  последовало  возобновления  притязаний  на  Киев  и тогда, когда  (1132)
Мстислав умер и старшинство перешло в руки брата его Ярополка Владимировича,
что  вполне  согласовалось  с  желанием киевлян, никого не  желавших,  кроме
Мономаховичей. Черниговские  князья  не могли  протестовать,  ибо  они  были
бессильны,  пока мир  господствовал  вроде  Мономаха.  В княжение  Ярополка,
однако, этот  мир был  нарушен. Перед смертью Мстислав обязал своего брата и
преемника   Ярополка  отдать   Переяславль   его   старшему  сыну  Всеволоду
Мстиславовичу.  Вступив  на   великокняжеский   престол,   Ярополк  исполнил
предсмертную  волю брата, но это вызвало неудовольствие  со  стороны младших
сыновей Мономаха -- Юрия Ростовского и Андрея Владимиро-Волынского.  Узнав о
перемещении племянника в  Переяславль,  они сочли это  шагом  к  старшинству
помимо  их и  поспешили  выгнать  Всеволода из  Переяславля.  Тогда  Ярополк
водворил  туда второго  Мстиславича --  Изяслава, княжившего в Полоцке. Но и
это распоряжение не  успокоило младших князей:  в каждом племяннике, который
сидел  в Переяславле,  они  видели  наследника  старшинства,  будущего князя
киевского. Чтобы успокоить братьев,  Ярополк вывел и Изяслава из Переяславля
и послал туда брата своего  Вячеслава, но тот скоро сам оставил эту область,
и она была уступлена Юрию Ростовскому.
     Враждой  между дядями  и племянниками в потомстве Мономаха не замедлили
воспользоваться Святославичи и предъявляли  свои права на  великое княжение.
Обстоятельства   сложились    благоприятно   для    Святославичей:   Ярополк
Владимирович скончался в 1139 г. и место  его  заступил  брат  его Вячеслав,
человек  бесхарактерный  и неспособный.  Таким ничтожеством  великого  князя
воспользовались Святославичи в  лице  Всеволода  Ольговича;  он  подступил к
Киеву и  занял его.  Вячеслав  не оспаривал  у  него  великого  княжения,  и
Всеволод не только сам  остался в Киеве до своей  кончины, но  и укрепил там
после себя  брата своего  Игоря. Но  едва  Игорь  вокняжился,  как  киевляне
отправили посольство звать на киевский стол Изяслава Мстиславича.  Последний
немедленно двинулся к Киеву, объявив, что терпел на старшем столе Всеволода,
как мужа старшей сестры своей, но что других Ольговичей на киевском столе не
потерпит. Киевляне перешли на его сторону. Игорь  был взят в плен и погиб, а
Изяслав занял великокняжеский стол.
     В   лице  Изяслава  род  Мономаха  снова   восторжествовал   над  родом
Святослава. Но самовольный захват Изяславом киевского стола  вооружил против
него  двух старших  Мономаховичей, двух его  дядей -- Вячеслава, который был
изгнан Всеволодом  Ольговичем, и  Юрия, князя Ростовского. Юрий, недовольный
тем, что старшинство досталось его племяннику, а не брату, начал с Изяславом
борьбу  и одержал верх. Изяслав удалился во  Владимир-Волынский,  а  в Киеве
стал княжить Юрий. Но и он  недолго удержал за собой киевский стол; Изяславу
удалось  изгнать его и снова вернуть себе Киев, а чтобы  обеспечить себя  от
обвинений в беззаконном захвате престола, он пригласил в Киев старшего  дядю
Вячеслава,   который,   довольствуясь  почетом,   предоставил   всю   власть
племяннику. Однако Юрий не оставил своих притязаний на Киев, несмотря на то,
что Изяслав  обставил  дело вполне  законно,  воспользовался первой  удобной
минутой  и  подступил  к  Киеву. Изяслав и Вячеслав оставили  город, и  Юрий
вторично  завладел  им,  опять-таки  ненадолго.  Киевские  граждане   любили
Изяслава и при первом его появлении перешли на его сторону. Юрий снова уехал
из  Киева,  а  Изяслав,  верный  прежнему  намерению,  стал  княжить  именем
Вячеслава.  В  1154  г.  Изяслав  умер; престарелый Вячеслав вызвал  другого
своего  племянника  -- Ростислава  Смоленского, и  киевляне  присягнули ему,
заключив, однако,  договор, что  он будет чтить своего  дядю  Вячеслава, как
делал  это  его  покойный брат. После  же смерти  Вячеслава киевляне приняли
Изяслава Давидовича, представителя  Святославичей, но тут снова явился Юрий,
и престол,  в третий  раз  перейдя к нему, остается за ним до его смерти.  В
1157  г. Юрий  умирает, и  киевляне, нелюбившие этого князя, хотя он  и  был
Мономахович, снова зовут на киевский стол Изяслава Давидовича. Тогда один из
младших Мономаховичей, Мстислав Изяславич Владимиро-Волынский, опасаясь, что
киевский  стол  уйдет  из  рук  Мономаховичей,  изгнал  Изяслава из Киева  и
водворил там своего дядю Ростислава, а после смерти  его в 1168 г. сам занял
великокняжеский  престол. В  то же время претендентом на  Киев является  сын
Юрия -- Андрей (которого Мстислав обошел, как раньше отец его Изяслав обошел
дядю своего Юрия. Победа в борьбе осталась на стороне Андрея: в 1169 г. Киев
был им взят, а Мстислав удалился в свою Волынскую область. Киев был ограблен
и сожжен, а сам победитель не остался в нем и ушел на север.
     Таковы факты  политической жизни так называемого  Киевского периода. Из
всего  сказанного  мы можем  сделать вывод,  что в данное  время признавался
правильным порядок наследования и владения родовой -- от брата к брату  и от
дяди к племяннику, и что этот порядок в первое же время своего существования
терпел  нарушения.  События  времени   внуков  и  правнуков   Ярослава  ясно
показывают, что  эти нарушения  были чрезвычайно  часты и  что  наследование
столов  запутывалось  до чрезвычайности. Вопрос  о  политическом  устройстве
Киевской  Руси  поэтому  представляет  много  трудностей; он  вызывал  массу
исследований и  споров  между  историками. Научная полемика вращалась  здесь
около  двух  вопросов:  1)  что  породило  и  поддерживало  раздробление  на
княжества  древней  Руси?  2)  на  каком принципе, при таком  положении дел,
держалось единство Русской земли?
     Ответ на первый вопрос сначала казался очень простым. Историки прошлого
века, и отчасти Карамзин,  объясняли его  тем,  что князья не желали обижать
сыновей и всем им давали землю; но впоследствии поняли, что личный княжеский
произвол  не  может  раздробить  государство, которое  обладает национальным
единством, и стали искать причину в других явлениях, в обычаях и отвлеченных
воззрениях племен. Одни думали, что политическое дробление вообще в нравах и
обычаях  славян (впервые  эта мысль была высказана Надеждиным).  Другие (как
Погодин)  видели причину  образования многих  княжеских  столов  в том,  что
князья, как собственники земли, считали себя вправе,  по обычаю славянскому,
владеть  землею   сообща.  Наконец,  третьи  (школа  родового  быта)  удачно
подметили родовой  порядок наследования  столов и  думали,  что родовой  быт
князей в одно время и поддерживал  земское единство, и  делил землю на части
по  числу  родичей,   имеющих  право  на   владение  родовым  имуществом.  В
последующее время исследователи искали причины раздробления Руси в  реальных
условиях  общественной  жизни:  Пассек  находил  эти  причины  в  стремлении
городских общин к автономии;
     Костомаров  полагал,  что  причины  эти  вытекали   из   стремления   к
обособлению не  городских  общин,  а племен, входивших  в  состав  Киевского
княжества  (он  насчитывал 6  племен); Ключевский, в  сущности,  поддерживал
взгляд Пассека, говоря таким образом: "Русская земля первоначально сложилась
из   самостоятельных   городовых   областей  помощью   тесного   союза  двух
аристократий  -- военной  и торговой.  Когда этот союз  земских сил распался
(благодаря  подвижности,  бродячести князей),  составные  части земли  стали
также  возвращаться  к  прежнему  политическому   обособлению,  тогда  знать
торгового капитала осталась во главе местных миров  и аристократии оружия со
своими князьями поверх этих миров" ("Боярская Дума").
     Второй  вопрос -- на чем держалось единство земли?  -- разрешался также
различно. Прежние историки и даже Карамзин не останавливались над ним долго:
они говорили, что единство земли основывалось на чувстве княжеского родства,
которое связывало князей  в  одно  целое. Школа  родового быта  первая  дала
научное  построение вопросу,  основываясь  на понятии родового владения. Род
князей,  представляя  одно  неразрывное целое,  соединяет в  своем  владении
землю. Землею сразу владеют все князья, помня, что сами "одного деда внуки".
Русь была, таким образом, единым государством, потому что она была владением
одного рода. Иного  мнения были представители федеративной теории,  во главе
которой  стоял Костомаров: он видел  в древней Руси федерацию, основанную на
единстве  происхождения  и  языка, единстве  веры в церкви  и,  наконец,  на
единстве династии, правящей страной. Но федерация предполагает существование
некоторых постоянных учреждений, общих для всей федерации, между тем на Руси
таких учреждений указать нельзя; княжеские съезды, например, не представляют
ничего юридически  определенного.  Вот  почему федеративную  теорию  сменила
новая,  договорная,  принадлежащая  Сергеевичу.  Еще  Чичерин  говорил,  что
древняя  Русь не знала государственного порядка и жила на  праве частном, на
порядке договорном. Исходя  из  этой  мысли, Сергеевич пришел к тому выводу,
что древняя  Русь  не имела  политического единства, и единственным движущим
началом жизни было  начало личного интереса. Князья не знают сдержки личному
произволу, они  не  наследуют  столов по  праву,  а "добывают"  их силой или
искусством, формулируя свои отношения к другим  князьям и к земщине условиям
"рядов",  т.е. договоров;  о  единстве  государства не  может быть  и  речи.
Ключевский говорит, что в основании единства русской земли  лежат две связи:
1-я родственная, связывающая князей, 2-я экономическая, связывающая области.
Своеобразное сочетание условий, вытекающих из  экономической жизни волостей,
с  условиями  родового  быта  князей  породило постоянное движение князей по
городам и  постоянное  взаимодействие  земских  миров. В  этом и  выражалось
единство Русской  земли. Все  приведенные учения были правы, потому  что все
освещали правильно одну какую-нибудь сторону вопроса:
     одни  уловили формулу законного владения, собственно идею порядка  (это
школа родового быта); другие занимались не столько изучением норм, хотя бы и
идеальных, сколько  исследованием их нарушений (Сергеевич); третьи  отметили
роль  общества  в древней  Руси, причем принимали ее  различно (Костомаров и
Пассек). Каждый  вносил  свой  взгляд, и  взгляд этот  возбуждал  возражения
других,  При  всех  разногласиях, существующих  в  вопросе,  можно.  однако,
сказать,  что  вопрос  теперь достаточно освещен  Б  основных  своих чертах.
Родовой   порядок  наследования  столов,  как  идеальная   законная   норма,
несомненно  существовал.  Но рядом с ним существовали и условия, подрывавшие
правильность  этого порядка.  Так,  княжеские  съезды  нередко  постановляли
решения,  противные законному  течению  исследования. Любечский съезд князей
(1097) поставил решение о князьях, чтобы каждый из них "держал отчину свою".
Этот  принцип  отчинности,  т.е.  семейного наследования  от  отца  к  сыну,
бесспорно  начинал слагаться в умах  этой  эпохи,  разлагая  родовое начало.
(Очень хорошо раскрыто это в новой книге "Княжое право в древней Руси" А. Е.
Преснякова.)  Произвол  князей,  или не  признававших  законного  порядка  и
авторитета  старших,  или  же  нарушавших,  благодаря  силе  и  старшинству,
интересы  младших князей,  --  тоже препятствовал  правильности политической
жизни. Изгойство, исключение князей из прав их состояния создавало по  краям
Русской  земли  такие области изгоев,  которыми  они владели  уже  прямо  по
семейному, а не по родовому  порядку; владетель-изгой не мог претендовать на
иные волости, но и на его волость не должны были претендовать другие князья.
Наконец, если  мы вспомним вмешательство  в  политические дела  и  в вопросы
наследования   городских  веч,  которые   иногда  не   признавали  для  себя
обязательными счеты княжеского старшинства и звали в города князей по своему
выбору, то мы укажем все  важнейшие условия, разлагавшие правильный  порядок
политической жизни.
     Наличность  этих  условий   служит  ясным   доказательством  того,  что
политическое устройство  Киевского  княжества было неустойчиво. Составленное
из  многих племенных и  городских  миров это княжество не могло  сложиться в
единое государство в нашем смысле слова  и в XI в. распалось. Поэтому точнее
всего  будет  определить  Киевскую  Русь как совокупность  многих  княжений,
объединенных одною династией, единством религии, племени, языка и  народного
самосознания. Это самосознание достоверно  существовало: с его высоты  народ
осуждал свое политическое неустройство, осуждал князей за то, что они "несли
землю розно" своими "которами",  т.е. распрями, и убеждал их быть в единстве
ради единой "земли Русской".
     Политическая  связь  киевского общества  была  слабее  всех других  его
связей, что и было одной из самых видных причин падения Киевской Руси.
     От  общей  формы  политического  быта  перейдем к  его  частностям.  Мы
заметили, что первой  политической формой, которая зародилась  на  Руси, был
быт  городской  или  областной.  Когда  областная  и   городская  жизнь  уже
сложилась, в города и области явилась княжеская  династия, объединившая  все
эти  области  в одно  княжество. Рядом  с  властями  городскими стала власть
княжеская. Этим и обусловливается тот факт, что в XI--XII вв. наблюдается на
Руси два политических авторитета:  1) княжеский и 2) городской, или вечевой.
Вече старше князя,  но зато князь  часто  виднее веча;  последнее  иногда на
время уступает ему свое значение.
     Князья Киевской Руси, старшие или младшие, были все политически друг от
друга независимы, на  них  лежали  только  нравственные  обязанности: князья
волостные  должны  были почитать старшего, великого  князя,  "в отца место",
вместе с ним  должны были охранять "от поганых" свою волость,  сообща с  ним
думать-гадать  о  русской земле и решать  важные вопросы  русской  жизни. Мы
отличаем три главные функции деятельности  древнекиевских князей. Во-первых,
князь законодательствовал, и древний закон, "Русская Правда", несколькими из
своих  статей  прямо  подтверждает  это.  В  "Правде" читаем, например,  что
сыновья  Ярослава,  Изяслав,  Святослав  и Всеволод,  совместно  постановили
заменить  месть  за  убийство  денежным  штрафом.  Заглавия некоторых статей
"Правды" свидетельствуют, что эти  статьи были "судом" княжеским, т.е.  были
установлены   князьями.   Таким  образом  законодательная   функция   князей
засвидетельствована древним памятником. Вторая функция их власти -- военная.
Князья явились в  первый раз в русскую землю, как защитники  ее  границ, и в
этом отношении последующие князья  не  отличались от первых. Припомним,  что
Владимир  Мономах едва ли не главной своей задачей считал оборону границ  от
половцев;  к  борьбе  с  половцами склонял он и  других князей на съездах  и
предпринимал вместе  с ними общие  походы на кочевников. Третья функция есть
функция  судебная  и административная. "Русская Правда" свидетельствует, что
князья сами судили уголовные дела. По "Русской Правде" за убиение княжеского
конюшего взимался штраф в 80 гривен "яко уставил Изяслав в своем конюсе, его
же  убили Дорогобужьци". Здесь  "Правда"  указывает  действительный судебный
случай. Относительно  административной деятельности князей мы можем сказать,
что они с давнишних пор несли на себе обязанности управления,  устанавливали
"погосты и  дани".  Еще на  самых первых  страницах летописи мы  читаем, как
Ольга "устави по  Месте погосты  и  дани  и по Лузе оброки и дани". (Погосты
представляли собой административные  округа.) Вот главные обязанности  князя
киевской эпохи: он законодательствует, он военный вождь, он верховный  судья
и  верховный   администратор.  Эти  признаки  всегда   характеризуют  высшую
политическую власть. Сообразно с  характером своей деятельности князья имеют
и слуг,  так  называемую  дружину,  своих ближайших  советников,  с  помощью
которых управляют страною. В летописи можно найти много свидетельств, даже с
поэтическим характером,  о близком отношении  дружины  к князю. Еще Владимир
Святой, по  летописному  преданию,  высказал мысль, что  серебром  и золотом
дружины нельзя приобрести, а с дружиною  можно достать и золото,  и серебро.
Такой взгляд  на  дружину,  как  на нечто  неподкупное,  стоящее  к князю  в
отношениях  нравственного порядка,  проходит  через всю  летопись. Дружина в
древней  Руси пользовалась большим влиянием  на  дела; она  требовала, чтобы
князь без нее ничего не  предпринимал, и когда один  молодой киевский  князь
решил поход,  не посоветовавшись с ней, она отказала ему в помощи, а без нее
не пошли с ним и союзники князя. Солидарность князя с  дружиною вытекала  из
самых реальных жизненных условий,  хотя  и не  определялась никаким законом.
Дружина  скрывалась за княжеским авторитетом, но она поддерживала его; князь
с большой дружиной был силен, с малой -- слаб. Дружина делилась на старшую и
младшую. Старшая называлась "мужами" и  "боярами" (происхождение этого слова
толкуют различно, между  прочим, существует предположение, что оно произошло
от слова "болий", больший). Бояре были влиятельными советниками князя, они в
дружине  бесспорно  составляли  самый  высший  слой  и  нередко  имели  свою
собственную  дружину. За  ними  следовали  так называемые  "мужи" или "княжи
мужи" --  воины и княжеские  чиновники. Младшая дружина называется  "гриди";
иногда  их  называют "отроками",  причем  это слово нужно понимать лишь  как
термин  общественного быта, который мог  относиться,  может  быть, и к очень
старому  человеку.  Вот   каким   образом  делилась  дружина.  Вся  она,  за
исключением княжеских  рабов --  холопов, одинаково  относится  к князю; она
приходила к последнему и заключала  с ним "ряды",  в которых обозначала свои
обязанности и права. Князь должен был относиться к дружиннику и "мужу" как к
человеку,  вполне независимому,  потому  что дружинник всегда  мог  покинуть
князя и искать другой службы. Из дружины князь брал своих администраторов, с
помощью которых он управляет землею  и охраняет ее. Эти помощники назывались
"вирниками" и "тиунами; обязанность их состояла в суде и взыскании виры т.е.
судебной  пошлины, в управлении землею и в сборе дани.  Дань и вира  кормили
князя и дружину.  Князь собирал дань иногда с помощью чиновников, а иногда и
лично. Собиралась дань натурой и  деньгами, и точно так же не одной натурой,
но и  деньгами давалась  дружине. Один  летописец  начала  XIII  в.  пишет о
времени более раннем, что князь "еже будяше права вира, и ту возма, -- даяше
дружине на  оружие.  А дружина его...  не  жадаху: маломи  есть,  княже, 200
гривен, не кладаху  на  свои  жены  златых  обручей,  но  хожаху их  жены  в
серебре".  Оклад в  200 гривен каждому  дружиннику очень  велик по тогдашним
понятиям и несомненно свидетельствует о богатстве  киевских  князей  (если в
гривне считать 1/2 фунта серебра, то ее весовая стоимость около 10  рублей).
Откуда же появилось это  богатство, какими источниками доходов  пользовались
князья?   Во-первых,  средства  князьям  давала  их  судебная  деятельность.
Во-вторых,  князья получали  дань,  о которой  уже говорилось. В-третьих,  в
пользу  князей шла военная добыча. Наконец, последний вид княжеских  доходов
--  частные  доходы. Пользуясь  своим  привилегированным  положением, князья
приобретают  себе  частные земли  (села), которые  они  строго различают  от
владений  политических.  Князь  не   может  завещать  политическое  владение
женщине, а только  сыну или брату, а  между тем мы видим, что  свои  частные
земли он дает жене или дочери, или в монастыри.
     Вече было  старее князя. У летописца мы читаем: "Новгородцы бо изначала
и смольняне и  кыяне,  и  полочане и  вся  власти яко  же  на думу  на  вече
сходятся, и на что же старшие думают, на том и пригороды станут". Смысл этих
слов такой:
     изначала города и волости ("сласти") управлялись вечами и вече старшего
города управляло не только городом,  но и  всею его волостью. Рядом с  этими
вечами,  на которых правом голоса пользовались все главы семейств, появилась
власть князей,  но  князья не  упразднили веча, а правили  землею иногда при
содействии, а иногда и с противодействием последнего. Отношения князя к вечу
и, наоборот, веча к князю многие историки пытались определить с точки зрения
наших  политических  понятий, но  это  приводило  только  к  натяжкам. Факты
вечевой деятельности, собранные  в  книге В. И.  Сергеевича "Князь  и вече",
прежде  всего не позволяют установить самой формы веча, которое очень  легко
спутать с  простыми  народными  сходками,  и  неопределенность  формы  часто
заставляла  исследователей различать  вече  законное и  незаконное. Законным
называлось вече,  созванное князем; вече же, собранное  против  воли  князя,
мятежнически, считалось незаконным.  Следствием юридической неопределенности
положения веча было  то, что последнее было в большой зависимости от условий
чисто  местных  или  временных:  политическое  значение  его понижалось  при
сильном князе, имевшем большую дружину, и, наоборот, усиливалось при слабом;
кроме того, в больших городах оно имело большее политическое значение, чем в
малых. Изучение этого вопроса  заставляет нас убедиться в том, что отношения
между князем и  вечем постоянно колеблются. Так, при Ярославе и его сыновьях
вече далеко не имело той силы, как при его внуках  и правнуках. Когда власть
князей усилилась и определилась, вече от политической деятельности перешло к
хозяйственной -- стало заниматься  делами  внутреннего быта города. Но когда
род Рюриковичей  размножился и наследственные счеты запутались, -- городские
веча стремились возвратить себе политическое значение. Пользуясь смутой, они
сами призывали к себе того князя, которого хотели, и заключали с ним "ряды".
Мало-помалу вече почувствовало  себя настолько сильным, что решалось спорить
с князем: случалось, что князь стоял за одно, а вече за другое, и тогда вече
зачастую "указывает князю путь", т.е. изгоняет его.
     Перейдем к  общественному делению древнекиевской Руси.  Нужно заметить,
что общество, стоящее на первой ступени развития, всегда  имеет одно и то же
общественное   деление:  у  всех  народов  арийского  племени  мы  встречаем
следующие  три  группы:  1)  основная  масса  (в  Киевской  Руси  люди),  2)
привилегированный  слой (старцы, бояре)  и  3)  лишенные прав  рабы  (или на
древнекиевском  языке холопы).  Таким  образом, первоначальное  общественное
деление  создавалось  не каким-нибудь  исключительным  местным  историческим
условием,  а  природою племени,  если можно  так  выразиться. Уже на  глазах
истории сложились и росли местные условия. Свидетельством этого роста служит
"Русская Правда" -- почти единственный источник наших суждений о  социальном
строе  Киевской  Руси.  Она  дошла  до  нас  в  двух  редакциях:  краткой  и
пространной. Краткая состоит из 43 статей, из которых первые 17 следуют друг
за другом в  логической системе.  Новгородская летопись,  содержащая в  себе
этот  текст  "Правды", выдает  ее  за законы,  изданные  Ярославом.  Краткая
редакция "Правды" многим отличается от нескольких пространных редакций этого
памятника. Она, несомненно, древнее их и отражает в себе киевское общество в
древнейшую пору  его жизни.  Пространные  редакции  "Правды",  состоящие уже
более  чем  из 100 статей,  заключают в своем  тексте  указания  на  то, что
возникли  они в  целом  составе  в XII в.,  не  ранее;  они заключают в себе
законоположения князей  именно  XII в.  (Владимира  Мономаха) и  рисуют  нам
общество  Киевской Руси в  полном  его развитии.  Разнообразие текста разных
редакций   "Правды"  затрудняет  решение   вопроса  о  происхождении   этого
памятника. Старые историки (Карамзин, Погодин)  признавали "Русскую  Правду"
за   официальный   сборник   законов,   составленный   Ярославом  Мудрым   и
дополнявшийся его преемниками. В позднейшее время  такого же мнения держится
исследователь  "Правды"  Ланге. Но  большинство ученых  (Калачев,  Дювернуа,
Сергеевич,  Бестужев-Рюмин  и  др.)   думают,  что  "Правда"  есть  сборник,
составленный частными  лицами,  желавшими для личных надобностей иметь  свод
действовавших  тогда  законодательных правил. По  мнению В. О.  Ключевского,
"Русская  Правда" возникла в сфере церковной,  где была нужда знать  мирской
закон; здесь  и записали  этот закон. Частное происхождение "Русской Правды"
всего вероятнее потому, что, во-первых, в тексте  ее можно указать статьи не
юридического,  а  хозяйственного  содержания, имевшие  значение  только  для
частного быта, и, во-вторых, внешняя форма отдельных статей и целых редакций
"Правды"  имеет характер  частных записей, составленных как бы  посторонними
зрителями княжеской правообразовательной деятельности.
     Изучая  по "Русской Правде" и  по  летописи  состав  древного киевского
общества,  мы можем отметить три древнейших его  слоя: 1) высший, называемый
старцами  "градскими",  "старцами  людскими"; это  земская  аристократия,  к
которой  некоторые исследователи  причисляют  и  огнищан. О  старцах  мы уже
говорили; что же касается до огнищан, то  о них много мнений. Старые  ученые
считали их домовладельцами или землевладельцами,  производя термин от  слова
огнище (в областных говорах  оно  означает очаг или пашню на изгари, т.е. на
месте сожженного леса); Владимирский-Буданов говорит в своем "Обзоре истории
русского права", что старшие дружинники именовались сначала "огнищанами", но
тут  же  прибавляет,  что  чешский памятник  "Mater  verborum" толкует слово
огнищанин,  как  "вольноотпущенный" ("libertus,  cui post  servitium accedit
libertas"); видимое  противоречие автор думает скрыть тем  соображением, что
старшие дружинники могли происходить из младших, невольных слуг князя. Слово
огнище  в  древности  значило действительно  раб,  челядь,  в  таком  смысле
встречается  оно в древнем, XI в., переводе Слов Григория Богослова; поэтому
некоторые исследователи (Ключевский) в огнищанах видят рабовладельцев, иначе
говоря, богатых людей в ту древнейшую пору жизни общества, когда не земля, а
рабы были главным видом собственности. Если же обратить  внимание на  статьи
пространной "Русской Правды", которые,  вместо "огнищанина" краткой "Русской
Правды", говорят о "княжем муже"  или "тиуне огнищном",  то можно огнищанина
счесть именно за княжа  мужа, и в частности за тиуна, заведующего княжескими
холопами, т.е. за лицо,  предшествующее позднейшим  дворским  или дворецким.
Положение последних было очень высоко при  княжеских дворах, и в то же время
они могли  быть сами холопами. В Новгороде же, как кажется, огнищанами звали
не одних  дворецких,  а весь княжеский  двор  (позднее  дворяне). Так, стало
быть, возможно принимать огнищан за знатных княжеских мужей; но сомнительно,
чтобы  огнищане  были  высшим  классом  земского  общества. 2) Средний класс
составляли люди (ед.  числ. людин), мужи,  соединенные  в общины, верви.  3)
Холопы или челядь -- рабы  и притом  безусловные, полные, обельные (облый --
круглый) были третьим слоем.
     С течением  времени  это  общественное деление  усложняется.  На  верху
общества находится уже княжеская дружина, с которой сливается прежний высший
земский  класс.   Дружина   состоит  из  старшей  ("бояр  думающих  и  мужей
храборствующих") и младшей (отроков, гридей), в которую входят и рабы князя.
Из рядов дружины  назначается княжеская  администрация  и  судьи  (посадник,
тиун,  вирники  и др.). Класс людей делится определенно на  горожан  (купцы,
ремесленники) и сельчан,  из которых  свободные люди называются  смердами, а
зависимые  --  закупами (закупом  ролейным,  например,  называется  сельский
земледельческий батрак).  Закупы не рабы,  но  ими начинается на  Руси класс
условно  зависимых людей, класс,  с течением времени сменивший  собой полных
рабов. Дружина и люди не суть замкнутые общественные классы: из одного можно
было перейти в другой. Основное различие в положении их заключалось, с одной
стороны, в отношении к князю (одни князю служили, другие ему платили; что же
касается до холопов, то они  имели  своим "господином" хозяина, а  не князя,
который их  вовсе  не касался),  а  с  другой стороны --  в хозяйственном  и
имущественном отношении общественных классов между собой.
     Мы  допустили  бы большой  пробел, если  бы  не упомянули  о совершенно
особом классе лиц киевского общества, классе, который  повиновался не князю,
а церкви. Это  церковное  общество, состоящее из: 1) иерархии,  священства и
монашества;  2)  лиц,   служивших   церкви,   церковнослужителей;   3)  лиц,
призреваемых церковью, -- старых, увечных, больных; 4)  лиц, поступивших под
опеку  церкви,  --  изгоев,  и  5)  лиц, зависимых  от  церкви, --  "челядь"
(холопов), перешедшую в дар церкви от светских  владельцев. Церковные уставы
князей так описывают состав церковного общества:
     "А се церковныи люди: игумен, игуменья, поп, диакон и дети их, а се кто
в  крылосе:  попадья,  чернец,  черница,  проскурница,  паломник,  свещегас,
сторожник,  слепец,  хромец,  вдовица,  пущенник (т.е.  получивший  чудесное
исцеление), задушный человек (т.е. вольноотпущенный по духовному завещанию),
изгои  (т.е. лица, потерявшие права гражданского состояния); ...монастыреве,
больницы,  гостинницы,  странноприимницы,  то люди церковныя,  богадельныя".
Всех  этих людей  церковная иерархия  ведает  администрацией  и  судом: "Или
митрополит, или епископ  тыи ведают,  между ими  суд или  обиду".  Изгоям  и
холопам и всем своим  людям церковь создает твердое  общественное положение,
сообщает  права гражданства, но вместе с тем  выводит  их вовсе из светского
общества.
     Настолько  развито  и  сложно  стало  общественное  деление   киевского
общества к  XII в. Раньше, как мы видели, общество  было проще по составу  и
расчленилось уже на глазах истории.
     Закончим наш обзор Киевской Руси  общей характеристикой  ее культурного
состояния. Первое же знакомство с  киевским бытом  покажет нам существование
древних  и  сильных  городских  общин  на  Руси  и  обилие  вообще городских
поселений; это  обстоятельство -- лучший  признак того, что торговые обороты
страны были значительны. Любопытен тот  факт, что в скандинавских сагах Киев
называли  "страной  городов", следовательно,  городская жизнь  была в глазах
иноземцев  отличительной  чертой  Руси.   По  летописи  насчитываются  сотни
городов, тянувших к "старейшим"  городским центрам  на Руси. Конечно,  такая
многочисленность  городов  обусловливалась  не  одними  административными  и
военными потребностями,  но и развитием  торговли,  которая придавала городу
значение  рынка.  Несомненно,  что главным  занятием  городских жителей была
торговля  и  что  масса  городского   населения  состояла   из  торговых   и
промышленных людей. О развитии торговли  в  Киевской Руси говорят нам многие
древние авторы. Русские купцы ездили  в Грецию, Болгарию, Германию,  Чехию и
на Восток. В Киеве и Новгороде было постоянное стечение  купцов. В Новгороде
жили немецкие купцы и имели свою церковь -- "Варяжскую божницу"; немецкие же
купцы через Польшу ездили в Киев. В Киеве был еврейский и, кажется, польский
квартал;  жили  постоянно  купцы   католического   вероисповедания,  которых
называли "Латиною"; есть известие  и  об армянах. Киев был торговой станцией
не только между севером  и югом, т.е.  между варягами и  Грецией, но и между
Западом  и Востоком;  т.е. между  Европой  и Азией; отсюда понятно  торговое
значение Киева и всей южной Руси. Тихий земледельческий труд мешался здесь с
бойким и шумным торговым движением;  жизнь отличалась многообразием функций;
торговля, вызывая знакомство со многими народами, способствовала  накоплению
богатств и знаний. Много условий создавалось здесь для культурного развития,
и это развитие начиналось и зацветало ярким цветом. Просвещение, принесенное
христианством, нашло приют  в русских  монастырях  и  приобрело  себе  много
поборников.  Мы  знаем, что  христианская мораль  успешно боролась с грубыми
воззрениями языческой старины; мы видим князей, читающих и собирающих книги,
князей,   заказывающих   переводы   благочестивых   произведений   церковной
литературы  на  русский  язык; мы  видим распространение  грамотности, видим
школы при церквах и епископских дворах; мы любуемся фресками, которые писаны
по  греческим  образцам  русскими   художниками;  мы   читаем   произведения
богословски  образованных русских людей.  Словом,  в  отношении  просвещения
Киевская  Русь  стояла не  ниже прочих молодых  государств и своих ближайших
соседей, славян. Исследователи первоначальных  сношений  Руси и Польши прямо
признают культурное превосходство первой.  И материальная культура киевского
общества стояла,  сравнительно с  прочей Европой, не низко. Внешность  Киева
вызывала  панегирики  писателей  XI  в. Западным  иностранцам  Киев  казался
соперником Константинополя. Впечатление, которое он производил на иноземцев,
вело к невольным гиперболам с их стороны: они, например, считали в Киеве 400
церквей, чего на самом  деле не было. Но во  всяком  случае Киев был крупным
торговым  городом  восточной  Европы,  городом  с разноплеменным населением,
высшие классы которого знакомы были с лучшими произведениями окрестных стран
и вызывали со  стороны  нашего  летописца даже упреки  в роскоши. И если, за
исключением   Киева  и  других  городов,  вся  прочая   страна  была  еще  в
младенческих формах общественного и хозяйственного  быта, то все-таки мы  не
имеем права назвать  Киевскую  Русь  некультурною  страною, если возьмем  во
внимание быт древних городов, отмеченный явно культурными чертами.
     Мы  видели,  что  еще  в  глубокой  древности  Русь  стала терять черты
патриархального племенного  строя, хотя  и не  отлилась  еще в окончательные
формы государственного быта. Долгое совместное жительство, единство племени,
языка и религии делали из Руси одну страну, из русских славян -- один народ.
И  это  единство  чувствовалось и ярко сознавалось  нашими  предками.  Певец
"Слова о полку Игореве", который помнил много такой старины, какая и для его
времени  была  уже седой стариной,  мыслил  русскую землю единую  от  южного
Галича и Карпат до верхней Волги. Всех князей, и северных и южных, одинаково
зовет  он помочь беде Игоря и стать "за землю Русскую".  В его  глазах  беда
Игоря --  беда  всей  земли  русской, а не только  Игорева княжества: "Тоска
разлилась по Русской земле,  обильна печаль потекла среди земли Русския!" --
говорит он об  этом. В XI в. летописец пишет  свою "Повесть"  не о  том  или
другом княжестве,  а о всей Русской земле. Так  вырастало постепенно твердое
национальное самосознание, вырастало и в сказаниях, и в летописях, и в самой
жизни. В XII в. окончательно определилась русская национальность.
     Тем  более  непонятным должен казаться  упадок  Киевской Руси к XIII в.
Какая же была тому  причина? Первая и главная причина заключалась в том, что
в  единой земле,  в  едином  обществе не было единой политической власти, --
владел  Русью  многочисленный  княжеский  род;  при  спутанности  родовых  и
семейных счетов из-за старшинства  или из-за каких-нибудь обид, князья часто
затевали усобицы и втягивали население в междоусобную войну; от этих  усобиц
страдали люди,  страдало развитие народного  быта.  Из  170 лет (1055--1224)
Погодин насчитывает 80  лет, прошедших в  усобицах, и 90 лет мирных; и  хотя
тот же Погодин  говорит, что для  массы они не имели важного  значения, но в
действительности  они   были  несчастьем  для  страны,   как   бы  легко  ни
переносилось  населением  каждое  отдельное  разорение.  Вторым   несчастьем
Киевской Руси было усиление, с половины XII  в. ее степных врагов.  В  южных
степях появились половцы и в течение двух столетий 40 раз опустошали русскую
землю значительными  набегами,  а мелких  набегов и не перечесть. Торговля с
югом стала замирать благодаря тем же  половцам; они грабили купцов на нижнем
Днепре и  Днестре,  и  торговые  караваны бывали  вне  опасности только  под
сильным  военным прикрытием.  В 1170  г.  у юных  русских  князей, по почину
Мстислава Изяславича,  был съезд,  на котором обсуждались средства борьбы  с
половцами и говорилось, что половцы "уже у нас и Гречьский путь (в Царьград)
отнимают,  и  Соляный  (Крымский  или же Чешский),  и  Залозный  (на  нижний
Дунай)".  Это было большим бедствием для страны. Из-за половецкой грозы наши
предки не замечали, что торговля их падает еще и по  другой причине,  именно
потому, что крестовыми походами был создан новый путь сообщения  Зап [адной]
Европы с Азией, мимо Киева, -- чрез восточные побережья Средиземного моря. К
XIII в. жизнь Киевской Руси стала  бедней и утратила последнюю безопасность;
чем  далее, тем труднее становилось  жить на юге; вот почему целые  города и
волости начинают пустеть, тем более, что  князья, как прежде ссорились из-за
старшинства, так теперь стали ссориться  из-за людей, за "полон".  Они стали
делать  набеги  на  соседние княжества и уводили народ толпами, население не
могло  жить спокойно, потому  что свои же князья отрывали  его от  земли, от
хозяйства.
     Эти обстоятельства -- усобицы князей, отсутствие  внешней безопасности,
падение торговли  и  бегство  населения --  были  главными  причинами упадка
южнорусской  общественной  жизни.  Появление  же   татар   нанесло  ей  лишь
окончательный  удар. После нашествия  татар  Киев  превратился  в  маленький
городок в 200 домов; торговля вовсе заглохла, и мало-помалу Киевскую Русь по
частям захватили  ее  враги.  А  в  то же  время на окраинах  Русской  земли
зарождалась  новая  жизнь, возникали  новые  общественные  центры, слагались
новые  общественные  отношения. Возникновение и  развитие Суздальской  Руси,
Новгорода и Галича  начинают уже собою иной период русской истории [*История
Киевской  Руси  стала  в  последнее  время предметом  специального изложения
ученых, держащихся  того взгляда, что историческая традиция древней Киевщины
не  прервалась,  а продолжала  жить  в  украинском  народе  и в  учреждениях
Литовского княжества ([М. С.] Грушевский, А. Я. Ефименко).].


     Колонизация Суздальско-Владимирской Руси
     В XII  в., когда  вследствие княжеских  усобиц и половецких опустошений
начинается   упадок   Киевской  Руси,   неурядицы  киевской  жизни  вызывают
передвижение населения  от среднего Днепра на юго-запад и северо-восток,  от
центра тогдашней Руси, Киева, к ее окраинам.
     На северо-востоке русские переселенцы попадают на новые места, в страну
с  иным географическим характером, чем Поднепровье. Особенности этой  страны
создают  постепенно и новые  черты  в  физическом  типе колонистов,  и новые
социальные  и  экономические   порядки  в  их  быту.   Занятая  русскими  на
северо-востоке  местность -- это страна между верхним течением Волги и Окой.
Природа здесь  очень рознится от днепровской: ровная плодородная почва здесь
сменяется  суглинком, болотами и первобытным лесом.  Хотя обилие  речных вод
замечается и здесь, но свойства рек различны: южная Русь имеет большие реки,
текущие, в громадном большинстве, к одному центру, к Днепру; в северной Руси
-- масса мелких речек, не имеющих общего центра, текущих  по самым различным
направлениям. Климат северо-восточной Руси  вследствие  обилия  воды и  леса
суровее,  почва  требует  больших  трудов   для  обработки.  Первоначальными
жителями северо-восточной окраины были финские племена меря и мурома, о быте
которых  история не  знает ничего достоверного.  Исследователь  древней  шей
истории  Суздальской  Руси, проф.  Корсаков  ("Меря и Ростовское княжество",
1872) пробует восстановить быт  мери: 1)  по указаниям разных источников, --
так как летопись говорит о первоначальных жителях этой страны очень мало; 2)
по сравнению быта  теперешнего  населения губерний Московской, Владимирской,
Костромской и  Ярославской с бытом  жителей  других великорусских  губерний:
особенности этого быта могут быть объясняемы бытом первоначальных обитателей
названных губерний; 3) по сравнению  данных летописи о  быте мери и муромы с
бытом  соседних  им  ныне  существующих финских  племен:  мордвы  и черемис;
этнография их несколько разработана, и  жизнь этих племен может с  некоторой
вероятностью дать основания для заключений о жизни исчезнувшей их родни;  4)
по указаниям,  добытым  из раскопок, на  местах поселения мери и муромы; эти
раскопки, произведенные здесь археологами Савельевым и графом Уваровым, дают
ряд отрывочных,  правда, указаний на особенности мери  и  муромы. Тщательные
изыскания Корсакова не привели к большим результатам: он указывает, что меря
и  мурома --  племена финского  происхождения,  близкие по  быту  к  мордве;
религия  их была  не развита; политической организации  не существовало,  не
было   и  городов;   культура  была   на  очень   низкой  ступени  развития;
первенствующее значение принадлежало жрецам.
     Колонизационное движение  Руси по Волге -- явление  очень  древнее:  на
первых уже страницах летописи мы встречаемся с городами Суздалем и Ростовом,
появившимися   неизвестно  когда.   Откуда,   т.е.  из   каких  мест   Руси,
первоначально шла колонизация в суздальском крае, можно догадываться потому,
что Ростов в древности политически тянул к Новгороду, составляя как бы часть
Новгородского  княжества.   Это   давало  повод  предположить,  что  первыми
колонистами на Волге были  новгородцы,  шедшие на  Восток, как и все русские
колонизаторы, по  рекам. Против такого предположения возражали, что Новгород
от  Волги  и рек  ее  бассейна  отделяется  водоразделами  (препятствия  для
свободного  передвижения), и указывали  на различие  наречий  суздальского и
новгородского. Но  против  первого положения  можно сказать, что водоразделы
никогда  не могут задержать переселения; а  второе объясняется историческими
причинами: под влиянием новых природных условий,  встречи с чуждым народом и
языком  в  языке колонистов  могли  выработаться  известные особенности.  Во
всяком  случае,  нет  достаточных оснований  отрицать, что первыми  русскими
колонистами  в  Суздальской Руси  могли  быть новгородцы.  В последнее время
ученые  (Шахматов,  Спицын,  Соболевский  и  др.)  заново подняли  вопрос  о
заселении  среднего  Поволжья славянами  и,  не  сходясь  в деталях,  однако
согласно представляют нам дело так, что славянский народный поток непрерывно
стремился  на  северо-восток от  области кривичей  и,  может быть,  вятичей,
заполняя Поволжье  многими путями и изо многих мест, между которыми Новгород
играл в свое время важнейшую, но, вероятно, не исключительную роль. Позднее,
с  упадком Киева, в XII  в.  главные массы  колонистов  в эту область  стали
двигаться  с  юга,  от Киева. Сообщение Киева с  Суздальской землей в первые
века русской жизни совершалось  кругом -- по Днепру  и верхней Волге, потому
что непроходимые леса вятичей мешали от  Днепра  прямо  проходить на Оку,  и
только в XII в. являются попытки установить безопасный  путь из Киева к Оке;
эти попытки  и  трудности самого  пути остались в  памяти  народа в рассказе
былины  о путешествии Ильи  Муромца  из родного  села Карачарова в Киев.  Со
второй  половины  XII  в.  этот  путь,  сквозь  вятичей,  устанавливается  и
начинается заметное  оживление  Суздальского княжества,  --  туда  приливает
население, строятся  города, и в этой позднейшей поре колонизации замечается
любопытное   явление:  появляются   на   севере  географические   имена  юга
(Переяславль,  Стародуб,   Галич,  Трубеж,  Почайна),  верный  признак,  что
население пришло с юга и занесло сюда южную номенклатуру. Занесло оно и свой
южный эпос, -- факт, что былины южнорусского цикла сохранились до наших дней
на севере, также ясно показывает, что на север перешли и люди, сложившие их.
     Страна,  в  которую  шли  поселенцы,  своими  особенностями  влияла  на
расселение  колонистов. Речки,  по которым селились колонисты,  не стягивали
поселения в густые массы, а располагали их отдельными группами. Городов было
мало,  господствующим типом селений были  деревни, и таким образом городской
быт юга  здесь заменился сельским. Новые поселенцы,  сидя на почве не вполне
плодородной,   должны  были  заниматься,  кроме   земледелия,  еще   лесными
промыслами:  угольничеством,  лыкодерством,  бортничеством  и  пр.:  на  это
указывают  и названия местностей: Угольники,  Смолотечье, Деготино и т. д. В
общем  характере  Суздальской  Руси лежали крупные  различия, сравнительно с
жизнью Киевской  Руси:  из городской, торговой она  превратилась в сельскую,
земледельческую. Переселяясь  в  Суздальский край, русские,  как мы сказали,
встретились  с туземцами финского происхождения. Следствием этой встречи для
финнов было  их полное обрусение. Мы не  находим их теперь на старых местах,
не знаем об их выселении из Суздальской Руси, а знаем только, что славяне не
истребляли их и что, следовательно, оставаясь на старых местах, они потеряли
национальность,  ассимилировавшись  совершенно с  русскими поселенцами,  как
расой, более цивилизованной. Но вместе с  тем и  для славянских переселенцев
поселение в  новой обстановке и смешение с финнами не осталось и не могло бы
остаться   без  последствий:   во-первых,  изменился  их  говор;  во-вторых,
совершилось    некоторое   изменение   физиологического   типа;   в-третьих,
видоизменился  умственный   и  нравственный  склад  поселенцев.   Словом,  в
результате  явились   в   северорусском  населении   некоторые  особенности,
выделившие его в самостоятельную великорусскую народность.
     Со времени Любечского съезда, с начала XII в., судьба Суздальского края
связывается  с  родом  Мономаха.  Из  Ростова и  Суздаля  образуется  особое
княжество,  и  первым  самостоятельным  князем  суздальским   делается   сын
Мономаха, Юрий Владимирович  Долгорукий.  Очень скоро  это  вновь населяемое
княжество становится сильнейшим среди  других старых. В конце того же XII в.
владимиро-суздальский   князь,  сын   Юрия  Долгорукого,  Всеволод  III  уже
считается могущественным князем,  который,  по  словам  певца "Слова о полку
Игореве",  может  "Волгу   веслы  раскропити  и   Дон   шеломами   выльяти".
Одновременно с внешним усилением Суздальского  княжества мы наблюдаем внутри
самого  княжества следы  созидающего процесса:  здесь слагается иной, чем на
юге, общественный строй. В XI и даже  в XII в.  в Суздальской Руси, как и на
юге, мы видим развитие городских общин (Ростов, Суздаль) с их вечевым бытом.
Новые же города в этой стране возникают с иным типом. "Разница между старыми
и новыми городами та, -- говорит Соловьев, -- что старые города, считая себя
старее князей, смотрели на них,  как  на пришельцев, а  новые,  обязанные им
своим  существованием,  естественно,  видят в них своих  строителей и ставят
себя относительно них  в подчиненное  положение".  В самом  деле,  на севере
князь часто первый занимал  местность и  искусственно привлекал в  нее новых
посельников, ставя им город или указывая пашню. В старину на юге было иначе:
пришельцем в известном городе  был князь, исконным  же владельцем  городской
земли  вече;  теперь  на севере пришельцем оказывалось население,  а  первым
владельцем  земли  --  князь. Роли  переменились, должны  были  измениться и
отношения.  Как  политический владелец,  князь на севере по  старому  обычаю
управлял и законодательствовал; как  первый заимщик земель, он считал себя и
свою семью сверх того вотчинниками -- хозяевами данного места.  В лице князя
произошло  соединение  двух  категории  прав на  землю:  прав  политического
владельца и  прав частного собственника. Власть князя стала шире и полнее. С
этим новым явлением не могли примириться старые вечевые города. Между ними и
князем произошла борьба;
     руководителями  городов  в  этой  борьбе  были,  по  мнению  Беляева  и
Корсакова, "земские бояре". И в южной Руси, по "Русской Правде"  и летописи,
мелькают  следы  земской  аристократии, которая  состояла из земских,  а  не
княжеских бояр -- градских  старцев. На  севере  в городах должна была  быть
такая же  аристократия  с земледельческим характером.  В  самом деле,  можно
допустить,  что  "бояре"  новгородские,  колонизуя  восток,  скупали  себе в
Ростовской  и Суздальской  земле  владения,  вызывали  туда  на  свои  земли
работников и составляли собою класс более или менее крупных землевладельцев.
В их руках, независимо от князя, сосредоточивалось влияние на вече, и  вот с
этой-то  землевладельческой аристократией, с этой силой,  сидевшей  в старых
городах, приходилось  бороться князьям; в новых построенных князьями городах
такой  аристократии,  понятно, не было. Борьба князей  со  старыми  городами
влечет  за  собою  неминуемо и борьбу новых городов  со старыми.  Эта борьба
оканчивается  победой   князей,  которые  подчиняют  себе  старые  города  и
возвышают над ними новые. Полнота власти князя становится признанным фактом.
Князь не только носитель верховной  власти  в  стране, он ее  наследственный
владелец,  "вотчинник".  На этом  принципе  вотчинности  (патримониальности)
власти строятся  все  общественные отношения, известные под  общим названием
"удельного порядка" и весьма несходные с порядком Киевской Руси.


     Влияние татарской власти на удельную Русь
     Новый порядок едва обозначился в Суздальской Руси, когда над этой Русью
стала   тяготеть   татарская  власть.   Эта  случайность   в  нашей  истории
недостаточно  изучена для  того,  чтобы с  уверенностью ясно  и  определенно
указать  степень исторического влияния  татарского ига.  Одни ученые придают
этому влиянию большое  значение,  другие  его  вовсе  отрицают. В  татарском
влиянии  прежде   всего  надо   различать  две   стороны:  1)   влияние   на
государственное и общественное устройство древней Руси  и 2)  влияние  на ее
культуру. В  настоящем  курсе  нас главным образом должен  занимать вопрос о
степени влияния  татар на политический и социальный строй. Эта степень может
быть  нами   угадана  по   изменениям:  во-первых,   в  порядке   княжеского
престолонаследия;  во-вторых, в отношениях князей  между собой; в-третьих, в
отношениях  князей  к населению. В первом  отношении  замечаем,  что порядок
наследования  великокняжеского  престола при татарах, в первое  столетие  их
власти (1240--1340),  оставался  тем же, каким был до татар;  это -- родовой
порядок с нередкими ограничениями и нарушениями. Великое княжение оставалось
неизменно в потомстве Всеволода Большого Гнезда, в линии его сына  Ярослава.
В течение  немногим более  100  лет (с  1212  по 1328) пятнадцать князей  из
четырех  поколений  было на великокняжеском столе и из них только  три князя
захватили  престол  с  явным  беззаконием,  мимо дядей или  старших  братьев
(сыновья Всеволода: 1) Юрий, 2) Константин, затем опять Юрий, ранее сидевший
не по старшинству, 3) Ярослав, 4) Святослав;
     сыновья  Ярослава Всеволодовича; 5)  Михаил Хоробрит, захвативший силой
престол  у  дяди  Святослава  мимо  своих  старших братьев,  6)  Андрей,  7)
Александр  Невский, который  был старше Андрея и  со  временем сверг его, 8)
Ярослав Тверской, 9) Василий  Костромской;  сыновья Александра Невского; 10)
Дмитрий, 11) Андрей; 12) сын  Ярослава Тверского Михаил; 13) внук Александра
Невского Юрий Данилович; 14) внук  Ярослава Тверского  Александр Михайлович;
15)  внук Александра  Невского  Иван Данилович Калита). Если мы обратимся  к
дотатарскому  периоду,  в  так  называемую  Киевскую  Русь,  то  увидим  там
однородный порядок и однородные  правонарушения.  Очевидно, татарская власть
ничего не  изменила  в  старом проявлении  этого обычая.  Мало того, и  этим
правом своим она как будто не дорожила и не всегда спешила его осуществлять:
самоуправство  князей оставалось подолгу ненаказанным. Михаил Хоробрит умер,
владея  великокняжеским  столом  и  не  быв  наказан  за  узурпацию  власти.
Попранные  им права  дяди  Святослава, санкционированные ранее  татарами, не
были  им восстановлены даже и  тогда, когда после смерти  Хоробрита власть и
стольные города -- Владимир  и Киев -- выпросили себе племянники Святослава,
Андрей и Александр. В поколении внуков и правнуков Всеволода Большого Гнезда
образовалась  даже   таковая  повадка,  которая  явно  изобличает   слабость
татарского  авторитета и  влияния;  удельные  князья  неизменно враждовали с
утвержденным татарами великим князем и старались, в одиночку или все сообща,
ослабить  его.  Александр  Невский  враждовал  с  великим  князем  Ярославом
Тверским, Дмитрий Александрович  -- с  великим  князем Василием Костромским,
Андрей Александрович  -- с великим князем Димитрием Александровичем  и т. д.
Татары видели  все  эти свары и усобицы  и не думали,  что их  существование
подрывает на Руси значение татарской власти;
     напротив, не  следуя никакому определенному принципу в  этом  деле, они
смотрели на ссоры князей как  на лишний  источник дохода и  цинично говорили
князю: будешь великим,  "оже ты  даси выход  (т.е. дань), больши", т.е. если
будешь платить  больше  соперника. Зная это, князья прямо торговались в Орде
даже друг  с другом.  Искали,  например, великого княжения Михаил Тверской и
Юрий Московский, и Михаил посулил больше "выхода", чем Юрий; тогда Юрий "шед
к нему рече: отче и брате, аз  слышу, яку  хощеши большую  дань  поступити и
землю Русскую погубити,  сего ради аз ти уступаю  отчины  моя, да  не гибнет
земля Русская нас ради, -- и шедше к хану,  объявиша ему  о сем; тогда  даде
хан ярлык Михаилу на великое княжение и отпусти я". Таким образом, татарская
власть  не  могла  здесь  что-либо  установить  или  отменить,  так  как  не
руководилась никаким  сознательным  мотивом. Татары  застали  на Руси распад
родового  наследования  и  зародыши  семейно-вотчинного  владения;  при  них
продолжался  распад,  и  развивались  и крепли  зародыши  семейно-вотчинного
владения.  Нарушений  этого  процесса,  давно и  глубоко  изменявшего основы
общественной организации, мы не замечаем.
     Во  взаимных  отношениях  северно-русских  князей  в  XIII  и  XIV  вв.
несомненно  происходят  изменения,  и,  по  сравнению  их  с  более  древним
порядком, мы  замечаем,  некоторые резкие особенности, которые многие ученые
приписывают  татарскому игу; но,  всматриваясь внимательнее,  мы убеждаемся,
что причины,  вызывавшие эти  особенности,  действовали  в  русской земле  и
раньше татар.  К  этим  особенностям  принадлежат:  1)  полное пренебрежение
родовым единством; 2)  передача владений  от  отца  к  сыну, иначе -- начало
вотчинного  наследования; 3)  оседание  княжеских линий  по волостям; князья
северо-восточной  Руси  (первые:  Ярослав  Тверской  и  Василий  Костромской
Ярославичи), добившись великокняжеского престола, не  идут из удела  княжить
во Владимир,  а присоединяют его к своему княжеству и управляют им из  своих
уделов;  4)  определение  междукняжеских  отношений  договорами,  в  которых
подробно  объясняются  все  частности   совместной  деятельности  и  степень
зависимости одного князя от другого. Все исчисленные особенности суть прямое
следствие  того вотчинного характера, какой усвоила себе  княжеская власть с
самого  начала  своей  деятельности в Суздальской земле.  Доверяя надзор  за
порядком в Русской земле  старшему, великому князю, татары без призыва самих
князей не имели ни повода, ни желания вмешиваться в княжеские дела. Наконец,
5)  и  отношение  князей к населению не  подвергалось постоянному  надзору и
регламентации татарской власти,  определяясь  тем же  принципом вотчинности.
Полнота княжеского  авторитета  могла,  конечно,  вырасти  от  того,  что он
опирался на татар, но существо княжеской власти оставалось то же.
     Да и как татарское  влияние  на  русскую жизнь могло быть  значительно,
если,  завоевав Русь, татары не  остались жить в  русских  областях, богатых
неудобными для  них лесами,  а  отошли на юг, в открытые степи?  На Руси они
оставили, для наблюдения, своих наместников "баскаков"  с военными отрядами.
Особые татарские чиновники,  "численники"  или "писцы", изочли  и переписали
все  население Руси,  кроме  церковных  людей,  и  наложили  на  него  дань,
получившую  название  "выхода".   Сбором  этой   дани   и  вообще  татарским
управлением на Руси заведовали  в Золотой Орде  особые чиновники -- "даруги"
или "дороги", посылавшие на Русь "данщиков" для дани и "послов"  для  других
поручений. Русские  князья у себя  дома должны были иметь дело с баскаками и
послами; когда же  князей для поклона  или дел  вызывали в Орду,  то там  их
"брали к себе в улус"  дороги, заведовавшие их  княжествами. Редко появляясь
массами в покоренной стране в начале своего господства, татары  впоследствии
еще реже появлялись там  -- исключительно для сбора дани или в  виде войска,
приводимого большей частью русскими князьями для их личной цели. Этот обычай
брать  дружину у  соседних народов --  обычай стародавний; еще в Х  и XI вв.
князья нанимали себе в помощь варягов,  половцев и т. д. При таких  условиях
если и находятся  следы влияния татар в  администрации, во  внешних  приемах
управления,   то   они   невелики  и  носят  характер   частных   отрывочных
заимствований; такие заимствования были и от варягов, и из Византии. Поэтому
мы можем далее  рассматривать внутреннюю жизнь русского общества в XIII  в.,
не обращая внимания на факт татарского ига и следуя, таким образом, мысли С.
М. Соловьева, который с особым ударением  говорил: "Историк не имеет права с
половины XIII  в.  прерывать естественную  нить событий, именно, постепенный
переход  родовых княжеских  отношений в государственные, вставлять татарский
период  и  выдвигать на первый  план татар, татарские  отношения, вследствие
чего  необходимо закрываются главные явления, главные  причины этих явлений"
(История России, т. 1).
     Ощутительно  сказалось не  влияние  татар,  а сказался  самый  факт  их
господства  над  русской  землей  только в том отношении,  что  содействовал
окончательному  разделению  Руси  на две  половины:  на  северо-восточную  и
юго-западную, центром которой на время является Галич. Опасным соседом южной
и  западной Руси с  XIII в. становится вместе с поляками и Литва. Возвышение
Литвы  начинается с княжения Миндовга,  который,  соединив под своей властью
мелкие  литовские  племена, увеличил  свое княжество  присоединением к  нему
некоторых соседних  слабых  княжеств  западной  Руси.  Одновременно  с этими
врагами северо-западной Руси являются немецкие рыцари, основавшие на берегах
Балтийского  моря два  ордена: меченосцев  и тевтонов, соединившихся затем в
один. Придя сюда для обращения Литвы в христианство [с] помощью меча и путем
ее порабощения,  немцы очень  скоро  столкнулись здесь и с Русью. Они  стали
тревожить  земли Псковскую  и  Новгородскую, однако получили сильный  отпор.
Героями борьбы  с  немцами являются во Пскове князь  Довмонт, прибежавший во
Псков из  Литвы, в Новгороде -- Александр Невский. Наблюдая  одновременно  с
появлением  татар   на  Руси  наступательные  действия  против  Руси   новых
пришельцев -- рыцарей и старого врага -- Литвы, мы  можем  сказать, что XIII
век в русской истории --  время создания  той внешней обстановки,  в которой
впоследствии многие века  действовали русское племя;  в XIII в. являются  те
враги, с которыми Русь сравнительно только недавно кончила борьбу. При таком
значении  века его героями становятся именно  те люди, которые выдвинулись в
этой  борьбе  с  врагами:  Александр  Невский, Довмонт  Псковский  и  Даниил
Галицкий.


     Удельный быт Суздальско-Владимирской Руси
     Определив  наше  отношение  к вопросу о  татарском  влиянии,  мы  можем
обратиться к изучению основных отличий общественного быта в период удельный.
Это --  период,  в который северо-восточная Русь раздробилась в политическом
отношении на независимые  один  от другого уделы. За начало периода мы можем
принять тот момент, когда  князья начинают усваивать привычку, даже и владея
Владимиром, жить в своих уделах, а окончанием периода можем считать княжение
Ивана  III,  когда все крупные  уделы  уже объединились  под властью Москвы.
Таким образом, удельный период обнимает время от  XIII до конца XV в., когда
уже устанавливается единодержавие. Что же такое удел?
     По литературным  трудам вы  составите  себе  понятие об  уделе,  как  о
территории, находящейся в потомственном владении какой-либо княжеской семьи.
Такое определение  наши исследователи дают уделам  только  с XIII в., с того
времени, когда  князья уже не  переходят с удела  на удел, а оседают в одной
какой-нибудь местности и передают свои территории не в род, а  по  завещанию
своему личному потомству. До XIII в. на  юге  мы видим волости, а не  уделы.
Однако необходимо  оговориться, что  термины  "удельный",  "удельно-вечевой"
прилагаются иногда и к разным явлениям южнорусской жизни  XI и XII вв., хотя
и  совсем неправильно. Под уделами и удельным  периодом в своем изложении мы
будем разуметь княжеские владения и все  особенности  древней жизни только в
XIII и более поздних  веках. Отличиями  этого  удельного  периода  являются:
ослабление (а по взгляду  некоторых, и  полное отсутствие)  государственного
единства и господство  частноправовых начал во  всех сферах тогдашней жизни.
Такая  характеристика  периода  создалась  на  основании  исследования  трех
преимущественно сторон удельного быта, отличных  от быта  Киевской Руси:  1)
отношений князей к  подвластной территории и  населению, 2) отношений князей
между собой и 3) положения общественных классов.
     Исследование этого периода,  именно его  особенностей,  сравнительно  с
более  ранним  и более поздним  временем, началось  не так давно.  Прежде не
выделяли в самостоятельный период русскую историческую жизнь с XIII до XV в.
Так,  Шлецер  брал  для  характеристики  этого  времени чисто  внешний  факт
порабощения  татарами  и  называл  Русь в  это  время "Russia  opressa".  По
представлению  Карамзина,  до Ивана III была  одна эпоха -- "древнейшая",  и
"система  уделов была  ее  характером". Особенности  удельной  эпохи  первый
указал С. М. Соловьев в своей диссертации "Об отношениях Новгорода к великим
князьям" (М., 1845) и еще больше развил свой взгляд в своем исследовании "Об
отношениях князей Рюрикова дома".
     Схема русской истории, данная Соловьевым, нам известна. По его взгляду,
Киевская  Русь  --  родовая  собственность  князей,  находящаяся в  общем их
владении.  Порядок  владения  волостями  там  обусловлен  родовыми  счетами.
Политическое положение каждого князя  определяется его положением в  роде, и
нарушение этого положения другими князьями ведет к усобицам. Усобицы идут не
за волости, потому что волости не принадлежат одному какому-либо князю, а за
порядок  владения  волостями.  Но  в XII в.  начинается разложение  родового
порядка благодаря младшим городам  северной  Руси,  которые, получая особого
князя, более ему  подчиняются, чем старые,  старшие города, что  и позволяет
князьям усилить  свою  власть.  Князья,  возвышая эти города в ущерб старым,
смотрят  на  них,  как на собственность,  устроенную  их  личным  трудом,  и
стараются  как  личное владение передать их в семью, а  не  в род. Благодаря
этому родовое владение падает,  родовое старшинство  теряет значение, и сила
князя  зависит не от  родового  значения, а от  материальных средств. Каждый
стремится  умножить свою  силу и средства увеличением  своей  земли,  своего
удела. Усобицы  идут уже за землю, и князья основывают свои притязания не на
чувстве родового старшинства,  а на своей фактической силе.  Прежде единство
земли поддерживалось  личностью старшего в роде князя. Теперь единства  нет,
потому что кровная связь  рушилась,  а  государство еще  не создалось.  Есть
только  уделы,  враждующие  за  материальное  преобладание, -- идет  "борьба
материальных  сил", и из этой  борьбы, путем преобладания Москвы,  рождается
государственная связь. Итак, род, распадение рода и борьба материальных сил,
государство -- вот схема нашей истории. В ней три части. Средний период есть
период  удельный.   По  Соловьеву,   это  переходный   период:  в  нем   нет
государственного единства, -- каждый князь --  хозяин своего хозяйства,  его
политика руководится  видами "личных  целей с презрением чужих  прав и своих
обязанностей". В этом периоде  конец кровных связей,  в нем зарождение связи
государственной.
     Иначе смотрит  на дело К. Д. Кавелин. В своих трудах (Сочинения, т. I и
II) Кавелин вносит  поправки к историческим воззрениям Соловьева и  именно к
периоду  удельному.  По  его  мнению,  возвышение  младших  городов --  факт
случайный, который  не мог  иметь влияния  на  изменения в гражданском быте.
Князь-член  рода естественно должен был  замениться князем-хозяином вотчины.
Крайнее  развитие княжеского рода на  Руси  повело к его разложению и утрате
родственных  связей.  Родовой  быт сменился, естественно, семейным,  родовое
владение  перешло,  естественно, в личное. При дробности уделов князья стали
простыми вотчинниками-землевладельцами: "наследственными господами отцовских
имений", а уделы -- простыми вотчинами. Князья  начали  завещать эти вотчины
как простое имущество, а не как государственную территорию;  стало быть, род
и родовое владение естественно заменялись  семьей и  частной собственностью;
результатом же этой  смены  было падение политического  единства  и  частный
характер всей жизни и управления. Потом, при этом господстве частного  быта,
естественно развивается личное начало  и,  воплощаясь в личности московского
князя, создает государственный порядок. Таковы  черты  удельного периода, из
которого вышло государство московское: в этом  периоде  -- полное господство
частных начал.
     Б. Н. Чичерин в статье "Духовные и договорные  грамоты князей великих и
удельных"   исходит  из  теоретических   понятий   права;  желая  определить
физиономию удельного  периода,  он задает вопрос:  на  каком праве создалась
удельная  жизнь? "Исходная точка  гражданского права, -- говорит он, -- есть
лицо с его  частными отношениями; исходная  точка государственного  права --
общество, как единое целое". Изучение фактов удельной поры убеждает его, что
в  удельной жизни господствовало  право частное.  Князья в своих  уделах  не
различали оснований, на которых владели городами и всей территорией удела, с
одной стороны, и  каким-нибудь мелким предметом своего обихода, вроде одежды
и  утвари, -- с  другой.  В  своих частных духовных завещаниях они одинаково
распоряжались  самыми различными предметами  своего владения. Междукняжеские
отношения регулировались договорами, а договор -- факт частного права. Стало
быть,  ни  в  отдельных уделах,  ни во всей русской земле не существовало ни
государственной  власти, ни  государственных понятий  и  отношений  в  среде
князей; не было их и  в  отношениях  князей к  населению. Сословий  тогда не
было, и каждый член общества  связан с  князем не  государственными узами, а
договорными  отношениями.  Одним  словом, удельное  общество есть "общество,
основанное на  частном праве". Впоследствии, путем фактического преобладания
одного князя, образуется единовластие и государственный порядок.
     Таким образом, все помянутые исследователи историко-юридической школы в
сущности  одинаково  характеризовали  удельный  быт,  как  быт  гражданский,
частный, лишенный государственных установлений и понятий. Факты были собраны
ими  добросовестно, анализ  фактов был талантлив,  но  точка  зрения вызвала
возражения со многих сторон от людей разных направлений.
     Относительно   удельного  быта   первый  представил  веские  возражения
профессор   государственного  права  А.  Д.  Градовский  ("История  местного
управления  в  России",  т. I).  По его мнению, удельные князья,  завещая по
духовным  грамотам  волости  и   рядом  села,  в  сущности,  передают  своим
наследникам  разные  предметы  владения  в  волостях (т.е.  административных
округах) и селах.  Села они передают  целиком, как полную собственность, а в
волостях  завещаются ими потомству только доходы и  права управления. Князья
сознавали  различие своего  владения  селом  и волостью,  и это  служит  для
Градовского  доказательством, что в  удельном  периоде существовали понятия,
выходившие  из   сферы  гражданского   права  и   имевшие  характер  понятий
государственных.   Эти  замечания   Градовского   вполне  разделяет  К.   Н.
Бестужев-Рюмин  ("Русская  История", т.  I). Он  признает существование двух
категорий владения, но думает, что логика людей XIV--XV вв. не могла их ясно
различать и формулировать.
     Между указанными мнениями становится В. О.  Ключевский. В своем "Курсе"
и  в труде "Боярская Дума" он  проводит резкую грань между  Русью Киевской и
Суздальской, северо-восточной.  На северо-востоке иная  почва и природа, чем
на юге; иной физиологический и духовный склад народности (великоруссы), иные
экономические  условия   жизни,  --  поэтому  иными   становятся   и   формы
общественного  быта.   Общество   северо-восточной   Руси   имеет   характер
преимущественно  сельский, а  князья  приближаются  к типу  простых сельских
хозяев.  "Приближение  княжеского  владения  к  вотчинному владению частного
собственника"  видно из двух признаков:  уделы 1)  завещаются женщинам и  2)
управляются  княжескими  холопами. Это  признаки боярского  землевладения  в
древней  Киевской  Руси.  Но,  сделавшись  вотчинником,  князь  оставался  и
политической  властью  в уделе;  он  сохранял такие права,  каких  не  имели
другие,  простые  вотчинники.  Впрочем, эти верховные права он  понимал не в
государственном смысле, а как важные статьи дохода, которые иногда уступал и
другим  лицам  в виде  льготы. Поэтому северо-восточный удельный князь может
быть определен,  как  "вотчинник  с правами  государя, государь с привычками
вотчинника". Князь вполне  различал села от  волостей по праву владения,  но
вполне их смешивал по способу эксплуатации.
     Оригинальная  попытка характеристики  удельного периода  сделана  И. Е.
Забелиным (см. в  "Историческом Вестнике"  за 1881  г. его статью "Взгляд на
развитие  московского единодержавия"). Характеристика эта  совершенно лишена
черт юридического  определения. Единственной связью Русской земли в удельном
периоде,  по мнению Забелина, было  чувство национального единства, жившее в
народе. Князья совершенно забыли это  единство и  заботились о  своем только
уделе, и лучшим  князем считался тот,  кто лучше хозяйничал, лучше устраивал
свой  удел,  "собирал его". Князьями-собирателями назывались  не те  князья,
которые стремились  к  единодержавию,  а те, которые лучше  устраивали  свое
хозяйство; хозяйственные же и экономические наклонности  князей зависели  от
наклонностей всего народонаселения, по преимуществу, "посадского", "рабочего
и  промышленного".  Тех  князей,  которые  лучше  хозяйничали  (т.е.  князей
московских), народные  симпатии постепенно поднимали на высоту национального
государя.
     Таковы   главнейшие  оценки  удельного  быта,   существующие  в   нашей
литературе. К чему же все они сводятся? Историко-юридическая школа дала  нам
картину   частного  быта   в  удельном   периоде,  понимая   этот  быт,  как
подготовительный  или  переходный  к  государственному бытию.  На  основании
воззрений этой  школы об  уделе мы можем сказать, что  удел есть территория,
подчиненная князю на праве гражданском, как частная земельная собственность,
т.е.  вотчина. Однако  некоторые  исследователи находили  в  удельное  время
явления и понятия государственного порядка и поэтому отрицали исключительное
господство  в уделе частноправовых начал. На основании их воззрений мы можем
сказать,  что  удел  есть  территория,  подчиненная  князю  наследственно  и
управляемая им  на  основании начал и  государственного,  и  частного права,
причем  различие  этих   начал  князьями  чувствуется,   но  в  практике  не
проводится. В мнении  Ключевского перевес на стороне явлений частного права.
Хотя он признает политическое  значение за княжеской властью,  но проявления
этой   власти   считает   хозяйственно-административными   приемами,  а   не
государственною деятельностью. На основании его воззрений, мы можем сказать,
что   удел   есть   вотчина   с   чертами   государственного   владения  или
государственное владение с  вотчинным управлением и бытом. Наконец, Забелин,
с  национально-экономической  (если  можно так выразиться)  точки  зрения на
удельную  жизнь, берет старое определение удела, но этому  определению  дает
новую,  не  юридическую  форму.  По  его  представлению,  удел  есть  личное
хозяйство   князя,  составляющее   часть  земли,  населенной   великорусским
племенем.  Знакомясь  со всеми  существующими  взглядами  на  удел. нетрудно
заметить, что у  всех  исследователей  принят  один термин  для  обозначения
существа  удела. Этот  термин  -  вотчина.  Все  признают,  что этот  термин
возможен, но  все  разно  определяют  ценность  этого  термина.  Одни  видят
тождество  удела и  вотчины,  другие --  только  сходство  (и  то  в  разной
степени). Нетрудно понять также,  почему термин "вотчина"  привился и  имеет
право  на  существование:  с  развитием  удельного порядка,  при  постоянном
дроблении уделов  между наследниками многие  уделы  измельчали  и фактически
перешли в  простые вотчины  (как, например,  многие уделы ярославской  линии
князей, в которых не бывало ни одного городка  и было очень мало земли). Это
обстоятельство  измельчания  уделов имеет  значение, между прочим, и потому,
что указывает  на слабую сторону всех рассмотренных  нами теорий об удельной
эпохе. Все они как бы забывают,  что княжеские удельные владения были крайне
разнообразны  по  размерам:  одни из  них были незначительны  настолько, что
ничем  не  могли  отличиться от  частного  владения,  а  другие вырастали  в
громадные области (московский удел в XV в.). Эти-то последние уделы по своим
размерам  уже  заставляют  предполагать,  что  власть их  владетелей  должна
отличаться некоторыми государственными чертами.
     Принимая это  во  внимание, мы должны поставить определение удела  так,
чтобы избегнуть некоторой неточности и неполноты и в то же время не впасть в
противоречие с установленными наукою взглядами. Кажется, мы достигнем этого,
если скажем, что удел северо-восточного князя  есть наследственная земельная
собственность князя, как политического владетеля (как частный землевладелец,
он  владел селами), собственность,  по типу  управления  и быта подходящая к
простой вотчине, а иногда и совсем в нее переходящая.
     Раз старинная  княжеская "волость"  заменилась "уделом",  которым князь
владеет  как  собственностью,  --  всякое  основание  политического единства
исчезает, князья  уже не имеют  привычки  вспоминать,  что они "одного  деда
внуки" и что у них должен быть старший,  который бы "думал-гадал" о  русской
земле. Только единство зависимости от татар оставалось у различных княжеских
семей, а  в  остальном  эти семьи  жили особно.  Каждая из них, разрастаясь,
превращалась  в  род и, пока родичи  помнили  о своем родстве,  имела одного
"великого князя". Рядом с великим князем Владимирским были такие же князья в
Твери, Рязани и т.  д. И  отношения между этими  княжескими родами и семьями
уже не  имели ничего  родственного,  а  определились  договорами.  Когда  же
дробление княжеских  родов  и земель  достигало полного развития, договорами
стали  определяться  даже  отношения  родных  братьев.  И  нетрудно  указать
причины,   по   которым   князья   нуждались   в   договорах.   Как   личные
землевладельцы-собственники, интерес которых заключался в увеличении личной,
семейной  собственности, князья заботились  о примыслах, т.е. об  увеличении
своего  имущества,  движимого и  недвижимого,  на  счет других  князей.  Они
покупали  и  захватывали  земли, они сберегали  для себя  ту  дань,  которая
собиралась  на татар, и иногда или вовсе, или частью не была им передаваема.
Эти заботы о  примыслах превращали  князей в хищников,  от которых  страдали
интересы их соседей. Для  этих  соседей  договор  являлся средством оградить
свои интересы от насилия  смелого  и сильного  князя или привлечения  его  в
союз,  или уступкой ему  некоторых  прав и выдачей  обязательств. Договорами
определялись  и  взаимные  отношения  заключивших их  князей  и единство  их
политики  по отношению к прочим князьям и  внешним врагам Руси. Если  князья
договаривались как равноправные владетели, они называли себя "братьями";
     если один  князь  признавал  другого сильнейшим или становился  под его
покровительство, он называл  сильнейшего  "отцом" или "братом старейшим",  а
сам назывался "братом молодшим". Владимирский-Буданов  склонен  думать,  что
междукняжеские договоры, определяя  точно взаимные  отношения северо-русских
княжеств, превращали эти княжества в "северно-русский союз". В  XIV и XV вв.
является в договорах понятие  княжеской службы: служебный  князь XV  в.,  не
теряя фактически  распоряжения вотчиной, становится мало-помалу из  государя
простым  вотчинником и слугой другого князя.  По договорам можно проследить,
как мелкие князья входят все в большую и большую зависимость от сильных,  и,
наконец,  все  впадают  в полную зависимость  от одного  московского  князя,
причем  удельные князья,  передавая свои вотчины великому князю, сознательно
передают ему верховные права на  их вотчины, сохраняя  в то же время  в этих
вотчинах  права  державного  собственника. Эта  зависимость одних князей  от
других  любопытна  в  том отношении, что дает многие параллели  с феодальным
порядком Зап [адной] Европы. Совокупность князей  северо-восточной  Руси как
бы  делит  между собой верховную власть, сливая ее  права  с правом простого
землевладения. Будучи все "государями" в своих  уделах, князья в то же время
зависят один  от другого, как  вассалы от сюзерена. По земле устанавливаются
разные виды зависимости, изучение  которых в последнее время привлекает силы
многих ученых. В особенности много работал над исследованием "феодализма  на
Руси" покойный П. Н. Павлов-Сильванский. Обзор же сделанного  до сих  пор по
этому вопросу можно найти  в книге проф. Кареева  "Поместье  -- государство"
(СПб., 1906. Приложение I).
     Смешение начал государственного и частного, с преобладанием последнего,
мы встречаем  и  в  устройстве самого удельного общества и в отношении его к
князьям. В отношении к князьям  население делится на людей служилых, которые
князю  служат, и тяглых, которые ему платят. (Эти термины позднейших времен,
эпоха  Московского  государства,  но  они  могут  быть употреблены  в данном
случае,  так  как в  XIII  и XIV вв. для обозначения  общественных групп  не
существовало определенных названий.) Во главе служилых людей стояли те лица,
которые участвовали  в  княжеской  администрации. Первым  лицом  финансового
управления  считался дворский  (дворецкий),  управитель княжеского двора.  В
попытках  точно  определить значение  должности дворского ученые расходятся.
Одни говорят, что  дворский управлял  вообще княжеским двором; другие -- что
он  управлял  только княжеским земледельческим хозяйством. В зависимости  от
дворского находились "казначей", "ключники", "тиуны", "посельские" (сельские
приказчики). Должность казначея с течением времени становилась  почетнее,  и
впоследствии она сделалась "боярскою";  в  эпоху более древнюю и казначеи, и
ключники  часто выбирались из холопов. Все эти лица  ведали дворцовое,  т.е.
частное княжеское хозяйство;  во главе  же  правительственной  администрации
находились бояре. Им  давались в управление города  и  волости.  Управляющие
городом носили  название "наместников",  а  управляющие волостью -- название
"волостеля". Из городов и волостей непосредственно бояре извлекали не только
доходы  для  князя, но и средства  на свое  содержание, или  "кормились"  от
населения; отсюда  самая их  должность носила название  "кормлений", и таким
образом провинциальное  управление  имело целью  скорее содержание княжеских
слуг,  чем государственные потребности.  Что же  касается до  участия бояр в
дворцовом  управлении, то  здесь мы встречаемся  с термином "путные  бояре".
"Путем" называлась статья  княжеского дохода. Лицо,  которому князь  доверял
управление "путем", называлось "путным боярином",  если это был  боярин, или
"путником", если это  не  был боярин. Кроме "путных бояр",  мы встречаем еще
"введенных"  и "больших" бояр. Что значили  эти термины, точно до сих пор не
объяснено.  Бояре  составляли  думу  князя  и  в  ней  пользовались  большим
значением, не  меньшим, чем в Киевской Руси. Люди, занимавшие низшие ступени
княжеской  администрации, известны  под именем "слуг" и  "детей боярских"  и
"слуг  под  дворским";  последние  не  могли переходить, как бояре  и  слуги
вольные, на службу от одного князя к другому, не теряя при этом своей земли.
Вообще же княжеские  слуги находились в двояком  отношении к князю: они были
или холопы  князя, или же вольные его слуги, которые имели право перехода на
службу  от  одного  князя к другому, сохраняя при этом за  собой  свои земли
(вотчины)  в  том  уделе, откуда  уходили.  Только в одном случае бояре были
безусловно обязаны службой тому князю, в уделе которого находились их земли,
-- если город, в  области которого лежала вотчина  боярина, был в осаде,  то
боярин был обязан помочь осажденному городу. Князь, имея таких вольных слуг,
должен был им давать вознаграждение  или "жалованьем" (деньгами и вотчинами)
или  "кормлением" (т.е.  посылкою на должности "наместника" и  "волостеля").
Кроме  этих  средств  обеспечения вошло  в  обычай  обеспечение "поместьем".
Поместьем  называлась земля,  данная  во владение князем  его слуге условно,
т.е. до  тех пор,  пока продолжалась его служба. Вопрос о  времени и порядке
возникновения поместий не решен. Известно, что в XIV в.  поместья уже  были,
что видно, между прочим, из завещания Ивана  Калиты. О происхождении системы
поместий  существуют  различные мнения.  Старые ученые  (Неволин)  смешивали
кормления и поместья в один вид условного владения  и говорили, что поместья
произошли от кормления; но между тем и другим существует громадная разница:
     в кормление  давались области на праве публичном, т.е.  давалось  право
сбора дани за обязанность управления. Поместье же давалось на частном праве,
как владение за службу лица, из сел, принадлежавших лично князю.
     Люди,  не  принадлежавшие  к  служилому сословию,  т.е. люди  "тяглые",
разделились на купцов, или  гостей,  и людей  "черных", "численных", позднее
"крестьян". Купцов в северовосточной Руси было немного, так как  торговля не
была  особенно  развита,  и  они  не  были  особым  сословием  с  известными
юридическими признаками: купцом мог быть всякий по желанию. Люди черные  или
численные жили или на своих собственных землях, или  на землях владельческих
(т.е.  монастырских, боярских), или же на княжеских  землях,  так называемых
"черных". Крестьяне на черных  землях платили за пользование ею князю дань и
оброк; крестьяне на владельческих землях, платя подати князю, в  то же время
платили оброк и землевладельцу деньгами, натурой или барщиной и пользовались
правом перехода от одного землевладельца к другому.


     Новгород
     Центром  исторической  жизни  северной  Руси в удельный  период,  кроме
Суздальско-Владимирского княжества, был Новгород. Он представлял собой целое
государство, возникшее  и жившее своеобразно и пришедшее в  упадок благодаря
внутренним неурядицам.  Вследствие оригинальных  особенностей  своей  жизни,
которыми  он  так отличался от других русских областей, Новгород обращает на
себя  внимание многих исследователей, так что мы  имеем обширную литературу,
посвященную его истории.  Важнее прочих  труды: Беляева  "История  Новгорода
Великого"  в  его  "Рассказах по  Русской  Истории",  кн.  2-я;  Костомарова
"Севернорусская   народоправства"   в   его   "Исторических  монографиях   и
исследованиях", т. VI и VIII; Пассека  "Новгород сам в себе" в "Чтениях Имп.
Общ. Истории и Древностей", 1869, кн. IV, и в сборнике Пассека "Исследования
в области Русской Истории". М., 1870; Никитского,
     а) "Очерк внутренней истории Пскова". СПб., 1873,
     б) "Очерк внутренней истории церкви в Великом Новгороде". СПб., 1879, и
в) "История экономического быта Великого Новгорода". М., 1893.
     О  племени, издревле  населявшем Новгород,  существует много  различных
мнений.  Некоторые  ученые,  как, например,  Беляев  и  Иловайский,  считают
новгородских славян тождественными с  кривичами, жившими в областях Полоцкой
и Смоленской. Костомаров считает их южно-руссами, так как говор новгородских
жителей  схож  с  южнорусским; Гильфердинг  сближал  новгородских  славян  с
балтийскими.  Местность, заселенная новгородскими славянами, была болотиста,
лесиста  и малоплодородна, вследствие  чего в  этом  крае особенно развились
торговля,  промышленность   и   колонизация;  этому  много  способствовал  и
энергичный, смелый и предприимчивый характер населения, близость  судоходных
рек  и  положение Новгорода  на  главном торговом пути  "из Варяг в  Греки".
Главным  городом новгородских  славян был  Новгород. Вопрос  о  времени  его
происхождения очень темен. В  "Повести временных  лет"  есть известие о том,
что Новгород стоял во главе племен, признавших варягов,  следовательно, в IX
в.  он  уже  достиг  большой  влиятельности  и силы.  Существует мнение, что
Новгород  вырос  из  старых  отдельных  поселений,  которые  потом  получили
названия "концов".  Город был расположен  по обеим  сторонам  реки  Волхова,
недалеко от озера Ильменя. Волховом Новгород  делился на две "стороны": одна
из них, восточная, носила  название "Торговой" от находящегося  здесь рынка,
другая -- "Софийской" -- от храма во имя святой Софии. Новгородская крепость
называлась "детинец", или кремль. Стороны делились на  пять "концов". Концы,
по  всей вероятности, были первоначально  отдельными  слободами, а  так  как
население постепенно  двигалось к центру, то  место, которое было  слободой,
становилось  концом.   То,   что  концы  были   отдельными  самостоятельными
слободами,   подтверждается  их  особым  управлением,  частыми   враждебными
столкновениями между ними.  Кругом  Новгорода лежали громадные  пространства
земли, принадлежавшие Новгороду и называвшиеся "землей св. Софии". Эта земля
делилась на пятины  и области. Число  пятин соответствовало  числу концов. К
северо-востоку  от Новгорода,  по  обеим  сторонам  Онежского озера,  лежала
пятина  Обонежская;  к северо-западу, между Волховом и Лугой, -- Водьская; к
юго-востоку, между Мстой и Ловатью,  -- пятина Деревская;  к юго-западу,  по
обеим  сторонам   реки   Шелони,   --  Шелонская,  наконец,  на  юго-востоке
простиралась  пятина  Бежецкая.  В пятинах находились  пригороды  Новгорода:
Псков, Изборск, Великие  Луки, Старая  Русса, Ладога и др. Пригороды  были в
зависимости от  Новгорода, принимали участие  в его делах и  призывались  на
новгородские  веча;  из них  только Псков в  XIV  в.  достиг государственной
независимости и стал  называться  "младшим  братом Новгорода".  За  пятинами
находились  новгородские "волости"  или  "земли", имевшие  отличное от пятин
устройство;  число их в  разное время было различно. Среди  них самое видное
место занимали Заволочье и Двинская земля, лежащие за водоразделом  бассейна
Онеги, 3  [ападной]  Двины и Волги. К востоку простиралась  Пермская  земля,
лежащая по  рекам Вычегде и Каме; к северо-востоку  от Заволочья и  Пермской
земли находилась  волость Печора, расположенная по  реке  Печоре; по  другую
сторону  Уральского  хребта  земли  Югра, а  на  берегах  Белого  моря земля
Терская, или "Тре", и др.
     Ход обособления Новгорода и условия, создавшие особенности новгородской
жизни. Если мы всмотримся  в историю Новгорода, то заметим такие особенности
новгородской жизни, которых  нет в южной Руси. Первоначально  Новгород был в
таком же отношении к великому князю, как и другие города. При переселении из
Новгорода в  Киев  Олег обложил его данью  в  триста  гривен  и назначил ему
посадника;  при  следующих князьях  положение  Новгорода  было  одинаково  с
положением  прочих  городов древней Руси,  и  это продолжается  до  XII в. С
половины   же  XII  в.  мы  встречаем  в  новгородской  жизни  ряд  явлений,
существенно отличающих  ее  от  жизни других областей. Отдаленность от Киева
заставляет князей считать Новгород в числе не самых важных волостей, и таким
образом  Новгород,  не  будучи  предметом  княжеских  распрей,   мало-помалу
освободился от давления князя и дружин и мог на просторе развивать свой быт.
Неплодородие почвы  заставило новгородцев искать  занятий помимо земледелия,
вследствие чего, как уже  выше было сказано, в Новгороде сильно была развита
промышленность и торговля, обогатившая его. О торговом значении Новгорода мы
имеем многочисленные известия в летописи.  Об обширности  торговых  сношений
Новгорода свидетельствуют восточные монеты, находимые в большом количестве в
бывших новгородских землях. Новгород торговал и с Грецией и с Западом. Когда
торговое  значение  балтийских  славян  перешло  к  острову Готланду,  тогда
Новгород вел с ним торговлю, а в XII в., когда торговое преобладание перешло
к ганзейскому  городу  Любеку,  новгородцы помимо  Готланда завели  торговые
сношения с немцами, на  что  указывают дошедшие до  нас договоры,  в которых
определяются отношения немецких, готландских и русских купцов. При постоянно
возрастающем торговом  могуществе Новгорода распри  князей из-за уделов и их
частая  смена в Новгороде уронили их  авторитет перед  новгородцами  и  дали
возможность окрепнуть и  узакониться двум  особенностям  новгородской жизни,
помогшим политическому обособлению Новгорода: договорам с князьями и особому
характеру  выборной   администрации.  "Ряды"  с  князьями,   имевшие   целью
определить  отношение  князя к  Новгороду,  скрепляемые обыкновенно крестным
целованием, мы встречаем уже в XII в., хотя условий этих договоров до второй
половины  XIII  в. не знаем.  Так, например,  до  нас  дошло известие о ряде
Всеволода-Гавриила в 1132 г. В 1218  г., когда новгородцы на место Мстислава
Удалого, князя торопецкого, призвали  Святослава Смоленского,  то  последний
потребовал  смены посадника  Твердислава  "без  вины", как он объявил. Тогда
новгородцы заметили ему, что  он целовал  крест  без вины  мужа должности не
лишать. Из дошедших до нас древнейших договорных грамот с Ярославом Тверским
в 1264--1265  и  1270  гг.  мы  можем вполне  определить  отношение  князя к
Новгороду,  степень  его  власти  и  круг  его деятельности.  Князь  не  мог
управлять иначе, как под контролем посадника, получая определенный доход; он
и  его дружина  не имели права  приобретать в собственность  земли и  людей.
Право суда было тоже точно определено: князь должен был судить в Новгороде и
с  содействием посадника. Кроме того, князь обязан был не только дать льготы
для   торговли   новгородским   купцам   в   своем   уделе,   но  и   вообще
покровигельствовать ей. Фактическое положение князя зависело от силы партии,
которая его призвала, от отсутствия сильных соперников и от личности  самого
князя.  Помощник  князя   в  управлении,  "посадник",  при   первых  князьях
назначался князем и  служил представителем его интересов перед новгородцами.
С половины XII в. мы замечаем обратное: посадник уже избирается новгородцами
и  служит представителем  Новгорода  перед князем.  Около  этого  времени  и
должность  тысяцкого становится  выборной.  В  управлении Новгорода  большое
значение имеет епископ (позднее архиепископ) -- высшее духовное лицо. До XII
в.  епископ назначался митрополитом из  Киева, так как Новгород  в это время
находился в зависимости от Киева, а в 1156 г. новгородцы сами избрали себе в
епископы Аркадия и через два года послали  его в  Киев для посвящения. После
этого  новгородцы всегда сами  избирали епископов (впрочем, Аркадий назначил
себе  преемника). Вскоре установился порядок выбора епископа из 3 кандидатов
(назначаемых вечем),  причем три жребия с именами трех намеченных  в иерархи
лиц  клали на престол в храм св.  Софии  и давали мальчику или слепому взять
два  из  них; чей  жребий оставался, тот считался избранным Божьей  волею  и
посылался на утверждение киевского митрополита. Таким образом, путем рядов и
установлением  выборных  властей Новгород выделился политическим устройством
из ряда  других областей.  Высшим политическим органом в  Новгороде  стало с
этих  пор  вече,  а  не  княжеская  власть,  как  это  было  в  то  время  в
северо-восточной Руси.
     Устройство  и  управление. Новгородское вече, по своему  происхождению,
было  учреждением однородным  с вечами  других городов, только сложившимся в
более   выработанные  формы;  но   оно  тем  не   менее   не   было   вполне
благоустроенным, постоянно действующим политическим органом. Вече созывалось
не  периодически, а тогда, когда в нем была  надобность, князем,  посадником
или  тысяцким на  Торговой стороне города,  на  Ярославском  дворе,  или  же
звонили вече по воле народа, на Торговой или  на Софийской стороне. Состояло
оно  из жителей  как Новгорода, так  и его пригородов;  ограничений  в среде
новгородских граждан не было, всякий свободный и самостоятельный человек мог
идти  на  вече.  Вече  призывает  князей,  изгоняет  их  и  судит,  избирает
посадников  и  владык  (архиепископов),  решает  вопросы о войне  и  мире  и
законодательствует. Решения постановлялись единогласно; в  случае несогласия
вече  разделялось  на  партии,  и  сильнейшая силой  заставляла  согласиться
слабейшую.  Иногда,  как  результат распри,  созывались  два веча;  одно  на
Торговой, другое на Софийской  стороне; раздор  кончался тем, что  оба  веча
сходились   на  Волховском   мосту,   и   только  вмешательство  духовенства
предупреждало  кровопролитие. При  таком устройстве веча  ясно,  что  оно не
могло  ни  правильно  обсуждать  стоящие  на  очереди вопросы,  ни создавать
законопроекты;   нужно  было  особое   учреждение,  которое   предварительно
разрабатывало  бы   важнейшие   вопросы,  подлежащие   решению  веча.  Таким
учреждением  был  в  Новгороде  особый  правительственный  совет, называемый
немцами  "Herren",  "совет  господ", так  как этот  правительственный  совет
состоял  из  старых  и  степенных  посадников, тысяцких  и  сотских и  носил
аристократический характер; число его членов в XV в. доходило до пятидесяти.
Указания на  существование такого совета в  научной литературе  появились не
особенно давно; долгое время историки и не  подозревали о его существовании,
так  как   это  учреждение  никогда  не  получало  правильного  юридического
устройства. Честь его исследования принадлежит Никитскому.
     Главной   исполнительской   властью   в   Новгороде   был   "посадник",
пользовавшийся  большим  значением; как  представитель  города,  он  охранял
интересы его  перед князем.  Без  него  князь не мог  судить  новгородцев  и
раздавать  волости;   а  в  отсутствие  князя  он  управлял  городом,  часто
предводительствовал  войсками  и вел  дипломатические  переговоры  от  имени
Новгорода. Определенного срока службы для посадника не было: он правил, пока
его не отставляло вече, и его  отставка значила, что  партия, представителем
которой  он был, потерпела поражение  на  вече. В посадники мог  быть избран
каждый полноправный гражданин Новгорода, но по летописи видно, что должность
посадника сосредоточивалась в небольшом числе известных боярских фамилий, --
так, в  XIII и  XIV вв. из одного  рода  Михаила Степановича избрано было 12
посадников.  Посадник  не  получал  определенного жалованья,  но пользовался
известным  доходом  с  волостей,  называемых  "пора-лье". Рядом с посадником
видим  другого важного  новгородского  сановника  --  "тысяцкого".  Характер
власти тысяцкого темен; немцы называют  его "Herzog", стало быть, эта власть
военная,  на  это  намекает  и русское название  "тысяцкий", т.е.  начальник
городского полка, называемого тысячей.  Он, насколько можно судить, является
представителем низших  классов  новгородского  общества, в противоположность
посаднику. У тысяцкого был свой суд;
     городская  тысяча  делилась на  сотни,  с  сотским  во  главе,  которые
подчинялись тысяцкому.  Кроме  посадника, тысяцкого  и  сотских, в Новгороде
замечаем еще территориальные власти -- это старосты концов и улиц, а концы и
улицы представляли из себя автономные административные единицы. Что касается
до областной жизни Новгорода, то вопрос об управлении областей очень смутен.
Все пятины Новгорода,  за  исключением Бежецкой, своими пределами доходят до
Новгорода; на основании  этого можно предположить, что  новгородские  пятины
первоначально были маленькие  области, примыкавшие к концам  и управлявшиеся
кончанскими старостами. С распространением  новгородских  завоеваний  каждая
завоеванная  область  приписывалась  к  тому  или  другому  концу,  так  что
увеличение  новгородской  территории  шло  вдаль  от  Новгорода по  радиусам
окружности.  Но нельзя скрыть, что это предположение гадательное, основанное
на  совпадении числа  пятин и  концов  и  на аналогии  со  Псковом,  где все
пригороды были приписаны к городским концам.  Что касается до документальных
свидетельств,  то  они  заключаются  лишь  в   одном  темном  месте  записок
Герберштейна о России: Герберштейн говорит  о Новгороде,  что Новгород  имел
обширную  область,  разделенную  на  пять  частей (Latissimam  ditionem,  in
quinque partes distributam habebat);
     далее  он говорит, что  каждая из них ведалась  у своего  начальника, и
житель мог заключать сделки только  в своей части (in sua dumtaxat civitatis
regione).  Здесь  являются  два  труднопереводимых  места: во-первых,  каким
словом  надо  перевести  "ditio"?  место,  занимаемое  городом?  территория,
занимаемая   государством?  или  государственная  власть,  как   это   слово
понималось в классической латыни? и, во-вторых, что надо понимать под словом
"civitas",  город или  государство? Что касается до толкования  этого  места
Герберштейна  в  русской  науке,  то  мнения  расходятся.  Неволин,  Беляев,
Бестужев-Рюмин под  ним понимают только город, а  Ключевский  и Замысловский
склонны видеть  здесь всю новгородскую  территорию. Таким образом, вопрос об
управлении   пятин  остается  нерешенным.   Что   касается  до  новгородских
пригородов  и  волостей, то известно, что Новгород предоставляет  им  полную
внутреннюю самостоятельность, -- так, Псков имел своего  князя и право суда,
а  пример  Двинской  земли  с  ее  собственными  князьями  говорит  о  малой
зависимости от Новгорода и его властей. Таким  образом,  политической формой
новгородской  жизни  была  демократическая  республика,  --  демократическая
потому,  что  верховная власть принадлежала вечу, куда  имел  доступ  всякий
свободный  новгородский гражданин. Но хотя все свободное население Новгорода
принимало  участие  в  управлении  и  суде,  тем  не  менее оно,  при полном
политическом  равенстве,  представляется нам разделенным  на  разные  слои и
классы. В основе этого деления легло экономическое неравенство.  Оно, создав
сильную аристократию, имело важное влияние на развитие  и падение Новгорода,
при нем не осуществлялось должным образом и политическое равенство.
     Новгородское население делилось  на лучших и меньших людей. Меньшие  не
были  меньшими по политическим правам, а лишь по экономическому  положению и
фактическому  значению.  Экономическим  неравенством,  при полном  равенстве
юридическом, и обусловливаются  новгородские смуты, начиная  с XIV столетия;
под экономическим давлением высших слоев масса не могла пользоваться  своими
политическими правами --  являлось противоречие права и факта, что  дразнило
народ и побуждало его к смутам. В более раннюю  пору новгородской жизни, как
это видно  по  летописям, смуты  возникали из-за призвания  князей:  князья,
призываемые  в  Новгород,  должны  были  открыть  новгородцам,  по замечанию
Пассека, торговлю в  других частях Руси, и при призвании князя принималось в
расчет --  какая область всего  удобнее для  новгородской торговли, при этом
сталкивались  интересы  разных кружков  новгородской  аристократии,  крупных
новгородских  торговцев.  Таким  образом,  до XIV  в. смуты возникали  из-за
торговых  интересов  и   происходили   в   высших   классах.  Но  с  XIV  в.
обстоятельства переменились.  Усиление Москвы, с  одной стороны, и Литвы,  с
другой,  уменьшив  число  князей,  упростило  вопрос  о  призвании их,  и он
перестал быть источником смут: но вместе с тем в XIV в. сильно увеличилась в
Новгороде разница состояний, вследствие  чего смуты не уменьшились, а только
приняли   другой  характер,   --   мотивы   торгово-политические   сменились
экономическими. Эти-то  смуты и содействовали полному  упадку  Новгородского
государства.
     Кроме общего разделения на "лучших и меньших"  людей встречаем  деление
новгородского  населения  на три  класса:  высший класс -- бояре, средний --
житьи люди и купцы и низший  -- черные люди. Во главе новгородского общества
стояли  бояре:  это  были  крупные  капиталисты  и  землевладельцы.  Обладая
большими  капиталами,  они  не  принимали,  насколько можно  судить, прямого
участия  в  торговле, но, ссужая  своими  капиталами купцов, торговали через
других и таким образом стояли  во главе  торговых оборотов Новгорода. Многих
ученых  занимал  вопрос, каким  образом явилось  боярство, которое в древней
Руси обыкновенно создавалось службой князю, в том краю, где княжеская власть
была  всегда  слаба. Беляев  объясняет  его происхождение развитием  личного
землевладения,  образование больших  боярских  вотчин он относит  еще к тому
времени,  когда  Новгород не обособился  от  остальной Руси;  Ключевский  же
говорит,  что  новгородское  боярство  вышло из того  же  источника, как и в
других  областях;  этим  источником   была  служба   князю,  занятие  высших
правительственных  должностей  по назначению  князя,  -- князья, приезжая  в
Новгород,  назначали  тысяцких  и посадников,  по  его мнению, из  туземцев,
которые  приобретали  сан  боярина,  сохраняли  его за  собою  и  передавали
потомству. Следует  отдать  предпочтение  первому  мнению.  Следующий  класс
составляли   "житьи   люди".   По   мнению   одних,   это   --  новгородские
землевладельцы,  по мнению других -- средние капиталисты, живущие процентами
со  своих капиталов. За  ними следовали купцы, главным занятием которых была
торговля. Купцы  делились на сотни  и основывали купеческие  компании,  куда
принимали внесших 50 гривен серебра; каждый член такого купеческого общества
в своих торговых оборотах пользовался поддержкой своей общины. Вся остальная
масса  народа носила название "черных  людей".  К  ним принадлежали жившие в
городах ремесленники,  рабочие  и  жившие в  погостах  смерды  и земцы.  Под
земцами, как кажется, следует  подразумевать  мелких землевладельцев,  а что
касается до смердов,  то, по мнению Костомарова, это были безземельные люди,
а по  мнению  Бестужева-Рюмина, все сельское население Новгородской области.
Противоречие экономического устройства новгородской жизни политическому, как
сказано выше, было причиною  смут  Новгорода и ускорило  падение его вечевой
жизни.  В  XV  в. управление  фактически перешло  в руки немногих бояр, вече
превратилось в игрушку  немногих боярских фамилий, которые подкупали и своим
влиянием  составляли себе  большие партии  на вече из так  называемых "худых
мужиков вечников", заставляя их действовать в свою пользу; таким  образом, с
течением  времени новгородское  устройство  выродилось в охлократию, которая
прикрывала собой олигархию. Другой причиной политической слабости Новгорода,
кроме  внутреннего сословного разлада,  было  равнодушие  областей к  судьбе
главного  города, вследствие чего, когда Москва  стала  думать о  подчинении
Новгородской области, она незаметно достигла этого подчинения и не встретила
крепкого отпора со стороны  новгородского населения.  Таким образом, причина
падения   Новгорода   была  не   только   внешняя  --  усиление  Московского
государства,  но и  внутренняя;  если бы не было  Москвы, Новгород  стал  бы
жертвою иного соседа, его  падение было неизбежно, потому что  он сам в себе
растил семена разложения.


     Псков
     Псков,   один   из   пригородов  Новгорода,   расположенный  на   конце
новгородских владений, на границе  Руси  и  Литвы,  по  соседству с немцами,
играл роль передового русского поста на Западе и добросовестно исполнял свою
задачу -- задержать немцев в  их движении на русские земли. Псков, по своему
внутреннему   устройству,   подходил  к  Новгороду  --  то   же  вече,   как
господствующий орган правления,  та же посадничья  власть  (два  посадника),
подобные новгородским сословные деления. Только Псков был централизованное и
демократичнее.  А  это,  наряду с местными особенностями жизни,  дало другое
содержание  истории  Пскова. Псков, как город  с малой  территорией,  достиг
централизации в  управлении, которой  не  мог достигнуть Новгород. Пригороды
Пскова были или административные или военные  посты, которые выставлял Псков
на   литовской   и   ливонской   границе,   но   эти   пригороды  не   имели
самостоятельности.  Псков настолько  владел ими, что переносил их с места на
место и  налагал  на  них  наказания.  Благодаря малой  территории, боярские
владения не  достигли  во Псковской земле  таких размеров, как в  Новгороде,
вследствие чего не было большой разницы состояний;
     низшие классы не находились  в такой зависимости  от высших, и боярский
класс не был таким замкнутым,  как в Новгороде. С другой стороны,  бояре  не
держали в своих руках политическую судьбу Пскова, как это было  в Новгороде.
Вече, которое во Пскове было мирным, избирало обыкновенно двух посадников (в
Новгороде  же вече  избирало  только одного),  часто  их сменяло  и успешнее
контролировало.  Все   общество   имело   более  демократический   склад   с
преобладанием средних классов над высшими. Того внутреннего  разлада,  какой
губил Новгород, не  было. Самостоятельность Пскова пала не от внутренних его
болезней,  а  от внешних причин,  -- от усиления Москвы, которым  выражалось
стремление великорусского племени к государственному объединению.


     Литва
     Рядом    с    расцветом    политической    жизни    в    Новгороде    и
Суздальско-Владимирской  Руси  мы  замечаем  оживление и  усиление Волыни  и
особенно Галича.  "Центр жизни перешел в Руси южной от Днепра к Карпатам, --
говорит  проф. Бестужев-Рюмин;  -- это  перенесение  средоточия исторической
жизни  становилось  заметным уже  давно,  хотя  князья продолжали добиваться
Киева и  перед самым почти взятием его  татарами велись из-за него распри...
но несмотря  на  эти  распри Киев  уже  пал  еще после взятия  его  войсками
Боголюбского" (1169)... Жизнь историческая  нашла себе новое  русло:  руслом
этим  была земля  галицкая.  Но Мономаховичам, утвердившимся  на  Волыни и в
Галиче, пришлось  бороться  за власть с могучим  галицким боярством, которое
выросло  там  в  независимую  от  князя политическую силу  и выносит большое
давление иноземных  соседей: татар, поляков, угров и литвы. Открытая война и
дипломатическая игра с этими  соседями окончилась победой  не Галича. Волынь
перешла под власть Литвы  в середине XIV  в.,  а за обладание  Галичем та же
Литва спорила с 1340 г. с Польшей. Галичу выпала недолгая слава, и та миссия
соединения  южной и западной Руси, которая,  казалось, была  суждена  именно
Галичу, перешла от него к Литве.
     Благодаря тому, что  Литовское  государство составилось преимущественно
из русских  областей,  жило общей политической  жизнью  с  Польшей  и  имело
постоянные, хотя и враждебные сношения  с немцами, оно заинтересовало  своей
судьбой не  только русских, но и польских и немецких историков; в немецкой и
польской  литературах есть  очень серьезные труды  по литовской этнографии и
истории. Немецкая литература располагает такими  солидными сочинениями,  как
Voigt, Geschichte Preussens (1827 --1837) Roppel und Caro, Geschichte Polens
(1840--1869). В польской литературе после старых  баснословий, вроде Нарбута
Dzieje starozytne  narodu Litewskiego и др.) и Лелевиля Dzieje Litwy i Russi
и  др.) явились  очень хорошие  монографии  по литовской  истории, например:
Стадницкого  (ряд монографий о  литовских князьях:  Sunowie Gedumina и др.),
Вольфа (Wolff,  Rod  Gedumina), Смольки  (Smolka  Szkice hisloryczne и др.),
Прохаски (Prochazka,  Ostatni lata Witolda, 1882;  Szkice historyczne  z  XV
weku,  1884) и ряд прекрасных изданий памятников в сборнике "Monumenta medii
aevi  historica,  res  gestas  Poloniae  illustrantia" (в котором  принимают
участие и  другие ученые:  Соколовский,  Шуйский,  Левицкий).  Что  касается
русских ученых,  то  они прежде  мало обращали внимания на историю  Литвы, и
только в последнее время развилось сознание, что  Литва была государством по
населению  русским  и  что изучение  ее,  с  точки  зрения этнографической и
исторической,  составляет  интерес  первостепенной  важности   для  русского
историка. в  Литве, история  которой  шла  иным путем,  чем  история Москвы,
сохранились  чище  и  яснее некоторые черты древнерусской жизни,  и  русское
общество  в Литве осталось в своей массе  верным  своей народности,  хотя  и
поставлено было  в  тяжелые  условия  жизни и развития.  Из старых историков
Карамзин в своей "Истории Государства Российского" почти ничего не говорит о
Литве; Соловьев, хотя и отмечает литовские события, но отдел о  Литве у него
менее обработан, чем  история Московской  Руси. В  трудах ученых позднейшего
времени история Литвы выступает в более полном виде. Отметим из более ранних
монографий: Владимирского-Буданова, "Немецкое право в Литве и Польше" и др.;
Васильевского "Очерк истории города Вильны" и др.;
     Антоновича   "Очерк   истории   Великого   княжества   Литовского"   (в
"Монографиях по истории  западной и  юго-западной  России",  т.  1, 1885 г.;
Дашкевича   "Заметки   по    истории   Литовско-Русского   княжества".   Для
первоначального  руководства  следует   взять   только  что  названный  труд
Антоновича, у которого находится свод достоверных известий о Литве с  начала
ее истории  до уний с Польшей;  обстоятельный критический  обзор этого труда
составлен  Дашкевичем  в  его   "Заметках";  Антонович  и  Дашкевич  взаимно
дополняют  один другого,  и в  их трудах мы имеем первую  научно-достоверную
историю Литвы. Затем в "Истории России" Иловайского история Литвы излагается
на  разных  правах с  историей Москвы.  Подробные обзоры  литовской  истории
находим  также в "Русской Истории"  Бестужева-Рюмина.  Наконец, в позднейшие
годы  появились  монографии:  Владимирского-Буданова:  "Поместья  Литовского
Государства", "Формы крестьянского землевладения в Литве" и др.;  Любавского
"Областное деление  и местное управление  Литовско-Русского  государства"  и
"Литовско-русский сейм";
     Леонтовича "Очерки истории литовско-русского права";
     Максимейко  "Сеймы Литовско-Русского  государства до  1569  г.";  Лаппо
"Великое  княжество  Литовское"  во   2-й  половине  XVI  в.   (два   тома);
Довнар-Запольского "Государственное хозяйство вел.  княжества Литовского"  и
"Очерки по организации западнорусского крестьянства в XVI в.". Из популярных
изложений  литовской и западнорусской  истории  следует  упомянуть;  Беляева
"Рассказы из русской истории",  т. IV; Кояловича "Чтения по истории Западной
России"  и  превосходный  курс проф.  М.  К.  Любавского "Очерк  по  истории
Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно" (М. 1910).
     Племя, известное под названием литовского, является рассеянным с давних
пор на Балтийском  поморье,  между Западной Двиной и Вислой;  на востоке оно
распространяется на весь почти бассейн реки Немана и  своими крайними южными
поселениями достигает до среднего течения Западного Буга. Литовцы, как можно
заключить по  остаткам литовского  языка, составляли  самостоятельную  ветвь
арийского племени, близкую славянам. По немногочисленным сведениям, дошедшим
до  нас о  первоначальном  быте  литовцев, мы можем указать  в Х  и  XI  вв.
следующие народности или племена, на которые  распалось  литовское племя: на
севере литовской территории, на  правой стороне Двины жило племя, называемое
летгола;  к югу от  него по левому берегу Двины -- жемгола или  семигола; на
полуострове между Балтийским  морем и Рижским  заливом -- корс или куроны; к
западу  между устьем Немана и Вислы  -- пруссы. Они  разделялись  на  десять
колен;  название  двух  прусских  колен  "судинов" и  "галиндов"  находим  у
Птоломея, писателя II  в. по Р. X. Он помещает их на  тех же местах, где они
были позже,  на  основании чего  ученые склонны  думать, что литовское племя
поселилось у Балтийского моря очень рано.  По бассейну Немана жили: жмудь по
нижнему  течению и  литва  по  среднему течению.  Наконец,  по  реке  Нареву
простирались поселения последнего литовского народа ятвягов. Что касается до
быта  литовцев  в  древности, то,  как  замечено  было  выше, сведения о нем
скудны.  Религия  их  состояла,   вероятно,   в  поклонении  силам  природы.
Исторические известия  об  именах  литовских  божеств (за  исключением разве
Перкуна)  и  религиозных  обрядах  (за  исключением  немногих)  подвергаются
сильному подозрению со стороны позднейших ученых и часто опускаются в ученых
трудах.  По дошедшим до нас сведениям можем заключить, что у них существовал
очень влиятельный класс жрецов,  находящихся в  подчинении  у главного жреца
Криве  или   Криво-Кривейто,   который   пользовался   громадным  уважением.
Характерной   чертой   быта    литовцев   было   отсутствие   первых   начал
государственности,   которые,  например,  у  славян  выражались   основанием
городов. В древнейших  летописях, описывающих  походы русских  на Литву,  не
упоминается  о  городах  на  литовской  территории. Время  их  возникновения
Антонович относит лишь к XIII  в., ссылаясь на летописи, которые впервые под
1252  г. упоминают о литовских городах: "Ворута"  и "Твереметь" (Ворута  был
расположен в местности, занятой племенем литвой, а Твереметь -- в местности,
занятой жмудью). Дашкевич говорит, что летописи  под 1252 г. упоминают не об
основании городов, а  об их существовании; основаны они были, по его мнению,
немного  раньше.  Наряду  с  отсутствием  в  древнейшей  Литве  городов, как
объединяющих  центров, заметно и  полное отсутствие политической  власти. До
половины  XIII  в.  польские  и  немецкие  летописи,  описывая  столкновения
литовцев с соседними народами, не только не называют литовских вождей, но не
упоминают о существовании каких бы то ни было правителей; до половины XIV в.
упоминаются лишь вожди, но  власть их простиралась на незначительные округа;
в  летописях на незначительном пространстве территории обыкновенно указывают
на целую группу таких начальников.  Это были скорее представители  отдельных
родов, чем племенные правители. Таким  образом, литовское племя до  половины
XIV в. не  только не составляло  государства, но  даже сплоченных племен,  а
представляло массу небольших волостей,  управляемых независимыми вождями без
всякой политической  связи между ними. Только тождество происхождения, быта,
языка,  преданий и религиозного  культа  объединяло  отдельные  части  этого
племени. Но опасность со стороны внешних врагов заставила  литовцев ускорить
процесс  своей   политической   организации   и   заменить  опиравшуюся   на
нравственное  влияние  власть  жрецов  властью князей.  Этими  врагами  были
немецкие  рыцари, которые с начала XIII  в.  появились на окраинах литовской
земли с целью обращения литовцев в  христианство и вместе с тем в крепостную
зависимость  от победителей. К концу XIII  в. немцы подчинили себе  пруссов,
земли летголы и  жемголы  и  приблизились  к поселениям собственно  литвы  и
жмуди;
     но  эти народы, в то  время  как их современники  боролись  с  немцами,
успели уже создать довольно  крепкий государственный строй и оказали сильное
сопротивление  последним; этому  помогли те отношения, в какие стали литва и
жмудь в  XIII в. к русским. Одновременно с возвышением  Владимирской Руси (в
XIII  в.) русские западные княжества,  соседние литовскому  государству,  --
Смоленское,  Полоцкое и  другие,  --  вследствие нападений  внешних врагов и
внутренних  неурядиц,  слабеют  и  делятся  на мелкие  части.  Междоусобиями
русских князей пользуются литовцы,  которых сами русские призывают на помощь
и вмешивают в свои распри. Они, помогая той или другой стороне, вторгаются в
жизнь русских и  пользуются этим для своих  собственных целей.  Раньше всего
литовцы  вмешиваются во внутренние  дела Полоцкой  земли,  знакомятся  с  ее
положением,  свыкаются с  мыслью  о ее слабости и  внутреннем устройстве.  С
конца XII в. литовцы уже не ограничиваются участием в полоцких междоусобиях,
но начинают предпринимать походы с целью территориального захвата. С XIII в.
литовцы  начинают вторгаться и в другие  русские княжества, так, например, в
Новгородскую  землю,  в Смоленское  и  Киевское  княжества. Кто были  первые
литовские князья, неизвестно; самые ранние известия о них, и то легендарные,
дошли до нас только от XIII в. В XIII в., по  литовским преданиями, Эрдивил,
современник Батыя, предпринял поход на русские земли и завладел Городном;
     в то же  время другой литовский  князь -- Мингайло  предпринял будто бы
поход  на Полоцк и основал в нем второе литовское княжество. Эти  известия о
первых  литовских княжествах на  русской почве, однако, недостоверны. Первое
достоверное  княжение --  княжение Миндовга.  Миндовг, сын Ромгольда,  около
1235 г. завладел  русским  городом Новгородском (Новогрудеком) и основал там
полурусское, полулитовское княжество. Расширяя свои владения на счет русских
и  литовцев, он  действовал с помощью русских против  литовцев и  с  помощью
литовцев  против  русских.  В  стремлении к  расширению своего княжества  он
встретился с двумя врагами:  с возвышавшимся на юге Галицким княжеством и  с
Ливонским  орденом. Миндовгу (точнее, его сыну  Войшелку)  удалось заключить
договор  с  галицким  князем  Даниилом, под условием  уступки  Роману,  сыну
Даниила  Галицкого,  русских  земель,  занятых  Миндовгом  Литовским,  но  с
признанием верховной  власти  Миндовга  над  этими  землями.  Этот  договор,
выгодный  для Миндовга, был  скреплен брачным союзом дочери Миндовга с сыном
Даниила Шварном. Что касается Ливонского ордена, то Миндовг умиротворил его,
приняв  крещение в 1250  г. и  выдав  ордену грамоты на литовские земли, ему
прямо  не принадлежащие. Так завязывалось  и формировалось  первое Литовское
княжество, распавшееся, однако, после  Миндовга, убитого вследствие заговора
против него удельных князей.
     После  его  смерти в  Литве произошли междоусобия,  вследствие  которых
Литовское  княжество  в  значительной  степени  потеряло  приобретенную  при
Миндовге  силу  и  внутреннюю  связь;  однако оно  уже настолько окрепло при
Миндовге,  что  не   могло   окончательно  разложиться  после   его  смерти.
Основателем  же  могущества Литовского княжества  считается Гедимин,  хотя и
предшественник его Витень много сделал в этом отношении.
     О происхождении Витеня и Гедимина и времени их  вокняжения  летописи не
дают точных сведений. В рассказах летописцев мы встречаем известия о военной
деятельности Витеня (1293--1316) и Гедимина (1316--1341), причем характер их
военных  действий указывает  на  новый переворот,  происшедший во внутреннем
строе Литовского  княжества. У Витеня и Гедимина были уже дисциплинированные
войска вместо прежних  нестройных ополчений. Войска эти  предпринимают осаду
городов, умеют брать приступом  укрепления,  им знакомо употребление осадных
орудий.  Литва  защищена  не  только   дремучими  лесами  и   болотами,   но
укреплениями,   замками   и  городами,  жители   которых   несут   правильно
распределенные государственные повинности и главным образом обязаны защищать
свои  города  и  крепости. Перемена в  организации военных  сил  государства
произошла  от  прилива  русской  народности,  на   которую  главным  образом
опирались литовские князья; доказательством этого служат известия летописей,
в  которых  постоянно встречаются  названия ополчений Витеня  и Гедимина  не
литовских  только,  а  литовско-русских.  Участие  русских не ограничивалось
только военной  помощью литовским князьям; они  участвуют  в дипломатических
делах, правят посольства от литовских князей, имеют влияние  и на внутреннее
управление  Литвы. Так, главным  сподвижником Гедимина  был  русский человек
Давид  --  воевода  Гродненский. По  дошедшим о  нем  сведениям,  он занимал
высокое  положение  в  стране,  пользовался большим  влиянием  на внутреннее
управление  Литвой; по словам литовских источников,  он занимал первое место
после  великого  князя;  кроме  того, ему  была  поручена  охрана  одной  из
важнейших  крепостей, Гродны, и  начальство над армиями  в  тех  походах,  в
которых Гедимин  лично  не принимал участия;  в одном из таких походов Давид
был изменническим образом убит одним мазовецким князем Андреем.
     Гедимин, как и его  предшественники, держался  завоевательной политики;
однако летописи и предания часто  приписывают ему завоевание таких областей,
которые  или  были  покорены  Литвой уже  после  его  смерти,  или  же  были
присоединены к Литве мирным образом. (Так, например,  мы находим в летописях
известия о  походе  Гедимина на  Волынь  и Киев в 1320 г., причем  летописцы
передают  это,  как  достаточно верный  факт; изображают битвы,  результатом
которых якобы явилось подчинение Волыни и Киева;
     между тем  из более подробного изучения  этих  рассказов и  сличения  с
более   достоверными   источниками   видно,  что  это  вымысел).  При  таких
недостоверных  источниках  историческая  критика  может  только  указать  на
некоторые  земли,  присоединенные  Гедимином  к Литве:  Киевскую,  Полоцкую,
Минскую,  Туровскую, Пинскую и Витебскую. Когда  мы сообразим количественное
отношение территорий, населенных  русскими и литовцами, то увидим, что около
двух третей территории было занято русскими, так что  в  первой четверти XIV
в.  Литовское  княжество приобрело значение сильного  центра, около которого
группировались   более   слабые   русские  области.  Московское  государство
находилось в таком же положении;  политика как московских,  так  и литовских
князей была одинакова: те и другие стремились стягивать более слабые русские
области вокруг сильного политического центра.
     Между  Москвой и  Литвой  в XIV в.  находилась  целая полоса  княжеств,
которые  служили  предметом  споров  между  этими  двумя державами;  Гедимин
соперничал с Москвой из-за влияния на  дела Пскова и Новгорода и затем из-за
влияния на смоленских князей. Известно, например, что во время несогласий  в
Новгородской земле,  происходивших  из-за  стремления  Пскова отделиться  от
Новгорода, псковитян поддерживала Литва,  а Новгород  -- московские  князья.
Из-за этой  полосы  слабейших  земель и  развилась постоянная и  непрерывная
борьба Москвы с Литвой в XIV и XV вв.
     Гедимин оставил семь сыновей, между которыми и поделил литовские земли.
Из них Ольгерд получил Крево и Витебск,  Кейстут -- Троки, Гродно и Жмудь, а
младший,  Явнутий,  --  столицу  Вильно.  В.  Б. Антонович, вопреки  старому
мнению,  что  после  Гедимина  великим  князем   стал   считаться   Явнутий,
высказывается  в  том смысле, что Явнутий, как  самый младший и  неопытный в
делах  правления,  не  мог  быть  назначен  отцом  на  великое княжение;  он
поддерживает  свое мнение  тем,  что  в  источниках о  влиянии  Явнутия  как
великого  князя  на  событие того  времени не  упоминается; напротив, каждый
удельный  князь  действует  вполне   самостоятельно:  заключает  договоры  с
иностранцами, предпринимает походы.  Поэтому Антонович и предполагает, что в
данный промежуток времени  скорей  никто не наследовал  старшего стола, пока
Ольгерд  и  Кейстут  не  вступили  в  союз  с  целью  восстановить  в  Литве
великокняжескую  власть.  По  мнению  же  Бестужева-Рюмина,  великокняжеский
престол  достался именно младшему Явнутию,  как и позднее Ольгерд тоже отдал
великокняжеский престол  своему младшему сыну Ягайло. Это  говорит Бестужев,
указывая  на  известный  обычай,  схожий  со старым гражданским  обычаем: по
"Русской  Правде"  отцовский  дом доставался  младшему сыну. Однако  Явнутий
недолго оставался на великокняжеском  престоле. Кейстут в союзе  с Ольгердом
сверг  Явнутия, и  Ольгерд был  провозглашен  великим  князем. Другие князья
должны были признать его власть и  обязались  повиноваться ему, как великому
князю и верховному распорядителю их уделов.
     Антонович   дает  нам  следующую  мастерскую  характеристику  Ольгерда:
"Ольгерд,   по   свидетельству  современников,  отличался   по  преимуществу
глубокими  политическими дарованиями, он умел пользоваться обстоятельствами,
верно намечал цели своих политических стремлений, выгодно располагал союзы и
удачно  выбирал время для  осуществления своих политических замыслов. Крайне
сдержанный  и  предусмотрительный, Ольгерд отличался умением в непроницаемой
тайне  сохранять  свои  политические и военные планы. Русские  летописи,  не
расположенные    вообще   к   Ольгерду   вследствие   его   столкновений   с
северо-восточной Русью, называют его  "зловерным", "безбожным" и "льстивым";
однако признают  в  нем умение пользоваться обстоятельствами,  сдержанность,
хитрость,  -- словом,  все качества,  нужные  для  усиления своей  власти  в
государстве  и  для  расширения  его  пределов.  По  отношению  к  различным
национальностям,  можно  сказать,  что  все  симпатии  и  внимание  Ольгерда
сосредоточивались   на  русской   народности;   Ольгерд,  по  его  взглядам,
привычками  и  семейным  связям, принадлежал  русской народности и служил  в
Литве ее  представителем". В то самое  время, когда Ольгерд  усиливал  Литву
присоединением  русских  областей,  Кейстут  является  ее  защитником  перед
крестоносцами и заслуживает славу народного богатыря. Кейстут -- язычник, но
даже   его   враги,  крестоносцы,  признают   в  нем  качества   образцового
христианина-рыцаря. Такие же качества признавали в нем поляки.
     Оба князя  так точно разделили управление Литвой, что русские  летописи
знают  только Ольгерда,  а  немецкие -- только Кейстута.  О характере борьбы
Кейстута с  немцами мы  находим  блестящую страницу в  уже  указанной  книге
Антоновича (с.  99). Крестоносцы делали ежегодно на Литву набеги, называемые
"рейзами".  Литовцы платили  ордену тем же,  но так  как литовские нападения
требовали больших приготовлений, то они  бывали  вдвое  реже. Таким способом
шли войны из  года в  год, составляя главное занятие  литовцев  и русских  в
течение всего княжения Ольгерда. Эти набеги, более или менее опустошительные
и кровопролитные,  обыкновенно не  приводили к окончательному  результату, и
больших и решительных битв  было  мало; в княжение Ольгерда  их  насчитывают
две: на реке Страве  (1348) и у замка Рудавы  (1370).  Они не  имели никаких
последствий,  хотя  немецкие  летописцы  придают  этим  битвам   решительный
характер  и  преувеличивают  размеры  побед.  По отношению  к  Руси  Ольгерд
продолжает  политику своего отца.  Он старается влиять на  Новгород,  Псков,
Смоленск; поддерживает тверских князей против Москвы, хотя его вмешательство
в  этом случае и  неудачно. Соперничество  Ольгерда  с Москвой в  стремлении
подчинить русские  земли,  пограничные  с  Литвой,  и  в Новгороде и  Пскове
склонялось в пользу Москвы,  но зато Ольгерд  умел захватить северную  Русь:
Брянск, Новгород-Северский и др.
     После  смерти Ольгерда  на престол вступил  Ягайло,  и  наступило время
династического соединения Литвы с Польшей в унии 1386 г. Соединение это было
предложено Польшей с целью  направить силы обоих государств на общего врага,
на  немцев. Успех  был  достигнут. Соединенные литовско-русские  и  польские
войска нанесли немцам роковой удар под Грюнвальдом  (Танненбергом, 1410),  и
сила немецкого ордена  была сломлена навсегда. Но  были и другие  результаты
унии, неблагоприятные  для  Литвы. Литва была вполне русским  государством с
русской культурой, с  господством русского  князя и православия. А между тем
уния политическая, по мнению Ягайло и католиков, должна была вести к унии  и
религиозной. Поляки стремились  окатоличить "языческую" Литву и ввести в ней
"культуру", т.е.  польские обычаи.  Языческая  Литва  была давно  уже  очень
слаба,  и  борьба,  направленная  против  нее,  скоро  перешла  в  борьбу  с
православием.  Именно  таким   образом   в   новом   государстве   создались
обстоятельства,  которые должны были дурно  отозваться  на  его политическом
могуществе, и вследствие национального и вероисповедного внутреннего разлада
Литва начинает клониться  к погибели  в то самое время, когда она достигает,
казалось бы,  полного расцвета своих сил. Это  было при  Витовте. В  русской
части Литвы уния и в особенности  принятие католичества  официальными лицами
не могло обойтись без протеста:
     русские с той поры, как Ягайло стал  польским королем,  захотели  иметь
своего особого князя, что заставило их сгруппироваться сначала вокруг Андрея
Ольгердовича,  попытка   которого   захватить  власть,   однако,  окончилась
неудачей.  Тем не менее в Литве неудовольствие против унии все росло,  чем и
воспользовался сын  Кейстута -- Витовт. Заручившись союзниками, он вступил в
борьбу с Ягайло,  и тот в  конце концов должен  был уступить Литву Витовту и
признать последнего князем литовским.
     Литовскому  государю предстояла  теперь задача  охранять  независимость
своего государства от Польши, но ум Витовта на этот раз не подсказал ему, на
какое начало  должен  он опереться в  этом  деле. Каро  говорит, что Витовта
считали своим  и  католики, и православные; язычники же думали, что в нем не
угас дух предков.  В  этом была  и его сила, и его слабость.  Действительно,
сближаясь со всеми, будучи нерешителен,  меняя несколько  раз  свою религию,
Витовт не мог твердо  и прочно  опереться на сильнейший в Литве  элемент, на
русскую народность, как мог бы сделать чисто  православный князь. Русские  в
конце  концов отнеслись к Витовту, как к  врагу  Руси вообще: "Был убо князь
Витовт  прежде  христианин  (говорит  летописец),  и  имя  ему Александр,  и
отвержеся  православныя веры  и христианства и  прия  Лядскую...  а помыслил
тако, хотел пленити русскую землю, Новгород и Псков". Раз образовался  такой
взгляд, Витовт лишен был надежнейшей опоры для  его  политики, клонившейся к
образованию из  Литвы  единого  независимого  государства,  но  окончившейся
тесным  сближением  с  Польшей.  Все  княжение  Витовта наполнено блестящими
делами, но  вместе с  тем Польша все больше и  больше приобретала влияние на
Литву. В 1413  г.  в  городе  Городле  собрался  польско-литовский сейм,  на
котором торжественным актом  был скреплен союз Польши с Литвой. На основании
Городельского   акта   подданные   великого   князя   литовского,   принимая
католичество,  получали те права  и привилегии,  какие  имели в  Польше лица
соответствующего  сословия;  двор  и  администрация в Литве  устраивались по
польскому образцу, причем должности  в них предоставлялись только католикам.
Укрепляя  польское  влияние  в  Литовском   государстве,  Городельская  уния
отчуждала от литовской династии русскую  православную народность и послужила
началом окончательного разделения и  вражды Литвы и Руси.  Литва же с  этого
момента, все более и более подпадая под влияние Польши, наконец окончательно
сливается с ней в нераздельное государство.


     Московское княжество до середины XV века
     Начало  Москвы.  Во  второй  половине   XIII   и   начале  XIV   в.  на
северо-востоке  Руси начинает возвышаться  до  сих пор  незаметное княжество
Московское. Прежде чем перейти к  определению причин и хода возвышения этого
княжества, скажем несколько  слов  об его главном городе ~ Москве. Начнем  с
первых  известий  о Москве  и  не  будем  касаться  басен  о  начале Москвы,
приведенных у Карамзина (т. II, примеч. 301).  Первые упоминания о Москве мы
встречаем  в летописи не  ранее XII в. В  ней рассказывается, что в 1147  г.
Юрий  Долгорукий  пригласил  своего  союзника,  князя  Святослава  Ольговича
Черниговского, на  свидание в Москву,  где  они пировали  (учинили "обед") и
обменялись подарками. При этом не говорится, что Москва  была "городом", так
что  можно  подумать,  что  в 1147  г.  она была селом,  вотчиной князя. Это
представляется  вероятным  тем   более,  что  есть   известие  о  построении
Москвы-города  в  1156  г. Известие это таково: "Того  же  лета (6664) князь
великий Юрий Володимерич заложил  град Москву  на устниже Неглинны выше реки
Аузы". Прямой смысл  этих слов, действительно, говорит, что город Москва был
основан  на девять лет позже княжеского обеда  в Москве-вотчине. Но этому не
все  верят:  истолковать  и  объяснить  последнее  известие   очень  трудно.
Во-первых, оно дошло до нас в позднем (XVI в.) летописном Тверском сборнике,
автор  которого имел обычаи  изменять  литературную форму своих более старых
источников.  Нельзя поэтому  быть  уверенным  в  том,  что  в данном  случае
составитель сборника не изменил первоначальной формы  разбираемого известия;
его редакция отличается большой обстоятельностью  и точностью географических
указаний, что намекает на ее позднее происхождение. Таким образом, уже общие
свойства источника заставляют заподозрить доброкачественность его сообщений.
Во-вторых, автор Тверской летописи, заявив  об основании Москвы  в  1156 г.,
сам же повествует о Москве ранее: он сокращает известие Ипатьевской летописи
о  свидании князей в Москве в 1147 г.  и  ничем не  оговаривает возникающего
противоречия, не объясняет, что следует разуметь под его Москвой 1147 г. Это
прямо приводит к мысли, что автор в данном случае или сам плохо понимал свой
разноречивый материал,  или же  в известии о построении города  Москвы хотел
сказать не совсем  то, что можно прочесть у него по первому впечатлению. И в
том, и в  другом  случае обязательна особенная  осторожность при пользовании
данным  известием.  В-третьих,  наконец, сопоставление  известия  с  текстом
других летописей убеждает, что автор Тверского сборника заставил  князя Юрия
"заложить град Москву" в то время, когда этот князь окончательно перешел  на
юг и когда вся семья его уже переехала из Суздаля  в Киев через Смоленск. По
всем  этим соображениям  невозможно ни принять известия  на веру целиком, ни
внести в него какие-либо поправки.
     Так,   из  двух  наиболее  ранних  известий  о  Москве  одно  настолько
неопределенно, что само по себе не  доказывает существования города Москвы в
1147  г., а другое, хотя  и  очень определенно,  но не может быть принято за
доказательство того, что город Москва  был основан  в 1156 г. Поэтому трудно
разделять  тот  взгляд,  что время  возникновения  Москвы-города  нам  точно
известно. Правильнее в этом деле опираться на иные свидетельства,  с помощью
которых можно достоверно указать существование  Москвы  только в семидесятых
годах  XII в.  При описании  событий,  последовавших в  Суздальской Руси  за
смертью  Андрея  Боголюбского,  летописи впервые  говорят о  Москве,  как  о
городе, и о "Москъвлянах", как его жителях. Ипатьевская летопись под 1176 г.
(6684)  рассказывает,  что  больной  князь  Михалко,  направляясь  с  юга  в
Суздальскую Русь, был принесен на  носилках "до Куцкова,  рекше  до Москвы";
там он узнал о  приближении своего врага Ярополка и поспешил во Владимир "Из
Москве" в  сопровождении москвичей. "Москьвляне же, -- продолжает летописец,
-- слышавше,  оже  идет  на  не Ярополк, и взвратишася вспять, блюдуче домов
своих". В следующем 1177 г. (6685) летописец прямо называет Москву городом в
рассказе  о нападении  Глеба Рязанского на князя Всеволода.  "Глеб же  на ту
осень приеха на Москвь (в других  списках:  в Москву) и  пожже город  весь и
села". Эти известия, не оставляя уже никаких сомнений в существовании города
Москвы, в то же  время дают один любопытный намек. В них еще не  установлено
однообразное  наименование города: город  называется то  -- "Москвь",  то --
"Кучково", то -- "Москва";
     не  доказывает  ли это,  что  летописцы  имели  дело  с  новым  пунктом
поселения, к  имени  которого  их  ухо  еще не привыкло? Имея  это  в  виду,
возможно и не связывать возникновение Москвы непременно с именем князя Юрия.
Легенды   о  начале  Москвы,  собранные  Карамзиным,  не  уничтожают   такой
возможности,  -- их нельзя  эксплуатировать, как  исторический  материал для
изучения событий XII в.
     Так, оставаясь в пределах летописных данных, мы приходим к мысли о том,
что факт  основания Москвы-города в первой половине или даже середине XII в.
не  может  считаться  прочно  установленным. С другой  стороны,  и  торговое
значение  Москвы  в  первую  пору  ее  существования не  выясняется  текстом
летописей.  Если вдуматься в известие летописей о Москве до половины XIII в.
(даже  и позже), то  ясна  становится не торговая, а погранично-военная роль
Москвы.  Нет  сомнения,  что Москва  была  самым  южным  укрепленным пунктом
Суздальско-Владимирского  княжества.  С  юга,  из  Черниговского  княжества,
дорога во  Владимир шла через Москву, и именно  Москва  была первым городом,
который встречали приходящие из юго-западной Руси в  Суздальско-Владимирскую
Русь.  Когда,  по  смерти  Боголюбского, князь  Михалко  Юрьевич  и  Ярополк
Ростиславич  пошли  на север из Чернигова, -- именно в Москве,  на  границах
княжения Андрея  Боголюбского  встретили  их ростовцы.  Они  звали  Ярополка
дальше, а Михалку, которого не желали пускать внутрь княжества, они указали:
     "Пожди  мало на Москве". Ярополк отправился  "к дружине Переяславлю", а
Михалко, не слушая ростовцев, поехал во Владимир. Москва здесь рисуется, как
перекресток, от которого  можно было держать путь и в Ростов, на север, и во
Владимир, на  северо-восток. Внутренние  пути  Суздальской Руси  сходились в
Москве  в  один,  шедший  на юг, в  Черниговскую землю.  Через  год Михалко,
выбитый  из Владимира, опять идет из Чернигова на север по зову владимирцев.
Навстречу ему выходят и владимирцы, его друзья,  и племянник  Ярополк -- его
враг. Первые хотят его встретить и  охранить, второй желает не допустить его
в занятую Ростиславичами землю.  При разных целях враги спешат в один и  тот
же  пункт --  в Москву.  Очевидно, в данном случае  встречать  Михалка всего
удобнее было на границе княжества, с какой бы целью его ни встречали. Когда,
наконец, Михалко  и брат его Всеволод  укрепились прочно во Владимире, князь
черниговский, Святослав Всеволодович, отправил к ним их жен, "приставя к ним
сына своего Олга проводить е до Москве". Проводив княгинь, Олег вернулся "во
свою волость в  Лопасну". Здесь  опять  не требует доказательств пограничное
положение Москвы: княгинь проводили до первого пункта владений их мужей. Все
приведенные  указания  относятся  к  1175--1176 гг.  Не  менее  любопытен  и
позднейший факт. Князь Всеволод  Юрьевич, затеяв  в 1207  (6715) г. поход на
юг,  на  Ольговичей  ("хочу  поити  к  Чернигову", -- говорит он),  послал в
Новгород,  требуя, чтобы сын  его  Константин с  войском  пришел  оттуда  на
соединение с  ним;  Константин послушался  и "дождася  отца  на Москве".  На
Москву пришел и сам Всеволод и, соединясь там со своими сыновьями, "поиди  с
Москвы... и придоша до  Окы",  которая была тогда вне  пределов Суздальского
княжества.  В  этом случае Москва ясно представляется последним, самым южным
городом  во владениях Всеволода, откуда  князь прямо вступает в чужую землю,
во  владения  черниговских князей. Пограничное  положение Москвы естественно
должно  было  обратить ее  на этот раз в сборное  место дружин  Всеволода, в
операционный базис предпринятого похода.
     Но  не только  по  отношению  к  Черниговской земле  Москва играла роль
пограничного города, --  с тем же  самым значением являлась  он  иногда и  в
отношениях  Суздальской  или  Рязанской  земель.  В  1177  (6685)  г.  князь
рязанский Глеб, нападая на  владения Всеволода, обратился  именно на Москву,
как это указано выше. То же повторилось и в 1208 (6716) г.; рязанские князья
"начаста  воевати волость Всеволожю великого  князя около Москвы". Москва по
отношению к Рязани  представляется нам первым доступным для рязанцев пунктом
Суздальской земли, к которому у них  был  удобный  путь по Москве-реке. Этим
путем так  или иначе воспользовались  и татары Батыя, пришедшие из рязанской
земли, от Коломны, прежде всего к Москве.
     Итак, следуя по летописям за первыми судьбами  Москвы, мы прежде  всего
встречаем ее  имя в рассказах о  военных событиях эпохи. Москва  -- пункт, в
котором встречают друзей и отражают врагов,  идущих с юга. Москва --  пункт,
на который,  прежде всего,  нападают  враги суздальско-владимирских  князей.
Москва, наконец, -- исходный пункт военных операций суздальско-владимирского
князя, сборное  место  его  войск в действиях против юга. Очевидно, что этот
город был  построен  в  видах  ограждения  Суздальско-Владимирской земли  со
стороны  черниговского  порубежья.  По  крайней  мере  об этом скорее  всего
позволяет говорить письменный материал.
     Как маленький и новый городок, Москва довольно  поздно  стала  стольным
городом особого княжества. Наиболее заметным из первых московских князей был
Михаил  Ярославич Хоробрит, прозванный так за то,  что он без всякого права,
благодаря одной  своей  смелости, сверг  князя  Святослава и захватил в свои
руки великое княжение. Вскоре за  Хоробритом  московский стол достался князю
Даниилу Александровичу, умершему в 1303 г., который сделался родоначальником
московского  княжеского дома.  С тех  пор  Москва  стала особым княжеством с
постоянным князем.
     Причины  возвышения   Москвы   и   Московского   княжества.   Припомним
обстоятельства политической жизни Суздальско-Владимирской Руси. Вся она была
в  обладании  потомства  Всеволода  Большое Гнездо; его  потомки  образовали
княжеские   линии:  в  Твери  Ярослав  Ярославич  --  внук  Всеволода,  брат
Александра  Невского; в  Суздале Андрей  Ярославич -- внук Всеволода;  затем
около  1279  г.  Андрей  Александрович,  сын Александра  Невского; в Ростове
Константин Всеволодович и в Москве--Даниил, сын Александра Невского, правнук
Всеволода. Только земля Рязанская, политически и географически  притянутая к
совместной   жизни   с  Суздальской   Русью,  находилась  во   владении   не
Мономаховичей, а младших Святославичей,  потомков Святослава Ярославича.  Из
этих  княжеств  сильнейшими  в  XIV  в.  становятся  Тверское,  Рязанское  и
Московское. В  каждом  из  этих  княжеств был  свой "великий"  князь  и свои
"удельные" князья. Владимирское княжение существует без особой династии, его
присоединяют великие князья  к  личным уделам. Последним из  великих князей,
княжившим  по  старинному обычаю  в самом Владимире, был  Александр Невский;
братья его -- Ярослав  Тверской и Василий  Костромской, получив владимирское
великое  княжение,  живут  не  во Владимире,  а  в  своих  уделах.  Добиться
владимирского  княжения для  князей  теперь  значит  добиться  материального
обогащения  и авторитета "великого"  князя. Средства добыть великое княжение
уже не нравственные,  не только  право  старшинства как  прежде,  но и  сила
удельного князя,  поэтому за  обладание Владимиром происходит борьба  только
между сильными  удельными князьями.  И вот в  1304 г.  начинается  борьба за
великое  княжение между  тверскими и  московскими  князьями,  -- многолетняя
кровавая  распря,  окончившаяся  победой  московского  князя  Ивана  Калиты,
утвердившегося  в 1328 г. с помощью Орды на великокняжеском престоле. С этих
пор великое княжение  не разлучалось с Москвой, а между  тем за какие-нибудь
тридцать  лет  до 1328 г. Москва была ничтожным уделом: Даниил еще не владел
ни Можайском, ни Клином, ни Дмитровом, ни Коломной, и  владел лишь ничтожным
пространством между этими пунктами, по течению Москвы-реки. Калита же в 1328
г.   владел   только   Москвой,  Можайском,   Звенигородом,   Серпуховым   и
Переяславлем, т.е. пространством меньше нынешней Московской губернии. Что же
дало возможность  Москве получить  великое княжение и увеличиться,  и  каким
путем шло это возвышение?
     На  этот  вопрос мы находим много  ответов в  исторической  литературе.
Карамзин, например, в пятом томе "Истории Государства Российского" упоминает
и  таланты  московских  князей,  и  содействие бояр и духовенства, и влияние
татарского завоевания. Татарское  иго, которое, по его мнению, начало "новый
порядок  вещей"  в  исторической  жизни русского  народа, изменило отношение
князей к  населению  и отношение князей друг  к  другу,  поставило князей  в
зависимость от хана и  этим  имело  влияние  на  ход возвышения  Московского
княжества.  Карамзин  находит,  что  "Москва обязана своим величием  ханам".
Погодин,   возражая   Карамзину,   поражается    счастливыми    совпадениями
"случайностей", которые слагались  всегда  как  раз в  пользу  возвышения  и
усиления   Московского    княжества.   Блестящую   характеристику   усиления
Московского  княжества дает  нам  Соловьев.  В I и  IV томах  своей "Истории
России" он  не раз, говоря вообще о важном  влиянии  географических условий,
отмечает  выгодное положение  Москвы  --  на  дороге  переселенцев с юга, на
середине  между  Киевской  землей  --  с  одной  стороны  и  Владимирской  и
Суздальской -- с другой.  По бассейну Москвы-реки  переселенцы,  идя с  юга,
оседали  густыми массами  и  делали  Московское  княжество  одним  из  самых
населенных. Кроме  переселенцев  с  юга, в Москву  шли переселенцы из других
областей  Руси   северной,  вследствие  отсутствия  в  Московском  княжестве
междоусобиц и бедствий от татар. Население приносило князю доход; давало ему
большие средства; мы знаем, что  московские князья  употребляли эти  большие
денежные средства на  покупку городов  и выкуп из  Орды пленных,  которых  и
селили  в   Московском  княжестве.  Срединное  положение  Москвы-реки  между
Новгородом и востоком (Рязанью) имело также весьма важное значение. Если  мы
всмотримся  в географическую  карту, то  увидим,  что Москва-река  сокращала
водный  путь  между  Новгородом  и Окой,  следовательно,  Москва  лежала  на
торговом пути Новгорода и Рязани. Срединное положение  Москвы  было  важно и
для  церковного  управления. Митрополиты переселились из Владимира в Москву,
потому  что  считали  необходимым  находиться  в  центральном  пункте  между
областями севера  и  юга  Руси. Таким  образом,  главное условие  возвышения
Москвы,  по мнению  Соловьева,  --  это срединность ее  положения,  дававшая
политические,  торговые  и  церковные  преимущества.  В разных местах своего
труда Соловьев указывает и на другие условия, содействовавшие успеху Москвы,
-- личность князей, деятельность бояр, сочувствие общества и так далее, но в
оценке разных  фактов он кладет видимое различие,  одно  --  первая  причина
усиления и  возвышения Москвы,  другое  -- благоприятные условия, помогавшие
этому  усилению. Костомаров, излагая  ход возвышения. Московского княжества,
объясняет усиление Москвы главным  образом помощью татар и даже  самую  идею
самодержавия   и  единодержавия  трактует,  как  заимствованную   от  татар.
Бестужев-Рюмин  находит,  что  положение  князей,  при  зависимости великого
княжения от хана,  должно было развивать  в князьях политическую ловкость  и
дипломатический  такт, чтобы  этим путем  привлечь милость хана и  захватить
великокняжеский престол.  Такой  ловкостью  и  таким тактом обладали  именно
московские  князья.  Кроме  того,   усилению  Москвы  помогало  духовенство,
которому,   при   владении  большими  вотчинами,  было   выгодно  отсутствие
междоусобий в Московском  княжестве, и сверх того полнота власти московского
князя  соответствовала их  высоким  представлениям об единодержавной  власти
государя, вынесенным из Византии.  Далее деятельность  бояр  была направлена
также  на  помощь московским  государям.  Что  же  касается  до  срединности
положения   Москвы,   то   К.  Н.   Бестужев-Рюмин   считает   это  причиной
второстепенной. С оригинальным взглядом на этот вопрос выступает Забелин. Он
главное  условие  возвышения  Московского  княжества  видит  в  национальном
сочувствии,  вызванном хозяйственной деятельностью московских князей. Народ,
отягченный  и   татарским   погромом,  и  междоусобными   распрями   князей,
естественно,  относился  сочувственно к  московским  князьям.  Эклектическим
характером  отличается мнение  Иловайского, который главной  причиной  роста
Москвы, как политического центра,  считает  пробуждение народного инстинкта:
народ,  который чувствовал опасность от татар, должен  был сплотиться. Кроме
того,  Иловайский  находит  следующие   причины,  способствовавшие  усилению
Московского княжества:
     1) географическое положение, дающее  политические и торговые выгоды; 2)
личность  князей и  их политику  (князья  самих татар  сделали  орудием  для
возвышения  власти,  что  видно  из   борьбы  между  Тверью  и  Москвой;  3)
определенная  в  пользу  Москвы политика  татар; 4)  сочувствие  боярства  и
духовенства; 5) правильность престолонаследия в Москве.
     Разбираясь  в  указанных  мнениях,  мы  видим, что  вопрос  о  причинах
возвышения  Московского княжества  не развивается,  и  последнее по  времени
мнение  не есть самое  удовлетворительное. Мы  должны  различать те условия,
которые были  причиной  того,  что незначительное Московское княжество могло
бороться  с  сильным  Тверским  княжеством,  от  тех,  которые  поддерживали
Московское  княжество  в  том положении, на  которое  оно встало,  благодаря
первым,  и помогли  его  усилению.  В  числе первых причин надо отметить: 1)
географическое положение, давшее Московскому княжеству население и средства,
2)  личные способности первых московских князей, их политическую ловкость  и
хозяйственность,  умение   пользоваться  обстоятельствами,  чего   не  имели
тверские  князья,  несмотря  на  одинаковое  выгодное  положение   Тверского
княжества  и  Московского. К  причинам, способствовавшим усилению княжества,
надо  отнести: 1) сочувствие духовенства,  выраженное в  перемене пребывания
митрополии;   2)   политическую   близорукость  татар,  которые   не   могли
своевременно  заметить  опасное  для  них усиление  княжества; 3) отсутствие
сильных  врагов,  так  как  Новгород не  был  силен,  а в Твери  происходили
постоянно междоусобия князей; 4) сочувствие бояр и сочувствие населения.
     Свежую  постановку вопроса о коренной  причине возвышения Москвы дал  в
последнее  время проф. М.  К. Любавский  в  замечательной статье "Возвышение
Москвы"  (сборник  "Москва  в  ее  прошлом  и  настоящем",  ч.  1).  По  его
толкованию, после  татарского погрома "под влиянием опустошений и разорений,
произведенных татарами в  восточных  и частью северных княжениях Суздальской
земли", произошел "перелив населения с востока на запад  Суздальской земли и
обусловил  естественно  возвышение княжеств, лежавших на  западе этой земли,
Тверского  и Московского". "Итак  (заключает Любавский), главной и  основной
причиной, обусловившей возвышение Москвы  и все ее политические успехи, было
выгодное   географическое   положение   в  отношении  татарских  погромов  и
происшедшее благодаря этому скопление населения в ее области".
     Внешняя история  Московского княжества в XIV и XV вв. Первые московские
князья.  Первые два московских князя, Даниил  Александрович и сын его  Юрий,
успели "примыслить" себе все  течение Москвы-реки, отняв от рязанского князя
город  Коломну на устье р.  Москвы и от смоленского князя  город Можайск  на
верховьях   р.   Москвы.   Кроме   того,   князь   Даниил   получил    город
Переяславль-Залесский по завещанию бездетного переяславского князя. Земли  и
богатства  Юрия  Даниловича выросли  настолько,  что  он,  как представитель
старшей линии в  потомстве Ярослава  Всеволодовича,  решился  искать в  Орде
ярлыка  на великое  княжение  Владимирское и вступил в борьбу за Владимир  с
тверским  князем  Михаилом Ярославичем  (этот  князь Михаил был  племянником
князя  Александра  Невского  и  приходился младшим двоюродным братом Даниилу
Московскому  и, стало быть,  дядей князю  Юрию Даниловичу). Борьба велась  в
Орде путем интриг и насилий. Оба князя, и московский и тверской, в Орде были
убиты.   Великокняжеский  стол  тогда  достался  сыну  Михаила,   Александру
Тверскому; а  в Москве вокняжился брат Юрия, Иван,  по прозвищу Калита (т.е.
кошель).  Улучив минуту,  Калита снова начал борьбу с  Тверью и, наконец,  в
1328 г. добился  великого княжения, которое с той поры  уже и не выходило из
рук московской династии.
     О деятельности великого князя Ивана Даниловича Калиты известно немного.
Но  то,  что  известно,  говорит о  его уме  и  таланте.  Сел он на  великом
княжении, -- и, по  словам летописца, "бысть оттоле  тишина велика  по  всей
Русской  земле  на сорок  лет и престаше  татарове  воевати  Русскую землю".
Именно этому  князю приписывается та  важная заслуга, что он исхлопотал себе
разрешение  доставлять  "выход"  в  Орду   своими  средствами,  без  участия
татарских сборщиков дани. Таким образом  был  уничтожен  главный  повод  для
въезда  татар  в Русские  земли и было  достигнуто  внутреннее спокойствие и
безопасность  на  Руси.  По преданию,  Иван  Калита  очистил свою  землю  от
"татей", т.е.  внутренних разбойников и воров. Тишина и порядок во владениях
Калиты привлекали туда  население: к Калите  приходили на  службу и на житье
как  простые  люди, так  и  знатные бояре  с толпами своей  челяди. Самым же
главным  политическим  успехом  Калиты  было  привлечение в  Москву русского
митрополита.
     С  упадком  Киева,  когда  его  покинули  старшие  князья,  должен  был
возникнуть вопрос и о том, где быть митрополиту всея Руси: оставаться ли ему
в  заглохшем  Киеве или  искать  нового  места  жительства?  Около  1300  г.
митрополит  Максим решил этот вопрос,  переселившись  во Владимир-на-Клязьме
после одного  из  татарских погромов в  Киеве. Уход владыки на север побудил
галичских князей просить  цареградского патриарха устроить особую митрополию
в  юго-западной  Руси. Но патриарх  не согласился разделить русскую церковь.
После смерти Максима он поставил на Русь митрополитом игумена Петра, волынца
родом; а Петр, осмотревшись в Киеве, поступил так же, как Максим, и переехал
на север. Официальным местопребыванием  его стал стольный город Владимир; но
так  как в этом  городе великие  князья уже не  жили, и за Владимир  спорили
Москва  с Тверью,  то  Петр решительно  склонился в  пользу Москвы, во  всем
поддерживал московского князя Ивана Калиту, подолгу живал у  него в Москве и
основал   там   знаменитый  Успенский  собор,  наподобие  Успенского  собора
Владимирского. В этом соборе он и был погребен, когда кончина застигла его в
Москве. Его преемник, грек Феогност, уже окончательно утвердился в Москве, и
таким образом Москва стала  церковной столицей всей  Русской земли. Ясна вся
важность  этого  события:  в  одно  и  то  же  время в  Москве  образовалось
средоточие и политической, и церковной власти и, таким образом, прежде малый
город  Москва стал  центром  "всея  Руси". Предание говорит,  что,  создавая
Успенский  собор в Москве  как главную святыню  зарождавшегося  государства,
святитель Петр предсказал славное будущее  Москвы Ивану Калите, тогда еще не
получившему  великого  княжения.  Благодарные москвичи  необыкновенно  чтили
память  Петра  митрополита и  причли его  к  лику  святых,  как  "всея  Руси
чудотворца", вскоре же по его кончине.
     Таковы были  первые успехи, достигнутые московскими князьями  благодаря
их ловкости и выгодному положению их удела. Немедленно же  стали сказываться
и последствия этих успехов.  При самом Калите  (1328--1340)  и при его  двух
сыновьях Семене Гордом  (1341--1353) и  Иване  Красном (1353--1359), которые
так же,  как  и отец  их, были великими  князьями всея  Руси, Москва  начала
решительно брать  верх над  прочими  княжествами.  Иван  Калита распоряжался
самовластно в побежденной им Твери, в Новгороде и в слабом Ростове. Сыну его
Семену, по словам летописца, "все князья русские даны были  под руки": самое
прозвище   Семена   "Гордый"  показывает,  как  он  держад  себя  со  своими
подручниками. Опираясь  на свою  силу и богатство,  имея  поддержку в  Орде,
московские  князья  явились  действительной  властью,  способной  поддержать
порядок и тишину не только в своем уделе, но и во всей Владимиро-Суздальской
области. Это  было  так  важно  и  так  желанно  для измученного татарами  и
внутренними неурядицами  народа,  что  он охотно  шел под  власть  Москвы  и
поддерживал  московских князей. К московским князьям приезжало много знатных
слуг, бояр со  своими дружинами,  с  юга  и  из  других  уделов Суздальских.
Поступая на  службу к  московским  князьям, эти  слуги усиливали  собой рать
московскую, но  и  сами,  служа  сильному  князю,  улучшали свое положение и
становились  еще знатнее. Быть  слугой и боярином великого князя было лучше,
чем  служить  в  простом уделе;  поэтому слуги московских князей  старались,
чтобы  великое  княжение всегда  принадлежало Москве. Бояре московские  были
верными  слугами своих князей даже и тогда, когда сами князья были слабы или
же  недееспособны.  Так  было при  великом  князе Иване  Ивановиче  Красном,
который был "кроткий  и  тихий",  по выражению  летописи,  и  при  его  сыне
Димитрии, который остался после отца всего девяти лет.
     Вместе   с  боярством  и  духовенство  проявляло  особое  сочувствие  и
содействие   московским  князьям.   После  того  как   митрополит   Феогност
окончательно поселился в Москве, он подготовил себе преемника -- московского
инока, москвича  родом,  Алексия,  происходившего из знатной боярской  семьи
Плещеевых. Посвященный в митрополиты, Алексий при  слабом  Иване Красном и в
малолетство  сына его Димитрия  стоял во  главе  Московского княжества, был,
можно сказать, его правителем.  Обладая исключительным умом и способностями,
митрополит  Алексий  пользовался  большой  благосклонностью в  Орде  (где он
вылечил болевшую глазами ханшу  Тайдулу)  и  содействовал тому,  что великое
княжение укрепилось окончательно за московскими князьями. На Руси он являлся
неизменным  сторонником  московских князей  и  действовал своим  авторитетом
всегда в  их пользу.  Заслуги св. Алексия  пред  Москвой  были так  велики и
личность его была  так  высока, что  память его в Москве чтилась необычайно.
Спустя  50  лет после его  кончины  (он  умер  в 1378 г.)  были  обретены  в
основанном им  Чудовом  монастыре  в  Москве  его мощи  и  было  установлено
празднование  его  памяти.  Руководимое  св.  Алексием  русское  духовенство
держалось  его  направления  и  всегда  поддерживало  московских князей в их
стремлении  установить на Руси  сильную  власть  и  твердый порядок.  Как мы
знаем,  духовенство  изначала  вело  на Руси  проповедь  богоустановленности
власти  и необходимости  правильного  государственного  порядка.  С  большой
чуткостью  передовые  представители духовенства угадали  в  Москве возможный
государственный центр и стали содействовать именно ей. Вслед за митрополитом
Алексием  в этом отношении должен быть упомянут  его сотрудник,  преподобный
инок   Сергий,  основатель  знаменитого   Троицкого  монастыря.   Вместе   с
митрополитом  Алексием  и  самостоятельно,  сам  по  себе,  этот  знаменитый
подвижник выступал на помощь Москве  во все трудные минуты народной жизни  и
поддерживал  своим  громадным  нравственным авторитетом начинания московских
князей.
     За знатными боярами  и  высшим  духовенством тянулось  к Москве  и  все
народное множество. Московское княжество отличалось внутренним спокойствием;
оно  было  заслонено  от   пограничных   нападений   окраинными  княжествами
(Рязанским, Нижегородским, Смоленским и  др.); оно  было в  дружбе  с Ордой.
Этого  было достаточно, чтобы внушить желание поселиться  поближе  к Москве,
под ее защиту. Народ шел на  московские  земли, и московские князья  строили
для  него  города,  слободы,  села.  Они  сами  покупали себе целые  уделы у
обедневших князей (ярославских,  белозерских, ростовских)  и  простые села у
мелких владельцев. Они выкупали в Орде русский "полон", выводили его на свои
земли и заселяли этими пленниками, "ордынцами", целые слободы. Так множилось
население в московских волостях, а вместе с тем вырастали силы и средства  у
московских князей.
     Таким   образом,   первые   успехи   московских   князей,   давшие   им
великокняжеский  сан,  имели  своим  последствием  решительное  преобладание
Москвы над  другими  уделами,  а это,  в свою очередь, вызвало  сочувствие и
поддержку Москве со стороны боярства, духовенства и народной массы. До конца
XIV столетия, при Калите и его сыновьях, рост московских  сил  имел характер
только  внешнего  усиления  путем   счастливых  "примыслов".  Позже,   когда
московские князья явились во главе всей Руси борцами за Русскую землю против
Орды и  Литвы, Москва  стала  центром  народного объединения,  а  московские
князья -- национальными государями.
     Князь  Дмитрий Иванович Донской  и  Куликовская  битва.  Сыновья  Ивана
Калиты  умирали  в  молодых годах и княжили недолго. Семен  Гордый  умер  от
моровой язвы (чумы),  обошедшей тогда всю Европу; Иван Красный скончался  от
неизвестной  причины, имея  всего  31 год. После Семена  детей  не  осталось
вовсе, а после Ивана осталось всего два сына. Семья московских князей, таким
образом,  не умножалась, и московские  удельные земли не  дробились, как  то
бывало в других уделах. Поэтому  сила  Московского княжества  не ослабела  и
московские князья один за другим  получали в Орде великое княжение  и крепко
держали его за собой. Только после смерти  Ивана Красного, когда в Москве не
осталось взрослых князей,  ярлык на великое княжение был  отдан  суздальским
князьям. Однако десятилетний московский князь Дмитрий Иванович, направляемый
митрополитом Алексием и боярами,  начал борьбу с соперниками, успел привлечь
на  свою  сторону  хана  и  снова  овладел  великим  княжением владимирским.
Суздальский князь Дмитрий Константинович был великим князем всего около двух
лет.
     Так началось замечательное княжение Дмитрия Ивановича. Первые  его годы
руководство  делами  принадлежало митрополиту Алексию и боярам; потом, когда
Дмитрий возмужал,  он вел дела  сам. Во все  время одинаково политика Москвы
при Дмитрии отличалась энергией и смелостью.
     Во-первых,  в вопросе  о  великом  княжении  московский  князь прямо  и
решительно  стал на такую точку  зрения,  что  великокняжеский  сан  и город
Владимир составляют  "вотчину", т.е. наследственную собственность московских
князей, и никому  другому  принадлежать  не  могут.  Так  Дмитрий говорил  в
договоре  с  тверским князем  и так же писал  в  своей  духовной грамоте,  в
которой прямо завещал великое княжение, вотчину свою, старшему своему сыну.
     Во-вторых,  в отношении прочих  князей  Владимиро-Суздальской  Руси,  а
также  в   отношении  Рязани  и   Новгорода  Дмитрий  держался   властно   и
повелительно. По выражению летописца, он "всех князей русских привожаше  под
свою волю, а которые не  повиновахуся воле его, а  на тех нача посягати". Он
вмешивался  в   дела  других  княжеств:   утвердил   свое  влияние  в  семье
суздальско-нижегородских  князей,  победил  рязанского князя Олега  и  после
долгой борьбы  привел в  зависимость от  Москвы Тверь. Борьба с Тверью  была
особенно   упорна   и  продолжительна.   Тверской   великий   князь   Михаил
Александрович обратился за помощью к литовским  князьям, которые  в то время
обладали уже большими силами. Литовский князь  Ольгерд осадил  самую Москву,
только  что обнесенную новой каменной стеной, но  взять ее  не мог и ушел  в
Литву. А московские  войска затем осадили Тверь.  В 1375  г.  между Тверью и
Москвой  был заключен, наконец, мир, по  которому тверской  князь  признавал
себя "младшим братом"  московского князя и отказывался от всяких  притязаний
на  Владимирское  великое княжение. Но с  Литвой осталась  у Москвы вражда и
после  мира с Тверью.  Наконец,  в  отношении Новгорода  Дмитрий держал себя
властно; когда же, в конце его княжения, новгородцы ослушались его, он пошел
на Новгород войной и смирил его, наложив на новгородцев "окуп" (контрибуцию)
в 8000 рублей. Так выросло при Дмитрии значение Москвы  в северной Руси: она
окончательно торжествовала над всеми своими соперниками и врагами.
     В-третьих,  при  Дмитрии Русь впервые  отважилась  на открытую борьбу с
татарами.  Мечта об освобождении Руси от  татарского ига жила и раньше среди
русских князей. В своих завещаниях и договорах они нередко выражали надежду,
что "Бог свободит от  орды", что "Бог Орду переменит". Семен  Гордый в своей
душевной  грамоте увещевал братьев жить в мире  по отцову  завету, "чтобы не
перестала память  родителей наших  и наша, чтобы свеча не угасла". Под  этой
свечой  разумелась неугасимая  мысль о  народном освобождении. Но  пока Орда
оставалась сильной и грозной, иго ее по-прежнему  тяготело над Русью. Борьба
с татарами  стала  возможна и необходима лишь тогда, когда  в Орде  началась
"замятня  многа", иначе  говоря, длительное междоусобие. Там один хан убивал
другого,  властители  сменялись  с  необыкновенной быстротой,  кровь  лилась
постоянно  и,  наконец,  Орда  разделилась  надвое  и  терзалась  постоянной
враждой. Можно  было уменьшить дань  Орде и держать  себя  независимее. Мало
того: явилась  необходимость  взяться за оружие против  отдельных  татарских
шаек. Во  время междоусобий из Орды выбегали на север изгнанники татарские и
неудачники, которым в Орде грозила гибель. Они сбирались  в  большие военные
отряды под  предводительством  своих  князьков  и  жили грабежом  русских  и
мордовских  поселений в  области  рек  Оки  и  Суры.  Считая  их за  простых
разбойников, русские люди без стеснений гоняли их  и били. Князья рязанские,
нижегородские  и сам великий князь Дмитрий  посылали против  них свои  рати.
Сопротивление Руси озлобляло татар и заставляло их, в свою очередь, собирать
против  Руси  все  большие и  большие  силы.  Они собрались под  начальством
царевича Арапши (Араб-шаха), нанесли русским войскам сильное поражение на р.
Пьяне  (приток  Суры), разорили  Рязань и  Нижний  Новгород  (1377).  За это
москвичи  и  нижегородцы  разорили  мордовские  места,  в  которых держались
татары,  на р.  Суре.  Борьба  становилась открытой  и  ожесточенной.  Тогда
овладевший Ордой и затем провозгласивший себя ханом князь Мамай отправил  на
Русь  свое  войско  для наказания  строптивых  князей; Нижний  Новгород  был
сожжен; пострадала Рязань;  Но Дмитрий Иванович московский не пустил татар в
свои земли и разбил их в  Рязанской области  на р.  Воже (1378). Обе стороны
понимали,  что  предстоит  новое  столкновение.  Отбивая  разбойничьи шайки,
русские  князья постепенно втянулись в  борьбу с ханскими войсками,  которые
поддерживали  разбойников;  победа  над  ними  давала русским  мужество  для
дальнейшей борьбы. Испытав неповиновение  со стороны Руси, Мамай  должен был
или  отказаться от  власти  над  Русью, или же  идти  снова  покорять  Русь,
поднявшую  оружие против него. Через два  года  после  битвы  на  Воже Мамай
предпринял поход на Русь.
     Понимая,  что  Русь  окажет  ему  стойкое сопротивление,  Мамай  собрал
большую  рать  и, кроме того, вошел  в  сношение  с Литвой, которая, как  мы
знаем, была  тогда враждебна Москве.  Литовский князь  Ягайло  обещал  Мамаю
соединиться  с  ним 1  сентября  1380  г.  Узнав  о  приготовлениях  Ма-мая,
рязанский князь Олег также вошел в  сношение  с Мама-ем  и Ягайлом, стараясь
уберечь свою украинскую землю  от нового неизбежного разорения татарами.  Не
укрылись  приготовления  татар  к походу и  от  московского князя. Он собрал
вокруг   себя  всех   своих  подручных   князей   (ростовских,  ярославских,
белозерских). Послал он  также  за  помощью  к прочим  великим князьям  и  в
Новгород,  но  ни   от   кого  из   них  не   успел  получить   значительных
вспомогательных  войск и  остался при одних своих  силах. Силы  эти, правда,
были  велики,  и  современники  удивлялись  как  количеству, так и  качеству
московской рати. По вестям о движении Мамая князь Дмитрий выступил в поход в
августе 1380  г.  Перед началом  похода был он  у преподобного Сергия  в его
монастыре и  получил его  благословение  на  брань.  Знаменитый  игумен  дал
великому князю  из братии своего монастыря двух богатырей по имени Пересвета
и Ослебя [*Слово Ослебя (Ослябя) склонялось как осля, щеня, теля: Ослебяти и
т. д.  От  этого имени произошла фамилия Ослебятевых. Оба богатыря  троицких
погибли в  бою  с  татарами; могилы  их сохранились  в Симоновом монастыре в
Москве.],  как  видимый  знак  своего  сочувствия к  подвигу князя  Дмитрия.
Первоначально московское войско двинулось на Коломну, к границам Рязани, так
как думали, что  Мамай пойдет  на Москву через Рязань. Когда же узнали,  что
татары идут западнее, чтобы соединиться с  Литвой, то великий князь двинулся
тоже на запад, к Серпухову, и решил не ждать Мамая на своих границах, а идти
к нему навстречу в "дикое поле"  и встретить его  раньше, чем  он успеет там
сойтись с литовской ратью. Не  дать  соединиться врагам и бить их порознь --
обычное  военное  правило. Дмитрий переправился  через  Оку на  юг, пошел  к
верховьям Дона, перешел и Дон, и на Куликовом поле, при устье речки Непрядвы
(впадающей в  Дон справа) встретил Мамаеву  рать. Литовский  князь  не успел
соединиться  с ней и был,  как говорили  тогда, всего  на  один день пути от
места  встречи русских  и татар.  Боясь  дурного исхода  предстоящей  битвы,
великий князь поставил в  скрытном месте,  в дубраве у Дона, особый засадный
полк под начальством своего двоюродного брата князя Владимира  Андреевича  и
боярина Боброка, волынца  родом. Опасения Дмитрия оправдались; в жесточайшей
сече татары  одолели и потеснили русских;  пало  много  князей  и бояр:  сам
великий князь  пропал  безвестно;  сбитый с ног, он  без  чувств  лежал  под
деревом. В критическую  минуту  засадный полк  ударил на  татар, смял  их  и
погнал.  Не ожидавшие удара татары бросили свой лагерь и бежали без оглядки.
Сам Мамай убежал с  поля битвы с малой  свитой. Русские  преследовали  татар
несколько  десятков  верст  и забрали богатую  добычу.  Возвращение великого
князя  в  Москву было  торжественно, но и печально.  Велика была победа,  но
велики  и  потери.  Когда,  спустя  два  года (1382),  новый ордынский  хан,
свергший Мамая, Тохтамыш внезапно пришел с войском на Русь, у великого князя
не было под руками достаточно людей,  чтобы встретить врага, и он не смог их
скоро собрать. Татары подошли к Москве, а Дмитрий ушел на север. Москва была
взята татарами, ограблена и сожжена; разорены были и другие  города.  Татары
удалились с большой добычей и с  полоном, а Дмитрий должен был признать себя
снова  данником  татар  и  дать хану  заложником  своего сына Василия. Таким
образом, иго не было свергнуто, а северная Русь была  обессилена безуспешной
борьбой за освобождение.
     Тем  не  менее Куликовская битва имела громадное значение для  северной
Руси и для Москвы. Современники считали ее величайшим событием, и победителю
татар, великому  князю Дмитрию, дали почетное прозвище "Донского"  за победу
на Дону.  Военное  значение Куликовской победы заключалось  в том,  что  она
уничтожила прежнее  убеждение  в  непобедимости  Орды  и показала,  что Русь
окрепла  для  борьбы за  независимость.  Набег Тохтамыша  не уменьшил  этого
значения Мамаева побоища: татары одолели в 1382 г. только потому, что пришли
"изгоном", внезапно и крадучись, а Москва их проглядела и не убереглась. Все
понимали,  что теперь Русь не поддастся, как прежде,  нашествиям Орды и  что
татарам   можно   действовать   против  Руси   только  нечаянными  набегами.
Политическое же и национальное значение Куликовской битвы заключалось в том,
что она дала толчок к  решительному народному объединению под властью одного
государя, московского князя. С точки зрения тогдашних русских людей, события
1380  г. имели  такой смысл: Мамаева нашествия со страхом ждала вся северная
Русь. Рязанский князь, боясь за себя, "изменил", войдя в покорное соглашение
с  врагом.  Другие  крупные   князья   (суздальско-нижегородские,  тверской)
притаились, выжидая событий. Великий  Новгород  не спешил  со своей помощью.
Один московский князь,  собрав свои силы,  решился дать отпор Мамаю и притом
не на своем рубеже, а в диком поле, где он заслонил собой не один свой удел,
а  всю  Русь.  Приняв  на  себя  татарский  натиск,  Дмитрий  явился  добрым
страдальцем за всю землю Русскую; а отразив этот натиск, он явил такую мощь,
которая ставила его  естественно  во  главе всего народа,  выше  всех других
князей. К нему, как к своему  единому государю, потянулся весь народ. Москва
стала очевидным для всех центром народного объединения, и московским князьям
оставалось  только пользоваться плодами политики Донского и  собирать в одно
целое шедшие в их руки земли.
     Преемники  Донского.  Донской умер  всего  39 лет и  оставил после себя
несколько  сыновей.  Старшего,  Василия, он  благословил  великим  княжением
Владимирским и оставил ему часть в  Московском уделе; остальным  сыновьям он
поделил прочие города и волости  своего московского удела. При этом в  своем
завещании он выразился  так: "а  по  грехом  отыметь Бог  сына  моего  князя
Василья, а  хто будет  под тем сын мой,  ино тому сыну моему княжь  Васильев
удел".  На  основании  этих  слов  второй  сын  Дмитрия, Юрий,  считал  себя
наследником своего старшего брата как в московских  землях, так и в  великом
княжении. В этом он был неправ, потому  что Дмитрий имел  в виду  только тот
случай,  если  бы  Василий  умер  бездетным;  вообще  же  московские  князья
держались в своих завещаниях начала семейного наследования, а не родового, и
сами звали себя "вотчинниками" великокняжеских и своих удельных земель.
     Великий князь Василий Дмитриевич  (1389--1425)  был человек безличный и
осторожный. При нем Москва захватила Нижний Новгород у суздальских  князей в
виде  обычного в то время  примысла. Великий князь опирался в  этом  деле на
хана Тохтамыша, который  дал ему  ярлык на Нижний  сверх  ярлыка на  великое
княжение.  Но когда Тохтамыш  был свергнут азиатским  ханом Тимур-Ленком или
Тамерланом,  то отношения  с татарами  у Василия  испортились. Русь  ожидала
страшного татарского нашествия и готовилась к обороне. Великий  князь собрал
большое  войско  и стал на своем рубеже, на  берегу Оки, решившись  отразить
врага.  Москва  была  готова  к осаде. Митрополит  Киприан, для того,  чтобы
поддержать бодрость  в народе, подал мысль принести в Москву главную святыню
всего  великого княжения --  Владимирскую  Икону Богоматери, привезенную  во
Владимир с юга князем Андреем Боголюбским. (С тех пор эта  икона  остается в
московском Успенском соборе). Но  Тамерлан не дошел до Оки и от города Ельца
повернул  назад   (1395).   По-видимому,   внезапное  отступление  страшного
татарского завоевателя было истолковано Русью как знак  татарской  слабости.
Великий  князь прекратил  уплату  выхода  и  не оказывал  никакого  почтения
ханским  послам. Орда тогда замыслила набег на Русь. Татарский  князь Едигей
внезапно и скрытно,  обманом,  вторгся в  Русскую  землю  и  осадил  Москву.
Великий  князь ушел на север, а Едигей разорил почти все его области и, взяв
"окуп"  с Москвы,  безнаказанно вернулся  в  Орду.  Таковы были отношения  к
татарам. С Литвой у Василия  также шла  вражда, как и у  его отца. Постоянно
усиливаясь, литовские  князья подчиняли себе  русские  области на  верховьях
Днепра  и Зап. Двины.  Но к тому же стремилась и  Москва, собиравшая  к себе
русские  земли.  Несмотря на то, что великий  князь  московский был женат на
дочери великого князя литовского Витовта  (Софии), между  ними дело доходило
до открытых войн. Столкновения закончились тем,  что границей владений Литвы
и  Москвы была  признана р. Угра, левый  приток Орды. Примирившись с тестем,
Василий  Дмитриевич вверил Витовту попечительство  над  своим  сыном, а  его
внуком,  великим  князем Василием Васильевичем. Это была минута  наибольшего
превосходства Литвы над Московской Русью.
     Великий князь Василий Васильевич,  по  прозвищу  Темный (т.е.  слепой),
остался  после своего отца всего  10-ти лет. Его княжение  (1425--1462) было
очень  беспокойно и  несчастливо. Дядя великого  князя, Юрий  Дмитриевич, не
желал  признавать   малолетнего   племянника  великим  князем,  желал   себе
старшинства и  по смерти Витовта (1430) начал открытую  борьбу с племянником
за Москву и Владимир. В борьбе приняли участие и сыновья Юрия: Василий Косой
и  Дмитрий  Шемяка. Юрий  опирался  на  свой  богатый  галичский удел (Галич
Мерский  на  верховьях  р.  Костромы).  За  Василия  же  Васильевича  стояли
большинство населения,  духовенство и боярство.  Москва много раз переходила
из рук в руки.  Юрий умер, обладая Москвой, на великом  княжении. После него
особенно действовал против Василия Васильевича Василий  Косой; но был пойман
и ослеплен по приказанию  великого  князя. За то  Дмитрий Шемяка, когда взял
верх над Василием Васильевичем, ослепил его самого  (1446). Борьба шла почти
все  княжение Темного и окончилась полной победой великого князя над Шемякой
и  другими удельными князьями, державшими его  сторону. В 1450 г. Шемяка был
разбит в большом сражении при Галиче,  бежал в Новгород и там вскоре  погиб,
говорят,  от отравы.  Земли  его были взяты на  великого князя, так же как и
земли его союзников. В  борьбе галичских князей с великим князем в последний
раз  в  северной  Руси  выступает  старый принцип  родового  наследования  и
старшинства   дядей   над   племянниками.   Московский   обычай   вотчинного
наследования  от  отца  к сыну  восторжествовал  здесь над  старым  порядком
решительно  и бесповоротно благодаря всеобщему  сочувствию: народ уже оценил
преимущества  семейного  наследования,  ведшего к установлению единовластия,
желаемого страной.
     Во время московской усобицы  татары  беспокоили русские земли, как  и в
прежнее  время,  воровскими  набегами. Распадение Золотой  Орды  выражалось,
между прочим, в том, что татарские князья все в большем числе изгонялись  из
Орды во время междоусобий и должны были  искать себе пристанища. Одни из них
мирно просились и  поступали  на  службу к  московским  князьям,  другие  же
начинали разорять русские земли  и сами попадали под удары русских. Из таких
изгнанников особенно заметен в это время был хан Улу-Махмет. Разорив русские
волости по Оке, он пошел на Волгу и устроил себе город Казань на р. Казанке,
близ  впадения ее в Волгу.  Основав там особое Казанское царство, он  оттуда
начал громить Русь, доходя в  своих набегах  до  самой Москвы. Великий князь
Василий  Васильевич  вышел против  татар, но под Суздалем был разбит  и взят
татарами в плен (1445). В Москве началась паника, ждали татар; но  татары не
пришли. Они выпустили великого  князя за большой выкуп, который был собран с
народа и пришелся ему тяжко. Неудовольствие  народа усилилось еще  и оттого,
что  с великим князем,  когда он вернулся  из плена, приехало в Москву много
татар  на службу. Москвичам  казалось, что великий  князь "татар  и речь  их
любит  сверх  меры,  а  христиан   томит  без  милости".   Тогда-то  Шемяка,
воспользовавшись настроением народа, захватил великого князя и осмелился его
ослепить.
     При многострадальном князе Василии Васильевиче произошло важное событие
в жизни русской  церкви. Как известно, в 1439 г. на  соборе  православного и
католического духовенства во Флоренции была совершена уния церквей восточной
и западной.  Император и  партиарх  константинопольские  искали  этой  унии,
надеясь, что когда будет уничтожена церковная распря востока и запада, тогда
папа и западные государи помогут грекам  в их борьбе  с турками. Погибая  от
турок, греческие власти готовы были на всякие  уступки папе,  и уния поэтому
была устроена так,  что  греки сохраняли свой церковный обряд, но признавали
все  католические  догматы и  главенство  пап.  В  то  самое время,  когда в
Царьграде  готовились  к  собору,  надо было назначить  на Русь митрополита.
Назначили ученого грека, очень склонного  к унии, Исидора. Приехав в Москву,
он  сейчас же стал  собираться на собор в  Италию, отправился туда с большой
свитой  и  там  стал одним  из  самых  ревностных  поборников  соединения  с
латинством. Обласканный папой, возвратился он в 1441 г. в Москву и объявил о
состоявшемся соглашении с Римом. Но в Москве соглашения  не приняли, так как
сами  же  греки   целыми  столетиями   воспитывали  в  русских  ненависть  к
католичеству.  Исидор  был  взят  под  стражу  и  ухитрился  бежать,  "изшел
бездверием", скрылся  в  Литву  и  оттуда перебрался в Италию.  А  в  Москве
решились  отделиться  от  константинопольского патриархата,  который  предал
православие папе, и впредь самим ставить себе митрополита по избранию собора
русских  архиереев. Новым порядком и был поставлен в  митрополиты московские
рязанский  епископ  Иона. В  то же  время  в юго-западной  Руси,  на  старой
киевской митрополии, водворились особые митрополиты, по-прежнему назначаемые
из Константинополя.


     Время великого князя Ивана III
     Значение эпохи. Преемником Василия Темного был  его  старший  сын  Иван
Васильевич. Историки смотрят на него различно. Соловьев  говорит, что только
счастливое положение Ивана III после целого ряда умных предшественников дало
ему возможность смело вести обширные предприятия. Костомаров судит Ивана еще
строже, --  он  отрицает  в  нем  всякие  политические способности в  Иване,
отрицает  в   нем  и   человеческие   достоинства.  Карамзин  же   оценивает
деятельность Ивана III совсем иначе: не сочувствуя насильственному характеру
преобразований  Петра, он ставит Ивана III выше даже Петра Великого. Гораздо
справедливее  и спокойнее относится к  Ивану III Бестужев-Рюмин. Он говорит,
что  хотя и  много было сделано предшественниками Ивана и что  поэтому Ивану
было легче работать, тем не менее он велик потому, что умел завершить старые
задачи и поставить новые.
     Слепой отец сделал Ивана своим сопроводителем и еще при своей жизни дал
ему титул великого князя. Выросши в  тяжелое  время междоусобий и смут, Иван
рано приобрел  житейский опыт  и привычку к делам. Одаренный большим умом  и
сильной  волей, он  блестяще  повел  свои  дела и, можно  сказать,  закончил
собирание  великорусских  земель  под  властью  Москвы,  образовав из  своих
владений  единое  Великорусское  государство.  Когда  он  начал княжить, его
княжество  было  окружено  почти  отовсюду  русскими  владениями:  господина
Великого  Новгорода,  князей  тверских,  ростовских, ярославских, рязанских.
Иван  Васильевич  подчинил  себе  все  эти  земли  или  силой,  или  мирными
соглашениями. В конце своего княжения он имел лишь иноверных  и иноплеменных
соседей: шведов, немцев, литву, татар.  Одно  это обстоятельство должно было
изменить его политику. Ранее, окруженный такими же, как он сам, владетелями,
Иван был одним из многих удельных  князей, хотя бы  и самым сильным; теперь,
уничтожив этих князей, он превратился в единого государя целой народности. В
начале своего княжения он мечтал о примыслах, как мечтали о них его удельные
предки;  в конце же он должен был думать о защите целого народа от иноверных
и иноземных его врагов.  Коротко говоря, сначала его политика была удельной,
а затем эта политика стала национальной.
     Приобретя  такое значение, Иван III не мог, разумеется, делиться  своей
властью с другими князьями московского дома. Уничтожая чужие уделы (в Твери,
Ярославле,  Ростове),  он  не   мог  оставлять  удельных  порядков  в  своей
собственной родне.  Для изучения этих  порядков мы имеем большое  количество
духовных  завещаний  московских  князей  XIV  и XV вв. и по ним  видим,  что
постоянных правил, которыми бы устанавливался  однообразный порядок владения
и наследования, не было; все это определялось каждый  раз  завещанием князя,
который мог  передать свои владения кому хотел.  Так, например, князь Семен,
сын Ивана Калиты, умирая бездетным,  завещал  свой  личный удел жене, помимо
братьев. Князья смотрели на  свои  земельные владения, как на статьи  своего
хозяйства,  и совершенно одинаково делили  и движимое имущество,  и  частные
земельные  владения, и  государственную  территорию.  Последняя  обыкновенно
делилась  на  уезды   и  волости  по  их  хозяйственному  значению   или  по
историческому происхождению. Каждый  наследник  получал  свою  долю  в  этих
землях, точно так же  как получал  свою  долю и в  каждой  статье  движимого
имущества. Самая  форма  духовных грамот  князей была  та же,  что  и  форма
духовных завещаний лиц; точно так же грамоты совершались при свидетелях и по
благословению  духовных  отцов.  По   завещаниям   можно  хорошо  проследить
отношения  князей друг к другу. Каждый удельный  князь  владел  своим уделом
независимо;  младшие удельные князья должны  были  слушаться  старшего,  как
отца,  а  старший  должен  был  заботиться  о  младших;  но это  были скорее
нравственные,  нежели  политические  обязанности.  Значение  старшего  брата
обусловливалось   чисто  материальным  количественным  преобладанием,  а  не
излишком прав и власти. Так, например, Дмитрий Донской дал  старшему из пяти
сыновей треть всего имущества, а Василий Темный -- половину. Иван III уже не
хотел довольствоваться избытком одних  материальных  средств и желал полного
господства  над  братьями.  При первой возможности  он отнимал уделы у своих
братьев и ограничивал их  старые права. Он требовал от них повиновения себе,
как государю от подданных. Составляя свое завещание, он сильно обделил своих
младших сыновей в пользу старшего их брата, великого князя Василия и,  кроме
того, лишил их всяких державных  прав,  подчинив великому князю, как простых
служебных князей. Словом, везде  и во всем Иван проводил взгляд на  великого
князя,  как на единодержавного и самодержавного  монарха, которому одинаково
подчинены  как  его  служилые  князья,  так и простые слуги.  Новыя мысль  о
народном  единодержавном  государе  вела  к переменам в  дворцовой  жизни, к
установлению   придворного   этикета   ("чина"),   к   большей  пышности   и
торжественности обычаев,  к  усвоению разных  эмблем  и  знаков,  выражавших
понятие  о   высоком  достоинстве  великокняжеской  власти.  Так,  вместе  с
объединением  северной  Руси совершалось  превращение московского  удельного
князя в государя-самодержца всей Руси.
     Наконец,  став  национальным  государем, Иван  III  усвоил  себе  новое
направление во внешних отношениях  Руси. Он сбросил с себя последние остатки
зависимости от  золотоордынского  хана.  Он  начал  наступательные  действия
против Литвы,  от  которой Москва до  тех пор  только  оборонялась.  Он даже
заявил  притязания на все те русские  области,  которыми  со времен Гедимина
владели литовские  князья: называя себя государем "всея  Руси", он под этими
словами  разумел  не только северную, но и южную, и западную  Русь.  Твердую
наступательную  политику вел  Иван III и  относительно Ливонского ордена. Он
умело  и решительно пользовался теми силами  и средствами, которые  накопили
его предки и которые он сам создал в объединенном государстве.
     В  этом и заключается важное  историческое значение княжения Ивана III.
Объединение северной Руси вокруг  Москвы началось давно: при Дмитрии Донском
обнаружились первые его признаки; совершилось же оно при Иване III. С полным
правом поэтому Ивана III можно назвать создателем Московского государства.
     Подчинение  Великого   Новгорода.  Мы  знаем,  что  в  последнее  время
самостоятельной новгородской жизни в Новгороде  шла постоянная  вражда между
лучшими и  меньшими людьми. Часто переходя  в открытые  усобицы, эта  вражда
ослабляла Новгород и делала его легкой добычей для сильных соседей -- Москвы
и  Литвы. Все великие  московские князья старались взять  Новгород  под свою
руку и держать там своих служилых князей в  качестве московских наместников.
Не  раз за неповиновение новгородцев великим князьям москвичи ходили  войной
на  Новгород,  брали  с  него  окуп (контрибуцию) и  обязывали новгородцев к
послушанию.  После победы над Шемякой,  который скрылся в Новгороде, Василий
Темный разгромил новгородцев, взял с них 10 000 рублей и заставил присягнуть
на  том,  что Новгород  будет  ему  послушен и  не будет принимать никого из
враждебных ему князей.  Притязания Москвы на Новгород заставляли новгородцев
искать союза и защиты у  литовских  великих князей;  а те, со своей стороны,
при  всякой  возможности старались подчинить себе новгородцев и брали с  них
такие  же  окупы,  как  Москва, но в  общем  плохо помогали  против  Москвы.
Поставленные  между  двух  страшных врагов, новгородцы  пришли к убеждению в
том, что они  сами не могут охранить  и поддержать свою независимость и  что
только постоянный союз  с кем-либо из соседей может  продлить  существование
Новгородского  государства. В Новгороде образовались две партии: одна --  за
соглашение с Москвой, другая  -- за соглашение с Литвой. За Москву стояло по
преимуществу  простонародье, за Литву -- бояре. Простые новгородцы видели  в
московском  князе  православного  и  русского  государя,  а в  литовском  --
католика и  чужака.  Передаться  из  подчинения  Москве в  подчинение  Литве
значило бы для них  изменить своей вере и народности. Бояре же новгородские,
с  семьей Борецких  во  главе,  ожидали от Москвы полного разрушения старого
новгородского строя  и мечтали сохранить его именно в союзе  с Литвой. После
разгрома Новгорода  при Василии  Темном литовская партия  в Новгороде  взяла
верх  и   стала  подготовлять   освобождение  от   московской   зависимости,
установленной при Темном, --  путем перехода под  покровительство литовского
князя.  В  1471  г.  Новгород,  руководимый  партией  Борецких,  заключил  с
литовским великим  князем  и  королем польским Казимиром Ягайловичем (иначе:
Ягеллончиком) союзный договор, по которому король обязался защищать Новгород
от Москвы,  дать  новгородцам своего  наместника  и соблюдать  все вольности
новгородские и старину.
     Когда в Москве узнали о переходе Новгорода  к Литве,  то  взглянули  на
это, как на измену не только великому князю, но и вере и русскому народу.  В
этом смысле великий князь Иван писал в Новгород, убеждая новгородцев отстать
от  Литвы  и короля-католика.  Великий князь собрал у  себя большой совет из
своих  военачальников и  чиновников вместе с духовенством, объявил на совете
все новгородские неправды и измену и спрашивал у совета мнения о том, начать
ли немедля  войну с  Новгородом или ждать зимы, когда замерзнут новгородские
реки, озера  и болота.  Решено было  воевать немедля.  Походу на новгородцев
придан был вид похода за веру на отступников: как Дмитрий Донской вооружился
на  безбожного Мамая,  так,  по словам  летописца, благоверный великий князь
Иоанн  пошел на этих отступников от православия к латинству. Московская рать
разными дорогами  вошла в новгородскую землю. Под начальством князя  Даниила
Холмского она  скоро победила новгородцев: сначала один московский отряд  на
южных берегах Ильменя разбил  новгородское войско, а затем в  новой битве на
р.  Шелони главные  силы новгородцев потерпели страшное поражение.  Посадник
Борецкий попал в плен и был казнен. Дорога на Новгород была открыта, а Литва
не  помогла Новгороду. Пришлось  новгородцам смириться пред Иваном и просить
пощады.  Они  отказались  от  всяких  сношений  с  Литвой  и  обязались быть
неотступными  от  Москвы; сверх того они  заплатили великому  князю огромный
окуп  в  15  1/2  тыс. рублей. Иван  возвратился  в  Москву, а  в  Новгороде
возобновились внутренние  смуты.  Обижаемые своими насильниками,  новгородцы
жаловались  великому князю на обидчиков, и Иван лично отправился в 1475 г. в
Новгород для  суда и управы. Правосудие московского князя, не пощадившего на
своем суде сильных бояр, повело  к тому,  что новгородцы,  терпевшие обиды у
себя дома,  стали ездить из  года в год  в  Москву просить суда  у Ивана. Во
время  одного  из  таких  приездов  два  чиновника  новгородских  титуловали
великого князя  "государем", тогда  как раньше  новгородцы звали московского
князя  "господином".  Разница была  большая:  слово  "государь"  в  то время
значило  то же,  что теперь значит  слово "хозяин"; государем тогда называли
своего  хозяина  рабы и  слуги.  Для вольных  же новгородцев  князь  не  был
"государем",  и они его звали почетным титулом "господин", так же точно, как
звали и свой вольный город "господином Великим Новгородом". Естественно, что
Иван  мог  схватиться   за  этот  повод,  чтобы   покончить  с  новгородской
вольностью. Его  послы спросили  в Новгороде:  на каком основании новгородцы
называют  его  государем и  какого  хотят  государства? Когда же  новгородцы
отреклись от нового титула и сказали,  что никого не уполномочивали называть
Ивана  государем,  то  Иван   пошел  походом   на  Новгород  за  их  ложь  и
запирательство. Новгород не имел сил бороться с Москвой, Иван осадил город и
начал  переговоры с новгородским владыкой  Феофилом и боярами. Он потребовал
безусловной  покорности   и  объявил,  что  хочет  в  Новгороде   такого  же
государства,  как  в  Москве: вечу  не  быть,  посаднику  не  быть,  а  быть
московскому  обычаю, как  государи великие князья держат  свое государство у
себя  в московской  земле. Долго думали  новгородцы и, наконец, смирились: в
январе 1478 г. согласились они на  требование великого  князя и целовали ему
крест. Новгородское государство перестало существовать; вечевой колокол  был
увезен в  Москву.  Туда же  была  отправлена  семья бояр Борецких,  во главе
которой  стояла  вдова  посадника   Марфа   (ее   считали  руководительницей
противомосковской партии в  Новгороде).  Вслед за  Великим  Новгородом  были
подчинены Москвой  и все новгородские земли. Из них Вятка  оказала некоторое
сопротивление. В  1489  г. московские  войска (под начальством князя Даниила
Щеняти) силой покорили Вятку.
     В первый год после подчинения Новгорода великий князь Иван  не  налагал
своей опалы на новгородцев" и не принимал крутых  мер против них. Когда же в
Новгороде  попробовали  восстать и  вернуться к старине,  -- всего через год
после  сдачи великому  князю,  --  тогда  Иван начал с  новгородцами  крутую
расправу. Владыка новгородский  Феофил  был взят  и отправлен  в  Москву,  а
взамен  его  был прислан в Новгород архиепископ Сергий.  Много  новгородских
бояр было казнено, еще больше было переселено на восток, в московские земли.
Исподволь все лучшие люди новгородские  были выведены из Новгорода, а  земли
их взяты на  государя  и  розданы московским служилым людям, которых великий
князь в большом числе поселил в новгородских пятинах.  Таким образом исчезла
совсем  новгородская  знать,  а  с  ней  исчезла  и  память  о  новгородской
вольности. Меньшие люди новгородские, смерды  и половники, были избавлены от
боярского гнета;  из них  были  образованы крестьянские  податные общины  на
московский  образец.  В  общем,  их положение  улучшилось,  и  они  не имели
побуждения жалеть о  новгородской старине. С уничтожением новгородской знати
пала и новгородская  торговля с Западом, тем  более что Иван  III выселил из
Новгорода  немецких купцов. Так  была уничтожена самостоятельность  Великого
Новгорода.  Псков пока сохранил свое самоуправление,  ни в чем не выходя  из
воли великого князя.
     Подчинение  удельных княжеств.  При  Иване  III  деятельно продолжалось
подчинение и  присоединение удельных  земель. Те  из  мелких  ярославских  и
ростовских князей, которые до Ивана  III  сохранили  еще свою независимость,
при Иване все передали  свои земли Москве и били челом великому князю, чтобы
он принял их к  себе  в службу. Становясь московскими слугами и обращаясь  в
бояр московского князя, эти князья сохраняли за собой свои родовые земли, но
уже не в качестве  уделов,  а как  простые  вотчины.  Они  были  их частными
собственностями,  а "государем"  их земель почитался уже московский  великий
князь.  Таким  образом все  мелкие  уделы  были собраны  Москвой; оставались
только  Тверь  и  Рязань.  Эти "великие  княжения",  когда-то  боровшиеся  с
Москвой,  теперь были слабы  и сохраняли  только  тень своей  независимости.
Последние  рязанские  князья,  два  брата  --  Иван  и Федор,  были  родными
племянниками Ивана  III (сыновьями его сестры Анны). Как мать их, так и сами
они не выходили из воли Ивана, и великий князь, можно сказать, сам правил за
них  Рязанью. Один  из братьев (князь Федор) скончался  бездетным и  завещал
свой  удел дяде великому  князю,  отдав, таким образом, добровольно половину
Рязани Москве. Другой брат (Иван)  умер также молодым, оставив малютку  сына
по имени Иван,  за которого  правила его бабушка и брат ее Иван  III. Рязань
оказалась  в полной  власти Москвы. Повиновался Ивану  III  и тверской князь
Михаил Борисович. Тверская знать ходила даже с москвичами покорять Новгород.
Но  позднее, в  1484--1485 гг., отношения  испортились. Тверской князь завел
дружбу  с Литвой, думая от литовского  великого князя получить помощь против
Москвы. Иван III, узнав  об  этом, начал войну с Тверью и, конечно, победил.
Михаил Борисович убежал в Литву, а Тверь  была присоединена к Москве (1485).
Так совершилось окончательное объединение северной Руси.
     Мало  того,  объединительная  национальная  политика  Москвы  влекла  к
московскому  государю  и  таких служилых  князей,  которые  принадлежали  не
северной Руси, а  Литовско-Русскому княжеству.  Князья вяземские, одоевские,
новосильские, воротынские  и  многие другие, сидевшие на восточных  окраинах
Литовского государства, бросали своего великого князя и переходили на службу
московскую, подчиняя  московскому князю и свои земли. Именно переход  старых
русских  князей  от  католического  государя  Литвы  к  православному  князю
северной Руси и давал повод московским  князьям считать себя государями всей
Русской земли, даже и той, которая  находилась под литовским владычеством  и
хотя еще не соединялась с Москвой, но должна была, по их мнению, соединиться
по единству веры, народности и старой династии Св. Владимира.
     Семейные и придворные дела. Необыкновенно быстрые успехи великого князя
Ивана III в собирании русских земель сопровождались существенными переменами
в  московском придворном быту.  Первая жена Ивана III, тверская княжна Мария
Борисовна,  умерла рано, в 1467 г., когда Ивану не  было еще и 30 лет. После
нее  у  Ивана  остался  сын  --  князь  Иван  Иванович  "Молодой",  как  его
обыкновенно называли. В ту пору уже завязывались сношения Москвы с западными
странами.  По  разным причинам,  римский папа был заинтересован  тем,  чтобы
установить сношения с Москвой и подчинить ее своему влиянию. От папы и вышло
предположение  устроить  брак  молодого   московского  князя  с  племянницей
последнего  константино  польского  императора Зоей-Софией  Палеолог.  После
взятия   Царьграда  турками  (1453)  брат   убитого  императора  Константина
Палеолога,  по имени Фома, бежал с семейством в Италию и  там умер,  оставив
детей  на попечение папы. Дети были  воспитаны  в духе Флорентийской унии, и
папа имел  основания надеяться, что, выдав Софью  за московского  князя,  он
получит  возможность  ввести  унию  в  Москву.  Иван  III согласился  начать
сватовство и отправил в Италию послов за невестой. В 1472  г. она приехала в
Москву и брак состоялся. Однако надеждам папы не было суждено осуществиться:
папский  легат, сопровождавший Софью, не имел никакого успеха в Москве; сама
Софья  ничем  не  содействовала  торжеству  унии,  и,  таким  образом,  брак
московского князя  не повлек за собой никаких видимых последствий для Европы
и католичества  [*Роль Софьи  Палеолог  основательно исследована проф. В. И.
Саввою  ("Московские  цари и  Византийские василевсы",  1901).]. Но он  имел
некоторые последствия для московского двора.
     Во-первых,  он содействовал  оживлению и укреплению завязавшихся  в  ту
эпоху  сношений Москвы с  Западом, с Италией  в особенности. Вместе с Софьей
прибыли в Москву  греки  и итальянцы; приезжали  они и впоследствии. Великий
князь  держал  их у  себя, как "мастеров",  поручая им  строение  крепостей,
церквей и палат, литье пушек, чеканку монеты. Иногда этим мастерам вверялись
дипломатические дела, и они ездили в Италию с поручениями от великого князя.
Выезжих итальянцев  в  Москве называли  общим  именем "фрязин"  (от  "фряг",
"франк");  таким  образом действовали  в  Москве Иван  Фрязин,  Марк Фрязин,
Антоний  Фрязин  и  т.  п.   Из  итальянских  мастеров  особой  известностью
пользовался  Аристотель   Фиоравенти,   построивший  в   Московском   Кремле
знаменитые  Успенский  собор и Грановитую палату.  Вообще трудами итальянцев
при Иване  III Кремль был  обстроен и  украшен  заново. Рядом  с "фряжскими"
мастерами у Ивана III  работали и немецкие,  хотя в его  пору  они не играли
первой роли; выдавались только лекаря-"немчины".  Кроме  мастеров,  в Москве
появлялись иноземцы  гости  (например, греческая родня  Софьи)  и  послы  от
западноевропейских  государей.  (Между   прочим,   посольство  от   римского
императора  предлагало Ивану  III титул короля, от которого Иван отказался).
Для приема  гостей и послов  при московском дворе был выработан определенный
"чин" (церемониал),  совсем отличный от того чина, который соблюдался прежде
при приемах татарских посольств. И вообще порядок придворной жизни при новых
обстоятельствах изменился, стал сложнее и церемоннее.
     Во-вторых, появлению в Москве Софьи московские люди приписывали большие
перемены  в  характере  Ивана  III и  замешательства в княжеской  семье. Они
говорили, что,  как  пришла Софья с греками, так земля замешалася, и  пришли
нестроения великие. Великий князь изменил свое обращение с окружающими: стал
держать  себя не так просто и доступно, как прежде, требовал знаков внимания
к себе,  стал взыскателен и легко опалялся  (налагал немилость) на  бояр. Он
стал обнаруживать  новое, непривычно  высокое  представление о своей власти.
Женившись  на  греческой  царевне,  он  как  будто  считал  себя  преемником
исчезнувших греческих императоров и намекал на это преемство тем, что усвоил
себе византийский герб -- двуглавого орла. Словом, после брака с Софьей Иван
III проявил большое  властолюбие,  которое потом  испытала на  себе  и  сама
великая княгиня. В конце  своей жизни Иван совсем было поссорился с Софьей и
отдалил  ее от себя. Ссора  их произошла по вопросу о престолонаследии.  Сын
Ивана III от первого брака, Иван Молодой,  умер в  1490 г., оставив великому
князю маленького внука Дмитрия. Но у  великого князя был другой сын от брака
с Софьей -- Василий. Кому было наследовать престол московский: внуку Дмитрию
или же сыну Василию? Сначала Иван III решил дело в пользу Дмитрия и при этом
наложил свою опалу на Софью и Василия. Дмитрия он  при своей жизни венчал на
царство  (именно  на царство,  а  не на  великое  княжение).  Но  через  год
отношения переменились:  Дмитрий был  отстранен,  а Софья с  Василием  снова
вошли в милость. Василий  получил титул великого князя и  стал  соправителем
отца.  При этих  переменах терпели придворные  Ивана III: с опалой  на Софью
попали в немилость  ее  приближенные,  причем  несколько человек  было  даже
казнено смертью; с опалой на Дмитрия  великий князь также воздвиг гонение на
некоторых бояр и одного из них казнил.
     Вспоминая  все  то,  что  происходило  при дворе  Ивана  III  после его
женитьбы на  Софье, московские люди высказывали осуждение Софье и считали ее
влияние  на мужа скорее  вредным, чем  полезным. Ей  они приписывали падение
старых обычаев и разные новизны в московском быту, а также и порчу характера
ее мужа и сына, ставших  властными и грозными монархами. Не следует, однако,
преувеличивать значение  личности  Софьи:  если  бы ее и  вовсе не было  при
московском  дворе, все равно московский великий князь сознал бы свою силу  и
полновластие, и сношения с Западом все равно завязались бы. К этому вел весь
ход московской истории, в силу которого московский великий князь стал единым
государем могучей великорусской  народности и соседом нескольких европейских
государств.
     Внешняя  политика Ивана  III. Во  время Ивана III существовали уже  три
самостоятельных татарских орды  в  пределах  нынешней России.  Золотая Орда,
истощенная усобицами,  доживала свой век. Рядом с ней в XV в. образовалась в
Черноморье  Крымская Орда, в которой утвердилась  династия  Гиреев (потомков
Ази-Гирея).  В Казани золотоордынские выходцы основали, также  в середине XV
в., особую  орду, объединив под татарской властью финских инородцев: мордву,
черемису, вотяков. Пользуясь несогласиями и  постоянными междоусобиями среди
татар, Иван III исподволь добился того, что подчинил Казань своему влиянию и
сделал  своим подручником казанского  хана или "царя" (тогда ханов  москвичи
называли царями). С крымским царем  у Ивана III образовалась прочная дружба,
так как оба  они имели  общего  врага  --  Золотую  Орду,  против которой  и
действовали вместе.  Что же касается до Золотой Орды, то Иван III  прекратил
всякие зависимые к ней отношения: не давал дани, не ехал в Орду, не оказывал
почтения  хану. Рассказывали,  что  однажды Иван III даже бросил  на землю и
топтал  ногой ханскую  "басму", т.е. тот знак (по  всей вероятности, золотую
пластину, "жетон" с надписью), который хан вручил своим послам  к Ивану, как
доказательство  их  полномочий  и власти.  Слабый золотоордынский хан  Ахмат
пытался  действовать против Москвы в  союзе  с Литвой; но так как  Литва  не
давала  ему  верной  помощи,  то  он  ограничивался  набегами на  московские
границы. В 1472 г. он пришел к берегам Оки и, пограбив,  ушел назад, не смея
идти на саму  Москву. В 1480  г. он  повторил свой  набег. Оставив вправо от
себя верховья  Оки, Ахмат пришел на р.  Угру,  в пограничные между Москвой и
Литвой  места. Но и здесь  он не получил никакой  помощи  от Литвы, а Москва
встретила его сильной ратью. На Угре и стали  друг против друга Ахмат и Иван
III -- оба в нерешимости  начать прямой бой. Иван III велел готовить столицу
к осаде, отправил свою жену Софью из Москвы на север и сам приезжал с Угры к
Москве, боясь как татар, так и своих родных братьев (это прекрасно  показано
в  статье  А. Е.  Преснякова "Иван III  на Угре"). Они были с ним  в ссоре и
внушали   ему   подозрение  в   том,  что   изменят  в  решительную  минуту.
Осмотрительность  Ивана и медлительность его показались  народу трусостью, и
простые  люди, готовясь  в  Москве  к осаде,  открыто негодовали  на  Ивана.
Духовный  отец великого князя, архиепископ  ростовский  Вассиан, и  словом и
письменным "посланием", увещевал  Ивана не быть  "бегуном", а  храбро  стать
против врага. Однако Иван так и не решился напасть на татар. В  свою очередь
и Ахмат, простояв на Угре с лета до ноября месяца, дождался снегов и морозов
и должен  был  уйти домой. Сам  он скоро  был убит в усобице, а  его сыновья
погибли  в борьбе  с Крымской  Ордой,  и  самая  Золотая  Орда  окончательно
распалась  (1502). Так  окончилось  для  Москвы "татарское  иго",  спадавшее
постепенно  и в последнюю свою пору бывшее номинальным. Но не окончились для
Руси беды от татар. Как крымцы, так и казанцы, и нагаи, и все мелкие кочевые
татарские орды,  близкие к русским границам и "украйнам", постоянно нападали
на эти украйны, жгли,  разоряли жилища и  имущество, уводили с собой людей и
скот.  С этим  постоянным  татарским разбоем русским людям пришлось бороться
еще около трех столетий.
     Отношения Ивана  III к  Литве при великом князе  Казимире Ягайловиче не
были мирными. Не желая усиления Москвы, Литва стремилась поддерживать против
Москвы Великий Новгород и Тверь, поднимала на Ивана III татар. Но у Казимира
не было достаточно сил, чтобы вести с Москвой открытую  войну. После Витовта
внутренние  осложнения  в  Литве ослабили ее. Усиление польского  влияния  и
католической пропаганды создало в  Литве  много недовольных князей; они, как
мы знаем, уходили в московское подданство со своими вотчинами. Это еще более
умаляло  литовские  силы и  делало  для  Литвы  очень  рискованным  открытое
столкновение  с Москвой.  Однако  оно  стало неизбежным  по  смерти Казимира
(1492), когда Литва  избрала себе великого князя особо от Польши. В то время
как  королем Польши стал сын Казимира Ян Альбрехт,  в  Литве вокняжился  его
брат Александр  Казимирович.  Воспользовавшись  этим  разделением,  Иван III
начал  войну против Александра и добился того, что Литва  формально уступила
ему  земли  князей, перешедших в Москву (вяземских, новосильских, одоевских,
воротынских, белевских), и кроме того, признала за ним  титул "государя всея
Руси". Заключение мира  было закреплено  тем,  что Иван III выдал  свою дочь
Елену замуж за Александра Казимировича. Александр был сам католик, но обещал
не принуждать к католичеству своей православной супруги. Однако  ему  трудно
было сдержать  это  обещание из-за  внушений своих  католических советников.
Судьба  великой  княгини  Елены  Ивановны  была очень  печальна,  и  ее отец
напрасно требовал от Александра лучшего с ней обращения. С другой стороны, и
Александр обижался  на  московского великого  князя. К  Ивану  III на службу
продолжали проситься  православные  князья из Литвы, объясняя свое нежелание
оставаться  под властью Литвы гонением  на их веру. Так, Иван  III  принял к
себе  князя  бельского  и   князей  новгород-северского  и  черниговского  с
громадными вотчинами по Днепру и  Десне. Война между Москвой и Литвой  стала
неизбежна. Она шла с  1500 по 1503 г., причем сторону Литвы принял Ливонский
орден,  а сторону  Москвы  -- крымский хан.  Окончилось дело перемирием,  по
которому Иван  III  удержал за собой  все приобретенные  им княжества.  Было
очевидно,  что  Москва в  ту минуту была сильнее Литвы, точно так же как она
была сильнее и ордена. Орден,  несмотря на отдельные военные удачи, заключил
с Москвой также не особенно почетное перемирие. До Ивана III, под  напором с
запада,  Московское  княжество  уступало  и  проигрывало; теперь  московский
великий князь сам начинает наступать на своих соседей и, увеличивая с запада
свои владения, открыто высказывает притязание на присоединение к Москве всех
вообще русских земель.
     Воюя  со своими западными соседями, Иван III  искал  дружбы и  союзов в
Европе. Москва при нем  вступила  в  дипломатические  сношения  с Данией,  с
императором, с Венгрией, с Венецией, с Турцией. Окрепшее русское государство
входило понемногу в круг европейских международных отношений и начинало свое
общение с культурными странами Запада.
     Великий князь Василий III Иванович. Иван III, по примеру своих предков,
составил  завещание,  в  котором поделил  свои владения  между  своими пятью
сыновьями. По форме это  завещание было похоже на старые княжеские  душевные
грамоты,  но по  сути  своей оно окончательно  устанавливало  новый  порядок
единодержавия в Московском государстве.  Старшего  своего  сына Василия Иван
III делал прямо государем над братьями и ему  одному давал  державные права.
Василий получил один 66 городов, а четверо его братьев -- только тридцать, и
притом  мелких.  Василий один  имел  право бить монету,  сноситься с другими
государствами;  он наследовал все выморочные уделы  бездетных родственников;
только  его  детям  принадлежало великое  княжение,  от  которого отказались
заранее его  братья. Таким  образом  Василий был государем,  а его  братья и
прочая родня -- подданными. Такова основная мысль завещания Ивана III.
     Василий  III  наследовал  властолюбие  своего  отца,  но  не  имел  его
талантов. Вся его  деятельность была продолжением  того, что делал его отец.
Чего не успел  довершить Иван III, то доканчивал  Василий. Покорив Новгород,
Иван  оставил  прежнее самоуправление в Пскове.  Внутренняя жизнь  Пскова не
давала  тогда  поводов  к вмешательству  в  его  дела.  Во  Пскове  не  было
внутренних усобиц. Находясь на окраине Русской земли, в постоянном страхе от
литвы  и немцев, Псков крепко держался Москвы, был ей послушен и всегда имел
у  себя, вместо самостоятельного князя, московского  наместника.  При  таких
условиях   псковское   вече   не   могло   сохранить   за   собой   прежнего
самостоятельного  политического   значения;   оно  стало   органом  местного
самоуправления  под  главенством  московского  государя.  Однако  послушание
псковичей  великому князю  не  обеспечивало  их  от  притеснений со  стороны
московских наместников.  Псковичи жаловались на  своих "князей" в Москву,  а
наместники жаловались на псковичей. В 1510 г., после  одной  из  таких ссор,
Василий III уничтожил вече во Пскове, взял в Москву вечевой колокол и  вывел
из  Пскова на жительство в  московские волости 300 семей псковичей, а  на их
место прислал  столько  же  семей из  московских  городов.  Псков  не оказал
великому князю никакого сопротивления:
     псковичи  только слезами  оплакивали потерю  своей вековой  вольности и
жаловались, что  город их  поруган и разорен, "а  псковичи бедные  не ведали
правды московские".
     То  же было  и с  Рязанью. Иван III, овладев  одной  половиной  Рязани,
другую оставил за малолетним рязанским князем Иваном, но управлял Рязанью за
него, как его дед. Московская опека продолжалась и при  Василии III. Однако,
возмужав, рязанский князь стал тяготиться зависимостью от Москвы и мечтать о
самостоятельности. Заметив это, Василий арестовал князя Ивана, а его волость
присоединил  к Москве  (1517). Как и во Пскове, рязанцев  толпами выводили в
московские  волости,  а  на  их  место  селили  москвичей.  Такой "вывод" из
покоренных земель  делали  для  того,  чтобы  уничтожить  в них  возможность
восстаний и отпадении от Москвы.
     Наконец, оставались еще князья Северной земли,  перешедшие к Ивану  III
от   литовского   великого   князя  со   своими  волостями.   Василий   III,
воспользовавшись их распрями, выгнал  этих  князей из  их  городов и взял их
владения к Москве  (1523). Таким  образом, все так  называемые "уделы"  были
упразднены, и  в Московском государстве  остались  только  простые  служилые
князья,  которые  в  своих  вотчинах не имели уже никаких  державных прав  и
служили великому князю, как простые бояре.
     Внешняя  политика Василия  была  продолжением  политики предшествующего
княжения. Москва по-прежнему  притягивала к себе выходцев  из  Литвы (князья
Глинские), а Литва, как и  ранее,  не могла примириться с  уходом князей  из
литовского  подданства.  Дважды  вспыхивала  война  между  Василием  III   и
литовским великим  князем  Сигизмундом Казимировичем. Василий  III овладел в
1514  г.  Смоленском,  имевшим  важное  военное значение. Как  ни  старались
литовцы, эта крепость осталась  в  московских руках, и Литва  была вынуждена
заключить (в  1522 г.) перемирие  с уступкой  Смоленска  Москве до  "вечного
мира" или  "докончания". Но  этого  "докончания" так и не было достигнуто  в
течение более  чем столетия, ибо Литва и Москва  никак  не могли размежевать
между собой спорные промежуточные между ними русские волости.
     Татарские  отношения  после  падения Золотой Орды  не стали  легче  для
Москвы. Дружба с Крымом  при  Василии III прекратилась,  а влияние Москвы  в
Казани не было  прочно. И  со стороны Крыма, и  со стороны Казани на русские
области  совершались  постоянные   набеги.  На  южных  границах  Московского
государства грабили крымцы; в местах  нижегородских, костромских и  галицких
--  казанские татары  и  подчиненная  им  мордва и черемиса.  От татарской и
черемисской  "войны" русские люди не могли  жить спокойно у себя  дома  и не
имели  возможности колонизовать  ни плодородной черноземной полосы на юге от
Оки (так называемого "дикого поля"), ни лесных пространств за Волгой по  рр.
Унже и Ветлуге. Вся  восточная и южная окраина государства была в постоянном
страхе татарских набегов. Мало того, если татарам удавалось  не встретить на
границах  Руси московской  сторожевой рати,  они устремлялись в  центральные
русские волости и добирались  даже до самой Москвы. Василию  III  оставалось
только сторожить  свои границы и при  случае вмешиваться  во внутренние дела
татар и укреплять среди них свое влияние. В Казани это и удавалось. Крым же,
к  сожалению, был  так  далек  от  Москвы, что нельзя было хорошо следить за
крымцами  и влиять  на них. Московское правительство ограничивалось тем, что
посылало в Крым посольство с  "поминками", т.е.  подарками,  которыми думало
задобрить  и замирить врага; а в то же время ежегодно летом на южной границе
государства  (шедшей  по  берегу средней Оки  и  потому  называвшейся  тогда
"берегом") ставились  войска,  чтобы  стеречь "берег" от внезапных  набегов.
Сверх  того, в наиболее опасных местах  строили на Оке и за Окой недоступные
для татар каменные крепости (Калуга, Тула, Зарайск) и помещали в них войска.
     Василий III был  женат на Соломонии  из  боярского  рода Сабуровых и не
имел  детей.  Он,  однако,  никак не  хотел оставить великого княжения своим
братьям (Юрию и Андрею), так как, по его мнению, они и своих уделов не умели
устроить. Поэтому, с разрешения митрополита (Даниила), он заставил свою жену
постричься в монахини (с  именем Софьи) и отправил ее на житье в Суздальский
женский Покровский монастырь. Сам же женился вторично,  взяв за себя  княжну
Елену  Васильевну Глинскую,  из рода литовских выходцев. В этом браке у него
было два сына, Иван и Юрий. Старшему из них было всего 3 года, когда Василий
III заболел случайным нарывом и умер, не дожив до 60 лет.
     Отношения к боярству. Властный,  требовательный и строгий,  Василий  не
обладал достоинствами Ивана III, но  зато еще более его  любил власть и умел
показать свое могущество  и самовластие всем его окружавшим. При нем простые
удельные  отношения  подданных к  государю исчезают. Герберштейн, германский
посол, бывший  в ту пору в  Москве,  замечает,  что Василий III имел власть,
какой  не  обладал ни один монарх, и затем  добавляет, что  когда спрашивают
москвичей  о неизвестном им деле,  они говорят, равняя  князя с  Богом:  "Мы
этого не  знаем,  знает Бог  да государь".  Такой казалась  власть  государя
иноземцам; но пойманные  ими фразы  назначались не  только для  того,  чтобы
политически  возвысить государя  в дипломатических сношениях  с  иноземцами;
внутренние отношения действительно  менялись, и власть московского  государя
росла  не  только  по  отношению  к  удельным  князьям  как  власть  единого
властителя  сильного государя, но и  в  отношениях подданных. Эта  перемена,
отношений к подданным резче всего сказалась изменениями в быте боярства.
     В Москве  издавна,  благодаря  богатству  московских  князей  и  другим
причинам, собралось многочисленное боярство: со времени Ивана Калиты с юга и
с  запада приезжали  сюда  именитые  бояре  и мало-помалу около  московского
великокняжеского стола столпилось больше слуг, чем  у кого бы  то ни было из
других русских  князей.  Основанием  отношений  между  князем  и боярами  до
половины  XV  в.  в  Москве был  договор; боярин приходил "служить князю", а
князь за  это  должен  был его  "кормить", -- вот главное условие  договора.
Сообразно  с  этим  каждый  служилый боярин  имел право  на  "кормление"  по
заслугам и вместе с тем право  отъезда и участия в совете князя. До половины
XV в. интересы боярства были тесно связаны с интересами князя: боярин должен
был стараться об усилении своего князя, так как чем сильнее князь, тем лучше
служить  боярину  и тем  безопаснее  его  вотчина.  Князья  в  свою  очередь
признавали  заслуги бояр, что видим из завещания Дмитрия Донского, в котором
он советует детям во всем держаться совета бояр. Словом, московские князья и
бояре  составляли  одну дружную  политическую  силу.  Но  с половины  XV  в.
изменяется состав  московского боярства и  изменяется отношение  боярства  к
государю. С этого времени  в  княжение  Ивана  III и Василия  III,  в  эпоху
окончательного подчинения и  присоединения уделов, замечается  прилив  новых
слуг  к  московскому двору: во-первых, это  удельные князья, потерявшие  или
уступившие свои  уделы московскому князю;  во-вторых, это  удельные  князья,
которые  ранее потеряли свою  самостоятельность  и  служили  другим удельным
князьям;  наконец, это  бояре -- слуги удельных князей, перешедшие вместе со
своими  князьями  на  службу  к  московскому  князю.  Толпа  княжеских  слуг
увеличивалась еще  новыми  пришельцами  из Литвы, --  это  были литовские  и
русские  князья, державшиеся православия под  властью литовских владетелей и
после  унии  1386  г.  стремившиеся  перейти со  своими уделами  под  власть
православного  государя.  Все   перечисленные   пришельцы   скоро   стали  в
определенные отношения  к старым  московским  боярам и  друг  к  другу.  Эти
отношения   выразились  в  обычаях  местничества.   Так  называется  порядок
служебных отношений  боярских фамилий, сложившийся в Москве в XV и XVI вв. и
основанный  на "отечестве",  т.е. на  унаследованных  от  предков отношениях
служилого  лица  и рода по службе к  другим лицам и родам. Каждый князь  или
боярин,  принимая  служебное  назначение,  справлялся,  не  станет  ли  он в
равноправные  или  подчиненные отношения  к лицу, менее  его  родовитому  по
происхождению,  и  отказывался  от таких  назначений,  как от бесчестящих не
только его,  но  и весь  его  род.  Такой  обычай  "местничаться"  разместил
мало-помалу все московские боярские роды в определенный порядок по знатности
происхождения, и на этом аристократическом основании большие роды княжеские,
как  самые  знатные, стали  выше других;  они занимали  высшие  должности  и
являлись главными помощниками и сотрудниками московских государей. Но бывшие
удельные князья, пришедшие на службу к московскому государю и ставшие к нему
в отношении бояр, в  большинстве сохранили  за собой  свои удельные земли на
частном  праве,  как  боярские  вотчины.   Перестав  быть   самостоятельными
владельцами    своих    уделов,    они    оставались    в    них    простыми
вотчинниками-землевладельцами,   сохраняя   иногда   в  управлении   землями
некоторые  черты своей прежней правительственной  власти. Таким образом,  их
положение  в  их  вотчинах  переменилось  очень мало: они  остались в тех же
суверенных  отношениях  к населению своих  вотчин,  сохраняли  свои  прежние
понятия  и  привычки.  Делаясь боярами,  эти княжата приносили  в  Москву не
боярские   мысли   и  чувства;   делаясь  из  самостоятельных  людей  людьми
подчиненными,  они, понятно, не  могли питать хорош их  чувств к московскому
князю,  лишившему  их самостоятельности.  Они  не довольствуются  положением
прежних бояр при князе, а стараются достигнуть  новых прав,  воспользоваться
всеми выгодами своего нового положения. Помня свое  происхождение, зная, что
они  --  потомки прежних  правителей  русской земли,  они  смотрят на себя и
теперь,  как на "хозяев" русской земли, с той только разницей, что предки их
правили русской землей  поодиночке,  по  частям, а они,  собравшись  в одном
месте,  около  московского  князя, должны  править  все вместе всей  землей.
Основываясь   на  этом   представлении,  они  склонны  требовать  участия  в
управлении  страной, требуют, чтобы князья московские советовались с ними  о
всех делах, грозя, в противном случае, отъездом. Но служилые князья не могли
отъехать, как отъезжали  бояре удельных князей, т.е. не  могли переехать  на
службу  от одного удельного князя к другому;  теперь уделов не было и  можно
было отъехать только в Литву или к  немцам  под иноверную власть, но и  то и
другое считалось изменой  русскому государству. В конце концов, их положение
определялось так;  допуская  местничество,  московские князья не  спорили до
поры до времени против права совета, но старались  прекратить отъезд; вместе
с тем  самый ход  исторических  событий все более и более мешал  отъезду,  а
право  совета иногда не осуществлялось. С царствования Ивана  III, именно со
времени  его  брака  с Софьей Фоминишной, которую  не  любили  бояре  за  ее
властолюбивые стремления,  начинают  раздаваться жалобы со стороны бояр, что
государь  их не  слушает.  Время Василия III  было еще  хуже для бояр в этом
отношении,   еще  более   увеличивалось  их  неудовольствие  против   князя.
Выразителем боярского настроения  может служить Берсень-Беклемишев, типичный
представитель боярства начала XVI в., человек очень умный, очень начитанный.
Он  часто ходил к Максиму Греку  и беседовал с  ним о положении дел на Руси,
причем высказывал откровенно свои взгляды. Он говорил, что  все переменилось
на  Руси, как  "пришла  Софья",  что она переставила  все порядки,  и потому
государству стоять недолго;
     князь московский не любит, как  бывало прежде, советоваться с боярами и
решает дела "сам третей у постели", т.е. в своем домашнем совете, состоявшем
из двух неродовитых людей. Эти речи Беклемишева были обнаружены  следствием,
и за них ему отрезали язык.
     Так,  в  начале  XVI  в. стали друг  против друга  государь,  шедший  к
полновластию,   и   боярство,  которое   приняло   вид  замкнутой  и   точно
расположенной по  степеням родовитости аристократии. Великий князь двигался,
куда   вела   его  история;  боярский  класс  действовал  во   имя  отживших
политических форм и старался  как бы остановить историю. В этом историческом
процессе  столкнулись,  таким  образом,  две  силы,  далеко  не  равные.  За
московского   государя   стоят   симпатии   всего  населения,   весь   склад
государственной  жизни, как она  тогда  слагалась;  а  боярство, не имея  ни
союзников,   ни   влияния   в   стране,   представляло    собой    замкнутый
аристократический   круг,   опиравшийся   при   своем  высоком  служебном  и
общественном  положении  лишь  на одни  родословные предания  и  не  имевший
реальных сил отстоять свое положение  и свои притязания. Однако, несмотря на
неравенство сил,  факт борьбы московского  боярства  с государем несомненен.
Жалобы  со  стороны  бояр  начались  с Ивана III,  при  Василии  раздавались
сильнее,  и  при обоих  этих  князьях мы  видим  опалы  и казни  бояр;  но с
особенной  силой эта  борьба разыгралась  при Иване  Грозном,  когда в крови
погибла добрая половина бояр.
     Москва   --  третий  Рим.   Такова   фактическая  сторона   превращения
Московского удела  в национальное  великорусское государство. Была и идейная
сторона  в  этом  быстром  историческом движении.  Простое  накопление сил и
средств путем  безразборчивых "примыслов"  характеризует московскую политику
до  конца  XIV  в., с этого же времени в усилении Москвы заметно  становятся
мотивы высшего  порядка.  Толчком к  такому  перелому  послужила  знаменитая
Куликовская  битва.  Подготовленный исподволь  разрыв  с Ордой поставил Русь
перед  опасностью  всеобщего  разорения.  Рязань  думала  отвратить  разгром
покорностью, Москва приготовилась к защите, остальные "великие  княжества" и
"господин  Великий Новгород" выжидали. Под "высокою рукою"  Дмитрия Донского
собрались  только  его  служебные  князья  да удельная  мелкота  с  выезжими
литовскими князьями.  Со своей ратью Дмитрий  по стратегическим соображениям
--  чтобы  не дать соединиться татарам с  Литвой -- выдвинулся  не только за
пределы  своих земель, но и  за пределы русской  оседлости вообще, в  "дикое
поле", и встретил  татар на верховьях Дона,  в местности, носившей  название
Куликова  поля.  Битва,  принятая  русскими  в  дурных условиях, окончилась,
однако, их победой.  Татары и  литва ушли, и таким  образом Донской заслонил
собой и спас не только Москву, но и всю Русь.  И вся Русь почувствовала, кто
именно оказался ее спасителем.  Только московский князь имел  силу и желание
стать за общенародное  дело  в то время, когда Новгород  и прочие  княжества
притаились  в  ожидании  беды.  С  этих  пор Дмитрий  из  князя  московского
превратился   в  "царя  Русского",  как   стали  называть  его  в  тогдашних
литературных  произведениях,   а  его   княжество  выросло  в   национальное
государство Московское. "Оно родилось на  Куликовом поле, а не в скопидомном
сундуке Ивана Калиты",  -- метко  и красиво сказал  о нем  В. О. Ключевский.
Древнерусская  письменность в XV в. отметила  нам и эту перемену в фактах, и
перелом в народном сознании. Многочисленные редакции  повестей о Куликовской
битве  представляют  ее,  как  национальный  подвиг  ("Сказание  о  Мамаевом
побоище",  "Повесть"  о нем,  "Слово о  Задонщине"). "Слово о житии Димитрия
Донского" проникнуто национальным сознанием; церковные проповеди конца XIV и
начала XV  вв. на московских князей указывают как на национальных государей.
Мало  того,   что  народность  сознала  свое  единство,   она  вскоре  затем
почувствовала  свою  силу,  оценила,  быть  может,   даже  выше  меры   свои
политические успехи и  стала смотреть на себя, как на Богом избранный народ,
"новый Израиль",  которому суждено играть  первенствующую  роль среди других
православных  народов и  в этом отношении занять  место отживающей, теснимой
турками,  подчинившейся  папам (на  Флорентийском  соборе)  Византии.  Такие
тенденции начинают  проглядывать  в письменности того  времени, в  рассказах
(Серапиона)  о Флорентийском  соборе,  в  повествовании о пребывании на Руси
апостола Андрея  Первозванного, в легенде о происхождении московских  князей
от Пруса, брата императора Августа, в преданиях о передаче на Русь из Греции
"белаго клобука", который носили новгородские архиепископы, Мономахова венца
и  прочих  "царских  утварей"  и  других  святынь,  увозимых из  Византии  и
обретаемых на Руси.
     Все  эти сказания  о святынях  церковных  и  о  символах  политического
главенства имели целью доказать, что политическое первенство в  православном
мире,  ранее  принадлежавшее старому  Риму  и "Риму  новому"  (Roma nova  --
Византия), Божьим  смотрением перешло  на  Русь,  в Москву, которая и  стала
"третьим  Римом".  В  то  время, когда  турки  уничтожили  все  православные
монархии  Востока  и  пленили  все  патриархаты,  Москва  сбрасывала с  себя
ордынское  иго  и объединяла Русь  в сильное  государство.  Ей  принадлежала
теперь  забота хранить и поддерживать  православие  и  у  себя,  и  на  всем
Востоке. Московский  князь становится теперь главой всего православного мира
-- "царем православия".  Псковский  монах ("старец") Филофей первый высказал
ясно  эту  мысль  о  всемирном значении  Москвы и ее "царства"  в послании к
великому князю Василию:
     "Блюди  и  внемли,  благочестивый  царю, яко  вся  христианская царства
снидошася  в твое едино, яко  два Рима  падоша, а  третий (Москва)  стоит, а
четвертому не быта".
     Эта пышная литературно-политическая  фикция  в  XVI  в. овладела  умами
московских патриотов,  стала  предметом  национального верования и  освещала
москвичам высокие, мировые задачи их национального существования. Как идеал,
она  стала руководить  московской политикой  и привела  московскую власть  к
решимости сделать Московское княжество "царством" через официальное усвоение
московскому князю титула "цезаря" -- "царя" (1547). Немного позднее (1589) и
московский митрополит получил  высший  церковный  титул  патриарха, и  таким
образом московская  церковь стала на ту же высоту, как и старейшие восточные
церкви.
     Наблюдая развитие  национального сознания и  рост  народной гордости  в
московском  обществе,  некоторые  историки  (Милюков)  склонны  думать,  что
литературные формы,  в каких  выразилось  умственное возбуждение  москвичей,
составляют  плод литературного  заимствования  от  Византии через посредство
балканских славян, а самая конструкция московских политических теорий не что
иное,  как  перенесение на  Москву национально-политических стремлений южных
славян, совершенное юго-славянскими выходцами в Москву.  Глубже и правильнее
взгляд  И.  Н.  Жданова,  хорошо изучившего  состав  патриотических сказаний
Московской Руси. "Содержание сказаний, -- говорит он, -- объясняется  кругом
тех историко-политических представлений,  которые  стали обращаться в  нашей
литературе    после   Флорентийской    унии   и   особенно   после   падения
Константинополя.  Какое же значение имели все  эти памятники старомосковской
публицистики, в  которых повторялось на разные лады, что истинное благоверие
удержалось  только в Москве, что Москва -- третий Рим, а московский князь --
наследник власти римских  императоров  и  т. п.? В  этой  публицистике нужно
различать ее живой исторический  смысл  и  условную  литературную  оболочку.
Смысл сказаний об  Августе  и Прусе,  о византийском  венце, о  третьем Риме
представится нам вполне ясным, если припомнить то значение, которое получает
Московское княжество  при Иване  III и Василии Ивановиче. Рядом с московским
князем  не  стало  на Руси таких  представителей  власти, которые  могли  бы
считать себя  равными ему, не зависимыми от  него. Силы, которые стояли выше
московского  князя, исчезали: пала власть  византийских  царей,  пало  "иго"
Золотой  Орды.  Московский  князь  поднимался на какую-то неведомую  высоту.
Нарождалось в  Москве что-то новое  и  небывалое. Книжные люди  позаботились
дать  этому  новому и  небывалому  определенную форму, стиль которой отвечал
историческому  кругозору  и литературному вкусу их  времени.  Придавать этой
форме самостоятельное значение, видеть в этих  сказаниях о Прусе и о третьем
Риме указание  на византийское начало, вносившееся в русскую государственную
жизнь, утверждать,  что московский  князь  действительно преобразовывался  в
"кафолического  царя",  значило  бы  придавать  слишком  мало  цены  русским
историческим преданиям -- государственным и церковным.  Можно ли думать, что
среди  русских людей  откроется  какое-то особенное  увлечение византийскими
идеалами как  раз в то  время,  когда государственный строй, их воплощавший,
терпел крушение,  когда  византийскому "царству"  пришлось выслушать суровый
исторический приговор? Наши  предки  долго  и  пристально  наблюдали процесс
медленного   умирания   Византии.   Это   наблюдение   могло   давать  уроки
отрицательного  значения,  а не  вызывать  на  подражание, могло  возбуждать
отвращение,  а не  увлечение. И мы видим,  действительно, что как раз  с той
поры,   когда  будто  бы  утверждаются   у  нас  византийские  идеалы,  наша
государственная и общественная жизнь  медленно, но бесповоротно  вступает на
тот действительно новый путь, который привел к "реформе Петра".



     ЧАСТЬ ВТОРАЯ
     Время Ивана Грозного. -- Московское государство перед смутой.  -- Смута
в Московском государстве. --  Время  царя Михаила Федоровича. -- Время  царя
Алексея Михаиловича. -- Главные моменты  в истории Южной  и  Западной Руси в
XVI и XVII веках. -- Время царя Федора Алексеевича

     Время Ивана Грозного
     Время  Ивана  Грозного  давно  привлекает  к  себе  внимание  ученых  и
беллетристов необычным в  русской  истории драматизмом  положений и яркостью
характеров.  В  эпохе Грозного  много содержания:  бурное  детство  великого
князя; период светлых реформ и счастливых войн на востоке;
     ссора  с  советниками  и  опалы  на  них; опричнина,  которая  была,  в
сущности, глубоким государственным переворотом; сложный общественный кризис,
приведший к опустению государственного центра; тяжелая и неудачная борьба за
балтийский  берег  --  вот главнейшие  факты,  подлежащие  нашему вниманию в
царствование  Ивана Грозного. Но нельзя сказать, чтобы  мы хорошо знали  эти
факты. Материалы для истории Грозного далеко не полны, и люди, не имевшие  с
ним  прямого знакомства, могут  удивиться,  если  узнают,  что  в  биографии
Грозного  есть годы, даже целые ряды лет без  малейших сведений о его личной
жизни и делах.
     Первые  годы.  Таково прежде  всего время  его  детства  и  юности.  По
восьмому году он остался круглым сиротой  и с младшим  братом Юрием попал на
попечение бояр, которые питали их "яко иностранных  или яко убожайшую чадь",
так что Грозный, по его словам, пострадал "во одеянии и во алкании". Внешние
лишения сопровождались моральными обидами. Грозный с негодованием вспоминал,
как  Шуйские  вели  себя: "Нам  бо во юности детства играюще,  а князь И. В.
Шуйский сидит на лавке, локтем опершися, отца нашего о постелю ногу положив,
к  нам  же  не преклоняяся". А  в официальной обстановке, при народе, те  же
Шуйские по "чину"  низко преклонялися перед  маленьким великим князем  и тем
учили  его двуличию  и  притворству.  Растащив  многое  из  великокняжеского
имущества,   бояре   явились   перед   мальчиком-государем   грабителями   и
"изменниками".  Ссорясь и "приходя ратью" друг на друга, бояре не стеснялись
оскорблять самого государя, вламываясь ночью в его палаты и силой вытаскивая
от  него своих врагов.  Шуйских сменял  князь Бельский с друзьями, Бельского
опять  сменяли  Шуйские,  Шуйских  сменяли  Глинские,  а  маленький государь
смотрел  на эту борьбу боярских семей и  партий до тех пор, пока не научился
сам насильничать  и опаляться, -- и  "от тех мест почали  бояре  от государя
страх  имети  и  послушание".  Они  льстили  его  дурным инстинктам, хвалили
жестокость  его  забав, говоря, что из него  выйдет храбрый  и  мужественный
царь,  -- и из мальчика вышел  испорченный и распущенный юноша, возбуждавший
против себя ропот населения. Однако в конце 1546 и начале 1547 г. этот юноша
выступает  перед  нами  с  чертами  некоторой  начитанности  и  политической
сознательности. В литературно  отделанных  речах, обращенных к митрополиту и
боярам, он заявляет о желании жениться и  принять  царский венец:  "Хочу  аз
поискати  прежних  своих  прородителей  чинов  --  и на  царство  на великое
княжение хочу сести". Грозный,  принимая  венец  (1547), является  носителем
того идеала,  которым, как мы видели, определяла свою миссию его народность;
он ищет царства, а не только великого княжения, и официально достигает его в
утвердительной грамоте цареградского патриарха (1561). И не только  в деле о
царском венце,  но и во всех своих выступлениях пред духовенством и  боярами
молодой царь обнаруживает начитанность и умственную  развитость:  для своего
времени это образованный человек. Раздумывая над тем,  откуда могли прийти к
распущенному морально юноше его знания  и  высшие  умственные  интересы,  мы
можем открыть лишь один источник благотворного  влияния  на Грозного. Это --
круг того митрополита Макария, который в 1542 г. был переведен на московскую
митрополию  с  новгородской архиепископии. С Макарием  в Москву  перешли его
сотрудники по литературному делу -- собирания  "великих миней-четьих" -- и в
их числе знаменитый  священник Сильвестр. Сам Макарий пользовался неизменным
почитанием  Грозного и имел на него  хорошее влияние; а Сильвестр прямо стал
временщиком  при  Грозном  и  "владяше  обема  властми  и  святительскими  и
царскими,  яко же царь  и святитель". Воздействие этих лиц обратило Грозного
от забав к чтению,  к вопросам  богословского знания  и политических теорий.
Способный и  впечатлительный от природы, Грозный  скоро усвоил себе все  то,
чем питался ум  и  возбуждалось  чувство передовых москвичей, и сам стал (по
выражению одного  из ближайших потомков -- князя И. М. Катырева-Ростовского)
"муж  чюднаго  рассуждения,  в науке книжнаго поучения доволен  и многоречив
зело".  Таким  образом,  моральное воспитание  Грозного  не  соответствовало
умственному образованию: душа Грозного была всегда ниже его ума.
     Годы 1550--1564.  С совершеннолетием  Грозного начинается лучший период
его деятельности. Влияние Сильвестра выразилось, между прочим, в том, что он
собрал около царя особый круг советников,  называемый обыкновенно "избранной
радой" (так именовал его в своем сочинении о Грозном  кн.  Курбский). Это не
была  ни  "ближняя   дума",  ни  дума   вообще,  а   особая  компания  бояр,
объединившихся в одной цели овладеть московской  политикой  и  направить  ее
по-своему. Вспоминая об этой компании,  Грозный раздраженно говорил, что эти
бояре "ни единые власти не оставиша,  идеже свои угодники не поставиша". Нет
сомнения, что "избранная рада" пыталась захватить  правление  в  свои руки и
укрепить свое влияние  на дела рядом постановлений и  обычаев, неудобных для
московских самодержцев. Состоя,  по-видимому,  из потомков удельных  князей,
"княжат", рада вела политику именно княжескую и поэтому должна была рано или
поздно  прийти   в   острое  столкновение   с  государем,   сознающим   свое
полновластие. Столкновения  и начались с  1553  г., во  время тяжкой болезни
Грозного,  обнаружилось,  что  рада  желала  воцарения  не  маленького  сына
Грозного,  Димитрия, а  двоюродного брата его  (Грозного) -- князя Владимира
Андреевича:  "Оттоле  бысть  вражда  велия   государю  с  князем  Владимиром
Андреевичем (говорит летопись), а в боярях смута и  мятеж, а царству  почала
быти во всем скудость". Полный разрыв царя с радою произошел около 1560  г.,
когда удалены были  из Москвы Сильвестр и  другой царский любимец А. Адашев.
До  тех же  пор,  в продолжение  12-- 13 лет, правительственная деятельность
Грозного шла под влиянием "избранной рады" и отличалась  добрыми свойствами.
В  это время была  завоевана  Казань  (1552), занята Астрахань (1556) и были
проведены серьезные реформы.
     Завоевание  Казани  имело   громадное   значение  для  народной  жизни.
Казанская  татарская орда связала под своей  властью в  одно  сильное  целое
сложный инородческий мир:
     мордву,  черемису, чувашей,  вотяков, башкир. Черемисы за Волгой, на р.
Унже и Ветлуге, и мордва за Окой задерживали колонизационное  движение  Руси
на  восток; а  набеги  татар  и  прочих "язык" на русские  поселения страшно
вредили им, разоряя хозяйства и уводя в "полон" много русских людей.  Казань
была  хронической язвой московской жизни,  и потому ее взятие стало народным
торжеством, воспетым народной песней. После  взятия Казани, в течение  всего
20  лет, она была превращена  в  большой  русский  город;  в  разных пунктах
инородческого Поволжья были поставлены укрепленные города как опора  русской
власти и русского поселения. Народная масса потянулась, не медля, на богатые
земли Поволжья  и в  лесные  районы  среднего Урала.  Громадные пространства
ценных земель были  замирены московской властью и освоены народным трудом. В
этом  заключалось  значение "Казанского  взятия", чутко  угаданное  народным
умом. Занятие нижней  Волги и Западной Сибири было естественным последствием
уничтожения того  барьера, которым было  для  русской колонизации  Казанское
царство.
     Одновременно с казанскими походами Грозного шла его внутренняя реформа.
Начало  ее  связано  с   торжественным  "собором",  заседавшим  в  Москве  в
1550--1551 гг.  Это  не был земский  собор  в  обычном смысле этого термина.
Предание о том, будто бы в 1550 г. Грозный созвал в Москве  представительное
собрание  "всякого чина"  из городов,  признается теперь недостоверным.  Как
показал  впервые  И. Н. Жданов, в  Москве заседал  тогда собор духовенства и
боярства по церковным делам и "земским".  На этом соборе или с его одобрения
в 1550  г. был "исправлен"  Судебник  1497 г.,  а  в  1551 г. был  составлен
"Стоглав",  сборник постановлений канонического характера. Вчитываясь в  эти
памятники  и вообще  в документы  правительственной деятельности тех лет, мы
приходим к  мысли,  что  тогда в  Москве был  создан целый план  перестройки
местного  управления.  "Этот план, -- говорит В. О. Ключевский, -- начинался
срочной  ликвидацией тяжб  земства  с кормленщиками, продолжался пересмотром
Судебника с обязательным повсеместным введением в суд кормленщиков, выборных
старости  целовальников   и  завершался  уставными  грамотами,   отменявшими
кормления".  Так  как примитивная  система  кормлений не могла удовлетворять
требованиям  времени, росту государства и  усложнению общественного порядка,
то ее решено  было заменить иными формами  управления. До отмены кормления в
данном  месте кормленщиков ставили под  контроль  общественных  выборных,  а
затем и совсем заменяли  их органами самоуправления. Самоуправление при этом
получало  два вида: 1) Ведению выборных людей  передавались  суд и полиция в
округе ("губе"). Так бывало обыкновенно  в  тех местах, где население  имело
разносословный характер.  В губные старосты  выбирались обыкновенно служилые
люди,  и им  в помощь давались  выборные же целовальники (т.е. присяжные)  и
дьяк,  составлявшие особое присутствие, "губную  избу". Избирали вместе  все
классы населения. 2) Ведению выборных  людей передавались  не только  суд  и
полиция,  но  и  финансовое  управление:  сбор  податей и  ведение общинного
хозяйства. Так  бывало обыкновенно в уездах  и  волостях  со сплошным тяглым
населением, где  издавна  для податного самоуправления существовали  земские
старосты.  Когда этим  старостам  передавались  функции  и губного института
(или,  что  то  же,   наместничьи),  то  получалась  наиболее  полная  форма
самоуправления, обнимавшая все стороны  земской жизни. Представители  такого
самоуправления назывались разно: излюбленные  старосты, излюбленные  головы,
земские судьи. Отмена кормлений в принципе была решена около 1555 г., и всем
волостям  и  городам   предоставлено   было  переходить  к  новому   порядку
самоуправления. "Кормленщики" должны были впредь оставаться без "кормов",  и
правительству  надобны были  средства,  чтобы  чем-либо заменить  кормы. Для
получения  таких  средств было  установлено, что города и волости  должны за
право самоуправления вносить  в государеву  казну особый  оброк,  получивший
название "кормленаго окупа". Он поступал в особые кассы, "казны", получившие
наименование "четвертей" или "четей", а бывшие кормленщики получили право на
ежегодные   "уроки"   или   жалованье   "из   чети"   и   стали   называться
"четвертчиками".
     В связи с  реформой местного управления и  одновременно с ней шли меры,
направленные  к  организации служилого  класса.  Служилые  люди  делились на
"статьи", или  разряды. Из общей их массы в 1550 г. была выделена  избранная
тысяча лучших  детей боярских  и  наделена поместными землями в окрестностях
Москвы   ("подмосковные").  Так   образовался  разряд  "дворян  московских",
служивших  по  "московскому   списку".  Остальные  служили  "с  городов"   и
назывались детьми боярскими "дворными" и "городовыми" (позднее "дворянами" и
"детьми боярскими").  В  1550-х гг. был установлен порядок дворянской службы
(устроены "сотни" под начальством "голов"); была  определена  норма службы с
вотчин и  поместий (с каждых  100 четвертей или  полудесятин "доброй"  земли
"человек на  коне  в доспехе"); было регламентировано  местничество. Словом,
был внесен  известный порядок в жизнь, службу и хозяйство служилого  класса,
представлявшего собой до тех пор малодисциплинированную массу.
     Если  рядом с этими  мерами припомним меры,  приведенные  в "Стоглаве",
относительно  улучшения  церковной  администрации,   поддержания  церковного
благочиния и исправления  нравов, -- то поймем, что задуманный Грозным и его
"радой"  круг  реформ  был очень широк и по замыслу должен был обновить  все
стороны московской жизни. Но правительство Грозного не  могло вполне успешно
вести преобразовательное  дело по  той  причине,  что в  нем  самом не  было
согласия и единодушия. Уже  в  1552--1553 гг. Грозный в официальной летописи
жалуется на бояр, что  они "Казанское строение поотложиша", так как занялись
внутренней реформой,  и что они не хотели служить его сыну,  а передались на
сторону  князя  Владимира  Андреевича.  В 1557--1558  гг. у  Грозного  вышло
столкновение с боярами из-за Ливонской войны, которой, по-видимому, боярская
рада не желала. А в 1560 г., с кончиной жены Грозного Анастасии Романовны, у
Грозного с его советниками произошел прямой разрыв. Сильвестр  и Адашев были
сосланы, попытки бояр  их вернуть повели к  репрессиям; однако эти репрессии
еще не  доходили до кровавых казней. Гонения получили решительный и жестокий
характер  только  в связи  с отъездами ("изменой") бояр. Заметив наклонность
недовольных  к  отъездам.  Грозный  брал  с  бояр,  подозреваемых в  желании
отъехать в  Литву, обязательства не отъезжать  за поручительством нескольких
лиц; такими  "поручными  грамотами"  он  связал  все  боярство.  Но  отъезды
недовольных все-таки бывали, и в 1564  г.  успел бежать в Литву князь Андрей
Михайлович Курбский, бросив вверенные ему на театре войны войска и крепость.
Принадлежа к составу "избранной рады", он пытался объяснить и оправдать свой
побег  "нестерпимою  яростию и  горчайшею ненавистью" Грозного к боярам  его
стороны.   Грозный  ответил  Курбскому   обличительным  письмом,  в  котором
противополагал обвинениям боярина свои обвинения против бояр. Обе стороны --
монарх, стремившийся  "сам править", и  князь-боярин, представлявший принцип
боярской  олигархии,  --  обменялись  мыслями  с   редкой  откровенностью  и
резкостью. Бестужев-Рюмин в  своей  "Русской  Истории" первый выяснил, что в
этом  вопросе  о  царской  власти  и  притязаниях  бояр-княжат  основа  была
династическая. Потомки старой русской  династии, "княжата",  превратившись в
служилых  бояр своего  сородича московского царя, требовали себе участия  во
власти; а царь мнил их за простых подданных, которых у него "не одно сто", и
потому отрицал все их  притязания. В полемике Грозного с Курбским вскрывался
истинный характер "избранной рады", которая,  очевидно,  служила  орудием не
бюрократически-боярской, а удельно-княжеской политики, и  делала ограничения
царской  власти  не  в  пользу  учреждений  (думы),  а  в  пользу  известной
общественной среды (княжат).
     Опричнина.   Такой  характер  оппозиции  привел  Грозного  к  решимости
уничтожить радикальными мерами  значение княжат,  пожалуй, даже и  совсем их
погубить.  Совокупность  этих  мер,  направленных  на  родовую аристократию,
называется опричниной. Суть опричнины состояла в том, что Грозный применил к
территории   старых  удельных  княжеств,  где  находились  вотчины  служилых
князей-бояр, тот порядок, какой обыкновенно применялся Москвой в завоеванных
землях.   И  отец,  и  дед  Грозного,  следуя  московской  правительственной
традиции, при  покорении  Новгорода,  Пскова  и  иных  мест выводили  оттуда
наиболее видных и  для Москвы опасных людей в свои  внутренние области,  а в
завоеванный  край посылали поселенцев из коренных  московских мест.  Это был
испытанный  прием  ассимиляции, которой московский государственный  организм
усваивал себе новые общественные элементы. В особенности ясен и действителен
был этот прием в Великом Новгороде при Иване III и в  Казани при самом Иване
IV.  Лишаемый местной  руководящей  среды  завоеванный  край немедля получал
такую же среду  из Москвы и начинал вместе с ней тяготеть к общему центру --
Москве.  То,  что  удавалось  с  врагом внешним, Грозный задумал испытать  с
врагом  внутренним. Он решил вывести  из  удельных наследственных вотчин  их
владельцев -- княжат и поселить их  в  отдаленных  от  их прежней  оседлости
местах,  там, где  не  было  удельных воспоминаний  и удобных для  оппозиции
условий;  на  место  же  выселенной  знати он  селил  служебную  мелкоту  на
мелкопоместных участках,  образованных из старых  больших вотчин. Исполнение
этого  плана  Грозный  обставил  такими   подробностями,  которые  возбудили
недоумение  современников. Он  начал с того,  что  в декабре 1564 г. покинул
Москву  безвестно  и   только  в  январе   1565  г.  дал  о  себе  весть  из
Александровской  слободы.  Он грозил  оставить свое  царство  из-за боярской
измены  и остался  во власти, по молению москвичей, только под условием, что
ему на  изменников "опала своя класти, а иных  казнити, и животы их и статки
(имущество) имати,  а учинити ему  на своем государстве себе опришнину: двор
ему  себе и  на весь свой  обиход  учинити особной". Борьба с "изменою" была
целью; опричнина же была средством.  Новый двор Грозного  состоял  из бояр и
дворян,  новой  "тысячи голов",  которую  отобрали  так же,  как в  1550  г.
отобрали тысячу лучших дворян для службы по Москве. Первой тысяче дали тогда
подмосковные  поместья;  второй  --  Грозный  дает  поместья в  тех городах,
"которые  городы  поимал в опришнину"; это и были опричники, предназначенные
сменить опальных  княжат на  их  удельных  землях. Число  опричников  росло,
потому  что росло количество земель, забираемых в опричнину. Грозный на всем
пространстве старой удельной Руси, по его собственному выражению, "перебирал
людишек", иных "отсылал",  а других "принимал".  В течение 20  последних лет
царствования Грозного  опричнина  охватила  полгосударства  и  разорила  все
удельные  гнезда,  разорвав  связь  "княженецких   родов"  с   их  удельными
территориями и  сокрушив княжеское землевладение. Княжата были выброшены  на
окраины  государства,  остававшиеся  в старом порядке  управления и носившие
названия "земщины", или "земского". Так как управление опричнинскими землями
требовало сложной организации, то в  новом  "дворе" Грозного мы видим особых
бояр   (думу),   особых   "дворовых",   дьяков,   приказы,   словом,    весь
правительственный механизм, параллельный государственному:
     видим особую казну, в которую поступают податные платежи с опричнинских
земель.  Для  усиления средств опричнины  Грозный "поимал" в  опричнину весь
московский  север.  Мало-помалу опричнина разрослась до громадных размеров и
разделила  государство  на две  враждебных  одна Другой половины. Ниже будут
указаны последствия этой своеобразной  "реформы"  Грозного,  обратившего  на
свою землю приемы покорения чужих земель; здесь же заметим, что  прямая цель
опричнины была достигнута, и всякая оппозиция сломлена. Достигалось  это  не
только системой принудительных  переселений  ненадежных  людей, но и  мерами
террора. Опалы,  ссылки  и казни заподозренных лиц,  насилия  опричников над
"изменниками",  чрезвычайная  распущенность  Грозного,  жестоко  истязавшего
своих подданных  во время  оргий,  -- все это  приводило  Москву в трепет  и
робкое  смирение  перед тираном. Тогда еще никто не понимал, что этот террор
больше всего  подрывал  силы  самого  правительства  и готовил  ему жестокие
неудачи вне и кризис внутри государства. До каких причуд и странностей могли
доходить эксцессы Грозного,  свидетельствует, с одной стороны,  новгородский
погром, а с другой, вокняжение Симеона Бекбулатовича. В 1570 г. по какому-то
подозрению  Грозный  устроил целый  поход  на  Новгород, по  дороге  разорил
Тверской  уезд,  а  в  самом  Новгороде  из  6000  дворов  (круглым  счетом)
запустошил около  5000 и навсегда  ослабил Новгород.  За то он  "пожаловал",
тогда же взял в опричнину  половину  разоренного города  и две  новгородские
пятины;  а вернувшись  в  Москву, опалился  на тех,  кто внушил ему злобу на
новгородцев. В  1575 г.  он  сделал  "великим  князем  всея  Руси" крещеного
татарского  "царя" (т.е. хана)  Симеона Бекбулатовича, а сам стал звать себя
"князем московским".  Царский титул как бы исчез совсем,  и опричнина  стала
"двором" московского князя, а "земское"  стало великим княжением  всея Руси.
Менее чем через год  татарский "царь"  был сведен  с Москвы  на  Тверь, а  в
Москве все стало по-прежнему. Можно не верить вполне тем россказням о казнях
и  жестокостях  Грозного,  которыми  занимали Европу  западные  авантюристы,
побывавшие в Москве; но  нельзя не признать, что террор, устроенный Грозным,
был вообще ужасен и подготовлял страну к смуте и междоусобию. Это понимали и
современники Грозного; например, Иван Тимофеев в своем "Временнике" говорит,
что   Грозный,  "божиими  людьми   играя",  разделением   своей   земли  сам
"прообразовал розгласие" ее, т.е. смуту.
     Ливонская война. Параллельно внутренней ломке и борьбе  с 1558 г. шла у
Грозного  упорная борьба  за  балтийский  берег. Балтийский вопрос  был в то
время одной из  самых  сложных  международных  проблем.  За  преобладание на
Балтике спорили многие прибалтийские государства, и старание Москвы стать на
морском берегу  твердой  ногой  поднимало  против  "московитов" и  Швецию, и
Польшу, и Германию. Надобно признать, что  Грозный выбрал удачную минуту для
вмешательства  в  борьбу.   Ливония,  на  которую  он  направил  свой  удар,
представляла  в ту  пору,  по удачному выражению, страну антагонизмов. В ней
шла вековая племенная борьба  между немцами и аборигенами края --  латышами,
ливами  и эстами.  Эта  борьба  принимала  нередко  вид  острого социального
столкновения  между  пришлыми  феодальными  господами и  крепостной туземной
массой.  С развитием реформации в Германии религиозное брожение перешло и  в
Ливонию,  подготовляя секуляризацию  орденских  владений.  Наконец, ко  всем
прочим  антагонизмам присоединялся и политический:  между властями  Ордена и
архиепископом рижским была хроническая распря за главенство, а вместе с  тем
шла  постоянная борьба  с  ними  городов за  самостоятельность.  Ливония, по
выражению   Бестужева-Рюмина,  "представляла  собой  миниатюрное  повторение
Империи без  объединяющей власти  цезаря". Разложение Ливонии не укрылось от
Грозного.  Москва  требовала от  Ливонии  признания  зависимости  и  грозила
завоеванием. Был поднят вопрос  о так называемой Юрьевской (Дерптской) дани.
Из  местного  обязательства г.  Дерпта  платить  за  что-то  великому  князю
"пошлину" или дань Москва сделала  повод к установлению своего патроната над
Ливонией,  а  затем  и  для войны.  В  два  года  (1558--1560) Ливония  была
разгромлена  московскими   войсками   и   распалась.   Чтобы  не  отдаваться
ненавистным  московитам,  Ливония  по   частям  поддалась  другим   соседям:
Лифляндия была присоединена к Литве, Эстляндия --  к Швеции, о.  Эзель  -- к
Дании, а Курляндия была  секуляризирована в ленной зависимости от  польского
короля. Литва и  Швеция  потребовали от Грозного, чтобы он очистил  их новые
владения. Грозный не пожелал, и,  таким образом, война Ливонская  с  1560 г.
переходит в войну Литовскую и Шведскую.
     Эта  война  затянулась  надолго. Вначале  Грозный имел  большой успех в
Литве:  в 1563  г. он взял Полоцк, и его войска доходили  до самой Вильны. В
1565--1566  гг.  Литва  готова была на  почетный для Грозного мир и уступала
Москве  все  ее  приобретения.  Но  земский  собор  1566  г.  высказался  за
продолжение  войны с целью  дальнейших земельных  приобретений: желали  всей
Ливонии и Полоцкого повета к г. Полоцку. Война продолжалась вяло. Со смертью
последнего Ягеллона (1572), когда Москва и Литва были в  перемирии, возникла
даже  кандидатура Грозного на престол  Литвы  и Польши, объединенных  в Речь
Посполитую.  Но кандидатура  эта не  имела удачи: избран  был сперва  Генрих
Валуа,  а затем (1576)  -- семиградский князь  Стефан Баторий  (по-московски
"Обатур"). С появлением Батория картина  войны изменилась.  Литва из обороны
перешла в  наступление. Баторий взял у Грозного Полоцк (1579), затем Великие
Луки (1580) и, внеся войну  в пределы Московского  государства, осадил Псков
(1581). Грозный  был  побежден не потому только, что Баторий  имел  воинский
талант и хорошее войско, но и потому  еще, что к данному времени  у Грозного
иссякли  средства ведения войны. Вследствие внутреннего кризиса, поразившего
в  то  время Московское  государство  и  общество,  страна, по  современному
выражению,  "в  пустошь изнурилась  и в запустение  пришла". О  свойствах  и
значении  этого  кризиса  будет речь ниже; теперь  же  заметим,  что  тот же
недостаток  сил  и средств  парализовал успех  Грозного  и против  шведов  в
Эстляндии.  Неудача   Батория  под  Псковом,  который   геройски  защищался,
дозволила  Грозному,   при  посредстве  папского  посла  иезуита   Поссевина
(Antonius Possevinus), начать  переговоры о мире. В 1582 г. был заключен мир
(точнее, перемирие на 10 лет) с Баторием, которому Грозный уступил  все свои
завоевания  в Лифляндии и Литве, а в 1583 г. Грозный помирился и  со Швецией
на  том, что уступил  ей Эстляндию и  сверх  того свои  земли от  Наровы  до
Ладожского озера по берегу Финского залива (Иван-город. Ям, Копорье, Орешек,
Корелу).  Таким образом борьба, тянувшаяся четверть  века, окончилась полной
неудачей. Причины неудачи  находятся, конечно, в несоответствии сил Москвы с
поставленной Грозным целью.  Но это несоответствие обнаружилось позднее, чем
Грозный начал  борьбу: Москва  стала клониться к упадку только с 70-х  годов
XVI  в.  До  тех же пор  ее силы казались  громадными  не только  московским
патриотам, но и врагам Москвы. Выступление  Грозного в  борьбе за Балтийское
поморье,  появление  русских войск  у Рижского и  Финского заливов и наемных
московских каперских  судов на Балтийских водах поразило  среднюю  Европу. В
Германии "московиты" представлялись страшным врагом; опасность их  нашествия
расписывалась  не только в  официальных  сношениях властей, но и  в обширной
летучей  литературе  листков  и брошюр. Принимались меры  к  тому, чтобы  не
допускать ни  московитов к морю, ни европейцев в Москву и, разобщив Москву с
центрами европейской культуры, воспрепятствовать ее политическому  усилению.
В этой агитации против  Москвы и Грозного измышлялось много недостоверного о
московских нравах  и деспотизме Грозного,  и серьезный историк должен всегда
иметь  в  виду  опасность  повторить  политическую  клевету,  принять  ее за
объективный исторический источник.
     К  тому,  что  сказано о политике  Грозного  и  событиях  его  времени,
необходимо  прибавить  упоминание  о   весьма   известном  факте   появления
английских кораблей в устьях С.Двины  и о начале торговых сношений с Англией
(1553-- 1554), а также о завоевании Сибирского царства отрядом строгановских
казаков с Ермаком во  главе  (1582--1584). И  то и другое для Грозного  было
случайностью;   но  и   тем   и   другим  московское   правительство  сумело
воспользоваться. В 1584 г. на устьях С.  Двины  был устроен Архангельск, как
морской порт для ярмарочного торга с англичанами,  и англичанам была открыта
возможность  торговых  операций  на всем русском  севере, который они  очень
быстро и отчетливо  изучили.  В те же годы началось  занятие Западной Сибири
уже силами правительства, а не одних Строгановых, а в Сибири были поставлены
многие города со "стольным" Тобольском во главе.
     Южная граница. В самое  мрачное  и жестокое время правления Грозного, в
70-х годах XVI  столетия, московское правительство поставило  себе большую и
сложную задачу -- устроить заново охрану от татар южной границы государства,
носившей название "берега", потому что долго эта граница совпадала на деле с
берегом средней Оки. В середине XVI в. на восток и на запад от  этого берега
средней Оки, под прикрытием старинных крепостей на верхней Оке, "верховских"
и рязанских, население чувствовало себя более или  менее  в безопасности; но
между верхней Окой и верхним Доном и на  реках Упе,  Проне и  Осетре русские
люди  до последней  трети XVI в. были предоставлены собственному мужеству  и
счастью.  Алексин, Одоев, Тула, Зарайск и  Михайлов  не могли  дать  приют и
опору  поселенцу,  который  стремился поставить  свою  соху  на  тульском  и
пронском черноземе. Не могли  эти  крепости и  задерживать шайки татар  в их
быстром и  скрытом  движении  к  берегам  средней  Оки. Надо  было  защитить
надежным  образом население  окраины и  дороги внутрь  страны, в Замосковье.
Московское правительство  берется за эту задачу. Оно сначала укрепляет места
по верховьям Оки и Дона, затем укрепляет линию реки Быстрой Сосны, переходит
на линию верхнего Сейма и,  наконец, занимает крепостями течение реки Оскола
и  верховье  Северного  (или Северского) Донца. Все это делается  в  течение
всего четырех  десятилетий,  с энергической быстротой и по известному плану,
который  легко  открывается  позднейшему  наблюдателю, несмотря на  скудость
исторического материала для изучения этого дела.
     Порядок  обороны южной границы Московского государства был  таков.  Для
отражения врага  строились крепости и  устраивалась укрепленная  пограничная
черта из валов и засек,  а за укреплениями ставились  войска. Для наблюдения
же за врагом и для предупреждения его нечаянных набегов выдвигались в "поле"
за  линию  укреплений  наблюдательные  посты  --  "сторожи"  и  разъезды  --
"станицы".  Вся  эта сеть  укреплений  и наблюдательных  пунктов мало-помалу
спускалась  с севера на юг, следуя по тем полевым дорогам, которые служили и
отрядам татар. Преграждая эти дороги засеками и валами, затрудняли доступы к
бродам через реки и ручьи и замыкали ту или иную дорогу крепостью, место для
которой выбиралось  с большой  осмотрительностью, иногда даже  в стороне  от
татарской дороги,  но  так,  чтобы крепость  командовала  над  этой дорогой.
Каждый шаг на юг, конечно, опирался на  уже  существовавшую цепь укреплений;
каждый  город, возникавший на  "поле",  строился  трудами людей,  взятых  из
других "украинских"  и  "польских" (полевых)  городов,  населялся ими  же  и
становился по службе  в тесную связь со всей сетью прочих городов. Связь эта
поддерживалась не одними военно-административными распоряжениями,  но и всем
складом боевой порубежной жизни. Весь юг Московского государства представлял
собой один хорошо организованный военный округ.
     В  этом военном  округе  все правительственные  действия и  весь  склад
общественной жизни определялись военными потребностями и имели  одну цель --
народную  оборону.  Необычная планомерность и  согласованность мероприятий в
этом отношении являлась результатом "общего совета" -- съезда знатоков южной
окраины, созванных  в Москву  в 1571 г. и работавших  под руководством бояр,
кн. М.  И.  Воротынского и Н. Р. Юрьева. Этим  советом и был выработан  план
защиты  границ, приноровленный  к местным условиям  и  систематически  затем
исполненный на деле. Свойства врага, которого надлежало здесь остерегаться и
с  которым  приходилось  бороться, были своеобразны: это был степной хищник,
подвижной  и  дерзкий,  но  в  то  же  время  нестойкий  и   неуловимый.  Он
"искрадывал"  русскую украйну,  а не  воевал ее открытой войной; он полонил,
грабил и пустошил страну, но не завоевывал ее; он держал московских людей  в
постоянном страхе своего набега, но в то же время не пытался отнять навсегда
или даже временно присвоить земли, на которые налетал внезапно, но  короткой
грозой.  Поэтому  столь  же своеобразны были и формы  украинной организации,
предназначенной на борьбу с таким врагом. Ряд  крепостей стоял на границе; в
них  жил  постоянный гарнизон  и  было  приготовлено  место  для  окрестного
населения, на  тот случай, если  ему при  нашествии врага будет необходимо и
возможно, по времени,  укрыться за стены крепости.  Из крепостей рассылаются
разведочные отряды  для  наблюдения  за  появлением татар, а  в определенное
время года в главнейших крепостях собираются большие  массы войск в ожидании
крупного набега крымского "царя". Все мелочи крепостной  жизни, все маршруты
разведочных партий, вся  "береговая" или "польная" служба, как  ее называли,
--  словом,  вся  совокупность  оборонительных  мер  определена  наказами  и
"росписями".   Самым  мелочным   образом  заботятся   о   том,  чтобы   быть
"усторожливее",  и  предписывают  крайнюю  осмотрительность.  А  между  тем,
несмотря  на  опасности, на  всем пространстве  укрепленной границы  живет и
подвигается вперед, все южнее, земледельческое и промышленное население; оно
не только без разрешения, но и  без ведома власти оседает на новых землицах,
в своих "юртах",  пашенных заимках и  зверопромышленных угодьях.  Стремление
московского населения  на юг из центра государства было  так  энергично, что
выбрасывало  наиболее   предприимчивые  элементы  даже   вовсе  за   границу
крепостей,  где  защитой поселенца была уже не  засека или городской вал,  а
природные  "крепости":  лесная чаша  и  течение лесной же речки. Недоступный
конному степнику-грабителю, лес  для русского  поселенца  был  и убежищем  и
кормильцем.  Рыболовство  в лесных  озерах  и реках,  охота  и  бортничество
привлекло поселенцев  именно в леса. Один из исследователей заселения нашего
"поля"  (Миклашевский), отмечая  расположение поселков на украине по рекам и
лесам,  справедливо  говорит,  что  "русский  человек,  передвигавшийся   из
северных областей государства, не поселялся в безлесных местностях;  не лес,
а   степь    останавливала   его   движение".   Таким   образом,   рядом   с
правительственной заимкой  "поля"  про исходила и  частная. И  та  и другая,
изучив  свойства врага и средства борьбы с  ним, шли смело вперед;  и  та  и
другая Держались рек и пользовались лесными пространствами для обороны дорог
и  жилищ: тем  чаше  должны были  встречаться  и влиять  друг на  друга  оба
колонизаторских  движения.  И  действительно,  правительство часто настигало
поселенцев на  их "юртах", оно налагало свою руку на  частнозаимочные земли,
оставляло их в пользовании владельцев уже на  поместном  праве и  привлекало
население вновь занятых мест к официальному участию в обороне границы. Оно в
данном   случае   опиралось   на   ранее   сложившуюся  здесь  хозяйственную
деятельность и пользовалось уже  существовавшими здесь общественными силами.
Но,  в свою  очередь,  вновь занимаемая  правительством  позиция становилась
базисом  дальнейшего народного  движения  в "поле":  от  новых крепостей шли
далее новые заимки. Подобным взаимодействием всего лучше можно объяснить тот
изумительно быстрый  успех  в движении  на  юг московского правительства,  с
которым мы ознакомились  на  предшествующих  страницах.  Остерегаясь  общего
врага, обе силы, и  общество и правительство, в то же время как бы наперерыв
идут  ему  навстречу  и взаимной поддержкой умножают  свои силы  и  энергию.
Знакомясь  с  делом  быстрой  и  систематической  заимки  "дикого поля",  мы
удивляемся тому, что и это широкое  предприятие организовалось и выполнялось
в те  годы,  когда, по привычным представлениям, в  Москве существовал  лишь
террор "умалишенного тирана".
     Оценка Грозного. Таков краткий  обзор фактов деятельности Грозного. Эти
факты не всегда нам известны точно;
     не  всегда ясна в них личная роль и личное значение самого Грозного. Мы
не  можем  определить  ни  черт  его  характера,  ни  его  правительственных
способностей  с  той  ясностью и  положительностью,  какой  требует  научное
знание. Отсюда -- ученая  разноголосица в  оценке Грозного.  Старые историки
здесь были в полной  зависимости  от  разноречивых источников. Кн.  Щербатов
сознается в этом,  говоря,  что Грозный  представляется ему "в  столь разных
видах",  что "часто  не  единым  человеком  является".  Карамзин  разноречие
источников  относит к двойственности самого Грозного и думает,  что  Грозный
пережил  глубокий  внутренний перелом  и  падение.  "Характер Иоанна,  героя
добродетели  в юности, неистового кровопийцы  в  летах мужества  и старости,
есть  для ума  загадка",  --  говорит он.  Позже  было  выяснено пристрастие
отзывов  о  Грозном,  как шедших  с его  стороны,  от официальной московской
письменности, так и враждебных  ему,  своих и  иноземных. Историки пытались,
учтя  это одностороннее  пристрастие  современников,  освободиться от него и
дать  свое  освещение личности  Грозного. Одни  стремились к психологической
характеристике  Ивана.  Они рисовали  его  или  с  чертами идеализации,  как
передовую  непонятую веком личность (Кавелин),  или  как человека малоумного
(Костомаров)   и   даже   помешанного   (М.   Ковалевский).   Более   тонкие
характеристики   были  даны  Ю.   Самариным,   подчеркнувшим  несоответствие
умственных  сил Грозного  с  слабостью его воли, и И.  Н.  Ждановым, который
считал Грозного умным  и талантливым,  но "неудавшимся" и потому  болезненно
раздраженным человеком.  Все такого  рода характеристики, даже  тогда, когда
они остроумны, красивы и вероподобны, все-таки произвольны:
     личный характер  Грозного остается  загадкой. Тверже стоят те  отзывы о
Грозном,  которые  имеют  в  виду  определить его политические способности и
понять  его  государственное   значение.   После  оценки,  данной   Грозному
Соловьевым,  Бестужевым-Рюминым и др.,  ясно, что  мы  имеем дело  с крупным
дельцом,  понимавшим  политическую   обстановку   и   способным  на  широкую
постановку  правительственных задач. Одинаково  и тогда, когда  с "избранной
радой" Грозный вел свои первые войны и реформы,  и тогда, когда позднее, без
"рады", он совершал свой государственный переворот в опричнине, брал Ливонию
и  Полоцк и колонизовал "дикое поле", -- он выступает перед нами  с  широкой
программой  и значительной энергией. Сам ли он ведет свое  правительство или
только  умеет  выбрать  вожаков,  --  все  равно: это  правительство  всегда
обладает необходимыми политическими качествами, хотя не всегда имеет успех и
удачу. Недаром шведский король Иоанн, в противоположность  Грозному, называл
его преемника  московским словом "durak", отмечая, что со смертью Грозного в
Москве не стало умного и сильного государя.


     Московское государство перед смутой
     Политическое противоречие в московской жизни XVI века
     Обратимся  теперь  к характеристике  тех  основных  явлений  московской
государственной  и  общественной  жизни,  которыми  определилось  содержание
труднейшего кризиса, пережитого Московским государством на рубеже XVI и XVII
столетий.
     В  основании  московского  государственного   и  общественного  порядка
заложены были  два внутренних противоречия,  которые чем  дальше, тем больше
давали себя чувствовать московским людям. Первое из этих  противоречий можно
назвать   политическим  и  определить   словами  В.   О.  Ключевского:  "Это
противоречие  состояло  в том, что московский государь, которого ход истории
привел к  демократическому полновластию,  должен был действовать посредством
очень  аристократической   администрации".  Такой  порядок  вещей  привел  к
открытому  столкновению московской власти  с  родовитым боярством  во второй
половине XVI  в. Второе противоречие было социальным и состояло  в том,  что
под  давлением военных  нужд,  вызванных необходимостью  лучшего  устройства
государственной обороны,  интересы промышленного  и земледельческого класса,
труд  которого  служил   основанием  народного   хозяйства,   систематически
приносились в  жертву интересам  служилых  землевладельцев, не участвовавших
непосредственно в производительной деятельности страны. Последствием  такого
порядка  вещей было  недовольство тяглой  массы и  стремление ее к выходу  с
"тяглых жеребьев" на  черных и  частновладельческих  землях, а этот выход, в
свою  очередь,  вызвал   ряд  других  осложнений  общественной   жизни.  Оба
противоречия  в   своем  развитии  во  вторую   половину   XVI   в.  создали
государственный кризис, последним выражением которого  и было так называемое
смутное время. Нельзя, по нашему  разумению,  приступить  к  изложению этого
времени,  не  ознакомясь с  условиями,  его создавшими,  и  не  сделав  хотя
краткого  отступления  об  эпохе  сложения  московского  государственного  и
общественного строя.
     В понятие  власти  московского государя входили два признака, одинаково
существенных и  характерных для нее. Во-первых, власть  московского государя
имела  патримониальный  характер. Происходя из  удельной  старины, она  была
прямой преемницей  вотчинных  прав и  понятий, отличавших  власть московских
князей  XIV--XV  вв. Как  в старое  время, всякий  удел  был  наследственной
собственностью,  вотчиной  своего  "государя", удельного  князя,  так  и все
Московское  государство,   ставшее  на  месте  старых  уделов,  признавалось
"вотчиной" царя  и  великого  князя. С  Московского государства  это понятие
вотчины  переносилось  даже на всю Русскую  землю, на те ее части,  которыми
московские  государи не  владели,  но надеялись владеть. "Не  то  одно  наша
вотчина, -- говорили московские князья  литовским, -- кои  городы и  волости
ныне за нами, а вся русская  земля... из  старины от наших прародителей наша
вотчина".  Вся полнота владельческих прав  князя на наследованный удел  была
усвоена московскими государями и распространена на все государство. На почве
этой  удельной  преемственности  и выросли  те понятия  и привычки,  которые
Грозный выражал словами:  "Жаловати  есмы своих  холопей вольны, а и казнити
вольны же есмы". И сам Грозный считал себя собственником своей земли, и люди
его  времени  смотрели на государство, как  на "дом" или хозяйство государя.
Любопытно, что один из самых впечатлительных и непосредственных, несмотря на
вычурность слога,  писателей  конца  XVI и начала  XVII в.,  Иван  Тимофеев,
обсуждая  последствия  прекращения  московской династии, всегда  прибегал  к
сравнению государства с  "домом сильножителя": очевидно, такая аналогия жила
в  умах  той  эпохи.  Во-вторых,  власть  московского  государя   отличалась
национальным  характером.  Московские  великие  князья,  распространяя  свои
удельные  владения и став сильнейшими среди севернорусских владетелей,  были
призваны  историей  к деятельности  высшего порядка,  чем  их  прославленное
удельное "скопидомство". Им,  как  наиболее сильным и влиятельным,  пришлось
взять  на себя задачу народного освобождения от татар. Рано стали они копить
силы для  борьбы с татарами и гадать о  том, когда  "Бог переменит Орду". Во
второй  половине  XIV  в.  борьба  с  Ордой  началась, и на  Куликовом  поле
московский князь впервые выступил борцом не только за свой удельный интерес,
но  и за общее народное дело. С  той поры значение московских великих князей
стало изменяться:  народное чувство  превратило их  из удельных владетелей в
народных  вождей,  и уже Дмитрий Донской заслужил от книжников  эпитет "царя
русского".   Приобретение  Москвой  новых  земель  перестало   быть  простым
собиранием "примыслов" и приобрело характер объединения великорусских земель
под единой национальной властью. Трудно решить, что шло впереди:
     политическая  ли  прозорливость московского владетельного  рода или  же
самосознание народных масс; но только во второй половине XV в.  национальное
государство  уже  сложилось  и вело  сознательную  политику; ко  времени  же
Грозного готовы были  и все  те политические теории,  которые  провозгласили
Москву "новым Израилем",  а московского государя -- "царем православия". Обе
указанные черты -- вотчинное происхождение  и национальный характер -- самым
решительным  образом  повлияли  на положение царской  власти  в XVI в.  Если
государь  был  вотчинником  своего  царства,  то  оно ему принадлежало,  как
собственность, со  всей безусловностью  владельческих прав.  Это  и  выражал
Грозный, говоря, что  он  "родителей своих благословением  свое  взял,  а не
чужое восхитил". Если власть государя опиралась на  сознание народной массы,
которая  видела  в  царе  и  великом князе  всея Руси  выразителя  народного
единства  и  символ национальной независимости, то  очевиден демократический
склад этой власти и очевидна ее независимость от каких бы то ни было частных
авторитетов и  сил в  стране.  Таким образом, московская власть была властью
абсолютной и демократической.
     Рядом же с этой властью в  XV--XVI  вв.  во  главе административного  и
социального  московского порядка  находилось  московское  боярство,  история
которого с таким интересом  и успехом  изучалась  в  последние  десятилетия.
Однако  это изучение не привело еще  исследователей  к единомыслию.  Не  все
одинаково  смотрят на положение  боярства в XVI в.  Одним оно представляется
слабой  политически  средой, которая вне  служебных  отношений не  имела  ни
внешнего устройства,  ни внутреннего согласия, ни влияния на массы  и, стало
быть,  не  могла выступить  на  борьбу  с  властью за  какой-либо  сословный
интерес.  С  этой   точки   зрения  гонение  Грозного  на  бояр  объясняется
проявлением   ничем  не   оправдываемого  тиранства.  Другим   наблюдателям,
напротив, боярство представляется как олигархический организованный в партии
круг знатнейших  фамилий,  которые стремятся  к  господству в  государстве и
готовы на  явную и тайную  борьбу  за влияние  и  власть. Такая точка зрения
освещает  политику Грозного  относительно  бояр  совершенно  иначе.  Грозный
только оборонялся  от направленных на  него козней,  "за  себя стал", по его
собственному выражению.  Наконец,  третьи  не считают возможным  ни отрицать
политические притязания  боярства, ни преувеличивать  значение происходивших
между  властью  и  боярами столкновений  до размеров правильной политической
борьбы. Боярство, по  этому  последнему взгляду, было родовой аристократией,
которая  притязала  на первенствующее  положение при  дворе и  в государстве
именно  в силу  своего  происхождения.  Но эти  притязания не  имели в  виду
ограничить державную власть или  вообще  изменить государственный порядок. В
свою очередь,  и власть  до  середины  XVI в.  не  противопоставляла  ничего
определенного боярским притязаниям, не подавляла их систематично и круто, но
вместе  с тем  не  считала для себя  обязательным их удовлетворять  или даже
признавать. Неопределенность  стремлений и взглядов вела к отдельным, иногда
очень  крупным  недоразумениям между государем и слугами;  но  принципиально
вопрос о взаимном отношении власти и  боярства не поднимался ни разу до того
времени,  пока  дело  не  разрешилось  опричниной  и  казнями Грозного.  Это
последнее мнение кажется нам более вероятным, чем прочие.
     В XVI  в.  московское боярство  состояло из  двух  слоев.  Один,  более
древний,  но не высший,  состоял из лучших семей  старинного класса "вольных
слуг"  московского  княжеского  дома,  издавна несших  придворную  службу  и
призываемых  в  государеву  думу.  Другой  слой,  позднейший  и  знатнейший,
образовался  из служилого потомства  владетельных  удельных  князей, которое
перешло  на  московскую  службу  с  уделов  северо-восточной  Руси  и  из-за
литовского рубежа.  Такую сложность состав высшего служилого класса в Москве
получил с середины  XV в., когда  политическое торжество Москвы окончательно
сломило  удельные дворы  и  стянуло к  московскому  двору  не  только  самих
подчиненных князей, но и слуг их -- боярство удельных дворов. Понятно, что в
Москве именно с этого времени должно было приобрести особую силу и  важность
местничество, так как оно  одно могло поддержать известный порядок и создать
более или  менее определенные отношения  в этой массе служилого  люда, среди
новой  для него  служебной обстановки.  Местничество  и повело  к тому,  что
основанием всех служебных и житейских отношений при московском дворе XVI  в.
стало "отечество" лиц, составлявших этот двор. Выше  прочих  по "отечеству",
разумеется,  стали  титулованные  семьи,  ветви  старых  удельных  династий,
успевшие с честью перейти со своих уделов в Москву, сохранив за собой и свои
удельные  вотчины. Это,  бесспорно, был высший слой московского боярства; до
него лишь в исключительных  случаях служебных отличий  или дворцового фавора
поднимались отдельные  представители  старых не княжеских  боярских фамилий,
которые  были  "искони  вечные государские, ни у  кого не  служивали, окромя
своих государей" -- московских князей. Эта-то избранная среда перворазрядных
слуг московского государя  занимала  первые места  везде, где ей приходилось
быть  и  действовать:  во дворце  и  на службе,  на  пирах и в  полках.  Так
следовало  по "отечеству", потому  что  вообще,  выражаясь  словами царя  В.
Шуйского, "обыкли большая братья на большая места седати". Так "повелось", и
такой   обычай  господствовал  над   умами  настолько,  что  его  признавали
решительно все: и сами бояре, и  государь, и все  московское общество.  Быть
советниками государя и его воеводами,  руководить  политическими отношениями
страны  и  управлять  ее  областями,  окружать   особу  государя  постоянным
"синклитом   царским",   --  это   считалось  как  бы  прирожденным   правом
княжеско-боярской   среды.   Она   сплошь   состояла   из   лиц   княжеского
происхождения, о которых справедливо  заметил  В. О. Ключевский, что "то все
старинные привычные власти Русской земли, те же власти, какие правили землей
прежде  по уделам; только прежде оне  правили ею по частям  и поодиночке,  а
теперь, собравшись в Москву, оне правят всею землею  и все вместе".  Поэтому
правительственное  значение  этой   среды   представлялось  независимым   от
пожалования  или  выслуги: оно  боярам  принадлежало "Божиею милостию",  как
завещанное предками  родовое  право.  В "государеве родословце" прежде всего
искали князья-бояре опоры для занятой ими  в  Москве высокой позиции, потому
что   рассматривали   себя  как  родовую  аристократию.  Милость  московских
государей  и правительственные  предания, шедшие из  первых  эпох московской
истории,  держали  по старине  близко к  престолу  некоторые  семьи  вековых
московских слуг не княжеской  "породы",  в роде  Вельяминовых и Кошкиных. Но
княжата не считали этих  бояр равными  себе  по  "породе", так  как,  по  их
словам, те  пошли "не от великих  и не от  удельных  князей".  Когда Грозный
женился на  Анастасии, не  бывшей княжной, то этим  он, по  мнению некоторых
княжат, их  "изтеснил,  тем  изтеснил,  что женился  у боярина своего дочерь
взял, понял  робу свою".  Хотя  говорившие так  князья "полоумы" и  называли
царицу-рабу  "своею  сестрою",  тем  не менее  с очень  ясной  брезгливостью
относились к  ее нетитулованному роду. В  их глазах боярский род Кошкиных не
только  не  шел в сравнение  с Палеологами, с которыми умел породниться Иван
III, но не мог равняться и с княжеским родом Глинской, на которой было женат
отец Грозного. Грозный, конечно, сделал менее блестящий выбор, чем  его отец
и дед;
     на это-то  и указывали  князья,  называя  рабой  его  жену,  взятую  из
простого  боярского рода.  Этому простому  роду они прямо и резко отказались
повиноваться  в 1553 г., когда  не захотели целовать крест  маленькому  сыну
Грозного -- Димитрию: "А Захарьиным нам, -- говорили они, -- не  служивать".
Такая манера князей-бояр  XVI в. свысока относиться  к тому, что пошло не от
великих и не от удельных князей, дает основание  думать, что в среде высшего
московского   боярства  господствовал   именно   княжеский  элемент   с  его
родословным гонором и удельными воспоминаниями.
     Но,  кроме  родословца  государева,  который  давал  опору  притязаниям
бояр-князей на  общественное и  служебное первенство,  у них был и еще  один
устой,  поддерживающий  княжат  наверху  общественного  порядка,  -- это  их
землевладение. Родословная  московская была  и земельной  знатью. Все вообще
старые и служилые князья  Московской Руси владели наследственными земельными
имущества-ми; нововыезжим  князьям и слугам, если они приезжали в  Москву на
службу  без земель, жаловались земли. Малоземельным давали поместья, которые
нередко, за службу, обращались  в  вотчины.  Можно считать бесспорным, что в
сфере частного светского землевладения московское боярство первенствовало и,
заметим,  --  не  только  количественно,  но  и качественно.  В  XVI  в. еще
существовали, как наследие  более ранней поры, исключительные льготы знатных
землевладельцев. Представляя собой  соединение  некоторых  правительственных
прав  с  вотчинными,  эти льготы сообщались простым боярам  пожалованием  от
государя. Но  у княжат-землевладельцев  льготы и преимущества вытекали не из
пожалования, а представляли остаток  удельной  старины. Приходя на  службу к
московским  государям  со  своими  вотчинами,  в  которых  они  пользовались
державными  правами,  удельные князья  и их  потомство обыкновенно не теряли
этих вотчин  и на московской  службе.  Они переставали быть самостоятельными
политическими владетелями, но оставались  господами своих земель  и людей со
всей  полнотой  прежней  власти.  По  отношению к московскому  государю  они
становились   слугами,  а  по  отношению   к  населению  своих  вотчин  были
по-прежнему "государями".  Зная  это,  Иосиф Волоцкий и говорил о московском
великом  князе,  что  он "всеа  Русскиа  земли  государям  государь",  такой
государь,  "которого  суд  не  посужается".  Подобное  сохранение  старинных
владетельных  прав  за  княжатами  --  факт  бесспорный  и  важный,  хотя  и
малоизученный.  Нет сомнения,  что в  своих  вотчинах они имели все атрибуты
государствования: у них был свой Двор, свое "воинство", которое они выводили
на  службу  великого князя  московского;  они  были свободны от  поземельных
налогов; юрисдикция их была  почти не ограничена; свои земли  они "жаловали"
монастырям в вотчины и  своим служилым людям в поместья. Приобретая к старым
вотчинам новые, они и в них  водворяли те же порядки, хотя их новые земли не
были их  родовыми  и не могли сами  по  себе  питать владельческих традиций.
Когда,  например,  Ф. М.  Мстиславский  получил от  великого  князя  Василия
Ивановича  выморочную  волость  Юхоть, то немедленно же стал  жаловать земли
церквам  и  служилым  людям.  Так, в  1538  г.,  он  "пожаловал своего  сына
боярского" в поместье несколькими деревнями: дал деревню священнику "в  доме
Леонтия чудотворца", "в препитание и в вечное одержание" и т. д. Естественно
было, вслед за князьями, и  простым боярам  водворять на своих землях  те же
вотчинные порядки и "пожалованием великого государя" усваивать себе такие же
льготы и преимущества. Уже в  самом исходе  XVI в. (1598)  Иван  Григорьевич
Нагой, например, "пожаловал  дал человеку  своему Богдану Сидорову за  его к
себе  службу  и  за  терпенье  старинную свою  вотчину в Бельском  уезде,  в
Селехове слободе, сельцо Онофреево  с деревнями  и с починки",  и прибавлял,
что до той его вотчины  его жене и детям, роду и племени "дела нет никому ни
в  чем  некоторыми  делы". Но в то же  время он ни в  жалованной  грамоте на
вотчину, ни в своей духовной не объявлял, что отпускает своего старого слугу
на свободу:  напротив, он обязывал  его дальнейшей  службой жене  и сыновьям
своим. Знаменитая  семья Романовых, Федор Никитич с братьями, также  имела у
себя холопа-землевладельца,  -- второго  Никитина сына Бартенева. В 1589  г.
Второй  Бартенев,  будучи "человеком"  Федора  Никитича,  искал  деревни  на
властях Троице-Сергиева  монастыря, "отчины своей, отца своего по купчей"; а
на одиннадцать лет позже, служа в  казначеях у Александра Никитича, этот  же
самый  "раб  довел   царю   Борису  на  "государей"  своих  Романовых".  Что
землевладельцы-холопы,  "помещики  своих государей", были явлением гласным и
законным в  XVI в., доказывается, между  прочим, тем, что в 1565 г. сам царь
велел  своему  сыну  боярскому  Казарину  Трегубову,  бывшему в приставах  у
литовского  гонца,   "сказыватися  княжь   Ивановым   человеком  Дмитриевича
Бепьского" и говорить  гонцу, что  он, Казарин, никаких служебных вестей  не
знает по той причине,  что он у своего государя князя Ивана в его  жалованье
был, в "поместье".
     Таким   образом,   создался  в  Московском   государстве   особый   тип
привилегированного землевладения -- "боярское" землевладение. Самыми резкими
чертами  оно было ограничено от других менее льготных видов владения. Тяглый
землевладелец  севера,  служилый  помещик  центра,  запада  и   юга,  мелкий
вотчинник  на своей  купле или  выслуженной  вотчине  --  весь  этот  мелкий
московский люд,  отбывавший  всю  меру государева тягла и  службы  со  своей
земли, стоял  неизмеримо ниже  землевладельца боярина,  ведавшего свои земли
судом и данью, окруженного  дворней "из детей боярских" или  -- что то же --
"боярских холопей", для которых он был  "государем", гордого  своим удельным
"отечеством": близкого  ко двору  великого государя и живущего в государевой
думе. Общественное  расстояние  было громадно, настолько громадно, что прямо
обращало  эту  земледельческую  княжеско-боярскую  среду  в особый  правящий
класс,  который  вместе   с  государем  стоял  высоко  над  всем  московским
обществом, руководя его судьбами.
     Это  были  "государи" Русской земли,  суд  которых  "посужался"  только
"великим  государем"; это были  "удельнии великие  русские  князи",  которые
окружили     "московского     великого     князя"     в     качестве     его
сотрудников-соправителей. С первого взгляда кажется, что этот правящий класс
поставлен в  политическом отношении очень хорошо. Первенство в администрации
и в правительстве обеспечено ему  его  происхождением, "отечеством"; влияние
на общество могло  находить твердую опору в его землевладении. На самом деле
в  XVI  в. княжата-бояре  очень  недовольны своим положением в  государстве.
Прежде всего, московские  государи, признавая безусловно  взаимные отношения
бояр так, как их  определял родословец, сами себя, однако, ничем  не  желали
стеснять в  отношении своих бояр,  ни  родословцем,  ни преданиями удельного
времени. Видя в самих себе  самодержавных государей всея Руси,  а в княжатах
своих  "лукавых и  прегордых рабов",  московские  государи не считали нужным
стесняться  их  мнениями  и руководиться  их советами. Великий князь Василий
Иванович  обзывал  бояр  "смердами",  а   Грозный   говорил  им,  что   "под
повелительми  и приставники  нам  быта не  пригоже",  "како  же и самодержец
наречется, аще не  сам строит?" -- спрашивал он себя о себе же  самом. Очень
известны  эти столкновения московских государей  с боярами-княжатами, и  нам
нет нужды  повторять рассказы о  них;  напомним  только, что высокое  мнение
государей  московских о существе  их  власти  поддерживалось  не  только  их
собственным  сознанием,  но  и  учением  тогдашнего  духовенства.  В  первой
половине  XVI  в.  для  княжат-бояр  уже  совершенно  стало  ясно,  что   их
политическое значение  отрицается не  одними  монархами, но  и той церковной
интеллигенцией, которая  господствовала в  литературе  того времени.  Затем,
одновременно  с  политическим  авторитетом  боярства,  стало   колебаться  и
боярское землевладение, во-первых, под тяжестью  ратных служб и повинностей,
которые  на  него ложились с особенной  силой  во  время  войн  Грозного,  а
во-вторых, от недостатка рабочих рук, вследствие того, что рабочее население
стало с середины XVI в. уходить со  старых  мест на новые земли. Продавая  и
закладывая часть  земель  капиталистам  того  времени  --  монастырям, бояре
одновременно должны  были принимать меры  против того,  чтобы не запустошить
остальных своих  земель и не выпустить  с  них крестьян за те же  монастыри.
Таким образом, сверху, от государей, боярство не встречало полного признания
того, что считало своим неотъемлемым правом; снизу, от своих  "работных" оно
видело подрыв своему  хозяйственному  благосостоянию;  в  духовенстве же оно
находило в  одно и то же время и политического недоброхота, который стоял на
стороне государева  "самодержавства",  и  хозяйственного соперника,  который
отовсюду  перетягивал в свои  руки и  земли и  земледельцев. Таковы  вкратце
обстоятельства, вызвавшие среди бояр-князей XVI в. тревогу и раздражение.
     Бояре-князья  не  таили  своего  недовольства. Они  высказывали  его  и
литературным  путем,  и  практически. Против  духовенства  вооружались они с
особенным пылом и свободой, нападая одинаково и на политические тенденции, и
на   землевладельческую   практику  монашества   известного   "осифлянского"
направления.   Боярскими  взглядами   и   чувствами   проникнуто   несколько
замечательных   публицистических   памятников   XVI   столетия,   обличающих
политическую  угодливость  и  сребролюбие "осифлян" или  "жидовлян",  как их
иногда обзывали  в глаза. Разрешение вопроса об ограничении права монастырей
приобретать вотчины  было  подготовлено  в  значительной  мере  литературной
полемикой,  в  которой  монастырское   землевладение   получило   полную   и
беспощадную  нравственную и практическую оценку. Крестьянский  вопрос XVI в.
также занимал видное место в  этой  литературе, хотя по сложности своей и не
получил в ней  достаточного освещения  и разработки.  Зато  над политическим
вопросом об  отношении государственной  власти к  правительственному  классу
писатели  боярского  направления  задумывались   сравнительно   мало.  Этому
политическому вопросу суждено  было  прежде  других  выплыть  на поверхность
практической  жизни и  вызвать  в  государстве  чрезвычайно  важные явления,
роковые для политических судеб боярско-княжеского класса.
     Отношения князей-бояр к государям определялись в Москве не отвлеченными
теоретическими рассуждениями, а чисто житейским путем. И полнота государевой
власти, и аристократический состав боярства были фактами,  которые сложились
исподволь, исторически  и отрицать которые было невозможно.  Князья-бояре до
середины   XVI  в.  совершенно  признавали  "самодержавство"  государево,  а
государь вполне разделял их понятие о родовой чести. Но бояре иногда держали
себя не так, как хотелось их монарху, а монарх действовал не всегда так, как
приятно  было  боярам.  Возникали  временные и частные  недоразумения, исход
которых,  однако,  не изменял установившегося  порядка.  Боярство роптало  и
пробовало "отъезжать", государи "опалялись", наказывали за ропот  и  отъезд,
но ни та,  ни другая сторона не  думала о коренной реформе отношений. Первая
мысль  об этом, как  кажется, возникла только при Грозном. Тогда образовался
кружок боярский, известный под названием "избранной  рады",  и  покусился на
власть  под руководством попа  Сильвестра и Алексея  Адашева.  Сам Грозный в
послании к  Курбскому ясно намекает на то, что  хотели достигнуть эти  люди.
Они, по его  выражению, начали совещаться о мирских,  т.е.  государственных,
делах  тайно  от   него,  а  с  него  стали  "снимать  власть",  "приводя  в
противословие"  ему  бояр.   Они  раздавали  саны  и  вотчины  самовольно  и
противозаконно,  возвращая князьям те их  вотчины, "грады и  села",  которые
были у них  взяты на государя "уложением" великого князя Ивана III; в то  же
время они разрешали отчуждение боярско-княжеских земель, свободное обращение
которых запрещалось неоднократно при Иване Васильевиче, Василии Ивановиче и,
наконец, в 1551 г. "Которым вотчинам еще  несть потреба от  вас  даятися, --
писал Грозный о боярах  Курбскому, -- и  те вотчины  ветру  подобно  раздал"
Сильвестр. Этим Сильвестр "примирил к  себе  многих  людей", т.е.  привлек к
себе новых сторонников, которыми  и наполнил всю  администрацию; "ни  единые
власти не оставиша, идеже  своя  угодники не поставиша", -- говорит Грозный.
Наконец, бояре отобрали у государя право жаловать боярство: "от прародителей
наших данную нам власть от  нас отъяша, --  писал Грозный, -- еже вам бояром
нашим  по  нашему жалованью честью председания почтенным быти". Они  усвоили
это право себе. Сильвестр таким способом  образовал свою партию, с которой и
думал править, "ничто же  от нас пытая", по словам царя. Обратив внимание на
это место в послании  Ивана IV к  Курбскому, проф. Сергеевич находит  полное
ему подтверждение и в "Истории"  Курбского. Он даже думает,  что Сильвестр с
"угодниками" провел и в  судебник ограничение царской власти. Осторожнее  на
этом не настаивать,  но  возможно  и  необходимо  признать,  что для  самого
Грозного боярская политика представилась самым решительным покушением на его
власть. И  он дал  столь же решительный  отпор этому  покушению.  В  его уме
вопрос  о боярской политике вызывал усиленную работу мысли.  Не одну  личную
или  династическую  опасность  судило   ему  боярско-княжеское  своеволие  и
противословие: он  понимал  и ясно выражал, что последствия своеволия  могут
быть шире и сложнее. "Аще  убо царю не повинуются подовластные, -- писал он,
--  никогда  же  от  междоусобных  браней престанут".  Вступив  в  борьбу  с
"изменниками", он думал, что наставляет их "на истину и  на свет", чтобы они
престали  от  междоусобных  браней  и  строптивнаго  жития "ими же  царствия
растлеваются".  Он ядовито смеется над  Курбским  за  то, что  тот  хвалится
бранной  храбростью, а не подумает, что эта  добродетель имеет смысл и  цену
только при  внутренней  государственной крепости,  "аще  строения в  царстве
благая  будут". Для  Грозного  не  может быть доблести в таком человеке, как
Курбский,  который был "в дому изменник" и  не  имел  рассуждения о важности
государственного порядка. Таким образом, не только собственный интерес, но и
заботы  о  царстве  руководили  Грозным.  Он  отстаивал  не  право  наличный
произвол,  а  принцип  единовластия  как  основание  государственной  силы и
порядка. Сначала он,  кажется,  боролся мягкими мерами: "казнию  конечною ни
единому коснухомся", --  говорил  он  сам.  Разорвав со  своими  назойливыми
советниками, он велел всем прочим "от них отлучитися и к ним не престояти" и
взял  в том  со всех крестное целование.  Когда  же,  несмотря  на  крестное
целование,  связи  у бояр  с  опальными  не порвались, тогда  Грозный  начал
гонения; гонения вызвали  отъезды бояр, а  отъезды, в свою очередь,  вызвали
новые  репрессии. Так  мало-помалу обострялось политическое положение, пока,
наконец,  Грозный  не  решился  на  государственный  переворот,   называемый
опричниной.
     Над вопросом о том, что такое опричнина  царя Ивана Васильевича,  много
трудились ученые.  Один из  них  справедливо и  не  без  юмора заметил,  что
"учреждение  это всегда  казалось  очень странным,  как тем, кто страдал  от
него, так и тем, кто его исследовал". В самом деле, подлинных  документов по
делу учреждения опричнины не сохранилось; официальная летопись повествует об
этом  кратко и не раскрывает  смысла учреждения;  русские  же  люди  XVI в.,
говорившие об опричнине,  не  объясняют ее хорошо и  как будто  не умеют  ее
описать.   И   дьяку   Ивану   Тимофееву,   и    знатному    князю   И.   М.
Катыреву-Ростовскому дело  представляется так:  в ярости  на своих подданных
Грозный  разделил государство  на две части,  -- одну  он дал  царю Симеону,
другую взял  себе и  заповедал  своей части "оную  часть людей  насиловати и
смерти  предавати".  К этому Тимофеев прибавляет, что  вместо "добромыслимых
вельмож",  избитых и изгнанных,  Иван приблизил  к себе иностранцев и подпал
под  их влияние до  такой степени,  что "вся  внутренняя  его в  руку варвар
быша". Но мы знаем, что  правление Симеона было кратковременным и позднейшим
эпизодом  в  истории опричнины, что иностранцы хотя  и ведались в опричнине,
однако не  имели в  ней  никакого значения  и  что показная  цель учреждения
заключалась вовсе не в том, чтобы насиловать и избивать подданных  государя,
а в том, чтобы "двор ему (государю)  себе  и  на  весь  свой  обиход учинити
особной". Таким  образом, у нас  нет  ничего  надежного для суждения о деле,
кроме краткой записи летописца о начале опричнины, да отдельных упоминаний о
ней  в  документах, прямо к ее  учреждению  не относящихся. Остается широкое
поле для догадок и домыслов.
     Конечно,  легче  всего  объявить  "нелепым" разделение  государства  на
опричнину и  земщину и объяснить его причудами робкого тирана; так некоторые
и делают.  Но  не  всех  удовлетворяет столь простой взгляд на  дело. С.  М.
Соловьев  объяснял опричнину  как  попытку Грозного  формально отделиться от
ненадежного в его глазах боярского  правительственного класса;  устроенный с
такой целью новый двор царя  на деле выродился в орудие террора, исказился в
сыскное  учреждение  по делам боярской и всякой  иной  измены. Таким  именно
сыскным  учреждением,  "высшей  полицией  по  делам государственной  измены"
представляет нам опричнину  В. О. Ключевский.  И другие историки видят в ней
орудие  борьбы с  боярством,  и притом  странное и  неудачное. Только  К. Н.
Бестужев-Рюмин, Е. А. Белов  и С. М. Середонин  склонны придавать  опричнине
большой  политический смысл: они думают,  что опричнина  направлялась против
потомства удельных  князей и  имела  целью сломить их  традиционные права  и
преимущества.  Однако такой,  по нашему мнению,  близкий к  истине взгляд не
раскрыт с желаемой полнотой, и  это заставляет нас остановиться на опричнине
для того,  чтобы  показать, какими своими  последствиями  и почему опричнина
повлияла на развитие смуты в московском обществе.
     До нашего времени не сохранился подлинный указ об учреждении опричнины;
но  мы знаем  о его существовании из описи царского архива XVI в.  и думаем,
что в летописи находится не вполне удачное и  вразумительное его сокращение.
По летописи мы получаем лишь приблизительное понятие о том, что представляла
собой  опричнина в своем  начале. Это не  был только  "набор особого корпуса
телохранителей,  в роде  турецких янычар", как выразился  один из позднейших
историков,  а  было  нечто более  сложное. Учреждался особый государев двор,
отдельно  от  старого  московского  двора.  В  нем  должен  был быть  особый
дворецкий, особые казначеи и дьяки, особые бояре и окольничьи, придворные  и
служилые  люди, наконец, особая  дворня на всякого рода  "дворцах":  сытном,
кормовом, хлебном и  т. д. Для содержания всего этого люда взяты были города
и волости из разных мест Московского государства.  Они образовали территорию
опричнины чересполосно с землями, оставленными в старом порядке управления и
получившими   имя   "земщины".   Первоначальный   объем   этой   территории,
определенный в  1565  г., был в  последующие  годы  увеличен настолько,  что
охватил добрую половину государства.
     Для каких же надобностей  давали этой территории такие большие размеры?
Некоторый  ответ  на это  предлагает  сама  летопись  в  рассказе  о  начале
опричнины.
     Во-первых, царь  заводил  новое  хозяйство  в опричном  дворце и брал к
нему, по обычаю, дворцовые села и волости. Для  самого  дворца первоначально
выбрано было  место в Кремле, снесены дворцовые службы и  взяты  на государя
погоревшие  в  1565 г. усадьбы  митрополита и князя Владимира Андреевича. Но
почему-то Грозный  стал жить не в Кремле, а на Воздвиженке,  в новом дворце,
куда  перешел в 1567  г.  К  новому  опричному дворцу приписаны были в самой
Москве некоторые улицы и слободы, а сверх  того дворцовые волости и села под
Москвой  и  вдали  от нее. Мы не знаем, чем был обусловлен выбор в опричнину
тех, а не  иных местностей из общего запаса  собственно дворцовых земель, мы
не можем представить даже  приблизительно перечня  волостей, взятых в  новый
опричный дворец,  но думаем, что такой  перечень, если бы и был возможен, не
имел  бы особой важности. Во дворце, как  об этом можно  догадываться, брали
земли  собственно дворцовые в меру хозяйственной надобности, для  устройства
различных служб и для  жилищ придворного  штата, находящегося при исполнении
дворцовых обязанностей.
     Но так  как этот придворный и вообще служилый штат требовал обеспечения
и земельного испомещения, то,  во-вторых, кроме собственно дворцовых земель,
опричнине нужны были  земли  вотчинные  и поместья. Грозный в данном  случае
повторил то,  что было сделано им же самим за 15 лет перед тем. В 1550 г. он
разом испоместил кругом  Москвы "помещиков детей боярских лучших слуг тысячу
человек". Теперь он также выбирает себе  "князей  и дворян  детей  боярских,
дворовых и городовых тысячу голов"; но испомещает их  не кругом  Москвы, а в
других,  по  преимуществу   "Замосковных",  уездах:  Галицком,  Костромском,
Суздальском, также в Заоцких городах, ас 1571 г., вероятно, и в Новгородских
пятинах. В  этих  местах, по  словам  летописи, он  производит  мену земель:
"Вотчинников и  помещиков, которым не быти в опричнине, велел из тех городов
вывести и подавати земли велел в то место в иных городех". Надобно заметить,
что  некоторые  грамоты  безусловно подтверждают  это летописное  показание;
вотчинники и  помещики действительно лишались своих земель в опричных уездах
и притом сразу  всем уездом или, по их  словам, "с городом  вместе,  а не  в
опале -- как государь взял город в опричнину". За взятые земли служилые люди
вознаграждались другими, где государь  пожалует, или где сами приищут. Таким
образом, всякий  уезд,  взятый в опричнину со служилыми землями, был осужден
на коренную ломку.  Землевладение в  нем  подвергалось  пересмотру, и  земли
меняли владельцев, если только владельцы  сами  не становились  опричниками.
Можно,  кажется,  не  сомневаться  в  том, что  такой  пересмотр  вызван был
соображениями политического порядка.  В центральных областях государства Для
опричнины  были  отделены как  раз те  местности,  где  еще  существовало на
старинных удельных территориях  землевладение княжат,  потомков владетельных
князей. Оп-ричнина  действовала  среди  родовых вотчин  князей  ярославских,
белозерских  и  ростовских (от  Ростова до Чаронды), князей  стародубских  и
суздальских (от Суздаля  до Юрьева  и Балахны),  князей черниговских  и иных
юго-западных на  верхней  Оке. Эти  вотчины постепенно  входили в опричнину:
если сравним перечни княжеских вотчин  в известных  указах  о них -- царском
1562  г. и "земском" 1572 г.,  то увидим, что в 1572 г. в ведении "земского"
правительства остались только вотчины ярославские и ростовские, Оболенские и
мосальские,  тверские и  рязанские; все  же остальные, названные  в  "старом
государеве уложении" 1562  г.,  уже отошли в опричнину.  А  после  1572 г. и
вотчины  ярославские и  ростовские,  как  мы  уже указывали,  взяты  были  в
государев  "двор".  Таким  образом  мало-помалу  почти  сполна  собрались  в
опричном  управлении  старые  удельные  земли,  исконные  владельцы  которых
возбуждали  гнев  и подозрение Грозного. На этих-то владельцев и  должен был
пасть всей тяжестью затеянный Грозным пересмотр землевладения. Одних Грозный
сорвал  со  старых мест и развеял по новым  далеким и  чуждым местам, других
ввел в новую опричную службу и  поставил под строгий  непосредственный  свой
надзор.  В  завещании Грозного  находим многочисленные указания на  то,  что
государь брал "за  себя"  земли  служилых князей;  но все эти и  им подобные
указания,  к сожалению, слишком мимолетны и кратки,  чтобы дать нам точную и
полную картину потрясений, пережитых  в  опричнине княжеским землевладением.
Сравнительно  лучше мы можем  судить о положении  дел в  Заоцких  городах по
верхней  Оке. Там были  на исконных своих владениях потомки удельных князей,
князья Одоевские, Воротынские, Трубецкие  и другие; "еще те княжата были  на
своих  уделах и велия  отчины  под  собой имели", -- говорит о них известная
фраза Курбского. Когда в это гнездо княжат  вторгся с опричниной Грозный, он
некоторых  из княжат  взял  в опричную "тысячу  голов"; в  числе "воевод  из
опришнины" действовали, например, князья Федор Михайлович Трубецкой и Никита
Иванович Одоевский.  Других он исподволь  сводил на  новые места; так  князю
Михаилу  Ивановичу   Воротынскому  уже  несколько  спустя  после  учреждения
опричнины  дан был  Стародуб Ряполовский вместо его старой вотчины (Одоева и
других  городов);  другие  князья  с  верхней  Оки получают  земли в  уездах
Московском,  Коломенском, Дмитровском, Звенигородском и  других.  Результаты
таких мероприятий были многообразны  и важны. Если мы будем помнить,  что  в
опричное   управление  были  введены,   за   немногими   и   незначительными
исключениями,  все те места,  в которых  ранее существовали старые  удельные
княжества,  то  поймем,  что  опричнина   подвергла   систематической  ломке
вотчинное  землевладение  служивых княжат  вообще, на всем его пространстве.
Зная истинные размеры опричнины,  мы уверимся в полной  справедливости  слов
Флетчера о  княжатах (в IX  главе), что Грозный, учредив опричнину, захватил
их наследственные  земли,  за исключением  весьма незначительной доли, и дал
княжатам  другие земли в виде поместий, которыми  они владеют,  пока  угодно
царю, в областях столь отдаленных, что там они не имеют ни  любви  народной,
ни влияния,  ибо  они не  там  родились  и  не  были  там  известны. Теперь,
прибавляет  Флетчер, высшая знать, называемая удельными князьями, сравнена с
остальными;  только  лишь  в  сознании  и  чувстве  народном  сохраняет  она
некоторое значение и  до сих пор пользуется внешним почетом  в торжественных
собраниях.  По  нашему  мнению,  это  очень  точное  определение  одного  из
последствий опричнины. Другое последствие, вытекавшее из тех же мероприятий,
было  не  менее  важно.  На  территории  старых  удельных владений  еще жили
старинные порядки, и  рядом с властью  московского государя  еще действовали
старые авторитеты. "Служилые" люди в XVI в. здесь служили со своих земель не
одному "великому государю", но и частным "государям". В  середине столетия в
Тверском  уезде,  например,  из  272 вотчин  не менее чем  в  53-х владельцы
служили  не  государю,  а  князю  Владимиру  Андреевичу  Старицкому, князьям
Оболенским, Микулинским,  Мстиславскому,  Ростовскому, Голицыну,  Курлятеву,
даже простым боярам; с некоторых же вотчин и вовсе не  было службы. Понятно,
что этот порядок не мог удержаться при переменах землевладения, какие внесла
опричнина. Частные авторитеты поникли под грозой опричнины  и  были удалены;
их служилые  люди  становились в  непосредственную  зависимость от  великого
государя,  а  общий  пересмотр землевладения привлекал их  всех  на опричную
государеву  службу  или  же  выводил их за пределы опричнины.  С  опричниной
должны были исчезнуть "воинства" в несколько тысяч слуг, с  КОТОРЫМИ княжата
раньше  приходили на государеву службу,  как должны были искорениться  и все
прочие  следы старых  Удельных  обычаев  и  вольности  в  области  служебных
отношений.  Так, захватывая  в  опричнину старинные  удельные территории для
испомещения своих новых слуг, Грозный производил в  них  коренные  перемены,
заменяя  остатки  удельных переживаний  новыми  порядками,  такими,  которые
равняли всех перед лицом государя в  его "особом обиходе", где уже  не могло
быть удельных воспоминаний и аристократических традиций. Любопытно, что этот
пересмотр  предков  и  людей  продолжался  много  лет  спустя  после  начала
опричнины. Очень изобразительно описывает его сам Грозный в своей  известной
челобитной  30-го   октября   1575   г.  на   имя  великого  князя   Симеона
Бекбулатовича:
     "Чтобы еси,  государь, милость  показал,  ослободил людишок  перебрать,
бояр и дворян и детей  боярских и дворовых  людишок: иных  бы если ослободил
отослать, а иных  бы еси пожаловал ослободил принять; ...а ослободил бы  еси
пожаловал изо всяких  людей выбирать и приимать, и которые нам не надобны, и
нам бы  тех пожаловал  еси, государь, ослободил прочь отсылати...; и которые
похотят к нам, и ты  б,  государь, милость показал ослободил их  быти у  нас
безопально и от нас их имати не велел; а которые от нас  поедут и учнут тебе
государю, бити челом; и ты  б...  тех наших  людишок,  которые учнут от  нас
отходити,  пожаловал  не  принимал".  Под  притворным  самоуничижением  царя
"Иванца Васильева"  в  его  обращении к  только что  поставленному "великому
князю"  Симеону  скрывается  один  из  обычных  для  того  времени указов  о
пересмотре служилых людей при введении опричного порядка.
     В-третьих,  кроме   дворцовых  вотчинных  и  поместных  земель,  многие
волости,  по словам  летописи, "государь поимал кормленым окупом,  с которых
волостей  имати всякие  доходы на  его  государьской обиход, жаловати бояр и
дворян  и всяких  его государевых дворовых людей,  которые будут  у  него  в
опришнине". Это --  верное, но  не  полное  указание  летописи  на  доход  с
опричных земель.  Кормленый окуп --  специальный  сбор, своего рода выкупной
платеж  волостей за право самоуправления,  установленный с 1555--1556 г.  Мы
знаем, что им не ограничивались доходы  опричнины. В опричнину  поступали, с
одной стороны, прямые подати вообще, а с другой -- и  разного рода косвенные
налоги.  Когда  был  взят в  опричнину  Симонов монастырь,  ему было  велено
платить в  опричнину  "всякие  подати"  ("и  ямские и  приметные деньги и за
городовое  и за  засечное  и  за  ямчужное  дело"  --  обычная  формула того
времени). Когда в опричнину была взята Торговая сторона  Великого Новгорода,
то опричные  дьяки стали на  ней  ведать все таможенные  сборы, определенные
особой таможенной грамотой 1571 г. Таким образом, некоторые города и волости
были  введены  в опричнину по соображениям финансовым:  назначением  их было
доставлять  опричнине  отдельные  от  "земских"  доходы.   Разумеется,   вся
территория опричнины платила искони  существовавшие на Руси "дани и оброки",
особенно  же  волости  промышленного  Поморья,  где  не  было  помещиков; но
главнейший  интерес  и  значение для  опричной  царской  казны  представляли
крупные  городские  посады, так  как  с  их  населения  и  рынков  поступали
многообразные  и  богатейшие сборы. Интересно посмотреть, как были подобраны
для   опричнины  эти  торгово-промышленные  центры.  К  некоторым,  кажется,
бесспорным  и не лишенным значений  выводам может  привести в  данном случае
простое  знакомство  с  картой  Московского  государства.  Нанеся  на  карту
важнейшие пути от  Москвы  к рубежам государства  и  отметив на карте места,
взятые  в опричнину,  убедимся, что  в опричнину попали все  главные  пути с
большой частью городов,  на них стоящих.  Можно  даже, не  рискуя  впасть  в
преувеличение, сказать,  что опричнина  распоряжалась на  всем  пространстве
этих  путей,  исключая,  разве,  самых  порубежных   мест.  Из  всех  дорог,
связывавших Москву с рубежами, разве, только дороги на юг,  на Тулу и Рязань
оставлены  опричниной без  внимания,  думаем, потому, что  их  таможенная  и
всякая иная доходность была невелика, а все их протяжение было в беспокойных
местах южной украйны.
     Изложенные  нами  наблюдения над составом  земель, взятых  в опричнину,
можно теперь свести к  одному заключению. Территория  опричнины, слагавшаяся
постепенно,  в  70-х  годах  XVI в.  составлена была из  городов и волостей,
лежавших  в центральных  и северных  местностях  государства  -- в  Поморье,
замосковных и заоцких городах, в пятинах Обонежской и Бежецкой. Опираясь  на
севере на  "великое  море окиан", опричные земли  врезывались  в  "земщину",
разделяя ее надвое.  На востоке за  земщиной оставались  пермские  и вятские
города,  Понизовье  и  Рязань;  на  щзападе города порубежные:  "от немецкой
украйны" (псковские  и  новгородкие), "от литовской украйны" (Великие  Луки,
Смоленск  и  др.)  и  города  Северские.  На  юге эти  две полосы  "Земщины"
связывались  украинными  городами  да  "диким  полем".  Московским  севером,
Поморьем и  двумя Новгородскими пятинами  опричнина владела  безраздельно; в
центральных  же  областях  ее  земли  перемешивались  с  земскими  в   такой
чересполосице, которую нельзя не  только объяснить, но  и просто изобразить.
За  земщиной оставались  здесь из  больших  городов, кажется, только  Тверь,
Владимир, Калуга.  Города  Ярославль и  Переяславль Залесский,  как кажется,
были взяты  из "земщины" только в  середине  70-х годов. Во  всяком  случае,
огромное  большинство  городов  и  волостей  в  московском  центре отошло от
земщины, и мы  имеем право сказать, что земщине, в  конце  концов, оставлены
были окраины государства.  Получалось нечто  обратное  тому,  что мы видим в
имераторских и сенатских провинциях древнего  Рима: там императорская власть
берет  в  непосредственное  ведение  военные  окраины  и  кольцом   легионов
сковывает  старый  центр; здесь царская  власть,  наоборот, отделяет себе  в
опричнину внутренние  области, оставляя старому  управлению военные  окраины
государства.
     Вот к каким  результатам привело нас  изучение территориального состава
опричнины.  Учрежденный  в 1565 г. новый двор московского государя  в десять
лет  охватил  все  внутренние  области  государства,  произвел  существенные
перемены  в  служилом землевладении  этих областей,  завладев путями внешних
сообщений и  почти всеми важнейшими рынками страны и количественно сравнялся
с  земщиной,  если только не перерос ее.  В 70-х годах XVI в. это  далеко не
"отряд  царских  телохранителей"  и  даже не "опричнина" в смысле  удельного
двора. Новый двор Грозного царя до  такой степени разросся и осложнился, что
перестал  быть опричниной не  только  по  существу,  но  и  по  официальному
наименованию:  около  1572  г.  слово  "опришнина"  в  разрядах  исчезает  и
заменяется словом "двор". Думаем, что это не случайность, а достаточно ясный
признак  того,  что   в  сознании  творцов   опричнины   она  изменила  свой
первоначальный вид.
     Ряд наблюдений, изложенных  выше, ставит нас на такую  точку  зрения, с
которой   существующие  объяснения   опричнины   представляются   не  вполне
соответствующими  исторической  действительности.  Мы  видим,  что,  вопреки
обычному мнению, опричнина вовсе не стояла  "вне"  государства. В учреждении
опричнины  вовсе не было "удаления  главы  государства  от государства", как
выражался С. М.  Соловьев;  напротив, опричнина  забирала  в  свои руки  все
государство в его  коренной  части, оставив  "земскому" управлению рубежи, и
даже стремилась  к государственным преобразованиям, ибо вносила существенные
перемены в состав  служилого  землевладения. Уничтожая его аристократический
строй,   опричнина   была  направлена,  в   сущности,   против   тех  сторон
государственного порядка, которые терпели и  поддерживали  такой  строй. Она
действовала не "против лиц", как  говорит В.  О. Ключевский, а именно против
порядка,  и потому была  гораздо более  орудием государственной реформы, чем
простым  полицейским  средством пресечения  и предупреждения государственных
преступлений. Говоря так, мы совсем не  отрицаем  тех отвратительно жестоких
гонений,  которым  подвергал в  опричнине  Грозный царь своих воображаемых и
действительных  врагов.  И  Курбский, и  иностранцы  говорят  о них  много и
вероподобно. Но нам кажется, что сцены зверства и разврата, всех ужасавшие и
вместе  с  тем занимавшие,  были  как  бы грязной  пеной, которая кипела  на
поверхности  опричной жизни,  закрывая  будничную работу, происходящую  в ее
глубинах. Непонятное ожесточение Грозного, грубый произвол его "кромешников"
гораздо более затрагивали интерес современников, чем  обыденная деятельность
опричнины, направленная  на то, чтобы "людишек  перебрать, бояр  и  дворян и
детей боярских и дворовых  людишек". Современники заметили только результаты
этой  деятельности --  разгром  княжеского  землевладения; Курбский страстно
упрекал за  него  Грозного,  говоря, что  царь  губил  княжат  ради  вотчин,
стяжаний  и скарбов; Флетчер спокойно указывал на унижение "удельных князей"
после того, как Грозный захватил их вотчины. Но ни тот, ни другой из них, да
и вообще никто не оставил нам полной картины  того, как царь Иван Васильевич
сосредоточил в своих руках, помимо "земских" бояр, распоряжение доходнейшими
местами  государства  и его  торговыми путями и,  располагая своей  опричной
казной и опричными слугами, постепенно "перебирал" служилых людишек, отрывал
их  от той почвы,  которая  питала их неудобные политические воспоминания  и
притязания, и сажал на новые места или же  совсем губил их в припадках своей
подозрительной ярости.
     Может  быть,  это  неумение   современников  рассмотреть  за  вспышками
царского гнева и за самоуправством его опричной дружины определенный  план и
систему в действиях  опричнины было причиной  того, что смысл опричнины стал
скрыт и от глаз потомства. Но есть этому и другая причина. Как первый период
реформ царя Ивана IV оставил по себе мало следов в бумажном делопроизводстве
московских  приказов, так и опричнина с  ее реформой служилого землевладения
почти  не  отразилась  в  актах и приказных делах XVI в.  Переводя области в
опричнину, Грозный не  выдумывал для управления ими ни новых форм, ни нового
типа учреждений; он только поручал их управление особым лицам -- "из двора",
и эти лица из двора действовали рядом и  вместе с  лицами "из земского". Вот
почему иногда  одно только  имя  дьяка, скрепившего  ту или  другую грамоту,
показывает нам, где дана грамота, в опричнине  или в земщине, или  же только
по местности, к  которой относится тот или другой  акт, можем  судить, с чем
имеем дело,  с опричным ли распоряжением или  с земским. Далеко  не всегда в
самом акте указывается точно,  какой орган  управления в  данном случае надо
разуметь, земский или дворовый; просто говорится: "Большой дворец", "Большой
приход", "Разряд" и лишь иногда прибавляется пояснительное слово, вроде: "из
земского Дворца", "дворовый Разряд",  "в  дворовый Большой  Приход". Равно и
должности  не  всегда  упоминались с означением, к какому порядку, опричному
или  земскому, они относились;  иногда  говорилось,  например,  "с государем
бояре  из  опришнины",  "Дворецкий  Большого  земского  Дворца",   "дворовые
воеводы",  "дьяк  Розряду  дворового"  и т.  д., иногда  же  лица,  заведомо
принадлежащие к опричнине и "к двору", именуются в документах без всякого на
то указания.  Поэтому нет никакой возможности дать  определенное изображение
административного устройства опричнины.  Весьма  соблазнительна  мысль,  что
отдельных от  "земщины"  административных  учреждений  опричнина и вовсе  не
имела. Был, кажется, только, один Разряд, один Большой приход, но и в этих и
других  присутственных  местах  разным дьякам  поручались  дела и  местности
земские и дворовые порознь, и неодинаков был порядок доклада и решения тех и
других дел. Исследователям еще предстоит решить вопрос, как  размежевывались
дела и люди в таком близком и  странном соседстве. Нам теперь представляется
неизбежной и  непримиримой вражда между земскими и опричными людьми,  потому
что мы  верим, будто  бы Грозный  заповедал опричникам  насиловать и убивать
земских  людей. А между тем не видно,  чтобы  правительство  XVI  в. считало
дворовых и земских людей врагами; напротив, оно предписывало им совместные и
согласные действия. Так, в 1570 г., в мае,  "приказал государь о (литовских)
рубежах  говорити всем  бояром, земским  и  из  опришнины...  и бояре  обои,
земские и из опришнины, о  тех рубежах говорили"  и  пришли  к одному общему
решению.  Через  месяц  такое же общее решение "обои"  бояре  постановили по
поводу необычного "слова" в титуле литовского государя и "за то слово велели
стояти крепко". В том же 1570 и 1571 гг. на "берегу"  и украйне против татар
были  земские и "опришнинские" отряды, и им было велено  действовать вместе,
"где  случится сойтись"  земским  воеводам  с опришнинскими  воеводами.  Все
подобные  факты наводят  на мысль, что отношения  между двумя частями своего
царства Грозный строил не на принципе взаимной вражды, и если  от опричнины,
по словам Ивана Тимофеева, произошел "земли  всей велик раскол",  то причины
этого лежали  не в намерениях Грозного, а в  способах их осуществления. Один
только  эпизод  с  вокняжением  в  земщине  Симеона   Бекбулатовича  мог  бы
противоречить  этому, если  бы ему можно было придавать серьезное значение и
если  бы он ясно указывал на намерение отделить "земщину" в  особое "великое
княжение".  Но, кажется,  это  была кратковременная и совсем  не выдержанная
проба разделения власти. Симеону довелось сидеть  в звании великого князя на
Москве всего несколько месяцев.  При  этом так  как  он  не  носил  царского
титула, то  не  мог  быть  и венчан  на царство; его просто, по словам одной
разрядной  книги, государь "посадил  на  великое княжение на Москве",  может
быть  и с некоторым  обрядом, но,  конечно,  не с  чином царского  венчания.
Симеону принадлежала одна тень власти, потому что в его княжение рядом с его
грамотами  писались и  грамоты  от настоящего "царя и  великого  князя  всея
Руси", а  на грамоты  "великого князя Симеона Бекбулатовича всея Руси" дьяки
даже  не  отписывались, предпочитая  отвечать одному  "государю князю  Ивану
Васильевичу Московскому". Словом, это была какая-то игра или  причуда, смысл
которой не  ясен, а политическое  значение ничтожно. Иностранцам Симеона  не
показывали и  о нем говорили сбивчиво  и уклончиво; если  бы  ему  дана была
действительная  власть,  вряд  ли  возможно  было  бы  скрыть  этого  нового
повелителя "земщины".
     Итак, опричнина  была  первой попыткой  разрешить одно  из противоречий
московского государственного строя.  Она сокрушила землевладение знати в том
его виде,  как  оно существовало  из  старины.  Посредством принудительной и
систематически  произведенной  мены  земель  она  уничтожила  старые   связи
удельных княжат с  их родовыми вотчинами везде, где считала это необходимым,
и  раскидала подозрительных  в  глазах  Грозного  княжат  по  разным  местам
государства, преимущественно по его окраинам, где они превратились в рядовых
служилых  землевладельцев.  Если  вспомним,  что  рядом   с  этим  земельным
перемещением  шли опалы, ссылки  и казни, обращенные прежде всего на тех  же
княжат,  то уверимся, что  в  опричнине  Грозного  произошел полный  разгром
удельной аристократии. Правда, она не была истреблена "всеродно", поголовно:
     вряд ли это и входило в политику Грозного, как склонны думать некоторые
ученые; но состав ее значительно поредел, и спаслись от погибели  только те,
которые умели показаться Грозному политически безвредными,  как Мстиславский
с  его  зятем  "великим князем" Симеоном Бекбулатовичем,  или  же умели, как
некоторые князья --  Скопины, Шуйские, Пронские, Сицкие, Трубецкие, Темкины,
--  заслужить  честь быть  принятыми на  службу  в  опричнину.  Политическое
значение  класса  было  бесповоротно уничтожено,  и  в этом заключался успех
политики  Грозного.  Тотчас после его  смерти  сбылось то, чего при нем  так
боялись бояре-княжата:  ими  стали владеть  Захарьины  да Годуновы.  К  этим
простым боярским семьям  перешло первенство во дворце  от круга людей высшей
породы, разбитого опричниной.
     Но  это было лишь одно из последствий  опричнины. Другое заключалось  в
необыкновенно    энергичной     мобилизации    землевладения,    руководимой
правительством. Опричнина массами передвигала служилых людей с одних  земель
на другие; земли меняли хозяев не только в том  смысле,  что  вместо  одного
помещика приходил другой, но  и в том, что дворцовая  или монастырская земля
обращалась в поместную раздачу, а  вотчина князя или поместье сына боярского
отписывалось  на  государя.  Происходил  как  бы  общий  пересмотр  и  общая
перетасовка владельческих  прав.  Результаты  этой операции имели бесспорную
важность  для  правительства,  хотя были неудобны  и  тяжелы для  населения.
Ликвидируя  в  опричнине  старые поземельные отношения,  завещанные удельным
временем,  правительство Грозного  взамен их  везде  водворяло  однообразные
порядки, крепко связывавшие  право землевладения с обязательной службой. Это
требовали и  политические  виды  самого  Грозного  и  интересы, более общие,
государственной обороны. Стараясь о том, чтобы разместить на  землях, взятых
в опричнину, "опришнинских"  служилых людей, Грозный сводил с этих земель их
старых служилых  владельцев, не  попавших в опричнину, но в то  же  время он
должен был подумать и о том, чтобы не  оставить без земель и этих последних.
Они  устраивались  в "земщине"  и размешались  в  таких  местностях, которые
нуждались  в военном населении. Политические соображения  Грозного прогоняли
их с  их старых мест, стратегические  надобности определяли места  их нового
поселения. Нагляднейший пример того, что испомещение служилых людей зависело
одновременно и  от введения опричнины и от обстоятельств военного характера,
находится в так называемых Полоцких писцовых книгах  1571 г. Они заключают в
себе  данные о детях боярских, которые были выведены на  литовский  рубеж из
Обонежской и Бежецкой пятин тотчас после взятия этих двух пятин в опричнину.
В пограничных  местах, в  Себеже, Нещерде,  Озерищах и  Усвяте, новгородским
служилым людям были розданы земли каждому сполна в его оклад 400--500 четей.
Таким  образом, не  принятые в число опричников, эти  люди  совсем  потеряли
земли в новгородских  пятинах и получили новую оседлость на  той пограничной
полосе, которую надо было  укрепить для  литовской войны.  У  нас мало столь
выразительных образчиков того влияния, какое  оказывала опричнина на  оборот
земель  в  служилом  центре и  на военных окраинах  государства.  Но  нельзя
сомневаться,  что  это влияние  было  очень  велико. Оно  усилило  земельную
мобилизацию и сделало  ее тревожной  и беспорядочной. Массовая конфискация и
секуляризация   вотчин   в   опричнине,   массовое   передвижение   служилых
землевладельцев,  обращение в  частное владение дворцовых и черных земель --
все это  имело характер бурного переворота  в области земельных отношенний и
неизбежно  должно было вызвать очень определенное  чувство неудовольствия  и
страха в населении.  Страх государевой опалы  и казни смешивался  с  боязнью
выселения из  родного гнезда  на  пограничную пустошь  без  всякой  вины, "с
городом вместе, а не в опале". От невольных, внезапных передвижений страдали
не  только  землевладельцы,  которые  обязаны  были менять свою вотчину  или
поместную оседлость и бросать одно хозяйство, чтобы начинать другое в чуждой
обстановке,  в новых  условиях, с новым  рабочим  населением.  В  одинаковой
степени  страдало от  перемены  хозяев  и это  рабочее  население,  страдало
особенно тогда, когда ему вместе с дворцовой или  черной  землей, на которой
оно  сидело, приходилось попадать  в частную  зависимость.  Отношения  между
владельцами  земель  и  их  крестьянским  населением  были  в  ту  пору  уже
достаточно  запутаны;  опричнина  должна  была  еще  более  их  осложнить  и
замутить.
     Но  вопрос о  поземельных отношениях XVI  в. переводит нас  уже в  иную
область  московских  общественных  затруднений.  К  раскрытию  их  теперь  и
обратимся.

     Социальное противоречие в московской жизни XVI века
     Рядом  с политическим противоречием московской жизни, получившим первое
свое  разрешение  в опричнине, выше мы отметили  и  другое -- социальное. Мы
определили  его  как  систематическое  подчинение  интересов  рабочей  массы
интересам  служилых  землевладельцев, живших на  счет этой массы.  К  такому
подчинению московское правительство было вынуждено неотложными потребностями
государственной   обороны.  Оно  действовало   очень  решительно   в  данном
направлении  потому, что не  вполне отчетливо  представляло себе последствия
своей  политики.  Борьба  с  соседями  на  окраинах  немецкой,  литовской  и
татарской в XV--XVI вв.  заставляла во что бы то ни стало увеличивать боевые
силы  государства.  На границах  протягивались линии новых  и возобновленных
крепостей.  В   этих  крепостях  водворялись  гарнизоны,  в  состав  которых
поступали  люди   из  низших   слоев  населения,   менявшие   посадский  или
крестьянский  двор  на двор в стрелецкой,  пушкарской  или иной  "приборной"
слободе.   Этот   вновь  поверстанный  в  государеву  службу  мелкий  люд  в
большинстве  своем  извлекался из  уездов,  которые тем  самым  теряли часть
своего  трудоспособного  населения.  На смену ушедшим в  уездах  водворялись
иного  рода  "жильцы"; они не входили в  состав  тяглых  миров  уезда  и  не
принадлежали к  трудовой  массе  земледельческо-промышленного  населения,  а
становились выше этой массы, в качестве ее господ. То были служилые помещики
и вотчинники, которым щедро раздавались черные и дворцовые земли с тяглым их
населением.  В течение всего  XVI века  можно наблюдать распространение этих
форм служилого  землевладения, поместья  и  мелкой вотчины,  на  всем  юге и
западе Московского государства в Замосковье, в городах от украйн  западных и
южных,  в  Понизовье.  Нуждаясь  в  людях,  годных  к боевой  службе,  сверх
старинного  класса своих  слуг,  вольных  и невольных,  знатных и незнатных,
правительство подбирает необходимых ему людей, сажая на поместья,  отовсюду,
изо всех слоев московского общества, в каких только  существовали отвечающие
военным нуждам  элементы.  В новгородских и псковских местах  оно пользуется
тем, например, классом  мелких землевладельцев, который существовал  еще при
вечевом укладе, -- так называемыми "земцами" или "своеземцами". Оно отбирает
часть их в  служилый класс, заставляя этих "детей боярских земцев" служить с
их маленьких вотчин  и  давая  к этим  вотчинам поместья. Остальная же часть
"земцев"  уходит  в  тяглые  слои  населения.  В   других  случаях,  если  у
правительства не хватало своих слуг,  оно брало их в частных домах. Известен
случай,  когда государев писец  Д. В. Китаев "поместил" на государеву службу
несколько  десятков  семей  боярских  холопов.  Верстали  в службу  и  татар
"новокрещенов", даже  татар, оставшихся в исламе;  этих последних устраивали
на службе  особыми  отрядами и  на землях особыми гнездами; так, за татарами
всегда бывали  земли в Касимове и Елатьме на Оке, бывал и городок Романов на
Волге.  Наконец,  правительство  пользовалось  услугами  и  той  темной   по
происхождению казачьей силы, которая  выросла в  XVI  в. на "диком  поле"  и
южных  реках. Не справляясь  о  казачьем  прошлом, казаков или нанимали  для
временной  службы, как это было,  например, в 1572 г.,  или же  верстали  на
постоянную службу, возводя в чин "детей боярских", как это было, например, в
Епифани  в  1585  г.  Словом,  служилый  класс  складывался  из   лиц  самых
разнообразных  состояний  и  потому рос с чрезвычайной быстротой.  Только  в
самом исходе XVI в., когда в центральных областях численность служилых чинов
достигла желаемой степени, появилась мысль, что в государеву  службу следует
принимать с разбором, не допуская в число детей боярских "поповых и мужичьих
детей, холопей  боярских  и слуг  монастырских".  Но  столь разборчивы стали
только в коренных областях государства, а на южной  окраине, где по-прежнему
была  нужда  в  сильных  и  храбрых  людях,  благоразумно воздерживались  от
расспроса и сыска про отечество тех, кого верстали поместьем.
     Итак,  численность  служилого класса  в XVI  в.  росла  с  чрезвычайной
скоростью,  а  вместе   с   тем  росла  и   площадь,   охваченная   служилым
землевладением,  которым  тогда  обеспечивалась  исправность  служб. Следует
отметить  те  последствия,  какими сопровождалось  для коренного  городского
населения водворение  в  города и  посады служилого  люда. Военные слободы и
осадные дворы губительно действовали на посадские миры. Служилый люд отнимал
у горожан их  усадьбы  и огороды, их рынок  и промыслы. Он выживал посадских
людей из их посада, и посад пустел и  падал.  Из центра народнохозяйственной
жизни город превращался в центр  административно-военный, а старое городское
население  разбредалось  или  же,  оставаясь  на  месте,  разными  способами
выходило из государева тягла. Нечто подобное  происходило  и  с  водворением
служилых людей в уездах.
     Раздача  земель  служилым  людям   производилась  обыкновенно  с  таким
соображением, чтобы  поместить  военную силу поближе к тем  рубежам,  охрана
которых  на нее возлагалась. В Поморье не  было удобно размещать  помещиков,
так  как поморские уезды  были далеки  от всякого возможного  театра  войны.
Служилый  люд  получал  поэтому свои  земли  в южной  половине  государства,
скучиваясь к  украйнам  "польской"  и  западной. Чем ограниченнее был  район
обычного размещения служилых землевладельцев,  тем быстрее переходили в этом
районе в  частное  обладание  бояр  и детей боярских  земли  государственные
(черные)   и   государевы   (дворцовые).   Когда   этот   процесс   передачи
правительственных земель служилому классу был осложнен  пересмотром земель в
опричнине и последствием этого пересмотра -- массовым перемещением  служилых
землевладельцев, то  он получил  еще  более быстрый ход и пришел к некоторой
развязке:  земель,  составлявших  поместный  фонд,  ко  второй половине  XVI
столетия  уже не хватало, и помещать служилых людей в  центральной  и  южной
полосе государства стало  трудно. Не  считая прямого указания  на недостаток
земель,  находящегося  в  сочинении  Флетчера,   о  том  же  свидетельствует
хроническое несоответствие поместного "оклада" служилых людей с  их "дачей":
действительная дача помещиков постоянно была меньше номинального их  оклада,
хотя за ними и сохранялось  право  "приискать"  самим то  количество  земли,
какое  "не  дошло" в их оклад. В поместную  раздачу, по  недостатку  земель,
обращались не только  дворцовые и черные земли, но  даже вотчинные владения,
светские и  церковные,  взятые  на государя именно  с целью  передать  их  в
поместный  оборот. То обстоятельство, что в центральных частях государства в
то  же  самое  время  существовало большое количество заброшенных "порожних"
земель, не только не  опровергает факта недостачи поместной земли, но служит
к его лучшему освещению. Этих  пустошей не брали "за пустом", их нельзя было
обратить в раздачу, и потому-то приходилось пополнять поместный фонд, взамен
опустелых дач, новыми участками из вотчинных и мирских земель, не бывших  до
тех пор за помещиками.
     Таким  образом, к исходу  XVI  в. в  уездах  южной половины Московского
государства служилое  землевладение достигло своего крайнего развития  в том
смысле, что захватило в свой оборот  все земли, не принадлежавшие монастырям
и  дворцу государеву. Тяглое население  южных и западных областей  оказалось
при этом сплошь на  частновладельческих, служилых и монастырских  землях, за
исключением небольшого, сравнительно, количества  дворцовых волостей. Тяглая
община в том виде, как мы ее знаем на московском севере, могла уцелеть  лишь
там, где  черная  или дворцовая  волость целиком попадала  в состав частного
земельного  хозяйства.   Так   было,  например,  с   Юхотской  волостью  при
пожаловании ее кн.  Ф. М. Мстиславскому и во всех других случаях образования
крупных,  в одной  меже,  боярских и  монастырских  хозяев.  В  этих крупных
владениях  крестьянский  мир  не  только мог  сохранить  внутреннюю  целость
мирского устройства  и  мирских отношений,  как они сложились  под давлением
податного оклада и круговой ответственности, но он приобретал сверх тяглой и
государственной  еще  и  вотчинно-хозяйственную   организацию  под  влиянием
частновладельческих интересов  вотчинника.  Эта  организация  могла тяготить
различными  своими  сторонами тяглого человека,  но она давала ему и выгоды:
жить  "за  хребтом" сильного и богатого владельца в "тарханной" вотчине было
выгоднее,  безопаснее и спокойнее;  тянуть свои  дани и  оброки  с привычным
миром  было легче.  Когда  же черная или  дворцовая волость шла  "в раздачу"
рядовым детям боярским  мелкими участками, тогда ее тяглое население терпело
горькую участь. Межи мелкопоместных владений дробили волость, прежде единую,
на много частных разобщенных хозяйств, и старое тяглое устройство  исчезало.
Служилый   владелец   становился  между   крестьянами   своего   поместья  и
государственной властью. Получая право облагать и оброчить  крестьян сборами
и повинностями  в свою пользу, он в  то  же  время был обязан собирать с них
государевы  подати.  По официальным выражениям XVI в.,  не крестьяне,  а  их
служилый владелец "тянул во всякие государевы подати" и получал  "льготы  во
всяких государевых  податях". Вот как, например,  выражалась писцовая  книга
1572 г. о четырехлетней льготе, данной помещику: "А в те ему урочные лета, с
того его поместья крестьянам его государевых всяких податей не давати До тех
урочных лет, а как отсидит льготу, и ему с того поместья  потянути во всякие
государевы  подати".  Пользуясь правом "называть" крестьян на пустые  дворы,
владелец обязывал их договором  не  со "старожильцами" своего  поместья  или
вотчины, а  с самим собой. Таким образом,  функции выборных властей  тяглого
мира переходили на землевладельца и в его руках обращались в одно из средств
прикрепления крестьян.
     Нет сомнения,  что описанное выше  развитие служилого и вообще частного
землевладения было одним  из решительных условий крестьянского прикрепления.
Неизбежным последствием возникновения  привилегированных  земельных хозяйств
на правительственных землях был переход крестьян от податного самоуправления
и хозяйственной самостоятельности в землевладельческую опеку и в зависимость
от господского хозяйства. Этот переход в отдельных случаях мог быть легким и
выгодным,  но  вообще  он  равнялся  потере  гражданской  самостоятельности.
Коренное   население  тяглой  черной  волости   --   крестьяне  старожильцы,
"застаревшие" на своих тяглых жеребьях,  с которых они не могли  уходить, не
получали права выхода и от землевладельца, когда  попадали со своей землей в
частное  обладание. Прикрепление к  тяглу в  самостоятельной податной общине
заменялось для них прикреплением  к  владельцу, за которым  они записывались
при отводе  ему земли. Эта  "крепость" старожильцев,  выражавшаяся  в потере
права  передвижения, была  общепризнанным положением в  XVI  в.: возникшая в
практике    правительственно-податной,    она   легко    была    усвоена   и
частновладельческой практикой. Охраняя свой интерес, правительство разрешало
частным владельцам "называть" на свои земли не всех  вообще крестьян, а лишь
не  сидевших  на  тягле:  "От  отцов  детей, и от  братей  братью, и от дядь
племянников и  от сусед захребетников, а не с тяглых черных мест; а с тяглых
черных  мест  на  льготу крестьян не называти". И частные  землевладельцы не
отпускали от себя тех, кого получали вместе с землей, кто обжился и застарел
в их владении; таких "старожильцев" они считали уже крепкими себе и в случае
их ухода возвращали, ссылаясь на писцовую книгу или иной документ, в котором
ушедшие тяглецы были записаны за  ними.  За  такой порядок стояли не  только
сами  землевладельцы,  --  его  держалось и правительство.  С  точки  зрения
правительственной, он  был  удобен  и необходим.  Крепкое владельцу  рабочее
население служило  надежным  основанием  и  служебной исправности  служилого
землевладельца, и податной исправности частновладельческих хозяйств.
     Но  для  рабочего населения  переход  в частную  зависимость  был таким
житейским осложнением, с которым оно не могло примириться легко. В данном же
случае дело обострялось  еще  тем,  что  передача  правительственных  земель
частным лицам происходила не с правильной постепенностью. Мы видим, что  она
была   осложнена  опричниной.  Обращение  земель  подгонялось  политическими
обстоятельствами  и принимало характер тревожный и  беспорядочный. Пересмотр
"служилых  людишек"  с  необыкновенной  быстротой  и  в  большом  количестве
перебрасывал  их  с  земель на  земли,  разрушая старинные хозяйства в одних
местах  и  создавая  новые  в  других.   Все  роды  земель,  от  черных   до
монастырских,  были втянуты  в этот пересмотр  и  меняли владельцев,  --  то
отбирались на государя, то снова шли в частные руки. К этому именно  времени
более  всего приурочивается  замечание В. О. Ключевского, что  в  Московском
государстве  XVI в. "населенные имения переходили  из рук  в руки чуть  не с
быстротой ценных бумаг на нынешней  бирже". Только эта "игра в крестьян и  в
землю"  доведена  была  до  такого  напряжения  не  одними  иноками  богатых
монастырей, как говорит  Ключевский, но  прежде  всего  самим правительством
Грозного.  Монастыри   лишь  пользовались,  и  притом  умело   пользовались,
земельной катастрофой и удачно  подбирали  в  свою пользу  обломки разбитого
Грозным вотчинного землевладения царских  слуг.  Крестьяне,  таким  образом,
переживали разом  две беды: с одной стороны, государевы земли, которыми  они
владели,  быстро  и  всей  массой  переходили  в  служилые  руки  ради  нужд
государственной  обороны; с  другой стороны, этот переход  земель  благодаря
опричнине стал насильственно-беспорядочным. На малопонятные для крестьянства
ограничения его прав и притеснения оно отвечало усиленным выходом с  земель,
взятых  из  непосредственного крестьянского распоряжения.  В то самое время,
когда   крестьянский   труд   стали  полагать  в  основание   имущественного
обеспечения  вновь образованного  служилого класса, крестьянство  попыталось
возвратить своему труду свободу - через переселение.
     Вот в чем мы видим главную  причину усиления во  второй половине XVI в.
крестьянского  выхода  из   местностей,  занятых  служилым   землевладением.
Писцовые  книги  и  летописи  того   времени  объясняли  сильное  запустение
центральных южных  областей  государства главным  образом татарским  набегом
1571 г., когда  хан дошел  до самой Москвы,  а отчасти "моровым поветрием" и
"хлебным  недородом".  Но  это были  второстепенные  и  позднейшие  причины:
главная заключалась в потере земли.
     Развитию  крестьянского   населения   способствовали   многие   условия
московской политической жизни XVI в. Благодаря этим условиям, в крестьянской
массе рождалась самая  мысль о выселении, ими же  облегчалось и передвижение
землевладельцев  на  новые  земли.  Первое  из этих условий  надо  искать  в
громадных земельных приобретениях  Москвы.  В половине XVI в.  торжество над
татарами на востоке и юге передало  в полную власть Москвы среднюю  и нижнюю
Волгу и места на юге  от Оки. В новых областях от  верховьев Оки до Камского
устья залегал  почти сплошной,  с  небольшими  островами  песка  и суглинка,
тучный    пласт    чернозема.    Этот   чернозем   давно    манил   к   себе
великоросса-земледельца.   Задолго   до  Казанского  взятия   и  до  занятия
крепостями  верховий  Оки и  Дона,  еще  в  XV  в.,  возникли здесь  русские
поселения. Когда же по взятии Казани правительство московское утвердилось на
новых  местах, и жизнь на этих  окраинах стала безопаснее, сюда по известным
уже  путям  массой потянулось земледельческое  население,  ища новых  землиц
взамен старой земли,  отходившей в  служилые  руки. Успехи  колонизации этих
новых  земель  так  же,  как и  успехи колонизации  в  понизовых  и украйных
городах,  обусловливались   тем,   что  свободное  движение   народных  масс
соединялось  в одном стремлении с правительственной деятельностью по занятию
и укреплению вновь занятых пространств.
     Если   перелом  в   земельных   отношениях   крестьянства  был  главным
побуждением  к выселению, если приобретение плодородных земель обусловливало
направление переселенческого  движения, то  первоначальный способ  отношения
правительства  к переселенцам содействовал  решимости переселяться. На новых
землях правительство, спеша закрепить их за собой, строило города, водворяло
в них  временные  отряды "жильцов"  и вербовало  постоянные  гарнизоны.  Оно
иногда сажало в  них вместе с военными  людьми и людей торговых, имея в виду
передать  им  местный  рынок;  так  в  Казань,  после  ее  завоевания,  были
переведены из Пскова несколько семей псковских  "гостей", и, несмотря на то,
что  на родине  эти "переведенцы" были опальными людьми, им создали льготную
обстановку на новоселье. Таким образом, в новозавоеванный край правительство
само посылало "жильцов"  на  временную службу и на  постоянное житье. В меру
своих  потребностей оно  поощряло  переселение  и не  служилых людей,  давая
"приходцам"  податные  льготы,  пока  они  обживутся  на  новых  хозяйствах.
Подобное отношение  могло только возбуждать народ  к выселению на окраины  и
подавать  надежды  на  хозяйственную  независимость и  облегчение  податного
бремени.
     Однако  к  последней  четверти  XVI  столетия  уменьшение  населения  в
замосковных и западных уездах достигло больших размеров и вызвало перемену в
настроении  правительства, возбудив в нем большую тревогу. Опустение  земель
лишало правительство сил и средств  для продолжения  борьбы  за  Ливонию.  С
опустелых  служилых  земель  не  было  ни  службы,  ни  платежей,  а  лучшие
населенные  церковные  земли были  "в  тарханех"  и  не  несли служебного  и
податного бремени. Успехи Стефана Батория были так легки  и велики не только
потому, что у него был военный талант и хорошее войско, но и потому, что  он
бил   врага,  уже  обессиленного  тяжким  внутренним   недугом.  Вялость   и
нерешительность Грозного в  последний период борьбы порождалась, думаем,  не
простыми  припадками  личной  трусости,  а  сознанием,  что  у него  исчезли
средства  для войны, что  его земля  "в  пустошь изнурилась" и "в запустение
пришла".  Стремлением  поправить  дело  вызвано  было  в  1572  и  1580  гг.
запрещение  передавать  служилые земли во  владение духовенства, в  1584  г.
отмена податных  льгот (тарханов)  в  церковных вотчинах.  Важность этих мер
легко себе представить, если  вспомнить,  что кругом Москвы  две пятых (37%)
всей пашенной земли принадлежали духовенству  и что на поместных и вотчинных
землях, составлявших остальные три пятых, хозяйство поддерживалось только на
одной  третьей  части  (23%), остальное же (40%)  было запустошено служилыми
владельцами. Если данные о подмосковном пространстве можно распространять на
весь вообще центр  государства, то позволительно сказать, что более половины
всех  возделанных  земель было "в тарханах", а нельготные  служилые земли на
две трети пустели. Из соборного приговора 1584 г. видно, что правительство в
то  время  уже  вполне  отчетливо  представляло себе  такое положение  дела.
Постановляя отмену  тарханов на церковных землях, соборный акт  говорит, что
владельцы "с тех (земель) никакия царския дани и земских розметов не платят,
а  воинство,  служилые  люди, те их земли  оплачивают, и  сего  ради  многое
запустение  за  воинскими  людьми в вотчинах их и  в поместьях,  платячи  за
тарханы, а  крестьяне,  вышел из-за  служилых  людей,  живут  за  тарханы во
льготе".   Таково   было  правительственное  признание   землевладельческого
кризиса, признание несколько позднее, сделанное уже тогда, когда  кризис был
в полном развитии и  когда  частные землевладельцы испробовали много средств
для  борьбы  с  ним.  Правительство вступилось в  дело для  охраны  своих  и
владельческих  интересов только в  исходе XVI  в. и  действовало посредством
лишь  временных  и  частных  мероприятий, колеблясь  в  окончательном выборе
направления и средств.  Оно не решалось  сразу  прикрепить к месту всю массу
тяглого  населения, но создало  ряд  препятствий  к его передвижению. Такими
препятствиями   должны   были  служить:   временное  уничтожение   тарханов,
запрещение принимать  закладчиков  и  держать  слуг без  крепостей, явленных
определенным   порядком,  ограничение   крестьянского   перевоза,   перепись
крестьянского  населения в  книгах 7101 (1592--1593) г. Этими мерами  думали
сохранить для государства необходимое ему количество службы и  подати, а для
служилых землевладельцев -- остатки рабочего населения их земель.
     Но гораздо  ранее правительственного  вмешательства  землевладельческий
класс применил к делу для  борьбы  с  кризисом  ряд средств,  указанных  ему
условиями хозяйственной  деятельности и особенностями общественных отношений
того времени.  К энергической борьбе с  кризисом  землевладельцев  вынуждали
сами обстоятельства, рокового значения которых нельзя было не понять. Отклик
населения  создал недостаток  рабочих рук в частных  земельных хозяйствах  и
довел  до громадных размеров хозяйственную "пустоту". Писцовые книги  второй
половины XVI  в. насчитывают очень много пустошей: вотчин  пустых и поросших
лесом; сел, брошенных населением, с церквами  "без  пения"; порозжих земель,
которые "за пустом не в роздаче" и которые из оброка кое-где пашут крестьяне
"наездом". Местами еще жива память об ушедших хозяевах и пустоши еще  хранят
их имена,  а местами и хозяева уже  забыты, и "имян их  сыскати  некем".  От
пустоты совсем погибало хозяйство мелкого малопоместного служилого человека;
ему было  не с  чего явиться на  службу и "вперед служити нечем", он сам шел
"бродить меж  двор", бросая опустелое  хозяйство, пока не  попадал на  новый
поместный  участок   или  не  находил  приюта   в  боярском  дворе.  Крупные
землевладельцы  --  равно  служилые  и  церковные  --  имели  гораздо больше
экономической устойчивости. Льготы, которыми они  умели  запастись, сами  по
себе влекли  на их земли  трудовое население. Возможность сохранить  мирское
устройство в  большой боярской или монастырской вотчине была второй причиной
тяготения  крестьянства  к крупным земельным  хозяйствам.  Наконец,  и выход
крестьянина  от  крупного владельца был не  так легок; администрация крупных
вотчин в борьбе за  крестьян имела  достаточно искусства, влияния и средств,
чтобы  не только удерживать за собой своих крестьян, но еще  и "называть" на
свои  земли чужих.  Таким  образом, когда мелкие  землевладельцы  разорялись
вконец,  более  крупные  и  знатные  держались и даже пытались  возобновлять
хозяйство на случайно запустевших и обезлюдевших участках.
     Первое средство для этого заключалось в  привлечении  крестьян с других
земель,  частных  и правительственных. Землевладельцы выпрашивали у государя
на свои пустые вотчины "льготу", т.е. освобождение земли на несколько лет от
государственных податей  с тем, чтобы им "в те  льготные  лета, в той  своей
вотчине  на пусте дворы поставити  и  крестьян  назвати и пашня  розпахати".
Опираясь  на  уцелевшее в  других участках  хозяйство, действуя  посредством
свободного   денежного   капитала,   пользуясь  льготами,   выпрошенными   у
правительства,  эти  владельцы  действительно  успевали   обновлять  упавшее
хозяйство. Имея право "называть" и сажать у себя  крестьян только  свободных
от  тягла,  а  не  "с тяглых черных мест" они  на  самом  деле  перезывали и
перевозили к себе всех без  разбора, кого только могли вытянуть из-за других
землевладельцев. Очень известно, какие большие размеры  и какие грубые формы
принимал этот перевоз  крестьян  через особых  агентов  "откачников",  какие
горькие жалобы он вызывал со стороны тех, кто терял работников. Ряд насилий,
сопровождавших  эту  операцию,  давал  большую  работу  судам  и  озабочивал
правительство.  Еще  при  Грозном  были  приняты  какие-то меры относительно
крестьянского  вывоза:  в  1584  г.  соседи  по  рязанским  землям  дьяка А.
Шерефдинова жаловались на  этого самоуправца  царю Федору, говоря, что  дьяк
"твои  государевы поместные  земли  к  вотчине пашет и крестьян  насильством
твоих  государевых сел  и из-за  детей  боярских возит мимо  отца  твоего, а
нашего государя, уложенья". Что это за "уложение", сказать трудно; во всяком
случае московское  правительство  пришло к необходимости  вмешаться  в  дело
крестьянского  перевоза  для  охраны  своего  интереса  и  интересов  мелких
служилых   владельцев.   Перевоз   крестьян,   сидевших  на   тягле,   лишал
правительство  правильного  дохода  с  тяглой  земли,  а  уход  крестьян  от
служилого  человека лишал его  доходов и возможности  служить. Указы  1601 и
1602  гг. были первым законом, поставившим определенные границы передвижению
крестьян. Переход крестьян с мелких земельных хозяйств  на крупные был вовсе
остановлен: крупным  землевладельцам было  запрещено возить крестьян "промеж
себя и  у сторонних  людей". В  мелких  же служилых владениях дозволено было
меняться крестьянами полюбовно -- без  зацепок и задоров,  боев  и грабежей,
которыми обыкновенно сопровождался в те годы крестьянский "отказ". Очевидно,
что целью подобных ограничений была охрана мелкого  служилого землевладения,
наиболее страдавшего  от кризиса. Ради этой цели правительство отказалось от
обычного покровительства крупным земельным собственникам, которые,  казалось
бы,  с  пользой для государственного  порядка работали  над  восстановлением
хозяйственной культуры  на опустелых пространствах. Разрушительные следствия
этой  своекорыстной работы  были, наконец, поняты руководителями  московской
политики.
     Другое  средство  для  борьбы  с  кризисом  землевладельцы  находили  в
экономическом закабалении  своего крестьянства. Принимало ли это закабаление
юридически  определенные  формы  или  нет,  --  все  равно  оно  было  очень
действительным  препятствием  к выходу  крестьянина  из-за  владельца.  Хотя
расчеты   по  земельной  аренде,  определенные   порядными,  по   закону  не
связывались  с расчетами крестьян по иным обязательствам, однако прекращение
арендных  отношений  с  землевладельцем  естественно вело к  ликвидации всех
прочих  денежных  с ним расчетов.  Крестьян  не  выпускали без окончательной
расплаты,  и чем более был опутан крестьянин, тем  крепче сидел он на месте.
Его, правда, мог  выкупить через своего "отказчика" другой землевладелец, но
это  требовало   ловкости  и  было  не  всегда  возможно:  право  выхода  не
признавалось за старожильцами, да и крестьян,  живших с порядными, владельцы
не всегда выпускали даже  по  "отказу". Они  прибегали  ко всяким средствам,
чтобы предупредить уход работника или ему  воспрепятствовать. Одним из таких
средств, и  притом  довольно  обычным, были  "поручныя"  записи,  выдаваемые
несколькими поручителями  по  крестьянине  в том,  что ему за порукою там-то
жить,  "земля  пахати  и  двор  строити,  новыя  хоромы  ставити,  а  старые
починивати, а  не  збежати".  В  случае  же  побега  поручители  "порущики",
отвечали   условленной  суммой,   размеры   которой  иногда   вырастали   до
неимоверности. В 1584 г. в  Кириллове  монастыре можно  было  видеть "запись
поручную на  прилуцкаго христьянина на Автонома на Якушева сына  в тысяче во
сте рублях". Иногда выходу, даже законному, препятствовали прямым  насилием:
крестьян мучили, грабили  и в  железо ковали.  Полученная от  землевладельца
хозяйственная подмога, "ссуда" или  сделанный крестьянином у  владельца долг
--  "серебро",  как  тогда  называли,  рассматривались  землевладельцем  как
условие личной крепости крестьянина-должника хозяину-кредитору.  Хотя бы эта
ссуда  и  не  влекла  за  собой  служилой  кабалы, хотя  бы  и не превращала
крестьянина  формально  в  холопа,  все-таки  она  давала  лишние  поводы  к
самоуправному    задержанию   крестьянина   и    тяготела    над   сознанием
земледельца-должника,  как бы обязывая его держаться того господина,  которы
помог  ему в  минуту нужды. Конечно, только  удобствами для  землевладельцев
помещать   свои   капиталы  в  крестьянское   "серебро"   следует  объяснить
чрезвычайное  развитие  крестьянской задолженности.  Не раз указан  был  для
второй половины XVI в.  разительный факт, что из полутора тысяч вытей земли,
арендуемой у Кириллова монастыря его же крестьянами, 1, 075 вытей засевались
семенами, взятыми у монастыря;
     таким образом 70% пашни,  снятой у  монастыря, находилось в пользовании
"людей,  без помощи вотчинника  не имевших  чем засеять  свои участки". Если
допустить,  что  таково же было  положение  дела  и на других  владельческих
землях, то возможно совершенно удовлетворительно объяснить себе перерождение
крестьянского  "выхода"  в  крестьянский  "вывоз".  Охудалая  и  задолженная
крестьянская масса  неизбежно должна  была  отказаться  от  самостоятельного
передвижения; для  выхода  у  нее  не было средств.  Крестьянам, задолжавшим
хозяину и  желавшим  уйти  от него, оставалось или "выбежать" без  расчета с
владельцем, или ждать отказчика, который бы  их  выкупил и вывез. Около 1580
г. в тверских дворцовых  землях великого князя Симеона Бекбулатовича считали
2, 060 жилых и  332 пустых дворов, а  в дворах 2, 217  крестьян. На всю  эту
массу  писцовая  книга  отметила  333  крестьянских  перехода  за  несколько
предшествовавших переписи лет. Вышло из-за "великого князя"  на земли других
владельцев и перешло в пределах его владений из волости в  волость всего 300
человек;  пришло "ново"  к Симеону Бекбулатовичу 27 человек  и скиталось без
оседлости 6  человек.  Из  общего числа  трехсот  ушедших  крестьян  перешло
самостоятельно всего 53,  убежало  незаконно 55 и было "вывезено" 188. Стало
быть,  63% ушедших  оставило свои места с чужим посредничеством и помощью, а
18% просто сбежало без расчета. Только одна шестая часть могла "выйти" сама,
и то в большинстве случаев не покидая земли  своего господина, а переходя из
одной  его волости в другую, стало быть, не меняя своих отношений к хозяину.
Такой  подсчет,  как  бы  ни был он  несовершенен, дает  очень  определенное
впечатление: как правило, крестьянский выход не существует; существует вывоз
и  побег.  Не закон  отменил  старый порядок  выхода, а  крестьянская нужда,
искусственно  осложненная  владельческим "серебром",  привязывала  крестьян,
имевших право на переход, к известной оседлости.
     Экономическая  зависимость  задолженного  крестьянина,  таким  образом,
могла и не переходить в юридическое ограничение права выхода и все-таки была
действительным житейским  средством  держать  земледельца  на  владельческой
пашне. Но  эта зависимость  могла получить и юридический характер, превратив
крестьянина в холопа, полного или кабального.  Судебник 1550 г. допускает, в
статье 88-й,  возможность того, что "крестьянин с пашни продастся в полную в
холопи". По  записным  книгам  служилых кабал конца XVI в.  можно установить
десятки  случаев,  когда   в   число   кабальных  людей  вступали  бобыли  и
крестьянские дети. Выход из крестьянского состояния в рабство законом не был
закрыт  или  ограничен  до самого конца XVI в., чем и пользовалась практика.
Законодательство московское терпело даже такой  порядок,  по которому выдача
служилой  кабалы могла совершаться без явки правительству. Только с  1586 г.
записка кабал в особые книги стала обязательной; до тех  же пор, несмотря на
указание статьи 78-й Судебника, можно  было обходиться и без этого. Понятно,
какой простор оставался для подобного рода сделок, раз они могли происходить
с  полной  свободой и  бесконтрольно. Землевладельцы  вымогали кабалу у тех,
кому давали приют в своем дворе и на  чей труд рассчитывали. Большой процент
малолетних  и  инородцев,  которые, по новгородским записным  книгам,  "били
челом волею" в холопство, указывает на то, что такая "воля" не всегда бывала
сознательной даже при совершении  договора формальным порядком. А  вне этого
порядка закабаление могло принимать  еще более откровенные и грубые формы. В
погоне  за лишним работником и слугой, при  общем  в них  недостатке, кабала
была хорошим средством привязать к месту тех,  кого  не было  расчета сажать
прямо на пашню. По записным книгам  видно,  что в кабалу  идут в большинстве
одинокие бездомовные  люди, сироты и бродячая крестьянская  молодежь; их еще
не  станет на ведение крестьянского хозяйства, но они уже полезны в качестве
дворовых  слуг  и  батраков.  В  других  случаях  службу  "во  дворе"  могли
предпочитать крестьянству и сами  работники: маломочному  бобылю и бродячему
мастеровому человеку, портному или сапожнику в чужом дворе могло быть лучше,
чем   на  своем   нищем  хозяйстве  и   бедном  бродячем   мастерстве.   Вот
приблизительно  те  условия,  в  которых создавалась  кабальная  или  вообще
холопья зависимость. Она  отрывала людей от пашни и тягла, но не выводила их
из    экономии    землевладельца.   Она   содействовала   тому,   чтобы   за
землевладельцами закреплялись  и те элементы крестьянского  мира, которые не
имели прямого отношения к тяглой пашне и отличались наибольшей подвижностью.
Чем  заметнее  становилась  эта   подвижность  и  наклонность  к  выходу  на
государственные окраины и в "поле", тем деятельнее  перетягивали владельцы к
себе  во двор  на  кабальную  службу бродившие силы.  В этих условиях не  мы
первые видим  главную  причину чрезвычайного  развития  в  XVI  в. кабальной
службы.
     Но служба во дворе могла и  не быть кабальной. При отсутствии контроля,
который  приводил  бы к необходимости  укреплять за собой дворню  формальным
порядком, через записку крепостных документов владельцы держали у себя людей
вовсе без крепостей. Такие "добровольные" люди или "вольные холопи",  как их
назвал закон 1597  г., на  деле ничем не отличались от крепостных  слуг, что
признал и закон в 1597 г., указав брать на них крепости даже против их воли.
И  ранее московское правительство не покровительствовало такой "добровольной
службе", осуждая тех, кто "добровольному человеку верит и  у себя его держит
без  крепости".  В самом деле,  с  точки  зрения  государственного  порядка,
"добровольные" слуги могли представляться нежелательными. Господам своим они
не были крепки, потому что могли их покинуть с полной  безканазанностью; для
государства они были бесполезны, ибо не несли его тягот,  и  очень  неудобны
своей  неуловимостью.  В  рядах  таких "вольных" слуг легко могли скрываться
люди, ушедшие с государевой службы и тягла и "заложившиеся" за частное лицо,
способное  их  укрыть  как  от  частной  обиды,  так  и  от  государственных
повинностей.
     Но именно  эта  возможность переманить способного к работе  человека  с
тягла  и  службы в частный двор или в  частную  вотчину поддерживала  обычай
"добровольной" службы без крепости. Людей, записанных в тягло или в служилую
десятню,   нельзя   было  формально  укрепить   в   холопстве,   потому  что
правительство запрещало выход с черных тяглых мест и с государевой службы. А
между  тем много таких людей  укрывалось на частных землях привилегированных
владельцев, где и  жило "во льготе", разорвав свои  связи с государством. Их
держали там без крепостей и звали чаще всего именем "закладчиков". Отношения
их к землевладельцам были чрезвычайно разнообразны. При  крайней юридической
неопределенности,  они  представляют  большой   бытовой  интерес.  Мы  видим
закладчиков   везде:  на  монастырских  землях  они  зовутся  "вкладчиками",
"дворниками"  и   просто  "закладчиками";   на  землях  боярских  их   зовут
"дворниками", "вольными холопами", просто "людьми" и тоже "закладчиками".  В
одних  случаях  это  арендаторы  владельческих земель и  дворов, в других --
сторожа осадных дворов и  дворов "для приезду", в третьих -- дворовые слуги,
в четвертых  --  это  обитатели их  собственных  дворов  и  усадеб, когда-то
тяглых,  а  затем  фиктивно  проданных  привилегированному землевладельцу  и
потому "обеленных", т.е. освобожденных от тягла. Вся эта  среда представляла
собой внезаконное явление, с которым правительство долго не находило средств
бороться. Оно не раз запрещало держать  закладчиков, оно  требовало крепости
на всякого служившего в частном хозяйстве человека, но это не вело к цели, и
закладничество жило, как известно, во всей силе до Уложения 1649 г.
     Мы   представили  перечень  тех   способов,  какими  частные  земельные
хозяйства  осваивали  и укрепляли  за  собой  рабочую силу.  Все эти способы
одинаково  вели к ограничению  свободы  и прав крестьянской  и вообще тяглой
массы,  а  некоторые  из  них  клонились  и  к  нарушению  правительственных
интересов.  Когда землевладельцы  сажали на  пустоши новых  работников и  их
трудом переводили эти пустоши "из пуста в жило", правительство выигрывало во
всех  отношениях:  населенная   и  обработанная  вотчина  прямо  увеличивала
средства  и  силы  самого  правительства.  Но  когда  этих  новых работников
хищнически вырывали из чужого хозяйства, терпело не только это последнее, но
терпело и правительство: оно должно  было  разбирать  тяжбу  о крестьянах  и
лишалось  дохода  и службы с потерпевшего хозяйства. Когда владелец ссудой и
серебром   кабалил  своего   крестьянина,  правительство  могло   оставаться
спокойным;  за  разоренного мужика  платил подати его владелец,  а над общим
вопросом  о  последствиях обнищания  земледельческого  класса  тогда  еще не
задумывались.  Но  когда  разоренный  крестьянин превращался  в  непашенного
бобыля  или  продавался  с  пашни  в  холопы,  оставаясь  в  руках  прежнего
владельца, правительство теряло: крестьянская деревня обращалась в пустошь и
не давала податей. И  так бывало во  многих случаях: одно и  то же действие,
смотря по его  обстановке, обращалось то в пользу, то во вред действовавшему
порядку.   Этим   обстоятельством   прежде   всего   должно   объяснить   ту
нерешительность и осторожность, какую мы  видим  в  действиях правительства.
Жизнь заставляла его в одно и то же время служить различным целям:
     поддерживать  землевладельцев,  особенно  служилых,  в их  усилиях  при
вязать трудовое население к месту; но вместе с тем охранять свой собственный
интерес,   часто   нарушаемый   земледельческой   политикой,    и   интересы
крестьянства, когда  они сближались и  совпадали  с  правительственными.  Не
будучи в состоянии примирить  и  согласить разные  и в существе непримиримые
стремления,  правительство   до  самого  конца  войны  не  могло  выработать
определенного  и решительного образа действий в постигшем его кризисе и этим
еще более осложняло дело.
     Оно без  сомнения  желало  укрепления  крестьян на  местах,  стремилось
оставить их выход из-за владельцев  или, по крайней  мере, думало направлять
их  брожение  сообразно  своим   видам:  но  оно  не   дошло  до  полного  и
категорического  провозглашения  крестьянской  крепости.  Предприняв   общую
"перепись  7101 года",  как ее обыкновенно  принято называть,  правительство
записывало в книгах крестьян за  владельцами и затем  сделало писцовую книгу
своего рода  крепостным  актом, которым  землевладелец  мог  доказывать свое
право на записанного  в  книгу крестьянина.  Но вместе  с  тем  оно  как  бы
понимало,  что  книги  не  могли  исчислить  всей  наличности  крестьянского
населения,  и  спокойно  смотрело  на  выход  из  тяглых  хозяйств  сыновей,
племянников, захребетников и тому подобного не записанного в тягло люда; оно
иногда  выпускало  и  дворохозяев-тяглецов, если они передавали свой  тяглый
жеребий  новому  "жильцу".  Таким  образом,  на право  передвижения крестьян
правительство  не  налагало безусловного и  общего  запрета: оно только  его
ограничивало условиями государственного порядка и владельческого интереса. В
этом собственно и заключались первые меры к  укреплению крестьян. Действуя в
таком  смысле,  правительство стояло  на  стороне владельческих  стремлений.
Допуская обращение  в холопство лиц, происходящих из крестьянских семей, оно
также  удовлетворяло  владельческим  вожделениям.  Но, с другой стороны, и в
конце  века  оно  продолжало заселение вновь приобретенных окраин  и Сибири,
причем тяглых "приходцев" из  центральных областей водворяло там  в служилых
слободах  и  просто  на  пашне,  не возвращая  их  в  прежнюю  владельческую
зависимость. Чтобы  наполнить,  по  словам А Палицына, "предел  земли  своей
воинственным чином",  Грозный и  Борис Годунов  извлекали  людей из коренных
частей государства, всячески содействуя заселению рубежей. Такая политика, в
сущности, поддерживала  то  самое  народное брожение, с которым  боролись  в
центре страны, и шла совершенно против землевладельческой политики.
     Но вряд ли это противоречие было плодом политического двуличия;  скорее
в нем отразилось бессилие подняться над  двумя порядками явлений и подчинить
их  своему  распоряжению.  Когда на новозанятых местах укрепилось московское
население   и  под  охраной  новых  крепостей   возможна  стала   правильная
хозяйственная деятельность, здесь повторялись те же самые явления,  которыми
сопровождался кризис  в  старом центре. Появившиеся  на окраинах,  на юге от
Оки,  привилегированные землевладельцы,  в  громадном большинстве  служилые,
пользовались   всяческим  покровительством  правительства  в  ущерб   тяглым
классам. В городах служилые слободки  уничтожали посады, а в уездах служилые
вотчины  и поместья уничтожали  крестьянское  мирское  устройство.  Условия,
вызвавшие кризис в центральных волостях, перешли на юг  и вызвали дальнейшее
расселение  населения.  Оно  уходило за  рубежи  и наполняло  собой  казачьи
городки и становища на южных реках. Там питалось и  росло  неудовольствие на
тот   государственный  порядок,  который  лишал  крестьянство  его  земли  и
предпочитал  выгоды  служилого  человека, жившего  чужим  трудом,  интересам
тяглого работника.
     Так  обстоятельства разделили  московское  общество  на враждебные один
другому  слои.  Предметом вражды  служила  земля,  главный  капитал  страны.
Причина   вражды  лежала  в  том,  что  земледельческий   класс   не  только
систематически устранялся от обладания этим капиталом, но и порабощался теми
землевладельцами,  к которым  переходила  его земля. Отметим здесь  с особым
ударением, что московский север -- Поморье в широком смысле этого термина --
не переживал этого кризиса. Там земля принадлежала тяглому миру, и он был ее
действительным   хозяином:  лишь  в  некоторых  местах  монастырю  удавалось
овладеть черной волостью и обратить ее в монастырскую вотчину, но это еще не
вносило в  общественную жизнь  той  розни  и вражды,  в которых теряло  свои
моральные и материальные силы население южной половины государства.
     Таковы  были  обстоятельства московской жизни  перед кончиной Грозного.
Высший  служилый класс,  частью взятый  в  опричнину,  часть уничтоженный  и
разогнанный,  запуганный и  разоренный,  переживал  тяжелый  нравственный  и
материальный кризис. Гроза опалы, страх  за целость хозяйства,  из  которого
уходили крестьяне, служебные тягости, вгонявшие в  долги, успехи  давнишнего
соперника по землевладению  -- монастыря -- все  это  угнетало  и раздражало
московское боярство, питало  в нем недовольство и приготовляло его к участию
в смуте. Мелкий служилый люд, дети  боярские, дворовые и городовые, сидевшие
на обезлюдевших поместьях и вотчинах, были прямо в ужасном положении. На них
лежала  всей  тяжестью война  Ливонская и  охрана границ от Литвы  и  татар.
Военные повинности  не давали  им  и  короткого  отдыха,  а  в то  же  время
последние  средства  для  отбывания  этих  повинностей  иссякали,  благодаря
крестьянскому  выходу  и  перевозу и постоянному передвижению самих служилых
людей. Лишенные прочной оседлости  и правильного  обеспечения, не располагая
не только свободными, но и необходимыми средствами, эти люди прямо нуждались
в  правительственной  помощи  и поддержке, в  охране  их людей  и земель  от
перевода за монастыри и  бояр. Тяглое население государства также терпело от
войны,  от физических  бедствий  и  от  особенностей правления Грозного.  Но
судьба  его  была глубоко различна в северной и южной половинах государства.
Бодрые и  деятельные,  зажиточные  и  хорошо организованные податные  общины
севера оставались самостоятельными и  сохраняли непосредственные отношения к
правительству  через выборных своих властей  в то самое время, когда в южной
половине  государства  тяглое население  черных  и дворцовых  волостей  было
обращено в частную зависимость, а посадская  община исчезала и изнурялась от
наплыва в города ратных людей и детей боярских с их дворней и крестьянами. В
северных волостях население  держалось на местах, тогда как на юге оно стало
бродить,  уходя  из  государства с государева  тягла,  с боярского  двора  и
господской  пашни. Оно  уносило с  родины чувство  глубокого недовольства  и
вражды  к  тому  общественному строю, который  постепенно лишал  его земли и
свободы. Можно сказать, что в срединных и южных областях государства не было
ни одной  общественной группы, которая была бы довольна ходом дел. Здесь все
было  потрясено  внутренним  кризисом  и  военными неудачами  Грозного,  все
потеряло устойчивость и бродило, бродило пока скрытым, внутренним брожением,
зловещие  признаки   которого,  однако,   мог   ловить  глаз   внимательного
наблюдателя. Посторонний  Москве человек  видел в  этом  брожении  опасность
междоусобия и смут, и он был прав.


     Смута в Московском государстве
     Итак,  начальный факт  XVII в. -- смута  -- в своем происхождении  есть
дело предыдущего XVI века, и изучение смутной эпохи вне  связи с предыдущими
явлениями  нашей  жизни  невозможно. К  сожалению,  историография  долго  не
разбиралась  в  обстоятельствах  смутного  времени  настолько,  чтобы  точно
показать, в  какой мере неизбежность смуты определялась условиями внутренней
жизни  народа  и  насколько она  была  вызвана  и поддержана случайностями и
посторонним влиянием.  Когда мы обращаемся  к  изучению  другой  европейской
смуты,  французской революции, можно удивиться тому,  как  ясен этот сложный
факт  и  со стороны своего происхождения, и со  стороны  развития.  Мы легко
можем следить за развитием этого факта, отлично  видеть, что  там факт смуты
--  неизбежное следствие  того государственного кризиса, к которому  Францию
привел ее феодальный строй; мы видим там и  результат многолетнего брожения,
выражавшийся  в  том,  что  преобладание  феодального  дворянства  сменилось
преобладанием буржуазии. У нас совсем не то. Наша смута вовсе не революция и
не  кажется  исторически  необходимым явлением,  по  крайней мере на  первый
взгляд. Началась она  явлением совсем случайным -- прекращением  династии; в
значительной  степени  поддерживалась  вмешательством   поляков  и   шведов,
закончилась восстановлением  прежних форм  государственного  и общественного
строя    и   в    своих   перипетиях   представляет   массу   случайного   и
труднообъяснимого.  Благодаря   такому   характеру   нашей   государственной
"разрухи" и  являлось  у  нас так много  различных  мнений и  теорий  об  ее
происхождении и причинах. Одну из таких теорий представляет в своей "Истории
России"  С.  М. Соловьев. Он считает первой причиной смуты  дурное состояние
народной   нравственности,   явившееся   результатом    столкновения   новых
государственных  начал  со  старыми  дружинными.  Это столкновение,  по  его
теории,  выразилось  в  борьбе  московских  государей  с  боярством.  Другой
причиной  смуты   он  считает   чрезмерное   развитие   казачества   с   его
противогосударственными  стремлениями.  Смутное  время,  таким  образом,  он
понимает, как  время борьбы общественного и противообщественного элемента  в
молодом  Московском  государстве,  где  государственный   порядок   встречал
противодействие  со стороны старых дружинных  начал  и  противообщественного
настроения  многолюдной казацкой среды  (Ист. России, VIII, гл. II). Другого
воззрения  держится К. С. Аксаков, Аксаков признает  смуту фактом случайным,
не  имеющим глубоких  исторических  причин.  Смута  была  к  тому  же  делом
"государства",  а не "земли". Земля в смуте до 1612 г. была совсем пассивным
лицом. Над ней спорили  и метались  люди государства, а не земские. Во время
междуцарствия разрушалось и  наконец  рассыпалось  вдребезги государственное
здание  России, говорит  Аксаков: "Под этим  развалившимся зданием открылось
крепкое  земское  устройство...  в  1612--13  гг.  земля  встала  и  подняла
развалившееся  государство".  Нетрудно  заметить, что  это  осмысление смуты
сделано в духе  общих исторических воззрений К. Аксакова и  что оно  в корне
противоположно воззрениям Соловьева. Третья теория выдвинута И. Е. Забелиным
("Минин и Пожарский"); она в своем генезисе  является сочетанием первых двух
теорий, но  сочетанием очень  своеобразным.  Причины  смуты он видит, как  и
Аксаков,  не  в  народе,  а в "правительстве", иначе  в  "боярской дружинной
среде" (эти  термины  у него равнозначащи). Боярская и вообще служилая среда
во имя отживших дружинных традиций (здесь Забелин становится на точку зрения
Соловьева) давно  уже крамольничала и готовила смуту. Столетием раньше смуты
Для нее созидалась почва в стремлениях дружины править землей и кормиться на
ее счет. Сирота-народ в деле смуты играл пассивную роль и спас государство в
критическую  минуту.  Народ,  таким образом,  в смуте  ничем не  повинен,  а
виновниками  были "боярство  и служилый класс". Н. И.  Костомаров (в  разных
статьях и в своем "Смутном времени") высказал иные взгляды. По его мнению, в
смуте  виновны  все  классы  русского  общества,  но причины  этого  бурного
переворота следует  искать  не внутри, а вне  России. Внутри для  смуты были
лишь  благоприятные  условия. Причина же лежит в  папской власти,  в  работе
иезуитов  и  в  видах   польского   правительства.  Указывая  на  постоянные
стремления папства к подчинению себе восточной церкви и на искусные действия
иезуитов в Польше и Литве в конце XVI  в., Костомаров полагает, что они, как
и  польское правительство, ухватились за самозванца  с целями  политического
ослабления России и ее подчинения  папству. Их  вмешательство придало  нашей
смуте такой тяжелый характер и такую продолжительность.
     Это последнее мнение уже слишком одностороннее:
     причины смуты несомненно лежали столько же в самом московском обществе,
сколько и вне его. В значительной степени наша смута зависела и от случайных
обстоятельств,  но что  она  совсем не  была  неожиданным для  современников
фактом,  говорят  нам  некоторые показания Флетчера:  в  1591 г.  издал он в
Лондоне  свою  книгу  о  России (on the Russian  Common  Wealth), в  которой
предсказывает вещи, казалось  бы, совсем случайные. В V главе своей книги он
говорит:  "Младший брат царя (Феодора  Ивановича),  дитя лет шести или семи,
содержится в отдаленном  месте от Москвы (т.е. в Угличе) под надзором матери
и  родственников  из  дома  Нагих.  Но, как  слышно, жизнь его  находится  в
опасности от покушения тех, которые простирают свои виды на престол в случае
бездетной  смерти царя". Написано  и  издано  было это  до  смерти  царевича
Дмитрия. В  этой  же  главе  говорит  Флетчер,  что  "царский род  в России,
по-видимому, скоро пресечется со  смертью особ,  ныне живущих,  и произойдет
переворот в русском царстве".  Это  известие напечатано было за семь лет  до
прекращения  династии.  В главе  IX он  говорит,  что  жестокая  политика  и
жестокие поступки  Ивана IV, хотя и прекратившиеся теперь, так  потрясли все
государство и до  того  возбудили общий ропот и непримиримую ненависть, что,
по-видимому,  это  должно  окончиться не иначе  как всеобщим восстанием. Это
было напечатано, по крайней  мере,  лет  за  10 до первого самозванца. Таким
образом, в уме образованного и  наблюдательного англичанина за много  лет до
смуты сложилось представление о ненормальности общественного быта в России и
возможном результате  этого  --  беспорядках. Мало того. Флетчер в состоянии
даже предсказать, что наступающая смута окончится победой не удельной знати,
а  простого дворянства. Это  одно  должно убеждать нас, что  действительно в
конце  XVI в.  в русском обществе  были  уже ясны  те болезненные  процессы,
которые сообщили смуте такой острый характер общего кризиса.

     Первый период смуты:
     борьба за московский престол
     Прекращение  династии.  Начальным  фактом  и  ближайшей причиной  смуты
послужило прекращение  царской династии. Совершилось это прекращение смертью
трех сыновей Ивана Грозного: Ивана, Федора и Дмитрия. Старший из  них, Иван,
был  уже  взрослым и женатым, когда был  убит  отцом. Характером  он  вполне
походил на отца, участвовал во всех его делах и потехах и, говорят, проявлял
такую же жестокость,  какая  отличала Грозного. Иван занимался литературой и
был  начитанным человеком. Существует его литературный труд  "Житие  Антония
Сийского". (Впрочем,  надо  заметить,  что это "Житие"  представляет  просто
переработку его первоначальной редакции,  принадлежащей некоему иноку  Ионе.
Оно  написано  по  существующему  тогда риторическому  шаблону  и  особенных
литературных  достоинств  не  имеет.)  Неизвестно,  почему  у  него  с отцом
произошла  ссора,  в  которой  сын  получил  от отца  удар жезлом  настолько
сильный, что от него (в 1582 г.) скончался. После смерти самого  Грозного  в
живых остались два сына: Федор  и, ребенок еще, Дмитрий, рожденный в седьмом
браке Грозного с Марией Нагой.
     В первое время по смерти  Ивана Грозного произошли какие-то, нам  точно
неизвестные, беспорядки,  которые окончились  ссылкой  боярина  Бельского  и
удалением Марии Нагой  с Дмитрием в Углич. Царем сделался Федор. Иностранные
послы Флетчер  и Сапега рисуют нам  Федора  Довольно определенными  чертами.
Царь ростом был  низок,  с опухлым  лицом  и  нетвердой  походкой  и  притом
постоянно улыбался.  Сапега,  увидав царя во время  аудиенции,  говорит, что
получил от него впечатление  полного слабоумия. Говорят, Федор любил звонить
на колокольне, за что еще от отца получил прозвище звонаря, но вместе  с тем
он любил забавляться шутами и травлей медведей. Настроение  духа у него было
всегда религиозное, и эта религиозность  проявлялась  в  строгом  соблюдении
внешней обрядности. От забот  государственных он устранялся  и передал их  в
руки  своих ближних  бояр. В  начале  его  царствования  из  боярской  среды
особенно выдавались значением:
     Борис Годунов  и Никита  Романович Захарьин-Юрьев. Так  шло до 1585 г.,
когда  Никита  Романович неожиданно  был  поражен  параличом и  умер. Власть
сосредоточилась в руках Бориса Годунова, но ему пришлось бороться с сильными
противниками  -- князьями  Мстиславским и  Шуйскими.  Борьба  эта  принимала
иногда  очень  резкий  характер  и  кончилась  полным  торжеством  Годунова.
Мстиславский был пострижен, а  Шуйские со многими родственниками подверглись
ссылке.
     Пока  все это  происходило в Москве, Мария  Нагая  с сыном  и  со своей
родней продолжала  жить в Угличе в почетной ссылке. Понятно, как должна была
относиться  она и  все Нагие к боярам, бывшим у власти,  и  к Годунову,  как
влиятельнейшему из  них.  Нагая  была жена  Ивана Грозного, пользовалась его
симпатией и  общим  почетом, и вдруг  ее, царицу, выслали в далекий  удел --
Углич и держали под постоянным надзором.
     Таким  надзирателем   от   правительства  был   в  Угличе  Битяговский.
Относиться к Битяговскому хорошо Нагие не могли,  видя в  нем агента от тех,
которые послали их в ссылку. Мы очень мало знаем о настроении Нагих, но если
вдуматься в  некоторые свидетельства о Дмитрии,  то можно  убедиться,  какую
сильную  ненависть  питала эта семья к боярам, правящим и близким к  Федору;
про  Дмитрия  в Москве ходило, конечно, много слухов.  Между прочим, по этим
слухам,  иностранцы (Флетчер, Буссов) сообщают, что Дмитрий характером похож
на  отца: жесток  и  любит  смотреть  на  мучения  животных. Рядом  с  такой
характеристикой Буссов сообщает рассказ о том, что Дмитрий сделал однажды из
снега чучела, называл их именами знатнейших московских вельмож, затем саблей
сшибал им головы, приговаривая, что так он будет поступать со своими врагами
-- боярами. И русский писатель Авраамий  Палицын пишет,  что в Москву  часто
доносили  о  Дмитрии,  будто  он  враждебно  и  нелепо  относится к  боярам,
приближенным своего  брата и  особенно  к Борису Годунову. Палицын объясняет
такое  настроение  царевича  тем, что он был  "смущаем ближними  своими".  И
действительно, если мальчик  высказывал такие мысли, то очевидно, что сам он
их выдумать не мог, а внушались они окружающими его. Понятно и то, что злоба
Нагих  должна была  обратиться  не  на  Федора, а  на  Бориса Годунова,  как
главного  правителя. Ясно также, что и  бояре,  слыша о  настроении Дмитрия,
который считался наследником престола, могли опасаться, что взрослый Дмитрий
напомнит им  о временах отца своего, и могли желать его смерти, как  говорят
иностранцы.  Таким  образом,  немногие показания  современников  с  ясностью
вскрывают  нам  взаимные  отношения  Углича  и  Москвы.  В Угличе  ненавидят
московских бояр, а в Москве  получаются из Углича доносы  и опасаются Нагих.
Помня  эту  скрытую  вражду  и  существование толков  о  Дмитрии,  мы  можем
объяснить себе,  как весьма  возможную  сплетню,  тот  слух,  который  ходил
задолго до убиения Дмитрия, -- о яде, данном Дмитрию  сторонниками Годунова;
яд этот будто бы чудом не подействовал.
     15  мая 1591 г.  царевич  Дмитрий  был найден на дворе своих  угличских
хором с перерезанным горлом.  Созванный церковным набатом народ  застал  над
телом  сына  царицу Марию и  ее братьев  Нагих. Царица била  мамку  царевича
Василису Волохову и  кричала, что убийство -- дело дьяка Битяговского. Его в
это время  не было во дворе; услышав набат,  он тоже прибежал сюда, но  едва
успел прийти, как  на него кинулись  и убили. Тут же убили его сына Данилу и
племянника Никиту Качалова. С ними вместе побили каких-то посадских  людей и
сына  Волоховой  Оси-па.  Дня через два была  убита еще  какая-то  "юродивая
женка", будто бы портившая царевича. 17 мая узнали об этом событии  в Москве
и прислали в Углич следственную комиссию, состоявшую из следующих лиц: князя
В.  Шуйского, окольничего  Андрея  Клешнина,  дьяка  Вылузгина и  Крутицкого
митрополита Геласия. Их следственное дело (оно напечатано в Сбор. Гос. Грам.
и Дог., т. II) выяснило:
     1) что царевич сам  себя зарезал в припадке падучей болезни в то время,
когда  играл  ножом  в  "тычку"  (вроде нынешней свайки)  вместе  со  своими
сверстниками,  маленькими жильцами,  и  2)  что Нагие без  всякого основания
побудили народ к напрасному убийству невинных лиц. По донесению следственной
комиссии, дело было отдано  на суждение патриарха и других духовных лиц. Они
обвинили  Нагих и "углицких мужиков",  но окончательный суд передали в  Руки
светской  власти. Царицу  Марию  сослали  в далекий монастырь на Выксу (близ
Череповца) и  там  постригли.  Братьев  Нагих  разослали по разным  городам.
Виновных  в беспорядке угличан казнили  и сослали  в Пелым, где  из  угличан
будто бы составилось целое поселение; Углич, по преданию, совсем запустел.
     Несмотря на  то  что правительство  отрицало убийство и признало смерть
царевича  нечаянным  самоубийством,  в обществе  распространился слух, будто
царевич Дмитрий убит приверженцами Бориса (Годунова) по Борисову  поручению.
Слух  этот, сначала записанный некоторыми иностранцами,  передается затем  в
виде неоспоримого уже факта, и в нашей письменности являются особые сказания
об убиении Дмитрия; составлять их начали во время Василия Шуйского, не ранее
того  момента, когда  была  совершена канонизация  Дмитрия  и мощи  его были
перенесены в 1606 г. из Углича в Москву. Есть несколько видов этих сказаний,
и  все они  имеют  одни  и те  же  черты:  рассказывают  об  убийстве  очень
правдоподобно и в  то же  время  содержат в  себе исторические  неточности и
несообразности. Затем каждая редакция  этих сказаний отличается от прочих не
только способом  изложения, но  и разными подробностями, часто  исключающими
друг  друга.  Наиболее распространенным видом  является отдельное  сказание,
включенное  в  общий  летописный свод. В этом сказании  рассказывается,  что
сперва Борис  пытался отравить Дмитрия, но  видя, что Бог не  позволяет  яду
подействовать,  он стал подыскивать  через  приятеля своего  Клешнина  таких
людей, которые  согласились  бы  убить царевича. Сперва это предложено  было
Чепчугову  и  Загряжскому,   но   они  отказались.  Согласился  один  только
Битяговский.  Самое  убийство, по  этому сказанию, произошло  таким образом:
когда  сообщница  Битяговского,  мамка Волохова,  вероломно  вывела царевича
гулять на крыльцо, убийца Волохов подошел к нему и спросил его: "Это у тебя,
государь, новое  ожерельице?"  "Нет, старое", --  отвечал  ребенок  и, чтобы
показать ожерелье, поднял головку. В это время Волохов ударил царевича ножом
по  горлу,  но  "не  захватил  ему  гортани",  ударил  неудачно.   Кормилица
(Жданова),  бывшая здесь, бросилась  защищать ребенка, но  ее  Битяговский и
Качалов избили,  а  затем  окончательно зарезали  ребенка. Составленное  лет
через 15 или 20 после смерти Дмитрия, это сказание  и другие рассказы крайне
спутанно  и  сбивчиво  передавали слухи  об убийстве, какие ходили  тогда  в
московском обществе. На них поэтому  так и нужно смотреть, как на записанные
понаслышке.  Это не  показания  очевидцев, а  слухи,  и  свидетельствуют они
неоспоримо  об  одном  только,  что  московское  общество  твердо  верило  в
насильственную смерть царевича.
     Такое  убеждение  общества  или  известной  его части  идет  вразрез  с
официальным документом о самоубийстве царевича. Историку невозможно помирить
официальных  данных  в  этом  деле с  единогласным  показанием  сказаний  об
убийстве, и он должен стать на  сторону или того, или других. Уже давно наши
историки  (еще Щербатов)  стали на сторону сказаний. Карамзин  в особенности
постарался  сделать Бориса Годунова  очень  картинным  "злодеем". Но в науке
давно были голоса и за  то, что справедливо следственное дело, а не сказания
(Арцыбашев,  Погодин, Е. Белов).  Подробное изложение всех данных и полемики
по  вопросу о царевиче  можно  найти в обстоятельной статье  А. И.  Тюменева
"Пересмотр  известий о  смерти цар. Дмитрия" (в  "Журнале  Министерства Нар.
Просвещения", 1908, май и июнь).
     В нашем  изложении  мы так  подробно остановились  на вопросе о  смерти
Дмитрия для того, чтобы составить об этом факте определенное мнение, так как
от взгляда на это  событие зависит взгляд  на личность Бориса;  здесь ключ к
пониманию  Бориса.  Если Борис --  убийца,  то он злодей,  каким рисует  его
Карамзин; если нет, то он один из симпатичнейших московских царей. Посмотрим
же,  насколько  мы  имеем основание  обвинять  Бориса в  смерти  царевича  и
подозревать  достоверность  официального  следствия.  Официальное  следствие
далеко,  конечно,  от обвинения Бориса. В этом деле  иностранцы,  обвиняющие
Бориса, должны быть на втором плане, как источник второстепенный, потому что
о  деле  Дмитрия они  только  повторяют  русские слухи.  Остается  один  род
источников  --  рассмотренные нами сказания и  повести  XVII в. На них-то  и
опираются  враждебные  Борису  историки.  Остановимся  на  этом   материале.
Большинство  летописателей,  настроенных против Бориса,  говоря о  нем,  или
сознаются, что  пишут по слуху, или  как  человека  хвалят  Бориса.  Осуждая
Бориса как убийцу, они, во-первых, не умеют согласно передать обстоятельства
убийства  Дмитрия, как мы  это  видели, и, кроме того,  допускают внутренние
противоречия.  Составлялись  их сказания  много  спустя после события, когда
Дмитрий был уже канонизирован и  когда  царь Василий, отрекшись от своего же
следствия по делу Дмитрия, всенародно взвел на память Бориса вину в убийстве
царевича и оно стало официально признанным фактом. Противоречить этому факту
было  тогда  делом  невозможным.  Во-вторых, все  вообще  сказания  о  смуте
сводятся  к   очень  небольшому  числу  самостоятельных   редакций,  которые
позднейшими  компиляторами   очень  много  перерабатывались.  Одна  из  этих
самостоятельных редакций (так называемое "Иное сказание"), очень влиявшая на
разные компиляции, вышла целиком из лагеря врагов Годунова --  Шуйских. Если
мы не примем во внимание и не будем брать в  расчет компиляций, то окажется,
что далеко не все самостоятельные авторы сказаний против Бориса; большинство
их очень  сочувственно  отзывается о  нем, а  о смерти Дмитрия  часто просто
молчат.  Далее,  враждебные  Борису сказания  настолько к нему пристрастны в
своих отзывах, что  явно на него клевещут, и их  клеветы на Бориса далеко не
всегда  принимаются   даже  его  противниками  учеными;   например,   Борису
приписываются: поджог Москвы в 1591 г., отравление царя Федора и  дочери его
Феодосии.
     Эти  сказания отражают  в себе настроение  общества, их  создавшего; их
клеветы  --  клеветы житейские, которые могли  явиться  прямо  из  житейских
отношений: Борису приходилось действовать при Федоре в среде враждебных  ему
бояр (Шуйских  и др.), которые его ненавидели  и вместе с тем  боялись,  как
неродовитую силу. Сперва они старались  уничтожить Бориса  открытой борьбой,
но не могли; весьма естественно, что они стали для той же цели подрывать его
нравственный кредит, и это им лучше удалось.  Прославить Бориса убийцей было
легко. В  то  смутное время,  еще  до  смерти Дмитрия, можно было  чуять эту
смерть,  как чуял  ее  Флетчер.  Он  говорит, что Дмитрию грозит  смерть "от
покушения тех, которые простирают свои виды на обладание престолом в  случае
бездетной смерти царя". Но Флетчер не называет здесь Бориса, и его показание
может быть распространено и  на всех  более родовитых бояр, так как они тоже
могли  явиться претендентами на престол. Буссов  говорит, что "многие бояре"
хотели смерти  Дмитрия, а больше  всех Борис. Нагие могли стоять на такой же
точке зрения. Ненавидя все тогдашнее боярское  правительство, они ненавидели
Бориса только  как  его  главу,  и царица  Мария, мать  Дмитрия,  по  весьма
естественной  связи  идей,  в  минуту глубокого горя могла самоубийству сына
придать характер убийства со стороны правительства, иначе  говоря, Бориса, а
этой  случайно  брошенной  мыслью  противная  Борису  боярская  среда  могла
воспользоваться, развить эту мысль и пустить в ход в московском обществе для
своих целей.  Попав в  литературу,  эта  политическая  клевета  стала  общим
достоянием не только людей XVII в., но и позднейших поколений, даже науки.
     Помня возможность происхождения обвинений против Бориса и соображая все
сбивчивые подробности дела,  нужно  в результате сказать, что  трудно и пока
рискованно настаивать на факте самоубийства Дмитрия, но в то же время нельзя
принять  господствующего мнения об  убийстве Дмитрия  Борисом. Если признать
это последнее  мнение требующим  новых оправданий,  а  его  именно  таким  и
следует считать, -- то надо объяснить  выбор в  цари Бориса без связи с  его
"злодейством". А что  касается до этого  господствующего мнения о виновности
Бориса,  то  для его  надлежащего  подтверждения нужны, строго  говоря,  три
исследования: 1) нужно доказать в деле Дмитрия невозможность самоубийства и,
стало быть,  подложность  следственного дела. Белов,  доказывая  подлинность
этого дела, исследовал с медицинской точки зрения возможность самоубийства в
эпилепсии:  медики говорили  ему, что  подобное  самоубийство  возможно. Что
касается до самого следственного  дела, то оно представляет нам подробности,
отличающиеся  такой  наивностью, что подделать их  в то время было бы просто
невозможно, так как требовалось бы уже слишком много психологического чутья,
недоступного людям XVII в. Далее: 2) если  и была  бы доказана невозможность
самоубийства, то следует еще доказать, что убийство было своевременно, что в
1591 г. можно  было  предвидеть бездетную смерть  Федора  и  с ней связывать
какие-нибудь расчеты.  Этот вопрос очень спорный. Да,  наконец,  3) если  бы
такие расчеты и  были возможны, то один ли Годунов мог их тогда иметь? Разве
никто, кроме Годунова, не имел  интереса  в смерти Дмитрия и не мог рискнуть
на убийство?
     Вот   сколько    темных   и   неразрешимых   вопросов   заключается   в
обстоятельствах смерти Дмитрия. Пока все  они не будут разрешены, до тех пор
обвинение Бориса будет  стоять на очень шаткой почве, и он перед нашим судом
будет не обвиняемым, а только  подозреваемым; против него очень  мало улик и
вместе с тем есть обстоятельства, убедительно говорящие в пользу этой  умной
и симпатичной личности.
     Царствование Бориса Годунова. Умирая, Федор не назначил себе преемника,
а  только оставил  на всех  "своих  великих государствах"  жену  свою  Ирину
Федоровну. Тотчас  после  его смерти  Москва присягнула  царице; ее  просили
править  с помощью брата  Бориса  Федоровича. Но  от царства  Ирина  наотрез
отказалась, съехала из дворца в Новодевичий монастырь и  постриглась там под
именем  Александры. Вместе  с сестрой поселился и  Борис,  а царством правил
патриарх и бояре именем царицы. Все понимали, что управление временное и что
необходимо  избрать преемника покойному царю. Но кто же мог ему наследовать?
По общему складу понятий того времени, наследовать должен был родовитейший в
государстве  человек: но родовые счеты  бояр  успели к этому времени так уже
перепутаться  и осложниться, что разобраться в  них  было не так  легко. Род
Рюриковичей  был очень  многочислен, и относительное старшинство  его членов
определить  вряд ли можно  было  с  точностью. К  тому  же многие  из  очень
родовитых  членов  были  затерты   при  дворе  менее  родовитыми,  но  более
счастливыми  по  службе  родичами, а  с другой  стороны,  среди  московского
боярства  было много очень родовитых  людей  не  Рюриковичей. В то время  из
Рюриковичей особым  значением пользовалась  родовитая  семья князей Шуйских.
Она  была  старше даже  князей  московских,  а  рядом с ней стояли во  главе
боярства очень знатные князья чужого  рода --  Гедиминовичи, Мстиславские  и
Голицыны.  Наиболее  талантливой  из  этих княжеских  фамилий  была  фамилия
Шуйских:  не  раз давала  она государству  выдающихся  деятелей,  отмеченных
крупным  воинским   или  административным  талантом.  Менее  блестящи   были
Мстиславские и Голицыны, но они, как и Шуйские, всегда занимали первые места
в  рядах  московского боярства.  По  понятиям  этого  боярства,  право  быть
выбранным на  престол принадлежало одному из этих княжеских родов  более чем
кому-либо  другому.  А  между  тем  были в Москве  два  рода  не  княжеского
происхождения,  которые пользовались громадным значением при последних царях
и   по  влиянию   своему   ничем  не   уступали  знатнейшим   Рюриковичам  и
Гедиминовичам, раздавленным и загнанным опричниной. Это старые  слуги князей
московских: Романовы и Годуновы. Предок Романовых, по преданию, выехал в XIV
в.  из  "Прусс",  как  выражаются  древние  родословные.  Его  потомки  были
впоследствии известны под именем  Кошкиных, Захарьиных и, с половины XIV в.,
Романовых (от имени Романа Юрьевича Захарьина). Дочь этого Романа Юрьевича в
1547 г. вышла замуж за Ивана IV и  таким образом Романовы стали  в родстве с
царем.  Стой поры род  Романовых  пользовался большой  симпатией  со стороны
народа. В минуту смерти царя Федора было несколько Романовых, сыновей Никиты
Юрьевича Романова. Из них самым выдающимся слыл Федор Никитич Романов. И он,
и все его братья в это время были известны под именем Никитичей.
     Род  Годунова был не из  первостепенных родов  и  выдвинулся не родовой
честью, а  случайно  только  в  XVI  в.,  хотя и восходил к  XIV  в.  Предок
Годуновых, татарин Мурза-Чет, приехал,  как говорит предание, в  XIV  в.  на
службу к  московскому князю.  Как  его  потомки успели выдвинуться  из массы
подобной   им   второстепенной   знати,  неизвестно.   Пользуясь  постоянным
расположением  Грозного  царя,  Борис  участвовал в  его  опричнине. Но и  в
Александровской слободе держал он себя  с  большим тактом;  народная  память
никогда не связывала  имени  Бориса с подвигами  опричнины. Особенно  близки
стали  Годуновы к царской семье с того времени, как сестра  Годунова, Ирина,
вышла замуж за царевича Федора. Расположение Грозного к Годуновым все росло.
В  минуту  смерти  Ивана  IV  Борис  был  одним из  ближайших  к престолу  и
влиятельнейших бояр, а в царствование Федора влияние на дела всецело перешло
к Борису.  Он не  только  был фаворитом, но  стал  и  формальным  правителем
государства. Это-то значение Годунова и обусловливало ненависть к нему бояр;
несколько раз они пробовали с  ним бороться, но  были им  побеждены. Влияние
его  поколебать  было нельзя, и  это было  тем горше  для боярства,  что оно
предугадывало события. Оно понимало,  что бездетность Федора  может  открыть
путь к престолу тому из бояр, кто будет сильнее своим положением и влиянием.
А сила Годунова была беспримерна. Он  располагал большим имуществом (Флетчер
считает его ежегодный доход в 100 000 р. и говорит,  что Борис мог  со своих
земель поставить в поле  целую армию).  Положение Бориса при дворе  было так
высоко, что иностранные  посольства искали аудиенции  у Бориса; слово Бориса
было законом. Федор царствовал, Борис  управлял; это  знали все и на Руси, и
за  границей. У этого-то  придворного временщика и было более всех шансов по
смерти Федора занять  престол,  а он  отказался  и  ушел за  сестрой  жить в
монастырь.
     Видя, что Ирина постриглась и царствовать не хочет, бояре задумали, как
говорит предание, сделать Боярскую Думу временным правительством  и  выслали
дьяка Щелка-лова к народу  на площадь с  предложением  присягнуть боярам. Но
народ отвечал, что он  "знает  только  царицу".  На заявление  об  отказе  и
пострижении  царицы  из  народа  раздались  голоса:  "Да  здравствует  Борис
Федорович". Тогда патриарх  с народом отправился в Новодевичий  монастырь  и
предложил  Борису Годунову престол.  Борис наотрез  отказался,  говоря,  что
прежде надо успокоить душу Федора. Тогда решили подождать выбора царя до тех
пор, пока пройдет сорок дней со смерти Федора  и  соберутся в Москву земские
люди для царского избрания. По свидетельству Маржерета, Борис сам потребовал
созвания по восьми или десяти человек выборных из каждого города, чтобы весь
народ решил, кого  надо избрать  царем.  Это показание  Маржерета  прекрасно
объясняется известием  из бумаг Татищева, что бояре хотели ограничить власть
нового царя в свою пользу, а Борис, не желая  этого, ждал земского  собора в
надежде,  что  на соборе  "простой  народ  выбрать  его  без  договора  бояр
принудит". Если  это известие верно, то можно сказать, что в этом деле умный
Борис оказался дальновиднее боярства.
     В феврале 1598 г.  съехались соборные люди  и открылся собор. Любопытен
его состав. Лиц, участвовавших в этом соборе,  считают обыкновенно несколько
более 450,  но вероятнее, что на соборе присутствовало более 500 человек. Из
них  духовных лиц было до 100 человек, бояр до 15, придворных чинов  до 200,
горожан и московских  дворян до 150 человек  и тяглых людей (но не крестьян)
до  50 человек.  Соображая численное  отношение  разных московских групп  на
соборе,  мы имеем возможность  сделать  следующие выводы:  1) собор 1598  г.
состоял преимущественно  из лиц  служилых чинов, был собором  служилым. 2) В
состав его входили  преимущественно  московские  люди,  а  из других городов
выборных служилых и тяглых людей было не более 50 человек. Таким образом, на
соборе 1598 г. была хорошо представлена Москва и очень неполно вся остальная
земля.  Но полноты представительства московские люди никогда  не  достигали.
Они  стали к  ней  приближаться  только в XVII  в., и  то далеко не  всегда.
Поэтому неполнота собора  1598  г.  и преобладание на  нем московских  людей
должны  считаться  естественным делом, а  не  следствием интриг Бориса,  как
многие думают.  Далее, вглядываясь в состав этого собора, мы заметим, что на
соборе было очень  мало представителей этого многочисленного  класса рядовых
дворян, в котором привыкли видеть главную  опору Бориса, его  доброхотов.  И
наоборот, придворные чины и московские дворяне, т.е. более аристократические
слои дворянства, на соборе были но множестве. А из этих-то слоев и являлись,
по  нашим  представлениям, враги  Бориса.  Стало  быть, на соборе не  прошли
друзья Бориса и могли  пройти в большом числе его противники. Так заставляет
думать  состав собора -- аристократического и московского, и это отнимает  у
нас возможность  предполагать, как делают некоторые исследователи, что собор
1598 г. был подтасован Борисом и потому представлял из себя игрушку  в руках
опытного   лицемера.   После   статей   В.   О.   Ключевского   "О   составе
представительства на московских соборах" в правильности состава и законности
собора 1598 г. едва ли можно сомневаться.
     17 февраля собор избрал царем  Бориса.  Его предложил сам патриарх. Три
дня служили молебны, чтобы Бог помог смягчить сердце Бориса Федоровича, и 20
февраля  отправились  опять просить его  на царство, но он снова  отказался;
отказалась и Ирина  благословить его. Тогда  21-го патриарх взял чудотворную
икону  Божией Матери  и  при огромном стечении народа отправился с  крестным
ходом  в Новодевичий  монастырь,  причем было решено, что  если  Борис опять
будет  отказываться,  то  его  отлучат  от   церкви,  духовенство  прекратит
совершение  литургий,  а  грех  весь  падет  на  душу  упорствующего.  После
совершения  в монастыре  литургии патриарх  с боярством пошел в келью Ирины,
где был  Борис,  и начал уговаривать  его,  а  в монастырской  ограде  и  за
монастырем стояли толпы народа и криком  просили Бориса  на  престол. Тогда,
наконец,  Ирина  согласилась  благословить  брата на  престол,  а  затем дал
согласие и Борис.
     Так  повествует  об  избрании  официальный документ  --  "Избирательная
грамота"  Бориса, но иначе передают  дело некоторые неофициальные памятники.
Они говорят, что Годунов добивался престола всеми силами и  старался заранее
обеспечить  свое избрание  угрозами,  просьбами,  подкупами, перед лицом  же
боярства и  народа носил маску лицемерного смирения и отказывался от высокой
чести быть царем. О  подкупах и  агитации Бориса  говорит,  между  прочим, и
Буссов: в своем рассказе  об  избрании Бориса, очень баснословном вообще, он
повествует,  что  Ирина,  сестра   Бориса,   призвала  каких-то  сотников  и
пятидесятников (вероятно, стрелецких) и  подкупила их содействовать избранию
ее брата, а сам  Борис своими агентами избрал монахов, вдов и сирот, которые
его славословили и выхваляли  народу. Этот оригинальный  прием избирательной
агитации  Борис усилил  еще другим: он подкупал будто бы бояр. Но боярство и
было  врагом  Бориса,  против  которого он должен  был  агитировать и,  если
агитировал, то,  конечно,  не  одной  сиротской  и  вдовьей помощью.  Что же
касается до загадочных сотников и пятидесятников, то, если разуметь под ними
стрельцов,  они не могли  принести пользы Борису,  ибо на  соборе 1598 г. их
почти не  было, а агитировать вне  собора они могли  только  в низших  слоях
московского населения,  а  эти  слои слабо  были  представлены на соборе. По
таким и другим  несообразностям рассказ Буссова  об избрании  Бориса следует
заподозрить.  Он писал,  вероятно,  по  русским  слухам. Эти слухи несколько
определеннее высказаны в русских сказаниях. Там тоже  встречаются известия о
безнравственных  поступках  Бориса при  его  избрании. И  с первого  взгляда
многочисленность  этих  известий заставляет  верить в  их правоту,  но более
близкое  с  ними знакомство разрушает доверие  к ним. Некоторые хронографы и
отдельные сказания обвиняют Бориса в следующем: он лестью и угрозами склонял
народ  избрать  его на царство,  рассылая своих приверженцев  по Москве  и в
города; он силой, под страхом большого штрафа, сгонял  народ к Новодевичьему
монастырю  и заставлял  его  слезно  вопить  и  просить,  чтобы Борис принял
престол.  Но   все  сказания,  где  находятся  эти  данные,  имеют  характер
компиляций, и компиляций позднейших, причем  в обвинениях Бориса следуют все
одинаково  одному  сказанию, составленному  в самом  начале XVII  в.  ("Иное
сказание").
     Таким  образом, многочисленность сказаний, направленных против  Бориса,
теряет свое  значение, и мы  имеем дело с  одним памятником, ему враждебным.
Это враждебное Борису сказание вышло  из-под пера слепого поклонника Шуйских
и  смотрит  на  события  партийно,  ценит   их  неверно,  относится   с  ним
пристрастно.  Можно ли полагаться  на этот источник в деле обвинения Бориса,
когда  мы  знаем,  что  Борис  имел  много  прав  на престол  и  пользовался
популярностью; когда, наконец, мы имеем такие показания, которые дают полное
основание  предполагать,  что   собор   не  был   запуган  Борисом,  не  был
искусственно настроен к тому, чтобы  избрать  именно его, Бориса, а совершил
это вполне сознательно и добровольно?
     При   открытии  собора  патриархом  Иовом   была  сказана  искусная   и
риторически красноречивая речь, в которой он перечислял заслуги Бориса и его
права на престол  и, со своей стороны, как представитель и выразитель мнений
духовенства, высказал, что он не желал бы лучшего царя, чем Борис Федорович.
Эта  речь,  в  которой видят  обыкновенно давление на собор,  не допускавшее
возражений, может быть легко понятна и  без таких обвинений. Она, бесспорно,
должна была произвести сильное впечатление на членов собора, но не исключала
возможности свободных  прений. Они и  были,  как можно судить по летописному
описанию собора 1598 г. В этих прениях "князи Шуйские единые его нехотяху на
царство: узнаху его, что быти от него людем и к себе гонению; оне же от него
потом многия беды и скорби и тесноты прияша". До сих пор было принято верить
буквально  этим строкам  "Нового  летописца",  хотя,  быть  может,  было  бы
основательнее  думать, что этот летописец, вышедший,  по всей видимости,  из
дворца  патриарха Филарета,  поставил  здесь имя Шуйских,  так  сказать, для
отвода глаз. Ведь Шуйские не терпели от царя Бориса "потом" скорбей и теснот
и с этой стороны  вряд ли могли его  "узнать". Не к ним должна быть отнесена
эта фраза  летописца, а  всего скорее  к  Романовым,  которые  действительно
претерпели  в  царствование Бориса.  Никакой другой  источник не  говорит об
участии  Шуйских  в  борьбе  против Годунова;  напротив,  о  Романовых  есть
интересные  известия как о  соперниках  Бориса. Есть  даже  намеки на прямое
столкновение из-за царства Федора Романова с Годуновым в 1598г. Но как бы то
ни  было, большинство на  соборе было  за  Бориса, и он был  избран  в  цари
собором совершенно сознательно и свободно, по нашему мнению.  Собор стал  на
сторону  патриарха,  потому  что  предложенный  патриархом  Борис  в  глазах
русского общества имел определенную репутацию хорошего правителя, потому что
его  любили  московские люди (как об этом говорит Маржерет), знали  при царе
Федоре   Ивановиче  его  праведное   и  крепкое  правление,   "разум  его  и
правосудие", как выражаются  летописцы. Борис был вообще  популярен и  ценим
народом.  На  память  его  было по многим  причинам  воздвигнуто гонение при
Лжедмитрии  и Шуйском. Когда  же  смута смела  и Шуйских,  и самозванцев,  и
старое  московское  боярство,  боровшееся  с  Годуновым,  -- то  несмотря на
официально  установленную  преступность  Годунова  в  деле  смерти  царевича
Дмитрия, писатели XVII в. оценили личность и деятельность Бориса иначе,  чем
ценили ее  современники-враги, над ним восторжествовавшие, и их литературные
последователи. Князь Ив. Мих. Катырев-Ростовский в своем сочинении о  смуте,
написанном  поличным  воспоминаниям и первой половине  XVII в., сочувственно
относится  к Борису и в следующих  чертах рисует нам этот симпатичный образ:
"Муж зело чуден, в разсуждении ума доволен  и сладкоречив, весьма благоверен
и нищелюбив и строителен зело, и державе своей много попечения имел и многое
дивное о себе творяще"; но в то же время, отдавая дань общим воззрениям этой
эпохи, писатель  прибавляет, что одно "ко  властолюбию  ненасытное  желание"
погубило душу Бориса. Такой  же  симпатичный отзыв  дает  нам  и  знаменитый
деятель и писатель, друживший с Вас. Ив. Шуйским, Авраамий Палицын: "Царь же
Борис о  всяком  благочестии и о исправлении  всех нужных царству вещей зело
печашеся, о  бедных  и  нищих промышляше и  милость  таковым великая от него
бываше;  злых же  людей люте изгубляше  и  таковых ради строений всенародных
всем любезен бысть". Наиболее независимый  в своих  отзывах о Борисе  автор,
Ив.  Тимофеев, признает  в нем высокие достоинства человека  и общественного
деятеля.  В некоторых хронографах также  находим похвалы Борису. В одном  из
них  находится  следующее  замечательное  суждение  о  Борисе:  после  общей
благосклонной Борису характеристики  автор хронографа говорит, что "Борис от
клеветников изветы на невинных в ярости  суетно принимал и поэтому навлек на
себя негодование чиноначальников  всей русской земли; отсюда много напастных
зол   на  него  восстали  и  доброцветущую   царства  его  красоту  внезапно
низложили".
     Если внимательно разобрать первоначальные отзывы писателей о Борисе, то
окажется, что хорошие  мнения о  нем в  литературе положительно преобладали.
Более  раннее потомство ценило Бориса, пожалуй, более, чем мы. Оно опиралось
на  свежую еще память о счастливом  управлении Бориса, о его привлекательной
личности. Современники же Бориса,  конечно, живее его  потомков  чувствовали
обаяние этого человека, и собор 1598  г. выбирал его  вполне  сознательно  и
лучше нас, разумеется, знал, за что выбирает.
     Между  тем  ученые  долго  были настроены  против  Бориса,  как в  деле
избрания  его  на престол,  так и в  деле  смерти царевича Дмитрия: Карамзин
смотрел  на него как на человека, страстно желавшего царства во что бы то ни
стало и перед  избранием  своим игравшего низкую  комедию.  Того  же  мнения
держался Костомаров  и  отчасти  С.  М. Соловьев. Костомаров  не  находит  в
Годунове  ни одной  симпатичной  черты  и даже  хорошие  его  поступки готов
объяснить  дурными  мотивами.  К  тому  же  направлению  принадлежат  Павлов
("Историческое значение царствования Бориса  Годунова")  и  Беляев  (в своей
статье о земских соборах). Иного взгляда на личность Бориса держались до сих
пор только Погодин,  Аксаков  и  Е.  А. Белов.  Такая антипатия  к Годунову,
ставшая своего рода традицией, происходит от того, что к оценке его личности
по обычаю подходят чрез сомнительный факт убийства царевича Дмитрия. Если же
мы  отрешимся  от  этого далеко не вполне достоверного факта,  то  у  нас не
хватит оснований видеть в Борисе безнравственного злодея, интригана, а в его
избрании -- ловко сыгранную комедию.
     Разбор этих  двух исторических актов  конца XVI в.  --  смерти царевича
Дмитрия  и  избрания Годунова в цари -- показал нам,  что обычные обвинения,
которые раздаются против  Бориса,  допускают много  возражений и установлены
настолько  непрочно,  что  верить их достоверности очень трудно. Если, таким
образом,  отказаться  от  обычных точек зрения на  Бориса, то о нем придется
говорить  немного  и  оценку  этого  талантливого  государственного  деятеля
сделать нетрудно.
     Историческая роль Бориса чрезвычайно симпатична:
     судьбы страны очутились в его руках тотчас же почти по смерти Грозного,
при   котором  Русь   пришла   к  нравственному  и  экономическому   упадку.
Особенностям  царствования Грозного в этом деле много помогли и общественные
неурядицы XVI  в., как мы  об  этом говорили  выше, и разного рода случайные
обстоятельства.   (Так,  например,  по   объяснению  современников,  внешняя
торговля  при Иване IV чрезвычайно упала  благодаря  потере Нарвской гавани,
через  которую  успешно  вывозились наши товары, и вследствие  того,  что  в
долгих Польско-Литовских войнах оставались закрытыми пути за границу). После
Грозного Московское  государство, утомленное бесконечными войнами и страшной
неурядицей,  нуждалось  в  умиротворении.  Желанным  умиротворителем  явился
именно Борис,  и в этом его  громадная заслуга. В конце концов, умиротворить
русское общество ему  не удалось, но на это были свои глубокие  причины и  в
этом  винить Бориса было бы несправедливо. Мы должны  отметить лишь  то, что
умная   политика   правителя   в  начале  его  государственной  деятельности
сопровождалась явным успехом. Об этом  мы имеем  определенные свидетельства.
Во-первых,  все  иностранцы-современники  и  наши  древние  сказители  очень
согласно говорят,  что  после  смерти  Грозного,  во время  Федора, на  Руси
настала  тишина  и сравнительное благополучие. Такая перемена в общественной
жизни, очевидно, очень резко бросилась в глаза наблюдателям, и они спешили с
одинаковым  чувством  удовольствия  засвидетельствовать  эту  перемену.  Вот
пример отзыва о  времени  Федора  со  стороны сказателя, писавшего по свежей
памяти:
     "Умилосердися Господь Бог на люди своя и возвеличи царя и люди и повели
ему державствовати тихо и безмятежно... и дарова всяко изобилие и немятежное
на  земле  русской  пребывание  и возрасташе  велиею славою;  начальницы  же
Московского  государства,  князе  и  бояре  и  воеводы  и  все  православное
христианство начаша от  скорби бывшия  утешатися  и тихо и безмятежно жити".
Во-вторых,  замечая  это  "тихое   и  безмятежное  житие",  современники  не
ошибались в  том, кто был его виновником. Наступившую тишину они приписывали
умелому   правлению,   которое   вызвало  к  нему  народную   симпатию.   Не
принадлежащий к поклонникам  Годунова Буссов  в  своей  "Московской хронике"
говорит, что народ  "был изумлен" правлением  Бориса  и  прочил его в  цари,
если, конечно, естественным путем  прекратится царская династия. Чрезвычайно
благосклонные характеристики  Годунова как правителя легко можно  видеть и у
других иностранцев  (например, у  Маржерета).  А живший в  России восемь лет
(1601--1609) голландец Исаак Масса, который  очень не любил Годунова и взвел
на него много небылиц, дает о времени Федора Ивановича следующий характерный
отзыв: "Состояние всего Московского государства улучшалось и народонаселение
увеличивалось.  Московия,  совершенно опустошенная  и  разоренная вследствие
страшной тирании покойного великого князя Ивана  и его чиновников... теперь,
благодаря преимущественно доброте и кротости князя Федора, а также благодаря
необыкновенным способностям Годунова, снова  начала оправляться и богатеть".
Это показание подкрепляется цифровой данной у Флетчера, который говорит, что
при  Иване  IV  продажа излишка  податей,  доставляемых  натурой,  приносила
Приказу (Большого Дворца) не более 60 тыс. ежегодно, а при  Федоре -- до 230
тыс.  рублей. К  таким  отзывам иностранцев  нелишне будет  добавить раз уже
приведенные слова А. Палицына, что Борис "о  исправлении всех нужных царству
вещей  зело  печашеся...  и таковых ради строений  всенародных всем  любезен
бысть".
     Итак, миролюбивое направление и успешность  Борисовой политики -- факт,
утверждаемый современниками;
     этот факт найдет себе еще большее подтверждение, если мы обратимся хотя
бы к простому перечню правительственных  мер  Бориса. Мы  оставим  в стороне
внешние дела  правления и царствования  Бориса, где  политика его отличалась
умом, миролюбием и большой осторожностью. Эту  осторожность в  международных
отношениях многие считают просто трусостью; нельзя осудить политику  Бориса,
если взять во  внимание общее  расстройство страны в то время, расстройство,
которое  требовало большой дипломатической  осторожности,  чтобы  не втянуть
слабое государство  в  непосильную ему войну. Во внутренней полигике Бориса,
когда вы читаете  о  ней  показания  русских и иностранных современников, вы
раньше всего заметите один мотив, одну крайне гуманную черту. Это, выражаясь
языком  того времени, "защита  вдов  и  сирот",  забота  "о нищих",  широкая
благотворительность но время голода и пожаров. В то тяжелое время гуманность
и  благотворительность  были  особенно уместны,  и Борис благотворил  щедрой
рукой. Во время  венчания Бориса на  царство особенно заставили  говорить  о
себе его финансовые милости и богатые подарки. Кроме разнообразных льгот, он
облегчал и  даже освобождал от  податей многие  местности на три, на пять  и
более  лет.  Эта  широкая   благотворительность,  служившая,  конечно,  лишь
паллиативом  в  народных  нуждах,   представляла   собой   только  один  вид
многообразнах   забот   Бориса,   направленных  к   поднятию  экономического
благосостояния Московского государства.
     Другой  вид  этих забот  представляют  меры,  направленные к  оживлению
упавшей  торговли  и  промышленности.  Упадок же  промышленности  и торговли
действительно доходит  в то время  до страшных  размеров, в чем убеждают нас
цифры  Флетчера. Он говорит, что в начале царствования Ивана IV лен и пенька
вывозились  через  Нарвскую  гавань  ежегодно  на  ста  судах,  а  в  начале
царствования Федора--только на пяти, стало  быть, размеры вывоза уменьшились
в 20  раз. Сала вывозилось при  Иване IV  втрое  или вчетверо больше,  чем в
начале  царствования Федора. Для  оживления промышленности  и торговли,  для
увеличения производительности,  Годунов  дает торговые  льготы  иностранцам,
привлекает на Русь знающих дело промышленных людей (особенно настоятельно он
требует рудознатцев).  Он заботится  также об устранении  косвенных  помех к
развитию промышленности и  безопасности сообщений, об улучшении полицейского
порядка, об устранении разного рода административных злоупотреблений. Заботы
о  последнем  были в  то время  особенно необходимы,  потому что  произвол в
управлении  был  очень  велик:  без  посулов  и  взяток ничего  нельзя  было
добиться, совершались постоянные насилия. И  все распоряжения Бориса в  этом
отношении  остались  безуспешны, как  и  распоряжения  позднейших  государей
московских  в  XVII в.  О Борисе, между прочим, сохранились известия, что он
заботился  даже  об урегулировании  отношений  крестьян  к  землевладельцам.
Говорят,  будто  он  старался  установить для  крестьян  определенное  число
рабочих дней на  землевладельца  (два  дня  и  неделю). Это  известие вполне
согласуется с духом  указов Бориса о  крестьянстве; эти указы надо  понимать
как  направленные не  против  свободы  крестьян, а против злоупотребления их
перевозом.
     Таким  симпатичным характером отличалась  государственная  деятельность
Годунова.  История поставила ему задачей умиротворение взволнованной страны,
и он талантливо  решал эту задачу.  В этом именно и заключается историческое
значение личности Бориса как царя-правителя. Решая,  однако, свою задачу, он
ее не разрешил удовлетворительно, не достиг своей цели: за ним последовал не
мир и покой, а смута, но в этом была не его вина. Боярская  среда, в которой
ему приходилось вращаться, с  которой он  должен был и  работать и бороться,
общее глубокое потрясение государственного организма, несчастное  совпадение
исторических  случайностей -- все  слагалось против  Бориса и со  всем  этим
сладить было не  по силам даже его большому уму. В этой  борьбе  Борис и был
побежден.
     Внешняя  политика  времени Бориса не  отличалась  какими-либо  крупными
предприятиями  и  не  всегда  была  вполне  удачна.  С  Польшей  шли  долгие
переговоры и  пререкания по поводу избрания в польские короли царя Федора, а
позднее -- по поводу взаимных отношений Швеции и Польши  (известна их вражда
того  времени, вызванная  династическими обстоятельствами). На  западе  цель
Бориса  была вернуть  Ливонию  путем переговоров; но войной со  Швецией  ему
удалось вернуть лишь те города,  какие были потеряны Грозным. Гораздо важнее
была политика Бориса по отношению к православному Востоку.
     С падением Константинополя (в 1453 г.), как мы уже видели, в московском
обществе возникает убеждение, что под властью турок-магометан греки не могут
сохранить православия во всей первоначальной  его чистоте. Между тем Россия,
свергнув   к  этому  времени  татарское  иго,   почувствовала  себя   вполне
самостоятельным государством.  Мысль русских  книжников,  двигаясь  в  новом
направлении,  приходит  и к новым  воззрениям.  Эти новые  воззрения впервые
выразились  в послании старца Филофея к дьяку Мунехину, где  мы читаем: "Все
христианския царства преидоша в конец  и спадошася  во  едино царство нашего
государя по пророческим книгам;  два убо Рима падоша, а третий (т.е. Москва)
стоит, а четвертому не быть". Здесь, таким образом, мы встречаемся с мыслью,
что  Рим  пал вследствие ереси; Константинополь,  второй Рим,  пал по той же
причине,   и  осталась  одна  Москва,   которой  и  назначено  вовеки   быть
хранительницей  православия, ибо  четвертому  Риму не бывать. Итак, значение
Константинополя, по убеждению  книжников,  должно быть перенесено на Москву.
Но эта уверенность искала для себя доказательств. И вот в русской литературе
в половине XVI в. появляется ряд сказаний, которые должны были удовлетворить
религиозному и  национальному чувству русского общества. Легенда о  том, что
апостол Андрей Первозванный совершил путешествие в русскую землю и  был там,
где  построен  Киев,  получает  теперь  иной  смысл,  иную  окраску.  Прежде
довольствовались   одним   фактом;  теперь  из   факта  делают  уже  выводы:
христианство  на Руси  столь же древне, как  и в Византии.  В этом  смысле и
высказался Иван Грозный, когда сказал Поссевину: "Мы веруем не  в  греческую
веру, а в истинную христианскую, принесенную Андреем Первозванным". Затем мы
находим  любопытное сказание о  белом клобуке, который сначала  был  в Риме,
потом был перенесен в Константинополь, а оттуда в Москву. Это странствование
клобука, конечно,  чисто  апокрифическое, имело целью доказать,  что высокий
иерархический сан должен  с  Востока перейти  в  Россию.  Далее  сохранилось
сказание об иконе Тихвинской Божьей Матери, которая покинула Константинополь
и  перешла  на Русь, ибо в  Греции православие  должно было  пасть. Известно
предание  о передаче  на  Русь царских регалий,  хотя  мы  не  можем наверно
сказать, когда и  при каких обстоятельствах регалии появились. Итак, русские
люди  думали, что  Московское государство есть  единственное, которое  может
хранить заветы  старины. Так работала мысль наших книжников. Они чувствовали
себя в религиозном отношении выше греков, но факты не соответствовали такому
убеждению. На  Руси не  было еще  ни царя, ни патриарха. Русская церковь  не
считалась   первой   православной   церковью   и   даже   не    пользовалась
независимостью.  Следовательно,  мысль  витала  выше  фактов, опережала  их.
Теперь  стараются догнать  их.  Старей  Филофей  уже  называет  Василия  III
"царем".  "Вся царства  православныя  христианския  веры, -- говорит он,  --
снидошася  в  твое едино  царство: един  ты во всей  поднебесной  христианам
царь". Иван  Грозный, приняв титул царя,  осуществил часть  этой задачи.  Он
искал  признания  этого титула на востоке, и греческие  иерархи прислали ему
утвердительную  грамоту (1561).  Но  оставалась  еще неосуществленной другая
часть -- учреждение патриаршества. Относительно последнего на Москве  знали,
что  греческие   иерархи  отнесутся  несочувственно  к  стремлению  русского
духовенства  получить  полную   самостоятельность.  До  сих  пор   некоторая
зависимость  русской  церкви  от греков выразилась в платоническом уважении,
которое   выказывали  московские  митрополиты   восточным  патриархам,  и  в
различных  им  пособиях;  восточные  иерархи придавали этому  факту  большое
значение,  полагая,  что  русская  церковь  подчинена  восточной. С падением
Константинополя московский митрополит стал  средствами богаче и властью выше
всех восточных  патриархов. На востоке  же жизнь была стеснена, материальные
средства сильно  оскудели,  и вот  восточные  патриархи стали  считать  себя
вправе  обращаться  в  Москву,  как  в  город,  подчиненный  им  в церковном
отношении, за  пособиями. Начинаются  частые поездки в Москву за милостыней,
но  это  еще больше  возвысило  московского  митрополита  в глазах  русского
общества.  Стали  полагать,   что  главный  вселенский   константинопольский
патриарх должен быть заменен московским  вселенским патриархом. Греческие же
патриархи держались, разумеется, того мнения, что сан этот может быть только
у них, ибо составляет  исконную их принадлежность.  Несмотря на  это, Москва
пожелала иметь у себя патриарха и  для осуществления своего желания  избрала
практический путь; она принялась за это в правление  Бориса  Годунова. Летом
1586  г.  приехал в Москву  антиохийский  патриарх Иоаким. Ему дали  знать о
желании  царя  Федора учредить  в Москве  патриарший престол. Иоаким отвечал
уклончиво,  однако  взялся  пропагандировать эту мысль на  востоке.  Русский
подьячий  Огарков  отправлен  был вслед за  Иоакимом, чтобы  наблюдать,  как
пойдет это  дело; но он  привез неутешительные вести. Так прошло два года  в
неопределенном  положении.  Вдруг  летом 1588 г.  разнеслась  весть,  что  в
Смоленск  приехал старший из патриархов,  цареградский Иеремия. В Москве все
были взволнованы, делались различные предположения, зачем и с какой стати он
приехал. Пристав, отправленный  встречать и провожать патриарха  до  Москвы,
получил  наказ разведать, "есть ли  с ним  от  всех патриархов  с  соборного
приговора к государю  приказ".  По приезде в  Москву  Иеремия был помещен на
дворе  рязанского владыки. К  нему  приставили  таких  людей,  которые  были
"покрепче", причем  им было приказано  не допускать  к  патриарху  никого из
иностранцев. Вообще его держали, как в  тюрьме.  Разговоры велись с  ним  по
преимуществу такие,  которые клонились к учреждению  патриаршества. Иеремии,
наконец,  предложили  перенести  свое  патриаршество  из  Константинополя  в
Москву. Он  согласился. Того только и ждали. Но сам  Иеремия был неудобен; в
Москве это  понимали хорошо. Это значило бы допустить новогреческие ереси  в
русскую  церковь.  Поэтому  говорили,   что  на  Москве  Иеремии  оставаться
неудобно, так как там есть уже свой  митрополит Иов. Вместо столичной Москвы
Иеремии предложили  поселиться во  Владимире,  юроде,  не  имевшем  никакого
политического  значения. Греки  поняли это так, что москвитяне их  обманули,
что они вовсе не хотели иметь своим патриархом Иеремию, и Иеремия  отказался
от  Владимира. Однако вопрос  принципиально  был решен: если  Иеремия сам не
хочет быть  патриархом,  то должен вместо себя поставить другого. Но  теперь
уже, конечно, не могло быть и речи  о том, чтобы перенести патриаршество  во
Владимир, так  что Иеремия  поставил Иова  на московское  и  на владимирское
патриаршество.  Иеремия знал,  что  его согласие на поставление  Иова  будет
встречено   несочувственно  на  востоке.   Действительно,  там  известие  об
учреждении  на  Москве нового патриаршества  было принято холодно.  Там были
уверены,  что Иеремию  обманули,  и не хотели санкционировать  совершившийся
факт. Но противиться  долго было нельзя, ибо  Москва была сильна и, в случае
отказа,  могла  отказать в  пособиях. И вот  состоялся  собор,  где,  хотя и
согласились  признать  вновь  учрежденное   патриаршество   на  Москве,   но
московский патриарх  должен был занимать  младшее место. В Москве на  первый
раз  были довольны  и  этим. С этого  времени русская  церковь стала  вполне
независимой; Русь стала царством, а Москва  сделалась патриаршим городом,  и
этот последний шаг к патриаршеству был плодом дипломатического умения Бориса
Годунова,  который  в  то время  руководил  всей  деятельностью  московского
правительства и прямо гордился этим успехом.
     Что касается  до личных свойств Бориса,  то они способны были подкупить
многих в  его  пользу.  От  природы  одаренный  редким  умом,  способный  на
хитрость, Борис  рос при опальчивом и капризном Грозном и в придворной среде
того  времени, в  высшей  степени, конечно, усвоил привычку сдерживать себя,
управлять  собой;  он  являлся  всегда  со  светлым,  приветливым  и  мягким
обращением, лаже  на  высоте  власти  никогда  не  давал  чувствовать своего
могущества.  Обычаи  опричнины, где безнравственность доходила до  последних
пределов цинизма и  людская жизнь ценилась очень дешево, ни во что, не могли
не  отразиться  на  Борисе, но отразились  слабее,  чем  можно было ожидать.
Правда,  Борис легко смотрел на жизнь и свободу с нашей  точки зрения, но  в
XVI в.  одинаковой  жестокостью отличались  и  темная  Русь при  Иване IV, и
просвещенная политика Екатерины Медичи, и благочестивые  экстазы Филиппа II.
По  мерке  того времени, Борис был очень гуманной  личностью, даже в  минуты
самой жаркой его борьбы с боярством:  "лишней крови" он никогда не проливал,
лишних  жестокостей  не  делал  и  сосланных  врагов  приказывал  держать  в
достатке, "не обижая". Не отступая перед ссылкой, пострижением и  казнью, не
отступал он в  последние свои годы и перед доносами, поощрял их; но эти годы
были, как увидим,  ужасным  временем в  жизни  Бориса, когда ему приходилось
бороться на жизнь и смерть. Не будучи безнравственнее своих  современников в
сфере  политики,  Борис остался  нравственным человеком и  в частной  жизни.
Сохранились предания, что  он был хороший семьянин и очень нежный отец.  Как
личность, он был способен на высокие движения: можно назвать самоотверженным
его поступок, когда  он во  время ссоры Грозного  с его  сыном Иваном закрыл
собой  Ивана от  ударов  отца. Благотворительность и "нищелюбие"  стали всем
известными свойствами Бориса.  Близость  к образованному  Ивану развила  и в
Борисе  вкус  к  образованности, а  его ясный ум  определенно  подсказал ему
стремление  к  общению с цивилизованным западом.  Борис  призывал на  Русь и
ласкал иностранцев, посылал русскую молодежь  за границу учиться (любопытно,
что ни один из них не вернулся назад в Россию) и своему горячо любимому сыну
дал прекрасное, потому времени, образование. Есть известия, что при Борисе в
Москве  начали распространяться  западные обычаи. Патриарх  Иов даже  терпел
упреки за то, что он  не противодействовал этим новшествам; очень горьки был
и ему эти упреки, но он
     боялся  открыто  обличать эту новизну, потому что  в самом  царе  видел
сильную ей поддержку.
     Борис в своей деятельности был преимущественно умным администратором  и
искусным дипломатом. Одаренный мягкой натурой, он не любил военного дела, по
возможности  избегал  войны  и  почти  никогда  сам  не  предводительствовал
войском.
     Такой  представляется  личность  Бориса тому,  кто,  не  предубежденный
обычными ходячими  обвинениями, про-бует собрать воедино ее отдельные черты.
Для этих обвинений мало  почвы: улики  против  Бориса слишком шатки. И  это,
конечно, чувствовал Карамзин, когда писал в своем "Вестнике Европы" (1803) о
Борисе  Годунове: "Пепел мер-твых не  имеет заступника, кроме нашей совести:
все без-молвствует  вокруг  древняго  гроба...  Что,  если мы клевещем насей
пепел,  если  несправедливо  терзаем  память человека,  веря ложным мнением,
принятым  в  летопись  бессмыслием  или  враждой?"  Но через  несколько  лет
Карамзин уже  верил этим  мнениям, и Борис стал для  него (и этим  самым для
многих)  не  человеком  "деятельным  и  советолюбивым",  но  "преступником",
возникшим  из личности рабской  до высоты  самодержца  усилиями неутомимыми,
хитростью неусыпной, коварством, происками, злодейством.
     Первый Самозванец. Первые два года своего царствования Борис, по общему
отзыву, был образцовым правителем, и страна продолжала оправляться от своего
упадка. Но  далее пошло иначе:  поднялись  на Русь и  на царя Бориса тяжелые
беды. В 1601 г. начался баснословный голод вследствие большого неурожая, так
как от постоянных дождей хлеб пророс, а потом сильными морозами его погубило
на корню. Первый год неурожая еще кое-как жили впроголодь, старым хлебом, но
когда  в следующем году  посевы погибли  в земле, тогда уже настал настоящий
голод  со всеми его ужасами.  Народ питался Бог  знает чем: травой,  сеном и
даже  трупами животных и людей;  для этого даже нарочно убивали людей. Чтобы
облегчить положение голодавших, Борис объявил даровую раздачу в Москве денег
и хлеба, но  эта  благая  по  цели  мера принесла вред:  надеясь  на даровое
пропитание, в  Москву  шли  толпы народа, даже  и такого, который  мог бы  с
грехом пополам прокормиться  дома; в Москве  царской милостыни  не хватало и
много народа умерло. К тому же и милостыню давали  недобросовестно:  те, кто
раздавал  деньги и хлеб, ухитрялись раздавать своим друзьям и родственникам,
а  народу  приходилось  оставаться голодным.  Открылись эпидемии,  и  водной
Москве, говорят, погибло народа более  127  тыс. Царь стал употреблять более
действительные меры: он велел скупать хлеб в местах,  где его было больше, и
развозить в особенно нуждавшиеся  местности, в  Москве стал  давать голодным
работу.
     Урожай 1604 г. прекратил голод,  но продолжалось другое зло. В голодные
годы толпы народа для  спасения себя от  смерти составляли  шайки и добывали
себе пропитание разбоем. Главную роль в этих шайках играли прогнанные своими
господами во время  голода холопы. Богатые люди  этим путем  избавлялись  от
лишних  нахлебников, но не давали им  отпускных грамот,  чтобы  при  удобном
случае  иметь  право  вернуть  их  обратно на  законном основании как  своих
холопов.  Борис приказывал  таким  холопам  выдавать  из  Холопьего  Приказа
отпускные, освобождавшие их  от холопства, но и это немного помогало, потому
что и в свободном  состоянии они  не могли  нигде  пристроиться. Число  этих
голодных и беглых холопов пополнялось свободными голодавшими людьми, которых
бескормица  заставляла примыкать  к  холопьим шайкам и разбойничать. Ни одна
область Руси не были свободна от разбойников. Они бродили даже около Москвы,
и против одной такой шайки Хлопка Борису пришлось выставить  крупную военную
силу, и то с трудом удалось одолеть эту толпу разбойников.
     С 1601 г. замутился  и политический  горизонт. Еще в 1600 или  1601 г.,
как  сообщает Маржерет, явился слух, что царевич Дмитрий жив.  Все  историки
более или менее согласились в том, что в деле появления  самозванца активную
роль сыграло московское  боярство, враждебное Борису. На это есть намеки и в
наших сказаниях: в одном из них прямо говорится,  что  Борис "навел  на себя
негодование  чиноначальников", что  и  "погубило доброцветущую  царства  его
красоту".  Буссов  несколько раз  повторяет, что  Лжедмитрий  был  поставлен
боярами,  что об этом  знал сам Годунов и прямо в лицо говорил это боярам. В
соединении с этими известиями получает цену и указание летописцев на то, что
Григорий Отрепьев  бывал и жил  во дворце у  Романовых и Черкасских, а также
рассказ  о  том,  что  Василий  Иванович Шуйский  впоследствии  не  обинуясь
говорил,  что  признали  самозванца  только  для  того,  чтобы избавиться от
Бориса. В  том, что самозванец  был плодом  русской интриги, убеждают нас  и
следующие  обстоятельства:  во-первых,  по  сказаниям  очевидцев,  названный
Дмитрий был великороссиянин и грамотей, бойко объяснявшийся по-русски, тогда
как  польская  цивилизация ему давалась плохо;  во-вторых,  иезуиты, которые
должны были  стоять  в  центре  интриги,  если  бы  она  была  польской,  за
Лжедмитрия  ухватились только тогда, когда он уже был готов, и, как видно из
послания папы Павла V к сандомирскому воеводе, даже в  католичество обратили
его  не иезуиты, а францисканцы,  и,  в-третьих,  наконец, польское общество
относилось с  недоверием к царскому происхождению самозванца, презрительно о
нем отзывалось, а к делу его относилось с сомнением.
     На  основании  этих данных возможно  понимать  дело  так,  что  в  лице
самозванца московское боярство еще раз  попробовало  напасть  на Бориса. При
Федоре Ивановиче, нападая открыто, оно постоянно  терпело поражения, и Борис
все усиливался и возвышался. Боярство не могло  помешать ему занять престол,
потому что, помимо популярности Бориса,  права  его на царство были в глазах
народа  серьезнее  прав  всякого  другого лица благодаря  родству  Бориса  с
угасшей  династией. С  Борисом-царем нельзя  было открыто  бороться боярству
потому, что он  был сильнее боярства;  сильнее же и выше  Бориса для  народа
была лишь династия Калиты. Свергнуть Бориса  можно было только во имя  ее. С
этой  точки  зрения  вполне  целесообразно  было  популяризировать  слух  об
убийстве Дмитрия,  совершенном Борисом, и воскресить  этого  Дмитрия.  Перед
этим боярство и не остановилось.
     О  замысле бояр, должно  быть,  Борис узнал еще в 1600 г., и в связи  с
этим, вероятно, стоят опалы Бориса. Первая опала постигла Богдана Бельского.
Он  был  сослан при  Федоре, но потом  прощен,  так  что  ему позволили было
вернуться в Москву. Около 1600 г. Борис отправил его в степь строить на реке
Сев.  Донце городок  Царев-Борисов. Бельский очень ласкал там рабочих людей,
кормил  их,  искал их расположения и показался опасным Борису. О том, за что
он именно  пострадал,  передают  различно, но  его внезапно постигла  опала,
мучения и ссылка. Вообще это дело Бельского очень темно. Несколько больше мы
знаем о деле Романовых. После Бельского пришел их черед. Романовых было пять
братьев  Никитичей:  Федор,  Александр,  Михаил,  Иван  и  Василий.  Из  них
особенной  любовью  и  популярностью  в   Москве   пользовался  красивый   и
приветливый  Федор  Никитич. Он  был первым  московским  щеголем и удальцом.
(Примеряя кому-либо платье, если хотели сказать комплимент платью  и хозяину
его, выражались,  что оно сидит, "как на Федоре  Никитиче".) В  1601  г. все
Романовы были сосланы со  своими семьями в разные места и только двое из них
(Федор и Иван) пережили свою ссылку, остальные же в ней умерли, хотя и не по
вине  Бориса. Вместе  с Романовыми были сосланы и  их  родственники:  князья
Черкасские, Сицкие, Шестуновы,  Репнины, Карповы. Летописец повествует,  что
Романовы  пострадали  из-за ложного  доноса их  человека Второго  Бартенева,
который по  уговору с Семеном Годуновым обвинил их в том, что у  них было на
Бориса "коренье". До нас дошло любопытное дело  о  ссылке  Романовых;  в нем
имеются инструкции  царя,  чтобы со ссыльными боярами обращались мягко и  не
притесняли   их.  Этот  документ  отлично  оправдывает  Бориса  от  излишних
обвинений в жестокости во время его царствования, хотя необходимо сознаться,
что при его  опалах  было много пыток, пострадало  много  людей  и развелись
доносы,  многочисленные  даже  в  сравнении  с  эпохой Грозного.  В  опалах,
следовавших за ссылкой Романовых, Борис почти  не прибегал к казни, хотя для
него  дело стояло и очень серьезно: преследуя  бояр, не пропуская  никого за
польскую  границу,  он,  очевидно,  с  тревогой искал  нитей того  заговора,
который мог его погубить призраком Дмитрия,  и не находил этих нитей. Они от
него  ускользают,  а  через  несколько  времени в Польше  является  человек,
который выдает себя за спасенного царевича Дмитрия.
     Неизвестно, кто он  был  на  самом деле,  хотя о его личности  делалось
много  разысканий  и  высказано  много  догадок.   Московское  правительство
объявило его галицким боярским сыном Гришкой Отрепьевым только в январе 1605
г. Раньше в Москве, вероятно, не знали, кем счесть и как назвать самозванца.
Достоверность этого официального показания принимали на веру все старые наши
историки,  принимал  и  С.  М.  Соловьев,  который  держался,  однако,  того
убеждения,  что  обман  самозванца  с  его  стороны  был неумышленный  и что
Отрепьев  сам верил в свое царственное  происхождение.  В  1864  г.  явилось
прекрасное   исследование    Костомарова   относительно   личности   первого
самозванца. В этом труде он доказывает, во-первых, что Лжедмитрий и Отрепьев
два разных лица, во-вторых, что названный Дмитрий не был царевичем, но верил
в  свое царское  происхождение,  и,  в-третьих,  что  самозванец  был  делом
боярских рук.  Виднейшим деятелем этой интриги он считает Богдана Бельского.
В том же 1864 году появилась  статья Бицына ("День",  1864,  No 51  и  52, и
"Русский  Архив"  1886 г.: "Правда о Лжедмитрии"). Бицын (псевдоним Павлова)
старается  доказать,  что в Москве  к самозванству  готовили именно Григория
Отрепьева, но  что  царствовал  будто бы не он: в Польше  Отрепьева заменили
каким-то  другим  неизвестным  лицом,  подставленным иезуитами. Но в  статье
Бицына есть один недостаток: в ней  нет второй  половины биографии Отрепьева
(после его  бегства  в  Литву)  и  первой  половины  биографии  неизвестного
самозванца (до его вступления в роль царевича). В 1865 г. появился  еще труд
о Лжедмитрии В. С.  Иконникова. В  своей статье "Кто был  первый Лжедмитрий"
("Киевские Университетские Известия",  февр.  1864  г.)  Иконников  берет  в
основу  своего  исследования  точку  зрения  Маржерета  и  некоторых  других
современников,  что Лжедмитрий есть истинный царевич,  спасенный  вовремя от
убийц.  Затем  является  в 1866 г. статья Добротворского  ("Вестник Западной
России"  1865--1866, кн. 6 и 7),  которому удалось найти документ, гласящий,
по его мнению,  что Лжедмитрий был не кто иной, как Отрепьев.  Документ этот
--  надпись на одной  из  книг библиотеки  Загоровского монастыря (Волынской
губернии).  В книге  "Василия  Великого  о  постничестве"  внизу  по  листам
отмечено:  "Лета  от   сотворения   мира   7110  (1602),  месяца  августа  в
четырнадцатый  день,  сию  книгу...  дал   нам,   иноку  Григорию,  царевичу
московскому с братией, с Варлаамом да Мисаилом, Константин Константинович...
княже Острожское, воевода Киевский". Из этой надписи видно,  что  Отрепьев с
Варлаамом и Мисаилом был в Киеве и получил  эту книгу от  князя Острожского.
Часть надписи, однако, со словами  "иноку Григорию", сделана иной рукой, чем
остальная надпись. Добротворский сличал этот почерк с документом, на котором
была  подпись  Лжедмитрия,  и  почерки  ему  показались  тождественными.  Из
позднейшей  литературы  о  самозванце  упомянем:  "Исследование  о  личности
первого  Лжедмитрия", принадлежащее  г. Казанскому  и  помещенное в "Русском
Вестнике" за 1877 г. (Казанский видит в самозванце Отрепьева); затем
     Р÷Д изысканий отца Павла Пирлинга ("Rome  et Demetrius" и др.), который
воздерживается от категорических заключений о  происхождении самозванца,  но
всего  скорее  думает   об  Отрепьеве;   далее  "Смутное  время  Московского
государства" г. Иловайского, суждения которого, напротив, более категоричны,
чем вероятны; затем труд Александра Гиршберга во Львове "Dymitr Sazwaniec" и
Е.  Н.  Щепкина "Wer  war Pseudo-Demetrius  I?" (в Archiv'е Ягича). Особенно
ценно изданное  о.  Пирлингом  facsimile письма самозванца  к  папе. Знатоки
польских рукописей  XVI--XVII  вв.,  гг. И. А. Бодуэн  де  Куртенэ  и С.  Л.
Пташицкий, склонны  думать, что манускрипт писан по-польски русским (и  даже
московским) человеком.
     При  разногласии   исследователей   и  неполноте  исторических   данных
составить  себе определенное  мнение  о личности названного Дмитрия  трудно.
Большинство  историков признает в  нем Григория  Отрепьева; Костомаров прямо
говорит, что ничего не знает о его личности, а В. С. Иконников и граф С.  Д.
Шереметев признают в нем  настоящего  царевича.  Бесспорно, однако, то,  что
Отрепьев  участвовал  в  этом  замысле:  легко  может  быть,  что  роль  его
ограничивалась пропагандой в пользу самозванца. (Есть известия, что Отрепьев
приехал  в Москву вместе с Лжедмитрием, а потом был  сослан им за пьянство.)
За наиболее  верное  можно  также  принять  и  то, что  Лжедмитрий --  затея
московская, что это подставное  лицо верило в свое царственное происхождение
и свое восшествие на престол считало делом вполне справедливым и честным.
     Но   остановимся  подробно  на  обычных  рассказах  о   странствованиях
самозванца  на  Руси  и  Польше;  в  них трудно  отличить  быль  от  сказки.
Обыкновенно  об Отрепьеве повествуют  так:  в молодости он живал  во дворе у
Романовых  и  у   князей  Черкасских,  странствовал  по  разным  монастырям,
приютился в Чудове монастыре  и  был  взят  к патриарху  Иову  для  книжного
письма. Потом он бежал в Литву, пропадал несколько времени безвестно и вновь
выплыл, явившись  слугой  у кн. Вишневецкого; там, во время  болезни, открыл
свое  царское  происхождение. Вишневецкие  и  Мнишек  первые пустили  в  ход
самозванца  в  польском обществе.  Как  только самозванец  стал  известен  и
основался у Мнишков  в их замке Самборе, около  него явились  францисканцы и
овладели  его умом, склонив его в латинство; иезуиты продолжали их  дело,  а
ловкая панна Марина Мнишек завладела сердцем молодого цесаревича.
     Будучи представлен к польскому двору  и признан им в качестве царевича,
самозванец получает поддержку, во-первых, в Римской курии, в глазах  которой
он служил прекрасным предлогом к открытию латинской пропаганды в  Московской
Руси,  во-вторых, в польском правительстве, для  которого самозванец казался
очень  удобным  средством  или приобрести влияние в  Москве (в случае  удачи
самозванца),  или  произвести  смуту  и  этим   ослабить  сильную   соседку;
в-третьих, в  бродячем населении южных степей и в  известной части польского
общества, деморализованной и склонной к авантюризму. При этом нужно, однако,
заметить, что взятое в  целом польское общество сдержанно относилось  к делу
самозванца  и не  увлекалось  его  личностью и  рассказами.  О  приключениях
московского  царевича  канцлер  и гетман  Ян Замойский  выражался  с  полным
недоверием: "Это комедия Плавта или Теренция,  что ли" (Czy to  Plavti,  czy
Terentiuszova  comaedia).  Не   верили  самозванцу  лучшие  части  польского
общества, не верил ему  и польский сейм  1605  г., который  запретил полякам
поддерживать самозванца и решил их за  это наказывать. Хотя король Сигизмунд
III  и не  держался  этих постановлений сейма, однако  он и  сам не  решался
открыто и официально  поддерживать самозванца и  ограничился тем,  что давал
ему денежную  субсидию и позволял  вербовать в  свою  дружину охочих  людей.
Яснее выражала свои симпатии к "несчастному царевичу" Римская курия. С такой
поддержкой,  с войском  из  поляков,  а  главным  образом  казаков,  Дмитрий
выступил на Русь и имел успех в южных областях ее:
     там  его охотно признавали. Некоторые  отдельные  стычки  самозванца  с
московскими войсками ясно показали, что с его жалкими отрядами он никогда бы
не  достиг  Москвы, если  бы Борисово  войско не  было  в  каком-то странном
состоянии  моральной растерянности.  Имя царевича  Дмитрия, последней  ветви
великого царского рода, лишало московские войска  всякой нравственной опоры:
не  будучи  в  состоянии  проверить  слухи  о подлинности этого  воскресшего
царевича, московские люди готовы были верить в него и по своим религиозным и
политическим взглядам не могли драться против  законного царя. А боярство, в
известной  своей части,  было  просто  радо успехам самозванца и  давало ему
возможность   торжествовать  над  царскими  войсками,  в  успехе  Лжедмитрия
предвидя гибель ненавистных Годуновых.
     А  гибель Годуновых была близка. В то  время,  когда  положение  дел  в
Северском крае был очень неопределенно,  когда слабый Лжедмитрий, усиливаясь
час от часу от бездействия царских воевод, становился все опаснее и опаснее,
умирает  царь Борис с  горьким  сознанием, что  он и его семья лишены всякой
почвы  под ногами  и побеждены  призраком законного  царя. При сыне  Бориса,
когда  не  стало обаяния сильной  личности  Бориса, дела самозванца пошли  и
скорее,  и  лучше.  Боярство  начало себя держать  более определенно:  новый
воевода  Басманов  со  всем  войском  прямо  передался на  сторону  Дмитрия.
Самозванца  признали  настоящим  царем  все  высшие  боярские  роды,  и   он
триумфальным шествием двинулся к Москве.
     Настроение умов  в самой  Москве было  очень шатко.  1  июня 1605 г.  в
Москву явились  от самозванца  Плещеев и Пушкин,  остановились  в  одной  из
московских слобод и читали там грамоту самозванца, адресованную москвичам. В
грамоте  описывалась  вся  история  царевича, его  спасение, военные успехи;
грамота кончалась обещанием всевозможных  льгот народу. Плещеева  и  Пушкина
народ повлек в  Китай-город, где снова  читали  грамоту на Красной  площади.
Толпа не знала, чему верить в этом деле, и решила спросить Василия Шуйского,
который вел  следственное  дело об убийстве  царевича Дмитрия и лучше других
знал  все обстоятельства смерти этого последнего. Шуйский  вышел, говорят, к
народу,  совершенно отрекся от своих прежних показаний и уверил,  что  Борис
послал убить царевича, но царевича спасли, а был  убит  поповский сын. Тогда
народ  бросился в Кремль, схватил царя Федора с матерью  и сестрой и перевел
их  в  прежний  Борисов боярский  дом,  а  затем  начал  грабить  иноземцев,
"Борисовых  приятелей". Вскоре затем  приехали  от самозванца в Москву князь
Голицын и Масальский, чтобы "покончить" с  Годуновыми. Они сослали патриарха
Иова в Старицу, убили царя Федора и его мать, а его родню подвергли ссылке и
заточению. Так кончилось время Годуновых.
     20 июня 1605 г. Дмитрий с торжеством въехал в Москву при общем восторге
уверовавших в него москвичей. Через четыре дня (24 июня) был поставлен новый
патриарх, грек  Игнатий, одним из первых признавший самозванца.  Скоро  были
возвращены  из ссылки Нагие и Романовы. Старший из Романовых, монах Филарет,
был  поставлен митрополитом Ростовским.  За инокиней  Марфой  Нагой, матерью
Дмитрия, ездил знаменитый впоследствии князь М. В. Скопин-Шуйский. Признание
самозванца  со  стороны  Марфы  сыном и  царевичем  должно было окончательно
утвердить его на московском престоле, и она признала его. В июле ее привезли
в  Москву и произошло первое трогательное свидание с ней Лжедмитрия. Инокиня
Марфа прекрасно представилась нежной матерью;  Дмитрий обращался с  ней, как
любящий сын.  При Дмитрии мы имеем много свидетельств, доказывающих,  что он
верил в  свое царское происхождение и должен был считать Марфу действительно
своей матерью, так что  его нежность при  встрече  с ней  могла быть  вполне
искренна.  Но  совершенно иначе  представляется  поведение Марфы.  Внешность
самозванца была так исключительна,  что, кажется,  и самая слабая память  не
могла бы смешать его с покойным Дмитрием. Для Марфы это тем более немыслимо,
что она не разлучалась со своим сыном, присутствовала при его смерти, горько
его  оплакивала.  В  нем  были надежды всей ее жизни,  она его  берегла, как
зеницу ока, и ей ли было  его  не знать? Ясно, что нежность  ее к самозванцу
проистекала из  того, что этот человек, воскрешая в себе  ее сына, воскрешал
для  нее  то  положение царской  матери,  о котором она  мечтала в угличском
заточении. Для  этого  положения  она решилась на  всенародное  притворство,
малодушно опасаясь возможности ноной опалы в том  случае, если бы оттолкнула
от себя самозванного сына.
     В то самое время,  как инокиня Марфа, признавая подлинность самозванца,
способствовала его окончательному торжеству  и  утверждала его на  престоле,
Василий  Шуйский ему  уже  изменил.  Этот человек  не  стеснялся менять свои
показания в деле Дмитрия: в 1591 г. он установил факт самоубийства Дмитрия и
невиновность  Бориса; после  смерти  Годунова перед  народом обвинял  его  в
убийстве, признал  самозванца  подлинным Дмитрием  и  этим вызвал  свержение
Годуновых. Но едва Лжедмитрий был  признан Москвой, как Шуйский начал против
него интригу, объявляя  его  самозванцем. Интрига была вовремя открыта новым
царем, и он  отдал  Шуйского с  братьями  на суд  выборным  людям,  земскому
собору.  На соборе,  вероятно, составленном  из одних москвичей,  никто  "не
пособствовал" Шуйским, как выражается летопись, но "все на них кричали" -- и
духовенство, и "бояре, и простые люди". Шуйские были осуждены и отправлены в
ссылку, но очень скоро прощены Лжедмитрием. Это  прощение в таком щекотливом
для  самозванца   деле,   как   вопрос  об  его  подлинности,  Равно  и   то
обстоятельство, что такое  дело было  отдано на суд народу, ясно показывает,
что самозванец верил, что он  "прирожденный",  истинный царевич; иначе он не
рискнул  бы  поставить такой  вопрос  на  рассмотрение  народа,  знавшего  и
уважавшего Шуйских за их постоянную близость к московским царям.
     Москвичи мало-помалу знакомились с личностью  нового царя.  Характер  и
поведение   царя   Дмитрия  производили  различное   впечатление  --   перед
москвичами,  по  воззрениям  того  времени,  был  человек  образованный,  но
невоспитанный,  или воспитанный, да  не  по  московскому складу. Он  не умел
держать себя сообразно своему царскому сану, не признавал необходимости того
этикета,  "чина", какой окружал московских царей; любил молодечествовать, не
спал  после обеда, а  вместо  этого  запросто бродил по Москве.  Не умел  он
держать себя и по православному обычаю, не посещал  храмов,  любил одеваться
по-польски,  по-польски же одевал свою стражу, водился с поляками и очень их
жаловал; от него пахло ненавистным Москве латинством и Польшей.
     Но и с польской  точки зрения  это  был невоспитанный  человек.  Он был
необразован, плохо владел польским языком, еще плоше -- латинским, писал "in
perator" вместо "imperator". Такую особу, какой была  Марина Мнишек, личными
достоинствами он, конечно, прельстить не мог.  Он был очень некрасив: разной
длины  руки,  большая бородавка  на  лице,  некрасивый большой  нос,  волосы
торчком, несимпатичное  выражение лица,  лишенная талии неизящная фигура  --
вот  какова  была  его  внешность.  Брошенный  судьбой  в  Польшу,  умный  и
переимчивый,  без  тени расчета в своих  поступках, он понахватался в Польше
внешней "цивилизации", кое-чему научился и, попав на престол, проявил на нем
любовь и к  Польше, и  к науке, и к широким  политическим замыслам вместе со
вкусами степного гуляки. В своей сумасбродной,  лишенной  всяческих традиций
голове  он  питал  утопические  планы завоевания Турции,  готовился к  этому
завоеванию и искал союзников в Европе. Но в этой странной натуре заметен был
некоторый ум.  Этот  ум  проявлялся  и во  внутренних делах,  и  во  внешней
политике. Следя  за ходом  дел  в  Боярской  думе,  самозванец, по преданию,
удивлял бояр замечательной остротой смысла и соображения. Он легко  решал те
дела, о  которых  долго  думали  и долго  спорили  бояре.  В дипломатических
сношениях  он  проявлял   много  политического   такта.  Чрезвычайно  многим
обязанный римскому папе и королю Сигизмунду, он был  с ними,  по-видимому, в
очень  хороших отношениях,  уверял их в неизменных чувствах  преданности, но
вовсе не спешил подчинить  русскую  церковь  папству, а  русскую политику --
влиянию  польской дипломатии.  Будучи  в  Польше, он  принял  католичество и
надавал много самых широких обещаний королю  и  папе, но  в Москве  забыл  и
католичество, и свои обязательства, а когда ему о них напоминали, отвечал на
это предложением союза против турок: он мечтал об изгнании их из Европы.
     Но для его увлекающейся  натуры  гораздо  важнее всех политических  дел
было  его  влечение  к Марине; оно  отражалось даже  на  его дипломатических
делах. Марину он ждал  в Москву с полным  нетерпением. В ноябре 1605 г.  был
совершен  в Кракове обряд их обручения, причем  место жениха занимал царский
посол Власьев. (Этот  Власьев во время обручения поразил  и насмешил поляков
своеобразием  манер. Так, во  время обручения, когда по обряду  спросили, не
давал ли  Дмитрий кому-нибудь обещания, кроме Марины, он отвечал: "А мне как
знать?  О том мне ничего не  наказано!") В Москву,  однако, Марина  приехала
только  2 мая 1606  г., а  8-го  происходила свадьба.  Обряд был совершен по
старому русскому обычаю, но русских неприятно поразило здесь присутствие  на
свадьбе поляков  и  несоблюдение некоторых, хотя  и мелких,  обрядностей. Не
нравилось народу и поведение польской свиты Мнишков, наглое и  высокомерное.
Царь Дмитрий с его польскими симпатиями не  производил  уже прежнего обаяния
на  народ; хотя  против него  и не было общего определенного возбуждения, но
народ  был  недоволен   и   им,   и  его  приятелями-поляками;   однако  это
неудовольствие пока не высказывалось открыто.
     Лжедмитрий  сослужил  свою  службу,  к  которой  предназначался  своими
творцами, уже  в  момент  своего воцарения, когда умер последний Годунов  --
Федор Борисович.  С минуты его торжества в нем боярство уже не нуждалось. Он
стал как бы орудием, отслужившим свою  службу и никому более не нужным, даже
лишней обузой, устранить которую было бы желательно, ибо, если ее устранить,
путь к  престолу будет  свободен достойнейшим  в  царстве.  И устранить  это
препятствие  бояре  стараются,  по-видимому,  с первых же дней  царствования
самозванца. Как интриговали они против Бориса, так теперь открывают поход на
Лжедмитрия. Во главе их стал Шуйский, как прежде, по мнению некоторых, стоял
Богдан Бельский. Но на первый раз Шуйские слишком поторопились, чуть было не
погибли и, как мы видели, были сосланы. Урок этот не пропал им даром; весной
1606  г.  В.  И.  Шуйский  вместе  с  Голицыным  начал  действовать  гораздо
осторожнее;  они успели привлечь  на  свою  сторону  войска,  стоящие  около
Москвы; в ночь с 16 на 17 мая отряд их был введен в Москву, а там у Шуйского
было уже  достаточно сочувствующих. Однако заговорщики,  зная, что далеко не
все в Москве непримиримо настроены против самозванца,  сочли нужным обмануть
народ и бунт подняли якобы  за царя,  против поляков, его обижавших. Но дело
скоро  объяснилось.  Царь  был  объявлен самозванцем и  убит 17  мая  утром.
"Истинный  царевич",  которого  еще  так  недавно  трогательно  встречали  и
спасению  которого  так  радовались,  сделался  "расстригой",  "еретиком"  и
"польским  свистуном".  Во  время этого  переворота  был  свергнут  патриарх
Игнатий и убито от 2000 до 3000 русских и поляков. Московская чернь начинала
уже приобретать вкус к подобным рода делам.

     Второй период смуты:
     разрушение государственного порядка
     Воцарение кн.  В. И.  Шуйского. Москва осталась без  царя. По  удачному
выражению  Костомарова,  "Дмитрий  уничтожил  Годуновых  и  сам  исчез,  как
призрак,  оставив  за  собой  страшную  пропасть,  чуть было  не поглотившую
Московское   государство".   ("Кто   был   первый   Лжедмитрий",   с.   62).
Действительно, после  смерти Федора хозяином была Ирина, а  еще более Борис,
по смерти  Годуновых --Дмитрий, а после  него  не  было  никого или, вернее,
готовилась  хозяйничать боярская  среда: на  поле битвы она  осталась единой
победительницей. Сохранилось  известие,  что еще до свержения Дмитрия бояре,
восставшие на самозванца, сделали уговор, что тот из них, кому Бог даст быть
царем, не будет мстить за прежние "досады", а  должен управлять государством
"по общему совету".  Очевидно, мысль об ограничении, в  первый раз всплывшая
при Борисе к 1598 г., теперь была снова вспомянута. Так как  царь и из своей
братии мог быть "не сладок" боярству, как не сладок был ему Борис с 1601 г.,
то  боярство  желало, с  одной  стороны,  оформления  своего положения, а  с
другой, участия  в управлении.  Но тот же  факт  избрания  Бориса должен был
привести на память боярам, кроме приятных им  гарантий, и то еще, что  Борис
был избран на царство собором всей  земли. А это  соборное  избрание было  в
данную  минуту  совсем  нежелательным  прецедентом для боярства, как  среды,
получившей всю власть в свои руки. Поэтому обошлись без
     собора.
     Москва  после  переворота  не  скоро  пришла  в  себя.  И 17  и 18  мая
настроение в  городе было необычное. Ранним утром 19  мая народ  собрался на
Красной  площади; духовенство  и бояре  предложили  ему  избрать  патриарха,
который бы разослал грамоты для созвания "советных людей"  на избрание царя,
но в  толпе закричали,  что нужнее царь  и царем должен быть В.  И. Шуйский.
Такому  заявлению из  толпы никто  не спешил противоречить,  и  Шуйский  был
избран царем. Впрочем, трудно здесь сказать "избран":
     Шуйский, по счастливому выражению современников, просто был "выкрикнут"
своими  "доброхотами",  и  это  не   прошло  в  народе  незамеченным,   хотя
правительство Шуйского и хотело представить его избрание делом всей земли.
     С  нескрываемым чувством  неудовольствия говорит об  избрании  Шуйского
летопись, что не только в других городах не знали, "да и на Москве не ведали
многие люди", как выбирали Шуйского. И рядом  с этим известием встречается у
того же летописца очень любопытная заметка, что Шуйский  при своем  венчании
на царство в Успенском соборе вздумал присягать  всенародно в том, "чтобы ни
над кем  не  сделать  без собору никакого дурна",  т.е.  чтобы суд творить и
управлять при участии земского собора, по  прямому смыслу летописи. Но бояре
и другие  люди, бывшие в церкви, стали будто бы говорить Шуйскому, что этого
на Руси не повелось и чтобы он новизны не вводил. Сопоставляя это летописное
сообщение с дошедшей до нас кресто-целовальной  записью Шуйского, на которой
он присягал в соборе, мы замечаем между этими двумя документами существенную
разницу в смысле их  показаний. В записи дело представляется иначе: о соборе
там  не упоминается ни  словом, а новый царь  говорит: "Позволил есми  яз...
целовати крест на  том,  что мне, великому  государю,  всякого  человека, не
осудя истинным судом с бояры своими смерти, не предати, и вотчин и дворов  и
животов у братии их и у жен  и у  детей не отымати, будет,  которые с ними в
мысли не были, также у гостей и у торговых и у черных людей, хота который по
суду и по сыску дойдет и до смертныя вины, и после их у жен и у детей дворов
и лавок и животов не  отымати,  будет  с ними  он в той вине  невинны.  Да и
доводов ложных мне, великому государю, не слушати, а сыскивати всякими сыски
накрепко  и ставяти с  очей  на очи,  чтобы  в том православное христианство
безвинно  не гибло; а кто на кого  солжет,  и сыскав того казнити, смотря по
вине его".
     В этих словах обыкновенно видят  подлинные условия ограничений, которые
предложены были Шуйскому  боярством.  Если  точнее формулировать эту присягу
Шуйского,  то  мы можем свести ее к трем пунктам: 1)  Царь Шуйский  не имеет
власти никого лишать жизни без  приговора думы. Как мы уже знаем, существует
известие,  что  бояре  условились еще  до избрания  царя  "общим  советом...
царством управлять".  Но если  летописец  не  ошибся,  и в  Успенском соборе
Шуйский действительно  присягал  на имя собора,  а не  боярской  думы, то мы
имеем  право предполагать,  что это с его  стороны  было  попыткой  заменить
боярское ограничение ограничением всей земли. Однако эта попытка,  если  она
была, оказалась неудачной. Народ  отверг  ограничение,  добровольно  на себя
налагаемое Шуйским,  а бояре от своего уговора  не отказались,  и в грамотах
Шуйского  ограничительное значение  придается именно боярской думе. 2) Далее
В. И. Шуйский целовал крест на том, что он, вместе с  виновными в каком-либо
преступлении,   не  будет   подвергать  гонению   их   невинную  родню.  Это
обязательство Шуйского одинаково  относится как  к боярству, так  и к прочим
чинам,  служилым  и  тяглым.  Обычай  преследования целого рода за проступок
одного его члена в делах политических  существовал в Москве; его держались и
Борис и другие государи. Теперь постарались об отмене этого обычая и приняли
во  внимание интересы  не только боярства, но и прочих людей. 3) Наконец, В.
И. Шуйский  обязывался  не  давать веры доносам,  не проверив их  тщательным
следствием;  если  донос  окажется несправедливым,  то доносчик  должен быть
наказан.  В  этом пункте присяги  нового  царя слышится нам намек на  доносы
времени Годунова, когда они были  возведены в  систему и  явились величайшим
злом.  Этими тремя  условиями исчерпываются  все  обещания Шуйского. Во всей
только  что  разобранной  записи  трудно  найти  действительное  ограничение
царского  полновластия, а можно видеть  только  отказ этого  полновластия от
недостойных  способов его  проявления; царь обещает  лишь воздерживаться  от
причуд  личного  произвола и  действовать  посредством  суда  бояр,  который
существовал одинаково во все времена Московского  государства  и  был всегда
правоохранительным  и правообразовательным  учреждением, не  ограничивающим,
однако, формально власти царя.
     Итак, Шуйский вступил на престол не законным избранием земли, а умыслом
бояр, от которых и должен был стать в зависимость. Переворот 17--19 мая 1606
г. случился так неожиданно для всей страны и  произошел  так быстро, что для
земли  должны  были казаться  совсем  необъяснимой  новостью  и самозванство
Дмитрия, и его свержение, и  выбор Шуйского. Все эти происшествия упали, как
снег на  голову, и стране  необходимо  было показать законность  замены царя
Дмитрия   царем   Василием.  Это   и   старался  сделать  Шуйский  со  своим
правительством, разослав в города  тотчас  по воцарении окружные грамоты  от
своего  имени,  от имени бояр и от  имени царицы Марии  Нагой,  т.е. инокини
Марфы. В этих  грамотах  царь  Василий  старается доказать  народу:  1)  что
свергнуый царь был самозванец,  2)  что  он, Шуйский,  имеет  действительные
права на престол и 3) что избран он законно, а не сам пожаловал себя в цари.
     Что  Дмитрий  был  самозванец,  объявлял в  своих грамотах  сам  В.  И.
Шуйский. Свергнутого царя Дмитрия он называл Гришкой Отрепьевым  и доказывал
это подбором фактов, не особенно строгим, как можно в этом убедиться теперь.
То же доказывали  в своих грамотах бояре и другие московские люди,  причем в
подборе фактов и они не особенно стеснялись; доказывала это в особой грамоте
и Марфа Нагая. Она сознается тут, что Гришка Отрепьев устрашил ее угрозами и
что признала она его  страха  ради, но в то же время пишет (а вернее, за нее
пишут  другие), что тайно она говорила боярам  о его  самозванстве, а теперь
свидетельствует об этом всенародно.
     Но, слушая все эти грамоты,  русские люди знали, что Шуйский  постоянно
переметывался со  стороны на сторону в этом  деле, что  сам  же  он заставил
Москву уверовать в подлинность царя Дмитрия, что Марфа (достойная сотрудница
Шуйского и  такой же, как и он, образец политической  безнравственности того
времени)  когда-то с  восторгом принимала ласки самозванца и очень  тепло на
них   отвечала.   При   таких   обстоятельствах   много   оставалось   места
недоразумениям  и сомнениям и их нельзя было рассеять двумя-тремя грамотами.
Это,  конечно, понимал  и  сам  Шуйский. Он в  июне  1606  г., тотчас же  по
вступлении  на престол,  помимо  всяких  других  доказательств  самозванства
прежнего царя, канонизирует царевича Дмитрия и 3 июня торжественно переносит
его мощи из Углича в Москву в Архангельский собор, обращая таким образом это
религиозное торжество в средство политического убеждения.
     Второе,  что старался доказать  Шуйский, -- это прирожденные свои права
на  престол. Здесь  он не только  опирается  на  простое родство  с  угасшей
династией, но и старается доказать  свое старшинство перед родом  московских
царей Даниловичей. Род  Шуйских,  как и род князей московских. принадлежал к
прямому потомству Александра Ярославича  Невского,  и Шуйские  действительно
производили себя  от старшей, сравнительно с московскими Даниловичами, линии
суздальских  князей. Но это отдаленное старшинство  мало  теперь  значило  в
глазах народа,  и одно, само по себе, не могло оправдать воцарения Шуйского.
Для этого необходимо было участие  воли народной, санкция земского собора, а
этим-то новый царь и пренебрег.
     Однако,  несмотря на  это,  в грамотах  к  народу  царь  Василий, кроме
самозванства  Дмитрия  и  своих  прав на  престол,  старается  доказать  еще
правильность и  законность своего выбора. Он пишет, что  "учинился на отчине
прародителей своих избранием  всех людей Московского государства".  В  XVI и
XVII вв. наши предки  "государствами" называли те области,  которые когда-то
были  самостоятельными  политическими  единицами  и  затем  вошли  в  состав
Московского  государства.   С   этой   точки   зрения,  тогда   существовали
"Новгородское   государство",   "Казанское   государство",   а   "Московское
государство" часто означало собственно Москву  с  ее уездом. Если же  хотели
выразить понятие всего государства в нашем смысле, то говорили: "все великие
государства  Российского   царствия"   или   просто  "Российское   царство".
Любопытно, что Шуйский совсем не употреблял этих последних выражений, говоря
об  избрании своем; выбирали его "всякие люди Московского государства", а не
"все  люди всех  государств Российского  царствия",  как  бы  следовало  ему
сказать и  как писали и говорили при избрании Михаила Федоровича в 1613 г. В
этом, пожалуй,  можно видеть осторожность со  стороны Шуйского. Он как будто
хотел  обмануть  наполовину  и  не  хотел  обманывать  совсем.  Но  обмануть
законностью  своего избрания  Шуйскому не удалось. Для  народа, конечно,  не
могла  остаться тайной настоящая  обстановка избрания  Шуйского: вся  Москва
вплоть до малого ребенка знала, что посажен Василий не всем народом, а своей
"кликой",  и  что  его  не  избрали,  а  выкрикнули. В избрании и  поведении
Шуйского была непозволительная  фальшь, и эту фальшь не могли не чувствовать
московские люди.
     Много было обстоятельств, мешающих народу относиться доверчиво к новому
правительству.  Личность  нового царя  далеко  не  была так  популярна,  как
личность Бориса. Новый царь захватил престол, не дожидаясь земского  собора,
а  многие помнили, что  Борис ожидал  этого  собора шесть недель. Новый царь
очень сбивчиво  и темно  говорил  как о  самозванстве,  так  и  о  свержении
Дмитрия, про  которого  сам  же прежде свидетельствовал,  что  это  истинный
царевич.  Наконец,  необычайность  самых  событий, разыгравшихся  в  Москве,
способна  была  возбудить много толков и  сомнений. Все это  смущало народ и
лишало   новое  правительство  твердой   опоры  в  населении.  Силой   самих
обстоятельств Шуйский должен был  при своем воцарении опереться на  боярскую
партию и не мог опереться на весь народ, в этом и заключалось его несчастье.
Народ, признавая Шуйского царем,  не был соединен  с  ним  той  нравственной
связью, той симпатией, которая одна в состоянии сообщить власти несокрушимую
силу.  Шуйский не  был  народом  посажен на царство, а  сел на  него  сам, и
народная масса,  смотря на  него  косо,  чуждалась его,  давала  возможность
свободно  бродить всем  дурным общественным сокам. Это брожение, направляясь
против  порядка  вообще,   тем  самым  направлялось  против   Шуйского,  как
представителя этого порядка, хотя, может быть, представителя и неудачного.
     А дурных  соков было много во  всех общественных слоях и во всех местах
Русской  земли.  Та  часть  боярства,  которая  с  Шуйским была  во  власти,
проявляла олигархические вкусы, ссылая на дальние воеводства не  угодных ей,
не приставших  к заговору и верных Лжедмитрию  бояр (М. Салтыков, Шаховской,
Масальский,   Бельский),   давала  волю   своим  противобщественным   личным
стремлениям.  Современники  говорят,  что при  Шуйском  бояре  имели  больше
власти, чем  сам  царь,  ссорились  с ними, --  словом,  делали, что хотели.
Другая часть боярства, не попавшая во  власть, не имевшая влияния  на деле и
недовольная вновь установившимся порядком,  стала,  по своему обыкновению, в
скрытую оппозицию.  Во имя кого и чего могла быть эта оппозиция? Конечно, во
имя своих  личных выгод и раз Уже испытанного самозванца.  Не  говоря  уже о
казачестве,  которое  жило  в  лихорадке  и  сильно  бродило,  раз  проводив
самозванца  до Москвы, -- и "русский материк", как выражается И. Е. Забелин,
т.е.  средние  сословия народа, на которых держался государственный порядок,
были смущены происшедшими событиями и кое-где просто не признали Шуйского во
имя того же Дмитрия, о котором ничего достоверного не знали, в еретичество и
погибель которого  не верил,  а Шуйского  на царство не хотели. И верх и низ
общества  или потеряли  чувство правды во  всех политических  событиях и  не
знали, во имя чего противостать смуте,  или были сами готовы на смуту во имя
самых разнообразных мотивов.
     Смута  в  умах очень скоро  перешла в смуту  на деле. С первого  же дня
царствования Шуйского  началась  эта смута  и  смела  царя, как раньше смела
Бориса  и  Лжедмитрия.  Но  теперь,  во  время  Шуйского,  смута имеет  иной
характер,  чем имела  она прежде. Прежде  она была, так  сказать, дворцовой,
боярской  смутой.  Люди,  стоявшие  у   власти,  спорили  за  исключительное
обладание ею  еще  при  Федоре, чувствуя,  как будет  важно это  обладание в
момент  прекращения династии.  В этот  момент победителем  остался  Борис  и
завладел престолом. Но затем и  его уничтожила придворная боярская  интрига,
действовавшая, впрочем, средствами не одной  придворной жизни,  а вынесенная
наружу,  возбудившая  народ.  В  этой  интриге,  результатом которой  явился
самозванец, таким  образом,  участвовали народные массы, но  направлялись  и
руководились они, как неразумная сила, из той  же дворцовой  боярской среды.
Заговор,   уничтоживший    самозванца,   равным   образом    имел   характер
олигархического замысла, а не народного движения. Но далее дело пошло иначе.
Когда  олигархия  осуществилась,  то  олигархи  с  Шуйским  во  главе  вдруг
очутились лицом  к  лицу  с  народной  массой. Они не раз  для  своих  целей
поднимали эту  массу;  теперь,  как будто  приучась к  движению,  эта  масса
заколыхалась,  и уже не  в качестве простого орудия,  а  как стихийная сила,
преследуя какие-то  свои  цели.  Олигархи почувствовали, что нити  движений,
которые они привыкли держать  в своих руках, выскользнули из их рук, и почва
под их ногами заколебалась. В тот  момент, когда они думали почить на лаврах
в  роли  властей  Русской  земли,  эта  Русская  земля   начала  против  них
подниматься. Таким  образом, воцарение  Шуйского может  считаться поворотным
пунктом в истории нашей смуты: с этого момента из смуты в высшем классе  она
окончательно  принимает   характер  смуты  народной,  которая   побеждает  и
Шуйского, и олигархию.
     Если следить хронологически, постепенно за развитием смуты в этот новый
период,  то  невольно  теряешься в массе подробностей, но, внимательно к ним
присматриваясь, получаешь возможность различить здесь три основных факта: 1)
первоначальное движение  против Шуйского, в котором первая роль  принадлежит
Болотникову;  2) появление тушинского  вора  и борьба Москвы с Тушином и  3)
иноземное вмешательство в смуту. Эти факты, однако,  не сменяются постепенно
один  другим,  а  развиваются часто  параллельно,  рядом. Когда  Болотников,
потеряв  шансы на успех, сидит  еще  крепко  в осаде  от  Шуйского, является
тушинский вор; в разгаре  борьбы  Шуйского с вором являются на  Руси шведы и
поляки.
     Обратимся   сначала  к  первому  из  указанных  фактов  --  к  движению
Шаховского  и  Болотникова. Еще  не  успели убрать с  Красной  площади  труп
Лжедмитрия,  как  разнесся слух,  даже  в самой Москве, как  это ни  кажется
странным,  что убили во  дворце не Дмитрия, а кого-то другого. Еще ранее,  в
самый  день переворота,  один из  приверженцев  самозванца, Михаил Молчанов,
бежал  из  Москвы,  пробрался  к  литовской  границе  и  явился   в   Самбор
распространять слухи о спасении царя. На себя брать роль самозванца Молчанов
вовсе не желал, а подыскивал кого-нибудь другого, кто решился бы выступить в
такой роли и был бы к ней способен.
     Слухи  о  Дмитрии  сделали  положение  Шуйского   сразу  очень  шатким.
Недовольных  было очень много, и они хватались за  имя Дмитрия; одни потому,
что искренно верили в спасение его при перевороте, другие потому,  что кроме
его имени не было другого  такого, которое  могло бы  их соединить и придать
восстанию  характер  законной  борьбы за  правду.  Одновременно  со слухами,
распускаемыми Молчановым, такие же слухи появились в северских городах и там
всего   раньше  вызвали  действительную  смуту.  Князь  Григорий  Шаховской,
приверженец Лжедмитрия, сосланный за это на воеводство в Путивль, немедленно
показал Шуйскому неудобство такого рода наказания. Он объявил в Путивле, что
Дмитрий жив, и сразу поднял против Шуйского весь город во имя этого Дмитрия.
По примеру Путивля очень скоро поднимаются и  другие северские города, между
прочим Елец и Чернигов.  В Чернигове начальствовал князь Андрей Телятевский,
который год  тому  назад  долго  не  хотел перейти на  сторону Лжедмитрия, а
теперь, когда  Лжедмитрий был убит, сразу переходит на сторону его призрака,
не зная еще, когда и где этот призрак  воплотится. Это его, быть может, и не
особенно интересовало,  потому что поднялся он  за Дмитрия  исключительно по
неприязни  к  Шуйскому.  Когда  затем  царские  войска,  посланные  усмирить
мятежные города, были мятежниками разбиты, то к  движению против Шуйского на
юг  примкнули  и  другие  города, в числе их Тула  и Рязань. Дальше возникли
беспорядки  в  поволжских  городах. В Перми явилась  смута  между  войсками,
набранными для царя; они начали побивать друг друга и разбежались со службы.
В  Вятке  открыто бранили Шуйского и сочувствовали Дмитрию, которого считали
живым.  Во  многих  местностях  поднимались  крестьяне  и   холопы.  Смутами
пользовались  инородцы,  обрадованные  случаем  сбросить с  себя  подчинение
русским. Они действовали заодно с крестьянскими шайками. Мордва, соединясь с
холопами  и  крестьянами,  осадила  Нижний  Новгород.  В  далекой  Астрахани
поднялся  на царя  народ  и  казаки.  В самой Москве было заметно брожение в
народе, хотя не доходившее до возмущения, но очень беспокоившее Шуйского.
     Все эти волнения, происходя в разных местностях без всякой связи одно с
другим, различаются  и мотивами, и деятелями: в них  участвуют  люди  разных
сословий   и  положений,  и  преследуются  очень  разнообразные  цели.  Всех
серьезнее  было движение  на  юге,  в Северской  земле.  В центре его  стоял
первоначально  Шаховской.  Поднял он  движение во имя Дмитрия, но не находил
человека, который  взял  бы  на  себя его  роль,  а  такой человек  был  ему
необходим, иначе движение в народе могло заглохнуть.
     Боясь этого и узнав, что  Молчанов выдавал  себя  за Дмитрия, Шаховской
звал его к  себе, но  Молчанов не ехал, и  поднятое дело грозило неудачей. В
это  время  случай послал  Шаховскому  выдающуюся энергией  и способностями,
любопытную  личность   Ивана   Болотникова.  Жизнь   этого  человека   полна
приключений:  он  был  холопом князя  Телятевского,  как-то  попал  в плен к
татарам,  был  продан туркам  и несколько  лет работал в Турции на  галерах.
Затем неизвестно  как  освободился оттуда и  попал  в Венецию. Из Венеции он
пробрался через Польшу на Русь, но в Польше его задержали. Там он встретился
с Молчановым, и тот нашел его пригодным для своих дел человеком, сблизился с
ним и послал его в Путивль к Шаховскому. Шаховской принял Болотникова хорошо
и поручил  ему целый отряд. Болотников скоро нашел легкое средство увеличить
свой отряд.  Он призывает под свои знамена скопившихся на Украйне  подонков:
гулящих  людей, разбойников, беглых крестьян, холопей,  -- обещает им именем
несуществующего Дмитрия прощение  и  льготы. Рассылая своих  агентов и  свои
грамоты, он  везде,  где  может,  поднимает низшие классы  не только  против
Шуйского  и не только  за  Дмитрия, но и против высших классов  и этим самым
сообщает смуте до некоторой степени характер социального движения.
     При первой  встрече  Болотникова с  царскими войсками  у  Ельца и  Кром
победа осталась на его стороне, и это очень подействовало на успех восстания
в  южной половине государства. Поднялись Тула, Венев, Кашира, Орел,  Калуга,
Вязьма, некоторые тверские города, хотя сама  Тверь и осталась верна Василию
Шуйскому. С особенной силой  и энергией проявилось движение в Рязани, где во
главе этого движения стали: Григорий Сунбулов и дворяне, два брата Ляпуновых
-- Прокопий  и Захар.  Рязанское население отличалось, по отзывам сказателей
того  времени,  особенно  храбрым  и  дерзким  характером.  Благодаря своему
географическому   положению,   Рязанской   земле  приходилось  чаще   других
подвергаться татарским  нашествиям и быть оплотом Руси от  татар. Немудрено,
что  сложился  у  рязанцев  такой  суровый и  воинственный  характер  и  что
летописцы отзываются о них, как о народе удивительном по дерзости и "высоким
речам". Братья Ляпуновы  были весьма типичными представителями  своего края,
отличались замечательной энергией, действовали очень  решительно  и смело, и
действовали  порывом, жили впечатлением,  а не спокойной трезвой жизнью.  По
своим выдающимся  личным  способностям  Ляпуновы  (особенно  Прокопий) могли
стать  во  главе восстания в Рязани  и  сделать его опасным для  Шуйского. И
действительно,  в Рязани  очень скоро составилось ополчение против Шуйского.
То же произошло и в  Туле, где во главе  восстания стал сын  боярский Истома
Пашков. Как  тульское, так  и  рязанское  ополчение были,  по  преимуществу,
дворянскими  и  направлялись  против  боярского  правительства  Шуйского  за
Дмитрия.  На  своем  пути к  Москве эти  дворянские ополчения соединились  с
шайками Болотникова, которые  несли  с собой  общее разорение  и  вражду  не
вполне  политического  характера.  Они  шли  не только  против правительства
Шуйского, но и против существовавшего тогда общественного строя.  И  немного
надо  проницательности,  чтобы  понять,  что в данном случае  во имя Дмитрия
соединились социальные враги. Стремления холопей и гулящего  люда, шедшего с
Болотниковым, были совершенно противоположны стремлениям дворянства, бывшего
тогда  тем высшим  классом, против которого  возбуждал  Болотников  Украину.
Заранее можно было видеть, что этот союз Ляпуновых с Болотниковым должен был
прерваться,  как только союзники ознакомятся друг с другом. Так и случилось.
Соединенные   ополчения  мятежников,   подойдя   к  Москве,  остановились  в
подмосковном селе Коломенском. Положение  Шуйского стало крайне опасным: вся
южная половина государства была против него и мятежные войска осаждали его в
Москве. Не только для подавления восстания, но даже для защиты Москвы у него
не  было  войска. В самой Москве  недоставало хлеба, так как подвоз  его был
прекращен мятежниками; открылся  голод. "А кто  же хотел  терпеть голод  для
Шуйского",  -- метко  замечает  Соловьев  (VI II, с.  163).  Но  на этот раз
Шуйский уцелел, благодаря тому что у его врагов очень скоро открылась рознь:
дворянское  ополчение  узнало  симпатии  и  цели   своих  союзников  по   их
разбойничьему поведению. Болотников и не скрывал своих намерений: он посылал
в Москву грамоты и в них открыто поднимал чернь на высшие классы. Об этом мы
узнаем  из  грамот  избранного  при  Шуйском  патриарха  Гермогена,  который
говорит, что  воры из  Коломенского "пишут  к Москве проклятые свои  листы и
велят боярским холопам побивати своих бояр и жен  их и вотчины и поместья им
сулят  и  шпыням  и безыменником  вором  (т.е.  черни)  велят гостей и  всех
торговых людей  побивати и животы их грабити, и призывают их воров  к себе и
хотят им давати боярство и воеводство и окольничество и дьячество".
     Такое  поведение  и   направление  Болотникова  и  его  шаек  заставило
рязанских и тульских дворян отшатнуться от  дальнейшего  единения с  ними  и
перейти  на   сторону   Шуйского,  который   был  все-таки   охранителем   и
представителем государственного порядка, хотя, может быть,  и несимпатичным.
Первые  заводчики  мятежа  против Шуйского,  Сунбулов  и Ляпунов, первые  же
явились к нему с  повинной.  За ними стали переходить и другие  рязанские  и
тульские дворяне. Тогда же на помощь Шуйскому подоспели дворянские ополчения
из Твери, из Смоленска; и  дело Шуйского  было выиграно. Он стал уговаривать
Болотникова "отстать  от  воровства",  но Болотников бежал  на юг, подошел к
Серпухову и, узнав, что там мало запасов на случай осады, ушел в Калугу, где
запасов было много. Оттуда он перешел в Тулу и засел в ней вместе с казачьим
самозванцем  Петром,  которого призвал к себе,  не дождавшись  Дмитрия. Этот
Петр был  оригинальным  самозванцем. Он  явился  при  жизни Лжедмитрия среди
терских казаков и выдавал  себя за сына царя Федора, родившегося будто бы  в
1592  г. и  в  действительности никогда не  существовавшего. Он  начал  свои
действия  с того, что послал  известить о себе царя Дмитрия,  который  желал
вызвать к себе поближе этого  проходимца с его  шайкой, чтобы лучше и вернее
его  захватить.  Но на  дороге  в Москву Лжепетр узнал  о  погибели Дмитрия,
обратился назад, сошелся с Шаховским и  вместе  с ним пошел к  Болотникову в
Тулу. Таким образом Тула  стала центром движения против  Шуйского. Однако ни
Шаховской,  ни  Болотников  не  удовольствовались  Лжепетром и,  как прежде,
хлопотали о самозванце, способном заменить убитого Лжедмитрия. Такой наконец
явился, хотя и не успел  соединиться с ними. Весной 1607  г. Шуйский решился
действовать  энергично,  осадить  Тулу. Стоял  под  ней целое лето,  устроил
плотину на  р.  Упе,  затопил  весь город  и выморил  мятежников голодом.  В
октябре 1607 г. Тула сдалась царю Василию. Болотников был сослан в Каргополь
и  утоплен, Шаховского сослали  в  пустыню на Кубенское  озеро,  а  Лжепетра
повесили. Шуйский  с торжеством вернулся  в Москву, но недолго  ему пришлось
праздновать победу.
     Появление  второго   самозванца.   В  то  время,  когда  Шуйский  запер
Болотникова в Туле, явился второй Дмитрий самозванец, прозвищем Вор.  Кто он
был -- неизвестно. Толковали о нем разно: одни говорили,  что это попов  сын
из Северской стороны, другие называли  его дьячком, третьи -- царским дьяком
и т. д. Впервые его след появился в Пропойске (порубежном литовском городе),
где он сидел в тюрьме. Чтобы  выбраться оттуда, он объявил себя родней Нагих
и просил, чтобы его отпустили на Русь,  в Стародуб. Добравшись до Стародуба,
он посылает оттуда какого-то своего приятеля по Северской стороне объявлять,
что Дмитрий жив и находится в Стародубе. Стародубцы уверовали в самозванца и
стали помогать ему деньгами и рассылать о нем грамоты другим городам. Вокруг
Вора  скоро собралась  дружина, но  не земская: составилась  она из польских
авантюристов, казачества  и  всяких проходимцев. Никто из  этого  сброда  не
верил  в  действительность  царя,  которому   служил.  Поляки  обращались  с
самозванцем  дурно,  казаки  тоже  относились  к   нему  так,  как  к  своим
собственным самозванцам,  которых  они в то время  научились фабриковать  во
множестве:  у  них  одновременно  существовали  десятками  разные  царевичи:
Савелий, Еремка, Мартынка,  Гаврилка  и  др.  Для казачества и для  польских
выходцев самозванцы были простым предлогом для прикрытия их  личных видов на
незаконную поживу, "на воровство",  говоря языком времени. Служа самозванцу,
они и  не думали  ни о каких  политических или  династических  целях. В лице
стародубского вора  явился поэтому  не представитель династии или известного
государственного  порядка, а простой вожак хищных шаек двух национальностей,
русской и польской, -- шаек, которых манила к себе Русь  своей  политической
слабостью  и шаткостью русского общества. Поэтому-то второй  Лжедмитрий, как
продукт  общественного недуга  того  времени,  получил меткое прозвище Вора.
Русский  народ   этим   прозвищем  резко  различал   двух  Лжедмитриев,   и,
действительно,  первый  из  них, несмотря  на  всю свою  легкомысленность  и
неустойчивость, был гораздо  серьезнее,  выше и  даже  симпатичнее  второго.
Первый  восстановлял  династию, а второй ничего  не восстановлял,  он просто
"воровал".
     Набрав достаточно  народа, Вор выступил в  поход на  Русь; при  Болхове
разбил царское войско,  подошел к самой Москве и в подмосковном  селе Тушине
основал свой  укрепленный стан. Его успех  привлекал к нему новые силы: одна
за другой приходили к нему казацкие шайки, один за другим приводили польские
шляхтичи  свои  дружины,  несмотря  на   запрещение  короля.  Охотно  шли  к
Лжедмитрию  всякие искатели приключений, и  во главе их  всех  по дерзости и
бесцеремонности нельзя не поставить князя Рожинского, Лисовского и Яна Петра
Сапегу.
     Тревожно было положение Москвы и всего  Московского  государства; народ
решительно  не  знал, верить  ли  новому  самозванцу, которого признала даже
Марина Мнишек,  или же остаться при Шуйском, которого не за что было любить.
У  самого Шуйского  было  мало  средств  и  людей для  борьбы.  Южная  часть
государства была уже разорена, в ней хозяйничали  враги  его; в северной они
хотя еще не укрепились, но  уже бродили и имели  на  нее виды.  Но  северные
области могли  помочь  Шуйскому, Шуйский  должен их был защищать, а на это у
него не было сил. Эти области государства были лучшей частью государства. По
словам Соловьева, они были сравнительно с южными в цветущем состоянии: здесь
мирные   промыслы   не  были   прерываемы   татарскими  нашествиями,   здесь
сосредоточивалась торговая деятельность, особенно с тех пор,  когда открылся
Беломорский  торговый  путь,  одним  словом,  северные  области  были  самые
богатые, в их населении преобладали земские люди, преданные мирным занятиям,
желающие охранить свой труд и его плоды, желающие порядка и спокойствия.
     В Тушине, где над политическими преобладали задачи хищнические, отлично
понимали, что на лучшую добычу можно рассчитывать именно на севере, и делали
туда от Москвы постоянные рекогносцировки. Шуйский думал преградить им путь,
но брат  его Иван был разбит Сапегой  и дорога на север стала  открытой. Там
оставался пункт, имевший большое  стратегическое значение, взять который для
тушинцев  было  необходимо  уже потому, что, Не овладев им,  невозможно было
овладеть  другими  городами  на севере; этот  пункт был  Троицкий  монастырь
(Троице-Сергиева  лавра).  Тушинцы  и  обратились  прежде  всего  на   него.
Положение монастыря  было тогда  небезопасно,  потому что защитников  у него
имелось мало  и опорой  ему служили лишь  крепкие стены  да личная храбрость
гарнизона. Число защитников состояло  всего из 15 000 человек, считая в этом
числе  и способных к бою монахов.  Этому  отряду  сборного  войска  пришлось
бороться с целой армией  Сапеги и Лисовского, которые осад ил  и монастырь в
сентябре  1608 г.  и имели у себя до 20,  даже до 30  тыс.  человек.  Первые
приступы  тушинцев были  отбиты,  тогда они  решились  на осаду  обители, но
монастырь  мог  сопротивляться  очень  долго,  в  нем  были  большие  запасы
продовольствия, и осада Троицкого монастыря,  продлившись почти полтора года
(с сентября 1608 до начала 1610г.), окончилась ничем: изнемогший от голода и
болезней гарнизон все-таки  не сдался и своим  сопротивлением задержал очень
много тушинских сил.
     Однако это не  могло помешать другим тушинским шайкам  наводнить север.
Более  двадцати северных городов должны были  признать власть  Вора и  в том
числе  Суздаль,  Владимир,  Ярославль, Вологда;  но тут-то и  сказался  весь
характер  этой  воровской власти.  На  севере, в том крае,  где  менее всего
отзывались события смуты,  где  еще  не знали,  что  за человек был Вор, где
доверия и особой любви к Шуйскому не питали, там на Вора  смотрели не как на
разбойника, а как  на человека, ищущего престола,  быть может, и  настоящего
царевича. Часто его признавали при  первом появлении  его шаек, но тотчас же
убеждались, что  эти шайки  не  царево войско,  а разбойничий  сброд. Слушая
одновременно увещательные грамоты Шуйского и воззвания Вора, не зная, кто из
них имеет  более законных прав на престол, русские люди о том и другом могли
судить  только  по   поведению   их  приверженцев.  Воеводы  Шуйского   были
охранителями порядка в том смысле, как тогда  понимали порядок, а Вор, много
обещая,  ничего не исполнял и  не держал  порядка.  От него  исходили только
требования денег,  его  люди грабили и  бесчинствовали, к  тому же они  были
поляки. Земцы видели, что  "тушинцы,  которые города возьмут за  щитом (т.е.
силой)  или  хотя эти  города и волей  крест  поцелуют (самозванцу),  то все
города отдают панам на жалованье и вотчины, как прежде уделы бывали". Это  в
глазах  русских  не было  порядком, и  вот  северные  города  один за другим
восстают против тушинцев не по симпатии  к Шуйскому и не по уверенности, что
тушинский  Дмитрий самозванец и вор (этот вопрос они решают так: "не спешите
креста целовать, не угадать, на чем свершится"... "еще до нас далеко, успеем
с повинною послать"), -- восстают они за порядок против нарушителей его.
     Это движение  городов началось, кажется, с Устюга,  который  вступил  в
переписку   с  Вологдой,   убеждая  ее  не  целовать   креста  Вору.  Города
пересылались  между собой,  посылали друг  другу свои  дружины,  вместе били
тушинцев.  Во главе восстания становились или находившиеся на севере воеводы
Шуйского или выборные  предводители. Участвовали в этом движении и известные
Строгановы. Выгнав тушинцев от себя, города спешили на помощь другим городам
или Москве. Таким образом, против Тушина восстали Нижний Новгород, Владимир,
Галич, Вологда, -- словом, почти все  города по средней Волге  и на север от
нее.
     Эти  города находили достаточно силы,  чтобы  избавиться от врагов,  но
этой силы не хватило у Шуйского и у Москвы. Во взаимной борьбе ни Москва, ни
Тушино пересилить друг друга  не  могли: у  Тушина было мало сил, еще меньше
дисциплины,  да и в Москве  положение дел было не лучше. Как все государство
мало  слушало Шуйского и  мало о нем  заботилось,  так и в Москве он  не был
хозяином.  В  Москве,  благодаря  Тушину,  все сословия  дошли до  глубокого
политического разврата.
     Москвичи служили и тому, и  другому  государю: и  царю Василию, и Вору.
Они то  ходили  в Тушино за разными подачками, чинами  и "деревнишками",  то
возвращались  в Москву и,  сохраняя  тушинское  жалованье, ждали награды  от
Шуйского за то, что возвратились, "отстали от измены". Они открыто торговали
с Тушином, смотрели на него не как  на вражий  стан, а  как на очень удобное
подспорье для служебной  карьеры и денежных дел. Так  относились к Тушину не
отдельные лица, а массы лиц в московском обществе, и при таком положении дел
власть  Шуйского, конечно, не могла быть крепка  и сильна:  но и  Вор не мог
извлечь  много пользы  для  своих  конечных  целей,  так  как  не  возбуждал
искренней симпатии народа. Оба соперника были слабы, не  могли победить друг
друга,  но своим совместным существованием  влияли растлевающим  образом  на
народ, развращали его.
     Шуйский хорошо сознал спою слабость и стал искать средств для борьбы  с
Вором во  внешней  помощи,  хотя, преувеличивая свои  собственные  силы,  он
сначала не допускал  и мысли  о ней. В 1608 г. он посылает своего племянника
князя  Михаила  Васильевича Скопина-Шуйского для  переговоров со  шведами  о
союзе. В феврале 1609 г. переговоры эти закончились; с королем Карлом IX был
заключен  союз  на следующих  условиях: король должен  был  послать  русским
помощь из  трех  тысяч  конницы и  трех тысяч пехоты, взамен  этого  Шуйский
отказывался от всяких притязаний  на Ливонию, уступал  шведам город Корелу с
уездом  и  обязался вечным  союзом  против  Польши,  -- условия  тяжелые для
Московского государства.
     Шведы  выполнили   свое  обещание   и   дали  М.   В.  Скопину-Шуйскому
вспомогательный отряд под начальством Делагарди. Скопин со шведами в 1609 г.
двинулся от Новгорода к Москве,  очищая северо-запад Руси от тушинских шаек.
Под Тверью встретил он значительные силы Вора, разбил их и заставил тушинцев
снять осаду Троицкого монастыря. Успех сопровождал его всюду, несмотря на то
что  шведы,  не  получая обусловленного  содержания, часто  отказывались ему
помогать.
     Посылая  за помощью к шведам,  Шуйский в то  же  время старался собрать
против Вора все свои  войска, какими мог располагать. В 1608 г.  вызывает он
из Астрахани к Москве  Ф. И. Шереметева, где  тот подавлял мятеж. Шереметев,
двинувшись  вверх  по Волге, шел по  необходимости медленно, очищая  край от
воров, иногда терпел от них  поражения, но в конце концов успел приблизиться
к   Москве   и   соединиться  осенью  1609  г.   со  Скопиным  в  знаменитой
Александровской  слободе. Соединенные  силы  шведов  и  Русских  были  бы  в
состоянии разгромить  Тушино, если бы оно уцелело до их  прихода под Москву,
но Тушино уже исчезло: временный воровской городок, образовавшийся в Тушине,
был оставлен Вором и сожжен до появления Скопина в  Москве. Не одни опасения
движения Скопина и Делагарди  заставили Тушино исчезнуть: опаснее  для  него
оказался другой поход -- поход на Русь Сигизмунда, короля польского.
     Поход  этот был  ответом  на  союз Шуйского  со шведами. Как  известно,
Сигизмунд Польский, происходивший  из  дома  Вазы  и наследовавший  шведский
престол после  своего  отца  Иоанна,  был свергнут  с  этого престола. Шведы
избрали королем его дядю Карла IX, но Сигизмунд не мог с  этим помириться  и
объявил Швеции войну. Когда же  Карл заключил против него союз с Шуйским, то
Сигизмунд и Шуйского стал считать врагом. Убедив  сенат и сейм, что  война с
Москвой необходима в интересах Польши и что он, Сигизмунд, этой войной будет
преследовать только пользы государства, а не личные, король выступил в поход
и  в сентябре 1609 г. осадил Смоленск. Сигизмунд отовсюду получал вести, что
в  Московском  государстве  он  не  встретит  серьезного сопротивления,  что
москвичи  с   радостью  заменят   непопулярного  царя  Василия   королевичем
Владиславом, что  Смоленск готов сдаться и т. п. Но все это оказалось ложью:
Смоленск, первоклассная крепость того времени, надолго удержал Сигизмунда, а
Шуйский продолжал царствовать,  даже тушинский Вор  был популярнее на  Руси,
чем королевич Владислав.
     1609  год,  таким  образом,  ознаменовался иноземным  вмешательством  в
московские дела. Шведов Москва  позвала сама и этим навлекла на себя войну с
Польшей.  Вмешательство   иноземцев  явилось  новым   и  очень  существенным
элементом смуты: его влияние не замедлило  отозваться  на общем ходе дела, и
прежде всего оно отозвалось на Тушине, как это ни кажется странным на первый
взгляд. Осада Смоленска  затянулась надолго.  Со времен  глубокой  древности
Смоленск был стратегическим  "ключом к Днепровской Руси". И Москва, и  Литва
отлично понимали всю важность  обладания этим  городом и целые века за  него
боролись.  В   1596  г.,   чтобы  прочнее  владеть  Смоленском,   московское
правительство укрепило  его  каменными стенами.  Кроме сильного гарнизона  и
крепости стен искусство смоленского воеводы Шеина создавало много трудностей
Сигизмунду,  и  осада  с  самого  начала потребовала много военных сил,  а у
Сигизмунла их  не  хватало.  И вот Сигизмунд отправляет в Тушино  посольство
сказать  тушинским  полякам.  что им  приличнее  служить своему королю,  чем
самозванцу. Но  тушинцы  не все  сочувствен но отнеслись  к этому: тушинские
паны привыкли уже смотреть на Московское  государство как на  свою законную,
кровью  освященную  добычу,  и  один  слух  о походе короля возмутил их. Они
говорили  еще  в то время,  как  только  услыхали  о  походе Сигизмунда  под
Смоленск, что король идет в Москву  загребать жар чужими, т.е. их, руками, и
были  не  согласны  идти  "а соединение  с  королем.  Но  Сапега, осаждавший
Троицкий монастырь, и простые поляки, бывшие в Тушине, склонялись на сторону
короля  --  последние  потому,  что  надеялись  от  него получить жалованье,
которого  давно  не  видали в Тушине.  В  Тушине, таким  образом,  произошел
раскол. Авторитет Вора совсем упал,  над ним смеялись и его поносили в глаза
и за  глаза, особенно влиятельный в  Тушине пан, гетман Рожинский. При таких
обстоятельствах Вор  с 400 донских  казаков пробовал уйти  из  Тушина, чтобы
избавиться  от  унизительного положения,  но Рожинский воротил  его  и  стал
держать, как пленника, под надзором. Вор, однако, убежал (в конце 1609 г.) и
переодетый отправился в Калугу, где вокруг него стало собираться казачество;
к  нему  пришел  Шаховской  с  казаками,  хотя  и  не  любивший  Тушина,  но
сохранивший верность самозванцу.
     С  удалением Вора  Тушино  стало разлагаться на  свои составные  части.
Этому  способствовал и Вор,  озлобленный на поляков: он старался перессорить
оставшихся в  Тушине и успел  в этом.  Поляки  частью  отправились к королю,
частью  составили  шайки,  никому не  служившие  и только  грабившие. Казаки
переходили к Вору; земские  русские люди, бывшие при Ворс, шли в  Калугу или
ехали с
     повинной  к  царю Василию. Очень  многие,  впрочем,  из  таких  русских
избрали особый выход --  обратились к королю Сигизмунду. Изверившись в Вора,
не желая обращаться к Шуйскому, они решают вступить в переговоры с королем о
том, чтобы он дал им в цари своего сына Владислава. Не владея ни Москвой, ни
страной, они избирают царя  государству, Кто  же были эти  русские по своему
общественному положению?
     Собравшись вместе  на  думу в Тушине,  эти  лица,  духовные и светские,
отправляют к  королю  от себя посольство  просить  на царство Владислава.  В
число послов  попадают,  конечно,  люди известные,  имевшие в Тушине  вес  и
значение,  понимавшие  дело.  И  вот  среди  них  мы  не  видим  ни особенно
родовитого  боярства (которого и  не было  у  Вора), ни  представителей  той
черни, которая сообщила Тушину  разбойничью  физиономию. Во главе посольства
стоят Салтыковы, князья Масальский и  Хворостинин, Плещеев, Вельяминов, т.е.
все  "добрые дворяне"; в  посольстве участвовали дьяки  Грамотин  и  другие;
рядом с ними  были и  люди низкого происхождения: Федор Андронов, Молчанов и
т. д., но это не "голытьба", не гулящие люди. Таким образом, представителями
русских тушинцев  являются  люди  среднего состояния и  разных  классов. Они
обращаются к  королю, желая  достичь  осуществления своих надежд,  уже не  с
помощью  тушинского  царька, который  их  обманул,  а  посредством  избрания
Владислава и договора с ним.
     Этот договор, заключенный 4 февраля 1610г. под  Смоленском, чрезвычайно
любопытен. Им и следует пользоваться для того, чтобы  определить, кто за ним
стоял,  какие  русские  люди его создали и  выразили в  нем  свои надежды  и
желания. Хотя первым очень метко оценил этот договор С.  М. Соловьев в своей
"Истории  России", но никто из  исследователей  не останавливался на нем так
внимательно,  не  комментировал его так обстоятельно, как  В. О. Ключевский.
Прежде   всего   надо  заметить,   что   договор   этот   отличается  вообще
национально-консервативным направлением. Он  стремится  охранить  московскую
жизнь от всяких  воздействий со стороны  польско-литовского  правительства и
общества,  обязывая  Владислава  блюсти   неизменно   православие,   прежний
административный  порядок и сословный  строй Москвы.  Договор  состоит из 18
статей;
     главнейшие его постановления таковы:  1) Владислав венчается на царство
от русского  патриарха. 2) Православие  в Московском государстве должно быть
почитаемо и  оберегаемо по-прежнему. 3)  Имущество  и права как духовенства,
так  и светских чинов пребудут неприкосновенными. 4) Суд должен  совершаться
по старине, изменения в законах не зависят от воли одного только Владислава:
"то вольно  будет  боярам и всей земле".  Таким  образом, в законодательстве
участвует не одна дума боярская, но  и земский собор. 5) Владислав никого не
может казнить без ведома думы и без суда и  следствия, родню виновных лиц он
не  должен лишать имущества.  6)  Великих чинов  людей  Владислав  обязан не
понижать  невинно, а меньших должен повышать по заслугам.  Для  науки  будет
дозволен  свободный  выезд  в христианские  земли.  7) Подати собираются "по
старине", назначение новых  податей не может произойти без согласия боярской
думы. Крестьяне не  могут переходить ни в пределах  Московского государства,
ни из Руси в  Литву и Польшу. Этот  пункт нельзя еще считать доказательством
того, что в  1610г.  переходы  крестьянские были в Москве уже  уничтожены. В
этом  требовании могло выразиться только желание договаривавшихся уничтожить
переход,  а не отмечался совершившийся факт.  8) Холопы должны  оставаться в
прежнем состоянии, и вольности им король давать не будет.
     Остальные статьи  договора  устанавливают  внешний  союз  и  внутреннюю
независимость  и  автономию  Московского  и  Польского  государств. В  своем
изложении этот договор представляется договором  с русскими не Владислава, а
Сигизмунда;  личность  Сигизмунда  совершенно   заслоняет   в  нем  личность
Владислава,  тогда как по-настоящему договор своей сущностью почти совсем  и
не касается короля, а имеет в виду королевича.
     Рассматривая  договор  4  февраля по  отношению к  выразившимся  в  нем
стремлениям русских людей, мы замечаем  прежде всего, что это не "воровской"
договор. Он  очень далек от преобладающих  в  Тушине  противогосударственных
вкусов и воззрений. На качество договор смотрит как на нечто постороннее, не
свое. Интересы религии и национальности охраняются в нем очень определенно и
искренне. Говорят, что Салтыков  плакал, когда просил короля о защите веры и
церкви в Москве.  Далее договор имеет в виду  интересы не  одного  класса, а
общегосударственные;   он  заботится   о   людях  всех   чинов   Московского
государства, всем предоставляет большие или меньшие обеспечения их состояния
и прав, хотя в нем, как  и в самом  Московском государстве, выше  всех стоят
интересы служилых  людей.  На это указывают статьи о крестьянах,  холопах  и
казаках.  Устанавливая государственный  порядок,  договор  4  февраля  очень
недалеко  отходит  в своих  положениях от  существовавшего  тогда  в  Москве
порядка. Он не предполагает никаких реформ,  не знакомых московской  жизни и
не  вошедших  в  сознание московских людей. Ограничение  единоличной  власти
Владислава думой и судом бояр и  советом "всея земли" вытекало в договоре не
из какой-либо политической теории, а из обстоятельств минуты, приводивших на
московский  престол иноземного и иноверного  государя Это ограничение  имело
целью  не перестройку прежнего политического порядка, а, напротив, охрану  и
укрепление "обычаев всех давних добрых" от возможных  нарушений  со  стороны
непривычной к московским отношениям власти.
     Действительно новинкой,  хотя и малозаметной на первый взгляд, является
в  договоре   мысль  о  повышении  "меньших  людей"  сообразно  их  выслуге,
"заслугам"  и  требование свободы  выезда за границу для науки.  О последнем
требовании  Соловьев  говорит,   что   оно   внесено  приверженцами  первого
Лжедмитрия, который, как известно, хотел дозволить русским выезд за границу.
Что же касается повышения "меньших людей", то  в этой  статье Соловьев видит
влияние  дьяков  и неродовитых людей,  выхваченных  бурями  смутного времени
снизу наверх;  их  в  Тушине  было  много,  и они хотят долее  удержать свое
выслуженное  положение.  Сильнее и  полнее  толкует эту  статью  Ключевский;
она-то  и  помогает  ему вскрыть  общественное положение  людей, стоявших за
договором. Сопоставляя эту статью с рядом других своих наблюдений над высшим
слоем московских служилых людей в начале XVII в. и с общественным положением
тушинских  послов  (Салтыков и другие),  выработавших этот договор вместе  с
польскими  сенаторами, Ключевский  приходит  к тому  выводу,  что договор  4
февраля   был  выражением  стремлений  "довольно  посредственной   знати   и
выслужившихся дельцов".  Среди таких людей  Ключевский замечает еще в XVI в.
стремление   подняться   до  боярства,  достигнуть   высшего   положения   в
государстве.  Но  боярство занимало  высшие  места благодаря своей  "высокой
породе",  чего  не  было за этими сравнительно незнатными  людьми. Они могли
подниматься по  службе, благодаря только своим  личным заслугам. Им хотелось
этими  заслугами,  "выслугой",  заменить  то  аристократическое  начало,  на
котором созидало свое  положение знатное боярство. Они иногда и высказывали,
что "велик  и мал живет государевым  жалованьем", т.е., что  без "государева
жалованья", благоволения, одной породой человек жить и держаться не может, а
государь  может  жаловать  и  знатного  и  незнатного.  Стремясь  к  высшему
положению, эти люди думали достичь его службой первому самозванцу, а когда в
Москве образовалось боярское правительство Шуйского, ушли в Тушино достигать
высшего  положения там.  Обманутые  Вором,  они  не возвратились в  Москву к
боярам, а  обратились  к  Сигизмунду.  Ими-то, по мнению Ключевского, и  был
создан договор 4  февраля, -- догадка остроумная, которую нельзя не принять.
Действительно,  не боярство  первое  обратилось к Владиславу, а обратились к
нему люди низших родов, но люди не совсем простые.
     Падение  тушинского  и московского правительств. Несмотря на  обращение
тушинцев  к королю, в Тушине продолжались смуты. Оно пустело, ему  грозили и
войска Скопина-Шуйского,  подошедшие тогда  к  Москве,  и  Вор из I  Калуги.
Наконец  Рожинский,  не   имея  возможности  держаться  в  Тушине,   ушел  к
Волоколамску и сжег знаменитый тушинский  стан, а его шайка скоро распалась,
так как сам он умер в Волоколамске.
     Тушино  уничтожилось, в Москву  пришли  войска, приехал Скопин-Шуйский;
эти события  хорошо повлияли  на  -москвичей:  они ликовали. Их  радости  не
мешало то, что один сильный враг был у Смоленска, другой сидел в Калуге, что
общее  положение было так  же  сложно и  серьезно,  как  и  раньше.  Шуйский
праздновал падение  Тушина,  народ --  прибытие  Скопина. Молодой, блестящий
воевода  (Скопину  было  тогда  24 года), Михаил  Васильевич  Скопин-Шуйский
пользовался  замечательной  любовью  народа.  По замечанию Соловьева, он был
единственной связью,  соединявшей русских с В. И.  Шуйским.  В Скопине народ
видел преемника царю Василию; он терпел дядю ради племянника, надеясь видеть
этого племянника своим  царем. Есть  слухи,  что Ляпунов  еще при жизни царя
Василия предлагал престол Скопину,  когда тот был в Александровской слободе,
и что это способствовало будто бы охлаждению Шуйского к Скопину, хотя Скопин
и отказался  от этого  предложения. Восстановить личность Скопина-Шуйского и
определить  мотивы народной  любви к  нему  мы  не  можем, потому  что  мало
сохранилось известий об этом  человеке  и личность  его  оставила после себя
мало следов. Говорят,  что это был очень умный, зрелый не по  летам человек,
осторожный полководец, ловкий  дипломат. Но  эту замечательную личность рано
унесла смерь, и судьба таким образом очень скоро разрушила связь  Шуйского с
народом. Скопин умер в  апреле  1610 г., и народная  молва приписала  вину в
этом Шуйским, хотя, может быть, и несправедливо.
     Над войском Скопина-Шуйского стал после  его  смерти воеводой брат царя
Василия, Дмитрий Шуйский, надменный, неспособный, пустой и мелочный человек,
изнеженный  щеголь. Он  двинулся  на освобождение  Смоленска,  встретился  у
деревеньки Клушина с шедшим к нему навстречу искусным и талантливым польским
гетманом  Жолкевским и  был им разбит наголову (в  конце июня 1610 г.).  Это
клушинское поражение решило  судьбу  Шуйского.  Жолкевский от Клушина быстро
шел  к  Москве,  завладевая  русскими  городами  и  приводя  их  с   большой
дипломатической ловкостью к присяге  Владиславу. В то же время, прослышав об
исходе клушинской битвы, двинулся к Москве и Вор со своими толпами, опередил
Жолкевского,  и  когда тот был еще  в Можайске (верст за 100 от Москвы), Вор
уже стоял  под  самой Москвой, в  селе Коломенском. Положение Шуйского вдруг
стало так  плохо, что он даже  думал  вступить в  переговоры  с Жолкевским о
мире. но не успел: не прошло и месяца с клушинской битвы,  как  царь Василий
Иванович уже был сведен с царства.
     Тотчас  после  кончины Скопина-Шуйского Прокопий Ляпунов  явно восстает
против царя Василия, думает о том, как бы "ссадить" его с престола, засылает
своих приятелей  в  Москву, чтобы  агитировать там  о свержении  царя. Но  в
Москве  все  оставалось спокойным до  тех пор, пока  москвичи  не узнали  об
исходе клушинского сражения. Когда же возвратился  в Москву Дмитрий Иванович
Шуйский,   Москва  взволновалась,  --  был  "мятеж  велик  во  всех  людях",
повествует летописец: "подвигошася  на  царя". Москвичи поняли, что  Клушино
поставило их в  безвыходное  положение,  и всю  вину  в  этом  возлагали  на
Шуйских,  больше же всего на царя  Василия. В народе стали говорить,  что он
государь несчастливый, что "из-за  него кровь  многая льется". И  прежде  не
особенно  народ любил  Шуйского,  а теперь прямо вооружился  против него, не
желая более терпеть его и  его  родню,  из которой только Михаил  Васильевич
Скопин и пользовался народной симпатией. Когда подошел к Москве Вор и пришли
вести,   что  Жолкевский  идет  на  Москву,  волнение  еще  более  возросло.
Московские люди  у  Данилова монастыря съезжались  с  воровскими  людьми  из
Коломенского,  беседовали  с  ними  о  делах  и  убеждали  оставить   своего
тушинского  царька, говоря,  что тогда и они оставят Шуйского, соединятся  в
одно, вместе выберут царя и вместе  будут стоять против врагов Русской земли
-- ляхов. Хотя этим  широким планам не суждено было  сбыться и хотя  воры не
отстали от своего Лжедмитрия,  тем не менее москвичи  от  слов  против  царя
Василия очень скоро перешли к делу против него же.
     Настроением москвичей воспользовались приятели Ляпунова. 7 июля 1610 г.
Захар Ляпунов с толпой своих
     единомышленников пришел во дворец  к  Шуйскому  и про сил его  оставить
царство, потому что из-за него кровь льется, земля опустела, люди в погибель
приходят.  Шуйский ответил твердым отказом. Тогда Ляпунов и прочие, бывшие с
ним, ушли из дворца на Красную площадь, где уже собрался народ, узнав, что в
Кремле происходят какие-то  необычайные вещи. Скоро Красная площадь не могла
вместить всего народа, прибывшего туда. Все сборище поэтому перешло на более
просторное место, за Арбатские ворота, к Девичьему монастырю.  Туда приехали
патриарх Гермоген и много бояр, говорили о свержении Шуйского и, несмотря на
протесты Гермогена  и  некоторых  бояр,  решили  "осадить  царя". Во  дворец
отправился князь  Воротынский  и  от  лица  народа просил Шуйского  оставить
царство. Шуйский покорился, уехал из  дворца  в свой  старый боярский  дом и
тотчас  же стал хлопотать  о возвращении престола, устраивать интриги; чтобы
окончательно отнять у него возможность достигнуть  власти, его  постригли  в
монахи   "насильством",  так   что  патриарх   не  хотел  и  признавать  его
пострижения.

     Третий период смуты:
     попытка восстановления порядка
     Москва   лишилась  правительства  в  такую   минуту,  когда  крепкая  и
деятельная власть была ей  очень  необходима. Враги подходили к стенам самой
Москвы, владели западным рубежом государства, занимали города в  центральных
и южных областях страны. С этими врагами необходимо было  бороться не только
за  целость  государственной  территории,  но  и   за  независимость  самого
государства,  потому  что их успехи угрожали ему  полным  завоеванием. Нужно
было скорее  восстановить  правительство; это была такая  очевидная  истина,
против  которой  никто  не  спорил  в  Московском  государстве.  Но  большое
разногласие  вызвал  вопрос о  том,  как  восстановить  власть и кого к  ней
призвать. Разные  круги общества  имели на это  разные взгляды и высказывали
разные желания. От слов они переходили  к действию и возбуждали или открытое
народное  движение, или тайную кружковую  интригу. Ряд таких явных и скрытых
попыток  овладеть  властью   и  создать  правительство  составляет   главное
содержание последнего периода смуты и подлежит теперь нашему изучению.
     Среди  многих  попыток  этого  рода  три  в  особенности  останавливают
внимание. В  первую  минуту  после свержения  Шуйского московское  население
думало восстановить порядок  признанием унии  с  Речью  Посполитой и поэтому
призвало   на   московский  престол  королевича   Владислава.  Когда  власть
Владислава  выродилась  в  военную  диктатуру  Сигизмунда,  московские  люди
пытались создать  национальное правительство в лагере  Ляпунова. Когда же  и
это  правительство  извратилось  и,  потеряв   общеземский  характер,  стало
казачьим -- последовала новая, уже  третья попытка создания земской власти в
ополчении князя Пожарского. Этой земской власти удалось наконец превратиться
в  действительную  государственную  власть  и  восстановить  государственный
порядок.
     Избрание Владислава.  Шуйского москвичи удалили, не имея никого в виду,
кем  бы могли его заместить, и положение Москвы,  очень трудное в ту минуту,
осложнилось от  этого  еще  более.  Присягнули  временно Боярской  думе, ибо
помимо  ее некому  было присягнуть. Но это новое правительство имело  так же
мало сил  и средств, как и Шуйский.  А  около Москвы  стояли по-прежнему два
врага,  и  по-прежнему "Московскому государству с обеих  сторон было тесно".
Сперва  Москва  полагала, что  ей  возможно будет  избрать  царя  правильным
выбором, "согласившись с всеми городами, всею землею". Но правильного выбора
невозможно было устроить,  потому что для созвания собора надо было время, а
враги  -- поляки и воры  -- не стали бы  ждать этого собора  и  завладели бы
бессильной  Москвой.  Было  невозможно  выбирать того,  кого  захотелось  бы
выбрать, а надо было выбирать одного из двух врагов претендентов: Владислава
или Вора, иначе Москва погибла бы непременно. Находясь перед такой дилеммой,
москвичи  не  знали,  что  делать, и  рознь появилась между  ними.  У разных
общественных слоев ясно проявились  в  этом  деле  разные вкусы.  Патриарх и
духовенство хотели русского царя;
     но Гермоген указывал на молодого Михаила Федоровича Романова,  а прочие
духовные  более  других  хотели  князя Василия Васильевича  Голицына. Мелкий
московский люд, служилый и тяглый, как и патриарх, стояли за Романова; знать
желала Владислава, отчасти потому, что не хотела пустить на престол боярина,
помня  неудачные  в разных  отношениях опыты бояр-царей Бориса  и  Шуйского,
отчасти потому, что ожидала от Владислава льгот  и милостей, а главнее всего
потому,  что привыкшая уже к переворотам  московская чернь не скрывала своих
симпатий к Вору, который был врагом московского общественного порядка вообще
и боярства в частности. Торжество Вора было бы горше для боярства не в одном
только  политическом отношении,  --  поэтому  оно  и  боялось  больше  всего
переворота в его пользу, а произвести такой переворот в ту минуту чернь была
в состоянии.
     Во избежание такой развязки, не имея возможности обдумать хорошо вопрос
об избрании царя, бояре, пользуясь властью, торопят Жолкевского из  Можайска
к Москве, и он идет "освобождать Москву от Вора", как сам  выражается. Таким
поступком  бояре передали  Москву  в руки поляков  и  предрешили  вопрос  об
избрании Владислава. Подойдя к Москве, Жолкевский прежде всего начинает дело
об избрании Владислава в цари, потому что иначе в его глазах помогать Москве
не имело смысла. Страх перед самозванцем  и  польской военной силой заставил
московские власти, а  за  ними и население  склониться  на  избрание  в цари
поляка: 27 августа Москва присягнула Владиславу.
     Этой присяге, впрочем, предшествовали долгие  переговоры. В  основу  их
был положен знакомый нам договор  4 февраля.  В него бояре внесли  некоторые
изменения: они решительно настаивали  на том, что  Владислав  должен принять
православие и  (что очень интересно)  вычеркнули  статьи о свободе выезда за
границу  для науки, а также статьи о повышении меньших людей.  Тотчас  же по
заключении договора  и принесении присяги Жолкевский прогнал Вора от Москвы,
и Вор убежал опять в Калугу. Таким образом Москва избавилась от одного врага
ценой подчинения другому.
     Договор об избрании Владислава был отправлен  на утверждение Сигизмунду
с "великим посольством",  в состав которого вошло  более тысячи  человек. Во
главе посольства  стояли митрополит  Филарет и князь В.  В. Голицын. Оба они
были  представителями  знатнейших  московских  родов,  таких, которые  могли
выступить  соперниками  Владислава.  Удаление  их  из  Москвы  приписывается
необыкновенной  ловкости  Жолкевского, и это более  чем вероятно. Жолкевский
был  очень  умный человек  и  горячий  патриот. Явясь  в Москву,  он  быстро
ознакомился с настроением московского общества  (в его  записках мы  находим
любопытнейшие  заметки о Москве 1610 года),  умел воспользоваться  всем, что
могло служить  к  пользе  Владислава  и  Польши.  Зная, что  Москва выбирает
Владислава царем не совсем охотно, видя, что у народа есть свои  излюбленные
кандидаты  --  Голицын  и  сын  Филарета,  --  чувствуя,  что  при  перемене
обстоятельств  дело Владислава  может повернуться  в пользу этих кандидатов,
Жолкевский успевает  удалить  из Москвы опасных  для Владислава лиц. В то же
время он,  прогнав Вора, пользуется страхом его имени и ставит дело так, что
бояре  допускают, даже сами просят его  занять Москву польским гарнизоном во
избежание  бунта в  пользу Вора. И вот маленькое войско Жолкевского, которое
подвергалось опасности быть истребленным, стоя под Москвой, в открытом поле,
становится большой силой в стенах московских крепостей. Устроив так блестяще
дела   Владислава  в  Москве,  Жолкевский  сдает  команду  одному  из  своих
подчиненных,  Гонсевскому и,  уезжая из Москвы, увозит  с собой,  по приказу
Сигизмунда,  Василия  Шуйского  с  братьями.  Чем  объяснить   такой  отъезд
Жолкевского? Поведением Сигизмунда.
     Этот  король,  не  совсем твердо носивший корону  в  Польше,  имел  еще
претензии на престолы шведский и московский. Прикрываясь именем сына, он сам
хотел  стать московским  царем.  Жолкевский, еще  до заключения  договора  с
Москвой, получал королевские  инструкции  -- действовать так, чтобы заменить
для  Москвы  Владислава  Си-гизмундом. Но  талантливый  гетман, понимая  всю
невозможность желаний  короля, не решался заговорить с русскими о присяге на
имя Сигизмунда; он  видел, как ненави  стен москвичам  король,  притеснитель
православных, добившийся унии в  1596  г. Однако  чем дальше шло  время, тем
труднее становилось  Жолкевскому скрывать  от  русских  цели  Сигизмунда,  а
Сигизмунд все определеннее и определеннее их высказывал. Присягой Владиславу
Москва упростила свое положение, нашла себе  выход из затруднений, доставила
Сигизмунду  и полякам  важную  победу.  Дело, казалось, шло  к  развязке,  а
Сигизмунд  своими  личными  стремлениями его запутывал, давал  завязку новой
драме.  Стоило  Жолкевскому  вскрыть  игру  Сигизмунда в  Москве,  и  Москва
восстала  бы  против  поляков  и уничтожила все плоды трудов  Жолкевского, и
Жолкевский  молчал.  Он  различал  польское  дело   отличного  Сигизмундова,
сочувствовал  первому, честно работал для польских интересов, вовсе не желая
трудиться  и работать для  Сигизмунда. Вот  почему увидав, что Сигизмунд  не
оставит своих  притязаний,  он  отказался  от продолжения дела  и  уехал  из
Москвы.
     Притязания  Сигизмунда  действительно  завязали  новую  драму  и  стали
известны в  Москве.  Уже вскоре по  отъезде  Жолкевского  великое посольство
писало  (с  дороги  к Смоленску)  в Москву,  что  многие  русские  люди  под
Смоленском  целуют  крест  не  Владиславу,  а  самому  Сигизмунду.  Великому
посольству первому и пришлось считаться с затеями короля.
     По приезде посольства к королю под  Смоленск там начались переговоры по
поводу избрания Владислава. Договор, заключенный под  Москвой,  не нравился,
конечно,
     [Сигизмунду,  не нравился и сенаторам польским.  В  совете  короля было
решено не  отпускать  королевича в Москву  по  причине  его  малолетства,  а
московские послы требовали немедленного приезда Владислава,  говоря, что это
необходимо для успокоения Московского государства. В ответ на
     это  поляки заявили им, что Сигизмунд  сам успокоит Москву  и потом уже
даст москвичам своего  сына, но для этого надо, чтобы Смоленск сдался на имя
короля,  иначе  сказать,  стал  польской  крепостью.  Кроме  того, поляки не
хотели, чтобы королевич  принимал  православие.  Такие требования  не  могли
удовлетворить московских послов: Москва не  желала иметь  короля-католика  и
отдаться во власть
     Сигизмунда.  Время  шло  в  бесполезных  пререканиях;  напрасно   послы
заявили,  что  король  нарушает  своими  требованиями  договор,  заключенный
Жолкевским; сенаторы объявили им, что этот договор не обязателен для Польши.
Однако послы  держались  договора и  не  уступали  ничего.  Тогда  Сигизмунд
увидел,  что  ему  не  осуществить  своих  желаний  законным  путем  и  стал
действовать  иначе: в посольстве  старались произвести раскол, стали разными
способами склонять его второстепенных участников признать желание Сигизмунда
и отпускали таких передавшихся лиц в Москву, чтобы они приготовили москвичей
к принятию условий Сигизмунда. Король,  таким образом,  повел свое дело мимо
посольства. В числе лиц, принявших его милости,  находился и троицкий келарь
(управитель) Авраамий  Палицын, который, получив  от короля подачки, уехал в
Москву. Его  защитники  говорят,  что признал он Сигизмунда для того,  чтобы
освободиться из-под Смоленка и на свободе тем лучше служить родине. Но можно
ли оправдывать такой иезуитский  патриотизм рядом с патриотизмом главных лиц
посольства  (например,  дьяка  Томилы  Луговского), которые честно исполняли
порученное  им  дело  посольства,  не  бежали  от  него,  а терпели  горькие
неприятности?
     Но  и раньше  приезда соблазненных Сигизмундом участников  посольства в
Москве стали известны планы короля. Как только совершился выбор  Владислава,
и Москва была занята поляками, в ней стали появляться  преданные  Сигизмунду
люди (в числе их оказываются Салтыковы). Они проводили в московском обществе
мысль о подчинении Сигизмунду, а  Сигизмунд требовал от  бояр их награждения
за  верную  службу. Бояре  награждали  их,  сами  били  челом  Сигизмунду  о
жаловании и "деревнишках", видя возможность от него поживиться, хотя сами  и
косились  на тех неродовитых людей, которых  присылал  в Москву Сигизмунд  и
которые  распоряжались в  Москве именем  короля (напр., Федор Андронов). Все
эти вмешательства  Сигиз-мунда в московские  дела  имели  бы смысл,  если бы
производились от имени царя московского  Владислава, но Сигизмунд действовал
за себя: от своего  лица писал он такие грамоты и делал  такие распоряжения,
какие  писать  и  давать  могли только московские  государи.  Допуская  это,
боярство признало, таким образом, то, чего не хотело признать посольство под
Смоленском. Явилась  даже мысль  призвать короля в  Москву  и, как  говорят,
прямо   присягнуть   ему.  Но  против  этого   восстал  патриарх   Гермоген,
единственный из московских начальных  людей, кого  не коснулось растлевающее
влияние поляков  и  смуты. Заботясь об  охранении православия,  он тем самым
являлся   твердым  охранителем  и  национальности.  Неохотно  соглашаясь  на
избрание в  цари поляка, он  ревниво оберегал  Москву  от усиления польского
влияния и  был главной  помехой  для  королевских  креатур,  которые  хотели
передать Москву Сигизмунду.
     От  народа  во  всем  Московском государстве  такое  положение  дел  не
осталось  тайной.  Он  знал, что  королевич  не едет  в Москву, что  Москвой
распоряжается Сигизмунд, что в то же  время поляки воюют Русь, грабят и бьют
русских людей в  Смоленской области, --  об этом  писали в Москву смольняне.
Все это не могло нравиться, не могло казаться нормальным и вызывало ропот во
всем  государстве.  Неудовольствие  усилилось  еще  тем,  что   с   отъездом
Жол-кевского польский гарнизон в Москве потерял дисциплину и держал себя как
в завоеванной стране. Народ, и прежде не любивший поляков, теперь не скрывал
своих антипатий к ним, отшатнулся от Владислава и стал  желать другого царя.
Это  движение  против  поляков  очень  скоро  приняло  серьезные  размеры  и
обратилось в пользу Вора,  который  продолжал сидеть в Калуге.  Значение его
быстро возрастало:  Вор снова становился силой. Восточная  половина  царства
стала присягать ему, она присягала только потому,  что не могла опереться на
лучшего кандидата.  Полякам  и  Сигизмунду  создавалось таким образом  новое
затруднение  в  народном   движении,  затруднение,  которое  не  только   не
уменьшилось, а, напротив, увеличилось  со  смертью Вора.  В  то время, когда
дела Вора улучшились,  он был убит (в декабре  1610  г.)  одним из своих  же
приверженцев из-за личных счетов. Русские люди присягали мертвецу.
     Первое  земское  ополчение.  Со  смертью  Вора  русские  люди  получили
возможность соединиться для отпора полякам, и с  этих пор смута в дальнейшем
своем  развитии  получает  преимущественно  характер  национальной борьбы, в
которой  русские  стремятся  освободиться  от  польского  гнета,  ими  же  в
значительной степени допущенного.
     Прежде   чем   перейти   к   обзору   движения  Ляпунова   и   движения
нижегородского, составляющих содержание дальнейшего изложения,  бросим общий
взгляд  на положение Московского государства  в  минуту смерти Вора. По всей
стране бродят казаки, везде грабят и жгут, опустошают и убивают. Это казаки,
или  вышедшие   из   Тушина   после   его   разорения,   или   действовавшие
самостоятельными маленькими  шайками безо всякого отношения к тушинцам, ради
одного грабежа. Северо-западная часть  государства находится в руках шведов.
Их войско после Клушина отступило на север  и  с  того  времени,  как Москва
признала  Владислава,  открыло  враждебные  действия  против  русских, стало
забирать города, ибо Москва, соединяясь с Польшей, тем самым делалась врагом
Швеции. Но и  Польша  не  прекращала  военных  действий  против Руси. Поляки
осаждали  Смоленск  и разоряли  юго-западные  области.  Сама  Москва  занята
польским гарнизоном, вся московская  администрация -- под польским влиянием.
Король  враждебного  государства, Сигизмунд, из-под  Смоленска распоряжается
Русью своим именем, как  государь, без всякого  права держит в то же  время,
как  бы  в  плену,  великое  московское  посольство,  притесняет  его  и  не
соглашается с самыми существенными, на московский взгляд, условиями договора
Москвы с Владиславом. Таково было положение дел.
     Одно только  существование Вора сдерживало негодование "лучших" русских
людей   против  поляков.  Вор  и  тот  общественный  порядок   или,  вернее,
беспорядок,  который  он воплощал собой, страшил их более, нежели  возмущали
поляки: сопротивляться же и тому, и другому врагу вместе не было сил. Однако
во многих частях Русской земли, в тех, откуда Вор был дальше и где его знали
меньше, стали передаваться ему, не ожидая  добра от поляков. Но  Вор умер, и
ожили  московские   люди:  одним  врагом   стало  меньше.   Шайка  Вора  без
предводителя становилась простыми разбойниками и теряла политическую силу. В
качестве  политических врагов оставались только поляки, и против них  теперь
можно  было  соединиться  без боязни, что  в  тылу  останется  худший  враг.
Движение против поляков стало  проявляться яснее, определеннее, сильнее.  Во
главе его стоял "начальный человек Московского государства" -- патриарх.
     Патриарх  действовал в этом случае  как  пастырь  церкви. Он  прекрасно
видел, что влияние католической Польши на православную Москву не ограничится
сферой государственной, но непременно перейдет и в церковную. В Москве знали
унию 1596 г., понимали  значение и самой унии, и того, что ей предшествовало
в Польско-Литовском государстве. С трудом допустив выбор на царство католика
(с непременным условием принятия им православия), видя затем, как ведет себя
Сигизмунд, и в будущем ожидая постоянных  злоупотреблений со стороны поляков
относительно  Москвы,  патриарх  Гермоген,  как православный иерарх,  не мог
допускать  дальнейшего  господства   поляков  в   видах  охранения   чистоты
православной веры. С этой точки зрения он и действовал против Сигизмунда.
     Верные слуги Сигизмунда,  Салтыков  и  Андронов, доносили  королю,  что
после смерти Вора патриарх "явно" говорил и писал народу против поляков, что
если поляки не отпустят  королевича в Московское государство и королевич  не
крестится  в  православие,  то он  русским не государь.  Москвичи  разделяли
мнение патриарха  и готовы были стать против поляков. И патриарх, и светские
люди писали об этом  грамоты  в города; москвичи рассылали  повсюду грамоты,
полученные ими от смольнян  о бедствиях смоленского края от поляков. Все эти
грамоты  возбуждали  землю   против  польских  и   литовских  людей,  против
"Жигимонта короля". Города заволновались и стали переписываться между  собой
"о  совете  и  единении  против  поляков".  Нижегородцы  (в  январе  1611г.)
присылали  в  Москву  проведать,  что  там делается.  Посланные видели,  как
хозяйничают в Москве поляки,  были у патриарха, и патриарх благословил их на
восстание  против  врагов. Нижегородцы  писали об  этом по другим городам, и
восстание против поляков  поднималось повсюду: восставали, надо заметить, не
против  Владислава,  а против Сигизмунда  и  поляков,  нарушавших московский
договор о Владиславе. Страна вся была в возбуждении, была готова действовать
и смотрела на Гермогена как на своего нравственного вождя.
     Но,  руководя  народным  движением, патриарх  не указал народу  ратного
предводителя, который мог бы стать во главе  восставших. Такой  предводитель
явился сам  в Рязанской земле.  Это  был известный нам Прокопий  Ляпунов. Он
признавал Владислава до смерти Вора, но уже в  январе 1611  г. стал собирать
войска на  поляков  и  двинулся с  ними  на  Москву. Туда же к Ляпунову  шли
земские дружины  со всех концов  государства (из земли Рязанской, Северской,
Муромской, Суздальской,  из северных областей, из Поволжских низовых).  Сила
национального  движения  была  так   велика,  что  захватила   и   Тушинское
казачество.  Оно также  двигалось к Москве  под начальством тушинских  бояр,
князя  Дм. Тим.  Трубецкого  и (донского  атамана)  Заруцкого. С севера  шли
казачьи шайки с Просовецким, и даже знаменитый Сапега,  осаждавший  когда-то
Лавру, теперь соглашался сражаться за Русь и  православие против поляков, но
потом раздумал.
     Когда  такое  разнохарактерное ополчение  приближалось  к  Москве,  она
переживала  трудные дни. Бояре и поляки смотрели на  движение в земле как на
беззаконный мятеж;  народ видел  в  нем святое дело  и с нетерпением  ожидал
освободителей. Отношения между  поляками и  московским населением давно  уже
обострились;  теперь  же дело  дошло до  того,  что со  дня на день  ожидали
вооруженного столкновения. Предполагали, что в Вербное воскресенье (17 марта
1611 г.) произойдет бой на улицах, и поляки приготовились к обороне; но дело
обошлось мирно. Тем не менее Салтыков предсказывал полякам, что во  вторник,
т.е. 19  марта, их  будут бить. К этому  дню  ожидались  под  Москву  первые
земские  дружины.  И  действительно,  во  вторник  19  марта,  в  Москве,  в
Китай-городе, начался бой. Из Китай-города поляки бросились к слободам, но в
Белом городе были задержаны народом. На помощь москвичам подоспели передовые
отряды  земского ополчения с князем Дм. Мих. Пожарским (который здесь и  был
ранен), и поляки  были отброшены назад, заперлись в Кремле и Китай-городе  и
постарались сжечь Москву  и Замоскворечье (для  удобств дальнейшей обороны).
Москва сгорела почти вся. Несколько дней  еще продолжались вылазки поляков и
стычки их  с народом. Наконец, на второй день Пасхи, в благовещенье, подошла
к Москве стотысячная русская  Рать и к апрелю обложила Кремль и Китай-город.
Поляки  засели  в  осаду, а вместе с ними и  московское боярство,  служившее
Сигизмунду и смотревшее  на ополчение всей земли  как  на мятежное  скопище.
Припасов у  осажденных было мало, гарнизон польский был невелик, всего около
3000 человек. Положение гарнизона, таким  образом,  было очень  серьезно, но
Сигизмунд не думал помочь Москве его сил не хватило и на взятие Смоленска.
     Обратимся теперь  к  тому  ополчению,  которое собралось  под  Москвой;
познакомимся  с его историей.  Это ополчение по справедливости можно назвать
политическим  союзом  социальных   врагов:  в   нем  соединилась  земщина  с
казачеством, общество -- с врагом общественного порядка. Apriori можно  было
предвидеть,  что в этом ополчении должна проявиться рознь, должно  произойти
междоусобие. Можно, пожалуй, предсказать даже  его гибель и разложение, если
сообразить, что во  время  долгой  осады  было много  времени и  поводов для
столкновения двух миров -- земского  и казачьего. Ополчение действительно  и
погибло.
     Тотчас  по приходе его под Москву оно выбирает себе военачальниками Пр.
Ляпунова, князя Трубецкого  и  Заруцкого.  Так пишут летописцы,  но  они  же
говорят, что  между этими воеводами, как  и во всем  ополчении, стала "рознь
великая".  Ляпунов,  представитель служащего земского элемента в  ополчении,
старался дать преобладание своим. Заруцкий мирволил казачеству, а Трубецкому
от них двоих было "мало чести": он не пользовался влиянием. Тем не менее эти
военачальники правили  не только ополчением, но и  землей. Возле  запертых в
Кремле бояр  создалось волей земщины другое правительство: бояре же, которым
год  тому  назад  присягала  земля, потеряли  всякое  значение Военачальники
делали распоряжение о сборе денег и ратных людей по областям, сменяли воевод
в  городах,  заботились  о защите  Новгорода от шведов, раздавали  поместья,
-словом,  были  не  только  военной,  но  и  земской  властью,  играли  роль
правительства.  Этот  знаменательный  факт  показывает  нам,  каким  большим
кредитом пользовалось в стране ополчение: ему верила и его слушалась страна.
     Но  еще  знаменательнее то  обстоятельство,  что  воеводы,  управлявшие
землей и ратью, не были  бесконтрольны и  зависели  в  своей деятельности от
общего  совета рати.  Хотя  мы  не  знаем  достоверно внутреннего устройства
ополчения, но имеем полное основание  думать,  что,  во-первых, подмосковная
рать считала  себя  выразительницей  воли  "всей земли"  и себя ставила выше
воевод в отношении власти; во-вторых, ополчение имело свою думу, свой совет.
Этот  совет  называл свои постановления "приговорами  всей земли"  и,  стало
быть, считал  себя  тем, что мы называем земским собором.  От  этого ратного
совета сохранился  до  нас  один  из таких "приговоров всей земли".  На него
как-то мало  обращалось  внимания  нашими  историками,  и  только  профессор
Коялович в своих трудах дал ему обстоятельную, хотя, может быть, и не всегда
верную оценку. Напечатан этот приговор у Карамзина (Ист.,  т. XII, прил. 793
и 794), и то не полно (впрочем, Карамзин сам имел не полный и поздний список
этого приговора и напечатал  все, что  имел; карамзинский  текст перепечатал
Забелин).  Между  тем  этот  приговор вскрывает нам  любопытнейшие  черты из
истории первого ополчения.
     В июне 1611 г. ополчение обратилось к своим вождям, прося общим советом
подумать о  прекращении беспорядков  и злоупотреблений, какие совершались  в
войске. Об этих беспорядках летописец роняет лишь несколько слов:
     он  говорит,  что  в  войске  одни  попрекали  других  прошлой  службой
тушинскому  Вору  или  ополяченной  Москве, людей  ратных  "жаловали  не  по
достоянию", а "лицеприятно", не знали, наконец, что делать и как  обращаться
с теми холопами, которые убежали от своих господ и  теперь служили  в войске
казаками, уже как вольные  люди. Сначала этих беглых людей воеводы ополчения
призывали под свои знамена, обещая считать их вольными казаками. Но служилый
элемент  в  ополчении  не мог относиться  сочувственно  к  такой  мере:  она
создавала очень неприятный для  служилого  люда порядок в будущем, им  могли
воспользоваться  и другие  холопы  и  убегать  от  господ  в  надежде  потом
вернуться  на   Русь  свободными.   Поэтому  положение  беглых  в  ополчении
составляло очень важный вопрос.
     И  вот,  по  просьбе ополчения,  Ляпунов и другие  воеводы  согласились
созвать собор  всей  рати, чтобы обдумать и решить все  заботившие последнюю
вопросы.  29 и  30  июня 1611  г. сошлись на соборе выборные  от  войска: от
всяких  чинов  служилые  люди "всех городов"  и  представители казачества --
атаманы и казаки (от  этого собора и дошел до нас  упомянутый приговор). Оба
элемента  (и  служилый,  и  казачий)  приняли,   таким  образом,  участие  в
обсуждении Дел  и  составлении приговора. Дальше будет видно, какой  элемент
взял верх в этом приговоре.
     Приговор 30 июня  очень обширен и касается не только войска, но и всего
государства:  очевидно,  выборные  из  войска  считали  себя  вправе  решать
общеземские дела. Прежде всего  они "приговорили и выбрали всей землей" или,
лучше сказать, утвердили раньше уже выбранных троих начальников -- Ляпунова,
Трубецкого и Заруцкого  - и  определили границы их  власти: "воеводы  должны
были строить землю  и всяким,  и ратным делом промышлять" т.е.  управлять не
только  войском, но  и государством. В  то же время  они не могли  "смертной
казнью без земского  и  всей земли приговора...  не  по  вине...  казнити  и
ссылати",  казнить  же действительно виновных они должны были, "поговоря  со
всею землею". А кто кого убьет без земского приговора, и того самого казнити
смертию,  прибавляет  приговор 30  июня.  Таким  образом,  высшая власть, по
приговору,  принадлежит  "всей  земле",  иначе  говоря,  войсковому  совету,
который, по представлению войска, олицетворял собой "всю землю"; воеводы  же
-- только исполнительные органы  земли. Их земля может сменить, когда найдет
это нужным.  Если главные или второстепенные воеводы дурно  будут вести дела
или не станут слушать земского приговора, то вместо них земля может выбирать
других, таких, "кто будет бою и земскому делу  пригодиться". Так были решены
приговором 30 июня основные вопросы:
     управление рати и земли.
     Вторая группа  постановлений  войскового  собора касается  устройства в
войске  приказов,  которые ведали бы управление, вместо московских приказов,
осадой осужденных бездействовать,  да и не признаваемых более  за власть  со
стороны земли. (Решено было учредить приказы:  Большой  Разряд и  Поместный,
которые ведали бы службу  и  средства содержания служилых людей -- поместья;
затем Большой Приход, который должен был ведать финансы;
     приказы Разбойный и Земский, ведавшие уголовные дела и имевшие судебный
характер.)
     Третья группа  постановлений  собора  касается  поместий.  Смута внесла
беспорядок в поместные дела: одни незаконно захватили себе лишние земли, а у
других была отнята  и  последняя  земля;  нужно  было распутать  происшедшую
путаницу  и  водворить порядок.  В  этих  видах решили  отобрать:  1) все те
поместные  земли, владельцы которых не служили в войске, и 2)  все те лишние
земли, какие окажутся  у помещиков  сверх их нормального  поместного оклада,
хотя  бы  владельцы и  находились на  службе. Отобранные  земли  решено было
отдать в поместья неимущим  и  разоренным служилым людям, служащим в войске.
Но не все земли,  с  каких не было  службы, решили отобрать; оставлены  были
поместья: 1) у жен и детей  тех дворян, которые были в  великом посольстве и
которых  вместе с главными  послами  задержал Сигизмунд; 2) у вдов  и  детей
дворян, убитых на  службе; 3) у  тех  дворян,  которым поместья,  хотя  бы и
лишние, сверх  оклада даны  М. В.  Скопиным-Шуйским за  поход от Новгорода к
Москве.  (Чем,  кроме  уважения  к   памяти  Скопина,  можно  объяснить  это
любопытное постановление?) Далее  позволено было и казакам получать поместья
и  входить  таким  путем   в  ряды  служилых  людей.  Это  позволение  можно
рассматривать как единственную уступку приговора казачеству.  В остальном же
приговор, как сейчас увидим, направлен против него.
     Последнюю группу постановлений составляют постановления  о казаках и  о
тех,  кто к  ним тянул,  т.е.  о беглых. Во избежание грабежей,  приговорили
воротить под Москву в войско всех казаков, разосланных на службу и ушедших в
города;  впредь за припасами для войска не  посылать одних казаков, а с ними
командировать   служилых  людей.  Этим  стеснялась  казачья  вольность,  над
казаками  учреждался  контроль,  отнималась  у  них  возможность  поживиться
грабежом  где-нибудь  в  стороне  от  войска.  Еще  больший  удар  наносился
казачеству  тем,  что постановили  беглых крестьян  и  холопей, до  сих  пор
считавшихся  казаками, возвращать их прежним  господам и обращать в  прежнее
состояние.
     Ряд последних постановлений о казачестве,  как и весь  склад приговора,
стремившегося  восстановить  общественный   порядок  в  его  старых  формах,
показывает  нам  очень  определенно,  что  на соборе  3 июня  служилые  люди
решительно  преобладали над вольными казаками,  -- элемент общественный взял
верх  над  элементом  противообщественным.  Хотя  под  приговором  рядом   с
подписями служилых представителей  25 городов находятся утвердившие приговор
и  казачьи рукоприкладства,  тем  не  менее казачество много терпело  от его
постановлений.  Хозяевами  дел и в  лагере  подмосковном  и  во  всей стране
становились служилые люди, люди исстари установленного общественного порядка
и во главе  их, конечно,  "всего московского  воинства властитель"  Прокопий
Ляпунов. Недаром ошибся летописец,  когда, рассказывая об этом приговоре, он
написал,  что  Ляпунов  "приказал"  его  составить;  своей ошибкой  он точно
отметил степень власти Ляпунова, созданную приговором 30 июня.
     Второе земское ополчение и его торжество. Познакомясь сданными о первом
подмосковном ополчении, мы  можем  теперь сказать,  что, сойдясь под Москву,
земские и  казачьи дружины  не  могли  ужиться мирно между собой по разности
стремлений  и вкусов.  Постоянная  их рознь  привела к необходимости уяснить
точнее  их взаимные отношения,  и уяснились они в  пользу служилых людей. Но
преобладание  служилых  людей  было недолго  и  непрочно.  Приговор,  давший
перевес  служилым  людям  и  Ляпунову,  был  "не  люб"  казакам  и их вождям
Заруцкому  и Трубецкому, "и  с  той поры начали над Прокофьем думати, как бы
его убить", говорит летописец,  и,  действительно,  через  месяц Ляпунов был
убит. Его смерть стоит в прямой связи с тем положением дел,  какое настало в
подмосковной  рати  после  приговора  30  июня;  казаки  и холопы  не  могли
помириться с этим приговором, и Ляпунов пал от  руки  их, как  представитель
служилых  людей,  правивший  делами  и  доставивший  преобладание  своим.  В
убийстве Ляпунова замешаны и поляки, осажденные в Москве; они желали  и смут
в лагере осаждавших, и смерти талантливого воеводы и достигли того и другого
интригой.  Но и  без  их  подстрекательства  "старые заводчики  всякому злу,
атаманы и казаки, холопи боярские"  (так называет убийц Ляпунова князь Д. М.
Пожарский) не остановились бы  перед  убийством: в нем  они  видели средство
поправить свое положение под Москвой, увеличить свое влияние, взять верх над
служилыми людьми. И они достигли своего; потеряв предводителя, служилые люди
утратили и  силу. Не  нашлось человека,  который  мог  бы заменить Ляпунова;
делами стали заправлять казачьи вожди, казачество подняло голову, и теснимое
им  дворянство  стало  брести  "розно",  разъезжаться  по  домам.  Ополчение
разлагалось, и  государственный порядок потерпел в нем новое  поражение.  Но
казачьи остатки первого ополчения продолжали стоять под Москвой, и в 1611, и
в  1612г.  Сигизмунд не шел на помощь московскому гарнизону, а своими силами
московский  гарнизон не  мог прогнать осаждавших. Осада Москвы таким образом
продолжалась, но  смерть Ляпунова  была большим горем для русских людей, они
теряли веру в успех ополчения. В то же приблизительно время совершались одно
за другим  такие  события, которые  способны  были отнять  у  русских всякую
надежду на лучшее будущее родины.
     Сигизмунд перестал стесняться  с  великим посольством. Сожжение  Москвы
подало ему надежду, что послы будут уступчивее. Но они  стояли  на  том, что
король не  должен отступать от  договора,  заключенного Жолкевским, и должен
снять  осаду   Смоленска;  в  таком  только  случае  Владислав  может  стать
московским царем.  Видя, что дальнейшие переговоры  будут  бесплодны, король
прибегнул к насилию: московские послы были ограблены и пленниками отвезены в
Польшу (в апреле 1611 г.).
     3  июня 1611 г. удалось королю,  наконец, взять  Смоленск  приступом. В
городе было в  начале осады, как говорят, до 80000 жителей, большие запасы и
прекрасные  укрепления. Когда  Смоленск был взят, в нем  не осталось  и 8000
человек, они  терпели голод и болезни и  не  могли отбить врага,  потому что
укрепления были разбиты и разрушены. Воевода смоленский Шеин,  один из самых
светлых русских деятелей того времени, подвергся  пытке:  хотели узнать, для
чего он не сдавал города и какими средствами мог так долго держаться.
     16 июля шведы обманом взяли Новгород; митрополит Исидор и воевода князь
Одоевский во главе  новгородцев  заключили  со шведами договор,  по которому
Новгород представлялся особым  государством, выбирал себе в цари  одного  из
сыновей  шведского  короля  и,  сохраняя  свое  государственное  устройство,
навсегда соединял  себя  с  шведской  династией,  если  бы  даже  Московское
государство и выбрало себе другого царя не из шведского дома. Такой договор,
очевидно,   был  продиктован   победителями-шведами:  в  нем  даже  не  было
требований, чтобы новгородский государь был православным.
     Во Пскове в  то же время появился самозванец  Сидорка,  которого  зовут
иногда  третьим Лжедмитрием. Еще  при Шуйском начались  во Пскове внутренние
усобицы,  борьба "лучших"  и "меньших" людей,  высших и низших  классов. Эта
борьба как-то  совсем  оторвала Псков  от  государства и создала в нем  свою
особую  историю  смуты.  Неурядицы  внутренние  дали  возможность полякам  и
казачеству разорять безнаказанно  псковскую землю и дали в ней силу третьему
самозванцу.
     Итак, во второй половине  1611 г., со  взятием Смоленска и Новгорода, с
усилением самозванщины во Пскове, вся западная часть Московского государства
попала в руки  его врагов. Сама Москва  оставалась в их власти, а ополчение,
собранное  для  ее  освобождения,  распадалось,  побежденное не  врагами,  а
внутренней рознью. Земская власть, создавшаяся в этом ополчении и сильная по
своему существу  лишь  настолько, насколько  ей  верила  земля,  теперь,  со
смертью Ляпунова, теряла  для земли всякое значение. Русские люди оставались
без  руководителей  против  сильных  торжествовавших  врагов  государства  и
общества.  Время  настало  настолько  критическое,  что,  казалось,  Русское
государство переживало последние дни.
     Опаснее всех других был и, конечно, поляки, но они же своей оплошностью
и помогли  оправиться русским людям. После взятия Смоленска король Сигизмунд
отправился в  Польшу  на  сейм торжествовать свои победы вместо того,  чтобы
идти  на помощь  польскому  гарнизону  в Москве.  К Москве он  послал только
слабый отряд  конницы с гетманом Ходкевичем. В октябре 1611 г. Ходкевич  был
отбит  подмосковными  казаками  и  ушел от  Москвы.  Если  не  считать  этой
незначительной  рекогносцировки под  Москву, то можно сказать,  что  внешние
враги  Московского государства, нанеся  ему  взятием Смоленска  и  Новгорода
сильнейшие  удары, затем  совершенно  бездействовали,  отчего и потеряли все
плоды победы.
     Русские же еще не считали себя побежденными, а  свое дело потерянным. В
восточной части государства под влиянием известий  о повсеместных неудачах и
общих  страданиях снова усилилось движение, оживились  сношения городов.  Из
города в город сообщали известия о событиях, пересылали  грамоты, полученные
из Москвы или из других мест, из города в город писали (напр., Казань писала
в Пермь) о том, как следует держаться и поступать русским людям в их тяжелом
положении. В этих  посланиях  заключались  целые политические программы. Все
поволжские  города, горные  и луговые, согласились в том, чтобы  им  "быть в
совете и единении", охранять общественный порядок, не допускать грабежей, не
заводить усобиц, не принимать новой администрации, кто бы ее  не назначал, а
сохранять свою  старую, которой  они  верят, с  казаками  не  знаться  и  не
заводить сношений. Можно без конца удивляться той энергии, которую проявляют
эти  мелкие поместные миры,  предоставленные своим  силам,  той  цепкости, с
какой они держатся друг за друга, и той самостоятельности,  какой отличаются
многие из этих мирков.  Весь север и северо-восток  Руси находились тогда  в
состоянии  какого-то духовного  напряжения  и просветления, какое является в
массах в моменты великих исторических кризисов. С необыкновенной ясностью  и
простотой во всех грамотах  сказывается  одна  мысль,  долго  не  дававшаяся
земщине,  а  теперь ставшая  достоянием  всех и каждого:  за  веру, родину и
общественный  порядок  необходимо  бороться  всем  и  бороться  не  с  одной
"Литвой", но  и  со всеми теми,  кто не  сознает  этой необходимости,  --  с
казачеством. Оседлая земщина теперь отделяла  от себя казаков и окончательно
сознала,  что  и они -- ее враг,  а не  помощник; сознала  после смерти  Пр.
Ляпунова, когда увидела, что казаки убийством расстроили общее земское дело,
враждовали с  землей, несмотря на то что служили одному делу. Понимая теперь
весь ужас своего положения, стараясь  опознаться в своих бедах и сообразить,
что  делать  и как делать, русские люди  начинают с  того, что  ищут  общего
"совета"  и  "соединения"  и  общим советом,  по примеру  Нижнего Новгорода,
постановляют первое единодушное решение -- налагают на всю землю пост, чтобы
очистить себя от прошлых грехов.
     То, что  массы чувствовали  и высказывали  просто,  развивалось лучшими
людьми  того времени  с большей полнотой мысли  и с  большей определенностью
чувства.  Эти люди глубоко  влияли на  массу,  направляли ее на общее  дело,
помогали ее соединению. Во главе таких людей должен  быть поставлен патриарх
Гермоген,  человек  с чрезвычайной нравственной  силой,  как  личность, и  с
громадным политическим влиянием,  как деятель.  Он раньше всех и яснее  всех
сознал (мы  уже  видели, с какой точки зрения), что иноземный, и более всего
польский, царь  невозможен в Москве. Поэтому  он был  в постоянной  вражде с
боярами,  державшимися Сигизмунда и называвшими себя  его  "государственными
верными подданными". Поэтому же  он и  не стеснялся  благословлять народ  на
восстание против поляков. Теперь, сидя уже в  заключении, он  успевал тем не
менее рассылать грамоты по всей земле,  направленные против тех же поляков и
против  казаков. В августе  1611  г., когда  он  услышал,  что  подмосковное
казачье ополчение  думает присягнуть Воренку (сыну  тушинского Вора и Марины
Мнишек),  он  наспех  отправил  в  Нижний грамоту,  прося,  чтобы  казанский
митрополит  и  земские люди отговорили казаков от этого проклятого дела. Эта
грамота, резко направленная против казаков, должна была возбудить против них
города  еще более, чем  они до  того  были возбуждены. Нижний этой  грамотой
патриарха  был  поставлен  в центр  движения против казаков;  раньше  других
городов  узнал он об их дальнейшем, после Ляпунова, "воровстве под Москвой",
раньше  понял, в каком трудном положении находится Москва и от поляков, и от
казаков; не  мудрено, что он раньше всех городов поднялся и на  освобождение
Москвы. Забелин первый указал  на то, что Нижний ближе  других городов был к
патриарху,  что  если  объяснить  движение  Нижнего   и  прочих  городов  на
освобождение  Москвы влиянием из центра государства, то  это движение  нужно
приписать именно  Гермогенову посланию в  Нижний,  а  не тем  патриотическим
грамотам, которые рассылались из Троицкого монастыря ("Минин  и  Пожарский",
1883 г.). До исследования Забелина говорили и писали со слов "Сказания" Авр.
Палицына,  что  второе освободительное движение  городов началось  в  Нижнем
благодаря грамотам Троице-Сергиевских  властей. Забелин  же  указал,  что та
Троицкая  грамота,  которой можно было приписывать  такое влияние,  пришла в
Нижний уже тогда, когда  движение там началось, и, стало быть, создать этого
движения не могла.
     Но,  отнимая  у  Троицкого  монастыря честь  этого  влияния,  почтенный
историк наш склонен и вовсе отрицать высокое значение монастыря в то  время,
указывая на  его связи с подмосковными казаками  и  некоторую  подчиненность
монастыря этим казакам. Сношения с  казачьим  войском и властями  достаточно
объясняются и даже  оправдываются  тем, что монастырь  был  очень  близок  к
Москве  и фактически  не мог  уклониться  от  этих  сношений: под  Москвой у
казаков  были  единственные  в  том  краю  гражданские власти,  без  которых
монастырь не мог обойтись. В то же время во главе монастырской братии стояла
замечательная  личность  --  архимандрит  Дионисий, человек  добродушного  и
открытого нрава,  очень  умный,  высоко  религиозный и  очень  нравственный,
любимец Гермогена.  Он  умел так направлять деятельность монастыря,  что она
получила  высокое  и плодотворное значение.  Пользуясь громадными средствами
монастыря (он имел  в XVII в., около 1620 г., до 1000 сел  и  деревень и был
едва ли не самым крупным земельным собственником в государстве), архимандрит
Дионисий употреблял монастырские  доходы  на  дело  благотворения,  тысячами
призревая обнищалых, больных и раненых людей, пострадавших в смуте. В  то же
время монастырь время от времени рассылал в города свои грамоты, призывавшие
землю соединиться против поляков. Пускай в этих грамотах казаки представлены
защитниками веры  и порядка и рекомендуется земщине  союз с  казачеством, --
все-таки   деятельность   Троицкого   монастыря   остается  нравственной   и
патриотической деятельностью, и руководитель монастыря  Дионисий должен быть
поставлен в  ряду  лучших деятелей той  эпохи, тех деятелей, которых Забелин
своеобразно называет "прямыми людьми".
     Такие  люди, как  Гермоген  и Дионисий,  стояли  в центре и  руководили
настроением  всей  земли. В городах  были  свои вожаки, люди,  более  других
воодушевленные, яснее и дальше других смотревшие. Много можно насчитать в то
время  таких деятелей,  которые  руководили  местными  мирами,  поддерживали
сношения между городами и влияли патриотически на своих сограждан. Одному из
таких  местных  деятелей  --  Минину  --  суждена  была  главная  роль  и  в
общеземском  движении;   другому  местному   предводителю,   князю   Дмитрию
Пожарскому, пришлось стать затем всей земли воеводой.
     О личности Пожарского и  Минина много писали и  спорили. О Пожарском Н.
И. Костомаров думает, что это была весьма честная  посредственность, которой
выпало  на  долю  сделать много потому,  что  другие умело направляли  этого
человека.  Споря  против  такого  взгляда,  Забелин  следит   за  действиями
Пожарского  с 1608  г., отмечает постоянную успешность его военных действий,
находит в нем достаточно личной самостоятельности и инициативы и приходит  к
заключению,  что  Пожарский   был  талантливый  воевода,  высоко  честный  и
самостоятельно думавший гражданин. В древнерусском обществе было вообще мало
простора личности; личность  мало высказывалась и  мало оставляла после себя
следов; Пожарский оставил их даже менее, чем другие современные ему деятели,
но за всем тем в Пожарском не может не остановить нашего внимания одна черта
--    определенное   сознательное   отношение   к   совершавшимся   событиям
чрезвычайного  характера. Он никогда  не  теряется  и  постоянно  знает, что
должно  делать; при смене  властей в Москве  он  служит  им,  насколько  они
законны, а не переметывается, не поддается "ворам", у него есть определенные
взгляды, своя  политическая философия, которая  дает ему возможность точно и
твердо определять свое отношение к тому или другому факту и оберегает его от
авантюризма  и  "шатости";  у него свой "царь в голове".  Пожарского  нельзя
направить чужой мыслью и волей в ту или другую сторону. Несмотря на то,  что
Пожарский  был  не очень родовит  и  невысок чином, его личность  и  военные
способности доставили ему почетную известность и раньше 1612 г. Современники
ценили его высоко, он  был популярен -- иначе не выбрали  бы его нижегородцы
своим воеводой, имея двух воевод в самом Нижнем Новгороде.
     О  Пожарском не было бы разных мнений, если бы, к его  невыгоде, ему не
пришлось действовать рядом с Мининым, человеком еще  более крупным  и ярким.
По нашему мнению, Кузьма Минин гениальный человек; с большим самостоятельным
умом  он  соединял  способность глубоко  чувствовать, проникаться  идеей  до
забвения себя  и  вместе  с  тем  оставаться практическим человеком, умеющим
начать  дело,  организовать его, воодушевить им толпу. Его главная заслуга в
том, что он сумел  дать всеми владевшей  идее конкретную жизнь;  каждый в то
время  думал, что надо спасать веру и  царство, а Минин  первый указал,  как
надо  спасать,  и указал не только своими  воззваниями в Нижнем,  но  и всей
своей деятельностью, давшей обширному делу организацию покрепче, чем дал ему
перед тем  Ляпунов. На  это  надобен  был исключительный  ум, исключительная
натура.
     Минин не был простым мужиком нижегородским. Он торговал и  был одним из
видных людей  в  городе. Нижегородцы  избрали его в число  земских  старост,
стало быть, ему  верили.  Управляя  делами нижегородской податной общины, он
должен был привыкнуть вести большое хозяйство города и обращаться с большими
деньгами, какие собирались с мира земскими старостами в уплату податей. Мимо
него,  как  излюбленного  человека, представителя  нижегородских  людей,  не
проходила неизвестной ни  одна грамота, адресованная  нижегородцами, ни одна
политическая  новость.  Он  следил за  положением  дел  и  обсуждал  дела  в
городских   сходках,   которые   вошли  в   обычай   в  городах,   благодаря
обстоятельствам смутного времени, напоминали собой древние веча.
     На  одном  из  таких  собраний  (в  октябре или сентябре 1611 г.),  под
влиянием грамот и вестей от  патриарха, Минин  поднял посадских тяглых людей
на то,  чтобы собрать деньги для  ополчения  и сформировать самое ополчение.
Составили приговор о  мирском сборе и предъявили его нижегородскому воеводе,
князю  Звенигородскому,  и  соборному  протопопу  Савве,  которые  созвали в
городской  собор нижегородцев и, воспользовавшись  пришедшей тогда  в Нижний
патриотической  грамотой, подняли  вопрос  об  ополчении. В  соборе читали и
обсуждали нижегородцы пришедшую  грамоту. В  ней говорилось о  необходимости
стать на защиту веры и отечества. (Для дела безразлично, от Гермогена или от
Троицы  была  эта  последняя  грамота.)  При  чтении  грамоты  нижегородский
протопоп  Савва сказал слово, убеждая  народ  стать  за  веру.  После  Саввы
заговорил Минин; страстно говорил он о том же, указывая, каким образом нужно
действовать: "Захотим  помочь  Московскому  государству,  так не  жалеть нам
имения своего, не жалеть  ничего, дворы продавать, жен и детей закладывать и
бить  челом,  кто  бы  вступился  за истинную православную веру и  был у нас
начальником".  Слова  Минина  произвели  большое впечатление.  С каждым днем
росло  его влияние, нижегородцы увлекались предложениями Минина и,  наконец,
всем городом решили образовать ополчение, созывать служилых людей и собирать
на них деньги.
     Раньше  всего занялись денежным вопросом.  Стали  собирать добровольные
приношения,  потому что  иных средств  не  было.  Давали нижегородцы  много:
"третью деньгу", т.е. третью часть имущества; так давать порешил  мир, и кто
давал  меньше,  утаивая размеры имущества, с  того брали  силой.  Были люди,
жертвовавшие почти все, что имели. На первые нужды денег оказалось довольно.
     Второй  заботой  было сыскать воеводу.  По  предложению Минина, избрали
Пожарского; кн. Дм.  Мих. Пожарский жил в то время верстах в 100 от Нижнего,
в своей  вотчине,  и  лечился  от ран,  полученных  полгода  тому  назад под
Москвой.  К нему-то  и  обратились  нижегородцы, минуя своих  воевод,  князя
Звенигородского и Алябьева.
     Когда депутация  от  Нижнего пришла  (к)  князю и изложила ему  желание
народа  избрать  его  на  такой  высокий   подвиг,  Пожарский  сперва  долго
отказывался, затем наконец изъявил свое согласие,  но под  условием избрания
кого-нибудь  из посадских людей, который ведал бы в ополчении  хозяйственной
частью  и с ним, Пожарским, "у  того великого дела был и казну собирал". При
этом он указал на Минина, как на лучшего себе помощника в этом деле. Весть о
приготовлениях  нижегородцев скоро распространилась  в ближайших  городах, и
первые  на   эту  весть   откликнулись   бездомные  смольняне,   вязьмичи  и
дорогобужцы, те самые  дворяне, которые, лишившись поместий в своей области,
вследствие завоевания  ее  поляками,  желали  получить земли  в  Арзамасском
уезде,  но и оттуда  были  выгнаны мордвой.  Все они были приняты в  войско.
Недостаточность военных сил и денег скоро заставила  нижегородцев обратиться
с  окружной  грамотой  к  другим  городам.  В  этой  грамоте  была  изложена
Гермогенова программа действий, основным  правилом которой было  действовать
отдельно  от казаков и против  казаков.  "А  вам бы,  -- писали  нижегородцы
другим городам, --  с нами быти в одном со-вете и ратным людям на польских и
литовских людей идти вместе,  чтобы казаки  по-прежнему низовой  рати  своим
воровством,  грабежи  и  иными  воровскими  заводы  и  Маринкиным  сыном  не
разгонили"  (т.е.  разогнали).  На этот призыв,  возвестивший  земле  начало
второго  восстания на  поляков,  откликнулось  много  городов  и  первым  --
Коломна.
     Вышеупомянутая грамота  предостерегала народ против Марины  Мнишек с ее
сыном Воренком  и  против псковского самозванца Сидорки-Дмитрия. Дела их,  и
особенно дела  псковского Вора, неожиданно улучшились:  к  Вору  начало было
тянуть  все подмосковное  казачье ополчение. Видя это, московское  боярство,
сидя взаперти, обращается с грамотами в Кострому, Ярославль и другие города,
увещевая народ отказаться от  всех воров и  быть верным Владиславу. Лишенные
доверия, силы и  власти в стране, бояре все еще думали руководить  ею во имя
того, против кого была вся земля,  и не чувствовали, что около них вырастает
новая  власть,   созданная  и  поддержанная  земскими   силами,  власть  еще
сильнейшая той, которая создалась в первой рати под Москвой.
     Когда ополчение было  несколько устроено,  оно выступило  из  Нижнего в
марте 1612 г. и  двинулось по дороге  в Ярославль. Сюда оно  пришло в начале
апреля  и пробыло здесь до августа, т.е.  в течение трех месяцев. Эта долгая
стоянка вызвала много обвинений  на Пожарского (напр., со стороны Палицына),
но  его можно  вполне  оправдать  тем,  что ведь  нужно было еще устроить  и
обеспечить  войско, достигнуть нейтралитета со стороны шведов, которые могли
угрожать с  тылу,  и  очистить северный  край от казачьих  шаек, с  которыми
пришлось много сражаться. Главное же оправдание Пожарского в том, что он  не
один  управлял войском, поэтому и ответственность лежит  не на  нем одном. В
его войске  была высшая власть, которой  князь  повиновался по мотивам чисто
нравственным.  В  его войске был земский собор.  Несмотря на  довольно ясные
признаки этого собора, до последнего времени он не замечался учеными. Дело в
том, что  вообще организация управления  в войске Пожарского очень темна для
нас,  по  скудности сведений;  ясно только одно, что  князь  с  "товарищами"
управлял  не только  ополчением, но и всей  землей, как это было и  в первом
ополчении.  Пожарский  принимал  челобитные,  давал тарханные  и  жалованные
грамоты монастырям,  делал  постройки  в  городах, давал  льготы разоренным,
назначал денежные сборы на ратное дело, но все это он делал "по  совету всей
земли", "по указу всей земли". Всякий,  кто сколько-нибудь знаком с древними
актами, поймет, что термином "земля" наши предки обозначали не что иное, как
земский  собор. Стало быть, соборное  начало уважалось  в войске Пожарского,
чего  не  было  в рати  Ляпунова и Заруцкого,  где воеводы действовали одним
своим именем.  Но  был  ли  на самом  деле собор во втором ополчении? Первый
намек на существование земского собора около Поварского  мы видим  в грамоте
от  7  апреля  в  города:  он просит  прислать  ему выборных  "для  царского
обирания"  и для совета о дипломатических и государственных  делах. Выборных
этого собора мы не знаем и не имеем  о нем точных сведений; известно только,
что города  присылали  своих выборных  еще тогда,  когда  ополчение  было  в
Нижнем. Но  одно  желание Пожарского иметь  собор  еще  не позволяло бы  нам
делать  вывод  о  действительном существовании  этого  собора,  если  бы  не
сохранились другие данные, сопоставление которых приводит к мысли, что собор
действительно  был.  Летописец говорит,  что  в войске многие  дела решались
"всею  ратью", даже и дела дипломатические, неудобные  для общего обсуждения
по необходимости держать их втайне...  Ясно, что не вся рать собиралась  для
обсуждения  этих  дел,  а  только представители или рати, или земли. Далее в
одной  грамоте  земского собора 1613г. выборные  пишут, что до их приезда на
собор, до начала собора 1613г. из Москвы были посланы "по совету всей земли"
особые лица для отписки  в  казну "на государя" дворцовых сел, захваченных в
смуту  разными  лицами. Тут мы видим ясный уже намек на один из при  говоров
собора  1612  г.  и  можем  поэтому  заключить,  что   собор  при  Пожарском
действительно был, хотя не оставил после себя ясных следов. Есть возможность
думать, что на  этом  соборе были  представители  трех сословий:  духовного,
служилого и тяглого.
     Около 20 августа 1612г. ополчение из Ярославля  двинулось под Москву, и
здесь между ополченцами  и казаками установились  сперва  враждебные,  потом
холодные  отношения, как этого и надо было  ожидать;  ополчение стало особым
станом и этим навлекло на себя неприязнь казаков. Польский гарнизон в Кремле
и  Китай-городе,  окруженный со  всех  сторон  и лишенный  всякой  серьезной
помощи, мужественно защищался и  дошел до крайней нужды Но, несмотря на  его
мужество, Китай-город 22 октября 1612 г. был взят, а затем  сдался русским и
Кремль. По  взятии Москвы  Пожарский грамотой от 15  ноября  звал  по десяти
человек от городов для выбора царя.
     Делу избрания царя  помешал  было поход Сигизмунда на Москву. Сигизмунд
дошел до Волоколамска; три раза подступал к  Волоку, три раза был отброшен и
ушел  обратно. Вот тогда на первом, так  сказать, досуге,  по взятии Москвы,
русские  поспешили (с)  избранием  царя. Дело это, как они совершенно  верно
понимали,  было настоятельно нужно.  Они  говорили, что им без  государя "ни
малое время быти не можно; пещися  о государстве и людьми Божьими промышлять
некому". Но, думая о  государе, вовсе и не думали признать им Владислава или
кого-нибудь  из  самозванцев.   Действительно,  ни   Владислав,  ни   жалкие
самозванцы,   до  подлинности  которых  не  было  дела  никому  даже  из  их
приверженцев,  не могли быть сколько-нибудь серьезными кандидатами  в  цари:
они лишились всякого кредита, как "всей крови заводчики". Царя нужно избрать
другого, чтобы его имя могло  быть знаменем для всех  друзей порядка.  И это
знамя  нужно  было водрузить скорее, пока  земщина  была сильнее  поляков  и
казачества,  пока элементы беспорядка не  возобладали снова  и не  выдвинули
какого-нибудь нового претендента.
     Избрание  на   царство  Михаила  Федоровича  Романова.  Выборные   люди
съехались в Москву в  январе 1613 г. Из Москвы просили  города  прислать для
царского выбора людей "лучших, крепких и  разумных".  Города,  между прочим,
дожны  были подумать не только об  избрании царя, но  и о том, как "строить"
государство  и  как  вести  дело  до  избрания,  и  об  этом  дать  выборным
"договоры", т. е  инструкции, которыми те должны были руководствоваться. Для
более полного освещения  и  понимания  собора 1613 г. следует  обратиться  к
разбору  его  состава,  который может  быть  определен лишь по  подписям  на
избирательной грамоте Михаила Федоровича, написанной летом 1613 г. На ней мы
видим всего  277 подписей, но участников собора,  очевидно, было больше, так
как не все соборные люди подписывали соборную грамоту. Доказательством этого
служит, например, следующее:  за  Нижний Новгород на грамоте  подписались  4
человека (протопоп Савва,  1 посадский,  2 стрельца), а достоверно известно,
что нижегородских выборных было 19 человек (3 попа, 13 посадских, дьякон и 2
стрельца).  Если  бы  каждый  город   удовольствовался   десятью  человеками
выборных, как  определил  их число кн. Дм.  Мих.  Пожарский,  то  выборных в
Москве  собралось  бы  до   500  человек,  так  как  на  соборе  участвовали
представители  50  городов  (северных,   восточных  и  южных);  а  вместе  с
московскими людьми и духовенством число участников собора простиралось бы до
700  человек.  Собор  был  действительно  многолюден. Собирался  он часто  в
Успенском соборе, быть может, именно потому, что из других московских зданий
ни одно не могло бы  его  вместить.  Теперь  является  вопрос, какие  классы
общества  были  представлены  на соборе  и  полон  ли  был  собор по  своему
сословному  составу. Из  277 упомянутых  подписей 57 принадлежат духовенству
(частью "выборному"  из городов),  136  -- высшим служилым чинам  (боярам --
17), 84 --  городским выборным.  Выше уже сказано, что  этим цифровым данным
далеко нельзя верить. По ним  провинциальных выборных на соборе было мало, а
на  деле эти выборные несомненно составляли большинство, и, хотя с точностью
нельзя определить ни  их количества, ни того, сколько было из  них  тяглых и
сколько служилых  людей, тем  не  менее можно  сказать,  что  служилых было,
кажется, более, чем посадских, но и посадских был очень большой процент, что
на соборах редко бывало. И, кроме того,  есть следы  участия "уездных" людей
(12 подписей).  Это  были, во-первых,  крестьяне не владельческих,  а черных
государевых земель, представители  свободных  северных крестьянских общин, а
во-вторых,   мелкие   служилые  люди  из   южных  уездов.   Таким   образом,
представительство на соборе 1613 г, было исключительно полным.
     О  том, что  происходило на этом соборе, мы  ничего  точного  не знаем,
потому что  в  актах  и  литературных трудах  того  времени  остались только
открывки преданий, намеки и  легенды, так что историк здесь находится как бы
среди бессвязных обломков древнего здания, восстановить облик которого он не
имеет  сил.  Официальные  документы ничего  не  говорят  о  ходе  заседаний.
Сохранилась,  правда,  избирательная грамота, но она нам мало может  помочь,
так  как  написана  далеко не самостоятельно и притом не  заключает  в  себе
сведений о самом ходе избрания. Что же касается до неофициальных документов,
то они представляют собой или легенды,  или  скудные,  темные и риторические
рассказы, из которых ничего нельзя извлечь определенного.
     Однако попробуем восстановить не картину заседаний - это невозможно, --
а общий ход  прений,  общую последовательность избирательной  мысли, как она
пришла   к  личности  Михаила  Федоровича.  Избирательные  заседания  собора
начались в январе. От  этого месяца  до нас дошел первый по времени документ
собора  --  именно  грамота,  данная  кн. Трубецкому на  область  Вагу.  Эта
область,  целое  государство  по  пространству  и  богатству, в XVI  и  XVII
сто-летиях  обыкновенно давалась во владение человеку, близкому  к царю; при
Федоре  Ивановиче она принадлежала Годунову, при Вас. Ив. Шуйском -- Дмитрию
Шуйскому теперь  же переходила  к  знатному  Трубецкому, по своему боярскому
чину занявшему тогда одно из первых мест в Москве. Затем стали решать вопрос
об избрании,  и  первым постановлением  собора  было  не  выбирать  царя  из
иностранцев.  К  такому  решению  пришли,  конечно,  не сразу, да  и  вообще
заседания собора были далеко не мирного свойства. Летописец об этом говорит,
что  "по многи дни бысть собрании людям, дела же  утвердити не  могут и всуе
мятутся семо и овамо", другой летописец также  свидетельствует,  что "многое
было волнение всяким  людям, кийждо бо хотяше по своей мысли деяти". Царь из
иностранцев  многим  казался   тогда  возможным.   Незадолго  перед  собором
Пожарский ссылался со  шведами об избрании Филиппа, сына Карла IX; точно так
же начал он дело  об избрании  сына германского императора  Рудольфа. Но это
был  только  дипломатический  маневр,  употребленный им  с  целью приобрести
нейтралитет одних и союз других. Тем не менее мысль об иноземном царе была в
Москве, и  была  именно у боярства: такого царя хотели "начальницы", говорит
псковский летописец. "Народы же ратные не восхотели ему быти", -- прибавляет
он дальше. Но желание боярства,  надеявшегося лучше устроиться при иноземце,
чем при русском царе из их же боярской  среды, встретилось с противоположным
ему и сильнейшим  желанием народа избрать царя  из своих. Да это и  понятно:
разве мог народ симпатизировать иностранцу, когда ему так  часто приходилось
видеть,  какими  насилиями  и грабежами  сопровождалось  на  Руси  появление
иноземной  власти? По мнению народа, иноземцы повинны были в смуте, губившей
Московское государство.
     Порешив один трудный вопрос,  стали  намечать  кандидатов из московских
родов.  "Говорили  на  соборах  о  царевичах,  которые служат  в  Московском
государстве, и  о великих родех, кому из них Бог даст... быть государем". Но
тут-то  и пришла главная смута. "Много избирающи искаху" не  могли ни на ком
остановиться: одни предлагали  того, другие --другого, и все говорили разно,
желая  настоять  на  своей  мысли.  "И тако препроводиша не малые  дни",  по
описанию летописца.
     Каждый участник собора  стремился указать на тот боярский род, которому
он  сам более  симпатизировал,  в  силу ли  его  нравственных  качеств,  или
высокого положения, или же  просто руководясь  личными выгодами. Да и многие
бояре  сами   надеялись  сесть   на  московский  престол.  И  вот  наступила
избирательная  горячка  со  всеми  ее атрибутами  -  агитацией  и подкупами.
Откровенный летописец указывает нам,  что избиратели действовали  не  совсем
бескорыстно. "Многие же от вельмож, желающи царем быти, подкупахуся многим и
дающи  и  обещающи  многие  дары".  Кто  выступал  тогда  кандидатами,  кого
предполагали в цари, прямых указаний на это мы не имеем; предание же в числе
кандидатов  называет   В.  И.  Шуйского,  Воротынского,  Трубецкого.  Ф.  И.
Шереметев хлопотал за родню свою М. Ф. Романова. Современники, местничаясь с
Пожарским, обвиняли  его в том, что он, желая царствовать, истратил  20 тыс.
рублей на подкупы. Нечего и  говорить,  что подобное предположение  о 20 000
просто  невероятно  уже  потому,  что даже казна государева  тогда  не могла
сосредоточить у себя такой суммы, не говоря о частном лице.
     Споры  о том, кого избрать, шли не только в одной  Москве: сохранилось,
мало  впрочем вероятное, предание,  что Ф.  И. Шереметев  был в  переписке с
Филаретом (Федором)  Никитичем  Романовым и  В.  В. Голицыным,  что  Филарет
говорил в письмах о необходимости ограничительных условий для нового царя, а
что  Ф.  И.  Шереметев  писал  Голицыну о выгоде  для  бояр  избрать Михаила
Федоровича  в следующих  выражениях: "Выберем  Мишу Романова, он молод и нам
будет  поваден". Эта переписка была найдена Ундольским в одном из московских
монастырей, но в  печать до сих пор не попала и где находится -- неизвестно,
Лично мы не верим в ее существование. Есть предание, тоже малодостоверное, и
о  переписке Шереметева  с инокиней Марфой (Ксенией Ивановной  Романовой), в
которой последняя заявляла о своем нежелании видеть  сына на  престоле. Если
бы  действительно существовали сношения Романовых  с Шереметевым, то в таком
случае Шереметев знал бы о  местопребывании своей корреспондентки, а он, как
можно думать, этого не знал.
     Наконец, 7 февраля 1613г. пришли к  решению избрать  Михаила Федоровича
Романова.  По  одной  легенде (у Забелина),  первый  на  соборе  заговорил о
Михаиле   Федоровиче  какой-то  дворянин  из   Галича,  принесший  на  собор
письменное  заявление  о правах  Михаила  на  престол.  То же  самое  сделал
какой-то донской  атаман. Далее, Палицын в своем  "Сказании" смиренным тоном
заявляет, что к нему пришли люди многих городов  и просили передать царскому
синклиту  "свою мысль об избрании  Романова";  и по  представительству этого
святого  отца  будто  бы "синклит" избрал  Михаила. Во  всех этих легендах и
сообщениях особенно любопытна  та черта, что почин  в  деле избрания Михаила
принадлежит не высшим, а мелким людям. Казачество, говорят, также  стояло за
Михаила.
     С 7-го числа окончательный выбор был отложен до 21-го, и посланы были в
города люди, кажется,  участники собора, узнать  в  городах мнение народа  о
деле. И  города  высказались  за  Михаила.  К  этому  времени надо  относить
рассказы  А.  Палицына о том, что  к нему явился какой-то "гость Смирный" из
Калуги  с известием, что все северские города  желают именно Михаила.  Стало
быть,  против Михаила, насколько можно думать, были голоса только на севере,
народная же  масса  была за него.  Она  была  за него еще в 1610г.,  когда и
Гермоген, при  избрании Владислава, и народ высказывались именно за Михаила.
Поэтому  возможна  мысль  о  том,  что  собор  приведен к  избранию  Михаила
Федоровича  давлением  народной массы. У  Костомарова  ("Смутное время") эта
мысль мелькает, но очень слабо и неопределенно. Ниже мы будем иметь повод на
ней остановиться.
     Когда Мстиславские и другие бояре, а  также запоздавшие выборные люди и
посланные  по  областям  собрались  в  Москву,   то  21  февраля  состоялось
торжественное заседание  в Успенском соборе. Здесь выбор  Михаила был  решен
уже единогласно, вслед за чем последовали молебны о здравии  царя  и присяга
ему.  Известясь об избрании  царя, города еще до получения согласия  Михаила
присягали   ему  и   подписывали   крестоцеловальные   записи.   По   общему
представлению,  государя сам Бог избрал, и вся  земля  Русская радовалась  и
ликовала.  Дело теперь оставалось  только  за  согласием  Михаила,  получить
которое  стоило немалого труда.  В  Москве не знали даже, где  он находится:
посольство  к нему от  2 марта отправлено  было в  "Ярославль  или  где  он,
государь, будет". А Михаил  Федорович  после московской  осады  уехал в свою
костромскую вотчину, Домнино, где чуть было не подвергся нападению  польской
шайки, от которой  спасен был,  по  преданию, крестьянином Иваном Сусаниным.
Что Сусанин действительно  существовал, доказательством этого служит царская
грамота  Михаила,  которой семье  Сусанина даются различные  льготы.  Однако
между  историками велась  долгая  полемика  по поводу  этой  личности:  так,
Костомаров,  разобрав легенду о  Сусанине,  свел  все к  тому, что  личность
Сусанина  есть  миф, созданный народным воображением. Такого рода заявлением
он  возбудил  в 60-х  годах целое движение  в защиту  этой личности: явились
против  Костомарова статьи Соловьева, Домнинского, Погодина. В 1882 г. вышло
исследование Самарянова  "Памяти  Ивана  Сусанина".  Автор,  прилагая  карту
местности, подробно знакомит  нас с путем, по которому Сусанин вел  поляков.
Из  его  труда  мы узнаем, что Сусанин был доверенным  лицом у Романовых,  и
вообще эта книга представляет богатый материал о Сусанине. Из Домнина Михаил
Федорович  с  матерью  переехал   в   Кострому,  в   Ипатьевский  монастырь,
построенный  в XIV столетии Мурзой Четом,  предком Годунова. Этот  монастырь
поддерживался  вкладами  Бориса  и  при  Лжедмитрии  был  подарен  последним
Романовым, как предполагают, за все перенесенное ими от Бориса.
     Посольство,  состоявшее   из   Феодорита,  архиепископа  Рязанского   и
Муромского, Авраамия Палицына, Шереме-тева и  др., приехало вечером 13 марта
в  Кострому.  Марфа назначила ему  явиться  на другой день. И вот  14  марта
посольство,  сопровождаемое крестным ходом, при  огромном  стечении  народа,
отправилось  просить  Михаила  на  царство.  Источником  для ознакомления  с
действиями посольства служат  нам его донесения  в Москву. Из них мы узнаем,
что как Михаил, так и  инокиня  мать  сперва безусловно отвергли предложение
послов. Последняя говорила, что  московские люди "измалодушествовались", что
на таком великом государстве и не ребенку править не под силу, и т. д. Долго
послам  пришлось  уговаривать  и  мать,  и  сына;  они употребили  все  свое
красноречие, грозили  даже  небесной  карой;  наконец усилия  их  увенчались
успехом -- Михаил дал свое  согласие, а мать благословила его. Обо всем этом
мы знаем, кроме посольских  донесений в Москву, еще из избирательной грамоты
Михаила,  которая  впрочем, в  силу  ее малой самостоятельности, как мы  уже
говорили  выше,  не  может  и меть  особен  ной ценности: она составлена  по
образцу избирательной грамоты Бориса Годунова; так,  сцена плача народного в
Ипатьевском  монастыре   списана   с  подобной  же  сцены,  происходившей  в
Новодевичьем монастыре, описанной в Борисовой грамоте (оттуда взял ее Пушкин
для своего "Бориса Годунова").
     Как  только  согласие  Михаила  Федоровича  было получено, послы  стали
торопить его  ехать  в  Москву;  царь отправился,  но  путешествие  это было
чрезвычайно  медленно, так  как  разоренные дороги далеко  не  могли служить
удобным путем.
     Значение  новой  династии.  Такова  внешняя  сторона  воцарения Михаила
Федоровича  Романова.  Но  есть и внутренний  смысл в событиях этого важного
исторического момента, сокрытый от нас  ходячим  преданием и восстановляемый
детальным изучением эпохи.
     Посмотрим на  эту,  так сказать, интимную сторону московских отношений,
приведших к образованию новой и притом прочной династии.
     В настоящее время можно считать совершенно выясненным, что руководители
земского ополчения  1611 -1612 гг. ставили своей задачей не только  "идти на
очищение" Москвы от поляков, но и сломить казаков, захвативших в  свои  руки
центральные  учреждения   в  подмосковных  "таборах",  а  вместе  с  ними  и
правительственную  власть. Как  ни  слаба  была  на  деле  эта  власть,  она
становилась  поперек  дороги  всякой  иной попытке создать  центр  народного
единения; она покрывала своим авторитетом  "всея  земли" казачьи бесчинства,
терзавшие земщину, она грозила, наконец, опасностью социального переворота и
водворения   в  стране   "воровского"  порядка   или,  вернее,   беспорядка.
Обстоятельства поставили  для  князя Пожарского войну с  казаками  в  первую
очередь:  казаки  сами   открыли   военные  действия  против   нижегородцев.
Междоусобная война русских  людей шла  без помехи со стороны поляков и литвы
почти весь 1612 год. Сначала Пожарский выбил казаков из Поморья и Поволжья и
отбросил  их  к  Москве. Там, под Москвой, они были не  только не вредны, но
даже полезны для целей  Пожарского  тем, что парализовали польский  гарнизон
столицы.  Предоставляя  обоим своим врагам истощать себя  взаимной  борьбой,
Пожарский не спешил из Ярославля к Москве. Ярославские власти думали  даже и
государя избрать в Ярославле и собирали  в этом городе совет  всей  земли не
только   для  временного  управления  государством,  но  и  для   государева
"обиранья". Однако приближение к  Москве вспомогательного польско-литовского
отряда  вынудило Пожарского  выступить к  Москве, -- и там, после победы над
этим отрядом, разыгрался последний акт междоусобной борьбы земцев и казаков.
Приближение  земского  ополчения   к  Москве   заставило   меньшую  половину
казачества отложиться от прочей  массы и вместе  с  Заруцким, ее атаманом  и
"боярином",  уйти  на юг.  Другая,  большая половина казаков,  чувствуя себя
слабее  земцев, долго не  решалась ни бороться  с ними, ни  подчиниться  им.
Надобен  был целый месяц  смут и  колебаний, чтобы  пред-родитель этой части
казачества, тушинский боярин  кн. Д. Т. Трубецкой, мог вступить в соглашение
с  Пожарским  и  Мининым  и  соединил  свои  "приказы"  с  земскими  в  одно
"правительство". Как старший по своему отчету и чину, Трубецкой занял в этом
правительстве первое место;
     но фактическое преобладание принадлежало другой стороне, и  казачество,
в  сущности,  капитулировало  перед земским  ополчением, поступив как бы  на
службу и в  подчинение земским властям. Разумеется,  это подчинение не могло
сразу  стать  прочным,  и  летописец  не  раз   отмечал  казачье  своеволие,
доводившее рать почти "до  крови", однако  дело  стало ясно в том отношении,
что казачество отказалось от прежней борьбы с основами земского порядка и от
первенства во власти. Казачество распалось и отчаялось в своем торжестве над
земщиной.
     Такое поражение  казачества  было  очень важным событием во  внутренней
истории московского общества, не менее важным, чем "очищение" Москвы. Если с
пленом польского гарнизона падала всякая  тень власти Владислава на Руси, то
с поражением казачества исчезла всякая возможность дальнейших самозванческих
авантюр.  Желавшее  себе  царя  "от иноверных" московское боярство  навсегда
сошло с политической арены, разбитое бурями смутной поры. Одновременно с ним
проиграла   свою  игру  и  казачья   вольница  с  ее  тушинскими   вожаками,
измышлявшими самозванцев. К делам  становились "последние"  московские люди,
пришедшие с Кузьмой Мининым  и Пожарским городские мужики и рядовые служилые
люди.  У  них  была  определенная  мысль  "иных  некоторых земель  людей  на
Московское государство не  обирать и Маринки с сыном не хотеть", а хотеть  и
обирать  кого-нибудь  из своих "великих родов". Так  само  собой  намечалось
главное условие  предстоявшего  в Москве царского  избрания; оно вытекало из
реальной   обстановки   данной   минуты,   как   следствие   Действительного
взаимоотношения общественных сил.
     Сложившаяся в ополчении 1611 -- 1612  гг. правительственная власть была
создана  усилиями  средних  слоев  московского  населения  и была  их верной
выразительницей.  Она  овладела  государством,  очистила  столицу,   сломила
казачьи таборы и подчинила  себе большинство организованной казачьей  массы.
Ей оставалось оформить свое торжество  и царским избранием возвратить стране
правильный правительственный порядок. Недели через  три после взятия Москвы,
т.е. в  серед и не ноября  1612г.,  временное правительство  уже посылает  в
города  приглашения  прислать в  Москву выборных  и  с  ними  о  государском
избрании "совет  и договор  крепкой".  Этим как бы  открывался избирательный
период,  завершенный в  феврале избранием царя  Михаила. Толки  о  возможных
кандидатах на престол должны были  начаться немедля. Хотя мы вообще и  очень
мало знаем о таких толках, однако можем -- из  того,  что знаем,  -- извлечь
несколько ценнейших  наблюдений над взаимоотношениями  существовавших  тогда
общественных групп.
     Недавно стало известно (в издании А. Гиршберга) одно важное показание о
том, что  делалось в Москве в самом  конце ноября 1612 г. В эти дни польский
король послал  свой  авангард под  самую Москву, а в  авангарде находились и
русские "послы" от Сигизмунда и Владислава к московским людям, именно: князь
Данило Мезецкий и дьяк  Иван  Грамотин. Они должны были "зговаривати Москвы,
чтобы приняли королевича  на царство".  Однако  все их посылки  в Москву  не
привели к  добру, и Москва начала с польским авангардом "задор и бой". В бою
поляки  взяли  в  плен  бывшего  в Москве  смоленского  сына боярского Ивана
Философова  и  сняли с него допрос. То, что показал им Философов, было давно
известно из московской  летописной записи. Его  спрашивали:  "хотят ли взять
королевича на царство? и Москва ныне  людна  ли и запасы в ней  есть ли?" По
выражению летописца,  Философову "даде Бог слово, что глаголати", он  сказал
будто бы полякам:  "Москва людна и  хлебна, и на то все обещахомся, что всем
помереть  за  православную веру, а  королевича на царство не имати". Из слов
Философова, думает летописец, король вывел  заключение,  что в  Москве много
сил и единодушия, и потому  ушел из  Московского  государства.  Не так давно
напечатанный документ освещает иным светом показание  Философова. В изданных
А. Гиршбергом материалах по  истории  московско-польских отношений мы читаем
подлинный отчет королю и  королевичу князя Д. Мезецкого  и  Ив. Грамотина  о
допросе Философова. Они, между прочим,  пишут: "А в роспросе, господари, нам
и полковником сын боярской (именно  Иван Философов)  сказал, что на Москве у
бояр, которые  вам, великим господарям, служили,  и у лучших  людей  хотение
есть,  чтоб  просити на  господарство  вас,  великаго  господаря  королевича
Владислава  Жигимонтовича, а  именно  де  о  том  говорити  не  смеют, боясь
казаков,  а говорят, чтобы  обрать на  государство чужеземца;  а  казаки де,
господари,   говорят  чтоб  обрать  кого  из  русских  бояр,  а  примеривают
Филаретова сына и  Воровского  Колужскаго. И во  всем де и  казаки бояром  и
дворяном сильны, делают что хотят; а дворяне де и дети боярские  разъехалися
по поместьям, а на  Москве осталось дворян  и детей  боярских всего тысячи с
две, да казаков полпяты тысячи человек (т.е. -- 4500), да стрельцов с тысячу
человек, да мужики чернь.  А бояр  де, господари, и  князя  Федора Ивановича
Мстиславского с товарищи, которые на Москве сидели,  в Думу не припускают, а
писали об них в городы ко всяким людям: пускать их в Думу, или нет? А делает
всякие дела князь  Дмитрий Трубецкой да князь Дмитрий  Пожарский, да Куземка
Минин. А кому вперед быти на господарстве, того еще не постановили на мере".
Очевидно, что  из  этих слов отчета о показании  Философова польский  король
извлек не совсем те выводы, какие предположил московский  летописец.  Что  в
Москве большой  гарнизон, король мог не сомневаться: семь  с половиной тысяч
ратных  людей,  кроме черни,  годной  по  тем  временам  для  обороны  стен,
составляли  внушительную  силу.  Среди  гарнизона  не  было  единодушия,  но
Сигизмунд видел, что в Москве преобладают,  и притом решительно преобладают,
враждебные ему элементы. Не питая надежд  на успех,  он и решился  повернуть
назад.
     Такова обстановка,  в какой  известно  нам  показание  Философова.  Обе
воевавшие  стороны придавали ему  большое значение.  Москва  знала его  не в
деловой,  а,  так сказать,  в эпической  редакции;  отступление  Сигизмунда,
бывшее  или  казавшееся  последствием  речей Философова,  придало  им  ореол
патриотического  подвига,   и  самые  речи  редактировались  летописцем  под
впечатлением  этого подвига, слишком благородно и красиво.  Король  же узнал
показание Философова в деловой передаче такого умного дельца, каков был дьяк
Ив. Грамотин. Сжато и метко очерчивается в отчете  кн. Мезецкого и Грамотина
положение  Москвы, и мы в интересах научной правды можем смело положиться на
этот отчет.
     Становится  ясно, что через  месяц  по  очищении  Москвы  главные  силы
земского ополчения были уже демобилизованы. По обычному московскому порядку,
с окончанием похода служилые отряды получали разрешение возвращаться в  свои
уезды  "по  домам".  Взятие  Москвы  было  тогда  понято  как конец  похода.
Содержать многочисленное войско в разоренной Москве было трудно; еще труднее
было служилым людям кормиться там самим. Не было и основания для того, чтобы
держать в  столице большие  массы  полевого войска --  дворянской конницы  и
даточных  людей.  Оставив в  Москве  необходимый  гарнизон,  остальных сочли
возможным  отпустить домой.  Это-то и разумеет  летописец,  когда говорит  о
конце  ноября:  "Людие ж с  Москвы все  розъехалися".  В  составе гарнизона,
опять-таки по  обычному порядку, были  московские  дворяне, некоторые группы
провинциальных,  "городовых",  дворян  (сам Иван Философов, например, был не
москвич, а "смолянин",  т.е.  из  смоленских дворян),  далее стрельцы (число
которых уменьшилось в смуту)  и, наконец, казаки, Философов точно определяет
число  дворян в 2000, число стрельцов в 1000 и число казаков в 4500 человек.
Получилось  такое  положение, которое  вряд  ли  могло нравиться  московским
властям.  С  роспуском городских  дружин  служилых  и  тяглых  людей  казаки
получили  численный  перевес в  Москве.  Их  некуда было  распустить  по  их
бездомовности  и  их  нельзя  было  разослать  на  службу  в  города  по  их
ненадежности. Начиная  с приговора 30  июня  1611  г.,  земская власть,  как
только получала преобладание над казачеством, стремилась выводить казаков из
городов и собирать их у себя  под рукой в целях надзора, и  Пожарский в свое
время, в  первой  половине  1612  г., стягивал  служилых  подчинившихся  ему
казаков в Ярославль и затем вел их с собой под Москву. Поэтому-то в Москве и
оказалось так много  казаков. Насколько мы располагаем цифровыми данными для
того  времени,  можно  сказать,  что  указанное  Философовым  число  казаков
"полпяты тысячи" очень велико, но вполне вероятно. По некоторым соображениям
приходится думать, что в  1612 г.  под  Москвой с кн. Трубецким и  Заруц-ким
сидело около 5000 казаков;  из них  Заруцкий увел  около  2000,  а остальные
поддались  земскому ополчению Пожарского.  Не  знаем точно, сколько пришло в
Москву казаков с Пожарским из Ярославля; но знаем, что немногим позднее того
времени, о котором  идет  теперь речь, а именно в  марте и  апреле  1613 г.,
казачья  масса  в  Москве была  столь  значительна,  что  упоминаются отряды
казаков  в  2323  и 1140 человек  и ими не исчерпывается еще вся  наличность
казаков в Москве. Таким образом, надобно верить цифре Философова и признать,
что  в  исходе  1612г. казачьи  войска  в Москве  числом  более, чем  вдвое,
превосходили дворян и раза в полтора превосходили дворян и стрельцов, вместе
взятых. Эту массу надобно было обеспечить кормами  и держать в повиновении и
в порядке. По-видимому,  московская власть этого не достигала, и побежденное
земцами казачество снова поднимало голову, пытаясь овладеть положением дел в
столице.  Такое настроение казаков и  отметил  Философов словами: "И во всем
казаки бояром и дворяном сильны, делают, что хотят".
     С одной стороны, казаки настойчиво и беззастенчиво требовали "кормов" и
всякого жалованья,  а  с  другой  --  они  "примеривали"  на  царство  своих
кандидатов. О кормах и жалованье  летописец говорит  кратко,  но  сильно: он
сообщает,   что  казаки  после   взятия  Кремля  "начаша  прошати  жалованья
безпрестанно",  они  "всю  казну  московскую  взяша, и едва  у  них  немного
государевы казны отняша";
     из-за казны  они однажды пришли в Кремль и хотели "побить"  начальников
(т.е.  Пожарского и Трубецкого), но дворяне не допустили до этого и меж ними
"едва без крови проиде". По словам Философова, московские власти "что у кого
казны сыщут, и то все отдают казаком  в жалованье; а  что (при сдаче Москвы)
взяли в Москве  у  польских и русских  людей, и то  все  поимали казаки  ж".
Наконец,  архиепископ  Арсений Елассонский  согласно с Философовым  сообщает
некоторые подробности о розысках царской казны после московского  очищения и
о  раздаче  ее  "воинам и  казакам",  после чего  "весь  народ  успокоился".
Очевидно,  вопрос  об  обеспечении казаков  составлял  тогда тяжелую  заботу
московского правительства и постоянно грозил властям насилиями с их стороны.
Сознавая свое численное превосходство в Москве, казаки шли далее "жалованья"
и "кормов": они, очевидно, возвращались к мысли о политическом преобладании,
утерянном ими вследствие успехов Пожарского.  После московского  очищения во
главе  временного  правительства почитался  казачий  начальник боярин  князь
Трубецкой, главную силу  московского  гарнизона  составляли казаки: очевидна
мысль, что казакам может и должно принадлежать и решение вопроса о том, кому
вручить московский престол. Стоя на этой мысли, казаки заранее "примеривали"
на престол  наиболее  достойных,  по  их мнению,  лиц.  Такими оказались сын
бывшего тушинского  и  калужского  царя  "Вора",  увезенный  Заруцким, и сын
бывшего   тушинского   патриарха   Филарета  Романова.  Московским   властям
приходилось до времени терпеть все казачьи  выходки и притязания, потому что
привести казаков в полное  смирение можно было или  силой,  собрав  в Москву
новое земское ополчение, или авторитетом  всей земли,  создав Земской собор.
Торопясь  с созывом собора, правительство, конечно, понимало, что произвести
мобилизацию земских ополчений после только что оконченного похода под Москву
было  бы  чрезвычайно  трудно. Других  средств  воздействия на  казачество в
распоряжении правительства не было. Терпеть приходилось еще и  потому, что в
казачестве  правительство  видело  действительную  опору  против  вожделений
королевских  приверженцев.  Философов недаром говорил,  что  "бояре и лучшие
люди" в  Москве таили свое желание  пригласить Владислава,  "боясь казаков".
Против поляков  и их московских друзей  казаки  могли  оказать  существенную
помощь, и  Сигизмунд повернул назад от  Москвы в конце 1612 г.  скорее всего
именно  ввиду  "полупяты  тысячи" казаков и их  противопольского настроения.
Счеты  с  агентами  и  сторонниками Сигизмун-да  тогда в Москве еще  не были
закончены,  и  отношения  к   царю  Владиславу  Жигимонтовичу  еще  не  были
ликвидированы.  Философов сообщал,  что  в Москве  арестовано  "за  приставы
русских людей, которые сидели в осаде: Иван  Безобразов, Иван Чичерин, Федор
Андронов, Степан Соловецкий, Бажен Замочников;  и Федора  де и Бажена пытали
на  пытце  в  казне".  Согласно  с  этим и архиепископ  Арсений  Елассонский
говорит,  что  по очищении Москвы "врагов государства и возлюбленных  друзей
великого  короля, Ф. Андронова и Ив.  Безобразова, подвергли многим  пыткам,
чтобы  разузнать  о царской  казне,  о  сосудах и  о сокровищах... Во  время
наказания их (т.е. друзей короля) и пытки  умерли из них  трое: великий дьяк
царского  судилища  Тимофей Савинов,  Степан Соловецкий и  Бажен Замочников,
присланные великим королем довереннейшие  казначеи его  к царской казне". По
обычаю той эпохи, "худых людей, торговых мужиков, молодых детишек боярских",
служивших  королю, держали за приставами и пытали до смерти, а великих бояр,
виновных в  той  же службе  королю,  только  "в думу не припускали" и, самое
большое, держали под домашним арестом, пока земский совет в городах не решит
вопроса: "пускать  их  в думу,  или  нет?" До нас  не дошли грамоты, которые
были,  по словам  Философова, посланы  в города  о  том, можно ли бояр князя
Мстиславского "с товарищи" пускать в думу. Но есть полное основание считать,
что  на этот вопрос в Москве  в конце концов ответили отрицательно, так  как
выслали Мстиславского "с  товарищи" из Москвы куда-то "в городы" и произвели
государево избрание  без них.  Все  эти меры  против московского  боярства и
московской    администрации,    служивших   королю,   временное   московское
правительство кн. Д. Т. Трубецкого, кн. Д. М. Пожарского и "Куземки"  Минина
могло  принимать главным образом с сочувствием казачества,  ибо в  боярах  и
лучших "людях" еще жива была тенденция в сторону Владислава.
     Таковы были обстоятельства московской политической  жизни  в конце 1612
г.  Из рассмотренных  здесь данных ясен  тот вывод,  что  победа, одержанная
земским ополчением над  королем и казаками, требовала дальнейшего упрочения.
Враги были  побеждены, но не  уничтожены. 0ни пытались,  как могли,  вернуть
себе  утраченное  положение, и  если  имя Владислава произносилось  в Москве
негромко,  то  громко  раздавались  имена  "Филаретова   сына  и  Воровского
Калужского".  Земщине  предстояла  еще забота - на Земском соборе  настоять,
чтобы не прошли на престол ни иноземцы, ни самозванцы, о которых, как видим,
еще  смели  мечтать  побежденные  элементы.   Успеху  земских  стремлений  в
особенности могло  мешать то обстоятельство,  что Земскому собору предстояло
действовать   в   столице,   занятой  в  большинстве   казачьим  гарнизоном.
Преобладание казачьей массы в городе  могло оказать некоторое давление и  на
представительное  собрание,  направив  его так или иначе  в сторону казачьих
вожделений.  Насколько  мы можем  судить,  нечто  подобное  и  случилось  на
избирательном  соборе  1613 г.  Иностранцы после избрания  на  престол  царя
Михаила Федоровича  получили такое  впечатление, что это избрание было делом
именно   казаков.  В  официальных,   стало   быть   ответственных,   беседах
литовско-польских  дипломатов с  московскими  в  первые  месяцы после выбора
Михаила русским людям приходилось выслушивать "непригожие  речи": Лев Сапега
грубо высказал самому Филарету в присутствии московского посла Желябужского,
что "посадили  сына  его на  Московское  государство  государем  одни казаки
донцы";  Александр  Гонсевский   говорил  князю  Воротынскому,  что  Михаила
"выбирали  одни  казаки". Со своей стороны,  шведы высказывали мнение, что в
пору  царского   избрания  в  Москве  были  "казаки  в   московских  столпех
сильнейшии".   Эти   впечатления   посторонних   лиц   встречают   некоторое
под-тверждение и в московских исторических воспоминаниях. Разумеется, нечего
искать  таких   подтверждений   в   официальных  московских   текстах:   они
представляли дело так, что царя  Михаила сам Бог  дал и всей землей  обрали.
Эту  же  идеальную  точку зрения усвоили  себе  и  все  русские литературные
сказания XVII в.  Царское  избрание, замирившее смуту и  успокоившее страну,
казалось особым благодеянием Господним, и приписывать казакам избрание того,
кого   "сам   Бог  объявил",  было   в  глазах   земских  людей  неприличной
бессмыслицей. Но все-таки в московском  обществе осталась некоторая память о
том, что в счастливом избрании законного государя приняли участие и проявили
почин  даже  и  склонные  ко  всякому  беззаконию казаки.  Авраамий  Палицын
рассказывает, что к нему на монастырское подворье в Москве во время Земского
собора  приходили  вместе  с дворянами и казаки  с  мыслью именно о  Михаиле
Федоровиче Романове и просили его довести их мысль до собора. Изданный И. Е.
Забелиным поздний и в общем недостоверный рассказ о царском избрании 1613 г.
заключает в себе одну любопытнейшую подробность о том, что  права Михаила на
избрание  объяснил  собору,  между  прочим,  "славного  Дону  атаман".   Эти
упоминания  о заслугах казаков в деле объявления и укрепления кандидатуры М.
Ф.  Романова  имеют  очень  большую  цену:  они  свидетельствуют,  что  роль
казачества в царском избрании не была  скрыта и от московских людей, хотя им
она представлялась, конечно, иначе, чем иноземцам.
     Руководясь  приведенными  намеками   источников,  мы  можем  себе  ясно
представить, какой  смысл имела  кандидатура М. Ф.  Романова  и  каковы были
условия ее успеха на Земском соборе 1613 г.
     Собравшись в Москву в исходе 1612 или  в самом  начале 1613 г., земские
выборные  хорошо  представили  собой  "всю  землю". Окрепшая в  эпоху  смуты
практика  выборного  представительства  позволила  избирательному  собору на
самом  деле представить  собой не одну Москву,  а  Московское государство  в
нашем  смысле этого термина.  В Москве оказались представители не  менее  50
городов и уездов;
     представлены были и служилый и тяглый класс населения;
     были и представители  казаков. В своей массе собор оказался органом тех
слоев  московского  населения,  которые  участвовали  в  очищении  Москвы  и
восстановлении   земского  порядка;  он  не  мог  служить   ни   сторонникам
Сигизмунда,  ни казачьей  политике.  Но  он мог и неизбежно должен был стать
предметом  воздействий со стороны тех, кто  еще надеялся  на  восстановление
королевской власти  или же казачьего режима. И  вот, отнимая надежду как  на
то,  так и  на  другое,  собор  прежде  всякого иного  решения  торжественно
укрепился в мысли: "А литовского и свийского короля и их детей, за их многия
неправды,  и  иных  никоторых  земель  людей на  Московское  государство  не
обирать,  и   Маринки  с  сыном  не  хотеть".  В  этом  решении  заключалось
окончательное  поражение  тех,   кто  думал   еще  бороться  с  результатами
московского очищения и с торжеством средних консервативно настроенных  слоев
московского населения.  Исчезло навсегда  "хотение"  бояр и "лучших  людей",
которые  "служили"  королю,  по  выражению  Философова, и  желали  бы  снова
"просити на государство" Владислава. Невозможно было долее  "примеривать" на
царство  и "Воровского Калужского", а  стало быть,  мечтать  о соединении  с
Заруцким, который держал у себя "Маринку" и ее "Воровского Калужского" сына.
     Победа над  боярами, желавшими Владислава, досталась  собору, думается,
очень легко: вся  партия короля в Москве, как  мы  видели,  была разгромлена
временным правительством тотчас по взятии  столицы, и даже знатнейшие бояре,
"которые на  Москве сидели",  вынуждены были уехать из Москвы и  не  были на
соборе вплоть  до той поры,  когда  новый царь  был уже избран: их вернули в
Москву  только между  7 и 21 февраля.  Если до собора сторонники приглашения
Владислава "именно о том  говорити не смели, боясь казаков", то на соборе им
надобно было беречься еще более, боясь не одних  казаков, но и "всей земли",
которая одинаково  с казаками не жаловала  короля и королевича. Другое  дело
было земщине  одолеть казаков: они  были сильны своим многолюдством и дерзки
сознанием  своей силы. Чем решительнее земщина становилась против  Маринки и
против  ее  сына,  тем  внимательнее  должна  была  она  отнестись к другому
кандидату,  выдвинутому казаками,  --  "к  Филаретову сыну". Он  был не чета
"Воренку".   Нет   сомнения,  что   казаки   выдвигали   его  по   тушинским
воспоминаниям, потому  что  имя  его отца Филарета было связано с  тушинским
табором.  Но  имя   Романовых  было  связано  и   с  иным  рядом  московских
воспоминаний. Романовы были популярным боярским  родом, известность которого
шла  с  первых  времен царствования  Грозного. Незадолго  до  избирательного
собора 1613  г.,  именно в  1610  г., совсем  независимо от казаков,  М.  Ф.
Романова  в  Москве  считали  возможным  кандидатом  на  царство,  одним  из
соперников  Владислава.  Когда  собор  настоял  на  уничтожении  кандидатуры
иноземцев  и  Маринкина сына  и "говорили  на  соборах о царевичах,  которые
служат в Московском государстве, но о великих родех, кому из них Бог даст на
московском  государстве  быть  государем",  --  то  из  всех  великих  родов
естественно возобладал род, указанный мнением казачества. На Романовых могли
сойтись и  казаки  и земщина -- и сошлись: предлагаемый казачеством кандидат
легко был принят  земщиной. Кандидатура М. Ф. Романова имела тот смысл,  что
мирила в самом щекотливом  пункте две еще не вполне примиренные общественные
силы  и давала  им возможность дальней шей солидарной работы.  Радость обеих
сторон по случаю достигнутого соглашения, вероятно, была  искренна и велика,
и Михаил был  избран  действительно "единомышленным и  нерозвратным советом"
его будущих подданных.
     Заключение. Результаты смуты.  Освобождением  Москвы  и избранием  царя
историки обыкновенно кончают повесть о смуте, -- они правы. Хотя первые годы
царствования  Михаила--тоже  смутные годы,  но  дело  в  том,  что  причины,
питавшие, так  сказать, смуту  и  заключавшиеся  в  нравственной шаткости  и
недоумении  здоровых   слоев  московского  общества  и   в  их  политическом
ослаблении,  эти  причины  были  уже устранены.  Когда  этим  слоям  удалось
сплотиться,  овладеть  Москвой  и  избрать себе  царя, все прочие  элементы,
действовавшие в смуте,  потеряли силу и мало-помалу успокаивались. Выражаясь
образно, момент избрания Михаила -- момент прекращения ветра в буре;
     море  еще  волнуется, еще опасно, но оно движется по  инерции  и должно
успокоиться.
     Так колебалось Русское государство, встревоженное  смутой; много хлопот
выпало на долю Михаила, и все его царствование можно назвать эпилогом драмы,
но самая драма уже кончалась, развязка уже последовала, результаты смуты уже
выяснились.
     Обратимся теперь к этим результатам. Посмотрим, как понимают  важнейшие
представители нашей науки факт смуты в его последствиях. Первое  место дадим
здесь, как и  всегда, С.  М. Соловьеву. Он (и в "Истории", и во многих своих
отдельных  статьях)  видит в  смуте  испытание,  из которого государственное
начало,  боровшееся в  XVI в.  с родовым началом,  выходит победителем.  Это
чрезвычайно  глубокое,  хотя,  может  быть, и  не совсем верное историческое
воззрение.  К.  С. Аксаков,  человек с большим  непосредственным  пониманием
русской жизни, видит в смуте торжество "земли" и последствием  смуты считает
укрепление союза "земли" и "государства"  (под государством он понимает  то,
что мы зовем правительством). Во время смуты "земля" встала как единое целое
и  восстановила государственную власть,  спасла государство и скрепила  свой
союз  с  ним.  В этом воззрении,  как  и у С. М.  Соловьева,  нет толкований
относительно  реальных последствий смуты. Это  --  общая историческая оценка
смуты  со  стороны  результатов.  Но  даже такой общей  оценки  нету  И.  Е.
Забелина; он результатами смуты как-то вовсе не интересуется, и  о нем здесь
мало приходится  говорить.  Много  зато можно сказать о мнении  Костомарова,
который   считает   смутное  время  безрезультатной   эпохой.   Чтобы  яснее
представить   себе   воззрение   этого   историка,   приведем  выдержку   из
заключительной   главы  его   "Смутного  времени  Московского  государства":
"Неурядицы  продолжались  и  после, в  царствование  Михаила Федоровича, как
последствие смутного времени, но эти неурядицы уже не имели тех определенных
стремлений  --  ниспровергнуть  порядок  государства и поднять с этой  целью
знамя  каких-нибудь воровских  царей; а таков именно был  в  начале XVII  в.
характер  самой  эпохи  смутного  времени,  не  представляющей  ничего  себе
подобного  в   таких  эпохах,  какие   случались  и  в   других  европейских
государствах.  Чаще  всего  за  потрясениями  этого  рода  следовали  важные
изменения  в  политическом  строе той  страны,  которая  их испытывала; наша
смутная  эпоха ничего не изменила, ничего не внесла нового в государственный
механизм, в строй понятий, в  быт общественной жизни, в нравы  и стремления,
ничего такого, что, истекая из ее явлений, двинуло бы течение  русской жизни
на новый путь, в благоприятном или неблагоприятном для нее смысле.  Страшная
встряска  перебуровила все вверх дном, нанесла народу несчетные бедствия; не
так скоро  можно было поправиться  после  того Руси, --  и до сих  пор после
четверти  тысячелетия,  не  читающий  своих  летописей  народ  говорит,  что
давно-де было "литейное разорение";
     Литва находила на Русь, и такая беда была наслана, что малость  людей в
живых осталось и то оттого, что Господь на Литву слепоту наводил. Но в строе
жизни нашей нет следов этой страшной  кары  Божьей: если в Руси  XVII в., во
время, последующее за смутной эпохой, мы замечаем  различие от Руси XVI  в.,
то  эти различия  произошли не из событий этой эпохи,  а явились  вследствие
причин,  существовавших  до  нее или возникших  после нее.  Русская  история
вообще   идет  чрезвычайно  последовательно,   но   ее  разумный  ход  будто
перескакивает  через смутное время и далее продолжает  свое  течение  тем же
путем, тем  же способом, с теми же приемами,  как прежде.  В тяжелый  период
смуты  были  явления новые  и  чуждые  порядку  вещей,  господствовавшему  в
предшествовавшем периоде, однако они не повторялись впоследствии, и то, что,
казалось, в это время сеялось, не возрастало после".
     Можно  ли согласиться  с таким воззрением Костомарова? Думаем, что нет.
Смута   наша   богата  реальными  последствиями,   отозвавшимися   на  нашем
общественном  строе  на  экономической  жизни ее потомков.  Если  Московское
государство кажется нам таким же в основных своих очертаниях, каким  было до
смуты, то это потому, что в смуте победителем остался тот же государственный
порядок, какой  формировался в  Московском государстве в  XVI в., а  не тот,
какой принесли бы нам его враги -- католическая и:
     аристократическая Польша и казачество, жившее интересами хищничества  и
разрушения, отлившееся в форму безобразного "круга". Смута произошла, как мы
старались  показать,  не  случайно, а была обнаружением  и развитием  давней
болезни, которой прежде страдала Русь. Эта болезнь окончилась выздоровлением
государственного организма.  Мы видим после кризиса  смуты  тот же организм,
тот  же  государственный порядок.  Поэтому  мы  и  склонны думать,  что  все
осталось по-прежнему без изменений, что смута была только неприятным случаем
без особенных последствий.  Пошаталось государство и стало опять крепко, что
же тут может выйти нового? А между тем вышло  много нового. Болезнь оставила
на  уцелевшем организме резкие следы, которые оказывали  глубокое влияние на
дальнейшую  жизнь  этого организма. Общество переболело,  оправилось,  снова
стало жить и не заменилось другим, но само стало иным, изменилось.
     В  смуте  шла  борьба  не только  политическая  и  национальная,  но  и
общественная.  Не  только  воевали   между  собой   претенденты  на  престол
московский  и  сражались русские с  поляками  и  шведами,  но  и  одни  слои
населения  враждовали  с  другими:  казачество  боролось  с  оседлой  частью
общества, старалось  возобладать над ней, построить  землю по-своему -- и не
могло. Борьба привела  к торжеству  оседлых  слоев, признаком  которого было
избрание царя  Михаила. Эти слои и выдвинулись вперед, поддерживая спасенный
ими государственный порядок.  Но  главным деятелем в этом военном  торжестве
было  городское  дворянство, которое и  выиграло больше  всех.  Смута  много
принесла  ему пользы и  укрепила его  положение. Служилый человек  и  прежде
стоял  наверху общества,  владел (вместе  с духовенством) главным  капиталом
страны  -- землей -- и завладевал земледельческим трудом крестьянина.  Смута
помогла  его  успехам. Служилые  люди не  только сохранили то, что имели, но
благодаря  обстоятельствам смуты  приобрели гораздо  больше. Смута  ускорила
подчинение  им  крестьянства, содействовала более прочному приобретению  ими
поместий,  давала  им возможность с разрушением боярства  (которое  в  смуту
потеряло много своих представителей) подниматься по службе и получать больше
и  больше  участия  в  государственном  управлении; Смута,  словом, ускорила
процесс  возвышения московского  дворянства, который без  нее  совершился бы
несравненно медленнее.
     Что касается до боярства, то  оно,  наоборот, много потерпело от смуты.
Его нравственный кредит  должен был понизиться. Исчезновение  во время смуты
многих высоких родов и экономический упадок других содействовали  дополнению
рядов  боярства  сравнительно  незначительными  людьми,  а  этим  понижалось
значение рода. Для московской аристократии время смуты было тем же, чем были
войны Алой и Белой Роз  для  аристократии Англии: она потерпела такую убыль,
что  должна была  воспринять в  себя новые,  демократические,  сравнительно,
элементы, чтобы не истощиться совсем. Таким образом, и здесь смута не прошла
бесследно.
     Но  вышесказанным  не  исчерпываются  результаты  смуты.  Знакомясь   с
внутренней историей Руси в XVII в., мы каждую крупную реформу XVII в. должны
будем  возводить к смуте, обусловливать  ею. В корень подорвав экономическое
благосостояние  страны,   шатавшееся  еще  в  XVI  в.,  смута  создала   для
московского правительства ряд финансовых  затруднений, которые обусловливали
собой  всю  его  внутреннюю  политику,  вызвали  окончательное  прикрепление
посадского  и  сельского  населения,   поставили   московскую   торговлю   и
промышленность на время в полную зависимость от иностранцев. Если к этому мы
прибавим  те  войны  XVII  в.,  необходимость  которых   вытекала  прямо  из
обстоятельств, созданных смутой, то поймем, что смута
     была очень богата результатами и отнюдь не  составляла такого эпизода в
нашей  истории, который случайно явился и бесследно прошел. Не рискуя  много
ошибиться, можно сказать, что смута обусловила почти всю нашу историю в XVII
в.
     Так  обильны  были  реальные,  видимые  последствия  смуты.  Но события
смутной  поры, необычайные по  своей новизне для русских людей и  тяжелые по
своим  последствиям, заставляли  наших  предков  болеть  не  одними  личными
печалями  и размышлять  не  об  одном  личном спасении  и  успокоении.  Видя
страдания  и гибель всей земли, наблюдая  быструю смену  старых политических
порядков  под  рукой   и   своих   и  чужих   распорядителей,   привыкая   к
самостоятельности  местных  миров  и всей  земщины,  лишенный руководства из
центра  государства  русский человек усвоил  себе новые чувства и понятия: в
обществе крепло чувство  национального  и  религиозного единства,  слагалось
более отчетливое представление о государстве. В  XVI в. оно еще не мыслилось
как форма народного  общежития,  оно казалось вотчиной государевой, а в XVII
в., по представлению московских людей,  -- это уже "земля", т.е. государство
Общая  польза,  понятие, не совсем  свойственное  XVI  веку, теперь  у  всех
русских  людей  сознательно  стоит  на  первом  плане:  своеобразным  языком
выражают они это,  когда  в  безгосударственное время  заботятся  о спасении
государства и  думают  о том,  "что земскому  делу  пригодится"  и  "как  бы
земскому делу было прибыльнее". Новая, "землею" установленная власть Михаила
Федоровича вполне усваивает себе это понятие общей земской пользы и является
властью  вполне государственного характера.  Она  советуется  с  "землею" об
общих  затруднениях и говорит  иностранцам  по поводу важных для Московского
государства дел, что "такого дела теперь решить без совета всего государства
нельзя  ни по  одной статье".  При прежнем господстве частноправных понятий,
еще и в XVI в., неясно отличали  государя как хозяина-вотчинника и  государя
как  носителя верховной власти, как главу  государства.  В XVI в. управление
государством считали личным делом хозяина страны  да его советников; теперь,
в  XVII  в.,  очень  ясно сознается,  что  государственное  дело  не  только
"государево дело",  но и  "земское", так  и говорят о важных государственных
делах, что это "великое государство и земское" дело.
     Эти новые, в смуту приобретенные, понятия о государстве и народности не
изменили  сразу и  видимым  образом  политического  быта наших  предков,  но
отзывались  во  всем  строе  жизни XVII  в. и сообщали ей  очень отличный от
старых порядков  колорит. Поэтому  для  историка  и важно отметить появление
этих понятий. Если, изучая  Московское государство XVI в., мы  еще  спорим о
том, можно ли назвать его быт вполне государственным,  то о  XVII в.  такого
спора быть не может, потому уже, что  сами русские люди XVII в. сознали свое
государство,  усвоили государственные  представления, и  усвоили  именно  за
время смуты, благодаря новизне и важности ее  событий. Не нужно и объяснять,
насколько следует  признавать существенными последствия смуты в  этой  сфере
общественной мысли и самосознания.


     Время царя Михаила Федоровича (1613 - 1645)
     Вступление  во власть. Дав свое согласие на престол,  Михаил  Федорович
выехал вместе с матерью из Костромы в Ярославль. Здесь к нему стал стекаться
народ  большими толпами, выражая свою симпатию молодому царю. Таким образом,
после 1612 г. Ярославль вторично  делается центром патриотического движения.
В этом городе Михаил Федорович оставался месяц, а потом,  в середине апреля,
когда прошел лед и сбыла вода, двинулся дальше. В  Москве между тем  Земский
собор еще не  расходился: он управлял всеми делами  государства и  деятельно
переписывался с царем. Часто между  собором и царем возникали недоразумения,
потому что казацие грабежи и беспорядки в стране еще  продолжались.  Земский
собор, принимая против них  меры, вместе  с тем  заботился  и  об устройстве
царского двора, отбирая дворцовые земли у  тех, кто  ими завладел, и собирая
запасы для дворца.  Вести о беспорядках  доходили и до Михаила Федоровича, в
Ярославль; к  нему приходили жаловаться на грабежи, бежали с жалобой и те, у
кого были отняты дворцовые  земли. Все просили управы и помощи, а у царя  не
было  средств ни на то, ни на другое. На вопрос царя о разбоях и беспорядках
собор  отвечал, что он старается, насколько можно, об  устройстве  земли,  и
докладывал о  своих мероприятиях, но эти  последствия казались  Михаилу (или
вернее, тому, кто за  ним стоял) очень  неудовлетворительными.  В  Ярославле
думали, что  можно скорее и лучше водворить порядок, чем то делал  собор.  И
вот, видя, что порядок  не сразу  устанавливается, слыша постоянные жалобы и
просьбы  о кормах  и  жалованье,  не  умея их удовлетворить или  прекратить,
Михаил Федорович "кручинился" и с некоторым  раздражением писал собору: "Вам
самим ведомо, учинились мы царем по  вашему прошению,  а не  своим хотением:
крест нам целовали вы своею волею;
     так вам бы всем, помня свое крестное целование, нам служить и во всяком
деле радеть"...  Царь требовал  этими словами,  чтобы  собор избавил его  от
хлопот с  челобитчиками,  и  просил  "те  докуки  от него  отвести", как  он
выражался.
     Несмотря  на  неудовольствия,  16  апреля  царь  "пошел"  к  Москве  из
Ярославля, требуя, чтобы  к  его приезду  приготовили ему помещение,  и даже
прямо  указывал  палаты  дворца; а у  собора не  было  ни материала  для  их
поправки, ни мастеров, почему и были приготовлены другие палаты, что вызвало
гнев со стороны царя. Когда царь был уже  около Троице-Сергиева монастыря, к
нему стали сбегаться  дворяне  и крестьяне, ограбленные и избитые  казачьими
шайками, бродившими около самой Москвы. Тогда Михаил Федорович в присутствии
послов от собора заявил, что он с матерью не пойдет дальше, и сказал послам:
"Вы  нам челом били  и говорили, что все люди пришли в чувство, от воровства
отстали, так  вы били челом и говорили ложно". А  в Москву  Михаил Федорович
писал боярам и собору:
     "Можно  вам и  самим  знать,  если на Москве  и под  Москвою грабежи  и
убийства не  уймутся,  то какой от Бога милости надеяться?" Собор,  конечно,
всеми силами  рад был окончить  все беспорядки, но он знал свое бессилие: он
держался  и  повелевал  только  нравственным  авторитетом,  который  не  мог
простираться на  все  элементы  смуты.  Как  бы  то  ни  было,  несмотря  на
неудовольствие, Михаил Федорович  прибыл 2  мая в Москву, а 11 июля венчался
на  царство.  Этим  моментом  кончается смутная  эпоха  и  начинается  новое
царствование.
     Первые годы правления царя  Михаила Федоровича до сих  пор представляют
собой  такой  исторический  момент,  в  котором  не  все  доступно  научному
наблюдению  и не все понятно из  того, что уже удалось  наблюсти. Неясны  ни
самая  личность молодого  государя, ни  те  влияния,  под  которыми  жила  и
действовала эта  личность, ни  те  силы,  какими  направлялась  в  то  время
политическая  жизнь страны. Болезненный и слабый, царь Михаил всего тридцати
с небольшим лет так "скорбел ножками", что иногда, по его собственным словам
(в  июне  1627 г.), его "до возка и  из возка в  креслах носят".  Около царя
заметен кружок  дворцовой знати -- царских  родственников, которые  вместе с
государевой матерью тянулись  к  влиянию и власти.  Хотя один современник  и
выразился так, что мать  государя, "инока  великая старица Марфа, правя  под
ним  и  поддерживая  царство  со  своим родом", однако очевидно, что старица
правила  только  дворцом  и поддерживала не царство,  а свой "род".  Течение
политической жизни  шло мимо ее  кельи и направлялось какой-то  иной  силой,
каким-то правительством, состав которого, однако, не совсем ясен. Это не был
Земский собор  или, как тогда говорили, "вся земля". "Вся земля" была как бы
совещательным органом  при  каком-то  ином правительстве, во главе  которого
стоял царь и в составе которого находились истинные  руководители московской
политики.  Конечно, это не была Боярская дума во  всем ее составе; но мы  не
знаем, кто именно  это был. Просматривая список думных людей тех лет, мы  не
можем  точно   сказать,  кого  из  думцев  надлежит  считать  только  высшим
чиновником и в ком из думцев надлежит  видеть влиятельного  советника и даже
руководителя власти.
     Всего вероятнее,  что за царем  стоял им самим  составленный придворный
кружок, а не  ограничивающее его власть учреждение с определенным составом и
формальными полномочиями. Царь Михаил ограничен во власти не  был, и никаких
ограничительных документов от его времени до нас не дошло.
     Вопрос  об  ограничениях.  Между  тем  об   ограничениях  царя  Михаила
существует ряд частных показаний,  большинство которых относятся к XVIII в.,
именно ко времени около 1730 г. Таковы свидетельства русского историка В. Н.
Татищева (кратко говорящего, что Михаила Федоровича избрали всенародно, но с
ограничительной  записью)  и трех иностранцев.  Из  них  два, Страленберг  и
Фокеродт,  дают  подробное  изложение ограничений,  составленное в  духе  их
эпохи,  а третий,  Шмидт-Физельдек,  кратко  говорит о  каких-то документах,
содержащих ограничения  и  будто бы хранимых  в XVIII  в. в  государственных
хранилищах. Чтобы понять эти известия в их истинном значении, надобно знать,
что в  последние годы  царствования  Петра Великого  среди  его  сотрудников
обсуждался  вопрос о необходимости  устройства  какого-либо  органа  власти,
который  бы сообщил верховному управлению,  будто  бы  расстроенному  Петром
Великим, правильную организацию. Постепенно в умах некоторых сановников (кн.
Д.  М. Голицын) рождается мысль  о  полезности  и возможности такой реформы,
которая бы, устроив законодательную власть в  стране, ограничила  бы  личный
авторитет монарха. В учреждении Верховного тайного  совета в начале  1726 г.
многие готовы  были видеть первый шаг именно в этом направлении, а в 1730 г.
"верховники" пытались сделать и второй, более определенный и решительный шаг
в сторону шведских  олигархических  порядков.  Таким образом на пространстве
двух десятилетий  мы наблюдаем в высших кругах бюрократии известное  течение
политической мысли:
     оно  отправляется от  заботы  восстановить  нарушенную  так  называемой
реформой  правильность  правительственных  функций  и  приводит  к   попытке
коренного государственного  переворота.  Сначала думают  создать  что-нибудь
соответствующее  старой  "думе  государевой", а затем  приходят  к решимости
упразднить исконную  полноту власти  государя. И  в  том,  и в другом фазисе
размышлений и разговоров  лица, причастные к данному  делу, неизбежно должны
были  обращаться за справками и сравнениями  к  прошлому,  именно  к тем его
моментам, когда в старой Москве  ставились и решались те же самые вопросы  о
формах  и способах управления.  Ища  ответа  на свои  вопросы в прошлом, они
вспоминали -- по устным преданиям -- то, что было  в  старину,  и  по-своему
освещали то, что  вспоминали.  Их воспоминания и толкования получали широкое
распространение в кругу их близких и знакомых, -- и вот почему около 1720 --
1730 гг. иностранцы, жившие  в  России и писавшие о ней, располагали  такими
сведениями  о  смутном  времени  и о начале царствования  Михаила, какими не
располагала  ни печатная, ни  рукописная историческая  наша  литература того
времени. Приводя  свои данные, эти лица ссылались иногда на частные архивы и
частные рассказы.  Страленберг,  например, упоминает о письме, "которое, как
говорят, можно еще было видеть  в оригинале  у недавно умершего фельдмаршала
Шереметева  и из коего некто,  его читавший, сообщил мне (т.е. Страленбергу)
несколько данных". Шмидт-Физельдек,  живший  в доме  графа Миниха, не иначе,
как только путем слухов, ходивших в кругу его патрона, мог быть осведомлен о
документах,  хранимых,  по  его сообщению, в  Успенском  соборе  и  каком-то
"архиве".  Исторический материал, добытый таким путем, не мог быть, конечно,
точен и полон. Предание знало, что  в смутное  время избрание на престол  В.
Шуйского было  сопряжено  с  обещаниями  царя  подданным.  В  хронографах  и
рукописных  сборниках  можно было  найти и самую запись, на  которой Шуйский
"поволил"  целовать  крест.  Таким  образом, при  желании  и  старании  факт
"ограничений"  Шуйского мог быть установлен твердо. Знало предание  и о том,
что Владислава избрали на условиях; могли даже быть известны и самые условия
тем,  кто  имел  тогда  доступ  в  архивы.  Но  условий,  предложенных,  как
предполагали, царю Михаилу, никто  не знал; между тем  предание помнило, что
царь Михаил Федорович правил  не один, не по-старому, а с  участием земщины.
Не зная  действительных отношений царя и  Земского собора,  представляли  их
себе в том  виде, какой считали нормальным  по понятиям  своей  эпохи. Так и
явились,  думается нам, условия, изложенные  у Страленберга и  повторенные у
Фокеродта  и  гр. Миниха. Они  воспроизводили  положение,  не  действительно
бывшее  в   1613  г.,   а  такое,  какое  предполагалось  для  того  времени
естественным: царская власть ограничена бюрократической олигархией и связана
рядом  точно  формулированных   условий  в   административных,   судебных  и
финансовых  ее функциях. Словом,  предание  о  начале XVII  в.  строилось на
данных начала XVIII в.,  и его детали в наших глазах должны  характеризовать
не  первый,  а  второй  из этих  моментов. Таков будет, по нашему разумению,
единственно  правильный  научный   прием  в  оценке  баснословного  рассказа
Страленберга  и  зависимых  от  него  показаний Фокеродта  и Миниха. Что  же
касается  до остальных  двух свидетельств XVIII  столетия, именно упоминаний
Шмидта-Физельдека  и  Татищева, то  это только упоминания,  не  более.  Один
говорит, что в 1613 г. существовала  "eine formliche Kapitulation", а другой
-- что царя Михаила избрали "с такой же записью", как и В. Шуйского. Оба эти
известия  доказывают  только  то,  что  их  авторы верили  в  справедливость
ходивших в их  время рассказов о существовании  ограничительной записи  царя
Михаила Федоровича и что самой записи они не видели и не знали.
     Итак,  если  бы об ограничениях  1613  г. существовали  только известия
XVIII  в.,  мы  не дали  бы  им веры  и воспользовались  бы  ими  только для
характеристики  политического  умонастроения  тех  кругов русского общества,
которые  подготовили "затейку" с  пунктами 1730  г.,  а  также  ее  падение.
Возникновение предания о записи царя Михаила мы в  таком случае объясняли бы
неумением деятелей петровской эпохи понять соправительство Михаила с Земским
собором  иначе, как результат  формального ограничения верховной  власти,  и
притом  ограничения  по  известному  образцу.  Но  в  данном  случае  вопрос
осложняется тем,  что о боярском ограничении  власти М. Ф.  Романова говорят
два  его современника  -- анонимный  автор  псковского  сказания о  смуте  и
известный Котошихин. Над тем, что они говорят, стоит остановиться.
     Псковское сказание "о бедах и скорбех и напастех" давно  уже оценено С.
М. Соловьевым и А. И. Маркевичем. Однако и теперь физиономия этого памятника
недостаточно  ясна. Автор  сказания неизвестен; не  поддается  определению и
самая среда, к которой он принадлежал. Сделано лишь то наблюдение, что он не
тяготел к высшим кругам, псковским или  московским,  и писал "в духе меньших
людей, в духе собственно  псковском, с сильным нерасположением к  Москве, ко
всему,  что  там  делалось,  преимущественно  к  боярам,   их  поведению   и
распоряжениям". К этим словам С. М.  Соловьева следует добавить, что местная
"собственно  псковская"  тенденция  сказателя  не  была  политической  и  не
переходила в сепаратизм.  Его протест был  направлен против московских  бояр
как  представителей высшего  социального  слоя, политически  и  экономически
вредного  одинаково  для Пскова  и  Москвы --  для  всего  русского  народа.
Демократическое настроение автора ведет его к крайностям и несправедливости.
Раздело  касается  "владущих",  он  готов на всякие обвинения и  подозрения.
Бояре Шуйские, по его мнению, злодейски погубили кн. М. В. Скопина-Шуйского;
затем другие "от боярского роду" возненавидели "своего христианского царя" и
стали  желать  царя  "от поганых  иноверных",  чем  и  погубили  Москву; при
освобождении  Москвы  от  поляков  "древняя  гордость"  боярина  кн.  Д.  Т.
Трубецкого, не  желавшего  помочь  Пожарскому, чуть  было не помешала успеху
дела. Стоявшие с Трубецким  под Москвой "рустии бояре  и князи", несмотря на
горький опыт с Владиславом, снова умыслили призвать иноземного царя и дважды
посылали за ним в Швецию, "и не сбысться их злый боярской совет", потому что
"избрали ратные люди и все православные на Московское  государство царем" М.
Ф.  Романова. Когда,  не ожидая  результата посольства  в Швецию, тотчас  по
взятии Москвы собрались  русские и стали говорить:  "Не возможно нам пребыти
без  царя  ни единого  часа", --  то  владущие и  на  соборе завели  речь об
иноземце: "И  восхотеша начальницы паки себе  царя от иноверных, народи же и
ратнии  не  восхотеша  сему  быти".  Таким  образом,  до  воцарения  Михаила
Федоровича бояре, руководившие  властью,  приводили народ к бедам  и гибели.
При  Михаиле  пагубная  деятельность  владущих  продолжалась,  но  из  сферы
политической  она перешла  в  сферу административно-хозяйственную.  Вот  как
представляет ее себе автор: так как новый  государь был молод и не имел "еще
толика разума, еже управляти землею", то "не  без мятежа сотвори ему державу
враг  дьявол,  возвыся паки  владущих на  мздоимание". Владущие  снова стали
кабалить  себе  народ,  "емлюще в  работу сильно собе"  трудовое  население,
возвращавшееся из плена и бегов: они уже забыли прежнее "безвремяние", когда
"от  своих раб разорени быша". Не  боясь  царя, они "его  царьская села себе
поимаша", так как государь не  знал своих земель вследствие пропажи писцовых
книг, "яко земские книги преписания в разорение погибоша" [*Дворцовые села и
земли действительно были расхищаемы в смутное время, но уже в начале 1613 г.
началось их обратное движение во дворец. Собор 1612  --  1613 гг. постановил
"отписывать  дворцовых  сел  пашенных  и посошных  и  оброчных", и "отпищики
посланы".  Таким  образом,  хищениям полагали  конец.  Но при  царе  Михаиле
законным порядком, и преимущественно в мелкую раздачу, стали снова, и притом
усиленно, тратить дворцовый земельный фонд  (см.: Готье  Ю. В.  "3амосковный
край  в XVII веке". М.,  1906. С.  320--326). Это обстоятельство по-своему и
освещает  автор  псковского  сказания.  Надобно  заметить,  что  и  в других
псковских летописях бояре обличаются в присвоении земель: "А селы государевы
розданы боярам в поместья, чем прежде кормили ратных", -- говорится под 1618
г. в первой псковской летописи.  Интересно, что здесь князь И.  Ф. Троекуров
представляется  злодеем,  тогда  как в  разбираемом  псковском сказании  ему
высказывается похвала: так мало знали во Пскове  московских бояр.]. В то  же
время, умалив хищничеством государевы доходы, они понудили царя к увеличению
податных тягот: "На государевы и государственные расходы брали со всей земли
как обычные оброки и дани, так и экстренную пятую деньгу, пятую часть имения
у  тяглых  людей";  на "царскую потребу и расходы" шли  даже и те доходы, из
которых  прежде  "государь  царь  оброки  жаловаше",  т.е.  давал  жалованье
служилым людям (предполагаем,  "четвертчикам". Своекорыстно отнеслись боя ре
и к тому  случаю, когда  под Москву явились "нецыи вои, в Поморьи суще, бяху
грабяще люди". Отстав от грабежа и сознав свою вину, эти вои-казаки пожелали
идти на помощь Пскову, будто бы осажденному  тогда шведами, -- "и приидоша к
царствующему граду и послаша  к царю о собе". И  вот,  "слышав бояре, начаша
советовати  собе,  как  сии волныя люди собе поработити,  понеже  наши  рабы
прежде быша, а  ныне нам сильны быша и  не  покоряхуся; и  призваше  во град
голов их, яко до  треисот... и переимаша их и перевязаша, а на  прочих ратию
изыдоша и разгромиша  их  и  многих переимаша,  а  достальных 15000  в Литву
отъехаша".  В  этом  рассказе  дело  идет,  очевидно,  об  известном  походе
воровских казаков к Москве  и о  поражении их князем Лыковым на  реке  Луже,
причем событие излагается с  точки зрения  казачьей,  "воровской", т.е. так,
как изложил бы его участник воровского похода, желавший его оправдать и даже
идеализировать. Не говоря уже о том, что казачий приход под Москву произошел
за несколько месяцев  ранее  шведской  осады  Пскова,  самые  обстоятельства
похода и  правительственной  репрессии  переданы совсем  неверно,  с наивной
тенденциозностью, идущей во чтобы то ни стало против  владущих  бояр. Бояре,
жадно и злобно  хватающие  себе  царские земли и рабочих  людей,  разоряющие
царя, государство и народ, представляются автору главным, даже единственным,
пожалуй,  злом  его  современности,  на  которое  направлена  вся  сила  его
обличения.  Мы готовы, поэтому,  вспомнив казачьи  речи смутной эпохи против
"лихих бояр",  счесть казаком и самого  автора  сказания.  Но это  не  будет
верно, так как наш автор не с казаками, а против казаков. Говоря о  казачьем
восстании при В. Шуйском, он характеризует восставших как "не хотящих жити в
законе  божии и во блазей вере и в тишине,  но в буйстве и во объядении и во
упоминании и в разбойничестве живуще, желающе чюжаго имения и приступльших к
литовским  и  немецким людем". Для  него  казаки  -- "яко  полстии зверие от
пустыня":  вот  почему  пскович,  вооруженный против  бояр,  не  может  быть
поставлен  в  казачьи  ряды. Он -- земский,  только  глубоко  простонародный
человек.  Он  видит в  царе Богом избранную для воссоздания  старого порядка
власть, в которой "Бог воздвиже рог спасения людей своих", -- и, когда около
"блаженного", "зело кроткаго, тихаго" царя совершается зло и неправда, автор
может  объяснить  это только  боярским  умыслом. Отозвали хороших  воевод от
Смоленска, а послали плохих  и проиграли дело,  --  это вина бояр:  они  это
сделали, они  скрывали от  царя неудачу, они не допускали  к царю вестников:
"Сицево  бе  попечение боярско  о земли Русской!".  Осадили шведы  Псков, во
Пскове стал голод, к царю "много посылаша из  града о испоручении", -- бояре
скрывали  от царя вести и  вестников,  "людские печали  и гладу не  поведаху
ему", и  Псков  не  получил помощи: "Сицево бе  попечение  боярско о граде!"
Расстроился  брак  царя с Хлоповой, затем умерла его первая жена, -- во всем
виноваты бояре:  "Все  то зло сотворится от злых  чаровников и зверообразных
человек",-- которые "гнушахуся  своего государя и гордяхуся". Кого именно из
бояр разуметь виновниками зла на Руси, автор сказания, по-видимому, точно не
знал. Таков для него и князь  Д. Т. Трубецкой, надменный "древнею гордостью"
боярин; таковы же  для  него  "царевы матери племянники", Салтыковы, которые
"гнушались" своего  государя  и  не  хотели  "в  покорении  и  в  послушании
пребывати"; таковы  же "под Москвою  князи  и  бояре", призывавшие шведского
королевича  на московский  престол; таковы же думцы царя Михаила Федоровича,
не  пославшие  помощи  под  Смоленск и Псков. Для нас  Трубецкой, Салтыковы,
Пожарский  с  "князьями   и  боярами"  под  Москвой  и  в  Ярославле   князь
Мстиславский  с  "товарищи",  бывшие  в  думе  царя  Михаила  с  начала  его
царствования, --  все это разные круги, направления  и репутации. Для автора
псковского сказания все эти  люди -- один "окаянный и злый совет", в котором
он не различает партий и направлений. Всякий, кто в данное время пользуется,
по выражению Грозного, "честию председания", тот  для нашего  автора  и есть
"владущий", стоящий у  власти и злоупотребляющий ею. С демократических низов
своего  псковского  мира  автор  готов  был  во  всем  подозревать   всякого
"владущего" в далекой Москве.
     Такова  обстановка,  в которой  находится краткое  сообщение псковского
автора о присяге  царя Михаила.  Оно дословно таково:  владущие,  захватывая
себе  людей и земли, "царя нивочтоже вмениша и не бояшеся его, понеже детеск
сый,  еще же и лестию уловивше: первие егда его на царство посадиша и к роте
приведоша,  еще  от  их  вельможска  роду  и  болярска,  аще  и  вина  будет
преступлению  их,  не казнити  их, но  разсылати  в  затоки;  сице  окаяннии
умыслиша;
     а в затоце  коему  случится быти, и оне друг  о друге ходатайствуют  ко
царю и  увещают и на милость  паки обратитися. Сего ради и всю землю Русскую
разделивше по своей  воли" и  т.  д.  Точный смысл этого показания состоит в
том,  что  владущие  бояре  своевольничают,  не  боясь  государя, во-первых,
потому, что он  молод,  а  во-вторых,  потому, что  им удалось его склонить,
"уловить лестью", на  то, чтобы не казнить, а только ссылать  виновных людей
"вельможска роду  и  болярска". Как это удалось владущим,  не совсем ясно из
фраз нашего  автора:  его слова можно понять и так, что, бояре взяли с  царя
одно только это  обещание  под клятвой, когда его на "царство  посадиша":  а
можно понять и так, что, когда нового государя посадили на царство и взяли с
него общую  ограничительную  "роту",  присягу, то бояре  склонили  его и  на
особое  в  их пользу  обязательство.  Во всяком случае речь  идет о какой-то
"роте"  и  обязательстве в пользу бояр  и  по почину  бояр. Ничего точного и
определенного о форме и содержании ограничений  автор, очевидно, не знал. Но
он верил в "роту", потому что иначе не мог себе объяснить и  безнаказанности
"владущих", и самый предмет этой роты он свел в своем представлении только к
обязательству  не  казнить  владущих,  а рассылать  "в  затоки".  Не  знание
политического факта, а желание  объяснить  непонятные факты  исходя из слуха
или своего домысла о царской "роте"  -- вот  что лежит  в основании наивного
сообщения  псковского писателя  о московских делах и отношениях.  Ознакомясь
поближе с  псковским известием, мы не  придадим  ему значения  компетентного
свидетельства. Глубоко простонародное воззрение на  ход  политической жизни,
соединенное с  незнанием  действительной ее обстановки  и проникнутое слепой
ненавистью  к  сильным мира сего,  сообщает  псковскому  сказанию  известный
историко-литературный  интерес, но  отнимает  у  него значение исторического
"источника" в специальном смысле этого термина. Если бы об ограничениях царя
Михаила  сохранилось одно только псковское  сообщение, разумеется, ему никто
бы не поверил.
     Иного рода  сообщение  известного Котошихина. Вот  его  существеннейшее
содержание:  "Как  прежние цари  после  царя  Ивана  Васильевича обираны  на
царство, и на них были иманы письма... А нынешнего  царя (Алексея) обрали на
царство, а письма он на себя не дал никакого, что прежние  цари  давывали; и
не  спрашивали...  А отец его блаженныя памяти  царь  Михаил Федорович  хотя
самодержцем писался, однако без  боярского  совету  не  мог  делати ничего".
Опущенные  нами пока фразы говорят о содержании "писем" и компетенции царя и
бояр;  в  приведенных  же  словах  вот  что  устанавливается  категорически:
во-первых, всех  московских царей после Ивана Грозного "обирали на царство",
во-вторых, с них  брали ограничительные  "письма",  и в-третьих, ограничение
царя  Михаила  имело действительную силу, и он  правил  с  боярским советом.
Котошихин  знал  московское   прошлое,  по  выражению   А.   И.   Маркевича,
"плоховато", и его былевые показания  необходимо тщательно  поверять. Сам А.
И. Маркевич в результате такой поверки выяснил, что под  термином "обирание"
у  Котошихина  надо разуметь не только избрание в нашем смысле  слова,  но и
особый  чин  венчания   на  царство  с  участием  "всей  земли".  Летописец,
современный Котошихину, о  царском венчании повествует даже  так, что  самый
почин венчания усвояется земским людям. О венчании царя Федора Ивановича он,
например,   говорит:  "Придоша   к  Москве  изо   всех  городов  Московского
государства и молили со слезами царевича Федора Ивановича,  чтобы не мешкал,
сел на Московское государство и венчался царским венцом; он же, государь, не
презре моления  всех православных христиан  и  венчался царским  венцом".  О
венчании же царя Михаила летописец говорит, что по приезде избранного царя в
Москву,  "приидоша  ко  государю  всею землею  со слезами бити  челом, чтобы
государь  венчался  своим  царским венцом:  он  же  не презри их  моление  и
венчался своим царским венцом". Тот же  почин земщины разумеет и  Котошихин,
когда рассказывает о  царе Алексее  Михайловиче, что по  смерти его отца все
чины "соборовали" и "обрали" его и "учинили коронование". Роль земских чинов
на  этом "короновании", по представлению Котошихина, ограничивается тем, что
представители  сословий  присутствуют при  церковном  торжестве, поздравляют
государя  и  подносят ему  подарки; "а  было тех  дворян и детей  боярских и
посадских людей для того обрания человека по  два  из города". Таким образом
сообщения Котошихина о  том, что русские цари после Грозного были "обираны",
никак  не  может  быть  понято  в  смысле  установления  в  Москве  принципа
избирательной монархии. Терминология  нашего  автора  оказывается  здесь  не
столь определенной и  надежной, как представляется с первого взгляда. Равным
образом и свидетельство  Котошихина о "письмах" надобно надлежащим  способом
уяснить и проверить.  Какие избранные на московский престол государи и каким
именно порядком давали  на  себя письма, мы знаем  без  Котошихина;  знаем и
самые  тексты  "писем".  Все эти "письма",  по Котошихину,  имеют одинаковое
содержание: "быть нежестоким  и  непалчивым, без суда и  без вины  никого не
казнити ни за что и мыслити о всяких делах з бояре  из думными людьми сопча,
а без ведомости их тайно и явно никаких дел не делати". Мы  знаем, что этими
условиями  исчерпывалось содержание только  записи Шуйского; договоры  же  с
иноземными  избранниками  имели  более  широкое  содержание.  Шуйский  давал
подданным обещание не злоупотреблять  властью, а править по старому закону и
обычаю. А Договоры с польским и шведским королевичами имели целью установить
форму и  пределы  возникавшей  династической унии с соседним государством  и
постановку  в  Москве власти  чуждого  происхождения.  Иначе  говоря, запись
Шуйского  гарантировала  только интересы отдельных лиц  и  семей,  другие же
"письма" охраняли  прежде всего целость, независимость и  самобытность всего
государства.  В  этом  глубокое  различие  известных нам  "писем",  различие
оставшееся вне сознания Котошихина. Отсюда и неточность его в передаче самых
ограничительных  условий.  У  Котошихина   власть  государя   ограничивается
Боярской думой ("боярами и  думными людьми") во всех случаях безразлично. На
деле Шуйский  говорил только о боярском суде  и налагал на себя  ограничения
лишь  в  сфере  сыска,  суда  и  конфискаций;  по договору  же с Владиславом
администрация,  суд  и  финансы обязательно входили  в компетенцию  Боярской
думы, а законодательствовать могла лишь  "вся земля". Зная  это, отнесемся к
сообщению   Котошихина   как  к   такому,  которое  лишь  слегка  и  слишком
поверхностно  касается  излагаемого  факта.  Как  во  всем   прочем  былевом
материале, Котошихин и  здесь  оказывается  мало обстоятельным  и ненадежным
историком. А  раз это так,  наше  отношение к последней частности в рассказе
Котошихина -- к ограничениям царя Михаила -- должно стать весьма осторожным.
Кому именно царь Михаил  дал на себя письмо,  Котошихин  не объясняет:  он и
вообще не говорит,  кем  были иманы на  царях  письма. По его представлению,
царь Михаил не мог ничего делать  "без боярского совету"; а так как боярский
совет  Котошихин  дважды  в данном своем  отрывке отождествляет  "з  бояре з
думными людьми",  то  ясно,  что под  боярским советом  мы  должны  разуметь
Боярскую думу, как учреждение, а не  сословный круг бояр,  как  политическую
среду.  Сама  Боярская дума  в момент  избрания Михаила,  можно  сказать, не
существовала и ограничивать в свою  пользу никого не могла. Органом контроля
над  личной  деятельностью  государя и его соправительницей она  могла  быть
сделана лишь по воле тех, кто в начале 1613г. владел политическим положением
на Руси и мог заставить  молодого  царя дать "на себя  письмо". Но кто тогда
имел  силу это сделать, Котошихин не говорит  и  не знает, и если мы захотим
придать вес его сообщению о факте ограничения Михаила, то характер и  способ
этого  ограничения  должны  попытаться  определить сами.  В  этом  отношении
показание Котошихина совершенно невразумительно.
     Таковы известия об ограничении власти царя Михаила  Федоровича. Ни одно
из них  не  передает точно  и вероподобно текста предполагаемой  записи  или
"письма", и  все  они в различных  отношениях  возбуждают недоверие  или  же
недоумение. Из материала, который они дают, нет возможности составить научно
правильное  представление   о   действительном   историческом  факте.   Дело
усложняется еще и тем,  что до нас не дошел подлинный текст (если  только он
когда-либо существовал)  ограничительной грамоты 1613 г. и не наблюдается ни
одного  фактического  указания  на  то,  что  личный авторитет государя  был
чем-либо  стеснен даже  в  самое  первое  время  его  правления.  При  таком
положении дела нет возможности безусловно верить показаниям об ограничениях,
сколько  бы  ни  нашлось  таких показаний.  Мы  видели ранее,  что в  момент
избрания Михаила положение великих бояр, представлявших собой  все боярство,
совершенно скомпрометировано. Их рассматривали как изменников и не пускали в
думу, в которой сидело временное  правительство -- "начальники"  боярского и
небоярского чина с Трубецким, Пожарским и  "Куземкою" во главе; их отдали на
суд земщины, написав о них в города, и выслали затем из Москвы, не позвав на
государево  избрание;  их вернули  в столицу  только  тогда,  когда царь был
выбран,  и допустили  21 февраля участвовать в торжественном  провозглашении
избранного без них, но и  ими признанного кандидата на царство. Возможно  ли
допустить, чтобы эти недавние узники польские,  а  затем казачьи  и земские,
только что получившие  свободу  и амнистию от "всея земли", могли предложить
не  ими избранному царю какие бы то ни  было условия от своего  лица  или от
имени  их  разбитого смутой  сословия?  Разумеется,  нет. Такое  ограничение
власти в 1613 г. прямо немыслимо,  сколько бы о нем ни говорили современники
(псковское сказание) или ближайшие потомки (эпохи верховников).
     Первые годы правления. По приезде в Москву Михаил Федорович не отпустил
выборных земских людей, которые и оставались в  Москве до 1615 г., когда они
были  заменены  другими. И  так дело шло  до 1622  г.;  один  состав  собора
сменялся другим, одни выборные уезжали из Москвы к своим делам и  хозяйствам
и   заменялись   другими.   Относительно   Десятилетней   (1613   --   1622)
продолжительности Земского  собора делались только предположения, так как не
было ясных указаний присутствия  собора  в  Москве для всех  десяти  лет, но
мало-помалу  эти  указания  находились,  и,  наконец,   вопрос  окончательно
разрешил проф. Дитятин (Русская Мысль, дек., 1883 г.),  найдя указания и для
неизвестного доселе собора  1620 г.  Таким образом,  в  течение  десяти  лет
Москва имела постоянный  Земский собор (и после этого  времени соборы бывали
очень часто  и  длились долго, но  постоянных больше не было).  В этом видна
мудрая политика, подсказанная правительству самой жизнью:
     смута еще не прекращалась,  и беспорядки продолжались Нам издали теперь
ясно,  что  смута  должна была  прекратиться, так  как люди порядка  стали с
1612--1613 гг. сильнее своих противников; но для современника, который видел
общее  разорение,  казачьи грабежи и  бессилие  против  них Москвы,  не  мог
взвесить  всех событий, не понимал отношений  действующих одна против другой
сил, -- для современника  смута еще не кончилась, на его взгляд, снова могли
одолеть  и  поляки,  и казаки.  Вот  против  них-то и  надо  было сплотиться
сторонникам  порядка. Они  и  сплотились, выражая  свое  единодушие  Земским
собором  при своем царе.  И царь понимал всю важность  действовать заодно  с
избравшими его и  охотно опирался на Земский  собор как на  средство лучшего
управления.  Никаких  вопросов  между  избравшими царя  и их  избранником  о
взаимных  правовых отношениях не могло  быть в ту  минуту.  Власть и "земля"
были  в  союзе  и  боролись  против общего  врага за существование,  за свои
"животы", как тогда говорили. Минута была  слишком трудная, чтобы заниматься
правовой  метафизикой, да и не было  налицо той вражды, которая всегда к ней
располагает.
     Действительно, время было трудное. Казаки  продолжали бродить и грабить
даже под Москвой, а часть их под начальством Заруцкого, захватившего с собой
и Марину  Мнишек,  сперва грабила русские области, потом,  разбитая царскими
войсками, ушла в  Астрахань. Иногда грабили и служилые люди, не обеспеченные
содержанием:  грабила порой  и  сама  администрация,  вызывая смуту  слишком
тяжелыми поборами и крутыми мерами; да и земские люди затевали  по  временам
смуту,  как  было  на  Белоозере, где земщина отказалась платить  подати.  У
правительства  в это тяжелое время не было  ни денег, ни людей,  а между тем
война  с  Польшей  все еще продолжалась, выражаясь тем, что летучие польские
отряды грабили и разоряли русские области.
     И вот московское правительство прежде всего заботится о сборе денег для
содержания ратных людей и удовлетворения прочих важных нужд. В первые же дни
по приезде царя  собором приговорили: собрать  недоимки, а затем  просить  у
кого можно взаймы (просили  даже у торговых иностранцев);  особая грамота от
царя  и особая  от собора были отправлены к Строгановым с  просьбой о помощи
разоренному  государству. И Строгановы скоро откликнулись: они прислали 3000
р., сумму довольно крупную для тогдашнего времени. Год спустя собор  признал
необходимость сбора пятой деньги и даже не с доходов,  а с каждого имущества
по  городам, с уездов же -- по 120 р. с  сохи. На Строгановых  по разверстке
приходилось 16000  р.; но на них  наложили 40000, и царь  уговаривал их  "не
пожалеть  животов  своих".  Далее,  правительство  заботилось   и  о  защите
государства от врагов. Главное внимание сначала привлекал Заруцкий, засевший
в  Астрахани и старавшийся привлечь на свою сторону казаков  с Волги, Дона и
Терека, обещая им
     выгодный поход на Самару и Казань. У донских казаков  он  встретил мало
симпатий, а часть волжских,  именно молодежь, которой все равно было, где бы
ни  "добыть  себе зипунов",  склонялась  на его  сторону; терские  же казаки
сперва все поголовно поддались  ему. Московское правительство точно  так же,
как и  Заруцкий,  хорошо понимало, что казаки представляют силу, и старалось
их отвлечь от Заруцкого к  себе. Москва шлет им жалованье, подарки и даже до
некоторой  степени  им  льстит.  Казачество, однако,  в  большинстве  теперь
понимает, что выгоднее дружить с Москвой, которая окрепла и могла справиться
с  Заруцким  и  потому  не идет к последнему,  хотя Марина  Мнишек  с  сыном
находится еще  у  него.  Этим объясняется, что  Заруцкий, опасный постольку,
поскольку  его  поддерживали  казаки, кончил очень  скоро и  очень печально:
Астрахань  возмутилась  против  него,  и  небольшой  стрелецкий  отряд  (700
человек), выгнав Заруцкого из Астраханского кремля,  где он  заперся, разбил
его  и взял в плен с  Мариной Мнишек  и ее  сыном. Привезенный после этого в
Москву, Заруцкий и сын Марины были казнены; Марина же в тюрьме окончила свое
бурное,  полное  приключений существование, оставив по себе темную  память в
русском  народе:  все воспоминания его об этой  "еретице"  дышат злобой, и в
литературе XVII в. мы не встречаем ни одной нотки сожаления, ни даже слабого
сочувствия к ней.
     Уничтожен был Заруцкий, умиротворены Волга и Дон,  оставалось покончить
с  казачьими шайками  внутри страны и на  севере. 1 сентября 1614г.  Земский
собор,  рассуждая  об  этих  последних, решил  послать  к  ним для  увещания
архиепископа Герасима и князя Лыкова. Лыков, отправленный по решению собора,
извещал, что казаки то  соглашались оставить грабежи и  служить  Москве,  то
снова  отказывались и бунтовали. Особенно буйствовал атаман  Баловень, шайка
которого жестоко мучила и грабила население,  а  затем  после переговоров  с
Лыковым порешила идти к  Москве.  Подойдя  к ней,  казаки стали  по Троицкой
дороге в селе  Ростокине и  прислали к государю бить  челом,  что  хотят ему
служить; когда же начали их переписывать,  они  снова  упорствовали и  стали
угрожать Москве. Но в то время пришел к Москве с севера кн.  Лыков с отрядом
войска,  а из Москвы  --  окольничий  Измайлов  и напали на  казаков. Казаки
несколько раз  были  разбиты,  после  чего  и  разбежались.  Часть  их  была
переловлена и разослана по тюрьмам, а Баловень казнен.
     При  таких-то  тяжелых  обстоятельствах  приходилось  еще  считаться  с
Польшей. Находясь  в  крайних  финансовых  затруднениях,  Сигизмунд  не  мог
предпринять  похода  на  Москву;  но польские  шайки  (иррегулярные)  делали
постоянно  набеги  на  русские, даже  северные, области, воюя Русскую  землю
"проходом",  как  метко  выражается  летопись;  точно  так  же  поступали  и
малороссийские  казаки, или  черкасы.  Против  них энергично  действовали  и
жители областей, и сама Москва. Правильной войны, таким образом, не было, но
и  по  избрании Михаила Федоровича  Владислав все еще считался кандидатом на
московский  престол, мир  формально не  был заключен, и  отец царя,  Филарет
Никитич, находился  в плену.  Еще в 1613 г. (в  марте) из Москвы для размена
пленных отправлен был  Земским собором  дворянин Аладьин.  Чтобы не затянуть
освобождения Филарета, Аладьину запрещено было говорить об избрании Михаила,
в  случае же, если об этом  спросят, утверждать, что  эта неправда.  Аладьин
виделся  с Филаретом и  узнал  также,  что Польша,  к  выгоде Москвы, теперь
совсем не готова  к  войне.  Это так обнадежило  Москву, что было  приказано
воеводам кн. Черкасскому и Бутурлину осадить Смоленск, но здесь  им пришлось
простоять  без  всякого  действия  до июня 1615  г. В конце  1614  г.  опять
начались  дипломатические  переговоры  с  Польшей.  Она  сама  начала  их  и
предлагала съехаться  послам на рубеже и начать переговоры о мире. Из Москвы
была отправлена с Желябужским ответная грамота с согласием на съезд, и съезд
состоялся в сентябре 1615г. недалеко от Смоленска. Со  стороны русских в нем
принимали участие кн. Воротынский, Сицкий и окольничий Измайлов; со  стороны
поляков -- Ход-кевич, Лев Сапега и Гонсевский (все  знакомые русским людям).
Посредником  же служил  императорский посол  Эразм  Ганзелиус. Но переговоры
эти, длившиеся до января 1616  г., ничем не кончились, отношения двух держав
продолжали оставаться неопределенными.
     Это было тем более  тяжело, что так же неопределенны были и отношения к
Швеции. Последняя тоже  имела своего  кандидата в русские  цари,  королевича
Филиппа, и вместе с тем состояла в войне с Москвой. Как в переговорах России
с  Польшей посредником  был немец  Ганзелиус,  так  здесь ту  же роль  играл
англичанин  -- Джон  Мерик. Только  Швеция  раньше  начала  серьезную  войну
(осенью 1614 г.), хотя Густав Адольф нуждался в средствах, как и  Сигизмунд.
Несмотря на то что он довольно удачно вел войну и взял несколько городов, он
в   то  же   время   с  удовольствием  согласился  на   мирные   переговоры,
продолжавшиеся  целый год,  с января  1616  по февраль  1617  г., сначала  в
Дедерине, а потом в Столбове. По Столбовскому договору 1617  г.  решено было
следующее:  Густав Адольф  уступал русским все свои  завоевания, не исключая
Новгорода, брал 20000 руб. и оставлял за собой южный берег Финского залива с
Невой  и городами:  Ямом,  Иван-городом, Копорьем  и Орешком -- теми  самыми
городами,  которые в 1595 г. Борисом Годуновым были возвращены Москве. Миром
Густав-Адольф остался  доволен: действительно, он избавился от одного  врага
(их оставалось  теперь только два: Дания и Польша),  кроме того,  он  сильно
нуждался  в  деньгах и  получил  их.  Да и  дипломатические  цели  его  были
достигнуты: он не раз хвастливо говорил на сейме про Москву, что теперь этот
враг  без его позволения  не может ни одного корабля  спустить на Балтийское
море: "Большие  озера -- Ладожское и Пейпус, Нарвская область, тридцать миль
обширных болот и сильные крепости отделяют нас от него; у России отнято море
и, даст Бог, теперь русским трудно будет перепрыгнуть через этот ручеек". Но
Столбовским  миром и  Москва достигла своей цели: во-первых, к ней вернулась
имеющая  большое  для  нее  значение Новгородская область: во-вторых,  одним
претендентом,  как и одним врагом,  стало  меньше. Теперь  можно было смелее
обращаться с Польшей.
     И  вот  еще  летом 1616г.  Москва  начала  наступательную  войну против
поляков, которая, впрочем, никаких серьезных последствий  не имела. И в  это
же  время  Варшавский  сейм  решил отправить  Владислава добывать Москву, но
действовать поляки  не  спешили и  много сил не тратили. Королевич  выступил
только через  год  с маленьким войском,  всего  в 11000. Но теперь Москва не
была  готова выступить даже против  незначительного  войска Владислава.  Она
расположила  по городам сильные гарнизоны и  ограничивались одной  обороной.
Между тем славное  войско Владислава,  шедшее  "навести  заблудших  на  путь
мира",  не получало жалованья,  а потому  бунтовало  и грабило, а  Владислав
тщетно  просил помощи  из Польши,  "его  питавшей"; только  в 1618  г.  сейм
ассигновал ему  небольшую сумму денег с  обязательством окончить войну в тот
же год. Тогда летом 1618 г. королевич стал  действовать под Можайском, чтобы
при движении  к  Москве не  оставить у себя в тылу Лыкова с войском, который
сидел в Можайске;
     он  несколько раз пытался овладеть  городом,  но  все  усилия  его были
тщетны.   В   этой  осаде  прошло  семь  месяцев,  так  что  Владиславу  для
приобретения  славы  оставалось  их  только  пять;  из Варшавы  же шли  одни
обещания, войско, не  получая жалованья, опять  начало бунтовать, а потому в
сентябре 1618 г. Владислав решился идти на Москву, не взяв Можайска; туда же
шел с юга  и гетман Сагайдачный. Соединившись, они сделали приступ, но взять
Москву  не  могли, потому  что москвичи успели приготовиться  к осаде. Тогда
Владислав  отступил  к  Троицкой  Лавре  и  требовал   ее  сдачи,  но  также
безуспешно. Наконец, он  вступил в  переговоры, и  заключено было  в деревне
Деулине  (около  Лавры)  так   называемое   Деулинское   перемирие.   Решили
разменяться   пленниками;   Польша  удержала  свои  завоевания  (Смоленск  и
Северскую  землю),  а  Владислав не отказался  от  претензий  на  московский
престол. Тяжелы были условия для  Москвы, но невелика и  слава королевича. И
вот  1 июля  1619  г. на  реке Поляновке  (около  Вязьмы)  произошел  размен
пленных; вследствие  этого Филарет Никитич и  те члены  великого посольства,
которые дожили до  этого  дня,  вернулись  на  родину. Увидали родную  землю
Томило Луговской,  твердый  и  честный  деятель  посольства, Шеин,  защитник
Смоленска; но умер в чужой стране "столп" русского боярства В. В. Голицын. В
середине июня, через две недели после освобождения, Филарет Никитич  приехал
в Москву, а 24 июня он был поставлен в патриархи. Со смерти Гермогена (1612)
в Москве не было патриарха, потому  что патриаршество назначалось  уже давно
государеву отцу.
     С  приездом  его  началось  так  называемое  двоевластие:  Михаил  стал
управлять государством с помощью отца -- патриарха. Чтобы понять разницу, от
этого  происшедшую, посмотрим,  что  делалось  в  Москве  ранее  возвращения
патриарха. Михаил  Федорович вступил на престол шестнадцатилетним мальчиком;
понятно,  что  мы  должны  искать  влияний на  него.  Но среди  бояр  нельзя
различить   такого  преобладающего  лица,  каким  был  Годунов   при  Федоре
Ивановиче;  да  и  вообще  о   придворной  жизни  того  времени  можно  лишь
догадываться  за неимением определенных сведений.  Сам Михаил  Федорович был
человек умный, мягкий, но бесхарактерный; может быть, за неимением данных, а
может быть,  так было  и  в  действительности,  но  перед  нами  он является
заурядным  человеком,  не имеющим "личности".  В детстве он воспитывался под
ферулой (опекой. --Ред.) своей матери, Ксении Ивановны, урожденной Шестовой.
Филарет Никитич был человек крутого и  жестокого нрава,  но жена его  в этом
отношении,  пожалуй,  еще  превосходила  его.  Достаточно  взглянуть  на  ее
портрет, на низко  опущенные брови, суровые глаза, крупный, с горбиной, нос,
а  всего более  на насмешливые  и  вместе  с  тем повелительные  губы, чтобы
составить себе  понятие об ее уме, сильном характере и воле, но эти признаки
мало говорят о мягкости и доброте. Все пережитое ею до 1613 г. -- постоянные
лишения,  ссылка и монастырь, вынужденное  смирение,  столь  несходное  с ее
характером, затем разлука с мужем  и сыном, беспрестанное беспокойство за их
жизнь  --  все  это  еще  более  закалило  ее характер  и  глубже  заставило
почувствовать  всю  силу  доставшихся ей  свободы и  власти.  Понятно, какое
давление должна была оказывать  такая  энергичная  мать  на  мягкий характер
сына, который, вероятно, как в детстве, так и теперь не выходил из  ее воли,
не  противоречил ей, -- она-то и  действовала за  ним, когда  он стал царем.
Сделавшись царицей, Марфа взяла весь скарб прежних цариц в свои руки, дарила
им боярынь,  стала жить  совершенно  по-царски  и  занималась  больше  всего
религией  и  благочестивыми делами как царственная монахиня;  но имела также
громадное влияние на  дворцовую жизнь,  направляла ее, выдвигала наверх свою
родню, ставила  ее у  дел  и тем  самым  давала  ей  возможность,  пользуясь
покровительством всесильной старицы-Царицы, делать вопиющие  злоупотребления
и  оставаться без  наказания. В числе  ее  любимой  родни были  и Салтыковы,
знаменитые  своими интригами в первые годы царствования Михаила  Федоровича.
Но  изо всех креатур старицы Марфы, умевших устраивать свои дела,  ни одного
не являлось такого, который мог бы устраивать дела государственные и дал  бы
твердое  направление внутренней и внешней политике. Московская политика того
времени  не имела определенного пути и шла туда,  куда толкали  случайности.
Земские  соборы  решали  те  дела,  которые  давались  им   на  рассмотрение
администрацией. Но не  было в  администрации человека, который бы знал,  что
нужнее дать на суждение собору,  и часто собору передавалось рядом с важными
делами и обсуждение  таких  дел,  которые давно  в  принципе  были решены  и
требовали лишь исполнительных мер (дело о казаках в сентябре 1614 г.).
     Так стояли дела до 1619г. Молодой царь не имел хороших советников, зато
вокруг него были  люди,  способные на  дворцовые  интриги и административные
злоупотребления,  на   обман  и  "мздоимание",  как   выражается   псковский
летописец.  Но  дела в  Москве  переменились, когда  приехал государев отец,
личность умная, способная и привыкшая к делам.
     Филарет Никитич --  в молодости первый красавец и щеголь  в Москве -- в
лучшие годы был пострижен в монахи "неволею";  ему пришлось затем испытать и
тюрьму, и жизнь  в Тушине, и  польский  плен, одним  словом,  пережить очень
много, но это еще более закалило его и без того сильный характер. В смуте он
стоял  лицом к лицу с важнейшими государственными вопросами и приобрел к ним
навык -- стал государственным человеком. Но та же жизненная  школа,  которая
воспитала  в  нем  волю  и   энергию  и  образовала  ум,  сообщила  жестокую
неровность, суровость, даже деспотический склад его характеру. Когда Филарет
был поставлен в патриархи, ему присвоен был, как  и  царю,  титул  "великого
государя". В новом великом государе Москва сделала большое приобретение, она
получила   то,  в  чем  более  всего   нуждалась:  умного  администратора  с
определенными   целями.  Даже   в   сфере   церковной   Филарет  был  скорее
администратором, чем учителем и наставником церкви. У нас сохранились отзывы
современников о нем:
     один из них говорит, что Филарет "божественное писание отчасти разумел,
нравом опальчив и мнителен, а владителен таков был (т.е. взял такую власть),
яко и самому  царю бояться его; бояр же всякого чина людей царского синклита
зело томляше заключениями... и иными наказаниями;
     до духовного же чину милостив был и не сребролюбив, всякими же царскими
делами и ратными владел". Действительно, приехав  в Москву, Филарет завладел
ратными и всякими царскими  делами и сумел, не нарушив семейного мира, очень
скоро  разогнать  тех,  кого  выдвинуло  родство  с  его  женой.  Первыми из
подвергшихся  опале  были  Салтыковы,  отправленные  им  в  ссылку  по  делу
Хлоповой. Последнее в высшей степени интересно.
     Еще  ранее  1616  г.  чадолюбивая  Марфа  позаботилась  приискать  сыну
невесту,  причем выбор ее пал на  Марию Хлопову из преданного Романовым рода
Желябужских;
     она жила при Марфе и в 1616 г. была  объявлена формально невестой царя.
Но браку  царя помешала вражда Салтыковых к Хлоповым, -- в них царская родня
увидела себе соперников по влиянию. Поводом к вражде послужил ничтожный спор
отца царской  невесты  с  одним  из  Салтыковых.  Незадолго  перед  свадьбой
произошла  неожиданная  болезнь  невесты, пустая сама по себе, но получившая
другой вид благодаря интригам Салтыковых. Они воспользовались этой болезнью,
Хлопова была сочтена "испорченной" и сослана вместе с родными, обвиненными в
обмане,  в  Тобольск.  По возвращении  Филарета интрига  царской  родни была
открыта и Хлопову решено воротить  из  ссылки, особенно потому, что  Михаил,
этот мягкий и  безличный на вид  юноша, все еще продолжал горячо любить свою
бывшую  невесту  и,  беспрекословно   уступая  матери   во  всем  остальном,
решительно воспротивился ее желанию женить его на другой. Но Марфа, стоявшая
за Салтыковых,  не пожелала возвращения Марии во  дворец и настояла  на том,
чтобы Хлопову оставили в Нижнем Новгороде, поселив на прежнем дворе умершего
Кузьмы Минина. Салтыковы  же  были  отправлены  на  житье в свои вотчины. Не
сразу  отказавшись от  Хлоповой, Михаил Федорович женился только на 29  году
своей  жизни  (случай крайне  редкий,  потому  что браки  тогда  обыкновенно
совершались рано)  на  Марии  Владимировне  Долгоруковой,  скоро  умершей, а
затем, во второй раз, на Евдокии Лукьяновне Стрешневой.
     Правительственная  деятельность  за  годы 1619--1645.  Итак, с приездом
Филарета  Никитича временщики должны  были отказаться от  власти  и уступить
влияние ему. Иначе и быть не могло: Филарет, по праву отца, ближе  всех стал
к  Михаилу  и  руководил   им,  как  отец  сыном.  Таким  образом   началось
двоевластие, и  началось  официально:  все грамоты  писались  от лица  обоих
великих  государей.  Имя Михаила стояло в ним впереди  имени патриарха,  но,
зная  волю   и   энергию  Филарета,  нетрудно  отгадать,  кому  принадлежало
первенство фактически.
     И  вот  началась энергичная  и  умелой  рукой направленная  работа  над
водворением порядка в стране.  Все стороны государственной жизни обратили на
себя внимание правительства. С участием Филарета начались заботы о финансах,
об улучшении администрации и суда и об устройстве сословий. Когда  в 1633 г.
Филарет  сошел  в  могилу,  государство Московское было  уже  совсем иным  в
отношении благоустройства -- не все, конечно, но очень много для него сделал
Филарет.  И  современники  отдают справедливость  его уму и  делам. Филарет,
говорит  одна  летопись,  "не только слово  Божие исправлял,  но и  земскими
делами  всеми правил; многих освободил  от насилия,  при  нем никого не было
сильных людей, кроме самих  государей; кто служил государю и в безгосударное
время и был не пожалован, тех всех Филарет взыскал, пожаловал, держал у себя
в  милости  и  никому  не  выдавал".  В  этом  панегирике современника много
справедливого; вновь возникший  государственный порядок  в самом деле многим
был обязан Филарету, и этого мы не можем не признать, хотя, может быть, наши
симпатии  к  властительной личности патриарха могут быть и меньше, чем к  ее
государственным заслугам. Но должно  признаться, что историк, чувствуя общее
благотворное  влияние  Филарета  в  деле устройства  страны,  не может точно
указать границы этого влияния, отличить то, что принадлежит лично Филарету и
что другим. В жизни наших предков личности было мало простора показать себя,
она  всегда  скрывалась  массой.  Здесь  мы  можем  только указать на  общее
значение  Филарета   в  деле   успокоения   государства.  Из  общего  очерка
государствен  ной деятельности Михайлова правительства это значение выглянет
яснее.
     Нельзя сказать, чтобы  до  Филарета  не старались  об устройстве земли:
Земские  соборы  постоянно   были  заняты  этим  делом;  но   без   опытного
руководителя  оно  шло  без  системы;  к  тому  же  приходилось  бороться  с
проявлениями смуты  и  устраиваться кое-как  для того лишь, чтобы обеспечить
мир.  Насколько  можно  судить по  источникам,  до  Филарета  у  московского
правительства было два главных интереса в  отношении внутреннего устройства,
две задачи:
     во-первых, собрать  в  казну  как  можно  более  средств и,  во-вторых,
устроить служилых людей, другими словами, устроить войско. Для этих-то целей
собор назначал два раза -в 1615 и 1616 гг. -- сбор пятой деньги,  т.е. 20% с
годового  дохода плательщика, и посошное -- в 1616  г. -- по 120 р. с каждой
сохи.  Разница между  той  и  другой  повинностями состояла  в том, что  20%
платилось с "двора", посошное же взималось с меры пахотной земли,  с "сохи".
Кроме  того, своим  чередом  платились обычные подати. Между  тем при  таких
громадных сборах, при займах, к которым сверх  того прибегало правительство,
у него все-таки не  хватало  средств и оно не могло давать  льготы податному
сословию, не желало даже допускать недоимок.  Подати собирались  с обычной в
то время  жестокостью  и, конечно, очень большим бременем ложились на народ.
Для второй же  цели  правительство посылало не раз в  разные  местности бояр
"разбирать"  служилых людей,  "верстать",  т.е. принимать  в  службу,  детей
дворян, годных к службе, и наделять их поместной землей. И для первой, и для
второй цели необходимо было знать положение  частной земельной собственности
в государстве, и вот посылались  "писцы" и "дозорщики"  для описи и податной
оценки земли. Но благодаря  отсутствию, так сказать, хозяйского глаза, каким
позже явился  Филарет, все намерения  правительства исполнялись небрежно,  с
массой злоупотреблений  со  стороны  и администрации, и  населения:  писцы и
дозорщики  одним  мирволили,  других  теснили, брали взятки; да и население,
стремясь избавиться  от  податей,  часто  обманывало  писцов,  скрывало свое
имущество и этим достигало льготной для себя неправильной оценки.
     Как  только Филарет  был поставлен в патриархи,  недели через две после
приезда в  Москву он  возбуждает  уже  важнейшие  государственные вопросы  и
ставит  их  на разрешение собора. Первое, что  обратило его  внимание,  была
именно  путаница в финансовых делах, в  деле взимания податей. И вот в  июне
1691 г. Земский собор  постановляет замечательный  приговор, преимущественно
по финансовым делам. Собору были поставлены  на вид указания, сделанные царю
патриархом:  1) с разоренной  земли подати  взимаются неравномерно, одни  из
разоренных  земель облагаются податью по дозорным  книгам;  с  других же, не
менее  разоренных,  берется подать по  писцовым книгам [* Д  о з о р --  это
податная оценка имуществ сообразно их благоустроенности: здесь принимаются в
расчет обстоятельства, могущие дать льготы по уплате податей (долги, пожары,
разорение  от  врагов  и  т.  д.). Перепись--  это  простая  податная оценка
имуществ,   при   которой   не   обращается   внимания   на   благосостояние
плательщиков.];    2)    при   переписи    земель   допускаются   постоянные
злоупотребления дозорщиков  и писцов; 3) бывают постоянные злоупотребления и
со  стороны  тяглых людей, которые  массами или закладывались за кого-нибудь
(т.е. входили в особого рода долговую зависимость  и тем самым освобождались
от  тягла  и  выходили  из общины),  или  просто убегали  из  своей  общины,
предоставляя ей, в  силу  круговой поруки,  платить за  выбывших  членов; 4)
кроме этих  податных  злоупотреблений  многие  просят от  "сильных людей  их
оборонить", ибо сильные люди (т.е.  администрация, влиятельное боярство и т.
д.) "чинят им насильства  и обиды". Вот об этих-то злоупотреблениях государь
и говорил на соборе "как бы то исправить и землю устроить". Собор постановил
следующее: I) произвести  снова перепись в местностях неразоренных, писцов и
дозорщиков выбрать из надежных людей, привести их к  присяге,  взяв обещание
писать  без взяток  и  работать "вправду";  2) тяглых  людей,  выбежавших  и
"заложившихся" за  бояр и монастыри, сыскать и возвратить назад в обшины,  а
на тех, кто их держал, наложить штрафы; 3) составить роспись государственных
расходов и доходов: сколько "по окладам" (т.е. по частным росписям) числится
тех  и  других, сколько убыло доходов от разорения, сколько поступает денег,
куда  их  расходовали,  сколько их  осталось и куда  они предназначаются; 4)
относительно  жалоб  на  сильных  людей  состоялся  царский  указ,  соборный
приговор: боярам кн.  Черкасскому и Мезецкому поручить  сыскивать про  обиды
"сильных людей" в особом сыскном приказе; наконец, 5) решили обновить состав
Земского собора, заменив выборных людей новыми.
     В этом приговоре собора резко выделяются две черты:
     прямо  рисуется неудовлетворительное  экономическое положение  податных
классов и  уклонение от  податей, а затем не удовлетворительное же состояние
администрации с ее  злоупотреблениями,  о  которых  свидетельствовали  столь
частые  челобитные  про "обиды  сильных людей".  Все  последующие внутренние
распоряжения правительства  Михаила  Федоровича  и клонились  именно к тому,
чтобы  1)  улучшить  администрацию и  2) поднять  платежные и служебные силы
страны.
     1.  Что  касается до  администрации, то,  пользуясь  слабостью  надзора
сверху, для которого у правительства просто не было средств,  и  отсутствием
крепких  местных  союзов  внизу,  в  областях,  воеводы  и  приказные дельцы
позволяли себе ряд  насилий  и  беззаконий.  До  смуты местное управление не
имело однообразного типа. При царе Иване IV, как мы видели, желая ограничить
злоупотребления   областных  правителей  -  наместников  и   волостелей,  --
правительство  разрешило городским и сельским  общинам  самим выбирать  себе
судей  и правителей, причем новые  выборные власти получали  название губных
старост,  излюбленных голов, земских  судей и  пр.  Но это самоуправление на
деле было введено не везде: в  некоторых местностях наряду  с выборными, или
даже и  исключительно, управляли  наместники. Во время смуты  самоуправление
как-то повсюду  исчезает;  смута,  как военное время,  выдвигает  и  военную
власть  -- воевод в  роли областных  правителей; в их руках в начале XVII в.
сосредоточиваются  все  отрасли  управления  и  суда;  пользуясь  этим,  они
обращали управление  и  суд  в дело  личной выгоды. По  словам одной царской
грамоты,  "в  городах воеводы и приказные люди (их  помощники)  всякия  дела
делают  не  по нашему (царскому)  указу,  монастырям,  служилым,  посадским,
уездным,  проезжим  всяким  людям  чинят  насильства, убытки всякие; посулы,
поминки и кормы  берут многие". Стоит  только просмотреть ряд челобитий того
времени,  в  которых  ярко  описываются  все  "насильства и  убытки",  чтобы
заключить о силе злоупотреблений местной администрации. Для примера упомянем
о  действиях  мангазейских  (в Сибири)  воевод  Григория  Кокорева и  Андрея
Палицына.  Палицын  доносил на Кокорева, что этот  последний,  когда самоеды
привозят  ясак  (подать),  спаивал  их,  и  таким путем  и  ясак,  и  деньги
переходили в руки ловкого воеводы. Затем он часто устраивал пиры, на которых
яства  должно  было  приносить население, а  в  случае, если  кто-либо  мало
приносил, приношение бросалось в  лицо приносителю и его прогоняли толчками.
Если кто  из  богатых людей  не угождал воеводе, его неожиданно посылали  на
службу в  тундры, и  только  дав за себя выкуп, можно  было избегнуть такого
рода ссылки. Мало того, Кокорев часто разыгрывал из  себя невинность и ни за
что не хотел брать взятки. Но тут на помощь являлся кто-нибудь из  приятелей
воеводы  и предлагал  просителю обратиться  "ко  всемирной  заступнице" (так
называл он  жену  Кокорева); последняя  улаживала дело и  принимала  взятку.
Кокорев, в  свою очередь, писал доносы на товарища, что тот держит  корчму и
спаивает  всех водкой.  Мало-помалу распря  воевод разгорелась чуть ли  не в
целую войну: между представителями  администрации произошла прямая стычка, в
которой было убито несколько человек посадских. Не имея сил избегнуть такого
рода  явлений,  прекратить общий произвол, завещанный смутой, правительство,
карая  отдельных лиц,  в  то  же  время  Облегчало  возможность челобитья на
администрацию, учреждая  в 1619 г. для  того  Сыскной приказ,  а  в 1621  г.
обращаясь  ко всей земле с грамотой, в  которой оно запрещало общинам давать
воеводам   взятки,  на  них  работать  и   вообще  исполнять  их  незаконные
требования.  В случае же неисполнения  вышеуказанного  правительство грозило
земским    людям    наказанием.    Но    последующая    практика    показала
недействительность  такого  рода  оригинального обращения  к земле.  Воеводы
продолжали злоупотреблять властью, и земские люди говорят на соборе 1642 г.,
стало быть, спустя  лет двадцать после указанных мер: "В городах всякие люди
обнищали  и оскудели до конца от твоих государевых воевод". Воеводы  слишком
близко  стояли   к  народу;   неудовольствие   воеводы  слишком  ощутительно
отзывалось  на городском  человеке и невольно заставляло его давать взятку и
работать на  воеводу, а  управы  на него искать  было  все-таки  трудно:  за
управой необходимо было ехать в Москву.
     В 1627 г.  правительство пришло к мысли восстановить повсеместно губных
старост,   предписывая   выбирать  их   из  лучших  дворян,  т.е.  из  более
состоятельных. Эта  мера  ограничивала  круг влияния воевод;  многие  города
воспользовались  ею  и просили, чтобы у них не  было  воевод, а  были только
губные  старосты,   и  это  разрешалось.  Таким  образом,   губной   старост
сосредоточивал  в  своих руках  не  одни  уголовные  дела,  а  во  областное
управление, становился и земским судьей. Но  другой  стороны, города  иногда
оставались недовольны губными старостами и просили назначить им воевод; так,
город Дмитров, просивший в 1639 г. губного старосту, в 1644 г. уж хлопочет о
назначении ему  воеводы. Город Кашин в  1644 I также  просил себе воеводу (и
даже  указывал  на  Дементия  Ла  зарева, как  на лицо,  желаемое  для  этой
должности), потом что кашинский губной староста "срамен  и увечен", а прежде
Кашине  были  воеводы,  а  такого  "воровства  не  было".  И  другие  города
поступаются  точно  так  же  губным  правом  из-за  непригодности  известной
личности. Очевидно, что губной институт, это  по-нашему -- "право", тогда не
мыслился таковым: в уездах было очень мало  людей, годных для дела, ибо  все
такие люди  правительством "выволочены на службу". Некоторые общины, однако,
сохранили  и в то время полное самоуправление: это было большей частью в так
называемых черных землях, преимущественно на севере.
     Таково  было  при  Михаиле Федоровиче  положение  местного  управления,
носившего, следовательно, смешанный характер.
     Что касается  до центрального управления при Михаиле Федоровиче, то оно
восстановлялось в Москве по старым образцам, завещанным  XVI веком  в  форме
старых приказов, и только  потребностями  времени  вызывались  к жизни новые
приказы. Их было много учреждено при Михаиле, но устраивались они опять-таки
по  старым  досмутным  образцам,  специализируя  одну  какую-нибудь  отрасль
владения   какого-нибудь  старого  приказа.   В  центре   всего   управления
по-прежнему стояла и всем руководила государева Боярская дума.
     2. Кроме  забот об администрации в  Москве  очень заботились о поднятии
после  смуты общего благосостояния,  стремление  к  которому было,  конечно,
присуще и XVI веку; благосостояние земли было необходимо правительству и для
хорошего устройства службы и тягот. В эту именно рамку отливались все заботы
правительства, которые мы назвали заботами  о благосостоянии. Благосостояние
народа смешивалось тогда с благоустройством государственных повинностей.
     Это   приводит  нас  к  вопросу  об  устройстве  сословий  при  Михаиле
Федоровиче,  так как государственные  повинности  в  Московском  государстве
носили   сословный   характер.   Начнем   со  служилого   сословия.   Заботы
правительства о нем были двоякого  рода:  1) заботы  об обеспечении служилых
людей  землями, или иначе -- вопрос  поместный  -- и  2) заботы об отношении
служилых людей  к крестьянству, или  иначе --  вопрос крестьянский. Как  уже
известно, главным  средством  содержания  военного  дворянского  класса была
земля,  а  на  земле  --  крестьянский  труд. Смута  должна  была,  конечно,
поколебать и замутить  правильность поместного землевладения:  масса  дворян
была согнана с  поместий, масса  поместных земель пустовала  и  вместе с тем
множество   дворцовых  и  черных   земель  перешло  в   поместья.  Наряду  с
беспоместными помещиками были такие, которым  поместья попали  незаконно или
неизвестно как.  Ни  наличного числа дворян,  годных  к  службе,  ни степени
обеспеченности  их правительство  в  первые годы  не знало. В  горячее время
первых войн оно старалось кое-как привести  в известность  все это, отбирало
незаконно захваченные казенные  земли [*  О редукции  есть  два мнения: одни
совершенно отрицают ее существование и говорят, что московское правительство
укрепило   землю  за   тем,  за  кем   она   находилась  в   момент  ревизии
(Бестужев-Рюмин); другие допускают редукцию, как в Швеции, где, когда борьба
правительства с  дворянами окончилась победой абсолютизма, она проводилась с
неумолимой  суровостью.  Хотя  такой редакции у нас  не было, однако  нельзя
согласиться  и  с первым мнением, так как  мы  находим  ясные и  несомненные
признаки ее.],  разбирало и  "испомещало" служилых  людей и, не  прибегая  к
строгой поверке  прав  на землю того или другого помещика, давало разоренным
денежное жалованье, а для  увеличения служилого  класса  верстало  в  службу
казаков,  "которые  от воровства  отстали". Словом, оно приводило  в ясность
свой служилый  класс  и  в поместных  делах  руководилось  старыми обычаями,
издавало при случае частные  указы о  поместных делах и, наконец,  в 1636 г.
составило целый  свод  из  этих  указов  --  "поместное  уложение".  Но  эта
лихорадочная деятельность не могла сразу привести к полному благоустройству.
Положение служилых  фактически  было чрезвычайно  тяжело.  Вследствие  этого
многие из них "воровали", "оставались в нетях", т.е.  не являлись по призыву
на службу, и это сходило с рук  по слабости надзора. Другие же добросовестно
служили, а служить им между тем, как тогда говорили, было "не с чего". И вот
в 1633 г. московские дворяне, т.е. высший разряд дворянства [* Назначенные в
поход против поляков с князьями Черкасским и Пожарским.], били челом, что на
войну  идти не  могут; у одних нет земель, а у  других и есть,  да пусты, --
крестьян нет, а если и есть,  то 3, 4, 5 или 6 душ всего, а  это для  службы
слишком мало. Правительство велело разобрать их  челобитья, причем признало,
что служить помещик может  только с 15-ти крестьян. Любопытно, что на соборе
1642  г.  это число самими дворянами определяется не 15-ю, а 50-ю.  Но  если
положение лучшего дворянства было  таково, то еще хуже было положение низших
его слоев, это мы видим из  многих документов того времени и, между  прочим,
из челобитья, которое  в  1641 г. дворяне  разных городов, бывшие на Москве,
подали об  улучшении их быта. Они, описывая свое  печальное положение, между
прочим, указывали на то, что много дворян "не хотят с ними государевы службы
служити и  бедности  терпети и --  идут в  холопство".  Уже Судебник 1550 г.
запрещает  находящимся  на  службе, "верстаным" дворянам  идти в  холопы,  а
теперь, в  1642 г., в  ответе на челобитье правительство запретило это  всем
дворянам вообще. Переход  дворян в холопы, предпочтение зависимого холопьего
состояния  свободному  состоянию  землевладельца,  конечно,  резкий  признак
тяжелого экономического положения. Сами дворяне склонны были видеть  причины
своего расстройства в тяжести службы и злоупотреблениях по службе, именно  в
неравномерном  распределении  служебных тягот между дворянами  (на  что  они
указывали  на  соборе 1642 г.), а затем  в  малой устойчивости крестьянского
труда,   которым  они  только  и   могли  держаться.  О  таком-то  положении
крестьянского   труда  говорит  замечательное  челобитье   1646  г.;  оно  в
значительной  степени посвящено незаконному переходу и переводу  крестьян  и
кабальных  людей.   Та  борьба   за  крестьянина,  которая  шла  в  XVI  в.,
продолжается и в XVII в.
     В нашей беседе о  крестьянстве XVI в. мы  пришли к тому выводу, что под
так называемым прикреплением крестьян  в конце XVI в. нельзя  разуметь общей
государственной  меры,  закреплявшей  целое сословие, а нужно  видеть только
ограничение  перехода некоторой части крестьянства и  ограничение территории
для  перехода  (указы Бориса  Годунова). В XVII  в. крестьяне  переходят  от
одного землевладельца  к другому и заключают с ними такие же порядные, как в
XVI в., но рядом с этим есть разряд крестьян, которые  переходить по  закону
уже  не могут,  а  бегут и вывозятся беззаконно.  Трудно  объяснить, что  за
разница была между  двумя  разрядами крестьян в XVII в., на  чем одни из них
основывали свое  право  свободного  выхода и на каком основании другие  были
лишены  этого права. В положении крестьян времени Михаила Федоровича для нас
еще очень много неясного,  но  вероятнее всего, что в основе такого  деления
крестьянства  лежали экономические обстоятельства, денежные их  отношения  к
землевладельцам. Беглым крестьянином становится тот, кто  должен был уйти  с
расчетом,   а  ушел  без  него.   Таких   искали  и   возвращали  к   старым
землевладельцам в XVI  в. без срока,  потом --  в течение 5 лет после побега
(по  указу 1597  г.), после чего бежавший был свободен. Но  так как  дворяне
желали и  просили увеличения этого срока, то  Михаил Федорович в 1615 и 1637
гг. в виде частных льгот для некоторых землевладельцев изменяет эту давность
на  десятилетнюю. А  в 1642  г. благодаря  дворянскому  челобитью 1641 г., в
котором   дворяне   просили  решительной  отмены  срока,  десятилетний  срок
становится уже общим правилом для беглых крестьян, а пятнадцатилетний -- для
крестьян, вывезенных насильно другим землевладельцем. Это  увеличение сроков
шло, конечно, в пользу помещиков для лучшего их обеспечения, в виде  лучшего
исполнения ими  службы. Здесь интересы крестьян принесены в жертву интересам
служилого сословия.
     В XVII в.  встречаются  уже уступка и продажа крестьян без  земель. Это
делалось,   например,  так:   если  крестьянин  одного   помещика  был  убит
крестьянином  другого, то второй владелец вознаграждал потерпевшего одним из
своих крестьян. А бывали и  прямые уступки крестьян по гласным сделкам между
землевладельцами.  Отсюда  видно, что помещики  владели крестьянами  крепко.
Однако  не все  крестьяне были прикреплены  к земле.  Те,  которые  не  были
вписаны в писцовые книги, а  жили при  своих родных, могли еще  переходить с
одной земли  на другую и заключать  порядные. Но мы видим, что такой порядок
продолжается недолго, ибо, переходя, крестьяне заключают свои новые договоры
на  вечные времена,  а не на  сроки.  Вот  то  средство, которым  помещики и
остальную часть крестьянства закрепили за собой.
     Перейдем теперь к  посадским людям.  В  первой половине XVII  в.  между
крестьянином,  пахавшим в  уезде, и посадским человеком, сидевшим на посаде,
не было  никаких почти  различий  по праву: посадский мог перейти  в уезд на
пашню, а  крестьянин  -- сесть в посаде и торговать  или промышлять. Разница
была только в том, что  крестьянин  платил подать с  земли, а посадский -- с
"двора".  Руководясь этим только признаком, мы не можем  говорить об  особом
классе   посадских   людей.  Малочисленность  этих   последних  была  просто
поразительна. Во многих городах в XVII  в. совсем не было посадских людей: в
Алексине,  напр., около 1650 г. "был  посадский человек",  пишет воевода, "и
тот умер". "На Крапивне", пишет другой воевода, "посадских  людей только три
человека и те худы" (т.е. бедны). В самой Москве число посадских после смуты
стало  втрое   меньше,   чем  было  до  нее.   Малочисленность  торгового  и
промышленного класса указывает на слабое развитие промышленности и  торговли
в Московском государстве в XVII в. Упадок торговли и промышленности в XVI в.
мы уже имели случай отметить в своем месте. Что же обусловливало продолжение
этого упадка и теперь, в первой половине XVII в.? Конечно, смута и печальные
последствия этой эпохи -- всеобщее разорение, далее -- тяжелые подати, сборы
пятой и  десятой деньги, насилия администрации; затем сюда надо присоединить
монополии казны, откупа, наконец, отсутствие частных  капиталов  (исключение
составляли только знаменитые  северные промышленники  Строгановы).  Далее не
последним  фактом,  мешавшим  поднятию русской  торговли,  была  конкуренция
иностранцев:   англичан,  которые  в  самом  начале   царствования   Михаила
Федоровича  получили  право  беспошлинной  торговли  внутри  государства,  и
голландцев, которым с 1614 г. дозволено было также торговать внутри страны с
половинной пошлиной.  И  вот  с 1613  и  до  1649 г.  мы видим ряд челобитий
русских  торговых людей об отнятии торговых  льгот у иностранцев. Жалуясь на
плохое состояние своих дел, они во всем  винят иностранную конкуренцию. Хотя
и  не  одна   эта  конкуренция  вызывала  упадок  русской  торговли,  однако
действительно  в XVII в.  русские  рынки попали  в иностранные  руки,  и это
отзывалось  плохо  на  оборотах русского торгового класса. Почему в льготном
положении иностранных  купцов  правительство видело  пользу страны -- решить
трудно.
     Гораздо  понятнее  и  правильнее  поступало  московское  правительство,
призывая на  льготных условиях промышленников-иностранцев:  оно руководилось
стремлением привить в России разные  промыслы, до тех пор неизвестные. Среди
промышленных  иностранцев на  Руси мы встречаем прежде всего так  называемых
"рудознатцев"  --  оружейников  и  литейщиков. Так,  в  1640  г.  англичанин
Картрейт  взялся искать в  окрест[ност]ях Москвы золотую и серебряную  руду,
но, конечно,  ничего не нашел и должен был заплатить по своему обязательству
все издержки,  сделанные  по этому  поиску.  Через  два  года Борис Репнин с
рудознатцами ездил в Тверь для  отыскания золотой  руды, но его  предприятие
тоже не увенчалось успехом. Отыскивая руды, правительство заботилось тоже об
оружейном  и  литейном  деле  -- еще с XVI в.  Тула  была  известна выделкой
оружия,  а  в 1632 г. голландский купец Виниус получил  позволение построить
там завод для литья пушек, ядер и т. п.;
     в товарищество к нему впоследствии вступил  Марселис.  Затем, несколько
позже,  были  посланы за границу  переводчик  Захар Николаев  и золотых  дел
мастер  Павел Эльрендоф для найма мастеров, знающих литейное дело.  Торговые
льготы  и   вообще  гостеприимное   отношение   к  иностранцам   московского
правительства, ожидавшего от них экономической пользы для страны, привлекало
в страну много иноземцев. По отзыву бывшего в Москве при Михаиле  Федоровиче
гольштинца Олеария, до 1000 протестантских семейств  жили тогда в  Москве (с
протестантами  наши предки уживались  как-то легче,  чем  с  католиками).  К
иностранцам-промышленникам  русские  люди  относились  гораздо  лучше, чем к
иностранцам-купцам, находили, что у них есть чему поучиться.
     Вот  краткий обзор того, чем  думало  правительство Михаила  Федоровича
достигнуть  поднятия  экономического  быта  государства  и  улучшения  своих
финансов.
     Итак,  повторяем,  в  правительственной  деятельности  времени  Михаила
Федоровича главной целью было успокоение взволнованного  смутой государства,
и  этой  цели правительство думало достигнуть двумя путями: 1)  истреблением
адинистративных злоупотреблений и 2) мерами, направленными к поднятию общего
благосостояния.
     Надо  заметить,  что при  этом  московскими  правительственными  людьми
руководил,  может  быть, сознательно, а  может быть, и  бессознательно, один
принцип:  все должно  быть по старине  -- так, как  было при прежних  царях.
Руководясь  этим,  они  ничего  не  хотели реформировать и  вновь учреждать:
восстановляя   государство  после  смуты,  они  шли  к  старым  образцам   и
действовали старыми средствами.
     Но московское правительство  ни  целей  своих  не  достигло вполне,  ни
принципа своего не провело строго. Возвращаясь к  старине, восстановляя весь
старый  механизм  управления, московские  люди не думали  что-либо  менять и
вместе с тем изменили многое.  Такого рода перемены  произошли, например,  в
областном  управлении, где  правительство  более  или  менее  систематически
вводило  воевод, так что  воеводская  власть из власти временной  становится
постоянной и вместе с  тем гражданской  властью. Далее,  держась  по-старому
поместной системы, торопясь привести  в порядок поместные  дела, упорядочить
службу,  правительство  все более и  более прикрепляет  крестьян,  "чего при
старых великих государях не было".  С другой стороны,  давая  первенствующее
значение служилому  классу, все  более и  более обеспечивая  его  положение,
мало-помалу  приходят  к сознанию неудобства  и несостоятельности дворянских
ополчений,  ввиду чего  и заводится  иноземный  ратный  строй,  солдатские и
рейтарские  полки. В  войске Шеина в 1632 г. под  Смоленском было уже 15 000
регулярного  войска,  устроенного  по  иноземному   образцу.  Этих  примеров
совершенно   достаточно   для   доказательства   того,    что   деятельность
правительства Михаила Федоровича, будучи по идее консервативной, на деле, по
своим результатам,  была,  если только  уместно  это слово,  реформационной.
Таким образом, результаты противоречили намерениям; случилось же это потому,
что  смута внесла в общественную жизнь и  ее отношения много  таких перемен,
которые делали невозможным  поворот  к старому,  хотя это, может быть, и  не
сознавалось современниками.  Так, смута создала для русского общества совсем
исключительное положение в государственных делах: Земский  собор при Михаиле
Федоровиче признавался существенным элементом государственного управления, а
в этом  факте никак нельзя усмотреть консервативной тенденции,  ибо в XVI в.
верховная власть не могла так смотреть на соборы, как смотрел на них  Михаил
Федорович. И никто не противоречил этому факту общественного участия в делах
государства, пока новые условия жизни не  упразднили его.  С  1613 г. во все
время царствования  Михаила  Федоровича  власть  государя  стояла  наряду  с
властью Русской земли; все  важные государственные дела решались по царскому
указу  и  соборному приговору,  о  чем  постоянно  свидетельствуют  окружные
грамоты, посылаемые от имени собора.
     Итоги  царствования. Итак, правительству  Михаила Федоровича не удалось
быть верным  старине,  не удалось ему добиться  своей цели,  т.е.  исправить
администрацию и устроить благосостояние. Несмотря на это, оно сделало много,
даже  чрезвычайно много; внешние недруги Руси, Польша  и Швеция, снова стали
видеть в Москве сильного врага; казачество смирилось.
     Московские государи решились  даже возобновить войну с Речью Посполитой
за Смоленск. Поводом послужила смерть короля Сигизмунда (1632) и наступившее
в Польше "бескоролевье": до избрания нового короля поляки и литовцы не могли
воевать. Московское войско, состоявшее из новых полков иноземного строя и из
старых  дворянских ополчений численностью всего  в  32000 человек,  пошло  к
Смоленску, взяло много мелких городов на границе и осадило Смоленск. Так как
Смоленск  был чрезвычайно  сильной  крепостью, то осада  затянулась надолго,
несмотря  даже  на то, что во  главе московских войск стоял тот самый боярин
Шеин, который в смутное время был воеводой в Смоленске, геройски защищал его
от короля Сигизмунда и знал хорошо как город,  так и  его окрестности. Через
восемь  месяцев  осады на  помощь Смоленску  успел  явиться вновь  избранный
король  польский Владислав  Сигизмундович.  Он не  только отбил  русских  от
крепости,  но  окружил  их  самих  в их  лагере.  Утомленные  долгой  войной
московские войска не могли выдержать натиска свежих войск Владислава, и Шеин
вступил в переговоры с  королем. Он согласился отдать полякам все свои пушки
и обоз и уйти в Москву (1634). За это бесславное отступление он был в Москве
казнен как изменник вместе со своим  товарищем,  вторым воеводой Измайловым.
Война  продолжалась, но  без всякого нового  успеха для Владислава.  Поэтому
летом  1634  г. он начал переговоры  о мире. На пограничной  речке Поляновке
съехались московские и  польские послы и заключили "вечный  мир". Смоленск и
прочие  города,   захваченные  Сигизмундом   в  смуту,  остались  за   Речью
Посполитой.  Но Владислав отказался от всяких  прав на московский престол  и
признал Михаила Федоровича царем всея Руси. Это было очень важно.
     Но утомленное войной и еще  не забывшее  смутных  потрясений Московское
государство  экономически было  так  расшатано, что и  в  конце царствования
Михаила Федоровича на Земских соборах в 1632--1634 гг.  (по поводу  польской
войны)  и  1637  г. (о турецких делах) обсуждался  недостаток средств и даже
людей  у  правительства.  В  1632--1633  гг.  по  земскому  приговору  снова
собирается пятая, или "пятинная",  деньга (такого рода сбор производится уже
третий раз  при Михаиле  Федоровиче), и она дает  в сумме менее, чем  давала
прежде.  На   соборе  же  1642  г.  (по  поводу  азовского  вопроса)   перед
правительством очень ясно вскрылись  нужды и желания сословий. До  нас дошли
письменные  мнения, или  "сказки",  представителей этого собора относительно
азовского дела. Особенно  интересны "сказки" низших служилых и тяглых людей.
Первые   в  своих  сказках  обнаружили  замечательный,  по   тому   времени,
политический смысл и представляли целые военные и финансовые проекты. Собору
было предложено два вопроса  по поводу Азова:  1) принять ли Азов от донских
казаков? 2) если принять, то какими средствами держать его? На первый вопрос
духовенство  и  меньшинство выборных  не дало  своего определенного  мнения,
предоставляя решение воле государя.  "А в  приемке города Азова,  в  том его
государева воля",  -- говорят  они. Остальное же  большинство выборных прямо
высказалось  за  принятие  Азова  и,  следовательно, за  разрыв  с  турецким
султаном. Второй  вопрос  был  разработан  членами  собора,  особенно мелким
дворянством, очень обстоятельно. Но в данную минуту для нас всего интереснее
те  мнения  выборных, которые, наряду с  проектами  защиты Азова,  указывают
правительству на всеобщую  разоренность и на злоупотребления  администрации,
единого класса,  которому  жилось  хорошо  в  те  тяжелые  времена. Вот  что
говорят, между прочим, городские  дворяне о дьяках: "Твои государевы дьяки и
подьячие пожалованы твоим денежным жалованьем,  поместьями  и  вотчинами,  а
будучи беспрестанно у твоих дел и обогатели многим богатством неправедным от
своего  мздоимства,  покупили многие вотчины и  дома свои построили  многие,
палаты каменныя такия, что  неудобь  сказаемыя: блаженной памяти не  бывало,
кому  было достойно  в  таких  домах жить". Далее вот как рисуется положение
торгового класса: "Мы холопи твои,  гостишки  и гостинной и  суконной  сотни
торговые людишки городовые, питаемся  на городах  от своих  промыслишков,  а
поместий  и вотчин  за нами нет никаких,  службы  твои  государевы служим на
Москве  и  в иных городах ежегод  беспрестанно и от беспрестанных служб и от
пятинныя  деньги, что мы  давали  тебе в смоленскую службу  ратным  и всяким
служилым людям на  подмогу, многие из  нас  оскудели и обнищали до конца.  А
будучи мы на твоих службах в Москве и в иных городах сбираем твою государеву
казну  за крестным  целованием с  великою прибылью,  --  где  сбиралось  при
прежних государях  и при тебе в прежние годы сот по пяти  и по шести, теперь
сбирается с нас и со всей земли нами же тысяч по пяти и по шести и больше, а
торжишки у нас стали гораздо худы, потому что всякие наши торжишки на Москве
и в других  городах отняли многие иноземцы  немцы и кизильбашцы (персияне)".
Одинаково интересна и "сказка" самых мелких -- черных сотен людей:
     "Мы, сироты  твои,  черных  сотен и  слобод сотские и старостишки и все
тяглые людишки,  ныне грехом своим оскудели и обнищали  от великих пожаров и
от  пятинных  денег и  от  даточных людей,  от  подвод, что мы, сироты твои,
давали тебе государю в смоленскую службу (в 1632--33 гг.) и от поворотных (с
ворот  двора) денег  от  городового  землянаго дела  и от твоих  государевых
великих податей, и  от  многих  целовальнич  (выборных)  служб, которыя  мы,
сироты, в твоих государевых, в разных службах на Москве служим  с гостьми  и
опричь гостей. И от тое великия бедности многие тяглые людишки из сотен и из
слобод разбрелися  розно  и дворишки свои мечут" (Собр. гос. гр. и дог. III,
No  113). Такие  картины  были недалеки от правды  и не  составляли  большой
новости для  правительства.  Жить  было  действительно  трудно:  государство
требовало  очень  больших жертв,  обстоятельства не дозволяли сколько-нибудь
разживиться,  разбогатеть.   Недовольное  своим   экономическим   положением
общество ищет  причин своего разорения  и, находя их в том или другом,  бьет
челом государю об их устранении.
     Рассматривая массу частных и  коллективных челобитий  середины XVII в.,
мы  узнаем,  чем  особенно  тяготилась,  против  чего  вооружилась  земщина.
Служилые  люди   жаловались   на  тяжесть  и  неравномерность  распределения
служебных обязанностей  между  московскими  и городскими людьми. Кроме того,
они были недовольны  своим отношением к  крестьянству:  крестьяне продолжали
выбегать из-за них, и  отыскивать  их было трудно,  несмотря на  то что  при
Михаиле  Федоровиче  была  установлена  для  беглых  десятилетняя  давность;
крупные  землевладельцы часто переманивали к себе крестьян, результатом чего
являлось  неудовольствие  дворянства  против  бояр и духовенства.  Одним  из
пунктов недовольства  дворян против  духовенства было  еще то, что последнее
прибирало  к рукам земли  служилых людей, несмотря за запрещение 1584  г., а
между тем  с выходом  этих земель  из службы последняя падала все тяжелее  и
тяжелее на  остальную массу служилых земель.  Итак, облегчение служб и более
верное обеспечение за  собой  крестьянского  труда  --  вот заботы служилого
сословия.
     Тяглые  люди  жаловались  на  тяжесть  податей,  которые  действительно
большим бременем ложились на  них;  особенно плохо приходилось им  от  сбора
пятинной  деньги, которая  их  вконец разоряла. Такого  рода тяжелые  подати
вызвали  бегство  тяглецов  из общины, последняя же, в силу круговой поруки,
должна была платить  и за  выбывших членов. Для подобных беглых людей всегда
был готов приют в боярских и  монастырских владениях, где существовали целые
промышленные слободы, --  и беглые  закладывались  за  беломестцев и, обходя
таким путем  закон,  освобождались от податей и  повинностей.  Вышеназванные
слободы, конкурируя в  торговле и  промыслах с тяглыми общинами,  еще  более
подрывали  благосостояние  последних.  Не  ограничиваясь  этим,   беломестцы
вторгались даже в самые слободы и посады, покупая там дворы и таким  образом
обеляя их (т.е. освобождая их от платежа  податей). Итак,  тяжесть податей и
конкуренция в промыслах были главным злом  для посада, который  и  стремился
замкнуться так, чтобы выход из общины и вход  в нее  были  закрыты,  а затем
желал  облегчить  свою  податную  тягость.  Мы уже  видели,  что  собственно
торговые люди имели еще новую неприятность в виде конкуренции иностранцев.
     Вообще  же  все  классы  страдали  одинаково  от  воеводских  насилий и
приказной волокиты.
     Таково было  к тому  времени, когда  умер  Михаил Федорович,  положение
общества, поборовшего смуту и успевшего избавить государство от распада.



     Время царя Алексея Михайловича (1645-1676)
     В 1645 г. скончался царь Михаил Федорович, а  через месяц умерла и жена
его, так что Алексей  Михайлович  остался сиротой. Ему было всего 16 лет, и,
конечно, он не самостоятельно начал свое замечательное царствование;
     первые три  года государством  правил  его  воспитатель Борис  Иванович
Морозов. Морозов был человек несомненно  способный,  но,  как умно выразился
Соловьев, "не умевший возвыситься  до того,  чтобы не быть временщиком". Три
года продолжалось его "время", время лучшее, чем при Салтыковых, но все-таки
темное.
     На  бедную,  еще  слабую  средствами   Русь   при  Алексее  Михайловиче
обстоятельства  наложили  столько государственных задач,  поставили  столько
вопросов,   требовавших   немедленно   ответа,   что  невольно   удивляешься
исторической содержательности царствования Алексея Михайловича.
     Прежде  всего  внутреннее  неудовлетворительное  положение  государства
ставило правительству много  задач юридических и экономических; выражаясь  в
челобитьях и волнениях  (т.е. пользуясь  как  законными, так  и  незаконными
путями), -- причем волнения доходили  до  размеров  разинского бунта, -- они
вызвали  усиленную законодательную деятельность, напряженность  которой  нас
положительно   удивляет.   Эта  деятельность   выразилась   в  Уложении,   в
Новоторговом  уставе, в издании Кормчей книги  и, наконец,  в  массе частных
законоположений.
     Рядом с крупными  вопросами  юридическими  и  экономическими  поднялись
вопросы  религиозно-нравственные;  вопрос  об  исправлении книг  и  обрядов,
перейдя на почву догмата,  окончился, как известно, расколом и вместе с  тем
сплелся с вопросом о культурных заимствованиях. Рядом с этим встал вопрос об
отношении  церкви  к  государству,  ясно  проглядывавший в  деле  Никона,  в
отношениях последнего к царю.
     Кроме  внутренних  вопросов;  назрел  и  внешний  политический  вопрос,
исторически  очень  важный,  --  вопрос о  Малороссии. С  ее  присоединением
начался  процесс  присоединения   к  Руси  отпавших   от   нее  волостей,  и
присоединение Малороссии, таким образом, было первым шагом со стороны Москвы
в деле ее исторической миссии, к тому  же шагом удачным. До сих пор  Литва и
Польша играли в отношении Руси наступательную роль; с этих пор она переходит
к Москве.
     Со всеми  этими задачами Москва,  еще  слабая,  еще  не  готовая  к  их
решению,  однако, справлялась: государство,  на  долю  которого  приходилось
столько труда,  не  падало, а росло и крепло, и  в 1676  г. оно было  совсем
иным, чем в 1645  г.: оно стало гораздо крепче как в отношении политического
строя, так и в отношении благосостояния.
     Только признанием за Московским государством способности к исторической
жизни  и развитию можно  объяснить  общие  причины  этого явления.  Это  был
здоровый   организм,   имевший   свои   исторические   традиции   и   упорно
преследовавший сотнями лет свой цели.

     Внутренняя деятельность правительства Алексея Михайловича
     Первые годы царствования и  Соборное Уложение.  Князь Яков  Долгорукий,
человек,  помнивший  время  Алексея  Михайловича,  говорил  Петру  Великому:
"Государь, в ином отец твой, в ином ты больше  хвалы и благодарения достоин.
Главные дела государей --  три: первое -- внутренняя расправа и главное дело
ваше есть правосудие; в сем отец  твой больше нежели  ты сделал". Эти  слова
показывают,  какое  высокое  мнение сложилось у  ближайших потомков "гораздо
тихаго" царя о его законодательной деятельности:
     его ставили даже  выше  Петра,  хотя  последний  в наших глазах  своими
реформами и перерос отца.
     К сожалению, вышеприведенные слова Долгорукого не могут быть относимы к
первым трем годам царствования Алексея  Михайловича, когда  дела государства
находились в руках вышеупомянутого Морозова: будучи опытным администратором,
Морозов не любил забывать себя и свою  родню и часто общие интересы приносил
в  жертву  своим  выгодам. Как дядька Алексея  Михайловича,  он  пользовался
большим влиянием на него и большой его любовью. Имея в виду обеспечить  свое
положение, он  отстраняет родню  покойной  царицы и  окружает  молодого царя
"своими".  Далее,   в  1648  г.,  временщик  роднится  с  царем,  женясь  на
Милославской, сестре государевой жены. В свою очередь, опираясь на родство с
царем и на расположение Морозова, царский тесть Илья Данилович Милославский,
человек   в   высшей  степени   корыстный,   старался   заместить  важнейшие
государственные  должности  своими   не  менее   корыстолюбивыми,  чем   он,
родственниками. Между  последними  особую ненависть народа навлекли  на себя
своим лихоимством начальник Пушкарского приказа Траханиотов и судья Земского
приказа Леонтий Плещеев, действовавшие во имя одной и  той же  цели  слишком
уже явно и грубо. В начале июня  1648 г. это  вызвало  общий ропот в Москве,
случайно  перешедший в открытое  волнение. Царь лично успокоил народ, обещая
ему правосудие,  и вместе с  тем нашел нужным  отослать Морозова из Москвы в
Кириллов  монастырь,  а  Траханиотов и  Плещеев  были  казнены.  В  связи  с
московскими волнениями летом, в июле, произошли беспорядки в Сольвычегодске,
в  Устюге  и  во  многих  других  городах;  везде  они  направлялись  против
администрации.
     Вскоре  после московских беспорядков правительство  решило приступить к
составлению  законодательного  кодекса. Это решение невольно  связывается  в
нашем  представлении  с  беспорядками:  такой давно  не виданный  факт,  как
открытый беспорядок  в Москве, конечно,  настойчивее и яснее  всего  показал
необходимость улучшений в деле суда  и законодательства. Так понимал  дело и
патриарх Никон;
     он говорил,  между прочим,  следующее:  "Всем ведомо, что собор был (об
Уложении) не  по воле, боязни ради и междоусобия от  всех черных людей, а не
истинныя  правды  ради".  Что  в то  время, т.е.  в 1648--1649 гг., в Москве
действительно чувствовали себя неспокойно, есть много намеков. В начале 1649
г. один из московских посадских, Савинка Корепин, осмелился даже утверждать,
что  Морозов и Милославский не  сослали князя Черкасского,  "боясь нас (т.е.
народа), для того, что весь мир качается".
     Необходимость улучшений в деле суда и законодательства чувствовалась на
каждом шагу, каждую минуту -- и правительством и народом. О ней говорила вся
жизнь,  и  вопросом праздного любопытства кажется  вопрос о том, когда  было
подано челобитье  о составлении кодекса, о котором (челобитье) упоминается в
предисловии к  Уложению (этим вопросом  много занимается  Загоскин, один  из
видных исследователей  Уложения).  Причины,  заставлявшие  желать пересмотра
законодательства,  были двояки. Прежде всего,  была потребность  кодификации
законодательного материала, чрезвычайно беспорядочного и случайного. С конца
XV в. (1497  г.)  Московское государство управлялось  Судебником Ивана  III,
частными царскими Указами и,  наконец, обычаем, "пошлиною" государственной и
земской.  Судебник  был  преимущественно  законодательством  о  суде и  лишь
мимоходом касался вопросов государственного устройства и управления. Пробелы
в нем постоянно пополнялись частными указами. Накопление их после  Судебника
повело к составлению второго Судебника, "царского" (1550  г.).  Но и царский
Судебник  очень  скоро  стал нуждаться  в  дополнениях  и  потому дополнялся
частными   указами   на   разные   случаи.   Эти   указы   называются  часто
"дополнительными статьями  к Судебнику".  Они собирались в приказах  (каждый
приказ собирал  статьи по своему роду  дел) и затем записывались  в "Указных
книгах". Указной книгой приказные люди руководились в своей административной
или  судебной  практике;  для  них  указ, данный  на  какой-нибудь отдельный
случай,  становился прецедентом во  всех  подобных случаях  и  таким образом
обращался   в   закон.   Такого  рода   отдельных  законоположений,   иногда
противоречащих  друг  другу, к половине  XVII в.  набралось  огромное число.
Отсутствие   системы   и   противоречия,   с   одной   стороны,   затрудняли
администрацию, ас  другой -- позволяли ей злоупотреблять законом. Народ  же,
лишенный возможности  знать закон, много  терпел от произвола и "неправедных
судов".  В XVII столетии в общественном сознании ясна уже потребность свести
законодательство в  одно целое, дать ему  ясные формулы, освободить  его  от
балласта и вместо массы отдельных законов иметь один кодекс.
     Но не только кодекс был  тогда нужен.  Мы видели, что  после  смуты при
Михаиле  Федоровиче  борьба  с  результатами  этой  смуты  --  экономическим
расстройством   и  деморализацией  --   была  неудачна.  В   XVII   в.   все
обстоятельства общественной жизни вызывали общую неудовлетворенность: каждый
слой населения имел свои pia desideria и ни один из них не был доволен своим
положением. Масса челобитий того времени ясно показывает нам, что не частные
факты беспокоили просителей, а что чувствовалась нужда  в пересоздании общих
руководящих норм общественной жизни. Просили не подтверждения и свода старых
законов, которые не облегчали жизни, а их пересмотра и исправления сообразно
новым требованиям жизни, -- была необходимость реформ.
     К делу составления кодекса были привлечены выборные  люди,  съехавшиеся
на собор из 130 (если не более) городов. Среди выборных насчитывалось до 150
служилых и  до 100 тяглых людей. Московских же дворян  и придворных чинов на
соборе было  сравнительно мало,  потому что от них  теперь потребовали также
выборных, а  не  допустили  их,  как  прежде  допускали,  поголовно.  Дума и
освященный  собор  участвовали   в  полном   своем   составе.   По   полноте
представительства этот собор можно назвать одним из удачнейших.  (Мы помним,
что  на  соборе  1613г. участвовали  представители только  50 городов). Этим
выборным  людям  новое  Уложение было  "чтено",  как  выражается предисловие
нового кодекса.
     Рассматривая  этот  кодекс   или,  как  его  называли,  "Уложение",  мы
замечаем,  что  это,  во-первых,  не  Судебник,  т.е.   не  законодательство
исключительно  о  суде,  а  кодекс   всех  законодательных  норм,  выражение
действующего права государственного, гражданского и уголовного. Состоя из 25
глав  и   почти  тысячи   статей,   Уложение   обнимает  собой   все   сферы
государственной жизни. Это был свод законов, составленный из старых  русских
постановлений с помощью права византийского и литовского.
     Во-вторых,  Уложение представляет  собой  не механический свод  старого
материала,   а  его   переработку;  оно   содержит  в   себе   многие  новые
законоположения, и  когда  мы всматриваемся в характер их и соображаем  их с
положением  тогдашнего общества, то замечаем,  что  новые статьи Уложения не
всегда    служат    дополнением   или   исправлением   частностей   прежнего
законодательства; они,  напротив, часто имеют  характер крупных общественных
реформ и служат ответом на общественные нужды того времени.
     Так, Уложение отменяет урочные лета  для сыска  беглых  крестьян и  тем
окончательно  прикрепляет  их  к  земле.  Отвечая  этим настоятельной  нужде
служилого сословия,  Уложение проводит  тем  самым крупную  реформу одной из
сторон общественной жизни.
     Далее, оно запрещает духовенству приобретать вотчины. Еще в XVI  в. шла
борьба против права  духовенства  приобретать земли  и владеть вотчинами. На
это право боярство да и все служилые  люди смотрели с большим удовольствием.
И вот сперва в 1580 г. было запрещено вотчинникам передавать свои вотчины во
владение  духовенства  по  завещанию  "на помин  души",  а  в  1584  г. были
запрещены  и прочие  виды приобретения духовенством земель.  Но духовенство,
обходя эти  постановления, продолжало собирать  значительные  земли в  своих
руках. Неудовольствие на это служилого сословия прорывается в XVII в. массой
челобитных,    направленных   против    землевладельческих   привилегий    и
злоупотреблений  духовенства  вообще  и  монастырей  в  частности.  Уложение
удовлетворяет этим челобитьям, запрещая  как духовным  лицам, так и духовным
учреждениям приобретать вотчины вновь  (но  прежде приобретенные отобраны не
были).  Вторым  пунктом  неудовольствия  против духовенства  были  различные
судебные  привилегии. И  здесь новый  законодательный  сборник  удовлетворил
желанию  населения: им учреждается Монастырский приказ, которому  с этих пор
делается  подсудным  в общем  порядке духовное  сословие,  и  ограничиваются
прочие судебные льготы духовенства.
     Далее,  Уложение  впервые  со  всей  последовательностью  закрепляет  и
обособляет посадское население, обращая его в замкнутый класс: так посадские
становятся прикрепленными к посаду. Из посада теперь нельзя уйти, зато  и  в
посад нельзя войти никому постороннему и чуждому тяглой общине.
     Исследователи   замечали,  конечно,  тесную  связь  между  всеми  этими
реформами  и обычными жалобами земщины в первой половине  XVII  столетия, но
недавно только в  научное сознание  вошла  идея  о  том,  что выборным людям
пришлось  не  только  "слушать"  Уложение, но  и  самим выработать  его.  По
ближайшему  рассмотрению  оказывается, что  все крупнейшие новизны  Уложения
возникли  по  коллективным челобитьям  выборных людей, по их инициативе, что
выборные  принимали  участие в составлении и таких частей  Уложения, которые
существенно их интересов не  касались.  Словом, оказывается, что, во-первых,
работы по Уложению вышли за пределы  простой кодификации, и, во-вторых,  что
реформы,  проведенные в  Уложении,  основывались на  челобитьях  выборных  и
проведены к тому же согласно с духом челобитий.
     Здесь-то и  кроется значение Земского собора 1648-- 1649 гг.: насколько
Уложение  было  реформой общественной,  настолько  оно  в своей программе  и
направлении вышло  из  земских  челобитий и программ. В нем  служилые классы
достигли  большего,  чем  прежде,  обладания  крестьянским трудом  и  успели
остановить дальнейший выход  вотчин из служилого  оборота. Тяглые  посадские
общины  успели добиться обособления  и  защищали себя от  вторжения в  посад
высших  классов  и от уклонений  от тягла со стороны своих членов. Посадские
люди этим самым достигли облегчения тягла, по крайней мере в будущем. Вообще
же  вся  земщина достигла некоторых  улучшений  в  деле суда  с боярством  и
духовенством и в отношениях к администрации.  Торговые люди на том же соборе
значительно  ослабили  конкуренцию  иностранных   купцов  через  уничтожение
некоторых их льгот. Таким образом, велико ли было значение выборных 1648 г.,
решить нетрудно: если судить по результатам их деятельности,  оно было очень
велико.
     Политическое значение момента.  Такова была  победа средних  классов на
соборе 1648 г. От  нового закона  они выигрывали, а проигрывали их житейские
соперники, стоявшие  наверху  и внизу тогдашней  социальной лестницы. Как  в
1612--1613 гг. средние  слои общества возобладали благодаря своей внутренней
солидарности  и  превосходству  сил,  так  в  1648  г.  они достигли  успеха
благодаря  единству  настроения  и действия  и  численному  преобладанию  на
соборе.  И все участники "великого земского  дела", каким  было  составление
Уложения, понимали  важность минуты. Одних она  радовала: те,  в  чью пользу
совершалась  реформа,  находили,  что  наступает  торжество  справедливости.
"Нынеча  государь  милостив,  сильных  из  царства  выводит, --  писал  один
дворянин другому,  --  и  ты, государь,  насильства  не заводи, чтобы мир не
поведал!" Некоторые  даже  находили, что следует  идти далее по  намеченному
пути  перемен. Так, курские  служилые люди были недовольны своим выборным на
соборе Малышевым  и  "шумели" на него, по одному  выражению, за то,  что  "у
государева  у Соборного уложенья по челобитью земских людей  не против  всех
статей государев  указ учинен", а по  другому выражению, за то,  что "он  на
Москве розных их  прихотей в Уложенье не исполнил". Но если одни  хотели еще
больше, чем  получили, то другим  и то, что было сделано, казалось  дурным и
зловещим.  Закладчики, взятые  из  льготной  частной  зависимости в  тяжелое
государево тягло, мрачно говорили, что "ходить нам по колено в крови". По их
мнению,  общество   переживало  прямую   смуту  ("мир  весь  качается"),   и
обездоленной  Уложением  массе  можно было  покуситься на  открытое  насилие
против  угнетателей,  потому что этой  массы будто  бы  все боялись. Не одно
простонародье думало таким образом. Патриарх  Никон подвергал резкой критике
Уложение, называя  его "проклятою" и беззаконною книгой. По его взгляду, оно
составлено "человеком прегордым", князем Одоевским несоответственно царскому
указанию  и  передано Земскому собору из боязни пред  мятежным  "миром".  Он
писал: "То  всем ведомо, что собор был не по воли, боязни ради и междоусобия
от  всех  черных людей,  а не  истинныя  правды  ради".  Разумеется,  Никона
волновали  иные чувства, чем  боярских закладчиков,  в  большой  записке  он
доказывал,  что первоначальные намерения государя заключались  в  том, чтобы
просто собрать старые законы "ни в  чем же отменно" и преподать их светскому
обществу,  а  не  патриарху  и  не  церковным  людям.  Обманом  же  "ложнаго
законодавца" Одоевского  и междоусобием от всех черных людей вышел "указ тот
же патриарху со стрельцом  и с мужиком" и были  допущены вопиющие  нарушения
имущественных и  судебных  льгот духовенства  в новых  законах,  испрошенных
земскими  людьми.  Поэтому  Никон не  признавал законности Уложения и не раз
просил государя Уложение "отставить", т.е. отменить. Таково было отношение к
собору  и  его  Уложенной  книге у самого яркого представителя  и  тогдашней
иерархии.  Можем  быть уверены,  что  ему  сочувствовали  и  прочие; реформа
Уложения колебала самый принцип независимости и особенности церковного строя
и подчиняла церковные лица и владения общегосударственному суду; мало  того,
она  больно  затрагивала хозяйственные интересы  церковных  землевладельцев.
Сочувствия к ней в духовенстве быть не могло, как не могло быть и сочувствия
к  самому Земскому  собору, который провел реформу. Боярство также  не имело
основания одобрять соборную практику 1648  г.  В  середине XVII столетия  из
рассеянных смутой  остатков старого  боярства как княжеского  происхождения,
так  и с  более  простым "отечеством"  успела  сложиться новая  аристократия
придворно-бюрократического   характера.  Не   питая   никаких   политических
притязаний,   это  боярство  приняло  "приказный"  характер,   обратилось  в
чиновничество  и,  как мы видели, повело управление мимо соборов. Хотя новые
бояре и их  помощники, дьяки,  сами  происходили из рядового  дворянства,  а
иногда  и  ниже, тем не менее у  них был  свой  гонор  и  большое стремление
наследовать не только земли старого боярства, но и землевладельческие льготы
старого  типа,  когда-то характеризовавшие собой удельно-княжеские владения.
Обработанные И. Е. Забелиным  документы  вотчин  знаменитого  Б. И. Морозова
вводят нас в точное разумение тех чисто  государственных приемов управления,
какие существовали  во  "дворе" и  в "приказах"  Морозова. Вот эта-то широта
хозяйственного    размаха,    поддерживаемая    льготами    и    фактической
безответственностью  во  всем,  и  послужила  предметом   жалоб  со  стороны
мелкопоместного служилого люда и  горожан. Уложение проводило начало  общего
равенства  перед законом  и  властью ("чтобы Московскаго  государства всяких
чинов людям, от большаго и до меньшаго  чину, суд и  расправа была во всяких
делех  всем  ровна")  и  этим  становилось  против  московского  боярства  и
дьячества  за  мелкую  сошку  провинциальных  миров.  Притязания  этой сошки
охранить себя посредством соборных челобитий от обид  насильников московская
администрация свысока называла "шумом" и "разными прихотьми", а  шумевших --
"озорниками". Тенденция  Уложения и  челобитья соборных людей никак не могли
нравиться московской и боярской и дьяческой бюрократии.
     Так, с ясностью обнаруживается, что созванный для умирения страны собор
1648  г. повел к разладу и неудовольствиям в  московском обществе. Достигшие
своей  цели соборные  представители  провинциального  общества  восстановили
против себя сильных  людей и крепостную массу.  Если последняя, не мирясь  с
прикреплением  к тяглу  и  к  помещику,  стала  протестовать  "гилем"  (т.е.
беспорядками)  и  выходом  на  Дон,  подготовляя  там  разиновщину,  --   то
общественная вершина избрала легальный путь действий и привела правительство
к полному прекращению Земских соборов.
     Земский собор  1648 г.  был  самым  полным,  самым  деятельным  и самым
влиятельным   из  соборов   при  новой  династии.   Почетно  поставленные  и
обеспеченные  казной   на   все   времена  работ  в  Москве,  выборные  люди
привлекались  иногда в ряды московской администрации не только для отдельных
поручений, но и  на  должности  по  местному  и  центральному управлению. Им
вместе  с  внешним  почетом оказывалось  и  доверие.  Но в  то  же  время  в
обстоятельствах собора 1648 г. крылись уже причины  быстрой развязки,  конца
соборов.  Конец  этот пришел так  нежданно,  что позднейшему  наблюдателю он
может показаться как бы переворотом в правительственной системе.
     После собора об Уложении  в Москве были  еще соборы в 1650, 1651 и 1653
гг. Первый  из них занимался вопросом об умиротворении Пскова, где тогда шло
очень острое брожение. Два последних были посвящены вопросу о  присоединении
Малороссии. Последнее заседание собора  1653  г.  происходило  1 октября,  и
более соборы  в Москве не созывались.  Можно думать, что  от них  московское
правительство отказалось сознательно. После  1653  г., в тех случаях,  когда
признавалось  необходимым  обратиться к  мнениям  сведущих людей,  в  Москве
созывали  на  совет  уже не  "всех чинов выборных  людей",  а представителей
только того сословия, которое было всего ближе к данному делу. Так,  в 1660,
1662--1663 гг. шли  совещания  бояр с гостями и тяглыми  людьми г. Москвы по
поводу денежного и экономического кризиса. В  1672  г.  в Посольском приказе
высшее московское купечество было привлечено к  обсуждению армянского  торга
шелком;  в 1676 г. тот же вопрос был  предложен гостям в Ответной палате.  В
1681--1682  гг. в Москве  были  две  односословные комиссии: одна, служилая,
занималась вопросами  военной  организации,  другая,  тяглая,  --  вопросами
податного обложения; обе были под  руководством одного представителя,  князя
В.  В. Голицына,  но ни разу не  соединились в одну палату  выборных. Только
однажды  члены  служилой  комиссии  вместе  с  освященным  собором  и  думой
составили общее заседание  для  торжественной  отмены местничества; но  это,
конечно, не был Земский собор в том смысле, как мы  условились понимать этот
термин. Прибегая  к  совету  с  экспертами  в  тех  делах,  где  требовались
специальные сведения,  московская власть  в общих делах,  хотя бы  и большой
государственной  важности, довольствовалась "собором" властей и бояр. Так, в
1673  и  1679  гг.  экстренные  денежные сборы  ввиду войны  с турками  были
назначены  приговорами  освященного  сбора  и  думы.  Ранее  же  такие сборы
назначались неизменно  Земскими соборами. Словом,  после 1653  г. московское
правительство систематически стало заменять соборы другими видами совещаний,
на которые ему указывала традиция. Мы  видели, что и комиссия сведущих людей
при Боярской думе, и  "соборы" властей  и бояр существовали  еще до смутного
времени  и были  освящены  еще большей давностью,  чем выборные "советы всей
земли". Признав последние нежелательными, легко  обратились к первым, видя в
них не меньше смысла, но больше удобств и безопасности.
     Однако  земские  люди,  заметив  перемену  в отношении власти к Земским
соборам, не скрыли при случае,  что  со  своей  стороны они дорожат опальным
учреждением.  Когда  в  1662 г.  в смутную пору  тяжелого денежного  кризиса
московское правительство  неоднократно  звало  на  совет  московских гостей,
людей  гостиной и суконной сотен и черных сотен и слобод, то все эти люди  в
числе  мер к  пресечению  кризиса  предлагали созвать собор: "То дело  всего
государства, всех городов и всех чинов,  -- говорили гости и торговые  люди,
--  и о том  у  великаго государя милости  просим,  чтобы  пожаловал великий
государь,  указал для того дела взять изо всех чинов на Москве и из  городов
лучших людей по 5 человек, а без них  нам  одним  того великаго дела на мере
поставить невозможно". Черные люди просили того же: "О том великаго государя
милости  просим, чтобы  великий государь  указал взять изо всяких чинов и из
городов лучших  людей,  а  без городовых людей о медных деньгах  сказать  не
уметь, потому что то дело всего государства и  всех  городов и  всяких чинов
людей". Но судьба соборов была уже  решена, и великий государь соборов более
не созывал.
     После  сказанного   нами  нет  надобности  много  говорить  о  причинах
прекращения соборов. Служа в XVII  в. политическим  органом  средних классов
московского  общества, соборы  были  сначала  в  тесном единении с монархом,
который в момент избрания  своего  сам был излюбленным вождем тех же средних
классов. Дружное  соправительство двух родственных политических авторитетов,
царя  и  собора,  продолжалось до  того времени, пока  верховная  власть  не
эмансипировалась  от  сословных  влияний  и  пока  вокруг  нее не  сложилась
придворно-аристократическая  бюрократия. При  первых  же  признаках  разлада
между земским представительством и "сильными людьми", между нижней и верхней
палатами  Земского  собора  1648   г.,   правительственная  среда  перестает
пользоваться  помощью   собора   и  прибегает  к   другим  видам  совещаний,
существовавшим издавна  в  московском  обиходе.  Земскому  собору  перестают
доверять,  потому  что  связывают  его деятельность с  тем  "в миру  великим
смятением",  которое  колебало  государство  в  1648--1650  гг.  Власть ищет
дальнейшей опоры уже  не  в соборах, а в собственных исполнительных органах:
начинается  бюрократизация  управления,   торжествует   "приказное"  начало,
которому Петр Великий дал полное выражение в своих учреждениях.
     Такова была внутренняя  причина  падения  соборов. Не сомневаемся,  что
главным  виновником  перемены  правительственного  взгляда  на  соборы   был
патриарх Никон. Присутствуя  на  соборе 1648 г.  в сане архимандрита, он сам
видел  знаменитый собор;  много позднее он выразил свое отрицательное к нему
отношение  в очень резкой  записке. Во второй  половине 1652 г.  стал  Никон
патриархом.  В это  время малороссийский вопрос был уже  передан на суждение
соборов. Когда  же в 1653 г. собор  покончил с этим вопросом, новые дела уже
соборам не  передавались. Временщик и иерарх  в одно и то же время, Никон не
только пас церковь, но ведал  и  все  государство. При его-то  власти пришел
конец Земским соборам.
     Внутренние  затруднения.  В деле составления Уложения интересна,  между
прочим, та частность, что готовые статьи его обнародовались в виде отдельных
законоположений  и  приводились  в исполнение  ранее выхода  в  свет  самого
Уложения, напечатанного только в мае 1649 г. Таким образом, в Москве знали о
результатах  законодательных  трудов  раньше 1649  г. и  на  многие  реформы
смотрели с  неодобрением. Те  люди,  против  интересов которых  шли реформы,
позволяли  себе  тихомолком  говорить непристойные  речи. Но  вместе  с  тем
волнение в Москве было заметно настолько, что на 6  января  1649 г. москвичи
ждали  беспорядков.  Однако их не было. Любопытно при  этом, что недовольные
реформами  (много  было   недовольных   прикреплением   посадских)   считали
виновниками нововведений  "старых неприятелей" Морозова и Милославского. Про
них со злобой говорили, что царь Алексей "глядит все изо рта бояр Морозова и
Милославскаго; они всем владеют".
     В Москве, однако,  дело обошлось благополучно.  Но через  год (в начале
1650 г.)  начались  беспорядки  во  Пскове,  а  за  Псковом  взволновался  и
Новгород. Бунтовали против бояр (т.е. администрации) и против Морозова с его
"приятелями-немцами". В  это  время по  договору  со  Швецией  правительство
отпускало в Швецию крупные суммы денег и большие запасы хлеба. Вывоз денег и
хлеба за границу народ  счел за  измену  со стороны бояр. "Бояре шлют хлеб и
деньги немцам, а государь того не ведает", -- говорил народ и задерживал "до
государева указу" шведских гонцов с деньгами, а также не давал везти хлеб. В
Новгороде  мятеж окончился  скоро,  но псковские  жители волновались гораздо
упорнее.  Замечательно, что во всех волнениях  начала  царствования  Алексея
Михайловича  преимущественно   участвовали   промышленные   слои  населения,
посадские  люди.  Причину  этого,  конечно,  надо  искать  в  очень  тяжелом
положении этих классов  в половине  XVII  в. Во Пскове мятеж принял обширные
размеры и очень острый характер. Местные власти  потеряли всякий  авторитет.
Псковичи  творили насилия и над посланными  из Москвы для расследования дела
думными людьми.  Тогда в Москве решили  в виде  острастки употребить  против
Пскова военную силу. Кн.  Хованский  с небольшим отрядом  осадил  город,  но
псковичи  не сдавались.  В  июле  1650  г.  озабоченное  мятежом  московское
правительство решается  отправить  из Москвы епископа Рафаила Коломенского с
выборными москвичами  для увещания мятежников, и  это увещание подействовало
лучше  войск  Хованского. Псковичи  послушались  и  принесли  повинную.  Как
серьезно  смотрело  на  этот мятеж московское  правительство,  видно уже  из
одного  факта  созвания  по поводу  мятежа Земского собора в июле  1650  г.,
постановления  которого,   впрочем,  неизвестны.  Вероятно,  они  отличались
мягкостью.  Правительство  вообще  избегало  тогда  крутых мер,  может быть,
потому,  что  в  то время  была везде наклонность  к волнениям;  ни  в  одно
царствование  не было их так много, как в  царствование Алексея Михайловича.
Что волнения тогда были  не в  одном  Пскове и что в  Москве было  не совсем
спокойно, видно из того, что после собора в  Посольский приказ были призваны
московские  тяглецы,  которые получили здесь инструкции "извещать государя о
всяких людях, которые станут воровские речи говорить".
     В  таком  положении  находились  дела,  когда  назревал  малороссийский
вопрос.  Из-за Малороссии Россия  с  1654 г,  втянулась  в  войну с Польшей.
Несмотря  на  удачу войны,  недостаток  средств  у  правительства  и  плохое
экономическое  положение  народа  скоро   дали  себя  знать.   Правительству
приходилось  прибегать  к экстренным сборам  (в 1662 и 1663  гг.  собиралась
"пятая"  деньга, как бывало при Михаиле Федоровиче), но и их  не  хватало, и
правительство пробовало  сокращать свои расходы. Однако, видя, что все такие
попытки  далеко не  удовлетворяют желаемой цели, оно попробовало извернуться
из  затруднительного  положения,  произвольно  увеличивая  ценность ходившей
монеты.  В  то  время своих  золотых у  нас еще не было, а в обращении  были
голландские и немецкие  червонцы, причем голландский червонец имел  ценность
одного  рубля,  а  серебряный  ефимок (талер) ходил  от 42  до 50  коп.,  и,
перечеканивая его  в  русскую серебряную  монету,  правительство  из  ефимка
чеканило 21 алтын  и 2 деньги, т.е. около 64 коп., и таким образом на каждом
ефимке выгадывало 15--20 коп. (по словам Котошихина).
     В  этом,  конечно, заключалась уже значительная  выгода  казне.  Но  ее
хотели еще увеличить и стали ефимкам придавать ценность рубля; с этой  целью
клеймили их; клейменный ефимок  везде принимался  за  рубль, неклейменные же
ефимки ходили по обычной цене 42--50 коп. Такая мера правительства неминуемо
повела  к  подделкам  клейма на  ефимках,  а  это  последнее  обстоятельство
вызвало,  в свою  очередь, вздорожание припасов вместе с недоверием  к новой
монете.  Тогда  в 1656  г. боярин Ртищев предложил проект, состоявший в том,
чтобы пустить в оборот, так сказать, металлические ассигнации,  --  чеканить
медные деньги одинаковой формы  и  величины с серебряными  и выпускать их по
одной цене с ними. Это шло  довольно удачно  до 1659  г.,  за 100 серебряных
коп.  давали 104 медных. Затем серебро стало исчезать из  обращения,  и дело
пошло хуже, так что в 1662 г. за 100  серебряных давали 300--900 медных, а в
1663  г.  за  100 серебряных не  брали  и  1500  медных. Одним словом, здесь
произошла история, аналогичная той, которая 80 лет спустя случилась с Джоном
Ло во  Франции. Почему  же  смелый  проект Ртищева, который мог  бы  оказать
большую помощь московскому правительству, так скоро привел его к кризису?
     Беда  заключалась  не в  самом  проекте,  смелом,  но  выполнимом, а  в
неумении воспользоваться  им и в громадных злоупотреблениях. Во-первых, само
правительство слишком щедро  выпускало медные деньги и уже тем содействовало
их  обесцениванию.  По словам Мейерберга, в  пять лет выпущено было 20  млн.
рублей -- громадная  для того времени сумма. Во-вторых, успеху дела помешали
огромные злоупотребления. Тесть  царя,  Милославский, без  стеснения чеканил
медные  деньги и,  говорят,  начеканил  их до  100 тыс.  Лица,  заведовавшие
чеканкой  монеты,  из своей  меди делали деньги себе  и даже  позволяли,  за
взятки,  делать это посторонним людям. Наказания  мало помогли делу,  потому
что главные  виновники и попустители (вроде Милославского)  оставались целы.
Рядом с этими злоупотреблениями должностных лиц  развилась и тайная подделка
монеты  в  народе,  хотя подделывателей жестоко  казнили. Мейерберг говорит,
что,  когда он был в Москве,  до  400  человек сидело в тюрьме  за  подделку
монеты (1661 г.); а  по свидетельству Котошихина, всего "за  те деньги" были
"казнены в  те  годы смертной казнью больше 7000 человек". Сослано  было еще
больше, но зло не прекращалось; даже, говорят, из-за границы везли фальшивые
деньги.
     Таковы  были  причины,   обусловившие  неудачу   московской  финансовой
операции.  Прежде  всего  открытое недоверие к  медным  деньгам появилось  в
новоприсоединенной Малороссии, где от московских войск, получавших жалованье
медными деньгами, вовсе не стали брать их. И на Руси проявилось то же самое:
кредиторы,  например, требовали от  должников  уплаты  долга  серебром и  не
хотели  брать  меди.   Появилась  с   обесценением  медных   денег  страшная
дороговизна, так что  многие умирали с голода, как говорит Котошихин, а в то
же время подати увеличивались платежом "пятой деньги" на польскую войну. При
таких  обстоятельствах  в Москве и  других  местах заметно  стало  волнение.
Приписывая  вину своего тяжелого положения нелюбимым боярам и  обвиняя  их в
измене  и  в   дружбе  с  поляками,  в   июле  1662   г.  народ,  знавший  о
злоупотреблениях при чеканке  монеты, поднял открытый  бунт в Москве  против
бояр  и толпой  пошел к царю в Коломенское просить управы на бояр. "Тишайший
царь"  Алексей Михайлович  лаской  успел было успокоить  толпу, но ничтожные
случайные  обстоятельства  раздули волнения снова, и  тогда бунтовщики  были
усмирены военной силой.
     Видя  неудачный  исход  своего  предприятия, и  без мятежных  протестов
правительство решило в 1663 г. отменить медные деньги, стало выдавать войску
жалованье серебром  и запретило  частным лицам не только производить расчеты
на медные деньги, но даже и держать их у себя;
     представлялось  на  выбор: или  самим  сливать  медные  деньги,  или  в
известный срок представить в казну  и получить за каждый рубль медный только
десять денег серебряных, т.е. 1/20 часть первоначального курса. Эта неудачно
окончившаяся  операция тяжело  отозвалась на благосостоянии народа,  очень и
очень многих приведя к полному разорению.
     Все волнения  середины  XVII в., имевшие в  основе своей  экономическую
неудовлетворенность   населения,   питали   чувство   протеста   в   массах,
способствовали  их брожению и подготовили исподволь  то громадное  движение,
которым завершилась общественная жизнь  времени  царя Алексея.  Мы говорим о
бунте Стеньки Разина. Бунт этот был  чрезвычайно силен  и  серьезен и, кроме
того,  значительно  отличался  от предыдущих  волнений.  Те  имели  характер
местный, между  тем  как бунт Разина имеет уже характер  общегосударственной
смуты. Он явился результатом не только неудовлетворительности экономического
положения, как то  было в прежних беспорядках, но и результатом недовольства
всем  общественным  строем.  Прежние  волнения,   как  мы  знаем,  не  имели
определенных   программ,   они   просто  направлялись  против   лиц   и   их
административных  злоупотреблений, между тем  как разинцы, хотя  и  не имели
ясно   сознанной  программы,   но  шли  против  "боярства"   не  только  как
администрации,  но и как верхнего общественного слоя; государственному строю
они  противопоставляли  казачий.  Точно  так  же  и  люди,  участвовавшие  в
восстании, были не прежней среды: здесь уже не было,  как раньше,  на первом
плане городское  тяглое население.  Движение началось  в  казачестве,  затем
передалось крестьянству и, только  отчасти, городским людям  --  посадским и
низшим служилым людям.
     В  объяснение причин  этого  крупного  движения  мы имеем  два  мнения,
прекрасно  дополняющих  друг  друга.  Это  мнения  Соловьева  и  Костомарова
(позднее появился очерк проф. Фирсова).
     Во   время  Алексея  Михайловича,  говорит   Соловьев,  не  только   не
прекратился выход  в казаки  известной  части народонаселения, но, напротив,
число  беглых  крестьян  и  холопей,   искавших  этим  путем  улучшить  свое
положение,  еще  увеличилось  вследствие  тяжелого экономического  положения
народа.  С  присоединением  Малороссии  беглецы  направились было  туда,  но
московское  правительство,  не  желая  признавать Украину  казацкой страной,
требовало оттуда выдачи бежавших.  Таким образом вольной "сиротскою дорогою"
оставалась  только дорога  на  Дон, откуда  не было выдачи.  Народа  на Дону
поэтому все прибывало, а средства пропитания сокращались; в половине XVII в.
выходы из Дона и Днепра, т.е. в Азовское и Черное моря, были закрыты Польшей
и татарами:  воевать  казакам  и "зипунов  доставать" стало негде.  Впрочем,
оставались еще Волга и Каспийское море,  но  устье Волги  находится  в руках
Московского государства, там стоит Астрахань. Однако казачество потянулось к
Волге; но сначала образуются мелкие разбойничьи шайки, приблизительно с 1659
г.  Скоро  у этих шаек находится  способный  вождь, и движение, начавшееся в
малых размерах, все расширяется, и из мелких разбойничьих отрядов образуется
огромная шайка, которая  прорывается в Каспийское  море  и там добывает себе
"богатые зипуны".  Но  возвращение из Каспийского моря на Дон было  возможно
только  хитростью:  надо было мнимой покорностью достать себе пропуск домой,
обязавшись вторично не ходить на море. Этот пропуск дан, но казаки понимают,
что другой раз похода на Каспий  им безнаказанно не сделать: после их первой
проделки дорога с Волги в море закрыта для  них крепко. Лишась таким образом
последнего выхода, голытьба казацкая опрокидывается тогда внутрь государства
и  поднимает  с собой низшие  слои  населения  против  высших.  "Таков смысл
явления,  известного в нашей истории  под именем бунта  Стеньки Разина",  --
заключает Соловьев (см.: Ист. Росс., т.  XI, гл. I). Надо, однако, заметить,
что его  объяснения  касаются только казачества и не выясняют тех причин, по
которым казачье движение передавалось и земским людям.
     Что касается Костомарова,  то последний  видит в бунте эпизод  исконной
борьбы   "двух  коренных   укладов   русского   быта,   удельно-вечевого   и
единодержавного"   (в  XVII  в.  их   приличнее  назвать  государственным  и
казачьим).  Нашествие  Стеньки  Разина  не  удалось,  потому что  казачество
выдохлось, оно не  могло стать "новым  началом",  внести  в  жизнь  что-либо
свежее,  не  могло,  потому  что  само  по  себе  было  "старым  укладом"  и
подверглось старческому  разложению. Надо при этом заметить,  что Костомаров
не  считает  здесь  казачество чем-то  отдельно  существующим,  --  для него
казачество не  есть общество, образовавшееся вне государственной территории;
для него оно совокупность всех недовольных общественным строем и уходящих из
этого строя на окраины  государства.  И таких  в  XVII  в. было очень много.
Мастерским, хотя и  односторонним обзором  внутреннего состояния Московского
государства Костомаров показывает, "что причины  побегов,  шатаний  и вообще
недовольства обычным  ходом жизни (т.е. вообще причины появления казачества)
лежал и во  внутреннем  организме гражданского порядка", и  его исследование
достаточно объясняет нам,  каким образом казачий  бунт  стал  земским  (см.:
Костомаров. "Монографии и исследования", т. II).
     Вообще  в  деле  Стеньки  Разина необходимо различать  эти две стороны:
казачью  и  земскую. Движение  было  сперва чисто казачьим и носило характер
"добывания зипунов", т.е.  простого, хотя и крупного, разбоя,  направленного
против  русских  и  персиян.  Вожаком  этого   движения  был  Степан  Разин,
составивший себе шайку из так  называемой "голытьбы". Это были новые казаки,
люди беспокойные,  всегда  искавшие случая  погулять  на  чужой счет.  Число
такого рода "голутвенных" людей  на Дону все увеличивалось от прилива беглых
холопей -- крестьян и частью посадских людей из Московского государства. Вот
с  такой-то шайкой и стал разбойничать Стенька,  сперва  на Волге и затем на
берегах Каспийского моря. Разгромив берега Персии, казаки с богатой  добычей
воротились в 1669 г. на Волгу, а оттуда  направились  к Дону, где Разин стал
пользоваться громадным значением, так как слава о его подвигах и богатствах,
награбленных казаками,  все  более  и более распространялась  и все  сильнее
привлекала  к  нему  голутвенных  людей. Перезимовав  на  Дону,  Разин  стал
разглашать, что идет против московских бояр, и, действительно, набрав шайку,
летом 1670 г. двинулся на Волгу, уже  не  с разбоем, а с бунтом.  Взяв почти
без  боя  Астрахань  и  устроив город  по образцу  казачьих  кругов,  атаман
двинулся вверх по Волге и таким образом  дошел до  Симбирска. Здесь-то стала
подниматься  и  земщина,  повсюду  примыкая  к казакам на их пути, восставая
против высших  классов  "за царя против  бояр". Крестьяне грабили  и убивали
своих помещиков, соединялись в шайки и  примыкали  к казакам. Возмутились  и
приволжские инородцы,  так  что  силы  Разина  достигли  огромных  размеров;
казалось, все  благоприятствовало его планам взять Нижний и Казань и идти на
Москву, как  вдруг  его  постигла неудача  под Симбирском.  Стенька потерпел
поражение  от  князя  Барятинского,  у  которого  часть войска  была обучена
европейскому  строю. Тогда, оставив крестьянские  шайки  на произвол судьбы,
Разин бежал с  казаками  на  юг  и попытался поднять весь Дон, но здесь  был
схвачен старыми  казаками, всегда бывшими  против  него, свезен  в Москву  и
казнен  (в 1671  г.). Вскоре  было  подавлено  и  земское  восстание  внутри
государства,  хотя  крестьяне  и  холопы  продолжали   еще  некоторое  время
волноваться,   да   в   Астрахани  еще  свирепствовала  казацкая  шайка  под
начальством   Васьки   Уса.   Но   и  Астрахань  сдалась   наконец   боярину
Милославскому, и главные мятежники были казнены.
     Напряжение   законодательной   деятельности.   Теперь   уместно   будет
возвратиться  к  обзору  законодательной  деятельности Алексея  Михайловича,
который мы начали оценкой Уложения 1648--1649гг.
     Мы  уже  говорили о  значении  этого Уложения, бывшего не только сводом
законов, но и реформой, давшей чрезвычайно  добросовестный ответ  на нужды и
запросы  того времени. Оно  одно составило  бы  славу  царствования  Алексея
Михайловича, но  законодательство  того  времени  не  остановилось  на  нем.
Отношения  между  законодательством и жизнью  таковы, что  последняя  всегда
опережает первое, общественная жизнь  всегда ускользает из  рамок известного
кодекса. Закон обыкновенно выражает и закрепляет собой один момент в течении
государственной  жизни  и  общественных  отношений,   между  тем  как  жизнь
непрестанно развивается и усложняется, с каждой новой  минутой требует новых
законодательных  определений  и  упраздняет  частности  в  законодательстве,
словом,  отражается  на нем.  Чем  содержательнее  жизнь,  чем  быстрее  она
прогрессирует, тем скорее и глубже совершаются изменения в законодательстве,
и наоборот,  чем больше  застоя  в  жизни, тем неподвижнее законодательство.
XVII век далеко не был временем застоя.  Со времени  Алексея Михайловича уже
резкими  чертами  отмечается  начало  преобразовательного  периода  в  жизни
Московского государства,  является сознательное стремление  к преобразованию
начал  нашей  жизни,  чего   не  было  еще  при  Михаиле  Федоровиче,  когда
правительство строило  государство  по старым  досмутным образцам.  Общество
жило  напряженно,  и  эта  напряженность  жизни  очень  скоро  отозвалась на
Уложении  тем, что оно  стало отставать  от  жизни и  требовало изменений  и
дополнений.  И вот, начиная с 1649 г.  и  вплоть до  эпохи  Петра  Великого,
появляется множество так называемых Новоуказных статей, вносивших в Уложение
необходимые  поправки  и  дополнения.  Полное собрание законов, составленное
Сперанским, задавшимся мыслью вместить в него все указы правительства, но не
достигшим этой цели, за время с 1649 по 1675 г. вмещает 600 с лишком указных
статей, за время Федора Алексеевича -- около 300,  а о 1682 по 1690 г. (т.е.
до единодержавия Петра) --  до  625. В сумме это составляет до 1535  указов,
дополняющих Уложение.
     Большинство  их имело  характер  частных указов  --  указов  на случай,
возникших  путем дьячих  докладов в Боярскую  думу, но  среди  этих  частных
постановлений  встречаются часто,  уже  при  Алексее  Михайловиче,  довольно
обширные  и  развитые  законоположения   общего  характера,  которые  служат
несомненным свидетельством быстрого государственного роста.
     Из  таких общих  законоположений, носящих  характер отдельного  кодекса
постановлений  относительно   одной  какой-нибудь   сферы  народной   жизни,
замечательны следующие:
     1)  Указ  о  таможенных  пошлинах  с  товаров, возникший  из  челобитья
торговых   людей.   Надо   сказать,  что   в   Московском  государстве  было
замечательное разнообразие торговых пошлин. Товары при их передвижении много
раз  подвергались  подробной оценке и  оплачивались пошлинами. Купец  платил
повсюду: с него брали явочную  пошлину,  езжую, мыт и т.  п. И вот в XVII в.
правительство стремится свести эти пошлины  к немногим  видам.  Значительная
соляная пошлина 1646 г., обязанная своим происхождением любимцу царя Алексея
--   Морозову,  является   подобной  попыткой,   имевшей  своим  результатом
неудовольствие   народа   против   ее   виновника.   Попыткой,   аналогичной
вышеупомянутой, представляется указ 1653 г. о  "взимании таможенных пошлин с
товаров  в  Москве  и городах  с показаниями,  по сколько  взять и  с  каких
товаров" (Полн. собр. зак., т. 1, No 107).
     2) Такое стремление к упрощению пошлин сказалось и в "Уставной грамоте"
30 апреля 1654 г., трактующей  об откупных злоупотреблениях, и в ограничении
некоторых
     пошлин,  особенно  приезжей,   причем  последняя  заменялась  известным
процентом с каждого рубля оценки товара (Полн. собр. зак., 1, No 122).
     3) В известном "Новоторговом  уставе" 1667 г.  (Полн. собр. зак., 1, No
408),  заменившем  все  торговые сборы прежнего времени одним  сбором десяти
денег  с  рубля, с  особенной  ясностью  отражается  вышеупомянутое  желание
правительства:  вновь  учрежденную  пошлину  в  10  денег  постановлено было
взимать с продавца  при  продаже товара; но в случае, если он заплатил часть
ее раньше при  покупке товара, он уплачивал при продаже его  только  то, что
оставалось до 10 денег. Новоторговый устав, состоящий из 101 статьи (94 ст.+
7 дополнительных), представляет собой
     целое  законодательство  о торговле. В  нем  очень подробно разработаны
правила  относительно  торговли  русских  купцов с другими  государствами  и
торговли иностранцев  в Московском государстве. Иностранцам была  запрещена,
между  прочим,  розничная  торговля,  продавать же оптом  они  могли  только
московским купцам  и  купцам  тех городов,  где  они  сами торговали.  Этим,
конечно, старались  провести  товар  через возможно большее количество рук и
тем способствовать  таможенным выгодам казны.  Кроме положений собственно  о
торговле Новоторговый устав старается обеспечить  торговых людей от судебной
волокиты и вообще от злоупотреблений администрации.
     Все  вышеприведенные  новоуказные  статьи  имели  в   виду  торговое  и
промышленное  население  и  были,  весьма  вероятно,  в  некоторой  связи  с
волнениями первой половины царствования Алексея Михайловича.
     4)  Более общим значением  обладают  "Новоуказные  статьи  о  татебных,
разбойных и убийственных делах" (ПСЗ, 1, No 431), изданные в  январе 1669 г.
и представляющие собой  переработку  и дополнение XXI и  XXII глав  Уложения
(XXI  гл. "О  разбойных и татебных делах"  и XXII  гл.  "О смертной казни  и
наказаниях").  Уголовное  законодательство Московского  государства  сказало
здесь  свое  последнее слово.  К 130  статьям  Уложения уголовного характера
здесь оно прибавило  128  статей,  из которых часть  есть не что  иное,  как
повторение  предыдущего,  другая  же  часть   представляет   переработку   и
дополнение действовавшего кодекса.
     В обзоре  законодательной деятельности Алексея  Михайловича  необходимо
упомянуть еще об изданиях так называемой Кормчей книги, или Номоканона. Этим
именем называются памятники греческого церковного права,  заключающие в себе
постановления  византийских императоров  и  церкви  относительно  церковного
управления и суда. Греческие Номоканоны, возникавшие в Греции с XI в., очень
рано (по мнению А. С. Павлова, еще в  XI в.)  перешли в славянских переводах
на Русь  и  получили  у  нас  силу  закона  в  церковных делах. На  Руси они
дополнялись  позднейшими  церковными  постановлениями  и светскими  русскими
законами (например, к  ним прибавлялась в полном составе "Русская  Правда").
Эти последние дополнения  светского характера вызывались необходимостью  для
духовенства следить за развитием нашего законодательства  по делам уголовным
и  особенно  государственным,  так  как  духовенство   имело   право  судить
население, жившее на его землях, и часто призывалось на совет к государям по
делам светским.
     В  свою  очередь,  и  светская  власть  нуждалась  в знании  Номоканона
благодаря  тому,  что  вошедшие  в  Номоканон   постановления   византийских
императоров имели  на  Руси силу действующего  права.  Известные под  именем
градских законов, эти постановления применялись у нас в сфере светского суда
и были приняты как источник при составлении Уложения. В 1654 г. царь Алексей
Михайлович  разослал  для  руководства  воеводам  выписки из  этих  градских
законов,  находящихся в Кормчей книге. Таково  было  значение  Номоканона  в
древней Руси.
     При  Алексее  Михайловиче  в первый раз Кормчая была издана  патриархом
Иосифом в 1650 г.; но в 1653 г. это издание было исправлено Никоном, который
нашел нужным прибавить к прежней Кормчей  некоторые статьи, которых ранее не
было; между прочим, им была прибавлена так называемая "Donatio Constantini",
та  самая подложная грамота  Константина Великого,  которой  папы  старались
оправдать  свою  светскую  власть.  Подобная прибавка была сделана  Никоном,
конечно, в видах большего возвышения патриаршей власти.
     Из   нашего  беглого  обзора  видно,  какой   плодовитостью  отличалась
законодательная  деятельность  времени   Алексея   Михайловича.   Хотя   эта
деятельность  и  была  одушевлена  искренним  желанием  народной  пользы  и,
постоянно  прислушиваясь  к  земским  челобитьям, давала по мере возможности
благоприятные ответы  на них, тем  не менее  она не успокаивала государства,
прямым доказательством  чего  служат частые бунты и беспорядки в продолжение
всего царствования.

     Церковные дела при Алексее Михайловиче
     Никон. Обратимся теперь к делам времени царя Алексея в сфере церковной.
Значение  тогдашних  церковных  событий  было очень  велико:  тогда  начался
раскол, остающийся и  теперь  еще  вопросом  не только истории, но  и жизни;
тогда же возник  вопрос об отношениях церковной и светской властей. И тот  и
другой  вопросы  связаны  с  деятельностью   Никона.  Поэтому  прежде  всего
обратимся к самой личности замечательного патриарха.
     Патриарх  Никон, в миру Никита, один из  самых крупных могучих  русских
деятелей  XVI  в.,  родился  в  мае 1605 г.  в крестьянской  семье,  в  селе
Вельеманове близ  Нижнего  Новгорода. Мать  Никиты  умерла вскоре после  его
рождения, и ему, еще ребенком,  пришлось много вытерпеть от  мачехи, женщины
очень злого нрава.  Уже тут  Никита  выказал присутствие сильной  воли, хотя
постоянное гонение и не могло не оказать дурного  влияния на  его  характер.
Никита  обнаружил  необыкновенные способности,  быстро  выучился  грамоте, и
книга увлекла  его. Он захотел уразуметь всю глубину божественного писания и
удалился в монастырь Макария Желтоводского,  где и занялся прилежным чтением
священных книг. Но родня вызвала его  из  монастыря обратно. Никита женился,
на двадцатом году был поставлен в священники и  священствовал  в одном селе.
Оттуда по просьбе  московских купцов,  узнавших  о  его начитанности, Никита
перешел в  Москву.  Но  тут он был недолго: потрясенный смертью своих детей,
умиравших один за другим, он ушел в Белое море и постригся в Анзерском скиту
под именем Никона. Поссорившись  там  с начальным  старцем  Елеазаром, Никон
удалился в Кожеозерскую  пустынь, где  и был игуменом с  1642  по 1646 г. На
третий год после своего поставления  он отправился по делам пустыни в Москву
и здесь  явился с поклоном к молодому царю Алексею Михайловичу, как вообще в
то  время  являлись с поклоном  к  царю настоятели монастырей. Царю до такой
степени понравился  Кожеозерский игумен,  что  патриарх  Иосиф,  по царскому
желанию,  посвятил  Никона  в  сан  архимандрита  Новоспасского  монастыря в
Москве,  где  была   родовая   усыпальница  Романовых.   В  силу  последнего
обстоятельства набожный царь часто ездил туда молиться  за упокой души своих
предков  и  много  беседовал  с Никоном.  Алексей  Михайлович  был из  таких
сердечных людей, которые не могут жить без дружбы,  всей душой привязываются
к  людям, если  те  им  нравятся по  своему  складу,  -- и  вот  он приказал
архимандриту  приезжать  для  беседы  каждую  пятницу  во дворец.  Пользуясь
расположением  царя, Никон  стал  "печаловаться" царю  за  всех обиженных  и
утесненных  и, таким образом,  приобрел в народе  славу доброго  защитника и
ходатая. Вскоре в его  судьбе произошла новая  перемена: в 1648 г. скончался
Новгородский  митрополит Афанасий,  и царь  предпочел  всем  своего любимца.
Иерусалимский патриарх Паисий рукоположил  Новоспасского  архимандрита в сан
митрополита  Новгородского.  В   Новгороде  Никон   стал   известен   своими
прекрасными проповедями. Когда в  Новгородской земле начался голод, он много
помогал народу и хлебом  и  деньгами,  да, кроме  того, устроил  в Новгороде
четыре богадельни. В  1650 г. вспыхнул  народный мятеж,  и в образе действий
Никона  во  время  этих волнений  мы  уже видим  проявление того  крупного и
решительного характера, который увидим и в деле раскола:
     он  сразу наложил  на всех коноводов мятежа проклятие и  раздражил этим
народ настолько,  что  подвергся  даже  насилию со стороны  бунтовщиков.  Но
вместе с тем Никон ходатайствовал перед царем за новгородцев.
     Будучи  Новгородским  митрополитом,  Никон  следил, чтобы  богослужение
совершалось с большей точностью, правильностью и  торжественностью.  А в  то
время,  надо  сказать,  несмотря  на набожность наших предков,  богослужение
велось в высшей степени неблаголепно, потому что для скорости разом читали и
пели разное, так что  молящиеся вряд  ли что могли разобрать. Для благочиния
митрополит уничтожил это "многогласие"  и заимствовал  киевское пение вместо
так называемого  "раздельноречнаго"  очень неблагозвучного пения. В 1651 г.,
приехав в Москву,  Никон посоветовал царю перенести мощи митрополита Филиппа
из  Соловецкого  монастыря  в  столицу и  этим загладить давний  грех  Ивана
Грозного  перед святителем.  Царь  послал (1652) в Соловки за мощами  самого
Никона.
     В то время, когда Никон ездил в Соловки за мощами, скончался московский
патриарх  Иосиф  (1652). На престол патриарший был  избран Никон; он отвечал
отказом на это избрание; тогда  в Успенском соборе  царь и окружавшие его со
слезами стали умолять митрополита не отказываться. Наконец Никон согласился,
но под условием, если царь, бояре, освященный собор и все православные дадут
торжественный  обет  перед  Богом,  что  они будут  сохранять  "евангельские
Христовы догматы и правила св.  апостолов и св.  отец, и благочестивых царей
законы" и будут слушаться его, Никона, во всем,  "яко начальника и пастыря и
отца краснейшаго". Царь, за ним власти духовные и бояре поклялись  в этом, и
25 июля 1652 г. Никон был поставлен патриархом.
     Книжное  исправление  и  раскол. Одной из первейших  забот Никона  было
исправление книг, т.е. дело, которое привело к расколу.
     Мы знаем,  что  в богослужебных книгах было много неправильностей.  Еще
Иван  IV  на Стоглавом  соборе поставил вопрос  "о  божественных книгах"; он
говорил собору, что "писцы  пишут книги с неправильных переводов, а написав,
не  правят".  Хотя  Стоглавый   собор  и   обратил   большое   внимание   на
неправильности в рукописных книгах,  тем  не менее в своих постановлениях он
сам  впал в погрешность, узаконив, например, двоеперстие и сугубую аллилуйю.
Об этих вопросах  спорили  на Руси еще  в  XV в.,  не зная, "двумя или тремя
перстами креститься", "петь аллилуйя дважды или трижды" ("Псковские споры" в
"Опытах"  В. О.  Ключевского). В первых  печатных  богослужебных книгах  при
Иване  IV  допущено  было  много  ошибок;  то  же  самое  было  и в  книгах,
напечатанных  при Шуйском. Когда  же после смуты  был восстановлен  Печатный
двор, то прежде всего решили исправить книги. И вот  в 1616 г. это дело было
поручено  Дионисию,  известному  нам  архимандриту  Троицкого  монастыря,  и
монахам  того же монастыря, Логгину, Филарету и другим "духовным и  разумным
старцам".  Относительно  Дионисия  мы  знаем,  что  это  была  за  личность;
добродушная и  высокая  его натура, умевшая  будить  в  массах патриотизм  в
бедственное  время  смуты, оказалась неспособной  к  практической  обыденной
деятельности; архимандрит не мог держать в строгом повиновении  себе братию.
Большим, чем  архимандрит,  влиянием пользовались в  монастыре певчие-монахи
Логгин  и  Филарет,  оба   с   удивительными   голосами.   Филарет  был  так
невежественен,   что  искажал  не   только  смысл  духовных   стихов,  но  и
православное учение (например, Божество он  почитал  человекообразным).  Оба
они  ненавидели Дионисия, и вот с такими-то личностями пришлось архимандриту
приняться за дело исправления книг. Уже из  одного того  факта, что никто из
"справщиков" книг не знал по-гречески,  видно, что дело исправления не могло
идти удовлетворительно. Да и мысль  о проверке исправляемых книг по старым и
русским и греческим рукописям  никому не приходила  в голову... Как бы то ни
было, принялись за  исправление.  Между справщиками  дело  не  обошлось  без
распрей.  Вначале возник  спор  по  следующему случаю: Дионисий вычеркнул  в
молитве  водоосвящения  ненужное  слово  "и огнем". Пользуясь  этим, Логгин,
Филарет и ризничий  дьякон Маркелл отправили  в  Москву  на  Дионисия донос,
обвинявший его в еретичестве.
     В  то  время  в  Москве  еще  дожидались  Филарета  Никитича, и  делами
патриаршества управлял  Крутицкий митрополит Иона -- человек, не  способный,
как  следует, рассудить это дело. Он стал  на сторону врагов Дионисия. Кроме
того, вооружили против Дионисия и царскую мать старицу Марфу, да и в  народе
распустили  слух, что  явились такие еретики, которые "огонь  от мира  хотят
вывести".   Дело    кончилось   осуждением   Дионисия   на   заключение    в
Кириллов-Белозерский монастырь;  но это заточение  не  было  продолжительно.
Вскоре   в  Москву  приехал   Иерусалимский  патриарх  Феофан,  при  котором
возвратился и  Филарет Никитич  и был поставлен в патриархи. Снова произвели
дознание о  деле Дионисия и оправдали его;  но в Москве все-таки продолжался
спор о прилоге "и огнем". Филарет, не успокоенный доказательствами  Феофана,
просил его приехать в  Грецию,  хорошенько разузнать об этом прилоге. Феофан
исполнил его просьбу  и вместе с Александрийским патриархом прислал в Москву
грамоты, подтверждавшие, что прибавка "и огнем" должна быть исключена. Таким
образом, решено было уничтожить прилог.
     Исправление книг не прекращалось и при патриархе Филарете  (1619--1633)
и  Иосифе  (1634--1640);  но  на  исправление смотрели как  надело домашнее,
ограничиваясь исправлением  "ошибок пера",  исправляя  домашними средствами,
т.е.  не  считая  нужным  прибегать  к  сличению  наших книг  с  древнейшими
греческими. Мысль о необходимости этих сличений, однако,  проскользнула  еще
при Филарете: в 1632 г. приехал с Востока архимандрит Иосиф и  был определен
для  перевода на  славянский язык греческих книг, необходимых для  церковных
нужд, и книг на "латинские  ереси", да и, кроме того, его обязали  "учити на
учительном дворе малых  ребят греческого языка и грамоте".  Но в начале 1634
г. Иосиф умер, и школа его заглохла.
     И при патриархе Иосифе (1642--1652)  исправление шло все тем же  путем,
т.е. исправляли  русские люди,  не  обращаясь  к греческим  книгам.  На дело
исправления много влияли при Иосифе  некоторые люди, ставшие потом  во главе
раскола;  таковы   протопопы   Иван  Неронов,  Аввакум   Петров   и   дьякон
Благовещенского собора  Федор, --  из кружка Степана Бонифатьева, близкого к
патриарху Благовещенского протопопа  и  царского духовника. Может  быть,  их
влиянием  и  было  внесено  и  распространено  при  Иосифе  много  ошибок  и
неправильных мнений в  новых  книгах, как,  например,  двоеперстие,  которое
стало с тех пор считаться единственным правым крестным знамением.
     Но вместе с тем  со времени Иосифа замечается поворот к лучшему. В 1640
г. пришло предложение Петра Могилы, киевского митрополита, устроить в Москве
монастырь и школу по образцу  коллегий  западнорусского края. Затем,  в 1645
г.,  приходит предложение Цареградского патриарха Парфения через митрополита
Феофана   об   устройстве  в  Москве  для   печатания  греческих  и  русских
богослужебных книг типографии,  а также  и школы  для  русских детей. Но при
Михаиле Федоровиче как то, так и другое предложение не встретило сочувствия.
С  воцарением Алексея Михайловича дела пошли иначе.  Тишайший  царь писал (в
1649  г.) преемнику  Петра Могилы киевскому  митрополиту Сильвестру Коссову,
прося  его прислать ученых монахов, и, согласно  царскому желанию, в  Москву
приехали   Арсений   Сатановский   и   Епифаний   Славинецкий,   сделавшийся
впоследствии  первым ученым  авторитетом в Москве.  Они  приняли  участие  в
исправлении наших богослужебных книг. Одновременно с этим постельничий Федор
Михайлович Ртищев  устраивает  под Москвой  Андреевский монастырь, а  в  нем
общежитие ученых киевских монахов, вызванных им с юга. Таким образом впервые
входила к нам киевская наука.
     В том  же 1649 году в Москву приехал  Иерусалимский патриарх  Паисий и,
присмотревшись  к нашим богослужебным обрядам, указал  царю и  патриарху  на
многие "новшества".  Это произвело огромное впечатление, так как по понятиям
того времени  дело  шло об  "ереси"; и  вот возможность неумышленно впасть в
ересь побудила правительство обратить большое внимание на  эти "новшества" в
обрядах и в книгах. Результатом  этого была посылка  монаха Арсения Суханова
на Афон и в другие места с целью изучения греческих обрядов. Через несколько
времени Суханов прислал  в Москву известие, еще более взволновавшее всех, --
известие о сожжении на Афоне тамошними монахами  богослужебных книг  русской
печати,  как  признанных  еретическими.  В то же  время  московская иерархия
решила  обратиться   за  советом   к  цареградскому  духовенству  по  поводу
различных, с нашей точки  зрения, не  особенно  важных, церковных  вопросов,
которые, однако, казались тогда "великими церковными  потребами", главным же
образом по поводу вопроса о знакомом уже  нам  "многогласии", об уничтожении
коего сильно хлопотали, между прочим, Ртищев и протопоп Неронов. По совету с
греками  решились,  наконец, в  1651--1652гг.  ввести  в  церковных  службах
единогласие. Таким образом,  в русских церковных  делах  приобретал значение
пример и совет Восточной греческой церкви.
     С таким привлечением киевлян и  греков  к исправлению обрядов и книг  в
этом  деле  появился новый  элемент  --  "чужой",  и  понемногу  перешли  от
исправления незначительных ошибок к исправлению более существенных, которым,
по  понятиям того времени, присваивалось название ересей. Раздело  принимало
характер  исправления ересей и к нему привлекалась чужая помощь, исправление
теряло прежнее значение домашнего дела и становилось делом междуцерковным.
     Но вмешательство в это дело чужих людей вызвало во многих русских людях
неудовольствие  и вражду  против  них.  Враждебное  отношение  проявилось не
только к грекам, но и