Версия для печати

Пелем Гренвилл Вудхауз.
Дживс 1-6

Так держать, Дживз!
Дживз.
Полный порядок, Дживз!
Вперёд, Дживз!
Кодекс чести Вустеров.
Не позвать ли нам Дживса?


   Пелем Гренвилл Вудхауз.
   Кодекс чести Вустеров.

   Pelham Grenville Wodehouse. Code of the Woosters.
   1938 Пер. М. И. Гилинского

   ГЛАВА 1
   Я выпростал руку из-под одеяла и нажал на кнопку звонка, призывая Дживза.
   - Добрый вечер, Дживз.
   - Доброе утро, сэр.
   По правде говоря, я удивился.
   - Разве сейчас утро?
   - Да, сэр.
   - Ты уверен? Смотри, какая темень за окном.
   - Густой туман, сэр. Осмелюсь напомнить, наступила осень: сезон туманов и
обильной жатвы.
   - Сезон чего?
   - Туманов, сэр, и обильной жатвы.
   - Да? Тебе виднее. Послушай, а ты не мог бы приготовить мне один из твоих
живительных коктейлей?
   - Коктейль готов, сэр. Он стоит в холодильнике.
   И Дживз мгновенно исчез, а я сел в постели, чувствуя, что умираю. Прошлой
ночью, из дружеских побуждений, я  дал  обед  в  честь  Гусика  Финк-Ноттля,
который  собирался  распрощаться  с  холостяцкой  жизнью  и  соединить  себя
священными узами с Медлин, единственной  дочерью  сэра  Уаткина  Бассета,  а
обеды такого рода не проходят даром. Честно  признаться,  перед  тем  как  в
комнату вошёл Дживз,  мне  снилось,  что  какой-то  громила  вбивает  в  мою
черепушку гвозди, причём не  обычные,  какими  пользовалась  Иезабель,  жена
Гебера, а докрасна раскалённые.
   Дживз вернулся с бокалом спасительной жидкости. Я осушил  его  залпом,  и
после того, как волосы дыбом встали у меня на голове,  а  глаза  отлетели  к
стенке и рикошетом вернулись в глазные впадины  (фирменные  коктейли  Дживза
способны произвести ещё и не такой эффект), почувствовал себя  много  лучше.
Не стану врать, я не обрёл былую форму, но умирать раздумал,  и  к  тому  же
обрёл способность рассуждать здраво.
   - Ха! - воскликнул я, поправляя глаза, не совсем  правильно  вставшие  на
место. - Ну, Дживз, поделись со мной новостями. Что  это  у  тебя  в  руках?
Газеты?
   - Нет, сэр. Рекламные брошюры из бюро путешествий. Мне пришло  в  голову,
вам захочется их просмотреть.
   - Да? - спросил я. - А больше тебе ничего в голову не пришло?
   И на мгновенье наступила, если так можно выразиться, напряжённая  тишина.
Мне кажется, когда два человека с необычайной силой воли живут вместе, время
от времени между ними должна пробегать чёрная кошка, и одна из  таких  кошек
недавно  начала  бегать  в  доме  Вустера.  Дживз  пытался  уговорить   меня
отправиться в кругосветное плавание, а я и слышать об этом не хотел.  И  тем
не менее, невзирая на мой категорический  отказ,  дня  не  проходило,  чтобы
строптивый малый не подсовывал мне  под  нос  красочные  проспекты,  которые
продувные бестии из бюро рассылают доверчивым  олухам,  соблазняя  последних
открытыми просторами. Подобно  кошке  (необязательно  чёрной),  которая,  не
желая прислушаться к голосу разума, с ослиным  упрямством  приносит  вам  на
кровать дохлую мышь, Дживз, словно заведённый, всё время  пичкал  меня  этой
макулатурой.
   - Дживз, - сурово произнёс я. - С меня хватит. Прекрати мне досаждать.
   - Путешествия познавательны, сэр.
   - Познаниями меня накачали по горло много лет  назад.  Новые  познания  в
меня просто не влезут. Не хитри, Дживз, я прекрасно понимаю, где тут  собака
зарыта. В тебе вновь взыграла  кровь  викингов.  Ты  затосковал  по  солёным
морским просторам. Ты спишь и видишь, как прохаживаешься по верхней  палубе,
нацепив морскую  фуражку.  Возможно,  тебе  не  терпится  увидеть  танцовщиц
острова Бали. Я тебя понимаю, и я тебе сочувствую. Но мне туда не  надо.  Не
собираюсь хоронить себя на дурацком лайнере и таскаться по морям и океанам.
   - Слушаюсь, сэр.
   Он разговаривал с как-там-это-называется в голосе, и я  понял,  что  хотя
Дживз не высказал недовольства, довольным  его  тоже  назвать  было  нельзя,
поэтому со свойственным мне тактом я поменял тему.
   - Знаешь, Дживз, пирушка вчера удалась на славу.
   - Вот как, сэр?
   - Представь себе. Повеселились  от  души.  Кстати,  Гусик  передаёт  тебе
большой привет.
   - Очень любезно с его стороны, сэр. Я надеюсь, мистер Финк-Ноттль  был  в
хорошем расположении духа?
   - В прекрасном, особенно если учесть, что время его на исходе и вскоре он
станет зятем сэра Уаткина Бассета. Слава богу, им стану не я, Дживз.
   Последнюю фразу я произнёс с чувством,  и  сейчас  объясню  вам,  почему.
Несколько месяцев назад в ночь лодочных гонок между Оксфордом и Кембриджем я
попал в лапы Закона, когда попытался разлучить полисмена с  его  шлемом,  и,
проворочавшись всю ночь на тюремных  нарах,  предстал  утром  перед  судьёй,
который тут же воспользовался случаем  содрать  с  меня  пятёрку.  Так  вот,
судья, огласивший этот чудовищный, несправедливый приговор, сопровождая его,
должен вам сказать, весьма оскорбительными замечаниями в мой адрес,  был  не
кто иной, как старикашка Бассет, отец гусиковой невесты.
   Как выяснилось, я был одним из его последних клиентов, потому  что  через
несколько недель он вышел в отставку и удалился в  своё  загородное  имение,
так  как  унаследовал  кучу  денег  от  какого-то   дальнего   родственника,
приказавшего долго жить. По крайней мере, такие ходили  слухи,  но  лично  я
считаю, он сам их распустил. Наверняка, не скупясь на штрафы и собирая  дань
с кого не лень, он вцеплялся в каждую пятёрку как  клещ.  Там  пятёрка,  тут
пятёрка, сами понимаете, сколько денег можно нахапать.
   - Ты ещё помнишь этого жуткого типа, Дживз? Грозный старикашка, что?
   - Возможно, сэр Уаткин не так суров в обыденной жизни, сэр.
   - Сомневаюсь. Чёрт он и есть чёрт, сколько не называй его ангелом. Ладно,
бог с ним, с Бассетом. Писем сегодня нет?
   - Нет, сэр.
   - По телефону кто-нибудь звонил?
   - Да, сэр. Миссис Траверс.
   - Тётя Делия? Значит она в городе?
   - Да, сэр. Миссис Траверс высказала пожелание, чтобы вы позвонили ей, как
только встанете с постели.
   - Чем звонить, - добродушно сказал я, - лучше пойду и навещу её. Она  моя
любимая тётя, и я хочу выказать ей своё уважение.
   Примерно через полчаса я вошёл в дверь её лондонской резиденции и, весело
поприветствовал Сеппингза, дворецкого, даже не  подозревая,  что  не  успеет
собака хвостом вильнуть, как я впутаюсь в пренеприятнейшую историю,  которая
потребует от Вустера столько душевных сил, какие он не тратил  за  всю  свою
жизнь. А чтобы вам было понятнее, речь пойдёт о  зловещем  деле,  в  котором
главные роли сыграли Гусик Финк-Ноттль, Медлин  Бассет,  старикашка  Бассет,
Стефи Бинг, Преподобный  Г.  П.  ("Свинка")  Пинкер,  кувшинчик  для  сливок
восемнадцатого  века  и  маленькая  записная  книжка  в  коричневом  кожаном
переплёте.

   * * *
   Однако, должен честно признаться, когда я весело приветствовал Сеппингза,
у меня не было  предчувствия  надвигающейся  беды.  Напротив,  я  с  большим
нетерпением ждал встречи с тётей Делией - моей, как я уже упоминал,  любимой
тётей (не путать с тётей Агатой, которая могла давить  крыс  зубами  и  есть
хрустальные бокалы, не морщась). Я предвкушал удовольствие, которое  получу,
болтая с ней о том, о сём, и, не хочу скрывать, надеялся,  что  мне  удастся
напроситься к ней на ленч. А  благодаря  виртуозности  Анатоля,  её  повара,
любая трапеза в доме тёти Делии превращалась  в  пиршество  богов,  которому
позавидовал бы любой гурман.
   Проходя через  холл,  я  обратил  внимание,  что  дверь  в  комнату,  где
хранилась коллекция старинного  серебра,  была  открыта,  и  краешком  глаза
увидел  дядю  Тома,  по  обыкновению  возившегося   со   своими   бесценными
экспонатами. На мгновение мне в голову закралась мысль зайти  посмотреть  на
дорогое его сердцу старьё и заодно  поинтересоваться,  как  у  него  дела  с
пищеварением, о котором он мог  говорить  часами,  но  моя  осмотрительность
взяла верх над любопытством. Моему дяде ничего не стоило загнать меня в угол
и не выпускать до тех пор, пока он не сообщит всего, что знает, о  завитках,
гравировке, спиралях, чеканке,  не  говоря  уже  о  лиственных  и  романских
орнаментах в виде цепи выпуклых овалов по бордюрам изделий, и я  решил,  что
лучше мне с ним не связываться. Соответственно, я бесшумно проскользнул мимо
открытой двери  и  направил  свои  стопы  в  библиотеку,  где,  если  верить
Сеппингзу, в данный момент свила гнездо тётя Делия.
   Как выяснилось, моя ближайшая  и  дражайшая  работала  не  покладая  рук,
зарывшись в валявшиеся по всему столу гранки. Всем известно,  тётя  Делия  -
любезная и весьма популярная издательница  еженедельного  журнала  для  особ
слабого пола "Будуар миледи". Однажды я внёс вклад в её дело,  написав  туда
статью "Что носит хорошо одетый мужчина".
   Когда я вошёл в библиотеку, она вынырнула  из  бумаг  и  поприветствовала
меня гулким голосом, который снискал ей славу во всех охотничьих клубах, где
ценилось умение строить каверзы несчастным британским лисам.
   - Привет, урод, - сказала она. - Каким ветром тебя занесло?
   - Мне передали, о моя престарелая  плоть  и  кровь,  ты  хотела  со  мной
поговорить.
   - Но я не хотела, чтобы ты вламывался ко мне,  как  в  трактир,  и  мешал
работать. Наверное, твоё чутьё тебе подсказало, что именно  сегодня  у  меня
дел по горло.
   -  Если  тебя  беспокоит,  смогу  ли  я  остаться  на  ленч,  можешь   не
волноваться. Как всегда, я к твоим услугам. Чем нас порадует Анатоль?
   - Тебя он ничем не порадует, мой юный козлик. Я  жду  на  ленч  известную
писательницу, Помону Гриндл.
   - Буду счастлив с ней познакомиться.
   - Значит не видать тебе счастья  как  своих  ушей.  Нам  надо  поговорить
tete-a-tete. Я должна вытянуть из неё сногсшибательный сериал для "Будуара".
А тебе я всего-навсего хотела сказать, что ты должен сходить  в  антикварный
магазин на Бромптон-Роуд - сразу за часовней, даже ты  не  заблудишься  -  и
поиздеваться над кувшинчиком для сливок в форме коровы.
   По правде говоря, я растерялся. На  мгновение  мне  даже  показалось,  от
непосильных трудов у тёти Делии поехала крыша.
   - Что над чем я должен?
   - Антиквар где-то раздобыл кувшинчик для сливок  восемнадцатого  века,  и
Том собирается его купить.
   Туман перед моими глазами рассеялся.
   - Ты имеешь в виду, он серебряный, что?
   - Да. Нечто вроде кружки в форме коровы. Зайди в магазин, попроси,  чтобы
тебе показали серебряную корову, а затем обдай её презрением.
   - Да, но зачем?
   - Чтобы сбить с  антиквара  спесь,  олух.  Стоит  только  посеять  в  нём
сомнения, он сбавит цену, а чем дешевле мой дражайший купит этот  хлам,  тем
сильнее он обрадуется. Сам понимаешь, мне просто необходимо, чтобы он был  в
хорошем настроении, потому что,  если  я  уломаю  Гриндл  и  подпишу  с  ней
контракт, мне придётся раскошелить Тома на кругленькую сумму. Эти новомодные
писательницы совсем с ума посходили. Требовать  такие  безумные  гонорары  -
тяжкий грех. Короче, беги скорее в магазин  и  начинай  презрительно  трясти
головой.
   Я всегда рад оказать  услугу  доброй,  старой  тётушке,  но  на  сей  раз
вынужден был, как выразился бы  Дживз,  заявить  nolle  prosequi.  Никто  не
спорит, опохмелительные коктейли Дживза - чудо из чудес, но даже  после  них
презрительно трясти головой не рекомендуется.
   - Сегодня я не могу презрительно трясти головой. Даже не проси.
   Она подозрительно на меня посмотрела, приподняв левую бровь.
   - Опять упился вчера до  чёртиков?  Что  ж,  если  беспробудное  пьянство
лишило  тебя  возможности  презрительно  трясти  головой,  надеюсь,  у  тебя
остались силы презрительно поджать губы?
   - Сколько угодно.
   - Тогда вперёд. И не забудь изумленно охнуть. Можешь поцокать языком.  Ах
да, и ещё обязательно скажи, что это датский новодел.
   - Зачем?
   - Понятия не имею. По-видимому, для  кувшинчика  в  форме  коровы  ничего
страшнее быть не может.
   Она умолкла  и  окинула  задумчивым  взглядом  моё,  не  стану  скрывать,
несколько измученное лицо.
   -  Значит  вчера  ты  пустился  в  загул,  мой  юный  цыплёночек?  Просто
удивительно, каждый раз, когда я тебя вижу, ты  на  ногах  не  стоишь  после
очередной попойки. Открой секрет, ты когда-нибудь  отрываешься  от  бутылки,
или даже по ночам во сне потихоньку тянешь из горла?
   Я сделал вид, что обиделся.
   - Ты клевещешь на меня, любезная родственница.  Бертрам  Вустер  отмечает
только выдающиеся события.  В  остальных  случаях  он  -  само  воздержание.
Три-четыре коктейля, стакан вина за обедом и иногда пара рюмок ликёра к кофе
- это всё, что он себе позволяет. А вчера я устроил холостяцкую вечеринку  в
честь Гусика Финк-Ноттля.
   - Да ну?! - Она расхохоталась, по правде говоря,  несколько  громче,  чем
могла выдержать моя расшатанная нервная система, но  с  этим  ничего  нельзя
было поделать. Когда тётя Делия изумляется, извёстка, как правило,  начинает
сыпаться с потолка. - Ты кутил с Пеньком-Бутыльком? Дай  бог  ему  здоровья.
Как поживает наш тритономанчик?
   - Очень даже неплохо.
   - Надеюсь, он порадовал общество речью перед началом оргии?
   - Представь себе, да. Я был просто поражён. Ни на минуту  не  сомневался,
он покраснеет как рак и откажется. Не тут-то было. Когда мы  выпили  за  его
здоровье, он поднялся на ноги, и, холодный как льды в лунную ночь, пользуясь
терминологией Анатоля, начал распинаться. Мы ушам своим не поверили.
   - Наверное, был в стельку пьян?
   - Напротив. Трезв как стёклышко.
   - Приятно слышать.
   Мы оба замолчали, вспомнив тот летний вечер в её вустерширском  поместье,
когда обстоятельства вынудили Гусика заправиться под завязку как  раз  перед
его выступлением в Маркет-Снодберийской классической средней школе,  где  он
вручал призы юным талантам.
   По правде говоря, когда я начинаю рассказывать историю о парне, о котором
рассказывал истории раньше, я никогда не знаю, что мне надо о нём объяснять,
а что о нём объяснять не надо, если вы меня понимаете. С  этой  проблемой  я
вечно сталкиваюсь и каждый раз немного теряюсь. Я имею в виду, если я  вдруг
решу, что мои почитатели в курсе всех  последних  событий  и,  так  сказать,
помчусь вперёд на всех парусах, бедолаги, которые пропустили мимо  ушей  мои
прежние повествования, будут блуждать в потёмках.  Если  же  я,  к  примеру,
приторможу  и  начну  пересказывать  восемь   томов   приключений   Огастеса
Финк-Ноттля, другие бедолаги, слушавшие меня до сих пор с  открытыми  ртами,
начнут сладко зевать и бормотать про  себя:  "Кончай  трепаться.  Старо  как
мир".
   По-моему, из данного затруднительного положения  существует  один  выход.
Придётся  мне  коротко  перечислить  основные  факты  для  одних  бедолаг  и
извиниться перед другими бедолагами, предложив им вздремнуть несколько минут
или попить чайку, или ещё что-нибудь.
   Итак, Гусик, о котором идёт речь, был моим приятелем, сильно  смахивающим
на дохлую рыбину, который похоронил себя в глуши и всю свою  жизнь  посвятил
изучению тритонов, разводя тупых тварей  в  стеклянных  аквариумах  и  зорко
следя за каждым их шагом. Вы запросто  смогли  бы  назвать  его  законченным
отшельником, если это слово вам знакомо, и оказались бы абсолютно правы.  По
всем законам божеским и человеческим Гусик никогда не должен был  шептать  в
нежные ушки ласковых слов, которые рано или поздно  приводят  к  неумеренной
трате денег на обручальные кольца и свадебные пироги.
   Но с Любовью не поиграешь в прятки. Как-то раз, случайно встретив  Медлин
Бассет, он втюрился в неё по уши, отказался  от  затворничества,  выполз  на
свет божий  и  принялся  рьяно  за  ней  ухлёстывать,  а  добившись  успеха,
приготовился вдеть гардению в петлицу и отвести этот кошмар в юбке к алтарю.
   Поймите меня правильно, Вустеры галантные кавалеры, но они не  стесняются
говорить правду. Я назвал Медлин Бассет кошмаром в юбке, потому что она была
кошмаром  в  юбке:  слезливой,  слюнявой,   сопливо-сентиментальной   особью
женского пола, взирающей на  мир  глазами-блюдцами  с  поволокой,  воркующей
омерзительным слащавым голосом и имеющей  весьма  странные  представления  о
звёздах и кроликах.  Помню,  однажды  она  доверительно  мне  сообщила,  что
кролики это гномы, которых фея-королева  устроила  на  работу,  а  звёзды  -
гирлянда из маргариток, сотворённая Всевышним. Само собой, чепуха на постном
масле. Быть того не могло.
   Тётя Делия ухмыльнулась и раскатисто хохотнула, потому что речь Гусика  в
Маркет-Снодберийской классической средней школе была одним из самых приятных
её воспоминаний.
   - Добрый, старый Пенёк-Бутылёк! Где он сейчас?
   -  Гостит  в  загородном  имении  отца  Медлин,  Тотли-Тауэре,  рядом   с
Тотли-на-нагорье  в  Глостере.  Вернулся  туда  сегодня  утренним   поездом.
Венчание состоится в местной церквушке.
   - Ты идёшь?
   - Упаси меня бог.
   - Ах да, конечно. Тебе тяжело будет смотреть,  как  твоя  любовь  выходит
замуж за другого.
   Я вздрогнул.
   - Любовь? К девице, которая убеждена, дети рождаются  от  того,  что  феи
чихают?
   - Ты был с ней помолвлен, я точно помню.
   - В течение пяти минут, и не по своей вине. Дорогая моя тётушка, - сказал
я, обиженный такой несправедливостью, - нехорошо с твоей стороны  надо  мной
подтрунивать. Тебе прекрасно известны гнусные интриги, из-за которых я тогда
попал в переделку.
   И я поморщился, словно съел ломтик лимона. Честно признаться, я не  люблю
вспоминать об этом несчастном  случае  из  моей  биографии.  В  двух  словах
попытаюсь  рассказать  вам,  что  произошло.  Долгое  общение  с   тритонами
окончательно сломило дух Гусика, и когда  пришла  пора  признаться  в  своих
чувствах Медлин Бассет, он струсил как заяц и попросил меня поговорить с ней
вместо него. Но стоило мне сказать всего несколько фраз, тупоголовая  девица
решила, что я объясняюсь ей в любви, а в результате,  дав  Гусику  от  ворот
поворот после церемонии  вручения  призов,  она  вцепилась  в  меня  мёртвой
хваткой, и мне ничего другого не оставалось, как смириться с  неизбежным.  Я
имею в виду, если девушка вбила себе в черепушку, будто парень спит и видит,
как бы на ней жениться, а затем  отправила  бывшего  fiancee  в  отставку  и
сообщила тому парню, что  теперь  готова  его  осчастливить,  куда  бедолаге
деться?
   К счастью, недоразумение уладилось, и два  недоумка  помирились,  но  при
мысли об опасности, которой я подвергался, меня до  сих  пор  трясло  как  в
лихорадке. Я не сомневался, что не буду спать спокойно,  пока  священник  не
произнесёт: "Согласен ли ты, Огастес?...", и Гусик стыдливо ответит: "Да".
   - Если хочешь знать, я тоже не пойду на свадьбу, - сказала тётя Делия.  -
Я не в восторге от сэра Уаткина Бассета и не собираюсь его  поздравлять.  Он
ещё тот фрукт!
   - Ты знаешь этого крохобора? -  удивлённо  спросил  я,  хотя  удивляться,
собственно, было нечему. Я сам всегда утверждал, что мир тесен.
   - Конечно, знаю. Он друг Тома. Они оба собирают старое серебро и грызутся
друг с другом из-за каждого изделия. Прошлым месяцем сэр Уаткин гостил у нас
в Бринкли. Хочешь послушать, чем он отплатил мне за то, что я принимала  его
как дорогого гостя? Попытался за моей спиной украсть у меня Анатоля.
   - О, боже! Только не это!
   - К счастью, Анатоль остался мне верен, после  того  как  я  удвоила  ему
жалование.
   - Удвой ему жалование ещё раз, - с чувством произнёс я.  -  Удваивай  ему
жалование каждый  день.  Чем  лишиться  непревзойдённого  мастера  соусов  и
подливок, лучше утопить его в деньгах.
   По правде говоря, я  разволновался,  дальше  некуда.  Мысль  о  том,  что
Анатоль, этот гений кухни, чуть было не перестал  колдовать  над  блюдами  в
Бринкли-корте, куда я всегда мог нагрянуть с визитом, и не начал обслуживать
старикашку Бассета, который никогда не позаботился бы поставить на обеденный
стол прибор для Бертрама, встревожила меня до глубины души.
   - Да, - сказала тётя Делия, метнув глазами  пару  молний,  -  сэр  Уаткин
Бассет прохвост, проныра и жулик. Советую тебе предупредить Пенька-Бутылька,
чтобы в день своей  свадьбы  он  смотрел  в  оба.  Стоит  ему  на  мгновенье
отвернуться, и старый хрыч  свистнет  у  него  обручальное  кольцо  в  самый
ответственный момент. А сейчас, - продолжала она, подвигая  к  себе  толстую
пачку гранок, - проваливай. Ах да, и передай эту статью из  раздела  "Мужья"
Дживзу. Тут полно заумных рассуждений о галунах на мужских брюках, а я в них
разбираюсь, как свинья в апельсинах. Может, тут  всё  верно,  а  может,  это
коммунистическая пропаганда, так  что  пусть  Дживз  выскажет  своё  мнение.
Значит я могу рассчитывать, что ты  выполнишь  моё  поручение  и  ничего  не
напутаешь? Ну-ка повтори, что ты должен сделать?
   - Пойти в антикварный магазин...
   - ...на Бромптон-Роуд...
   -  ...вот  именно,  на  Бромптон-Роуд.  Попросить,  чтобы  мне   показали
серебряный кувшинчик для сливок в форме коровы...
   - ...и обдать его презрением. Всё  верно.  Выматывайся.  Закрой  дверь  с
другой стороны.

   * * *
   С лёгким сердцем и улыбкой на устах я вышел  на  улицу  и  поймал  такси.
Многие на моём месте огорчились бы, посчитав утро потраченным впустую, но  я
испытывал огромное удовольствие от того, что  в  моей  власти  было  сделать
доброе дело. Ковырните Бертрама Вустера поглубже,  как  я  частенько  говорю
своим друзьям и знакомым, и вы откопаете в нём самого настоящего бой-скаута.
   Антикварный магазин на  Бромптон-Роуд  оказался,  как  и  предполагалось,
антикварным магазином на Бромптон-Роуд. Подобно всем антикварным  магазинам,
за исключением шикарных заведений на Бонд-стрит, он был обшарпанным  снаружи
и мрачным, тусклым и полным разнообразных запахов внутри. Не знаю почему, но
владельцы такого рода лавок вечно готовят себе пищу в задней комнате.
   - Здравствуйте, - сказал я, переступив  через  порог,  и  тут  же  умолк,
заметив, что тип за прилавком обслуживает каких-то двух клиентов.
   "Прошу прощенья", - чуть было не добавил я, пытаясь показать, что помешал
ему невольно, но слова замерли на моих устах.
   Обильные туманы вползли в дверь вслед за  мной,  но  несмотря  на  плохую
видимость, я обратил внимание,  что  хорошо  знаю  менее  высокого  и  более
пожилого из клиентов.
   Это был старикашка Бассет. Собственной персоной.

   * * *
   Вустеры  обладают  одной  чертой  характера,  о  которой   всё   говорят:
бульдожьей напористостью и  хваткой.  Человек  слабовольный  на  моём  месте
попытался бы удалиться из магазина на цыпочках и как можно  скорее  скрыться
за горизонтом, но я не сделал ни шагу назад. В конце концов,  что  было,  то
прошло. Разорившись на пятёрку, я сполна заплатил свой долг Обществу, и  мне
не следовало бояться этого старого  сморчка.  Поэтому  я  остался  стоять  у
двери, исподтишка за ним наблюдая.
   Когда я вошёл, он обернулся и бросил на меня быстрый взгляд, и с тех  пор
всё время наблюдал за мной краешком глаза. Я не сомневался, вскоре  мозги  у
него сработают, и он вспомнит, что молодой  человек  незаурядной  внешности,
изящно опиравшийся на зонтик на заднем плане, был  его  старым  знакомым.  И
точно, как только тип за прилавком удалился  в  заднюю  комнату,  старикашка
подошёл ко мне и, сверкая своими лобовыми стёклами,  осмотрел  с  головы  до
ног.
   - Так, так, - произнёс он. - Я вас знаю, юноша. У меня прекрасная  память
на лица. Однажды вы мне попались.
   Я слегка поклонился.
   - Но только однажды. Это  приятно.  Получили  хороший  урок?  Стали  жить
честно? Замечательно. А теперь вспомним, за что же я вас осудил.  Только  не
подсказывайте. Я никогда ничего не забываю. Ах  да,  конечно,  за  воровство
сумок.
   - Нет, нет, я...
   - За воровство сумок, - решительно повторил он. - Как сейчас помню. Но не
будем ворошить прошлое. Мы ведь  начали  новую  жизнь,  верно?  Превосходно.
Родерик, подойдите ко мне. Это вас заинтересует.
   Его  приятель,  рассматривавший  поднос,  поставил  его  на  прилавок   и
присоединился к нашей компании.
   Я с самого начала подметил, что при одном взгляде на этого парня  у  кого
угодно перехватило бы дыхание. Глядя на громадину семи футов ростом и  шести
в плечах (по крайней мере, такое впечатление  создавал  просторный  ульстер)
невозможно было отвести от него глаз.  Казалось,  Природа  решила  сотворить
гориллу, но в последний момент почему-то передумала.
   Впрочем, не только  его  внушительные  размеры  производили  неизгладимое
впечатление. Вблизи больше всего поражало крупное лицо с квадратной челюстью
и намёком на усики, причем весьма тонким.  Взгляд  у  него  был  свирепым  и
пронзительным.  Короче,  его  ничего  не  стоило  спутать   с   каким-нибудь
диктатором.
   - Родерик, - сказал старикашка Бассет, - посмотрите на этого человека. Он
яркий  пример  того,  что  я  всегда   утверждал:   тюрьма   не   ожесточает
преступников, не портит их характеры, не мешает им подниматься  по  ступеням
самих себя к сияющим вершинам совершенства.
   Я узнал остроту - она принадлежала Дживзу - и удивился,  где  он  мог  её
услышать.
   - Посмотрите на него внимательно. Совсем недавно он получил  у  меня  три
месяца за то, что  выхватывал  из  рук  сумки  на  вокзалах,  и,  совершенно
очевидно, пребывание в тюрьме оказало на него самое благоприятное  действие.
Он исправился.
   - Да ну? - сказал диктатор.
   Не стану спорить, "да ну?" звучит лучше, чем "ну да!", и тем не менее тон
диктатора мне не понравился. Он смотрел на меня крайне  подозрительно,  если
вы понимаете, что я имею в виду. Помню, мне тогда пришло в голову, что  этот
парень идеально подошёл бы для того, чтобы поиздеваться над кувшинчиком  для
сливок.
   - С чего вы взяли, что он исправился?
   - Естественно, он  исправился.  Судите  сами.  Выхолен,  прекрасно  одет,
достойный член Общества. Не знаю, чем он сейчас занимается,  но,  совершенно
очевидно, что не  воровством  сумок.  Чем  вы  сейчас  занимаетесь,  молодой
человек?
   - По всей видимости, воровством зонтиков, - заметил диктатор.  -  Ваш  он
уже украл.
   И я только собрался горячо запротестовать - и даже открыл  рот,  -  когда
внезапно у меня возникло ощущение,  будто  меня  стукнули  левее  правого  и
правее левого уха чем-то тяжёлым, и я понял, что на самом деле  сказать  мне
нечего.
   Я имею в виду, я вдруг вспомнил, что вышел из дома без зонтика, однако  в
данную минуту я был  в  зонтике  от  нижней  пуговицы  жилета  до  пят.  Что
заставило меня взять этот предмет, прислонённый к креслу семнадцатого  века,
я понятия не имею, разве что  тут  сработал  первобытный  инстинкт,  который
заставляет цветы тянуться к солнцу,  а  homo  sapiens  без  зонтика  хватать
первый, попавшийся ему под руку.
   Естественно,  как  истинный  джентльмен  я  обязан  был   принести   свои
извинения.
   - Ох, ради бога, простите, - произнёс я, передавая злополучный предмет из
рук в руки. - Мне очень жаль, что так получилось.
   Старикашка заявил, что ему тоже очень жаль,  и  что  он  разочарован.  Он
сказал, подобные случаи не могут не нанести душевной травмы любому  честному
человеку.
   Диктатор не преминул влезть в разговор. Он спросил,  не  позвать  ли  ему
полисмена, и на мгновение глаза  Бассета  загорелись.  Мысль  о  том,  чтобы
позвать полисмена, дорога  сердцу  любого  судьи.  В  этом  отношении  судьи
напоминают тигров, почуявших запах крови. Но старикашка покачал головой.
   - Нет, Родерик. Не надо. Не хочу омрачать счастливейший день моей жизни.
   Диктатор поджал губы, словно хотел возразить, что  чем  счастливее  день,
тем приятнее совершать добрые дела.
   - Но, послушайте, -  прерывающимся  голосом  сказал  я.  -  Это  досадное
недоразумение.
   - Ха! - воскликнул диктатор.
   - Я решил, это мой зонтик.
   - Основная твоя ошибка заключается  в  том,  мой  милый,  -  назидательно
произнёс Бассет, - что ты абсолютно не способен отличить meum  от  tuum.  На
этот  раз  я  не  велю  тебя  арестовать,  но  впредь  советую  вести   себя
осмотрительнее. Пойдёмте, Родерик.
   И они вышли из магазина, причем диктатор оглянулся на  меня  с  порога  и
снова воскликнул "Ха!"
   Сами понимаете, я прошёл через тяжелейшее испытание, а так как я  человек
чувствительный,  мне  первым  делом  захотелось  вовсе  даже  не   выполнять
поручение тёти Делии, а помчаться к себе домой и выпить  ещё  один  коктейль
Дживза. Разгорячённые сердца мечтают о лесной прохладе, или как  там,  точно
не помню. Только сейчас до меня дошло, что безумием было выходить  на  улицы
Лондона,  заправившись  всего  одним  опохмелительным  коктейлем,  и  я  уже
собрался потихоньку улизнуть и вернуться  к  живительному  источнику,  когда
владелец магазина вынырнул из задней комнаты и,  распространяя  вокруг  себя
ароматы жареного мяса и грязного белья, спросил, что мне  угодно.  Благо  он
заговорил первым, я ответил, что насколько мне было известно, у него имеется
на продажу серебряный кувшинчик  для  сливок  восемнадцатого  века  в  форме
коровы.
   Он мрачно покачал головой. Он вообще  был  мрачным  типом,  а  лицо  своё
тщательно скрывал за густой порослью седых бакенбард.
   - Вы опоздали. Кувшинчик обещан постоянному клиенту.
   - По имени Траверс?
   - Ах!
   - Ну, значит всё в порядке. О, достойнейший из  достойных  антикваров,  -
сказал я, стараясь говорить как можно любезнее, - вышеупомянутый  Траверс  -
мой дядя. Он прислал меня, чтобы я оценил его будущее приобретение. Так  что
показывайте скорее. Сильно подозреваю, оно никуда не годится.
   - Вы не правы. Необычайно ценное и красивое изделие.
   - Ха! - воскликнул я, решив, что подражание диктаторам может мне  помочь.
- Это вы так говорите. Что ж, посмотрим!
   Честно признаться, меня не волновало старое серебро, и хотя я из  чувства
жалости  никогда  не  говорил  об  этом  дяде  Тому,   мне   казалось,   его
привязанность  к  древнему  хламу  может  превратиться  в  тяжёлую  душевную
болезнь, если он не  начнёт  следить  за  собой  самым  тщательным  образом.
Поэтому, как вы понимаете, я не предполагал, что увижу нечто  особенное,  но
когда старьёвщик в бакенбардах  вернулся  с  этой  штуковиной,  я  не  знал,
плакать мне или смеяться.  Мысль  о  том,  что  дядюшка  собирается  платить
наличными за данный предмет потрясла меня до глубины души.
   Это была серебряная корова.  Но  когда  я  говорю  "корова",  не  делайте
скоропалительных выводов, потому что я не имел в виду приличное, порядочное,
уважающее себя животное, уплетающее на  лужайке  причитающиеся  ему  зеленые
витамины. Отнюдь. Перед моими глазами предстала нагло ухмыляющаяся  зверюга,
готовая в любой момент сплюнуть сквозь зубы и  послать  вас  куда  подальше,
явно принадлежавшая к преступному миру. Она была  примерно  четыре  дюйма  в
высоту и шесть в длину. Спина  у  неё  открывалась  на  петельках,  а  хвост
изгибался  дугой  и  прикреплялся  к  спине,  образуя  ручку  для  любителей
подобного рода кувшинчиков. По правде говоря, глядя на серебряное  чудовище,
я перенёсся в какой-то страшный, доселе неведомый мне мир.
   Как вы понимаете, теперь я запросто  мог  выполнить  программу  действий,
предписанную тётей Делией. Я  презрительно  поджал  губы  и  зацокал  языком
одновременно. Изумленно охнуть я тоже  не  забыл.  Короче  говоря,  я  обдал
корову презрением и с  большим  удовольствием  отметил,  что  заплесневевшие
бакенбарды встопорщились, словно я наступил им на любимую мозоль.
   - Ну и ну! - сказал  я,  вовсю  цокая  языком  и  продолжая  презрительно
поджимать губы. - Нет, так дело не пойдёт. Не то, совсем не то.
   - Не то?
   - Не то. Датский новодел.
   - Датский новодел? - Не стану утверждать, что у него пошла пена изо  рта,
но бакенбарды  задёргались  в  предсмертных  судорогах,  словно  не  вынесли
страшной душевной травмы. - При чём тут датский новодел?  Это  восемнадцатый
век, Англия. Взгляните на клеймо.
   - Не вижу никакого клейма.
   - Вы ослепли? Выйдите на улицу. Там светлее.
   - Ну, ладно, - милостиво согласился я,  и  сначала  неторопливо  пошёл  к
двери, изображая из себя коллекционера,  которого  даром  заставляют  терять
время.
   Должно быть, вам резануло слух  слово  "сначала".  Но  сказал  я  его  не
случайно. Не успел я сделать  и  двух  шагов,  как  споткнулся  о  кошку,  а
изображать из себя коллекционера,  даром  тратящего  время,  и  одновременно
спотыкаться о кошку, задача непосильная,  по  крайней  мере  для  меня.  Мне
пришлось резко переключить скорости, после чего я пулей вылетел  из  дверей,
словно удирал со всех ног  от  полисменов,  пытавшихся  арестовать  меня  за
вождение  в  нетрезвом  виде.  Серебряная  корова,  кувыркаясь  в   воздухе,
шлепнулась  на  землю,   а   я,   к   счастью,   столкнулся   на   улице   с
собратом-лондонцем, и поэтому не улетел в придорожную канаву.
   Впрочем  "к  счастью"  слишком  сильно  сказано,  потому  что  мой  полет
остановил сэр Уаткин Бассет. Он  стоял  с  отвисшей  нижней  челюстью,  и  в
стеклах его  пенсне  отражались  отвращение  и  негодование,  как  будто  он
мысленно загибал  пальцы,  перечисляя  мои  прегрешения.  Сначала  воровство
сумок, затем умыкание зонтиков, а теперь новое  безобразие.  Казалось,  чаша
его терпения переполнилась.
   - Родерик! - завизжал он. - Зовите полицию!
   Диктатор радостно вскинулся и завопил:
   - Полиция!
   - Полиция! - козлиным тенором вторил ему старикашка Бассет.
   - Полиция! - басом взревел диктатор.
   И мгновением позже огромная чёрная дыра, возникшая в  тумане,  недовольно
спросила:
   - Что тут у вас?
   По правде говоря, если б я остался и всё  объяснил  бы,  мне  удалось  бы
уладить это маленькое недоразумение в шесть секунд, но дело в том, что я  не
собирался оставаться и всё объяснять. Резва отскочив в сторону,  я  бросился
бежать сломя голову. Голос  за  моей  спиной  заорал:  "Стой!",  но  как  вы
понимаете, ни о каких "Стой" не могло идти и речи. Я имею в виду, глупее они
ничего не могли придумать. Нашли дурака. Я бежал закоулками и переулками,  и
в конце концов вынырнул в районе Слоун-сквер, где  поймал  кэб,  на  котором
намеревался вернуться к цивилизации.
   Вначале я решил отправиться  в  "Трутень",  чтобы  перекусить,  но  после
недолгих размышлений понял, что такая задача была мне сейчас  не  по  плечу.
Больше чего бы то ни было я ценю клуб "Трутень"...  остроумные  беседы,  дух
товарищества,  атмосферу  всего  самого  ценного,  что  только   имеется   в
Метрополии... но я прекрасно знал, что  во  время  ленча  через  стол  будут
летать хлебные корки, а я был  не  в  том  состоянии,  чтобы  уклоняться  от
летящих в меня  хлебных  корок.  Мгновенно  поменяв  стратегию,  я  приказал
кэбмену отвезти меня в ближайшую турецкую баню.
   Мне всегда нравилось подолгу задерживаться в турецких б., поэтому домой я
вернулся довольно поздно. Мне удалось соснуть часок-другой в своей  кабинке,
а в комбинации с оздоровляющим потением в парной и  последующим  нырянием  в
бассейн с ледяной водой общая процедура, если так можно выразиться,  оказала
на меня самое благоприятное действие, вернув румянец  моим  щекам  в  лучшем
виде. Хотите верьте, хотите нет, я с веселым  "Тра-ля-ля"  на  устах  открыл
дверь ключом, а затем прошёл в гостиную.
   В следующую секунду в голове моей вновь  всё  помутилось  при  виде  кипы
телеграмм, лежащих на столике.

   ГЛАВА 2
   Не знаю, принадлежите ли вы к тем бедолагам, которые читали мой  отчёт  о
предыдущих приключениях Гусика Финк-Ноттля, но если  вы  из  их  числа,  вам
должно быть прекрасно известно, что в то время все мои неприятности начались
вместе с приливной волной телеграмм, поэтому вряд ли  вы  сейчас  удивитесь,
узнав о смутном беспокойстве, которое я ощутил, глядя на груду конвертов.  С
некоторых пор  я  довольно  подозрительно  отношусь  к  большому  количеству
телеграфных сообщений, невольно ожидая от них какого-нибудь подвоха.
   С первого взгляда мне показалось, на столике валялось не  менее  двадцати
страшных предвестников несчастья, но при ближайшем рассмотрении  выяснилось,
что их было только три.  Все  они  были  отправлены  из  Тотли-на-нагорье  и
подписаны одним именем.
   Сейчас сообщу вам их содержание.
   Телеграмма первая:
   Вустеру,
   Беркли Меншнз,
   Беркли-сквер,
   Лондон
   Немедленно приезжай. Серьёзно поссорился с Медлин. Жду ответа.
   Гусик
   Телеграмма вторая:
   Удивлён, не получив ответа на телеграмму: "Немедленно  приезжай  серьёзно
поссорился с Медлин жду ответа".
   Гусик
   Телеграмма третья и последняя:
   Послушай, Берти, куда ты подевался? Послал тебе сегодня  две  телеграммы:
"Немедленно приезжай серьёзно поссорился  с  Медлин  жду  ответа".  Если  не
примчишься сюда на всех парах и  срочно  нас  не  помиришь,  помолвка  будет
расторгнута. Жду ответа.
   Гусик
   Я уже говорил, что длительное пребывание в  турецк.  бане  способствовало
тому, что ко мне вернулся mens sana in corpore как-там-дальше. Ну  так  вот,
после этих жутких сообщений у меня наступил рецидив. Мои  страхи,  как  я  и
предвидел, оказались не напрасными. Внутренний голос, увидев  мерзопакостные
конверты, нашептал мне, что  дело  дрянь,  и  дело  действительно  оказалось
дрянью.
   Видимо, звук знакомых ему шагов вызвал Дживза из небытия,  в  котором  он
пребывал,  потому  что  услужливый  малый  неожиданно   материализовался   в
гостиной.
   Одного взгляда на Бертрама Вустера оказалось для него  достаточно,  чтобы
разобраться, в каком плачевном состоянии тот находился.
   - Вам нездоровится, сэр? - участливо спросил он.
   Я упал в кр. и дрожащей ру. отер вспотевшее че.
   - Нет, Дживз, я здоров, но, может быть, скоро умру. Прочти.
   Дживз пробежал досье глазами, затем поднял их на меня, и в его взгляде  я
прочитал волнение и беспокойство, которые он испытывал  за  своего  молодого
господина.
   - Неприятное известие, сэр.
   Голос у него был проникновенным, и я понял, он сразу  уловил  суть  дела.
Зловещий смысл телеграмм дошёл до него так же быстро, как до меня.
   Сами понимаете, мы не обсуждаем эту тему, потому  что  не  любим  попусту
трепать имя женщины, но Дживзу  прекрасно  известны  все  факты,  касающиеся
ситуации Вустер - Бассет, и он отдаёт себе полный отчёт, что в любую  минуту
меня может постигнуть страшная участь. Мне  не  было  нужды  объяснять  ему,
почему я достал сигарету дрожащей рукой и с трудом унял дрожь в коленках.
   - Как ты думаешь, что случилось, Дживз?
   - Мне трудно высказать определенное предположение, сэр.
   - Он говорит, свадьба может не состояться. Почему? Вот в чем вопрос.
   - Да, сэр.
   - Не сомневаюсь, тебе тоже хочется сказать: "Вот в чем вопрос".
   - Да, сэр.
   - Тяжёлый случай, Дживз.
   - Необычайно тяжёлый, сэр.
   - Мы можем быть абсолютно уверены только в том, что Гусик в очередной раз
отколол какой-то номер, - возможно, потом нам станет известно, какой именно,
- и, естественно, попал впросак.
   Я задумался об Огастесе Финк-Ноттле, вспоминая, как он с детских лет  был
на несколько голов придурковатее всех  известных  придурков.  Самые  строгие
судьи считали его таковым много лет. Даже в частной  школе,  где  мы  с  ним
познакомились, ребята тут же дали ему прозвище "Тупица",  хотя  он  заслужил
его в тяжёлой борьбе с Бинго  Литтлом,  Фредди  Видженом  и  вашим  покорным
слугой.
   - Что мне делать, Дживз?
   - Мне кажется, вам следует отправиться в Тотли-Тауэр, сэр.
   - Легко сказать. Старикашка Бассет меня на порог не пустит.
   - Возможно, сэр, если вы телеграфируете мистеру Финк-Ноттлю  и  объясните
ваше затруднительное положение, он сумеет найти какой-нибудь выход.
   Идея была не дурна. Я тут же  отправился  на  почту  и  послал  следующую
телеграмму:
   Финк-Ноттль
   Тотли-Тауэр
   Тотли-на-нагорье
   Тебе хорошо говорить, приезжай немедленно, но как, прах  побери,  я  могу
приехать? Ты не знаешь наших отношений с папашей Бассетом. Уверяю  тебя,  он
не примет Бертрама с распростертыми объятиями, он  спустит  на  него  собак.
Можешь не предлагать мне нацепить фальшивые бакенбарды и сделать вид,  будто
я  пришёл  чинить  канализацию,  старый  дурень  знает  меня  в  лицо.   Что
посоветуешь? Что  там  у  вас  стряслось?  Почему  поссорились?  Из-за  чего
поссорились? В каком  смысле  помолвка  будет  расторгнута?  Чего  ты  опять
натворил? Жду ответа.
   Берти
   Очередной конверт Дживз принес мне, когда я обедал.
   Вустер
   Беркли-сквер
   Лондон
   Понял.  Постараюсь  всё  уладить.  Несмотря  на  ссору,  Медлин  со  мной
разговаривает. Скажу ей, получил от тебя срочное письмо,  где  ты  умоляешь,
чтобы тебе позволили приехать. Жди приглашения.
   Гусик
   А  утром,  проворочавшись  полночи  в  постели,  я  получил   сразу   три
телеграммы.
   Первая:
   Полный порядок. Приглашение в пути. Купи мне книгу "Мои друзья,  тритоны"
Лоретты Пибоди, издательство "Попгурд и Грули", продаётся во всех магазинах.
   Гусик
   Вторая:
   Берти, ослиная твоя голова, слышала, ты едешь к нам в гости. Умничка.  Ты
мне позарез нужен.
   Софи
   Третья:
   Конечно, приезжай, если хочешь, Берти, но, о Берти,  разве  это  разумно?
Разве тебе не больно видеть ту, которая никогда не будет твоей? Зачем, зачем
ты бередишь свою рану?
   Медлин
   Пока я читал, Дживз подал мне чай, и я молча протянул ему  телеграммы,  а
он молча их просмотрел. Заботливый малый заговорил только после того, как  я
выпил полчашки живительной влаги и немного пришёл в себя.
   - Мне кажется, надо ехать немедленно, сэр.
   - Должно быть, ты прав.
   - Я упакую чемоданы, сэр. Прикажете позвонить миссис Траверс?
   - Зачем?
   - Сегодня утром, сэр,  миссис  Траверс  пыталась  несколько  раз  с  вами
связаться.
   - Правда? Тогда звони.
   - Возможно, я несколько поторопился, предложив вам свои услуги, сэр.  Мне
кажется, миссис Траверс здесь.
   Долгий, непрекращающийся звонок, какой бывает, когда тётя жмет на  кнопку
и не желает её отпускать, раздался со стороны входной двери. Дживз наверняка
всё увидел своим третьим глазом или чем там ещё, потому что и на сей раз  он
оказался прав.  Громоподобный  голос,  который,  объявляя  о  наличии  лисы,
когда-то чуть не выбивал охотников из сёдел  и  заставлял  их  хвататься  за
шляпы, прокатился по моей квартире.
   - Щенок ещё спит, Дживз?... А, вот ты где!
   И тётя Делия ворвалась в мою спальню.

   * * *
   Благодаря тому, что в своей юности, невзирая  на  погодные  условия,  моя
ближайшая и  дражайшая  сутками  не  вылезала  из  седла,  её  лицо  заметно
потемнело  и  оставалось  таковым  во  все  времена   года   и   при   любых
обстоятельствах, но сейчас я бы скорее назвал его побагровевшим. Моя тётушка
тяжело дышала и с ненавистью сверкала глазами,  так  что  люди,  куда  менее
проницательные чем Бертрам Вустер, и те с первого  взгляда  поняли  бы,  что
перед ними стоит особа женского пола, взбешённая, дальше некуда.
   Очевидно, её так и подмывало высказать всё, что у неё  накипело,  но  она
сдержалась и для начала накинулась на меня, заявив с присущей ей  простотой,
что только последний лодырь может в столь поздний час  дрыхнуть  без  задних
ног.
   - Я не дрыхну без задних ног, - с достоинством возразил я. - Если  хочешь
знать, я давно проснулся и как раз собираюсь позавтракать.  Надеюсь,  ты  ко
мне присоединишься? Само собой,  можешь  смело  рассчитывать  на  яичницу  с
беконом, но одно твоё слово, и мы раздобудем тебе копчушек.
   Она фыркнула с такой силой, что двадцать четыре часа назад я этого просто
не вынес бы. Даже сейчас, более или менее восстановив форму, я воспринял  её
фырканье как взрыв той газовой колонки, при котором, как  писали  недавно  в
газетах, "погибли шестеро".
   - Яичницы! Копчушки! Подай мне бренди с  содовой.  Пусть  Дживз  принесёт
полный бокал. Если он  забудет  налить  содовую,  тоже  не  страшно.  Берти,
произошло нечто ужасное.
   - Давай переберёмся в столовую, о моя бесценная тётя, -  предложил  я.  -
Там нам никто  не  помешает.  Сейчас  сюда  придёт  Дживз,  чтобы  упаковать
чемоданы.
   - Ты уезжаешь?
   - Да. В Тотли-Тауэр. Представляешь, мне...
   - В Тотли-Тауэр? Будь я проклята! Я как  раз  пришла  сказать,  чтобы  ты
прекратил валять дурака и немедленно ехал в Тотли-Тауэр.
   - А?
   - Дело жизни и смерти.
   - В каком смысле?
   - Сейчас узнаешь. Я всё объясню.
   - Да,  но  сначала  всё-таки  перейдем  в  столовую.  Итак,  таинственная
незнакомка, - шутливо продолжал я, когда Дживз принёс завтрак и удалился,  -
что у тебя стряслось?
   На мгновение наступила тишина, которую я нарушал, стукая  чашкой  кофе  о
блюдце, а тётя Делия - музыкально  поглощая  бренди  с  содовой.  Затем  она
поставил пустой бокал на стол и перевела дыхание.
   - Берти, - прогремела моя ближайшая и дражайшая, - первым  делом  я  хочу
сказать несколько слов о сэре Уаткине Бассете.  Пусть  тля  сожрет  все  его
розы. Когда к нему на обед соберутся гости, пусть его  повар  налижется  как
свинья. Пусть все его курицы передохнут.
   - Разве он разводит куриц? - поинтересовался я.
   - Пускай в его  доме  лопнут  все  водопроводные  трубы.  Пускай  термиты
разрушат  Тотли-Тауэр.  Пускай  в  церкви,  когда  он  отдаст  руку   Медлин
Пеньку-Бутыльку, его одолеет насморк, а платок он забудет дома.
   Тётя Делия умолкла, явно облегчив душу, но я подумал, до сути она  так  и
не дошла.
   - Оно конечно, - осторожно произнёс я. Я полностью  тебя  поддерживаю,  и
согласен с тобой in toto, но в чём, собственно, дело?
   - Сейчас скажу. Помнишь серебряную корову?
   Я задрожал с головы до ног и ткнул вилкой в яичницу.
   - Думаешь, я смогу её  забыть?  Ты  не  поверишь,  но  когда  я  зашел  к
антиквару, первым делом я столкнулся нос к  носу  со  старикашкой  Бассетом.
Удивительное совпадение...
   - Совпадение, держи карман шире.  Негодяй  пошёл  в  магазин  специально,
после того, как Том все уши ему своей коровой прожужжал. Представляешь, твой
дядя ляпнул о своей покупке  Бассету.  Окончательно  рехнулся.  Естественно,
подлец тут же начал строить козни, чтобы облапошить  соперника.  И  ему  это
удалось. Вчера сэр Уаткин пригласил Тома на ленч в свой клуб, а в меню  были
омары, и этот Маккиавелли подсунул их Тому.
   У меня отвалилась нижняя челюсть.
   - Ты имеешь в виду, дядя Том ел омаров? - ошарашенно  спросил  я,  потому
что мне не хуже других было известно состояние капризного желудка дяди Тома.
- После того, как он чуть не загнулся от них на Рождество?
   - Подлец Бассет подзуживал его, пока Том не сломался. Он съел  не  только
сотню омаров, но ещё тонну свежих огурцов. Сегодня утром Том мне рассказал -
вчера он мог только стонать, - что сначала он проявил стойкость и  мужество.
Но обстоятельства оказались  сильнее  него.  Оказывается,  в  клубе  Бассета
холодные закуски стоят на столе посередине комнаты, так что  где  бы  ты  ни
сидел, тебе всё видно.
   Я кивнул.
   - В "Трутне" то же самое. Помню, однажды Конина Пирбрайт бросил в пирог с
дичью шесть булочек от дальнего окна и ни разу не промахнулся.
   - Сам понимаешь, Том не выдержал. Пока Бассет пытался его уломать, он ещё
держался, но вид омаров окончательно доконал беднягу. Он  сдался,  накинулся
на них как голодающий эскимос, и в  шесть  вечера  мне  позвонил  швейцар  и
попросил прислать такси за останками, которые корчились в углу  библиотечной
комнаты. Том приехал через полчаса и, еле ворочая языком, попросил  питьевой
соды. Ха! - воскликнула тётя Делия каким-то  утробным  голосом.  -  Питьевой
соды, чтоб ему пусто было! Два доктора  с  трудом  откачали  его  с  помощью
помпы!
   - А тем временем? - спросил я, заранее зная, чем должна  закончиться  эта
история.
   - А тем временем подлец Бассет помчался в магазин со  всех  ног  и  купил
кувшинчик. Антиквар обещал попридержать  его  для  Тома  до  трёх  часов  и,
естественно, расстался с ним не задумываясь, когда в три Том  не  пришёл,  а
другой клиент выразил желание совершить  покупку.  Ну,  вот.  Вчера  вечером
Бассет сунул корову под мышку и отбыл вместе с ней в Тотли-Тауэр.
   Это была печальная  история,  которая  только  подтверждала  моё  мнение:
судья, который способен содрать с  парня  пятёрку  за  пустяковый  проступок
вместо того, чтобы ограничиться упрёком  в  его  адрес,  способен  на  любую
гадость. Но,  по  правде  говоря,  я  не  совсем  понимал,  как  тётя  Делия
собирается помочь горю своего обожаемого  супруга.  В  сложившейся  ситуации
оставалось только стиснуть зубы покрепче, постараться всё  забыть  и  начать
жизнь сначала. Примерно так я и сказал, намазывая тост джемом.
   - Да? Значит вот ты как?
   - Что поделаешь, тётя Делия.
   - Надеюсь, ты согласен, что по всем  законам,  божеским  и  человеческим,
корова принадлежит Тому?
   - О, конечно. Двух мнений быть не может.
   - И ты собираешься оставить эту  гнусность  безнаказанной?  Ты  позволишь
этому бандиту улизнуть от ответственности? Наблюдая,  как  на  твоих  глазах
совершается жульничество, каких свет  не  видывал,  ты  намерен  укоризненно
покачать головой, пробормотать "ай-яй-яй" и ничего больше?
   Я тщательно обдумал её слова.
   - Ты не права, тётя Делия. Я  не  стану  говорить  "ай-яй-яй".  Тут  надо
подобрать выражение похлеще. Но, не скрою, делать я ничего не  буду,  потому
что просто не знаю, что тут можно сделать.
   - А я знаю. Том имеет на корову всё права, и я умыкну её, чего бы мне это
не стоило.
   Я уставился на неё во все глаза. Честно признаться, хоть я и промолчал, в
моём взгляде она запросто могла увидеть, как я укоризненно качаю  головой  и
бормочу "ай-яй-яй". Спору нет, её подставили в лучшем виде, но я не  одобрял
разбойничьих методов  решения  какой  бы  то  ни  было  проблемы.  Я  только
собирался спросить, как отнеслись бы к подобной идее её  друзья-приятели  из
охотничьих клубов, когда она добавила:
   - Вернее, не я, а ты!
   В этот момент я как раз закуривал сигарету, которая, если верить рекламе,
настраивала на благодушный лад, но, видимо, мне  попалась  не  та  сигарета,
потому что, услышав её слова, я подскочил на  кресле,  словно  в  него  было
воткнуто шило.
   - Кто, я?
   - Вот именно. Сам видишь, как складно всё получается. Ты едешь в Тотли. У
тебя будет куча возможностей незаметно стащить...
   - Но, прах побери!
   - ...кувшинчик, а мне он позарез нужен, чтобы  выудить  у  Тома  чек  для
Помоны Гриндл. А если Том останется без коровы, я останусь без чека. Вчера я
подписала с Помоной Гриндл контракт на баснословную сумму, и первую половину
должна буду выплатить через неделю. Так что вперёд, мой мальчик. Не понимаю,
чего ты раскипятился. Плёвое дело. Мог бы и постараться для любимой тёти.
   - Будь прокляты все плёвые дела для любимых тётей. Даже  не  мечтай,  что
я...
   - О, нет, тебе не удастся отвертеться, потому что  ты  прекрасно  знаешь,
что произойдёт, если ты попробуешь удрать в кусты. - Она многозначительно на
меня посмотрела. - Вы следите за ходом моей мысли, Ватсон?
   Мне не надо было следить за ходом её мысли, я без того знал, на  что  она
намекала. Тётя Делия не в первый  раз  показывала  мне  свои  коготки.  Сами
понимаете, тут дело  в  том,  что  моя  безжалостная  родственница  обладает
совершенным оружием, которым  она  бессовестно  пользуется,  а  я  при  этом
чувствую себя как тот парень, - как же его звали? Дживз хорошо с ним знаком,
- над чьей головой висел чей-то там меч. Короче говоря,  тётя  Делия  всегда
может настоять на своём, пригрозив, что если я не  подчинюсь  её  воле,  она
больше на порог меня не пустит и таким образом навсегда отлучит от  Анатоля.
Я никогда не забуду, как однажды, в разгар  сезона  охоты  на  фазанов,  она
отказала мне от дома на  целый  месяц,  и  я  сидел  и  глотал  слюни,  пока
непревзойдённый гений фазаньих (и прочих) блюд не отходил от плиты.
   Я сделал последнюю попытку её урезонить.
   - Но для чего  дяде  Тому  нужна  эта  жуткая  корова?  На  неё  смотреть
противно. Уверяю тебя, без коровы ему будет куда спокойнее жить на свете.
   - Том так не считает. А если ты  не  выполнишь  моё  пустяковое,  простое
поручение, гости за моим столом начнут спрашивать: "А почему к  тебе  больше
не заходит Берти Вустер? Куда он подевался?" Боже, какой ленч приготовил нам
вчера Анатоль! Бесподобный,  другого  слова  не  подобрать.  Как  ты  любишь
говорить, все его блюда буквально тают во рту.
   Я сурово на неё посмотрел.
   - Тётя Делия, это шантаж!
   - Правда? Как ты догадался?
   И она упорхнула из комнаты.
   Я сжевал ломтик холодного бекона и угрюмо посмотрел на вошедшего Дживза.
   - Чемоданы упакованы, сэр.
   - Хорошо, Дживз. Не будем терять времени.

   * * *
   - Плохи мои дела, - сказал я, нарушая  тревожное  молчание,  царившее  на
протяжении восьмидесяти семи миль. -  Я  побывал  в  разных  передрягах,  но
сейчас для меня наступил конец света.
   Мы продвигались по направлению к Тотли-Тауэр, я - за рулём, Дживз - рядом
со  мной,  чемоданы  -  в  багажнике.  Из  Лондона  мы  уехали  в   половине
двенадцатого, и пока мы  катили  по  шоссе,  погода  разгулялась,  лучше  не
придумаешь. Стоял погожий, солнечный день, терпким воздухом дышалось легко и
приятно, короче, если бы  будущее  не  казалось  мне  таким  мрачным,  я  бы
веселился вовсю, не умолкая болтал бы с Дживзом, приветливо махал  бы  рукой
встречным автомобилям и, возможно, даже мурлыкал бы себе под нос.
   К сожалению, будущее казалось мне более чем мрачным, а  ещё  вернее,  мне
казалось, у меня вообще нет будущего, поэтому ни о каком мурлыканьи не могло
быть и речи. По правде говоря, чем больше я думал  об  этом  самом  будущем,
поджидавшем меня с камнем за пазухой в трижды  проклятом  Тотли-Тауэре,  тем
мрачнее я становился.
   - Конец света, - повторил я.
   - Сэр?
   Я нахмурился. Малый, если так можно выразиться,  деликатничал,  а  сейчас
было не время деликатничать.
   - Не делай вид, будто ничего не понимаешь, Дживз, - холодно сказал  я.  -
Ты торчал в соседней комнате, пока я общался с  тётей  Делией,  а  её  голос
наверняка слышали на другом конце Лондона.
   Он сбросил с себя маску.
   - Да, конечно, сэр. Вы правы.  Должен  признаться,  в  общих  чертах  мне
известно содержание вашей беседы.
   - Вот так бы сразу. Ты согласен, что мне можно заказывать гроб?
   - Несомненно, вы попали в достаточно неприятное положение, сэр.
   Некоторое время я вел машину молча.
   - Если б я мог начать жить сначала,  Дживз,  -  после  непродолжительного
раздумья произнёс я, - я прожил бы свою жизнь  круглой  сиротой  без  единой
тётушки. Скажи, это в Турции тётушек запихивают в мешки и топят в Босфоре?
   - Нет, сэр. Так поступают с одалисками.
   - Чем тётушки лучше? От них одни неприятности. Говорю тебе,  Дживз,  если
разобраться, за каждым несчастным, невинным, безвредным  бедолагой,  который
вляпывается по уши то в одну жуткую историю, то в другую, стоит его тётушка.
   - В том, что вы говорите, безусловно скрыт большой смысл, сэр.
   - Ты можешь возразить, что тётушки делятся на плохих  тётушек  и  хороших
тётушек. Ничего подобного. Все они  одинаковы.  Рано  или  поздно  от  любой
тётушки начинает попахивать серой. Возьмём,  к  примеру,  тётушку  по  имени
Делия, Дживз. Сам знаешь, я всегда считал её  особой  женского  пола  высшей
пробы, классной тётушкой, а как она со  мной  поступила?  Подложила  свинью,
хуже не придумаешь. Пришла и, глазом не моргнув, дала поручение,  о  котором
даже говорить страшно. Вустера, разлучника  полицейских  с  их  шлемами,  мы
знаем. Нам известен Вустер, предположительно ворующий сумки на вокзалах.  Но
именно тётя  по  имени  Делия  вдруг  решила  явить  миру  Вустера,  который
приезжает погостить в дома отставных мировых судей и, вкушая  их  хлеб-соль,
тащит у них серебряных коров почём зря. Фу! - сказал я,  не  в  силах  яснее
выразить обуревавшие меня чувства.
   - Ситуация не из лёгких, сэр.
   - Хотел бы я знать, как примет меня старикашка Бассет, Дживз?
   - За его поведением интересно будет понаблюдать, сэр.
   - Раз я приглашён мисс Бассет, думаю, он не вышвырнет меня за дверь?
   - Нет, сэр.
   - Зато наверняка посмотрит на меня поверх своего пенсне и начнёт фыркать.
Хуже не бывает, Дживз.
   - Нет, сэр.
   - Я имею в виду, даже если б не надо было умыкать серебряных  коров,  мне
вряд ли кто позавидовал бы.
   - Да, сэр. Осмелюсь спросить, вы собираетесь выполнить  поручение  миссис
Траверс?
   Трудно отчаянно  всплеснуть  руками,  когда  ведёшь  машину  на  скорости
пятьдесят миль в  час,  но  по  правде  говоря,  мне  жутко  захотелось  ими
всплеснуть, и наплевать на последствия.
   - Ты попал в самую точку, Дживз. Вот в чем вопрос. Вот почему я  мучаюсь.
Помнишь, ты пару раз упоминал о типе, который чего-то кому-то  не  позволил?
Ты знаешь, о ком я говорю. У него ещё была кошка.
   - Вы имеете в виду Макбета, сэр, персонажа  из  пьесы  покойного  Уильяма
Шекспира. Речь шла о том, что позволил он "сейчас решусь я" прислуживать "не
смею я", вокруг и около бродил, как бедный кот из древней поговорки.
   - Я его прекрасно понимаю. Мне тоже не легче. Я в нерешительности, Дживз,
я колеблюсь... так можно сказать?
   - Вне всяких сомнений, сэр.
   - Когда я думаю, что  меня  навсегда  отлучат  от  кухни,  где  командует
божественный Анатоль, у меня руки чешутся умыкнуть корову как можно  скорее.
Но когда я вспоминаю, что моё имя в Тотли-Таузр давно смешано  с  грязью,  и
старикашка Бассет принимает  меня  за  нечто  среднее  между  разбойником  с
большой дороги и мелким жуликом, который тащит всё, что плохо лежит...
   - Сэр?
   - Разве я тебе не рассказывал? Вчера мы с ним в очередной раз  сцепились.
Теперь он считает, что если я и не король преступного мира,  то  по  крайней
мере один из его первых заместителей, враг рода человеческого,  по  которому
тюрьма плачет.
   Я вкратце рассказал Дживзу  о  моих  вчерашних  приключениях,  и,  можете
представить себе мои чувства, когда я заметил, что бессовестного малого  мой
рассказ вроде как развеселил. Дживз не часто улыбается, но в  данную  минуту
губы у него определённо задёргались.
   - Забавное недоразумение, сэр.
   - Забавное, Дживз?
   Он сразу понял, что перехватил через край. Черты его лица приобрели былую
строгость, а губы перестали отплясывать лезгинку.
   - Прошу прощения, сэр. Мне следовало сказать "досадное недоразумение".
   - Вот именно. Давно бы так.
   - Вы не могли не почувствовать некоторой неловкости, встретившись с сэром
Уаткином в подобных обстоятельствах.
   - И я почувствую куда большую  неловкость,  если  он  застукает  меня  за
воровством его любимой коровы. Я так и вижу, как он хватает меня за руку  на
месте преступления.
   - Я прекрасно вас понимаю, сэр. Теряется уверенность в  себе  от  мрачных
дум и тяжких размышлений, и вечные дерзанья и стремленья бессильной поступью
в небытие уходят.
   - Вот-вот. В самую точку. Ты прочёл мои мысли, Дживз.
   И я уставился на дорогу, мрачнея всё больше и больше.
   - К тому же, Дживз, тут имеется ещё одна  сложность.  Даже  если  я  решу
умыкнуть корову, где мне взять время? Так просто, за здорово живёшь,  её  не
стащишь. Надо придумать какой-нибудь план, разработать  программу  действий,
ну, и всё такое. А как я могу  придумывать  и  разрабатывать,  когда  первым
делом мне необходимо решить проблему Гусика?
   - Совершенно справедливо, сэр. Затруднительное положение.
   - К тому же, мало мне было своих хлопот, Стефи свалилась мне как снег  на
голову. Помнишь третью телеграмму, которую я получил утром? Её прислала мисс
Стефани Бинг, кузина мисс Бассет, проживающая в Тотли-Тауэре. Весьма хрупкая
девица невысокого роста, одним словом, пигалица.
   - О, конечно, сэр. Я прекрасно помню мисс  Бинг.  Очаровательная  молодая
леди.
   - Может, она и очаровательная, но что ей от меня надо? Вот в чём  вопрос,
Дживз. От Стефи можно ждать любой пакости, так что теперь мне  и  с  ней  не
будет покоя. Ну и жизнь!
   - Да, сэр.
   - Тем не менее, закусим нижнюю губу и прорвёмся, что?
   - Безусловно, сэр.
   Пока мы беседовали, машина, как вы понимаете, не стояла  на  месте,  и  я
чуть было не прозевал столба, на котором было написано: "Тотли-на-нагорье, 8
миль". Вскоре нас окружили деревья, сквозь которые ясно  просматривался  дом
эрла.
   Я притормозил.
   - Конец пути, Дживз?
   - Думаю, вы правы, сэр.
   И, естественно, я оказался прав. Мы  проехали  ворота  и  остановились  у
входной двери, где дворецкий сообщил нам,  что  мы  не  ошиблись  адресом  и
прибыли куда полагается, а именно, в логово сэра Уаткина Бассета.
   - Чайльд Роланд до Башни тьмы добрался, сэр, - тихо сказал  Дживз,  когда
мы выходили из машины, но, по правде говоря, его острота до меня не дошла, и
поэтому,  пробормотав  что-то  неопределённое,  я  переключил  внимание   на
дворецкого, который говорил не переставая, видимо, желая сообщить мне  нечто
важное.
   Насколько я понял из его путаных объяснений, он пытался сказать, что если
я надеялся поразвлечься в приятной компании, то выбрал неудачное  время  для
визита, так как сэр Уаткин вышел подышать свежим воздухом.
   - Он прогуливается в саду вместе с мистером Родериком Споудом, сэр.
   Я вздрогнул. После истории в антикварном магазине имя "Родерик",  как  вы
понимаете, запечатлелось в моей душе надолго, если не навечно.
   - Родерик Споуд? Высокий парень с крохотными усиками? Смотрит так, словно
в два счёта может открыть консервную банку взглядом?
   - Да, сэр. Он прибыл вчера из Лондона вместе с сэром Уаткином.  Они  ушли
сразу после ленча. Мисс Медлин находится в доме, но неизвестно, где именно.
   - А мистер Финк-Ноттль?
   - Мне кажется, он вышел, сэр.
   - Да? В таком случае я тоже прогуляюсь.
   Честно признаться, я обрадовался, что какое-то время никого не увижу. Мне
хотелось поразмышлять в одиночестве, и я принялся расхаживать взад-вперёд по
открытой террасе, обдумывая сложившуюся ситуацию.
   Не стану скрывать, услышав о том, что в доме обосновался Родерик Споуд, я
окончательно расстроился. Я  думал,  он  обычный  клубный  знакомый  старика
Бассета, который занимается делами в Метрополии, а не шляется где не попадя,
чтобы убить время. Его пребывание  в  Тотли-Тауэр  подкосило  меня  хуже  не
бывает, потому что вдвойне осложнило задачу, при  мысли  о  которой  даже  у
самых известных героев затряслись бы поджилки.
   Сами понимаете, что я имею  в  виду.  Я  имею  в  виду,  попробуйте  себе
представить,  что  почувствовал  бы  бедолага-преступник,  если  б   приехал
прикончить кого-нибудь в загородный дом и неожиданно  обнаружил  бы  там  не
только Шерлока Холмса, но ещё и  Эркюля  Пуаро,  решивших  вместе  отдохнуть
денёк-другой.
   По правде говоря, чем больше  я  думал  о  том,  как  стащить  серебряный
кувшинчик, тем меньше мне хотелось его воровать. Я  изо  всех  сил  напрягал
свои мозги, стараясь найти такой выход, чтоб и волки были сыты и овцы  целы.
Я размышлял над своими возможностями, исследовал, так сказать, разнообразные
пути, и ходил по террасе, склонив черепушку, в надежде,  что  в  голову  мне
придет какая-нибудь гениальная мысль.
   Но в голову мне лезла всякая  чушь,  вроде  той,  что  старикашка  Бассет
вложил свои деньги,  лучше  не  придумаешь.  Я  большой  знаток  и  ценитель
загородных  имений,  и  должен  признаться,  к   Тотли-Тауэр   трудно   было
придраться.  Прекрасный  фасад,  большая  усадьба,  аккуратно  подстриженные
лужайки  и  так  далее,  и  тому  подобное,  создавали  атмосферу  покоя   и
благополучия. Вдалеке мычали коровы,  блеяли  и  чирикали  овцы  и  птицы  в
указанном порядке, а совсем рядом неожиданно раздался звук выстрела, видимо,
кто-то охотился на кроликов. Может, в Тотли-Тауэре и  властвовала  гнусность
человеческая, но внешне всё здесь радовало глаз.
   Я ходил взад и вперёд, прикидывая, сколько времени потребовалось  старому
мошеннику, если, скажем, он штрафовал на пятёрку по двадцать человек в день,
чтобы заграбастать  данное  имение,  когда  моё  внимание  невольно  привлёк
интерьер комнаты на первом этаже, который  прекрасно  просматривался  сквозь
распахнутые застеклённые двери.
   Я увидел нечто вроде гостиной в миниатюре, если вы понимаете, что я  имею
в виду, где вам с трудом удалось бы повернуться,  потому  что  она  была  до
отказа забита стеклянными футлярами, которые в свою очередь были  до  отказа
забиты всевозможными серебряными  предметами.  Совершенно  очевидно,  именно
здесь находилась коллекция Бассета.
   Я остановился. Какая-то неведомая сила, казалось, заставила меня  шагнуть
в открытые двери. И в  следующую  секунду,  хотите  верьте,  хотите  нет,  я
очутился,  как  говорят  французы,  tet-a-tet  со  своей  старой  подружкой,
серебряной коровой. Она стояла в небольшом футляре у входа, и я уставился на
неё через стекло, тяжело дыша.
   Можете представить себе мои чувства, когда  я  убедился,  что  футляр  не
заперт.
   Я его открыл.
   Я протянул руку и выудил из него корову.
   Честно признаться, я и сам не знаю, собирался я  просто  повертеть  её  в
разные стороны, а затем поставить на место,  или  покончить  с  этим  делом,
изъяв корову у Бассета раз и навсегда. Я помню только, что никакого плана  у
меня в то время не было. Можно сказать, в ту минуту  я  сильно  смахивал  на
кота из древней поговорки.
   Однако, мне не дали, как выразился бы Дживз,  проанализировать  ситуацию,
потому что в этот момент голос за моей спиной  произнёс:  "Руки  вверх!"  и,
обернувшись, я увидел на пороге Родерика Споуда. В руках он держал ружьё,  и
дуло его было направлено приблизительно на третью пуговицу моего жилета.
   Судя по небрежной позе этого парня, он был одним из тех, кто стреляет  от
бедра в яблочко, почти не целясь.

   ГЛАВА 3
   Интересуясь Родериком Споудом у дворецкого, я сказал, что он в два  счёта
смог бы открыть консервную банку взглядом, и именно такой  взгляд  я  сейчас
ощутил на собственной персоне. К тому же я ошибся, предполагая, что он  семь
футов ростом. В нём было не меньше восьми. И ещё я забыл упомянуть, что даже
мускулы  его  челюстей,  которые  ритмично  расслаблялись   и   напрягались,
напоминали стальные канаты.
   Я наделся, он не скажет "Ха!", но мои надежды оказались напрасными, а так
как голосовые связки у меня оказались парализованными, на этом наш диалог  и
закончился. Не отрывая от меня своего консервного взгляда, он крикнул:  "Сэр
Уаткин!"
   Издалека послышалось нечто вроде да-я-здесь-что-там-у-вас-стряслось.
   - Идите скорей сюда. Я вам кое-что покажу.
   И примерно через полминуты в дверях появился старикашка Бассет,  на  ходу
поправляя пенсне.
   До сих пор я встречал сэра Уаткина в одеяниях,  достойных  Метрополии,  и
должен признаться, несмотря на жуткое положение, в которое  я  попал,  дрожь
пробежала по моему  телу,  когда  я  увидел,  как  он  вырядился,  не  успев
очутиться в своём поместье. Есть одна аксиома, по крайней мере Дживз так  её
называет, что чем человек меньше ростом, тем ярче он  одевается,  и  внешний
вид Бассета вполне соответствовал недостатку в  нём  дюймов  по  высоте.  По
правде говоря, у меня зарябило в  глазах,  и,  как  ни  странно,  я  немного
успокоился, так как, глядя на его пестрый твидовый костюм, неожиданно понял,
что теперь уже ничто не имеет значения.
   -  Взгляните!  -  изрёк  Споуд.  -  Вы  когда-нибудь  могли  себе   такое
представить?
   Старикашка смотрел на меня с отвисшей нижней челюстью,  судорожно  глотая
слюну.
   - Боже великий! Вокзальный вор!
   - Да. Невероятно, правда?
   - Будь я проклят, да он меня преследует! Ходит за мной  по  пятам!  Прямо
прохода не дает! Как вам удалось его поймать?
   - Я шёл по тропинке и случайно увидел, как кто-то незаметно  проскользнул
в комнату. Я побежал, а так как у меня было с собой ружьё, велел преступнику
поднять руки вверх. Должен вам сказать, я успел вовремя. Он  уже  начал  вас
грабить.
   - Очень вам признателен, Родерик. Это надо же,  какой  настырный  парень.
Просто уму непостижимо. Кто бы мог  подумать,  что  после  первой  неудачной
попытки он предпримет вторую? Да ещё на следующий день и в другом месте? Что
ж, он горько об этом пожалеет.
   - Наверное, преступление  слишком  серьёзное,  чтобы  вы  смогли  вынести
приговор на месте?
   - Я могу выписать ордер на арест. Отведите его в библиотеку,  давайте  не
откладывать дела в долгий ящик. Скорее всего, им  займётся  выездная  сессия
суда.
   - А как вы думаете, сколько ему дадут?
   - Трудно сказать. В любом случае не меньше...
   - Эй! - воскликнул я.
   Мне хотелось поговорить с ними тихо и спокойно,  чтобы  привлечь  к  себе
внимание и объяснить, что я как-никак гость и нахожусь здесь по  приглашению
дочери хозяина дома, но почему-то моё "Эй" прозвучало примерно так, как если
бы тётя Делия окликнула  собрата-охотника,  находившегося  на  расстоянии  в
полмили от неё, и старикашка Бассет подскочил как ужаленный  и  отпрыгнул  в
сторону, словно я попытался ткнуть ему горящей веткой в физиономию.
   Споуд и тут влез куда не надо и сделал мне замечание.
   - Не смейте так кричать!
   - Я чуть было не оглох! - пожаловался старикашка.
   - Послушайте! - взвыл я. - Дайте хоть слово сказать!
   В последующей перепалке я постарался объяснить, что  произошло  на  самом
деле, а оппозиция, не слушая моих объяснений, постаралась меня  утихомирить,
и в разгар нашего сражения, когда я,  наконец,  обрёл  голос  и  собрался  с
силами, дверь открылась, и кто-то произнёс с порога:
   - О, господи!
   Я обернулся. Эти влажные губы...  Эти  глаза-блюдца  с  поволокой...  Это
смазливое личико...
   Можете не сомневаться, я прекрасно понимаю что,  если  б  только  я  стал
жаловаться на грозящую мне опасность стороннему наблюдателю, высказывая  ему
свои страхи перед женитьбой на этой девице, он изумлённо на  меня  посмотрел
бы и наверняка поднял бы брови. "Берти, - скорее всего заметил бы он,  -  ты
сам не знаешь, чего хочешь", и, возможно, со вздохом  добавил  бы:  "Мне  бы
твои заботы". И в чём-то он был бы прав, потому что экстерьер Медлин  Бассет
не оставлял желать лучшего; короче говоря, она была изящной, svelte, если  я
не путаю данного слова,  и  в  обилии  экипирована  золотистыми  волосами  и
прочими выдающимися атрибутами женской красоты.
   Да, в чём-то он был бы прав, и тем не менее допустил бы промашку, хуже не
бывает, потому что, разглагольствуя о красоте, не принял бы в расчёт тех  её
качеств, от которых леденило кровь: слюнявой сентиментальности, слащавости и
развития, остановившегося  на  уровне  трёхлетнего  дитяти.  Медлин  Бассет,
несомненно, была одной из тех особ женского пола, которым ничего  не  стоило
подкрасться сзади к своему супругу, закрыть ему  глаза  и  игриво  спросить:
"Угадай, кто?", когда он после разнообразно проведённой ночи бредёт к столу,
еле передвигая ноги и чувствуя, что голова у него сейчас расколется пополам.
   Помню, однажды я гостил у  своего  приятеля  сразу  после  того,  как  он
женился, и его очаровательная супруга вырезала на  камине  на  самом  видном
месте надпись: "Два любящих  сердца  свили  здесь  гнёздышко";  так  вот,  я
никогда не забуду мучительную тоску во взоре второго  любящего  сердца  этой
надписи, когда оно входило в гостиную, где стоял камин. Я, конечно, не  могу
утверждать, что, выскочив замуж, Медлин Бассет последовала  бы  примеру  той
новобрачной, но судя по всему, она её перещеголяла бы.
   В данный момент Медлин глядела на нас с невинным изумлением.
   - Что за шум? - спросила она. - Ой, Берти! Когда ты приехал?
   - Э-э-э, привет. Только что.
   - Нормально добрался?
   - Да, спасибо. На своей машине.
   - Наверное, ты ужасно устал.
   - Нет-нет, что ты. Совсем нет.
   - Чай скоро будет готов. Ты уже познакомился с папочкой?
   - Да, с папочкой я познакомился.
   - А с мистером Споудом?
   - С мистером Споудом я тоже познакомился.
   - Не знаю, где Огастес, но к чаю он наверняка придёт домой.
   - Жду не дождусь, когда его увижу.
   Старикашка Бассет ошарашенно слушал этот  обмен  любезностями,  время  от
времени открывая и закрывая рот, словно рыба, вытащенная  из  воды,  которая
барахтается на крючке и не понимает, что такое с ней приключилось  и  почему
свет неожиданно перевернулся. Само собой,  проследить  ход  его  мысли  было
нетрудно. Для него Бертрам являлся существом из  преступного  мира,  которое
воровало сумки и зонтики где не попадя и, что  хуже  всего,  каждый  раз  на
воровстве попадалось. Ни один уважающий себя отец не захочет, чтобы его дочь
была на дружеской ноге с неудачником.
   - Ты знаешь этого человека? - хрипло спросил он.
   Медлин Бассет рассмеялась серебристым музыкальным смехом, и меня чуть  не
вытошнило.
   - Ой, папочка, какой ты  смешной.  Конечно,  я  его  знаю.  Берти  Вустер
старый-престарый, дорогой мой друг. Я тебе говорила, он сегодня приедет.
   Старикашку Бассета её слова не убедили. Споуда, по  всей  видимости,  они
тоже не убедили.
   - Ты хочешь сказать, это твой друг, Берти Вустер?
   - Ну конечно.
   - Но он ворует сумки.
   - И зонтики, - подсказал Споуд, словно он был королевским  глашатаем  или
кем-то там ещё.
   - И зонтики,  -  на  лету  подхватил  Бассет.  -  К  тому  же  он  грабит
антикварные лавки средь бела дня.
   Их слова, в свою очередь, не убедили Медлин,  так  что  теперь  их  стало
трое, и все не убеждённые.
   - Папочка!
   Старикашка заупрямился.
   - Говорю тебе, он вор. Я поймал его за руку.
   - Я тоже поймал его за руку, - авторитетно подтвердил Споуд.
   - Мы оба поймали его за руку, - подвёл итог Бассет. - Он орудует по всему
Лондону. Куда в Лондоне не пойдёшь,  этот  парень  отовсюду  тащит  сумки  и
зонтики. А сейчас он перебрался в Глостершир.
   - Глупости! - заявила Медлин.
   Я понял, что пришла пора положить конец всему этому безобразию. Я имею  в
виду, я был по горло сыт ворованными сумками и ворованными  зонтиками.  Само
собой, судья не должен помнить, кого он за что посадил (старикашка и так  не
мог пожаловаться на память, раз помнил в лицо своих клиентов), но всему есть
предел, знаете ли.
   - Естественно, глупости! - прогремел  я.  -  Забавное  недоразумение,  не
более.
   По правде говоря, я думал, моё объяснение пройдёт гладко, но,  -  увы!  -
этого не произошло. Мне казалось, нескольких фраз  будет  достаточно,  чтобы
они расхохотались, а затем весело похлопали бы меня по спине и извинились бы
за причинённое мне беспокойство. Не тут-то было. Старикашку заело,  если  вы
меня понимаете. Должно быть, работа судьи вконец испортила его  характер.  Я
имею в виду, он всё время меня перебивал,  иронически  приподнимая  бровь  и
задавая  вопросы  типа:  "Одну  минутку,  скажите,  а..."  и   "Значит,   вы
утверждаете...", а также "Правильно ли я вас понял..." Оскорбительно, дальше
некуда.
   Однако, трудясь в поте лица, я  в  конце  концов  наставил  его  на  путь
истинный относительно зонтика, и он неохотно согласился,  что,  быть  может,
судил слишком поспешно.
   - А как насчет сумок?
   - Никаких сумок в помине не было.
   - Но  я  отчётливо  помню,  что  приговорил  вас  к  чему-то  в  суде  на
Бошер-стрит. У меня прекрасная память на лица.
   - Я стянул шлем у полисмена.
   - Это всё равно, что воровать сумки.
   В разговор неожиданно вмешался Родерик Споуд. Во время допроса, - будь  я
проклят, именно допроса с пристрастием, иначе не назовёшь, - он стоял рядом,
задумчиво посасывая ствол ружья  и  всем  своим  видом  показывая,  что  мои
объяснения кажутся ему смехотворными, но сейчас его гранитное лицо приобрело
более или менее человеческое выражение.
   - Нет, - сказал он, - мне кажется,  вы  зашли  слишком  далеко.  Когда  я
учился в Оксфорде, я тоже как-то раз украл у полисмена шлем.
   Я был просто потрясён. Честно признаться, мне  даже  в  голову  не  могло
прийти, что этот человек, так сказать, когда-то тоже жил в Аркадии. Впрочем,
я всегда утверждал, что в худших из нас при желании можно отыскать жемчужное
зерно.
   Совершенно очевидно, старикашка Бассет был сражён наповал. Но  он  быстро
пришёл в себя.
   - Да? А что скажете по поводу антикварной лавки? Разве мы не поймали его,
когда он удирал с моим кувшинчиком для сливок? Как он сможет это объяснить?
   Этот аргумент явно произвел на Споуда большое  впечатление.  Он  перестал
сосать дуло, опустил ружье и кивнул.
   - Тип в лавке дал мне посмотреть ваш кувшинчик, - коротко ответил я. - Он
посоветовал мне выйти на улицу, так как в помещении было темно.
   - Вы пытались удрать.
   - Я пытался сохранить равновесие.  Под  ноги  мне  попалась  кошка,  и  я
споткнулся.
   - Какая кошка?
   - Обычная кошка. Должно быть, обитательница того самого заведения.
   - Гм-м-м. Я не видел кошки. Вы видели кошку, Родерик?
   - Никакой кошки я не видел.
   - Ха! Ладно, оставим кошку в покое и перейдём...
   - Да, но она не оставила меня в покое,  -  ответил  я,  мгновенно  находя
блестящий ответ, что со мной часто бывает.
   - Оставим кошку в покое,  -  повторил  старикашка  -  перейдём  к  другой
стороне вопроса. Для  чего  вам  понадобился  кувшинчик?  Вы  говорите,  вам
захотелось на него посмотреть. Вы пытаетесь убедить нас, что невинно изучали
данный  предмет  старины.  С  какой  целью?  Зачем?  Какой   интерес   может
представлять для такого, как вы, серебро восемнадцатого века?
   - Вот именно, - поддакнул Споуд. - Только что собирался задать ему тот же
вопрос.
   Поддержка приятеля подействовала на Бассета самым  скверным  образом.  Он
необычайно оживился, глаза его безумно загорелись, короче,  он  окончательно
свихнулся, видимо, вообразив, что находится в зале своего дурацкого суда.
   - Вы утверждаете, владелец магазина сам дал вам кувшинчик. А я настаиваю,
вы схватили его и попытались с ним скрыться. А сейчас  мистер  Споуд  застал
вас с моим кувшинчиком в руках. Что вы можете сказать в своё оправдание?  А?
Как вы объясните своё поведение?
   - Но, папочка! - сказала Медлин.
   Думаю, вы недоумеваете, почему болтливая девица молчала с тех самых  пор,
как воскликнула: "Глупости!" и не вмешивалась  в  ход  текущих  событий.  Не
удивляйтесь. Дело в том, что сказав: "Глупости!", она в  порыве  обуревавших
её чувств вдохнула в себя  какое-то  насекомое  и  отошла  на  задний  план,
стараясь всеми доступными средствами  выбросить  его  из  своей  дыхательной
системы. А  так  как  обстановка  была  накалённой,  мужчины  не  собирались
обращать внимания на задыхающихся девиц, пока не обсудят повестку дня.
   Сейчас Медлин  вышла  вперёд  и  всё  ещё  несколько  сдавленным  голосом
произнесла:
   - Но, папочка! Естественно, первым делом Берти захотелось  посмотреть  на
твоё серебро. Конечно же, ему интересно. Ведь он племянник мистера Траверса.
   - Что?!
   - Разве ты не знал?  У  твоего  дяди  чудная  коллекция,  правда,  Берти?
Наверное, он много раз рассказывал тебе о папочкиных предметах старины.
   Наступило молчание. Старикашка Бассет запыхтел как паровоз. Выражение его
лица мне не понравилось. Он переводил взгляд с меня на корову и с коровы  на
меня, а затем  вновь  на  корову,  и,  можете  не  сомневаться,  куда  менее
проницательный парень, чем Вустер, сразу бы догадался, что было  у  него  на
уме. Сэру Уаткину Бассету не понадобилось много времени,  чтобы  разобраться
что к чему.
   - Ох! - сказал он.
   Наступило очередное молчание, причем весьма красноречивое.
   - Простите, - сказал я, - мне нужно срочно отправить телеграмму.
   - Можешь послать её по телефону из библиотеки, - предложила Медлин.  -  Я
тебя провожу.
   Она подвела меня к аппарату и ушла, сказав, что подождёт в холле, пока  я
закончу свои дела, а я дрожащей рукой схватил телефонную трубку, позвонил на
почту и после коротких переговоров  с  телеграфистом  (по  совместительству,
деревенским идиотом) начал диктовать ему следующее:
   Миссис Траверс,
   47, Чарльз-сквер,
   Лондон.
   На мгновение я задумался, собрался с мыслями, потом продолжал:
   Глубоко сожалею, нет возможности выполнить твоё поручение re сама  знаешь
что. Атмосфера глубочайшего недоверия, и любая моя попытка заранее  обречена
на провал. Видела бы ты физиономию Бассета, когда он узнал, я племянник дяди
Тома. Старикашка стал похож на посла, который  застукал  девицу  в  маске  у
сейфа с секретными документами. Прости, и всё такое, но  номер  не  пройдёт.
Целую
   Берти
   Затем я спустился в холл к Медлин Бассет.

   * * *
   Медлин стояла у барометра, который, если б у него были мозги, должен  был
бы показывать на "Бурю", а не на "Ясно", и когда я к ней подошёл, обернулась
и посмотрела на меня с таким нежным участием, что душа у меня ушла в  пятки,
а  по  спине  побежали  мурашки.  Мысль  о  том,  что  ненормальная   девица
разругалась с Гусиком и в любую минуту могла вернуть ему кольцо  и  подарки,
вселяла в меня суеверный ужас.
   Сами понимаете, как человек многоопытный, я твёрдо решил посоветовать  ей
бросить валять дурака и помириться с женихом как можно скорее.
   - Ох, Берти, - произнесла она  тихим  дрожащим  голосом,  звуки  которого
почему-то напомнили мне бульканье пива, льющегося  из  бутылки,  -  тебе  не
следовало сюда приезжать!
   По правде говоря, после интервью с Родериком Споудом и сэром  Уаткином  я
придерживался того же мнения, но у меня не было времени объяснять, что я  не
свежим воздухом дышать приехал, и что если б Гусик не прислал мне SOS, я  бы
скорее повесился, чем подошёл к её дому на пушечный выстрел. Она  продолжала
говорить, глядя на меня с тоской во взоре, словно я был кроликом, которого с
минуты на минуту должны были превратить в гнома.
   - Зачем, зачем ты приехал? О, я знаю, что ты сейчас скажешь. Ты  скажешь,
что любой ценой захотел меня увидеть в последний раз.  Ты  скажешь,  что  не
сумел справиться со своими чувствами. Ты скажешь, что решил запечатлеть  мой
образ в памяти, чтобы он скрасил твоё одиночество. О, Берти, как ты похож на
Руделя!
   Это было что-то новенькое.
   - На Руделя?
   - Да, на сеньора Жофруа Руделя, графа Blae-en-Saintonge.
   Я покачал головой.
   - Прости, я с ним не знаком. Твой друг?
   - Он жил в  средние  века.  Жофруа  был  великим  поэтом.  И  он  полюбил
принцессу триполийскую.
   Я нерешительно преступил с ноги на ногу.  Сами  понимаете,  когда  девицы
рассказывают  любовные  истории,  они  по  своей  невинности  могут  ляпнуть
какую-нибудь двусмысленность.
   - Он любил её долгие годы и, наконец,  не  смог  с  собой  совладать.  Он
отправился в Триполи на корабле, и слуги снесли его на носилках на берег.
   - Плохо перенес качку, что? - спросил я, не понимая, к чему она клонит. -
На море штормило?
   - Он умирал от любви.
   - Э-э-э, гм-м-м.
   - Слуги доставили его к принцессе Мелисанде, и у него хватило сил  только
прикоснуться к её пальцам. Затем он умер у неё на руках.
   Она умолкла и испустила вздох, начавшийся как  минимум  в  районе  пяток.
Наступило молчание.
   - Жуть!  -  воскликнул  я,  чувствуя,  что  мне  необходимо  хоть  как-то
отреагировать на  её  житейский  анекдот,  хотя,  честно  признаться,  он  в
подмётки не годился анекдоту о странствующем торговце и дочери фермера. Само
собой, может, я так и не думал бы, если б лично знал парня, который помер.
   Медлин вновь испустила вздох от пяток.
   - Теперь ты понимаешь, почему я сравнила тебя с Руделем.  Как  и  он,  ты
приехал, чтобы в последний раз бросить  взгляд  на  ту,  которую  любишь.  Я
тронута, Берти, и  никогда  этого  не  забуду.  Я  сохраню  лишь  сладостные
воспоминания о твоём  чувстве,  которые  всегда  навевает  завядший  хрупкий
цветок меж страниц старого альбома. Но  мудро  ли  ты  поступил,  Берти?  Не
следовало ли тебе стиснуть зубы и покориться судьбе? Не  лучше  ли  было  бы
сказать  себе,  что  всё  кончено  в  тот  день,  когда  мы  попрощались   в
Бринкли-корте? Зачем ты себя мучаешь? Мы встретились, и ты полюбил меня, а я
призналась, что моё сердце  отдано  другому.  После  этого  мы  должны  были
расстаться навсегда.
   - К гадалке не ходи, - согласился я. Сами понимаете, я имею в  виду,  она
дело говорила. Если её сердце действительно принадлежало другому,  дай  бог,
чтобы оно на том и  утихомирилось.  Бертрама  это  устраивало  на  все  сто.
Оставалось точно выяснить, так это  было  или  нет.  -  Послушай,  но  Гусик
прислал мне телеграмму, что вы... э-э-э... разругались в дым.
   Она встрепенулась и бросила на меня такой взгляд, словно  ей  только  что
удалось разгадать последнее слово в кроссворде.
   - Так вот почему ты приехал! Ты решил, у тебя появился  шанс?  О,  Берти,
Берти, мне так жаль... бесконечно жаль... - Её глаза-блюдца  увеличились  до
размера тарелок  и  заполнились  (так  она  сама  наверняка  выразилась  бы)
невыплаканными слезами. - Нет, Берти,  у  тебя  нет  шансов.  Оставь  всякую
надежду, Берти. Не строй воздушных замков. Ты только причинишь себе ненужную
боль. Я люблю Огастеса. Он моя половинка.
   - Значит вы не поругались?
   - Конечно, нет.
   - Тогда какого ладана он написал "серьёзно поссорился с Медлин?"
   - О, вот ты о чём. - Она вновь рассмеялась своим тошнотворным серебристым
смехом. - Сущие пустяки. Очень глупая и забавная история. Совсем  маленькое,
ну просто крошечное, недоразумение. Я подумала, он флиртует с моей  кузиной,
Стефани, приревновала и повела себя как последняя  глупышка.  Сегодня  утром
Огастес мне всё объяснил. Оказывается, он всего-навсего вынимал мушку из  её
глаза.
   По правде говоря, у меня были все основания разозлиться, потому что  меня
вытащили из Лондона бог весть куда без всякой надобности, но хотите  верьте,
хотите нет, я даже не расстроился. Наоборот, Бертрам чувствовал себя,  лучше
не придумаешь. По-моему, я уже упоминал что,  получив  гусикову  телеграмму,
затрясся от страха, опасаясь самого худшего. Когда же я получил  информацию,
так сказать, из первых рук,  что  дела  между  этой  чумой  в  юбке  и  моим
приятелем идут как по маслу, у меня словно гора с плеч свалилась.
   - Значит, у вас всё хорошо, что?
   - Чудесно. Никогда ещё я не любила Огастеса так сильно, как сейчас.
   - Да ну, правда?
   - Каждую секунду, что я с ним  рядом,  его  яркая  сущность  раскрывается
передо мной, как нежные лепестки прекрасного цветка.
   - В самом деле?
   - Каждый день я узнаю об этом удивительном человеке  что-то  неожиданное,
новое. Вот, например... ты ведь его недавно видел?
   - Да, конечно. Два дня назад в "Трутне" я дал обед в его честь.
   - Скажи, ты не заметил в нём никаких перемен?
   Я мысленно перенёсся на два дня назад. Насколько я  помнил,  Гусик  каким
уродом был, таким и остался.
   - Перемен? Знаешь, по-моему, нет. Само собой, за столом я не смог уделить
ему достаточно внимания, так сказать, проанализировать его  яркую  сущность,
если ты меня понимаешь. Он сидел рядом со мной, и мы болтали о том,  о  сём,
но ведь сама знаешь,  я  играл  роль  хозяина,  а  это  обязывает...  то  за
официантами надо было проследить, то поддержать разговор,  а  ещё  урезонить
Конину Пирбрайта, пытавшегося  изобразить  недорезанную  свинью,  ну  и  всё
такое, короче говоря, не упустить тысячу мелочей. А какие перемены ты  имела
в виду?
   - Естественно, к лучшему, хотя Он и так само совершенство. Скажи,  Берти,
тебе никогда не казалось, что несмотря  на  все  свои  достоинства,  Огастес
бывает излишне робок?
   - Ах, да, само собой. - Я вспомнил, как Дживз однажды обозвал  Гусика.  -
Мимоза стыдливая, что?
   - Верно, Берти. Ты знаток Шелли.
   - Правда?
   - Именно так я всегда о нём думала: мимоза стыдливая, едва  ли  способная
выдержать грубости современной бурной жизни. Но недавно, - если быть точной,
неделю назад, - наряду  с  удивительными,  нежными  качествами  мечтателя  я
заметила в нём силу характера, о которой  раньше  даже  не  подозревала.  От
нерешительности Огастеса не осталось и следа.
   - Прах побери, ты абсолютно права!  -  воскликнул  я,  припоминая  Гусика
двухдневной давности. - Так оно и есть. Представляешь, перед началом  нашего
обеда он произнёс речь, причем весьма пламенную. Более того...
   Я прикусил язык. Честно признаться, я чуть было не ляпнул:  "Более  того,
предварительно он не  влил  в  себя  три  кварты  разнообразных  алкогольных
напитков, как перед вручением  призов  в  Маркет-Снодберийской  классической
школе,  а  накачался  одним  апельсиновым  соком".  К  счастью,  я   вовремя
спохватился. Представление, которое устроил в Маркет  Снодсбери  предмет  её
обожания, Медлин наверняка старалась не вспоминать.
   - Сегодня утром, например, - сказала она, - он весьма резко  разговаривал
с Родериком Споудом.
   - Неужели?
   -  Они  о  чём-то  поспорили,  и  Огастес  посоветовал   Родерику   пойти
проветриться и не молоть чушь.
   - Ну-ну, - произнёс я.
   Естественно, я не поверил ни единому её слову. Я имею в виду, поспорил  с
Родериком Споудом. Я имею в виду, это надо же! С Родериком Споудом, я имею в
виду, деятелем,  один  вид  которого  даже  боксёра-тяжеловеса  заставил  бы
выбирать выражения. Быть такого не могло.
   Само собой, я её прекрасно понимал. Несомненно, ей хотелось  похвастаться
своим кумиром, и, как все особы женского пола, она  явно  перегибала  палку.
Впрочем, я давно заметил, что  так  же  ведут  себя  молодые  жёны,  которые
пытаются внушить вам, что их  Герберт,  Джордж  или  кто  там  ещё  обладает
скрытыми достоинствами, недоступными пониманию простого  смертного.  Женщины
часто увлекаются, закусывают  удила,  а  когда  их  несёт,  никак  не  могут
остановиться.
   Помню, мисс Бинго Литтл вскоре после замужества сказала  мне,  что  Бинго
поэтическая натура и особо возвышенно говорит о закатах, но при этом она  не
учла ближайших и лучших друзей придурка, которые знали его как  облупленного
и могли бы заверить её, что Бинго плевать хотел на все закаты в мире, а если
б спьяну и заметил какой-нибудь закат, обратил бы внимание только на то, что
тот напоминает ему ростбиф, поджаренный в самый раз.
   Однако девушке нельзя сказать в глаза, что она нагло лжёт,  поэтому  я  и
ограничился коротким "Ну-ну".
   - Уверенность в своих силах - единственное, чего не хватало Огастесу  для
полного совершенства. Иногда, Берти, я спрашиваю себя, достойна ли  я  такой
редкой души.
   - Ну, знаешь, на твоём месте я не задавал  бы  себе  идиотских  вопросов.
Конечно, достойна. Двух мнений быть не может.
   - Ох, Берти, какой ты благородный!
   - Ничего подобного. Вы двое смотритесь  так  же  хорошо,  как  свинина  с
бобами. Дураку ясно, у вас будет как-там-он-называется... идеальный брак.  Я
знаю Гусика с детства, и если б мне давали по шиллингу каждый раз,  когда  я
думал, ему нужна именно такая девушка как ты, я давно стал бы миллионером.
   - Правда?
   - На все сто. А когда я с тобой познакомился, тут же решил: "Вот оно! Эта
пташка просто создана для него. Наконец-то!" Когда свадьба?
   - Двадцать третьего.
   - Почему не раньше? Выходи за него как можно скорее.
   - Ты думаешь?
   - Уверен. Чем скорее покончишь с этим делом, тем спокойнее будет у  ме...
у тебя на душе. За такого, как  Гусик,  нельзя  выйти  замуж  слишком  рано.
Прекрасный парень. Замечательный. Второго такого днём  с  огнём  не  сыщешь.
Таких как он не было и не будет. Гений, да и только.
   Она вцепилась в мою руку и изо всех сил её сжала. Неприятно, конечно,  но
без добра не бывает худа.
   - Ах, Берти! Твоё великодушие не знает границ!
   - Да ну, брось. Говорю, что думаю.
   - Я так счастлива, что...  всё  это...  не  повлияло  на  твою  дружбу  с
Гусиком.
   - Исключено. Мы друзья до гроба.
   - Многие на твоём месте ожесточились бы...
   - Дуракам закон не писан.
   - Но только не ты. Порывами твоей щедрой души нельзя не  восхищаться.  Ты
так прекрасно говорил о моём Огастесе.
   - Само собой.
   - О, Берти!
   На этой  радостной  ноте  мы  расстались:  она  умотала,  чтобы  заняться
неведомыми мне домашними делами, а я отправился  в  гостиную  пить  чай,  от
которого Медлин отказалась, так как сидела на какой-то диете.
   И когда я подошёл к приоткрытой двери и собрался распахнуть  её  настежь,
из гостиной до меня донесся голос,  а  говорил  он  следующее:  "Будьте  так
любезны, не мелите чушь, Споуд!"
   Ошибиться насчёт голоса было невозможно. С юношеских лет Гусик  отличался
tembre, который напоминал нечто среднее между  шипением  газа  из  лопнувшей
трубы и блеянием овцы в брачный период.
   Ошибиться насчёт того, что он сказал, тоже было невозможно. Его  фразу  я
процитировал,  и,  честно  признаться,  в  тот  момент  моё   изумление   не
поддавалось  никакому  описанию.  Фантастическая   история   Медлин   Бассет
становилась похожей на правду. Я имею в виду, Огастес Финк-Ноттль, заявивший
Родерику Споуду,  чтобы  тот  не  молол  чушь,  вполне  мог  быть  Огастесом
Финк-Ноттлем, отправившим Родерика Споуда пойти проветриться.
   Всё ещё изумляясь, я вошёл в гостиную.

   * * *
   За исключением туманной фигуры, которая могла принадлежать  какой  угодно
родственнице хозяина дома, в комнате находились сэр Уаткин  Бассет,  Родерик
Споуд и Гусик. Гусик стоял на коврике у камина, расставив ноги  и  греясь  у
огня, явно разведённого специально для седалища сэра Уаткина,  и,  глядя  на
придурка,  я  сразу  понял,  почему  Медлин  Бассет  сказала,  что  от   его
нерешительности не осталось и следа.
   Он увидел меня и помахал в мою сторону рукой,  прах  его  побери,  весьма
покровительственно. Точь-в-точь краснощёкий сквайр, милостиво  согласившийся
принять делегацию арендаторов.
   - Ах, это ты, Берти. Приехал всё-таки.
   - Да.
   - Заходи, не стесняйся. Замори червячка.
   - Спасибо.
   - Ты привёз мне книгу?
   - Ох, прости пожалуйста. Совсем выскочило из головы.
   - Берти, ты дашь сто очков вперёд самому тупоголовому  барану  на  свете.
Ладно, бог с тобой, живи.
   И  небрежным  жестом  дав  мне  понять,  что  аудиенция   закончена,   он
потребовал, чтобы ему подали ещё один сэндвич с ветчиной.
   По правде говоря, первую трапезу в Тотли-Тауэре  я  не  могу  включить  в
число приятных воспоминаний моей жизни. Как правило,  я  всегда  наслаждаюсь
чашкой чая в загородных домах после долгого пути. Мне нравится потрескивание
поленьев в камине, игра света и тени, запах  поджаренных  тостов,  атмосфера
ленивого  благодушия.  Меня  трогают  до  глубины  души  улыбка  хозяйки   и
вкрадчивый шёпот хозяина, который предлагает мне незаметно улизнуть и выпить
виски  с  содовой  в  оружейной  комнате.  Всем  известно,  что  в  подобных
обстоятельствах Бертрам Вустер может проявить себя с лучшей стороны.
   Но сейчас ни о каком  bien-etre  не  могло  идти  речи  из-за  Гусика,  у
которого был такой вид, будто он купил дом вместе с его обитателями, и когда
старикашка с диктатором оставили нас  наедине,  я  испытал  самое  настоящее
облегчение. Теперь  у  меня  появилась  возможность  разгадать  необъяснимое
превращение Гусика в неведомую птицу.
   Однако  сначала  я  решил  получить  подтверждение  из   вторых   уст   о
благополучном примирении придурка с Медлин. Само  собой,  она  уже  сообщила
мне, что дела у них шли как по маслу, но осторожность прежде всего.
   - Я только что видел Медлин, - сказал я. -  Она  говорит,  у  вас  всё  в
порядке. Верно?
   - Естественно. Наши отношения несколько  охладились  после  того,  как  я
вынул мушку из глаза Стефани Бинг, и я в панике послал тебе телеграмму.  Мне
казалось, ты сможешь помочь уладить это маленькое недоразумение. Однако, всё
обошлось. Я поставил Медлин на место,  так  что  в  твоём  приезде  не  было
необходимости. Но раз уж ты здесь, можешь погостить денёк-другой.
   - Ну, спасибо.
   - Кстати, могу тебя обрадовать. Насколько мне известно,  сегодня  вечером
сюда прибывает твоя тётушка.
   По правде говоря, я растерялся. Моя тётя Агата, о чём я знал  доподлинно,
лежала в частной клинике с желтухой, и я не далее как два дня назад отнёс ей
туда цветы. И, само собой, речь не могла идти о моей тёте Делии, потому  что
она  ничего  не  говорила  мне  о  своих  планах  нагрянуть  в   Тотли-Тауэр
собственной персоной.
   - Послушай, а ты не путаешь? - спросил я.
   - Ничего я не путаю. Медлин показала мне  телеграмму,  пришедшую  сегодня
утром, где твоя тётя  интересуется,  не  причинит  ли  она  неудобств,  если
приедет погостить  на  несколько  дней.  Кстати,  телеграмма  отправлена  из
Лондона, а не из Бринкли-Корта.
   Я вздрогнул.
   - Ты ведь не мою тётю Делию имеешь в виду?
   - Естественно, я имею в виду твою тётю Делию.
   - Ты хочешь сказать, тётя Делия приезжает в Тотли сегодня вечером?
   - Вот именно.
   Это были плохие новости, и я даже  прикусил  губу,  напряжённо  обдумывая
сложившуюся ситуацию. Внезапное решение поехать в Тотли-Тауэр могло означать
только, что тётя Делия,  пораскинув  мозгами,  решила  за  мной  проследить.
Очевидно, моя ближайшая и дражайшая сильно сомневалась, что  у  меня  хватит
духу довести дело до конца, и намеревалась стоять над моей душой, чтобы я не
улизнул от выполнения поставленной передо мной задачи. А так  как  я  твердо
решил от выполнения этой задачи улизнуть,  я  догадывался,  что  меня  ждёт.
Непокорный племянник наверняка вызовет у тётушки такую же бурю  негодования,
как гончая, не сумевшая догнать лисицу.
   - Скажи мне, - продолжал Гусик, - твоя тётя так и не умерила мощь  своего
голоса? Я потому спрашиваю, что если она вздумает  издавать  свои  охотничьи
кличи, разговаривая со мной, мне  придётся  поставить  её  на  место.  Я  не
потерплю, чтобы она орала на меня, как в Бринкли-корте.
   Может, я и продолжал бы обдумывать беды, грозящие мне в связи с  приездом
тёти Делии, но слова Гусика предоставили мне возможность  начать  потихоньку
разгадывать тайну происшедших в нём перемен.
   - Что с тобой случилось, Гусик? - спросил я.
   - А?
   - С каких это пор ты так себя ведёшь?
   - Я тебя не понимаю.
   - Ну, к примеру, ты только что заявил,  что  собираешься  поставить  тётю
Делию на место. В Бринкли ты сгибался перед ней  в  три  погибели.  Вот  ещё
пример: ты сказал Споуду, чтобы он не молол чушь. Кстати, о чём шла речь?
   - Не помню. Он всё время мелет чушь.
   - У меня бы пороху не хватило заявить Споуду, чтобы он не молол  чушь,  -
честно признался я.
   Моя откровенность имела успех.
   - По правде говоря, Берти, - доверительно произнёс Гусик, - неделю  назад
и я бы спасовал.
   - Что переменилось с тех пор?
   - Я духовно переродился. И всё благодаря Дживзу. Он гений, Берти!
   - Ах, вот оно что.
   - Да. Мы маленькие дети, боящиеся темноты, а Дживз - мудрая няня, которая
берёт нас за руку и...
   - Включает свет?
   - Точно. Хочешь знать, что он мне посоветовал?
   - Конечно, хочу. - Я поудобнее устроился в  кресле,  закурил  сигарету  и
приготовился слушать.
   Некоторое время Гусик стоял молча. Мне стало ясно, что он  приводит  свои
мысли в порядок. Сняв очки, он тщательно протер стёкла и начал свой рассказ:
   - Неделю назад, Берти,  у  меня,  можно  сказать,  наступил  кризис.  Мне
предстояло выдержать испытание, при одной мысли о котором  я  чуть  было  не
умер от страха. Как выяснилось,  все  ожидали  от  меня  речи  за  свадебным
столом.
   - А как же иначе?
   - Да, знаю, но  почему-то  я  совсем  упустил  этот  момент  из  виду,  и
напоминание о нём явилось для меня сокрушительным ударом. А знаешь, почему я
чуть было не умер от страха? Потому что за  свадебным  столом  не  могли  не
присутствовать Родерик Споуд и сэр Уаткин Бассет. Скажи, ты близко знаком  с
сэром Уаткином?
   - Само собой, нет. Как-то раз он оштрафовал меня на  пятёрку  в  суде  на
Бошер-стрит.
   - Можешь мне поверить, он крепкий орешек, и к тому же  совсем  не  жаждет
видеть меня своим зятем. Он даже не скрывает, что предпочёл бы выдать Медлин
за Родерика Споуда, который, о чём мне следует упомянуть, любит её  чуть  ли
не с пеленок.
   - Да ну? - воскликнул я, с трудом скрывая своё изумление по поводу  того,
что нашелся ещё один придурок кроме Гусика,  способный  любить  эту  чуму  в
юбке.
   - Да. Но даже если исключить тот факт, что Медлин хочет  выйти  замуж  за
меня, Споуд не собирается на ней жениться.  Дело  в  том,  он  считает  себя
Избранником Судьбы и чувствует,  что  женитьба  помешает  ему  выполнить  её
миссию.
   Я сам себе поразился. Такому тонкому чутью, как у меня, кто угодно мог бы
позавидовать. Если помните, не успел я увидеть Споуда, мне  сразу  пришла  в
голову мысль: "Надо же! Вылитый диктатор!",  и  он  оказался  диктатором,  к
гадалке не ходи. Я не сумел бы  сказать  о  нём  точнее,  даже  если  б  был
знаменитым сыщиком, который, разок взглянув на какого-нибудь  пешехода,  тут
же объявил бы, что это живущий в Клэпхеме и измученный ревматизмом  в  левой
руке отставной изготовитель тарельчатых клапанов по имени Робинсон.
   - Послушай, но откуда сэр Уаткин знает Родерика Споуда? Я видел, как  они
шатались по всему Лондону, словно два матроса с одного  корабля,  отпущенные
на берег.
   - Сэр Уаткин обручен с тётей Споуда, миссис Винтергрин, вдовой  покойного
полковника Х. Х. Винтергрина, проживающей на Понт-стрит.
   Когда тебя зацапали, и судья смотрит поверх пенсне и говорит о  тебе  как
об "арестованном Вустере", его можно изучить в лучшем виде, и в тот день  на
Бошер-стрит меня больше всего потрясли угрюмость и мрачный вид сэра  Уаткина
Бассета. С другой стороны, когда я встретил его в антикварном  магазине,  он
выглядел так, словно поймал жар-птицу за хвост. Подпрыгивая,  будто  у  него
было шило в одном месте, сэр Уаткин поминутно обращался к Споуду за советом,
чирикая нечто вроде: "Как вы думаете, вашей тёте это понравится?  А,  может,
вот это?", и так далее, и тому подобное.  Теперь  у  меня  появились  улики,
объясняющие столь игривое поведение старикашки.
   - Знаешь, Гусик, - сказал  я,  -  по-моему,  вчера  он  одержал  над  ней
окончательную победу.
   - Весьма возможно. Бог с ними обоими. Не в них дело.
   - Да, конечно. Но всё равно любопытно.
   - Ни капельки.
   - Может, ты и прав.
   - Послушай, давай не будем отвлекаться по пустякам, - раздражённо  заявил
Гусик, призывая меня к порядку. - Где я остановился?
   - Понятия не имею.
   - А я имею. Я говорил, что сэр Уаткин Бассет не жаждет видеть меня  своим
зятем. Споуд тоже противник нашего с Медлин брака. И, кстати,  ничуть  этого
не скрывает. У него  вошло  в  привычку  выскакивать  передо  мной  в  самых
неожиданных местах и бормотать в мой адрес угрозы.
   - Вряд ли это приводит тебя в восторг.
   - Да уж.
   - А с какой стати он тебе угрожает?
   - Видишь ли, хоть он и не собирается жениться на Медлин, даже если б  она
хотела за него выйти, Споуд считает себя эдаким рыцарем,  заботящимся  о  её
благополучии. Он всё время твердит мне, что счастье малышки для  него  самое
главное, и если когда-нибудь я её обижу, он переломает мне  все  кости.  Это
лишь одна из его угроз,  так  что,  сам  понимаешь,  я  пришёл  в  несколько
возбуждённое состояние, когда Медлин  стала  разговаривать  со  мной  сквозь
зубы, подловив меня со Стефани Бинг.
   - Скажи, Гусик, а чем вы со Стефи занимались на самом деле?
   - Я вынимал мушку из её глаза.
   Я кивнул. Даже если он врал, то  был  абсолютно  прав,  не  желая  никому
пробалтываться.
   - Ну, кажется, о Споуде я тебе всё рассказал.  Перейдем  к  сэру  Уаткину
Бассету. Когда мы с ним познакомились, он сразу дал мне понять, что я не был
героем его романа.
   - Меня он тоже терпеть не может.
   -  Как  тебе  известно,  мы  с   Медлин   обручились   в   Бринкли-корте.
Соответственно, о помолвке старикан узнал из письма, и я  думаю,  моя  милая
девочка расписала меня в таких красках, что он решил, будто я нечто  среднее
между Робертом Тэйлором и Эйнштейном. По  крайней  мере,  когда  я  был  ему
представлен в качестве жениха его дочери, он уставился на меня остекленевшим
взглядом и  сказал:  "Как?"  с  таким  неподдельным  изумлением,  словно  не
сомневался, что это глупый розыгрыш, и настоящий жених сейчас выскочит из-за
кресла и закричит: "С первым апреля!" Когда, наконец, до него дошло, что тут
нет обмана, он забился в угол и довольно долго сидел в кресле,  закрыв  лицо
руками. С тех пор он при каждом  удобном  случае  разглядывает  меня  поверх
своего пенсне. Ужасно неприятное ощущение.
   Честно  признаться,  я  прекрасно  его  понимал.   Я   уже   упоминал   о
взгляде-поверх-пенсне старикашки Бассета,  и  очень  живо  представлял,  как
данный взгляд должен был действовать на тюфяка и тихоню Гусика.
   - К тому же он всё время фыркает. А когда старикан узнал от Медлин, что я
держу в спальне тритонов, он сказал нечто оскорбительное, правда,  себе  под
нос, но я всё слышал.
   - Ты привёз сюда своих подопечных?
   - Естественно. Я провожу очень тонкий эксперимент, и сейчас наступила его
решающая стадия. Один американский профессор открыл, что полная луна  влияет
на любовную жизнь некоторых обитателей  моря,  включая  один  вид  рыб,  две
группы  морских  звёзд,  восемь  типов  червей  и  лентообразную   водоросль
Dyctotia. Полнолуние наступит дня через два-три, и мне необходимо  выяснить,
не влияет ли оно так же на любовную жизнь тритонов.
   - Разве это жизнь? Ты ведь сам как-то говорил мне, что в  брачный  период
они просто махают друг на друга хвостами.
   - Примерно так.
   Я пожал плечами.
   - Не моё дело, но такая любовь не по мне. Значит  старикашке  Бассету  не
нравятся твои зверюшки?
   - Ему не нравится всё, что имеет ко  мне  хоть  малейшее  отношение.  Сам
понимаешь, когда будущий тесть так к тебе относится, приятного мало.  А  тут
ещё Споуд со своими угрозами... в общем, неудивительно, что я места себе  на
находил. А затем  грянул  гром  среди  ясного  неба,  я  имею  в  виду,  мне
напомнили, что за свадебным столом я должен буду произнести речь, и,  как  я
уже упоминал, на церемонии не могли не присутствовать сэр  Уаткин  Бассет  и
Родерик Споуд.
   Он умолк и судорожно сглотнул, как  пекинка,  которой  засунули  в  горло
пилюлю и сжали пасть.
   - Я человек стеснительный, Берти. Нерешительность - цена, которую я плачу
за свою чувствительную натуру. Моё отношение к каким бы  то  ни  было  речам
тебе прекрасно известно. Когда ты втравил меня  в  эту  историю  с  раздачей
призов в Маркет-Снодберийской классической средней  школе,  и  я  представил
себе, как окажусь перед толпой веснушчатых хулиганов,  я  готов  был  сквозь
землю провалиться. Я потерял покой и сон. А  теперь  постарайся  вообразить,
что я почувствовал, узнав о предстоящем  мне  испытании.  Если  б  ещё  дело
ограничилось выступлением перед кучей тётушек и кузин,  я  сжал  бы  зубы  и
что-нибудь из себя выдавил бы, но зная, что по одну  руку  будет  находиться
Родерик Споуд, а по другую - сэр Уаткин Бассет, я... короче,  я  понял,  что
погиб. А затем, когда я совсем отчаялся и  оказался  во  тьме,  передо  мной
забрезжил луч надежды. Я подумал о Дживзе.
   Рука его  невольно  дёрнулась  вверх,  словно  он  хотел  снять  шляпу  и
благоговейно склонить голову, но старания его оказались  напрасными,  потому
что на нём не было шляпы.
   - Я подумал о Дживзе, - повторил он, - первым  же  поездом  отправился  в
Лондон и попросил гениального малого решить мою проблему. Мне  повезло,  что
он ещё не уехал.
   - В каком смысле "не уехал"?
   - Из Англии.
   - Дживз не собирается уезжать из Англии.
   - Он сказал, вы  со  дня  на  день  отплываете  в  какое-то  кругосветное
путешествие.
   - А, вот ты о чём. Никуда мы не отплываем. Я против.
   - Дживз тоже против?
   - Нет, но будет по-моему.
   - Да?
   Он как-то странно на меня  посмотрел,  и  мне  показалось,  хотел  что-то
добавить по этому поводу, но ограничился тем, что фыркнул и  продолжил  свой
рассказ:
   - Ну вот, я изложил Дживзу все факты. Я умолял его помочь мне найти  хоть
какой-нибудь выход из моего  ужасного  положения,  и  заверил  его,  что  не
произнесу ни слова в упрёк, если у него ничего не получится, так как сам  я,
напряжённо обдумывая ситуацию  в  течение  нескольких  дней,  убедился,  что
помочь мне - выше человеческих сил. Ты будешь потрясён, Берти, но не успел я
выпить полстакана апельсинового сока, который Дживз мне  любезно  подал,  он
щёлкнул мою проблему, как орешек. Никогда бы не поверил, что такое возможно.
Интересно, сколько весит его мозг?
   - Думаю, не мало. Дживз ест кучу рыбы. Значит его идея оказалась удачной?
   - Блестящей. Он рассмотрел  мой  вопрос  с  точки  зрения  психологии.  В
конечном счёте, - сказал он, -нежелание произносить  речи  перед  аудиторией
объясняется страхом индивидуума перед этой аудиторией.
   - Это и я мог бы тебе сказать.
   - Да, но Дживз прописал лекарство, которое должно было  мне  помочь.  Мы,
объяснил он, не боимся тех, кого презираем, а следовательно, надо вызвать  в
себе презрение к тем, кто тебя слушает.
   - Как?
   - Очень просто. Необходимо думать о них  всякие  гадости,  например,  всё
время повторять: "У Смита прыщ на  носу...  У  Джорджа  уши  как  у  осла...
Вспомни, как глупо выглядел Робинсон, когда его сцапали за то, что с билетом
третьего класса он ехал в первом... Не забывай, ты своими глазами видел, как
малыша Брауна вытошнило прямо на ковёр...",  ну  и  так  далее.  Если  затем
приходится обращаться к Смиту, Джонсу,  Робинсону  и  Брауну,  они  выглядят
жалкими, а не страшными. Ты как бы их подавляешь.
   Я задумался.
   - Понятно. Мысль не плоха. Но ты уверен, что это сработает на практике?
   - Дорогой мой, уже сработало, и  ты  даже  представить  себе  не  можешь,
насколько здорово сработало. Помнишь мою речь на обеде, который ты устроил?
   Я вздрогнул.
   - Надеюсь, нас ты не презирал?
   - Ещё как презирал. На всю катушку.
   - Как? И меня тоже?
   - И тебя, и Фредди  Виджена,  и  Бинго  Литтла,  и  Конину  Пирбрайта,  и
Кислятину Фотерингейт-Фиппса, и всех, кто там присутствовал. "Жалкие  черви,
- сказал я себе. - Ну и типы! - сказал я  себе.  Возьмём  старину  Берти,  -
сказал я себе. - О боже! - сказал я себе. - Чего только я о нём не знаю!"  И
в результате я играл на вас как на струнах и добился блестящих успехов.
   Честно признаться, вначале мне стало обидно. Я имею  в  виду,  если  тебя
презирает такой придурок, как Гусик, да ещё в тот момент, когда он наедается
до отвала за твой счёт мясом и упивается апельсиновым соком, это уж слишком.
   Но вскоре моё благородство одержало верх  над  обидой.  В  конце  концов,
подумал я, самым главным было как можно скорее  засунуть  этого  Финк-Ноттля
под венец и отправить  в  свадебное  путешествие.  Всё  остальное  не  имело
никакого значения. А если бы не совет  Дживза,  Родерик  Споуд,  бормотавший
угрозы, и сэр Уаткин Бассет, фыркавший и смотревший поверх пенсне,  запросто
могли бы сломить дух Гусика и заставить его отменить свадебные  торжества  и
отправиться в Африку охотиться на тритонов.
   - Ну, ладно, - сказал я. - Мне понятно, что ты имеешь в  виду.  Но,  прах
побери, Гусик, даже допуская, что  тебе  есть  за  что  презирать  Кислятину
Фотерингейт-Фиппса, и Конину Пирбрайта, и... с натяжкой... меня,  ты  просто
не можешь презирать Родерика Споуда.
   - Правда? - Он рассмеялся каким-то кудахтающим смехом. -  Ещё  как  могу.
Мне это раз плюнуть. И сэра Уаткина Бассета тоже. Уверяю тебя, Берти,  я  ни
капельки не волнуюсь. Я весел, решителен  и  уверен  в  себе.  За  свадебным
столом я не буду, подобно другим женихам,  заикаться,  запинаться,  теребить
скатерть, ну, и всё прочее. Я посмотрю и Споуду,  и  сэру  Уаткину  прямо  в
глаза и покорю их своей волей. Что касается тётушек  и  кузин,  я  сражу  их
наповал. Как только Дживз дал мне свой совет, я вспомнил о Родерике Споуде и
сэре Уаткине Бассете такое, что не  может  не  вызвать  презрения  у  любого
здравомыслящего человека. Я могу рассказать  тебе  сотню  анекдотов  о  сэре
Уаткине, и услышав их,  ты  крайне  удивишься,  почему  этого  морального  и
физического урода терпели в Англии  столько  лет.  У  меня  всё  записано  в
блокноте.
   - Ты ведёшь записи в блокноте?
   - Скорее, в небольшой записной книжке в кожаном переплёте. Я купил  её  в
деревне.
   Должен  признаться,  я  разволновался,  дальше  некуда.  Хоть  я   и   не
сомневался,  что  придурок  держит  свою  записную  книжку  под  замком,  её
существование вызывало у меня опасения. Мне даже  думать  не  хотелось,  что
произойдёт, если она случайно попадёт в чужие руки. Записи такого рода  хуже
динамита, если вы меня понимаете.
   - А где ты её хранишь?
   - В нагрудном кармане. Вот она. Нет... куда же она подевалась? Странно, -
сказал Гусик. - Должно быть, я где-то её выронил.

   ГЛАВА 4
   Не знаю, испытывали ли  вы  когда-нибудь  такое  ощущение,  но  лично  я,
путешествуя  по  жизни,  иногда  натыкаюсь  на  события,  если   так   можно
выразиться, которые, хоть и неприметны на первый взгляд, я  сразу  распознаю
как  из  ряда  вон  выходящие.  Я  имею  в  виду,  внутренний  голос  словно
подсказывает вам, что события эти останутся  врезанными,  -  надеюсь,  слово
"врезанными" тут подходит, - в вашу память  и  в  последующие  годы  не  раз
заставят вас просыпаться в холодном поту и вертеться в постели  подобно  ужу
на сковородке.
   Одно из таких событий, врезавшееся в мою  память,  произошло  со  мной  в
частной школе, когда я пробрался в кабинет директора ночной порою (узнав  от
своих шпионов, что он прячет коробку  печенья  в  нижнем  ящике  стола,  над
которым висела книжная полка) и неожиданно убедился, - после того как  вошёл
в кабинет, - что все мои труды пропали даром, так как старый дурень сидел за
своим столом и, по странному  совпадению,  которое  невозможно  объяснить  с
помощью  научных  методов,  проверял  моё  годовое  сочинение,  оказавшееся,
кстати, никуда не годным, судя по оценке.
   Я погрешил бы  против  истины,  если  б  заявил,  что  тогда  не  потерял
присутствия духа. Но будь я проклят, если сейчас моё лицо не  исказилось  от
страха в  два  раза  сильнее,  чем  когда  я  стоял  перед  огненным  взором
достопочтенного Обри Апджона.
   - Выронил? - дрожащим голосом переспросил я.
   - Да, наверное. Но это не беда.
   - Не беда?
   - Конечно. Я и так всё помню.
   - Всё?
   - До последнего слова.
   - И много там было слов?
   - Вполне достаточно.
   - Поздравляю. Надеюсь, слова были хлёсткими?
   - О, я разделал Споуда и сэра Уаткина под орех.
   - Замечательно.
   Я смотрел на Гусика и диву давался. Пусть даже он был выдающимся идиотом,
у меня никак не укладывалось в голове, почему он до сих пор не осознал,  что
Судьба в любую секунду может подкрасться к нему сзади и дать  такого  пинка,
что у него искры из глаз посыплются. Хотите верьте, хотите нет, придурок был
полон elan и espieglerie, словно весь мир валялся у его  ног.  Он  сиял  как
медный таз, и его очки в роговой оправе  победно  поблёскивали.  Короче,  от
подмёток до  воротничка  -  парень  как  парень,  от  воротничка  и  выше  -
железобетон, а всё вместе - Огастес Финк-Ноттль.
   - Да уж, - похвастался он, - я от  них  камня  на  камне  не  оставил,  и
прекрасно помню всё, что написал. Всю последнюю неделю я исследовал Родерика
Споуда и сэра Уаткина Бассета самым тщательным образом. Я проник  в  тайники
душ этих двух надутых индюков. Удивительно, сколько можно собрать материала,
когда занимаешься глубоким анализом. Ты когда-нибудь слышал, как сэр  Уаткин
расправляется  с  тарелкой  супа?  Очень  похоже  на  шотландский  экспресс,
несущийся  по  тоннелю.  Ты  когда-нибудь  видел,  как  Споуд  ест   спаржу?
Омерзительное зрелище. Сидя с ними за  столом,  начинаешь  сомневаться,  что
человек - венец творения.
   - О том, как они едят, ты тоже записал в свою книжку?
   - Всего несколько строк. На такие мелочи жаль бумаги.  Меня  интересовали
куда более серьёзные недостатки этих особ.
   - Понятно. Ты перемыл им все косточки?
   - Можешь не сомневаться.
   - Тщательно и со вкусом?
   - А как же иначе?
   - Прекрасно. Я имею в виду, старикашке Бассету  не  придётся  скучать  во
время чтения.
   - Какого чтения?
   - Твоей записной книжки. Если, конечно, её найдет  он,  а  не  кто-нибудь
другой.
   Я помню, Дживз как-то раз заметил, когда мы рассуждали о капризах погоды,
что  часто  наблюдал,   как   сверкающее   утро,   позолотив   вершины   гор
величественным оком, превращается в отвратительный день.  С  Гусиком  сейчас
произошло примерно то же самое. Он сиял как прожектор, пока я  не  упомянул,
так сказать, об обратной стороне медали,  и  вдруг  сияние  исчезло,  словно
кто-то выключил рубильник.
   Придурок стоял с отвисшей нижней челюстью, глядя на меня примерно так же,
как я глядел на достопочтенного О. Апджона в вышеупомянутом мною эпизоде,  а
выражение его физиономии стало точь-в-точь  как  у  рыбины  -  не  помню  её
названия, - которую я видел в королевском аквариуме Монако.
   - Об этом я совсем не подумал!
   - Начинай думать, пока не поздно.
   - Боже великий!
   - Вот именно.
   - Боже правый!
   - Не спорю.
   - Боже всемогущий!
   - И опять ты прав.
   Он подошёл к чайному столику, двигаясь как во сне, взял холодный  тост  и
принялся его жевать, затем посмотрел на меня выпученными глазами.
   - Как думаешь, что будет, если Бассет найдёт мою записную книжку?
   На этот вопрос мне нетрудно было ответить.
   - Немедленно наложит вето на свадебные торжества.
   - Ты уверен?
   - Естественно, - сказал я. - Ты говорил, он не жаждет видеть  тебя  своим
зятем. Прочитав твою записную книжку, он вряд ли изменит  мнение  о  тебе  к
лучшему. После первых же строк старикашка отменит заказ на свадебный пирог и
заявит Медлин, что она выйдет за тебя замуж только через его труп. А  Медлин
не из тех девушек, кто смеют ослушаться отца.
   - О, боже!
   - Но я не стал бы на твоём месте волноваться по таким пустякам,  -  бодро
произнёс я. - Утешайся тем, что задолго до того,  как  сэр  Уаткин  испортит
твою жизнь, Родерик Споуд переломает тебе все кости.
   Он потянулся за вторым тостом дрожащей рукой.
   - Кошмар какой-то.
   - Да, не повезло.
   - Я влип, Берти.
   - По уши.
   - Что мне делать?
   - Понятия не имею.
   - Неужели ты ничего не можешь придумать?
   - Нет. Мы должны довериться высшим силам.
   - Ты имеешь в виду, Дживзу?
   - Даже Дживз тут не поможет. Очевидно, что в данных  обстоятельствах  нам
необходимо найти твою книжку прежде,  чем  она  попадёт  в  руки  старикашке
Бассету. Почему, прах побери, ты не держал её где-нибудь под замком?
   - Я всё время делал в ней новые записи. Откуда мне было знать,  когда  на
меня снизойдёт вдохновение?
   - Ты уверен, что книжка была в твоём нагрудном кармане?
   - Конечно, уверен.
   - Ты, случайно, не мог оставить её в спальне?
   - Нет. Я всё время носил её с собой, для большей безопасности.
   - Для большей безопасности? Понятно.
   - И ещё потому, как я уже  говорил,  что  я  всё  время  ей  пользовался.
Погоди. Я пытаюсь вспомнить, когда видел её в последний раз. Секундочку. Да,
конечно. У колонки.
   - Какой колонки?
   - Рядом с конюшней, где берут воду для лошадей. Да,  в  последний  раз  я
видел её именно там, а было это вчера перед ленчем. Я вытащил её из кармана,
чтобы сделать запись о манере сэра Уаткина набивать  себе  рот  свининой  за
завтраком, затем положил на место, а потом ко мне подошла Стефани Бинг, и  я
вынул мушку... Берти! - вскричал он, не закончив  фразы.  Стёкла  его  очков
загадочно блеснули, и он изо всех сил стукнул кулаком  по  чайному  столику.
Баран он и есть баран. Мог бы и догадаться, что зальёт чаем  и  молоком  всю
скатерть. - Берти, я вспомнил! У меня словно пелена с глаз упала! Сначала  я
достал книжку и сделал запись о свинине. Затем я положил книжку в  нагрудный
карман. В тот самый карман, где у меня лежит носовой платок.
   - Ну, а дальше?
   - В тот самый карман, где у меня лежит носовой платок, - повторил  он.  -
Неужели не понимаешь? Пошевели мозгами. Когда девушке надо достать из  глаза
мушку, что ты прежде всего сделаешь?
   Я невольно вскрикнул.
   - Возьму носовой платок?
   - Вот именно. Возьмешь носовой платок и вынешь мушку его уголком. А  если
вместе с платком в кармане лежит записная книжка...
   - ...она вывалится...
   - На землю...
   - ...неизвестно куда.
   - Но мне известно, куда. Я точно знаю, где её искать.
   На какое-то мгновение я воодушевился, но моё  хорошее  настроение  быстро
улетучилось.
   - Говоришь, вчера перед ленчем? Прошло столько времени, что  твою  книжку
наверняка кто-нибудь нашёл.
   - Подожди, не торопись, я ещё не закончил. Сразу после того, как я  вынул
мушку из её глаза, Стефани воскликнула: "А это что такое?", и я увидел,  как
она наклонилась и подобрала какой-то предмет. По правде говоря, в тот момент
мне было не до Стефани и не до её находки, потому что я  неожиданно  заметил
Медлин. Она стояла у конюшенных  ворот  и  смотрела  на  меня  отсутствующим
взглядом. Наверное, мне надо упомянуть, что одной рукой я держал Стефани  за
подбородок, чтобы закрепить её голову в нужном положении.
   - Понятно.
   - Когда вынимаешь мушку, голова должна оставаться неподвижной.
   - Само собой.
   - Если голова болтается в разные стороны, вытащить  мушку  невозможно.  Я
попытался объяснить это Медлин,  но  она  не  стала  меня  слушать  и  ушла,
вздёрнув нос, а я пошёл следом. Только сегодня утром мне удалось доказать ей
свою правоту. Тем временем я начисто  забыл  "А  что  это  такое?"  Стефани.
Совершенно очевидно, предмет,  который  она  подобрала,  был  моей  записной
книжкой.
   - Ты прав.
   - Тогда всё в порядке. Нам надо разыскать мисс Бинг, попросить её вернуть
мою записную книжку,  и  дело  с  концом.  Думаю,  она  посмеётся  над  моей
неуклюжестью.
   - А где сейчас Стефи?
   - Мне кажется, мисс Бинг говорила, что собирается прогуляться до деревни.
По-моему, она ходит туда, чтобы  поболтать  с  викарием.  Если  тебе  нечего
делать, можешь пройтись и встретить её где-нибудь по дороге.
   - Хорошо.
   - Скорее всего, она ушла вместе со своим псом, так что поостерегись.
   - Ах, да. Спасибо, что напомнил.
   Гусик сообщил мне о наличии у Стефи абердинского терьера ещё  за  обедом,
который я дал в его честь. Кстати,  в  тот  момент  как  раз  подавали  sole
manierre, и я пропустил  изумительное  блюдо  только  потому,  что  придурок
отвлёк меня, демонстрируя синяк на своей ноге.
   - Он кусается, как ненормальный.
   - Ладно. Принял к сведению. Я пошёл. Не будем откладывать дела  в  долгий
ящик.
   Я довольно быстро добрался до ворот усадьбы и остановился, решив, что чем
тратить силы попусту, подожду Стефи  здесь.  Закурив  сигарету,  я  предался
размышлениям.
   По правде говоря, хоть мне и полегчало, я всё ещё чувствовал  себя  не  в
своей тарелке. Пока записная книжка Гусика  не  вернулась  к  хозяину,  душа
Вустера не могла обрести покоя. Слишком многое от неё зависело.  Как  я  уже
говорил, если б старикашка Бассет решил изобразить из себя сурового  отца  и
запретил бы свадебные торжества, Медлин никогда  в  жизни  не  вздёрнула  бы
подбородок, подобно новомодным девицам, и не заявила бы, как  они:  "Не  суй
свой поганый нос не в своё собачье дело". С первого взгляда было  ясно,  что
дочка Бассета принадлежала к той малочисленной категории особ женского пола,
которые продолжают беспрекословно слушаться отцов в вопросах замужества, и я
готов был поставить сотню фунтов против восьми, что в данных обстоятельствах
она вздохнула бы, выдавила из себя  скупую  слезу,  и,  глазом  не  моргнув,
рассталась бы с Гусиком раз и навсегда.
   Я всё ещё предавался своим мрачным размышлениям, когда  ход  моих  мыслей
был нарушен. На дороге за  воротами  передо  мной  разыгралась  человеческая
драма.

   * * *
   Наступил вечер, и тени удлинились, как им полагалось,  но  видимость  всё
ещё была прекрасной, и я без труда разглядел крупного, полного, круглолицего
полисмена, который катил на велосипеде в мою сторону. Не знаю,  покончил  ли
он со своими служебными обязанностями на сегодняшний день, но сейчас он явно
был не при исполнении, и голова у него ни от чего не болела, даже от шлема.
   И вы поймёте, почему голова у него ни от чего не  болела,  если  я  далее
сообщу вам, что с беспечной весёлостью и благодушием этот толстяк ехал,  что
называется, "без рук".
   Драма же заключалась в том, что совершенно очевидно, он понятия  не  имел
об охоте, бесшумной и стремительной, которую  устроил  на  него  абердинский
терьер. Картина был  следующей:  полисмен  безмятежно  ехал  на  велосипеде,
вдыхая  вечерние  ароматы  и  наслаждаясь  лёгким  ветерком,  а   абердинец,
встопорщив бакенбарды и взлохматив брови, нёсся за  ним  сломя  голову.  Как
потом сказал Дживз, услышав от меня описание этой сцены, ситуация  напомнила
ему какую-то греческую трагедию, где кто-то молодой и красивый  считал,  что
мир у его ног, а в результате остался с носом.
   Констебль, как я уже говорил, ехал  без  рук,  и  именно  поэтому  он  не
отделался лёгким испугом, а попал в аварию. Я и сам в молодости был неплохим
велосипедистом, - по-моему, я где-то упоминал, что однажды  выиграл  приз  в
гонках с гандикапом среди мальчиков, поющих в хоре, - и могу с  уверенностью
утверждать, что когда едешь без рук -  самое  главное,  это  полная  свобода
действий и отсутствие каких бы то ни было  помех  со  стороны.  Неожиданное,
даже самое лёгкое прикосновение терьера к лодыжке, и велосипед резко виляет.
И, как всем известно, когда велосипед резко виляет, а ты не  держишь  крепко
руль, начинает пахнуть жареным.
   И, можете не сомневаться, мой нюх меня не подвёл.  По  правде  говоря,  я
впервые удостоился чести наблюдать за  таким  прекрасным,  смачным  кувырком
представителя закона.  Секунду  назад,  весёлый  и  беззаботный,  он,  можно
сказать был на коне; секунду спустя он очутился в канаве  и  стал  похож  на
macedoine рук, ног и колёс, а терьер остановился на обочине, глядя на него с
наглым, самодовольным выражением святой невинности на морде, которое я часто
подмечал у абердинских терьеров, когда они пакостили существам  человеческой
породы.
   И пока констебль барахтался в канаве,  пытаясь  не  запутаться  в  руках,
ногах и колёсах, из-за поворота появилась довольно  привлекательная  молодая
пигалица, задрапированная в пёстрый шерстяной  наряд,  и  я  узнал  знакомые
черты С. Бинг.
   После разговора с Гусиком я, естественно, должен был догадаться, что  она
сейчас появится. Увидев абердинского терьера, мне сразу следовало подумать о
Стефи. Я просто обязан был спросить самого  себя:  "Раз  по  дороге  несётся
абердинец, намного ли ему удалось оторваться от Стефи?"
   Стефани была явно недовольна полисменом и не скрывала своего раздражения.
Зацепив пса крюком палки за ошейник, она  оттащила  его  от  обочины,  затем
обратилась к констеблю, который поднимался из канавы, как Венера из  морской
пены.
   - Вы зачем хулиганите? - требовательно спросила она.
   Само собой, это было не моё дело, но у меня возникло такое ощущение,  что
Стефи могла бы более деликатно приступить  к  обсуждению  весьма  щекотливой
ситуации. Полисмен, судя по всему, тоже так  думал,  по  крайней  мере  даже
сквозь толстый слой грязи на его лице просматривалось обиженное выражение.
   - Вы могли до смерти напугать мою собаку. Бартоломью, мальчик, этот  урод
чуть нас не задавил?
   И вновь я при всём желании не  смог  бы  назвать  её  высказывание  особо
тактичным. Обозвав слугу народа уродом, она, конечно,  не  погрешила  против
истины. Только в том случае, если б его соперниками были сэр Уаткин  Бассет,
Денежный Мешок Поссер (завсегдатай "Трутня") и ещё несколько деятелей в  том
же духе, констеблю удалось бы выиграть первый приз на конкурсе  красоты.  Но
человека нельзя тыкать физиономией в его физические недостатки.  В  подобных
случаях надо быть обходительным. Обходительность прежде всего.
   Полисмен  с  велосипедом  выбрались  из  канавы,  и  первый  начал  самым
тщательным образом исследовать последний на предмет повреждений. Убедившись,
что оные были незначительными, полисмен повернулся к Стефи  и  посмотрел  на
неё примерно так, как старикашка Бассет на Бертрама  Вустера,  находившегося
на скамье подсудимых.
   - Я следовал по опшественной дороге, - ровным,  тягучим  голосом,  словно
давал показания в суде, начал он, - и собака напала на меня с  аггрыссивными
намерениями. Я был выбит из седла своего велосипеда...
   Стефи мгновенно воспользовалась предоставленной ей лазейкой и кинулась  в
атаку, как будто всю жизнь участвовала в судебных прениях.
   - Сами виноваты. Зачем  вы  ехали  на  велосипеде?  Бартоломью  ненавидит
велосипеды.
   - Я пользуюсь велосипедом, мисс, потому что  если  бы  я  не  пользовался
велосипедом, мне пришлось бы обходить свой участок пешком.
   - Вам это пошло бы на пользу. Порастрясли бы жирок.
   - Это не имеет никакого отношения  к  проишшедшему  ынцыденту,  -  заявил
полисмен, вне  всяких  сомнений  тоже  искусный  спорщик.  -  А  проишшедший
ынцыдент заключается в том, что животное второй раз  совершило  аггрыссивное
нападение на мою особу, и я вынужден буду вновь вызвать вас в суд, мисс, как
владелицу свирепой собаки, представляющей угрозу опшшеству.
   Удар был сильным, но Стефи и не подумала сдаться.
   - Не валяйте дурака, Оутс. Вы не можете требовать от  собаки,  чтобы  она
спокойно прошла мимо полицейского на велосипеде. Это выше сил  человеческих.
И вообще, могу поспорить, вы первый начали. Наверняка дразнили бедняжку, или
ещё что-нибудь, и я вам ответственно заявляю, что  выиграю  это  дело,  даже
если мне придётся  дойти  до  Палаты  Лордов.  Этот  джентльмен  будет  моим
свидетелем. - Она повернулась ко мне и впервые обратила внимание, что я  был
не джентльменом, а её старым другом. - Берти? Привет.
   - Привет, Стефи.
   - Давно здесь стоишь?
   - Не очень.
   - Видел, что произошло?
   - Считай, был в первых рядах.
   - Прекрасно. Жди повестки в суд.
   - Как скажешь.
   Полисмен тем временем тщательно себя обследовал, делая записи в блокноте.
Затем он предъявил счёт.
   - Содранная кожа на правом колене. Синяк или ушиб левого локтя.  Царапина
на носу. Испачканный мундир, требующий чистки. А также  -  сильный  шок.  До
свидания, мисс. Вас вызовут.
   Он оседлал свой велосипед и покатил по дороге, а Бартоломью  рванулся  за
ним с такой силой, что чуть было не сорвался с крюка палки. Некоторое  время
Стефи стояла молча, тоскливо глядя полисмену вслед, словно жалела,  что  под
рукой у неё не оказалось половинки кирпича. Затем она повернулась ко мне,  и
я сразу взял быка за рога.
   - Стефи, - беззаботно произнёс я, - счастлив тебя  видеть,  ты  прекрасно
выглядишь, и всё такое, а теперь скажи, маленькая коричневая записная книжка
в кожаном переплёте, которую Гусик вчера обронил рядом с конюшней,  случайно
не у тебя?
   Она мне не ответила, всё ещё продолжая тосковать, несомненно,  по  поводу
Оутса. Я повторил вопрос, и Стефи вышла из транса.
   - Записная книжка?
   - Маленькая, коричневая, в кожаном переплёте.
   - Исписанная всякими забавными наблюдениями?
   - Вот именно.
   - У меня.
   Я воздел руки небу и испустил крик радости.  Бартоломью  неприязненно  на
меня посмотрел и что-то пробормотал  себе  под  нос  по-гаэльски,  но  я  не
обратил на него никакого внимания. Если б свора абердинских терьеров  начала
сейчас бешено вращать на меня глазами и  обнажать  клыки  мудрости,  они  не
смогли бы испортить мне настроения.
   - Господи, какое счастье!
   - Это книжка Гусика Финк-Ноттля?
   - Да.
   - Ты хочешь сказать, это Гусик так изумительно точно определил  характеры
Родерика Споуда и дяди Уаткина? Никогда бы не  поверила,  что  он  на  такое
способен.
   -  Никто  бы  не  поверил.   Хочешь   знать,   что   с   ним   произошло?
Представляешь...
   - Хотя зачем ему понадобилось тратить время на  Споуда  и  дядю  Уаткина,
когда Оутс просто напрашивается, чтобы  о  нём  написали,  ума  не  приложу.
Поверишь ли, Берти, никогда ещё не встречала такой занозы,  как  этот  Юстас
Оутс. Он меня утомил. Специально шастает на своём велосипеде где не  попадя,
а потом жалуется, что получил по заслугам. И с какой  стати  он  взъелся  на
Бартоломью? Дискриминация,  вот  как  я  это  называю.  Все  уважающие  себя
деревенские собаки пройти мимо его него не могут, чтобы не вцепиться в  него
мёртвой хваткой, и Оутсу прекрасно об этом известно.
   - Где записная книжка, Стефи? - спросил я, возвращаясь к res.
   - При чём тут твои записные книжки? Мы говорим об Оутсе. Как думаешь,  он
действительно пришлёт мне повестку?
   Я сказал, судя по прозрачным намекам Оутса, думаю,  что  пришлёт,  и  она
исполнила нечто  вроде  moue...  или  не  moue?...  Я  имею  в  виду,  когда
выпячиваешь губы, а затем быстро их втягиваешь.
   - Боюсь, ты прав. Юстас Оутс раковая опухоль, вот кто  он  такой.  Так  и
норовит наделать кучу гадостей. Ох, ну ладно. Дяде  Уаткину  опять  придётся
потрудиться.
   - В каком смысле?
   - Он будет меня судить и объявит приговор.
   - Значит он всё ещё  занимается  делами,  несмотря  на  то,  что  ушёл  в
отставку?  -  спросил   я,   поёживаясь   при   воспоминании   о   разговоре
экс-крючкотвора с Родериком Споудом, когда они застукали меня  с  серебряной
коровой в руках.
   - Он ушёл в отставку только из полицейского  суда  на  Бошер-стрит.  Если
судейство у человека в крови, эту дурь из него палками  не  выбьешь.  Сейчас
дядя Уаткин мировой судья и выносит приговоры у себя в кабинете. Мне уже  не
раз пришлось там побывать. Я ухаживаю за цветами, гуляю или просто отдыхаю в
своей комнате с книгой, и в это время появляется дворецкий  и  говорит,  что
меня вызывают в библиотеку. А в библиотеке за столом сидит дядя Уаткин  и  с
непреклонным видом слушает, как Оутс даёт показания.
   Я представил себе нарисованную ею картину, и, по правде говоря, мне стало
жаль Стефи. Вряд ли судебные процедуры могли скрасить жизнь молодой  девушки
в загородном доме.
   - А заканчивается его правосудие одним и тем же:  он  обдирает  меня  как
липку и не слушает ни одного моего слова. По-моему, дядя Уаткин  разбирается
в законах, как свинья в апельсинах. Он  такой  же  судья,  как  я  китайский
император.
   - Знаешь, у меня сложилось такое же впечатление,  когда  он  учинил  надо
мной расправу в своём трибунале на Бошер-стрит.
   - И хуже всего, дядюшка прекрасно знает размер моего пособия. В этом году
он уже дважды обобрал меня  до  нитки  по  наущению  Оутса;  первый  раз  за
превышение скорости в населённом пункте, а  второй  за  то,  что  Бартоломью
слегка цапнул, хотя на самом  деле  не  цапнул,  а  слегка  придавил  зубами
лодыжку Оутса.
   Я сочувственно поцокал языком, но,  честно  признаться,  я  предпочёл  бы
перевести разговор на записную книжку Гусика. Впрочем, в  данный  момент  об
этом не могло быть и  речи,  потому  что  девушки  в  расстроенных  чувствах
терпеть  не  могут  разговаривать  на  темы,  не  имеющие  отношения  к   их
несчастьям.
   - Оутс распинался перед дядей Уаткином, словно из  ноги  у  него  выдрали
фунт мяса. Наверняка  сейчас  он  тоже  наврёт  с  три  короба.  Полицейские
преследования сидят у меня поперёк горла, Берти. Можно подумать,  я  живу  в
Пруссии. Ты ведь презираешь полисменов, Берти?
   По правде говоря, я не был готов зайти так далеко  в  своём  отношении  к
полиции, как таковой, состоящей в целом из весьма приличных парней.
   - Как тебе сказать, не en masse, если ты  меня  понимаешь.  Должно  быть,
среди них встречаются разные деятели, одни симпатичные, другие не  очень.  С
констеблем, который дежурит у "Трутня", я, например, на дружеской ноге.  Что
же касается твоего Оутса, я видел его лишь мельком и не  успел  составить  о
нём мнения.
   - Ну тогда знай, что хуже, чем Оутс, никого нет и быть не  может.  И  его
ждёт справедливое возмездие. Помнишь, однажды в Лондоне ты пригласил меня на
ленч и рассказал,  как  пытался  украсть  шлем  у  полисмена  на  Лестерской
площади?
   Я вздрогнул. Ежу было ясно, куда она клонит.
   - Надеюсь, ты не собираешься стащить у Оутса шлем?
   - Естественно, нет.
   - Пай-девочка.
   - Может, я и сумасшедшая, но не до такой степени. Не женское это  дело  -
воровать шлемы. Пусть Оутсом займётся Гарольд.  Он  тыщу  раз  говорил,  что
сделает для меня всё на свете.
   Как правило, на ангельском личике Стефи царит мечтательное  выражение,  и
со стороны кажется, в её головке проплывают  мудрые,  прекрасные  мысли.  На
самом же деле, не сомневайтесь ни на минуту, она не  распознала  бы  мудрой,
прекрасной мысли, если б ей подали её на блюдечке с  золотой  каёмочкой,  да
ещё приправили бы соусом. Как и Дживз, она редко улыбается, но  сейчас  губы
её раздвинулись в  улыбке  экстаза,  -  надо  будет  проконсультироваться  у
Дживза, подходит ли тут это слово, - и в глазах появились золотые искорки.
   - Что за человек! - воскликнула она. - Знаешь, мы с ним помолвлены.
   - Да ну?
   - Только не вздумай проболтаться. Это строжайший секрет. Дядя Уаткин ни о
чём не должен подозревать, пока мне не удастся его ублажить.
   - А кто он, твой Гарольд?
   - Деревенский викарий. - Она наклонилась к Бартоломью. - Наш  любименький
викарий украдёт для пусеньки-мамусеньки шлем у злого, гадкого  полисмена?  -
спросила она у пса. - Вот пусенька-мамусенька обрадуется, правда?
   Может, я не точно передаю её диалект, но смысл её  сюсюканий  не  вызывал
сомнений.
   Я уставился на юную вредину, до глубины души  потрясённый  отсутствием  у
неё всяких моральных устоев, если вы меня понимаете. Знаете,  чем  больше  я
вижу женщин, тем сильнее убеждаюсь, что нам необходим какой-нибудь закон.  Я
имею в виду, если не принять срочных мер против  особей  слабого  пола,  они
весь мир на куски разнесут, и тогда все мы останемся с носом.
   - Викарий? - переспросил я. - Но, Стефи, ты не можешь  заставить  викария
стащить у полисмена шлем.
   - Это ещё почему?
   - Ну, так не делается. Из-за тебя беднягу лишат духовного сана.
   - Лишат сана?
   - У них так полагается, когда священника подловят на каком-нибудь  дурном
поступке. А дикое поручение, которое ты собираешься дать  святому  Гарольду,
наверняка расценят как дурной поступок. Двух мнений быть не может.
   - Ничего дикого в моём поручении нет.
   - По-твоему, викарии должны воровать шлемы как само собой разумеющееся?
   - Вот именно. Гарольду это раз плюнуть. Когда он учился в  Магдалене,  до
того как увидел свет истины, он ещё и не такое вытворял. Ему сам чёрт был не
брат.
   Упоминание Стефи о Магдалене меня заинтересовало. Я тоже  учился  в  этом
колледже.
   - Он выпускник Магдалены? Какого года? Возможно, я его знаю.
   -  Естественно,  ты  его  знаешь.  Он  часто  о  тебе  говорит  и   очень
обрадовался, когда я сказала, что ты приезжаешь. Гарольд Пинкер.
   Я был потрясён, дальше некуда.
   - Гарольд Пинкер? Старина Свинка Пинкер? Будь я проклят! А  мне  невдомёк
было, куда он подевался. Вот уж точно говорят, гора с горой не  сходятся,  а
человек с кем угодно сойдётся. Свинка  Пинкер,  прах  меня  побери!  Неужели
Свинка действительно взялся за лечение душ?
   - И весьма успешно. Все шишки в округе его любят и ценят. В любую  минуту
он может получить свой приход, и тогда ему удержу  не  будет.  Вот  увидишь,
когда-нибудь он станет епископом.
   Радостное возбуждение, которое я испытал,  предвкушая  скорую  встречу  с
исчезнувшим бог весть куда старым другом, постепенно улеглось,  и  в  голову
мне снова полезли мрачные мысли.
   И я сейчас объясню вам, почему мрачные мысли полезли мне в голову.  Стефи
сколько угодно могла твердить, что Гарольду умыкнуть шлем - раз плюнуть, она
не знала Свинку так хорошо, как я. С Гарольдом Пинкером мы  были  неразлучны
долгие годы, и я мог с уверенностью утверждать, что во  всех  отношениях  он
сильно смахивал на огромного и добродушного щенка ньюфаундленда, вне  всяких
сомнений, энергичного, безусловно, старательного,  но  вечно  попадающего  в
переплёт, если вы меня понимаете.  По  правде  говоря,  я  не  помню  такого
случая, чтобы Свинка, с энтузиазмом взявшись  за  дело,  с  треском  его  не
провалил бы. Он вечно вляпывался то в одну историю, то в другую,  и  никогда
не выходил сухим из воды. При мысли о том, что ему придётся выполнить  такую
тонкую работу, как умыкание шлема констебля Оутса,  кровь  леденела  в  моих
жилах. У Свинки не было ни одного шанса на успех.
   Я вспомнил, каким он был в молодости.  Напоминая  телосложением  Родерика
Споуда, он играл в регби не только за родной университет,  но  и  в  сборной
Англии, а в искусстве швырять  соперников  в  грязь  и  вдавливать  их  туда
бутсами ему практически не было равных. Если бы мне  понадобилась  помощь  в
усмирении бешеного быка, я в первую очередь подумал бы о Свинке. Если б меня
засунули в камеру пыток, я бы предпочёл, чтобы  по  каминной  трубе  ко  мне
пробрался Гарольд Пинкер и никто другой. Но наличие мускулов  не  делает  из
человека специалиста по умыканию полицейских шлемов.  Тут  требуется  умение
тонко чувствовать.
   - Епископом, говоришь? - спросил я. - Держи карман шире!  До  епископства
ему как до луны, если его застукают на воровстве шлемов у паствы.
   - Не бойся, не застукают.
   - Ещё как застукают! В нашей Alma Mater  не  было  такого  случая,  чтобы
Свинку на чём-то не застукали. Он начисто лишён  способностей  деликатно,  с
должным тактом,  провернуть  любое  сомнительное  дельце.  Прекрати,  Стефи.
Выкинь блажь из головы.
   - Нет!
   - Стефи!
   - Ни за что. Будет так, как я сказала.
   Я сдался. Отговаривать Стефи было бессмысленно, я  только  попусту  терял
время. В ней было не  меньше  ослиного  упрямства,  чем  в  Роберте  Уикхэм,
которая как-то раз подначила меня прокрасться ночью в комнату одного  парня,
с которым мы вместе гостили в загородном доме, и проткнуть его грелку палкой
со штопальной иглой на конце.
   - Бог с тобой, - покорно сказал я. - По крайней  мере  попытайся  внушить
своему  Гарольду,  что  самым  главным  условием  умыкания  шлемов  является
движение вперёд от себя. Я имею в  виду,  прежде  чем  сдёргивать  с  головы
полисмена шлем, его надо рвануть  вперёд,  чтобы  ремешок  не  зацепился  за
подбородок. Только потому,  что  я  не  предусмотрел  этой  жизненно  важной
детали, меня сцапали на Лестерской площади. Я  рванул  шлем  вверх,  ремешок
врезался в подбородок, и фараон успел повернуться и схватить меня за шкирку,
после чего я оглянуться не  успел,  как  оказался  на  скамье  подсудимых  и
отвечал: "Да, Ваша Честь", "Нет, Ваша Честь", твоему дяде Уаткину.
   Я подумал о том, какая участь ждёт  в  недалёком  будущем  моего  бедного
друга и, честно признаться, мне взгрустнулось.  Никто  не  назовёт  Бертрама
Вустера человеком безвольным, но в тот момент я засомневался, правильно ли я
поступил, прижав к ногтю Дживза с его кругосветным путешествием. Что  бы  не
говорили  о  подобных  дурацких   мероприятиях   -   теснота   на   корабле,
необходимость общаться с жуткими занудами, раздражающий осмотр  Тадж-Махала,
- от них была польза хотя бы в том отношении, что в круизах  не  приходилось
испытывать душевных мук, глядя на  невинных  викариев,  которые,  плюнув  на
закон божий и свою  духовную  карьеру,  попадаются  на  мелком  воровстве  у
прихожан.
   Я глубоко вздохнул и возобновил прерванный диалог.
   - А почему ты не сказала мне за ленчем  в  Лондоне,  что  вы  со  Свинкой
помолвлены?
   - Тогда мы ещё не были помолвлены. Ох, Берти, я так счастлива, что готова
пуститься в пляс. И обязательно пущусь, когда  нам  удастся  настроить  дядю
Уаткина на "Благословляю вас, дети мои" лад.
   - Ах да, ты уже говорила, что собираешься его ублажить.  В  каком  смысле
ублажить?
   - Именно об этом я и хотела с  тобой  поговорить.  Помнишь,  я  писала  в
телеграмме, что ты позарез мне нужен?
   Я вздрогнул. Хотите верьте, хотите нет, мне стало не по  себе.  Я  совсем
забыл о её угрожающей телеграмме.
   - Ты должен будешь кое-что для меня сделать. Сущие пустяки.
   По правде говоря, я сильно в этом сомневался. Я имею  в  виду,  если  она
считала, что умыкание шлемов входит чуть ли не в обязанности  викариев,  мне
даже страшно было представить,  какое  дело  она  собиралась  поручить  мне,
простому грешнику. Я подумал, пришла пора поставить Стефи на место.
   - Да ну? - сказал я. - Так  вот,  позволь  мне  заявить  категорически  и
бесповоротно, что делать я ничего не буду.
   - Трус. Ты даже пожелтел от страха.
   - Можешь считать, я стал желтее тёти Агаты.
   - А что с ней такое?
   - У неё желтуха.
   - Вот видишь, до чего ты довёл свою бедную тётю? Ты даже не знаешь, в чём
заключается моя просьба.
   - И не хочу знать.
   - Всё равно я скажу.
   - Не собираюсь тебя слушать.
   - Предпочитаешь, чтобы я спустила с поводка Бартоломью? Я давно заметила,
он как-то странно на тебя смотрит. По-моему, ты ему не понравился. Некоторых
типов он с первого взгляда терпеть не может.
   Вустеры храбры, но осмотрительны. Я покорно побрёл за ней на аллею, и  мы
уселись на скамейку. Вечер, насколько я помню, был чудесным, повсюду  царили
тишина и покой. Вот ведь как бывает.
   - Долго я  тебя  не  задержу,  -  сказала  Стефи.  -  Собственно,  мне  и
рассказывать особо нечего. Но  прежде  чем  вдаваться  в  подробности,  хочу
объяснить, почему нам приходится держать помолвку в строгом секрете. В  этом
виноват твой Гусик.
   - Что он опять натворил?
   - Вполне достаточно того, что он Гусик. Существо без подбородка,  которое
ходит, вылупившись на мир стёклами очков, и держит  тритонов  в  спальне.  Я
понимаю дядю Уаткина. Единственная дочь сообщает ему, что выходит замуж. "О!
- восклицает он. - Ну-ка, посмотрим  на  твоего  героя!"  И  тут  появляется
Гусик. Любящему отцу такое в страшном сне не могло бы присниться.
   - Что верно, то верно.
   - Ну вот, пока он не  оправился  от  удара,  который  нанесла  ему  дочь,
подсунув Гусика в зятья,  я  просто  не  могу  радостно  объявить,  что  его
племянница собралась за викария.
   Вообще-то ход её мысли был мне понятен. Фредди Трипвуд как-то рассказывал
мне,  какой  скандал  разразился  в   замке   Бландингз,   когда   одна   из
многочисленных Фреддиных кузин вознамерилась выскочить за викария. Насколько
я понял, в том случае страсти несколько улеглись после того, как выяснилось,
что жених был единственным наследником какого-то ливерпульского  миллионера,
но в принципе родители не приветствуют браков своих дочерей с викариями,  и,
видимо, то же самое можно сказать о дядюшках и их племянницах.
   - Ничего не попишешь. К сожалению, викарии не идут нарасхват, и  поэтому,
прежде чем рассекретить нашу помолвку, надо выставить Гарольда  перед  дядей
Уаткином в самом выгодном свете. Если мы с тобой разыграем карты  правильно,
надеюсь, дядя Уаткин даст Гарольду приход, благо это в его власти.  А  когда
Гарольд получит свой приход, можно считать, дело в шляпе.
   Мне жутко не понравились слова  "мы  с  тобой",  но  я  понял,  куда  она
клонила, и, честно признаться, даже пожалел, что мне  придётся  развеять  её
мечты и чаяния.
   - Предлагаешь мне замолвить за Свинку словечко?  Хочешь,  чтобы  я  отвёл
твоего дядю в сторонку и шепнул  ему  на  ухо,  какой  Свинка  замечательный
парень? Дорогая моя Стефи, я был бы счастлив ублажить сэра  Уаткина,  но,  к
сожалению, мы с ним не в тех отношениях.
   - Не бойся, тебе не придётся его ублажать.
   - Ну, не знаю, чем ещё я могу помочь.
   - Сейчас узнаешь, - сказала она, и вновь я почувствовал себя не  в  своей
тарелке. Мысленно собравшись с силами, я решил проявить твердость характера,
но из головы у меня почему-то не шла Роберта Уикхэм и  палка  со  штопальной
иглой на конце. Так часто бывает: человек считает, что он твёрже стали  (или
железа, если вам больше нравится) и вдруг, сам того  не  замечая,  позволяет
сопливой девчонке вертеть собой, как ей  вздумается,  и  начинает  совершать
всякие дурацкие поступки. Возьмите, к примеру,  хоть  Самсона,  из  которого
Делила веревки вила, как хотела.
   - Да? - осторожно спросил я.
   На мгновение она отвлеклась, чтобы почесать  Бартоломью  за  ухом,  потом
продолжала:
   - Петь Гарольду дифирамбы перед дядей Уаткином  всё  равно,  что  воду  в
ступе толочь. Нет, нам надо придумать что-нибудь сногсшибательное, чтобы  до
дяди Уаткина сразу дошло, какое Гарольд бесценное сокровище. Несколько  дней
назад мне показалось, я нашла блестящее решение  вопроса.  Ты  хоть  изредка
читаешь "Будуар миледи?"
   - Однажды я написал в него статью "Что носит хорошо одетый мужчина". Но я
его не выписываю. А в чём, собственно, дело?
   - На прошлой неделе там был опубликован рассказ  о  герцоге,  который  не
позволял дочери  выйти  замуж  за  молодого  секретаря,  и  тогда  секретарь
подговорил своего друга покататься с герцогом по озеру и перевернуть  лодку,
а когда герцог очутился за бортом, секретарь бросился в  воду  и  спас  его,
после чего герцог дал согласие на брак не сходя с места.
   Я понял, что должен  задавить  данную  идею  в  зародыше,  если  вы  меня
понимаете.
   - Если ты думаешь, я собираюсь кататься с сэром У. Бассетом  на  лодке  и
купать его в озере, немедленно выкини этот бред из головы.  Начнём  с  того,
что старикашка ни за какие коврижки не поедет со мной кататься.
   - Верно. К тому же у нас нет озера. И Гарольд  сказал,  я  могу  даже  не
мечтать о деревенском пруде, потому  что  вода  в  это  время  года  слишком
холодная, чтобы лезть в неё  ради  спасения  утопающих.  Мой  Гарольд  такой
забавный!
   - Могу только поаплодировать его здравому смыслу.
   - Затем отличную мысль подсказал мне другой  рассказ.  Там  говорилось  о
молодом влюблённом, который попросил своего  друга  переодеться  бродягой  и
напасть на отца девушки. Само собой, юноша спас отца и заслужил  его  вечную
признательность.
   Я ласково потрепал её по руке.
   - Вся беда в том, Стефи, - сказал я, - что  во  всех  твоих  рассказах  у
героя имеется друг-придурок, готовый ради него  попасть  в  любое  идиотское
положение. Но у Свинки такого  друга  нет.  Я  прекрасно  к  нему  отношусь,
считай, люблю его как брата, но существует определенный предел тому,  что  я
готов для него сделать.
   - Говори, что хочешь, всё равно Гарольд не одобрил моей идеи. Насколько я
поняла, приходскому священнику может не понравиться,  если  история  получит
огласку. Зато от моего нового плана Гарольд пришёл в восторг.
   - О, так у тебя появился ещё один план?
   - Да, причем первоклассный. И, самое главное, Гарольда  не  в  чем  будет
упрекнуть. Тысяча приходских священников не смогут к нему придраться. До сих
пор вся загвоздка заключалась в том, что ему было не обойтись без напарника,
и пока я не узнала, что ты приезжаешь, мы как раз ломали головы, кого бы нам
подыскать. Но теперь ты здесь, так что всё в порядке.
   -  Неужели?  Я  проинформировал  вас  в   самом   начале   и   информирую
непосредственно сейчас, юная леди, что ни за  какие  коврижки  не  соглашусь
участвовать в ваших мерзопакостных планах.
   - Но, Берти, ты должен нам помочь! Мы так на тебя надеялись! И тебе почти
ничего не придётся делать. Украдёшь серебряную  корову  у  дяди  Уаткина,  и
можешь быть свободен.
   Не знаю, как вы поступили бы на моём  месте,  если  б  девица  в  пёстром
шерстяном наряде попыталась подложить вам  свинью,  которую  восемью  часами
раньше  с  успехом  подложила  вам  ваша  багроволицая  тётя.  Возможно,  вы
вскричали бы от негодования.  По  крайней  мере,  большинство  парней  точно
вскричали бы, уж я-то знаю.  Хотите  верьте,  хотите  нет,  лично  я  скорее
развеселился, чем пришёл в ужас. По правде  говоря,  если  мне  не  изменяет
память, я даже расхохотался. И  если  она  действительно  мне  не  изменяет,
хорошо, что я посмеялся от души, так как в дальнейшем у  меня  уже  не  было
поводов для веселья.
   - Да ну? - сказал я. -  Расскажи-ка  поподробнее,  -  сказал  я,  заранее
предвкушая удовольствие от  того,  что  сейчас  поразвлекаюсь  на  славу.  -
Украсть корову и больше ничего?
   - Да. Это такой кувшинчик для  сливок,  который  дядя  Уаткин  привёз  из
Лондона для своей коллекции. Он сделан в форме коровы с идиотским выражением
на морде. Дядя Уаткин прямо  трясётся  над  своим  приобретением.  Вчера  за
обедом он поставил корову перед собой на стол и болтал  о  ней  без  умолку.
Тогда-то мне и пришла в голову гениальная мысль. Если Гарольд стащит корову,
а затем её вернёт, дядя Уаткин будет так ему признателен,  что  осыплет  его
приходами с головы до ног. Но потом я нашла в своём плане один изъян.
   - Неужели?
   - Представь себе. Разве ты не понимаешь?  Откуда,  скажи  на  милость,  у
Гарольда  вдруг  появилась  бы  корова?  Если  ценный  предмет  исчезает  из
коллекции, а на следующий день викарий как ни в чем не бывало возвращает его
владельцу, этому викарию придётся как  следует  попотеть,  объясняя,  где  и
каким образом он его раздобыл. Ежу ясно, нам был нужен вор со стороны.
   - Вот теперь я понял. Ты хочешь, чтобы я надел чёрную маску, проник через
окно в комнату, стянул objet d`art и передал его Свинке? Ну-ну.
   Я говорил с горькой иронией, которую нельзя было спутать ни с чем,  кроме
горькой иронии, но Стефи посмотрела на меня с восхищением и одобрением.
   - Умничка, Берти. В самую точку. Но маску надевать не обязательно.
   - Тебе не кажется, чёрная маска поможет мне войти в роль? - спросил я всё
с той же гор. ир.
   - Ну, как хочешь. Тебе виднее. Самое главное - это  залезть  в  окно.  Не
забудь про перчатки, чтобы не оставить отпечатков пальцев.
   - А как же.
   - Гарольд будет ждать тебя в саду. Отдай ему корову как можно скорее.
   - Чтобы пораньше сесть в Дартмур?
   - Не говори глупостей. Естественно, в схватке тебе удастся бежать.
   - В какой схватке?
   - После чего Гарольд, весь в крови, вбегает в дом...
   - В чьей крови?
   - Я сказала, в твоей, но Гарольд сначала не  согласился.  Понимаешь,  нам
нужны следы борьбы, чтобы зрелище было более захватывающим, и я  предложила,
чтобы он разбил тебе нос. Но Гарольд утверждает, будет куда  правдоподобнее,
если оба вы будете забрызганы кровью. В результате мы договорились,  что  вы
разобьёте носы один другому. А затем Гарольд  перебудит  весь  дом,  покажет
дяде Уаткину серебряную корову и объяснит, как было дело. Дальше всё  пойдёт
как по маслу. Я имею в  виду,  не  сможет  же  дядя  Уаткин  просто  сказать
"спасибо" и пойти спать. Если в нём есть хоть капля порядочности, он  должен
будет тут же раскошелиться на приход. Правда ведь прекрасный план, Берти?
   Я встал со скамейки. Лицо у меня было холодным и каменным, если  вы  меня
понимаете.
   - Бесподобный. К сожалению...
   - Я тебе всё разжевала и в рот положила. Сам видишь, дело плёвое и займёт
не больше десяти минут твоего  драгоценного  времени.  Надеюсь,  у  тебя  не
хватит наглости заявить, что ты отказываешься выполнить мою просьбу?
   - Не бойся, хватит. Естественно, отказываюсь. Даже не надейся.
   - Берти, ты большая свинья.
   - Если я и свинья, то практичная и рассудительная. К серебряной корове  я
не подойду на пушечный выстрел. Говорю тебе, я знаю Свинку.  Не  могу  точно
сказать, где он даст маху, но, можешь  не  сомневаться,  ему  удастся  найти
способ засыпаться самому и посадить всех нас в хорошую лужу. А  теперь  гони
мне книжку.
   - Какую книжку? А, ты имеешь в виду записную книжку Гусика.
   - Да.
   - Зачем она тебе?
   - Затем, - мрачно ответил я, - что растяпа-Гусик не подходит на  роль  её
владельца. Он способен снова её потерять, а в этом случае она может  попасть
в руки твоего дяди, а в этом случае он наверняка взбеленится и наложит  вето
на свадебные торжества, а в этом случае я влипну по самые уши.
   - Ты?
   - Собственной персоной.
   - Ты-то здесь при чём?
   - Сейчас расскажу.
   И  в  нескольких  словах  я   обрисовал   ей   события,   происшедшие   в
Бринкли-корте, ситуацию, сложившуюся в результате этих  событий,  и  ужасную
участь, которая ждала меня, если Гусику дадут от ворот поворот.
   - Пойми меня правильно, - продолжал я, - когда я говорю, что готов скорее
повеситься, чем связать себя брачными узами с твоей кузиной,  Медлин,  я  не
хочу сказать о ней ничего плохого. Для неё тут нет  ничего  обидного.  Точно
так же я отнёсся бы к мысли о женитьбе на многих, самых прекрасных  женщинах
мира. Есть определённый  тип  особ  слабого  пола,  которых  можно  уважать,
боготворить, восхищаться ими, но только издали. При малейшей  попытке  с  их
стороны подойти поближе надо  брать  в  руки  резиновую  дубинку.  Именно  к
данному типу особ принадлежит твоя кузина, Медлин.  Очаровательная  девушка,
идеальная пара Огастесу Финк-Ноттлю, но муравей в штанах для Бертрама.
   Она буквально впитывала каждое моё слово.
   - Да уж, нашу Медлин иначе как "Прости меня, господи!" не назовешь.
   - Я бы никогда не  назвал  её  "Прости  меня,  господи!"  Слишком  сильно
сказано, а  я  человек  воспитанный.  Но  раз  уж  ты  сама  употребила  это
выражение, считай, я под ним подписался.
   -  Я  даже  не  подозревала,  что  у   вас   такие   сложные   отношения.
Неудивительно, что тебе позарез нужна записная книжка Гусика.
   - Вот именно.
   - Подожди, дай подумать.
   На её ангельском личике вновь появилось невинное, мечтательное выражение.
Приподняв ногу, она нежно помассировала туфлей спину Бартоломью.
   - Кончай валять дурака, - сказал я,  раздосадованный  задержкой.  -  Гони
книжку.
   - Минутку. Сначала я должна разобраться в своих чувствах. Знаешь,  Берти,
мне ведь придётся отдать записки Гусика дяде Уаткину.
   - Что?!
   - Так велит мне моя совесть. В конце концов, я всем ему  обязана.  Долгие
годы он был  мне  вторым  отцом.  Разве  мне  не  следует  поставить  его  в
известность о том, как относится  к  нему  будущий  зять?  Я  имею  в  виду,
старикану не сладко придётся, когда он потом выяснит, что пригрел  на  своей
груди не безвредного тритонопомешанного, а  гадюку,  злобно  шипящую  каждый
раз, когда он хлюпает супом. Впрочем, ты так любезно согласился украсть  для
нас с Гарольдом серебряную корову, что ради тебя я готова  утихомирить  свою
совесть.
   Мы, Вустеры, отличаемся небывалой сообразительностью. Не  прошло  и  пяти
минут, как мне стало ясно, на что она намекала. А разобравшись в  её  черных
мыслях, я задрожал с головы до ног.
   Как  говорится  в  детективных  романах,  она  запросила  свою  цену   за
документы, другими словами, после того, как за завтраком меня  шантажировала
тётушка, её сестра по духу взялась шантажировать меня перед обедом.  Даже  в
наш послевоенный век распущенных нравов это, знаете ли, было слишком.
   - Стефи! - вскричал я.
   - Можешь кричать "Стефи!" до посинения, всё равно никто тебе не  поможет.
Либо ты выполнишь мою просьбу, либо дяде Уаткину завтра утром  за  яйцами  и
кофе предстоит  увлекательное  чтение.  Советую  тебе  хорошенько  подумать,
Берти.
   Она встала, дёрнула Бартоломью за ошейник и пошла по аллее, но прежде чем
свернуть к дому, обернулась и бросила на меня через плечо  многозначительный
взгляд, пронзивший моё сердце, словно кинжал.
   Я откинулся на спинку скамейки и впал в транс. Должно быть,  я  пробыл  в
нём довольно долго, потому что  вечерние  тени  сгустились,  а  всевозможные
крылатые  существа  стали  натыкаться  на  меня  всё  чаще,   когда   голос,
раздавшийся над моим ухом, вывел меня из оцепенения.
   - Добрый вечер, Вустер, - сказал голос.
   Я поднял голову. Глыба мрака, нависавшая надо мной,  оказалась  Родериком
Споудом.

   * * *
   Мне кажется, диктаторы тоже люди и иногда  бывают  не  прочь  покутить  в
хорошей компании, но, глядя на Родерика Споуда, мне сразу  стало  ясно,  что
если в нём и присутствовали задатки нормального человека, в данный момент он
не собирался их демонстрировать. Лицо у него было суровым. Поза  угрожающей.
Благодушных ноток в его timbre я тоже не уловил.
   - Я хочу сказать вам несколько слов, Вустер.
   - Да?
   - Мы только что беседовали с сэром  Уаткином,  и  он  рассказал  мне  всю
историю серебряного кувшинчика для сливок.
   - Да?
   - Теперь мы знаем, зачем вы сюда пожаловали.
   - Да?
   - Немедленно прекратите "дакать", жалкий,  ничтожный  червь,  и  извольте
внимательно меня выслушать.
   Можете не сомневаться, его оскорбительный тон кого угодно возмутил бы. По
крайней мере меня он возмутил,  дальше  некуда.  Но  сами  знаете,  как  это
бывает. На свете существует множество типов,  которых  можно  разделать  под
орех, если они называют вас жалким, ничтожным червём, но Родерик  Споуд  был
не из их числа.
   - Да, - сказал он, явно обезьянничая (ему, видите ли, было можно,  а  мне
нельзя), - нам прекрасно известно, почему вы здесь появились. Ваш дядя велел
вам выкрасть серебряный кувшинчик. И не трудитесь отрицать. Сегодня утром  я
поймал вас на месте преступления. А сейчас мы  узнали,  что  сюда  приезжает
ваша тётя. Ха! Стервятники слетаются!
   Он помолчал, затем со вкусом повторил:  "Стервятники  слетаются",  словно
сказал невесть какую остроту. Лично я не понимал, что в ней было смешного.
   - Ну, так вот, я специально пришёл сказать вам, Вустер, что вы находитесь
под неусыпным наблюдением. И смею вас уверить, если вы попадётесь  на  краже
кувшинчика, вас посадят в тюрьму. Не тешьте  себя  мыслью,  что  сэр  Уаткин
побоится громкого скандала. Он исполнит свой долг как  гражданин  и  мировой
судья.
   Тут он положил руку мне на плечо, и, честно признаться, не помню, когда я
испытывал  более  неприятное  ощущение.   Может,   подобный   жест   и   был
символическим (так назвал бы его Дживз), но хватка  Споуда  напоминала  укус
кобылы.
   - Вы, кажется, сказали "Да?", - спросил он.
   - Нет, - уверил я его.
   - Прекрасно. И вот ещё что. Несомненно, вы убеждены, что  не  попадётесь.
Вы вообразили, вам с вашей драгоценной тётушкой всех удастся  обмануть.  Так
вот, это вам тоже не поможет. Если кувшинчик пропадёт, как бы  удачно  вы  и
ваша тётушка не замели следы, я пойму, кто его украл, и тут же сделаю из вас
отбивную. Отбивную, - с наслаждением повторил  он,  облизывая  губы,  словно
дегустировал старый, выдержанный портвейн. Надеюсь, вам всё ясно?
   - О, вполне.
   - Вы уверены, что поняли меня правильно?
   - О, конечно.
   - Рад за вас.
   Туманная фигура приближалась к нам по аллее,  и  он  мгновенно  заговорил
фальшивым до безобразия добродушным тоном.
   - Какой прекрасный стоит вечер, вы не находите, Вустер? Очень  тёплый.  В
это время  года  обычно  бывает  куда  холоднее.  Ну,  не  буду  вас  больше
задерживать. Пора переодеваться к  обеду.  Мы,  знаете,  тут  обходимся  без
церемоний, так что можете надеть чёрный галстук. Да?
   Вопрос был адресован к туманной фигуре.  Знакомое  покашливание  выявило,
кому она принадлежала.
   - С вашего разрешения, я хотел обратиться к  мистеру  Вустеру,  сэр.  Мне
необходимо передать ему сообщение от миссис Траверс. Миссис Траверс  просила
сказать вам, сэр, что она находится в голубой комнате и будет рада, если  вы
навестите её, как только освободитесь. Миссис Траверс  намерена  обсудить  с
вами дело чрезвычайной важности.
   В темноте я не видел лица Споуда, но фыркнул он достаточно убедительно.
   - Значит миссис Траверс уже приехала?
   - Да, сэр.
   - А теперь собирается обсудить  дело  чрезвычайной  важности  с  мистером
Вустером?
   - Да, сэр.
   - Ха! - воскликнул Споуд и скрылся во тьме, коротко рассмеявшись.
   Я поднялся со скамейки.
   - Дживз,  -  сказал  я,  -  приготовься  шевелить  мозгами.  Будешь  моим
советником. Скоро тут заварится такая каша, что небу станет жарко.

   ГЛАВА 5
   Я надел нижнее бельё и нырнул в рубашку.
   - Ну, Дживз? - спросил я. - Что скажешь?
   По дороге домой я вкратце изложил ему суть событий, чтобы он как  следует
их обмозговал и нашёл решение  проблемы,  пока  я  быстренько  приму  ванну.
Сейчас я смотрел на него с надеждой во взоре, как  тюлень  на  смотрителя  в
ожидании рыбы.
   - Ты что-нибудь придумал, Дживз?
   - Мне очень жаль, сэр, но пока ещё нет.
   - Как, совсем ничего?
   - Боюсь, что нет, сэр.
   Я глухо застонал и влез в брюки. Я уже привык к мысли о том,  что  стоило
мне попасть в беду, сметливый малый сразу предлагал шикарный  план,  как  из
неё выпутаться, и, по правде говоря, я и представить себе  не  мог,  что  на
этот раз он вдруг даст осечку. Сами понимаете, удар был страшным,  и  хотите
верьте, хотите нет,  я  стал  натягивать  носки  дрожащими  руками.  У  меня
возникло такое ощущение, что и моё тело, и мои мозги  оцепенели,  словно  их
пару дней назад засунули в холодильник и забыли разморозить.
   - Послушай, Дживз, - сказал  я,  -  а,  может,  ты  не  уяснил  до  конца
сценарий? Я ведь торопился поработать мочалкой,  так  что  успел  рассказать
тебе о событиях лишь в общих чертах. Давай сделаем,  как  в  детективах.  Ты
любишь детективы, Дживз?
   - Не очень, сэр.
   - Ну, там всегда говорится  о  сыщиках,  которые  запутываются  до  такой
степени, что  не  могут  обойтись  без  листа  бумаги,  где  они  записывают
подозреваемых, время, алиби, улики, ну и  всё  такое  прочее.  Мы  тоже  так
попробуем. Бери бумагу и карандаш, Дживз, сейчас разберёмся что к чему.  Для
начала напиши заглавными буквами "Вустер, Б. - Положение дел". Готов?
   - Да, сэр.
   - Хорошо. Теперь, дальше. Пункт первый: если я не умыкну и не отдам  тёте
Делии серебряную корову, не видать мне  больше  стряпни  Анатоля  как  своих
ушей.
   - Да, сэр.
   - Переходим к пункту второму: если я умыкну серебряную корову и отдам  её
тёте Делии, Споуд сделает из меня отбивную.
   - Да, сэр.
   - Пункт третий, самый страшный: если я умыкну серебряную корову  и  отдам
её тёте Делии, а не Гарольду Пинкеру,  помимо  того,  что  из  меня  сделают
вышеуказанную отбивную, Стефи вручит записную  книжку  Гусика  сэру  Уаткину
Бассету. А нам с тобой прекрасно известно, что произойдёт в этом случае. Ну,
вот. Таков расклад. Ты всё записал?
   - Да, сэр. Должен признаться, положение ваших дел весьма неблагоприятное.
   Я бросил на него один из своих взглядов, сами знаете какой.
   -  Дживз,  -  сказал  я,  -  не   испытывай   моего   терпения.   "Весьма
неблагоприятное", пропади всё пропадом! О ком  ты  мне  давеча  рассказывал,
помнишь, на чью голову свалились все печали мира?
   - О Моне Лизе, сэр.
   - Так вот, если б я сейчас встретил Мону Лизу,  я  пожал  бы  ей  руку  и
заверил бы, что прекрасно её понимаю. Ты видишь перед  собой,  Дживз,  жабу,
раздавленную колесом телеги.
   - Да, сэр. Возможно, брюки следует поддернуть на дюйм, сэр, чтобы складка
над подъёмом ботинка создавала эффект небрежного  изящества.  Тут  необходим
очень тонкий расчет, сэр.
   - Вот так?
   - Восхитительно, сэр.
   Я вздохнул.
   - В жизни бывают минуты, Дживз, когда я невольно спрашиваю  себя:  "Какое
значение имеют брюки?"
   - Это у вас пройдёт, сэр.
   - С какой стати? Если даже ты не можешь мне помочь, значит наступил конец
света. Впрочем, - продолжал я с надеждой в голосе, - может у тебя просто  не
было времени, чтобы поломать голову  над  моей  проблемой?  Пока  я  обедаю,
Дживз, исследуй её со всех сторон, так сказать, вдоль и  поперёк.  Возможно,
на тебя снизойдёт вдохновение. Кстати, вдохновение действительно  снисходит?
Как молния или ещё что-нибудь?
   - Да, сэр. Известно, что математик Архимед, принимая ванну однажды утром,
открыл закон, позднее названный его именем.
   - Ну вот, а я что говорю? И ведь наверняка звёзд с неба не хватал. Я имею
в виду, тебе он и в подмётки не годился.
   - Его считали весьма одарённым человеком, сэр. Когда  он  погиб  от  руки
простого солдата, это вызвало всеобщее сожаление.
   - Да, не повезло бедолаге. Тем не менее, все мы смертны, что?
   - Совершенно справедливо, сэр.
   Я  задумчиво  закурил  сигарету,  и  благо  мне  было  не  до   Архимеда,
переключился на свои  неприятности,  в  которые  втянула  меня  бессовестная
Стефи.
   - Знаешь, Дживз, - после непродолжительного молчания произнёс я,  -  если
разобраться, это уму непостижимо, почему  особы  противоположного  пола  всё
время из кожи вон лезут, чтобы как-нибудь мне напакостить.  Помнишь  Роберту
Уикхэм и палку со штопальной иглой на конце?
   - Да, сэр.
   - А Глэйдис-как-там-дальше, которая засунула своего дружка  со  сломанной
ногой в мою постель?
   - Да, сэр.
   - А Полину Стоунер, проникшую ко мне ночью в купальном костюме?
   - Да, сэр.
   -  Ну  и  пол!  Ну  и  пол,  Дживз!  Но  ни  одна  из  его   смертоносных
представительниц даже рядом не лежала со  Стефи.  Как  звали  того  типа,  -
"Берегитесь!", - чьё имя вело всех остальных? У него ещё вроде бы был ангел.
   - Абу бен Адем, сэр.
   - Вылитый Стефи. У меня слов не хватает, чтобы сказать,  кто  она  такая.
Да, Дживз?
   - Я лишь хотел спросить вас, сэр, во время  вашей  беседы  с  мисс  Бинг,
когда  она  пригрозила  отдать  записную  книжку  мистера  Финк-Ноттля  сэру
Уаткину, не увидели ли вы случайно озорного огонька в её глазах?
   - Ты имеешь в виду, жульнического, чтобы показать,  она  вроде  как  меня
стращает? Даже не мечтай, Дживз. Уверяю  тебя,  я  перевидал  кучу  глаз,  в
которых не горели огоньки, но  такого  отсутствия  огоньков,  как  в  глазах
Стефи, мне ещё наблюдать не приходилось. Она не шутила.  Она  говорила,  что
думала.  Более  того,  она  прекрасно  понимала,  что  совершает   поступок,
непозволительный даже для женщины, но ей было на это  глубоко  наплевать.  К
несчастью, эмансипация закончилась тем,  что  особы  слабого  пола  задирают
теперь перед всеми носы и делают гадости, глазом не моргнув, и  не  опасаясь
никаких последствий. Во времена королевы Виктории этот номер у них не прошёл
бы. Принц-консорт наверняка сказал бы пару ласковых такой девице, как Стефи,
что?
   - Я вполне допускаю, Его королевское высочество не одобрил  бы  поведения
мисс Бинг.
   - Он перегнул бы её через колено и отхлестал бы домашним тапочком, прежде
чем она рот успела бы открыть. Кстати, я бы не удивился, если  бы  он  точно
так же поступил с тётей Делией. И,  раз  уж  мы  заговорили  о  тёте  Делии,
наверное, мне пора навестить старушку.
   - Судя по нетерпению, проявленному миссис Траверс, сэр, она срочно хотела
с вами поговорить.
   - Тут наши желания не совпали. По правде говоря, Дживз, я отнюдь не жажду
попасть на этот seanse.
   - Нет, сэр?
   - Нет, Дживз. Видишь ли, прямо перед чаепитием я  послал  ей  телеграмму,
где указал, что не собираюсь умыкать никаких коров, а тётя  Делия  наверняка
уехала из Лондона задолго  до  того,  как  получила  моё  сообщение.  Короче
говоря, она уверена,  что  её  племянник  вкалывает  как  бобр  на  запруде,
стараясь ей угодить, и теперь мне придётся как-нибудь помягче сообщить,  что
наша сделка расторгнута. Тёте Делии это не понравится, Дживз, и не стану  от
тебя скрывать, чем больше я думаю о предстоящем мне разговоре,  тем  быстрее
душа у меня уходит в пятки.
   - Если позволите  предложить  вам,  сэр...  разумеется,  это  всего  лишь
полумера,   но   по   имеющимся   наблюдениям   вечерний   туалет,    строго
соответствующий этикету, в трудные минуты сильно поднимает дух.
   - Считаешь, мне надо надеть белый галстук? Споуд говорил, черный.
   - Я думаю, крайняя  необходимость  оправдывает  некоторое  отклонение  от
правил дома, сэр.
   - Может, ты прав.
   И, естественно, Дживз оказался прав. В тонкостях  психологии  он  плавает
как рыба в воде и никогда не ошибается. Не успел я облачиться, так  сказать,
в парадную форму, как мгновенно почувствовал уверенность в  себе.  Моя  душа
вернулась из пяток куда ей  полагалось,  в  моих  глазах  появился  стальной
блеск, а сердце радостно забилось в груди, словно его подкачали велосипедным
насосом. Я смотрел в зеркало, любуясь происшедшими во мне переменами,  нежно
поглаживая узел галстука и размышляя, как я цыкну на тётю  Делию,  если  она
вздумает буянить, когда дверь отворилась и в комнату вошёл Гусик.

   * * *
   Как только я увидел этого  очкарика  лапчатого,  меня  захлестнула  волна
сострадания, потому что он, совершенно очевидно, не был  в  курсе  последних
событий. Поведение придурка яснее ясного говорило, что Стефи не сочла нужным
посвятить его в свои планы. Короче говоря, он был  бодр  и  весел,  и  мы  с
Дживзом многозначительно переглянулись. "Ничего-то он не  знает",  -  сказал
мой взгляд, и взгляд Дживза сказал то же самое.
   - Салют! - радостно воскликнул Гусик. - Салют! Привет, Дживз!
   - Добрый вечер, сэр.
   - Ну, Берти, что новенького? Видел Стефи?
   Волна состр. нахлынула на меня с новой силой.  В  глубине  своей  души  я
тяжело вздохнул. Сами понимаете, мне предстояло отправить  старого  друга  в
нокаут, и эта прискорбная обязанность смущала меня, дальше некуда.
   Тем не менее, неприятности надо встречать мужественно, лицом  к  лицу.  Я
имею в виду, иногда бывает не обойтись без хирургического вмешательства.
   - Да, - сказал я. - Да, видел. Дживз, у нас имеется бренди?
   - Нет, сэр.
   - Ты не смог бы где-нибудь раздобыть рюмку-другую?
   - Вне всяких сомнений, сэр.
   - Ну, тогда тащи сюда полный бокал.
   - Слушаюсь, сэр.
   Он  растаял  в  воздухе,  а  Гусик  уставился  на  меня  с   неподдельным
изумлением.
   - С ума сошёл? Неужели ты собираешься пить бренди перед обедом?
   - Естественно, нет. Я заказал бренди для тебя, о мой  страдающий  друг  и
великомученик перед распятием на кресте.
   - Я не пью спиртного.
   - Могу поспорить, что выпьешь и  попросишь  добавки.  Присядь,  Гусик,  и
давай поболтаем о том, о сём.
   И, поместив его в удобное  кресло,  я  принялся  рассуждать  о  погоде  и
урожаях. Мне  не  хотелось  его  ошарашивать,  пока  восстанавливающая  силы
жидкость не окажется у меня под рукой. Я  молол  всякую  чушь,  одновременно
пытаясь своей болтовнёй подготовить его к самому худшему, и  вскоре  обратил
внимание, что он как-то странно на меня смотрит.
   - Берти, по-моему, ты в стельку пьян.
   - Ничего подобного.
   - Тогда зачем ты несёшь околесицу?
   - Просто тяну время и жду Дживза. Ах, вот и он. Спасибо, Дживз.
   Я взял из рук Дживза бокал, наполненный до краёв, и нежно  вложил  его  в
пальцы Гусика.
   - Мне кажется, Дживз, тебе следует сходить к тёте Делии и  объяснить  ей,
что по независящим от меня обстоятельствам я не смогу к ней  присоединиться.
Некоторое время я буду занят.
   - Слушаюсь, сэр.
   Я повернулся к Гусику, который стал похож на изумлённого палтуса.
   - Гусик, - сказал я, - пей бренди и слушай. Боюсь, у меня для тебя плохие
новости. Я имею в виду записную книжку.
   - Записную книжку?
   - Да.
   - Ты имеешь в виду, у Стефи её нет?
   - В том-то всё и дело. Твоя книжка у Стефи, но она собирается вручить  её
папаше Бассету.
   Я не сомневался, что от моего сообщения Гусик подпрыгнет до  потолка,  но
не учёл, что в руках у него всё ещё был полный бокал.  Когда  он  взлетел  с
кресла, бодрящая жидкость брызнула во все стороны, и в комнате запахло как в
пивном баре субботним вечером.
   - Что?!
   - Увы! Ничего не попишешь.
   - Но... Боже великий!
   - Да.
   - Послушай, а ты не шутишь?
   - Нет.
   - Но почему?
   - У неё есть на то свои причины.
   - Она просто не понимает, что произойдет.
   - Не бойся, она прекрасно всё понимает.
   - Мне конец!
   - Само собой.
   - О, господи!
   Недаром говорят, что когда Вустеров припирают  к  стенке,  они  действуют
решительно и хладнокровно. Я ощутил в себе ледяное  спокойствие  и  потрепал
бедолагу по плечу.
   - Мужайся, Гусик! Вспомни Архимеда.
   - Зачем?
   - Он погиб от руки простого солдата.
   - Что с того?
   - Ну, вряд ли ему это было приятно, и тем не менее он, несомненно, умер с
улыбкой на устах.
   Моё бесстрашное поведение оказало на него самое благоприятное действие, и
он немного успокоился, хотя, не скрою, оба мы в тот момент слегка напоминали
двух французских аристократов, ожидающих свидания с гильотиной.
   - Когда она тебе об этом сказала?
   - Совсем недавно, на аллее.
   - И она говорила вполне серьёзно?
   - Да.
   - Скажи, ты случайно не заметил...
   - Озорного огонька в её глазах? Нет. Никаких огоньков.
   - Неужели ей никак нельзя помешать?
   Я, конечно, предвидел, что рано или поздно он задаст этот вопрос, но  всё
равно расстроился. По правде говоря, мне вовсе не хотелось тратить время  на
бессмысленные споры.
   - Можно. Она говорит, что откажется от своего ужасного  замысла,  если  я
украду у старикашки Бассета серебряный кувшинчик для сливок.
   - Ты имеешь в виду серебряную корову, которой он хвастался нам  вчера  за
обедом?
   - Её самую.
   - Но зачем?
   Я объяснил ему положение дел. Он слушал  меня  внимательно,  и  с  каждой
минутой его лицо светлело всё больше.
   - Теперь понял. Совсем другое дело! А я-то ломал себе  голову,  зачем  ей
это понадобилось. Её поведение казалось мне необъяснимым.  Слава  богу,  всё
стало на свои места. Полный порядок.
   Мне жутко не хотелось развеивать его мечты, но выхода меня не было.
   - Не совсем. Я не собираюсь воровать никаких коров.
   - Что?! Это ещё почему?
   - Потому что, как сказал Родерик Споуд, если корова исчезнет, он  сделает
из меня отбивную.
   - При чем здесь Родерик Споуд?
   - Он  рьяно  взялся  отстаивать  интересы  этой  коровы.  Несомненно,  из
уважения к старикашке Бассету.
   - Гм-м-м. Ну, вряд ли ты боишься Родерика Споуда.
   - Ещё как боюсь.
   - Глупости! Я тебя лучше знаю.
   - Нет, не знаешь.
   Он зашагал взад и вперёд по комнате.
   - Но, Берти, такие, как Споуд, вовсе не страшны. Гора  мяса  и  мускулов.
Наверняка он с трудом передвигает ноги. Ему никогда не удастся тебя поймать.
   - Я не собираюсь состязаться с ним в спринте.
   - К тому же тебе вовсе не обязательно здесь оставаться. Ты можешь  уехать
сразу, как сделаешь дело. Пошли Стефиному викарию  записку,  чтобы  он  ждал
тебя, начиная с полуночи, и действуй. Допустим, кража коровы займёт  у  тебя
от  пятнадцати  минут  до  получаса,  пусть  даже  сорок   минут,   учитывая
непредвиденные  обстоятельства.  Смотри,  как  здорово  всё  получается.   В
двенадцать сорок ты отдаёшь корову викарию, в двенадцать сорок пять садишься
в машину и в двенадцать пятьдесят мчишь по дороге в Лондон,  удовлетворённый
прекрасно выполненной работой. Не понимаю, чего ты беспокоишься. Твоя задача
до смешного проста.
   - Тем не менее...
   - Ты отказываешься?
   - Да.
   Он подошёл  к  камину,  взял  с  полки  фарфоровую  статуэтку,  отдалённо
напоминавшую пастушку, и принялся вертеть её в руках.
   - И это говорит Берти Вустер?
   - Он самый.
   - Берти Вустер, которым я так восхищался в  школе,  мальчик  по  прозвищу
"Сорвиголова Берти"?
   - Ты не ошибся.
   - Ну, тогда говорить больше не о чем.
   - Вот именно.
   - У нас остается один выход: забрать записную книжку у мисс Бинг.
   - Каким образом?
   Он нахмурился. Затем его  маленькие  серые  клеточки,  видимо,  пришли  в
движение.
   - Я понял. Слушай меня внимательно. Ведь эта книжка много для неё значит,
верно?
   - Верно.
   - А раз так, Стефи наверняка с ней не расстаётся и носит с собой,  как  в
своё время носил я.
   - Должно быть, ты прав.
   - Подумай, куда девушка может спрятать маленькую записную книжку?  Скорее
всего, в резинку чулка. Что ж, дело ясное.
   - В каком смысле "дело ясное"?
   - Неужели не понимаешь, к чему я клоню?
   - Нет.
   - Ладно, слушай. Ты запросто сможешь завести  с  ней  разговор  о  всякой
всячине, а затем... ну, сам понимаешь... вроде как шутливо обнять и...
   Я резко его прервал. Существуют границы, которые мы, Вустеры, никогда  не
нарушаем.
   - Гусик, ты предлагаешь мне ощупать Стефины ноги?
   - Да.
   - Ни за что на свете!
   - Почему?
   - Давай не будем углубляться. Хватит с тебя того, что на меня  можешь  не
рассчитывать.
   Он бросил на меня взгляд, полный немого укора, - должно быть, так смотрел
на него умирающий тритон, которому он забыл сменить воду в аквариуме.
   - Да, ты здорово опустился. Совсем не похож на того мальчика, с которым я
учился в школе. Ни пыла. Ни жара. Ни изюминки. Алкоголь тебя доконал.
   Он глубоко вздохнул, уронил пастушку, разбившуюся вдребезги, и мы пошли к
двери. Когда я её открыл, Гусик бросил на меня ещё один взгляд.
   - Надеюсь, ты не собираешься появиться за столом в таком  виде?  С  какой
стати ты нацепил белый галстук?
   - Дживз порекомендовал его для поднятия духа.
   -  Ты  будешь  выглядеть  последним  идиотом.  Папаша  Бассет  обедает  в
прокуренном, засаленном бархатном пиджаке с пятнами  супа  на  лацканах.  Не
валяй дурака.
   В чем-то, конечно, Гусик был прав. Никому не хочется быть белой  вороной.
Я решил рискнуть своим духом, вернулся к туалетному столику,  и  едва  успел
перевязать галстук, как снизу  из  гостиной  послышался  громкий,  радостный
девичий  голос,  певший  под  аккомпанемент  рояля  нечто  вроде  английской
народной песни. Ну, сами знаете, "тра-ля-ля, тра-ля-ля", и всё такое.
   При первых  звуках,  нарушивших  тишину  и  покой,  стекла  очков  Гусика
засверкали как люстры, словно чаша его терпения переполнилась.
   - Стефани Бинг, - с горечью сказал он. - Она ещё смеет петь!
   И, громко фыркнув,  придурок  выскочил  из  комнаты,  а  я  повернулся  к
зеркалу,   намереваясь   поправить   чёрный   галстук,   когда   в    дверях
материализовался Дживз.
   - Миссис Траверс, сэр, - доложил он.

   * * *
   Хотите верьте, хотите  нет,  я  невольно  воскликнул:  "О,  господи!"  Я,
конечно, понимал, что после слов  Дживза  появится  тётя  Делия  собственной
персоной, но бедолага, который вышел прогуляться и неожиданно увидел, как  с
аэроплана над его головой падает бомба, тоже понимает,  что  сейчас  она  на
него свалится, однако ему от этого не легче.
   С первого взгляда мне стало ясно, что моя  ближайшая  и  дражайшая  не  в
своей тарелке, точнее, в растрёпанных чувствах, если так можно выразиться, и
я поторопился как можно  любезнее  усадить  её  в  кресло  и  принести  свои
извинения.
   - Ради бога, прости, дорогой мой предок, - сказал я, - что не смог  зайти
к тебе по  первому  зову.  Мы  с  Гусиком  Финк-Ноттлем  обсуждали  проблему
чрезвычайной важности, касающуюся нас обоих. С тех пор, как мы  в  последний
раз виделись, мои  дела  несколько  запутались.  Вернее,  последние  события
совсем меня доконали. Можно даже сказать,  передо  мной  распахнулись  врата
ада. Я не преувеличиваю, Дживз?
   - Нет, сэр.
   - Значит у тебя тоже неприятности? Не знаю, как  насчёт  твоих  последних
событий, а от последнего события в моей жизни хочется  волком  выть.  Я  всё
бросила и примчалась сюда сломя голову, потому что если мы не примем срочных
мер, мой дом провалится в тартарары.
   По правде говоря, я подумал, что даже Моне Лизе вряд ли  приходилось  так
несладко. Я имею в виду, несчастья навалились на меня одно за  другим,  если
вы меня понимаете.
   - В чём дело? - спросил я. - Что стряслось?
   Она несколько раз открыла рот, явно задыхаясь,  затем  выдавила  из  себя
одно слово:
   - Анатоль!
   - Анатоль? - Я успокаивающе сжал ей руку.  -  Рассказывайте,  больная,  -
шутливо произнёс я.  На  что  вы,  собственно,  жалуетесь?  В  каком  смысле
"Анатоль"?
   - Если мы ничего не придумаем, я его потеряю.
   Казалось, сердце замерло у меня в груди.
   - Потеряешь?
   - Как пить дать.
   - Даже после того, как ты удвоила ему жалованье?
   - Даже после того, как я удвоила ему жалованье.  Послушай,  Берти.  Перед
тем как я уехала из Бринкли, Тому пришло письмо  от  сэра  Уаткина  Бассета.
Когда я говорю "перед тем, как я уехала", я имею в виду, что уехала я именно
из-за этого письма. Знаешь, что в нём было?
   - Что?
   - Предложение поменять кувшинчик для сливок на Анатоля. Более  того,  Том
обдумывает, как ему поступить!
   Глаза у меня полезли на лоб.
   - Что? Невыразимо!
   - Невообразимо, сэр.
   - Спасибо, Дживз. Невообразимо! Никогда такому не  поверю.  Дядя  Том  не
согласится, хоть режь его на кусочки.
   - Да ну? Хорошо же ты его знаешь! Помнишь  Поумроя,  дворецкого,  который
служил у нас до Сеппингза?
   - Конечно, помню. Разве его можно забыть?
   - Сокровище.
   - Жемчужина среди дворецких. Я так и не понял, зачем вы допустили,  чтобы
он от вас ушёл.
   - Том обменял его у Бессингтон-Коупса на серебряную  овальную  чашку  для
шоколада на трёх изогнутых ножках.
   Я попытался побороть охватившее меня отчаяние.
   - Но ведь старый  дурень...  я  хочу  сказать,  дядя  Том,  не  настолько
свихнулся, чтобы избавиться от Анатоля, как от ненужного хлама?
   - Настолько.
   Она заёрзала в кресле, встала и подошла к  камину.  Я  понял,  для  того,
чтобы успокоиться, грубо говоря,  дать  выход  своим  чувствам,  тёте  Делии
необходимо было  что-нибудь  расколошматить,  -  то,  что  Дживз  назвал  бы
полумерой,   -   и   любезно   указал   ей   на    терракотовую    статуэтку
коленопреклонённого  младенца  Самуила.   Она   коротко   кивнула   в   знак
благодарности и с размаху швырнула Самуилом в противоположную стену.
   - Говорю тебе, Берти, спятивший собиратель старины родную  мать  продаст,
чтобы пополнить свою коллекцию недостающим  предметом.  Когда  Том  дал  мне
почитать письмо, он сказал, что с удовольствием содрал бы с Бассета  кожу  и
сварил бы в кипящем масле, но, к сожалению, не  видит  другого  выхода,  как
согласиться на его условия. Я с трудом уговорила его  подождать  с  ответом,
объяснив, что ты специально отправился в Тотли-Тауэр, чтобы добыть для  него
корову и передать её мне не позднее завтрашнего дня. Как твои успехи, Берти?
Дела идут? Ты уже составил план действий?  Когда  ты  её  свистнешь?  Нельзя
терять времени. Каждая минута на счету.
   Я почувствовал, как кости в моём теле потихонечку начали  превращаться  в
желе. Пришла пора разбить надежды тёти Делии, и мне хотелось надеяться,  что
битьём надежд дело ограничится. Моя тётушка - мощная старушенция, особенно в
гневе, а перед моими глазами лежало то, что совсем  недавно  было  младенцем
Самуилом.
   - Только что собирался поговорить с тобой на эту  тему,  -  сказал  я.  -
Дживз, у тебя сохранился документ, который мы составили?
   - Вот он, сэр.
   - Спасибо, Дживз. Мне кажется, тебе следует сходить за очередной  порцией
бренди.
   - Слушаюсь, сэр.
   Он удалился, а я протянул тёте Делии лист бумаги и попросил прочитать как
можно внимательнее. Она скосила глаз на текст.
   - Это ещё что?
   - Сейчас поймёшь. Обрати внимание на заглавие: "Вустер,  Б.  -  Положение
дел". Этими словами  всё  сказано.  Далее  говорится,  -  тут  я  попятился,
приготовившись увернуться от какого-нибудь тяжёлого предмета, - почему я,  к
глубочайшему моему сожалению, не могу стащить корову у старикашки Бассета.
   - Что?!
   - Я послал тебе телеграмму сегодня днем, где изложил все  факты,  но  ты,
конечно, её не получила.
   Она  умоляюще  на  меня  посмотрела  -  так  нежная   мать   смотрит   на
ребенка-дебила, совершившего нечто выходящее за рамки обычного идиотизма.
   - Но, Берти, мой мальчик, разве ты  не  понял,  что  мы  теряем  Анатоля?
Может, ты меня не расслышал? Может, я плохо объяснила?
   - Нет, нет, что ты.
   - Тогда, скажи, ты сошёл с ума? Я понимаю, сходить тебе не с чего, но...
   Я поднял руку, не дав своей драж. и ближ. Закончить фразы.
   - Позволь мне изложить суть дела. Если помнишь, я говорил, что  последние
события совсем меня  доконали.  Знай  же,  сэру  Уаткину  Бассету  прекрасно
известно, что я приехал сюда специально, чтобы умыкнуть у него корову, и  он
зорко следит за каждым моим шагом. Более того, он рассказал обо мне  и  моих
планах своему дружку, Споуду. Возможно, ты видела Споуда, когда  приехала  в
Тотли?
   - Ты имеешь в виду верзилу, похожего на шкаф?
   - Лично я назвал бы его великаном, похожим на  колокольню,  но  не  стану
спорить. Итак, как я упомянул, сэр Уаткин рассказал Споуду о моих планах,  и
я  слышал  из  собственных  уст  последнего,  что  если  серебряная   корова
неожиданно исчезнет, он сделает из меня отбивную. Вот почему я бессилен.
   После моих слов наступило довольно продолжительное молчание. Я видел, что
тётя Делия переваривает полученную от меня информацию и с  большой  неохотой
приходит к выводу, что Бертрам не из простого каприза бросил её на  произвол
судьбы. Она явно поняла, что он стоит на краю пропасти и, если не  ошибаюсь,
содрогнулась при мысли о грозящей ему опасности.
   Вообще-то у моей тётушки, когда я был мальчиком, и даже юношей,  вошло  в
привычку отвешивать мне подзатыльники всякий раз, когда она считала,  что  я
того заслуживаю, - а считала она так довольно часто, - и хотя сейчас я  стал
взрослым, мне никак было не избавиться от ощущения, что у неё руки  чесались
вспомнить  молодость  (мою,  разумеется).  Впрочем,   под   подзатыльниковой
оболочкой тёти Делии билось нежное сердце, и  любовь  к  Бертраму,  я  точно
знаю, пустила глубокие корни в её душе. Тётя Делия никогда не  пожелала  бы,
чтобы её племяннику выбили глаз или свернули шею на сторону.
   - Понятно, - сказал она после долгого раздумья. - Да, тяжёлый случай.
   - Тяжелее не придумаешь. Если ты назовешь данную ситуацию impasse,  я  не
стану возражать.
   - Так и сказал, что сделает из тебя отбивную?
   - Слово в слово. И на всякий случай повторил ещё раз.
   - Ну, мне вовсе не хочется, чтобы тебя разделали под орех. Ты не в  силах
тягаться с этой гориллой. Пикнуть не успеешь, как от тебя мокрого  места  не
останется. Оторвет тебе руки-ноги, а кусочки разбросает по ветру.
   Я поморщился.
   - Не рано ли ты меня хоронишь, о моя плоть и кровь?
   - Ты уверен, что он говорил серьёзно?
   - Вполне.
   - Тебе не показалось, он просто тебя запугивает?
   Я печально улыбнулся.
   - Понимаю, к чему ты клонишь, тётя Делия, - сказал я. - Через  минуту  ты
спросишь, не было ли озорного огонька в его глазах.  Уверяю  тебя,  когда  в
нашей с ним беседе Споуд заявил, что сделает из меня  отбивную,  он  имел  в
виду, что сделает из меня именно отбивную, а не что-нибудь другое.
   - Ну, тогда дела наши плохи. Если, конечно, Дживз не сможет нам помочь, -
сказал она, с надеждой глядя на услужливого малого, который вплыл в  комнату
с бокалом бренди на подносе. Должен признаться, появился  Дживз  вовремя.  Я
даже не понял, почему он так задержался. - Мы  беседуем  о  мистере  Споуде,
Дживз.
   - Да, мадам?
   - Мы с Дживзом уже обсуждали, как избавиться от Споуда, -  мрачно  сказал
я, - и Дживз признался, что сбит с толку. Впервые его могучий ум оказался  в
затруднении и не смог найти ответа на поставленный вопрос.
   На лице тёти Делии, которая с наслаждением пила  бренди  и  слушала  меня
вполуха, появилось задумчивое выражение.
   - Знаешь, что мне пришло в голову? - спросила она.
   -  Выкладывай,  единокровная,  -  всё  ещё  мрачно  произнёс  я.  -  Могу
поспорить, ничего путного тебе в голову прийти не могло.
   - Как всегда ошибаешься. Если я права, мы снова возьмем бразды  правления
в свои руки. Я подумала, у вашего Споуда может  быть  какая-нибудь  страшная
тайна. Ты ничего не знаешь о Споуде, Дживз?
   - Нет, мадам.
   - В каком смысле "страшная тайна"?
   - Меня вдруг осенило. У каждого человека  есть  слабинка,  и  если  б  мы
узнали, где у Споуда, так сказать, ахиллесова пята, нам ничего не стоило  бы
держать его в узде. Он стал бы не опасен.  Помню,  в  молодости  я  случайно
увидела, как твой дядя Джордж целуется с моей гувернанткой. Ты не  поверишь,
как легко мне стало жить на свете, в особенности когда речь шла о том, чтобы
остаться  после  уроков  или  написать  сочинение  об  импорте  и   экспорте
Великобритании. Понимаешь, что я имею в виду? Допустим, нам станет известно,
что Споуд подстрелил лису или кого-нибудь ещё. Тебе не нравится моя идея?  -
спросила она, заметив, что я с сомнением поджал губы.
   - Вообще-то  мысль  не  плоха.  Но  её  осуществление  упирается  в  одну
маленькую деталь - ничего такого о Споуде мы не знаем.
   - Тут ты прав. - Она встала с кресла. - Считай,  я  размечталась.  Пойду,
смочу виски одеколоном, а то голова у меня разорвётся, как бомба.
   Дверь за тётей Делией закрылась, а я упал в кресло, где  она  только  что
сидела, и дрожащей рукой отер вспотевшее че.
   - Ну, кажется пронесло, - с облегчением сказал я. - Тётя Делия  перенесла
удар  куда  лучше,  чем  я  предполагал.  Всё-таки  охотничьи  клубы  славно
воспитывают своих дочерей. Она и виду не подала, что на  душе  у  неё  кошки
скребли, но бокал бренди прикончила, глазом не моргнув. Кстати, куда это  ты
запропастился, когда ушёл за  бренди?  Сенбернар-спасатель  справился  бы  с
задачей вдвое быстрее тебя.
   - Да, сэр. Приношу вам свои извинения. Меня задержал мистер Финк-Ноттль.
   Я задумался.
   - Знаешь,  Дживз,  а  ведь  тёте  Делии  действительно  пришла  в  голову
замечательная мысль. Я имею в  виду  насчёт  того,  чтобы,  если  так  можно
выразиться, накопать грязи на Споуда. Если б вдруг оказалось, что у  Споуда,
так сказать, рыльце в пуху, с ним  запросто  можно  было  бы  не  считаться.
Говоришь, тебе ничего о нём неизвестно?
   - Нет, сэр.
   - Да, скорее всего, он чист как стёклышко. С первого  взгляда  ясно,  что
среди типов, которые ходят по струнке и боятся на улице  плюнуть,  чтобы  не
нарушить закон, Родерик Споуд занимает одно из первых мест.  Боюсь,  сколько
грязи на него не копай, грязнее его мерзопакостных усов ничего  накопать  не
удастся, а так как он носит их с гордостью  и  не  скрывает  от  посторонних
взоров, видимо, человечество не имеет против них возражений,  потому  что  в
противном случае Споуд давно сбрил бы эту гадость.
   -  Совершенно  справедливо,  сэр.  Тем  не  менее,  есть  смысл  провести
небольшое расследование.
   - Да, но как?
   - Я подумал о "Юниорах Ганимеда",  сэр.  Это  клуб  на  Керзон-стрит  для
личных слуг джентльменов, членом которого я состою вот  уже  несколько  лет.
Мистер Споуд занимает достаточно высокое положение в обществе, и  его  слуга
наверняка тоже является членом нашего клуба,  а  следовательно,  он  сообщил
секретарю сведения для занесения в клубную книгу.
   - Что такое?
   - Согласно параграфу одиннадцатому Правил, при поступлении в клуб  каждый
обязан выдать полную информацию о своём господине. Это позволяет  не  только
коротать  вечера   за   весьма   интересным   чтением,   но   также   служит
предупреждением членам клуба, если бы они захотели  поступить  на  службу  к
джентльменам, в некотором роде далёким от идеала.
   От пришедшей мне  в  голову  мысли  я  вздрогнул.  По  правде  говоря,  я
вздрогнул, как никогда.
   - А что произошло при твоём поступлении?
   - Сэр?
   - Я имею в виду, ты им всё обо мне рассказал?
   - О, конечно, сэр.
   - Как, всё?! И о том, как меня пытался изловить Стоукер, а я вымазал лицо
и руки ваксой, чтобы он меня не узнал?
   - Да, сэр.
   - И о том, как я  возвращался  домой  после  вечеринки,  которую  устроил
Горилла Твистлтон, и принял фонарный столб за грабителя?
   - Да, сэр. Дождливыми вечерами члены клуба с удовольствием читают истории
с приключениями.
   - Вот как? Допустим, в один из дождливых  вечеров  их  прочтёт  моя  тётя
Агата? Об этом ты не подумал?
   - Вероятность того,  что  миссис  Спенсер  Грегсон  когда-нибудь  получит
доступ к записям в клубной книге, ничтожно мала, сэр.
   - Надеюсь, что так, хотя последние события под крышей дома, где мы сейчас
находимся, должны были показать  тебе,  что  женщины  с  лёгкостью  получают
доступ к самым секретным записям.
   Я погрузился в молчание, поражённый тем, что узнал, когда Дживз приоткрыл
мне завесу тайны, окружавшей "Юниоров Ганимеда", о существовании  которых  я
даже не подозревал. Естественно, я обратил внимание, что  по  вечерам  Дживз
частенько напяливает старенький котелок и  смывается  из  квартиры,  но  мне
всегда казалось, он уходит посидеть в  баре  или  поторчать  в  каком-нибудь
кабачке. Ни о каких клубах на Керзон-стрит я понятия не имел.
   Ещё меньше я имел понятия о том, что, если так  можно  выразиться,  самые
чудовищные "ляпы" Бертрама Вустера были занесены в какую-то книгу.  Всё  это
сильно попахивало Абу бен Адемом и ангелами, отмечающими, если я  не  путаю,
каждый его шаг, а меня такое положение вещей,  как  вы  сами  понимаете,  не
могло привести в восторг.
   Впрочем, тут ничего нельзя было поделать, поэтому я вернулся к тому,  что
констебль Оутс назвал бы проишшедшим ынцыдентом.
   - Так что же ты предлагаешь? Обратиться к секретарю клуба за  информацией
о Споуде?
   - Да, сэр.
   - Думаешь, он всё тебе выложит?
   - О, конечно, сэр.
   - Хочешь сказать,  он  раздаёт  важные  сведения,  исключительно  опасные
сведения, жуткие  сведения,  которые  могут  погубить  человека,  направо  и
налево, кому не попадя?
   - Только членам клуба, сэр.
   - Когда ты сможешь с ним связаться?
   - Я могу позвонить ему по телефону прямо сейчас, сэр.
   - Звони, Дживз, и если возможно, запиши звонок  на  счёт  Бассета.  И  не
волнуйся, когда девушка тебе скажет: "Три минуты". Продолжай говорить как ни
в чём не бывало. Сколько бы денег ты не  спалил,  объясни  своему  секр.,  и
объясни обстоятельно, что пришла пора каждому честному человеку выступить  в
защиту справедливости.
   -  Я  думаю,  сэр,  мне  удастся  его  убедить,  что   дело   не   терпит
отлагательств.
   - А если он заартачится, сошлись на меня.
   - Слушаюсь, сэр.
   И Дживз отправился действовать в защиту справедливости, но когда  он  был
уже в дверях, я его притормозил.
   - Кстати, Дживз, - спросил я, - ты говорил, что видел Гусика?
   - Да, сэр.
   - Он сообщил тебе какие-нибудь новости?
   - Да, сэр. Насколько я понял,  его  отношения  с  мисс  Бассет  прерваны.
Помолвка расторгнута, сэр.
   И он растворился в воздухе, а  я  подпрыгнул  на  три  фута.  Можете  мне
поверить, тяжело подпрыгнуть на три фута, когда сидишь в кресле, но мне  это
удалось.
   - Дживз! - взвыл я.
   Но его и след простыл.
   Снизу до меня внезапно донесся звук гонга, возвещавшего о начале обеда.

   ГЛАВА 6
   Я всегда вспоминаю тот обед с чувством  сожаления,  потому  что  душевные
муки, которые я испытывал, помешали мне оценить блюда,  вкушая  которые  при
более счастливых обстоятельствах, я получил бы истинное наслаждение. Как  бы
низко ни пал сэр Уаткин Бассет, своим гостям он устроил пиршество  богов,  и
несмотря на моё угнетённое состояние, мне уже через пять минут  стало  ясно,
что в душе его поварихи  горела  искра  божья.  От  первоклассного  супа  мы
перешли к таявшей во рту рыбе, а от таявшей во рту рыбы к колбаскам из дичи,
под которыми не стыдно было бы подписаться самому Анатолю. Прибавьте сюда же
спаржу, омлет с джемом и подрумяненные тосты с  сардинами,  и  вы  наверняка
поймёте, что тот обед мог дать любому другому обеду сто очков форы.
   Само собой, мне было не до еды. Как сказал один тип, лучше щипать  травку
с друзьями-приятелями, чем пировать с кем попало, а глядя на присутствующих,
включая Гусика и Медлин, которые сидели бок о бок, я никак не мог отделаться
от ощущения, что жую безвкусную бумагу.
   Сами знаете, как ведут себя в  компании  влюблённые  парочки.  Всё  время
наклоняются друг  к  другу  и  о  чём-то  шепчутся.  Хихикают  и  толкаются.
Перемигиваются и незаметно обнимаются. Лично я однажды своими глазами видел,
как женская половина duo кормила своего знакомого с вилки. С  Гусиком  же  и
Медлин явно происходило  неладное.  Он  был  бледен  как  полотно  и  сильно
смахивал на окоченевший труп, она сидела с  холодным,  гордым  и  отрешённым
видом. Оба они занимались тем, что катали хлебные катыши из крошек, и за всё
время, что я за ними наблюдал, не обмолвились ни словом. Ах нет, вру, как-то
он попросил передать соль, а она вручила ему перец, и он сказал:  "Я  просил
соль", а она ответила: "Правда?" и сунула ему горчицу.
   Не оставалось сомнений, Дживз,  как  всегда,  оказался  прав.  Влюблённые
разругались в пух и прах, и я  мучился  изо  всех  сил,  потому  что  данное
событие было не только трагичным, но ещё и загадочным. Сколько  я  не  ломал
себе голову, где тут собака зарыта, ничего путного я так и  не  придумал,  а
посему с нетерпением ждал конца обеда в надежде, что  когда  особы  женского
пола смоются, мы с Гусиком пропустим по стаканчику портвейна, и он  объяснит
мне, что к чему.
   Однако, к моему изумлению, Гусик, который  держал  дверь  открытой,  пока
дамы выходили из столовой, пулей вылетел вслед за последней из них и  исчез,
словно его и не было, оставив меня  наедине  с  хозяином  дома  и  Родериком
Споудом. А так как они сидели рядышком на  другом  конце  стола,  вполголоса
разговаривая друг с другом и время от времени бросая на меня  подозрительные
взгляды, как будто я был незваным гостем, напросившимся на обед, и  за  мной
нужен был глаз да глаз, чтобы не пропали вилки, я  тоже  вскоре  откланялся,
пробормотав, что мне необходимо сходить за портсигаром или чем-то ещё, точно
не помню. По правде говоря, я  решил  просто  побыть  в  своей  комнате,  не
сомневаясь, что рано или поздно  туда  зайдут  либо  Гусик,  либо  Дживз,  и
сообщат мне последние новости.
   Весёлый огонь полыхал в камине, и, чтобы убить время, я подвинул  к  огню
кресло и углубился в детективный роман, который привез из Лондона.  Благо  я
его перелистал, прежде чем купить, и знал, что в нём полно всяческих  веских
улик и кровавых убийств, вскоре я увлёкся и перестал  обращать  внимание  на
окружающее. Однако, не успел я войти во  вкус,  как  дверь  скрипнула,  и  в
комнату ввалился не кто иной, как Родерик Споуд.
   Честно признаться, я посмотрел на него с некоторым недоумением. Я имею  в
виду, кого-кого, а Споуда я никак не ожидал увидеть у себя  в  спальне,  тем
более, он пришёл явно не для того,  чтобы  извиниться  за  своё  безобразное
поведение на аллее, - когда наряду с угрозами в мой адрес он  позволил  себе
обозвать  меня  жалким,  ничтожным  червём,  -  или  попросить  прощенья  за
подозрительные взгляды, которые он бросал на меня  за  обеденным  столом.  В
таких вещах я, слава богу, разбираюсь.  Когда  человек  собирается  принести
извинения, он делает это очаровательно улыбаясь или смущённо ухмыляясь, а на
физиономии Споуда ни того, ни другого выражения в помине не было.
   По правде говоря, он выглядел даже более устрашающе, чем  обычно,  и  его
вид настолько мне не понравился, что я сам  изобразил  нечто  среднее  между
очаровательной улыбкой и смущённой ухмылкой. Вряд ли, конечно, такая  мелочь
могла  его  угомонить,  но  с  этим  верзилой  мелочами  тоже  не  следовало
пренебрегать.
   - А, это вы, Споуд, - дружелюбно произнёс я. - Заходите, не  стесняйтесь.
Чем могу?
   Не ответив ни слова, он подошёл к шкафу, резко распахнул обе его  дверцы,
сунул голову внутрь, затем повернулся и уставился на меня  со  знакомой  мне
неприязнью.
   - Я думал, там Финк-Ноттль.
   - Его там нет.
   - Вижу.
   - Вы ожидали найти Гусика в шкафу?
   - Да.
   - Правда?
   Наступило молчание.
   - Что-нибудь передать, если я случайно с ним встречусь?
   - Да. Передайте, что я сверну ему шею.
   - Свернёте шею?
   - Да. Вы глухой? Сверну шею.
   Я миролюбиво кивнул.
   - Понятно. Свернёте шею. А если он спросит, за что?
   - Он знает, за что. За  то,  что  он  мотылёк,  который  играет  женскими
сердцами, а затем выкидывает их, как старые перчатки.
   - Ладно, передам. - До сих пор я понятия  не  имел,  что  мотыльки  ведут
подобный образ жизни. Век живи, век учись. - Я имею в  виду,  передам,  если
увижу.
   - Благодарю вас.
   И он стремительно удалился, сильно хлопнув дверью, а я положил  книгу  на
колени и задумался над причудами истории, которая сама себя повторяла,  если
так можно выразиться. Я имею в виду, данная ситуация была точь-в-точь  такой
же, как несколько месяцев назад в Бринкли-корте, когда Тяпа Глоссоп ввалился
ко мне в комнату, преследуя ту же цель, которую сейчас поставил перед  собой
Родерик Споуд. Правда, Тяпа, если не ошибаюсь,  собирался  вывернуть  Гусика
наизнанку и заставить проглотить самого себя, в то  время  как  Споуд  хотел
свернуть ему шею, но для Гусика это не имело принципиального значения.
   Само собой, я понял, что произошло. Хотите верьте, хотите нет,  я  ожидал
подобного развития событий. Из моей памяти ещё не стёрся  рассказ  Гусика  о
том, как Споуд предупредил его о своём намерении переломать ему  все  кости,
если когда-нибудь он  обидит  Медлин  Бассет.  Несомненно,  Споуд  тщательно
расспросил её обо всём за чашечкой кофе и теперь  горел  желанием  выполнить
обещанное.
   Глупее всего, я до сих пор не имел ни  малейшего  представления,  что  же
такое могло случиться, хотя, судя по ярости Споуда, произошло нечто из  ряда
вон выходящее, и Гусик сделал очередную вопиющую глупость. Ситуация, как  вы
понимаете, хуже не придумаешь, и если б только я  мог  как-то  её  изменить,
можете не сомневаться, я не преминул бы вмешаться в развитие событий, но так
как я понятия не имел, в какие события надо вмешиваться, я  решил,  что  всё
должно идти своим чередом. С легким вздохом я уткнулся  в  книгу,  и  только
почувствовал, как по моей  коже  побежали  мурашки,  когда  загробный  голос
произнёс: "Послушай, Берти!", и я подскочил в кресле, задрожав как  осиновый
лист.
   По правде говоря, я подумал, что какое-то семейное привидение  пришло  по
мою  душу.  Всё  ещё  дрожа,  я  осторожно  оглянулся  и   увидел   Огастеса
Финк-Ноттля, вылезавшего из-под кровати.

   * * *
   Неожиданно обнаружив, что мой язык запутался в миндалинах, чуть  меня  не
удушив, на какое-то время я лишился дара речи и способен был  лишь  издавать
нечленораздельные звуки, глядя на  Гусика  вытаращенными  глазами.  Впрочем,
даже взгляда вытаращенными глазами было достаточно, чтобы  понять:  придурок
слышал нашу беседу со Споудом до последнего слова и прекрасно понимал,  что,
попадись он ему в руки, песенка его будет  спета.  Волосы  у  Гусика  стояли
дыбом, глаза бегали в разные стороны, нос дёргался. Примерно так же выглядел
бы кролик, со всех ног улепётывающий от лисицы, конечно, за тем исключением,
что у кролика не могло быть очков в роговой оправе.
   - Слава богу, пронесло, - пискнул он  дрожащим  голосом  и  направился  к
двери на негнущихся ногах. - Если не возражаешь, я  запру  дверь.  Он  может
вернуться. Ума не приложу, как ему не пришло в голову заглянуть под кровать?
Мне всегда казалось, диктаторы ничего не забывают.
   С некоторым трудом я выпутал язык из миндалин.
   - Кровати и диктаторы меня не волнуют.  Что  произошло  у  вас  с  Медлин
Бассет?
   Он поморщился.
   - Если не трудно, давай не обсуждать эту тему.
   - Нет, трудно. К  тому  же  это  единственная  тема,  которую  я  намерен
обсуждать. С какой стати она расторгла помолвку? Что ты опять натворил?
   Он снова поморщился, словно я отдавил ему больную мозоль.
   - Понимаешь, я не сделал Медлин ничего плохого. Всё дело в Стефани Бинг.
   - В Стефи?
   - Да!
   - Что плохого ты сделал Стефи?
   Он явно смутился.
   - Я... гм-м-м... по правде говоря... э-э-э... сейчас-то  я  понимаю,  что
совершил ошибку, но в тот момент... видишь ли...
   - Кончай мямлить.
   Он судорожно вздохнул и с трудом взял себя в руки.
   - Не знаю, помнишь ли ты, Берти, о чём мы разговаривали  перед  обедом...
ты ещё согласился, что записную книжку Стефи  должна  носить  с  собой...  я
тогда предположил, она, возможно, прячет  её  за  резинку  чулка...  мы  ещё
обсуждали...
   Всё поплыло у меня перед глазами. Я понял, на что он намекает.
   - Ты не?...
   - Вот именно.
   - Когда?
   Он снова смутился.
   - Как раз перед обедом. Если не  забыл,  она  пела  в  гостиной  народные
английские песни. Когда я спустился вниз, Стефи сидела за  пианино...  одна.
По крайней мере я решил, что она одна... и внезапно мне пришло в  голову,  у
меня появилась шикарная возможность... понимаешь, я  не  знал,  что  Медлин,
хоть её и не было видно, тоже находилась в гостиной. Она зашла  за  ширму  в
углу, чтобы достать ноты из сундука... и... ну, короче говоря, как раз когда
я... как бы это сказать?... как раз когда я  начал  действовать,  она  вышла
из-за ширмы... и... в общем, сам понимаешь ... я имею в виду, только вчера я
объяснялся с Медлин по поводу мушки в глазу, а  сегодня...  короче,  мне  не
удалось отговориться. Вот и всё. Ты умеешь связывать простыни, Берти?
   Честно признаться, я не совсем понял, как говорит  Дживз,  столь  резкого
поворота мысли.
   - Связывать простыни?
   - Пока вы со Споудом  разговаривали,  я  лежал  под  кроватью,  обдумывая
ситуацию, и понял, что у меня нет другого выхода,  как  связать  простыни  с
твоей кровати и спуститься по ним из окна. Я читал про такое в книгах и один
раз даже видел в кино. Затем я возьму твою машину и уеду  в  Лондон.  А  там
видно будет. Может, отправлюсь в Калифорнию.
   - В Калифорнию?
   - Она в семи тысячах миль отсюда. Вряд  ли  Споуд  последует  за  мной  в
Калифорнию.
   У меня отвалилась нижняя челюсть.
   - Надеюсь, ты не собираешься удрать?
   - Естественно, я собираюсь удрать.  Причём  немедленно.  Ты  слышал,  что
сказал Споуд?
   - Но ведь ты не боишься Споуда?
   - Ещё как боюсь.
   - Если не ошибаюсь,  ты  говорил,  он  гора  мышц  и  мяса,  и  с  трудом
передвигает ноги.
   - Говорил. Но тогда он собирался свернуть шею тебе.  Сейчас  мои  взгляды
переменились.
   - Послушай, Гусик, возьми себя в руки. Не можешь же ты просто так взять и
исчезнуть.
   - А что мне остается?
   - Ну, ты должен остаться и попробовать помириться с Медлин.  Ты  даже  не
пытался попросить у неё прощения.
   - Нет, пытался. За обедом, когда подали рыбу. Она заморозила  меня  своим
взглядом и принялась делать из хлебных крошек катыши.
   Я напряг свои мозги как никогда. Не могло такого быть,  чтобы  Вустер  не
выкрутился из любой передряги, и точно: не прошло полминуты, мне стало ясно,
как надо действовать.
   - Тебе необходимо вернуть свою записную книжку, - сказал  я.  -  Если  ты
покажешь её Медлин, и она прочтёт твою писанину, даже ей будет понятно,  что
ты полез под... э-э-э...  обыскивал  Стефи  с  самыми  чистыми,  непорочными
намерениями. Медлин осознает, что  твоё  поведение  было...  было...  так  и
вертится на кончике языка... актом отчаяния, вот. Она всё поймёт и простит.
   На какое-то мгновение стёкла его очков блеснули лучом надежды.
   - Это мысль, - согласился он. - Где-то ты прав,  Берти.  Идея  совсем  не
плоха.
   - Можешь не сомневаться, она сработает. Как говорится,  tout  comprendre,
c`est tout pardonner.
   Стёкла его очков погасли.
   - Но как мне вернуть мою книжку? Где она может быть?
   - У Стефи её точно нет?
   - По-моему, нет.  Сам  понимаешь,  при  сложившихся  обстоятельствах  мои
исследования были весьма поверхностными.
   - Тогда книжка, скорее всего, у неё в комнате.
   - То-то и оно. Не могу же я забраться к девушке в комнату.
   - Почему? Видишь книгу? Я читал  её,  пока  ты  торчал  под  диваном.  По
странному совпадению, - я сказал, совпадению, но возможно, это  знак  свыше,
посланный нам с определённой целью, - я как раз дошёл  до  того  места,  где
банда преступников обыскивает комнату девушки. Так что действуй,  Гусик.  Не
медли. Наверняка Стефи сейчас в гостиной и проторчит там не меньше часа.
   - Вообще-то, она ушла в деревню.  Приходской  священник  решил  прочитать
деревенским  матерям  лекцию  о  Святой  Земле  и   проиллюстрировать   своё
выступление цветными слайдами, а Стефи будет ему аккомпанировать на пианино.
И всё же... нет, Берти, не могу. Наверное,  ты  прав...  ты  даже  наверняка
прав... но я боюсь. А вдруг Споуд зайдёт и увидит меня в комнате Стефи?
   - Ну, знаешь! Вряд ли Споуд шляется по комнатам девушек.
   - Нет, не знаю. Нельзя строить планы, основываясь на столь легкомысленных
предложениях. Споуд ещё тот тип. Он может шляться где угодно.  Всё  кончено,
Берти. Моё сердце разбито, моё будущее мертво, и мне ничего не остаётся, как
смириться с неизбежным и начать связывать простыни. Помоги мне.
   - Мои простыни ты связывать не будешь. Даже не надейся.
   - Но, прах побери, моя жизнь в опасности!
   - А мне плевать. Я отказываюсь становиться соучастником твоего  позорного
бегства. Если  собираешься  улепётывать  без  оглядки,  на  меня  можешь  не
рассчитывать.
   - И это говорит Берти Вустер?
   - Тебе не надоело повторять одно и то же?
   - Нет, не надоело. Последний раз спрашиваю, Берти, ты одолжишь  мне  свои
простыни?
   - Ни за что.
   - Ну, тогда мне придётся куда-нибудь спрятаться,  а  на  рассвете  уехать
товарным поездом. Прощай, Берти. Я в тебе разочаровался.
   - Это я в тебе разочаровался. Ты жалкий трус. Кишка тонка остаться, что?
   - Я не трус. А что касается кишок, мне  вовсе  не  хочется,  чтобы  Споуд
начал выяснять, какого они у меня цвета.
   Он посмотрел на меня взглядом издыхающего тритона и  осторожно  приоткрыл
дверь. Повертев головой и убедившись, что путь споудободен,  он  выскользнул
из комнаты и был таков; а я, чем сидеть и мучиться, накручивая самого  себя,
вновь углубился в книгу.
   Прошло некоторое время, и неожиданно я ощутил рядом с  собой  присутствие
Дживза. Я не слышал как он вошёл, но, сами понимаете, в этом не было  ничего
удивительного. Моё подозрение, что невидимый малый перемещается из пункта  А
в пункт Б по воздуху, давно превратилось в уверенность.

   ГЛАВА 7
   Само собой, я не стану утверждать, что Дживз ухмылялся, но  лицо  у  него
было умиротворённое, и я внезапно вспомнил о том,  что  начисто  вылетело  у
меня из головы после омерзительной сцены с придурком Финк-Ноттлем, а именно:
последний раз, когда я видел Дживза, он отправился звонить  секретарю  клуба
"Юниоры Ганимеда". Я поспешно встал с кресла.  Насколько  я  знал  толкового
малого, он принёс мне добрые вести.
   - Ну, дозвонился секр-ю, Дживз?
   - Да, сэр. Мы только что закончили разговаривать.
   - Он тебе всё выложил?
   - Я получил полную информацию, сэр.
   - И у Споуда есть тайна?
   - Да, сэр.
   Я с чувством хлопнул себя по брючине.
   - Зря я сомневался в тёте Делии, Дживз. Тёти всегда знают, что говорят. У
них это называется интуицией. Рассказывай скорей, в чём там дело.
   - Боюсь, я не смогу удовлетворить ваше любопытство, сэр. Клубные правила,
касающиеся передачи задокументированной информации, необычайно строги.
   - Ты имеешь в виду, твой рот на замке?
   - Да, сэр.
   - Тогда какого ладана ты вообще звонил?
   - Мне запрещено сообщать  лишь  детали,  сэр,  но  я  имею  полное  право
поставить вас в известность, что вам с лёгкостью  удастся  удержать  мистера
Споуда от агрессивных поступков, если вы скажете  ему,  что  знаете  всё  об
Эйлали.
   - Эйлали?
   - Эйлали, сэр.
   - Думаешь, это его остановит?
   - Да, сэр.
   Я нахмурился. По правде  говоря,  полученная  информация  меня  особо  не
обнадёжила.
   - А ты не мог бы хоть намекнуть, о чём идёт речь, Дживз?
   - Нет, сэр. Если я позволю себе лишнее слово, вполне  возможно,  от  меня
потребуют написать заявление о выходе из клуба.
   - Ну, тогда, конечно. - Мне даже  думать  не  хотелось,  как  камердинеры
выстраиваются в две шеренги и проводят  Дживза  сквозь  строй,  обрывая  ему
пуговицы. - Тем не менее, ты уверен, что несколько  жалких  звуков  заставят
Споуда поджать хвост? Давай внесём ясность. Допустим, ты Споуд, и я  подхожу
к тебе и говорю: "Споуд, я всё знаю об Эйлали". Скажи, ты  тут  же  увянешь,
как цветок без поливки?
   - Да, сэр. Джентльмен, занимающий такое видное положение в обществе,  как
мистер  Споуд,  несомненно  не  захочет,  чтобы  имя  Эйлали  было   предано
гласности.
   Я решил немного попрактиковаться.  Подойдя  к  комоду,  я  сунул  руки  в
карманы и заявил:  "Споуд,  я  всё  знаю  об  Эйлали".  Затем  я  попробовал
произнести ту же фразу, вынув руки из карманов. Потом я сказал её  в  третий
раз,  скрестив  руки  на  груди.  Честно  признаться,  получалось   у   меня
неубедительно. Впрочем, я вовремя вспомнил, что Дживз никогда не  ошибается,
и сразу повеселел.
   - Ладно,  тебе  виднее,  Дживз.  Пойду,  успокою  Гусика,  пока  придурка
кондрашка не хватила от страха.
   - Сэр?
   - Ах да, конечно, ты ведь не  в  курсе,  верно?  Хочу  поставить  тебя  в
известность, Дживз, что с момента нашей последней встречи всё  перепуталось,
хуже не бывает. Ты знал, что Споуд любит Медлин Бассет чуть ли не с пелёнок?
   - Нет, сэр.
   - Ну вот. Счастье мисс Бассет  для  Споуда  превыше  всего,  и  когда  её
помолвка разлетелась вдребезги при сомнительных обстоятельствах, не делающих
чести особе мужского пола, за которого она  собиралась  замуж,  Споуд  решил
свернуть Гусику шею.
   - Вот как, сэр?
   - Двух мнений быть не может. Споуд только что был здесь и во всеуслышание
заявил о своём намерении, а Гусик в это время валялся  под  кроватью  и  всё
слышал. В результате придурок только  и  думает,  как  бы  ему  связать  мои
простыни, вылезти по ним из окна и умотать в Калифорнию. Сам  понимаешь,  мы
не можем этого допустить. Если он действительно удерёт,  тогда  мне  крышка.
Жизненно важно, чтобы Гусик остался и добился примирения со своей девицей.
   - Да, сэр.
   - Он не может добиться с ней примирения, если отчалит в Калифорнию.
   - Нет, сэр.
   - Поэтому первым делом я  хочу  его  разыскать,  хотя,  должен  заметить,
сделать это будет совсем не просто. На данном этапе своей  карьеры  бедолага
может находиться где угодно. Не удивлюсь, если он сидит на крыше и  пытается
превратиться в птичку.
   Мои худшие опасения подтвердились. Я обошёл весь дом,  но  Гусиком  нигде
даже не пахло. Тотли-Тауэр спрятал Огастеса Финк-Ноттля с концами. Я поискал
его ещё немного, затем плюнул на  это  дело,  вернулся  к  себе  и,  будь  я
проклят, если первое, что я увидел, войдя в комнату,  был  не  искомый  мной
придурок собственной персоной. Он стоял у моей кровати и связывал простыни.
   А благо стоял  он  спиной  к  двери,  и  на  полу  лежал  ковёр,  о  моём
присутствии ему ничего не было известно до тех пор, пока я не заговорил. Моё
"Эй!", произнесённое резким тоном, потому  что  я  терпеть  не  могу,  когда
посторонние копаются в моём постельном белье, заставило его подпрыгнуть чуть
ли не до потолка. У него даже губы посинели от страха.
   - Ох! - воскликнул он. - Я принял тебя за Споуда!
   На смену испугу пришло возмущение. Он бросил на меня уничтожающий взгляд.
Его  глаза  за  стёклами  очков  холодно  заблестели.  Он  стал   похож   на
раздражённого палтуса.
   - Чтоб тебе пусто было, Вустер. С какой стати ты подкрадываешься ко мне и
орёшь: "Эй!" дурным голосом? Меня чуть кондрашка не хватила.
   Сами понимаете, в долгу я не остался.
   - Чтоб ты на месте провалился, Финк-Ноттль. С какой стати ты портишь  моё
постельное белье, да ещё после того, как я  категорически  запретил  тебе  к
нему прикасаться? Можно подумать, у тебя своих простыней нет. Иди и связывай
их сколько тебе влезет.
   - По-твоему я сумасшедший? На моей кровати сидит Споуд.
   - Да ну?
   - Представь себе. Ждёт, когда  я  появлюсь.  К  счастью,  он  закашлялся,
прежде чем я успел войти в комнату.
   Я решил, пришла пора успокоить его мятущуюся душу.
   - Можешь больше не бояться Споуда, Гусик.
   - В каком это смысле я могу его больше не бояться? Выражайся яснее.
   - Яснее не бывает. Споуд qua гроза всего живого, если, конечно, qua здесь
подходит,  остался  в  далёком  прошлом.  Благодаря  блестяще   поставленной
секретной службе Дживза мне стала известна тайна Споуда, которую он не хочет
разглашать ни за какие коврижки.
   - Какая тайна?
   - Увы, тут ты меня подловил. Когда я сказал: "Мне  стала  известна  тайна
Споуда", я имел  в  виду,  она  стала  известна  Дживзу,  а  рот  Дживза,  к
несчастью, находится на замке.  Однако,  я  знаю  волшебное  слово,  которое
заставит Споуда поджать хвост и поднять лапки кверху, если он вдруг вздумает
хулиганить направо и налево. - Я умолк и прислушался к шагам в  коридоре.  -
Кто-то идёт. Возможно, та самая особа, о которой мы только что говорили.
   Из горла Гусика вырвалось нечто напоминающее звериный рык.
   - Немедленно запри дверь!
   Я небрежно помахал рукой.
   - К чему? Пусть себе идёт на здоровье. С удовольствием его поприветствую.
Увидишь, как я с ним разделаюсь, Гусик. Тебя это развлечёт.
   Моя догадка, как всегда, оказалась верной. Видимо, Споуду надоело торчать
на кровати в пустой комнате, и он решил снова поболтать с Вустером в надежде
хоть немного развлечься. По своему обыкновению ввалившись ко мне без  стука,
Споуд первым делом увидел Гусика, от неожиданности  замер  на  месте,  затем
издал победный клич и запыхтел как паровоз.
   Казалось, со времени нашей последней встречи он заметно подрос  и  сейчас
был не меньше  восьми  футов  шести  дюймов  ростом,  и  если  б  я  получил
информацию in re Споуда из  менее  авторитетного  источника,  я  тысячу  раз
подумал бы, прежде чем ею воспользоваться. Но за  долгие  годы  привычка  не
сомневаться в правоте Дживза вошла в мою плоть и кровь,  поэтому  я  остался
абсолютно спокоен.
   С сожалением должен отметить, что Гусик не  разделял  моей  непоколебимой
уверенности. Возможно, я не успел изложить ему всех фактов, а может,  увидев
Споуда живьём, если так можно выразиться, он  просто-напросто  сломался,  но
как бы то ни было, бедолага попятился к стенке и попытался пройти сквозь неё
в соседнее помещение, а потерпев фиаско, покорно опустил руки и  стал  похож
на  чучело,  тщательно  изготовленное  таксидермистом.  Я  же  тем  временем
повернулся к незваному гостю и посмотрел на него одновременно  свысока  и  с
некоторым изумлением. У меня это здорово получилось.
   - Ну, Споуд, - спросил я, - что ещё вам угодно?
   Высокомерие и изумление, о которых только  что  говорилось,  я  вложил  в
слово "ещё", но  судя  по  поведению  верзилы-диктатора,  я  даром  сотрясал
воздух.
   Никак не отреагировав на мой вопрос, словно  он  был  глухим  аспидом  из
Священного Писания, Споуд медленно направился  к  Гусику,  гипнотизируя  его
своим взглядом. Скулы у него ходили ходуном, совсем как в ту  минуту,  когда
ему посчастливилось застукать меня наедине с коровой старикашки Бассета, и я
бы не удивился, если б в пылу обуревавших его страстей он гулко застучал  бы
себя кулаками в грудь, подобно рассвирепевшей горилле.
   - Ха! - сказал Споуд.
   Сами понимаете, я не собирался терпеть такой наглости.  Его  диктаторские
замашки и идиотское "Ха!", которое он произносил по  всякому  поводу  и  без
повода, следовало пресечь в корне, причем незамедлительно.
   - Споуд! - резко воскликнул я и по-моему, точно не помню,  даже  постучал
по столу костяшками пальцев.
   Мне кажется, он только сейчас заметил, что я тоже присутствую в  комнате.
На мгновение остановившись, он бросил на меня недовольный взгляд.
   - Ну, а вам что нужно?
   Я приподнял сначала одну бровь, затем, для убедительности, обе сразу.
   - Что  мне  нужно?  Это  мне  нравится.  Это  интересно.  Но  раз  уж  вы
соблаговолили задать данный вопрос, мне нужно знать, за каким ладаном вы всё
время впираетесь в мою комнату, занимая место, не для вас предназначенное, и
нарушаете мой покой,  когда  я  беседую  с  друзьями?  Право,  в  этом  доме
чувствуешь себя какой-то стриптизёршей. У вас что, своей комнаты нет? Шли бы
туда, чванливый индюк, и для разнообразия занялись бы каким-нибудь делом.
   Не удержавшись, я украдкой бросил на Гусика взгляд, чтобы посмотреть, как
он отреагирует на моё выступление, и с удовольствием  отметил  на  его  лице
выражение благоговейного  восхищения,  совсем  как  у  попавшей  в  переплёт
средневековой девицы при виде рыцаря, который в  поте  лица  отбивает  её  у
дракона. Совершенно очевидно, Гусик вновь считал меня Сорвиголовой  Вустером
прежних дней и мучился от стыда,  вспоминая  свои  гнусные  насмешки  в  мой
адрес.
   На Споуда, казалась, моя речь тоже произвела сильное впечатление, хоть  и
не такое благоприятное, как на  Гусика.  От  изумления  у  верзилы-диктатора
отвалилась нижняя челюсть, и он уставился на меня, как  солдат  на  вошь.  У
меня сложилось впечатление, что у него в голове  не  укладывалось,  как  это
существо, совсем  недавно  поджимавшее  перед  ним  хвост  на  аллее,  вдруг
осмелилось на него затявкать.  Споуд  выглядел  так,  будто  его  неожиданно
укусил кролик.
   Он осведомился, ему послышалось,  или  я  действительно  сказал,  что  он
индюк, и я ответил утвердительно.
   - Чванливый индюк?
   - Чванливый индюк. Давно было пора, - продолжал я,  -  хоть  кому-то,  не
стесняясь, назвать вещи своими именами. Ваша  беда  в  том,  Споуд,  что  вы
слишком много о себе воображаете.
   Он явно, как говорится, боролся с собой.
   - Вот как? Ха! Ну ладно, с вами я потом разберусь.
   - А я, - с быстротой молнии последовал мой  ответ,  -  разберусь  с  вами
прямо сейчас. - Я небрежно закурил сигарету. - Споуд, - произнёс я, вводя  в
бой тяжёлую артиллерию, - мне известна ваша тайна.
   - Что?
   - Я всё знаю о...
   - О чём?
   Именно этот вопрос я задал сам себе, потому что,  хотите  верьте,  хотите
нет, в этот решительный момент, когда я больше всего  на  свете  нуждался  в
магическом имени для усмирения диктаторов, которое сообщил  мне  Дживз,  оно
начисто выскочило у меня из головы. Я даже не  помнил,  с  какой  буквы  оно
начиналось.
   По правде говоря, имена - дело удивительное, если вы меня  понимаете.  Не
сомневаюсь, с вами такое тоже часто случалось. Я имею в виду,  у  этих  имён
есть дурная привычка улетучиваться из памяти как чёрт-те что.  У  меня  куры
денег не клевали бы, если бы я получал по фунту каждый раз, когда  на  улице
ко мне подлетали типы со знакомыми до неприличия физиономиями, чьих имен  я,
хоть убей, не помнил,  и  радостно  вопили:  "Привет,  Вустер!"  В  подобных
случаях всегда чувствуешь себя как рыба, вытащенная из воды, но до сих пор я
ещё не чувствовал себя рыбой, вытащенной из воды, до такой степени.
   - О чём? - повторил Споуд.
   - По правде говоря, забыл, - честно признался я.
   То ли полупридушенный крик,  то  ли  судорожный  всхлип,  раздавшийся  на
другом конце сцены вновь приковал мой взор к Гусику, и мне сразу стало ясно,
что моё признание не ускользнуло от его слуха.  Он  опять  попытался  пройти
сквозь стену, и опять неудачно, после чего глаза его  отчаянно  забегали  из
стороны в сторону. Затем, когда Споуд начал медленно к нему приближаться, на
его лице внезапно появилось решительное,  я  бы  даже  сказал,  непреклонное
выражение.
   Мне всегда нравится вспоминать, как Огастес Финк-Ноттль проявил себя в ту
минуту. Двух мнений быть не  может,  он  оказался  на  высоте.  Вообще-то  я
никогда не считал его человеком действия. Тюфяк и тихоня, вот как  я  о  нём
думал с детских лет. Но сейчас он повёл себя как заправский забияка и задира
с пристаней Сан-Франциско.
   Если помните, он стоял, вжавшись в  стену,  на  которой,  прямо  над  его
головой, висела картина, где какой-то щёголь в бриджах и треуголке глазел на
девицу, ворковавшую то ли с домашним, то ли с диким голубем, если,  конечно,
я не ошибаюсь. По правде говоря, эта картина давно меня раздражала, и я чуть
было не всучил её тёте Делии вместо младенца Самуила, но к  счастью  вовремя
удержался, потому что если б тётя Делия изничтожила щёголя с девицей,  Гусик
никак не смог бы сорвать их со стены и мощным движением кистей  опустить  на
голову Родерику Споуду.
   Я сказал "к счастью", так как, по моему глубокому убеждению, Споуд больше
чем кто бы то ни было нуждался  в  том,  чтобы  ему  шарахнули  картиной  по
черепушке. Только этого Споуду и не хватало, вот что  я  вам  скажу.  Каждым
своим словом, каждым поступком он просто напрашивался, чтобы ему заехали как
полагается. Но в каждой бочке мёда есть ложка дёгтя,  и  через  мгновение  я
убедился, что благие намерения Гусика не привели к  каким-либо  существенным
результатам. Само собой, ему следовало держать картину боком и лупить Споуда
тяжёлой, крепкой рамой, а придурок нанес удар плашмя,  после  чего  диктатор
прошёл сквозь холст как цирковой наездник сквозь  круг,  обтянутый  бумагой,
Другими словами, усилия Гусика оказались не более чем  простым  жестом,  как
выразился бы Дживз.
   Хорошо хоть, на  некоторое  время  верзила  растерялся.  Он  стоял,  тупо
моргая, с картиной вместо воротничка на шее, и небольшая передышка дала  мне
возможность начать военные действия.
   Поведите нас в бой, дайте нам понять, что на войне все средства хороши, и
мы, Вустеры, никогда не останемся  в  стороне.  В  одну  секунду  я  схватил
простыню, которую Гусик бросил на кровать, когда я помешал ему вязать на ней
узлы, и набросил её на Споуда. Много воды утекло с тех  пор,  как  я  изучал
римскую  историю,  и,  прежде  чем  утверждать  наверняка,  мне   необходимо
проконсультироваться у Дживза, но по-моему точно так же поступали гладиаторы
на арене под одобрительные выкрики толпы.
   Должно быть, парень, схлопотавший картиной по черепушке и сразу же  после
этого накрытый простынёй, не в состоянии мыслить ясно и логично. Любой  друг
Споуда, блюдя его интересы, посоветовал бы ему в данный момент угомониться и
не дёргаться, пока он не выберется из кокона. В противном случае,  наверняка
заметил бы  этот  друг,  в  комнате,  битком  набитой  стульями,  столиками,
креслами и прочей дребеденью можно грохнуться в шесть секунд.
   Но рядом со Споудом, как вы понимаете, друзей не было, и,  услышав  свист
ветра,  сопровождавший  бегство  Гусика,  он   бросился   в   предполагаемом
направлении своей жертвы и, естественно,  рухнул  как  подкошенный.  И  пока
Гусик, развив бешеную скорость, вылетал в дверь, Споуд барахтался  на  полу,
запутываясь в простыне всё больше и больше.
   Должен вам сказать, если бы комнате находился  мой  друг,  он  несомненно
посоветовал бы мне умотать оттуда как можно скорее, и, оглядываясь назад,  я
понимаю, что действовал необдуманно, когда задержался, чтобы нанести удар по
выпуклости, изрыгавшей проклятья, фарфоровой китайской  вазой,  стоявшей  на
каминной полке неподалеку  от  того  места,  где  недавно  молился  младенец
Самуил. Как выяснилось, я допустил стратегическую ошибку. Само собой,  я  не
промахнулся,  и  ваза  разлетелась  вдребезги,  что  меня  порадовало  (сами
понимаете, чем больше уничтожалось вещей, принадлежавших  такому  типу,  как
сэр Уаткин Бассет, тем веселее становилось жить на  свете),  но  в  процессе
нанесения удара я не удержал равновесия, и в следующую  секунду  похожая  на
окорок рука выскочила из-под простыни и ухватила меня за рукав фрака.
   Это была катастрофа, и многие на моём месте поняли  бы,  что  погибли,  и
прекратили бы всякое сопротивление. Но вся загвоздка в том, что мы, Вустеры,
о чём я неоднократно упоминал ранее, не принадлежим  к  числу  этих  многих.
Вустеры никогда не теряются. Они соображают в мгновенье ока  и  действуют  в
мгновенье ока. Если  помните,  перед  тем  как  известить  Споуда,  что  мне
известна его тайна, я закурил сигарету, и она всё ещё дымилась в  мундштуке,
который я крепко сжимал зубами. Быстро выхватив мундштук, я  прижал  горящий
кончик сигареты к захватившему меня в плен окороку.
   Результатом я остался  доволен,  дальше  некуда.  Мне  кажется,  развитие
событий должно было насторожить Споуда, так сказать, подготовить его к любым
неожиданностям, но он оказался абсолютно не готов к моему более чем простому
маневру. Дико вскрикнув, он отпустил фрак, и  я  не  стал  медлить.  Бертрам
Вустер всегда чувствует, когда его присутствие желательно, а  когда  -  нет.
Если Бертрам Вустер видит льва, идущего ему навстречу, он (Вустер,  не  лев)
сворачивает в сторону и улепётывает со  всех  ног.  Я  стартовал  с  бешеной
скоростью, и если б мы бежали с Гусиком наперегонки, наверняка  опередил  бы
его на корпус-другой, но я никак не мог предположить, что в  дверях  у  меня
произойдёт лобовое столкновение  с  каким-то  твёрдым  предметом.  Помнится,
хватаясь за плечи этого предмета и  ощущая  его  руки  на  своих  плечах,  я
подумал, что в Тотли-Тауэре скучать не приходится.
   Должно быть, запах одеколона в районе висков помог  мне  определить,  что
твёрдым предметом была моя тётя Делия, хотя  даже  если  б  от  неё  никаким
одеколоном не пахло, я всё равно распознал бы тётушку по сочному охотничьему
возгласу, сорвавшемуся с её нежных уст. Мы грохнулись  на  пол  бесформенной
кучей и, наверное, покатились от  двери  внутрь  помещения,  потому  что  не
прошло и  нескольких  секунд,  как  мы  столкнулись  с  опутанным  простынёй
Споудом,  который,  когда  я  в  последний  раз  его  видел,  находился   на
противоположном конце комнаты.  Несомненно,  объяснение  напрашивалось  само
собой. Видимо, пока мы перемещались  на  северо-северо-восток,  он  следовал
курсом юго-юго-запад, и мы встретились где-то посередине пересекаемого  нами
пространства.
   Споуд, как я заметил, когда туман перед моими глазами рассеялся, вцепился
в левую ногу тёти Делии, и ей это, судя  по  всему,  жутко  не  понравилось.
Встречный удар племянника значительно поубавил воздуха в её  груди,  но  его
осталось вполне достаточно, чтобы она смогла высказать всё,  что  думала,  с
присущим ей жаром.
   - Куда это я попала? -  возмущённо  поинтересовалась  моя  тётушка.  -  В
психушку? С ума все посходили, что ли? Сначала  Пенёк-Бутылёк  проскакал  по
коридору как дикий мустанг, затем ты решил  пройти  сквозь  меня,  словно  я
облако. А сейчас джентльмен в бурнусе щиплет мою ногу,  -  не  помню,  чтобы
меня хоть раз ущипнули  после  охотничьего  бала  в  году  тысяча  девятьсот
двадцать первом.
   Видимо, её  пылкая  речь  пробилась  в  затуманенное  сознание  Споуда  и
пробудила в нём элементарное чувство приличия, потому что  он  её  отпустил,
хоть и неохотно, и она поднялась на ноги, отряхивая платье.
   - А теперь, - продолжала тётя Делия более спокойным  тоном,  -  я  требую
объяснений, причём немедленно. В чём дело? Что вы  тут  затеяли?  Кто,  чёрт
побери, завернулся в эту дурацкую простыню?
   Я представил их друг другу.
   - Ты ведь видела Споуда, когда приехала?  Мистер  Родерик  Споуд,  миссис
Траверс.
   Споуд выпутался из простыни, но голова его всё ещё торчала из картины,  и
тётя Делия с удивлением на неё посмотрела.
   - Господи помилуй, зачем вы нацепили эту штуковину  на  шею?  -  спросила
она, затем снисходительно добавила. - Нет, конечно, носите её, если хочется,
но она вам не к лицу.
   Диктатор не ответил. Он тяжело дышал. Сами понимаете, придраться  к  нему
было нельзя, - на его месте я тоже пыхтел бы как паровоз, - но хрипел  Споуд
крайне неприятно, и мне это не нравилось. К тому же он пожирал меня глазами,
и это мне тоже не нравилось. Лицо у него раскраснелось, а волосы (если б  не
увидел, никогда бы не поверил, что такое возможно) приподнялись над  головой
"как перья вспугнутой цесарки", - так однажды выразился  Дживз  о  Кислятине
Фотеренгейт-Фиппсе, который поставил  кругленькую  сумму  на  стопроцентного
верняка и замер в ужасе, когда тот пришёл шестым на скачках в Ньюмаркете.
   Я помню, однажды,  во  время  вынужденного  расставания  с  Дживзом,  мне
пришлось ненадолго взять камердинера из бюро по  найму,  и  буквально  через
неделю он нарезался  как  свинья,  устроил  в  квартире  пожар  и  попытался
искромсать меня кухонным ножом. Представьте, заявил, что желает увидеть цвет
моих внутренностей, - глупее ему ничего в голову не пришло. Так вот, до  сих
пор я считал тот эпизод самым неприятным в моей жизни, но сейчас  он  отошёл
на второй план.
   Тип, о котором я вам рассказывал, был простым, наивным парнем, в то время
как Споуд получил прекрасное образование и занимал определённое положение  в
обществе, но у меня не вызывало сомнений, что души их стремились к одному  и
тому же. Вряд ли им удалось бы сойтись в мнениях по любому поводу, но  когда
речь шла о цвете моих внутренностей,  мыслили  они  одинаково.  Правда,  мой
слуга считал, что исследование необходимо провести с помощью кухонного ножа,
а Споуд, судя по всему, не сомневался, что можно ограничиться голыми руками,
но в остальном их взгляды полностью совпадали.
   - Я вынужден попросить вас удалиться, мадам, - прохрипел Споуд.
   - Но я только что пришла.
   - Мне необходимо надрать этому человеку уши.
   Сами понимаете, он крупно ошибся,  взяв  подобный  тон  с  тётей  Делией.
Чувство клановой солидарности, если так можно  выразиться,  развито  у  моей
престарелой родственницы в лучшем виде, и, как я уже говорил,  она  души  не
чает в Бертраме. Её чело омрачилось.
   - Вы и пальцем не тронете моего племянника.
   - Я ему все кости переломаю.
   - Даже не мечтайте. Какая наглость... Эй!
   Резкий возглас, сорвавшийся с уст тёти Делии, было легко  объяснить,  так
как Споуд, не обращая на её  слова  ни  малейшего  внимания,  сделал  резкое
движение в мою сторону, ясно говорившее о его кровожадных намерениях.
   Учитывая безумный блеск в его глазах, встопорщенные усы, скрежет зубов  и
сжатые в кулаки руки, данное движение должно было заставить меня отскочить в
сторону  с  лёгкостью  Нижинского,  и  если  б  диктатор  бросился  на  меня
несколькими минутами раньше, я, несомненно, упорхнул бы от него как  птичка.
Но я не шелохнулся. Не помню точно, скрестил ли я руки на груди, но,  можете
не сомневаться, на губах моих блуждала лёгкая, презрительная улыбка.
   А дело в том, что коротенький  слог  "эй"  сделал  то,  чего  я  не  смог
добиться в течение четверти часа, как ни  напрягал  свои  мозги,  а  именно:
выдернул, так сказать, затычку из  фонтана  памяти.  Всё,  что  говорил  мне
Дживз, нахлынуло на меня приливной волной. Только что в моей черепушке  была
полная пустота, а в следующую секунду тот самый фонтан заработал как чёрт-те
что. Со мной часто такое бывает.
   - Минутку, Споуд, - спокойно сказал я. -  Одну  минутку.  Прежде  чем  вы
сделаете очередную глупость, хочу поставить вас в  известность,  что  я  всё
знаю об Эйлали.
   Это было бесподобно. Я  почувствовал  себя  как  один  из  тех  деятелей,
которые нажимают на кнопки и взрывают мины. Если б не моя непоколебимая вера
в Дживза, я был бы потрясён тем, как доморощенный диктатор  отреагировал  на
моё сообщение. К гадалке не ходи, его шарахнуло,  лучше  не  придумаешь.  Он
отпрянул от меня, словно его  кипятком  окатили,  изменился  в  лице,  а  во
взгляде его отразились ужас и тревога.
   Создавшаяся ситуация живо напомнила мне одно событие прежних лет, когда я
учился в Оксфорде, и сердце  моё  было  молодо.  Однажды  я  прогуливался  с
девицей как-там-её по берегу реки, когда, откуда  ни  возьмись,  здоровенная
псина помчалась к нам на галопе, исходя истошным  лаем  и  явно  намереваясь
истратить на нас запас своих сил. По правде говоря, я уже вручил  свою  душу
господу и распрощался с тридцатью шиллингами, - ценой  моих  старых,  добрых
брюк, - когда девица с необычайным присутствием  духа  в  последнюю  секунду
раскрыла свой японский зонтик прямо в морду зверюге, после чего та проделала
три кульбита, поджала хвост и ретировалась.
   Родерик Споуд не делал кульбитов и не поджимал  хвоста,  но  выглядел  он
точь-в-точь как побитая собака, не сомневайтесь в этом ни на минуту. Сначала
у него отвисла нижняя челюсть. Затем он  прошептал:  "Да?"  Потом  губы  его
искривились в жалком подобии улыбки, после чего он сглотнул шесть, - а может
семь - раз, будто в горле у  него  застряла  рыбья  кость.  И,  наконец,  он
заговорил. А когда  он  заговорил,  голос  его  напомнил  мне  самое  нежное
воркованье голубя, причем хорошо воспитанного голубя, которое  я  когда-либо
слышал.
   - Правда? - сказал он.
   - Святая правда, - подтвердил я.
   Догадайся он спросить меня, что я о ней знаю, мне пришлось  бы  туго,  но
диктаторам, видимо, догадливость ни к чему.
   - Э-э-э... а как вы узнали?
   - Воспользовался одним из своих методов.
   - Да?
   - Да.
   Он снова умолк, затем заскользил ко мне, - я не шучу, именно  заскользил,
- чего я никак не ожидал от такой туши.
   - Вы ведь никому не скажете, Вустер? Вы ведь никому не  скажете,  правда,
Вустер?
   - Не скажу...
   - Спасибо, Вустер, спасибо.
   - ...на том условии, - продолжал я, - что вы прекратите безобразничать  и
устраивать... какое слово тут подходит?
   Он скользнул ко мне почти вплотную.
   - Конечно, конечно. Я вел себя опрометчиво. - Он вытянул руку и  погладил
меня по рукаву. - Кажется, я помял ваш  фрак,  Вустер?  Мне  очень  жаль.  Я
забылся. Больше этого не повторится.
   - Ещё бы повторилось! Боже великий! Впервые вижу, чтобы парней хватали за
фраки и грозили переломать им все кости.
   - Простите, Вустер, простите. Я был неправ.
   - Ещё бы вы были правы! Если будете хулиганить,  я  приму  самые  строгие
меры, Споуд.
   - Да-да, понимаю.
   - Ваше поведение мне сразу не понравилось. А как вы смотрели на  меня  за
обедом? Думаете, я ничего не заметил? Глубоко заблуждаетесь.  Я  всегда  всё
замечаю.
   - Конечно, конечно.
   - К тому же вы назвали меня жалким, ничтожным червём.
   - Я сожалею, что назвал вас жалким, ничтожным червём, Вустер.  Я  сказал,
не подумав.
   - Сначала думайте, потом говорите, Споуд. Это всё. Можете идти.
   - Спокойной ночи, Вустер.
   - Спокойной ночи, Споуд.
   Склонив голову, он торопливо вышел из комнаты,  а  я  повернулся  к  тёте
Делии, которая до сих пор находилась на  заднем  плане  и  изредка  издавала
звуки, похожие на фырчанье велосипеда с моторчиком. Она посмотрела  на  меня
так,   словно   увидела   привидение.   Ничего    удивительного.    Человека
непосвящённого мой разговор со Споудом должен был потрясти, дальше некуда.
   - Пошла бы я в...
   К счастью, она не закончила фразу. Находясь в возбуждённом состоянии, моя
тётя Делия частенько забывает,  что  она  не  в  чистом  поле  на  охоте,  и
существительное, которое она не договорила, могло оказаться слишком  сочным,
учитывая присутствие мужчины в нашей компании.
   - Берти! Что происходит?
   Я небрежно помахал рукой.
   - О, ничего особенного, тётя Делия. Просто я поставил  Споуда  на  место.
Таких типов, как Споуд, надо держать в узде, не то они совсем обнаглеют.
   - Кто такая Эйлали?
   - Увы, к сожалению  я  не  смогу  удовлетворить  твоего  любопытства.  За
информацией по этому поводу ты должна обратиться к Дживзу, но он  тоже  тебе
ничего не скажет, потому что правила строго-настрого запрещают членам  клуба
трепать языком и, вообще, болтать лишнее.  Дживз,  -  продолжал  я,  отдавая
должное честному малому, потому что Вустеры всегда отдают должное тем,  кому
положено, - совсем недавно доложил мне, что если я сообщу Споуду, будто  всё
знаю об Эйлали, он, если так можно выразиться, лопнет  как  мыльный  пузырь.
Заметь, именно как мыльный пузырь Споуд и лопнул, двух мнений быть не может.
Что же касается вышеупомянутой, я даже представить себе не могу,  с  чем  её
едят. Можно лишь предположить, она - часть тёмного прошлого Споуда,  которое
не делает ему чести.
   Я глубоко вздохнул, потому что, по правде говоря, мне взгрустнулось.
   - Догадаться не трудно, как  думаешь,  тётя  Делия?  Доверчивая  девушка,
которая  слишком  поздно  поняла,  что  мужчины  -  предатели...   маленький
свёрток... берег  реки...  всплеск...  отчаянный  детский  крик...  Тебе  не
кажется, так оно и было? Недаром Споуд чуть не умер от страха.  Естественно,
он не хочет, чтобы весь мир узнал о его безобразиях.
   Тётя Делия просияла. Можно сказать, лицо у неё стало одухотворённым.
   - Добрый, старый шантаж! Я  всегда  говорила,  говорю  и  говорить  буду,
шантаж незаменим! Срабатывает не хуже волшебной палочки! Берти! -  вскричала
она. - Ты хоть понимаешь, что теперь получается?
   - "Получается", о моя плоть и кровь?
   - Раз ты  держишь  Споуда  на  крючке,  тебе  ничто  не  мешает  умыкнуть
кувшинчик для  сливок.  Путь  свободен.  Можешь  заняться  этим  сегодня  же
вечером.
   Я с сожалением покачал головой. Честно признаться, я так и думал, что она
придет к подобному выводу, и даже расстроился, потому что сейчас передо мной
стояла неприятная задача:  отнять  чашу  радости  от  губ  тётушки,  которая
когда-то укачивала меня на своих коленях.
   - Нет, - сказал я. - Тут ты ошибаешься. Прости, конечно, но ты совсем  не
шевелишь мозгами. Споуд нам больше не страшен,  верно,  но  записная  книжка
Гусика всё ещё находится у Стефи. А прежде чем я  сделаю  хоть  один  шаг  к
твоей корове, мне нужно добыть эту книжку.
   - Но зачем? Ах да, наверное, ты не знаешь. Полчаса  назад  Медлин  Бассет
сообщила   мне   по   великому   секрету,   что   расторгла    помолвку    с
Пеньком-Бутыльком. Ну, вот. Ты боялся, что юная  Стефи  помешает  их  браку,
показав книжку папаше Бассету. Но раз брак всё равно не состоится...
   Я снова покачал своей черепушкой.
   - Моя дражайшая и ближайшая умница-разумница, - сказал  я,  -  ты  попала
пальцем в небо. Пока у Стефи находится записная книжка, я не  могу  показать
её Медлин Бассет. А пока я не покажу  её  Медлин  Бассет,  Гусик  не  сможет
доказать,  что  полез  под...  э-э-э...  щипал  Стефи  за  ноги   с   самыми
благородными  намерениями.  И  только  в  том  случае,   если   он   докажет
благородность своих намерений, они с Медлин помирятся и дело будет в  шляпе.
А когда они помирятся и дело будет в шляпе,  у  меня  отпадет  необходимость
самому жениться на этой дурацкой  Бассет.  Так  что,  сама  понимаешь,  могу
только повторить, я шагу не сделаю к  корове,  пока  не  раздобуду  записной
книжки Гусика.
   Вроде бы мои безукоризненные доводы её убедили. Тётя Делия нахмурилась  и
прикусила нижнюю губу, словно только что до дна испила чашу горечи.
   - Пока не раздобудешь? Скажи на милость, как?
   - Я намерен обыскать Стефину комнату.
   - Это ещё зачем?
   - Моя добрая старая тётушка, исследования Гусика показали, что  Стефи  не
носит книжку с собой. Рассуждая логически, приходим к заключению, она должна
быть в её комнате.
   - Да, но где именно, олух царя небесного?  Проще  найти  иголку  в  стоге
сена. Тебе не приходило в голову, что книжка наверняка хорошо спрятана?
   Моё удивлённое восклицание (то ли "Ох!", то ли "Ах!") сказало тёте  Делии
яснее всяких слов, что в  голову  мне  это  не  приходило,  потому  что  она
фыркнула как бизон на водопое.
   - Бедный  дурачок,  ты,  видимо,  не  сомневался,  что  книжка  лежит  на
туалетном столике на самом видном  месте.  Ладно,  обыскивай  комнату  Стефи
сколько влезет. По крайней мере займёшься делом и  не  будешь  путаться  под
ногами. Одному из нас давно пора начать шевелить мозгами, а у меня они есть.
   Она направилась к двери, но, прежде чем  уйти,  сняла  с  каминной  полки
фарфоровую лошадку, швырнула её на пол и прыгнула на осколки обеими  ногами,
а я, чувствуя себя не  в  своей  тарелке  из-за  того,  что  план  мой,  как
выяснилось, оказался непродуманным, сел в кресло  и  напрягся  как  никогда,
пытаясь найти выход из создавшегося положения.
   И чем больше я пытался найти выход, тем  сильней  я  убеждался,  что  моя
ближайшая и дражайшая была права на  все  сто.  Оглядывая  свою  собственную
комнату, я пришёл к выводу, что если  б  мне  понадобилось  спрятать  в  ней
маленькую записную книжку в коричневом кожаном переплёте, где чуть ли не  на
каждой странице говорилось о манерах старикашки Бассета  чавкать  и  хлюпать
супом, я сделал бы это без малейшего труда. Несомненно, логово Стефи в  этом
отношении мало чем отличалось от моего, а следовательно, отправившись  туда,
я брался за непосильную задачу, перед которой спасовала бы даже чистокровная
ищейка, не говоря уже о парне, который с детства  играл  в  прятки  хуже  не
придумаешь.
   Я решил дать своим мозгам  передышку,  чтобы  потом  взяться  за  решение
проблемы со свежими силами, и вновь углубился в книгу, вызывавшую мурашки на
коже. И, будь я проклят, если, прочитав всего полстраницы, не  вскрикнул  от
изумления. Хотите верьте, хотите нет, я наткнулся на отрывок  первостепенной
важности.
   - Дживз, - сказал я, обращаясь к усердному  малому,  который  только  что
вошёл в комнату, - я наткнулся на отрывок первостепенной важности.
   - Сэр?
   Я  понял,  что  увлёкся,   не   снабдив   своё   замечание   необходимыми
комментариями.
   - Я говорю об отрывке из потрясной книги, которую читаю. Но,  прежде  чем
мы его обсудим, хочу выразить своё восхищение и отдать тебе должное,  Дживз.
Твоя информация re Споуда блестяще подтвердилась. Даже  не  знаю,  как  тебя
благодарить. Ты сказал, имя Эйлали заставит его поджать хвост, - так  оно  и
вышло. Споуд qua угроза обществу... кстати, qua тут подходит?
   - Да, сэр. Вполне.
   - Так я и думал. Ну вот, Споуд qua угроза обществу приказал  долго  жить.
Скончался. Помер. Загнулся.
   - Приятные новости, сэр.
   - Не то слово. И тем не менее, мы всё ещё не перешли Руби-как-его, потому
что юная Стефи вцепилась в записную книжку Гусика как клещ и не желает с ней
расставаться, а пока мы не разлучили Стефи с данной записной  книжкой,  руки
наши связаны. Несколько минут назад от меня ушла тётя  Делия,  и  могу  тебе
сообщить, настроение у неё было аховое. С одной стороны  она  осознает,  что
мемуары Гусика находятся в берлоге нахальной девицы, а с другой  -  даже  не
надеется, что их удастся там отыскать.  Тётушка  уверена,  что  легче  найти
иголку в стоге сена.
   - Миссис Траверс безусловно права, сэр.
   - Да, но ты забыл об отрывке первостепенной важности,  Дживз.  Он  светит
нам во тьме,  как  путеводная  звезда.  Сейчас  я  тебе  его  прочту.  Сыщик
разговаривает со своим приятелем, и  "они"  означает  пока  ещё  неизвестных
типов,   которые   "потрошат"   комнату   девицы,   разыскивая   исчезнувшие
драгоценности. Слушай внимательно,  Дживз:  "Дорогой  мой  Постлетуэйт,  они
перевернули всё вверх дном,  но  не  догадались  посмотреть  в  единственном
месте, где могли что-нибудь найти. Любители, Постлетуэйт,  жалкие  любители.
Им даже в голову не пришло пошарить на шкафу, куда в первую очередь полез бы
опытный жулик, которому прекрасно известно, что больше  всего  на  свете,  -
обрати внимание, Дживз,- именно там женщины любят прятать дорогие их  сердцу
вещи".
   Я оторвался от книги и зорко посмотрел на сметливого малого.
   - Надеюсь, ты понимаешь первостепенную важность данного отрывка, Дживз?
   - Если не ошибаюсь, сэр, вы имеете в виду, что  записная  книжка  мистера
Финк-Ноттля может находиться на шкафу в комнате мисс Бинг?
   - Что значит "может находиться"? Не может не  находиться,  вот  как  надо
сказать, Дживз. Где же ей ещё быть? Сыщик не дурак. Он знает, что говорит. Я
верю ему на все сто и собираюсь строго следовать его совету.
   - Но, сэр, вы ведь не предполагаете...
   - Нет, предполагаю. Причем немедленно. Стефи отправилась трудиться в поте
лица, так что скоро  её  ждать  не  приходится.  Смешно  думать,  что  стадо
деревенских  матерей  насытится   цветными   слайдами   Святой   Земли   под
аккомпанемент раньше чем часа через два. Самое время действовать, пока  путь
свободен. Бери ноги в руки, Дживз, и пойдём.
   - Видите ли, сэр...
   - Опять ты за старое, Дживз. Мне надоело повторять, я  не  одобряю  твоей
дурацкой привычки говорить: "Видите ли,  сэр"  слащавым  тоном  каждый  раз,
когда я предлагаю определённую  программу  действий.  Поменьше  "Видите  ли,
сэр", Дживз, и побольше дела. Вспомни о  феодальном  духе.  Ты  знаешь,  где
комната Стефи?
   - Да, сэр.
   - Тогда вперёд, Дживз!
   По правде говоря, несмотря на решительность, с которой я поставил  Дживза
на место, если вы меня понимаете, мне было немного не по себе, и  чем  ближе
мы  подходили  к  месту  нашего  назначения,  тем  больше  не  по  себе  мне
становилось. Примерно такие же чувства я испытывал, когда  позволил  Роберте
Уикхэм уговорить меня  проткнуть  грелку  штопальной  иглой,  привязанной  к
палке. Терпеть не могу делать что-то исподтишка. Берти Вустер любит идти  по
жизни с гордо поднятой головой, твердо ступая по земле,  а  не  красться  на
цыпочках, сгибаясь в три погибели.
   Честно признаться, я предвидел своё тяжелое душевное состояние и  взял  с
собой Дживза, чтобы он оказал мне моральную поддержку, ну, и всё  прочеё.  Я
надеялся, он с радостью бросится на  выручку  своему  молодому  господину  и
будет во всём ему помогать, не жалея сил, а бессовестный малый не сделал  ни
того, ни другого. С самого начала было видно, что Дживз  не  одобряет  моего
поведения. Он шагал с отрешённым видом, и это меня возмущало, дальше некуда.
Благодаря его отрешённости и моей возмущенности, весь путь  мы  проделали  в
молчании, и в комнату тоже вошли молча. Я включил свет.
   С  первого  взгляда  на  апартаменты  Стефи  мне  стало  ясно,  что  юная
шантажистка неплохо устроилась. Тотли-Тауэр был выстроен в те времена, когда
спальня считалась уютным гнёздышком только в том случае, если туда тайком от
владельца замка можно было пригласить на танцы пар пятьдесят своих друзей, и
в помещении, где мы очутились, с удобством разместились бы с  дюжину  Стефи.
При  свете  тусклой  электрической  лампочки  на  потолке   оно,   казалось,
простиралось на несколько миль  во  все  стороны,  и  в  голову  мне  пришла
страшная мысль, что, если сыщик вдруг  допустил  промашку,  записная  книжка
Гусика могла находиться в любой точке этих открытых пространств.
   Я стоял, размышляя и надеясь на лучшее,  когда  мои  размышления  прервал
странный рокочущий  звук,  напоминавший  нечто  среднее  между  атмосферными
помехами по радио и раскатом грома, и, чтобы не морочить вам  голову,  сразу
скажу, что звук этот исходил из гортани пса Бартоломью.
   Животное пристально смотрело на нас с кровати, царапая лапами  покрывало,
и настолько ясно  выражало  взглядом  свои  намерения,  что  мы  действовали
мгновенно, с одной и той же думой в двух умах. В тот самый момент, когда  я,
как орёл, взлетел на комод, Дживз,  подобно  ласточке,  вспорхнул  на  шкаф.
Зверюга соскочила с кровати, вышла на середину комнаты и уселась,  неприятно
сопя носом и глядя  на  нас  из-под  кустистых  бровей,  словно  шотландский
проповедник, обличающий грешников с кафедры.
   Некоторое время сцена оставалась без изменений.

   ГЛАВА 8
   Дживз первым нарушил довольно напряжённое,  если  так  можно  выразиться,
молчание.
   - Книжки здесь нет, сэр.
   - А?
   - Я осмотрел шкаф, сэр, но записной книжки не обнаружил.
   Возможно, мой ответ не отличался особой деликатностью, но, едва не  попав
в капкан мощных челюстей, с которых капала слюна, я немного разнервничался.
   - Плевать на книжку, Дживз! Как насчёт собаки?
   - Да, сэр.
   - В каком смысле "Да, сэр"?
   - Я лишь хотел довести до вашего сведения, сэр, что вполне  вас  понимаю.
Неожиданное появление животного, безусловно, создало определённую  проблему.
До тех пор, пока оно относится к нам недоброжелательно, мы не сможем  начать
поиски записной книжки мистера Финк-Ноттля, так как  наша  свобода  действий
будет весьма ограничена.
   - Что же нам делать?
   - Трудно сказать, сэр.
   - Ты ничего не можешь предложить?
   - Нет, сэр.
   Само собой, я сказал бы ему  пару  тёплых  слов,  -  не  знаю  каких,  но
обязательно сказал бы, - однако я сдержался. Мне подумалось, что хоть  Дживз
и был гением, он не мог каждый раз срабатывать как русский  Ванька-встанька,
если вы меня понимаете. Я имею в виду, его блестящая мысль, позволившая  мне
одержать верх над  силами  тьмы  в  лице  Р.  Споуда  наверняка  стоила  ему
неимоверного труда и на какое-то время опустошила его мозг. Оставалось  лишь
ждать и надеяться, что колёсики в его черепушке скоро опять завертятся, и он
начнёт щёлкать самые сложные проблемы как орешки.
   И чем скорее это произойдёт, - продолжал думать я, оценивая  ситуацию,  -
тем лучше, так как теперь уже не вызывало сомнений, что сидящего  посередине
комнаты, мягко говоря, собачьего сына, сдвинуть с места  можно  было  только
начав широкомасштабные военные действия. Я ещё  не  видел  пса,  у  которого
яснее всяких слов на морде было бы написано, что он скорее пустит корни, чем
тронется с места, пока его хозяйка не вернётся домой. А я  довольно  туманно
представлял себе, как мне разговаривать со Стефи, если она войдёт в  комнату
и увидит, что я свил гнездо на её комоде.
   Наблюдая за животным, делавшим вид, что оно - статуя, мне  взгрустнулось.
Я вспомнил, как Фредди Виджен, которого овчарка загнала на комод,  когда  он
гостил в загородном доме своих друзей, рассказывал мне, что больше всего  на
свете он переживал из-за испытанного унижения, оскорбления величия, если  вы
меня понимаете, короче говоря, чувства, что  он,  можно  сказать,  Наследник
Веков, вынужден торчать на верхотуре благодаря капризу дурацкой зверюги.
   Честно признаться, я  чувствовал  то  же  самое.  Не  подобает,  конечно,
хвастаться древностью своего рода, и всё такое, но в  конце  концов  Вустеры
появились в Англии вместе  с  Вильгельмом  Завоевателем  и  были  с  ним  на
дружеской ноге, дальше некуда, а что толку являться вместе с  Завоевателями,
если в  результате  вам  приходится  улепётывать  от  абердинских  терьеров,
которые издеваются над вами как хотят.
   Сами понимаете, подобные  мысли  привели  меня  в  довольно  раздражённое
состояние, и я посмотрел на животное с нескрываемой неприязнью.
   - Просто чудовищно, Дживз, - сказал я, давая волю своим чувствам,  -  что
пса держат в спальне. Никакой гигиены.
   - Да, сэр.
   - От шотландских терьеров, даже самых породистых, дурно пахнет.  Помнишь,
как несло от Макинтоша, когда тётя Агата  подсунула  мне  его  на  несколько
недель? Я тебе всё время об этом говорил.
   - Да, сэр.
   - А данный терьер  распространяет  аромат,  хуже  не  бывает.  Совершенно
очевидно, его место в конюшне. Прах побери, у Гусика в  спальне  тритоны,  у
Стефи - собаки; скоро Тотли-Тауэр  превратится  в  зоопарк,  и  я  этому  ни
капельки не удивлюсь.
   - Нет, сэр.
   - А теперь рассмотрим дело с другой стороны, - произнёс я,  воодушевляясь
от собственных рассуждений. - Я имею в виду, опасность пребывания свирепой и
жестокой зверюги в спальне, где она может изодрать любого, кто сюда  войдёт.
Нам с тобой удалось позаботиться о себе и избежать опасности, но,  допустим,
мы были бы какой-нибудь пугливой служанкой.
   - Да, сэр.
   - Прямо-таки вижу, как она появляется в комнате: хрупкая, нервная девушка
с большими глазами и безмятежным выражением на лице. Представь, она не спеша
открывает дверь. Потом неторопливо  подходит  к  постели.  И  вдруг  на  неё
обрушивается пёс-людоед. О последствиях мне даже думать не хочется.
   - Нет, сэр.
   Я нахмурился.
   - Я предпочёл бы, чтобы ты не сидел как истукан, твердя "Да, сэр",  "Нет,
сэр", а сделал бы что-нибудь толковое, Дживз.
   - Что именно, сэр?
   - Ну, вообще. Начни действовать, Дживз. Да, в данных обст. нам необходимы
смелые, решительные действия. Интересно, ты не забыл, как однажды мы нанесли
визит моей тёте Агате в Уллем Черси, её загородное хартфордширское имение? Я
говорю об инциденте, когда свирепый лебедь, гнездившийся на острове,  загнал
меня и достопочтенного мистера А. Б. Филмера, кабинетного министра, на крышу
здания.
   - Я живо помню тот случай, сэр.
   - И я тоже. В моей памяти запечатлелась картина... можно так  выразиться,
Дживз?...
   - Да, сэр.
   - ...как ты, всем своим видом показывая "этот номер у тебя  не  пройдёт",
набросил плащ на голову лебедя, тем самым обманув  его  ожидания  и  нарушив
мерзкие планы. Очень ловко у тебя получилось, Дживз. Высший класс.
   - Благодарю вас, сэр. Я рад, что смог оказаться вам полезен.
   - Полезен, дальше некуда, Дживз. И мне неожиданно пришло  в  голову,  что
если  ты  провернёшь  с  псом  подобную   операцию,   он   будет   выглядеть
дурак-дураком.
   - Несомненно, сэр. Но у меня нет плаща.
   - Тогда вот тебе мой совет: воспользуйся простынёй. А если тебе  кажется,
простыня не сработает как плащ, хочу поставить тебя в известность,  как  раз
перед твоим приходом я испытал её на  мистере  Споуде  и  добился  блестящих
результатов. Он сражался с ней как лев, но простыня его одолела.
   - Вот как, сэр?
   - Представь себе, Дживз. Лучшего оружия тебе не найти. Сам понимаешь,  на
кровати не может не быть простыней.
   - Да, сэр. На кровати.
   Наступило молчание. Мне жутко не хотелось думать плохо о  честном  малом,
но если в его поведении не было  noble  prosequi,  уж  не  знаю,  какое  ещё
выражение тут подобрать. Отсутствующий, лишённый всякого  энтузиазма  взгляд
Дживза лишний раз убедил меня в моей правоте, и я предпринял попытку  задеть
его за живое, как  пытался  задеть  меня  за  живое  Гусик  во  время  наших
pourparlers относительно Споуда.
   - Неужели ты боишься жалкой, маленькой собачонки, Дживз?
   Он почтительно меня поправил, высказав мнение, что речь идет не о  жалкой
маленькой собачонке, а о животном с сильно развитой  мускулатурой  и,  самое
главное, необычайно острыми зубами.
   Я попытался его успокоить.
   - Ну, если ты совершишь рывок, он ими  даже  лязгнуть  не  успеет.  Можно
броситься на кровать, схватить простыню и замотать в неё пса, прежде чем  он
глазом успеет моргнуть.
   - Да, сэр.
   - Так ты готов совершить рывок?
   - Нет, сэр.
   Наступило  довольно  напряжённое  молчание,  в  течение  которого   зверь
Бартоломью смотрел на меня, не отрываясь, и я вновь поймал  себя  на  мысли,
что меня возмущает высокомерное, ханжеское выражение на пёсьей морде. Сидеть
на комоде, куда тебя загнал абердинский терьер, удовольствие ниже  среднего,
но по крайней  мере  всегда  надеешься,  что  животное  отнесётся  к  твоему
положению с пониманием и не будет сыпать соль на твои раны, словно спрашивая
взглядом, покаялся ли ты перед смертью в своих грехах.
   Не стерпев подобной наглости я сделал, как выразился  бы  Дживз,  жест  и
зашвырнул в собаку огарком свечи, стоявшим в одном из парных подсвечников на
комоде. Гнусная тварь мотнула головой, поймала огарок на лету и сожрала  его
в мгновение ока с  явным  удовольствием,  затем  на  минуту  забыла  о  моём
существовании, так как её вытошнило на ковёр, после чего вновь уставилась на
меня своим мерзким взглядом.
   В этот момент дверь отворилась, и в комнату  вошла  Стефи  -  задолго  до
того, как я ожидал её увидеть.
   Мне сразу бросилось в глаза, что она была не в настроении.  Как  правило,
Стефи порхает с места на место  как  мотылёк,  с  беззаботностью  юности,  -
по-моему, есть такое выражение, - а сейчас она двигалась, еле  волоча  ноги,
подобно русскому бурлаку на Волге. Рассеянно на нас посмотрев и пробормотав:
"Привет,  Берти",  "Здравствуй,  Дживз",  девица  словно  забыта   о   нашем
существовании. Она подошла к туалетному столику, сняла шляпку и села,  хмуро
уставившись на своё отражение в зеркале.  Не  вызывало  сомнений,  её  душа,
привыкшая мчаться по жизни с бешеной  скоростью,  неожиданно  проколола  все
четыре колеса; и понимая, что если я не заговорю,  неловкое  молчание  может
затянуться, я весело произнёс:
   - Салют, Стефи.
   - Салют.
   - Прекрасный сегодня вечер. Твою собаку стошнило на ковёр.
   Сами понимаете, я специально начал издалека, чтобы потом перейти к сути.
   - Должно быть, ты удивилась, застав нас в своей комнате?
   - Ничуть. Вы искали записную книжку?
   - Верно. Вот именно. В самую точку.  Хотя  к  поискам  мы  приступить  не
успели.  Твой  любименький  гав-гав  нам  помешал.  (Заметьте,   я   говорил
непринуждённо. В подобных случаях -  самая  верная  тактика).  Он  почему-то
невзлюбил нас с первого взгляда.
   - Да?
   - Представляешь? Тебя не затруднит взять  его  на  крепкий  поводок  ради
торжества демократии?
   - Затруднит.
   - Неужели тебе  не  хочется  спасти  жизнь  двум  таким  же  человеческим
существам, как ты сама?
   - Нет, не хочется. Вы не такие же. Вы - мужчины. Презираю мужчин. Всех до
единого. Надеюсь, Бартоломью вас до крови искусает.
   Тут я понял, что к Стефи  необходим  особый  подход,  и  переключился  на
другой point d`appui.
   - Не ждал, что ты вернёшься так быстро, - сказал я. -  Мне  казалось,  ты
отправилась бить по клавишам, пока старина  Свинка  будет  читать  лекцию  и
демонстрировать Святую Землю в цвете.
   - Всё верно.
   - Пришла пораньше, что?
   - Да. Лекция не состоялась. Гарольд разбил слайды.
   - Правда? - спросил я, ничуть  не  удивившись,  потому  что  хорошо  знал
Свинку. - Как ему это удалось?
   Она вяло погладила по голове Бартоломью, который  подошёл  к  ней,  чтобы
выразить свою собачью преданность.
   - Он их уронил.
   - Почему?
   - У него был шок, когда я расторгла нашу помолвку.
   - Что?!
   - Да. -  Глаза  её  мстительно  заблестели,  словно  она  заново  увидела
приятную ей сцену, а в голосе появились металлические нотки,  совсем  как  у
тёти Агаты при общении со мной.  От  вялости  Стефи  не  осталось  и  следа;
впервые она заговорила с девичьей страстностью. - Я пришла к Гарольду домой,
и после того, как мы поболтали о том, о сём, спросила: "Дорогой, когда же ты
собираешься умыкнуть шлем у Оутса?" Поверишь ли, Берти, он посмотрел на меня
взглядом побитой собаки и проблеял, что  долго  уговаривал  свою  совесть  в
надежде получить от неё согласие, но та даже слышать не хотела  ни  о  каких
шлемах Оутса, поэтому умыкание отменяется. "Вот как? - спросила  я.  Значит,
отменяется? В таком случае наша помолвка тоже отменяется", и он выронил кучу
слайдов, которые держал в руках, а я повернулась и ушла.
   - Насчёт помолвки ты ведь сгоряча ляпнула, верно?
   - Ничего подобного. Если  он  собирается  каждый  раз  отказывать  мне  в
пустяковых просьбах, я вовремя спохватилась. Я считаю, мне крупно повезло. Я
просто счастлива, что не выйду за него замуж.
   Тут она шмыгнула  носом,  закрыла  свою  тыкву  руками  и  зарыдала,  что
называется, взахлёб.
   Сами понимаете,  ужасно  неловкое  положение,  и,  по  правде  говоря,  я
сочувствовал ей от всей души. Вряд ли  в  W.i.  почтовом  отделении  Лондона
найдётся адресат, которого женское горе трогало бы больше, чем  меня.  Стоял
бы я к Стефи поближе, я погладил бы её по головке, к  гадалке  не  ходи.  Но
хотя Вустеры - сама доброта, в практичности им тоже не откажешь, и  я  почти
сразу же понял выгодную сторону сложившейся ситуации.
   - Да, плохо дело, - задумчиво произнёс я.  -  Сердце  кровью  обливается,
правда, Дживз?
   - Безусловно, сэр.
   - Обливается, хуже не придумаешь. Могу лишь заметить, что Время,  великий
целитель,  наверняка  затянет  твою  рану.  И   кстати,   благо   в   данных
обстоятельствах записная книжка Гусика больше  тебе  не  пригодится,  может,
отдашь её мне?
   - Что?
   - Я имею в виду, раз ваш предполагаемый союз со Свинкой распался, ты ведь
не станешь хранить записную книжку Гусика на память о...
   - Оставь меня в покое со своими записными книжками.
   - Да, да, конечно. Но когда сочтёшь возможным... со временем... если тебя
не затруднит...
   - Ох, ну ладно. Но сейчас всё равно ничего  не  получится.  Книжки  здесь
нет.
   - То есть как?
   - Очень просто. Я положила её... Это ещё что?
   Она умолкла на самом интересном месте, потому что  внезапно  мы  услышали
какое-то  постукивание.  Доносилось  оно  со  стороны  окна.   Нечто   вроде
тук-тук-тук.
   В комнате Стефи, о чём мне следовало упомянуть раньше, помимо кроватей  с
пологами на столбиках, шикарных  картин,  мягких  кожаных  кресел  и  прочих
ценных вещей, которых юная заноза (плюющая на человека  и  доставляющая  ему
массу хлопот несмотря на то, что он угощал  её  ленчем  в  своей  лондонской
квартире)  была  недостойна,  имелся  небольшой  балкон.  Стук,  о   котором
говорилось выше, доносился именно оттуда.
   Очевидно, пес Бартоломью разобрался в ситуации раньше нас, потому что  он
стрелой подлетел к балконным дверям и попытался прогрызть себе путь  наружу.
До  сих  пор  наглый  зверь  вёл  себя  с  большим  достоинством,  сдерживая
обуревавшие его чувства и ограничиваясь  оскорбительными  взглядами,  а  тут
словно с цепи  сорвался.  И,  честно  признаться,  глядя,  как  он  работает
челюстями и слушая его комментарии, я поздравил себя, что не потерял  лишней
секунды, смывшись от него на комод. Костодробитель, каких мало,  вот  как  я
назвал бы Бартоломью Бинга. Негоже, конечно, критиковать Промысл  Божий,  но
будь я проклят, если  мне  было  понятно,  почему  этой  шавке  при  раздаче
достались челюсти и зубы крокодила. Само собой, теперь  уже  ничего  с  этим
поделать было нельзя.
   Стефи, замерев на мгновение от неожиданности, что и следовало ожидать  от
девушки, услышавшей стук в своё окно, встала с кресла и  пошла  выяснять,  в
чём дело. Сами понимаете, я мало что видел с того места, куда меня  загнали,
но Стефи заняла более выгодную стратегическую  позицию.  Одёрнув  занавеску,
она схватилась рукой за горло, совсем как героиня одной из модных пьес, а  с
её губ сорвался крик, заглушивший даже громкую ругань взбешённого терьера.
   - Гарольд! - взвыла она, и мне стало ясно как дважды два, что деятель  на
балконе был не кто иной, как Свинка Пинкер, мой закадычный викарий.
   В голосе маленькой задиры радости было не меньше, чем у  повидавшей  виды
женщины, встретившей демона-любовника после  долгой  разлуки,  но,  судя  по
всему, она быстро вспомнила о своих отношениях с  Преподобным,  поняла,  что
взяла неверный тон, и тут же заговорила холодно  и  враждебно.  Я  отчётливо
слышал каждое её слово, так как она  подхватила  озверевшего  Бартоломью  на
руки и зажала ему пасть рукой, - чего я не сделал бы ни за какие коврижки.
   - Что тебе надо?
   Благодаря тому, что Бартоломью, наконец, заткнулся, ответ Свинки тоже  не
остался для меня тайной за семью печатями, хоть и прозвучал приглушённо.
   - Стефи!
   - Ну?
   - Можно войти?
   - Нет.
   - Но я кое-что тебе принёс.
   Стефи издала очередной вопль радости.
   - Гарольд! Ангел мой! Ты сделал, что я просила?
   - Да.
   - Ох, Гарольд!
   Она торопливо открыла балконную дверь  дрожащими  руками,  и  по  комнате
загулял холодный ветер. Но старина  Свинка,  к  моему  удивлению,  вслед  за
ветром в комнате не появился. Впрочем,  через  несколько  секунд  мне  стало
ясно, почему произошла заминка.
   - Послушай, Стефи, старушка, а как там твой зверь?
   - Да, конечно. Подожди минутку.
   Она подошла к  шкафу,  распахнула  дверцу,  швырнула  туда  Бартоломью  и
закрыла шкаф на ключ, а так как никаких замечаний со стороны пса после этого
не последовало, я сделал вывод, что он свернулся клубком и уснул.  Шотландцы
- философы и умеют приспосабливаться  к  вечно  меняющимся  условиям  жизни.
Когда надо, они действуют, а когда надо - спят.
   - Порядок, мой сладенький,  -  сказала  Стефи,  возвращаясь  к  балконным
дверям как раз вовремя,  чтобы  утонуть  в  медвежьих  объятиях  покинувшего
балконное убежище Свинки.
   Следующие  несколько  секунд  мужские  и  женские  части  тел   настолько
переплелись, что трудно было определить, какая кому принадлежала, но в конце
концов Свинка высвободился из захвата, и я получил  возможность  рассмотреть
его, как полагается. А рассмотрев его, как полагается, я понял,  что  Свинки
стало  намного  больше,  чем  в  последний  раз,  когда  я  с  ним  виделся.
Деревенское масло и простая жизнь, которую ведут викарии, прибавила не  один
фунт  к  его  фигуре,  всегда  выглядевшей  достаточно   внушительно.   Сами
понимаете, тому, кто теперь захотел бы узнать, каким Свинка  был  в  юности,
следовало подловить его во время Великого Поста.
   Но изменился он, как выяснилось, только внешне. Сделав  всего  один  шаг,
мой добрый, старый друг зацепился за ковёр, врезался в маленький  столик,  и
одним махом скинул всё, что на нём лежало, тем самым доказав мне, что в душе
он остался всё тем же рассеянным увальнем с  двумя  левыми  ногами,  который
умудрился бы на что-нибудь наткнуться и куда-нибудь вляпаться даже в пустыне
Гоби.
   Сколько я  помнил  Свинку,  он  всегда  отличался  отменным  здоровьем  и
добродушием. В здоровом виде ему и сейчас нельзя было  отказать,  -  щёки  у
него напоминали цветом свёклу, - но добродушия на  данный  момент  ему  явно
недоставало. Его лицо казалось  озабоченным  и  измученным,  словно  Совесть
изгрызла ему все внутренности. И, несомненно, так оно и было, потому  что  в
одной руке Свинка держал шлем, который, когда я в последний раз  его  видел,
украшал купол констебля Юстаса Оутса. Нервным,  резким  движением  человека,
внезапно осознавшего, что он схватил тухлую рыбину, Свинка сунул шлем Стефи,
взвизгнувшей от восторга.
   - Ох, Гарольд!
   - Держи, - безжизненным голосом произнёс он. - А вот твои перчатки. Ты их
забыла. Вернее, одна перчатка. Вторую я нигде не смог найти.
   - Спасибо, мой ангел. Бог с ними, с перчатками. Скорее  рассказывай,  как
было дело.
   Свинка  открыл  рот,  да  так  и  замер,  а  в  глазах  у  него  появился
лихорадочный блеск, после чего я понял, что он смотрит прямо на меня.  Затем
бедолага чуть повернул голову и бросил взгляд на Дживза. Прочитать его мысли
было нетрудно. К гадалке не ходи, Свинка никак не мог разобраться, видит  ли
он  нас  на  самом  деле  или  у  него  начались  галлюцинации  от  нервного
перенапряжения.
   - Стефи, скажи, только не оглядывайся, - трагичным шёпотом произнёс он, -
что у тебя на комоде?
   - А? Ох, конечно. Это Берти Вустер.
   - Правда? - просияв, спросил Свинка. - Понимаешь, я его сразу не узнал. А
на шкафу тоже кто-то сидит?
   - Камердинер Берти, Дживз.
   - Да ну? Добрый день.
   - Добрый день, сэр, - ответил Дживз.
   Мы спустились на пол, и я подошёл к Свинке, протягивая  ему  руку,  чтобы
поскорее возобновить прерванное знакомство.
   - Салют, Свинка.
   - Привет, Берти.
   - Тыщу лет, тыщу зим.
   - Да, давненько не виделись.
   - Говорят, ты стал викарием?
   - Верно.
   - Ну, и как поживают души?
   - Полный порядок.
   Мы немного помолчали, и я собрался было спросить, давно ли он  виделся  с
тем-то и  тем-то,  или  не  слышал  ли  чего-нибудь  о  как-там  его,  чтобы
поддержать разговор, который обычно не клеится, когда  два  старых  школьных
приятеля встречаются после  долгих  лет  разлуки,  но  прежде  чем  я  успел
раскрыть рот, Стефи, ворковавшая над шлемом как мать над  колыбелью  дитяти,
напялила его на голову, ухмыляясь до ушей,  и  это  дикое  зрелище,  видимо,
подействовало на Свинку как удар ниже пояса, напомнив ему о  совершённом  им
страшном деянии. Возможно, вы слышали расхожую фразу: "Несчастный  полностью
осознавал весь ужас своего положения". Можете  на  сомневаться,  если  б  вы
примерили её на Гарольда Пинкера, она пришлась бы ему впору. Он отпрыгнул  в
сторону как вспугнутый конь, смахнул предметы домашнего туалета с очередного
столика, опрокинул кресло, поднял его и сел, закрыв лицо руками.
   - Если об этом узнают в школе, где  я  преподаю  Священное  Писание...  -
простонал он, задрожав с головы до ног.
   По правде говоря, я прекрасно понимал Свинку. Человеку  в  его  положении
необходимо соблюдать крайнюю осторожность. Сами понимаете, от викария  ждут,
что он будет ревностно исполнять свои служебные обязанности. Всем  нравится,
когда он объясняет детишкам Слово  Божье,  одергивает  согрешивших,  раздаёт
куриный суп и  одеяла  страждущим,  и  всё  такое  прочее.  Но  стоит  людям
пронюхать, что  Святой  Отец  занимается  обесшлемливанием  полисменов,  они
переглядываются, поднимая брови, и спрашивают себя, подходит  ли  им  данный
субъект в качестве священника. Похоже, именно это и беспокоило Свинку, мешая
ему быть весёлым, жизнерадостным викарием,  чей  задорный  смех  воодушевлял
участников последних спортивных соревнований в школе.
   Стефи попыталась его подбодрить.
   - Прости, мой сладенький. Если шлем тебя беспокоит, я его спрячу.  -  Она
подошла к комоду и засунула головной убор Оутса в один из ящиков. -  И  чего
ты так волнуешься,  -  продолжала  она,  возвращаясь  на  прежнее  место,  -
представить себе не могу. Я думала, ты будешь собой  гордиться  и  сиять  от
счастья. Давай, рассказывай, как было дело.
   - Да, - согласился я, - хорошо бы узнать подробности из первых рук.
   - Ты подкрался к нему сзади как леопард, милый? - спросила Стефи.
   - Естественно, как леопард, - немного раздражённо  ответил  я,  поражаясь
глупости этой гусыни. - Может, ты считаешь, он подошёл к нему спереди как ни
в чем не бывало? Признайся, Свинка, ты ведь наверняка  выслеживал  его,  как
индеец,  и  начал  действовать,  когда  он  прислонился  к  забору  или  ещё
куда-нибудь?
   Бедолага сидел, глядя перед собой остановившимся взглядом.  Лицо  у  него
было мученическим.
   - Он не прислонялся к забору. Просто сидел на скамейке. Я как  раз  вышел
прогуляться и почти сразу же на него наткнулся.
   Я кивнул. Ситуация была мне более или менее ясна.
   - Надеюсь, - сказал я, - ты не забыл толкнуть его  в  грудь,  прежде  чем
дёрнуть шлем вверх?
   - В этом не было необходимости. Оутс снял шлем с головы и положил рядом с
собой на землю. А я тихонечко подполз и забрал его.
   Я вздрогнул и поджал губы.
   - Это не по правилам, Свинка.
   -  Глупости!  -  запальчиво  выкрикнула  Стефи.  -  Очень  даже   здорово
придумано.
   Сами понимаете, я  не  мог  отказаться  от  своих  слов.  В  "Трутне"  мы
придерживаемся самых строгих взглядов на подобное нарушение приличий.
   - Существуют честный и бесчестный способ умыкания полицейских  шлемов,  -
твёрдо произнёс я.
   - Какая чушь! - воскликнула Стефи. - Ты был просто великолепен, милый.
   Я пожал плечами.
   - А ты как думаешь, Дживз?
   - Простите, сэр, но вряд ли  мне  подобает  высказывать  своё  мнение  по
данному поводу.
   - Вот именно, - сказала Стефи. - А уж тебе с неумытой рожей тем более  не
подобает высказывать своего  мнения,  Берти  Вустер.  Да  кто  ты  такой,  -
распаляясь всё больше и  больше,  продолжала  она,  -  чтобы  вламываться  в
спальню по девушки  как  к  себе  домой,  да  ещё  рассуждать  о  честных  и
бесчестных способах умыкания шлемов? Тоже мне, умыкатель выискался. Не  тебя
ли сцапали за этим самым занятием и приволокли на  Бошер-стрит,  где  ты  на
коленях ползал перед дядей Уаткином, чтобы  он  взял  с  тебя  штраф,  а  не
засадил в кутузку?
   Можете мне поверить, я в долгу не остался.
   - Ни на каких коленях перед старым хрычом я не ползал. Я вёл себя так  же
стойко, как краснокожий под пыткой. Что же касается штрафа...
   Тут Стефи меня перебила и попросила заткнуться.
   - Я только хотел сказать, что приговор меня поразил, дальше некуда.  Дело
выеденного яйца не стоило,  так  что  твой  дядя  мог  ограничиться  простым
замечанием в мой адрес. Однако, это не имеет отношения к  существу  вопроса,
который заключается в том, что Свинка, попросту говоря, смухлевал. Я считаю,
он поступил так же аморально, как  если  бы  подстрелил  сидящую  на  гнезде
птицу. И мнения своего не изменю, хоть ножом меня режь.
   - А я не изменю мнения, что тебе не место в моей спальне. Чего тебя  сюда
принесло?
   - Да, действительно, - сказал Свинка, явно оживившись. По правде  говоря,
я понимал его недоумение. Он не мог не удивиться,  увидев  столпотворение  в
спальне, которая принадлежала его единственной  и  неповторимой,  обладавшей
исключительным правом пользования данным помещением.
   Я сурово посмотрел на наглую девицу.
   - Ты прекрасно знаешь, почему я здесь очутился. По-моему  я  не  скрывал,
что пришёл...
   - Ах, да. Берти пришёл, чтобы одолжить у меня книжку, милый.  Но,  -  тут
она холодно на меня уставилась, и глаза её зловеще  блеснули,  -  боюсь,  он
немного поторопился. Я ещё не успела её дочитать. И,  кстати,  -  продолжала
она, всё ещё леденя меня взглядом,  -  Берти  говорит,  что  будет  счастлив
помочь нам выкрасть кувшинчик для сливок.
   - Правда, старина? - обрадованно спросил Свинка.
   - Конечно, правда, - глазом не моргнув, ответила Стефи. - Услышав о нашем
плане, он сам напросился принять в нём участие.
   - И ты не против, если я стукну тебя по носу?
   - Естественно, он не против.
   - Понимаешь, нам нужна кровь. Без крови дело может не выгореть.
   - Да, да, да, да, - нетерпеливо выкрикнула Стефи. Казалось,  ей  хотелось
закончить разговор как можно скорее. - Он понимает. Он всё понимает.
   - А когда ты сможешь приступить, Берти?
   - Он сможет приступить сегодня, - сказала Стефи. - Нет смысла откладывать
дела в долгий ящик. Жди у дома ровно в полночь, милый. Полночь тебя устроит,
Берти? Да, Берти говорит, полночь его устроит. Значит, решено. А  теперь  ты
должен идти, мой сладенький. Если  кто-нибудь  тебя  здесь  увидит,  нас  не
поймут. Спокойной ночи, солнышко.
   - Спокойной ночи, малышка.
   - Спокойной ночи, любимый.
   - Спокойной ночи, ласточка.
   - Минутку! - вскричал я, прерывая их тошнотворные излияния и надеясь, что
в последний момент мне удастся вразумить Свинку.
   - У него нет минутки. Ему пора. Не забудь, мой ангел, будь на месте  и  в
полной боевой готовности в двенадцать ноль-ноль. Спокойной ночи, любимый.
   - Спокойной ночи, ласточка.
   - Спокойной ночи, мой сладенький.
   - Спокойной ночи, солнышко.
   Они   вышли    на    балкон,    продолжая    обмениваться    такими    же
омерзительно-слащавыми фразами, а я  повернулся  к  Дживзу,  и,  можете  мне
поверить, лицо моё было суровым.
   - Фу, Дживз!
   - Сэр?
   - Я сказал "Фу!" Я - человек широких взглядов, но сейчас потрясён, - и не
стесняюсь употребить столь сильное выражение, - до глубины души. И дело  тут
вовсе не в том, что я нахожу поведение Стефи отвратительным. Она женщина,  а
особи слабого пола славятся неумением отличать пристойное от  непристойного.
Но то, что Гарольд Пинкер, слуга Божий,  парень,  который  носит  воротничок
задом наперёд, готов пойти на подобный шаг, меня  поражает.  Он  знает,  что
записная книжка Гусика находится у Стефи. Он знает,  что  с  помощью  данной
записной  книжки  девица  связала  меня  по  рукам  и  ногам.  Но  разве  он
потребовал, чтобы она вернула мне то, что ей не принадлежит? Нет!  Напротив,
он  самым  бессовестным   образом   её   поддерживает.   Мне   жаль   паству
Тотли-на-нагорье, если она постарается не сбиться с пути истинного  с  таким
пастырем. Хороший же он подаёт пример  детишкам,  которым  читает  Священное
Писание! Несколько лет обучения морали и этики в понимании Гарольда Пинкера,
и каждое дитя, слушавшее его с открытым  ртом,  отправится  отбывать  долгий
срок в тюрьму за откровенный шантаж.
   Я умолк, чуть не захлебнувшись обуревавшими  меня  чувствами.  По  правде
говоря, я даже дышал с трудом.
   - Мне кажется, вы несправедливы к мистеру Пинкеру, сэр.
   - Что?
   - Я уверен, джентльмен находится под впечатлением, что вы согласились ему
помочь исключительно по доброте душевной, чтобы  выручить  из  беды  старого
друга.
   - Думаешь, она ничего не сказала ему о записной книжке Гусика?
   - Я в  этом  убеждён,  сэр.  Я  пришёл  к  данному  выводу,  наблюдая  за
поведением мисс Бинг.
   - А я ничего такого в её поведении не заметил.
   - Когда вы собирались упомянуть о записной книжке, сэр,  мисс  Бинг  явно
смутилась. Она сразу заговорила на  другую  тему,  испугавшись,  что  мистер
Пинкер начнёт расспрашивать, о чем идет речь, и, узнав  факты,  заставит  её
поменять решение.
   - Прах побери, Дживз! По-моему, ты прав.
   Я попытался вспомнить сцену, о которой говорил Дживз. К гадалке не  ходи,
сметливый малый  в  очередной  раз  попал  в  самую  точку.  Стефи,  хоть  и
принадлежала к числу девиц, сочетавших упрямство армейского мула  с  ледяным
insouciance замороженной рыбы, разнервничалась  как  чёрт-те  что,  когда  я
начал объяснять Свинке причину моего пребывания в её спальне. К тому же  она
постаралась как можно скорее от него избавиться, действуя так  же  неуклюже,
как неказистый вышибала в баре, выставляющий за дверь пьяного громилу.
   - Ну и дела! - воскликнул я, с уважением посмотрев на Дживза.
   Со стороны балкона донесся приглушённый звук падения чего-то тяжёлого,  и
через несколько секунд в комнату вошла Стефи.
   - Гарольд свалился с лестницы,  -  весело  сообщила  она.  -  Ну,  Берти,
надеюсь ты всё уяснил? Этой ночью тебе придётся попотеть.
   Я достал сигарету и не торопясь закурил.
   - Минутку, - сказал я. - Не спеши. Осади коней, юная леди.
   Сами понимаете, я говорил с  такой  уверенностью,  что  Стефи  прямо-таки
опешила. Она моргнула и  вопросительно  на  меня  посмотрела,  а  я  глубоко
затянулся и небрежно выпустил дым из ноздрей.
   Если помните, в рассказе о моих и  Огастеса  Финк-Ноттля  приключениях  в
Бринкли-корте, я упоминал, что читал в каком-то историческом романе об одном
типе, - то ли он был  вождём  краснокожих,  то  ли  итальянским  мафиози,  -
который, желая поставить на место зарвавшегося собеседника,  лениво  опускал
веки и стряхивал пылинку с безупречных кружевных манжет. Если память мне  не
изменяет, я также говорил, что добился потрясающих результатов,  в  точности
копируя этого типа. Именно так я сейчас и поступил.
   - Стефи, - сказал я, лениво опустив веки и стряхивая пылинку с безупречно
белого манжета, - я попросил бы тебя вернуть мне записную книжку.
   Её  недоумение  усилилось.  Ежу  было  ясно,  Стефи  пребывала  в  полной
растерянности. Она не сомневалась, что Бертрам находится у неё под каблуком,
а он вдруг взбрыкнул как разгорячившийся двухлетка и пустился вскачь.
   - Что ты имеешь в виду?
   Я опустил веки ленивее прежнего.
   - Смею предположить, - ответил я, продолжая небрежно стряхивать  пылинки,
- я выразился весьма понятно. - Мне нужна  записная  книжка  Гусика,  причём
немедленно и без лишних слов.
   Она поджала губы.
   - Получишь её завтра... если Гарольд доложит мне, что ты был паинькой.
   - Я получу её сейчас.
   - Ха, и ещё раз ха.
   - Твои хаханьки волнуют меня как прошлогодний снег. Повторяю, я получу её
сейчас. А если нет, я пойду к старине Свинке и всё ему выложу.
   - Что ты ему выложишь?
   - Я всё ему выложу. Не сомневаюсь, он находится под впечатлением,  что  я
согласился ему помочь исключительно по доброте душевной, чтобы  выручить  из
беды старого друга. Убеждён,  о  записной  книжке  Гусика  ты  и  словом  не
обмолвилась. Я пришёл к данному выводу, наблюдая за твоим поведением.  Когда
я собирался упомянуть о записной книжке, ты смутилась. Ты  сразу  заговорила
на другую тему, испугавшись, что Свинка начнёт  расспрашивать,  о  чём  идёт
речь, и, узнав факты, заставит тебя поменять решение.
   Её глаза блеснули, и я понял, что Дживз был прав на все сто.
   - Глупости, - сказала она, но явно неуверенно и с дрожью в гол.
   - Да? Ну, тогда я пошёл. Поговорю со Свинкой.
   Я сделал несколько шагов  в  сторону  двери,  и,  как  и  ожидалось,  она
умоляюще меня окликнула.
   - Нет, Берти! Не ходи!
   Я вернулся.
   - Ах вот как! Значит, ты признаешь, что Свинка ничего  не  знает  о...  -
потрясающее словечко, которое употребила тётя  Делия,  разговаривая  о  сэре
Уаткине Бассете, пришло мне на ум, - ...твоей гнусности?
   - Не понимаю, почему гнусности.
   - Зато я понимаю. И Свинка тоже  поймёт,  когда  изложу  ему  суть  дела,
потому что из нашего викария высокие моральные принципы так и сыплются. -  Я
вновь сделал ш. к двери. - Ладно, мне пора.
   - Берти, подожди!
   - Ну?
   - Берти, миленький...
   - Я тебе не миленький. Тоже мне, нашла миленького! Никакие миленькие тебе
не помогут. Поезд ушёл.
   - Но, Берти, миленький, я  должна  тебе  всё  объяснить.  Конечно,  я  не
посмела рассказать Гарольду о записной книжке.  Он  закатил  бы  мне  жуткий
скандал, обвинил бы во всех смертных  грехах,  да  я  и  сама  понимаю,  что
сыграла с тобой злую шутку. Но что мне оставалось делать? Разве  был  другой
способ заручиться твоей помощью?
   - Можешь не сомневаться, не было.
   - Но ведь ты нам поможешь, правда?
   - Даже не надейся.
   - Я так на тебя рассчитывала...
   - Само собой, но твои расчёты не оправдались.
   Должен заметить, что где-то после второй или третьей фразы нашего диалога
её глаза начали увлажняться, губы  задрожали,  и  так  называемая  жемчужная
слеза воровато поползла по щеке, постепенно превращаясь в ручеёк, который, в
свою очередь, превратился в бурную реку, как бывает, когда прорвёт  плотину.
Вкратце сообщив мне, что лучше бы она умерла, и что  я  буду  выглядеть  как
последний болван, когда, глядя на её хладный труп, неожиданно пойму, что она
сыграла в ящик из-за моей бесчеловечности, девица  бросилась  на  кровать  и
начала сопеть и хлюпать носом.
   Совсем недавно Стефи уже демонстрировала своё умение рыдать  взахлёб,  и,
если помните, это выбило меня из колеи. Честно  признаться,  сейчас  я  тоже
почувствовал себя неуютно и принялся нервно теребить галстук. Кажется, я уже
упоминал, что женская печаль действует на Вустера определённым образом.
   - Хлюп, - не унималась девица.
   - Но, Стефи... - сказал я.
   - Хлюп... хлюп...
   - Но, Стефи, старушка, подумай хорошенько. Будь умницей. Не можешь же  ты
всерьёз рассчитывать, что я стащу для тебя кувшинчик?
   - От этого зависит вся наша хлюп.
   - Возможно. Но, послушай. Ты просто не в  курсе.  Твой  проклятущий  дядя
следит за мной как удав за кроликом. Только и ждёт, когда я оступлюсь.  И  в
любом случае дело никогда не выгорело бы, потому что ты  подключила  к  нему
Свинку. Я ведь уже говорил, что из Свинки преступник, как из ветра шуба.  Не
знаю как, но он найдет способ всё испортить. За примером и ходить далеко  не
надо.  Сама  видела:  он  даже  с  лестницы  не  смог  спуститься,  чтоб  не
грохнуться.
   - Хлюп.
   - И  вообще,  советую  тебе  подвергнуть  твой  план  самому  тщательному
анализу. Ты считаешь, что гвоздь программы, это когда Свинка ворвётся к сэру
Уаткину весь в крови и сообщит, что расквасил мародёру нос.  Ну,  а  дальше?
"Ха! - заявит твой дядя, который, несомненно, разбирается в уликах  не  хуже
кого другого. - Значит, нос? А подать мне сюда  распухший  нос!"  И,  первым
делом, домочадцы наткнутся на Бертрама с носом до ушей.  Тебе  кажется,  сэр
Уаткин не сделает надлежащих выводов?
   Я закончил блестящую, - надеюсь, вы со мной спорить не станете, - речь  в
свою защиту ни капельки не сомневаясь, что девице ничего  не  остаётся,  как
покорно вздохнуть и сказать: "Ну, ладно. Теперь я поняла.  Должно  быть,  ты
прав". Но, как ни странно, хлюпанья продолжались, и я  обратился  к  Дживзу,
который до сих пор хранил вежливое молчание.
   - Ты следил за ходом моей мысли, Дживз?
   - Безусловно, сэр.
   - Ты согласен, что вышеуказанная программа действий, если привести  её  в
исполнение, закончится полным провалом?
   - Да, сэр. Вне всяких сомнений, она трудно выполнима. Если  позволите,  я
мог бы предложить вам альтернативный план.
   Я уставился на толкового малого.
   - Как?! Ты хочешь сказать, что нашел решение проблемы?
   - Да, сэр.
   Стефи наконец-то отхлюпалась. Думаю, никто в мире, кроме Дживза, не  смог
бы угомонить её с такой быстротой. Она уселась на кровати, глядя  на  своего
спасителя с надеждой во взоре.
   - Дживз! Это правда?
   - Да, мисс.
   - О, боже! Ты просто чудо!
   - Благодарю вас, мисс.
   - Что ж, Дживз, выкладывай, - сказал я, закуривая ещё одну сигарету  и  с
облегчением опускаясь в кресло. - Будем надеяться, ты не ошибся, хотя  лично
я не вижу выхода из сложившейся ситуации.
   - Мне кажется, его можно найти, сэр, если  посмотреть  на  дело  с  точки
зрения психологии.
   - Ах, психологии?
   - Да, сэр.
   - Психологии индивида?
   - Совершенно верно, сэр.
   - Понятно. Дживз, - объяснил  я  Стефи,  которая,  само  собой,  имела  о
честном малом весьма смутное  представление  (не  более,  чем  о  молчаливой
фигуре, ловко подававшей  картофель,  когда  я  угощал  её  ленчем  в  своей
квартире), - большой дока во всём, что касается  психологии  индивида.  Кого
хочешь насквозь видит. Какого индивида, Дживз?
   - Сэра Уаткина Бассета, сэр.
   Я нахмурился и с сомнением поджал губы.
   - Ты предлагаешь нам смягчить  сердце  этого  врага  рода  человеческого?
Боюсь, номер не пройдёт, разве что с помощью доброго, старого кастета.
   - Нет, сэр. Смягчить сердце сэра Уаткина, человека,  как  вы  справедливо
дали понять, сурового, задача не из лёгких. Но мне пришла  в  голову  мысль,
что мы могли бы с успехом воспользоваться тем, как он к вам относится.  Сэру
Уаткину вы крайне не нравитесь.
   - Подумаешь! Мне он ещё больше не нравится.
   - Безусловно, сэр. Но для нас  важен  тот  факт,  что,  испытывая  к  вам
неприязнь, сэр Уаткин, соответственно, получит самый настоящий шок, если  вы
вдруг сообщите ему, что помолвлены с мисс Бинг и собираетесь в самом  скором
времени связать себя с нею брачными узами.
   - Что?! Ты хочешь, чтобы я сообщил ему, будто  мы  со  Стефи  любим  друг
друга?
   - Вот именно, сэр.
   Я покачал головой.
   - Не вижу в этом смысла, Дживз. Само собой, шутка неплоха,  -  я  имею  в
виду, забавно будет посмотреть как у старого дурня челюсть отвалится,  -  но
толку от неё никакого.
   Стефи, казалось, тоже была разочарована.  По  крайней  мере  лицо  её  не
озарилось радостью.
   - По-моему, ты перемудрил, - сказала она. - Что нам это даст, Дживз?
   - Если позволите, я объясню, мисс.  Узнав  о  предполагаемом  союзе,  сэр
Уаткин, как только что заметил мистер Вустер, будет потрясён.
   - Он потолок головой прошибет.
   - Вот именно, мисс. Очень образно сказано. И если  вы  не  медля  уверите
его, что в утверждении мистера Вустера нет ни слова правды, более того,  что
на самом деле вы обручены с  мистером  Пинкером,  мне  кажется,  сэр  Уаткин
испытает такое облегчение, что посмотрит  на  ваш  брак  с  викарием  совсем
другими глазами.
   Лично  я  в  жизни  не  слышал  большей  бестолковщины,  и,   можете   не
сомневаться, дал это понять Дживзу всем своим  видом.  Стефи  же,  напротив,
ухватилась  за   дурацкую   идею   безумного   малого   руками   и   ногами.
Продемонстрировав нам несколько па  какого-то  дикого  танца,  должно  быть,
означавшего пробуждение жизни весной, она воскликнула:
   - Замечательно, Дживз! Гениальный план!
   - Думаю, он поможет вам достичь желаемой цели, мисс.
   - Ещё бы! Дядюшка даже не пикнет. Только представь себе, Берти,  лапочка,
что произойдёт, когда ты сообщишь ему, что хочешь на мне жениться.  Да  если
после этого я скажу: "Ну что ты, дядя Уаткин, какая ерунда! На самом деле  я
собираюсь выйти замуж за чистильщика сапог", он зарыдает от радости, прижмёт
меня к своей груди и пообещает танцевать на моей свадьбе до упаду. А если он
узнает, что мой будущий супруг - человек умный,  талантливый,  находчивый  и
вообще, бесподобный, короче, Гарольд, считай, дело в  шляпе.  Дживз,  ты  не
просто чудо, ты чудо из чудес.
   - Благодарю вас, мисс. Мне приятно, что я смог оказаться вам полезен.
   Я встал с кресла. Можете мне поверить, я был сыт по горло. Я имею в виду,
у меня нет возражений, когда люди несут чушь,  но,  знаете  ли,  всему  есть
предел. Я повернулся к  Стефи,  которая  выделывала  заключительные  коленца
своего весеннего танца, и произнёс вежливо, но твёрдо:
   - А теперь, будь любезна, отдай мне записную книжку.
   Стефи, которая дотанцевала до комода и в данный момент  поправляла  букет
роз, стоявший в вазе, на мгновение прервала своё занятие.
   - Книжку?
   - Книжку.
   - Сначала сходи поговори с дядей Уаткином.
   - То есть как?
   - Очень просто. Не то, чтобы я тебе не доверяла,  Берти,  лапочка,  но  я
буду чувствовать себя куда спокойнее, если книжка пока останется у  меня,  и
ты будешь знать, что она у меня, а я уверена, что моё спокойствие  для  тебя
дороже всего. Исчезни, Берти. Дуй к дядюшке, хватай его под жабры,  а  потом
поговорим.
   Я нахмурился.
   - Можешь не сомневаться, - холодно произнёс я, - сейчас исчезну. Но  дуть
к твоему дядюшке - слуга покорный. Хотел бы я посмотреть, как схвачу его  за
жабры!
   Она пытливо, если так можно выразиться, на меня посмотрела.
   - Но, Берти, никак ты пытаешься увильнуть?
   - Ты жутко догадлива.
   - Послушай, ведь ты не оставишь меня в трудный час?
   - Ещё как оставлю. И не поморщусь.
   - Неужели тебе не нравится наш шикарный план?
   - Нет. Дживз заявил, ему приятно, что он оказался тебе полезен. Так  вот,
мне от него пользы никакой. Я считаю, его идея побила все  рекорды  дурости,
и, честно признаться, поражён, что она  пришла  ему  в  голову.  Давай  сюда
книжку, Стефи, не тяни резину.
   Помолчав с минутку, она задумчиво произнесла:
   - Я сильно подозревала, что именно так ты себя и поведёшь.
   - А теперь твои подозрения подтвердились, - отпарировал  я.  -  Не  валяй
дурака, Стефи. Гони книжку Гусика.
   - И не подумаю.
   - Дело твоё. Тогда я пойду к Свинке и всё ему выложу.
   - Валяй. Но прежде  чем  ты  успеешь  приблизиться  к  нему  на  пушечный
выстрел, я разыщу дядю Уаткина и тоже всё ему выложу.
   И она вздёрнула подбородок совсем как  нашкодившая  девчонка,  уверенная,
что её никогда не поймают на содеянной пакости, а я неожиданно  почувствовал
себя жуком, наколотым на булавку. По правде говоря, у меня  и  в  мыслях  не
было, что Стефи сможет так ловко вывернуться и припереть меня  к  стенке.  Я
пораскинул мозгами, но, к сожалению, ничего  кроме  глубокомысленного  "гмм"
выдавить из себя мне не удалось. К чему скрывать  -  Бертрам  был  ошарашен,
хуже не придумаешь.
   - Ну что, съел? Теперь будешь паинькой?
   Сами понимаете, парню, который только что мужественно поставил девицу  на
место, не слишком приятно превращаться в размазню и чуть ли  не  умолять  ту
самую девицу о пощаде, но, - увы! - выхода у меня не  было.  Мой  голос,  до
этой поры твёрдый и властный, неожиданно дал петуха.
   - Но, Стефи, прах побери! Ты ведь шутишь, верно?
   - Если ты сей же час не отправишься умасливать дядю Уаткина,  тебе  будет
не до шуток.
   - Послушай, разве я способен его умаслить? Ты не можешь требовать,  чтобы
я обрёк себя на смертные муки.
   - Могу. И при чем здесь смертные муки, скажи на  милость?  Не  бойся,  он
тебя не съест.
   Её слова заставили меня задуматься.
   - Что правда,  то  правда,  -  неохотно  согласился  я.  -  Пожалуй,  это
единственное, чего он со мной не сделает.
   - Не психуй, Берти. Считай, ты идешь к зубному врачу.
   - Лучше б мне пойти к шести зубным врачам, чем к твоему дяде.
   -  Тогда  представь  себе,  какое  ты  испытаешь  облегчение,  когда  всё
закончится.
   По правде говоря, никакого облегчения  я  себе  представить  не  смог.  Я
посмотрел  на  Стефи  в  надежде,  что  её  всё-таки  удастся  вразумить   и
разжалобить, но выражение на её ангельском личике было и оставалось таким же
каменным, как ресторанный бифштекс. Киплинг был прав. Проклятое  племя,  эти
женщины. Никуда от этого не денешься.
   Я попытался в последний раз воззвать, если так  можно  выразиться,  к  её
лучшим чувствам.
   - Ты не отступишься от своего решения?
   - Ни на шаг.
   - Несмотря на то, - извини, но приходится тебе напомнить, - что я угостил
тебя в Лондоне шикарным ленчем, не скупясь ни на какие затраты?
   - Вот именно.
   Я пожал плечами, должно быть, совсем  как  один  из  римских  гладиаторов
(если помните, я  уже  говорил,  что  эти  ребята  развлекались,  набрасывая
связанные узлами простыни на кого не попадя), которому неожиданно  сообщили,
что он доигрался и настал его черёд повеселить публику.
   - Что ж, придётся пойти, - сказал я.
   Она просияла, и улыбнулась мне, как нежная мать проказнику-ребенку.
   - Ах ты, мой храбренький! Так держать, Берти!
   В другое время я ни за какие коврижки не потерпел бы  столь  фамильярного
обращения, но в данный момент мне было не до воспитания наглой  девицы,  тем
более, что в этот трудный час для меня ничто уже не имело значения.
   - А где сейчас твой жуткий дядюшка?
   - Наверняка в библиотеке.
   - Ладно, я пошёл.
   Не знаю, рассказывали ли  вам  в  детстве  историю  о  собаке,  сожравшей
бесценную рукопись одного деятеля, над которой он  корпел  всю  жизнь.  Если
помните, в результате этот  деятель  посмотрел  на  пса  с  немым  укором  и
воскликнул: "О, Алмаз, Алмаз, тебе неизвестно (а может, неведомо тебе),  что
сделал ты (или - что ты содеял) и как (или - сколь)  мне  тяжело  (а  может,
тяжко)". Стишки засели у меня в голове с юных лет, а говорю я  это  к  тому,
что выходя из комнаты, я посмотрел на  Дживза  совсем  как  тот  деятель  на
собаку. Само собой, цитировать я не стал, но думаю, Дживз и так всё понял.
   По правде говоря, я предпочёл бы, чтобы Стефи  не  закричала  мне  вслед:
"Ату его! Ату!" Шутка, я бы сказал, в дурном вкусе и вовсе даже не к месту.

   ГЛАВА 9
   Те, кто хорошо знают Бертрама Вустера, разбуди их ночью, скажут вам,  что
он,  как  правило,  парень  несгибаемый,  и  даже  когда  дела  его   плохи,
поднимается  по  самым  гнилым  ступеням  самого  себя  к  сияющим  вершинам
совершенства. Не часто бывает, что я вешаю нос или перестаю радовать  друзей
лучезарной улыбкой.
   И тем не менее, хочу вам честно признаться, что, направляясь в библиотеку
на выполнение стефиного задания, которое и в кошмарном сне не  приснится,  я
чувствовал, что удача повернулась ко мне, мягко говоря,  спиной,  а  счастье
изменило с первым встречным. Я брёл по коридору, понурившись,  а  ноги  мои,
как пишут в книгах, стали свинцовыми и явно не желали следовать  в  заданном
направлении.
   Стефи сравнила предстоящий мне дурацкий  розыгрыш  с  визитом  к  зубному
врачу, но к концу  своего  путешествия  я  чувствовал  себя  вовсе  даже  не
пациентом, а  мальчишкой,  которому  предстояла  запланированная  встреча  с
директором школы. Если помните, я рассказывал, как однажды в  юном  возрасте
прокрался ночью в логово Обри  Апджона,  надеясь  полакомиться  печеньем,  и
неожиданно столкнулся с вредным старикашкой нос к носу, причём я был одет  в
весёленькую пижаму, а он - закован в  твидовый  костюм  и  гнусную  усмешку.
Перед тем как мы расстались, он назначил мне на завтра  свидание  в  том  же
месте в половине четвёртого, и сейчас мои ощущения почти полностью совпали с
теми, которые я испытывал в ту далекую минуту, когда постучал в директорскую
дверь и услышал, как  голос,  весьма  отдалённо  напоминавший  человеческий,
пригласил меня войти.
   Единственное различие заключалось в том, что если Обри Апджон находился в
полном одиночестве, сэр Уаткин Бассет развлекался в компании. Когда я  занёс
руку, чтобы постучать в дверь, до моего слуха донеслось невнятное бормотание
голосов, а когда вошёл в библиотеку, то убедился, что уши меня не  обманули.
Папаша Бассет сидел за столом, а рядом с ним стоял констебль Юстас Оутс.
   Данное зрелище  окончательно  меня  доконало.  Не  знаю,  сажали  ли  вас
когда-нибудь на скамью подсудимых, но если вам доводилось бывать в  подобной
ситуации, вы поймёте, что воспоминания такого рода не вышибешь из памяти  за
просто так; я имею в виду, если спустя какое-то время вы вдруг увидите перед
собой восседающего мирового судью и торчащего как столб  констебля,  душа  у
вас наверняка уйдёт в  пятки,  и  вообще,  вы  почувствуете  себя,  хуже  не
придумаешь.
   Пронзительный взгляд из-под бровей, которым  одарил  меня  старикашка  Б.
никак не улучшил моего настроения.
   - Да, мистер Вустер?
   - Э-э-э, гмм... не могли бы вы уделить мне несколько минут для разговора?
   - Для разговора? - Ежу было ясно, отвращение по поводу того,  что  всякие
там  Вустеры  поганят  его  Святая  святых,  боролось  в  сэре   Уаткине   с
обязанностью, которую каждый хозяин  испытывает  по  отношению  к  гостю.  В
результате этой борьбы, исход  которой  до  последней  секунды  был  неясен,
последнее чувство всё-таки одержало победу, хоть и  весьма  сомнительную.  -
Да, конечно... я имею в виду... если вам действительно так необходимо... вне
всяких сомнений... прошу вас, садитесь.
   Я плюхнулся в кресло, и, по правде  говоря,  мне  сразу  полегчало.  Сами
понимаете, когда тебя распекают в суде, приходится стоять. Старикашка Бассет
подозрительно на меня посмотрел и, убедившись, что я украдкой  не  запихиваю
себе за пазуху его ковёр, вновь заговорил с констеблем.
   - На сегодня всё, Оутс.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Вы поняли, что вам надлежит сделать?
   - Да, сэр.
   - Что же касается ваших подозрений, я, несомненно, их учту  и,  смею  вас
заверить, проведу самое тщательное расследование.
   Усердный служака затопал к двери и исчез, а  старикан  Бассет,  поворошив
(наверняка, для виду) на столе какие-то бумаги, скосил на меня глаз.
   - Это был констебль Оутс, мистер Вустер.
   - Я знаю.
   - Вы с ним знакомы?
   - Видел один раз.
   - Когда?
   - Сегодня днём.
   - А с тех пор он вам не встречался?
   - Нет.
   - Вы в этом уверены?
   - О, само собой.
   - Гм-м-мм.
   Он вновь поворошил бумаги, затем вдруг заговорил на другую тему:
   - Нам всем недоставало вас в гостиной после обеда, мистер Вустер.
   Сами понимаете, неловко  получилось.  Воспитанному  гостю  трудно  честно
признаться, что хозяин дома был для него хуже прокажённого, от которого надо
держаться как можно дальше.
   - Всех нас разочаровало ваше отсутствие, мистер Вустер.
   - Да ну, правда? Виноват. Знаете, у меня разболелась голова, и  я  прилёг
отдохнуть.
   - Вот как? И вы никуда не выходили?
   - Нет.
   - Вы, случайно, не пошли подышать свежим воздухом, чтобы  облегчить  свои
страдания?
   - Нет-нет, что вы. Лежал, как прикованный.
   - Странно. Моя дочь, Медлин, говорит, что после обеда дважды  заходила  в
вашу комнату, но вас не застала.
   - Серьёзно? Разве меня там не было?
   - Вот именно, мистер Вустер, вас там не было.
   - Ну, значит я был в другом месте.
   - Представьте, меня посетила та же мысль.
   - Вспомнил! Я пару раз выходил проветриться.
   - Так-так.
   Старикашка наклонился, повертел в руках вечное перо, затем постучал им по
собственным пальцам.
   - Сегодня вечером некто украл шлем у констебля Оутса,  -  сообщил  он,  в
очередной раз меняя тему разговора.
   - Не повезло бедняге.
   - Да. К несчастью, ему не удалось увидеть нарушителя закона.
   - Не удалось?
   - Нет. В тот момент, когда  совершалось  это  безобразие,  Оутс  стоял  к
преступнику спиной.
   - Оно, конечно, увидеть нарушителя закона спиной, труднее не придумаешь.
   - Вы, безусловно, правы.
   - Само собой.
   Наступило молчание, как  мне  показалось,  довольно  напряжённое,  и  это
несмотря на то, что папаша Бассет вроде бы во  всём  со  мной  соглашался  и
вообще вел себя тихо-спокойно. Я решил разрядить обстановку,  если  вы  меня
понимаете, и заодно блеснуть одной забористой фразой, которая засела в  моей
черепушке ещё с тех времен, когда я пребывал in statu pupillary.
   - Как говорится, "Quis custodiet ipsos custodes", что?
   - Простите?
   - Латинский юмор, - объяснил я туго соображавшему старикашке. -  "Quis  -
кто - custodiet - будет сторожить - ipsos custodes - самих сторожей?" Я имею
в виду,  -  продолжал  я,  стараясь  выразить  свою  мысль  простым  языком,
доступным пониманию грудного младенца, - деятель,  который  должен  охранять
деятелей, чтобы деятели не умыкнули у  них  что  плохо  лежит,  нарвался  на
деятеля, который умыкнул что плохо лежит у него самого.
   - Ах,  вот  вы  о  чём.  Да,  я  вполне  допускаю,  что  для  человека  с
определённым складом ума ситуация может показаться забавной. Но, уверяю вас,
мистер Вустер,  мне  она  таковой  не  кажется.  Я  необычайно  ответственно
отношусь  к  данному  делу,  и  как  только  преступник  будет  обнаружен  и
арестован, приложу все усилия, дабы он понёс заслуженное суровое наказание.
   Мне это не понравилось. Я подумал о бедолаге Свинке и, по правде  говоря,
жутко разволновался.
   - Послушайте, не подскажете, что его ждёт?
   - Я ценю вашу тягу к знаниям, мистер Вустер, но  в  настоящий  момент  не
готов ответить вам определенно.  Говоря  словами  покойного  лорда  Асквита,
"Поживём - увидим". Думаю, вам довольно  скоро  удастся  удовлетворить  своё
любопытство.
   Вообще-то я не люблю бередить старые раны, потому что кто старое помянет,
ну, и так далее, но сейчас я решил подсказать старикашке решение проблемы.
   - Меня вы оштрафовали на пятёрку.
   - Вы уже упоминали об этом сегодня днём, - сказал он, холодно сверкнув на
меня стеклами пенсне. -  Но  если  я  правильно  вас  понял,  отвратительный
поступок, в результате которого вы очутились  в  суде  на  Бошер-стрит,  был
совершён в ночь после ежегодной  регаты  между  Кембриджским  и  Оксфордским
университетами, когда закон традиционно  смотрит  на  правонарушения  сквозь
пальцы. В настоящем случае таких  смягчающих  обстоятельств  не  существует.
естественно, я не собираюсь приговаривать  к  простому  штрафу  преступника,
нагло укравшего государственное имущество, доверенное констеблю Оутсу.
   - Но, послушайте, не засадите же вы его в кутузку?
   - По-моему, я ясно дал понять, что не готов с вами откровенничать, мистер
Вустер, но раз мы зашли так  далеко,  я  отвечу  на  ваш  вопрос,  и  отвечу
утвердительно.
   И вновь наступило молчание, в течение которого  папаша  Бассет  продолжал
колошматить себя вечным пером по пальцам, а я, если мне не изменяет  память,
теребить галстук. Честно признаться, я был  озабочен,  хуже  не  придумаешь.
Любой, кто принимал интересы Свинки близко к сердцу, переживал  бы  на  моём
месте вовсю, прекрасно понимая, что как только  бедного  увальня  засадят  в
Бастилию, ему придётся поставить крест на своей карьере. Сами понимаете,  не
может викарий разглагольствовать о небесах, если сам он какое-то время видел
небо только в клеточку.
   Старикашка положил вечное перо на место.
   -  Итак,  мистер  Вустер,  мне  кажется,  вы  хотели  о  чём-то  со  мной
поговорить?
   Хотите верьте, хотите нет, я даже вздрогнул.  Само  собой,  я  не  забыл,
зачем сюда явился, но мрачные высказывания сэра Уаткина как бы загнали мысли
о цели моего визита в глубину моих мозгов,  и  внезапность,  с  которой  они
выскочили наружу, немного меня ошарашила.
   - Э-э-э, гм-м, да. Собственно, я решил заглянуть  к  вам,  чтобы  немного
поболтать.
   - Так-так.
   Я сразу понял, что без предварительных pourparlers здесь не обойдёшься. Я
имею в виду, если отношения между одной особой и  другой  особой  вроде  как
натянутые, вторая особа не может, так сказать, заявить с места в карьер, что
собирается жениться не племяннице первой особы. А  если  может,  значит  она
(вторая особа) не обладает чувством того, что положено и  что  не  положено,
присущим всем Вустерам. Нет, старикашку необходимо  было  подготовить,  и  я
внезапно понял, как это сделать.  Почувствовав  прилив  сил,  если  вы  меня
понимаете, я ринулся в бой.
   - Вы когда-нибудь размышляли о любви, сэр Уаткин?
   - Простите?
   - О любви. Она вас когда-нибудь интересовала?
   - Надеюсь, вы пришли не для того, чтобы разговаривать о любви?
   - Ошибаетесь. Именно для этого я и пришёл. Не сомневайтесь в этом  ни  на
минуту. Может, вы не заметили,  но  любовь  -  забавная  штуковина,  я  хочу
сказать, она повсюду, куда ни плюнь. Никуда от неё не  денешься.  Я  имею  в
виду, от любви. Чем ни занимайся, она так и норовит пихнуть тебя под локоть,
причём повсюду. Поразительно. Возьмём, к примеру, тритонов.
   - Вы хорошо себя чувствуете, мистер Вустер?
   - О, спасибо. Превосходно. Так вот, возьмём к  примеру  тритонов.  Вы  не
поверите, Гусик Финк-Ноттль сообщил мне, в брачный сезон они только  любовью
и занимаются. Представьте, выстраиваются в шеренгу и махают  хвостами  перед
местными тритонихами. Морские звёзды тоже времени даром  не  теряют.  И  ещё
черви.
   - Мистер Вустер...
   -  И,  по  словам  Гусика,  даже   лентообразная   водоросль   не   прочь
поразвлечься. Вас это удивляет, что? Честно признаться, я  и  сам  удивился,
дальше некуда. Чего надо лентообразной водоросли и на что  она  надеется,  я
вам  сказать  не  могу,  но  когда  на  небе  полная  луна,  она  занимается
ухаживаниями вместе с червями и всеми прочими,  не  желая  ударить  лицом  в
грязь. Должно быть, ей просто хочется похвастаться перед другими  ленточными
водорослями, которым, само собой, при полной луне тоже удержу  нет.  Как  бы
там ни было, я веду свой разговор к тому, что сейчас у нас  полная  луна,  и
если она даже ленточную водоросль заставляет валять дурака, не станете же вы
винить простого парня, как я, за то, что у него тоже взыграла кровь?
   - Боюсь...
   - Ведь правда не станете? - повторил я, продолжая на него давить,  и  для
пущей убедительности пару раз спросил "а?" и "что?"
   Всё-таки старикашка был туп как пень. Мои блестящие, более чем прозрачные
намеки он попросту пропустил мимо ушей. Сэр Уаткин выглядел непробиваемым  в
начале разговора, и продолжал выглядеть непробиваемым в его конце.
   - Боюсь, мистер Вустер, вы сочтёте меня недогадливым, но  я  не  имею  ни
малейшего представления, о чём вы говорите.
   Теперь, когда настала пора без всяких там экивоков рубануть прямо сплеча,
я неожиданно понял, что от дрожи в коленках, которая напала на меня по  пути
в библиотеку, не осталось и следа. Не  буду  врать,  я  ещё  не  мог  лениво
опустить веки и стряхнуть пылинку с безупречных  кружевных  манжет,  но  мне
стало спокойно, как никогда.
   А успокоила меня, если хотите знать,  мысль  о  том,  что  не  пройдёт  и
секунды, как я вставлю старому дурню фитиль в одно место, и это  научит  его
впредь не считать, что жизнь состоит из одних  удовольствий.  Когда  мировой
судья за мальчишескую, можно сказать, шалость сдирает с тебя пятёрку  вместо
того, чтобы просто погрозить пальцем и ласково пожурить, ну, вроде:  "Смотри
у меня! Никогда так не делай!", нет удовольствия больше, чем заставить этого
самого судью подпрыгивать, будто черти жарят его на сковородке.
   - Я имею в виду себя и Стефи.
   - Стефи?
   - Стефани.
   - Стефани? Мою племянницу?
   - Вот именно. Вашу племянницу. Сэр Уаткин,  -  сказал  я,  вспомнив  одну
шикарную фразу, - я имею честь просить руки вашей племянницы.
   - Вы... что?
   - Имею честь просить руки вашей племянницы.
   - Ничего не понимаю.
   - Что тут непонятного? По-моему, всё проще простого. Я хочу  жениться  на
юной Стефани. Она хочет выйти замуж на меня. Ну, теперь уяснили? Я  ведь  не
зря вам рассказывал о ленточной водоросли.
   За такое зрелище кто угодно заплатил бы любые деньги. Услышав "руки вашей
племянницы", старикашка стартовал с кресла, как вспугнутый фазан, а когда  я
закончил свою мысль, рухнул обратно и принялся обмахиваться вечным пером как
веером. Он осунулся и постарел прямо на глазах.
   - Она хочет выйти за вас замуж?
   - Ждёт не дождётся.
   - Но я понятия не имел, что вы знакомы с моей племянницей.
   - Ну, что вы. Мы со Стефи, если так можно выразиться, тыщу лет друг друга
знаем. Ещё бы я не знал Стефи! Я имею в виду, если б я не был с ней  знаком,
разве я захотел бы на ней жениться?
   До старикана наконец-то дошло, что мои доводы неотразимы. Он умолк  и  то
ли застонал, то ли всхлипнул. Я вспомнил ещё одну шикарную фразу.
   - Вы не потеряете племянницу, сэр Уаткин. Вы приобретёте племянника.
   - Проклятье! Мне не нужен племянник!
   Само собой, ему было виднее.
   Он встал и, бормоча себе под нос что-то вроде:  "Боже  мой,  Боже  мой!",
подошёл к камину, дрожащим пальцем ткнул в кнопку звонка, затем  вернулся  к
столу, плюхнулся в кресло, закрыл лицо руками и просидел в  позе  умирающего
лебедя вплоть до прибытия дворецкого.
   - Баттерфилд, - выдавил  он  из  себя  хриплым,  срывающимся  голосом,  -
разыщите мисс Стефани и передайте, что я хочу её видеть.
   Начался антракт, совсем как в театре,  но,  хотите  верьте,  хотите  нет,
длился он недолго. Не прошло и минуты, как на сцене появилась Стефи. Лично я
ни секунды не сомневаюсь, она специально слонялась неподалёку, ожидая, когда
её вызовут на ковёр. Девица впорхнула в библиотеку, сияя как медный таз.
   - Ты меня звал, дядя Уаткин? Ой, Берти, привет.
   - Привет.
   - Не знала, что ты здесь. Как мило, что ты зашёл поболтать с дядюшкой.
   Папаша Бассет, у которого при виде Стефи началась кома, неожиданно ожил и
издал предсмертный крик того самого лебедя.
   - Мило! - пискнул он, облизывая пепельно-серые губы. - В данном случае  я
употребил бы  другое  слово.  Мистер  Вустер  только  что  поставил  меня  в
известность, что он хочет на тебе жениться.
   Честно признаться, девица сыграла свою роль в лучшем  виде.  Сначала  она
уставилась на него. Потом на меня. Затем  всплеснула  руками  и,  не  берусь
утверждать, но по-моему умудрилась покраснеть.
   - Ох, Берти! Это большая честь для меня.
   - Честь?! - обалдело (другого слова тут не подберёшь) спросил сэр Уаткин.
- Ты сказала "честь"?
   - Ну, сам знаешь, это самый большой  комплимент,  который  мужчина  может
сделать женщине. По крайней мере  все  шишки  так  утверждают.  Я  польщена,
тронута, и всё такое. Но, Берти, дорогой... боюсь, ничего не выйдет. Как  ни
жаль, мне придётся тебе отказать. Прости.
   Я никогда не думал, что  в  мире  есть  средство,  способное  привести  в
чувство умирающего быстрее, чем фугасный коктейль Дживза, но  Стефины  слова
оказали на сэра Уаткина куда более сильное действие. Он сидел в своём кресле
скрючившись, с  потухшим  взором,  явно  покорившись  злой  судьбе.  Услышав
последние  известия,  он  вздрогнул,  глаза  у  него  заблестели,   а   губы
задёргались. Лицо его, если так можно выразиться, озарилось надеждой.
   - Отказать? Разве ты не хочешь выйти за него замуж?
   - Нет.
   - Но он сказал, ты ждёшь не дождёшься, когда вы поженитесь.
   - Должно быть, спутал меня с парой своих подружек. Нет,  Берти,  дорогой,
это невозможно. Я люблю другого.
   Старикашка вздрогнул.
   - Какого другого?
   - Самого удивительного человека в мире.
   - Надеюсь, у него есть имя?
   - Его зовут Гарольд Пинкер.
   - Гарольд Пинкер?... Пинкер... Я знаю только одного Пинкера...
   - Викария. Это он.
   - Ты любишь викария?
   - Ах! - воскликнула Стефи, закатывая глаза и становясь  похожей  на  тётю
Делию, когда та рассуждала о достоинствах шантажа. - Несколько недель  назад
мы тайно обручились.
   По старикашке было незаметно, чтобы услышанная им новость привела  его  в
телячий восторг. Он сурово свёл брови, совсем как клиент ресторана, который,
заказав с дюжину устриц и проглотив первую, неожиданно почувствовал, что она
с тухлинкой. Похоже, Стефи неплохо разбиралась в человеческой природе,  если
вы меня понимаете, ведь она  предупреждала,  что  старикана  необходимо  как
следует ублажить, прежде чем заводить с ним разговоры  о  своих  чувствах  к
каким-то там викариям. Похоже, сэр Уаткин  полностью  разделял  общепринятое
мнение родителей и дядюшек, что на викариях свет клином не сошёлся.
   - Ты ведь распоряжаешься  церковным  приходом,  дядя  Уаткин,  вот  мы  с
Гарольдом и подумали, как только ты отдашь его Гарольду, мы сразу поженимся.
Гарольду необходимо совершенствоваться, ну, и лишние деньжата  нам  тоже  не
помешают. Понимаешь, ему никак не удаётся развернуться,  но  как  только  он
получит приход, кого хочешь за пояс заткнет, вот увидишь. Когда  у  Гарольда
развяжутся руки, ему просто удержу не будет. Ты  даже  представить  себе  не
можешь, как далеко он пойдёт.
   Стефи болтала взахлёб, вознося достоинства Свинки  до  небес  с  девичьим
энтузиазмом, но у сэра Уаткина девичьего энтузиазма вы бы не  увидели,  даже
если б положили старикашку под микроскоп. Ну, в общем вы меня понимаете.
   - Это просто смешно!
   - Почему?
   - Я слышать не хочу...
   - А в чём дело?
   - Во-первых, ты слишком молода...
   - Глупости. Три девицы, с которыми я училась в школе, выскочили  замуж  в
прошлом году. По сравнению с детишками, которые напяливают на  себя  фату  в
наше время, я древняя старуха.
   Старикашка Бассет что было сил трахнул кулаком по столу, угодив  прямо  в
перевёрнутое  пресс-папье.   Видимо,   физическая   травма   заставила   его
распалиться пуще прежнего.
   - Абсурд! Речи быть не может. Я отказываюсь разговаривать на эту тему.
   - Чем тебе не угодил Гарольд?
   - Речь идёт не о том, угодил он мне, как ты изволила выразиться, или нет.
Насколько мне известно, мистер Пинкер усердно исполняет свои  обязанности  и
пользуется уважением среди прихожан.
   - Он кроток как ягнёночек.
   - Вне всяких сомнений.
   - Он выступал в сборной Англии по регби.
   - Весьма возможно.
   - Он потрясающе играет в теннис.
   - Не спорю. Но это не причина, чтобы жениться на моей племяннице. У  него
имеется какой-нибудь доход помимо стипендии викария?
   - Пятьсот фунтов в год.
   - Ха!
   - Ну, знаешь, не так уж это и плохо. Пятьсот фунтов  тоже  на  дороге  не
валяются, вот что я тебе скажу. К тому же деньги не имеют никакого значения.
   - Деньги имеют очень даже большое значение.
   - Ты в этом так уверен?
   - Естественно. Во всех случаях жизни необходимо думать о будущем.
   - Да? Ну ладно. Раз ты предпочитаешь, чтобы я  вышла  замуж  за  денежный
мешок, пусть будет по-твоему.  Берти,  я  согласна.  Не  забудь  сшить  себе
свадебный костюм.
   Её слова произвели, как вы понимаете,  самую  настоящую  сенсацию.  Вопль
старикана: "Что?!" столкнулся в воздухе с моим криком души: "Эй,  послушай!"
и, хотите верьте, хотите нет, я заорал громче, чем он. Честно признаться,  я
пришёл в ужас. Особы женского пола способны отколоть любой номер, я  в  этом
не раз убеждался на собственной шкуре. Стефи ничего не стоило затащить  меня
к алтарю просто для того, чтобы сделать жест, а с жестами я знаком  вдоль  и
поперёк. Прошлым летом в Бринкли-корте от жестов проходу не было.
   - У Берти денег куры не клюют, и раз ты уверен, надо думать о будущем, я,
пожалуй, пощиплю вустерские миллионы. Берти, дорогой, надеюсь, ты понимаешь,
я никогда не смогу полюбить тебя так, как  Гарольда,  но  раз  дяде  Уаткину
Гарольд не нравится...
   Старикан Бассет снова изо всех сил грохнул кулаком по пресс-папье, но  на
этот раз, судя по всему, боли не почувствовал.
   - Девочка моя, как ты можешь? Я никогда  не  утверждал,  что  он  мне  не
нравится. Совсем наоборот, я ценю и уважаю его. Ты меня неправильно  поняла.
Мистер Пинкер превосходный молодой человек, и если ты считаешь, что будешь с
ним счастлива, я никогда в жизни не стану тебе поперек дороги. Твоё  счастье
для меня дороже всего. Ради бога, выходи  за  него  замуж,  я  не  возражаю.
Другой...
   Он умолк, посмотрел на меня долгим взглядом и задрожал с головы  до  ног.
Затем, словно испугавшись, что  от  моего  вида  его  кондрашка  хватит,  он
отвернулся, но тут же вновь покосился в мою сторону, после чего закрыл глаза
и откинулся на спинку кресла, дыша как  паровоз.  Делать  мне  в  библиотеке
больше было нечего, поэтому я потихонечку  удалился,  стараясь  не  обращать
внимания на Стефи, кинувшейся к дядюшке с объятиями, на которые тот  отвечал
крайне вяло и неохотно.
   Должно быть, если б вас сподобило иметь такого дядюшку,  как  сэр  Уаткин
Бассет, вы тоже постарались бы обнимать его не слишком долго, поэтому  я  ни
капельки не удивился, когда примерно через минуту после  моего  ухода  Стефи
выскочила из библиотеки и немедленно пустилась в пляс, вновь  исполнив  свой
весенний танец.
   - Что за человек! Нет, что за человек! Гений! Ну просто, гений! - заявила
девица, радостно махая руками  и  выказывая  прочие  признаки  bien-etre.  -
Дживз, - пояснила она, словно испугавшись, что я решу, будто она  говорит  о
своём придурке-дядюшке. - Разве он не  сказал,  что  дело  выгорит?  Сказал.
Соврал он или нет? Нет. Берти, как думаешь, поцеловать Дживза прилично?
   - Ты совсем свихнулась.
   - Тогда хочешь, я тебя поцелую?
   - Спасибо, не надо. Всё, что от тебя требуется, юная леди,  это  записная
книжка Гусика.
   - Но я должна хоть кого-нибудь поцеловать, а я скорее лопну, чем  поцелую
констебля Юстаса Оутса.
   Выпалив последнюю фразу, Стефи  внезапно  умолкла,  и  на  её  физиономии
появилось озабоченное выражение.
   - Юстас Оутс, - задумчиво повторила она. - Понимаешь, Берти, я  совсем  о
нём позабыла, а ведь мы с ним перекинулись парой слов, когда  я  торчала  на
лестничной площадке перед  библиотекой,  сам  знаешь  зачем.  Наш  констебль
заболел подозрительностью.
   - Где записная книжка?
   - Отстань ты со своей книжкой. В данный момент мы обсуждаем Юстаса  Оутса
и его подозрительность. Оутс убеждён, это я свистнула  у  него  шлем.  Более
того, он напал на мой след.
   - Что?
   - Да. Я - первая в списке подозреваемых. Оутс  говорит,  что  читал  кучу
детективных романов, и в каждом из них сыщик перво-наперво узнаёт причину  и
время преступления, а потом добывает улики. Так вот, Оутс заявил, причина  у
меня имелась, потому что я разозлилась на него из-за  Бартоломью,  и  где  я
находилась во время кражи, тоже никому неизвестно,  поэтому  возможностей  у
меня хоть отбавляй. Что же касается улик... как думаешь, чем он похвастался?
Одной из моих перчаток! Сказал, что подобрал её на месте преступления, когда
то ли изучал следы, то ли собирал сигаретный пепел. Помнишь, Гарольд  принёс
мне только одну перчатку? Вторую он, должно быть, посеял, когда умыкал шлем.
   Хотите  верьте,  хотите  нет,  когда  я  услышал  об  очередной   дурости
косолапого увальня, мне стало так тоскливо и муторно,  словно  меня  пыльным
мешком по голове ударили. Свинка будто нарочно каждый  раз  выискивал  новый
способ, как поглубже сесть в лужу.
   - Он такой.
   - В каком смысле "он такой"?
   - Ведь он посеял твою перчатку?
   - Это вовсе даже не значит, что "он такой". Оставь свои глупые  ухмылочки
и дурацкий тон при себе. Тоже мне, критик выискался! И вообще, Берти, я тебя
не понимаю. С какой стати ты всё время придираешься к моему Гарольду? Не  ты
ли утверждал с пеной у рта, что любишь его чуть ли не как родного брата?
   - Всё верно. Но это не мешает мне считать его самым косолапым увальнем  и
разиней из всех, кто когда-либо проповедовал Святое слово.
   - Он и вполовину не такой разиня, как ты.
   - Он в тридцать три раза больший разиня, чем я. Казалось бы,  невозможно,
но он даже больший разиня чем Гусик, ты уж меня прости.
   Судя по всему, Стефи еле сдержалась, чтобы не высказать всё, что она  обо
мне думает.
   - Ладно, хватит. Мы говорили,  Юстас  Оутс  напал  на  мой  след,  и  мне
необходимо выглядеть невинной овечкой, а заодно найти для  его  шлема  более
подходящее место, чем комод в моей комнате. Я глазом не успею моргнуть,  как
ОГПУ там всё перероет. Как думаешь, куда можно запрятать шлем?
   По правде говоря, я от неё отмахнулся.
   - Этот вопрос ты и без меня прекрасно решишь. А  теперь  выкладывай,  где
записная книжка Гусика.
   - Ох, Берти, ну и надоел ты мне! Какой же ты всё-таки зануда. Неужели  ты
не можешь говорить ни о чём другом?
   - Нет. Не могу. Где книжка?
   - Когда я скажу, ты будешь смеяться до слёз.
   Я бросил на неё взгляд, надеюсь, не надо объяснять, какой.
   - Вряд ли я когда-нибудь снова смогу смеяться, а если и засмеюсь,  то  по
крайней мере не в этом доме ужасов. Где книжка?
   - Ну, раз тебе так приспичило, я засунула её в кувшинчик для сливок.
   Должно быть, каждый из вас читал  в  одном  из  романов,  как  мир  перед
каким-нибудь героем неожиданно темнел и плыл перед глазами. Так  вот,  после
слов Стефи я вдруг увидел, что она превратилась в негритянку  и  заклубилась
по коридору, как туман.
   - Ты... что?...
   - Спрятала книжку в кувшинчик для сливок.
   - Зачем?!
   - Ну, не знаю. Спрятала, и всё тут.
   - Но как же я её достану?
   Юная вредина ухмыльнулась во весь рот.
   - Этот вопрос ты и без меня прекрасно решишь. Пока-пока.
   И она умчалась на всех парах,  а  я,  честно  признаться,  прислонился  к
лестничным перилам,  туго  соображая  что  к  чему  и  чувствуя  слабость  в
коленках. Туман всё ещё клубился перед моими глазами,  и  прошло  не  меньше
минуты,  прежде  чем  до  меня  дошло,  что  ко  мне  обращается  клубящийся
дворецкий.
   - Прошу прощенья, сэр. Мисс Медлин просила  передать,  она  будет  весьма
рада, если вы сможете уделить ей несколько минут.
   Я посмотрел на услужливого малого с тоской и  страхом  -  так  преступник
смотрит на тюремщика, который зашёл  к  нему  в  камеру  с  сообщением,  что
веревку уже намылили. Само собой, я прекрасно знал, где тут  собака  зарыта.
Глас дворецкого возвещал мою погибель. Медлин, желавшая, чтобы я  уделил  ей
несколько минут, могла радоваться только по одному поводу.
   - Вот как?
   - Да, сэр.
   - А где сейчас мисс Бассет?
   - В гостиной, сэр.
   - Уже иду. - Я встряхнулся. Боевой задор Вустеров как всегда одержал верх
над моей минутной слабостью. Мой подбородок вздёрнулся сам  собой,  а  плечи
распрямились абсолютно самостоятельно. - Вперёд, дворецкий!  -  сказал  я  и
пошёл за ним следом.

   ГЛАВА 10
   Нежная,  печальная  музыка,  доносившаяся  из  гостиной,  превратила  мои
подозрения в уверенность, а когда я вошёл и увидел за пианино Медлин Бассет,
похожую на  обвисшее  пальто,  мне  жутко  захотелось  развернуться  на  сто
восемьдесят градусов и смыться. Однако, я поборол  в  себе  то,  что  многие
назвали  бы  непреодолимым  желанием,  и  взял  старт,  весело   воскликнув:
"Привет!"
   Мои старания успехом не увенчались, потому что ответа не последовало. Она
встала из-за пианино и примерно с полминуты смотрела на  меня  с  тоской  во
взоре, совсем как Мона Лиза, до которой однажды поутру вдруг дошло, что  ещё
немного, и печали мира окончательно её доконают. В  конце  концов,  когда  я
совсем уже было  решил  заполнить  тишину  рассуждениями  о  погоде,  девица
заговорила:
   - Берти...
   Впрочем, это была лишь искра, из которой никакого пламени не возгорелось.
Её закупорило, и вновь наступила тишина.
   - Берти...
   Из второй попытки тоже ничего не вышло. Полный провал.
   По правде говоря, я начал  чувствовать  себя  неуютно.  Однажды  летом  в
Бринкли-корте наша беседа тоже напоминала разговор двух  глухонемых,  и  мне
пришлось изрядно попотеть, чтобы  выкрутиться  из  дурацкого  положения.  Но
тогда, если помните, мы находились в столовой среди океана холодных закусок,
и я с блеском разряжал обстановку, подсовывая ей то варёное яйцо, то  сырную
палочку. В отсутствие продуктов нам оставалось лишь глазеть друг на друга, а
это всегда выбивает из колеи, хуже не придумаешь.
   Губы её разомкнулись. Сомневаться не приходилось, девицу  вот-вот  должно
было прорвать. Несколько раз судорожно сглотнув, она, наконец-то, взялась за
дело.
   - Берти, я хотела тебя видеть... я  попросила  тебя  прийти,  потому  что
хотела тебе сказать... мне надо сообщить тебе... Берти, я расторгла помолвку
с Огастесом.
   - Да, знаю.
   - Как? Ты уже слышал?
   - Само собой. От Гусика.
   - В таком случае ты не можешь не понимать, зачем я попросила тебя прийти.
Я хотела тебе сказать...
   - Да?
   - Что я готова...
   - Да?
   - Сделать тебя счастливым.
   Должно быть, с горлом у неё всё-таки было не в порядке,  потому  что  она
снова несколько раз судорожно сглотнула.
   - Я буду твоей женой, Берти.
   Можете не сомневаться, большинство парней на моём месте  решили  бы,  что
сопротивление  бесполезно,  махнули  бы  на  всё  рукой  и   покорились   бы
неизбежному, но я стиснул зубы и ринулся  в  бой.  Сами  понимаете,  слишком
многое было поставлено на карту, и я счёл бы себя последним тупицей, если  б
не использовал малейший  шанс  выбить  блажь  из  головы  взбалмошной  особы
женского пола.
   - Очень благородно с твоей стороны, -  вежливо  сказал  я.  -  Я  тронут,
признателен, ну, и всё такое. Но хорошо ли ты подумала? Всё ли ты  взвесила?
Тебе не кажется, ты  поступаешь  немного  жестоко  по  отношению  к  бедняге
Гусику?
   - Как! После того, что произошло сегодня вечером?
   - Вот-вот. Об этом я и хотел с тобой поговорить. Лично я в таких случаях,
- надеюсь ты со мной согласишься,  -  считаю  необходимым  посоветоваться  с
человеком опытным, разбирающимся что к чему, прежде  чем  пускаться  во  всё
тяжкие. Ведь не хочешь же ты в самом деле потом  заламывать  руки,  повторяя
сквозь слёзы: "О, если б я только знала!" По-моему, сначала надо обмозговать
ситуацию. Если хочешь знать моё мнение, ты несправедлива к Гусику.
   - Несправедлива? Когда я собственными глазами видела, как он...
   - Да,  но  ты  посмотри  на  это  дело  с  другой  стороны.  Позволь  мне
объяснить...
   - Никаких объяснений нет и быть не  может.  Хватит,  Берти.  Я  не  желаю
больше говорить на эту тему. Я раз и навсегда вычеркнула Огастеса  из  своей
жизни. Я смотрела на него сквозь золотистый  туман  своей  любви  и  считала
человеком безупречным. Сегодня же он показал себя тем, кем является на самом
деле: настоящим сатиром.
   - Вот тут-то ты и ошибаешься. Именно здесь ты допустила промашку.  Я  как
раз хотел тебе сказать...
   - Я не желаю больше говорить на эту тему.
   - Но...
   - Прошу тебя!
   - Ох, ну хорошо.
   Я сдался. Девице невозможно вдолбить  в  черепушку  так  называемое  tout
comprendre, c`est tout pardonner, если она не желает тебя выслушать.
   Она печально опустила свою тыкву, само собой, чтобы  спрятать  набежавшую
слезу, и наступил коротенький перерыв, в  течение  которого  Медлин  усердно
промакивала глаза дамским платочком, а я сунул  нос  в  горшочек  potpourri,
стоявший на пианино, и вдыхал соответствующие ароматы. Через некоторое время
она вновь принялась сотрясать воздух.
   - Бесполезно, Берти. Я, конечно, знаю, почему ты за него заступаешься. Ты
великодушен и благороден, этого у тебя не отнять. Ты пойдёшь на что  угодно,
чтобы помочь своему другу,  даже  если  это  означает  крушение  всех  твоих
надежд. Но что бы ты ни говорил, я не изменю  своего  решения.  С  Огастесом
покончено раз и  навсегда.  Теперь  он  останется  лишь  в  моей  памяти,  и
воспоминания о нём будут тускнеть в течение долгих лет, по мере того, как мы
с тобой будем становиться всё ближе и ближе.  Ты  поможешь  мне  забыться  и
забыть. Рядом с тобой я найду в себе силы стряхнуть колдовские  чары  любви,
навеянные Огастесом... и хватит об этом. А сейчас я  пойду  и  расскажу  обо
всем папочке.
   По правде говоря, у меня отвалилась  нижняя  челюсть.  Я  всё  ещё  видел
физиономию старикашки Бассета,  когда  он  услышал,  что  заполучит  меня  в
племянники,  и  мне  казалось,  это  будет  явный  перебор,  если  бедолаге,
потрясённому до глубины души чудесным избавлением от опасности  в  последнюю
минуту, вдруг сообщат, что я стану его зятем. Я не был в восторге от  папаши
Бассета, но мы, Вустеры, всегда славились своим гуманизмом.
   - Святые угодники и их тётушка! - воскликнул я. - Не ходи!
   - Но, Берти, я должна пойти. Папочке необходимо знать, что  я  выхожу  за
тебя замуж. Он считает, ровно через три  недели  состоится  наша  свадьба  с
Огастесом.
   Я обдумал ситуацию. Само собой, ход  её  мысли  был  мне  понятен.  Дочка
обязана держать отца в курсе последних событий. Она не  может  повести  себя
как ни в чем не бывало и тем самым заставить бедного старика нацепить фрак с
цилиндром, а затем притащиться в церковь и узнать, что свадьбы не будет,  но
его забыли поставить об этом в известность.
   - По крайней мере не говори ему ничего сегодня, - как можно  убедительнее
попросил я. - Пусть немного опомнится. Бедняга только  что  испытал  сильный
шок.
   - Шок?
   - Да. По правде говоря, он немного не в себе.
   Она выпучила глаза, и лицо её приняло озабоченное выражение.
   - Значит, я была права. Я недавно встретила  его,  когда  он  выходил  из
библиотеки, и мне сразу показалось, что-то  с  ним  неладно.  Он  всё  время
отирал пот со лба и дышал как-то странно, со всхлипом. А когда  я  спросила,
не случилось ли чего-нибудь, он сказал, в этом мире  каждый  из  нас  должен
нести свой крест, но ему не следует жаловаться, потому что  всё  могло  быть
гораздо хуже, чем есть на самом деле. Я так и не поняла, что он имел в виду.
А потом он сказал, что собирается забраться  в  тёплую  ванну,  принять  три
таблетки аспирина и лечь спать. Что с ним такое, Берти? Что случилось?
   Сами понимаете, вдаваться в  объяснения  означало  запутать  и  без  того
запутанную историю, поэтому я открыл ей лишь часть истины.
   - Стефи сообщила ему, что собирается выйти замуж за викария.
   - Стефани? За викария? За мистера Пинкера?
   - Точно. За старину Свинку Пинкера. Твоего папу это выбило из колеи, хуже
не придумаешь. Как выяснилось, у него аллергия на викариев.
   Она тяжело задышала, совсем как пес Бартоломью  после  того,  как  сожрал
огарок свечи.
   - Но... но...
   - Да?
   - Разве Стефани любит мистера Пинкера?
   - Души в нём не чает. Двух мнений быть не может.
   - Но тогда...
   Я сразу понял, что у неё на уме, и продолжил её мысль на лету.
   - Тогда между нею и Гусиком ничего нет и быть не  может,  ты  это  хотела
сказать? Вот именно. Теперь ты мне веришь? А ведь это я и пытался втолковать
тебе с самого начала.
   - Но он...
   - Да, знаю. Тем не менее Гусик чист, как первый снег. Даже чище. Сейчас я
тебе всё расскажу, и готов заключить пари сто к восьми, когда я закончу,  ты
сама скажешь, что несчастного надо не осудить, а пожалеть.
   Дайте  Бертраму  Вустеру  возможность  блеснуть,  рассказав  какую-нибудь
историю, и он блеснет как чёрт-те что. Я начал своё повествование  с  ужаса,
охватившего Гусика  перед  необходимостью  произнести  речь  на  собственной
свадьбе, а затем шаг за шагом описал дальнейшее развитие событий, и,  можете
не сомневаться, я был в ударе. По крайней мере,  к  концу  последней  главы,
хотя я видел, что девицу всё ещё гложет червь сомнения, глаза  у  неё  вновь
выпучились, и она явно заколебалась.
   - Так ты утверждаешь, Стефани спрятала записную книжку  в  кувшинчик  для
сливок?
   - Вот-вот. Ты уловила самую суть.
   - Никогда в жизни не слышала более нелепой истории.
   - Нелепой, но правдоподобной, тебе не кажется? Сама понимаешь,  тут  надо
учитывать психологию индивида. Само собой, психология Стефи тебе ни за какие
коврижки не нужна, но тут уж ничего не попишешь. Она такая, и всё тут.
   - Признайся, Берти, ты всё это выдумал?
   - Ну, что ты! С какой стати?
   - Я слишком хорошо знаю твою добрую душу.
   - О, понял. Нет, я ничего  не  выдумал.  Могу  подписаться,  что  говорил
чистую правду. Ты мне не веришь?
   - Поверю, если найду книжку там, где ты говоришь. Пойду, посмотрю.
   - Обязательно сходи.
   - Естественно, я пойду.
   - Умница.
   Она умчалась на всех парах, а я уселся за пианино и  принялся  наигрывать
одним пальцем "Вернулись вновь счастливые денёчки",  чтобы  как-то  выразить
свои чувства. Я бы выразил их куда лучше, умяв пару варёных  яиц,  поскольку
труды  по  выбиванию  блажи  из  головы  дурной  девицы  основательно   меня
обессилили, но, как я уже упоминал, варёных яиц поблизости не имелось.
   Честно признаться, я был на седьмом небе, если так  можно  выразиться.  Я
чувствовал себя словно какой-нибудь марафонский бегун, который, трудясь  как
бобр на запруде в течение долгих часов, наконец-то срывает  грудью  финишную
ленту. Моё шикарное настроение омрачала лишь невольно закравшаяся мысль, что
в этом злосчастном доме всё  может  пойти  кувырком  в  любую  секунду.  Мне
почему-то казалось, Тотли-Тауэр только делает вид, что смирился, а на  самом
деле готовит очередную пакость.
   Хотите верьте, хотите нет, моё предчувствие меня не обмануло. Не прошло и
нескольких минут, как Медлин Бассет вернулась, но никакой записной книжки  в
руках у неё не было, и она с места в карьер заявила, что обыскала  корову  с
головы до ног, но ничего кроме пустоты не обнаружила. По её тону и некоторым
замечаниям мне стало ясно как дважды два, что вера девицы в  зап.  книж.  не
просто поколеблена, а исчезла навеки.
   Не знаю, выплескивали ли вам когда-нибудь ведро  холодной  воды  прямо  в
физиономию, но однажды в детстве я имел это удовольствие, когда разошёлся во
мнениях по одному поводу с нашим грумом. Я полетел вверх тормашками тогда, и
у меня возникло такое ощущение, что я лечу вверх тормашками сейчас.
   Честно признаться, я ничего не понимал. Как сказал констебль Оутс,  любой
уважающий  себя  сыщик,  когда  в  воздухе  пахнет  жареным,  первым   делом
докапывается до причины преступления, а я никак не  мог  взять  в  толк,  по
какой такой причине Стефи меня надула, заявив, что записная книжка находится
в кувшинчике для сливок, если ею там  даже  не  пахло.  Глазом  не  моргнув,
девица наврала мне с три короба, но почему, - вот в чём был вопрос, - почему
она мне наврала?
   Я сделал всё возможное, чтобы исправить положение дел.
   - А ты хорошо посмотрела?
   - Конечно, хорошо.
   - Я имею в виду, ты посмотрела тщательно?
   - Самым тщательным образом.
   - Ничего не понимаю. Стефи клялась и  божилась,  что  положила  книжку  в
кувшинчик.
   - Вот как?
   - В каком смысле "вот как"?
   - Если тебя интересует смысл мною сказанного,  знай,  я  считаю,  никакой
записной книжки в помине не было.
   - Как! Ты намекаешь, я всё придумал?
   - Вот именно.
   Сами понимаете, говорить больше было не о чем.
   Может, я и пробормотал "Да?" или что-то в этом роде, - точно не помню,  -
но затем иссяк, бочком пробрался к двери и вышел из гостиной словно во  сне,
лихорадочно соображая, как мне быть.
   Надеюсь, мне не надо объяснять, что происходит, когда ты словно во сне  и
одновременно лихорадочно  соображаешь,  как  тебе  быть.  Мозги  в  подобных
случаях начинают шевелиться вовсю, и ты уже ни на что не обращаешь внимания,
даже на фено-как-там-они-называются. Должно быть, я был на полпути  к  своей
комнате, когда до меня вдруг дошло,  что  в  доме  разразилась  гроза,  и  я
остановился, прислушиваясь к этому самому фено-как-там-дальше.

   * * *
   То, что я принял за  раскаты  грома,  как  выяснилось,  было  всего  лишь
гулкими ударами, словно кто-то изо всех сил по чему-то колошматил. И я  едва
успел подумать: "Только колошматчика мне  и  не  хватало",  как  увидел  его
своими глазами. Представьте, им оказался не кто иной, как Родерик  Споуд,  а
колошматил он в дверь  гусиковой  спальни.  Когда  я  подошёл  ближе,  он  в
очередной раз пытался прошибить дверь одним ударом.  Хотите  верьте,  хотите
нет, данное зрелище самым благотворным образом подействовало на  мою  вдрызг
расшатанную нервную систему. Я мгновенно почувствовал себя другим человеком,
и сейчас объясню, в чём тут дело.
   Мне кажется, все вы испытывали огромное  облегчение,  я  бы  даже  сказал
удовольствие, если сразу после того, как силы вам неподвластные швыряли вами
как мячиком, вы получали возможность безнаказанно сорвать на ком-нибудь  то,
что накипело у вас на душе. Богатый купец, когда дело у  него  не  выгорело,
орёт на старшего клерка. Старший клерк отходит в сторонку  и  задаёт  трёпку
мальчишке-посыльному. Мальчишка-посыльный втихаря пинает ногой кошку.  Кошка
уматывает на  улицу  и  находит  котёнка,  который  в  свою  очередь,  когда
выяснение отношений с кошкой закончено, ныряет в подвал  и  ловит  мышь.  Со
мной произошло то же  самое,  если  вы  меня  понимаете.  Доведённый,  можно
сказать,  до  взрывоопасного   состояния   папашами   Бассетами,   Медлинами
Бассетами, Стефани Бингами, и прочими, и прочими, затравленный  безжалостной
Судьбой, как олень собаками, я нашел успокоение при мысли о том, что всё ещё
могу отчихвостить Споуда как полагается.
   - Споуд! - вскричал я.
   Он замер с занесённым над дверью кулаком и повернулся ко  мне,  пылая  от
гнева, красный как варёный рак. Затем,  увидев,  кто  с  ним  разговаривает,
придурок явно стушевался и пылать перестал.
   - Ну, Споуд, в чем дело?
   - А, это вы, Вустер. Добрый вечер.
   Я продолжал выкладывать то, что накипело у меня на душе.
   - Меня не волнует, какой сегодня вечер, - сказал я. - Вечер  тут  ни  при
чем. Прах побери, Споуд, это уж слишком. Это уже ни в какие ворота не лезет.
Это уже  чересчур.  Подобный  перебор  надо  пресекать  в  корне,  причем  с
применением самых решительных мер.
   - Но, Вустер...
   - За каким ладаном вы грохочете на весь дом? Что вы этим хотите  сказать?
Разве я не порекомендовал вам самым тщательным образом  проследить  за  этой
вашей  дурной  склонностью  крушить  всё  подряд  словно   вы   взбесившийся
гиппопотам? Мне казалось, после того как я сделал вам замечание,  вы  должны
были бы улечься в тёплую постель и почитать перед сном какую-нибудь полезную
книжку. Но вас, как я вижу,  ничто  не  учит.  Вы,  как  я  посмотрю,  вновь
возобновили  кипучую  деятельность  по  нападению  на  моих   друзей.   Хочу
предупредить вас, Споуд, моё терпение не безгранично.
   - Но, Вустер, вы не понимаете...
   - Чего я не понимаю?
   - Вы представить себе не можете, как меня спровоцировал  этот  пучеглазый
тритон. - На его физиономии появилось сладострастное выражение. -  Сейчас  я
сверну ему шею.
   - Вы не свернёте ему шею.
   - Ну, вытряхну из него всю душу.
   - И не вытряхнете из него всю душу.
   - Но он говорит, я чванливый осел.
   - Это когда он сказал?
   - Ну, не совсем сказал. Написал. Взгляните сами. Вот здесь.
   И на моих глазах,  полезших  на  лоб,  он  достал  из  кармана  маленькую
записную книжку в коричневом кожаном переплёте.
   Походя возвращаясь к тому деятелю, о котором  рассказывал  мне  Дживз,  я
имею в виду  Архимеда,  должен  признаться,  его  история  оказала  на  меня
глубочайшее впечатление, и картина происшедшего буквально стояла перед моими
глазами. Я видел, как он осторожно  пробует  ногой,  не  горяча  ли  вода...
заступает в ванну... погружает туловище. Я был  с  ним  душой,  когда  он  с
наслаждением тёр себя мочалкой... медленно намыливал голову. Я  слышал,  как
радостная песня льётся из его уст. И вот, внезапно, взяв  высокую  ноту,  он
замолкает, и наступает мёртвая тишина. Сквозь водяные пары видно, как  глаза
у него загораются странным светом. Мочалка падает из его рук,  но  он  этого
даже не замечает. А  затем  -  восторженный  крик:  "Есть!  Вот  оно!  Закон
Архимеда!" И он выпрыгивает из ванной, чувствуя себя так,  словно  нашёл  на
дороге миллион долларов.
   Можете не сомневаться, при чудесном появлении  записной  книжки  со  мной
произошло в точности то же  самое,  что  с  Архимедом.  Несколько  мгновений
мёртвой тишины... радостный крик... Уверен, когда я  требовательно  протянул
руку, глаза мои горели странным светом.
   - Дайте сюда, Споуд!
   - Да, конечно, мне самому хотелось, чтобы  вы  её  почитали.  Быть  может
тогда вы меня поймёте, Вустер. Эта книжка, - продолжал он - попала ко мне  в
руки самым удивительным образом. Я вдруг подумал,  сэр  Уаткин  будет  спать
куда спокойнее, если я лично присмотрю за его кувшинчиком для сливок, -  тут
нахал бросил на меня испуганный взгляд  и  торопливо  добавил.  -  Последнее
время по соседству участились грабежи, а балконные двери  крайне  ненадёжны.
Ну вот, э-э-э, я зашел в комнату, где хранится коллекция,  достал  кувшинчик
из  футляра  и  к  своему  изумлению   вдруг   услышал,   как   там   что-то
перекатывается. Заглянув внутрь, я обнаружил эту записную книжку. Взгляните,
- он ткнул в меня пальцем размером с банан, - вот что здесь написано о  том,
как я ем спаржу.
   Должно быть, придурок решил, сейчас мы вместе с ним  начнём  с  жадностью
читать страницу за страницей. Когда он увидел, как я сунул книжку в  карман,
маленькие глазки на его циферблате выразили явное разочарование.
   - Вы хотите оставить книжку у себя, Вустер?
   - Вот именно.
   - Но я думал показать  её  сэру  Уаткину.  О  нём  там  тоже  много  чего
написано.
   - Мы не станем понапрасну огорчать сэра Уаткина, Споуд.
   - Возможно, вы правы. Тогда я займусь дверью. Ведь сейчас вы  не  станете
возражать, если я её высажу?
   - Ещё как стану, - сурово произнёс  я.  -  Единственное,  что  вы  сейчас
сделаете, это умотаете отсюда как можно скорее.
   - Умотаю?
   - Умотаете. Вы свободны, Споуд. Я желаю остаться в одиночестве.
   Подождав, пока он исчезнет за поворотом коридора, я решительно постучал в
дверь.
   - Гусик!
   Нет ответа.
   - Гусик, выходи.
   - Нашёл дурака. Будьте все вы прокляты.
   - Выходи, старый осел. Это я, Вустер.
   Но мои уверения не дали никаких результатов.
   Позднее Гусик объяснил мне, он был уверен, это Споуд решил его  обхитрить
и подделал мой голос. В конце концов мне удалось убедить бедолагу, что с ним
говорит старый  добрый  друг,  после  чего  послышались  звуки  отодвигаемой
мебели, дверь приоткрылась, и в щёлку осторожно  пролезла  гусикова  голова,
напомнив мне улитку, которая высунулась проверить, не закончилась ли гроза.
   Последующую сцену я описывать не стану, поскольку  вы  наверняка  не  раз
видели нечто подобное на серебряном экране, когда американские  пехотинцы  в
последнюю секунду приходили на помощь осаждённому гарнизону. Подводя  итоги,
лишь замечу, что Гусик на меня накинулся, находясь под впечатлением,  что  я
проиграл решительную схватку с Родериком Споудом, а так как у меня  не  было
ни сил, ни охоты его переубеждать, я просто  сунул  записную  книжку  ему  в
руки, отправил его объясняться к Медлин Бассет и ушёл к себе.
   Дживз торчал у меня в комнате, исполняя  какие-то  свои  обязанности.  По
правде говоря, при первом удобном случае я  намеревался  строжайшим  образом
отчитать строптивого малого за то,  что  он  подверг  меня  пытке,  заставив
объясняться со старикашкой Бассетом. Тем не менее я подарил ему  не  ледяной
взгляд, а сердечную улыбку. В конце концов план  Дживза  сработал  в  лучшем
виде, да и в любом случае сейчас было  не  время  для  выяснения  отношений.
Веллингтон  не  закатывал  скандалов  своим  подчинённым  после  битвы   при
Ватерлоо. Он хлопал их по плечам и подносил им рюмку за рюмкой.
   - Вот ты где, Дживз?
   - Да, сэр.
   - Можешь складывать чемоданы.
   - Сэр?
   - Мы отчаливаем. Завтра.
   -  Вы  больше  не  намерены,  сэр,   продлевать   своего   пребывания   в
Тотли-Тауэре?
   Я рассмеялся, как полагалось в данном случае: небрежно и весело.
   - Не задавай мне дурацких вопросов, Дживз.  Как  думаешь,  существует  на
свете парень, который захочет продлить своё пребывание  в  Тотли-Тауэре  без
крайней  на  то  необходимости?   У   меня,   слава   всевышнему,   подобная
необходимость отпала. Дело сделано. С завтрашнего дня  ноги  моей  здесь  не
будет. Собирай мои вещи как можно тщательнее,  чтобы  не  задержаться  здесь
несколько лишних минут. Тебе ведь не долго укладываться?
   - Нет, сэр. У вас всего два чемодана.
   Он достал их из-под кровати и, открыв тот, что побольше, принялся усердно
набивать его фраками, пиджаками и всем прочим, в  то  время  как  я,  удобно
развалившись в кресле, начал посвящать его в курс последних событий.
   - Ну, Дживз, твой план сработал на все сто.
   - Приятная новость, сэр.
   -  Замнём  для  ясности,  что  разговор  со  старикашкой  Бассетом  будет
преследовать меня в кошмарных снах всю мою жизнь.  Забудем,  что  именно  ты
втравил меня в эту передрягу. Не  будем  поминать  старое,  потому  что  всё
прошло без сучка и без задоринки. Благословение  выскочило  из  дядюшки  как
пробка из бутылки шампанского, и  Стефи  со  Свинкой  теперь  уже  ничто  не
помешает отправиться прямиком к алтарю.
   -  Замечательно,  сэр.  Значит,  сэр  Уаткин  отреагировал  так,  как  мы
предполагали?
   - Более того, Дживз. Ты когда-нибудь видел баркас в бушующем море?
   - Нет, сэр.  Мой  отдых  на  курортах  всегда  сопровождала  безветренная
погода.
   - Можешь мне поверить, старикан как две капли воды был похож на баркас  в
бушующем море, когда я сообщил ему, что стану его племянником, женившись  на
Стефи.  Глядя  на  него,  я  невольно   вспомнил   историю   кораблекрушения
"Hesperus". Помнишь? Корабль ушёл зимой  в  море,  и  шкипер  взял  с  собой
дочурку, чтобы коротать дни.
   - Да, сэр. Глаза голубые небес голубей, и щеки поспорят с зарей, а  груди
подснежников белых белей, цветущих весенней порой.
   - Вот именно. Я и говорю, папаша Бассет дал трещину по швам  и  пошёл  ко
дну, не в силах оправиться от страшного удара. А  когда  появилась  Стефи  и
сообщила ему, что произошла ошибка, так как promesso  sposo  на  самом  деле
является старина Свинка, его  радости  не  было  границ.  Он  мгновенно  дал
разрешение на брак. Так торопился согласиться, пока она не  передумала,  что
слова проглатывал. Впрочем, к чему я  тебе  это  рассказываю?  Только  время
теряю. Мелочь, на  которую  не  стоит  обращать  внимания.  Главная  новость
впереди,   Дживз.   Слушай   сенсационное   сообщение,   которое    потрясет
chancelleries. Я добыл записную книжку Гусика.
   - Вот как, сэр?
   - Да, Дживз. Я обнаружил её у Споуда, отобрал, и сейчас Гусик  трясёт  ею
перед Медлин Бассет, восстанавливая своё доброе имя. Не удивлюсь, если в эту
самую минуту они заключили друг друга в объятия.
   - Исход, о котором можно только мечтать, сэр.
   - В самую точку, Дживз.
   - Значит, вам больше не о чем беспокоиться, сэр.
   - Абсолютно не о чем. Ты даже представить себе не можешь, как  легко  мне
дышится. У меня словно гора с плеч свалилась. Не сомневайся  ни  на  минуту,
как только Гусик покажет ей свою писанину, дело будет в шляпе, и  ничто  уже
не помешает двум придуркам пожениться.
   - Безусловно, сэр.
   - Послушай, Берти, - сказал Гусик, неожиданно просачиваясь  в  комнату  и
напоминая своим видом  выдавленный  соковыжималкой  лимон,  -  всё  пропало.
Свадьба отменяется.

   ГЛАВА 11
   Хотите верьте, хотите нет, я покачнулся и отёр чело дрожащей рукой.
   - Отменяется?
   - Да.
   - Твоя свадьба?
   - Да.
   - Твоя свадьба отменяется?
   - Да.
   - Отменяется?!
   - Да.
   Не знаю, как на моём месте поступила бы Мона Лиза, но мне кажется, она не
задумываясь последовала бы моему примеру.
   - Дживз, - прохрипел я, - бренди!
   - Слушаюсь, сэр.
   Услужливый малый мгновенно исчез, чтобы как можно скорее  оказать  помощь
своему господину, а я посмотрел на Гусика, который слонялся по  комнате  сам
не свой, и, казалось, вот-вот либо вообразит  себя  Цезарем,  либо  закричит
петухом.
   - Нет, мне этого не пережить, - услышал я невнятное бормотание.  -  Жизнь
без Медлин не имеет смысла.
   Само собой, заявление удивительное, дальше некуда, но о вкусах не спорят.
То, что одному кажется мёдом, для другого - отрава, и vice versa.  Даже  моя
тётя Агата, насколько я помню, в  своё  время  была  весьма  неравнодушна  к
покойному Спенсеру Грегсону. Продолжая слоняться по комнате, Гусик наткнулся
на кровать и остановился, уставившись на связанную узлами простыню.
   - Должно быть, - произнёс он утробным голосом, - на ней можно повеситься.
   Сами понимаете, подобные выходки необходимо  пресекать  в  корне.  Честно
признаться, я уже более или менее привык, что из моей спальни сделали  нечто
похожее на зал заседаний, но я не собирался терпеть, будь оно  всё  неладно,
чтобы она превратилась в помещение, которое  помечается  буквой  "Х".  Всему
есть предел, знаете ли.
   - Здесь ты не повесишься.
   - Какая разница, где вешаться?
   - Вешайся где угодно, только не в моей спальне.
   Он поднял брови.
   - Ты не возражаешь, если я посижу в твоём кресле?
   - Сиди сколько влезет.
   Он уселся и тупо уставился прямо перед собой.
   - Послушай, Гусик, - сказал я. - Давай поговорим.  Что  за  чушь  ты  тут
порол? В каком смысле свадьба отменяется?
   - В прямом.
   - Разве ты не показал Медлин записную книжку?
   - Показал. Она её видела.
   - И прочла?
   - Да.
   - И tout pardonner?
   - Да.
   - Тогда ты всё перепутал. Свадьба не может не состояться.
   - Говорю тебе, свадьба отменяется. Может, ты думаешь, я не  знаю,  должна
состояться моя собственная свадьба или не должна? Сэр Уаткин запретил Медлин
выходить за меня замуж.
   По правде говоря, такого поворота событий я не предвидел.
   - Почему? Вы поругались?
   - Да. Из-за тритонов. Ему не понравилось, что я запустил их в ванну.
   - Ты запустил тритонов в ванну?
   - Да.
   Подобно  адвокату,  который  кропотливо  докапывается  до  истины,   ведя
перекрёстный допрос, я принялся выуживать из Гусика, что произошло на  самом
деле.
   - Зачем?
   Губы у него задрожали, словно он наконец-то собрался закричать петухом.
   - Я разбил аквариум. Аквариум, который стоял у меня в спальне.  Аквариум,
где я держу тритонов. Я разбил аквариум, который стоял у меня в  спальне,  и
мне некуда было деть тритонов.  Только  в  ванну.  Ванна  большая.  Тритонам
необходимо пространство. Я запустил их в  ванну.  Ведь  я  разбил  аквариум.
Аквариум, который стоял у меня в спальне. Аквариум, где я держу...
   Ежу было ясно, если его не остановить, сам он уже никогда не остановится,
поэтому я провёл отвлекающий маневр, уронив китайскую вазу с каминной полки.
   - Твоя мысль мне ясна, - сказал я, ногой  подпихивая  черепки  поближе  к
камину. - Продолжай. Какое отношение имеет папаша Бассет к твоим тритонам?
   - Он пошёл принять ванну. Мне в голову не пришло, что в столь поздний час
кому-то может понадобиться ванна. Я сидел в гостиной, когда он ворвался туда
с криком: "Медлин, этот урод, Финк-Ноттль, напустил мне полную  ванну  жаб!"
Боюсь, я тоже не сдержался, потому что закричал в ответ: "О, боже! Не смейте
трогать моих тритонов, старый дурак! Я провожу важнейший эксперимент!"
   - Понятно. И?...
   - Я попытался объяснить ему, что  намерен  определить,  как  полная  луна
влияет на любовную жизнь тритонов в брачный  период.  Лицо  у  него  странно
изменилось, он задрожал мелкой дрожью, а затем сообщил мне, что выдернул  из
ванной пробку и спустил всех моих тритонов в канализацию.
   Мне показалось, в этот момент Гусик собрался броситься на мою  кровать  и
отвернуться лицом к стене, но я быстро его  отвлёк.  Я  был  намерен  строго
придерживаться res.
   - Ну, а дальше?
   - Я выдал ему всё, что о  нём  думал.  Я  обозвал  его  всеми  нехорошими
словами, какие знал, и теми, о которых даже не подозревал, что знаю.  Должно
быть, до поры до  времени  они  хранились  в  моём  подсознании.  Сначала  я
чувствовал некоторую неловкость, потому что рядом со мной сидела Медлин,  но
он  довольно  быстро  отправил  её  спать,  и  тогда  я  смог   развернуться
по-настоящему. А когда я умолк, чтобы  перевести  дыхание,  он  заявил,  что
запрещает Медлин выходить за меня замуж, и свадьба отменяется. Мне стало так
нехорошо,  что  я  вызвал  Баттерфилда  и  велел  ему  принести  мне  стакан
апельсинового сока.
   - Апельсинового сока?
   - Мне нужно было встряхнуться.
   - С помощью апельсинового сока? В такую-то минуту?
   - Я чувствовал, он мне поможет.
   Я пожал плечами.
   - Тебе лучше знать.
   Само  собой,  ещё  одно  доказательство  моей  правоты,  ведь  я   всегда
утверждал, в семье не без урода.
   - Честно признаться, я и сейчас не отказался бы выпить.
   - Бутылка с соком у твоего локтя.
   - Спасибо... Ах! То, что надо.
   - Пей, не стесняйся.
   - Нет, спасибо. Я знаю, когда мне  хватит.  Такие  вот  дела,  Берти.  Он
отменил свадьбу, и теперь я лихорадочно  думаю,  как  бы  его  умиротворить.
Понимаешь, я не только его обозвал...
   - А как ты его обозвал?
   - Ну, гнидой, если мне не изменяет память.  И  ещё  псом.  Да,  точно,  я
назвал его шелудивым псом. Но он бы меня простил, как  пить  дать,  простил,
если б я не начал издеваться над его кувшинчиком для сливок.
   - О, боже!
   Восклицание вырвалось у меня невольно, потому что внезапно мне  в  голову
пришла гениальная мысль. Уже в течение нескольких минут я использовал мощный
вустерский интеллект для решения гусиковой проблемы, а когда Вустеры пускают
в ход свой интеллект, они щёлкают самые сложные проблемы как орешки.  Вот  и
сейчас при упоминании о  кувшинчике  для  сливок  мои  мозги  встрепенулись,
подобно гончей, унюхавшей след, и понеслись вперёд за добычей.
   - Да. Зная, как он ценит своё приобретение, и желая уколоть побольнее,  я
заявил, что это - современное датское серебро. Ещё из  вчерашних  разговоров
мне стало ясно, что ничего оскорбительнее в адрес кувшинчика  я  сказать  не
мог. "Тоже мне знаток! - вскричал я. - Это такой же восемнадцатый век, как я
китайский император. Грубый датский новодел!" Он посинел, потом позеленел  и
проорал нечто вроде того, что свадьба состоится только через его труп.
   - Послушай, Гусик, - небрежно сказал я. - Зря ты так убиваешься. Я  знаю,
как тебе выкрутиться.
   Лицо его озарилось, а на губах  заиграла  счастливая  улыбка.  Совершенно
очевидно, гусиков оптимизм поднял  голову  и  задрыгал  ногами  от  радости.
Данный Финк-Ноттль вообще был по натуре оптимистом. Тот, кто слышал его речь
перед учениками классической средней школы в Маркет Снодсбери,  помнит,  что
он долго уговаривал шалопаев весело идти по жизни и никогда  не  становиться
пессимистами.
   - Да, я нашёл решение проблемы. Ты запросто  поправишь  свои  дела,  если
умыкнёшь кувшинчик для сливок.
   Губы у него приоткрылись, и я решил, придурок  сейчас  спросит  "а?"  или
"что?", но я ошибся. Молчание и несколько пузырей - видимо,  на  большее  он
был не способен.
   - Умыкание кувшинчика - твой первый и решительный  шаг.  Далее  поставишь
старикана в известность, что ему не видать кувшинчика как своих  ушей,  если
он не согласится на твои условия. Уверяю тебя, папаша Бассет под чем  угодно
подпишется, лишь бы вернуть себе эту мерзопакостную корову. Ты  ведь  знаешь
коллекционеров. Психи, все до единого. К примеру, мой дядя Том помешался  на
той же самой корове и мечтает о ней так страстно, что готов выменять  её  на
своего неподражаемого повара Анатоля.
   - Того, кто готовил в Бринкли, когда я там гостил?
   - Того самого.
   - Того, кто кормил нас nonnettes de poulet Agnes Sorel?
   - Того, и никого другого.
   - Послушай, ты не шутишь? Твой дядя считает, корова лучше Анатоля?
   - Не веришь мне, спроси у тёти Делии.
   - Тогда ты прав. Твой план поможет мне решить все вопросы, если, конечно,
сэр Уаткин ценит свою безделушку так же, как твой дядя.
   - Куда больше. Дживз тебе подтвердит, - сказал я, обращаясь за поддержкой
к толковому малому, который появился неведомо откуда  с  бокалом  бренди  на
подносе. - Сэр Уаткин Бассет отменил свадьбу, и  я  только  что  посоветовал
Гусику стащить кувшинчик для сливок и не  отдавать  его  до  тех  пор,  пока
папаша не утихомирится. Как думаешь, Дживз? Сработает?
   - Безусловно, сэр. Если вышеуказанный objet d`art окажется в распоряжении
мистера Финк-Ноттля, мистер  Финк-Ноттль  сможет  диктовать  любые  условия.
Остроумный план, сэр.
   - Спасибо, Дживз. Да, план недурён, в особенности если  учесть,  что  мне
пришлось составлять его на ходу и прорабатывать стратегию, сам понимаешь,  с
лёту. Если б я был на твоём месте, Гусик, я не стал бы медлить.
   - Прошу прощенья, сэр.
   - Ты, кажется, что-то сказал, Дживз?
   - Да, сэр. Я лишь хотел поставить  вас  в  известность,  что  прежде  чем
мистер Финк-Ноттль  начнёт  действовать,  ему  необходимо  будет  преодолеть
определённое препятствие.
   - О чем ты, Дживз?
   - Блюдя свои интересы, сэр Уаткин поставил констебля Оутса  на  стражу  в
той комнате, где находится коллекция.
   - Что?!
   - Да, сэр.
   Лицо Гусика, до сих пор озарённое, мгновенно погасло, и он  издал  горлом
звук, напомнивший мне шипение закончившейся граммофонной пластинки.
   - Однако, сэр, прибегнув к небольшой  хитрости,  устранить  мешающий  нам
фактор не составит труда. Вы ещё не  забыли,  сэр,  случай  в  Чафнел-холле,
когда сэр Родерик Глоссоп оказался запертым в сарае, и все ваши  усилия  его
освободить ни к чему не привели, так как у  дверей  сарая  стоял  на  страже
констебль Добсон?
   - Прекрасно помню, Дживз.
   - Я тогда  осмелился  предположить,  констебля  Добсона  можно  заставить
покинуть свой пост, сообщив ему,  что  горничная  Мэри,  с  которой  он  был
обручён, желает с ним переговорить и ждёт его в кустах  малины.  Вы  привели
мой план в исполнение, сэр, и он оказался весьма удачным.
   - Твоя правда, Дживз. Но, - я с сомнением покачал  головой,  -  в  данной
ситуации провернуть что-либо подобное нам вряд  ли  удастся.  Если  помнишь,
констебль Добсон был пылким романтичным юношей, который при одном упоминании
о девицах готов был лезть за ними в любые кусты. Юстас Оутс - совсем  другое
дело. В нём нет огонька, если ты меня понимаешь. К тому же он намного старше
Добсона, наверняка женат, имеет кучу детей, и, чем лазать по кустам, куда  с
большим удовольствием посидит дома за чашечкой чая.
   - Да,  сэр.  Вы  абсолютно  правы.  Констебль  Оутс  не  обладает  жгучим
темпераментом. Но я говорю о принципе, который можно применить в том случае,
когда возникает острая необходимость. Надо лишь подобрать приманку, наиболее
соответствующую психологии конкретного индивида. Я  бы  посоветовал  мистеру
Финк-Ноттлю, простите меня за вольность, сообщить констеблю  Оутсу,  что  он
видел его шлем у вас в комнате.
   - Ну, ты даёшь, Дживз!
   - Да, сэр.
   - Твоя мысль мне ясна. Здорово придумал. Наверняка сработает.
   Гусик смотрел на нас остекленевшим взглядом, и  я  поторопился  объяснить
ему,что к чему.
   - Ранним вечером, Гусик, чья-то ловкая рука лишила жандарма его прикрышки
и оставила с носом. Дживз говорит, если ты сообщишь  Оутсу,  что  видел  его
кастрюлю в моей комнате, он помчится сюда со всех ног, оставив коллекцию без
присмотра. В результате поле боя останется за тобой, и  ты  получишь  полную
свободу действий. Я правильно тебя понял, Дживз?
   - Вне всяких сомнений, сэр.
   Физиономия Гусика вновь потихоньку начала озаряться.
   - Ясно. Это называется манёвром.
   - Вот именно. Я бы даже сказал, манёвром что надо. Молодец, Дживз.
   - Спасибо, сэр.
   - Всё будет в порядке, Гусик. Сообщишь, что шлем у меня, подождёшь,  пока
Оутс умотает,  вытащишь  из  стеклянного  футляра  корову  и  быстренько  её
прикарманишь. Проще простого. Ребёнок, и тот справился бы. Я  жалею  лишь  о
том, Дживз, что теперь тётя Делия лишается малейшего  шанса  заполучить  эту
серебряную тварь. К несчастью, на неё слишком большой спрос.
   - Да, сэр.  Но,  возможно,  миссис  Траверс  поймёт,  что  нужда  мистера
Финк-Ноттля сильнее её нужды, и философски отнесётся к утрате.
   - Может, и отнесётся. А  может,  нет.  Тем  не  менее,  когда  происходит
столкновение интересов, если так можно выразиться, кому-то всегда  достаётся
короткая соломинка.
   - Очень тонко подмечено, сэр.
   - Нельзя раздавать счастливые концы направо и налево, я имею в  виду,  по
счастливому концу на нос.
   - Нет, сэр.
   - Самое главное - устроить дела  Гусика.  Проваливай,  Гусик.  Одна  нога
здесь, другая там, и да поможет тебе бог.
   Я закурил сигарету.
   - Складно у тебя получилось, Дживз. Прекрасная мысль. Хотел бы  я  знать,
как она пришла тебе в голову?
   - Видите ли, сэр, мне подал её не кто другой, как констебль  Оутс,  когда
мы недавно с ним беседовали. Из некоторых его замечаний я сделал вывод,  что
он на самом деле подозревает в краже шлема именно вас.
   - Меня?! С какой стати? Я едва с ним знаком.  Мне  казалось,  он  считает
виновницей Стефи.
   - Вначале так оно и было, сэр. Мистер Оутс и  сейчас  продолжает  считать
мисс Бинг рганизатором преступления, но он убеждён, у неё  имелся  сообщник,
который выполнил чёрную работу. Насколько я понял, сэр Уаткин придерживается
того же мнения.
   Внезапно  я  вспомнил  начало  нашего  разговора  с  папашей  Бассетом  в
библиотеке, и наконец-то до меня дошло, к чему он клонил. То, что  я  принял
за пустую болтовню, можно  сказать,  сплетни,  оказывается,  имело  зловещий
смысл. Мне казалось, мы просто обмениваемся новостями, как два  приятеля,  а
он всё это время пытался меня подловить и засадить в кутузку.
   - Но с чего Оутс вдруг решил, что сообщник именно я?
   - Насколько я понял, сэр, констебль был  поражён  сердечными  отношениями
между вами и мисс Бинг, когда сегодня  утром  встретил  вас  на  дороге;  он
укрепился в своих подозрениях, когда нашёл на месте преступления перчатку.
   - При чём тут перчатка?
   - Констебль предположил, вы без памяти  влюблены  в  мисс  Бинг,  сэр,  и
поэтому носите её перчатку у сердца.
   - Если б я носил её у сердца, как я мог бы её выронить?
   - Он убеждён, вы достали перчатку, чтобы запечатлеть на ней свой поцелуй.
   - Да ну, Дживз, брось. Разве я сумасшедший? Неужто  я  стал  бы  целовать
перчатки в ту минуту, когда умыкаю шлем?
   - По всей видимости, мистер Пинкер поступил именно так, сэр.
   Я только  начал  объяснять  бестолковому  малому,  что  между  поступками
старины Свинки и любого нормального человека, у которого мозгов на две унции
больше, чем  у  часов  с  кукушкой,  существует  большая  разница,  как  мои
объяснения были прерваны неожиданным возвращением блудного  Гусика.  По  его
кислой физиономии мне сразу стало ясно, что хорошими новостями он не богат.
   - Дживз оказался прав,  Берти,  -  сообщил  мне  придурок.  -  Он  словно
насквозь Оутса видел.
   - Твоя информация его расшевелила?
   - Никогда в жизни не видел более взволнованного полисмена. Он  забыл  обо
всём на свете и чуть было не бросился в твою комнату сломя голову.
   - Что же его остановило?
   - В последнюю секунду Оутс вспомнил, что сэр Уаткин строго-настрого велел
ему не покидать поста ни при каких обстоятельствах.
   По правде говоря, психология Оутса была мне ясна, как день. Капитан  тоже
стоит на  горящей  палубе  и,  стиснув  зубы,  смотрит,  как  все  остальные
улепетывают с корабля.
   - Значит, теперь  ему  придётся  уведомить  папашу  Бассета  о  том,  что
случилось, и испросить у него разрешения уйти со стражи?
   - Да. Думаю, Оутс появится у тебя с минуты на минуту.
   - Тогда твоё место не здесь, а в холле. Затаись и жди.
   - Уже бегу. Я зашёл доложить, как обстоят дела.
   - Приготовься умыкнуть корову, как только Оутс смоется.
   - Не беспокойся. Осечки не будет. Здорово ты придумал, Дживз.
   - Благодарю вас, сэр.
   - Даже странно, как легко я себя  чувствую,  зная,  что  через  несколько
минут всем моим неприятностям придёт конец, - сказал Гусик. - Жаль только, -
задумчиво добавил он, - что я отдал старикану свою записную книжку.
   Он сказал это небрежно, как бы между  прочим,  так  что  сначала  я  даже
пропустил его слова мимо ушей, но затем прямо-таки опешил  и  чуть  язык  не
проглотил от изумления. Моя нервная система испытала шок,  хуже  не  бывает.
Хотите верьте, хотите нет, я почувствовал себя так, словно уселся на стул, а
он ни с того ни с сего оказался электрическим.
   - Ты отдал ему записную книжку?!
   - Да. В самом конце разговора. Я подумал, быть может, там есть  прозвища,
которыми я забыл его обозвать.
   Чтобы не упасть, я опёрся дрожащей рукой о каминную полку.
   - Дживз!
   - Сэр?
   - Бренди!
   - Слушаюсь, сэр.
   - И прекрати подавать его крошечными порциями, словно это радий.  Принеси
бочку.
   Гусик недоумённо на меня посмотрел.
   - Что-нибудь случилось, Берти?
   - Случилось? - Я рассмеялся замогильным см. - Ха! Считай, тебе крышка.
   - В каком смысле "крышка"? Почему?
   - Ты что, не понимаешь, что  ты  натворил,  глупая  твоя  голова?  Можешь
больше не умыкать никаких коров. Это бессмысленно. Если только папаша Бассет
ознакомился с  содержанием  твоей  книжки,  он  больше  в  твою  сторону  не
посмотрит, хоть ты из кожи вон вылези.
   - Но почему?
   - Разве ты не видел, как отреагировал на твою писанину Споуд? Вряд ли сэр
Уаткин с большим удовольствием, чем Споуд, прочтёт о себе святую правду.
   - Он уже слышал о себе святую правду. Я ведь тебе  рассказывал,  как  его
отделал.
   - Верно, но  это  могло  сойти  тебе  с  рук.  Пожалуйста,  не  обращайте
внимания... я погорячился... с кем не бывает... сам  не  знаю,  как  у  меня
вырвалось, ну, и всё такое. То, что ты день за днём марал в записной книжке,
будучи в здравом уме и трезвой памяти - совсем другое дело.
   Наконец-то его проняло. Лицо у придурка вновь вытянулось и позеленело,  а
рот приоткрылся совсем как у  золотой  рыбки,  вознамерившейся  полакомиться
муравьиным яйцом, которое её приятельница вдруг стащила у неё  прямо  из-под
носа.
   - Господи помилуй!
   - Вот именно.
   - Но что же мне делать?
   - Понятия не имею.
   - Думай, Берти, думай!
   Я напряг свои мозги  и,  само  собой,  был  вознаграждён.  Удачная  мысль
посетила меня буквально через несколько секунд.
   - Мне надо в точности знать, что произошло после вашей вульгарной стычки,
- сказал я. - Постарайся вспомнить, как было дело. Ты протянул ему  записную
книжку. Он тут же углубился в чтение?
   - Нет. Сунул её в карман.
   - А как тебе показалось, он всё ещё собирался принять ванну?
   - Да.
   - Тогда ответь мне, в какой карман? Я  имею  в  виду,  что  на  нём  было
надето?
   - Халат.
   - Поверх - напрягись, как никогда,  Финк-Ноттль,  потому  что  от  твоего
ответа зависит твоя судьба - рубашки, брюк и всего прочего?
   - Да, брюки на нём были. Я точно помню.
   - В таком случае не всё  потеряно.  Расставшись  с  тобой,  он  наверняка
отправился к себе в комнату, чтобы скинуть свои одеяния.  Говоришь,  он  был
взбешён до потери пульса?
   - Примерно так.
   - Прекрасно. Я знаю человеческую природу, Гусик,  и  смею  тебя  уверить,
человек, взбешённый до потери пульса, не станет шарить  по  карманам,  чтобы
отыскать записную книжку и заняться её изучением. Он наверняка швырнёт  свою
одежду как попало и затопает в salle de bain. Нет сомнений, книжка  всё  ещё
лежит в кармане его халата, брошенного на спинку кровати или кресла, так что
тебе надо  лишь  тайком  проникнуть  к  старикашке  в  спальню  и  незаметно
конфисковать у него своё произведение.
   Мне казалось, предложенный мною  сверхчёткий  план  действий  заслуживает
бури аплодисментов и долгих слов благодарности. По меньшей  мере  я  ожидал,
Гусик завопит от радости и, естественно в переносном смысле, бросится мне на
шею.  Но  придурок  лишь  с  сомнением  на  меня  посмотрел  и  нерешительно
переступил с ноги на ногу.
   - Проникнуть к нему в спальню?
   - Да.
   - Прах побери!
   - В чём дело?
   - А ты уверен, что ничего другого нельзя придумать?
   - Конечно, уверен.
   - Понятно... Послушай, Берти, а ты не мог бы пойти вместо меня?
   - Нет, не мог бы.
   - Куча моих знакомых меня подменили бы, чтобы выручить  из  беды  старого
школьного друга.
   - Куча твоих знакомых - недоумки.
   - Разве ты забыл золотые дни, которые мы провели в доброй старой школе?
   - Начисто.
   - Но ты ведь помнишь, как я поделился  с  тобой  моей  последней  плиткой
молочного шоколада?
   - Нет.
   - Тем не менее, я ею поделился, и ты сказал,  если  у  тебя  когда-нибудь
появится возможность что-нибудь для меня  сделать...  Однако,  если  долг  -
заметь, для многих святой долг, - для тебя пустой звук, говорить  тут  не  о
чем.
   Он вновь переступил с ноги на ногу, явно изображая из  себя  того  самого
бедного кота из древней поговорки, затем, вытащив из недр  фрака  кабинетную
фотографию  Медлин  Бассет,  пытливо   на   неё   уставился.   Видимо,   она
подействовала на него лучше виски и даже сильнее апельсинового  сока.  Глаза
его засверкали. С лица исчезло тупое рыбье  выражение.  Он  гордо  вышел  из
комнаты и тут же вернулся, с силой захлопнув за собой дверь.
   - Послушай, Берти, там Споуд!
   - Что с того?
   - Он чуть было меня не сцапал.
   Я нахмурился. Можете мне поверить, я человек  терпеливый,  но  меня  тоже
можно довести. Казалось невероятным, что после  всех  моих  самых  серьёзных
последних предупреждений Споуд всё ещё махал кулаками. Я подошёл к  двери  и
распахнул её настежь.
   И точно, Споуд торчал в коридоре, как памятник охотнику в  засаде.  Когда
наглец меня увидел, спеси у него поубавилось. Он сник и отвёл глаза.  Можете
мне поверить, я обратился к нему сурово и холодно.
   - Что вам угодно, Споуд?
   - Нет, нет, ничего, не беспокойтесь.
   - Вперёд, Гусик.
   Я подождал, пока жалкий трус, обогнув гориллу в человеческом  облике,  не
скрылся из вцду, затем повернулся к Споуду.
   - Споуд, - произнёс я ледяным тоном, - говорил  я  вам  или  не  говорил,
чтобы вы оставили Гусика в покое?
   Он умоляюще на меня посмотрел.
   - Послушайте, Вустер, может, вы  мне  позволите  хоть  что-нибудь  с  ним
сделать? Пойдите мне навстречу, отвернитесь на минутку, когда я  прошибу  им
стену.
   - Даже не надейтесь.
   - Да-да, конечно, как скажете. - Он рассеянно поскрёб щёку. -  Вы  прочли
его записную книжку, Вустер?
   - Нет.
   - Он пишет, мои усы похожи на грязный след  от  раздавленной  в  раковине
мухи.
   - Гусик всегда был поэтом по натуре.
   - Он пишет, когда я ем спаржу, начинаешь сомневаться, что человек - венец
творения.
   - Да, это я от него слышал. Кстати, он абсолютно прав. В будущем  вам  бы
следовало аккуратно закладывать данный овощ в свою мясорубку, а  не  лязгать
на него зубами, словно вы акула.
   - Ха-ха! Словно акула. Остроумно, Вустер. Хорошо сказано.
   Он всё ещё хихикал, правда, весьма неубедительно,  когда  рядом  со  мной
появился Дживз с графином на подносе.
   - Бренди, сэр.
   - Наконец-то, Дживз!
   - Я во второй раз вынужден  принести  свои  извинения,  сэр.  Меня  вновь
задержал констебль Оутс.
   - Ты опять с ним болтал?
   - Не столько болтал, сэр, сколько помогал остановить кровь.
   - Кровь?
   - Да, сэр. С констеблем произошёл несчастный случай.
   Моё плохое настроение испарилось как дым, и, если можно  так  выразиться,
душа  моя  возликовала.  Хотя  пребывание  в   Тотли-Тауэре   сделало   меня
толстокожим, начисто лишив эмоций, я не мог  не  испытать  чувства  глубокой
благодарности к Судьбе, решившей наказать Оутса за все его  прегрешения.  По
правде говоря, я порадовался бы больше только  в  том  случае,  если  б  мне
сообщили, что старикашка Бассет поскользнулся на  куске  мыла  и  полетел  в
ванной кверх тормашками.
   - А что случилось?
   - На него было совершено нападение, сэр, в тот момент, когда  он  пытался
схватить мародёра, укравшего кувшинчик для сливок.
   Споуд подпрыгнул, словно ему всадили заряд дроби в одно место.
   - Кувшинчик для сливок украден?
   - Да, сэр.
   Видимо, последние известия окончательно выбили Родерика Споуда из  колеи.
Если помните, он с самого начала жутко беспокоился за эту корову и  пёкся  о
ней, как о родной дочери. Не дожидаясь продолжения истории,  он  умчался  на
галопе, а я увлёк  Дживза  за  собой  в  комнату,  горя  нетерпением  узнать
подробности.
   - Ну, Дживз, выкладывай.
   - Видите ли, сэр, констебль находился не в том  состоянии,  чтобы  внятно
ответить на мои вопросы, но, насколько я понял, ему не сиделось на месте,  и
он сильно нервничал...
   - Должно быть потому, что никак не мог испросить  у  старикашки  Бассета,
который, как мы знаем, плескался в ванной, разрешения покинуть свой  пост  и
ринуться меня арестовывать.
   - Вне всяких сомнений,  сэр.  Будучи  в  нервном  состоянии,  он  испытал
сильнейшее  желание  закурить  трубку.  Однако,  понимая,  что   его   могут
справедливо упрекнуть за курение при исполнении служебных обязанностей, -  а
это могло произойти, если бы он закурил  в  закрытом  помещении,  где  запах
табачного дыма долго не выветривается, - он решил не  рисковать  и  вышел  в
сад.
   - Черепушка у него варит.
   - Балконные двери он оставил открытыми. Прошло  некоторое  время,  и  его
внимание привлекли звуки, доносившиеся изнутри.
   - Какие звуки?
   - Крадущихся шагов, сэр.
   - Ты имеешь в виду, шаги были крадущимися?
   - Именно так, сэр. Затем послышался звон разбитого стекла. Констебль Оутс
тут же вернулся в комнату, которая, естественно, не была освещена.
   - Почему?
   - Потому что он выключил свет, сэр.
   Я кивнул. Мне сразу стало ясно, зачем он так поступил.
   - Сэр Уаткин приказал констеблю стоять на часах в полной темноте, дабы  у
грабителя сложилось впечатление, что в комнате никого нет.
   Я снова кивнул. Грязная уловка, которая могла  прийти  на  ум  разве  что
бывшему мировому судье.
   -  Констебль  поспешно  подошёл  к  стеклянному  футляру,  где   хранился
кувшинчик для сливок, и зажёг спичку. И хотя спичка почти сразу погасла,  он
успел убедиться, что objet d`art исчез. Пребывая в некоторой  растерянности,
констебль не знал, что предпринять, когда внезапно услышал  лёгкий  шум,  и,
повернув  голову,  увидел  в  балконных  дверях  фигуру.  Он   бросился   её
преследовать и почти догнал, намереваясь произвести арест, когда выскочившая
из темноты туманная фигура...
   - Та же самая туманная фигура?
   - Нет, сэр. Другая.
   - Сегодня ночью туманных фигур хоть отбавляй.
   - Да, сэр.
   - В дальнейшем называй их Пат и Майк, Дживз, а то мы с тобой окончательно
запутаемся.
   - Быть может, следует обозначить их "А" и "Б", сэр?
   - Если тебе так больше нравится, пусть будет А и Б. Скажем,  Оутс  гнался
за туманной фигурой А, когда туманная фигура Б выскочила из темноты и?...
   - ...стукнула его по носу, сэр.
   Я не удержался от восклиц. Несчастный случай с констеблем  Оутсом  больше
не был для меня загадкой.
   - Старина Свинка!
   -  Да.  сэр.  Видимо,  мисс  Бинг  неумышленно  забыла  поставить  его  в
известность, что планы на сегодняшний вечер переменились.
   - А он сидел в засаде, поджидая меня.
   - Мне кажется, вы абсолютно правы, сэр.
   Я невольно вздохнул. Когда я подумал о разукрашенной физиономии  Оутса  и
представил себя на его месте...  скажем  прямо,  Бертрам  Вустер  в  рубашке
родился.
   -  Неожиданное  нападение  отвлекло   внимание   констебля,   и   объекту
преследования удалось скрыться.
   - А что Свинка?
   - Узнав сержанта, сэр, мистер Пинкер  принес  свои  извинения  и  покинул
место происшествия.
   - Я его понимаю. Пожалуй, это единственное, что бедняга сделал правильно.
Ума не приложу, в чём тут дело, Дживз. Я говорю о туманной фигуре А. Кто  бы
это мог быть? Оутс не высказывал своих соображений на этот счёт?
   - Высказывал, и весьма  определённые,  сэр.  Он  убеждён,  что  кувшинчик
украли вы.
   - Я?! Прах побери, почему во всём, что происходит в этом трижды проклятом
доме, виноват я?
   - В его намерения входит заручиться поддержкой сэра Уаткина и при  первой
возможности явиться сюда, чтобы обыскать вашу комнату.
   - Он в любом случае собирался притащиться ко мне за своим шлемом.
   - Да, сэр.
   По правде говоря, я не смог удержаться  от  улыбки.  Ситуация  сложилась,
забавнее не придумаешь.
   - Смех да  и  только,  Дживз.  Представляю,  как  будут  вытягиваться  их
физиономии по мере обыска. Где корова и шлем? Нет коровы и  шлема.  Куда  же
они  запропастились?  Просто  здорово,  Дживз.  Два  упрямых  осла  сядут  в
преогромнейшую лужу.
   - Зрелище, не лишённое интереса, сэр.
   - А когда обыск закончится, и они будут  стоять  с  отвисшими  челюстями,
покаянно бормоча извинения, я выдам им по первое число. Сложу руки на груди,
вытянусь во весь рост...
   В коридоре послышался стук копыт, которые могли принадлежать только  моей
дражайшей родственнице, и через несколько секунд тётя Делия, скача  во  весь
опор, ворвалась в комнату.
   - Берти, -  не  переводя  дыхания  выпалила  она,  -  спрячь  куда-нибудь
поскорее.
   И она сунула мне в руки кувшинчик для сливок.

   ГЛАВА 12
   Когда совсем недавно я рисовал вам портрет сэра Уаткина Бассета, внезапно
услышавшего, что я собираюсь стать членом его семьи, мне, если  вы  помните,
пришла в голову удачная мысль сравнить старикашку с умирающим  лебедем.  Так
вот, сейчас меня запросто можно было принять за близнеца-брата того  лебедя.
Я стоял, открывая и закрывая рот, словно рыба, затем, пустив в ход всю  свою
волю, издал горлом звук, напоминавший отчаянный птичий крик.
   Я посмотрел на Дживза. Дживз посмотрел на меня. Я не произнёс ни  единого
слова, но тренированный мозг верного малого мгновенно прочёл  мои  мысли  по
моим глазам.
   - Спасибо, Дживз.
   Не обращая внимания на бокал, я взял с подноса графин, и когда  оторвался
от горлышка, уровень жидкости в хрустальном  сосуде  значительно  понизился.
Преодолев  таким  образом  начинавшийся  паралич,  я  повернулся   к   своей
престарелой родственнице, блаженно развалившейся в кресле.
   Нет такого деятеля, даже в "Трутне", который с готовностью не признал  бы
тот  факт,  что  Бертрам  Вустер  -  сама   галантность   по   отношению   к
противоположному полу, рыцарь parfait gentil. Не скрою,  в  пылком  возрасте
шести лет я сгоряча саданул свою няню по макушке мисочкой для супа, но раз в
жизни с каждым может случиться. С тех самых пор, хотя, можете мне  поверить,
мало кого особы слабого пола донимали так как меня, я никогда не поднимал на
женщину руку. Но в данный момент я лучше  всего  выразил  бы  свои  чувства,
честно признавшись, что я, preux chevalier, - о ужас! - был  на  волосок  от
того, чтобы не засветить любимой тётушке  в  глаз  слоном  из  papier-mache,
единственным украшением на каминной полке, которое пощадила бурная  жизнь  в
Тотли-Тауэре.
   Пока  в  душе   моей   происходила   борьба,   моя   тётушка   продолжала
блаженствовать, сияя как медный таз. Отдышавшись, она начала болтать, весело
и непринуждённо, сама того не понимая, что каждым своим словом  вонзает  нож
мне в сердце. У неё на лице было написано, что  она,  подобно  Этому-как-его
там, ие ведала, что сотворила.
   - Давненько я так хорошо не охотилась, - трещала она. - Ни одной  заминки
от старта до финиша. Добрый, старый английский спорт, вот что я тебе  скажу.
Но какую-то секунду я стояла на краю пропасти, Берти. Фараон уже дышал мне в
спину. Если б спасательная экспедиция из викариев не свалилась с небес и  не
пришла мне на выручку, он бы меня сцапал. Послушай, откуда в доме  полисмен?
Мне никто не говорил ни о каких полисменах.
   - Это был констебль Оутс, бдительный страж порядка в Тотли-на-нагорье,  -
ответил я, еле сдерживаясь, чтобы не завыть волком, задрав голову к потолку.
- Сэр Уаткин поручил ему стеречь свою коллекцию. Оутс сидел в засаде, а ждал
он меня.
   - Хорошо, что не дождался. Ты бы только всё дело испортил.  Такая  задача
тебе не по плечу, мой мальчик. Ты бы затрясся, чтобы  не  сказать  хуже,  от
страха и стоял бы как истукан, пока тебя бы не  замели.  Честно  признаться,
когда этот тип внезапно вошёл в комнату, я словно окаменела. Тем  не  менее,
всё хорошо, что хорошо кончается.
   Я печально покачал своей черепушкой.
   -  Ты  глубоко  заблуждаешься,  беспечная  моя   старушка.   Всё   только
начинается. Папаша Бассет перевернёт небо и землю ради своей коровы.
   - Ну и пусть.
   - А когда он с констеблем Оутсом явится сюда и обыщет комнату?
   - Не посмеет.
   - Ещё как посмеет. Во-первых, Оутс убеждён, здесь находится его  шлем,  а
во-вторых, не сомневается - причем Дживз слышал это из его собственных  уст,
когда останавливал поток крови, - что преследовал он именно меня.
   Блаженное выражение, как я и предвидел, постепенно исчезло с её  лица.  Я
говорил, тётушка сияла как медный таз. Сиять она перестала. При внимательном
рассмотрении я увидел, что её чело, решительное с юных лет, туманной  мыслью
омрачилось.
   - Гм-мм. Неприятная история.
   - В высшей степени неприятная.
   - Если они найдут  кувшинчик,  объяснить,  как  он  тут  оказался,  будет
затруднительно. - Она поднялась с кресла, взяла с  каминной  полки  слона  и
задумчиво его разломала. - Главное - спокойствие. Мы  должны  сказать  себе:
"Как поступил бы Наполеон на нашем месте?" Он  был  малый  не  промах.  Кого
угодно мог вокруг пальца обвести. Мы должны  придумать  нечто  очень  умное,
необычное, особое, чтобы сбить ищеек с толку.  Давай,  Берти.  Я  жду  твоих
предложений.
   - Я могу предложить  тебе  умотать  отсюда  как  можно  скорее  вместе  с
коровой.
   - И нарваться на сыщиков в коридоре? Дудки! А ты ничего  не  мог  бы  нам
посоветовать, Дживз?
   - В настоящий момент ничего, мадам.
   - У тебя нет про запас какой-нибудь тайны, от которой сэр  Уаткин  поджал
бы хвост, как Споуд?
   - Нет, мадам.
   - Да, наверное я слишком многого хочу. Тогда нам надо  куда-то  запрятать
эту зверюгу. Но куда? Вечная проблема, которая портит  жизнь  всем  убийцам:
как избавиться от трупа. Я думаю, номер с  "Похищенным  письмом"  у  нас  не
пройдет?
   - Миссис Траверс ссылается на известный рассказ покойного  Эдгара  Аллана
По, сэр, - пояснил Дживз, заметив, что слова тётушки для  меня  -  китайская
грамота. - Это история о человеке, который похитил важный документ и запутал
полицию, спрятав его среди старых  писем  на  самом  видном  месте  согласно
теории, что на очевидное очень часто не обращают  внимания.  Миссис  Траверс
предлагает поставить objet d`art на каминную полку, сэр.
   Я рассмеялся сами понимаете каким смехом.
   - На каминную полку! Разуй глаза, ведь на ней  хоть  шаром  покати.  Даже
ураган так чисто её не вымел бы. Как же, спрячешь там корову.
   - Да, тут ты прав, - неохотно согласилась тётя Делия.
   - Запихни эту тварь в чемодан, Дживз.
   - Берти...
   Я поднял вторую руку.
   - Тебе это не поможет. В чемодан они обязательно полезут.
   - В качестве полумеры, - объяснил я. - Не могу на неё смотреть. Убери  её
с глаз долой, Дживз.
   - Слушаюсь, сэр.
   Наступило молчание,  которое,  естественно,  очень  скоро  нарушила  тётя
Делия, предложив забаррикадироваться и приготовиться к  осаде.  Она  ещё  не
успела договорить, как в коридоре послышался топот ног.
   - Пожаловали, - сказал я.
   - Торопятся, как на пожар, - заметила тётя Делия.
   Она оказалась права. Топот приближался с быстротой молнии. Дживз  подошёл
к двери и выглянул в коридор.
   - Это мистер Финк-Ноттль, сэр.
   И в следующую секунду на сцене появился Гусик, ворвавшийся в  комнату  на
всех парах. Невооружённым глазом было видно, что бежал он вовсе не для того,
чтобы сохранить свою  спортивную  форму.  Даже  стёкла  его  очков  блестели
испуганно.
   - Не возражаешь, если я подожду здесь до отхода товарного поезда,  Берти?
- выпалил он. - Я не буду тебе мешать. Полежу под кроватью.
   - Что случилось?
   - Или нет. Где простыня? Так ещё лучше.
   Фырканье, похожее как две капли воды на  выстрел  из  охотничьего  ружья,
сказало мне яснее  всяких  слов,  что  тётя  Джулия  была  не  в  настроении
принимать гостей.
   - Пошёл вон, злосчастный Пенёк-Бутылёк, - сурово произнесла она. - Берти,
если ты хотя бы раз прислушаешься к совету  своей  тётушки,  ты  прихлопнешь
этого типа и выметешь его за дверь.
   Я поднял руку.
   - Подожди! Я хочу разобраться, в чём тут  дело.  Оставь  мои  простыни  в
покое, Гусик, и обьясни, что такое стряслось. Тебя опять донимает Споуд?  Не
беспокойся, я...
   - Нет, не Споуд. Сэр Уаткин.
   Тётя Делия опять фыркнула, словно  её  попросили  сымитировать  охотничий
выстрел на бис.
   - Потерпи минутку, мой добрый старый предок. В каком смысле  сэр  Уаткин?
Почему? С какой стати он на тебя ополчился?
   - Он прочёл мою записную книжку.
   - Что?!
   - Да.
   - Берти, я всего лишь слабая женщина...
   Я поднял третью руку. Честно признаться, мне было не до тётушек.
   - Продолжай, - вяло сказал я.
   Он поднял очки и вытер их дрожащим носовым платком. Не вызывало сомнений,
бедолага только что выполз из пещи огненной.
   - Сразу от тебя  я  отправился  к  нему.  Дверь  была  полуоткрыта,  и  я
осторожно вошёл в комнату. Как выяснилось, сэр Уаткин находился не в ванной.
Он сидел на кровати, сверкая нижним бельём, и читал записную книжку. Когда я
переступил через порог, старик поднял голову и глаза  наши  встретились.  Ты
представить себе не можешь, какой меня охватил ужас.
   -  Нет,  могу.  Однажды  я  вляпался  примерно  в  такую  же  историю   с
достопочтенным Обри Апджоном.
   - На какое-то мгновение мы оба замерли. Потом он то ли  застонал,  то  ли
захрипел и вскочил на ноги. Лицо у него перекосилось, и он на меня бросился.
Я еле успел удрать. Старик бежал за мной по пятам. На лестнице он чуть  было
меня не догнал. Я опередил его только потому, что  он  задержался  в  холле,
снимая со стены охотничий хлыст. Надеюсь, он не знает, куда я...
   - Берти, - сказал тётя Делия, - я всего лишь слабая женщина, но  если  ты
сей же час не раздавишь это насекомое и не выкинешь его в помойное ведро,  я
примусь за дело сама. События чрезвычайной важности  требуют  нашего  самого
пристального внимания... Судьбы  многих  и  многих  поставлены  на  карту...
Каждая секунда на вес золота...  а  он  припёрся  сюда  и  плачется  тебе  в
жилетку. Эй, вы, недоеденный кусок очкастого сыра, уберётесь вы  отсюда  или
нет?
   В моей ближайшей и  дражайшей,  если  она  нервничает,  пробуждается  всё
сметающая на своём  пути  сила,  которой  невозможно  не  подчиниться.  Люди
говорили мне, что в те далекие времена,  когда  она  гонялась  за  лисицами,
охотники, находившиеся  от  неё  за  два  вспаханных  поля  и  пару  холмов,
беспрекословно выполняли  любое  её  распоряжение.  Слово  "нет"  не  успело
вылететь из неё наподобие пушечного ядра, как Гусик,  в  результате  прямого
попадания, поднялся в воздух на шесть дюймов, а опустившись на  terra  firma
забормотал подобострастным тоном:
   - Да, миссис Траверс. Уже ухожу, миссис Траверс. Берти, если вы с Дживзом
подержите простыню...
   - Вы хотите спуститься из окна по простыне?
   - Да, миссис Траверс. Тогда я смогу одолжить у Берти машину  и  уехать  в
Лондон.
   - До земли далеко.
   - О, ничего страшного, миссис Траверс.
   - Вы запросто можете сломать себе шею.
   - Ну, что вы, миссис Траверс. Не беспокойтесь, миссис Траверс.
   - Конечно, можете, - убеждённо произнесла тётя Делия. -  Берти,  чего  ты
ждёшь? - с энтузиазмом в голосе обратилась она ко мне. - Спускай этого  типа
как можно скорее. Пошевеливайся.
   Я повернулся к Дживзу.
   - Ты готов, Дживз?
   - Да, сэр. - Он слегка кашлянул.  -  Возможно,  если  мистер  Финк-Ноттль
уезжает в Лондон, его не затруднит захватить с собой ваш чемодан  и  завезти
его в вашу квартиру?
   У меня перехватило дыхание. У тёти Делии тоже.
   Я уставился на Дживза. Она последовала моему примеру. Затем мы с тётушкой
посмотрели друг на друга и, можете мне поверить, ничего кроме благоговейного
страха наши глаза не выражали. У меня не было слов.  Мгновением  раньше  мне
казалось, я погорел окончательно и бесповоротно. Я даже  чувствовал  тяжёлую
руку Закона на своём плече. И вдруг!
   Несколько минут назад тётя Делия  утверждала,  что  Наполеону  ничего  не
стоило выкрутиться из любой передряги, но я готов  был  поспорить  на  любую
сумму, что он никогда бы до такого не додумался.  Дживз  его  переплюнул,  к
гадалке не ходи. В который раз честный  малый  приходил  на  выручку  своему
молодому господину, и я разорился бы на  сигарах,  если  б  выдавал  ему  по
сигаре за каждую гениальную мысль.
   - Ты прав, Дживз, - с трудом проговорил я. - Ему это будет не трудно.
   - Да, сэр.
   - Захватишь мой  чемодан,  Гусик?  Если  ты  забираешь  мою  машину,  мне
придётся поехать поездом. Я  тоже  уезжаю  завтра  утром.  Сам  знаешь,  как
неудобно тащить с собой кучу багажа.
   - Ну, конечно.
   - Тогда мы спустим тебя на простыне, а потом  сбросим  вниз  чемодан.  Ты
готов, Дживз?
   - Да, сэр.
   - Поехали!
   По-моему, до сих пор мне не приходилось участвовать в церемонии,  которая
доставила бы удовольствие всем и каждому.  Простыня  выдержала,  на  радость
Гусика. Никто нам не помешал, на радость мне.  А  когда  я  сбросил  чемодан
вниз, он угодил Гусику по черепушке, что несказанно порадовало  тётю  Делию.
Что же касается Дживза, сразу было видно, он сиял от счастья, так  как  смог
оказаться мне полезен. Девиз Дживза - "Безупречная служба".
   После долгих переживаний я, естественно, чувствовал  некоторую  слабость,
и, по правде говоря, вздохнул с облегчением,  когда  тётя  Делия,  произнеся
пламенную речь с благодарностью нашему  спасителю,  удалилась,  заявив,  что
отправляется на разведку в стан врага. Кресло, которое она не покинула бы ни
за какие коврижки, после её ухода освободилось, и я буквально упал на мягкие
подушки, чуть ли не застонав.
   - Как хорошо, Дживз!
   - Да, сэр.
   - Твои мозги вновь сработали с быстротой молнии, Дживз, отведя неминуемую
беду.
   - Вы очень добры, сэр.
   - Я вовсе не добр, Дживз. Говорю, что сказал бы любой на моём месте, если
он не последний болван. Я не встревал, когда тётя Делия  возносила  тебя  до
небес, но считай, готов подписаться под каждым её словом. Второго такого как
ты нет и быть не может. Какой у тебя размер шляпы?
   - Восьмой, сэр.
   - А мне казалось, одиннадцатый или двенадцатый.
   Я отхлебнул виски из бокала и покатал бодрящую жидкость на кончике языка.
После стресса, который я испытал, расслабиться было чистым наслаждением.
   - Ну, Дживз, здорово нам досталось, что?
   - Безусловно, сэр.
   -  После  такой  встряски  начинаешь  понимать,  что  чувствовал   шкипер
"Неарегиз", глядя на свою дочурку. Должно быть, все эти заботы  и  испытания
здорово закаляют характер.
   - Вне всяких сомнений, сэр.
   - Делают его сильным.
   - Да, сэр.
   - Тем не менее, я рад, что всё позади. Хорошенького понемножку. А в  том,
что всё позади, я уверен на все сто. Даже этот мерзопакостный дом не  сможет
устроить нам очередную гадость.
   - Возможно, вы правы, сэр.
   -  Нет,  Дживз,  всё  закончилось.  Если  мы  будем  сидеть   тихо-мирно,
Тотли-Тауэр останется с носом. Это приятно, Дживз.
   - Необычайно приятно, сэр.
   - Ещё как приятно. Продолжай укладывать вещи. Когда  закончишь,  я  пойду
спать.
   Он открыл чемодан, а я закурил сигарету и начал развивать  мысль  о  том,
какую мораль следует вынести из всех наших мытарств.
   - Да, Дживз, "приятно", иначе не скажешь. Совсем недавно со  всех  сторон
на нас неслись грозовые тучи, а сейчас, куда ни глянь, на небе  ни  облачка.
Правда, свадьба Гусика расстроилась,  но  тут  уж  ничего  не  попишешь.  Мы
получили хороший урок, Дживз: судьба, можно сказать, научила нас никогда  не
роптать, никогда не жаловаться, никогда не вешать носа и всегда помнить, что
на смену проливным дождям приходит ясное солнышко.
   Я умолк. Мне показалось, он слушает меня невнимательно. Лицо у него вроде
как напряглось и стало задумчивым.
   - Что такое, Дживз?
   - Сэр?
   - По-моему, ты отвлёкся.
   - Да, сэр. Я только что обнаружил в вашем чемодане полицейский шлем.

   ГЛАВА 13
   Я как в воду глядел насчёт того, что  испытания  и  заботы,  беспрестанно
сыпавшиеся на меня с тех самых пор, как я очутился в резиденции сэра Уаткина
Бассета, здорово закалили мой характер. Потихоньку-полегоньку, день за днём,
шаг за шагом  они  превратили  меня  из  изнеженного  завсегдатая  клубов  и
boulvardier в  человека  крепче  стали.  Какой-нибудь  новичок,  только  что
попавший в этот чумной дом, закатил бы  глаза  и  хлопнулся  бы  в  обморок,
услышав новости, которые только что сообщил мне Дживз. Я же, закалённый  как
чёрт-те что, подготовленный ко  всему  рутиной  Тотли-Тауэра,  без  перерыва
подставлявшего мне ножку, сумел  не  потерять  головы  и  сохранить  ясность
мысли.
   Это не значит,  что  я  не  подскочил  на  кресле  как  кролик,  случайно
усевшийся на кактус, но, спустившись с небес на землю,  я  не  стал  тратить
время попусту. Первым делом я подошёл к двери и запер её. Затем посмотрел на
Дживза, который задумчиво покачивал шлем, держа его за ремешок.
   Когда бестолковый малый заговорил, мне сразу стало ясно, он абсолютно  не
разобрался в ситуации.
   - Вы поступили бы гораздо мудрее, сэр, - сказал он  с  лёгким  упреком  в
голосе, - если б выбрали для шлема другое потайное место.
   Я покачал головой. Быть может,  я  даже  улыбнулся:  иронически,  как  вы
понимаете.  Сообразительность,  присущая  всем   Вустерам,   позволила   мне
мгновенно разобраться, что к чему.
   - Не я, Дживз. Стефи.
   - Сэр?
   - Рука, уложившая в чемодан этот шлем, принадлежала не мне, а С. Бинг. Он
находился у неё в комнате. Она боялась, ОГПу произведёт обыск, и когда мы  в
последний раз беседовали, лихорадочно думала, где бы ей подыскать для  шлема
более безопасное место. Видимо, ей пришло в голову, что  у  меня  безопаснее
всего.
   Я вздохнул.
   - Не подскажешь, Дживз, откуда берутся такие, как Стефи?
   - Юная леди, безусловно, несколько эксцентрична, сэр.
   - Эксцентрична? Если она случайно зайдёт в психушку, на  неё  только  раз
глянут и запрут в обитую войлоком камеру, не задавая лишних вопросов. Её там
примут с распростёртыми объятиями. Чем больше я думаю об  этой  заразе,  тем
страшнее  мне  становится.  А  если  заглянуть  в  будущее,   можно   вообще
содрогнуться от ужаса. Посмотрим правде в глаза, Дживз: Стефи, полоумная  от
туфелек до шляпки, вскоре  выйдет  замуж  за  преподобного  Г.  П.  Пинкера,
который всегда был со сдвигом, и нет никаких оснований предполагать -  здесь
мы  тоже  должны  посмотреть  правде  в  глаза,  -  что  их  союз  не  будет
благословен. Пройдёт совсем немного времени, и маленькие ножки, так сказать,
затопают по их дому. А теперь спросим у себя, Дживз: каким опасностям  будет
подвергаться жизнь человеческая поблизости от данных ножек, если учесть, - а
другого учесть нам не дано, - что они унаследуют  совместное  помешательство
двух своих родителей? Поверь мне, Дживз, я с жалостъю думаю о бедных  нянях,
гувернантках, учителях частной школы и преподавателях университета,  которые
с лёгким сердцем возьмут на себя ответственность присматривать за  отпрыском
Стефани Бинг и Гарольда Пинкера, даже не подозревая, что лучше бы они  взяли
на воспитание тигра.  Однако,  -  продолжал  я,  прерывая  свои  философские
рассуждения, - как ни интересно моё исследование, оно, - увы! - не имеет  ни
малейшего отношения к сложившейся ситуации. Возвращаясь к делу  о  шлеме,  с
учётом того факта, что два комедианта, Оутс и Бассет, могут в любую  секунду
нагрянуть сюда с обыском, что бы ты мне посоветовал?
   - Затруднительно дать вам совет, сэр. Предмет  слишком  громоздок,  чтобы
подыскать для него подходяший тайник.
   - Что верно, то верно. Эта паскудная,  прости  меня,  штуковина  занимает
чуть ли не полкомнаты.
   - Безусловно, шлем бросается в глаза, сэр.
   - Вот именно. Власти потрудились на славу, сконструировав  головной  убор
для констебля Оутса. Они желали,  чтобы  полисмен  выглядел  внушительно,  а
посему не стали  прикрывать  ему  макушку  скорлупкой  грецкого  ореха.  Эту
посудину в непроходимых джунглях не спрячешь. Ну, и бог с ним, - сказал я. -
Всё равно у меня осталось единственное оружие: такт и изысканная вежливость.
Интересно, когда эти два типа заявятся? Должно быть, с минуты на минуту.  О!
По-моему, рука Закона до меня добралась, Дживз.
   Но, предположив, что стукач, если так можно выразиться, который в  данную
минуту постучал в дверь, был сэром Уаткиным Бассетом, я глубоко  ошибся.  Из
коридора послышался голос Стефи.
   - Берти! Открой!
   Пожалуй, больше всего на свете я хотел видеть сейчас именно Стефи, но это
не означало, что я мгновенно впустил её в комнату.  Благоразумие  требовало,
чтобы я провёл предварительное расследование.
   - Ты одна или со своим дурным псом?
   - Одна. Бартоломью выгуливает дворецкий.
   - В таком случае, милости прошу.
   Стефи вошла и увидела перед собой Бертрама со скрещенными на груди руками
и пронзительным взглядом. Однако мне показалось, мой суровый вид на  неё  не
подействовал.
   - Берти, лапочка...
   Девица  умолкла,  поражённая  звериным  рычанием,  вырвавшимся  из  горла
Вустера.
   -  Прекрати  называть  меня  "Берти,   лапочка".   Полицейский   шлем   -
единственная тема, которую я готов с тобой обсуждать. Это ты запихнула его в
мой чемодан?
   - Конечно я. Не задавай идиотских вопросов. Для того и пришла,  чтобы  об
этом тебе сказать. Помнишь, я пыталась найти для него  подходящее  место?  Я
думала и думала, пока моя голова  чуть  не  лопнула,  и  вдруг  меня  словно
молнией ударило.
   - Жаль, что я не молния.
   Мой ледяной тон явно  её  удивил.  Она  посмотрела  на  меня  с  девичьим
изумлением, я имею в виду, широко открытыми глазами.
   - Но, Берти, лапочка, чем ты недоволен? Тебе-то какая разница?
   - Ха!
   - Не понимаю. Мне казалось, ты будешь рад выручить меня из беды.
   - Да? - сказал я, и, можете мне поверить, вложил в это слово определённый
смысл, чтобы как следует подколоть наглую девицу.
   - Сам понимаешь, я не  могла  рисковать.  Представь,  вдруг  дядя  Уаткин
обнаружил бы в моей комнате полицейский шлем?
   - Ты предпочла, чтобы он обнаружил его в моей?
   - Соображаешь, что ты несёшь? Он не может заявиться к тебе с обыском.
   - Правда?
   - Не валяй дурака, Берти. Ты - его гость.
   - Думаешь, это  удержит  твоего  дядюшку?  -  Я  улыбнулся  своей  особой
улыбкой: горькой и сардонической. - Заразный старикан  понятия  не  имеет  о
законах гостеприимства, можешь не сомневаться в этом ни  на  минуту.  Должен
тебе сообщить, он определённо собирается обыскать мою комнату, и,  насколько
мне известно, его до сих пор тут нет по единственной причине:  он  рыщет  по
всему дому с охотничьим хлыстом в поисках Гусика.
   - Гусика?
   - Папаша Бассет гоняется за Гусиком, чтобы как следует его высечь. Но  он
не будет гоняться за ним всю свою жизнь. Рано или поздно старикашка  поймёт,
что дичь от него упорхнула,  и  прискачет  ко  мне,  вооружившись  до  зубов
увеличительным стеклом и прихватив с собой ищейку.
   Наконец-то до неё дошло, в каком безнадёж. полож. я очутился.  Девица  до
того растерялась, что даже взвизгнула, а глаза у неё если и  не  наполнились
слезами, то по крайней мере округлились.
   - Ох, Берти! Должно быть, я здорово тебя подвела.
   - Вот теперь ты попала в самую точку.
   - Зря я попросила Гарольда умыкнуть эту дрянь. Я сделала ошибку. Признаю.
Но всё равно, зря ты так кипятишься. Пусть дядя Уаткин найдёт у  тебя  шлем,
что с того? Какое это имеет значение?
   - Ты слышал, Дживз?
   - Да, сэр.
   - Значит, со слухом у меня всё  в  порядке.  Говоришь,  какое  это  имеет
значение?
   - Ну, да. Я имею  в  виду,  твоя  репутация  никак  не  пострадает.  Всем
известно, ты только тем и занимаешься, что тянешь  полицейские  шлемы  почём
зря. Одним больше, одним меньше, какая разница?
   - Ха! А с чего ты взяла, юная Стефи, что когда ассириец бросится ко  мне,
как волк к овчарне, вину приму покорно на себя я, а не...  как  там  дальше,
Дживз?
   - ...вскричу, поведав правду миру, сэр.
   - Спасибо, Дживз. Так вот, с чего ты взяла, что  вину  приму  покорно  на
себя я, а не вскричу, поведав правду миру?
   Если помните, я упоминал, что совсем недавно  Стефи  посмотрела  на  меня
широко открытыми глазами. Сейчас  они  не  просто  открылись,  а  прямо-таки
распахнулись. По правде говоря, никогда бы не поверил, что такое возможно. К
тому же девица снова взвизгнула, вернее, завизжала, причём так громко, что у
меня в ушах зазвенело.
   - Берти!
   - Чего тебе?
   - Берти!
   - Я тебя слушаю.
   - Но, Берти, ты ведь поможешь  Гарольду  выкрутиться?  Возьмёшь  вину  на
себя? Ты сам говорил сегодня днём, его могут лишить  духовного  сана.  Я  не
позволю, чтобы его лишили духовного сана. Куда он денется,  если  его  лишат
духовного сана? На викария без духовного сана будет коситься всяк,  кому  не
лень. Почему ты не хочешь сказать, что это ты украл шлем? Тебя всего-навсего
выкинут из дома, а ты ведь и сам не хочешь здесь оставаться, правда?
   - Возможно,  тебе  неизвестно,  что  твой  полоумный  дядюшка  собирается
засадить исполнителя данного преступления в кутузку.
   - Ох, нет. В худшем случае он тебя оштрафует.
   - Как же! Он лично меня заверил, что упрячет негодяя  за  решётку,  и  не
поморщится.
   - Наверняка взял тебя на испуг. Уверена, когда он говорил...
   - Даже не надейся. Не было в его глазах озорного огонька.
   - Ну, тогда вопрос решён. Я не  могу  допустить,  чтобы  мой  любименький
Гарольд торчал в тюрьме.
   - А как насчёт твоего лапочки Бертрама?
   - Мой Гарольд такой чувствительный!
   - Подумаешь! Я тоже чувствительный.
   - Ты вполовину не такой чувствительный, как Гарольд. Берти,  ты  ведь  не
станешь вставлять мне палки в колёса? Куда подевался  твой  спортивный  дух?
Помнишь, ты как-то сказал, кодекс чести Вустеров гласит: "Друзья - в  первую
очередь"?
   Она нащупала моё слабое место. Тот, кто говорит со мной о  кодексе  чести
Вустеров, затрагивает в моей душе как-там-они-называются струны. В  железной
броне Бертрама образовалась брешь.
   - Тебе хорошо говорить...
   - Берти, лапочка!
   - Да, но, прах побери...
   - Берти!
   - Ох, ну хорошо.
   - Ты выгородишь Гарольда? Возьмёшь вину на себя?
   - Придётся.
   Стефи восторженно взвыла, и, если б я не отскочил  в  сторону,  наверняка
бросилась бы мне на шею. По крайней мере она сделала такую попытку,  вытянув
руки и шагнув вперёд. Одураченная моей ловкостью, девица  вновь  взялась  за
старое и  начала  выписывать  свои  па,  словно  была  закоренелой  весенней
танцономанкой.
   - Берти, миленький, огромное  тебе  спасибо.  Так  и  знала,  что  ты  не
подкачаешь. Я так тебе благодарна, так тобой восхищаюсь. Ты напоминаешь  мне
Картера Паттерсона... нет, не его... Ника Картера... нет, не Ника Картера...
Дживз, кого напоминает мне мистер Вустер?
   - Сиднея Картона, мисс.
   - Вот именно. Сиднея Картона. Но он сопляк по сравнению с тобой, Берти. И
вообще, мне кажется, ты делаешь из мухи слона. С  чего  ты  взял,  что  дядя
Уаткин найдёт шлем, если обыщет комнату? Да его можно запрятать куда угодно.
   И прежде чем я раскрыл рот, чтобы спросить: "Например?", она протанцевала
к двери и вытанцевала в коридор. Постепенно её  шаги  и  завывания,  которые
она, несомненно, считала пением, затихли в отдаленьи.
   Я повернулся к Дживзу, и, можете мне поверить,  на  устах  моих  блуждала
горькая улыбка.
   - Женщины, Дживз!
   - Да, сэр.
   - Итак, Дживз, - сказал я, в то время как моя рука сама собой  потянулась
к графину, - это конец.
   - Нет, сэр.
   Моя самостоятельная рука дёрнулась с такой силой,  что  я  чуть  было  не
вывихнул себе плечо.
   - Это не конец?
   - Нет, сэр.
   - Ты имеешь в виду, тебя осенило?
   - Да, сэр.
   - Но совсем недавно ты говорил, что ничего не можешь придумать.
   - Да, сэр. Но с тех пор  я  некоторое  время  размышлял  над  сложившейся
ситуацией, и теперь могу сказать "Эврика!"
   - Что сказать?
   - Эврика, сэр. Подобно Архимеду.
   - Разве он сказал "Эврика?" Мне казалось, это был Шекспир.
   - Нет, сэр. Архимед. Я осмелюсь порекомендовать вам, сэр, выбросить  шлем
из окна. Я считаю наиболее невероятным, что сэру  Уаткину  придёт  в  голову
осматривать окрестности Тотли-Тауэра, а впоследствии мы сможем отыскать шлем
не торопясь. - Он умолк и наклонил голову. - Если вы  одобряете  мою  мысль,
сэр, мне кажется, следует поторопится с её  осуществлением.  Я  слышу  звуки
приближающихся шагов.
   Как всегда, Дживз оказался прав. Хотите верьте, хотите нет,  даже  воздух
дрожал от  топота,  и  если  это  не  стадо  бизонов  неслось  по  коридорам
Тотли-Тауэра, значит, к нам пожаловал враг. С живостью  ягнёнка  в  овчарне,
увидевшего  приближающихся  ассирийцев,  я  подскочил  к  окну  и   выбросил
проклятую железку в тёмную ночь.  По  правде  говоря,  я  даже  не  успел  с
облегчением вздохнуть, как дверь распахнулась настежь, и в комнату ввалились
в  нижеперечисленном  порядке:   тётя   Делия,   улыбавшаяся   удивлённо   и
снисходительно, словно она решила позабавить детей и согласилась поиграть  с
ними в какую-то дурацкую игру; папаша Бассет в лиловом  халате  и  констебль
Оутс, время от времени прикладывавший  к  центру  своей  физиономии  носовой
платок.
   - Ради бога, прости за  беспокойство,  Берти,  -  учтиво  произнесла  моя
престарелая родственница.
   - Ну, что ты, - в такой же изысканной манере любезно  ответил  я.  -  Чем
могу?
   - Сэр Уаткин почему-то вбил себе в голову, что  ему  необходимо  обыскать
твою комнату.
   - Обыскать мою комнату?
   - Я всё вверх дном тут переверну,  -  пообещал  мне  вредный  старикашка,
принимая Бошер-стритный вид.
   Я взглянул на тётю Делию и приподнял бровь.
   - Ничего не понимаю. В чём дело?
   Она снисходительно рассмеялась.
   - Ты не поверишь, Берти, но он считает, здесь находится его кувшинчик для
сливок.
   - Кувшинчик потерялся?
   - Его украли.
   - Не может быть!
   - Представь себе, да.
   - Ничего себе!
   - Сэр Уаткин очень взволнован.
   - Неудивительно.
   - Он ужасно нервничает.
   - Бедный старичок!
   Я участливо положил руку на плечо папаши Бассета,  но,  видимо,  допустил
промашку, потому что мой жест его не успокоил.
   - Я с лёгкостью обойдусь без ваших утешений, мистер Вустер,  и  буду  вам
весьма признателен, если впредь вы воздержитесь от упоминаний обо мне, как о
"старичке". У меня имеются все основания предполагать, у  вас  находится  не
только мой кувшинчик для сливок, но также шлем констебля Оутса.
   Сами понимаете, в данный момент мне следовало весело рассмеяться, поэтому
я рассмеялся, и очень весело.
   - Ха-ха!
   Тётя Делия меня поддержала.
   - Ха-ха!
   - Какой абсурд!
   - Какая нелепость!
   - Зачем, скажите на милость, мне сдались ваши кувшинчики для сливок?
   - Или полицейские шлемы.
   - Вот именно.
   - Ты когда-нибудь слышал нечто подобное?
   - Конечно, нет. Мой добрый старый хозяин дома, - сказал я, -  давайте  не
будем нервничать и спокойно разберёмся что к чему. Не хочу  вас  обидеть,  и
вообще, говорю с наилучшими намерениями, но должен вам заметить, вы  сядете,
если уже не сели, в преогромнейшую лужу. Так не пойдёт,  знаете  ли.  Нельзя
врываться к людям за просто так и обвинять их невесть в каких преступлениях,
не имея на это ни малейших оснований.
   - Не беспокойтесь, мистер Вустер, у меня имеются доказательства.
   - Это вы так решили. А я утверждаю, именно тут вы и промахнулись,  дальше
некуда. Не подскажете, когда умыкнули этот ваш датский новодел?
   Кадык у него задергался как живой, а кончик носа почему-то порозовел.
   - Это не датский новодел!
   - Вопрос спорный. Но меня интересует, в котором часу он исчез из дома?
   - Он не исчезал из дома!
   - Повторяю, это вы так решили. Ну, хорошо, когда его украли?
   - Примерно двадцать минут назад.
   - Ну вот, что я  говорил?  Двадцать  минут  назад  я  находился  в  своей
комнате.
   Моё утверждение его потрясло. Я так и думал, что спеси в нём поубавится.
   - Вы находились в своей комнате?
   - Находился.
   - Один?
   - Напротив. Со мной был Дживз.
   - Кто такой Дживз?
   - Как? Вы не знаете Дживза? Вот он, Дживз. Дживз... сэр Уаткин Бассет.
   - Что ты здесь делаешь, мой милый?
   - Вот именно, делает. Он делает свою работу и, должен заметить, делает её
превосходно.
   - Благодарю вас, сэр.
   - Не за что, Дживз. Заслужил.
   Уродская,  чтобы  не  сказать  хуже,  ухмылка  обезобразила  лицо  папаши
Бассета, если, конечно, считать, что подобную  физиономию  можно  было  хоть
чем-то обезобразить.
   - Сожалею, мистер Вустер, но я не готов принять в качестве доказательства
вашей невиновности никем не подтверждённое слово вашего лакея.
   - Говорите, никем не подтверждённое? Дживз,  тащи  сюда  мистера  Споуда.
Скажи, для разнообразия ему предстоит шесть секунд побыть моим алиби.
   - Слушаюсь, сэр.
   Дживз мелькнул и исчез, а папаша Бассет несколько раз судорожно сглотнул,
словно с обеда в горле у него застряла кость.
   - Разве Родерик был с вами?
   - Не сомневайтесь в этом ни на минуту. Возможно, ему вы поверите?
   - Естественно, Родерику Споуду я поверю.
   - Вот и договорились. Сейчас он к нам пожалует.
   Старикашка задумался.
   - Ну, что ж. Возможно я ошибался, предположив, что у  вас  находится  мой
кувшинчик для сливок. Значит, он был похищен кем-то другим.
   - Могу об заклад  побиться,  неизвестными  грабителями,  -  сказала  тётя
Делия.
   - Вероятнее всего, без международных  гангстеров  здесь  не  обошлось,  -
заявил я.
   - Похоже, так оно и есть.
   - Наверняка о покупке сэра Уаткина каждая собака знала. Ты ведь  помнишь,
сначала корову собирался приобрести дядя Том, а он как пить  дать  разболтал
всем и каждому, в чьи руки она попала. Международные гангстеры всегда держат
ухо востро, и узнать подобные новости для них раз плюнуть.
   - Гангстерам палец  в  рот  не  клади,  -  согласилась  моя  ближайшая  и
дражайщая.
   Мне показалось, при упоминании  имени  дяди  Тома  папаша  Бассет  слегка
поморщился. Муки совести трудились вовсю, грызя старикашке внутренности, как
и положено было мукам совести.
   - Будем считать данный вопрос решённым, - произнёс  он.  -  Что  касается
кувшинчика, признаю, вы полностью сняли с себя подозрения. А теперь вернёмся
к шлему констебля Оутса. Мне доподлинно известно, мистер Вустер, что вы  его
присвоили.
   - Да ну?
   -  Именно  присвоили.  Констебль  получил   необходимую   информацию   от
свидетеля. Таким образом, я  намерен  незамедлительно  приступить  к  обыску
вашей комнаты.
   - Вы уверены, что не пожалеете?
   - Абсолютно уверен.
   Я пожал плечами.
   - Дело ваше. Как хотите. Если вы именно так  истолковываете  обязанности,
которые надлежит выполнять хозяину дома, пожалуйста,  не  стесняйтесь.  Могу
лишь заметить, вы несколько  странно  печётесь  об  удобстве  своих  гостей.
Можете не рассчитывать, что я приеду сюда ещё раз.
   Если помните, я говорил Дживзу, мне будет забавно стоять и смотреть,  как
по мере обыска у придурка и его коллеги  будут  вытягиваться  физиономии.  Я
оказался прав на все сто. Не помню, когда ещё я так веселился. Но  всему  на
свете приходит конец, и минут через десять мне стало  ясно:  ищейки  поджали
хвосты и собираются разбежаться в разные стороны.
   Когда папаша Бассет, взмокший от трудов праведных, ко мне  повернулся,  у
него был такой кислый вид, словно он объелся лимонов.
   - Похоже, я вынужден принести вам свои извинения, мистер Вустер.
   - Сэр У. Бассет, - торжественно ответил я, - впервые я слышу из ваших уст
правдивое слово.
   А затем, скрестив руки на груди и вытянувшись во весь рост, я  выдал  ему
по первое число.
   Я не могу в точности припомнить, как я его отделал, так что моя блестящая
речь потеряна для человечества. Жаль,  рядом  не  оказалось  стенографистки,
потому что я превзошёл самого себя,  двух  мнений  быть  не  может.  Правда,
два-три раза в "Трутне" (само собой, под влиянием горячительных напитков)  я
тоже блистал, срывая аплодисменты, но никогда ещё не достигал тех высот,  на
которых парил сейчас. Папаша Бассет трещал и тёк по швам прямо на глазах.
   Но по мере того, как я развивал свою мысль, а мои  изречения  становились
всё ярче и сочнее, я  вдруг  заметил,  что  больше  не  держу  ситуацию  под
контролем. Старикашка перестал меня слушать и замер на  месте,  глядя  через
моё плечо. К гадалке  не  ходи,  он  увидел  какое-то  потрясающее  зрелище,
поэтому  я  быстро  обернулся,  чтобы  случайно  не  прозевать   чего-нибудь
интересного.
   В  соляной  столб  сэра  Уаткина  Бассета  превратил  не  кто  иной,  как
дворецкий, который стоял в дверях, держа серебряный поднос в правой руке.  А
на серебряном подносе лежал полицейский шлем.

   ГЛАВА 14
   Я помню, старина Свинка Пинкер, который в конце своей оксфордской карьеры
шлялся    по    весьма    неприглядным    районам     Лондона,     занимаясь
благотворительностью, как-то описал мне в деталях  свои  ощущения,  когда  в
один прекрасный день (в тот момент он проливал свет перед заблудшими  овцами
в Бетнал-Грин) его неожиданно саданул ногой  в  живот  торговец  рыбой.  Мой
старый друг, по его словам, очутился словно в полусне, и  ему  казалось,  он
двигается сквозь густой туман. Можете мне поверить, только  сейчас  до  меня
дошло, что Свинка имел в виду.
   Если  помните,  когда  я  в  последний  раз  видел  данного   дворецкого,
явившегося сообщить мне, что Медлин Бассет просит меня уделить ей  несколько
минут, он передо  мной  клубился  как  хотел.  Теперь  же  я  глядел  не  на
клубящегося малого, а на сгустившийся до неприличия воздух, внутри  которого
шевелилось нечто дворецкое. Затем шоры упали с моих глаз, и я смог  обратить
внимание на реакцию окружающих.
   А на их реакцию стоило посмотреть, не сомневайтесь в этом ни  на  минуту.
Папаша Бассет, подобно тому типу в поэме, которую меня заставили  переписать
пятьдесят раз за то, что я решил познакомить  белую  мышь  с  преподавателем
английской литературы, был похож на звездочёта, наконец-то поймавшего в свой
телескоп неизвестную планету, в то время как тётя Делия  и  констебль  Оутс,
соответственно, напоминали непоколебимого Кортеса,  уставившегося  на  Тихий
океан, и его людей, подозрительно оглядывающих друг друга  и  окрестности  с
безмолвной горы в Дарьене.
   Хотите верьте, хотите нет, на минуту-другую сцена словно застыла.  Затем,
полупридушенно вскрикнув, совсем как мать, нашедшая своё дитя  после  долгой
разлуки, Оутс бросился к своей кастрюле, схватил её и прижал к  груди,  сияя
от восторга.
   После этого всё пришло в движение. Папаша Бассет ожил, будто кто-то нажал
в нём на кнопку.
   - Откуда... откуда у вас шлем, Баттерфилд?
   - Я обнаружил его в клумбе, сэр Уаткин.
   - В клумбе?
   - Странно, - сказал я. - Ничего не понимаю.
   - Да, сэр. Я гулял с собакой мисс Бинг и,  проходя  этой  стороной  дома,
заметил, как мистер Вустер что-то уронил из окна. Предмет упал  в  клумбу  и
при ближайшем рассмотрении оказался вот этим шлемом.
   Старикашка Бассет судорожно вздохнул.
   - Благодарю вас, Баттерфилд.
   Дворецкий величественно удалился, а папаша Б. повернулся вокруг своей оси
и засверкал на меня пенсне.
   - Так! - сказал он.
   Честно признаться, трудно придумать в ответ  что-нибудь  хлёсткое,  когда
тебе ни с того ни с сего говорят "Так!", поэтому я благоразумно промолчал.
   - Не может быть, - взяла слово тётя Делия с присущей ей  неустрашимостью,
которой она славилась долгие годы. - Ерунда собачья. Наверняка шлем выпал из
другого окна. По ночам все кошки серы.
   - Ха!
   - Или этот тип нагло лжёт. Тут что-то нечисто. Ну,  конечно,  теперь  мне
всё ясно. Ваш хвалёный дворецкий - преступник. Украл шлем,  а  когда  понял,
что началась охота и деваться ему некуда, сделал ход  конём  и  спихнул  всю
вину на Берти. Что скажешь, Берти?
   - Ничуть не удивлюсь, если ты права, тётя Делия. Очень даже возможно.
   - Наверняка, так оно и есть. Я убеждаюсь  в  этом  всё  больше  с  каждой
минутой. Разве можно доверять дворецким, которые корчат из себя святош?
   - Конечно, нельзя.
   - Лично я сразу подумала, у него глаза бегают.
   - Полностью с тобой согласен.
   - Ты тоже заметил его глаза?
   - Сразу, как приехал.
   - Он как две капли  воды  похож  на  Мургатройда.  Помнишь  дворецкого  в
Бринкли, Берти?
   - Типа, который служил до Поумроя? С пузом?
   - Точно. И лицом, которому сам архиепископ мог позавидовать. Святоша,  да
и только. Это лицо всех нас надуло. Мы доверяли ему, как самим себе, и  что?
Негодяй свистнул столовое серебро, загнал его, а деньги просадил на собачьих
бегах. Двух мнений быть не может, Баттерфилд - Мургатройд номер два.
   - Скорее всего, дальний родственник.
   - Или близкий. Ну ладно, раз мы так хорошо во всем разобрались,  и  Берти
теперь свободен от подозрений, а его репутация восстановлена, не отправиться
ли нам всем баиньки? Час поздний, а если я не украду свои восемь часов, хожу
потом, как мокрая курица.
   Она так ловко повернула дело, болтая,  словно  все  мы  были  закадычными
друзьями-приятелями, уладившими небольшое недоразумение, что я испытал самый
настоящий шок, когда старикашка Бассет  и  не  подумал  с  ней  согласиться.
Наоборот, он тут же влил в бочку мёда две бочки дёгтя.
   - Я полностью солидарен с вами, миссис Траверс, когда вы утверждаете, что
кто-то лжёт. Но осмелюсь оспорить  вашу  теорию,  что  лжёт  мой  дворецкий.
Мистер Вустер, несомненно, крайне изобретателен и умён...
   - О, спасибо. Вы очень любезны.
   - ...но, боюсь, его репутация не восстановлена,  и  я  не  могу,  как  вы
предположили, освободить его от подозрений.  Более  того,  скажем  прямо,  я
намерен не освободить его, а арестовать.
   Он холодно и устрашающе сверкнул на меня пенсне. По правде  говоря,  этот
тип нравился мне всё меньше и меньше.
   - Возможно, вы не забыли, мистер Вустер, что  во  время  нашей  беседы  в
библиотеке я проинформировал вас касательно серьёзности  моих  намерений  по
отношению к правонарушителю. Вы тогда предложили мне ограничиться штрафом  в
пять фунтов, как и в том случае, когда вы предстали передо мной  в  суде  на
Бошер-стрит  по  обвинению  в  сходном  преступлении,  но  я  отклонил  ваше
предложение. Напротив, я уверил вас,  что  негодяй,  совершивший  чудовищную
несправедливость  по  отношению  к  констеблю  Оутсу,  понесёт   заслуженное
наказание и отсидит в тюрьме положенный срок. Хочу вам сообщить,  что  я  не
вижу причин менять своё решение.
   Мнения публики по поводу его тирады разошлись. Юстас Оутс отнёсся  к  ней
положительно. Он на мгновение оторвался от шлема, одобрительно улыбнулся  и,
если б не железная дисциплина, наверняка крикнул бы: "Браво!" Само собой, мы
с тётей Делией остались недовольны.
   - Ну, знаете, сэр Уаткин, это уж  я  не  знаю,  знаете,  прах  побери!  -
укоризненно произнесла она, как всегда  бросаясь  грудью  вперёд  на  защиту
интересов клана. - Вы не имеете никакого права так поступать.
   - Не только имею, но обязательно им  воспользуюсь,  мадам.  -  Старикашка
махнул рукой в сторону Юстаса Оутса. - Констебль!
   Он не добавил: "Арестуйте этого человека!" или "Выполняйте  свой  долг!",
но сержант был малый не промах, и рьяно кинулся вперёд. Я думал, он  положит
мне руку на плечо, а в худшем случае обует в кандалы, я имею в виду,  оденет
на меня наручники, но Оутс лишь подошёл ко мне, словно  мы  собирались  петь
дуэтом, и остановился, победно поводя распухшим носом.
   Тётя Делия попыталась ещё раз урезонить старикашку.
   - Вы не можете сначала пригласить человека  в  гости,  а  затем  спокойно
запихнуть его в каталажку, как только он переступит порог вашего дома.  Если
это глостерширское гостеприимство, да поможет бог Глостерширу!
   - Мистер Вустер не мой гость. Он  находится  здесь  по  приглашению  моей
дочери.
   - Какая разница? Не выкручивайтесь, сэр Уаткин. Он ваш гость. Он ел  вашу
соль. И кстати, раз мы заговорили на эту тему, суп был сильно пересолен.
   -  Ты  считаешь,  пересолен?  -  заинтересованно  спросил  я.  -  А   мне
показалось, в самый раз.
   - Нет. Пересолен.
   Папаша Бассет не дал нам закончить спор.
   - Приношу вам свои извинения за недостатки моего повара. Возможно, вскоре
я его сменю. Тем временем вернёмся к предмету, который мы обсуждаем.  Мистер
Вустер находится под арестом, и завтра я предприму необходимые шаги...
   - А что его ждёт сегодня?
   - В нашей деревне имеется  небольшой,  но  вполне  приличный  полицейский
участок, которым заведует констебль Оутс. Несомненно, Оутс  сумеет  найти  в
нём место мистеру Вустеру.
   -  Послушайте,  неужели  вы  допустите,  чтобы  беднягу  тащили  ночью  в
полицейский участок? По крайней мере дайте ему нормально выспаться.
   - Не возражаю. Мне вовсе не хочется проявлять  бессмысленную  жестокость.
До завтрашнего дня вы можете остаться в своей комнате, мистер Вустер.
   - И на том спасибо.
   - Я запру двери...
   - Само собой.
   - И заберу с собой ключ...
   - Нет проблем.
   - А весь остаток ночи констебль Оутс будет стоять  на  страже  под  вашим
окном.
   - Сэр?
   - Это удержит мистера Вустера, который склонен ронять вещи  из  окон,  от
опрометчивых шагов. Вы займёте свой пост не медля ни секунды, Оутс.
   - Слушаюсь, сэр.
   Сами понимаете, голос  у  констебля  был  мученическим,  а  самодовольное
выражение, с которым он следил за ходом событий, будто ветром  сдуло  с  его
физиономии. Видимо, так же как тёте Делии, ему необходимо было украсть  свои
восемь часов. Он печально отдал честь и зашаркал на  выход,  выражая  спиной
отчаяние и явно задаваясь вопросом, стоит ли ломать стулья из-за шлемов, как
бы дороги они ни были сердцу.
   - А сейчас, миссис Траверс, если позволите, я хотел бы поговорить с  вами
наедине.
   Они умотали, и я остался один.
   Честно  признаться,  когда  ключ  повернулся  в  замочной   скважине,   я
почувствовал себя несколько странно. С одной стороны мне было  приятно,  что
меня никуда не уволокли, и я нахожусь в  своей  комнате,  с  другой  -  меня
посадили под домашний арест,  и  я  понятия  не  имел,  как  выкрутиться  из
создавшегося положения.
   Само собой, я уже бывал в подобных переделках и слышал, как лязгает  ключ
в замке тюремной камеры на Бошер-стрит. Но тогда я мог утешить себя мыслью о
том, что через несколько часов меня ждёт суровая отповедь судьи, а в крайнем
случае (как и оказалось на  самом  деле)  удар  по  моему  карману.  Мне  не
грозили, как грозили сейчас, тридцать суток тюрьмы, где мне вряд ли стали бы
подавать по утрам чашечку чая.
   Сознание собственной невиновности тоже мало мне помогло. Меня вовсе  даже
не утешал тот факт, что Стефани Бинг считала меня похожим на Сиднея Картона.
По правде говоря, я не знал этого парня, но, насколько я понял, он  из  кожи
лез вон, лишь бы услужить попавшим в беду девицам, а это делало его  в  моих
глазах придурком каких мало. Сидней Картон и Бертрам  Вустер  -  два  сапога
пара. Сидней - баран, и Бертрам недалеко от него ушёл.
   Вспомнив, как испортилось настроение у констебля  Оутса,  когда  до  него
дошло, ему предстоит не спать всю ночь, я  выглянул  в  окно,  питая  слабую
надежду, что он смоется, как только начальство перестанет наблюдать  за  ним
бдительным оком. Не тут-то было. Сержант бодрствовал, шагая  взад-вперёд  по
лужайке.
   Я подошёл к умывальнику, взял кусок мыла и совсем было собрался запустить
им в стража порядка, чтобы хоть немного отвести свою израненную душу,  когда
дверная ручка забренчала. Я сделал шаг к двери.
   - Кто там?
   - Это я, сэр. Дживз.
   - А, Дживз. Привет.
   - Мне кажется, дверь заперта, сэр.
   - Поверь мне, Дживз, это тебе не кажется. Дверь заперта, и запер  её  сэр
Уаткин Бассет. Кстати, ключ он прихватил с собой.
   - Сэр?
   - Меня замели.
   - Вот как, сэр?
   - Что ты сказал?
   - Я сказал "Вот как, сэр?"
   - Неужели? Да, именно так. Сейчас объясню, что случилось.
   И я вкратце изложил суть дела. Слышимость сквозь дубовую  дверь,  как  вы
понимаете, была не из лучших, но я не сомневался, что  в  захватывающих  дух
местах Дживз уважительно цокает языком.
   - Несчастный случай, сэр.
   - Более чем несчастный. А у тебя какие новости, Дживз?
   - Я  попытался  найти  мистера  Споуда,  сэр,  но  безуспешно.  Он  вышел
погулять. Надеюсь, его отсутствие будет недолгим.
   - Ну, теперь Споуд нам ни к чему. События развивались  так  стремительно,
что мы больше не нуждаемся в его услугах. А что ещё новенького?
   - Я разговаривал с мисс Бинг, сэр.
   - Знаешь, я тоже не отказался бы сказать ей пару слов. Что там у неё?
   - Молодая леди находится в  крайне  подавленном  настроении,  сэр,  из-за
того, что сэр Уаткин запретил ей  выходить  замуж  за  преподобного  мистера
Пинкера.
   - Боже великий, Дживз! Это ещё почему?
   - Сэр Уаткин остался крайне недоволен той ролью,  которую  сыграл  мистер
Пинкер, невольно оказав помощь вору и способствовав его бегству.
   - Почему ты говоришь "его"?
   - Благоразумие прежде всего, сэр. У стен есть уши.
   - Понял. Ловко у тебя получилось, Дживз.
   - Благодарю вас, сэр.
   Я задумался над последними известиями.  Похоже,  сегодня  ночью  разбитых
сердец в Глостершире было хоть пруд пруди. Чудно, но в душе у меня защемило.
Несмотря на то, что в данную передрягу я попал  только  благодаря  Стефи,  я
хотел юной безумице только хорошего, и  переживал,  что  для  неё  наступили
тяжёлые времена.
   - Значит, старикашка загробил и любовь Стефи, и любовь Гусика? Что-то  он
сегодня разбушевался, Дживз.
   - Да, сэр.
   - И угомонить его невозможно, по крайней мере мне ничего путного в голову
не приходит. А тебе ничего путного в голову не приходит, Дживз?
   - Нет, сэр.
   - Возвращаясь к нашим баранам, надеюсь у тебя имеется какой-нибудь  план,
чтобы незамедлительно вытащить меня отсюда?
   - Мой план ещё не полностью созрел, сэр. Я обдумываю одну идею.
   - Обдумывай, Дживз, обдумывай. Не жалей мозгов.
   - В настоящий момент ещё ничего не ясно, сэр.
   - Должно быть, твоя идея требует тонкого расчёта?
   - Да, сэр.
   Я покачал головой. Глупо, конечно, потому что всё равно он меня не видел.
Тем не менее головой я покачал.
   - Опять ты за  старое,  Дживз.  Сейчас  не  время  быть  вычурным.  Нужно
действовать прямо и просто,  и  чем  скорее,  тем  лучше.  Послушай,  что  я
придумал. Ты не забыл, совсем недавно мы беседовали  о  констебле  Доббсоне,
который охранял все входы и выходы из  сарая,  куда  заперли  сэра  Родерика
Глоссопа? Помнишь, как папаша Стоукер собирался решить данную проблему?
   - Если  мне  не  изменяет  память,  сэр,  мистер  Стоукер  порекомендовал
применить по отношению к сержанту физическое насилие. "Врежьте ему по  башке
лопатой", - выражение, которое мистер Стоукер употребил в тот момент.
   - Всё верно, Дживз. Именно так он и сказал. И хотя мы отвергли его  идею,
я считаю, мыслил он  вполне  здраво.  Все  практичные  деятели  предпочитают
действовать быстро и без затей. Констебль  Оутс  стоит  на  часах  под  моим
окном. Связанные узлами простыни у меня имеются,  и  привязать  их  к  ножке
кровати или ещё куда-нибудь, раз плюнуть. Если  б  ты  одолжил  у  садовника
лопату и...
   - Боюсь, сэр...
   - Перестань, Дживз. Сейчас  не  время  для  nolle  prosequi.  Знаю,  тебе
спокойно не  живётся  без  сложностей,  но  должен  же  ты  понять,  никакие
сногсшибательные планы нам сейчас не помогут. Настал час, когда в ход должны
пойти лопаты. Подойдёшь к Оутсу, заведёшь с ним разговор, а лопату  спрячешь
за спиной и будешь ждать психологического момента...
   - Прошу прощения, сэр. Сюда кто-то идёт.
   - Обмозгуй, что я сказал. А кто там?
   - Сэр Уаткин Бассет и миссис Траверс, сэр. Мне  кажется,  они  собираются
вас навестить.
   - Так и знал, что в покое меня здесь не оставят. Ладно, бог с  ними.  Мы,
Вустеры, принимаем в любое время дня и ночи.
   Однако, когда примерно через полминуты дверь открылась, в  комнату  вошла
только тётя Делия. Ни слова не говоря, моя ближайшая и дражайшая  подошла  к
полюбившемуся ей креслу и тут же в него плюхнулась. Она была мрачнее тучи, и
у меня исчезла всякая надежда, что  мне  принесли  сообщение,  будто  папаша
Бассет одумался и в конце концов решил меня не арестовывать. И тем не менее,
разрази меня гром, именно это сообщение тётушка мне и принесла.
   -  Итак,  Берти,  -  произнесла  она,  намолчавшись  вдоволь,  -   можешь
готовиться к отъезду.
   - Что?
   - Он отменил своё решение.
   - Отменил?
   - Да. Тебе не предъявят обвинения.
   - Ты имеешь в виду, мне не придётся сидеть в кутузке?
   - Да.
   Мой дух возликовал до такой степени, что прошло некоторое  время,  прежде
чем я понял, моя плоть и кровь не обращает ни малейшего  внимания  на  танец
дикарей в моём исполнении.
   - Ты словно не рада.
   - Ну, что ты. Очень рада.
   - В таком случае ты тщательно это скрываешь, - холодно заметил я.  -  Мне
казалось, узнав о том, что племянника, можно сказать, вытащили из петли,  ты
будешь прыгать до потолка.
   Из её груди вырвался глубокий вздох.
   - Видишь ли, Берти, не всё так просто.  Дело  в  том,  что  старый  козёл
поставил мне условие.
   - Какое?
   - Он требует Анатоля.
   Хотите верьте, хотите нет, глаза у меня полезли на лоб.
   - Требует Анатоля?
   - Да. Такова цена твоей свободы. Он согласился  не  выдвигать  обвинения,
если я уступлю ему Анатоля. Шантажист поганый!
   Черты её лица страдальчески  исказились.  Совсем  недавно  она  до  небес
возносила достоинства шантажа и одобряла его на все сто, но  чтобы  получать
от шантажа истинное удовольствие,  надо,  если  вы  меня  понимаете,  крепко
держать его за хвост. Как только он поворачивается к вам мордой,  дело  ваше
дрянь, и вы начинаете мучаться совсем как тётя Делия.
   По правде говоря, я тоже чувствовал себя не в  своей  тарелке.  Время  от
времени, на протяжении всего повествования,  я  частенько  упоминал  о  том,
какие  чувства  бушуют   в   моей   груди   при   упоминании   об   Анатоле,
непревзойдённом, иначе не скажешь, артисте кухни, и, надеюсь, вы не  забыли,
как я был шокирован, когда тётя Делия сообщила мне о попытках  сэра  Уаткина
Бассета, гостившего в Бринкли-корте, переманить его к себе.
   Само собой, тем,  кто  не  пробовал  волшебных  жареных  и  тушёных  блюд
Анатоля, трудно понять тех, кто их пробовал. Могу лишь сказать, что  отведав
всего лишь раз любой из его шедевров, вы решите. жизнь  скучна  и  не  имеет
никакого смысла, если у вас нет возможности каждый день зарываться по уши  в
пищу, тающую во рту. Мысль о том, что тётя Делия готова  принести  в  жертву
это седьмое чудо света только для того, чтобы её племянник не увидел неба  в
клеточку, потрясла меня до глубины души. Можете мне поверить, я был  тронут,
дальше некуда.
   Точно не помню, но когда я  посмотрел  на  неё,  кажется,  на  глаза  мои
навернулись слёзы. Она напомнила мне Сиднея Картона.
   - Ради меня ты готова расстаться с Анатолем? - выдохнул я.
   - Естественно.
   - Естественно, прах побери, нет! Слышать об этом не хочу.
   - Не можешь же ты сесть в тюрьму.
   - Не только могу, но как пить дать сяду, если великий  маэстро  останется
на своём посту. Не вздумай уступить старикашке Бассету. Даже не мечтай.
   - Берти! Ты не шутишь?
   - Какие могут быть шутки? Подумаешь, тридцать суток. Мелочи жизни.  Да  я
отсижу их, стоя на голове. Бассету хочется меня  упечь?  Ну  и  пусть.  Зато
потом, - добавил я уже другим голосом, - когда мои мытарства закончатся, и я
стану свободным человеком, попроси Анатоля  развернуться.  После  месяца  на
хлебе и воде, или чем там ещё кормят, у меня наверняка разыграется  аппетит.
В тот вечер, когда меня отпустят, я желаю получить  обед,  о  котором  будут
складывать легенды.
   - Ты его получишь.
   - Детали можем обсудить прямо сейчас.
   - Ты прав. Сейчас самое время. Начнём с икры? Или мускусной дыни?
   - И того, и другого. А сразу после - ароматный суп.
   - Суп или бульон?
   - Бульон.
   - Ты не забыл о Veloute aux fleurs de courgette?
   - Само собой, нет. Но я предпочел бы Consomme aux Pommes d`Amour.
   - Возможно, ты прав.
   - Думаю, да. Я чувствую, так будет лучше.
   - Знаешь, составляй меню сам. Не стану тебе мешать.
   - Мудрое решение.
   Я взял бумагу, карандаш, и примерно через десять минут объявил результаты
своих трудов.
   - Значит так, - сказал я. -  Учти,  это  не  считая  дополнений,  если  в
тюремной камере меня осенит.
   И я прочитал:
   Le Diner
   Икра Frais
   Мускусная дыня
   Consomme aux Pommes d`Amour
   Sylphides a la creme d`Ecrevisses
   Mignonnette de polet petit-Duc
   Points d`asperges a la Mistinguette
   Supreme de foie gras au champagne
   Neige aux Perles des Alpes
   Timbale de ris de veau Toulousaine
   Salade d`endive et de celeri
   Пудинг с изюмом
   L`Etoeile au Berger
   Benedictins Blancs
   Bombe Nero
   Friandises
   Diablotins
   Фрукты
   - Вроде бы я ничего не упустил, тётя Делия?
   - Похоже, нет.
   - Тогда нам остаётся позвать негодяя и презреть его.  Бассет!  -  во  всё
горло заорал я.
   - Бассет! - во всё горло заорала тётя Делия.
   Звон в моих ушах не успел стихнуть, как старикашка  ворвался  в  комнату,
пыхтя от негодования.
   - С ума вы все посходили, что ли? Чего вы вопите?
   - Бассет, - сказал я, не откладывая дела в долгий ящик, - мы  решили  вас
презреть...
   Старикашка явно растерялся. Повернув голову, он  вопросительно  посмотрел
на тётю Делию. Очевидно, ему показалось, Бертрам говорит загадками.
   - Берти, - пояснила моя ближайшая  и  дражайшая,  -  имеет  в  виду  ваше
идиотское предложение позабыть о случившемся, если я  уступлю  вам  Анатоля.
Какая чушь! Ничего глупее в жизни не слышала! Мы с Берти хохотали  до  слез.
Правда, Берти?
   - Животики надорвали от смеха, - подтвердил я.
   Папаша Бассет был потрясён, дальше некуда.
   - Вы отказываетесь от моего предложения?
   - Естественно, мы отказываемся. Я должна была знать, что мой племянник не
погрузит в траур дом  любимой  тётушки  ради  того,  чтобы  избежать  мелких
неприятностей. Вустеры не такие. Правда, Берти?
   - Ещё бы!
   - О себе они думают в последнюю очередь.
   - В самую последнюю.
   - Мне не следовало оскорблять племянника, передавая ему ваше предложение.
Прости меня, Берти.
   - Ничего страшного, старушка.
   Она пожала мне руку.
   - Спокойной ночи, Берти, дорогой. До свидания, вернее  au  revoir.  Скоро
увидимся.
   - Само собой. Не пройдёт и года.
   - Кстати, ты не забыл о Nonats de la Mediterranie au Fenouil?
   - Конечно, забыл. И ещё о Selle d`Agneau aux laitues a la Grecque. Включи
их в список, ладно?
   Она вышла из комнаты, бросив на меня восхищённый и полный уважения взгляд
с порога, после чего наступило непродолжительное  молчание,  причём,  можете
мне поверить,  я  молчал  с  достоинством.  Затем  папаша  Бассет  заговорил
срывающимся, неприятным голосом:
   - Что ж, мистер Вустер, как  выяснилось,  вам  всё-таки  придётся  сполна
заплатить за вашу глупость.
   - Ясно.
   - Хочу сказать, я изменил своё решение относительно того, где  вы  будете
ночевать. Вам придётся отправиться в полицейский участок.
   - Жалкая месть, Бассет.
   - Ничуть. Не вижу  причин  лишать  констебля  Оутса  заслуженного  отдыха
только ради того, чтобы не причинить вам неудобств. Сейчас я за ним пошлю. -
Он открыл дверь. - Эй, ты!
   Никто и никогда не обращался так к Дживзу, но преданный малый и  виду  не
подал, что чем-то недоволен.
   - Сэр?
   - На лужайке перед домом стоит констебль Оутс. Приведи его сюда.
   - Слушаюсь, сэр. Мистер Споуд желает сказать вам несколько слов, сэр.
   - Что такое?
   - Мистер Споуд, сэр. Он направляется к вам по коридору.
   Недовольно нахмурившись, старикашка вернулся в комнату.
   - Лучше бы Родерику сейчас меня не беспокоить, - ворчливо пробормотал он.
- Не понимаю, зачем я ему понадобился?
   По правде говоря, я  не  удержался  от  смеха.  Слишком  уж  забавно  всё
получилось.
   - Он хочет сообщить вам - немного поздно, - что находился со мной  рядом,
когда ваш кувшинчик для сливок умыкнули, и тем самым восстановить моё доброе
имя.
   - Ах да, вы правы.  Но  со  своим  сообщением  он  действительно  немного
опоздал. Придётся ему обьяснить... Добрый вечер, Родерик.
   Туша Родерика Споуда заполнила собой дверной проём.
   - Входите, Родерик, входите. Но вам не стоило беспокоиться, мой  мальчик.
Мистер Вустер со всей очевидностью доказал, что не имеет никакого  отношения
к краже моего кувшинчика. Ведь вы за этим сюда  пришли?  Хотели  подтвердить
его невиновность?
   - Ну... э-э-э... не совсем, - сказал Родерик Споуд.
   Лицо у него было какое-то  странное.  Его  скулы  ходили  ходуном,  глаза
остекленело смотрели вдаль, и при всём при том он ухитрялся крутить то,  что
крутить было невозможно - свои микроскопические усы.
   - Ну... э-э-э... не совсем, - сказал Родерик Споуд. - Я  слышал,  в  доме
переполох из-за шлема, который я украл у констебля Оутса.
   Воцарилась  звенящая  тишина.  Папаша  Бассет  перестал  дышать.  Я  тоже
перестал дышать. Родерик Споуд продолжал крутить свои несуществующие усы.
   - Глупо, конечно, - вновь заговорил  он.  -  Теперь  я  это  понимаю.  Но
тогда... э-э-э... я поддался искушению, сам не знаю  почему.  Такое  ведь  с
каждым может случиться, как вы думаете? Помните, я говорил  вам,  что  украл
полицейский шлем, когда учился в Оксфорде?  Ну  вот,  сейчас  мне  никак  не
удалось удержаться от  соблазна.  Я  считал,  никто  ничего  не  узнает,  но
камердинер  Вустера  говорит,  вы  решили,  шлем  украл   Вустер,   поэтому,
естественно, я должен был к вам прийти и сказать  всю  правду.  А  теперь  я
пойду спать. Спокойной ночи, - заключил Родерик Споуд.
   Он бочком выбрался в  коридор,  и  звенящая  тишина,  которой,  вероятно,
понравилось царствовать, вновь заняла своё привычное место.
   Должно быть, на свете существовало много типов, которые выглядели глупее,
чем выглядел в данный момент сэр Уаткин Бассет, но, честно признаться, я  ни
одного такого типа не видел. Кончик носа у него стал ярко-красным, а  пенсне
съехало набок и перегородило физиономию под углом в сорок пять  градусов.  И
хотя с первой минуты нашего знакомства папаша Бассет придирался ко  мне  изо
всех сил, сейчас я в  какой-то  степени  чувствовал  жалость  к  несчастному
старичку.
   - Гррмп! - выдавил он из себя минут через пять, и после долгой  борьбы  с
голосовыми  связками,  которые,  видимо,  перекрутились  у  него  в   горле,
сдавленно произнёс. - Я должен принести вам свои извинения, мистер Вустер.
   - Ничего страшного, Бассет.
   - Прошу простить меня за всё, что произошло.
   - Не будем об этом. Моя  невиновность  доказана,  а  остальное  не  имеет
значения. Думаю, теперь я свободен, и смогу покинуть ваш дом?
   - О, конечно, конечно. Спокойной ночи, мистер Вустер.
   - Спокойной ночи, Бассет. Вряд ли стоит говорить, я надеюсь, эта  история
послужит вам хорошим уроком.
   Я холодно кивнул и, глядя на закрывавшуюся  за  папашей  Бассетом  дверь,
глубоко задумался. По правде говоря, я ничего не  понимал.  Добрый,  старый,
испытанный метод Оутса, повсюду рыскавшего в поисках причин,  тоже  меня  не
выручил, если не считать, мне  пришла  в  голову  мысль,  что  Споуду  вдруг
захотелось стать похожим на Сиднея Картона.
   А затем, внезапно, в моей черепушке словно молния вспыхнула.
   - Дживз!
   - Сэр?
   - Это твои штучки?
   - Сэр?
   - Прекрати говорить "Сэр?", словно тебе не понятно, о чём идёт речь.  Это
ты подбил Споуда сознаться насчёт шлема?
   Не могу сказать, что он улыбнулся, - Дживз никогда  не  улыбается,  -  но
мускул в уголке его рта слегка дрогнул.
   - Я осмелился,  сэр,  предложить  мистеру  Споуду  совершить  благородный
поступок и взять вину на себя. В ходе нашей беседы я объяснил ему,  что  тем
самым он спасёт вас от многих неприятностей, ничем при  этом  не  рискуя.  Я
указал мистеру Споуду, что сэр Уаткин, будучи обручён с его тётей,  вряд  ли
вынесет ему такой же суровый приговор, который он вынес вам. Нельзя посадить
джентльмена в тюрьму, если намереваешься вступить  в  законный  брак  с  его
тётей.
   - Глубокая мысль, Дживз. Но всё равно  странно.  Ты  имеешь  в  виду,  он
согласился без звука? Встал и пошёл?
   - Не совсем "без звука", сэр. Должен  признаться,  вначале  мистер  Споуд
отнёсся к моему предложению крайне неодобрительно. Я повлиял на его решение,
сообщив, что мне всё известно об...
   Я громко вскрикнул.
   - Эйлали!
   - Да, сэр.
   Честно признаться, меня охватило страстное желание выяснить,  что  тут  к
чему. Я решил во что бы то ни стало докопаться до сути дела.
   - Послушай, Дживз. Скажи, что  Споуд  сотворил  с  этой  Эйлали?  Убил  и
закопал?
   - Боюсь, сэр, я не имею права говорить на эту тему.
   - Да ну, Дживз. Брось.
   - Не имею права, сэр.
   Я сдался.
   - Ох, ладно.
   Я стал готовиться к  заслуженному  отдыху.  Скинул  свои  одеяния.  Надел
пижаму. Скользнул в кровать. Простынями в узлах,  как  вы  понимаете,  я  не
воспользовался,  решив  потерпеть  одну  ночь  и  промучиться  между   двумя
одеялами. Быстрая смена событий настроила меня на меланхолический лад. Я сел
в подушках, обхватил руками колени, и предался размышлениям.
   - Странная штука жизнь, Дживз, что?
   - Необычайно странная, сэр.
   - Никогда не знаешь, как  всё  повернётся.  Приведу  тебе  самый  простой
пример: разве могло мне прийти в голову полчаса назад, что я буду сидеть  на
кровати в пижаме и смотреть, как ты складываешь  в  чемодан  мои  вещи?  Сам
понимаешь, передо мной маячило совсем другое будущее.
   - Да, сэр.
   - Можно было подумать, меня сглазили.
   - Безусловно, сэр.
   - А сейчас мои неприятности исчезли, можно  сказать,  как  капли  росы  с
этих-как-они-там-называются. И всё благодаря тебе, Дживз.
   - Я счастлив, что смог услужить вам, сэр.
   - Ты превзошёл самого себя, Дживз. И  тем  не  менее,  в  бочке  мёда  не
обошлось без капли дёгтя.
   - Сэр?
   - Послушай, прекрати твердить "Сэр?", словно ты попугай. Я имею  в  виду,
Дживз, разбитые сердца так и остались разбитыми сердцами. Со мной-то  всё  в
порядке, двух мнений быть не может, но про Гусика этого не  скажешь,  и  про
Стефи тоже. Вот тебе и капля дёгтя.
   - Да, сэр.
   - Хотя, раз уж мы заговорили на эту тему, я  никогда  не  понимал,  каким
образом капля дёгтя может очутиться в бочке с мёдом. Не подскажешь,  кто  её
туда капает, Дживз?
   - Прошу прощенья за вольность, сэр...
   - Да, Дживз?
   - Я лишь хотел поинтересоваться, не собираетесь  ли  вы  подать  на  сэра
Уаткина в суд за незаконный арест и клевету перед свидетелями?
   - Честно признаться, над этим  я  как-то  не  задумывался.  Ты  считаешь,
старикашка нарушил какие-то законы?
   -  Несомненно,  сэр.  И  миссис  Траверс,  и  я  можем  дать   показания,
неопровержимо доказывающие вину сэра Уаткина. В  вашем  положении,  сэр,  вы
можете потребовать с сэра Уаткина возмещения  убытков  и  получить  довольно
большую сумму.
   - Знаешь, должно быть, ты прав. Теперь понятно, почему старикашка чуть не
помер от удушья, когда Споуд порадовал его последними известиями.
   - Да, сэр. Прекрасно разбираясь в  юриспруденции,  сэр  Уаткин  мгновенно
осознал, что ему грозят большие неприятности.
   - Я и представить себе не мог, что человеческий нос может  покраснеть  до
такой степени. А ты мог себе такое представить, Дживз?
   - Нет, сэр.
   - Ну, он и так вляпался по уши, и снова смешивать  его  с  грязью  как-то
неловко. У меня нет особого желания топтать старикашку каблуками, Дживз.
   - Я лишь подумал о том, сэр, что если б вы только  пригрозили  подать  на
него в суд, сэр Уаткин, дабы избежать скандала, с радостью согласился бы  на
брак мисс Медлин с мистером Финк-Ноттлем,  а  также  не  стал  бы  возражать
против союза мисс Стефани Бинг и преподобного мистера Пинкера.
   - Боже великий, Дживз! Снова шантаж?
   - Совершенно справедливо, сэр.
   - Начнём, не теряя ни минуты.
   Я соскочил с постели и подбежал к двери.
   - Бассет! - во всё горло заорал я.
   Поначалу никаких результатов я не добился. Видимо,  старикашка  юркнул  к
себе в норку и не желал ничего слышать и видеть. Но,  продолжая  вопить  всё
громче через равные промежутки времени, я добился своего: вдалеке послышался
топот, и папаша Бассет подбежал ко  мне  трусцой.  Сами  понимаете,  от  его
грозного вида, которым он устрашал нас с тётей Делией в  подобной  ситуации,
не осталось и следа. Сейчас старикашку запросто можно было спутать с побитой
собакой или проштрафившимся официантом, забывшим о своих клиентах.
   - Да, мистер Вустер?
   Я зашёл в комнату и снова нырнул под одеяло.
   - Вы хотите мне что-то сказать, мистер Вустер?
   - Я много чего хочу вам сказать, Бассет, но постараюсь быть кратким. Вы в
курсе, что тупое упрямство, с которым вы натравливали на меня полицейских  и
запирали в собственной комнате, даёт мне право подать на вас в суд за... как
там, Дживз?
   - Незаконный арест и клевету перед свидетелями, сэр.
   - Оно самое. Я могу вас разорить, оглянуться  не  успеете.  Что  скажете,
Бассет?
   Его передёрнуло, словно за шиворот ему заполз таракан.
   - А скажете вы вот что, - продолжал я. - Вы скажете, причём  не  сходя  с
места, что согласны на брак вашей дочери Медлин с Огастесом Финк-Ноттлем,  а
также на брак вашей племянницы Стефани с преподобным Г. П. Пинкером.
   В нём явно происходила борьба. Правда длилась она недолго и  закончилась,
как только он поймал мой взгляд.
   - Хорошо, мистер Вустер.
   -  И  ещё.  Вполне  вероятно,  международные  гангстеры,   укравшие   ваш
кувшинчик, продадут его дяде Тому. Их осведомителям наверняка известно, дядя
Том скупает серебряных коров и всё прочее. Так вот, вы даже не пикнете, если
впоследствии увидите этот кувшинчик в его коллекции.
   - Хорошо, мистер Вустер.
   - А теперь последнее. Вы должны мне пятёрку.
   - Простите?
   - Вы содрали с меня пятёрку на Бошер-стрит. Я хочу её получить до  своего
отьезда.
   - Завтра утром я выпишу чек.
   - Надеюсь, он будет лежать на моём подносе рядом с чашкой чая.  Спокойной
ночи, Бассет.
   - Спокойной ночи, мистер Вустер. Прошу прощенья, это не бренди?  Если  не
возражаете, я бы выпил рюмку.
   - Дживз, бокал сэру Уаткину Бассету.
   - Слушаюсь, сэр.
   Старикашка схватил  бокал,  с  благодарностью  его  осушил  и  вприпрыжку
выбежал из комнаты. Возможно, вполне безвредный старичок,  если  узнать  его
поближе.
   Дживз нарушил наступившее молчание.
   - Я закончил укладывать ваши вещи, сэр.
   - Замечательно. Мне давно пора видеть десятый сон. Открой окно, Дживз.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Что там на улице?
   - Погода резко испортилась, сэр. Идёт проливной дождь.
   Внезапно я услышал, как кто-то чихнул.
   - Это ещё что, Дживз? В саду люди?
   - Констебль Оутс, сэр.
   - Ты имеешь в виду, он не ушёл домой?
   - Нет, сэр. Мне  кажется,  занятый  совсем  другими  делами,  сэр  Уаткин
упустил из виду, что констеблю больше не обязательно стоять на своём посту.
   Я умиротворённо вздохнул. День заканчивался,  лучше  не  придумаешь.  При
мысли о том, что констебль Оутс бродит под дождём подобно  войскам  мидийцев
вместо того, чтобы лежать дома в уютной кровати, у меня стало тепло на душе.
   - Какой удачный сегодня день, Дживз. Как ты там сочинил про жаворонков?
   - Сэр?
   - И ещё про улиток.
   - Ах да, сэр. "Так каждый год и много лет весна приходит прытко, и поутру
лежит роса - травы прекрасной страж..."
   - Да, но куда подевались жаворонки, Дживз? Где улитки? Я точно  помню,  о
жаворонках и улитках ты мне рассказывал.
   - Я как раз собирался прочитать о  жаворонках  и  улитках,  сэр.  "Там  -
жаворонок на крыле, там - под листом улитка..."
   - Совсем другое дело. А в чём суть?
   - "И Господь Бог на небесах, и мир прекрасен наш".
   - В самую точку, Дживз. Даже у меня лучше не получилось  бы.  И  всё  же,
одна мысль меня  гложет,  Дживз.  Я  бы  предпочёл,  чтобы  ты  сообщил  мне
секретные факты насчёт Эйлали.
   - Боюсь, сэр...
   - Я никому не скажу. Ты ведь меня знаешь: я - могила.
   - Правила "Юниоров Ганимеда" чрезвычайно строги, сэр.
   - Помню. Но ты мог бы хоть немного пойти мне навстречу.
   - Прошу прощенья, сэр...
   Я принял великое решение.
   - Дживз, - сказал я, - выложи мне всё как на духу, и я отправлюсь в  твоё
дурацкое кругосветное путешествие.
   Он заколебался.
   - Строго конфиденциально, сэр...
   - Само собой.
   - Мистер Споуд - конструктор нижнего дамского белья, сэр.  Он  необычайно
талантлив и тайно работает в этом направлении  много  лет.  Мистер  Споуд  -
основатель и владелец широко известной фирмы на  Бонд-стрит,  известной  как
"Eulalie Soeurs".
   - Не может быть! Ты не шутишь?
   - Нет, сэр.
   - Великий боже, Дживз! Неудивительно, он до смерти боится, как бы об этом
не пронюхали.
   - Вот именно, сэр.
   Я задумался.
   - Что ж, я ни о чём не жалею, Дживз. Честно признаться,  я  бы  всю  ночь
проворочался, если б  ничего  не  узнал.  Может,  круиз  окажется  не  таким
мерзопакостным, как я предполагал.
   - Многие джентльмены находят его весьма привлекательным, сэр.
   - Правда?
   - Да, сэр. Новые лица.
   - Что верно, то верно. Об этом я как-то не  подумал.  Лица  действительно
будут новыми, что? Тысячи и тысячи лиц, и среди них ни одного лица Стефи.
   - Совершенно справедливо, сэр.
   - Ладно, завтра же отправляйся за билетами.
   - Билеты давно куплены, сэр. Спокойной ночи, сэр.
   Дверь закрылась. Я выключил свет. Некоторое время я лежал, слушая  мерный
топот ног констебля Оутса и размышляя  о  Гусике,  Медлин  Бассет,  Стефи  и
старине Свинке Пинкере, жизнь которых должна была сейчас пойти как по маслу.
Мне вспомнился  и  дядя  Том,  который,  заполучив  свою  корову,  наверняка
раскошелится и выпишет тёте Делии чек с несколькими нулями для  её  "Будуара
Миледи". Дживз как всегда смотрел в корень. Улитка была на крыле,  жаворонок
под листом, - вернее, наоборот, - и Господь Бог был на небесах,  и  наш  мир
был прекрасен.
   Мои глаза сами собой закрылись, мышцы расслабились, дыхание стало ровным,
и сон, который делает что-то, не помню что,  нахлынул  на  меня  целительной
приливной волной.



   Пелем Гренвилл Вудхауз.
   Полный порядок, Дживз!

   Pelham Grenville Wodehouse. Right ho, Jeeves!
   1934 Пер. М. И. Гилинского

   ГЛАВА 1
   - Дживз, - сказал я, - могу я поговорить с тобой откровенно?
   - Безусловно, сэр.
   - То, что я скажу, может тебя обидеть.
   - Никогда, сэр.
   - Ну, в таком случае...
   Нет, подождите. Потерпите минутку. Опять меня занесло.

   * * *
   Не знаю, приходилось ли вам испытывать это ощущение, но  лично  я  словно
лбом  упираюсь  в  каменную  стену  каждый  раз,   когда   хочу   рассказать
какую-нибудь историю. С чего начать - для меня проблема, хуже не придумаешь.
И, главное, тут нельзя дать промашку: один неверный шаг,  и  можно  запросто
остаться с носом. Я имею в виду, если вы  будете  ходить  вокруг  да  около,
рассуждать о том, о сём, и прочее, и прочее, создавая, как  говорят,  нужную
атмосферу, вашим клиентам станет так скучно,  что  вы  потеряете  их  в  два
счёта.
   Существует и другая опасность: с первых строк ошарашить читателя тем, что
близко и понятно  вам  одному;  в  этом  случае,  как  нетрудно  догадаться,
читатель просто не поймёт, о чём вы толкуете, и, недоумённо  пожав  плечами,
отложит книгу в сторону.
   Весьма запутанную историю Гусика Финк-Ноттля, Медлин Бассет, моей  кузины
Анжелы, моей тёти Делии, моего дяди Тома, Тяпы Глоссопа и повара  Анатоля  я
начал с диалога, который вы прочли выше, и тем самым, мне кажется,  допустил
вторую из двух промашек.
   Ничего не попишешь, видно, придётся мне вернуться немного назад. Так вот,
если тщательно во всём разобраться, одним словом,  прикинуть,  что  к  чему,
можно сказать, что истоки, - вроде бы слово "истоки" тут  подходит,  -  этой
истории находятся в Каннах. Если бы я не поехал в Канны, мне не пришлось  бы
познакомиться с Бассет, и я не купил бы белый клубный пиджак,  и  Анжела  не
повстречалась бы с акулой, и тётя Делия не уселась бы играть в баккара.
   Да, вне всяких сомнений, Канны были point d`appui.
   Ну вот, теперь я во всем  разобрался.  Полный  порядок.  Сейчас  попробую
изложить факты по порядку.
   Итак, я умотал в Канны (позволив Дживзу остаться в Лондоне,  так  как  он
дал мне понять, что не хочет пропустить скачки в  Аскоте)  где-то  в  первых
числах июня. Вместе со мной отправились отдыхать моя тётя Делия  и  её  дочь
Анжела. Тяпа Глоссоп, жених Анжелы, должен был к нам  присоединиться,  но  в
последнюю минуту какие-то неотложные дела помешали ему покинуть Лондон. Дядя
Том, муж тёти Делии, заявил, что юг Франции для него - хуже  каторги  и  что
его туда не заманишь ни за какие деньги.
   Будем считать, расклад вам понятен: тётя Делия, моя кузина Анжела и я сам
- Канны, начало июня.
   Доступно я объяснил, что?
   В Каннах мы отдыхали около двух месяцев, и, если  не  считать,  что  тётю
Делию раздели до нитки в баккара, а Анжелу во время катания на водных  лыжах
чуть не проглотила акула, мы очень приятно провели время.
   Двадцать пятого июля, бронзовый от загара и полный сил, я  распрощался  с
курортом и в сопровождении тёти Делии  и  её  единственного  отпрыска  отбыл
обратно в Лондон. Двадцать шестого июля, в семь часов вечера,  мы  вышли  из
поезда на вокзале  "Виктория".  А  в  семь  двадцать,  или  около  того,  мы
распрощались, наговорив друг  другу  кучу  любезностей.  Мои,  так  сказать,
дорогие  и  близкие  отправились  в  Бринкли-корт,  поместье  тёти  Делии  в
Вустершире, куда через день-другой должен был прибыть Тяпа, а  я  отправился
домой, чтобы принять ванну, попарить, так сказать, косточки, а затем пойти в
"Трутень" и пообедать.
   Всласть наплескавшись в ванне, я вытирал свой торс полотенцем,  болтая  с
Дживзом  о  том,  о  сём  (мало  ли  что  могло  случиться  за  время  моего
отсутствия), когда он неожиданно упомянул в разговоре  имя  Огастеса  (Гасси
или попросту Гусика) Финк-Ноттля.
   Насколько я помню, у нас состоялся следующий диалог.
   Я: Ну, Дживз, вот я и дома, что?
   Дживз: Да, сэр.
   Я: Я имею в виду, я вернулся.
   Дживз: Совершенно верно, сэр.
   Я: Такое ощущение, что тыщу лет не был в Лондоне.
   Дживз: Да, сэр.
   Я: Скачки в Аскоте тебя не разочаровали?
   Дживз: Никак нет, сэр.
   Я: Что-нибудь выиграл?
   Дживз: Весьма удовлетворительную сумму, сэр. Благодарю вас за внимание.
   Я: Поздравляю. Ну, Дживз, что новенького? Выкладывай. Кто-нибудь  заходил
за время моего отсутствия?
   Дживз: Мистер Финк-Ноттль заходил чуть ли не каждый день, сэр.
   Я вздрогнул. По правде говоря,  я  не  совру,  если  скажу,  что  у  меня
отвалилась нижняя челюсть.
   - Мистер Финк-Ноттль?
   - Да, сэр.
   - Ты имеешь в виду мистера Финк-Ноттля?
   - Да, сэр.
   - Но разве мистер Финк-Ноттль в Лондоне?
   - Да, сэр.
   - Разрази меня гром!
   Сейчас объясню, почему я удивился, дальше некуда.  Честно  признаться,  я
просто не поверил собственным ушам. Понимаете, путешествуя по жизни, изредка
встречаешь таких чудаков, как Финк-Ноттль, которые терпеть не могут Лондона.
Он жил, постепенно обрастая мхом, в своём поместье где-то в Линкольншире, не
появляясь даже на ежегодных соревнованиях между Итоном и Хэрроу. А  когда  я
однажды спросил его, не хандрит ли он время от времени  в  своей  глуши,  он
ответил, что нет, так как у него в саду  есть  пруд  и  он  изучает  повадки
тритонов.
   Я никак не мог взять в толк, с чего это вдруг Гусика принесло в Лондон. Я
мог бы поспорить с кем угодно, что пока все тритоны не передохнут, ничто  не
заставит бедолагу уехать из его захолустья.
   - Ты уверен?
   - Да, сэр.
   - Ты ничего не напутал? Речь идёт о мистере Финк-Ноттле?
   - Да, сэр,
   - Поразительно! Если мне не изменяет  память,  последний  раз  он  был  в
Лондоне пять лет назад. Гусик даже не скрывает, что от города его мутит.  До
сих пор он безвылазно жил в своей  деревне,  предпочитая  общество  тритонов
любому другому.
   - Сэр?
   - Тритонов, Дживз. У мистера Финк-Ноттля  тритономания.  Ты  знаешь,  кто
такие тритоны? Такие маленькие зверюшки, похожие на ящериц, которые  шмыгают
взад-вперёд и живут в прудах.
   - О, конечно, сэр. Водные представители семейства саламандр, род Molge.
   - Вот-вот. Гусик, можно сказать, всегда был их рабом. Он не расставался с
ними даже в школе.
   - Насколько мне известно,  сэр,  многие  молодые  джентльмены  увлекаются
тритонами.
   - Они стояли у него на столе в стеклянной посудине, похожей на  аквариум,
и, насколько я помню, он проводил с ними всё свободное время. Уже тогда было
ясно, что добром это не кончится, но ты ведь знаешь мальчишек. У нас хватало
своих дел, и на придурь Гусика никто не обращал особого внимания.  Возможно,
мы изредка подшучивали над ним, но не более того.  Сам  понимаешь,  чем  это
закончилось. Болезнь прогрессировала.
   - Вот как, сэр?
   - Можешь не сомневаться, Дживз, Его страсть разгоралась день ото дня, и в
конце концов тритоны полностью его полонили. Он удалился в захолустье и  всю
свою жизнь посвятил этим безмозглым тварям. Должно быть,  он  говорил  себе,
что ему ничего не стоит бросить тритонов в любую секунду, а  потом  понял  -
слишком поздно, - что этот номер у него не пройдёт.
   - Так часто бывает, сэр.
   - К несчастью, ты прав, Дживз. По крайней мере в течение  последних  пяти
лет он жил в своём имении в Линкольншире как самый настоящий  отшельник,  не
желал никого видеть и через день  менял  воду  в  своих  аквариумах.  Именно
поэтому я был поражён, когда ты неожиданно сообщил мне, что Гусик  объявился
в Лондоне. Я скорее склонен думать, что произошла ошибка и  ко  мне  заходил
какой-нибудь другой Финк-Ноттль. Парень, с которым я учился в  школе,  носит
очки в роговой оправе, а лицо у него рыбье. Совпадает?
   - Джентльмен, о котором идёт речь, сэр, носит очки в роговой оправе.
   - И он сильно смахивает на треску?
   - Возможно, в некотором роде вы правы, сэр.
   - В таком случае это Гусик, и никто другой.  Но  каким  ветром  его  сюда
занесло?
   - Если позволите, я могу ответить на ваш вопрос, сэр. Мистер  Финк-Ноттль
доверительно сообщил мне, что приехал в Метрополию из-за молодой леди.
   - Молодой леди?
   - Да, сэр.
   - Ты хочешь сказать, он влюблён?
   - Да, сэр.
   - Боже великий! Боже всемогущий! Боже милостивый!
   Я не верил собственным ушам. Шутки шутками,  знаете  ли,  но  всему  есть
предел.
   Затем мои мысли перекинулись на другой, так сказать, аспект этого чудного
дела. Даже если Гусик  вопреки  всем  законам  природы  влюбился,  за  каким
ладаном я ему понадобился? Несомненно, когда мужчина влюбляется, ему нужно с
кем-нибудь поделиться, но я никак не мог взять в толк, почему для этой  цели
он выбрал именно меня.
   По правде говоря, мы никогда не были закадычными  друзьями.  Само  собой,
одно время нам приходилось  встречаться  чуть  ли  не  каждый  день,  но  за
последние два года он даже не прислал мне ни одной открытки.
   Я объяснил всё это Дживзу.
   - Странно, что он решил посвятить  меня  в  свои  дела.  Впрочем,  всякое
бывает. Должно быть, бедолага ужасно огорчился, узнав, что я в отлучке.
   - Нет, сэр, мистер Финк-Ноттль не  выразил  сожаления  по  поводу  вашего
отсутствия.
   - Опомнись, Дживз. Ты только что сказал, что он заходил ко мне чуть ли не
каждый день.
   - Мистер Финк-Ноттль заходил для того, чтобы побеседовать со мной, сэр.
   - С тобой? Я не знал, что вы знакомы.
   - Я не имел чести знать мистера Финк-Ноттля до тех пор, пока он не пришёл
сюда, сэр. Как выяснилось, мистер Сипперли,  с  которым  мистер  Финк-Ноттль
учился в Университете, порекомендовал ему обратиться ко мне за советом.
   Тайное стало явным. Наконец-то я разобрался, что к чему. Осмелюсь думать,
вам  известно,  что  среди  cognoscenti  репутация  Дживза,  как  советчика,
считалась безупречной, и, если один из моих друзей попадал в  переделку,  он
тут же посвящал Дживза во все  свои  неприятности,  доверяя  ему  целиком  и
полностью. А когда Дживз выручал А из беды, А тут же посылал  к  нему  Б.  И
стоило Дживзу помочь Б, тот мгновенно рекомендовал его В. И так далее,  если
вы меня понимаете, и тому подобное.
   Должно быть, все известные ныне консультанты начинали так же, как  Дживз.
Старина Сиппи, насколько я знал, всё ещё  восхищался  находчивостью  Дживза,
который помог ему обручиться с мисс Мун, поэтому было неудивительно, что  он
посоветовал Гусику обратиться к  толковому  малому  за  помощью.  В  порядке
вещей, можно сказать.
   - Значит, ты взялся за это дело, что?
   - Да, сэр.
   - Ну вот, теперь мне всё ясно. Теперь я разобрался, что к чему. А  в  чём
проблема, Дживз?
   - Как ни странно, сэр, с мистером Финк-Ноттлем происходит  то  же  самое,
что происходило с мистером Сипперли до того, как мне посчастливилось оказать
ему помощь. Вы, несомненно, помните, сэр, в каком затруднительном  положении
находился мистер Сипперли. Будучи глубоко привязан к мисс Мун, он страдал от
неуверенности в себе и поэтому никак не мог с ней объясниться.
   Я кивнул.
   - Конечно, помню. Ещё бы мне не помнить дело Сипперли. У бедолаги язык не
поворачивался признаться девушке  в  своей  любви.  Слова  из  себя  не  мог
выдавить. Ты тогда вроде бы сказал, что он чего-то себе позволил...  или  не
позволил? Там ещё говорилось о котах, если мне не изменяет память.
   - Позволил он "сейчас решусь я" прислуживать "не смею я".
   - Вот-вот. А как насчёт котов?
   - Вокруг и около бродил, как бедный кот из древней поговорки.
   - Блеск. Как тебе  удаётся  так  складно  придумывать,  ума  не  приложу.
Значит, дело Гусика дрянь, что?
   - Да, сэр. Встречаясь со своей избранницей, он  каждый  раз  намеревается
сделать ей предложение, но никак не может на это отважиться.
   - А если он хочет, чтобы она стала его законной женой, ему  следует  хотя
бы вскользь упомянуть об этом в разговоре. Так это или нет, Дживз?
   - Совершенно справедливо, сэр.
   Я задумался.
   - По правде говоря, Дживз, произошло неизбежное. Никогда бы  не  подумал,
что Гусик станет жертвой всепожирающей  лю.,  но  уж  если  так  получилось,
ничего удивительного, что он спасовал.
   - Да, сэр.
   - Один его образ жизни чего стоит.
   - Да, сэр.
   - Должно быть, он много лет вообще не видел девушек и просто разучился  с
ними разговаривать. Это урок всем нам, Дживз. Если мы будем торчать в  своих
поместьях, глазея на тритонов, нам никогда не  стать  настоящими  мужчинами,
способными подчинить себе слабый пол. В этой жизни приходится выбирать между
девушками и тритонами. Либо те, либо  другие.  Заниматься  ими  одновременно
невозможно.
   - Да, сэр.
   Я вновь задумался. Как я уже  говорил,  наши  с  Гусиком  пути  несколько
разошлись, но тем не менее  я  от  всей  души  сочувствовал  бедолаге,  как,
впрочем, я сочувствую всем своим приятелям, которым судьба время от  времени
подкладывает свинью. А Гусик сейчас явно попал в переплёт.
   Я попытался вспомнить, когда мы с ним виделись в последний раз. По-моему,
это было года два назад.  Я  путешествовал  по  Англии  на  своей  машине  и
заглянул в его поместье, а он вконец испортил мне аппетит, явившись к  столу
с двумя маленькими зелёными тварями в руках. Он сюсюкал с ними, не  умолкая,
как молодая мать с первенцем, пока одна из них не удрала от него,  зарывшись
в салат.
   Эта картина, стоявшая сейчас перед моими глазами, лишний раз убедила меня
в том, что придурок был не способен покорять и властвовать,  в  особенности,
если ему попалась одна  из  современных  строптивых  девиц,  -  а  это  было
наиболее вероятно, - которые обожают  иронически  кривить  губы,  измазанные
губной помадой до мочек ушей.
   - Послушай, Дживз, - спросил я, заранее приготовившись к худшему, - а что
представляет из себя эта девушка?
   - Я не знаком с  молодой  леди,  сэр.  Мистер  Финк-Ноттль  очень  высоко
оценивает её достоинства.
   - Он её боготворит, что?
   - Да, сэр.
   - Он, случайно, не называл её имени? Возможно, я её знаю.
   - Это мисс Бассет, сэр. Мисс Медлин Бассет.
   - Что?!
   - Да, сэр.
   Я был потрясён, дальше некуда.
   - Прах меня побери, Дживз! Подумать только! Как тесен наш мир!
   - Вы знакомы с молодой леди, сэр?
   - Прекрасно её знаю. По правде говоря, у меня полегчало на  душе,  Дживз.
Теперь, можно сказать, дело Гусика в шляпе.
   - Вот как, сэр?
   - Вот именно, Дживз. Должен признаться, пока я не получил от  тебя  столь
ценной информации, я сильно сомневался, что бедняга сможет убедить  одну  из
особей женского пола пойти с ним под венец. Согласись, Гусика вряд ли  можно
назвать любимцем толпы.
   - В ваших словах скрыт глубокий смысл, сэр.
   - Клеопатре он не понравился бы.
   - Весьма вероятно, сэр.
   - Кинозвёзды не стали бы устилать его путь цветами.
   - Нет, сэр.
   - Но когда ты сообщил,  что  его  кумир  -  Медлин  Бассет,  тёмную  ночь
прорезал луч надежды, Дживз. Такого парня, как Гусик, Медлин Бассет отхватит
с руками и ногами.
   А теперь я должен объяснить вам, в  чём  тут  дело.  Вышеупомянутая  мною
Бассет отдыхала в Каннах одновременно с  нами,  а  так  как  они  с  Анжелой
подружились в мгновение ока (девушкам это - раз плюнуть), я  виделся  с  ней
достаточно часто. По правде говоря, когда у меня портилось  настроение,  мне
даже казалось, что я шагу не могу  ступить,  чтобы  не  споткнуться  об  эту
особу.  Но  мучительнее  всего  я  переживал  тот  факт,  что  чем  чаще  мы
встречались, тем меньше я понимал, о чём с ней разговаривать.  Сами  знаете,
как это бывает с некоторыми девушками. В их компании чувствуешь, словно тебя
выпотрошили. Я имею в виду, есть в  них  что-то  такое,  от  чего  голосовые
связки отказываются повиноваться, а мозги превращаются в  кисель.  Именно  в
таком состоянии я и пребывал, общаясь  с  этой  Бассет,  и,  хотите  верьте,
хотите нет, в её присутствии Бертрам Вустер теребил галстук,  переминался  с
ноги на ногу и вообще вёл себя как самый настоящий осёл. Поэтому  когда  она
умотала из Канн - недели за две до нашего отъезда, - у Бертрама словно  гора
с плеч свалилась.
   И ещё учтите, что вовсе не её неописуемая красота лишала меня дара  речи,
хотя Медлин была вполне привлекательной томной блондинкой,  созерцающей  мир
глазами-блюдцами с поволокой. А вот склад её ума, образ  мыслей  был  таков,
что  в  её  присутствии  я  невольно  превращался  из   светского   льва   в
бессловесного идиота. Я ни о ком не хочу сказать ничего плохого, поэтому  не
стану обвинять девицу в  том,  что  она  писала  стихи,  хотя,  судя  по  её
разговорам, так оно и было. Посудите сами, что можно ответить, когда вас  ни
с того ни с сего спрашивают, не думаете ли вы, что звёзды - это гирлянда  из
маргариток, сотворённая Всевышним?
   Короче говоря, наши души явно не предназначались одна для другой, что  же
касается Гусика... Я имею в виду, меня всякие там охи  да  вздохи  угнетают,
хуже не придумаешь, а для него эта слащавая дребедень наверняка звучала  как
райская музыка; ведь Гусик всегда был слюнявым мечтателем  (недаром  он  жил
затворником и посвятил свою жизнь тритонам), и я не сомневался,  что  они  с
Бассет будут смотреться вместе ничуть не хуже, чем яичница с беконом.
   - Она просто создана для него, - сказал я.
   - Рад слышать это, сэр.
   - А он создан для неё. Их надо поженить во что бы то ни стало.  Напрягись
как никогда, Дживз.
   - Слушаюсь, сэр,  -  ответил  старательный  малый.  -  Я  незамедлительно
выполню ваше распоряжение.
   До сих пор - я думаю, тут вы не станете со мной спорить, - и  нашем  доме
царили мир и согласие. Дружеский, так сказать, обмен мнениями  господина  со
слугой и всё такое прочее. Но в эту минуту, как  ни  прискорбно,  обстановка
резко изменилась. Тучи сгустились над нашими головами,  и  я  оглянуться  не
успел, как в накалившейся атмосфере прозвучали первые раскаты грома. В  доме
Вустеров такое уже бывало.
   Впервые  я  понял,  что  в  воздухе  запахло   жареным,   когда   услышал
мучительное, неодобрительное покашливание, прозвучавшее в районе ковра. Тут,
должно быть, мне необходимо объяснить, что, пока мы непринуждённо болтали, я
(приняв ванну и насухо вытерев торс) неторопливо облачался в  носки,  нижнее
бельё, ботинки и дошёл до жилета и галстука, а Дживз в это время  находился,
образно говоря, на первом  этаже,  распаковывая  мой  чемодан  с  предметами
первой необходимости.
   Сейчас он поднялся  на  ноги,  держа  в  руках  один  из  этих  предметов
ослепительно-белого цвета, и я тут же понял, что наступил очередной  кризис,
очередное столкновение двух сильных личностей, и что Бертраму,  если  он  не
хочет быть размазанным по стенке,  как  таракан,  придётся  вспомнить  своих
воинственных предков и отстоять свои права.
   Не знаю, были ли вы в Каннах тем летом. Если были, то наверняка  помните,
что любой нормальный парень, желавший стать  душой  общества,  появлялся  на
кутежах в казино во фрачных брюках, к северу  от  которых  красовался  белый
клубный пиджак с бронзовыми пуговицами. И с тех самых  пор,  как  я  сел  на
Голубой Экспресс в Каннах,  я  частенько  задумывался  над  тем,  как  Дживз
отнесётся к моему приобретению.
   Видите  ли,  дело  в  том,  что  Дживз  -  самый  настоящий   реакционер.
Старомоден, дальше некуда.  Совсем  недавно,  например,  он  мне  все  нервы
измотал из-за шёлковых рубашек. И хотя клубные пиджаки были последним визгом
моды - tout ce qu`il y a de chic - в Cote d`Azur,  я  ничуть  не  сомневался
(даже в минуту покупки, которую  я  поторопился  совершить  в  казино  "Палм
Бич"),  что  по  возвращении  в  Англию   меня   ждут   определённого   рода
неприятности.
   Я решил проявить твёрдость характера.
   - Да, Дживз? - спросил я.
   Тон мой был абсолютно спокоен, но если б кто наблюдал за мной со стороны,
то наверняка заметил бы появившийся в моих глазах стальной блеск.  Я  больше
чем кто бы то ни было ценю в Дживзе ум, но упрямый малый всё  время  норовит
повелевать рукой, которая его кормит, и я считал, что  этому  пора  положить
конец. Шикарный клубный пиджак был  дорог  моему  сердцу,  и  я  намеревался
сражаться за него, не жалея сил, как некогда сражался  герцог  де  Вустер  в
битве при Агинкуре.
   - Да, Дживз? - спросил я. - Ты, кажется, хочешь что-то сказать?
   - Боюсь, сэр, вы по  ошибке  захватили  в  Каннах  одежду,  принадлежащую
другому джентльмену.
   Я добавил в глаза стального блеску.
   - Нет, Дживз, - всё тем же спокойным тоном ответил я. -  Пиджак,  который
ты держишь в руках, принадлежит мне. Я купил его в магазине при казино.
   - И вы его носили, сэр?
   - Каждый вечер.
   - Но ведь вы не собираетесь носить его в Англии, сэр?
   Я понял, что наступил решительный момент.
   - Да, Дживз.
   - Но, сэр...
   - Что такое, Дживз?
   - Это неподходящая для вас одежда, сэр.
   - Я с тобой в корне  не  согласен,  Дживз.  Уверен,  пиджак  будет  иметь
грандиозный успех. Я собираюсь поразить  всех,  надев  его  завтра  на  день
рождения Гориллы Твистлтона. Можешь не сомневаться, ребята будут  стонать  и
плакать от восторга. И хватит  об  этом,  Дживз.  Я  не  собираюсь  с  тобой
спорить. Каких бы гадостей ты не навыдумывал про этот пиджак, я его  надену,
и точка.
   - Слушаюсь, сэр.
   Он вновь начал распаковывать чемодан. Я поменял тему разговора. Я одержал
победу, а мы, Вустеры, никогда не бередим раны поверженных врагов.  Завершив
туалет, я весело распрощался с честным малым, а так как  настроение  у  меня
было прекрасное и мне хотелось одарить весь мир, я отпустил его  (благо  всё
равно обедал в клубе) на весь  вечер,  предложив  сходить  в  кино  или  ещё
куда-нибудь. Короче, протянул ему оливковую ветвь, если вы меня понимаете.
   Он не обрадовался.
   - Благодарю вас, сэр, я останусь дома.
   Я посмотрел на него прищурившись.
   - Это ты мне назло, Дживз?
   - Что вы, сэр. К сожалению, я не могу  никуда  уйти.  Мистер  Финк-Ноттль
известил меня, что непременно зайдёт сегодня вечером.
   - О, так ты ждёшь Гусика? Передай ему от меня привет.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Подай ему виски с содовой, ну и всё прочее.
   - Слушаюсь, сэр.
   И я отправился в "Трутень".
   В "Трутне" я первым делом наткнулся на Гориллу Твистлтона, и  он  взахлёб
принялся рассказывать мне о грандиозной пирушке, которую собирался  закатить
на свой день рождения; и хотя я знал об этом событии от своих  осведомителей
(присылавших мне письма  в  Канны),  мне  пришлось  выслушивать  придурка  в
течение нескольких часов, так что домой я вернулся около одиннадцати.
   Не успел я открыть входную дверь, как услышал чьи-то голоса,  а  войдя  в
гостиную,  увидел  Дживза,  беседующего  с  чёртом,  который  при  ближайшем
рассмотрении оказался Гусиком Финк-Ноттлем в костюме Мефистофеля.

   ГЛАВА 2
   - Привет, Гусик, - сказал я.
   Само собой, по моему внешнему виду никто ничего  бы  не  заподозрил,  но,
можете мне поверить, я  был  слегка  ошарашен.  Такое  зрелище  кого  угодно
ошарашит, не сомневайтесь в этом ни на минуту. Я имею в виду, Гусик  всегда,
сколько я его помнил, был застенчивым до неприличия малым, который заикался,
краснел и начинал трястись  как  осиновый  лист,  когда  его  приглашали  на
воскресный завтрак в дом священника. А сейчас,  если,  конечно,  у  меня  не
начались галлюцинации, он вырядился для бала-маскарада:  испытание,  которое
многим мужественным мужчинам было бы не под силу.
   И  ещё,  заметьте,  он  не  оделся   Пьеро,   как   поступил   бы   любой
добропорядочный англичанин, а нацепил костюм Мефистофеля, который, как  всем
известно,  помимо  всего  прочего  состоит  из  алых  трико  в   обтяжку   и
омерзительной козлиной бороды.
   Согласитесь, зрелище не из самых приятных.  Однако  надо  уметь  скрывать
свои чувства, поэтому я не высказал вульгарного удивления, а поприветствовал
Гусика как ни в чём не бывало.
   Мох на его лице пришёл в движение,  и  он  улыбнулся  -  довольно  жалкой
улыбкой, как мне показалось.
   - А, это ты, Берти. Привет.
   - Тыщу лет, тыщу зим. Пропустишь рюмочку?
   - Нет, спасибо, я спешу. Забежал на минутку узнать мнение Дживза  о  том,
как я выгляжу. А ты что скажешь, Берти? Как я выгляжу?
   Ответить  на  этот   вопрос   можно   было   одним-единственным   словом:
мерзопакостно. Но мы, Вустеры, все без исключения славимся своим тактом и  к
тому же умеем  играть  роль  гостеприимных  хозяев.  Мы  не  говорим  старым
друзьям, с которыми ели хлеб-соль, что на них тошно смотреть.
   - Я слышал, ты в Лондоне, - небрежно заметил я.
   - Да, конечно.
   - Впервые за много лет, что?
   - Да, конечно.
   - Собираешься приятно провести вечер?
   Его передёрнуло. По правде говоря, вид у него был измученный.
   - Приятно!
   - Разве тебе не хочется повеселиться?
   - Должно быть, там  будет  весело,  -  сказал  он  каким-то  безжизненным
голосом.  -  И  вообще,  мне  пора.  Начало  в  одиннадцать.  Я  велел  кэбу
подождать... Дживз, если тебе не трудно, сходи, проверь, ждёт меня  кэб  или
нет?
   - Слушаюсь, сэр.
   Когда дверь за Дживзом закрылась, наступило молчание. Я бы  даже  сказал,
напряжённое молчание. Я смешал себе коктейль, а Гусик  мрачно  уставился  на
своё изображение в зеркале, наверняка  испытывая  при  этом  душевные  муки.
Бедолага явно был не в своей тарелке, и я решил, что  ему  резко  полегчает,
если  он  сможет  излить  свою  душу  человеку  многоопытному,  который  его
подбодрит. За свою жизнь я не раз убеждался, что парням, одуревшим от любви,
больше всего на свете хочется поплакаться в жилетку.
   - Ну, старина, выкладывай, - сказал я. - Только  учти,  я  всё  про  тебя
знаю.
   - А?
   - Я имею в виду,  Дживз  объяснил  мне,  что  тебя  беспокоит.  Ерундовая
проблема. Яйца выеденного не стоит.
   Он не бросился мне на  грудь  и  не  стал  изливать  свою  душу.  Трудно,
конечно,  судить  о  человеке,  который  зарыл  свою  физиономию  в   бороду
Мефистофеля, но мне показалось, он слегка покраснел.
   - Я предпочёл бы, чтобы Дживз не болтал о моих делах  направо  и  налево.
Естественно, я полагал, что беседую с ним строго конфиденциально.
   Я не мог позволить ему разговаривать подобным тоном.
   - Выложить всё начистоту своему молодому господину не называется "болтать
направо и налево", - с упрёком сказал я. - И давай не будем об этом. Повторю
ещё раз: я всё про тебя знаю. И позволь сообщить тебе (желая его подбодрить,
я подавил в себе желание высказать личное  мнение  о  девице,  которая  была
банным листом, чумой  и  недоумком  в  одном  лице),  что  Медлин  Бассет  -
очаровательная девушка. Высший класс. Просто создана для тебя.
   - Но разве ты её знаешь?
   - Конечно, знаю. А вот как ты  умудрился  с  ней  познакомиться,  ума  не
приложу. Где вы повстречались?
   - Две недели назад она гостила у каких-то своих знакомых в  Линкольншире.
Их поместье рядом с моим.
   - Всё равно непонятно. Мне казалось, ты не общаешься со своими соседями.
   - Естественно, нет. Мы встретились, когда она выгуливала своего пса.  Пёс
занозил лапу, а когда она попыталась вытащить занозу, он  чуть  было  её  не
цапнул. Само собой, я пришёл ей на помощь.
   - Ты вытащил занозу?
   - Да.
   - И влюбился с первого взгляда?
   - Да.
   - Прах меня побери! Раз тебе так подфартило с псом, почему  ты  сразу  не
взял быка за рога и не объяснился?
   - У меня не хватило духу.
   - А что было потом?
   - Мы немного поболтали.
   - О чём?
   - Э-э-э, о птичках.
   - О птичках? Каких птичках?
   - Которые порхали вокруг и около. И о природе, ну  и  о  всякой  всячине.
Потом она сказала, что скоро уезжает, но будет  рада  меня  видеть,  если  я
когда-нибудь появлюсь в Лондоне.
   - И даже после этого ты её не обнял или, на худой конец, не сжал страстно
руку?
   - Конечно, нет.
   Сами понимаете, говорить больше было не о чем. Если парень дрейфит, когда
дело его практически в шляпе, а судьба  подносит  ему  шанс  на  блюдечке  с
голубой каёмочкой, помочь ему невозможно. Однако я напомнил себе, что с этим
увальнем мы вместе учились в школе, а помогать  старым  школьным  друзьям  -
святая обязанность.
   - Ничего страшного, -  сказал  я.  -  Пораскинем  мозгами  и  обязательно
что-нибудь придумаем. По  крайней  мере  могу  тебя  утешить:  я  целиком  и
полностью к твоим услугам. Берти Вустер стоит за тебя горой,  Гусик.  Можешь
на меня положиться.
   - Спасибо, старина. На тебя и, конечно, на Дживза, а это самое главное.
   Не стану от вас скрывать, я поморщился. Вряд ли он хотел меня  подколоть,
но должен признаться, его бестактность  задела  меня  за  живое.  По  правде
говоря, меня подкалывают, кому не лень. Я имею  в  виду,  дают  понять,  что
Бертрам Вустер не бог весть кто, таракан какой-то, а Дживз - единственный  и
неповторимый.
   Такое отношение друзей и близких выбивает меня из колеи, дальше некуда, а
сегодня я выбился из колеи как никогда, потому что был сыт Дживзом по горло.
Из за клубного  пиджака,  как  вы  сами  понимаете.  Само  собой,  я  прижал
строптивого малого к ногтю, и он спасовал перед моей непоколебимой волей, но
тем не менее меня до сих пор бесило, что у него хватило  нахальства  завести
разговор на эту тему. Видно, пришла пора управлять Дживзом железной рукой.
   - И чем он тебе помог, позволь узнать? - сквозь стиснутые зубы спросил я.
   - Дживз обдумал всё до последней мелочи.
   - Вот как?
   - Это по его совету я иду на бал-маскарад.
   - Зачем?
   - Медлин  тоже  там  будет.  По  правде  говоря,  это  она  прислала  мне
пригласительный билет. И Дживз решил...
   - Да, но почему ты не надел костюм Пьеро? - Между нами говоря, мысль  эта
не давала мне покоя с тех самых пор, как я увидел Гусика. - К чему  нарушать
старые, добрые английские традиции?
   - Видишь ли, Дживз решил, что я должен быть Мефистофелем.
   Честно признаюсь, глаза у меня полезли на лоб.
   - Дживз?! Ты хочешь сказать, он рекомендовал тебе именно этот костюм?
   - Да.
   - Ха!
   - Что?
   - Нет, ничего. Я сказал: "Ха!"
   И я объясню вам, почему я сказал: "Ха!" Посудите сами, только  что  Дживз
мутил воду, грубо говоря, из кожи лез вон, пытаясь разлучить  меня  с  самым
обыкновенным белым клубным пиджаком, одеянием не только tout ce qu`il  a  de
chic, но, безусловно, de riguer, и одновременно, не переводя  дыхания,  если
так можно выразиться, предлагал  Гусику  замарать  лондонский  пейзаж  алыми
трико в обтяжку. Забавно, что? Двуличность, вот как  это  называется.  Самая
настоящая двуличность.
   - Чем ему не нравятся Пьеро? С чего вдруг он на них ополчился?
   - Дело не в том, что они ему не нравятся. Насколько я понял, Дживз ничего
не имеет против Пьеро. Но в моём случае он пришёл к выводу, что костюм Пьеро
не соответствует поставленной перед ним задаче.
   - В каком смысле?
   - Он сказал, что костюм Пьеро, хоть  и  радует  глаз,  лишен  властности,
присущей костюму Мефистофеля.
   - Всё равно не понял.
   - Ну, Дживз объяснил мне, что тут дело в психологии.
   Было время, когда подобные высказывания загнали  бы  меня  в  тупик,  как
собаки - оленя. Но  долгое  общение  с  Дживзом  пополнило  словарный  запас
Вустера, лучше не придумаешь. Дживза  хлебом  не  корми,  дай  поговорить  о
психологии индивида. В этом вопросе он большой дока, и теперь я  слежу,  так
сказать, за ходом его мысли, как те самые собаки за оленем.
   - Говоришь, в психологии?
   - Да. Дживз считает, что поведение человека зависит  от  его  одежды.  Он
убеждён, что чем смелее я оденусь, тем скорее избавлюсь  от  своей  робости.
Костюм Главаря Пиратов мне тоже подошёл бы. По правде говоря, вначале  Дживз
предложил мне одеть именно этот костюм, но я отказался. Не  умею  ходить  на
высоких каблуках.
   И слава богу.  Жизнь  достаточно  печальна,  и  не  следует  омрачать  её
зрелищем таких типов, как Гусик Финк-Ноттль, щеголяющих в пиратских сапогах.
   - Ну, и как? Ты избавился от своей робости?
   - Видишь ли, Берти, старина, если честно, то нет.
   Мне стало жалко его, ну просто до слёз. В конце  концов,  хоть  мы  и  не
общались много  лет,  когда-то  этот  парень  и  я  кидались  друг  в  друга
дротиками, предусмотрительно обмакнув их в чернила.
   - Гусик, - сказал я, - послушай совета старого друга и не подходи к этому
балу-маскараду на пушечный выстрел.
   - Но это мой последний шанс увидеть Медлин! Завтра она уезжает в поместье
каких-то своих знакомых. К тому же, ты не знаешь.
   - Чего я не знаю?
   - Сработает идея  Дживза  или  нет.  Сейчас  я  чувствую  себя  последним
идиотом, это так, но что произойдёт, когда я окажусь в толпе людей, одетых в
карнавальные костюмы? Должен тебе сказать, что в юном возрасте на  Рождество
меня вырядили кроликом, и я испытал  такие  стыд  и  ужас,  что  описать  их
словами невозможно. И тем не менее стоило мне оказаться среди детей,  многие
из которых выглядели куда  омерзительнее  меня,  я  мгновенно  развеселился,
принял участие в торжествах, а потом наелся до такой степени, что по  дороге
домой меня дважды стошнило  в  кэбе.  Так  что,  сам  понимаешь,  никому  не
известно, что я почувствую, очутившись на бале-маскараде.
   Я наморщил лоб. В чём-то, конечно, он был прав.
   - К тому же, Берти, ты не можешь не  согласиться,  что  в  принципе  идея
Дживза верна на все сто. В ослепительном костюме Мефистофеля я, быть  может,
решусь на такое, что поразит её воображение. Тут всё дело в цвете. Чем ярче,
тем лучше. Возьмем, к  примеру,  тритонов.  Поверишь  ли,  Берти,  во  время
брачного периода самец тритона сверкает всеми цветами  радуги.  Это  придаёт
ему смелости.
   - Ты не самец тритона.
   - Очень жаль. Знаешь, как самец тритона  делает  предложение,  Берти?  Он
стоит перед самкой тритона, вибрируя хвостом и плавно  наклоняя  тело  то  в
одну сторону, то в другую. Для меня это - раз плюнуть. Поверь мне, если б  я
был самцом тритона, то не стал бы терять времени даром.
   - Если бы ты был самцом тритона, Медлин Бассет не посмотрела  бы  в  твою
сторону. Я имею в виду, она никогда бы в тебя не влюбилась.
   - Нет, влюбилась бы, если б была самкой тритона.
   - Но она не самка тритона.
   - Допустим, она была бы самкой тритона.
   - Если б она была самкой тритона, тогда ты в неё не влюбился бы.
   - Нет, влюбился бы, если б был самцом тритона.
   Ломота в висках подсказала мне, что наша дискуссия ни к чему хорошему  не
приведёт.
   - Послушай, - сказал я, - давай отбросим в сторону вибрирующие  хвосты  и
всё такое прочее, и поговорим о жизни. Разберёмся, что  к  чему.  Пойми,  ты
идёшь  на  бал-маскарад,  и,  поверь  человеку  опытному,  который  не   раз
участвовал в подобных мероприятиях, ты не  получишь  от  него  удовольствия,
Гусик.
   - Я иду туда вовсе не для того, чтобы получить удовольствие.
   - На твоем месте я бы не пошёл, Гусик.
   - Не могу. Сколько раз можно повторять, что завтра она уезжает?
   Я сдался.
   - Ладно. Будь по-твоему... Да, Дживз?
   - Кэб мистера Финк-Ноттля, сэр.
   - Что? Ах, кэб... Твой кэб, Гусик.
   - Что? Кэб? Да,  конечно.  Само  собой,.кэб...  Спасибо,  Дживз...  Пока,
Берти.
   И, выдавив из  себя  жалкую  улыбку,  которой,  должно  быть,  гладиаторы
улыбались римскому императору перед выходом на  арену,  Гусик  испарился.  Я
повернулся к Дживзу. Пришла пора поставить его на место, и я жалел только  о
том, что не сделал этого раньше.
   Сами понимаете, разговор мне предстоял  трудный,  дальше  некуда,  и,  по
правде говоря, я не знал, с чего начать. Я имею  в  виду,  хоть  я  и  решил
больше не церемониться с упрямым  малым,  мне  не  хотелось  слишком  сильно
ранить его чувства. Мы, Вустеры, умеем управлять железной рукой,  но  всегда
надеваем на неё лайковую перчатку.
   - Дживз, - сказал я, - могу я поговорить с тобой откровенно?
   - Безусловно, сэр.
   - То, что я скажу, может тебя обидеть.
   - Никогда, сэр.
   - Ну, в таком случае знай, что я переговорил с мистером  Финк-Ноттлем,  и
он сообщил мне об этом твоём мефистофельском плане.
   - Да, сэр?
   - Давай разберёмся. Если я понял твою мысль правильно, ты  считаешь,  что
под влиянием красной тряпки, которая обтягивает его с головы до  ног,  Гусик
начнёт вовсю вибрировать хвостом перед предметом своей страсти и  объяснится
ей в любви?
   - По моему мнению, сэр, мистер Финк-Ноттль перестанет испытывать  чувство
робости.
   - Я с тобой не согласен, Дживз.
   - Нет, сэр?
   - Нет, Дживз. Мягко говоря, из  всех  самых  бестолковых,  беспомощных  и
бесполезных  планов,  какие  мне  доводилось  слышать,  этот  самый  глупый,
бездарный и безнадёжный. Ты впустую, без толку, подверг мистера  Финк-Ноттля
неописуемым кошмарам бала-маскарада. И это не первая твоя промашка, Дживз. С
сожалением  должен  отметить,  что  в  последнее  время  твои  планы   стали
слишком... Как называется это слово?
   - Не могу сказать, сэр.
   - Вынужденными? Нет, не вынужденными. Вымученными? Нет,  не  вымученными.
Подожди, так и вертится на кончике  языка.  Начинается  на  "в"  и  означает
что-то сложное и ненужное.
   - Вычурными, сэр?
   - Вот-вот. Именно это слово здесь  подходит,  лучше  некуда.  Твои  планы
стали слишком вычурными, да и ты сам скоро станешь вычурным, если вовремя не
остановишься. Надо действовать прямо и просто,  а  ты  напускаешь  тумана  и
наводишь тень на плетень. Нет, Дживз, так не  пойдёт.  Нашему  Гусику  нужен
дружеский совет опытного человека, знающего жизнь, так  сказать,  от  и  до.
Поэтому отныне этим делом я займусь лично. Можешь  больше  не  беспокоиться,
Дживз.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Дай своим мозгам передышку и посвяти себя домашним обязанностям.
   - Слушаюсь, сэр
   - Я буду прям и прост, Дживз, и, можешь не  сомневаться,  пользуясь  этим
своим методом, решу  проблему  Гусика  в  шесть  секунд.  Когда  он  придёт,
немедленно направь его ко мне.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Это всё, Дживз.
   Но на следующее утро меня завалили телеграммами,  и,  по  правде  говоря,
проблемы бедолаги Гусика начисто вылетели у меня из  головы,  уступив  место
моим проблемам, которые взбудоражили меня, дальше некуда.

   ГЛАВА 3
   Первую телеграмму Дживз принёс мне на подносе вместе с коктейлем, который
я  обычно  пью  перед  ленчем.  Она  была   отправлена   тётей   Делией   из
Маркет-Снодсбери, небольшого городка, расположенного  милях  в  двух  от  её
поместья.
   Вот содержание телеграммы:
   Немедленно приезжай. Траверс.
   Я не смогу передать охватившего меня изумления, даже если  скажу,  что  у
меня отвалилась нижняя челюсть, а глаза полезли на лоб. Должно быть, впервые
в истории телеграф передал  столь  загадочное  и  таинственное  послание.  Я
смотрел на него, не отрываясь, и, честно говоря, даже не помню,  как  осушил
два бокала сухого мартини. Я прочитал его справа  налево.  Я  перечитал  его
слева направо. По-моему, я даже понюхал текст, но это мне тоже не помогло. С
каждой минутой я всё больше терялся в догадках.
   Сами понимаете, что я имею в виду. Ни для кого  не  секрет,  что  дня  не
прошло, как мы расстались с тётушкой, до этого постоянно общаясь  с  ней  на
протяжении почти что двух месяцев. Тем не менее (а мой прощальный поцелуй не
успел ещё, образно говоря, остыть на её щеке) она, судя  по  всему,  жаждала
вновь меня увидеть. Бертрам Вустер не привык к тому,  чтобы  кто-то  за  ним
охотился, как удав за кроликом. Спросите кого  угодно,  и  вам  скажут,  что
после двух месяцев пребывания  в  моей  компании  любой  нормальный  человек
решит, что с него довольно. Честно говоря, я знаю некоторых  типов,  которые
не выдерживали меня и двух дней.
   Исходя из вышеизложенных фактов, я, прежде чем усесться за шикарный ленч,
отправил тёте Делии следующую телеграмму:
   Удивлён. Не понял. Берти.
   Ответ я получил, когда прилёг вздремнуть после ленча.
   Чего ты не понял, олух царя небесного? Немедленно приезжай. Траверс.
   Выкурив три сигареты и побродив по комнате, я сочинил очередное послание:
   Что ты имеешь в виду под словом "немедленно"? С уважением. Берти.
   Ответ не заставил себя ждать.
   Под словом "немедленно" я имею в виду "немедленно". Как ты  думаешь,  что
ещё я могла иметь в виду? Немедленно приезжай, или я наведу на  тебя  порчу.
Целую. Траверс.
   Желая всё уяснить до конца, чтобы потом не было недоразумений, я  написал
(перед тем, как отправиться в "Трутень",  где,  между  прочим,  отдохнул  от
души, состязаясь с лучшими из лучших в метании карт в цилиндр):
   Когда  ты  говоришь   "приезжай",   ты   хочешь   сказать   "приезжай   в
Бринкли-корт"?  А  когда  ты  говоришь  "немедленно",  ты   хочешь   сказать
"немедленно"? В недоумении. Растерян. Большой привет. Берти.
   Ответную телеграмму я прочитал, вернувшись из клуба.
   Да, да, да, да, да, да, да! Мне плевать,  растерян  ты  или  нет.  Говорю
тебе,  приезжай  немедленно  и,  ради  всего  святого,  прекрати   со   мной
препираться. Я пока что не печатаю деньги, а потому не  могу  посылать  тебе
телеграммы каждые пять минут. Перестань упрямиться  и  приезжай  немедленно.
Целую. Траверс.
   Именно  в  эту  минуту  я  понял,  что  окончательно  запутаюсь,  если  с
кем-нибудь срочно не посоветуюсь. Я нажал на кнопку звонка.
   - Дживз, - сказал я, - ураган, зародившийся в недрах  Вустершира,  достиг
моего дома. Прочти, - и я протянул ему пачку бланков.
   Он пробежал их глазами за несколько секунд.
   - Ты что-нибудь понял, Дживз?
   - Я думаю, миссис Траверс просит вас приехать немедленно, сэр.
   - Ты в этом уверен?
   - Да, сэр.
   - Должно быть, ты прав. Но с чего вдруг? Разрази меня  гром,  только  что
она находилась в моём обществе без малого два месяца.
   - Да, сэр.
   - Многие говорят, что два дня в моей компании - это перебор.
   - Да,  сэр.  Я  прекрасно  вас  понимаю.  Тем  не  менее  миссис  Траверс
совершенно очевидно считает ваше присутствие  в  Бринкли-корте  необходимым.
Мне кажется, её желание следует удовлетворить.
   - Ты имеешь в виду, я должен отправиться в её поместье?
   - Да, сэр.
   - Ну уж нет. При всём желании я  не  могу  поехать  к  ней  "немедленно".
Сегодня вечером  меня  ждёт  очень  важное  мероприятие.  Сам  знаешь,  день
рождения Гориллы Твистлтона.
   Если можно так выразиться, наступило неловкое молчание. Нет сомнений,  мы
оба вспомнили о нашей небольшой  размолвке  и  почувствовали  себя  неуютно.
Понимая, что бедный малый всё ещё испытывает горечь поражения, я решил  хоть
как-то его утешить:
   - Зря ты ополчился на мой клубный пиджак, Дживз. Большая ошибка  с  твоей
стороны.
   - Я лишь высказал своё мнение, сэр.
   - Когда я надевал его  в  Каннах,  женщины  в  казино  переглядывались  и
шёпотом спрашивали: "Кто он такой?"
   - Континентальные казино славятся отсутствием вкуса, сэр.
   - А вчера вечером я рассказал  о  нём  Горилле,  и  он  пришёл  в  полный
восторг.
   - Вот как, сэр?
   - И не он один. Я худого слова не услышал. Ребята в клубе дружно заявили,
что мне жутко подфартило.
   - Вот как, сэр?
   - Мой пиджак, Дживз, просто загляденье, и я убеждён, что рано или  поздно
ты его оценишь.
   - Вряд ли, сэр.
   Я сдался. Объяснить Дживзу по-хорошему,  по-отечески,  что  он  не  прав,
невозможно.  Упрям  как  осёл,  иначе  о  нём  не  скажешь.  Остаётся   лишь
посожалеть, что он не желает внять голосу разума. Безнадёжный случай.
   - Вернёмся к нашим баранам, Дживз. Ни о каком "немедленно" речи  быть  не
может. Я не готов сломя голову мчаться в Бринкли-корт или куда-то  там  ещё.
Даже не обсуждается. Так что дай мне бумагу и  карандаш,  и  я  черкну,  что
появлюсь у неё через недельку-другую. Надеюсь,  у  тёти  Делии  хватит  силы
воли, чтобы пережить моё отсутствие в течение нескольких дней. Пусть стиснет
зубы покрепче и ждёт. Я появлюсь. Тебе всё понятно, Дживз?
   - Да, сэр.
   - Значит, решено. Сбегай на  почту  и  отстучи  что-нибудь  вроде:  "Буду
завтра через две недели". И покончим с этим делом.
   - Слушаюсь, сэр.
   День тянулся томительно, но в конце концов пришла  пора  переодеваться  и
идти праздновать знаменательное событие в жизни Гориллы Твистлтона.
   Болтая со мной вчера вечером  в  клубе,  Горилла  клятвенно  обещал,  что
закатит пирушку, какой не видывал мир, и, должен признаться, он  не  обманул
моих ожиданий. Домой я вернулся около четырёх  ночи  и,  по  правде  говоря,
почти не помню, как очутился в постели. И  вообще  у  меня  сложилось  такое
впечатление, что не успел  я  коснуться  подушки,  как  меня  разбудил  звук
открывающейся двери.
   Не совсем соображая, на каком я свете, я с трудом разлепил одно веко.
   - Чай, Дживз?
   - Нет, сэр. Миссис Траверс.
   Спустя мгновение послышался вой ветра, и моя родственница пересекла порог
со скоростью пятьдесят миль в час, пыхтя, как паровоз.

   ГЛАВА 4
   Широко известно, что Бертрам Вустер - строгий судья и  весьма  критически
относится к своим ближайшим и дражайшим. Тем не менее он справедлив, этого у
него не отнять. И если вы внимательно читали мои  мемуары,  то  вне  всякого
сомнения помните, как я неоднократно утверждал, что моя тётя Делия - женщина
высшей пробы.
   Она вышла замуж за старикана Тома Траверса en secondes noces, - если  это
выражение здесь подходит, - в  тот  год,  когда  Василёк  выиграл  скачки  в
Кембридшире, и, если вы не забыли, однажды заставила  меня  написать  статью
"Что носит хорошо одетый мужчина" в свой  журнал  "Будуар  миледи".  У  тёти
Джулии большая, добрая душа, и общаться с ней одно удовольствие, чего  никак
не скажешь о моей тёте Агате  -  грозе  Лондона  и  проклятье  многих  домов
Англии. Короче говоря, на тёте Агате проб негде ставить, а тётю Делию нельзя
не ценить за её весёлость, спортивный дух и глубокое понимание жизни.
   Тем более представьте моё изумление, когда я увидел её у своей кровати  в
столь ранний до неприличия час. Я имею в виду, уж кому-кому,  а  тёте  Делии
прекрасно известно, что я никого не принимаю по утрам до тех  пор,  пока  не
выпью чашечку  чая.  Заметьте,  она  ворвалась  ко  мне  нежданно-негаданно,
заранее зная, что нарушает мои уединение  и  покой,  а  это  уже  никуда  не
годилось. Помнится, у меня мелькнула ужасная мысль, что тётя Делия стала  не
той, что раньше.
   К тому же с какой стати она притащилась в Лондон? Вот вопрос, на  который
я не находил ответа. Посудите сами, когда добропорядочная  жена  попадает  в
родные пенаты после почти двухмесячного отсутствия, она не сбегает  из  дому
на следующий день после своего возвращения, ведь ей надлежит заняться своими
прямыми обязанностями: хлопотать вокруг  мужа,  кормить  кошку,  причёсывать
собаку, и так  далее,  и  тому  подобное.  А  посему  неудивительно,  что  я
посмотрел на неё сурово и с упрёком, насколько мне позволили слипшиеся веки.
   Должно быть, она не поняла моего взгляда.
   - Берти, болван, немедленно просыпайся! - вскричала она голосом,  который
ударил меня в лоб и вышел из затылка.
   Есть у тёти Делии один недостаток: она разговаривает со своим  vis-a-vis,
как будто тот скачет в полумиле от неё  на  резвом  скакуне,  давя  копытами
охотничьих собак. Видимо, ей трудно избавиться от старых  привычек.  В  своё
время тётя Делия считала день потерянным, если не носилась как  угорелая  по
лугам и полям, затравливая какую-нибудь несчастную лисицу.
   Я вновь посмотрел на неё сурово и с упрёком, и на сей раз она уловила мой
взгляд. Впрочем, он не произвёл на неё ни малейшего впечатления. Более того,
она тут же перешла на личности.
   - Прекрати мне подмигивать, старый развратник, - сказала  она,  глядя  на
меня примерно так же, как Гусик, должно быть,  на  какого-нибудь  заблудшего
тритона. - Хотела бы я  знать,  ты  хоть  представляешь  себе,  как  похабно
выглядишь? Ты похож на  нечто  среднее  между  спившимся  дебилом  и  жабой.
Небось, нализался до чёртиков вчера вечером?
   - Вчера вечером я вращался в высшем свете, - холодно ответил я. - Горилла
Твистлтон пригласил меня на свой день рождения. Естественно, я  не  мог  его
подвести. Noblesse oblige.
   - Ладно, вставай и одевайся.
   Мне показалось, я неправильно её расслышал.
   - Вставать и одеваться?
   - Вот именно.
   Застонав, я попытался повернуться на другой бок, и в это время в  комнату
вошёл Дживз с чашкой живительной влаги на подносе. Я уцепился  за  неё,  как
утопающий за соломенную шляпку.  Глоток,  другой...  Нет,  я  не  стал,  как
новенький, - обыкновенный чай не в  состоянии  сделать  новеньким  человека,
побывавшего на дне рождения Гориллы Твистлтона, - но мне немного  полегчало.
По  крайней  мере  я  сообразил,  что   на   Бертрама   свалились   какие-то
неприятности, хотя никак не мог взять в толк, что такое приключилось.
   - Что такое, тётя Делия? - прохрипел я.
   - Если ты имеешь в виду содержимое чашки, мне кажется, это чай.  Но  тебе
виднее.
   Если бы не боязнь пролить целебный напиток,  я  бы  нетерпеливо  взмахнул
рукой, можете не сомневаться в этом ни на минуту.
   - Я  не  имею  в  виду  содержимое  чашки.  Я  имею  в  виду:  что  такое
приключилось? С какой стати ты  вваливаешься  ко  мне  ни  свет  ни  заря  и
говоришь, чтобы я встал, оделся и всё такое прочее?
   - Я ввалилась к тебе, как ты учтиво заметил, потому что мои телеграммы не
возымели на тебя никакого действия. Я сказала,  чтобы  ты  встал  и  оделся,
потому  что  я  хочу,  чтобы  ты  встал  и  оделся.  Вернёшься  со  мной   в
Бринкли-корт. Не ожидала, что у тебя хватит нахальства телеграфировать,  что
навестишь меня чуть ли не в следующем году. Поедешь сейчас,  как  миленький.
Для тебя есть работа.
   - Мне не нужна работа.
   - Нужна она тебе или нет, роли не играет,  мой  мальчик.  Тебе  предстоит
работа, на которую способен только мужчина. И чтоб через двадцать  минут  ты
был застёгнут до последней пуговицы.
   - Но, послушай, у меня нет сил застёгивать пуговицы. Я умираю.
   Тётя Делия нахмурилась.
   - Ну ладно, - неохотно сказала она. - Из человеческого сострадания я  дам
тебе денёк-другой, чтобы встать на ноги. Жду тебя не позднее тридцатого.
   - Но, прах побери, что в  конце  концов  случилось?  О  какой  работе  ты
говоришь? Зачем мне работа? В каком смысле работа?
   - Если ты заткнёшься хоть на минуту, я отвечу. Работа простая и к тому же
доставит  тебе   массу   удовольствия.   Ты   знаешь   Маркет-Снодсберийскую
классическую среднюю школу?
   - Конечно, нет.
   - Это классическая средняя школа в Маркет-Снодсбери.
   Как вы понимаете, ответ мой был ироничен, дальше некуда.
   - Не трудно догадаться, - сказал я.
   - Откуда мне было знать, что до тебя так быстро дойдёт?  Твои  умственные
способности вошли  в  поговорку.  Ну,  хорошо.  Итак,  Маркет-Снодсберийская
классическая средняя школа это, как ты догадался, классическая средняя школа
в Маркет-Снодсбери, и я - одна из попечителей.
   - Ты хочешь сказать, попечительниц.
   - Я не хочу сказать попечительниц. Вспомни, болван, ведь когда ты  учился
в Итоне, там был совет попечителей? Ну, вот. В этом  отношении  классическая
средняя школа в Маркет-Снодсбери ничем не отличается от Итона. А  я  -  член
совета, и мне  поручили  организовать  церемонию  вручения  призов,  которая
состоится в последний день сего месяца, чтобы тебе было  понятнее,  тридцать
первого числа. Уяснил?
   Я кивнул и сделал ещё один глоток живительной влаги.  Даже  после  такого
грандиозного события, как день рождения Гориллы Твистлтона, мне не составило
труда следить за ходом её мысли.
   -  Да.  Я  внимательно  слежу  за  ходом   твоей   мысли,   тётя   Делия.
Маркет-Снодсбери...  средняя  классическая  школа...  совет   попечителей...
вручение призов... Проще некуда. Но при чем здесь я?
   - Вручать призы будешь ты.
   Мои глаза, - нет, я не шучу, - полезли на лоб. Большей  бессмыслицы  я  в
жизни не слышал. Бред, да и только. Чтоб такое сморозить, надо день отсидеть
на солнце без шляпки.
   - Я?
   - Ты.
   Мои глаза снова полезли на лоб.
   - Ты меня имеешь в виду?
   - Именно тебя.
   Мои глаза полезли на лоб в третий раз.
   - Ты водишь меня за нос.
   - Я не вожу тебя за нос. Ничто на свете не заставит меня  дотронуться  до
твоего омерзительного носа. Меня подвёл викарий. Вывихнул себе то ли копыто,
то ли ляжку и сошёл с  дистанции,  Написал,  что  не  сможет  участвовать  в
церемонии. Можешь представить себе моё состояние. Я обзвонила всех в округе,
но никто не взялся мне помочь. А затем я вспомнила о тебе.
   Я решил пресечь этот бред в корне. Как никто другой  я  готов  прийти  на
помощь тётушкам,  которые  того  заслуживают,  но  всему  есть  предел.  Так
сказать, границы допустимого.
   - Ты хочешь, чтобы я раздавал призы в твоей, разрази её гром, школе?
   - Вот именно.
   - И произнёс речь?
   - Естественно.
   Я насмешливо рассмеялся.
   - Ради всего святого, прекрати кудахтать. Дело слишком серьёзное.
   - Я не кудахтал. Я смеялся.
   - Правда? Не сомневалась, что ты обрадуешься.
   - Я смеялся насмешливо, - объяснил я. -  Ты  не  заставишь  меня  вручать
призы ни за какие коврижки. Даже не надейся.
   - Ты будешь вручать призы, мой мальчик, или твоя тень никогда  больше  не
упадёт на порог моего дома. Сам знаешь, что это  значит.  Забудь  об  обедах
Анатоля раз и навсегда.
   Я не совру, если скажу, что задрожал с головы  до  ног.  Речь  шла  о  её
шеф-поваре, короле и боге кухни,  который  умудрялся  из  обычных  продуктов
готовить блюда, таявшие во рту. При одном упоминании  о  нём  у  меня  текли
слюнки.  Анатоль  был  тем  самым  магнитом,  который  притягивал   меня   в
Бринкли-корт со страшной силой, и, должен признаться, самые  счастливые  мои
воспоминания были связаны с его  рагу,  подливками,  и  так  далее,  и  тому
подобное. Одна мысль о том, что никогда больше мне  не  доведётся  поглотить
всю эту вкуснятину, сводила меня с ума.
   - Но послушай! Прах побери, это уж слишком!
   - Так и знала, что тебя проймёт. Старый чревоугодник.
   - Я не старый чревоугодник, - оскорблённо сказал  я.  -  Нельзя  обзывать
нехорошими словами человека, который ценит искусство гения.
   - Должна признаться, повар у меня, что надо, - согласилась моя  ближайшая
и дражайшая. - Но тебе не перепадёт ни кусочка, если ты откажешься выполнить
мою маленькую пустяковую просьбу. Заруби себе на носу: думать забудь о  том,
как пахнет его стряпня.
   Я начал понимать, что чувствует кролик, попавшийся в капкан.
   - Но почему я? Зачем я тебе понадобился? Сама себя спроси, кто я такой?
   - Сто раз спрашивала.
   - Я имею в виду, тут нужен совсем другой человек.  Призы  всегда  вручают
какие-нибудь важные шишки. Когда я  учился  в  школе,  к  нам  на  церемонию
приезжал премьер-министр или кто-то в этом роде.
   - Ты учился в Итоне. Мы, в Маркет-Снодсбери, не так привередливы и готовы
аплодировать каждому, у кого есть штрипки.
   - Почему бы тебе не поручить это дело дяде Тому?
   - Дяде Тому!
   - А что такого? У него есть штрипки.
   - Берти, - сказала она, - я объясню тебе, почему  не  могу  обратиться  к
дяде Тому. Надеюсь, ты не забыл, что в Каннах я  проигралась  в  баккара  до
нитки. Так вот, недалеко то время, когда мне придётся сообщить  эту  новость
Тому. А если я в придачу попрошу его  надеть  перчатки,  цилиндр  и  раздать
призы ученикам средней классической школы в Маркет-Снодсбери, он со мной как
пить дать разведётся. Пришпилит записку к подушке и будет  таков.  Нет,  мой
мальчик, всё решено и подписано. Мне нужен ты и никто другой.
   - Но, тётя Делия, послушай, я для этого  дела  вовсе  не  гожусь.  Уверяю
тебя, ты делаешь большую ошибку. Я всё тебе испорчу. Если не веришь,  спроси
Дживза, и он расскажет тебе,  как  однажды  я  произнёс  речь  в  школе  для
девочек. Ты даже представить себе не можешь, как глупо я выглядел.
   - И я от души надеюсь, что ты будешь  выглядеть  так  же  глупо  тридцать
первого числа сего месяца. Как ты думаешь, почему я выбрала именно  тебя?  С
твоей помощью я оживлю одно из самых тоскливых  зрелищ  на  свете.  В  конце
концов, имею я право повеселиться? Ну, а теперь будь  умницей,  Берти.  Тебе
наверняка пора делать утреннюю гимнастику, так что я исчезаю. Жду тебя через
день-другой.
   Должен вам сказать, тётя Делия поступила со мной самым свинским  образом.
Бессердечно, вот как я это  называю.  Несмотря  на  плачевное  состояние,  в
котором я находился после дня рождения Гориллы Твистлтона, она  нанесла  мне
предательский удар в спину, и теперь, как вы сами понимаете, у меня на  душе
кошки скребли.
   Кошки всё ещё скребли у меня на душе, когда дверь открылась и  в  комнате
появился Дживз.
   - Мистер Финк-Ноттль, сэр, - объявил он.

   ГЛАВА 5
   Я посмотрел на него одним из своих убийственных взглядов.
   - От кого, от кого, Дживз, а от тебя я этого не ожидал,  -  сказал  я.  -
Тебе прекрасно известно, что вчера я пришёл домой в неурочный час. Ты хорошо
знаешь, что я едва успел выпить свой утренний чай. Ты не можешь не понимать,
как голос моей тёти Делии действует на человека  с  головной  болью.  Короче
говоря, ты в курсе моих страданий и тем не менее  навязываешь  мне  каких-то
там Ноттлей. Или ты считаешь, я сейчас в состоянии отличить Финка, прах  его
побери, от Ноттля?
   - Но разве вы не  дали  мне  понять,  сэр,  что  желаете  видеть  мистера
Финк-Ноттля, как только он придёт, чтобы лично заняться его делом?
   Должен признаться, слова Дживза были для меня всё равно что холодный душ.
После всех своих несчастий я  совсем  забыл,  что  Гусик  нуждается  в  моей
незамедлительной помощи.  Само  собой,  возразить  мне  было  нечего.  Своих
клиентов нельзя гнать в шею. Я имею в виду, Шерлок Холмс, к примеру, никогда
бы не вытурил клиента только потому, что  накануне  гулял  допоздна  на  дне
рождения  доктора  Ватсона.  Я,  конечно,   предпочёл   бы   консультировать
пострадавших в удобное для меня время, но, если Гусику нравилось вставать  с
петухами, я не имел прав а увиливать от своих обязанностей.
   - Верно, - ответил я. - Ну, хорошо, Дживз. Давай его сюда.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Но сначала принеси мне этот твой коктейль.
   - Слушаюсь, сэр.
   Не прошло и минуты,  как  старательный  малый  вернулся  со  стаканом  на
подносе. По-моему, я уже рассказывал вам об опохмелительных коктейлях Дживза
и о том, какое действие они оказывают на парня, чья жизнь висит  на  волоске
после разнообразно проведённой ночи. Что там намешано, я  сказать  не  могу.
Дживз утверждает, рецепт  прост:  какой-то  соус,  сырой  желток  и  щепотка
красного перца, но я убеждён на все сто, что хитрый малый просто  не  желает
открыть мне свой секрет. Как бы  то  ни  было,  стоит  вам  проглотить  этот
напиток, с вами случается нечто удивительное.
   Какую-то долю секунды ровным счётом ничего не происходит, словно  Природа
замерла и чего-то ждёт, затаив дыхание.  Затем  внезапно  вам  кажется,  что
прогремел Трубный Глас и наступил Судный День.
   Во всех уголках вашего тела взрываются  шутихи,  и  начинается  пожар.  В
желудке кипит расплавленный свинец. Ураганный ветер пригибает вас к земле, а
паровой молот пытается размозжить вам затылок. В ваших ушах гремят колокола,
глаза вылезают из орбит, чело покрывается испариной.
   А потом, в ту самую минуту, когда  вам  кажется,  что  необходимо  срочно
позвонить адвокату и пока не поздно устроить свои земные  дела,  ситуация  в
корне меняется. Ураганный ветер затихает как по волшебству. В ушах перестаёт
звенеть.  Птички  чирикают.  Отовсюду  доносится   мягкая   музыка.   Солнце
выпрыгивает из-за горизонта и вновь радует вас своими лучами.
   Через мгновение вы чувствуете, что повсюду царят Тишина и Покой.
   Когда я осушил стакан, стоявший на подносе,  я,  можно  сказать,  родился
заново. Хотя Дживз частенько совершает жуткие промашки относительно одежды и
к тому же мало что смыслит в вопросах  любви,  ума  ему  не  занимать.  Надо
отдать малому должное: иногда он отмочит такое, что дух захватывает. Мне,  к
примеру, всегда нравилась его фраза, что кто-то там, убивая самого себя (или
чего-то в себе, точно не помню), поднимается всё выше и выше к каким-то  там
вершинам. Уверяю вас, после коктейля Дживза именно это со мной и  произошло.
Я понял,  что  Бертрам  Вустер,  лежавший  в  кровати,  стал  совсем  другим
Бертрамом: более сильным, добрым и смелым.
   - Спасибо, Дживз, - сказал я.
   - Не за что, сэр.
   - Теперь я в полном порядке. Теперь мне всё по плечу.
   - Рад слышать это, сэр.
   - И почему я не выпил твой  коктейль,  прежде  чем  объясниться  с  тётей
Делией? Должно быть, на меня затмение нашло.  Впрочем,  что  было,  того  не
вернёшь. Расскажи мне о Гусике. Чем закончился бал-маскарад?
   - Мистер Финк-Ноттль не был на бале-маскараде, сэр.
   Я нахмурился.
   - Дживз, - сказал я. - Не скрою, после твоего  опохмелительного  коктейля
мне стало много легче, но это ещё не значит, что ты  можешь  испытывать  моё
терпение. Я человек больной, и не в состоянии выслушивать  всякую  чушь.  Мы
запихнули Гусика в кэб и  отправили  к  месту  назначения,  где  бы  оно  ни
находилось, а значит, он туда прибыл.
   - Нет, сэр. Насколько мне известно со слов мистера Финк-Ноттля, он сел  в
кэб, будучи твёрдо убеждён, что бал-маскарад,  на  который  его  пригласили,
состоится на Саффолк-сквер, семнадцать, в то время как нужный ему адрес  был
Норфолк-террас, семьдесят один. Подобного рода  заблуждения  характерны  для
определённого рода людей, которых, как и мистера Финк-Ноттля, можно  отнести
к типу мечтателей.
   - Лично я назвал бы этих типов недоумками.
   - Да, сэр.
   - Ну, а дальше?
   - Высадившись у дома  семнадцать  на  Саффолк-сквер,  мистер  Финк-Ноттль
попытался расплатиться за проезд.
   - Что же ему помешало?
   - Отсутствие денег, сэр. Внезапно мистер Финк-Ноттль обнаружил, что забыл
и кошелёк, и пригласительный билет на каминной полке в доме своего дяди, где
он остановился по прибытии в Лондон. Ему ничего не оставалось, как позвонить
в дверь и, объяснив, что  его  ждут,  обратиться  к  дворецкому  с  просьбой
заплатить кэбмену по счётчику. Дворецкий же в категорической  форме  заявил,
что не знает ни о каком бале и что сегодня гостей вообще не принимают.
   - Не захотел раскошелиться?
   - Нет, сэр.
   - А потом?
   - Мистер Финк-Ноттль приказал кэбмену отвезти его в дом своего дяди.
   - Ну, почему на этом его мытарства не закончились? Кто ему помешал  взять
деньги, пригласительный билет и отправиться туда, где его ожидали?
   - Мне следовало упомянуть, сэр, что мистер  Финк-Ноттль  также  забыл  на
каминной полке ключ от входной двери.
   - Он мог позвонить.
   - Мистер Финк-Ноттль, сэр, звонил в течение  пятнадцати  минут,  а  потом
вспомнил, что сторож (дом в  это  время  пустует,  и  прислуга  находится  в
отпуске) отпросился у него на день, чтобы навестить  своего  сына  моряка  в
Портсмуте.
   - Святые угодники и их тётушка!
   - Да, сэр.
   - Твоим мечтательным типам, как я погляжу, скучать не приходится.
   - Нет, сэр.
   - И чем всё закончилось?
   - Мистер Финк-Ноттль  неожиданно  понял,  что  оказался  в  двусмысленном
положении. Он задолжал кэбмену довольно приличную сумму денег, а платить ему
было нечем.
   - Он мог объяснить, что произошло.
   -  Кэбменам  невозможно  что-либо  объяснить,  сэр.  Мистер   Финк-Ноттль
попытался рассказать  о  своих  затруднениях,  но  кэбмен  усомнился  в  его
искренности.
   - Будь я на месте Гусика, умотал бы, не думая.
   - Именно эта мысль пришла в голову мистера Финк Ноттля, сэр. Он  бросился
бежать со всех ног, но в последний момент кэбмену удалось  схватить  его  за
плащ. Мистер Финк-Ноттль рванулся, скинул с себя плащ,  и  его  появление  в
маскарадном костюме, по всей видимости,  было  для  кэбмена  в  определённом
смысле шоком. Мистер Финк-Ноттль сообщил мне, что услышал  за  своей  спиной
сдавленный крик, а оглянувшись, увидел кэбмена, который закрыл лицо руками и
прижался к своему экипажу. Мистер Финк-Ноттль считает, что  кэбмен  молился.
Неотёсанный, суеверный мужлан, сэр. Возможно, пьяница.
   - Даже если он был трезвенником, могу поспорить, сейчас его  не  оторвать
от бутылки. Думаю, он не стал дожидаться, пока откроются пивные.
   - Весьма вероятно, сэр,  в  данных  обстоятельствах  ему  не  помешал  бы
напиток, восстанавливающий силы.
   - В данных обстоятельствах он не помешал бы и Гусику. Разрази меня  гром,
что с ним приключилось дальше? Лондон ночью - и, если уж на то  пошло,  днём
тоже - не место для джентльмена в красном трико.
   - Нет, сэр.
   - На него будут косо смотреть.
   - Да, сэр.
   - Я прямо-таки вижу, как бедолага пробирается по тёмным улочкам, ныряет в
переулки и прячется за мусорные бачки.
   -  Примерно  так  и  было,  сэр,  насколько  я  понял  из  слов   мистера
Финк-Ноттля.  Только  спустя  несколько  часов  ему  удалось  добраться   до
резиденции мистера Сипперли, где он переночевал и смог переодеться утром.
   Я откинулся на подушки и задумался. Чело моё  было  нахмурено.  Оказывать
своим старым, добрым школьным друзьям услуги - дело,  конечно,  благородное,
но я только сейчас понял, что  взвалил  на  себя  почти  непосильное  бремя,
взявшись помочь такому тюфяку, увальню и слюнтяю, как Гусик.  С  моей  точки
зрения, придурку нужен был не совет опытного, умудрённого жизнью человека, а
обитая войлоком камера в психушке и ещё два санитара, которые не дали бы ему
случайно спалить эту камеру дотла.
   По правде говоря, на мгновение мне захотелось отказаться от этого дела  и
снова спихнуть его на Дживза. От подобного шага меня удержала лишь гордость,
присущая всем Вустерам. Когда  мы,  Вустеры,  с  боевым  кличем  выхватываем
шпаги, мы не размахиваем ими попусту, чтобы потом вложить в ножны. К тому же
мне было ясно как дважды два, что, после того как мы с Дживзом разругались в
пух и прах  по  поводу  белого  клубного  пиджака,  любая  проявленная  мною
слабость может рано или поздно лишить меня этого шикарного туалета.
   - Надеюсь, ты понимаешь, Дживз, - сурово сказал я  (хоть  я  и  не  люблю
бередить  раны  поверженных  врагов,  изредка  следует  ставить   на   место
зарвавшихся малых), - что  ты  целиком  и  полностью  виноват  в  несчастьях
мистера Финк-Ноттля?
   - Сэр?
   - Можешь твердить "сэр" сколько влезет, тебя это не спасёт. Ты  прекрасно
знаешь, что я имел в виду. Не прикидывайся, Дживз. Если  б  ты  не  настоял,
чтобы Гусик пошёл на бал-маскарад, - а я с самого начала утверждал, что твой
план ни в какие ворота не лезет, - он не вляпался бы в зту историю.
   - Да, сэр, но я не мог предвидеть...
   - Предвидеть надо всегда и всё, - твёрдо сказал я. - Заруби себе  это  на
носу, Дживз. Я уже не говорю о том, что, если б Гусик  надел  костюм  Пьеро,
против чего ты тоже возражал,  он  никогда  не  попал  бы  в  такой  ужасный
переплёт. В костюме Пьеро, как тебе известно,  имеются  карманы.  Однако,  -
продолжал я более мягким тоном, - не будем ворошить прошлое. Давай  считать,
ты набрался опыта и больше никого и никогда не заставишь напяливать  красное
трико. Гусик в гостиной?
   - Да, сэр.
   - Тащи его сюда. Поглядим, чем можно ему помочь.

   ГЛАВА 6
   На лице Гусика, стоявшего передо мной в позе умирающего лебедя,  всё  ещё
не стёрлись  следы  бурно  проведённой  ночи.  Глаза  у  него  бегали,  губы
дёргались, уши двигались, и похож он был на  рыбу,  вытащенную  из  воды.  Я
устроился поудобнее на подушках, прищурился и приготовился оказать  придурку
первую помощь.
   - Салют, Гусик.
   - Здравствуй, Берти.
   - Привет.
   - Привет.
   Покончив с формальностями, я решил деликатно перейти к  событиям  прошлой
ночи.
   - Я слышал, тебе досталось.
   - Да.
   - Скажи спасибо Дживзу.
   - Дживз здесь ни при чём.
   - Ещё как при чём.
   - Он не виноват. Я забыл деньги и ключ...
   - А сейчас забудь Дживза. Должен сообщить тебе один маленький секрет, - я
решил взять быка за рога и сразу  открыть  все  карты.  -  Дживз  больше  не
занимается твоим делом.
   Это его потрясло, дальше некуда. Челюсть у него отвалилась, уши перестали
двигаться. Теперь он стал похож на рыбу, вытащенную из воды в прошлом  году,
которую по рассеянности забыли выбросить из лодки,
   - Что?!
   - Да.
   - Дживз больше не...
   - Вот именно.
   - Но...
   Я перебил  его,  стараясь,  чтобы  мой  голос  звучал  доброжелательно  и
одновременно твёрдо.
   - Считай, тебе крупно повезло. Неужели события той  ужасной  ночи  ничему
тебя не научили? Разве ты не понял, что Дживз оскандалился, хуже не  бывает?
Даже на великих  мыслителей  иногда  накатывает.  Даже  блестящие  умы  дают
осечку. Уверяю тебя, Дживз сильно опустился. Я давно  за  ним  наблюдаю,  и,
можешь не сомневаться, бедный малый день ото дня теряет форму. Ему надо  как
следует отдохнуть и прочистить мозги. Ты,  конечно,  удивлён?  Наверняка  ты
хотел с ним посоветоваться?
   - Естественно. Только за этим я сюда и пришёл.
   - Не выйдет. Как я уже говорил, мне пришлось дать Дживзу отвод.
   - Но, Берти, прах побери...
   - Дживз, -  решительно  произнёс  я,  -  отстранён  от  дела.  Теперь  им
занимаюсь я.
   - Какой от тебя толк? Чем ты можешь мне помочь?
   Я подавил в себе  вполне  справедливое  возмущение.  Мы,  Вустеры,  умеем
прощать. Мы всегда делаем скидки и снисходительно относимся к людям, которые
ночь напролёт шляются по Лондону в красных трико.
   - Посмотрим, - спокойно ответил я. - Присядь, и давай всё обсудим.  Лично
я считаю, ты напрасно  кипятишься.  Решить  твою  проблему  -  раз  плюнуть.
Говоришь, она уехала отдыхать в поместье своих знакомых? Ежу ясно, что  тебе
следует  отправиться  вслед  за  ней  и  не  отходить  от  неё  ни  на  шаг.
Элементарно, мой дорогой Ватс... Гусик.
   - Но я не могу свалиться как снег на голову незнакомым мне людям.
   - Разве ты их не знаешь?
   - Конечно, нет. Я никого не знаю.
   Я поджал губы. Ситуация осложнялась.
   - Я слышал только, что их фамилия Траверс, а живут они в Бринкли-корте  в
Вустершире.
   Мои губы разжались сами собой.
   - Гусик, - сказал я, по-отечески улыбаясь придурку, -  возблагодари  бога
за то, что Бертрам Вустер тобой заинтересовался.  Как  я  и  предвидел,  мне
ничего не стоит устроить твои сердечные дела. Ты сегодня  же  отправишься  в
Бринкли-корт и будешь там почётным гостем.
   Его затрясло, как в лихорадке. Неудивительно. Он наверняка не ожидал, что
я могу щёлкать самые сложные проблемы как орешки.
   - Но, Берти, неужели ты знаком с этими Траверсами?
   - Эти Траверсы, как ты их называешь, моя тётя Делия и её муж.
   - Боже мой!
   - Вот видишь, Гусик, - сказал я. - Надеюсь, теперь ты понял,  как  сильно
тебе со мной повезло? Ты обратился к Дживзу,  и  что  он  тебе  посоветовал?
Вырядиться  в  красное  трико,  нацепить  омерзительную  козлиную  бороду  и
отправиться на бал-маскарад. А чем всё закончилось? Пшиком. Я уже не  говорю
о тех душевных муках, которые тебе пришлось испытать. Затем  я  беру  бразды
правления в свои руки, и твоим мучениям приходит конец. Разве Дживз смог  бы
отправить тебя в Бринкли-корт? Даже не надейся. Тётя Делия вовсе не  его,  а
моя тётя. Как ты понимаешь, я лишь размышляю вслух,  чтобы  до  тебя  скорее
дошло.
   - Боже мой, Берти! Даже не знаю, как тебя благодарить.
   - Дорогой мой!
   - Да, но послушай...
   - Что ещё?
   - Как мне себя вести, когда я туда приеду?
   - Если б ты знал Бринкли-корт, ты никогда не задавал бы подобные вопросы.
Ты окажешься в романтическом месте и не сможешь  спасовать  при  всём  своём
желании. Великие влюбленные прошлых веков объяснялись  дамам  своего  сердца
именно в Бринкли. Им просто удержу не было. Представь, что ты прогуливаешься
с девушкой по прохладным аллеям, сидишь рядом с ней  на  тенистых  лужайках,
катаешь её  на  лодке  по  зеркальным  водам  озера.  Голову  могу  дать  на
отсечение, не пройдёт и нескольких дней, как ты...
   - Прах меня побери, ты абсолютно прав!
   -  Конечно,  прав.  Я  обручался  в  Бринкли  трижды.  К   счастью,   без
последствий, но факт остаётся фактом. Заметь, я ехал туда только  для  того,
чтобы отдохнуть. У меня и в мыслях не было  за  кем-нибудь  приударить,  тем
более сделать предложение. Однако стоило мне туда  попасть,  я  вцеплялся  в
первую попавшуюся девицу и изливал ей свою душу.  Должно  быть,  там  воздух
особый или что-нибудь в этом роде.
   - Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. Несколько дней - именно  то,
что мне нужно. В Лондоне, - будь он проклят! -  все  спешат  как  на  пожар.
Невозможно сосредоточиться.
   - Вот именно. Ты остаёшься с девушкой наедине  не  больше,  чем  на  пять
минут, и если хочешь, чтобы она вышла  за  тебя  замуж,  должен  сделать  ей
предложение, выпалив его скороговоркой.
   - Верно. Лондон выбивает меня из колеи.  Я  стану  совсем  другим,  когда
окажусь на природе. Всё-таки какое счастье, что эта Траверс оказалась  твоей
тётей.
   - В каком смысле "оказалась моей тётей"? Она всегда была моей тётей.
   - Я имею в виду, это просто  удивительно,  что  Медлин  решила  погостить
именно у неё.
   - Ничего удивительного.  Медлин  Бассет  -  лучшая  подруга  моей  кузины
Анжелы. Когда мы отдыхали в Каннах, их водой было не разлить.
   - О, так ты познакомился с  Медлин  в  Каннах?  -  Придурок  благоговейно
закатил глаза и, за неимением хвоста, завибрировал всем телом. - Ах,  Берти!
Если б только я  мог  её  там  видеть!  Как  упоительно,  должно  быть,  она
выглядела в купальном костюме! Ах, Берти...
   - Да, конечно, - рассеянно сказал я.
   Честно говоря, выслушивать подобную дребедень выше моих сил, даже когда я
нахожусь  в  нормальном  состоянии,  а  после  бурно  проведённой  ночи  моё
состояние  никак  нельзя  было  назвать  нормальным,  несмотря  на  фугасный
коктейль Дживза.  Я  нажал  на  кнопку  звонка  и,  когда  услужливый  малый
материализовался через мгновение  в  спальной,  попросил  его  принести  мне
телеграфный бланк и карандаш, а затем написал  тёте  Делии,  что  мой  друг,
мистер Финк-Ноттль, приедет в Бринкли-корт насладиться её гостеприимством.
   - Держи, - я протянул  телеграмму  Гусику.  -  Отправишь  её  из  первого
попавшегося почтового отделения и считай, твоё дело в шляпе.
   Бедолага умчался, размахивая бланком, как флагом, и продолжая вибрировать
всем телом, а я повернулся к Дживзу и вкратце  изложил  ему  ход  задуманной
мной операции.
   - Видишь, как всё просто, Дживз, - сказал я. - Ничего вычурного.
   - Нет, сэр.
   - Ничего сложного и ненужного. Ничего сногсшибательного.  Матушка-природа
всё исправит в лучшем виде.
   - Да, сэр.
   - Уверяю тебя, я избрал  единственно  правильный  путь.  Как  называется,
когда двое молодых людей противоположного пола  живут  в  уединённом  месте,
видятся чуть ли не каждый день и постепенно начинают испытывать одни и те же
чувства?
   - Возможно, вы имеете в виду "слияние душ", сэр?
   - Вот-вот. Я делаю ставку на слияние душ, Дживз. Слияние душ  -  это  то,
что доктор прописал. В данный момент, как тебе известно, Гусик слова из себя
не может выдавить, находясь  рядом  с  предметом  своей  страсти.  А  теперь
подумай, что произойдёт через недельку-другую, после того как  они  день  за
днём будут брать сосиски с одного и того же  блюда  за  завтраком,  нарезать
ветчину от одного окорока, угощаться кусками одного  пирога  с  говядиной  и
почками, да ведь...
   Я прервал себя на полуслове. Меня осенила очередная гениальная мысль.
   - Боже всемогущий, Дживз!
   - Сэр?
   - Вот тебе яркий пример, как всегда и всё надо предвидеть. Ты слышал, как
я только что упоминал сосиски, ветчину, говядину и почки?
   - Да, сэр.
   - Отменяется. Категорически и  бесповоротно.  Я  чуть  было  не  допустил
роковую ошибку. Подай мне ещё один бланк и карандаш. Необходимо предупредить
Гусика об опасности. Девица должна видеть, что  он  по  ней  сохнет,  а  она
никогда этого не увидит, если он начнёт обжираться сосисками.
   - Нет, сэр.
   - Вот именно. - И, взяв телеграфный бланк и карандаш, я написал:
   Финк-Ноттль
   Бринкли-корт
   Маркет-Снодсбери
   Вустершир
   Не прикасайся к сосискам и ветчине.
   Берти.
   - Отправь немедленно, Дживз.
   - Слушаюсь, сэр.
   Я с облегчением откинулся на подушки.
   - Обрати внимание, Дживз, - сказал я, - как непринуждённо и естественно я
взялся за решение этого дела. Заодно  заметь,  что  я  твёрдо  держу  бразды
правления в своих руках. Надеюсь, ты, наконец, понял, что тебе неплохо  было
бы изучить мои методы.
   - Несомненно, сэр.
   - И даже сейчас, Дживз, тебе не постичь всей  глубины  и  тонкости  моего
плана. Знаешь ли ты, почему  тётя  Делия  примчалась  ко  мне  как  угорелая
сегодня утром? Представь, она потребовала, чтобы  я  вручал  призы  ученикам
какой-то дурацкой школы в Маркет-Снодсбери, где она является попечителем.
   - Вот как, сэр? Боюсь, это не доставит вам удовольствия.
   - Можешь не сомневаться, я не собираюсь  вручать  никаких  призов.  Пусть
теперь у Гусика голова болит.
   - Сэр?
   -  Я  намереваюсь,  Дживз,  телеграфировать  тёте  Делии,  что  не  смогу
приехать,  и  предложу  ей  натравить  на  её   маленьких   иродов   мистера
Финк-Ноттля.
   - Но если мистер Финк-Ноттль откажется, сэр?
   - Откажется? Думаешь,  у  него  хватит  духу?  Представь  себе  следующую
картину, Дживз: Бринкли-корт, гостиная, Гусик,  загнанный  в  угол,  и  тётя
Делия, нависающая над ним и  издающая  охотничий  клич.  Скажи  по  совести,
Дживз, ты в состоянии представить себе, что Гусик от чего-либо откажется?
   - Нет, сэр. Вы правы. Миссис Траверс - сильная, волевая личность.
   - Гусик даже пикнуть не посмеет. Конечно, он мог бы потихоньку  улизнуть,
но он никогда не уедет из Бринкли-корта, потому что не захочет покинуть мисс
Бассет. О нет, Гусик согласится вручать призы, как миленький, а я  избавлюсь
от поручения, при одной мысли о котором, по правде говоря, душа моя уходит в
пятки.  Стоять  на  сцене  и   произносить   прочувствованную   речь   перед
разгильдяями, шалопаями и бездельниками... Ну уж нет, увольте! Боже  правый!
Я на своей шкуре испытал, что это такое. Помнишь, я  выступал  в  школе  для
девочек?
   - Во всех подробностях, сэр.
   - Выставил себя на посмешище, вот что я тебе скажу.
   - Вы, безусловно, были не в ударе, сэр.
   - Знаешь что, Дживз, принеси-ка мне ещё один твой  коктейль.  После  всех
этих передряг мне стало как-то не по себе.

   * * *
   Я думаю, тётя Делия вернулась домой часа через три  после  нашего  с  ней
разговора, потому что ответ на свою телеграмму я получил сразу по  окончании
ленча.
   Текст, который она написала, видимо, под влиянием обуревавших её  чувств,
был следующим:
   Собираюсь  проконсультироваться  у   адвоката,   является   ли   убийство
идиота-племянника преступлением. Надеюсь, нет.  Твоё  поведение  выходит  за
рамки приличия. С какой стати ты  навязываешь  мне  своих  дурацких  друзей?
Может,  ты  решил,  что  Бринкли-корт   -   лепрозорий?   Кто   такой   этот
Пенёк-Бутылёк? Целую, Траверс.
   Я, конечно, предвидел, что сгоряча она на меня обрушится, и поэтому ответ
мой был краток.
   Он не Пенёк-Бутылёк. Он Финк-Ноттль. С приветом. Берти.
   Гусик, должно быть, прибыл в Бринкли-корт сразу после тёти Делии,  потому
что не прошло и двадцати минут, как Дживз вручил мне ещё одну телеграмму:
   Только что получил подписанную тобой шифровку: "Не прикасайся к  сосискам
и ветчине". Немедленно вышли ключ к шифру. Финк-Ноттль.
   Я ответил:
   И к почкам тоже. Счастливо оставаться. Берти.
   Я сделал ставку на то, что Гусик произведёт благоприятное впечатление  на
тётю  Делию,  так  как  ей  всегда  нравились   ненавязчивые,   покладистые,
услужливые  тюфяки,  которые  слова  поперёк  сказать  не  смеют.  Очередная
телеграмма доказала мою прозорливость. Тётя Делия явно умерила свой пыл.
   Вот что я прочитал:
   Твой друг только что прибыл. Ожидала увидеть  полного  дебила,  благо  он
твой друг, но была приятно разочарована. Придурковат малость, но в  общем  и
целом вполне приличный молодой человек, и к тому же кладезь  премудрости  во
всём, что касается тритонов. Подумываю организовать ему несколько  лекций  в
округе. Тем не менее, ты нахал. Мой дом не гостиница для  отдыхающих.  Скажу
подробнее, что о тебе думаю, когда приедешь. Жду не позднее  тридцатого.  Не
забудь штрипки. Целую. Траверс.
   Я  начал  приводить   свой   план   в   исполнение   и,   соответственно,
телеграфировал:
   Посмотрев календарь, убедился, что  очень  важные  встречи  не  дают  мне
возможности приехать. Глубоко сожалею. Пока-пока. Берти.
   Её ответ был зловещим:
   Значит, вот ты как? Запихни свой календарь  и  свои  важные  встречи  сам
знаешь куда.  "Глубоко  сожалею",  надо  же!  Позволь  напомнить  тебе,  мой
мальчик, если не приедешь, твои  сожаления  окажутся  куда  глубже,  чем  ты
думаешь. Даже не надейся, что тебе удастся открутиться от  вручения  призов.
Глубоко сожалею, что Бринкли-корт в ста милях от Лондона, и я не в состоянии
сей момент проломить тебе голову кирпичом. Целую. Траверс.
   Наступил решительный момент. Пришло время сыграть ва-банк. Я поставил  на
кон свою судьбу, стиснул зубы и написал:
   Но, прах побери, послушай! Честное слово, ты без меня  обойдёшься,  лучше
некуда.  Предоставь  вручать  призы  Финк-Ноттлю.  Гарантирую  стопроцентный
успех.  Останешься  довольна.  У  него  врождённый  дар  вручать  призы,  не
сомневайся в этом ни на  минуту.  Тридцать  первого  числа  сего  месяца  он
толкнёт такую речь, что ты будешь визжать и плакать.  Уверяю  тебя,  Огастес
Финк-Ноттль  произведёт  сенсацию.  Держись  за  него  обеими  руками.  Если
упустишь, второй такой шанс тебе никогда не представится. Пламенный  привет.
Берти.
   Примерно в течение часа я едва дышал, зато потом вздохнул полной  грудью.
Ответ тёти Делии вознёс меня на седьмое небо.
   Бог с тобой. Ты трус, предатель и мягкотелое беспозвоночное,  но  с  этим
всё равно ничего  не  поделаешь.  Поручила  вручать  призы  Пеньку-Бутыльку.
Оставайся в Лондоне и не забудь попасть под машину. Целую. Траверс.
   Можете представить, какое облегчение я испытал. У меня словно гора с плеч
свалилась. Даже если б я накачался коктейлями Дживза по самое горло, я  вряд
ли почувствовал бы себя лучше. Хотите верьте,  хотите  нет,  я  даже  запел,
переодеваясь к обеду. В "Трутне"  моя  радость  проявилась  так  бурно,  что
ребята попросили меня умерить мой пыл. А когда я вернулся домой и  улёгся  в
свою старую  добрую  кровать,  я  заснул  сном  младенца,  едва  моя  голова
коснулась подушки. Можно сказать, гроза пронеслась над  моей  головой,  и  я
снова был свободен, как ветер.
   Надеюсь, теперь вам будет  нетрудно  представить  моё  изумление,  когда,
проснувшись, я  обнаружил  на  подносе  рядом  с  чашкой  живительной  влаги
очередную телеграмму.
   По правде говоря, на какое-то  мгновение  сердце  моё  перестало  биться.
Вдруг тётя Делия передумала? Женщины на всё способны. Вдруг Гусик решил, что
не в силах вынести  предстоящей  пытки  и  драпанул,  спустившись  ночью  по
водосточной трубе?  Можете  мне  поверить,  я  вскрыл  телеграмму  дрожащими
руками. На секунду в голове моей всё помутилось.  А  затем,  пробежав  текст
глазами, я вскрикнул от неожиданности.
   - Сэр? - спросил Дживз, остановившись у порога. Я  перечитал  телеграмму.
Сомнений не оставалось. Нет, мои глаза меня не обманули.
   - Дживз, - сказал я, - знаешь, что?
   - Нет, сэр.
   - Ты знаешь мою кузину Анжелу?
   - Да, сэр.
   - А Тяпу Глоссопа знаешь?
   - Да, сэр.
   - Ну так вот, они расторгли помолвку.
   - Мне очень жаль, сэр.
   Я перечитал телеграмму в третий раз.
   - Ошибиться невозможно. Интересно, из-за чего они поскандалили?
   - Этого я не знаю, сэр.
   - Естественно, - несколько раздражённо  произнёс  я.  -  Не  будь  ослом,
Дживз.
   - Слушаюсь, сэр.
   Я задумался. Честно говоря, настроение у меня испортилось, дальше некуда.
   - Придётся ехать  в  Бринкли-корт,  Дживз,  -  сказал  я.  -  Тётя  Делия
наверняка сама не своя, и я считаю,  моё  место  рядом  с  ней.  Упакуй  мои
чемоданы и поезжай на поезде. Он отходит в двенадцать  сорок  пять.  у  меня
назначена встреча с одним деятелем, но сразу после ленча я поеду  в  Бринкли
на машине.
   - Слушаюсь, сэр.
   Я снова задумался.
   - Можешь мне поверить, я испытал шок, Дживз.
   - Несомненно, сэр.
   - Самый настоящий шок. Анжела и Тяпа... Это надо же! Мне всегда казалось,
разлучить их так же трудно, как отодрать обои  от  стенки.  Жизнь  печальна,
Дживз.
   - Да, сэр.
   - Тем не менее она бьёт ключом.
   - Очень верно подмечено, сэр.
   - Хорошо, Дживз. А теперь приготовь мне ванну.
   - Слушаюсь, сэр.

   ГЛАВА 7
   Я ехал в Бринкли-корт на своём старом, добром  двухместном  автомобиле  и
думал не переставая. Мысли так и крутились в моей голове. Последние  новости
о том, что между Тяпой и Анжелой пробежала  чёрная  кошка,  расстроили  меня
чуть ли не до слёз.
   Тут  мне  следует  сказать,  что  я  весьма  одобрительно   относился   к
предполагаемому брачному союзу. Как правило, когда твой приятель женится  на
твоей знакомой, очень часто хочется нахмурить брови, поджать губы и искренне
посоветовать ему, ей или им обоим вовремя одуматься. Но  ни  к  Тяпе,  ни  к
Анжеле у меня не было никаких претензий. Тяпа, хоть и любил строить из  себя
шута горохового, был парнем, что надо, а Анжела была девушкой  на  все  сто.
Короче говоря, они были классной парой, и мне всегда казалось,  что  их  два
сильных сердца бились как одно.
   Само собой, изредка они скандалили, например, когда Тяпа, - с  его  точки
зрения, в порыве откровенности, а с моей - в очередном припадке  безумия,  -
сказал Анжеле, что в её  новой  шляпке  она  похожа  на  болонку.  Но  милые
бранятся, только тешатся, без этого не бывает, и я не сомневался,  что  Тяпа
получил хороший урок и впредь жизнь двух влюблённых пойдёт как по маслу.
   Тем более мне  было  непонятно,  почему  они  расторгли  помолвку  и  что
привело, так сказать, к полному разрыву дипломатических отношений.
   Я ломал себе голову над этой проблемой, напрягая мощный мозг Вустера, как
никогда, но так ничего и не придумал. Причина,  по  которой  Тяпа  и  Анжела
решили расстаться, ускользала от моего понимания. Не  стану  скрывать,  нога
моя невольно давила на педаль газа.  Мне  не  терпелось  узнать  новости  из
первых рук, а так как все шесть цилиндров трудились, не жалея лошадиных сил,
я попал в Бринкли-корт в рекордно короткий срок и уединился с  тётей  Делией
примерно за час до вечерних коктейлей, которые в её доме всегда подают перед
обедом.
   По-моему, она мне обрадовалась. Более того, она сказала,  что  рада  меня
видеть, и, можете мне поверить, любая другая моя тётушка скорее отрезала  бы
себе язык, чем сделала бы подобное заявление, Если  я  по  собственной  воле
навещаю своих ближайших и дражайших, они смотрят на меня с тоской и  страхом
во взорах и с замиранием сердца ждут, когда же, наконец, я уберусь восвояси.
   - Очень благородно с твоей стороны, Берти, - сказала она.
   - Моё место рядом с тобой, тётя Делия.
   С первого взгляда было ясно, что последние события выбили  её  из  колеи.
Да, она явно была не  в  своей  тарелке.  Куда  подевались  её  весёлость  и
добродушная улыбка? Поверьте, от них не осталось и следа. Я с чувством  сжал
ей руку, желая показать, что моё сердце тоже обливается кровью.
   - Плохо дело, о моя плоть  и  кровь,  -  сказал  я.  -  Мне  кажется,  ты
окончательно скисла. Похоже, тебя совсем задёргали.
   Она громко фыркнула. Лицо  у  неё  перекосилось,  словно  она  проглотила
тухлую устрицу.
   - Задёргали, не то слово. У меня минуты спокойной не было с тех пор,  как
я вернулась из Канн. Не успела я переступить, - тут тётя  Делия  перешла  на
охотничий жаргон, - этот чёртов порог,  всё  полетело  вверх  тормашками.  А
начались мои неприятности с неразберихи из-за призов.
   На мгновение она умолкла и бросила на меня убийственный взгляд.
   - Я многое хотела сказать тебе по этому поводу, мой мальчик, но раз уж ты
такой благородный, будем считать, твоя хулиганская выходка сошла тебе с рук.
Может, оно и к лучшему, что так получилось. Есть мнение, твой  Пенёк-Бутылёк
будет иметь огромный успех. Он парень неплохой, хоть и помешан на тритонах.
   - Он рассказывал тебе о тритонах?
   - Без передышки. И при этом сверкал глазами, как пират. Впрочем,  если  б
это было моим последним  горем,  я  была  бы  счастлива.  Меня  куда  больше
волнует, что скажет Том, когда начнёт выяснять со мной отношения.
   - Дядя Том?
   - Послушай, - раздражённо произнесла тётя Делия, - я предпочла бы,  чтобы
ты называл его как-нибудь иначе. Каждый раз, когда ты говоришь  "дядя  Том",
мне кажется, он превратится в негра и начнёт играть на банджо. Ладно, бог  с
тобой. В конце концов это  не  имеет  значения.  Очень  скоро  мне  придётся
признаться Тому, что я просадила все деньги в баккара, и чем это закончится,
мне страшно подумать.
   - Ну, Время - Великий Целитель...
   - Меня не волнует время - великий целитель. Мне  необходимо  получить  от
Тома чек на пятьсот фунтов для моего  журнала  "Будуар  миледи"  не  позднее
третьего июня.
   По правде говоря, я разволновался. Помимо того что я от души сочувствовал
тёте Делии, как племянник,  судьба  "Будуара  миледи"  была  мне  далеко  не
безразлична. Дело в том, что как-то я  опубликовал  там  статью  "Что  носит
хорошо одетый мужчина",  и  с  тех  пор  журнал  стал  дорог  моему  сердцу.
Сентиментальность, скажете вы. Ну и пусть. Мы, журналисты-профессионалы,  не
стыдимся этого чувства.
   - Разве "Будуар" на мели?
   - Он на неё сядет, если Том не раскошелится. Пока журнал не будет  твёрдо
стоять на ногах, ему нужна поддержка.
   - Ты говорила, он нетвёрдо стоял на ногах два года назад.
   - Да. С тех пор ничего не изменилось. Сам попробуй издавать  еженедельный
журнал для женщин, а потом поговорим с тобой о ногах.
   - Ты считаешь, тебе не удастся вытряхнуть из дяди... твоего мужа деньги?
   - Сам посуди, Берти,  До  сих  пор,  когда  журналу  позарез  требовались
субсидии, я весело и беспечно обращалась к Тому и выуживала нужную мне сумму
так же легко, как ребёнок конфетку у ворчливого  отца.  Но  Том  только  что
получил  от   налоговой   инспекции   извещение   с   требованием   уплатить
дополнительно пятьдесят восемь фунтов, один шиллинг и три пенса, и теперь  с
утра до вечера твердит, что наша  страна  пошла  по  социалистическому  пути
развития, что мы катимся в пропасть и что ничего хорошего нас не ждёт.
   По правде говоря, я не удивился. Дядя Том был человеком, мягко говоря, со
странностями. Самые мизерные траты приводили его в исступление. Денег у него
куры не клевали, но он доводил себя до  белого  каления  каждый  раз,  когда
приходилось платить по счетам.
   - Если б не Анатоль и его кухня, бедняга Том свёл бы себя в могилу. Хвала
Всевышнему, что Анатоль существует.
   Я согласно кивнул.
   - Добрый, старый Анатоль.
   - Аминь, - сказала тётя Делия.
   Затем выражение исступлённого восторга, которое,  как  вы  понимаете,  не
могло не появиться при упоминании об Анатоле, исчезло с её лица.
   - Не будем отвлекаться, - решительно заявила она. - Я  говорила,  что  не
успела я вернуться из Канн, всё полетело кувырком. Сначала вручение  призов,
потом история с Томом и, наконец,  эта  идиотская  ссора  Анжелы  с  молодым
Глоссопом.
   Я сочувственно покачал головой.
   - Можешь  мне  поверить,  тётя  Делия,  когда  я  услышал  о  расторжении
помолвки, я расстроился, дальше некуда. Из-за чего они разругались?
   - Из-за акул.
   - Что?
   - Из-за акул. Вернее, из-за одной  акулы.  Той  самой,  которая  чуть  не
слопала бедняжку, когда она каталась на водных лыжах в  Каннах.  Ты  помнишь
акулу Анжелы?
   Ещё бы мне не помнить акулу Анжелы. Надо  быть  бесчувственным  чурбаном,
чтобы забыть, как подводное чудовище едва не разорвало на куски твою кузину.
События тех дней всё ещё были свежи в моей памяти.
   А чтоб вам было понятнее, о чём идёт речь, я вкратце изложу суть дела. Вы
ведь представляете себе, что такое водные лыжи. Моторная  лодка,  к  которой
привязана верёвка, летит по воде. Вы стоите на  доске  (той  самой,  которую
почему-то называют водными лыжами) и держитесь за верёвку, в  то  время  как
лодка тащит вас то в одну сторону, то  в  другую.  Само  собой,  изредка  вы
теряете равновесие и плюхаетесь в воду, а затем  плывёте  к  доске  и  снова
цепляетесь за верёвку. Развлечение, прямо скажем, дурацкое, но тем не  менее
многим оно нравится.
   Ну так вот, судя по рассказу Анжелы, она едва успела уцепиться за верёвку
после очередного кувырка в море, как в доску врезалась озверевшая от чего-то
акула, и бедняжка в который раз отправилась глотать солёную воду.  Пока  она
вновь добралась до доски, а парень в лодке  разобрался,  что  к  чему,  моей
кузине, как вы понимаете, было не до смеха.
   Огромная хвостатая хищница, опять же  со  слов  Анжелы,  так  и  норовила
цапнуть её за ногу, но к счастью всё время  промахивалась,  так  что  помощь
подоспела в нужный момент. Несчастная девочка чуть не  умерла  от  страха  и
несколько недель подряд рассказывала в  подробностях  всем  и  каждому,  как
акула хотела ей отобедать, но осталась с носом.
   - Ещё бы мне не помнить  акулу  Анжелы,  -  сказал  я.  -  Но  как  можно
разругаться из-за акулы?
   - Вчера Анжела рассказала Глоссопу, что произошло.
   - Ну?
   - Глаза у неё блестели,  она  по-детски  всплёскивала  своими  маленькими
ручками, а голос её дрожал от возбуждения.
   - Естественно.
   - Сам понимаешь, девушка вправе ждать от своего жениха утешительных  слов
и сочувствия, а как поступил этот трижды проклятый Глоссоп? Сначала он сидел
в кресле, как тюфяк, и слушал её, словно речь шла о  погоде,  когда  же  она
закончила свой рассказ, он небрежно  вытащил  мундштук  изо  рта  и  сказал:
"Должно быть, ты приняла за акулу обыкновенное бревно".
   - Не может быть!
   - Ещё как  может.  А  когда  Анжела  объяснила,  что  зверюга  всё  время
выпрыгивала из воды и пыталась её укусить, он снова вынул мундштук и  изрёк:
"Ах! Значит, это была камбала. Наверняка ей хотелось порезвиться."  Ну,  как
тебе это понравится? Как бы ты поступил на месте Анжелы? Она у меня  гордая,
чувствительная, хорошо воспитанная девочка, так что ей ничего не оставалось,
как сказать ему, что он осёл, кретин, идиот и порет несусветную чушь.
   По правде говоря, я был целиком на стороне Анжелы. Такое приключение  раз
в жизни бывает, и, когда ты им делишься, а в ответ  выслушиваешь,  что  тебе
это всё приснилось, поневоле хочется заскрежетать  зубами.  Помню,  в  школе
меня как-то заставили прочитать одну  книгу,  где  парень  по  имени  Отелло
рассказывал своей девушке, что однажды он попал к каннибалам и  те  устроили
ему  весёлую  жизнь.  Так  вот,  представьте  себе,   что   после   описания
какой-нибудь ужасной сцены, когда  вождь  собирался  проткнуть  его  вилкой,
девица, вместо того чтобы воскликнуть: "Ах! Какой кошмар!",  сладко  зевнула
бы, а потом заявила, что он сильно  преувеличивает  и  скорее  всего  спутал
каннибалов с вегетарианцами.
   Да, я целиком был на стороне Анжелы.
   - Но послушай, неужели он не пошёл на попятную,  когда  увидел,  как  она
распсиховалась?
   - И не подумал. Начал с пеной у рта  доказывать  свою  правоту.  Оба  они
распалялись всё больше и больше, а в  результате  она  посоветовала  ему  не
обжираться и делать зарядку по утрам, если он не хочет  стать  поперёк  себя
шире, а он высказался по поводу  современной  моды  пользоваться  пудрами  и
помадами,  сравнив  её  лицо  с  оштукатуренной  стенкой.  Они  обменивались
любезностями  довольно  долго,  а  потом  раздался  взрыв  и   их   помолвка
разлетелась вдребезги. Меня это выбило из колеи, Берти. Слава богу,  что  ты
приехал.
   Я был тронут до глубины души.
   - Я не мог  не  приехать,  тётя  Делия.  Я  чувствовал,  что  ты  во  мне
нуждаешься.
   - Да. Не в тебе конечно, а в Дживзе, но ты  сам  это  знаешь.  Дживз  был
первым, о ком я подумала, когда они разругались. Без Дживза нам не обойтись.
Его мощный ум в два счёта оценит ситуацию и возьмет её под контроль.
   Нет сомнений, если б я стоял, я бы пошатнулся. Наверняка  пошатнулся  бы,
не сомневайтесь в  этом  ни  на  минуту.  Но  пошатнуться,  сидя  в  кресле,
практически невозможно, поэтому только по моему  лицу  можно  было  прочесть
обуревавшие меня чувства.
   До сих пор я старался из последних  сил  утешить  тётю  Делию  и,  как  и
подобает любящему племяннику, готов был на любые жертвы, чтобы поддержать её
в трудную минуту. Сейчас же я словно окаменел. Хотите верьте, хотите нет,  я
стал как каменный.
   - Дживз! - воскликнул я сквозь стиснутые зубы.
   - Будь здоров.
   Она допустила непростительную ошибку, и я поспешил её исправить.
   - Я не чихнул. Я сказал "Дживз".
   - Да, Дживз! Какой человек! Уверена, для него решить все мои  проблемы  -
раз плюнуть. Второго такого, как он, нет и быть не может.
   Мне показалось, я окаменел ещё больше.
   - Осмелюсь оспорить твои слова, тётя Делия.
   - Чего ты осмелишься?
   - Оспорить твои слова.
   - Зачем?
   - Затем, что Дживз безнадёжен.
   - Что?
   - Абсолютно безнадёжен.  Он  окончательно  и  бесповоротно  потерял  свою
форму. Всего несколько дней назад я вынужден был  отстранить  его  от  дела,
потому что он вёл его из рук вон плохо. И к тому же мне неприятно допущение,
- по-моему, это называется допущением, - что Дживз единственный, кто шевелит
мозгами. Я протестую против того, что все так и норовят обратиться к нему за
помощью и жужжат вокруг него, как мухи, при  этом  начисто  забывая  о  моём
существовании.
   Она открыла рот, но я не дал ей заговорить, величественно подняв руку.
   - Ты хочешь сказать, в прошлом  я  изредка  позволял  себе  обращаться  к
Дживзу за советом. Верно.  Более  того,  не  исключено,  я  сочту  возможным
поинтересоваться его мнением в будущем. Но я настаиваю на своём праве  лично
помогать друзьям и  близким  выпутываться  из  передряг.  Никакой  Дживз  не
особенный. Для меня решить твои проблемы, всё равно что орешки щёлкнуть.  По
правде говоря, я сильно подозреваю, что Дживз малый недалёкий, а раньше  ему
просто везло.
   - Послушай, ты поругался с Дживзом?
   - Ничего подобного.
   - По-моему, ты на него злишься.
   - Вовсе нет.
   Впрочем, хочу честно признаться, тут я немного погрешил против истины.  Я
был недоволен поведением  Дживза,  дальше  некуда,  и  сейчас  объясню  вам,
почему.
   Если помните, Дживз увёз мои чемоданы на поезде, который отходил в 12.45,
в то время как я остался в  Лондоне,  где  у  меня  было  назначено  деловое
свидание. Ну так вот, прежде чем отправиться в Бринкли на машине, я бездумно
ходил по квартире, и вдруг меня словно толкнуло, если так можно  выразиться.
В голову мне закралось ужасное подозрение. Может, у меня появилось, как  его
сейчас называют, шестое чувство,  а  может,  манеры  Дживза  показались  мне
чудными, но как бы то ни было, я, сам не знаю  зачем,  заглянул  в  платяной
шкаф.
   На вешалке висел мой белый клубный красавец с бронзовыми пуговицами.  Как
вам это понравится? Дживз, волк в овечьей шкуре, назло мне не уложил  пиджак
в чемодан.
   В "Трутне" вам каждый скажет, что надуть  Берти  Вустера  -  невыполнимая
задача. Я аккуратно упаковал пиджак в бумажный пакет, бросил его  на  заднее
сиденье автомобиля, а, приехав в Бринкли-корт, положил на кресло в холле. Но
это не меняло дела. Дживз явно хотел  подложить  мне  свинью,  и  поэтому  я
покривил душой, сказав, что совсем на него не злюсь.
   - Если хочешь знать правду, я не совсем доволен Дживзом, - уточнил  я.  -
Мы разошлись во мнениях по поводу моего белого клубного пиджака с бронзовыми
пуговицами, и мне пришлось поставить упрямого малого на место. Но...
   - Ладно, можешь не продолжать. Всё это не имеет значения. Ты несёшь такую
ахинею, что уши вянут. Дживз потерял форму? Мой мальчик,  по-моему,  у  тебя
крыша поехала. Я только что видела Дживза,  и,  смею  тебя  уверить,  в  его
глазах светился недюжинный ум. "Доверься Дживзу", - посоветовала я себе,  и,
будь спокоен, я этим советом воспользуюсь.
   - Ты поступипа бы куда разумнее, тётя Делия, если  позволила  бы  утрясти
все твои неприятности твоему покорному слуге.
   - Ради всего святого, не суй нос в мои дела. Ты только всё испортишь.
   - Напротив. Надеюсь, тебе небезынтересно будет услышать, что по пути сюда
я  напряжённо  думал,  как  помочь  Анжеле,  и  разработал  шикарный   план,
основанный на психологии индивида, который я намерен привести  в  исполнение
при первой возможности.
   - О, боже!
   - Глубокое знание человеческой природы подсказывает  мне,  что  мой  план
сработает в лучшем виде.
   - Берти, - сказала тётя Делия, как мне  показалось,  усталым  голосом,  -
умоляю, оставь меня в покое. Сгинь! Пропади! Я слишком хорошо  знаю  тебя  и
твои планы. Не удивлюсь, если ты собираешься бросить Анжелу в  озеро,  чтобы
Глоссоп спас ей жизнь, или что-нибудь в этом роде.
   - Ничего подобного.
   - На большее у тебя ума не хватит.
   - Мой план куда тоньше, чем ты думаешь. Позволь мне...
   - Не позволю.
   - Я сказал сам себе...
   - Слава богу, не мне.
   - Дай хоть слово сказать!
   - Не дам.
   - Ну, хорошо, хорошо. Я глух и нем.
   - Жаль, что не с детства.
   Сами понимаете, продолжать разговор в таком тоне было невозможно. Я пожал
плечами и сделал небрежный жест рукой.
   - Что ж, тётя Делия, - с достоинством произнёс я, - если не хочешь быть в
курсе событий, это твоё право. Должен  лишь  заметить,  ты  многое  теряешь,
отказываясь проследить ход моей мысли. Ты, конечно, можешь себя  вести,  как
тот самый глухой аспид  из  Священного  Писания,  о  котором  ты  несомненно
слышала, - точно не помню, что с ним происходило, кажется,  чем  громче  ему
играли, тем меньше он танцевал, - но я всё равно задействую  свой  план,  не
теряя ни минуты. Анжела дорога моему сердцу, и я готов из кожи вон  вылезти,
только бы она была счастлива.
   - Берти, последний раз тебя прошу, не лезь не  в  своё  дело.  Ты  такого
наворотишь, что потом десять лет придётся расхлёбывать.
   Помнится, я читал в каком-то историческом романе об одном типе, -  то  ли
он был вождём краснокожих, то ли итальянским громилой, то ли кем-то  ещё,  -
который, выслушивая всякие глупости в свой адрес, улыбался  глазами,  лениво
опустив веки, и небрежно стряхивал пылинку с безупречных кружевных манжет. В
сложившейся ситуации я повёл себя точно так же. По крайней мере  я  поправил
узел галстука и пренебрежительно улыбнулся, так, как только я умею улыбаться
- уголками губ. Затем я встал с кресла и, холодно поклонившись  тёте  Делии,
вышел из комнаты в сад.
   Не успел я сделать и двух шагов, как наткнулся на Тяпу. Физиономия у него
была мрачная, а  занимался  он  тем,  что  подбирал  с  земли  камешки  и  с
отвращением кидал ими в цветочный горшок.

   ГЛАВА 8
   По-моему, я уже рассказывал вам о Тяпе  Глоссопе.  Если  не  забыли,  это
именно Тяпа, плюнув на  нашу  давнюю  дружбу,  однажды  вечером  в  "Трутне"
заключил со мной пари, утверждая, что я не смогу перебраться на другой конец
бассейна по кольцам, свисавшим с потолка,  -  ерундовая  задача  для  такого
атлета, как я, - а затем зацепил последнее кольцо за крюк в стене, тем самым
вынудив меня прыгнуть в воду в идеально сшитом фраке.
   Надеюсь, мне не надо объяснять, как я отнёсся к этому  подлому  поступку,
который следовало бы назвать  преступлением  века.  Меня  оскорбили  в  моих
лучших чувствах, продали не за грош,  и  я  разнервничался  хуже  некуда,  и
продолжал переживать в течение нескольких недель.
   Впрочем,  вы  ведь  знаете,  как  это  бывает.  Даже   смертельные   раны
затягиваются, а душевные муки постепенно утихают.
   Только учтите, я вовсе не хочу сказать,  что,  если  бы  мне  подвернулся
случай отплатить Тяпе той  же  монетой,  я  бы  им  не  воспользовался.  При
малейшей возможности я  с  удовольствием  окатил  бы  его  ведром  воды  или
подсунул ежа в кровать, в общем, посмеялся бы над ним от души. Но сейчас мне
было не до смеха. Я имею в виду, хоть Тяпа и оказался предателем, я  не  мог
радоваться тому, что он решил загубить свою молодую жизнь, порвав с Анжелой,
в которую, совершенно очевидно, до сих пор был влюблён по уши.
   Более того, я готов был в лепёшку расшибиться, чтобы вразумить этих  двух
недоумков. Если вы  помните  мой  разговор  с  тётей  Делией,  то  наверняка
обратили внимание, что я окончательно и бесповоротно решил осуществить  свой
план по  примирению  двух  скорбящих  сердец,  а  если  б  вы  могли  видеть
сочувственный взгляд, который я в данный момент бросил на  Тяпу,  у  вас  не
осталось бы тени сомнения, что Бертрам начал действовать.
   В этом моём взгляде, признаюсь без ложной  скромности,  умело  сочетались
пытливость и понимание ситуации; к тому же я слегка  коснулся  его  плеча  и
одновременно сердечно пожал ему руку.
   - Привет, Тяпа, старина, - сказал я. - Как жизнь молодая?
   Мой тон был ещё более  сочувственным,  если  так  можно  выразиться,  чем
взгляд, потому что Тяпа ответил на моё рукопожатие безвольно  и  вяло,  а  в
глазах его не появился блеск. И, можете не сомневаться, раз  уж  он  не  мог
радоваться при встрече со старым другом, значит дела его были совсем  плохи.
Он выглядел так, словно его пыльным мешком по голове ударили. Меланхолия,  -
как однажды выразился Дживз, говоря о Горилле  Твистлтоне,  который  пытался
бросить  курить,  -  полонила  его  своими   чарами.   Впрочем,   в   данных
обстоятельствах угрюмость Тяпы совсем меня не удивила.
   Я высвободил руку, перестал трепать Тяпу по плечу  и,  достав  портсигар,
гостеприимно раскрыл его.
   Он рассеянно взял сигарету.
   - Приехал, Берти?
   - Как видишь.
   - Надолго?
   На мгновение я задумался.  Меня  так  и  подмывало  сказать  ему,  что  я
примчался в Бринкли-корт для оказания первой помощи двум влюблённым идиотам.
Но, пораскинув мозгами в  течение  нескольких  секунд  (пока  закуривал),  я
пришёл к выводу, что с Тяпой нельзя играть в открытую. Посудите сами,  разве
мог я признаться ему, что собираюсь дёргать его и  Анжелу  за  ниточки,  как
марионеток? Думаю, нет  такого  парня,  которому  понравилось  бы,  что  его
дергают туда-сюда.
   - Сам не знаю, - ответил я. - Может, надолго, а может, нет. Ещё не решил.
   Он безжизненно кивнул,  всем  своим  видом  показывая,  что  ему  глубоко
наплевать, останусь я или уеду,  и  уставился  куда-то  вдаль.  Внешне  Тяпа
сильно смахивает на бульдога, и сейчас выражение его лица  было  точь-в-точь
как у одного из представителей этой благородной породы, которому не  удалось
выклянчить у хозяина кусок пирога. Всё, о чем он думал, было у него  на  лбу
написано, - по крайней мере мне, тонкому физиономисту,  не  составило  труда
прочитать его мысли, - и поэтому я не удивился, когда он выдавил из себя:
   - Ты, конечно, уже в курсе? Слышал про меня и Анжелу?
   - Тяпа, старина, об этом все говорят.
   - Мы разошлись.
   - Знаю. Насколько мне известно, вы слегка повздорили из-за акулы.
   - Да. Я сказал, она спутала её с камбалой.
   - Мне уже доложили.
   - Кто?
   - Тётя Делия.
   - Должно быть, ругала меня на все лады.
   - Ну что ты. Если учесть, что она была  членом  охотничьего  общества,  и
долгие годы не вылезала из седла, можно считать, она тебя похвалила, обозвав
трижды проклятым Глоссопом. Тем  не  менее,  насколько  я  понял  из  нашего
разговора, - ты только не обижайся, старичок, - тётя  Делия  убеждена,  тебе
следовало вести себя повежливее. Проявить, так сказать, больше такта.
   - Такта!
   - Должен признаться, я не смог с ней  не  согласиться.  Зачем  ты  унизил
акулу Анжелы? Зачем обозвал  её  камбалой?  Некрасивый  поступок,  иначе  не
скажешь.  Неблагородный.  Да,  ты  поступил  не  по-мужски,  Тяпа.   Неужели
непонятно, что эта тварь дорога сердцу Анжелы, как единственное дитя матери?
Получается, ты, близкий ей человек, одним словом, жених, оскорбил акулу, над
которой бедная девочка просто трясётся. Нехорошо, Тяпа.  Никак  от  тебя  не
ожидал.
   Его заколотило, как в лихорадке. Мне показалось, бедолага был  возбуждён,
дальше некуда.
   - А меня ты не желаешь выслушать? - спросил он полупридушенным голосом.
   - Тебя?
   - Вот именно. Надеюсь, ты не думаешь, что я просто так, ни с  того  ни  с
сего назвал эту несуществующую  акулу  камбалой?  Нет,  если  бы  не  веские
основания, я бы стерпел и промолчал, хотя ни секунды не сомневаюсь, что  это
была такая же акула, как я  -  китайский  император.  Анжела  первая  начала
задираться  и  оскорблять  меня,  и,  когда  мне  представилась  возможность
отплатить ей той же монетой, я этим воспользовался.
   - Задираться и оскорблять?
   - Безусловно. Когда во время нашей беседы я непринуждённо поинтересовался
- для поддержания разговора, не более,  -  какие  блюда  Анатоль  приготовит
сегодня на обед, она заявила,  что  меня  интересует  только  моя  плоть,  и
посоветовала не думать всё время о еде. Плоть, прах её побери! Для меня душа
- самое главное!
   - Само собой.
   - Не вижу ничего дурного в том, что я  спросил,  чем  Анатоль  будет  нас
кормить. Ты как считаешь?
   - Конечно, нет. Ты просто отдал дань уважения великому мастеру.
   - Вот именно.
   - Тем не менее...
   - В чём дело?
   - Я хочу сказать, мне жаль, что  ваша  пылкая  любовь  полетела  псу  под
хвост, когда несколько тёплых, сочувственных слов с твоей стороны...
   Он уставился на меня, как солдат на вошь.
   - Надеюсь, ты не предлагаешь мне пойти на попятную?
   - Тяпа, старичок, это было бы очень благородно с твоей стороны.
   - Ни за что.
   - Но, Тяпа...
   - Нет. Даже не проси.
   - Послушай, ведь ты её любишь?
   Кажется, я нащупал его больное место. Он задрожал с головы до ног, губы у
него задёргались, как у паралитика, короче, бедняга явно испытывал  душевные
муки.
   -  Я  вовсе  не  хочу  сказать,  что  безразлично  отношусь  к  маленькой
негоднице, - с чувством произнёс он. - Я страстно люблю Анжелу,  но  это  не
мешает мне считать, что больше всего на свете она заслуживает хорошего пинка
под одно место.
   Ни один Вустер не потерпел бы подобных разговоров.
   - Тяпа, старина!
   - "Тяпа, старина" здесь ни при чём.
   - "Тяпа, старина" здесь очень даже при чём. Твой тон меня шокирует.  Меня
так и подмывает изумлённо приподнять бровь. Куда  подевался  добрый,  старый
рыцарский дух Глоссопов?
   - С добрым, старым, рыцарским духом Глоссопов всё в  порядке,  можешь  не
беспокоиться. А вот куда подевался нежный, ласковый женский дух Анжел, скажи
мне на милость? Это ж надо было такое придумать, что у  меня  растёт  второй
подбородок!
   - Она так сказала?
   - Да.
   - Ну, в конце концов,  все  девушки  обожают  дразниться.  Милые  женские
шалости. Не обращай внимания, Тяпа. Пойди к ней и помирись.
   Он покачал головой.
   - Нет, слишком поздно.  После  издевательских,  непотребных  замечаний  в
адрес моего брюха между нами всё кончено.
   - Но, Тяпа, будь справедлив. В своё время ты  заявил,  что  новая  шляпка
делает Анжелу похожей на болонку.
   - В той шляпке она была похожа на болонку как две капли воды. Это  нельзя
считать вульгарным оскорблением, потому  что  я  сказал  правду.  Я  честно,
по-дружески и со всей искренностью указал Анжеле на её оплошность,  так  как
не хотел,  чтобы  она  выставляла  себя  на  посмешище.  Когда  же  человека
несправедливо обвиняют в том, что  он  пыхтит  как  паровоз,  поднимаясь  по
лестнице, это нельзя расценить иначе, как коварство.
   Я  понял,  что  мне  придётся  изрядно  попотеть,  чтобы  добиться  звона
свадебных  колоколов  в  маленькой  церквушке  Маркет-Снодсбери.   Да,   для
достижения поставленной цели Бертраму  следовало  пустить  в  ход  всю  свою
хитрость и ловкость. Само собой,  тётя  Делия  рассказала  мне  о  перепалке
Анжелы и Тяпы, но я никогда не думал, что они разругались до такой степени.
   Однако сложность задачи меня только раззадорила. Ведь как не крути,  Тяпа
признался мне,  что  страсть  продолжает  бушевать  в  его  груди,  и  я  не
сомневался, Анжела тоже его любила, хоть и дала волю своему острому  язычку.
Может, ей и хотелось сейчас  расколошматить  стул  или  какой-нибудь  другой
тяжёлый предмет о Тяпину голову, но в глубине души бедняжку наверняка тянуло
к бывшему жениху, как мышь к сыру. Только оскорблённая  гордость  мешала  им
обоим броситься в объятия друг друга,  и  я  был  убежден,  что  стоит  Тяпе
уступить первому, они помирятся в два счёта.
   Я сделал попытку подобраться к делу с другой стороны.
   - Анжела страдает из-за вашей размолвки, дальше некуда, Тяпа.
   - Откуда ты знаешь? Ты её видел?
   - Нет, но я уверен, что прав.
   - По ней незаметно.
   - Притворяется. Надела маску и не  желает  её  снимать.  Дживз  тоже  так
делает, когда я прижму его к ногтю.
   - Она смотрит на меня как на пустое место.
   - Я же говорю, притворяется. К гадалке не ходи. Я убеждён,  она  всё  ещё
тебя любит. Скажи ей доброе слово, оглянуться не успеешь, как ваши отношения
наладятся.
   Тяпа был явно тронут до глубины  души.  Он  задумчиво  принялся  ковырять
землю носком ботинка. В глазах у него появился лихорадочный блеск. Когда  он
заговорил, его голос слегка дрожал:
   - Ты правда так думаешь?
   - Двух мнений быть не может.
   - Гм-мм.
   - Пойди к ней и...
   Он покачал головой.
   - Это невозможно. Я тут же потеряю свой престиж, уроню себя в её  глазах.
Я знаю женщин. Положи им в рот палец, они  мгновенно  оттяпают  у  тебя  всю
руку. Если хоть раз уступишь женщине, она навсегда  усядется  тебе  на  шею.
Нет, Берти. Единственный способ помириться - дать понять Анжеле, что я готов
её простить. Как  тебе  кажется,  может,  мне  начать  тяжело  вздыхать  при
встречах с ней?
   - Она подумает, что ты пыхтишь, как паровоз.
   - Тоже верно.
   Я закурил вторую сигарету и  принялся  обдумывать  сложившуюся  ситуацию.
Хотите верьте, хотите нет, я нашёл решение проблемы  в  мгновение  ока.  Мне
вспомнился Гусик, которому я посоветовал держаться  подальше  от  сосисок  и
ветчины.
   - Порядок, Тяпа! Я придумал безотказный способ убедить девушку, что ты её
любишь, даже если вы разругались в пух и в прах. Откажись сегодня от  обеда.
Наверняка сработает. Анжела ведь знает, как ты любишь поесть.
   Он подскочил как ужаленный.
   - Я не люблю есть!
   - Нет, нет.
   - Я вообще не люблю есть!
   - Да, конечно. Я имел в виду...
   - Пора положить конец сплетням о том, что  я  люблю  есть,  -  решительно
заявил Тяпа. - Я здоров, молод, у меня прекрасный аппетит, но это вовсе даже
не значит, что я люблю есть. Я восхищаюсь Анатолем, непревзойдённым мастером
кухни,  и  всегда  рад  отведать  приготовленные  им  блюда,  но  когда   ты
утверждаешь, что я люблю есть...
   -  Конечно,  конечно.  Я  имею  в  виду,  когда  Анжела  увидит,  как  ты
отодвигаешь тарелку за тарелкой, не попробовав ни кусочка, ей  сразу  станет
ясно, что у тебя щемит сердце и тяжело на душе.  Скорее  всего,  она  первая
предложит тебе помириться.
   Чело Типы покрылось глубокими морщинами.
   - Отодвигаю тарелку за тарелкой?
   - Вот именно.
   - Тарелку за тарелкой шедевров Анатоля?
   - Да.
   - Отодвигаю, не попробовав ни кусочка?
   - Совершенно верно.
   - Давай уточним. Сегодня вечером за обедом, когда  дворецкий  подаст  мне
ris de veau a la financiere или что-нибудь в этом роде с пылу, с жару, прямо
из рук Анатоля, ты хочешь, чтобы  я  отодвинул  тарелку,  не  попробовав  ни
кусочка?
   - Точно.
   Тяпа прикусил губу. Не вызывало сомнений, он  боролся  сам  с  собой,  не
жалея сил. Внезапно лицо его озарилось, должно быть,  совсем  как  у  первых
мучеников.
   - Хорошо.
   - Ты согласен?
   - Да.
   - Молодец!
   - Надеюсь, ты понимаешь, какую жертву я приношу?
   Я подсластил ему пилюлю:
   - Ничего страшного.  Как  только  всё  уснут,  ты  сможешь  пробраться  в
кладовку и чего-нибудь перехватить.
   Он просиял.
   - Послушай, это мысль!
   - Наверное, там найдётся какая-нибудь холодная закуска.
   - Она наверняка там найдётся, - изрек Тяпа, повеселев как по  волшебству.
- Пирог с говядиной и почками. Сегодня нам подавали его  на  ленч.  Одно  из
лучших творений  Анатоля.  Берти,  старичок,  знаешь,  почему  я  восхищаюсь
Анатолем? - произнёс Тяпа со слезой в голосе. - Нет,  ты  знаешь,  почему  я
перед ним  преклоняюсь?  Он  не  из  тех  chefs,  которые  не  видят  дальше
собственного носа и погрязли во  французской  кухне.  Анатоль  всегда  готов
подать нам добрую, старую, простую английскую еду, вот как, например,  пирог
с говядиной и почками, о котором мы только что говорили. Потрясающий  пирог.
Произведение искусства. За ленчем  мы  съели  всего  несколько  кусков.  Да,
Берти, этот пирог подойдёт мне на все сто.
   - А за обедом будешь отодвигать тарелки, как договорились?
   - Можешь на меня положиться.
   - Так держжть!
   - Здорово придумано. Одна из  лучших  идей  Дживза.  Когда  увидишь  его,
передай от моего имени, что я даже не знаю, как его благодарить.
   Сигарета выпала из моих пальцев. Если б меня  внезапно  хлестнули  мокрой
тряпкой по физиономии, я вряд ли испытал бы больший шок, чем сейчас.
   - О чем ты говоришь? Неужели ты вообразил, что блестящий план, который мы
обсуждали, принадлежит Дживзу?
   - Не валяй дурака, Берти. Тебе до такого и за миллион лет не додуматься.
   Сами понимаете, я промолчал, но выпрямился во весь рост. Впрочем, до Тяпы
не дошло, что я выражаю ему своё презрение. Придурок опять уставился куда-то
вдаль, и я принял прежнюю позу.
   - Пойдем, Глоссоп, - холодно сказал я. - Пора переодеваться к обеду.

   ГЛАВА 9
   Идиотские слова Тяпы всё ещё звучали в моих ушах, когда я шёл  к  себе  в
комнату, и продолжали звучать, пока я снимал с себя пиджачный костюм. Они не
перестали звучать и после того, как, надев халат, я направился по коридору к
salle de bain.
   Надеюсь, мне не надо объяснять,  что  я  был  оскорблён  в  лучших  своих
чувствах. Поймите меня правильно, я совсем даже не  тщеславен.  У  меня  нет
желания стать любимцем публики или героем  трудящихся  масс.  Тем  не  менее
хотел  бы  я  на  вас  посмотреть,  если   б   вы   придумали   какой-нибудь
сногсшибательный план, как выручить закадычного друга из беды,  а  ваш  друг
увенчал  бы  за  этот  план  лаврами  вашего  камердинера,   причем   такого
камердинера, который назло вам не упаковывает, когда вы  уезжаете  в  гости,
ваши любимые клубные пиджаки. Свинство, вот как я  это  называю.  Безобразие
чистейшей воды.
   Всласть наплескавшись в доброй старой ванне, я  немного  пришёл  в  себя.
Короче, мне полегчало. Я давно обратил внимание, что ванна  -  самое  лучшее
средство от дурного настроения. Успокаивает душу, лучше  не  придумаешь.  По
правде говоря, намылившись, я чуть было не замурлыкал себе под нос.
   В общем, я вновь обрёл душевный покой, бессовестно нарушенный нетактичным
Тяпой. Когда же я обнаружил в мыльнице игрушечного утёнка, оставленного,  по
всей  видимости,  прежним  обитателем  комнаты,  я  забыл   о   всех   своих
неприятностях. Мне уже много лет не доводилось играть с  утятами  в  ваннах,
потому что я, как  вы  понимаете,  человек  крайне  занятой,  и  сейчас  это
удовольствие было для меня как бы в  новинку.  Если  кого  интересует,  могу
поделиться опытом: когда вы топите утёнка с помощью  губки,  а  затем  резко
отпускаете, он выпрыгивает из воды, как чёртик  из  коробочки,  только  куда
забавнее.  Потрясающее  зрелище.  Через  десять  минут  от   моего   дурного
настроения не осталось  и  следа,  и  я  вернулся  к  себе  прежним  весёлым
Бертрамом Вустером.
   Дживз аккуратно раскладывал на кровати принадлежности вечернего  туалета.
Увидев своего молодого господина, вежливый малый почтительно поздоровался.
   - Добрый вечер, сэр.
   Я оценил его учтивость и непринуждённо ответил:
   - Добрый вечер, Дживз.
   - Надеюсь, вы доехали благополучно, сэр.
   - В лучшем виде, Дживз, спасибо за беспокойство. Где там мои носки?
   Он протянул мне носки, и я не спеша начал одеваться.
   - Итак, Дживз, - сказал я, натягивая нижнее бельё, - мы вновь очутились в
Бринкли-корте.
   - Да, сэр.
   - Много воды утекло с тех пор, как мы тут были в последний  раз.  Похоже,
сейчас всё здесь пошло вверх дном.
   - Да, сэр.
   - Как выяснилось, Тяпа Глоссоп и моя  кузина  Анжела  разругались  не  на
шутку.
   - Да, сэр. Весь обслуживающий  персонал  считает,  что  положение  весьма
серьёзное.
   - А ты, несомненно, придерживаешься того же мнения?
   - Да, сэр.
   - Ошибаешься, Дживз. Я держу ситуацию под контролем.
   - Поразительно, сэр.
   - Так и думал, что ты удивишься. Да,  Дживз,  по  пути  сюда  я  составил
тщательный план действий, и теперь, можно сказать, дело на мази.  Мы  только
что виделись с мистером Глоссопом, и я дал ему соответствующие указания.
   - Вот как, сэр? Могу ли я поинтересоваться...
   - Ты знаешь мои методы, Дживз. Попробуй их применить. - Я надел рубашку и
принялся завязывать галстук. - Сам-то ты пытался шевелить мозгами  по  этому
поводу?
   - О, конечно, сэр. Я очень привязан к мисс Анжеле и был бы счастлив, если
бы мне удалось оказаться ей полезным.
   - Твои чувства делают тебе честь, Дживз. Само собой, ты так ничего  и  не
придумал?
   - Нет, сэр. Должен признаться, в голову мне пришла одна мысль.
   - Вот как? Что ж, послушаем.
   - Я посчитал, сэр, что взаимопонимания между мистером  Глоссопом  и  мисс
Анжелой можно добиться, воззвав к инстинкту, который заставляет  джентльмена
в минуту опасности броситься на помощь...
   Поверьте мне, я был так шокирован, что даже бросил завязывать  галстук  и
поднял руку.
   - Дживз! Неужто ты опустился так низко,  что  решил  провернуть  операцию
"он-спас-её-когда-она-тонула"? Я потрясён, Дживз. Неприятно  потрясён,  смею
тебя уверить. Скажу больше, мне мучительно больно за  твою  пропавшую  даром
жизнь. Когда я обсуждал положение вещей с тётей  Делией,  она,  презрительно
фыркнув, спросила, не собираюсь ли я бросить Анжелу в озеро, чтобы  Тяпа  её
спас. Уверяю тебя, я ясно дал понять, что такое предположение оскорбительно,
так как я ещё не окончательно выжил из ума. А сейчас ты, если я  понял  тебя
правильно, предлагаешь именно такую программу действий. Ну, знаешь,  это  уж
слишком, Дживз!
   - Нет, сэр. Это не совсем так. Но когда я шёл по усадьбе мимо строения, у
которого висит пожарный колокол, мне пришла в голову  мысль,  что  внезапная
тревога, поднятая ночью, заставит мистера Глоссопа броситься на помощь  мисс
Анжеле и увести её в безопасное место.
   - Отвратительный план, Дживз.
   - Видите ли, сэр...
   - Не пойдёт. Даже не надейся.
   - Мне кажется, сэр...
   - Нет. Дживз. Хватит. Не о чем говорить. Давай оставим эту тему.
   И в наступившем молчании я вновь принялся завязывать галстук. Мои чувства
невозможно было передать словами. Я, конечно, подозревал,  что  в  последнее
время Дживз постепенно  сходит  на  нет,  но  откуда  мне  было  знать,  что
несчастный малый дошёл до точки? Вспоминая его былые блестящие достижения, я
содрогался от ужаса при мысли, что бедолага окончательно и бесповоротно впал
в  детство.  Меркантильность,  вот  как  это  называется  по-научному.   Или
инфантильность? В общем, я имею в виду тот случай,  когда  взрослый  человек
поворачивается умом и начинает лепетать,  как  младенец.  Впрочем,  такое  с
каждым может  случиться.  Старо,  как  мир.  Когда  мозги,  нарушая  правила
движения, несутся с бешеной скоростью, рулевое управление  рано  или  поздно
выходит из строя, и вы глазом не успеете моргнуть, как окажетесь в кювете.
   - Немного вычурный план, - сказал я, стараясь говорить как можно мягче. -
Ты ведь всегда питал слабость к вычурным планам, верно?
   - Возможно, предложенное мною решение не безупречно,  сэр,  но  faute  de
mieux...
   - Не понял, Дживз?
   - Французское выражение, сэр, которое обозначает "за неимением лучшего".
   Мгновением раньше я что было сил переживал за беднягу,  потерявшего  своё
былое величие. Моё сердце,  можно  сказать,  обливалось  кровью.  Сейчас  же
оскорблённая гордость Вустеров изгнала всякие следы жалости из моей груди.
   - Смею тебя уверить, Дживз, мне прекрасно известно, что  такое  faute  de
mieux. Я только что провёл два  месяца  среди  наших  галльских  соседей  и,
можешь не сомневаться, не терял времени даром. К тому же я учил  французский
в школе. Я не понял другого, Дживз.  Да,  я  был  потрясён,  услышав  данное
выражение из твоих уст, потому что ни о каком faute de mieux  речи  быть  не
может, и ты сам прекрасно это знаешь. В данном конкретном случае твоё  faute
de mieux просто чушь всмятку. Разве  я  не  дал  тебе  понять,  что  решение
проблемы у меня в кармане?
   - Да, сэр, но...
   - В каком смысле "но"?
   - Видите ли, сэр...
   - Не виляй, Дживз. Я готов тебя выслушать. Выкладывай, что у тебя на уме.
   - Видите ли, сэр, осмелюсь напомнить, простите меня за вольность,  что  в
прошлом некоторые ваши планы не увенчались успехом.
   В  наступившей  тишине  (я  бы  назвал  её  зловещей)  я  с  подчёркнутой
дотошностью, если вы меня понимаете, надел и застегнул жилет, а затем  самым
тщательным образом завязал галстук.
   - Не стану спорить, Дживз, - подчёркнуто вежливо произнёс я,  -  один-два
раза за мою жизнь предложенные мною программы действий давали сбой. Однако я
отношу это целиком за счёт невезения.
   - Вот как, сэр?
   - В том плане, который я намерен осуществить, осечки не будет, и сейчас я
объясню тебе, почему в нём не будет осечки.  Мой  план,  Дживз,  основан  на
глубоком знании человеческой натуры.
   - Вот как, сэр?
   - Мой план прост, Дживз. В нём  нет  ничего  вычурного.  Более  того,  он
учитывает психологию индивида.
   - Вот как, сэр?
   - Дживз, - сказал я. - Прекрати как попугай  твердить:  "Вот  как,  сэр?"
Несомненно, ты далёк от мысли выразить мне своё недовольство или  что-нибудь
ещё, но твоя манера небрежно произносить "вот" и делать  ударение  на  "как"
создает  такое  впечатление,  будто   ты   говоришь:   "Да,   ну?",   крайне
непочтительным тоном. Проследи за собой, Дживз, и больше так не делай.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Объясняю в последний раз, Дживз, мои расчёты точны, как никогда. Хочешь
послушать, какие шаги я предпринял?
   - С большим удовольствием, сэр.
   - Тогда слушай. Я рекомендовал Тяпе сегодня вечером за обедом  отодвигать
тарелки в сторону.
   - Сэр?
   - Брось, Дживз, ты не мог  не  уловить  мою  мысль,  хотя  сам,  конечно,
никогда до такого не додумался  бы.  Надеюсь,  ты  не  забыл  телеграмму,  в
которой я  посоветовал  Гусику  Финк-Ноттлю  не  прикасаться  к  сосискам  и
ветчине? Ну вот, здесь то же самое. Когда кто-нибудь  отодвигает  за  обедом
тарелки в сторону, не попробовав ни кусочка, во всем мире считается, что  он
влюблён по уши. Такая тактика не сможет не сработать. Теперь тебе ясно?
   - Видите ли, сэр...
   Я нахмурился.
   - Мне не хочется, чтобы ты решил, будто я  критикую  каждое  твоё  слово,
Дживз, - сказал я, - но должен заметить, что твоё "Видите ли, сэр" мало  чем
отличается от "Вот как, сэр?" и точно так же режет слух. В твоём "Видите ли,
сэр" чувствуется неверие в  способности  твоего  молодого  господина.  После
того, как ты  говоришь  "Видите  ли,  сэр",  создаётся  впечатление,  что  я
сморозил какую-то глупость, и только присущий тебе феодальный дух удерживает
тебя от того, чтобы вместо "Видите ли, сэр" сказать: "Ещё чего!"
   - О нет, сэр.
   - И тем не менее, Дживз. Кстати, с чего тебе взбрело в  голову,  что  мой
план не сработает?
   - Боюсь, сэр, мисс Анжела решит, что мистер Глоссоп отказывается  от  еды
по причине расстройства желудка.
   По правде говоря, об этом я как-то не подумал и, не стану вас обманывать,
в первый момент даже не нашёлся, что ответить. Впрочем,  я  быстро  разгадал
хитрость Дживза. Мстительный малый, глубоко страдая от меркантильности - или
инфантильности, - просто пытался вставлять  мне  палки  в  колёса.  Я  решил
выбить из него дурь без лишних слов.
   - Да? - сурово спросил я. - Ты так считаешь? Мне  кажется,  ты  настолько
увлёкся критикой  своего  молодого  господина,  что  забыл  о  своих  прямых
обязанностях и подал мне не ту верхнюю одежду. Будь добр, Дживз, - продолжал
я, делая изящный жест рукой в сторону лежавшего на кровати вечернего туалета
или смокинга, как мы его называли в Cote d`Azur, - повесь это безобразие  на
вешалку и подай мне мой белый клубный пиджак с бронзовыми пуговицами.
   Он многозначительно - по-моему, так можно сказать -  на  меня  посмотрел.
Когда я говорю "многозначительно", я имею в виду с уважением и  одновременно
с каким-то лукавым блеском в глазах. Лицо  его  на  мгновение  передёрнулось
вроде как бы в улыбке и вроде как бы не в улыбке, если вы меня понимаете.  К
тому же он слегка кашлянул, прежде чем заговорить.
   - Прошу простить меня за неумышленную небрежность, сэр,  но  в  спешке  я
забыл упаковать эту часть вашего туалета.
   Перед моим внутренним взором возник пакет, лежавший на кресле в холле,  и
я весело подмигнул Дживзу, Точно не помню, но, кажется,  я  даже  замурлыкал
себе под нос, прежде чем преподать урок строптивому малому.
   - Знаю, Дживз. - Я улыбнулся глазами, лениво  опустив  веки,  и  стряхнул
пылинку с безупречных кружевных манжет. - Но я никогда и ничего не  забываю.
Мой пиджак лежит в бумажном пакете на кресле в холле.
   Должно быть, Дживз получил удар страшной силы, узнав, что номер у него не
прошёл и никакие грязные интриги не помешали мне добиться своего, но, хотите
верьте, хотите нет, хитрец даже не поморщился. По лицу  Дживза  редко  можно
что-нибудь заметить. Как я говорил Тяпе, в такие минуты он надевает маску  и
становится похожим на чучело совы.
   - Ну же, Дживз. Сходи за моим белым клубным пиджаком,  и  чем  скорее  ты
вернёшься, тем лучше.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Вперёд, Дживз.
   Минут через десять, находясь в прекрасном расположении  духа  и  чувствуя
лопатками пиджак, сидевший на мне как с  иголочки,  я  вошёл  в  гостиную  и
первым делом увидел тётю Делию, которая при моём появлении наклонила  голову
набок и окинула меня оценивающим взглядом.
   - Привет, клоун, - сказала она. - Собираешься дать представление?
   По правде говоря, я не совсем понял, что  именно  ей  не  понравилось,  и
поэтому поспешил пролить свет истины на её загадочное поведение.
   - В чём дело, тётя Делия? Может, тебя смущает мой пиджак?
   - "Смущает" не то слово. Ты похож на  задрипанного  хориста  из  грошовой
музыкальной комедии.
   - Тебе не нравится мой клубный пиджак?
   - Нет.
   - Но ведь ты восхищалась им в Каннах!
   - Мы не в Каннах.
   - Но, прах побери...
   - Ох, Берти, хватит. Кончай трепаться. Если  ты  хочешь  насмешить  моего
дворецкого, милости прошу, не стесняйся. Всё это не имеет значения. Для меня
ничто уже не имеет значения.
   Её настроение мне не понравилось. Должен признаться, я  не  люблю,  когда
кто-нибудь ведёт себя так, словно у него на лбу  написано:  "Благая  смерть,
когда же ты придёшь?" Если к тому же учесть, что всего несколько минут назад
я одержал блестящую победу над Дживзом - а такое не часто бывает, - можно не
удивляться, что я хотел, чтобы вокруг меня царили радость и веселье.
   - Не вешай нос, тётя Делия, - воодушевленно произнёс я.
   - Да пошёл ты со своим носом, - мрачно заявила она в ответ.  -  Я  только
что беседовала с Томом.
   - Ты всё ему сказала?
   - Нет, это он мне всё сказал. У меня не хватило духу признаться.
   - Опять пыхтит по поводу налогов?
   - Вот именно, пыхтит. С пеной у  рта  доказывает  мне,  что  человечество
попадёт в геенну огненную и  что  каждый  разумный  человек  может  прочесть
надпись на стене.
   - На какой стене?
   - Ветхий Завет, тупица. Валтасаров пир.
   - Ах да, конечно. Никогда не понимал, как  древним  это  удалось.  Должно
быть, пригласили на помощь фокусника.
   - Жаль, я не могу  пригласить  фокусника,  чтобы  он  как-нибудь  помягче
сообщил Тому о моём проигрыше в баккара.
   Если тётю Делию беспокоил только этот пустяк, мне  ничего  не  стоило  её
утешить. Со времени нашего последнего разговора я тщательно обдумал ситуацию
и понял, в чём она дала промашку. Ежу было ясно, что она  совершает  роковую
ошибку, желая во что бы то ни стало открыться дяде Тому. Ей вовсе не  стоило
волновать старикана и забивать ему голову всякими пустяками.
   - Послушай, с какой стати ты собираешься поставить его  в  известность  о
своём проигрыше?
   - А ты что предлагаешь?  Хочешь,  чтобы  "Будуар  миледи"  последовал  за
человечеством в геенну огненную и сгорел  там  ярким  пламенем?  Так  оно  и
будет, если на следующей неделе я не получу от Тома  чек.  В  типографии  на
меня уже несколько месяцев косо смотрят.
   - Ты меня не поняла. Сама посуди, ведь дядя Том  всегда  оплачивал  счета
"Будуара миледи", верно? Если, как ты говоришь, твой  треклятый  журнал  уже
два года едва держится на ногах, дядя Том должен был привыкнуть, что ему всё
время приходится раскошеливаться. Ну, так вот, просто попроси у  него  денег
на типографию, не открывая своего секрета.
   - Уже просила. Перед тем, как уехать в Канны.
   - И он отказал?
   - Естественно, нет. Он распрощался с деньгами, как  истинный  джентльмен.
Кстати, речь идёт именно о тех деньгах, которые я просадила в Каннах.
   - Вот оно что. Не знал.
   - Со знаниями у тебя всегда было туго.
   Любовь племянника к тётушке заставила меня пропустить это замечание  мимо
ушей.
   - О-ля-ля! - воскликнул я.
   - Что ты сказал?
   - Я сказал: "О-ля-ля!"
   - Ещё раз скажешь, и я сверну тебе шею. Олялякай на кого-нибудь  другого.
У меня своих неприятностей по горло.
   - Прости.
   - В этом доме, кроме меня, никому олялякать не позволено. Это относится и
к цоканию языком, если вдруг на тебя накатит такая блажь.
   - Никогда.
   - Пай-мальчик.
   Я нахмурился. Честно признаться, у меня щемило в груди каждый раз,  когда
я начинал думать о том, в какой жуткий переплёт попала тётя Делия. Как я уже
говорил, моё сердце обливалось кровью во время нашей первой беседы, и сейчас
оно тоже начало обливаться кровью. Я знал, как сильно моя тётушка переживала
за свой журнал. Наблюдать за  его  гибелью  было  для  неё  всё  равно,  что
смотреть как её любимый ребенок тонет в очередной раз в каком-нибудь  пруду.
А  дядя  Том  без  соответствующей  подготовки  скорее  подавился  бы,   чем
пожертвовал бы на "Будуар миледи" хоть один пенни.
   Внезапно меня осенило. Я понял, как надо действовать. Тётя  Делия,  решил
я, должна встать в один ряд с остальными моими клиентами.  Получалось  очень
складно: Тяпа Глоссоп откажется от пищи, чтобы  Анжела  растаяла  от  любви;
Гусик Финк-Ноттль откажется от пищи, чтобы произвести впечатление на Бассет;
тётя Делия должна была отказаться от пищи, чтобы  смягчить  каменное  сердце
дяди Тома. Красота моего плана заключалась в том, что число  его  участников
не играло роли, чем больше, тем веселее, а успех был гарантирован  в  каждом
случае.
   - Придумал! - воскликнул я. - Тебе остаётся только одно: не ешь мяса!
   Она посмотрела на меня каким-то чудным взглядом и молитвенно сложила руки
на груди. Я не уверен,  текли  у  неё  слёзы  по  щекам  или  нет,  но  могу
поклясться, глаза её были на мокром месте.
   - Может, хватит, Берти? Мне без тебя тошно. Хоть  раз  в  жизни  не  неси
околесицу. Сделай сегодня исключение ради своей тёти Делии.
   - Я не несу околесицы.
   - Не спорю, с твоей колокольни тебе кажется,  что  ты  говоришь  разумно,
но...
   Мне стало ясно, что я,  должно  быть,  недостаточно  чётко  изложил  свою
мысль.
   - Не волнуйся, тётя Делия, - поспешил успокоить я свою плоть и  кровь.  -
Ты просто меня не поняла. Всё будет в полном порядке. Когда я сказал "не ешь
мяса", я имел в виду, ты должна вечером отказаться от пищи. Тебе надо сидеть
за столом  с  несчастным  видом  и,  едва  двигая  рукой,  печальным  жестом
отправлять блюдо за блюдом обратно на кухню. Сама понимаешь, что произойдёт.
Дядя Том  заметит,  что  ты  страдаешь  отсутствием  аппетита,  и,  я  готов
поспорить, после обеда подойдёт к тебе и скажет: "Делия, дорогая, - надеюсь,
он называет тебя "Делия", - Делия, дорогая, - скажет он, - почему ты  ничего
не ела? Что-нибудь  случилось,  Делия,  дорогая?"  -  "О,  Том,  дорогой,  -
ответишь ты, - ты так ко мне внимателен, дорогой. Знаешь, дорогой, я  ужасно
беспокоюсь". - "Делия, дорогая", - скажет он...
   В эту минуту тётя Делия меня перебила, заметив,  что,  судя  по  диалогу,
Траверсы - слюнявые идиоты, и потребовала, чтобы я перешёл к делу.
   Я бросил на неё один из своих взглядов.
   - "Делия, дорогая, - нежно проворкует он, - могу  ли  я  чем-нибудь  тебе
помочь?" Вот тут хватай быка за рога. Глазом не  успеешь  моргнуть,  как  он
начнёт выписывать один чек за другим.
   Я был  вознаграждён,  лучше  не  придумаешь,  увидев,  что  глаза  у  неё
загорелись и она посмотрела на меня с уважением.
   - Но, Берти, это же просто здорово!
   - Я неоднократно говорил тебе,  что  Дживз  не  единственный,  кто  умеет
шевелить мозгами.
   - По-моему, должно сработать.
   - Не может не сработать. Тяпе я посоветовал то же самое.
   - Сопляку Глоссопу?
   - Для того, чтобы смягчить сердце Анжелы.
   - Умница!
   - Такие же инструкции получил Гусик Финк Ноттль, который хочет приударить
за Бассет.
   - Ну и ну! Я гляжу, ты не терял времени даром.
   - Весь в трудах, тётя Делия, весь в трудах.
   - Ты вовсе не такой болван, как я думала.
   - Это когда ты так думала?
   - Давно. Уже  не  помню.  Потрясающий  план,  Берти.  Послушай,  если  по
совести, его ведь состряпал Дживз?
   -  Дживз  здесь  вовсе  ни  при  чём.  Я  с  негодованием  отметаю   твои
недвусмысленные намёки. Прямо кошмар какой-то. Дживз тут  не  пришей  кобыле
хвост.
   - Ну, хорошо, хорошо, только не волнуйся. Да,  это  сработает.  Том  меня
любит.
   - Тебя все любят, тётя Делия.
   - Так и сделаем.
   И мы отправились к обеденному столу.
   Учитывая последние события  в  Бринкли-корте  (я  имею  в  виду  разбитые
сердца, страждущие души, и так далее, и тому подобное), я не сомневался, что
за обедом не будут царить радость и веселье, и, как выяснилось, не ошибся  в
своих расчётах. По правде говоря, если б я был  в  незнакомой  компании,  то
подумал бы, что попал на Рождество Христово в гости к дьяволу.
   Тётя  Делия,  на  которую  свалилась  куча  неприятностей,  забыла   роль
гостеприимной хозяйки и стойко отказывалась от пищи, хотя один я знал,  чего
ей это стоило. Глубоко убеждённый в том, что  его  облапошили  на  пятьдесят
фунтов и что человечество  вот-вот  сгорит  в  геенне  огненной,  дядя  Том,
который и в лучшие свои минуты смахивал на опечаленного птеродактиля, сейчас
выглядел ещё печальнее. Бассет, созерцая мир глазами с поволокой, лепила  из
хлебных крошек  катыши.  Анжела  была  похожа  на  каменное  изваяние.  Тяпа
напоминал  преступника,  которому,  прежде  чем  его  повесить,  отказали  в
последнем сокровенном желании: наесться до отвала. Что  же  касается  Гусика
Финк-Ноттля, даже намётанный глаз гробовщика обманулся  бы,  приняв  его  за
труп, который  необходимо  было  срочно  похоронить  или,  на  худой  конец,
забальзамировать.
   Гусика Финк-Ноттля я не видел с  тех  пор,  как  мы  встречались  в  моей
лондонской квартире, и,  честно  признаться,  он  меня  разочаровал,  дальше
некуда. Я никак не ожидал, что он, образно говоря, зачахнет на корню  вместо
того, чтобы расцвести пышным цветом.
   Гусик, если вы помните нашу последнюю встречу, о  которой  я  только  что
говорил, клялся и божился, что осмелеет как лев  в  ту  самую  секунду,  как
окажется на свежем воздухе среди аллей и лужаек,  где  ему  никто  не  будет
мешать. Однако, глядя на него, становилось ясно, что каким он был,  таким  и
остался. Гусик всё ещё напоминал того самого кота из древней поговорки, и  я
твёрдо решил при малейшей возможности отвести его в сторонку и  как  следует
пропесочить. По моему глубокому  убеждению,  Гусик  Финк-Ноттль,  как  никто
другой, нуждался в хорошей взбучке.
   К сожалению, после обеда, когда состоялся исход страдальцев из  столовой,
в сутолоке и толчее я потерял придурка из виду и не смог  сразу  отправиться
на его поиски, потому что тётя Делия меня  заарканила  и  усадила  играть  в
триктрак. И только после того, как дворецкий сообщил ей, что Анатоль  желает
её видеть, мне удалось улизнуть.
   Побродив минут десять по дому, я так и не напал на след  Гусика,  но  мои
поиски  увенчались  успехом,  когда   я   прочесал   ближайшие   окрестности
Бринкли-корта. Бедолага торчал один как перст среди розовых кустов  и  нюхал
розу, но, увидев меня, выпрямился во весь рост.
   - Салют, Гусик, - сказал я.
   Как вы понимаете, я поздоровался с ним весело, широко улыбаясь, -  именно
так я всегда приветствую старых друзей, - и был неприятно удивлён, когда он,
вместо того чтобы  ответить  надлежащим  образом,  бросил  на  меня  мрачный
взгляд. Да, его  поведение  было  мне  непонятно.  Всем  своим  видом  Гусик
показывал, что моё появление отнюдь не привело его в восторг. Какое-то время
он продолжал мрачно на  меня  смотреть,  затем  произнёс  каким-то  гнусавым
голосом:
   - Чтоб тебе пусто было с твоими салютами.
   Он говорил сквозь стиснутые зубы - первый признак недоброжелательности  -
и, не стану скрывать, привёл меня в некоторое замешательство. Я никак не мог
взять в толк, чем я ему не угодил.
   - В каком смысле, чтоб мне пусто было с моими салютами?
   - В прямом. Совести у тебя нет являться ко мне со  своим  "Салют,  Гусик"
как ни в чём не бывало. Можно подумать, только твоего "Салют, Гусик"  мне  и
не хватает.  И  нечего  на  меня  смотреть,  Вустер,  словно  ты  ничего  не
понимаешь. Тоже мне, святая невинность! Тебе прекрасно известно, о чём  идёт
речь.  Будь  проклято   это   вручение   призов!   Ты   позорно   бежал   от
ответственности, а меня бросил на съедение  волкам!  И  не  надейся,  что  я
заберу свои слова обратно. Ты поступил как последний предатель и трус.
   Несмотря на то что (как я уже говорил) по дороге в Бринкли-корт мои мысли
были в основном заняты проблемой Анжелы и Тяпы, я не упустил из виду Гусика,
заранее подозревая, что мне придётся с ним объясниться. Как вы понимаете,  я
предвидел временные затруднения при нашей встрече, а  когда  Бертрам  Вустер
предвидит  временные  затруднения,  он  самым  тщательным  образом   к   ним
готовится.
   Поэтому в данный момент я не растерялся и  сумел  ответить  по-мужски,  с
присущим мне достоинством. Хотя внезапное нападение Гусика в  какой-то  мере
застигло меня врасплох, - тем более, что в связи с  последними  событиями  я
совсем  позабыл  о  вручении  призов,  -  я  быстро  оправился  и,  как  уже
упоминалось, ответил ему, по-моему, с присущим мне достоинством.
   - Но, дорогой мой, - сказал я, - вручение призов  -  очень  важная  часть
моего плана. Мне в голову не пришло, что ты не уловил суть дела.
   Он пробормотал что-то насчёт моих планов себе под нос.
   - Как ты мог во мне  усомниться?  "Позорно  бежал"  не  вызывает  у  меня
ничего, кроме смеха. Надеюсь, ты не предполагаешь, что я  не  хотел  вручать
призы? Если б не забота о тебе, я бы уцепился за вручение  призов  руками  и
ногами. Я пожертвовал шикарной возможностью  отличиться  только  ради  тебя.
Если помнишь, мы обсуждали, что ты попал в беду, а друзья познаются только в
беде, поэтому я и уступил тебе своё место. Неужели ты не рад?
   Он выкрикнул хриплым голосом такое, что я не  могу  передать  на  бумаге.
Никогда бы не подумал, что ему знакомо это выражение. Лишнее доказательство,
что, даже похоронив себя в глуши, нетрудно пополнить свой словарный запас...
например, за счет соседей, ну, скажем, приходского священника, или  местного
доктора,  или  в  крайнем  случае  разносчика  молока.   У   этих   деятелей
поднахвататься можно чего угодно.
   - Но послушай, - воскликнул я, - разве ты не понимаешь, как  здорово  всё
получилось? Твои акции сразу подскочат до потолка. Представь, ты  стоишь  на
сцене, романтическая мужественная личность, так  сказать,  гвоздь  программы
как-там-она-называется, звезда, утеха для всех глаз.  Медлин  Бассет  увидит
тебя совершенно и ином свете. Да она молиться на тебя начнёт!
   - Вот как? Молиться?
   - Как  пить  дать,  молиться.  Она  знает  Огастеса  Финк  Ноттля,  друга
тритонов. Ей знаком Огастес Финк-Ноттль, специалист по собачьим занозам.  Но
Огастес Финк Ноттль, оратор, сведёт её с ума, или я не знаю  женщин.  Поверь
мне, девицы липнут к общественным деятелям, как мухи. Ты памятник мне должен
поставить за то, что я предоставил тебе возможность показать себя  с  лучшей
стороны.
   Моё красноречие произвело на него впечатление. Впрочем, иначе и  быть  не
могло. Он перестал сверкать на меня своими очками в роговой оправе, и взгляд
его снова стал рыбьим.
   - Гм-мм, - задумчиво протянул он. - А ты когда  нибудь  произносил  речи,
Берти?
   - Тыщу раз. Мне это  -  раз  плюнуть.  Что  говорить,  совсем  недавно  я
выступал в школе перед девочками.
   - И ты не волновался?
   - Ни капельки.
   - Ну, и как они?
   - Слушали с открытыми ртами. Я вертел ими, как хотел.
   - Тебя не закидали тухлыми яйцами?
   - С ума сошёл.
   Он глубоко вздохнул и уставился на ползущего по листу слизня.
   - Может, всё закончится благополучно, - нерешительно  пробормотал  он.  -
Должно быть, нельзя так много об этом думать. Я только сам себя  накручиваю.
Скажу одно, Берти: мысль о том, что  тридцать  первого  числа  мне  придётся
произнести речь, превратила мою жизнь в сплошной кошмар. Я не могу ни спать,
ни думать, ни есть... Кстати, ты  так  и  не  объяснил,  что  означала  твоя
шифрованная телеграмма насчёт сосисок и ветчины.
   - Она не была шифрованной. Согласно моему плану,  тебе  следовало  почаще
отказываться от пищи, чтобы Медлин увидела, как ты в неё влюблён.
   Он рассмеялся каким-то потусторонним смехом.
   - Понятно. Не беспокойся, мне было не до еды.
   - Да, я заметил, за обедом ты ни к чему не притронулся. Замечательно. Так
держать.
   - Что тут замечательного? Всё это  впустую,  Берти.  У  меня  никогда  не
хватит духу сделать ей предложение. Даже если на всю оставшуюся жизнь я сяду
на хлеб и воду, у меня язык не повернётся объясниться ей в любви.
   - Но, прах  побери,  Гусик,  посмотри  вокруг!  Сплошная  романтика.  Мне
кажется, дуновение ветерка, шорох листвы подскажут...
   - Мне всё равно, что тебе кажется. Я не могу.
   - Да ну, брось!
   - Не могу. Она такая неприступная, такая далёкая.
   - Глупости.
   - Нет, не глупости. В особенности,  если  посмотреть  на  неё  сбоку.  Ты
когда-нибудь смотрел  на  неё  сбоку,  Берти?  На  её  благородный,  строгий
профиль? Сердце замирает.
   - Ничего подобного.
   - Нет, замирает. Я смотрю и не могу вымолвить ни слова.
   Он говорил с глухим отчаянием в голосе, а его упадническое  настроение  и
нежелание взять себя в руки и показать, на что  он  способен,  произвели  на
меня такое впечатление, что, честно признаться, я растерялся.  У  меня  даже
мелькнула мысль, что эту рыбину в человеческом облике только акула исправит.
Затем меня в очередной  раз  осенило.  С  присущей  мне  находчивостью  я  в
мгновение  ока  сообразил,  как  нужно  поступить,  чтобы  этот  Финк-Ноттль
прекратил валять дурака и, засучив рукава, взялся за дело.
   - Надо её растормошить, - сказал я.
   - Надо... что?
   - Растормошить Медлин. Смягчить её  сердце.  Подготовить  к  неизбежному.
Провести предварительную работу по поимке её в сети. Я  предлагаю  следующую
программу действий, Гусик: сейчас я возвращаюсь в  дом,  хватаю  Бассет  под
жабры и вытаскиваю на прогулку. Потом я завожу с  ней  разговор  о  разбитых
сердцах и намекаю, что одно из них томится неподалёку. Я не пожалею красок и
опишу, как это самое сердце мучается, гибнет, стоит на краю пропасти, ну,  и
всё такое прочее. Затем, минут через пятнадцать, появляешься ты,  и,  можешь
не сомневаться, к этому времени девица  растает,  как  воск.  Она  наверняка
обрыдает тебе всю жилетку и сама кинется  в  твои  объятия.  Тебе  только  и
останется, что прижать её к своей груди.
   Помнится, когда я учился в школе,  меня  заставили  вызубрить  поэму  про
одного типа, Пиг-как-там-его, который, само собой, был скульптором и поэтому
сделал из камня статую девушки. Так вот, представьте себе, однажды утром она
вдруг взяла и ожила. Статуя, я имею в виду. Думаю, бедный малый долго не мог
оправиться от потрясения, и не удивлюсь, если его всю жизнь мучили по  ночам
кошмары. Но я веду свой разговор не к этому. Если мне не изменяет память,  в
поэме были следующие строки:
   Движенье. Вздох. И вот она
   Уж жизнью сладостной полна.
   Так вот, всё это я  рассказал  к  тому,  что,  глядя  сейчас  на  Гусика,
невольно вспомнил эти две строки. Бедолага  изменился,  как  увядший  цветок
после  поливки.  Лоб  его  разгладился,  глаза  загорелись,  потеряв   рыбье
выражение, и он посмотрел на слизня, который всё  ещё  продолжал  ползти  по
листу, не с тоской и печалью, как прежде, а с воодушевлением во взоре.
   - Я понял. Ты хочешь вроде как протоптать мне тропинку.
   - Верно. Я подготовлю почву, а дальше тебе и карты в руки.
   - Но, Берти, это гениально! Совсем другое дело!
   - Только не забудь, что тебе тоже придётся попотеть.  Не  вздумай  сидеть
сложа руки. Встряхнись и начинай её умасливать,  как  можешь,  или  все  мои
труды пойдут насмарку.
   Он несколько увял и  поразительно  быстро  вновь  стал  похож  на  дохлую
рыбину. Из груди его вырвался то ли крик, то ли всхлип.
   - Да, но о чём мне с ней разговаривать?
   Я напомнил себе, что мы вместе учились в школе, и сдержался.
   - Послушай, я  только  что  всё  тебе  разжевал  и  в  рот  положил.  Для
влюблённых существует тысяча  тем.  Выбирай  любую.  Ну,  скажем,  говори  о
закате.
   - О закате?
   - Вот именно. Половина твоих знакомых, поговорив с  девушками  о  закате,
женились на них, даже не успев опомниться.
   - Но что можно сказать о закате?
   - Да что угодно. Вот, например, на днях Дживз, выгуливая собаку  в  парке
(дело было вечером, и я встретил  его  по  пути  домой)  сказал:  "Мерцающий
пейзаж тускнеет на глазах, сэр, торжественный покой распространяя".  Здорово
у него получилось, так что можешь воспользоваться.
   - Какой пейзаж?
   - Мерцающий. Малярия, евнух, рак, цыпки...
   - Мерцающий? Да,  неплохо.  Мерцающий  пейзаж...  Торжественный  покой...
Совсем неплохо.
   - Затем признайся ей, ты часто думаешь, что  звёзды  -  это  гирлянда  из
маргариток, сотворённая Всевышним.
   - Я так не думаю.
   - Надеюсь, нет. Зато она так думает. Ты сразишь  её  наповал.  Она  сразу
поймёт, что вы родственные души.
   - Гирлянда из маргариток?
   - Сотворённая  Всевышним.  А  затем  поведай  ей,  что,  когда  наступают
сумерки, тебя одолевает печаль. Знаю, ты сейчас заявишь, никакая печаль тебя
не одолевает, но, когда будешь  разговаривать  с  Медлин,  она  должна  тебя
одолеть, и точка.
   - Почему?
   -  Именно  этот  вопрос  задаст   тебе   Медлин,   и   тебе   надо   этим
воспользоваться. Потому, ответишь ты, что твой  удел  -  одиночество.  Потом
вкратце опиши, как ты проводишь вечер за  вечером  в  своём  линкольнширском
поместье, тоскливо бродя по лужайкам и не находя себе места.
   - Обычно я сижу в гостиной и слушаю радио.
   - Ничего подобного. Ты тоскливо бродишь по лужайкам и мечтаешь  о  любви.
Затем вспомни день, когда Она вошла в твою жизнь.
   - Как сказочная принцесса.
   - Молодец! - Я одобрительно кивнул. По правде говоря, я  не  ожидал,  что
этот мямля может выдать такой  перл.  -  Как  сказочная  принцесса.  Здорово
придумал, Гусик.
   - А дальше что?
   - А дальше всё должно пойти как по маслу. Намекни, что ты хочешь  кое-что
ей сказать, и действуй. Ты не сможешь не добиться успеха. Исключено. Будь  я
на твоём месте, я  объяснился  бы  с  ней  здесь,  в  розовом  саду.  Широко
известно, - об этом повсюду пишут, - нет ничего лучше, чем затащить  предмет
своей страсти в розовый сад, когда стемнеет. И ещё я советую тебе пропустить
стаканчик-другой.
   - Пропустить?
   - Выпей чего-нибудь для храбрости.
   - Ты имеешь в виду спиртные напитки? Но я не пью.
   - Что?
   - За всю свою жизнь не выпил ни капли спиртного.
   Не стану скрывать, его  признание  меня  озадачило.  Насколько  мне  было
известно,   общепризнанные   авторитеты   в   области   любви   настоятельно
рекомендовали сначала промочить  горло,  а  потом  уже  делать  предложение.
Впрочем, перевоспитание Гусика не  входило  в  мои  планы,  и  я  решил  всё
оставить, как есть.
   - Ладно, не имеет значения. Хоть лимонад пей, только постарайся  показать
себя с лучшей стороны.
   - Обычно я пью апельсиновый сок.
   - Пусть будет сок. Послушай, Гусик, между нами, неужели тебе нравится это
пойло?
   - Конечно.
   - Ну, тогда и говорить  не  о  чем.  Давай  освежим  в  памяти  программу
действий, чтобы ты ничего не забыл. Начнём с мерцающего пейзажа.
   - Звёзды - гирлянда из маргариток, сотворённая Всевышним.
   - В сумерках тебя одолевает печаль.
   - Потому что мой удел - одиночество.
   - Опишешь свой вечер в поместье.
   - Скажу о том дне, когда она вошла в мою жизнь.
   - Не забудь обозвать её сказочной принцессой. Скажи, что тебе  необходимо
сообщить ей нечто очень важное. Затем хватай её  за  руку  и  действуй.  Всё
верно. Вперёд, Гусик!
   И ни секунды не сомневаясь, что теперь он разобрался, что к чему, и будет
вести себя строго согласно сценарию, я поспешил вернуться в дом.
   Хочу честно вам признаться, когда я добрался до  гостиной  и  увидел  там
Бассет, мой пыл несколько угас. Оказавшись с ней рядом, я неожиданно  понял,
на какую пытку себя обрекаю. При мысли о том, что мне предстоит  прогулка  с
этой придурковатой особой женского пола, душа моя ушла в пятки.  Я  невольно
вспомнил, как часто, оставаясь с ней наедине в Каннах,  я  тупо  смотрел  на
неё, мечтая, чтобы какой-нибудь доброжелатель промчался бы на своей  машине,
врезался бы в девицу чуть ниже ватерлинии и отшвырнул  бы  её  от  меня  как
можно дальше. По-моему, я уже говорил, что Медлин Бассет отнюдь не была моим
идеалом.
   Однако ни один Вустер никогда не нарушал данного им слова. Сердце Вустера
может дрогнуть перед лицом опасности,  но  тем  не  менее  он  не  сойдёт  с
намеченного пути ни при каких обстоятельствах. И даже  самое  чуткое  ухо  с
трудом уловило бы лёгкую дрожь  в  моём  голосе,  когда  я  предложил  этому
исчадию ада в юбке пройтись по саду.
   - Дивный вечер, - заметил я.
   - Да, дивный, правда?
   - Дивный. Поневоле вспоминаешь Канны.
   - Какие дивные вечера стояли в Каннах!
   - Дивные, - сказал я.
   - Дивные, - ответила Бассет.
   - Дивные, - согласился я.
   Закончив таким образом обсуждать последние известия и прогноз  погоды  на
французской Ривьере, мы вышли на открытые пространства, где она, не переводя
дыхания, стала ворковать  о  красотах  природы,  а  я,  изредка  поддакивая,
лихорадочно думать, как бы перевести разговор в нужное мне русло.

   ГЛАВА 10
   Какая жалость, думал я, не в  силах  удержаться  от  вздоха,  что  Медлин
Бассет не принадлежит к числу девушек, с которыми запросто  можно  поболтать
по телефону или в солнечный денёк предложить прокатиться на машине. Будь она
нормальной девчонкой, я бы просто сказал ей: "Послушай", а она ответила  бы:
"Что?", а я сказал бы: "Ты знаешь Гусика Финк-Ноттля?", а она  ответила  бы:
"Да", а я сказал бы: "Он в тебя втрескался", а она ответила бы  либо:  "Этот
олух? Ну, спасибо, хоть ты меня потешил!",  либо  другим  тоном:  "А  ты  не
врёшь? Давай, выкладывай по порядку".
   Сами понимаете, в любом случае я выяснил бы, что к чему, в  течение  двух
минут. Но с Бассет этот номер никогда не прошёл бы.  Мы  вышли  на  открытые
пространства, о которых я только что говорил, в тот час, когда  сумерки  уже
начали сгущаться, но всё ещё  упрямились,  не  желая  уступать  места  ночи.
Половина солнечного круга торчала у горизонта и светила из последних сил.  С
неба на землю потихоньку глазели звезды, летучие мыши шныряли туда-сюда, сад
был напоён ароматом пахучих белых цветов, которые бездельничали весь день  и
принимались за работу вечером; короче, мерцающий пейзаж тускнел  на  глазах,
распространяя торжественный покой,  и  при  этом  умудрялся  действовать  на
Медлин самым непотребным образом.  Глаза  у  неё  стали  как  блюдца,  а  на
физиономии появилось такое  слащавое  выражение,  что  мне  почему-то  стало
стыдно. Всем своим видом  она  показывала,  что  ждёт  от  Бертрама  чего-то
особенного.
   В данных обст., как вы понимаете, наша беседа несколько увяла.  Я  всегда
смущаюсь и не могу как  следует  развернуться  в  ситуациях,  где  требуется
охать, ахать и нести сентиментальную чушь. Кстати, многие ребята из "Трутня"
говорили про себя то же самое. Помню, Горилла Твистлтон как-то  рассказывал,
что лунной ночью катался с девушкой в гондоле и за  несколько  часов  открыл
рот всего один раз, чтобы сообщить ей о парне, который  так  хорошо  плавал,
что ему предложили место регулировщика в Венеции. Ничего больше он  из  себя
выдавить не смог, и по прошествии некоторого времени  девушка  заявила,  что
замёрзла, и попросила отвезти её обратно в отель.
   Я шёл по тропинке молча, и Медлин,  для  разнообразия,  тоже  заткнулась.
Само собой, я обещал Гусику растормошить  девицу  рассуждениями  о  разбитых
сердцах, но чтобы завести разговор на эту тему, нужна хоть какая-то зацепка,
а Медлин, когда мы подошли к озеру, опять понесло, и,  к  моему  ужасу,  она
заговорила о звёздах. Как вы понимаете, зацепиться тут было не за что.
   - Ой, посмотрите, какая прелесть, - заявила  Медлин  Бассет.  Должен  вам
сказать, она была убеждённой смотрительницей прелестей. Я заметил это ещё  в
Каннах, где она пыталась поочерёдно  привлечь  моё  внимание  к  французской
актрисе, провансальской бензоколонке, закату, Майклу Арлену, продавцу  очков
с разноцветными стёклами, синему морю и  ныне  покойному  мэру  Нью-Йорка  в
полосатом купальнике. - Видите ту  звёздочку,  одну-одинёшеньку?  Она  такая
маленькая, такая нежная.
   Я поднял голову  и  довольно  быстро  обнаружил  предмет  её  восхищения,
глядевший презрительно и свысока на остальных своих собратьев.
   - Да.
   - Как вы думаете, она очень одинока?
   - Ну что вы, вряд ли.
   - Наверное, фея не смогла удержаться от слёз.
   - Что?
   -  Разве  вы  не  помните?  Когда  фея  прольёт  слезинку,  крошка-звезда
рождается в Млечном Пути. Вы никогда об этом не думали, мистер Вустер?
   Можете не сомневаться, я никогда об этом не думал. Скорее всего это  было
враньём, и к тому же абсолютно не вязалось с её утверждением, что  звёзды  -
гирлянда из маргариток, сотворённая Всевышним. Не могли звёзды быть и тем  и
другим одновременно. Но я не  стал  её  переубеждать,  потому  что  внезапно
осознал свою ошибку. Напрасно я считал, что её болтовня не даст мне  никакой
зацепки. Неожиданно я понял, что всё получилось не так уж плохо.
   - Если говорить о слезах...
   Не обращая на мои слова ни малейшего внимания,  Медлин  переключилась  на
кроликов, которые деловито сновали по лужайке справа от нас.
   - Ой, посмотрите, какая прелесть. Шалунишки!
   - Если говорить о слезах...
   - Я так люблю гулять по вечерам, мистер Вустер. А вы? Какая  тишь,  какая
благодать кругом, когда солнышко ложится спать, а  малышки-кролики  выбегают
порезвиться и пощипать травку.  Поверите  ли,  когда  я  была  маленькой,  я
думала, кролики - это гномы, и стоит мне задержать  дыхание  и  постоять  не
шелохнувшись, я увижу сказочную фею.
   Я не  дал  ей  сбить  меня  с  толку.  Жестом  показав,  что  я  ей  верю
(естественно, я не сомневался, что она свихнулась ещё в детском  возрасте  и
поэтому не могла думать ничего другого), я твердо произнёс:
   - Если говорить о слезах, наверное, вам интересно  будет  узнать,  что  в
Бринкли-корте имеется одно разбитое сердце.
   Это её проняло. Она оставила кроликов в покое, слащавое выражение исчезло
с её лица, и из груди вырвался глубокий вздох, напомнивший мне шум  воздуха,
выходящего из резинового утёнка, если его сжать покрепче, а потом отпустить.
   - Ах, жизнь так печальна!
   - Вот-вот. В особенности для того самого разбитого сердца.
   - Бедняжка, как она мучается, какая тоска светится в  её  взоре!  А  ведь
совсем недавно её лучезарные глаза горели как два солнца. И всё из-за глупой
ошибки насчёт акулы. Эти ошибки так трагичны.  Любовь  угасла,  промелькнула
как сон, потому что мистер Глоссоп перепутал акулу с камбалой.
   Сначала я не понял, о чём она говорит, но потом до меня дошло.
   - Я не имел в виду Анжелу.
   - Но её сердце разбито.
   - Знаю, что разбито. Оно не единственное.
   Она вытаращила на меня свои блюдца.
   - Не единственное? Значит, вы говорили о мистере Глоссопе?
   - Нет, не о нём.
   - Тогда о миссис Траверс?
   Мы, Вустеры, свято блюдём рыцарские традиции, но даю вам честное слово, я
не пожалел бы  шиллинга,  чтобы  получить  возможность  заехать  ей  в  ухо.
Тупоголовая девица словно нарочно попадала пальцем  в  небо,  испытывая  моё
терпение.
   - Нет, тётя Делия здесь ни при чём.
   - О, но она тоже страдает.
   - Да, конечно. Но сердце, о котором я говорю, не имеет отношения к  ссоре
Анжелы с Тяпой. Оно разбито совсем по другой причине. Я хочу сказать... Прах
побери, вы не можете не знать, от чего разбиваются сердца!
   Она задышала как паровоз и трагическим шепотом произнесла:
   - От... от любви?
   - Ну, слава богу. Наконец-то. Прямо в точку. Вот именно, от любви.
   - Ах, мистер Вустер!
   - Надеюсь, вы верите в любовь с первого взгляда?
   - О, конечно.
   - Ну  вот,  именно  это  приключилось  с  данным  разбитым  сердцем.  Оно
влюбилось без памяти и теперь, как говорится, не находит себе покоя.
   Наступило молчание. Она отвернулась от меня и стала наблюдать за сидевшей
на  озере  уткой,  которая  деловито  совала  клюв  в  воду   и   лакомилась
водорослями. По правде говоря, мне было непонятно, что она в них нашла, но в
конце концов едят же люди шпинат,  а  с  моей  точки  зрения,  он  мало  чем
отличается от водорослей. Медлин стояла, словно язык  проглотила,  но  когда
утка неожиданно встала на голову и исчезла с глаз долой, к ней вернулся  дар
речи.
   - Ах, мистер Вустер! - повторила она, и по её тону мне стало ясно, что  я
всё-таки добился своего  и  растормошил  её,  лучше  не  придумаешь.  Теперь
оставалось довести задуманное до конца.
   - Оно сгорает от любви к вам, - уточнил я.
   Наконец-то мне удалось объяснить ей, вернее,  вбить  в  её  тупую  голову
самое главное, а остальное было делом техники. Мне сразу полегчало. Не стану
вас обманывать, я не начал заливаться соловьём, но по крайней мере язык  мой
развязался.
   - Так мучается, вы даже представить себе не  можете.  Не  спит,  не  ест,
только о вас и думает. И самое паршивое, что оно - это  сердце  -  никак  не
может взять себя в руки и объяснить вам, что к чему, потому что ваш  профиль
нагнал на него страху. Стоит ему - сердцу - посмотреть на вас сбоку,  и  оно
тут же теряет дар речи. Глупо, конечно, но ничего не поделаешь.
   Я услышал, как в её горле что-то булькнуло. Не стану утверждать, что  она
посмотрела на меня с тоской во взоре, но могу поклясться, глаза у  неё  были
на мокром месте.
   - Одолжить вам носовой платок?
   - Нет, спасибо. Я в порядке.
   Хотел бы я сказать про себя то же самое. Честно  признаться,  я  потратил
столько душевных сил, что совсем ослаб. Не знаю, что  испытываете  при  этом
вы, но когда мне приходится вести разговор на душещипательные темы,  у  меня
начинается дрожь в коленках. К тому же я  чувствую  себя  крайне  неловко  и
становлюсь мокрым как мышь.
   Помню, как-то я гостил у тёти Агаты в её  херефордширском  поместье,  где
меня подловили и заставили сыграть роль короля Эдуарда IV, который  прощался
со  своей  девицей,  -  кажется,  её  звали  Розамундой.  Пьесу   играли   в
благотворительных целях, для оказания помощи "Нуждающимся  дочерям  духовных
лиц", и средневековый диалог был настолько откровенным (в те времена  лопату
называли лопатой, если вы меня понимаете), что под конец я нуждался в помощи
куда больше, чем любая из вышеупомянутых дочерей.  На  мне  сухой  нитки  не
было.
   По правде говоря, сейчас  я  чувствовал  себя  не  лучше.  Моя  vis-a-vis
несколько  раз  икнула,  открыла  рот,  явно  собираясь  заговорить,   и   я
сосредоточился, пытаясь не обращать внимания на рубашку, прилипшую к телу.
   - Прошу вас, ни слова больше, мистер Вустер.
   Если девица думала, что я собираюсь продолжать разговор на эту тему,  она
глубоко заблуждалась.
   - Я прекрасно вас поняла.
   Давно было пора. Но всё хорошо, что хорошо кончается.
   - Да, я вас поняла. Я была бы глупышкой,  если  б  сделала  вид,  что  не
понимаю, о чём вы говорите. Знайте же, мистер Вустер, я разгадала вашу тайну
ещё в Каннах, когда вы робко стояли рядом со мной и молчали, хотя ваши глаза
говорили яснее всяких слов.
   Если бы акула Анжелы укусила меня за ногу, вряд ли я подпрыгнул бы  выше,
чем сейчас. Я настолько близко к сердцу принял интересы Гусика,  что  совсем
упустил из виду двусмысленность своего  положения.  Мне  даже  в  голову  не
пришло, что она подумает, будто я говорю о себе. Ручейки пота, стекавшие мне
за шиворот, превратились в ниагарский водопад.
   Моя жизнь висела на волоске. Я имею в виду, я не мог пойти  на  попятную.
Если девушка решила, что мужчина делает ей предложение, и на основании этого
вцепилась в него как клещ, он не  может  расхохотаться  ей  в  физиономию  и
заявить, что просто пошутил и скорее повесится, чем возьмёт её в  жены.  Ему
надо стиснуть зубы и подчиниться своей судьбе. А одна мысль о том,  что  мне
придётся жениться на особе, которая сообщала всем кому не лень,  что  звезды
рождаются, когда феи сморкаются, или как там она сказала, наводила  на  меня
суеверный ужас.
   Медлин продолжала развивать свою мысль, а я стоял, сжав руки в  кулаки  с
такой силой, что у меня побелели костяшки пальцев. Вместо того, чтобы  сразу
объявить мне приговор, она тянула кота за хвост, не замечая моих мучений.
   - Да, мистер Вустер, я видела, как в Каннах вы день  за  днём  безуспешно
пытались высказать мне свои чувства.  Девушку  невозможно  обмануть,  мистер
Вустер. А затем вы последовали за мной сюда, и я весь вечер ловила  на  себе
ваш немой, полный мольбы  взгляд.  Вы  дождались  сумерок,  пригласили  меня
погулять и сейчас стоите передо мной,  пытаясь  пересилить  свою  робость  и
подыскать нужные слова. Ваши чувства делают мне честь,  мистер  Вустер.  Но,
увы...
   Это слово подействовало  на  меня  как  один  из  коктейлей  Дживза.  Мне
показалось, я проглотил состав из вустерширского  соуса,  красного  перца  и
сырого желтка (хотя, хочу вам напомнить, я убеждён, Дживз кладёт туда что-то
ещё и держит это в строжайшем секрете), после чего родился  заново.  У  меня
словно гора с плеч свалилась. Всё-таки мой ангел-хранитель не дремал, стойко
отстаивая мои интересы.
   - ...боюсь, это невозможно.
   Она помолчала, вздохнула и повторила:
   - Да, невозможно.
   Я так радовался своему чудесному избавлению, так ликовал в душе,  что  до
меня не сразу дошло, что моё молчание могло показаться ей странным.
   - Конечно, конечно, - торопливо сказал я.
   - Мне очень жаль.
   - Нет, нет, ничего страшного.
   - Так жаль, что не передать словами.
   - Да ну, бросьте. Всё в порядке.
   - Если хотите, мы будем друзьями.
   - Давайте.
   - Не надо больше говорить об  этом,  ладно?  Пусть  это  останется  нашим
маленьким секретом, который мы будем хранить и лелеять всю жизнь.
   - Вот именно. До гробовой доски.
   - Как нежный хрупкий цветок, который никогда не увянет.
   - Само собой. Зачем ему вянуть?
   Наступило довольно продолжительное  молчание.  Она  смотрела  на  меня  с
жалостью, словно я был слизнем, случайно попавшим ей  под  каблук,  а  я  не
знал, как бы поделикатнее объяснить, что Бертрам не собирается выть на луну,
а совсем даже наоборот, готов визжать от восторга. Но, сами понимаете, такое
не скажешь, поэтому я стоял молча, всем своим видом стараясь показать, какой
я храбрый.
   - О, как бы я хотела, - прошептала она.
   - Чего? - спросил я, не совсем понимая, что ещё  за  глупость  она  хочет
ляпнуть.
   - Испытывать к вам чувства, о которых вы мечтаете так страстно.
   - Э-э-э, гм-мм.
   - Но я не могу. О, простите меня, простите.
   - О чём речь? Не берите в голову.
   - Потому что вы мне очень  нравитесь,  мистер...  Нет,  теперь  я  должна
называть вас Берти. Можно?
   - Валяйте.
   - Ведь мы друзья, правда?
   - На все сто. Двух мнений быть не может.
   - Вы мне нравитесь, Берти. И если б всё было по-другому... Быть может...
   - А?
   - В конце концов, мы ведь друзья... нам есть, что вспомнить... вы  вправе
знать... мне бы не хотелось, чтобы вы думали...  Ах,  жизнь  такая  сложная,
такая запутанная!
   Несомненно, многим её речь показалась бы бредом сивой кобылы, и они - эти
многие - даже не задумались бы, о чём она  лепечет.  Но  мы,  Вустеры,  куда
сообразительнее этих самых многих и схватываем, так сказать,  скрытый  смысл
на лету. Я в мгновение ока сообразил, какое признание её так и подмывает мне
сделать.
   - Вы хотите сказать, у вас кто-то есть?
   Она кивнула.
   - Вы любите другого?
   Она опять кивнула.
   - Помолвлены, что?
   На этот раз она отрицательно покачала своей тыквой.
   - Нет, мы не помолвлены.
   Ну, хоть что-то  мне  удалось  узнать.  К  сожалению,  тон,  которым  она
говорила, не оставлял Гусику ни малейшего шанса на успех. Его надежды, можно
сказать,  лопнули  как  мыльный  пузырь,  а  мне  совсем  не  хотелось  быть
посыльным, который принёс бы ему дурные  вести.  Во  время  нашей  беседы  я
внимательно наблюдал за Гусиком и пришёл к выводу, что его  дело  дрянь.  Он
(так часто пишут, я сам читал) был на грани. По правде говоря, я боялся,  он
окончательно свихнётся, как только узнает,  что  его  пассия  втрескалась  в
какого-то другого придурка.
   Видите ли, дело в том, что Гусик был не похож на остальных  моих  друзей,
ну, к примеру, на Бинго Литтла (первый, кто  пришёл  мне  на  ум),  который,
когда очередная девица  посылала  его  куда  подальше,  бормотал  что-нибудь
вроде: "Не прошло, и не надо", а затем со  счастливой  улыбкой  на  устах  и
мурлыкая себе под нос отправлялся на поиски новой  возлюбленной.  Гусик  же,
вне всяких сомнений, принадлежал к чудакам, которые,  обжёгшись  на  молоке,
дули на воду, а это значило, что, получив от ворот поворот, он мог удрать  к
себе в поместье и навечно запереться там вместе с тритонами.  Помнится,  про
одного такого типа (с Бассет они наверняка жили бы душа в душу)  я  читал  в
любовном романе: он поселился в большом белом доме, который с  трудом  можно
было разглядеть сквозь деревья, и  жил  отшельником  до  глубокой  старости,
чтобы никто не заметил следы страданий на его лице.
   - Увы, боюсь, он не испытывает ко мне высоких чувств,  -  продолжала  тем
временем Бассет. По крайней  мере  он  ничего  мне  о  них  не  говорил.  Вы
понимаете, я открылась вам только потому...
   - Да, да, конечно.
   - Как странно, как загадочно, что вы спросили меня, верю ли я в любовь  с
первого взгляда. - Она томно опустила веки. -  Испытывал  ли  кто  блаженную
любовь, коль не влюблялся с первого он взгляда? - простонала она  завывающим
голосом, и я, сам не знаю почему, неожиданно  вспомнил  тётю  Агату  в  роли
Боадицеи на том самом благотворительном вечере, где я играл  Эдуарда  IV.  -
Ужас как глупо всё получилось. Я гостила у своих друзей за городом  и  пошла
погулять со своим пёсиком,  а  бедняжке  в  лапку  попала  ужасная  огромная
заноза, и я не знала, что мне делать. И вдруг я увидела этого человека...
   Прошу меня простить, но я снова хочу  вернуться  к  моей  херефордширской
эпопее. Если не забыли, я самыми чёрными красками описал вам  своё  душевное
состояние на сцене. Теперь же я расскажу вам  о  вознаграждении,  которое  я
получил за все свои муки, как только снял с себя дурацкую стальную  кольчуту
и улизнул в  ближайший  кабачок,  где  хозяин,  поняв  меня  с  полувзгляда,
потянулся за бутылкой и наполнил мой стакан до краёв.  Так  вот,  первый  же
глоток доброго, старого местного вина привёл меня в такой экстаз,  я  ощутил
такое блаженство, в особенности вспомнив о тех  пытках,  через  которые  мне
пришлось пройти, что воспоминание о нём до  сих  пор  не  стёрлось  из  моей
памяти.
   Хотите верьте, хотите нет, сейчас со  мной  происходило  нечто  подобное.
Когда я понял, что Медлин Бассет говорит о Гусике (я имею в виду, вряд ли  в
тот день ей повстречался батальон мужчин, которые один за другим выдёргивали
занозы из её пса; в конце концов не могло это животное быть  подушечкой  для
булавок),  чьи  акции  всего  минуту  назад  не  стоили  ни  гроша  и  вдруг
подпрыгнули до небес, у меня, можно сказать, душа запела, и, не удержавшись,
я крикнул "ура" так громко, что девица подпрыгнула дюйма на полтора от terra
firma.
   - Простите?
   Я весело помахал рукой.
   - Нет, ничего. Ровным счётом ничего,  смею  вас  уверить.  Знаете,  вдруг
вспомнил, что мне необходимо срочно написать письмо. Долг прежде всего, сами
понимаете. Так что я пойду, если вы не против. А вот,  кстати,  идёт  мистер
Финк-Ноттль. Он меня заменит, лучше не придумаешь.
   И я ретировался, оставив двух полоумных наедине.  Теперь,  в  этом  я  не
сомневался, их ничто уже не могло остановить. Родственные  души,  влюблённые
друг в друга до потери пульса. Гусику жутко подфартило,  ему  не  надо  было
завоёвывать свою избранницу, потому что она сама мечтала его  заарканить.  Я
провёл операцию с присущим мне  блеском.  Дело  Гусика  можно  было  считать
закрытым. Я имею в виду, когда парень и  девушка  шляются  вдвоём  по  саду,
освещённому звёздами, и он говорит, что не может жить без неё, а она спит  и
видит, как бы выскочить за него замуж, им просто некуда деться, если вы меня
понимаете.
   Таким  образом,  предвкушая  звон  свадебных  колоколов  и  считая,   что
потрудился на славу, я направил свои  стопы  в  курительную  комнату.  После
трудов праведных мне хотелось пропустить  рюмку-другую.  По-моему,  я  этого
заслужил.

   ГЛАВА 11
   Освежающие напитки стояли на маленьком столике. Налить  в  бокал  на  два
пальца янтарной жидкости и плеснуть сверху немного  содовой  было  для  меня
делом одной минуты. С облегчением вздохнув, я уселся в кресло,  задрал  ноги
на другой столик  и  начал  прихлёбывать  бодрящий  напиток,  чувствуя  себя
Цезарем-победителем.
   При мысли о том, какая идиллия должна сейчас царить у  Гусика  с  Медлин,
тепло разливалось по моему телу. К  гадалке  не  ходи,  я  был  на  подъёме.
Радость переполняла всё моё существо и перехлёстывала через край. Спору нет,
среди хорошо одетых  придурков  Огастес  Финк-Ноттль  был  последним  словом
Природы, так сказать, венцом творения, но тем не менее я  прекрасно  к  нему
относился, желал ему в жизни всего самого хорошего и ратовал  за  успех  его
предприятия, как если бы это  я,  а  не  он  мечтал  покорить  сердце  своей
избранницы.
   С того момента, как я оставил их наедине, прошло много времени,  и  я  не
сомневался, что с предварительными pour parlers было покончено и сейчас  они
обсуждают, где провести медовый месяц. Красота, да и только.
   Само собой, невеста была далеко не сахар, одни её рассуждения о звёздах и
кроликах чего стоили, поэтому, быть может, вам непонятно, почему я радовался
за Гусика вместо того, чтобы высказать ему свои соболезнования. Но о  вкусах
не спорят, знаете  ли.  Любой  здравомыслящий  человек,  разок  взглянув  на
Бассет, удрал бы от неё без оглядки и на  всякий  случай  поменял  бы  место
жительства, но Гусика по непонятной, одному ему ведомой причине  она  задела
за живое, и с этим приходилось мириться.
   В эту  минуту  мои  размышления  были  прерваны.  Дверь  за  моей  спиной
открылась,  и  крадущиеся  шаги  -  должно  быть,  так  крадётся  леопард  -
проследовали к столику с  освежающими  напитками.  Я  скинул  ноги  на  пол,
обернулся и увидел Тяпу Глоссопа собственной персоной.
   По правде говоря, на какое-то мгновение я испытал  угрызения  совести.  С
головой погрузившись в дело Гусика, я начисто забыл о своём втором  клиенте.
Впрочем, даже самый блестящий ум  не  в  состоянии  проводить  две  операции
одновременно.
   Слегка нахмурившись, я твёрдо решил все  свои  силы  бросить  на  решение
проблемы Тяпы и Анжелы, благо о Гусике можно было больше не беспокоиться.
   Я был вполне доволен тем, как Тяпа выполнил задачу, стоявшую перед ним за
обеденным столом. Уверяю вас, ему пришлось попотеть, потому что он отказался
от пищи богов, в особенности от одного блюда -  nonnettes  de  poulet  Agnet
Sorel, которое,  наверное,  и  богам  не  снилось.  Тяпа  проявил  небывалые
стойкость и мужество, словно он был профессионалом высокой руки и  занимался
голоданием с детства, и я им гордился.
   - А, это ты, - сказал я. - Как раз собирался к тебе зайти.
   Он повернулся ко мне, держа бокал в руке, и на его лице  нельзя  было  не
отметить следов страданий, совсем как у того типа, работающего отшельником в
большом белом доме. По правде говоря, Тяпа был похож  на  русского  степного
волка, от которого только что смылся крестьянин, улизнув на дерево.
   - Да? - сквозь зубы процедил он. - Чего тебе?
   - Как дела? - спросил я.
   - Какие дела?
   - Докладывай, как было.
   - Что было?
   - Разве ты ничего не хочешь сказать мне об Анжеле?
   - Хочу. Твоя кузина заноза и задавала.
   Он меня озадачил.
   - Разве она не растаяла?
   - И не подумала.
   - Странно.
   - Почему странно?
   - Она не могла не обратить внимания, что у тебя пропал аппетит.
   Его хриплый смех напоминал собачий лай.
   - Пропал аппетит! Я пуст, как Большой Каньон!
   - Мужайся, Тяпа. Вспомни Ганди.
   - При чём тут Ганди?
   - За долгие годы он ни разу не пообедал по-человечески.
   - И я тоже. Могу поклясться, у меня сто лет маковой  росинки  во  рту  не
было. Подумаешь, Ганди! Откуда ты его выкопал?
   Раз motif Ганди пришёлся  ему  не  по  душе,  я  решил,  образно  говоря,
вернуться к истокам.
   - Возможно, она сейчас тебя ищет.
   - Кто? Анжела?
   - Да. Она наверняка оценила жертву, которую ты принёс.
   - Держи карман шире! Эта курица даже не смотрела в мою сторону.
   - Да ну же, Тяпа, - горячо запротестовал я, - не  преувеличивай.  Зря  ты
так. Не могла она не заметить, что ты отказался от nonnettes de poulet Agnet
Sorel. Твой отказ от этого  непревзойдённого  шедевра  наверняка  сразил  её
наповал. А cepes a la Rossini...
   Хриплый крик вырвался из его груди.
   - Немедленно прекрати, Берти! Я не каменный! Как ты  думаешь,  легко  мне
было корчить из себя истукана,  в  то  время  как  один  из  великолепнейших
обедов, приготовленных Анатолем, исчезал блюдо за блюдом? А ты  ещё  вздумал
меня дразнить! Когда я вспоминаю nonnettes, мне хочется волком взвыть!
   Я попытался его утешить:
   - Не кипятись, Тяпа. Сосредоточься  на  холодном  пироге  с  говядиной  и
почками, который ждёт тебя в кладовке.  Как  говорится  где-то  в  Священном
Писании, тебе резко полегчает ещё до рассвета.
   - Вот именно,  до  рассвета.  А  сейчас  только  половина  десятого.  Ты,
конечно, не смог удержаться, чтобы не ляпнуть про этот пирог? Я уже два часа
стараюсь о нём не думать.
   Честно признаться, я понял, что  он  имел  в  виду.  Тяпа  никак  не  мог
полакомиться пирогом, пока все не уснут, а значит ждать ему  надо  было  ещё
долго. Я благоразумно замолчал, и на некоторое время наступила тишина. Затем
он начал нервно мерить комнату шагами, совсем  как  лев  в  клетке,  который
услышал обеденный гонг и заволновался, как бы служитель его не  обнёс  и  не
прикарманил причитающийся ему кусок мяса. Я тактично отвёл глаза, но слышал,
как он расчищает себе путь, отшвыривая в  сторону  стулья  и  прочие  мелкие
предметы обстановки. Бедолага, должно быть, испытывал  адские  муки,  а  его
давление наверняка подскочило  до  небес.  В  конце  концов  он  угомонился,
плюхнулся в кресло и уставился  на  меня  в  упор.  Вид  у  него  был  такой
зверский, что я решил, сейчас его прорвёт, и он начнёт по своему обыкновению
молоть чушь. Я не ошибся. Многозначительно постучав пальцем по моему колену,
Тяпа заговорил:
   - Берти!
   - В чём дело, старина?
   - Сказать тебе одну вещь?
   - Валяй, говори. Давай поболтаем.
   - Это касается меня и Анжелы.
   - Правда?
   - Я долго думал и пришёл к определенному заключению.
   - Какому?
   - Тщательно проанализировав ситуацию, я прозрел. Ясно как божий день, без
интриг тут не обошлось.
   - Прости, не понял.
   - Сейчас я всё тебе объясню. Вот факты. До своего отъезда в Канны  Анжела
меня любила. Она просто души во мне не чаяла. Я был для неё царём,  богом  и
вообще не знаю, кем. Надеюсь, ты не станешь это оспаривать?
   - Ни в коей мере.
   - Но стоило ей вернуться, мы разругались в пух и в прах.
   - Тоже верно.
   - Из-за безделицы.
   - Ну, нет, старина, тут ты перехватил. Ты ведь оскорбил её акулу, что?
   - Я поступил с её акулой честно  и  справедливо.  В  этом-то  вся  штука,
Берти. Неужели ты всерьёз думаешь, что из-за паршивой  акулы  девушка  может
вышвырнуть парня из своего сердца, как ненужный хлам?
   - Конечно, может. Ты плохо знаешь девушек.
   Хоть убей, я никак не  мог  понять,  почему  Тяпа  так  туго  соображает.
Впрочем, бедолага никогда не видел дальше собственного носа. Он вышел ростом
и фигурой, играл в футбол, но, - так однажды выразился Дживз, не  помню  про
кого, - был начисто лишён деликатных чувств. Во время матча Тяпе  ничего  не
стоило грохнуть противника об землю и  пройтись  по  его  физиономии  своими
бутсами, но разобраться в тонкостях женской души было выше его сил. Ему и  в
голову не могло прийти, что девушка скорее пожертвует жизнью, чем  откажется
от своей акулы.
   - Глупости! Это был предлог.
   - Что "это"?
   - Всё  это.  Она  решила  от  меня  избавиться  и  ухватилась  за  первую
попавшуюся акулу.
   - Да ну, Тяпа.
   - Говорю тебе, я не мог ошибиться. Всё сходится.
   - Но, господи прости, зачем ей от тебя избавляться?
   - Вот именно. Ты попал в точку. Точно такой же вопрос я задал сам себе, и
вот ответ: затем, что она полюбила кого-то другого.  Это  за  версту  видно.
Другого объяснения нет и быть не может. Она уехала в Канны, думая только обо
мне,  а  приехала,  вообще  обо  мне  не  думая.  Совершенно  очевидно,  она
познакомилась там с каким-то поганым интриганом и отдала ему своё сердце.
   - Да ну, Тяпа.
   - Прекрати на меня нукать. Я прав на все сто. И вот  что  я  тебе  скажу,
Берти. Лучше бы  этому  гаду  заранее  выбрать  место  получше  в  доме  для
инвалидов, потому что если я его повстречаю, он пожалеет,  что  появился  на
свет божий. Где бы и когда бы он мне  ни  попался,  я  сначала  вытрясу  его
мерзкую душу, а потом выверну наизнанку и заставлю проглотить самого себя.
   И с этими словами он вскочил с кресла и пулей вылетел из  комнаты,  а  я,
подождав несколько минут, чтобы дать ему возможность уйти как можно  дальше,
отправился в гостиную. Стремление особей женского пола  торчать  в  гостиных
после обеда было мне хорошо известно, и я надеялся найти там Анжелу. У  меня
язык чесался высказать всё, что я о ней думаю.
   Как вы понимаете, теория Тяпы о неизвестном, в которого  якобы  втюрилась
Анжела, не выдерживала никакой критики, и была не более чем  плодом  больной
фантазии его воспалённого мозга. Акула и только акула нарушила  их  любовную
идиллию, и я не сомневался, что, переговорив с Анжелой,  смогу  утрясти  это
недоразумение в шесть секунд.
   Сейчас объясню, почему я был так уверен в успехе.  Видите  ли,  я  считал
невероятным, чтобы добрая, нежная Анжела не была тронута до  слёз  и  вообще
потрясена  до  глубины  души  поведением  Тяпы  за  обедом.  Даже  Сеппингз,
дворецкий, - не человек, кремень,  -  вздрогнул  и  покачнулся,  когда  Тяпа
отказался от nonnettes de poulet Agnet Sorel,  а  слуга,  стоявший  рядом  с
блюдом жареного картофеля, вытаращил глаза, словно увидел привидение. Я даже
представить себе не мог,  чтобы  такое  важное,  можно  сказать,  эпохальное
событие не оставило следа в душе моей кузины, и  поэтому  был  убеждён,  что
сейчас она страдает, мучаясь утрызениями совести и думая только о  том,  как
бы ей поскорее помириться со своим суженым.
   Однако, когда я вошёл в гостиную, никого, кроме тёти Делии, там не  было.
Мне показалось, она бросила на меня какой-то  странный  взгляд,  я  бы  даже
назвал его неприветливым. Впрочем, моё удивление быстро прошло; я  вспомнил,
какие муки испытывал Тяпа, и решил, что тётя Делия, так же как он, находится
в дурном расположении духа из-за недостатка калорий. В конце  концов  нельзя
было требовать, чтобы моя тётушка на пустой желудок сияла бы так же радужно,
как на полный.
   - А, это ты, - сказала она.
   С этим трудно было спорить.
   - Где Анжела? - спросил я.
   - В постели.
   - Как, уже?
   - У неё болит голова.
   - Гм-мм.
   По правде говоря, мне это  совсем  не  понравилось.  Когда  на  глазах  у
девушки возлюбленный приносит ей  великую  жертву,  она  не  заваливается  в
постель со своими головными болями, если, конечно,  страсть  с  новой  силой
разгорелась в её груди. Нет, она крутится  вокруг  своего  избранника  юлой,
бросая на него мученические взгляды из-под полуопущенных  ресниц  и  пытаясь
довести до его сведения, что, ежели он только захочет,  она  плюнет  на  все
свои дела и усядется с ним за стол переговоров, дабы  выработать  приемлемое
решение  проблемы.  Да,  можете  не  сомневаться,  эта  история  с  постелью
натолкнула меня на размышления.
   - Значит, в постели, что? - задумчиво произнёс я.
   - Зачем она тебе?
   - Хотел с ней прогуляться и заодно поболтать.
   - Ты хочешь прогуляться? - неожиданно оживляясь, спросила тётя Делия. - А
в каком направлении?
   - Ну, сам не знаю. Мне всё равно.
   - В таком случае могу я попросить тебя об одной услуге?
   - Само собой.
   - Это не займёт у тебя много времени. Знаешь тропинку, которая ведёт мимо
теплиц к огороду и заканчивается у пруда?
   - Конечно, знаю.
   - Возьми в сарае прочную  верёвку  или  кусок  проволоки,  отправляйся  к
пруду...
   - Понял.
   - ...и поищи там большой  камень.  На  худой  конец  сойдут  и  несколько
кирпичей.
   - Хорошо, - покорно сказал я, хотя, честно признаться, в  голове  у  меня
был сплошной туман. - Камень или кирпичи. Будет сделано. А дальше?
   - А дальше, - ответила тётя Делия, - я  хочу,  чтобы  ты,  как  послушный
мальчик, перетянул бы кирпичи верёвкой, сделал бы на другом её конце  петлю,
надел бы петлю себе на шею и прыгнул бы  в  пруд.  Через  несколько  дней  я
распоряжусь, чтобы тебя выловили и похоронили, потому что  больше  всего  на
свете мне хочется сплясать на твоей могиле.
   Туману в моей голове прибавилось. И не только туману.  Меня  оскорбили  в
лучших моих чувствах, мне нанесли тяжёлую душевную травму. Я вспомнил  фразу
из одной книги: "Она внезапно выбежала из комнаты, в страхе, что  не  сможет
удержаться и с уст её сорвутся ужасные слова, поклявшись, что ни  на  минуту
не останется в этом доме, где её унижают и оскорбляют". Поверьте,  сейчас  я
испытывал такие же чувства.
   Затем я напомнил себе, что разговариваю с женщиной,  которой  не  удалось
вовремя заморить червячка,  и  удержался  от  язвительного  ответа,  который
вертелся у меня на кончике языка.
   - В чём дело, тётя Делия? - мягко спросил я. - За что такая немилость?
   - Немилость!
   - Да. Чем Бертрам провинился?
   Из глаз её вырвалось пламя, от которого я чуть было не ослеп.
   - Какой кретин, болван, идиот, дебил, тупица уговорил  меня  против  моей
воли отказаться от обеда? Я знала, что это  добром  не  кончится.  С  самого
начала мне...
   Я понял, что поставил правильный диагноз, и торопливо перебил её:
   - Не волнуйся, тётя Делия. Всё  будет  хорошо.  Я  понимаю,  тебя  мучает
голод, что? Дело поправимое. Как только все уснут, спустись в кладовку, где,
по сведениям из достоверного источника, находится холодный пирог с говядиной
и почками. Наберись терпения. Не теряй веру. Ты принесла жертву не напрасно.
Вот увидишь, скоро сюда придёт дядя Том  и  начнет  хлопотать  над  тобой  и
выписывать чеки.
   - Правда? Знаешь, где сейчас Том?
   - Я его не видел.
   - Он сидит в своём кабинете, закрыв лицо  руками,  и  бормочет  о  геенне
огненной и о вконец опустившемся человечестве.
   - Опять взялся за старое? Но почему?
   - Потому что мне пришлось поставить его в известность, что Анатоль от нас
увольняется.
   Не стану скрывать, всё поплыло у меня перед глазами.
   - Что?!
   - Анатоль объявил, что он от нас уходит. Ты думал,  твой  блестящий  план
удался на славу? Интересно, чего ты ждал от чувствительного, темпераментного
французского повара, после того как тебе взбрело в голову уговорить  всех  и
каждого  отказаться  от  обеда?  Мне  сказали,  когда  первые  две  перемены
вернулись на кухню практически нетронутыми,  он  заплакал,  как  ребёнок.  А
когда то же самое произошло с остальными блюдами, он решил, что это заговор,
что его намеренно оскорбили, и не сходя с места подал в отставку.
   - Господи помилуй!
   - Он тебя не помилует. Анатоль, божий дар  желудочному  соку,  исчез  как
дым, как утренний туман, и всё благодаря тому, что мой  племянник  -  идиот.
Теперь тебе понятно, почему  я  хочу,  чтобы  ты  утопился?  Я  должна  была
предвидеть, что несчастья обрушатся на этот дом после того, как  ты  в  него
проник и начал изображать из себя умника.
   Суровые слова, но я не обиделся на свою плоть и кровь. По правде  говоря,
у тёти Делии были все основания считать, что Бертрам попал пальцем в небо.
   - Мне жаль, что так получилось, тётя Делия.
   - Что толку от твоей жалости?
   - Я хотел, как лучше.
   - В следующий раз захоти как хуже. Может, тогда  нам  удастся  отделаться
лёгким испугом.
   - Говоришь, дядя Том нервничает?
   - Стонет, как заблудшая овца. Ни о каких деньгах мне теперь и мечтать  не
приходится.
   Я задумчиво погладил подбородок. Тётя Делия знала,  что  говорила.  Лучше
чем кому другому мне было известно, какой страшный удар  получил  дядя  Том,
услышав об увольнении Анатоля.
   По-моему, я уже упоминал в своих хрониках, что появившаяся как все мы  из
моря достопримечательность,  за  которую  тётя  Делия  вышла  замуж,  сильно
смахивала на опечаленного птеродактиля, а причина его печали  заключалась  в
том, что за долгие годы службы на  Востоке,  где  он  грёб  деньги  лопатой,
помимо миллионов дядя  Том  заработал  несварение  желудка,  и  единственным
поваром, способным пропихнуть в него пищу  без  последствий  для  кишечника,
напоминавших пожар Москвы во времена Наполеона, был  непревзойдённый  мастер
гастрономических искусств, Анатоль. Да, всё полетело  вверх  тормашками,  и,
должен признаться, в голове у меня царил полный кавардак. Ничего путного  на
ум мне не приходило.
   Однако, зная себя, я не сомневался, что гениальная  мысль  может  осенить
меня с минуты на минуту, и поэтому не стал тратить нервы попусту.
   - Нескладно получилось, - признался я. - Такая новость хоть кого  вышибет
из колеи. Но оснований для паники нет, тётя  Делия.  Не  беспокойся,  я  всё
улажу.
   Кажется,  я  где-то  уже  упоминал,  что,  сидя  в   кресле,   невозможно
пошатнуться, - по крайней мере я на такой подвиг  не  способен,  -  но  тётя
Делия проделала это легко и непринуждённо. Представьте, она сидела,  глубоко
утонув в мягкой коже, и тем не менее пошатнулась, даже не поморщившись. Лицо
её вроде как исказилось от страха и судорожно передёрнулось.
   - Посмей только сунуться ещё раз...
   Я понял, что в настоящий момент она не способна внять  голосу  разума,  и
решил  дать  ей  время  прийти  в  себя.  Поэтому  я   ограничился   жестом,
постаравшись вложить в него своё сожаление по поводу случившегося,  и  вышел
из гостиной. Не уверен, зашвырнула она в меня или нет толстый том "Сочинений
Альфреда, лорда Теннисона", который лежал рядом с ней на столике, но,  когда
я закрыл за собой дверь, что-то  тяжёлое  тупо  ударилось  в  неё  с  другой
стороны. Впрочем, я, как вы понимаете, был слишком занят своими мыслями и не
придал этому большого значения.
   Само собой, я винил только себя за  то,  что  не  учёл,  как  неожиданное
объявление голодовки большинством присутствующих  за  трапезой  повлияет  на
темпераментного провансальца. Я просто обязан был принять во  внимание,  что
галлы - широко известный факт - вспыхивают как порох  по  всякому  поводу  и
вовсе без повода. Несомненно, Анатоль вложил всю свою душу без остатка в эти
дивные nonnettes de poulet Agnet Sorel и,  получив  их  обратно  практически
нетронутыми, вообразил себе чёрт-те что.
   Впрочем, кто старое помянет, ну, и так далее. К чему ворошить прошлое?  Я
имею в виду, что толку? Задача, стоявшая сейчас перед Бертрамом, заключалась
в том, чтобы навести порядок в  лучшем  виде,  если  вы  меня  понимаете,  и
поэтому я ходил по лужайке взад-вперёд, строя и тут же отвергая один план за
другим. И когда мне показалось, что передо мной стало что-то вырисовываться,
я внезапно услышал стон... нет, крик души, такой безнадёжный,  что  решил  -
это дядя Том вырвался из четырёх  стен  с  намерением  постонать  на  свежем
воздухе.
   Однако, оглядевшись по сторонам, птеродактилей я не заметил и в некотором
недоумении совсем  было  собрался  продолжить  свои  размышления,  как  стон
повторился. Присмотревшись, я  увидел  на  садовой  скамейке  под  деревьями
согбённую туманную фигуру  и  стоявшую  рядом  с  ней  вторую  фигуру,  тоже
туманную. Секунда-другая, и я разобрался, что к чему.
   Туманные фигуры были, назову их по порядку, Гусик Финк-Ноттль и Дживз. Но
почему Гусику взбрело в голову стонать на всю округу я, хоть убейся,  понять
не мог.
   Я имею в виду, ошибки не было. Когда я подошёл ближе,  он  исполнил  свой
леденящий душу стон ещё  раз,  как  на  бис.  Более  того,  глядя  на  него,
создавалось впечатление, что он недавно вернулся с собственных похорон.
   - Добрый вечер, сэр, - сказал Дживз. - Мистер  Финк-Ноттль  неважно  себя
чувствует.
   По правде говоря, я не счёл это уважительной  причиной  для  того,  чтобы
испускать столь жуткие, заунывные звуки. Я тоже не мог похвастаться  хорошим
самочувствием, однако вёл себя прилично. Должно быть, мир  перевернулся.  Я,
конечно, всегда считал, что женитьба - дело серьёзное, и не осуждал  парней,
которые мрачнели на глазах, понимая, что попались  на  крючок  и  теперь  не
смогут открутиться ни за какие  коврижки,  но  я  никогда  не  видел,  чтобы
новоиспечённые женихи убивались до такой степени.
   Гусик поднял голову, посмотрел на меня мученическим взглядом и  судорожно
сглотнул слюну.
   - Прощай, Берти, - сказал он, поднимаясь со скамейки.
   Я тут же обратил внимание на его ошибку.
   - Ты хотел сказать: "Привет, Берти", что?
   - Нет, я хотел сказать: "Прощай, Берти". Я ухожу.
   - Куда?
   - На пруд. Топиться.
   - Не валяй дурака.
   - Я не валяю дурака. Разве я валяю дурака, Дживз?
   - Возможно, вы собираетесь поступить несколько опрометчиво, сэр.
   - Потому что хочу утопиться?
   - Да, сэр.
   - Ты считаешь, мне не стоит топиться?
   - Я бы не советовал, сэр.
   - Хорошо, Дживз. Как скажешь. Наверное, миссис Траверс расстроится,  если
мой распухший труп будет плавать в её пруду.
   - Да, сэр.
   - А она была очень добра ко мне.
   - Да, сэр,
   - И ты был добр ко мне, Дживз.
   - Благодарю вас, сэр.
   - И ты тоже, Берти. Очень добр. Все вы были добры ко мне. Так добры,  что
нет слов. Безмерно добры. Мне не на что жаловаться. Да, я не стану топиться.
Пойду прогуляюсь.
   Я стоял с отвисшей челюстью и смотрел, как он исчезает в темноте.
   - Дживз, - проблеял я как ягнёнок, ищущий разьяснений  у  матери-овцы,  -
что стряслось?
   - Мистеру Финк-Ноттлю немного не по себе,  сэр.  Только  что  он  испытал
сильное душевное потрясение.
   Я решил вкратце освежить в памяти события минувшего вечера.
   - Я оставил его здесь наедине с Медлин Бассет.
   - Да, сэр.
   - Я провел подготовительную работу по смягчению её сердца.
   - Да, сэр.
   - Он знал назубок, как себя вести и что говорить. Я всё ему  объяснил,  а
потом мы репетировали.
   - Да, сэр. Мистер Финк-Ноттль рассказал мне о ваших усилиях.
   - Но тогда...
   - Мне очень жаль, сэр, но произошёл небольшой казус.
   - Ты имеешь в виду, Гусик где-то напортачил?
   - Да, сэр.
   У меня ум зашёл за разум. Я никак не  мог  понять,  как  Гусик  ухитрился
провалить дело, которое должно было выгореть на все сто.
   - Но что же такое произошло? Ведь она любит его, Дживз.
   - Вот как, сэр?
   - Я слышал признание из её собственных уст. Ему только и надо  было,  что
сделать ей предложение.
   - Да, сэр.
   - Ну, он его сделал?
   - Нет, сэр.
   - Прах побери, о чём же тогда он с ней говорил?
   - О тритонах, сэр.
   - О тритонах?
   - Да, сэр.
   - Но с чего вдруг ему захотелось говорить о тритонах?
   - Мистер Финк-Ноттль не хотел  говорить  о  тритонах,  сэр.  Насколько  я
понял, это не входило в его планы.
   По правде говоря, я совсем растерялся.
   - Но человека нельзя заставить говорить  о  тритонах,  если  он  того  не
хочет.
   - Мистер Финк-Ноттль, сэр, к величайшему сожалению, стал жертвой нервного
срыва. Неожиданно осознав, что находится наедине с молодой леди, он, по  его
словам, потерял голову. В подобных  случаях  джентльмены  начинают  говорить
первое, что придёт на ум, и мистер Финк-Ноттль самым подробным образом начал
описывать, как следует ухаживать за больными и здоровыми тритонами.
   Шоры упали с моих глаз. Наконец-то я разобрался, что к  чему.  По  правде
говоря, в моей жизни тоже бывали такие моменты. Помню, как-то раз я сидел  у
зубного врача и в течение десяти минут не давал ему запихнуть  орудие  пытки
мне в рот, рассказывая анекдот о шотландце, ирландце и  еврее.  Это  у  меня
получилось само собой. Чем старательнее он пытался засунуть в  меня  сверло,
тем чаще я пересыпал свою речь словами  "Содом  и  Гоморра",  "проклятье"  и
"ай-яй яй". Когда перестаёшь соображать от страха, в голове у тебя вроде как
щёлкает, и ты начинаешь нести сам не знаешь что.
   Да, мне ничего не  стоило  поставить  себя  на  место  Гусика,  и  я  мог
представить себе всю сцену, словно она произошла у меня на глазах.  Гусик  и
Бассет остались вдвоём в саду, освещённом звёздами.  Кругом  стояла  тишина.
Несомненно, как я ему советовал, он начал  разглагольствовать  о  закатах  и
сказочных  принцессах,  а  когда  пришла  пора  закругляться,  довёл  до  её
сведения, что ему необходимо сообщить ей нечто важное. Тут,  я  предполагаю,
она томно спустила глаза и шепотом спросила: "Да?"
   Он, должно быть, сказал, что давно хотел с ней об этом поговорить, а она,
скорее всего, ответила: "Ах!", или: "Ох!", а может,  просто  вздохнула,  как
умирающий лебедь. А затем их глаза встретились,  совсем  как  мои  с  зубным
врачом, и внезапно Гусик почувствовал, что лошадь лягнула его в поддыхало, и
свет перед его глазами померк, после  чего  он  услышал  собственный  голос,
бубнящий о тритонах. Да, психология Гусика  была  для  меня  всё  равно  что
открытая книга.
   Тем не менее я считал, что Гусик один был виноват в том, что произошло. Я
ещё  понимал,  что  его  понесло,  но  почему  он  вовремя  не  остановился?
Убедившись, что язык помимо его воли мелет о тритонах, он просто обязан  был
заткнуться. Уж лучше б он молчал, чем изображал шута горохового. Не  мог  он
не видеть, что выставляет себя перед  Медлин  на  посмешище.  Когда  девушка
трепетно ждёт, что мужчина начнёт изливать перед ней свою  душу  и  страстно
объясняться  в  любви,  вряд  ли  она  придёт  в  восторг,  услышав   взамен
рассуждения о водных представителях отряда саламандр.
   - Плохо дело, Дживз.
   - Да, сэр.
   - Как долго продолжалось это безобразие?
   - Насколько мне удалось  понять,  довольно  продолжительное  время,  сэр.
Согласно мистеру Финк-Ноттлю, он весьма подробно проинформировал мисс Бассет
не только о простых тритонах,  но  об  их  разновидностях  с  гребешком  или
плавательной перепонкой. Он описал ей, как тритоны во время брачного периода
живут  в  воде,  питаясь  головастиками,  личинками  насекомых   и   мелкими
ракообразными; как спустя определённый период они выходят на  сушу,  начиная
поедать слизней и червей; и как у новорожденных тритонов снаружи имеются три
пары жабер, похожих на плюмаж. Далее мистер Финк-Ноттль принялся  объяснять,
что тритоны отличаются от остальных представителей класса  саламандр  формой
хвоста и ярко выраженным половым диморфизмом, но в эту минуту  молодая  леди
прервала его речь, сказав, что желает вернуться в дом.
   - А дальше?...
   - Она ушла, сэр.
   Я глубоко задумался. Всё больше и больше я убеждался, что Гусик относится
к числу тех редких типов, которым помогай не помогай, всё без  толку.  Когда
за что-то берёшься, надо доводить дело до конца, а он, похоже, не был на это
способен. С неимоверными усилиями я  протоптал  ему  тропинку,  да  что  там
тропинку, дорогу, устланную цветами, а он, вместо того, чтобы пойти по  ней,
свернул куда-то в сторону и заблудился в трёх соснах.
   - Тяжёлый случай, Дживз.
   - Да, сэр.
   При других обст. я, безусловно, поинтересовался бы его  соображениями  на
этот счёт, но, после того как он невзлюбил  мой  клубный  пиджак,  я  скорее
повесился бы, чем обратился бы к нему за советом.
   - Тут надо хорошенько всё обдумать.
   - Да, сэр.
   - Придётся мне пошевелить мозгами.
   - Да, сэр.
   - Спокойной ночи, Дживз.
   - Спокойной ночи, сэр.
   И он растворился в воздухе, оставив  Бертрама  Вустера  наедине  с  самим
собой. По правде говоря, на меня столько всего навалилось, что я не знал, за
что хвататься.

   ГЛАВА 12
   Не стану гадать, происходило  с  вами  такое  или  нет,  но  за  собой  я
неоднократно замечал одну странность: если с вечера  меня  мучила,  казалось
бы, неразрешимая задача, то, всласть выспавшись, я находил её решение в  два
счёта.
   Так произошло и на этот раз.
   Насколько мне известно, великие умы, изучающие данную  проблему,  уверяют
нас, что тут дело в  подсознании,  и,  весьма  возможно,  они  не  врут.  Я,
конечно, не  могу  утверждать  наверняка,  что  у  меня  имеется  это  самое
подсознание, но ничуть не удивлюсь, если  оно  всё-таки  присутствует,  а  я
просто об этом ничего не знаю. И если  моё  последнее  предположение  верно,
значит оно, подсознание, трудилось всю ночь в поте лица, пока  тело  Вустера
спало сладким сном и в ус не дуло.
   А говорю я это потому, что не успел я утром  открыть  глаза,  как  увидел
свет. Нет, вы меня не поняли. Само собой, я увидел  свет,  утром  в  комнате
всегда светло,  но  я  имел  в  виду,  что  увидел  свет  истины.  Проблема,
казавшаяся мне с вечера неразрешимой, как выяснилось, не  стоила  выеденного
яйца. моё доброе старое подс. во всём разобралось и преподнесло мне  решение
на блюдечке с голубой каёмочкой, так что  теперь  я  абсолютно  точно  знал,
какие шаги надо предпринять, чтобы вернуть Гусика в ряды недремлющих Ромео.
   Мне бы хотелось, чтобы вы уделили мне минутку вашего драгоценного времени
и вспомнили бы  наш  с  Гусиком  разговор,  когда  я  натаскивал  его  перед
свиданием с Медлин Бассет. Поймите меня правильно, я говорю  не  о  закатах,
сказочных принцессах и прочей белиберде, а о том моменте, когда я  предложил
ему пропустить рюмку-другую, а он ответил, что не выпил за всю свою жизнь ни
капли спиртного. Тогда я не стал настаивать,  хотя  про  себя  подумал,  что
делать девушкам предложения, не заложив за воротник, глупость, каких свет не
видывал.
   И,  сами  понимаете,  я  оказался  абсолютно  прав.  Последующие  события
показали,  что,  накачавшись  по  горло  одним  апельсиновым  соком,   Гусик
опозорился, хуже не бывает, и потерпел фиаско. В ситуации,  когда  безумные,
страстные слова должны были пронзить  сердце  девицы,  как  раскалённый  нож
пронзает масло, он решил развлечь её лекцией о тритонах.
   Такую романтичную  особу,  как  Медлин  Бассет,  не  завоюешь  с  помощью
тритонов.  Совершенно  очевидно,  прежде  чем  продолжить  осаду,   Огастесу
Финк-Ноттлю  следовало  отказаться  от  дурной  привычки,  приобретённой   в
детстве, и как следует заправиться, если вы меня понимаете. Во втором раунде
он должен был смело и решительно отправить свою избранницу в  нокаут.  Таким
образом он устроил бы свои дела и заодно дал бы возможность  "Морнинг  пост"
заработать десять шиллингов, которые ему пришлось бы  заплатить  за  брачное
объявление.
   После того как я пришёл к данному выводу, мне стало спокойнее на душе, и,
когда Дживз принёс мне утренний чай, моя программа действий была разработана
в мельчайших подробностях. Я даже  собирался  посвятить  в  неё  непокорного
малого и уже произнёс: "Послушай, что я тебе скажу...", когда появление Тяпы
нарушило мои планы.
   Он вошёл в комнату тяжёлой походкой, и я с  первого  взгляда  понял,  что
прошедшая ночь не принесла страдальцу облегчения. Как  ни  странно,  сегодня
Хильдебранд Глоссоп выглядел ещё более измученным, чем вчера, и был похож на
побитую собаку, которая, убедившись, что кошка  сожрала  его  законную  еду,
попыталась уворовать со стола кусок мяса и получила за  это  хорошего  пинка
под рёбра.
   - Привет, Тяпа, старая развалина, - сказал я. - Какая муха тебя укусила?
   Дживз, по своему обыкновению,  незаметно  ускользнул  ужом,  а  я  жестом
предложил бренным останкам Тяпы сесть в кресло.
   - Что с тобой, старичок? - участливо спросил я.
   Он плюхнулся на мою кровать и начал разглаживать покрывало.
   - Я побывал в аду, Берти.
   - Где ты побывал?
   - В аду.
   - В аду? Зачем тебя туда понесло?
   Он мрачно уставился перед собой, и, проследив направление его взгляда,  я
убедился, что он смотрит на фотографию  дяди  Тома  в  каком-то  неприличном
масонском облачении, стоявшую на каминной полке. Я много лет подряд  пытался
уломать тётю Делию либо сжечь это безобразие, либо, если оно так  дорого  её
сердцу, по  крайней  мере  вынести  из  комнаты,  где  я  живу,  приезжая  в
Бринкли-корт. Но  тётю  Делию  вразумить  невозможно.  Она  каждый  раз  мне
отказывала, ссылаясь на то, что поступает так ради моего  же  блага.  Данная
фотография, утверждала тётя Делия, должна была, во-первых,  дисциплинировать
мой дух, а во-вторых, беспрестанно напоминать мне, что жизнь  вовсе  не  так
весела и легка, как я думаю.
   - Если тебе  больно  на  неё  смотреть,  поверни  её  лицом  к  стене,  -
посоветовал я.
   - Что?
   - Я имею в виду фотографию дяди Тома в мундире пожарника.
   - Я пришёл к тебе не для того, чтобы тратить время на пустую болтовню.  Я
пришёл за сочувствием.
   - И ты не ошибся адресом. Что у тебя стряслось? Мучаешься  из-за  Анжелы,
верно? Боишься её потерять? У меня  созрел  потрясающий  план  по  обузданию
твоей строптивицы. Гарантирую, она  бросится  тебе  на  шею  ещё  до  захода
солнца.
   Он то ли хрюкнул, то ли тявкнул.
   - Держи карман шире!
   - Тяше, Типа.
   - А?
   - Я хотел сказать: "Тише, Тяпа". Угомонись. Я всё обдумал. Как раз  перед
твоим  приходом  я  собирался  рассказать  Дживзу,  какие  шаги  я   намерен
предпринять. Хочешь послушать мой план?
   - Не хочу. Твои идиотские планы сидят у меня в  печёнках.  Никакие  планы
мне не помогут. Она меня бросила и влюбилась в кого-то другого.  Плевать  ей
на меня с высокой колокольни.
   - Чушь.
   - Нет, не чушь.
   - Нет, чушь. Говорю тебе, Тяпа, для меня сердце женщины - открытая книга.
На что угодно готов поспорить, Анжела тебя любит.
   - В таком случае ей удаётся очень тщательно это скрывать. По крайней мере
она не была похожа на любящую женщину вчера вечером в кладовке.
   - Значит, ты всё-таки пошёл в кладовку?
   - Идиотский вопрос. А ты как думаешь?
   - И наткнулся на Анжелу?
   - Не только на Анжелу. Помимо неё я имел удовольствие лицезреть твою тётю
и твоего дядю.
   По всей видимости, я отстал от жизни. Это было что-то новенькое. Я  много
раз гостил в Бринкли-корте, но даже не подозревал, что  общество  собиралось
по вечерам в кладовке. Похоже, в последнее время она служила  кафе  быстрого
обслуживания, совсем как на ипподроме.
   - Расскажи мне всё без утайки, - попросил я. - И главное,  постарайся  не
упустить ни одной детали, потому что  самая  ничтожная  деталь  очень  часто
решает исход дела.
   Он в последний  раз  окинул  фотографию  дяди  Тома  мрачным  взглядом  и
насупился ещё больше.
   - Ну, хорошо. Слушай. Ты помнишь наш разговор  о  пироге  с  говядиной  и
почками?
   - Ещё бы!
   - Так вот, примерно в час ночи я  решил,  что  пришла  пора  действовать,
потихоньку вышел из комнаты и спустился вниз. Холодный пирог так и  стоял  у
меня перед глазами.
   Я кивнул. Мне было хорошо известно,  как  холодные  пироги  умеют  стоять
перед глазами.
   - Я добрался до кладовки, выудил пирог с полки и поставил его на стол.  Я
приготовил нож и вилку. Я нашёл соль, горчицу и чёрный перец.  В  кастрюльке
оставалось несколько холодных картофелин, их я тоже достал. Потом  я  уселся
на табурет и совсем было собрался от  души  перекусить,  когда  позади  меня
раздался какой то звук, и, обернувшись, я увидел в дверях твою тётю.
   - Должно быть, тебе стало неловко.
   - Более чем неловко.
   - Готов был на месте провалиться, что?
   - Нет, не готов. Я смотрел на Анжелу.
   - Она пришла вместе с мамой?
   - Нет, вместе с папой.  Буквально  через  минуту.  На  нём  была  розовая
пижама, а в руке он держал пистолет. Ты когда-нибудь  видел  своего  дядю  в
розовой пижаме и с пистолетом?
   - Нет.
   - Ты мало что потерял.
   - А как же Анжела? - торопливо спросил  я,  не  желая,  чтобы  он  уводил
разговор в сторону, - Ты случайно не заметил, когда она на тебя смотрела, её
глаза не потеплели?
   - Она на меня не смотрела. Она смотрела на пирог с говядиной и почками.
   - Сказала что-нибудь?
   - Не сразу. Первым заговорил твой дядя.  Он  уставился  на  твою  тётю  и
спросил: "Господи  прости,  Делия,  что  ты  здесь  делаешь?",  на  что  она
ответила: "Если уж на то пошло, мой драгоценный лунатик, что  здесь  делаешь
ты?" Тогда твой дядя сообщил, ему показалось, что в дом проникли разбойники,
так как он слышал посторонние звуки.
   Я кивнул. Странное на первый взгляд поведение дяди Тома не было для  меня
неожиданностью. С тех самых пор,  как  он  вернулся  со  скачек  (где  жокей
попридержал Яркий Свет, за что и был  дисквалифицирован)  и  обнаружил,  что
окно в судомойне распахнуто настежь, старикан, образно говоря, зациклился на
разбойниках. Я до сих пор не могу забыть, как однажды, ничего не подозревая,
я решил высунуть голову в окно, чтобы подышать свежим воздухом, и чуть  было
не проломил себе череп о железные прутья решётки,  которой  позавидовала  бы
любая средневековая тюрьма.
   - "Какие именно звуки?" - поинтересовалась твоя тётя. "Странные звуки", -
объяснил твой дядя. Вот тогда Анжела, змея подколодная, заговорила.  "Должно
быть, их издавал мистер Глоссоп во время еды", - сказала она  и  бросила  на
меня высокомерный взгляд, какой возвышенные одухотворённые девы  бросают  на
толстых  обжор,  чавкающих  на  весь  ресторан.  Она   словно   давала   мне
почувствовать, что мой живот бьётся  о  коленки,  а  шея  настолько  заплыла
жиром, что кожа висит складками. Затем, всё тем  же  неприятным  тоном,  она
продолжала: "Я забыла тебе сказать, папа, что мистер Глоссоп садится за стол
три-четыре раза за ночь. Это помогает ему продержаться до завтрака.  У  него
удивительный аппетит. Посмотри, он съел  почти  весь  пирог  с  говядиной  и
почками".
   Тут Тяпа задрожал с головы до ног и принялся стучать кулаком  по  одеялу,
чуть было не сломав мне ногу. Глаза его лихорадочно блестели.
   - Какое вероломство,  Берти!  Какая  несправедливость!  Ведь  я  даже  не
притронулся к этому пирогу. Вот они, женщины!
   - Что верно, то верно.
   - На этом твоя кузина  не  успокоилась.  "Ты  даже  представить  себе  не
можешь, - продолжала она, - как мистер  Глоссоп  любит  поесть.  Только  для
этого он и живёт. Как правило, он съедает шесть-семь обедов за день, а когда
все ложатся спать, начинает кушать по новой. Я считаю, это дар божий".  Твоя
тётя оживилась и  сказала,  что  я  напоминаю  ей  боа-констриктора.  Анжела
спросила, не спутала ли она его с питоном.  А  затем  они  принялись  горячо
спорить, на кого из этих двух тварей я похож больше. Твой дядя тем  временем
яростно размахивал пистолетом и только чудом никого не прикончил. А я  сидел
над пирогом как оплёванный и глотал слюни. Теперь  ты  понимаешь,  почему  я
говорю, что побывал в аду?
   - Да. Несладко тебе пришлось.
   - В конце концов твоя тётя и Анжела пришли к выводу, что Анжела права и я
напоминаю им питона. А потом мы гурьбой пошли наверх, и по дороге  Анжела  с
материнской заботливостью уговаривала меня подниматься по лестнице как можно
медленнее, потому что после семи-восьми обедов у человека моей комплекции от
резких движений может случиться удар. Она  доверительно  мне  сообщила,  что
раскормленной собаке, например, хороший хозяин никогда не позволит  взбежать
по ступенькам, потому что бедняжка будет пыхтеть, задыхаться, а в результате
умрёт от разрыва сердца. Далее она обратилась к твоей  тёте  за  поддержкой,
спросив, помнит ли та сдохшего от обжорства спаниеля, Эмброза, и твоя  тётя,
с сожалением вздохнув, произнесла: "Бедняга  Эмброз,  его  за  уши  было  не
оттащить от помойки", после  чего  Анжела,  одобрительно  кивнув,  участливо
сказала: "Вот видите, мистер Глоссоп. Прошу вас, поберегите себя". А ты  ещё
говоришь, она меня любит!
   Я сделал всё возможное, чтобы его подбодрить.
   - Девичьи шалости, что?
   - Какие, к  чертям  собачьим,  шалости!  Она  меня  разлюбила,  и  точка.
Когда-то я был её идеалом, а сейчас она топчет меня, как грязь  под  ногами.
Совсем потеряла голову из-за того типа, кем бы он ни был, в Каннах, и теперь
смотреть в мою сторону не хочет.
   Я поднял брови.
   - Дорогой мой, куда подевался твой здравый смысл? Анжелин парень в Каннах
- выдумка, миф. Прости меня за это выражение, но у тебя самая настоящая idee
fixe.
   - Чего у меня?
   - Idee fixe. Сам знаешь. Весьма  распространённая  болезнь.  Как  у  дяди
Тома, который вообразил, будто все жулики на свете скрываются у него в  саду
и ждут удобного момента, чтобы забраться в дом. Ты всё  время  твердишь  про
какого-то типа в Каннах, а в Каннах  никаких  типов  не  было,  и  сейчас  я
объясню тебе, почему там не было никаких типов. Докладываю,  что  в  течение
двух  месяцев,  проведённых  на  Ривьере,  мы  с  Анжелой  были  практически
неразлучны. Если б за ней кто-нибудь увивался, я сразу бы заметил.
   Он вздрогнул. Мои слова явно произвели на него впечатление.
   - О, значит, в Каннах вы всё время были вместе?
   - Уверяю тебя, она двух слов никому другому не сказала, если не учитывать
абсолютно невинных разговоров за общим столом или в казино.
   - Понятно. Ты имеешь в виду, вы постоянно были вдвоём и когда купались, и
когда гуляли при лунном свете?
   - Вот именно. Отдыхающие в отеле даже  подтрунивали  над  нами  по  этому
поводу.
   - Должно быть, ты приятно провёл время.
   - О, конечно. Я всегда очень любил Анжелу.
   - Вот как?
   - Когда мы были детьми, она называла себя моей маленькой наречённой.
   - Так и называла?
   - Так и называла.
   - Гм-мм.
   Он глубоко задумался, а  я,  радуясь,  что  мне  удалось  его  успокоить,
принялся с наслаждением прихлёбывать чай. Через некоторое время снизу до нас
донёсся звук гонга, и Тяпа встрепенулся, как молодая лань.
   - Завтрак! - вскричал он, молниеносно стартовав с места  и  оставив  меня
размышлять и  строить  дальнейшие  планы  в  одиночестве.  И  чем  больше  я
размышлял и строил дальнейшие планы, тем сильнее крепла во мне  уверенность,
что теперь всё должно устроиться в лучшем виде. Тяпа  -  это  было  видно  с
первого взгляда - несмотря на сцену в кладовке, всё ещё пылко любил  Анжелу,
а следовательно, мне нужно было лишь поднажать в определённом направлении (а
я знал, в каком именно), чтобы они помирились раз  и  навсегда.  А  так  как
проблему Гусика-Бассет я решил ещё раньше, мне не о чем было беспокоиться. В
душе моей воцарились тишина и покой, и, когда Дживз зашёл в  комнату,  чтобы
забрать поднос, я обратился к нему весело и беззаботно.

   ГЛАВА 13
   - Дживз, - сказал я.
   - Сэр?
   - Я только что имел беседу с Тяпой, Дживз. Ты обратил  внимание,  что  он
сегодня не в духе?
   - Да, сэр. Лицо  мистера  Глоссопа  показалось  мне,  сэр,  задумчивым  и
бледным от мыслей тяжких.
   - Вот-вот. Ночью он наткнулся в кладовке на мою кузину, Анжелу. Они опять
повздорили.
   - Мне очень жаль, сэр.
   - Тяпе было жаль вдвойне, когда она застукала его tete-a-tete с  холодным
пирогом и высказала своё мнение об обжорах, которые вечно рыскают в  надежде
что-нибудь перехватить.
   - Крайне неприятная история, сэр.
   - Архинеприятная, Дживз.  Многие  великие  умы  посчитали  бы,  отношения
Анжелы с Тяпой зашли так далеко, что разрыв неизбежен.  Девушка,  которая  в
состоянии сначала обозвать своего суженого питоном, заглатывающим по  десять
обедов в день, а потом посоветовать ему не  бежать  по  лестнице,  чтобы  не
помереть от ожирения сердца... Такая девушка, посчитали  бы  многие  великие
умы, вырвала любовь из своей груди. Ты согласен, Дживз, что  многие  великие
умы так посчитали бы?
   - Несомненно, сэр.
   - И ошиблись бы.
   - Вы так думаете, сэр?
   - Двух мнений быть не может. Могу на что  хочешь  поспорить.  Мне  ли  не
знать женщин? Никогда нельзя верить тому, что они говорят.
   - Вы хотите сказать, сэр, излияния мисс  Анжелы  нельзя  воспринимать  au
pied de la lettre?
   - Что-что?
   - По-английски это значит "буквально", сэр.
   - Буквально. Замечательное слово. Очень даже  к  месту.  Ты  ведь  знаешь
женщин, Дживз. Вспыхивают, как порох. При малейшей размолвке обливают  парня
грязью с головы до ног. Но внутри, так сказать, добрая старая любовь  пылает
ярким пламенем. Разве я не прав?
   - Безусловно правы, сэр. Поэт Скотт...
   - Дживз!
   - Слушаюсь, сэр.
   - А для того, чтобы вытащить эту добрую  старую  любовь  на  свет  божий,
необходим определённый подход.
   - Под "определённым подходом", сэр, вы имеете в виду...
   - Под "определённым подходом", Дживз, я имею в виду,  что  за  дело  надо
взяться с умом. Тут требуется хитрость.  Лично  я  сразу  понял,  как  можно
приручить Анжелу. Хочешь, скажу?
   - Если вас не затруднит, сэр.
   Я  достал  сигарету,  закурил  и  сквозь  дым  пристапьно  посмотрел   на
недогадливого малого. Он почтительно ждал, когда я соблаговолю  научить  его
уму-разуму. Должен честно признаться, Дживз - до тех пор, пока  не  начинает
упрямиться  и  вставлять  палки  в  колёса  своему  молодому  господину,   -
благодарный слушатель. Не знаю,  ловит  ли  он  с  жадностью  каждое  слово,
слетающее с моих уст, но вид у него именно такой, а это самое главное.
   - Допустим, ты отправился погулять по  непроходимым  джунглям,  Дживз,  и
внезапно столкнулся нос к носу с тигрёнком.
   - Вероятность этого крайне мала, сэр.
   - Неважно. Допустим, и всё тут.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Допустим, ты отходил этого тигренка палкой, и далее  допустим,  до  его
матери дошёл слух о твоем безобразном поступке. Прикинь,  что  мать  о  тебе
подумает? Как она к тебе отнесётся, когда вы встретитесь?
   - Я предвижу её недовольство, сэр.
   -  Заметь,  вполне  законное  недовольство.  Сработает   так   называемый
материнский инстинкт, что?
   - Да, сэр.
   - Прекрасно, Дживз. А теперь  допустим,  что  недавно  между  тигрицей  и
тигрёнком  пробежала  чёрная  кошка.  Скажем,  они  уже  несколько  дней  не
разговаривают друг с другом.  Как  думаешь,  это  отобьёт  у  тигрицы  охоту
яростно защищать своего отпрыска?
   - Нет, сэр.
   - Совершенно верно. В двух словах мой  план  таков,  Дживз.  Я  собираюсь
утащить Анжелу в укромный уголок и отходить Тяпу почём зря.
   - Отходить, сэр?
   - Очернить. Оговорить. Оскорбить. Выставить на посмешище. Я не оставлю от
Тяпы камня на камне, пройдусь по его поведению,  манерам  и  внешнему  виду,
скажу, что, по моему мнению, он скорее похож на африканского кабана, чем  на
английского джентльмена. Чего я добьюсь? Когда моя  кузина  Анжела  услышит,
как я обзываю Тяпу, сердце её начнет обливаться кровью. Тигриный материнский
инстинкт проснётся в её груди. Как бы они ни были разруганы, если так  можно
выразиться, она будет помнить только о том, что  любит  его  без  памяти,  и
вцепится мне в глотку. Ну, а потом ей  останется  сделать  всего  один  шаг,
чтобы броситься Тяпе на шею. Теперь для неё это не составит труда.  Ну,  что
скажешь?
   - Весьма оригинальная мысль, сэр.
   -  Мы,  Вустеры,  славимся  своей   оригинальностью,   Дживз.   О   нашей
оригинальности ходят легенды.
   - Да, сэр.
   - Учти, я не в книгах про это вычитал. Убедился на собственном опыте.
   - Вот как, сэр?
   - Представь себе. Испытал на своей шкуре.  Прошлым  месяцем  в  Каннах  я
стоял на пляже, лениво наблюдая за придурками, прыгавшими с вышки в воду,  и
девушка, с которой мы  были  слегка  знакомы,  указала  на  одного  парня  и
спросила, не считаю ли я, что его ноги выглядят,  глупее  не  придумаешь.  Я
охотно с ней согласился и принялся вышучивать эти самые нижние конечности  с
присущим мне юмором. А затем мне показалось, я попал в центр тайфуна.  Начав
с criticue моих собственных корявых  палок,  которые  она  посоветовала  мне
никогда не выставлять напоказ,  чтобы  не  уморить  всех  со  смеху,  девица
перешла к обсуждению моих манер, морального облика,  интеллекта  и  привычке
чавкать шпинатом с таким жаром, что под конец Бертрама нельзя было  обвинить
разве  что  в  убийстве  и  поджоге  сиротского  приюта.  Проведённое   мной
расследование показало, что данная особа женского пола была обручена  с  тем
самым ногастым малым  и  что  накануне  они  в  дым  разругались  из-за  его
высказывания по поводу её игры в бридж. В тот же  вечер  я  видел,  как  они
сидели рядышком за обеденным столом и сдували  друг  с  друга  пылинки.  Это
говорит о многом, Дживз.
   - Да, сэр.
   - Не сомневаюсь, я добьюсь тех же результатов, когда наболтаю Анжеле  про
Тяпу чёрт-те что. Вот  увидишь,  не  позднее  чем  к  ленчу  они  возобновят
помолвку, и платиновое кольцо с  бриллиантом  вновь  засверкает  на  среднем
пальце Анжелы. Или его носят на безымянном?
   - Вряд ли к ленчу, сэр. Горничная мисс Анжелы доверительно сообщила  мне,
что мисс Анжела уехала на своей машине рано утром,  чтобы  провести  день  с
друзьями, живущими неподалёку.
   - Ну, не к ленчу, так не позднее чем через полчаса после  того,  как  она
вернётся. Мелочи жизни, Дживз. Не будем размениваться по мелочам.
   - Нет, сэр.
   - Главное, мы можем с уверенностью сказать, что  в  скором  будущем  дела
Тяпы и Анжелы пойдут в гору и они снова начнут лобызаться. Эта мысль  радует
душу, Дживз.
   - Вы совершенно правы, сэр.
   - Если что и выбивает меня из колеи, так это  когда  два  сильных  сердца
перестают биться, как одно.
   - Я ценю ваши чувства, сэр.
   Я затушил окурок и закурил вторую сигарету, чтобы ознаменовать  окончание
Главы 1.
   - Ну вот, на западном фронте всё спокойно. Перейдём к восточному.
   - Сэр?
   - Я говорю притчами, Дживз. Я имел в виду, теперь пора заняться проблемой
Гусика и мисс Бассет.
   - Да, сэр.
   - К этому  делу,  Дживз,  необходим  совершенно  иной  подход.  Тут  надо
действовать в лоб. Помогая Огастесу Финк-Ноттлю, ни  в  коем  случае  нельзя
забывать, что он тюфяк и размазня.
   -  Быть  может,  сэр,  следует  называть  мистера  Финк-Ноттля   помягче?
Например, мимозой стыдливой. Нежное, уязвимое растение, сэр.
   - Ни в коем случае. Он размазня  и  тюфяк,  а  с  размазнями  и  тюфяками
надлежит обращаться прямо и просто. Никакая психология тут не поможет. Я  ни
в коей мере не хочу тебя  обидеть,  но  твоя  мышиная  возня  с  психологией
Финк-Ноттля ни к чему хорошему не привела. Ты допустил  промашку,  Дживз,  и
сам это знаешь. Ты применил  силу,  запихнув  его  в  костюм  Мефистофеля  и
отправив на бал-маскарад. Тебе показалось, красное трико в  обтяжку  придаст
ему смелости, а получилось так, что он едва ноги унёс. Ты сел в лужу, Дживз.
   - Осталось неизвестным, сэр,  как  мистер  Финк  Ноттль  повёл  бы  себя,
встретившись с мисс Бассет.
   - Верно. Но он с ней не встретился, потому что не попал на  бал-маскарад,
а это лишь подтверждает мою мысль. Парень, который садится в кэб и  едет  на
бал-маскарад, но умудряется на него не попасть, - тюфяк и  размазня  высшего
сорта. Я не знаю второго такого  придурка  на  свете,  который  не  смог  бы
попасть на бал-маскарад. А ты таких знаешь, Дживз?
   - Нет, сэр.
   - Ну, вот. А теперь слушай меня  внимательно,  потому  что  я  веду  свой
разговор вот к чему: даже если бы Гусик  очутился  на  бале-маскараде,  даже
если бы Бассет, увидев перед собой ярко-красное трико в обтяжку с  очками  в
роговой оправе, не хлопнулась бы в обморок, а, стиснув зубы, пошла бы с  ним
танцевать, так вот, даже в этом случае все твои труды пошли бы насмарку, так
как, что  в  костюме  Мефистофеля,  что  без  костюма  Мефистофеля,  Огастес
Финк-Ноттль просто не способен набраться  храбрости  и  сделать  предложение
руки и сердца. Он прочитал бы ей лекцию о тритонах на несколько дней раньше,
вот и всё. А почему, Дживз? Сказать тебе, почему?
   - Да, сэр.
   -  Потому  что  он  попытался  бы  объясниться  в  любви,  предварительно
накачавшись апельсиновым соком.
   - Сэр?
   - Гусик - апельсиновый сокоман. Я имею в виду, он не пьёт  ничего,  кроме
апельсинового сока.
   - Этого я не знал, сэр.
   -  Слышал  из  его  собственных   уст.   Может,   тут   дело   в   дурной
наследственности, а может, он в детстве обещал маме, что не будет пить  или,
ещё проще, ему просто не нравится  вкус  горячительных  напитков,  но  Гусик
Финк-Ноттль за всю свою жизнь не выпил даже джина с тоником, не говоря уже о
чём другом. И при этом он надеется, - этот бедняга надеется, Дживз,  -  этот
несчастный, дрожащий,  напуганный  кролик  в  человеческом  облике  надеется
объясниться с девушкой, которую любит. Хоть плачь, хоть смейся, что?
   - Вы считаете, на трезвую голову джентльмен не может предложить даме руку
и сердце, сэр?
   Должен признаться, я удивился, дальше некуда.
   - Прах побери, Дживз, - сказал я, поражённый до глубины души, -  ты  ведь
не вчера родился. Пошевели мозгами, Дживз. Что означает предложить даме руку
и сердце? Подумай сам. Это означает, что вполне  приличный,  респектабельный
молодой человек вынужден произносить слова, которые, услышь  он  их  из  уст
героя на серебряном экране, заставили бы его со всех ног броситься в кассу и
потребовать  обратно  деньги  за  билет.  От  апельсинового  сока   язык   у
джентльмена не развяжется. Он либо сгорит со стыда и будет молчать как пень,
либо начнёт молоть всякую чушь. Гусик, например, как  тебе  известно,  мелет
чушь о тритонах с хохолками.
   - С гребешками, сэр.
   - Хохолками, гребешками, какая разница? Дело в том, что он мелет  чушь  и
будет молоть чушь, если попытается объясниться ещё раз. И вот тут, -  слушай
меня внимательно, Дживз, я перехожу к сути, если так можно выразиться,  -  и
вот тут следует предпринять решительные  шаги.  Действовать  надо  быстро  и
смело, потому что, как говорится, промедление смерти подобно. Ещё немного, и
наш тюфяк и размазня засохнет на корню. Знаешь. что я  намерен  предпринять,
Дживз? Я  намерен  запастись  бутылкой  джина  и  основательно  сдобрить  им
апельсиновый сок, который Гусик всегда пьёт по утрам.
   - Сэр?
   Я прищёлкнул языком.
   - Я уже сделал тебе однажды замечание, Дживз, - укоризненно сказал  я,  -
по поводу того, каким тоном ты произносишь: "Видите ли, сэр"  и:  "Вот  как,
сэр?" Пользуясь случаем, хочу довести до твоего сведения,  что  я  в  равной
мере категорически возражаю против твоего просто "Сэр?". Когда  ты  говоришь
просто "Сэр?", у меня создаётся такое впечатление, будто ты пришёл в ужас от
несусветной глупости, которую я  сморозил.  В  данном  конкретном  случае  я
вообще не понимаю, при чём тут твоё "Сэр?". Я составил  шикарный,  логичный,
одним словом, безупречный план. Твои сэровские  комментарии  здесь  излишни.
Надеюсь, ты со мной согласен?
   - Видите ли, сэр...
   - Дживз!
   - Прошу прощенья, сэр. Неугодное вам выражение вырвалось у меня невольно.
Я  лишь  хотел  указать,  раз  вы  пожелали  узнать  моё  мнение,  что  ваше
предложение кажется мне не совсем благоразумным.
   - Не совсем благоразумным? Как тебя понять, Дживз?
   - С моей точки зрения, сэр, оно довольно рискованное.  Дело  в  том,  что
невозможно быть абсолютно  уверенным,  какое  действие  окажет  алкоголь  на
субъекта, непривычного  к  подобным  возбуждающим  напиткам.  Мне  известно,
например, что попугаи от спиртного испытывают сильное недомогание.
   - Попугаи?
   - Я вспомнил один случай из моей жизни, сэр,  который  произошёл  ещё  до
того, как я поступил к вам на службу. В то время  я  находился  в  услужении
лорда Бранкастера, державшего попугая,  которого  он  очень  любил.  Однажды
вечером у птицы по непонятной причине испортилось  настроение,  она  сидела,
нахохлившись, и его светлость,  желая  привести  своего  любимца  в  обычное
весёлое расположение духа, предложил ему кусок хлеба, смоченного в портвейне
тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года.  Попугай  мгновенно  проглотил
непривычное лакомство, и по  всему  было  видно,  что  оно  ему  чрезвычайно
понравилось. Однако уже через минуту его состояние резко ухудшилось.  Прийдя
в необычайное возбуждение, птица укусила его светлость за палец, проорала во
всё горло пиратскую песню, а затем свалилась с  жёрдочки  на  дно  клетки  и
долгое время лежала без  движения,  задрав  лапы  кверху.  Я  рассказал  эту
историю только потому...
   Я мгновенно понял, в чём заключалась  ошибка  Дживза.  Мне  не  составило
труда найти изъян в его рассуждениях.
   - Гусик не попугай.
   - Нет, сэр, но...
   - Никаких "но". И вообще, мне кажется, пришла пора разобраться, кто такой
мистер Финк-Ноттль. В этот вопрос  необходимо  внести  ясность,  Дживз.  Сам
Гусик глубоко убеждён, что  является  самцом  тритона,  а  ты  считаешь  его
попугаем. На самом же деле он обычный тюфяк и размазня, каких пруд пруди,  и
для частичного  восстановления  человеческого  облика  ему  надо  пропустить
рюмку-другую. И хватит со мной спорить, Дживз. Моё решение непоколебимо. Для
того, чтобы успешно завершить дело  Огастеса  Финк-Ноттля,  существует  лишь
один путь, и я намерен пройти его до конца.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Вот так-то лучше. Значит, решено. А  теперь  поговорим  о  другом.  Ты,
конечно, обратил внимание, что я собрался привести свой  план  в  исполнение
завтра утром. Не удивлюсь, если ты ломаешь  себе  голову,  почему  я  принял
такое решение. Почему, Дживз?
   - Я думаю, сэр, вы считаете, что коль дело сделано должно быть,  то  надо
действовать, не медля.
   - Отчасти, Дживз, отчасти. Но не совсем. Нет, не совсем. Главная причина,
по которой я назначил определённую дату для  нанесения  решительного  удара,
заключается в том, что завтра, о чём ты несомненно забыл, должно  состояться
вручение призов в  Маркет-Снодсберийской  классической  средней  школе,  где
Гусик должен править бал. Таким образом, разбавив соковое пойло  благородным
напитком, я добьюсь, что Гусик покорит не  только  сердце  мисс  Бассет,  но
также сердца родителей и учеников, перед которыми ему придётся выступать.
   - Образно говоря, вы собираетесь поймать двух зайцев одновременно, сэр.
   - Очень образно. Молодец, Дживз, хорошо  сказал.  Я  проделал  гигантскую
работу, и теперь самое трудное позади. Остаются мелочи. Вот, кстати, одна из
них. Я тут пораскинул мозгами и пришёл к заключению, что будет лучше, если я
останусь как бы в стороне, а сок сдобришь ты.
   - Сэр?
   - Дживз!
   - Прошу прощенья, сэр.
   - Ты не понял. Сейчас объясню,  почему  я  пришёл  к  такому  заключению.
Посуди сам, ведь тебе куда проще, чем мне, получить доступ к соку. Я обратил
внимание, что Гусику его подают каждый день в большой кружке.  Завтра  утром
перед  ленчем  она  будет  стоять  на  кухне,  и  ты  запросто,  не  вызывая
подозрений, сможешь добавить в неё  на  пару  пальцев  джина.  Тебе  это  не
составит труда.
   - Несомненно, сэр, но...
   - Не говори "но", Дживз.
   - Боюсь, сэр...
   - Твоё "боюсь, сэр" звучит ещё хуже.
   - Я лишь хотел довести до вашего сведения, сэр, что, как мне не  жаль,  я
вынужден, изъясняясь ясным  и  точным  языком  закона,  прибегнуть  к  nolle
prosequi.
   - Это ещё что?
   - Юридический термин, сэр, выражающий отказ от дальнейшего ведения  дела.
Друтими словами, хотя я всегда готов с радостью выполнить практически  любое
ваше распоряжение, в данном случае, несмотря на глубокое уважение, которое я
к вам испытываю, я не в силах откликнуться на вашу просьбу.
   - Ты имеешь в виду, что не сдобришь сок джином?
   - Совершенно верно, сэр.
   Я был потрясён. Только сейчас я начал понимать,  как  должен  чувствовать
себя полководец, который приказал бросить полк в атаку и  услышал  в  ответ,
что солдаты сегодня не в настроении воевать.
   - Дживз, - сказал я, - должен признаться, этого я от тебя не ожидал.
   - Нет, сэр?
   - Нет, Дживз. Естественно, я понимаю,  что  сдабривать  апельсиновый  сок
Гусика джином не входит в твои повседневные обязанности, за которые я каждый
месяц аккуратно плачу тебе деньги, и,  если  ты  вздумал  придерживаться  не
духа, а буквы нашего контракта, ничего тут поделать нельзя.  Однако  позволь
мне заметить, что я разочарован. Сильно разочарован. Феодальным духом  здесь
даже не пахнет, Дживз.
   - Мне очень жаль, сэр.
   - Ничего страшного, Дживз. Да, ничего страшного. Знай, что  я  задет,  но
совсем не сержусь.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Это всё, Дживз.

   ГЛАВА 14
   Моё расследование  показало,  что  друзья,  с  которыми  Анжела  надумала
провести  день,  были  самыми  настоящими  деревенскими  клушами  по   имени
Стречли-Бадды, проживавшими в  своём  поместье,  Кингхэм-Мэнор,  примерно  в
восьми милях от Бринкли-корта по дороге  к  Першору.  Лично  я  был  с  ними
незнаком, но, видимо, они обладали неведомой  притягательной  силой,  потому
что Анжела вернулась домой только вечером и едва успела переодеться к обеду.
Соответственно, я оставался связанным по рукам и ногам  до  тех  пор,  пока,
допив остатки кофе, все присутствующие не покинули столовую и не  разбрелись
кто куда. После недолгих поисков  я  обнаружил  свою  кузину  в  гостиной  и
немедленно начал приводить свой план в исполнение.
   Как вы сами понимаете,  я  приблизился  к  Анжеле,  испытывая  совершенно
другие чувства, чем двадцать четыре  часа  назад,  когда  в  этой  же  самой
гостиной я стоял перед Медлин Бассет, и, хотите верьте,  хотите  нет,  готов
был сквозь землю провалиться. Как я уже говорил Тяпе, я очень любил  Анжелу,
и болтать с ней было для меня одним удовольствием. К тому  же,  судя  по  её
внешнему виду, ей просто необходимы были дельный совет и моё сочувствие.
   По правде говоря, выглядела она  ужасно.  Честное  слово,  я  был  просто
шокирован тем, как она выглядела. Совсем недавно в Каннах  моя  кузина  была
классной девчонкой, живой и очаровательной, полной задора и веселья.  Сейчас
же её лицо было бледным и мрачным, совсем как у форварда  хоккейной  женской
команды, которая, схлопотав от соперницы по лбу,  получила  к  тому  же  две
минуты штрафа "за подножку". В любой нормальной компании Анжела привлекла бы
к себе всеобщее внимание, но так  как  в  Бринкли-корте  стандарт  мрачности
намного превысил норму, её  состояние  осталось  незамеченным,  и  я  бы  не
удивился, если  бы  дядя  Том,  скрючившийся  в  своём  кресле  и  наверняка
ожидавший конца света, заметил  бы,  что  его  дочь  сегодня  слишком  бурно
радуется жизни.
   Итак, я начал приводить свой план в исполнение с присущим мне изяществом.
   - Анжела, старушка, рад тебя видеть.
   - Берти, зайчик, здравствуй.
   - Наконец-то ты вернулась. Я успел по тебе соскучиться.
   - Правда, зайчик?
   - А ты как думала? Пойдём, пройдёмся?
   - С удовольствием.
   - Вот и умница. У меня к тебе разговор не для посторонних ушей.
   Мне показалось, именно в этот момент с бедным Тяпой случилось нечто вроде
приступа. Пока мы с Анжелой разговаривали, он сидел, уставившись в  потолок,
в кресле неподалёку и вдруг подпрыгнул, как лосось, попавшийся на блесну,  и
взмахом руки отшвырнул от себя столик, на котором  находились  ваза,  флакон
сухих духов, две фарфоровые китайские собачки и толстый том сочинений  Омара
Хайяма в кожаном переплёте.
   Тётя Делия испустила  изумлённый  охотничий  клич.  Дядя  Том,  наверняка
вообразивший,  что  это  начало  конца  света,  принял  участие  в  побоище,
вдребезги расколошматив кофейную чашку.
   Тяпа безжизненным тоном извинился за свою неловкость. Тётя Делия,  громко
застонав, ответила, что ничего страшного не произошло. А Анжела  высокомерно
посмотрела вокруг себя, словно была средневековой принцессой, перед  которой
провинился один из её самых ничтожных подданных, и вышла со мной  за  дверь,
высоко подняв голову. Через несколько  минут  мы  уже  сидели  на  одной  из
садовых скамеек, и я приготовился исполнить свой долг.
   Однако просто так, ни с того ни с сего затронуть столь деликатную тему  я
не мог и поэтому решил сначала потрепаться о том, о сём, а потом уже перейти
к делу. Торопиться мне было некуда.  Мы  заговорили  о  пустяках,  и  Анжела
рассказала  мне,  что  задержалась  у   Стречли-Баддов,   так   как   Хильда
Стречли-Бадд попросила её остаться и  помочь  в  организации  вечеринки  для
обслуживающего персонала, которая должна  была  состояться  в  Кингхэм-Мэнор
завтра вечером,  а  поскольку  на  вечеринку  должна  была  прийти  прислуга
Бринкли-корта в полном составе, Анжеле неудобно  было  отказать  подруге.  Я
заметил, что ночная гулянка наверняка  расшевелит  Анатоля  и  заставит  его
забыть обо всех его неприятностях.  Анжела  ответила,  что  Анатоль  наотрез
отказался идти куда бы то ни было и  заявил,  что  останется  дома.  Как  ни
уговаривала его тётя Делия пойти развлечься, он лишь печально качал  головой
и бубнил о своём отьезде в Прованс, где его ценят и любят.
   По этому поводу нам обоим взгрустнулось, и мы замолчали, а  затем  Анжела
сказала, что трава мокрая и ей пора домой.
   Естественно, меня это не устраивало.
   - Да ну, брось. Я тебя не видел со дня приезда, а  мы  так  толком  и  не
поговорили.
   - Я туфли себе испорчу.
   - Положи ноги на мои колени.
   - Ладно. Можешь помассировать мне икры.
   - Годится.
   Она устроилась поудобнее, и мы снова принялись болтать о всякой  всячине.
Но постепенно вести разговор становилось всё труднее. Я выжал из  себя  всё,
что мог,  восхищаясь  вечерними  сумерками,  мерцающими  звёздами  и  лунной
дорожкой на озере, а она рассеянно мне поддакивала. В кустах прямо  напротив
нас что-то зашуршало, и я предположил, что это ласка, а она  молча  кивнула.
Короче, не вызывало сомнений, что сидевшая рядом со мной девушка  находилась
в  прескверном  расположении  духа,  а  это  означало,   что   пришла   пора
действовать.
   - Знаешь, старушка, - сказал я, - до меня дошли слухи о твоей размолвке с
Тяпой. Значит, звон свадебных колоколов отменяется, что?
   - Да.
   - Окончательно и бесповоротно?
   - Да.
   - Если хочешь знать, тебе крупно повезло, девочка моя.  Скажи  спасибо  и
считай, ты отделалась лёгким испугом. Никогда не мог понять, что  ты  в  нём
нашла и почему не порвала с ним раньше. Он просто невыносим.  Зануда,  каких
мало. Чтобы общаться с Глоссопом, надо иметь  ангельское  терпение.  Жалкая,
ничтожная личность, гора мяса и ноль интеллекта. Тяпа-растяпа. Мне  искренне
жаль женщину, которая когда-нибудь станет миссис Глоссоп.
   И я коротко хохотнул, чтобы выказать своё презрение.
   - Мне всегда казалось, вы были большими друзьями, - сказала Анжела.
   Я снова коротко хохотнул, но уже с другой интонацией, саркастической.
   - Друзьями? Ты шутишь. Само собой, вежливость прежде всего,  но  называть
его моим другом, это уж слишком. Клубный знакомый, не  более,  да  и  то  из
самых заурядных. К тому же мы вместе учились.
   - В Итоне?
   - Ты с ума сошла. Таких, как он, мы никогда в Итоне не  потерпели  бы.  Я
имел в виду начальную школу.  Помнится,  он  был  жутким  неряхой.  Вечно  в
чернилах, грязный с головы до ног, а мылся только по субботам, да  и  то  не
каждую неделю. Все ребята старались держаться от него как можно дальше.
   Я перевёл дыхание. По  правде  говоря,  я  чувствовал  себя  не  в  своей
тарелке. Во-первых, я испытывал  адские  муки,  выставляя  напоказ  в  самом
чёрном свете того, кто (за исключением тех случаев, когда он  цеплял  кольца
за стену и заставлял меня принимать ванны в идеально сшитом фраке) был  моим
закадычным  другом,  а  во-вторых,  все  мои  усилия  почему-то   оставались
тщетными. Анжела и глазом не  моргнула.  Уставившись  прямо  перед  собой  в
кусты, она  выслушивала  все  мои  инсинуации  в  адрес  Тяпы  с  ангельским
выражением на лице.
   Я решил не сдаваться.
   - Грязнуля, иначе его не назовёшь. В детстве у меня  была  куча  знакомых
мальчишек, но такого грязнулю, как Тяпа, я никогда не встречал. Все, кому не
лень, дразнили его грязнулей. Сейчас тоже мало что  изменилось.  Привычка  -
вторая натура, сама понимаешь. Ребёнок - отец мужчины, и всё такое прочее.
   Казалось, она меня не слышала.
   - Ребёнок, - медленно повторил я, желая, чтобы она по достоинству оценила
мою блестящую шутку, - отец мужчины.
   - Ты это о чём?
   - Я рассказываю тебе о Глоссопе.
   - Прости, мне послышалось, ты говорил про какого-то отца.
   - Я сказал, что ребёнок - отец мужчины.
   - Какой ребёнок?
   - Ребёнок Глоссоп.
   - У него нет отца.
   - Отец здесь ни при чём. Я сказал, он отец ребёнка, э-э-э, я имел в виду,
мужчины.
   - Какого мужчины?
   Я понял, что, если немедленно  не  внесу  ясность  в  данный  вопрос,  мы
окончательно запутаемся.
   - Послушай, я пытаюсь тебе объяснить, что ребёнок Глоссоп - отец  мужчины
Глоссопа. Другими словами, все присущие ему  мерзопакостные  недостатки,  от
которых воротило его сверстников в детстве, имеются  в  мужчине  Глоссопе  и
делают его, мужчину Глоссопа, притчей во  языцех  в  культурных  заведениях,
например в "Трутне", где от членов клуба требуется  соблюдение  определённых
правил приличия. Спроси в "Трутне" кого хочешь, и тебе тут  же  скажут,  что
они проклинают тот день, когда внесли имя Глоссопа в свои списки. Кому-то не
нравится его физиономия, а кто-то, более терпимый к физическому уродству, не
переваривает его манеры, но все единодушно сходятся в мнении, что он  жуткий
тип, и приходят в ужас при мысли, что позволили пустить себе пыль в глаза  и
дали ему  возможность  присоединиться  к  их  обществу,  вместо  того  чтобы
высказать nolle prosequi и выставить его за дверь.
   Тут я снова умолк: отчасти, чтобы перевести дыхание и собраться с силами,
а отчасти потому, что, не сомневайтесь в этом ни на минуту, говорить такое о
бедном старине Тяпе мне было нелегко.
   - Я знаю море парней, - подытожил я, сделав над собой неимоверное усилие,
- которые, хоть и выглядят так, словно спали в одежде, прекрасно уживаются с
другими, потому что относятся ко всем дружелюбно и искренне.  У  меня  много
знакомых и  среди  тех,  кто  любит  всласть  поесть  и  выслушивают  немало
колкостей в свой адрес, но при этом не теряют своего достоинства  и  чувства
юмора. С сожалением должен отметить, что Глоссоп не принадлежит ни к той, ни
к другой категории. Мало того, что он похож на корявого оборотня, его ещё  и
мозгами обделили. Туп, как пень, а что такое душа, слыхом не слыхивал.  Души
у него нет и никогда не было. Беседу поддерживать он тоже  не  умеет,  вечно
ляпнет что-нибудь невпопад. Короче, любая девушка,  обручившаяся  с  ним,  а
потом удравшая из-под венца, должна Богу свечку поставить за то, что  Небеса
над ней сжалились и спасли от ужасной участи.
   Я снова умолк и скосил глаза на Анжелу. Пока я  говорил,  она  продолжала
сидеть, глядя прямо перед собой, но мне казалось невероятным, что после моей
речи в ней не пробудится материнский инстинкт и она не кинется на меня,  как
положено тигрице. По правде говоря, меня удивляло, что она не сделала  этого
до сих пор. Вряд ли я ошибусь, если  предположу,  что,  скажи  я  хоть  одну
подобную фразу тигрице о её любимом тигре, она - я имею  в  виду  тигрицу  -
прошибила бы головой потолок.
   В следующую секунду мне показалось, что мир перевернулся.
   - Да, - сказала она, задумчиво кивнув, - ты прав.
   - А?
   - Абсолютно прав. Впрочем, ты не открыл для меня ничего нового.
   - Что?!
   - "Туп, как пень", лучше о нём не скажешь.  Не  удивлюсь,  если  во  всей
Англии второго такого дурака не найдётся.
   На это я ничего не ответил. Честно  признаться,  у  меня  просто  отнялся
язык, а если говорить об общем моём состоянии,  то  мне  срочно  требовалась
медицинская помощь.
   Я имею в виду, она преподнесла  мне  сюрприз,  да  ещё  какой!  Тщательно
составляя свой план, который я привёл в исполнение несколько минут назад,  я
никак не предполагал, что она тут  же  встанет  на  мою  точку  зрения  и  с
воодушевлением меня поддержит. Я был готов к истерике,  скандалу  и  даже  к
тому, что на меня набросятся с намерением выцарапать глаза и выдрать волосы.
Да, я был готов к любым женским штучкам, а женщины всегда держат  про  запас
что-нибудь новенькое, но того, что произошло, я никак не ожидал.
   Сами понимаете, я допустил промашку, вот только  не  знал  какую,  и  это
заставило меня задуматься.
   Тем временем Анжела с энтузиазмом продолжала развивать свою мысль звонким
бодрым голосом, как будто наконец-то нашла родственную душу, с которой можно
поделиться. Дживз сразу назвал бы слово,  которое  тут  подходит.  По-моему,
"экстаз", если, конечно, это не прохудившаяся посудина, в  которой  когда-то
стирали бельё. Но если всё-таки "экстаз", именно в нём Анжела  и  пребывала,
воодушевлённо перемывая косточки бедному Тяпе. А если б вы закрыли  глаза  и
вслушались бы только в звуки её голоса, вы запросто смогли бы подумать,  что
придворный  поэт  восхваляет  какого-то   восточного   монарха   или   Гусик
Финк-Ноттль описывает свои встречи с тритонами.
   - Как  я  рада,  Берти,  что  нашёлся  хоть  один  разумный  человек,  не
побоявшийся сказать правду об этом Глоссопе. Мама утверждает, что он хороший
парень, представляешь, какой абсурд? С первого взгляда видно, что даже ангел
с ним не уживётся. Он капризен, и истеричен, и  упрям,  и  обожает  спорить,
даже когда сам знает, что несёт чушь, а он  всегда  несёт  чушь,  и  слишком
много курит, и слишком много ест, и слишком много пьёт, и  мне  не  нравится
цвет его волос, если, конечно, три волосины можно  назвать  волосами.  Через
год-другой он станет лысым, как бильярдный шар, и представляю себе, какой  у
него будет вид, если он и сейчас далеко не красавец. А как он кушает? Жуткое
дело. У него просто  рот  не  закрывается.  Поверишь  ли,  Берти,  я  своими
собственными глазами видела, как в час ночи он с упоением поглощал  пирог  с
говядиной и почками в кладовке. Уплёл его до последней  крошки.  А  ведь  ты
помнишь,  как  незадолго  до  этого  он  до   отвала   наелся   за   обедом?
Отвратительно, вот как я это называю. Но я не могу сидеть с тобой всю ночь и
разговаривать о людях, которые того не стоят и к тому же не  могут  отличить
акулу от камбалы. Зачем попусту тратить время? Пока, Берти. До скорого.
   И, поправив шаль  на  изящных  плечах,  она  упорхнула,  оставив  меня  в
одиночестве.
   Впрочем, как выяснилось, одиночество моё не было полным,  потому  что  не
прошло  и  нескольких  секунд  после  её  ухода,  как  кусты   передо   мной
раздвинулись и на сцене появился Тяпа.

   ГЛАВА 15
   Я прищурился. Сумерки сгустились, и, соответственно, видимость  оставляла
желать лучшего, но тем не менее было ещё достаточно светло для  того,  чтобы
разглядеть Тяпу, а когда я его разглядел, то проникся  убеждением,  что  мне
станет куда легче на душе,  если  мы  окажемся  по  разные  стороны  доброй,
старой, крепкой дубовой скамейки. Думаю, не надо объяснять, что я  стартовал
как ракета и в мгновение ока очутился там, где хотел.
   Моя  изумительная  реакция  произвела  нужное  впечатление.   Тяпа   явно
растерялся. Он остановился как вкопанный и обескураженно посмотрел на  каплю
пота, катившуюся по моему носу.
   - Так! - воскликнул он, приходя в себя, и, по правде говоря, я  удивился,
дальше некуда. Я имею в виду, мне казалось, восклицания  вроде  "Так!",  или
"Квота!", или "Эврика!" можно прочесть только в книгах, а в жизни нормальные
люди таких слов не говорят. Тем не менее  Тяпа  сказал:  "Так!",  и  с  этим
теперь ничего уже нельзя было поделать. Мне оставалось лишь смириться с тем,
что он книжный червь, и действовать, исходя из ситуации.
   Кто-кто, а Бертрам Вустер не мог не заметить, что бедный старина Тяпа был
на взводе. Я не стану утверждать, что из глаз его вырывалось пламя, но искры
из них сыпались, я сам видел. Что же касается всего остального,  то  руки  у
него были сжаты в кулаки, уши дёргались, а скулы ходили ходуном,  словно  он
тщательно пережёвывал бифштекс. Из его головы торчали  ветки  и  веточки,  а
сбоку в волосах запуталась пчела, которая наверняка заинтересовала бы Гусика
Финк-Ноттля. Меня она, по правде  говоря,  совсем  не  интересовала.  Честно
признаться, мне было не до пчёл.
   - Так! - повторил он.
   Тот, кто хорошо знает Бертрама Вустера, разбуди его ночью, поведает  вам,
что он, Бертрам Вустер, в минуты опасности умеет мгновенно находить выход из
любого положения. И чем сильнее опасность, тем хладнокровнее  и  решительнее
он действует. Кто, например, схваченный неумолимой рукой закона в ночь после
регаты между Кембриджем и Оксфордом и отправленный в полицейский участок  на
Вайн-стрит, мужественно назвался Юстасом Х. Плимсолом  и  таким  образом  не
позволил вывалять в грязи и предать ненужной гласности благородное,  древнее
имя Вустеров? А кто...
   Впрочем, не буду хвастаться. Мой послужной список говорит  сам  за  себя.
Три раза фараонам удавалось меня сцапать, но ни одного, ни единого раза  мне
не выносили приговор под моей настоящей фамилией.  Кого  угодно  в  "Трутне"
спросите, и вам скажут, что я говорю чистую правду.
   В настоящий момент ситуация с каждой секундой обострялась и грозила стать
неуправляемой, но я не потерял  голову.  Можете  мне  поверить,  я  сохранил
присутствие духа. Широко, по-дружески улыбаясь и надеясь, что Тяпа разглядит
мою улыбку, несмотря на темноту, я сердечно и весело произнёс:
   - Привет, Тяпа. Это ты?
   Он ответил, что я не ошибся.
   - И давно ты здесь?
   - Давно.
   - Замечательно. Я как раз тебя искал.
   - Ты меня нашёл. Выходи из-за скамейки.
   - Спасибо, старина. Мне и здесь неплохо. Люблю прислоняться к чему-нибудь
прочному. Хорошо, когда есть на что опереться.
   - Не пройдёт и двух секунд, - пообещал Тяпа, - и тебе  станет  хорошо  на
всю  оставшуюся  жизнь.  Ты  будешь  опираться  на  костыли,  пока  тебя  не
похоронят.
   Я поднял брови. Вряд ли он заметил мой недоумённый жест в темноте, но мне
так было спокойнее.
   - И это говорит Хильдебранд Глоссоп?
   Он опять заверил меня, что я не ошибся,  и  добавил,  что,  если  у  меня
возникли сомнения на этот счёт, я могу подойти к нему поближе и сам во  всём
убедиться.
   Я вновь поднял брови.
   - Знаешь, Тяпа, мне бы не хотелось, чтобы наш дружеский разговор проходил
в столь  язвительном  тоне.  Не  знаешь,  кстати,  слово  "язвительный"  тут
подходит?
   - Нет, не знаю, - ответил он и заскользил вдоль скамейки.
   Очевидно,  если  я  хотел  как-то  выкрутиться,  необходимо  было  срочно
объяснить ему, в чём было дело. Тяпа продвинулся уже футов на шесть, и хотя,
пока он ко мне приближался, я от него удалялся, одному богу  было  известно,
когда данное равновесие нарушится.
   Сами понимаете, я не стал медлить и сразу взял быка за рога.
   - Догадываюсь, о чём ты думаешь, Тяпа, - сказал я. -  Если  ты  торчал  и
этих кустах, пока мы беседовали с Анжелой, мне кажется, ты всё слышал.
   - Тебе кажется правильно.
   - Вот как? Ну хорошо,  давай  не  будем  обсуждать  нравственную  сторону
твоего поступка. Нам это ни к чему. Само собой, - таково мнение большинства,
- подслушивать и подглядывать неприлично, и многие пуристы, как называет  их
Дживз, наверняка поджали бы губы, покачали бы  головами  и  вспомнили  бы  о
правилах хорошего тона, но мы  обойдём  этот  вопрос  стороной.  Мне  бы  не
хотелось ранить твои чувства, старина, но всё-таки я, хоть мы говорим не  об
этом, считаю твоё поведение недостойным англичанина. Да, Тяпа,  старина,  ты
не можешь не согласиться, что ни один джентльмен-англичанин так не  поступил
бы.
   - Я шотландец.
   - Правда? Впервые слышу. Просто  удивительно,  никогда  не  подумаешь  на
человека, что он шотландец, если он не кричит через слово: "Ох, ах!" и зовут
его не Мак-как-там-дальше. И кстати, - продолжал я, подумав, что  не  мешает
перевести разговор на другую тому, чтобы хоть как-то разрядить обстановку, -
не  смог  бы  ты  удовлетворить  моё  любопытство  по  поводу  национального
шотландского кушания? Чем начиняют  бараний  рубец?  Этот  вопрос  почему-то
всегда меня мучил.
   Судя по тому, что вместо ответа он перепрыгнул через скамейку и попытался
меня схватить, у него не возникло желания удовлетворять моё любопытство.
   - Однако, - торопливо произнёс  я,  в  свою  очередь  перепрыгивая  через
скамейку, - бараний рубец может подождать. Мы, кажется, говорили о том, что,
пока ты сидел в кустах, тебе было слышно каждое моё слово.
   Тяпа быстро  начал  двигаться  вдоль  скамейки  в  северо-северо-западном
направлении. Я последовал его примеру курсом на юго-юго-восток.
   - Несомненно, ты был удивлён тем, что я сказал.
   - Ничуть.
   - Что? Разве мои замечания не показались тебе несколько странными?
   - От предателя, труса и шелудивого пса я ничего другого не ждал.
   - Дорогой мой, - запротестовал я, - ты сегодня  явно  не  в  форме.  Туго
соображаешь, что? Я не сомневался, ты с первой же секунды  догадаешься,  что
всё это - часть тщательно разработанного мною плана.
   - Подожди, я до тебя  доберусь,  -  пообещал  Тяпа,  с  трудом  удерживая
равновесие после того, как чуть было не схватил меня за грудки. Дело запахло
жареным, а так как мне не могло везти до бесконечности, я торопливо принялся
излагать Тяпе суть дела.
   Отчётливо   выговаривая   каждое   слово   и   продолжая   двигаться    в
противоположном от него направлении, я поведал Тяпе о тех чувствах,  которые
испытал, получив телеграмму от тёти Делии; как я  решил  прийти  к  нему  на
помощь  и  отправился  в  Бринкли-корт  на  машине,  обдумывая   по   дороге
сложившуюся снтуацию, и как в  результате  я  составил  план,  который  всех
должен был устроить. Я объяснил всё ясно и просто  и  поэтому  был  поражён,
когда Тяпа сквозь стиснутые зубы объявил,  что  не  верит  ни  одному  моему
слову.
   - Но почему, Тяпа? - спросил я. - В чём я мог тебе солгать? Что  вызывает
у тебя подозрения? Откройся мне, Тяпа.
   Он остановился, тяжело дыша. Тяпу, что бы там не выдумывала Анжела, никак
нельзя было назвать толстяком. В течение долгих зимних месяцев он  постоянно
торчал на футбольном поле, пиная ногами мяч, а летом редко выпускал  из  рук
теннисную ракетку.
   Но, сидя совсем недавно  за  столом  и  справедливо  полагая,  что  после
вчерашней болезненной сцены в кладовке терять ему  больше  было  нечего,  он
набросился на еду, словно  голодал  целый  год,  а,  сами  понимаете,  обед,
приготовленный Анатолем, заставил  бы  потерять  подвижность  даже  чемпиона
мира. А говорю я это к тому, что пока  я  пытался  наставить  Тяпу  на  путь
истинный, объясняя ему моё поведение, мы продолжали ходить вокруг  скамейки,
но двигались всё медленнее и медленнее, совсем как в той игре, где на потеху
толпе придурков огромный электрический пёс гонится  за  тощим  электрическим
зайцем.
   По всему было видно, что Тяпа  устал,  и,  честно  признаться,  меня  это
радовало. Я тоже не прочь был передохнуть.
   - Ума не приложу, почему ты мне не веришь, - сказал я. - Можно  подумать,
ты забыл, что мы долгие годы были друзьями. Ты не можешь не  знать,  что  за
исключением того случая, когда мне пришлось из-за тебя сигануть  в  бассейн,
не снимая фрака, - инцидент, который я постарался выкинуть из головы, потому
что кто старое помянет, ну, и так далее, -  так  вот,  за  исключением  того
случая ничто не омрачало нашей дружбы, и я всегда относился к тебе с должным
уважением. Подумай сам, зачем мне было обливать тебя грязью  перед  Анжелой,
если я вру? Ответь-ка мне на этот вопрос. И не говори лишнего.
   - В каком это смысле не говорить лишнего?
   Честно признаться, я и сам не знал, в каком смысле. Эту фразу сказал  мне
мировой судья, когда я находился на  скамье  подсудимых  в  качестве  Юстаса
Плимсола, а так как в то время она произвела на меня огромное впечатление, я
ввернул её сейчас в разговор для большей убедительности.
   - Ладно, бог с тобой. Говори, что хочешь, только ответь  на  мой  вопрос.
Зачем бы я стал обливать тебя грязью  перед  Анжелой,  если  бы  самым  моим
сокровенным желанием не было соблюдение твоих интересов?
   Тяпа затрясся, как паралитик. Пчела, запутавшаяся  у  него  в  волосах  и
терпеливо дожидавшаяся удобного момента,  была,  наконец,  вознаграждена  за
смирение и с громким жужжанием скрылась в ночи.
   - Ах! - воскликнул я и тут же  пояснил:  -  Несомненно,  ты  об  этом  не
догадывался, но пока ты торчал в кустах, в твоих волосах  запуталась  пчела.
Только что ты её стряхнул, и она улетела.
   Он фыркнул.
   - Не смей говорить мне о пчёлах!
   - Я говорю не о пчёлах, а о пчеле. Об одной пчеле.
   - Твоя наглость не знает границ! - вскричал Тяпа,  вибрируя  всем  телом,
совсем как  Гусиковы  тритоны  во  время  брачного  периода.  -  Заливаешься
соловьём о пчёлах, будто ты  святая  невинность,  а  не  трус,  предатель  и
шелудивый пес.
   Вопрос, как вы понимаете, был спорным, потому что нет такого  закона,  по
которому трусы, предатели и шелудивые псы  не  имели  бы  права  говорить  о
пчёлах, тем более заливаться о них соловьём. Но я не стал возражать.
   - Вот уже второй раз ты  называешь  меня  нехорошими  словами,  -  твёрдо
произнёс я. - Я настаиваю на объяснении.  Я  рассказал  тебе  о  благородных
причинах, побудивших меня выставить тебя в дурном  свете  перед  Анжелой.  Я
действовал исключительно на твоё благо и в твоих интересах. Когда я  говорил
про тебя всякие гадости, меня самого ломало, хуже не придумаешь, и  если  бы
не наша многолетняя дружба, я бы и рта не раскрыл. А теперь ты говоришь, что
мне не веришь, и несёшь про меня такое, что  я  не  удивлюсь,  если  у  меня
появилось право схватить тебя  за  шкирку,  приволочь  в  суд  и  стребовать
кругленькую сумму за моральные издержки. Само собой,  сначала  мне  придётся
проконсультироваться у  своего  адвоката,  но,  думаю,  он  подтвердит,  что
выиграть это дело  для  него  раз  плюнуть.  Не  валяй  дурака,  Тяпа.  Будь
благоразумен. Скажи, зачем мне врать? Назови причину, хотя бы одну.
   - И назову. Думаешь, я не знаю? Ты сам влюблён в Анжелу по уши.
   - Что?!
   - И ты оболгал меня, чтобы отравить её душу и избавиться от соперника.
   У меня отвалилась нижняя челюсть. Большей глупости я в жизни  не  слышал.
Разрази меня гром, я знал Анжелу чуть ли не с пелёнок.  Нельзя  влюбиться  в
близкую родственницу, если знаешь её с пелёнок, это всем  известно.  К  тому
же, по-моему, я где-то читал, что на кузине жениться нельзя. Впрочем,  точно
не помню. Может, не на кузине, а на её тёте.
   - Тяпа, ослиная  твоя  голова!  -  вскричал  я.  -  Ты  соображаешь,  что
говоришь? Тебе лечиться надо!
   - Ах, вот как?
   - Я влюблён в Анжелу? Ха-ха-ха!
   - Тебе не удастся меня надуть своими хиханьками-хаханьками.  Она  назвала
тебя "зайчик".
   - Верно. И  я  этого  не  одобряю.  Манера  современных  девиц  швыряться
"зайчиками" направо и налево никогда мне не  нравилась.  Распущенность,  вот
как я это называю.
   - Ты массировал ей ноги.
   - По-братски. Для меня это ровным счётом ничего не значило. Прах  побери,
Тяпа, ты должен знать, что в том смысле, о котором говоришь ты, я не подойду
к Анжеле на пушечньй выстрел.
   - Да? А почему? Она недостаточно хороша для тебя?
   - Ты меня не понял, - торопливо ответил я.  -  Когда  я  сказал,  что  не
подойду к Анжеле на пушечный выстрел, я имел  в  виду,  мои  чувства  к  ней
ограничиваются  уважением  и  самой  что  ни  на  есть  обычной  родственной
привязанностью. Другими словами, можешь не сомневаться, между  мной  и  моей
дорогой кузиной никаких отношений кроме дружеских нет и быть не может.
   - Я уверен, это ты нашептал ей про кладовку, чтобы  она  увидела  меня  в
невыгодном свете.
   - Тяпа! Как ты можешь! - Я был шокирован, дальше некуда. - Вустер?  Чтобы
Вустер так поступил?
   Он запыхтел как паровоз.
   - Я тебе не верю. И не собираюсь с тобой  спорить.  Факты  вещь  упрямая.
Кто-то отбил её у меня в Каннах. Ты сам говорил, вы всё время были вместе, и
она не отходила от тебя ни на шаг. Ты хвастался, что гулял с ней по  вечерам
и купался при луне...
   - Я не хвастался. К слову пришлось, вот я и сказал.
   - Теперь ты понимаешь, почему, как только мне удастся  отодрать  тебя  от
скамейки, будь она проклята, твоя песенка будет спета. Зачем они  расставили
по всему саду эти идиотские скамейки, - раздражённо произнёс  Тяпа,  -  выше
моего понимания. Только путаются под ногами, а толку от них никакого.
   Он резко кинулся вперёд, и я еле успел отпрыгнуть. Как вы понимаете,  мне
необходимо было срочно найти  выход  из  создавшегося  положения,  а  я  уже
упоминал, что в минуты  опасности  Бертрам  Вустер  действует  решительно  и
хладнокровно. Внезапно я вспомнил  о  недоразумении,  которое  произошло  во
время нашего  разговора  с  Бассет,  и  в  мгновение  ока  понял,  что  шанс
выкрутиться сам плывёт мне в руки.
   - Тяпа, ты не прав, - сказал я, огибая  скамейку.  -  Естественно,  я  не
скрывал, что почти всё время проводил с Анжелой, но мои встречи с  ней  были
самым настоящим отвлекающим манёвром. У  меня  есть  веские  доказательства.
Когда мы отдыхали в Каннах, я познакомился с девушкой,  которой  отдал  своё
сердце.
   - Что?!
   - Отдал своё сердце. Девушке. Не Анжеле.  Другой.  Когда  мы  отдыхали  в
Каннах.
   - Это правда?
   - Могу подписаться.
   - Кто она?
   - Тяпа, старина, разве джентльмен треплет имя своей дамы?
   - Ещё как треплет, если не хочет, чтобы ему открутили голову.
   Я понял, он не отстанет.
   - Медлин Бассет, - сказал я.
   - Кто?
   - Медлин Бассет.
   Он замер на месте.
   - Ты имеешь в виду, что любишь этот кошмар в юбке?
   - Я бы не стал называть её кошмаром в юбке, Тяпа. Это неуважительно.
   - А мне плевать. Меня интересуют факты. Ты утверждаешь,  что  влюбился  в
эту Прости-меня-господи?
   -  Почему  ты  считаешь  её  Прости-меня-господи,  я  тоже  не   понимаю.
Очаровательная, прелестная девушка. Возможно,  несколько  странная  -  с  её
взглядами на  звёзды  и  кроликов  трудно  согласиться,  -  но  всё-таки  не
Прости-меня-господи.
   - Неважно. Ты продолжаешь настаивать, что полюбил её в Каннах?
   - Да.
   - Шито белыми нитками, Вустер. Да, шито белыми нитками.
   Пришла пора нанести последний штрих, если так можно выразиться.
   - Я прошу тебя никому об этом не говорить, Глоссоп, но раз  уж  тебе  всё
известно, сообщу строго конфиденциально, что двадцать четыре  часа  назад  я
сделал ей предложение, и она мне отказала.
   - Отказала?
   - Как мотор в машине. В этом самом саду.
   - Двадцать четыре часа назад?
   - Ну, может, двадцать пять. Не будем мелочны. Короче, сам понимаешь, я не
могу быть тем парнем, если он вообще существует, который отбил у тебя Анжелу
в Каннах.
   И я чуть было не ляпнул, что ни за какие коврижки не подойду к Анжеле  на
пушечный выстрел, но вовремя вспомнил, что, во-первых, я это уже говорил,  а
во-вторых, Тяпе моё высказывание не понравилось. Поэтому я промолчал и  стал
ждать дальнейшего развития событий.
   Моя искренность,  по  всей  видимости,  произвела  на  Тяпу  впечатление.
Маниакальный блеск исчез из его  глаз.  Теперь  он  был  похож  на  наёмного
убийцу, который остановился, чтобы передохнуть и  обдумать  свои  дальнейшие
действия.
   Впервые с  тех  пор  как  кусты  разродились  Глоссопом,  Бертрам  Вустер
вздохнул свободно. Не стану врать, я не вышел из-за скамейки, но я  перестал
за неё цепляться, и, чувствуя облегчение, которое, должно  быть,  испытывали
те три типа в Ветхом Завете после того, как  им  удалось  улизнуть  из  пещи
огненной, я дрожащей рукой полез в карман за сигаретами.
   В следующую секунду  громкое  фырканье  заставило  меня  отдёрнуть  руку,
словно меня укусила змея. К великому моему  сожалению,  старина  Тяпа  вновь
разъярился не на шутку.
   - Какого чёрта ты сказал ей, что в детстве я был грязнулей?
   - Дорогой мой...
   - На мне пылинки никогда не было. Таких чистюль как я свет не видывал!
   - Конечно, конечно, но...
   - И с какой стати я туп как пень? У меня ума на  десятерых  хватит.  И  с
каких пор в "Трутне"...
   - Но, старина, я ведь всё тебе объяснил, Это была военная хитрость, часть
моего плана.
   - Ах, хитрость? Будь любезен, избавь меня  в  будущем  от  твоих  мерзких
хитростей и дрянных планов.
   - Как скажешь, старина.
   - Так и скажу. Надеюсь, ты меня понял.
   Он погрузился в молчание, скрестив  руки  на  груди,  и  уставился  перед
собой,  совсем  как  тот  немногословный,  мужественный  парень  из  романа,
которому девица дала от ворот поворот, после чего он, недолго  думая,  решил
отправиться на охоту с одним ножом  и  прирезать  парочку  медведей.  Тяпино
состояние, которое я  назвал  бы  не  иначе,  как  дурным,  вызвало  во  мне
сочувствие, и я решил немного расшевелить бедолагу.
   - Должно быть, тебе неизвестно, Тяпа, что означает au pied de la  lettre,
но, будь я на твоём месте, я не стал бы особо  переживать  из-за  того,  что
наболтала Анжела.
   Он несколько оживился.
   - Какого чёрта ты имеешь в виду?
   Я понял, что должен выразить свою мысль предельно ясно. Может, Тяпа и  не
был туп, как пень, но соображал туго.
   - Не воспринимай её слова буквально, старина, - посоветовал я. - Ты  ведь
знаешь девушек.
   - Знаю. - Он в который раз громко фыркнул. - Но лучше бы не знал.
   - Я хочу сказать, совершенно очевидно, она догадалась, что ты  торчишь  в
кустах и  решила  хорошенько  тебя  проучить.  Сам  понимаешь,  тут  дело  в
психологии. Она тебя заметила, а так как  все  девицы  взбалмошны,  хуже  не
придумаешь, ей взбрело в голову прописать тебе по первое  число,  я  имею  в
виду, перемыть тебе все косточки.
   - Перемыть косточки?
   - Вот именно.
   Он опять фыркнул, и я почувствовал себя царственной особой, которой через
определённые промежутки времени салютовали из орудий. По  правде  говоря,  я
ещё не встречал человека, который фыркал бы так убедительно.
   - Как прикажешь понять, "перемыть все косточки"? Я совсем не толстый.
   - Нет, нет,
   - И чем плох цвет моих волос?
   - Ничем, Тяпа, старина. Цвет как цвет.
   - И у меня совсем не три волосины... Прах побери, чему ты ухмыляешься?
   - Я не ухмыляюсь. Слегка улыбаюсь, если хочешь знать.  Просто  представил
тебя глазами Анжелы, лысого как бильярдный шар и с брюшком. Забавно, правда?
   - Это тебя забавляет?
   - Нет, нет, что ты.
   - Я бы не советовал тебе забавляться за мой счёт.
   - О чём речь, Тяпа? Исключено.
   Сами понимаете, события  вновь  начали  принимать  нежелательный  оборот.
Помнится, в тот момент мне больше всего на свете хотелось, чтобы наша беседа
поскорее закончилась, и неожиданно моё желание исполнилось.  По  тропинке  к
нам приближалась переливающаяся в лунном свете фигура, которая при ближайшем
рассмотрении оказалась Анжелой.
   У неё было ангельское выражение  лица,  а  в  руке  она  держала  тарелку
сандвичей, как я позже выяснил, с ветчиной.
   - Если ты встретишь где-нибудь мистера Глоссопа,  Берти,  -  сказала  моя
кузина нежным голосом, мечтательно глядя прямо сквозь  Тяпу,  -  пожалуйста,
передай ему эту тарелку. Очень тебя прошу. Я так за него волнуюсь. Бедняжка,
должно быть, ужасно проголодался. Он пообедал час назад и с тех пор не  имел
во рту ни крошки. Я оставлю сандвичи на скамейке.
   Она повернулась и пошла, а  я  благоразумно  к  ней  присоединился.  Сами
понимаете, оставаться мне было ни к  чему.  Мы  не  сделали  по  тропинке  и
нескольких шагов, когда ночную тишину неожиданно нарушили  звон  разбившейся
вдребезги  тарелки,  по  которой,  совершенно  очевидно,  врезали   как   по
футбольному  мячу,  и   невнятные   восклицания,   сильно   смахивающие   на
ругательства.
   - Какой сегодня тихий, спокойный вечер, - сказала Анжела.

   ГЛАВА 16
   Когда я проснулся на следующее утро, вступив в новый  день,  солнце  ярко
светило над Бринкли-кортом, заливая всё вокруг, а птицы весело пели, резвясь
за окном в ветках плюща. Но в душе Бертрама Вустера, который пил  в  постели
живительную влагу, не светило солнце, а сердце его не пело. Нельзя отрицать,
что Бертрам, вспоминая события вчерашнего  вечера,  прекрасно  понимал,  что
опростоволосился, и план его с треском провалился. И как я не напрягал  свои
мозги, в надежде найти каплю мёда в бочке дёгтя, мне всё  сильнее  казалось,
что трещина  в  отношениях  между  Тяпой  и  Анжелой  превратилась  в  такую
пропасть, через которую даже мне не удастся перекинуть мост.
   Вспоминая, как Тяпа поддал по тарелке с сандвичами ногой, я понимал,  что
вряд ли он с лёгким сердцем простит Анжелу. Мои проницательность  и  богатый
жизненный опыт подсказывали мне, что он долго ей этого не забудет. В  данных
обст., как вы понимаете, я решил на время выкинуть из головы проблемы Тяпы и
Анжелы и вплотную заняться делом Гусика, которое я считал выигрышным на  все
сто.
   По правде говоря, за Гусика я особо  не  беспокоился.  Ослиное  упрямство
Дживза,  отказавшегося  сдобрить  апельсиновый  сок  джином,  причинило  мне
кое-какие  неудобства,  но  я  преодолел  все  трудности  с  настойчивостью,
свойственной Вустерам. Спиртным я  предусмотрительно  запасся  с  вечера,  и
фляжка с бодрящей жидкостью теперь лежала в ящичке моего туалетного столика.
После недолгих расспросов я также выяснил, что кружка с  апельсиновым  соком
будет стоять иа полке в буфетной около часу дня.  Стащить  кружку  с  полки,
незаметно пронести её в свою комнату, разбавить сок джином и успеть  отнести
её на место перед ланчем было задачей трудной,  но  выполнимой.  По  крайней
мере мне она была вполне по плечу.
   С наслаждением  допив  чай,  я  снова  откинулся  на  подушки  с  твёрдым
намерением как следует отдохнуть. Сон был необходим  мне  как  воздух.  Сами
понимаете, перед тем как действовать, все  великие  умы  любили  вздремнуть,
чтобы потом голова была ясной.
   Прошло не меньше часа, прежде чем я спустился в сад,  и,  хотите  верьте,
хотите нет, почти сразу же получил  подтверждение  тому,  что  мой  план  по
избавлению Гусика  от  дурной  трезвенной  привычки  необходимо  привести  в
исполнение как можно скорее. С Гусиком я столкнулся нос к носу на лужайке  и
с первого взгляда понял, что, если он в кратчайшие сроки не  пропустит  пару
рюмок, на нём можно будет поставить  крест.  Как  я  уже  говорил,  солнышко
сияло, птички щебетали, короче,  мать-природа  радовалась  вовсю,  но  Гусик
Финк-Ноттль был мрачнее тучи. Бедолага бродил  по  лужайке  кругами,  нервно
бормоча,  что  не  собирается  произносить   долгие   речи,   но   чувствует
необходимость сказать несколько слов по столь торжественному случаю.
   - Салют, Гусик, - сказал я, останавливая  его  в  тот  момент,  когда  он
собирался пойти на новый круг. - Дивное утро, что? Погодка как по заказу.
   Даже если б я раньше не догадался о его плачевном  состоянии,  мои  глаза
открылись бы после того, как он проклял утро в частности  и  погоду  вообще.
Сами понимаете, я тут же постарался его подбодрить:
   - Я принёс тебе хорошие вести, Гусик.
   Он вздрогнул и посмотрел на меня с надеждой во взоре.
   - Классическая школа в Маркет-Снодсбери сгорела дотла?
   По правде говоря, я немного опешил.
   - Ну, это вряд ли.
   - В городе эпидемия свинки? Дети болеют корью? В школе объявлен карантин?
   - Нет, что ты!
   - Тогда с чего ты взял, что принёс мне хорошие вести?
   Беднягу необходимо было успокоить, пока он окончательно не свихнулся.
   - Перестань, Гусик. Не принимай ты всё так близко к сердцу. Уверяю  тебя,
вручать призы до смешного просто.
   - До смешного просто? Да знаешь ли ты, что я дни и ночи напролёт только и
думаю о своём выступлении, но кроме того, что  я  не  собираюсь  произносить
долгих речей, в голову мне ничего не лезет? С кем угодно могу поспорить, моя
речь не будет  долгой.  К  гадалке  не  ходи,  моя  речь  будет,  короче  не
придумаешь. О чём, прах побери, мне говорить,  Берти?  Что  вообще  говорят,
когда вручают призы?
   Я нахмурился. По идее, мне надлежало  быть  крупным  авторитетом  в  этом
вопросе, ведь как-то раз я выиграл приз за знание Священного Писания, но мои
воспоминания о том дне, как вы понимаете, были весьма смутными. Затем сквозь
туман выплыла одна фраза.
   - Надо сказать, что важна не победа, а участие.
   - Почему?
   - Ну, так полагается. Неплохо звучит, и всё такое.
   - Я тебя о другом спрашиваю. Почему победа не важна?
   - Вот чего не знаю, того не знаю. Но все шишки утверждают, что главное  -
участие.
   - Да, но что это может значить?
   - Должно быть, они хотят подсластить пилюлю тем, кто не выиграл призов.
   - Какое мне до них дело? Меня волнуют шалопаи, которые выиграли  призы  и
выйдут за ними на сцену. А вдруг они начнут корчить мне рожи?
   - Не начнут.
   - Почём ты знаешь? Может, это  их  заветное  желание.  А  если...  Берти,
хочешь, скажу тебе одну вещь?
   - Какую?
   - У меня руки чешутся последовать твоему совету и пропустить пару рюмок.
   Я загадочно улыбнулся. Бедолага даже не догадывался, о чём я думал.
   - Брось, Гусик, всё будет хорошо.
   Он опять разволновался.
   - Почём ты знаешь? Как пить дать, я собьюсь.
   - Глупости.
   - Или уроню приз.
   - Чепуха.
   - Или ещё что-нибудь. Нутром чувствую, добром это не  кончится.  Со  мной
такое произойдёт, что меня обсмеют с головы до ног, и это так же верно,  как
то, что я Огастес Финк-Ноттль. Я буквально слышу, как  они  смеются.  Словно
шакалы... Берти!
   - Я здесь, старина.
   - Помнишь школу, в которой мы учились перед поступлением в Итон?
   - Конечно. Я выиграл там приз за знание Священного Писания.
   - При чём тут твой приз? Твой приз меня не  волнует.  Ты  не  забыл,  что
случилась с Бошером?
   Нет, я не забыл и никогда не забуду одно из самых ярких воспоминаний моей
юности.
   - Генерал-майор сэр  Уилфред  Бошер,  -  каким-то  безжизненным,  тусклым
голосам продолжал Гусик, - приехал к нам в школу, чтобы  вручать  призы.  Он
уронил книгу на пол. Он наклонился, чтобы её поднять. И его брюки лопнули по
шву сзади.
   - Как мы взревели!
   Лицо Гусика перекосилось.
   - Мы вели себя гадостно! Маленькие пакостники! Вместо того, чтобы хранить
молчание и сделать вид, что  ничего  не  заметили,  мы  вопили  и  орали  от
восторга, как резаные. И я громче всех. Берти,  со  мной  произойдёт  то  же
самое, что с генерал-майором сэром Уилфредом Бошером. Бог меня  покарает  за
то, что я над ним смеялся.
   - Гусик, прекрати. Не лопнут твои брюки.
   - Почём ты знаешь? Чем я лучше других? У генерала Бошера  был  прекрасный
послужной список, он воевал на северо-западном фронте в  Индии,  а  брюки  у
него всё же лопнули. Помяни моё слово, Берти, моя песенка спета. И не спорь,
я знаю, что говорю. Не понимаю, как у тебя язык повернулся сказать,  что  ты
принёс мне хорошие вести. Вот если б ты сообщил, что в классической  средней
школе свирепствует бубонная чума  и  ученикам  прописан  строгий  постельный
режим, тогда я обрадовался бы.
   Сами понимаете, у бедолаги совсем крыша поехала. Я решил отвлечь  его  от
чёрных мыслей и для начала мягко положил руку ему на плечо. Он её скинул.  Я
вновь положил руку ему на плечо, и он опять  её  скинул.  Я  поднял  руку  в
третий раз, но он отскочил в сторону и раздражённо спросил, не вообразил  ли
я себя костоправом.
   Вообще-то, ему следовало вести себя повежливее, но я сделал скидку на его
полуобморочное состояние и напомнил  себе,  что  после  ленча  Гусик  станет
совсем другим человеком.
   - Когда я сказал, что принёс тебе хорошие вести, старина, я имел  в  виду
Медлин Бассет.
   Плечи у него поникли, а вместо лихорадочного блеска  в  глазах  появилось
тоскливое выражение, совсем как у изголодавшейся собаки.
   - Ты не мог принести мне хороших вестей о Медлин. Я опозорился перед  ней
окончательно и бесповоротно.
   - Вовсе нет. Приударь за ней ещё раз, и я гарантирую тебе успех.
   И, стараясь говорить кратко, я в нескольких  словах  рассказал  ему,  что
произошло между мной и Медлин Бассет минувшим вечером.
   - От тебя требуется только одно, - заключил я. - Назначь ей свидание. Она
в тебе душн не чает. Спит и видит, как бы выскочить за тебя замуж.
   Он покачал головой.
   - Нет.
   - Что?!
   - Безнадёжно.
   - В каком смысле безнадёжно?
   - У меня ничего не получится.
   - Но я только что сказал тебе, она сама...
   - Это не имеет значения. Может, когда-то она меня любила. Но вчера я убил
её любовь.
   - Не выдумывай. Ничего ты не убил.
   - Нет, убил. Теперь она меня презирает.
   - Даже не надейся. Она прекрасно понимает, что ты струсил.
   - И если я попытаюсь объясниться ещё раз, опять струшу. Ничего не выйдет,
Берти. Я жалкая, никчёмная личность. Я слаб и нерешителен. Природа так  меня
сотворила, что я мухи не могу обидеть.
   - Муха здесь ни при чём. При чём здесь муха? От тебя требуется...
   - Да, я знаю. Но у меня ничего не получится. Я поставил  на  себе  крест.
Всё отменяется. Глупо рисковать,  заранее  зная,  что  потерпишь  фиаско,  а
второй раз я этого  не  переживу.  Тебе  легко  говорить,  чтобы  я  за  ней
приударил, но ты даже представить себе не можешь, что это для  меня  значит.
Тебе никогда не приходилось объясняться девушке в  любви,  а  затем,  вместо
того, чтобы сделать предложение, рассказать ей о похожих на плюмаж  наружных
жабрах у детёнышей тритонов. Нет, хватит. Я смирился. Всё кончено. А сейчас,
Берти, будь человеком, исчезни. Мне надо сочинить речь. Я не  могу  сочинять
речь, когда ты торчишь рядом. Если хочешь торчать  рядом,  по  крайней  мере
расскажи мне парочку анекдотов. Парочка анекдотов  хоть  немного  утихомирит
этих лоботрясов.
   - Слышал о...
   - Нет, ты не понял. Мне не нужны твои  сальные  анекдоты  из  курительной
комнаты "Трутня". Я хочу рассказать  что-нибудь  чистое,  свежее,  чтобы  им
легче жилось на свете. Не то чтобы я особо переживал, как им  будет  житься,
пусть они все подавятся, но так принято.
   - Недавно мне рассказали о парне, точно не помню, но он  храпел  и  мешал
спать соседям, а заканчивался анекдот так: "А всё аденоиды.  Носоглотка  его
заносоглотила".
   Гусик устало махнул рукой.
   - И ты хочешь, чтобы я вставил твой анекдот в речь, которую  я  произнесу
перед аудиторией мальчишек, у половины которых аденоиды, а у другой половины
больные горла? Прах побери,  меня  закидают  тухлыми  яйцами.  Уйди,  Берти.
Оставь меня в покое. Больше я тебя ни  о  чём  не  прошу.  Сгинь...  Леди  и
джентльмены, я не собираюсь произносить долгих речей по столь торжественному
случаю...
   Можете  мне  поверить,  покинув  Гусика  Финк-Ноттля,   Вустер   предался
размышлениям и в первую очередь поздравил себя с тем, что у него хватило ума
сделать  все  необходимые  приготовления  и  теперь  ему,  образно   говоря,
оставалось лишь нажать кнопку, чтобы запустить механизм в действие.
   Если вы меня понимаете, я до сих пор  надеялся,  что,  сообщив  Гусику  о
любви  Медлин  Бассет,  мне  удастся  поднять  ему  настроение  и  нужда   в
стимулирующих напитках отпадёт сама собой. Надеюсь, не надо  объяснять,  что
мне вовсе не  хотелось  мотаться  взад-вперёд  по  Бринкли-корту  с  кружкой
апельсинового сока.
   Однако теперь и ежу было ясно, что мне необходимо привести  свой  план  в
исполнение. Жуткое, как я его называю, состояние, в котором пребывал  Гусик,
требовало принятия срочных и решительных мер. Бедолага был совсем сломлен, и
поэтому я, не медля  ни  секунды,  отправился  в  буфетную,  подождал,  пока
дворецкий испарится по каким-то  своим  делам,  и  стащил  кружку  с  полки.
Стараясь не попасться никому на глаза, я крадучись поднялся  по  лестнице  и
шмыгнул к себе в  комнату.  А  в  комнате  я  первым  делом  увидел  Дживза,
копавшегося в моей одежде.
   Он  бросил  на  кружку  взгляд,  который  я  счёл  -  и,  как  выяснилось
впоследствии, ошибочно  -  критическим.  Я  вытянулся  во  весь  рост.  Сами
понимаете, я не  намерен  был  терпеть  критических  взглядов  ни  за  какие
коврижки.
   - Да, Дживз?
   - Сэр?
   - У тебя такой вид, будто ты хочешь высказаться.
   - О нет, сэр. Я обратил внимание, что вы держите  кружку  с  апельсиновым
соком мистера Финк-Ноттля, и лишь хотел заметить, вам не следует  разбавлять
сок алкоголем...
   - Это и называется "высказаться", Дживз. Так вот...
   - ...потому что я уже позаботился об этом, сэр.
   - Что?!
   - Да, сэр. После некоторых размышлений я решил исполнить ваше желание.
   Я уставился на честного малого, потрясённый до глубины  души.  По  правде
говоря, я даже расчувствовался. Я имею в виду, любой парень, если бы  твёрдо
решил, что старый, добрый, феодальный дух умер, а потом обнаружил бы, что он
живёт и здравствует, расчувствовался бы, дальше некуда.
   - Дживз, - сказал я. - Я тронут.
   - Благодарю вас, сэр.
   - Я глубоко тронут, Дживз.
   - О, благодарю вас, сэр.
   - Но почему ты передумал?
   - Я случайно встретился в саду с  мистером  Финк-Ноттлем,  сэр,  пока  вы
спали, и мы немного побеседовали.
   - Тогда ты и решил, что ему надо выпить?
   - Необходимо, сэр. Его отношение к жизни показалось мне пораженческим.
   Я кивнул.
   - Вот  именно.  Полностью  с  тобой  согласен.  Пораженческим,  лучше  не
придумаешь, Очень точно подмечено. Прекрасное слово. А Гусику ты сказал, что
его отношение к жизни показалось тебе пораженческим?
   - Да, сэр.
   - И это не помогло?
   - Нет, сэр.
   - Ничего не попишешь. Будем действовать, Дживз. Сколько джина ты  плеснул
в кружку?
   - Полную стопку, сэр.
   - Думаешь, достаточная доза для взрослого пораженца?
   - Вполне, сэр.
   - Гм-мм. Не будем мелочиться, Дживз. Кашу маслом не испортишь. Добавлю-ка
я ещё столько же.
   - Я бы не советовал, сэр. Попугай лорда Бранкастера...
   - Опять ты за старое, Дживз. Сколько раз тебе говорить, Гусик не попугай.
Постарайся запомнить. Завяжи себе узелок на память, или  ещё  что-нибудь.  Я
добавлю стопку.
   - Слушаюсь, сэр,
   - И, кстати, Дживз, мистер Финк-Ноттль  страдает  от  отсутствия  чистых,
свежих анекдотов, которые он собирается вставить в свою речь. Ты, часом,  не
можешь ему помочь?
   - Я знаю анекдот о двух ирланддах, сэр.
   - О Пате и Майке?
   - Да, сэр.
   - Которые гуляют по Бродвею?
   - Да, сэр.
   - То, что доктор прописал. А других анекдотов ты не знаешь?
   - Нет, сэр.
   - Ну, нет так и нет. Обойдётся. Сходи и порадуй Гусика, Дживз.
   - Слушаюсь, сэр.
   Он удалился, а я достал фляжку, свинтил колпачок  и,  не  жалея,  плеснул
джин в апельсиновый сок. В это время на лестнице послышались шаги, и я  едва
успел сунуть фляжку на место, а кружку поставить за фотографию дяди Тома  на
каминной полке, как дверь отворилась и в комнату ввалился Гусик.
   - Привет, Берти! - вскричал он.  -  Привет,  привет,  привет  и  ещё  раз
привет! Как прекрасен этот мир, Берти! Никогда не видел таких дивных миров.
   Я уставился на  него,  не  в  силах  вымолвить  ни  слова.  Мы,  Вустеры,
соображаем с  быстротой  молнии,  и  я  сразу  понял,  что  произошло  нечто
необычное.
   Я имею в виду, я только что рассказал вам, как он ходил кругами. Я  самым
тщательным образом передал наш разговор на лужайке. А так  как  я  нарисовал
вам всю сцену с присущим  мне  мастерством,  у  вас  должно  было  сложиться
впечатление, что  Гусик  -  слабонервная  развалина,  которая,  как  пуганая
ворона, каждого куста боится. Одним словом, пораженец. Он  буквально  трясся
от страха, и было абсолютно ясно, что он не  только  себя  похоронил,  но  и
поставил на своей могиле крест.
   Сейчас же передо мной стоял совсем другой Гусик Финк-Ноттль.  Уверенность
в собственных силах, можно сказать, сочилась из каждой его поры. Лицо у него
раскраснелось, глаза весело блестели, губы были полураскрыты, и он ухмылялся
во весь рот. А когда он, игриво  взмахнув  рукой,  хлопнул  меня  по  спине,
прежде чем я успел увернуться, мне показалось, что меня лягнула лошадь.
   - Берти, - весело и беззаботно проворковал он, - хочу тебя порадовать. Ты
был прав. Абсолютно прав. Я проверил твою теорию и  доказал  её  правоту.  Я
чувствую себя, как бойцовый петух. Как три бойцовых петуха.
   В моих мозгах что-то щёлкнуло. Наконец-то я всё понял.
   - Послушай, ты выпил?
   - Точно. Строго следуя твоим советам.  Неприятная  штуковина.  Похожа  на
лекарство. К тому же вызывает дикую жажду и обжигает горло как чёрт-те  что.
Ума не приложу, как ты можешь  глотать  эту  гадость  для  удовольствия?  Но
подхлёстывает  она  будьте-нате,  что  верно,   то   верно.   Ты   даже   не
представляешь, как мне полегчало. Стал как новенький. Запросто  укушу  тигра
за хвост и даже не поморщусь.
   - Что ты пил?
   - Виски. По крайней мере на бутылке было написано виски, а  я  не  думаю,
что  твоя  изумительная  тётя,  милая,  нежная,  добропорядочная  англичанка
голубых кровей, переклеила этикетки с целью обмануть доверчивых посетителей.
На неё это не похоже. Если на бутылке в  баре  написано  виски,  можно  быть
спокойным. Там виски и ничего, кроме виски.
   - Считай, тебе повезло. Отличный выбор, Гусик. Нет ничего лучше  виски  с
содовой.
   - С содовой? - задумчиво произнёс он. - Я так и знал, что где-то напутаю.
   - Ты не налил себе содовой?
   - Совсем упустил из виду. По правде говоря, в голову не пришло. Я  просто
зашёл в столовую, открыл бар и выпил прямо из бутылки.
   - Много?
   -  Глотков  десять.  А  может,  двенадцать.  Или  четырнадцать.   Скажем,
шестнадцать средних глотков. О господи, как пить хочется.
   Он кинулся к раковине и с жадностью начал булькать водой из-под крана.
   Я скосил глаза на фотографию дяди Тома. С тех пор как  она  вошла  в  мою
жизнь, я впервые обрадовался её существованию. Наконец-то от  неё  был  хоть
какой-то прок. Благодаря своим размерам,  она  скрыла  мою  тайну.  Если  бы
Гусик, не дай бог, увидел кружку с апельсиновым соком, он вцепился бы в  неё
мертвой хваткой.
   - Я рад, что тебе полегчало, - сказал я.
   Гусик вприпрыжку отошёл от раковины и снова попытался  хлопнуть  меня  по
спине, но  я  был  начеку,  и,  промахнувшись,  он  не  удержал  равновесия,
покачнулся и уселся на кровать.
   - Полегчало? Я говорил тебе, что могу укусить тигра за хвост?
   - Говорил.
   - Считай, я могу укусить двух тигров за два хвоста. Или прогрызть  зубами
стальную дверь. Представляю, каким идиотом  ты  считал  меня  там,  в  саду.
Должно быть, прикрывался рукавом, чтобы я не видел, и хохотал надо  мной  до
упада.
   - Нет, нет, что ты.
   - Конечно, хохотал, - раздражённо сказал Гусик. -  Прикрываясь  вот  этим
самым рукавом. - Он ткнул в меня пальцем. - Но я не в  обиде.  В  голове  не
укладывается, с чего я устроил переполох  из-за  вручения  каких-то  мерзких
призов  в  какой-то  дурацкой  захолустной  классической  школе.  А  у  тебя
укладывается, Берти?
   - Нет.
   - Молодец. И у меня не  укладывается.  Плёвое  дело.  Заскочу  на  сцену,
оброню несколько слов, отдам дегенератикам призы и соскочу вниз  под  бурные
аплодисменты. И никаких лопнувших брюк от старта до финиша. Я имею  в  виду,
зачем брюкам лопаться? В голове не укладывается. А у тебя укладывается?
   - Нет.
   - И у меня не укладывается. Я покорю всех, Берти. Я знаю, что  им  нужно.
Они хотят оптимизма, скупого мужского оптимизма, и всё,  что  они  хотят,  я
рубану сплеча. Вот с этого  плеча.  -  Он  постучал  по  пиджаку  костяшками
пальцев. - И зачем я так нервничал сегодня утром, в голове не  укладывается.
В голове не укладывается, что может быть проще всучения  жалких  книг  ораве
тупых веснушчатых полудурков. Но всё  же  надо  быть  честным.  По  причине,
которая в голове не укладывается, я нервничал,  и  это  факт.  Зато  сейчас,
Берти, я на седьмом небе - небе, небе, небе, -  и  я  говорю  тебе  это  как
старому другу. Потому что ты, старина, мой старый друг. У  меня  никогда  не
было друга старше тебя. Скажи, Берти, мы давно старые друзья?
   - О, много лет.
   - В голове не укладывается. Хотя, конечно, когда-то  ты  был  моим  новым
другом... Эй, гонг на ленч! Пойдём, старый друг.
   И, соскочив с кровати как блоха, он в два прыжка исчез за дверью.
   Я вышел за ним  следом,  глубоко  задумавшись.  Как  вы  понимаете,  меня
свербила мысль, что Гусик перестарался. Само собой, я с самого начала хотел,
образно говоря, его растормозить - если помните, мой план только  в  этом  и
заключался, - но сейчас, глядя, как он съезжает  по  лестничным  перилам,  я
испугался, как бы он не лишился тормозов окончательно. Честно признаться,  я
бы не удивился, если б он во время ленча начал швыряться тарелками.
   К счастью, похоронная атмосфера, царившая за столом, в  какой-то  степени
его угомонила. Чтобы хулиганить в нашей мрачной компании, надо было  упиться
до чёртиков, а Гусик не достиг этой стадии.  Накануне  я  говорил  Бассет  о
тоскующих сердцах, но, похоже, скоро в Бринкли-корте должны  были  появиться
тоскующие желудки. Анатоль, как выяснилось, залёг в постель, как в  берлогу,
с приступом ипохондрии, и ленч, стоявший перед нами, приготовила  судомойка,
которая кастрюлю от сковородки отличить не умела.
   Это очередное несчастье,  свалившееся  на  наши  головы,  погрузило  всех
присутствующих в молчание; можно сказать, в  столовой  стояла  торжественная
тишина, которую не решился нарушить даже Гусик. Правда, он  попытался  спеть
какой-то  весёлый  куплет,  но  быстро  заткнулся,  не  встретив  ни  в  ком
сочувствия. Покончив с ленчем, мы встали из-за стола, и  тётя  Делия  велела
нам облачиться как  полагается  и  прибыть  в  Маркет-Снодсбери  не  позднее
половины четвёртого, а это позволило мне спокойно выкурить сигарету  в  тени
деревьев у озера и вернуться к себе около трёх.
   Дживз наводил лоск на мой цилиндр, и я совсем  было  собрался  рассказать
ему последние новости о Гусике, когда он меня опередил, сообщив, что  мистер
Финк-Ноттль прождал меня с полчаса и недавно ушёл.
   - Когда я принёс вам одежду, сэр, мистер Финк-Ноттль  находился  в  вашей
комнате.
   - Да ну, Дживз? Густик был здесь, что?
   - Да, сэр. Вы с ним разминулись. Он уехал в школу  вместе  с  мистером  и
миссис Траверс на их машине.
   - Ты рассказал ему анекдот о двух ирландцах?
   - Да, сэр. Он смеялся от души.
   - Хорошо. Подсказал ему ещё что-нибудь?
   - Я посоветовал мистеру Финк-Ноттлю, сэр, упомянуть, обращаясь к  молодым
джентльменам, что ученье - свет, а неученье - тьма. Покойиый лорд Бранкастер
очень любил вручать школьникам призы и всегда  вставлял  эту  фразу  в  свою
речь.
   - Ну, и что Гусик?
   - Он смеялся от души, сэр.
   - Тебе, должно быть, это  показалось  странным?  Я  имею  в  виду,  столь
неуёмное веселье.
   - Да, сэр.
   - Ты, конечно, не  понял,  с  чего  вдруг  его  пораженческое  настроение
испарилось как дым?
   - Нет, сэр.
   - Сейчас объясню. С тех пор как ты  в  последний  раз  его  видел,  Гусик
пустился в загул. Он в стельку пьян.
   - Вот как, сэр?
   - На все сто. Призы и Медлин Бассет его доконали. Бедняга не  выдержал  и
сорвался. Он пробрался в столовую,  втихаря  залез  в  бар  и  присосался  к
бутылке виски, как дитя к материнской груди. Не мог от неё оторваться,  пока
не заправился под завязку. Нам ещё крупно повезло, что  он  не  добрался  до
апельсинового сока. Как думаешь, Дживз?
   - Безусловно, сэр.
   Я бросил взгляд  на  кружку.  Фотография  дяди  Тома  упала  на  каминную
решётку, и кружка стояла на виду, так что Гусик не мог  её  не  заметить.  К
счастью, она была пуста.
   - Простите мена за вольность, сэр, но должен сказать, вы поступили крайне
благоразумно, избавившись от апельсинового сока.
   Я уставился на него во все глаза.
   - Что?! Разве не ты его вылил?
   - Нет, сэр.
   - Дживз, выражайся яснее. Ты имеешь в виду, что не  выливал  апельсиновый
сок?
   -  Нет,  сэр.  Когда  я  вошёл  в  комнату  и  увидел  пустую  кружку,  я
предположил, это сделали вы, сэр.
   Мы одновременно посмотрели друг на друга. С одной и той же думой  в  двух
умах.
   - Боюсь, сэр...
   - И я боюсь, Дживз.
   - Не остается почти никаких сомнений...
   - Вообще никаких сомнений. Взвесь факты, Дживз. Кружка стояла на каминной
полке, словно выставленная на всеобщее обозрение. Гусик всё время жаловался,
что его мучает жажда, и  смеялся  от  души.  Мне  кажется,  мы  смело  можем
утверждать, что содержимое кружки последовало  за  виски  в  пылающие  недра
Гусика Финк-Ноттля. Неприятная история, Дживз.
   - Крайне неприятная, сэр.
   - Давай не будем горячиться. Разберёмся, что к чему. Ты влил в сок что-то
около стопки?
   - Полную стопку, сэр.
   - И я добавил не меньше, а может, больше.
   - Да, сэр.
   - И что мы имеем? Через десять минут  Гусик  Финк-Ноттль  начнёт  вручать
призы в классической средней школе Маркет-Снодсбери и произнесёт речь  перед
наиболее уважаемыми и достойными членами общества в графстве.
   - Да, сэр.
   - Мне кажется, Дживз, нам не следует  опаздывать  на  церемонию.  Зрелище
обещает быть, мягко говоря, захватывающим.
   - Да, сэр.
   - Как считаешь, мы соберём богатый урожай?
   - Мне трудно высказать какое-либо предположение, сэр.
   - Хочешь сказать, воображение тебя подвело?
   - Да, сэр.
   Я обратился к своему воображению. Дживз, как всегда, был прав.  Меня  оно
тоже подвело.

   ГЛАВА 17
   - И всё же, Дживз, - заметил я, задумчиво перебирая рулевое колесо, - нет
худа без добра.
   Со времени нашего последнего разговора прошло минут двадцать,  и  сейчас,
усадив сметливого малого в свой двухместный автомобиль, я ехал в  живописный
городок с названием Маркет-Снодсбери. С тех пор как мы с Дживзом  расстались
(он отправился в своё  логово,  а  я  остался  в  комнате,  чтобы  завершить
туалет), я окончательно разобрался в сложившейся ситуации.
   Теперь я поторопился сообщить результат моего умственного труда Дживзу.
   - Как бы ни сгущались над нами тучи, Дживз, как бы ни трепала нас судьба,
зоркий глаз всегда отыщет каплю мёда в бочке дёгтя. Само собой,  я  не  вижу
ничего хорошего в том, что через десять минут Гусик, отравленный  алкоголем,
начнет раздавать призы направо  и  налево,  но  нельзя  забывать,  что,  как
говорится, каждая палка о двух концах.
   - Вы подразумеваете, сэр...
   - Вот именно, Дживз.  Я  подразумеваю,  что  акции  Гусика,  как  жениха,
подпрыгнули до небес. Сейчас он находится в той редкой форме, когда  сделать
предложение легче, чем фигу показать. Не  удивлюсь,  если  он  воспользуется
пещерными методами. Ты когда-нибудь видел в кино Джеймса Кагни?
   - Да, сэр.
   - Ну, вот.
   Я услышал, как он слегка кашлянул, и искоса на  него  посмотрел.  Как  вы
понимаете, я изучил Дживза вдоль и поперёк и знал, что когда он так кашляет,
то собирается сообщить своему молодому господину нечто важное.
   - Разве вы не слышали, сэр?
   - А?
   - Разве вы не осведомлены, сэр, что свадьба мистера  Финк-Ноттля  с  мисс
Медлин Бассет состоится в недалёком будущем?
   - Что?!
   - Да, сэр.
   - Когда же они успели?
   -  О  помолвке  было  объявлено  вскоре  после  того,  сэр,  как   мистер
Финк-Ноттль покинул вашу комнату.
   - Ах! В послеапельсиновосоковой эре?
   - Да, сэр.
   - Послушай, а ты уверен? Откуда ты знаешь?
   - Я получил информацию  из  собственных  уст  мистера  Финк-Ноттля,  сэр.
Рассказ его был несколько сбивчивым,  но  мне  не  составило  труда  уловить
основной смысл. Сначала мистер Финк-Ноттль сообщил мне, что  мир  прекрасен,
затем от души засмеялся и только потом объявил, что с  сегодняшнего  дня  он
обручён официально.
   - И никаких подробностей?
   - Нет, сэр.
   - Ну, нам не трудно представить, как это было.
   - Нет, сэр.
   - Я имею в виду, воображение не может нас подвести.
   - Совершенно справедливо, сэр.
   И воображение меня не подвело. Я видел знаменательное событие  внутренним
взором, как если бы оно произошло  на  моих  глазах.  Смешайте  коктейль  из
спиртных напитков в человеке, который никогда не пил,  и  он  превратится  в
мощную разрушительную силу. Он не будет  стоять  на  месте,  не  зная,  куда
девать руки, и запинаясь  на  каждом  слове.  Он  будет  действовать.  Я  не
сомневался, что Гусик схватил Бассет в охапку и сжал в объятиях, как пьяница
хватает спрятанную  от  него  бутылку  и  прижимает  к  своей  груди.  А  на
романтичных  девиц  подобные   выходки   всегда   производили   неизгладимое
впечатление.
   - Так, так, Дживз.
   - Да, сэр.
   - Прекрасные новости.
   - Да, сэр.
   - Надеюсь, теперь ты понял, как я был прав?
   - Да, сэр.
   - Увидев,  с  каким  блеском  я  провёл  дело,  твои  глаза  должны  были
открыться.
   - Да, сэр.
   - Я действовал прямо и просто, и вот  результат.  Мой  метод  безупречен,
Дживз.
   - Да, сэр.
   - Сложные, вычурные методы не доведут до добра.
   - Нет, сэр.
   - Вот так-то, Дживз.
   Мы остановились у главного входа  в  здание  средней  классической  школы
Маркет-Снодсбери. Настроение у меня было приподнятое. Само  собой,  проблема
Анжелы-Тяпы всё ещё оставалась неразрешённой, а о пятистах фунтах  для  тёти
Делии пока что и мечтать не приходилось, но по крайней мере  мои  мучения  с
Гусиком закончились, а это радовало.
   Насколько  я  знал,  классическая  средняя  школа  Маркет-Снодсбери  была
построена в 1416 году, и, как часто бывает с древними  зданиями,  дух  веков
всё ещё витал в её коридорах,  классах  и  зале,  где  должна  была  сегодня
состояться церемония вручения призов. День стоял необычайно жаркий,  и  хотя
кто-то догадался открыть окна настежь, на  тяжёлую,  пропитанную  традициями
атмосферу это никак не повлияло.
   В этом зале на протяжении питиста  лет  юнцы  Маркет-Снодсбери  поглощали
свои  ленчи,  и  стены,  казалось,  впитали  в  себя  разнообразные  запахи.
Удушливый воздух был напоён воспоминаниями о старой Англии и вкусных  мясных
супах с морковью.
   Тётя Делия, сидевшая рядом с лучшими из лучших во втором  ряду,  увидала,
как я вошёл, и помахала рукой, приглашая к ней присоединиться, но я  ещё  не
окончательно сошёл с ума. Втиснувшись в  задние  ряды  публики,  которой  не
досталось сидячих мест, я прислонился к какому-то типу, судя по  исходившему
от него аромату,  мельнику.  В  подобных  случаях  самое  главное  -  занять
стратегически важную позицию рядом с выходом.
   Зал  был  разукрашен  разноцветными  флагами  и  весёленькими  плакатами;
повсюду, куда не кинь глаз, сидели мальчики, их родители  и  ещё  бог  весть
кто; первые - в строгой форме с воротничками, вторые - либо в  разнообразных
шёлковых туалетах, если речь  шла  о  женщинах,  либо  в  туго  обтягивающих
фраках, если, соответственно, речь шла о мужчинах. Ожидать пришлось недолго,
почти сразу же после того, как я  вошёл,  раздались  редкие  (Дживз  позднее
назвал их спорадическими) аплодисменты, и я увидел, как бородач в рясе вывел
Гусика под локоток и подвёл к стоявшему посередине сцены креслу.
   Совершенно  честно  хочу  вам  признаться,  что,  глядя  на   Гусика,   я
почувствовал, как по моей спине побежали мурашки, и  возблагодарил  Бога  за
то, что на месте Гусика Финк-Ноттля не оказался Бертрам Вустер. Воспоминания
о моём выступлении в школе для  девочек  всё  ещё  не  изгладились  из  моей
памяти.
   Конечно, если говорить бесстрастно - или беспристрастно, я  всегда  путаю
эти два  слова,  -  надо  признать,  что  публика  в  зале  выглядела  почти
по-человечески и ни в какое сравнение не шла с  бесноватой  толпой  коварных
молодых особ женского пола, щеголявших косичками и конскими хвостами, но тем
не менее у меня возникло такое ощущенье, словно я со стороны  наблюдаю,  как
моего друга запихнули в бочку и бросили в Ниагарский водопад, а при мысли  о
том, что я чудом избежал этой кошмарной участи, на  какое-то  мгновенье  всё
поплыло у меня перед глазами.
   Когда я пришёл в себя, Гусик уже сидел в кресле.  Локти  он  расставил  в
стороны, руки положил на колени, а ноги поджал, видимо, решив  принять  позу
умирающего лебедя. Он смотрел прямо перед собой, а  на  его  губах  блуждала
улыбка, настолько глупая, что его состояние ни для кого  не  могло  остаться
тайной. Ежу было ясно, он накачался до такой степени, что веселящая жидкость
плескала где-то в районе его горла.
   И точно, я увидел, как тётя  Делия  (в  своей  молодости  ветеран  многих
охотничьих  обедов  и  большой  специалист  по  симптомам  данной   болезни)
встрепенулась  и  окинула  Гусика  долгим,  пытливым  взглядом.  Затем   она
повернулась к дяде Тому, сидевшему от неё слева, и начала  что-то  говорить,
но в это время бородач вышел вперёд и разразился речью. Исходя из того,  что
во рту у него была каша, а дети не закидали его помидорами и тухлыми яйцами,
я сделал вывод, что он был директором школы.
   С самого начала его выступления публика в зале покорилась своей судьбе  и
страдала молча. Лично я прислонился к мельнику поудобнее и перестал слушать.
Бородач бубнил о доблестных учениках, закончивших прошлый семестр, а у людей
несведущих от этих историй дух не захватывает. Я имею в виду,  сами  знаете,
как это бывает. Вам, к примеру,  говорят,  что  Дж.Б.Брустер  выиграл  приз,
показав недюжинные знания в ветеринарной грамматике,  и  вы  понимаете,  что
услышали забавный анекдот, но вам не смешно, так как вы  Дж.Б.Брустера  и  в
глаза не видели.
   По правде говоря, мы с  мельником,  который  выглядел  таким  измученным,
словно всю прошлую ночь молол муку, начали потихоньку клевать  носом,  когда
некоторое  оживление  в  зале  в  связи  с  первым  выходом  в  свет  Гусика
Финк-Ноттля вывело нас из этого состояния.
   - А сейчас, - вещал бородач, -  я  хочу  представить  вам  нашего  гостя,
которого все мы счастливы видеть, мистера Фиц-Чтоттля...
   В самом начале выступления бородача Гусик, по всей видимости,  погрузился
в летаргический сон и сидел  с  широко  открытым  ртом,  ничего  не  замечая
вокруг. Но через некоторое время  он  стал  подавать  признаки  жизни.  А  в
течение последних нескольких минут он терпеливо  пытался  положить  ногу  на
ногу, но нога сваливалась, и он вновь её поднимал, а она опять  сваливалась.
После тирады бородача Гусик встрепенулся.
   - Финк-Ноттля, - сказал он, открывая глаза.
   - Фиц-Ноттля.
   - Финк-Ноттля.
   - Я хотел сказать, Финк-Ноттля.
   - Если хотел, почему не сказал, старый осёл? - сурово осведомился  Гусик.
- Ладно, можешь продолжать. И, закрыв глаза,  он  снова  попытался  положить
ногу на ногу.
   По всему было  видно,  что  это  маленькое  недоразумение  слегка  выбило
бородача из колеи. Он нахмурился  и  запустил  руку  в  водоросли  на  своём
подбородке. Однако нерешительность его быстро прошла. Должно быть, директора
школ сделаны из особого теста. Он продолжал как ни в чём не бывало:
   - Мы все счастливы  приветствовать  нашего  гостя,  мистера  Финк-Ноттля,
который любезно согласился принять участие в нашей церемонии и вручить призы
достойнейшим. Эта почётная задача, как вы знаете, была  возложена  на  всеми
уважаемого и любимого нами члена нашего попечительского совета, преподобного
Вильяма Пломера, и все мы, с уверенностью могу  сказать,  опечалены,  что  в
последнюю минуту его болезнь помешала ему присутствовать здесь  сегодня.  Но
если мне позволено будет употребить одну метафору, - если вы  позволите  мне
употребить метафору, которая всем вам хорошо известна, - никогда не  знаешь,
где найдёшь, где потеряешь.
   Он умолк, выжидательно глядя в зал, и широко улыбнулся,  пытаясь  довести
до сведения аудитории, что это шутка. Я бы сразу мог сказать ему, что  номер
у него  не  пройдёт.  В  зале  стояла  гробовая  тишина,  и  только  мельник
наклонился ко мне и тихонько прошипел: "Чавой-он сказал?"
   Когда рассчитываешь на  весёлый  смех  или  хотя  бы  вежливую  улыбку  и
неожиданно видишь, что тебя либо не поняли, либо сочли твою  шутку  плоской,
это хоть кого смутит, дальше некуда. Бородач явно стушевался. Но я думаю, он
и на этот раз выкрутился бы с честью, если бы, на его несчастье, Гусик вновь
не ожил.
   - Другими словами, - продолжал бородач, - сегодня у нас в  гостях  мистер
Финк-Ноттль.  Уверен,  мистер  Финк-Ноттль  не  нуждается  в  представлении.
Осмелюсь предположить, это имя всем хорошо известно.
   - Кроме тебя, - сказал Гусик.
   И в следующую секунду я понял, что Дживз имел в виду, когда говорил,  что
Гусик смеялся от души.  "От  душн"  было  тем  самым  mot  juste.  Его  смех
напоминал ржание взбесившейся кобылы.
   - Тебе оно чертовски плохо известно, что? - осведомился Гусик, а так  как
слово "что",  вероятно,  напомнило  ему  "Чтоттль",  он  повторил  последнее
шестнадцать ряд кряду.
   - Чтоттль, Чтоттль, Чтоттль, - заключил он своё выступление. - Ну  ладно.
Продолжай.
   Но бородач выдохся. Гусик его всё-таки доконал. Он стоял, образно говоря,
на перепутье, и я, хотите верьте, хотите нет, читал его  мысли,  словно  они
были моими собственными. Ему жутко хотелось сесть на своё место и больше  не
высовываться, а сделать он этого никак не мог. Сначала ему  надо  было  либо
уступить своё место Гусику, либо считать  официальную  часть  законченной  и
сразу перейти к вручению призов.
   Конечно, мгновенно принимать решения в таких условиях, - это вам не  поле
перейти. По-моему, позавчера я прочёл в газете об  одних  деятелях,  которые
пытались расщепить атом, хотя были в этих вопросах дубы дубами и понятия  не
имели,  как  повернётся  дело,  если  они  его  всё-таки  расщепят.   Может,
обойдётся. А может, нет. И я представляю себе, как глупо  выглядел  бы  тип,
расщепивший этот атом, если дом вдруг взлетел бы на  воздух,  а  его  самого
разорвало бы на мелкие кусочки.
   Так вот,  бородач  очутился  примерно  в  такой  же  ситуации.  Не  стану
утверждать, что он разобрался в причинах, повлёкших  за  собой  нравственное
падение Гусика, но к этому времени он просто не мог не понять, что дело было
нечисто. Испытания показали, что Гусик имел своё мнение по поводу того,  как
следует себя вести на школьном празднике. Его  краткие  реплики  убедительно
доказали всем и каждому, что перед ними на  сцене  сидит  человек,  который,
если только ему дадут возможность произнести речь, войдёт в  анналы  истории
классической средней школы Маркет-Снодсбери. Заткнугь же ему рот  и  сделать
вид, что так полагается, тоже не  годилось.  Церемония  была  бы  безнадёжно
скомкана и закончилась бы на полчаса раньше положенного срока.
   Проблема, как я говорил, была не  из  лёгких,  и,  если  бы  бородачу  не
помешали, я даже не знаю, какое решение он принял бы. Лично мне кажется,  он
постарался бы себя обезопасить.  Однако  он  колебался  слишком  долго  и  в
результате  потерял  бразды  правления,  потому  что  в  этот  момент  Гусик
потянулся, сладко зевнул, включил на своём лице солнечную улыбку и, соскочив
с кресла, засеменил к краю сцены.
   - Рещчь, - приветливо произнёс он и  засунул  большие  пальцы  в  прорези
жилета под мышками, выпрямляясь во  весь  рост  и  поджидая,  когда  утихнут
бурные аплодисменты.
   Ждать ему пришлось долго, потому что, как вы сами понимаете, ему  удалось
завоевать  популярность  и  симпатии  присутствующих.  Я   думаю,   ученикам
Маркет-Снодсберийской классической средней школы не  каждый  день  удавалось
встретить честного человека, который не боялся назвать их  директора  старым
ослом, и поэтому они высказали своё восхищение самым  убедительным  образом.
Гусик мог быть в стельку пьян,  но  это  не  имело  ровным  счётом  никакого
значения. Он был их кумиром.
   - Мальчики, - изрёк Гусик. - Я  имею  в  виду,  леди,  и  джентльмены,  и
мальчики, я не стану произносить долгих речей в этот торжественный день,  но
хочу сказать вам несколько напутственных слов. Леди, мальчики и джентльмены,
нам всем интересно  было  послушать  нашего  друга,  который  с  утра  забыл
побриться, не знаю его имени, но он моего тоже  не  знал,  я  имею  в  виду,
Фиц-Чтоттль, ерунда какая-то, чушь на постном масле, так  что  мы  квиты,  и
всем нам бесконечно жаль, что преподобный как-там-его помирает от аденоидов,
но, в конце концов, все мы смертны, сегодня здесь, завтра там, от судьбы  не
убежишь, и всё такое. Итак, я хочу вам сказать, и говорю это с уверенностью,
ничуть не таясь и зная, что никто меня не опровергнет,  короче,  я  счастлив
присутствовать здесь в этот торжественный день и горд, что вместо призов мне
поручили вручить вам эти замечательные книги, которые лежат  перед  вами  на
этом столе. Как говорил Шекспир, смотришь в книгу, а видишь фигу,  а  может,
наоборот, но именно это я и хотел вам сказать.
   Речь Гусика была встречена с явным одобрением, и,  честно  признаться,  я
этому не удивился. Правда, у меня не всегда получалось следить за ходом  его
мысли, но, думаю, все присутствующие поняли, что перед ними не какая-то  там
подделка, а самый настоящий оратор. Я только диву давался, как  Гусик,  этот
жалкий земляной червь, тихоня и неудачник, не способный связать  двух  слов,
даже после определённого курса лечения умудрялся заливаться соловьём.
   Теперь, надеюсь, мне не придётся доказывать то, что скажет вам любой член
Парламента: нечего выступать на заседаниях, пока как следует не заложишь  за
воротник. Хочешь добиться успеха, залейся по горло, как полагается, а  потом
уже лезь со своими советами.
   - Джентльмены, - тем временем говорил Гусик, - я  имею  в  виду,  леди  и
джентльмены, и, само собой, мальчики, как прекрасен этот мир. Как  прекрасен
этот мир, где жизнь бьёт ключом.  Позвольте  мне  рассказать  вам  маленький
анекдот. Два ирландца, Пат и Майк, гуляли по Бродвею, и один сказал другому:
"Содом и Гоморра, главное не победа, а участие",  а  тот,  другой,  ответил:
"Гоморра и Содом, ученье свет, неученье тьма".
   По правде говоря, более дурацкого анекдота я в жизни  не  слышал,  и  мне
показалось странным, что Дживз счёл возможным включить его в Гусикову  речь.
Однако впоследствии Дживз объяснил мне, что Гусик сильно изменил текст,  так
что с анекдотом всё было в порядке. Как бы  то  ни  было,  Гусик  выдал  его
именно в этом conte, и, когда я скажу вам, что аудитория разразилась смехом,
вы, надеюсь, поймёте, что Гусик стал самым настоящим  фаворитом  и  любимцем
публики. Быть может, бородач и несколько лиц во втором ряду и хотели,  чтобы
он как можно скорее закруглился, но большинство упорно не  желало  отпускать
его со сцены.
   Когда аплодисменты и крики "Браво!" смолкли, Гусик вновь заговорил.
   - Да, - решительно произнёс  он,  -  как  прекрасен  этот  мир.  Солнышко
светит, птички щебечут, а жизнь полна оптимизма. И что тут  плохого,  я  вас
спрашиваю, мальчики, леди и джентльмены? Я счастлив, вы  счастливы,  все  мы
счастливы, даже жалкий ирландец, который гуляет по Бродвею, и тот  счастлив.
Хотя, если помните, их было двое,  Пат  и  Майк,  один  побеждал,  а  другой
участвовал. А сейчас, мальчики, я  хочу,  чтобы  вы  прокричали  троекратное
"ура" в честь этого прекрасного мира. Давайте, все вместе.
   Когда пыль осела и извёстка с потолка перестала сыпаться, он продолжал:
   - Пусть кто-нибудь попробует сказать мне, что наш мир не прекрасен,  и  я
отвечу ему, что он не знает, о чём говорит. Сегодня, когда я  ехал  сюда  на
машине, чтобы вручить вам эти замечательные призы, мне пришлось, к  великому
моему сожалению, отчитать человека, у которого я нахожусь в гостях, по этому
самому поводу. Я имею в виду старика Тома Траверса. Вон он сидит  во  втором
ряду рядом с крупной леди в бежевом платье.
   Он  ткнул  пальцем,  чтобы  никто   не   ошибся,   и   сотня   с   лишним
маркетснодсберийцев вытянули шеи в указанном  направлении  и  уставились  на
густо покрасневшего дядю Тома.
   - Я отчитал старикана по первое число, будьте уверены. Он выразил мнение,
что человечество  гибнет,  но  я  сказал:  "Не  порите  чушь,  старикан  Том
Траверс". - "Я никогда в жизни не порол чушь", - возразил он, а  я  ответил:
"В таком случае для начинающего вы делаете большие успехи", и я надеюсь,  вы
согласитесь, мальчики, леди и джентльмены, что я задал ему  перцу  и  всыпал
как полагается.
   Аудитория  согласилась  с  энтузиазмом.  История   пришлась   благодарным
слушателям по душе. Из зала опять послышались крики "Браво!", а мой  мельник
стал колотить в пол своей тростью, сильно смахивающей на дубинку.
   - Итак, мальчики, - заключил Гусик, одёргивая манжеты и  почему-то  криво
ухмыляясь, - семестр закончился, наступили летние каникулы, и многие из  вас
разъедутся кто куда, покинув школу. Но я вас не  виню,  потому  что  это  не
школа, а сплошное безобразие. Вы окунётесь в настоящую жизнь и скоро  будете
гулять по Бродвею, но вам раз и навсегда надо запомнить, что, как бы  сильно
вас ни мучила носоглотка, вы должны приложить все  усилия,  чтобы  не  стать
пессимистами и не пороть такую чушь, как старикан Том Траверс. Вон  там,  во
втором ряду. С лицом, похожим на грецкий орех. Он сделал паузу,  чтобы  дать
возможность всем желающим освежить память и разглядеть дядю Тома получше,  а
я, по правде говоря, немного  забеспокоился.  Дело  в  том,  что  длительное
пребывание в компании завсегдатаев "Трутня" дало мне уникальную  возможность
ознакомиться с самыми разнообразными последствиями избыточной дозы веселящих
напитков, но я никогда не видел, чтобы кто-нибудь вёл себя так,  как  Гусик.
Он позволял себе такое, на что не осмелился бы даже Фотерингей-Фиппс в канун
Нового года.
   Дживз, когда я впоследствии обсуждал с ним выступление  Гусика,  объяснил
мне, что тут всё дело в ингибиторах (если, конечно, я не путаю это  слово  с
другим) и в подавлении... точно не помню, но, по-моему, Дливз сказал  "эго".
Насколько я понял, он имел в виду, что  Гусик  безвылазно  жил  пять  лет  с
тритонами в своём захолустье и накопил в себе всю  дурость,  которая  должна
была вылезать из него постепенно, год за годом,  а  в  результате  произошло
нечто вроде взрыва, и эта самая дурость пулей вылетела  наружу,  совсем  как
пробка из бутылки шампанского. Возможно, так оно и было. Обычно Дживз знает,
что говорит.
   Как бы то ни было, больше всего на свете я радовался, что у меня  хватило
ума не присоединиться к тёте Делии во втором ряду.  Возможно,  стоять  среди
пролетариев было ниже достоинства Вустера, но по  крайней  мере  я  был  вне
опасности. Гусик разошёлся до такой степени, что я не удивился бы,  если  б,
увидев меня, он перешёл бы на личности,  позабыв  о  нашей  старой  школьной
дружбе.
   - Пессимистов я на дух не переношу, - продолжал  тем  временем  Гусик.  -
Будьте оптимистами, мальчики. Все  вы  знаете  разницу  между  оптимистом  и
пессимистом. Оптимист - это тот, кто... Возьмём, к  примеру,  хотя  бы  двух
ирландцев, которые гуляют по  Бродвею.  Один  из  них  пессимист,  а  другой
оптимист, и это так же верно, как один из них Пат, а  другой  Майк...  Никак
это ты, Берти? Откуда ты взялся?
   Слишком поздно я понял, что мельник, за которого  я  мгновенно  попытался
спрятаться, куда-то исчез. Возможно, он  вспомнил,  что  не  успел  домолоть
зерно, а может, обещал своей жене  вернуться  домой  пораньше,  но,  пока  я
предавался размышлениям, он куда-то испарился, оставив меня без прикрытия.
   Сейчас между мной и  Гусиком,  который  угрожающе  вытянул  руку  в  моём
направлении, образовалось открытое пространство, отчасти  заполненное  морем
обращённых ко мне любопытных лиц.
   - Вот вам яркий пример того, - сияя, как медный таз, прогрохотал Гусик, -
о чём я  только  что  говорил.  Мальчики,  леди  и  джентльмены,  посмотрите
хорошенько на  этого  субъекта  в  задних  рядах,  во  фраке,  с  идеальными
стрелками на брюках, в сером галстуке и с гвоздикой в петлице,  и  вы  сразу
поймёте, о ком я говорю. Берти Вустер, вот кто он такой,  самый  отьявленный
пессимист из всех, кто когда-либо  кусал  тигра  за  хвост.  Говорю  вам,  я
презираю этого человека. А почему я его презираю?  Я  презираю  его  потому,
мальчики, леди и джентльмены,  что  он  пессимист.  Его  отношение  к  жизни
пораженческое. Когда я сообщил ему, что собираюсь  сегодня  днём  произнести
перед вами речь, он попытался меня отговорить. А знаете, почему он попытался
меня отговорить? Он попытался меня отговорить,  потому  что  не  сомневался,
мальчики, леди и джентльмены, что мои брюки лопнут по шву сзади.
   Приветственные крики донеслись  из  зала  с  удвоенной  силой.  Всё,  что
касалось  лопнувших  сзади  брюк,  радовало  наивные  сердца   юных   ученых
Маркет-Снодсберийской классической средней школы. Два школьника, сидевшие  в
заднем ряду, покраснели как раки,  а  третий,  с  веснушчатым  лицом,  робко
попросил у меня автограф.
   - Позвольте рассказать вам одну историю о Берти Вустере...
   Вустер способен выдержать многое, но он никогда не  потерпит,  чтобы  его
имя трепали публично. Я прикинул взглядом  расстояние  до  двери,  собираясь
потихоньку улизнуть, но в это время бородач решил вмешаться в ход событий  и
взять бразды правления в свои руки.
   Почему он не сделал этого раньше, я не понял до  сих  пор.  Должно  быть,
просто не в силах был пошевелиться. Ну и, само собой, когда  оратор  владеет
аудиторией, ему не так-то просто заткнуть рот. Однако,  услышав,  что  Гусик
собирается рассказать очередную свою историю, бородач, по всей видимости, не
стерпел. Он вскочил с кресла  (так  же  резво,  как  я  со  скамейки  в  тот
злополучный момент, когда Тяпа неожиданно выскочил  из-за  кустов),  в  один
прыжок очутился у стола, схватил книгу и, подбежав к Гусику,  дотронулся  до
его плеча. Резко повернувшись  и  увидев  перед  собой  огромного  бородача,
который, совершенно очевидно,  собирался  стукнуть  его  по  голове  толстой
книгой, Гусик отпрянул и принял оборонительную позу.
   - Возможно, в связи с поздним часом, мистер Финк-Ноттль, нам следует...
   - Ах, да, - с облегчением сказал Гусик, поняв, что его не будут  бить.  -
Да, конечно. Призы, что? Сейчас, да, конечно. Что тут у нас?
   - Правописание, П.К.Пурвис.
   -  Правописание,  П.К.Пурвис,  -  как  эхо  повторил  Гусик.  -   Вперёд,
П.К.Пурвис!
   Теперь, когда Гусика  наконец-то  заткнули,  я  больше  не  видел  смысла
приводить свой стратегический план в исполнение. Я  имею  в  виду,  я  решил
остаться  и  досмотреть  спектакль  до  конца.  Сами  понимаете,  мне   было
интересно, дальше некуда. Если вы не забыли, я говорил Дживзу,  что  зрелище
будет захватывающим, и, как выяснилось, не ошибся. В манере Гусика держаться
было нечто притягательное, не позволяющее  просто  так  встать  и  уйти,  по
крайней мере до тех пор, пока он не вспомнил о моём существовании.
   Итак, на сцене появился П.К.Пурвис. Розовощёкий, с соломенными  волосами,
чемпион по правописанию  был  три  фута  шесть  дюймов  ростом  в  скрипящих
ботинках. Гусик потрепал его по голове. Казалось, паренёк понравился  ему  с
первого взгляда.
   - Тебя зовут П.К.Пурвис?
   - Сэр. Да, сэр.
   - Как прекрасен этот мир, П.К.Пурвис.
   - Сэр. Да, сэр.
   - Тебе это тоже известно? Молодец! Ты случайно не женат?
   - Сэр. Нет, сэр.
   - Обязательно женись, П.К.Пурвис, - убеждённо  сказал  Гусик.  -  К  чему
жить, если... Ну, в общем, держи свою книгу. Чушь собачья, судя по названию,
но другой всё равно нет, так что получай.
   П.К.Пурвис заскрипел со сцены под спорадические аплодисменты,  но  теперь
стало заметно,  что  за  этой  самой  спорадичностью  наступила  напряжённая
тишина. Не вызывало сомнений, что Гусик внёс свежую струю в спокойную  гладь
академических  кругов   Маркет-Снодсбери.   Родители   начали   обмениваться
взглядами. У бородача была такая кислая физиономия, словно он выпил  бутылку
уксуса. Что же касается тёти Делии, её вид говорил яснее  всяких  слов,  что
она  во  всём  разобралась  и  вынесла  свой  вердикт.  Я  увидел,  как  она
наклонилась к Бассет, сидевшей справа, и что-то прошептала ей на ухо,  после
чего Бассет печально кивнула и стала  похожей  на  фею,  которая  собирается
пролить очередную слезу, чтобы осчастливить Млечный Путь ещё одной звездой.
   Гусик, спровадив П.К.Пурвиса, снова впал  в  летаргический  сон.  Засунув
руки в карманы, он стоял с широко открытым ртом  и  смотрел  в  одну  точку.
Внезапное  появление  у  его  локтя  весьма  упитанного  ребёнка  в  бриджах
заставило Гусика вздрогнуть от неожиданности и подпрыгнуть на месте.
   - Привет! - хрипло сказал он, с трудом оправляясь от  испуга.  -  Ты  кто
такой?
   - Наш ученик, Р.В.Смитхерст, - пояснил бородач.
   - Что ему здесь надо? - подозрительно спросил Гусик.
   - Вы вручаете ему приз за успехи в рисовании, мистер Финк-Ноттль.
   Объяснение, по всей видимости, показалось Гусику удовлетворительным. Лицо
его просветлело.
   - Тоже верно, - согласился он. - Ну что ж, держи,  шкет...  Как,  ты  уже
уходишь?
   - Сэр. Да, сэр.
   - Подожди, Р.В.Смитхерст. Нам некуда спешить. Прежде  чем  ты  уйдёшь,  я
хочу задать тебе один вопрос.
   Номер у Гусика не прошёл. Судя по всему, бородач твёрдо  решил  завершить
церемонию вручения призов в кратчайшие сроки. Он  выпроводил  Р.В.Смитхерста
со сцены (так вышибала  выставляет  из  бара  старого,  уважаемого  клиента:
вежливо, но решительно)  и  объявил  выход  Г.Г.Симмонса.  Мгновением  позже
Г.Г.Симмонс шёл по проходу к сцене, и вы  можете  представить  мои  чувства,
когда бородач провозгласил, что ему  вручается  приз  за  знание  Священного
Писания. Он играл в  нашей  команде,  если  вы  меня  понимаете,  в  команде
знатоков.  Г.Г.Симмонс  был  довольно  неприятным  на  вид  тощим  юнцом   с
неправильным прикусом и в очках, но  я  аплодировал  ему  громче  всех.  Мы,
ценители Священного Писания, придерживаемся девиза: "Один за всех, и все  за
одного".
   Гусику, с сожалением  должен  отметить,  он  не  понравился.  Во  взгляде
Гусика,  брошенном  на   Г.Г.Симмонса,   не   сквозила   доброжелательность,
проявленная им  в  большей  мере  к  П.К.Пурвису,  и  в  меньшей  -  к  Р.В.
Смитхерсту.
   - Тебя зовут Г.Г.Симмонс? - строго спросил он.
   - Сэр. Да, сэр.
   - В каком смысле: "Сэр. Да,  сэр?"  Ничего  глупее  в  жизни  не  слышал.
Говорят, ты выиграл приз за знание Священного Писания?
   - Сэр. Да, сэр.
   - Гм-мм. Может, ты не врёшь. Вряд ли  тебе  удалось  бы  выиграть  другой
приз. Таким, как ты, других призов не видать как своих ушей. - Гусик умолк и
уставился на ребёнка пронзительным взглядом. - И всё же, - он  поднял  вверх
палец, - откуда нам знать, что ты не сжульничал?  Сейчас  мы  проверим  твои
познания, Г.Г.Симмонс. Скажи мне,  как  звали  Этого-как-его  типа,  который
зачал Того-кого? Сможешь ответить, Г.Г.Симмонс?
   - Сэр. Нет, сэр.
   Гусик повернулся к бородачу.
   - Подозрительно, - сказал он. - Крайне подозрительно. Мальчик  совсем  не
знает Священного Писания.
   Бородач отёр пот со лба дрожащей рукой.
   - Уверяю вас, мистер Финк-Ноттль,  при  выявлении  лучших  учеников  были
приняты  все  меры  предосторожности.   Симмонс   намного   опередил   своих
соперников, получив высшие баллы.
   - Ну, если вы так уверены, - с сомнением протянул Гусик, - Бог  с  тобой,
Г.Г.Симмонс. Получай свой приз.
   - Сэр. Благодарю вас, сэр.
   - Только не задирай нос. Ничего  особенного  в  твоём  призе  нет.  Берти
Вустер...
   Не знаю, испытывал ли я когда-нибудь в жизни больший шок, чем  сейчас.  Я
остался полюбоваться на зрелище в твёрдой уверенности, что  после  того  как
Гусика  лишили  возможности  продолжать  речь,  ему,  так  сказать,  выдрали
ядовитые зубы. Но мы, Вустеры, реагируем  на  опасность  мгновенно.  Опустив
голову, я начал потихоньку пробираться к двери.
   - Берти Вустер тоже выиграл приз за знание Священного  Писания  в  школе,
где мы учились вместе, а вы знаете, кто  такой  Берти  Вустер.  Он  отхватил
трофей через голову достойнейших, прибегнув  к  невиданному  надувательству.
Шагу не мог ступить, чтоб из  его  карманов  не  вываливались  списки  Царей
Иудейских...
   Продолжения я не слышал. Через  несколько  секунд  я  уже  вдыхал  свежий
воздух полной грудью и одновременко лихорадочно нажимал ногой на стартёр.
   Мотор завёлся с пол-оборота. Скорость включилась без помех. Я  посигналил
и тронулся с места.
   Когда  я  загнал  машину  в  гараж  Бринкли-корта,  моё  тело   всё   ещё
вибрировало, совсем как у Гусикова тритона, и, повстречайся вы со мной в тот
момент, вы  увидели  бы  потрясённого  до  глубины  души  Бертрама  Вустера,
бредущего неровной походкой к себе в комнату, чтобы переодеться. Облачившись
в простую пиджачную пару, я прилёг на кровать и, должно быть, уснул,  потому
что, открыв глаза, увидел перед собой Дживза.
   Я сел.
   - Принёс мне чай, Дживз?
   - Нет, сэр. Скоро обед.
   Туман в моей голове рассеялся.
   - Наверное, я спал.
   - Да, сэр.
   - Когда организм измучен, природа берет своё.
   - Да, сэр.
   - И, должен заметить, это неплохо у неё получается.
   - Да, сэр.
   - А сейчас, говоришь, настало время обеда? Ну, хорошо. По правде  говоря,
у меня нет настроения обедать, но всё равно, подай мои одеяния.
   - Переодеваться не обязательно, сэр. Вечерние туалеты отменяются, так как
стол будет сервирован только холодными закусками.
   - Это ещё почему?
   - Таково желание миссис Траверс, сэр. Миссис Траверс велела не  утруждать
работой прислуту, потому что все сегодня уходят на танцы в  резиденцию  сэра
Персиваля Стречли-Бадда.
   - Ах да, конечно, помню. Анжела мне говорила. Значит,  сегодня  танцы  до
упаду, что? Ты тоже идёшь, Дживз?
   - Нет, сэр. Я не испытываю тяги  к  подобным  развлечениям  в  отдалённых
поместьях.
   -  Прекрасно  тебя  понимаю.  Ничего  нового  ты  там  не  увидишь.   Эти
захолустные гулянки всегда одинаковы. Рояль, скрипка и  пол,  как  наждачная
бумага. А Анатоль идёт? Анжела намекнула, он намерен остаться дома.
   - Мисс Анжела была права, сэр. Месье Анатоль в постели.
   - Французы слишком чувствительны.
   - Да, сэр.
   Мы немного помолчали, затем я завёл разговор издалека.
   - Ну и денёк сегодня, - сказал я. - Что?
   - Да, сэр.
   - Сплошные недоразумения с утра до вечера. И, кстати, я смылся  из  школы
до того, как всё закончилось.
   - Да, сэр. Я заметил, как вы уходили.
   - Сам понимаешь, меня не в чем упрекнуть.
   -  Безусловно,  сэр.  Мистер  Финк-Ноттль  проявил  по  отношению  к  вам
некоторую нескромность.
   - А после моего ухода церемония долго продолжалась?
   - Нет, сэр. Она закончилась минут через  десять.  Некоторые  высказывания
мистера  Финк-Ноттля  о  молодом  господине  Симмонсе  привели  к  окончанию
процедуры вручения призов.
   - То есть как? По-моему,  Гусик  сказал  о  Г.Г.Симмонсе  всё,  что  было
возможно.
   - Мистер Финк-Ноттль вновь принялся обсуждать молодого господина Симмонса
сразу после вашего ухода. Если помните, сэр, мистер Финк-Ноттль уже  выразил
сомнения по поводу знаний молодого господина Симмонса, а затем он вернулся к
этой теме и обрушил на юного джентльмена поток обвинений, утверждая, что тот
не мог выиграть приз за знание Священного Писания, не совершив самых  тяжких
преступлений, известных человечеству. Далее мистер Финк-Ноттль  предположил,
что молодой господин Симмонс широко известен в преступном мире  и  наверняка
разыскивается полицией.
   - О боже, Дживз!
   - Да, сэр. Это утверждение вызвало сенсацию  в  зале,  но  я  бы  сказал,
присутствующие отреагировали на него по-разному. Господа учащиеся  принялись
громко аплодировать, но мать молодого господина Симмонса  встала  со  своего
места и в довольно  резких  выражениях  потребовала  у  мистера  Финк-Ноттля
извинений.
   - Ну, и как? Надеюсь, Гусик смутился и взял свои слова обратно?
   - Нет, сэр. Мистер Финк-Ноттль заявил, что наконец-то во всём разобрался,
и намекнул на греховную связь между матерью молодого  господина  Симмонса  и
директором  школы,  обвинив  последнего  в  завышении  оценок  с  целью,  по
выражению мистера Финк-Ноттля, добиться взаимности.
   - Послушай, а ты не выдумываешь?
   - Нет, сэр.
   - Святые угодники и их тётушка! А потом...
   - Они спели государственный гимн, сэр.
   - Невероятно!
   - Да, сэр.
   - Это в такую-то минуту?
   - Да, сэр.
   - Ну, не знаю. Тебе, конечно, виднее, но я никогда бы не подумал,  что  в
подобных обстоятельствах Гусик и эта женщина начнут петь дуэтом.
   - Вы  неправильно  меня  поняли,  сэр.  Гимн  спели  все  присутствующие.
Директор школы подошёл к органисту и что-то шепнул ему на  ухо,  после  чего
органист заиграл государственный гимн. На  этом  процедура  вручения  призов
завершилась.
   - И слава богу.
   - Да, сэр. Судя по миссис Симмонс, она собралась действовать, а это  вряд
ли закончилось бы благополучно для мистера Финк-Ноттля.
   Я задумался. Сами понимаете, я погрешил бы против истины, если б  заявил,
что всем доволен. Само собой, я испытывал жалость, тревогу, ужас  и  сам  не
знаю ещё какие чувства, но тем не менее меня успокаивала мысль  о  том,  что
всё самое страшное осталось позади.  С  моей  точки  зрения,  надо  было  не
горевать по прошлому, а радоваться будущему. Я имею в виду, может,  Гусик  и
превысил Вустерширский рекорд по  дурости,  а  заодно  окончательно  лишился
шансов стать любимцем публики в Маркет-Снодсбери, но  к  счастью,  он  сумел
сделать предложение Медлин Бассет, а она, тоже к  счастью,  согласилась  его
принять.
   Я поделился своими соображениями с Дживзом.
   - Некрасиво получилось, - сказал я. - Не  удивлюсь,  если  этот  школьный
праздник долго будут помнить. Но мы не должны забывать,  Дживз,  что  Гусик,
хотя сейчас все в округе считают его уродом из уродов, одержал победу,  если
ты меня понимаешь, в другом отношении.
   - Нет, сэр.
   По правде говоря, я подумал, он оговорился.
   - Когда ты говоришь "Нет, сэр", ты имеешь в виду "Да, сэр"?
   - Нет, сэр. Я имею в виду: "Нет, сэр".
   - Разве он не одержал победу?
   - Нет, сэр.
   - Но он помолвлен.
   - Нет, сэр. Мисс Бассет расторгла помолвку.
   - Ты не шутишь?
   - Нет, сэр.
   Не знаю, заметили вы или нет одну  странность,  постоянно  бросавшуюся  в
глаза на страницах моего рассказа, но почти все действующие лица, о  которых
вы здесь читали, время от времени закрывали  лицо  руками.  Не  совру,  если
скажу, что мне довелось побывать во многих переделках, но впервые я очутился
среди персонажей, где хватание, если так можно  выразиться,  за  собственную
физиономию было чуть ли не культом.
   Вспомните, так поступил дядя Том. И Гусик. И,  конечно,  Тяпа.  Вероятно,
хотя точно не знаю, это сделал Анатоль и  уж  наверняка  Медлин  Бассет.  Не
сомневаюсь, что и тётя Делия с удовольствием последовала бы общему  примеру,
если бы только не боялась испортить причёску.
   Надеюсь, вы поняли, к чему я клоню? Совершенно верно, услышав  от  Дживза
последние новости, я закрыл лицо руками. Они вроде как сами дёрнулись вверх,
а голова неожиданно стукнулась подбородком о грудь, и в следующую секунду  я
стал не менее ревностным служителем культа, чем остальные.
   Я всё ещё давил на своё чело ладонями, запустив пальцы в волосы и пытаясь
сообразить, что  необходимо  предпринять  в  первую  очередь,  когда  кто-то
заколотил в мою дверь с такой силой, что затряслись стены.
   - Вероятно, это мистер Финк-Ноттль, сэр, - сказал Дживз.
   Но на сей раз интуиция его подвела. В комнату ворвался  Тяпа.  Глаза  его
безумно вращались, и он не дышал, а хрипел,  как  закоренелый  астматик.  Не
вызывало сомнений, бедолага был взбудоражен, дальше некуда.

   ГЛАВА 18
   Я прищурился и внимательно на него посмотрел. По правде говоря,  его  вид
мне совсем не понравился. Заметьте, я не говорю, что он мне  нравился  когда
бы то ни было, потому что Природа, созидая этого  кристально  чистого  душой
малого, немного переборщила с  нижней  челюстью  и  пронзительными,  глубоко
посаженными глазами, снабдив ими того, кто не  являлся  ни  императором,  ни
полисменом-регулировщиком. Впрочем, сейчас, как вы понимаете, речь шла не  о
его внешности, а об угрожающем виде, и я в который раз пожалел  о  том,  что
Дживз чересчур щепетилен и тактичен.
   Я имею в виду, можно, конечно, гордиться камердинером, который ускользает
как вьюн в песок, когда к его молодому господину приходит гость, но  тем  не
менее в определённые минуты, - а у меня возникло ощущение, что такая  минута
наступила, - тактичнее всего было  бы  остаться  и  в  случае  чего  оказать
посильную помощь.
   Но Дживза в комнате не было. Я не видел, как он ушёл, не слышал,  как  он
ушёл, но он ушёл. Сгинул. Исчез. Испарился. Куда ни кинь глаз,  повсюду  был
только Тяпа. А Тяпина поза  не  вызывала  доверия.  У  меня  возникло  такое
ощущение, что он всю ночь думал и  решил  заново  переговорить  со  мной  об
Анжелиных ногах, которые я массировал.
   Однако после первой же его фразы я вздохнул  свободно.  Оказывается,  мои
тревоги были напрасны. Вы даже представить себе не можете, какое  облегчение
я испытал.
   - Берти, - сказал он, - я должен перед тобой извиниться. Я был не прав.
   Как я уже говорил, у меня отлегло от сердца, когда я понял, что  Анжелины
ноги здесь ни при чём, но тем не менее моё удивление  трудно  было  передать
словами. С тех пор как Тяпа надул меня в "Трутне", много воды  утекло,  и  я
никак не ожидал, что он неожиданно раскается в  содеянном.  Более  того,  по
сведениям  из  надёжных  источников,  Тяпа  неоднократно   хвастался   своей
проделкой в кругу друзей и потешался надо мной почём зря.
   В общем, я никак не мог догадаться, что заставило Тяпу пожалеть  о  своём
дурном поступке. Возможно,  конечно,  его  замучили  угрызения  совести,  но
почему?
   Тем не менее факт оставался фактом.
   - Дорогой мой! - прочувствованно воскликнул я. - Можешь не извиняться.  Я
всё понимаю.
   - В каком смысле: "Можешь не извиняться"? Я уже извинился.
   - Я имею в виду, не будем об этом. Забудь. Все мы иногда делаем глупости,
о которых потом жалеем. Несомненно, ты был тогда немного под мухой, так  что
не вини себя слишком сильно.
   - Послушай, что ты несёшь? Ты сам понимаешь о чём говоришь?
   Его тон мне не понравился.
   - Поправь меня, если ошибусь,  -  довольно  холодно  произнёс  я,  -  но,
насколько я понял, ты извинился за свой непристойный  поступок  в  "Трутне",
когда зацепил последнее кольцо над бассейном за крюк в стене и заставил меня
принять ванну не снимая фрака.
   - Болван! Ничего подобного!
   - Прах побери, за что же тогда ты просишь прощенья?
   - За историю с Бассет.
   - Какую историю?
   - Берти, - сказал Тяпа, - когда вчера вечером ты сообщил мне, что  любишь
Медлин Бассет, я сделал вид,  что  тебе  поверил,  но  на  самом  деле  твоё
утверждение показалось мне невероятным. Однако с тех пор я навёл  справки  и
убедился, что ты мне не лгал. Соответственно, я пришёл извиниться за то, что
в тебе усомнился.
   - Навёл справки?
   - Я спросил Бассет, и она подтвердила, что ты делал ей предложение.
   - Тяпа! Как ты мог?
   - Запросто.
   - Это нетактично! Неужели ты совсем лишён возвышенных чувств?
   - Начисто.
   - Э-э-э... очень жаль.
   - За каким ладаном мне нужны  твои  возвышенные  чувства?  Я  хотел  быть
уверен, что ты не увёл у меня Анжелу. Теперь я спокоен.
   По правде говоря, после этих слов  мне  стало  всё  равно,  есть  у  Тяпы
возвышенные чувства или нет.
   - Тогда другое дело. Рад за тебя.
   - Я выяснил, кто её увел.
   - Что?!
   Он стал мрачнее тучи. Глаза у  него  загорелись,  а  челюсть  выдвинулась
вперёд.
   - Берти, - глухо произнёс он, - помнишь, что я поклялся  сделать  с  тем,
кто отбил у меня Анжелу?
   - Если мне не изменяет память, ты собирался вывернуть его наизнанку...
   - ...и заставить проглотить самого себя. Точно. Так вот, я не передумал.
   - Но, Тяпа, в который раз тебе говорю, я свидетель, что никто не  отбивал
её у тебя в Каннах.
   - Всё верно. Её увели у меня здесь, прямо из-под носа.
   - Что?!
   - Прекрати твердить "Что?!" как попугай. Ты прекрасно меня расслышал.
   - Но, Тяпа, после Канн она ни с кем не встречалась.
   - Да ну? А с тритоновым типом?
   - С Гусиком?
   - Вот именно. С Гадом Финк-Ноттлем.
   Мне показалось, он окончательно сдурел.
   - Но Гусик любит Бассет.
   - Не можете все вы любить Бассет, будь она проклята. Я не понимаю, как её
вообще можно любить. Говорю тебе, он влюблён в Анжелу. А Анжела  влюблена  в
него.
   - Но Анжела дала тебе отставку до того, как Гусик приехал в Бринкли-корт.
   - Ничего подобного. Несколько часов спустя.
   - Не мог он влюбиться в неё за несколько часов.
   - Интересно, почему? Я влюбился в  неё  за  несколько  минут.  Боготворил
землю, по которой ступала негодная клятвопреступница.
   - Прах побери, Тяпа...
   - Не спорь, Берти. Факт налицо. Она любит тритонового дегенерата.
   Я вспомнил шикарное слово, которое сказала мне Анжела во  время  нашей  с
ней беседы в саду.
   - Абсурд, мой милый. Полный абсурд.
   - Правда? - Он вдавил каблук в ковёр. Про такое я читал только в книгах и
впервые видел собственными глазами. - Тогда, возможно, ты объяснишь мне, как
получилось, что она с ним помолвлена?
   Всё поплыло у меня перед глазами.
   - Анжела помолвлена с Гусиком?
   - Слышал из её собственных уст.
   - Она тебя разыграла.
   - Ошибаешься. Вскоре после  идиотских  торжеств  в  Маркет-Снодсберийской
классической средней школе он сделал ей предложение,  и  она  ухвачилась  за
него ру ками и ногами.
   - Тут какая-то ошибка.
   - Вот именно. Сделал её Гад Финк-Ноттль, и,  я  надеюсь,  теперь  он  это
осознал. Я гоняюсь за ним с половины шестого.
   - Гоняешься?
   - Повсюду. Мне необходимо открутить ему голову.
   - Понятно. Ну-ну.
   - Ты случайно нигде его не видел?
   - Нет.
   - Если увидишь, попрощайся с ним  как  можно  скорее  и  закажи  венок...
Дживз?
   - Сэр?
   Я не видел и не слышал, как дверь отворилась, но неуловимый  малый  вновь
очутился в комнате. Лично я считаю, -  по-моему,  я  уже  упоминал  об  этом
раньше, - что для Дживза дверей вообще не существует. Они ему  просто  ни  к
чему. Он, должно быть, натренировался,  как  один  из  тех  самых  индийских
деятелей, которые подвешивают куда-то там свои астральные  тела,  я  имею  в
виду, сначала испаряются, к примеру, в Бомбее, потом собирают себя по частям
и, глядишь, минуты через две возникают из ничего в Калькутте.
   Я уверен, моя теория верна на все сто, потому что  только  с  её  помощью
можно объяснить, как у Дживза получается появляться  там,  где  его  секунду
назад не было. Такое ощущение, что он перемещается из пункта А в пункт Б как
бесцветный газ.
   - Ты нигде не видел мистера Финк-Ноттля, Дживз?
   - Нет, сэр.
   - Я его убью.
   - Слушаюсь, сэр.
   Тяпа выскочил из комнаты, изо всех  сил  хлопнув  дверью,  а  я  посвятил
Дживза в последние события.
   - Дживз, - сказал я, - знаешь, что? Мистер Финк  Ноттль  обручён  с  моей
кузиной, Анжелой.
   - Вот как, сэр?
   - Ну, что думаешь по этому поводу? Сможешь разобраться,  где  тут  собака
зарыта? В психологии? Поведение Гусика кажется мне более чем странным. Всего
несколько часов назад он был помолвлен с Медлин Бассет.
   -  Джентльмены,   получившие   отказ   от   одной   леди,   очень   часто
незамедлительно начинают ухаживать за другой, сэр.  Хорошо  известный  факт,
который называется жестом.
   Туман в моей голове начал рассеиваться.
   - Что-нибудь вроде: "Не хочешь, и не надо, таких как ты навалом"?
   - Совершенно верно, сэр. Мой кузен, Джордж...
   - Не будем о кузене Джордже, Дживз. Оставь кузена Джорджа в покое.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Поговорим о кузене Джордже в долгие зимние вечера.
   - Как пожелаете, сэр.
   - К тому же на что угодно готов  поспорить,  твой  кузен  Джордж  не  был
тюфяком, который боялся обидеть мух. Больше всего меня поражает, Дживз,  что
Гусик, этот тихоня, вдруг начал расшвыриваться жестами направо и налево.
   - Нельзя  забывать,  сэр,  что  мистер  Финк-Ноттль  находится  в  слегка
возбуждённом, отчасти лихорадочном состоянии.
   - Что верно, то верно. Имеешь в виду, он малость перебрал, что?
   - Несомненно, сэр.
   - Ну, я вот что скажу, если Тяпа его поймает,  тогда  Гусика  залихорадит
по-настоящему. Сколько сейчас времени?
   - Ровно восемь, сэр.
   - Значит, Тяпа гоняется за ним уже два с половиной часа. Мы должны спасти
бедолагу, Дживз.
   - Да, сэр.
   - Нет ничего ценнее человеческой жизни, что?
   - Очень тонко подмечено, сэр.
   - Первым делом надо его найти. Потом обсудим с тобой  дальнейший  план  и
программу действий. Иди, Дживз, и без Гусика  не  возвращайся.  Прочеши  всю
округу.
   - В этом нет необходимости, сэр. Если вы обернётесь, увидите, как  мистер
Финк-Ноттль вылезает из-под софы.
   И, разрази меня гром, Дживз, как всегда, оказался прав!
   Гусик выкарабкивался из-под софы с трудом. Он был с головы до ног  покрыт
паутиной и напоминал  черепаху,  высунувшуюся  из  панциря,  чтобы  подышать
свежим воздухом.
   - Гусик! - воскликнул я.
   - Дживз, - проскрипел Гусик.
   - Сэр? - спросил Дживз.
   - Дверь заперта, Дживз?
   - Нет, сэр, но я запру её незамедлительно.
   Гусик плюхнулся на кровать, и на мгновение мне показалось, он собирается,
как уже вошло в моду, закрыть лицо  руками.  Но  бедолага  лишь  стряхнул  с
правой брови дохлого паука.
   - Ты запер дверь, Дживз?
   - Да, сэр.
   - Кто его знает, когда этот жуткий Глоссоп вздумает вер... -  "...нуться"
он договорить не успел. Буква "н" застряла у него во рту в тот момент, когда
ручка двери внезапно начала лязгать и поворачиваться то в одну, то в  другую
сторону. Гусик соскочил с кровати и замер,  напоминая  загнанного  оленя  на
картине Лендсира, которая висела в столовой моей тёти Агаты. Затем он в один
прыжок очутился у шкафа и протиснулся внутрь, причём  развил  такую  бешеную
скорость, что я глазом не успел моргнуть, как его и след простыл.  Я  думаю,
спринтерам, бегавшим стометровки, не мешало бы поучиться у него брать старт.
   Я бросил взгляд на Дживза. Невозмутимый малый  позволил  себе  шевельнуть
бровью: единственное движение, на которое он способен, чтобы  выразить  свои
чувства.
   - Кто там? - громко спросил я.
   - Открой, прах тебя побери! - прогремел Тяпин голос. - Какого  ладана  ты
заперся?
   Я ещё раз проконсультировался с Дживзом с помощью  бровей.  Он  приподнял
свою бровь, а я - свою. Затем он приподнял вторую бровь, и я последовал  его
примеру. Затем мы одновременно подняли обе  брови  каждый.  И  только  после
этого, осознав всю безвыходность положения, я отворил дверь.
   Тяпа ворвался в комнату, чуть не сбив меня с ног.
   - Зачем ты заперся? - угрожающе спросил он.
   Мои натренированные брови поднялись сами собой.
   - По-твоему, я не имею права уединиться, Глоссоп? - холодно спросил я.  -
Я велел Дживзу запереть дверь, чтобы переодеться.
   - Так я тебе и поверил! - воскликнул Тяпа и, по моему, буркнул  себе  под
нос какую-то непристойность. - Боишься, все сбегутся полюбоваться на тебя  в
нижнем белье? Не смей мне лгать. Ты запер дверь, потому  что  спрятал  здесь
Гада Финк-Ноттля. Я заподозрил тебя с первой  минуты.  Я  всю  твою  комнату
вверх дном переверну. Наверняка он прячется в шкафу. Что у тебя в шкафу?
   - Одежда, -  сказал  я,  стараясь,  чтобы  мой  голос  звучал  как  можно
убедительнее, но, по правде говоря, без особой надежды на успех.  -  Обычный
гардероб английского джентльмена, который приехал погостить к своей тётушке.
   - Ты нагло лжёшь!
   Если б только Тяпа подождал несколько  секунд,  мои  слова  оказались  бы
чистой правдой, потому что едва я успел договорить, Гусик пулей  вылетел  из
шкафа. Я уже упоминал о скорости, с которой  он  спрятался,  но  сейчас  ему
удалось намного превысить собственный рекорд. Перед нами что-то мелькнуло, и
Гусик исчез, словно его и не было вовсе.
   Мне кажется, Тяпа удивился. Более того, я в  этом  убеждён.  Несмотря  на
уверенность, с которой он утверждал, что в шкафу хранится  Финк-Ноттль,  ему
наверняка стало не по себе, когда тот пронёсся мимо него со скоростью света.
От неожиданности Тяпа поперхнулся и  отпрыгнул  футов  на  пять  в  сторону.
Правда, он почти сразу же пришёл в себя и на галопе бросился в  погоню.  Эта
сцена живо напомнила мне травлю лисиц,  и  не  хватало  только  тёти  Делии,
которая помчалась бы за ними с криками "Йо-хо-хо!", или что  там  кричат  на
охоте.
   Я упал в первое попавшееся  кресло.  Вообще-то  меня  нелегко  выбить  из
колеи, но сейчас даже я почувствовал, что ситуация вышла из-под контроля.
   - Дживз, - сказал я, - это сумасшедший дом.
   - Да, сэр.
   - Голова идёт кругом.
   - Да, сэр.
   - Оставь меня, Дживз.  Я  должен  подумать.  Необходимо  найти  выход  из
создавшегося положения.
   - Слушаюсь, сэр.
   Дверь за ним закрылась. Я закурил сигарету и предался размышлениям.

   ГЛАВА 19
   Не сомневаюсь, окажись на  моём  месте  большинство  моих  знакомых,  они
предавались бы размышлениям весь вечер, но так ничего и не придумали бы,  но
Вустеры тем и отличаются от других, что сразу ухватывают суть дела,  поэтому
не прошло и десяти минут, как в моей голове созрел шикарный план. К  гадалке
не ходи, чтобы всё уладить в лучшем виде, надо  было  поговорить  с  Анжелой
начистоту. Неприятности начались в тот момент, когда из-за  своего  ослиного
упрямства она сказала "да" вместо "нет" загулявшему придурку в  лихорадочном
состоянии и согласилась пойти с ним по жизни рука об руку. Я не стал  тянуть
кота  за  хвост,  разыскал  свою  кузину  в  беседке,  где  она  отдыхала  в
одиночестве, и уселся с ней рядом.
   - Анжела, - произнёс я строгим, суровым голосом  (да  и  как  можно  было
говорить с ней иначе?). - Всё это чушь.
   Она словно очнулась от каких-то своих  мыслей  и  вопросительно  на  меня
посмотрела.
   - Извини, Берти, я не расслышала. Ты говорил чушь?
   - Я не говорил чушь.
   - Прости, пожалуйста, мне послышалось, ты сказал чушь.
   - Неужели я стал бы специально тебя искать, чтобы говорить чушь?
   - Конечно, стал бы.
   Я решил с ней не препираться и зайти, если вы меня  понимаете,  с  другой
стороны.
   - Я только что видел Тяпу.
   - Да?
   - И Гусика Финк-Ноттля.
   - Да ну?
   - Насколько я понял, ты только что обручилась с последним.
   - Правильно понял.
   - Потому я и сказал, что всё это чепуха. Не может такого быть,  чтобы  ты
любила Гусика.
   - Это ещё почему?
   - Потому, что такого быть не может.
   Я имею в виду, само собой, не могла она любить Гусика. Бред, да и только.
Никто не мог любить придурковатую особу Гусика Финк-Ноттля, кроме  такой  же
придурковатой  особы  Медлин  Бассет.  Однозначно.   Гусик,   конечно,   был
прекрасным парнем - любезным, обходительным, вежливым, и, если б  у  вас  на
руках вдруг оказался больной  тритон,  он  всегда  подсказал  бы,  что  надо
сделать до прихода доктора, - но вряд ли нормальная девушка  согласилась  бы
стоять с ним рядом, слушая марш Мендельсона. Я ни секунды не сомневался, что
начни вы тыкать в лондонских девиц пальцами наугад, вам  не  удалось  бы  ни
одну из них отвести под венец с Огастесом Финк-Ноттлем, если  предварительно
вы не дали бы ей наркоз.
   Примерно в тех  же  выражениях  я  высказал  свои  мысли  Анжеле,  и  она
вынуждена была признать, что я прав.
   - Ну, хорошо, бог с тобой. Допустим, я его не люблю.
   - Но тогда  для  чего,  пропади  всё  пропадом,  ты  согласилась  на  его
предложение?
   - Для смеха.
   - Для смеха?
   - Вот именно. И я повеселилась от души. Видел бы  ты  Тяпину  физиономию,
когда я сообщила ему о помолвке.
   Внезапно меня осенило.
   - Ха! Это был жест.
   - Что?
   - Ты обручилась с Гусиком, чтобы досадить Тяпе?
   - Да.
   - Ну вот, я и говорю. С твоей стороны это был жест.
   - Ну, можно и так сказать.
   - И я скажу тебе кое-что ещё, чтоб ты знала. Этот  твой  жест  -  низкий,
подлый трюк, иначе не назовёшь. Мне стыдно за тебя, юная леди.
   - Не понимаю, чего ты разбушевался?
   Я презрительно скривил нижнюю губу.
   - И не поймёшь,  потому  что  женщина.  Все  вы  одинаковы.  Слабый  пол!
Сделаете пакость, а  потом  мило  улыбаетесь,  да  ещё  задираете  нос,  что
напакостили. Вспомни Далилу и Самсона.
   - Вот интересно, откуда ты знаешь про Далилу и Самсона?
   - Возможно, ты не в курсе, но когда я учился в школе, я выиграл  приз  за
знание Священного Писания.
   - Ах да, помню. Огастес упоминал о тебе в своей речи.
   - Да, конечно, - торопливо сказал я. Честно  признаться,  мне  совсем  не
хотелось вспоминать речь Гусика. - Вот я и говорю, вспомни Далилу и Самсона.
Обкорнала бедолагу, пока тот  спал,  а  потом  хвасталась  этим  почём  зря.
Правильно говорят: "О женщины, женщины!"
   - Кто?
   - В каком смысле "кто"?
   - Кто так говорит?
   - Ну, вообще. Ужасный пол. Надеюсь, ты это прекратишь?
   - Что именно?
   - Свою идиотскую помолвку с Гусиком.
   - Ни за что на свете.
   - И всё для того, чтобы Тяпа глупо выглядел.
   - Разве он глупо выглядит?
   - Да.
   - Так ему и надо.
   Я потихоньку начал понимать, что мне, если так можно выразиться, никак не
удаётся стронуться с места. Помнится, когда я  выиграл  тот  самый  приз  за
знание Священного Писания, мне пришлось зубрить факты, касающиеся Валаамовой
ослицы. По правде говоря, сей час я уже с трудом вспоминаю, в чём  там  было
дело, но у меня осталось  общее  впечатление,  что  она,  ослица,  упиралась
ногами, пряла ушами и ни за какие коврижки не соглашалась  и  шагу  сделать.
Так вот, у меня возникло такое ощущение, что эта самая  ослица  и  Анжела  -
близнецы-сёстры. Всё равно что две горошины из одного  стручка.  Есть  такое
слово, начинается на "не" - "не"-как-там, "неподат"-что-то,  -  нет,  забыл.
Короче, я имею в виду, Анжела заупрямилась, дальше некуда.
   - Глупая гусыня, - произнёс я.
   Ояа взьерепенилась.
   - Я не глупая гусыня.
   - Ты самая настоящая глупая гусыня и сама об этом знаешь.
   - Ничего подобного я не знаю.
   - Губишь Тяпину жизнь, губишь Гусикову жизнь, и всё ради сведения дешёвых
счётов.
   - Тебя это не касается.
   Я не мог не воспользоваться предоставленной мне лазейкой.
   - То есть как не касается? Думаешь, я стану  спокойно  смотреть,  как  ты
губишь две жизни, с которыми я учился в школе? Ха! Кроме того, ты влюблена в
Тяпу по уши.
   - Неправда!
   - Да ну? Кому ты это говоришь? Если б мне платили по  фунту  каждый  раз,
когда ты смотрела на него с немым  обожанием  во  взоре,  я  давно  бы  стал
мультимиллионером.
   Она посмотрела на меня, но отнюдь не с немым обожанием во взоре.
   - Послушай, оставь меня в покое. Сходи, проветрись.
   Я встал и выпрямился во весь рост.
   - Ты права, - с достоинством произнёс я. - После разговора  с  тобой  мне
просто необходимо проветриться. Я ухожу, потому что сказал  всё,  что  хотел
сказать.
   - Слава богу.
   - Позволь мне только добавить...
   - Не позволю.
   - Прекрасно, - холодно бросил я. - В таком случае счастливо оставаться.
   Я надеялся, мои последние слова, если вы меня понимаете, уколют её, лучше
некуда.
   Когда я покинул беседку,  моё  настроение  можно  было  определить  двумя
прилагательными: "унылое" и "угрюмое". Не стану скрывать, я ожидал от  нашей
беседы совсем других результатов.
   По правде говоря, поведение Анжелы меня потрясло. Странно, но факт: никто
даже не задумывается, сколько вредности скрывается в  женщине,  если  у  неё
что-то не получается в любви. Мы с Анжелой постоянно общались  с  той  поры,
когда я ещё бегал в коротеньких  штанишках,  а  она  шепелявила  по  причине
отсутствия передних зубов, но я никогда не предполагал, что она способна  на
такое злостное коварство.  Я  всегда  считал  свою  кузину  простой,  милой,
доброй, одним словом, классной девчонкой, которая и мухи не обидит.
   А сейчас она бессердечно смеялась  (по  крайней  мере  тот  смех,  что  я
слышал,  нельзя  было  не  назвать  бессердечным),   словно   была   хитрой,
расчётливой светской львицей и потирала руки от удовольствия, преждевременно
сводя Типу в могилу.
   Я говорил и буду говорить, что все  девицы  немного  чокнутые.  Прав  был
Киплинг, что не доверял особям женского пола.
   Сами  понимаете,  в  данных  обстоятельствах  мне  не  оставалось  ничего
другого, как пойти в столовую, чтобы подзаправиться холодными  закусками,  о
которых говорил  Дживз.  После  тяжёлого  разговора  с  Анжелой  мне  просто
необходимо было перекусить. Правду говорят, что от всех  переживаний  лучшее
средство - кусок мяса или ломоть ветчины, восстанавливающие жизненные силы.
   Не успел я переступить порог столовой, как увидел тётю Делию, с аппетитом
уплетавшую лососину под майонезом.
   Честно признаться, я смутился и пробормотал что то вроде: "Э-э-э, гм-мм".
Если помните, последний раз, когда мы находились с тётушкой tete-a-tete, она
посоветовала мне утопиться в пруду,  а  я  не  был  уверен,  что  сейчас  её
отношение ко мне изменилось.
   К счастью, у тёти Делии было прекрасное настроение.  Вы  не  можете  себе
представить, какое огромное облегчение я  испытал,  когда  увидел,  как  она
приветливо помахала мне вилкой.
   - Привет, оболтус, - добродушно сказала она. - Так  и  знала,  что  долго
ждать тебя не придётся. Где еда,  там  и  ты.  Отведай  лососинки.  Пальчики
оближешь.
   - Анатоль? - спросил я.
   - Нет, он всё ещё в постели. Но на судомойку напал стих. До неё  внезапно
дошло, что  она  готовит  не  для  стервятников  в  пустыне,  и  ей  удалось
состряпать нечто вполне съедобное. Я так и думала, что с  этой  девочкой  не
всё потеряно, и от души желаю ей повеселиться на танцах.
   Я положил себе порцию лососины, и  мы  принялись  непринужденно  болтать,
обсуждая бал  для  слуг  у  Стречли-Баддов  и  гадая,  как  будет  выглядеть
Сеппингз, дворецкий, танцуя румбу.
   Я дочистил свою тарелку и подумывал, не взять ли мне добавки, когда  речь
зашла о Гусике. По правде говоря, вспоминая события  в  Маркет-Снодсбери,  я
ожидал, что тётя Делия заведёт разговор на эту  тему  раньше,  а  когда  она
начала высказываться, я понял, что ей ничего не известно о помолвке Анжелы.
   - Я хотела поговорить с тобой, Берти, -  произнесла  она,  жуя  фруктовый
салат, - о твоём Бутыльке.
   - Ноттле.
   - Он Бутылёк, ещё раз Бутылёк, и никем, кроме Бутылька,  быть  не  может.
После представления, которое он устроил днём, я всегда буду  думать  о  нём,
как о Бутыльке. Так вот, если его увидишь, передай от моего  имени,  что  он
порадовал сердце пожилой женщины и сделал её  очень,  очень  счастливой.  За
исключением одного случая, когда викарий споткнулся о собственный  шнурок  и
грохнулся с кафедральной лестницы, у меня не было в жизни  более  сладостной
минуты, чем когда добрый старый Бутылёк внезапно начал проходиться по  Тому.
Я считаю, у твоего друга есть вкус. Его речь удалась на славу.
   Как вы понимаете, я не совсем мог с ней согласиться.
   - Публично полоскать моё имя...
   - От этого я  пришла  в  восторг  во  вторую  очередь.  Здорово  он  тебя
отчихвостил. Признайся, Берти, ты сжульничал, когда  получил  приз  за  своё
Священное Писание?
   - Естественно, нет. Я трудился в поте лица и не покладая рук.
   - А как насчет пессимизма? Ты у нас пессимист, Берти?
   Я хотел ответить ей, что события в  Бринкли-корте  постепенно  превращают
меня в пессимиста, но вместо этого просто сказал, что таковым не являюсь.
   - Замечательно. Никогда не будь пессимистом, Берти. Всё к лучшему в  этом
лучшем из миров. Жизнь пройти, не поле перейти. Без труда не выловишь  рыбку
из пруда. Семь раз отмерь, один отрежь.  Не  плюй  в  колодец,  вылетит,  не
поймаешь... Попробуй салат. Очень вкусный.
   Я последовал её совету, но жевал чисто механически, потому что в голове у
меня всё смешалось. По правде  говоря,  я  был  в  недоумении.  Быть  может,
весёлость тёти Делии показалась мне странной из-за того,  что  я  весь  день
провёл со страждущими сердцами, но тем не менее, согласитесь,  её  веселость
иначе как странной назвать было нельзя.
   - Я думал, ты сердишься, тётя Делия, - сказал я.
   - Сержусь?
   - На Гусика, за его не совсем тактичное поведение. Признаюсь,  я  ожидал,
что ты насупишь брови и выскажешь своё недовольство.
   - Глупости. Мне не на что сердиться. Напротив, я польщена, что напитки из
моих подвалов смогли изменить человека до такой степени. Потрясающий эффект.
Моя потерянная вера в послевоенный виски теперь  восстановлена.  К  тому  же
сегодня я просто не в состоянии  ни  на  кого  сердиться.  Мне  хочется  как
маленькой девочке сложить руки на груди и пуститься в пляс. Я уже  говорила,
что всё к лучшему в этом лучшем из  миров?  Восхвалим  Господа,  потому  что
Анатоль согласился у нас остаться.
   - Да ну? Поздравляю от всей души.
   - Спасибо, Берти. Да. Без труда не вытащишь рыбку из пруда, но об этом  я
тоже уже говорила. Я трудилась, Берти, как бобр на запруде, и в конце концов
уговорила  Анатоля,  который  поклялся  навсегда  покинуть  мой  дом,  вновь
приступить к  своим  обязанностям.  Он  остаётся,  хвала  Всевышнему,  и  да
благословен будет...
   Она  умолкла.  Дверь  в  столовую  отворилась,  и  к  нам   присоединился
дворецкий.
   - Сеппингз? - несколько удивлённо спросила тётя Делия.  -  Я  думала,  вы
давно ушли на танцы.
   - Ещё нет, мадам.
   - Желаю вам приятно провести вечер.
   - Благодарю вас, мадам.
   - Вы зачем-то хотели меня видеть?
   - Да, мадам. Речь идёт о месье Анатоле. Вы  не  возражаете  против  того,
мадам, что мистер Финк-Ноттль, простите меня за дерзость, корчит рожи  месье
Анатолю сквозь застеклённое окно в крыше?

   ГЛАВА 20
   Наступило молчание,  которое,  если  мне  не  изменяет  память,  называют
тревожным. Тётушка смотрела на дворецкого. Дворецкий смотрел на  тётушку.  Я
смотрел то на тётушку, то на дворецкого. Странная  тишина  обложила  комнату
как ватой. В эту минуту во фруктовом салате мне попался  ломтик  яблока,  и,
когда он хрустнул на зубах, мне показалось, затрещало по всей округе.
   Тётя Делия прислонилась к  буфету  и  каким-то  слабым,  хриплым  голосом
спросила:
   - Корчит рожи?
   - Да, мадам.
   - Сквозь слуховое окно?
   - Да, мадам.
   - Вы хотите сказать, что он сидит на крыше?
   - Да, мадам. Месье Анатоль очень нервничает.
   Мне кажется, именно слово "нервничает" подействовало на тётю  Делию,  как
красная тряпка на быка. Один раз она уже испытала на собственной шкуре,  что
бывает, когда Анатоль нервничает. Я всегда знал, что  тётя  Делия  не  любит
откладывать дела в долгий ящик, но мне трудно было себе представить, что она
может действовать с  такой  молниеносной  быстротой.  Задержавшись  лишь  на
несколько секунд, чтобы испустить отчаянный охотничий клич,  она  пронеслась
по комнате и выскочила в коридор прежде, чем я успел проглотить... по-моему,
это был ломтик банана. Чувствуя, что моё место рядом с ней (точно  такое  же
чувство я испытал, получив её телеграмму  об  Анжеле  и  Тяпе),  я  поставил
тарелку с салатом на стол и помчался следом. Сеппингз вприпрыжку кинулся  за
нами.
   Я только что сказал, моё место было рядом с ней, но, можете мне поверить,
догнать тётю Делию  не  представлялось  возможности.  На  первой  лестничной
площадке она опережала меня на шесть корпусов, и  дистанция  не  сократилась
перед вторым лестничным пролётом.  Однако  на  третьей  лестничной  площадке
усталость, видимо, дала себя знать, и когда мы вышли на  прямую,  то  бежали
почти голова к голове. И если б  она  не  отпихнула  меня  перед  дверьми  в
комнату Анатоля, определить,  кто  из  нас  пришёл  первым,  мог  бы  только
фотофиниш. Тем не менее вот результат:
   1-е место - тётя Делия;
   2-е место - Бертрам;
   3-е место - Сеппингз.
   Выигрыш полголовы. Лестничная площадка между вторым и третьим местами.
   Как один, мы уставились на Анатоля. Маг и волшебник кухни  -  толстенький
коротышка  с  огромными  усами,  по  которым  всегда  можно  определить  его
настроение. Когда всё  хорошо,  усы  торчат  и  топорщатся,  как  у  бравого
сержанта, когда же душа Анатоля  тоскует,  они  печально  висят,  как  ветви
плакучей ивы.
   Сейчас усы висели, а это был  тревожный  признак.  К  тому  же  поведение
Анатоля говорило о его состоянии яснее всяких  слов.  Он  стоял  у  кровати,
облачённый в весёленькую розовую пижаму, и тряс кулаками, глядя на  слуховое
окно. Сквозь стекло на Анатоля смотрел Гусик. Глаза у Гусика были  выпучены,
а рот широко открыт, и он так удивительно был похож на какую-то редкую  рыбу
в аквариуме, что невольно хотелось подкормить его червячком или  муравьиными
яйцами.
   Сравнивая грозящего кулаками повара с лупоглазым гостем, я должен  честно
признаться, что мои симпатии были целиком на стороне первого. Я  считал,  он
имеет право делать со своими кулаками всё, что заблагорассудится.
   Я имею в виду, посудите сами. Он тихо,  мирно  лежал  в  постели,  лениво
думая о том, о чём обычно думают французские повара, лёжа в постели, а затем
внезапно увидел в застеклённом окне на крыше чью-то мерзкую рожу. Такое кого
угодно выведет из себя. Лично я, например,  точно  знаю,  что  ни  за  какие
деньги не согласился бы, если бы лежал в постели, чтобы  Гусик  вдруг  начал
пялиться на меня с потолка. В конце концов ваша спальня, никуда от этого  не
денешься, ваша крепость, и если горгульи ни с того ни с сего начинают на вас
охотиться, вы вправе принять самые решительные меры.
   Пока я стоял, предаваясь размышлениям, тётя  Делия,  женщина  практичная,
сразу взяла быка за рога.
   - В чём дело?
   Анатоль продемонстрировал нам упражнение из  волевой  гимнастики:  дрожь,
начавшаяся в самом конце его позвоночника, пробежала по спине,  перекинулась
на шею и затихла в чёрных волосах.
   Потом он заговорил.
   Я  довольно  часто  беседовал  с  Анатолем  и  хочу  вам   сказать,   что
по-английски он изъяснялся свободно, но путанно. Если  помните,  прежде  чем
очутиться в Бринкли-корте, Анатоль некоторое время  служил  у  миссис  Бинго
Литтл и, несомненно, много чего нахватался у малыша Бинго. А ещё  раньше  он
несколько лет готовил для одной американской семьи в Ницце, где брал уроки у
шофёра,  коренного  бруклинца  ирландского  происхождения.  Итак,  пользуясь
словарными запасами Бинго и бруклинца  и  изъясняясь,  как  я  уже  говорил,
свободно, но путанно, он ответил тёте Делии следующее:
   - Редиска! Ты  спрашиваешь,  в  чём  дело?  Послушай.  Имей  внимание.  Я
завалился как резаный, но сплю не очень чтобы очень, а  потом  просыпаюсь  и
смотрю как пень, а там на меня корчат рожи сквозь прах окно  его  побери.  И
это называется любовь? Для блага  удобства?  Если  вы  думаете,  я  воспылал
страстью, вы ошибаетесь как чёрт-те что. Я взбешён, как мокрая  курица.  Что
тут такого? Я вам не какой-нибудь фунт  изюма,  понятно  вам  или  нет?  Это
спальня, что, что, или обезьянник? Значит, придуркам можно  сидеть  на  моём
окне как сельдям в бочке и корчить мне рожи?
   - Точно, - с одобрением сказал я. По-моему, он говорил  очень  разумно  и
был прав на все сто.
   Гений кухни бросил на Гусика ещё один взгляд и сделал  второе  упражнение
из волевой гимнастики: изо всех сил дёрнул  себя  за  усы  и  затрясся  всем
телом.
   - Не торопитесь минутку-другую. Я не кончил ещё и  в  помине.  Я  говорю,
этот  тип  на  моём  окне  корчит  рожи.  А   дальше-то   что?   Может,   он
извините-подвиньтесь, когда я кричу, и  оставляет  меня  спокойно  лежать  в
конце концов? В жизни не подумаете. Он продолжает торчать как  укушенный,  и
плевать ему на меня мёртвой хваткой. Корчит мне рожи и корчит  мне  рожи,  а
когда я велю убраться к чертям собачьим, он не убирается к чертям  собачьим.
Он говорит и говорит, а я спрашиваю, что надо, а он не объясняет. О нет,  он
не объясняет выше крыши и трясёт головой как утопленник. Он кретин, которого
не пройти? Или это клоун гороховый? Вы думаете, я хохочу и падаю? Мне  такая
глупость не к лицу, а этот сумасшедший землю носом роет. Je me fiche  de  ce
type   infect.   C`est    idiot    de    faire    comme    ca    l`oiseau...
Allez-vous-en`louffier...  Отправьте  придурка  взять  ноги   в   руки.   Он
сумасшедший, как мартовский заяц.
   Я  считаю,  он  блестяще  изложил  суть  дела,  и,  видимо,  тётя   Делия
придерживалась того же мнения. Она положила дрожащую руку ему на плечо.
   - Обязательно, месье Анатоль, обязательно, - сказала она, и я никогда  бы
не подумал, что голос моей тёти Делии может измениться настолько, что  будет
напоминать нежное воркование голубки.  -  Не  волнуйтесь.  Успокойтесь.  Всё
хорошо.
   Тут  она  допустила  промашку.  Анатоль  продемонстрировал   нам   третье
упражнение волевой гимнастики.
   - Всё хорошо? Hom d`un nom d`un nom! Чёрт мне  брат,  а  не  всё  хорошо!
Какой толк пускать пыль в глаза? Не торопись, милашка. Не  всё  хорошо,  что
кончается. Думаешь, поживём увидим своя  рубашка  ближе  к  телу?  Номер  не
пройдёт совать нос в грязное бельё. Я терпелив, терпелив, что мне лгать,  но
моему нраву не по душе, когда терпению приходит конец. Разве мне надо,  чтоб
по моим окнам ползали как мухи? Так не пойдёт.  Приятного  мало.  Я  человек
серьёзный. Мне ни к чему мухи на окнах. Хуже не бывает. Я не  потерплю  этот
зверинец псу под хвост. Года не пройдёт, я не останусь в этом доме ни  одной
минуты. Уйду отсюда как пить дать, чтоб мне провалиться. Пускать корни,  где
меня не ценят, нашли дурака.
   Зловещие слова, и, по правде говоря, я не  удивился,  когда  тётя  Делия,
услышав их, взвыла, как вожак собачьей  стаи,  от  которого  удрала  лисица.
Анатоль снова принялся махать на  Гусика  кулаками,  и  тётя  Делия  к  нему
присоединилась. Сеппингз, почтительно стоявший  сзади,  кулаками  махать  не
стал, должно быть, потому, что никак не мог  отдышаться,  но  он  бросил  на
Гусика укоризненный взгляд. Было ясно, что Огастес  Финк-Ноттль,  забравшись
на крышу, допустил непростительную ошибку. Мне кажется, в  данный  момент  о
нём были лучшего мнения в доме Г.Г.Симмонса, чем в Бринкли-корте.
   - Убирайся, псих ненормальный! - вскричала тётя Делия  звенящим  голосом,
от которого в своё  время  особо  нервные  члены  охотничьего  клуба  теряли
стремена и валились с лошадей, как снопы.
   Вместо ответа Гусик отчаянно зашевелил бровями. Понять его было нетрудно.
   - Он желает довести до нашего  сведения,  -  сказал  я  (добрый,  старый,
разумный Бертрам, готовый всегда прийти на помощь в трудную минуту),  -  что
если он попытается стронуться с места, то сломает себе шею.
   - Что с того? - спросила тётя Делия.
   Я,  конечно,  ей  сочувствовал,  но  мне  казалось,  можно  найти   более
приемлемый выход. Слуховое окно было единственным во всём доме, которое дядя
Том не заделал намертво железной решёткой. Должно  быть,  он  посчитал,  что
жулику, которому хватит духа до него  добраться,  причитается  всё,  что  он
сумеет украсть.
   - Если открыть окно, он сможет спрыгнуть, - предложил я.
   Тётя Делия подхватила мою мысль на лету.
   - Сеппингз, как открывается слуховое окно?
   - Длинной палкой, мадам.
   - Немедленно принесите длинную палку. Две палки. Десять палок.
   Не прошло и двух минут, как Гусик  присоединился  к  нашей  компании.  Он
стоял с опущенной головой и явно чувствовал себя как один из тех деятелей, о
которых пишут, что они попали в затруднительное положение.
   Должен сказать, поза и выражение лица тёти Делии никак не  способствовали
возвращению Гусика в нормальное состояние.  От  дружелюбности,  которую  она
проявила за фруктовым салатом, обсуждая выступление несчастного  бедолаги  в
Маркет-Снодсбери, не  осталось  и  следа,  и  я  не  удивился,  когда  Гусик
попытался что-то объяснить, да так и замер с открытым ртом,  глядя  на  свою
мучительницу. Тётя Делия, добрая душа, умудрявшаяся ласково уговорить  свору
собак взять след, не часто даёт волю своим чувствам, но когда она выходит из
себя, мужественные люди залезают на дерево, отталкивая друг друга ногами.
   - Ну? - сказала она.
   Вместо ответа из горла Гусика вырвался какой-то  нечленораздельный  звук:
то ли он икнул, то ли застонал.
   - Ну?
   Лицо тёти Делии потемнело. Охота, если заниматься ей на протяжении многих
лет, обветривает кожу, можно сказать, на всю оставшуюся жизнь, и  закадычные
друзья тёти Делии не посмели бы отрицать, что даже в лучшие времена её  лицо
сильно смахивало  на  спелую  клубничину,  сейчас  же  оно  приобрело  такой
насыщенный цвет, которого мне ещё  не  доводилось  видеть.  Физиономия  тёти
Делии была как перезревший помидор, требующий, чтобы на него срочно обратили
внимание.
   - Ну?
   Гусик честно попытался что-то произнести, и на мгновение мне  показалось,
что наконец-то он разродится. Не тут-то было. Кроме предсмертного хрипа,  он
ничего из себя выдавить не сумел.
   - Ох, убери его отсюда, Берти, и положи ему льда  на  голову,  -  сдалась
тётя Делия и повернулась к Анатолю, взвалив на свои плечи  непосильную  ношу
успокоить гения, который быстро бормотал себе  под  нос,  явно  сам  себя  в
чём-то убеждая.
   Видимо,   почувствовав,   что   в   данной   ситуации   Бинго-бруклинский
англо-американский язык недостаточно хорош, чтобы выразить  обуревавшие  его
чувства, он перешёл на родной французский. Слова типа "marmiton de Domange",
"pignouf", "burluberlu" и "roustisseur" слетали с  его  губ,  как  синицы  с
крыши. Жаль,  я  ничего  не  понял,  потому  что  хоть  я  и  подвизался  во
французском, отдыхая в Каннах, дальше Esker-vous-avez у меня дело не  пошло,
а если б я только знал, что значат эти шикарные слова, они могли бы  здорово
пригодиться мне в будущем.
   Я помог Гусику спуститься по лестнице. Моё хладнокровие, которое даже  не
снилось тёте Делии, позволило мне сразу разобраться  в  тайных  побуждениях,
которые двигали Гусиком, загнав его на крышу. То, что тётя Делия приняла  за
каприз поднабравшегося придурка, было на самом деле  страхом  удиравшего  со
всех ног фавна.
   - За тобой гнался Тяпа? - сочувственно спросил я.
   Гусик затрясся с головы до ног.
   - Чуть было не схватил меня на верхней  площадке  лестницы.  Я  с  трудом
протиснулся в окошко на чердаке и пополз по карнизу.
   - Это охладило Тяпин пыл?
   - Да. Но потом я понял, что мне некуда деться. Крыша была покатой во всех
направлениях, а обратно я вернуться не мог. Мне пришлось ползти  по  карнизу
дальше, а затем я вдруг оказался на слуховом окне. Кем был тот тип?
   - Тот тип, как ты его называешь, - шеф-повар моей тёти Делии, Анатоль.
   - Француз?
   - От кончиков ногтей до корней волос.
   - Тогда понятно. Никак не мог взять в толк, чего я хочу. Все  французы  -
бараны. До них доходит, как до жирафов.  Если  человек  видит,  как  человек
торчит на крыше, должен же человек понять, что человека надо  впустить.  Так
нет же, вылупился на меня и стоял столбом.
   - Махая десятком кулаков.
   - Вот именно. Одним словом, баран. Слава богу, всё обошлось.
   - Да обошлось... временно.
   - А?
   - Я подумал, Тяпа вряд ли угомонится. Наверняка рыщет по всему дому.
   Гусик подпрыгнул, как молодой козлик.
   - Что же мне делать?
   - Не трусь. Будь мужчиной. Иди к себе и забаррикадируй дверь.
   - А если он рыщет по моей комнате?
   - Переберись в другую.
   Но наши страхи оказались напрасными. О Тяпе не было  ни  слуху  ни  духу.
Гусик юркнул в свою комнату, захлопнул за собой дверь, и я услышал, как ключ
поворачивается в замочной скважине. Понимая, что в данный  момент  я  больше
ничем не могу помочь страдальцу, я решил вернуться  в  столовую  и  обдумать
ситуацию за порцией фруктового салата.  Но  не  успел  я  положить  салат  в
тарелку, как в комнату вошла тётя Делия. Вид у неё был далеко не радостный.
   - Принеси мне чего-нибудь выпить, Берти, - сказала она, устало  опускаясь
в кресло.
   - Что именно?
   - Что угодно, только покрепче.
   Обратитесь к Берти Вустеру с  подобной  просьбой  в  любую  минуту,  и  я
гарантирую, вы не пожалеете. Сенбернары, спасавшие альпийских туристов, вряд
ли действовали бы решительнее, чем  я.  В  течение  нескольких  секунд  было
слышно лишь бульканье: тётя Делия утоляла жажду, увлажняя обезвоженные ткани
своего организма.
   - Ты должна как следует отдохнуть, тётя Делия, -  добродушно  посоветовал
я. - Здорово тебе досталось, что? Наверное, вся  издёргалась,  пока  утешала
старину Анатоля.  -  Я  с  наслаждением  откусил  кусок  тоста  с  анчоусным
паштетом. - Надеюсь, всё уладилось в лучшем виде?
   Она посмотрела на меня долгим взглядом, по-моему, это так  называется,  и
нахмурилась, словно что-то обдумывая.
   - Аттила, - в конце концов произнесла она. - Точно. Гунн Аттила.
   - А?
   - Я пыталась вспомнить, кого ты мне напоминаешь. Был один такой,  повсюду
сеявший разруху, превращавший цветущие сады в  пустыни,  крушивший  домашние
очаги, где до него жили тихо и мирно. Его звали Аттила. Просто  удивительно,
- продолжала она, вновь осматривая меня с головы до ног. - На первый  взгляд
ты - обычный безвредный идиот, возможно, невменяемый, но совсем не буйный. А
на самом деле ты грозный бич, хуже чумы. Поверь мне, Берти, когда я  начинаю
о тебе думать, меня охватывают такие ужас и тоска, что хочется сунуть голову
в петлю.
   Удивившись и, по  правде  говоря,  немного  обидевшись,  я  попытался  ей
ответить, но то, что я принял за  анчоусный  паштет,  оказалось  на  поверку
липкой замазкой, которая обволокла мне язык и забила рот лучше любого кляпа.
Пока я пытался напрячь свои голосовые связки, тётя Делия вновь заговорила:
   - Ты хоть понимаешь, что натворил, прислав сюда этого Пенька-Бутылька?  О
том, что он напился до чёртиков и  превратил  церемонию  вручения  призов  в
двухсерийную кинокомедию, я не скажу худого  слова,  потому  что,  не  стану
скрывать, я давно не получала такого  удовольствия.  Но  когда  сразу  после
того, как я с великим трудом, проявив небывалое терпение, уговорила  Анатоля
остаться, твой Бутылёк начинает скалиться на него  сквозь  слуховые  окна  и
выводит Анатоля из себя до такой степени, что тот слышать ничего не хочет  и
заявляет, что собирается покинуть мой дом завтра утром...
   Мне удалось справиться с паштетной замазкой, и я обрёл дар речи.
   - Что?!
   - Да, Анатоль покидает нас завтра, и теперь бедняга  Том  будет  страдать
несварением желудка до конца своих дней. И это ещё  не  всё.  Я  только  что
видела Анжелу, и она сообщила мне, что обручилась с этим Бутыльком.
   - Да, временно, - неохотно признался я.
   - Держи карман шире! Она во всеуслышанье объявила  о  помолвке  и  теперь
рассуждает о предстоящей  в  октябре  свадьбе  с  таким  хладнокровием,  что
становится жутко. Хорошие новости, верно? Если б в эту  самую  секунду  сюда
зашёл пророк Иов и мы оба начали бы жаловаться на судьбу, мы проговорили  бы
до утра. Хотя, конечно, Иову до меня далеко.
   - У него были струпья.
   - Что с того?
   - Болезненная штука, насколько мне известно.
   - Глупости. Я согласна заполучить все струпья, какие есть в мире, лишь бы
избавиться от своих забот.  Ты  что,  не  понимаешь,  в  каком  положении  я
очутилась? От меня ушёл лучший повар  Англии.  Мой  несчастный  муж,  скорее
всего, умрёт от заворота кишок. А моя единственная  дочь,  чьё  счастье  для
меня превыше всего, собирается выйти замуж за спившегося любителя  тритонов.
А ты мне говоришь о каких-то струпьях!
   Я решил исправить её небольшую ошибку.
   - Я не говорю о струпьях. Я лишь упомянул, они были у Иова.  Вообще-то  я
согласен с тобой, тётя Делия. В настоящий момент нельзя сказать,  что  жизнь
бьёт ключом. Но не принимай всё так близко  к  сердцу.  Развеселись.  Вустер
найдёт выход из любого положения.
   - Ты имеешь в виду, что готов составить очередной план?
   - В любую минуту.
   Она обречённо вздохнула.
   - Так я и думала. Только этого мне не хватало. Лично я  считаю,  хуже  не
бывает, но ты, несомненно, в два счёта докажешь, что я ошибаюсь. Твой  гений
и твоя прозорливость тебе помогут. Вперёд, Берти. Да, вперёд. Мне уже на всё
наплевать. Даже интересно, в какой из  кругов  ада  тебе  удастся  всех  нас
отправить. Валяй, мой мальчик... Что это ты ешь?
   - Сам не знаю. Тост  с  какой-то  замазкой.  Похоже  на  клей  с  запахом
говядины.
   - Давай, - безжизненным голосом произнесла тётя Делия.
   - Жуй осторожно, - посоветовал я. - Липнет к нёбу как  чёрт-те  что...  В
чём дело, Дживз?
   Малый материализовался на ковре. Как всегда, абсолютно бесшумно.
   - Записка, сэр.
   - Записка, Дживз?
   - Записка, сэр.
   - От кого, Дживз?
   - От мисс Бассет, сэр.
   - От кого, Дживз?
   - От мисс Бассет, сэр.
   - От мисс Бассет, Дживз?
   - От мисс Бассет, сэр.
   В эту минуту тётя  Делия,  прожевав  кусок  тоста  с  чем-бы-там-ни-было,
отложила его в сторону  и  попросила  нас,  как  мне  показалось,  несколько
раздражённо, не разыгрывать перед ней водевиль, так как у  неё  своих  забот
хватает. Всегда готовый услужить, я кивком отпустил Дживза, и  он,  мелькнув
перед моими глазами, растворился в  воздухе.  Потрясающе.  Думаю,  такое  не
каждому привидению под силу.
   - Интересно, - задумчиво произнёс я, - вертя конверт в руках, - о чём эта
особа женского пола может мне писать?
   - Если интересно, обязательно прочти.
   - Здравая мысль, - согласился я и последовал её совету.
   - А если тебя заодно интересует, где меня можно будет найти, - продолжала
тётя Делия, - я сейчас отправляюсь к себе в комнату, где займусь дыханием по
системе йогов и постараюсь забыться.
   - Понял, - рассеянно сказал я, пробегая глазами стр.1 послания.  Затем  я
посмотрел на обороте и, не удержавшись, издал такой вопль, что  бедная  тётя
Делия шарахнулась в сторону, как необъезженный мустанг.
   - Не смей выть в моём доме! - воскликнула она, дрожа всем телом.
   - Да, но прах побери...
   - Какая же ты всё-таки чума, жалкий земляной червь. - Она вздохнула. -  Я
помню, много лет назад, когда ты лежал в колыбели, меня  оставили  за  тобой
присматривать, а ты чуть не проглотил пустышку и начал задыхаться. А я, дура
старая, вьтащила пустышку и спасла тебе жизнь. Учти, мой юный друг, если  ты
опять проглотишь пустышку, а кроме меня рядом никого не будет,  тебе  крупно
не повезёт.
   - Но, прах побери! - вскричал я. - Знаешь, что случилось?  Медлин  Бассет
пишет, что собирается выйти за меня замуж!
   - Так тебе и надо, - ответила моя ближайшая и дражайшая  и  величественно
удалилась из комнаты, как уж не-помню-кто из рассказа Эдгара Аллана По.

   ГЛАВА 21
   По правде говоря, я, должно быть, тоже выглядел как  один  из  персонажей
Эдгара Аллана По, а может, и хуже. Я  получил  удар  ниже  пояса,  иначе  не
назовёшь. Если Бассет, убеждённая в том, что моё сердце валяется у её ног  и
только и ждёт, когда его подберут, надумала заняться мной  всерьёз,  я,  как
человек чести, просто не имел права послать  девицу  куда  следует.  Нет,  я
обязан был покориться судьбе, и никакое nolle prosequi мне помочь не  могло.
А все улики указывали, что тучи сгустились над моей головой и не  собираются
рассеиваться.
   И всё же, хотя я не собираюсь делать вид, что контролировал ситуацию так,
как мне хотелось бы, я не  отчаялся  и  не  потерял  надежду  найти  решение
проблемы. Любой другой на моём месте давно сдался бы и выкинул  бы  на  ринг
полотенце, но в том-то всё и дело, что мы, Вустеры, не любые  другие,  и  не
сдаёмся никогда.
   Для начала я перечитал записку. Само собой, я не надеялся, что во  втором
чтении найду там что-то новое, но мне надо было  успокоиться  и  здраво  всё
обдумать.  Затем,  чтобы  помочь  работе  мысли,  я  съел  ещё  одну  порцию
фруктового салата и закусил куском пирога. Но, не стану скрывать, мои  мозги
начали шевелиться только после того, как я принялся за сыр.
   На вопрос: "Ну, Бертрам, теперь ты знаешь, как  выкрутиться?",  я  теперь
мог однозначно ответить: "Конечно, знаю. Двух мнений быть не может".
   Мне кажется, нет нужды объяснять, что самое главное, попав в  безвыходное
положение, не терять голову, а хладнокровно и решительно выявить суть  дела.
Стоит только выявить суть, и можно считать, дело в шляпе.
   В данном конкретном случае  суть,  бесспорно,  была  в  Бассет.  Зто  она
устроила всю свистопляску, дав Гусику  от  ворот  поворот,  и,  естественно,
первым делом надо было заставить её  пересмотреть  свои  взгляды  и  забрать
Гусика  обратно.  Тогда  Анжела,  образно  говоря,  снова  оказалась  бы   в
обращении, Тяпа утихомирился  бы,  а  следовательно,  рано  или  поздно  всё
устроилось бы в лучшем виде.
   Я решил, что как только доем сыр, отправлюсь на поиски Бассет и  попробую
уговорить её одуматься, пустив в ход всё своё красноречие.
   И в эту самую минуту она вошла  в  столовую.  Собственно,  я  должен  был
предвидеть, что никуда она не денется. Я имею  в  виду,  как  бы  ни  болели
разбитые сердца, стоит им пронюхать, что стол накрыт, они обязательно за ним
появятся.
   Она шла по комнате, буквально пожирая глазами лососину под майонезом,  и,
несомненно, через секунду зарылась бы в неё по уши, если б я,  под  влиянием
нахлынувших на меня чувств, не выронил бы  фужер  с  бодрящей  жидкостью,  с
помощью  которой  намеревался  восстановить  свои  силы.  Звук  разбившегося
вдребезги фужера заставил девицу вздрогнуть  и  обернуться,  и  на  какое-то
мгновение она смутилась. На её щеках появился лёгкий румянец, а  глаза-блюда
сместились со своих орбит.
   - Ох! - выдохнула она.
   Я не раз убеждался, что в подобных ситуациях от  неловкости  легче  всего
избавиться, если  незамедлительно  что-то  сделать.  Займите  свои  руки,  и
считайте, битва наполовину выиграна. Я  схватил  пустую  тарелку  и  кинулся
вперёд.
   - Положить вам немного лососины?
   - Благодарю вас.
   - Чуть-чуть салата?
   - Если вас не затруднит.
   - А что будем пить? Какую отраву предпочитаете?
   - Если можно, капельку апельсинового сока.
   В  горле  у  неё  булькнуло.  Нет,  я  не  имею  в  виду,  она  булькнула
апельсиновым соком, я ещё не успел её обслужить, но эти два  слова,  видимо,
навеяли на неё определённые воспоминания. Должно быть, она  испытала  те  же
чувства, что какой-нибудь потомок итальянского настройщика  роялей,  который
неожиданно услышал о спагетти. Щеки у неё раскраснелись ещё  сильнее,  глаза
затуманились, и я понял, что теперь уже не имеет смысла продолжать  разговор
на нейтральные темы о лососине под майонезом или салате.
   Наверное, она тоже это поняла, потому что, когда я решил перейти к делу и
для начала сказал: "Э-э-э", она тоже сказала: "Э-э-э", и  наши  два  "Э-э-э"
как бы столкнулись в воздухе и нерешительно между нами зависли.
   - Извините.
   - Прошу прощенья.
   - Вы говорили...
   - Вы говорили...
   - Нет, прошу вас, продолжайте.
   - Ох, ну ладно.
   Я поправил узел галстука - в обществе особ женского  пола  я  всегда  так
поступаю, - откашлялся, и очертя голову ринулся в атаку.
   - Ссылаясь на ваше предложение от сего числа...
   Она опять покраснела и неловко ткнула в салат вилкой.
   - Вы получили мою записку?
   - Да, получил. Ваша записка у меня.
   - Я попросила Дживза, чтобы он вам её передал.
   - Да, Дживз мне её передал. Я её получил от Дживза.
   Мы опять замолчали. Совершенно очевидно, она увиливала от  разговора,  не
желая начинать первой, а следовательно, хотя мне жутко  этого  не  хотелось,
надо было брать бразды правления в свои руки. Я имею в виду, если  бы  никто
из нас не начал первым, нам пришлось бы поедать  лососину  под  майонезом  и
сыр, не произнося ни слова, а когда женщина  с  мужчиной  остаются  наедине,
ничего глупее они придумать не могут.
   - Да, я получил вашу записку.
   - Я рада, что вы её получили.
   - Да, я её получил. Только что прочёл самым внимательным  образом.  И  по
правде говоря, очень хотел вас спросить при первой же встрече, как вы на это
смотрите, что?
   - Как я на это смотрю?
   - Да, именно это я и хотел спросить. Как вы на это смотрите?
   - Но ведь я ясно обо всём написала.
   - О, конечно. Яснее ясного. Ясно на все сто. Замечательно написали. Но...
я имею в виду... э-э-э, я  хочу  сказать,  глубоко  тронутый  оказанной  мне
честью, ну и так далее... но... прах побери!
   Она аккуратно отправила в рот  последний  кусочек  лососины  и  поставила
тарелку на стол.
   - Ещё немного салата?
   - Нет, спасибо.
   - Может, пирога?
   - Нет, спасибо.
   - Хотите тост с замазкой? Очень вкусный.
   - Нет, спасибо.
   Она взяла сырную палочку. Я краешком глаза увидел варёное  яйцо,  которое
до сих пор почему-то не попалось в поле моего зрения.  Затем  я  сказал:  "Я
имею в виду...", а она одновременно со  мной  произнесла:  "Мне  кажется,  я
понимаю...", и обе  фразы  снова  столкнулись  в  воздухе  и  зависли  самым
неподобающим образом.
   - Прошу прощенья.
   - Ради бога, извините.
   - Продолжайте.
   - Нет, вы продолжайте.
   И я вежливо помахал варёным  яйцом,  показывая,  что  уступаю  ей  место.
Девице ничего не оставалось, как снова заговорить:
   - Мне кажется, я понимаю, что вы хотели сказать. Вы удивлены.
   - Да.
   - Вы думаете о...
   - Вот именно.
   - ...мистере Финк-Ноттле.
   - Только о нём и думаю.
   - Вам трудно объяснить мой поступок.
   - Да.
   - Понимаю.
   - А я нет.
   - Но это так просто.
   Она взяла ещё одну сырную палочку. Совершенно  очевидно,  сырные  палочки
пришлись ей по вкусу.
   - Нет, правда просто. Я хочу сделать вас счастливым.
   - Очень благородно с вашей стороны. Нет слов.
   - Я хочу посвятить всю свою жизнь тому, чтобы сделать вас счастливым.
   - Вы настоящий друг.
   - Это самое малое, что я могу для вас сделать. Но...  Можно  мне  быть  с
вами откровенной, Берти?
   - Разумеется. О чём речь?
   - Тогда я должна кое в чём вам признаться.  Вы  мне  очень  нравитесь.  Я
выйду за вас замуж. Я приложу все силы, чтобы стать вам хорошей женой. Но  я
никогда не воспылаю к  вам  такой  же  жгучей  страстью,  какую  я  подарила
Огастесу.
   - Представляете, именно об этом я хотел с вами переговорить. Это надо же!
Почему бы вам не выкинуть из головы всякие глупости и не избавиться от  меня
как можно скорее? Ну зачем я вам понадобился? Я имею  в  виду,  раз  вы  так
любите старину Гусика...
   - Я его больше не люблю.
   - Да ну, бросьте.
   - Нет. После того, что произошло между нами, моя любовь умерла. На чистом
прекрасном цветке появилось уродливое чёрное пятно, и я  никогда  больше  не
смогу испытывать к мистеру Финк-Ноттлю прежние чувства.
   Само собой, я понял, о чём она думала. Гусик наконец-то  вручил  ей  своё
сердце, и она вцепилась в него как клещ, а потом неожиданно  узнала,  что  с
начала и до конца их разговора он был  в  стельку  пьян.  Должно  быть,  она
получила шок на всю оставшуюся жизнь. Я думаю, ни одна девушка не  придёт  в
восторг, узнав, что парень не может сделать ей предложения, пока не  упьётся
до полубессознательного состояния.  У  особ  женского  пола,  как  известно,
существует девичья гордость, честь, ну и всё такое прочее.
   Тем не менее я не пошёл на попятную.
   - А вы  хорошо  подумали?  -  спросил  я.  -  Вдруг  вы  несправедливы  к
несчастному  страдальцу?  Согласен,  улики  неопровержимы,  Гусик  вёл  себя
несколько странно, но, может, он просто перегрелся на солнце? Не надо  сразу
предполагать худшее. Сами понимаете, кто угодно может перегреться на солнце.
Надеюсь, вы заметили, что день сегодня был жаркий?
   Девица посмотрела на меня, и я увидел, что она опять взялась  за  старое:
блюдца увеличились до размера тарелок и наполнились слезами.
   - Как это похоже на вас, Берти. О, как я вас уважаю.
   - Ради бога, не надо.
   - Да. Бесконечно уважаю. У вас большая, добрая душа.
   - Ничего подобного.
   - Да. Большая и добрая. Вы напоминаете мне Сирано.
   - Кого?
   - Сирано де Бержерака.
   - Типа с длинным носом?
   - Да.
   Не стану врать, что я  обрадовался.  Сделав  вид,  что  вытираю  лицо,  я
осторожно  пощупал  свой  нос.   Возможно,   он   отличался   размерами   от
классического, но рядом с хоботом Сирано даже близко не лежал. Девица  нагло
лгала. Помнится, я подумал, что если её вовремя не остановить, она докатится
до того, что начнёт сравнивать меня с Пиноккио.
   - Он любил её больше жизни, но молил полюбить другого.
   - Ах да, помню.
   - Вот за это вы мне и нравитесь,  Берти.  Это  так  великодушно  с  вашей
стороны... Великодушно и  благородно.  Но  всё  напрасно.  Любовь  загублена
безвозвратно. Я никогда не смогу забыть  Огастеса,  но  моя  любовь  к  нему
мертва. Я буду вашей.
   Как вы понимаете, я человек вежливый.
   - Большое спасибо, - сказал я.
   Наш диалог закончился сам собой. Я молча жевал яйцо, а она,  тоже  молча,
хрустела  сырной  палочкой.  Положение  было  затруднительным,  потому  что,
насколько я понял, мы оба не знали, о чём говорить дальше.
   К счастью, прежде чем  это  положение  переросло  из  затруднительного  в
стеснительное, в столовую вошла  Анжела,  и  обстановка  сразу  разрядилась.
Бассет объявила о нашей помолвке, а Анжела поцеловала Бассет и сказала,  она
надеется, мы будем очень, очень счастливы,  а  Бассет  поцеловала  Анжелу  и
сказала, она надеется, Анжела будет очень,  очень  счастлива  с  Гусиком,  а
Анжела ответила, что она в этом не  сомневается,  потому  что  Гусик  просто
чудо, и Бассет опять её поцеловала, а Анжела поцеловала Бассет, после чего я
не выдержал и потихоньку ретировался.
   Как вы понимаете, мне хотелось смыться не только потому, что я терпеть не
могу, когда девицы распускают слюни и начинают тискать одна другую. Я просто
должен был  уединиться,  чтобы  тщательно  всё  обдумать,  так  как,  честно
признаться, никогда ещё Бертраму не приходилось так туго.
   Казалось, это был конец. Даже когда несколько лет  назад  я  по  великому
несчастью  обручился  с  устрашающей  кузиной  Тяпы,  Гонорией,  у  меня  не
возникало такого ощущения, будто я захлёбываюсь и тону, а помочь  мне  никто
не может.
   Я вышел в сад и закурил сигарету, не  почувствовав  её  вкуса.  Испытывая
адские душевные муки, я пошёл по тропинке, не соображая, куда иду. Я  словно
впал в транс, с ужасом представляя свою дальнейшую жизнь, если Бассет  будет
всё время торчать у меня перед глазами, и одновременно  стараясь  гнать  эти
жуткие мысли прочь. Я до такой степени углубился в себя, что не заметил, как
налетел на Дживза, которого я сперва принял за дерево.
   - Прошу прощенья, сэр, - сказал он. - Мне следовало отойти в сторону.
   Я промолчал и уставился на него во  все  глаза.  По  правде  говоря,  вид
Дживза натолкнул меня на одну мысль.
   "Вот стоит Дживз, - подумал я. - Мне казалось,  он  окончательно  потерял
свою форму и больше ни на что не способен. Но вдруг я ошибся?  А  что,  если
пустить его по следу? Вдруг он найдёт выход, которого я в упор  не  вижу,  и
вызволит меня из беды? Вдруг ему удастся всё уладить?"
   Не стану вас обманывать, я пришёл к выводу, что  Дживз  на  такое  вполне
способен.
   В конце концов, голова у него как выпирала,  так  и  продолжала  выпирать
сзади. Ничего не изменилось. В его глазах  по-прежнему  светился  недюжинный
ум.
   Учтите, после того, как мы разошлись во мнениях по поводу моего  клубного
пиджака с бронзовыми  пуговицами,  я  не  собирался  сдавать  свои  позиции.
Естественно, я хотел лишь проконсультироваться  с  Дживзом,  не  более.  Но,
вспоминая его былые триумфы (дело Сипперли, эпизод с  моей  тётей  Агатой  и
псом  Макинтошем  и  блестяще  проведённую  операцию  с  дядей  Джорджем   и
племянницей буфетчицы), я чувствовал, что просто  обязан  дать  Дживзу  шанс
реа...  реаби...  реабилитироваться  и  прийти  на  помощь  своему  молодому
господину в трудный для него час.
   Впрочем, прежде чем обратиться к нему за советом,  я  должен  был  внести
ясность в один вопрос. Да, в данном вопросе полная ясность была необходима.
   - Дживз, - сказал я, - мне надо с тобой поговорить.
   - Сэр?
   - Я немного запутался, Дживз.
   - Мне очень жаль, сэр. Могу ли я чем-нибудь вам помочь?
   - Возможно, Дживз, возможно. Если, конечно, ты  не  потерял  свою  форму.
Скажи мне честно, Дживз, в настоящий момент у тебя  мозги  не  набекрень?  Я
имею в виду, с работой мысли затруднений не испытываешь?
   - Нет, сэр.
   - А рыбой продолжаешь питаться?
   - Да, сэр.
   - Ну, тогда ладно. Но прежде всего давай внесём ясность в один вопрос.  В
прошлом, когда ты помогал мне лично или одному из моих друзей выпутаться  из
какой-нибудь передряги, ты пользовался моей  благодарностью  для  достижения
корыстных целей. К примеру, заставил меня отказаться от  лиловых  носков.  А
также брюк для гольфа и старых добрых итонских штрипок. Улучив момент, ты  с
дьявольской хитростью подкрадывался, когда я, сам  не  свой  от  облегчения,
терял бдительность, и заставлял меня избавиться от многих шикарных предметов
моего туалета. Так вот, если тебе сейчас удастся удачно провернуть дело,  ты
не должен произнести ни одного худого слова про мой белый клубный  пиджак  с
бронзовыми пуговицами.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Значит, когда всё закончится, ты не попросишь меня выбросить мой пиджак
на помойку?
   - Конечно, нет, сэр.
   - Ну, если ты согласен на мои условия, тогда слушай. Дживз, я помолвлен.
   - Надеюсь, вы будете счастливы, сэр.
   - Не говори глупостей, Дживз. Я помолвлен с Медлин Бассет.
   - Вот как, сэр? Я не знал...
   - Я тоже не знал. Меня как громом поразило. Однако факт остаётся  фактом.
Она уведомила меня о нашей помолвке в той  самой  записке,  которую  ты  мне
передал.
   - Странно, сэр.
   - Что тут странного?
   - Странно,  сэр,  что  записка  содержала  сведения,  о  которых  вы  мне
сообщили. Когда мисс Бассет вручила  мне  конверт,  настроение  у  неё  было
далеко не радостное.
   - Оно и сейчас далеко не радостное. Неужели ты думаешь, она всерьёз хочет
выйти за меня замуж? Ха и ещё раз ха, Дживз. Разве ты не понимаешь, что  это
один из тех самых дурацких жестов, от которых в Бринкли-корте  скоро  дышать
будет нечем? Пропади все жесты пропадом, если хочешь знать моё мнение.
   - Да, сэр.
   - Ну, что мне делать?
   -  Вы  считаете,  сэр,  мисс  Бассет,  несмотря  ни  на  что,  продолжает
испытывать нежные чувства к мистеру Финк-Ноттлю?
   - Спит и видит, как бы выскочить за него замуж.
   - В таком случае, сэр, первым делом необходимо вновь свести мисс Бассет с
мистером Финк-Ноттлем.
   - Да, но как? Вот видишь, Дживз. Ты стоишь  и  шевелишь  пальцами.  Ты  в
недоумении.
   - Нет, сэр. Я шевелил пальцами, чтобы  помочь,  как  вы  ранее  заметили,
работе мысли.
   - Тогда шевели ими, сколько влезет.
   - В этом нет нужды, сэр.
   - Как? Неужели ты что-то придумал?
   - Да, сэр.
   - Я потрясён, Дживз. Давай, выкладывай.
   - Мой план, сэр, не изменился. Однажды  я  уже  представил  его  на  ваше
рассмотрение.
   - Когда это ты представил мне свой план?
   - Если вас не затруднит, сэр, вспомните тот вечер,  когда  мы  прибыли  в
Бринкли-корт. Вы были так добры, сэр, что поинтересовались, нет  ли  у  меня
программы действий, которая помогла  бы  уладить  недоразумение  между  мисс
Анжелой и мистером Глоссопом, и я осмелился предложить...
   - Великий боже! Ты предложил ударить в пожарный колокол!
   - Совершенно верно, сэр.
   - И ты до сих пор не передумал?
   - Нет, сэр.
   Сами можете судить, в каком жутком душевном состоянии я  находился,  если
вместо того, чтобы послать Дживза куда подальше и высказать о  его  дурацком
плане что полагается, я глубоко задумался, пытаясь найти ложку мёда в  бочке
дёгтя, если вы меня понимаете.
   Хочу вам напомнить,  когда  Дживз  впервые  изложил  мне  свою  программу
действий, где надо было  трезвонить  в  пожарный  колокол,  я  накинулся  на
бедного малого и отчитал  его  по  первое  число.  К  тому  же  я  пришёл  к
заключению, что Дживз совсем опустился и окончательно  впал  в  детство.  Но
сейчас мне начало казаться, что в его плане что-то есть. По правде говоря, я
дошёл до того, что готов был на любую глупость, лишь бы  как-то  выкрутиться
из создавшегося положения.
   - Ну, хорошо, объясни мне всё с самого начала, - задумчиво  сказал  я.  -
Возможно, я был к тебе несправедлив и не уловил каких-то тонкостей.
   - Вы критиковали мой план за сложность и вычурность,  сэр,  но  на  самом
деле он довольно  прост.  Я  предвижу,  сэр,  что  обитатели  дома,  услышав
пожарный колокол, вообразят, что пламя бушует со страшной  силой  и  медлить
нельзя ни минуты.
   Я кивнул. Мне нетрудно было следить за ходом его мысли.
   - Да, тут ты прав.
   - В результате, сэр, мистер  Глоссоп  бросится  спасать  мисс  Анжелу,  а
мистер Финк-Ноттль поспешит на помощь мисс Бассет.
   - Это психология, Дживз?
   - Да, сэр. Возможно, вы помните аксиому, которую покойный сэр  Конан-Дойл
вложил в уста своего вымышленного сыщика, Шерлока Холмса:  во  время  пожара
инстинкт заставляет человека спасать то, что дороже всего его сердцу.
   - Тогда ты рискуешь, что Тяпа  первым  делом  бросится  спасать  пирог  с
говядиной и почками. Не торопись, Дживз, подумай хорошенько. Ты уверен,  что
всё получится?
   -  Отношения  между  двумя  молодыми  парами,  сэр,  после  столь  бурных
переживаний вряд ли смогут не наладиться.
   - Да, не спорю. Но, разрази меня гром, если мы  начнём  бить  в  пожарный
колокол посреди ночи, разве мы не напугаем прислугу до полусмерти?  Одна  из
горничных,  по-моему,  её  зовут  Джейн,  закатывает  истерики   по   любому
пустяковому поводу, например, когда её внезапно хватают сзади за талию.
   - Она нервная девушка, сэр, я давно обратил на неё внимание. Но  если  мы
не  будем  медлить,  нам  удастся  избежать  неприятностей,  о  которых   вы
упомянули. Прислуга, за исключением месье Анатоля, сегодня  ночью  будет  на
танцах в Кингхэм-Мэнор.
   - Ах да, конечно. Теперь ты видишь, Дживз, до  чего  меня  довели.  Скоро
забуду своё собственное имя. Ну, ладно, давай повторим всё сначала.  Колокол
звучит. Бенц! Гусик мчится к Бассет, хватает её под мышку... Постой. С какой
стати он будет её хватать? Почему бы ему просто не выбежать на улицу?
   - Вы  не  учитываете  действие  внезапного  сигнала  тревоги  на  женский
темперамент, сэр.
   - Гм-мм.
   - Мисс Бассет, с моей точки зрения,  девушка  импульсивная,  сэр,  первым
делом попытается выпрыгнуть из окна.
   - Только этого не хватало. Вряд ли тётя Делия придёт в восторг, увидев на
лужайке puree из Медлин Бассет. В твоем плане есть один изъян,  Дживз.  Если
привести его в исполнение, по всему саду будут валяться изуродованные трупы.
   - Нет, сэр. Осмелюсь вам напомнить,  что  страх  мистера  Траверса  перед
грабителями заставил его закрыть все окна прочными железными решетками.
   - Ах да, конечно. Сегодня я явно  не  в  форме.  -  Я  задумался.  -  Ну,
допустим. Дай бог, чтобы ты оказался прав. Но всё  равно  меня  не  покидает
ощущение, что чего-то ты не учёл. К великому  моему  сожалению,  я  не  вижу
другого выхода и поэтому готов привести твой план в исполнение. Как думаешь,
в котором часу начнём?
   - Не ранее полуночи, сэр.
   - Значит, после двенадцати.
   - Да, сэр.
   - Решено. Ровно в двенадцать тридцать я засучу рукава и возьмусь за дело.
Будь готов, Дживз.
   - Слушаюсь, сэр.

   ГЛАВА 22
   Не знаю почему, но в загородных домах, когда стемнеет, есть нечто  такое,
от чего мне становится не по себе. В Лондоне я  могу  прошляться  всю  ночь,
вернуться к себе с первыми петухами и  глазом  не  моргнуть,  но  стоит  мне
очутиться одному на природе после того, как все улеглись спать, по моей коже
начинают бегать мурашки. Ночной ветерок  теребит  верхушки  деревьев,  ветки
хрустят, кусты шуршат, и внезапно душа моя  уходит  в  пятки,  и  я  начинаю
поминутно оглядываться, чтобы какое-нибудь  семейное  привидение,  стеная  и
заламывая руки, не подкралось ко мне сзади.
   Жутко неприятное чувство, а если вы  думаете,  меня  утешала  мысль,  что
вскоре мне предстоит ударить в самый громкий колокол  в  Англии  и  устроить
панику типа "Свистать всех наверх" среди ни в  чём  не  повинных  людей,  вы
глубоко заблуждаетесь.
   О пожарном колоколе Бринкли-корта я знал всё. Когда в него бьёшь,  гремит
по всей  округе.  Помимо  того,  что  дядя  Том  не  любил  грабителей,  ему
ненавистна была мысль, что он может заживо поджариться во сне,  поэтому  при
покупке поместья он самым тщательным образом проследил, чтобы рядом с  домом
повесили пожарный колокол, который, хоть и мог запросто довести человека  до
инфаркта, никак нельзя было спутать с ласковым щебетаньем ласточки.
   Когда я был мальчиком и отдыхал на каникулах в Бринкли,  дядя  Том  часто
устраивал ложные тревоги, и я до сих пор не могу забыть,  как  вскакивал  по
ночам в полной уверенности, что наступил конец  света  и  прозвучал  трубный
глас.
   Должен честно признаться,  воспоминания  о  том,  на  что  способен  этот
колокол, удержали мою руку, когда ровно в 12.30 я  очутился  на  условленном
месте. Вид верёвки, выделявшейся на белой стене, и мысль о звоне и  грохоте,
которые должны  были  взорвать  ночную  тишину,  лишь  усилили  то  странное
состояние, в котором я находился.
   Более того, не стану от  вас  скрывать,  по  прошествии  времени  у  меня
появились самые настоящие пораженческие настроения  во  всём,  что  касалось
плана Дживза. Если помните, малый не  сомневался,  что  перед  лицом  жуткой
смерти Гусик и Тяпа будут думать только о том, как бы  им  спасти  Бассет  и
Анжелу, но лично я не разделял его беззаботной уверенности.
   Я имею в виду, мне прекрасно известно, как ведут себя парни  перед  лицом
жуткой смерти. Фредди Виджен, к примеру, один из самых галантных кавалеров в
"Трутне", рассказывал мне, как при первых звуках пожарной сирены в отеле  на
взморье он оделся и выскочил на улицу за десять секунд,  озабоченный  только
одной мыслью, а именно, безопасностью Фредди Виджена. Что же  касается  особ
женского пола, Фредди готов был стоять внизу и ловить их  в  одеяло,  но  на
большее он не советовал бы им рассчитывать.
   А чем Огастес Финк-Ноттль и  Хильдебранд  Глоссоп  отличались  от  Фредди
Виджена?
   Я стоял, нерешительно перебирая верёвку, и мне кажется, плюнул бы на  это
дело и пошёл бы спать, если бы вдруг не представил себе, что произойдёт  при
первом ударе колокола с Бассет, которая до сих пор колокола не слышала и  не
знала, на что он способен. По правде говоря, от одной этой мысли  мне  резко
полегчало, и сомнениям моим пришёл конец. Я сжал руку, упёрся ногами в землю
и дёрнул за верёвку изо всех сил.
   Как я уже говорил, звук колокола не напоминал щебетанье ласточки. Когда я
слышал его в последний раз, я отдыхал в комнате на другой  стороне  дома,  и
тем не менее соскочил с кровати так  резво,  словно  подо  мной  разорвалась
бомба.
   Вообще-то, я ничего не имею против шума и громких звуков. Помню,  однажды
Конина Поттер-Пирбрайт притащил в "Трутень" полицейский  свисток,  подкрался
ко мне сзади и начал в него дудеть, а я с лёгкой улыбкой откинулся в кресле,
закрыл глаза и представил себе, что нахожусь в опере. А когда юный Тос,  сын
моей тёти Агаты, решил проверить,  что  будет,  если  он  подожжёт  пакет  с
фейерверком, это тоже не причинило мне особых неудобств.
   Но пожарный колокол Бринкли-корта  меня  доконал.  Дёрнув  за  веревку  с
полдюжины раз и чувствуя, что могу оглохнуть  на  всю  оставшуюся  жизнь,  я
пошёл к лужайке перед домом посмотреть, не пропали ли мои труды даром.
   Можете мне поверить, даром они не пропали, по крайней мере в том  смысле,
что на лужайке было народа не меньше, чем (по образному  выражению  Анатоля)
сельдей в бочке. Тут и там мелькали дядя Том в лиловом халате, тётя Делия  в
жёлто-голубой ночной рубашке, а также Анатоль, Тяпа, Гусик,  Анжела,  Бассет
и, наконец, Дживз в перечисленном мною порядке. Все были на месте, и  нельзя
было сказать, что хоть одной головы недоставало.
   Но (как вы понимаете,  именно  это  меня  озаботило,  дальше  некуда)  по
присутствующим  было  незаметно,  что  кто-то  из  них   недавно   занимался
спасательными работами.
   Само собой, я надеялся,  что  увижу  Тяпу,  участливо  склонившегося  над
Анжелой под одним деревом, в то время как под другим Гусик будет лихорадочно
обмахивать Бассет полотенцем. На самом же деле Бассет стояла рядом  с  тётей
Делией  и  дядей  Томом,  которые  в  один  голос  уговаривали  Анатоля   не
нервничать, а Анжела с  Гусиком  сидели  на  траве  напротив  друг  друга  с
отсутствующими выражениями на лицах и потирали ушибленные места. Тяпа, ни на
кого не обращая внимания, ходил по лужайке взад-вперёд в гордом одиночестве.
   Вы не сможете со мной не согласиться: картина была удручающей, и когда  я
сделал знак Дживзу подойти, в душе моей бурлили чувства, о которых, надеюсь,
вы догадываетесь.
   - Итак, Дживз?
   - Сэр?
   Я всегда считал, что эти сэровские замашки до добра Дживза не доведут.  Я
бросил на малого суровый взгляд.
   - В каком смысле "сэр"? Посмотри  внимательно,  Дживз.  Оглянись  вокруг.
Твой план с треском провалился. Лопнул, как мыльный пузырь.
   - При ближайшем рассмотрении, сэр, действительно можно сделать вывод, что
события развернулись не так, как мы предполагали.
   - Мы?
   - Как я предполагал, сэр.
   - Так-то лучше. Разве я не говорил, что ничего у тебя не выйдет?
   - Насколько я помню, сэр, вы выразили сомнение по поводу удачного  исхода
дела.
   - "Сомнение" не то слово. Сомнение здесь ни при чём. Я  с  самого  начала
утверждал, что твоя затея - чушь всмятку, плешь в полоску. Когда ты  впервые
заикнулся о своём плане, я назвал его отвратительным и был прав на все  сто.
Я тебя не упрекаю, Дживз. Не твоя вина, что у тебя произошёл  вывих  мозгов.
Но впредь - прости, конечно, если я  раню  твои  чувства,  -  я  не  намерен
обращаться к тебе за советами, если речь  не  пойдёт  о  самых  элементарных
вещах. Я говорю тебе об этом открыто и прямо, Дживз. Надеюсь, ты  понимаешь,
что я предельно честен с тобой для твоей же пользы.
   - Конечно, сэр.
   - Я имею в виду, без хирургического вмешательства не обойтись, что?
   - Совершенно верно, сэр.
   - Я считаю...
   - Прошу простить, что осмелился прервать вас, сэр, но мне кажется, миссис
Траверс пытается привлечь ваше внимание.
   И в этот момент громогласное "Эй!", которое могло слететь  только  с  уст
моей вышеупомянутой родственницы, убедило меня в правоте Дживза.
   - Будь  любезен,  подойди-ка  сюда  на  минутку,  Аттила,  если  тебя  не
затруднит, - прогремел хорошо мне знакомый (и в некоторых случаях - любимый)
голос.
   По правде говоря, мне стало немного не по себе.  До  меня  только  сейчас
дошло, что я ещё не придумал веской причины, которая смогла бы оправдать моё
несколько  странное  поведение,  а  тётя  Делия  из-за  куда  более   мелких
проступков, чем объявления пожарных тревог в неурочный  час,  обрушивала  на
головы  провинившихся  проклятья,  давая  волю  языку  и  не   стесняясь   в
выражениях.
   Однако, когда я к ней подошёл, она была внешне абсолютно  спокойна.  Лицо
её вроде как застыло, если вы понимаете, что я имею в виду. Короче, глядя на
неё, становилось ясно, что эта женщина страдает, но держит себя в руках.
   - Ну, Берти, любимый, мы здесь, - сказала она.
   - Вижу, - осторожно ответил я.
   - Как тебе кажется, все на месте? Никто не отсутствует?
   - По-моему, нет.
   - Замечательно. Насколько приятнее дышать свежим воздухом, чем валяться в
душной постели. Мне как раз удалось заснуть, когда ты затрезвонил в колокол.
Ведь это ты в него затрезвонил, моё дорогое дитя, верно?
   - Да, я звонил в колокол.
   - Тебе захотелось дёрнуть за верёвочку? Или по другой причине?
   - Я подумал, в доме пожар.
   - А почему ты так подумал, мой маленький?
   - Мне показалось, я видел пламя.
   - Где, мой сладкий? Скажи своей тёте Делии.
   - В одном из окон.
   - Понимаю. Ты вытащил нас всех  из  постелей,  потому  что  у  тебя  было
видение.
   В этот момент дядя Том фыркнул ещё громче  и  убедительнее,  чем  в  своё
время Тяпа, а Анатоль, чьи усы повисли до неприличия, установив своеобразный
рекорд, пробормотал что-то о горбатых обезьянах, которым могила  по  колено,
и, если не ошибаюсь, "regommier", что бы это ни значило.
   - Я признаю, что ошибся. Приношу свои извинения.
   - Не извиняйся, лапочка. Нам всем здесь очень нравится. Если  не  секрет,
что ты делал в саду?
   - Просто гулял.
   - Понятно. Скажи, а ты долго ещё собираешься гулять?
   - Нет. Я пойду домой.
   - Прекрасно. Видишь ли, дело в том, что мне тоже хочется домой,  а  я  не
смогу заснуть, зная,  что  ты  остался  в  саду  наедине  со  своим  богатым
воображением. А вдруг тебе покажется, что в окне моей спальни сидит  розовый
слон, и ты начнёшь швырять в него кирпичами?... Ну  ладно,  Том,  нам  пора.
Представление окончено... Да, мистер Финк-Ноттль?
   Гусик,  присоединившийся  к   нашей   компании,   буквально   трясся   от
возбуждения.
   - Послушайте!
   - Я слушаю вас, Огастес.
   - Послушайте, что нам делать?
   - Лично я собираюсь лечь спать.
   - Но дверь закрыта.
   - Какая дверь?
   - Входная дверь. Кто-то её затворил.
   - Значит, я её открою.
   - Но она не открывается.
   - Тогда я войду в другую дверь.
   - Но все другие двери тоже закрыты.
   - Что? Кто их закрыл?
   - Я не знаю.
   Я высказал предположение:
   - Может, ветер?
   Тётя Делия бросила на меня один из своих взглядов.
   - Не искушай меня, не надо, - умоляющим голосом произнесла она. -  Только
не сейчас, драгоценный мой.
   И действительно,  неожиданно  я  понял,  что  ночь  сегодня  выдалась  на
редкость тихой.
   Дядя Том откашлялся и посоветовал забраться в дом через окно. Тётя  Делия
вздохнула.
   - Каким образом? Может, это под силу Ллойд Джорджу или Уинстону Черчиллю?
Даже не мечтай. После того как ты закрыл окна своими решётками, в  них  даже
жулик не заберётся.
   - Ах да. Конечно. Ну, тогда позвони.
   - В пожарный колокол?
   - В звонок.
   - Зачем, Томас? В доме никого нет. Вся прислуга в Кингхэме.
   - Но, пропади всё пропадом, не можем же мы оставаться в саду ночью.
   - Почему? Мы всё можем. Когда Аттила берётся за дело, для хозяев и гостей
загородного дома нет ничего невозможного. Сеппингз, естественно,  взял  ключ
от чёрного хода с  собой.  Пока  он  не  вернётся,  ничто  не  помешает  нам
любоваться красотами природы.
   В разговор вмешался Тяпа.
   - Можно съездить в Кингхэм на машине и забрать ключ у Сеппингза.
   Его предложение было встречено с энтузиазмом. Измученное лицо тёти  Делии
наконец-то расплылось в улыбке. Дядя Том с удовлетворением фыркнул,  Анатоль
буркнул что-то одобрительное  на  провансальском.  И  мне  показалось,  даже
Анжела украдкой бросила на Тяпу восхищённый взгляд.
   - Прекрасная мысль, - сказала тётя Делия. - Молодец, Глоссоп. Беги скорее
в гараж. Не теряй ни минуты.
   Когда Тяпа ушёл, присутствующие начали наперебой говорить  о  его  уме  и
находчивости и одновременно проводить не слишком лестные (и весьма  обидные)
параллели между ним и Бертрамом. По правде говоря, я чувствовал себя как  уж
на сковородке, но мои мучения довольно быстро закончились, так как не прошло
и пяти минут, как Тяпа вернулся.
   Лицо у него было вытянутое.
   - Послушайте, ничего не выйдет.
   - Почему?
   - Гараж заперт.
   - Надо его открыть.
   - У меня нет ключа.
   - Покричи и разбуди Уотербери.
   - Кто такой Уотербери?
   - Наш шофёр. Его комната над гаражом.
   - Но он ушёл на танцы в Кингхэм.
   Это было последней каплей. До сих пор тётя Делия держалась и, как  я  уже
говорил, внешне была абсолютно спокойна, но сейчас её прорвало. Она сбросила
с себя несколько десятков лет и вновь превратилась  в  Делию  Вустер  времён
улюлюканья  и  охотничьих  рожков  -  темпераментную,  ничего  не  боявшуюся
девушку, которая частенько поднималась  в  стременах  и,  не  стесняясь,  на
выразительном охотничьем языке высказывала егерям всё, что о них думала.
   - Будь прокляты все шофёры-танцоры!  Зачем  шоферам  танцевать,  чтоб  им
пусто было?! Я с самого начала не доверяла этому человеку. Так и думала, что
он танцор. Ну всё, это конец. Нам придётся торчать здесь до  завтрака.  Если
слуги придут раньше восьми, я своим глазам не  поверю.  Бездельники  все  до
единого. Сеппингза за уши из танцевального зала не вытащить. Я его  знаю.  У
него джаз в голове. Будет стоять и хлопать как дурак, пока  у  него  кожа  с
ладоней не  слезет.  Чёрт  бы  побрал  всех  дворецких-танцоров!  Что  такое
Бринкли-корт? Респектабельный английский загородный дом или школа танцев?  С
тем же успехом я могла бы  содержать  пансионат  для  русских  балерин!  Ну,
хорошо. Придётся остаться здесь, ничего не попишешь. Все  мы  превратимся  в
ледышки, кроме, - тут она бросила  на  меня  ещё  один  из  своих  взглядов,
который самый придирчивый критик не назвал бы добродушным,  -  кроме  нашего
обожаемого Аттилы, который, как я погляжу, одет достаточно тепло.  Покоримся
судьбе, а когда на лужайке  будут  валяться  наши  хладные  трупы,  попросим
верного друга Аттилу прикрыть нас листьями. Несомненно, в  знак  уважения  к
усопшим он также ударит в пожарный колокол... А тебе что надо, мой милый?
   Она гневно уставилась на Дживза, который последние несколько минут  стоял
рядом с ней в почтительной позе, слушая её речь и пытаясь  привлечь  к  себе
внимание.
   - Если вы позволите, я внесу одно предложение, мадам.
   Вам хорошо известно, что я не всегда  одобрительно  относился  к  Дживзу,
прослужившему у меня уже несколько лет.  У  него  имелись  черты  характера,
из-за которых между нами часто пробегала чёрная кошка. Дживз относится к тем
малым, которым если дать сами-знаете что,  оттяпают  как-там-это-называется.
Иногда он допускает грубейшие ошибки, и мне известно, что однажды он  назвал
своего  молодого  господина  "умственно   отсталым".   К   тому   же   Дживз
неоднократно, в чём вы сами могли убедиться, пытался обращаться со мной  как
с каким-то рабом или пеоном, и тем самым  вынуждал  меня  время  от  времени
прижимать его к ногтю.
   Да, у Дживза была уйма недостатков.
   Но в одном я не мог ему отказать. Хотите верьте, хотите нет, таинственный
малый обладает магнетизмом. В  нём  есть  нечто  такое,  что  успокаивает  и
гипнотизирует.  Насколько  мне  известно,  он  никогда   не   встречапся   с
взбесившимся  носорогом,  но  если  бы  когда-нибудь   это   произошло,   не
сомневаюсь, что животное, встретившись с Дживзом  взглядом,  застыло  бы  на
месте, грохнулось бы на землю, перевернулось бы на спину и  задрыгало  бы  в
воздухе лапами.
   По  крайней  мере  он  угомонил  тётю  Делию,  не  менее   опасную,   чем
взбесившийся носорог, практически мгновенно. Он просто стоял в  почтительной
позе, и, хотя у меня не было с собой секундомера, я мог  бы  поспорить,  что
прошло не более трёх с четвертью секунд, прежде чем  тётя  Делия  разительно
переменилась. Она растаяла как воск буквально на глазах.
   - Дживз! Может, ты что-нибудь подумал?
   - Да, мадам.
   - О, боже! Неужели твой великий ум сработал в час нашей нужды?
   - Да, мадам.
   - Дживз, - дрожащим голосом произнесла тётя Делия, - прости, что я  резко
с тобой разговаривала. Я не соображала, что делала. Мне надо было знать, что
ты подошёл не для того, чтобы просто поболтать. Скажи нам, что ты  придумал.
Поделись своими мыслями. Устраивайся  поудобнее  и  успокой  наши  смятенные
души. Порадуй нас, Дживз, Ты действительно сможешь нам помочь?
   - Да, мадам, если один из джентльменов согласится  совершить  поездку  на
велосипеде.
   - На велосипеде?
   - У сарайчика садовника в огороде стоит велосипед, мадам. Возможно,  один
из джентльменов выразит желание прокатиться на нём в Кингхэм-Мэнор и забрать
ключ от чёрного хода у мистера Сеппингза.
   - Блестящая мысль!
   - Благодарю вас, мадам.
   - Это гениально!
   - Благодарю вас, мадам.
   - Аттила! - сказала тётя Делия, поворачиваясь и глядя на меня в упор.
   По правде говоря, я этого ожидал. В ту самую секунду, когда  необдуманные
слова сорвались с уст недогадливого малого, у  меня  возникло  предчувствие,
что меня захотят сделать козлом отпущения, и я приготовился  защищаться.  Но
не успел я и рта открыть, чтобы с присущим мне красноречием заявить, что  не
умею ездить на велосипеде, Дживз, будь он проклят, нанёс  мне  предательский
удар ножом в спину.
   -  Да,  мадам,  лучше  мистера  Вустера   вам   никого   не   найти.   Он
профессиональный  велосипедист.  Мистер  Вустер  много   раз   с   гордостью
рассказывал мне об одержанных им победах.
   Ничего подобного. Ни с какой гордостью я ни о  чём  ему  не  рассказывал.
Только однажды я упомянул, - да и то потому, что  мы  смотрели  в  Нью-Йорке
шестидневную велосипедную гонку, - так вот, я упомянул  довольно  интересный
факт моей биографии: в возрасте четырнадцати лет, когда я проводил  каникулы
у какого-то викария, которому было поручено вдолбить в мою голову латынь,  я
выиграл на местных соревнованиях гонку с гандикапом среди мальчиков,  певших
в хоре.
   Как  вы  понимаете,  никакого  отношения  к  тому,  что  я  с   гордостью
рассказывал о своих победах, это не имело и иметь не могло.
   К тому же, надеюсь, мне не надо вам объяснять, что  Дживз  был  человеком
светским и прекрасно знал, что в школьных состязаниях никакие профессионалы,
как он меня обозвал, не участвуют. И, если не  ошибаюсь,  в  своём  рассказе
Дживзу я особо подчеркнул, что  в  вышеупомянутых  соревнованиях  я  получил
полкруга форы, и  что  Вилли  Плантинг,  бесспорный  фаворит,  для  которого
выиграть гонку было раз плюнуть, вынужден был сойти с дистанции, потому  что
он позаимствовал велосипед старшего брата,  не  поставив  старшего  брата  в
известность, а старший брат появился как раз в момент выстрела из стартового
пистолета, влепил младшему брату по уху и отобрал у  него  велосипед,  отбив
охоту и лишив возможности участвовать в  данных  соревнованиях.  Да,  Дживзу
было об этом прекрасно известно, и тем не менее  он  говорил  обо  мне,  как
будто я был одним из парней в футболках, с головы до ног увешанных медалями,
а моя цветная фотография время от времени мелькала на  обложках  журналов  с
надписью, что я проехал от угла Гайд-парка до Глазго на три секунды  меньше,
чем за час, или что-то в этом роде.
   В это время (мало мне было Дживза) Тяпа подлил масла в огонь.
   - Совершенно верно, - заявил  он.  -  Берти  всегда  прекрасно  ездил  на
велосипеде. Я помню, в Оксфорде он по вечерам раздевался догола и катался по
учебному плацу, распевая комические песни. Нёсся, как ветер.
   - Несись, как ветер, - возбуждённо  сказала  мне  тётя  Делия.  -  Несись
быстрее ветра. Можешь по дороге распевать комические песни, я  не  возражаю.
Если хочешь ехать голышом, ради бога, не стесняйся. Но  с  песнями  или  без
песен, одетый или голый, уезжай как можно скорее.
   Я обрёл дар речи:
   - Но я уже не помню, когда в последний раз садился на велосипед.
   - Вспомнишь.
   - Я наверняка разучился ездить. У меня не осталось навыков.
   - Упадёшь разок-другой, научишься. Навыки дело наживное.
   - Но до Кингхэма много миль.
   - Значит, чем быстрее ты уедешь, тем быстрее вернёшься.
   - Но...
   - Берти, мой мальчик.
   - Но, прах побери...
   - Берти, дорогой.
   - Да, но прах побери...
   - Берти, любимый.
   Не прошло и минуты, как я мрачно шёл рядом с Дживзом в кромешной тьме,  а
тётя Делия громко советовала мне вслед  вообразить,  что  я  гонец,  который
принёс добрые вести от Аякса  Генту.  По  правде  говоря,  никогда  об  этих
деятелях не слышал.
   - Итак, Дживз, - сказал я, и, можете мне поверить, голос  мой  был  полон
горечи, - вот к чему привёл твой великий план! Тяпа, Анжела, Гусик и  Бассет
друг на друга даже не смотрят, а мне придётся проехать восемь...
   - Девять миль, сэр.
   - ...девять миль туда и девять миль обратно.
   - Мне очень жаль, сэр.
   - Что толку от твоей жалости? Где твой мерзопакостньй трясопед?
   - Одну минуту, сэр.
   Он подвел ко мне двухколёсное чудо, и я окинул его критическим взглядом.
   - А где фонарь?
   - Боюсь, фонаря нет, сэр.
   - Нет фонаря?
   - Нет, сэр.
   - Но как же я поеду без фонаря? Я запросто могу куда-нибудь врезаться...
   Я не закончил свою мысль и холодно посмотрел на зарвавшегося малого.
   - Ты улыбаешься, Дживз? Тебя рассмешило, что я могу разбиться?
   - Прошу прощенья, сэр. Я  просто  вспомнил  историю,  которую  в  детстве
рассказывал мне мой дядя Сирил. Глупая история, сэр, хотя должен признаться,
мне она всегда  казалась  забавной.  Если  верить  моему  дяде  Сирилу,  два
человека, которых звали Николс и Джексон, решили однажды поехать  в  Брайтон
на тандеме, но, к несчастью, на шоссе в них врезался пивной фургон. Когда на
место происшествия прибыла спасательная команда, было  установлено,  что  от
силы удара велосипедистов буквально разорвало на куски и даже  самый  зоркий
глаз не мог различить, какая часть принадлежала Николсу, а какая Джексону. В
конце концов, после долгих размышлений, останки собрали вместе и  похоронили
их под именем Никсона. Я помню, что в детстве смеялся над этой  историей  до
слёз, сэр.
   Я заговорил не сразу. Сначала я взял себя в руки.
   - Смеялся до слёз, что?
   - Да, сэр.
   - Тебе было смешно?
   - Да, сэр.
   - А твой дядя Сирил тоже смеялся до слёз?
   - Да, сэр.
   - Ну и семейка! Когда в следующий раз увидишь своего дядю Сирила,  Дживз,
передай ему от моего имени, что у него странное чувство юмора.
   - Он умер, сэр.
   - Хоть какое-то утешение. Ладно, давай сюда свой проклятый агрегат.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Шины накачаны?
   - Да, сэр.
   - Цепь натянута, тормоза в порядке, скорости включаются?
   - Да, сэр.
   - Ну хорошо, Дживз. Это всё.
   Тяпино утверждение, что в Оксфордском университете я катался в голом виде
по учебному плацу колледжа, где мы учились, честно  признаться,  было  более
или менее правдивым. Однако, хоть  он  и  не  соврал,  но  изложил  факты  в
искажённом виде, забыв упомянуть, что в тот день я основательно перебрал,  а
как вы понимаете, под влиянием винных паров парень готов к  любым  подвигам,
на которые он не способен в здравом уме и  трезвой  памяти.  Хотите  верьте,
хотите нет, я где-то читал или слышал, что некоторые типы, заправившись  под
завязку, обожали кататься на крокодилах.
   Итак, вздохнув, я отправился в путешествие и начал крутить  педалями,  но
сейчас я был трезв как стёклышко, и, естественно,  прежнее  мастерство  меня
оставило. Велосипед кидало из стороны  в  сторону,  а  в  голову  мне  лезли
всяческие истории о несчастных случаях,  и  в  первую  очередь  та,  которую
только что рассказал мне Дживз.
   Я невольно задумался о дяде Дживза, Сириле.  Уму  было  непостижимо,  что
смешного он нашёл в полном уничтожении человеческого существа -  по  крайней
мере, половины одного человеческого существа и половины другого  -  и  зачем
вообще рассказал об  этом  маленькому  ребёнку.  Лично  я  воспринял  данное
событие  как  одну  из  самых  страшных  трагедий,  которые  мне  когда-либо
доводилось слышать, и, можете не сомневаться, я довольно долго продолжал  бы
переживать по этому поводу, если бы вдруг на моём пути не попалась свинья.
   На секунду мне показалось, что меня ждёт судьба Николса-Джексона,  но,  к
счастью, резкий поворот  вправо  с  моей  стороны  и  резвый  скачок  влево,
сопровождаемый  хрюканьем,  со  стороны  свиньи,  позволили   мне   избежать
столкновения  и  продолжить  путь,  хотя  сердце  моё  бешено  колотилось  и
порывалось выскочить из груди.
   Сами понимаете, я испытал самое настоящее нервное потрясение. Раз  свиньи
могли шляться по ночам, значит  моё  предприятие  было  рискованным,  дальше
некуда. Я тут же задумался об опасностях, которые подстерегали велосипедиста
без фонаря в темноте на каждом углу, и сразу вспомнил рассказ  одного  моего
приятеля,  утверждавшего,  что  в  деревенской  местности  владельцы  козлов
навязывают их на цепь, и,  когда  животные  перебегают  через  дорогу,  цепь
натягивается, создавая угрозу всему живому, включая велосипедистов.
   Он (мой приятель) даже рассказал мне об одном своём  друге,  который  так
запутался  в  цепи,  что  козёл  протащил  его  семь  миль  по  пересечённой
местности, после чего он (друг, а не  козёл)  ходил  пришибленный  всю  свою
жизнь. А ещё один парень, насколько мне было  известно,  врезался  в  слона,
который смылся из бродячего цирка.
   Короче говоря, тщательно всё  взвесив,  я  пришёл  к  выводу,  что  сдуру
позволил своим ближайшим и дражайшим  уговорить  себя  отправиться  в  путь,
полный  неизведанных  опасностей,  где  со  мной  могли   случиться   всякие
несчастья, за исключением разве что укуса акулы.
   Однако с козлами и слонами мне повезло: я не встретил ни тех, ни  друтих.
Что же касается всего остального, моё положение было, хуже не придумаешь.
   Сами понимаете, я зорко наблюдал за дорогой, чтобы  не  врезаться  в  тех
самых козлов и слонов, а тем временем на меня со всех сторон гавкали собаки,
и к тому же я чуть  было  не  умер  от  разрыва  сердца,  когда  подкатил  к
дорожному указателю и увидел, что на нём восседает сова, как две капли  воды
похожая на мою  тётю  Агату.  Сначала  я  даже  воспринял  это  как  должное
(надеюсь, теперь вы понимаете, в каком возбуждённом состоянии я находился  и
до какой степени в голове моей всё перемешалось), но потом разум взял  верх,
и, хорошо зная замашки тёти Агаты, я рассудил, что она ни за какие  коврижки
не полезет на дорожный указатель, чтобы просидеть там всю ночь. Уняв дрожь в
коленках, я отправился дальше.
   И если даже оставить в стороне моё душевное  состояние,  Бертрам  Вустер,
добравшийся в конце концов до Кингхэм-Мэнора и едва  стоявший  на  ногах  от
усталости и ломоты во всём теле,  коренным  образом  отличался  от  Бертрама
Вустера - весёлого и беззаботного boulevardier с Бонд-Стрит и Пикадилли.
   Даже непосвящённым с первого взгляда стало бы ясно, что и  Кингхэм-Мэноре
этой ночью взялись за дело не на шутку. Окна ярко светились, музыка гремела,
и  ещё  с  улицы  было  слышно  шарканье  ног  дворецких,  лакеев,  шофёров,
горничных, служанок, судомоек и, в чём я не  сомневался,  поваров,  желавших
хоть один раз в жизни отдохнуть от кухни. Короче  говоря,  в  Кингхэм-Мзноре
веселье было в полном разгаре.
   Оргия происходила на первом этаже здания в зале с застеклёнными  дверьми,
распахнутыми настежь, и я остановился перед  одной  из  них.  Оркестр  играл
живую, заводную мелодию, и при других обстоятельствах  мои  ноги  начали  бы
пританцовывать сами собой. Но сейчас у меня были дела поважнее  танцев.  Мне
нужен был ключ от чёрного хода, и чем скорее, тем лучше.
   Глядя на  толпу,  перемещавшуюся  по  залу,  я  пытался  отыскать  в  ней
Сеппингза,  и  в  конце  концов  мне  это  удалось:  он  выделывал  какие-то
немыслимые кренделя и носился как угорелый. Я несколько раз окликнул его  по
имени, но он был слишком увлечён и ничего  не  видел  и  не  слышал  вокруг.
Подождав, пока обезумевший дворецкий допляшет до двери, я привлёк к себе его
внимание, ткнув пальцем под рёбра.
   От неожиданности он подпрыгнул, отдавив своей партнёрше обе ноги сразу, и
повернулся ко мне, гневно сверкая глазами. Однако, убедившись, что перед ним
Бертрам, он сразу же остыл. На его лице появилось изумлённое выражение.
   - Мистер Вустер!
   Я не собирался вести с ним долгих разговоров.
   - Не "мистер Вустер", а ключ от чёрного хода, - резко  сказал  я.  -  Мне
нужен ключ от чёрного хода, Сеппингз.
   Казалось, он не уловил мою мысль.
   - Ключ от чёрного хода, сэр?
   - Вот именно. Ключ от чёрного хода Бринкли-корта.
   - Но ключ в Бринкли-корте, сэр.
   Я раздражённо прищёлкнул языком.
   - Мне не до смеха, мой добрый старый дворецкий, - сказал я. -  Я  проехал
девять  миль  на  полуразвалившейся  швейной  машинке  не  для  того,  чтобы
выслушивать плоские шутки. Ключ лежит в кармане ваших брюк.
   - Нет, сэр. Я отдал его мистеру Дживзу.
   - Вы... что?!
   - Да, сэр. Перед моим уходом мистер Дживз обратился  ко  мне  с  просьбой
отдать ему ключ от чёрного хода, так как он собирался погулять  вечером.  Мы
договорились, что он оставит ключ снаружи на оконном карнизе кухни.
   У меня отвалилась нижняя челюсть. Я уставился на Сеппингза во все  глаза.
Руки у него не дрожали, взгляд был ясный. Он ничем не напоминал  дворецкого,
основательно заложившего за воротник.
   - Вы хотите сказать, что всё это время ключ был у Дживза?
   - Да, сэр.
   Я не мог вымолвить ни слова. Вполне объяснимые чувства сдавили мне  горло
до такой степени, что у меня отнялся язык. Само собой, я был в растерянности
и не понимал, почему так произошло, но одно я  знал  твёрдо:  как  только  я
проеду на своём дурацком драндулете девять миль до Бринкли-корта  и  окажусь
на расстоянии полусогнутой руки от Дживза, я постараюсь не медля  ни  минуты
выяснить, почему он вдруг решил подложить мне свинью.  Зная  о  том,  что  в
любую секунду может разрядить обстановку, Дживз заставил тётю Делию  торчать
на лужайке en desbabille, и, хуже того, он спокойно стоял и смотрел, как его
молодой  господин  отправляется  в  никому  не  нужное   восемнадцатимильное
путешествие.
   Мне никак не верилось, что Дживз на такое способен. Я бы ещё не удивился,
если б так поступил его дядя Сирил, у которого  было  не  всё  в  порядке  с
чувством юмора, но Дживз...
   Я вскочил на велосипед, едва удержавшись от крика  боли,  когда  натёртая
часть моего тела прикоснулась к жёсткой коже седла, и отправился в  обратный
путь.

   ГЛАВА 23
   Помню, Дживз как-то сказал мне (забыл по какому поводу,  возможно,  ни  с
того ни с сего, как он часто делает,  зная,  что  его  словечки  и  хлёсткие
выражения могут пригодиться мне в будущем),  что  в  аду  не  сыщешь  ярости
такой, как в сердце девы оскорблённой. И  до  этого  момента  мне  казалось,
Дживз был абсолютно прав. Лично я никогда не оскорблял  женщин,  но  Горилла
Твистлтон как-то оскорбил одну свою тётю, наотрез отказавшись  встретить  её
сына на вокзале Пэддингтон, угостить  его  ленчем  и  отправить  в  школу  с
вокзала Ватерлоо, после чего вышеупомянутая тётя не давала Горилле житья. Он
поведал мне, что получил от неё не одно письмо, но их  содержание  отказался
рассказать, заявив, что я всё равно ему не поверю. Кроме того, тётя прислала
ему с дюжину гневных телеграмм и  одну  открытку  с  изображением  памятника
Павшим Воинам.
   Так вот, как я уже говорил, до этого момента я не сомневался в  том,  что
Дживз был прав. Хуже оскорблённых женщин нет  ничего  на  свете,  считал  я.
Оскорблённые женщины - в первую очередь, а все остальные - во вторую, таково
было моё мнение.
   Но сейчас мои взгляды  резко  переменились.  Если  хотите  узнать  насчёт
ярости  в  аду,  советую  вам  познакомиться  с  мужчиной,  которого   самым
жульническим образом надули, заставив  отправиться  в  долгое  и  никому  не
нужное путешествие на велосипеде ночью без фонаря.
   Обратите внимание на слова "никому не нужное". Именно они ранили душу  и,
грубо говоря, наносили удар ниже пояса. Я имею в виду, если бы  речь  шла  о
том, что необходимо съездить за доктором, так как ребёнок умирает от  крупа,
или быстро смотаться в одно из заведений,  потому  что  в  доме  закончились
веселящие напитки, никто не бросился бы к велосипеду быстрее меня. Прозовите
меня молодым Лохинваром, и вы не ошибётесь. Но пройти, так  сказать,  огонь,
воду и медные  трубы  ради  того,  чтобы  удовлетворить  чьё-то  болезненное
чувство юмора... Вы меня простите, но это уже ни в какие ворота не лезет,  и
я не собирался этого терпеть ни за какие коврижки.
   Поэтому, как вы сами понимаете,  хотя  Провидение,  которое  хранит  всех
добрых людей, надо мной сжалилось, и на  обратном  пути  я  не  встретил  ни
козлов, ни слонов, к входной двери Бринкли-корта  подкатил  злой,  хмурый  и
мстительный Бертрам. А когда  я  увидел,  как  мне  навстречу  спускается  с
крыльца чья-то тёмная фигура, я приготовился высказать всё, что было у  меня
на уме, душе и языке.
   - Дживз! - произнёс я сквозь стиснутые зубы.
   - Это я, Берти!
   Голос, прозвучавший в моих ушах, почему-то напомнил мне сладкий сироп,  и
даже если б я не узнал Медлин Бассет, я,  вне  всяких  сомнений,  немедленно
догадался бы, что вижу перед собой не того человека, с которым мне  хотелось
разобраться как можно скорее. Сами понимаете, фигура, стоявшая передо  мной,
была в твидовом платье и обратилась ко мне по имени, а  Дживз,  несмотря  на
все его недостатки, не носит юбок и не называет меня Берти.
   Само собой, после ночной битвы с кожаным седлом мне меньше всего на свете
хотелось видеть Медлин Бассет, но вежливость - прежде всего.
   - Салют! - сказал я.
   Наступило молчание, и я принялся осторожно массировать икры. Надеюсь,  не
надо объяснять, что я говорю о своих икрах.
   - Вам удалось попасть в дом? - спросил я, подразумевая, что  в  противном
случае она не смогла бы переодеться в твидовое платье.
   - О, да. Примерно через четверть часа после того, как  вы  уехали,  Дживз
нашёл ключ от чёрного хода на карнизе кухонного окна.
   - Ха!
   - Что?
   - Нет, ничего.
   - Мне показалось, вы что-то сказали.
   - Нет, нет, ничего.
   И я действительно замолчал. Прямо-таки загадочная история, но каждый раз,
когда мы оставались с девицей  наедине,  беседа  у  нас  не  клеилась,  хоть
убейся. Шептал ночной ветерок, но не Бассет. Чирикала птичка, но ни звука не
слетало с уст Бертрама. Просто поразительно, до какой степени один вид  этой
особы лишал меня дара речи, да и она  в  моём  присутствии  вела  себя  так,
словно язык проглотила. Похоже, наша совместная жизнь после свадьбы мало чем
отличалась бы от двадцатилетнего заключения в монастыре монахов-траппистов.
   - Вы случайно не видели Дживза? - спросил я, усилием  воли  поборов  свою
молчаливость.
   - Он в столовой.
   - В столовой?
   - Прислуживает за  столом.  Подаёт  яйца,  бекон,  шампанское...  Что  вы
сказали?
   Я ничего не сказал. Я хмыкнул.  Они  пировали  и  веселились,  нимало  не
заботясь о  том,  что  меня,  быть  может,  в  это  время  козлы  тащили  по
пересечённой местности или слоны топтали ногами.  Мысль  об  этом  была  мне
невыносима.  Должно  быть,  такая  же  ситуация  сложилась   перед   Великой
Французской революцией: высокомерные дворяне торчали по своим замкам и в  ус
себе не дули, а страдальцы  скитались  где  попало,  борясь  с  несчастьями,
сыпавшимися на их головы.
   Голос Бассет вторгся в мои мысли:
   - Берти?
   - Да?
   Молчание.
   - Да? - переспросил я.
   Нет ответа.
   Совсем как в телефонном разговоре, когда кричишь в трубку: "Да? Да?",  не
подозревая, что твой собеседник ушёл попить чайку, но  забыл  тебя  об  этом
предупредить.
   Минуты через полторы её всё-таки прорвало:
   - Берти, мне надо вам что-то сказать.
   - Что?
   - Мне надо вам что-то сказать.
   - Да, я понял. Я спросил: "Что?"
   - О, а я думала, вы не слышали, что я сказала.
   - Нет, я слышал, что вы сказали, но не знаю, что вы хотели сказать.
   - О, я поняла.
   - Рад за вас.
   Недоразумение было улажено, но её опять заколодило. Девица стояла,  крутя
пальцами и шаркая ногой взад-вперёд. Затем она выдала нечто потрясающее:
   - Берти, вы часто читаете Теннисона?
   - Если под рукой нет другой книги.
   - Вы так  удивительно  похожи  на  рыцарей  Круглого  Стола  из  "Идиллий
Королей".
   Само собой, я о них слышал: Ланцелот, Галахад и куча других  парней,  но,
убей меня бог, не понимал, с чего вдруг она решила,  что  я  на  них  похож.
Наверняка спутала меня с какими-то своими  знакомыми.  От  неё  чего  угодно
можно было ждать.
   - В каком смысле?
   - У вас такое большое сердце, такая добрая душа.  Вы  такой  благородный,
такой бескорыстный, такой великодушный. Вы один из самых великодушных людей,
которых я встречала в своей жизни.
   Ну, сами понимаете, что  можно  ответить,  когда  тебя  так  нахваливают?
Дурацкое положение. Кажется, я пробормотал: "Да ну, бросьте" - или что-то  в
этом роде и  принялся  смущённо  потирать  свои  больные  места.  Она  опять
умолкла, но когда я невольно взвыл, нажав на одно из  больных  мест  слишком
сильно, дар речи к ней вернулся.
   - Берти.
   - Да?
   Она судорожно сглотнула слюну.
   - Берти, вы способны на великодушный поступок?
   - Само собой. Разумеется. А в чём дело?
   - Но вам  придётся  пройти  испытание,  Берти.  Страшное  испытание.  Вам
придётся пройти испытание, через которое прошли немногие.
   По правде говоря, я не пришёл в восторг.
   - Видите ли, - неуверенно произнёс  я,  -  всегда  рад  помочь,  к  вашим
услугам и всё такое, но велосипед меня совсем доконал,  я  весь  в  синяках,
особенно... э-э-э, весь в синяках. Если надо сбегать наверх за...
   - Нет, нет, вы не поняли.
   - Ну, не вполне.
   - О, мне так тяжело... Как же я... Неужели вы не можете догадаться?
   - Нет. Не могу.
   - Берти... Отпустите меня!
   - Но я вас не держу.
   - Освободите меня!
   - Ос...
   А затем, внезапно, я  прозрел.  Должно  быть,  усталость  взяла  своё,  и
поэтому я не сразу сообразил, почему она пристала ко мне, как банный лист.
   - Что?!
   Меня покачнуло, а так как я всё ещё держал велосипед, педаль подскочила и
въехала мне по икре. Но я даже не поморщился. Мне хотелось пуститься в  пляс
от восторга.
   - Освободить вас?
   - Да.
   Я был намерен внести полную ясность в этот вопрос.
   - Вы хотите всё отменить? Решили опять заняться Гусиком, что?
   - Только с вашего великодушного согласия.
   - Я согласен. Не сомневайтесь ни на минуту.
   - Но я дала вам слово.
   - Бог с ним, со словом.
   - Значит, вы...
   - Не продолжайте, не надо.
   - Ох, Берти!
   Она закатила глаза и восхищённо прошептала  себе  под  нос:  "Рыцарь  без
страха и упрёка", а я, желая отделаться от неё побыстрее, сказал, что мне за
шиворот попала песчинка и я хочу переодеться.
   - А вы бегите скорей  к  Гусику,  -  посоветовал  я,  откланиваясь,  -  и
сообщите ему, что всё хорошо.
   Она то ли всхлипнула, то ли икнула, а затем кинулась вперёд и  поцеловала
меня в лоб. Неприятное ощущение, но, как выразился бы Анатоль, нет добра без
худа.
   В следующую секунду девица галопом умчалась в столовую,  а  я,  зашвырнув
велосипед в кусты, пошёл к себе в комнату.
   Я не стану распространяться о  своих  чувствах.  Я  думаю,  вы  прекрасно
понимаете, что я вознёсся на седьмое небо,  если  не  выше.  Можете  сколько
угодно говорить о парнях с верёвками  на  шеях,  у  которых  должны  вот-вот
выбить из-под ног табуреты, когда внезапно появляется всадник с  приказом  о
помиловании, я вам точно могу сказать: радость этих парней - ничто. Я имею в
виду, ничто по сравнению с той радостью,  которую  я  сейчас  испытывал.  Их
радость моей радости и в подметки не годилась. Вам удастся еще лучше  понять
мои чувства, если я признаюсь, что, пересекая  холл,  вдруг  ощутил  в  себе
такую  любовь  ко  всему   человечеству,   что   даже   о   Дживзе   подумал
снисходительно.
   Я поставил ногу на  первую  ступеньку  лестницы,  когда  окрик:  "Салют!"
заставил меня обернуться. За моей спиной стоял Тяпа. Очевидно, его  послали,
если так можно выразиться, за подкреплениями, потому что он держал  в  руках
несколько пыльных бутылок из погреба.
   - Привет, Берти, - он рассмеялся мне в лицо. - Уже вернулся? Ты похож  на
потерпевшего кораблекрушение. Случайно не попал под паровой каток?
   В другое время я вряд ли стерпел бы его  идиотские  шутки.  Но  сейчас  я
готов был простить что угодно и кому угодно и позтому поспешил сообщить Тяпе
хорошие новости.
   - Тяпа, старина, Бассет выходит замуж за Гусика Финк-Ноттля.
   - Надо же, как обоим не повезло.
   - Разве ты не понимаешь? Неужели тебе не ясно,  что  это  значит?  Анжела
теперь свободна как птичка, и если ты...
   Он зашёлся смехом, не в силах остановиться, и внезапно  я  понял,  что  у
Тяпы поехала крыша. По правде говоря, эта мысль мелькнула в моей голове, как
только я его увидел, но тогда я успокоил себя, объяснив странное поведение и
всклокоченный вид бедолаги тем, что он явно был под мухой.
   - Боже великий! Ты отстал от жизни, Берти. Впрочем, хочешь быть  в  курсе
событий, не шляйся по ночам на велосипедах. Мы с Анжелой тыщу лет назад  всё
выяснили.
   - Что?!
   - Что слышишь. Подумаешь, размолвка! Я уступил, она уступила,  и  дело  в
шляпе. Мы обо всём переговорили, и она забрала свои  слова  о  моём  двойном
подбородке обратно, а я признал её акулу. Проще простого. Помирились в шесть
секунд.
   - Но...
   - Прости, Берти, я не могу болтать  с  тобой  всю  ночь.  Меня  ждут.  Мы
проводим в столовой очень важное мероприятие.
   В подтверждение его слов из вышеупомянутого  помещения  прогремел  голос,
который невозможно было не узнать.
   - Глоссоп!
   - Здесь!
   - Где тебя носит?
   - Иду, иду.
   - Не копайся. О-го-го! У-лю-лю!
   - Жаль, нет охотничьих рожков, - сказал Тяпа. -  Сегодня  твоей  тёте  не
сидится на месте. Не могу утверждать наверняка, но, похоже, Анатоль  сначала
заявил о своём уходе, а потом согласился остаться, и к  тому  же  твой  дядя
вручил ей чек для её журнала. Подробностей я не знаю, но она сама не своя от
счастья. Ну ладно, пока. Мне некогда.
   Если бы вы предположили, что Бертрам Вустер на  мгновение  превратился  в
соляной столб, вы не отклонились бы от истины. То, что я услышал,  никак  не
укладывалось у  меня  в  голове.  Когда  я  уезжал,  Бринкли-корт  напоминал
похоронное бюро, где на каждом шагу можно было  встретить  разбитые  сердца,
когда же я вернулся, дом  стал  похож  на  земной  рай.  Сами  понимаете,  я
растерялся, дальше некуда.
   Продолжая недоумевать, я принял ванну. Игрушечный утёнок всё ещё сидел  в
мыльнице и терпеливо ждал, когда им займутся, но, по правде говоря, мне было
не до него. Как в тумане, я вернулся к себе в комнату. Рядом с моей кроватью
стоял Дживз. И доказательством моего не совсем нормального  сост.  послужили
мои первые слова, обращённые к  Дживзу,  которые  не  содержали  ни  строгой
отповеди, ни даже упрёка в его адрес.
   - Послушай, Дживз!
   - Добрый вечер, сэр. Мне только что сообщили, что вы вернулись.  Надеюсь,
вы удачно сьездили.
   В другое время подобная реплика пробудила бы зверя  в  Бертраме  Вустере.
Сейчас же я пропустил её мимо ушей. Мне хотелось только  одного:  докопаться
до истины.
   - Но, послушай, Дживз, что?
   - Сэр?
   - Что все это значит?
   - Вы имеете в виду, сэр...
   - Имею. Ты прекрасно понимаешь, о чём идёт речь. Что произошло с тех пор,
как я отсюда уехал? Похоже, тут все помешались от счастья?
   - Да, сэр. Я рад доложить вам, что мои усилия увенчались успехом.
   - В каком смысле, твои усилия? Уж не  хочешь  ли  ты  сказать,  что  твой
идиотский пожарный план сработал?
   - Да, сэр.
   - Не валяй дурака, Дживз. Твой план лопнул, как мыльный пузырь.
   - Не совсем, сэр. Боюсь, я не был вполне откровенен с  вами,  сэр,  когда
предложил вам позвонить в пожарный колокол. Я не ждал,  что  сигнал  тревоги
сам по себе приведёт к желаемым результатам. Но, с вашего  разрешения,  сэр,
он сослужил мне службу и позволил  развернуться  событиям,  которые  помогли
успешному разрешению всех вопросов.
   - Ты сам не понимаешь, что говоришь, Дживз. Чушь какая-то.
   - Нет, сэр. Леди и джентльмены  обязательно  дожкны  были  покинуть  дом,
чтобы у меня появилась возможность продержать их на улице какое-то время.
   - Ничего не понял.
   - Мой план был основан на психологии, сэр.
   - Каким образом?
   - Широко известен факт, что ничто так не объединяет индивидуумов, имевших
несчастье поссориться, как общая  неприязнь  к  определённой  персоне.  Если
позволите привести в пример мою семью, сэр,  в  моменты  домашних  неурядиц,
стоило нам пригласить в гости тётю Анни, все недоразумения  между  домашними
улаживались в мгновение ока. Даже те, кто друг с  другом  не  разговаривали,
ополчались против тёти Анни в своём стремлении высказать о ней всё, что  они
думали. Поэтому, сэр, у меня не вызывало сомнений, что  как  только  леди  и
джентльмены поймут, что по вашей вине им всю ночь придётся провести  ночь  в
саду, они невзлюбят вас до такой степени, что рано или  поздно  объединятся,
чтобы поделиться мнениями о вашей особе, и в  результате  придут  к  полному
согласию.
   Я много что мог сказать по этому поводу, но Дживз продолжал:
   - Как я предполагал, так и произошло, и вы убедились в  этом  сами,  сэр.
После того, как вы уехали, все без исключения принялись ругать  вас  на  все
лады, и, если позволите  использовать  это  выражение,  сэр,  лёд  тронулся.
Буквально через несколько минут мистер Глоссоп прогуливался с  мисс  Анжелой
под деревьями, рассказывая ей забавные истории  о  том,  как  вы  учились  в
Оксфорде и выслушивая от неё в ответ некоторые пикантные подробности  вашего
детства; тем временем мистер Финк-Ноттль на лужайке говорил  мисс  Бассет  о
ваших школьных подвигах, а миссис Траверс объясняла Анатолю...
   Я обрёл дар речи.
   - Вот как? Всё  понятно.  А  сейчас,  должно  быть,  из-за  твоей  трижды
проклятой психологии тётя Делия не захочет смотреть в мою сторону,  и  я  не
осмелюсь показаться в её доме много  лет...  Много  лет,  Дживз,  в  течение
которых Анатоль будет готовить обед за обедом, ленч за ленчем, завтрак за...
   - Нет, сэр. Именно для того, чтобы предотвратить подобный исход  дела,  я
предложил вам поехать в Кингхэм-Мэнор на велосипеде. Когда я сообщил леди  и
джентльменам,  что  нашёл  ключ,  и  они  неожиданно  поняли,  что  напрасно
отправили вас в столь длительное путешествие, их  раздражительность  тут  же
сменилась весёлым изумлением. Они смеялись от души, сэр.
   - Смеялись, что?
   - Да, сэр. Боюсь, на некоторое время  вы  станете  предметом  добродушных
насмешек, но не более того. Если позволите мне использовать  это  выражение,
всё прощено и забыто, сэр.
   - Вот как?
   - Да, сэр.
   Я задумался.
   - Похоже, ты всех расставил по своим местам, Дживз.
   - Да, сэр.
   - Тяпа и Анжела опять помолвлены. Гусик и Бассет наконец-то вместе.  Дидя
Том раскошелился на "Будуар миледи". Анатоль остаётся.
   - Да, сэр.
   - Ну ладно, будем считать, всё хорошо, что хорошо кончается.
   - Очень удачно сказано, сэр.
   Я вновь задумался.
   - И всё же твои методы грубы, Дживз.
   - Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц, сэр.
   Я встрепенулся.
   - Омлет? Послушай, ты можешь приготовить мне омлет?
   - Конечно, сэр.
   - А принести полбутылки чего-нибудь?
   - Вне всяких сомнений, сэр.
   - Тащи их сюда, Дживз, и чем скорее, тем лучше.
   Я забрался в постель и  откинулся  на  подушки.  Должен  признаться,  моя
любовь ко всему человечеству постепенно угасала. У меня болело всё  тело,  в
особенности сами знаете где, и утешением мне служило лишь то, что  я  больше
не был помолвлен с Медлин Бассет. Впрочем, ради этого стоило пострадать. Да,
рассматривая дело со всех сторон, я пришёл к выводу, что Дживз потрудился на
славу, и когда он  вернулся,  выполнив  мой  заказ,  я  доброжелательно  ему
улыбнулся.
   Он  почему-то  не  ответил  на  мою  улыбку.  И  вообще,  Дживз  выглядел
озабоченным.  К  сожалению,  мои   подозрения,   как   выяснилось   позднее,
подтвердились.
   - Что-то случилось, Дживз? - участливо спросил я.
   - Да, сэр. Прошу меня простить, но в связи с последними событиями,  я  не
успел доложить вам об этом раньше. Боюсь, я допустил оплошность, сэр.
   - Да, Дживз? - спросил я, с наслаждением отправляя в рот порцию омлета.
   - Речь идёт о вашем клубном пиджаке, сэр.
   Меня охватил такой ужас, что я поперхнулся и долго не мог откашляться.
   - Мне бесконечно жаль, сэр, но когда я гладил ваш  пиджак  сегодня  днём,
моя небрежность привела к тому, что я оставил на нем раскалённый  утюг.  Мне
очень неприятно, сэр, но, боюсь, вы больше не сможете его носить.
   В комнате наступила  та  самая  тишина,  которую  в  самом  начале  моего
рассказа я назвал зловещей.
   - Я приношу вам свои самые искренние извинения, сэр.
   Должен признаться, на какое-то мгновение гнев Вустеров,  заставлявший  их
врагов трепетать от страха, сковал мои мышцы и чуть было не вырвался наружу,
но, как мы говорим на Ривьере, a quoi sert-il? Как вы понимаете,  гн.  Вуст.
мне в данном случае ничем помочь не мог.
   - Ну ладно, Дживз. Можешь идти.
   - Слушаюсь, сэр.



   Пелем Гренвилл Вудхауз.
   Так держать, Дживз!

   Pelham Grenville Wodehouse. Very good, Jeeves!
   1930 Пер. М. И. Гилинского

   ГЛАВА 1
   Дживз и неотвратимость судьбы
   Не стану скрывать, что в то утро я уселся завтракать с  тяжёлым  сердцем.
Дело в  том,  что  сегодня  мне  предстояло  отправиться  на  три  недели  в
загородный особняк тёти Агаты в Уллэм Черси  в  Херефордшире.  Мы,  Вустеры,
обладаем железной волей, и внешне я был абсолютно спокоен, но  в  душе  моей
затаился страх.
   - Дживз, - сказал я, - сегодня утром мне невесело.
   - Вот как, сэр?
   - Да, Дживз. Совсем невесело. Так невесело, что дальше некуда.
   - Мне очень жаль, сэр.
   Он снял крышку с тарелки,  и  моему  взору  предстала  весьма  аппетитная
яичница с б., в которую я угрюмо ткнул вилкой.
   - Почему, - вот о чём я всё время себя спрашиваю,  Дживз,  -  почему  моя
тётя Агата ни с того ни с сего пригласила меня погостить в свою усадьбу?
   - Не могу сказать, сэр.
   - Только не потому, что она меня любит.
   - Нет, сэр.
   - Всем известно, что тётя Агата терпеть меня не может, так  как  считает,
что во всех её неприятностях виноват я один. Сам  не  знаю  почему,  но  как
только наши пути пересекаются, если так можно  выразиться,  проходит  совсем
немного времени, прежде чем я совершу какой-нибудь жуткий промах, после чего
она, так сказать, начинает гоняться за мной с  топором.  В  результате  тётя
Агата считает меня жалким, ничтожным червём. Я прав или нет, Дживз?
   - Безусловно, сэр.
   - И тем не менее сейчас она категорически настаивает, чтобы я  плюнул  на
все свои дела и примчался к ней в Уллэм Черси.  Должно  быть,  она  задумала
что-то зловещее, Дживз. Теперь ты понимаешь, почему я невесел?
   - Да, сэр. Простите, сэр, по-моему, к нам пришли. Звонок в дверь, сэр.
   Он исчез, а я ещё раз мрачно ткнул вилкой в яичн. с беконом.
   - Телеграмма, сэр, - сказал Дживз, материализовавшись у моего локтя.
   - Вскрой её, Дживз, и прочти вслух. От кого она?
   - Телеграмма не подписана, сэр.
   - Ты хочешь сказать, в конце нету имени?
   - Именно это я и имел в виду, сэр.
   - Дай посмотреть.
   Я пробежал телеграмму глазами. Более  чудного  сообщения  я  в  жизни  не
получал. Именно чудного, другого слова мне не подобрать.
   Текст был следующий:
   "Помни когда сюда приедешь жизненно важно ты меня не знаешь"
   Мы, Вустеры, не отличаемся большой сообразительностью, в  особенности  за
завтраком, и я почувствовал, как у меня тупо заломило затылок.
   - Что это значит, Дживз?
   - Не могу сказать, сэр.
   - Тут написано "когда сюда приедешь". Куда сюда?
   - Обратите внимание, сэр, что телеграмма отправлена из Уллэм Черси.
   - Ты абсолютно прав. Из Уллэм, как ты справедливо заметил, Черси. Это нам
кое о чём говорит, Дживз.
   - О чём, сэр?
   - Понятия не имею.  Как  ты  думаешь,  могла  тётя  Агата  отправить  эту
телеграмму?
   - Вряд ли, сэр.
   - И опять ты прав. Тогда мы можем с уверенностью утверждать только  одно:
неизвестная личность, проживающая в Уллэм Черси,  считает  жизненно  важным,
что я её не знаю, Так, Дживз?
   - Не могу сказать, сэр.
   - Однако, если взглянуть на дело другими глазами, с какой стати я  должен
её знать?
   - Совершенно справедливо, сэр.
   - Значит, нам остается надеяться, что эта загадочная история со  временем
прояснится. Мы будем терпеливо ждать, и рано или поздно тайное станет явным.
   - Я не смог бы выразиться точнее, сэр.
   Я прикатил в Уллэм Черси около четырёх и нашёл тётю Агату  в  её  логове.
Она писала письма, и, насколько я её знал, письма агрессивные с ругательными
постскриптумами. Когда она меня увидела, лицо её не озарилось радостью.
   - А, это ты, Берти.
   - Да, это я.
   - У тебя нос испачкан.
   Я полез в карман за платком.
   - Хорошо, что ты приехал рано. Я хочу поговорить с тобой, прежде  чем  ты
встретишься с мистером Филмером.
   - С кем?
   - С мистером Филмером, членом кабинета министров. Он у меня гостит.  Даже
ты должен был слышать о мистере Филмере.
   - Ах да, конечно, - сказал я, хотя, честно признаться, понятия  не  имел,
что он за птица. Занимаясь то одним, то другим, я как-то забываю следить  за
карьерой политических деятелей.
   - Я настоятельно прошу, чтобы ты  произвёл  на  мистера  Филмера  хорошее
впечатление.
   - Нет проблем.
   - Не смей разговаривать таким тоном, словно для тебя  нет  ничего  легче,
чем  произвести  на  кого-то  хорошее  впечатление.  Мистер  Филмер  человек
серьезный,  волевой,  цельный,  а  ты  один  из  легкомысленных,   никчемных
прожигателей жизни, к которым он относится с большим предубеждением.
   Суровые слова, - в особенности когда их  произносит,  так  сказать,  твоя
плоть и кровь, - но вполне в её духе.
   - Таким образом,  пока  ты  находишься  в  моём  доме,  ты  сделаешь  всё
возможное, чтобы тебя не приняли за никчемного, легкомысленного  прожигателя
жизни. И прежде всего ты бросишь курить.
   - Ох, послушай!
   - Мистер  Филмер  -  президент  "Антитабачной  лиги".  Кроме  того,  тебе
придётся воздержаться от употребления алкогольных напитков.
   - Ох, проклятье!
   - И, помимо всего прочего, будь любезен, не заводи разговоров на  темы  о
барах, бильярдных и актрисах. Естественно, мистер  Филмер  составит  о  тебе
своё мнение в основном по разговорам.
   Я решил прояснить ситуацию.
   - Но зачем мне производить на мистера Филмера хорошее впечатление?
   - Затем, - сказала моя престарелая родственница, пронзая меня взглядом, -
что я настоятельно об этом тебя прошу.
   Неостроумный ответ, но по крайней мере она  ясно  дала  мне  понять,  что
говорить нам больше не о чем, и я ушёл от  неё,  испытывая  адские  душевные
муки.
   Решив прогуляться, я вышел в сад и, прах меня побери, первым делом увидел
малыша Бинго Литтла, стоявшего ко мне спиной.
   Мы с Бинго дружили чуть ли  не  с  пелёнок.  Родились  мы  с  разницей  в
несколько дней в одном и том же местечке под названием Лондон, вместе прошли
Итон и Оксфорд, а в  зрелые  годы  от  души  порезвились  в  доброй,  старой
Метрополии. Если кто и мог скрасить весь ужас моего  существования  в  Уллэм
Черси, так это Бинго.
   Правда, я никак не мог понять, как он здесь очутился. Видите ли,  недавно
малыш женился на знаменитой писательнице, Рози М.Бэнкс, и когда я видел  его
в последний раз, собирался ехать с ней в  Америку,  куда  она  направлялась,
чтобы прочитать курс лекций. Я совершенно четко помнил, что Бинго клял  всех
на свете, так как из-за поездки вынужден был пропустить скачки в Аскоте.
   И тем  не  менее,  хотите  верьте,  хотите  нет,  он  стоял  передо  мной
собственной персоной. Горя желанием увидеть дружеское лицо, я  вскричал  сам
не свой от восторга:
   - Бинго!
   Он резко  повернулся,  и,  прах  побери,  лицо  у  него  было  совсем  не
дружеское. Скорее оно было (это выражение часто употребляется в  детективных
романах)  искажено  яростью.  Он  замахал  руками,  словно  регулировщик  на
оживлённом перекрестке.
   - Шшшш! - прошипел он. - Ты хочешь меня погубить?
   - А?
   - Разве ты не получил моей телеграммы?
   - Так это была твоя телеграмма?
   - Естественно, это была моя телеграмма.
   - Почему ты не подписался?
   - Я подписался.
   - Нет, не подписался. Я не понял в ней ни единого слова.
   - Но ведь ты получил моё письмо?
   - Какое письмо?
   - Моё письмо.
   - Я не получал твоего письма.
   - Значит, я забыл его отправить. Я писал тебе, что устроился гувернёром к
твоему кузену Томасу, и что при встрече ты должен сделать вид,  будто  мы  с
тобой незнакомы.
   - Но почему?
   - Если твоя тётя заподозрит, что я твой друг, она в ту  же  секунду  даст
мне коленом под одно место.
   - Почему?
   Бинго поднял брови.
   - Почему? Сам посуди, Берти. Если б ты был твоей тётей и знал бы, кто  ты
есть на самом деле, ты позволил бы типу, оказавшемуся твоим  лучшим  другом,
обучать твоего сына?
   В моей бедной черепушке всё помутилось, но в  конце  концов  я  с  грехом
пополам понял, о чём он говорит, и должен был согласиться, что в  чём-то  он
прав. Тем не менее для меня многое осталось неясным.
   - Я думал, ты в Америке, - сказал я.
   - Как видишь, нет.
   - Почему?
   - Неважно, почему. Нет, и всё тут.
   - Но зачем ты устроился работать гувернёром?
   - Неважно, зачем. У меня были на то причины. И я хочу, чтобы  ты  вбил  в
свою голову, Берти, - в тот бетон, которым ты пользуешься вместо  мозгов,  -
что  никто  не  должен  видеть  нас  вместе.  Твоего  омерзительного  кузена
позавчера застукали в кустах с сигаретой, после  чего  моё  положение  стало
достаточно шатким, так как твоя тётя заявила, что если б  я  следил  за  ним
надлежащим образом, этого никогда бы не произошло. Как  только  она  узнает,
что я твой друг, меня ничто не спасёт, а я не  могу  допустить,  чтобы  меня
уволили.
   - Почему?
   - Неважно, почему.
   В этот момент ему, видимо, показалось, что кто-то идёт, потому что  он  с
необычайной живостью прыгнул за лавровый куст.  А  я  отправился  к  Дживзу,
чтобы проконсультироваться у него по поводу происшедших событий и послушать,
что он скажет.
   - Дживз, - сказал я, входя в спальню, где трудолюбивый малый распаковывал
мои чемоданы, - ты помнишь ту телеграмму?
   - Да, сэр.
   - Её отправил мистер Литтл. Оказывается, он обучает моего кузена Тома.
   - Вот как, сэр?
   - По правде говоря, я в растерянности. Бинго ни от кого не зависит,  если
ты понимаешь, что я имею в виду; но  разве  человек  независимый  станет  по
своей воле жить в доме, где обитает тётя Агата?
   - Это кажется странным, сэр.
   - Более того, разве кто-нибудь по своей воле, ради  удовольствия  захочет
обучать моего кузена Тома, скандально известного  пакостника  и  врага  рода
человеческого в облике ребёнка?
   - Крайне сомнительно, сэр.
   - Тут что-то не так, Дживз.
   - Совершенно справедливо, сэр.
   - И самое жуткое, мистер Литтл считает необходимым  обращаться  со  мной,
как с чумным, чтобы  не  потерять  работу.  Он  отнимает  у  меня  последнюю
возможность хоть как-то скрасить моё жалкое существование в  этом  кошмарном
месте, где царит мерзость запустения. Знаешь ли  ты,  Дживз,  что  моя  тётя
запретила мне курить, пока я нахожусь у неё в доме?
   - Вот как, сэр?
   - И пить тоже.
   - Почему, сэр?
   - Потому что она желает, - по какой-то причине, мрачной и таинственной, о
которой  она  отказывается  мне  сообщить,  -  чтобы  я   произвёл   хорошее
впечатление на деятеля, которого зовут Филмер.
   - Мне очень жаль, сэр. Однако, как я слышал, многие врачи утверждают, что
воздержание полезно для  здоровья.  Они  считают,  что  никотин  и  алкоголь
нарушают кровообращение и делают сосуды хрупкими.
   - Неужели? Так вот, Дживз, когда в следующий раз  увидишь  своих  врачей,
передай им от моего имени, что они ослы.
   - Слушаюсь, сэр.

   * * *
   С того дня начался (оглядываясь на достаточно богатое событиями  прошлое,
я могу смело это утверждать) самый отвратительный период моей жизни.
   Испытывая  агонию  от  отсутствия  живительного  коктейля  перед  обедом,
мучаясь каждый раз, когда мне хотелось спокойно покурить, потому что  я  был
вынужден ложиться на пол и дымить в камин, болезненно  вздрагивая  при  виде
тёти Агаты, которая почему-то попадалась мне на каждом шагу, умирая со скуки
от разговоров с достопочтенным А. Б. Филмером, я,  грубо  говоря,  дошёл  до
ручки.
   С достопочтенным мы играли каждый день в гольф, и только закусив губу  до
крови и сжимая руки в кулаки так, что белели костяшки пальцев, я  выдерживал
эту  пытку.  В  гольф  достопочтенный  играл  хуже  не  придумаешь,  от  его
высказываний меня мутило, одним словом, мне было жаль себя до слёз. А затем,
однажды вечером, когда я переодевался к обеду, ко мне ввалился малыш Бинго и
отвлёк меня от моих забот.
   Понимаете, дело в том, что мы,  Вустеры,  забываем  о  своих  несчастьях,
когда наши друзья попадают в переделки, а Бинго, судя по его  внешнему  виду
(он был похож на кота, которого ткнули носом в его безобразие  и  собираются
проделать это во второй раз), вляпался в какую-то неприятность по уши.
   - Берти, - сказал он, усаживаясь  на  кровать  и  угрюмо  оглядываясь  по
сторонам, - Дживз сейчас в состоянии шевелить мозгами?
   - По-моему, да. По крайней мере мне на него жаловаться не приходится. Как
твое серое вещество, Дживз? С клеточками всё в порядке?
   - Да, сэр.
   - Слава богу,  -  с  облегчением  произнёс  малыш  Бинго.  -  Мне  просто
необходимо получить  какой-нибудь  гениальный  совет.  Если  люди  умные  не
вытащат меня из этой передряги, моё имя будет смешано с грязью.
   - Что стряслось, старина? - сочувственно спросил я.
   Бинго погладил покрывало.
   - Сейчас расскажу. Я также объясню вам, почему живу в этом треклятом доме
и вожусь с ребёнком, который нуждается не в изучении греческого и латыни,  а
в хорошем ударе кирпичом по голове. Я работаю гувернёром, Берти, потому  что
у меня нет другого выхода. В последнюю минуту перед отъездом в  Америку  моя
жёнушка решила, что мне лучше остаться и  ухаживать  за  её  пекинкой.  Рози
выдала мне двести фунтов на расходы, этой суммы вполне должно  было  хватить
нам с собачкой на то время, пока она не вернётся. На ведь ты знаешь, как это
бывает.
   - Как это бывает?
   - Когда некто подсаживается к тебе в клубе и говорит, что такая-то  кляча
не может не прийти первой, даже  если  подхватит  люмбаго  и  задержится  на
старте, чтобы почесать себя за ухом. Говорю тебе, я не сомневался, что очень
надёжно и удачно вложил свои деньги.
   - Ты хочешь сказать, что поставил всю сумму на лошадь?
   Бинго горько рассмеялся.
   - Если это можно назвать лошадью.  Если  б  она  перебирала  ногами  чуть
медленней, то пришла бы первой в следующем  заезде.  Короче,  я  оказался  в
щекотливом положении. Мне необходимо было любым  способом  раздобыть  денег,
чтобы Рози, вернувшись из Америки, ничего не узнала бы.  Моя  жена  -  самая
прекрасная женщина в мире; но если б ты был женат, Берти, то понял  бы,  что
лучшая из жён перевернёт дом вверх тормашками, когда  выяснит,  что  её  муж
просадил шестинедельное содержание, поставив всё до гроша  на  одну  лошадь.
Верно я говорю, Дживз?
   - Да, сэр. Женщины странные созданья.
   - Мне пришлось действовать с быстротой молнии.  Я  наскрёб  денег,  чтобы
пристроить пекинку, и в  результате  отдал  её  в  "Комфортабельный  собачий
приют" в Кенте, а сам устроился гувернёром к твоему кузену Томасу. И  вот  я
здесь.
   История была  печальной,  спору  нет,  но  мне  казалось,  Бинго  неплохо
выкрутился из практически безнадёжного положения, хоть  и  заплатил  ужасную
цену, постоянно находясь в обществе тёти Агаты и молодого  Тома  (по  кличке
Тос).
   - Тебе осталось потерпеть несколько недель, и твоё дело в шляпе, - сказал
я.
   Бинго громко фыркнул.
   - Несколько недель! Мне повезет, если я продержусь два  дня!  Помнишь,  я
говорил тебе, что вера твоей тёти  в  мои  способности  сильно  пошатнулась,
когда выяснилась, что её придурок-сын курит? Так вот, только  что  я  узнал,
что его  застукал  Филмер.  А  десять  минут  назад  Том  сообщил  мне,  что
собирается страшно отомстить Филмеру, который настучал на него твоей тёте. Я
понятия не имею, что он задумал,  но  если  мальчишка  выкинет  какой-нибудь
фокус, меня вытурят в ту же секунду. Твоя  тётя  самого  высокого  мнения  о
Филмере и уволит меня, глазом не моргнув. А Рози вернётся только  через  три
недели.
   Теперь я всё понял.
   - Дживз, - сказал я.
   - Сэр?
   - Я всё понял. А ты?
   - Да, сэр.
   - В таком случае выкладывай, что нам делать.
   - Боюсь, сэр...
   Бинго застонал.
   - Только не говори мне, Дживз, - произнёс он ломающимся  голосом,  -  что
тебе ничего не пришло в голову.
   - В данный момент ничего, сэр, к великому моему сожалению.
   Бинго взвыл как бульдог, которому не дали пирожное.
   - В таком случае, - мрачно заявил он, - мне остаётся только одно:  ни  на
секунду не выпускать этого веснушчатого маленького разбойника из виду.
   - Точно, - согласился я. - Надо вести за ним непрерывное наблюдение.  Как
думаешь, Дживз?
   - Совершенно верно, сэр.
   - Но тем временем, Дживз, - умоляюще сказал Бинго, -  ты  ведь  приложишь
все усилия, чтобы что-нибудь придумать?
   - Вне всяких сомнений, сэр.
   - Спасибо, Дживз.
   - Не за что, сэр.

   * * *
   Должен вам сказать, что, взявшись  за  дело,  Бинго  проявил  необычайные
энергию и изобретательность. Мне кажется, в течение следующих  двух  дней  в
распоряжении молодого Тоса не  было  минуты,  когда  он  мог  бы  облегчённо
воскликнуть: "Наконец-то я остался один!" Но в конце второго дня тётя  Агата
объявила, что завтра к нам приезжают гости поиграть в теннис, и я понял, что
всё пропало.
   Видите ли, дело в том, что Бинго состоит в  обществе  маньяков,  которые,
взяв ракетку в руки, впадают в транс и не видят ничего, кроме корта. Если вы
подойдёте к Бинго в середине сета  и  сообщите,  что  пантеры  пожирают  его
лучшего друга в саду, он посмотрит на вас отсутствующим  взглядом  и  скажет
что-нибудь вроде: "Ох, ах". Я знал, что он не  вспомнит  ни  о  Тосе,  ни  о
достопочтенном Филмере до тех пор, пока не будет сыгран последний мяч. Когда
я переодевался к  обеду,  у  меня  возникло  предчувствие  неминуемой  беды.
Почему-то в моей голове засела мысль о неотвратимости судьбы, и эта мысль не
давала мне покоя.
   - Дживз, - спросил я, - ты когда-нибудь задумывался о Судьбе?
   - Время от времени, сэр.
   - Суровая штука, что?
   - Суровая, сэр?
   - Я имею в виду, никогда не знаешь, что тебя ждёт.
   - Мне кажется, брюки необходимо подтянуть на четверть дюйма,  сэр.  Этого
легко добиться, слегка укоротив подтяжки. Вы говорили, сэр?
   - Возьмём, к примеру, жизнь в Уллэм Черси. На первый взгляд  здесь  царят
тишь да гладь, да божья благодать. Но на самом деле,  Дживз,  под  спокойной
поверхностью бушуют незримые подводные течения. Вот, скажем, достопочтенный.
Глядя, как он уплетает лосося под майонезом, кажется,  что  беззаботней  его
нет человека на свете. И тем не менее над ним висит проклятье, и неизмеримые
несчастья подкрадываются к нему всё ближе и ближе.  Как  ты  думаешь,  какую
гадость устроит ему молодой Тос?
   - В ходе непринуждённой беседы с юным господином  сегодня  днём,  сэр,  я
узнал, что он читает роман под названием  "Остров  сокровищ"  и  восхищается
личностью и поступками некоего капитана Флинта.
   - Великие небеса, Дживз! Насколько я помню книгу, этот Флинт только тем и
занимался, что резал  кортиком  всех  подряд.  Ты  думаешь,  Тос  собирается
зарезать мистера Филмера кортиком?
   - Возможно, у него нет кортика, сэр.
   - Ну, тогда чем-нибудь другим.
   - Поживём - увидим, сэр. Узел, если позволите, сэр, следует затянуть чуть
туже. Необходимо добиться идеального сходства с бабочкой, сэр.
   - Какое значение имеют в  данный  момент  бабочки,  Дживз?  Разве  ты  не
понимаешь, что семейное счастье мистера Литтла висит на волоске?
   - Нет таких моментов, сэр, когда бабочки не имеют значения.
   Я видел, что бедный малый потрясён до  глубины  души,  но  не  стал  лить
бальзам на его раны. Какое слово так и вертится у меня  на  языке?  Удручён.
Вот-вот, я был удручён.  Поглощён  своими  мыслями.  И  к  тому  же  измучен
заботами.

   * * *
   Я всё ещё был измучен  заботами,  когда  на  следующий  день  в  половине
второго соперники встретились на теннисном корте. Стоял жаркий, душный день,
небо заволакивало, где-то вдалеке гремел гром, и  мне  казалось,  в  воздухе
пахнет крупным скандалом.
   - Бинго, - спросил я перед тем, как мы вышли играть с ним в паре,  -  как
ты думаешь, что сделает Тос, когда неожиданно поймёт, что за  ним  никто  не
наблюдает?
   - А? - рассеянно спросил малыш. Он уже впал в теннисный транс, и глаза  у
него остекленели. Взмахнув не сколько раз ракеткой,  он  что-то  пробормотал
себе под нос.
   - Я нигде его не вижу.
   - Чего ты не видишь?
   - Его нигде нет.
   - Кого?
   - Тоса.
   - При чём тут Тос?
   Я понял, что разговаривать с ним бессмысленно.
   Единственным утешением мне служил  тот  факт,  что  достопочтенный  сидел
среди зрителей, зажатый между двумя полными дамами в шляпках  с  вуалетками.
Разум подсказывал мне, что даже такой поднаторевший в пакостях ребёнок,  как
Тос, вряд ли  сможет  найти  способ  атаковать  человека,  выбравшего  столь
сильную стратегическую позицию. С облегчением вздохнув, я отдался игре  и  с
увлечением гонял по корту викария, когда гром прогремел, казалось, над  моим
ухом, и буквально через минуту хлынул проливной дождь.
   Мы спаслись в доме и, естественно, первым делом  пошли  в  гостиную  пить
чай. Внезапно тётя Агата, не донеся до рта сандвич с огурцом, спросила:
   - А где же мистер Филмер?
   Такого шока я давно не испытывал. Резко посылая мяч над сеткой, используя
кручёные удары, с которыми викарию никак  было  не  справиться,  я  какое-то
время жил в другом мире. Сейчас я спустился с небес на землю  и  выронил  из
рук кусок пирога, мгновенно сожранный спаниелем тёти Агаты. И  вновь  мне  в
голову почему-то пришла мысль о неотвратимости судьбы.
   Понимаете, Филмер был не из  тех,  кто  относится  к  еде  легкомысленно.
Скорее наоборот, он был не дурак покушать; что же касается чая в пять  часов
пополудни, я  не  помню  такого  случая,  чтобы  достопочтенный  на  нём  не
присутствовал, так что, вне всяких  сомнений,  только  злые  происки  врагов
могли помешать ему сидеть сейчас за столом и уплетать пироги за обе щёки.
   - Должно быть, его застал дождь, и он укрылся в каком-нибудь строении,  -
сказала тётя Агата. - Берти, пойди и найди его. Захвати с собой плащ.
   - Бегу! - лихорадочно воскликнул я. Единственным  моим  желанием  в  этот
момент было разыскать достопочтенного. Я надеялся, что не наткнусь в  кустах
на его хладный труп.
   Надев на себя плащ и сунув второй плащ под мышку, я ринулся в сад,  но  в
холле наткнулся на Дживза.
   - Дживз, - сказал я, - боюсь, произошло непоправимое  несчастье.  Мистера
Филмера нигде нет.
   - Да, сэр.
   - Я собираюсь перевернуть небо и землю, чтобы найти его.
   - Я могу сэкономить вам время, сэр. Мистер Филмер находится  на  островке
посередине озера.
   - В такой дождь? Почему он не вернулся?
   - У него нет лодки, сэр.
   - Тогда каким образом он очутился на островке?
   - Он приплыл туда на лодке, сэр. Но господин Томас поплыл за ним следом и
отвязал её. Несколько минут назад  он  рассказал  мне,  что  произошло.  Как
выяснилось, сэр, капитан Флинт всегда оставлял своих врагов  на  необитаемых
островах, и господин Томас решил, что не может не последовать его примеру.
   - Великий боже, Дживз! Должно быть, достопочтенный промок до нитки.
   - Да, сэр. Господин Томас с явным удовлетворением отметил этот факт.
   Необходимо было срочно предпринять решительные действия.
   - Пойдём со мной, Дживз.
   - Слушаюсь, сэр.
   Мы побежали к лодочной стоянке.
   Муж моей тёти Агаты, Спенсер Грегсон (он занимается какими-то махинациями
на фондовой бирже), сорвал недавно  огромный  куш  на  акциях  суматранского
каучука, и  тётя  Агата,  выбирая  себе  загородное  имение,  действовала  с
размахом.  Приусадебный  парк   занимал   несколько   квадратных   миль,   и
многочисленные деревья были в изобилии снабжены  разнообразными  птицами,  в
том числе воркующими дикими голубями; в  огромном  саду  цвело  около  сотни
сортов роз; в окрестностях находились хозяйственные  пристройки,  конюшни  и
надворные  строения,  -  короче,  всё  вместе  составляло  живописный   tout
ensemble. Но гвоздём, так сказать, программы было озеро.
   Оно находилось к востоку от поместья и располагалось на нескольких акрах.
Посередине  озера  лежал  небольшой  остров.   Посередине   острова   стояло
восьмиугольное здание,  которое  так  и  называлось:  Октагон.  А  на  крыше
Октагона, точно посередине, сидел достопочтенный А. Б. Филмер,  напоминающий
городской фонтан: вода текла с него ручьями. Подплывая к острову (я сидел на
вёслах, а Дживз правил рулём), мы слышали отчаянные крики,  доносившиеся  до
нас всё громче и громче, а причаливая к кустам, я увидел  достопочтенного  в
том виде, о котором уже говорил. Помнится,  я  подумал,  что  даже  у  члена
кабинета министров могло бы хватить ума укрыться от дождя внутри  здания,  а
не на его крыше.
   - Чуть правее, Дживз.
   - Слушаюсь, сэр.
   Я ловко причалил.
   - Подожди меня здесь, Дживз.
   - Слушаюсь, сэр. Главный садовник говорил мне  сегодня  утром,  сэр,  что
недавно на острове гнездился лебедь.
   - Мне некогда выслушивать  досужие  истории  из  области  естествознания,
Дживз, - холодно сказал я, удивляясь бестолковому малому, который нёс ахинею
в то время, как дождь хлестал всё сильнее,  а  брюки  его  молодого  хозяина
промокали всё больше и больше.
   - Слушаюсь, сэр.
   Я начал продираться сквозь кусты. Под ногами у меня чавкало, и через  два
ярда стало ясно, что мне придётся разориться на новые теннисные  туфли.  Тем
не менее я не сдался и в скором времени вышел на  небольшую  площадку  перед
Октагоном.
   Я слышал, это здание было построено в конце прошлого века, чтобы  дедушка
покойного владельца  мог  упражняться  в  игре  на  скрипке.  Насколько  мне
известно, этот инструмент издаёт душераздирающие звуки, но, по-моему, они не
могли  сравниться  с  теми  визгами,  которые  сейчас  доносились  с  крыши.
Достопочтенный, не заметив спасательной экспедиции, по всей видимости хотел,
чтобы его услышали в особняке на той стороне озера, и должен вам сказать,  я
бы не удивился, если б он добился своего. У А. Б. Филмера  был  превосходный
тенор, и его вопли проносились над моей головой подобно снарядам.
   Я подумал, что необходимо как можно скорее  сообщить  ему  добрые  вести,
пока он не сорвал голосовых связок.
   - Эй! - крикнул я, дождавшись перерыва между воплями.
   - Эй! - взревел он, глядя куда угодно, но только не в мою сторону.
   - Эй!
   - Эй!
   - Эй!
   - Эй!
   - Ох! - сказал он, наконец-то меня увидев.
   - Здесь! - сказал я, подтверждая, что горести его позади.
   Должен признаться, до сих пор  нашу  беседу  никак  нельзя  было  назвать
содержательной, но, возможно, мы разговорились бы  через  несколько  секунд,
если бы, - как раз в тот момент, когда я собирался изречь  какую-то  дельную
мысль, - до меня не донеслось шипение по меньшей мере  сотни  кобр  и  из-за
кустов слева не выползло нечто белое и длинное. Я стартовал, как  вспугнутый
фазан, и взлетел на стену, прежде чем понял, что  делаю.  В  дюйме  от  моей
левой лодыжки послышался тупой удар, и я окончательно убедился в том, что на
земле мне делать нечего. Кто, невзирая на бураны, не бросил флаг  с  девизом
странным "Эксельсиор!", послужил примером для Вустера.
   - Осторожней! - взвыл достопочтенный.
   Он мог бы меня не предупреждать.
   По всей видимости Октагон  был  выстроен  как  раз  на  случай  подобного
кризиса, По крайней мере в стене между кладкой камней находились углубления,
словно специально сделанные для рук и ног, и  я  в  мгновение  ока  оказался
рядом с достопочтенным, оставив внизу одного из  самых  больших  и  свирепых
лебедей,  которых  мне  когда-либо  приходилось  видеть.  Он  вытянул   шею,
напоминавшую пожарную кишку, явно напрашиваясь на то, чтобы в него запустили
кирпичом.
   Я запустил в него кирпичом и не промахнулся.
   Достопочтенный остался мной недоволен.
   - Не дразните его! - сказал он.
   - Пусть не дразнит меня.
   Лебедь вытянул шею ещё на восемь футов и издал звук, похожий  на  шипение
пара, с силой  бьющего  из  лопнувшей  трубы.  Дождь  продолжал  хлестать  с
неописуемой яростью, если так  можно  выразиться,  и  мне  было  жаль,  что,
испытав вполне естественное возбуждение, когда пришлось внезапно карабкаться
на стену, я уронил запасной плащ,  предназначавшийся  для  моего  соседа  на
крыше. На секунду мне пришла в голову мысль предложить ему  свой,  но  затем
здравый смысл взял верх.
   - Вы вовремя успели от него удрать? - спросил я.
   - Ещё секунда, и мне бы не поздоровилось, - пожаловался он, с  неприязнью
глядя вниз. - Я с большим трудом взобрался по стене.
   Достопочтенный, да  будет  мне  позволено  так  сказать,  был  человечком
маленьким и кругленьким, словно его, как виски в бокал, лили в одежду,  пока
не наполнили до краёв. Представив себе, как он ползёт по  стене,  я  получил
огромное удовольствие.
   - Не вижу ничего  смешного,  -  недовольно  произнёс  он,  перенеся  свою
неприязнь с лебедя на меня.
   - Простите.
   - Я мог получить серьёзную травму.
   - Хотите, я засвечу ему ещё одним кирпичом?
   - Не вздумайте! Вы его только рассердите!
   - С какой стати с ним церемониться? Ему-то на нас наплевать.
   Достопочтенный переменил тему разговора.
   - Не понимаю, как могла уплыть моя лодка. Я надёжно привязал её к ивовому
пню.
   - Загадочная история.
   - Я начинаю подозревать, её отвязали намеренно.
   - О, ну что вы, вряд ли такое возможно. Вы наверняка увидели бы  злодеев,
знаете ли.
   - Нет, мистер Вустер. Из-за кустов разглядеть  что-нибудь  невозможно.  К
тому же, чувствуя сонливость по такой жаре, я задремал  вскоре  после  того,
как приплыл на остров.
   Мне совсем не хотелось, чтобы он продолжал рассуждать на эту тему.
   - Сильный дождь, что? - сказал я.
   - Какое точное наблюдение, - произнёс он  с  горечью  и  недовольством  в
голосе. - Спасибо, что поставили меня в известность.
   Погоду, как я понял, ему обсуждать не хотелось. Я переключился на птиц.
   - Вы обратили внимание, - спросил я, - что брови  у  лебедя  сходятся  на
переносице?
   - У меня была возможность обратить внимание на всё, что касается лебедей.
   - Придаёт им сварливый вид, что?
   - Это тоже не ускользнуло от моего внимания.
   - Чудно! - с энтузиазмом произнёс я. - Кто бы мог подумать, что  семейная
жизнь так плохо влияет на настроение лебедей!
   - Я предпочел бы, чтобы вы поменяли тему разговора.
   - Нет, послушайте, это  действительно  интересно.  Я  имею  в  виду,  наш
приятель  внизу  наверняка  смирнее  овечки  при  обычных   обстоятельствах.
Домашнее животное, знаете ли. И только потому, что его женушка гнездилась на
острове...
   Я умолк. Вы можете мне не поверить, но, взбираясь по стенам и  вообще,  я
начисто забыл, что, пока мы торчим на крыше, неподалёку находится  тот,  чей
гигантский мозг, -  если  поставить  его  в  известность  о  происшедшем,  -
мгновенно найдёт дюжину способов избавить нас от всех неприятностей.
   - Дживз! - крикнул я.
   - Сэр? - послышался далёкий, почтительный голос.
   -  Мой  личный  слуга,  -  объяснил  я  достопочтенному.  -   Безгранично
проницательный и изобретательный малый. Он спасёт нас в шесть секунд. Дживз!
   - Сэр?
   - Я сижу на крыше.
   - Да, сэр.
   - Что толку от твоего "да, сэр?" Помоги нам. Мы с  мистером  Филмером  не
можем сойти с места.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Что толку от твоего "слушаюсь, сэр?" Поспеши, мы окружены лебедями.
   - Я незамедлительно выполню ваше указание, сэр.
   Я повернулся к достопочтенному и от избытка чувств даже похлопал  его  по
спине. Мне показалось, рука моя утонула в мокрой губке.
   - Полный порядок, - сказал я. - Дживз сейчас будет здесь.
   - Чем он нам поможет?
   Я слегка нахмурился. Его министерский тон мне не понравился.
   - Этого мы не знаем и знать не можем, - довольно  холодно  ответил  я,  -
пока не увидим его в действии. Нам неизвестно, тот  он  изберёт  способ  или
иной. Но в одном мы твёрдо можем быть уверены: Дживз  что-нибудь  придумает.
Он с утра до вечера ест рыбу, и у него могучий ум.
   Я наклонился и крикнул в зияющую пустоту:
   - Следи за лебедем, Дживз.
   - Я ни на секунду не выпускаю его из виду, сэр.
   Лебедь, который вытянул шею ещё на несколько футов в  нашем  направлении,
резко повернулся. Голос с тыла ему явно  не  понравился.  Подвергнув  Дживза
быстрому, но тщательному осмотру, он  набрал  полную  грудь  воздуха,  чтобы
зашипеть погромче, подпрыгнул на месте и ринулся в атаку.
   Знаете, я заранее мог сказать этому лебедю, что номер у него не  пройдёт.
Может, среди своих он и считался интеллигентом, но до Дживза ему было как до
луны. Бедняга попросту потерял время; уж лучше бы он сразу отправился к себе
домой.
   Каждый молодой человек, начинающий самостоятельную жизнь,  должен  знать,
как справиться с  разъярённым  лебедем,  поэтому  я  вкратце  опишу  порядок
действий. Сначала подберите  плащ,  который  кто-нибудь  обронил,  потом,  с
точностью определив расстояние, накиньте этот плащ на голову лебедя, и, взяв
лодочный багор, который вы благоразумно захватили  с  собой,  подсуньте  его
птице под брюхо и дёрните изо  всех  сил.  Лебедь  заваливается  в  кусты  и
пытается  сообразить,  что  с  ним  произошло,  а  вы  тем  временем   бегом
возвращаетесь к лодке, прихватив с собой друзей,  до  сих  пор  сидевших  на
крыше. Именно этим методом воспользовался Дживз, и мне кажется, ничего умнее
вы всё равно не придумаете.
   Я и представить себе не мог, что достопочтенный рванёт с  места  не  хуже
спринтера. Не прошло и минуты, как мы сидели в лодке.
   - Вы действовали весьма разумно, мой  милый,  -  произнёс  он,  когда  мы
отчалили.
   - К вашим услугам, сэр.
   Казалось, достопочтенный сказал всё, что хотел. Он сидел нахохлившись и о
чём-то размышлял. Прямо-таки был поглощён своими мыслями,  знаете  ли.  Даже
когда я неловко взмахнул веслом и вылил ему за шиворот с полведра  воды,  он
не обратил на это никакого внимания.
   И только когда мы причалили к  лодочной  станции,  он  вновь  вернулся  к
жизни.
   - Мистер Вустер.
   - Да-да?
   - Я думал  о  проблеме,  которую  мы  недавно  обсуждали,  а  именно,  об
исчезновении моей лодки.
   - Очень сложная проблема, - сказал я. - Советую вам  не  ломать  над  ней
голову. Всё равно она неразрешима.
   - Напротив, я пришёл к заключению, причём, смею вас заверить, единственно
возможному заключению. Я убеждён, что мою лодку отвязал  не  кто  иной,  как
Томас, сын хозяйки дома.
   - О нет, не может быть! Зачем?
   - Он хотел мне отомстить. А на такую выходку способен либо ребёнок,  либо
полный дебил.
   И с этими словами достопочтенный пошёл к дому, а я в ужасе  уставился  на
Дживза. Да, именно в ужасе.
   - Ты слышал, Дживз?
   - Да, сэр.
   - Что делать?
   -  Возможно,  мистер  Филмер  по  зрелому  размышлению  поймёт,  что  его
подозрения необоснованы.
   - Но они обоснованы.
   - Да, сэр.
   - Так что же делать?
   - Не могу сказать, сэр.
   Я вернулся в дом, доложил тёте Агате, что с достопочтенным А. Б. Филмером
всё в  порядке,  и  отправился  наверх,  чтобы  принять  ванну,  так  как  в
результате моих похождений промок до нитки. Я наслаждался,  лёжа  в  горячей
воде, когда в дверь постучали.
   Это был Пурвис, дворецкий тёти Агаты.
   - Миссис Грегсон велела передать, сэр, что она  желает  вас  видеть,  как
только вы освободитесь.
   - Но она только что меня видела.
   - Насколько я понял, сэр, она вновь желает вас видеть.
   - Ох, ну, хорошо. Скажи, что скоро приду.
   Понаслаждавшись горячей ванной ещё несколько минут, я  насухо  вытерся  и
пошёл по коридору в свою комнату. Дживз раскладывал на  кровати  моё  нижнее
белье.
   - А, это ты, Дживз, - сказал я.  -  Знаешь,  я  подумал,  может,  мистеру
Филмеру дать хину или какое другое средство? Милосердие прежде всего, Дживз.
   - Я уже отнёс ему лекарство, сэр.
   - Прекрасно. Не могу сказать, что я в восторге от этого деятеля,  но  мне
бы не хотелось, чтобы он простудился. - Я натянул носок. - Послушай,  Дживз,
тебе не кажется, что нам необходимо срочно  принять  какие-нибудь  меры?  Ты
ведь понимаешь, в каком мы оказались положении?  Мистер  Филмер  подозревает
Тоса абсолютно справедливо, и если он нажалуется на  него  тёте  Агате,  она
немедленно уволит мистера Литтла, а тогда миссис Литтл  узнает  о  проступке
мистера Литтла; и чем всё это закончится, Дживз? Я скажу тебе, чем  всё  это
закончится. Миссис Литтл  получит  такой  козырь  в  отношениях  с  мистером
Литтлом, что (хоть я и холостяк, но  могу  с  уверенностью  это  утверждать)
сможет потом вертеть им,  как  захочет.  Нарушится  баланс  семейной  жизни,
Дживз, так сказать, пройдёт пора взаимных уступок, необходимых  для  полного
семейного счастья. Женщины любят попрекать, Дживз. Они не умеют  забывать  и
прощать.
   - Совершенно справедливо, сэр.
   - Ну, так что же ты посоветуешь?
   - Я уже уладил это дело, сэр.
   - Как?! Уже?
   - Да, сэр. Мы не успели с вами расстаться, как  я  нашёл  решение  данной
проблемы. Последняя фраза мистера Филмера натолкнула меня на нужную мысль.
   - Дживз, ты чудо!
   - Большое спасибо, сэр.
   - Какое же ты нашёл решение?
   - Я взял на себя смелость пойти к мистеру Филмеру и сказать, что  это  вы
украли у него лодку, сэр.
   Лицо малого затуманилось перед моими глазами. Я вцепился в носок, который
не успел натянуть.
   - Сказать... что?
   - Сначала мистер Филмер с недоверием отнёсся к моим  словам,  сэр.  Но  я
указал ему на тот факт, что только вы знали,  где  он  находится,  и  мистер
Филмер согласился с важностью этой улики.  Далее  я  объяснил  ему,  что  вы
легкомысленный молодой человек, который  обожает  розыгрыши.  В  результате,
сэр, я убедил  его  в  своей  правоте  и  отвёл  опасность,  грозящую  юному
господину Томасу.
   Мне казалось, я сплю.
   - И ты считаешь, что ловко всё уладил? - спросил я.
   - Да, сэр. Теперь миссис Грегсон не уволит мистера  Литтла.  У  него  всё
будет в порядке.
   - А у меня?
   - Вы тоже остались в выигрыше, сэр.
   - Ах, вот как?
   - Да, сэр. Я выяснил причину, по которой миссис  Грегсон  пригласила  вас
погостить в её имении. Она познакомила вас с  мистером  Филмером  для  того,
чтобы он взял вас к себе личным секретарём.
   - Что?!
   - Да, сэр. Пурвис, дворецкий миссис Грегсон, совершенно случайно услышал,
как она разговаривала на эту тему с мистером Филмером.
   - Стать личным секретарём этого жирного зануды?  Дживз,  я  бы  этого  не
пережил.
   - Нет, сэр. Мне кажется, вам не подошла бы подобная роль. Вряд ли  мистер
Филмер составил бы вам приятную компанию. И тем  не  менее,  если  б  миссис
Грегсон удалось  устроить  вас  к  нему  на  службу,  вам  было  бы  неловко
отказаться от должности.
   - "Неловко" не то слово, Дживз.
   - Да, сэр.
   - Но, послушай, по-моему, ты упустил из  виду  одну  деталь.  Что  теперь
будет со мной?
   - Сэр?
   - Я имею в виду, Пурвис только что  передал  мне  требование  тёти  Агаты
немедленно к ней явиться. Возможно, в данную минуту она как раз точит нож.
   -  Вы  поступите  благоразумно,  сэр,  если  какое-то  время  не   будете
встречаться с миссис Грегсон.
   - Но как такое возможно?
   - Сразу за окном вашей комнаты, сэр, находится очень прочная  водосточная
труба. Я смогу подать вашу машину к воротам парка через двадцать минут.
   Я восхищённо посмотрел на смышлёного малого.
   - Дживз, - воскликнул я, - ты, как всегда,  прав!  Послушай,  а  за  пять
минут ты не справишься?
   - Скажем, за десять, сэр.
   - Пусть за десять. Приготовь мне одеяния для долгого путешествия и можешь
за меня больше не беспокоиться. Где водосточная  труба,  о  которой  ты  так
хорошо отзывался?

   ГЛАВА 2
   Комплекс неполноценности старины Сиппи
   Я смерил упрямого малого  одним  из  своих  взглядов.  Я  был  поражён  и
шокирован.
   - Ни слова, Дживз, - сказал я. - Ты зашёл слишком  далеко.  Шляпы  -  да.
Носки - да. Пиджаки,  брюки,  рубашки,  галстуки  и  штрипки  -  вне  всяких
сомнений. Что касается этих предметов моего туалета,  я  полагаюсь  на  тебя
целиком и полностью. Но когда дело доходит до ваз - нет, и ещё раз нет.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Ты говоришь, эта ваза не гармонирует с обстановкой комнаты, и хотя,  по
правде говоря,  я  не  понимаю,  что  ты  имеешь  в  виду,  я  отрицаю  твое
утверждение in toto. Мне нравится эта  ваза.  Я  считаю,  она  декоративная,
живописная и стоит куда  дороже  пятнадцати  шиллингов,  которые  я  за  неё
заплатил.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Это всё, Дживз. Если кто-нибудь позвонит мне  по  телефону,  в  течение
следующего получаса меня можно будет найти в редакции "Мейферского вестника"
у мистера Сипперли.
   Я ушёл с гордо поднятой головой, холодно  кивнув  Дживзу.  Я  был  крайне
недоволен строптивым  малым.  Вчера  вечером,  прогуливаясь  по  Стрэнду,  я
случайно зашёл в одно из крохотных помещений,  где  парни  с  громоподобными
голосами целый день, ни разу не присев, продают с аукциона  всякую  всячину.
Вообще-то я смутно представляю себе, как это  получилось,  но  неожиданно  я
стал владельцем большой  китайской  вазы,  расписанной  красными  драконами.
Кроме драконов на ней были нарисованы птицы, собаки, змеи,  а  также  зверь,
похожий то ли на леопарда, то ли на кого-то другого. И  весь  этот  зверинец
стоял сейчас на полке над дверью в мою гостиную.
   Я был очень доволен покупкой. Ваза сверкала и переливалась. Она  радовала
глаз и не могла не привлечь внимания. Поэтому,  когда  Дживз,  сморщив  нос,
начал высказываться о ней хуже любого художественного критика, я  резко  его
оборвал. Ne sutor ultra, - сказал бы я ему, если б знал, что это значило.  Я
имею в виду, где это видано, чтобы камердинер подвергал цензуре вазы?  Разве
в его обязанности входит подбирать фарфор  для  своего  молодого  господина?
Естественно, нет, и я недвусмысленно дал понять Дживзу, чтобы  он  не  совал
нос не в своё дело.
   Я всё ещё был в плохом настроении, когда вошёл  в  редакцию  "Мейферского
вестника", чтобы излить душу старине Сиппи, моему закадычному другу, который
наверняка меня понял бы и не  преминул  бы  мне  посочувствовать.  Но  когда
мальчик-посыльный провёл меня в святая святых и я увидел бедолагу, с головой
погружённого в работу, у меня не хватило духу посетовать ему на мою жизнь.
   Должно  быть,  все  деятели,  которые  что-нибудь  издают,  очень  быстро
превращаются  в  задохликов.  Шесть  месяцев  назад   Сиппи   был   весёлым,
жизнерадостным парнем, но в то время его называли внештатным журналистом. Он
писал рассказы, стихи и прочую дребедень  в  разные  журналы  и  наслаждался
жизнью. Сейчас же бедняга стал издателем дурацкой газетёнки, и его  было  не
узнать.
   Сегодня он выглядел ещё более измученным, чем всегда, поэтому, позабыв  о
своих неприятностях, я решил развеселить его и сказал, что пришёл  в  полный
восторг от последнего номера "Мейферского вестника". По правде говоря, я его
не читал, но  мы,  Вустеры,  способны  прибегнуть  к  любым  уловкам,  чтобы
подбодрить наших друзей.
   Моё лекарство возымело действие. Он оживился, и глаза у него заблестели.
   - Тебе действительно понравилось?
   - Просто блеск, старина.
   - Хорошая подборка, верно?
   - Потрясающая.
   - А как тебе поэма "Одиночество"?
   - Шикарная вещь.
   - Настоящий шедевр.
   - Жемчужина из жемчужин. Кто её сочинил?
   - Там стояла подпись, - несколько холодно ответил Сиппи.
   - У меня плохая память на имена.
   - Её написала, - с лёгкой дрожью  в  голосе  произнёс  бедолага,  -  мисс
Гвендолен Мун. Ты не знаком с мисс Мун, Берти?
   - По-моему, нет. Приятная девушка?
   - Боже всемогущий! - воскликнул Сиппи.
   Я пристально на него посмотрел. Если вы спросите мою тётю Агату, она  вам
скажет, - по правде говоря, она вам скажет, даже если вы её не  спросите,  -
что я тупой бесчувственный бездельник. Едва  разумное  существо  -  так  она
однажды меня окрестила, и должен вам признаться, по большому счету в  чём-то
она права. Но есть область, в которой я  разбираюсь  не  хуже  детектива  по
кличке "Ястребиный Глаз". Влюблённых я распознаю быстрее, чем  любой  парень
моего веса и возраста в Метрополии. За последние несколько лет  я  перевидал
такое количество своих знакомых, поражённых этой болезнью, что теперь  узнаю
её за милю в густом тумане. Сиппи сидел, откинувшись  на  спинку  кресла,  и
грыз карандаш, глядя в стену отсутствующим взглядом, так  что  мне  нетрудно
было поставить ему диагноз.
   - Выкладывай, что у тебя стряслось, - сказал я.
   - Берти, я её люблю.
   - Ты ей признался?
   - Что ты! Как я могу?
   - Не вижу ничего сложного. Когда будешь с ней  разговаривать,  упомяни  о
своей любви между делом.
   Сиппи глухо застонал.
   - Знаешь ли ты, Берти, что значит чувствовать своё ничтожество?
   - Конечно! Иногда это  чувство  возникает  у  меня,  когда  я  беседую  с
Дживзом. Но сегодня он зашёл слишком далеко. Представляешь, у  него  хватило
наглости раскритиковать вазу...
   - Она намного выше меня.
   - Да ну? Высокая девица?
   - Духовно. Она небесное создание. А я кто? Жалкий, земляной червь.
   - Ты в этом уверен?
   - Да. Разве ты забыл, что год назад мне дали тридцать дней тюрьмы  вместо
штрафа за то, что я украл полицейский шлем?
   - В то время ты был под мухой.
   - Вот именно. Какое право имеет пьяница и закоренелый преступник  мечтать
о богине?
   Я смотрел на бедолагу, и сердце моё обливалось кровью.
   - Послушай, старина, а ты не преувеличиваешь? - спросил  я.  -  Все,  кто
получает достойное воспитание, веселятся от души  в  ночь  после  регаты,  и
лучшие из нас имели неприятности с законом.
   Он покачал головой.
   - Не утешай меня, Берти. Это очень благородно с твоей стороны,  но  слова
ничего не изменят. Нет, я могу лишь поклоняться ей издали. Когда я вижу  её,
мной овладевает странное оцепенение. Язык мой словно прилипает к гортани.  Я
так же не могу сделать ей предложение, как... Войдите! - крикнул он.
   Только бедняга немного  разговорился,  как  ему  помешал  стук  в  дверь.
Вернее, не стук, а удар, причём весьма сильный. В  комнату  вошёл  дородный,
важного вида деятель с пронзительным  взглядом,  римским  носом  и  высокими
скулами. Властный тип, вот как я  бы  его  назвал.  Мне  не  понравился  его
воротничок, а Дживз наверняка неодобрительно отнёсся  бы  к  его  мешковатым
штанам, но тем не менее  вид  у  него  был  властный.  В  нём  чувствовалась
непреодолимая сила, совсем как в полисмене-регулировщике.
   - А, Сипперли! - сказал он.
   Старина Сиппи разволновался, дальше некуда. Он вскочил с кресла  и  встал
по стойке смирно, закатив глаза.
   - Садитесь, Сипперли, - милостиво разрешил регулировщик. Я не произвёл на
него ни  малейшего  впечатления.  Бросив  на  меня  пронзительный  взгляд  и
пошевелив носом, он раз и навсегда позабыл о  существовании  Бертрама.  -  Я
принес вам ещё одно - ха! - приношение на  алтарь  искусства.  Прочтёте  мою
статью, как только освободитесь, мой мальчик.
   - Да, сэр, - сказал Сиппи.
   - Думаю, вы получите  огромное  удовольствие.  Но  я  вот  на  что  хотел
обратить  ваше  внимание:  мою  новую  статью  следует  поместить  на  более
достойное место, чем предыдущую. Я, конечно, понимаю,  что  в  еженедельнике
это сделать нелегко, но мне совсем не  нравится,  когда  мой  труд  печатают
вместе с рекламой всяких там увеселительных заведений.  -  Он  на  мгновение
умолк, и в его глазах появился  угрожающий  блеск.  -  Вы  ведь  учтёте  моё
пожелание, Сипперли?
   - Да, сэр.
   - Очень вам обязан, мой мальчик, - снисходительно произнёс  регулировщик,
благодушно улыбаясь. - Вы должны простить меня за настойчивость. Я никогда в
жизни не стану диктовать издателю, как надо - ха! - издавать, но... Это всё,
Сипперли. До свидания. Я зайду узнать о вашем  решении  завтра  в  три  часа
пополудни.
   Он удалился, оставив после себя дыру в воздухе размером  примерно  десять
на шесть футов. Когда, по моим подсчётам, дыра затянулась, я уселся на  стул
и спросил:
   - Что это было?
   Внезапно мне показалось, что старина Сиппи спятил.  Он  поднял  руки  над
головой, затем вцепился себе в волосы,  изо  всех  сил  пнул  стол  ногой  и
повалился в кресло.
   - Будь он проклят! - воскликнул бедолага. - О боже, сделай так, чтобы  по
дороге в церковь  он  поскользнулся  на  банановой  кожуре  и  вывихнул  обе
лодыжки!
   - Кто он такой?
   - О боже, сделай так, чтобы он осип и не смог больше сказать ни слова!
   - Да, но кто он такой?
   - Директор моей школы.
   - Знаешь, старина, может, тебе лучше...
   - Директор школы, в которой я учился, - поправился Сиппи  и  смущённо  на
меня посмотрел. - О, господи! Ты хоть понимаешь, как я влип?
   - По правде говоря, не очень.
   Сиппи вскочил с кресла и забегал по комнате.
   - Что ты чувствуешь, - спросил он, - встречаясь  с  директором  школы,  в
которой ты учился?
   - Я с ним не встречаюсь. Он давно умер.
   - Тогда я скажу тебе, что чувствую я. Мне кажется, я снова стал учеником,
и учитель вытурил меня из класса за учинённые мной беспорядки. Однажды так и
случилось, Берти, и я не забыл об этом до сих пор. Словно вчера помню, как я
стучу в дверь кабинета старика Уотербери и  слышу:  "Войдите",  напоминающее
рык льва при встрече с первыми христианами; а затем я вхожу и останавливаюсь
перед ним и объясняю, за что меня выгнали, переминаясь с  ноги  на  ногу,  и
наклоняюсь, ожидая целую вечность, и получаю шесть смачных ударов по  одному
месту тростью, жалящей хуже гадюки. И когда сейчас  я  вижу  Уотербери,  моя
старая рана начинает ныть, и я могу лишь сказать ему  "Да,  сэр"  или  "Нет,
сэр", чувствуя себя при этом четырнадцатилетним мальчишкой.
   Теперь  я  разобрался,  что  к  чему.  Беда  таких  парней,  как   Сиппи,
занимающихся писаниной и всем прочим, заключается в том,  что  они  обладают
артистическим темпераментом и поэтому могут упасть духом в любую секунду.
   - Он заваливает меня статьями  вроде  "Школы  в  старых  монастырях"  или
"Малоизученные выражения Тацита" и требует, чтобы я напечатал эту дребедень,
а у меня не хватает силы воли ему отказать.  При  этом  считается,  что  мой
еженедельник должен служить интересам высшего общества.
   - Ты должен быть твёрд, Сиппи. Твёрд и непреклонен, старина.
   - Не могу. Рядом с ним я чувствую себя изжёванной промокашкой.  Когда  он
смотрит на меня, выставив нос, моя душа уходит в пятки и я снова  становлюсь
школьником.  Он  меня  просто  преследует,  Берти.  И  как  только  владелец
"Мейферского вестника"  обнаружит  в  газете  хоть  одну  такую  статью,  он
справедливо решит, что я свихнулся, и уволит меня в ту же секунду.
   Я задумался. Проблема была не из лёгких.
   - А что, если?... - предложил я.
   - Ничего не выйдет.
   - А жаль, - произнёс я со вздохом.

   * * *
   - Дживз, - сказал я, вернувшись домой - напряги свой ум.
   - Сэр?
   -  Тебе  придётся  пошевелить  мозгами.  Дело  необычайно   сложное.   Ты
когда-нибудь слышал о мисс Гвендолен Мун?
   - Поэтессе, написавшей "Осенние листья", "Это было в  Англии  в  июне"  и
другие поэмы?
   - Великие небеса, Дживз! По-моему, ты знаешь всё!
   - Большое спасибо, сэр.
   - Ну так вот, мистер Сипперли влюбился в мисс Мун.
   - Да, сэр.
   - Но он боится сказать ей о своей любви.
   - Частый случай, сэр.
   - Считает себя недостойным её.
   - Вот именно, сэр.
   - Но это ещё не всё! Запомни то, что  я  тебе  сейчас  сказал,  и  слушай
дальше.  Мистер  Сипперли,  как  ты  знаешь,  издает  еженедельную   газету,
выражающую интересы высшего общества.  А  в  последнее  время  директор  его
бывшей школы повадился ходить к нему в редакцию и заваливать его статьями  о
монастырях и Тацитах, на которые высшему обществу наплевать. Тебе всё ясно?
   - Я внимательно слежу за ходом вашей мысли, сэр.
   - И эту ахинею мистер Сипперли вынужден печатать, потому что  у  него  не
хватает духу послать старого директора сам понимаешь куда. Вся беда  в  том,
Дживз, что у старины Сиппи эта самая  штука,  которая  так  часто  бывает  у
многих парней... у меня на кончике языка вертится название.
   - Комплекс неполноценности, сэр?
   - Вот-вот. Комплекс неполноценности. У меня он тоже  имеется,  Дживз,  по
отношению к моей тёте Агате. Ты ведь знаешь меня, Дживз. Тебе известно, что,
если потребуются добровольцы для спасения  утопающих,  я  первый  брошусь  в
лодку. Если кто-нибудь скажет: "Не спускайся в  шахту,  там  опасно",  я  не
обращу на...
   - Несомненно, сэр.
   - И тем не менее, - слушай меня внимательно, Дживз, - когда я узнаю,  что
тётя Агата точит топор, что бы изрубить меня на мелкие кусочки, я бегу,  как
вспугнутая  лань.  А  почему?  Потому  что  она  вызывает  во  мне  комплекс
неполноценности. И мистер Сипперли находится точно в таком же положении.  Он
бросится в бушующее море, и на лице его не дрогнет ни один мускул, но он  не
может заставить себя объясниться с мисс Мун и  указать  на  дверь  директору
своей бывшей школы, потому что у него комплекс неполноценности. Ну,  что  ты
посоветуешь, Дживз?
   - Боюсь, сэр, я не смогу предложить план действий экспромтом.
   - Ты имеешь в виду, тебе нужно время для обдумывания?
   - Да, сэр.
   - Думай, Дживз, думай. Может, к утру в  мозгах  у  тебя  прояснится.  Что
Шекспир говорит о сне, Дживз?
   - "Естества утомлённого нежный целитель", сэр.
   - Вот-вот. Именно это я и хотел сказать.

   * * *
   Знаете, если всласть выспаться, любая  проблема  утром  кажется  простой,
дальше некуда. Не успел я открыть глаза, как  понял,  что  составил  во  сне
шикарнейший план действий, которым мог бы гордиться сам  Фуше.  Я  нажал  на
кнопку звонка, недоумевая, почему Дживз не подал мне вовремя чай.
   Затем я позвонил ещё раз, но прошло не  меньше  пяти  минут,  прежде  чем
забывчивый малый принёс мне чашку живительной влаги.
   - Прошу прощенья, сэр, - сказал он, выслушав мой справедливый упрёк. -  Я
находился в гостиной, сэр.
   - Ах! - произнёс я, с  наслаждением  делая  первый  глоток.  -  Занимался
важными делами, что?
   - Я вытирал пыль с вашей новой вазы, сэр.
   Хотите верьте, хотите нет, я сразу оттаял. На душе у меня потеплело. Если
мне кто и нравится, так это тот, кто, забывая о гордости, смело признаётся в
своей ошибке. Само собой, Дживз прямо ничего  не  сказал,  но  мы,  Вустеры,
умеем читать между строк. Я видел, что он готов полюбить мою вазу.
   - Ну, и как она тебе?
   - Да, сэр.
   Немного загадочный ответ, но я не стал ничего уточнять.
   - Дживз, - сказал я.
   - Сэр?
   - Помнишь дело, о котором мы вчера говорили?
   - Вы имеете в виду комплекс неполноценности мистера Сипперли, сэр?
   - Точно. Так  вот,  можешь  больше  не  беспокоиться.  Дай  своим  мозгам
отдохнуть. Я нашёл решение проблемы, так что мне твои услуги не понадобятся,
Меня осенило.
   - Вот как, сэр?
   - Да, осенило. В делах такого рода первым  делом  надо  изучить...  какое
слово я хочу сказать?
   - Не могу знать, сэр.
   - Очень частое слово, хоть и длинное.
   - Психология, сэр?
   - Совершенно верно.  Именно  это  существительное  вертелось  у  меня  на
кончике языка. Ведь это существительное, Дживз?
   - Да, сэр.
   - Молодец! Так вот, Дживз, обрати внимание на психологию  старины  Сиппи.
Мистер Сипперли, так сказать, находится в  положении  человека,  у  которого
пелена не упала с глаз. Передо  мной,  Дживз,  стояла  задача  найти  способ
заставить эту пелену упасть, Ты меня понял?
   - Не совсем, сэр.
   -  Сейчас  объясню.  В  настоящий  момент  этот  бывший  директор,   этот
Уотербери,  кажется  бедолаге  величественным,  дальше   некуда,   если   ты
понимаешь, что я имею в виду. Прошли годы, сейчас  мистер  Сипперли  бреется
каждый день и занимает ответственный пост редактора, но он  никак  не  может
забыть, что когда-то получил от вышеупомянутого деятеля шесть смачных ударов
по одному месту. Результат - комплекс неполноценности,  а  бороться  с  этим
комплексом можно единственным способом:  надо  заставить  мистера  Уотербери
предстать перед мистером Сипперли в жалком виде. Тогда пелена упадёт  с  его
глаз. Ты не можешь не понимать, о чём я говорю, Дживз. Возьмём,  к  примеру,
тебя. Несомненно, некоторые твои друзья и родственники относятся  к  тебе  с
большим уважением. А теперь допустим, что однажды вечером  они  увидят,  как
ты, в стельку пьяный, танцуешь чарльстон в нижнем белье на Пикаддили.
   - Вероятность этого весьма мала, сэр.
   - Да, но допустим, что тебя увидят. Пелена упадёт с их глаз, что?
   - Возможно, сэр.
   - Возьмём другой случай. Ты помнишь, как  примерно  год  назад  моя  тётя
Агата обвинила служанку французского отеля  в  краже  её  драгоценностей,  а
затем обнаружила их в ящичке туалетного столика?
   - Да, сэр.
   - После чего моя тётя Агата выглядела глупее не придумаешь. Ты  согласен,
Дживз?
   - Несомненно, я видел миссис Грегсон в более выгодном для неё свете,  чем
тогда, сэр.
   - А теперь, следи за каждым моим словом,  как  кошка  за  мышкой,  Дживз.
Глядя на тётю Агату в минуты её падения,  наблюдая,  как  лицо  её  медленно
наливается краской, слушая, как владелец гостиницы на прекрасном французском
языке высказывает всё, что о ней думает, а она при этом молчит, словно  воды
набрала в рот, я почувствовал, что с  моих  глаз  упала  пелена.  Впервые  в
жизни, Дживз, страх, который эта женщина  внушала  мне  с  детства,  пропал.
Позже, не скрою, он вновь ко мне вернулся, но в  ту  минуту  я  увидел  тётю
Агату такой, как она есть  на  самом  деле:  не  рыбиной,  которая  питается
человечиной и чьё имя заставляет самых мужественных  деятелей  дрожать,  как
осиновые листы, а жалкой, ничтожной личностью, севшей в лужу. В  ту  минуту,
Дживз, я смог бы послать её куда угодно, и только моё  воспитание,  а  также
уважение к слабому полу помешали мне так поступить. Надеюсь,  ты  не  будешь
спорить, что я верно обрисовал ситуацию?
   - Нет, сэр.
   - Ну вот, я твердо убеждён, что пелена упадёт с  глаз  мистера  Сипперли,
когда он увидит, как этот Уотербери, этот бывший директор, зайдёт к  нему  в
редакцию с ног до головы обсыпанный мукой.
   - Мукой, сэр?
   - Мукой, Дживз.
   - Но почему вы считаете, что он решится на такой опрометчивый шаг, сэр?
   - Потому что у него не будет выхода. Пакет с мукой,  сбалансированный  на
дверном косяке, упадёт  вниз  по  закону  земного  притяжения.  Я  собираюсь
устроить этому Уотербери ловушку, Дживз.
   - Простите, сэр, я бы не рекомендовал вам...
   Я поднял руку.
   - Подожди, Дживз, я ещё не закончил.  Ты  помнишь,  что  мистер  Сипперли
любит мисс Гвендолен Мун, но  боится  признаться  ей  в  своей  любви?  Могу
поспорить, что забыл.
   - Нет, сэр.
   - Ну так вот, я  уверен,  что  как  только  Сиппи  перестанет  испытывать
благоговейный ужас  перед  директором  Уотербери,  он  взбодрится  до  такой
степени, что ему просто удержу не будет. Бедолага  побежит  прямо  к  ней  и
положит своё сердце к её ногам.
   - Видите ли, сэр...
   - Дживз, - довольно сурово произнёс я, - стоит мне предложить  план,  или
проект, или программу действий, как ты тут же  заявляешь  "Видите  ли,  сэр"
очень неприятным тоном, Это дурная привычка, Дживз, и я советую тебе от  неё
избавиться.  В  плане,  или  проекте,  или  программе  действий,  которую  я
предложил, нет ни одного изъяна. А если он есть, я рад буду услышать,  какой
именно.
   - Видите ли, сэр...
   - Дживз!
   - Прошу прощенья, сэр. Я лишь хотел заметить, что, по  моему  мнению,  вы
приступили к решению проблемы мистера Сипперли не с того конца.
   - В каком смысле "не с того конца"?
   - Мне кажется, сэр, прежде всего необходимо, чтобы мистер Сипперли сделал
предложение мисс Мун. Если молодая леди ответит согласием, я  думаю,  мистер
Сипперли так воспрянет духом, что без труда справится со своим страхом перед
мистером Уотербери.
   - Да, но ты забываешь о самом главном. Как добиться, чтобы он  сделал  ей
предложение.
   - Мне пришло в голову, сэр, что мисс  Мун,  являясь  поэтессой,  обладает
романтической натурой, поэтому она бросится к мистеру Сипперли,  как  только
узнает, что он получил тяжёлую травму  и  в  бессознательном  состоянии  всё
время повторяет её имя.
   - Ломающимся голосом?
   - Совершенно верно, сэр, ломающимся голосом.
   Я сел на кровати и довольно небрежно ткнул в  направлении  малого  чайной
ложкой.
   - Дживз, - сказал я, - можешь поверить, никто,  как  я,  не  ценит  твоих
умственных способностей. Но сейчас ты несешь ахинею. Это на  тебя  непохоже,
Дживз. Ты потерял форму. Твои мозги перестали шевелиться. Прежде чем  мистер
Сипперли получит тяжёлую травму, может пройти много лет.
   - Безусловно, данное обстоятельство следует учесть, сэр.
   - Я не верю своим ушам, Дживз. Ты ли это? От кого-кого, а от тебя я никак
не ожидал совета покорно ожидать год за годом, в расчёте на то, что  в  один
прекрасный день  мистер  Сипперли  попадёт  под  грузовик.  Нет!  Мы  станем
придерживаться моего плана действий. Будь любезен, сразу после завтрака купи
мне полтора фунта самой лучшей муки. Остальное я беру на себя.
   - Слушаюсь, сэр.

   * * *
   Любой генерал вам скажет, что в делах такого рода самое важное  -  точное
знание местности. Допустим, вы не знаете местности, и что  дальше?  Помните,
как подвела Наполеона под Ватерлоо грязная дорога? Тупой осёл!
   Местность редакции Сиппи я знал прекрасно. Я не  собираюсь  рисовать  вам
никаких планов, потому что по собственному опыту знаю:  когда  в  детективах
начерчены планы с крестиком, где лежит труп  и  как  туда  пройти,  читатель
обычно переворачивает страницу. Поэтому я  объясню  вам  суть  дела  в  двух
словах.
   Редакция "Мейферского вестника" находилась на втором этаже замшелого дома
недалеко от Ковент  Гарден.  На  первом  этаже  в  конце  длинного  коридора
располагалась контора "Братьев Беллами", торговавших  семенами,  рассадой  и
инвентарём для садоводов. Если вы подниметесь  по  лестнице,  не  доходя  до
конторы, то окажетесь перед двумя дверьми. На одной из них  висит  табличка:
"Посторонним вход запрещён", и она  ведёт  в  святая  святых,  а  именно,  в
кабинет старины Сиппи; на второй написано "Редакция",  и  за  ней  находится
небольшая комната, где  сидит  мальчик-посыльный,  лузгая  семечки  и  читая
приключения Тарзана. В этой комнате есть ещё одна дверь, через которую  тоже
можно пройти в кабинет Сиппи. До смешного просто.
   Пакет с мукой я намеревался установить над дверью в редакцию.
   Чтобы устроить ловушку такому уважаемому господину,  как  директор  школы
(хоть и не такой престижной, как та, в которой я учился), надо подготовиться
самым тщательным образом. По-моему, я ещё никогда так придирчиво не  выбирал
блюда, сидя за ленчем. А после отменной трапезы, перед которой я  выпил  два
сухих мартини, я заказал  полбутылки  сухого  шампанского  и  рюмку  бренди.
Теперь я был готов поймать в западню самого архиепископа.
   Труднее всего было избавиться от мальчика-посыльного, но, естественно,  я
не собирался работать при свидетелях. В конце концов мне  удалось  отправить
его домой за небольшое вознаграждение, и я, не теряя времени, встал на  стул
и взялся за дело.
   Прошло много лет с тех пор, как я занимался подобными вещами,  но  старые
навыки меня не подвели. Установив пакет с мукой таким образом, что он должен
был упасть чуть ли не от прикосновения к двери, я спрыгнул со стула и  через
кабинет Сиппи вышел на улицу. Насколько мне было известно, бедолага приходил
в редакцию где-то без пяти три. Я слонялся неподалёку  от  здания  и  вскоре
увидел,  как  из-за  угла  появился  старикан  Уотербери.  Мне  не  хотелось
становиться участником событий, которые должны были  произойти  в  недалёком
будущем, поэтому я со спокойной совестью отправился погулять.
   Побродив по Ковент Гарден около двадцати минут (по моим подсчётам  пелена
должна была  упасть  с  глаз  Сиппи  что-то  около  четверти  четвертого  по
Гринвичу), я вернулся в редакцию. Представьте  себе  моё  изумление,  когда,
открыв дверь с табличкой "Посторонним вход  запрещён",  я  увидел  старикана
Уотербери, который сидел за столом Сиппи  и  читал  газету  с  таким  видом,
словно кабинет принадлежал ему лично. Более того, даже при самом  тщательном
осмотре на его костюме нельзя было бы обнаружить малейших следов муки.
   - Боже всемогущий! - сказал я.
   Меня постигла участь Наполеона. Но, прах побери, как мне могло  прийти  в
голову, что у него хватит наглости войти в дверь  с  табличкой  "Посторонним
вход запрещён"? Ни один добропорядочный гражданин такого  себе  не  позволил
бы.
   Он уставился на меня и пошевелил носом.
   - Я вас слушаю?
   - Я зашёл проведать старину Сиппи.
   - Мистер Сипперли ещё не пришёл.
   Он говорил раздражённым тоном, как человек, не привыкший ждать.
   - Ну, как дела? - спросил я, чтобы поддержать разговор.
   Он уже успел уткнуться в газету и теперь снова поднял голову и  пошевелил
носом, ясно давая понять, что я здесь лишний.
   - Простите?
   - Нет, ничего.
   - Вы что-то сказали.
   - Я спросил, как дела, знаете ли.
   - Какие дела?
   - Вообще дела.
   - Я вас не понимаю.
   - Не будем об этом, - сказал я.
   Поддерживать светский разговор с этим деятелем было необычайно трудно. Он
не отличался многословием.
   - Прекрасная стоит погода, - заметил я.
   - Да, хорошая.
   - Впрочем, говорят, посевам нужен дождь.
   - Что?
   - Посевам необходим дождь.
   - Посевам?
   - Посевам.
   - Каким посевам?
   - Вообще посевам.
   Он отложил газету в сторону.
   - Мне кажется, вы желаете сообщить мне нечто  важное  о  посевах.  Я  вас
слушаю.
   - Говорят, им нужен дождь.
   - Неужели?
   На этом наша светская беседа закончилась. Он снова уткнулся в газету, а я
сел на стул и принялся сосать набалдашник трости. Время шло.
   Может, через два часа, а может, через пять минут на лестнице  послышались
какие-то странные завывания, - такие  звуки  издают  существа,  испытывающие
мучительную боль. Уотербери встрепенулся. Я встрепенулся.
   Вой слышался всё  отчетливее.  Затем  дверь  распахнулась  настежь,  и  в
кабинет ввалился Сиппи, поющий во весь голос: "...тебя люблю я, и  это  всё,
что я хочу сказать. Тебя люблю, лю-у-блю я-аа. И это всё..."
   Увидев нас, бедолага, слава богу, заткнулся.
   - Привет! - жизнерадостно воскликнул он.
   Я был потрясён до глубины души. Если помните, когда  я  в  последний  раз
видел Сиппи, он имел жалкий  вид.  Осунувшееся  лицо.  Мученический  взгляд.
Круги под глазами. А сейчас, спустя всего двадцать четыре часа, он сиял, как
медный таз. Глаза его сверкали. Он счастливо улыбался.  Его  запросто  можно
было сфотографировать на обложку журнала для преуспевающих мужчин.
   - Привет, Берти! - сказал он. - Привет, Уотербери, старина! Извините, что
опоздал!
   Уотербери, более  чем  когда-либо  напоминавший  полисмена-регулировщика,
явно не пришёл в восторг от фамильярного к нему обращения. Он поджал губы.
   - Вы значительно опоздали, Сипперли. Думаю, мне следует упомянуть, что  я
прождал вас более получаса, а мне время дорого.
   - Простите, простите, простите, простите,  простите!  -  весело  произнёс
Сиппи. - Вы хотели меня видеть насчёт статьи  о  драматургах  Елизаветинской
эпохи, верно?  Я  её  прочитал,  и,  как  мне  ни  прискорбно,  дорогой  мой
Уотербери, она Н.П.
   - Прошу прощенья?
   - Не пойдёт. Нам она абсолютно не подходит.  Не  тот  жанр.  Наша  газета
представляет интересы  высшего  общества.  А  высшее  общество,  знаете  ли,
интересуют цвета жокеев в заездах на гудвудский кубок или, к  примеру,  леди
Бетти Буттль, невестка герцогини Пибблз,  которую  близкие  друзья  называют
"кукушкой". Вот такие пироги, дорогой мой Уотербери. Мои читатели и  слышать
не хотят о драматургах Елизаветинской эпохи.
   - Сипперли!...
   Старина Сиппи вытянул руку и снисходительно похлопал старикана по плечу.
   - Дорогой мой, - добродушно сказал он, - можете поверить,  мне  жутко  не
хочется отказывать такому старому другу, как вы, но служебный  долг  превыше
всего. Тем не менее не отчаивайтесь. Проявляйте настойчивость, и у  вас  всё
будет хорошо. Вы многообещающий автор, но вам следует получше изучить  рынок
спроса и предложения. Держите ухо востро, Уотербери, и следите за  тем,  что
нужно издателям. Вот, кстати, могу сделать вам деловое предложение. Напишите
статью о комнатных собачках. Сейчас  как  раз  в  моду  входят  пекинки.  Не
сомневаюсь, если вы от души поработаете...
   Старикан решительным шагом направился к выходу.
   - У меня нет желания "поработать  от  души",  благодарю  вас,  -  чопорно
заявил он. - Если вам не подходит моя статья  о  драматургах  Елизаветинской
эпохи, я, вне  всяких  сомнений,  найду  другого  издателя,  который  сумеет
оценить мой труд по достоинству.
   - Вы  умница!  -  воскликнул  Сиппи  и  задушевно  добавил:  -  Абсолютно
правильное решение. Кто ищет, тот всегда найдёт. Если  вашу  статью  примут,
пошлите этому издателю другую статью. Если вашу статью не примут, пошлите её
другому издателю. Вперёд, Уотербери, я с большим интересом буду  следить  за
вашей карьерой.
   - Благодарю вас, - с горечью в голосе произнёс директор-регулировщик. - Я
не премину воспользоваться вашим ценным советом.
   И он умотал, с силой хлопнув дверью, а  я  посмотрел  на  Сиппи,  который
носился по комнате как угорелый.
   - Старина...
   - А? Что? Прости, Берти, мне некогда. Забежал сюда только для того, чтобы
сообщить тебе последние новости.  Я  пригласил  Гвендолен  на  чашку  чая  в
"Карлтон". Я самый счастливый  человек  на  свете,  Берти.  Я  помолвлен.  Я
обручился. Окончательно и бесповоротно. Свадьба первого июня  в  одиннадцать
ноль-ноль, в церкви Святого Петра на Итон-сквер. Не забудь про подарок.
   - Но, Сиппи! Угомонись хоть на секунду. Как это случилось? Я думал...
   - Это долгая история, а у меня совсем нет времени. Спроси  у  Дживза.  Он
пришёл со мной и ждёт тебя  внизу.  Но  когда  я  увидел,  как  она  плачет,
склонившись надо мной, я понял, что одно моё слово, и всё будет в порядке. Я
взял её маленькую ручку...
   - В каком это смысле, склонившись над тобой? Где?
   - В твоей квартире.
   - Почему?
   - Что "почему?"
   - Почему она над тобой склонилась?
   - Потому, что я лежал на полу, осёл. Как может девушка не склониться  над
парнем, если он лежит на полу? Пока, Берти. Я убегаю.
   И он исчез в мгновение ока. Я бросился за ним следом, но  он  выбежал  из
здания раньше, чем я успел спуститься по лестнице. Когда я вышел  на  улицу,
там никого не было.
   Впрочем, это неверно. Дживз  стоял  на  тротуаре,  мечтательно  глядя  на
рассаду брюссельской капусты, выставленную в витрине.
   - Мистер Сипперли только что ушёл, сэр, - сообщил он мне, когда  я  пулей
вылетел из здания.
   Я остановился и вытер своё чело.
   - Дживз, - спросил я, - что произошло?
   - Если вы имеете в виду любовный роман мистера Сипперли, сэр, я  счастлив
сообщить вам, что он закончился благополучно. Мистер  Сипперли  и  мисс  Мун
обручились. Свадьба назначена на первое июня.
   - Это я уже знаю. Но как это случилось?
   - Я позволил себе позвонить мистеру Сипперли  от  вашего  имени,  сэр,  и
попросил его немедленно к вам прийти.
   - Так вот почему он оказался в моей квартире! А дальше?
   - Я также позволил себе позвонить мисс Мун, сэр. Я сообщил ей, что мистер
Сипперли  получил  тяжёлую  травму.  Как  я  и  предполагал,  молодая   леди
чрезвычайно  разволновалась  и  высказала  пожелание  немедленно   проведать
мистера  Сипперли.  Когда  она  приехала,  на   заключение   помолвки   ушло
практически несколько секунд. Выяснилось, что мисс Мун давно  любит  мистера
Сипперли, сэр, и...
   - Неужели, приехав и убедившись, что он не получал никакой травмы, она не
пришла в ярость?
   - Но мистер Сипперли получил травму, сэр.
   - Правда?
   - Да, сэр.
   - Странное совпадение. Я имею в виду,  после  того,  о  чём  мы  говорили
сегодня утром.
   - Не совсем так, сэр. Прежде, чем позвонить мисс  Мун,  я  позволил  себе
ударить мистера Сипперли по голове клюшкой для гольфа, которая,  к  счастью,
стояла в углу гостиной. Если помните, вы упражнялись с ней утром,  оттачивая
свой удар, сэр.
   У меня отвалилась нижняя челюсть. Я всегда  знал,  что  Дживз  необычайно
проницателен и умён;  он,  безусловно,  был  докой  во  всём,  что  касалось
галстуков и штрипок; но до сих пор я даже не  подозревал,  что  для  решения
проблемы он способен применить грубую физическую силу.
   - Великие небеса, Дживз!
   - Я пошёл на этот шаг с болью в сердце, сэр. Мне казалось, другого выхода
нет.
   - Но, послушай, Дживз, разве мистер Сипперли не  всыпал  тебе  по  первое
число, когда пришёл в себя и понял, что ты поработал  над  ним  клюшкой  для
гольфа?
   - Мистер Сипперли  ничего  не  понял,  сэр.  Я  принял  необходимые  меры
предосторожности и нанёс удар, когда он повернулся ко мне спиной.
   - Но ведь он не мог не догадаться, что его стукнули по голове?
   - Я объяснил, сэр, что на него свалилась ваша новая ваза.
   - С какой стати он тебе поверил? Если б это произошло, ваза разбилась  бы
вдребезги.
   - Она разбилась вдребезги, сэр.
   - Что?!
   - Желая добиться полной правдоподобности, я, к великому моему  сожалению,
вынужден был уронить вазу на пол, сэр.
   Я распрямил плечи.
   - Дживз!
   - Простите, сэр, но, по-моему, вам следует надеть  шляпу.  Дует  холодный
ветер.
   - Разве на мне нет шляпы?
   - Нет, сэр.
   Я поднял руку и дотронулся до своей черепушки. Дживз был абсолютно прав.
   - Прах побери! Должно быть, я оставил её в редакции. Подожди меня  здесь,
Дживз, я сейчас вернусь.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Я ещё не всё тебе сказал.
   - Благодарю вас, сэр.
   Я помчался наверх, перепрыгивая через две ступеньки, и  распахнул  дверь.
Что-то мягкое посыпалось мне за воротник, и в следующую секунду мир предстал
передо мной в белом свете. Повсюду, куда хватало глаз, я видел только  муку.
Находясь в возбуждённом состоянии, я открыл не ту дверь, а вывод для себя  я
сделал следующий: если у кого-нибудь из моих друзей вдруг появится  комплекс
неполноценности, пусть избавляется от него сам. С Бертрама довольно.

   ГЛАВА 3
   Дживз и весёлый дух рождества
   Письмо пришло шестнадцатого утром. В тот момент я как  раз  ублажал  себя
завтраком, и, чувствуя необычайный  прилив  сил  от  кофе  и  бутербродов  с
копчёной рыбой, решил незамедлительно сообщить Дживзу  свежие  новости.  Как
говорит Шекспир, - если вы взялись за дело, валяйте,  вкалывайте  смело.  Я,
конечно, понимал, что моё сообщение жутко огорчит  бедного  малого,  но  без
разочарований жить на свете невозможно. Как  сказал  какой-то  там  поэт,  -
жизнь сурова, жизнь серьёзна.
   - Вот кстати, Дживз, - сказал я.
   - Сэр?
   - Я получил письмо от леди Уикхэм. Она приглашает  меня  в  Скелдингз  на
рождество, так что начинай  укладывать  предметы  первой  необходимости.  Мы
уезжаем двадцать третьего. Побольше белых галстуков, Дживз, и не забудь пару
костюмов для загородных прогулок. Надеюсь, мы там задержимся.
   Наступило  молчание.  Я  чувствовал,  что  он  пытается  заморозить  меня
взглядом, и поэтому принялся намазывать повидло на  хлеб,  не  глядя  в  его
сторону.
   - Я предполагал, сэр, сразу после рождества  вы  намеревались  поехать  в
Монте-Карло.
   - Да, помню. Мои планы изменились.
   - Слушаюсь, сэр.
   В это время зазвонил телефон, и я с облегчением вздохнул. Звонок раздался
как нельзя кстати и разрядил обстановку. Дживз снял трубку.
   - Да?... Да, мадам... Слушаюсь, мадам. - Он подал мне аппарат.  -  Миссис
Спенсер Грегсон, сэр.
   Знаете,  что  я  вам  скажу?  Последнее  время  мне  кажется,  что  Дживз
постепенно теряет свою форму. В былые времена он не  задумываясь  сказал  бы
тёте Агате, что меня нет дома.  Я  укоризненно  посмотрел  на  недогадливого
малого и взял трубку.
   - Алло? - сказал я. - Да? Алло? Алло? Берти у телефона. Алло? Алло? Алло?
   - Прекрати твердить "Алло",  -  взвыла  моя  престарелая  родственница  в
свойственной ей агрессивной манере. - Ты не попугай. Иногда я об этом сильно
сожалею, - по крайней мере, попугаи обладают хоть каким-то разумом.
   Тяжело выслушивать такое с утра пораньше, но выхода у меня не было.
   - Берти,  леди  Уикхэм  говорит,  что  пригласила  тебя  в  Скелдингз  на
рождество. Ты поедешь?
   - Безусловно!
   - В таком случае веди себя прилично. Леди Уикхэм моя старая приятельница.
   Знаете, это уж было слишком.
   - Естественно, тётя Агата, - холодно произнёс я, - моё поведение и манеры
будут  строго  соответствовать  общепринятым  нормам,   которые   английский
джентльмен...
   - Что ты сказал? Повтори. Я ничего не слышу.
   - Я сказал "хорошо".
   - Смотри, не забудь. Есть ещё одна причина, по которой  я  хочу,  чтоб  в
Скелдингзе ты не строил из себя, по своему обыкновению, полного идиота.  Там
будет гостить сэр Родерик Глоссоп.
   - Что?!
   - Не смей орать. Ты меня оглушил.
   - Ты сказала, сэр Родерик Глоссоп?
   - Совершенно верно.
   - Может, ты имела в виду Тяпу Глоссопа?
   - Я имела в виду сэра Родерика Глоссопа и поэтому  сказала,  сэр  Родерик
Глоссоп. А сейчас, Берти, слушай меня внимательно. Куда ты пропал? Алло?
   - Я здесь.
   - Тогда слушай. Я почти убедила сэра Родерика, хоть это  было  неимоверно
трудно, что ты не сумасшедший. По крайней мере, он согласился не  записывать
тебя в безнадёжно больные, пока ещё раз с тобой не увидится. Таким  образом,
от твоего поведения в Скелдингзе...
   Я повесил трубку. По правде говоря, я был потрясён до глубины  души.  Вне
всяких сомнений, потрясён и, безусловно, до глубины души.
   Остановите меня, если слышали об этом раньше, но если вы не  в  курсе,  я
вкратце расскажу вам об этом Глоссопе. Он был мрачным типом с лысой  головой
и кустами вместо бровей, который лечил психов.  Как  это  произошло,  мне  и
сейчас непонятно,  но  когда-то  мы  обручились  с  его  дочерью,  Гонорией,
необычайно динамичной особой, обожавшей Ницше  и  смеявшейся  диким  смехом,
который  напоминал  грохот  волн,  разбивающихся  о  скалы.  Наша   помолвка
расстроилась после определённых событий, убедивших старикана, что у меня  не
все дома; с тех пор он записал моё  имя  первым  в  списке  психов,  которые
приглашали его на ленч.
   Я подумал, что даже рождество -  праздник,  обязывающий  всех  и  каждого
любить друг друга, - не в силах будет изменить что-либо в наших отношениях с
сэром Родериком. Если б у меня не было веской причины поехать в Скелдингз, я
отменил бы поездку, не сходя с места.
   - Дживз, - сказал я дрожащим голосом. - Знаешь,  что?  В  гостях  у  леди
Уикхэм будет сэр Родерик Глоссоп.
   - Вот как, сэр? Если вы закончили завтракать,  я,  с  вашего  разрешения,
уберу со стола.
   Холодный, учтивый тон. Никакого сочувствия. Полное  нежелание  поддержать
своего господина в трудную минуту. Как я  и  предвидел,  узнав,  что  мы  не
поедем в Монте-Карло, он разобиделся не на шутку.  В  Дживзе  сильно  развит
спортивный дух, и  он  наверняка  предвкушал,  что  сорвёт  хороший  куш  за
игорными столами. Мы, Вустеры, умеем носить маски.  Я  сделал  вид,  что  не
заметил в поведении обидчивого малого ничего необычного.
   - Разрешаю, Дживз, - величественно произнёс я. - Убирай,  и  чем  скорее,
тем лучше.
   Наши отношения оставались натянутыми до конца недели. Даже чай  по  утрам
Дживз подавал мне с отсутствующим видом. Когда двадцать  третьего  числа  мы
отправились в Скелдингз на машине, он отчуждённо сидел на  краешке  сиденья.
Вечером, перед обедом, упрямец явно вызывающе вдел запонки  в  мою  рубашку.
Короче, мне стало так неуютно, что утром двадцать четвёртого я решил сделать
единственно возможный шаг: объясниться с Дживзом, в надежде,  что  природное
чутьё поможет ему разобраться в моих чувствах.
   В то утро у меня было прекрасное настроение. Вчерашний  день  прошёл  без
сучка и без задоринки. Леди Уикхэм, носатая  особа,  сильно  смахивающая  на
тётю Агату, приняла меня довольно любезно. Её дочь, Роберта,  приветствовала
меня так радостно, что, не скрою, сердце моё затрепетало от восторга. А  сэр
Родерик Глоссоп, на моё удивление, был,  казалось,  пропитан  весёлым  духом
рождества. Когда он меня увидел,  уголки  его  губ  искривились  в  каком-то
подобии улыбки, и он воскликнул: "Ха! Это вы, молодой  человек!"  По  правде
говоря, наша беседа на этом практически закончилась,  но  тем  не  менее  он
говорил со мной вполне благодушно и, с моей точки зрения,  повёл  себя,  как
волк, который после некоторого раздумья решил не лакомиться ягнёнком.
   Итак, в данный момент у меня всё шло как по маслу, и я решил поговорить с
Дживзом начистоту.
   - Дживз, - сказал я, когда он принёс мне дымящуюся живительную влагу.
   - Сэр?
   - Хочу объяснить тебе причину, по которой мы сюда приехали. Я считаю,  ты
имеешь право знать, в чём дело.
   - Сэр?
   - Боюсь, мой отказ поехать в Монте-Карло задел тебя за живое, Дживз.
   - Что вы, сэр.
   - Да ну, Дживз, Уж я-то знаю. Ты спал и видел, что на всю зиму закатишься
в Монте-Карло. В твоих глазах появился блеск, когда я сообщил тебе,  что  мы
туда едем. Ты слегка вздохнул и пошевелил пальцами. Я тебя насквозь вижу.  А
когда мои планы изменились, твоя душа оделась в броню.
   - Что вы, сэр.
   - Да ну, Дживз. Уж я-то знаю. Так вот, хочу сообщить тебе, что  в  данном
случае мною руководил отнюдь не простой каприз. И я вовсе не повёл себя, как
легкомысленный мальчишка, когда согласился принять приглашение леди  Уикхэм.
По правде говоря, я давно собирался здесь погостить,  руководствуясь  вполне
определёнными мотивами. Во-первых, ответь мне,  разве  в  Монте-Карло  царит
весёлый дух рождества?
   - Разве весёлый дух рождества так необходим, сэр?
   - Естественно. Лично я голосую за него обеими руками. Но это во-первых, А
теперь во-вторых. Мне необходимо было очутиться на рождество  в  Скелдингзе,
Дживз, так как я знал, что здесь будет Тяпа Глоссоп.
   - Сэр Родерик Глоссоп, сэр?
   -  Его  племянник.  Может,  ты  заметил,  что  по  дому  слоняется  такой
светловолосый парень с улыбкой, как у Чеширского Кота? Это и есть Тяпа, а  я
давно хочу с  ним  поквитаться.  Он  должен  получить  по  заслугам.  Слушай
внимательно, Дживз, и скажи, прав ли я, планируя страшную месть. - Вспомнив,
как несправедливо со мной обошлись, я разволновался до  такой  степени,  что
сделал большой глоток чая. - Несмотря на то что  Тяпа  является  племянником
сэра  Родерика  Глоссопа  (из-за  которого,  как  тебе  известно,  Дживз,  я
достаточно пострадал), я его не чуждался, и  мы  часто  веселились  в  клубе
"Трутень" и других местах, Я говорил себе, что человек не отвечает за  своих
родственников. Лично мне, например,  не  хотелось  бы,  чтобы  мои  приятели
винили меня за то, что на свете живёт тётя Агата. Тебе  не  кажется,  что  я
поступал великодушно, Дживз?
   - Вне всяких сомнений, сэр.
   - Ну, так знай, я пригрел змею на своей груди. Как ты думаешь, что сделал
Тяпа?
   - Не могу сказать, сэр.
   - Тогда я тебе  скажу.  Однажды  вечером  после  обеда,  -  дело  было  в
"Трутне", - он предложил мне заключить пари, что я не переберусь  на  другой
конец бассейна по кольцам, свисавшим с потолка. Я, естественно, согласился и
заскользил по воздуху с ловкостью акробата,  но,  добравшись  до  последнего
кольца, обнаружил, что этот враг рода человеческого зацепил его  за  крюк  в
стене, таким образом оставив  меня  висеть  над  водой  без  всякой  надежды
попасть на берег к моим родным и близким. Мне ничего не  оставалось  делать,
как пуститься вплавь. Тяпа сказал мне, что надул  таким  образом  не  одного
парня; и, можешь мне поверить, Дживз, если я не поквитаюсь  с  ним,  я  себе
этого никогда не прощу. Сам понимаешь, в Скелдингзе, как в любом  загородном
доме, мне представится для этого куча возможностей.
   - Я вас понял, сэр.
   Знаете, по его манере держаться было видно, что он  не  проявил  должного
понимания  и  не  сочувствует  мне  по-настоящему,  поэтому,   несмотря   на
деликатность вопроса, я раскрыл перед ним все карты.
   - А сейчас, Дживз, я назову тебе самую важную причину, по которой я решил
провести рождество в Скелдингзе. Дживз, - сказал я, невольно краснея и делая
глоток доброго, старого чая для бодрости духа, - дело в том, что я влюбился.
   - Вот как, сэр?
   - Ты видел мисс Роберту Уикхэм?
   - Да, сэр.
   - Ну, вот.
   Я сделал паузу, давая Дживзу время на размышления.
   - Пока мы будем гостить в Скелдингзе, Дживз, - произнёс я примерно  через
минуту, - тебе наверняка часто придётся общаться со служанкой  мисс  Уикхэм.
Будь с ней поразговорчивее.
   - Сэр?
   - Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Скажи ей,  какой  я  славный
парень. Намекни, что я человек необычный. Она наверняка передаст  это  своей
госпоже. Не забудь отметить мою сердечную доброту и обязательно упомяни, что
я один из лучших игроков в теннис среди завсегдатаев "Трутня". Чем больше ты
будешь меня нахваливать, тем лучше. Реклама ещё никому не мешала.
   - Слушаюсь, сэр. Но...
   - Что "но"?
   - Видите ли, сэр...
   - Когда ты прекратишь говорить "Видите ли, сэр" своим дурацким  тоном?  Я
уже делал тебе замечание по этому поводу, Дживз.  От  дурных  привычек  надо
избавляться. Проследи за собой. Так что ты хотел мне сказать?
   - Вряд ли я могу осмелиться...
   - Валяй, Дживз. Мы всегда рады тебя выслушать. Говори, не бойся.
   - Я  лишь  хотел  заметить,  сэр,  что  мисс  Уикхэм,  простите  меня  за
вольность, неподходящая...
   - Дживз, - холодно произнёс я, - если ты собираешься  сказать  хоть  одно
слово против мисс Уикхэм, не советую тебе делать этого в моём присутствии.
   - Слушаюсь, сэр.
   - И в присутствии других тоже. Почему ты взъелся на мисс Уикхэм?
   - О, сэр!
   - Я настаиваю, Дживз. Не виляй. Ты взбрыкнул, услышав о мисс Уикхэм, и  я
желаю знать, почему.
   - Мне пришло в голову, сэр, что для джентльмена вашего склада мисс Уикхэм
неподходящая пара.
   - В каком это смысле "для джентльмена моего склада"?
   - Видите ли, сэр...
   - Дживз!
   - Прошу прощенья, сэр. Выражение вырвалось у меня невольно. Я лишь  хотел
воспроизвести...
   - Чего ты хотел?
   - Я лишь хотел выразить свои взгляды, которыми вы заинтересовались...
   - Я ими не интересовался.
   - У меня сложилось мнение, сэр, что вы пожелали выслушать моё  мнение  по
данному вопросу.
   - Вот как? Что ж, послушаем.
   - Слушаюсь, сэр. В двух словах, если позволите,  сэр;  хотя  мисс  Уикхзм
очаровательная молодая леди...
   - Так держать, Дживз! Вот теперь ты попал в самую точку. Какие глаза!
   - Да, сэр.
   - Какие волосы!
   - Совершенно верно, сэр.
   - Я уж не говорю о espieglerie. Кстати, я правильно употребил это слово?
   - Да, сэр.
   - Ну, хорошо, Дживз. Продолжай.
   -  Мисс  Уикхэм  безусловно  обладает  всеми  достоинствами,  которые  вы
перечислили, сэр. Тем не менее, рассматривая её в качестве жены  для  такого
джентльмена, как вы, я пришёл к выводу, что она вам не пара.  С  моей  точки
зрения, мисс Уикхэм  не  очень  серьёзно  относится  к  жизни.  Она  слишком
непостоянна и легкомысленна. Джентльмен, который захочет  стать  мужем  мисс
Уикхэм, должен обладать железным характером и властной натурой.
   - Вот именно!
   - Я бы поостерёгся рекомендовать кому бы то  ни  было  в  спутницы  жизни
молодую леди с огненно-рыжими волосами, сэр. Рыжеволосые, сэр, очень опасны.
   - Дживз, - сказал я, - ты несёшь чушь.
   - Да, сэр.
   - Ахинею.
   - Да, сэр.
   - Чепуху на постном масле.
   - Да, сэр.
   - Да, сэр... Я хотел сказать, да, Дживз. Это всё. Можешь идти.
   Я свысока на него посмотрел и допил остатки чая.

   * * *
   Мне не часто удаётся доказать Дживзу, что он ошибается, но  уже  к  обеду
мне представилась такая возможность, и я не преминул ею воспользоваться.
   - Не забыл, о чём мы говорили утром, Дживз? - спросил я, выходя из ванной
и наблюдая, как он колдует над моей рубашкой. - Я буду рад, если ты  уделишь
мне минутку внимания. Хочу тебя предупредить, что после моего  сообщения  ты
почувствуешь себя самым последним глупцом на свете.
   - Вот как, сэр?
   - Да, Дживз. Ты почувствуешь себя глупее некуда. Может, это научит тебя в
будущем сначала думать, а потом высказываться по поводу  характера  той  или
иной особы. Утром, если мне не  изменяет  память,  ты  утверждал,  что  мисс
Уикхэм легкомысленна, непостоянна и относится к жизни несерьёзно. Я прав?
   - Вполне, сэр.
   - В таком случае то, что я тебе сейчас  скажу,  заставит  тебя  пойти  на
попятную. После ленча мы с мисс Уикхэм решили побродить по саду, и во  время
прогулки я  рассказал  ей,  как  Тяпа  Глоссоп  надул  меня  с  плавательным
бассейном в "Трутне". Она ловила каждое моё слово, Дживз,  и  переживала  за
меня изо всех сил.
   - Вот как, сэр?
   - Слушала со слезами на глазах. И это ещё не всё. Я  не  успел  закончить
свой рассказ, а она уже предложила мне самый  шикарный,  самый  потрясающий,
самый толковый план мести. Надеюсь, теперь Тяпа не  забудет  меня  до  седых
волос.
   - Приятные новости, сэр.
   - Вот-вот. Приятнее не бывает. Оказывается, Дживз, в школе  для  девочек,
где училась мисс Уикхэм, большинству учениц  приходилось  время  от  времени
учить  уму-разуму  несознательных  особ,   отколовшихся   от   их   дружного
коллектива. Знаешь, что они делали?
   - Нет, сэр.
   - Они  брали  длинную  палку,  Дживз,  и  -  слушай  меня  внимательно  -
привязывали к концу  палки  штопальную  иглу.  Затем,  глубокой  ночью,  они
проникали в комнату, где спала  выдавшая  их  праведница,  и  сквозь  одеяло
протыкали иглой её грелку. Девочки куда толковее мальчиков  в  делах  такого
рода, Дживз. В моей доброй, старой школе мы иногда выливали  на  кого-нибудь
ночью кувшин воды, но  нам  никогда  не  приходило  в  голову,  что  тех  же
результатов можно добиться с  помощью  научного  метода.  Итак,  Дживз,  как
видишь, мисс Уикхэм предложила этот замечательный план, а ты посмел  назвать
её легкомысленной и несерьёзной. Любая девушка, которая способна в мгновение
ока подсказать такую блестящую идею, не может не  быть  идеальной  спутницей
жизни. Короче говоря, Дживз, после обеда жди меня в этой комнате с  длинной,
крепкой палкой, к концу которой будет привязана штопальная игла.
   - Видите ли, сэр...
   Я поднял руку.
   - Дживз, - сказал я, - ни слова больше. Одну  палку  и  одну  штопальную,
добрую, старую, острую иглу к  одиннадцати  тридцати  в  эту  комнату.  Будь
любезен, не задерживайся.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Ты, случайно, не знаешь, где спит Тяпа?
   - Я могу выяснить, сэр.
   - Выясни, Дживз.
   Через несколько минут он вернулся с необходимой мне информацией.
   - Мистер Глоссоп занимает Крепостную комнату, сэр.
   - Где это?
   - Вторая дверь этажом ниже, сэр.
   - Прекрасно, Дживз. Ты вдел запонки в воротничок?
   - Да, сэр.
   - А в манжеты?
   - Да, сэр.
   - В таком случае давай сюда рубашку.

   * * *
   Чем больше я думал об этом предприятии, тем больше оно мне нравилось.  По
натуре я человек не мстительный, но я чувствовал, - как чувствовал бы  любой
на моём месте, - что если парням вроде Тяпы  спускать  подобные  проделки  с
рук, рано или поздно наша цивилизация  погибнет.  Задача,  которую  я  перед
собой поставил, была достаточно трудной  и  требовала  жертв,  так  как  мне
предстояло дождаться глубокой ночи, а затем идти по холодному коридору, но я
твёрдо решил выполнить  свой  долг  перед  человечеством.  Мы,  Вустеры,  не
прятались за чужие спины даже во времена крестовых походов.
   Сегодня был сочельник,  поэтому  неудивительно,  что  все  веселились  на
славу. После обеда деревенский хор  спел  рождественский  гимн  под  окнами,
затем кто-то предложил потанцевать; в общем, мы шикарно провели время,  и  я
вернулся  к  себе  около  часа  ночи.  Учитывая  все  обстоятельства,  я  не
сомневался, что раньше половины  третьего  никто  не  угомонится,  и  только
твёрдая решимость выполнить задуманное помешала мне завалиться в  постель  и
уснуть сном младенца. Я уже не тот, что был раньше, и по  ночам  предпочитаю
спать.
   К половине третьего в доме стояла мёртвая тишина. Я встряхнулся, прогоняя
остатки сна, схватил добрую, старую палку с иглой и вышел в коридор.  Спустя
совсем немного времени, я уже стоял  перед  Крепостной  комнатой.  Дверь,  к
счастью, оказалась незапертой, и, осторожно открыв её,  я  переступил  через
порог.
   Я думаю, что грабитель - само собой, профессионал, работающий шесть ночей
в неделю круглый год, - оказавшись глубокой ночью в чьей-нибудь  спальне,  и
глазом не моргнул бы.  Но  такого  новичка,  как  я,  не  имевшего  никакого
воровского опыта, запросто можно было бы оправдать, если б он плюнул на  это
дело, закрыл бы потихоньку дверь и отправился бы спать в уютную  постель.  И
только призвав на помощь всю храбрость Вустеров, а также напомнив себе,  что
второй такой  возможности  может  не  представиться,  я  преодолел  то,  что
называется минутной слабостью, и не бросился наутёк. Когда слабость  прошла,
Бертрам снова стал самим собой.
   Сначала мне показалось, что в комнате было темно, как в погребе, но через
некоторое время мои глаза привыкли к темноте, и я  стал  кое-что  различать.
Свет проникал сквозь неплотно закрытые шторы. Кровать  стояла  изголовьем  к
стене, а другим концом - к  двери,  так  что  у  меня  появилась  прекрасная
возможность сделать, так сказать, своё дело и быстро отступить.  Теперь  мне
оставалось лишь разрешить довольно мудрёную проблему: как обнаружить грелку.
Сами понимаете, в подобных случаях, когда надо действовать тихо и незаметно,
нельзя наугад тыкать штопальной  иглой  в  одеяло.  Прежде  чем  предпринять
решительные шаги в этом направлении, необходимо найти грелку.
   В эту минуту, должен признаться, я воспрял духом, потому что  услышал  со
стороны подушек сильный храп. Разум подсказывал мне,  что  парень,  выдающий
такие рулады, не проснется без веской на то причины. Осторожно приблизившись
к кровати, я провёл рукой по одеялу и почти сразу же наткнулся  на  выпуклое
место. Приставив к нему штопальную иглу, я крепко сжал палку и  резко  нажал
на неё. Затем, вытащив своё грозное оружие, я заскользил  к  двери  и  через
секунду очутился бы в коридоре и упорхнул  бы  в  свою  уютную  постель,  но
внезапно раздался оглушительный удар, от которого, казалось, мой позвоночник
отделился от скелета; а содержимое  кровати  выскочило  из-под  одеяла,  как
чёртик из коробочки, и спросило:
   - Кто здесь?
   Для себя я сделал один вывод:  самые  ловкие  стратегические  ходы  очень
часто приводят к краху  всей  кампании.  Для  того  чтобы  подготовить  себе
отступление, я оставил дверь открытой, и сейчас она захлопнулась с  грохотом
взорвавшейся бомбы.
   По правде  говоря,  взрыв  ошеломил  меня  куда  меньше,  чем  неожиданно
сделанное мною открытие. Кем бы ни был деятель,  соскочивший  с  постели,  к
Тяпе он не имел никакого отношения. Тяпа обладал высоким, писклявым голосом,
звучавшим примерно так, как если бы тенор в деревенском хоре неожиданно  дал
петуха. Я же услышал нечто среднее  между  Трубным  Гласом  и  рёвом  тигра,
требующего подать ему завтрак после нескольких  дней  воздержания.  Это  был
очень неприятный, резкий голос, без малейших признаков доброты, благодушия и
тепла, которые заставляют вас почувствовать, что наконец-то вы обрели друга.
   Я не стал медлить. Развив с места бешеную скорость, я выбежал из комнаты,
громко хлопнув дверью, и помчался по коридору со всех ног. Быть может,  я  и
олух царя небесного, что с удовольствием подтвердит моя тётя Агата, но не до
такой степени, чтобы не понимать, когда моё присутствие нежелательно.
   И я, вне всяких  сомнений,  добежал  бы  до  лестницы  в  считанные  доли
секунды, побив все рекорды, когда моё продвижение остановил  сильный  рывок.
Какое-то  мгновение  я  был  подобен  метеору,  несущемуся   с   космической
скоростью, а затем непреодолимая сила мгновенно прервала мой бег и,  хотя  я
по инерции пытался мчаться вперёд, удержала меня на месте.
   Вы знаете, иногда мне кажется, что если Судьба решила специально  сделать
тебе какую-нибудь  пакость,  лучше  ей  не  перечить.  Так  как  ночь  перед
рождеством выдалась на редкость холодной, я надел на себя халат, прежде  чем
отправиться в путь. Дверь защемила полу этой домашней одежды, а в результате
я попался как кур в ощип.
   В следующую секунду  дверь  распахнулась  настежь,  залив  коридор  ярким
светом, и деятель с грозным голосом схватил меня за руку.
   Это был сэр Родерик Глоссоп.

   * * *
   На какое-то мгновение наступило затишье перед бурей, если  вы  понимаете,
что я имею в виду. Три  секунды  с  четвертью,  а  может,  больше,  мы,  так
сказать, ошарашенно смотрели друг на друга, и при этом  он  вцепился  в  мой
локоть бульдожьей хваткой. Если б на мне не было халата, а  на  нём  розовой
пижамы  в  голубую  полоску,  и  если  б  он  не  сверкал  глазами,   словно
прожекторами, как будто собирался меня убить, мы выглядели бы как  рекламная
картинка в одном  из  журналов,  где  многоопытный  старец  держит  за  руку
молодого человека  и  ласково  говорит:  "Мой  мальчик,  если  ты  попросишь
прислать тебе платный курс  лекций  из  школы  Матт-Джеффа  в  Освего,  штат
Канзас, как когда-то сделал я, в один  прекрасный  день  ты  сможешь  стать,
подобно  мне,  третьим   помощником   вице-президента   фирмы   "Шенектади",
выпускающей пилочки для ногтей и щипчики для бровей".
   - Вы! - сказал, наконец, сэр Родерик. И в связи с  этим  я  хочу  заявить
следующее: деятели, утверждающие, что невозможно прошипеть слово, если в нём
нет букв "с" или "ш", врут и не краснеют. По крайней  мере  "Вы!"  старикана
Глоссопа прозвучало как шипение разъярённой кобры, и я не открою вам  тайны,
если признаюсь, что у меня затряслись поджилки.
   По идее, в этот трагический момент мне надо было хоть что-нибудь сказать,
однако с моих уст сорвалось нечто вроде жалкого блеяния. На большее меня  не
хватило. Даже в нормальной обстановке, встречаясь с этим типом лицом к лицу,
я, несмотря на свою чистую совесть, чувствовал  себя  крайне  неуютно,  а  в
данный момент, глядя на угрожающе нависшие надо мной брови-кусты, я не  смог
вымолвить ни слова.
   - Зайдите ко мне, - сказал он и потянул меня в  комнату.  -  Нам  незачем
будить весь дом. А сейчас, - тут он отпустил  мой  локоть,  закрыл  дверь  и
вновь грозно пошевелил кустами, - будьте любезны объяснить мне, как понимать
ваше безумное поведение?
   Мне показалось,  если  я  легко  и  непринуждённо  рассмеюсь,  обстановка
разрядится. Я ошибался.
   - Прекратите стонать! - заявил мой радушный хозяин. Вообще-то он в чём-то
был прав: с лёгкостью и непринуждённостью у меня ничего не вышло.
   С огромным трудом я взял себя в руки.
   - Ради бога извините меня, и всё такое, - сказал я, стараясь говорить как
можно более задушевно. - Понимаете, я думал, что вы Тяпа.
   - Будьте любезны, когда обращаетесь ко мне, не  вставляйте  в  свою  речь
идиотские жаргонные словечки. Что означает определение "тяпа"?
   -  По-моему,  это  вовсе  даже  не  определение,  знаете  ли.  Скорее  уж
существительное, если хорошенько поразмыслить. По правде  говоря,  я  думал,
что вы это не вы, а ваш племянник.
   - Вы думали, я  не  я,  а  мой  племянник?  Почему  я  должен  быть  моим
племянником?
   - Я имею в виду, я считал, что попал к нему в комнату.
   - Мы с племянником поменялись комнатами. Я всегда сильно нервничаю, когда
сплю на последнем этаже. В загородных домах нередко бывают пожары.
   Впервые  с  начала  нашего   разговора   я   немного   пришёл   в   себя.
Несправедливость того, что произошло, взволновала меня до такой степени, что
я почувствовал себя человеком, а не жабой, попавшей  под  колесо  телеги.  Я
осмелел до такой степени, что даже посмотрел на этого отъявленного  труса  в
розовой пижаме с презрением и отвращением. Только потому, что  он  панически
боялся пожара и предпочитал, чтобы Типа  сгорел  вместо  него,  мой  план  с
треском провалился. Я бросил на него уничтожающий взгляд и, кажется,  слегка
фыркнул.
   - Я не  сомневался,  что  ваш  камердинер  сообщил  вам  о  моём  решении
поменяться комнатами с племянником, - сказал сэр Родерик. - Я  встретил  его
незадолго до ленча и попросил передать вам, что мой племянник будет занимать
помещение на последнем этаже.
   Я покачнулся. Хотите верьте, хотите нет, у меня за кружилась голова, и  я
не стесняюсь в этом признаться. Я не был подготовлен к этому известию, и оно
ошеломило меня, дальше некуда. Значит, Дживз  знал,  что  этот  старый  хрыч
будет спать в постели, которую я собирался протыкать штопальными  иглами,  и
позволил мне отправиться на верную смерть, даже не предупредив об опасности.
Это было невероятно. Я пришёл в ужас. В полный ужас.
   - Вы сказали Дживзу, что  будете  спать  в  этой  комнате?  -  задыхаясь,
спросил я.
   - Да, конечно. Я знал, что вы дружны с  моим  племянником,  и  не  хотел,
чтобы вы  зашли  ко  мне  по  ошибке.  Должен  признаться,  я  не  мог  себе
представить, что вы зайдёте в  три  часа  ночи.  Какого  чёрта,  -  внезапно
рявкнул он, распаляясь от собственных слов, - вы бродите  по  дому  в  столь
позднее время? И что у вас в руке? Я опустил глаза и понял, что всё ещё  изо
всех сил сжимаю палку со штопальной иглой на конце. Клянусь вам чем  угодно,
в вихре обуревавших меня эмоций, вызванных известием о предательстве Дживза,
я по-настоящему удивился, увидев своё грозное оружие.
   - В руке? - переспросил я. - Ах да.
   - В каком смысле "Ах да?" Что это такое?
   - Видите ли, это долгая история...
   - Ничего, у нас вся ночь впереди.
   - Тут дело вот в чём. Я  попрошу  вас  представить  себе,  как  несколько
недель назад, после обеда в "Трутне", я тихо-спокойно наслаждался  сигаретой
и...
   Я умолк. Старикан меня не слушал. Глаза у него выпучились, и  он,  тяжело
дыша, смотрел на струйку воды, которая потихоньку текла с кровати на ковёр.
   - Великий боже!
   - ...наслаждался сигаретой и болтал с друзьями о том, о сём...
   Я снова умолк. Он поднял одеяло и уставился на труп грелки.
   - Это вы сделали? - спросил он придушенным голосом.
   - Э-э-э... да. По правде говоря, да. Я как раз рассказывал вам...
   - А ваша тётя ещё пыталась убедить меня, что вы не сумасшедший!
   - Я нормальный. Абсолютно нормальный. Если вы разрешите объяснить...
   - Молчать!
   - Всё началось...
   - Молчать!
   - Как скажете.
   Он проделал несколько дыхательных упражнений, втягивая воздух носом.
   - Моя постель промокла насквозь.
   - Всё началось с того...
   - Молчать! - Он зашевелил своими кустами. - Вы, жалкий, несчастный идиот!
Будьте любезны, сообщите мне, где находится ваша комната?
   - Этажом выше.
   - Благодарю вас. Я найду дорогу.
   - А?
   Он поднял один из кустов.
   - Я намереваюсь провести остаток ночи в вашей постели, которая,  надеюсь,
находится в надлежащем состоянии для сна. Желаю вам расположиться  здесь  со
всеми удобствами. Спокойной ночи.
   И он умотал, оставив меня с носом.

   * * *
   Мы,  Вустеры,  старые  вояки  и  стойко  переносим  превратности  судьбы.
Взглянув на постель, я убедился, что спать в ней могла золотая рыбка, но  не
Бертрам. Оглядевшись, я пришёл к выводу, что удобнее  всего  будет  провести
ночь в кресле. Я умыкнул с кровати несколько подушек, укрыл  ноги  пледом  и
принялся считать овец.
   Это не помогло. Моя бедная черепушка гудела от мыслей, которые не  давали
мне уснуть. Чёрная неблагодарность и предательство Дживза приходили  мне  на
ум каждый раз, когда я начинал дремать; кроме того,  в  комнате  становилось
всё холоднее, и я уже начал думать, что вообще не усну, когда в районе моего
левого локтя кто-то сказал: "Доброе утро, сэр", и я подскочил в кресле.
   Я мог бы поклясться, что всю ночь не сомкнул  глаз,  но,  по-видимому,  я
всё-таки спал. Шторы были подняты, и дневной свет заливал комнату,  а  Дживз
стоял рядом со мной с чашкой чая на подносе.
   - Весёлого рождества, сэр!
   Я с трудом поднял руку, взял чашку, сделал несколько глотков  живительной
влаги и слегка приободрился. У меня болело всё тело, а черепушка,  казалось,
была налита  свинцом,  но  мыслительные  способности  ко  мне  вернулись.  Я
посмотрел на предателя ледяным взглядом и приготовился всыпать ему по первое
число.
   - Чего ещё ты мне пожелаешь? Многое, смею тебя уверить, зависит от  того,
как ты понимаешь определение "весёлого". Более того, если ты  предполагаешь,
что тебе будет весело, ты глубоко заблуждаешься. Дживз, - непреклонным тоном
произнёс я, делая очередной глоток чая, - я хочу задать тебе один вопрос. Ты
знал, что прошлой ночью в этой комнате будет спать сэр Родерик?
   - Да, сэр.
   - Ты признаешься!
   - Да, сэр.
   - И ты ничего мне не сказал!
   - Нет, сэр. Я счел более благоразумным промолчать.
   - Дживз...
   - Если вы позволите, я всё объясню, сэр.
   - Объяснишь!
   - Я  предполагал,  что  мой  поступок  может  поставить  вас  в  неловкое
положение, сэр...
   - Ах, вот как?
   - Да, сэр.
   - Твое предположение подтвердилось, - мрачно произнёс я, прикладываясь  к
чашке.
   - Но мне казалось, сэр, что бы ни случилось, всё будет к лучшему.
   Я хотел сказать ему пару тёплых слов, но он не дал мне такой возможности.
   - Я думал,  по  зрелому  размышлению,  сэр,  учитывая  ваши  взгляды,  вы
предпочтёте не иметь с  сэром  Родериком  Глоссопом  и  его  семьёй  близких
отношений.
   - Мои взгляды? В каком смысле мои взгляды?
   - На брак с мисс Гонорией Глоссоп.
   У меня возникло такое ощущение, что я получил электрический шок. Толковый
малый заставил меня посмотреть на дело другими глазами. Внезапно я понял,  к
чему он клонит, и догадка озарила меня, как вспышка молнии:  оказывается,  я
зря плохо подумал о своем преданном слуге. Пока  я  негодовал,  считая,  что
попал из-за него в переплёт, он изо всех сил старался вытащить меня из беды.
Мне на ум невольно пришла одна из историй, которую я читал  в  детстве,  где
путешественник брёл однажды ночью, а собака  схватила  его  за  ногу,  и  он
сказал: "Лежать, скотина! Как ты смеешь,  негодная!",  а  собака  продолжала
висеть у него на ноге, как он  на  неё  ни  ругался,  и  в  это  время  луна
выглянула из-за туч, и он увидел, что стоит на краю пропасти... Ну, в общем,
вы меня поняли, а говорю я это к тому, что сейчас со мной произошла примерно
такая же история.
   Просто удивительно, как  парень  может  потерять  всякую  осторожность  и
позабыть, что опасности подстерегают его на каждом  шагу.  Даю  вам  честное
слово, у меня и в мыслях не  было,  что  тётя  Агата,  как  самая  настоящая
интриганка, подсунула меня  сэру  Родерику,  чтобы  впоследствии  его  дочка
надела мне хомут на шею.
   - Великий боже, Дживз! - воскликнул я, бледнея.
   - Вот именно, сэр.
   - Ты думаешь, я рисковал?
   - Да, сэр. Сильно рисковали.
   Мне пришла в голову ужасная мысль.
   - Но, Дживз, разве сэр Родерик, немного успокоившись, не поймёт, что моей
жертвой должен был стать Тяпа, и что протыкание грелок  -  одна  из  веселых
забав в рождественском духе, к которой следует отнестись со  снисходительной
улыбкой и не более того? Молодая, горячая кровь, и всё такое, знаешь  ли.  Я
имею в виду, если до него дойдёт, что я не хотел ничего  плохого,  все  твои
труды пойдут насмарку.
   - Нет, сэр. Я так не думаю. Возможно, сэр Родерик и пришёл бы  к  выводу,
который вы сделали, но произошёл ещё один инцидент.
   - Какой ещё инцидент?
   - Сегодня ночью, сэр, когда сэр Родерик  спал  в  вашей  кровати,  кто-то
проник в комнату,  проткнул  его  грелку  острым  предметом  и  скрылся  под
покровом темноты.
   По правде говоря, я ничего не понял.
   - Что?! Может, ты считаешь, я лунатик?
   - Нет, сэр. Грелку  проткнул  молодой  мистер  Глоссоп.  Я  встретил  его
сегодня утром, сэр, незадолго до того, как сюда  пришёл.  Он  был  в  крайне
весёлом расположении духа  и  поинтересовался,  как  вам  спалось  в  мокрой
постели. Мистер Глоссоп не подозревал, что его жертвой стал сэр Родерик.
   - Но, Дживз, какое удивительное совпадение!
   - Сэр?
   - Ну, как же, Дживз. Ведь Тяпе пришла в голову та же мысль,  что  и  мне.
Вернее, мисс Уикхэм. Чудно, да и только. Самое настоящее  чудо,  вот  что  я
тебе скажу.
   - Не совсем, сэр. Насколько мне известно, эту мысль  подала  ему  молодая
леди.
   - Мисс Уикхэм?
   - Да, сэр.
   - Ты имеешь в виду, она посоветовала мне проткнуть грелку Тяпы,  а  затем
пошла прямо к нему и предложила проткнуть мою грелку?
   - Совершенно верно, сэр. У молодой леди сильно развито чувство юмора.
   Я сидел, как громом  поражённый.  Когда  я  подумал,  что  чуть  было  не
предложил свои руку и сердце девушке,  способной  предать  искреннюю  любовь
мужественного человека, я задрожал с головы до ног.
   - Вам холодно, сэр?
   - Нет, Дживз. Я просто вздрогнул.
   - Простите меня за  смелость,  сэр,  но  случившееся  подтверждает  точку
зрения, высказанную мною вчера. Если помните, сэр,  я  утверждал,  что  хотя
мисс Уикхэм очаровательная молодая леди...
   Я поднял руку.
   - Ни слова больше, Дживз, - сказал я. - Моя любовь умерла.
   - Слушаюсь, сэр.
   На некоторое время я предался грустным размышлениям.
   - Значит, ты видел сэра Родерика сегодня утром?
   - Да, сэр.
   - Ну, и как он?
   - Несколько возбуждён, сэр.
   - Возбуждён?
   - Эмоционально неуравновешен. Он выразил желание немедленно встретиться с
вами, сэр.
   - Что ты мне посоветуешь?
   - Если вы выйдете с  чёрного  хода  как  только  оденетесь,  сэр,  вам  с
лёгкостью удастся незаметно пройти полем в деревню, где  вы  сможете  нанять
автомобиль для поездки в Лондон. Тем временем я соберу вещи и вернусь  домой
на вашей машине.
   - А в Лондоне, Дживз? Разве я буду там в безопасности? Неужели ты  забыл,
что в Лондоне живёт тётя Агата?
   - Нет, сэр.
   - Так что же делать?
   Какое-то мгновение он смотрел на меня своими бездонными глазами.
   - Мне кажется, сэр, вам лучше всего ненадолго покинуть Англию, тем  более
что сейчас зимний сезон. Я не смею указывать вам, сэр, но  так  как  вы  уже
заказали  билеты  на  Голубой   Экспресс,   отправляющийся   в   Монте-Карло
послезавтра...
   - Но ведь ты отменил заказ?
   - Нет, сэр.
   - А мне казалось, что отменил.
   - Нет, сэр.
   - Я определённо помню, что поручил тебе отменить заказ.
   - Да, сэр. Я допустил небрежность, но я совсем забыл о вашем поручении.
   - Да?
   - Да, сэр.
   - Ну, хорошо, Дживз. Пусть будет Монте-Карло.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Знаешь, нам сильно повезло, что ты забыл отменить заказ.
   - Это большая удача, сэр. Если вас не затруднит подождать меня  несколько
минут, я сейчас вернусь в вашу комнату и принесу вам одежду, сэр.

   ГЛАВА 4
   Дживз и Песня Песней
   Наступил ещё один дивный, жаркий день, и, следуя  недавно  появившейся  у
меня привычке, я пел "Солнечного мальчика", плескаясь  в  ванной,  когда  за
дверью послышались лёгкие шаги, и до моих ушей донёсся голос Дживза:
   - Прошу прощенья, сэр.
   Я как раз дошёл до того места,  где  говорится  об  одиноких  ангелах,  и
прилагал все усилия, чтобы концовка получилась трагической, но из вежливости
перестал петь.
   - Да, Дживз? Я тебя слушаю.
   - Мистер Глоссоп, сэр.
   - Что с ним?
   - Он ждёт вас в гостиной, сэр.
   - Тяпа Глоссоп?
   - Да, сэр.
   - В гостиной?
   - Да, сэр?
   - Он меня ждёт?
   - Да, сэр.
   - Гмм.
   - Сэр?
   - Я сказал "гмм".
   И я объясню вам, почему я сказал "гмм" Дело в том, что  сообщение  Дживза
привело меня в недоумение. Тяпа прекрасно знал, что в этот  час  я  принимаю
ванну, а следовательно, занимаю прекрасную стратегическую позицию для  того,
чтобы запустить в него мокрой губкой. И тем не менее  он  пришёл  ко  мне  в
гости. Удивительно.
   Я завернул свои торс и конечности в несколько полотенец  и  отправился  в
гостиную. Тяпа сидел  за  пианино  и  одним  пальцем  наигрывал  "Солнечного
мальчика".
   - Привет! - сказал я, глядя на него сверху вниз.
   - А, это ты, Берти. Салют, - рассеянно произнёс Тяпа. - Послушай,  Берти,
мне надо сообщить тебе одну очень важную вещь.
   Мне показалось, придурок сильно нервничает. Он подошёл к каминной полке и
первым делом уронил фарфоровую статуэтку, разлетевшуюся вдребезги.
   - Понимаешь, Берти, я помолвлен.
   - Помолвлен?
   - Помолвлен, - смущённо ответил Тяпа,  смахивая  фотографию  в  рамке  на
каминную решетку. - Практически помолвлен.
   - Практически?
   - Да. Она тебе понравится, Берти. Её зовут Кора Беллинджер. Она учится на
оперную певицу. У неё изумительный голос и большая добрая душа. Глаза у  неё
тоже изумительные, чёрные и блестящие.
   - В каком смысле "практически"?
   - Видишь ли, прежде чем заказать подвенечное платье, она  хочет  выяснить
для себя одну маленькую деталь. Дело в  том,  что,  обладая  большой  доброй
душой,  ну,  и  всем  прочим,  Кора  очень  серьёзно  относится  к  жизни  и
категорически не приемлет юмора. Я имею в виду розыгрыши, и так  далее.  Она
сказала, что если б я был человеком, способным сыграть над кем-нибудь шутку,
нашим отношениям пришёл  бы  конец.  К  несчастью,  кто-то  рассказал  ей  о
бассейне в "Трутне"... впрочем, наверное, ты уже обо всём забыл, Берти?
   - Даже не надейся!
   - Нет, нет, не то чтобы забыл, но ведь ты сам от души смеёшься, вспоминая
этот забавный случай, верно? И я  очень  прошу  тебя,  старина,  при  первой
возможности отведи Кору в сторонку и поклянись ей, что всё это  вранье.  Моё
счастье, Берти, в твоих руках.
   Сами понимаете, после подобного обращения что мне оставалось  делать?  На
карту была поставлена честь Вустеров.
   - Ну, хорошо, - согласился я, хоть и с явной неохотой.
   - Ты настоящий друг!
   - Когда ты познакомишь меня с этой особью женского пола?
   -  Не  называй  её  "особью  женского  пола",  Берти,  старина.   Я   всё
предусмотрел. Сегодня мы придём к тебе на ленч.
   - Что?!
   - В час тридцать. Прекрасно. Замечательно. Великолепно. Спасибо. Я  знал,
что могу на тебя положиться. И он упорхнул из гостиной,  а  я  повернулся  к
Дживзу, который принёс мой завтрак.
   - Ленч на троих, Дживз, - сказал я.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Знаешь, Дживз, это переходит всякие  границы.  Помнишь,  я  рассказывал
тебе, как мистер Глоссоп поступил со мной в "Трутне"?
   - Да, сэр.
   - Несколько месяцев я вынашивал планы мести, мечтая с ним поквитаться.  А
сейчас он собирается прийти ко мне со своей невестой, и, вместо того,  чтобы
посадить его в лужу, я вынужден буду кормить их обоих изысканными блюдами, и
вообще, играть роль доброго ангела.
   - Такова жизнь, сэр.
   - Верно, Дживз. Что у нас на завтрак? - спросил я, внимательно  глядя  на
поднос.
   - Копчушки, сэр.
   - Я не удивлюсь, - сказал я, настраиваясь на философский лад,  -  если  у
копчушек тоже бывают неприятности.
   - Весьма возможно, сэр.
   - Я имею в виду, кроме тех, что их коптят.
   - Да, сэр.
   - Ничего не поделаешь, Дживз, ничего не поделаешь.

   * * *
   Не могу сказать, что я разделил восхищение Тяпы этой Беллинджер  женского
пола. Когда он доставил её в мою квартиру в  час  двадцать  пять,  я  увидел
перед  собой  мощную  особу  примерно  тридцати  зим   отроду,   с   фигурой
штангиста-средневеса, пронзительным взглядом и  квадратным  подбородком,  от
которой лично я постарался бы держаться как можно дальше. Она была бы точной
копией Клеопатры, если б та вдруг раздобрела от жирной  и  мучной  пищи.  Не
знаю почему, но женщины, имеющие хоть какое-то отношение  к  опере,  -  даже
если они только учатся, - всегда обладают пышными формами.
   Тяпа, однако, явно был влюблён в неё по уши. Его поведение до и во  время
ленча доказывало, что он изо всех сил стремился быть достойным  её  большой,
доброй души. Когда Дживз предложил ему коктейль, он  отшатнулся  от  бокала,
словно туда всыпали яду. Мне тошно было видеть, как  любовь  изменила  этого
человека. При одном взгляде на него кусок застревал у меня в горле.
   В половине третьего Беллинджер покинула нас и отправилась на урок  пения.
Тяпа проводил её до двери, подпрыгивая  на  каждом  шагу  и  что-то  бормоча
блеющим голосом, а затем вернулся в гостиную и посмотрел на меня осоловелыми
глазами.
   - Ну, Берти?
   - Что "ну"?
   - Настоящее чудо, правда?
   - Правда, - согласился я, чтобы успокоить придурка.
   - А как тебе её глаза?
   - Блеск.
   - А фигура?
   - Не то слово.
   - А голос?
   С этим я не мог спорить. По  просьбе  Тяпы,  Беллинджер  спела  несколько
песен, прежде чем кинуться к накрытому столу, как свинья к корыту, и вряд ли
кто-нибудь посмел бы отрицать, что горло у неё было лужёное. Извёстка до сих
пор сыпалась с потолка.
   - Потрясающий, - сказал я.
   Тяпа вздохнул и, налив себе в бокал на четыре  пальца  виски  и  на  один
содовой, сделал большой глоток.
   - Ах! - воскликнул он. - Какое счастье!
   - Почему ты отказался выпить за ленчем?
   - Видишь ли, - признался Тяпа, - я ещё не выяснил, как Кора  относится  к
употреблению спиртных напитков, и на всякий случай решил не  рисковать.  Как
ты знаешь, я вишу на волоске, и сейчас каждая мелочь может сыграть  роль,  а
поняв, что я не пью, она наверняка увидит во мне человека с глубоким умом.
   - Как можно увидеть то, чего нету? С каких это пор у  тебя  появился  ум,
тем более глубокий?
   - Не беспокойся, я знаю, что мне делать. У меня есть план.
   - Могу поспорить, ты придумал какую-нибудь чушь.
   - Ах, вот как? - заявил Тяпа, явно разгорячившись. - Позволь мне заверить
тебя, мой мальчик, что  я  держу  ситуацию  под  контролем  не  хуже  любого
генерала. Ты помнишь Говядину Бингхэма, который учился с нами в Оксфорде?
   - Как раз вчера встретил его на улице. Он стал священником.
   - Да. В Ист-энде. Ну так  вот,  он  организовал  нечто  вроде  клуба  для
местной молодёжи. Они сидят в читальном зале, пьют какао, играют в  триктрак
и изредка ходят в концертный зал на всякого рода  представления,  Я  помогаю
Говядине, чем могу. За последние несколько недель я каждый  вечер  только  и
делал, что играл в триктрак. Кора ужасно  мной  довольна.  Теперь  я  должен
уговорить её спеть во вторник на  одном  из  концертов,  который  устраивает
Говядина.
   - Зачем?
   - Затем, что в моей голове созрел гениальный план. Я тоже буду там  петь,
Берти.
   - С чего ты взял, что это тебе поможет?
   - Уверяю тебя, я буду петь так, что Кора не сможет не понять всей глубины
моих чувств. Она увидит, как грубая, некультурная публика будет плакать,  не
стесняясь, и скажет себе: "О да! У моего избранника большая,  добрая  душа!"
Дело в том, Берти, что я не собираюсь кривляться на сцене.  Буффонада  не  в
моём стиле. Я исполню песню об одиноких ангелах. которые...
   Я вскрикнул от изумления.
   - Не хочешь ли ты сказать, что собираешься спеть "Солнечного мальчика"?
   - Вот именно.
   Я был шокирован. Да, разрази меня гром, шокирован, дальше некуда.  Видите
ли, по поводу "Солнечного мальчика" у меня сложилось определённое мнение.  Я
считал, что исполнять его могут только избранные и только  в  своих  ваннах.
Мысль о  том,  что  песню  собирается  выставить  на  посмешище  в  каком-то
концертном зале не кто иной,  как  парень,  который  подложил  своему  другу
свинью в "Трутне", была мне отвратительна. Да, именно отвратительна.
   Однако я не успел выразить своего ужаса и негодования, потому что  в  эту
минуту в комнату вошёл Дживз.
   - Миссис Траверс  только  что  звонила  по  телефону,  сэр.  Она  просила
передать, что скоро к вам зайдёт.
   - Хорошо, Дживз, - сказал я. - Послушай, Тяпа...
   Я умолк. Тяпа исчез.
   - Что ты с ним сделал, Дживз? - спросил я.
   - Мистер Глоссоп ушёл, сэр.
   - Ушёл? Как он мог уйти? Он сидел в этом кресле...
   - Входная дверь захлопнулась, сэр.
   - Но с какой стати он удрал?
   - Возможно, мистер Глоссоп не захотел встречаться с миссис Траверс, сэр.
   - Почему?
   - Не могу сказать,  сэр.  Но  при  упоминании  имени  миссис  Траверс  он
мгновенно встал с кресла.
   - Странно, Дживз.
   - Да, сэр.
   Я перевел разговор на более понятную для меня тему.
   - Дживз, - сказал я, - в следующий вторник мистер Глоссоп собирается петь
"Солнечного мальчика" на концерте в Ист-энде.
   - Вот как, сэр?
   - Перед аудиторией, состоящей в основном из торговцев овощами, владельцев
мясных лавочек, официантов питейных заведений и третьесортных боксёров.
   - Вот как, сэр?
   - Напомни мне, чтобы я туда пошёл. Вне  всяких  сомнений,  он  с  треском
провалится, а я хочу при этом присутствовать.
   - Слушаюсь, сэр.
   - А когда придёт миссис Траверс, проводи её в гостиную.

   * * *
   Те, кто хорошо знаком с Берти Вустером, знают,  что  он  путешествует  по
жизни в окружении эскадрона крикливых, надоедливых, высокомерных тётушек. Но
среди них есть одно исключение, а именно, моя тётя Делия. Она вышла замуж за
Тома Траверса в тот год, когда  Василёк  выиграл  скачки  в  Кембридшире,  и
должен сказать, старикану повезло,  дальше  некуда.  Мне  всегда  доставляет
удовольствие поболтать с ней о том о сём, и  я  радостно  приветствовал  её,
когда в два пятьдесят пять она ворвалась ко мне в гостиную.
   Она выглядела очень возбуждённой и приступила к делу, не откладывая его в
долгий ящик. У моей тёти Делии большая, добрая душа. В своё время  она  была
заядлой охотницей, и до сих пор, обращаясь к собеседнику, разговаривает так,
словно увидела на холме в полумиле лисицу.
   - Берти! - вскричала она голосом,  от  которого  свора  борзых  наверняка
понеслась бы со скоростью ветра. - Мне нужна твоя помощь!
   - И ты её получишь, тётя Делия, - учтиво произнёс я. - Даю  тебе  честное
слово, никому другому я не окажу услугу с такой готовностью, никому  другому
я не буду так счастлив...
   - Кончай трепаться, Берти, - умоляющим тоном сказала она. - Ты видишься с
этим своим другом, молодым Глоссопом?
   - Он только что был у меня на ленче.
   - Ах, вот как? Жаль, ты не подсыпал яду в его суп.
   - Мы не ели суп. И когда ты говоришь о нём, как о моём друге,  ты,  мягко
говоря, искажаешь факты. Со всем недавно после обеда в "Трутне"...
   В эту минуту тётя  Делия,  -  как  мне  показалось,  несколько  резко,  -
заявила, что предпочитает узнать историю моей  жизни  из  книги,  которую  я
напишу на склоне лет. Теперь я твёрдо  убедился,  что  сегодня  ей  изменило
весёлое расположение духа, которым она славилась, и поэтому, позабыв о своих
неприятностях, спросил, что у неё стряслось.
   - Всё дело в этом смрадном псе, Глоссопе, - объяснила она.
   - Что он натворил?
   - Разбил сердце Анжелы.  -  (Анжела.  Дочь  вышеупомянутой.  Моя  кузина.
Классная девушка).
   - Разбил сердце Анжелы?
   - Да... разбил... сердце... АНЖЕЛЫ!
   - Ты говоришь, он разбил сердце Анжелы?
   Тут она дрожащим голосом попросила меня не разыгрывать комических сцен из
водевиля.
   - Чем он разбил её сердце? - спросил я.
   -    Своим    пренебрежением.    Своей     низостью,     бессердечностью,
бесчувственностью и двуличностью.
   - Двуличностью, это здорово сказано, тётя Делия, - согласился я. -  Когда
речь  идет  о  Тяпе  Глоссопе,  другого  слова  не  подберёшь.  Позволь  мне
рассказать, что он однажды сделал со мной вечером в "Трутне"...
   - Несколько месяцев подряд от него просто отбоя не было. Он  увивался  за
Анжелой с утра до вечера. В моё время люди  сказали  бы,  что  он  искал  её
расположения...
   - Попросту говоря, волочился.
   - Волочился или искал расположения, как тебе больше нравится.
   - Как тебе больше нравится, тётя Делия, - вежливо произнёс я.
   - Как бы то ни было, он, словно привидение, бродил по нашему дому, каждый
день приезжал на ленч, танцевал с ней ночи напролет, пока бедная девочка  не
втюрилась в него по уши и не стала  считать  само  собой  разумеющимся,  что
вскоре они пойдут по жизни в одной упряжке и будут кормиться из одних яслей.
А недели три назад он неожиданно исчез и бросил её, как перчатку. Я слышала,
он потерял голову из-за какой-то девицы, с которой познакомился на  чаепитии
в Челси... как же её зовут?...
   - Кора Беллинджер.
   - А ты откуда знаешь?
   - Сегодня она была у меня на ленче.
   - Он привел её с собой?
   - Да.
   - Что она из себя представляет?
   - Мощная особа. Её фигура чем-то напоминает Альберт-холл.
   - Как тебе показалось, он её очень любит?
   - Не отрывал взгляда от её форм.
   -  Современный  молодой  человек,  -  заявила  тётя  Делия,  -   страдает
врождённым идиотизмом. Ему не обойтись без няньки, которая должна водить его
за руку, и сиделки, чтобы та каждые четверть часа вытирала ему нос.
   Я попытался объяснить, что нет худа без добра.
   - Если хочешь знать моё мнение, тётя Делия, - сказал я, -  Анжеле  сильно
повезло. Этот Глоссоп придурок, каких мало. Во всем Лондоне таких раз-два  и
обчёлся. Я только что пытался рассказать  тебе,  как  он  поступил  со  мной
однажды вечером в "Трутне". Поставив мне бутылку  самого  лучшего  вина,  он
подождал, пока во мне пробудится спортивный дух, и предложил заключить пари,
что я не смогу перебраться через бассейн по кольцам,  свисавшим  с  потолка.
Само собой, я с ним поспорил (ведь для меня такая задача - пара пустяков)  и
заскользил по воздуху, словно  птица,  когда  вдруг  обнаружил,  что  подлый
обманщик убрал последнее кольцо, зацепив его за крюк в стене. Мне ничего  не
оставалось, как броситься в воду  и  поплыть  к  берегу  в  полном  вечернем
облачении.
   - Да ну?
   - Вот именно. С тех пор прошло несколько месяцев, но когда я  надеваю  по
вечерам фрак, мне всё ещё кажется, что он мокрый.  Ведь  не  хочешь  же  ты,
чтобы твоя дочка вышла замуж за человека, способного на такой поступок?
   - Напротив, твой рассказ восстановил мою веру в юного щенка. Оказывается,
не так  уж  он  и  плох.  Берти,  я  хочу,  чтобы  мистер  Глоссоп  перестал
сумасбродничать и порвал с Беллинджер. Займись этим.
   - Да, но как?
   - Как хочешь. Детали меня не интересуют.
   - Что же мне сделать?
   - Только не вздумай что-нибудь делать, Берти.  Объясни  ситуацию  Дживзу.
Дживз найдёт выход. Один из  самых  толковых  малых,  которых  я  когда-либо
встречала. Расскажи  Дживзу  всё  без  утайки  и  попроси  его  как  следует
пошевелить мозгами.
   - Это мысль, тётя Делия, - задумчиво произнёс я.
   - Естественно. Такую пустячную проблему Дживз решит, и глазом не моргнув.
Пускай поднапряжётся, а я зайду завтра, чтобы узнать результат.
   Она распрощалась и ушла, а я призвал к себе Дживза.
   - Дживз, - спросил я, - ты всё слышал?
   - Да, сэр.
   - Так я и думал. У моей тёти Делии,  мягко  говоря,  командирский  голос.
Тебе никогда не приходило в голову, что, если она когда-нибудь разорится, ей
удастся   зарабатывать   неплохие   деньги,   подавая   сигналы    путникам,
заблудившимся в пустыне?
   - Я об этом не задумывался, сэр, но, вне всяких сомнений, вы правы.
   - Ну, что скажешь? Как твое мнение? Мне кажется, мы  должны  сделать  всё
возможное, чтобы ей помочь.
   - Да, сэр.
   - Я прекрасно отношусь к моей тёте Делии, Дживз. Более того, я  прекрасно
отношусь к моей кузине Анжеле. Одним словом,  я  прекрасно  отношусь  к  ним
обеим. Но мне непонятно, Дживз, что бедная дурочка  нашла  в  Тяпе,  и  тебе
наверняка это тоже непонятно. Однако  не  вызывает  сомнений,  что  она  его
любит, - хотя у меня до сих пор в голове не укладывается, как  можно  любить
Тяпу, - и чахнет по нему, и ждёт его, как... э-э-э...
   - Воплощённое терпение, сэр.
   - Вот именно, Дживз. Воплощённое, как ты справедливо заметил, терпение. А
поэтому мы не можем остаться в стороне. Напряги свой мозг,  Дживз,  и  брось
все усилия на решение данной проблемы.

   * * *
   На следующий день тётя Делия зашла, как обещала,  и  я  нажал  на  кнопку
звонка, призывал Дживза.  Хотите  верьте,  хотите  нет,  когда  он  вошёл  в
гостиную, лицо его светилось разумом, и я сразу понял, что  гигантский  мозг
Дживза работал без устали всю ночь.
   - Говори, Дживз, - сказал я.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Ты размышлял над решением проблемы?
   - Да, сэр.
   - Успешно?
   - У меня появился план,  сэр,  который,  мне  кажется,  поможет  добиться
желаемого результата.
   - Нельзя ли поконкретнее, - попросила тётя Делия.
   - В делах такого рода, мадам, прежде всего необходимо изучить  психологию
индивида.
   - Чего изучить у индивида?
   - Психологию, мадам.
   - Он имеет в виду психологию, - пояснил я. - А под психологией, Дживз, ты
подразумеваешь?...
   - Характер и нрав лиц, участвующих в деле, сэр.
   - То есть кого они из себя представляют?
   - Совершенно верно, сэр.
   - Послушай, Берти, когда  вы  остаетесь  вдвоём,  он  тоже  так  с  тобой
разговаривает? - спросила тётя Делия.
   - Иногда. Не часто. В общем, по-всякому бывает. Продолжай, Дживз.
   - Не взыщите, сэр, наблюдая за мисс Беллинджер,  мне  сразу  бросилось  в
глаза, что у неё крутой нрав и нетерпимый характер. Я могу представить себе,
как мисс Беллинджер аплодирует человеку, добившемуся успеха, но не вижу её в
роли женщины, сочувствующей неудачнику. Возможно, вы помните, сэр,  как  она
отреагировала, когда мистер Глоссоп попытался дать ей прикурить сигарету  от
своей зажигалки? Мне показалось, она не скрыла нетерпения,  когда  зажигалка
несколько раз не сработала.
   - Верно, Дживз. Она обдала Типу презрением.
   - Именно так, сэр.
   - Я бы хотела  кое-что  уточнить,  -  вмешалась  тётя  Делия,  растерянно
переводя взгляд с меня на Дживза и обратно. - Вы имеете в виду, если она всё
время будет прикуривать от его зажигалки, рано или поздно ей это  надоест  и
она укажет ему на дверь? Я правильно поняла?
   - Я просто упомянул данный эпизод, мадам, чтобы подчеркнуть  безжалостный
характер мисс Беллинджер.
   - Безжалостный - лучше  слова  не  придумаешь,  -  согласился  я.  -  Эта
Беллинджер - прожженная бестия. Одни её  глаза  чего  стоят.  И  подбородок.
Короче говоря, безжалостность у неё на лбу написана. Железная женщина.
   - Совершенно справедливо, сэр. Таким  образом,  мне  кажется,  если  мисс
Беллинджер станет свидетельницей публичного  позора  мистера  Глоссопа,  она
потеряет к нему  всякий  интерес.  Например,  в  том  случае,  если  зрители
неодобрительно отнесутся к его выступлению во вторник...
   Я прозрел.
   - Клянусь своими поджилками, Дживз! Ты хочешь сказать, если он с  треском
провалится на концерте, она порвёт с ним всякие отношения?
   - Я сильно удивлюсь, если этого не произойдёт, сэр.
   Я покачал головой.
   - Мы не можем рассчитывать только на случай,  Дживз.  Само  собой,  Тяпа,
поющий "Солнечного мальчика",  это  -  конец  света,  но...  ты  сам  должен
понимать, что нам может просто не повезти.
   - Я и не рассчитываю  на  везение,  сэр.  Я  хочу  предложить,  чтобы  вы
обратились к своему другу, мистеру Бингхэму,  и  сообщили  ему,  что  готовы
принять участие в концерте. Нетрудно будет организовать дело таким  образом,
что вы выступите непосредственно перед мистером  Глоссопом.  Я  думаю,  сэр,
если мистер Глоссоп споёт "Солнечного мальчика" сразу  после  того,  как  вы
исполните ту же  песню,  аудитория  отреагирует  определённым  образом.  Мне
кажется, когда мистер Глоссоп начнёт петь, страсти накалятся до предела.
   - Дживз! - воскликнула тётя Делия. - Ты просто чудо!
   - Благодарю вас, мадам.
   - Дживз! - воскликнул я. - Ты просто осёл!
   - С какой стати ты называешь его ослом? - вспылила тётя  Делия.  -  Самый
шикарный план, который можно было придумать!
   - Чтобы я спел "Солнечного  мальчика"  на  концерте,  который  устраивает
Говядина Бингхэм? Не смешите меня.
   - Вы поёте эту песню каждый день, принимая ванну, сэр. У мистера Вустера,
- тут Дживз повернулся к тёте Делии, - очень приятный баритон.
   - Я никогда в этом не сомневалась, - проворковала тётя Делия.
   - Одно дело петь в ванной, Дживз, и совсем другое -  перед  торговцами  и
лавочниками.
   - Берти! - угрожающе сказала тётя Делия. - Ты выступишь, как миленький!
   - И не подумаю.
   - Берти!
   - Ничто не заставит меня...
   - Берти, ты споёшь "Солнечного мальчика" во вторник,  где  полагается,  и
будешь петь, как жаворонок, или проклятье твоей тётушки...
   - Я не буду петь!
   - Подумай об Анжеле!
   - Прах побери Анжелу!
   - Берти!
   - Нет, разрази меня гром, ни за что!
   - Не будешь?
   - Не буду.
   - Это твое последнее слово?
   - Окончательное. Раз и навсегда, тётя Делия, ничто не заставит меня спеть
на этом концерте ни одной ноты.
   И поэтому, примерно в полдень, я  послал  телеграмму  Говядине  Бингхэму,
предложив ему свои услуги, и к вечеру дело решилось положительно. Я выступал
вторым после перерыва, непосредственно перед Тяпой, а сразу  после  него  на
сцене должна была появиться мисс Кора Беллинджер  -  известное  колоратурное
сопрано.
   - Дживз, - сказал я в тот вечер, и, можете мне поверить, тон у  меня  был
ледяной, - будь любезен, сходи в нотный магазин и купи мне ноты  "Солнечного
мальчика". Теперь я вынужден буду выучить не только куплеты, но и припев.  О
том, сколько нервов мне придётся потратить, я не хочу даже говорить.
   - Слушаюсь, сэр.
   - Тем не менее я хочу сказать...
   - Если я немедленно не уйду, сэр, нотный магазин может закрыться.
   - Ха! - воскликнул я, и, можете мне поверить, тон у меня был иронический,

   * * *
   Хотя я заранее  подготовился  к  предстоящему  испытанию  и  находился  в
состоянии  ледяного  спокойствия,  которое   помогает   человеку   совершать
героические поступки с небрежной улыбкой на устах, должен признаться, что  в
тот момент, когда я вошёл в концертный зал на Бэрмонди-ист и  бросил  взгляд
на ищущую развлечений публику, мне  потребовалось  призвать  на  помощь  всё
мужест