Пелем Гренвилл Вудхауз.
Рассказы

ВОЗВРАЩЕНИЕ СВИРЕПОГО БИЛЛСОНА.
АКРИДЖ НЕ ВЫДАСТ!.
НЕ ДЛЯ НЕГО ВЕНЧАЛЬНЫЙ ЗВОН!.
ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА СВИРЕПОГО БИЛЛСОНА.
ЛЮБОВЬ И БУЛЬДОГ.
ЖЕНИТЬБА ВИЛЬФРЕДА.
СЛОНОВОЕ СРЕДСТВО.
ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ.
СОРВАНЕЦ ДЕВЧОНКА.
МИСТЕР ПОТТЕР ЛЕЧИТСЯ ПОКОЕМ.
БЕЗ ПЯТИ МИНУТ МИЛЛИОНЕР.
НАХОДЧИВОСТЬ ДЖИВЗА.
СЕКРЕТАРЬ МИНИСТРА.
БЕЗ ЗАМЕНЫ ШТРАФОМ.
ЖАСМИННЫЙ ДОМИК.
СИНДИКАТ НЕСЧАСТНЫХ ПРОИСШЕСТВИЙ.
ПЕРВОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ СВИРЕПОГО БИЛЛСОНА.
РЫЦАРИ МАЛЕНЬКОЙ ДОРЫ.



Пелем Гренвилл Вудхауз (1881 - 1975)


Писать предисловие к книге выдающегося юмориста - неблагодарное занятие.
Ничего, кроме дурной славы, не наживешь, а читатель только недовольно
пробурчит, что нужно экономить бумагу, а разобраться в стиле и
превратностях сюжета - дело, мол, нехитрое. Я лично вполне согласен с этим,
но предлагаю посмотреть на издания серии в несколько ином ракурсе - не
только как на художественные, но и как на справочные и даже, рискну
употребить это слово, научные.

Биография автора, или библиография его произведений, - вещи сами по себе
зачастую скучные. В США, например, издается специальная энциклопедия, более
50 томов которой содержат биобиблиографии англоязычных писателей. Не
сомневаюсь, что любого, кто задастся целью прочитать все это собрание,
постигнет неудача. Но небольшая справка об авторе, являясь приложением к
незаурядному по комизму ситуаций и языку собранию юмористических рассказов,
поможет удовлетворить тот, не праздный интерес к личности автора, который
обязательно должен возникнуть во время знакомства с героями книги.

Писательская судьба Вудхауза сложилась счастливо. Он при жизни стал
классиком, одним из самых популярных в англоговорящих странах писателей,
его книги были переведены практически на все языки. Автор статьи в
упомянутой выше энциклопедии не счел необходимым даже расшифровать
инициалы. От литературных критиков Вудхауз удостоился титула самого
знаменитого английского юмориста двадцатого века. В современных английских
юмористических антологиях можно встретить подзаголовки: "От Вудхауза до
наших дней", а представить себе, что хоть в одну из них не войдут его
произведения - попросту невозможно. Сам он тоже отличился на ниве
составления юмористических хрестоматий: в изданном им сборнике "Век юмора"
- 1024 страницы.

Более-менее благополучна и история издания произведений Вудхауза в нашей
стране. Пиком его популярности в России стал 1928 год, когда в серии
"Веселая библиотека "Бегемота" был издан сборник рассказов, в серии
"Библиотека всемирной литературы" - книга "Эликсир бодрости", в
издательстве "Земля и фабрика" - собрание повестей и рассказов "Левша на
обе ноги", в издательстве "Время" - "Роман на крыше", а в издательстве
"Мысль" - "Капризы мисс Мод".

Вплоть до девяностых годов, когда появились новые издания книг Вудхауза
(издательства "Текст", "Панорама"), старые можно было после недолгих
поисков приобрести в букинистических магазинах.

Таким образом, имя писателя известно достаточно широкому кругу читателей.
Массовой эту известность сделало телевидение: сериал, снятый Би-би-си по
мотивам произведений Вудхауза, - несомненный шедевр, а имена Дживза и
Акриджа у многих ассоциируются прежде всего с героями фильма, кадры из
которого долгое время украшали обложки английских изданий.

Полем Г. Вудхауз родился 15 октября 1881 года в Гилфорде, пригороде
Лондона, известном нам по диккенсовским "Запискам Пиквикского клуба". После
окончания колледжа и кратковременной карьеры финансиста в одном из банков
он решает стать писателем-профессионалом. В книге "Америка, ты мне
нравишься" (1956) Вудхауз констатирует свои успехи на этом поприще: "Десять
книг для мальчиков, одна - для детей, сорок три романа, триста пятнадцать
рассказов, четыреста одиннадцать статей..."

Первая книга Вудхауза "Охотники за горшками" вышла в Лондоне и в Нью-Йорке
в 1902 году, а вслед за ней на читателя посыпался целый водопад названий:
"Замечательный дядюшка", "Любовь среди кур", "Не Джордж Вашингтон", "Майк",
"Псмит в Сити", "Псмит - журналист", "Положитесь на Псмита", "Что-то
новенькое", "Нелегкие деньги", "Левша на обе ноги", "Мой слуга Дживз",
"Неподражаемый Дживз", "Так держать, Дживз", "Очень хорошо, Дживз"...

Но главное - не в количестве названий. Вудхауз - создатель своего,
отличного от реального, безоблачного, светлого мира, который, казалось бы,
должен существовать только в ощущениях ребенка, в сказке, в приятном
сновидении. И в то же время, несмотря ни на что, все остается узнаваемым,
никаких аллегорий, люди и вещи реальны, находятся на своих местах. Секрет
успеха Вудхауза, по-видимому, в том, что у читателей не возникает чувства
отрешенности от происходящих событий. Описываемое слишком буднично, похожие
вещи происходят ежедневно с каждым из нас. Комизм ситуации обусловлен
самыми заурядными бытовыми причинами: кофе, пролитый на брюки, и т. д.
Вудхауз эксплуатировал стремление к самоиронии, присущее каждому человеку и
отсутствующее только у закоренелых снобов.

Конечно же, целиком и полностью воплотить в слова формулу юмора Вудхауза
невозможно. Да и нет в этом никакой необходимости. Каждый найдет в
предлагаемой книге что-то свое, особенное, неповторимое. И я уверен, что
те, кто сейчас впервые откроет для себя Вудхауза, будут с нетерпением ждать
появления новых изданий, а может быть, и собрания сочинений, которое имеет
шанс стать первым в мире.

                                                                А. СУМАРОКОВ



                      --------------------------------





Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. АКРИДЖ НЕ ВЫДАСТ!.

У девушки-стенографистки были спокойные красноречивые глаза. Я свободно
читал ее мысли. Она не высказывала их вслух, потому что эти мысли были не
слишком любезны. Она думала, что я дурак. Я, в сущности, вполне разделял ее
мнение. Вот уже четверть часа я демонстрировал перед нею свою глупость и
теперь чувствовал, что эту демонстрацию пора прекратить.

Во всем виноват был Акридж. Он рассказал мне, что существуют писатели,
которые сочиняют в день не меньше пяти тысяч слов, благодаря тому, что
диктуют свои сочинения стенографистке. Правда, я подозревал, что он говорит
мне это только для того, чтобы я позвонил в бюро стенографисток, хозяйкой
которого была его приятельница Дора Мэзон. Тем не менее мысль о таких
бешеных заработках соблазнила меня. Как большинство писателей, я терпеть не
могу усидчивой, скучной работы. Мне казалось очень привлекательным -
творить во время беспечной болтовни с какой-нибудь хорошенькой барышней. Но
эти блестящие глаза, этот скрипучий карандаш убили все мои золотые мечты. В
течение пятнадцати минут я чувствовал то же, что чувствует нервный человек,
которого внезапно заставили говорить публичную речь: мозги мои немедленно
улетучились, и их место занял хорошо разваренный кочан цветной капусты.

- Мне очень жаль, - сказал я, - но нам нет смысла продолжать. Я диктовать
не способен.

Теперь, когда я открыто сознался в своем идиотизме, девушка смягчилась. Она
сразу простила меня и закрыла записную книжку.

- Многие бывают неспособны, - сказала она. - Для этого нужна сноровка.

- Все мысли вылетели у меня из головы, чуть только вы взяли карандаш.

- Да, диктовать нелегкое дело.

В этом вопросе мы проявили удивительное единодушие. Я облегченно вздохнул,
и мне захотелось поболтать. Это желание испытывают все пациенты, покидающие
кресло зубного врача.

- Вас прислали из бюро машинисток и стенографисток? - спросил я.

Вопрос безусловно глупый, потому что я сам час тому назад звонил в это бюро
и просил прислать стенографистку.

- Да.

- Скажите, а не встречали ли вы там мисс Мэзон? - торопливо продолжал я. -
Мисс Дору Мэзон?

Девушка удивилась.

- Я и есть Дора Мэзон, - сказала она.

Настала моя очередь удивляться. Я не подозревал, что хозяйки
стенографического предприятия сами бегают по телефонным вызовам. Мне стало
совестно, что я не узнал ее сразу. Ведь я однажды видел ее издалека и
должен был запомнить ее внешность.

- У нас в конторе все были заняты, - объяснила она, - я и пошла сама.
Откуда вы знаете, как меня зовут?

- Я близкий друг Акриджа.

- Ах, вот как! А я все удивлялась, почему ваша фамилия кажется мне такой
знакомой. Он много мне рассказывал про вас.

Мы довольно долго сидели и болтали. Отличная девушка - эта Дора Мэзон. В ее
характере был только один недостаток: она до глупости уважала ум и таланты
Акриджа. Я с раннего детства знаю этого изверга - во мне еще не зажила
обида, которую он мне нанес, когда похитил мой фрак, оставив меня в нужную
минуту без костюма. О, я многое мог бы порассказать о нем его
почитательнице, но мне не хотелось разрушать ее девичьи грезы, и я
промолчал.

- Он помог мне стать пайщицей бюро машинисток, - сказала она. - Без помощи
мистера Акриджа меня никогда бы не приняли. Видите ли, для того, чтобы
стать пайщицей, нужно было внести двести фунтов стерлингов. А у меня было
всего сто. Но мистер Акридж уговорил их взять у меня сто фунтов, пообещав
внести остальные деньги в двухмесячный срок. Он утверждает, что я из-за
него лишилась места. Говоря по правде, я сама была виновата в том, что его
тетка выгнала меня. Я не должна была идти ночью на бал. Но он и слышать не
захотел моих возражений. И вот...

Она болтала так быстро, что я только теперь успел выразить свое удивление
по поводу того, что услышал об Акридже.

- Вы говорите, что Акридж обещал внести за вас остальные деньги? - спросил
я.

- Да. Не правда ли, это ужасно мило с его стороны?

- Он обещал внести за вас сто фунтов стерлингов? Акридж?

- Да, обещал! - сказала мисс Мэзон. - Он внесет их через шестьдесят дней.

- А если у него не будет этих денег?

- Боюсь, что я тогда потеряю и свои сто фунтов. Но он безусловно сдержит
свое обещание. Мистер Акридж просил меня об этом не беспокоиться. Всего
хорошего, мистер Коркоран! Я должна идти. Мне очень жаль, что наша
совместная работа не принесла никаких результатов. Для того, чтобы
диктовать, нужна большая привычка.

Она мило улыбнулась и ушла. Бедное дитя! Все ее будущее зависит от того,
внесет ли за нее Акридж сто фунтов стерлингов. У него, конечно, в голове
зародился какой-нибудь новый утопический план, который должен принести ему
тысячи, - "по самому скромному расчету, старина, по самому скромному
расчету", - но в первый раз за долгие годы нашего знакомства я
почувствовал, что Акриджа необходимо запереть в сумасшедший дом! Он, может
быть, недурной человек, но на свободе его оставлять нельзя!

В передней раздался оглушительный звонок.

- Здорово, старина! - сказал Акридж, входя в мою комнату, не постучав в
дверь. - Если не ошибаюсь, я встретил сейчас Дору Мэзон. Я видел только ее
спину, но, кажется, это была она. Как она сюда попала?

- Я позвонил к ней в бюро и попросил прислать стенографистку. Она приехала
сама.

Акридж достал мою коробку с табаком, набил трубку, удобно расселся на
диване и одобрительно поглядел на меня.

- Старина, - сказал Акридж. - Я всегда утверждал, что ты будешь великим
человеком. У тебя есть вдохновение. У тебя есть широкий, правильный,
твердый взгляд на жизнь. Когда друзья дают тебе советы, ты их исполняешь. Я
сказал тебе: "Диктуй свои рассказы - это окупится". И, черт побери, ты
сразу же вызвал стенографистку! Спорят только дураки, умные люди -
соглашаются. Ты меня порадовал, старина! Если ты будешь диктовать, твой
годовой доход увеличится на несколько тысяч. Да, на несколько тысяч,
старина, по самому скромному расчету. И если ты будешь вести трезвый образ
жизни, старина, через несколько лет у тебя будет целый капитал. Эти деньги,
положенные в банк, будут возрастать каждый год на пять процентов и через
четырнадцать лет удвоятся. К сорокалетнему возрасту...

Было невежливо ссориться с ним после этих комплиментов, но у меня не было
выбора.

- Не беспокойся, пожалуйста, о том, что будет со мной к сорокалетнему
возрасту, - сказал я. - Меня интересует, каким образом ты мог обещать мисс
Мэзон внести за нее сто фунтов стерлингов?

- Ах, она рассказала тебе об этом? - беспечно воскликнул Акридж. - Да, я
обещал и внесу. Дело чести, старина, дело чести! Она по моей вине лишилась
службы, и я обязан выручить ее.

- Послушай, - сказал я. - Давай будем говорить прямо. Два дня тому назад ты
взял у меня взаймы пять шиллингов и сказал, что эти деньги спасут тебя от
смерти.

- Эти пять шиллингов действительно спасли меня от смерти, старина. Я очень
тебе благодарен.

- А теперь ты швыряешь по ветру сотни фунтов, как какой-нибудь Ротшильд.
Откуда ты их достанешь? Из пальца высосешь, что ли?

Акридж выпустил клуб дыма и огорченно взглянул на меня.

- Мне не нравится твой тон, старина, - сказал он с упреком. - Клянусь
дьяволом, ты меня обижаешь. Неужели ты потерял веру в меня и в мое
вдохновение?

- О, я знаю, что у тебя есть вдохновение. И широкий, прямой, твердый взгляд
на жизнь. У тебя есть хватка, предприимчивость и огромные ослиные уши,
которые болтаются вокруг твоей головы, как крылья мельницы. И все же я не
могу понять, каким образом ты надеешься достать сто фунтов.

Акридж снисходительно улыбнулся.

- Неужели ты думаешь, что я обещал бы бедной маленькой Доре внести за нее
деньги, если бы у меня их не было? Если ты спросишь меня: "Есть у тебя
сейчас эти деньги?" - я тебе откровенно отвечу - нет, но они будут,
непременно будут. Я уже чувствую их запах.

- Разве Свирепый Биллсон снова собирается выступать на арене?

Акридж взглянул на меня с глубокой скорбью.

- Не говори мне об этом ужасном человеке, старина, - попросил он. - Меня
тошнит, когда я слышу его имя. Нет, на этот раз я затеваю солидное
коммерческое дело. На днях я встретил одного человека, с которым
познакомился в Канаде.

- Разве ты был в Канаде? - перебил я.

- Конечно, я был в Канаде. Поезжай в Канаду и спроси - был я там или нет?
Там всякий меня знает. Канада? Еще бы, я был в Канаде! Когда я уезжал
оттуда, полицейские провожали меня до парохода и не двинулись с места, пока
пароход не отчалил. Итак, несколько дней тому назад, идучи по Пиккадилли, я
встретил одного человека, с которым познакомился в Канаде. Теперь он
миллионер, а когда я познакомился с ним - у него не было ни гроша за душой.
Оказалось, что ему надоело жить в Канаде, и он перебрался в Соединенные
Штаты, где ему чертовски повезло. Он купил клочок земли в Техасе и, когда
начал копать грядки, чтобы посадить репу, вдруг прямо в лицо ему брызнул
фонтан нефти Там такие вещи случаются на каждом шагу каждый день. Если бы у
меня было хоть немного денег, я бы отправился в Техас не задумываясь. Мне
по душе эта привольная жизнь под открытым небом! И вот, старина, этот мой
канадский приятель заявил мне, что он намерен поселиться в Англии. Я
посоветовал ему купить поместье где-нибудь в деревне, где можно и рыбу
ловить и охотиться. "Хорошо, - сказал он, - я очень люблю охотиться и
ловить рыбу. Но где я найду такое поместье?" - "Поручи это дело мне, -
сказал я ему, - я достану тебе такое поместье, старина, что ты пальчики
оближешь". Он согласился, и я помчался в контору, которая занимается
продажей имений. И поговорил с владельцем конторы. Славный старикан, только
усы у него изъедены молью. Я сказал ему, что у меня есть миллионер, который
подыскивает себе поместье. "Найдите ему поместье, старина, - сказал я, - и
мы с вами поделим комиссионные". Он пожал мне руку, и теперь я жду, что
вот-вот он найдет что-нибудь подходящее. Теперь ты понимаешь, что все это
значит! Я получу половину комиссионных. Подумай об этом, старина, подумай.

- А ты уверен, что у твоего канадского приятеля действительно есть деньги?

- Он доверху набит деньгами, старина, доверху. Пять фунтов для него самая
мелкая монета. Он повел меня в ресторан позавтракать, и когда дал официанту
на чай, тот заплакал от счастья и расцеловал его в обе щеки.

Я почувствовал некоторое облегчение. Мне стало казаться, что деньги мисс
Мэзон обеспечены. Я никогда не предполагал, что Акридж способен создать
такой дельный коммерческий план, и выразил ему свое одобрение. Это привело
его в восторг, и он немедленно взял у меня взаймы пять шиллингов на мелкие
накладные расходы.

Акридж ушел и не появлялся дней десять. Так как он уже не раз внезапно
исчезал с моего горизонта, я не испытывал большого беспокойства. Но в конце
концов я стал задумываться: куда провалился мой беспутный товарищ? Тайна
его исчезновения раскрылась однажды вечером, когда я возвращался с одной
актерской вечеринки. Вечеринка была скучная, но мне пришлось на ней
задержаться, потому что я собирался продать свою одноактную пьесу и
подыскивал покровителей в театральных кругах.

Я сказал: вечером, - но, по правде сказать, было уже два часа ночи. Я
одиноко брел по опустевшим лондонским улицам. И вдруг, у входа в запертую
рыбную лавку, я наткнулся на Акриджа и его приятеля. Акридж стоял возле
витрины. Его приятель сидел на мостовой, прислонясь к фонарному столбу.

На улице было темно, и мне не удалось разглядеть его как следует. Это был
человек средних лет с седыми висками. Пока я разглядывал его виски, он
старательно надевал шляпу на свою левую ногу. Одет он был богато, но на его
белоснежной манишке видны были пятна уличной грязи. Галстук свой он где-то
потерял. Вытаращив глаза, он внимательно разглядывал свою шляпу. Изо рта
его торчали две зажженные сигары.

Акридж встретил меня с радостью осажденного гарнизона, увидевшего
приближение армии, идущей на выручку.

- Старина! - закричал он. - Как хорошо, что я тебя встретил. Помоги мне
справиться с Хэнком, дружище.

- Это Хэнк? - спросил я, разглядывая сидящего на мостовой джентльмена,
который закрыл глаза, так как зрелище его собственной шляпы надоело ему.

- Да, Хэнк Филбрик. Я тебе рассказывал о нем. Тот самый, который хочет
купить поместье.

- Зачем ему поместье? Он, кажется, вполне удовлетворен этим фонарным
столбом.

- Бедный, он сегодня под мухой, - объяснил мне Акридж, с нежностью
разглядывая своего друга. - Говоря по правде, старина, обидно, что такие
большие деньги достаются подобным субъектам. Первые пятьдесят лет своей
жизни Хэнк не пил ничего, кроме воды, и теперь старается наверстать
потерянное время. Он только сейчас открыл, что на свете существуют ликеры,
и они страшно понравились ему. Он смешивает их все вместе и пьет.
Заказывает сразу дюжину разных ликеров, наливает все в одну чашку и
услаждается ими. Можешь себе представить, что получается, если выпить смесь
из бенедиктина, шартреза, кюммеля, крем-де-мэнд и водки. Особенно если к
этому примешать немного шампанского и бургундского.

При мысли о подобной смеси я содрогнулся. С ужасом взглянул я на
миллионера, распростертого перед фонарем.

- Неужели он действительно пьет эту смесь?

- Каждый вечер, вот уже две недели подряд. Я провожу с ним все время. Кроме
меня, у него в Лондоне нет ни одного знакомого, и он не отпускает меня от
себя ни на шаг.

- Что ты собираешься с ним делать? Ты отвезешь его куда-нибудь или он
проведет на мостовой всю ночь?

- Если ты поможешь мне, старина, мы отвезем его в гостиницу "Карлтон". Он
там остановился.

- Его оттуда скоро выселят, если он будет являться в таком виде.

- Что ты, старина, что ты! Вчера он дал лакею двадцать фунтов ца чай и
спросил меня, хватит ли этого или нужно прибавить. Бери его за руку.
Старина! Надо его приподнять.

Это ночное происшествие вселило в меня уверенность, что Акриджу
действительно не вредно повозиться с мистером Филбриком. Купить поместье
для такого беспутного богача - дело безусловно выгодное. Я видел Хэнка
всего один раз, но не сомневался, что за ценой он не постоит. Он заплатит
Акриджу столько, сколько тот у него попросит. Акридж без труда внесет сто
фунтов стерлингов за Дору Мэзон и сам станет обеспеченным человеком.
Впервые в жизни он создал такой простой и выполнимый план. Будущность мисс
Мэзон перестала меня беспокоить, и я занялся своими собственными делами.


Дела мои были в неважном состоянии и очень меня тревожили. Через два дня
после встречи с Акриджем и мистером Филбриком я получил довольно неприятное
письмо.

По временам я работал в одной великосветской газете. Работа эта была
выгодная, но, к сожалению, ее было очень трудно получить. И вдруг издатель
этой газетки прислал мне билет на бал, устраиваемый клубом "Перо и
Чернила". Я должен был пойти на этот бал и написать небольшую статейку для
газеты.

Я не сразу понял, почему название "Перо и Чернила" произвело на меня такое
неприятное впечатление. Только потом я вспомнил, что это тот самый клуб, в
котором председательствует тетка Акриджа - Юлия. Мысль о том, что я снова
встречусь с этой женщиной, заставила меня содрогнуться от ужаса. Я еще не
забыл о моем первом свидании с ней, окончившемся так позорно.

Но финансовые мои дела находились в отчаянном состоянии, и я не имел
возможности отказаться. Я погрузился в мрачные размышления.

Вдруг оглушительно затрещал звонок, и я услышал шумный голос Акриджа. Через
секунду он ворвался в мою комнату. Глаза его дико блуждали, пенсне съехало
на самый кончик носа, воротничок соскочил со всех запонок.

Всякий раз, когда с ним случалось несчастье, воротничок его начинал
прыгать, как антилопа.

- Хэнк Филбрик! - без предисловия начал Акридж, - Ничтожество! Вошь! Червяк!

- Что случилось?

- Он меня погубил, этот гнусный мошенник! Он не хочет покупать поместья.
Если все канадцы такие же прохвосты, как он, то что будет с бедной
Британской империей?

Перед лицом глубокого несчастья я забыл свои маленькие неприятности.

- Почему же он вдруг изменил свое решение? - спросил я.

- Я всегда чувствовал, что он скверная тварь. У него неприятные, злые
глаза. Я тебе много раз говорил, что у него неприятные, злые глаза.

- Да, говорил много раз. Но почему же он вдруг изменил свое решение?

- А разве я тебе не говорил, что он человек, на которого нельзя полагаться?

- Говорил, говорил всегда. Но почему он вдруг изменил свое решение?

Акридж горько рассмеялся. Воротничок его запрыгал, как живой.

- Когда я встретился с Хэнком в Канаде, - сказал он, - Хэнк был здоров как
бык. Его пищеварению мог бы позавидовать страус. Но едва он разбогател...
Ах, старина, - серьезно сказал Акридж, - когда я стану богатым человеком,
ты, как друг, должен будешь следить за мной. Не позволяй мне слишком много
думать о здоровье. О чем я говорил? Ах, да. Едва этот человек разбогател,
как стал считать себя хрупким, нежным цветочком.

- Вот уж не ожидал. Ведь два дня тому назад этот цветочек валялся на мокрой
мостовой.

- От этого все и произошло! На следующее утро он встал с головной болью.

- Вполне естественно!

- Черт побери, что такое головная боль? В прежние годы, когда у него болела
голова, он брал топор, шел в лес и вырубал полдюжины сосен. Но теперь,
когда у него есть деньги, он не согласен принимать такое простое лекарство.
Нет, сударь! Он отправился к доктору и заплатил ему за визит две гинеи.
Доктор, конечно, в восторг пришел от такого пациента. Он послушал его,
ощупал и прописал жаркий климат. Рекомендовал ему отправиться в Египет.
Понимаешь, в Египет! А раз он едет в Египет, зачем ему поместье в Англии? У
меня теперь осталась одна надежда, что там его слопают крокодилы! А ведь
поместье было уже найдено, и оставалось только подписать контракт. Сердце
мое разрывается на части. Столько хлопот и труда, и в результате все прахом!

Мы мрачно молчали.

- Что же будет теперь с твоей приятельницей Дорой? - спросил я, наконец.

- Вот это меня больше всего беспокоит, - сказал Акридж. - Я все время думаю
о том, где достать для нее сто фунтов стерлингов, но, признаться, ничего не
могу придумать. Мне тяжело, старина. Боже мой, как тяжело.

Мне тоже было тяжело. Акридж нигде никогда не достанет таких огромных денег.

- Смотри, какое странное совпадение, - сказал я и протянул ему письмо от
издателя.

- Что это?

- Он посылает меня на бал, который устраивает клуб "Перо и Чернила". Если
бы я никогда раньше не встречался с твоей теткой...

- Стоит волноваться из-за таких пустяков.

- Я не волнуюсь. Но...

- Не беда, старина, не беда, - равнодушно сказал Акридж. - Как-нибудь
вывернешься. Что ты хотел сказать?

- Я хотел сказать, что, если бы я никогда прежде не встречался с твоей
теткой, я отлично себя чувствовал бы на этом балу.

- А ты притворись поклонником ее литературных талантов! - посоветовал
Акридж. - Скажи ей, что ты расхвалишь ее в своей газете.

- И попроси ее снова принять на службу мисс Мэзон - ведь это ты хочешь
сказать, не правда ли?

Акридж вертел в руках письмо.

- Боюсь, что теперь уже поздно просить ее об этом.

Мне было жаль и его, и мисс Дору Мэзон. Но тем не менее я сурово ответил:

- Боюсь, что поздно!

- Впрочем, может быть, и не поздно, старина, - вдруг сказал Акридж. - На
этом балу тетка будет в отличном настроении. Огни, музыка, смех, веселье...

- Нет, - сказал я. - Просить о Доре Мэзон я ее больше не буду. Я не хочу,
чтобы меня прогнали с бала, потому что тогда издатель уже никогда больше не
даст мне работы. Я не желаю иметь с твоей теткой никаких дел! Кончено! Твоя
тетка снится мне иногда по ночам, и я просыпаюсь весь в холодном поту. Она
и слушать меня не захочет.

- Прощай, старина, - вздохнул Акридж. - Мне надо подумать о многих
печальных вещах.

И он ушел, не взяв у меня на дорогу даже сигары. А это знак, что чувства
его расстроены до невозможности.


Бал клуба "Перо и Чернила" происходил в огромном зале, похожем на сарай.
Этот клуб, очевидно, больше заботился о качестве, чем о количестве своих
членов. Огромный оркестр гремел в почти пустом зале. Было холодно, пусто и
скучно. Несколько пар вяло кружилось на широком просторе, словно размышляя
о бренности человеческой жизни. Вдоль стен стояли золоченые стулья, на
которых сидели какие-то унылые субъекты, рассуждая о течениях и
направлениях скандинавской словесности.

Эта серая, безнадежная скука всех литературных сборищ всегда приводила меня
в отчаяние. Мысль о том, что я каждую минуту могу наткнуться на мисс Юлию
Акридж, тоже не придавала мне особенной радости. Я медленно бродил вдоль
стен, старясь все время быть настороже, словно кот, который попал в
незнакомую улицу и боится, что вот-вот в него бросят куском кирпича.

- Простите!

Вся моя осторожность ни к чему не привела. Юлия Акридж подкралась ко мне
сзади.

- Здравствуйте! - сказал я.

Встреча с нею на этом балу оказалась совсем не такой страшной, как встреча
у нее в доме. Там я был враль и нахал, которого заслуженно наказали. Здесь
же дело обстояло совсем иначе.

- Вы член клуба "Перо и Чернила?" - холодно спросила меня тетка Акриджа.

Ее каменные голубые глаза смотрели на меня без ненависти, но с омерзением.
Так чистоплотная кухарка смотрит на таракана, забравшегося к ней в кухню.

- Нет, - ответил я. - Я не член клуба "Перо и Чернила".

Мне совсем не было страшно. Эта женщина раздражала меня, и мне хотелось ее
позлить.

- В таком случае объясните мне, что вы здесь делаете. Этот бал не для всех.

Я чувствовал, должно быть, то же самое, что чувствовал Свирепый Биллсон,
когда Альф Тодд кинулся на него с кулаками.

- Издатель газеты "Сливки Общества" прислал мне билет. Он просил меня
написать статью о вашем бале.

Если я чувствовал себя мистером Биллсоном, тетка Акриджа чувствовала себя
мистером Тоддом. Я видел, что она потрясена. Из таракана я превратился в
богоподобное существо, которое может по желанию возвысить ее до небес или
унизить и смешать с грязью. Губы ее искривились от скорби. Но она не
отступила, не сдалась. После минутного колебания она снова ринулась в бой.

- У вас корреспондентский билет? - пробормотала она.

- Да, корреспондентский билет.

- Будьте добры, покажите его.

- Пожалуйста.

- Благодарю вас.

- Не стоит.

И она ушла.

Мне стало веселее, и я стал разглядывать танцоров уже почти без отвращения.
Они перестали мне казаться такими противными. Некоторые из них были почти
как люди. Да и народу как будто прибавилось. Конечно, этот бал по-прежнему
походил на похороны, но то были похороны более веселые. Я уже был рад, что
явился сюда.

- Простите..

Я думал, что все формальности уже позади, и раздраженно обернулся. Передо
мною стоял толстоватый, завитой молодой человек в пенсне на черном щнурочке.

- Простите, - повторил молодой человек. - Вы член клуба "Перо и Чернила"?

Мое раздражение мигом рассеялось. В конце концов это даже лестно, что
здешние людишки упорно отказываются признать меня одним из своих.

- Нет, слава Богу, - ответил я.

- В таком случае...

- Корреспондентский билет, - объяснил я.

- Корреспондентский билет? От какой газеты?

- "Сливки Общества".

Этот молодой человек не имел ни одной из доблестей Юлии Акридж: ни
гордости, ни чувства собственного достоинства. Он просиял, как солнце. Он
схватил мою руку и крепко пожал ее. Он запрыгал вокруг меня, как ягненок.

- Мой милый друг! - воскликнул он, еще крепче сжимая мою руку. - Мой милый
друг, я должен перед вами извиниться. Я ни за что не осмелился бы
приставать к вам с такими вопросами. Но, видите ли, на наш бал каким-то
образом проникло несколько совсем посторонних людей. Когда я спросил одного
из них, он мне ответил, что купил билет. Тут какое-то глупое недоразумение,
потому что билеты не поступали в продажу. Я хотел задать ему еще несколько
вопросов, но он исчез в толпе, и я потерял его из виду. Наш бал - частный
бал, и являться на него могут только члены клуба. Идемте, мой дорогой друг,
я сообщу вам несколько подробностей, которые понадобятся вам для вашей
статьи.

Он повел меня в маленькую комнатку, запер за мной дверь, чтобы я не удрал,
и стал хлопотливо добывать виски и папиросы.

- Садитесь, садитесь, пожалуйста.

Я сел.

- Прежде всего я хочу рассказать вам о нашем клубе. Клуб "Перо и Чернила" -
единственная организация подобного рода в Лондоне. Мы этим очень гордимся.
Членами нашего клуба могут быть только люди, прославившиеся на литературном
поприще. Новые члены выбираются только по приглашению. Выборы эти похожи на
посвящение в рыцарское достоинство. В настоящее время членами нашего клуба
состоят ровно сто человек. Мы принимаем в наши ряды только тех писателей, у
которых есть вдохновение.

- И прямой, широкий, твердый взгляд на жизнь.

- Что вы сказали?

- Ничего.

- Сегодня вы познакомитесь со всеми великими писателями Англии.

- Я уже знаком с мисс Акридж, вашей председательницей, - сказал я.

Лицо молодого человека омрачилось. Он снял пенсне, вытер его носовым
платком и снова посадил на нос. В голосе его прозвучала обида.

- Ах, да, - сказал он, - Юлия Акридж. Она милая женщина, но, говоря между
нами, у нее совсем нет административных способностей.

- Неужели?

- Никаких. Говоря по секрету, всю работу веду я. Я - секретарь клуба.
Кстати, меня зовут Чарлстон Праут. Вы, должно быть, слышали мое имя.

Он с надеждой взглянул на меня, и я почувствовал, что должен сказать ему
колкость. Был он какой-то уж слишком лоснящийся, и кто дал ему право так
глупо завивать свои волосы?

- Конечно, - сказал я. - Я читал все ваши книги.

- Не может быть!

- Как же, как же, - "Крик в ночи", "Кто убил Джастера Боссома". Решительно
все.

Он строго взглянул на меня.

- Вы, должно быть, путаете меня с каким-нибудь другим... э... писателем, -
сказал он. - Мои произведения не имеют никакого касательства к уголовным
романам. Критики называют мои книги "Пастелями в прозе". Моя лучшая книга
называется "Серые мирты". Публика оказала ей самый горячий прием. И, кроме
того, я пишу критические статьи в наиболее солидных журналах.

Он немного помолчал и затем прибавил:

- Если это заинтересует ваших читателей, я могу прислать вам свою
фотографическую карточку. Ваш издатель, может быть, поместит ее в одном из
ближайших номеров.

- О, конечно, конечно.

- Но если вы хотите поместить мою карточку, вам придется напечатать и
маленькую статейку обо мне.

- Безусловно, - ответил я.

- Не забудьте, пожалуйста, название моего романа - "Серые мирты".
Понимаете, "Серые мирты". Когда вы докурите, мы вернемся в танцевальную
залу. Я главный распорядитель сегодняшнего бала и не могу отлучаться
надолго.

Когда мы распахнули дверь, нас оглушил гром оркестра. Музыка теперь звучала
гораздо веселее и громче. Зал был полон. Танцующие пары наталкивались одна
на другую. Со всех сторон раздавались взрывы хохота. Я удивленно
разглядывал всю эту толпу. Мистер Праут, очевидно, забыл арифметику.

- Ведь вы сказали, что в вашем клубе всего сто членов.

Секретарь протирал пенсне. Его пенсне, так же, как и у Акриджа, в минуты
волнения соскакивало с носа.

- Да... только сто членов, - пробормотал он.

- Но ведь здесь, считая слева направо, по крайней мере семьсот человек.

- Я и сам ничего не понимаю.

- Может быть, во время нашего отсутствия были произведены новые выборы и в
клуб проникло несколько сот писателей, которые лишены вдохновения! - сказал
я.

В эту минуту к нам подскочила мисс Акридж. Ее лицо было перекошено злобой.

- Мистер Праут!

Талантливый автор знаменитой книги "Серые мирты" вздрогнул.

- Что прикажете, мисс Акридж?

- Кто эти люди?

- Я... я не знаю, - сказал талантливый молодой человек.

- Вы не знаете! Вы обязаны знать. Вы секретарь клуба. Я требую, чтобы вы
сию же минуту узнали, каким образом сюда набилась вся эта непристойная
чернь!

Уши секретаря покраснели. Как леопард, накинулся он на высокого господина
со светлыми усиками.

- Простите меня, сэр...

- Э?

- Будьте добры... прошу прощения, разрешите мне спросить вас...

- Что вы здесь делаете? - нетерпеливо выкрикнула мисс Акридж начальственным
тоном. - Как вы попали на наш бал?

Господин со светлыми усиками был, видимо, изумлен.

- Кто? Я? - спросил он. - Я пришел вместе со всеми.

- Вместе с кем?

- Вместе с членами "Клуба Приказчиков Универсальных Магазинов".

- Но ведь этот бал устраивает клуб "Перо и Чернила", - проблеял мистер
Праут.

- Очевидно, произошла какая-то ошибка, - вежливо ответил обладатель светлых
усов. - Поговорите с нашим секретарем, - прибавил он, показывая мистеру
Прауту толстого джентльмена средних лет. - Он вам все объяснит. Мистер
Биггс, этот джентльмен утверждает, что тут произошло какое-то недоразумение.

Мистер Биггс подошел, посмотрел и стал слушать.

У него был решительный, солидный, важный вид. Мне он понравился с первого
взгляда.

- Разрешите представить вам мистера Чарлстона Праута, - сказал я. - Мистер
Праут, автор знаменитого романа "Серые мирты", секретарь клуба "Перо и
Чернила".

- Я секретарь "Клуба Приказчиков Универсальных Магазинов", - сказал мистер
Биггс.

Два секретаря оглядели друг друга, как две собаки перед дракой.

- Что вы здесь делаете? - завизжал мистер Праут. - Это частная вечеринка.

- Ничего подобного! - твердо сказал мистер Биггс. - Я сам купил билеты для
всех членов нашего клуба.

- Мы не продавали билетов. Это бал только для избранных...

- Вы просто попали не в тот зал, - резко сказала мисс Акридж, отстраняя
мистера Праута.

Она явно начала терять терпение. Нерешительность мистера Праута раздражала
ее.

Секретарь "Клуба Приказчиков Универсальных Магазинов" вежливо, но строго
взглянул на своего нового врага. Мне понравился этот взгляд. Это был взгляд
бесстрашного и беспощадного воина.

- Я не имею чести быть знакомым с этой дамой, - мягко сказал он, но глаза
его налились кровью. - Разрешите мне спросить, кто вы такая?

- Это наша председательница.

- Очень приятно.

- Мисс Акридж, - прибавил мистер Праут.

Услышав это имя, мистер Биггс поклонился. В его глазах заблистал огонек.

- Как вы сказали? Акридж?

- Мисс Юлия Акридж.

- В таком случае все в порядке, - сказал мистер Биггс. - Никакой ошибки не
произошло. Я купил билеты у джентльмена по фамилии Акридж. Я купил семьсот
билетов по пять шиллингов каждый. Если мистер Акридж действовал без вашего
ведома и разрешения, этого теперь уж не исправишь. Вам придется поговорить
с ним лично.

Почетный секретарь "Клуба Приказчиков Универсальных Магазинов" повернулся
на каблуках и исчез. Я тоже поспешил удалиться. Мне здесь больше нечего
было делать. В дверях я на мгновение остановился и оглядел зал. Автор
знаменитого романа "Серые мирты" выслушивал выговор своей председательницы.
Колени его дрожали от страха. Мне стало жаль его. Мистер Праут в этом деле
был невинен, как ягненок, но председательница клуба "Перо и Чернила" весь
свой гнев обрушила на него.


- На этот раз мне повезло, старина, - скромно сказал Стэнли-Фетерстонго
Акридж, посетив меня на следующий день. - Ты меня знаешь. На первых порах в
голове пустота - и вдруг - дзинь! - рождается великая идея! Ты очень мне
помог, старина. Ведь это ты дал первый толчок моей мысли: показал мне билет
на этот бал. У меня был знакомый приказчик. Славный парень. Правда,
прыщеватый, но милый. Он сказал мне, что члены его клуба собираются
потанцевать. Я попросил его познакомить меня с их почетным секретарем, и мы
скоро сошлись в цене. Мне нравится этот почетный секретарь. Приятно
встретить человека с такой уравновешенной деловой головой. Мы договорились
в одну минуту. Откровенно признаюсь тебе, старина, что впервые за много лет
я чувствую себя обеспеченным человеком. Если я отошлю бедной маленькой Доре
сто фунтов стерлингов, у меня останется еще пятьдесят. Пятьдесят фунтов!
Ах, старина! Я пущу эти деньги в дело, и скоро у меня будет грандиозный
капитал. Колоссальный! Теперь передо мной широкая дорога. Наконец-то я
чувствую под собою твердую почву! Весь мир у меня в руках! Состояние мое
будет каждую минуту расти. Подожди, дружище, через какой-нибудь год, по
самому скромному расчету...

Я поздравил его, и он торопливо ушел.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. НЕ ДЛЯ НЕГО ВЕНЧАЛЬНЫЙ ЗВОН!.

Однажды в жаркий летний день мы с Акриджем завтракали (за мой счет) в
ресторане. Когда мы кончили завтрак и вышли на улицу, перед дверьми
ресторана остановился блестящий, новенький автомобиль. Из него выскочил
шофер, приподнял крышку над мотором и, вооружившись клещами, стал
исправлять машину. Если бы я был один, я бы не обратил на него ни малейшего
внимания. Но Акридж, в качестве записного лентяя, не мог равнодушно видеть
людей, занятых какой-нибудь работой. Он схватил меня за руку и потащил к
автомобилю. Ему непременно хотелось оказать труженику моральную поддержку.
Он вплотную подошел к нему сзади и наклонился так близко, что его дыхание
зашевелило волосы на затылке у шофера. Шофер обернулся и с раздражением
взглянул на него.

- Проходите, - сказал он.

Но вдруг на лице его засияла улыбка.

- Здорово! - сказал он.

- Фредерик! - воскликнул Акридж. - Я тебя не узнал. Это твой новый
автомобиль?

- Да, - сказал шофер.

- Мой приятель, - шепотом объяснил мне Акридж. - Я познакомился с ним в
кабаке.

Лондон кишел приятелями Акриджа, с которыми он познакомился в кабаках.

- Что случилось?

- Так, пустяки! - сказал Фредерик. - Сейчас все будет в порядке.

Он был прав. Через минуту он уже захлопнул крышку и вытер руки.

- Славный денек!

- Великолепный! - согласился Акридж. - Куда ты сейчас едешь?

- В Эддингтон. Там мой хозяин играет в гольф.

Он помолчал немного, разморенный жарким июньским солнцем.

- Хочешь прокатиться в Ист-Кройдон? - прибавил он. - Оттуда вернешься
поездом.

Мы с Акриджем решили не отказываться от такого приятного предложения. Через
минуту мы уже неслись в автомобиле по лондонским улицам, как два
миллионера, отправившихся на загородную прогулку. Я чувствовал себя
превосходно, Акридж тоже. Но, к сожалению, вскоре случилось одно
происшествие, которое чуть было не отравило нам всю прелесть поездки.
Длинный ряд грузовых автомобилей перегородил нам дорогу; нам пришлось
остановиться и ждать. Едва мы остановились, как услышали громкий возглас:

- Эй!

Возглас этот, без всякого сомнения, относился к нам. Мы увидели
длиннобородого, высокого мужчину средних лет, стоявшего на мостовой.

- Эй! Вы! - орал он.

Прохожие, в ожидании скандала, останавливались.

Фредерик с презрением взглянул на кричавшего. Все шоферы глубоко презирают
пешеходов. Но, к удивлению моему, на лице у Акриджа появилось выражение,
какое бывает у диких зверей, попавших в капкан. Он покраснел, как помидор,
и отвернулся от кричавшего, стараясь сделать вид, что не замечает его.

- Я хочу поговорить с вами! - вопил бородатый.

Тут события приняли весьма неприятный оборот. Когда путь освободился и мы
двинулись дальше, бородач одним прыжком вскочил на подножку нашего
автомобиля. Акридж внезапно очнулся и толкнул его в грудь. Незнакомец упал
на дорогу. Он вскочит, потрясая кулаками, и ругался до тех пор, пока его
чуть не раздавил омнибус № 3.

- Отделались! - облегченно вздохнул Акридж.

- Что это значит? - спросил я.

- Я должен ему небольшую сумму, - объяснил Акридж.

Мне стало все ясно. Лондон был полон людей, которым Акридж был должен
небольшую сумму. Они подстерегали его. за каждым углом, словно леопарды в
джунглях. Было много таких улиц, по которым он остерегался ходить из страха
попасть в руки к неумолимым кредиторам.

- Этот бородач охотится за мной, как гончая, вот уже два года, - сказал
Акридж. - Он настигает меня в самых неожиданных местах. Я начинаю седеть
при одной мысли о нем.

Мы мчались по узким переулкам Клепгэмского предместья. Там случилось второе
событие. Мы чуть не переехали глупую девчонку, которая безрассудно кинулась
прямо нам под колеса. Она переходила улицу и, увидев наш автомобиль,
растерялась. Это была толстая девушка с глупым лицом. Она металась перед
автрмобилем, как перепуганная курица, споткнулась и упала. Мы с Акриджем в
ужасе вскочили на ноги. Но Фредерик был мастер своего дела. Он успел
остановить машину. Девушка поднялась с мостовой - грязная, но невредимая.

К этому происшествию мы трое отнеслись по-разному.

Хладнокровный Фредерик оглядел девушку с холодным презрением сверхчеловека,
привыкшего к идиотизму тупоголовых пешеходов. Я был перепуган. Но в Акридже
этот случай пробудил кавалера и рыцаря. Он выскочил из автомобиля и кинулся
к девушке, бормоча извинения:

- Простите, простите, - бормотал он. - Мы чуть было не убили вас! Я никогда
не прощу себе этого.

Девушка идиотски хихикала. Этот бессмысленный смех раздражал меня. Она не
понравилась мне с первого взгляда.

- Надеюсь, вы не ушиблись? - мямлил Акридж.

Девушка хихикнула снова. Я хотел поскорее ехать дальше и забыть о ней.

- Нет, не ушиблась, благодарю вас.

- Вы просто испугались, - сказал Акридж.

- Немного струсила, - прокудахтала она с неприятной ужимкой.

- Я так и думал. Сильное нервное потрясение. Разрешите отвезти вас домой?

- О, не беспокойтесь!

- Я настаиваю на этом! Я требую!

- Брось! - тихо, но твердо сказал Фредерик.

- Что?

- Я должен ехать в Эддингтон.

- Да, да, да! - нетерпеливо закричал Акридж, словно важный барин, который
не любит, когда слуги вмешиваются не в свое дело. - Мы успеем отвезти эту
даму домой. Неужели вы не видите, что у нее нервное потрясение? Где вы
живете?

- Совсем близко, вон за тем углом.

- Поезжай, Фредерик, - сказал Акридж тоном, не терпящим возражений.

Жители лондонских предместий редко ездят в автомобилях, да еще в таких
новых и шикарных. Все обитатели дома выскочили к нам навстречу. Через
десять секунд нас окружили отец, мать, три младшие сестры и полдюжины
братьев. Они целой толпой кинулись к автомобилю.

Акридж развернулся во всю ширь. Он мигом стал другом дома. В нескольких
словах он рассказал все, что произошло. Я молча сидел в углу. Фредерик
смотрел на него угрюмо сквозь огромные шоферские очки.

- О, мистер Прайс, - говорил Акридж, - если бы с мисс Прайс случилась
катастрофа, я никогда не простил бы себе. К счастью, у меня превосходный
шофер. Он успел вовремя остановить машину... Вы проявили огромное
присутствие духа, Фредерик, огромное присутствие духа.

Фредерик не проронил ни слова.

- Какая у вас роскошная машина, мистер Акридж! - сказала мать девушки.

- Да, машинка недурная! - беспечно вымолвил Акридж.

- А вы сами умеете управлять? - спросил самый младший из братьев.

- О, конечно, - ответил Акридж. - Но в городе я обычно поручаю это дело
Фредерику.

- Разрешите мне предложить вам и вашему другу зайти к нам на чашечку чаю, -
сказала миссис Прайс.

Я увидел, что Акридж колеблется. Он только что .пообедал и все же не
решался отказаться от бесплатной еды.

Но тут заговорил Фредерик.

- Едем! - сказал он.

- Что?

- Едем в Эддингтон! - твердо сказал Фредерик.

Акридж, казалось, очнулся от сладкого сна. Он успел уже убедить самого
себя, что автомобиль действительно принадлежит ему.

- Ах, я совсем забыл, меня ждут в Эддингтоне. Я созвал туда своих друзей,
чтобы поиграть в гольф. Я заеду к вам как-нибудь в другой раз.

- Как угодно, мистер Акридж, мы всегда будем вам рады, - сказал мистер
Прайс, сияя как солнце.

- Спасибо, спасибо.

- Скажите, мистер Акридж, - обратилась к нему миссис Прайс. - Вы случайно
не родственник ли знаменитой писательницы мисс Акридж?

- Мисс Акридж - моя тетка, - просиял Акридж.

- Что вы говорите? Я так люблю ее романы. Скажите...

Но Фредерик не мог больше ждать, и мы умчались, сопровождаемые целым
потоком добрых пожеланий и приглашений. На прощание Акридж пообещал
привезти к ним как-нибудь в воскресенье свою знаменитую тетку. Едва мы
завернули за угол, как он начал читать мне нотацию.

- Всегда думай о будущем, старина. Никогда не мешает выставить себя
напоказ. В этом тайна успеха. Бери с меня пример. Я сказал этим людям
несколько ласковых слов, и вот теперь у меня есть место, где я всегда могу
перекусить.

Я был потрясен таким цинизмом, но он с жаром накинулся на меня.

- Тебе хорошо так говорить, старина, но подумай, какая говядина, какой
картофель, какие маринады, салаты и бланманже бывают по воскресеньям в
подобных семьях! Неужели тебе неизвестно, старина, что говядина и бланманже
играют в жизни человеческой гораздо большую роль, чем все
высоконравственные проповеди?


Неделю спустя мне понадилась какая-то справка, и я поехал в Британский
музей. Там неожиданно я наткнулся на Акриджа, который вел за руки двух
маленьких мальчиков. Он, казалось, был немного утомлен и приветствовал
меня, как моряк, выброшенный на необитаемый остров, приветствует корабль,
проплывающий мимо.

- Ступайте сами, - сказал он мальчикам. - Когда вы все рассмотрите, я приду
к вам.

- Хорошо, дядя Стэнли, - ответили дети.

- Дядя Стэнли? - спросил я пораженный.

Он осторожно подмигнул левым глазом.

- Это дети Прайса. Из Клепгэмского предместья.

- Помню, помню.

- Я привел их сюда показать музей. Нужно как-нибудь отплатить за
гостеприимство, старина.

- Значит, ты насел-таки на этих несчастных людей?

- Я по временам забегаю к ним, - с достоинством ответил Акридж.

- Но ведь ты познакомился с ними всего неделю назад. Сколько раз ты уже был
у них?

- Два-три раза, не больше.

- И всякий раз приходил к обеду?

- Нужно же где-нибудь пастись доброму человеку, - сказал Акридж.

- Итак, ты уже стал дядей Стэнли?

- Добрые, гостеприимные люди, - сказал Акридж, и в словах его послышался
вызов. - Они встречают меня, как родного. Конечно, в этом есть и кое-какие
неудобства. Мне, например, приходится возиться с этими мальчиками. Кроме
того, меня раздражает бесконечное пение гимнов перед каждой едой. Но зато
какая еда, старина! Какая еда! Пальчики оближешь. Какая говядина, -
размечтался Акридж.

- Жадная скотина! - сказал я.

- Нужно же мне что-нибудь есть, старина. Конечно, я и сам понимаю, что в
этом деле не все идет гладко. Они, например, уверены, что тот автомобиль
принадлежит мне, и дети пристают, чтобы я покатал их. К счастью, я на днях
встретил Фредерика и, кажется, мне вскоре удастся устроить для них
небольшую поездку. Миссис Прайс умоляет меня привезти к ним как-нибудь в
гости мою знаменитую тетку. А у меня нет смелости признаться этой доброй
женщине, что моя тетка бесповоротно отреклась от меня после того треклятого
клубного бала.

- Вот оно что! Ты об этом еще не рассказывал.

- Не рассказывал? Как же, как же! Я получил от нее письмо, в котором она
пишет, что я перестал существовать для нее. Очень жестоко с ее стороны, но
я ничего другого от нее и не ждал. А миссис Прайс безумно хочет с нею
подружиться. Я сказал ей, что моя тетка постоянно больна и никогда не
вылезает из кровати. Ах, как все это трудно, старина!

- Еще бы!

- Понимаешь, - сказал Акридж, - я человек правдивый и ненавижу ложь.

И мы расстались.


Вскоре я уехал на несколько недель в деревню отдохнуть. Когда я наконец
вернулся в Лондон, Баулс, мой квартирохозяин, сообщил мне, что во время
моего отсутствия ко мне несколько раз заходил Джордж Тэппер.

- Вы ему страшно нужны, сэр.

Я удивился. Джордж Тэппер всегда был очень рад, когда я, его старший
школьный товарищ, заходил к нему, но сам никогда не бывал у меня.

- Он не говорил вам, зачем я ему нужен?

- Нет, сэр. Не оставил никакой записки. Он только спрашивал, когда вы
вернетесь. Он хочет, чтобы вы зашли к нему возможно скорее.

- Я пойду к нему сейчас же.

- Пожалуй, это будет самое лучшее, сэр.


Я разыскал Джорджа Тэппера в министерстве иностранных дел. Он сидел,
окруженный бумагами самого важного вида.

- Наконец-то! - с облегчением вскрикнул Джордж. - Я уж думал, ты никогда не
вернешься.

- Я превосходно провел время, - сказал я. - Отдохнул и поправился.

- Слушай, - хмуро перебил он меня. - Нужно что-нибудь предпринять. Ты не
видел Акриджа?

- Нет еще. Я собирался зайти к нему сегодня вечером.

- Непременно зайди. Ты знаешь, что случилось? Этот бедный осел собирается
жениться на девице, живущей в Клепгэмском предместье.

- Что?

- Собирается жениться на девице, живущей в Клепгэмском предместье, -
повторил Джордж Тэппер.

- Ты шутишь?

- Нисколько, - мрачно сказал Джордж. - Я встретил его с нею в парке, и он
познакомил нас. Она напомнила мне ту вульгарную девку, которую, помнишь, он
привел ко мне тогда на обед. Ту самую, которая рассказывала нам на весь
ресторан о несварении желудка своей тетки.

- Что же, по-твоему, я должен сделать? - спросил я.

- Ты обязан его спасти. Я попробовал бы сам помочь ему, но я слишком занят.

- Я тоже занят.

- Тоже! Тоже! - передразнил меня Джордж Тэппер, забывая на миг, что он уже
не школьник, а важный чиновник министерства иностранных дел. - Подумаешь,
какие трудные занятия! Настрочить газетную статейку на какую-нибудь глупую
тему - "Можно ли священникам целоваться?" или вроде того, а потом
бездельничать с Акриджем! Нет, ты обязан вытащить его из этой западни.

- Но какое я имею право вытаскивать его из этой западни? Только вы,
бездушные чиновники, можете издеваться над высокими чувствами. Может быть,
она ему по сердцу, а я знаю, что такое любовь. Любовь правит миром! Акридж,
может быть, никогда до сих пор не испытывал настоящего счастья.

- Сомневаюсь, - сказал Джордж Тэппер. - Когда я встретил его, вид у него
был не слишком счастливый. Я никогда еще не видел его таким печальным и
жалким - с того самого дня, когда в школе, помнишь, его ударили в живот во
время бокса. Вот какой у него был вид, когда он представлял мне свою
барышню.

По правде сказать, это сравнение потрясло меня. Если счастливый жених своим
видом напомнил Джорджу Тэпперу побитого школьника, значит, дело очень и
очень плохо.

- Ты обязан его спасти, - продолжал Джордж. - Мы все смотрим на тебя, как
на неофициального опекуна Акриджа.

- Хорошо, я сегодня пойду к нему.


Обычно, подходя к дому, в котором жил Акридж, я останавливался на панели и
громко звал его. Тогда он появлялся в окне и швырял мне ключ от квартиры.
Ему не хотелось, чтобы хозяйка открывала мне дверь, потому что он находился
с нею в состоянии постоянной войны. Так сделал я и на этот раз. Акридж
выглянул из окошка.

- Здорово, старина!

Его лицо показалось мне странным. Когда я вошел к нему в комнату, я понял,
в чем дело. Под глазом у него красовался огромный иссиня-черный кровоподтек.

- Господи! - вскричал я, потрясенный таким украшением. - Как и когда?

Акридж угрюмо раскурил свою трубку.

- Это длинная история, - сказал он. - Ты помнишь Прайсов, которые живут в
Клепгэмском предместье?

- Неужели твоя невеста уже начала тебя бить?

- Ах, ты уже знаешь! - удивился Акридж. - Кто тебе сказал, что я собираюсь
жениться?

- Джордж Тэппер. Я только что был у него.

- Ах, старина, - торжественно произнес Акридж. - Пусть это тебе послужит
уроком. Никогда...

Мне нужны были не уроки, а факты.

- Кто тебе поставил фонарь? - перебил я его.

Акридж выпустил клуб дыма и его единственный здоровый глаз мрачно засверкал.

- Эрни Финч, - сказал он сдавленным голосом.

- Кто такой Эрни Финч? Я никогда не слыхал о нем.

- Друг дома. Он, кажется, сам собирался жениться на Мэбэл. Когда я сделал
ей предложение, он был в отлучке и ничего не знал. Однажды вечером он
застал меня с нею в саду. Я собирался уходить и поцеловал ее на прощание.
Она увидела его и вскрикнула. Финч превратно истолковал ее крик и
набросился на меня, как безумный. Одним ударом он сшиб с моего носа пенсне,
а другим - посадил у меня под глазом фонарь. Мэбэл закричала, сбежалась вся
семья, и ему объяснили, что я жених и имею право целоваться с ней, сколько
мне хочется. Тут, конечно, Финчу пришлось извиниться. Если бы ты только
видел, какая у него была злая усмешка, когда он просил у меня прощения! Но
старик Прайс выгнал его из дома. Здорово, а? И вот теперь я не могу выйти
на улицу, пока синяк мой не пройдет. Подожди, если я когда-нибудь встречу
этого Финча в темном переулке, я ему покажу.

- Он совершенно прав, - сказал я. - Ты отбил у него невесту.

- Мне вовсе не нужна его проклятая невеста, - со злостью сказал Акридж.

- Ты разве не хочешь жениться?

- Конечно, не хочу.

- Но зачем в таком случае ты сделался женихом?

- Я и сам не понимаю, как это случилось, старина, - откровенно признался
Акридж. - Все это упало мне на голову, как молния с ясного неба. Я ничего
не знал. Однажды в воскресенье, после ужина, я сидел с Мэбэл в гостиной, и
вдруг вся комната наполнилась Прайсами, которые принялись нас
благословлять. Вот тут-то я и пропал!

- Не притворяйся таким невинным! Они не стали бы тебя благословлять, если
бы ты не дал им повода.

- Я держал ее за руку, этого я не отрицаю.

- Ага!

- Не понимаю, почему они из-за такого пустяка подняли столько шуму. Велика
важность - взять девушку за руку. Все население Англии подвергается
страшной опасности. В наши дни стоит тебе сказать девушке два ласковых
слова - и ты уже женат на всю жизнь!

- Так тебе и надо, хвастуну! Ты подкатил к ним на шикарной машине, столько
набрехал о себе, что они приняли тебя за миллионера. Ты ведь возил на
автомобиле всю семью, не правда ли?

- Раза два покатал немного. Что ж из этого?

- И ты рассказал им, какая у тебя богатая тетка?

- Быть может, раза два коснулся этой темы.

- Вполне естественно, что эти люди решили, что ты послан им самим небом.
Зять - миллионер!

Акридж улыбнулся, но через мгновение снова погрузился в мрачные мысли.

- Теперь тебе остается только одно - пойти и признаться им, что у тебя нет
ни гроша.

- Вот тут-то и загвоздка, старина. На днях я получаю колоссальные деньги, и
я сдуру разболтал им об этом.

- Какие деньги?

- После твоего отъезда я вложил весь свой капитал в одно издательство.

- Что ты хочешь сказать? Весь твой капитал! Откуда у тебя капитал?

- А ты забыл те пятьдесят фунтов, которые я заработал, продав билеты на бал
моей тетки? Кроме того, я кое-что перехватил у знакомых. Это издательство
пока еще очень скромно, но скоро оно разовьется и будет приносить миллионы.
Мне не удастся убедить Прайсов, что я не имею ни гроша. Они засмеются мне в
лицо и привлекут меня к суду за то, что я нарушил обещание жениться.
Клянусь дьяволом, старина, мне тяжело, очень тяжело. Это несчастное
сватовство связывает меня по рукам и ногам. И должно же оно было случиться
в то самое время, когда я жду улучшения финансов!

Он погрузился в молчание.

- У меня есть один план, - сказал он наконец. - Я хочу попросить тебя
написать анонимное письмо.

- Зачем?

- Если ты напишешь им анонимное письмо и расскажешь обо мне всякие
гадости... Напиши им, что я уже женат.

- Это не поможет. Тебе еще сильнее влетит на суде...

- Пожалуй, ты прав, - угрюмо сказал Акридж и задумался.

Я ушел. Остановившись на крыльце, я услышал за собой его шаги. Он вихрем
сбежал вниз по лестнице.

- Постой, старина.

- Что такое?

- Мне пришла в голову прекрасная мысль. Ты должен поехать к Прайсам и
выдать себя за сыщика. Расспрашивай их обо мне. Притворись таинственным и
мрачным. Многозначительно пожимай плечами и кивай головой. Сделай вид, что
меня подозревают в воровстве или убийстве. Понял? Задавай им побольше
вопросов, а их ответы записывай в книжечку...

- Неужели ты думаешь, что я соглашусь на такую комедию?

Акридж взглянул на меня с удивлением и горечью.

- Неужели тебе так трудно сделать маленькое одолжение старому другу?

- Очень трудно. Да и не гожусь я для этого. Ведь они меня видели вместе с
тобой...

- Они тебя не узнают. У тебя такое заурядное, банальное, ничем не
примечательное лицо. Кроме того, ты можешь загримироваться, приклеить себе
бороду...

- Нет, - твердо сказал я. - Я согласен сделать все, что угодно, чтобы
выручить тебя из беды, но фальшивых бород носить не желаю...

- Как хочешь, - сказал Акридж. - Я без твоей помощи - пропащий человек. Я...

И вдруг он исчез. Это случилось так быстро, как будто его взяли живым на
небо. Только по легкому скрипу двери я догадался, что он скрылся на
лестнице. Обернувшись, я увидел бородача средних лет, который быстро бежал
ко мне. Я сразу узнал его и понял, почему Акридж так быстро исчез. Это был
кредитор Акриджа, тот самый старик, который вскочил на подножку нашего
автомобиля, когда мы ехали в Эддингтон. Он остановился передо мной, снял
шляпу и вытер лоб цветным шелковым платком.

- Вы, кажется, сейчас разговаривали с мистером Смоллвидом? - спросил он,
тяжело дыша.

- Нет, - вежливо ответил я. - Вы ошиблись. Я не знаю мистера Смоллвида.

- Вы лжете, молодой человек! - заорал кредитор.

Голос его был так громок, что разбудил всю улицу. Она стала наполняться
народом. Горничные выглядывали из окон, квартирохозяйки выскакивали на
тротуар. Я сразу оказался в центре всеобщего внимания. Никто, конечно, не
знал, какое зло я причинил этому бедному старику, но большинство склонялось
к тому мнению, что я очистил у него карманы. Многие поговаривали, что меня
следует немедленно вздернуть на ближайшем фонаре. К моему счастью, за меня
вступился какой-то молодой человек в синем пиджаке.

- Перестаньте, - сказал он старику и ласково взял его под руку. - Ведь
будет большой скандал.

- Там! Там! - орал кредитор, тыча пальцем в дверь, за которой скрылся
Акридж.

Теперь толпа не считала меня карманным вором. Она склонялась к тому мнению,
что я похитил дочь старика и спрятал ее за таинственной дверью. Сторонников
немедленной расправы со мною стало еще больше.

- Тише, успокойтесь, - сказал милый молодой человек.

Я почувствовал к нему горячую благодарность.

- Я вышибу дверь! - орал старик.

- Тише, тише! Не валяйте дурака, - продолжал уговаривать его миротворец. -
Сейчас сюда прибежит полисмен, и вы окажетесь в глупом положении.

На месте бородача я не стал бы бояться полисмена. Ведь право было на его
стороне. Но кредитор Акриджа, очевидно, не хотел впутывать в дело полицию.
Его бешенство стало сразу стихать. Он колебался.

- Ведь вы теперь знаете, где живет ваш должник, - убеждал его молодой
человек. - Вы всякий раз, когда пожелаете, можете зайти и застать его дома.

Старик дал себя уговорить и ушел. С уходом главного героя представление
окончилось. Публика стала расходиться. Сцена закрылась, и все пошло обычным
порядком.

- Он ушел, старина? - услышал я голос из-за двери.

- Да.

- Ты в этом уверен?

- Совершенно.

- Может быть, он подстерегает нас где-нибудь за углом?

- Нет, он ушел.

Через минуту дверь отворилась, и передо мной появился Акридж.

- Мне надоело! - сердито сказал он. - Поверишь ли, старина, я должен ему
всего один фунт два шиллинга и три пенса за маленького человечка на
пружине, который испортился, едва я завел его. Ей-Богу, пружинка лопнула с
первого раза! Да, человечек с пружинкой - это не велосипед, не лупа, не
кодак и не волшебный фонарь.

Я ничего не понял.

- А почему человечек с пружинкой должен быть велосипедом?

- Я тебе сейчас объясню, - сказал Акридж. - Несколько лет тому назад
неподалеку от моей старой квартиры находилась лавчонка, в окне которой был
выставлен отличный велосипед. Я часто заглядывался на него. Наконец, я
вошел в лавку и сказал хозяину, чтобы он оставил этот велосипед для меня.
Кроме того, я попросил его достать мне лупу, кодак и волшебный фонарь. Но,
понимаешь, старина, я вовсе не обещал ему, что возьму все эти вещи
наверняка. Я говорил так, предположительно... Прошла неделя. Хозяин лавки
явился ко мне и спросил, когда же я зайду за своими вещами. Я сказал, что
эти вещи мне больше уже не нужны, и вместо них попросил у него заводного
человечка, который стоял на витрине. Очень понравился мне этот человечек.
Заведешь его, и он начинает ходить.

- Ну?

- А, черт! - сказал Акридж. - Он сразу же перестал ходить, чуть я его
завел. Прошло несколько недель, и хозяин лавчонки потребовал у меня денег
за эту игрушку. Я вступил с ним в спор. Я доказывал ему, что это он мне
должен, потому что я променял велосипед, лупу, кодак и волшебный фонарь на
дрянного заводного человечка, который к тому же не ходит. Что стоит дороже
- все эти вещи или заводной человечек? Но он никак не мог понять моих
доводов. И приставал ко мне до тех пор, пока я не переехал на другую
квартиру. К счастью, он не знает, как меня зовут. Я назвал ему чужую
фамилию...

- Зачем?

- О, это необходимая деловая предосторожность, - объяснил Акридж.

- Понимаю.

- С тех пор он подстерегает меня за каждым углом. Он налетает на меня как
раз в ту минуту, когда я меньше всего ожидаю его. Недавно я, удирая,
пробежал через весь Лондон. Он непременно догнал бы меня, если бы не
споткнулся о корзину с картошкой. Он преследует меня, старина, он отравляет
мне жизнь!

- Почему же ты ему не заплатишь? - сказал я.

- Не говори чепухи! Как я могу ему заплатить? Я уже не говорю о том, что
безумно транжирить деньги в самом начале коммерческой карьеры. Это
принципиальный вопрос, старина, принципиальный.


Дело кончилось тем, что Акридж собрал все свои вещи, неохотно расплатился с
квартирной хозяйкой и переехал ко мне, - к величайшему восторгу Баулса,
который встретил его, как родного сына. Акридж заявил, что у меня ему
живется отлично, и высказал намерение никогда не съезжать с моей квартиры.

Нельзя сказать, чтобы его вторжение доставило мне такую же радость, как
Баулсу. Впрочем, правду говоря, он был не слишком обременительным гостем.
Он никогда не вставал раньше двенадцати, и по утрам я мог спокойно
работать. А если я работал и вечером, он уходил к Баулсу, курил с ним и
болтал без умолку. У него был только один недостаток: он способен был
разбудить меня в любой час ночи и сообщить какой-нибудь новый план, имеющий
целью уничтожить его обязательства по отношению к мисс Мэбэл Прайс. Один
раз я выругал его, и он две ночи дал мне спокойно поспать. Но на третью
ночь он разбудил меня ровно в три часа.

- Мне кажется, старина, - услышал я его радостный голос, - мне кажется,
старина, что я нашел настоящий выход. Сними шляпу перед Баулсом. Это его
идея. Он рассказал мне сюжет одного очень интересного аристократического
романа. Слушай, старина, - продолжал Акридж, садясь на мою кровать и
придавив мне ногу. - Я нашел верный путь. За несколько дней до того, как
лорд Клод Тремэн должен был жениться на Анджеле Брэзбридж, самой красивой
девушке в Лондоне...

- Что ты болтаешь? Ты не знаешь, который час.

- Не все ли равно, который час, старина! Завтра воскресенье, и ты
выспишься. Я рассказываю тебе сюжет того великосветского романа, который
читает Баулс.

- Как ты смеешь будить меня в три часа ночи, чтобы рассказывать сюжеты
каких-то дурацких романов!

- Ты меня не понял, - сказал Акридж с упреком. - Благодаря этому роману я
создал гениальный план. Я расскажу тебе роман как можно короче. Видишь ли,
этот лорд Клод за несколько дней до свадьбы почувствовал резкую боль в
левой стороне груди. Он пошел к доктору. Доктор сказал, что ему осталось
жить всего шесть месяцев. В конце концов оказалось, конечно, что доктор был
безмозглый идиот, и лорд спокойно дожил до глубокой старости. Но это не
интересует меня. Мне важно лишь то, что свадьба лорда расстроилась из-за
болезни. Все ему сочувствовали и говорили, что он не должен жениться. Тут в
моей голове зародился великий план. Завтра вечером я ужинаю у Прайсов и
хочу, чтобы ты...

- Можешь не продолжать, - сказал я. - Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь,
чтобы я приклеил себе фальшивую бороду, достал стетоскоп, притворился
специалистом по внутренним болезням и заявил, что у тебя порок сердца.

- Ничего подобного, старина, ничего подобного! Я вовсе не об этом хотел
просить тебя.

- Тебе просто не пришло это в голову. А то ты непременно попросил бы меня
переодеться врачом.

- Если говорить правду, твой план совсем уж не так плох, - задумчиво сказал
Акридж. - Но если ты отказываешься...

- Да, я отказываюсь.

- Я хочу, чтобы завтра, ровно в девять часов, ты приехал бы к Прайсам. К
тому времени мы уже закончим наш ужин. Мне вовсе не хочется, чтобы этот
ужин пропал. Приходи к Прайсам в девять часов, вызови меня и скажи, что моя
тетка опасно больна.

- Зачем?

- Я никогда не знал, что ты так глуп, старина. Неужели ты не понимаешь?
Известие о болезни тетки произведет на меня ужасное впечатление. Я схвачусь
за сердце...

- Они в одну минуту поймут, что ты их обманываешь.

- Я потребую воды...

- Неужели ты думаешь, что они тебе поверят!

- Немного погодя мы с тобой уедем. Ты понимаешь, что случится? Через день я
сообщу им, что у меня начался порок сердца и что, к несчастью, свадьбу
придется отложить...

- Дурацкий план.

- Для человека в моем положении, - сказал Акридж мрачно, - даже самый
дурацкий план хорош, если он ведет к цели. Свадьба будет расстроена.

- Ты прав, пожалуй, - согласился я.

- Могу я на тебя положиться?

- А как я узнаю, что твоя тетка заболела? Они мне не поверят.

- Очень просто. Тебе позвонили от тетки, потому что ты единственный
человек, который знает, где я провожу вечера.

- Можешь ты мне поклясться, что ты больше от меня ничего не потребуешь?

- Клянусь.

- Если ты втянешь меня в какую-нибудь гнусную историю, я тебе не прощу
этого до конца своей жизни!

- Что ты, что ты, старина!

- Ладно, - сказал я. - Я чувствую, что ничего не выйдет, но я согласен.

- Вот слова истинного друга! - сказал он растроганным голосом.


На следующий день, ровно в девять часов вечера, я звонил у квартиры
Прайсов. За дверью гнусавили печальный псалом под верещанье рояля. Я сразу
узнал голос Акриджа.

Акридж во всю глотку высказывал желание быть маленьким безгрешным ребенком
и резвиться с птичками в раю.

Я давно знаком с гениальными планами Акриджа и привык относиться к ним
подозрительно. Не было еще ни одного раза, чтобы моя попытка помочь ему не
окончилась каким-нибудь бессмысленным гнусным кошмаром. И потому, нажимая
кнопку звонка, я трепетал от страха.

Дверь отворилась. Передо мной появилась горничная.

- Здесь мистер Акридж?

- Да, сэр.

- Разрешите мне повидаться с ним и сказать ему несколько слов.

Горничная отвела меня в гостиную.

- Этот джентльмен хочет видеть мистера Акриджа, - громко сказала она.

У меня от страха пересохло горло. Я осмотрел комнату, полную Прайсами, и не
мог произнести ни слова. С книжного шкафа на меня насмешливо и злобно
глядело чучело чайки.

Но Акридж поспешил мне на помощь. С необыкновенной ловкостью подбежал он ко
мне. На нем был изящный пиджак, желтые туфли и модный галстук. Во всех этих
вещах я сразу узнал свою собственность. Он всегда пользовался моим
гардеробом, когда ему нужно было казаться богатым и почтенным. И это вполне
удавалось ему.

- Я тебе нужен, старина?

Он многозначительно взглянул на меня, и я обрел дар слова. Мы несколько раз
репетировали эту сцену за завтраком, и я твердо помнил все, что должен был
произнести. Я забыл о страшной чайке и вошел в свою роль.

- Я привез тебе неприятные новости, дружище, - сказал я сдавленным голосом.

- Неприятные новости? - переспросил Акридж, стараясь побледнеть.

- Неприятные новости.

Во время репетиции я предупреждал его, что этот разговор слишком похож на
дешевый водевиль, но он не обратил на мои слова ни малейшего внимания. И
теперь, начав говорить, я густо покраснел.

- Что случилось? - спросил Акридж.

Он с такой силой схватил меня за руки, что я вскрикнул от боли.

- Твоя бедная тетушка...

- Моя тетушка?

- Мне только что позвонили по телефону из ее квартиры, - продолжал я. - Ей
очень плохо. Ты должен немедленно ехать туда. Боюсь, что это будет
слишком... слишком поздно...

- Воды! - закричал Акридж, падая в кресло и хватаясь за свой жилет, вернее,
за мой жилет. - Воды!

Это было здорово сделано! Несмотря на то, что он при этом порвал мой лучший
галстук, я не мог не восхищаться такой искусной актерской игрой. Должно
быть, долгая привычка к неожиданным ударам судьбы научила его, как вести
себя в таких случаях. Прайсы были глубоко потрясены. Дети целым стадом
кинулись в кухню за водой, а взрослые заботливо столпились вокруг Акриджа.

- Тетя, милая тетя! Она больна! - стонал Акридж.

- На вашем месте я не стал бы так огорчаться, - произнес чей-то незнакомый
голос.

Это замечание было так нагло и неожиданно, что в первую секунду мне
показалось, будто заговорила чайка. Но, обернувшись, я увидел молодого
человека в синем костюмчике, который стоял в дверях. Я уже однажды
встречался с этим молодым человеком. Это был тот самый миротворец, который
спас меня недавно от бородатого старца.

- На вашем месте я не стал бы так огорчаться, - повторил он, злобно глядя
на Акриджа.

Его появление взбудоражило всех. Мистер Прайс, заботливо растиравший грудь
Акриджа, величественно выпрямился во весь свой колоссальный рост.

- Мистер Финч, - сказал он. - Разрешите спросить вас, что вы делаете в моем
доме?

- Ладно, ладно...

- Мне кажется, я говорил вам...

- Ладно, ладно, - повторил Эрни Финч. - Я пришел сюда только для того,
чтобы обличить самозванца.

- Самозванца?

- Да, его! - сказал молодой мистер Финч, презрительно тыча пальцем в
Акриджа.

Акридж хотел что-то сказать, но передумал и решил воздержаться. Я отошел в
сторону и сел на диван, стараясь привлекать к себе как можно меньше
внимания. Мне не хотелось вмешиваться в это семейное дело.

- Эрни Финч, - сказала миссис Прайс. - Объясните, что значат ваши слова!

Молодой человек нисколько не был обескуражен враждебностью всего дома. Он
разгладил свои маленькие усики и холодно улыбнулся.

- Я хочу сказать, - произнес он, засовывая руку в карман и вытаскивая
оттуда конверт, - что у этого человека нет никакой тетки. А если у него и
есть тетка, то во всяком случае это не мисс Юлия Акридж, знаменитая и
богатая писательница. Я с самого начала подозревал это и даже когда вы
изгнали меня из своего дома, я продолжал следить за этим господином. Я
начал с того, что написал письмо его тетке - вернее, той даме, которую он
называет своей теткой, - и попросил ее сообщить мне адрес ее племянника.
Вот, Читайте, какой я получил ответ: "Мисс Акридж подтверждает получение
письма мистера Финча и ставит его в известность, что у нее нет никакого
племянника". Никакого племянника! Неужели этого вам недостаточно? Тогда я
стал продолжать свои розыски. Я узнал, что автомобиль, который вы видели,
вовсе не принадлежит ему. Он принадлежит одному господину по фамилии
Филлимор. Я записал номер автомобиля и навел справки. А этого негодяя зовут
вовсе не Акридж. Его зовут Смоллвид. Он нищий-самозванец, и если вы
позволите вашей Мзбэл выйти за него замуж, вы будете мучиться всю свою
жизнь.

Наступила глубокая тишина. Прайсы переглядывались, потрясенные страшным
известием.

- Я не верю вам, - сказал, наконец, глава дома, но в голосе его прозвучало
сомнение.

- Я привел свидетеля, который подтвердит мои слова, - сказал Эрни Финч. -
Войдите, мистер Гриндлэй.

В комнату вошел бородатый кредитор Акриджа.

- Расскажите им, что вы знаете об этом прохвосте, - сказал Эрни Финч.

Кредитор взглянул на Акриджа и громко вздохнул от восторга. Он был
счастлив, что наконец-то изловил своего должника.

- Извините, господа, что я ворвался непрошено в вашу квартиру, - сказал он.
- Но этот молодой человек сообщил мне, что я могу видеть здесь мистера
Смоллвида. Я гоняюсь за ним вот уже более двух лет, потому что он должен
мне один фунт два шиллинга и три пенса.

- Он должен вам деньги? - вскрикнул мистер Прайс.

- Он надул меня, как последний мошенник, - сказал кредитор.

- Это правда? - спросил мистер Прайс, оборачиваясь к Акриджу.

Акридж встал, надеясь незаметно ускользнуть. Услыша вопрос мистера Прайса,
он остановился, и слабая улыбка заиграла на его губах.

- Да, но... - сказал Акридж.

Глава семьи не желал больше ничего знать. Для него теперь все стало ясно.
Глаза его грозно засверкали. Он поднял руку и показал на дверь.

- Вон из моего дома! - прогремел он.

- Слушаюсь, - покорно сказал Акридж.

- И не смейте больше переступать моего порога!

- Слушаюсь, - сказал Акридж.

Мистер Прайс обернулся к дочери.

- Мэбэл, - сказал он, - я запрещаю тебе встречаться с этим негодяем. Ты
меня слышишь?

- Хорошо, папа, - сказала мисс Прайс, в первый и в последний раз нарушая
молчание. Она была послушная девушка и, как мне показалось, довольно
ласково глядела на Эрни Финча.

- Вы еще здесь, милостивый государь? - закричал мистер Прайс. - Вон!

- Слушаюсь, - сказал Акридж.

Но тут вмешался кредитор.

- А кто заплатит мне один фунт два шиллинга и три пенса?

На мгновение мне показалось, что Акриджу не справиться с этим препятствием.
Но он мигом нашел выход.

- Есть у тебя один фунт два шиллинга и три пенса, старина? - спросил он
меня.

К моему великому несчастью, мой кошелек был при мне.


Мы вместе шли домой. Акридж сиял от восторга.

- Это показывает, старина, - сказал он, ликуя, - что никогда не следует
отчаиваться. Как бы ни были плохи твои дела, старый друг, никогда, никогда
не отчаивайся... Я терпеть не могу лжи и счастлив, что мне удалось
выпутаться из всей этой истории.

Он весело засвистел.

- Если бы ты только знал, как я благодарен этому Эрни Финчу. Клянусь
дьяволом, старина, если бы я теперь его встретил, я бы расцеловал его в обе
щеки. Как мне сегодня повезло, старина! Я столько раз собирался отдать
деньги этому негодяю Гриндлэю, но всякий раз какой-то незримый
ангел-хранитель удерживал меня. И вот, наконец, я избавился от него, не
истратив ни гроша. Это самый счастливый день в моей жизни.

- В моей жизни это был бы тоже самый счастливый день, - сказал я, - если бы
я надеялся когда-нибудь снова увидеть мои бедные деньги.

Акридж рассердился.

- Стыдись, старина! Я не ожидал таких слов от старого друга. Не отравляй
моего счастья. Не беспокойся, твои деньги вернутся к тебе с колоссальными,
огромными процентами...

- Когда?

- На днях! - весело сказал Акридж. - На днях!

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА СВИРЕПОГО БИЛЛСОНА.

"Королевский театр" находится в самом центре мерзлого крохотного городишка
Ллунинднно. Против главного входа в театр стоит фонарный столб. Подходя к
этому столбу, я увидел какого-то человека. Человек был высокого роста, и,
судя по его внешнему виду, с ним только что случилась катастрофа. Пальто
его было забрызгано грязью. Шляпу он потерял. Услышав мои шаги, он
обернулся, и при свете фонаря я узнал знакомые черты моего старого друга
Стэнли-Фетерстонго Акриджа.

- Господи! - вскрикнул я. - Что ты тут делаешь?

Нет, это не галлюцинация. Это живой настоящий Акридж, собственной персоной.
Что может Акридж делать в Ллунинднно, в этом мрачном, грязном валлийском
городишке, населенном угрюмыми, небритыми людьми с подозрительными глазами!

Акридж в недоумении глядел на меня.

- Старина, - сказал он, - сегодняшняя встреча - самый удивительный случай в
мировой истории! Вот уж кого не надеялся здесь увидеть!

- Я тоже. Что с тобой случилось? - спросил я, разглядывая его забрызганное
грязью пальто...

- Случилось? - переспросил Акридж и вдруг покраснел от внезапного гнева. -
Меня выставили за дверь.

- Выставили за дверь? Кто? Откуда?

- Из этого проклятого театра, старина! Взяли с меня деньги выставили.
Никогда, старина, не ищи правосудия, ибо его нет в этом мире. После первого
акта я вышел подышать воздухом, а в это время какой-то негодяй занял мое
место. Я взял его за уши и хотел поднять с кресла, как вдруг на меня
набросилась дюжина наемных убийц и выставила меня за дверь. Меня! Ты
понимаешь? Меня! Ведь это было мое место. Подождите, - закричал он, бросая
яростные взгляды в сторону двери, - я вам еще покажу...

- Не стоит, - сказал я, стараясь его успокоить, - что ты горячишься? Это
может случиться со всяким. Деловой человек должен уметь со смехом
переносить подобные неприятности.

- Да, но...

- Пойдем выпьем!

Это предложение заставило его поколебаться. Пламень гнева потух в его
глазах. Он погрузился в глубокую задумчивость и наконец произнес:

- Взять бы камень и перебить бы все окна в этом проклятом театре!

- Брось, не стоит!

- Пожалуй, ты прав.

Он взял меня под руку, и мы пошли на главную улицу, озаренную окнами
кабаков. Кризис миновал.


- Старина, - сказал Акридж, ставя свою опустевшую кружку на столик. - Я до
сих пор не могу опомниться. Как ты попал в этот гнусный город?

Я объяснил ему, в чем дело. В Ллунинднно приехал знаменитый проповедник
Ивэн Джонс. Завтра он будет говорить проповедь. Лондонская газета, в
которой я работаю, послала меня послушать его и написать отчет о его
проповеди.

- А ты что здесь делаешь? - спросил я.

- Что я здесь делаю? - переспросил Акридж. - Кто, я? Неужели ты еще не
слыхал?

- Чего?

- Ты не видел афиш?

- Каких афиш? Я приехал только час тому назад.

- Старина! Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что волнует весь
город.

Он осушил еще одну кружку пива и вывел меня на улицу.

- Смотри!

Он показал мне афишу, висевшую на стене какого-то фабричного склада. Хотя
улицы в Ллунинднно освещены очень плохо, я все же прочел:

                                ЗАЛ ОДДФЕЛЛО

                        Матч бокса в десять раундов

                      Ллойд ТОМАС (чемпион Ллунинднно)

                                   против

                   СВИРЕПОГО БИЛЛСОНА (чемпион Бермондси)

- Матч состоится завтра, - сказал Акридж. - Скажу тебе по секрету, старина,
это дело принесет мне кучу денег.

- Ты снова антрепренер Биллсона? - спросил я, удивленный его упрямой
настойчивостью. - Я думал, что ты после первых двух неудач не захочешь с
ним связываться.

- На этот раз он отнесся к делу вполне серьезно.

Я отечески поговорил с ним.

- Сколько он получит?

- Двадцать фунтов стерлингов.

- Двадцать фунтов стерлингов? Где же твое огромное состояние? Ведь на твою
долю достанется только десять фунтов.

- Нет, старина. Ты ничего не понял. На этот раз я веду дело по-другому. Я -
устроитель матча.

- Устроитель?!

- Да, один из устроителей. Помнишь Исаака О'Бриена? Его настоящее имя Иззи
Прэвин. Мы разделим с ним весь сбор пополам. Иззи приехал в Ллунинднно
неделю тому назад, снял зал и развесил афиши. Мы с добрым Биллсоном явились
сюда только вчера. Мы дадим ему двадцать фунтов, его противник тоже получит
двадцать фунтов, а мы с Иззи разделим весь остальной доход пополам. Вот это
капитал, старина! О таком богатстве не мечтал и Монте-Кристо. Благодаря
этому проповеднику Джонсу город завтра будет полон крестьян, съехавшихся из
всех окрестных деревень. Джонс проповедует утром, а вечером наш матч.
Лучшие места по пяти шиллингов, места на галерке по два с половиной,
"стоячие" места по шиллингу. Тут же буфет с лимонадом и копченой рыбой.
Такого доходного предприятия не видано еще с основания мира.

Я поздравил его.

- А как чувствует себя Биллсон? - спросил я.

- Он великолепно тренирован. Одним ударом свалит с ног быка. Приходи к нам
в гостиницу завтра утром.

- Утром не могу. Я пойду слушать Джонса.

- Ах, да! Ну, тогда приходи днем. Только не позже трех, потому что Биллсон
должен отдохнуть перед выступлением. Наш адрес - Керлионская улица, дом
семь. Спроси трактир "Шляпа с перьями" и поверни сразу налево.


На другой день, отправившись к Акриджу, я был в приподнятом состоянии духа.
Я только что выслушал пламенную проповедь. Ивэн Джонс действительно
прекрасный оратор. Его слова пронзали сердца крестьян, как пламень. Это был
настоящий пророк, похожий на пророков, описанных в Библии. На меня,
просвещенного столичного жителя, слова его, конечно, не действовали, но
простодушные провинциалы внимали ему, как зачарованные. Он говорил больше
часу, ни разу не замолкая. Когда он кончил, я встал и пошел искать трактир
"Шляпа с перьями". Найти его было нетрудно. Огромная вывеска, изображавшая
шляпу и перья, висела на самом видном месте улицы.

Это был сомнительного вида трактир в сомнительной части города. Из его
открытой двери вырывались звуки, напоминавшие грохот битвы. Я ясно различал
звон разбиваемых стаканов. Когда я вплотную подошел к двери, оттуда
выскочил хорошо знакомый мне человек и пустился бежать без оглядки. Через
секунду на пороге появилась какая-то женщина.

Это была маленькая женщина с огромной шваброй в руках. С швабры капала
липкая грязь. Она потрясала ею, как пикой. Бегущий человек обернулся,
взглянул на швабру и побежал еще быстрее.

- Эй, мистер Биллсон! - закричал я ему вдогонку.

Но я выбрал неудачное время для разговоров. Он помчался дальше, даже не
взглянув на меня. Когда он завернул за угол, женщина сказала ему несколько
грозных напутственных слов, победоносно встряхнула шваброй и скрылась за
дверью трактира. Я пошел дальше. За углом ко мне подошел мистер Биллсон.

- Простите, я не узнал вас, - сказал он.

- Вы так торопились, - сказал я.

- Ы! - произнес мистер Биллсон и умолк.

- Кто такая эта ваша знакомая с шваброй? - бестактно спросил я.

Мистер Биллсон смущенно взглянул на меня. Ему совершенно не следовало
смущаться. Даже самые храбрые герои не раз в страхе обращались в бегство
при виде взбешенной женщины.

- Она вышла из задней комнаты, - сказал он в замешательстве. - Увидела меня
и подняла скандал. Мне пришлось бежать. Не могу же я бить женщину, -
галантно прибавил мистер Биллсон.

- Конечно, не можете, - согласился я. - Но за что она рассердилась на вас?

- Я делал добро, - благочестиво сказал мистер Биллсон.

- Делали добро?

- Да. Я выливал пиво из стаканов.

- Какое пиво? Из каких стаканов?

- Пиво тамошних пьяниц. В этом трактире целая толпа нераскаянных грешников.
Все они сидели за столиками и пили пиво. Я вылил все пиво на пол. Ходил от
столика к столику, брал стакан и выливал пиво. Эти бедные грешники
нисколько не были удивлены.

- Не могу себе этого представить.

- Чего?

- Держу пари, что они были очень удивлены.

- Ы! - сказал мистер Биллсон. - Пить пиво грешно. Пиво - исчадие ада. Пиво
шипит, как змея, и жалит, как ядовитая ехидна.

Я невольно причмокнул от одной мысли о таком прекрасном пиве, которое
шипит, как змея, и жалит, как ехидна. За последнее время редко встретишь
такое пиво, но в старину я пивал его часто. Почему ни с того ни с сего
Биллсон невзлюбил этот прекрасный напиток? Я ничего не мог понять, но чтобы
не раздражать его, решил переменить тему.

- Сегодня вечером я приду посмотреть, как вы будете драться, - сказал я.

Он с изумлением взглянул на меня.

- Кто? Я?

- Да. В зале Оддфелло.

Он покачал головой.

- Я не буду драться в зале Оддфелло, - ответил он. - Я нигде никогда больше
не буду драться.

Он внезапно замолк и насторожился, как собака, почуявшая дичь. Мы стояли
возле трактира, который назывался "Синий Кабан". Окна трактира были
гостеприимно раскрыты, и оттуда доносилось миролюбивое бряцанье стаканов.

- Простите, - сказал мистер Биллсон и ворвался в трактир.

Нужно возможно скорее повидать Акриджа и рассказать ему о странном
обращении Биллсона на евангельский путь истины. Я был потрясен до глубины
души. Мне было жаль моего бедного друга. Если Биллсон откажется драться,
Акридж будет разорен и уничтожен. Едва в "Синем Кабане" загремели
разбиваемые стаканы, я сорвался с места и помчался на Керлионскую улицу, в
дом номер семь. Я долго звонил у дверей. Мне открыла старая женщина. Акридж
был в своей комнате и спокойно лежал на диване. Нельзя было терять ни
минуты.

- Я только что видел Биллсона, - сказал я. - Он сегодня какой-то странный.
Мне жаль тебя огорчать, дружище, но он мне сказал...

- Что не будет сегодня драться? - перебил меня Акридж со странным
спокойствием. - Правильно, он сегодня драться не будет. Он только что был
здесь и сказал мне об этом. У Биллсона есть одна хорошая черта - он всегда
обо всем старается предупредить меня заранее, чтобы я имел время
подготовиться и не погубил своего дела.

- Но что случилось? Ему мало двадцати фунтов стерлингов?

- Нет. Он считает, что драться грешно.

- Что?!

- Он считает, что драться грешно, старина. Сегодня утром мы пошли с ним
послушать этого знаменитого проповедника. Проповедь преобразила Биллсона.
Он решил теперь делать только добро и бороться со всяким злом. Он не хочет
больше драться. Он решил уйти из этого города и проповедовать Священное
Писание.

Я был потрясен до глубины души, но психология мистера Биллсона была мне
вполне понятна. Голова его могла вместить зараз только одну идею, и этой
единственной идее он предавался всецело. Спорить с ним бесполезно. Если в
голову его влезла какая-нибудь глупость, ее не выбьешь оттуда никакими
разумными доводами! Я был глубоко поражен необыкновенным спокойствием
Акриджа, но скоро все выяснилось.

- У нас есть заместитель, - сказал он.

Я облегченно вздохнул.

- У вас есть заместитель? Вот это удачно. Где вы его достали?

- Скажу тебе по секрету, старина, что я сам буду сегодня выступать на арене
вместо Биллсона.

- Что? Ты?!

- У нас нет другого выхода, старина. Ничего больше не остается.

Я остолбенел. За долгие годы нашего знакомства я привык ожидать от Акриджа
всего, чего угодно, но только не этого. Это было уж слишком.

- Неужели ты серьезно собираешься выступить сегодня на арене? - вскричал я.

- Что же тут особенного, старина? Посмотри на это с деловой стороны, -
рассудительно сказал Акридж. - Силы у меня хоть отбавляй. Во время
тренировки Биллсона я каждый день дрался с ним.

- Да, но...

- Дело в том, старина, что ты не сознаешь моих возможностей. Я не отрицаю,
конечно, что за последнее время я немного опустился и перестал заботиться о
своем здоровье, но были годы, когда у меня и дня не проходило без хорошей
драки.

- Но ведь на этот раз тебе придется драться с профессиональным боксером.

- Говоря по правде, старина, - сказал Акридж, внезапно бросая свой
героический тон, - все решено заранее. Иззи Прэвин поговорил с
антрепренером Томаса. Этот антрепренер согласился на все наши условия, но
потребовал, чтобы мы прибавили Томасу еще двадцать фунтов. Пришлось
прибавить, ничего не поделаешь. За это Томас обещал в течение трех первых
кругов не причинить мне никакого вреда. В начале четвертого круга он слегка
хлопнет меня по голове, я притворюсь побежденным и упаду. Мне, конечно,
позволено бить его со всей силы. Он просил только, чтобы я не задевал его
носа. Видишь, старина, немного такта, немного дипломатии, и все
неприятности улажены.

- Но ведь на афишах сказано, что драться будет Свирепый Биллсон. А вдруг
публика не захочет смотреть на тебя и потребует деньги обратно?

- Ах, старина, - простонал Акридж, - до чего же ты глуп! Неужели ты не
понимаешь, что я буду выступать под именем Свирепого Биллсона! В этом
городишке его никто не знает. Я сложен, как Геркулес, и вполне могу сойти
за столичного чемпиона.

- А почему Томас просит, чтобы ты был так осторожен с его носом?

- Не знаю. У каждого свои причуды. А теперь, старина, я попрошу тебя
оставить меня одного. Я должен отдохнуть перед боем.


Вечером зал Оддфелло был переполнен до краев. Местные любители спорта не
жалели денег, чтобы хоть одним глазом посмотреть на такое редкостное
зрелище. Прежде чем добраться до кассы, мне пришлось долго стоять в
очереди. Купив билет, я спросил, как мне пройти за кулисы. Я долго бродил
по бесконечным коридорам и, наконец, вошел в уборную Акриджа. Акридж был
уже в боксерских трусиках, но с плеч его свисало желтое резиновое пальто.

- У вас замечательный сбор, - сказал я. - В зале нет ни одного свободного
места.

Но, к моему удивлению, он встретил мои слова без всякого энтузиазма. Тут
только я заметил, какой у него подавленный и растерянный вид. Еще недавно я
видел его таким победоносным и самоуверенным. Теперь он был бледен, руки
его дрожали. Глаза, которые обычно сверкали непобедимым огнем оптимизма,
теперь уныло перебегали из угла в угол. Он поднялся, снял с вешалки свою
рубашку и стал одеваться.

- Что случилось? - спросил я.

Он просунул голову в воротник и уныло взглянул на меня.

- Я удираю, - кратко заявил он.

- Удираешь? То есть как удираешь?

Все актеры всегда волнуются перед своим первым выступлением, и я решил его
успокоить.

- Ты не трусь, все обойдется.

Он грустно рассмеялся.

- Публика не будет тебя смущать. Ты забудешь о ней, едва выйдешь на арену.

- Публика меня не смущает, - сдавленным голосом сказал Акридж, влезая в
брюки. - Ах, старина! Сюда только что заходил Томас вместе со своим
антрепренером. Оказывается, этот Томас - тот самый человек, с которым я
подрался вчера в театре!

- Томас тот самый человек, которого ты поднял с кресла за уши? - ужаснулся
я.

Акридж кивнул головой.

- Он узнал меня, старина, я это сразу заметил. Он меня так исколотит, что я
не уйду отсюда живым!

Да, Акридж удивительный человек. Только с ним одним могло случиться такое
несчастье. В этом городе он мог подраться с кем угодно. Так нет, ему для
ссоры нужно было выбрать профессионального боксера!

Акридж зашнуровал уже свой левый башмак, когда дверь отворилась и в комнату
вошел плотный брюнет с круглыми, как бусинки, глазами. По его фамильярному
обращению с Акриджем я сразу догадался, что это мистер Иззи Прэвин, долгое
время скрывавшийся под именем Исаака О'Бриена. Он был заботлив и ласков до
крайности.

- Ну, - весело сказал он, - как ты себя чувствуешь?

Акридж грустно взглянул на него.

- Зал переполнен, - продолжал мистер Прэвин с лирической дрожью в голосе. -
Билеты проданы все до одного. На улице стоит толпа и заглядывает в окна.

- Я не буду сегодня драться, - робко сказал Акридж.

Восторг мистера Прэвина рассеялся, как мираж. Сигара выпала у него изо рта,
и круглые, как бусинки, глаза от ужаса стали еще круглее.

- Что ты сказал?

- Случилось несчастье, - объяснил я. - Томас - тот самый человек, с которым
Акридж поссорился вчера вечером в театре.

- Какой Акридж? - перебил меня мистер Прэвин. - Это Свирепый Биллсон.

- Я все рассказал Коркорану, - сказал Акридж, зашнуровывая свой правый
башмак. - Коркоран мой старый приятель.

- А! - облегченно вздохнул мистер Прэвин. - Если мистер Коркоран твой друг
и умеет держать язык за зубами, так все в порядке. Что ты говорил? Я тебя
не совсем понял. Ты не хочешь драться? Ты обязан драться!

- Сейчас здесь был Томас, - сказал я. - Акридж подрался с ним вчера вечером
в театре. Теперь Акридж вполне естественно опасается, как бы Томас не решил
отомстить ему сегодня.

- Чепуха, - сказал мистер Прэвин. - Он тебя и пальцем не тронет. Он обещал
мне ни разу тебя не ударить. Он дал мне честное слово джентльмена.

- Он не джентльмен! - угрюмо сказал Акридж.

- Но послушай...

- Я одеваюсь и сейчас же ухожу.

- Подумай! - взвыл мистер Прэвин, судорожно сжимая руки.

Акридж застегивал воротник.

- Сообрази! - простонал мистер Прэвин. - Зал набит, как жестянка с
сардинками. Неужели ты думаешь, что мы теперь можем выйти на арену и
заявить публике, что бой не состоится? Ты меня удивляешь, - прибавил мистер
Прэвин, пытаясь воздействовать на гордость Акриджа. - Где твое мужество?
Такой крепкий, здоровенный детина и вдруг струсил, когда узнал, что ему
придется немного подраться...

- Я не струсил, - холодно сказал Акридж. - Я готов драться с кем угодно, но
только не с профессиональным боксером, который к тому же ненавидит меня.

- Он не сделает тебе ничего дурного.

- Конечно, не сделает, потому что я сейчас же удираю отсюда.

- Драться на арене безопаснее, чем играть в мяч со своей младшей сестрой.

Акридж ответил, что у него нет младшей сестры.

- Но подумай о деньгах, - настаивал мистер Прэвин. - Неужели ты не
понимаешь, что нам придется отдать все, все до последнего гроша?

Лицо Акриджа исказилось от внутренней муки, но он продолжал застегивать
воротничок.

- Но этого мало, - продолжал мистер Прэвин. - Если мы скажем публике, что
матч не состоится, меня будут судить судом Линча и повесят на ближайшем
фонаре.

Но и эта перспектива не заставила Акриджа переменить решение.

- И тебя тоже, - прибавил мистер Прэвин.

Акридж колебался. Суд Линча до сих пор не приходил ему в голову. Эта теория
Прэвина показалась ему правдоподобной. Он перестал застегивать воротничок.
В эту минуту дверь с шумом распахнулась, и в комнату торопливо вбежал
какой-то человек.

- В чем дело? - злобно спросил он. - Томас уже пять минут стоит на арене и
ждет. Ваш боксер еще не готов?

- Через полсекунды, - сказал мистер Прэвин и многозначительно взглянул на
Акриджа. - Через полсекунды ты должен быть на арене, понимаешь?

Акридж слабо кивнул головой. Он безмолвно снял с себя рубашку, брюки,
башмаки, воротничок, расставаясь с ними, как со старыми друзьями, которых
уже никогда не увидит. В последний раз грустно взглянув на свое
непромокаемое пальто, висевшее на спинке кресла, он вышел. Мы грустно пошли
за ним по коридору. Наш вид напоминал похоронную процессию.


Нас встретил восторженный гул голосов. Любители спорта в Ллунинднно -
благородные, справедливые люди. Они впервые в жизни видели Акриджа и тем не
менее встретили его оглушительными аплодисментами. Эти аплодисменты
вдохнули в него бодрость. Он ожил. Слабая благодарная улыбка заиграла у
него на устах. Но тут взор его упал на мистера Томаса, и улыбка мигом
исчезла. Он был похож на рассеянного человека, который, идя по улице и
весело размышляя о разных прекрасных вещах, внезапно налетел лбом на
фонарный столб.

Мое сердце обливалось кровью от жалости. Я с радостью отдал бы все скромные
мои сбережения, чтобы выручить несчастного друга. Но увы! было уже поздно.
Мистер Прэвин исчез, оставив меня в проходе возле самой арены. Я с тревогой
разглядывал величавую груду костей и сухожилий, которая называлась мистером
Ллойдом Томасом. Да, здоровенный мужчина! Всякий благоразумный человек снес
бы от него любую обиду с благодушной улыбкой. Мне стало жаль, что я никогда
не увижу побоища между этим быком и мистером Биллсоном. Это была бы такая
битва, ради которой стоило бы приехать даже в Ллунинднно!

Судья ударил в гонг. Первый раунд начался. Томас медленно вышел на середину
арены.

Акридж, к моему величайшему изумлению, подскочил к нему и изо всей силы
ударил его кулаком в ребро. Ему очень не хотелось драться, но раз уж он
попал на арену, он решил вести себя, как подобает боксеру.

Мистер Томас недаром дал честное слово джентльмена. Он безусловно решил
сдержать его. Честное слово для Томаса не пустой звук. Несмотря на свою
неприязнь к Акриджу, он старался выполнить свое обещание - и в течение
первых трех раундов притворяться, будто Акридж нисколько не слабее его. Он
изо всех сил размахивал кулаками, но дотрагивался до Акриджа с величайшей
осторожностью. К концу первого раунда Акридж был цел и невредим.

Это погубило его. Он так возомнил о себе, что совершенно потерял всякую
совесть и вначале второго раунда накинулся на мистера Томаса с яростью
тигра.

Я читал все его мысли. Он ложно истолковал поведение своего противника. Он
решил, что мистер Томас не бьет его только потому, что не может с ним
справиться. Вместо благодарности в его сердце вспыхнула греховная гордыня.
"Вот, - говорил он себе, - человек, который ненавидит меня и тем не менее
не может принести мне никакого вреда, потому что я силен, как бык, и
отважен, как лев". Акридж решил показать собравшимся в зале спортсменам,
что такое настоящий бокс. Всякий благоразумный человек в его положении стал
бы льстить мистеру Томасу, стал бы во время схваток шептать ему на ухо
комплименты и стараться завести с ним дружбу. Но Акридж обнаглел и совершил
невероятную гнусность! Успех ослепил его. Раздался легкий крик, и мистер
Томас упал на веревку, отделявшую арену от публики, бормоча самые злые
ругательства. Акридж ударил его прямо в нос!

Я принужден воздать должное любителям спорта в Ллунинднно. Мистер Томас был
любимый сын их города, и тем не менее они встретили подвиг Акриджа грохотом
восторженных аплодисментов, как будто Акридж каждому из них оказал великую
услугу.

Но через полминуты мистер Томас был уже на ногах. Глаза его сверкали
нескрываемой злобой. Он поднял свой многопудовый кулак и изо всей силы
обрушил его на бедного Акриджа. Акридж грохнулся на песок. Публика вторично
выказала свое благородное беспристрастие, рукоплеща мистеру Томасу с таким
же жаром, с каким только что рукоплескала Акриджу.

Акридж с трудом поднялся на одно колено. Этот неожиданный удар сразу сбил с
него спесь. Но он был человек решительный и пылкий. Много раз он малодушно
прятался от квартирной хозяйки, по многим улицам опасался он прогуливаться,
боясь встретить своих кредиторов, но сердце у него было мужественное. Он,
пыхтя, поднялся на ноги, намереваясь продолжать драку до конца. Мистер
Томас, уже свободный от своего джентльменского честного слова, готовился
вторично налететь на него.

- Одну минуточку, мистер, - прогремел мне в ухо чей-то голос.

Чьи-то могучие руки осторожно толкнули меня в сторону. Какая-то необъятная
туша на мгновение заслонила от меня все огни. И Вильберфорс Биллсон,
перепрыгнув через веревку, выскочил на арену.

Публика от изумления не произнесла ни слова. Возможно, что в первое
мгновение мистер Биллсон был принят за полицейского, переодетого в
штатское. Он воспользовался этой тишиной и заговорил.

- Драться, - проревел мистер Биллсон, - грешно!

Зрители были ошеломлены.

- Тише! Вон! - раздался голос судьи.

- Грешно! - прогремел мистер Биллсон.

Мистер Томас бегал вокруг него по арене, пытаясь добраться до Акриджа.
Биллсон нежно оттолкнул чемпиона.

- Слушайте! - заревел он. - Я тоже был грешником. Я тоже был боксером.
Обуреваемый греховной яростью, я избивал многих людей. Ы! Да! Но я прозрел.
О, братья!..

Договорить ему не удалось. Зал загремел, как буря. Зрители шумно выражали
свое негодование.

Мистер Томас, наконец, опомнился. Он снял боксерскую перчатку, размахнулся
и изо всей силы ударил мистера Биллсона голой рукой по щеке.

Мистер Биллсон обернулся к нему. Он испытывал боль, но скорее духовную, чем
физическую. В первую секунду он, казалось, не совсем понял, что произошло.
Затем подставил мистеру Томасу вторую щеку. Мистер Томас ударил его и по
второй щеке.

Вильберфорс Биллсон колебался. Он сделал все, что может сделать самый ярый
сторонник Евангелия. Если бы у него была третья щека, он подставил бы и
третью, но у него их было только две. Он поднял свою руку, похожую на
корабельную мачту, и нанес мистеру Томасу такой удар, что тот отлетел к
веревке. Потом подскочил к нему и стал колотить его с искусством
испытанного бойца. Акридж воспользовался этим и, удрав с арены, помчался за
кулисы. Я был бы рад остаться и посмотреть, чем кончится это божественное
побоище двух исполинов, но долг дружбы заставил меня последовать за
Акриджем.

Десять минут спустя, когда Акридж умылся, оделся и несколько оправился от
удара, нанесенного ему Ллойдом Томасом, я издали услышал восторженный рев
толпы. Мое любопытство так разгорелось, что я не мог больше оставаться в
уборной.

- Сейчас вернусь, дружище, - сказал я и помчался в зал.

За время моего отсутствия многое изменилось. Побоище утратило свою
девственную простоту и вошло в обычные рамки боксерских состязаний. Судья
убедил Томаса и Биллсона надеть перчатки. Раунд только что закончился.
Мистер Биллсон сидел в кресле. Против него в другом кресле сидел мистер
Томас. С одного взгляда я понял, почему так восторженно вопили патриоты
Ллунинднно. Доблестный сын их родного города в последней схватке нанес
значительный ущерб иноземцу. Биллсон сидел с широко раскрытым ртом и тяжело
дышал. Глаза его были полузакрыты, руки висели, как тряпки. Мистер Томас,
напротив, бодро сидел в своем кресле, победоносно потирая колени.

Прозвучал гонг, и он вскочил на ноги.

- Старина, - услышал я испуганный голос.

Я смутно сознавал, что Акридж схватил меня за руку. Я оттолкнул его. В
такую минуту не до разговоров! Я был захвачен, потрясен тем, что
происходило на арене.

- Послушай, старина.

Внимание публики напряглось до крайности. Часть зрителей вскочила со своих
мест, другие кричали им: "Садитесь!" Натянутые нервы публики, казалось,
вот-вот не выдержат и лопнут.

Наступило роковое мгновение. Вильберфорс Биллсон собрал все свои
неистощимые силы и ринулся на противника. Тот попятился, как корабль,
гонимый ураганом. Здоровенный кулак обрушился на зубы мистера Томаса и
решил бой. Песня его была спета. Мистер Томас мог бы выдержать даже взрыв
динамита, но такой удар оказался ему не по силам! Он описал в воздухе
полукруг, раскинул руки и упал на песок.

Публика взвыла и замолкла. Я снова услышал тревожный шепот Акриджа.

- Старина, - шептал он, и слова со свистом вылетали из его уст. - Негодяй
Прэвин сбежал и унес с собою всю кассу!

Маленькая комната в доме номер семь по Керлионской улице казалась темной.
Печаль Акриджа была так глубока, что затемняла свет ламп. Акридж обрушил на
голову мистера Прэвина все ругательства, которые знал, и замолк. Я не
пытался его утешать. Бывают в жизни минуты, когда утешения звучат, как
насмешки.

- Я забыл еще об одном, - сказал Акридж, мрачно садясь на диван.

- О чем? - спросил я.

- О том, что Томас должен получить сорок фунтов стерлингов. К счастью, -
тут в голосе его внезапно прозвучала оптимистическая нотка, - он не знает,
где я живу. Я совсем об этом забыл. Хорошо, что я ушел домой прежде, чем он
нашел меня.

- А вдруг Прэвин сказал ему твой адрес?

- Не думаю. Зачем бы он стал говорить?

- Вас хочет видеть какой-то джентльмен, - сказала старушка, входя в комнату.

Джентльмен явился. Это был тот самый человек, который ворвался в уборную
Акриджа и сказал, что Томас уже на арене. Акридж застонал, и я догадался,
что это антрепренер Томаса.

- Здесь мистер Прэвин? - спросил он.

- Его здесь нет, - сказал Акридж.

- Это неважно. Вы его компаньон. Я пришел за сорока фунтами.

Наступило мучительное молчание.

- Их нет.

- Кого нет?

- Денег. И Прэвина тоже. Он удрал.

Антрепренер Томаса нахмурил брови.

- Этот номер не пройдет, - сказал он металлическим голосом.

- Но, мой дорогой друг...

- Нет, этот номер не пройдет! Или платите деньги, или я сейчас позову
полисмена.

- Но поймите же, друг...

- Какого дурака я свалял, что не взял этих денег вперед. Давайте деньги!

- Но я же говорю вам, что Прэвин удрал!

- Он действительно удрал, - подтвердил я.

- Это верно, мистер, - раздался голос у двери. - Я сам видел, как он удирал.

Это был Вильберфорс Биллсон. Он стоял в дверях, как бы неуверенный в том,
можно ли ему войти. Вид у него был извиняющийся и робкий. На щеке его горел
багровый синяк, а правый глаз был закрыт и не открывался. Акридж яростно
взглянул на него.

- Вы видели его? - простонал он. - Вы видели, как он удрал?

- Ы! - сказал мистер Биллсон. - Я видел, как он пересыпал все деньги в
небольшой саквояжик и пустился бежать.

- Черт возьми! - вырвалось у меня. - Неужели вы не сообразили тогда, что он
хочет эти деньги украсть?

- Ы! - согласился мистер Биллсон. - Я всегда знал, что он нечестивец и
грешник.

- Идиот! Дубовая башка! - завопил Акридж. - Почему же вы не задержали его?

- Я не подумал об этом, - извиняясь, пролепетал мистер Биллсон.

Акридж истерически захохотал.

- Я только ударил его по лицу и отнял у него саквояжик.

Положив на стол небольшой саквояж, который при этом упоительно звякнул,
мистер Биллсон направился к двери.

- Простите меня, господа, - робко сказал он, - я спешу. Я иду проповедовать
святое Евангелие.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. ЛЮБОВЬ И БУЛЬДОГ.

После пятиминутного молчания Джон Бартон объявил, что вид на луну с террасы
- прекрасен.

- Да, очень, - ответила Алина Эллисон.

- А, по-моему, Бартон, лучше всего любоваться луной на берегу Средиземного
моря, - послышался вдруг сзади них знакомый голос. - Там совсем другие
световые эффекты, чем здесь. Не правда ли, мисс?

Джон Бартон почувствовал сильное желание задушить этого надоедливого
господина. Уже четвертый раз за сегодняшний день лорд Берти Фандалль
нарушает его уединение с Алиной. В самом деле, это уже слишком!

По отношению к прекрасному полу большинство мужчин подразделяется на две
категории: на молчаливых и беспокойных. Джон Бартон, принадлежавший к
первой категории, в обычных условиях жизни был довольно приятным
собеседником, но в присутствии Алины Эллисон сразу делался необыкновенно
молчаливым. Он не принадлежал к числу тех горячих мужчин, которые при
первом же знакомстве закусывают удила и немедленно предлагают красавице
сердце и руку, не дав ей даже времени для размышлений. Нет, Джону Бартону
приходилось долго раскачиваться, чтобы сдвинуться с места, причем к цели он
стремился совсем не как метеор или курьерский поезд, а скорее, как грузный
омнибус, основательно останавливающийся на всех станциях.

Приезд лорда Берти, увы, сильно помешал ему. С того дня, как мистер Кейт,
хозяин дома, вернулся из Лондона и привез с собой этого наследника графства
Стоклейг, положение вещей сильно изменилось к худшему. Раньше Джон был
единственным кавалером Алины, и ничто не нарушало его спокойствия, кроме
разве тех затруднений, которые он испытывал всякий раз, когда хотел
выразить ей свои чувства.

Джон молча гулял днем с Алиной по аллеям парка, играл с ней в гольф,
катался на лодке, а по вечерам мечтательно замирал, слушая разыгрываемые ею
на пианино вальсы.

Хотя он и не испытывал в эти минуты полного счастья, зато, по крайней мере,
горизонт не был омрачен присутствием соперника.

Но вот явился лорд Берти, принадлежавший к категории беспокойных. Не говоря
уже о такой легкости, с которою он болтал о чем угодно, Берти обладал еще
другим преимуществом - он довольно много путешествовал. А так как родители
Алины были состоятельные люди и мать ее очень любила переезжать с места на
место, то вышло так, что Алина побывала почти во всех тех местах Европы,
которые были знакомы и лорду Берти. И они без устали обменивались
впечатлениями своих путешествий, к величайшему огорчению Джона.

Джон никогда не ездил дальше Парижа и потому каждый раз чувствовал себя
застигнутым врасплох, когда при нем начинали вспоминать какой-нибудь
швейцарский пейзаж, виденный с вершины Юнгфрау, или галереи картин в
Мюнхене и во Флоренции. Так и теперь, выслушивая похвалы красотам
Монте-Карло, Джон ясно понял, что им опять упущен удобный случай для
объяснения. Соперник его, видимо, не собирался уходить, и Алина с явным
удовольствием слушала его рассказы. Поэтому, пробормотав какое-то
извинение, Джон раскланялся и удалился.

Он чувствовал себя совершенно подавленным, так как на другой день должен
был уехать - его вызывали в Лондон ввиду неожиданной болезни его
компаньона. Правда, Джон рассчитывал вернуться через неделю или через две,
но разве можно предугадать, что произойдет за такой срок? Не следует ли ему
наперед приготовиться к самому худшему?

На другой день утром, когда Джон прогуливался по террасе, поджидая
автомобиль, к нему подошел метрдотель Кеггс, человек внушительной и полной
достоинства наружности. Джон долгое время чувствовал себя мальчишкой в его
присутствии, пока, все с тем же снисходительным видом, который так шел к
его величественной фигуре, Кеггс не спросил однажды Джона: не посоветует ли
тот ему поставить в тотализатор на Звезду, которая, по словам одного из его
приятелей, может прийти первой. Джон в рассеянности ответил утвердительно.
Они поговорили о лошадях, а через несколько дней, за обедом, метрдотель,
наливая вино, шепнул Джону:

- Пришла первой. Благодарю вас, сэр!

С этого времени Кеггс начал проявлять известное внимание к Джону, возвысив
его до собственного уровня, и даже стал видеть в нем друга.

- Простите, сэр, - сказал он, - но Фредерик, которому поручен ваш багаж,
просит узнать, как вы решили насчет собаки?

Вопрос шел о великолепном бульдоге по кличке "Руби". Джон привез его с
собой из Лондона после настойчивых просьб Алины, которая, увидев бульдога,
сразу пришла от него в восторг.

- Руби? - сказал Джон. - Ах, да, скажите Фредерику, чтобы он надел на него
цепочку. А где он?

- Сэр спрашивает, где Фредерик?

- Нет, где собака.

- Она сейчас занята тем, что скалит зубы на его светлость, - ответил с
невозмутимым видом метрдотель, как будто речь шла о самом обычном явлении.

- Скалит зубы на...

- Да, его светлость взобрался на дерево, а собака стоит внизу и рычит.

Джон даже привскочил при этом неожиданном сообщении.

- Его светлость, - невозмутимо продолжал Кеггс, - всегда ужасно боялся
собак. Я служил несколько лет у его отца, лорда Стоклейга, и имел
возможность убедиться в этом. Всей прислуге было известно, что даже
маленький померанский Лулу, принадлежавший его мамаше, внушал ему
панический страх.

- А вы давно знаете лорда Герберта?

- Я в течение шести лет был метрдотелем в замке его отца.

- Но все-таки, - сказал, подумав, Джон, - надо будет снять его с дерева. И
подумать только, он боится такого ласкового пса, как Руби?..

- Руби чувствует отвращение к его светлости.

- А где находится это дерево?

- В конце террасы, за балюстрадой.

Джон побежал в указанном направлении, откуда слышался собачий лай. Вскоре
он увидел дерево, а под ним Руби, стоявшего на задних лапах с задранной
кверху мордой и старавшегося достать до сука, на котором, отчаянно
цепляясь, висел лорд Берти Фандалль. Лицо его светлости, отличавшееся
обычно аристократической бледностью, стало совсем зеленым.

- Эй! - закричал он, увидев Джона, - отзовите вашу собаку! Я уже почти
целую минуту нахожусь в этом положении. Никогда нельзя чувствовать себя в
безопасности в обществе этих животных.

Руби повернул голову, узнал своего хозяина и в виде приветствия завертел
задом, украшенным обрубком хвоста. Он посматривал то на лорда, то на Джона,
как бы говоря: "А ну-ка, помоги мне его оттуда стащить!"

- Уберите же это противное животное! - кричал его светлость.

- Уверяю вас, он ласков, как овечка, и не причинит вам ни малейшего зла.

- Да! Но только если ему не представится удобного случая!.. Уведите его!

Джон нагнулся и взял собаку за ошейник.

- Ну, пойдем. Руби! Я опоздаю из-за тебя на поезд.

И в самом деле, автомобиль уже ждал у подъезда. Там же стояли Алина и ее
отец, мистер Кейт.

- Как жаль, что вы должны уехать, - сказал мистер Кейт. - Но вы вернетесь,
не правда ли, Бартон? Сколько времени вы рассчитываете пробыть в Лондоне?

- Я думаю, не больше десяти дней. Мой компаньон Гаммонд уже несколько раз
болел этим гриппом в легкой форме, и обычно болезнь не затягивается дольше.
Вы не знаете, куда девалась цепочка для моей собаки?

- О! - воскликнула с тревогой Алина, - но ведь вы не собираетесь увезти
Руби с собой? Не правда ли? Это невозможно, мистер Бартон! Если вы увезете
Руби, мы с вами поссоримся!

Джон посмотрел на молодую девушку и что-то пробормотал. Он хотел сказать:
"Мисс, ваше желание - закон для того, кто вас любит, и это чувство не
анемичная страсть, испытываемая некоторыми представителями высшей
аристократии, а глубокая любовь, искренняя и горячая, любовь, какой теперь
уже больше не существует. Оставьте себе Руби. Вы завладели моим сердцем,
моей душой: могу ли я не отдать вам собаку? Возьмите Руби и, глядя на него,
соблаговолите хоть изредка вспоминать об отсутствующем его хозяине, который
непрестанно думает о вас. Прощайте!"

Но все, что он мог произнести, было:

- Гм... я... гм-гм...

Но и этого было уже много.

- Вот спасибо! - порывисто воскликнула молодая девушка. - Вы очень милы,
мистер Бартон. Я буду о нем заботиться, и мы с ним не расстанемся.

- Гм!.. гм!.. гм!.. - отвечал опять Джон.

И автомобиль укатил.

Час спустя лорд Берти Фандалль присоединился к Алине, сидевшей в тени
высоких деревьев.

- Что, Бартон уже уехал? - спросил он небрежным тоном.

- Да, - ответила Алина.

Лорд Берти облегченно вздохнул. Теперь он, по крайней мере, мог свободно
расхаживать, без страха наткнуться на эту ужасную собаку, вечно готовую на
него наброситься. С легким сердцем он опустился в кресло по соседству с
Алиной.

- Знаете, мисс, - начал было он.

Вдруг какой-то звук, похожий на сопение, раздавшийся позади, заставил его
повернуть голову. Голос его пресекся, монокль от нервного движения выпал, и
он подскочил, словно на пружинах.

- А вот и Руби, - сказала Алина. - Поди сюда! Куда это ты умудрился
засунуть морду, что так перепачкался в грязи?.. Вы любите собак, лорд
Герберт? Я их обожаю.

- Собак?.. Да, да... - произнес его светлость, вертясь с самым жалким
видом, пока Руби проходил мимо. - О да!.. То есть... О да, очень!..

Алина принялась очищать морду Руби от грязи.

- Вы не находите, что можно судить о характере человека по тому, внушает ли
он собакам симпатию или антипатию? Они одарены чудесным инстинктом.

- Чудесным!.. - повторил его светлость и поспешил отвернуться, встретившись
с устремленными на него огромными глазами Руби.

- Мистер Бартон хотел увезти Руби, но ведь это было бы смешно, - на такой
короткий срок, не правда ли?

- О да! - ответил лорд Берти. - Но большую часть дня он будет, конечно,
проводить в конюшне... то есть... не будет же он все время с вами?

- Что за мысль! - воскликнула с негодованием Алина. - Руби совсем не создан
для конюшни. Он все время будет со мной.

- О! В самом деле? - нервно произнес лорд Берти.

- Ну, вот, - сказала Алина, слегка отталкивая собаку, - ну вот, теперь ты
чистенький... Что вы сказали, лорд Герберт?

Руби с легким рычанием сделал шаг вперед.

- Извините меня, мисс, - сказал его светлость. - Я вдруг вспомнил, что
забыл написать очень важное письмо... Простите!..

Лорд Берти удалился хотя и поспешно, но зато необычайно церемонно. Он ушел,
пятясь задом, с такой почтительностью, словно перед ним находилась
коронованная особа.

Когда лорд Берти удалился, Алина почувствовала легкое разочарование. Она
испытывала смутное чувство одиночества, ей хотелось общества. Конечно,
нельзя предполагать, что отъезд Джона Бартона был этому причиной. Но
все-таки после него осталась какая-то пустота. Может быть, просто потому,
что он был такой большой и молчаливый. К нему можно привыкнуть, как к
знакомому пейзажу. Бартон уехал, и отсутствие его чувствовалось. Да,
пожалуй, так, даже несомненно так!

Тем временем лорд Берти отправился в курительную комнату, чтобы обсудить
положение и выкурить несколько папирос. Там он нашел Кеггса, разбиравшего
полученные утром газеты. Очень раздраженный лорд присел и стал чиркать
спичкой.

- Надеюсь, ваша светлость уже не вспоминает о своем неприятном приключении?
- заботливо спросил метрдотель.

- Что вы хотите этим сказать? - сухо ответил лорд Берти, не выносивший
Кеггса.

- Я просто хотел сказать о собаке.

- То есть?

- Я видел, как ваша светлость изволили влезть на дерево, спасаясь от Руби.

- Вы меня видели?

Кеггс утвердительно кивнул головой.

- Тогда... вы - трижды скотина! - вскричал его светлость в гневе. - Почему
же вы не поспешили мне на помощь?

Лорд Стоклейг и его сын в некоторых случаях не стеснялись в выборе
энергичных выражений.

- Я не позволил себе вмешаться без разрешения мистера Бартона, так как
собака принадлежит ему.

Лорд Берти со злостью бросил папиросу в окно и разрядил свою нервозность
сильным ударом ноги по ни в чем не повинному табурету.

Кеггс, по-видимому, не без некоторого удовольствия наблюдал за этими
признаками раздражительности.

- Я понимаю волнение вашей светлости, - заявил с вкрадчивым видом
метрдотель, - так как я знаю, что ваша светлость всегда испытывали
отвращение к собакам. Я хорошо помню тот день, когда ваша светлость
передали мне ящик с крысиной отравой, с приказанием отравить померанского
Пулу вашей матушки.

Лорд Берти вздрогнул и поправил монокль, чтобы лучше разглядеть Кеггса,
бесстрастное лицо которого оставалось непроницаемым. Его светлость, слегка
кашлянув, огляделся вокруг и удостоверился, что дверь была плотно закрыта.

- Но вы этого не сделали, - сказал он.

- Потому что ваша светлость предложили мне за этот рискованный поступок
слишком ничтожную награду, - презрительно ответил метрдотель, - шесть
почтовых марок из коллекции и половину пари, которое будет выиграно на вашу
белую крысу.

- Но вы сделали бы это, если бы я предложил вам больше?

- Это очень трудно сказать: ведь столько времени прошло уже с тех пор!

Старый граф подумывал одно время устроить своему сыну дипломатическую
карьеру. Но, прочтя нижеследующие строки, легко будет понять, почему он
отказался от этой мысли.

- Кеггс, - сказал лорд Берти, наклонившись вперед и понизив голос, - за
какую сумму вы согласитесь отравить эту проклятую собаку?

Метрдотель сделал жест возмущения и протеста.

- О! Что вы, ваша светлость!..

- Десять фунтов стерлингов?

- О! Ваша светлость!..

- Двадцать!

Кеггс, казалось, начал колебаться.

- Ну, будем считать двадцать пять, - продолжал лорд Берти.

Но прежде чем метрдотель успел ответить, дверь отворилась, и вошел мистер
Кейт.

- Сэр желает утренние газеты - вот они, - почтительно сказал метрдотель и
вышел.

Несколько дней спустя Кеггс предстал перед лордом Берти, находившимся в
очень подавленном настроении. Не будучи по-настоящему влюбленным в Алину
(лорд Берти считал бы это ниже своего достоинства), он признавал все же,
что она достаточно очаровательна и богата, чтобы стать женой отпрыска
благородной фамилии Стоклейг, и решил удостоить ее этой высокой чести. Все
шло бы отлично без этого проклятого бульдога. Но можно ли непринужденно
объясняться и поддерживать приятный разговор, когда чувствуешь устремленные
на тебя глаза свирепой собаки? Проклятый бульдог ни на минуту не покидает
Алину! Он повсюду следует за ней и самым свирепым образом смотрит на
каждого, кто пытается приблизиться к девушке. Нет, действительно, положение
становится невыносимым, и если так будет продолжаться, он просто-напросто
уедет и поживет в Париже.

- Могу ли я сказать вашей светлости несколько слов? - спросил Кеггс.

- Что такое?

- Я подумал над тем, о чем вы изволили говорить со мной, ваша светлость.

- Ну, и что же?

- Средство, которое предлагали вы, ваша светлость, чтобы отделаться от
этого животного, представляет слишком серьезные неудобства. Начнутся
поиски... расспросы... и преступник скоро будет обнаружен. Если ваша
светлость разрешит мне изложить мои соображения...

- Говорите.

- Я прочел в одном журнале статью, как можно перекрашивать воробьев в
снегирей или в чижей. И тут я сказал себе: почему бы нет?..

- Что - почему бы нет?

- Почему бы не подменить Руби другой собакой, подкрашенной в те же самые
цвета?

- Какое идиотство! - воскликнул лорд Берти, сурово глядя на метрдотеля.

- Ваша светлость любит употреблять слишком сильные выражения.

- Идиотство, я повторяю, и вы, и ваши воробьи, и ваши снегири, и чижи!.. За
кого вы меня считаете? Ведь тут вопрос идет не о птице...

- Я не вижу ничего особенного в моей идее, ваша светлость. Ведь часто
бывает, что и лошадей подкрашивают... Я как раз недавно говорил об этом с
шофером Робертом.

- Как! Вы позволяете себе рассуждать о моих делах с посторонними?

- О, я только с Робертом... но я не мог поступить иначе, потому что та
собака, которую можно было бы перекрасить и выдать за Руби, принадлежит
именно Роберту.

- Гм!

- Это тоже стоило бы справедливого вознаграждения, ваша светлость.

- Где он? - спросил лорд Берти. - Нет, не Роберт, я желаю видеть вовсе не
Роберта... где же пес?

- Там, в домике, где живет Роберт. Эта собака - постоянный товарищ игр его
детей.

- В самом деле? У нее хороший характер?

- Очень хороший, ваша светлость. Настоящий ягненок.

- В таком случае, покажите мне ее. Может быть, что-нибудь и выйдет...

Кеггс слегка кашлянул.

- А как же насчет вознаграждения, ваша светлость? - спросил он.

- Ах, да... Я подумаю об этом. Роберт может рассчитывать...

- Я думал не только о нем, ваша светлость...

- Вас я тоже не забуду.

- Спасибо, ваша светлость... Сколько же это выйдет?

- Будем считать по два фунта стерлингов на каждого. Идет?

Кеггс закачал головой.

- Опасаюсь, что на таких условиях ничего не выйдет. Ваша светлость в
последний раз говорили о двадцати пяти фунтах, что гораздо легче. Принимая
же во внимание, что тут потребуется деликатная работа, я рассчитывал бы на
сто фунтов.

- Вы с ума сошли!

- Боюсь, что на меньшее Роберт не согласится. Ведь у него будут еще расходы.

- Сто фунтов! Это сумасшествие!.. Нет, я не хочу.

- Очень хорошо, ваша светлость.

- Подождите минуту! Ну, а если я дойду до пятидесяти?

- Невозможно, ваша светлость.

- Шестьдесят... Семьдесят... Нет, нет, не уходите... Ну, скажем, сто,
наконец!

- Благодарю вас. Пусть ваша светлость пожалует через полчаса на шоссе, к
-повороту дороги. Собака будет там.

Лорд Берти пришел несколько раньше, чем следовало, но ему пришлось ждать
недолго. Вскоре он увидел, как вдали появились двое людей с собакой. Это
были Кеггс и шофер, человек с тупым и несколько меланхоличным выражением
лица. На привязи он держал бульдога грязновато-белого цвета.

Подойдя к лорду Берти, они остановились. Роберт дотронулся до своей шляпы и
грустно поглядел на собаку, которая с самым благодушным видом обнюхивала
лорда.

Кеггс представил ее:

- Вот собака, ваша светлость.

- Гм! - произнес лорд, вставив свой монокль, чтобы лучше разглядеть собаку.

- Это та самая собака, о которой я говорил вашей светлости.

- Ага! - произнес лорд Берти. - Но эта собака - белая, и совсем не похожа
на Руби.

- Да. Что касается этой стороны вопроса, то это вполне правильно. Но ваша
светлость забывает подкраску. Через два дня Роберт так ее переделает, что
даже сама мать Руби, будь она тут, и та ошиблась бы!

Лорд Берти с любопытством посмотрел на шофера.

- Удивительно! - сказал он. - И это действительно возможно?

Будучи скуп на слова, Роберт ограничился тем, что дотронулся до своей шляпы
и опустил глаза на собаку.

- Она, кажется, совсем ручная, - заметил лорд Берти, когда собака стала
лизать ему руку.

- Ничего нет ласковее ее, ваша светлость! Какая разница между нею и Руби!..
О, это стоит сто фунтов!..

В продолжение следующих дней лорд Берти колебался между сомнением и
надеждой. Иногда ему казалось, что подмена вполне возможна, иногда же вся
эта затея казалась ему нелепой, а Кеггс - не кем иным, как сумасшедшим.
Зато, с другой стороны, Роберт казался ему более серьезным. Лорд находил
даже, что у него смышленый вид. Ведь бывали же случаи, когда искусно
подкрашенные лошади сходили за других! Разве не может быть то же самое и с
собаками?

Во всяком случае, так или иначе, но надо было действовать, и как можно
скорее. Его беспокойство и неожиданные исчезновения начинали уже раздражать
Алину. Он это ясно видел.

- Послушайте, Кеггс, - сказал он к концу третьего дня, - я больше не желаю
ждать. Если вы немедленно не достанете ту собаку, то у нас ничего не выйдет.

- Мы уже устроили подмену. Задержка произошла из-за Роберта: он настаивал
на том, чтобы самым тщательным образом закончить работу.

- Но удалось ли ему это, по крайней мере?

- Вы сами об этом будете судить, ваша светлость. Собака лежит на террасе.

И Кеггс повел следовавшего за ним не без некоторого недоверия лорда Берти к
темной массе, гревшейся на солнце.

- Разве не поразительное сходство, ваша светлость?

Лорд Берти вставил свой монокль.

- Удивительно! Неужели в самом деле...

- Пусть ваша светлость приблизится и подразнит его немножко, чтобы
убедиться в мягкости его характера.

- Лучше вы сами это сделайте.

Кеггс повиновался. Собака подняла голову и опять приняла прежнее положение.
Лорд Берти, удовлетворенный, приблизился, в свою очередь, и слегка толкнул
бульдога. Если бы это был Руби, он не замедлил бы рассвирепеть.

А этот, как доброе дитя, улегся снова, ничуть не протестуя.

- Чудесно! - воскликнул лорд Верти.

- Может быть, ваша светлость имеет при себе чековую книжку?

- Однако, вы чертовски торопитесь, Кеггс, - сказал лорд Берти не совсем
довольным тоном.

- Это не я, ваша светлость, а Роберт. Он беден, а у него большая семья -
жена и дети.

- Я прямо не понимаю, что случилось с бедным Руби, - жаловалась после
завтрака Алина. - У него такой вид, точно он больше меня не узнает: он не
подходит, когда я его зову, и только и делает, что спит.

- О! - воскликнул лорд Берти, - он привыкнет... Я хочу сказать, что это
ничего не значит. Я думаю, что он просто слишком долго лежал на солнце.

Псевдо-Руби весь день продолжал быть сонным. На другой день лорд Берти
видел, как он проходил по террасе, следуя за своей хозяйкой. Потом оба они
расположились под высоким сикомором, и его светлость присоединился к ним.

- Как чувствовал себя Руби сегодня утром? - весело спросил он.

- Не совсем хорошо, бедняжка, - ответила Алина. - Он был болен всю ночь.

- В самом деле?

- Он, по-видимому, съел что-то нехорошее, вот почему он и был вчера такой
сонный.

Лорд Берти с состраданием взглянул на животное, свернувшееся клубком у ног
Алины. Как, однако, можно обмануться внешним видом! В глазах всех эта
собака была Руби, его враг, а на самом деле под этой внешностью скрывался
безобидный белый бульдог, относившийся к нему с симпатией.

- Бедняга! - сказал он.

И, наклонившись к собаке, он потянул ее за ухо, чтобы поиграть. Это был
очень банальный прием, но он произвел неожиданный эффект - что-то вроде
взрыва. Дремавшая собака вскочила с быстротой внезапно спущенной пружины, и
раздалось яростное рычание.

Какой-то генерал утверждал, что искусство тактики заключается в том, чтобы
знать точно, в какой момент надо отступать. Тайный инстинкт подсказал лорду
Берти, что такой момент наступил, и он проделал отступление,
перекувырнувшись через стул. Он поднялся, слегка ушибленный, в то время как
Алина, с покрасневшим от гнева лицом, старалась обеими руками удержать
собаку за ошейник.

- Зачем вы его дразните? - сердито сказала она. - Я же вам говорила, что
собака больна.

- Я... я... я... - заикался его светлость.

Все случилось в одно мгновение. Собака вырвалась и ринулась, как бешеная.

- Я... я... я...

- Спасайтесь! - закричала Алина. - Я не могу ее больше держать! Бегите
скорее!

Лорд Берти поспешил последовать ее совету, показавшемуся ему своевременным.
Он бросился бежать во всю прыть и остановился только у большой дороги. Там,
почувствовав себя в безопасности, он решил передохнуть и, чтобы прийти в
себя после сильного волнения, расположился выкурить папиросу. Но спичка
выпала у него из рук - так он был поражен тем, что увидел: у поворота
дороги, ведущей к домику, где жил Роберт, медленно плелся толстый белый
бульдог.

В буфетной Кеггс, надев синий передник, чистил серебро, насвистывая
какую-то арию. К нему подошел лакей Фредерик.

- Тут один человек вас спрашивал.

- Кто такой?

- Берти.

- Что ж, если лорд Берти Фандалль желает со мной поговорить, то я к его
услугам.

- Он в курительной комнате.

Лорд Берти задумчиво сидел около камина.

- Ваша светлость изволили меня звать?

- Подойдите поближе, старый мошенник!

- Ваша светлость!

- Известно ли вам, что я мог бы засадить вас по обвинению в мошенничестве?

- Ваша светлость...

- Нечего разыгрывать невинность! Вы отлично понимаете, что я хочу сказать.

- Если бы ваша светлость соизволили мне объяснить, то я убежден, что...

- Объяснить! Черт побери, я вам объясню!.. Кто дал Руби наркотик и содрал с
меня деньги, выдав его за другую собаку? Вам достаточно ясно?

- Я понимаю, милорд, но обвинение не доказано.

- Старый негодяй!

- Ваша светлость, - продолжал медовым голосом Кеггс, - как я и
предсказывал, сами обманулись благодаря необычайному сходству... Собака
Роберта будет...

- Неужели вы имеете наглость утверждать, что собака, которую вы мне
показывали, это именно вчерашняя собака, когда я только что сам видел
белого бульдога Роберта?

- У Роберта их два, ваша светлость.

- Гм!..

- И один - точное подобие другого.

- Гм...

- Близнецы, ваша светлость, - тихо настаивал метрдотель.

Лорд Верти опрокинул стул.

- Ваша светлость были слишком опрометчивы в своих суждениях. Если ваша
светлость припомнит, то еще в вашем детстве, благодаря поспешно
высказанному утверждению, будто вы сами видели меня пьющим ликеры вашего
отца, я лишился прекрасного места метрдотеля в замке Стоклейг.

Лорд Берти подпрыгнул.

- Э... Что?.. Значит... Ах, я понимаю, - сказал он, - вы захотели
отомстить? Не так ли?

- Ваша светлость, я ровно ничего не сделал. И к счастью, я могу это
доказать.

- Докажите.

Метрдотель поклонился.

- Сходство между двумя собаками совершенно экстраординарное, - сказал он, -
но не абсолютное. У Руби все клыки целы, между тем как у собаки Роберта в
глубине пасти не хватает одного.

Он остановился на мгновение и потом продолжал опять с достоинством
несправедливо обвиняемого человека:

- Если вы, ваша светлость, сомневаетесь в моих словах, то можете сами легко
в этом убедиться. Вам стоит только открыть пасть бульдога и внимательно
осмотреть ее внутри.

...Выскочив из своего автомобиля, Джон Бартон ответил Кеггсу, что он
чувствует себя отлично, когда тот с почтительной заботливостью справлялся о
его здоровье.

- А где же остальные? - спросил он.

- Мистер Кейт пошел прогуляться. Его светлость уехал.

- Уехал?

- Ему пришлось уехать в Париж по делам.

- А!.. А скоро он вернется?

- Неизвестно. Его светлость высказался очень уклончиво.

- А как чувствует себя Руби?

- Руби чувствует себя очень хорошо, сэр.

Озеро находилось довольно далеко от дома, и, по мере приближения к нему,
Джон становился все более и более нервным. Заметив мелькнувшее из-за
деревьев белое платье Алины, он остановился, но сделал над собой усилие и
пошел дальше.

Алина стояла у воды и забавлялась тем, что смотрела на Руби, лаявшего на
уток. Молодая девушка и Руби - оба приветствовали появление Джона, но Руби
встретил его с шумным излиянием восторга, а молодая девушка - со
сдержанностью, которая сразу лишила Джона дара слова.

- Я очень заботилась о вашей собаке, мистер Бартон, - сказала Алина.

Джон ощутил необходимость ответить чем-нибудь очень прочувствованным, но не
нашелся.

- Ах, Руби, - сказала Алина, обращаясь к бульдогу и целуя его в морду, -
как бы я хотела, чтобы ты принадлежал мне!

Это были самые обыкновенные слова, но они дали направление всем дальнейшим
событиям. Джона вдруг что-то осенило, и решение было принято.

Разговор - только предохранительный клапан, и при отсутствии слов следует
опасаться взрыва.

Говорят, что пещерный человек свидетельствовал свое предпочтение избранной
им женщине тем, что бил ее дубинкой по голове. Но это не совсем правильно.
Если он и пускал в ход дубину, то, вероятно, только после длительных
размышлений в течение целого месяца о тех словах, которые нужно сказать, и
только потом уже, отчаявшись, он пробовал выразить свою любовь, вместо
слов, подобным способом.

Пещерный человек дремал в Джоне. У него не было дубины: он ею и не
воспользовался, но он сделал то, что поистине надо было сделать.

Быстро нагнувшись, он схватил Алину за талию и поцеловал ее в губы.

Молодая девушка, пораженная, смотрела на него широко открытыми сияющими
глазами. Руби, важно сидя на земле, казался арбитром положения.

Немножко раньше Джон задрожал бы под этим устремленным на него взглядом, но
теперь в нем пробудился пещерный человек. Он не растерялся и, привлекая к
себе девушку, прошептал:

- Ну, дорогая моя, вам придется тогда взять нас обоих.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. ЖЕНИТЬБА ВИЛЬФРЕДА.

Беседа в баре на Англерс-Рест велась на тему об искусстве. Кто-то спросил,
стоит ли смотреть новый фильм "Приключения Веры".

- Очень интересно, - ответила мисс Постлетвейт, прислуживающая в баре. -
Это сумасшедший профессор, который заманил к себе девушку и хочет
превратить ее в рака.

- Превратить в рака? - изумились мы.

- Да, сэр, в рака. Он собирал тысячи раков в коллекцию, вываривал их и
добывал какой-то сок из их желез. Он уже готовился впрыснуть сок в
позвоночник этой девушки, Вере Далримпль, когда в дом ворвался Джек
Фробишер и помешал ему.

- Почему же он это сделал?

- Потому что он не хотел, чтобы девушка превратилась в рака.

- То есть как это? - возмутились мы. - Зачем понадобилось профессору
превращать ее в рака?

- Он был зол на нее.

Кто-то из нашей компании возмутился:

- Терпеть не могу этих дурацких историй!.. Они так неправдоподобны,
нежизненны...

- Простите, сэр, - послышался чей-то голос, и мы тут только заметили
мистера Муллинера. - Простите, что я вмешиваюсь в частный разговор, -
продолжал он, - но я слышал только ваше последнее замечание, и оно задело
меня за живое. Вы говорите - неправдоподобно. Как можем мы с нашим
ничтожным опытом ответить на такой вопрос? Почем знать, может быть, вот в
эту минуту сотни девушек превращаются в раков? Простите мою горячность,
сэр, но мне пришлось много перенести из-за человеческого скептицизма. Мне
приходилось встречать людей, отказывавшихся верить истории о моем брате
Вильфреде просто потому, что она несколько необычна.

И взволнованный мистер Муллинер потребовал шотландского виски с лимоном.

- Что же такое случилось с вашим братом Вильфредом? Неужели он превратился
в рака?

Мистер Муллинер устремил свои детски-чистые голубые глаза на говорившего.

- Нет. Конечно, я мог бы сказать, что он превратился в рака, но я всегда
говорю только правду, какой бы она ни была. Нет, раки тут ни при чем.
Просто с ним произошла забавная история. Мой брат Вильфред, - рассказывал
мистер Муллинер, - самый умный из всей нашей семьи. Еще мальчиком он не раз
прожигал на себе одежду кислотами. В университете же он специально занялся
химическими изысканиями. В результате еще молодым человеком он прославился
как изобретатель таких известных в торговле вещей, как "Магические чудеса
Муллинера" - собирательное название для кремов "Смуглая цыганка", "Снег
горных вершин" и ряда других чудодейственных препаратов, частью для
туалета, частью лечебных, для уничтожения болезней и недостатков кожи.

Конечно, Вильфред был очень занятой человек и, вероятно, именно потому,
несмотря на природное обаяние, - свойство всех Муллинеров, - он достиг
тридцати одного года, ни разу не вкусив сладостей любви. Он говорил, что у
него просто не хватает на это времени.

Но мы, все мужчины, попадаемся рано или поздно, и чем достойнее человек,
тем тяжелее его участь. На курорте в Каннах Вильфред встретил мисс Анджелу
Пурдю, и она моментально его рокировала. Правда, она была очаровательна,
особенно понравилась Вильфреду ее здоровая смуглая кожа. Он сделал
предложение и получил согласие. Мисс Анджела спросила его, что больше всего
ему в ней понравилось, и Вильфред чистосердечно признался.

- Как жаль, - сказала она, - что загар так скоро сходит. Ах, если бы я
знала средство, как его сохранить!

Даже в моменты высоких эмоций Вильфред не переставал быть деловым человеком.

- Вы должны испробовать чудодейственный муллинеровский крем "Смуглая
цыганка", - ответил он. - Небольшая банка стоит полкроны, большая - семь
шиллингов шесть пенсов. Зато большая содержит крема в три с половиной раза
больше. Употребляется на ночь перед сном и втирается губкой. Мы получили
лучшие отзывы о креме от известных аристократок и можем показать их всем
желающим в конторе лаборатории.

- В самом деле крем так хорош?

- Это мое изобретение, - скромно сознался Вильфред.

Анджела взглянула на него с обожанием.

- О, какой вы умный! Любая девушка была бы счастлива стать вашей женой.

- О, что вы! - отнекивался Вильфред.

- Однако мой опекун придет в ярость, когда я ему объявлю о нашей помолвке.

- Почему в ярость?

- После дяди я унаследовала большое состояние, и опекун очень хотел бы,
чтобы я вышла замуж за его сына Перси.

Вильфред поцеловал ее и сказал с презрительным смешком:

- Ничего, мы его уломаем.

Но через несколько дней после возвращения в Лондон Вильфреду пришлось
вспомнить предостережение Анджелы. Он занимался в своей лаборатории,
изобретая средство, уничтожающее типун у канареек, как вдруг ему передали
визитную карточку. "Сэр Джаспер Ффинч-Ффароумер, баронет" - прочел он.

- Странная фамилия. Пригласите сюда этого джентльмена, - сказал он.

Вошел очень толстый пожилой человек с широким розовым лицом. Обычно такие
лица бывают жизнерадостны, но в настоящий момент лицо это имело озабоченное
выражение.

- Сэр Джаспер Финч-Фароумер? - спросил Вильфред.

- Ффинч-Ффароумер, - поправил гость, чутким ухом уловивший покражу двух "ф".

- Очень рад. Чему я обязан честью...

- Я опекун Анджелы Пурдю.

- Очень рад. Не хотите ли виски с содой?

- Нет, благодарю. Я трезвенник. С тех пор, как я увидел, что алкоголь
способствует увеличению моего веса, я решил от него воздерживаться. Также
отказался от супа, картофеля, масла и всякого рода... Однако, - вдруг
спохватился он, и в глазах его потухли фанатические огоньки, какие бывают у
всякого толстяка, описывающего свою систему диеты, - я отвлекся в сторону и
отнимаю у вас понапрасну время. Я к вам с поручением, мистер Муллинер. От
Анджелы.

- От моей Анджелы! - воскликнул Вильфред. - Сэр Джаспер, я ее люблю и
скаждым днем все больше и больше.

- Вот как? - сказал баронет. - Я пришел передать вам, что между вами все
кончено.

- Что кончено?

- Все кончено. Она просила меня отправиться к вам и объявить, что она
отказывается от брака с вами.

Зрачки Вильфреда угрожающе сузились. Он не забыл, что говорила Анджела об
опекуне и его сыне. Он пытливо посмотрел на баронета. Он читал много
детективных романов, где именно такого рода добродушные, краснолицые
толстяки оказываются тайными злодеями.

- Неужели? - холодно ответил он. - Я предпочел бы получить ту же информацию
непосредственно из уст самой мисс Пурдю.

- Она и видеть вас не хочет. Однако, несмотря на ее антипатию к вам, я
принес вам письмо от нее. Вы узнаете почерк?

Вильфред взял письмо. Несомненно, это - почерк Анджелы. И смысл письма
совершенно ясен. Но, возвращая письмо, Вильфред все же презрительно
процедил сквозь зубы:

- Бывает, что письма пишутся под давлением.

Баронет побагровел:

- Что вы хотите этим сказать, сэр?

- То, что я уже сказал.

- Вы клевещете!

- Может быть.

- Стыдно, сэр.

- Вам стыдно! - возразил Вильфред. - А если вам угодно знать, что я о вас
думаю, то знайте: ваша великолепная фамилия пишется через одно "ф", как и у
других.

Баронет повернулся и вышел, не сказав ни слова.

Вильфред, посвятивший свою жизнь химии, был человеком дела, а не мечтателем.

Как только посетитель вышел, он понесся в клуб, где с помощью толстого
справочника немедленно установил, что сэр Джаспер проживает в Йоркшире в
Финч-Холле, где должна находиться и Анджела.

Да, несомненно, она была в заключении. Несомненно, письмо написано ею под
угрозой... Вильфред вспомнил какой-то детективный роман, где зверь-опекун
угрожал беззащитной сироте кинжалом... Возможно, что баронет действовал
таким же образом. Значит, жизнь его возлюбленной в опасности - необходимо
его немедленное вмешательство... Вильфред, не теряя времени, сел в поезд и
к вечеру прибыл в имение сэра Джаспера. Всю ночь Вильфред, как тень, бродил
вокруг дома баронета... Вдруг из окна до него донесся протяжный стон.
Вильфред замер и прислушался. Ему почудилось, что там плакала женщина.

Вильфред провел бессонную ночь, но наутро разработал план действий. Я не
буду утомлять вас описанием тонких продуманных ходов, благодаря которым он
свел знакомство с камердинером баронета, завсегдатаем деревенского
трактира, и уговорами и пивом снискал его дружбу. Через неделю Вильфред
подкупил камердинера, который, сославшись на внезапную болезнь тетки,
спешно оставил место, рекомендовав в качестве заместителя своего кузена.

Вы, конечно, уже догадались, что этим кузеном оказался Вильфред. Но он
больше не походил на молодого ученого, который произвел революцию в химии,
доказав месяца за три до того, что Н_20 + Ьзё^7 - т^ = ё^5 - ?зХ.

Зная, что он пускается в довольно рискованное предприятие, Вильфред перед
отъездом из Лондона сходил к известному костюмеру и купил рыжий парик. На
всякий случай он запасся также синими очками, но потом сообразил, что слуга
в синих очках может вызвать подозрения. Поэтому он надел парик, сбрил усы и
подверг свою физиономию легкому втиранию крема "Смуглая цыганка". В таком
виде Вильфред явился в Финч-Холл.

Снаружи Финч-Холл походил на одну из тех мрачных усадебных построек,
которые романисты любят называть замками. Такие дома, кажется, существуют
специально для того, чтобы в них совершались кошмарные преступления и
бледные привидения слонялись в лучах лунного света.

При первом осмотре дома Вильфред мог бы указать не меньше дюжины уголков и
закоулков, где, по всем вероятиям, совершались или должны совершиться
чудовищные преступления. В таком доме вороны должны каркать в саду перед
смертью владельца, а летучие мыши стаями вылетать из амбразуры потайного
окошка.

Что же касается населения дома, то оно во всех отношениях подходило к его
мрачному обличью. Прислуга состояла из старухи-кухарки, которая со своими
кастрюлями походила на ведьму из "Макбета", и дворецкого Мюргетройда,
огромного мрачного верзилы; на одном глазу у него была черная повязка, в
другом же светилась скрытая злоба.

Многие бы растерялись, попав в такое общество, но только не Вильфред
Муллинер. Как и все Муллинеры, он был храбр, как лев, и решил выжидать
удобного случая. Вскоре его бдительность была вознаграждена.

Однажды, слоняясь по мрачным коридорам, он увидел, что сэр Джаспер
поднимается наверх по лестнице с подносом в руках. На подносе стояли
прибор, полбутылки белого вина, перец, салат и еще что-то под салфеткой,
что Вильфред, обладавший профессионально тонким обонянием, признал за
котлету.

Крадучись, Вильфред последовал за баронетом. Сэр Джаспер остановился перед
дверью на втором этаже и постучал. Дверь приоткрылась, из щели высунулась
рука, взяла поднос и исчезла. Дверь захлопнулась, и баронет пошел обратно.

Вильфред вернулся на кухню. Наконец-то он увидел то, чего добивался.

- Где вы были? - спросил подозрительно дворецкий.

- Так, знаете, тут и там, - беспечно махнул рукой Вильфред.

- Вам лучше не болтаться зря по дому, - грозно заявил Мюргетройд. - Здесь
есть вещи, которых не следует видеть.

- Угу! - добавила кухарка, роняя ложку в кастрюлю.

Вильфред невольно вздрогнул.

Все же он узнал, по крайней мере, что его Анджелу не морят голодом: котлеты
пахли удивительно вкусно. Вильфред с грустью подумал, что ей придется есть
котлеты еще несколько дней, пока он не разыщет ключ и не выпустит на
свободу.

Труднее всего было найти ключ. Вечером, пока баронет ужинал, Вильфред
тщательнейшим образом обыскал его спальню. Он не нашел ничего и с грустью
должен был признаться, что, очевидно, баронет носит ключ при себе.

Как же достать ключ?

Вильфред не пал духом. Во-первых, он происходил из рода Муллинеров,
славящихся находчивостью, а во-вторых, у него был незаурядный талант
изобретателя: ведь он первый нашел, что если смешать окись свинца с
поташем, прибавить несколько капель тринитротолуола и налить старого
бренди, то смесь эта отлично сойдет в Америке за французское шампанское по
сто пятьдесят долларов за ящик.

Было бы утомительно и для вас, и для меня анализировать душевное состояние
молодого человека в течение всей следующей недели. Жизнь не всегда солнечна!

А рассказывая эту историю, подлинный кусочек жизни, надо уделять внимание
не только свету, но и тени. Не стану утомлять вас описанием тех чувств,
которые обуревали Вильфреда. День проходил за днем, а ключ не находился. Вы
поймете, что должен был переживать глубоко любящий человек, зная, что его
возлюбленная скучает взаперти на втором этаже и принуждена питаться
котлетами.

Вильфред похудел, у него ввалились глаза и выступили скулы; он потерял в
весе. И это было так заметно, что однажды вечером баронет обратился к нему
с вопросом:

- Послушайте, Стрэкер ("Стрэкер" был псевдоним Вильфреда), как вам удается
так худеть? Судя по отчетам кухарки, вы едите, как голодающий эскимос, и
сбавляете в весе. А я вот никак не могу похудеть. Я изгнал из обихода жиры
и картофель, пью на ночь какую-то кислятину и, черт побери, сегодня утром
обнаружил, что прибавил за день в весе шесть унций. В чем тут дело?

- Да, сэр, - механически ответил Вильфред.

- Какого черта вы хотите сказать этим "да, сэр"?

- Нет, сэр.

Баронет печально пробормотал:

- Я изучал этот вопрос... Видели вы когда-нибудь толстяка камердинера?
Конечно, нет. В природе не существует толстых камердинеров. А между тем
камердинеры постоянно жуют. Они едят целый день и остаются худыми, как
стручок, а я годами сижу на диете и вешу двести шестьдесят фунтов и
отпускаю третий подбородок. Не правда ли, это странно, Стрэкер?

- Да, сэр Джаспер.

- Послушайте, что я вам скажу. Я выписал из Лондона рекламируемый аппарат:
комнатная турецкая баня. Попробую бороться с жиром при помощи пара.

Турецкая комнатная баня скоро прибыла, и баронет сам занялся ее сборкой.
Через три дня Мюргетройд растолкал вечером Вильфреда, дремавшего в кухне.

- Эй, вставайте! Сэр Джаспер зовет вас.

- Зовет меня? - проснулся Вильфред.

- И очень громко.

В самом деле, из верхних помещений дома слышались крики, похожие на вопль
умирающего. Вильфред решил, что жестокий тиран умирает от заворота кишок, и
бросился по лестнице. Влетев в спальню, он увидел багровое лицо баронета,
торчащее из ящика турецкой комнатной бани.

- Наконец-то вы явились! - завопил сэр Джаспер. - Что вы сделали, когда
посадили меня в эту дьявольскую штуку?

- Ничего, кроме точного выполнения правил печатного руководства, сэр.
Согласно руководству, я соединил провод А с кнопкой Б, нажал рычаг В...

- К черту рычаги!.. Я не могу вылезти отсюда... Что-то сломалось...

- Как не можете? - воскликнул Вильфред.

- Не могу. А этот проклятый аппарат греет, как котел в аду. Я сварюсь
заживо!

Внезапно счастливая мысль пришла в голову Вильфреда.

- Я могу освободить вас, сэр Джаспер.

- Так поскорее, черт возьми!

- Но при одном условии... Гм... Во-первых, вы мне передаете ключ.

- Тут нет никакого ключа, идиот! Тут нет замка. Если вы надавите кнопку Д и
повернете рычажок Г...

- Ключ от той комнаты, где заперта мисс Анджела.

- Что вы там болтаете?

- Я объясню вам, сэр Джаспер Ффинч-Ффароумер. Я - Вильфред Муллинер.

- Не валяйте дурака! Он брюнет, а вы рыжий...

- На мне парик, - и Вильфред погрозил пальцем баронету. - Имейте в виду,
сэр Джаспер, что я следил за каждым вашим шагом. А теперь я вам объявляю
шах. Давайте ключ, да поскорее! Я вырву ее из ваших жадных когтей, увезу из
этого проклятого гнезда и обвенчаюсь с ней.

Несмотря на страдания, на багровом лице сэра Джаспера заиграла зловещая
усмешка.

- А ну-ка, попробуйте!

- И попробую!

- Попробуйте!

- Давайте ключ.

- Ключ торчит в двери, болван.

- Ха-ха...

- Нечего говорить "ха-ха"! Ключ в двери с внутренней стороны у Анджелы.

- Глупости! Вы мне не лгите! Если не дадите ключа, я пойду и сломаю дверь.

- На здоровье! Ха-ха! - захохотал баронет, наливаясь кровью. - И
послушайте, что она вам скажет.

Вильфред бросился к двери.

- Эй, вы! - завопил баронет. - Выпустите меня!

- Сейчас, - ответил Вильфред. - Сидите смирно!

И выбежал в коридор.

- Анджела! - закричал он, потрясая дверь, - Анджела!

- Кто там? - ответил печальный, знакомый голос.

- Это я, Вильфред! Я сейчас взломаю дверь. Отойдите в сторону.

Он отступил на несколько шагов и грудью бросился на дверь. Раздался треск,
замок отскочил, и Вильфред очутился в комнате, где было совершенно темно.

- Анджела, где вы?

- Я здесь. И я хотела бы знать, как вы осмелились явиться сюда после моего
письма? Вообще некоторые люди не умеют себя вести, - холодно ответила
девушка.

Вильфред замер.

- Письмо? - пробормотал он. - Значит, вы написали это письмо?

- И готова написать еще десять таких же.

- Но... но... значит, вы меня не любите, Анджела?

Из темноты послышался горький смех.

- Любить вас? Любить человека, рекомендовавшего мне муллинеровский крем
"Смуглая цыганка"?

- Что вы хотите этим сказать?

- Сейчас узнаете, Вильфред Муллинер, взгляните на дело своих рук.

При свете электричества Вильфред увидел Анджелу, - чудесная, величественная
фигура, ослепительная красота, если бы не лицо, все покрытое пятнами.

Вильфред смотрел на нее с изумлением. Ее лицо было наполовину белое,
наполовину коричневое, и на бледных щеках темнели пятна цвета сепии, как
отпечаток грязных пальцев на книге из библиотеки.

- Да, - продолжала Анджела, - вот что вы со мной сделали, Вильфред
Муллинер, вы и ваше дьявольское снадобье "Смуглая цыганка". Я послушалась
вашего предательского совета, купила большую банку крема за семь шиллингов
шесть пенсов, и вот результат моей доверчивости. Через двадцать четыре часа
после первого втирания я смело могла принять ангажемент в цирк в качестве
Пятнистой Принцессы с островов Фиджи. Я скрываюсь от людей здесь, в моей
спальне. И потом (ее голос дрогнул) - моя борзая лизнула меня и чуть не
сдохла, а болонка Понто с испуга от моего вида заболела и лежит у
ветеринара. Это вы, Вильфред Муллинер, единственная причина всех моих
несчастий.

Другой был бы подавлен этим градом обвинений, но Вильфред только улыбнулся.

- Все в порядке, - ответил он. - Я забыл вас предупредить, дорогая, что
такие вещи иногда случаются с людьми с очень нежной кожей. Все пятна
мгновенно пройдут, если вы помажетесь "Снегом горных вершин", - четыре
шиллинга банка.

- Вильфред! Это правда?

- Истинная правда, дорогая моя. И неужели только это и стоит между нами?

- Нет! Не только это! - раздался громовой бас.

Вильфред привскочил. В дверях стоял баронет Джаспер, живописно драпируясь в
мохнатую простыню. За ним стоял в угрожающей позе Мюргетройд с длинным
хлыстом.

- Вы не ожидали встретить нас? - насмешливо спросил баронет, надевая пенсне.

- Особенно в таком виде в присутствии женщины! - рявкнул Вильфред.

- Не обращайте внимания на мой костюм. Мюргетройд. делайте свое дело!

Лакей, зловеще ухмыляясь, вошел в комнату.

- Постойте! - закричала Анджела.

- Я еще и не начинал, мисс, - ответил дворецкий.

- Вы не посмеете тронуть Вильфреда! Я люблю его!

- Что? - закричал сэр Джаспер. - После всего случившегося?

- Да. Он мне все объяснил.

Баронет свирепо блеснул стеклами пенсне.

- Все? А не объяснил ли он, почему оставил меня жариться на адском огне в
этой турецкой бане? Я уже начинал испускать клубы пара, когда верный
Мюргетройд, услышав мои крики, прибежал ко мне на помощь...

- ...Хотя это и не мое дело, - добавил дворецкий.

Вильфред смело посмотрел на багрового баронета.

- Если бы, - сказал он, - вы испробовали муллинеровский "Редук-о",
признанное всеми авторитетами средство от полноты, пачка таблеток - три
шиллинга и в жидком виде - пять шиллингов шесть пенсов флакон, - вам не
нужны были бы мучительные турецкие бани. Муллинеровский "Редук-о" не
содержит вредных ингредиентов, состоит исключительно из экстрактов
лекарственных трав, гарантирует и способствует похуданию, без всяких
явлений слабости и изнурения, не меньше двух фунтов в неделю. Употребляется
аристократией, много хвалебных отзывов. Можно видеть в конторе...

Глаза баронета прояснились.

- Это верно? - прошептал он.

- Как дважды два.

- С гарантией?

- Все муллинеровские препараты гарантированы.

- О, мой дорогой! - вскричал баронет. - Берите ее! Она ваша! Благословляю
вас!

- А не знаете ли вы, сэр, средства против подагры? - проскрипел Мюргетройд.

- Муллинеровский "Из-о" излечивает самые застарелые случаи в шесть дней с
ручательством.

- Желаю вам счастья, сэр, - всхлипнул дворецкий. - Где я могу достать это
средство?

- Во всех аптеках. Обращайте внимание на собственноручную подпись
изобретателя. Остерегайтесь подделок.

- Что же еще добавить? Мюргетройд теперь самый расторопный дворецкий во
всем Йоркшире. Сэр Джаспер сейчас весит менее двухсот фунтов и подумывает
уже об охоте на лисиц. Вильфред и Анджела - муж и жена. У них двое детей:
один - мальчик, белее снега горных вершин, другая - девочка, смуглая, как
цыганка.

Мистер Муллинер допил шотландское виски, пожелал всем спокойной ночи и
вышел.

Все молчали, пораженные его рассказом. Потом кто-то поднялся первым и
сказал: "Доброй ночи". Мы разошлись.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. СЛОНОВОЕ СРЕДСТВО.

Деревенский хоровой кружок организовал праздник и спектакль в пользу
местного органного фонда. Мимо нас, сидевших с трубками у окна трактира,
вдоль по маленькой уличке шествовала шумная процессия. До нас долетали
обрывки гимнов, и мистер Муллинер стал заражаться праздничным настроением.

- Горе мне! Я юный и бледный викарий, - подпевал он в нос, как и полагается
при исполнении старинных песнопений. - Удивительно, - перешел он вдруг на
свой обычный тон. - Прямо удивительно, до чего меняются обычаи даже среди
духовенства. Теперь редко встретишь юного викария.

- Верно, - ответил я. - Большинство из них здоровяки-спортсмены, верные
своим университетским традициям. Я никогда не видел юного бледного викария.

- Вы никогда не встречали моего племянника Августина?

- Никогда.

- Вот он-то как раз и был этим юным и бледным помощником викария. Хотите, я
расскажу о моем племяннике Августине?

В то время, - начал мистер Муллинер, - мой племянник Августин был викарием,
юным и очень бледным. Еще мальчиком он чуждался всякого рода физических
упражнений, а богословский факультет вытравил из него последние признаки
плоти. Когда он прибыл в Нижний Брискет, он был на редкость мягкий и
скромный молодой человек. Льняные волосы, бледно-голубые глаза и худоба,
как у сушеной трески.

Его преподобие Стэнли Брэндон был огромный, атлетически сложенный мужчина,
суровый и властный; его пылающие глаза и налитое кровью лицо могли запугать
и менее пугливого викария. Достопочтенный Стэнли Брэндон студентом в
Кембридже славился как боксер-тяжеловес, и Августин рассказывал мне, что в
религиозных дебатах он сохранил боксерские замашки. Когда у них произошли
разногласия по вопросу об украшении церкви к празднику, то Августин боялся,
что получит хороший удар - нокаут.

Таков был достопочтенный Стэнли Брэндон. И к дочери такого сурового
человека Августин втайне питал нежные чувства. Ах, Купидон делает героями
всех нас!

Джен была очень мила и любила Августина не меньше, чем он ее. Из страха
перед ее отцом они принуждены были видеться тайком. А это было очень
неприятно для Августина, который, как все Муллинеры, любил говорить правду
в глаза и не выносил недоговоренности и обмана. Однажды, когда влюбленные
прогуливались среди Лавровых кустов в садике викария, Августин возмутился.

- Дорогая моя, - заявил он, - я больше не могу скрывать наши отношения.
Сейчас я пойду к вашему отцу и попрошу вашей руки.

Джен побледнела и упала в его объятия. Она знала, что Августин рискует
получить не ее руку, а пинок ногой.

- Нет, нет, Августин! Вы не должны этого делать!

- Но, дорогая, это единственный честный выход.

- Да, да, только не сегодня, прошу вас!

- Почему не сегодня?

- Потому что папа сегодня очень сердит. Он только что получил письмо от
епископа с выговором за ношение излишних украшений во время службы, и это
его страшно рассердило. Видите ли, он учился с епископом в одном классе и
не может этого забыть. Сегодня за ужином он говорил, что покажет этому
Боко-Бикертону, как делать выговор своему старому школьному товарищу.

- Но ведь епископ будет здесь завтра на конфирмации.

- Да. И я так боюсь, что они поссорятся! Как жаль, что именно этот епископ
- папин начальник. Папа всегда вспоминает, что подбил ему глаз за то, что
тот налил ему чернила за воротник, и это, конечно, роняет авторитет
епископа в его глазах. Так вы не пойдете к нему сегодня?

- Нет, не пойду, - со вздохом сказал Августин.

- Уже поздно и сильная роса. Извольте перед сном согреть ноги и насыпать
горчицы в носки! Слышите?

- Обязательно, дорогая.

- Ведь у вас слабое здоровье.

- К сожалению, да.

- Вообще, вам следует принимать какое-нибудь укрепляющее средство.

- Постараюсь. Спокойной ночи, Джен.

- Спокойной ночи, Августин.

Джен, как кролик, юркнула в дом, а Августин поплелся в свою меблированную
комнату на Хай-стрит. Первое, что он увидел там, были посылка и письмо,
лежавшие на столе. Он рассеянно вскрыл письмо и прочел:

"Мой дорогой Августин!"

Он посмотрел на подпись. Письмо было от тетки Анджелы, жены моего брата
Вильфреда Муллинера; помните, я как-то рассказывал вам о его женитьбе.
Августин был очень дружен с тетей Анджелой.

"Мой дорогой Августин!

Я много о вас думала и не могу забыть вашего печального вида перед
отъездом. Мне кажется, что у вас острое малокровие и недостаток витаминов.

Надеюсь, что вы бережете свое здоровье.

Я все время старалась подобрать вам какое-нибудь укрепляющее средство. По
счастливой случайности, Вильфред недавно изобрел его и называет лучшим из
всего, что им создано. Средство называется "Бук-У-Уппо" и действует на
красные кровяные шарики. Оно еще не выпущено в продажу, и мне удалось
украсть для вас пробный флакон из лаборатории Вильфреда. Необходимо, чтобы
вы испробовали его сейчас же. Я уверена, что это именно то, что вам нужно.

Любящая тетя

Анджела Муллинер.

P. S. Надо принимать по столовой ложке на ночь и утром перед завтраком".

Августин не был суеверным человеком, но подобное совпадение поразит хоть
кого. Он откупорил бутылку, налил большую ложку, зажмурился и выпил.

Лекарство оказалось довольно приятного вкуса. Оно напоминало старую
подметку, вымоченную в вишневой наливке. Приняв лекарство, Августин
углубился в чтение богословской книги, потом стал раздеваться.

Но как только его ноги коснулись простыни, он с раздражением обнаружил, что
миссис Уордл, его хозяйка, опять забыла положить туда бутылку с горячей
водой.

- Безобразие! - сказал Августин.

Ведь она знает, что он не может заснуть без горячей бутылки.

Августин спрыгнул с кровати и выбежал на лестницу.

- Миссис Уордл! - закричал он.

Ответа не последовало.

- Миссис Уордл! - заорал он так, что мелкие кусочки штукатурки дождем
посыпались с потолка.

До сего времени он панически робел перед своей квартирной хозяйкой и при
ней был тише воды ниже травы. Но сейчас он чувствовал прилив возбуждения и
необыкновенный подъем.

В голове немного шумело, но он чувствовал в себе силу справиться с дюжиной
миссис Уордл.

Снизу донеслось шлепанье туфель.

- Ну, что там еще? - раздался ворчливый голос.

Августин закричал, и снова кусок штукатурки полетел вниз.

- Сколько раз я вам говорил, - гремел Августин, - убеждал вас класть мне в
постель горячие бутылки? Вы опять забыли, старая тряпичница?

Миссис Уордл грозно подняла голову:

- Мистер Муллинер, я не привыкла к подобному...

- Молчать! - ревел Августин. - Поменьше воркотни, побольше бутылок! Сейчас
же тащите бутылку, или завтра я съезжаю. Когда я вобью в вашу тупую голову,
что не одна вы в деревне сдаете комнаты? Еще одно упущение, и я съезжаю.
Горячую бутылку! И поживей!

- Слушаю, мистер Муллинер! Конечно, мистер Муллинер! В один момент, мистер
Муллинер!

- Ну, попроворней, попроворней!

- Сейчас, сейчас! - и старуха быстро зашлепала туфлями.

Через час, засыпая, Августин задумался. Не был ли он чересчур резок с
хозяйкой?

Он встал, достал свой дневник и записал: "Блаженны кроткие, ибо они
наследуют землю".

Действительно ли я кроток? Не знаю. Сегодня вечером я, кажется, обидел
миссис Уордл, забывшую положить мне в постель горячую бутылку. Да,
искушение было сильно, и я не смог сдержать своего гнева.

"Воздерж, в буд. от подобн, порывов".

Наутро, приняв утреннюю порцию лекарства, Августин раскрыл дневник и глазам
своим не поверил... "Обидел. Ну, да, понятно, обидел, но ведь за дело же".

Он решительно перечеркнул вечернюю запись, написал: "Так и надо старой
идиотке".

А затем пошел завтракать.

Он чувствовал себя необычайно здоровым и сильным. Средство дяди Вильфреда
великолепно. До сих пор Августин и не подозревал о существовании красных
кровяных шариков. Но теперь, сидя в ожидании миссис Уордл, варившей для
него яйца всмятку, он чувствовал, как красные шарики бурно циркулируют во
всем его теле. Они носились веселыми толпами и играли в горелки по венам и
артериям. Глаза Августина блестели, и, обуреваемый радостью жизни, он даже
запел псалом.

Миссис Уордл принесла яйца.

- Это что? - спросил Августин, понюхав яйцо.

- Свежее яйцо всмятку, сэр.

- Свежее, вы говорите? Может быть, даже чересчур свежее? Уж не думаете ли
вы, что такие яйца могут перевариваться здоровым человеческим желудком?
Идите лучше в свою кухню и выберите другие, настоящие, а не трехлетние
яйца! Да поскорей!

Невероятная бодрость и жизнерадостность не покидала Августина целый день.
Вместо обычного утреннего чтения Библии он надел шляпу, заломив ее на
затылок, и отправился на прогулку в поле.

Возвращаясь домой, он вдруг увидел довольно редкое и любопытное зрелище -
опрометью несущегося епископа.

И вообще-то в таком захолустье, как Нижний Брискет, не часто можно видеть
епископа; но если его и видят, то либо едущим в карете, либо во время
чинной прогулки. Этот же епископ бежал сломя голову, как лошадь на скачках.

Епископ был массивным толстяком, созданным скорее для покоя, чем для бега.
Он быстро пронесся мимо Августина, мелькая гетрами. Потом, очевидно, решив
переменить вид спорта, бросился к одинокому дереву и взобрался на сук.

Августин скоро увидел и причину его бегства - лохматую, грязную собаку
весьма свирепого вида. Она подлетела к дереву через мгновение после
епископа и начала лаять и прыгать.

Августин подошел поближе.

- Небольшая размолвка с бессловесным другом человека? - спросил он весело.

Епископ выглянул из листвы.

- Молодой человек, - взмолился он, - спасите меня!

- Сию минуту! - ответил Августин. - Немного терпения.

До сих пор Августин отчаянно боялся собак, но теперь... Он быстро схватил
большой камень и свистнул.

Собака пустилась в бегство со скоростью сорока пяти миль в час. Епископ
осторожно спустился и долго жал руку Августину.

- Вы мой спаситель! - восклицал он.

- Пустяки, пустяки, - скромно говорил Августин. - Всякий на моем месте
сделал бы то же самое.

- А я уж думал, что она меня растерзает.

- От нее этого можно было ожидать. Свирепая собака!

- "Ни глаза ее не были слепы, ни силы ей не изменяли". Второзаконие, XXXIV,
7, - согласился епископ. - Не можете ли вы проводить меня в дом викария?
Кажется, я немного свернул с пути.

- С удовольствием.

- Спасибо. Хотя вам лучше со мною не заходить в дом. Мне нужно серьезно
поговорить со старой мясорубкой... я хочу сказать, с достопочтенным Стэнли
Брэндоном.

- А мне нужно серьезно поговорить с его дочерью. Я останусь в саду.

- Вы очаровательный молодой человек, - сказал епископ. - Вы, кажется,
помощник викария?

- Пока да! Но посмотрите-ка... - Августин взял епископа за рукав. -
Посмотрите на дым из моей трубки.

- Вижу. Вы подниметесь высоко, прямо на вершину дерева.

- А вы уже забрались? Ха-ха!

- Ха-ха! - ухмыльнулся епископ. - Вы шельма, однако, как я погляжу.

Он потрепал Августина по щеке.

- Ха-ха-ха! - залился Августин, ущипнул епископа выше локтя.

- Но шутки в сторону! - сказал епископ, когда они вошли в сад. - В самом
деле, постараюсь поощрить ваши таланты, молодой человек. Говорю вам
совершенно серьезно, вполне взвешивая слова: вы отлично справились с
собакой. Я всегда говорю чистую правду.

- "Правда велика есть, превыше всех вещей". Книга Ездры, IV, 41, - ответил
Августин и свернул к Лавровым кустам, где обычно его ждала Джен. Епископ же
взошел на крыльцо и позвонил.

Хотя Августин и условился с Джен встретиться именно в этот час, но минуты
шли, а она не появлялась; Августин недоумевал. Разумеется, он не знал, что
отец послал ее показывать достопримечательности местечка жене епископа.
Прождав четверть часа, показавшиеся ему вечностью, Августин хотел уже
уходить, как вдруг до его слуха донеслись из дома раздраженные голоса.

Он остановился. Голоса доносились из комнаты первого этажа, выходящей в
сад. Окно было открыто и, подойдя поближе, Августин отчетливо услышал
диалог.

В голосе викария звучала медь; так говорят боксеры, когда их рассердят:

- Значит, так?

- Так, - отвечал епископ.

- Ха-ха!

- Не знаю, кто будет смеяться последним.

Августин подошел еще ближе. Опасения Джен сбывались: школьные товарищи
серьезно ссорились. Он заглянул в окно. Викарий, заложив руки за фалды
сюртука, свирепо шагал из угла в угол, а епископ в оборонительной позе
стоял спиной к камину.

- Кто вам, собственно, вбил в голову, что вы что-нибудь понимаете в
украшениях риз? - говорил викарий.

- Это вас не касается.

- Я думаю, вы даже не знаете, что такое риза.

- Знаю.

- Не знаете!

- Знаю.

- А ну скажите!

- Риза - это...

- Риза - это, - передразнил викарий. - И вообще чего вы суете нос не в свои
дела? Вы, наверно, забыли, что я знал вас мальчонкой с физиономией,
вымазанной чернилами? Имейте в виду, что если я оглашу несколько забавных
случаев из жизни епископа, то вас засмеют на всех перекрестках.

- Мое прошлое - открытая для всех книга.

- Так ли? - зловеще усмехнулся викарий. - А кто положил крысу в стол
учителю-французу?

- А кто вылил банку варенья в постель классному надзирателю? - не вытерпел
епископ.

- У кого всегда был грязный воротник?

- А кто сидел всегда в карцере? - голос епископа гремел, как орган в
соборе. - А кто оставался без обеда в праздники?

Викарий побагровел.

- Я помню, как один паршивый мальчишка обожрался на праздниках индюшкой.

- Это вы объелись, а не я! Если бы вы так же заботились о своей душе, как о
своем желудке, то были бы теперь на моем месте.

- Да неужели?

- Впрочем, куда там. У вас не хватило бы мозгов.

- Не одними мозгами добиваются сана! Знаем, знаем, ваше преосвященство, как
вы вскарабкались на такую высоту.

- Что вы хотите этим сказать?

- Только то, что говорю. Но лучше не трогать грязного белья.

- По-че-му не тро-гать, а-а?

- Потому что противно об этом говорить.

Епископ потерял самообладание. С искаженным лицом он сделал шаг вперед. В
этот момент Августин влез в окно.

- Постойте, постойте! - крикнул он.

Противники злобно посмотрели на него.

- Ну, будет, будет! - говорил Августин.

Первым очнулся викарий и яростно рявкнул.

- Что за прыжки в окно! Кто вы такой, пастор или арлекин?

Августин нисколько не растерялся.

- Пастор, - ответил он с достоинством. - И в качестве такового не могу
видеть двух старших иерархов, которые, забыв свой сан, превратились в
школьников. Нехорошо. Нехорошо.

Викарий с досады кусал губы. Епископ опустил голову.

- Слушайте, - продолжал Августин, кладя им руки на плечи. - И не стыдно
вам, двум старым друзьям, так ссориться?

- Это он начал первый, - пробормотал викарий.

- Не все ли равно, кто начал?

- Будьте кротки, ибо кроткие наследуют землю, - поучал Августин. - Уважайте
друг друга в споре. Прощайте друг другу ошибки. Вы утверждаете, -
повернулся он к епископу, - что у вашего друга слишком много украшений на
ризе?

- Да, утверждаю.

- Допустим. Но стоит ли двум старым друзьям ссориться из-за каких-то
нашивок? Подумайте. Вы товарищи по школе, вместе учились, вместе играли,
вместе проказничали. Разве вам не дорога память этих чудесных лет?

Августин подтолкнул их друг к другу:

- Викарий! Епископ! Миритесь друг с другом...

Викарий отвернулся в сторону и сморкался. Епископ полез за носовым платком.
Потом тихо сказал:

- Я очень жалею. Мясорубка, что...

- Я не должен был так говорить, Боко, - пробормотал викарий.

- Но ты прав, говоря об индюшке. Я вспоминаю, что действительно я вел себя
скверно.

- Но зато, когда ты положил французу крысу, старина, ты оказал огромную
услугу всему человечеству. Тебя следовало тут же на месте сделать епископом.

- Мясорубка!

- Боко! Дружище!

Они обнялись.

- Прекрасно! - провозгласил Августин. - Ну, теперь все в порядке?

- Да, да, - ответил викарий.

- Все в порядке! - подтвердил епископ и, повернувшись к викарию,
торжественно произнес: - Ты можешь носить украшения на ризе. Мясорубка!

- Нет, нет, теперь я вижу, что был неправ. С сегодняшнего вечера, Боко, я
совсем отказываюсь от них...

- Но, послушай. Мясорубка.

- Все равно, как тебе угодно...

- Отлично, отлично! - воскликнул епископ и, помолчав, прибавил: - А теперь,
друзья мои, я пойду искать мою жену. Она где-нибудь в деревне с твоей
дочерью. Мясорубка.

- Вот они возвращаются домой.

- Да, да, я вижу. У тебя очаровательная дочка, дружище.

Августин потрепал епископа по плечу.

- Вашими устами глаголет сама истина. Она самая красивая, самая
замечательная в мире девушка. Кстати, я был бы очень вам признателен,
викарий, за немедленное согласие на наш брак. Я люблю Джен и знаю, что она
разделяет мои чувства. Ну как, согласны? Тогда я сейчас же сделаю оглашение.

Викарий подпрыгнул, как укушенный. Он был невысокого мнения о помощниках
викария вообще, а Августина считал одним из худших представителей этого
презренного сословия.

- Что? - заревел он.

- Хорошая мысль, - сказал, улыбаясь, епископ. - Из них выйдет хорошая пара.

- Моя дочь... замужем за помощником викария?

- Ну, что ж? Ты и сам был когда-то помощником викария, мясорубка.

- Да! Но не таким!

- Правильно, я тоже не был таким, к сожалению. Я знаю только, что он самый
лучший из всех известных мне помощников викария. Час тому назад он меня
спас от огромной пятнистой собаки, по всей вероятности, бешеной. Молодой
человек с неописуемой храбростью, как библейский Давид, вступил в бой с
чудовищем и победил его!

Волнение отразилось на лице викария.

- Собака с черными пятнами?

- Да, но сердце ее было чернее пятен.

- И он ее прогнал?

- Она убежала с жалобным визгом.

Викарий смягчился.

- Муллинер, - торжественно сказал он. - Должен сказать, что это новое
обстоятельство поколебало мое мнение о вас. Эта гнусная тварь раз укусила
меня в ногу во время крестного хода. Я согласен, Джен ваша... И если она не
будет счастлива с таким мужем, то я и не знаю, с кем вообще она будет
счастлива.

Обменявшись с викарием горячими рукопожатиями, Августин с епископом вышли
из дома. Епископ был молчалив и задумчив.

- Я вам очень благодарен, Муллинер, - сказал он.

- За что?

- За многое. Вы не допустили непоправимого несчастья. Не прыгни вы в окно и
не вмешайтесь в нашу... гм... беседу, я бы обязательно вступил с ним в
драку. Я был прямо вне себя!

- Мне кажется, что и викарий тоже готовился пустить в ход свой бокс.

- Я уже занес кулак, когда вы меня окликнули. Не знаю, что вышло бы, не
прояви вы такого такта. Меня могли бы разжаловать... я не посмел бы
показаться в соборе. Но, к счастью, с вашей помощью все уладилось.
Поговорим о вас. Вы очень любите дочь викария?

- Очень.

Епископ нахмурился.

- Подумайте хорошенько, Муллинер. Брак - вещь серьезная. Я сам человек
женатый, и брак мой благословило небо, но, ах! - иногда я жалею, что не
остался холостяком. Женщины, Муллинер, странные существа.

- Возможно.

- Моя возлюбленная супруга - лучшая из женщин. И все же...

- И все же? - спросил Августин.

Епископ задумчиво почесал спину.

- Хорошо, я вам скажу. Сегодня ведь жарко, не правда ли?

- И даже очень.

- Вот видите. И все же, Муллинер, она потребовала, чтобы я надел зимнее
шерстяное белье. Правдиво сказано: "Как редко золото в свином месиве, так и
женщина без недостатков". Притчи Соломона, II, 21...

- Двадцать два, - поправил Августин.

- Я и хотел сказать двадцать два... Белье из толстой шерстяной фланели, а у
меня очень чувствительная кожа... Будьте любезны, дорогой мой... я не могу
достать между лопатками, - почешите своей палкой. Ах, как это белье колется.

- Ничего, ничего! - ответил Августин. - Мы все устроим.

Епископ горестно покачал головою, а Августин указал ему на леди епископшу,
возвращавшуюся с прогулки в сопровождении Джен. Она остановилась у куста
лобелии и внимательно рассматривала его в лорнет.

- Я устрою это в один момент!

Епископ схватил его за руку.

- Что вы хотите сделать?

- Поговорить с ней, и она, как рассудительная женщина, сразу же согласится.
Теплое белье летом! Какая нелепость!

С сокрушенным сердцем смотрел ему вслед епископ. Мог ли он смотреть
равнодушно, когда тот беззаботно бросался навстречу опасности? Его жена,
правда, достойная женщина, но весьма высокомерная, а он, Августин... только
захолустный помощник викария. Она только презрительно посмотрит на него
сквозь лорнет.

Епископ затаил дыхание. Августин приближался к ней, и лорнет стал медленно
подниматься. Епископ отвернулся и закрыл глаза.

Ему показалось, что прошла целая вечность, когда веселый голос окликнул
его. Открыв глаза, он увидел Августина.

- Все улажено! - кричал Августин.

- Улажено?

- Ну, да, она просила вас переодеться в летнее белье.

- Как вам удалось ее уговорить?

- О, она была очень любезна!

- Любезна?

- Да, и согласилась. Кстати, она пригласила меня к себе на обед.

Епископ схватил его за руку.

- Ну, юноша, - сказал он взволнованным голосом, - вы достойны большего, чем
приглашения на обед! Будьте моим секретарем, Муллинер, и назначьте себе
жалованье сами. Если вы женитесь, то получите прибавку. Будьте моим
секретарем и не покидайте меня! Я давно ищу человека вроде вас...

Уже вечерело, когда Августин вернулся домой от викария.

- Вам письмо, сэр, - почтительно доложила миссис Уордл.

Августин протянул руку.

- Мне очень жаль, но вскоре я должен буду покинуть вас, миссис Уордл.

- О, сэр... Неужели я чем-нибудь...

- Нет, не то. Епископ пригласил меня занять место его секретаря, и я должен
перетащить свою зубную щетку и туфли в его дворец.

- Какое счастье, сэр! Вы, наверно, скоро станете епископом.

- Возможно, возможно, - важно процедил Августин. - А теперь я займусь
письмом.

И он вскрыл письмо и прочел:

"Дорогой Августин!

Спешу уведомить тебя: торопливость твоей тетки может повести к роковым
последствиям.

Она созналась, что вчера отправила тебе пробную банку моего нового средства
"Бук-У-Уппо", взятую без моего ведома из лаборатории. Знай я об этом
раньше, я, конечно, не допустил бы ничего подобного.

Муллинеровский "Бук-У-Уппо" имеется двух сортов - А и Б. Сорт А - приятное,
но сильно действующее, укрепляющее средство для нормального человеческого
организма. Сорт Б рассчитан на организм животного и изготовлен по
специальному заказу одного индийского князя.

Как тебе, вероятно, известно, любимым занятием индийских магараджей
является охота со слонами на тигров. Часто охота бывает неудачной из-за
того, что слон пугается и обращается в бегство. И вот для излечения слонов
от панического страха мною изобретен "Бук-У-Уппо" сорт Б. Одна ложка Б,
подмешанная в утреннее пойло, заставит самого робкого слона броситься на
тигра, не боясь его когтей.

Поэтому воздержись от пробы содержимого присланной тебе банки.

Любящий тебя дядя

Вильфред Муллинер".

Некоторое время Августин провел в глубокой задумчивости. Потом встал и,
насвистывая, вышел из комнаты. Через полчаса в Лондон передавалась
телеграмма следующего содержания:

"Лаборатория Вильфреда Муллинера.

Письмо получил. Вышли немедленно спешной почтой заказным три больших банки
"Б". - "Да, будет благословенна корзина твоя и торговля твоя".
Второзаконие, XXVIII, 5.

Августин".

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ.

Мисс Постлетвейт, наша обаятельная и бдительная кельнерша, шепнула нам, что
джентльмен, сидящий в углу, - американец.

- Приехал из Америки, - пояснила она.

- Из Америки? - откликнулись мы.

- Из Америки, - подтвердила мисс Постлетвейт. - Он - американец.

Мистер Муллинер поднялся со старомодной грацией.

Не часто нам приходится видеть американцев в нашем ресторанчике
"Энглер-Рест"; поэтому мы их приветствуем и стараемся им доказать, что
пожатие рук через океан не одна только фраза.

- Добрый вечер, сэр, - сказал мистер Муллинер. - Не угодно ли вам
присоединиться к нашей компании?

- Вы очень любезны, сэр.

- Мисс Постлетвейт, три кружки. Я слышал, что вы из-за границы, сэр? Как
вам понравилась наша провинция?

- Очень. Но, конечно, ее не сравнить с нашим штатом.

- Каким штатом?

- С Калифорнией, - гордо ответил американец. - Калифорния - жемчужина
Соединенных Штатов. С лазурным морем, с величественными холмами, с вечным
блеском солнечных дней и пылающими, как пламя, цветами - Калифорнию не
сравнить ни с чем. Населенная мужественными мужчинами и женственными
женщинами, она...

- Да, Калифорния недурная страна, - прервал его разглагольствования мистер
Муллинер, - если бы только там не было землетрясений...

Наш собеседник подскочил, точно укушенный змеей.

- Землетрясений никогда не бывает в Калифорнии, - возмутился он.

- А в 1906 году?

- Было не землетрясение, а большой пожар.

- А я слышал, что землетрясение, - пожал плечами мистер Муллинер. - Мой
дядя Вильям в то время жил в Калифорнии и часто потом рассказывал мне, что
благодаря землетрясению он женился...

- Никакого землетрясения не было, один пожар.

- Позвольте я вам расскажу все по порядку.

- Буду очень рад выслушать ваш рассказ о пожаре Сан-Франциско, - вежливо
ответил американец.

- Мой дядя Вильям, - начал мистер Муллинер, - в то время возвращался с
Востока. Коммерческие дела Муллинеров были всегда связаны с дальними
странами, и ему пришлось побывать в Китае по делам чайных плантаций, акции
которых он имел. Он думал проехать в Сан-Франциско и пересечь континент по
железной дороге. Особенно хотелось ему взглянуть на город Большой Каньон в
штате Аризона. Когда же он узнал, что и мисс Миртль Бэнкс имеет тоже
намерение, то ему стало ясно, что их души родственны и что он немедленно
предложит ей руку и сердце.

Мисс Миртль Бэнкс была его спутницей по пароходу от самого Гонконга, и день
ото дня Вильям Муллинер все больше и больше в нее влюблялся. Наконец, в
последний день путешествия, когда они входили в Золотые Ворота, он сделал
ей предложение.

Я не знаю содержания его предложения, но знаю дядино красноречие. Все мы,
Муллинеры, неплохие ораторы, а для такого случая дядя, разумеется, старался
не ударить лицом в грязь. Когда, наконец, он замолчал, девушка была
тронута. Она смущенно смотрела в воду, потом обернулась к дяде.

- Мистер Муллинер, - сказала она, - я очень польщена и горжусь вашим
предложением. (В те времена, сэр, женщины еще говорили таким языком.) Вы
оказали мне величайшую честь, которую только может оказать мужчина женщине.
И все-таки...

У Вильяма екнуло сердце. Он не любил слова "все-таки".

- Уже есть другой? - пробормотал он.

- Да, есть другой. Мистер Франклин уже сделал мне предложение сегодня
утром, и я ответила ему, что подумаю.

Наступило неловкое молчание. Вильям закусил губу: не зря, значит, он
недолюбливал этого Франклина. Он всегда чувствовал в Десмонде Франклине
своего соперника. Франклин был один из тех наглых, самоуверенных парней,
которые в изобилии встречаются на Востоке и которые любят с
многозначительным видом стоять на корме и молча жевать свои усы. Когда же
девушки спрашивают их, о чем они думают, то они обычно вздыхают и говорят,
что этот кровавый закат напомнил им день, когда они голыми руками задушили
четырех пиратов, чтобы спасти своего доброго старого друга, какого-нибудь
Туппи Смитерса.

- Мистер Франклин - необыкновенный человек, - продолжала Миртль Бэнкс. -
Мы, женщины, обожаем таких смелых, энергичных людей. Разве может женщина
устоять перед человеком, который однажды убил перочинным ножом двух акул?

- Неужели он вам это рассказывал? - усомнился Вильям.

- Не только рассказывал, даже показывал перочинный нож, - ответила девушка.
- Кроме того, он убил из ружья трех львов.

Вильям приуныл, но не сдавался.

- Не спорю, может быть, он и совершил эти подвиги, - ответил он, - но какое
это имеет значение для брака? Допустим, что он убил акулу перочинным ножом,
но ведь от хорошего мужа требуются совсем другие качества. Будь я девушкой,
я бы больше ценил в мужчинах спокойствие и положительность. Видели вы, как
я принимал участие в беге с ложкой и яйцом по палубе? Тут, как в
микрокосме, проявились все качества, нужные примерному мужу: хладнокровие,
самообладание и сдержанная храбрость. Человеку, который два раза пронес
вокруг качающейся палубы яйцо в ложке, можно доверить свою судьбу
безбоязненно.

Девушка как будто заколебалась.

- Хорошо, я подумаю, - сказала она.

- Ну, разумеется, - ответил Вильям. - Вы позволите мне встречаться с вами в
отеле, когда съедем на берег?

- Конечно. И если... я хочу сказать, что бы ни случилось - я всегда буду
считать вас своим другом.

- Н-да, - недовольно промычал Вильям.

Три дня, которые мой дядя Вильям провел в Сан-Франциско, показались ему
мало приятными, так как Десмонд Франклин остановился в том же отеле, где и
мисс Бэнкс. Вильям часто виделся с девушкой и провел с ней немало дивных
часов в парке Золотых Ворот и в "Клифф-Хаузе", наблюдая за чайками, реющими
над скалами. Но вечером на третий день Вильяма постигла неудача.

- Мистер Муллинер, - сказала Миртль Бэнкс, - я хочу вам кое-что сообщить.

- Все, что угодно, - нежно прошептал Вильям, - только не о том, что вы
решили выйти замуж за кровожадного Франклина.

- Именно это-то я и хочу вам сообщить. Я не могу допустить, чтобы вы его
называли кровожадным. Он замечательный человек!

- Когда вы решились на этот необдуманный шаг?

- Час тому назад. Мы с ним гуляли в саду, и случайно зашел разговор о
носорогах. Он рассказал мне, что однажды, спасаясь от носорога в Африке, он
взобрался на дерево и остался жив только потому, что насыпал перец в глаза
своему преследователю. К счастью, Франклин завтракал, когда на него напал
носорог, и держал в руках яйцо вкрутую и баночку с перцем. Услышав об этом
приключении, я, как Дездемона, "его за муки полюбила, а он меня за
состраданье к ним". Наша свадьба состоится в июне.

Вильям Муллинер заскрежетал зубами от ярости.

- Я лично нахожу, - проговорил он, - что только что рассказанная вами
охотничья история рисует вашего Франклина в самом странном, я бы сказал,
подозрительном свете. Из его же собственных слов можно заключить, что
основной чертой его характера является жестокое обращение с животными.
Создается такое впечатление, что Франклин просто не может видеть носорога
или когонибудь из наших бессловесных друзей, чтобы не причинить им
какой-нибудь гадости. Я бы не хотел вас разочаровывать, но должен вам прямо
сказать: если ваш брак осуществится, то ваши дети будут очень жестоки,
будут мучить кошек и привязывать жестянки к собачьим хвостам. Послушайте
моего доброго совета, напишите этому человеку коротенькую записку с
извещением, что вы передумали.

Девушка поднялась и с достоинством сказала:

- Я не прошу вашего совета, мистер Муллинер. И я не передумала.

Дядя Вильям был ошеломлен. Он ловил мисс Миртль Бэнкс во всех темных
уголках отеля и бормотал несвязные извинения. Но она оставалась
непоколебима. Однажды она указала ему на вращающуюся дверь отеля и сказала:

- Оставьте меня, мистер Муллинер! Вы старались очернить человека, гораздо
более достойного, чем вы; я не хочу видеться с вами. Уходите!

Вильям машинально пошел. И так велико было его смятение, что он сделал не
меньше одиннадцати кругов во вращающейся двери, прежде чем его извлек
оттуда швейцар.

- Я бы освободил вас и раньше, сэр, - говорил швейцар, осторожно выводя его
на улицу, - но мы с клерком побились об заклад, и я выиграл, ставя на
десять кругов. Конечно, мне пришлось подождать до полных одиннадцати, чтобы
не было потом спора.

Вильям грустно посмотрел на швейцара.

- Послушайте, - сказал он.

- Что, сэр?

- Скажите мне... Предположим, что единственная девушка, которую вы любили,
ушла от вас и полюбила другого. Что бы вы стали делать?

Швейцар задумался.

- Правильно ли я вас понял, сэр? У меня самого когда-то была такая же
история с Джен. Она объявила мне, что выходит замуж за другого.

- То же и со мной.

- Тогда очень просто. Ясно, что надо делать. Я завернул бы на вашем месте
за угол и хорошенько бы выпил в кабачке Майка.

- Выпить?

- Да, сэр. Только как следует!

- Где, вы говорите?

- В кабачке Майка, сэр. Тут, недалеко за углом. Лучшее средство, сэр!

Вильям поблагодарил за совет и вышел на улицу.

Вильям Муллинер ни разу в жизни не пробовал алкоголя. Он дал торжественную
клятву своей матери не вкушать ничего спиртного до двадцати одного или
сорока одного года, - точно он не мог вспомнить, до какого. Теперь ему
исполнилось двадцать девять лет. Он не хотел обманывать мать, но она,
разумеется, не могла предвидеть таких обстоятельств, когда выпивка
становится совершенно необходимой. Вильям устремил глаза к небу и мысленно
услышал слова матери:

"Что же делать, мой сын? Иди".

Он остановился у дверей ярко освещенного кабачка.

С минуту он колебался. Но внезапная боль в сердце потребовала немедленного
излечения, и он распахнул дверь. У длинной, высокой стойки стояли в ряд
посетители, положив локти на деревянные перила и поставив одну ногу на
медную решетку внизу. За прилавком возвышалась верхняя половина туловища
самого симпатичного и добродушного человека из всех, когда-либо
встречавшихся Вильяму. У него было широкое красное лицо и белая куртка. Он
весело посмотрел на вошедшего Вильяма.

- Это кабачок Майка? - спросил Вильям.

- Да, сэр, - ответила белая куртка.

- Вы сами и есть Майк?

- Нет, сэр. Я его доверенный представитель и имею все полномочия
действовать от его имени. Чем я могу быть вам полезен?

Он обращался с Вильямом почтительно-ласково, как старший брат. Вильям
положил, как все, локоть на стойку, поставил ногу на медную решетку и
сказал с дрожью в голосе:

- Предположим, что любимая девушка выходит замуж за другого, - что,
по-вашему, следует делать?

Белая куртка подумала и ответила:

- Конечно, мое мнение не обязательно ни для кого; это, так сказать,
профессиональный взгляд на вещи. Все же я думаю, что вам следует
попробовать ликер "Динамитные капли".

Один из граждан, красивый черноглазый юноша, не брившийся с прошлого
вторника, покачал недоверчиво головой.

- Дайте ему лучше настойку "Страна сновидений".

Другой посетитель в фуфайке и драной кепке тоже высказал свое особое мнение:

- А по-моему, нет ничего лучше "Радости могильщика".

Все посетители оказались такими милыми людьми и так горячо принимали к
сердцу горе Вильяма, что он затруднялся сделать выбор. Поэтому он
дипломатично разрешил задачу, заказав все три напитка один за другим.

Результат оказался немедленный и потрясающий.

Выпив первый стакан, Вильям почувствовал, как шумная факельная процессия с
пением и грохотом проследовала через его горло прямехонько в желудок.
Второй стакан прошел за первым, как поток раскаленной лавы, и помог
движению процессии, прибавив к ней веселый оркестр из медных инструментов.
После же третьего стакана в голове Вильяма зажегся фейерверк.

Вильям почувствовал себя лучше не только нравственно, но и физически. Он
стал казаться себе выше, крепче и значительнее. Измена Миртль Бэнкс больше
уже не мучила его.

- В конце концов, - говорил он черноглазому юноше, - что такое Миртль
Бэнкс? Не губить же из-за нее всю жизнь? - И, подумав, обратился к белой
куртке: - Что вы мне посоветуете еще?

Тот крепко задумался, подперев щеку кулаком.

- Я вспоминаю, - наконец, проговорил он, - что мой брат Эльмер после измены
своей невесты пил "Спелую рожь". Да, сэр, он пил "Спелую рожь". - "Я
потерял мою девушку, - говорил он, - и буду пить "Спелую рожь", пока не
забуду ее". Вот что говорил Эльмер. Да, сэр, "Спелую рожь"!

- А скажите, - нерешительно спросил Вильям, - надежный ли он человек, можно
ли положиться на вашего брата?

- Он имел самую лучшую утиную ферму в Иллинойсе, сэр.

- Тогда другое дело, - ответил Вильям. - Что хорошо для него, то не
повредит и мне. Будьте так любезны спросить этих джентльменов, что им
хочется выпить, и дайте мне "Спелую рожь".

Белая куртка повиновалась, и Вильям, выпив пинты две странного напитка на
пробу, объявил, что "Спелая рожь" ему нравится, и заказал еще. Потом,
опоражнивая пинту за пинтой, стал обходить посетителей, хлопая их по плечу,
дружески толкал в бок и спрашивал каждого, как его зовут. Потом взобрался
на прилавок и, приняв позу оратора, заявил:

- Я прошу вас всех, джентльмены, приехать погостить ко мне в Англию.
Никогда в жизни я не встречал более приятных людей: вы все мне дороги и
близки, как родные братья. Приезжайте же ко мне! Особенно мне хотелось бы
видеть вас, - обратился он к верзиле в фуфайке.

- Спасибо, - ответил верзила.

- Что вы сказали? - вдруг насторожился Вильям.

- Я сказал: спасибо, - повторил верзила в фуфайке.

Вильям снял пиджак и отстегнул манжеты.

- Джентльмены, призываю вас в свидетели, - спокойно сказал он, - я жестоко
оскорблен этим джентльменом. Я вовсе не задира, но если ему нужен хороший
урок, то он его получит. Я не потерплю таких насмешек от фуфайки.

Вильям Муллинер спрыгнул с прилавка, схватил верзилу за глотку и ударил его
в правое ухо. Последовала общая свалка. Все старались ухватить Вильяма за
шиворот и поймать его за брюки. Вдруг Вильям почувствовал ощущение полета и
перемену спертого воздуха на свежий.

Он увидел, что сидит на мостовой перед кабачком. Из дверей просунулась
чья-то рука и выбросила его шляпу. Вильям остался наедине с ночью и своими
мыслями. Его лучшие друзья, там, в кабаке, предали его, выкинув на
мостовую! Несколько минут Вильям сидел и горько плакал.

Потом поднялся и с осторожностью передвинул одну ногу; затем переместил
вторую весьма неуверенно, затем опять первую и, качаясь, поплелся к своему
отелю.

На углу он остановился. Справа тянулся ряд низких подоконников. Он припал к
одному и передохнул.

Вильям стоял перед коричневым каменным домом, предназначенным, очевидно,
для приема временных жильцов за недорогую плату. И в самом деле, немного
сосредоточившись, Вильям разобрал вывеску:

"Театральные меблированные комнаты миссис О'Бриен. Чеки не принимаются. Все
удобства!"

Но Вильям так и не понял смысла вывески. Глаза его стали слипаться. И,
уткнувшись в подоконник, он крепко заснул.

Разбудил Вильяма яркий свет, бьющий в глаза. Он увидел сквозь освещенное
окно столовую. Длинный стол был накрыт к ужину, газовые рожки освещали
стеклянную посуду и металлические ножи и вилки. Вильям вдруг пришел в
умиление. Горячая волна нежности и жалости к самому себе залила его сердце.
Он стоял, положив голову на подоконник, и тихо плакал. Ах, у него никогда
не будет собственного угла, такого уютного и простого! Если бы Миртль Бэнкс
не отказала ему, он постарался бы устроить свой дом. Но она отказала ему, и
никогда, никогда у него не будет своего угла. Эту негодяйку Миртль Бэнкс
просто нужно бы хорошенько отлупить!

Эта мысль понравилась Вильяму. Ему стало лучше, и головная боль прошла.
Ноги окрепли, и он мог двигаться. Он решил пойти и отлупить Миртль Бэнкс.

Вильям уже готов был двинуться, как вдруг в столовую вошла
горничная-негритянка и водрузила на стол огромную дымящуюся кастрюлю с
супом. Потом вошла толстая рыжая женщина и села перед кастрюлей.

Вильям стал смотреть в окно. К чему ему торопиться?

Ведь отель недалеко, и комната Миртль как раз напротив его комнаты. В любой
момент он может явиться к ней и свести счеты. Теперь же ему некогда! Миртль
подождет.

Дверь в столовую распахнулась, и в комнату вошла целая процессия карликов.
Вильям вцепился в подоконник и широко раскрыл глаза.

Шествие открывал пожилой человек в клетчатом костюме с гвоздикой в петлице.
Ростом он был всего в три фута шесть дюймов, но благодаря военной выправке
и гордо закинутой голове он казался несколько выше. За ним выступил молодой
человек в очках ростом в три фута четыре дюйма. А за ними гуськом шестеро
других, все ниже и ниже ростом; процессию заключал толстяк в бумажном
костюме и ночных туфлях ростом не более двух футов восьми дюймов.

Карлики заняли места вокруг стола и принялись за ужин. Толстяк в бумажном
костюме снял туфли, распустил пояс и, постукав ножом и вилкой, облизнулся и
принялся за еду.

Вильям Муллинер отшатнулся от окна в ужасе. А между тем дело было очень
просто. В нескольких шагах от него висела афиша о труппе лилипутов Мерфи.

Вильям афиши не заметил и поплелся к отелю. Он увидел в зале Миртль Бэнкс,
поглощенную беседой с Франклином, но теперь он уже раздумал сводить с ней
счеты. Вильям поднялся в свою комнату, разделся и лег в постель. Он был
слишком поглощен своими мыслями, чтобы выключить свет, и смотрел на ярко
освещенный лепной потолок.

Разуеется, размышлял он, у матери были веские основания брать с него
клятву. Может быть, она помнила какое-нибудь темное семейное предание,
какую-нибудь трагедию в роду Муллинеров. Может быть, кто-нибудь из его
предков допился до сумасшествия, и мать хотела предостеречь его, Вильяма,
от такой же ужасной судьбы. С чего начинается сумасшествие? Говорят, с
галлюцинаций. Неужели...

Вдруг Вильям присел на постели в холодном поту. Ему показалось, что часть
лепного потолка вдруг отделилась и с грохотом шлепнулась на пол.

Вильям Муллинер тупо уставился в потолок. Он отлично сознавал, что это
только галлюцинация, и не заметил, что над ним в потолке зияла дыра, футов
шести в диаметре, а внизу на ковре лежала куча штукатурки. Затем началась
галлюцинация слуха. С улицы послышался грохот, в коридоре - гул от бегущих
ног. Все кругом наполнилось лязгом, грохотом и воем. Вильям похолодел.
Сомнений нет - он сходит с ума.

А что если... Может быть, тогда рассеется ужасная галлюцинация? Вильям
осторожно слез с постели, ткнул пальцем в известку и с ужасом отдернул
руку. У него галлюцинация не только зрения и слуха, но и осязания... О,
зачем он нарушил клятву своей покойной матери!

Когда он взобрался обратно на постель, то ему показалось, что рухнули сразу
две стены. Он закрыл глаза и крепко заснул. Во сне ему показалось, что
обрушилась и третья стена.

Все мы, Муллинеры, любим поспать. Прошло много часов, прежде чем Вильям
проснулся. Ночные кошмары исчезли, и теперь, несмотря на головную боль, он
не сомневался, что видит вещи так, как они есть.

То, что он увидел, не может быть остатками ночного кошмара. Где восемь
часов тому назад была стена, теперь вообще ничего не было, и яркие лучи
солнца падали с неба на его кровать. Потолок лежал на полу, и из всей
мебели каким-то чудом уцелела только его кровать.

- О, мистер Муллинер! - послышался вдруг женский голос.

Вильям обернулся и, будучи, как и все мы, Муллинеры, весьма скромным
человеком, зарылся в одеяло. Миртль Бэнкс в его комнате!

- Мистер Муллинер!

Вильям осторожно высунул голову и увидел, что положение не так уж
непристойно. Миртль находилась не в его комнате, а в коридоре. Правда,
стены между коридором и комнатой не существовало, но приличия все же были
соблюдены.

- Неужели вы спали? - пробормотала девушка.

- А что? Разве так поздно? - откликнулся Муллинер.

- Как, вы спали, пока продолжалось...

- Что продолжалось?

- Землетрясение!

- Какое землетрясение?

- Землетрясение сегодня ночью.

- Неужели было землетрясение? - удивился Вильям. - Признаться, я ничего не
заметил. Я, правда, видел, как упала штукатурка с потолка, и подумал: "А
ведь, пожалуй, это похоже на землетрясение". Потом обрушились стены, и я
сказал: "Да, как будто землетрясение". Потом я перевернулся на другой бок и
заснул.

Миртль Бэнкс с восторгом смотрела на Вильяма.

- Вы самый храбрый человек в мире!

Вильям усмехнулся.

- Да, это вам не то, что пырять перочинным ножом акул. Все мы, Муллинеры,
таковы. Мы мало говорим, но много делаем.

- Вы герой! - шептала девушка.

- А как вел себя ваш жених во время землетрясения? - небрежно спросил
Вильям.

Девушка вздрогнула.

- У меня нет больше жениха, - сказала она.

- Но вы мне сами говорили, что мистер Франклин...

- Между нами все кончено. Вчера ночью, когда началось землетрясение, я
кричала и звала его на помощь, а он опрометью бросился спасаться бегством.
Я никогда не видела, чтобы человек бежал так быстро. И вот сегодня утром
все кончено. - Она горько усмехнулась. - Акулы и носороги! Не верю, не
верю, что он может убить акулу.

- Даже если бы и убил? - сказал Вильям. - Разве может выйти хороший муж из
человека, который убивает акулу? Нет, хороший муж должен обладать спокойным
характером, хладнокровием и любящим сердцем.

- О, вы правы, - мечтательно шепнула девушка.

- Миртль, - сказал Вильям, - я буду таким мужем. Спокойный характер,
хладнокровие и любящее сердце к вашим услугам. Согласны?

- Да, - сказала она.

- Такова, - закончил мистер Муллинер, - история моего дяди Вильяма. Теперь
вы поймете, почему его старшего сына зовут Дж. С. Ф. 3. Муллинер.

- Дж. С. Ф. 3?.. Что это значит? - спросил я.

- Джон-Сан-Франциско-Землетрясение Муллинер.

- И все-таки, - упрямо сказал американец, - никакого землетрясения в
Сан-Франциско не было, а был только пожар...

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. СОРВАНЕЦ ДЕВЧОНКА.

Наружность Роланда Мореби Аттуотера, молодого, но уже известного
литературного критика, ничем не выдавала обуревавших его чувств, когда он
стоял у дверей столовой дяди Джо, пропуская мимо себя выходивших после
обеда дам. Роланд был человек воспитанный и умел быть сдержанным.

Но теперь он был раздражен. Во-первых, он ненавидел эти пышные дядины
обеды. Во-вторых, у него на рубашке было грязное пятно, которое никак не
удавалось скрыть. В-третьих, он знал, что дядя Джо ждет только удобного
момента, чтобы снова заговорить о Люси.

Покудахтав, как куры, дамы вереницей потянулись из столовой: тетя Эмилия,
ее подруга миссис Юз-Хайэм, ее компаньонка и секретарь мисс Партлет и,
наконец, в конце процессии, приемная дочь тети Эмилии - Люси, довольно
миловидная, несмотря на веснушки, девица с глазами ласковой болонки.
Проходя, она бросила на Роланда взгляд, полный обожания. Вероятно, так же
Ариадна посмотрела на Тезея после званого обеда у Минотавра.

Закрыв двери, Роланд вернулся к столу. Дядя благосклонно посмотрел на него,
придвинул к нему бутылку портвейна и начал артиллерийскую подготовку.

- Ну, как тебе понравилась сегодня Люси?

Роланд поморщился, но кратко ответил:

- Очаровательна.

- Славная девушка.

- Очень.

- Удивительно милая...

- Да.

- И такая чувствительная.

- Вот именно.

- Она совершенно не похожа на развязных, курящих папироски современных
девиц.

- Согласен.

- Я имел удовольствие столкнуться сегодня с одной такой девицей, -
нахмурясь, продолжал дядя Джозеф, который был городским судьей. -
Привлечена к суду за быструю езду. Это их страсть.

- Женщины - всегда женщины, - отозвался Роланд.

- Нет, пока я сижу в своем участке на Бошер-стрит, этому не бывать! Или я
буду их штрафовать на пять фунтов и лишать права езды.

Он задумчиво отхлебнул вина и перешел прямо к делу:

- Послушай, Роланд, почему ты не женишься на Люси?

- Видите ли, дядя...

- У тебя есть кое-какие средства, у нее - тоже. Идеально. И потом тебе
нужен присмотр.

- Почему вы думаете, что я не способен сам присматривать за собой?

- Несомненно. Ты не можешь даже надеть на званый обед чистую рубашку.

- Если уж вы хотите знать, дядя, происхождение этого пятна, то я вам скажу,
что получил его, спасая жизнь человеку, - с достоинством ответил Роланд.

- Ты? Где? Когда?

- Когда я шел к вам по Гроссвенер-сквер, передо мной поскользнулся какой-то
прохожий. Шел дождь, и я...

- Ты гулял там?

- Да. И только я завернул за угол Дюк-стрит, как...

- Гулял под дождем? Хорошенькая прогулка! Люси никогда бы тебе не позволила
такой глупости...

- Я вышел еще до дождя.

- Люси никогда бы не пустила тебя.

- Продолжать мне рассказ, дядя, или я могу идти спать?

- Э? Конечно, мой мальчик! Очень интересно. Хочу узнать все с начала до
конца. Итак, шел дождь, и прохожий упал. Потом налетело, наверно, такси, и
ты вытащил прохожего из-под колес. Так, так, продолжай, мой милый...

- Мне нечего продолжать, - возмутился Роланд, как оратор, тезисы которого
председатель собрания изложил во вступительном слове. - Вот, собственно, и
все.

- Хорошо, хорошо. А кто этот человек? Спросил ли он имя и адрес своего
спасителя?

- Спросил.

- Чудесно! Один юноша как-то спас таким образом старика, а тот оказался
миллионером V завещал ему все свое состояние. Я, помнится, читал об этом
где-то.

- В детских хрестоматиях, вероятно.

- А твой спасенный не походил на миллионера?

- Нисколько. Он походил на того, кто он есть: на владельца зоологического
магазина в Севен-Дайале.

- А-а, - несколько разочарованно протянул дядя

Джозеф. - Обязательно сообщу об этом Люси. Она будет в восторге... Да,
кстати, Роланд, почему ты на ней не женишься?

В планы Роланда вовсе не входило открывать старому болтуну свои сокровенные
мечты, но иначе от него не отвязаться. Роланд залпом выпил стакан портвейна.

- Дядя Джозеф, я люблю другую.

- Другую? Кого?

- Разумеется, это останется между нами, дядя?..

- Конечно.

- Ее фамилия Викхэм. Вы, наверно, знаете ее семью: Викхэмы из
Хертфортшайра...

- Викхэм? - злобно воскликнул дядя. - Хертфортшайрские? Правильнее сказать:
бошер-стритские! Если это Роберта Викхэм, негодная рыжая девчонка, то знай,
что сегодня я ее оштрафовал.

- Вы? Оштрафовали ее?

- На пять фунтов. Жалею, что не мог дать ей пять лет тюрьмы!
Общественно-опасный тип. Какой дьявол свел тебя с этой девицей?

- Я встретил ее на беду. Случайно в разговоре упомянул, что я критик. Она
сказала, что ее мать пишет роман. Потом я получил на отзыв книгу леди
Викхэм, и моя рецензия была благоприятна. (Голос Роланда вздрогнул: только
он один знал, чего ему стоил восторженный отзыв об этой ужасной книге.) Она
меня пригласила к себе на дачу. Я должен завтра ехать.

- Пошли ей телеграмму.

- Какую?

- Что ты не приедешь.

- Нет, я поеду. Я ни за что не упущу такого случая.

- Не валяй дурака, друг мой! Я знаю тебя больше, чем ты сам, и скажу тебе,
что это безумие - мечтать о женитьбе на такой девице. Она гнала машину со
скоростью сорока миль! И это на Пиккадилли! А ты тихий, скромный молодой
человек и должен жениться на такой же тихой, скромной девушке.

- Я думаю, что нас ждут дамы, - холодно ответил Роланд. - Тетя Эмилия
удивляется, куда мы пропали, дядя!

...Вернувшись к себе, Роланд застал своего камердинера Брайса за укладкой
чемодана.

- Укладываетесь? Отлично. Кстати, прислали из магазина носки?

- Да, сэр.

- Отлично. А, вот они, - прибавил он, увидя на столе завязанную коробку.

- Не думаю, сэр, - возразил Брайс. - Эту коробку принес какой-то человек.
При ней была записка. Она на камине, сэр.

Роланд взял с камина грязный конверт и брезгливо надорвал его.

- Мне показалось, сэр, - осторожно продолжал Брайс, - что в коробке что-то
живое и шевелится.

- Там... змея! Этот болван прислал мне змею в знак благодарности. Чтоб
его...

Послышался звонок. Брайс бесшумно исчез и, вернувшись, возгласил:

- Мисс Викхэм.

В комнату вприпрыжку вбежала девушка. Ее можно было принять за хорошенького
сорванца школьника, одетого в сестрино платье. Гибкая, подвижная, как
резиновая кукла, девушка поблескивала озорными глазами; из-под шляпки
задорно торчал золотистый локон.

- Ого, вы уже укладываетесь! - затараторила Роберта. - Я заехала за вами на
своей двухместной машине...

Она запрыгала по комнате.

- Что это такое?

Она схватила коробку и, тряхнув ее, воскликнула:

- Забавно! Там что-то шипящее...

- Видите ли...

- Роланд, - продолжала Роберта, вертя коробку, - необходимо немедлено
расследовать, что там внутри. Как только потрясешь, раздается шипение. Там
что-то живое.

- Ну, да, там змея.

- Змея?

- Безвредная, конечно. Этот дурень пишет в своем письме, что она не опасна.
Но это безразлично. Я отошлю коробку, не распечатывая.

Мисс Викхэм всплеснула руками от восхищения:

- Кто же это вас снабжает змеями?

Роланд запнулся.

- Мне удалось... э... спасти жизнь человеку. Вчера вечером я шел по
Пиккадилли и только что завернул за угол Дюк-стрит, как...

- Удивительно! - воскликнула мисс Роберта. - Я всю жизнь мечтала иметь
ручную змею. По-моему, каждая...

- ...вдруг один человек...

- ...девушка должна иметь...

- ...поскользнулся на мостовой и...

- ...ручную змейку. Чудно! Сажать ее за стол, кормить из рук...

Роланд прервал свой рассказ:

- Я велю Брайсу отнести этот глупый подарок обратно.

- Обратно? - удивилась Роберта. - Но это нелепо, Роланд! Змея может
пригодиться... Да, кстати, ваш дядя Джозеф - не знаю его фамилии -
оштрафовал меня на пять фунтов за езду на автомобиле по Пиккадилли. Его
следует проучить! Знаете, что мы сделаем? Вы позовите его сюда завтракать,
а я ему в салфетку заверну змею. Чудесно! Это заставит его подумать, можно
ли издеваться над беззащитными девушками.

- Нет! Это невозможно!

- Роланд, ради меня...

- Невозможно!

- Так. А вы говорили столько раз, что готовы для меня на все! Ну, в таком
случае, позвольте мне бросить ее в окно на шляпу вон той старушки.

- Нет, нет, я должен отослать ее обратно.

- Отлично, значит, вы мне отказываете даже в таком пустяке? Хорошо! Ну,
поедем. Где Брайс? На кухне, наверное? Я поищу его, а вы заприте чемоданы.
Я отдам Брайсу эту коробку, пусть снесет ее обратно.

- Позвольте, я сам...

- Ничего; торопитесь, а то я уеду без вас.

- Но зачем вам беспокоиться?

- Никакого беспокойства, - любезно ответила мисс Викхэм.

Роланд Аттуотер, с удовольствием думавший о совместной поездке с Робертой в
ее автомобиле, скоро увидел, что удовольствие это довольно сомнительное.

Роберта гнала свою машину вовсю, точно на гонках.

Когда они подлетели к дому в Скелдингс-Холл, мисс Викхэм скорчила
недовольную гримасу.

- Сорок три минуты, - поморщилась она, взглянув на часики. - Неважно. Могла
бы и побыстрее.

- Неужели можете? - пробормотал Роланд.

- Мы приехали как раз к част. Входите и будьте готовы ко всему.

Роланд вошел, ко всему готовый.

Романистка леди Викхэм была очень рада видеть автора "весьма милой заметки"
- мистера Роланда Мореби Аттуотера. Она начала говорить о своих последних
работах и так усердно зачитывала критика отрывками из них, что он не мог
вырваться до самого обеда. Это была полная, представительная дама, не
перестававшая читать монотонным голосом лекцию о своих книгах. Раздался
звук гонга.

- Неужели уже так поздно? - удивилась леди Викхэм.

Роланд осторожно ответил, что поздно.

- Ну, хорошо, - продолжала хозяйка, - мы окончим нашу милую беседу после
обеда. Вы знаете, какую комнату вам отвели? Нет? Клод проводит вас. Клод,
покажите, пожалуйста, мистеру Аттуотеру его комнату в конце коридора. Вы
еще не знакомы? Сэр Клод Линн, мистер Аттуотер.

Оба раскланялись, но в поклоне Роланда не было особой приветливости.
Последние два часа он страдал не столько от писательницы, с ее надоедливым
красноречием, сколько от того, что мистер Линн монополизировал общество
Роберты в дальнем углу гостиной. В течение двух часов Роланд с ненавистью
смотрел на затылок Линна, наклоненный в сторону Роберты.

Более близкое знакомство с хозяином затылка не улучшило мнение Роланда о
нем. Клод был красив, возмутительно красив той красотой солидного бритого
брюнета, что неотразимо привлекает девушек. Особенно не нравилось Роланду
его заносчивое обращение. Спокойные, уверенные взгляды и достоинство жестов
Клода заставили его собеседника поеживаться и чувствовать неловкость, точно
у него продраны брюки.

- Очаровательный человек! - прошептала леди Викхэм, когда сэр Клод двинулся
вперед. - Прямо копия капитана Мольверфа из моего романа "Кровь
заговорила". Очень состоятельный, из хорошей семьи. Чудесно играет в поло,
теннис и гольгЬ. Отличный стрелок. Член политического клуба и, рано или
поздно, будет министром.

- В самом деле? - сухо спросил Роланд.

Леди Викхэм, которая после обеда увлекла Роланда в свой рабочий кабинет и
принялась читать главу за главой своего нового романа, показалось, что
Роланд несколько рассеян. Никто не смог бы с большим усердием занимать
критика, чем она. Прочтя первые шесть глав, она стала посвящать его во все
детали дальнейшего развития романа, но молодой человек как-то странно
вертелся на месте, часто хватал себя за волосы и однажды даже зевнул
украдкой.

Леди Викхэм стала в нем разочаровываться и не была особенно огорчена, когда
Роланд стал извиняться.

- Я полагаю, - начал Роланд, - что вы не рассердитесь на меня, если я поищу
мисс Викхэм... Мне... нужно поговорить с ней.

- Конечно, - ответила писательница не слишком приветливо. - Вы, вероятно,
найдете ее в бильярдной. Она что-то говорила относительно партии с сэром
Клодом. Сэр Клод превосходно играет па бильярде, прямо как профессионал.

В бильярдной Роберты не оказалось, зато там был

Клод, который опускал в лузу с сознанием собственного достоинства шар за
шаром.

- Мисс Викхэм? - переспросил он. - Она ушла полчаса тому назад, вероятно,
спать.

Роланд, жаждавший общества Роберты, готов был оставаться здесь и жд.ггь
хоть до утра, но, вспомнив о ее матери, которая вот-вот может потащить его
обратно в кабинет, вздохнул и тоже решил идти спать.

Только что дошел он до коридора, как появилась и Роберта, одетая в зеленое
неглиже такого размера, что сердце у Роланда екнуло и он в изнеможении
прислонился к стене.

- А, вот и вы... Наконец-то! - сказала Роберта.

- Ваша мама...

- Да, да, знаю, - сочувственно перебила она.-

Я хотела вам только сообщить кое-что о Сиднее.

- Сиднее? Вы хотите сказать, о Клоде?

- Нет, о Сиднее, о змее. Я заходила к вам в комнату после обеда, право,
совсем случайно, и видела коробку на столе.

- Как? - заволновался Роланд. - Неужели этот идиот Брайс положил коробку в
автомобиль?

- Он, вероятно, не понял меня, - лукаво сказала Роберта. - Он, наверно,
ошибся. Я сказала ему: "Отнесите ее назад", а он подумал "на зад"
автомобиля, в помещение для багажа. А я хотела вам сказать, что все идет
отлично.

- Отлично?

- Ну, да. Затем-то я и ждала вас. Я думала, что вы будете беспокоиться,
когда придете в комнату и найдете открытую коробку.

- Как открытую?

- Это я ее открыла.

- Но... но зачем вы это сделали? Какая неосторожность... Змея могла
выползти и...

- Ничего. Я знаю, где она.

- О, это хорошо...

- Ну, конечно! Я положила ее в постель Клоду.

Роланд рванул себя за волосы сильнее, чем при чтении шестой главы нового
романа леди Викхэм.

- Что... вы говорите?

- Положила в постель Клоду.

Роланд испустил горестный вздох, как старая загнанная лошадь.

- Положили... в постель Клода?

- Да, положила в постель Клода!

- Но... зачем же?

- А почему бы и нет? - резонно возразила Роберта.

- Но... ах, ты. Боже мой!

- Вы что-то хотели сказать?

- Но... он же испугается!

- Ну так что же? Я читала о подобном случае в вечерней газете. Испуг -
неплохая штука. Известно ли вам, что страх возбуждает секреторную
деятельность тероидных, супраренальных и питуитарных желез? Да, возбуждает.
Подхлестывает их. Это хорошее тоническое средство. Право же, Клод не
получил бы такой пользы от дневного пребывания на берегу моря, как от
работы желез, которая начнется, когда он наступит голой ногой на Сиднея...
Спокойной ночи!..

Роланд машинально вошел к себе, опустился на кровать и погрузился в самые
мрачные размышления.

С одной стороны, проделка Роберты радовала его: значит, Клод ей не
нравился. Трудно предположить, что увлечение мужчиной могло бы начаться с
подкладывания ему в постель змеи. Несколько минут он наслаждался этой
мыслью, и на губах его мелькнуло нечто вроде улыбки.

Хотя он ничего не имел против того, чтобы Клоду положили в постель змею, но
его беспокоила мысль, что могут догадаться, откуда взялась змея. Вероятно,
когда вносили коробку, змея шипела. Улики налицо.

Роланд поднялся. Он решил пойти в комнату Клода и унести змею обратно.

Он открыл дверь и прислушался. Ни один звук не нарушал тишину дома. Роланд
вышел в коридор.

Как раз в этот момент Клод Линн поставил на место кий, надел пиджак и
покинул бильярдную.

Бывают случаи в жизни, когда надо действовать быстро и решительно или
совсем не браться за дело. К таким случаям надо отнести извлечение змеи из
постели малознакомого человека. Роланд стоял перед дверью здколебался.

Всю жизнь он боялся пресмыкающихся. Дазй^ в школе, когда товарищи
забавлялись лягушками и червями, Роланд содрогался от отвращения при одной
мысли о белой мыши... Нащупать скользкое тело змеи под простыней, схватить
ее за хвост и нести в руках... Какая гадость!..

В эту минуту издалека послышались шаги Клода. По природе Роланд не был
находчив, но при таких обстоятельствах и ребенок догадался бы. В глубине
комнаты Клода стоял большой шкаф с полуоткрытой дверцей. Роланд влез в шкаф
и запрятался среди костюмов как раз в ту минуту, когда Клод появился на
пороге.

В шкафу, набитом висящими пиджаками, визитками, брюками, было тесно и
душно. Роланд запрятался между дождевым плащом и брюками для гольфа.

Настала странная тишина. Роланд чутко прислушивался, что делает владелец
брюк.

Сперва Клод был вне поля зрения Роланда. Но, осторожно подвинув влево одну
половину брюк, он поймал его в фокус и увидел, что Клод, почти голый, стоя
перед открытым окном, занимался вечерней гимнастикой.

Роланд вздрогнул, но совсем не от стыдливости. Клод Линн был сложен
атлетически, чего нельзя было предположить, когда он был одет. И теперь он
демонстрировал свою силу. При вздохе грудь его надувалась, как бочонок, а
бицепсы, к своему огорчению, Роланд нашел похожими на змей. Они надувались
и скользили под кожей, как, вероятно, Сидней скользит сейчас под одеялом.

Если был человек, в комнате которого не хотел бы очутиться Роланд при
обстоятельствах, не исключающих физическое воздействие, то этим человеком
был сэр Клод Линн. Глядя на него, Роланд невольно содрогнулся и задел
вешалку, которая с грохотом полетела вниз.

Настал момент жуткой тишины. Потом брюки, прикрывавшие Роланда, были
сорваны могучей рукой, которая, как щупальца спрута, вцепилась ему в волосы
и стала медленно извлекать его из шкафа.

- Ох! - сказал Роланд, вылезая из шкафа, как бабочка на конце булавки.

Узнав Роланда, Клод поспешил натянуть пижаму цвета "мов" с разводами. Вид
Клода в таком одеянии был до того нелеп, что Роланд вместо извинений и
объяснений остался стоять с отвисшей челюстью. Волосы его пострадали от
гардероба и руки Клода Линна и стояли дыбом. При виде его в голове Клода
мелькнула догадка. Он вспомнил взъерошенный вид Роланда, когда тот вошел в
бильярдную. Вспомнил, что после обеда Роланд таинственно исчез, даже не
попытавшись поговорить с Робертой. Дело ясно: молодой человек пьян.

- Убирайтесь! - сказал он, ведя Роланда за рукав к двери.

Клод был корректный человек и не любил скандалов.

- Ступайте лучше спать. Я надеюсь, что вы найдете свою комнату. Она в конце
коридора; если вы забыли, я могу вас проводить.

- Но, послушайте...

- Очень печально, что такой приличный молодой человек мог допиться до
потери сознания.

- Послушайте же!

- Те! Без криков! Не орите на весь дом. Если вы еще откроете пасть, я
расшибу вас на мелкие кусочки. Не орите в коридоре! - грозно сказал Клод,
выпроваживая Роланда.

Роланд остановился в нерешительности. Что делать?

Потом, подумав, он пошел к своей комнате.

Вдруг в тишине ночи раздался дикий вопль. Клод Линн вылетел из спальни с
криком:

- Скорее ружье! Несите ружье!

Коридор мгновенно наполнился живописно одетыми людьми, точно ожидавшими
знака помощника режиссера для появления из всех дверей и углов. Среди
присутствующих выделялись: леди Викхэм в голубом, Роберта в зеленом, трое
мужчин в простынях, горничная в бумажных папильотках и дворецкий Симмонс в
полном костюме.

Все наперебой спрашивали, что случилось.

- Змея? Какая змея? - интересовалась леди Викхэм.

- Змея!

- В вашей постели?

- В моей постели!

- Странно! - развела руками хозяйка.

Безумный взгляд Клода Линна, блуждая по коридору, остановился на Роланде,
старавшемся из скромности скрыться на заднем плане.

- Вот он! - воскликнул потерпевший, грозно уставив палец на Роланда.

Леди Викхэм пожала плечами.

- Дорогой Клод, - сказала она нетерпеливо, - вы не логичны. Минуту назад вы
говорили, что в вашей комнате была змея, а теперь вы утверждаете, что был
человек. Разве вы не узнаете мистера Аттуотера? Зачем ему забираться в вашу
спальню?

- Я вам скажу, что он делал! Он положил мне в постель змею! Я нашел его там!

- Нашли его там? В постели? Мистера Аттуотера?

- В шкафу, где он спрятался. Я его вытащил.

Все взоры обратились на Роланда, а он с тоской смотрел на Роберту. Конечно,
совесть не позволяла ему выдать девушку, но она решила выступить, чтобы
снять недостойное подозрение с Роланда.

- Но откуда взялась змея у мистера Аттуотера? - не сдавалась леди Викхэм. -
Он известный литератор, а известные литераторы не берут с собой змей,
отправляясь с визитом.

Новый персонаж вмешался в дискуссию:

- Прошу прощения, миледи, - важно заметил Симмонс. - Я уверен, что змея
мистера Аттуотера. Томас, приносивший его вещи, утверждает, что в одной
коробке что-то шевелилось и шипело.

Роланд видел, что надо оправдываться, но не находил нужных слов. Он
отступил назад. Открытая дверь спальни за спиной провоцировала его к
бегству. И Роланд не удержался от искушения.

Одним прыжком он очутился в спальне и захлопнул за собой дверь.

Голоса за дверью загудели. Слов нельзя было различить, но тон был
определенный. Затем наступила тишина.

Роланд сидел на постели, бессмысленно уставившись на дверь. Стук вырвал его
из состояния транса.

- Кто там? - воскликнул Роланд. Глаза его дико блуждали. Он готовился
подороже продать свою жизнь.

- Это я, Симмонс.

- Что вам надо?

Дверь слегка приоткрылась, и в щель просунулась рука с серебряным подносом,
на котором лежало что-то шипящее и извивающееся.

- Ваше животное, сэр, - послышался голос Симмонса.

Роланд без сил опустился на постель. Все было тихо. Враждебные силы за
дверью нанесли последний удар и успокоились. Иногда где-то далеко старинные
часы отбивали четверти. Затем послышался легкий царапающий звук, точно
жук-древоточец.

Кто-то осторожно шевелился за дверью.

С мужеством отчаяния Роланд распахнул ее. На пороге стояла Роберта в
зеленом капоте. Он с неприязнью посмотрел на нее.

- Я думаю, что мне следует сказать вам кое-что, - прошептала она.

- В самом деле? - сухо спросил он.

- Я хочу объяснить...

- Объяснить?..

- Да, я должна это сделать. Видите ли, дело было так:

Клод сделал мне предложение...

- А вы положили ему змею в постель. Ну, конечно, вполне естественно.

- Видите ли, он так самодоволен, солиден и полон сознания собственного
достоинства, что мне захотелось увидеть его в... ну, в обыкновенном
человеческом состоянии... вы понимаете?

- И опыт оказался удачен?

Роберта задумчиво шевельнула туфелькой.

- Не знаю, как сказать. Во всяком случае, я не выйду за него замуж.

- По-моему, Клод держался...

- Он прыгал, вы помните? Прыгал, как кузнечик... Нет, между нами все
кончено.

- Смею узнать почему?

- Пижама, друг мой. Как только я увидела его в пижаме, я сказала себе:
свадьбе не бывать! Я слишком опытна, чтобы полюбить человека в пижаме цвета
"мов". Но все же я боюсь, что мама на вас сердится.

- Неудивительно.

- Ничего. Зато вы можете разругать ее следующий роман.

- Непременно, - подтвердил Роланд, вспомнив свои недавние муки при
выслушивании романа леди Викхэм.

- Но вам лучше с ней не встречаться. В три пятнадцать в Лондон отправляется
первый молочный поезд.

В Лондон он приходит в шесть сорок пять.

- Я поеду.

Роберта приблизилась на шаг и ласково сказала:

- Роланд, вы молодчина! Вы не выдали меня. Спасибо!

- Н" за что!

- Мог подняться ненужный шум. Мама отобрала бы у меня автомобиль...

- И хорошо бы сделала...

- Мы скоро увидимся. На следующей неделе я буду в Лондоне, и мы куда-нибудь
с вами отправимся... Роланд пристально посмотрел ей в глаза.

- Я вам напишу, - сказал он.

Сэр Джозеф Мореби завтракал рано. Было пять минут девятого, когда он вошел
в столовую, где его ожидали яйца с ветчиной, и увидел, к своему удивлению,
Роланда.

- Роланд! - воскликнул дядя. - Откуда ты? Разве ты не уезжал?

- Уезжал.

- Тогда почему же...

- Дядя Джо, - сказал Роланд, - вы помните наш разговор? Как вы думаете,
Люси не откажет мне, если я попрошу ее руки?

- Она любит тебя уже лет пять!

- Она сейчас здесь?

- Она встает в девять.

- Я подожду.

Дядя Джозеф раскрыл объятья.

- Поздравляю!..

В десять минут десятого дядя Джозеф вошел в гости-

ную. Он думал, что она пуста, но ошибся. У окна в кресле развалился Роланд.
У его ног сидела Люси и восторженно заглядывала ему в глаза.

- Да, да, - щебетала она. - Как чудесно! Продолжайте, мой дорогой!

Дядя Джозеф удалился на цыпочках. Роланд рассказывал.

- Шел дождь, - услышал дядя, - и как только я завернул за угол Дюк-стрит...

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. МИСТЕР ПОТТЕР ЛЕЧИТСЯ ПОКОЕМ.

Мистер Поттер, основатель и владелец известной издательской фирмы "Д.
Поттер и К±" в Нью-Йорке, опустил рукопись, которую лениво просматривал, и
из глубины плетеного кресла сонно посмотрел на зеленую лужайку и пестрые
клумбы, залитые лучами веселого июльского солнца.

Мистер Поттер чувствовал себя прекрасно: солнышко грело, запах молодой
травы щекотал ноздри, а с Клиффордом Гендлом он не встречался с завтрака.
Словом, все шло отлично.

Вскоре по приезде в Англию он встретил в клубе "Перо и Чернила"
писательницу леди Викхэм; она пригласила его погостить в Скелдингс-Холл. Он
сперва хотел отказаться. Доктор прописал ему полный покой, она же писала
романы, и инстинкт самосохранения предостерегал его как издателя от
продолжительного пребывания в ее доме, из опасения, что целые дни ему
придется выслушивать ее произведения, предназначенные для напечатания в
Америке. Но Скелдингс-Холл, старый замок времен Тюдоров, неотразим для не
имеющих истории американцев. Мистер Поттер не устоял и согласился.

Ни разу он еще не раскаялся в этом, даже тогда, когда Клиффорд Гендл начал
излагать ему свои взгляды на политическое положение страны. Вспоминая свою
жизнь за последние полтора года, с беспрерывными телефонными звонками и
навязчивыми авторами (по большей части женщинами), обвиняющими его в плохой
рекламе их книг, он невольно думал, что попал в рай, и в этом раю была своя
пери.

Как раз в эту минуту она приближалась к нему, миловидная, похожая на
мальчика девушка, с красно-золотыми волосами, такая гибкая, что казалась
сделанной из резины или китового уса.

- А, мистер Поттер!

Это была Роберта Викхэм, дочь хозяйки, вернувшаяся всего два дня назад с
севера, где она гостила у подруги.

- Очень рад! - просиял мистер Поттер.

- Не вставайте. Что вы читаете? - и она схватила рукопись. - "Этика
самоубийства"? Забавно!

Он добродушно улыбнулся.

- Конечно, чтение такой рукописи в солнечный день покажется вам странным.
Но мы, бедные издатели, никогда не принадлежим себе. Даже во время отпуска
нас не оставляют в покое. Мне прислали рукопись из Нью-Йорка.

- Я не склонна к самоубийству, - сказала Роберта, - но Клиффорд Гендл
способен довести и меня до самоубийства.

- Вы его не любите?

- Терпеть не могу!

- Я тоже.

- И никто на свете, кроме мамы. Мама считает его замечательной личностью.

- Неужели?

- Правда.

- Так, так, - пробормотал мистер Поттер.

- Он член парламента, вы знаете?

- Знаю.

- И говорит, что может стать министром,

- Да, он мне намекал на это.

- Он невыносим!

- Именно!

- И напыщен!

- Совершенно верно! Недавно он говорил со мной, точно я депутация его
выборщиков.

- До моего приезда он очень надоедал вам?

- Много. Но я старался его избегать.

- Не такой он человек, чтобы его можно было избежать.

- Да, знаете, что случилось два дня назад? Только никому не рассказывайте.
Я вышел из курительной комнаты и услышал, что он идет ко мне навстречу.
Тогда я, ха-ха, спрятался в шкаф!

- Очаровательно!

- Да, да. Но он открыл его и нашел меня. Это было ужасно.

- Он сказал вам что-нибудь?

- Ему нечего было сказать. Пожалуй, даже он усомнился в моей нормальности.

- Да, но... Тес, мама идет!

Тишину летнего полдня нарушило звучное контральто романистки, звавшей свою
дочь.

Леди Викхэм стояла на лужайке.

- Где ты была, Роберта? Я тебя везде искала.

- Что-нибудь случилось, мама?

- Мистер Гендл хочет ехать в Хертфорд, ему нужно купить книги. Ты его
отвезешь в своем автомобиле.

- О, мама!

На лице леди Викхэм появилось странное выражение. Если бы мистер Поттер был
ее английским издателем, он знал бы, что это означает непреклонность.

- Роберта, - сказала она с угрожающим спокойствием, - я настаиваю на том,
чтобы ты поехала с мистером Гендлом в Хертфорд.

- Но я хотела играть в теннис.

- Мистер Гендл гораздо лучшая компания для тебя, чем этот шалопай Крувт.
Отправляйся и откажись от сегодняшней игры.

Роберта опустила голову.

"Мать хочет выдать меня за него замуж", - подумала она.

Наступила ночь.

Леди Викхэм в рабочем кабинете записывала свои гениальные мысли, которые
подлежали переводу на все языки, до скандинавских включительно.

Роберта куда-то скрылась.

Гендл накинул летнее пальто и пошел искать ее в парке.

А мистер Поттер сидел под ивой в лодке, на пруду, и мечтал, наслаждаясь
звездной ночью.

Резкий, противный голос донесся до него с берега и вернул его к
действительности. Узнав голос Гендла, мистер Поттер подпрыгнул, точно от
укуса москита.

- Роберта, - говорил Гендл. Мистер Поттер замер.

Сперва ему показалось, что Клиффорд Гендл один. Теперь он меньше всего
желал, чтобы его присутствие было обнаружено. - Роберта, вы не можете не
видеть моих чувств к вам. Конечно, вы знаете или догадываетесь, что я вас
люблю.

Мистер Поттер был очень деликатным человеком и самым щепетильным из
издателей. Поэтому, или по другой причине, волосы встали у него дыбом,
челюсть отвисла, и он стал хлопать глазами, как кукла.

- Вы - счастье моей жизни, - говорил мистер Гендл.

По телу мистера Поттера пробежала дрожь, и цепь, на которой была привязана
к берегу лодка, издала треск, похожий на пулеметный.

- Там кто-нибудь есть? - спросил Гендл.

Бывают положения, в которых для издателей есть один исход. Мистер Поттер
перегнулся через борт и соскользнул в воду.

- Кто там? - крикнул Гендл.

Мистер По1тер с трудом удержался от крика. Он и не предполагал, что вода
такая холодная. Но он мужественно шел вброд к другому берегу. Он вспомнил,
что, по словам леди Викхэм, пруд имеет не больше четырех футов глубины, но
хозяйка забыла ему сказать, что в пруду есть ямы. В одну из них и попал
мистер Поттер.

- Ой! - крикнул он.

Клиффорд Гендл был человек решительный. Он сразу же понял значение криха и
плеска и бросился в плоскодонку, Роберта - за ним. Гендл схватил багор и
крикнул:

- Где вы?

- Уф! - булькнул, вынырнув, мистер Поттер.

- Я вижу его, - сказала Роберта, - чуть-чуть левее! Поттер с отчаянием
вцепился в шест и дернул. Гендл не устоял и шлепнулся в воду. Роберта
поймала шест и стала тыкать им в воду. Клиффорд Гендл схватил мистера
Поттера, мистер Поттер вцепился в Клиффорда Гендла. Роберта невольно
припомнила киноленту "Бой аллигаторов". Она подняла шест и ударила в
копошащуюся в воде массу.

Клиффорд Гендл, получив удар в область желудка, выпустил Поттера, который,
почувствовав под ногами дно, выбрался на берег и пустился бегом к дому.

Мистер Гендл взобрался в лодку и, отплевываясь, сказал:

- Он, наверное, сумасшедший. Другого объяснения быть не может. Я уже давно
заметил, что он... ненормален. Однажды он спрятался от меня в шкаф.

- Разве вы ничего не знали о бедном мистере Поттере? - заговорила, силясь
скрыть смех, Роберта..

- А что такое?

- У него мания преследования. А сегодня утром я застала его в саду за
чтением "Этики самоубийства".

- Надо что-нибудь сделать с ним! - забеспокоился Гендл.

- Что мы можем сделать? Во-первых, это нужно держать в тайне. При первом
намеке он сбежит, и мама очень рассердится: он обещал издать ее роман в
Америке.

- Я буду за ним наблюдать.

- Отлично!

Гекдл пошел переодеваться, а Роберта подошла к матери, которая была сильно
взволнована.

- Роберта!

- Что, мама?

- Что случилось? Недавно мистер Поттер пробежал мимо меня, мокрый до нитки.
А сейчас пролетел мистер Гендл, оставляя мокрые следы! Что они там делали?

- Залезли в пруд и дрались, мама...

- В пруд... и дрались?! Что ты говоришь?

- Мистер Поттер бросился в пруд, спасаясь от мистера Гендла, а тот поймал
его, схватил за горло и хотел утопить.

- Из-за чего они поссорились?

- Вы знаете, что мистер Гендл необузданный человек...

- Необузданный?

- Да, он может без причины наброситься на человека.

- Глупости!

- Не верьте, если не хотите. Мне все равно.

Роберта вышла из кабинета и, поднявшись наверх, постучала к мистеру Поттеру.

- Слава Богу, вы живы! - сказала она. - Если бы не я, он вас утопил бы...

Поттер задрожал.

- Как утопил бы?

- Разве вы ничего о нем не знаете? - Роберта подняла брови. - Ведь вся его
семья сумасшедшая.

- Что вы говорите?

- Да, многие аристократические семьи Англии страдают наследственным
сумасшествием.

- Неужели вы хотите сказать, что Гендл...

- Ненормален. У него бывают припадки гнева.

- Кажется, я ему нравлюсь, - облегченно вздохнул Поттер. - Он только не
дает мне покоя своей болтовней о политике.

- А вы никогда не зевали во время его рассуждений?

- А разве он это замечает?

- Тогда все понятно. Хорошенько закрывайте дверь на ночь, мистер Поттер!

- Это ужасно...

- Он спит в этом же коридоре.

- Но почему же он на свободе?

- Пока еще он никого не убил, но кто знает...

- А леди Викхэм знает об этом?

- Прошу вас, ничего не говорите ей! Она расстроится. Будьте только
осторожны... Не оставайтесь с ним наедине и старайтесь его избегать.

- Непременно! - обещал Поттер.

В это время последний отпрыск сумасшедшего рода Гендлов переменил белье и
надел халат. Ой не мог понять, что случилось.

Он вообще не любил издателей; его отношения с издательской фирмой "Проддер
и Виггс", выпустившей его книгу "Стой на посту!" и продавшей всего только
сорок три экземпляра, были не из приятных.

Уже ложась спать, он обнаружил под дверью записку Роберты: "Он может
зарезаться бритвой".

Гендл был человек действия. Может быть, еще не поздно? Через минуту он уже
стучал в дверь комнаты Ноттера.

- Кто там?

Клиффорд облегченно вздохнул: еще не поздно.

- Могу я войти?

- А кто это?

- Гендл.

- Что вам нужно?

- Не можете ли вы одолжить мне вашу бритву?

Ответа не последовало. Гендл постучал еще раз и попросил позволения войти.

За дверью послышался грохот. Что-то тяжелое вроде комода привалилось к
двери.

- Мистер Поттер!

Молчание.

- Вы здесь, мистер Поттер?

Ни звука.

Гендл вернулся в свою комнату. Он понял, что должен обезоружить несчастного
маньяка! Балкон соединял окна обеих комнат. Надо подождать, когда
несчастный заснет, влезть к нему в комнату и отобрать бритву.

Гендл взглянул на часы: ровно двенадцать. В два часа можно идти. Гендл
уселся и стал терпеливо ждать.

Мистер Поттер, как только услышал, что Гендл ушел, вытащил коробочку с
пилюлями от нервов и проглотил одну. Однако заснул он не скоро.

Ровно в два часа Клиффорд Гендл появился на балконе.

Он осторожно поднял ногу и просунул ее в окно. Но выполнению его плана
помешало одно непредвиденное обстоятельство. Служанка вечером принесла
кувшин с горячей водой и поставила его на полу под окном. Гендл опрокинул
кувшин и, поскользнувшись, растянулся в луже.

Вспыхнул свет. Мистер Поттер, бледный, выкатив глаза, сидел на постели.

Он смотрел на Гендла. Гендл смотрел на него.

- Я хотел только посмотреть... - начал Гендл. Вместо ответа мистер Поттер
издал звук, похожий на тот, который издает поперхнувшаяся рыбной костью
кошка.

- Я хотел взять вашу бритву, - ласково продолжал Гендл. - А, вот она! -
Гендл кинулся к туалетному столику.

Мистер Поттер соскочил с постели в поисках оружия. Ничего подходящего,
кроме рукописи "Этика самоубийства", которая могла бы служить хорошей
хлопушкой для мух, но в настоящих обстоятельствах никуда не годилась.
Прежде чем мистер Поттер сообразил, что делать, Гендл уже исчез с бритвой,
пожелав ему на прощанье спокойной ночи.

Мистер Поттер закрыл окно, опустил гардины, привалил к окну умывальник, два
стула и книжный шкаф. Затем он лег в постель, оставив свет непотушенным.

Первые лучи солнца и назойливое чириканье птиц разбудили мистера Поттера.
Он встал и старался внушить себе, что видел дурной сон. Но две баррикады
убедили его в реальности ночных кошмаров. И чем больше он обдумывал
создавшееся положение, тем меньше оно ему нравилось.

К завтраку он вышел в довольно угнетенном настроении. В столовой он застал
одну Роберту, которая ласково кивнула ему.

- Доброе утро, мистер Поттер! Я надеюсь, вы хорошо спали?

- Мисс Викхзм, - сказал он. - Этой ночью случилась страшная история.

- Вы хотите сказать, что мистер Гендл...

- Именно!

- О, мистер Поттер, неужели он...

- Покушался на мою жизнь. Только я лег спать, как он постучался ко мне в
дверь и попросил у меня бритву...

- И вы дали ему бритву?

- Конечно, нет! Я забаррикадировал дверь...

- И очень хорошо сделали!

- А в два часа ночи он влез ко мне в окно!

- Какой ужас!

- Он похитил мою бритву, но почему-то не кинулся на меня, а только скорчил
гримасу и вылез в окно. Наступила минута молчания.

- Не хотите ли яиц? - шепотом предложила гостю Роберта.

- Благодарю вас, - также шепотом ответил Поттер. - Я возьму лучше баранины.

- Я боюсь, - шепнула Роберта, - что вам придется уехать.

- Я тоже так думаю.

- Ясно, что Гендл вас невзлюбил.

- Да.

- Но вам следует уехать тайком, не прощаясь, а то этот безумец может
броситься за вами в погоню! Вы напишите маме, что должны были уехать из-за
него.

- Разумеется.

- Но не упоминайте о его безумии. Мама знает. Напишите только, что он хотел
утопить вас в пруду, а потом забрался к вам в комнату и строил рожи. Она
все поймет.

- Хорошо... Я...

- Тес...

Вошел Клиффорд Гендл.

- Доброе утро, - сказала Роберта.

- Доброе утро, - отозвался он, занялся яйцом всмятку и, бросив взгляд через
стол, увидел, что мистер Поттер сидит в мрачном и подавленном настроении.

Клиффорд проспал свои обычные восемь часов и чувствовал себя отлично.

- Чудесное утро, - сказал он.

- Да, - отозвался издатель.

- В такую погоду каждый должен чувствовать себя отлично.

- Пожалуй, - нерешительно подтвердил мистер Поттер.

- Кто, безрассудный, решится в такое чудное утро уйти из этого прекрасного
мира в ничто?

- Джордж Филиберт, живущий в Криклвуде, Акация-Роад, дом тридцать два, -
прочла вслух Роберта, перелистывая газету.

- Что такое?

- В газете сообщается, что Джордж Филиберт присужден за покушение на
самоубийство к тюремному заключению на две недели.

Гендл бросил быстрый взгляд на Роберту.

- Возможно, - сказал он, - что у него были на то серьезные и веские
причины...

- Я никак не могу понять, - вмешался мистер Поттер, - почему принято
считать самоубийство чем-то ненормальным? Автор одной интереснейшей книги
"Этика самоубийства", которую я собираюсь выпустить, указывает, что только
народы-монотеисты рассматривают самоубийство как преступление.

- Да, но... - начал было Гендл.

- Автор доказывает, что для людской совести подчинение закону не
обязательно и что в древности иначе смотрели на самоубийство: если
самоубийца мог привести солидные и веские мотивы поступка, его оправдывали.
И я не понимаю, почему общество считает себя вправе наказывать за покушение
на самоубийство. Человек, не обладающий железными нервами... - заговорив о
нервах, Поттер вспомнил, что еще не принимал сегодня своих пилюль.

- Да, но... - Гендл пристально смотрел на Поттера и вдруг с ужасом увидел,
что он поднес к губам белый шарик. Легкое движение губ и адамова яблока
показало, что пилюля проглочена.

- В самом деле, - заговорил Поттер, беря вторую пилюлю...

В этот момент мистер Гендл подпрыгнул, схватил горчичницу и бросил в
мистера Поттера.

Леди Викхэм, величественно покачиваясь, сходила по лестнице. Она решила
сегодня же после утреннего завтрака употребить все силы, чтобы вырвать у
мистера Поттера формальное обещание издать ее романы в Америке. Поэтому она
вошла в столовую с благосклонной улыбне застав там никого, кроме кой и
очень удивилась, дочери.

- Доброе утро, мама!

- Доброе утро. Мистер Поттер ухе кончил завтракать.

- Не знаю, кончил ли он завтракать, - ответила Роберта, - во всяком случае,
ему было не до еды.

- Где он?

- Не знаю, мама.

- Когда он ушел?

- Только что.

- Почему же я его не встретила?

- Он выскочил в окно.

- В окно?! Почему в окно?

- Вероятно, потому, что мистер Гендл преграждал ему путь к двери.

- Где мистер Гендл?

- Не знаю, мама! Он тоже выскочил в окно. Потом оба побежали через лужайку.
Мама, я много думала! Неужели вы думаете, что Клиффорд Гендл может оказать
на меня такое благотворное влияние? Он, по-моему, несколько эксцентричен.

- Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь.

- Ну да, он эксцентричен! Мистер Поттер рассказывал мне, что сегодня в два
часа ночи мистер Гендл влез в окно к мистеру Поттеру и корчил ему рожи. А
сейчас...

- Корчил рожи мистеру Поттеру?!

- Да, мама! А сейчас мистер Поттер спокойно и мирно завтракал, а Клиффорд
Гендл вдруг набросился на него с горчичницей. Мистер Поттер выпрыгнул в
окно, Гендл - за ним, и они побежали через лужайку. Мне кажется, что мистер
Поттер развил очень хорошую скорость для своих лет, но едва ли этот моцион
среди завтрака может быть ему полезен.

Леди Викхэм в изнеможении опустилась в кресло.

- Неужели они оба сошли с ума?

- Я думаю, что мистер Гендл ненормален, это часто бывает с учеными. Я
только вчера читала об одном американце, который блестяще окончил
Гарвардский университет. Ему предсказывали ослепительную карьеру, а он
вдруг укусил за ногу свою тетку и...

- Пойди и разыщи мистера Поттера! - воскликнула леди Викхэм. - Я должна с
ним поговорить.

- Попробую. Но я думаю, что он уже уехал.

- Уехал?

- Он мне говорил, что уедет. Он не мог вынести преследований мистера Гендла.

Леди Викхэм сидела как пришибленная.

- Мама, - продолжала Роберта, - я хочу вам кое-что сказать. Вчера вечером
Клиффорд Гендл сделал мне предложение. Я не успела дать ему ответ, потому
что он бросился на мистера Поттера и пытался утопить его в пруду.

Но если вы полагаете, что он будет хорошим мужем для меня, то я согласна
ответить ему, что...

- Я запрещаю тебе всякие разговоры о замужестве с этим человеком!

- Хорошо, мама, - послушно сказала Роберта. - Передать вам ветчины, мама?

- Нет.

- Яйца всмятку?

- Нет.

- Может быть, мама, вы хотите, чтобы я пошла и намекнула мистеру Гендлу,
чтб ему лучше уехать? Не думаю, чтобы его общество было вам приятно после
всего, что случилось.

- Если этот человек осмелится только подойти ко мне, то я не знаю... Ступай
и постарайся поскорее выпроводить его, и не напоминай мне о нем никогда!

- Отлично, мама! - радостно сказала Роберта.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. БЕЗ ПЯТИ МИНУТ МИЛЛИОНЕР.

Среди толпы, разгуливавшей по Английскому бульвару и радовавшейся
солнечному утру, находились и больные, приехавшие в Ровилль для поправки
здоровья, и здоровые, убежавшие от прелестей северной весны. Большинство же
прибыло сюда потому, что местечко находилось вблизи Монте-Карло, и жизнь
здесь была сравнительно дешевая.

Джордж Альберт Бальмер приехал в Ровилль потому, что три недели тому назад
Гарольд Флоуер назвал его брюквой.

Что толкает людей на опасные предприятия и подвиги? Почему человек вдруг
решается переплыть Ниагарский водопад в бочонке? Конечно же, вовсе не для
поправки здоровья. В девяти случаях из десяти человек делает это из
тщеславия, чтобы доказать окружающим, что он вовсе не такая рохля, как они
думают.

То же случилось и с Джорджем Бальмером.

В Лондоне живут тысячи респектабельных, прилично одетых, механических,
непредприимчивых молодых людей, служащих на небольшом жалованье в различных
банках, торговых обществах, магазинах, складах и конторах. Их устроили на
работу с юных лет, и они так и застыли на своих стульях. Они, как ракушки,
прикрепились к скале каждый на своем месте, на всю жизнь.

К этим тысячам принадлежал и Джордж Альберт Бальмер. Он ничем решительно не
выделялся, был так же корректно одет, механичен и непредприимчив. Все его
интересы ограничивались страховым обществом "Планета", и ему никогда не
приходило в голову, что может быть иная жизнь, кроме ежедневного корпенья
над конторкой в грудах цифр и полисов.

Когда Джорджу минуло двадцать четыре, он вдруг получил наследство в тысячу
фунтов стерлингов. Однако это совсем не повлияло на его характер и образ
жизни. Заведующий по-прежнему кричал ему:

- Эй, вы, как вас там, черт побери!

Джордж нисколько не обижался и не сказал своему шефу, что его обращение с
ним неприлично.

Вероятно, в жизни Джорджа не случилось бы никаких перемен, если бы не
Гарольд Флоуер, агент страховой компании "Планета", болтливый человечек
неопределенного возраста, занимавшийся в свободное от занятий время
выколачиванием денег из простаков.

Целый день Флоуер, как тень, ходил за Джорджем, потом, отведя его в
сторонку, похлопал по животу и потребовал ссуды в размере одного соверена.
Он объяснил Джорджу, что он тоже джентльмен, что работа страхового агента
для него хуже рабства, что человек, который поддержит его в грандиозном
начинании, станет скоро владельцем пригородных плантаций крыжовника.

Надо сказать, что момент для займа был выбран неудачно. Весь день к Джорджу
приставали с такими же просьбами, и к вечеру он, наконец потерял терпение.

Джорджу стоило больших трудов втолковать Флоуеру, что он совсем не
собирается трогать своего небольшого капитальца. Флоуер долго не мог
понять, в чем дело, потом возмутился:

- Итак, вы боитесь расходовать деньги, не так ли? Джентльмен подходит к вам
и вежливо просит вас одолжить ему небольшую сумму, а вы отказываете ему
наотрез. Знаете ли вы, как я вас называю с вашей тысячей фунтов? Без пяти
минут миллионер, вот как! Ну и подавитесь вашими дурацкими деньгами! Я знаю
вашего брата! Никогда вы ничего путного не сумеете извлечь из своих денег.
Вы вложите их в государственные бумаги и будете получать проценты: по три
пенса в год. К чему вам деньги? Разве вы умеете извлекать из них пользу?
Брюква вы этакая!

Довольно трудно сохранить свое достоинство, когда джентльмен с крикливым
голосом " бешеными глазами называет вас брюквой. Однако Джордж сдержался,
хотя уо и задела за живое ругань Флоуера - он действительно намеревался
поместить свои деньги в облигации государственных займов, по совету дяди
Роберта, у которого жил на хлебах.

Слова Флоуера задели Джорджа и навели на размышления. Он невольно краснел,
встречаясь с вызывающим взглядом водянистых глаз Флоуера. Потом подошло
время отпуска, и Джордж решился.

- Мистер Флоуер, - окликнул он.

- Чем могу служить, милорд?

- Завтра я уезжаю в отпуск. Может быть, вы будете так любезны и перешлете
мне корреспонденцию? Я вам протелеграфирую свой адрес; я еду в... - он
запнулся, потом добавил: - В Монте-Карло.

- Куда? - не понял Флоуер.

- В Монте-Карло.

Флоуер опешил, но пришел в себя.

- Ерунда, никуда вы не поедете, - усомнился он.

После этого замечания Джордж бесповоротно решил ехать в Монте-Карло.

Конечно, Джордж, прогуливавшийся по Английскому бульвару, отличался и
внешне и духовно от Джорджа - клерка страхового общества "Планета". Сначала
он одевался в свой обычный костюм, в котором было очень жарко. Вечером
Джордж с удивлением увидел в казино человека в желтой блузе, который не
привлекал ничьего внимания. У Джорджа открылись глаза, и на следующее утро
он выплыл из отеля в белом фланелевом костюме, который, наверное, вызвал бы
взрыв негодования и дяди Роберта, и тети Луизы, и кузин Перси, Евы и
Джеральдины, и их матери тети Луизы! За двадцать франков Джордж купил на
улице Лассаля мягкую шляпу.

Конечно, Ровилль - не Монте-Карло, где он пробыл ровно столько времени,
чтобы успеть написать и отправить открытку Гарольду Флоуеру, но и Ровилль
был для

Джорджа откровением. Первый раз в жизни Джордж видел юг во всем его
великолепии! Голубой шелк моря, блестящая белизна отелей, нарядная
праздничная толпа! Джордж растерялся. Ему стало казаться, что у дяди
Роберта кругозор несколько ограничен.

Новые блестящие коричневые ботинки Джорджа имели только один недостаток -
они сильно жали. Поэтому он скоро устал и опустился на скамейку, где лежала
забытая кем-то книга. Джордж взял ее и развернул. На первой странице
красовалась фамилия владелицы: "Юлия Уэвеней".

Джордж уже собирался положить книгу в карман, как вдруг почувствовал чей-то
взгляд.

- Благодарю вас! А я уже думала, что потеряла книгу! Девушка взяла книгу из
рук Джорджа и улыбнулась.

- Я ее потеряла и никак не могла припомнить где. Потом я вспомнила, что
сидела здесь. Очень, очень вам благодарна!

Она снова улыбнулась, повернулась и удалилась.

Джордж сидел самым глупым образом, пока она стоя разговаривала с ним. Он
даже не догадался приподнять свою новенькую мягкую шляпу, как нарочно
созданную для приветствий. Он только бессмысленно ухмыльнулся. Он не сумел
ответить ни одного слова в ответ на ее благодарность!

Четыре глупейших промаха в минуту! Что она о нем подумала? Южное солнце
померкло для него. Наверно, его сочли за ужасного невежу! (Море вдруг стало
неприятного маслянисто-серого цвета.) Джордж встал и пошел к отелю в таком
угнетенном состоянии духа, что даже забыл о своих новых коричневых
ботинках. Он постарается встретить девушку на бульваре, будет любезен и
обаятелен, возобновит знакомство и докажет ей, что он вовсе не такой идиот,
как она думает! Воображение Джорджа разыгралось. Вот она разговорилась, он
делает ей предложение, она принимает его признание, они женятся...

Прежде всего необходимо ее разыскать. Джордж купил газету и погрузился в
изучение списка приезжающих. Мисс Уэвеней. Где она остановилась? Он быстро
просмотрел столбец.

Воздушные замки его фантазии сразу померкли, - он прочел:

Отель "Сегс1е йе 1а Мё(Щеггапёе"'.

Лорд Фредерик Вестон.

Графина Соутбери.

Леди Юлия Уэвеней.

Джордж выронил газету и снова почувствовал, как жмут новые ботинки.

В Ровилле есть ряд увеселительных заведений. Главным среди них является
городское казино "Саяпо Мишс1 - ра1е", где за небольшую плату играют в
рулетку. Игра сама по себе очень увлекательна. Муниципальный чиновник
равнодушно бросает резиновый шарик в урну из полированного дуба, на которой
имеются ямки с номерами от одного до девяти. Шарик мчится по кругу, как
комета, опускается все ниже, лавирует между ямками, влезает в ту, на
которую вы ставили, потом перепрыгивает в соседнюю, - кончено: вы проиграли!

Джордж, прочтя роковые слова в газете, понял, что все пропало. Англичанин
может преодолеть все препятствия, но не титул! Джордж не создавал себе
никаких иллюзий.

******** "Круг Средиземного моря" (фр.).

Светские леди не выходят замуж за клерков, даже получивших небольшое
наследство от умершей кузины со стороны матери. Конец всем его мечтам! Все
в прошлом, кроме боли в сердце.

Джордж поставил один франк на номер седьмой и проиграл. Поставил другой на
шесть и снова проиграл. Бросил безрассудно пять франков и выиграл.

Джордж сдвинул шляпу на затылок и решил играть по крупной.

Рулетка - лучшее средство дЛя одурманивания возбужденного мозга. Прошло
несколько минут. Джордж почувствовал, как чья-то рука настойчиво тычет его
в ребра. Он сердито обернулся. За его спиной стояли два толстых француза.
Джордж стал подыскивать французские слова, чтобы выразить им свое
негодование, но увидел, что на их лицах нет ни малейшей враждебности. Рука
принадлежала кому-то, скрывавшемуся за их толстыми спинами, - это была
женская ручка, маленькая, затянутая в перчатку, с зажатой в ладони
пятифранковой монетой.

Французы зашевелились, и в просвете между их спинами мелькнуло улыбающееся
лицо леди Юлии Уэвеней.

- На восемь поставьте, пожалуйста, - послышался ее голос. Французы опять
сдвинулись, и Джордж остался с монетой в руке и с ураганом мыслей в мозгу.

Рулетка требует внимания со стороны игроков. Играть, думая о чем-либо
другом, нельзя. Джордж, не соображая, что он делает, бросил монету на
доску. Девушка просила поставить на восемь, и ему показалось, что он
поставил на восьмерку, но на самом деле он поставил на тройку.

Шарик остановился, и каркающий голос муниципального истукана провозгласил,
что выиграл номер восьмой. Джордж устремил на крупье взгляд, исполненный
радости и надежды.

- Мсье, - сказал он. - Я поставил пять франков на восемь.

Крупье приподнял кончик усов, но не сказал ни слова. Джордж протискался,
растолкал двух возмущенных толстяков и похлопал крупье по плечу.

- Слушайте-ка, - сказал он. - Что это, шутки? Я поставил на восемь, говорят
вам. Я...

Джордж запнулся, подыскивая французские слова.

- Игра продолжается, - провозгласил крупье, не обращая на него никакого
внимания.

Джордж в нормальном состоянии, как и все англичане, не позволил бы себе
быть некорректным. Но рулетка опьянила его, а любовь привела в неистовство.
Будь здесь затронуты только его интересы, невозмутимость крупье охладила бы
его пыл. Но теперь он боролся за права единственной для него девушки в
мире. Она доверилась ему.

Мог ли он предать ее? Нет, черт побери! Он докажет ей на что он способен.

- Мсье, - крикнул он снова. - Как же мои деньги?

Крупье, занятый делом, промолчал, потом крикнул:

- С'еЯ йп'.

Джордж вздрогнул. Ну, хорошо же, он им покажет!

Сколько Это составит? Ставка пять франков, выигрыш в семь раз больше, а
потом еще ставка, итого сорок франков.

Джордж нагнулся и взял у крупье два луидора.

Он намеревался получить свой выигрыш и с достоинством выйти из игры, чтобы
передать деньги своей доверительнице. Но вышло совсем не то, что он ожидал.

На мгновение воцарилось молчание, а потом вся зала заполнилась сверкающими
глазами, вопящими глотками и поднятыми кулаками. Со всех концов казино, как
пчелы к улью, слетались любители скандалов. Отдыхающие встали с диванов,
лакеи бросили свои подносы. Пожилые джентльмены вскарабкались на стулья.

Джордж сразу же нашелся. Он бросился к дверям и выскочил на ночную площадь,
где сияли далекие звезды и дул теплый бриз.

К нему подлетел расторопный газетчик, предлагая парижское издание газеты
"Ва11у МаЦ", но тотчас же, сшибленный с ног, отлетел в сторону и уткнулся
носом в пыль.

Джордж в ужасе обернулся назад. Вся площадь звенела от криков. Он не мог
различить слов, но по тону догадался об их смысле. Неизвестно оттуда
взявшийся человечек во фраке бросился навстречу Джорджу, растопырив руки.
Джордж сделал крутой поворот направо, подставил ножку человеку во фраке и
кинулся влево в темноту. Сзади послышался топот и крики преследователей.

У преследуемого одно преимущество: он может свободно маневрировать, тогда
как преследователи мешают друг другу. Возможно, что в числе преследователей
были бегуны получше Джорджа, но были и похуже, которые только мешали
лучшим. Через полминуты Джордж оставил их всех далеко позади.

******* Кончено (фр.).

Завернув за угол и вылетев на главную улицу, Джордж увидел людей и, тыча
рукой в пространство, закричал:

- Ьа! Ьа! УИе! УЯе^

Запас французских слов у Джорджа был невелик, но для такого случая вполне
достаточен. Надо знать темперамент французов. Когда француз видит человека,
бегущего с протянутой рукой и с криками: "Ьа! Ы! УНе! У11е!", он не
останавливает его, как англичанин, чтобы узнать, в чем дело, а бежит вслед
за ним. Джордж очутился в роли признанного лидера в центре группы из шести
быстроногих юношей; скоро число их увеличилось до одиннадцати.

Через пять минут, сидя в дешевом кабачке в гавани, Джордж уже распивал вино
и объяснял заинтересованному кабатчику на ломаном англо-французском жаргоне
с помощью выразительных жестов, как он помогал полиции ловить вора.
Кабатчик сочувственно качал головой и желал удачи погоне.

На следующее утро, после завтрака Джордж отправился в отель "Сегс1е с1е 1а
МёсЩеггапёе" передать два луидора их законной владелице.

Ему сообщили, что леди Юлии нет дома, и вежливый портье посоветовал мсье
искать ее на Английском бульваре.

Она действительно сидела там на той же скамейке, где Джордж нашел книгу.

- Доброе утро, - сказал Джордж.

Она не заметила его приближения и вздрогнула. В ее серых глазах мелькнуло
удивление.

Джордж протянул ей две монеты.

- К сожалению, я не мог передать вам их вчера. Девушка растерялась и
взглянула на него. Джордж тоже растерялся.

- Я... я бежал только в ваших интересах. Крупье не отдавал мне выигрыша,
так что мне пришлось взять его самому. Вышло ровно два луидора. Вы
поставили пять франков, а выигравший получает в семь раз больше; кроме
того...

********* Там! Там! Скорее! Скорее! (фр.)

Пожилая дама, сидевшая рядом, выглянула из-под зонтика и прервала его
объяснения:

- Кто этот молодой человек?

Джордж удивленно посмотрел на нее; он и не подозревал о ее присутствии. Он
решил, что это мать или тетка. Конечно, она удивлена тем, что незнакомый
молодой человек заговаривает с ее дочерью или племянницей. Джордж стал
оправдываться.

- Я встретил вашу... молодую леди... в казино вчера вечером.

Лицо старухи мгновенно окаменело.

- Так, значит, вы прошлую ночь играли в казино? - с негодованием произнесла
она и поднялась со скамейки.-

Я возвращаюсь в отель. Когда вы устроите свои финансовые дела с вашим...
другом, я хотела бы переговорить с вами.

Джордж молча смотрел ей вслед.

Девушка заговорила странным, прерывающимся голосом, точно обращаясь к самой
себе.

- Все равно... Это к лучшему.

- Боюсь, что ваша матушка рассердилась на вас, леди Юлия, - сказал Джордж.

Девушка удивленно посмотрела на Джорджа и расхохоталась. Румянец залил ее
щеки.

- Я не понимаю, зачем я это сделала! - резко сказала она.-Я очень жалею об
этом. В ваших словах не было ничего смешного. Но я не леди Юлия и у меня
нет матери. Леди Юлия сейчас ушла, я... я только ее компаньонка.

- Компаньонка?

- Правильнее сказать, бывшая компаньонка. Она мне запретила даже подходить
к казино, а я пошла...

- Значит, из-за меня вы потеряли место! Если бы не я, она ничего не узнала
бы...

- Вы оказали мне большую услугу, - ответила девушка. - Брат давно уже зовет
меня к себе в Канаду. А я не имела силы воли, чтобы порвать с нею. Я знала,
что жизнь уходит, глупо уходит, но я, как все женщины...

- Что же вы собираетесь делать?

- Вы помогли мне выбраться из склепа. Я уеду к Бобу в Канаду с первым
пароходом.

Джордж задумчиво играл тростью.

- Там довольно трудно устроиться, - произнес он.

- Ну так что же? Живут же там другие.

- Вы разрешите мне сесть? - спросил Джордж. - Я хочу вам кое-что сказать,
но не могу решиться.

Он сел и устремил взгляд на белую яхту, снимавшуюся с якоря.

- Знаете что? - сказал Джордж. - Выходите за меня замуж.

Девушка быстро повернулась и взглянула ему в гдаза.

- Я знаю, - продолжа он, - мы встретились только вчера. Вы, может быть,
думаете, что я сумасшедший.

- Не думаю, - спокойно ответила она. - Хотя вы довольно эксцентричны. Вы
только жалеете меня, как вчера в казино.

Впервые он прямо взглянул ей в глаза.

- Я не знаю, что вы обо мне думаете, но я вам выскажу все! Я - клерк
страховой компании. Я получаю сто фунтов в год и десятидневный отпуск. Вы
меня принимали за миллионера? Если хотите, я - без пяти минут миллионер.
Недавно я получил в наследство тысячу фунтов. Вот почему я смог приехать
сюда. Теперь вы знаете обо мне решительно все. О вас я не знаю ничего,
кроме того, что я люблю вас. Выходите за меня замуж и едемте вместе в
Канаду. Вы сказали, что я помог вам выбраться из склепа. Я тоже в склепе!
Помогите мне...

Девушка молчала. Джордж хотел заглянуть ей в глаза, но тень от пальмы
скрывала ее лицо.

Потом он почувствовал, что ее маленькая ручка коснулась его руки. Он
схватился за нее, как утопающий за спасательный круг.

Девушка встала, тряхнула головой и весело сказала:

- Пойду выслушивать последние нотации старухи.

Джордж поцеловал ей руку.

- Да, кстати, - спросил он, - как ваше имя?

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. НАХОДЧИВОСТЬ ДЖИВЗА.

Я с негодованием уставился на него:

- Ни слова больше, Дживз. Это уже слишком! Шляпы - да. Носки - да. Пиджаки,
брюки, рубашки, галстуки, воротники - во всем этом я полагаюсь на ваш вкус.
Но фарфоровая ваза, - нет, уж увольте!

- Слушаю, сэр.

- Вы говорите, что ваза нарушает стиль комнаты. А мне она нравится. Я
считаю ее художественной, во всяком случае, стоящей заплаченных за нее
пятнадцати шиллингов.

- Очень хорошо, сэр.

- Итак, с этим покончено. Если будут спрашивать, то я буду у мистера
Сипперлея, в редакции "Майфэр Газетт".

Я вышел, недовольный Дживзом.

Недавно, бродя по Стренду, я попал на один из тех аукционов, куда вас
затаскивают почти насильно с улицы за рукав, и купил китайскую вазу с
пурпурными драконами, птицами, собаками, змеями и странным зверем вроде
леопарда. Весь этот зверинец теперь стоял на полке над дверью моего
кабинета.

Ваза мне нравилась. Она была очень ярка и декоративна. Вот почему я так
напал на Дживза, который начал ее критиковать. Разве в обязанности
камердинера входит критика китайского фарфора?

Я зашел в редакцию "Майфэр Газетт", чтобы излить свою скорбь моему старому
другу Сиппи. Когда мальчик впустил меня в кабинет, я увидел, что Сиппи так
занят, что совестно его отрывать от дела. Вся эта пишущая братия всегда
ужасно занята! Шесть месяцев тому назад Сиппи был веселым, жизнерадостным
малым, печатал рассказики и стихи. Но с тех пор, как он стал редактором
журнальчика, он сделался чертовски серьезен.

Сегодня Сиппи выглядел еще более занятым, чем обычно. Отложив излияния о
моих домашних неприятностях, я решил польстить ему, похвалив последний
номер его журнала, который я, конечно, и не думал читать. Сиппи очень
обрадовался.

- Тебе в самом деле понравился журнал?

- Очень.

- Много интересных статей?

- Все, без исключения.

- А поэма "Одиночество"?

- Превосходна. Кстати, кто автор?

- Там есть подпись, - несколько холодно ответил Сиппи.

- Ах, я всегда забываю имена.

- Поэтесса мисс Гвендолен Мун. Ты знаешь ее?

- Не имею чести. А что она, интересная?

- Божественная...

Сиппи откинулся в кресле с устремленным в пространство взглядом, рассеянно
кусая резинку, и я немедленно поставил диагноз: Сиппи влюблен.

- Расскажи мне все, дружище.

- Берти, я люблю ее.

- Ты ей признался?

- Как можно!

- А почему бы и нет? Хотя бы в разговоре между прочим.

Сиппи вздохнул.

- Берти, знакомо ли тебе такое состояние, когда чувствуешь себя ничтожным
червяком?

- И даже очень. Сегодня Дживз вел себя невозможно... Он стал критиковать
купленную мной вазу.

- Она много выше меня...

- Неужели она такая высокая?

- Выше в переносном смысле! Я перед нею прах.

- Неужели?

- Разве ты забыл, что в прошлом году я получил тридцать дней без замены
штрафом за то, что ткнул кулаком в пузо полицейского?

- Об этом давно все забыли.

- Все равно. Смею ли я после этого любить ее?

- Ты слишком сгущаешь краски, старина. Ты был выпивши и полез в драку с
полицейским.

Сиппи покачал головой.

- Все-таки это нехорошо, Берти. Не утешай меня. Твои слова бесполезны. Ах,
я могу только обожать ее издали! В ее присутствии я робею, язык прилипает к
гортани. Мои нервы... Кто там? Войдите!

В дверях появился представительный джентльмен с глазами навыкате, римским
носом и выдающимися скулами. Видно, важная и авторитетная персона, хотя мне
не понравился его воротничок, а Дживз мог бы отпустить несколько нелестных
замечаний относительно его брюк. Он держался, как железнодорожный жандарм.

- А, Сипперлей, - грозно сказал он.

Сиппи вскочил и стоял навытяжку, вылупив глаза.

- Садитесь, садитесь, Сипперлей, - произнес незнакомец. Меня он не
удостаивал вниманием, смерив искоса величественным взглядом и повернув свой
римский нос в мою стооону. - Я вам принес еще одну статейку. Просмотрите ее
в свободное время.

- Хорошо, сэр, - предупредительно ответил Сиппи.

- Думаю, что статейка вам понравится. Надеюсь, Сипперлей, вы отведете ей
более видное место, чем моей прошлой статье "Земельные отношения в деревне
Тосканы". Я понимаю, что в еженедельном журнале места мало, но все же прошу
не помещать мою статью в объявлениях среди портных и театров варьете.
Запомните это, Сипперлей?

- Слушаю.

- Я вам очень благодарен, друг мой, - продолжал незнакомец. - Вы должны
извинить меня за мои замечания. Я вовсе не собираюсь вмешиваться в вашу
редакторскую политику. Ну, всего доброго, Сипперлей, я зайду к вам завтра
часа в три.

Незнакомец удалился, освободив пространство объемом десять на шесть футов.

- Кто это? - спросил я.

Сиппи расстроился. Он обхватил руками голову, подергал волосы, потом
свирепо стукнул кулаком по столу и откинулся в кресло.

- Чтоб его! - выругался Сиппи. - Он никогда не поскользнется на банановой
корке и не вывихнет себе ногу.

- Кто это?

- Черт бы его подрал!

- Кто это?

- Инспектор колледжа, где я учился. Ты понимаешь?

- Ни черта.

Сиппи вскочил с кресла и прошелся по ковру.

- Как ты себя чувствуешь при встрече со своим бывшим инспектором?

- Не знаю. Он умер.

- Так я тебе скажу, что бы ты чувствовал. Я становлюсь снова приготовишкой,
как будто меня вызвали для нотаций за шалости! Однажды он меня вызвал...
Ах, Берти! Я постучал в дверь его кабинета. "Войдите!" Так, вероятно,
рычали Нероновы львы, почуяв христианское мясо. Он грозно глядел на меня,
обнажив клыки, а я лепетал какой-то вздор в свое оправдание. Но он не
растерзал меня, а только отщелкал линейкой. И теперь, когда он появляется,
я теряюсь, бормочу "да, сэр", "нет, сэр" и чувствую себя четырнадцатилетним
школьником.

Я начал понимать, в чем дело. Люди с артистическим темпераментом, как
Сиппи, всегда имеют свои странности.

- Он является сюда с карманами, набитыми статьями вроде "Старинные
монастырские школы", "Некоторые неизвестные места из Тацита" и так далее, а
у меня не хватает смелости отказать ему. И все это я должен печатать в
журнале для легкого чтения!

- Нужно быть более твердым, Сиппи. Побольше смелости, старина!

- В его присутствии я становлюсь хуже жеваной промокательной бумаги. Ничего
не поделаешь, Берти! Если же я буду печатать его статьи, то меня прогонят.

- Как же быть?

- Дело скверно.

- Нужно посоветоваться с Дживзом.

- Дживз, - сказал я, вернувшись домой, - дело плохо.

- Сэр?

- Встряхните своими мозгами. Я надеюсь на вашу сообразительность. Вы
слышали о мисс Гвендолен Мун?

- Поэтесса, написавшая "Осенние листья", "Это было в июне" и другие поэмы.
Слышал, сэр.

- Черт возьми, вы знаете все на свете, Дживз!

- Благодарю вас, сэр.

- Итак, мистер Сипперлей влюбился в мисс Мун.

- Да, сэр.

- Но боится ей признаться.

- Бывает, сэр.

- Считает себя недостойным ее.

- Совершенно верно, сэр.

- Так. Но это еще не все. Слушайте дальше. Мистер Сипперлей, как вам
известно, редактор журнала для легкого чтения. И вот бывший его школьный
инспектор заваливает его статьями, ничего общего с легким чтением не
имеющими. Понятно?

- Более или менее, сэр.

- И несчастный Сиппи печатает его дребедень, не имея сил послать его к
чертям. В общем, создается... Ну, как бы это сказать, Дживз?

- Сложное положение, сэр?

- Именно, сложное. У меня с тетей Агатой тоже сложное положение. Вы знаете
меня, Дживз, для друга я готов на все!

- Да, сэр.

- Я тоже становлюсь труслив, как кролик, перед Агатой. Так же и старый
Сиппи. Он не может объясниться с мисс Мун и прогнать своего старого
школьного инспектора с его статьями. Ну-с, что вы думаете, Дживз?

- Боюсь, что в данную минуту я еще не могу предложить вам достаточно
продуманного плана, сэр.

- Вам нужно время, чтобы обдумать?

- Да, сэр.

- Отлично, Дживз, подумайте. Утро вечера мудренее. Действительно, утро
вечера мудренее. Проснувшись на следующее утро, я обнаружил, что во сне мне
пришел в голову стратегический план, которым мог бы гордиться сам маршал
Фош.

Я позвонил Дживзу, чтобы он принес чай. Потом позвонил снова. Но прошло,
наверно, минут пять, прежде чем явился Дживз.

- Прошу прощения, сэр, я не слышал звонков. Я был в гостиной, сэр.

- Что-нибудь убирали?

- Стирал пыль с новой вазы, сэр.

Я посмотрел на него с умилением. Он не сказал, в сущности, ничего, но мы,
Вустеры, умеем читать между строк. Добряк Дживз старался полюбить новую
вазу.

- Ну, как она выглядит?

- Да, сэр.

Ответ не по существу, но я не стал настаивать.

- Дживз!

- Сэр?

- Вчера мы с вами говорили.

- О мистере Сипперлее?

- Именно. Не ломайте себе зря голову, я нашел выход из сложного положения.
Совершенно неожиданно.

- В самом деле, сэр?

- Совершенно неожиданно. В таких делах, Дживз, первым делом надо изучить...
Ну, как это называется, Дживз?

- Не знаю, сэр.

- Ну, такое простое существительное!

- Психология, сэр?

- Именно! Это существительное?

- Да, сэр.

- Отлично. Итак, Дживз, обратите внимание на психологию Сиппи. Он находится
в положении человека с завязанными глазами. Надо, чтобы эта повязка спала с
его глаз. Понимаете?

- Не совсем, сэр.

- Хорошо. Объясню подробнее. Этот Уотербюри, инспектор, взнуздал Сиппи,
потому что приводит его в ничтожество своим достоинством и апломбом.
Понимаете? Со школьных времен прошло много лет. Теперь мистер Сипперлей
бреется ежедневно и занимает пост редактора. Но он никак не может забыть
ударов линейкой. Результат: сложный комплекс ощущений. Единственный способ
разбить этот комплекс - дать возможность Сиппи увидеть инспектора в очень
глупом положении. Тогда пелена спадет с его глаз. Это так просто и понятно,
Дживз! Например, вы... У вас, вероятно, есть много друзей и родственников,
чрезвычайно вас уважающих. Но представьте себе, что они увидят вас пьяного,
отплясывающего фокстрот в одном белье на Пиккадилли.

- Совершенно невозможно, сэр.

- Но, предположим, все-таки. Пелена уважения упадет с их глаз, а?

- Очень возможно, сэр.

- Возьмем другой случай. Помните, год тому назад тетя Агата устроила
скандал во французском отеле, обвиняя горничную в краже жемчуга, а потом
нашла его в комоде.

- Да, сэр.

- Она имела глупый вид, правда? Не так ли?

- Да, сэр. Миссис Грегсон имела тогда весьма смущенный вид.

- Ну да! Понимаете ли вы меня? Увидев, как француз-управляющий отчитывал
ее, я понял, что пелена спадает с моих глаз. В первый раз в жизни я
перестал бояться ее, Дживз! Правда, потом страх вернулся, но в тот момент
она казалась мне не людоедкой-акулой, а мокрым воробьем. Я готов был
высказать ей все накопившиеся за много лет обиды, но сдержался из чувства
такта. Не правда ли, Дживз?

- Так, сэр.

- Я твердо убежден в том, что Сиппи избавится от страха перед Уотербюри,
если его старый уважаемый инспектор появится в кабинете, вываленный в муке.

- Вываленный в муке, сэр?

- Да, в муке, Дживз.

- Но зачем он станет валяться в муке, сэр?

- Не по своей доброй воле, разумеется. Мука будет привешена над дверью и
упадет вниз в силу закона тяготения. Я хочу поставить капкан на этого
Уотербюри, Дживз.

- Но, сэр, я не думаю, чтобы...

Я поднял руку.

- Молчание! Это еще не все. Вы не забыли, надеюсь,

Дживз, что Сиппи любит мисс Мун?

- Нет, сэр.

- Избавившись от страха перед Уотербюри, Сиппи решится, наконец, признаться
ей в любви и добьется успеха.

- Но, сэр...

- Дживз! - сказал я сурово. - Мне не всегда удается придумывать удачный
план, и с вашей стороны нетактично говорить "но, сэр" таким тоном. Тем
более, что мой план совершенно безошибочен. Если вы замечаете в нем
некоторые погрешности, я охотно выслушаю вас.

- Но, сэр...

- Опять "но", Дживз!

- Простите, сэр. Мне хотелось лишь сказать, что ваш подход к положению
неправилен.

- То есть как это?

- Я полагал бы, что мистеру Сипперлею следует сперва объясниться с мисс
Мун. Тогда, с радости, он наберется храбрости и для разрыва с инспектором.

- Да, но как он решится на объяснение с ней, хотел бы я знать?

- Мне казалось, сэр, что, поскольку мисс Мун поэтесса и романтичная натура,
ее должно тронуть известие... ну, скажем, о несчастном случае с мистером
Сипперлеем, о ранении, особенно если в забытьи он будет повторять ее имя.

- Слабым голосом?

- Именно, сэр.

Я сел в постели и погрозил Дживзу чайной ложкой.

- Дживз, я не хотел бы осуждать вас, но такой план недостоин вас. Где ваша
находчивость, Дживз? Выражаю вам свое соболезнование. Можно ждать целые
годы, пока Сиппи получит хоть какую-нибудь царапину.

- Это можно устроить.

- Значит, мы должны следить за каждым его шагом год, другой, третий, чтобы
уловить момент, когда его переедет автобус? Нет! Мой план лучше, Дживз!
После завтрака купите фунта полтора муки. Остальное предоставьте мне.

- Слушаю, сэр.

Первым условием выполнения стратегического плана является точное знание
местности.

Я хорошо знал расположение комнат в редакции Сиппи. Я не стану чертить
плана, зная по опыту, что, когда вы читаете детективный роман с подробным
описанием дома, где было найдено тело жертвы, читатель чувствует
непреодолимый позыв к зевоте. Упомяну только, что редакция "Майфэр Газетт"
находилась в первом этаже старого дома на Ковент-Гарден. Вы входите в
парадную, потом в коридор, ведущий в склады семян братьев Белломц. Минуя
коридор, вы подниметесь по лестнице и увидите две двери. Одна - с ярлычком
"кабинет" - ведет прямо к Сиппи. Другая - с вывеской "справочный отдел" -
ведет в маленькую комнатку, где сидит посыльный мальчик, поедая мятные
конфеты и упиваясь приключениями Тарзана. Минуя мальчика с Тарзаном, вы
попадете к Сиппи с другой стороны. Очень просто!

И вот над дверью "справочный отдел" я и решил подвесить пакет с мукой.

Вы думаете, легко поставить капкан на уважаемого гражданина, даже если он
инспектор колледжа? Для храбрости мне пришлось за завтраком выпить более
обычного. После этого я готов был поставить ловушку хоть на епископа!

Но как удалить на несколько минут мальчика? Понятно, мне нежелательны
свидетели. В конце концов мне все же удалось сплавить его из комнаты.

Я встал на стул и принялся за дело. Давно уже я не занимался устройством
таких штук, но старый школьный опыт пришел мне на помощь. Подвесив пакет с
мукой над дверью так, что она посыпется на голову первого же вошедшего, я
вышел через кабинет на улицу. Сиппи еще не явился, но я знал, что он обычно
бывает без пяти, без трех минут три или что-то в этом роде. Завернув за
угол, я столкнулся с Уотербюри. Он шумно полез в парадную, и я осторожно
удалился, не желая быть на месте происшествия.

Мне казалось, что при благоприятном ветре и погоде пелена должна упасть с
глаз Сиппи около четверти четвертого по Гринвичскому времени. Поэтому,
погуляв минут двадцать среди грядок Ковент-Гардена, я поднялся по лестнице
и вошел в редакцию, в кабинет Сиппи, минуя западню. Вообразите мое
негодование, когда я увидел там Уотербюри, сидящего за столом Сиппи и
читающего газету с таким видом, точно это его собственная комната. Мало
того, на нем не было никаких следов муки.

- Черт побери! - невольно воскликнул я.

Конечно, я никак не ожидал, что он влезет прямо в кабинет редактора, а не
через приемную, как всякий обычный посетитель.

Уотербюри вздернул нос и уставился на меня.

- Что? - сказал он.

- Я хотел бы видеть Сиппи.

- Мистер Сипперлей еще не приходил.

Уотербюри говорил раздраженно, как человек, не привыкший ждать.

- Ну, как? - начал я, желая скоротать время.

Он снова погрузился в чтение. Потом окинул меня высокомерным взглядом.

- Простите, что вы сказали?

- О, ничего, так.

- Вы сказали...

- Я сказал "Ну, как?" и только.

- Что как?

- Все вообще.

- Я не понимаю вас.

- Ничего.

Бесполезно пытаться завязать с ним разговор.

- Отличная погода, - заметил я. - Но, говорят, для урожая нужен дождь.

Нос мистера Уотербюри высунулся из-за газеты.

- Что?

- Урожай...

- Какой урожай?

- Обыкновенный урожай.

- Я вижу, молодой человек, что вы горите желанием информировать меня
относительно урожая. В чем дело?

- Говорят, что для урожая необходим дождь.

- В самом деле?

На этом закончилась наша беседа. Он снова уткнулся в газету, а я сел в
кресло и стал сосать набалдашник палки. Наступило молчание.

Не знаю, прошло ли два часа или пять минут, но вдруг послышались шаги и
какие-то звуки похожие на вой.

Уотербюри встрепенулся, я тоже.

В кабинет вошел Сиппи, напевая:

- Я вас люблю, я вас люблю, вот все, что я могу сказать. Я вас люблю... Вот
все, что я...

Он резко оборвал пение.

- Хелло! - сказал он.

Я был поражен. Еще вчера Сиппи имел жалкий, изнуренный вид. Испитое лицо,
темные круги под глазами.

А теперь выглядел превосходно. Горящие глаза, улыбающиеся губы.

- Хелло, Верти! Хелло, Уотербюри! Я немного опоздал. Уотербюри насупился.

- Да, вы опоздали. Вы заставили меня прождать более получаса, и я даром
потерял время.

- Очень сожалею! - весело отозвался Сиппи. - Вы хотите узнать судьбу вашей
статьи о драматургах елизаветинской эпохи, которую оставили мне вчера, не
так ли? Читал, читал. К сожалению, не подходит.

- Как так?

- Не подходит для нас. Мой журнал для легкого чтения. Мне нужно, например,
обозрение мод. Кстати, я вчера видел леди Бетти Бутл, сестру герцогини
Пиблс, - ее зовут "Куку" в интимном кругу. Моим читателям не интересны
елизаветинские драматурги.

- Сипперлей!

Сиппи весело хлопнул Уотербюри по плечу.

- Слушайте, Уотербюри, - мягко сказал он. - Вы знаете, что я не люблю
обижать старых друзей, но у меня есть свои обязанности по отношению к
журналу. Не падайте духом! Продолжайте писать, изучайте вкусы читателей.
Сейчас, например, мне нужна статейка о комнатных собачках. Вы, конечно,
заметили, что некогда модный шпиц теперь уступает место пекинцам, гриффонам
и тойтерьерам. Поработайте в этом направлении и...

Уотербюри молча, с негодованием направился к выходу.

- Я не имею никакого желания работать в этом направлении, - гневно произнес
он. - Если вам не интересны мои заметки о драмкружках, я без труда найду
другого редактора, чьи вкусы более утонченны.

- Правильно, Уотербюри, - согласился Сиппи. - Не сдавайтесь и не уступайте.
Если у вас примут одну статью, лишите другую. Откажут, несите к другому
редактору. Лишите, Уотербюри, лишите. Буду следить за вашими успехами с
неослабным интересом.

- Благодарю вас, - злобно ответил мистер Уотербюри. - Ваш авторитетный
совет будет мне полезен.

Он вышел, хлопнув дверью, а я повернулся к Сиппи, порхавшему по комнате,
как канарейка.

- Сиппи...

- Что? Не могу остановиться, Берти, никак не могу!

Только на одну минутку заглянул сюда повидаться с тобой и бегу сейчас
дальше. Я - счастливейший из смертных, Берти! Я помолвлен. Моя свадьба
первого июня, ровно в одиннадцать утра. Подарки просят присылать в конце
мая.

- Постой, Сиппи! Угомонись на минутку! Как это случилось? Я думал...

- Э, длинная история! Слишком долго рассказывать.

Спроси Дживза. Он ждет внизу. Ах, когда она наклонилась надо мной, вся в
слезах, я понял, что одно слово может решить все. Я взял ее маленькую ручку
и...

- Наклонилась? Когда? Где?

- В твоей гостиной.

- Почему?

- Что поче...

- Почему наклонилась над тобой?

- Потому что я лежал на полу, осел! Естественно, женщина всегда наклонится
к лежащему на полу. Прощай, Берти, мне некогда!

Сиппи вылетел из кабинета. Я пустился за ним, но он уже был на улице и
затерялся в толпе.

Почему?

Дживз стоял на мостовой, задумчиво глядя вслед Сиппи.

- Мистер Сипперлей ушел, сэр, - сообщил он.

Я остановился.

- Дживз, что произошло?

- Что касается сердечных дел мистера Сипперлея, то я должен сообщить вам,
сэр, что все устроилось. Влюбленные пришли к обоюдному соглашению.

- Знаю. Помолвлены. Но как это произошло?

- Я взял на себя смелость протелефонировать мистеру Сипперлею от вашего
имени, сэр, прося его немедленно прибыть к вам.

- Так вот почему он очутился в моей квартире. Дальше!

- Затем я осмелился протелефонировать мисс Мун, сообщив ей, что с мистером
Сипперлеем произошел несчастный случай. Как я и предполагал, леди очень
взволновалась и пожелала тотчас же приехать. По приезде же ее потребовалось
всего несколько минут, чтобы привести дело к желанному концу. Мне кажется,
мисс Мун давно любила мистера Сипперлея, сэр, и...

- Но и попадет же вам, когда она обнаружит, что никакого несчастного случая
с Сиппи не произошло.

- Но несчастный случай был на самом деле, сэр.

- Не может быть!

- Правда, сэр.

- Удивительное совпадение. Помните, вы говорили утром...

- Не совсем совпадение, сэр. Прежде чем протелефонировать мисс Мун, я взял
на себя смелость ударить мистера Сипперлея по голове ракеткой для гольфа,
сэр, которая лежала в углу.

- Что вы говорите, Дживз?

- Я делал это с искренним сожалением, сэр, и весьма соболезнуя жертве. Но
это был единственный выход.

- Не понимаю. Значит, он вас просил ударить его ракеткой по голове!

- Ничего подобного, сэр. Я дождался, когда он повернулся ко мне спиной.

- Но как вы ему потом объяснили?

- Я сообщил, что новая ваза свалилась ему на голову, сэр.

- Но ведь ваза цела.

- Разбита, сэр.

- Что?

- Для большего правдоподобия, сэр. К сожалению, сэр, починить ее невозможно.

Я вздохнул.

- Дживз...

- Простите, сэр, но не лучше ли вам надеть шляпу? Ветер холодный и...

- Разве я без шляпы?

- Да, сэр.

- Ах, черт возьми! Я, - наверное, забыл ее в кабинете Сиппи. Погодите,
Дживз, я сейчас!

- Слушаюсь, сэр.

Я вбежал по лестнице и влетел в редакцию. Что-то тяжелое свалилось мне на
голову. Я очутился в облаке мучной пыли.

Если теперь кто-нибудь из моих друзей попадет в сложное положение, пусть
выпутывается сам. Я не стану больше совать нос не в свое дело.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. СЕКРЕТАРЬ МИНИСТРА.

Меня ожидала большая неприятность - я должен был отправиться погостить на
три недели в Вулэм-Черсей к тете Агате. Должен признаться, что завтракал я
с тяжелым сердцем.

- Дживз, - сказал я, - мне что-то невесело сегодня.

- В самом деле, сэр?

- Да, Дживз, совсем невесело.

- Сочувствую вам, сэр.

Дживз подал яйца и ветчину, и я со вздохом принялся за утренний завтрак.

- Я тщетно ломаю голову, Дживз, зачем тете Агате понадобилось меня
пригласить к себе в деревню. -Не могу знать, сэр.

- Не потому же, в самом деле, что она меня любит?

- Нет, сэр.

- Всем известно, что я ей в тягость. Каждый раз, когда, так сказать, наши
пути скрещиваются, мне начинает сниться, что она гонится за мной с косырем.
Она считает меня погибшим человеком и не прочь вешать на меня всех собак.
Правильно я говорю, Дживз?

- Совершенно верно, сэр.

- А теперь категорически требует, чтобы я бросил все и немедленно выехал в
Вулэм-Черсей. У нее, очевидно, есть на это свои причины. Неудивительно,
Дживз, что у меня тяжело на сердце.

- Нет, сэр. Простите, сэр, внизу звонят.

Дживз вышел, а я со вздохом принялся за ветчину.

- Телеграмма, сэр, - сообщил Дживз, снова появляясь.

- Откройте и прочтите. От кого?

- Она не подписана, сэр.

- Вы хотите сказать...

- Что внизу нет подписи, сэр.

- Покажите.

Странная телеграмма! Вот ее содержание:

"Запомните, когда приедете сюда, необходимо встретиться как чужие".

Мы, Вустеры, плохо соображаем, особенно за завтраком, и я совершенно не
понимал, в чем дело.

- Что это значит, Дживз?

- Не могу знать, сэр.

- Написано "приедете сюда". Куда это - сюда?

- Телеграмма отправлена из Вулэм-Черсей, сэр.

- Верно. Из Вулэм-Черсей. Это кое-что объясняет, Дживз.

- Что именно, сэр?

- Это не от тети Агаты, как вы полагаете?

- Едва ли, сэр.

- Вы правы. Тогда остается предположить, что некое неизвестное лицо,
проживающее там, предупреждает меня о встрече с ним. Но зачем мне
встречаться с ним, Дживз?

- Не знаю, сэр.

- Почему бы мне с ним и не встретиться?

- Правильно, сэр.

- Эту жуткую тайну может разрешить только время. Подождем и увидим, Дживз.

- Совершенно верно, сэр.

Я приехал в Вулэм-Черсей около четырех часов и застал тетю Агату за
сочинением каких-то писем, вероятно, каверзных, с ядовитыми
постскриптумами. Она посмотрела на меня не очень благосклонно.

- Ага, вот и ты явился, Берти.

- Да, тетя, я.

- У тебя нос в чем-то выпачкан.

Я вынул носовой платок.

- Я рада, что ты приехал. Мне нужно поговорить с тобою до твоей встречи с
мистером Фильмером.

- С кем?

- С мистером Фильмером, министром. Он гостит у меня. Ты, конечно, слышал о
нем?

- Кое-что, - вежливо солгал я. - Я вообще не вожу знакомства с министрами и
мало интересуюсь политикой.

- Я хочу, чтобы ты произвел на него хорошее впечатление.

- Постараюсь.

- Не так-то легко ему понравиться. Мистер Фильмер серьезный человек с
сильным характером и терпеть не может таких разнузданных и никчемных
шалопаев, как ты. Ты должен оставить свои глупые, легкомысленные выходки.
Во-первых, ты бросишь курить.

- О, тетя!

- Мистер Фильмер - председатель Антитабачной

Лиги. Потом ты не должен пить ничего спиртного.

- Черт возьми!

- Может быть, ты хоть в моем присутствии перестанешь употреблять жаргон
пивных, бильярдных и открытых сцен? Мистер Фильмер будет судить о тебе по
твоему разговору.

- Но позвольте, почему я должен производить на него хорошее впечатление?

- Потому, - ответила тетя Агата, строго взглянув на меня, - что я этого
хочу.

Я вышел от нее в самом угнетенном состоянии.

Спустился в сад и... неожиданно столкнулся с Бинго Литтлем.

Мы с ним старые друзья и родились почти одновременно в одной деревне,
вместе учились в Итоне и Оксфорде. А с Бинго не соскучишься даже и у тети
Агаты.

Но я не мог понять, как он очутился здесь. Не так давно он женился на
знаменитой романистке Рози М. Бэнкс и, как я слышал, собирался уехать в
Америку вместе с женой читать какие-то лекции. Он сожалел, что из-за этой
поездки будет лишен возможности посещать скачки в Аскоте.

- Бинго! - воскликнул я.

Он оглянулся, и на лице его вместо радости появился испуг. Он замахал на
меня руками, как семафор.

- Тес! - прошипел он. - Ты хочешь меня погубить?

- А что такое?

- Ты получил мою телеграмму?

- Так это твоя телеграмма?

- Конечно, моя.

- Почему же ты не подписал ее?

- Я подписал.

- Ничего подобного! Поэтому я ничего не понял.

- Но ты получил мое письмо?

- Какое письмо?

- Мое письмо.

- Нет, не получил.

- Так, значит, я забыл его отправить. Я писал тебе, что приехал сюда
наставлять уму-разуму твоего двоюродного братишку Томаса и что необходимо,
чтобы при встрече ты делал вид, что незнаком со мной.

- Но почему?

- Если твоя тетка узнает, что я твой друг, она откажет мне от места.

- Почему?

- Как почему? Если бы ты был теткой и имел такого племянника, как ты,
скажи, позволил бы ты его приятелю воспитывать своего сына?

Надо сознаться, что в словах Бинго есть доля правды. Но все же он не
объяснил мне всего.

- А я думал, что ты в Америке, - сказал я.

- Как видишь, нет.

- Почему нет?

- Неважно. Нет, значит, нет!

- А зачем ты стал воспитателем?

- Опять-таки не твое дело. Есть причины. И вбей себе, пожалуйста, в голову,
Берти, что нас не должны видеть вместе! Позавчера твой доблестный кузен был
пойман в кустах с папиросой, и это сильно поколебало мой авторитет. Твоя
тетка заявила, что этого не случилось бы, если бы я наблюдал за чертенком
как следует. Если еще она узнает, что я твой приятель, все кончено. Сейчас
я дорожу местом.

- Да почему?

- Не твое дело.

В эту минуту Бинго показалось, что кто-то идет, и он с непостижимой
резвостью отпрыгнул от меня в лавровый куст. А я пошел к Дживзу поделиться
своими впечатлениями.

- Дживз, вы помните телеграмму?

- Да, сэр.

- Ее послал мистер Литтль. Он - воспитатель моего кузена Томаса.

- Неужели, сэр?

- Не могу понять, как это случилось. Подумайте, поступить по доброй воле в
дом тети Агаты!

- Странно, сэр.

- Стать воспитателем этого чертенка Томаса, шалопая и лентяя.

- Странно, сэр.

- Тут какая-то тайна, Дживз.

- Именно, сэр.

- Всего непонятнее то, что он дорожит этим местом и из предосторожности
делает вид, что незнаком со мной. Без него я умру здесь со скуки. Знаете ли
вы, Дживз, что тетка требует, чтобы я перестал курить?

- Неужели, сэр?

- И пить. И немедленно.

- Почему так, сэр?

- Потому что она хочет, по каким-то таинственным соображениям, чтобы я
произвел хорошее впечатление на мистера Фильмера.

- Плохо, сэр. Хотя доктора утверждают, что подобное воздержание полезно.
Оно облегчает циркуляцию крови, предохраняет артерии от склероза.

- Какие ослы эти доктора!

- Слушаюсь, сэр.

Так началось мое пребывание у тети, самое неприятное, какое я только помню.

Мучиться от жажды при виде коктейля, при каждой папиросе ложиться на пол и
пускать дым в каминное отверстие, ощущать на себе подозрительный взор тети
Агаты, сдерживаться и разыгрывать из себя приличного молодого человека
перед мистером А. Б. Фильмером - через все эти муки должен был я пройти!

Я ежедневно играл в гольф с министром и, только набив себе мозоли, смог
отказаться под благовидным предлогом от этого развлечения. Министр оказался
одним из самых невыносимых игроков в гольф; вдобавок он все время
беспрерывно разговаривал.

И вот однажды вечером, когда я обедал у себя в спальне, появился Бинго и
заставил меня забыть все мои неприятности.

Когда приятель попадет в беду, мы, Вустеры, спешим ему на помощь, забывая о
себе. А Бинго вошел ко мне с видом побитой кошки, только что получившей
полкирпича в бок и ожидающей следующего.

- Берти, - жалобно сказал он, падая на постель, - как сегодня мозги у
Дживза?

- Крепки, как всегда, надеюсь. Дживз, как ваше серое мозговое вещество?
Работает вовсю?

- Да, сэр.

- Отлично, - вздохнул Бинго, - ибо мне нужна ваша помощь. Если умные люди
мне не помогут, то мое имя смешается с грязью.

- В чем дело, старина? - участливо спросил я.

Бинго печально поник головой.

- Я все расскажу тебе. И почему я здесь, и почему обучаю латыни и
греческому этого чертенка. Я здесь, Берти, потому, что мне больше ничего не
оставалось делать. В последний момент перед отъездом в Америку Рози решила,
что мне лучше остаться дома и охранять ее китайскую собачонку. Она оставила
мне сотни две фунтов до ее возвращения. Эта сумма, будучи разделена на
равные части, обеспечивала мне и собаке довольно сносное существование. Но
ты знаешь, что случилось?

- Что случилось?

- Когда в клубе к тебе подходит человек и говорит, что лошадь, на которую
ты поставил все деньги, получила ревматизм и не сделает и десяти шагов от
старта...

- Неужели ты поставил все двести фунтов на одну лошадь?

Бинго горько усмехнулся.

- Если ты называешь эту клячу лошадью, то да. Словом, она доползла
последней и поставила меня в ужасное положение. В другое время я нашел бы
способ продержаться до приезда Рози. Она - лучшая в мире женщина, но если
бы ты был женат, Берти, то ты знал бы, что даже лучшая женщина устроит
дикий скандал из-за проигрыша на скачках. Не так ли, Дживз?

- Так, сэр. У женщин своеобразные взгляды на этот счет.

- Необходимо было срочно придумать выход. На оставшиеся деньги я отдал
собачонку в пансион на шесть недель в собачий питомник, а сам стал
воспитателем. Так вот как Бинго попал к тете Агате и Тому.

- Тебе следует вытерпеть еще несколько недель, и все устроится, -
посоветовал я.

Бинго разозлился:

- Еще несколько недель! Да я со страхом выдержал два дня. Вы знаете, что
моя репутация поколеблена из-за папиросы. Оказывается, поймал его и уличил
не кто иной, как сам мистер Фильмер! Несколько минут назад Том сообщил мне,
под секретом, что он решил мстить своему врагу самым беспощадным образом за
его предательство.

Я не знаю, что он затевает, но знаю, что отвечать за все буду я. Из-за
Фильмера твоя тетка пойдет на все. А до приезда Рози осталось еще три
недели!

- Дживз! - обратился я.

- Сэр?

- Я все понял. А вы?

- Да, сэр.

- Тогда придумайте выход.

- Боюсь, сэр...

Бинго горестно вздохнул.

- Не говорите, Дживз, что нет выхода.

- К сожалению, сэр, в данную минуту я не вижу никакого выхода.

Бинго заворчал, как бульдог, у которого отняли кость.

- Тогда, - сказал он решительно, - единственный способ - наблюдать
неотлучно .за этим паршивцем.

- Верно, - поддержал я. - Не спускать с него глаз, Дживз?

- Именно, сэр.

- Но тем не менее, Дживз, - умолял Бинго, - вы постарайтесь найти
какой-нибудь выход.

- Разумеется, сэр.

- Благодарю вас, Дживз.

- Не за что, сэр.

Нужно отдать справедливость Бинго: в критические моменты он мог развить
невероятную энергию. Я думаю, что целых два дня Том ни на минуту не
оставался один. Но вечером тетя Агата объявила, что приедут гости играть в
теннис, и я почувствовал, что теперь произойдет то, чего мы опасались.

Бинго безумно любил теннис - достаточно ему почувствовать между пальцев
рукоятку ракетки, чтобы забыть обо всем существующем вне теннисной
площадки. Если в середине игры вы подойдете к нему и скажете, что пантеры
пожирают в саду его лучшего друга, он взглянет на все рассеянным взором и
только промычит что-нибудь нечленораздельное. Я знал, что во время игры он
забудет о Томасе и министре, и, одеваясь к обеду, предупредил Дживза.

- Дживз, - сказал я, - вы думали когда-нибудь о жизни?

- Иногда, сэр, в свободное время.

- Суровая штука, не правда ли?

- Суровая, сэр?

- Я подразумеваю разницу между тем, что кажется, и что есть на самом деле.

- Подтяните ваши брюки, сэр, на полдюйма выше, теперь немного опустите
подтяжки. Все в порядке. Вы говорили, сэр?..

- Здесь, в Вулэм-Черсей, по внешности, мы как будто бы безмятежно проводим
время. А между тем назревает гроза, Дживз. Посмотрите на министра за
завтраком: с каким достоинством расправляется он с рыбой в майонезе, а над
его головой нависла угроза. Как вы думаете, что с ним выкинет Томас?

- Во время нашей непродолжительной беседы, сэр, молодой джентльмен
информировал меня, что он читал роман "Остров сокровищ" и ему чрезвычайно
понравился один из героев, некий капитан Флинт, сэр. Несомненно, он хочет
взять его за образец.

- Плохо, Дживз, плохо! Насколько я помню, капитан

Флинт из "Острова сокровищ" любил прикалывать людей кортиком. Неужели же
Томас хочет заколоть мистера Фильмера?

- Может быть, у него нет кортика, сэр?

- Не кортик, так что-нибудь еще!

- Мы можем только ждать, сэр, сложа руки. Галстук, сэр, немного на сторону.
Если вы позволите...

- Какие там галстуки в такую минуту, когда, может быть, все благополучие и
семейное счастье мистера Литтля висит на волоске?

- Тем не менее, сэр, галстук должен быть в порядке.

Я ничего не ответил, так как был слишком подавлен и рассеян.

На следующий день, с половины третьего началась игра на теннисной площадке.
День выдался пасмурный, издалека слышался гром. В воздухе чувствовалось
веяние грозы.

- Бинго, - сказал я, когда мы с ним начинали игру. - А что если мальчишка,
воспользовавшись твоим отсутствием, выкинет сегодня какую-нибудь штуку?

- Э! - рассеянно пробурчал он. На него нашло теннисное настроение, и он
сделался совершенно невменяемым.

- Я его нигде не вижу, - продолжал я.

- Что ты говоришь?

- Не вижу его.

- Кого?

- Тома.

- А что с ним?

Я махнул рукой.

Меня несколько успокаивало только присутствие министра, сидевшего между
двумя дамами под зонтами. Несомненно, даже такой озорник, как Томас, не
осмелится напасть на министра посреди общества. Успокоившись, я отдался
игре, и мой противник, сельский викарий, был уже близок к полному
поражению, когда раздался первый раскат грома и дождь полил как из ведра.

Все побежали к дому и собрались уже пить чай, как вдруг тетя Агата,
выглянув из-за блюда бутербродов, спросила:

- А где мистер Фильмер?

Бутерброд вывалился из моих дрогнувших пальцев и был подхвачен любимым
теткиным псом Робертом. Я начал подозревать недоброе. Фильмер не из тех,
кто манкирует едой - только козни его врагов могли воспрепятствовать ему
явиться к столу.

- Может быть, его захватил дождь, и он решил переждать его под деревом, -
предположила тетя Агата. - Берти, поди поищи его. Да захвати для него
непромокаемое пальто.

- Хорошо, - согласился я.

Я хотел во что бы то ни стало разыскать министра, живого или мертвого, но
лучше, конечно, живого.

Я надел непромокаемое пальто, перекинул другое через плечо и отправился на
поиски. В прихожей я увидел Дживза.

- Дживз, - сказал я. - Мистер Фильмер исчез.

- Да, сэр.

- И я должен перерыть весь сад, но найти его тело.

- Я могу сохранить ваше время и труд, сэр. Мистер Фильмер находится на
островке посреди пруда, сэр.

- В такой дождь? Почему же он не идет в дом?

- У него нет лодки, сэр.

- Так как же он туда попал?

- Он переехал туда на лодке, сэр. Но Томас угнал его лодку. Он сам мне
рассказал об этом. Как известно, сэр, капитан Флинт обычно оставлял
пленников на необитаемых островах, и Томас решил, что самое лучшее -
последовать его примеру.

- Но ведь он вымок до нитки!

- Да, сэр. Томас выразил надежду, что именно так и случится.

- Настало время действовать. За мной, Дживз!

- Следую за вами, сэр.

Мы побежали к пруду.

...Муж тети Агаты, финансист Спенсер Грегсон, недавно крупно заработал на
суматрском каучуке, а тетя Агата по этому случаю купила себе имение с
рощицей, цветниками, беседками и небольшим озером.

Посреди озера находился островок, а на островке - постройка, называемая
Октагон. На крыше этого Октагона сидел высокочтимый мистер А. Б. Фильмер.
Скоро до нас стали доноситься крики, усилившиеся по мере приближения. Потом
я увидел фигуру министра, возвышающуюся над кустами на крыше Октагона. Мне
показалось странным, что он не прячется под деревом, а изображает подобие
фонтана.

- Немного правее, Дживз.

- Хорошо, сэр.

Мы пристали.

- Подождите здесь, Дживз.

- Слушаю, сэр. Садовник сообщил мне, что один из лебедей устроил здесь свое
гнездо.

- Сейчас не время для лекций по естественной истории, Дживз, - ответил я
сердито.

Дождь усилился, и я чувствовал, что начинают подмокать мои брюки.

- Слушаю, сэр.

Я стал с трудом пробираться сквозь кусты, испортил свои новые туфли для
тенниса и, наконец, вышел на поляну.

Октагон представлял собой беседку, построенную, как мне передавали, дедом
последнего владельца имения для уединенной игры на скрипке. Мистер Фильмер
явно не заметил нашего приближения и высоким тенором вопил во всю глотку,
надеясь, что его услышат в доме.

- Эй! - крикнул я.

Мистер Фильмер свесил голову с крыши.

- Эй! - завопил он, смотря во все стороны, только не туда, куда следовало.

- Эй!

- А, - сказал он с облегчением, увидев меня.

Я уже готовился сказать ему что-нибудь приятное, как вдруг вблизи раздался
звук лопнувшей велосипедной шины, и из кустов на меня устремилось что-то
большое и белое. Я подпрыгнул и принялся карабкаться на крышу.

- Осторожней! - кричал мистер Фильмер.

Взглянув вниз, я увидел огромного злющего лебедя. Он вытянул шею и разинул
клюв, точно ожидая поймать метко направленный камень.

Это подало мне хорошую мысль, и я немедленно схватил камень. Мистер Фильмер
испуганно потянул меня за рукав.

- Не трогайте его!

- Но он меня трогает!

Лебедь не давал мне слезть. Дождь лил как из ведра, и я пожалел, что
второпях бросил макинтош, предназначенный для моего островитянина. Я уже
хотел предложить ему свой, но благоразумие одержало верх.

- Он не доберется до нас? - спросил я.

- Пробовал, но я перебегал на другую сторону.

Мистер Фильмер был толстенький, круглый человечек, и я улыбнулся,
представив себе его прыжки.

- Ничего смешного нет, - обиделся он.

- Виноват.

- Он мог меня серьезно поранить.

- Можно в него бросить камнем?

- Не делайте этого! Он рассвирепеет еще больше.

- А почему бы ему не свирепеть? С какой стати мы будем оберегать его от
волнений?

Мистер Фильмер переменил тему разговора.

- Понять не могу, как отвязалась моя лодка. Я ее крепко привязал.

- Да, странно.

- Я подозреваю, что это сделано умышленно.

- Ну, что вы, едва ли. Вы увидели бы злоумышленника.

- Нет, мистер Вустер, из-за кустов ничего не видно, а я отошел довольно
далеко.

Я постарался переменить тему разговора.

- Не правда ли, сыро?

- Да, сыро, - обиделся мистер Фильмер. - Очень вам благодарен, что вы
сообщили мне об этом.

Я решил перейти на естественную историю.

- Вам не приходилось замечать, как оригинально расположены брови у лебедей?

- К несчастью, я имел случай хорошо разглядеть лебедя, - сухо ответил
мистер Фильмер.

- У него злобный взгляд.

- Совершенно верно.

- Странно, - с жаром продолжал я, - какие перемены в лебедином характере
производит семейная жизнь.

- Неужели вам нравится говорить о лебедях? - рассердился мистер Фильмер.

- Это очень интересно. Я думаю, что в нормальной обстановке наш лебедь -
мирная птица. Совсем ручная. И только потому, что его супруга устроила
здесь гнездо, он... Я замолчал, вдруг вспомнив про Дживза.

- Дживз! - крикнул я.

- Сэр? - раздался издалека почтительный голос.

- Это мой камердинер, - обратился я к министру. - Человек очень находчивый.
Он нас выручит в одну минуту. Дживз!

- Сэр!

- Я сижу на крыше.

- Очень приятно, сэр.

- Не нахожу. Идите и выручайте нас. На нас напал лебедь.

- Сейчас, сэр.

Я повернулся к мистеру Фильмеру, с радости похожему на мокрую губку, и
хлопнул его по плечу.

- Все в порядке! Дживз нас выручит.

- А что он может сделать?

- А вот увидите, - гордо ответил я. - Дживз всегда найдет выход из
затруднительного положения, - удивительно умная голова.

Я перегнулся через край крыши:

- Остерегайтесь лебедя, Дживз!

- Не спускаю с него глаз, сэр.

Лебедь все еще пытался дотянуться до нас; вдруг он круто повернулся,
свирепо крякнул и двинулся навстречу Дживзу.

- Берегитесь, Дживз!

- Берегусь, сэр.

Каждый начинающий карьеру юноша должен знать, как отразить атаку напавшего
лебедя. Во-первых, вы хватаете брошенное кем-нибудь непромокаемое пальто.
Во-вторых, вы метко набрасываете пальто на голову птицы. В-третьих,
предусмотрительно захватив с собою багор, вы деликатно отгоняете птицу в
кусты, потом вы бежите к лодке, захватив с собою друзей, запрятавшихся от
лебедя на крышу. Таков был способ Дживза, и лучшего не придумаешь.

Мистер Фильмер показал хорошую для своих лет резвость. Через минуту мы уже
сидели в лодке.

- Вы очень ловко выручили нас, друг мой, - сказал мистер Фильмер, когда мы
оттолкнулись от берега.

- Старался по мере сил, сэр, - скромно ответил Дживз.

Мистер Фильмер задумался. У него был очень озабоченный вид. Даже когда я
неловким движением весла обрызгал его, он не рассердился.

Мы уже приставали к берегу, как он вдруг сказал:

- Мистер Вустер!

- Что?

- Я все думаю о том, как могла отвязаться моя лодка.

- Не стоит об этом думать, мистер Фильмер.

- Я убежден, что мою лодку угнал Томас, сын хозяйки.

- Не может быть.

- Он зол на меня. И такую штуку мог проделать или мальчишка, или круглый
дурак.

Мистер Фильмер пошел к дому, а я обернулся к Дживзу.

- Вы слышали, Дживз?

- Да, сэр.

- Что же теперь делать?

- Может быть, мистер Фильмер одумается и найдет, что его подозрения
несправедливы.

- Но они справедливы!

- Да, сэр.

- Тогда что же делать?

- Не могу знать, сэр.

Я печально побрел к дому и доложил тете Агате о спасении министра. Потом я
поднялся наверх принять горячую ванну и переодеться с головы до ног. Пока я
нежился в ванне, раздался стук в дверь. Это был Пэрвис - камердинер тети
Агаты.

- Миссис Грегсон поручила передать вам, сэр, что она желает вас видеть.

- Но она меня уже видела.

- Я полагаю, что она хотела бы вас видеть вторично, сэр.

- Хорошо.

Я вылез из ванны, обтерся и направился в свою спальню. Дживз разбирал мое
белье.

- Дживз, - сказал я, - не дать ли мистеру Фильмеру хинина?

- Я дал, сэр.

- Чудесно. Хотя он мне и не нравится, но мне его все же жаль. А теперь,
Дживз, надо что-нибудь выдумать. Мистер Фильмер подозревает Томаса, и он
прав. Но если он скажет об этом тете Агате, то она прогонит мистера Литтля,
миссис Литтль узнает всю правду о своем супруге, и случится черт знает что!
Женщины никогда не прощают таких вещей!

- Совершенно верно, сэр.

- Так как же быть?

- Я уже все обдумал, сэр.

- Обдумали?

- Да, и замечание мистера Фильмера подало мне хорошую мысль, сэр.

- Дживз, вы молодчина.

- Благодарю вас, сэр.

- Итак...

- Я решил сказать мистеру Фильмеру, что лодку угнали вы, сэр.

Нет, он издевается надо мной! Я судорожно схватил носок.

- Что вы говорите?

- Сперва мистер Фильмер не хотел мне верить. Но мне удалось убедить его,
что именно вы подшутили над ним. Томас теперь в безопасности.

Я задыхался от негодования.

- И это вы называете выходом из положения?

- Да, сэр. Мистер Литтль будет избавлен от неприятности.

- А как же я?

- И ваше положение не плохо, сэр.

- Не плохо?

- Да, сэр. Я убедился, что миссис Грегсон пригласила вас с целью устроить
личным секретарем к мистеру Фильмеру.

- Что?

- Да, сэр. Пэрвис слышал их разговор об этом.

- Секретарь министра! Еще этого не хватало.

- Именно, сэр. Я так и думал. Мистер Фильмер едва ли подходящий для вас
патрон. И вы должны заявить миссис Грегсон о своем отказе.

- Увы...

- Да, сэр.

- Так вот почему меня зовет тетя!

- Да, сэр.

- Дело скверно.

- Самое лучшее для вас - не встречаться с нею, сэр.

- Да, но как это устроить?

- За окном есть крепкая водосточная труба, а через двадцать минут
двухместная машина будет подана к ограде парка, сэр.

- Дживз, вы правы, как всегда. Это стоит пяти фунтов, не правда ли?

- Скажем, десяти, сэр.

- Согласен и на десять. Давайте одеваться! Так. А где здесь водосточная
труба?

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. БЕЗ ЗАМЕНЫ ШТРАФОМ.

Судья надел пенсне, долго его поправлял, потом посмотрел на нас и сообщил
нам дурные новости:

- Подсудимый Вустер, - сказал он (о, кто сможет описать мои ощущения в этот
миг!),-приговаривается к уплате штрафа в пять фунтов.

- Великолепно! - воскликнул я. - Я готов хоть сейчас.

Я был очень рад ликвидировать неприятности с правосудием за столь умеренную
плату. Я окинул взглядом море голов в судебном зале и, как на островке
спасения, остановил свой взгляд на Дживзе.

- Послушайте, Дживз! - крикнул я. - Есть у вас пять фунтов?

- Не переговариваться с публикой! - остановил меня судебный пристав.

- То есть как это? Должен же я достать деньги! Есть пять фунтов, Дживз?

- Есть, сэр.

- Прекрасно.

- Вы что, друг подсудимого? - уставился на него судья.

- Его покорный слуга, ваша милость.

- Тогда внесите штраф клерку.

- Хорошо, ваша милость.

Судья кивнул головой в мою сторону. В средние века после этого жеста с
заключенного снимали восемнадцать тонн цепей и испанские сапоги, наскоро
вставляли остатки костей и выпускали на свидание с любящей семьей. Увы,
теперь это делается гораздо менее торжественно!

Судья опять надел свое пенсне и грозно взглянул на Сиппи.

- Хуже обстоит дело другого подсудимого, - продолжал судья. - Он совершил
нападение на полисмена при исполнении им своих служебных обязанностей.
Согласно показаниям полисмена, подсудимый нанес ему удар в область желудка
и препятствовал ему выполнять свой долг. Я допускаю, что в день гребных
состязаний между университетами Кембриджа и Оксфорда позволительно
несколько более развязное поведение, чем обычно, но такое вопиющее
хулиганство не может быть оправдано ничем. Посему вышеназванный подсудимый
приговаривается к лишению свободы на тридцать дней без замены штрафом.

- Нет, позвольте! Я не согласен, - протестовал бедняга Сиппи.

- Молчание! - возгласил судебный пристав.

- Следующее дело! - бесстрастно объявил судья.

Насколько мне не изменяет память, дело было так.

Раз в году я обычно забываю обо всем на свете и вспоминаю дни прошедшей
юности. Это бывает в день гонок между Оксфордом и Кембриджем. И вот в такой
день я встретился на улице с Сиппи, как раз напротив "Ампира". Сиппи
выглядел почему-то очень мрачно.

- Берти, - говорил он, когда мы с ним шли к Пиккадилли, - моя душа изныла.
(Сиппи считает себя писателем, хотя живет на средства старой тетки, и
говорит, особенно если выпьет, высоким стилем.) Я не могу преодолеть свою
тоску.

- Что с тобой, дружище?

- Завтра я должен ехать и провести три недели с абсолютными идиотами -
друзьями моей тетки Веры. Она желает, чтобы я непременно присутствовал.

- Кто же эти друзья тетки? - сочувственно осведомился я.

- Некие Прингли. Я не видел их с десятилетнего возраста, но сохранил о них
самые отвратительные воспоминания.

- Дело скверно. Неудивительно, что ты пал духом.

- Весь мир против меня, - жаловался Сиппи. - Что я могу сделать?

Тогда мне в голову пришла гениальная идея.

- Вот что, старина, - сказал я. - Тебе нужно раздобыть полицейский шлем.

- Шлем? Зачем, Берти?

- Я бы на твоем месте не стал терять даром времени, вышел бы на середину
улицы и взял бы шлем у полисмена.

- Да, но там внутри голова. Что мне с нею делать?

- Ну так что же?

Сиппи задумался.

- Я думаю, что ты прав, - произнес он, наконец. - Удивительно, как я сам не
подумал об этом. Итак, ты мне советуешь взять шлем?

- Советую.

- Хорошо, я так и сделаю, - согласился Сиппи.

Вот почему я вышел из суда свободным человеком, а

Оливер Рандольф Сипперлей, юноша двадцати пяти лет, перед которым
открывалась блестящая карьера, по моей вине попал в тюрьму. Я счел своим
долгом навестить узника. Сиппи сидел, опустив голову, в камере с чисто
выбеленными стенами и с деревянной скамьей.

- Ну, как дела, старина? - соболезнующе спросил я.

- Я разорен, - ответил Сиппи жалобно.

- Ерунда, дело не так уж плохо. Ты очень хорошо сделал, что не открыл
своего настоящего имени. Твоя фамилия не попадет в газеты.

- Это мне все равно. Меня беспокоит одно: как смогу я провести три недели у
Принглей, находясь в тюрьме?

- Но ты же сам говорил, что не хочешь ехать!

- Дело не в моем хотенье, глупая башка! Я должен ехать. Если я не поеду,
тетка начнет меня разыскивать и узнает, что меня приговорили на тридцать
дней без замены штрафом.

- Н-да, - сказал я, - дело серьезное, и самим нам не найти выхода. Мы
должны спросить совета у Дживза. Я утешил его, как мог, и отправился домой.

- Дживз, - начал я. - Мне надо вам сказать нечто очень важное и
существенное. Как вам известно, мистер Сипперлей...

- Да, сэр?

- Сидит.

- Сэр?

- Сидит в тюрьме.

- В самом деле, сэр?

- Сидит благодаря мне. Это я спьяна посоветовал ему снять с полисмена шлем.

- Неужели, сэр?

- У вас однообразные реплики, Дживз. У меня и так голова трещит от всей
этой истории. Будьте любезны, кивайте, когда нужно, и только.

Я закрыл глаза и стал излагать ему факты.

- Начать с того, Дживз, что мистер Сипперлей находится в полной
материальной зависимости от своей тетки Веры...

- Мисс Сипперлей из Паддока, Беклей-на-Муре, в Йоркшире, сэр?

- Она самая. Вы с ней знакомы?

- Не имею чести, сэр. Но мой кузен, живущий в Паддоке, немного знает ее. Он
ее аттестовал как весьма властную и поспешную на решения, сэр... Но прошу
прощения, сэр, я должен только кивать головой.

- Правильно, Дживз, но теперь уже поздно.

И я сам кивнул головой. Я не выспался, и на меня по временам нападала
летаргия.

- Да, сэр?

- Ах, да, да! - встрепенулся я. - На чем мы остановились?

- На материальной зависимости мистера Сипперлея, сэр, от его тетки.

- Правильно. Вы понимаете, Дживз, что он должен быть почтительным
племянником.

Дживз кивнул головой в знак согласия.

- Теперь дальше. Слушайте внимательно. Недавно она предлагала Сиппи
выступить в качестве певца на деревенском концерте, и он не мог отказаться.
Вы меня понимаете, Дживз?

Дживз кивнул головой.

- Что ему оставалось делать, Дживз? Он написал ей, что рад бы был выступить
на ее концерте, но, к несчастью, редактор поручил ему написать серию
очерков о Кембридже; он должен уехать не меньше, чем на три недели. Понятно?

Дживз кивнул головой.

- Тогда, Дживз, мисс Сипперлей ответила ему, что она понимает, что сперва
долг, а потом уже удовольствие, - причем под удовольствием она
подразумевала пение Сиппи. Но в Кембридже пусть он остановится у ее друзей
Принглей. Она написала им, чтобы они ждали ее племянника к двадцать
восьмому. А теперь мистер Сипперлей в тюрьме. Что делать? Я на вас надеюсь,
Дживз.

- Постараюсь оправдать ваше доверие, сэр.

- Постарайтесь, Дживз. Закройте шторы, потушите свет, дайте мне туфли,
выдумывайте план, и я буду вас слушать хоть два часа. Если кто-нибудь
придет, сообщите, что я умер.

- Умерли, сэр?

- Да, умер.

Я проснулся только вечером. На мой звонок явился Дживз.

- Я заходил дважды, сэр, но вы спали, и я не хотел вас беспокоить.

- И хорошо сделали, Дживз. Ну?

- Я тщательно обдумал все, сэр, и вижу лишь один выход.

- Довольно и одного. Какой же?

- Вы должны ехать в Кембридж вместо мистера Сипперлея, сэр.

Я с изумлением уставился на него.

- Дживз, - сердито сказал я, - вы говорите вздор!

- Я не вижу никакого другого выхода, сэр.

- Подумайте! Даже я, после суда и бессонной ночи, вижу всю непригодность
вашего предложения. Как я могу заменить Сиппи? Ведь они меня не знают
совсем.

- Тем лучше, сэр. Вы поедете в качестве мистера Сипперлея, сэр.

Это уже слишком!

- Дживз, - сказал я чуть ли не со слезами, - вы сами должны понимать, что
это ерунда.

- Я полагаю, сэр, что это самый практичный план.

Пока вы спали, сэр, я навестил мистера Сипперлея, и он меня информировал,
что профессор Прингль и его супруга не видели его с десятилетнего возраста.

- Верно, он мне сам это говорил. Но они засыплют меня вопросами о моей, то
есть его тетке. Что я буду отвечать?

- Мистер Сипперлей любезно сообщил мне все сведения о мисс Сипперлей, и я
записал. Я думаю, вы сможете ответить на все вопросы, сэр.

Дживз обладает дьявольской способностью убеждать.

На этот раз он убеждал меня целых пятнадцать минут, пока не добился своего

- Смею заметить, сэр, что вы должны выехать как можно скорее, во избежание
неприятных разговоров.

- Каких разговоров?

- За последний час, сэр, миссис Грегсон трижды звонила вам по телефону,
желая говорить с вами. Я не осмелился сказать ей, что вы скоропостижно
скончались, во избежание недоразумений.

- Тетя Агата! - побледнел я.

- Да, сэр. Из ее слов я мог заключить, что она читала газеты с отчетом о
разборе вашего дела.

Куда угодно, хоть к черту на кулички, только не к тете Агате!

- Дживз, - сразу согласился я, - довольно слов, надо действовать! Скорей
укладывайте вещи!

- Есть, сэр.

- Посмотрите, когда идет ближайший поезд на Кембридж.

- Через сорок минут, сэр.

- Вызовите такси.

- Ждет у подъезда.

- Отлично, - сказал я. - Едем!

Дача Принглей находится в двух милях от Кембриджа по Трэмпингтонской
дороге. Я приехал как раз к обеду.

Я старался держаться весело и беззаботно, чтобы заглушить внутреннюю
тревогу.

Сиппи описывал мне Принглей как самых старомодных людей Англии, и я увидел,
что он прав. Сам профессор Прингль был худой, лысый и унылый старик с одним
бычачьим глазом, а у миссис Прингль был вид женщины, получившей дурные
известия в 1900 году, да так и застывшей в своей скорби. Я уже оправился от
испуга, когда меня представили двум старухам в чепцах.

- Вы, наверно, помните мою маму, - печально сказал профессор, подводя меня
к первой развалине.

- О, да! - пробормотал я, стараясь улыбнуться.

- ...и мою тетю, - вздохнул профессор, точно с каждой минутой дела шли все
хуже и хуже.

- О, да! - пропел я, подходя ко второй развалине.

- Только сегодня утром они вспоминали вас, - вздохнул профессор, теряя
всякую надежду.

Пауза. Глаза обеих развалин устремлены на меня, как глаза призраков у
Эдгара По, и я чувствовал, как исчезает моя жизнерадостность.

- Я помню Оливера, - проскрипела первая руина. - Он был милым ребенком. Как
жаль! Как жаль!

Это было, по ее мнению, весьма тактичное выступление, чтобы подбодрить
молодого гостя.

- И я помню Оливера, - прошамкала вторая руина, смотря на меня так, как
судья смотрел на Сиппи. - Очень шаловливый мальчик! Он мучил мою кошку.

- У тети Джен прекрасная память, несмотря на ее 87 лет, - с печальной
гордостью шепнул профессор.

- Что ты говоришь там? - подозрительно спросила вторая развалина.

- Я сказал, что у вас прекрасная память, - всхлипнул профессор.

- Ага! - она опять грозно взглянула на меня. - Он гонял мою бедную кошечку
по саду и стрелял в нее из лука.

В этот момент из-под кушетки вылезла кошка и приблизилась ко мне. Я
нагнулся, чтобы почесать ей за ухом. Старуха испустила душераздирающий
вопль:

- Держите! Держите его!

Она бросилась вслед с удивительной для ее лет резвостью, подхватила кошку и
яростно посмотрела на меня.

- Я очень люблю кошек, - оправдывался я.

Симпатии присутствующих были явно не на моей стороне. В этот момент в
комнату вошла девушка.

- Моя дочь Элоиза, - сказал профессор скорбно, точно это сообщение
причиняло ему боль. Вам, вероятно, приходилось видеть лица, перед которыми
вдруг столбенеешь. Однажды, играя в гольф в Шотландии, я в отеле столкнулся
с дамой, как две капли воды похожей на мою тетю Агату. А в другой раз я
опрометью вылетел ночью из ресторана, потому что метрдотель был вылитый
дяди Перси. Ну, так Элоиза Прингль была точной копией Гонории Глоссон. Не
помню, рассказывал ли я вам о Гонории, дочери доктора Родрика Глоссона.
Меня хотели на ней женить, и ее отцу пришло в голову, что я интересный
объект для экспериментов с пчелиным ядом. С тех пор при одном воспоминании
о Гонории я просыпаюсь в холодном поту.

- Как поживаете? - растерянно пробормотал я.

- Здравствуйте!

Даже и голос Гонории! Такой же властный, похожий на голос укротительницы
львов. Я попятился назад. Пронзительный визг огласил комнату. За ним
раздался вопль негодования. Я обернулся и увидел, что тетя Джен с воплями
лезет под кушетку, куда скрылась раздавленная мною кошка. Старуха бросила
на меня такой взгляд, что я почувствовал, что мои худшие предположения
начинают сбываться.

К счастью, в этот момент подали обед.

- Дживз, - говорил я вечером, - я человек не робкий, но чувствую, что
ничего хорошего из этого не выйдет.

- Вы недовольны своим визитом, сэр?

- Недоволен, Дживз. Вы видели мисс Прингль?

- Да, сэр, издалека.

- Самое лучшее смотреть на нее издали. Вы хорошо ее рассмотрели?

- Да, сэр.

- Она вам напоминает кого-нибудь?

- У нее удивительное сходство с мисс Глоссон, ее кузиной, сэр.

- Ее кузиной?! Значит...

- Да, сэр, миссис Прингль - урожденная мисс Блаттервик, младшая из двух
сестер. Старшая вышла замуж за сэра Родрика Глоссона.

- Теперь я понимаю причину сходства...

- Да, сэр.

- Сходство поразительное, Дживз, даже голос похож.

- Да, сэр? Я не слышал, как говорит мисс Прингль.

- Не много потеряли, Дживз. Я нахожу, что и самоотверженность имеет свои
границы. Я, пожалуй, вынесу профессора с женой, с двумя развалинами. Но
ежедневно встречаться с мисс Элоизой и вместо вина пить за столом лимонад -
свыше моих сил! Что мне делать, Дживз?

- Я полагаю, что вы должны по возможности избегать общества мисс Прингль,
сэр.

- Я тоже так думаю, - ответил я.

Легко сказать: избегать встреч с женщиной! А если вы живете в одном доме, и
она совсем не хочет избегать встреч с вами, - что тогда? Скоро я заметил,
что она настойчиво ищет моего общества.

Она из той породы девушек, с которыми случайно сталкиваешься на лестнице и
в коридорах. Я входил в комнату, через минуту появлялась и она. Стоило мне
спуститься в сад, она выпрыгивала из-за куста или смущенно поднималась со
скамейки. Через десять дней я чувствовал себя затравленным.

- Дживз, меня затравили! - завопил я.

- Сэр?

- Эта женщина охотится за мной. Я никогда не бываю наедине. Старик Сиппи
ехал сюда изучать кембриджские колледжи, и она меня сегодня утром протащила
сквозь сорок семь колледжей! Днем я отдыхал в саду, и она появилась, как
из-под земли. Вечером она загнала меня в уборную. Право, я не уверен, что,
начав мыться, не обнаружу ее в своей мыльнице.

- Это утомительно, сэр.

- Чертовски утомительно, Дживз. Есть какое-нибудь противоядие?

- В данный момент не имеется, сэр. По всей видимости, мисс Прингль очень
заинтересована вами, сэр. Сегодня утром она задала мне ряд вопросов
касательно вашего образа жизни в Лондоне, сэр.

- Что?

- Да, сэр.

Я в ужасе посмотрел на него. Страшная мысль промелькнула у меня в голове, и
я задрожал, как осиновый лист.

Я вспомнил, что случилось за завтраком. Покончив с котлетами, я откинулся в
кресло передохнуть перед пудингом и вдруг увидел, что Элоиза рассматривает
меня весьма пристально. Тогда я не придал этому значения потому, что пудинг
привлек к себе все мое внимание. Но теперь этот случай показался мне
многозначительным. Да-да, именно такой взгляд был у Гонории Глоссон за
несколько дней до нашей помолвки, взгляд тигрицы, намечающей себе жертву!

- Дживз, знаете что я думаю?

- Сэр?

- Слушайте внимательно, Дживз. Я не хвастун и не покоритель сердец, но
почему-то в моем присутствии девушки начинают усиленно поправлять прическу
и двигать бровями. Но вы же знаете, что я не поднимаю тревоги зря, не
правда ли?

- Да, сэр.

- Но, Дживз, наукой установлено, что есть сорт девушек, питающий слабость к
такому сорту молодых людей, как я.

- Справедливо, сэр.

- Я убежден, что обладаю не меньше, чем пятьюдесятью процентами мозгов,
полагающихся нормальному человеку моего возраста. Мисс Элоиза, на мой
взгляд, имеет свыше двухсот процентов. Что мне делать, Дживз?

- Быть может, это закон природы. Равновесие сил, сэр.

- Возможно. Но это не простая случайность, Дживз.

Так было и с Гонорией Глоссон. Она одна из умнейших девиц. Она
выдрессировала меня, как собачонку.

- По моим сведениям, сэр, мисс Прингль училась еще лучше, чем мисс Глоссон.

- Ну, вот видите! Дживз, она на меня смотрит!

- Да, сэр.

- Я встречаю ее на лестницах и в коридорах!

- В самом деле, сэр?

- Она рекомендует мне книги для чтения.

- Дело плохо, сэр.

- А сегодня за завтраком, когда я погрузился в салат, она заявила, что я не
должен есть салат, потому что в нем такое же количество микробов, как в
дохлой крысе. Каково? Она уже заботится о моем здоровье.

- Полагаю, сэр, что дело серьезно.

Я в отчаянии упал в кресло.

- Что же делать, Дживз?

- Мы должны подумать, сэр.

- Думайте вы один, Дживз. Я не так скор на соображение.

- Я постараюсь, сэр, обдумать все самым внимательным образом и смею
надеяться, что найду выход.

Раз Дживз обещал, я могу быть спокоен. Но все же положение очень серьезно.

На следующее утро мы посетили еще шестьдесят три кембриджских колледжа, и
после завтрака я заявил, что пойду в свою комнату. Забрав книгу и папиросы,
я вылез в окно и спустился в сад по водосточной трубе. Я стремился
пробраться в беседку, где ни одна живая душа не помешала бы мне насладиться
заслуженным отдыхом.

В саду светило солнце, цвели крокусы, и нигде не было видно Элоизы Прингль.
На лужайке резвилась кошка.

Я позвал ее, она большими прыжками бросилась мне навстречу. Я взял ее на
руки и стал чесать ей за ухом. Вдруг раздался страшный крик, и из окна
высунулась тетка

Джен. Последовало общее смятение.

- Ничего, ничего, - пробормотал я, выпустил из рук кошку, которая галопом
понеслась в кусты, и, с трудом поборов искушение запустить кирпичом в ее
хозяйку, продолжал свой путь к беседке.

Только что я успел закурить, как на мою книжку упала тень и передо мной
появилась мисс Элоиза.

- А, вот вы где, - сказала она и, сев рядом со мною, выдернула у меня изо
рта папиросу и выбросила ее за дверь. - Вы всегда курите, - заметила она
тоном молодой невесты. - Я не хочу, чтобы вы курили. Вам вредно.

Потом, вам нельзя сидеть тут без пальто, вы можете простудиться. Ах, вам
необходимо иметь человека, который бы заботился о вас!

- У меня есть Дживз.

- Я его не люблю, - возразила она.

- Почему?

- Не знаю. Я надеюсь, что вы его отпустите.

Я похолодел от страха. Гонория тоже невзлюбила

Дживза и требовала его увольнения.

- Что вы читаете?

Она взяла мою книгу и поморщилась. Книга была детективным романом "Кровавое
преступление". Элоиза перелистала ее.

- Неужели вам нравится такая ерунда? - презрительно сказала она и вдруг
вскрикнула: - Боже мой!

- Что случилось?

- Вы знаете Берти Вустера?

На книге было написано мое имя.

- Да... немного...

- Как это ужасно! Я удивляюсь, что у вас такие друзья. Ведь он круглый
дурак! Он был недолгое время женихом моей кузины Гонории, и свадьба
расстроилась потому, что он оказался полусумасшедшим. Дядя Родрик расскажет
вам об этом. И часто вы с ним встречаетесь?

- Не очень.

- На днях я читала в газетах, что он судился за какой-то скандал на улице.

- Я слышал.

Она посмотрела на меня ласковым материнским взором.

- Он, наверно, дурно влияет на вас. Я хочу, чтобы вы с ним порвали. Вы
сделаете это... для меня?

- Да...

В этот момент старый кот Кутберт, которому, видно, надоело сидеть в кустах,
вошел в беседку и прыгнул ко мне на колени.

Я очень ему обрадовался - все-таки я не совсем с ней наедине.

- Славный кот, - сказал я весело.

- Вы порвете с Вустером? - настойчиво повторила Элоиза.

- Это... не так легко...

- Глупости. Немного силы воли. Дядя Родрик говорит, что это неисправимый
шалопай.

Я бы тоже порассказал кое-что про дядю Родрика, если бы мог.

- Вы очень изменились после нашей. последней встречи, - вкрадчиво сказала
Элоиза и, наклонившись, стала почесывать коту другое ухо. - Помните, когда
мы играли детьми, вы мне говорили, что когда вырастете большой, то сделаете
мне...

- Неужели говорил?

- Как вы мучились, когда я рассердилась и не позволила вам поцеловать меня.

Она явно лгала, но это ничуть не улучшало мое положение. Я отодвинулся и
еще усерднее гладил кота.

И вдруг... Вы знаете, что происходит в театре, если среди спектакля вдруг
крикнут "пожар"? Подобная же паника овладела мною, когда я вдруг
почувствовал, что ко мне прижалось теплое плечо и моей щеки коснулся локон
мисс Элоизы. Очевидно, она собирается вызвать меня на поцелуй!

- Неужели? - хрипло пробормотал я.

- Неужели вы забыли?

Элоиза взглянула мне прямо в глаза. Я поспешил зажмуриться. И когда за
дверями раздался голос старухи: "Отдайте мою кошку!" - я открыл глаза. Тетя
Джен, моя спасительница, глядела на меня так, точно застала меня за
вскрытием живота старого Кутберта.

Я воспользовался замешательством и скрылся. Уже за дверью я снова услышал
голос старухи:

- Он стрелял из лука в моего Тибби!

Что ответила ей Элоиза, я не слышал.

Несколько дней прошли спокойно. Я сравнительно редко видел Элоизу и оценил
стратегические преимущества водосточной трубы перед окном: я редко выходил
из дома другим путем. Мне начинало казаться, что, если так пойдет и дальше,
я как-нибудь дотяну свои три недели. Однажды вечером мистер профессор,
миссис профессорша, обе руины и мисс Элоиза сидели в гостиной. Кот спал на
ковре, канарейка - в своей клетке. Ничто не указывало на то, что этот вечер
будет для меня роковым.

- Отлично, - весело приветствовал я общество.

(Я люблю, чтобы все были веселы, и всегда первый подаю пример.)

Мисс Элоиза вопросительно посмотрела на меня.

- Где вы пропадали весь день? - спросила она.

- После завтрака - в своей комнате.

- В пять вас там не было.

- Да, после работы я пошел прогуляться.

- В здоровом теле здоровый дух, - добавил профессор.

- Вполне понятно, - отозвался я.

- Родрик что-то опаздывает, - вдруг объявила профессорша.

- Какой Родрик? - пробормотал я в ужасе.

- Брат моей жены, сэр Родрик Глоссон, должен сегодня к обеду приехать, -
подтвердил печально профессор. - Он завтра читает лекцию в Кембридже.

Не успел я прийти в себя, как дверь распахнулась.

- Сэр Родрик Глоссон, - доложила горничная.

И он вошел.

У доктора Глоссона огромный лысый череп и глаза навыкате, никогда не
сужающиеся до нормальной величины. Неудивительно, что он внушает мне ужас.

Сначала он меня не заметил. Он поздоровался с профессором и профессоршей,
расцеловал Элоизу и почтительно склонился перед развалинами.

- Боюсь, что я запоздал, - сказал он. - В дороге случилась поломка, и мой
шофер...

Вдруг он увидел меня и слегка вскрикнул от изумления.

- Это... - слабо начал профессор, намереваясь представить меня.

- Я уже знаком с мистером Вустером.

- Это, - тянул свое профессор, - племянник мисс

Сипперлей - Оливер. Вы помните мисс Сипперлей?

- То есть как это? - пролаял сэр Родрик. Постоянная возня с сумасшедшими
выработала в нем резкость. - Что вы говорите о мисс Сипперлей? Это Бертрам
Вустер.

Профессор удивленно уставился на меня. За ним - все остальные.
Пренеприятное положение!

- Дело, видите ли, в том...-начал я.

- Он нам представился как Оливер Сипперлей, - заявил профессор.

- Подойдите, молодой человек! - скомандовал сэр Родрик. - Насколько я
понял, вы явились сюда, выдавая себя за племянника старого друга семьи?

- Видите ли... - промямлил я.

Сэр Родрик смерил меня с головы до ног пронзительным взглядом.

- Он ненормален! Сумасшедший! - изрек он. - Я это сразу увидел.

- Что он сказал? - проскрипела тетя Джен.

- Родрик сказал, что молодой человек - сумасшедший, - крикнул ей в ухо
профессор.

- Ага, - закивала она головой. - Я тоже так думала.

Он лазит по трубам.

- По трубам?

- По трубам. Я не раз его видела.

Сэр Родрик свирепо засопел.

- Он должен быть под наблюдением врача. Его нельзя оставить на свободе!
Сегодня он лазит по водосточным трубам, а завтра убьет человека.

Я не выдержал. Я должен объясниться! Все равно Сиппи пропал!

- Позвольте мне объяснить... Сиппи просил меня поехать.

- Что вы хотите сказать?

- Он не мог поехать сам, потому что сидит в тюрьме из-за полицейского шлема.

Было нелегко убедить их в правдивости моей истории, и, даже убедив их, я
все же заметил, что наши отношения испорчены навсегда. Я поспешил удалиться.

- Дживз, - сказал я, - все пропало.

- Сэр?

- Они знают, кто я.

- Остается только сделать последний шаг, сэр.

- Какой еще шаг?

- Увидеться с мисс Сипперлей, сэр.

- Зачем?

- Я полагаю, сэр, что лучше вам самому предупредить ее о случившемся,
прежде чем она услышит об этом в превратном освещении. Вы должны сделать
все, что в ваших силах, для бедного мистера Сипперлея.

- Да, конечно... Если вы думаете, что так лучше...

- Я надеюсь, что мисс Сипперлей сменит гнев на милость.

- Вы думаете?

- Да, сэр. Нужно только проехать сто пятьдесят миль. Я уже заказал
автомобиль, сэр.

Быть за полтораста миль от профессора, от развалин, особенно от мисс
Элоизы! Какое счастье!

Паддок, Беклей-на-Муре, находится почти рядом с деревней. На следующее
утро, после завтрака в деревенской гостинице, я отправился туда. Две недели
пребывания у мисс Элоизы закалили меня. И потом, какова бы ни показалась
мисс Сипперлей, она все же не сравняется с сэром Родриком Глоссоном!

В саду ,я заметил старушку с лейкой и направился прямо к ней.

- Мисс Сипперлей? - спросил я.

- Кто вы такой?

- Вустер. Друг вашего племянника Оливера. Я привез известие о нем.

- Что с ним случилось?

Дело, очевидно, приближалось к развязке, и требовалась особая осторожность.

- Должен предупредить вас, что это тяжелое известие, - осторожно начал я.

- Оливер болен?

Она испугалась, следовательно, в ней остались человеческие чувства.

- О, нет, он не болен. Но с ним случилось маленькое несчастье. Он в тюрьме.

- Где?

- В тюрьме.

- В тюрьме?

- Увы, по моей вине. Мы гуляли по улице в ночь университетских гонок, и я
посоветовал ему снять шлем с полисмена.

- Не понимаю...

- Ему это показалось забавным. Он сорвал шлем с полисмена и подрался с ним.

- С полисменом?

- Он ударил его в живот.

- Мой племянник Оливер... Полисмена?.. В живот?

- Да, в живот. А наутро судья присудил его на тридцать дней без замены
штрафом.

Я ожидал, что старуха рассердится, но вместо этого она вдруг принялась
хохотать, как сумасшедшая. Хорошо, что сэр Родрик находился за полтораста
миль отсюда. Иначе он запрятал бы ее в сумасшедший дом.

- Вы очень огорчены? - осторожно спросил я.

- Огорчена? В жизни моей не слышала такой уморительной штуки! Я им горжусь.

- Чудесно...

- Если бы каждый молодой человек бил полисмена в живот, Англия стала бы
лучшей страной в мире.

- Дживз, - сказал я, возвратившись в гостиницу. - Все в порядке. Но я никак
не пойму, почему так случилось.

- А что произошло у мисс Сипперлей, сэр?

- Я ей рассказал, что Сиппи попал в тюрьму, а старуха стала хохотать и
объявила, что гордится своим племянником.

- Мне кажется, я могу объяснить эксцентричное поведение мисс Сипперлей,
сэр. Мисс Сипперлей только что имела столкновение с здешним констеблем,
сэр, и теперь она питает предубеждение против полиции вообще.

- Вот как? Почему же?

- Констебль за последние десять дней составил не меньше трех протоколов на
мисс Сипперлей: за быструю езду, за прогулку с собакой без ошейника, за
невычищенные дымоходы. Мисс Сипперлей возмущена поведением констебля и
теперь ненавидит всю полицию.

- Удивительно повезло, Дживз.

- Да, сэр.

- Откуда вы все это знаете?

- От самого констебля, сэр. Это мой кузен.

- Дживз! Это вы все устроили! Вы его подкупили?

- О, нет, сэр. Но на прошлой неделе, в день рождения я сделал ему маленький
подарок. Я всегда любил Эгберта.

- Сколько?

- Около пяти фунтов, сэр.

Я полез в карман.

- Получите. И еще пять за вашу находчивость.

- Очень благодарен, сэр.

- Дживз, вы необыкновенный человек. Кстати, вы ничего не будете иметь
против, если я немного попою на радостях?

- Пожалуйста, сэр.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. ЖАСМИННЫЙ ДОМИК.

Джемс Родмен выколотил пепел из трубки и некоторое время сидел молча,
задумчиво уставившись на огонь. Потом почесал за ушами у своего пса
Вильяма, лежавшего на ковре, набил трубку и снова закурил. Огонек спички
озарил на мгновение его мужественное лицо. За окном шумел ветер и потоками
лил дождь.

- Вы верите в привидения? - вдруг спросил он.

- Верю ли я в привидения?

- Да.

- Нет, не верю.

- Я, может быть, неудачно выразился. Верите вы, например, в заколдованные
дома? Верите ли вы в то, что злое влияние может тяготеть над определенным
местом, угнетая живущих там?

- Нет, не верю.

Джемс недовольно посмотрел на меня.

- Разумеется, - продолжал я, - все мы читали таинственные рассказы о
привидениях и...

- Я говорю не о рассказах, - конечно, их тысячи.

Десятки авторов кормятся привидениями.

- Видите ли, однажды я действительно встретил человека, который слышал...

- А я однажды жил в таком заколдованном доме, - прервал меня Джемс.

У Джемса Родмена большой недостаток: он не умеет и не любит слушать.
Вероятно, это профессиональное свойство: Джемс пишет детективные романы и
не терпит противоречий, как и его герои.

- Это удовольствие, - продолжал Джемс, - стоило мне пяти тысяч фунтов. То
есть я пожертвовал этой суммой, чтобы только не жить там. Я вам рассказывал
о моей тетке Лейле, которая писала сентиментальные романы?

- Ведь она умерла, Джемс, а о мертвых...

- Знаю, что умерла. Я совсем не собираюсь порочить ее память.

Я успокоился. Прежде Джемс весьма недвусмысленно отзывался о тетке и ее
романах. Его раздражала сентиментальность Лейлы Мэй-Пикней, которая так
нравится огромному кругу ее читателей. У Джемса строгие взгляды на
литературу, он утверждает, что талант не смеет снижаться до сентиментальных
любовных историй и должен оперировать, главным образом, револьверами,
украденными документами, трупами с перерезанными горлами и так далее.

Я сам никогда не читал произведений покойной мисс Пикней, но знаю, что она
была самой плодовитой писательницей и считалась маститой. Критики, давая
отзыв о ее новой книге, обычно ставили заголовок: Опять

Пикней, а иногда даже в более угрожающей форме:

Опять Пикней!!! - а однажды (дело, помнится, шло о романе "Любовь, которая
побеждает") один литературный критик всю оценку книги выразил двумя
словами: "О, Боже!"

- Я хотел вам рассказать, но вы меня невежливо прервали, - продолжал Джемс.
- Когда тетка Лейла умерла, я узнал, что она оставила мне пять гысяч фунтов
и дом в деревне, где она провела последние двадцать лет своей жизни.

Он замолчал.

- Очень мило с ее стороны, - пробормотал я.

- Двадцать лет, - повторил Джемс. - Запомните это обстоятельство: целых
двадцать лет! А в год она писала два романа и двенадцать рассказов, кроме
постоянного отдела "Советы молодым девушкам" в одном ежемесячнике. Другими
словами, сорок романов и не менее двухсот сорока рассказов, написанных под
кровлей ее виллы "Жасминный домик".

- Поэтичное название, - заметил я.

- В завещании было сказано, что я должен прожить в нем год безвыездно и в
дальнейшем - по шести месяцев в году. Не выполнив этого условия, я не
получил бы пяти тысяч.

- Забавное завещание, - задумчиво заметил я, - я иногда хотел бы быть
богатым, чтобы поизмываться всласть над наследниками.

- Это не издевательство, тетка была в здравом уме. Она верила в
благодетельное влияние окружающей обстановки. И придумала эту штуку, чтобы
вытащить меня из Лондона. Она всегда говорила, что городская жизнь делает
мой характер мрачным и угрюмым. Вообще она не любила моего жанра.

- Знаю.

- Так вот я отправился в "Жасминный домик". Я вам расскажу всю эту историю
по порядку.

...Первое впечатление Джемса от коттеджа "Жасминный домик" было очень
благоприятным. Маленький старомодный домик в запущенном зеленом саду, с
красной черепичной кровлей, тенистые дубы, пение птиц и веранда, обсаженная
розами, - идеальная обстановка для писателя. В такой обстановке тетка могла
писать свои сентиментальные романы.

Джемс чувствовал себя отлично. Он перетащил сюда книги, трубки и ракетки
для гольфа и с головой ушел в работу, заканчивая свою лучшую вещь под
названием "Тайна девяти".

И вот однажды в прекрасный летний полдень он сидел в своем кабинетике и
выстукивал на пишущей машинке.

Он заложил новый лист бумаги, тщательно раскурил трубку и быстро застучал:

"На мгновение Лестер Гэдж подумал, что он ошибся. Потом снова послышался
стук, легкий, но настойчивый: кто-то постучал в дверь.

Его губы сложились в суровую складку. Легко и быстро, как пантера, он
шагнул к столу, бесшумно открыл ящик и вынул свой автоматический револьвер.
После приключения с отравленной иглой он держался настороже.

В мертвой тишине он на цыпочках приблизился к двери, потом резко распахнул
ее, подняв револьвер.

На пороге стояла самая очаровательная девушка, которую он когда-либо видел.
Девушка из сказки. Минуту она смотрела на него с нежной улыбкой. Потом
погрозила ему хорошеньким пальчиком.

- Вы, наверно, забыли меня, мистер Гэдж, - сказала она с лукавой
строгостью..."

Джемс тупо уставился на бумагу. Он был озадачен. Он вовсе не думал писать
ничего подобного. Он никогда не допускал девушек в свои романы. Он
утверждал, что для детективного романа героини совершенно не нужны. Женщины
только разжижают действие, флиртуют с героем и отвлекают его от дела.

Вдруг девушка появилась в его романе. Да еще какая: с интригующей улыбкой и
хорошеньким пальчиком! Странно!

Джемс заглянул в черновой план рассказа. Там было сказано, что за дверью
находился умирающий человек, который прохрипел: "Жук... жук! Скажите
Скотланд-Ярду, что голубой жук..." и умер на ковре, оставив Лестера Гэджа в
некотором недоумении.

Джемс разорвал листок, написал новый и накрыл машинку колпаком. Снаружи
послышался лай Вильяма.

Единственным мрачным пятном в райской жизни Джемса являлся ужасный пес
садовника - Вильям. Он приводил Джемса в ярость. У него была странная
привычка приходить и лаять под окном, когда Джемс работал. Джемс терпел
этот лай некоторое время, потом, доведенный до бешенства, подходил к окну:
на дорожке обычно стоял пес, держа в зубах камень, и вопросительно
поглядывал на Джемса.

Вильям вообще имел привычку таскать в зубах камни: в первый день после
приезда Джемс в припадке умиления бросил ему камень. С тех пор Джемс не
бросал камней Вильяму, но усеял всю дорожку самыми разнообразными
предметами, начиная со спичечных коробок и кончая гипсовой статуэткой
Иосифа, пророчествующего перед фараоном. Но, несмотря на это, Вильям
регулярно являлся под окно.

Лай действовал на Джемса гораздо сильнее, чем стук в дверь на Лестера
Гэджа. Тихо, как пантера, он шагнул к камину, снял с полочки китайского
божка с надписью "Привет из Клактона" и подкрался к окну.

В это время снаружи донесся чей-то голос:

- Тубо! Прочь с дороги! - и короткий визгливый лай, совершенно не похожий
на лай Вильяма. Вильям был какой-то помесью - овчарки, сеттера, бультерьера
и дворняжки и лаял басом, как большой цепной пес.

Джемс высунулся в окно. На веранде стояла девушка в голубом платье, держа
на руках маленькую белую собачонку, спасавшуюся от невоспитанного Вильяма,
который вообще считал, что все в мире создано для его пасти: кость, сапог,
палка, камень, шина велосипеда - Вильям не делал между ними большого
различия. Он даже предпринимал тщетные попытки сгрызть останки гипсового
Иосифа, проповедующего перед фараоном. Сейчас Вильям явно намеревался
растерзать собачонку.

- Вильям! - крикнул Джемс.

Пес покосился на него, помахал хвостом и настойчиво продолжал наседать на
девушку.

- Ах! - воскликнула девушка. - Этот пес напугал бедняжку Тото.

Джемс выскочил в окно, отогнал Вильяма и очутился перед девушкой.

Она стояла на террасе, обвеваемая легким ветерком, пропитанным сладким
запахом жасмина. Из-под платка выбивался золотой локон, большие синие глаза
блестели на свежем, румяном личике. Но Джемс был плохой ценитель красоты,
особенно женской.

- Вы кого-нибудь ищете? - спросил он.

- Вот этот самый дом! Я не хочу беспокоить вас, но мне так хотелось бы
взглянуть на ту комнату, где мисс Пикней творила свои чудные романы. Ведь
здесь жила мисс Лейла Мэй-Пикней?

- Да, я ее племянник Джемс Родмен.

- А меня зовут Роза Мейнард.

Джемс провел девушку в дом. Она вскрикнула от восхищения, попав в столовую.

- О, как здесь чудесно! Значит, здесь она писала?

- Да.

- Ах, как вы бы могли прекрасно работать здесь, будь вы тоже писателем.

Джемс был невысокого мнения о литературном вкусе женщин, но эти слова
задели его за живое.

- Я писатель, - холодно ответил он. - Пишу детективные рассказы.

- Я не читаю детективных рассказов, - ответила девушка.

- Вероятно, - еще холоднее продолжал Джемс, - вы любите тот сорт
беллетристики, что фабриковала моя почтенная тетушка.

- Ах! Я так люблю ее романы! - в экстазе всплеснула руками девушка. - А вы?

- Не сказал бы этого.

- Не может быть!

- Чересчур сладко, - сурово произнес Джемс. - Сентиментально.

Девушка удивилась.

- Что вы! Ее романы взяты прямо из жизни. Я вас не понимаю.

Они шли по дорожке сада. Джемс отворил для нее калитку, и она вышла на
дорогу.

- В романах тети молодые люди претерпевают тысячи треволнений и в конце
концов женятся.

- Вы говорите о "Запахе цветка", где Эдгар спасает тонущую Мод?

- Я говорю вообще о всех теткиных книгах, - он с любопытством посмотрел на
нее. Он нашел разгадку мучившей его тайны. С того момента, как он увидел
девушку впервые, она ему казалась странно знакомой. И теперь он понял... -
Да ведь вы сами - вылитая героиня теткиных романов! Именно таких девушек
она любила описывать.

Глаза Розы заблестели.

- Неужели вы в самом деле так думаете? Вы знаете, я то же самое
почувствовала, увидев вас! Вы сами - типичный герой романа мисс Пикней!

- О, что вы говорите! - возмутился Джемс.

- Нет, в самом деле! Я поняла это, когда вы выскочили через окно. Вы были
так похожи на Клода Мастерсона из "Девушки с гор".

- Не читал, - мрачно ответил Джемс.

- Он был очень сильный и храбрый, с глубокими, темными, мрачными глазами.

- Если уж все должно идти по теткиным романам, то сейчас вас должен сбить с
ног автомобиль, а я должен отнести вас в дом, уступить вам свою...
Берегитесь! - вдруг закричал он.

Но было уже поздно. Она лежала у его ног жалким комочком батиста, кружев и
шелка, а за угол заворачивал огромный хрипящий мотор. Из него высунулся
толстый, краснолицый джентльмен в меховой куртке. Он обнажил голову, - о,
нет, не жестом сожаления к своей жертве! - он прикрывал номер машины.

Собачонка Тото, к сожалению, осталась жива.

Джемс отнес девушку в дом и положил на кушетку в столовую. Потом позвонил,
появилась румяная экономка.

- Пошлите за доктором! - скомандовал Джемс.-

Несчастный случай.

Экономка склонилась к девушке.

- Ах, бедняжка, бедняжка! - прошептала она. - Какая красавица!

Пришлось послать садовника за доктором Брэди. Явился доктор и после долгого
осмотра сообщил:

- Кости не поломаны, но много ссадин на нежной коже. И конечно, испуг. Она
должна побыть здесь некоторое время, Родмен. Ей вредно двигаться.

- Оставаться здесь? Немыслимо, неприлично, неудобно!

- Ваша экономка будет присматривать за ней.

Доктор подмигнул. Он был мужчиной средних лет с бачками.

- Хорошенькая девушка, Родмен?

- Я тоже так думаю.

- Красавица. Дочь феи...

- Что? - воскликнул Родмен. Он знал доктора Брэди как совершенно
непоэтичного человека. Единственно, чем вдохновлялся доктор, это вопросами
пищеварения.

- Дочь феи. Нежное, чудное создание. Когда я взглянул на нее, Родмен, сам
чуть не влюбился. Ее маленькая ручка лежала на ковре, как белая лилия на
поверхности воды, а ее большие, красивые глаза с надеждой смотрели на меня,
точно...

И доктор Брэди побрел по саду, бормоча выдержки из поэтов, а Джемс с ужасом
смотрел ему вслед.

Через неделю мистер Эндрю Мак-Киннон, старший компаньон известной фирмы
"Литературное агентство Мак-Киннон и Гух", сидел у себя в конторе на
Чансери - Лейн, глубоко задумавшись над телеграммой. Потом он позвонил.

- Попросите мистера Гуха зайти ко мне.

И снова задумался.

- Мистер Гух, - сказал он вошедшему компаньону, - я только что получил от
Родмена любопытную телеграмму. По-видимому, он хочет видеть меня и просит
приехать к себе.

Мистер Гух прочел телеграмму.

- Написано под влиянием сильного возбуждения, - согласился он. - Удивляюсь
только, почему он сам не едет сюда, если ему так нужно вас видеть.

- У него очень серьезная работа. Он кончает роман для издательства "Проддер
и Виггс". Ну, что же, погода прекрасная. Если вы присмотрите за конторой, я
поеду к нему позавтракать.

На перекрестке дорог, приблизительно в миле от "Жасминного домика",
Мак-Киннон увидел на краю шоссе жестикулирующую фигуру и приостановил
автомобиль.

- Доброе утро, Родмен!

- Наконец-то вы приехали! - ответил Джемс. Он показался агенту худее и
бледнее обыкновенного. - Может быть, мы пройдемся пешком? Мне нужно с вами
серьезно поговорить.

Мак-Киннон согласился, и Джемс при виде его сильной, уверенной фигуры
почувствовал некоторое облегчение. Мак-Киннон был угрюмый плотный человек;
при встрече с ним редакторы смущенно теребили галстуки и соглашались на все
его условия. Эндрю Мак-Киннона никак нельзя было заподозрить в
сентиментальности. Тщетно расточали ему поэтессы и романистки свои улыбки.
Он оставался холоден и непоколебим.

- Ну-с, Родмен, - сказал Мак-Киннон. - Проддер и

Виггс приняли ваши условия. Я хотел вам об этом написать, но получил вашу
телеграмму. Пришлось-таки мне с ними повозиться, но мы сошлись на двадцати
процентах с первого издания, двадцати пяти - со второго и двухстах фунтах
аванса в день выхода из печати.

- Хорошо, - рассеянно сказал Джемс. - Хорошо. Кстати, Мак, вы помните мою
тетку, мисс Лейлу Мэй -Пикней?

- Еще бы, я всю жизнь был ее агентом.

- Тогда вы должны знать, что за дребедень она писала.

- Автор, - нравоучительно сказал агент, - который получает двадцать тысяч в
год, дает товар, а не дребедень.

- Ну, словом, вы знаете ее?

- Еще бы.

- Умирая, она оставила мне пять тысяч и виллу "Жасминный домик", где я
теперь и живу. Мак, вы верите в заколдованные дома?

- Нет.

- А вот я утверждаю, что "Жасминный домик" заколдован.

- Вашей теткой? - удивился Мак-Киннон.

- Да, насыщен ее влиянием! Над этим местом тяготеет заклятие... миазмы
сентиментальности. И всякий, входящий туда, пропитывается насквозь этими
ядовитыми испарениями.

- Какая ерунда!

- Вовсе не ерунда!

- Неужели вы серьезно верите, что...

- Хорошо, как вы относитесь к такому факту? Каждый раз, когда я сажусь
писать, немедленно появляется девушка.

- В комнате?

- В романе, черт подери!

- Да, да, Родмен, - покачал головой Мак-Киннон, - для вашего романа девушки
определенно вредны. Они обесцвечивают все действие.

- Сам знаю. И вот мне ежедневно приходится изгонять оттуда это ужасное
существо. Мак. Смазливая девчонка с гнусной улыбкой! Сегодня утром она
пыталась залезть в колодец, куда таинственный прокаженный запрятал Лестера
Гэджа.

- Быть не может!

- Факт! Мне пришлось переписать три страницы, чтобы избавиться от нее.
Известно ли вам. Мак, что в настоящее время я окружен нитями дьявольского
заговора всех романов, когда-либо написанных моей, к счастью, покойной
теткой? С каждым днем, по мере продвижения моей книги, я все яснее и яснее
вижу, что у нее обязательно будет благополучный конец! Неделю назад у моих
дверей автомобиль сшиб девицу, и мне пришлось поместить ее у себя. И с
каждым днем я все больше убеждаюсь, что рано или поздно я попрошу ее выйти
за меня замуж!

- Не делайте этого! - возопил Мак-Киннон, убежденный холостяк. - Вы слишком
молоды для женитьбы.

- Как Мафусаил, - ответил Родмен. - Но все равно я знаю, что этим дело
кончится. Миазмы проклятого дома пропитали меня. Я не могу сопротивляться
той злой силе, что ведет меня к гибели. Сегодня утром, например, я
обнаружил, что целую ее собачонку!

- Что вы говорите?

- Правда! Конечно, я ее немедленно бросил. А вчера я промок до нитки,
собирая букет цветов для девицы.

- Родмен!

- Факт! Я положил букет у ее дверей и побрел вниз, дергая себя за волосы,
не понимая, как это случилось. В передней наскочил на румяную экономку. Она
благосклонно смотрела на меня, и черт меня побери, если она не бормотала:
"Пошли, Господи, счастья влюбленным!"

- Почему вы не уедете отсюда?

- Тогда я потеряю пять тысяч.

- Гм, - задумчиво сказал Мак-Киннон.

- Очевидно, эманации теткиных мыслей впитались во все предметы и в стены
дома и давят и порабощают волю всякого, кто туда попадает. Здесь,
несомненно, какое-то четвертое измерение. Мак.

Мак-Киннон презрительно улыбнулся.

- Ерунда, - сказал он. - Просто вы заработались, дружище! Вот вы увидите,
что ваша отравленная атмосфера на меня никак не подействует.

- Потому-то я и просил вас приехать. Я надеюсь, что вы разрушите наваждение.

- Постараюсь, - обещал Мак-Киннон.

За столом Мак-Киннон мало говорил - он вообще был молчалив во время еды.
Джемс замечал, что он украдкой посматривает на девушку, которая уже
поправилась и могла спускаться в столовую, но он ничего не мог прочесть на
хмуром лице агента. Солидность и невыразительность его лица, однако,
внушали еще надежду Джемсу.

- Ах, право, вы мне принесли облегчение, - говорил

Джемс, провожая агента через сад. - Я чувствую, что могу положиться на ваш
здравый смысл. Атмосфера дома изменилась после вашего визита.

Мак-Киннон с минуту молчал, погруженный в собственные мысли.

- Родмен, - сказал он, влезая в автомобиль.-

Я думал над вашим предложением - ввести в "Тайну девяти" любовную интригу.
Я думаю, что вы правы! Для романа она необходима. В конце концов, что в
мире выше любви? Ах, любовь, Родмен, самое прекрасное слово во всем
словаре! Родмен, введите туда чудную чистую девушку, и пусть она выходит
замуж за Лестера Гэджа.

- Ну, это дудки, - мрачно ответил Джемс. - Если она влезет в роман, то я
дам ей в мужья таинственного прокаженного, и никого другого! Но, Мак, я вас
не понимаю...

- Ах, Родмен, эта девушка покорила меня! - вздохнул Мак-Киннон (Джемс с
ужасом увидел, что на его бесстрастных глазах выступили слезы умиления). -
Ах, я видел ее, сидящей под розами, окруженную ароматом жасмина.
Беззаботные птички весело пели, и ласковое солнце освещало ее милое личико.
Бедняжка! - бормотал Мак, вытирая глаза. - Несчастная девушка! Родмен, - и
его голос дрогнул,-я... решил, что мы жестоко обошлись с Проддером и
Виггсом. У Виггса только что оправилась от болезни жена. Друг мой, можем ли
мы притеснять человека, у которого такое горе? Нет, я возьму обратно
договор и переделаю его на двенадцать процентов и без аванса.

- Что?

- Но вы на этом не потеряете, Родмен, нет, нет, вы не будете в убытке! Я
отказываюсь от своего вознаграждения. Бедная, бедная девушка!

Автомобиль тронулся. Мак-Киннон, сидя на заднем месте, сморкался.

- Все кончено! - сказал Джемс.

Вникните в его положение. Вы, читатель, может быть, счастливый семьянин и
не поймете всю силу инстинкта самосохранения, являющегося в минуты
опасности у заядлого холостяка.

У Джемса был панический, врожденный ужас перед браком. Еще в молодости он
приобрел ряд холостяцких привычек, у него образовался прочный холостяцкий
уклад, и он боялся, что к концу первой же недели медового месяца женщина
разобьет вдребезги весь его привычный образ жизни.

Джемс любил завтракать в постели. Позавтракав, он курил и стряхивал пепел
на ковер. Какая жена станет это терпеть?

Джемс привык проводить день в костюме для тенниса и туфлях. Какая жена
упустит случай нарядить мужа в тугой крахмальный воротник, узкие ботинки и
визитку?

Судьба издевалась над Джемсом, грозя ему костлявым пальцем. Мисс Роза
теперь вставала с постели и целыми днями просиживала в кресле на залитой
солнцем веранде, и Джемс должен был читать ей вслух, больше стихи,
старомодные, сентиментальные стихи о любви.

Погода стояла великолепная. Жасмин отравлял воздух на милю кругом своим
сладким ароматом; розы на веранде цвели, птицы пели, каждый вечер
заканчивался великолепным заходом солнца. Природа старалась вовсю, в ущерб
бедняге Родмену.

Наконец Джемс не выдержал и, поймав доктора Брэди после очередного визита,
поставил вопрос ребром:

- Когда она сможет уехать?

Доктор похлопал его по плечу:

- Не скоро, Родмен, - сказал он тихим голосом заговорщика, - не
беспокойтесь. Ей нельзя двинуться в течение... ну, скажем, нескольких
недель...

- Недель?! - воскликнул Джемс.

- Да, недель... Если хотите, то и месяцев, - доктор игриво ткнул Родмена в
живот. - Желаю вам удачи, молодой человек.

Джемс испытал легкое облегчение, когда доктор споткнулся о Вильяма,
растянулся и поломал стетоскоп.

В саду Джемс встретил экономку.

- Барышня хочет говорить с вами, сэр, - сообщила она, улыбаясь и потирая
руки.

- Со мной? - мрачно спросил Джемс.

- Ах, сэр, какая она красавица! Как птичка с переломанным крылышком, сидит
она на веранде, и ее глазки блестят, как...

- Молчать! - завопил Родмен.

Увидев девушку, Джемс стал думать о том, как глубоко он ее ненавидит. Но
тщетно! Какая-то сила приказывала ему: "Подойди и возьми ее маленькую белую
ручку! Прошепчи на ее розовое ушко нежные слова, от которых зальется
румянцем ее чудное личико". Джемс отер пот со лба, вздохнул и сел.

- Миссис... как ее... ну, экономка сказала, что вы хотите меня видеть?

Девушка кивнула головой.

- Я получила письмо от дяди Генри. Я написала ему обо всем, что со мной
случилось, и он приезжает сюда завтра утром.

- Дядя Генри?

- Да, я его зову так, но он мне не родственник. Он мой опекун. Они с отцом
служили в одном полку, и отец, раненный на афганской границе, умирая на
руках у дяди Генри, просил его позаботиться обо мне...

Джемс поднял голову. Давно когда-то он имел неосторожность пробежать теткин
роман "Завещание Руперта", и в этой книге...

- Я с ним помолвлена, - спокойно добавила девушка.

- О! - застонал Джемс.

- Что с вами?

- Ничего, продолжайте.

- Отец хотел, чтобы он женился на мне.

- Это так трогательно с его стороны. Очень, очень разумно! - горячо
поддержал Джемс.

- Но теперь, - продолжала девушка тихо, - я заколебалась.

- Не надо колебаться! - возбужденно говорил Джемс.-

Вы должны уважать предсмертную волю отца. Так вы говорите, что он приедет
завтра утром? Великолепно, великолепно! К завтраку, я полагаю? Превосходно!
Велю приготовить все к его приезду.

На следующее утро Джемс вышел в сад покурить. Все складывалось как нельзя
лучше. Он закончил "Тайну девяти" и послал ее Мак-Киннону, и теперь у него
зарождался новый сюжет: человек с половиной лица живет в таинственном
подземелье и терроризирует Лондон страшными преступениями. И самое страшное
то, что всех его жертв находят в ужасном виде: пол-лица отрублено...

Вдруг до его слуха донесся визг. Он пробрался сквозь кусты к реке и
наткнулся на экономку.

- О, сэр!

- Что случилось? - сердито спросил Джемс.

- О, сэр!

- Что случилось?

- Собачка упала в реку, сэр.

- Так что же?

- О, сэр, она утонет!

Джемс пошел за нею, снимая на ходу куртку. Он говорил себе мысленно:

- Я ненавижу собак вообще, а эту в частности.

Я выловлю ее сачком. Только осел из теткиного романа стал бы бросаться в
реку, чтобы...

Однако он бросился в реку. Тото, испуганный всплеском, быстро поплыл к
берегу, но Джемс оказался проворнее. Крепко схватив Тото за шиворот, он два
раза окунул его в воду, потом выбрался на берег и понес чихающую собачонку.
Экономка еле поспевала за ним.

Девушка сидела на веранде. За ней высилась высокая фигура человека с
добрыми глазами и седеющими волосами. Экономка завопила:

- О, мисс! Тото! Собачка! Он спас собачку, мисс! Он бросился в воду и спас
ее!

Девушка взволновалась.

- Очень любезно с вашей стороны, клянусь Георгом! - воскликнул военный.

Девушка очнулась.

- Дядя Генри, это мистер Родмен. Мистер Родмен, - мой опекун, полковник
Картерет.

- Очень рад познакомиться с вами, сэр, - сказал полковник, поглаживая усы.
Его честные голубые глаза сияли. - Вы совершили галантный поступок, сэр.

- Вы такой смелый, - прошептала девушка.

- Я такой мокрый, - сказал Джемс и побежал наверх переодеваться.

К завтраку девушка не вышла, и Джемсу пришлось занимать полковника. Джемс,
впервые разыгрывавший роль хозяина, старался развлечь его разговорами о
гольфе, кубистической живописи, чехословацкой проблеме, о современной
музыке, о фокстроте, гидротерапии как средстве против ревматизма, о погоде,
но в ответ получал лишь молчаливые кивки. Иногда полковник поглаживал усы,
точно желал что-то сказать, но только покрякивал. Один раз, потянувшись за
горчицей, Джемс украдкой взглянул на него и заметил, что тот упорно на него
смотрит.

После завтрака они закурили папиросы в полном молчании.

- Родмен, - неожиданно сказал полковник, - я хотел бы поговорить с вами.

- О чем? - удивился Джемс.

- Родмен, - продолжал полковник. - Или, вернее, Джордж. Могу я называть вас
Джорджем?

- Пожалуйста, если хотите, - вежливо ответил Джемс. - Хотя, собственно,
меня зовут Джемс.

- Джемс. Разве это не одно и то же, черт побери?

Итак, Джемс, я хочу с вами поговорить. Говорила ли вам мисс Мейнард, - я
хочу сказать. Роза, - относительно меня... относительно наших, так сказать,
отношений.

- Она говорила, что вы помолвлены.

У полковника дрогнули губы.

- И больше ничего?

- Ничего.

- Джемс, пока вы переодевались наверху, она сказала мне, - ах, она так
волновалась, бедное дитя! - она сказала, что хотела бы расторгнуть нашу
помолвку.

Джемс побледнел и привстал.

- Неужели? - пробормотал он.

Полковник кивнул головой. Он смотрел в окно, и в его глазах угадывалось
страдание.

- Но это же бессмыслица! - возмутился Джемс.-

Она не может, не смеет так легко отказываться! Я хочу сказать - это
нехорошо с ее стороны.

- Ах, не жалейте меня, мой мальчик.

- Но почему она так поступила?

- Ее глаза сказали мне все.

- Глаза?

- Да. Когда она смотрела на вас на веранде, а вы стояли перед ней, как юный
герой, только что спасший жизнь ее любимой собачки. Вы завоевали ее сердце,
мой мальчик...

- Нет, послушайте! - запротестовал Джемс. - Вы говорите вздор! Разве может
женщина полюбить мужчину только потому, что он спас ее собачонку?

- Конечно, - ответил полковник. - Разве этого мало? Совершенно достаточно
для девушки. Ах, это старая история. Юность тянет к юности. Я уже почти
старик: я должен был это предвидеть.

- Да вы вовсе не старик.

- Да, да!

- Нет, нет!

- Да, да!

- Не говорите "да, да"! - завопил Джемс, хватаясь за голову. - И ей нужен
добрый, положительный муж средних лет, чтобы любить и беречь ее.

Полковник благодарно улыбнулся и покачал головой.

- Это донкихотство, милый мой. Очень мило с вашей стороны так говорить, но
- нет, нет!

- Да, да!

- Нет, нет! - полковник крепко пожал руку Джемсу и пошел к двери. - Вот
все, что я хотел сказать вам. Том.

- Джемс.

- Джемс. Идите к ней, и пусть воспоминания о разби-

тых мечтах старика не тревожат вашего доброго сердца.

Я старый солдат, закаленный в боях. Но мне лучше оставить вас... лучше
побыть в одиночестве. Если я вам буду нужен, вы найдете меня в малиннике.

У двери полковник остановился, улыбнулся своей доброй, страдальческой
улыбкой, вздохнул и вышел.

Джемс вылетел из столовой, схватил шляпу и палку и пошел по саду. Голова
его пылала. Ах, тетка, тетка! Это совсем в ее духе: пожилой опекун,
отказывающийся от личного счастья в пользу молодого человека. Но с какой
стати он, Джемс, должен быть козлом отпущения? Почему именно он должен
пасть жертвой заколдованного коттеджа?

Джемс решил воздержаться от всяких действий. Пассивность - и больше ничего.
А если им это не нравится, - пожалуйста, пусть уезжают: скатертью дорога!

Высокая фигура полковника выплыла из малинника и перерезала ему путь.

- Ну? - спросил полковник.

- Что ну?

- Можно вас поздравить?

- С чем?

В добрых голубых глазах сверкнул странный огонек...

- Вы просили Розу стать вашей женой?

- Нет... я хочу сказать: еще нет.

Голубые глаза стали еще добрее и голубее.

- Родмен, - сказал полковник спокойно. - Я знал

Розу, когда она была еще ребенком. Ее отец умер на моих руках, заклиная
меня хранить и оберегать его малютку.

Я вынянчил и уберег ее от множества болезней: от кори, коклюша, куриной
слепоты; жизнь моя посвящена только ей. - Он многозначительно замолчал. -
Родмен, известно ли вам, что я сделаю с человеком, который посмеет играть
чувствами моей девочки? - Полковник полез в задний карман. В руке его
блеснул револьвер. - Я застрелю его, как собаку.

- Как собаку? - пролепетал Джемс.

- Как собаку! - подтвердил полковник. Он взял

Джемса под руку и повернул его к дому.

- Она на веранде. Идите к ней. И если... Я верю вам.

- О да...

- Так я и думал! Идите к ней, юноша! Я уверен, что она согласится. Я буду
вас ждать в малиннике.

На веранде стоял душный запах роз. Где-то вдали звенели овечьи бубенчики, и
в малиннике заливались щеглы. Сидя в кресле перед накрытым к чаю столом.
Роза Мейнард смотрела на приближающегося Джемса.

- Чай готов! - весело воскликнула она. - А где дядя Генри? Ах, я и
забыла... - она смущенно замолчала.

- Он в малиннике, - тихо ответил Джемс.

- Я знаю. Ах, почему жизнь такая тяжелая вещь? - услышал он ее шепот.

Джемс сел и стал смотреть на девушку. Она сидела, откинувшись на спинку
кресла, закрыв глаза. Мысль провести с ней остаток своих дней приводила его
в ужас. Связать свою судьбу с девушкой, упивающейся теткиными романами; с
девушкой, которая может терпеть присутствие собачонки Тото; с девушкой,
которая в восторге всплескивает руками перед каждым цветком, - нет, это уж
слишком!

И все-таки Джемс взял ее руку и хрипло пробормотал:

- Мисс Мейнард... Роза...

Она взглянула на него и потупилась. Ее щеки залил румянец. Собачонка Тото
стояла перед хозяйкой на задних лапах, вымаливая кусочек кекса, но тщетно.
До нее ли тут?

- Позвольте рассказать вам одну сказку, - тихо продолжал Джемс. - В
некотором царстве, в некотором государстве жил некий счастливый человек.
Жил он одиноко в своем маленьком коттедже...

Он замолчал. Неужели он, Джемс Родмен, несет такую чепуху?

- Ну? - прошептала девушка.

- Но однажды в его жизнь вошла неизвестно откуда появившаяся маленькая
фея... она...

Джемс опять замолчал, но на этот раз уже не от стыда

за свои слова. Скатерть зашевелилась, и Джемс от неожиданности вылил
горячий чай себе на колени.

- Ой! - закричал он, вскакивая.

Стол закачался и с грохотом повалился набок, обнаружив Вильяма,
подкрадывающегося к Тото. Бросив на него взгляд беспредельного ужаса, Тото
поджал пушистый хвост и, повернувшись, пустился наутек. Он стремглав летел
к калитке, Вильям свирепо мчался за ним.

Роза Мейнард вскочила.

- О, спасите ее! - воскликнула она.

Джемс бросился за собаками. Тото бежал впереди, за ним - Вильям, позади -
Джемс. Они выбежали на улицу и помчались мимо риги фермера Брикетта, мимо
коровника фермера Джилса, мимо трактира "Виноградная лоза" с продажей
табака и крепких напитков. И когда они завернули в переулок за курятником
фермера Робинсона, Тото нырнул в узкую сточную трубу.

- Вильям! - ревел Джемс, галопом приближаясь к месту происшествия. Он на
мгновение замедлил ход, чтобы сломать ветку акации.

Вильям метался у трубы, царапал землю, лаял так, что в трубе эхо гудело,
потом кинулся навстречу Джемсу. В глазах его светились любовь и
преданность. Быстро вскинув Джемсу лапы на плечи, он трижды лизнул его в
губы.

И в этот момент пелена спала с глаз Джемса.

- Вильям! - бормотал Джемс. - Славный пес! Ты ведь знал, когда нужно было
прервать наш разговор. Правда?

Джемс выпрямился.

- Вперед, Вильям! - сказал он твердо. - Еще четыре мили, и мы будем на
станции. А если прибавить ходу, то поспеем на экспресс, идущий без
остановки до Лондона.

Вильям посмотрел ему в глаза, и Джемсу показалось, что пес его понял. Джемс
обернулся. Из-за деревьев сада крыша "Жасминного домика" краснела, как глаз
дракона. Джемс свистнул Вильяма и быстро пошел к станции.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. СИНДИКАТ НЕСЧАСТНЫХ ПРОИСШЕСТВИЙ.

- Погоди одну минуту, - сказал Акридж и, схватив меня за руку, подвел к
дверям какой-то церкви, подле которой собралась небольшая толпа.

В церкви происходило венчание. Венчались, видимо, люди богатые. У входа
стояла вереница шикарных авто, а в толпе шныряли молодые фотографы с
кодаками.

- Чего ради, - спросил я Акриджа, - ты привел меня на эту церковную
паперть? Почему я должен созерцать похороны неизвестного мне человека,
которого я и в глаза не видал?

Акридж ответил не сразу. Он был погружен в какую-то мрачную думу. И вдруг
засмеялся жутким, безрадостным смехом, который зазвучал, как предсмертное
хрипение оленя.

- Неизвестного тебе человека, которого ты и в глаза не видал?! - повторил
он злобно и насмешливо. - А знаешь ли ты, кого это там отпевают сейчас?

- Кого?

- Тэдди Викса.

- Тэдди Викса!.. Да не может быть! - закричал я вне себя от удивления.

И пять лет упало с моих плеч.


Мне сразу вспомнился дешевенький итальянский ресторан Баролини, где Акридж
развивал перед нами свой новый грандиозный финансовый план. В тот
достопамятный вечер, кроме меня и Акриджа, за нашим столиком сидело еще
четверо: Тэдди Викс, актер, только что вернувшийся из шестинедельного турне
по провинции. Виктор Бимиш, художник, тот самый, который намалевал
знаменитый рекламный плакат: "О, как легко играть на пианино!", Бертрам
Фокс, автор "Пепла замученной совести" и других непоставленных
киносценариев, и Роберт Дэнгилл, служащий Ново-Азиатского банка, который
казался нам воплощением коммерческой солидности, так как получал 80 фунтов
стерлингов в год. Разговором, как всегда, завладел Тэдди Викс: в сотый раз
мы слушали его разглагольствования, какой он замечательный талант и как
дурно с ним поступает судьба.

Нет надобности описывать вам Тэдди Викса. Под другим, гораздо более
благозвучным именем он уже давно вам хорошо известен. Его портреты
впоследствии не раз появлялись во всех иллюстрированных журналах. Тогда,
как и в настоящее время, он был томный и расслабленный молодой человек,
очень хорошенький, с умильными глазками и завитой шевелюрой. Теперь эти
качества высоко ценятся театральными зрителями, но тогда ему приходилось
работать в захудалых провинциальных театриках, которые, открывшись в одном
городишке, через два дня кочевали в другой. Все свои неудачи Тэдди Викс,
подобно Акриджу, приписывал исключительно отсутствию денег.

- У меня есть все, что нужно для успеха, - жалобно говорил он, побрякивая
кофейной ложечкой. - Красота, талант, прекрасный голос, - решительно все!
Одного у меня нет: костюма. Антрепренеры везде одинаковы: им нужна только
внешность. Им наплевать, есть ли у человека талант. Был бы у него хороший
костюм. Это - главное. Если бы я вместо того, чтобы обращаться к
старьевщикам, мог заказать себе два-три шикарных костюма у первоклассного
портного да шикарные ботинки у первоклассного сапожника, если бы у меня
была приличная шляпа да золотой портсигар, я мог бы хоть сегодня явиться в
лучший лондонский театр и подписать контракт.

В эту минуту к нашему столику подошел Фредди Лэнт. Мы давно не видали его и
теперь принялись расспрашивать, почему он изменил нашей компании.

- Две недели, не вставая, провалялся в кровати, - сказал Фредди.

Акридж сурово посмотрел на него. Этот великий человек и сам до полудня не
расставался с подушкой, а однажды, когда неудачно брошенная спичка прожгла
дыру в его единственных брюках, пролежал под одеялом двое суток. Но
царственная лень Фредди Лэнта глубоко возмутила его.

- Паразит! - заорал он свирепо. - Вместо того, чтобы добиваться богатства и
славы, ты тратишь долгие дни своей юности на праздное лежание в постели!

Фредди обиделся.

- Я лежал в постели отнюдь не для своего удовольствия. Со мной случилось
несчастье. Я упал с велосипеда и вывихнул себе ногу... вот здесь...

Он показал на лодыжку.

- Ах ты, бедненький! - воскликнули мы. - Не повезло же тебе.

- Напротив, - сказал Фредди. - Повезло. Я был очень рад отдохнуть. Кроме
того, пять фунтов стерлингов...

- Пять фунтов стерлингов!

- Да. "Велосипедный Еженедельник" заплатил мне за вывихнутую лодыжку.

- За что? - вскричал Акридж, глубоко потрясенный, как всегда, когда ему
доводилось услышать о легкой наживе. - Ты хочешь уверить меня, что какой-то
поганый журнальчик заплатил тебе пять фунтов стерлингов только за то, что
ты вывихнул себе лодыжку! Опомнись, не говори чепухи.

- Однако это сущая правда.

- И ты можешь показать мне эти деньги?

- Нет, потому что ты попросишь взаймы.

Акридж не удостоил эту колкость ответом.

- И всякому, кто бы ни вывихнул себе лодыжку, твой журнальчик заплатит пять
фунтов? - спросил он, возвращаясь к главной теме.

- Конечно. Всякому годовому подписчику.

- Подписчику? Я так и знал, что тут кроется какая-то ловушка, - мрачно
сказал Акридж.

- За последнее время журналы часто назначают премии, - продолжал Фредди. -
Они страхуют от несчастных случаев всех своих годовых подписчиков...

- И много таких журналов? - спросил Акридж.

По блеску его глаз было видно, что его великий ум работает, как
динамо-машина.

- Неужели штук десять?

- Не меньше.

- Значит, человек, подписавшийся на все эти десять журналов, вывихнув
лодыжку, получит пятьдесят фунтов стерлингов?

- Он может получить и больше, если вывихнет что-нибудь более существенное,
- сказал Фредди тоном специалиста. - У них выработана твердая такса. За
сломанную руку - столько-то, за сломанную ногу - столько-то и так далее.

Воротничок Акриджа соскочил с запонки, и пенсне, как пьяное, запрыгало на
носу.

- Сколько у вас денег? - спросил он, обращаясь к нам.

- А для какой цели они тебе надобны? - спросил Роберт Дэнгилл тоном банкира.

- Неужели на догадываешься? Меня осенила колоссальная мысль. Тут кучи
денег, золотые россыпи. Мы должны немедленно сложиться и сообща подписаться
на все эти проклятые журналы.

- Для чего? - холодно спросил Дэнгилл, не выражая восторга. - Ведь если ни
с кем из нас не случится никакого несчастья, наши деньги вылетят в трубу.

- Осел! - рявкнул Акридж. - Неужели ты думаешь, что я собираюсь ждать,
чтобы судьба послала мне несчастье? Нет. Вот мой план. Мы подписываемся на
все эти журнальчики, потом бросаем жребий, и тот, кто вытянет роковую
карту, должен будет пойти и сломать себе ногу. Вырученные деньги мы
разделим между собою по-братски и заживем припеваючи. За одну сломанную
ногу мы можем получить сотни фунтов.

Наступило глубокое молчание. Затем снова заговорил Дэнгилл. Ум у него был
неповоротливый.

- А вдруг ему не удастся сломать себе ногу?

- Идиот! - закричал Акридж. - Ведь теперь двадцатое столетие, и к нашим
услугам все средства современной культуры. Развитие техники дошло до того,
что любой человек на любом перекрестке может во всякую минуту сломать себе
ногу. В настоящее время нет такого осла, который не мог бы сломать себе
ногу. Скажи пожалуйста, какие трудности! Что же, по-твоему, для того, чтобы
сломать себе ногу, нужно университет окончить? А? Мой план - гениален. Мы
все погибаем без денег. Я, например, не дотяну до субботы, если Фредди не
одолжит мне несколько шиллингов. Нам всем до зарезу нужны деньги, и вот
теперь, когда я создал потрясающий проект обогащения, вы все, вместо того,
чтобы преклониться перед моей гениальностью, задаете глупые вопросы.

- Если ты не можешь дожить до субботы, - заметил Дэнгилл, - как же ты
собираешься внести свою долю на устройство годовой подписки?

Акридж был ошеломлен, уязвлен, потрясен. Он с глубоким презрением взглянул
на Дэнгилла сквозь свое кривое пенсне.

- Я? - вскричал он. - Я? Это мне нравится! Это недурно, ей-Богу! Если на
свете существует справедливость, если в ваших пошлых сердцах сохранилась
хоть искра благородства и совести, я не сомневаюсь, что вы освободите меня
от членского взноса. Подумать только! Я напрягаю свои мозги ради вас, я даю
вам дивную идею, а вы хотите вытянуть из меня деньги. Нет, что угодно, а
этого я от вас не ожидал. Клянусь сатаною, вы огорчили меня. Если бы
кто-нибудь сказал мне заранее, что мой старый приятель станет...

- Ладно, ладно! - перебил его Роберт Дэнгилл, - пусть будет по-твоему. - Но
если ты сам вытянешь жребий, это будет счастливейший день в моей жизни.

- Ну, нет! - сказал Акридж. - Этого со мной не случится. У меня уж такое
предчувствие.

И предчувствие не обмануло его.Жребий вытянул Тэдди Викс.

Я полагаю, что даже в расцвете юности, когда сломанные руки и ноги не
обременяют человека, как в старости, все же не легко лечь на рельсы и
ждать, когда наедет на тебя трамвай. В этих случаях не слишком большим
утешением служит сознание, что ты выручаешь из беды своих близких друзей.
Тэдди Виксу это тоже не доставляло особенной радости. Мы скоро заметили,
что он собирается уклониться от своих священных обязанностей и вовсе не
хочет приносить себя в жертву на алтарь общественного блага. Дни шли за
днями, а он по-прежнему был цел и невредим. Акридж не на шутку
встревожился. Как-то раз, зайдя ко мне во время завтрака, он сел на стул
возле моего стола, выхлебал половину моего кофе и глубоко вздохнул.

- Клянусь дьяволом, - простонал он, - это хоть кого обескуражит! Я напрягаю
свои мозги, я изобретаю гениальный план, чтобы разжиться деньгами, а эта
подлая душонка Тэдди Викс уклоняется от своего прямого долга. Таково уж мое
счастье. И почему это именно он вытянул жребий, а не какой-нибудь
порядочный человек? Хуже всего, старина, что мы не можем теперь от него
отказаться. Ведь все журналы выписаны на его имя. У нас уже не хватит
капиталов, чтобы выписать их на другое имя. Вся наша ставка на Викса.

- Пожалуй, нужно дать ему время приготовиться.

- Это и он говорит, - угрюмо пробормотал Акридж, дожевывая мои бутерброды.
- Он говорит, что не знает, как начать. Слушая его, можно подумать, что
перелом ноги - сложное и многотрудное дело, требующее специальной
подготовки. Да шестилетний ребенок в наше время может сломать себе ногу в
пять минут. Викс чересчур осторожен. Я даю ему мудрые советы, которые
должны облегчить ему исполнение долга, а он, вместо того, чтобы следовать
им, уклоняется от всякого удобного случая, который, казалось бы, сам идет
ему навстречу. Он чертовски привередлив и капризен. Вчера вечером мы шли с
ним по улице и наткнулись на драку. Дрались землекопы - здоровенные парни.
Только сунься к ним, - и ты в больнице. Я сказал ему: ступай и вмешайся в
драку, но он отказался. Он заявил, что драка - их частное дело, и что он не
вправе совать в нее нос. Подумаешь, какой деликатный! Вообще, он чистоплюй
и неженка. Не стоило принимать его в нашу компанию. На таких беспринципных
эгоистах, как он, нам, честным труженикам, не разжиться. У него нет
совести. У него нет чувства солидарности. Он не желает пожертвовать собой
ради общего блага... Нет ли у тебя еще варенья, старина?

- Нет.

- Ну, я ухожу, - грустно сказал Акридж. - По-моему, - прибавил он,
остановившись в дверях, - ты не можешь одолжить мне пять шиллингов?

- Верно. Не могу. Как это ты догадался?

- Тогда вот что, - заявил Акридж. - Я приду к тебе сегодня вечером обедать.

Эта мысль развеселила его, и он просиял. Но вскоре его лицо омрачилось
опять.

- Когда я подумаю, - сказал он, - что в этом малодушном щенке таятся горы
золота, которые только и ждут, чтобы просыпаться на каждого из нас, мне
хочется плакать. Да, мне хочется плакать, как плачут младенцы. Мне никогда
не нравился этот субъект - у него такие злющие глаза. Кроме того, он
завивает свои патлы щипцами. Никогда не доверяй человеку, который завивает
волосы.

Не один Акридж страдал пессимизмом.

Когда по истечении двух недель с Тэдди Виксом не случилось никакой
катастрофы, кроме легкого насморка, от которого он избавился на третий же
день, атмосфера в синдикате стала мрачная. Не было никакой надежды, что
затраченный нами капитал когда-нибудь воротится к нам, а между тем нужно
было платить за обеды, за квартиру, за табак.

С грустью пробегали мы глазами по газетным столбцам.

Газеты громко кричали о том, что на всем земном шаре каждый день чуть не с
каждым живым человеком случались самые разнообразные несчастья, один только
Тэдди Викс оставался цел и невредим. Фермеры в штате Миннесота то и дело
бывали раздавлены тракторами, крокодилы дюжинами пожирали индийских
крестьян, железные балки ежечасно срывались с небоскребов и падали на
головы граждан во всех городах - от Филадельфии до Сан-Франциско. Люди
падали со скал, налетали в автомобилях на стены, сваливались в паровые
котлы, ранили себя из револьверов, думая, что они не заряжены. Да, в этом
мире калек, в этой безногой и безрукой вселенной, один только Тэдди Викс
был по-прежнему несокрушимо здоров. Положение стало жутким и двусмысленным.

Как-то вечером мы с Акриджем бродили по Лондону.

Он повел меня в тот грязный переулок, где когда-то снимал меблированную
комнату. Мне очень не нравилось это место.

- Куда ты меня ведешь? - спросил я.

- Здесь живет Тэдди Викс, - сказал Акридж. - Он занимает ту самую комнату,
в которой когда-то жил я.

Гнусная улица не стала для меня привлекательнее от того, что здесь живет
Тэдди Викс. С каждым днем я все больше жалел, что истратил столько денег на
Викса, и вражда моя к нему все росла.

- Я хочу навести о нем справки... Мне нужно кое-что разузнать.

- Разузнать?

- Да, потому что я чувствую, что его искусала собака.

- Откуда же у тебя это чувство?

- Не знаю, - ответил мечтательно Акридж. - Просто у меня чувство такое, а
откуда оно, я не знаю.

Уже одна мысль о том, что Тэдди Викс был искусан собакой, подействовала на
меня вдохновляюще, и я молча поспешил за Акриджем. В каждом из десяти
журналов, на которые мы подписались, всем подписчикам горячо
рекомендовалось именно укушение собаки. Раны, нанесенные зубами собак,
красовались на самом почетном месте в перечне тех несчастий и бед, которые
давали максимальную прибыль. Они следовали тотчас же за переломом ребра.
Вот почему осенили меня в ту минуту светлые, блаженные мечты. Но вдруг
восклицание Акриджа вернуло меня к суровой действительности. Из-за угла
вынырнула хорошо знакомая фигурка Тэдди Викса, и одного взгляда на его
изысканную, элегантную внешность было достаточно, чтобы понять, что все
наши надежды построены на песке... Даже самая крохотная комнатная
собачонка, - и та не укусила его.

- Здравствуйте! - крикнул он.

- Здравствуй! - угрюмо ответили мы.

- Я, простите, не могу останавливаться, - сказал Тэдди Викс. - Бегу за
доктором.

- За доктором?

- Да. Бедняга Виктор Бимиш. Его укусила собака!

Мы с Акриджем мрачно переглянулись. Казалось, судьба насмехалась над нами.
Какая нам выгода в том, что Виктора Бимиша укусила собака? Даже если бы
сотня собак искусала Виктора Бимиша, мы не получили бы за это ни гроша.
Искусанный собакой Виктор Бимиш не имел никакой рыночной цены.

- Это хозяйкина собака. Ты ее знаешь. Здоровенная псина. Гигантская, -
говорил Тэдди Викс.

Я вспомнил этого пса. Овчарка, обросшая шерстью, с дикими глазами и
торчащими наружу клыками. Я сам имел с ней однажды схватку на улице, и
только присутствие Акриджа, для которого все собаки были братьями, спасло
меня от судьбы Виктора Бимиша.

- Эта подлая тварь каким-то чудом пробралась ко мне в комнату, - продолжал
Тэдди Викс. - Когда я вернулся домой, она уже была там. Я привел с собой
Бимиша, и собака схватила его за ногу, едва я открыл дверь.

- А почему она не схватила тебя? - огорченно спросил Акридж.

- Одного я не понимаю, - продолжал Тэдди Викс. - Каким образом она могла
попасть ко мне в комнату? Кто-нибудь впустил ее туда. Но кто? И зачем? Не
понимаю. Не знаю.

- Почему собака не укусила тебя? - снова спросил его Акридж.

- О, я взобрался на шкаф, пока она кусала Бимиша, - ответил Тэдди. - Потом
пришла хозяйка и увела ее прочь. Но у меня нет времени болтать с вами. Я
должен бежать за доктором...

Он помчался по улице, а мы долго глядели ему вслед.

Мы видели, как он на минуту остановился, стараясь не попасть под
проезжавший мимо грузовик, и как он снова пустился бежать, когда грузовик
исчез за поворотом.

- Ты слышал? - спросил меня Акридж. - Он взобрался на шкаф.

- Да.

- И ты заметил, как он вывернулся из-под этого красного грузовика?

- Да.

- Надо что-нибудь предпринять, - твердо сказал Акридж. - Этот негодяй и
думать не хочет о своем нравственном долге.

На следующий день к Тэдди Виксу явилась целая депутация.

Акриджу было поручено говорить от имени всех собравшихся, и он начал свою
речь с очаровательной прямотой.

- Ну, как? - спросил Акридж.

- Что как? - переспросил Тэдди Викс, опуская глаза, чтобы не встретиться с
укоризненным взором оратора.

- Когда же ты возьмешься за работу?

- Ах, ты говоришь о несчастных случаях?

- Да.

- Я об этом подумываю, - сказал Тэдди Бикс.

Акридж запахнул свой резиновый плащ, который он носил, не снимая, во всякую
погоду и летом и зимой. Так, должно быть, Цицерон запахивался в тогу, перед
тем как обрушить свое яростное красноречие на Клодия. Он тронул бутылочную
проволоку, на которой держалось его пенсне, и попытался поправить
воротничок, соскочивший с запонки. Когда Акридж волновался, ни одна запонка
не могла удержать стремительно прыгающий воротничок.

- Итак, ты пока только подумываешь об этом! - сказал он со свирепой иронией.

Мы зашевелились на стульях, выражая свое одобрение.

- Клянусь Вельзевулом, тебе давно уже пора подумать об этом. Да понимаешь
ли ты, что мы вложили в тебя большой капитал и ты обязан возможно скорее
вернуть его нам с процентами? Или ты жалкий трус, который не в состоянии
выполнить долг чести? Мы были о тебе лучшего мнения. Мы считали тебя
энергичным, великодушным, стопроцентным мужчиной с крепкими кулаками,
который будет стоять за друзей до конца.

- Да, но...

- Если в тебе осталась хоть капля совести, ты должен понять, что значат для
нас вложенные в это предприятие деньги. А между тем ты не только не ищешь
несчастного случая, но нарочно избегаешь его, когда он сам идет тебе
навстречу. Вчера я видел своими глазами, как ты малодушно удирал от
грузовика, который мог наехать на тебя.

- Ты думаешь, так легко стоять и ждать, когда тебя раздавит грузовик?

- Чушь! Для этого нужно только немного силы воли. Представь себе, например,
что под этот грузовик упал ребенок, крохотный златокудрый мальчик, - с
глубоким чувством произнес Акридж. - Вот-вот колеса раздавят его. Мать
младенца оцепенела от ужаса. Она стоит на мостовой и сжимает руки в
отчаянии. "Собачьи дети, - кричит она, обливаясь слезами, - неужели никто
не спасет мою крошку?" - "Я спасу его", - заявляешь ты и кидаешься под
колеса. И через полсекунды младенец спасен. Вот и все. Стоит ли толковать о
таких пустяках?

- Да, но... - сказал Тэдди Викс.

- И, главное, это ничуть не больно. Легкий толчок - и только...

- Кто тебе это сказал?

- Не помню. Один человек...

- Передай ему от моего имени, что он осел, - грубо произнес Тэдди Викс.

- Отлично, если ты не хочешь попасть под грузовик, есть немало других
замечательных способов. Но, клянусь дьяволом, тебе трудно давать полезные
советы. У тебя совсем нет находчивости. Вчера я с огромным трудом втащил к
тебе в комнату пса, который выполнил бы за тебя весь твой долг, который
укусил бы тебя, даже если бы ты палец о палец не ударил для этого, и что
же? Ты взобрался на...

Тут Виктор Бимиш перебил оратора взволнованным голосом:

- Так, значит, это ты втащил в комнату проклятого пса?

- Что? - спросил Акридж. - Ах! Конечно я. Но мы еще успеем поговорить...
Сейчас мы должны заставить этого трусливого лодыря вернуть нам наши
страховые деньги. По-моему, ты должен...

- А я тебе говорю... - запальчиво начал Виктор Бимиш.

- Да! Да! - сказал Акридж. - Мы с тобой успеем поговорить. А сейчас у нас
дело. Я говорил, - продолжал он, обращаясь к актеру, - что ты мог бы
подумать не только о своих друзьях, но и о себе. Ты вечно жаловался, что у
тебя нет хороших костюмов и что из-за этого ты будто бы не можешь играть в
первоклассных театрах. Подумай только, сколько прекрасных вещей ты можешь
накупить на те деньги, которые достанутся тебе, если ты исполнишь свой
долг. Подумай о своих будущих костюмах и шляпах. Ты говорил, что твоя
карьера загублена потому, что у тебя нет возможности хорошо одеваться.
Теперь твоя судьба в твоих руках!

Красноречие Акриджа не пропало даром. У Тэдди Викса заблестели глаза. Было
видно, что в своем воображении он сейчас бегает от одного первоклассного
портного к другому и примеряет, примеряет, примеряет.

- Вот что я вам скажу! - внезапно проговорил он. - Со мной не случится
никакого несчастья, пока я в трезвом уме и здравой памяти. Я не могу
броситься под грузовик, когда мозги у меня в полном порядке... Не могу... У
меня не хватает духа. Но если вы, дорогие друзья, угостите меня сегодня
обедом и напоите шампанским, я стану храбрее и сделаю все, что хотите.

В комнате наступила глубокая тишина.

Шампанское?

Это слово прозвучало, как похоронный звон.

- Откуда мы достанем тебе шампанского? - спросил Виктор Бимиш.

- Откуда хотите! - сказал Тэдди Викс. - Но это мое последнее слово. Либо
соглашайтесь, либо проваливайте.

- Джентльмены! - воскликнул Акридж. - Нам нужно увеличить основной капитал.
Иначе нашему синдикату - крышка. Я вношу десять шиллингов.

- Что? - вскричали мы хором. - Как?

- Я заложу в ломбарде гитару.

- Гитару? Да у тебя ее нет!

- У меня-то нет, но у Джорджа Тэппера есть, и я знаю, где он ее прячет.

Эти слова окрылили нас, и деньги были собраны вмиг.

Я пожертвовал свой портсигар. Бертрам Фокс решил, что его квартирная
хозяйка может подождать еще неделю. Роберт Дэнгилл вспомнил о своем богатом
дядюшке, который, если умеючи нажать на него, безусловно подарит своему
племяннику фунт стерлингов. Виктор Бимиш заявил, что фортепьянная фирма,
для которой он рисует плакаты: "О, как легко играть на пианино!", вовсе не
так скаредна, как кажется с первого взгляда, и едва ли откажется выдать ему
авансом пять шиллингов.

В течение нескольких минут дополнительный фонд был составлен. Мы собрали
внушительную сумму: целых два фунта стерлингов и шесть шиллингов.

Мы спросили у Тэдди Викса хватит ли ему этих денег, чтобы взвинтиться как
следует.

- Я попробую! - сказал Тэдди Викс.

Мы знали, что у Баролини бутылка шампанского стоит всего восемь шиллингов,
и потому в тот же вечер, в семь часов, собрались у него всей компанией.
Нельзя сказать, чтобы обед, данный нами в честь Тэдди Викса, отличался
большим оживлением. Нет, с самого начала мы испытывали какую-то грусть. Эта
грусть происходила не только оттого, что Тэдди Викс лакал шампанское, а мы
должны были довольствоваться какой-то кислятиной, нет. Главное, что
омрачало наш праздник, это та загадочная перемена, которую дорогое вино
произвело в душе нашего друга Тэдди Викса. Не знаю, какие снадобья
подмешивает Баролини к своему шампанскому, но после трех бокалов Тэдди Викс
из скромного, учтивого юноши превратился в грубияна и нахала. Он начал
говорить нам ужасные дерзости.

За супом он издевался над рассуждениями Виктора Бимиша об искусстве. За
рыбой он с хохотом принялся вспоминать идеи Бертрама Фокса о кинематографе
будущего. Обсасывая ножку цыпленка и пожирая салат, он настолько одурел от
сатанинского напитка, что начал отчитывать Акриджа за его праздную и
бесполезную жизнь. Он громко советовал ему выйти на улицу и поискать себе
какой-нибудь работы. Он утверждал, что у Акриджа настолько нет уважения к
себе, что тот не в состоянии даже посмотреть на себя в зеркало, не мигая
глазами.

- Порядочные люди, глядя в зеркало, никогда не мигают глазами! - дерзко
добавил он.

Эта дерзость была нам непонятна, так как Акридж в течение обеда ни единым
словом не обидел его.

Затем он потребовал еще одну восьмишиллинговую бутылку.

Мы уныло переглянулись. Конечно, обед этот должен был нам принести немалый
барыш, но пока нам было нелегко. С большим трудом заставляли мы себя
молчать. Мы понимали, что вся наша судьба зависит от Тэдди Викса. Пусть
себе болтает все что хочет! Виктор Бимиш мягко признался, что Тэдди
разъяснил ему в искусстве многое такое, что до сих пор оставалось для него
неясным. Бертрам Фокс согласился, что Тэдди великий знаток кинематографа.
Возвышенная душа Акриджа была потрясена до основания обидными замечаниями
Викса, но даже он обещал принять их к сведению и с завтрашнего же дня
начать новую жизнь.

- Да, тебе не мешает исправиться, - заносчиво сказал Тэдди Викс, надкусывая
дорогую сигару, купленную на наши кровные деньги. - И если я когда-нибудь
увижу, что ты выпрашиваешь у приятелей носки, не попадайся мне больше на
глаза.

- Ладно, ладно, я больше не буду, - покорным и ласковым голосом сказал
Акридж.

- Я презираю людей, которые носят чужие носки... Нет, просят чужие носки...
или нет: носят чужие чуски! - повторял он, пронзая несчастного грешника
взором опухших красных глаз. - Вы понимаете, что я хочу сказать?

Мы поспешили уверить его, что отлично понимаем его мысль, и он погрузился в
дремоту. Через три четверти часа он проснулся и заявил, что пора домой. Мы
заплатили по счету и вышли из ресторана.

Когда Тэдди Викс увидел, что мы на мостовой обступили его со всех сторон,
он возмутился.

- Не сердись, Тэдди, дружище, - ласково сказал Акридж. - Ведь тебе небось и
самому приятнее, чтобы во время этого - все твои старые товарищи были
поближе к тебе.

- Во время чего?

- Ну, когда с тобой произойдет... несчастный случай.

Тэдди Викс свирепо оглядел его с ног до головы. Потом громко и добродушно
захохотал.

- Откуда ты взял этот вздор? Ручаюсь тебе, что со мной ничего не случится.
Ровно ничего. Неужели ты думаешь, что я в самом деле хочу попасть под
колеса? Я просто пошутил.

Тут его веселое настроение сменилось приступом безысходного горя. Он с
глубоким чувством схватил Акриджа за руку. Две слезинки покатились по его
щекам.

- Я просто пошутил, - сказал он. - Ведь ты не обиделся? Нет? Скажи, тебе
понравилась моя шутка?.. Отличная шутка, не правда ли? Я и не собирался
попадать под колеса. Я просто хотел пообедать.

Теперь в его душе горе снова сменилось весельем.

- Самая веселая шутка, какую я когда-либо слыхал в своей жизни! - смеялся
он. - Не хотел грузовика, а хотел осетрины. Не хотел осетрика, а хотел
грузовины. Ну, прощайте, ребята, - весело закончил он.

С этими словами он наступил на банановую корку, поскользнулся и был
отброшен на десять шагов проезжавшим грузовым автомобилем.

- Два ребра и рука, - сказал доктор через пять минут. - Кладите на носилки.
Да полегче вы там!..

Не раньше, чем через две недели мы получили извещение из Чэринг-Кросской
больницы, что больному лучше, и он может принимать посетителей. Мы
сложились и купили корзину фруктов. Я и Акридж были уполномочены пайщиками
навестить больного и передать ему привет от нас всех.

- Здравствуй, милый, - прошептали мы больничным шепотом, тихо подходя к его
постели.

- Садитесь, джентльмены, - сказал он.

Признаться, его тон сразу же несколько удивил меня. Тэдди Викс никогда
прежде не называл нас джентльменами. Но Акридж, казалось, не заметил в его
словах ничего необычного.

- Молодчина! Молодчина! - сказал он. - Ну, как ты себя чувствуешь? Неплохо?
Мы принесли тебе гостинцев в знак нашей любви...

- Благодарю вас, мне значительно лучше, - с удивительной отчетливостью
ответил Тэдди Викс. - Я считаю, что Англия должна гордиться своими
журналами. Английские журналы интересны, разнообразны, талантливы. Особенно
нравится мне вводимое ими страхование от несчастных случаев. Эта система
выше всяких похвал. Вы записали? - осведомился он.

Мы с Акриджем переглянулись. Врач сказал нам, что Тэдди вполне нормален, но
его слова звучали, как горячечный бред.

- Что ты говоришь, старина, с какой стати нам записывать твою болтовню? -
ласково спросил Акридж.

Тэдди Викс удивился.

- Разве вы не репортеры?

- Репортеры? Я тебя не совсем понимаю.

- Я думал, вы - представители тех журналов, которые выплатили мне премию за
то, что я попал под грузовик... Я думал, что вы пришли меня
интервьюировать, - сказал Тэдди Викс.

Мы с Акриджем снова переглянулись. Мрачные предчувствия закрались в наши
сердца.

- Неужели ты меня не помнишь, Тэдди, милый? - озабоченно спросил Акридж.

Тэдди Викс нахмурил брови и стал сосредоточенно напрягать свою память.

- Вспомнил, - сказал он, наконец. - Ты - Акридж. Не правда ли?

- Правильно, Акридж.

- Да. Я так и догадался, что ты - Акридж.

- Странно, как это ты мог забыть меня?

- Последствие несчастного случая, - сказал Тэдди Викс. - Эта штука ударила
меня прямо по голове. С тех пор у меня отшибло память. Доктора очень
заинтересованы моей болезнью. Некоторые вещи я помню отлично, а другие
совершенно забыл.

- Но, надеюсь, ты не забыл, - заторопился Акридж, - о тех деньгах, которые
тебе уплачены журналами?

- О, нет, об этом я помню и никогда не забуду.

Акридж облегченно вздохнул.

- Я был подписчиком разных журналов, - продолжал Тэдди Викс, - и теперь все
они выплатили мне страховую премию.

- Верно! Правильно, старина! - вскричал Акридж. - И, конечно, ты помнишь и
про наш синдикат?

Тэдди Викс поднял брови.

- Синдикат? Какой синдикат?

- Помнишь, мы собрали капитал и подписались на целую кучу журналов и
бросили жребий, кому из нас попасть под грузовик, чтобы получить с этих
журналов деньги. Жребий вытянул ты. Неужели не помнишь?

На лице у Тэдди Викса изобразилось глубочайшее изумление. Казалось, он был
потрясен.

- Ничего такого я не помню, - сурово сказал он. - Не представляю, как я мог
стать членом преступной шайки, собирающейся путем обмана вытянуть деньги из
еженедельных английских журналов.

- Но, старина...

- Впрочем, если ваши чудовищные утверждения правильны, - сказал Тэдди Викс,
- у вас, несомненно, имеются документы, могущие их подтвердить.

Акридж взглянул на меня. Я взглянул на Акриджа. Наступило молчание.

- Идем отсюда, - сказал Акридж печально. - Нам здесь нечего делать.

- Верно, - отозвался я мрачно. - Идем!

- Рад был вас видеть, - сказал Тэдди Викс. - Спасибо за фрукты.

Через месяц я встретил Тэдди Викса на улице. Он выходил из конторы лучшего
лондонского театра. На нем была новая серая шляпа с жемчужным отливом,
такие же гетры, новый превосходно сшитый синий костюм с красноватым
оттенком. Вид у него был ликующий, и, проходя мимо меня, он вытащил из
кармана золотой портсигар.

Вскоре после этого, как вы помните, он прославился на всю Англию, выступая
в фешенебельном театре "Аполло".

Он стал кумиром толпы.


В церкви орган заиграл свадебный март. Служитель вышел на паперть и широко
распахнул двери. Пять кухарок перестали обмениваться воспоминаниями о
других свадьбах, еще более шикарных, в которых они принимали участие.
Фотографы засуетились. Стоявший возле нас растрепанный, небритый мужчина
раздраженно зарычал:

- Паразиты! Богачи проклятые!

Из церкви на паперть вышло прекрасное существо, ведя под руку другое
существо - не столь прекрасное.

Не было никаких сомнений, что Тэдди Викс был в то утро ослепительно хорош.
Он стал еще красивее, чем раньше. Его мягкие волосы, пышно завитые, сияли
на солнце. Его глаза были ярки. Его гибкий стан, облаченный в изысканнейший
костюм, был строен, как стан Аполлона.

Но стоило только взглянуть на молодую, чтобы понять, что он женился на
деньгах... Они остановились в дверях, и фотографы захлоптали у своих
аппаратов.

- Есть у тебя шиллинг, дружище? - вполголоса спросил меня Акридж.

- Зачем тебе нужен шиллинг?

- Никогда в жизни мне не был так нужен шиллинг, как в эту минуту, - сказал
Акридж.

Я дал ему шиллинг. Акридж обернулся к растрепанному мужчине, и я увидел,
что в руке у него большой, мягкий, сочный, перезрелый помидор.

- Хотите заработать шиллинг? - спросил Акридж.

- Еще бы, - ответил мужчина.

Акридж наклонился к нему и стал что-то шептать ему на ухо.

Фотографы окончили свои приготовления. Тэдди Викс закинул голову тем
изысканно-галантным жестом, который очаровал столько женских сердец. Он
улыбнулся и показал свои знаменитые зубы. Кухарки неодобрительно обсуждали
наружность невесты.

- Спокойно, снимаю, - сказал один из фотографов.

Над головами зрителей пролетел огромный помидор.

Он был брошен меткой рукой, как бомба, разорвался между прекрасными глазами
Тэдди Викса и облил его нежное лицо пурпурной жидкостью. Он залил
воротничок Тэдди Викса, забрызгал его белоснежную манишку. Небритый мужчина
во всю прыть пустился наутек.

Акридж схватил меня за руку. В глазах его светилось удовольствие.

- Пойдем, - сказал он.

И мы рука об руку медленно зашагали по улице под лучами благодатного
июньского солнца.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. ПЕРВОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ СВИРЕПОГО БИЛЛСОНА.

Целую неделю меня преследовали неудачи. Я ездил в провинцию к дальним
родственникам погостить, но там каждый день шел дождь, дождь, дождь. Садясь
завтракать, мои милые родичи бормотали бесконечную молитву, а после обеда
принимались за карты. Возвращаясь в Лондон, я попал в вагон, который был
битком набит младенцами. Поезд останавливался на каждой станции, я
проголодался, как собака, и ничего не мог достать, кроме сахарных пончиков.
И когда, наконец, я добрел до своей уютной квартирки и собрался отдохнуть,
я увидел, что у меня на диване лежит огромный рыжий человек. Он не
шелохнулся при моем появлении. Он крепко спал.. Его здоровенные мускулы так
внушительно надувались под пиджаком, что я не решался разбудить его. Роста
он был колоссального и не помещался на моем диване.

У него был проломанный нос, и его квадратная челюсть выдавалась вперед, как
у ковбоев в кино. Одну руку он подложил себе под голову, другую свесил с
дивана на пол. Рука эта была похожа на окорок окаменевшей ветчины.

Я не имел никакого представления о том, как этот человек очутился у меня в
комнате. Но мне не хотелось расспрашивать его самого - по виду он
принадлежал к тому разряду людей, которые приходят в ярость, когда их
будят. По-этому я на цыпочках прокрался через коридор в комнату Баулса,
моего квартирохозяина.

- Что угодно, сэр? - слащаво спросил меня Баулс.

Он прежде служил главным лакеем у важных господ.

Из его дверей меня обдало густым запахом копченой трески.

- В моей комнате кто-то спит, - прошептал я.

- Это, должно быть, мистер Акридж, сэр.

- Нисколько не Акридж, - сердито возразил я. Я редко решался перечить
Баулсу, но его утверждение так возмутило меня, что я осмелел. - На моем
диване спит не Акридж, а какой-то огромный рыжий мужчина.

- Друг мистера Акриджа. Он пришел сюда к мистеру Акриджу.

- Сюда, к мистеру Акриджу?

- Мистер Акридж занимал вашу квартиру, сэр, все время, пока вы были в
отсутствии. Я полагал, что он гостит у вас по вашему приглашению.

По каким-то непостижимым причинам Баулс относится к Акриджу, как любящий
отец к любимейшему сыну.

- Что еще прикажете, сэр? - почтительно спросил он меня.

- Ничего, - сказал я. - Э... ничего. Когда мистер Акридж обещал вернуться?

- Мистер Акридж вернется к обеду, сэр, а сейчас он, если не ошибаюсь, на
утреннем представлении в театре "Комедия".


Публика только начала расходиться, когда я добрался до "Комедии". Я встал у
самого входа и скоро увидел в толпе желтое непромокаемое пальто моего друга.

- Здорово, старина, - весело воскликнул Стэнли-Фетерстонго Акридж. - Ты
вернулся? Когда? Послушай, запомни для меня этот мотивчик. Завтра утром
напомни мне его. Я боюсь, что я его забуду.

И он загнусавил отвратительным тенором:

- Там, там, там, там, там, там!.. А теперь, старина, зайдем в этот
ресторанчик, перехватим чего-нибудь.

- Кого это ты поселил в моей комнате?

- А каков он из себя? Рыжий?

- Господи! Неужели ты навалил мне на шею еще кого-нибудь, кроме рыжего?

Акридж огорченно взглянул на меня.

- Мне не нравится этот тон, - сказал он, спускаясь по ступенькам в
харчевню. - Твои слова огорчают меня, старина. Мне и в голову не приходило,
что ты не захочешь, чтобы твой лучший друг спал на твоей подушке.

- Черт с тобой! Спи сколько влезет. Конечно, нельзя сказать, чтобы это мне
было слишком приятно. Но если ты приводишь с собой ночлежников...

- Закажи две бутылки портвейна, милашка, - сказал Акридж, - и я тебе все
объясню. У меня есть гениальная идея, с которой я хочу тебя познакомить...
Вот в чем дело, - продолжал он, когда официант принес нам две бутылки, -
этот рыжий принесет мне миллионы.

- Не понимаю, почему он должен приносить тебе миллионы непременно у меня на
квартире.

- Ты знаешь меня, мой мальчик, - сказал Акридж, с наслаждением поднося ко
рту стакан. - Я находчив, ловок, дальновиден. Мозги у меня так и кипят,
мысли вспыхивают в них, как молнии. На днях я зашел в трактир съесть
бутерброд с сыром и увидел там одного молодца, с ног до головы обвешанного
драгоценными камнями. Право, я не преувеличиваю. Кольца у него на пальцах и
булавки на галстуке сверкали так, что об них можно было сигару зажечь. Я
навел справки и узнал, что он антрепренер Тода Бингхэма.

- Кто такой Тод Бингхэм?

- Неужели ты никогда не слышал о Тоде Бингхэме! Это чемпион среднего веса.
Несколько недель тому назад он побил Альфа Полмера и вырвал из него рук
первенство. Этот магнат, обвешанный бриллиантами, - его антрепренер. Тод,
должно быть, отдает ему не меньше половины своего гонорара, а ведь это
целое состояние. Тод каждый день выступает в цирке, а ты думаешь - ему мало
дают кино и мюзик-холлы? И вот я решил: почему бы и мне не купаться в
бриллиантах? В какие-нибудь две секунды у меня был готов великолепный
проект, и представь себе, какое счастливое совпадение: в тот же день я
узнал, что пришел "Гиацинт".

Мне показалось, что Акридж начал заговариваться. В тот день я был не в
духе, и таинственность его речи раздражала меня.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь, - сказал я. - Что за "Гиацинт"? И куда
он пришел?

- Возьми себя в руки, мой мальчик, - сказал Акридж. - Неужели ты забыл, что
"Гиацинт" - торговый пароход, на котором я плавал несколько лет назад? Я
рассказывал тебе о нем тысячу раз. Теперь он вошел в лондонский порт. На
"Гиацинте" у меня много старых приятелей. Рыжий, который спит у тебя на
диване, - матрос "Гиацинта". Отличный человек. К светским разговорам не
приучен, но сердце у него золотое. Увидав антрепренера, обвешанного
бриллиантами, я сразу сообразил, что, если мне удастся уговорить этого
матроса Биллсона серьезно заняться боксом, я стану богатейшим человеком.
Биллсон создан для бокса.

- Да, наружность у него внушительная.

- Прекрасный молодой человек. Я уверен, что вы будете друзьями.

- Я в этом не сомневаюсь, он мне понравился с первого взгляда.

- Он первый никогда не начинает ссору. Его нелегко вывести из себя, но если
он разозлится - конец. Я сам видел, как в Марселе он вышвырнул из кабака
полдюжины иностранных матросов. Кабак был набит кочегарами, - вот этакие
молодцы, здоровенные, каждый мог свалить быка одним ударом. Шестеро
схватили его за руки, но он раскидал их, как малых щенят, и дубасил до тех
пор, пока они не запросили пощады. Этот человек создан для того, чтобы быть
чемпионом. Стоит только разозлить его, и все гробовщики в нашем городе на
целый месяц получат работу. На мое счастье оказалось, что он и сам хочет
бросить море и ищет какой-нибудь службы тут, в Лондоне. Он втюрился в
кельнершу трактира "Корона". Не в ту косоглазую, а в другую, - Флосси. Ты,
верно, помнишь ее. Белобрысая.

- Я незнаком с девицами из трактира "Корона", - сказал я.

- Хорошие девицы, - сказал Акридж отеческим тоном. - Итак, наши интересы
совпали. Милый Биллсон не слишком умен, но все же мне довольно скоро
удалось уговорить его, и он подписал контракт. Пятьдесят процентов всех
своих доходов он будет отдавать мне. А я обязан устраивать ему выступления
в цирке и содержать его покуда на свой счет.

- Содержать на свой счет? Почему же ты укладываешь его на мой диван?

Лицо Акриджа перекосилось от внутренней муки. Видно было, что он глубоко
разочаровался во мне.

- Зарядил одно и то же, милейший! Так хорошие друзья не поступают. Ведь не
загадим же мы твою комнату.

- Но когда твой чемпион поселяется в комнате, она сразу становится тесной и
маленькой. Нам вдвоем не поместиться в ней.

- Не беспокойся об этом, дружище! Мы завтра переезжаем в гостиницу "Белый
Олень" и начинаем тренировку. Я уже устроил Биллсону ангажемент, и через
две недели состоится его первое выступление.

- Не может быть! Как это тебе удалось?

- Я просто привел его в контору цирка. Там так и разинули рты. Его вид
говорит сам за себя. К несчастью, в то время у меня не было ни гроша за
душой. Я помчался к Джорджу Тэпперу. Джордж сообщил мне, что его назначили
каким-то помощником какого-то секретаря. Он с ума сошел от счастья. Быть
помощником секретаря министерства иностранных дел - да ведь это начало
карьеры! Тэппер был так потрясен своей удачей, что без всяких разговоров
отвалил мне десять фунтов стерлингов. Теперь я жалею, почему не попросил у
него двадцать. Но на первое время мне хватит. Одно меня беспокоит, какое
имя дать моему Биллсону.

- Да, с этим человеком не шути. Дашь ему имя - а он тебя в зубы[1].

- Ты меня не понимаешь. Я хочу сочинить ему какое-нибудь имя для его
публичных выступлений.

- А почему ты не хочешь, чтобы он выступал под своим собственным именем?

- Его родители, будь они прокляты, - угрюмо сказал Акридж, - назвали его
Вильберфорс. Неужели ты думаешь, что зрители пойдут смотреть боксера,
которого зовут Вильберфорс?

- Назови его Вилли Биллсон, - предложил я.

Акридж задумался и нахмурил брови, как подобает важному антрепренеру.

- Слишком фамильярно, - решил он наконец. - Для какого-нибудь жалкого
клоуна такое имя подходит, но боксер должен называться как-нибудь более
внушительно. Я назвал бы его Ураганный Хикс или Сокрушительный Риггс.

- Не советую, - сказал я. - Ты погубишь его карьеру с самого начала. Нет ни
одного чемпиона с таким глупым именем. Боб Фиц-Симмонс, Джек Джонсон, Джемс
Д. Корбетт, Джемс Джеффрис - вот настоящие чемпионские имена.

- Назвать его Джемс Д. Биллсон, что ли?

- Вздор!

- А как тебе нравится, - спросил Акридж, - имя Ягуар Викс?

- Хуже не бывает.

- А Свирепый Биллсон?

Я хлопнул его по плечу.

- Отлично! Решено и подписано. Отныне он зовется Свирепым Биллсоном.

- Милый, - придушенным от волнения голосом вскричал Акридж, крепко пожимая
мне руку. - Это гениально! Гениальное имя! Закажи еще пару бутылочек,
старина.

Принесли еще две бутылки, и мы распили их в честь Свирепого Биллсона.


Затем мы вернулись ко мне на квартиру, и там я был представлен моему
крестнику. Я и раньше относился с глубоким уважением к его внушительной
наружности, но теперь он показался мне еще грандиознее. Сколько триумфов
ожидает этого человека в самом недалеком будущем! Теперь, когда он был на
ногах и лениво слонялся из угла в угол, он казался сказочным гигантом. К
тому же при нашем первом свидании глаза его были закрыты, и я не мог их
рассмотреть. Теперь я разглядел их. Зеленые, тусклые, с металлическим
блеском. Пожимая мне руку, он как бы выбирал, в какое место удобнее меня
ударить. Когда я вспомнил, что в Марселе он с легкостью изувечил шесть
иностранных матросов, сердце мое переполнилось патриотической гордостью.
Есть еще бравые молодцы в британском торговом флоте! Крепкие, стальные
сердца!

Мы сели обедать. За обедом выяснилось, что Свирепый Биллсон ест гораздо
удачнее, чем говорит. У него были такие длинные руки, что он без всякого
труда загребал соль, картошку, перец с самых дальних концов стола, не прося
никого передать их ему. Сильный молчаливый человек!

Но душа у него была нежная. Сунув в карман несколько моих сигар, Акридж
умчался по какому-то таинственному делу и оставил меня наедине с моим
гостем.

После получасового молчания будущий чемпион устремил на меня свой страшный
взор и спросил:

- Были ли вы когда-нибудь влюблены, мистер?

Признаюсь, я был польщен и растроган. Этот человек почувствовал во мне
отзывчивую, нежную душу и решил поведать мне все свои сердечные муки. Я
сказал, что был влюблен много раз. Я стал говорить о том, что любовь -
благородное чувство, которого не должен стыдиться ни один человек. Я
говорил долго и пылко.

- Ы, - сказал Свирепый Биллсон.

Затем, как бы вспомнив, что он чересчур разболтался с незнакомым ему
человеком, он снова погрузился в молчание и не нарушил его до самого
вечера. Когда пришло время ложиться спать, он сказал:

- Спокойной ночи, мистер.

И лег.

Я был разочарован. Конечно, наш разговор оказался весьма интересен, но он
был краток. Я уже приготовился было выслушать длинную исповедь, из которой
можно было бы построить рассказ "Зверь из бездны", и продать в редакцию за
наличные деньги, которые были нужны мне до крайности.


На другое утро Акридж и его боксер переселились в .гостиницу. Я не видел
Свирепого Биллсона до того самого вечера, когда было назначено его первое
выступление. От времени до времени ко мне забегал Акридж, похищал мои
сигары и носки и под величайшим секретом сообщал, как идут дела с его
партнером. Сначала ему было довольно трудно доказать Биллсону, что крепкий
табак нисколько не помогает боксерским упражнениям, но в конце концов это
ему удалось. Биллсон согласился не курить до самого своего выступления.
Теперь Акридж уже не сомневался в победе.

Вот и наступил долгожданный вечер. Акридж был светел и радостен. На станции
подземной железной дороги я купил ему билет, и мы подкатили к цирку.

Свирепый Биллсон встретил нас и отвел в свою уборную. Это была грязная
комната с оборванными обоями.

Биллсон и раньше поражал меня своим ростом, но теперь в боксерских туфлях
он казался собственным старшим братом. Мускулы, похожие на канаты океанских
судов, покрывали его руки и плечи. Жидкий атлетишка, проскользнувший мимо
нас в коридоре, был карликом по сравнению с Биллсоном.

- Я буду драться вот с этим, - заявил мистер Биллсон, кивая рыжей головой
вслед убегающему атлету.

Да, с таким противником он справится без всякого труда. Если ему удалось
избить шестерых моряков торгового флота, этому замухрышке не будет пощады.

- Я уже имел с ним разговор, - сказал Свирепый Биллсон.

Такую непрошеную болтливость я приписал тому, что Биллсон совершенно
естественно нервничает перед своим выступлением.

- Бедный малый, у него столько неприятностей! - сказал Биллсон.

- Еще бы, бедняга. Скоро у него будет еще больше неприятностей.

Тут зазвонил звонок. Мы поспешно заняли наши места. Публика весело шумела,
предвкушая славную битву.

Когда мистер Биллсон вышел на арену во всей красе своей рыжей гривы и
вздутых мускулов, шум превратился в рев. Было ясно, что публика уже заранее
считает нашего Биллсона победителем.

Цирковая публика уважает науку. Она одобряет искусные подножки, восхищается
удачными маневрами, но больше всего она чтит честный простой удар. Взглянув
на Свирепого Биллсона, публика поняла, что новый боксер будет драться без
затей. Просто и здорово. Зрители выли от восторга и вскакивали со своих
мест, чтобы лучше видеть, как два соперника будут награждать друг друга
тумаками.

Вой смолк.

Я с тревогой взглянул на Акриджа. Неужели передо мной тот самый марсельский
герой, который вышвырнул из кабака шестерых моряков? Свирепый Биллсон вел
себя на арене робко и неуверенно. Он ласково протянул руку своему врагу и
обнял его нежно, как брата.

- Что с ним? - спросил я.

- Он всегда начинает очень вяло, - сказал Акридж, но в голосе его звучала
тревога.

Он нервно вертел пуговицу своего непромокаемого пальто. Судья уговаривал
Свирепого Биллсона начинать сражение. Он говорил с ним, как недовольный
отец говорит с сыном. На галерке поднялся свист. Публика мигом охладела к
новому боксеру. Энтузиазм исчез. В разных концах зала послышались
ругательства. И когда первый раунд кончился, тысячи злобных глаз глядели на
Биллсона со всех сторон.

Но второй раунд прошел более оживленно. Правда, вначале Биллсон проявлял ту
же странную вялость, но его выручил противник. Он изящно выскочил на
середину арены, размахнулся и изо всей силы ударил мистера Биллсона в нос.
Мистер Биллсон мигнул глазами. Противник снова ударил его в то же место, и
Биллсон снова мигнул. Тогда бедный парень, у которого было столько
неприятностей, хватил Биллсона по уху.

Зрители все забыли и все простили. Минуту тому назад вся публика была
настроена против Биллсона. Но теперь у него появилось множество
сторонников, ибо эти удары, казалось, разбудили мистера Биллсона от его
странного сна. Наконец-то в нем проснулась жажда битвы. Получив оплеуху.
Свирепый несколько мгновений продолжал стоять неподвижно, как бы
погруженный в раздумье. Потом, словно вспомнив что-то, он ринулся на своего
противника. Длинные руки его завертелись, как крылья ветряной мельницы. Он
наносил своему врагу удар за ударом. Он безжалостно увечил его. Несмотря на
мягкие боксерские перчатки, он бил его с такой силой, что несчастный,
наконец, свалился и повис на веревке, которая отделяла арену от публики.
Теперь Биллсону оставалось нанести последний удар и свалить своего врага на
песок. Сотни энтузиастов, вскочив с мест, громко подавали ему советы,
размахивая в воздухе руками.

Но снова странная нерешительность овладела нашим боксером. Его противник,
казалось, и сам знал, что судьба его решена, и не пытался уже
сопротивляться, а мистер Биллсон все еще стоял и раздумывал. Он
нерешительно переводил взор с противника на судью и обратно.

Верный своему профессиональному долгу, судья не дал Биллсону никакого
совета.

Но вся внешность судьи говорила: "Бей его". Это был деловой человек, и он
хотел, чтобы его клиенты получили за свои деньги возможно больше
удовольствия.

- Кончайте, кончайте, - шептал он мистеру Биллсону.

И мистер Биллсон решил кончать. Он занес правую руку над поверженным в прах
противником, но вдруг снова замер, повернул голову и через плечо взглянул
на судью.

Лучше бы он не оглядывался. Бедный молодой человек, у которого было столько
неприятностей, наконец, опомнился. Когда мистер Биллсон повернул голову, он
рванулся вперед и ударил противника кулаком по черепу.

Теперь все симпатии публики были на его стороне. Снова размахнувшись, он
ударил мистера Биллсона в живот, как раз в то самое место, на котором у
всякого благопристойного человека находится третья пуговица жилета.

Из всех неприятных человеческих ощущений получить удар в это роковое место
- самое неприятное. Свирепый Биллсон закачался, как цветок, подкошенный
серпом, и простерся на полу, широко раскинув свои могучие руки.

Его сегодняшнее поприще было закончено.

Зал взвыл. Знатоки бокса с жаром объясняли своим соседям, что произошло.
Для Акриджа этот восторженный вой был похоронным рыданием.

Я уже раздевался и собирался ложиться спать, как дверь моей комнаты
открылась и ко мне вошел разбитый и несчастный человек. Я молча взял
стакан, налил в него виски, подлил содовой воды и протянул другу.

- Как он себя чувствует? - спросил я наконец.

- Превосходно, - ответил Акридж, - сидит в буфете и жрет рыбу.

- Бедняга. Этот боксеришка так здорово его хлопнул.

- Бедняга? Как бы не так! - раздраженно закричал Акридж и лицо его стало
страдальческим. - Он совсем не бедняга. Он осел, дубовая башка. Клянусь
дьяволом, мне его ни капли не жалко. Я истратил на него кучу денег. Я в
течение двух недель содержал его в полной роскоши и просил у него за это
только одного - расквасить кому-нибудь голову. Для него это двухминутное
дело. Но он плюнул на меня только потому, что у его противника заболела
жена. Супруга этого паршивого атлетишки обожгла себе руку на конфетной
фабрике и заставила мужа всю ночь просидеть у своей постели. И поэтому
Биллсон отказался разбить его вдребезги. Проклятая сентиментальность!

- Такая доброта делает ему честь, - сказал я.

- Вздор!

- Доброе сердце дороже денег.

- Кому это нужно, чтобы у боксера было доброе сердце? Почему Биллсон,
который может одним ударом свалить слона, должен быть слезлив, как старуха?
Ты слыхал когда-нибудь, чтобы из боксеров выходили святые? Нет, боксеру не
добродетель к лицу. Доброе сердце не принесет ему никакого успеха.

- Не забудь, что это его первое выступление. Он еще может исправиться.

- Какую я имею гарантию, - спросил Акридж, - что когда я снова затрачу на
него все свои деньги и устрою ему второй матч, он не разревется, как старая
баба, узнав, что жена его противника нечаянно порезала пальчик?

- А ты позаботься о том, чтобы его противник был холостяк.

- Первый же боксер-холостяк отведет его в угол и пожалуется ему на то, что
у его тетки коклюш. Биллсон сейчас же разревется и подставит свой
подбородок врагу. Зачем у него рыжие волосы, если он такая жалкая тряпка?
Ах, - печально вздохнул Акридж, - я видел его на матросской танцульке в
Неаполе. Он там избил одиннадцать итальянцев сразу. Правда, прежде, чем он
начал драться, один из этих негодяев пырнул его ножом вот сюда... Потому
что иначе его не разозлишь ни за что.

- Неужели ты собираешься перед каждым выступлением вонзать в него ножи и
кинжалы?

- Нет, - печально ответил Акридж. - Это мне едва ли удастся.

- Что же ты будешь с ним делать? У тебя, верно, есть какие-нибудь планы.

- Какие там планы! Моя тетка ищет себе компаньонку, которая могла бы
ухаживать за ее канарейкой. Я собираюсь устроить Биллсона к ней на службу.

Стэнли-Фетерстонго Акридж рассмеялся грустным, трагическим смехом, взял у
меня пять шиллингов взаймы и ушел.


Он не появлялся в течение нескольких дней. Но вскоре я встретил нашего
общего друга Джорджа Тэппера, и он рассказал мне о дальнейших похождениях
Акриджа.

- Меня назначили помощником секретаря, - без всякого предисловия начал
Джордж Тэппер.

Я крепко пожал ему руку. Я бы похлопал его по плечу, но высокопоставленные
чиновники министерства иностранных дел слишком важные люди и не любят,
чтобы их хлопали по плечу, даже если вы сидели с ними на одной парте.

- Поздравляю, - заявил я. - Из всех помощников секретаря ты для меня самый
милый. Акридж мне уже рассказывал о твоей удаче.

- Да, да, он давно уже знает. Добрый старый Акридж! Как он обрадовался,
когда услыхал о моем назначении.

- Сколько он взял у тебя взаймы?

- Только пять фунтов. До субботы. В субботу он собирается разбогатеть.

- Акридж всегда собирается разбогатеть в самом ближайшем будущем.

- Я хочу пригласить тебя и Акриджа на обед. В четверг ты свободен?

- Вполне.

- Встретимся в половине восьмого в ресторане "Реджент-Грилл". Ты передашь
Акриджу?

- Я не знаю, где его найти. Не видел его несколько дней. Он не дал тебе
свой адрес?

- Он живет в какой-то гостинице, я забыл, как она называется.

- "Белый Олень"?

- Да.

- А какое у него настроение, веселое?

- Очень. Почему ты спрашиваешь?

- В последний раз, когда я его видел, он был опечален неудачами и собирался
бросить свое дело. У него были крупные неприятности.


Сразу после завтрака я помчался в гостиницу "Белый Олень". Оказалось, что к
Акриджу вернулся его оптимизм. Тучи, сгустившиеся было над мистером
Биллсоном, рассеялись. Мистер Биллсон готовился ко второму выступлению на
арене. Я догадался об этом, едва лишь вошел.

Разыскивая моего друга, я еще в коридоре услышал отрывистые звуки ударов.
Открыв дверь, я увидел мистера Биллсона, который усердно колотил кулаками
кожаную подушку, свисавшую с потолка. Его антрепренер сидел на ящике из-под
мыла и глядел на него глазами нежно влюбленного собственника.

- Здорово, старина! - вскричал Акридж, вскакивая мне навстречу. - Рад тебя
видеть.

Гул ударов заглушал его слова. Мы спустились вниз в пивную при гостинице, и
я передал Акриджу приглашение помощника секретаря.

- Я непременно приду, - сказал Акридж. - В Биллсоне то хорошо, что за ним
не надо особенно следить. Он будет тренироваться и без меня. Он отлично
понимает всю важность тренировки.

- Значит твоя тетка согласилась принять его к себе на службу?

- Моя тетка? Что за вздор ты болтаешь! Возьми себя в руки, приятель!

- Прошлый раз ты говорил мне, что хочешь заставить его ухаживать за
канарейкой твоей тетки.

- О, тогда я был очень сердит. Но теперь все прошло. Я поговорил с
Биллсоном по душам, и на этот раз он меня не подведет. Не может же он
пропустить такой блестящий случай прославиться!

- Какой случай?

- Нас ждет новое выступление. Биллсон будет драться со знаменитейшим
человеком в стране.

- Надеюсь, ты уверен, что этот знаменитый человек - холостяк? Кто он?

- Тод Бингхэм.

- Тод Бингхэм? - Я напряг свою память. - Чемпион среднего веса?

- Он самый.

- Никогда не поверю, что Биллсон в состоянии справиться с чемпионом.

- Он не собирается с ним справиться. Дело вот в чем. Тод Бингхэм ходит по
кабакам и предлагает двести фунтов стерлингов всякому, кто проделает с ним
три раунда и не будет побит. Мы с Биллсоном приняли вызов. В субботу в
Луна-парке добрый старый Биллсон восстановит свою репутацию.

- Ты думаешь, он в состоянии выдержать три раунда?

- Еще бы, - вскричал Акридж. - Он выдержит три раунда, даже если в руках
его противника будет пулемет и два заступа. Эти деньги все равно, что в
моем кармане, приятель. А после такой победы мы будем нарасхват. Нас станут
приглашать в самые шикарные цирки. Скажу тебе по секрету, старина, что я
буду зарабатывать сотню фунтов в неделю. Мы немного поработаем здесь, а
потом махнем в Америку. Там нас ожидают миллионы. Я даже не знаю, что я
буду делать с такими деньгами.

- Купи себе носки. У меня их почти не осталось.

- Как тебе не стыдно, старина! - укоризненно сказал Акридж. - Неужели ты
хочешь со мною поссориться? И не совестно тебе в такую минуту швырять
какие-то поганые носки в лицо своему лучшему другу!


В четверг я помчался в ресторан, где меня ожидал Джордж Тэппер. Я опоздал
минут на десять. К моему удивлению, я увидел Джорджа Тэппера на улице у
входа в ресторан. На голове у него была шляпа, и он растерянно глядел перед
собой. Меня стали мучить угрызения совести.

Джордж Тэппер всегда был человек щепетильный, а теперь, когда он стал
важным лицом в министерстве иностранных дел, щепетильность его увеличилась.
Мне было стыдно, что я запоздал, и я стал извиняться.

- Ах, вот и ты! - сказал Джордж Тэппер. - Как не совестно?..

- Извини, дорогой друг, мои часы...

- Акридж! - крикнул Джордж Тэппер, и я понял, что он сердится отнюдь не на
меня.

- Неужели не пришел? - спросил я вне себя от удивления.

Мысль, что Акридж мог пропустить даровой обед, казалась мне совершенно
невероятной, переворачивала все мои представления о законах вселенной.

- Он здесь. Он привел какую-то девицу.

- Девицу?

- Белобрысую... в розовом платье, - печально продолжал Джордж Тэппер. - Что
мне делать теперь?

Я задумался.

- Знаешь, мне пришла в голову отличная мысль: угости обедом и ее!

- Но в ресторане множество людей, которые знают меня, а у этой девицы такой
вид, что все взоры устремлены на нее.

Я глубоко сочувствовал ему, но не находил никакого выхода.

- Может быть, сказать им, что я заболел? - спросил он.

- Ты огорчишь этим Акриджа.

- Я с удовольствием огорчил бы Акриджа, будь он трижды проклят!

- Это будет страшная обида для девушки.

Джордж Тэппер вздохнул. Он был романтически-воспитанный молодой человек. Он
вошел в ресторан, как преступник, которого ведут на пытку.

- Ничего не поделаешь, - сказал он. - Идем. Они пьют ликер, вон в том зале.

Джордж был прав, сказав, что дама Акриджа привлекает все взоры. Она была
яркая, ослепительно пестрая, и так как она шла впереди под руку с Джорджем
Тэппером, я имел полную возможность рассмотреть ее. У нее были вульгарные
ботинки и крикливая шляпа. Громким, пронзительным голосом рассказывала она
Джорджу Тэпперу самые интимные подробности о состоянии здоровья своей
тетки, которая была больна какой-то внутренней болезнью. Даже если бы
Джордж был ее домашним врачом, она не могла бы быть откровеннее. Идя сзади,
я видел, как пылают его изящные уши.

Должно быть, Акридж заметил это и испытывал легкие угрызения совести.

- Джордж, - зашептал он, - кажется, немного шокирован тем, что я привел с
собой Флосси. Объясни ему, что это было до зарезу необходимо.

- Кто она такая? - спросил я.

- Я рассказывал тебе о ней. Это Флосси, кельнерша из трактира "Корона".
Невеста Биллсона.

Я взглянул на него с глубоким удивлением.

- Неужели ты осмелился ухаживать за невестой Свирепого Биллсона?

- Что ты! Что ты! - возразил обиженно Акридж. - Просто я должен поговорить
с ней на одну деликатную тему, и мне нужно, чтобы она захмелела. У меня нет
денег, чтобы угостить ее шампанским, и вот я привел ее сюда. После обеда я
поведу ее в театр. Завтра я забегу к тебе и объясню, в чем дело.

Мы сели обедать. Не скажу, чтобы это был самый приятный обед в моей жизни.
Правда, будущая миссис Биллсон болтала, не умолкая, и Акридж помогал ей
вести разговор. Но Джордж Тэппер был так мрачен, что отравлял все веселье.
По временам он брал себя в руки и пытался играть роль хозяина, но большей
частью сидел молча, бледный, как смерть. Он облегченно вздохнул, когда
Акридж и его дама встали и ушли в вестибюль.

- Да... - заговорил Джордж Тэппер, когда они вышли.

Я зажег сигару и выслушал все его сетования.


Ровно в полночь Акридж ворвался в мою комнату. Его глаза странно сверкали
из-под пенсне.

- Все в порядке, - сказал он.

- Я рад, что ты так думаешь.

- Ты объяснил Тэпперу, что это было необходимо?

- Не имел возможности. Он ругался без передышки... все время.

- Он ругал меня?

- Да. Он говорил о тебе то же самое, что и я не раз о тебе думал. Но я
никогда не умел найти таких сильных и метких ругательств.

Лицо Акриджа на мгновение омрачилось, но через секунду он снова был весел и
счастлив.

- Я принужден был так поступить. Дня через два Тэппер поймет меня. У меня
не было другого выхода, старина. Дело касалось жизни и смерти. Но теперь
все в порядке. Читай.

Он протянул мне письмо. Оно было написано корявым, почти детским почерком.

- Что это такое?

- Читай, старина. Ты все поймешь.

Я стал читать:

- "Вильберфорс!" Кто такой этот Вильберфорс?

- Я говорил тебе, что так зовут Биллсона.

- Ах, да!

Я вернулся к письму.

"Вильберфорс!

Я решила написать тебе, что никогда не буду твоей. Я люблю другого. Он
гораздо лучше тебя. И нашей свадьбе никогда не бывать. Он тоже любит меня,
и он нравится мне больше, чем ты.

Надеюсь, что чтение этого письма доставит тебе столько же радости, сколько
испытываю я, когда пишу его.

Преданная тебе Флоренс Берне".

- Я посоветовал ей порвать с Биллсоном, - сказал Акридж.

- И я вижу, что она тебя послушалась, - ответил я, возвращая ему письмо. -
Мне очень жаль. Я знаю ее очень мало, но мне кажется, что она отличная
девушка... для Биллсона. А где живет счастливый его соперник? Не мешало бы
посоветовать ему уехать из Англии годика на два.

- В эту субботу он выступает в цирке.

- Что?

- Соперник Биллсона - Тод Бингхэм.

- Тод Бингхэм? - Трагедия, невольным свидетелем которой я стал, потрясла
меня до глубины души. - Ты хочешь сказать, что Тод Бингхэм влюбился в
невесту Свирепого Биллсона?

- Нет. Он ее и в глаза не видал.

- Тогда я ничего не понимаю.

Акридж грузно опустился на диван и изо всей силы хлопнул меня по колену.

- Не понимаешь? - воскликнул он. - Я объясню тебе все. Вчера Биллсон прочел
последний номер "Вестника Спорта". Биллсон обычно очень мало читает. Я
заинтересовался, что заставило его взяться за чтение. И как ты думаешь, что
я узнал?

- Не имею ни малейшего понятия.

- В "Вестнике Спорта" помещена статейка о Тоде Бингхэме. Теперь о всех
знаменитых боксерах печатают всякую чушь. Там говорилось, что в частной
жизни Тод - добрейший человек и что после каждого своего выступления он
посылает телеграмму своей престарелой мамаше и отдает ей половину выигрыша.
Не думаю, чтобы у Тода Бингхэма вообще была мать, а если она у него есть,
могу поручиться, что он никогда не дает ей ни шиллинга. Но Биллсон рыдал,
показывая мне эту статью. Понимаешь, из глаз его текли настоящие, соленые
слезы. "Этот Тод, верно, прекрасной души человек!" - говорил он. Вот
проклятье! Ведь я ухлопал на этого Биллсона все свои деньги, а он
восхищается добродетелями того негодяя, которого обязан избить! И заметь,
этот прекрасный человек, растрогавший Биллсона, - чемпион бокса. Я понял,
что нужно что-то предпринять. Ты меня знаешь - у меня мозги работают, как
динамо-машина. Я должен был так озлобить Биллсона против этого противника
Тода, чтобы он забыл об его престарелой мамаше! И я решил: пусть Флосси
притворится, что она любит Бингхэма. Но, ты понимаешь, такую вещь нельзя
требовать от девушки, не подготовив предварительно почву. Вот я и привел ее
на обед к Тэпперу. Это был. замечательный ход, старина! Хороший обед всегда
смягчает человека. Я до конца дней своих буду благодарен Тэпперу. Я
объяснил ей все положение дел, и она сразу согласилась со мной: взяла
бумагу и написала вот это письмо. Ей почудилось, что это просто безобидная
шутка. Она такая легкомысленная девушка... Биллсон получит это письмо и
придет в ярость. В субботу вечером он, как буря, налетит на соперника и в
одну минуту положит его на обе лопатки, а в воскресенье утром Флосси скажет
ему, что она пошутила, и в кармане у него будет сто фунтов стерлингов.

- Если не ошибаюсь, ты говорил мне, что Тод Бингхэм обещал двести фунтов.

- Остальные сто достанутся мне, - сказал Акридж.

- В твоем письме есть один недостаток. Там не сказано, что Флосси любит
именно Тода Бингхэма. Каким образом Биллсон узнает об этом?

- Ах, как ты глуп, старина! Биллсон, прочтя письмо, сейчас же помчится к
Флосси.

- А если она проболтается и откроет ему, что все это шутка?

- Нет, она умная девушка. Я подарил ей два фунта, и она обещала не
проболтаться. Но, к сожалению, это были мои последние деньги, и я принужден
попросить тебя...

- Прощай, - сказал я.

- Но, старина...

- И да благословит тебя Бог! - твердо добавил я.


В субботу цирк был доверху набит. Имя Тода Бингхэма привлекло несметные
толпы народу. Я заплатил шиллинг за вход и получил возможность стоять у
стены в самом дальнем углу галерки. Это было неудобно, и я видел только
краешек арены.

Я немного опоздал, но по лицам своих соседей понял, что не пропустил ничего
существенного. Программа этого вечера, в сущности, была целиком посвящена
Тоду Бингхэму. Но владельцы цирка, повинуясь старинной традиции, начали
представление с разных посторонних и малоинтересных номеров. Публика не
обращала ни малейшего внимания на всех этих клоунов, велосипедистов,
жонглеров и акробатов. Она ждала своего любимца. Когда, наконец, последний
акробат сошел с арены, вздох облегчения вырвался из тысячи грудей.

Но тут на арену вышел высокий мужчина во фраке.

У него был важный вид, как у посланника. Грудь его была украшена огромным
красным платком.

- Леди и джентльмены.

- Вон! - заорала публика.

- Леди и джентльмены...

Голос: - Давайте нам Тода!

- Леди и джентльмены, - в третий раз начал посол, робко озирая толпу. - К
величайшему своему сожалению, я принужден разочаровать вас. Тод Бингхэм
сегодня выступать не может.

Зал взвыл. Так воют волки, у которых из-под носа вырвали добычу. Так выли
зрители римского Колизея, когда им говорили, что никаких львов уже не
осталось в запасе. Мы с Акриджем испуганно переглянулись. Смутные догадки
мелькнули у нас в голове.

- Что с ним случилось? - раздался оглушительный рев с галерки.

- Что с ним случилось? - завопил партер.

Посол благоразумно попятился к выходу. Он чувствовал, что аудитория готова
растерзать его.

- С ним случилось несчастье, - заявил он, торопясь и нервничая. - По дороге
сюда он попал под автомобиль и серьезно ранен. Это лишило его возможности
выступать перед вами. Но его заменит знаменитый профессор Дивайн, который
умеет прекрасно передразнивать птиц и домашних животных. Леди и
джентльмены, - закончил свою речь посланник, убегая с арены, - я приношу
вам глубочайшую мою благодарность.

Он ушел, и на арене появился вертлявый человечек с большими усами.

- Леди и джентльмены. Прежде всего позвольте предложить вашему вниманию
имитацию песни жаворонка, причем имею честь заявить, что во рту у меня не
спрятано никаких инструментов, которые...

Я направился к выходу и две трети посетителей цирка последовали моему
примеру.

На улице я встретил толпу молодых людей. Они внимательно слушали какого-то
взволнованного человека в проломанной шляпе и широчайших штанах. Он
рассказывал им что-то потрясающее. Но на улице было так шумно, что я почти
не слышал его слов.

- ...он ка-ак хватит его по скуле. Рраз! А тот ему сдачи - и началась
потасовка...

- Расходитесь, расходитесь! - заорал полисмен. - Осади на панель!

Толпа стала редеть. Я побрел по улице рядом с пламенным оратором в
проломанной шляпе. Хотя мы не были официально представлены друг другу, он
все же счел возможным заговорить со мной. Ему страстно хотелось закончить
свой рассказ.

- Он подскочил к нему как раз в ту минуту, когда Тод собирался открыть
дверь и войти.

- Тод? - переспросил я.

- Тод Бингхэм. Он подошел к нему и заорал: "А, ты здесь!" Тод ответил: "Что
тебе нужно?" Тогда этот как крикнет: "Держись!" Тод его сначала не понял.
Но этот как хлопнет его по щеке, и началась драка, от которой затрясся весь
дом.

- Значит, Тод Бингхэм не попал под мотор?

Человек в проломанной шляпе посмотрел на меня с глубочайшим презрением.

- Под мотор? Нет, там не было никакого мотора. Почему вы думаете, что он
попал под мотор? Да ему и не нужно было попадать под мотор. Его просто
отколотил этот рыжий.

Я понял все.

- Рыжий?

- Да.

- Здоровенного роста?

- Да.

- Он побил Тода Бингхэма?

- Исколотил его так, что Тод еле ноги унес. Вернулся домой на извозчике.
Чудак этот рыжий. Не понимаю, почему он не избил его там, на арене! Он
получил бы за это хорошие деньги.

Возле уличного фонаря стоял некто в желтом макинтоше. Грустно поблескивали
стекла его пенсне. Щеки его были бледны, как снег. Он был похож на
Бонапарта - после отступления из Москвы.

- Другие думают точно так же, как и вы, - сказал я субъекту в проломанной
шляпе.

И, подбежав к злосчастному антрепренеру, я стал утешать его, как умел.
Бывают в жизни минуты, когда человеку нужен друг.

                      --------------------------------

[1] По-английски "дать имя" значит - выругать.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. РЫЦАРИ МАЛЕНЬКОЙ ДОРЫ.

Я очень много лет знаком со Стэнли-Фетерстонго Акриджем, но до сих пор ни
разу не замечал, чтобы он когда-нибудь ухаживал за женщиной. Я считал, что
Акридж, как многие финансовые гении, избегает тратить свое драгоценное
время на женщин. Его великий ум постоянно занят другими, более серьезными,
проблемами. Поэтому я был весьма удивлен, когда однажды встретил моего
друга под руку с девицей в белом платье. Он помогал ей влезть в омнибус.

Если бы это делал кто-нибудь другой, а не Акридж, я бы нисколько не
удивился. Но, повторяю, я никогда еще до сих пор не видел Акриджа с дамой.
Он держал себя вежливо и даже почтительно. Если бы его непромокаемое пальто
не было такого яркого желтого цвета, его можно было бы принять за самого
благовоспитанного денди.

Омнибус тронулся. Акридж стоял и махал рукой отъезжающей девушке. Я
набросился на него с вопросами. Его поведение встревожило меня. Мне вовсе
не улыбалось в дальнейшем прикармливать миссис Акридж и снабжать носками и
рубашками целое стадо маленьких Акриджат.

- Кто эта дама? - спросил я.

- Здорово, старина, - сказал Акридж, оборачиваясь. - Откуда ты? Если бы ты
явился на минуту раньше, я бы познакомил тебя с Дорой.

Девушка в белом платье все еще стояла на крыше удаляющегося омнибуса и
махала Акриджу платочком.

- Это Дора Мэзон, - сказал Акридж, помахивая ей в ответ огромной ручищей. -
Секретарша моей тетки. Там я с нею и познакомился. Джордж Тэппер подарил
мне два билета на утреннее представление в театре "Аполло", и я пригласил
ее с собой. Мне жаль эту девушку. Ей-Богу, старина, очень жаль.

- А что такое с ней?

- Невесело ей живется. Никогда никаких развлечений. Повести ее театр -
доброе дело, ей-Богу. С утра до вечера она чистит японских собачек и
переписывает на машинке идиотские романы моей тетки.

- Разве твоя тетка пишет романы?

- Самые дрянные романы на свете, старина. Ее на днях выбрали
председательницей клуба "Перо и Чернила". Из-за этих проклятых романов я
никогда не мог с нею ужиться. По вечерам, когда я ложился спать, она давала
мне какой-нибудь томик своего сочинения и утром, за завтраком,
расспрашивала меня о нем. Хоть бы за обедом, но нет: за утренним завтраком!
Честное слово, это была собачья жизнь, и я рад, что уехал от тетки. Кровь
киснет в жилах от чтения этих романов! Теперь ты можешь понять, почему мое
сердце обливается кровью, когда я думаю о маленькой Доре. Я знаю, что ей
плохо живется, и когда мне удается доставить ей какое-нибудь маленькое
развлечение, я чувствую, что мне прощается множество грехов. Я жалею, что
могу так мало сделать для нее.

- Ты бы угостил ее хоть чайком после театра.

- Чай для меня недоступная роскошь, приятель. Уж очень трудно стало за
последнее время выходить из ресторанов, не заплатив за еду. Проклятые
кассиры следят за дверьми, как черти. Но если ты собираешься выпить чайку,
я с удовольствием выпью с тобой за компанию.

- Я не хочу чаю.

- Идем, идем! Будь немного радушнее, старина.

- Почему ты в середине лета носишь этот проклятый непромокаемый плащ?

- Не заговаривай мне зубы, старина! Я вижу, что тебе необходимо выпить
стаканчик чаю. Ты бледен, у тебя печальный вид.

- Доктора уверяют, что чай вредно действует на нервную систему.

- Они, пожалуй, правы. Не надо чаю! Мы можем выпить бутылочку соды и виски.
Зайдем в ресторан!


Несколько дней спустя на ипподроме в Дерби состоялись скачки, и лошадь,
которую звали Гунга-Дин, пришла к финишу третьей. Конечно, это событие не
представляет большого интереса для большинства интеллигентных людей, но для
меня оно было необыкновенно важно. Я играл на скачках и поставил на эту
лошадь. Это было счастливейшее событие всей моей жизни! На радостях я решил
угостить моих ближайших друзей обедом. В список приглашенных был включен и
Акридж, но он куда-то запропастился, и я никак не мог его найти. Признаюсь,
втайне я радовался - по крайней мере хоть один раз Акридж не пообедает за
мой счет.

Люди, взявшие на скачках даже третий приз, самые счастливые люди на свете.
Я был так возбужден в этот вечер, что, когда пробило одиннадцать часов, мне
не хотелось ни оставаться в ресторане, ни идти спать. Я предложил своим
друзьям перенести нашу пирушку в ночной бар. Там музыка и танцы до трех
часов ночи. Для этого нужно было только переодеться. На шести извозчиках мы
разъехались по домам, чтобы встретиться снова.

Увы, нам так редко дано предчувствовать грядущие бедствия! Входя к себе в
квартиру, я насвистывал веселую арию. Даже уничтожающий взгляд Баулса,
моего квартирохозяина, не поколебал моей радости. Обычно Баулс нагонял на
меня трепет своим видом, но в этот вечер он не произвел на меня ни
малейшего впечатления.

- Эй, Баулс, - закричал я и чуть не прибавил "голубчик", но вовремя
удержался. - Эй, Баулс, я выиграл на скачках!

- Правда, сэр?

- Правда. Гунга-Дин пришла третьей.

- Я читал об этом в вечерней газете, сэр. Поздравляю

- Спасибо, Баулс, спасибо.

- Недавно к вам заходил мистер Акридж, - сказал Баулс.

- Жаль, что он меня не застал. Я искал его по всему городу. Что ему было
нужно?

- Он заходил за вашим фраком, сэр.

- За моим фраком? - весело захохотал я. - Удивительный человек! Никогда
нельзя предвидеть, что понадобится ему...

И вдруг страшная мысль поразила меня, как удар кулака. Мне стало холодно,
как будто в комнату ворвался ветер с улицы.

- И что же... он получил мой фрак? - выговорил я, весь дрожа.

- Конечно, сэр.

- Он взял мой фрак?!?

Я схватился за вешалку, чтобы не упасть.

- Он говорил, что это доставит вам удовольствие сэр, - продолжал Баулс.

Баулс всегда относился к Акриджу с какой-то непонятной снисходительностью.
Всю свою жизнь я никак не мог уразуметь - почему мой квартирохозяин так
благосклонен к Акриджу. Он постоянно угождал ему и заискивал перед ним.
Такой прекрасный человек, как я, должен был всю жизнь дрожать перед
Баулсом, в то время как Акридж мог безбоязненно на него покрикивать. И ведь
есть еще чудаки, которые уверяют, что все люди равны между собой.

- Он... взял... мой фрак? - пробормотал я.

- Мистер Акридж уверил меня, что вы будете счастливы отдать ему свой фрак
на один вечер. Ведь он вам сегодня ненадобен.

- Надобен! Надобен, черт побери! - закричал я, теряя самообладание. Никогда
до сих пор я еще не чертыхался в присутствии Баулса. - Через полчаса в баре
- ужин, на который я пригласил шестерых!

Баулс сочувственно прищелкнул языком.

- Что мне теперь делать?

- Может быть, вы разрешите мне одолжить вам свой фрак, сэр?

- Ваш фрак!

- У меня очень хороший фрак. Подарен мне его сиятельством, покойным графом
Окстедом, у которого я служил много лет. Он вполне подойдет вам, сэр. Его
сиятельство был такого же роста, как вы, только немного тоньше. Разрешите,
я покажу его вам, сэр. Он лежит у меня в сундуке.

Законы гостеприимства священны. Через пятнадцать минут шесть человек
соберутся в баре. Что они будут делать, если не явится хозяин обеда?

Я слабо кивнул головой.

- Вы очень любезны, - пробормотал я.

- Нисколько, сэр. Это доставит мне удовольствие. Пожалуйста.

Если он говорил правду, я рад за него. Приятно думать, что твое несчастье
доставляет удовольствие хоть одному человеку.

Покойный граф Окстед был действительно тоньше, чем я. Я заметил это, едва
только начал натягивать графские брюки. Мне всегда нравились гибкие и
тонкие аристократы, но теперь мне хотелось, чтобы Баулс служил у
какого-нибудь человека, более приверженного к мучнистым блюдам. Да и
бархатные отвороты на фраках давно уже вышли из моды. В комнате моей было
довольно темно и все же, взглянув в зеркало, я невольно содрогнулся. Кроме
того, меня поразил какой-то странный запах.

- Моя комната, верно, давно не проветривалась, Баулс?

- Нет, сэр, я проветривал ее совсем недавно.

- А чем это так пахнет?

- Я ничего не чувствую. У меня очень сильный насморк. Если вы готовы, сэр,
я позову извозчика.

Нафталин! От фрака несло нафталином! Я догадался об этом, только когда сел
на извозчика. Запах нафталина сопровождал меня всю дорогу до самого бара.
Швейцар, снимая с меня пальто, чихнул. Люди, мимо которых я проходил,
шарахались в сторону. Мои друзья с дружеской прямотой заявили мне, что я
должен заплатить за ужин и немедленно удалиться, чтобы не портить им
аппетита.

Я чувствовал себя, как прокаженный. Покинув шумный зал, я взобрался на хоры
и закурил в одиночестве. Мои друзья весело плясали внизу. Но увы, для меня
танцы были совершенно недоступны. Какой-то незнакомый грубиян громко острил
о моих бархатных отворотах. Я очень чувствительный человек, и его слова
больно уязвили меня. Закурив сигару я стоял на хорах и смотрел вниз на
общее веселье.

Скоро мое внимание привлек какой-то господин, плясавший с изяществом
трактора. С первого взгляда мне почудилось в нем что-то знакомое. Но он
стоял ко мне спиной, и я долго не мог разглядеть его лица. Но вот внезапно
музыка прекратилась, он повернулся, чтобы похлопать в ладоши, и я увидел
его гнусное обличье.

Это был Акридж! Да, Акридж, облаченный в мой фрак, который великолепно
сидел на нем. До этой минуты я никогда не понимал, что значит выражение
"идеально сшитый фрак". С диким криком, распространяя вокруг себя едкий
запах нафталина, я кинулся вниз. Мне хотелось тут же, при всех, изничтожить
этого преступного злодея.

- Ну, ну! - сказал Акридж, когда я отвел его в угол. - Больше спокойствия.
Не горячись.

Я высказал ему все, что было у меня на душе.

- Откуда я мог знать, что тебе сегодня понадобится твой фрак? Войди в мое
положение. Я зашел к тебе, потому что знал, что ты - истинный друг и не
откажешься дать своему приятелю фрак на один вечер. А так как тебя не было
дома, то откуда же я мог узнать, что фрак понадобится тебе самому? Что
поделаешь, такие недоразумения случаются сплошь да рядом, и к тому же у
тебя есть второй фрак. Чего же ты в конце концов волнуешься?

- Неужели ты думаешь, что этот вонючий костюм - тоже мой?

- А разве он не твой? - в полном изумлении спросил Акридж.

- Нет, он принадлежит Баулсу. Баулс одолжил мне его на один вечер.

- Он придает тебе замечательный вид! - сказал Акридж. - Ты в нем похож на
герцога или... уж не знаю на кого.

- Он пахнет лавчонкой старьевщика.

- Ерунда, дружище, ерунда! Он чуть-чуть пахнет нафталином, вот и все. Мне
очень нравится этот запах. Он бодрит и поднимает дух. Ей-Богу, дружище, ты
благоухаешь, как роза! Элегантный, изысканный, он невольно привлекает к
тебе всеобщее внимание. Все дамы только и говорят, что о тебе. Когда ты
подошел ко мне, я слышал громкий дамский шепот: "Кто это?" Видишь, как
тобой интересуются!.. Прости меня, дружище, я должен вернуться к бедной
маленькой Доре. Она, верно, беспокоится и ищет меня.

Он сказал это так трогательно, что я на мгновение позабыл свой гнев.

- Ты здесь с той самой девушкой, с которой ты тогда ходил в театр?

- Да. Я выиграл несколько шиллингов на скачках и решил пригласить ее сюда
поплясать. У нее такая невеселая жизнь.

- Еще бы, ведь она встречается с тобою так часто.

- Как тебе не стыдно, старина, - с упреком сказал Акридж. - Зачем ты меня
обижаешь? Я знаю, что ты не хотел меня обидеть. У тебя золотое сердце. Я
твержу об этом направо и налево. Если меня спрашивают о тебе, я отвечаю: "У
него неотесанная, грубая, жалкая внешность, но сердце из чистого золота".
Честное слово. Ну, прощай, старина! Я забегу к тебе завтра и принесу фрак.
Мне очень жаль, что произошло такое недоразумение, но пойми, мне хотелось
доставить немного радости этой бедной, замученной девушке, у которой так
мало веселых минут.

- Постой, - сказал я, - еще одно слово.

- Что?

- Я буду сидеть вон там на хорах, - сказал я. - Говорю это тебе, чтобы ты
был осторожен. Если ты будешь танцевать подо мной, я запущу в тебя
тарелкой. И, право, мне не будет нисколько жаль, если эта тарелка размозжит
тебе голову. Я тоже бедный, замученный молодой человек, и у меня тоже мало
веселых минут.

Из-за какой-то глупой боязни скандала я так и не пустил в него тарелкой, в
чем никогда не перестаю раскаиваться, ибо если бы я убил его на месте, я
совершил бы поистине доброе дело. Правда, я швырнул в него булкой, но эта
булка попала не в него, а в одного из моих друзей, того самого, который во
время обеда слишком уж нахально обнюхивал мой благовонный фрак.


На следующий день Акридж пришел ко мне такой несчастный и растерянный, что
мне стало жаль его. Я приготовил к его приходу много едких замечаний, но
его горестный вид разжалобил меня, и я оставил все мои злые слова при себе.
Мне легче было бы плясать на могиле, чем обидеть этого страдальца.

- Что с тобой? - спросил я. - Ты похож на жабу, раздавленную плугом.

Он тяжело опустился на диван и закурил одну из моих сигар.

- Бедная маленькая Дора!

- Что с ней?

- Ее выгнали.

- Выгнали? Кто выгнал? Твоя тетка?

- Да.

- За что?

Акридж тяжело вздохнул.

- Произошло несчастье, старина. Я один виноват во всем. Я и не подозревал,
какая нам угрожает опасность. Видишь ли, моя тетка ложится спать в половине
одиннадцатого, и мне казалось, что, если Дора уйдет в одиннадцать из дому,
никто не заметит ее отсутствия. Она оставила окно в нижнем этаже открытым,
чтобы через него на рассвете проскользнуть к себе в спальню. Но что
случилось! Какой-то чересчур исполнительный длинноухий осел, - тут голос
Акриджа задрожал от гнева, - закрыл это проклятое окно! Понятия не имею,
кто это сделал. Подозреваю главного лакея. У него прескверная привычка:
чуть наступает вечер, он обходит весь дом и закрывает все окна. Да, нелегко
жить с людьми, которые вмешиваются в чужие дела!

- Что же было дальше?

- Видишь ли, уходя, мы оставили открытым окно в кладовую. Когда мы
вернулись в четыре часа утра, окно это было крепко-накрепко закрыто. Мы уже
было повесили носы, как вдруг вспомнили, что окошко ее спальни никогда не
запирается, и воспрянули духом. Ее комната находится на втором этаже, но я
разыскал в саду лесенку, и все обошлось бы благополучно, если бы не
проклятый полисмен. Он подошел к нам, направил на нас свой фонарь и
спросил, куда мы лезем. Лондонская полиция всюду сует свой нос. Они
называют это исполнением служебных обязанностей. Я никогда не мог понять,
почему они не занимаются своими делами. Каждый день в городе происходят
десятки убийств, а они, вместо того, чтобы ловить преступников, пристают к
благородным людям! Он направил на нас свой фонарь и спросил, куда мы лезем.
Я объяснил ему все, что произошло, но он и не думал оставлять нас в покое.
Он непременно хотел разбудить весь дом и установить, кто мы такие.

Акридж умолк. Лицо его искривилось от внутренней муки.

- Ну, и что же? - спросил я.

- Это ему удалось! - сказал Акридж.

- Что удалось?

- Установить, кто мы такие. С помощью моей тетки. Она вышла к нам навстречу
в капоте и с револьвером в руке. Закричала, зашумела и выгнала бедную
маленькую Дору со службы.

Я не мог найти в своем сердце ни одного недоброго слова по адресу его
бедной тетки, которой втайне глубоко сочувствовал. Если бы я был богатой
старой девой, живущей чинно и тихо, я тоже не держал бы у себя компаньонки,
которая возвращается домой на рассвете. Но так как Акридж явно нуждался в
моих утешениях, я произнес несколько звуков, которые при случае могли сойти
за выражение сочувствия.

Это несколько утешило его.

- Что делать? - спросил он меня.

- Не знаю! - ответил я.

- Но я обязан что-нибудь сделать. Из-за меня бедная девушка лишилась
службы. У нее была ужасная служба, но все же она давала ей возможность
заработать на хлеб. Как ты думаешь, не мог бы Джордж Тэппер пойти и
поговорить с моей теткой?

- Пожалуй. У него добрейшая душа, но я сомневаюсь, чтобы ему удалось
чего-нибудь добиться.

- Чепуха, приятель! - сказал Акридж, к которому снова вернулся весь его
непобедимый оптимизм. - Я хорошо знаю Тэппера - он редкостный человек. У
него такой элегантный, респектабельный вид, что моя тетка и не заметит, как
он обведет ее вокруг пальца. Ты не знаешь Джорджа Тэппера! Я сейчас же
пойду и поговорю с ним.

- Это не мешает, - сказал я.

- Если ты дашь мне несколько шиллингов на извозчика, старина, я поспею в
министерство иностранных дел как раз к двум часам. В это время он
освобождается, и мы вместе позавтракаем. Мне необходимо поесть, старина,
чтобы подкрепить свои силы. Несчастье совсем расшатало мои нервы.


Три дня спустя, рано утром, я торопливо одевался, подгоняемый запахом
ветчины и кофе, доносившимся из моей столовой. Одевшись и подойдя к столу,
я увидел Акриджа, который быстро пожирал мой завтрак. Он снова был
необыкновенно весел и ретиво работал ножом и вилкой.

- Здорово, старина! - весело сказал он.

- Здравствуй!

- Чертовски вкусная ветчина! Никогда такой не пробовал. Баулс сейчас
принесет еще, и ты тоже поешь.

- Ладно, ладно, - ответил я. - Если ты позволишь, я буду вести себя, как
дома, и выпью хоть маленькую чашечку кофе.

Возле моей тарелки лежало несколько нераспечатанных писем. Я стал
распечатывать их и вдруг заметил, что Акридж внимательно смотрит на меня
сквозь разбитое пенсне.

- Что случилось? - спросил я.

- Ничего! - ответил Акридж.

- Почему ты выпучил на меня глаза, словно рыба, которую вытащили из воды?

Он беззаботно отхлебнул кофе.

- Странное дело, - сказал он, - ты получил письмо от моей тетки.

- Что?

Я разорвал последний конверт. Адрес на нем был написан твердым и уверенным
женским почерком, совершенно мне незнакомым. Акридж оказался прав. В письме
было следующее:

"Сэр!

Я буду счастлива принять вас послезавтра (в пятницу) в половине пятого.

Готовая к услугам

Юлия Акридж".

Я был потрясен. Письма, которые я до сих пор получал по утрам - счета от
портного и чеки от издателя, - всегда отличались ясностью, прямотой и
простотой. Но это письмо сбило меня с толку. Откуда тетка Акриджа могла
знать о моем существовании? Зачем я был ей нужен? Я много раз перечел
странное послание, словно египтолог, разбирающий иероглифы.

- Что она пишет? - спросил Акридж.

- Она просит прийти к ней завтра в половине пятого.

- Превосходно! - вскричал Акридж. - Я знал, что на эту удочку она попадется.

- Ничего не понимаю, - пробормотал я.

Акридж протянул руку и дружески похлопал меня по плечу. Широким рукавом
пиджака он опрокинул на скатерть мою чашку кофе. Потом он снова опустился
на стул и поправил свое пенсне, чтобы лучше меня разглядеть. Я, казалось,
приводил его в восторг, и он внезапно разразился длинной хвалебной одой.

- Старина, - начал Акридж, - я всегда восхищался твоей готовностью помочь
товарищу. Это лучшее твое свойство. Ты совершенно исключительный человек.
"Что он за человек?" - спрашивают меня многие. "Превосходный товарищ, -
отвечаю я. - На него можно положиться, как на каменную гору. Он всегда с
радостью протянет вам руку помощи. Ради друга он готов в огонь и воду. У
него золотое сердце и стальной характер".

- Да, я недурной человек, - согласился я, сбитый с толку этим панегириком.
- Продолжай.

- Я не сомневаюсь, что ты будешь рад оказать мне небольшую услугу, - сказал
Акридж.

Мрачные предчувствия зашевелились у меня в душе. Я хорошо знал Акриджа и от
такого вступления не ждал ничего хорошего.

- Что тебе от меня нужно?

Акридж умерил мой пыл взмахом вилки. Голос его звучал нежно и убедительно.
Он ворковал, как голубь.

- Пустяки, старина, пустяки. Я хочу, чтобы ты помог мне сделать одно доброе
дело. Я должен был с самого начала предвидеть, что осел Тэппер ничего не
добьется. Я говорю о Доре. Он третьего дня был у моей тетки и просил ее
взять Дору к себе на службу. Но она прогнала его ко всем чертям. Это меня
нисколько не удивляет. Я никогда не доверял Тэпперу. Он слишком прост, а
тут нужна хитрость, стратегия. Мы должны найти у врага самую слабую сторону
и на нее направить все наше оружие. Ты как думаешь, какая самая слабая
сторона у моей тетки? Подумай. Пошевели мозгами.

- Один раз я слышал за стеной ее голос. Судя по ее голосу, у нее нет
никаких слабых сторон.

- Ты ошибаешься, старина. Скажи ей, что она пишет прекрасные романы, и она
станет такая ручная, что ребенок сможет есть из ее рук. Когда Тэппер сказал
мне, что его постигла полная неудача, я закурил трубку и стал думать. И
внезапно меня осенило. Я пошел к одному моему старому другу. Ты его не
знаешь. Я когда-нибудь познакомлю вас. И он написал моей тетке письмо от
твоего имени. В этом письме он попросил у нее разрешения навестить ее и
проинтервьюировать для "Женского Мира". Это еженедельный журнал, который
она всегда читает. Теперь слушай, дружище, не перебивай меня! Дело очень
тонкое, и ты должен его понять. Ступай к ней, проинтервьюируй ее, и она
станет как шелковая. Конечно, тебе придется притвориться молодым
поклонником ее дарования, но ведь это неважно! Когда ты ублажишь ее
достаточно, можно будет начать действовать. "Я счастлив, - скажешь ты, -
встретить писательницу, произведениями которой восхищался столько лет". И
она ответит: "Это я счастлива, старина, а не ты". Тогда ты как бы невзначай
брякни: "Если не ошибаюсь, моя кузина..." - или сестра... нет, пусть уж
лучше будет кузина... - "если не ошибаюсь, моя кузина мисс Дора Мэзон
служит у вас секретаршей". - "Ваша чертова кузина больше у меня не служит,
- ответит она, - я выгнала ее три дня тому назад". Тут тебе придется
нахмуриться и сделать вид, что ты огорчен. Только тогда ты сможешь
попросить ее взять Дору назад. Ты такой человек, что она не осмелится тебе
отказать. Поверь мне, дружище, что стоит тебе только притвориться ее
молодым поклонником, и наше дело будет в шляпе! Этот план непогрешим. В нем
нет ни одного уязвимого места.

- Есть одно.

- Ты ошибаешься. Я все тщательно продумал. Какое?

- Оно заключается в том, что я вовсе не собираюсь идти к твоей проклятой
тетке. Можешь сказать своему другу, подделавшему мою подпись, что он
напрасно истратил лист почтовой бумаги.

Пенсне с печальным звоном упало в тарелку. Два глубоко огорченных глаза
глядели на меня через стол. Стэнли-Фетерстонго Акридж был ранен в самое
сердце.

- Неужели ты хочешь отказаться от своих обещаний? - спросил он дрожащим
голосом.

- Я тебе никогда ничего не обещал.

- Старина, - сказал Акридж, опуская локоть на последний кусок ветчины, - я
хочу задать тебе один вопрос: оставлял ли ты меня когда-нибудь в беде? Был
ли хотя бы один случай за все время нашей дружбы, когда бы ты отказался
протянуть мне руку помощи? Нет, такого случая еще не было.

- Нужно же когда-нибудь начать.

- Но подумай о ней. Дора! Бедная маленькая Дора! Подумай о бедной маленькой
Доре.

- Если это происшествие научит ее избегать твоего общества, это пойдет ей в
конце концов на пользу.

- Но, милый друг...

Увы, у меня слишком мягкий характер. Да и ветчина, которую принес, наконец.
Баул, была так хороша, что могла размягчить и самое черствое сердце. Акридж
льстил мне минут десять, и я, наконец, согласился на это гнусное дело. В
конце концов, нужно помочь этой девушке!


Галантность есть галантность. Мы обязаны изредка протягивать руку помощи
своим ближним. В четыре часа следующего дня я взял извозчика и поехал к
тетке мистера Стэнли-Фетерстонго Акриджа.

Лакей, еще более важный, чем Баулс, открыл мне дверь. Он оглядел меня с
плохо скрываемым презрением и повел по длинному ряду комнат. Я дрожал от
унижения и страха. После жалкого убожества моей бедной квартирки я был
потрясен роскошной обстановкой, в которой жила тетка Акриджа. Чем дальше я
шел по гладко отполированному, сверкающему паркету, тем мучительнее я
чувствовал, что мне давно пора постричься. До сих пор я не замечал, что у
меня длинные волосы, но теперь я с ужасом вспомнил, что очень давно не
стригся. Заплата на моем башмаке, которая казалась мне такой уютной, когда
я был в своей убогой улице, теперь вопиюще нарушала благопристойность
окружавшей меня обстановки. При мысли о том, что через несколько секунд я
встречусь лицом к лицу с легендарной теткой Акриджа, я преисполнялся
восхищением перед своим доблестным подвигом. Да, я необыкновенный человек.
Так рисковать собой и своей репутацией, чтобы помочь девушке, которую я
никогда не видал! Да, у меня действительно золотое сердце!

Кроме того, отступление было мне отрезано, а проклятые брюки совершенно
неприлично вздувались у меня на коленях.

В гостиной находились две женщины и шесть японских собачек. Собачки одна за
другой подошли ко мне и неодобрительно меня обнюхали. Запах мой им явно не
понравился. Очевидно, они разделяли мнение лакея обо мне.

Одна из женщин, читавшая справа налево, была высокая, костлявая, с
ястребиным лицом и леденящим взором. Другая, на которую я взглянул только
мимоходом, была маленькая, очень приятная. У нее были светлые, слегка
поседевшие волосы и добрые голубые глаза. Своим видом она напомнила мне
мягкую, пушистую кошечку. Я принял ее за случайную гостью. Все мое внимание
было обращено на даму с ястребиным лицом. Она злобно смотрела на меня и
вполне соответствовала моим представлениям о тетке Акриджа.

- Мисс Акридж? - спросил я, учтиво скользя по мягкому ковру.

- Я - мисс Акридж, - сказала другая женщина. - Познакомьтесь! Мисс
Уоттерсон - мистер Коркоран.

Мне был нанесен жестокий удар. Я не сразу оправился от изумления. Судя по
рассказам Акриджа, его тетка была старая ведьма, чопорная, с тонкими злыми
бровями. Мне и в голову никогда не приходило, что у нее такие добрые
голубые глаза. Теперь я не понимал, что Акридж находил в ней страшного.

- Надеюсь, вы ничего не имеете против того, чтобы мисс Уоттерсон
присутствовала при нашей беседе? - сказала она, очаровательно улыбаясь. -
Мисс Уоттерсон зашла ко мне потолковать о бале, который устраивает клуб
"Перо и Чернила". Она не будет нам мешать. Не так ли?

- Конечно, конечно, - забормотал я как мог любезнее. - О, что вы, конечно!

- Садитесь, пожалуйста.

- Благодарю вас, благодарю вас.

Старая дева с ястребиным лицом встала и отошла к окну.

- Теперь нам совсем удобно, - сказала тетка Акриджа.

- О, еще бы! - промямлил я.

Черт побери, мне нравилась эта женщина.

- Скажите, мистер Коркоран, - начала тетка Акриджа, - вы работаете в
редакции "Женского Мира"? Это мой любимый журнал. Я читаю его каждую неделю.

- У меня нет постоянной работы в редакции, но редактор иногда вызывает меня
и дает мне разные поручения.

- Понимаю. А кто ваш редактор?

Этот вопрос сбил меня с толку. Она, конечно, задала его мне, чтобы
облегчить для меня начало разговора, но невольно поставила меня в
безвыходное положение. Я тщетно напрягал мозги, стараясь вспомнить хоть
одну фамилию, но от волнения мысли мои спутались, и я не мог придумать ни
одной.

- Я вспоминаю, вспоминаю, - сказала вдруг тетка Акриджа к глубочайшему
моему облегчению. - Вашего издателя зовут мистер Джевонс, не правда ли? Я
однажды встретилась с ним на званом обеде.

- Джевонс... - пробормотал я. - Вы правы. Джевонс!

- Высокий мужчина с такими светлыми усиками?

- Да, усики у него довольно светлые.

- Итак, значит, он прислал вас интервьюировать меня?

- Да.

- А о каком из моих романов вы хотели бы поговорить со мной?

Я уже совсем освоился было со своим положением, но этот вопрос снова выбил
меня из колеи. Какой дурак этот Акридж! Ведь он не догадался сказать мне,
как называется хотя бы один ее роман.

- Э... о... я хотел бы поговорить с вами обо всех ваших романах, -
торопливо сказал я.

- Понимаю. Обо всей моей литературной работе.

- Именно, - сказал я.

Мне опять стала нравиться эта симпатичная женщина.

- Может быть, читателям "Женского Мира" будет интересно знать, какой из
моих романов я сама люблю больше всех?

- О, безусловно, безусловно!

- Нелегко автору ответить на такой вопрос, - сказала тетка Акриджа. - Все
мои книги - мои дети. Каждая из них мне чем-нибудь дорога.

- Понимаю, - ответил я, - понимаю.

- А какую из моих книг любите больше всех вы, мистер Коркоран?

Я почувствовал, что попал в ловушку. Такие ощущения бывают только в
кошмарах. Из шести корзинок шесть японских собачек, не мигая, смотрели на
меня.

- Э... о... я люблю все ваши книги, - услышал я чей-то хриплый голос. По
всей вероятности, это был мой собственный голос, но я не узнал его.

- Ах, как это мило с вашей стороны, - сказала тетка Акриджа. - Я польщена и
тронута. Многие критики утверждают, что я пишу очень неровно и наряду с
хорошими вещами у меня есть плохие. Приятно встретиться с человеком,
который держится другого мнения. Мне лично больше всего нравится моя
повесть "Сердце Аделаиды".

Кивком головы я выразил полное одобрение этому выбору. Огромная тяжесть
упала с моего сердца. Я снова обрел возможность свободно дышать.

- Да, - сказал я, задумчиво хмуря брови, - пожалуй, "Сердце Аделаиды" -
лучшее ваше произведение. В нем столько гуманности, - добавил я, думая что
это замечание вполне безопасно.

- А вы читали "Сердце Аделаиды", мистер Коркоран?

- О, еще бы!

- Ну, как вам понравилось?

- Сверхъестественно!

- А как вы относитесь к тем критикам, которые утверждают, что некоторые
места этой повести слишком неприличны?

- Я считаю, что эти критики ничего не понимают в искусстве.

Тут только я начал догадываться, в чем дело. Раньше я принимал ее за
сочинительницу высоконравственных, поучительных стародевьих книжонок, но
теперь понял, что ошибался. Она, безусловно, пишет эротические дамские
романы, которые не допускаются в общественные библиотеки.

- "Сердце Аделаиды" написано смело и дерзко, - продолжал я, - но тот, кто
назвал эту книгу неприличной, совершил глупейшую ошибку. Неприлично? Нет,
ни в каком случае!

- А что вы думаете о сцене в оранжерее?

- Лучшее место в книге! - уверенно сказал я.

Милая улыбка заиграла у нее на устах. Акридж был прав. Похвали ее писания,
и ребенок сможет есть из ее рук! Теперь я уже жалел, почему я не читал ее
книг. Тогда я мог бы упомянуть о каких-нибудь других подробностях и сделать
ее еще счастливее.

- Я так рада, что вам понравилась эта сцена, - сказала она. - Ваша похвала
придает мне смелости.

- О нет, что вы! - скромно пробормотал я.

- Нет, теперь я действительно буду смелее работать, благодаря вашим словам.
Ведь я только сегодня начала писать эту книгу. Сегодня утром я окончила
первую главу "Сердца Аделаиды".

Она продолжала улыбаться так нежно, что я не сразу понял весь ужас моего
положения.

- "Сердце Аделаиды" - мой будущий роман, который еще не написан. Сцена в
оранжерее, которая вам так понравилась, будет только в середине этой
книжки. Я собиралась начать ее в конце следующего месяца. Как странно, что
вы уже с нею знакомы.

Мне казалось, что подо мной обрушился пол. Любезность этой женщины только
увеличивала мучительную трудность моего положения. Теперь только я понял,
как ошибался, думая, что у этой женщины добрые глаза. Они сверкали злобным,
холодным светом. Она глядела на меня, как кошка, вдоволь поигравшая с
мышкой и теперь решившая ее съесть. Вот почему Акридж так боится ее! Этот
взор мог бы нагнать ужас на самого бесстрашного человека в мире.

- Меня удивляет, - продолжала она, - каким образом вы могли прийти
интервьюировать меня от "Женского Мира". Ведь в прошлом номере там уже было
помещено большое интервью со мной. Мне показалось это странным, и я
пригласила к себе мисс Уоттерсон, редакторшу этого журнала. Мисс Уоттерсон
утверждает, что она никогда не слыхала вашего имени. Ты слышала
когда-нибудь о мистере Коркоране, Матильда?

- Никогда, - ответила старая дева с ястребиным лицом, уничтожающе глядя на
меня.

- Как странно! - сказала тетка Акриджа. - Действительно необыкновенно
странное происшествие... Ах, вы уже уходите, мистер Коркоран?

Мой ум находился в самом хаотическом состоянии, но одну вещь я понимал
твердо и четко. Я должен уйти. Я уйду через дверь, если я найду дверь. Я
уйду через окно, если дверь не попадется мне под руку. И я не завидую тому
человеку, который попытается остановить меня.

- Кланяйтесь от меня мистеру Джевонсу, - сказала тетка Акриджа.

Я мялся возле двери, стараясь нащупать дверную ручку.

- Еще одна просьба, мистер Коркоран. Будьте добры, передайте моему
племяннику Стэнли, что я прошу его больше не присылать ко мне своих друзей.
Всего хорошего.

За дверью я наткнулся на моего старого приятеля, лакея. Каким-то внутренним
чутьем, присущим подобным людям, он понял, что я ухожу посрамленный. Его
руки, казалось, едва удерживались от желания схватить меня за шиворот.
Когда я спустился по лестнице и вышел на крыльцо, он внимательно оглядел
мостовую, как бы ища на ней подходящее место, куда можно было бы получше
швырнуть меня.

- Какая прекрасная погода, - робко сказал я ему.

Он не удостоил меня ответом. Шагая по залитой солнцем улице, я долго
чувствовал на своей спине его проницательный взор.

- Ну и прохвост, - верно, говорил он себе. - Не догляди я как следует,
пропали бы серебряные ложки!

Потрясенный, раздавленный, я пешком добрался до квартиры. Войдя к себе в
комнату, я застал там Акриджа, который лежал, раскинувшись на моем диване.

- Здорово, старина! - заорал Акридж, протянул руку и налил себе рюмку вина.
- Как жаль, что я не застал тебя вовремя. Я хотел предупредить тебя, что
тебе не нужно ездить к тетке. Оказалось, у Доры в банке есть целых сто
фунтов стерлингов и, кроме того, она уже поступила на службу машинисткой к
одной состоятельной даме. Брось это дело! И без тебя все устроилось.

Он закурил трубку, затянулся и облегченно вздохнул.

Наступило долгое молчание.

- Когда ты об этом узнал? - спросил я наконец.

- Еще вчера, - сказал Акридж. - Хотел зайти к тебе и предупредить, чтобы ты
не ехал, но так завертелся, что совсем позабыл о тебе.

                      --------------------------------






Источник

Пелем Гренвилл Вудхауз. ВОЗВРАЩЕНИЕ СВИРЕПОГО БИЛЛСОНА.

Наступило страшное мгновение, одно из тех незабываемых мгновений, когда у
людей сразу седеют виски. Я смотрел на трактирщика. Трактирщик смотрел на
меня. На нас обоих бесстрастно смотрели пьяницы, сидящие за столиками.

- Эге! - сказал трактирщик.

Я человек догадливый. Я сразу заметил, что он смотрит на меня без всякой
симпатии. Это был большой, коренастый мужчина. Его подвижные губы слегка
искривились, приоткрыв золотой зуб. Мускулы на его здоровенных руках
заметно вздулись.

- Эге-ге! - сказал он.

Я совершенно случайно попал в эту пренеприятную историю. Сочиняя рассказы
для ежемесячных журналов, я, подобно многим писателям, принужден был
изучать жизнь самых разнообразных слоев. Я считал необходимым проводить
один день во дворцах у герцогов, другой - бродить по грязным переулкам
окраин. Писателю нужна гибкость. В это роковое утро я увлекся изучением
девушки по имени Лиза, которая торговала жареной рыбой в одном из
лондонских предместий. Я направился к ней, чтобы изучить быт и нравы
столичных трущоб. Не знаю, что скажет потомство о Джемсе Коркоране, но,
когда дело касалось искусства, я никогда не останавливался ни перед какими
препонами.

Лондонские окраины очень интересная вещь, но, к сожалению, там иногда
бывает слишком жарко. Прошатавшись по улицам часа полтора, я почувствовал
невыносимую жажду. Я зашел в трактир, потребовал бутылку пива, выпил, полез
за кошельком и к ужасу своему заметил, что карман мой пуст. Увы, к тому
времени я еще недостаточно изучил лондонские предместья и не знал, как
ловки там карманные воры.

- Простите, - залепетал я, виновато улыбаясь и стараясь придать
почтительную мягкость моему голосу. - Оказывается, что у меня с собой нет
кошелька.

Вот тут-то трактирщик и сказал "эге!", вышел из-за стойки и подошел ко мне.

- У меня, должно быть, вытащили его из кармана, - бормотал я.

- Ах, вы так думаете, - сказал трактирщик.

У этого человека было черствое сердце. В течение долгих лет ему приходилось
постоянно натыкаться на беспринципных людей, которые старались получить у
него выпивку бесплатно, и душа у него огрубела.

- Я оставлю вам мою фамилию и мой адрес, - предложил я.

- Кому нужна ваша дурацкая фамилия? - холодно осведомился трактирщик.

Этот практический человек подошел прямо к делу.

Действительно, кому нужна моя фамилия?

- Я пришлю... - начал было я, но он не дал мне договорить.

Одна его опытная рука схватила меня за шиворот, другая, не менее опытная,
сзади, за брюки, и в мгновение ока я, перелетев через панель, хлопнулся в
вонючую канаву.

Трактирщик остановился на пороге своего заведения и мрачно глядел на меня.

В конце концов я, может быть, и стерпел бы его обидные взгляды. Я
чувствовал, что, в сущности, право на его стороне. Откуда он мог знать, что
моя душа чиста, как первый снег, и что дома у меня есть деньги? Но, к
несчастью, он не ограничился одними обидными взглядами.

- Так тебе и надо, мошеннику, - сказал он с нестерпимою наглостью.

Эти слова задели меня за живое. Я вспыхнул, сжал кулаки и ринулся на своего
обидчика. В пылу гнева я совсем забыл, что этот гигант может раздавить меня
одной пятерней.

Но через секунду он напомнил мне об этом. Огромный кулак обрушился на мою
голову, и я сел на панель.

- Здравствуйте!

Я стал смутно догадываться, что на этот раз со мной разговаривает не
трактирщик, а кто-то другой. Мой грозный враг вернулся в свое заведение и
приступил к исполнению своих профессиональных обязанностей. Какой-то
великан в синей блузе схватил меня за шиворот и легонько поднял на ноги.

Голова моя немного прояснилась, и я стал приглядываться к своему
благодетелю. В нем было что-то знакомое. Где я видел эти огненно-рыжие
волосы, эти могучие плечи? Передо мной стоял мой старый друг Вильберфорс
Биллсон, или иначе Свирепый Биллсон, будущий чемпион, который дважды
выступал на арене под руководством Стэнли-Фетерстонго Акриджа.

- Он побил вас? - спросил мистер Биллсон.

- Да, он побил меня, - ответил я.

- Ы! - сказал мистер Биллсон и немедленно скрылся в дверях трактира.

Я не сразу понял значение его поступка. Мне сперва показалось, что он
просто устал от моего общества и зашел в трактир опохмелиться. И только
когда из трактира донеслись отчаянные вопли, я оценил, наконец, золотое
сердце этого человека. Дверь снова распахнулась, и на улицу стремительно
вылетел трактирщик, вышвырнутый могучей рукой, и заплясал необыкновенный
фокстрот на панели.

Этот трактирщик, как и подобает хозяевам подобных трущоб, был силач и
далеко не трус. Но тем не менее он плясал до тех пор, пока не стукнулся
лбом о столб. Тут он на мгновение остановился, как бы размышляя, затем
повернулся и ринулся назад в свой трактир.

Я не видел того, что происходило в трактире, но мне казалось, что там
началось землетрясение. Как будто вся посуда, какая только есть во
вселенной, была в одно мгновение раскокана вдребезги, как будто жители всех
городов на земле сразу заорали отчаянным хором: "Спасите!" Мне даже
почудилось, что стены кабака зашатались и вот-вот упадут, и вдруг я услышал
полицейский свисток.

Магическая сила таится в полицейском свистке. Он действует, как
примирительный елей на самые бурные волны. Стаканы перестали биться, голоса
стихли, и мистер Биллсон выскочил на улицу. Из носу у него текла кровь, под
глазом был внушительный синяк, но он не обращал внимания на подобные
пустяки. Оглядев беглым взором окрестность, он скрылся за ближайшим углом.
Тут только я очнулся после той встряски, которую дал мне трактирщик. Сердце
мое затрепетало от благодарности и восхищения. Я хотел догнать моего
избавителя и выразить ему свою признательность. Ведь я его неоплатный
должник. Кроме того, я хотел взять у него взаймы шесть пенсов. Во всем этом
районе он был единственный человек, который мог одолжить мне на трамвай.

Но догнать его было нелегко. Услышав за собой мои шаги, он решил, что за
ним погоня, и побежал еще быстрее.

- Мистер Биллсон! Подождите! Мистер Биллсон! - кричал я, но немало прошло
времени, прежде чем он догадался, что за ним гонятся не враги, а друзья.

- Ах, это вы? - сказал он, останавливаясь.

Он облегченно вздохнул, потом вытащил из кармана трубку и закурил. Я
рассыпался в благодарностях. Выслушав меня, он вынул изо рта трубку и
промолвил:

- Приятеля в обиду не дам...

- О, вы так добры, - сказал я с чувством. - Я доставил вам столько хлопот!

- Никаких хлопот! - сказал мистер Биллсон.

- Вы, должно быть, здорово хватили трактирщика. Он вылетел со скоростью
сорока миль в час.

- Да, я дал ему неплохого пинка, - согласился мистер Биллсон.

- Он, кажется, немного повредил вам глаз, - сочувственно сказал я.

- Он? - с глубоким презрением сказал мистер Биллсон. - Это не он. Это вся
его шайка. Их было там шесть или семь человек.

- И вы их избили? - вскричал я, пораженный.

- Ы! - сказал мистер Биллсон и выпустил клуб дыму. - Но трактирщику
досталось больше всех.

Он ласково разглядывал меня. Его доброе сердце надрывалось от жалости.

- Только подумать, - прибавил он с отвращением, - такой здоровенный... -
тут он сказал одно слово, которое, по-моему, очень точно характеризовало
трактирщика, - и вздумал драться с таким плюгавым человечком, как вы.

Чувства мистера Биллсона была так благородны, что я нисколько на него не
обиделся. Правда, я не привык, чтобы меня называли плюгавым. Но мистеру
Биллсону большинство людей должны были казаться плюгавыми.

- Я очень вам обязан! - сказал я.

Мистер Биллсон безмолвно курил.

- Вы давно вернулись? - спросил я, чтобы что-нибудь сказать.

Этот человек, несмотря на свои огромные достоинства, не умел поддерживать
разговор.

- Вернулся? - переспросил мистер Биллсон.

- Вернулись в Лондон? Акридж говорил мне, что вы снова служите во флоте.

- Скажите, мистер, - спросил Биллсон, впервые обнаруживая интерес к моим
словам, - вы с ним встречались в последнее время?

- С Акриджем? Еще бы! Почти каждый день.

- Я давно хотел найти его.

- Могу дать вам его адрес, - сказал я.

И написал адрес Акриджа на старом конверте. Затем, пожав мистеру Биллсону
руку и еще раз поблагодарив его, я взял у него взаймы несколько пенсов и
поехал домой.


Два дня спустя, вернувшись домой после завтрака, я встретил в прихожей
миссис Баулс, жену моего квартирохозяина. Я довольно робко поздоровался с
нею.

Эта дама, так же, как и ее муж, всегда нагоняла на меня ужас. Даже самые
сильные и бесстрашные люди не могли бы выдержать ее могильного взора и ее
кладбищенских манер.

- Сэр, - сказала миссис Баулс, - в вашей комнате вас ждут.

- Кто? - спросил я.

- Женщина, - сказала миссис Баулс, - женщина в розовой шляпе.

Я почувствовал себя виноватым. В этой скромной и тихой обители появление
женщины в розовой шляпе казалось почти катастрофой. Я призвал Бога в
свидетели, что эта женщина не имеет никакого отношения ко мне.

- Я должна передать вам письмо, сэр.

Я со вздохом разорвал конверт. С одного взгляда я узнал почерк Акриджа, и
мрачные подозрения зашевелились у меня в голове.

"Дорогой дружище!

Не часто я прошу тебя об одолжении..."

Я грустно засмеялся.

"Дорогой дружище!

Не часто я прошу тебя об одолжении, но на этот раз ты должен доказать мне,
что ты мой истинный друг. Я всегда всем говорю, что ты отличный товарищ и
не способен покинуть друга в беде.

Подательница сего - мать Флосси. Она очаровательная женщина и безусловно
тебе очень понравится. Она только сегодня приехала с севера, и мне
совершенно необходимо, чтобы ты занял ее до семи часов вечера. Я сам не в
состоянии возиться с ней, потому что вывихнул себе лодыжку. Только поэтому
я решаюсь беспокоить тебя.

Понимаешь, старина, здесь дело идет о жизни и смерти, и я всецело на тебя
полагаюсь. Не могу тебе сейчас объяснить, зачем мне нужно, чтобы ты
поухаживал за этой старой вороной и доставил ей побольше развлечений. Мне
это необходимо до зарезу. Итак, дружище, шляпу набекрень и - за дело!
Подробности при личном свидании.

Твой навсегда

С.Ф. Акридж.

Р. S. Все твои расходы верну впоследствии".

Прочтя последнюю фразу, я меланхолически улыбнулся. Но само письмо не
вызвало во мне никакого веселья. Я взглянул на часы и с ужасом увидел, что
сейчас всего только половина третьего. Итак, эта приезжая дама оставлена
мне на четыре с половиной часа. Я разразился проклятьями, вполне, конечно,
бесполезными, ибо Акридж всегда строил свои ловушки таким образом, что
избежать их было невозможно.

Я направился к себе в комнату. Насколько было бы мне легче, если бы я знал,
кто такая эта Флосси. Акридж пишет о ней, как о старой знакомой, а я
уверен, что никогда не слыхал этого имени. Никогда у меня еще не было
романа ни с одной Флосси. Я тщательно перебирал в своей памяти имена всех
женщин, с которыми меня сталкивал мой жизненный путь. Из мрачных глубин
памяти я извлекал давно забытых Джен, Кэт, Маргарит и Елисавет, но, как я
ни бился, я не мог припомнить ни одной Флосси. Я подозревал, что Акридж
упомянул в своем письме о Флосси только для того, чтобы я нежнее отнесся к
ее матери. Но он ошибся в расчетах.

Войдя к себе в комнату, я понял, что миссис Баулс отлично умеет подмечать в
людях самые характерные черты. О Флоссиной маме можно было бы говорить
очень много: что она жирна и весела и что талия у нее перетянута гораздо
туже, чем это рекомендуется врачами. Но самой характерной ее приметой была
розовая шляпа.

Никогда я еще не видел таких колоссальных, таких разухабисто-ярких, таких
пышно украшенных шляп. При мысли о том, что мне придется лицезреть эту
шляпу в течение долгих четырех часов, я почувствовал невольную тошноту.
Впрочем, у меня было одно утешение: если я поведу эту особу в кино, ей там
придется снять свою шляпу.

- Э... здравствуйте, - пробормотал я, останавливаясь в дверях.

- Здравствуйте, - услышал я голос из-под шляпы. - Поздоровайся с
джентльменом, Сесил.

Тут только я заметил маленького мальчугана, который стоял у окна. Акридж не
умолчал о нем в своем письме, очевидно, полагая, что это будет для меня
приятным сюрпризом. Я почувствовал, что на мои бедные плечи свалилось
бремя, которого мне не поднять. У мальчика была злая крысиная мордочка. Он
смотрел на меня с той холодной ненавистью, с какой недавно меня разглядывал
трактирщик.

- Я привезла с собой Сесила, - сказала мать Флосси. - Ему будет очень
приятно посмотреть Лондон.

- Конечно, конечно, - ответил я.

Сесил снова вернулся к окну и разглядывал Лондон без всякого интереса и
даже как будто с презрением.

- Мистер Акридж сказал мне, - продолжала дама в шляпе, - что вы покажете
нам Лондон, поведете нас погулять.

- Я буду счастлив, - бормотал я, с ужасом разглядывая ее шляпу. - Мы с вами
пойдем в кино, не правда ли?

- Нет! - сказал Сесил.

И была в этом нет непоколебимая твердость. Я понял, что спорить с этим нет
бесполезно.

- Сесил хочет поближе познакомиться с городом, - объяснила его мамаша. -
Кино можно посмотреть дома. Он давно уже мечтал побывать в Лондоне.
Прогулка по городу будет полезна для его воспитания.

- Тогда пойдемте в Вестминстерское аббатство, - предложил я.

Безусловно, подрастающему поколению полезно знакомиться с памятниками седой
старины. В Вестминстерском аббатстве он осмотрит могилы великих людей и сам
выберет себе место, где его похоронят впоследствии. Кроме того, в
Вестминстерском аббатстве все дамы должны снимать шляпы.

- Нет! - сказал Сесил.

- Он хочет увидеть убийства, - объяснила мать Флосси.

Она сказала это так просто, будто в этом желании не было ничего
необыкновенного. Но, к сожалению, об убийствах заранее не извещают в
газетах, и я не имел ни малейшего представления о том, какие убийства
назначены на сегодня.

- Он всегда читает об убийствах в газетах, - объяснила почтенная дама.

- О, понимаю, понимаю! - закричал я. - Он хочет пойти в музей восковых
фигур. Там есть изображения всех знаменитых убийц.

- Нет! - сказал Сесил.

- Он хочет посмотреть места, где происходили убийства, - объяснила мать
Флосси, слегка раздраженная моей непонятливостью. - Он вырезал из газет все
адреса этих мест и хочет, вернувшись домой, похвастать перед товарищами,
что побывал в тех местах.

Я облегченно вздохнул.

- Мы поедем на извозчике, - сказал я. - Один извозчик повезет нас по всем
адресам. Нам даже не придется выходить из пролетки.

- Может быть, лучше поедем на омнибусе?

- Нет, на извозчике, - твердо сказал я.

В извозчичьей пролетке легче укрыться от посторонних взоров. Нужно только,
чтобы у нее был поднят верх.

- Пусть будет по-вашему, - сказала Флоссина мамаша. - Я лично ничего не
имею против извозчика. Сесил, ты слышишь, что говорит джентльмен? Мы поедем
на извозчике.

- Угу, - пробурчал Сесил, как будто хотел сказать: "Не поверю, пока сам не
увижу".

Часы тянулись мучительно. Эта экспедиция изрядно облегчила мой кошелек.
Оказывается, все лучшие убийства происходили отчего-то в самых отдаленных
концах, и за поездку туда извозчики дерут немилосердно. Сесил вовсе не
принадлежал к числу тех, кто при близком знакомстве кажется лучше, чем с
первого взгляда. Я даже берусь утверждать, что думают о нем хорошо только
те, кто никогда не видал его. Мрачное однообразие нашего путешествия
раздражало меня. Извозчик вез нас от одного страшного дома к другому.
Подъехав к зданию, в котором было совершено убийство, Сесил слезал с
пролетки и начинал заглядывать в окна. С жадностью пожирал он глазами то
место, где было совершено преступление. Потом возвращался и начинал читать
о нем лекцию. Да, он действительно знал назубок отделы происшествий всех
лондонских газет. По части преступлений это был ученейший профессор.

- Зверское убийство в Кеннинг-Тауне, - объявил он.

- Правда, милый? - спрашивала мать, с любовью глядя на сына и с гордостью
на меня. - В этом самом доме?

- В этом самом доме, - с мрачной важностью отвечал Сесил. - Здесь убит
Джемс Поттер. Его нашли в семь часов утра в кухне под водопроводной
раковиной. Горло у него было перерезано от уха до уха. Зарезал Поттера брат
его квартирной хозяйки. Убийцу повесили в Пентонвилльской тюрьме.

И мы поехали дальше.

- Зверское убийство на улице Бинг.

- В этом самом доме, милый?

- Да, в этом самом доме. Тело нашли в погребе в состоянии разложения.
Убийство, по всей вероятности, было совершено каким-то тупым инструментом.

В шесть сорок я проводил их на вокзал. Стараясь не глядеть на розовую
шляпу, которая высунулась из вагонного окна и посылала мне приветствия, я
бросился с перрона на улицу. Похудевший, бледный и замученный, вскочил я на
извозчика и велел ему везти меня к Акриджу. На улице Эрондел, где жил
Акридж, никогда еще не случалось убийство, но я решил, что настало время
совершить его.

Общество Сесила парализовало во мне все добрые чувства, приобретенные
благодаря воспитанию, и в душе моей пробудились кровожадные, зверские
инстинкты. Когда Сесил снова вернется в столицу, я отвезу его в тот самый
дом, где было совершено "зверское убийство на улице Эрондел".

- Ага, старина! - крикнул Акридж, увидя меня. - Заходи, дружище, заходи.
Рад тебя видеть. Удивлялся, почему ты так долго не ехал.

Он лежал в постели, но у меня сразу появились подозрения, что предо мною
гнусный симулянт. Я отказался верить в его вывихнутую лодыжку.

- Я читаю твою книгу, старина, - сказал Акридж с деланной беззаботностью.

Он размахивал в воздухе единственным романом, который я написал в своей
жизни. Но в душе моей кипела такая черная злоба, что даже упоминание о моем
романе не смягчило меня.

- Гениальная книга! Именно гениальная, другого слова и не подыщешь.
Превосходная книга! Черт побери, я рыдал над ней, как ребенок.

- А между тем критики утверждают, что роман у меня юмористический, -
холодно заметил я.

- Я рыдал от смеха, - торопливо объяснил Акридж.

Я с отвращением глядел на него.

- Где ты держишь свои тупые инструменты? - спросил я.

- Что?

- Свои тупые инструменты. Мне нужен тупой инструмент. Дай мне тупой
инструмент. Ради Бога, скажи, нет ли у тебя какого-нибудь тупого
инструмента?

- У меня есть безопасная бритва.

Я устало опустился на кровать.

- Ой! - закричал он. - Осторожнее! У меня болит нога.

- У тебя болит нога! - сказал я с демоническим хохотом. Так, должно быть,
хохотал брат квартирной хозяйки, перерезая горло Джемсу Поттеру. - Какое
мне дело до твоей ноги?

- Ничего серьезного, - успокоительно сказал Акридж. - Обыкновеннейший
вывих. Просто придется поваляться в постели два-три денька. Вот и все.

- Понимаю, - сказал я. - Ты валяешься в постели до тех пор, пока эта
проклятая женщина и ее поганый сынок не уберутся из Лондона.

Лицо Акриджа перекосилось от удивления и горя:

- Неужели она тебе не понравилась? А мне казалось, что вы просто созданы
друг для друга... Кстати, как ты провел с ними время?

Я в нескольких язвительных словах описал свои муки.

- Мне жаль тебя, старина, - сказал Акридж, когда я закончил. - Честное
слово, жаль. Клянусь тебе всем на свете, я не подозревал, что взвалил на
тебя такую обузу. Но тут дело касалось жизни и смерти. У меня не было
другого выхода. Флосси настояла на этом и ни за что не хотела уступить.

- Кто такая твоя чертова Флосси? - спросил я.

- Что? Флосси? Ты не знаешь, кто такая Флосси? Возьми себя в руки, старина.
Ты должен ее вспомнить! Служит в трактире "Корона", невеста Свирепого
Биллсона. Неужели ты забыл Флосси? А она еще вчера уверяла меня, что у тебя
удивительно красивые глаза.

И я, наконец, вспомнит. Мне стало стыдно, что я мог забыть эту девушку - с
такой яркой и крикливой внешностью.

- Помню, помню. Та самая, которую ты привел на обед к Джорджу Тэпперу?
Скажи, простил тебя Тэппер с тех пор или нет?

- Между нами все еще есть холодок, - признался Акридж. - Тэппер ужасно
злопамятен. Это большой недостаток. Он неплохой товарищ, но не то, что ты.
Человек он, конечно, превосходный, но ему недостает проницательности. Он не
понимает, что друзья должны помогать друг другу в трудные минуты. Ты - дело
другое.

- Если бы я не был так измучен, я зарезал бы тебя твоею безопасною бритвой.
Надеюсь, ты заставил меня столько выстрадать из-за какого-нибудь
чрезвычайно серьезного дела. Скажи, что это ты затеваешь?

- Дело в том, старина, что вчера ко мне пришел Биллсон.

- Я встретил его несколько дней тому назад и дал ему твой адрес.

- Да, он рассказывал мне.

- Ну, что же дальше? Ты снова стал его антрепренером?

- Да. Для этого он ко мне и заходил. Наш контракт до сих пор остается в
силе, и он не имеет права выступать без моего согласия. А между тем его
вызвал на бой Альф Тодд, из цирка "Универсаль".

- Этот цирк почище того, в котором он выступал прошлый раз, - сказал я. -
Сколько ему предлагают?

- Двести фунтов стерлингов.

- Двести фунтов стерлингов! Но ведь Биллсон совсем неизвестный боксер.

- Неизвестный? - вскричал Акридж, глубоко уязвленный. - Что ты? Что ты?
Весь боксерский мир только и говорит, что о Биллсоне. Ведь он избил
чемпиона среднего веса.

- Он избил его на улице, а не на арене. И никто не видел, как он его бил.

- Такие вещи сразу становятся известны.

- Но неужели, действительно, двести фунтов стерлингов?

- Это еще грош, старина, сущий грош. Поверь мне, скоро настанет время,
когда мы будем загребать десятки тысяч, но, конечно, и двести фунтов -
деньги. Ну, значит, приходит ко мне Биллсон и говорит, что скоро состоится
его выступление. Когда я узнал, что получу половину, я подпрыгнул от
радости. Можешь себе представить, как я был огорчен, когда в дело вмешалась
Флосси - и все мои планы полетели к чертям.

- Ничего не понимаю. Какое отношение имеет Флосси ко всему этому делу? Как
она могла в него вмешаться?

- Она запретила ему выступать на арене, старина, вот и все.

- Запретила выступать на арене?

- Да. С самым беззаботным видом она заявила, что не позволит ему портить
свою красивую внешность. Вдумайся в эти слова, старина! Она, видишь ли, не
хочет, чтобы он искалечил свое прекрасное личико. Да его личико
давным-давно искалечено! На его роже ни одного живого места не осталось. Я
спорил с нею ровно час, но ничего не добился. Избегай женщин, старина, они
не имеют рассудка.

- Ручаюсь тебе, что я буду самым старательным образом избегать Флоссину
маму.

- Флоссина мама спасла все дело. Это редкостная женщина. Она приехала в
последнюю минуту и спасла меня буквально от гибели. У нее есть такой обычай
- по временам наезжать в Лондон. Флосси очень любит и уважает ее, но не
может пробыть в ее обществе больше десяти-двенадцати минут. Мамаша
действует ей на нервы.

Я почувствовал горячую симпатию к будущей миссис Биллсон. Эта девушка,
по-моему, совсем не так глупа, как утверждает Акридж.

- И вот Флосси прибежала ко мне со слезами и стала умолять меня убрать
куда-нибудь ее мамашу. Я согласился, но поставил одно условие. Я
потребовал, чтобы Флосси разрешила Биллсону выступать в "Универсале".
Девушка запрыгала от радости. Вот что значит семейная нежность. Она так
обрадовалась, что сразу же дала свое разрешение и расцеловала меня в обе
щеки. Остальное, старина, тебе известно.

- О, да, остальное мне очень хорошо известно.

- Никогда, - торжественно сказал Акридж, - никогда в жизни я не забуду, что
ты сделал для меня сегодня, дорогой друг.

- Ладно, ладно. Не пройдет и недели, как ты возложишь на меня какое-нибудь
новое гнусное поручение.

- Но, старина...

- Когда состоится выступление Биллсона?

- Ровно через неделю. Надеюсь, ты не откажешься прийти посмотреть. Я боюсь,
что мои нервы не выдержат. Мне хочется, чтобы в этот день рядом со мной
находился добрый, отзывчивый друг.

- Непременно приду. Разреши мне угостить тебя обедом перед этим роковым
выступлением.

- Да, ты истинный друг! - сказал Акридж растроганно. - А вечером, после
выступления, я устрою банкет в твою честь. Ты запомнишь этот банкет на всю
жизнь! У меня будет куча денег, старина, куча денег.

- Да, если Биллсон выиграет. А если он будет побит?

- Побит? Он не может быть побит! Кто его побьет? Ты говоришь нестерпимые
глупости. Ведь ты сам видел его несколько дней тому назад. Неужели он
показался тебе слабым и хилым?

- Нет, напротив, он необыкновенный силач! - воскликнул я.

- Еще бы. По-моему, морской воздух благотворно повлиял на него и сделал его
еще сильнее. Не сомневаюсь, что он скоро станет мировым чемпионом тяжелого
веса.


Никогда еще мйе не приходилось бывать в "Универсале". Меня удивил этот
фешенебельный цирк. Какие изящные туалеты на дамах, какие безукоризненные
смокинги на джентльменах! В других цирках публика держится шумно и
развязно. Здесь же царит торжественная тишина, как в церкви.

Вот на арену вышел Свирепый Биллсон.

Действительно, внушительная внешность у этого морского чудовища. Мускулы
его вздувались, словно корабельные канаты. Он постригся, и голова его стала
щетинистой и шишковатой. Ни один благоразумный человек не полезет драться с
таким страшным гигантом.

Противник Биллсона, мистер Тодд, оказался довольно безобразным субъектом. У
него совсем не было лба, - волосы росли до самых бровей. Публика явно
сочувствовала Биллсону. Его встретили одобрительным ропотом. Он понравился
с первого взгляда.

- Матч в шесть раундов! - объявил распорядитель. - Свирепый Биллсон против
Альфа Тодда. Прошу джентльменов перестать курить.

Джентльмены побросали сигары, и бой начался.

К счастью, мистер Тодд с самого начала повел себя так, что не дал Свирепому
Биллсону проявить свое роковое мягкосердечие. Я помнил, как Биллсон однажды
проиграл битву только потому, что отнесся к противнику с сентиментальною
жалостью. Но на этот раз бояться было нечего, так как ни один человек на
земле еще не жалел Альфа Тодда. Совершенно противоположные чувства вызывал
он к себе, когда стоял перед вами на арене. Едва прозвучал гонг, как он
нахмурил свой крохотный лоб, громко засопел носом и ринулся в битву. Альфу
было все равно с какой руки начинать - с правой или с левой. На этот счет у
него не было никаких предрассудков. Он даже не прочь был бы стукнуть
мистера Биллсона головой, если бы, конечно, судья на одну секунду
отвернулся. Широкие взгляды были у Альфа Тодда.

Вильберфорс Биллсон, ветеран бесчисленных побоищ в портовых кабаках,
сегодня тоже был не прочь подраться. Мистер Тодд нашел в нем вполне
достойного соперника. Мистер Биллсон доказал это мистеру Тодду без всякого
труда. Несмотря на то, что мистер Тодд первый повел наступление, ему скоро
пришлось отступать. К концу первого раунда Свирепый Биллсон загнал своего
врага на самый край арены. В разных концах, раздались рукоплескания.

Второй раунд окончился для мистера Биллсона еще удачнее, чем первый. Хотя
Альфу Тодду не удалось раздробить своего соперника на составные части, он
не потерял своего пыла. По-прежнему был он энергичен и деятелен. Он налетал
на Биллсона с яростью бешеной гориллы, сорвавшейся с цепи. Нередко Биллсон
загонял его в угол, но всякий раз он вырывался оттуда и начинал нападение
сначала.

И тем не менее второй раунд тоже не принес ему лавров. Третий раунд еще
выше поднял репутацию Свирепого Биллсона, а в четвертом раунде Альф Тодд до
такой степени упал в глазах своих недавних сторонников, что они утроили
ставки на Биллсона.

Но пятый раунд принес им разочарование. Они считали. что деньги уже у них в
кармане, и вдруг почувствовали тревогу. До конца битвы оставался всего
только один раунд, а мистер Биллсон начал явно сдавать. Он наносил удары
нетвердо и вяло. Еще две минуты тому назад он казался непобедимым, и вот
как будто его подменили. Перед нами был совсем другой человек. Возможно,
что какой-нибудь случайный удар, полученный им во время четвертого раунда,
нанес ему опасное повреждение и лишил его возможности драться как следует.
Он шатался, как пьяный. Он нетвердо стоял на ногах, он шатался. На удары
противника он отвечал только беспомощным миганием ресниц, и это привело его
сторонников в ярость. В зале поднялся зловещий шепот. Акридж трясущейся
рукой схватил меня за рукав. Сторонники Альфа удвоили свои ставки.
Сторонники Биллсона дрожали от страха.

Мистер Тодд преобразился. Несколько минут тому назад он отступал в свой
угол с таким видом, будто уже не сомневался в своем поражении. Пятый раунд
он начал с мрачной усталостью человека, который долго забавлял детей на
детском празднике, и теперь они до смерти надоели ему. Он, казалось,
продолжал бой только из вежливости.

Но вот внезапно вместо стального, упругого, ловкого противника, который бил
его с такой сокрушительной силой, он увидел перед собой развалину. В первую
секунду он, казалось, не мог прийти в себя от изумления. Но затем сразу
освоился с новым положением вещей. Казалось, кто-то вдунул в него новые
силы. Он, как вихрь ринулся на Свирепого Биллсона, и Акридж еще больнее
сжал мою бедную руку.

Цирк замер. Свирепый Биллсон был загнан в угол и прижался к веревке,
которая отделяла арену от зрителей. Его сторонники подавали ему много
разумных и дельных советов, но он не внимал им. Мистер Тодд несколько
секунд размахивал перед ним кулаками, как бы гипнотизируя его, затем снова
ринулся вперед. Цирк загудел и заволновался. Зрители с жалобным воем
вскакивали со своих мест.

Но вдруг все снова изменилось. Каким-то чудом Вильберфорсу Биллсону удалось
вырваться из своего угла, и он теперь встал посреди арены, отдыхая.

Впрочем, вид у него был невеселый. Его лицо, обычно лишенное выражения,
теперь корчилось от страшной боли. Казалось, что он впервые вышел из своей
всегдашней апатии. Губы у него шевелились, как будто он произносил какую-то
молитву. Когда мистер Тодд приблизился к нему, он облизал их языком. Потом
нагнулся и потрогал рукой свою ногу.

Альф Тодд приближался. Он шел весело, словно направлялся на пир или на бал.
Он уже не сомневался в своей победе. Он смотрел на Свирепого Биллсона без
всякого страха, словно на бочку с пивом. Если бы он не был бесстрастным
британцем, он, вероятно, пел бы какую-нибудь веселую песню. Размахнувшись,
он изо всей силы хлопнул левой рукой мистера Биллсона по носу. Мистер
Биллсон не двинулся с места. Тогда Тодд поднял правую руку и любовно
закачал ею в воздухе. В это мгновение Свирепый Биллсон очнулся.

Альфу Тодду, должно быть, показалось, что его противник воскрес из мертвых.
Он чувствовал себя, как ученый, который узнал, что его давно проверенная
научная теория вдруг опровергнута каким-то непостижимым причудливым
образом. Биллсон стал размахивать руками, как крыльями. Через минуту Тодд
уже очутился у самой веревки. Здоровенная ручища ударила его в подбородок.
Он хотел вывернуться и увильнуть, но сокрушительная перчатка обрушилась на
него с нечеловеческой силой.

Потом неожиданный удар по зубам, и карьера мистера Тодда была кончена.

- Свирепый Биллсон - победитель матча! - возгласил судья, похожий на
священника.

- Ура! - завопила толпа.

- Ура! - заорал Акридж и помчался в артистическую поздравлять своего героя.

А я поспешил домой. Я уже докуривал свою последнюю трубку и собирался лечь
спать, как вдруг услышал оглушительный звонок. Затем в передней раздался
голос Акриджа.

Я был слегка удивлен. Я не ждал его сегодня к себе. Он собирался угостить
мистера Биллсона ужином. А так как мистер Биллсон не привык к хорошим
ресторанам, я думал, что они уехали куда-нибудь на край города, в
какой-нибудь дешевый трактир. Но раз Акридж пришел ко мне, значит, ужин не
состоялся. А если ужин не состоялся, следовательно, произошло какое-то
несчастье.

- Дай мне выпить, старина, - сказал Акридж, врываясь ко мне в комнату.

- Что с тобой стряслось?

- Ничего, старина, ничего. Я - погибший человек, - вот и все!

Он налил себе стакан виски с содовой и осушил его залпом. Я с сочувствием
смотрел на своего гостя. Я знал, что случилась трагедия. Еще полчаса назад
он кипел от радости, а теперь был воплощением горя. В голове моей мелькнула
мысль, что, может быть Свирепому Биллсону после моего ухода был вынесен
другой приговор. Но через секунду вспомнил, что приговор судьи был
окончательный. В таком случае Акриджу надлежало бы ликовать и смеяться, а
он...

- Что с тобой стряслось? - снова спросил я.

- Я сейчас расскажу тебе, что со мной стряслось, - простонал Акридж,
наливая себе стакан сельтерской. Он напомнил мне короля Лира. - Знаешь,
сколько мне заплатили за сегодняшнее выступление? Десять фунтов. Десять
жалких фунтов, и ни гроша больше! Вот что со мной стряслось!

- Ничего не понимаю!

- Цирком была назначена награда всего в тридцать фунтов. Двадцать
победителю и десять побежденному. Итак, на мою долю досталось всего десять
фунтов. Понимаешь ли, десять! Ну, на кой черт мне эти мизерные деньги!

- Но ведь Биллсон говорил тебе...

- Он говорил, что мы получим двести фунтов. Но этот тупой, безмозглый осел
не объяснил мне, что нам дадут эти деньги, если он будет побит.

- Побит?

- Да. Если он будет побит. В зале были такие субъекты, которые поставили на
Альфа Тодда кучу денег.

Они непременно хотели выиграть и предложили Биллсону двести фунтов
стерлингов за то, чтобы он поддался Альфу Тодду.

- Но ведь он не поддался.

- Вот в том-то и беда, что не поддался. И знаешь почему? Я тебе сейчас
объясню. Когда к концу пятого раунда он притворился ослабевшим, Тодд
нечаянно наступил ему на больную мозоль. Это привело Биллсона в такую
ярость, что он сразу позабыл о своих обещаниях и двумя ударами прикончил
его. Я спрашиваю тебя, старина! Я спрашиваю тебя, как умного человека.
Слышал ли ты когда-нибудь о таком идиотском, о таком тупоголовом поведении?
Отказаться от огромного богатства только потому, что тебе нечаянно
наступили на ногу! Потревожили любимую мозоль! Любимая мозоль, ха-ха-ха! -
истерически смеялся Акридж. - По какому праву у боксера могут быть любимые
мозоли? А если они у тебя есть, так, пожалуйста, потерпи полминуты, если
кто-нибудь наступит на них! Да, нет уже таких боксеров, какие бывали в
старину. Боксеры вырождаются, да, вырождаются. Теперь они дряблые,
ничтожные трусы. Старое могучее племя боксеров уже исчезло бесследно.

Печально кивнув головой, Стэнли-Фетерстонго Акридж канул в ночь.

                      --------------------------------


Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.