Анатолий Днепров.
Рассказы

Диверсант с "Юпитера".
Игра.
Интервью с регулировщиком уличного движения.
Конец "Рыжей хризантемы".
Крабы идут по острову.
Лицом к стене.
Лунная соната.
Машина "ЭС, Модель №1".
Мир, в котором я исчез.
Полосатый Боб.
Послесловие к Уэллсу.
Прямое доказательство.
Трагедия на улице Парадиз.
Уравнение Максвелла.
Ферма "СТАНЛЮ".
Электронный молот.

   Анатолий Днепров.
   Прямое доказательство.
   I
   Вы помните, как это началось? Цуккербиллер поднялся на кафедру и поправил
очки.  Затем  громко  высморкался и  вытащил из  кармана узкого  лоснящегося
пиджака клочок бумажки.
   - Современная наука наконец-то  имеет возможность однозначно решить самый
драматический вопрос,  который  мучает  человечество с  незапамятных времен.
Каждый человек,  вслух и  втихомолку,  про себя и  в  обществе друзей в силу
своих умственных способностей каждый день и  каждый час  решает этот вопрос.
Решает и терзается в бессилии его решить. Он решает его...
   - Какой вопрос?  -  не  выдержав,  крикнули из  зала.  Цуккербиллер резко
повернул свою сплющенную с  обеих сторон костлявую голову и бросил в публику
испепеляющий взгляд. Он очень не любил, когда его перебивали.
   - Он,  то есть человек,  неутомимо бьется над решением проблемы с момента
появления на свет и не прекращает биться над ее решением даже в предсмертной
агонии.  Наверное, моих почтенных коллег и слушателей интересует, что же это
за гигантская проблема,  вопрос всех вопросов,  который,  наконец,  дождался
возможности  быть  решенным  окончательно,   на   радость  или   горе  всего
человечества? Не буду мучать вас и раскрою тайну. Проблема заключается вот в
чем: существует или не существует бессмертная душа.
   По  залу прошла волна рокота,  захлопали крышки стульев,  на задних рядах
начали кашлять.
   - Сейчас я  покажу,  как современная наука может ответить на поставленный
вопрос.  И изложу теорию, а затем предложу эксперимент который под силу даже
провинциальному университету.
   Повертев бумажку перед носом, Цуккербиллер продолжал:
   - Все существовавшие и существующие доказательства реальности души до сих
пор носили косвенный характер.
   - Ближе к делу! Что вы предлагаете? - нетерпеливо крикнул кто-то.
   - Я утверждаю, что если душа есть, то она есть, и следовательно это нужно
доказать.  Нужно доказать прямым опытом, а не схоластическими рассуждениями,
доказать  или  отвергнуть  ее  существование.  Давайте  рассмотрим  все  нам
известные объективные данные о душе.
   Цуккербиллер подошел к  широкой черной доске и взял мел.  На черном поле,
одна за другой появлялись цифры "1", "2", "З"...
   - Первое свойство души  -  бессмертие.  Душа вечна и  неистребима.  После
смерти тела она начинает свое самостоятельное существование,  неограниченное
никакими  временными рамками.  Другими  словами,  душа  является  устойчивым
стабильным образованием.
   Второе важное физическое свойство души -  ее бестелесность и невидимость.
Ссылки на возможность общения с  душами умерших людей,  якобы подтвержденные
спиритическими опытами,  неубедительны  и  здесь  мы  имеем  дело  просто  с
нахальным шарлатанством.
   Третье,   не   менее  важное  свойство  души  -   ее  неограниченность  в
пространстве. Нет никаких физических возможностей ограничить душу в пределах
какого-либо  помещения,  комнаты,  ящика или  сосуда.  Она  может совершенно
свободно перемещаться сквозь любые  преграды,  да  же  сквозь самые  толстые
железобетонные или  металлические стены,  даже сквозь нас.  По  желанию душа
может совершать любые путешествия во вселенной, с одинаковым успехом жить на
солнце или на холодных планетах,  витать в абсолютном вакууме или поселяться
в  любом  живом  теле.  Говоря языком физики,  вещество души  практически не
взаимодействует ни с одной из известных нам форм материи.
   Теперь  посмотрим,  какие  же  следствия можно  вывести из  перечисленных
твердо  установленных свойств  бессмертной  души.  Во-первых,  сам  факт  ее
бессмертия свидетельствует о том, что вещество души должно быть построено из
элементарных ядерных частиц, обладающих высокой стабильностью. Душа не может
состоять  из  короткоживущих  частиц,  потому  что  она  тогда  бы  не  была
бессмертной.
   Что,  в  свете наших современных знаний,  может быть материальной основой
бессмертия,  неограниченного ни пространством,  ни временем?  Что может быть
атомом человеческой души, ее бессмертным квантом?
   Такая структурная единица,  господа,  есть, существование ее доказано, ее
свойства полностью совпадают с физическими свойствами души...
   Цуккербиллер огромными буквами вывел на доске:
   "Нейтрино.  Масса  покоя равна нулю,  заряд равен нулю,  взаимодействие с
веществом пренебрежительно мало. Время жизни - бесконечность."
   Сообщение  Цуккербиллера  произвело  на   аудиторию  такое   ошеломляющее
впечатление, что люди перестали дышать.
   - Нейтрино совершенно свободно перемещается сквозь  огромные толщи  любых
веществ без  поглощения.  Вся материя нашей галактики недостаточна для того,
чтобы поглотить хотя бы одну частицу. В природе очень много нейтрино, потому
что многие ядерные распады сопровождаются их рождением.
   Я  утверждаю,  если мы стоим на позиции реального существования души,  то
она имеет нейтринную природу и формируется в момент,  когда происходит смена
одних видов биохимических реакций на другие.
   Наличие  у  нейтрино  момента  вращения способствует тому,  что  частицы,
вырвавшиеся  в  момент  смерти  из  каждого  атома  нашего  тела,   остаются
связанными между собой,  создавая устойчивое невидимое и бестелесное облако,
имеющее конфигурации нашего тела. Это нейтринное облако и есть душа!
   Не  менее  десяти  минут  Цуккербиллер  стоял  неподвижно  на  кафедре  и
созерцал, как у его ног бился и клокотал океан человеческих страстей.
   Затем он властно поднял тощую длинную руку, и зал мгновенно смолк.
   - Коль скоро теперь мы знаем физическую субстанцию человеческой души,  мы
легко можем поставить эксперимент по ее обнаружению.  Опыт предельно прост и
осуществим  при  самых  незначительных затратах.  Подкупающим в  этом  опыте
является  не  только  возможность  обнаружения  души,   как  таковой,  но  и
осуществления реального, физического общения с ней.
   "У-у-у-", как пароходный гудок над океаном, пронеслось в аудитории.
   - Нестабильная ядерная частица нейтрон при распаде на  протон и  электрон
излучает нейтрино.  Именно этим фактом и следует воспользоваться для решения
задачи.
   Представьте себе  распад  нейтронов в  густом  облаке  нейтрино.  Расчеты
показывают,  что  в  такой среде распад будет происходить медленнее,  чем  в
пустоте.  Присутствие большого количества нейтрино вокруг нейтронов приведет
к  тому,  что  время жизни этой  частицы увеличится.  Если  душа  состоит из
количества нейтрино,  равного  количеству атомов  живого  тела,  то  средняя
концентрация нейтрино в объеме души равна примерно десять в тридцать восьмой
степени частиц  на  кубический сантиметр.  При  такой  концентрации нейтрино
время жизни нейтронов должно увеличиться примерно на  одну десятую процента.
Отсюда  следует  идея  опыта:  нужно  взять  источник  нейтронов,  например,
радиево-бериллиевый сплав,  и измерять частоту рождения протонов в свободном
пространстве.
   Если  в   области  источника  нейтронов  появится  нейтринная  душа,   мы
зарегистрируем аномально большую жизнь нейтронов...
   "У-у-у",  пронеслось  по  аудитории.  Но  теперь  женская  часть  публики
молчала. У всех глаза были расширены от страха, они зябко прижимались друг к
другу.
   - Может быть души и здесь ходят, - пробормотал кто-то.
   - Это более,  чем желательно,  -  произнес Цуккербиллер. - Чем больше душ
здесь присутствует,  тем лучше. Они должны знать что мы, живые, нашли способ
их обнаружить и с ними общаться.
   - Я обращаюсь ко всем душам в этом зале,  -  с визгливым пафосом закричал
Цуккербиллер, - отправляйтесь во все ядерные лаборатории мира присутствовать
при  опытах  по  измерению времени жизни  нейтронов.  Души!  Имейте в  виду:
становясь на  пути  движения нейтронов,  или  отходя в  сторону,  вы  можете
модулировать время их жизни,  делая его то 11,8  минуты,  то на одну десятую
процента больше.  Таким образом,  вы можете сообщить нам,  живым людям, все,
что пожелаете.  И  мы,  и вы,  наконец,  установим прочную физическую связь,
контакт смертного и бессмертного. Ждем вас у источников нейтронов!
   Опрокидывая  стулья,  переворачивая столы  и  натыкаясь  друг  на  друга,
публика  ринулась из  аудитории.  Одни  бежали  в  свои  лаборатории,  чтобы
немедленно поставить опыт  по  измерению времени  жизни  нейтронов,  другие,
ощутив  реальность бессмертных душ,  бежали от  ужаса,  третьи бежали просто
потому, что бежали все. Так это началось...
   II
   Вскоре после обнародования доклада Цуккербиллера в  теоретическом журнале
появились  первые  сообщения  об  измерении  времени  жизни  нейтронов.   И,
удивительное дело,  чем изощреннее и точнее ставились опыты, чем объективнее
происходила регистрация данных,  тем  разброс цифр  все  больше  уменьшался.
Величины времени  жизни  дружной толпой  теснились вокруг  одной  точки,  не
проявляя никакой тенденции выскочить за  медленно,  но  неумолимо сужавшийся
круг точности.
   Вначале робко,  а  потом  все  более  и  более откровенно в  адрес теории
Цуккербиллера начали раздаваться смешки и  шуточки,  а один экспериментатор,
который  особенно  изощрялся  в  своих  измерениях  и  которому  они,  после
семьдесят  пятого  варианта,  надоели  своим  однообразным  результатом,  не
выдержав,  в  конце  статьи  заявил:  "Можно с  вероятностью миллиона против
единицы  констатировать,   что   либо  никаких  бессмертных  душ  вообще  не
существует,  либо  нейтринная концепция профессора Цуккербиллера нуждается в
существенных добавлениях Его первосвященства..."
   Неизвестно,  что в конце концов стало бы с создателем новой теории,  если
бы  вдруг,  как  гром  среди бела дня,  не  появилось сообщение руководителя
лаборатории ядерной  физики  одного  из  крупнейших  атомных  центров  мира,
профессора Арнольда Коннована.  С  быстротой молнии  сообщение облетело весь
мир, и хотя бы поэтому его следует привести полностью:
   "В  ночь  перед Страстной пятницей мной был  поставлен шестьсот пятьдесят
третий опыт по  проверке теории Р.  А.  Цуккербиллера.  Я  устал и  про себя
решил,  что  это будет последнее измерение.  Непрерывно повторяющее значение
"11,8  минуты" довело меня до отчаяния,  и  я готов был выключить установку,
как вдруг мой взгляд упал на циферблат электронных часов. Не может быть! Или
мне  это только кажется,  или установка вышла из  строя?  Стрелка показывала
13,2  минуты.  Нужно  проверить схему,  решил я.  Но  не  успел я  выдернуть
рубильник  высокого  напряжения,  как  стрелка  вздрогнула  и  опустилась до
значения 11.8 Где-то нарушен контакт,  или перегорело сопротивление!  Но вот
стрелка опять  поползла к  цифре 13,2.  Через некоторое время опять стала на
11,8 и так несколько раз...  Никакие другие значения времени жизни нейтронов
не появлялись...  Значит прибор был исправен....  Только тогда до меня дошел
роковой смысл того,  что я  наблюдал.  Кто-то,  или что-то  время от времени
становился на пути потока нейтронов,  меняя время жизни частиц...  Я схватил
карандаш  и   стал   терпеливо  записывать  интервалы  времени  между  двумя
показаниями прибора.  Сообщение,  которое у  меня  получилось в  виде азбуки
Морзе значило вот что:-  "Мы существуем,  мы существуем, мы существуем..." Я
пришел в  ужас и  выключил установку.  В лаборатории царила гнетущая тишина.
Одно сознание того,  что в ней,  кроме меня,  был еще кто-то, бросило меня в
лихорадку,  и  я  поспешно удалился домой,  где принял сразу четыре таблетки
бромолина.  Рано утром я  вернулся к нейтронному боксу и проверил результаты
измерений...  Все повторилось.  Только на этот раз сообщение было следующим:
"Просим уменьшить поток нейтронов.  Они нам вредят..  " Бог мой, подумал я ,
ведь  большинство  измерений,   которые  проводились  до  сих  пор,  нарочно
выполнялись на  пучках  огромной  интенсивности.  Мы  боролись  за  точность
измерений,  совершенно не  заботясь  о  судьбе  тех,  кого  пронизывал пучок
нейтронов.   Не   этим   ли   объясняется  отрицательный  результат  опытов,
поставленных до сих пор?"
   Если бы  это сообщение было не  от  профессора Коннована,  а  от  другого
ученого,   то  его  приняли  бы  за  очередную  сенсационную  утку.  Но  имя
авторитетного ядерщика-экспериментатора было столь известным в  ученом мире,
а его роль в качестве советника по делам науки при главе правительства столь
ощутима    среди    простых    людей,     что    научно-беспристрастный    и
остро-эмоциональный отчет ученого мгновенно был перепечатан во всех газетах,
его передали по радио и по всемирному телевидению.
   После  этого  мир  притих.   Шуточки  в   адрес  Цуккербиллера  мгновенно
прекратились,  а  те,  кто пел непристойные куплеты о  бессмертных душах или
танцевал на  эстраде вульгарные танцы  бессмертных душ,  удалились в  тишину
соборов, чтобы отмолить свой грех. Всякие научные сообщения прекратились. Но
за напряженным и  гнетущим молчанием угадывалась лихорадочная и всесторонняя
проверка  сообщенных результатов.  За  истекшие две  недели  в  "Философском
журнале"  появилась  лишь   короткая  заметка   Цуккербиллера,   в   которой
говорилось,   что  по  уточненным  расчетам  "нейтринный  эффект  замедления
нейтронного распада лучше  всего  наблюдать при  плотности пучка в  тридцать
семь нейтронов в секунду на квадратный сантиметр..."
   Поползли тревожные слухи о том, что опыты подтвердились, что между душами
и  компетентными правительственными кругами  ведутся какие-то  переговоры...
Где-то  просочились сведения,  что  убийца киноактрисы Дженни Липпенштюк был
пойман на основании данных, сообщенных душой пострадавшей... Осторожные люди
начали нести  акции на  биржу...  Кое-кто  начал скупать золото...  Поднялся
спрос  на   заграничные  паспорта  для  поездки  на  необитаемые  острова...
Наступило тревожное и неустойчивое время.
   Однако в  кругах многих беспристрастных людей,  среди философов и  мелких
торговцев  выражалась  надежда,  что  профессор  Коннован  ошибся,  что  его
установка просто  забарахлила,  что,  славу  богу,  никаких  бессмертных душ
вообще не существует.
   И  в тот момент,  когда люди почти полностью оправились от первого шока и
начали постепенно забывать о страшном научном открытии, вдруг один за другим
появилось сразу три драматических сообщения.
   Первое  было  опять-таки  от  Коннована.   Он  полностью  переделал  свою
измерительную установку на  слабые потоки.  Точность измерений гарантирована
до  одной миллионной.  Результаты те  же.  Им  получено несколько сообщений,
которые  в  виду  их  конфиденциального  характера,   не  имеющего  научного
значения,  он  привести не может.  Вывод:  теория нейтринной души профессора
Цуккербиллера блестяще подтвердилась.
   Второе  сообщение опубликовал один  канадский ученый,  который подтвердил
результаты Коннована,  но  обратил внимание на  то,  что им зарегистрированы
случаи,  когда время жизни нейтронов увеличивается до значения,  в несколько
раз  превышающее  предсказанное  теорией.   В   нескольких  опытах  им  было
зарегистрировано время  жизни  соответственно  тридцать  и  восемь  десятых,
шестнадцать и пять и двадцать минут.
   Цуккербиллер, как всегда, выступил с теоретическими соображениями. Вот их
основная  суть.  Время  жизни  нейтронов  может  превосходить  первоначально
вычисленную величину просто потому,  что  на  пути  нейтронного пучка  могут
находиться не одна,  а несколько нейтринных душ,  вложенных одна в другую. С
увеличением плотности нейтринного облака соответственно будет  увеличиваться
и  время жизни нейтронов.  Далее,  он произвел расчет слабого взаимодействия
нейтрино с веществом вселенной и установил, что кроме всех известных свойств
нейтрино  обладает  еще  одним.  Оно  может  перемещаться  во  времени...  В
частности,  таким образом можно обнаружить не  только души тех,  кто  умер в
прошлом, но и души тех, кто умрет в будущем. Статья оканчивалась словами:
   "Начав свои теоретические исследования,  мы  не  предполагали их рокового
значения для человечества.  Теперь оно совершенно очевидно.  Через общение с
нейтринными облаками  мы  можем  одновременно определять  всю  нашу  будущую
историю".
   Трагический смысл этих  трех  научных публикаций был  особенно подчеркнут
решением ряда  правительств запретить все  частные  измерения времени  жизни
нейтронов,  так как это могло нанести урон государству. Опытами по измерению
жизни   нейтронов   разрешалось  заниматься  только   строго   поименованным
лабораториям,   находящимся  под  контролем  органов  безопасности.  Цензура
получила четкий перечень вопросов, которые можно было опубликовать в связи с
этими измерениями. В списке значилось всего 3 пункта.
   1. Время жизни нейтронов в свободном пространстве.
   2.   Сообщение  нейтринных  душ  личного  характера  (передача  приветов,
ожидание встречи,  краткие  сведения об  условиях существования,  жалобы  на
родственников,  сведения о  постоянном месте  жительства,  мнение о  погоде,
кинокартинах, художественных выставках, телевизионных передачах, продуктах и
изделиях, рекламируемых в открытой печати).
   3.   Теоретические  соображения,   связанные  с   результатами  численной
обработки опытов по определению времени жизни нейтронов.
   Категорически запрещалось публиковать:
   1.    Сведения   военного   характера,    которые   иногда    выбалтывали
безответственные души.
   2.   Сообщения,   касающиеся  жизни   и   деятельности  лиц,   занимающих
ответственные политические и деловые посты.
   3. Сведения о лицах преступного мира.
   4.   Критические  замечания  потусторонних  по  поводу  государственного,
политического и экономического устройства страны.
   5 Исторические факты, компрометирующие настоящее.
   6. Факты о будущем, могущие нанести серьезный урон настоящему.
   7. Сведения о жизни в космосе и на других планетах.
   Далее  следовало еще  сто  семнадцать пунктов.  Не  будь  такого строгого
правительственного запрета,  может быть мир  и  не  воспринял бы  так  остро
реальность существования бессмертных душ.  Но  после  того,  как  список был
обнародован, началась самая настоящая паника.
   Прежде всего население ряда  стран было  потрясено тем,  что  без  всякой
видимой  причины,  совершенно  добровольно  со  своих  постов  по  состоянию
здоровья стали  уходить  многие  министры,  директора и  владельцы трестов и
концернов.  За ними потянулись мелкие государственные чиновники и дельцы.  О
катастрофическом положении дел в  юридических инстанциях свидетельствует тот
факт, что на должности прокурора начали зазывать через бульварные газеты.
   Церкви  и  соборы  вдруг  оказались переполненными.  Святые  отцы  просто
ахнули,  когда у  исповедален появились лица со  столь знаменитыми именами и
титулами,  о  которых церковь до настоящего времени имела лишь теоретическое
представление.  Смиренно опустив голову,  рядом  друг  с  другом,  бормотали
молитвы  крупные  государственные деятели,  знаменитые  убийцы,  отравители,
фотокорреспонденты и простые уличные девки.
   Срочно  понадобилось расширение церквей и  религиозных общин,  потому что
желающих  замолить  грехи  оказалось столько,  что  существовавшие помещения
оказались  непригодными.   Костелы,   мечети,   церкви,   синагоги  и  храмы
функционировали круглые  сутки.  Церковные  общины  срочно  наладили  выпуск
молелен-автоматов и установили их на улицах и площадях городов и деревень. В
Мекку,  Ерусалим, Мемфис, во все святые места на автомобилях, мотороллерах и
пешком потянулись толпы  кающихся.  Пришлось организовать несколько десятков
новых святых мест, пустынь и пещер.
   Грехи  и  вина  перед умершими всколыхнули человечество,  и  почувствовав
неизбежность  будущей  встречи  и  страх  перед  разоблаченном,  живые  души
отчаянно стремились очиститься,  прежде чем  предстать перед судом незримых,
но реально существующих нейтринных облаков.
   Не  было  ни  одного  человека,  который бы  не  интересовался даже  теми
скудными  сведениями,   которые  были  разрешены  к  опубликованию.   Четыре
лаборатории в  четырех странах каждый день,  как  сводки с  полей  сражения,
сообщали время  жизни  нейтронов.  К  всеобщему ужасу оно  непрерывно росло,
потому  что  количество душ,  желавших  что-то  рассказать живым  непрерывно
увеличивалось,  они  толпились у  измерительных боксов,  создавая неимоверно
плотные    нейтринные    облака.    Через    месяц    после    опубликования
правительственного  указа  время  жизни  нейтронов  у  профессора  Коннована
возросло  до  пяти  часов,  у  канадского ученого  Шнопферера -  до  семи  с
половиной часов,  во  Франции -  до  двенадцати,  в  Италии -  до  суток.  И
продолжало неуклонно расти.
   На основании этих данных теоретики быстро рассчитали, что толпясь и мешая
друг   другу,   души   создавали   фантастические   концентрации   нейтрино,
соответствующие миллиону душ  на  одном квадратном метре.  Втиснутые одна  в
другую,  они  усиленно  пытались  своими  движениями  изменять  время  жизни
нейтронов и таким образом сообщить живым то, что они хотели.
   Когда время жизни нейтронов достигло двух суток, появились грозные намеки
на  то,  что  в  измерительных центрах собрались души  всех людей,  живших и
умерших со  времен Адама  и  Евы.  Тогда ассоциация "Нейтрино и  бессмертие"
единогласно приняла и  опубликовала в  газете  "Нейтрино-Таймс"  воззвание к
душам:
   "Дорогие бессмертные!  Современная техника не  позволяет нам  обслуживать
четыре миллиона двести сорок  семь  тысяч  миллиардов душ  средствами связи.
Организуйте  среди  вас  группы  по  миллиарду  душ  у   каждой  и  выделите
представителя,  который  передаст нам  только  самые  существенные сведения.
Наведите у себя порядок и не толпитесь все сразу у нейтронных боксов".
   Но  души  совершенно не  вняли  воззванию и  сутками  напролет торчали  в
лабораториях.  Более того, из результатов измерений вдруг стало ясно, что на
землю слетаются души с других планет.  На симпозиуме, посвященном нейтринной
физике,  ученые с гробовым молчанием прослушали сообщение молодого теоретика
из Чикаго.  Его доклад имел краткое,  но выразительное название: "Нейтринная
опасность".
   - Если   предсказания  космологов  о   наличии  заселенных  планет  нашей
Галактики  верны,   то   очень  скоро  плотность  душ  на   Земле  достигнет
концентрации полтора миллиарда двести тысяч на  квадратный метр.  При  такой
плотности  нейтрино:   а)  нейтроны  превратятся  в   стабильные  частицы  с
практически неограниченным временем жизни;  б) бетта -  распад радиоактивных
элементов   прекратится;    в)   радиоактивные   изотопы   перестанут   быть
радиоактивными; г) атомные и водородные бомбы перестанут взрываться; д) люди
начнут  чувствовать присутствие плотной  нейтронной среды  вначале  в  форме
легкого щекотания, а затем и а качестве неприступных препятствий...
   Оценка чикагского теоретика была  явно занижена,  потому что  с  момента,
когда время жизни нейтронов достигло одной недели,  начали появляться случаи
странного поведения людей. Ни с того, ни с сего некоторые лица шарахались от
пустоты,  или вскрикивали от неожиданного прикосновения, или начинали бежать
от  невидимого преследования.  Особенно потрясло всех  событие,  происшедшее
как-то поздно вечером в  нью-йоркском метро.  Одна женщина средних лет вдруг
стала пронзительно визжать,  пытаясь освободиться от невидимых объятий.  Все
попытки ей помочь ни к чему не привели.  Она,  задыхаясь,  упала и ее срочно
пришлось вывести на ближайшей станции.
   Наряду с  церквями тяжкое бремя пало на психиатрические больницы и приюты
для  умалишенных.   Туда  широким  потоком  хлынули  женщины  и   мужчины  с
чувствительной нервной системой.  Они первыми почувствовали перенаселенность
Земли душами.  Души же, усмотрев в этих людях возможный медиум для связи и с
живым миром,  преследовали их неотступно. Больные психическим расстройством,
получившим название "нейтриномания",  были совершенно неизлечимы, потому что
никакие толстые стены,  никакие подвалы,  не  защищали несчастных от  полчищ
теней, раздражавших и щекотавших их день и ночь.
   Своеобразную деятельность развернули состоятельные классы.  На  собранные
огромные деньги  они  создали  институт,  где  ученые  должны  были  создать
материал,   защищающий  от   проникновения  нейтрино.   Из  этого  материала
предполагалось построить противонейтринные убежища. Задача сводилась к тому,
чтобы  в  условиях  земли  создать  вещество  со  сверхплотной упаковкой,  с
удельным весом в миллион тонн на кубический сантиметр.
   Те,  кто  были  победнее  и  не  надеялись  приобрести  противонейтринное
убежище,  втихомолку покупали  шахты  и  пещеры  или  океанские  батисферы и
исчезали, прячась где-нибудь в глубинах морей или в недрах земли.
   Так  как самый простой способ не  встретиться с  нежелательной нейтринной
душой заключался в том,  чтобы жить подольше,  цены на всевозможные элексиры
жизни поднялись до фантастических размеров.
   Наиболее  спокойно  в  этом  взбесившемся мире  чувствовали себя  еще  не
успевшие нагрешить юнцы.  Они посмеивались над мятущимися отцами и матерями,
а сами собирались в ночных клубах и танцевали нейтрино-твист, нейтрино-рок и
нейтрино-свип.  В  этих танцах в  качестве партнера или  партнерши выступала
какая-нибудь  нейтринная  душа,  или  несколько  миллионов  нейтринных  душ,
вложенных одна в другую.  Второй вариант был более предпочтительным,  потому
что  легче было  чувствовать ритмические движения невидимого партнера.  Были
организованы молодежные нейтрино-клубы,  где  девушки и  парни знакомились с
представителями потустороннего мира.
   Начали  появляться такие  сенситивы,  которые  без  помощи  измерительных
нейтронных   боксов,   по   легким   прикосновениям  и   пощипываниям  могли
устанавливать связь с  душами и  вести с  ними долгие и очень содержательные
беседы. Именно от таких людей "Нейтрино таймс" черпала сведения о жизни душ.
   Выяснилось,  что души все видят,  все слышат и  все понимают.  Для них не
существует никаких  языковых барьеров.  У  них  феноменальная память  и  они
помнят не  только то,  что было при их жизни,  но и  все,  что было после их
смерти.  Более  того,  они  (триумф теории  Цуккербиллера) по  желанию могут
посетить будущее,  но такие путешествия связаны с  большими перегрузками и с
преодолением так называемого временного барьера.
   Кстати,  все абзацы,  посвященные описанию прошлого и  будущего,  цензура
тщательно  вымарывала.   Несколько  номеров  "Нейтрино  таймс"  вообще  было
конфисковано.  Редакторы,  корреспонденты и  сенситивы под  страхом  газовой
камеры молчали о  том,  что они узнали от  душ.  За фразу:  "Будущее не ахти
какое..."  политический редактор газеты  был  упрятан  в  сумасшедший дом  с
диагнозом "Нейтриномания".
   Когда  однажды  во  время  подземных  испытаний в  Неваде  не  взорвалась
водородная  бомба,   правительство  решило   созвать  конференцию  душ   для
конфиденциального и откровенного обмена мнениями. Кроме докладчика, министра
обороны,  и нейтринного бокса для выступлений душ,  в зале не было ни одного
живого человека.  Сто  кресел были заняты приглашенными душами.  Фамилии душ
были известны.  Некогда они  принадлежали очень умным и  лояльным гражданам,
занимавшим  важные  государственные посты.  Двери  в  конференцзал  охраняли
специально отобранные команды,  по  десять  человек  у  каждой  двери.  Были
отключены  телефон,  водопровод и  электричество.  Совещание  проходило  при
свечах.
   Подробности  никому  не  известны,   но  люди,   обладающие  способностью
дедуктивно мыслить,  сразу догадались,  что  министр открыл перед душами все
карты,  показал им расположение хранилищ с  атомными и  водородными бомбами,
дислокацию реакторов для производства плутония,  раскрыл перед ними маршруты
атомных самолетов и  подводных лодок  и  в  общих  чертах разъяснил основные
принципы стратегии и  тактики будущей войны.  Просьба к душам была одна:  не
скапливаться в  районах расположения перечисленных объектов больше,  чем сто
штук на один квадратный метр.
   После совещания души разошлись по Земле и  в течение нескольких дней вели
разъяснительную работу.  Трудности были колоссальными,  особенно когда нужно
было  втолковать смысл  требований правительства душам,  которые  родились в
каменном веке или тем,  кто прибыл на Землю с других галактик.  Только через
две  недели,   на  фоне  очень  больших  шумов,  профессор  Коннован  принял
успокоительное сообщение следующего содержания:  "Обещаем  не  вмешиваться в
нормальное течение вашей человеческой жизни".
   Может быть, все бы и наладилось, и люди как-нибудь приспособились бы жить
в  условиях нейтринного переуплотнения,  если бы  не совершенно ошеломляющее
событие.
   Канадец  сообщил,  что  время  жизни  нейтронов достигло четырех месяцев.
Математическая  обработка   этого   результата  показала,   что   количество
скопившихся  на  земле  душ,  значительно превысило  количество  протонов  и
электронов,  вместе взятых во  всей  видимой вселенной.  Значит,  нужно было
предположить,  что  заявить о  своем  существовании на  Землю слетались души
внегалактических областей.  Но  это  никак не  вязалось с  постулатом теории
относительности о  предельном значении скорости света...  Для  того чтобы за
такой короткий срок  долететь до  Земли,  души  должны были  перемещаться со
скоростью,  большей  "С".  Прав  или  не  прав  Эйнштейн?  -  вот  к  какому
драматическому вопросу  привело катастрофическое заселение Земли  душами  из
глубин вселенной.
   Второе событие произошло в небольшом провинциальном городке Санта-Моника,
на   базарной  площади,   где  приехавший  из  центра  делец  выставил  свой
спирит-бокс и за доллар предсказывал желающим будущее.  Дело в том,  что уже
длительное время,  в  нарушение  правительственных инструкций,  фирмы  стали
выпускать  небольшие  переносные измерители жизни  нейтронов и  продавать их
нелегально по  заявкам желающих.  В  приборе содержался источник нейтронов и
автоматический  счетчик  времени  их  жизни.   В   прилагавшейся  инструкции
объяснялось,  как  нужно  переводить на  английский язык  колебания стрелки.
Вначале спиритбоксы приобретали для личного потребления, а потом, спекулируя
на  жажде  простых людей  передать привет  умершим или  узнать  у  них  свое
будущее,  владельцы начали принимать заказы со  стороны.  Особенно их  много
развелось в  провинции,  где государственный надзор не  находился на должном
уровне.
   Так вот,  во время общения с душами на базарной площади в Санта-Моника, к
владельцу  спирит-бокса  подошел  небольшого  роста  пухленький  толстенький
человек и бросив в ящик доллар попросил, чтобы ему рассказали о его будущем.
Стрелка вскоре задвигалась и оператор, открыв инструкцию, прочитал:
   "-  Согласно совершенно точным и неопровержимым сведениям от вашего внука
по  линии  второй  жены  у  вас  в  ближайшем  будущем  состоится  следующее
счастливое бракосочетание..."
   Но оператор недокончил своего предсказания.
   Толстяк заорал во  всю глотку:  "Полиция,  шарлатанство!"  В  присутствии
полицейского  и  многочисленных  свидетелей,   выяснилось,  что  толстенький
господин  по  национальности  был  турком,  что  он  пел  в  хоре  мальчиков
итальянской оперы города Санта-Барбара,  и что он принципиально не мог иметь
внуков, не говоря уже о женах, да еще нескольких.
   Тогда по требованию толпы разломали спирит-бокс и обнаружили,  что вместо
радий-бериллиевого  источника   нейтронов  там   находился  кусок   кирпича,
покрашенный серебряной краской,  а  стрелка приводилась в движение небольшим
часовым механизмом.
   Общественность  потребовала  немедленной  проверки  опытов  по  измерению
времени жизни нейтронов...
   Профессор Коннован внезапно ушел на  пенсию,  а  опыты,  поставленные его
ассистентом,  вдруг показали,  что  время жизни нейтронов нормальное,  всего
одиннадцать и  восемь десятых секунды.  Вскоре пришли сообщения и  из других
лабораторий. Никто нигде не обнаружил ничего противоестественного. Казалось,
все души, как по мановению волшебной палочки, покинули Землю...
   Пошли  комиссии  и  подкомиссии,   расследования  и  суды,   следствия  и
оправдания.  Из пещер и  святых мест начали возвращаться одичавшие грешники.
Начали выздоравливать сумасшедшие.  Только старые девы продолжали настаивать
на том, что их женихи остались при них.
   Страсти постепенно угасли  и  нашествие душ  забылось.  Только  однажды в
захудалой  провинциальной газетке  проскользнула  крохотная  карикатура.  На
рисунке  был  изображен очень  толстый  человек  в  кардинальской сутане,  с
крестом на  шее,  а  возле него человек во фраке,  чем-то очень напоминавший
профессора Коннована. "Сколько стоит одна минута жизни?..."
   Слово "нейтрона" цензура вычеркнула.
   "Знание - сила", 1963, № 10.



   Анатолий Днепров.
   Мир, в котором я исчез.

   Меня купили мертвым и  вывезли к  Удроппу из  морга.  В  этом нет  ничего
удивительного,  как нет ничего странного и в том, как я попал в морг. Просто
перерезал себе  вены  в  ванной комнате гостиницы "Новый свет".  Если бы  не
долги за номер, меня не нашли бы так скоро, вернее, нашли бы слишком поздно.
Но долги были, и частично из-за них я сделал неудачную попытку отправиться в
лучший мир.  Мне  очень  хотелось встретиться там  с  моими  недальновидными
родителями и  сказать им,  что я  думаю про них и  вообще про всех тех,  кто
плодит детей для нашего цивилизованного государства.
   Как  мне сейчас известно,  Удропп купил меня за  18  долларов 09  центов,
причем 3  доллара 09  центов у  него  взяли за  одеяло,  в  которое он  меня
упаковал. Так что круглая мне цена 15 долларов.
   Представляете,  с какой скоростью Удропп прокатил меня от морга до своего
коттеджа в  Грин-Вэли!  Если бы  не  эта скорость,  плакали бы  его денежки.
Вместо меня ему досталось бы несвежее одеяло плюс расходы на мои похороны!
   Меня  оживили  по  всем  правилам:   влили  три  литра  крови,  впрыснули
адреналин,  куда-то  накачали глюкозу с  рыбьим  жиром,  обложили грелками и
опутали электрическими проводами. Затем Удропп выключил электрический ток, и
я  начал дышать без посторонней помощи,  а  сердце забилось как ни в  чем не
бывало.
   Я открыл глаза и увидел Удроппа и рядом с ним девушку.
   - Как самочувствие?  -  спросил Удропп, тип в белом халате, с физиономией
человека,   занимающегося  ради  собственного  удовольствия  убоем  крупного
рогатого скота.
   - Спасибо, сэр. Хорошо, сэр. Кто вы такой, сэр?
   - Я  не  сэр,  а  Удропп,  Гарри  Удропп,  доктор медицины и  социологии,
почетный член Института радиоэлектроники, - прорычал Гарри. - Есть хотите?
   Я кивнул головой.
   - Принесите ему тарелку супа.
   Девушка вспорхнула со стула и скрылась.  Гарри Удропп бесцеремонно задрал
кверху мою  рубаху и  при  помощи шприца влил  в  меня  какое-то  химическое
вещество.
   - Теперь вы совсем живой, - сказал он.
   - Да, сэр.
   - Гарри Удропп.
   - Да, сэр Гарри Удропп.
   - Я надеюсь, у вас не очень развиты интеллектуальные способности?
   - Надеюсь, нет.
   - Где вы учились?
   - Почти  нигде.  Кончил что-то  вроде университета.  Но  это  так,  между
прочим.
   Про  себя я  решил,  что  Гарри меньше всего нуждается в  людях с  высшим
образованием.
   - Гм.  Чему вы там учились?  Я решил,  что в моих интересах ничему там не
учиться.
   - Играть в гольф, танцевать, ловить рыбу, ухаживать за девушками.
   - Это хорошо. Только не вздумайте ваши знания применять к Сюзанне.
   - А кто это? - Девушка, которая пошла за вашим ужином.
   - Уже ночь?
   - Нет, уже позавчерашний день. И вообще какого черта вы задаете вопросы!
   Я  решил,  что  бывшему мертвецу неприлично задавать много вопросов Гарри
Удроппу, доктору и так далее, почетному члену Института радиоэлектроники.
   Сюзанна сказала:
   - Вы будете участвовать в испытании модели "Эльдорадо".  Кстати, как ваше
имя?
   - Гарри.
   - Плохо Босс не любит, когда, кроме него, есть еще какой-нибудь Гарри. Вы
не ошиблись? После смерти это бывает.
   - А что такое "Эльдорадо"? - спросил я.
   - Это мир счастья и процветания,  достатка и социального равновесия,  мир
без коммунистов и безработных.
   - У вас это здорово получается! Как у дикторши из "Нейшнл видео".
   - В "Эльдорадо" вам отводится важная роль.
   - Вот как. Какая же?
   - Вы будете рабочим классом,
   - Кем, кем?
   - Не кем, а чем. Пролетариатом.
   Я подумал и спросил:
   - Вы уверены, что я воскрес?
   - Вполне.
   -А какую роль в "Эльдорадо" отводят вам?
   - Я буду обществом предпринимателей.
   Сюзанна вышла, и вошел Гарри Удропп.
   - С сегодняшнего дня мы вас кормить не будем. Вам придется поголодать!
   - Чудесно! Вы исследуете процесс умирания от голода? - спросил я.
   - Старо.
   - И все же как я буду питаться?
   - Вам нужно будет поступить на работу.
   - Вы еще не выбросили одеяло, в котором меня можно увезти обратно?
   - В моем высокоорганизованном обществе найти работу не будет проблемой.
   - Мне придется долго ходить и искать. Я не выдержу.
   - Вам никуда не придется ходить.
   - А как же?
   - Вам  нужно будет нажимать только кнопки.  Когда вас  примут на  работу,
появится зарплата, а появится зарплата, появится еда.
   - Ведите скорее меня к этой кнопке!
   - У вас еще не подготовлен психологический фактор. Вы не сможете нажимать
кнопку с должным энтузиазмом.
   - Я буду ее нажимать с любым энтузиазмом!
   - Для чистоты опыта нужно поголодать еще пару часиков.
   - Я буду жаловаться!
   - Вы не будете жаловаться, потому что вас нет.
   - Как так?
   - Вы же умерли.
   "Эльдорадо" -  это три огромные машины в разных углах обширного зала. Они
соединены между собой проводами и кабелями.  Одна машина отделена стеклянной
перегородкой. Гарри Удропп сел за пульт в центре зала и сказал:
   - Шизофреники,  профессора  и  сенаторы  пытаются  усовершенствовать наше
общество при помощи комиссий и подкомиссий,  докладов добровольных комитетов
и фондов,  экономических конференций и министерства социальных проблем.  Все
это  чепуха.  Достаточно четырехсот двух триодов,  тысячи пятисот семидесяти
шести сопротивлений и  двух тысяч четырехсот девяноста одной емкости,  и вся
задача решается. Вот схема организации нашего общества на сегодняшний день.
   Гарри Удропп развернул передо мной и Сюзанной синьку с радиосхемой.
   - Справа -  блок "производства",  слева -  блок "потребления". Между ними
положительная и  отрицательная обратная связь.  Заменяя радиолампы и  прочие
детали "общества",  можно добиться того,  что система не будет попадать ни в
режим  сверхрегенерации,  ни  в  режим затухающих колебаний.  Когда я  этого
добьюсь, проблема будет раз и навсегда решена!
   Объясняя свой гениальный замысел, Гарри Удропп размахивал руками и вертел
головой - такая у него, видно, была привычка.
   - Но я  предусмотрел нечто большее,  -  продолжал он.  -  Я  ввел в схему
человеческий  элемент,  который  нерационально  и  слишком  дорого  заменять
эквивалентным электронным роботом с ограниченной памятью. Эту функцию будете
выполнять вы.  -  Гарри  показал пальцем на  меня.  -  И  вы,  -  сказал он,
обращаясь к Сюзанне.
   Затем он  заложил,  наконец,  руки за  спину и  четыре раза обошел вокруг
пульта.
   - Здесь, - он грохнул кулаком по крышке пульта, - мозг нашего "общества",
его "правительство". Наверху неоновая лампа выполняет функции президента, то
есть стабилизирует напряжение. Вот и все.
   Мы  с  умилением  посмотрели  на  президента,  который  светился  розовым
огоньком.
   - А теперь за работу! Вы марш в "производство", вы - в "потребление".
   "Оригинальный случай увлечения электронным моделированием, - подумал я. -
В  университете профессора нам  говорили,  что  при  помощи радиоэлектроники
можно построить модели чего угодно:  черепах, станков, межпланетных кораблей
и  даже  модель  человека.  Гарри  Удропп построил электронную модель нашего
государства.   И  не  только  построил,   но  решил  его  усовершенствовать,
предложить "гармоническую" структуру нашего общества.  Интересно, что у него
из этого получится?"
   Я подошел к машине справа,  Сюзанна скрылась за стеклянной перегородкой в
блоке "потребления".
   - Что я должен делать? - спросил я.
   - То, что и в жизни. Работать.
   - Это здорово! Я голоден, как гиена!
   - Прежде всего в сфере производства нужно получить работу.
   - Как?
   - Нажимай белую кнопку справа.
   - А что будет делать она? - я кивнул в сторону Сюзанны.
   - То, что делают предприниматели.
   Я застыл перед огромным металлическим шкафом. На передней стенке блестели
шкалы приборов,  в разных местах выступали разноцветные кнопки, рубильники и
рычаги.   Здесь   с   помощью  электрической  энергии  создавались  "модели"
материальных ценностей,  и  эти  ценности  циркулировали по  проводам  между
"сферой производства" и "сферой потребления".
   Я нажал белую кнопку.
   - Ваша специальность? - рявкнула машина. "Ого, совсем как в жизни! Машина
даже интересуется моей специальностью!"
   - Художник...
   - Не требуется.
   Я в недоумении посмотрел на Удроппа.
   - Мне тоже нажать белую кнопку? - спросила Сюзанна.
   - Конечно.
   - И что будет?
   - Получите "прибавочную стоимость", запасенную в схеме.
   У Сюзанны щелкнуло реле. Я опять нажал белую кнопку.
   - Ваша специальность?
   - Зубной врач.
   - Не требуется.
   В это время Сюзанна нажала свою кнопку, и автомат выдал ей пакет. -
   - Специальность? - тупо спросила меня машина.
   - Механик.
   - Зайдите через месяц.
   Электронное "производство" работало отлично.  Сколько раз до того,  как я
попал к Удроппу,  я ходил в поисках работы и слышал такие же вопросы и такие
же ответы.
   - Так дело не пойдет, босс, - Обратился я к Удроппу.
   - Отвернитесь, я надену новое платье! - крикнула Сюзанна.
   - Босс, я не могу ждать месяц!
   -Попробуйте еще.  Я уменьшил отрицательное смещение на сетку генераторной
лампы "спроса на рабочую силу".
   Сюзанна нажала кнопку, но автомат ей ничего не выдал.
   - В чем дело? - запротестовала она.
   - Когда он,  -  Гарри кивнул на меня,  - создаст "прибавочную стоимость",
ваш  автомат снова включится.  Сейчас наступила фаза  "накопления капитала".
Устраивайтесь поживее на работу!
   Я нажал белую кнопку.
   - Специальность?
   - Грузчик.
   - Берем!
   Из машины прямо мне в живот вылез рычаг.
   - Работайте! - крикнул Гарри из-за пульта.
   - Как?
   - Ворочайте рычагом вверх и вниз. Я нажал белую кнопку.
   - И сколько времени я должен это делать?
   - До получения зарплаты.
   - Как это?
   - В ящик под вашим носом вывалятся жетоны. На них вы сможете есть, пить и
развлекаться.
   Я ворочал рычагом, пока рука не заныла. На секунду я остановился.
   - Что вы делаете? - заорал Гарри.
   - Хочу отдохнуть. - Вас уволят!
   Я схватился за рычаг и стал лихорадочно нагонять упущенное.
   Мысленно я представил себе электронный блок,  который мог меня "уволить".
Наверное,  двигая  рычагом,  я  создавал электрические заряды,  которые  при
помощи  реле  удерживали его  в  рабочем состоянии.  Стоило  мне  прекратить
работу, как срабатывал механизм, который убирал рычаг внутрь шкафа.
   - Ага! Мой автомат заработал! - сказала Сюзанна.
   - Босс,  когда же  зарплата?  Удропп возился с  президентом.  Не глядя на
меня, он проворчал:
   - Я слежу за приборами. Прибыль должна быть максимальной.
   - Когда я получу свои жетоны? - повторил я.
   - Когда анодное напряжение,  которое вы создаете на конденсаторе, отопрет
тиратрон.
   - Есть хочется...
   - Плохо работаете. Каждый взмах всего полтора вольта. Быстрее качайте.
   Сюзанна снова включила свой автомат. Ей досталось второе платье.
   - Я не хочу больше платьев, - сказала она.
   - А что?
   - А то, что вы обещали. Нейлоновую шубу.
   - Сейчас я  прибавлю еще  отрицательное смещение на  сетку и  сниму часть
напряжения с его конденсатора на ваш автомат.
   Так я  и  знал!  В  схеме Удроппа роль капитала выполняет электроэнергия.
Она-то и  перекачивается из моей "сферы производства" в "сферу потребления",
в карманы "общества предпринимателей". Моделями карманов были конденсаторы и
аккумуляторы.
   - Ну, это слишком! Какого черта все только для нее!
   Автомат щелкнул. В ящике перед моим потным носом затарахтели жетоны.
   - Берите свою "зарплату".
   Я достал пять медных жетонов.
   - Что я должен с ними делать?
   - Идите в "сферу потребления" и пользуйтесь автоматом.
   Я забежал за перегородку.
   - Пролетариат!  -  весело воскликнула Сюзанна.  -  Вам вон в тот автомат,
рядом.
   Я получил миску супа, холодную котлету и кружку пива.
   И то слава богу!
   Мой первый рабочий день кончился. Сюзанна с ворохом тряпок пошла спать.
   Что-то будет завтра!
   Когда  утром  я  прошел в  "сферу производства",  моего  рычага не  было.
Сюзанна сидела в кресле рядом с "президентом" и пила пиво.
   - В чем дело? - удивился я.
   - Вас уволили, - сказала она и кивнула на стенные часы.
   Они показывали пять минут девятого.
   - За что меня уволили?
   - За опоздание. Попытайтесь снова получить работу.
   - Откуда у вас пиво?
   - Это за ваши жетоны. Они теперь мои. Никогда не видел подобной наглости!
   - Специальность? - спросила машина.
   - Грузчик, - не думая, ответил я.
   - Плохая рекомендация, - сказала машина и умолкла.
   Машина,  оказывается,  обладает памятью!  Она взяла на заметку факт моего
увольнения за опоздание на работу. Опять все как в жизни. Может быть, в этих
электронных моделях  экономических и  социальных структур  и  есть  какой-то
разумный смысл?  И все же я не мог согласиться с тем,  что такое чрезвычайно
сложное явление,  как жизнь многих миллионов живых людей в  обществе,  можно
достаточно   точно   изобразить   при   помощи   радиоламп,    транзисторов,
сопротивлений и реле...
   Я стал думать, что мне делать. Мой взгляд упал на электронный мозг.
   Если в нем сосредоточено все управление электронной моделью, почему бы не
попытаться "усовершенствовать" ее по-своему?
   - Вы не ябеда? - спросил я Сюзанну.
   - А что?
   - Я хочу попытаться усовершенствовать "общество".
   - Пожалуйста.
   Я  подошел к пульту управления и наобум повернул первую попавшуюся ручку.
После еще и еще.  Их здесь было около сотни.  Машины дико взревели. До этого
едва теплившийся "президент" стал пылать, как стеариновая свечка. В надежде,
что мой рычаг все-таки вылезет, я вытащил "президента" из гнезда я спрятал в
карман. В этот момент вошел Удропп.
   - Ага,  бунт!  Это хорошо!  Покушение на правительство!  Чудесно!  А  где
стабилизатор напряжения?  Ликвидация верховной  власти?  Прекрасно!  Верните
"президента".
   Я возвратил неоновую лампу.
   - Мы   предусмотрим   и   этот   человеческий  элемент.   Я   заэкранирую
правительство сеткой и  подведу к  ней высокое напряжение.  Две тысячи вольт
хватит. "Президента" мы спрячем в колпак и подведем к нему пять тысяч вольт.
Вот  так.  Таким  образом,  государство  будет  гарантировано от  внутренних
беспорядков.
   Я стоял уничтоженный.  Гарри Удропп подводил к электронному мозгу высокое
напряжение.
   - Дайте хоть какую-нибудь работу, - взмолился я.
   - А  ну-ка  попробуйте сейчас,  пока я  не  установил все потенциометры в
прежнее положение.
   Я нажал кнопку спроса рабочей силы. Репродуктор ни с того ни с сего запел
голосом  Джонса  Паркерса  "Как  счастливо  ты   умирала  в   объятьях  моих
голубых...".  Из машины вылез не один,  а сразу три рычага,  и они сами, без
посторонней помощи,  стали  качаться  вверх  и  вниз.  Жетоны  посыпались  в
коробку, как из рога изобилия!
   - Босс,  вот  удача!  Кажется,  "Эльдорадо" получилось!  -  воскликнул я,
выгребая медные кругляшки из коробки.
   - Черта с два, - прохрипел Гарри.- В сфере потребления ничего нет. Пусто.
   Я  помчался за  перегородку к  автомату и  сунул жетон.  Никакой реакции.
Сунул второй. Молчание.
   - Н-да.  Производство просто  сошло  с  ума.  Электроника Гарри  Удроппа,
видно,  работала только в строго определенном режиме.  Модели производства и
потребления балансировали на  точке неустойчивого равновесия.  Стоило машину
вывести из  этого режима,  и  она  превращалась в  нелепый клубок радиосхем,
который делал что попало..
   Гарри установил потенциометры как  нужно,  и  все  рычаги,  кроме одного,
упрятались  в  машину.   Джонс  Паркерс  перешел  на  контральто,  затем  на
колоратурное сопрано и  умолк на  ноте "ля" седьмой октавы.  Я  ухватился за
оставшийся рычаг и  стал его усердно качать,  чтобы восстановить свою добрую
репутацию.
   - Отдайте жетоны,- сказал Гарри.
   - Зачем?
   - Они достались вам даром. Так не полагается.
   - А почему ей все достается даром?  - указал я на Сюзанну, которая уснула
в кресле.
   - Не задавайте глупых вопросов и отдайте жетоны.
   Два жетона я все же припрятал!
   Весь  рабочий день Сюзанна проспала,  а  я  к  вечеру заработал еще  семь
медяшек.  Удропп обезопасил за  это  время  "правительство" и  несколько раз
снимал напряжение с  моего конденсатора.  Вообще он возился со своей машиной
очень усердно.  Впоследствии Сюзанна мне сказала,  что за проект "Эльдорадо"
Гарри отхватил хороший куш.
   Теперь я  был умнее и  на  еду истратил только два жетона.  Это был почти
голодный паек, но я понял, что нужно думать и о черном дне!
   Утром следующего дня я застал Сюзанну с заплаканными глазами.
   - Почему ревет общество предпринимателей? - съехидничал я.
   На  работу  я  вышел  рано.  Позвякивавшие  в  кармане  жетоны  оказывали
благотворное влияние на мое настроение.
   - Это свинство!- сказала Сюзанна.
   - Что?
   - Он все у меня отобрал. И платье, и белье, и шубу.
   - Кто?
   - Удропп.
   - Почему?
   - Чтобы все начать сначала. Он их снова упрятал в автомат.
   Я бросил рычаг и подошел к Сюзанне. Мне стало ее жалко.
   - Мне не очень нравится эта игра, - сказал я.
   - Ничего, Гарри добьется, что будет гармония.
   - Я  не  знаю,  что это такое.  Но только свинство отбирать то,  что тебе
дали. Вошел Удропп.
   - Что  это за  идиллия?  Марш по  местам!  Я,  кажется,  слишком увеличил
потенциал на тиратроне. Вы ничего не делаете, и вас не уволили.
   - Одну секундочку, босс!
   Я кинулся к рычагу, но поздно. Он исчез. Довольный Удропп захихикал.
   - Черт с тобой, на сегодня у меня есть жетоны.
   Сюзанна насупилась и  больше не  пользовалась своим автоматом.  Я  нехотя
нажимал  белую  кнопку,  перебирая разные  специальности.  Никто  не  нужен.
Неужели наше общество насытилось и  врачами,  и педагогами,  и техниками,  и
поварами? Я еще раз нажал белую кнопку.
   - Специальность?
   - Журналист.
   - Берем.
   Я остолбенел.  Из машины вылез стол с пишущей машинкой.  Ну и Гарри! Даже
до этого додумался!
   - Пресса в нашем обществе доходное дело,  -  сказал Удропп.  -  Вы будете
получать тем  больше,  чем  с  большей  охотой  Сюзанна  будет  читать  ваши
сочинения. Итак, начинайте.
   Удропп вышел.
   Я сел за машинку и задумался. Затем я начал:
   "Экстренное сообщение!  Небывалая  сенсация!  В  результате радиоактивных
мутаций появились новые виды  животных!  Говорящие ослы!  Собаки-математики!
Обезьяны-гомеопаты! Поющие свиньи! Петухи, играющие в покер!"
   - Чушь какая-то,  -  сказала Сюзанна,  вытаскивая из своего автомата лист
бумаги.  -  Если так будет продолжаться,  я  не буду читать,  и  вы умрете с
голоду.
   - Не нравится? - спросил я.
   - Нет.
   - Хорошо, я попробую другое.
   "Небывалая сенсация!  18 миллиардеров и 42 миллионера отказались от своих
миллиардов и миллионов в пользу рабочих..."
   - Послушайте,  Сэм,  или как вас там!  Я  больше читать вашу белиберду не
буду.
   - Еще одна попытка.
   - Не буду.
   - Ну, пожалуйста, Сюзанна.
   - Не хочу.
   - Ну, Сузи!
   - Не смейте меня так называть, слышите!
   Я напечатал:
   "Сузи, вы чудесная девушка. Я вас люблю". Она ничего не сказала.
   "Я вас люблю. Вы это читаете?"
   - Да, - тихо ответила она. - Продолжайте.
   "Я вас полюбил с того момента, как воскрес. Все время, пока мы занимаемся
этим идиотским проектом, я думаю, как нам удрать вдвоем. Вы и я. Хотите?"
   - Да, - тихо ответила она, вытаскивая лист бумаги из автомата.
   "И вот что я придумал.  Как-никак,  а у меня есть специальность. Мы уйдем
от Удроппа и попытаемся найти настоящую работу, а не эту электронную чепуху.
Вдвоем нам  будет легче.  Честное слово,  после того,  как я  вас увидел,  я
пришел к выводу, что резать вены глупо".
   - Я тоже так думаю, - шептала Сузи. Вошел Удропп.
   Он посмотрел на свои приборы и щелкнул пальцами.
   - Ага!  Дело,  кажется,  идет!  Напряжение стабилизировалось! Сдвигов фаз
нет! Мы близки к гармонии между производством и потреблением.
   - Конечно,  босс,  -  сказал я.  -  Должно же  наше общество когда-нибудь
зажить как следует.
   - Продолжайте в том же духе,  а я все это нанесу на схему,  -  сказал он,
выходя из зала.
   "Сегодня ночью давайте встретимся здесь. Мы выскочим в окно".
   - Хорошо...
   До конца дня я сочинил около десятка идиотских сообщений и заработал кучу
медяков.  Сюзанна исправно отрывала листы бумаги,  демонстрируя электронному
истукану свою заинтересованность в моей продукции.  Гармония была полная,  и
Гарри  Удропп  лихорадочно снимал схему  "Эльдорадо",  чтобы  продать ее  за
миллион долларов.  Она этого стоила, потому что в ней был учтен человеческий
элемент!
   На весь заработок я набрал бутербродов и спрятал их в карманах.
   Ночью,   пробираясь  к  окну,   я  и  Сюзанна  остановились  у  "общества
предпринимателей".
   - Ты вчера ни разу не пользовалась своим автоматом.
   - Если бы я пользовалась, ты бы заработал меньше.
   - Хочешь, мы заберем платья и шубу?
   - А ну их к черту.
   - Я могу Удроппу оставить записку, что это сделал я. Все равно меня нет.
   - Не нужно. Так будет легче идти.
   Мы  вылезли в  окно,  перемахнули через  ограду  и  оказались на  широкой
асфальтовой дороге,  ведущей  в  большой  город.  Над  ним  неистово  пылало
оранжевое небо. На мгновение Сюзанна прижалась ко мне.
   - Не бойся. Теперь мы вдвоем.
   Я  ее  обнял,  и  мы  зашагали вперед.  Только один раз  я  остановился у
электрического фонаря и, посмотрев в доверчивые глаза девушки, спросил:
   - Сузи,  а как ты попала к Удроппу?  Она слабо улыбнулась, вытянула левую
руку и,  подняв рукав,  показала мне запястье.  На белой коже резко выступал
продолговатый малиновый рубец.
   - Так и ты?.. Она кивнула.
   И вот мы идем, два человека, которых нет в этом страшном мире...


   Анатолий Днепров.
   Диверсант с "Юпитера".

   I.
   По   приказу  командования  нашу  роту  сняли  с   авианосца  "Юпитер"  и
переправили на побережье в мае 195... года. Все было обставлено с величайшей
секретностью.  Буксир отшвартовался ночью и  причалил к  берегу тоже  ночью.
Куда и зачем мы ехали,  было неизвестно.  Только впоследствии мы узнали, что
по соответствующему соглашению нас "приглашали" в эту страну выполнить на ее
территории кое-какие работы.
   Теперь это уже не секрет.  О нем знает весь мир. Мы готовили площадки для
установки  управляемых  ракет   среднего  радиуса  действия.   Против   кого
нацеливались эти ракеты - тоже хорошо известно.
   Так  вот,  наша  рота  поздно  ночью  высадилась на  побережье и,  пройдя
формированным маршем около двух  миль  в  глубь территории,  расположилась в
небольшой долине, среди поросших лесом пологих гор.
   Мы разбили палатки и внесли туда весь свой солдатский скарб, оборудование
и  инструменты,  необходимые для  работы.  После этого буксир возвратился на
авианосец,  оставив нас  под  присмотром капитана Хукса -  нашего командира,
лейтенанта-врача  и  одного  инженер-майора,  который должен был  руководить
нашей работой.
   Работа была обычной для данного случая. Мы вооружились лопатами и катками
и стали разравнивать землю,  на которую впоследствии предполагалось положить
бетон и установить необходимую металлическую арматуру.
   Работали мы лениво.  Местность была глухой, до ближайшего города не менее
ста миль.
   Так продолжалось около двух недель.  Затем откуда-то с  гор,  прямо через
лес,  пришел гусеничный тягач с  двумя прицепами,  на  которых под брезентом
лежало секретное оборудование.  Из кабины шофера вышел полковник Брейди.  Он
был  высок  ростом,  сухопарый,  и  его  колючие глаза не  предвещали ничего
доброго.
   В день прибытия этого поезда с оборудованием все и началось.
   На утренней поверке вдруг выяснилось, что заболел рядовой Уилкинс. У него
поднялась температура, началась рвота, он бредил.
   - Объелся чем-нибудь или просто лихорадка,- решил наш капитан.
   К  Уилкинсу направили врача-лейтенанта.  Тот после осмотра больного вышел
из  палатки  взволнованный  и,  подозвав  к  себе  командира,  что-то  долго
вполголоса ему говорил.
   - Не может быть,-  услышали мы,  как сказал Хукc.  - До нас здесь были, и
все проверяли. Посмотрите его повнимательнее.
   Лейтенант Виллард вновь вошел в палатку. Он покинул ее через полчаса, еще
более взволнованный.  Затем все  офицеры,  в  том числе и  полковник Брейди,
собрались и что-то долго обсуждали.
   - Заболел чем-то серьезным, - сказал долговязый Дик.
   Тем временем офицеры подозвали Смита, нашего радиста.
   - Связывайся со станцией Х276. Сейчас передашь шифрованную телеграмму.
   Смит развернул рацию и  послал в  эфир кучу цифр,  написанных на  бумажке
полковником Брейди.  Через час  он  принял ответ и  передал его  полковнику.
После этого офицеры снова начали совещаться.
   Видя,  что мы  наблюдаем за  ними с  тревогой,  они выстроили нас в  одну
шеренгу. Полковник Брейди произнес речь:
   - Солдаты.  Оснований для беспокойства нет. С Уилкинсом ничего особенного
не  произошло.  У  него  какое-то  местное заболевание.  Завтра сюда  придет
вертолет с необходимыми лекарствами.  Будьте уверены,  рядовой Уилкинс будет
скоро здоров и встанет в строй, А теперь за работу, и да поможет вам бог.
   Действительно, на следующий день пришел вертолет. Мы ожидали, что из него
выйдет  какая-нибудь симпатичная мисс  с  сумкой через  плечо  и  с  красным
крестом на руке.  Ничего этого не произошло.  Вместо мисс из дверцы фюзеляжа
появилась жирная рожа пилота. Увидев нас, он гаркнул:
   - А ну-ка,  давайте выгружать.  Мы вытащили на землю пять тяжелых ящиков,
удивляясь для чего Уилкинсу нужно такое огромное количество лекарств.  Самым
сообразительным из  нас оказался долговязый Дик.  Он  "случайно" уронил один
ящик,  который тут же разлетелся на части. Вместо пилюль и порошков из ящика
вывалился прибор,  точь-в-точь такой,  какой мы видели на "Юпитере".  Мы все
знали, что при помощи этих приборов измеряют радиоактивноcть.
   Инженер-майор вооружился этим прибором и  сразу же направился к Уилкинсу.
Он вышел улыбаясь.
   - Ничего нет, - сказал он.
   - Я так и знал. Ошибочка, господин доктор, - съязвил полковник.
   К  вечеру Уилкинсу стало хуже.  Врач-лейтенант не  отходил от  него ни на
шаг,  следя за температурой и пульсом.  Нас к товарищу не пускали. Всех, кто
жил с Уилкинсом в одной палатке, разместили по другим, оставив его одного.
   После  отбоя  мы  долго  не  могли заснуть,  думая,  что  же  случилось с
Уилкинсом и что это за проклятое место.
   Перед  сном  я  слышал,  как  мимо  нашей палатки прошли Виллард и  Хукc.
Лейтенант сказал:
   - У меня нет никаких сомнений. У него лейкемия.
   Что ответил капитан, я не расслышал.
   II.
   Уилкинса через день увезли на вертолете куда-то в госпиталь,  а еще через
день заболел рядовой Скарт.
   Когда после осмотра лейтенант Виллард сообщил полковнику Брейди,  что это
"тот же самый случай", полковник плюнул и громко выругался.
   - Возьмите аппаратуру и обшарьте все как следует.
   Лейтенант и  инженер-майор,  вооруженные индикаторами на  длинных шестах,
медленно бродили по территории.  Затем они проверили радиоактивность во всех
палатках.
   - Ничего. Чисто, - растерянно докладывал полковнику майор.
   - Вы  что-то  крутите,  лейтенант,  -  грозно сказал Брейди,  обращаясь к
врачу. - Это не лейкемия.
   - Хорошо, я сделаю анализ крови.
   Копая землю,  мы наблюдали за палаткой Вилларда, пытаясь по внешнему виду
лейтенанта угадать, что дал анализ.
   Лейтенант  вышел  мрачный  и  сосредоточенный.  Посмотрев  на  предметное
стекло, он ушел к офицерской палатке. После этого появился полковник и снова
передал  радисту  Смиту  бумажку  с  цифрами.  Капитан Хукc,  наш  командир,
построил нас в шеренгу.
   - Сейчас вас проверят на радиоактивность, - сказал он насупившись.
   Мы удивленно переглянулись.  Вышел майор и,  проходя вдоль строя со своим
щупом, принялся обводить нас индикатором с головы до ног.
   Радиоактивность обнаружена не была. Перед тем, как распустить строй, Хукc
сказал:
   - Приказываю,  воду из  родников не  пить,  ягоды не  собирать,  фрукты с
деревьев тоже. Есть только то, что мы привезли с собой.
   В  этот день зоболело еще двое:  рядовой Бруммер и  радист Смит.  В  роте
началась паника. Смита под руки подвели к рации. Передав в эфир шифровку, он
упал в  обморок.  Через три часа прилетел вертолет с  новым радистом.  Мы не
спали всю ночь, громко разговаривая и проклиная тех, кто нас сюда привез.
   Утром полковник перед строем произнес длинную речь:
   - Солдаты.  Несмотря на  всю  сложность обстановки,  вы  должны соблюдать
спокойствие духа.  Командование разберется,  в  чем дело.  Мне нечего от вас
скрывать. Мы имеем уже четыре случая лучевой болезни. У нас есть подозрение,
что   это  дело  рук  коварного  врага.   Мы   не   можем  нигде  обнаружить
радиоактивности, и тем не менее она существует.
   В этот момент новый радист подал полковнику шифровку.
   - Вот видите, я говорил вам правду. После вскрытия в госпитале у рядового
Уилrсинса следов радиоактивности не обнаружено...
   - Рядовой Уилкинс умер?? - ахнул весь строй.
   Полковник осознал свой промах.
   - Да,-  хрипло  произнес он,  -  да  спасет бог  душу  рядового Уилкинса.
Слушайте,   солдаты,   дальше.  Если  радиоактивность  не  обнаруживается  в
организме и  ее нет на территории,  а  также в  пище и в воде,  значит это -
гамма-радиоактивность.  Кто-то вас облучает гамма-лучами. Кто-то проникает в
наш   лагерь   и   совершает   диверсию.   Кто-то   хочет   подорвать   нашу
обороноспособность.  Поэтому от вас требуется бдительность.  Нужно выставить
посты.  Нужно  тщательно осмотреть местность вокруг.  Нужно следить друг  за
другом.  Да,  да,  солдаты,  не удивляйтесь.  Может быть, этот коварный враг
находится среди нас,  стоит сейчас рядом с вами и смотрит мне в глаза. Но мы
раскроем его.  Мы узнаем все.  За работу, солдаты. Родина вас благословляет,
да поможет вам бог.
   После этой речи полковника мы стали подозрительно смотреть друг на друга.
Среди нас был рядовой Риббон,  который всегда ходил, опустив голову вниз. Он
никому не мог смотреть прямо в глаза.  Почему-то все решили, что диверсант -
он, хотя никаких доказательств не было.
   Перед вечерней поверкой долговязый Дик ударил Риббона кулаком по лицу.  А
ночью Риббон стал бредить. Он тоже заболел.
   Утром  вертолет  увез  всех  больных  в   госпиталь,   а  мы  бродили  по
кустарникам,  лазали по деревьям,  шарили за камнями,  разыскивая диверсанта
или  скрытые запасы радиоактивного вещества.  Инженер-майор бегал от  одного
солдата к другому и все спрашивал :
   - Ну, как? Черт возьми, а ведь где-то этот цезий-137 лежит.
   Долговязый Дик,  самый  умный из  нас,  сказал,  что  радиоактивный цезий
испускает смертоносные гамма-лучи, которые не задерживаются в организме.
   Вечером  капитан  Хуке  выделил  пять  пар   солдат  для   патрулирования
территории.  Кроме того,  в каждой палатке был поставлен дежурный.  Но этого
можно было и  не  делать.  Мы все равно не спали.  Каждый ждал,  что вот-вот
протянется чья-то рука и облучит его этими проклятыми гамма-лучами из цезия.
   Никакой руки  не  появлялось,  и  когда  уже  стало совсем светло,  мы  в
изнеможении заснули.
   В это утро не было побудки. Мы встали, когда солнце было высоко. Когда мы
подошли к  офицерской палатке нам  сообщили,  что заболел лейтенант Виллард,
наш врач.
   Среди нас начался ропот.
   - К черту это место!  Везите нас туда, откуда привезли! Какого дьявола мы
здесь торчим?  Нас специально привезли сюда,  чтобы отправить на тот свет. У
нас есть жены и дети.
   Вышел наш командир, капитан Хукc. Он был бледным, не то от бессонницы, не
то от страха.
   - Успокойтесь,  солдаты.  Все  это рано или поздно выяснится.  Совершенно
ясно - это диверсия. Тонкая и коварная.
   После этого мы снова лазили по горам,  по деревьям, по кустарникам, снова
проверялись на радиоактивность, снова подозрительно смотрели друг на друга и
все безрезультатно.
   - Нужно  проверить наших офицеров,  -  вдруг сказал кто-то.  -  Почему мы
должны думать, что диверсант среди нас?
   Идея всем понравилась, и мы отправили к офицерам делегацию.
   Когда  полковник  Брейди  ее  выгнал,  все  мы  грозно  столпились  возле
офицерской палатки и стали кричать:
   - Выходите,  полковник!  Нам нужно доказательство,  что ни вы, ни капитан
Хукc,  ни  майор не диверсанты.  Мы не хотим умирать с  мыслью,  что негодяй
среди нас.
   Наконец офицеры вышли,  и их также ощупали счетчиком.  Затем проверили их
палатку. Радиоактивности не было.
   В  эту  ночь скончался лейтенант Виллард.  Его  тело увезли вертолетом на
следующий  день.  После  этого  заболевания  прекратились.  Мы  решили,  что
диверсантом был Виллард.  Мы были довольны, что он умер. "Туда ему и дорога,
негодяю".
   III.
   После смерти Вилларда в лагере началась нормальная жизнь. Мы копали землю
и  равняли ее  катками.  Мы  разгрузили два  автопоезда с  цементом и  стали
заливать площадку. Полковник, майор, капитан и все остальные были веселыми и
радостными.  Нам обещали отпуск домой,  когда окончатся работы. Мы работали,
как черти.  Но когда мы начали устанавливать металлическую арматуру,  упал в
обморок рядовой Седерс.  Через пять минут то  же  случилось и  с  долговязым
Диком. Новый врач установил у них лучевую болезнь. Все начиналось сначала.
   Мы снова прочесали всю территорию.
   - Нас облучают с неба, - сказал кто-то. - С высотных самолетов при помощи
специальных прожекторов.
   Мы  с   ужасом  задрали  головы,   всматриваясь  в  ослепительно  голубое
безоблачное небо.  Неужели смерть оттуда?  Мы бросились в  лес и прижались к
деревьям,  как будто бы это могло нас спасти от облучения.  Всякая работа на
территории прекратилась.  К офицерам была направлена делегация с требованием
увезти нас с этого дьявольского места. Делегация вернулась в панике.
   - Заболел полковник Брейди.
   Это  переполнило чашу.  Мы  помчались к  офицерской палатке  и,  забыв  о
дисциплине, ворвались внутрь. Полковник, бледный и трясущийся, бормотал:
   - Диверсия...  Страшная  диверсия...  Передайте  в  центр...  Диверсия...
Срочно комиссию для расследования... Диверсия...
   Радист  передал  новую  шифровку.   Вечером  появился  вертолет.   Он  не
приземлился, как обычно, а сбросил на землю пакет.
   - Боится. Ага, проклятый, боится, - кричали мы и грозили в небо кулаками.
   - Нас здесь оставили одних погибать от невидимых лучей.
   Капитан Хукс распечатал пакет.
   - Нам  сообщают,  что скоро вышлют специальную комиссию для расследования
всей истории. А пока приказано разбираться самим, - сказал он.
   Полковника  Брейди  и  рядовых  Седерса  и  долговязого  Дика  увезли  на
вертолете через  три  дня.  Вскоре  заболели  еще  двое.  Мы  потребовали от
капитана Хукса вывести нас отсюда, иначе мы уйдем сами. Он сказал, что готов
это сделать, но не знает как ему быть с секретным оборудованием. Дело в том,
что  накануне ночью,  без его разрешения,  ушли тягачи с  прицепами.  Шоферы
принадлежали к другой части.
   Затем снова наступил период затишья.  Однако теперь мы были уверены,  что
скоро все повторится,  и  поэтому ничего не делали,  а только ждали.  Все мы
переселились в  лес,  думая,  что  диверсант орудует только против тех,  кто
живет в палатках.
   Иногда мы собирались вместе, разговаривали.
   - Нас уничтожают, как чуму, потому что мы делаем гнусное дело.
   - Кому нужна наша жизнь, если бы мы вели себя, как порядочные люди.
   - На кой дьявол мы здесь? Зачем нам эти вонючие ракеты?
   - Пусть бы их устанавливали те, кто их придумал.
   - Или те, кто собирается их запускать.
   - В нашу страну никто не лезет, а мы расползлись по всему миру.
   Капитан Хукс,  наш командир,  все это слышал и ничего не говорил,  потому
что говорить ему было нечего. Молчал и майор. Молчал и доктор.
   Так  прошло восемь дней.  За  это время мы  не  ударили пальцем о  палец.
Начались дожди,  и мы поодиночке,  один за другим,  поползли в наши палатки.
Радист принял шифровку.  Пришло приказание быстрее кончать работу.  Наиболее
отличившимся солдатам обещалась награда и отпуск.
   - Пора ребята за работу, - сказал капитан Хукс.
   IV.
   За  это  время  -  пока  мы  были  здесь -  наш  командир очень похудел и
осунулся.  Раньше он  был бодрым и  веселым.  Теперь он стал каким-то вялым.
Дожди  шли  непрерывно.  Майор  бродил  по  лагерю со  счетчиком и  проверял
радиоактивность воды в лужах. Он сказал, что она была в пределах нормы.
   Вскоре заболел капитан Хукс.
   Когда с ним это только началось, он пригласил всех нас в свою палатку. Он
сказал так:
   - Ребята!  Это место,  действительно,  проклятое.  Но  я  ничего не  могу
сделать.  Приказ есть приказ.  Пусть в этом разбирается высшее командование.
Вот что я  советую вам сделать.  Соберите все,  что у вас есть.  Всю одежду,
обмундирование,  снаряжение. Обувь, книги, сумки. Палатки тоже. Оставьте при
себе только оружие и  приборы для  измерения радиоактивности.  Все остальное
сложите  в  кучу,  облейте  бензином  и  сожгите,  а  пепел  развейте.  Если
где-нибудь и  есть радиоактивность,  то она только в наших вещах.  Диверсант
прячет ее там.
   - Почему вы так думаете, капитан? - спросили мы.
   - Я  заболел потому,  что спал в  палатке.  Вы  последнее время спали под
открытом небом, и никто из вас не заболел.
   Действительно, из нас никто не заболел, кроме тех, кто заболел раньше.
   Капитан Хукс отдал богу душу через полторы недели.
   После смерти нашего командира мы сожгли все,  а  сами,  в  трусах,  стали
уходить.  Мы бросили все,  кроме оружия и  приборов,  и под проливным дождем
побрели в горы по колее,  оставленной гусеничным трактором.  Мы решили,  что
эта  дорога  приведет  нас  туда,  куда  нужно.  Впереди  нас  шел  майор  с
индикатором на  длинной палке.  Рядом с  ним  шел радист с  рацией на  голых
плечах.
   Когда мы были высоко в  горах,  вдруг послышался пронзительный крик.  Это
закричал майор.
   - Вот он, диверсант!
   Он  сделал  огромный прыжок  в  сторону  от  радиста.  Мы  все  бросились
врассыпную  и   попрятались  за   деревьями.   На   дороге   остался  только
растерявшийся радист со  своей станцией.  Затем мы  заметили,  что он был не
один.  Возле него  стоял весь мокрый,  взъерошенный от  дождя,  любимец всей
роты,  кот Джойс. Он хрипло мяукал и терся о голую ногу радиста. Затем из-за
кустов показалась вначале палка с индикатором,  а затем и фигура майора.  Он
тянулся к  ничего не понимавшему радисту.  Мы с  волнением ждали,  что будет
дальше.  Майор  поводил индикатором вверх и  вниз  и  после завопил истошным
голосом:
   - Бросай  рацию  и  беги  скорее.   Это  -   Джойс!   Лучи  от  него!  Он
радиоактивный, как черт!
   Радист  бросился за  майором  в  кусты,  а  несчастный Джойс,  ничего  не
соображая, помчался за ними. Мы все вдруг поняли, что радиоактивным был кот.
Он спал с  каждым из нас.  Он терся о  наши ноги.  Мы держали его у  себя на
коленях.  Мы  с  ним играли.  Для ночевки Джойс выбирал койку того,  кто ему
больше всего нравился по  его кошачьему разумению.  И  все,  с  кем он спал,
заболевали лучевой болезнью.
   Теперь,  ломая на своем пути ветки кустарников,  мы бежали от Джойса, как
от чумы, забыв о своем солдатском достоинстве.
   - Да пристрелите его, кто-нибудь! Убейте этого проклятого кота!
   Когда Джойс,  перепрыгивая через мокрые ветки,  бежал к  одному из  своих
недавних друзей,  раздался выстрел. Кот взвизгнул и, высоко прыгнув еще раз,
упал на траву.  Для достоверности в  него выстрелили еще несколько раз.  Его
труп обходили, делая большой крюк.
   Затем мы, дрожа от волнения и холода, собрались на дороге. Майор спросил:
   - Откуда взялся Джойс?
   - Он с "Юпитера". Мы взяли его с собой.
   - Он и там был таким?
   - Нет.  Он  жил  на  "Юпитере" более  года  и  никто  не  заболел лучевой
болезнью. Он стал радиоактивным здесь.
   - Почему?
   - Этого никто не знает.
   Все разъяснилось,  когда,  пройдя несколько миль,  мы увидели двигавшийся
навстречу грузовик, покрытый брезентом.
   Из кабины шофера вышел полковник.
   - Что это за голая свора? - спросил он.
   - Мы с базы...
   - Почему такой дикий вид?
   Майор объяснил ему, все, как было.
   - Только что мы расстреляли виновника диверсии, кота Джойса.
   - Совершенно верно,  полковник.  Это  и  была моя  гипотеза,  -  произнес
какой-то гражданский,  высовывая голову из-под брезента. - Скажите, этот кот
всегда был в лагере или иногда исчезал?
   - Иногда он куда-то уходил... Как и все коты...
   - Ку-да-то!  -  иронически произнес полковник.-  Вы знаете куда?  В  двух
милях  от  вашего лагеря,  среди холмов,  есть  овраг,  куда  местные рыбаки
сваливают рыбу,  забракованную по  причине радиоактивности.  Нашей  комиссии
удалось установить,  что за время вашего пребывания туда выбросили несколько
десятков тонн рыбы, отравленной радиоактивным цезием.
   - А причем тут Джойс?
   - А при том,  что когда ему надоедал ваш консервированный харч,  он шел и
жрал  радиоактивную рыбу.  Жрал  вместе  с  цезием  и  превратился в  мощный
источник гамма-лучей.  Этот цезий накапливается в организме животных. Период
полураспада у него шесть лет.
   Полковник  был  очень  доволен,   что  так  популярно  объяснил,   почему
заболевали и умирали наши ребята.
   - А почему рыба оказалась отравленной цезием? - вдруг спросил кто-то.
   - Неизбежное следствие испытаний атомных и  водородных бомб.  Бомбы нужно
испытывать.  Для укрепления нашей национальной обороны. Загрязняются океаны.
Естественно,   загрязняется  и   рыба.   Мы   непременно   заявим   здешнему
правительству решительный протест по  поводу  того,  что  оно  разрешает так
безответственно обращаться с негодным уловом.
   Последнюю фразу полковник произнес очень важно.
   Затем он сел в грузовик и приказал шоферу разворачиваться.
   Нашей комиссии делать здесь больше нечего,  -  сказал он. Возвращайтесь в
лагерь.  Завтра  на  вертолетах вам  доставят  все  необходимое.  А  сегодня
потряситесь под  дождем.  Надеюсь,  это  заставит  вас  поумнеть и  укрепить
дисциплину.
   - Эй, мистер! - крикнул кто-то из наших, когда грузовик тронулся.
   - А почему от радиоактивности не издох сам Джойс?
   - А черт его знает. Кошачий организм, видимо, более живучий. В этом пусть
разбираются ученые. Это не наше дело.
   Мы пошли обратно и вскоре дошли до того места,  где был расстрелян Джойс.
Все мы поворачивали головы в ту сторону, где среди мокрых кустов валялся его
всклокоченный черный труп, излучавший во все стороны смертоносные лучи.
   И  каждый из  нас думал:  "А  может быть уничтожать нужно было не Джойса?
Или, во всяком случае, не его одного?"
   Впрочем, этого никто вслух не сказал.
   "Знание - сила", 1959, № 7.


   Анатолий Днепров.
   Конец "Рыжей хризантемы".

   Буквально за  одну  ночь в  Квизпорте отдали богу душу несколько десятков
богачей, толстобрюхих и тощих. Мор, напавший на миллионеров, грозил вылиться
в общенациональный скандал, и правительство немало потрудилось, чтобы спасти
авторитет  и  незыблемость нашего  лучшего  в  мире  образа  жизни.  События
окутались  таинственным молчанием.  И  только  благодаря нашему  Купперу  мы
кое-что узнали...
   "Рыжей хризантемой" называли хозяйку Даниэля Куппера.  Ее  имя подолгу не
сходило  с  колонок скандальных сообщений,  печатавшихся в  больших и  малых
газетах.  Толстая,  нахальная и  крашеная,  она была способна на самые дикие
выходки.  Ее  муж,  Клод Бернер,  пил дни и  ночи напролет.  И  когда богачи
организовали в Квизпорте свой рест-кэмп,  -  лагерь для отдыха,  он удалился
туда.
   Побесившись еще несколько месяцев в крупных городах,  Эвелина Бернер,  то
есть  "Рыжая хризантема",  наконец решила присоединиться к  своему мужу.  По
дороге она  захватила Даниэля Куппера в  качестве кухарки.  Провожая друга в
дорогу, мы ему очень завидовали.
   - Счастливчик! Попасть в семью такого золотого мешка!
   - Да и Квизпорт посмотришь!..
   Куппер  только  ухмылялся.  Его  распухшая от  удовольствия рожа  как  бы
говорила: "Что поделаешь, ребята. Может быть, когда-нибудь и вам повезет".
   О  Квизпорте ходили самые невероятные слухи.  Дело  в  том,  что  богачи,
построив там свой кэмп,  сделали все,  чтобы никто ничего не  знал,  как они
отдыхают.  Наверное,  пресса,  частные  детективные бюро,  сыщики  и  просто
любопытные им  изрядно надоели,  и  они  окружили Квизпорт высокой стеной  с
колючей проволокой и  непроницаемой завесой молчания и  таинственности.  Это
был их  собственный кэмп,  и  никто без их  разрешения не  мог показать туда
носа.
   Даже когда в Квизпорте разразилась таинственная драма, никто толком так и
не узнал, что же произошло. Пока у нас не появился снова Даниэль Куппер.
   ...Он был так обшарпан и грязен, словно целый месяц работал поденщиком на
скотном дворе;  осунулся,  был мрачен и молчалив.  И еще хромал.  При всякой
попытке заговорить с  ним  Куппер  поднимал усталые,  красные от  бессонницы
глаза, которые как бы умоляли: "Дайте прийти в себя. Только не сейчас".
   И мы от него отстали.  На время.  Бог возблагодарил нас за терпение,  и в
один  прекрасный день  долгожданная исповедь  Куппера  состоялась в  "Голосе
сирены". Мы сразу поняли, что Даниэль решил все рассказать. Подойдя к бару и
выпив сразу две порции, он вдруг обратился к нам и крикнул:
   - Ну-ка подходи, угощаю любого!
   - Откуда у тебя деньги, Куппер? - удивились мы.
   Он щелкнул языком:
   - От  мисс Эвелины Бернер,  "Рыжей хризантемы",  царство ей небесное.  Не
обманула. Что завещала, то я и получил...
   - Быть может теперь ты расскажешь?..
   - Теперь? Почему бы и нет? Деньги вот тут, - Куппер хлопнул по карману. -
Никто не отберет. Можно и рассказать.
   - Не думайте,  ребята,  - начал он, - что с самого начала там было что-то
сверхъестественное.  Эти  богачи жили  себе и  жили,  как  живет большинство
людей.  Ну,  выпивали лишнее,  танцевали шальносвип,  иногда  выскакивали на
улицу голые...  Но  это  все  ерунда.  Для их  общества -  нормальная жизнь.
Дрались жены.  Мужья обыгрывали друг  друга в  карты.  Два-три  покушения на
убийство на почве ревности -  вот и  все.  Тишь да гладь...  Если сравнить с
тем,  как они живут здесь,  в городе,  то там, в Квизпорте они действительно
отдыхали.
   Отдыхала и "Рыжая хризантема".  Завела пять кошек,  двух собак,  удава, и
возилась с  ними,  как  дура.  После игры с  животными она  бежала в  город,
болтала в  кафе с  подругами,  узнавала все  сплетни и  приносила домой кучу
разных новостей и покупок.
   "Даниэль,  -  говорила она.  -  Вот новый напиток,  "Гурвир".  В  рекламе
сказано, что выпив его, увидишь все, что захочешь".
   "Да, мэм..."
   "Ну-ка, попробуй!"
   "Что вы, мэм..."
   "Но-но! А я попробую после тебя. А вдруг это яд".
   Я пробовал "Гурвир" и рассказывал ей,  что я чувствую. Ничего особенного,
только  немного голова  кружилась.  Тогда  "Гурвир" выпивала хозяйка,  затем
целую неделю болтала о своих видениях.
   В  Квизпорте больше всего процветали аптеки.  В них продавались порошки и
снадобья,  запрещенные законом.  "Хризантема" попробовала их  все по одному,
после по два и так далее. Но перед тем, как попробовать, она делала опыты на
мне. Несколько раз я почти отправлялся на тот свет, а однажды после каких-то
пилюль очень захотел задушить своего хозяина,  мистера Бернера. Тогда мистер
Бернер тоже выпил этот порошок,  выпила и  мисс Эвелика,  и  в  течение трех
часов мы  очень хотели задушить друг  друга.  Очнулись мы  кто  где.  Мистер
Бернер рядом с двумя дохлыми кошками, "Хризантема" задушила удава, и я лежал
на обломках газовой плиты. "Сильное ощущение!" - восхищалась "Хризантема".
   Мне ничего не оставалось делать, как соглашаться.
   Кстати,  не  думайте,  что  такое случалось только в  нашем доме.  То  же
творилось во всем городе, и вечерами квизпортцы обменивались впечатлениями и
хохотали над своими проделками.
   И  все  было бы  хорошо,  если бы  не  появился в  Квизпорте голландец по
фамилии Ван-Бикстиг. Говорят, Ван-Бикстига и его помощников пригласил хозяин
квизпортовского ночного клуба, мистер Эйсман.
   Если хотите, то именно мистер Эйсман был первым, кто понял истинный смысл
воздействия современного искусства на  человеческие души.  Он  часто говорил
посетителям своего клуба,  что все эти модернизмы и абстракционизмы -  сущая
ерунда по сравнению с  совершенно новым направлением,  которое разработали и
развивали ныне вошедшие в  моду электропсихокомпозиторы.  Леди и джентльмены
визжали от страсти испытать,  что это такое.  И  тогда в  Квизпорте появился
вышеупомянутый Ван-Бикстиг.
   Очень скоро голландец покорил души всех квизпортовцев. Дело в том, что он
мог вызывать у посетителей клуба любые чувства.
   - Как это? - спросил Куппера один из слушателей.
   - Они,   эти  чувства  были  у  него  записаны  на  ленту  вроде  как  на
магнитофонную ленту  записана музыка.  И  он  проигрывал ленту сквозь любого
желающего...
   - Что-то непонятно...
   - Я и сам ничего не понимал. Но вскоре, по просьбе миллионеров, голландец
начал продавать свои магнитофоны вместе с  набором записей любому,  кто  мог
заплатить пятьдесят тысяч  долларов.  Конечно,  "Хризантема" была  одной  из
первых покупательниц.  И купила она не один,  а сразу три машины - для себя,
для мистера Бернера и даже для меня.
   У машины было шесть концов,  с шестью электродами, которые нужно было при
помощи специальных присосков укреплять: два на затылке, один на груди, два -
под  мышкой и  один  на  пояснице.  После  этого включалась лента с  записью
сенсограммы. то есть психосимфонии...
   - Ну и что получалось?
   Куппер мечтательно улыбнулся.
   - Вы  знаете,  ребята,  я  ведь  никогда в  жизни не  играл ни  на  одном
инструменте.  Так  вот,  когда я  включил первый раз этот сенсограф и  начал
сквозь свои нервы проигрывать то,  что  там было записано,  я  ощутил такое,
будто попал в другой мир. Перед глазами все исчезло - и миссис "Хризантема",
и мистер Бернер,  и комната,  где все происходило.  Окно,  закрытое, плотной
шторой,  вдруг раздвинулось и  превратилось в сцену,  на которой стоял я,  а
передо мной  в  партере сидели люди,  мужчины и  женщины,  и  все  хлопали в
ладоши.  Я  поклонился,  подошел к  роялю.  На  нем я  играл целый час,  как
исступленный,  ощутив при этом бурю всяких чувств.  Как будто я был не я,  а
совсем другой человек. А потом все исчезло, и я превратился в самого себя!
   - Здорово! А как же это получается?
   - Очень просто.  Фирма, на которую работал Ван-Бикстиг, производит запись
нервных переживаний знаменитых людей.  Каждый  может  при  желании побыть  в
шкуре любой знаменитости. Записи голландца наводнили Квизпорт, жители на них
просто помешались. Они встречали друг друга и взволнованно спрашивали:
   - Вы  чувствовали господина Компена в  тот момент,  когда он разводился с
женой?
   - Еще  нет.  Но  я  раз пять прочувствовал Арнольда Гибура,  когда он  на
автомобиле падал в Ниагару. Попробуйте! Невероятное ощущение!
   Но  это  было только начало.  Когда все чем-нибудь замечательные граждане
были квизпортцами проиграны и  перечувствованы,  и наметился спад интереса к
продукции Ван-Бикстига,  этот делец пустил в  продажу нечто невероятное:  он
стал торговать записями чувств животных.  Я  никогда не  забуду,  как "Рыжая
хризантема" примчалась домой совершенно запыхавшаяся с новой пленкой:
   "Даниэль, скорее включай сенсограф! Я хочу побыть гориллой!"
   Знаете,   это  было  жуткое  зрелище!   Мисс  Эвелина  начала  бегать  на
четвереньках,  рычать,  скалить зубы  и  карабкаться на  стенку.  Зубами она
стащила  скатерть со  стола,  вспрыгнула на  него,  ухватилась за  люстру  и
качалась на  ней  минут пять,  что-то  выкрикивая.  Я  только и  делал,  что
распутывал провода,  которые тянулись от  проклятой машины к  моей  хозяйке.
Проиграв сквозь себя  два  раза гориллу,  миссис Эвелина убедила своего мужа
сделать то же.  Когда они оба стали гориллами,  в доме началось такое, о чем
нельзя без содрогания вспомнить.
   За гориллой последовали другие обезьяны - шимпанзе, макаки и обыкновенные
мартышки.  Положение осложнилось,  когда в  это дело всерьез втянулся мистер
Бернер.  Очень часто он проигрывал, скажем, мартышку, а жена его - макаку, и
между  ними  завязывались страшные  драки.  Несколько  раз  мне  приходилось
останавливать проклятый  аппарат,  чтобы  спасти  бедного  мистера  Бернера,
который,  сверх того,  что был обезьяной поменьше,  еле держался на ногах от
выпитого виски.
   Наконец,  наступила очередь хищников.  Эта  голландская фирма просто-таки
изловчилась делать записи сенсограмм.  Однажды с сияющими от радости глазами
"Хризантема" притащила целых три пленки.  Одна была "Лев на отдыхе",  вторая
"Пума   преследует  пеликана"  и   третья  "Агония  подстреленной  пантеры".
Чувствовалось,  что  миссис  Эвелина  боялась  первой  включить чувства этих
зверей на себя.  Это я сразу понял по бумажке, которую она мне сунула. После
некоторого колебания я согласился побыть львом на отдыхе.
   Должен вам сказать, что нет ничего скучнее, чем быть отдыхающим хищником.
Пока  проигрывалась лента,  я  дремал,  и  в  тупой башке вертелись какие-то
нелепые видения...  Я увидел кролика,  после начал щипать траву, после стало
очень жарко.  Проснулся лев оттого, что у него под шкурой сильно зачесалось.
И вместо того,  чтобы, как человек, почесаться рукой, я стал чесаться ногой.
Бог, хромаю до сих пор...
   После льва  "Хризантема" попросила меня  прочувствовать пуму.  Здесь дело
было другое.  Я  сразу увидел перед собой заросшее камышом болото и огромную
пузатую птицу,  со  здоровенным красным клювом.  И  вот я  помчался за  этой
птицей. Сожрать этого пеликана стало делом моей жизни, и я прыгал и метался,
и кидался, а крылатая тварь все ускользала. Но вот я притих, и усталая птица
пошла прямо на меня... Именно на этом месте кончалась запись... "Хризантема"
была в  восхищении.  Он" сказала,  что если бы  провода от сенсографа,  были
подлиннее,  а  комната побольше,  то  я  бегал бы  и  прыгал бы  куда  более
эффектно.  Пуму проиграла и она.  Если я делал то же самое,  то мне,  право,
стыдно.
   "Агонию" я прочувствовать отказался наотрез,  хотя хозяйка предлагала мне
целых пятьдесят долларов. Черт его знает, чем кончилась агония пантеры...
   "Хризантема" была  жестокая и  бездушная женщина.  Когда  вечером  пришел
пьяный мистер Бернер,  она  убедила его  сыграть "Агонию".  Меня при этом не
было,  но  только вскоре я  услышал,  как миссис Эвелина набирала телефонный
номер  и  вызывала врача.  Но  доктор приехал слишком поздно.  Мистер Бернер
скончался от  паралича.  "Рыжая хризантема" оплакивала его целых два дня,  а
после принесла запись новорожденного тюленя.  Я чуть со смеху не умер, глядя
как  хозяйка таращит на  меня  круглые глупые глаза  и,  отпихиваясь руками,
ползает по паркету.
   - Мое  терпение  лопнуло,  когда  "Рыжая  хризантема" притащила пленку  с
"Медузой,   заглатывающей  краба".   "Медузу"  я  испытал  на  себе.  Ничего
особенного. Перед глазами туман. Будто посадили в банку с молоком, и страшно
сосало под ложечкой.
   Я  твердо решил  уйти  из  дома  "Рыжей".  В  течение нескольких недель в
Квизпорте были модными записи кобр и питонов, потом ящериц, затем насекомых,
и  я решил,  что,  славу богу,  скоро весь животный мир кончится,  проклятые
толстосумы опустятся до  самого его дна и  успокоятся.  Меня очень забавляло
смотреть,  как  моя  хозяйка повторяла всю  эволюцию Дарвина,  так  сказать,
наоборот...
   Конечно,  до правительства дошли слухи о  том,  что делается в Квизпорте.
Жители кэмпа друг друга загрызали,  душили, кусали и глотали. Они озверели в
буквальном смысле слова!  В  ночном клубе устраивались сеансы под  заглавием
"Джунгли".  Там  собиралось несколько десятков  шакалов,  тигров,  медведей,
гиен,  кобр и крокодилов, в общем, целый зоопарк, и то, что там творилось во
время  проигрывания  долгоиграющих  записей,   трудно  представить.   Каждые
"Джунгли" кончались серьезными увечьями и двумя-тремя умопомешательствами.
   Ван-Бикстигу предложили убраться из страны. И вот перед самым отъездом он
распродал   несколько   десятков   экземпляров   новой   психокомпозиции   с
таинственным заглавием.  Он утверждал, что эта запись - неповторимый образец
нового научно-технического искусства,  и  что  она  содержит такие ощущения,
которые стоят не менее пяти тысяч долларов за штуку.
   Стоит ли  говорить,  что  "Хризантема" была первой,  кто  купил последнюю
сенсограмму Ван-Бикстига.  Перед тем,  как ее  проиграть,  она приказала мне
уйти.
   "Это я должна прочувствовать в одиночестве", - сказала миссис Эвелина.
   Целый час я ходил по улицам Квизпорта.  Во всех домах были погашены огни.
Кэмп как будто вымер,  но я знал, что это не так. Одуревшие от психосимфоний
богачи  проигрывали на  себе  что-то.  Только  что?  Тишину иногда прорезали
яростные  выкрики,  стоны  и  завывания.  Из  одного  дома  послышался такой
страшный вой, что я не выдержал и поспешил домой.
   Хозяйку я застал на полу мертвой.  Я позвонил доктору.  Мне сказали,  что
врачи  разъехались по  срочным вызовам и  что  миссис  Эвелина поставлена на
очередь.
   Тогда я снял с магнитофона ленту, и начал отключать от хозяйки электроды.
Меня удивило,  это электрод отвалился с  поясницы сам собой.  И только тут я
увидел,  что  и  верхняя  и  нижняя  половины  тела  соединялись  вот  такой
трубкой...
   Куппер вытянул свой указательный палец. Он у него был толстый, волосатый,
кривой и желтый от табака.
   - Вот такой перемычкой соединялись верх и низ хозяйки. Я так до сих пор и
не знаю,  почему она пыталась разорваться.  Большинство смертей в  Квизпорте
произошли точно по этой же причине...
   Куппер умолк. После долгого молчания кто-то спросил:
   - И все же, что предполагают?
   - Держат в  тайне,  -  сказал Куппер.  -  Кстати,  я  сохранил на  память
последнюю ленту... Он вытащил небольшую катушку с голубой наклейкой.
   - А ну-ка дай, прочитаем, что здесь написано.
   - Непонятно. По-латыни.
   - Я знаю латынь,  -  вдруг сказал молодой парень,  студент-медик. Он взял
катушку и прочитал. "Бацилла коли. Митозис".
   - Господи, так ведь это!..
   - Что? - уставились мы на студента.
   - Это  кишечная палочка в  период деления...  Бактерии ведь  размножаются
делением...
   "Знание - сила", 1963, № 6.



   Анатолий Днепров.
   Послесловие к Уэллсу.

   ЧЕЛОВЕК-НЕВИДИМКА
   Дверь отворилась,  и никто не вошел. Профессор очень боялся сквозняка, но
попытка закрыть дверь не удалась.
   - Войдите, - сказал он Невидимке и уселся за стол.
   Минуту оба помолчали. Затем профессор спросил:
   - Вы читали, что о вас написал Уэллс!
   Невидимка хмыкнул.
   - Эти ваши штучки могут плохо кончиться.
   - Не удержался,- виновато пробормотал Невидимка.- Новый метод.
   - Какой такой новый!
   - Проглотил вещество, которое искривляет ход световых лучей.
   - Не понимаю.
   - Лучи обтекают меня,  как  струи.  Они падают вот сюда,-  по-видимому он
показал на  спину,  -  и  дальше,  с  противоположной стороны идут по прямой
линии,  начиная с  места,  в точности противоположного точке падения.  И так
вокруг всего тела...
   - Любопытно. Что вы хотите?
   - Я голый, - сказал Невидимка и всхлипнул.
   - Так оденьтесь.
   - Вы же помните эту историю с миссис Бентинг...  Бинты,  перчатки, очки и
прочее...
   Профессор встал и  подошел к  шкафу.  Через секунду у  него в  руках была
бутылка с черной тушью и кисточка.
   - Повернитесь ко мне спиной.
   - О, боже! - воскликнул Невидимка. - Я вижу кусочек живота.
   После  того,  как  вся  задняя  половина Невидимки была  выкрашена черной
краской, передняя стала видима сама собой.
   В костюме профессора он удалился благодарный и совершенно видимый. Черная
шея! Кому какое дело.
   Время от  времени он  подкрашивает стершиеся места,  но  это не  такое уж
большое неудобство.

   МАШИНА ВРЕМЕНИ
   Мы увидели Путешественника во Времени с поникшей головой, сидящим на краю
тротуара. Машина времени стояла прислоненной к стене.
   - Почему вы не возвращаетесь к себе? Вас там заждались ваши друзья.
   Он поднял всклокоченную голову и криво усмехнулся.
   - Пробовал, ничего не получается.
   - Забыли день, когда уехали?
   - О, нет! Я его хорошо помню... Но его просто нет.
   - Чего?
   - Дня,  который я  покинул...  Существует день  до  моего отъезда и  день
после. А того нет...
   Мы удивленно переглянулись.
   - Вы   прыгали  когда-нибудь  в   воду  из   лодки?   -   мрачно  спросил
Путешественник во Времени.
   - Конечно...
   - Так вот,  все дело в  проклятой отдаче,  в  реакции...  Тогда я  сильно
рванул в Будущее, а день... день поплыл в Прошлое".
   Мы сочувственно вздохнули.
   - Я обшарил все средние века. Меня мучает мысль, что меня ждут, ничего не
подозревая...
   - Простите, а вы часто останавливались там, в прошлом? - спросили мы.
   - Конечно.
   - Значит все дни, которые вы покидали...
   Он покорно сознался.
   - А тринадцать четвергов подряд в октябре 1582 года - тоже ваша работа?
   Он мучительно сжал виски и снова кивнул головой.
   - Вы никуда больше не поедете,  -  сказали мы строго и  взялись за Машину
времени. - Нечего путать историю.
   Путешественник во  Времени устроился на  работу в  конструкторское бюро и
сейчас потеет над созданием безоткатной Машины времени.

   БОРЬБА МИРОВ
   Не  всем агрессивным марсианам удалось высадиться на Британских островах.
Один  цилиндр сбился с  курса и  после длительного путешествия по  вытянутой
орбите  30   июня  1908  года  грохнулся  в   районе  Подкаменной  Тунгуски.
Выбравшиеся  наружу   марсиане   оказались   смышленнее   своих   британских
сопланетников.  Они сразу сообразили,  что земной климат им  не подходит,  и
пустились на поиски места с наименьшим уровнем инфекционных заболеваний.  Им
больше всего подошли Гималаи с  их бактерицидным ультрафиолетовым излучением
горного солнца.  Злые,  голодные и пугливые,  они и сейчас там бродят в виде
снежных  людей,   избегая  всяких  встреч  с  землянами,  от  которых  можно
заразиться азиатским гриппом.

   ПЕРВЫЕ ЛЮДИ НА ЛУНЕ
   Как известно,  мистер Кейвор потерял радиосвязь с землей, и высказывались
предположения,  что  он  поплатился за  то,  что сболтнул селенитам лишнее о
развитии человеческой цивилизации.  Недавно возвратившаяся с Луны экспедиция
начисто опровергла это  мнение.  Мистер Кейвор жив  по  сей день.  Прячась в
пещере,  он  жжет  сухие  лунные  дрова  и  при  помощи дыма,  выходящего из
отверстия вверху,  пытается сигнализировать людям о  себе.  Впервые этот дым
был обнаружен астрономом Н. Козыревым в 1958 году в кратере Альфонса.
   "Знание - сила", 1963, № 8.



   Анатолий Днепров.
   Ферма "СТАНЛЮ".

   " по-видимому, можно вырастить законченный
   индивидуум из одной единственной клетки,
   взятой (например) из кожи человека. Сделать
   это было бы подвигом биологической техники,
   заслуживающим самой высокой похвалы "
   ( А. Тьюринг "Может ли машина мыслить?")
   Он сидел на краю парковой скамейки,  и  его сбитые ботинки нервно топтали
сырую землю. В руках у него была толстая суковатая палка. Когда я сел рядом,
он  нехотя  повернул  лицо  в  мою  сторону.   Глаза  были  красными,  будто
заплаканными, а тонкие губы изображали месяц, перевернутый рогами книзу.
   Взглянув на меня,  старик надвинул на глаза шляпу, а каблуки ботинок чаще
застучали о  землю.  Я хотел было пересесть на другую скамейку,  но он вдруг
сказал:
   - Нет, почему же, сидите!
   Я остался.
   - У вас есть часы?.. Который час? - спросил старик.
   - Без пятнадцати четыре...
   Он глубоко вздохнул и  посмотрел туда,  где за скелетами осенних деревьев
возвышалось бесцветное здание клуба "Сперри-дансинг".
   Помолчал, еще несколько раз вздохнул и затем поднял шляпу над бровями.
   - А сейчас сколько времени?
   - Без одной минуты четыре. Вы кого-нибудь ждете?
   Он  повернул  свое  плачущее  лицо  ко  мне  и  кивнул  головой.  Видимо,
предстоящая встреча не предвещала ничего хорошего.
   Старик подвинулся ко мне поближе и откашлялся:
   - Все точно... Точно так же, как пятьдесят лет тому назад...
   Я сообразил, что его терзают воспоминания.
   - Да,  -  неопределенно протянул я,  -  все проходит...  Ничего с этим не
поделаешь.
   Он  подвинулся еще  ближе.  Плачущий  рот  изобразил подобие  иронической
улыбки.
   - Говорите, все проходит? Как бы не так!
   - Ну,  конечно,  воспоминания остаются,  -  спохватился я. - Так сказать,
память о прошлом. Память - наша постоянная и надоедливая спутница...
   - Если бы это было только так...
   После некоторой паузы старик снова спросил у меня,  который час,  а затем
сказал:
   - Еще час...
   - ??
   Он неопределенно махнул рукой.
   - Логика мыслей и логика жизни ничего не имеют общего, - вдруг ни с того,
ни с сего произнес он.
   Я  как  будто проснулся,  потому что  логика была  по  моей части.  Стоит
кому-нибудь произнести слово "логика", как я сразу оживаю.
   - В этом вы не правы! Логика мысли есть отражение логики жизни.
   - Вы так думаете?
   - Уверен.
   - Сколько вам лет?
   - Двадцать девять. (Сейчас начнется урок, подумал я).
   Вместо "урока" старик сказал.
   - Им, примерно, столько же...
   - Кому им?
   Он кашлянул.
   - Кому? - переспросил я.
   - Моим... детям...
   - Вы их ждете?
   - Да...  Если хотите,  я расскажу вам одну небольшую историю... Все равно
ждать еще целый час... Я вас попытаюсь кое в чем разубедить...
   - Странный старикашка, - подумал я.
   - Вам,  конечно, покажется, что моя история - бред. Но вы убедитесь!.. Вы
что-нибудь в науке понимаете?
   Теперь наступила моя очередь иронически улыбнуться.
   - Я бакалавр наук.
   - Значит есть надежда, что вы поймете.
   - Хорошо, давайте вашу историю, - сказал я, не скрывая насмешки. Конечно,
сейчас  я  услышу  какую-нибудь  лишенную смысла  чепуху.  А  старик  просто
болтлив, как многие в его возрасте.
   - Вы когда-нибудь задумывались над тем,  почему в  нашем мире царит такая
неразбериха и неурядица?  - спросил мой собеседник и продолжал, не дожидаясь
ответа:
   - Неустроенность и  хаос  объясняются тем,  что  в  обществе живут разные
люди.  Люди разные во всем -  по своему полу,  виду, росту, возрасту, образу
мыслей... Они живут в разных домах и питаются разной пищей, они любят разные
вещи и  читают разные книги.  Не существует двух людей на свете,  которые бы
хоть  в  чем-нибудь были  совершенно одинаковыми.  Даже  когда два  человека
говорят,  что они любят одно и  то же,  то и  тогда они разные,  потому что,
например,  слово "дерево" каждый понимает по-своему.  Это относится к  любым
словам,  произносимым людьми на одном и том же языке. Даже простейшие слова,
вроде "да" или "нет", разные люди понимают по-своему...
   - Что-то непонятно, - попробовал возразить я.
   - Непонятно?  Ну,  вот простой пример. Я вас спрашиваю: Сейчас осень? - И
вы,  конечно,  ответите мне "да".  И  я на этот вопрос отвечу "да",  и любой
нормальный человек ответит "да". Но все миллионы "да" будут различными. Ведь
сказав это  слово,  вы  с  ним  связываете целый мир  переживаний,  образов,
воспоминаний... Для вас осень одно, для меня другое!
   - Простите,    но   вы   усложняете   вопрос.    Мы   говорим,    что   в
формально-логическом смысле...
   - Ах,  в  формально-логическом!  -  он  сделал  попытку засмеяться.  -  А
существует  ли  для  человека  формально-логический  смысл?   Вам,  конечно,
известны  примеры  из   истории,   когда  государства  нарушали  скрепленные
торжественными печатями и подписями договоры. И причиной оказывалось то, что
одни и  те  же  слова договора обе  стороны понимали по-разному.  Вот  вам и
формально-логический смысл!  Люди  не  могут,  понимаете,  не  могут мыслить
формально-логическими категориями.  Это могут делать только машины,  да и то
не всегда...
   - Но ведь есть наука формальная логика? - возразил я.
   - Ну и пусть себе будет.  Мало ли какие науки существуют! Я сейчас говорю
не о науках,  которые являются вынужденным упрощением действительности,  а о
самом сложном,  о человеке...  Для него не существует формальной логики. И в
этом вся  трагедия.  Представляете,  общество,  в  котором десятки миллионов
людей говорят на одном языке,  и,  тем не менее,  они понимают друг друга не
более чем  скопище иностранцев.  И  даже тогда,  когда они  делают вид,  что
понимают друг друга - это ложь...
   Я  решил не  спорить со  своим собеседником,  хотя мог бы привести тысячу
примеров,  опровергающих его  аргументы.  Я  чувствовал,  что  это не  самое
главное в его рассказе.
   - Допустим,  что  вы  правы.  И  неустроенность нашего мира  объясняется,
по-вашему. Но что из этого следует?
   - А вот что.  Сама природа дает нам поразительные примеры того, как можно
построить  устойчивые  системы,   состоящие  из  одинаковых  элементов.   Вы
задумывались над  тем,  почему кусок  железа устойчив,  не  разрушается,  не
крошится?
   - Нет, не задумывался.
   "Видимо, шизофреник", - решил я про себя.
   - Вот видите,  мы не в состоянии пристально и глубоко смотреть на обычные
вещи. Мы просто принимаем их, как они есть, и считаем это в порядке вещей. А
я  утверждаю,  что железо и  вообще все,  что является плотным и устойчивым,
потому такое,  что состоит из абсолютно тождественных частей, из одних и тех
же атомов... или хотя бы одних и тех же молекул.
   - Да, да, именно поэтому. Во всей вселенной атомы углерода, атомы золота,
атомы железа - одно и то же. И эти одинаковые во всем бесконечном мире атомы
собираются вместе и  образуют монолитную структуру.  Однородную и устойчивую
во всей своей массе.  Стоит в  эту массу внедриться чужеродным элементам,  и
монолитность разрушится.
   - Железо ржавеет, - неожиданно для себя подсказал я пример.
   - Совершенно верно, и таких примеров множество...
   - Да, но...
   - Нет, не "но"! - воскликнул старик. - Человек - атом общества. Разница в
том,  что  люди  принципиально разные,  а  атомы одного и  того же  элемента
принципиально тождественны!
   - Послушайте,  нельзя  же  переносить законы  физики  и  химии  на  жизнь
общества! Это доказано, как дважды два.
   - А, по-моему, можно, - возразил старик упрямо.
   Я не стал возражать, хотя возражения и существовали.
   - Если мы хотим построить идеальное общество,  то,  прежде всего,  должны
подумать об идеальной тождественности его атомов!
   Я  с  опаской  посмотрел на  старика.  В  сгустившихся сумерках его  лицо
показалось мне еще более плаксивым.
   - По-вашему...
   - Да,  да,  молодой  человек.  Нужно  начинать  со  стандартизации атомов
общества, со стандартизации людей...
   - Но это же бессмыслица и глупость!
   - Да, да! В мое время тоже были люди, которые повторяли то же самое. Но в
ходе  развития самой цивилизации заложены силы,  которые в  некотором смысле
приводят к стандартизации людей, правда, частичной...
   - Этого никогда не было и не будет!
   - Вы просто не наблюдательны! Кстати, который час?
   - Мы разговариваем уже пятнадцать минут.
   - Хорошо.  Вы говорите,  никогда не будет?  А тысяча людей, работающих на
одинаковых машинах и выполняющих одни и те же операции, разве это не элемент
стандартизации?
   Я немного поежился от сырости. Куда гнул старикашка?
   - Общество  должно  совершенно  автоматически  стремиться  к  устойчивому
состоянию,   и   оно  само  собой,   в  конечном  счете,   должно  прийти  к
стандартизации людей...  Но сколько лет пройдет,  прежде чем наступит полная
тождественность людей?  Тысячи,  может быть,  сотни тысяч...  Много!  Нельзя
ждать золотого века полной стандартизации.  Я  даже иногда думаю,  что этого
никогда  полностью и  не  произойдет.  Поэтому  нужно  позаботиться об  этом
сейчас.
   - Вы хотите сказать, стандартное воспитание...
   - О,  этого слишком мало!  Совершенно недостаточно!  Даже при стандартном
воспитании вы не получите одинаковых людей. Они от рождения разные, по своим
склонностям, способностям, талантам.
   - Так что же делать?
   Старик самодовольно потер ладони.  Мне показалось, что он даже улыбнулся.
Взглянув еще раз на темные контуры "Сперри-дансинга", он тихо спросил:
   - Вы когда-нибудь слышали такую фамилию - Форкман?
   - Да, это известный в свое время биохимик...
   - Именно. А что вы еще о нем знаете?
   - Пожалуй, больше ничего.
   - Я его ученик. Вы не знаете, какое открытие сделал профессор Форкман?
   - Нет, не знаю...
   - Он    научился    выращивать   взрослых   человеческих   индивидов   из
одной-единственной клетки, взятой из кожи человека!
   "Снова начинает бредить, - решил я. - У шизофреников всегда так".
   - Ну и что?
   - В этом ключ к решению проблемы стандартизации!
   - Не понимаю.
   - Представьте себе,  что у вас из кожи изъяли сто клеток,  и вы по методу
профессора Форкмана вырастили сто одинаковых особей. Они, имея в основе одну
генетическую  информацию,   будут  совершенно  тождественны  между  собой  и
тождественны вам.
   Я вздрогнул: "Вот это ход!"
   - Любопытно. И кто-нибудь такой эксперимент произвел?
   - Да.
   - Кто?
   - Я.
   Какие-то секунды я молчал.
   - И что получилось?
   - Я должен рассказать все по порядку.
   - Это очень интересно!
   - Секрет своего открытия Форкман передал только мне. Я почти забыл о нем,
пока не пришел к выводу о необходимости стандартизации.
   - Кого же вы взяли в качестве стандарта?
   - О,  я  и моя жена перебрали многих своих знакомых,  обсудили их со всех
сторон,  и  все  они оказались с  изъянами...  Знаете,  все имели какие-либо
врожденные физические или умственные,  или моральные недостатки. Да, это был
очень мучительный выбор. В конце концов, мы остановили наш выбор на себе.
   Я невольно улыбнулся. Старик это заметил.
   - Не смейтесь... Я и моя Арчи в молодости были незаурядными личностями, с
интеллектом выше среднего,  да и  на вид совсем не плохи!  Достигнув зрелого
возраста, мы обнаружили у себя достаточно мудрости для стандартного человека
монолитного однородного общества...
   - Я не сомневаюсь в ваших качествах,  -  прервал я своего собеседника.  -
Что вы в конце концов сделали?
   - Мы  вырастили по методу Форкмана двух мальчиков и  двух девочек...  Они
были точными копиями нас в соответствующем возрасте. Я и Арчи проделали опыт
по выращиванию наших юных копий на ферме Гринбол.
   - Не  слишком ли  мало стандартных людей для монолитности нашего будущего
общества?
   - Не  иронизируйте,  молодой человек!  Вам следовало бы спросить,  почему
дети были выращены на ферме Гринбол.
   - Разве это существенно?
   - Абсолютно. Дело в том, что именно на этой ферме протекали младенческие,
детские и юношеские годы у меня и у Арчи.
   - И что же?
   - А  то,  что  для тождественности этих существ было абсолютно необходимо
тождественное воспитание. Я и Арчи очень хорошо помнили наши годы, прошедшие
на  этой ферме.  Мы решили воссоздать их со всей скрупулезностью на наших...
э... детях.
   - Для чего?
   - Для  этого были две причины.  Во-первых,  мы  могли легко воспроизвести
весь цикл воспитания,  а во-вторых, таким образом мы обеспечивали повторение
нашего эксперимента в будущем.
   Я начал смутно представлять всю дикость замысла.
   - Вы хотите сказать,  что,  повторив свой жизненный путь в созданных вами
существах,  вы добьетесь того,  что в определенный момент и они придут к тем
же самым выводам, что и вы, и тоже повторят опыт по выращиванию своих копий,
а их потомки сделают то же самое, и так далее?
   - Вы сообразительны.
   - Но этого не может быть! - воскликнул я.
   - Это так и случилось!
   - Боже мой!
   - Имейте терпение выслушать все до конца.  Так вот, я занялся мальчиками,
а Арчи -  девочками.  Должен признаться, что наша работа доставляла истинное
наслаждение.  Знаете,  я  как-то  читал  одного ученого,  который исследовал
жизненный путь многих пар близнецов.  Он обнаружил, что однояйцевые близнецы
не только похожи друг на друга внешне,  но и их жизненный путь,  и их судьба
во  многом совпадают.  Помню,  он приводил в  пример двух братьев близнецов,
которые расстались в раннем детстве,  а по прошествии многих лет выяснилось,
что они были женаты на поразительно похожих женщинах, занимались одной и той
же профессией,  оба имели собак, и обе собаки носили одно и то же имя! Тогда
я  не  поверил в  это.  За время работы в  Гринболе я  воочию убедился,  что
генетическое тождество детей  позволяет без  особого  труда  добиться  и  их
духовного тождества. Но самым поразительным было другое: в наших отпрысках я
и  Арчи  видели свои  копии,  свое  детство,  затем юность и  молодость.  Мы
смотрели на  детей и  восклицали:  "Смотри,  Арчи!  Они  полезли на  тополь!
Помнишь,  я в семь лет сделал то же самое, а ты, как и наши девочки, бросала
в меня мячом!" И действительно,  мальчики, как по команде, полезли на один и
тот же старый тополь, а девочки начали бросать в них мячи!
   "Дик!  Девочки склонились над колодцем!  Бьюсь об заклад, что они уронили
ведро! Сейчас мальчишки за ним полезут!" И действительно, мальчишки лезли за
ведром...
   - Оба за одним ведром? - спросил я.
   - Да.  Я  и  Арчи смотрели на  них,  на их жизнь,  как на фантастическое,
повторенное дважды  свое  собственное бытие,  перенесенное на  тридцать  лет
назад.  Если и есть у человека шанс когда-нибудь вернуть свою молодость,  то
только таким путем!
   - А как вы их отличали друг от друга?
   - Мальчики имели одно и то же имя -  Дик,  а девочки - Арчи. Но у каждого
был свой номер.  Его мы нашивали им сзади, как это делают спортсмены. Вскоре
мальчики начали ухаживать за девочками.
   - Точно так же, как вы за своей будущей женой?
   - Да-да!  Возникла сложность с  местом свиданий,  потому что  они  всегда
назначали одно и то же место. Но после они к этому привыкли.
   - А они не путали друг друга?
   - Представьте себе, нет.
   - Любопытно, что же произошло дальше?
   - Арчи  жила  на  ферме  до  четырнадцатилетнего  возраста,   а  я  -  до
восемнадцати лет...
   После  Арчи  уехала  с   родителями  в   Нью-Йорк.   Поэтому,   достигнув
четырнадцати лет,  девочки уехали  вместе  с  Арчи  в  Нью-Йорк,  чтобы  там
повторять курс жизни,  который в свое время прошла Арчи. Это они сделали без
труда,  с большим успехом,  и стали еще больше походить на Арчи в молодости.
Они вернулись на ферму через два года,  когда юноши достигли двадцатилетнего
возраста.  Они  еще  прожили на  ферме по  три года...  И  тут-то  произошло
несчастье.
   - Какое?
   - Моя жена.  Арчи...  повесилась...  И  ужас был не только в  самом факте
самоубийства. Скорее в причине трагедии.
   - Может быть, не стоит об этом вспоминать?
   - Стоит!  Дело в том,  что пока обе Арчи жили в Нью-Йорке, Дики немного к
ним поохладели и  стали наведываться на  соседнюю ферму,  к  дочерям мистера
Сольпа.  У  Сольпов всегда были большие семьи.  В  мое время у  них было три
дочери. И теперь их было три. И вот Дики к ним повадились в гости.
   - Так почему же ваша жена...
   - Однажды,  вскоре после ее приезда из Нью-Йорка,  мы ужинали у Сольпов и
задержались до позднего вечера.
   Я  болтал со  стариками Сольпами,  а  моя Арчи куда-то  вышла.  Вдруг ома
вбежала в комнату вся в слезах,  с безумными глазами. В ответ на вопрос, что
случилось, она только еще сильнее заплакала.
   По  дороге на  нашу ферму она не  разрешила мне взять ее  за  руку,  даже
прикоснуться... За каких-нибудь полчаса мы вдруг стали совершенно чужими...
   Только после ее самоубийства я догадался,  вернее,  понял, что случилось.
Она,  узнав,  что  в  семье  Сольпов гостят  наши  Дики,  поднялась наверх и
совершенно случайно подслушала разговор юношей с дочерьми нашего приятеля.
   Мои сыновья клялись в  верности и  любви дочерям Содьпов и заверяли,  что
если те  не  станут их  женами,  то  неизбежный брак с  Арчи будет для Диков
проклятьем всей жизни.  Они говорили,  что не  любят этих холодных дурочек и
только из уважения к старикам,  то есть к нам,  согласились на них жениться.
Они предлагали дочкам Сольпов немедленно бежать...
   - Это произвело впечатление на вашу жену?
   - Еще бы! Она сразу поняла, что до нашего брака я ей изменял.
   - То есть, - пробормотал я тупо.
   - Мои парни повторили то  же  самое,  что когда-то  сделал я...  Это было
ужасно... Арчи поняла, что обманулась, веря в мою любовь и добродетельность.
Она повесилась на одном из дубов, что растет у нас над ручьем... После этого
я покинул ферму вместе со всем семейством и переехал сюда.
   - Скажете, а юные Арчи знали о происходящем?
   - Конечно,  нет,  они спали,  как и моя Арчи в те далекие времена...  Так
вот,  я  переехал  со  всем  семейством в  Нью-Йорк.  Мальчики  поступили на
биологический факультет колледжа,  как когда-то и  я,  а  девочки устроились
телефонистками на  центральной почте.  Так они жили порознь,  уже фактически
без моего вмешательства до тех пор,  пока однажды не встретились в кино. Это
была  радостная встреча.  Их  нежная  дружба возобновилась...  Будьте добры,
который час?  Хорошо,  в нашем распоряжении еще пятнадцать минут...  Кстати,
они встретились и том же самом кинотеатре, и котором когда-то я встретился с
Арчи.
   - Удивительно!
   - Я уже ничему не удивлялся.  Я знал всю игру от начала до конца. Я точно
знаю  день  я  час,  когда они  переженятся...  Если вы  никуда не  спешите,
пройдемте в "Сперри-дансинг".
   - Зачем?
   - Вы их там увидите.  Они сегодня придут туда на танцы...  Я  и Арчи тоже
ходили.
   - Господи, - воскликнул я. - А что же будет дальше?
   - Это мы сейчас узнаем.  Я просто дрожу от ожидания... Все, до мельчайших
подробностей, должно повторяться!
   Мы пошли по совершенно темной аллее,  старик ощупывал дорогу палкой,  а я
слегка поддерживал его под руку. Теперь окна клуба "Сперри-дансинг" сияли, и
оттуда доносилась музыка.  Это  был второразрядный клуб с  дешевыми входными
билетами.  После темноты осеннего вечера глаза не могли привыкнутъ к  яркому
свету.  Джаз ревел во всю свою латунную глотку. Затем музыка прекратилась, и
вдруг две одинаковые пары бросились в нашу сторону.
   - Папа! Папа Дик! Как ты узнал, что мы здесь?
   Они кричали одновременно и, как мне показалось, в унисон.
   Старик Дик вытащил носовой платок и  вытер глаза.  Я никак не мог понять,
плачет он или у него жестокий насморк.
   - Я догадался, что вы здесь.
   - Удивительно! Ведь мы тебе об этом не говорили!
   - Отцовское сердце. Знаете, оно всегда чувствует... Думаю, дай зайду.
   - Мы очень рады тебя видеть. Ты у нас мудрый и можешь решить наш спор.
   Мой собеседник как-то страшно съежился, как будто его собирались бить.
   - Я вас слушаю.
   - Мы говорили о том,  что нельзя создать гармоническое общество из разных
людей. Что ты на это скажешь?
   Старик съежился еще больше.
   - Об этом как-нибудь в другой раз.
   - Нет, ты скажи свое мнение. А то мы будем так спорить без конца.
   - Месяца  через  полтора  вы  придете  к  выводу  самостоятельно.   Тогда
приходите ко мне.
   - Мы пришли к выводу,  что если из разных людей нельзя создать монолитное
общество, то нужно попытаться...
   В  мот  момент снова заиграл оркестр,  и  Дики  со  своими Арчи бросились
танцевать.
   Почти насильно я вытащил старика из зала:
   - Послушайте!  Я не могу допустить,  что эти прекрасные девушки,  которые
вскоре станут женами своих Диков,  будут рано или поздно болтаться на ветках
дуба, что растет у вас на ферме Гринбол.
   - А что поделаешь? - упавшим голосом сказал старый Дик.
   - Нужно немедленно рассказать им о происшествии в семействе Сольпов!
   - Думаете, мою Арчи не предупреждали? Она не верила нм единому слову... А
когда я узнал имя одного ябеды, то...
   - То что?
   - В  молодости я  очень метко стрелял...  Я имею в виду,  что мои сыновья
очень метко стреляют.
   - Вы хотите сказать...
   - Это еще будет. Не скоро.
   В моем голове все начало путаться.
   - Что вы сейчас намерены делать? - спросил я старика.
   - Ничего. Я теперь уже не в состоянии что-нибудь сделать.
   - Значит, все повторится?
   - Все...  Они придут к тому же выводу, что и я, и Арчи. Потом они ограбят
аптеку...
   - Ограбят аптеку?!
   - Чтобы  добыть химические реактивы,  которые необходимы для  выращивания
людей по методу профессора Форкмана.
   - Вы доставали реактивы таким путем?
   - Да - Я был вынужден... А до того взорвал танкер с нефтью.
   - Да вы с ума сошли!!
   - Я  был  вынужден...  Для  проведения опыта мне  нужны были  деньги.  Их
пообещал один делец за то,  что я  подложу адскую машину в  танкер с нефтью.
Ему это было нужно для какой-то аферы...
   - А почему вы ограбили аптеку? - нарушил я тяжелое молчанье.
   - Потому что  после завершения дела  мой  хозяин отказался платить и  еще
пригрозил тюрьмой.
   - Нет, просто невероятно! Это нужно немедленно прекратить!
   - Увы...
   - Четыре Арчи! Да у вас на ферме скоро дубов не хватит, чтобы...
   - К тому времени подрастут другие.
   - Они разнесут все аптеки в стране. Потопят весь танкерный флот!..
   - Почему вы замолчали? - прохрипел старик.
   - Я  себе представил,  как  в  этом парке будет сидеть сто  старых Диков,
чтобы посмотреть на  тысячу своих стандартных отпрысков.  Я  представил себе
вашу  ферму Гринбол,  превращенную в  фабрику стандартных людей.  Ее  так  и
назовут:  ферма "Станлю". И там будут стандартно воспитываться тысячи, сотни
тысяч  вегетативных  отпрысков.   Нужно  будет  посадить  целый  лес  дубов.
Представляете вы себе все это?
   - Я уже ничего не знаю...
   До выхода из парка мы шли молча.  Мне вдруг показалось, что я иду с самой
неумолимой судьбой, с материализованным в форме уродливого старика кошмаром,
который   с   неотвратимой   неизбежностью   должен   повторяться   во   все
увеличивающемся масштабе.
   Я схватил старика за руку.
   - Послушайте!  Неужели вы действительно верите в  эту чушь о стабилизации
общества через стандартизацию людей?
   - А если и нет - какая разница? Сейчас делу не поможешь.
   -Можно!  Нужно  через полицию,  через тайных агентов!  Нужно предупредить
ваших детей.
   - Вы  хотите,  чтобы я  за  свое  собственное преступление отомстил своим
собственным детям?  Нет,  во всем виноват я,  понимаете,  я один!  Я во всем
виноват...
   Сейчас он по-настоящему заплакал,  хрипло, по-старчески, даже не закрывая
лица руками.
   - Стойте! У меня! есть к вам один вопрос. Очень важный вопрос.
   - Я знаю ваш вопрос, - прохрипел старик, не переставая всхлипывать.
   - Но вы не знаете, о чем я хочу вас спросить...
   - Знаю. Прощайте... Прощайте...
   Он  быстро  засеменил вдоль  решетки парка,  громко стуча  своей  тяжелой
палкой  по  асфальту.  Я  застыл в  нерешительности,  глядя  на  удаляющуюся
сгорбленную фигуру страшного старца, пока он не скрылся в темноте...
   Я  так  и  не  спросил  старика,  передал  ли  он  своим  отпрыскам тайну
профессора Форкмана. Если нет, тогда все будет в порядке и стандартных людей
не будет. А если да?
   Хотя все равно.  Прав все-таки я.  Как бы  то ни было,  нельзя переносить
законы физики и химии на жизнь общества.
   * * *
   С момента этой странной встречи прошло несколько десятков лет.  И вдруг я
стал замечать, что на моем пути стали часто попадаться очень похожее друг на
друга люди,  что  они одинаково одеты и  говорят об  одном и  том же.  Очень
похожие молодые мамаши нянчат одинаковых младенцев.  С  экранов кино на меня
смотрят одинаковые актеры  и  актрисы.  Почти  тождественные лица  и  фигуры
мелькают на обложках журналов и книг.
   Как-то мимо меня промаршировала рота солдат,  и я чуть было не вскрикнул,
до  того все солдаты были на одно лицо!  "Рота Диков...",  -  прошептал я  в
ужасе.   Целая   толпа   одинаковых  девушек,   Арчи,   выступала  в   одном
мюзик-холле...
   Вот поэтому и  еще по  многим другим причинам я  иногда думаю,  что ферма
"Станлю" существует и  развивается,  и,  может быть,  мое правительство даже
оказывает ей всяческую поддержку.
   "Знание - сила", 1964, № 9.


   Анатолий Днепров.
   Уравнение Максвелла.

   1
   Это  приключение началось в  один из  субботних вечеров,  когда я,  устав
после  своих математических занятий,  просматривал местную вечернюю газету и
на  последней  странице  натолкнулся на  объявление:  "Компания  Крафтштудта
принимает от  организаций и  частных лиц заказы на  все виды вычислительных,
аналитических и  расчетно-математических работ.  Высокое качество исполнения
гарантируется. Обращаться по адресу: Вельтштрассе, 12".
   Это было как раз то,  что мне нужно. В течение нескольких недель подряд я
мучился  над  решением  уравнений  Максвелла,  которое  описывало  поведение
электромагнитных волн в неоднородной среде особой структуры.  В конце концов
мне удалось путем ряда приближений и упрощений придать уравнениям такой вид,
что их могла решить электронная счетно-решающая машина.  Я  уже представлял,
как  мне  придется совершить поездку  в  столицу и  упрашивать администрацию
вычислительного  центра  произвести  все  нужные  мне  вычисления.   Ведь  в
настоящее время вычислительный центр так загружен военными заказами.  И  там
никому нет никакого дела до теоретических упражнений провинциального физика,
интересующегося законами  распространения радиоволн.  И  вот  пожалуйста,  в
нашем  небольшом  городке  объявился  вычислительный  центр,   через  газету
взывающий к заказчикам!
   Я  встал из-за стола и  подошел к телефону,  чтобы немедленно связаться с
компанией Крафтштудта. Но тут я обнаружил, что, кроме адреса вычислительного
центра,  газета  ничего  не  сообщала.  "Солидный  вычислительный центр  без
телефона? Не может быть". Тогда я позвонил в редакцию газеты.
   - К  сожалению,  это все,  что мы получили от Крафтштудта,  -  сказал мне
секретарь редакции. - Никакого телефона в объявлении не было.
   В телефонной книжке компания Крафтштудта также не значилась.
   Сгораемый от нетерпения поскорее получить решения моих уравнений,  я ждал
до понедельника.  Раз или два я  отрывался от аккуратно выписанных на бумаге
расчетов,  за которыми скрывались сложные физические процессы,  и  мои мысли
обращались к компании Крафтштудта.  "Правильно ориентируются, - думал я. - В
наш  век,  когда  любым  человеческим мыслям пытаются придать математическую
форму,  трудно придумать более  выгодное занятие".  Кстати,  кто  такой этот
Крафтштудт?  Я  давно живу в  нашем городе,  но фамилия Крафтштудт мне почти
неизвестна.  Я  говорю  "почти",  потому что  очень  смутно припоминаю,  что
когда-то  с  этой фамилией я  уже  встречался.  Но  где,  когда,  при  каких
обстоятельствах? Все мои старания были напрасны, я не мог вспомнить.
   Наконец наступил долгожданный понедельник.  Спрятав в  карман  листок  со
своими уравнениями,  я отправился на поиски Вельтштрассе, 12. Моросил мелкий
весенний дождь, и мне пришлось взять такси.
   - Это  довольно  далеко,   -   сказал  шофер,   -   за  рекой,   рядом  с
психиатрической больницей.
   Я молча кивнул головой.
   Ехать пришлось около сорока минут.  Мы  миновали городские ворота,  затем
мост  над  рекой,  обогнули озеро и  углубились в  холмистое поле,  покрытое
высохшим прошлогодним кустарником. Кое-где пробивалась ранняя зелень. Дорога
была  проселочной,  немощеной,  и  машина часто останавливалась меж  холмов,
яростно буксуя задними колесами в густой глинистой грязи.
   Затем   показались  крыши  и   красные  кирпичные  стены  психиатрической
больницы,  расположенной в  низине,  которую у нас в городе в шутку называли
"Приют мудрецов".
   Вдоль  высокой  кирпичной ограды  с  битым  стеклом наверху вела  дорога,
посыпанная шлаком.  Сделав  несколько  поворотов  в  лабиринте стен,  шофер,
наконец, остановил машину у небольшой двери.
   - Это двенадцатый номер.
   Я был неприятно удивлен, обнаружив, что дверь, которая, по-видимому, вела
в  апартаменты компании Крафтштудта,  составляла как  бы  единый  ансамбль с
"Приютом мудрецов".  "Уж не мобилизовал ли Крафтштудт сумасшедших,  для того
чтобы выполнять "все виды математических работ"?" - подумал я и улыбнулся.
   Я  подошел к  двери  и  нажал кнопку.  Ждать пришлось долго,  затем дверь
отворилась,  и  в  ней  показался бледный  человек  с  взъерошенными густыми
волосами и с глазами, сощуренными от дневного света.
   - Да, господин, - обратился он ко мне.
   - Здесь математическая компания Крафтштудта?- спросил я.
   - Да.
   - Вы давали объявление в газету...
   - Да.
   - Я принес вам заказ.
   - Пожалуйста, войдите.
   Я повернулся к шоферу,  сказал ему,  чтобы он меня ждал,  и,  нагнувшись,
проскользнул в дверь. Она закрылась, и я оказался в кромешной темноте.
   - Прошу вас за мной.  Осторожно,  здесь ступеньки. Теперь налево... Опять
ступеньки. Теперь пойдем вверх...
   Говоря это,  мой провожатый держал меня за руку,  волоча по темным кривым
коридорам,  по  спускам и  подъемам.  Наконец над  головой забрезжил тусклый
желтоватый свет,  и,  поднявшись по крутой каменной лестнице,  я  оказался в
небольшом холле, окруженном со всех сторон застекленными стенами.
   Молодой человек быстро прошел за перегородку, обогнул ее и открыл широкое
окошко. Через него он обратился ко мне:
   - Я вас слушаю.
   У меня было такое чувство, будто бы я попал не туда, куда направлялся.
   Этот полумрак,  этот подземный лабиринт и,  наконец,  эта глухая комната,
без  окон,  с  единственной  слабой  электрической лампочкой  под  потолком,
создавали представление, отнюдь не похожее на то, которое у меня было, когда
я ехал на поиски современного вычислительного центра.
   Я стоял, в недоумении оглядываясь вокруг.
   - Я вас слушаю, - повторил молодой человек, высунувшись в окошко.
   - Ах,  да!  Так, значит, здесь и помещается вычислительный центр компании
Крафтштудта?..
   - Да,  да,  -  прервал он меня не без нотки раздражения в голосе. - Я уже
вам  сказал,  что  именно  здесь  помещается  вычислительный центр  компании
Крафтштудта. В чем заключается ваша задача?
   Я извлек из кармана листок бумаги с уравнениями и протянул его в окошко.
   - Это  линейное приближение вот этих уравнений в  частных производных,  -
неуверенно начал я  объяснять.  -  Я бы хотел,  чтобы вы хотя бы численно их
решили,   ну,  скажем,  непосредственно  на  границе  раздела  двух  сред...
Понимаете,  это  дисперсионное уравнение,  и  здесь скорость распространения
радиоволн меняется от точки к точке.
   Скомкав мой листок, молодой человек вдруг произнес: - Все ясно. Когда вам
нужно будет решение?
   - Как -  когда?  -  удивился я.  -  Это вы  должны мне сказать,  когда вы
сможете его решить.
   -Вас  устраивает завтра?-спросил  он,  вскинув  на  меня  глубокие черные
глаза.
   - Завтра?!
   - Да, завтра. Скажем, часам к двенадцати, самое позднее к часу дня...
   - Боже, да что это у вас за вычислительная машина? Такая скорость работы!
   - Итак,  завтра  в  двенадцать  дня  вы  получите  решение.  Стоимость  -
четыреста пятьдесят марок. Плата наличными.
   Стоимость решения была довольно высока.  Но,  если учесть, что сложнейшие
уравнения будут решены за  сутки,  это было дешево.  Поэтому я,  ни слова не
говоря,  протянул  ему  деньги  вместе  с  визитной  карточкой,  на  которой
значились моя фамилия и мой адрес.
   Провожая меня по подземному лабиринту к выходу, молодой человек спросил:
   - Так, значит, вы и есть профессор Раух?
   - Да. А почему вы спрашиваете?
   - Да так.  Когда мы организовывали математический центр, мы рассчитывали,
что рано или поздно вы к нам придете.
   - Почему вы на это рассчитывали? - удивленно спросил я.
   - А от кого же еще можно ждать заказов в этой дыре?
   Ответ показался мне довольно убедительным.
   Не  успел  я   попрощаться  с  молодым  человеком,   как  дверь  за  мной
захлопнулась.
   Всю дорогу домой я  думал об  этом странном вычислительном центре рядом с
"Приютом мудрецов". Где и когда я встречал фамилию Крафтштудт?
   На следующий день я  с  нетерпением ждал дневной почты.  Когда в половине
двенадцатого у  двери моей квартиры послышался звонок,  я вскочил и помчался
встречать почтальона.  К  моему  удивлению,  я  увидел перед собой тоненькую
бледнолицую девушку с громадным синим пакетом в руках.
   - Вы профессор Раух? - спросила она.
   - Да.
   - Вам пакет от компании Крафтштудта. Прошу расписаться.
   Ее тонкие руки секунду порылись в  карманах пальто,  и  она протянула мне
книжку.
   На первой странице значилась единственная фамилия -  моя.  Я  расписался,
затем протянул девушке монету.
   - О,  что  вы!  -  вспыхнула она и,  произнеся едва внятно "до свиданья",
удалилась.
   С пакетом я вернулся в кабинет.
   Глядя на фотокопии исписанной мелким почерком рукописи,  я вначале ничего
не  понял.  От  электронной счетно-решающей машины  я  ждал  совсем другого:
длинные столбики цифр,  в  одной колонке которых должны были стоять значения
аргумента, а во второй - значения решения уравнений.
   Ничего подобного здесь не было.
   Это  было  точное  решение  моих  уравнений!   Чья-то  рука,  руководимая
выдающейся математической мыслью, совершенно строго, без всяких приближений,
решала мои уравнения.
   Я пробегал глазами страницу за страницей,  все больше и больше углубляясь
в  поражающие  своей  красотой,  остроумием  и  изобретательностью выкладки.
Человек,  решивший  уравнения,  обладал  огромными математическими знаниями,
которым могут позавидовать самые первоклассные математики.  Для  решения был
привлечен почти весь математический аппарат -  теория линейных и  нелинейных
дифференциальных  и  интегральных  уравнений,  теория  функций  комплексного
переменного,  теория групп,  теория множеств,  и  даже такие,  казалось,  не
имеющие отношения к данной задаче математические дисциплины,  как топология,
теория чисел и математическая логика.
   Я  чуть  было  не  вскрикнул от  восхищения,  когда в  результате синтеза
большого числа теорем,  промежуточных выкладок,  формул и  уравнений в конце
концов появилось и само решение - математическая формула, занимавшая в длину
целых три строчки.
   Но  самым изящным было то,  что  неведомый мне математик позаботился и  о
том,  чтобы придать этой длинной формуле то,  что  в  нашей науке называется
"обозримый вид".  Он нашел приближенную,  но очень точную,  краткую и  ясную
математическую запись,  состоящую  только  из  элементарных алгебраических и
тригонометрических выражений.
   В  конце,   на  небольшой  вклейке,  решение  уравнений  было  изображено
графически.
   Большего желать было невозможно.  Уравнение,  которое,  как я считал,  не
может быть решено в конечном виде, оказалось решенным.
   Несколько опомнившись от  удивления и  восхищения,  я  во второй раз стал
перечитывать фотокопии, исписанные формулами. Теперь я заметил, что тот, кто
решал мою задачу,  писал торопливо,  мелким почерком,  как бы экономя каждый
миллиметр бумаги  и  каждую секунду времени.  Всего  было  исписано двадцать
восемь страниц,  и я мысленно прикинул, какой титанической была работа этого
математика.  Попробуйте написать за  сутки от  руки  двадцать восемь страниц
письма своему знакомому,  напишите двадцать восемь страниц своей  биографии,
наконец,  попробуйте из любой книжки,  не думая, не понимая ни слова, просто
переписать двадцать восемь страниц, и вы убедитесь, что это адский труд.
   А  ведь это  было решение сложнейшей математической задачи.  И  оно  было
выполнено за сутки!
   Может ли такое быть?
   Несколько часов подряд я  смотрел на исписанные страницы,  с каждым часом
удивляясь все больше и  больше.  Где Крафтштудт нашел такого математика?  На
каких условиях он  у  него работает?  Кто он такой?  Какой-нибудь безвестный
гений?  Или,  может быть, это одно из тех чудес человеческой натуры, которое
иногда встречается на границе между нормальным и  ненормальным?  Может быть,
это  один  из  уникумов,  которого Крафтштудту удалось  разыскать в  "Приюте
мудрецов"?  История знает случаи, когда гениальные математики в конце концов
оказывались в  больнице для душевнобольных.  Может быть,  и  математик,  так
блестяще решивший мою задачу, относится к той же категории людей?
   Все эти вопросы мучили меня в течение всего дня.
   И  тем не менее факт оставался фактом.  Задача была решена не машиной,  а
человеком, выдающимся математическим гением, о котором мир ничего не знает.
   На следующий день,  несколько успокоившись,  я еще раз перечитал решение,
на  этот раз наслаждаясь им,  как наслаждаются,  слушая хорошую музыку.  Оно
было  так  красиво,   так  строго,   так  ясно,  что  я  решил...  повторить
эксперимент. Я решил заказать компании Крафтштудта решение еще одной задачи.
   Я выбрал то уравнение, которое мне всегда казалось совершенно невозможным
не  только решить в  конечном виде,  но  даже придать ему форму,  нужную для
решения на счетно-решающей машине.
   Это  уравнение также  относилось к  теории распространения радиоволн,  но
случай  был  очень  сложным и  специальным,  с  подвижными излучателями,  со
средой, свойства которой меняются в пространстве и во времени. Это было одно
из  тех  уравнений,  которые часто  пишут физики-теоретики только для  того,
чтобы ими полюбоваться и затем забыть,  потому что они из-за своей сложности
оказываются никому не нужными.
   ...Когда дверь в  кирпичной стене открылась,  я  увидел того же  молодого
человека с  прищуренными от  дневного света глазами.  Увидев меня,  он криво
улыбнулся.
   - У меня еще одна задача...  - начал было я. Он кивнул головой и, как и в
первый раз, повел меня по темным коридорам в свою мрачную приемную без окон.
   Теперь я  знал процедуру и,  подойдя к  стеклянному окошку,  протянул ему
уравнение:
   - Значит, решают у вас эти штуки не машины?
   - Как видите, - ответил он, не отрывая глаз от уравнения.
   - Тот, кто решил мою первую задачу, - талантливый математик, - сказал я.
   Молодой человек ничего не ответил, углубившись в мою рукопись.
   - Он у вас один или... - спросил я.
   - А разве это имеет какое-либо отношение к тому, что вам требуется? Фирма
гарантирует...
   Он  не  успел окончить фразу,  как вдруг глубокую тишину подвала прорезал
резкий вопль.  Я  вздрогнул и  прислушался.  Крик доносился откуда-то  из-за
стены, которая была за стеклянной перегородкой. Кто-то кричал, вернее, вопил
так,  как  будто бы  его подвергали нечеловеческим пыткам.  Молодой человек,
скомкав листки бумаги с моей задачей,  метнул взгляд в сторону стены и затем
в  меня  и,  выбежав из-за  перегородки,  схватил меня за  руку и  потащил к
выходу.
   - Что это?  -  спросил я  его,  еле переводя дух у  самой выходной двери.
Вместо ответа он выпалил:
   - Решение   получите   послезавтра  в   двенадцать.   Деньги   передадите
посыльному.
   С этими словами он оставил меня одного перед такси.
   Стоит ли  говорить,  что  после этого случая я  совершенно потерял покой.
Во-первых, я ни на мгновение не мог забыть страшный крик, который, казалось,
потряс   каменные   своды   вычислительного  центра   компании  Крафтштудта.
Во-вторых, я все еще находился под впечатлением того, что один человек решил
тяжелую математическую задачу за сутки.  И в-третьих, я как в лихорадке ждал
решения моей второй задачи. Если и она будет решена, то тогда...
   Через два дня я  дрожащими руками принимал пакет от посыльной из компании
Крафтштудта.  Я  с  испугом смотрел на  худенькое существо,  стоявшее передо
мной. Вдруг меня осенила мысль.
   - Войдите, пожалуйста, я приготовлю деньги.
   - Нет,  не нужно,  -  заторопилась она,  как бы испугавшись,  - я подожду
здесь...
   - Да войдите же,  зачем вам мерзнуть,  - сказал я и почти насильно втащил
ее в комнату.  - Я должен посмотреть работу и установить, заслуживает ли она
того, чтобы за нее платить.
   Девушка прижалась спиной к  двери  и  следила за  мной  широко раскрытыми
глазами.
   - Это запрещается... -шептала она.
   - Что запрещается?
   - Входить в квартиры клиентов... Такова инструкция, господин.
   - Плюньте на инструкцию. Здесь я хозяин, и никто не узнает, что вы были у
меня.
   - О господин... Они все узнают, и тогда...
   - Что - тогда? - спросил я, приблизившись к ней.
   - О, это так страшно... Она вдруг заплакала.
   Я положил ей руку на плечо, но она встрепенулась и выскочила за дверь.
   - Немедленно отдайте мне семьсот марок, и я пойду.
   Я протянул деньги, она вырвала их у меня из руки.
   Когда я открыл пакет,  то чуть не вскрикнул от удивления. Несколько минут
я  смотрел на  стопку  фотокопий,  не  веря  глазам своим.  Теперь меня  уже
поражало не  то,  что мои безнадежные уравнения были,  по-видимому,  решены.
Самым поразительным было то, что выкладки были написаны другим почерком.
   Второй гениальный математик!  Однако этот был  еще более гениальным,  чем
первый,  потому  что  он  на  протяжении  пятидесяти трех  страниц  решил  в
аналитическом виде  уравнения,  в  сотни  раз  более  трудные,  чем  первое.
Пробегая  взглядом  строки,  написанные  энергичным,  размашистым  почерком,
всматриваясь в  интегралы,  суммы,  вариации и  прочие символы самых  высших
разделов  математической науки,  я  представил себя  в  каком-то  неведомом,
странном математическом мире,  где сложности потеряли всякое значение. Здесь
их просто не было.
   Казалось,  будто математик,  решавший вторую мою задачу, делал это так же
легко, как мы складываем или вычитаем в столбик двузначные числа.
   Как простую школьную задачу!
   Читая  рукопись,   я   несколько  раз  бросал  ее,   чтобы  обратиться  к
математическим справочникам и  учебникам,  и,  к  своему крайнему удивлению,
обнаруживал, что второй математический гений прекрасно знал и помнил все то,
что знал и помнил я,  но,  кроме этого,  и многое другое.  Меня поражало его
умение    пользоваться   самыми   сложными   математическими   теоремами   и
доказательствами.  Его математическая логика была невероятной, глубина мысли
бездонной,  метод решения безукоризненным.  Я был уверен, что, если бы самые
гениальные математики всех веков и  народов,  такие,  как  Ньютон,  Лейбниц,
Гаусс,  Эйлер,  Лобачевский,  Вейерштрасс, Гильберт и многие другие, увидели
решение этой задачи, они бы удивились не меньше, чем я.
   И тем не менее факт оставался фактом: вторая задача была решена еще более
красиво  и  изящно,   чем  первая.  Прочитав  рукопись,  я,  обессиленный  и
потерявший  способность ощущать  реальность,  оставался  в  задумчивости еще
долгое время.
   Откуда Крафтштудт набрал этих математиков?  Теперь я был уверен, что их у
него было не два и  не три,  а,  наверно,  целая бригада.  Ведь не мог же он
всерьез основать целую фирму, эксплуатируя только двух-трех человек. Как это
ему  удалось?  Почему его фирма находится рядом с  сумасшедшим домом?  Кто и
почему кричал нечеловеческим голосом за стеной?
   "Крафтштудт,  Крафтштудт..."  -  билось у меня в сознании.  Где и когда я
встречал эту фамилию?  Что за ней скрывается?  Я  ходил по кабинету,  сжимая
голову руками,  силясь вспомнить,  что я  знал о Крафтштудте.  Затем я снова
уселся за гениальный математический манускрипт, наслаждаясь его содержанием,
перечитывая по  частям,  углубляясь в  доказательства промежуточных теорем и
формул.  Внезапно я  вскочил.  Я  вскочил оттого,  что  вдруг снова вспомнил
страшный нечеловеческий крик, а вместе с ним и фамилию Крафтштудт.
   Эта ассоциация была неслучайной.  Именно так оно и должно было случиться.
Нечеловеческий крик пытаемого человека и Крафтштудт!  Это неразрывное целое.
Во   время   второй  мировой  войны   некий   Крафтштудт  был   следователем
гитлеровского концентрационного лагеря в Граце. Во втором туре Нюрнбергского
процесса его  судили за  преступления,  совершенные против человечности.  За
пытки  и  убийства его  приговорили к  пожизненному тюремному заключению.  И
после этого о нем ничего и нигде не было слышно.
   Я вспомнил портрет этого человека,  напечатанный во всех газетах, в форме
оберштурмфюрера СС, в пенсне, с широко раскрытыми, даже удивленными, глазами
на добродушном полноватом лице.  Никто не хотел верить,  что человек с такой
физиономией  мог   быть  палачом  гитлеровских  застенков.   Однако  портрет
сопровождали подробные  показания  свидетелей  и  заключение следствия.  Да,
Крафтштудт действительно был палачом.
   Что сталось с ним после процесса?  Не выпустили ли его в настоящее время,
как и многих других военных преступников?
   Но  при  чем  здесь  математика?  Где  здесь  связь:  следователь-палач и
гениальные решения дифференциальных и интегральных уравнений?
   В  этом  пункте  цепь  моих  рассуждений прерывалась,  я  чувствовал себя
бессильным соединить эти два звена воедино.  Чего-то  не хватало,  в  чем-то
была тайна, разгадать которую умозрительным путем я был бессилен.
   Сколько ни ломал я голову,  сколько ни пытался скомбинировать Крафтштудта
с "Приютом мудрецов" и с бригадой талантливых математиков,  это мне никак не
удавалось.  И  затем эта девушка,  заявившая,  что "они все равно узнают"...
Какая она запуганная и робкая!
   После нескольких дней мучительных раздумий я,  наконец,  пришел к выводу,
что если я не раскрою эту тайну, то сойду с ума.
   Прежде всего я решил убедиться,  что Крафтштудт из математической фирмы -
это Крафтштудт,  военный преступник,  следователь концентрационного лагеря в
Граце.
   Оказавшись  у   низенькой  двери  фирмы  Крафтштудта  в  третий  раз,   я
почувствовал, что сейчас произойдет нечто такое, что окажет огромное влияние
на всю мою жизнь.  Не знаю почему, но я отпустил такси, и только после того,
как автомобиль скрылся за поворотом, я позвонил.
   Мне  показалось,   что  молодой  человек  с  помятой,  почти  старческой,
физиономией ждал меня.  Он  почему-то сразу взял меня за руку и,  не задавая
никаких вопросов, повел через темное подземелье в тот самый приемный холл, в
котором я уже был два раза.
   - Итак, с чем вы пришли сейчас? - спросил он насмешливо.
   - Я хочу видеть господина Крафтштудта лично, - пробормотал я.
   - Наша фирма чем-нибудь вас не устраивает, профессор? - спросил он.
   - Я хочу видеть господина Крафтштудта, - повторил я с упорством, стараясь
не смотреть в большие черные глаза,  которые сейчас светились глубоким, злым
и насмешливым огоньком.
   - Ваше дело.  Меня это мало касается,  -  произнес он  после того,  как я
выдержал минутное испытание его пронизывающего взгляда. - Подождите здесь.
   Затем  он  исчез  в  одной  из  дверей  за  стеклянной перегородкой и  не
появлялся более получаса.  Я почти задремал,  когда вдруг послышался шорох в
углу и  внезапно из полумрака появилась фигура человека в  белом халате,  со
стетоскопом в руках.  "Доктор, - пронеслось у меня в сознании. - Сейчас меня
будут осматривать и выслушивать.  Неужели это необходимо, чтобы повидаться с
господином Крафтштудтом?"
   - Пойдемте,  - повелительно произнес доктор. И я пошел за ним, совершенно
не соображая, что со мной будет дальше и для чего я все это затеял.
   Пройдя дверь  в  застекленной перегородке,  я  последовал за  человеком в
белом халате по длинному коридору, в который дневной свет проникал откуда-то
сверху. Коридор заканчивался высокой массивной дверью. Доктор остановился.
   - Подождите здесь. Сейчас вас примет Крафтштудт.
   Доктор  снова  появился минут  через  пять.  Он  широко  открыл  дверь  и
несколько секунд стоял черным силуэтом в рассеянных лучах дневного света.
   - Ну что же,  пошли, - сказал он голосом человека, сожалеющего о том, что
должно произойти дальше.
   Я покорно последовал за ним. Войдя в павильон с широкими сияющими окнами,
я стоял несколько минут, стараясь рассмотреть огромное светлое помещение. Из
оцепенения меня вывел резкий голос:
   - Подойдите  же  сюда,  профессор Раух.  Я  повернулся направо  и  увидел
сидящего в  глубоком плетеном кресле Крафтштудта,  того  самого Крафтштудта,
который был мне знаком по многочисленным фотографиям в газетах.
   - Вы  пожелали встретиться со  мной?  -  спросил он,  не здороваясь и  не
вставая из-за стола. - Чем могу служить?
   Я быстро взял себя в руки и,  проглотив слюну,  подошел вплотную к столу,
за которым он сидел.
   - Значит, вы переменили род занятий? - спросил я, глядя на него в упор.
   Он  постарел за  пятнадцать лет,  его  полные  щеки  собрались в  крупные
морщины и свисали дряблыми складками вокруг резко выступавших скул.
   - Что вы имеете в виду,  профессор?  -  задал он вопрос,  осматривая меня
очень внимательно.
   - Я, господин Крафтштудт, думал, вернее, надеялся, что вы все еще...
   - Ах,  вот оно что!  - И Крафтштудт расхохотался. - Другие времена, Раух.
Другие.
   - А как же закон?
   - Дорогой мой профессор!  Закон нужен только тогда и  только тем,  кто из
него может извлечь пользу.  Сейчас другие времена и другие источники пользы.
Следовательно, и законы другие. Впрочем, меня интересуют не ваши соображения
в отношении законов, а причины, которые вас привели ко мне.
   - Господин Крафтштудт,  я,  как  вы  можете догадаться,  смыслю кое-что в
математике,  я имею в виду современную математику. Так вот, сначала я думал,
что вы организовали обычный вычислительный центр, оборудованный электронными
счетно-решающими машинами.  Однако на двух примерах я  убедился,  что это не
так.  У  вас  математические задачи решают люди.  Решают они  их  совершенно
гениально. И, что самое странное, чудовищно быстро, сверхчеловечески быстро.
Я,  если  хотите,  осмелился прийти  к  вам,  чтобы  познакомиться с  вашими
математиками, которые, конечно, являются необыкновенными людьми.
   Крафтштудт вначале изобразил на своем лице улыбку,  а  затем стал сначала
тихо, а потом все громче и громче смеяться.
   - Над чем вы смеетесь,  господин Крафтштудт?  - возмутился я. - Разве мое
желание столь комично и  глупо?  Разве каждый здравомыслящий человек,  а тем
более математик,  не изумится,  когда познакомится с теми решениями, которые
предоставила в мое распоряжение ваша фирма?
   - Я  смеюсь  над  другим,   Раух.   Я  смеюсь  над  вашей  провинциальной
ограниченностью.  Я смеюсь над тем,  как вы,  профессор,  уважаемый в городе
человек,  всегда поражавший своей  ученостью воображение недозревших девиц и
старых дев,  как  вы  безнадежно отстали от  стремительного хода современной
науки!
   Я был поражен наглостью бывшего гитлеровского следователя.
   - Послушайте,  вы!  -воскликнул я.  -  Всего  пятнадцать лет  назад вашей
специальностью было  пытать  невинных людей  раскаленным железом.  Какое  вы
имеете право болтать о современной науке?  Если хотите,  то я пришел,  чтобы
узнать,  какими методами вы заставляете подчиненных вам талантливых людей за
сутки проделывать работу,  которая под  силу  человеческому гению лишь после
продолжительного, на протяжении нескольких лет, труда, может быть труда всей
жизни. Я очень рад, что нашел вас здесь. Не думаю, что наше знакомство будет
для вас приятным.
   Крафтштудт встал и, нахмурив брови, подошел ко мне.
   - Послушайте,  Раух,  я советую вам меня не сердить. Я знал, что рано или
поздно вы ко мне придете.  Но я  вовсе не рассчитывал найти в своем кабинете
ученого-идиота в роли сыщика-любителя.  Признаюсь, я ожидал встретить в вас,
если хотите, союзника и помощника.
   - Что-о-о?!  -  закричал я.  - Сначала вы объясните мне, что вы делаете с
людьми, которые приносят вам прибыль.
   Бледно-голубые глаза  Крафтштудта за  стеклами пенсне превратились в  две
узенькие щелки.  На мгновение мне показалось,  что он осматривает меня,  как
вещь, которую собирается приобрести в собственность.
   - Значит,  вы  хотите,  чтобы я  объяснил вам,  как  наша фирма работает?
Значит,  вам мало того,  что две ваши идиотские задачи были решены так,  как
они должны решаться в двадцатом веке? Значит, вы хотите на собственной шкуре
испытать, что значит решать такие задачи? - прошипел он.
   - Я  не  верю,  чтобы один  человек,  пусть даже  очень талантливый,  мог
проделать каторжный труд за  несколько десятков часов по  доброй воле.  Ваша
репутация свидетельствует об этом. Кроме того, я имел несчастье слышать, как
вопил один из ваших сотрудников...
   - Хватит! - закричал Крафтштудт. - В конечном счете я не просил, чтобы вы
ко  мне приходили.  Но  уж если вы пришли с  такими настроениями,  то вы нам
пригодитесь, хотите вы этого или нет.
   Я не заметил,  что доктор, который провел меня в кабинет Крафтштудта, все
время стоял сзади меня.  Глава фирмы сделал ему знак, и в одно мгновение его
сильная рука обхватила мое лицо, крепко зажала рот, а вторая поднесла к носу
кусок ваты,  пропитанный резко пахнущим веществом,  вдохнув которое я  сразу
потерял сознание.
   Я  очнулся,  но  долго не решался открыть глаза.  Вокруг я  слышал голоса
каких-то людей.  Они о чем-то горячо спорили.  Это был деловой научный спор,
содержание которого некоторое время не  доходило до  моего сознания.  Только
после того как в  голове у  меня немного прояснилось,  я начал разбираться в
смысле фраз.
   - Генрих  совершенно неправ.  В  конечном счете  импульсный код,  который
возбуждает нейроны  волевых  центров,  не  состоит из  пятидесяти выбросов с
равными промежутками и  пятью скважностями между равными группами.  Это было
вчера совершенно точно показано на опытах с Никольсом.
   - Ну,  знаешь,  твой  Никольс не  пример.  Если  хочешь,  то  кодирование
возбуждения очень индивидуально. То, что возбуждает волевые центры у одного,
может  возбуждать совсем  другое у  другого.  Например,  электровозбуждение,
которое доставляет Никольсу наслаждение,  заставляет меня глохнуть.  Когда я
ему подвергаюсь,  у  меня такое ощущение,  как будто в  мои уши вставили две
трубы и по ним вдувают в голову рев самолетных моторов.
   - Тем не менее ритм деятельности групп нейронов головного мозга у  многих
людей имеет много общего. Собственно, на этом и играет наш учитель.
   - Играет,  да  не  очень,  -  произнес кто-то устало.  -  Пока что дальше
математического анализа дело не пошло.
   - Это  вопрос  времени.  В  данном случае косвенные опыты  имеют  большее
значение,  чем прямые.  Никто не осмелится вставить тебе в мозг электрод,  и
смотреть,  какие импульсы там  двигаются,  потому что  это повредит мозг,  а
следовательно,  и сами импульсы.  Другое дело,  если ты имеешь генератор, на
котором можно  в  широких пределах менять  импульсно-кодовую модуляцию.  Это
позволяет проводить эксперименты, совершенно не нарушая целостности мозга.
   - Как сказать,  -  произнес все тот же  усталый голос.  -  Твое заявление
опровергает случай с  Гориным и  с  Войдом.  Первый умер через десять секунд
после того,  как  его поместили в  частотно-модулированное поле,  где десять
последовательных выбросов напряженности следовали с  частотой в семьсот герц
при скважности в пять десятых секунды. Второй так орал от боли, что пришлось
немедленно выключить генератор.  Вы,  ребята,  забываете основное  положение
нейрокибернетики  о  том,   что  в  сетях  нейронов,  которые  существуют  в
человеческом организме,  реализуется огромное количество петель. Двигающиеся
по  ним  импульсы  характеризуются специфической  частотой  и  кодом.  Стоит
попасть в резонанс с любой из этих циркуляций, и контур может возбудиться до
невероятного состояния.  Если так можно выразиться, доктор тыкает вслепую. И
то, что мы еще живы, - это чистая случайность.
   Я  открыл глаза.  Комната,  где я  находился,  представляла собой подобие
большой больничной палаты с  койками,  расположенными вдоль стен.  Посредине
стоял   большой   деревянный  стол,   заваленный  объедками  пищи,   пустыми
консервными банками,  окурками,  обрывками бумаги.  Все  это  было  освещено
тусклым электрическим светом,  Я  приподнялся на локтях и осмотрелся вокруг.
Разговор сразу стих.
   - Где я  нахожусь?  -  прошептал я,  обводя взглядом лица уставившихся на
меня людей.
   Я услышал, как кто-то сзади меня прошептал:
   - Новенький пришел в себя...
   - Где я нахожусь? - повторил я вопрос, обращаясь ко всем сразу.
   - Разве вам это неизвестно?  -  спросил меня молодой человек,  сидевший в
нижнем белье  на  койке справа.  -  Это  фирма Крафтштудта,  нашего творца и
учителя.
   - Творца и учителя?  -  промычал я,  потирая лоб.  - Какой же он учитель,
если он в действительности военный преступник.
   - Преступление -  это относительное понятие.  Все зависит от  цели,  ради
которой действие совершается.  Если цель благородна, всякое действие хорошо,
- выпалил мой сосед справа.
   Пораженный образчиком вульгарного макиавеллизма,  я  посмотрел на  него с
любопытством.
   - Где  это вы  набрались такой мудрости,  молодой человек?  -  спросил я,
усаживаясь напротив его.
   - Господин Крафтштудт наш  творец  и  учитель,  -  вдруг  наперебой стали
повторять все присутствующие в комнате.
   "Значит, я действительно попал в "Приют мудрецов", - с тоской подумал я.
   - Н-да, ребята, плохи ваши дела, если вы так говорите, - сказал я, обводя
всех взглядом.
   - Бьюсь об заклад,  что у  новенького математика лежит в частотной полосе
от девяноста до девяноста пяти герц!  -  воскликнул привставший со следующей
койки тучный парень.
   - А  его  боль может быть вызвана при  частоте не  более ста  сорока герц
равномерно ускоренного импульсного кода! - воскликнул другой.
   - А  спать его  можно заставить кодовыми посылками по  восемь импульсов в
секунду с паузой в две секунды после каждой посылки!
   - Уверен,  что новенький будет ощущать голод при импульсном возбуждении с
частотой сто три герца с логарифмическим ростом интенсивности импульсов!
   Это самое худшее, что я мог себе представить.
   Совершенно очевидно, все они были сумасшедшими. Меня поражало только одно
обстоятельство:  все они говорили об  одном и  том же:  о  каких-то  кодах и
каких-то импульсах, связывая их с моими ощущениями, с моим внутренним миром.
Они обступили меня и,  глядя мне прямо в глаза,  выкрикивали какие-то цифры,
упоминали о модуляциях и интенсивностях, предсказывая, как я буду вести себя
"под генератором" и "между стенками" и какую мощность я буду потреблять.
   Зная из литературы, что с сумасшедшими нужно соглашаться во всем, я решил
не вступать с ними в спор,  а разговаривать так, как если бы я был таким же,
как и они.  Поэтому как можно мягче я обратился к соседу, сидевшему на койке
справа от меня. Он мне показался более нормальным, чем все остальные.
   - Скажите,  пожалуйста,  о чем это вы все здесь толкуете?  Я в этих делах
совершеннейший профан. Какие-то коды, импульсы, нейроны, возбуждения. Это из
какой области науки?
   Вся комната задрожала от  смеха.  Хохот продолжался и  тогда,  когда я  в
негодовании встал и хотел на них прикрикнуть,
   - Контур четырнадцатый. Частота восемьдесят пять герц! Возбуждение гнева!
- крикнул кто-то, и смех стал еще более гомерическим.
   Тогда я уселся на свою койку и стал ждать, пока они успокоятся.
   Первым пришел в  себя мой сосед справа.  Он  подошел ко мне,  сел рядом и
посмотрел мне прямо в глаза.
   - Значит, ты действительно ничего не знаешь?
   - Честное слово,  ничего не знаю.  И ни слова не понимаю из того,  что вы
говорите.
   - Честное слово?
   - Честное слово.
   - Ну ладно. Мы тебе верим, хотя это очень редкий случай. Дейнис, встань и
расскажи новичку, зачем мы здесь находимся.
   - Да,  Дейнис,  встань  и  расскажи  ему.  Пусть  и  он,  как  мы,  будет
счастливым.
   - Счастливым? - удивился я. - Разве вы счастливы?
   - Конечно,  конечно! -закричали все. - Ведь мы постигли самих себя. Самое
высокое наслаждение человека в том, что он познает самого себя.
   - А разве до этого вы не знали самих себя? - удивился я.
   - Конечно,  нет.  Люди  не  знают  самих себя.  Только те,  кто  знаком с
нейрокибернетикой, только те знают себя.
   - Слава нашему учителю! - крикнул кто-то.
   - Слава нашему учителю! - автоматически повторили все.
   Ко  мне  подошел тот,  которого называли Дейнисом.  Он  уселся  на  койке
напротив меня и глухим, усталым голосом спросил:
   - Какое образование ты имеешь?
   - Я профессор физики.
   - Знаешь ли ты биологию?
   - Очень поверхностно.
   - Психологию?
   - Еще хуже.
   - Нейропсихологию?
   - Не знаю совсем.
   - Кибернетику?
   - Смутно.
   - Нейрокибернетику и общую теорию биологического регулирования?
   - Ни малейшего представления.
   В комнате послышался возглас удивления.
   - Плохо, - глухо промычал Дейнис. - Он не поймет.
   -Да рассказывайте же! Я постараюсь понять.
   - Он  поймет  после  первых  двадцати сеансов  генератора!  -  воскликнул
кто-то.
   - Я понял после пяти! - крикнул другой.
   - Еще лучше, если он два раза побудет между стенками.
   - Все  равно,   Дейнис,  рассказывайте,  -  настаивал  я.  Мне  почему-то
становилось жутко.
   - Итак, новичок, понимаешь ли ты, что такое жизнь?
   Я долго сидел молча, глядя на Дейниса.
   - Жизнь - это очень сложное явление природы, - наконец произнес я.
   Кто-то громко хихикнул.  За ним хихикнул еще один.  Затем еще и еще.  Все
обитатели палаты смотрели на меня,  как на человека, сказавшего непристойную
глупость. Один Дейнис смотрел на меня укоризненно и покачивал головой.
   - Плохи твои дела. Тебе придется многому учиться, - сказал он.
   - Если я сказал неправильно, то объясни.
   - Объясни ему, Дейнис, объясни! - закричали со всех сторон.
   - Хорошо.   Слушай.  Жизнь  -  это  непрерывная  циркуляция  кодированных
электрохимических возбуждений по нейронам твоего организма.
   Я задумался. Циркуляция возбуждений по нейронам. Где-то когда-то я слышал
нечто подобное или читал в популярной книге.
   - Дальше, Дейнис, дальше.
   - Все  твои ощущения,  которые составляют сущность твоего духовного "я",-
это   электрохимические  импульсы,   двигающиеся/от  рецепторов   в   высшие
регуляторы головного мозга и после обработки возвращающиеся к эффекторам.
   - Ну? Объясняй дальше.
   - Всякое ощущение внешнего мира  передается по  нервным волокнам в  мозг.
Одно ощущение отли-чается от  другого формой кода и  его частотой,  а  также
скоростью   распространения.   Эти   три   параметра   определяют  качество,
интенсивность и время действия ощущения. Понял?
   - Допустим.
   - Следовательно, жизнь - это и есть движение закодированной информации по
твоим  нервам.  Ни  больше,  ни  меньше.  Мышление есть  не  что  иное,  как
циркуляция  частотно-модулированной  информации  по   нейронным   петлям   в
центральных областях нервной системы, в мозгу.
   - Я этого не понимаю, - признался я.
   - Мозг  состоит примерно из  десяти тысяч нейронов,  являющихся аналогами
электрических реле.  Они соединены в группы и кольца волокнами,  называемыми
аксонами.  По аксонам возбуждения передаются от одного нейрона к другому, от
одной группы нейронов к  другой.  Блуждание возбуждений по  нейронам и  есть
мысль.
   Мне стало еще более страшно.
   - Он  ничего не  поймет до тех пор,  пока не побывает под генератором или
между стенками!- закричали вокруг.
   - Хорошо, допустим, ты прав. Что из этого следует? - спросил я Дейниса.
   - А  то,  что  жизнь  можно  делать какой угодно.  При  помощи импульсных
генераторов,  которые возбуждают нужные коды в  нейронных петлях.  Это имеет
огромное практическое значение.
   - Объясни какое, - прошептал я, чувствуя, что сейчас я узнаю нечто такое,
что откроет мне существо деятельности фирмы Крафтштудта.
   - Лучше  всего  это   объяснить  на   примере  стимуляции  математической
деятельности,  В  настоящее время в  отсталых странах создают так называемые
электронные счетно-решающие  машины.  Количество  триггеров,  или  реле,  из
которых  такие   машины  составляются,   не   превышает  пяти-десяти  тысяч.
Математические  разделы  мозга   человека  содержат  около  миллиарда  таких
триггеров.  Никогда и  никто не сможет построить машину с  таким количеством
триггеров.
   - Ну и что же?
   - А то,  что значительно выгоднее использовать для решения математических
задач аппарат,  который создан самой природой и  который лежит вот здесь,  -
Дейнис. провел рукой по надбровным дугам, - чем строить жалкие дорогостоящие
машины.
   - Но машины работают быстрее! - воскликнул я. - Нейрон, насколько я знаю,
может быть возбужден не более двухсот раз в секунду, а электронный триггер -
миллионы раз в секунду. Поэтому быстродействующие машины выгоднее.
   Вся палата снова грохнула от смеха. Один Дейнис оставался серьезным.
   - Это не так. Нейроны можно тоже заставить возбуждаться с любой частотой,
если подводить к  ним с  достаточно высокой частотой возбуждение.  Это можно
делать при помощи электростатического генератора,  работающего в  импульсном
режиме.  Если мозг поместить в  поле излучения такого генератора,  его можно
заставить работать как угодно быстро.
   - Так вот каким образом зарабатывает фирма Крафтштудта!  - воскликнул я и
вскочил на ноги.
   - Он  наш  учитель!  -  вдруг заголосили все.  -  Повторяй,  новичок.  Он
учитель!
   - Не мешайте ему понимать,  -  вдруг прикрикнул на всех Дейнис.  - Придет
время,  и он поймет,  что господин Крафтштудт наш учитель.  Он еще ничего не
знает.  Слушай,  новичок,  дальше.  Всякое  ощущение имеет  свой  код,  свою
интенсивность и свою продолжительность. Ощущение счастья - частота пятьдесят
пять герц в секунду,  с кодовыми группами по сто импульсов.  Ощущение горя -
частота шестьдесят два герца,  со  скважностью в  одну десятую секунды между
посылками.  Ощущение веселья  -  частота сорок  семь  герц,  возрастающих по
интенсивности импульсов.  Ощущение грусти - частота двести три герца, боли -
сто двадцать три герца,  любви -  четырнадцать герц,  поэтическое настроение
-тридцать один, гнева - восемьдесят пять, усталости - семнадцать, сонливости
- восемь  и  так  далее.  Кодированные импульсы  этих  частот  двигаются  по
специфическим петлям нейронов,  и благодаря этому ты ощущаешь все то,  что я
назвал.  Все  эти  ощущения можно вызвать при помощи импульсного генератора,
созданного нашим учителем.  Он открыл нам глаза на то,  что такое жизнь.  До
него люди жили во мраке и в неведении о самих себе...
   От  этих объяснений у  меня помутилось в  голове.  Это был или бред,  или
нечто   такое,   что   действительно  открывало  новую   страницу  в   жизни
человечества.  Сейчас я  в  этом еще  не  мог разобраться.  Голова шумела от
наркоза,  который мне дали в кабинете Крафтштудта. Я вдруг почувствовал себя
очень усталым и прилег на кровать, закрыв глаза.
   - У него доминирует частота в семь-восемь герц. Он хочет спать! - крикнул
кто-то.
   - Пусть поспит.  Завтра он начнет постигать жизнь. Завтра его поведут под
генератор.
   - Нет,  завтра будут снимать его спектр. На него составят карточку. Может
быть, у него есть отклонения от нормы.
   Это было последнее, что я услышал. После этого я забылся.
   4
   Человек,  с которым я встретился на следующий день, вначале показался мне
симпатичным и умным. Когда меня ввели в его кабинет на втором этаже главного
здания фирмы,  он,  широко улыбаясь,  пошел ко  мне  навстречу с  протянутой
рукой.
   - А, профессор Раух, рад вас видеть!
   - Добрый день, - ответил я сдержанно. - С кем имею честь разговаривать?
   - Называйте меня просто Больц,  Ганс Больц.  Наш шеф поручил мне довольно
неприятную задачу - от его имени извиниться перед вами.
   - Извиниться? Разве вашего шефа могут терзать угрызения совести?
   - Не  знаю.  Право,  не  знаю,  Раух.  Тем не  менее он приносит вам свои
искренние извинения за все случившееся.  Он погорячился.  Он не любит, когда
ему напоминают о прошлом.
   Я усмехнулся:
   - Я  ведь пришел к  нему вовсе не  для того,  чтобы напоминать ему о  его
прошлом.  Если  хотите,  меня интересовало другое.  Я  хотел познакомиться с
людьми, которые так блестяще решили...
   - Присаживайтесь, профессор. Именно об этом я и хочу с вами поговорить.
   Я  уселся на  предложенный мне  стул  и  начал рассматривать улыбающегося
господина Больца,  сидевшего против меня за  широким письменным столом.  Это
был  типичный  северный немец,  с  продолговатым лицом,  светлыми волосами и
большими голубыми глазами. В руках он вертел портсигар.
   - Здесь, у шефа, я заведую математическим отделом, - сказал он.
   - Вы? Вы математик?
   - Да, немного. Во всяком случае, я кое-что смыслю в этой науке.
   - Значит,  через  вас  я  смогу  познакомиться  с  теми,  кто  решал  мои
уравнения...
   - Да вы с ними уже знакомы, Раух, - сказал Больц.
   Я в недоумении уставился на него.
   - Вы провели с ними вчера весь день и сегодня всю ночь.
   Я вспомнил палату с людьми, бредившими импульсами и кодами.
   - И  вы  хотите меня  уверить,  что  эти  сумасшедшие и  есть  гениальные
математики,  решившие мои максвелловские уравнения? - Не дожидаясь ответа, я
расхохотался.
   - Тем не менее это они и есть.  Вашу последнюю задачу решил некий Дейнис.
Кажется, он вчера вечером преподал вам урок нейрокибернетики.
   Подумав немного, я произнес:
   - В  таком случае я отказываюсь что-нибудь понимать.  Может быть,  вы мне
разъясните.
   - Охотно,  Раух. Но только после того, как вы прочтете вот это. - И Больц
протянул мне свежую газету.
   Я  медленно развернул ее и  вдруг вскочил со стула.  С первой страницы на
меня смотрело...  мое собственное лицо, заключенное в черную рамку. Под моим
портретом значился огромный заголовок: "Трагическая гибель профессора физики
доктора Рауха".
   - Что это значит, Больц? Что это за комедия! - воскликнул я.
   - Пожалуйста,  успокойтесь.  Все  очень просто.  Вчера вечером,  когда вы
возвращались с  прогулки на  озеро и  проходили по мосту через реку,  на вас
напали  два   бежавших  из   "Приюта  мудрецов"  сумасшедших,   убили   вас,
обезобразили ваш труп и выбросили в реку. Сегодня утром вас нашли у плотины.
Ваша одежда,  ваши вещи и  документы подтвердили,  что  найденный -  это вы.
Сегодня  полиция наводила справки в  "Приюте",  и  все  обстоятельства вашей
трагической гибели разъяснились.
   Я  обратил внимание на  свою  одежду,  потрогал карманы и  только  сейчас
убедился,  что костюм на мне был чужой,  а  мои вещи и документы из карманов
исчезли.
   - Но ведь это же наглая ложь, обман, подлость и...
   - Да,  да, да. Я с вами вполне согласен. Но что делать, Раух, что делать?
Фирма Крафтштудта без вас может потерпеть серьезное поражение,  если хоти-те
- крах. Мы получили такую уйму заказов. Все они военного характера и большой
стоимости.  Нужно считать, считать и считать. После решения первых задач для
военного министерства нас буквально завалили математическими расчетами.
   - И вы хотите, чтобы я тоже стал, как ваш Дейнис и другие?
   - Нет. Конечно, нет, Раух.
   - Так зачем вы все это придумали?
   - Вы нам нужны как преподаватель математики.
   - Преподаватель?
   Я снова вскочил.  Больц закурил сигарету и кивнул мне в сторону стула.  Я
сел, ничего не соображая.
   - Нам  нужны математические кадры,  профессор Раух.  Без них мы  сядем на
мель.
   Я  молча уставился на  Больца,  который мне  теперь уже не  казался таким
симпатичным,  как прежде.  В  его светлом и  ничем не  примечательном лице я
начал  замечать  какие-то  тонкие  звериные  черточки,   едва  уловимые,  но
постепенно  доминировавшие над  тем,  что  делало  его  физиономию  ясной  и
открытой с первого взгляда.
   - Ну, а если я откажусь? - спросил я.
   - Это  будет  очень  плохо.  Боюсь,  тогда  вам  придется стать  одним из
наших... вычислителей.
   - А разве это так уж плохо? - спросил я.
   - Да,  - ответил Больц твердо и встал. - Это означало бы, что вы окончите
свое существование в "Приюте мудрецов".
   Пройдясь несколько раз по комнате, Больц заговорил тоном лектора: ...
   - Расчетные способности человеческого мозга в сотни тысяч раз больше, чем
у  электронной счетно-решающей машины.  Миллиард математических клеток  коры
головного мозга плюс весь вспомогательный аппарат -  память, линии задержки,
логика, интуиция и так далее - все это ставит человеческий мозг в выдающееся
положение по сравнению с любой,  даже самой совершенной,  машиной.  Однако у
машины есть одно существенное преимущество.
   - Какое? - спросил я, не понимая, к чему он клонит.
   - Если  у  электронной машины выйдет из  строя,  скажем,  одна триггерная
ячейка  или  даже  целый  регистр,   вы  можете  поменять  лампы,   заменить
сопротивления или емкости,  и  машина снова заработает.  А вот если в голове
вылетит одна или группа клеток, выполняющих вычислительные функции, заменить
их,  увы,  нельзя.  К  сожалению,  мы вынуждены заставлять мозговые триггеры
работать очень интенсивно, и поэтому, если так можно выразиться, скорость их
срабатывания  заметно  увеличивается.  Живой  вычислительный  аппарат  очень
быстро изнашивается, и...
   - И что тогда?
   - Тогда вычислитель попадает в "Приют".
   - Но ведь это же бесчеловечно! Это преступление! - закричал я.
   Больц  остановился передо мной,  положил руку  на  мое  плечо  и,  широко
улыбаясь, произнес:
   - Раух,  здесь вы  должны забыть все эти слова и  понятия.  Если вы их не
забудете сами, мы вытравим их из вашей памяти.
   - Этого вам  никогда не  удастся сделать!  -  закричал я,  отшвыривая его
руку.
   · -  Плохо вы усвоили лекцию Дейниса.  А зря. Он говорил дело. Кстати, вы
знаете, что такое память?
   - Какое это имеет отношение к нашему разговору? Какого черта все вы здесь
кривляетесь? Зачем вы...
   - Память,  профессор Раух,  -  это длительное существование возбуждения в
группе  нейронов  благодаря положительной обратной связи.  Электрохимическое
возбуждение,  которое циркулирует у  вас в  голове по данной группе клеток в
течение  длительного  периода,  и  есть  память.  Вы  физик,  интересующийся
электромагнитными процессами в сложных средах,  и вы не понимаете, что путем
наложения  на  вашу  голову  подходящего  электромагнитного  поля  мы  можем
приостановить циркуляцию возбуждения в любой группе клеток!  Ведь нет ничего
более простого!  Мы  можем заставить вас  не  только забыть все  то,  что вы
знаете,  но  и  вспомнить то,  чего вы никогда не знали.  Однако не в  наших
интересах прибегать к таким...  э...  искусственным приемам.  Мы надеемся на
ваше благоразумие. Фирма будет платить вам солидную долю своих дивидендов.
   - Что я должен делать? - спросил я.
   - Я уже сказал:  преподавать математику. Из числа безработных, которых, к
счастью,   в   нашей  стране  всегда  в   избытке,   мы  набираем  классы  в
двадцать-тридцать человек,  наиболее способных к  математике.  Затем  мы  их
обучаем высшей математике в течение двух-трех месяцев...
   - Это  невозможно,  -  заявил я,  -  это абсолютно невозможно.  За  такой
короткий срок...
   - Это возможно,  Раух.  Имейте в  виду,  что вы  будете иметь перед собой
весьма   понятливую   аудиторию,   с   хорошим   соображением   и   чудесной
математической памятью. Об этом мы позаботимся. Это в наших силах...
   - Тоже искусственно? При помощи импульсного генератора? -спросил я. Больц
кивнул головой.
   - Итак, соглашаетесь?
   Я крепко сжал веки и задумался. Значит, Дейнис и все его друзья по палате
нормальные люди и все то,  что они вчера мне говорили,  правда.  Значит, эта
компания действительно научилась командовать человеческими мыслями,  волей и
чувствами  при  помощи  электромагнитных импульсных полей,  для  того  чтобы
наживать себе капитал.  Я чувствовал, что Больц смотрит на меня внимательно,
и я должен был немедленно принять решение. Это было чудовищно трудно. Если я
соглашусь,  значит,  мне  придется обучать людей математике для того,  чтобы
затем  их  искусственным  путем  заставляли  форсированно  расходовать  свои
умственные способности до  полного их  истощения,  до  полного износа живого
вещества мозга,  после чего они навсегда уйдут в  "Приют".  Если я откажусь,
это же произойдет со мной.
   - Итак, вы соглашаетесь? - повторил Больц, тронув меня за плечо.
   - Нет,  -  решительно заявил я. - Нет. Я не могу быть соучастником в этом
отвратительном деле.
   - Как хотите, - вздохнул он. - Очень сожалею.
   Через минуту он деловито встал из-за стола,  подошел к двери и, приоткрыв
ее, крикнул:
   - Эйдер, Шранк, зайдите сюда!
   - Что вы собираетесь со мной делать? - спросил я вставая.
   - Для начала мы снимем импульсно-кодовый спектр вашей нервной системы.
   - То есть?
   - То   есть   составим  карточку,   в   которую  будут   записаны  форма,
интенсивность и  частота импульсов,  ответственных за каждое ваше душевное и
интеллектуальное состояние.
   - Но я не позволю. Я буду протестовать. Я...
   - Проводите  профессора  в  испытательную  лабораторию,   -  безразличным
голосом произнес Больц и отвернулся от меня к окну.
   7
   Вступая в пределы испытательной лаборатории фирмы Крафтштудта, я пришел к
решению,  которому суждено было  в  конце концов сыграть выдающуюся роль  во
всей  этой гнусной истории.  Я  рассуждал так.  Сейчас со  мной будут делать
нечто такое,  что  даст  в  руки  Крафтштудту и  его  банде сведения о  моем
внутреннем духовном мире.  Они  будут  пытаться установить,  какими  формами
электромагнитного воздействия на мою нервную систему можно во мне вызвать те
или иные эмоции,  переживания и ощущения.  Если это им удастся, тогда я буду
окончательно в  их  власти.  Если же  нет,  то  я  смогу сохранить за  собой
какую-то долю своей самостоятельности,  которой они управлять не смогут. Это
мне может в дальнейшем очень понадобиться.  Следовательно, я должен буду изо
всех сил стараться спутать карты этих ультра-ученых бандитов,  обманывая их,
насколько это будет в  моих силах.  А это,  должно быть,  в какой-то степени
возможно.  Ведь  недаром  вчера  в  палате  я  слышал,  как  один  из  рабов
Крафтштудта   заявлял,   что   импульсно-кодовая   характеристика   человека
индивидуальна, за исключением математического мышления.
   Меня ввели в большую комнату.  Она,  однако,  казалась очень тесной из-за
громоздких приборов, заполнявших ее. Комната напоминала управление небольшой
электростанции.  В центре располагался пульт с приборными досками и шкалами.
Слева,  за  металлической сеткой,  находился  большой  трансформатор,  и  на
фарфоровых панелях тлело красноватым светом несколько генераторных ламп.  На
металлической сетке,  экранирующей генератор,  были  укреплены  вольтметр  и
амперметр.  По их показаниям, по-видимому, определялась мощность, отдаваемая
генератором. В самом центре возвышалась цилиндрическая кабина, состоявшая из
двух металлических частей -  верхней и нижней, соединенных средней частью из
прозрачного изолирующего материала.
   Двое  моих  провожатых подвели меня  к  кабине.  Из-за  пульта управления
встали два человека. Один из них был тот самый доктор, который провожал меня
к  Крафтштудту и  который дал мне наркоз.  Второй -  неизвестный мне сутулый
старичок с гладко зализанными редкими волосами на желтом черепе.
   - Нужно снять спектр, - сказал один из провожатых.
   - Не  уговорили,  -  произнес доктор грубо.  -  Я  так и  знал.  Я  сразу
определил,  что  Раух  относится к  типу  сильных натур.  Нужно  было  этого
ожидать. Вы плохо кончите, Раух, - сказал он, обращаясь ко мне.
   - Вы тоже, - ответил я. -
   - Ну, это еще неизвестно, а вот в отношении
   вас - точно.
   Я пожал плечами.
   - Вы  проделаете всю  процедуру  добровольно или  вас  придется  к  этому
принуждать? - спросил он, окидывая меня наглым взглядом.
   - Добровольно. Мне, как физику, это даже интересно.
   - Прекрасно.  В  таком  случае  снимите ботинки и  разденьтесь до  пояса.
Прежде всего я должен вас осмотреть, выслушать, измерить кровяное давление.
   Я  разделся.  Первая  часть  "снятия спектра" представляла собой  обычный
врачебный осмотр:  "дышите,  не дышите",  и так далее.  Я знал,  что все это
ничего не расскажет им о моем душевном состоянии.
   Когда осмотр окончился, доктор заявил:
   - Входите в кабину.  Здесь у вас микрофон.  Отвечайте на все мои вопросы.
Предупреждаю вас:  при одной из частот вы почувствуете нестерпимую боль.  Но
это мгновенно пройдет, как только вы закричите.
   Голыми  ногами  я   стал  на  фарфоровый  пол  кабины,   и  она  бесшумно
задвинулась.   Над   головой  загорелась  электрическая  лампочка.   Загудел
генератор.   Он   работал   в   очень   низкочастотном  импульсном   режиме.
Напряженность поля,  по-видимому,  стала очень высокой.  Я это чувствовал по
медленным приливам и  отливам тепла во всем моем теле.  В  суставах с каждым
электромагнитным импульсом как-то  странно  пощипывало.  Мускулы  в  такт  с
импульсами то  напрягались,  то  ослабевали.  Сжимались не  только мускулы у
самой поверхности кожи, но и в глубине тела.
   Генератор  заработал  еще  более  интенсивно,   и  -частота  теплых  волн
увеличилась.
   "Начинается, - подумал я. -Только бы устоять!"
   При частоте в восемь герц мне захочется спать. Неужели моя воля не сможет
воспротивиться  этому  воздействию?   Неужели  я   не  смогу  обмануть  этих
"исследователей"  в  первом  пункте  их  "спектра"?   Частота  увеличивалась
медленно.  Мысленно про себя я  считал количество теплых наплывов в секунду.
Вот их уже один в секунду,  два,  три, четыре... больше, еще больше. На меня
начала наваливаться сонливость,  но  я  сжал зубы,  стараясь не уснуть.  Сон
надвигался,   как   тяжелая  липкая  глыба,   все  члены  отяжелели,   глаза
закрывались.  Казалось,  вот-вот  я  упаду.  Я  изо  всех сил прикусил язык,
стараясь  болью  отогнать тяжелое  чувство  сонливости.  В  это  время,  как
издалека, я услышал чей-то голос:
   - Раух, как вы себя чувствуете?
   - Благодарю,  хорошо.  Немного прохладно, - солгал я. Мой голос показался
мне самому незнакомым. Изо всех сил я продолжал кусать губы и язык.
   - Вам спать не хочется?
   - Нет, - ответил я и про себя подумал: "Еще минута, и я усну..."
   И  вдруг  сонливость  точно  рукой  сняло.   Частота  импульсов,  видимо,
увеличилась,  перейдя через первый критический барьер.  Я вдруг почувствовал
себя свежим и  бодрым,  как  это  бывает после того,  как  хорошо выспишься.
"Теперь нужно заснуть", - решил я и, закрыв глаза, громко засопел. Я слышал,
как доктор говорил своему сообщнику:
   - Странный случай.  Вместо  восьми  с  половиной герц  сон  наступает при
десяти.  Пфафф,  запишите эти  данные,-  сказал он  старику.  -  Раух,  ваше
самочувствие?
   Я  молчал,  продолжая громко  сопеть,  расслабив все  мускулы и  упершись
коленями в стенку кабины.
   - Пошли дальше, - наконец произнес доктор. - Увеличьте частоту, Пфафф.
   Через  секунду  я  "проснулся".  В  частотной полосе,  которую  я  сейчас
проходил,  мне  пришлось испытать сложную гамму  самых  различных ощущений и
смен настроений.  Мне становилось то  грустно,  то весело,  то радостно,  то
тоскливо.
   "Теперь пора кричать", - почему-то решил я.
   В тот момент,  когда генератор взревел сильнее,  я завопил что было мочи.
Не помню,  какой частоте это соответствовало,  но только,  услышав мой крик,
док-тор громко скомандовал:
   - Убрать напряжение! Первый раз встречаюсь с таким сумасшедшим. Запишите.
Боль при  семидесяти пяти герцах,  когда у  нормальных людей бывает при  ста
тридцати. Пошли дальше.
   "Через  частоту  сто  тридцать  мне  еще  придется  пройти...  Только  бы
вытерпеть это..."
   - Теперь, Пфафф, проверьте его на девяносто третьей.
   Когда была установлена эта  частота,  со  мной случилось нечто совершенно
неожиданное.  Я  вдруг вспомнил уравнения,  которые я  передавал для решения
Крафтштудту,  и с изумительной ясностью представил себе весь ход их решения.
"Это и есть частота,  стимулирующая математическое мышление", - пронеслось в
голове.
   - Раух,  назовите мне первые пять членов функции Бесселя второго рода,  -
услышал я приказание доктора.
   Я выпалил ответ, как из пулемета. Ясность в голове была кристальной. Тело
наполнилось чудесным,  радостным чувством того,  что  ты  все  знаешь и  все
помнишь.
   - Назовите первые десять знаков числа "пи" после запятой.
   Я ответил и на этот вопрос.
   - Решите кубическое уравнение.
   Доктор продиктовал уравнение с неуклюжими дробными коэффициентами.
   Ответ я нашел за две-три секунды, назвав все три корня. -
   - Пошли дальше. Здесь у него как и у всех нормальных людей.
   Частота медленно повышалась." В один из моментов я вдруг захотел плакать.
К  горлу  подкатил  горький  комок,   слезы  потекли  из  глаз.  И  тогда  я
расхохотался. Я хохотал изо всех сил, как будто бы меня щекотали. Я смеялся,
а слезы все текли и текли...
   - Опять идиотский случай...  Не как у  всех.  Я сразу определил,  что это
сильный нервный тип со склонностью к нервозам. Когда же он заревет?
   "Заревел" я  тогда,  когда плакать мне вовсе не  хотелось.  На душе вдруг
стало радостно и безоблачно, как при легком опьянении. Хотелось петь песни и
смеяться.  Хотелось прыгать от радости.  Все -  и  Крафтштудт,  и  Больц,  и
Дейнис,  и  доктор -  казались хорошими,  добродушными людьми.  И вот в этот
момент усилием воли я заставил себя всхлипывать и громко сморкаться. Рыдал я
отвратительно,   но   достаточно  убедительно,   чтобы   вызвать   очередные
комментарии доктора:
   - Все  наоборот.  Нет ничего похожего на  нормальный спектр.  С  этим нам
придется повозиться.
   "Скоро ли  будет  частота сто  тридцать?"  -  с  ужасом подумал я,  когда
радостное и  беззаботное настроение снова  сменилось состоянием безотчетного
беспокойства, волнения, ощущением того, что вот-вот должно что-то произойти,
что-то неизбежное и  страшное...  В это время я замурлыкал про себя какую-то
песню.  Делал я  это механически,  не думая,  а  сердце билось все сильнее и
сильнее в предчувствии страшной роковой неизбежности.
   Когда частота генератора приблизилась к той, которая вызывает возбуждение
болевых ощущений,  я  это почувствовал сразу.  Вначале сильно заныли суставы
большого пальца  правой  руки,  затем  я  почувствовал острую резь  в  ране,
которую получил на фронте.  Через секунду мучительная, острая и колющая боль
распространилась по  всему телу.  Она проникла в  глаза,  зубы,  в  мускулы,
наконец,  в мозг. Кровь бешено застучала в ушах. Неужели не выдержу? Неужели
не  хватит воли  совладать с  этой  кошмарной болью и  не  показать,  что  я
чувствую?  Ведь существовали же люди,  которые умирали под пытками, не издав
ни единого стона. История знает героев, которые молча умирали на кострах...
   А  боль все  нарастала и  нарастала.  Наконец она достигла своего апогея;
казалось,  весь  организм превратился в  один сплошной клубок раздираемых на
клочки  нервов.  Перед  глазами  поплыли фиолетовые кольца,  я  почти  терял
сознание, но молчал.
   - Ваши ощущения,  Раух?  -  опять,  как  из-под  земли,  услышал я  голос
доктора.
   - Дикое ощущение злобы, - процедил я сквозь зубы, - если бы вы мне сейчас
попались...
   - Пошли дальше.  Он совершенно ненормальный человек. У него все наоборот,
- повторил свое заключение доктор.
   Когда я уже терял сознание,  когда готов был закричать,  застонать,  боль
внезапно исчезла. Все тело покрылось холодным липким потом. Мускулы дрожали.
   В   дальнейшем  при  какой-то  частоте  я   вдруг  увидел  несуществующий
ослепительно яркий свет,  который не исчез и тогда,  когда я крепко зажмурил
глаза, затем я пережил ощущение волчьего голода, потом услышал сложную гамму
оглушительных звуков,  потом стало холодно,  как  будто бы.  меня совершенно
раздетым вывели на мороз.
   Я предвидел,  что все эти ощущения я должен буду перенести,  и поэтому на
все вопросы доктора отвечал,  невпопад, чем вызывал бурные комментарии с его
стороны.
   Я знал,  что мне предстояло испытать еще одно страшное ощущение,  о чем я
вчера слышал в палате.  Это ощущение потери воли.  Именно воля до настоящего
момента меня спасала.  Она, эта незримая сила души, помогала мне бороться со
всеми  теми  чувствами,  которые  искусственным путем  вызывали во  мне  мои
мучители.  Но  ведь  они  при  помощи  своего адского импульсного генератора
доберутся и до нее. Как они установят, что она у меня потеряна? Я ждал этого
момента с волнением. И он наступил.
   Как-то внезапно я почувствовал, что мне все безразлично. Безразлично, что
я  нахожусь в лапах шайки Крафтштудта,  безразличны все окружающие его люди,
безразличен я сам.  Голова стала совершенно пустой.  Все мышцы расслабились.
Ощущения  исчезли.  Это  было  состояние  полного  физического  и  душевного
опустошения.  Ничто не радовало, ничто не волновало. Я не мог заставить себя
ни о чем думать,  трудно было заставить себя поднять руку, пошевелить ногой,
повернуть голову.  Это  было  какое-то  ужасающее безволие,  при  котором  с
человеком можно делать все, что угодно.
   И  тем  не  менее  где-то  в  самом  затаенном уголке  сознания теплилась
крохотная искорка мысли, которая настойчиво мне говорила: "Нужно... Нужно...
Нужно..."
   "Что нужно?  Зачем?  Для чего?" -  возражало все мое существо.  "Нужно...
Нужно... Нужно..." - твердила, как мне казалось, единственная клеточка моего
сознания,   которая  каким-то   чудом  оказывалась  недосягаемой  для   этих
всемогущих электромагнитных импульсов,  творивших с  моими нервами все,  что
хотели палачи из компании Крафтштудта.
   Впоследствии,  когда я  узнал о существовании теории центроэнцефалической
системы мышления,  согласно которой само мышление, все клетки коры головного
мозга,  в  свою  очередь,  глубоко централизованны и  в  своей  деятельности
подчиняются одной, цент-ральной, управляющей группе клеток, я понял, что эта
верховная психическая власть  остается не  подверженной даже  самым  сильным
физическим и химическим воздействиям извне.  Именно она, по-видимому, меня и
спасла. Потому что, когда доктор мне вдруг приказал: "Вы будете сотрудничать
с Крафтштудтом", я ответил:
   - Нет.
   - Вы будете делать все, что вам прикажут.
   - Нет.
   - Ударьтесь головой о стенку.
   - Нет.
   - Пошли дальше.  Заметьте,  Пфафф, он ненормальный тип. Но мы доберемся и
до него.
   Я   симулировал  потерю  воли   при   той   частоте,   когда  у   меня  в
действительности  появилось   ощущение   огромной   силы   воли,   когда   я
почувствовал,  что могу совершить любое деяние,  могу заставить сделать себя
все,  что угодно.  В  это время я  был переполнен душевными силами,  которые
могли мобилизовать меня на самые отважные поступки.  Проверяя мои отклонения
от "нормального" спектра, доктор остановился и на этой частоте.
   - Если ради счастья людей вам понадобится отдать жизнь, вы сделаете это?
   - Зачем? - спросил я вялым голосом.
   - Вы можете совершить самоубийство?
   - Могу.
   - Вы хотели бы убить военного преступника, оберштурмфюрера Крафтштудта?
   - Зачем?
   - Вы будете сотрудничать с нами?
   - Буду.
   - Черт знает что такое! С таким случаем я встречаюсь, наверно, в первый и
последний раз. При частоте сто семьдесят пять - потеря воли. Запишите. Пошли
дальше.
   Это  "дальше" продолжалось еще  около  получаса.  После  этого  частотный
спектр моей нервной системы был составлен. Теперь доктор "знал" все частоты,
при  помощи которых у  меня  можно  было  вызвать любое ощущение и  духовное
состояние. Во всяком случае, он думал, что знал. В действительности истинной
была   только   та   частота,   которая  стимулировала  мои   математические
способности.  Но это было и мне крайне необходимо. Дело в том, что я задумал
план,  как  сделать  так,  чтобы  преступная фирма  Крафтштудта взлетела  на
воздух.  В выполнении этого плана математике предстояло сыграть не последнюю
роль.
   Известно, что гипнозу и внушению лучше всего поддаются слабовольные люди.
Именно  это   обстоятельство  использовал  персонал  вычислительного  центра
Крафтштудта:  они им пользовались для "воспитания" своих вычислителей в духе
покорности и благоговейного страха перед их "учителем".
   Прежде чем засадить за работу, меня должны были воспитать. К этому они не
могли  приступить  сразу  из-за   моего  "ненормального"  спектра.   Ко  мне
требовался индивидуальный подход.
   Пока для меня где-то готовилось специальное рабочее место,  я пользовался
относительной свободой перемещения.  Мне  было  разрешено выходить из  жилой
палаты  в  коридор  и  заглядывать в  классы,  где  учились  и  работали мои
товарищи.
   Я  не  мог  принимать  участия  в  коллективных молитвах  между  стенками
огромного алюминиевого конденсатора,  где все жертвы Крафтштудта каждое утро
в течение тридцати минут воздавали хвалу главе фирмы.  Они,  лишенные воли и
соображения, уныло повторяли слова, которые кто-то читал им по радио.
   - Радость  и  счастье  жизни  -  в  познании себя,  -  говорил  голос  из
радиорепродуктора.
   - Радость и счастье жизни -  в познании себя, -хором повторяли двенадцать
склонившихся на колени мужчин,  чья воля была убита переменным электрическим
полем, циркулирующим между стенками.
   - Постигая  тайны  циркуляции импульсов по  петлям  нервных  волокон,  мы
познаем счастье и радость.
   - ...счастье и радость, - повторял хор.
   - Как  чудесно,  что  все  так просто!  Какое наслаждение сознавать,  что
любовь,  страх, боль, ненависть, голод, тоска, веселье - это только движение
электрохимических импульсов в нашем теле!
   - ... в нашем теле...
   - Как свободно и легко ты себя чувствуешь, зная, что такое чувствовать!
   - ...чувствовать...
   - Как жалок тот человек, который не знает этой великой истины!
   - ...великой истины... -повторяли уныло безвольные рабы.
   - Наш учитель и спаситель господин Крафтштудт подарил нам это счастье!
   - ...счастье...
   - Он дал нам жизнь.
   - Он дал нам жизнь.
   - Он открыл нам простую истину о самих себе.  Пусть вечно здравствует наш
учитель и спаситель!
   Я слушал эту дикую молитву, заглядывая через стеклянную дверь класса.
   Вялые, расслабленные люди с полузакрытыми глазами тупо повторяли бредовые
сентенции.  Электрический генератор,  находившийся в  десяти шагах  от  них,
насильно вталкивал в  лишенное сопротивления сознание покорность и страх.  В
этом было что-то нечеловеческое,  гадкое до предела, скотское и одновременно
утонченно жестокое.  Глядя  на  жалкую толпу человеческих существ с  отнятой
волей,  невольно  представляешь себе  отравленных алкоголем  или  наркотиком
людей.  Химические яды,  протискиваясь с  кровью  между  клетками  головного
мозга,  убивают одни и  уродуют другие,  и человек перестает быть человеком,
теряет свое достоинство и величие, превращается в животное.
   Здесь,  между двумя сияющими алюминиевыми стенками,  роль  яда  выполняли
незримые электромагнитные волны,  которые проникали в самые затаенные клетки
организма,  заставляли угасать  одни  и  стимулировали работу  других,  тех,
которые были необходимы палачам...
   После  молитвы двенадцать жертв переходили в  просторный зал,  вдоль стен
которого стояли письменные столы.  Над  каждым столом с  потолка свешивалась
круглая  алюминиевая пластина,  служившая  частью  гигантского конденсатора.
Вторая пластина, по-видимому, находилась в полу.
   Этот зал с  висящими над столами алюминиевыми зонтиками чем-то  напоминал
кафе на открытом воздухе.  Однако при виде людей, сидящих под зонтиками, это
идиллическое впечатление моментально исчезало.
   Каждый из  них  находил на  своем столе лист  бумаги с  условиями задачи,
которую  нужно  было  решать.  Вначале  вычислители бессмысленно смотрели на
выписанные формулы и уравнения. В это время они еще находились под действием
частоты,  лишившей их воли. Но вот включалась частота девяносто три герца, и
голос по радио приказывал:
   - Теперь начинайте работу!
   И  все  двенадцать  человек,   схватив  блокноты  и  карандаши,  начинали
лихорадочно писать.  Это  нельзя назвать работой.  Это походило на  какое-то
исступление,   на   математическую  истерику,   на   патологический  приступ
математической лихорадки.  Люди извивались и  корчились над  блокнотами.  Их
руки носились по строкам так,  что невозможно было уследить за тем,  что они
пишут. От напряжения их лица становились багровыми, глаза вылезали из орбит.
   Так  продолжалось около часа.  Затем,  когда движения их  рук становились
угловатыми и порывистыми,  когда головы начинали почти касаться стола,  а на
вытянутых шеях вздувались фиолетовые вены, генератор переключался на частоту
восемь герц. Все моментально засыпали.
   Крафтштудт заботился об отдыхе своих рабов!
   Затем все начиналось сначала.
   Наблюдая  эту  страшную  картину  математического  исступления,   я   был
свидетелем того, как один из вычислителей не выдержал...
   Следя за  ним сквозь стеклянное окно,  я  вдруг заметил,  что он перестал
писать.  Он  странно  повернулся в  сторону  своего  лихорадочно работавшего
соседа и несколько секунд бессмысленно смотрел на него, как бы силясь что-то
вспомнить. Казалось, будто он забыл что-то очень необходимое для дальнейшего
решения задачи.
   Затем он закричал страшным гортанным голосом и стал рвать на себе одежду,
бился головой об угол письменного стола...  Потом он лишился сознания и упал
на пол.
   Остальные вычислители не  обращали на  него никакого внимания,  продолжая
лихорадочно скрипеть перьями.
   При  виде  этого я  пришел в  такую ярость,  что  стал колотить кулаком в
запертую дверь.  Мне  хотелось крикнуть несчастным,  чтобы они  бросили свою
работу,  вырвались из этого проклятого помещения, взбунтовались и уничтожили
своих мучителей...
   - Не стоит нервничать, господин Раух, - услышал я спокойный голос рядом с
собой. Это был Больц.
   - Вы  палачи!  Что  вы  делаете с  людьми!  Какое  право  вы  имеете  так
издеваться над ними?
   Он улыбнулся своей мягкой интеллигентной улыбкой и сказал:
   - Вы  помните миф  об  Ахиллесе?  Боги предложили ему сделать выбор между
жизнью долгой, но спокойной, и короткой, но бурной. Он выбрал последнюю. Эти
люди тоже.
   - Они  не  делали никакого выбора.  Это вы  с  помощью вашего импульсного
генератора заставляете их  расточать свою  жизнь  и  очертя голову мчаться к
самоуничтожению во имя ваших прибылей!
   Больц расхохотался:
   - А  разве  вы  не  слышали от  них  самих,  что  они  счастливы?  И  они
действительно счастливы.  Смотрите, в каком самозабвении они работают. Разве
счастье не в творческом труде?
   - Мне   противны   ваши   рассуждения!   Общеизвестно,   что   существует
естественный темп  жизни  человека и  всякие  попытки его  ускорить являются
преступными.
   Больц опять засмеялся:
   - Вы нелогичны, профессор. Раньше люди ходили пешком и ездили на лошадях,
теперь они  летают на  реактивных самолетах.  Раньше новости передавались из
уст в  уста,  от человека к человеку,  годами ползли по миру,  а теперь люди
мгновенно всё  узнают  по  радио  и  по  телефону.  Это  примеры  того,  как
современная  цивилизация  ускоряет  темп  жизни.   И   вы  не  считаете  это
преступлением.  А  кино,  а  печать,  а  сотни  искусственных удовольствий и
наслаждений  -   разве  это  не   ускорение  темпа  жизни?   Так  почему  же
искусственное ускорение функций живого организма вы  считаете преступлением?
Я уверен, что эти люди, живя естественной жизнью, не сделали бы и миллионной
доли того,  что они делают сейчас. А смысл всей жизни, как известно, состоит
в  творческом труде на  благо человека.  Вы  в  этом  сами убедитесь,  когда
примкнете к ним. Скоро и вы поймете, в чем радость и счастье. Дня через два.
Для вас готовят специальное помещение.  Вы там будете работать один, так как
вы, извините, несколько отличаетесь от нормальных людей.
   Больц фамильярно похлопал меня по  плечу и  оставил одного размышлять над
его бесчеловечной философией.
   10
   В  соответствии со  "спектром" меня начали "воспитывать" при той частоте,
когда моя воля могла мобилизовать меня на любой,  самый безрассудный подвиг.
Поэтому мне  ничего не  стоило совершить и  такой героизм,  как симулировать
потерю  воли.   Я   бездумно.   стоял  на   коленях  и   уныло  повторял  за
радиорепродуктором молитвенную белиберду,  прославлявшую Крафтштудта.  Кроме
молитвы,  мне,  как новичку,  внушили некоторые истины из  нейрокибернетики.
Нелепый смысл этого учения заключался в  том,  что  мне надлежало запомнить,
каким частотам импульсов соответствуют те или иные чувства человека.  В моих
планах   на   будущее   решающее  значение  принадлежало  частоте,   которая
стимулирует  математические способности,  и  еще  одной,  которая,  к  моему
счастью,   оказалась  близкой  к   девяноста  трем  герцам.   ·   Воспитание
продолжалось неделю,  и,  когда я стал.  выглядеть достаточно покорным, меня
засадили за работу.  Первая задача,  которую мне дали решить,  заключалась в
анализе  возможности сбивать в  пространстве над  землей  межконтинентальные
ракеты.
   Весь расчет я выполнил за два часа.  Результат был неутешительным:  сбить
межконтинентальную ракету невозможно.
   Вторая  задача,  тоже  военного  характера,  касалась расчета  нейтронных
пучков,  необходимых для  подрыва атомных бомб противника.  Здесь тоже ответ
получился грустным.  Нейтронная пушка должна весить несколько тысяч тонн.  С
ней к складам атомных бомб противника не подберешься!
   Я решил эти задачи действительно с огромным наслаждением и,  наверно,  со
стороны выглядел таким же  одержимым,  как  и  все  остальные,  с  той  лишь
разницей,  что генератор, вместо того чтобы сделать меня безвольной тряпкой,
наоборот,  вселил в меня бодрость и энтузиазм.  Радостное чувство бодрости и
веры в собственные силы не покидало меня и во время отдыха. Я делал вид, что
сплю, а сам обдумывал свои планы возмездия.
   Когда  я  покончил с  задачами военного министерства,  я  принялся в  уме
(чтобы никто не  знал) решать самую главную для  меня математическую задачу:
как взорвать вычислительный центр Крафтштудта изнутри.
   "Взорвать" - это, конечно, фигуральное выражение. Ни динамита, ни тротила
у меня не было,  и достать его, находясь в каменном Мешке "Приюта мудрецов",
было невозможно. Я задумал нечто другое.
   Если импульсный генератор господина Пфаффа может вызвать в человеке любые
чувства и эмоции, почему бы им не воспользоваться для того, чтобы воскресить
в  сознании  несчастных  жертв  гитлеровцев  чувство  справедливого гнева  и
бунтарства?  Если бы  это можно было сделать,  то эти люди сами смогли бы за
себя постоять и расправиться с шайкой ультрасовременных бандитов. Но как это
сделать?  Как  заменить  частоту,  стимулирующую  математическую работу,  на
частоту, возбуждающую в человеке чувство ненависти, гнева, ярости?
   Работой генератора руководил его создатель,  престарелый доктор Пфафф.  Я
видел этого старика в  тот день,  когда снимали спектр моей нервной системы.
По-видимому,  это  был  один  из  инженеров-фанатиков,  который наслаждается
извращенным творением  своего  интеллекта.  Издевательство над  человеческим
достоинством  являлось  целью  его  инженерного  мышления.  Меньше  всего  я
надеялся на  помощь господина Пфаффа.  В  мои  расчеты он  вовсе не  входил.
Генератор должен  был  заработать на  нужной мне  частоте без  его  помощи и
помимо его желания.  Когда я додумался до этого,  я еще раз убедился,  какая
великая наука -  теоретическая физика! Оперируя формулами и уравнениями, она
не только предсказывает течение различных физических явлений в природе, но и
позволяет спасать человеческие жизни...
   Действительно,  импульсный генератор господина Пфаффа,  какую бы схему он
ни  имел,  излучал  определенную  мощность  электроэнергии.  Известно:  если
импульсный генератор перегружен,  то  есть  если  у  него отбирать мощность,
большую проектной,  то его частота начинает вначале медленно,  а потом резко
падать.  Значит,  если  к  нему  подключить дополнительную нагрузку  в  виде
омического сопротивления,  можно заставить его работать не  на  той частоте,
которая указана на шкале, а на более низкой.
   Математические     способности     вычислителей     фирмы     Крафтштудта
эксплуатировались на  частоте девяносто три  герца.  Чувство гнева и  ярости
возникает у людей в том случае, если их подвергнуть воздействию -переменного
поля с частотой восемьдесят пять герц.  Значит, нужно как-то погасить восемь
герц. Нужно рассчитать для этого дополнительную нагрузку на генератор.
   Когда я был в испытательной лаборатории, я заметил показания вольтметра и
амперметра на  генераторе.  Произведение этих  величин  дало  мне  мощность.
Теперь оставалось решить математическую задачу о дополнительной нагрузке...
   Я  мысленно представил себе  схему включения в  генератор всех гигантских
конденсаторов,   в  которых  Сидели  несчастные  люди.   В  уме  для  данной
конфигурации конденсаторов я  решил уравнения Максвелла и  высчитал значения
электрической  и  магнитной  напряженностей поля.  Я  ввел  в  эти  величины
поправку на энергию,  которую поглощают находящиеся в конденсаторах люди,  и
таким   образом  установил  значение  той   мощности,   которая  расходуется
генератором   на   подстегивание   умственных   способностей   вычислителей.
Оказалось,  что у  господина Пфаффа оставался запас мощности всего в полтора
ватта!
   Этих данных мне было достаточно, чтобы решить вопрос о том, как частоту в
девяносто три герца превратить в восемьдесят пять.
   Для  этого оказалось необходимым заземлить одну  из  пластин конденсатора
через сопротивление в тысячу триста пятьдесят ом.
   Свои уравнения Максвелла я решил в уме за сорок минут,  и,  когда получил
результат, от радости мне захотелось кричать.
   Но где достать кусок проволоки с таким сопротивлением?  Это сопротивление
должно быть  подобрано oчень точно,  ибо,  если  оно  будет другим,  частота
изменится не так, как нужно, и ожидаемого эффекта не будет.
   Ломая голову над этой практической проблемой, от решения которой зависела
судьба всего моего плана,  я  готов был разбить свою голову о стол,  как тот
вычислитель, которого я недавно видел. Я лихорадочно перебирал в своем мозгу
всякие возможности изготовить сопротивление заданной величины я с достаточно
высокой точностью,  но  ничего  не  мог  придумать.  Сознание бессилия перед
решением задачи  приводило меня  в  крайнее отчаяние,  хотя  мне  все  время
казалось, что решение находится где-то очень близко.
   И когда я сжимал голову руками и готов был завыть нечеловеческим голосом,
мой  взгляд вдруг  упал  на  черный бокал из  пластмассы,  стоявший на  краю
письменного  стола.   В   бокале  находились  карандаши.   Там  было  десять
карандашей,  все разной окраски и  все различного назначения.  Я,  не думая,
схватил первый попавшийся и,  повертев его перед глазами,  про-чел,  что это
карандаш "2В".  Это означало, что он очень мягкий. Грифель мягкого карандаша
содержит большое количество графита, хорошо проводящего электричество. Затем
я нашел карандаш "3В",  "5В",  и потом пошли карандаши серии "Н" -  твердые,
специально для черчения под копирку.  Я  перебирал в руках карандаши,  и мой
мозг  работал  лихорадочно.  И  вдруг  неведомо откуда  я  вспомнил удельное
сопротивление  карандашных  грифелей:  "Карандаш  "5Н"  имеет  сопротивление
грифеля две тысячи ом".  Через секунду я держал в своих руках карандаш "5Н".
Решение моих уравнений Максвелла было найдено не только математически,  но и
на практике.  В своих руках я держал кусок грифеля,  втиснутого в деревянную
оправу,  при помощи которого я  собирался разделаться с  шайкой фашиствующих
варваров.
   Как это странно! Какие удивительные открытия делает математическая наука!
Вначале была длинная цепь наблюдений,  рассуждений,,  анализов,  затем снова
наблюдения - над реальной обстановкой, затем отвлеченные вычисления, решение
уравнений,  выведенных великим Максвеллом в прошлом столетии, и в результате
- точный математический расчет,  который показал,  что для уничтожения фирмы
Крафтштудта  необходим...  карандаш  "5Н"!  Разве  не  удивительная наука  -
теоретическая физика?!
   Я сжал в руке карандаш,  как величайшую драгоценность, осторожно, почти с
нежностью, спрятал его в карман и принялся обдумывать, как достать два куска
провода,  чтобы  один  присоединить к  пластине  конденсатора,  второй  -  к
отопительной  батарее  в  углу  комнаты,  а  между  ними  закрепить  грифель
карандаша.
   Об  этом  я   думал  не  более  одной  минуты.   Я   вспомнил  настольную
электрическую лампу в палате,  где жил я вместе со всеми вычислителями. Шнур
в  лампе был  гибким и,  следовательно,  многожильным.  Его  можно срезать и
распустить на отдельные жилы.  Длина шнура около полутора метров. Значит, из
него  можно  получить более десяти метров тонкой проволоки.  Этого для  меня
было вполне достаточно.
   Свои расчеты я  закончил в  тот момент,  когда голос из радиорепродуктора
возвестил,  что нам, то есть мне и всем "нормальным" вычислителям, пора идти
обедать.
   Я  бодро покинул свою одиночную камеру и направился в палату.  Проходя по
коридору,  я  обернулся и увидел,  с каким недовольством доктор рассматривал
листки с  решениями моих задач.  Ему не очень понравилось,  что нельзя сбить
межконтинентальную ракету  и  нельзя  создать нейтронную пушку  для  подрыва
атомных бомб противника.
   Он,  конечно,  не  подозревал,  что  можно  сделать  при  помощи  грифеля
чертежного карандаша "5Н".
   В палате,  где мы жили, настольной лампой никто пользовался. Она стояла в
углу комнаты на  высокой тумбочке,  пыльная,  засиженная мухами,  со шнуром,
обвернутым вокруг стойки.
   Рано утром, когда в соответствии с распорядком дня все пошли умываться, я
столовым ножом срезал с лампы шнур и спрятал его в карман. Во время завтрака
я положил нож в карман и, когда все ушли на молитву, отправился в туалет. За
несколько секунд  я  срезал  со  шнура  изоляцию и  оголил десять тонких жил
длиной в полтора метра каждая.  Затем я аккуратно расщепил карандаш,  извлек
из  древка грифель и  отломил от него три десятых части,  так что оставшиеся
семь  десятых имели нужное мне  сопротивление.  На  концах грифеля я  сделал
небольшие канавки  и  обмотал вокруг  тонкую  проволоку.  Сопротивление было
готово. Теперь оставалось только подключить его между пластиной конденсатора
и землей.
   Это нужно было сделать во  время работы,  в  самое удобное в  тактическом
отношении время.
   Вычислители работали по восемь часов в день, с перерывами по десять минут
после  каждого часа.  работы.  После обеденного перерыва,  в  час  дня,  как
правило,  зал,  где  работали  вычислители,  навещали все  совладельцы фирмы
Крафтштудта.  В  это время глава фирмы с нескрываемым удовольствием смотрел,
как извиваются и  корчатся над математическими задачами его жертвы.  Это был
очень важный момент, и я решил, что именно в это время необходимо включить в
цепь генератора дополнительную нагрузку, чтобы изменить частоту импульсов.
   Когда я пришел на свое рабочее место с готовым. сопротивлением в кармане,
у меня было особенно приподнятое настроение. У входа в мою рабочую комнату я
встретил доктора. Он принес листок с новой за-дачей.
   - Эй,  лекарь,  одну секундочку,  -  окликнул я его. Доктор остановился и
окинул меня удивленным взглядом.
   - Я хочу с вами поговорить.
   - Ну, - промычал он недоумевающе.
   - Дело вот в  чем.  -  начал я,  -во  время работы у  меня появилась идея
вернуться к первоначальному разговору с господином Больцем. Я думаю, что моя
   горячность сыграла со мной плохую шутку. Я прошу вас передать Больцу, что
я  согласен  быть  преподавателем  математики  для  новых  пополнений  фирмы
Крафтштудта.
   Доктор пожевал кончик нитки с  воротника своего халата,  сплюнул и  затем
заявил с неподдельной откровенностью:
   - Честное слово,  я  рад за тебя!  Я  этим чудакам говорил,  что с  твоим
спектром лучше  всего  работать надзирателем или  учителем для  всего  этого
математического дерьма.  Нам очень нужен хороший надсмотрщик. И ты для этого
совершенно идеальный тип.  У  тебя совершенно другие рабочие частоты.  Ты бы
мог прямо сидеть среди них и подгонять нерадивых или тех,  у которых частота
возбуждения математических способностей не попадает в резонанс.
   - Конечно,  доктор.  Но я думаю, что мне все же лучше быть преподавателем
математики для  новых пополнений.  Ей-богу,  мне  не  хочется разбивать свою
башку об угол стола, как тот чудак, которого я видел несколько дней назад.
   - Толковое решение,  -  заявил он. - Нужно переговорить с Крафтштудтом. Я
думаю, он согласится.
   - А когда будет известен результат?
   - Я  думаю,   сегодня,   в  час  дня,  когда  мы  будем  совершать  обход
вычислительного центра и осматривать наше хозяйство.
   - Хорошо.  С вашего разрешения,  я к вам подойду. Доктор кивнул головой и
ушел.  У  себя  на  столе я  нашел листок бумаги,  на  котором были выписаны
условия для расчета нового импульсного генератора на  мощность,  превышающую
нынешнюю в  четыре раза.  Отсюда я  заключил,  что Крафтштудт решил вчетверо
увеличить свое дело.  Он хотел, чтобы в его центре работало не тринадцать, а
пятьдесят два  вычислителя.  Я  с  нежностью потрогал карандашный грифель  с
двумя проволочными концами.  Я  очень боялся,  что  он  разломится у  меня в
кармане.
   Условия задачи на  расчет нового генератора убедили меня в  том,  что все
мои вычисления,  касающиеся действующего генератора,  были правильными.  Это
вселило в  меня еще большую веру в  успех задуманно го предприятия,  и  я  с
нетерпением ждал  часа дня.  Когда часы на  стене показывали без  пятнадцати
час, я вытащил из кармана карандашный грифель с сопротивлением тысяча триста
пятьдесят ом и  прикрепил проволокой один его конец к болту,  на поверхности
алюминиевого зонтика над  моим  столом.  Ко  второму концу  я  прикрутил еще
несколько кусков проволоки.  Общая  длина  провода была  достаточной,  чтобы
дотянуть его к отопительной батарее в углу комнаты.
   Последние минуты тянулись мучительно долго.  Когда минутная стрелка часов
коснулась цифры  "12",  а  часовая стрелка застыла на  цифре "I",  я  быстро
соединил свободный конец провода с батареей и вышел в коридор. Навстречу мне
шел Крафтштудт в  сопровождении инженера Пфаффа,  Больца и доктора.  Завидев
меня,  они заулыбались.  Больц сделал знак, чтобы я приблизился. После этого
мы остановились у стеклянной двери зала, где работали вычислители.
   Перед окнами зала стояли Пфафф и Крафтштудт,  и я не видел,  что делалось
внутри.
   - Вы  поступили  благоразумно,   -   шепотом  сказал  Больц,  -  господин
Крафтштудт ваше предложение принимает. Можете быть уверены, вы не пожалеете.
   - Послушайте,  что это такое?  - вдруг спросил Крафтштудт, повернувшись к
своим спутникам.
   Инженер Пфафф съежился и как-то странно смот-рел сквозь окно.  Мое сердце
учащенно забилось.
   - Они не работают! Они глазеют по сторонам! - злобно прошептал Пфафф.
   Я протиснулся к окну и заглянул внутрь.  То,  что я увидел, превзошло все
мои  ожидания.  Люди,  которые  раньше  сидели,  сгорбившись за  письменными
столами,  выпрямились,  озирались  вокруг  и  переговаривались  между  собой
громкими, твердыми голосами.
   - Пожалуй, ребята, это издевательство пора кончить. Вы понимаете, что они
над нами делают? - возбужденно говорил Дейнис.
   - Конечно!  Эти  вампиры все  время внушают нам,  что мы  обрели счастье,
отдавшись во  власть их  импульсного генератора.  Их  бы  посадить под  этот
генератор!
   - Что там происходит? - грозно воскликнул Крафтштудт.
   - Не имею представления,- пробормотал Пфафф.
   - Да ведь они же ведут себя сейчас,  как нормальные люди!  Смотрите,  они
чем-то взволнованы. Они рассержены. Почему они не занимаются вычислениями?
   Крафтштудт побагровел.
   - Мы  не  выполним в  срок  минимум пять военных заказов,  -  процедил он
сквозь зубы. - Нужно немедленно заставить их работать.
   Больц щелкнул ключом, и вся компания вошла в зал.
   - Встаньте, пришел ваш учитель и спаситель, - громко произнес Больц.
   После этой фразы в  зале водворилось гнетущее молчание.  Две дюжины глаз,
полных гнева  и  ненависти,  смотрели в  нашу  сторону.  Нужна  была  только
искорка,  чтобы все это взорвалось.  В моей душе все ликовало,  потому что я
зримо ощущал,  что делал мой карандашный грифель с  сопротивлением в  тысячу
триста пятьдесят ом.  Вот  где  таился крах  фирмы Крафтштудта!  Я  выступил
вперед и громко, на весь зал, произнес:
   - Чего же вы ждете? Наступил час вашего освобождения. Ваша судьба в ваших
руках.  Уничтожайте эту  подлую  шайку,  которая  готовила  вам  в  качестве
последнего прибежища "Приют мудрецов"!
   После этих  слов последовал взрыв.  Вычислители стремительно сорвались со
своих мест и бросились на остолбеневших Крафтштудта и его сообщников. Кто-то
срывал с потолков алюминиевые зонтики,  кто-то бил стекла в окнах. Мгновенно
был  содран  со  стены  радиорепродуктор,  с  грохотом опрокинуты письменные
столы. Пол усеяли листки бумаги с математическими вычислениями.
   Я командовал:
   - Не упустите Крафтштудта! Ведь он военный преступник. Это он организовал
этот  дьявольский  вычислительный  центр,   где   люди  гибли,   растрачивая
драгоценные силы своего ума в его пользу!  Держите крепче негодяя Пфаффа! Он
автор  конструкции импульсного генератора!  Поддайте  хорошенько Больцу!  Он
готовил новые партии обреченных,  для того что бы заменить тех, кто сойдет с
ума...
   Я шел впереди колонны возбужденных людей, тащивших за собой преступников.
Бывшие  вычислители прошли  через  глухой  зал,  где  я  впервые сдавал свои
математические задачи,  затем  шумно  протиснулись сквозь узенькие простенки
подземного лабиринта и, наконец, вырвались наружу.
   Когда мы вышли из маленькой двери в каменной стене "Приюта мудрецов", нас
ослепило  горячее  летнее  солнце.   Вокруг  двери,  ведущей  в  апартаменты
Крафтштудта,  собралась огромная толпа  жителей нашего городка.  Они  стояли
перед  дверью  и  что-то  громко кричали.  При  нашем  появлении водворилось
минутное молчание. На нас уставились сотни удивленных глаз. Затем я услышал,
как кто-то громко воскликнул:
   - Да  ведь это же профессор Раух!  Он жив!  Он тоже попал в  руки к  этим
негодяям!
   Дейнис и  его товарищи вытолкнули вперед избитых главарей вычислительного
центра Крафтштудта.  Один  за  другим на  ноги поднялись Крафтштудт,  Больц,
Пфафф и  доктор.  Они вытирали физиономии и трусливо посматривали то на нас,
то на грозную толпу вокруг.
   Вдруг вперед вышла худенькая,  тоненькая девушка.  Я узнал в ней ту самую
девушку, которая приносила мне на квартиру пакеты с решениями задач.
   - Вот он,  -  сказала она,  указав пальцем на  Крафтштудта,  -  и  он,  -
добавила она, кивнув на Пфаффа. - Это они все придумали...
   В  толпе  раздался ропот.  За  девушкой к  преступникам двинулась шеренга
мужчин.  Еще секунда,  и они бы растерзали бандитов на части. Тогда я поднял
руку и сказал;
   - Дорогие граждане!  Мы  цивилизованные люди,  и  нам  не  к  лицу чинить
расправу над этими зверями,  наделенными современной ученостью.  Мы принесем
человечеству больше пользы,  если расскажем об их злодеяниях всему миру.  Их
нужно судить суровым судом,  и вот свидетели обвинения. - Я указал на группу
вычислителей из компании Крафтштудта.  -  Они вам расскажут,  как, пользуясь
достижениями  современной  науки  и  техники,   бывшие  гитлеровские  палачи
издевались над человеком,  как они,  уничтожая людей,  набивали себе карманы
золотом.
   - Мы это знаем,  мы всё знаем,  профессор Раух! - закричали вокруг. - Нам
все  рассказала Эльза  Блинтер,  после того  как  она  увидела в  газете ваш
портрет в черной рамке.
   - Здесь,  за  этими  стенами,  преступники  творили  страшные  злодеяния.
Воспользовавшись достижениями науки,  они  решили низвести людей  до  уровня
рабов и при помощи машин эксплуатировать их до пол ного уничтожения.
   - Мы  всё  знаем!   Нам  все  известно!   -   кричали  вокруг.  -  Судить
преступников!
   Взволнованная толпа быстро возвращалась в  город.  Впереди шли  я  и  мои
товарищи по  вычислительному центру.  Рядом  со  мной  шагала молоденькая де
вушка, Эльза Блинтер. Она крепко держалась за мою руку и шептала:
   - После того как я принесла вам пакет последний раз и вы сказали "плюньте
на инструкцию",  я долго об этом думала.  Вы знаете, когда после разговора с
вами я вернулась к господину Крафтштудту,  я как будто обрела какую-то силу.
Они поставили меня между стенками и задавали вопросы о вас. А я нашла в себе
силу говорить им неправду. Не знаю, почему это у меня вышло...
   - Это  выйдет  у  всякого человека,  который нена  видит  врагов и  любит
друзей.
   - Это  правда,  -  сказала Эльза.  -  Так  со  мной  и  было.  А  потом я
расхрабрилась и сбежала от них.  И я начала всем в городе рассказывать,  чем
зани мается господин Крафтштудт.  И вот сегодня,  в воскресенье,  все сюда и
пришли.
   Крафтштудт и его сообщники по вычислительному центру были переданы в руки
властей.  Бургомистр нашего города произнес патетическую речь со  множеством
цитат  из  библии и  евангелия.  В  конце речи  он  заявил,  что  "за  столь
утонченные преступления господина  Крафтштудта и  его  коллег  будет  судить
верховный федеральный суд".  Главу вычислительного центра и  его компаньонов
увезли в  автомобилях без окон.  С  тех пор о  них никто ничего не знает.  В
газетах также не было сообщений о том,  как их наказали.  Более того:  в наш
городок проникли слухи  о  том,  что  Крафтштудт и  его  друзья поступили на
государственную  службу.   Будто   бы   им   поручили  организовать  крупный
вычислительный центр для обслуживания военного министерства.
   Меня всегда охватывает волнение,  когда, разворачивая газету, я нахожу на
последней  странице  одно  и  то  же  объявление:   "Для  работы  в  крупном
вычислительном центре требуются знающие высшую математику мужчины в возрасте
от двадцати пяти до сорока лет".
   Вот  почему я  решил опубликовать свои заметки.  Пусть весь мир узнает об
этом и потребует наказания преступников.



   Анатолий Днепров.
   Крабы идут по острову.

   1
   - Эй, вы там, осторожнее! - прикрикнул Куклинг на матросов.
   Они  стояли по  пояс  в  воде  и,  перевалив через борт  шлюпки небольшой
деревянный ящик, пытались протащить его по краю борта.
   Это был последний ящик из тех десяти, которые привез на остров инженер.
   - Ну и жарища!  Пекло какое-то!  -  простонал он, вытирая толстую красную
шею пестрым платком.  Затем снял мокрую от пота рубаху и бросил ее на песок.
- Раздевайтесь, Бад, здесь нет никакой цивилизации.
   Я уныло посмотрел на легкую парусную шхуну, медленно качавшуюся на волнах
километрах в  двух от берега.  За нами она вернется через двадцать дней.  Не
раньше и не позже...
   - И  на  кой  черт нам понадобилось с  вашими машинами забираться в  этот
солнечный ад?  -  сказал я  Куклингу,  стягивая одежду.  -  При таком солнце
завтра в вашу шкуру можно будет заворачивать табак.
   - Э, неважно. Солнце нам очень пригодится. Кстати, смотрите, сейчас ровно
полдень, и оно у нас прямо над головой.
   - На экваторе всегда так,  -  пробормотал я, не сводя глаз с "Голубки". -
Об этом написано во всех учебниках географии.
   Подошли матросы и  молча  стали  перед инженером.  Он  неторопливо достал
пачку денег.
   - Хватит? - спросил он, протянув им несколько бумажек.
   Один из них кивнул головой.
   - В  таком случае вы  свободны.  Можете возвращаться на судно.  Напомните
капитану Гейлу,  что мы  ждем его через двадцать дней...  Приступим к  делу,
Бад. Мне не терпится начать.
   Я взглянул на него в упор:
   - Откровенно говоря, я не знаю, зачем мы сюда приехали. Я понимаю, там, в
адмиралтействе,  вам,  может быть,  было неудобно мне обо всем рассказывать.
Сейчас, я думаю, это можно.
   Куклинг скорчил гримасу и посмотрел на песок.
   - Конечно,  можно.  Да и  там я  бы вам обо всем рассказал,  если бы было
время...
   Я почувствовал,  что он лжет,  но ничего не сказал. А Куклинг стоял и тер
жирной ладонью багрово-красную шею.
   Я знал, что так он делал всегда, когда собирался солгать.
   Сейчас меня устраивало даже это.
   - Видите ли,  Бад,  дело идет об одном забавном эксперименте для проверки
теории этого... как его...- Он замялся и испытующе посмотрел мне в глаза.
   - Кого?
   - Ученого  англичанина...   Черт  возьми,  из  головы  вылетела  фамилия.
Впрочем, вспомнил: Чарлза Дарвина...
   Я подошел к нему вплотную и положил руку на его голое плечо:
   - Послушайте,  Куклинг, вы, наверно, думаете, что я безмозглый идиот и не
знаю,  кто такой Чарлз Дарвин!  Перестаньте врать и скажите толком, зачем мы
выгрузились на этот раскаленный клочок песка среди океана.  И прошу вас,  не
упоминайте больше Дарвина.
   Куклинг захохотал,  раскрыв рот,  полный  искусственных зубов.  Отойдя  в
сторону шагов на пять, он сказал:
   - И все же вы болван, Бад. Именно Дарвина мы и будем здесь проверять.
   - И именно для этого вы притащили сюда десять ящиков железа? - спросил я,
снова подходя к нему.  Во мне закипела ненависть к этому блестевшему от пота
толстяку.
   - Да,  -  сказал  он  и  перестал  улыбаться.  -  А  что  касается  ваших
обязанностей,  то  вам  прежде всего  нужно  распечатать ящик  номер один  и
извлечь  из  него  палатку,  воду,  консервы и  инструмент,  необходимый для
вскрытия остальных ящиков.
   Куклинг заговорил со мной так,  как говорил на полигоне, когда меня с ним
знакомили. Тогда он был в военной форме. Я тоже.
   - Хорошо, - процедил я сквозь зубы и подошел к ящику номер один.
   Большая палатка была установлена прямо здесь,  на берегу, часа через два.
В нее мы внесли лопату,  лом,  молоток,  несколько отверток, зубило и другой
слесарный инструмент.  Здесь  же  мы  разместили около сотни банок различных
консервов и контейнеры с пресной водой.
   Несмотря на свое начальственное положение,  Куклинг работал как вол.  Ему
действительно не  терпелось начать дело.  За  работой мы  не  заметили,  как
"Голубка" снялась с якоря и скрылась за горизонтом.
   После ужина мы принялись за ящик номер два.  В нем оказалась обыкновенная
двухколесная тележка,  вроде тех,  которые применяются на  перронах вокзалов
для перевозки багажа.
   Я подошел к третьему ящику, но Куклинг меня остановил:
   - Давайте  сначала  посмотрим карту.  Нам  придется  весь  остальной груз
развезти по разным местам.
   Я удивленно на него посмотрел.
   - Так  надо для  эксперимента,  -  пояснил он.  Остров был  круглый,  как
опрокинутая тарелка,  с  небольшой бухтой на  севере,  как  раз там,  где мы
выгрузились.  Его окаймляла песчаная полоса шириной около пятидесяти метров.
За  поясом прибрежного песка  начиналось невысокое плато,  поросшее каким-то
высохшим от жары низкорослым кустарником.
   Диаметр острова не превышал трех километров. На карте значились несколько
отметок красным карандашом:  одни  -  вдоль  песчаного берега,  другие  -  в
глубине.
   - То,  что мы откроем сейчас,  нужно будет развезти вот по этим местам, -
сказал Куклинг.
   - Это что - какие-нибудь измерительные приборы?
   - Нет,  -  сказал инженер и  захихикал.  У  него  была противная привычка
хихикать, если кто-нибудь не знал того, что знал он.
   Третий ящик был чудовищно тяжелый. Я думал, что в нем заколочен массивный
заводской станок.  Когда же  отлетели первые доски,  я  чуть не вскрикнул от
изумления.  Из  него  повалились  металлические плитки  и  бруски  различных
размеров и форм: ящик был плотно набит металлическими заготовками.
   - Можно подумать,  что  нам  придется играть в  кубики!  -  воскликнул я,
перекидывая  тяжелые  прямоугольные,  круглые  и  шарообразные металлические
слитки.
   - Вряд ли, - ответил Куклинг и принялся за следующий ящик.
   Ящик  номер  четыре и  все  последующие,  вплоть до  девятого,  оказались
наполненными одним и тем же - металлическими заготовками.
   Эти заготовки были трех видов:  серые, красные и серебристые. Я без труда
определил, что они были из железа, меди и цинка.
   Когда я принялся за последний, десятый ящик, Куклинг сказал:
   - Этот вскроем тогда, когда развезем по острову заготовки.
   Три  последующих дня  мы  с  Куклингом  на  тележке  развозили металл  по
острову.  Заготовки  мы  высыпали  небольшими кучками.  Некоторые оставались
прямо на  поверхности,  другие по  указанию инженера я  закапывал.  В  одних
кучках  были  металлические бруски всех  сортов,  в  других -  только одного
сорта.  Когда все это было сделано, мы вернулись к нашей палатке и подошли к
десятому ящику.
   - Вскройте, только осторожнее, - приказал Куклинг.
   Этот ящик был значительно легче других и меньше размером.
   В  нем  оказались плотно  спрессованные древесные опилки,  а  посредине -
пакет, обмотанный войлоком и вощеной бумагой.
   То,  что предстало перед нашими глазами,  оказалось диковинным по  своему
виду прибором.
   С  первого  взгляда  он  напоминал большую металлическую детскую игрушку,
сделанную в виде обыкновенного краба.  Однако это был не просто краб.  Кроме
шести больших членистых лап, впереди были еще две пары тонких лапок-щупалец,
упрятанных  своими   концами   в   чехол,   напоминавший  выдвинутую  вперед
полураскрытую пасть  уродливого  животного.  На  спине  краба  в  углублении
поблескивало небольшое параболическое зеркальце из полированного металла,  с
темно-красным кристаллом в центре.  В отличие от краба у этого было две пары
глаз - спереди и сзади.
   В недоумении я смотрел на эту штуку.
   - Нравится? - после долгого молчания спросил меня Куклинг.
   Я пожал плечами:
   - Похоже на  то,  что  мы  действительно приехали сюда играть в  кубики и
детские игрушки.
   - Это  опасная игрушка,  -  самодовольно произнес Куклинг.  -  Сейчас  вы
увидите. Поднимите его и поставьте на песок.
   Краб оказался легким, весом не более трех килограммов.
   На песке он стоял довольно устойчиво.
   - Ну и что дальше? - спросил я инженера иронически.
   - А вот подождем, пусть немного погреется.
   Мы сели на песок и стали смотреть на металлического уродца.  Минуты через
две я заметил;  что зеркальце на его спине медленно поворачивается в сторону
солнца.
   - Ого, он, кажется, оживает! - воскликнул я и встал на ноги.
   Когда я  поднимался,  моя тень случайно упала на механизм,  и  краб вдруг
быстро  засеменил лапами и  выскочил снова  на  солнце.  От  неожиданности я
сделал громадный прыжок в сторону.
   -Вот вам и игрушка! - расхохотался Куклинг. - Что, испугались?
   Я вытер потный лоб.
   - Скажите мне ради бога,  Куклинг, что мы с ним будем здесь делать? Зачем
мы сюда приехали?
   Куклинг тоже встал и, подойдя ко мне, уже серьезным голосом сказал:
   - Проверить теорию Дарвина.
   - Да,  но  ведь  это  биологическая теория,  теория естественного отбора,
эволюции и так далее... - бормотал я.
   - Вот именно. Кстати, смотрите, наш герой пошел пить воду!
   Я был поражен.  Игрушка подползла к берегу и,  опустив хоботок, очевидно,
втягивала в  себя  воду.  Закончив пить,  она  снова  выползла на  солнце  и
неподвижно застыла.
   Я  смотрел  на  эту  маленькую  машину  и  почувствовал  к  ней  странное
отвращение, смешанное со страхом. На мгновение мне показалось, что неуклюжий
игрушечный краб чем-то напоминает самого Куклинга.
   - Это вы его придумали? - спросил я инженера после некоторого молчания.
   - Угу,  - промычал он и растянулся на песке. Я тоже лег и молча уставился
на странный прибор.  Теперь он казался совершенно безжизненным.  Я подполз к
нему ближе и стал рассматривать.  Спина краба представляла собой поверхность
полуцилиндра,  с плоскими днищами спереди и сзади.  В них-то и находились по
два отверстия,  напоминавшие глаза.  Это впечатление усиливалось тем, что за
отверстиями  в  глубине  корпуса  блестели  кристаллы.  Под  корпусом  краба
виднелась плоская платформа-брюшко.  Немного выше  уровня  платформы изнутри
выходили три  пары больших и  две пары малых членистых клешней.  Нутро краба
разглядеть не удавалось.  Глядя на эту игрушку,  я  старался понять,  почему
адмиралтейство  придавало  ей   такое   большое  значение,   что   снарядило
специальный корабль для поездки на остров.
   Куклинг и  я  продолжали лежать на песке,  каждый занятый своими мыслями,
пока солнце не спустилось над горизонтом настолько низко, что тень от росших
вдали кустарников коснулась металлического краба.  Как только это произошло,
он легонько двинулся и снова выполз на солнце. Но тень настигла его и там. И
тогда наш краб пополз вдоль берега,  опускаясь все ниже и  ниже к воде,  все
еще освещенный солнцем.  Казалось,  ему во  что бы  то  ни  стало нужно было
оставаться освещенным солнечными лучами.
   Мы  встали и  пошли за  медленно двигающейся машиной.  Так мы  постепенно
обходили остров, пока, наконец, не оказались на его западной стороне.
   Здесь  почти у  самого берега была  навалена груда металлических брусков.
Когда краб оказался от нее на расстоянии около десяти шагов,  он вдруг,  как
бы  забыв о  солнце,  стремительно помчался к  ней и  застыл возле одного из
медных брусков. Его клешни быстро двигались.
   Куклинг тронул меня за руку и сказал:
   - Сейчас идемте к палатке. Интересное будет завтра утром.
   В  палатке мы молча поужинали и  завернулись в  легкие фланелевые одеяла.
Мне показалось,  что Куклинг был доволен тем,  что я  не задавал ему никаких
вопросов.  Перед тем как уснуть, я услышал, как он ворочался с боку на бок и
иногда хихикал.  Значит, он знал что-то такое, чего никто не знал. Почему-то
я начинал его ненавидеть.
   Рано утром следующего дня я пошел купаться.  Вода была теплая,  и я долго
плавал в море, любуясь, как на востоке, над едва искаженной широкими волнами
гладью  воды,   разгоралась  пурпурная  заря.  Когда  я  вернулся  к  нашему
пристанищу и вошел в палатку, военного инженера там уже не было.
   "Пошел  любоваться своим  механическим уродом",  -  подумал я,  раскрывая
банку с ананасами.
   Не  успел  я  проглотить и  трех  ломтиков,  как  вдруг  раздался вначале
далекий, а потом все более и более явственный голос инженера:
   - Лейтенант, скорее бегите сюда! Скорее! Началось! Скорее бегите сюда!
   Я  вышел  из  палатки и  увидел Куклинга,  который стоял  среди кустов на
возвышенности и махал мне рукой.
   - Пошли! - сказал он мне, пыхтя, как паровоз.-Пошли скорее.
   - Куда, инженер?
   - Туда, где мы вчера оставили нашего красавца.
   Солнце было уже высоко,  когда мы увидели гору металлических брусков. Они
ярко блестели, и вначале я ничего не мог разглядеть.
   Только тогда,  когда до  груды металла осталось не  более двух  шагов,  я
вначале заметил две тонкие струйки голубоватого дыма, поднимавшиеся вверх, а
после...  А  после я  остановился как  парализованный.  Я  протер глаза,  но
видение не  исчезло.  Там  стояли два  краба,  точь-в-точь такие,  как  тот,
которого вчера мы извлекли из ящика.
   - Неужели один из них был завален металлическим ломом? - воскликнул я.
   Куклинг несколько раз присел на корточки и захихикал, потирая руки.
   - Да  перестаньте же вы корчить из себя идиота!  -  крикнул я.  -  Откуда
взялся второй краб?
   - Родился! Родился в эту ночь!
   Я  закусил губы и,  ни  слова не говоря,  подошел к  крабам,  над спинами
которых в  воздух  поднимались тоненькие струйки дыма.  В  первый момент мне
показалось, что у меня галлюцинация: оба краба усердно работали!
   Да,   именно   работали,   быстро   перебирая  своими  тонкими  передними
щупальцами.   Передние  щупальца  прикасались  к  металлическим  брускам  и,
создавая  на  их  поверхности  электрическую дугу,  как  при  электросварке,
отваривали кусочки металла.  Крабы быстро заталкивали металл в  свои широкие
рты.  Внутри механических тварей что-то жужжало.  Иногда их пасти с шипением
выбрасывали сноп  искр,  затем вторая пара  щупалец извлекала наружу готовые
детали.
   Эти  детали  в  определенном порядке собирались на  плоской платформочке,
постепенно выдвигающейся из-под краба.
   На  платформе одного  из  крабов  уже  была  собрана почти  готовая копия
третьего  краба,   в   то  время  как  у  второго  краба  контуры  механизма
только-только появились. Я был поражен увиденным.
   - Да ведь эти твари делают себе подобных! - воскликнул я.
   - Совершенно верно.  Единственное назначение этой машины -  изготавливать
машины, себе подобные, - сказал Куклинг.
   - Да разве это возможно? -спросил я, ничего не соображая.
   - А  почему нет?  Ведь  любой  станок,  например токарный,  изготавливает
детали для такого же токарного станка,  как и  он сам.  А вот мне и пришла в
голову  мысль:  сделать машину-автомат,  которая будет  от  начала до  конца
изготавливать самое себя. Модель этой машины - мой краб.
   Я задумался, стараясь осмыслить то, что сказал инженер. В это время пасть
первого краба  раскрылась,  и  из  нее  поползла широкая лента металла.  Она
покрыла весь собранный механизм на платформочке,  создав таким образом спину
третьего автомата.  Когда  спина  была  установлена,  быстрые передние лапки
приварили спереди и  сзади металлические стенки с отверстиями,  и новый краб
был готов.  Как и  у  его братьев,  на  спине,  в  углублении,  поблескивало
металлическое зеркало с красным кристаллом в центре.
   Краб-изготовитель подобрал под брюхо платформочку,  и  его "ребенок" стал
своими лапами на песок.  Я заметил,  как зеркало на его спине стало медленно
поворачиваться в  поисках солнца.  Постояв немного,  краб побрел к  берегу и
напился воды. Затем он выполз на солнце и стал греться.
   Я подумал, что все это мне снится.
   Пока я разглядывал новорожденного, Куклинг сказал:
   - А вот готов и четвертый.
   Я повернул голову и увидел, что родился четвертый краб.
   В  это время первые два как ни в  чем не бывало продолжали стоять у кучки
металла,  отваривая куски и заталкивая их в свое нутро, повторяя то, что они
делали до этого.
   Четвертый краб тоже побрел пить морскую воду.
   - На кой черт они сосут воду? - спросил я.
   - Это  происходит заливка аккумулятора.  Пока есть солнце,  его  энергии,
которая при  помощи  зеркала на  спине  и  кремниевой батареи превращается в
электричество,  хватает,  чтобы выполнять всю работу. Ночью автомат питается
запасенной за день энергией из аккумулятора.
   - Значит, эти твари работают день и ночь? - спросил я.
   - Да, день и ночь, непрерывно.
   Третий краб зашевелился и также пополз к кучке металла.
   Теперь  работали  три  автомата,  в  то  время  как  четвертый  заряжался
солнечной энергией.
   - Но ведь материала для кремниевых батарея в этих кучках металла нет... -
заметил я, стараясь постигнуть технологию этого чудовищного самопроизводства
механизмов.
   - А  он  не нужен.  Его и  так сколько угодно.-Куклинг неуклюже подбросил
ногой песок.-Песок-это  окись кремния.  Внутри краба под действием вольтовой
дуги она восстанавливается до чистого кремния.
   В палатку мы вернулись вечером в то время, когда у кучки металла работало
уже шесть автоматов и два грелись на солнце.
   - Зачем все это нужно? - спросил я Куклинга за ужином.
   - Для войны. Эти крабы-страшное оружие диверсии,- сказал он откровенно.
   - Не понимаю, инженер.
   Куклинг пожевал тушеное мясо и не торопясь пояснил:
   - Представьте,  что  будет,  если  такие  штуки  незаметно  выпустить  на
территории противника.
   - Ну и что же? -спросил я, прекратив есть.
   - Вы знаете, что такое прогрессия?
   - Допустим.
   - Мы начали вчера с одного краба.  Сейчас их уже восемь.  Завтра их будет
шестьдесят четыре,  послезавтра -  пятьсот двенадцать,  и  так далее.  Через
десять дней их будет более десяти миллионов.  Для этого понадобится тридцать
тысяч тонн металла...
   Услышав эти цифры, я онемел от изумления.
   - Да, но...
   - Эти крабы в короткий срок могут сожрать весь металл противника, все его
танки, пушки, самолеты. Все его станки, механизмы, оборудования. Весь металл
на его территории.  Через месяц не останется ни одной крошки металла на всем
земном шаре.  Он весь пойдет на воспроизводство этих крабов...  Заметьте, во
время войны металл - самый важный стратегический материал.
   - Так  вот  почему  адмиралтейство заинтересовалось вашей  игрушкой!..  -
прошептал я.
   - Вот именно.  Но  это только первая модель.  Я  собираюсь ее значительно
упростить и за счет этого ускорить процесс воссоздания автоматов.  Ускорить,
скажем,  раза  в  два-три.  Конструкцию сделать более устойчивой и  жесткой.
Сделать их более подвижными.  Чувствительность индикаторов к залежам металла
сделать более высокой.  Тогда во время войны мои автоматы будут хуже чумы. Я
хочу,  чтобы противник лишился своего металлического потенциала за двое-трое
суток.
   - Да,  но когда эти автоматы сожрут весь металл на территории противника,
они поползут и на свою территорию! - воскликнул я.
   - Это  второй вопрос.  Работу автоматов можно закодировать и,  зная  этот
код,  прекращать ее,  как только они появятся на  нашей территории.  Кстати,
таким  образом можно  перетащить все  запасы  металла наших  врагов на  нашу
сторону.
   ...В  эту ночь я  видел кошмарные сны.  На меня ползли тучи металлических
крабов,  шелестя щупальцами, с тоненькими столбиками синего дыма над сво-ими
металлическими телами.
   3
   Автоматы инженера Куклинга через четыре дня заселили весь островок.
   Если верить его расчетам, теперь их было более четырех тысяч.
   Их  поблескивающие на  солнце корпусы были  видны  везде.  Когда кончался
металл в одной куче, они начинали рыскать по островку и находили новые.
   Перед  заходом солнца пятого дня  я  был  свидетелем страшной сцены:  два
краба подрались из-за куска цинка.
   Это было на  южной стороне островка,  где мы  закопали в  песок несколько
цинковых брусков.  Крабы, работавшие в разных местах, периодически прибегали
сюда, чтобы изготовить очередную цинковую деталь. И вот случилось так, что к
яме с  цинком сбежалось сразу около двух десятков крабов,  и  здесь началась
настоящая свалка. Механизмы мешали друг другу. Особенно отличался один краб,
который был  проворнее других  и,  как  мне  показалось,  более  нахальным и
сильным.
   Расталкивая своих собратьев,  он полз по их спинам, норовя достать со дна
ямы кусок металла. И вот, когда он уже был у цели, за этот же кусок клешнями
ухватился еще  один краб.  Оба  механизма потащили брусок в  разные стороны.
Тот,  который, как мне казалось, был более проворным, наконец, вырвал брусок
у своего соперника.  Однако его противник не соглашался уступить добычу,  и,
забежав сзади, сел на автомат и засунул свои тонкие щупальца ему в пасть.
   Щупальца первого и второго автоматов переплелись, и они со страшной силон
стали раздирать друг друга!
   Никто из окружающих механизмов на это не обращал внимания.  А у этих двух
шла борьба не на жизнь,  а на смерть.  Я увидел, что краб, сидевший наверху,
вдруг опрокинулся на  спину,  брюхом кверху и  железная платформочка сползла
вниз,  обнажив его механические внутренности.  В это мгновение его противник
стал быстро электрической искрой полосовать тело своего врага.  Когда корпус
жертвы развалился на  части,  победитель стал  выдирать рычаги,  шестеренки,
провода и быстро заталкивать их себе в пасть.
   По  мере  того как  добытые таким образом детали попадали внутрь хищника,
его  платформа стала  быстро выдвигаться вперед,  на  ней  шел  лихорадочный
монтаж нового механизма.
   Еще несколько минут, и с платформы на песок свалился новый краб.
   Когда я рассказал Куклингу обо всем, что я видел, он только хихикнул.
   - Это именно то, что нужно, - сказал он.
   - Зачем?
   - Я ведь вам сказал, что хочу усовершенствовать свои автоматы.
   - Ну так что же?  Берите чертежи и думайте,  как это сделать.  При чем же
тут эта междоусобица? Этак они начнут пожирать друг друга!
   - Вот именно! И выживут самые совершенные.
   Я подумал и затем возразил:
   - Что значит - самые совершенные? Ведь они все одинаковые. Они, насколько
я понял, воспроизводят самих себя.
   - А как вы думаете, можно ли вообще изготовить абсолютно точную копию? Вы
ведь, должно быть, знаете, что даже при производстве шариков для подшипников
нельзя сделать двух одинаковых шариков.  А  там  дело обстоит намного проще.
Здесь же автомат-изготовитель имеет следящее устройство,  которое сравнивает
создаваемую копию с его собственной конструкцией.  Представляете, что будет,
если каждую последующую копию изготавливать не по оригиналу, а по предыдущей
копии.  В  конце  концов  может  получиться механизм,  вовсе  не  похожий на
оригинал.
   - Но если он не будет походить на оригинал,  значит он не будет выполнять
свою основную функцию - воспроизводить себя, - возразил я.
   - Ну и что ж?  Очень хорошо. Из его трупа более удачные копии изготовляет
другой,  живой  автомат.  А  удачными копиями будут  именно  те,  в  которых
совершенно случайно будут накапливаться особенности конструкции, делающие их
более жизненными. Так должны возникнуть более сильные, более быстрые и более
простые  копии.  Вот  поэтому я  и  не  собираюсь садиться за  чертежи.  Мне
остается только ждать,  пока крабы не  сожрут на этом островке весь металл и
не начнут междоусобную войну,  пожирая друг друга и вновь воссоздаваясь. Так
возникнут нужные нам автоматы.
   В  эту  ночь я  долго сидел на  песке перед палаткой,  смотрел на  море и
курил.  Неужели  Куклинг действительно затеял  историю,  которая пахнет  для
человечества серьезными неприятностями?  Неужели на этом затерянном в океане
островке мы разводим страшную чуму,  способную сожрать весь металл на земном
шаре?
   Пока я  сидел и  так  думал,  мимо меня пробежало несколько металлических
тварей.  На  ходу они продолжали скрипеть механизмами и  неутомимо работать.
Один из крабов натолкнулся прямо на меня,  и я с отвращением пнул его ногой.
Он беспомощно перевернулся брюхом кверху. Почти моментально на него налетели
два других краба, и в темноте засверкали ослепительные электрические искры.
   Несчастного резали искрой на  куски!  С  меня было достаточно.  Я  быстро
вошел в палатку и достал из ящика ломик. Куклинг уже храпел.
   Подойдя тихонько к скопищу крабов, я изо всех сил ударил одного из них.
   Мне почему-то казалось,  что это напугает остальных.  Но ничего подобного
не случилось.  На разбитого мною краба налетели другие,  и  вновь засверкали
искры.
   Я  нанес  еще  несколько  ударов,  но  это  только  увеличило  количество
электрических искр. Из глубины острова сюда примчалось еще несколько тварей.
   В  темноте я  видел только контуры механизмов,  и в этой свалке мне вдруг
показалось, что один из них был особенно крупного размера.
   На  него-то я  и  нацелился.  Однако когда мой лом коснулся его спины,  я
вскрикнул  и  отскочил  далеко  в  сторону:  в  меня  через  лом  разрядился
электрический  ток!   Корпус  этой  гадины  каким-то  образом  оказался  под
электрическим потенциалом.  "Защита,  возникшая  в  результате эволюции",  -
мелькнуло у меня в голове.
   Дрожа  всем  телом,  я  приблизился к  жужжащей толпе  механизмов,  чтобы
выручить оружие.  Но не тут-то было.  В  темноте,  при неровном свете многих
электрических дуг  я  видел,  как  мой  лом  резали на  части.  Больше всего
старался тот самый крупный автомат, который я хотел разбить.
   Я вернулся в палатку и лег на свою койку.
   На  некоторое время  мне  удалось  забыться тяжелым  сном.  Это  длилось,
очевидно,  недолго. Пробуждение было внезапным: я почувствовал, как по моему
телу проползло что-то холодное и тяжелое.  Я вскочил на ноги.  Краб - я даже
не сразу сообразил это -  исчез в глубине палатки.  Через несколько секунд я
увидел яркую электрическую искру.
   Проклятый краб пришел на поиски металла прямо к  нам.  Его электрод резал
жестяную банку с пресной водой!
   Я быстро растолкал Куклинга и сбивчиво объяснил ему, в чем дело.
   - Все банки в море! Провизию и воду в море!- скомандовал он.
   Мы стали таскать жестяные банки к  морю и  укладывать их на песчаное дно,
там,  где  вода  доходила нам  по  пояс.  Туда  же  мы  отнесли и  весь  наш
инструмент.
   Мокрые и  обессиленные после этой работы,  мы просидели на берегу без сна
до самого утра.  Куклинг тяжело сопел.  Теперь я  его ненавидел и жаждал для
него более тяжелого наказания.
   4
   Не помню,  сколько времени прошло с момента нашего приезда на остров,  но
только в один прекрасный день Куклинг торжественно заявил:
   - Самое интересное начнется сейчас. Весь металл съеден.
   Действительно,  мы  обошли  все  места,  где  раньше лежали металлические
заготовки.  Там  ничего  не  осталось.  Вдоль  берега  и  среди  кустарников
виднелись пустые ямы.
   Металлические кубики,  бруски  и  стержни  превратились  в  механизмы,  в
огромном  количестве метавшиеся по  острову.  Их  движения стали  быстрыми и
порывистыми;  аккумуляторы были заряжены до предела,  и энергия на работу не
расходовалась. Они бессмысленно рыскали по берегу, ползали среди кустарников
на плато, натыкались друг на друга, часто и на нас.
   Наблюдая за ними,  я убедился,  что Куклинг был прав. Крабы действительно
были  разными.   Они  отличались  друг  от  друга  по  своей  величине,   по
подвижности,  по размерам клешней, по размеру пасти-мастерской. По-видимому,
еще более глубокие различия имелись в их внутреннем устройстве.
   - Ну что ж; - сказал Куклинг,- пора им начинать воевать.
   - Вы серьезно это говорите? - спросил я.
   - Разумеется.  Для этого достаточно дать попробовать им кобальт. Механизм
устроен так,  что  попадание внутрь хотя  бы  незначительных количеств этого
металла подавляет,  если так можно выразиться,  их  взаимное уважение друг к
другу.
   Утром следующего дня мы  с  Куклингом отправились на наш "морской склад".
Со  дна моря мы извлекли очередную порцию консервов,  воды и  четыре тяжелых
серых  бруска  из  кобальта,  припасенных инженером специально для  решающей
стадии эксперимента.
   Когда Куклинг вышел на песок, высоко подняв руки с кобальтовыми брусками,
его сразу обступило несколько крабов.  Они не переходили границы тени от его
тела, но чувствовалось, что появление нового металла их очень обеспокоило. Я
стоял в нескольких шагах от инженера и с удивлением наблюдал,  как некоторые
механизмы неуклюже пытались подпрыгнуть.
   - Вот видите,  какое разнообразие движений! Как они все не похожи друг на
друга.  И  в той междоусобной войне,  которую мы их заставим вести,  выживут
самые сильные и приспособленные. Они дадут еще более совершенное потомство.
   С  этими  словами  Куклинг швырнул один  за  одним  кобальтовые бруски  в
сторону кустарника.
   То, что последовало за этим, трудно описать.
   На бруски налетело сразу несколько механизмов,  и  они,  расталкивая друг
друга,  стали их резать электрической искрой. Другие тщетно толпились сзади,
также  пытаясь  урвать  себе  кусок  металла.  Некоторые поползли по  спинам
товарищей, стремясь пробраться к центру.
   - Смотрите,  вот  вам  и  первая  драка!  -  радостно закричал инженер  и
захлопал в ладоши.
   Через  несколько минут место,  куда  Куклинг бросил металлические бруски,
превратилось в  арену страшной битвы,  к которой сбегались все новые и новые
автоматы.
   По мере того как части разрезанных механизмов и  кобальт попадали в пасть
всё новым и новым машинам, они превращались в диких и бесстрашных хищников и
немедленно набрасывались на своих сородичей.
   В  первой стадии этой  войны нападающей стороной были  вкусившие кобальт.
Именно они  резали на  части те  автоматы,  которые сбегались сюда со  всего
острова в  надежде заполучить нужный им  металл.  Однако,  по  мере того как
кобальтом  полакомилось  все  больше  и  больше  крабов,  война  становилась
ожесточеннее. К этому моменту в игру начали вступать новорожденные автоматы,
изготовленные в этой свалке.
   Эволюция все убыстрялась.
   Это  было  удивительное поколение автоматов!  Они  были меньше размером и
обладали колоссальной скоростью передвижения.  Меня удивило,  что они теперь
не  нуждались в  той традиционной процедуре заряжания аккумуляторов,  как их
праотцы.
   Им вполне хватало солнечной энергии, уловленной значительно большими, чем
обычно,  зеркалами  на  спине.  Их  агрессивность  была  поразительной.  Они
нападали сразу на нескольких крабов и резали искрой одновременно двух-трех.
   Куклинг  стоял   в   воде,   и   его   физиономия  выражала  безграничное
самодовольство. Он потирал руки и кряхтел:
   - Хорошо, хорошо! Представляю себе, что будет дальше!
   Что  касается меня,  то  я  смотрел на  эту  драку механизмов с  глубоким
отвращением и страхом,  мысленно пытаясь угадать,  какими же будут следующие
механические хищники. Кто родится в результате этой борьбы?
   К  полудню весь пляж возле нашей палатки превратился в огромное поле боя.
Сюда сбежались автоматы со  всего острова.  Война шла  молча,  без  криков и
воплей,  без  грохота  и  шума.  Треск  многочисленных электрических искр  и
цоканье металлических корпусов машин сопровождали эту странную бойню шорохом
и скрежетом.
   Хотя  большая  часть  возникавшего сейчас  потомства  была  низкорослой и
весьма подвижной, тем не менее начали появляться и новые виды автоматов. Они
значительно  превосходили  по  размерам  все  остальные.  Их  движения  были
медлительными,  но  в  них чувствовалась сила,  и  они успешно справлялись с
нападающими на них автоматами-карликами.
   Когда  солнце  начало  садиться,  в  движениях  мелких  механизмов  вдруг
наметилась резкая перемена:  они все столпились на западной стороне и  стали
двигаться медленнее.
   - Черт  возьми,  вся  эта  компания обречена,  -  хриплым  голосом сказал
Куклинг.  -  Ведь они  без аккумуляторов,  и,  как только солнце зайдет,  им
конец.
   Действительно,  как только тени от кустарников вытянулись настолько,  что
прикрыли собой  огромную толпу  мелких автоматов,  они  моментально замерли.
Теперь это была не  армия маленьких агрессивных хищников,  а  огромный склад
мертвых металлических жестянок.
   К  ним не торопясь подползли громадные,  почти в  полчеловеческого роста,
крабы и  стали пожирать их один за другим.  На платформах гигантов-родителей
возникали контуры еще более грандиозного по своим размерам потомства.
   Лицо  Куклинга нахмурилось.  Такая эволюция ему  была  явно не  по  душе.
Медлительные крабы-автоматы  большого  размера  слишком  плохое  оружие  для
диверсии в тылу у противника!
   Пока   крабы-гиганты  расправлялись  с   мелким  поколением,   на   пляже
водворилось временное спокойствие.
   Я  вышел из  воды,  за  мной молча брел инженер.  Мы  пошли на  восточную
сторону острова,  чтобы  немного отдохнуть.  Я  очень  устал и  заснул почти
мгновенно, как только вытянулся на теплом и мягком песке.
   5
   Я  проснулся среди ночи от  дикого крика.  Когда я  вскочил на  ноги,  то
ничего не увидел, кроме сероватой полоски песчаного пляжа и моря, слившегося
с черным, усеянным звездами небом.
   Крик  снова  повторился со  стороны кустарников,  но  более тихо.  Только
сейчас я  заметил,  что Куклинга рядом со мной не было.  Я бросился бежать в
том направлении, откуда, как мне показалось, он кричал.
   Море,  как всегда,  было очень спокойным,  и мелкие волны лишь изредка, с
едва уловимым шорохом накатывались на  песок.  Однако мне показалось,  что в
том месте,  где мы  уложили на дно наши запасы еды и  контейнеры с  питьевой
водой, поверхность моря была неспокойной. Там что-то плескалось и хлюпало. Я
решил, что там возится Куклинг.
   - Инженер, что вы здесь делаете? - крикнул я, подходя к нашему подводному
складу.
   - Я здесь! - вдруг услышал я голос откуда-то справа.
   - Боже мой, где вы?
   - Здесь,  -  снова услышал я  голос инженера.  -  Я стою по горло в воде,
идите ко мне.  Я вошел в воду и споткнулся о что-то твердое.  Оказалось, это
был огромный краб, который стоял глубоко в воде на высоких клешнях.
   - Почему вы забрались так глубоко? Что вы там делаете? - спросил я.
   - Они за мной гнались и загнали вот сюда! - жалобно пропищал толстяк.
   - Гнались? Кто?
   - Крабы.
   - Не может быть!  Ведь за мной они не гоняются. Я снова столкнулся в воде
с  автоматом,  обошел  его  и,  наконец,  оказался  рядом  с  инженером.  Он
действительно стоял в воде по горло.
   - Расскажите, в чем дело?
   -Я сам не понимаю,  - произнес он дрожащим голосом. - Когда я спал, вдруг
один  из  автоматов  напал  на  меня...  Я  думал,  что  это  случайно...  я
посторонился,  но он снова стал приближаться ко мне и коснулся своей клешней
моего лица... Тогда я встал и отошел в сторону... Он за мной... Я побежал...
Краб за мной.  К нему присоединился еще один...  Потом еще... Целая толпа...
Вот они и загнали меня сюда.
   - Странно.  Этого никогда раньше не было,-сказал я.-Уж если в  результате
эволюции у  них  выработался человеконенавистнический инстинкт,  то  они  не
пощадили бы и меня.
   - Не знаю, - хрипел Куклинг. - Только на берег я выходить боюсь...
   - Ерунда, - сказал я и взял его за руку. - Идемте вдоль берега на восток.
Я вас буду охранять.
   - Как?
   - Сейчас мы подойдем к  складу,  и я возьму какой-нибудь тяжелый предмет.
Например, молоток...
   - Только не металлический, - простонал инженер. - Возьмите лучше доску от
ящика или вообще что-нибудь деревянное.
   Мы медленно побрели вдоль берега.  Когда мы подошли к  складу,  я оставил
инженера одного, и приблизился к берегу.
   Послышались громкие всплески воды и знакомое жужжание механизмов.
   Металлические твари потрошили консервные банки.  Они добрались до  нашего
подводного хранилища.
   -Куклинг, мы пропали!-воскликнул я.-Они съели все наши консервные банки.
   - Да? - произнес он жалобно. - Что же теперь делать?
   - Вот и думайте,  что же теперь делать.  Это все ваша дурацкая затея.  Вы
вывели тот тип оружия диверсии,  который вам нравится. Теперь расхлебы вайте
эту кашу.
   Я обошел толпу автоматов и вышел на сушу.  Здесь, в темноте, ползая между
крабами,  я  ощупью собрал на  песке  куски мяса,  консервированные ананасы,
яблоки и  еще какую-то снедь и  перенес ее на песчаное плато.  Судя по тому,
как много всего валялось на  берегу,  было видно,  что,  пока мы спали,  эти
твари хорошо потрудились. Я не обнаружил ни одной целой банки.
   Пока я занимался сбором остатков нашего провианта,  Куклинг стоял шагах в
двадцати от берега по горло в воде.
   Я был так занят сбором остатков пищи и до того расстроен случившимся, что
забыл о  его существовании.  Однако вскоре он напомнил о  себе пронзительным
криком:
   - Боже мой, Бад, помогите, они до меня добираются!
   Я  бросился в воду и,  спотыкаясь о металлические чудовища,  направился в
сторону Куклинга. И здесь, в шагах пяти от него, я натолкнулся на очередного
краба.
   На меня краб не обратил никакого внимания.
   - Черт возьми,  почему это  они  вас  так не  любят?  Ведь вы  их,  можно
сказать, папаша! - сказал я.
   - Не знаю,  -  булькая, хрипел инженер. - Сделайте что-нибудь, Бад, чтобы
его отогнать. Если родится краб побольше этого, я пропал...
   - Вот  вам  и  эволюция...  Кстати,  скажите,  какое место у  этих крабов
наиболее уязвимое? Как можно испортить механизм?
   - Раньше  нужно  было  разбить  параболическое  зеркало...  Или  вытащить
изнутри  аккумулятор...   А  сейчас  не  знаю...   Здесь  нужно  специальное
исследование...
   - Будьте вы прокляты со своими исследованиямими! - процедил я сквозь зубы
и  ухватился рукой  за  тонкую переднюю лапу  краба  и  согнул ее.  Щупальца
гнулись легко, как медная проволока.
   Металлической твари эта операция явно пришлась не  по душе,  и  она стала
медленно выходить из воды. А мы с инженером пошли вдоль берега дальше.
   Когда взошло солнце,  все автоматы выползли из воды на песок и  некоторое
время  грелись.  За  это  время я  успел куском камня разбить параболические
зеркала на  спине по  крайней мере у  полусотни чудовищ.  Все  они перестали
двигаться.
   Но,  к сожалению,  это не улучшило положения:  они сразу же стали жертвой
других тварей,  и  из  них  с  поразительной быстротой стали изготавливаться
новые автоматы. Перебить кремниевые батареи на спинах всех машин мне было не
под силу.  Несколько раз я  натыкался на наэлектризованные автоматы,  и  это
подорвало мою решимость вести с ними борьбу.
   Все это время Куклинг стоял в  море.  Вскоре война между чудовищами снова
разгорелась, и они, казалось, совершенно забыли про инженера.
   Мы  покинули  место  побоища  и  перебрались  на  противоположную сторону
острова.  Инженер так продрог от многочасового морского купания, что, лязгая
зубами,  лег навзничь и  попросил меня,  чтобы я  засыпал его сверху горячим
песком.
   После этого я  вернулся к нашему первоначальному пристанищу,  чтобы взять
одежду и  то,  что осталось от нашего провианта.  Только теперь я обнаружил,
что  палатка была разрушена:  исчезли вбитые в  песок железные колья,  а  на
краях  брезента были  съедены металлические кольца,  при  помощи которых она
крепилась к веревкам.
   Под  брезентом я  нашел  одежду Куклинга и  свою.  Здесь тоже  можно было
заметить следы работы искавших металл крабов.  Исчезли металлические крючки,
пуговицы и пряжки. На их месте остались следы прожженной ткани.
   Тем  временем  битва  между  автоматами переместилась с  берега  в  глубь
острова.  Когда я поднялся на плато,  то увидел, что почти в центре острова,
среди кустарников,  возвышаются на  высоких,  чуть ли  не  в  рост человека,
клешнях  несколько чудовищ.  Они  попарно  медленно расходились в  стороны и
затем с огромной скоростью неслись друг на друга. Это было жуткое зрелище!
   При их столкновении раздавались гулкие металлические удары.  В  медленных
движениях этих  гигантов чувствовались огромная сила,  большой вес  и  тупая
ярость одновременно.
   На  моих глазах было сбито на землю несколько механизмов,  которые тут же
были растерзаны.
   Куски металла казались кусками живого тела...
   Однако я  был  по  горло  сыт  этими  картинами драки  между сумасшедшими
машинами и поэтому,  нагрузившись всем тем, что мне удалось собрать на месте
нашей старой стоянки, медленно пошел к Куклингу.
   Солнце жгло беспощадно,  и,  прежде чем  добраться до  того места,  где я
закопал инженера в песок,  я несколько раз влезал в воду.  У меня было время
обдумать все происшедшее.
   Одно  было  ясно:  расчеты адмиралтейства на  эволюцию явно  провалились.
Вместо   усовершенствованных  миниатюрных   аппаратов   родились   неуклюжие
механические гиганты с огромной силой и замедленными движениями.
   С военной точки зрения они ничего не стоили.
   Я  уже  приближался к  песчаному холмику,  под  которым спал обессиленный
после  ночных купаний Куклинг,  когда  со  стороны плато  из-за  кустарников
показался огромный краб.
   Ростом он был больше меня,  и его лапы были высокие и массивные. Двигался
он  неровными прыжками,  странным образом  нагибая  свой  корпус.  Передние,
рабочие щупальца были  невероятно длинные и  волочились по  песку.  Особенно
гипертрофированной была его пасть-мастерская.  Она составляла почти половину
его тела.
   "Ихтиозавр",  как назвал я его про себя,  неуклю же сполз на берег и стал
медленно поворачивать корпус во все стороны,  как бы осматривая местность. Я
машинально махнул в  его сторону брезентовой палаткой.  Однако он не обратил
на меня никакого внимания,  а как-то странно,  боком, описывая широкую дугу,
стал подходить к холмику песка, под которым спал Куклинг.
   Если бы я  догадался,  что чудовище направляется к  инженеру,  я бы сразу
побежал к нему на помощь. Но траектория перемещения механизма была настолько
неопределенной, что мне вначале показалось, что он движется к воде. И только
тогда,  когда он коснулся лапами воды, круто развернулся и быстро двинулся к
инженеру, я бросил поклажу и побежал вперед.
   "Ихтиозавр" остановился над Куклингом и немного присел.
   Я  заметил,  как  концы его длинных щупалец зашевелились в  песке,  прямо
возле лица инженера.
   В  следующее мгновение там,  где,  только что был песчаный холмик,  вдруг
вздыбилось облако песка.  Это  Куклинг как  ужаленный вскочил на  ноги  и  в
панике рванулся от чудовища.
   Но было поздно.
   Тонкие щупальца прочно обвились вокруг жирной шеи инженера и потянули его
вверх,  к пасти механизма. Куклинг беспомощно повис в воздухе, нелепо болтая
руками и ногами.
   Хотя я  ненавидел инженера всей душой,  тем не менее я  не мог позволить,
чтобы он погиб в борьбе какой-то безмозглой металлической гадиной.
   Недолго думая,  я  ухватился за высокие клешни краба и дернул их изо всех
сил.  Но  это  было все равно что повалить глубоко забитую в  землю стальную
трубу. "Ихтиозавр" даже не шевельнулся.
   Подтянувшись,  я взобрался ему на спину.  На мгновение мое лицо оказалось
на одном уровне с искаженным лицом Куклинга.  "Зубы!  -  пронеслось у меня в
сознании. - У Куклинга стальные зубы!.. Так вот чем весь ужас!"
   Я  изо  всех сил ударил кулаком по  блестевшему а  солнце параболическому
зеркалу.
   Краб завертелся на  одном месте.  Посиневшее лицо Куклинга с  выпученными
глазами оказалось на ровне пасти-мастерской. И тут случилось страшное.
   Электрическая искра перепрыгнула на  лоб инженера,  на  его виски.  Затем
щупальца краба  внезапно разжались,  и  бесчувственное грузное  тело  творца
железной чумы грохнулось на песок.
   * * *
   Когда я хоронил Куклинга,  по острову,  гоняясь друг за другом,  носились
несколько огромных крабов.  Ни на меня,  ни на труп военного инженера они не
обращали никакого внимания.
   Я  завернул Куклинга в  брезентовую палатку и закопал посредине острова в
неглубокую песчаную яму.  Хоронил  я  его  без  всякого  сожаления.  В  моем
пересохшем рту трещал песок,  и  я  мысленно проклинал покойника за  всю его
гадкую  затею.  С  точки  зрения  христианской морали  я  совершал  страшное
кощунство.
   Не знаю,  сколько я  пролежал на берегу,  часами смотря на горизонт в  ту
сторону,  откуда должна была появиться "Голубка".  Время тянулось мучительно
медленно,  и  беспощадное солнце,  казалось,  застыло над головой.  Иногда я
подползал к воде и окунал в нее обожженное лицо.
   Чтобы  забыть  чувство голода и  мучительной жажды,  я  старался думать о
чем-нибудь отвлеченном.  Я  думал о том,  что в наше время многие умные люди
тратят силы своего разума,  чтобы сделать подлость другим людям.  Взять хотя
бы изобретение Куклинга.  Я  был уверен,  что его можно было бы использовать
для  благородных целей.  Например,  для  добычи металла.  Можно было бы  так
направить эволюцию этих тварей,  чтобы они  с  наибольшим эффектом выполняли
эту задачу.  Я  пришел к выводу,  что при соответствующем усовершенствовании
механизма он бы не выродился в гигантскую неповоротливую громаду.
   Однажды на  меня  надвинулась большая круглая тень.  Я  с  трудом  поднял
голову и посмотрел на то, что заслонило от меня солнце. Оказывается, я лежал
между клешнями чудовищного по своим размерам краба;  он подошел к  берегу и,
казалось, смотрел на горизонт и чего-то ждал.
   После у меня начались галлюцинации. В моем разгоряченном мозгу гигантский
краб превратился в высоко поднятый бак с пресной водой,  до вершины которого
я никак не мог добраться.
   Я очнулся уже на борту шхуны.  Когда капитан Гейл спросил меня,  нужно ли
грузить  на  корабль  огромный странный механизм,  валявшийся на  берегу,  я
сказал, что пока в этом нет никакой необходимости.



   Анатолий Днепров.
   Игра.

   Это  была,  как сказал профессор Зарубин,  "математическая игра чистейшей
воды".
   Участвовать  в  ней  предложили  желающим  делегатам  Всесоюзного  съезда
молодых  математиков,  и,  к  всеобщему  удивлению,  желающими оказались все
тысяча четыреста человек.  Игра происходила на  большой арене стадиона имени
Ленина.
   - Учтите,  игра будет продолжаться часа три-четыре.  Так  что  наберитесь
терпения.  Если кто не выдержит -  все пропало!  - предупреждал Иван Клочко,
молодой украинский логист.  Ему  Зарубин поручил вести  всю  организационную
работу, которая выглядела очень странно.
   -Запомните номер  вашей  команды.  Вам  присваивается номер  10,  Каждого
участника вы сами занумеруйте порядковыми числами в  двоичной системе,  1-й,
10-й,  11-й  и  т.  д.  -  говорил Иван  главе представителей от  Российской
Федерации.
   Тек  он  подходил  ко  всем  делегациям,  сообщая  им  условный индекс  и
разъясняя порядок нумерации участников.
   На "организацию игры" ушла вся суббота,  и  сбор был назначен на 9 утра в
воскресенье. Мне кажется, что ни один человек, который принял участие в этом
удивительном мероприятии, не забудет era до конца жизни...
   Ровно в 9 утра все мы собрались на стадионе. Там уже находились профессор
Зарубин, его ассистент Семен Данилович Рябов и, Ваня Клочко.
   Зеленое поле  стадиона было  расчленено оранжевыми лентами на  квадраты и
прямоугольники.  В  каждой  фигуре стояла небольшая деревянная тумбочка,  на
голубой  поверхности которой мелом  был  написан номер.  Все  мы  уселись на
траву, ожидая что, будет дальше.
   Профессор  Зарубин  куда-то  исчез,  и  вскоре  мы  услышали  его  голос,
раздававшийся по радио по всему стадиону:
   - Группа  участников  с  индексом  1011,  займите  прямоугольное  поле  в
восточном конце стадиона. Расположитесь шеренгами и в затылок друг другу, на
расстоянии вытянутой руки,  в  порядке возрастания порядкового номера.  Семь
человек в шеренге, глубина строя - шесть человек.
   - Группа  с   индексом  111,   займите  поле   у   южных  трибун.   Также
располагайтесь в затылок друг другу, на расстоянии вытянутой руки, в порядке
возрастания номеров. Группа с индексом...
   В  течение  пятнадцати минут  Зарубин подробно инструктировал все  группы
участников,  кому,  где  и  как расположиться.  Как только профессор называл
индекс  группы,  молодежь вскакивала и  стайкой бежала на  указанный участок
стадиона.
   - А сидеть можно!? - крикнул кто-то.
   Через несколько секунд веселый голос Зарубина сообщил:
   - Можно! Главное, строго соблюдайте тот порядок, который я вам указал.
   Я  принадлежу к так называемой специальной команде.  Мне и моим товарищам
предстояло расположиться между  отдельными полями  и,  как  объяснил Клочко,
"быть связными между командами".
   Когда построение было закончено и  стадион принял вид,  как будто полторы
тысячи юношей и девушек собрались для выполнения коллективных гимнастических
упражнений, снова послышался голос профессора Зарубина:
   - Теперь слушайте правила игры.
   - Начиная  с  северной  трибуны,   вернее  с  товарища  Сагирова,   будут
передаваться   числа    в    двоичной    системе    исчисления.    Например,
"один-ноль-ноль-один.  Товарищ Сагиров сообщит эту цифру соседу справа, если
она начинается с цифры "один",  и соседу слева,  если она начинается с цифры
"ноль".
   Если в числе будут последовательно две единицы или два ноля, то он должен
сообщить это  число  соседу,  сидящему за  его  спиной в  следующей шеренге.
Каждый, получив от своего соседа числовое сообщение, должен прибавить к нему
свой порядковый номер и  в  зависимости от  результата сообщить его  соседу.
Кроме того, если группа имеет индекс...
   И так далее.
   Правила игры были повторены три раза,  и когда на вопрос: "Понятно?" весь
стадион хором ответил: "Понятно!", Зарубин сказал:
   - Тогда начнем.
   Стоя между группами "110" и  "1001",  я  видел,  что  ассистент Зарубина,
Семен Данилович,  что-то говорил делегации Грузинской ССР. Наверное, для них
была необходима еще какая-то особая инструкция.
   Игра началась ровно в десять утра.
   Я  видел,  как,  начиная  с  северной трибуны,  головы  участников начали
поворачиваться то  направо,  то  налево и  это движение распространялось все
дальше и дальше, пока, наконец, не охватило почти весь стадион.
   Эти  странные  движения  расползались  по  большой  площади,  как  волны,
перебегая от одного человека к другому, от одной группы участников к другой.
Сложными зигзагами сигнал медленно приближался ко мне, и, наконец, мой сосед
справа,  внимательно выслушав то,  что ему сказали сзади, достал лист бумаги
и, быстро вычислив что-то, тронул меня за плечо:
   один-один-один-ноль-один-ноль.
   По инструкции я должен был отбросить все цифры,  кроме первых четырех,  и
передать их в следующую группу.
   - Один-один-один-ноль, - сообщил я девушке впереди себя.
   Не прошло и минуты,  как ко мне прибыло еще одно двоичное число и я снова
передал его вперед.
   Движения  среди  игроков  становились  все  более  и  более  оживленными.
Примерно через  час  после  начала  все  поле  начало непрерывно колыхаться,
воздух наполнился однообразными,  но разноголосыми выкриками:  "один-один...
ноль-ноль...  ноль-один..." А числа все бежали и бежали вдоль шеренг и колон
игроков...  Теперь они  уже наступали из  разных концов,  и  совершенно были
потеряны начало  и  конец  этой  странной игры,  в  которой никто  ничего не
понимал, ожидая парадоксального окончания, обещанного профессором Зарубиным.
   На  левом  фланге  всего  построения находился Иван  Клочко с  тетрадью и
карандашом.  Я видел, как угловой игрок иногда наклонялся к нему и он что-то
записывал с его слов.
   По  истечении двух часов все  изрядно устали:  кто  сел,  кто лег.  Среди
молодежи  начали  завязываться  самые  различные,   не  относящиеся  к  игре
разговоры,   которые  прерывались  на  секунду  только  тогда,  когда  вдруг
откуда-то   сообщалось  число,   с   которым   необходимые  операции  теперь
производились быстро, механически, и результат сообщался дальше.
   К исходу третьего часа через меня прошло не менее семидесяти чисел.
   - Когда  же  кончится эта  арифметика,  -  с  глубоким вздохом произнесла
студентка Саратовского университета.  Это  она  принимала от  меня  числовую
эстафету и передавала ее то вправо, то влево, то вперед.
   - Действительно, не очень веселая игра, - заметил я.
   - Потерянное воскресенье, - ворчала она.
   Было очень жарко,  и  она  то  и  дело поворачивала красное злое личико к
северной трибуне,  где стоял Зарубин.  Глядя в  блокнот,  он  диктовал числа
"начинающему", Альберту Сагирову.
   - Еще час, - сказал я уныло, глянув на часы, - ноль-ноль-один-ноль!
   - Один-ноль-ноль-один,  -  проворчала  моя  напарница  соседу  справа.  -
Знаете, я не выдержу...
   - Уходить нельзя! Ноль-ноль-один-один!
   - Один-один-один-ноль!  А ну их к дьяволу!  Право,  я потихоньку уйду.  У
меня начинает кружиться голова...
   И  не говоря ни слова,  она поднялась и  пошла по направлению к  западной
трибуне, к выходу.
   - Один-ноль-один-ноль, - услышал я сзади.
   "Кому же теперь передавать?" -  задумался я.  И так как никакого выхода у
меня не было,  я сообщил это число парню, который сидел слева от исчезнувшей
студентки.
   К  концу игры  через меня  прошло еще  пять  чисел.  Примерно минут через
пятнадцать после этого раздался голос Зарубина;
   - Игра окончена. Можно расходиться...
   Мы  поднялись на  ноги  и  в  недоумении стали  смотреть  на  центральную
трибуну.  Затем все заговорили, замахали руками, выражая и словами и жестами
неподдельную досаду.
   - К чему все это?  Чепуха какая-то! Вроде игры в "испорченный телефон"! А
кто победитель? И вообще, в чем смысл игры?
   Как бы угадав все эти вопросы, Зарубин веселым голосом сообщил:
   - Результаты  игры   будут  объявлены  завтра  утром,   в   актовом  зале
Университета...
   На следующий день мы собрались в актовом зале Университета для обсуждения
последнего  и   самого   интересного  вопроса  нашего  съезда:   "Думают  ли
математические машины?".  До этого в общежитии и в многочисленных аудиториях
участники съезда горячо обсуждали этот вопрос, причем единого мнения на этот
счет не было.
   - Это все равно,  что спросить,  думаешь ли  ты!  -  горячился мой сосед,
"заядлый кибернетист" Антон Головин.  -  Как я  могу узнать,  думаешь ты или
нет?
   А  разве ты можешь узнать,  думаю ли я?  Мы просто из вежливости пришли к
соглашению,  что  каждый из  нас  может думать.  А  если на  вещи посмотреть
объективно, то единственные признаки, по которым можно судить о мыслительных
функциях человека, - это как он решает различные логические и математические
задачи. Но и машина их может решать!
   - Машина их может решать потому, что ты заставил ее это делать.
   - Чепуха!  Машину можно  устроить так,  что  она  сможет решать задачи по
собственной инициативе. Например, вставить в нее часы и запрограммировать ее
работу так,  что по утрам она будет решать дифференциальные уравнения,  днем
писать стихи, а вечером редактировать французские романы!
   - В том-то и дело, что ее нужно запрограммировать!
   - А ты? Разве ты не запрограммирован? Подумай хорошенько! Разве ты живешь
без программы?
   - Я ее составил себе сам.
   - Во-первых,   сомневаюсь,   а  во-вторых,   большая  машина  тоже  может
составлять для себя программы.
   - Тс-с-с... - зашипели на нас со всех сторон.
   В  актовом  зале  водворилась  тишина.   За  столом  президиума  появился
профессор Зарубин.  Он посмотрел на собравшихся с задорной улыбкой.  Положив
перед собой блокнот, он сказал:
   -Товарищи, у меня есть к вам всего два вопроса. Ответы на них будут иметь
непосредственное отношение к заключительному этапу нашей работы.
   Мы напряженно ждали его вопросов.
   - Первый вопрос. Кто понял, чем мы вчера занимались на стадионе?
   По  аудитории пронесся гул.  Послышались выкрики:  "Проверка внимания..."
"Проверка надежности двоичного кода..." "Игра в отгадывание..."
   - Так, ясно. Вы не представляете, чем мы вчера занимались. Вопрос второй.
Кто из вас знает португальский язык, прошу поднять руку.
   Это было уж слишком неожиданно!
   После секундного молчания все  полторы тысячи человек грохнули от  смеха.
Ну,  конечно,  никто  из  нас  не  знал  португальского  языка.  Английский,
немецкий, французский, - это куда ни шло, а португальский!..
   Гул  и  смех долго не  умолкали.  Смеялся и  Зарубин.  Затем он  потряс в
воздухе блокнотом и, когда аудитория умолкла, он медленно прочитал:
   "Os  maiores  resultados sao  produzidos рог  -  pequenos  mas  continues
esforcos".
   Это - португальская фраза. Вряд ли вы сумеете догадаться, что она значит.
И тем не менее именно вы вчера перевели ее на русский язык. Вот ваш перевод:
"Величайшие результаты достигаются небольшими, но постоянными усидрмки".
   Обратите внимание. Последнее слово бессмысленно. В конце игры кто-то ушел
с поля или нарушил правила. Вместо него должно быть "усилиями".
   "Это моя соседка из Саратова!" - пронеслось у меня в мозгу.
   - Это не может быть!  - крикнул кто-то из зала. Нельзя выполнить то, чего
не знаешь или не понимаешь!
   - Aга!  Это как раз то,  чего я ожидал, - сказал Зарубин. - Это уже почти
решение вопроса,  стоящего сегодня на  повестке дня.  Чтобы вы не мучились в
догадках,  я  объясню вам,  в  чем  был смысл игры.  Коротко -  мы  играли в
счетно-решающую  машину.  Каждый  из  участников выполнял роль  либо  ячейки
памяти, либо сумматора, либо линии задержки, либо обычного реле...
   По мере того как говорил профессор Зарубин,  в зале нарастал гул,  говор,
галдеж, потому что все вдруг осознали, какую роль они выполняли на стадионе.
Восторг и возбуждение дошли до такой точки, когда голоса Зарубина уже нельзя
было  расслышать,  потому что  полторы тысячи человек говорили одновременно.
Профессор замолк и  с восхищением смотрел на сотни возбужденных молодых лиц,
математиков, которым не нужно было объяснять два раза.
   - Это гениально! - закричал кто-то. - Эксперимент показал, что сторонники
думающих машин не правы! Они посрамлены!
   И  снова  шум,  крик,  смех.  Зарубин поднял руку,и  аудитория постепенно
умолкла.
   -Вы помните то место из статьи американского математика Тьюринга,  где он
говорит,  что для решения вопроса о том,  думают ли машины, необходимо стать
машиной.  Кибернетисты считают,  что единственный способ, с помощью которого
можно удостовериться в том,  что машина может мыслить,  состоит в том, чтобы
стать машиной и осознать процесс собственного мышления.
   Так вот,  вчера все вы  на четыре часа стали машиной,  и  не какой-нибудь
выдуманной, а серийной машиной отечественного производства - "Урал". Если бы
нас было больше,  мы бы могли сыграть в  "Стрелу",  в  БЭСМ,  в любую другую
счетно-решающую машину Я взял схему "Урала" и,  из вас,  мои молодые друзья,
как из отдельных компонентов,  построил ее на стадионе. Я составил программу
для перевода португальских текстов, закодировал ее и вложил в "блок памяти",
роль которого выполняла делегация Грузии. Грамматические правила хранились у
украинцев,  а  необходимый для  перевода словарь  -  у  делегации Российской
Федерации.
   Наша  живая  машина блестяще справилась с  поставленной задачей.  Перевод
иностранной фразы на  русский язык был  выполнен без  всякого участия вашего
сознания.  Вы,  конечно,  понимаете,  что такая живая машина могла бы решить
любую математическую или  логическую задачу,  как и  современные электронные
счетно-решающие машины. Правда, для этого понадобилось бы значительно больше
времени.   А  теперь  давайте  подумаем,  как  ответить  на  один  из  самых
критических вопросов кибернетики: может ли машина мыслить?
   - Нет! - грохнул весь зал.
   - Я возражаю!  -  закричал мой "заядлый кибернетист",  Антон Головин. - В
этой игре в  машину мы выполняли роль отдельных реле,  то есть нейронов.  Но
никто  никогда не  утверждал,  что  мыслит каждый отдельный нейрон головного
мозга. Мышление есть результат коллективной работы большого числа нейронов!
   - Предположим,   -  согласился  Зарубин.  -  В  таком  случае  вы  должны
допустить, что во время нашей коллективной игры в воздухе или неизвестно где
еще витали какие-то  "машинные сверхмысли",  неведомые и  не  постижимые для
мыслящих деталей машины! Что-то вроде гегелевского мирового разума, так?
   Головин осекся и сел на место.
   - Если  вы,  мыслящие структурные единицы некоторой логической схемы,  не
имели никакого представления о  том,  что вы  делали,  то  можно ли серьезно
говорить  о  мышлении  электронно-механических  устройств,   построенных  из
деталей,  на  способности к  мышлению у  которых  не  настаивают даже  самые
пламенные сторонники электронного мозга.  Вы знаете эти детали - радиолампы,
полупроводники,  магнитные матрицы и  прочее.  Мне  кажется,  что  наша игра
однозначно решила  вопрос:  -  может  ли  машина  мыслить.  Она  убедительно
показала,  что  даже  самая тонкая имитация мышления машинами не  есть  само
мышление - высшая форма движения живой материи. На этом работу нашего Съезда
разрешите считать завершенной.
   Мы   провожали  профессора  Зарубина  бурными,   долго   не   смолкавшими
аплодисментами.
   "Знание - сила", 1961, № 5.



   Анатолий Днепров.
   Лицом к стене.

   1
   Радиус камеры -  двадцать метров,  радиус камеры сто  семьдесят метров...
Триста пятьдесят метров, тысяча четыреста метров...
   Ну и чудовища!
   А  сколько  времени и  кропотливого труда  нужно  было  потратить,  чтобы
построить такие  ускорители-динозавры.  Я  рассматривал схемы  и  фотографии
старых  ускорителей ядерных  частиц,  и  меня  охватывало чувство  жалости и
сочувствия к  тем,  кто  шел  к  познанию структуры вещества таким тернистым
путем.
   Впрочем, в науке всегда так: мы снисходительно улыбаемся при виде первого
неуклюжего радиоприемника,  не  думая  о  том,  что  без  этого  первенца не
возможна была бы миниатюрная крошка в корпусе часов на молекулярных деталях,
которая сейчас поет у меня на руке.
   Ученые  того  времени  по-настоящему  гордились  своими  детищами!  Тонны
металла  и   внушительные  геометрические  размеры  приборов  приводились  в
качестве доказательства научной зрелости разработчиков и конструкторов.
   - Смешно, правда? - сказал склонившийся над схемой синхрофазотрона на 100
миллиардов электронвольт Валентин Каменин.
   - Нисколько.  Без этих штук идея доктора Громова никогда бы  не родилась.
Именно на  этих  машинах были  обнаружены частицы с  отрицательной энергией,
которые использовал Громов.
   - Частицы с  отрицательной энергией были известны из теории давно.  Нужно
было бы только хорошенько подумать...
   Валентин всегда считал, что "нужно было бы только хорошенько подумать", и
всю современную цивилизацию можно было бы создать еще в каменном веке.
   - Ты знаешь, чем я занимался последний год?
   - Чем? - без интереса спросил он.
   - Я  просмотрел журналы  по  теоретической физике  за  последнюю четверть
столетия.  Оказалось,  99 процентов,  напечатанных в них статей, - чистейшая
научная фантастика, та самая, которую так недолюбливают и критикуют физики.
   Валентин поднял на меня удивленные глаза.
   - Да,   да.  Настоящая  научная  фантастика,  но  только  замаскированная
математическими формулами и  уравнениями.  Каждая статья -  это  придуманная
теоретиком модель физического явления.  Он  обрабатывает ее  математически и
получает различные следствия.  Другой  теоретик придумывает другую  модель и
получает  другие  следствия.  И  так  далее.  Каждый  из  них  считает  себя
представителем  точной  науки,   потому  что   он   фантазирует  при  помощи
математического аппарата.  Но ведь из всех теоретиков, которые рассматривают
одно и  то же явление природы,  правым окажется только один,  а  остальные -
всего лишь фантазеры!
   - Любопытно, - улыбнулся Валентин. - К чему это ты мне рассказываешь?
   - А  к тому,  что теоретик может на бумаге доказать все,  что угодно.  Но
этого  мало.  Нужно чтобы его  предсказания сбылись.  Нужно было  не  только
предсказать, но и найти частицы с отрицательной энергией.
   Мы спустились в колодец, где наши ребята заканчивали монтаж ускорителя на
две тысячи миллиардов электронвольт.  По  сравнению с  "динозаврами" это был
крохотный  прибор.   Он   стоял  посредине  круглого  бетонированного  зала.
Остроконечный тубус из  графита был направлен в  толстую стенку,  за которой
простирался слой грунта.
   - Какую мы возьмем мишень? - спросил я профессора Громова.
   - Классическую. Парафин.
   - Почему?
   - Мы   посмотрим,   как  будут  рассеиваться  электроны  на   электронах.
Любопытно, имеет ли электрон внутреннюю структуру...
   Я прикинул в уме, какая для этого нужна энергия, и мне стало не по себе.
   - Эх,  ребята!  Заработает наша машина,  и  через несколько миллионов лет
где-нибудь в  созвездии Геркулеса астрономы неведомой планеты зарегистрируют
появление сверхновой звезды-карлика!
   Сказав  это,  наш  вакуумщик Феликс Крымов спрыгнул с  камеры на  пол  и,
вытирая масляные руки марлей, подошел к Громову.
   - А что, Алексей Ефимович, такое может быть?
   Алексей Ефимович задумчиво покачал головой.
   - Но  откуда у  вас такая уверенность?  Еще никто не пытался проникнуть в
объем пространства с линейными размерами меньше кванта длины!
   - Мы  будем увеличивать энергию частиц постепенно.  Кстати,  как работает
система плавной регулировки энергии?
   - Работает отлично.  Только я не представляю, откуда вы знаете, где нужно
остановиться.  Если говорить по-честному, мы работаем методом проб и ошибок.
А кто знает, к чему могут привести ошибки.
   Громов  молча  покинул  колодец,   поднявшись  на  лифте  в  лабораторию.
Чувствовалось,  что старику от  этого разговора стало не по себе.  Как-то он
обронил неосторожную фразу:
   - Ядерщики - народ, идущий на риск.
   Никакого  энтузиазма  эта  "романтика риска"  среди  молодых  сотрудников
лаборатории не вызвала.  Более того,  один из нас,  Володя Шарков, на другой
день подал заявление об уходе "в связи с переходом на другую работу".
   - Не хочу я возиться в вашей дьявольской кухне. Взрывайтесь, если хотите.
   Мы  не  устроили ему  никаких торжественных проводов,  потому что он  был
элементарным трусом.  Многие  годы  физики  вонзали острие познания в  самое
сердце   материи,   и   остановиться  на   полпути   означало  бы   позорную
капитуляцию...  Но  после этого случая все мы  стали какими-то  осторожными,
подтянутыми,  сосредоточенными,  как  альпинисты,  пробирающиеся  по  узкому
ледяному карнизу над  пропастью.  Вот  почему  Валентин Каменин упорно решал
свои уравнения,  пытаясь найти "устойчивое решение". Феликс, как он говорил,
"стирал со стены вакуум-камеры все лишние атомы",  Галина Самойлова и  Федор
Злотов ежедневно еще  и  еще  раз  проверяли надежность системы управления и
блокировки.  Свою  настойчивую,  скрупулезную работу они  называли "утренней
зарядкой"...  А  я  тщательно  просматривал работы,  выполненные  на  старых
ускорителях, пытаясь обнаружить хоть намек на опасность.
   Существовала ли она?  Мне казалось, что да... С повышением энергии частиц
катастрофически росло число рождающихся на мишени античастиц. Их аннигиляция
сопровождалась  взрывоподобным  выделением  энергии.   Будто  ускоренные  до
страшной энергии электроны или протоны долбили невидимую стену и  откалывали
от  нее куски страшной взрывчатки.  Может быть,  эта невидимая стена и  есть
антимир?
   2
   По  мере  приближения монтажа  ускорителя  к  концу  мы  почти  перестали
разговаривать друг с  другом.  Все углубились в свои мысли,  пытаясь угадать
результаты испытания. А тут еще Феликс со своими шуточками:
   - Ребята,  не  будьте так  мрачны!  Все  произойдет в  доли микросекунды.
Чувство страха у человека возникает минимум за одну десятую секунды. Чувство
боли -  за полсекунды.  Значит,  если что случится,  то вы ничего не успеете
почувствовать. Галя, если тебя ущипнуть за нос, а ты это почувствуешь только
через десять лет, ты очень рассердишься?
   - Ты все шутишь! Лучше еще раз включи плавную регулировку!
   - Ага,  дрожите,  атланты!  Геркулесы мысли!  Все вы у меня в руках.  Вот
ошибусь ненароком,  и машина сразу выдаст на гора две тысячи миллиардов. Вот
будет фейерверк!
   Ровно  в  пять  вечера Феликс уходил в  плавательный бассейн,  а  мы  все
оставались, чтобы еще раз проверить работу всех систем установки.
   В  день испытания мы собрались в пультовой вокруг профессора Громова.  Он
лично проверил измерительные приборы,  по  нескольку раз включал и  выключал
электронные реле, просмотрел монтаж блокировки и затем, вздохнув, сказал:
   - Можно начинать.
   По тому,  как он это сказал,  всем стало ясно, что иначе и быть не может.
Нужно начинать.  Через этот эксперимент обязательно необходимо пройти.  Если
его не поставим мы,  его обязательно поставят другие. Каждый из нас внезапно
почувствовал неумолимую логику научного исследования.
   Мы расселись по своим местам вдоль главной панели управления.
   - Инструкцию комиссии Академии наук помните? - спросил Алексей Ефимович.
   - Да...
   - Повторяю еще раз. Если поток античастиц превысит десять в пятой степени
в секунду на квадратный сантиметр, опыт прекращается. Это особенно относится
к  вам,  Виктор,  -  обратился он ко мне.  -  Вы следите за сцинтиляционными
счетчиками и за пузырьковой камерой.
   Я кивнул головой.
   - Начали!
   3
   Разгон  электронов начинался  со  ста  миллионов  электронвольт.  Силовые
трансформаторы находились за  пределами пультовой и  поэтому мы  не  слышали
обычного в  подобных случаях гула.  По мере нарастания энергии мягко щелкали
реле,  каждый  их  щелчок  указывал  на  то,  что  пройдена очередная декада
значений  энергии.  При  пятистах Мэв  вздрогнула стрелка  счетчика мезонов,
затем зашевелились указатели количества рождаемых гиперонов.  При  энергии в
миллиард  электронвольт  начала   мигать   неоновая  лампочка  на   счетчике
античастиц...
   - Началось, - прошептал я. Громов застыл у энергометра.
   - Что вы медлите,  Феликс!  - воскликнул он раздраженно. - Ведь сейчас мы
проходим хорошо исследованную область энергий. Ничего здесь интересного нет.
Давайте сразу пять Мэв.
   - Будь,  что будет! - сказал Феликс и скачком перепрыгнул через несколько
десятков декад энергии.
   - Стой! - скомандовал Громов. - Виктор, что у вас?
   - Сто сорок античастиц в секунду.
   - Хорошо.  Пошли дальше.  Теперь плавно. Давайте совсем плавно... Это уже
была  неизведанная область.  Пятьсот  десять,  пятьсот  двадцать...  пятьсот
двадцать пять...
   - Виктор, докладывайте ваши показания непрерывно.
   - Двести  пять  в   в   секунду...   Двести  десять...   Ого,   появились
антигипероны!
   - Сколько?
   -Пока... Пока только сорок, сорок семь!
   - Стоп!
   Приборы замерли на фиксированных цифрах.
   - Какая энергия? - хрипло спросил Валентин.
   - Шестьсот сорок миллиардов электронвольт... Вроде живы...
   Громов  обошел  все  приборы,  затем  снова  остановился у  энергометра и
скомандовал.
   - Пошли дальше, Феликс. Только я прошу вас не острить.
   Последнее значение величины потока  античастиц было  восемьсот девяносто.
После  этого  громко  щелкнуло реле  блокировки и  стрелки приборов медленно
поползли к нулю. Ускоритель выключился.
   - В чем дело?
   Громов нервно потирал руки.
   - Что случилось, Алексей Ефимович?
   Он  нагнулся  над  металлической сеткой,  закрывающей реле  блокировки  и
процедил сквозь зубы:
   - Н-не  имею  понятия...  Странно...  Давайте  начнем  сначала...  Феликс
перевел  верньер  на   сто  миллиардов  и   включил  мощность.   Но  приборы
бездействовали. Реле блокировки оставалось выключенным.
   - Похоже на то, что ускоритель вышел из строя...
   Через несколько минут,  натянув защитные комбинезоны,  все мы были на дне
колодца.  На стенках ярко горели электрические лампы,  освещая черный корпус
ускорителя. Его острый нос, окруженный со всех сторон счетчиками и камерами,
упирался в  бетонированную стену.  Все  было так,  как  час  тому назад.  Не
дожидаясь приказания, Феликс отвинтил боковые гайки и снял корпус.
   - Здесь порядок.  Вакуум десять в  минус тринадцатой...  Мы несколько раз
обошли  грозную  машину,  стараясь  подметить  самое  ничтожное нарушение ее
устройства.
   - Может  быть...-  начал  было  Громов,  как  вдруг послышался голос Гали
Самойловой, склонившейся над дюзой инжектора:
   - Вот в чем дело, смотрите!
   4
   То,  что я  увидел,  заставило меня вздрогнуть.  На конце отполированного
графитового конуса  висела огромная блестящая черная капля.  Она  застыла на
тоненькой ниточке, не успев сорваться и упасть на пол. До этого я никогда не
видел плавленного графита.
   - Удивительно, - прошептал Алексей Ефимович. - Это что-то новое.
   Мы  долго  молчали,  глядя на  блестящую массу,  свисавшую с  конца дюзы.
Наконец, я не выдержал м спросил:
   - Что же мы будем делать?
   Громов посмотрел на меня с недоумением.
   - Как что. Повторим опыт. Срочно замените дюзу и инжектор.
   В  этот день точно таким же  образом были выведены из строя еще три дюзы.
Они начинали плавиться при энергии в девятьсот миллиардов.
   - Дотянуть бы  до  тысячи  миллиардов,  -  мечтательно шептал  Феликс.  -
Любопытно,  как выглядит сплав из бетона,  стали, никеля, кварца, керамики и
графита.
   Алексей Ефимович посмотрел на него строгими глазами.
   -Я вам запретил острить, Феликс. Тащите сюда телевизионную камеру.
   Опыты  мы  возобновили только  через  два  дня.  Как-то  в  начале мы  не
предусмотрели установить в колодце телевизионную камеру,  потому что никаких
зримых эффектов никто не ожидал.  И вот теперь нам пришлось провозиться двое
суток и  установить камеру так,  чтобы можно было  наблюдать,  что  делается
возле дюзы, когда энергия частиц достигает критического значения.
   Во  время следующего опыта Феликс перескочил через весь  диапазон малых и
средних энергий и  начал сразу со  ста миллиардов.  По мере того как стрелка
энергометра приближалась к девятистам,  на экране телевизора стала возникать
удивительная картина.  Вначале на конце дюзы появилась крохотная искра,  как
при электрическом разряде,  затем искра разгоралась все ярче и ярче, пока не
запылала,  как вольтова дуга.  Она светилась так ярко,  что,  как это всегда
бывает при передаче ярких источников света по телевидению,  на экране вокруг
нее  образовался черный ореол,  заслонявший все  детали картины.  Чтобы  его
устранить,  профессор  'Громов  приказал  поставить перед  объективом камеры
плотный нейтральный светофильтр.
   5
   Это случилось,  когда мы начали десятый по счету эксперимент. В пультовой
в углу возле реле блокировки лежала груда расплавленных графитовых дюз.
   Я  никогда не  забуду того,  что мы  увидели на экране телевизора,  когда
начался десятый эксперимент.
   - Обратите внимание,  -  прошептал Громов,  - черный ореол вокруг дуги не
исчез!
   - Наоборот, он стал более четким и даже... Смотрите, смотрите!
   Каменин ухватился за  экран телевизора,  а  затем поднял руку и  дрожащим
пальцем провел по темно-серой полоске, по диаметру пересекавшей черное пятно
вокруг мерцающего пламени.  Вначале никто ничего не  понял.  А  после Феликс
закричал:
   -Дыра !!! И в дыре что-то...
   - Нет, не дыра! Это зеркало! В нем отражается дюза и...
   В это мгновенье блокировка снова сработала и все исчезло. Мы в недоумении
посмотрели друг на  друга.  Неужели это  так?  Неужели это и  есть то  самое
"окно",  о котором писали фантасты?  Бледный и взволнованный,  Громов первый
пришел в себя.
   - Нужно сделать инжектор и дюзу из более тугоплавкого материала. Все, что
происходит на экране телевизора, необходимо заснять на кинопленку.
   Прошло еще два дня в  лихорадочной подготовке к  очередному эксперименту.
Теперь  сопло,  из  которого  выбрасывались  частицы,  было  изготовлено  из
специального сплава вольфрама и  радия.  Перед  экраном телевизора появилась
многокадровая киноустановка с  чувствительной контрастной пленкой.  Приемную
телевизионную камеру установили так,  что  ее  объектив был нацелен на  дюзу
ускорителя и на пространство вокруг нее.
   Очередной опыт решено было поставить рано утром,  а накануне вечером, под
предлогом,  что  я  хочу  еще  раз  проверить схему  прибора,  я  остался  в
лаборатории один. Когда все разошлись, я спустился в колодец.
   Мертвая   тишина,   скрывающая  тайну   природы.   Фантастическая  пушка,
направленная в пустое пространство.  Не здесь ли разыгрывается драма - между
пространством,   которое  мы  привыкли  себе  представлять  как  пустоту,  и
частицами  материи,   пронизывающими  его  с  фантастической  скоростью?  Не
является ли  эта мнимая пустота той стеной,  за  которой скрыт другой,  иной
мир,  похожий на  наш,  но  для нас недоступный?  Не ступаем ли мы сейчас по
хрупкому карнизу над пропастью, пытаясь распахнуть дверь в этот таинственный
запретный мир?  Античастицы... Откуда они берутся? В чем секрет их рождения?
Откуда они проникают в наш мир? Не оттуда ли?
   Стоя  лицом  к  бетонированной стене,  за  которой  простирались  десятки
километров земли, я силился представить себе, что же происходит. Если верить
теориям,  то  может быть сейчас,  именно в  эту же  самую минуту здесь стоит
человек точно такой же,  как я  и  думает то  же самое!  Или может быть этот
человек и я - одно целое?..
   От  этой  мысли  мне  стало  страшно.  Я  хотел было  немедленно покинуть
колодец,  как  вдруг меня осенила мысль.  Подумав,  я  решил,  что эта мысль
единственно правильная. Я взял лист бумаги и написал несколько слов...
   - Начали.  Давайте сразу с  шестисот миллиардов,  -  тихо и  торжественно
приказал профессор Громов.
   В пультовой были погашены все огни,  и только мерцающий экран телевизора,
да  сигнальные лампочки на  приборах рассеивали густую мглу.  Тихо  загудела
киносъемочная камера, пропуская мимо объектива тысячи кадров в секунду.
   - Искра появилась, - прошептал я.
   - Дальше.  Здесь уже  нет ничего интересного.  Ага,  вот ореол.  Величина
энергии подошла к девятистам миллиардам.  На конце дюзы сияла огромная дуга,
но  металл  терпел.  Ореол  расширился настолько,  что  в  него  можно  было
заглянуть.  И то,  что мы увидели,  повергло нас в смятение.  Там,  в черной
пустоте,  отражалось сопло  нашего ускорителя...  Острый конец  дюзы  нашего
прибора и  острый конец  его  подобия в  темноте соприкасались,  и  в  точке
соприкосновения пылало пламя...
   - Прибавляйте энергию, - едва слышным шепотом приказал Громов.
   Я не видел,  а скорее почувствовал,  что Феликс повернул верньер всего на
долю  градуса.  И  этого было достаточно,  чтобы черный ореол вокруг пламени
раздвинулся настолько,  что  в  нем  появился не  только тубус,  но  и  весь
ускоритель, точная копия того, что стоял у нас в колодце... От неожиданности
я вскрикнул.
   - Смелее,  смелее,  -  торопливо  шептал  Громов,  -  иначе  и  эта  дюза
расплавится. Да не бойтесь же!
   6
   Феликс резко повернул ручку верньера.
   На мгновенье черный ореол расширялся вокруг пламени во всю стену, и в нем
как в гигантском зеркале,  мы увидели наш колодец, яркие электрические лампы
на стенах,  весь ускоритель,  кабели и  поднимающуюся вверх крутую лестницу,
ведущую на площадку лифта. Мы увидели весь мир, отраженный в бреши, пробитой
в пустоте частицами, мчащимися со световой скоростью...
   - Вот оно,  окно в антимир...  -  восхищенно шептал Валентин,  - и на его
границе вещество нашего мира аннигилирует с активе...
   Он  не  успел досказать фразу.  Экран ярко вспыхнул и  блокировочное реле
сработало с оглушительным выстрелом.
   Некоторое время мы стояли неподвижно, ошеломленные виденным...
   - Кажется живы, - пробормотал Феликс, но уже не тек весело, как обычно. -
Давайте пробовать еще...
   - Нет,  вначале просмотрим кинопленку,  -  возразил Громов. Спроектировав
фильм на большой экран,  мы могли в деталях рассмотреть все, что происходило
в колодце во время эксперимента.
   Теперь мы видели,  что радиус черного ореола вокруг центра аннигиляции не
был постоянным.  В такт с мерцанием пламени окно в ничто то расширялось,  то
сужалось.  При более высоких энергиях его края трепетали,  колебались. Затем
мы  увидели,  что  при последующем увеличении энергии ореол,  как гигантская
ирисова  диафрагма,   резко  расширился  во   все  стороны,   обнажив  стены
лаборатории.  Это продолжалось одно мгновенье.  Вдруг ярко вспыхнуло пламя и
брызги расплавленного металла заполнили помещение...
   - Одну секунду, верните фильм на семьдесят тысяч кадров назад.
   Это был тревожный голос Громова.  Я,  затаив дыхание,  ждал, что будет...
Феликс перемотал пленку,  На  экране снова  появилось отраженное изображение
нашей лаборатории.
   - Остановите фильм.  Вот так. Обратите внимание. На противоположной стене
виднеется что-то  белое...  -  Громов  привстал и  подошел совсем  близко  к
киноэкрану.  - Это бумага... Лист бумаги с какой-то надписью... Что-то вроде
плаката.  Я не помню,  чтобы мы вешали у себя какие-нибудь плакаты.  Феликс,
сделайте большее увеличение. Еще, еще...
   Сердце у  меня  стучало,  как  отбойный молоток.  Наконец,  белая  полоса
протянулась вдоль всего экрана.  Теперь можно было без труда видеть,  что на
бумаге была непонятная надпись.
   Громов приложил к  экрану лист бумаги и карандашом скопировал написанное.
Феликс включил свет,  и  мы  собрались вокруг профессора,  чтобы на  просвет
прочитать отраженную в зеркале фразу...
   "Не превышайте энергию в тысячу миллиардов электронвольт.  Иначе вспыхнет
новая звезда".
   Громов несколько секунд стоял неподвижно, а затем побежал.
   Мы бросились за ним. У люка в колодец он остановился, как вкопанный.
   - Назад, там все горит!
   7
   Это   был   обыкновенный  земной  пожар,   который  потушили  при  помощи
обыкновенной воды. Когда дым рассеялся, я, в комбинезоне, с фонарем в руках,
опустился вниз и,  хлюпая по воде, осмотрел обгоревший зал. Невыносимо пахло
жженой резиной и горелым смазочным маслом.  Стены были закопчены.  С потолка
свисали  сорвавшиеся провода.  А  под  самой  лестницей на  поверхности воды
плавал сморщенный комок сожженой бумаги.
   Я  осторожно взял его в  руки и стал изо всех сил растирать,  превращая в
черный прах...  На  мгновенье я  остро почувствовал,  что совсем рядом то же
самое делает другой человек.  Я резко поднял фонарь над головой и пристально
осмотрел колодец. Ничего, пусто, только закопченные стены... Может быть этот
другой человек и есть я?
   Наверху меня ждал Валентин Каменин. Его губы скривились в горькую улыбку.
   -Можешь нас поздравить,  я имею в виду тебя,  меня,  Феликса,  профессора
Громова, всю нашу лабораторию.
   -С чем?
   -С последним экспериментом в ядерной физике.
   -Почему с последним?
   -Приборы зафиксировали,  что  поток античастиц на  целый порядок превысил
величину,  указанную в  Инструкции Академии наук.  Дальнейшие опыты  в  этом
направлении запрещены.
   - А как же окно в антимир?
   - Нужно искать обходный путь. Прямой путь опасен...
   "Знание - сила", 1962, № 8.



   Анатолий Днепров.
   Электронный молот.

   1.
   Кеннант развернул листок бумаги и прочел:  "Дорогой друг!  Податель этого
письма мне  хорошо известен.  Увы,  его  семья  перенесла тяжелое несчастье.
Отец,  небогатый  фермер,  в  прошлом  году  скоропостижно  скончался.  Горе
многодетной матери лишило ее  возможности двигаться и,  по-видимому,  навеки
приковало к постели.  Всего в семье -  семь человек.  Тот,  который передает
тебе это письмо -  самый старший и,  следовательно,  кормилец семьи. Его имя
Фред Аликсон.  Я  помню,  ты хотел иметь хорошего помощника в  своей работе.
Если ты возьмешь его к  себе в лабораторию,  ты не только обретешь такового,
но и сотворишь доброе христианское деяние.  Мы так часто забываем Евангелие,
где говорится о помощи ближнему. Обнимаю тебя, старина. Твой верный Август".
   - Итак,  Фред,  вы пересекли континент,  чтобы работать у меня? - спросил
Кеннант высокого,  немного сутуловатого блондина с большими голубыми глазами
(на которые с выпуклого лба наползали белесые волосы).
   - Да, профессор. Мне это посоветовал ваш друг, Август Шредер.
   - Хорошо. Что же вы умеете делать?
   -Все, что вы прикажете. Я не боюсь никакой работы.
   - А ваше образование?
   -О,  не  очень много.  Три курса факультета естественных наук.  Больше не
хватило денег и...
   - Ясно, ясно.
   Кеннант уставился в  одну  точку и  несколько минут тер  поросший щетиной
подбородок.
   - А как поживает Август? - спросил он наконец.
   - Спасибо. Хорошо. Он по-прежнему коллекционирует марки.
   - А как его здоровье? - спросил Кеннант.
   - Пока не жалуется.  Правда,  иногда,  особенно осенью и  весной,  у него
шалит сердце.
   - Сердце, говорите?
   - Да, - ответил Фред. - Мой отец тоже умер от сердца.
   Кеннант, покашливая и продолжая тереть подбородок, несколько раз прошелся
по  кабинету.  Затем он  остановился возле Фреда и  посмотрел на него своими
слезящимися глазами.
   - Ну,  добро.  Я  вас беру.  Беру потому,  что это рекомендует мой лучший
друг. Вам надлежит благодарить не меня, а его.
   - О, профессор... - Фред сделал резкое движение в сторону Кеннанта, чтобы
пожать ему руку. Старик с седой гривой, покоющейся на белоснежном воротнике,
испуганно попятился назад.
   - Нет,  нет,  нет...  -  произнес он  торопливо,  подняв руки на  уровень
грудных карманов пиджака. - Я вам сказал, благодарить будете Августа.
   Молодой человек смущенно подвигал длинными неуклюжими руками в  воздухе и
наконец спрятал их в карманы брюк.
   В  течение  нескольких  минут  оба  молчали.  Фред  смотрел  на  странную
установку.  Она напоминала по виду несколько вдвинутых друг в друга коротких
труб,   обернутых  черным  изоляционным  материалом.   Кеннант  наблюдал  за
выражением лица молодого гостя. Наконец он сказал:
   - Собственно говоря, а вы знаете, чем мы будем заниматься?
   - Признаюсь, нет, - ответил Фред и виновато улыбнулся.
   - Штука,  на  которую  вы  смотрите,  называется линейным ускорителем,  -
сказал Кеннант.
   - Вот как. Значит на этом приборе ускоряются ядерные частицы?
   - В  некотором смысле,  да.  Если только электроны можно назвать ядерными
частицами.
   - Ускоритель электронов? - спросил Фред.
   Кеннант  кивнул  головой и,  обойдя  обернутые в  черный  материал трубы,
включил рубильник.  На  мраморном щите вспыхнула красная лампочка.  Застучал
вакуумный насос.
   - Сейчас  нам  придется  выйти  в  другую  комнату.   Энергия  ускоренных
электронов равна  около  пяти  миллионов  электроновольт.  Пробиваясь наружу
через тонкую алюминиевую фольгу из  камеры ускорителя,  они  создают сильный
фон гамма-излучения. Это небезопасно.
   Профессор и  его  новый ассистент быстро вышли из  лаборатории в  смежную
комнату, плотно закрыв за собой тяжелую дверь, обшитую листовым свинцом.
   Кеннант  уселся  за  письменный  стол  и,  перелистывая какие-то  бумаги,
казалось,   совершенно  забыл  о  своем  новом  ассистенте.   Фред  бесшумно
переминался с  ноги на  ногу и  оглядывался вокруг.  На небольших столиках в
углах комнаты стояли металлографический микроскоп и микропроектор. У входной
двери возвышался огромный массивный сейф.  Это  был некрашеный чугунный ящик
высотой более  полутора метра  со  стенками,  по  крайней мере,  сантиметров
десять толщиной.
   - Вам  придется познакомиться с  работой электронного молота,  -  наконец
произнес профессор Кеннант.
   - Электронного молота? - удивленно переспросил Фред.
   - Да.  Это,  конечно, фигуральное название. Однако оно в некотором смысле
передает основную идею,  Электронами можно ковать металл.  Да,  да,  и, если
хотите, вы попали в кузницу атомного века. А я - кузнец в этой кузнице.
   Кеннант прищурил глаза и лукаво улыбнулся.
   - Ну,  что ж.  Я  с удовольствием буду вашим подмастерьем,  если вы этого
пожелаете, - сказал Фред и тоже улыбнулся.
   - Добро.  Но прежде всего вы должны понять основную идею.  Вы знаете, для
чего куют металл?
   Фред  задумался.  В  нынешний век  очень  часто задают с  первого взгляда
чрезвычайно простые вопросы,  на которые проще всего ответить в  том случае,
если ты ничего не смыслишь в современной науке.
   - На  этот вопрос лучше всего мог бы  ответить какой-нибудь потомственный
кузнец, - заметил Фред смущенно.
   - Значит,  не знаете.  Ну что же, я вам расскажу. Конечно, очень коротко.
Остальное вы прочтете в книгах.  Металл подвергают ковке не только для того,
чтобы придать ему нужную форму,  но  для того,  чтобы сообщить ему некоторые
важные свойства.  Когда мы обрабатываем металл ударами молота, мы создаем на
его поверхности плотный слой, делающий изделие прочным. Происходит упрочение
металла.
   - Ясно, - сказал Фред.
   - Ковку  металла можно с  успехом вести только до  определенного предела.
Если  через  норму  перевалить,  металл  будет  трескаться из-за  внутренних
напряжений.
   - Представляю.
   - Все  это  -  внешние признаки.  Более важно то,  что  происходит внутри
металла, подвергающегося ковке. Вы знаете, что происходит внутри?
   Фред решительно завертел головой.
   - Нет, не знаю.
   - Ковка   искажает  кристаллическую  структуру  металла.   Атомы  металла
сближаются.  После ковки образуется более плотная,  чем вся остальная масса,
оболочка. Она-то и придает металлу прочность.
   - Понимаю.
   - Теории на сегодня достаточно.  Я иду обедать, а вы садитесь за мой стол
и читайте вот это.
   Кеннант протянул Фреду  книгу,  которая называлась:  "Изменение структуры
металлов при ковке".
   - Хорошо, я ее прочту, - сказал Фред.
   - Я вернусь часа через два-три.  Если вздумаете уходить, ключ в двери. На
первом этаже института сдадите дежурному.
   Фред, усаживаясь за столом профессора, кивнул головой.
   Когда  дверь  закрылась и  шаги  Кеннанта затихли,  Фред  несколько минут
листал книгу.  Затем он ее отодвинул и  стал рассматривать стол,  за которым
сидел. Придвинув к себе роскошный чернильный прибор - позолоченная бронза на
черном мраморе,  -  он  обнаружил под  ним огромную дыру в  столе.  Это было
бесформенное отверстие,  сделанное  каким-то  тупым  инструментом.  Лохмотья
изуродованного  дерева  торчали  во  все  стороны.  Вокруг  этого  отверстия
виднелось еще несколько, поменьше.
   Окончив осмотр письменного стола,  Фред тихонько поднялся,  прислушался и
прошелся по комнате.  Затем он подошел к сейфу и вначале слегка, а после изо
всех  сил  потянул за  ручку дверцы.  Сейф был  заперт.  Когда Фред тянул за
ручку,  изнутри внезапно раздалось шипение и  треск.  Фред  сделал  огромный
прыжок в  сторону и  вытер потный лоб.  Потом он снова подошел к сейфу и еще
раз, без всякого результата, подергал за ручку дверцы.
   2.
   Круглая вогнутая чашка  из  хрома была  закреплена в  специальном зажиме,
насаженном на вращающийся вал.  Когда вал начинал вращаться, чашка совершала
колебательные движения вверх и вниз, вправо и влево, описывая в пространстве
сложную траекторию.
   - Совсем,  как эпициклы Платона, - заметил Фред, - глядя, как металась во
все стороны металлическая чашка. - Для чего все это?
   - Это  необходимо  для  того,   чтобы  электронный  пучок  обработал  всю
поверхность, - ответил Кеннант. - Если электроны все время будут ковать одно
и то же место,  оно мгновенно накалится добела и наконец расплавится.  Этого
допускать нельзя.
   -Вы говорите, энергия электронов равняется пяти миллионам электроновольт?
   - Да,  Фред.  При этой энергии электроны способны смещать атомы металла с
узлов  кристаллической  решетки.   При  этом  атомы  металла  сближаются,  и
обработанная поверхность приобретает большую плотность. Точь-в-точь, как при
ковке  металла молотом.  Если  обычное расстояние между  атомами хрома равно
примерно трем  ангстремам,  то  после его  обработки электронным молотом это
расстояние уменьшается до одной десятой ангстрема. Вы представляете, что это
значит?
   Фред непонимающе заморгал глазами.
   - Плотность  вещества  обратно  пропорциональна  кубу   расстояния  между
атомами. Не трудно сообразить, что после электронной ковки плотность металла
возрастет более,  чем в  тысячу раз.  Если вес одного кубического сантиметра
хрома равен семи граммам,  то один кубический сантиметр кованого хрома будет
весить более семи килограммов.
   - Ого,  -  воскликнул Фред.  -  Совсем  как  звездное вещество.  Говорят,
плотность вещества,  из  которого построены некоторые звезды,  фантастически
огромна. Один кубик из этого вещества весит несколько тонн.
   - Совершенно верно. Это происходит за счет уплотнения атомных ядер.
   - Значит, вы хотите воспроизвести звездное вещество?
   Кеннант подошел к импульсному генератору и включил напряжение.
   - Давайте выйдем. Сейчас начнется электронная обработка металла.
   Кеннант и  Фред  прошли  в  соседнюю комнату,  оставив за  собой  ревущий
генератор. Электронная ковка хромовой чашки началась.
   - Значит,  вы хотите воспроизвести звездное вещество?  -  повторил вопрос
Фред.
   Кеннант уселся за стол и долго смотрел в глаза своего помощника. Затем он
сказал:
   - Дело  в  том,  мой  молодой  друг,  что  создание звездного вещества не
главная задача.  Все,  что я делаю, необходимо для решения одной чрезвычайно
важной прикладной проблемы из области оптики.
   - Вот как?  Оптики?  -  удивился Фред.  -  А я считал, что вы занимаетесь
чисто металлургической проблемой.
   - Нет. Все это необходимо для другого. Я решил построить гамма-микроскоп.
   - Гамма-микроскоп? - переспросил Фред.
   - Да,  гамма-микроскоп,  он поможет людям видеть отдельные атомы и, может
быть, даже электроны...
   - Вы, шутите, профессор, - недоверчиво произнес Фред.
   - Нисколько.  В  обычных микроскопах используются световые лучи с  длиной
волны  от  четырехсот до  семисот миллимикрон.  Примерно таковы  минимальные
размеры объектов, которые можно изучать в этих лучах. Существуют микроскопы,
где  используются  ультрафиолетовые  лучи.   Это  позволяет  видеть  объекты
размером в  десяток раз  меньше.  Чем  меньше  размеры микроскопических тел,
которые мы хотим наблюдать, тем короче должна быть длина волны света.
   Размеры атома - около одного ангстрема. Это соответствует гамма-лучам.
   - Но как вы эти гамма-лучи сфокусируете,  как вы заставите их подчиняться
законам геометрической оптики? Ведь это невозможно.
   - Возможно,  -  сказал Кеннант. - Для этого необходимо иметь материал, из
которого,  как вы правильно заметили,  нужно создать фокусирующие устройства
для  гамма-лучей.  Не  трудно догадаться,  что  это вещество должно обладать
огромной  плотностью,  то  есть  очень  малым  межатомным расстоянием.  Если
расстояние между  атомами  вещества  будет  значительно меньше  длины  волны
гамма-лучей, они от него будут отражаться, как свет от обычного зеркала.
   - Вот как!  - воскликнул Фред. - И для этого вы и занимаетесь электронной
ковкой металла?
   -Да.
   - Но ведь это же здорово! И вам это удается?
   - Почти, - ответил Кеинант, - вот посмотрите на эту диаграмму.
   Кеннант  подвел  Фреда  к  стене,  на  которой висела  схема  зеркального
микроскопа.
   - Здесь  изображены  три  сферических  зеркала.   Это  -   параболический
конденсатор.   Это  -  объектив  зеркала,  в  который  вводятся  гамма-лучи.
Изображение формируется на люминесцирующем экране.
   - Все это,  действительно,  очень просто,  -  сказал Фред.  - Конечно, за
исключением  получения  материала  для  изготовления  зеркала,   отражающего
гамма-лучи.
   - Вот в этом-то и помогает электронный молот.
   Минуту помолчав, Фред, как бы в раздумьи, заметил:
   - Если  такой  материал можно  изготовить,  то  тогда  можно  построить и
прожектор гамма-лучей...
   - Для чего? - насторожился Кеннант. Седые брови нахмурились.
   - Ведь это был бы идеальный прожектор лучей смерти,  о  которых так давно
мечтали...
   - Что?  Лучи  смерти?  -  профессор встал  и  сурово посмотрел на  своего
помощника.
   - Ну,  да. Можно изготовить большое параболическое зеркало и в его фокусе
укрепить источник гамма-излучения,  например кусок кобальта с  атомным весом
60.  От лучей такого прожектора невозможно было бы скрыться даже за каменной
стеной.
   - Мне не нравятся эти разговоры, Аликсон, - сказал Кеннаит - Выбросьте их
из головы. В моей лаборатории думать о смертоносных приборах я категорически
запрещаю.
   Старик несколько раз прошелся по кабинету.
   - Попытка использовать мои работы для этой цели уже была.  Но успехом она
не увенчалась и, я думаю, не увенчается.
   С этими словами Кеннант покинул помещение. Фред слышал как в "электронной
кузнице" хлопнул  рубильник.  Профессор Кеннант  выключил электронный молот.
Через  несколько минут  он  вернулся,  держа  в  руках обработанную хромовую
чашку.  Он открыл сейф и спрятал ее внутри.  Ни слова не говоря,  он покинул
помещение.
   3.
   -Теперь Фред,  вы знаете,  как и что нужно делать.  Я уезжаю дня на два и
поручаю вам  обработать эти  хромовые параболоиды.  Они  нам  пригодятся для
конденсаторов  будущего  микроскопа.   Только  прошу  вас,  после  обработки
немедленно прячьте их в сейф и до моего приезда не трогайте. Понятно?
   - Да, профессор.
   На  лице  Фреда  на  мгновение возникла слабая  тень,  которая  сразу  же
исчезла. Он посмотрел на своего шефа.
   - Ключ от сейфа вы мне оставите?
   - Конечно. Учтите, эти параболические зеркала чрезвычайно ценны. Помните,
вы мне говорили о лучах смерти?  Так вот,  эти зеркала особенно пригодны для
этой цели.  Если бы военное министерство нашей страны знало,  что они у  нас
имеются,  оно бы  не  поскупилось ни  на какие деньги,  чтобы их приобрести.
Поэтому повторяю, каждое изготовленное зеркало немедленно прячьте под замок.
Вот вам ключ.
   Кеннант протянул ключ  от  сейфа  своему ассистенту.  Фред  обеими руками
прижал его к груди.
   - И еще, - продолжал Кеннант, - если у вас случайно разобьется какое-либо
из  этих зеркал,  в  моем письменном столе находятся хромовые заготовки.  Вы
можете повторить опыт.
   - Разобьется? - удивился Фред.
   - Да.   Они  иногда  разбиваются.   После  электронной  ковки  они  часто
становятся хрупкими. Итак, вам все ясно?
   - Да, все ясно. Я сделаю так, как вы говорите.
   После  этого  разговора Кеннант несколько минут  походил по  лаборатории,
внимательно осмотрел  все  приборы  и  установки,  и  наконец  остановился у
выходной двери.
   - Заклинаю вас.  Каждое вновь  изготовленное зеркало немедленно прячьте в
сейф. Это крайне необходимо, понимаете? Если вы этого не будете выполнять...
   - Что вы,  профессор!  -  воскликнул Фред.  -  Я  все сделаю так,  как вы
сказали.
   - Тогда  желаю  удачи.   До  свидания,  Едва  профессор  Кеннант  покинул
помещение,  Фред подскочил к  линейному ускорителю.  Он заправил в держатель
хромовое параболическое зеркало  и  включил электронный молот.  Через  сорок
минут он  повторил то же самое со вторым параболоидом,  после с  третьим,  с
четвертым,  с  пятым.  Работу он  окончил поздно ночью,  когда на письменном
столе  уже   лежало  семь   готовых  параболических  зеркал  -   отражателей
гамма-лучей.
   - Старый осел!  -  злорадно шептал про себя Фред.  -  Какой же  он идиот!
Наконец-то я получу за эту работу то,  что мне причитается. И как это Брайту
не удалось этого сделать раньше?
   Окончив работу, Фред открыл сейф и заглянул внутрь.
   - Хитрая бестия!  -  шептал он  про себя.  -  Он уничтожил все,  что было
сделано раньше! - Одни осколки.
   Действительно,  внутри сейфа он не обнаружил ни одного целого зеркала. На
четырех полках  были  разбросаны лишь  мелкие  осколки бывших  сферических и
параболических зеркал.
   Фред положил пять зеркал внутрь сейфа,  а два засунул себе в карман.  Они
были тяжелыми, и брюки сползали вниз.
   После этого он запер сейф и покинул лабораторию.
   В кафе "Сирена" Фред торопливо набрал телефонный номер.
   -Кайзер?  Привет,  старина.  Надеюсь,  чековая книжка при тебе.  Так вот,
мчись ко мне и  получай товар.  Да,  да.  Я  не понимаю,  как это не удалось
Брайту.  Проще  простого!  Он  сам  все  отдал в  мои  руки.  Что?  Это  все
предусмотрено.  Он  сказал,  что  некоторые из  них  могут  стать хрупкими и
разбиться. Эти в полном порядке. Скорее приезжай и бери, а то я останусь без
брюк.  Они тяжелые,  как авиационные бомбы.  Что? Хорошо, пока я согласен на
аванс. После испытания - остальное? О'кэй. Итак, кафе "Сирена". Жду.
   Кайзер не вошел, а ворвался.
   - Поздравляю, счастливчик! - прошептал он на ухо Фреду и пожал ему руку.
   - Бойко я  отработал этого античного пацифиста,  а?  -  развязно произнес
Фред.
   - Шикарно.  Не  понимаю,  как  это  тебе удалось так  скоро.  Наш  босс в
восторге. Где они?
   Фред  осмотрел пустое кафе и  затем осторожно вытащил из  кармана сначала
одно, а затем второе параболические зеркала.
   - Деньги на бочку.
   Кайзер подал ему чек. Прочитав цифру, Фред широко улыбнулся.
   - Я только что звонил в Министерство,  главному.  Завтра он лично повезет
их на специальный полигон для испытания. Если все будет в порядке, эта сумма
будет увеличена в пять раз. Вот гарантийное письмо.
   - Порядок,  -  сказал Фред и  передал своему приятелю оба зеркала.  -  Не
забудь сказать главному,  что мне еще причитается за то, что я знаю, как эти
штуки делаются.  Ведь ими скоро начнут вооружать армию! Я могу взять на себя
задачу наладить массовое производство.
   - Само собой разумеется,  -  сказал Кайзер.  -  Это имеется в виду. Ну, а
теперь давай выпьем -  и по домам. Тебе пора спать. Ведь завтра у тебя, черт
возьми,  напряженная научная  работа.  Два  зеркала  получились  хрупкими  и
разбились. Их нужно изготовить вновь. Так ведь?
   Кайзер и Фред громко расхохотались.
   4.
   Кеннант  застал  Фреда  за  письменным столом.  Он  развалился в  кресле,
вытянув ноги вперед, и пышно выдыхал из своих легких сигарный дым.
   - Привет, молодой друг, - весело обратился профессор к своему ассистенту.
   -А, шеф, прибыли! Как вы себя чувствуете?
   -Спасибо, хорошо. Даже очень. А вы?
   - Все в порядке. Немного устал. Эти проклятые зеркала...
   - Что с ними? - улыбаясь, спросил Кеннант.
   - Да  то,  о  чем  вы  меня предупреждали.  Два  из  них получились очень
хрупкими и разбились...
   Кеннант  внимательно посмотрел на  молодого человека,  покачал  головой и
грустно произнес.
   - Я  так и знал.  В этом все несчастье.  Не пойму,  что с ними делать?  -
Именно в этой хрупкости вся загвоздка.
   Фред встал и подошел к профессору.
   - Не беспокойтесь,  я  сделал новые.  Как вы и  велели.  Всего семь штук.
Хотите посмотреть?
   -О да,  конечно.  Покажите. Фред подошел к сейфу, щелкнул ключом и широко
распахнул дверцу.
   - Пожалуйста, смотрите.
   Кеннант заглянул внутрь ящика.  Несколько секунд он стоял молча,  а затем
поднял удивленные глаза на Фреда.
   - Где же они?
   - Как где, здесь, вот...
   Последнее слово застряло у  Фреда в  глотке.  Он  заглянул в  сейф  и  не
обнаружил там  никаких зеркал.  Вместо них  полка была покрыта толстым слоем
металлической  пыли  и  осколков.   Затем  он  перевел  отупелый  взгляд  на
профессора.
   - Они там были... Кениант криво улыбнулся.
   - Увы,- сказал он с горечью. - С ними случилось то же самое, что и с теми
двумя.
   - С какими? - прошептал Фред.
   - Ну, с теми, о которых вы говорите, что они разбились.
   Кеннант отошел от сейфа и глубоко вздохнул.
   - Хорошо,  что вы  уцелели,  -  сказал он как бы между прочим.  -  И  это
благодаря тому,  что  вы  строго выполняли мои инструкции и  сразу же  после
обработки прятали зеркала в этот ящик.
   Фред с встревоженным лицом пошел за профессором, ожидая разъяснений.
   - Ах,  если  бы  не  эти  ужасные  внутренние  напряжения!  -  с  горечью
воскликнул Кеннант. - Мы бы давно построили гамма-микроскоп.
   - Какие напряжения?
   -Да вот те самые, из-за которых наши зеркала становятся такими хрупкими и
сами по себе разлетаются, как осколочные гранаты. Посмотрите.
   Кеннант отодвинул на  край письменного стола чернильный прибор и  обнажил
под ним бесформенную дыру.
   - Вот результат моего первого эксперимента.  Я изготовил первое зеркало и
положил на  стол.  Оно спокойно лежало два дня и  после взорвалось.  Осколки
прошили крышку стола.  К счастью,  в этот момент я находился в комнате,  где
стоит линейный ускоритель. Помните, я вам говорил, что даже при обыкновенной
ковке металла его  поверхность иногда трескается из-за  возникающих при этом
напряжений. То же самое происходит и при электронной ковке, но только металл
не  просто трескается,  а  буквально взрывается.  После  первого опыта  я  и
приобрел этот сейф. Зачем рисковать жизнью, правда?
   Фред с бледным,  как у мертвеца,  лицом таращил на Кеннанта выпученные от
ужаса глаза.
   - Ну,  теперь  бояться  нечего.  Главное,  что  вы  своевременно  прятали
обработанные зеркала в сейф.  Я вас понимаю. Вы себе представляете, что было
бы, если бы вы не выполнили моих инструкций.
   Кеннант добродушно захихикал и похлопал Фреда по плечу.
   - Профессор,  я себя очень плохо чувствую,  -  наконец прохрипел Фред,  -
разрешите, я удалюсь...
   - Пожалуйста,  не  имею ничего против,  -  сказал Кеннант,  усаживаясь за
письменный стол.  -  Можете идти  домой и  отдохнуть.  Без  меня вы  неплохо
поработали, не так ли? Вы заслужили свой отдых.
   Фред  обхватил голову  обеими  руками  и  выбежал  из  кабинета.  Кеннант
насмешливо посмотрел ему вслед. Затем он взял лист бумаги и написал:
   "Дорогой Август. Итак, история подошла к своему логическому концу. Минуту
тому назад твой "протеже" в  панике бежал.  Я думаю,  сейчас он изо всех сил
старается приобрести билет на самолет,  чтобы улететь куда-нибудь а Чили или
на  острова Санта Крус.  Иначе ему будет туго.  Вряд ли Военное министерство
простит ему  эту  штуку.  Трагическая гибель  начальника отдела  специальных
исследований от взрыва подложенных в автомобиль осколочных гранат,  о чем ты
наверное уже  прочитал в  газетах,  вполне  достаточное основание для  того,
чтобы обвинить Фреда в  терроре,  в  диверсии или в шпионаже в пользу некоей
иностранной державы.  Кстати, ты спрашиваешь, как я узнал, что Фред - жулик,
подосланный ко  мне  военщиной?  Очень просто,  когда они сочиняли письмо от
твоего имени,  они  не  учли,  что ты  -  отъявленный безбожник.  Как часто,
совершая подлость против человечества, наши официальные господа ссылаются на
Евангелие! Твой Кеннант".
   "Знание - сила", 1960, № 1.



   Анатолий Днепров.
   Машина "ЭС, Модель №1".

   Разговор зашел о неограниченных возможностях современной техники.  Начали
с  холодильников и  автомобилей,  а  затем постепенно перешли на телевизоры,
реактивные  самолеты  и  управляемые  снаряды.  Каждый  из  присутствовавших
высказывался так,  как будто он являлся крупным специалистом,  хотя все, что
говорилось,  было  извлечено  из  иллюстрированных приложений  к  воскресным
газетам.
   Конечно,  не обошлось без разговоров о  кибернетике.  Об этой новой науке
почему-то говорили полушепотом, робко и таинственно, как пятьдесят лет назад
о  гипнозе  и  сто  лет  назад  о  привидениях.  Однако  сознание того,  что
кибернетика существует и  кибернетические машины тоже,  постепенно придавало
собеседникам храбрость.
   - Мы их делаем, мы, - восторженно шептал высокий блондин в потертой синей
блузе. Он вытянул вперед руки и растопырил толстые пальцы. - Вот видите, все
пальцы в красных пятнах.  Это от олова.  С утра и до вечера занимаюсь пайкой
этих проклятых машин. Сколько там проводов, ламп и всякой всячины! Заглянешь
внутрь -  громадный радиомагазин.  И  представьте себе,  все  это  работает.
Техника! Может сбивать самолеты. Предсказывает, на ком ты женишься.
   - Старо, брат, старо, - прохрипел хмурый облысевший бродяга, бессмысленно
водивший по грязной клеенке руками.  - Эти штуки не только предсказывают, на
ком ты женишься,  но и выбирают губернаторов. В пятьдесят втором электронная
бестия по имени "Юнивак" выбрала губернатора штата Миссури.  Это еще почище,
чем жену выбрать, как-никак начальство.
   - А правда,  говорят, в полиции есть машина, которая предсказывает, где и
когда ребята собираются совершить налет?  Говорят,  идут парни на дело, а их
там,  голубчиков,  уже ждут,  -  с  хихиканьем пропищал подозрительный тип в
черных очках и робко поежился.
   - Правда.  Есть и  такие.  И суд и следствие вооружились такими машинами.
Картинка!  Задает эта машина какие-то  глупые вопросы.  А  ты отвечай только
"да" или "нет". Черт его знает, где нужно "да", а где нужно "нет". Тем более
что она спрашивает:  "Хотел бы  ты побывать на Луне?"  или "Кусали ли тебя в
детстве собаки?"  После того как ты  наляпаешь невпопад штук сто этих "да" и
"нет", машина и говорит: "Наденьте-ка на него наручники. Ему положено десять
лет каторги". Вот так. Все это нам на погибель, - продолжал лысый бродяга. -
Скоро эти машины всех нас заменят.  Жить вместо нас будут.  Пиво будут пить.
Ходить в кино. Все будут делать сами...
   - Умные  машины.  Гениальные.  Они  восстановят на  Земле благоденствие и
порядок.  Исчезнет  хаос.  Расцветет бизнес,  -  вдохновенно продекламировал
интеллигентный алкоголик,  выделявшийся в  толпе  бродяг своим невесть каким
образом сохранившимся фраком.
   - Что вы сказали?  Исчезнет хаос,  и  расцветет бизнес?  Ха,  мистер!  Не
думаете ли вы, что перед вами младенцы. И в электронике вы понимаете столько
же, сколько я в породах лягушек. Никогда этого не будет, не надейтесь.
   Это  произнес  с  неподдельной горячностью  толстый  верзила  с  пунцовой
физиономией,  обросшей рыжей щетиной,  и выразительно потер потную шею краем
ладони.
   - Его оштрафовали за незарегистрированный радиопередатчик, - хихикнул тип
в черных очках.
   - Или втолкнули на пару месяцев в каменный мешок за торговлю перегорелыми
радиолампами!
   - Ошибаетесь,  джентльмены.  Если  хотите знать,  то  с  этими проклятыми
электронными машинами я слишком хорошо знаком, будь они неладны.
   - Ого,  похоже на  то,  что они его впутали в  какое-то "мокрое" дело,  -
оживился лысый пьяница.
   - Хуже,  -  мрачно произнес владелец пунцовой физиономии и подсел к общей
компании.  -  Меня зовут Роб Дай.  Может,  слыхали? Меня как-то показывали в
кино.
   - Нет, не слыхали, - сказал интеллигент.
   - Это неважно. Теперь я ни на копейку не верю электронным машинам. В том,
что о них говорят, не больше правды, чем в воскресной проповеди.
   Роб Дай с глубоким унынием потянул виски.
   - Ну-ка,  расскажи,  как это они тебя...  -  заинтересовался тип в черных
очках.
   - Есть  в  нашем  благословенном государстве  некая  промышленная  фирма,
которая рекламирует электронные машины для индивидуального потребления.  Так
сказать,  бытовые электронные машины для  облегчения вашего образа жизни.  В
одно солнечное воскресенье вы разворачиваете газету и читаете:
   "Дорогой сэр. Если вы нуждаетесь в обществе хорошего собеседника, если вы
одиноки и  вам  нужна  подруга жизни,  если  вам  нужен  добрый  совет,  как
поправить  ваши  пошатнувшиеся дела,  напишите  нам.  Братья  Крукс  и  штат
выдающихся  инженеров  предлагают  вам   свои  услуги.   Сформулируйте  ваши
требования,  и  мы  изготовим по  вашему заказу мыслящую электронную машину,
способную восполнить любой пробел в вашей личной жизни.  Дешево,  надежно, с
гарантией. Ждем ваших заказов. С уважением братья Крукс и К°".
   У  меня еще  водились деньжата,  когда я  увидел это  объявление.  Вполне
достаточно, чтобы вести приличное существование молодому неженатому парню. И
вот я задумался.  Я рассуждал так. Электронная машина выбирает тебе невесту.
Машина  выбирает  губернатора.   Машина  ловит   жуликов.   Машина  сочиняет
кинобоевики. Все только и говорят: это сделала электронная машина, это стало
возможным  только   благодаря  электронной  машине,   это   сделает   только
электронная машина.  Короче говоря,  электронная машина -  это что-то  вроде
лампы Аладдина.
   Так  вот  под  впечатлением всех  этих  россказней я  решил  обратиться к
братьям Крукс. Мои требования были предельно просты: хочу иметь электрон-ную
машину,  которая могла бы  давать мне  советы о  финансовых операциях.  Хочу
разбогатеть. Точка.
   И  что вы думаете!  Примерно через месяц к  моему дому на Девяносто пятой
улице  подъезжает грузовик с  огромным ящиком,  в  который заколочено что-то
вроде пианино.  Входят ко мне двое.  "Здесь живет Роб Дай?" - "Здесь". - "Вы
заказывали машину для финансовых операций?" -  "Заказывал".  -  "Пожалуйста,
где прикажете установить?"
   Я провел ребят в свою квартиру,  куда они и водворили "пианино". "Сколько
стоит?" -  спрашиваю. "Десять тысяч долларов". - "Вы с ума сошли!" - взревел
я.  "Нет,  сэр.  Это ее стоимость.  Но деньги мы с вас сейчас не возьмем. Вы
уплатите только после того,  как убедитесь, что машина вас удовлетворяет". -
"O'кэй!  Тогда черт с  ней,  пусть стоит.  А теперь научите меня,  как с ней
обращаться".   -   "Очень  просто.   В  машину,  кроме  аналитических  схем,
вмонтированы четыре  радиоприемника и  один  телевизор.  Эти  аппараты будут
круглосуточно слушать радиопередачи.  Вам  надлежит в  продолговатый паз под
клавиатурой  ежедневно  вкладывать  по   крайней  мере  три  свежие  газеты.
Финансовые  советы  машина  будет  выдавать  на  основе  тщательного анализа
информации об экономическом и политическом положении в стране". - "Хорошо. А
как же  с  финансовыми операциями?"  -  спросил я.  "В течение недели машина
будет собираться с мыслями, анализируя всю информацию. После этого вы можете
приступить к делу.  Обратите внимание вот на эту клавиатуру с цифрами. Здесь
всего  пять  регистров.  Самый  верхний соответствует сотням тысяч долларов,
следующий - десяткам тысяч и так далее. Допустим, вы хотите пустить в оборот
пять тысяч.  Вы набираете эту цифру на клавиатуре и  нажимаете ногой педаль.
Из  бокового паза выползет лента с  напечатанным советом,  что  и  как нужно
сделать с указанной суммой денег, чтобы получить максимальную прибыль".
   Как  видите,  ничего проще не  придумаешь.  Ребята установили машину "ЭС,
модель №1", воткнули вилку в сеть и исчезли.
   - А что такое "ЭС"? - спросил кто-то.
   - Это значит "электронный советчик".  Признаться,  я  с нетерпением ждал,
пока пройдет неделя.  Каждый день я  всовывал в  "пианино" по три газеты,  с
изумлением слушал,  как внутри шуршала бумага и  как газеты выползали сзади.
Газеты выкидывались.  перевернутыми наизнанку.  Электронная бестия чи-. тала
их от корки до корки.  Внутри у нее все гудело и шипело, как в улье. Наконец
наступил  долгожданный  день,   когда   мой   советчик  получил  достаточное
количество информации.
   Я подошел к клавиатуре и долго думал,  что бы мне набрать.  Конечно, я не
такой  дурак,  чтобы пустить в  оборот сразу крупную сумму денег.  Поэтому я
робко нажал на клавишу,  на которой было написано: "1 доллар". После этого я
ногой нажал педаль. И что вы думаете. Не успел я опомниться, как из бокового
паза поползла телеграфная лента с  такой надписью:  "В  семь вечера на  углу
Девяносто пятой  улицы и  Восьмой авеню в  баре  "Космос" угости пивом Джека
Линдера". Я так и сделал. Я не знал, кто такой Джек Линдер, но когда я вошел
в бар,  о нем только и галдели:  "Джек Линдер -  счастливчик;  Джек Линдер -
душа парень. Джек Линдер - добряк". Через минуту я уже знал, к чему был весь
этот подхалимаж.  Джек Линдер получил наследство от какого-то австралийского
родственника.  Он стоял у  стойки бара,  и  на его роже играла самодовольная
улыбка.  Я  подошел к  нему и сказал:  "Сэр,  разрешите угостить вас кружкой
пива". Не дожидаясь ответа, я поднес ему ровно одну пинту за один доллар.
   Реакция Джека Линдера была потрясающей.  Он обнял меня,  расцеловал в обе
щеки  и,   сунув  мне  в  карман  пятидолларовый  билет,   серьезно  заявил:
"Наконец-то  среди этой  своры прихвостней я  встретил порядочного человека.
Бери, мой брат, бери, не стесняйся. Это тебе за твою добрую душу".
   Со слезами умиления я покинул "Космос",  радуясь тому,  какая же все-таки
умная эта бестия "ЭС, модель №1".
   После первой операции мое  доверие к  машине заметно возросло.  Следующий
раз я поставил пять долларов. Машина посоветовала мне купить пять зонтиков и
отправиться по данному ею адресу к одному ростовщику. Зонтики вырвала у меня
из  рук  жена  ростовщика и  заплатила двадцать  долларов.  В  квартире  под
потолком  полопались  водопроводные  трубы,  и  муниципалитет  отказался  их
ремонтировать по причине неуплаты жильцами квартирной платы.
   Сто пятьдесят долларов я превратил в четыреста следующим образом.  Машина
приказала мне пойти на Центральный вокзал и  лечь на рельсы перед уходящим в
Чикаго скорым поездом. Нужно сказать, я долго колебался, прежде чем решиться
на этот шаг. Тем не менее я пошел и лег. Не очень приятное ощущение, когда у
тебя над головой гудит электровоз. Раздалось два звонка, поезд подал сигнал,
а я лежу. Подбежал полицейский. "Вставай, бродяга, чего улегся!" Я продолжаю
лежать без движения, а у самого сердце вот-вот выскочит из-под пиджака. Меня
потащили,  а я упираюсь. Стали пинать ногами, а я уцепился руками за рельсы.
"Сбросьте с  пути  этого идиота!  -  крикнул машинист.  -  Из-за  него поезд
опаздывает уже на пять минут!"
   На  меня  наскочили  сразу  несколько  человек  и  понесли  в  вокзальное
отделение полиции.  Тощий  фараон оштрафовал меня  ровно  на  сто  пятьдесят
долларов. "Вот,-думаю,-и "ЭС, модель, №1"!"
   Выхожу из  отделения как  побитая собака -  и  вдруг меня обступает толпа
людей.  "Это он,  - кричат, - это он! Качать его!" - "За что, - спрашиваю, -
что я такого сделал?" -  "Если бы не ты, мы бы все превратились в отбивные".
- "А в  чем дело?" -  "Поезд в Чикаго задержали.  Прямо за вокзалом разобран
путь.  Если бы мы поехали на пять минут раньше, то... Ура нашему спасителю!"
Тогда я сообразил и говорю:  "Леди и джентльмены.  Ура - это хорошо. Но меня
за  мой  героизм оштрафовали на  сто пятьдесят долларов..."  После этих слов
все,  кто  был  вокруг,  стали  пихать  мне  в  карманы деньги.  Дома  я  их
пересчитал.  Четыреста долларов, как один цент! Я ласково погладил по теплым
бокам. машину "ЭС, модель №1" и тряпкой стер с нее пыль.
   В  следующий раз я  поставил пятьсот долларов и  нажал педаль.  Совет был
такой: "Немедленно нарядись во все новое, пойди на Бруклинский мост и прыгни
в Гудзон между пятой и шестой опорами".
   После случая на Центральном вокзале я уже ничего не боялся.  Я отыскал на
Пятой авеню магазин готового платья, купил себе все самое шикарное, оделся и
отправился прыгать в Гудзон.
   Когда я  перегнулся через перила моста и  посмотрел в черноту,  где текла
грязная вода нашей прославленной реки, у меня по спине побежали мурашки. Это
было страшнее,  чем лечь под поезд.  Однако я теперь безгранично верил своей
машине и  поэтому,  крепко зажмурив глаза,  бросился вниз.  И  тут случилось
невероятное.  Сквозь зажмуренные веки я вдруг почувствовал,  как меня обдало
ярким светом, а через несколько секунд я ударился о что-то мягкое и упругое,
затем подпрыгнул, снова ударился и, наконец, повис в воздухе. Я открыл глаза
и обнаружил, что лежу на мелкой сетке, натянутой между опорами моста. Из-под
моста на меня светили яркие прожекторы,  возле них были видны силуэты людей.
Затем кто-то прокричал в рупор: "Молодчина. Блестяще. Выползай сюда".
   Меня  вытащили  наверх  и  стали  поздравлять.  Появился какой-то  тип  и
протянул мне  пачку  денег.  "Вот,  -  говорит,  -  получайте.  Через неделю
приходите смотреть в  кинотеатр "Гомункул" фильм с вашим участием в качестве
самоубийцы.  Здесь  полторы тысячи долларов.  После выхода картины на  экран
получите остальные пятьсот".
   Я  ходил в  течение недели на все сеансы в "Гомункул" и смотрел на себя в
качестве самоубийцы. Пятьсот долларов мне так и недодали. Сказали, что ровно
на эту сумму я насмотрелся на себя.
   Вскоре после этого ко  мне приехали представители из фирмы братьев Крукс,
и  я с радостью расплатился за свою электронную машину.  С этого момента она
стала, как говорится, "телом и душой" моя.
   Следующая операция, которую я выполнил по совету электронной машины, была
женитьба на  одной старой леди  с  Парковой авеню.  Женитьба обошлась мне  в
тысячу долларов. Через пять дней леди умерла, оставив мне чек на пять тысяч.
Эту  сумму я  превратил в  старое полуразрушенное ранчо в  штате Невада,  за
которое  через  неделю  от  правительства получил  компенсацию в  пятнадцать
тысяч: на месте моего ранчо построили атомный полигон. На пятнадцать тысяч я
закупил у  одного  канадца тихоокеанские крабы,  которые тут  же  перепродал
ресторану "Ритц" за  тридцать тысяч.  Каким-то  чудом  мои  крабы  оказались
единственными из  всего  ассортимента в  стране,  имеющими  допустимую  дозу
радиоактивной зараженности.  После всех этих удачных операций я  решил стать
миллионером.
   И  вот однажды,  предварительно помолившись богу,  я набрал на клавиатуре
своего советчика пятизначную цифру, все, что у меня в тот момент было. Затем
я нажал педаль. Никогда не забуду того вечера.
   Лента почему-то долго не появлялась.  Затем показался кончик, который тут
же исчез.  Внутри у машины гудело и скрежетало.  А затем -  я уже было начал
терять терпение -  появилась лента  с  советом,  который я  буду  помнить до
гробовой доски: "Все деньги, которые у тебя есть, сожги в камине".
   Я долго чесал затылок,  следовать или не следовать этому совету. Однако я
слишком верил машине и  поэтому после длительных размышлений связал бечевкой
все свои доллары,  разжег камин и  швырнул деньги в огонь.  Усевшись рядом и
глядя,  как обращаются в  пепел мои кровные денежки,  я с приятным волнением
ожидал, что вот-вот произойдет очередное чудо, которое моя умная электронная
бестия  приготовила  для  меня,   основываясь  на   анализе  политической  и
экономической обстановки.  Деньги спокойно сгорели,  я  даже пошевелил пепел
прутом,  а чуда не было. "Будет, обязательно будет", - думал я, прохаживаясь
по комнате и нервно потирая руки.
   Прошел час,  прошло два,  а  чуда все не свершалось.  Я в недоумении стал
возле  своего  "пианино" и  сказал:  "Ну?"  Никакого ответа не  последовало.
"Скорее же отдавай обратно деньги!" -  крикнул я.  Машина продолжала хранить
подозрительное молчание.  Собственно,  она и не умела разговаривать.  Тогда,
совершенно потеряв голову,  я  снова на клавишах набрал ту сумму,  которой у
меня  уже  больше  не  было.  Когда  я  нажал  педаль,  произошла совершенно
возмутительная  вещь.   Поползла  телеграфная  лента  со  сплошными  нулями.
Сплошные нули и ни одного вразумительного слова.  Взбешенный, я стал стучать
по машине кулаком, затем пинать ее ногами, но она не унималась. Из нее лезли
одни нули.  Это привело меня в такую ярость, что я схватил чугунную решетку,
которой закрывают камин,  и  изо всех сил стал колотить ею  по  электронному
советчику. Полетели щепки корпуса, остановилась лента, и машина замерла. А я
в отчаянии продолжал ломать электронную шарманку до тех пор, пока на полу не
оказалась груда  щепок,  битого  стекла  и  бесформенного клубка  проволоки.
Повалившись на диван и обхватив руками голову,  я выл,  как раненая пантера,
проклинал  все.   начиная  от  радиоламп  и  кончая  изготовленными  из  них
электронными советчиками. Во время этого приступа горячки я бросил взгляд на
оставшийся от моей машины хлам и заметил кусок ленты с какими-то буквами.  Я
чуть было не сошел с ума,  когда прочитал то, что там было написано и что не
хотела  сообщить мне  электронная тварь.  Там  было  сказано:  "Продай меня,
доложи эти деньги к  тому,  что у  тебя есть,  и  купи у  братьев Крукс и К°
усовершенствованную машину "ЭС, модель №2".
   - А почему ты говоришь,  что машина не захотела тебе сообщить об этом?  -
спросил Роба лысый пьяница, который, слушая удивительный рассказ, совершенно
протрезвел. - Может быть, она просто испортилась...
   - Конечно,  черт бы  ее побрал,  не захотела.  Она нарочно дала мне совет
сжечь деньги, чтобы я ее не продал. Только она не учла моего темперамента:
   о нем ни в одной газете не было написано.
   - Странно,  -  заметил интеллигент во фраке- Получается, ей не хотелось с
вами расставаться? Вы за ней так ухаживали.
   - В том-то и дело.  Она ко мне очень привыкла. Последнее время, когда мне
особенно везло,  я  за ней ухаживал,  как за невестой.  Я покрыл ее шелковым
покрывалом.  Каждый день вытирал с нее пыль.  Я даже купил несколько пальм и
расставил их вокруг "ЭС, модель №1". Вместо трех газет она у меня читала все
десять.  И  вот  результат.  Когда  согласно  политической  и  экономической
ситуации я должен был ее продать и купить новую,  усовершенствованную машину
"ЭС, модель №2", эта гадина из-за своего бездушного эгоизма меня обманула.
   - Вот вам и век,  в котором мы живем, - глубокомысленно произнес парень в
синей блузе. - Даже электронным машинам верить нельзя...
   Глубоко вздыхая, все стали расходиться. Последним ушел Роб Дай.


   Анатолий Днепров.
   Полосатый Боб.

   1
   Мы смотрели на оранжевую остроконечную громаду,  возвышавшуюся в полумиле
от нас на фоне бирюзового неба.  Просто удивительно,  как возникла эта скала
высотой в три тысячи футов в центре песчаной равнины.
   - Чудо природы, - заметил Боб, - Бывает же такое!
   Вдали  между нами  и  скалой виднелась изгородь из  колючей проволоки,  и
сквозь нее к горизонту убегала узкая бетонированная дорожка В том месте, где
дорожка пересекала изгородь, у ворот под брезентовым грибком стоял часовой.
   - Наверное,   здесь  когда-то   кругом  были  скалы.   Со   временем  они
выветрились, и осталась только одна эта.
   Я  посмотрел на  Боба и  про  себя усмехнулся.  В  лучах яркого утреннего
солнца белые полосы на  его  лице стали бледно-розовыми,  как  будто в  этих
местах кожа была аккуратно срезана бритвой.
   - Знаешь,  что я  думаю,  -  сказал я.  -  Что не сделали за миллионы лет
дожди, грозы и ветры, то за десяток лет сделаем мы, люди.
   Боб  опустил  голову  и  стал  ногой  ковырять  бархатистый  песок.   Мне
показалось,  что он стесняется белых полос на своем лице. Перед поступлением
на работу нас всех проверяла медицинская комиссия.  У Боба признали какую-то
редкую  болезнь  под  названием "витилиго".  По  непонятной причине на  теле
появляются места с  отсутствием пигментации.  В  остальном он был парень как
парень.
   - Какой-то  ученый или  философ сказал,  что  человечество -  это раковая
опухоль на теле нашей планеты, - проговорил Боб.
   - Хуже.  Черная оспа.  Цивилизация шествует по  земному шару  под  взрывы
снарядов и  бомб.  С  каждой новой войной оспа оставляет на лице планеты все
более глубокие язвы.  Представляю,  как будет выглядеть земля,  когда по ней
пройдутся наши эйч-бомбы.
   Насмотревшись вдоволь на скалу,  мы побрели обратно к двухэтажному серому
зданию.  Правее стоял коттедж полковника Джейкса, а слева от главного здания
возвышался  огромный  парусиновый  шатер  высотой  с   пятиэтажный  дом.   С
подветренной стороны  на  парусине  трепетали три  громадные синие  буквы  -
инициалы нашего могущественного государства.
   - Эти  штуки собирают в  этом балагане,  -  пояснил я.  -  Где ты  изучал
математику?
   - В Чикаго. У профессора Колинза. А ты?
   - Я не математик.  Я дозиметрист. И еще немного электронщик. Но я ничего,
кроме колледжа, не кончал.
   Навстречу шел полковник Джейкс.  За  десять шагов от  нас он остановился,
сложив руки на груди.
   - Вам здесь нравятся? - обратился он ко мне.
   - А черт его знает! Без работы здесь можно сойти с ума.
   - У нас хороший бар. Бесплатный. Самообслуживание.
   - Это я уже знаю.
   Пока мы так беседовали,  Боб медленно брел к зданию. Видимо, ему не очень
нравилось разговаривать с  военными.  Что же касается меня,  то мне было все
равно.  Все они, в хаки, порядочные болваны. Непонятно, почему правительство
поручает им дела, для которых требуются хорошие мозги.
   - Кто этот парень? - спросил полковник, кивнув на Боба.
   - Это Боб Вигнер, наш математик
   - А-а... - протянул Джейкс - Без них теперь ни на шаг.
   - Вот именно. Так когда же мы начнем горячую работу?
   - А куда вам торопиться? Деньги идут, и хорошо.
   - Не очень, - сказал я и поплелся в бар.
   В баре сидели Джордж Крамм, Самуил Финн и какая-то брюнетка - кажется, по
фамилии Чикони.
   - Салют, Вильям! А где твой полосатый приятель? - спросил Финн.
   - Наверное, пошел спать. Ему здесь не очень нравится.
   - Не выношу парней с такой пятнистой рожей, как у него, - не отрывая ярко
накрашенных губ от стакана, сказала брюнетка.
   - Кстати, кто вы такая? - спросил я, не глядя на нее.
   - А вы?
   Терпеть не  могу наглых девиц.  А  эта была прямо-таки наглейшая из всех,
кого  я  когда-либо  знал.  У  нее  были  красивые ноги,  хорошая  фигура  и
физиономия с кинорекламы.  Ее стакан был испачкан в губной помаде. Мне стало
противно, и я налил себе джина пополам с лимонным соком.
   - Вильям, она у нас единственная дама, - заметил Джордж.
   - Лучше бы ее совсем не было, - буркнул я.
   Мне стало обидно за Боба.  Какое дело этой девице до его лица? Хотел бы я
поглядеть,  как бы она себя вела,  если бы у нее вдруг возникло какое-нибудь
нарушение обмена веществ!
   Несколько минут мы пили молча. Затем снова заговорил Самуил Финн.
   - Может  случиться,   что  мы  здесь  попусту  тратим  время.   По  радио
передавали, что испытания скоро запретят. Всем атомным делам крышка.
   - Чепуха! - уверенно произнесла Чикони. - Правительство на это никогда не
пойдет. Пропагандистская шумиха.
   - Вы, случайно, не помощник государственного секретаря? - спросил я.
   - Нет. Я его двоюродная племянница. А вы не из комиссии по расследованию?
   - При чем тут комиссия?
   - Вы задаете вопросы, которые по ее части.
   - Если прекратят испытания, нам делать здесь будет нечего. Наши контракты
расторгнут,  -  продолжал Финн.  -  Самое большее,  на что мы можем в  таком
случае  рассчитывать,  -  это  на  сумму  денег,  необходимую для  обратного
проезда, плюс суточные.
   Видимо, Финна очень волновала денежная проблема. А мне было наплевать. Не
здесь,  так  в  другом месте  я  мог  найти  работу по  своей специальности.
Почему-то я опять обиделся за Боба. Прямо-таки возненавидел брюнетку.
   После второго стакана джина я сказал:
   - К таким делам баб допускать нельзя.
   Брюнетка пожала плечами и повернулась к Джорджу:
   - Объясните  этому  типу,  что  когда  у  него  начнется  дизентерия,  он
приползет ко мне.
   - Вы заведуете мужским туалетом?
   Она бросила на меня презрительный взгляд и вышла из бара.
   Крамм и Финн расхохотались.
   - Чего ты к ней привязался? Она доктор.
   - Тем более дрянь. Какое она имеет право так говорить о Вигнере?
   - И что тебе дался этот полосатый парень? Физиономия у него действительно
подгуляла.  Ну и что же?  Должны же мы о чем-нибудь говорить?  Например,  до
твоего прихода мы мыли твои кости.
   - Мои можете мыть сколько угодно, а Боба не трогайте.
   В самом деле,  что мне до Боба?  Он такой тихий и застенчивый и уж больно
неказист на вид. Наверное, с ним не хочет танцевать ни одна девушка. Как тут
не проникнуться жалостью!
   - Если она доктор,  ей лучше подумать, как бы избавить парня от дурацкого
витилиго. Сверхбомбы делаем, а излечить людей от такой чепухи не можем...
   - Тебя повело, - заметил Крамм. - Иди-ка ты лучше спать.
   Спать я не пошел, а решил заглянуть к Бобу. Его комната и рабочий кабинет
находились на первом этаже в левом конце коридора.  Я немного постоял у окна
и  посмотрел на  парусиновый цирк,  возле  которого лениво двигались парни в
фиолетовых комбинезонах.  Они  таскали внутрь  шатра  большие обитые  жестью
ящики.
   Боб лежал, вытянувшись, на диване и перелистывал журнал.
   - Почему ты не пришел в бар?
   - Не хотелось, - ответил он и посмотрел мне прямо в глаза.
   Он мне показался чертовски умным и честным парнем. Не знаю почему.
   - Послушай,  Боб.  Если  какая-нибудь скотина тебя обидит,  скажи мне.  В
колледже я  был чемпионом по драке без всякого стиля.  Доказательство тому -
четыре привода в полицию и десять суток тюрьмы.
   Он привстал и удивленно улыбнулся.
   - А если тебя обидит какая-нибудь баба, особенно если она брюнетка...
   В этот момент в дверь кто-то постучал.
   - Войдите,  -  сказал Боб.  В комнату вошла та самая брюнетка От ярости у
меня перехватило горло.
   - Вы Боб Вигнер? - спросила она, не обращая на меня никакого внимания.
   - Да.
   - Я  только что  просмотрела вашу  медицинскую карточку.  Вам  предписаны
уколы и ультрафиолетовые лучи.
   Боб смущенно кивнул головой. Я стоял в стороне со сжатыми кулаками.
   - Разденьтесь до пояса.  А вы,  пожалуйста,  выйдите, - обратилась она ко
мне.
   - С какой стати?
   - Так нужно. Если вы не выйдете, я пожалуюсь полковнику Джейксу.
   Она  открыла  небольшой кожаный  чемоданчик и  вытащила  из  него  шприц,
спиртовку и коробку с ампулами. Боб растерянно стоял посредине комнаты.
   - Ну, хорошо. Лечись, дружище, - сказал я, тряхнув его за рукав. - Только
не особенно доверяй этим живодерам.
   Я снова поплелся в бар.  Он оказался закрытым,  и я пошел спать. Заснул с
мыслью о том, что Боб, наверное, замечательный парень.
   2
   Вскоре мне надоел ландшафт вокруг нашей базы.  Я  и Боб насмотрелись и на
остроконечную оранжевую скалу и на плоскую пустыню.  Щекочущее душу ощущение
оттого,  что рядом с нами,  под парусиновым балдахином,  покоится водородная
бомба,  также притупилось.  Я  решил не  очень-то близко принимать все это к
сердцу.  Если тех,  кто рекламирует себя в качестве спасителей человечества,
атомная война не беспокоит, почему о ней должен думать я?
   В  баре мы узнавали друг от друга о  том,  что повсюду в  мире протестуют
против испытаний атомных и водородных бомб. Самуил Финн всегда говорил:
   - Плюньте,  ребята,  на всю эту болтовню!  Наше дело заработать. Если они
договорятся прекратить испытания, нам - крышка.
   Здесь была какая-то  логика.  Смысл высказываний Финна был очень простой,
что важнее - деньги или жизнь?
   Я не знаю, как эволюционировали мысли у наших ребят, но что до меня, то в
конце концов наступил такой момент,  когда мне стало все равно,  работать ли
на тайных испытаниях водородных бомб или в какой-нибудь больнице,  где лечат
радиоактивными лучами рак. Чтобы об этом не думать, я пил виски.
   После выпивки в  баре я навещал Боба.  Не скажу,  чтобы он был очень рад,
когда  я  приходил  к  нему  пьяным.  Он  вежливо  улыбался и  предлагал мне
присесть.  Но я чувствовал, что он не хотел, чтобы я долго засиживался в его
комнате.  А  тут  еще  Маргарэт Чикони  со  своей  ультрафиолетовой лампой и
шприцем:
   - Прошу вас выйти. Сейчас я буду делать уколы мистеру Вигнеру.
   Оттого,  что  она  ходила  к  Бобу,  белых  полос  на  его  физиономии не
убавилось.  А  я,  в сущности,  совершенно его потерял.  Поэтому всякий раз,
когда напивался пьяным, я находил полковника Джейкса и говорил ему
   - Здесь чисто мужское дело На кой черт вы взяли эту мисс Чикони?
   - По  данным  статистического центра,  -  отвечал  полковник,  -  процент
психически  неполноценных  ребят   растет  пропорционально  одной   четверти
недостающего количества представительниц женского пола.  Чикони  как  раз  и
есть эта недостающая вам одна четверть.
   - Наверное,  это  очень  научно,  полковник.  Однако  не  может  же  одна
четвертая часть быть одинаково хорошей для всей компании?
   - Вы ревнуете ее к своему другу Бобу?
   Однажды я крупно поговорил с Чикони.
   - Чего вы пристаете к Бобу?
   - Я его лечу.
   - А кой черт вы являетесь именно в тот момент, когда к нему прихожу я?
   - Этот же вопрос я могу задать вам.
   - Знаете,  мисс,  хотя вы  девица и  привлекательная,  но  на меня это не
действует. Я на сто процентов уверен, что вы дура, как все хорошенькие. Я бы
не  хотел,  чтобы вы  соблазняли умных и  малоопытных ребят вроде Боба.  Это
просто подло.
   - С какого возраста вы пьете виски? - спросила Чикони.
   - С восемнадцати. Это к делу не относится.
   - Ясно. Вы хронический алкоголик.
   - Не  хуже других.  Вы  знаете,  как  пил один наш ответственный генерал?
Возле  него  нужно  было  держать дюжину ребят,  чтобы  предохранять нас  от
термоядерной войны.  Такое  могло случиться всегда,  когда он  напивался или
когда его любовница отказывалась ложиться с ним спать.
   - Нам ли  думать об  ответственных генералах...  -  неопределенно сказала
Маргарэт.
   - Значит, вам все равно, нажмет он кнопку ядерной войны или нет?
   В бар вошел Боб.
   - Здорово,  старина!  -  воскликнул я  -  Завтра воскресенье,  и  я  тебя
приглашаю проехаться в Санта-Крус.  Деревня, конечно, дрянь, но девчонки что
надо!
   Боб растерянно посмотрел на Маргарэт.
   - Я   только   что   получил   вычислительную  машинку   фирмы   "Феано".
Замечательная вещь! Объем памяти - полтора миллиона двоичных единиц.
   - Что твоя машина по сравнению с танцплощадкой в Санта-Крус! - воскликнул
я, допивая третью порцию виски.
   - Это   несравнимые   вещи.    "Феано"   равноценна   самой   современной
вычислительной машине. В нее можно запустить любой алгоритм.
   Боб нравился мне именно потому,  что он был не такой,  как все.  Философ,
смотрел на вещи с какой-то очень замысловатой точки зрения.
   - Как вы себя чувствуете? - спросила Чикони.
   - Спасибо, хорошо, - ответил Боб, застенчиво улыбаясь.
   Меня эта комедия начинала злить. К счастью, вошел Самуил Финн.
   - Здорово. Где ты был? - спросил я.
   - Под шатром. Туда меня отправил Джейкс. Ну и штука, я вам скажу!
   - Что?
   - Новая эйч-бомба. Тупорылое чудовище цвета хаки. Во-о!
   Он широко развел руками.
   - Сколько? - спросил Боб.
   - Что-то вроде семидесяти мегатонн.
   Я потянул виски.
   В конечном счете всем нам крышка.  Я уверен, что и у других есть такие же
тупорылые чудовища или, может быть, еще похлестче.
   Чикони слезла с высокого стула и сказала:
   - Боб, пойдемте. Пусть эти дегенераты напиваются.
   Боб пошел за ней как собачонка. Ну и парень!
   На меня наползла серая злоба. Когда они были у самой двери, я крикнул:
   - Эй,  Боб!  Неужели эта крашеная стерва для тебя значит больше, чем твои
друзья?
   Они остановились как вкопанные.  Затем Маргарэт твердым шагом вернулась к
стойке.   Налила  себе  джина  с  лимонным  соком.  Перед  тем  как  выпить,
повернулась ко мне и  изо всех сил ударила меня по щеке.  После этого выпила
свой джин.
   Я  не заметил,  как они с  Бобом вышли из бара.  Я  совершенно ошалел,  а
Самуил Финн хохотал во всю глотку.
   - Ну и баба!.. С этой и атомная война не страшна!
   Пошатываясь, я плелся к себе домой. Навстречу мне выбежал Боб.
   - Ты  знаешь,  эта  машинка фирмы "Феано" просто чудо!  -  воскликнул он,
хватая меня за руку.
   - Убирайся ко всем чертям!
   - Да ты только послушай Она нисколько не хуже "Эвенка".
   - Боб! - грозно прорычал я. - Иди к своей накрашенной стерве!
   Боб отшатнулся и  как-то  странно прижался к  стене.  Его губы задрожали,
затем сомкнулись,  и на пятнистом лице появилась глубокая складка, которую я
раньше никогда не видел.
   Он  повернулся ко  мне спиной и  вбежал в  свою комнату.  Ну и  пусть!  Я
поднялся на второй этаж,  думая,  что напрасно Боб обиделся. В голове гудели
десять самолетных моторов,  и  я  достал из шкафа виски и  выпил еще.  Потом
заметил на столе конверт.  Это оказалось письмо от моей матери.  Она писала,
что  самое главное в  жизни -  это  дружба.  Если  бы  все  люди  на  земле,
независимо от того, где они живут и чем занимаются, дружили, то никаких войн
никогда бы не было.  Наверное,  в этом была доля правды. Плохо, что я обидел
Боба.  Ну,  ничего,  это  пройдет.  Он  так  доволен,  что  ему дали для его
математических вычислений портативную электронную машинку "Феано".  Мне тоже
кое-что  даличетыре конца проволоки,  два  красных и  два  синих,  которые я
должен был присоединить к импульсным счетчикам "Ракета" и "Пакет". Когда под
скалой подорвут водородную бомбу,  я  буду сидеть в своей комнате и смотреть
на  счетчики,  что  они  накрутят.  Нужно  знать  уровень радиоактивности на
поверхности земли после взрыва бомбы под скалой.
   3
   Джордж Крамм  заведовал лабораторией фотоэлектроники.  Это  фотоэлементы,
термисторы, сцинтилляторы и прочее. Измерение интенсивности вспышки, спектра
излучения, интенсивности потока радиоактивных частиц - это все по его части.
Он молча делал свое дело и не хвастал.  А мы все хвастали.  Все, кроме Боба.
Он тоже работал молча.
   Как-то в коридоре я встретил Крамма.
   - Скоро скале конец.
   - Жалко, - сказал он.
   - Жалко, когда убивают человека. А тут, подумаешь, скала!
   - Это единственная скала на сто миль вокруг.
   - В мире сколько угодно других скал.
   - Все равно. Наша скала делает ландшафт неповторимым.
   С ума они все сошли, что ли? Перед испытанием бомбы вдруг всем стало жаль
скалу!
   Выйдя из дома,  я направился к часовому у колючей изгороди. Он смотрел на
небо и, не глядя на меня, сказал:
   - Только что пролетел самолет.  После него осталась дымная дорожка. И вот
она уже исчезла. Чудно, правда?
   Я ничего не увидел в голубом небе и стал смотреть на оранжевую скалу.
   - Говорят,  в понедельник это тоже исчезнет,  -  сказал часовой, кивая на
скалу.
   - Ну и что же?
   - Все же мы порядочная дрянь. Портим природу.
   Это был простой парень с карабином в руках. Пилотку он засунул за широкий
брючный пояс. Из-под густых черных волос по загорелому лицу стекали капельки
пота.
   Я прошел к воротам.
   - Стой! - крикнул он. - Нельзя!
   - Это почему же?
   - С сегодняшнего дня никому выходить за изгородь не разрешается.
   - Почему?
   - Там уже лежит она.
   - Кто?
   - Эйч-бомба.
   По бетонированной дорожке прямо от скалы к нам неслась черная точка.
   По  мере  приближения  она  принимала  отчетливые  очертания.   Это  была
автоматическая тележка, управляемая по радио. При помощи ее механических рук
наши военные инженеры делали под  скалой то,  что  не  успели сделать своими
руками.  Когда  там,  в  пещере,  уложили водородную бомбу,  людей не  стали
допускать туда.  Приборы и  инструменты возила  автоматическая тележка.  Она
подъехала к изгороди с каким-то грузом, закрытым брезентом.
   - Что это она везет? - спросил я.
   - Не нашего ума дело. Везет - и все тут.
   Тележка промчалась мимо нас и, сделав по бетонной дорожке крутой поворот,
поехала к парусиновому шатру.
   - Дело дрянь, - сказал Крамм, подходя ко мне сзади.
   - Почему ты так думаешь? - спросил я.
   - Гоняют взад и вперед автоматическую тележку.  Не успели все наладить. А
правительство торопит покончить с испытаниями.
   С  легким  жужжанием тележка  снова  подъехала к  воротам и,  на  секунду
замедлив скорость, вдруг взревела и помчалась обратно к скале.
   - Быстро бегает, - заметил я.
   - Странный твой друг, этот Боб, - сказал Крамм.
   Я посмотрел на него непонимающе.
   - Он,  оказывается,  никогда не видел термисторов.  Пришел ко мне и  взял
один. Говорит, хочет испытать его на зуб. Как ты думаешь, зачем ему?
   Я пожал плечами. Потеряв тележку из виду, предложил:
   - Пошли в бар.
   В баре сидели Маргарэт, полковник Джейкс и Финн.
   - Привет, ребята! - сказал Самуил. - Почему у вас такой унылый вид?
   - Жарко, - ответил Крамм.
   - Мы боялись,  что испытания не состоятся, - сказал Финн. - Слишком много
пишут в газетах о контроле.
   Джейкс скривился и махнул рукой.
   - Чушь. На это никто не пойдет.
   - А что,  если народ потребует,  чтобы все это прекратилось?  -  спросила
Маргарэт.
   Джейкс поднял на нее удивленные глаза.
   - А что это за штука - народ?
   - Ну, положим, все люди...
   Полковник хихикнул.
   - Люди -  это  мы.  Ученые говорят,  что  подземный взрыв можно выдать за
землетрясение.
   - А  сколько нам будут платить в  те дни,  когда мы будем изучать горячую
зону? - спросил Финн.
   Я и Крамм поморщились.
   - Послушай, Самуил. Если бы тебе платили за убийство новорожденных, ты бы
тоже интересовался ценой? - спросил я.
   - Горячая работа есть горячая работа. При чем тут новорожденные?..
   Я  налил себе в стакан виски,  половину наполовину.  Этот Финн действовал
мне на нервы. Когда я выпил, то сказал полковнику Джейксу:
   - К таким серьезным делам всякую сволочь допускать нельзя.
   - От вас я это уже слышал. Кого вы сейчас имеете в виду?
   - Этого торгаша, - я кивнул на Самуила Финна.
   Он вскочил со стула с искаженным от гнева лицом.
   - Он жадный до денег. Дай такому в руки кнопку, заплати тысячу долларов -
и  весь земной шар разлетится на  куски.  И  что там только думают в  отделе
подбора специальных кадров?
   Финн отскочил на два шага назад,  разбежался и ударил меня кулаком в бок.
Тогда я  спрыгнул с  высокого стула и,  завернув его  правую руку за  спину,
четыре раза ударил его по лицу.  Он был изрядно пьян и  после моих ударов не
мог держаться на ногах.
   - Сделали свое дело,  а теперь тащите его домой. Мисс Маргарэт, завтра он
должен быть как огурчик, - приказал Джейкс.
   Я  втащил Финна в  его комнату и  бросил на диван.  Из носа у  него текла
кровь.  Вскоре  появилась  Маргарэт  с  чемоданчиком.  Она  достала  вату  и
нашатырный спирт. Я сидел и насмешливо смотрел, как ее ловкие руки приводили
противную гладко выбритую рожу Финна в приличный вид.
   - Вам не тошно возиться с такими, как он? - спросил я Чикони.
   - Я еще никогда не видела таких кретинов, как вы, - ответила она, вытирая
Самуилу нос ватным тампоном.
   - Вы можете подождать и не приводить его в чувство еще одну минуту?
   - Ну?
   - Скажу вам  откровенно,  мне  кажется,  что  человек,  зарабатывающий на
тайных атомных взрывах, - порядочная сволочь.
   - А вы? Разве вы здесь не для того, чтобы зарабатывать, как и он? Он глуп
и этого не скрывает. А вы корчите из себя пацифиста и спокойненько получаете
свое жалованье.
   - Да, но... - я вдруг задумался над тем, что сказала Маргарэт.
   - Нет никаких "но". Просто здесь все порядочные скоты.
   Финн  открыл глаза  и.  увидев меня,  повернулся лицом  к  спинке дивана.
Чикони из пузырька полила на его виски какую-то жидкость, и он сам растер ее
рукой.  Я сидел,  как форменный дурак.  После того что мне сказала Чикони, я
вдруг почувствовал себя негодяем. Действительно, за что я избил Финна? Чем я
лучше его?
   Я вышел из комнаты и отправился к Бобу.
   - Ты на меня сердишься? - спросил я, входя без стука.
   Он   сидел,   склонившись  над   бумагами.   Иногда   нажимал  на   своей
вычислительной  машинке  кнопки,   и  она  шипела,  как  спусковой  механизм
фотоаппарата. В центре миниатюрного чемоданчика вспыхивала зеленая лампочка.
Боб смотрел на циферблат и списывал с него числа.
   - Ты на меня не сердишься? - повторил я и положил руку на его плечо.
   - Нет, - ответил он, подняв на меня свои умные глаза.
   - Что ты вычисляешь?
   - Так, всякую ерунду. Один алгоритм. Завтра ведь испытания.
   - Знаю. Противно как-то...
   Боб усмехнулся.
   - Мы  здесь  вроде  как  шайка  разбойников.  Отщепенцы  от  всего  мира.
Подземный взрыв будем выдавать за землетрясение.
   - Я знаю, - сказал Боб.
   - Гнусно, правда?
   - Очень. Знаешь, у меня много работы. Я могу до утра не успеть...
   - Ты хочешь, чтобы я ушел?
   - Честно говоря, да. Завтра, после десяти утра, пожалуйста.
   Десять утра -  это момент взрыва.  Значит,  и  Боб из шкуры лезет,  чтобы
подготовиться к испытаниям. И тем не менее я его не бью, а Финна избил.
   На письменном столе я заметил кусок пластмассы с двумя концами проволоки.
   - Что это такое? - спросил я безразлично.
   - Термистор.  Очень  чувствительный к  изменениям температуры прибор.  Он
чувствует тепло человеческого тела на расстоянии до мили.
   Я  вышел.  Ох,  как  противно было  у  меня  на  душе  накануне испытания
водородной бомбы!..
   ...Я допивал пятый стакан виски, когда в баре появилась Маргарэт.
   - Почему вы не идете спать? Завтра тяжелый день.
   Я посмотрел на нее с ненавистью.
   - Послушайте, вы. Вам нравится скала на западе?
   Она очень серьезно кивнула головой.
   - И мне тоже. Так вот, завтра ее не будет. Понимаете? Завтра мы сотрем ее
с   лица  земли.   Это   государственная  скала,   она   принадлежит  нашему
правительству... И оно решило ее уничтожить... Ясно?
   - Мне все ясно. Только вам пора спать, - сказала Маргарэт и села рядом со
мной.
   - Я вас ненавижу. Давайте выпьем вместе за упокой скалы...
   - Давайте. А вы дадите мне слово, что сейчас же пойдете спать?
   Ее стакан показался мне повисшим в  воздухе,  и я долго целился,  чтобы с
ним чокнуться.
   - А теперь примите вот это. - Маргарэт протянула мне две таблетки.
   - Ведь вы женщина.  Разве вам не страшно,  что завтра земля,  которая нас
породила,  вздрогнет,  как  смертельно раненный зверь?  Разве вам  не  тошно
получать за эту гнусность деньги? На чем мы зарабатываем деньги? На том, что
в чрево нашей матери мы загоняем чудовищную взрывчатку и рвем на части тело,
которое родило всех нас...  А вы спокойно говорите, что я должен завтра быть
трезвым... Не хочу быть трезвым, понимаете?..
   - Понимаю. Примите таблетки.
   - К черту! К черту ваши таблетки!..
   Справа  от  меня  вдруг  появилась  неясная  фигура.  Я  протер  глаза  и
сообразил, что это Самуил Финн. Он налил себе двойную порцию виски.
   - А-а-а, пришел... - процедил я сквозь зубы.
   - Пришел,  -  ответил он спокойно.  Его нос изрядно вспух. Он с жадностью
припал к стакану и выпил все до дна.
   - Самуил, возьмите и вы. - Маргарэт протянула таблетки и ему.
   Я почему-то вспомнил письмо своей матери и сказал:
   - Давайте дружить, ребята. Ведь, кроме нас, на свете никого больше нет...
   - Подумаешь, величина! Кроме него, никого ла свете нет! А два с половиной
миллиарда людей?  Если бы  каждый житель земного шара ударил тебя щелчком по
носу, от тебя не осталось бы даже мокрого места. Не хвастай своими кулаками.
Они -  нуль против водородной бомбы,  и  нуль в десятой степени против всего
человечества.
   - И все же нужно дружить... - невнятно бормотал я.
   - Я вас провожу, - сказала Маргарэт.
   Я  остановился у  выхода и посмотрел вдоль коридора.  В конце стоял Боб и
курил.
   - Разве он курит? - удивился я.
   - Вигнер, как дела? - спросила Маргарэт.
   - Все нормально
   - Правда? - воскликнула она.
   - Да, я все успел вовремя.
   - Сейчас я провожу Вильяма до комнаты, и мы с вами поговорим.
   - Я тоже хочу с ним поговорить, - промычал я.
   Ноги меня не  слушались.  Чикони не  без труда дотащила меня до  комнаты,
толкнула на диван и выключила свет.  Ее таблетки -  это какое-то снотворное.
Засыпая,  я видел,  как оранжевая скала медленно поднимается в голубую высь,
подпираемая снизу густыми клубами фиолетового дыма.
   4
   Я  проснулся с  тяжелой  головой и  посмотрел на  электрические часы  над
дверью.  Было шесть утра.  Значит,  через четыре часа все начнется - вернее,
все  будет  кончено.  За  окном редела предрассветная мгла.  В  комнате было
душно,  и  я  подошел  к  окну,  чтобы  глотнуть свежего  воздуха.  Счетчики
импульсов стояли на  столе  прямо  перед окном.  Сначала говорили,  что  при
взрыве нельзя будет смотреть на  скалу.  Однако Боб подсчитал,  что заметной
вспышки при подземном взрыве не будет. Поэтому все, кто был связан с работой
на приборах,  перенесли их к  окнам.  Было интересно увидеть,  что станет со
скалой, когда под ней взорвется водородная бомба.
   Часовой уже стоял не у изгороди,  а ближе к зданию.  Скала была черной на
фоне темно-фиолетового горизонта.
   Я  смотрел в редеющий сумрак и думал о том,  что здесь будет через четыре
часа  и  что  будет  после  взрыва.  Сейсмические станции  во  всех  странах
зарегистрируют  сотрясение  земли.   Сейсмологи  по   своим  приборам  легко
определят место  взрыва и  нанесут его  на  карту.  Они  сопоставят характер
сейсмической волны со  всем тем,  что им известно о  землетрясениях,  и  без
труда установят, что это было не землетрясение. Наше правительство будет все
отрицать,  и найдутся наши сейсмологи, конечно специально купленные для этой
цели,  которые будут доказывать,  что  никакого взрыва не  было и  все это -
локальное землетрясение.  Народы потребуют,  чтобы к нам направили комиссию,
чтобы убедиться в том, что действительно никакого взрыва не было. И тогда мы
станем  в   негодующую  позу  и  заявим,   что  это  посягательство  на  наш
суверенитет.  Газеты пошумят,  покричит радио,  и  все смолкнет.  А мы будем
некоторое  время  сидеть  здесь  и  обрабатывать результаты  наблюдения  над
подземным взрывом водородной бомбы нового типа. И это будет до тех пор, пока
не  подыщут или не выкопают еще одну пещеру под какой-нибудь скалой.  И  все
начнется сначала...
   Я увидел,  что к часовому подошел полковник Джейкс,  и они стали о чем-то
говорить.  Часовой несколько раз поворачивался к  скале и  махал рукой в  ее
сторону. Я оделся и спустился к ним.
   - Бессонница? - спросил я Джейкса, закуривая.
   - Кой  черт!   Сейчас  мне  позвонили  и   сообщили,   что  не  вернулась
автоматическая тележка.
   - Как это не вернулась?
   - Очень просто.  Ее  отправили в  пещеру установить еще один дозиметр.  И
она, проклятая, не вернулась.
   - Экая важность -  автоматическая тележка! Целая скала взлетит на воздух,
а тут - тележка.
   - Наверное, у нее испортилось радиоуправление, - объяснил Джейкс.
   - А если за ней кого-нибудь туда послать? - спросил я.
   - Это невозможно. Приказано после двенадцати ночи к скале никого и ничего
не допускать.
   - Когда она уехала с дозиметром?
   - В  одиннадцать,  -  сказал Джейкс и  выругался.  -  Нужно докладывать в
центр.
   Он зашагал к своему коттеджу, а я остался с часовым.
   - Выскочила в темноте, как сумасшедшая, и помчалась. Вот техника!
   - Ты о чем?
   - Да об этой самой тележке. Бегает, как живая. И кто ее только придумал!
   Стало совсем светло, и скала заиграла пурпурными и розовыми красками.
   - Меня снимут с поста в половине десятого,  -  сказал часовой.  - С этого
момента никому не разрешается покидать помещение. Что вы там будете делать?
   - Всякую всячину.
   Я повернулся и увидел Боба. Он шел прямо ко мне, бодро шагая по песку.
   - Ну и спектакль будет сегодня, правда. Боб?
   - Точно, - ухмыльнулся он. - Дай-ка закурить.
   - Я что-то не помню, чтобы ты раньше курил.
   - Представь себе, редкий случай, когда курить предписывает медицина.
   Я  подумал о  Маргарэт и  решил,  что  Боб  говорит в  переносном смысле.
Противно целовать курящую женщину, если сам не куришь.
   - Вот  в  последний  раз  любуюсь  скалой,  -  сказал  я,  протягивая ему
зажигалку. - Тебе ее не жалко?
   - Ну-ну,  любуйся.  А  мне  нужно  до  испытания  принять  уколы.  -  Боб
заторопился обратно к зданию.
   - Все в порядке, - подходя, сказал Джейкс - Решено пожертвовать тележкой.
Через пару дней пришлют новую.
   Я посмотрел на часы. Половина восьмого. Становилось жарко.
   - А  правда,  что  будет  вроде как  землетрясение?  -  спросил часовой у
полковника.
   - Вы слишком любопытны. Знаете, что за разглашение военной тайны...
   Я  так и не расслышал,  какое наказание полагается солдату за разглашение
военной тайны.  Зато я знал, что полагается мне. Недаром, подписав контракт,
одновременно я подписал и соответствующую клятву.
   В баре я взял яичницу с беконом и кружку молока.  Когда я вошел, Финн уже
доедал свою порцию.  После вчерашнего нос у него сильно распух.  Он взглянул
на меня красными от бессонницы глазами.
   - Знаешь,  в такой день стоит помириться.  Я был просто пьян, - сказал я,
подсаживаясь к его столику.
   Он молча взял свой стакан с  молоком и  пересел к окну.  Значит,  здорово
обиделся!
   - Право же,  Финн, прости. Честное слово, это потому, что я был пьян. - Я
подошел и тронул его за плечо.
   Он резко повернулся и процедил сквозь зубы:
   - Есть вещи, которые не прощают до гроба!
   - Ну, ударь меня, если тебе от этого станет легче.
   - Плевал я на твой удар! Иногда слова бьют сильнее, чем кулаки.
   Он залпом допил молоко и вышел. Что такого обидного я ему сказал?
   - Мэг, что я наговорил вчера Финну?
   Она посмотрела на меня усталыми глазами. Наверное, тоже не спала.
   - С  ним был нервный припадок.  Вы  вчера сказали ему что-то относительно
цены за убийство новорожденных.
   - Ну и что же?
   - Ночью ему позвонили и сообщили, что его жена родила сына.
   Я поперхнулся молоком. Какой же я идиот!..
   - Я сейчас же пойду к нему, извинюсь и поздравлю его...
   - Уже поздно, - сказала Маргарэт. - Через минуту вы должны быть на месте.
   Действительно,   зашипел  репродуктор,   и  диктор  бесстрастным  голосом
объявил:
   - Операторам в течение тридцати секунд занять места у приборов.
   - Когда испытания закончатся,  я  обязательно попрошу у него прощения,  -
сказал я, хватая Чикони за руку, как будто бы я был виноват перед ней.
   Она слабо улыбнулась:
   - Хорошо, идите. Пора.
   - Боб на месте? - спросил я, шагая рядом с ней по коридору.
   - Боб всегда на месте.
   5
   Это были проклятые минуты.  Цокание хронометра по радио отдавалось где-то
в самом сердце.  Диктор деревянным голосом объявлял число минут,  оставшихся
до взрыва.  Когда останется одна минута,  он будет называть число оставшихся
секунд.  Я  сидел у окна и,  не мигая,  смотрел на оранжевую скалу,  которая
сияла на  солнце,  как святая.  Если верить библии,  то  над головами святых
мучеников перед смертью вспыхивает сияние. Так оно было и сейчас. Я понимал,
что сияние возникло оттого,  что я  слишком напряженно смотрел на  оранжевую
глыбу,  и  все  равно она почему-то  казалась мне сверхъестественной.  Стало
чудовищно тихо,  как будто бы кругом все вымерло.  Только хронометр по радио
неумолимо щелкал.
   "Шесть минут... Пять минут..."
   Черт бы меня побрал за эту историю с  Финном!  Я  вспомнил,  что убийство
новорожденного каким-то  идиотским образом  связано со  взрывом под  скалой.
Сейчас Финн так же,  как и я,  сидит перед окном на первом этаже, смотрит на
скалу и думает...  О чем он сейчас думает? Конечно, о своем сыне, и о скале,
и  о  том,  что я ему вчера сказал.  Оттого,  что я точно знал,  о чем в эти
минуты думал Финн, мне стало еще более противно и даже страшно.
   Посмотрел на  два огромных молчаливых счетчика импульсов на  столе.  "Три
минуты..."  Я  повернул  тумблеры  на  панелях  приборов.  Вспыхнули зеленые
лампочки.  Сейчас приборы затрещат как  сумасшедшие,  подсчитывая количество
смертоносных радиоактивных распадов  в  секунду.  Интересно,  что  будет  со
скалой?  Боб вычислил ее центр тяжести и рассчитал, что верхняя часть должна
свалиться  в   нашу   сторону  Основание  скалы,   растрескавшись,   немного
приподнимется над  землей и  затем  скроется в  глубине образовавшейся после
взрыва полости. Боб рисовал мне на бумаге, как это будет.
   "Две минуты .." Я никогда не думал,  что у меня такие слабые нервы.  Руки
дрожали,  когда  я  прикуривал одну  сигарету от  другой.  На  мгновение мне
показалось,  что подо мной затрясся пол,  хотя диктор объявил, что до взрыва
осталась еще одна минута.  Дальше он начал считать секунды.  Теперь я ничего
не видел,  кроме оранжевой скалы с  голубым сиянием вокруг.  С каждым ударом
сердца сияние то  расширялось,  то  сужалось.  Вдруг  мне  послышалось,  что
счетчики импульсов затрещали,  и я вскочил,  но тут же сообразил, что это из
репродуктора.
   "Семнадцать секунд, шестнадцать секунд..."
   Что  делает сейчас Финн?  Боб?  Мэг?  Что  они  чувствуют с  приближением
страшной минуты?  Чувствуют ли они то же.  что и я,  -  роковую неизбежность
гибели,   конца  света.   смерти  от  неизлечимой  болезни?   Видят  ли  они
ослепительное сияние вокруг одинокой скалы в пустыне?
   "Пять секунд...  четыре..."  "Может быть,  зажмурить глаза или  отойти от
окна",  -  промелькнуло в голове.  Но это была ничтожная, беспомощная мысль,
которой я  не  мог повиноваться.  Я  застыл перед раскрытым окном и  смотрел
только туда,  где еще раз заворочается выпущенное по  воле безумцев страшное
чудовище...
   "Огонь!" - закричал диктор.
   Я изо всех сил стиснул челюсти.  "Огонь!" - как эхо, повторилось где-то в
глубине души.  Вот сейчас, сию секунду... Еще одно мгновение... Мозг работал
так  быстро,  что микросекунды,  необходимые электрическому импульсу,  чтобы
добежать до скалы, вытянулись в минуты. "Огонь"... Качнулась скала? Нет, это
только показалось. Задрожал пол? Нет. Затрещали счетчики? Нет.
   Я  уставился на  горизонт.  Ничего не  изменилось.  Затем из репродуктора
послышалось:
   "Я уже сказал "огонь!", сэр..."
   Голос у диктора был растерянным. Радио умолкло.
   Я продолжал стоять у окна,  сердце стучало,  и в такт с его ударами я про
себя повторял:
   "О-гонь, о-гонь!.."
   Но огня не было...
   Из оцепенения меня вывел Крамм.  Он появился внизу, прямо под моим окном.
Вскоре  к  нему  присоединились  полковник  Джейкс  и  парень  в  фиолетовом
комбинезоне.
   "Что-то случилось!"
   Я сбежал вниз и у двери столкнулся с Бобом.
   - Штука не сработала! - крикнул я.
   - Как видишь, - ответил он и улыбнулся.
   Полковник Джейкс взволнованно объяснял:
   - Сейчас проверят цепь замыкания, и эксперимент начнем сначала...
   - А что, порвалась цепь? - спросил я.
   - Да.
   - А если она порвалась где-нибудь под землей? - спросил Финн.
   Лицо у  него было возбужденным.  Он  бросил на меня быстрый взгляд,  и  я
заметил, что его глаза не были такими злыми, как во время завтрака.
   - Этого не может быть. Вчера вечером цепь проверяли.
   Из шатра появились двое военных и быстрым шагом направились к полковнику.
   - Можно вас на секунду, сэр?
   Они отошли в сторону и вполголоса что-то ему доложили.
   - Это же скандал! - вскрикнул Джейкс. - Кто крепил контакты на месте?
   - Я. Лично я, - ответил лейтенант.
   - Как же это могло случиться?
   - Не имею представления.
   - Значит, кто-то после вас там был и все испортил!
   - Там никого не было.
   - Вы уверены, что контакты порваны именно там?
   - Точно, - ответил лейтенант.
   - Тогда нужно немедленно их исправить! Немедленно, понимаете! Иначе будет
поздно.  В течение часа мы должны покончить с экспериментом! Берите "джип" и
в сопровождении сержанта Кули мчитесь туда. Разблокируйте внешнюю цепь!
   - Слушаюсь,  полковник!  Лейтенант круто повернулся и побежал к шатру, из
которого уже выкатилась машина.  Он  на  ходу вскочил в  автомобиль,  и  тут
случилось невероятное. Прямо к автомобилю подбежал Боб и закричал:
   - Стойте! Это бессмысленно!
   Машина резко затормозила, обдав Вигнера густыми клубами пыли.
   - В чем дело? - заорал Джейкс.
   - Бессмысленно туда ехать...  -  кашляя,  сказал Боб. - Если там появится
хоть одно живое существо, бомба взорвется.
   Водворилась мертвая тишина.  Все уставились на  Боба.  Он яростно кашлял,
слезы текли из его глаз.
   - Вигнер, повторите, что вы сказали! - потребовал Джейкс.
   - Он  сказал,  что  туда ехать бессмысленно.  Если там появится хоть одно
живое существо, бомба взорвется, - ответила за Боба мисс Чикони.
   - Н-не понимаю... - промычал полковник.
   Боб  несколько раз  приложил носовой платок  к  своему полосатому лицу  и
сказал совершенно спокойно:
   - Теперь взрывной механизм устроен таким образом,  что появление человека
или любого другого живого существа на расстоянии пяти ярдов от бомбы вызовет
взрыв.
   Джейкс хихикнул, потом еще раз и залился смехом.
   - Мисс  Чикони,   вам  предстоит  тяжелая  работка.  Парень  не  выдержал
напряжения и того... - полковник повертел пальцем у виска.
   - Нисколько,  полковник.  Я вполне нормальный.  Даже могу вам рассказать,
как  я  это  сделал.   Вы,  конечно,  знаете,  что  ваша  тележка  вчера  не
вернулась...
   - Что-о? Какое это имеет отношение?..
   - Самое непосредственное.  При  помощи этой тележки я  переделал взрывное
устройство бомбы - вернее, заменил его совершенно другим...
   6
   Мы  собрались в  комнате Боба и  смотрели на оранжевую скалу.  Отсюда,  с
первого этажа,  она казалась немного приподнятой над землей. Солнце освещало
пустыню косыми лучами.  Прямо перед нами  под  грибком стоял часовой и  тоже
смотрел в сторону скалы. Теперь в этой громаде было что-то новое, сказочное,
как будто бы она ожила и бросала вызов всем нам.
   - Как это тебе пришло в голову? - спросил Джордж Крамм.
   Боб виновато улыбнулся и исподлобья посмотрел на Маргарэт.
   - Это все она... Я бы, наверное, никогда до этого не додумался.
   - Я предчувствовал,  что лечение ни к чему хорошему не приведет, - сказал
я.
   Маргарэт тихонько засмеялась.  Она подошла ко мне и  положила руку на мое
плечо.
   - Разве вы не сделали бы то же самое, если бы представился случай?
   - Я просто не знаю, как это делается. Боб, как ты это сделал?
   За него ответил Самуил Финн.
   - Все  дело в  автоматической тележке.  Она снабжена радиоманипулятором с
механическими лапами,  при помощи которых инженеры проводили в пещере разные
работы.  Управление  дистанционное.  Боб  отключил  телеметрическую схему  и
поставил на тележку свою вычислительную машинку "Феано".  Весь фокус в  том,
что он заложил в эту крохотную электронную голову.
   - Машинку на тележке установила Мэг,  -  заметил Боб. - Вчера вечером, во
время посещения больного в шатре.
   - Вы спелись самым неожиданным образом,  -  с досадой сказал Крамм. - Вот
дело будет! Вам обоим влетит по первое число.
   - На юридическом языке это называется преднамеренный саботаж,  -  добавил
Финн.
   Я с сожалением посмотрел на Боба.  У него были мечтательные глаза,  и это
меня вдруг очень разозлило.
   - Болван ты,  вот что я скажу! Ты думаешь, что эта бомба не взорвется? Ты
надеешься,  что военные не найдут способа ее подорвать?  Я не понимаю, какой
идиотской логикой ты руководствовался? Правду говорят: если бог хочет лишить
мужчину разума, он напускает на него бабу.
   Я с силой сбросил со своего плеча руку Чикони.
   - Вы два круглых идиота, не понимаете, что теперь будет, - продолжал я. -
Особенно тебе, Вигнер.
   - Эта бомба не взорвется,  - раздельно сказал Боб.- Никогда. Только разве
что кто-нибудь решится пойти в пещеру.  Черт его знает, может быть, найдутся
добровольцы...
   - Могут найтись,  из числа безработных,  -  заметил Финн.  - Кстати, если
тебя потянут хорошенько господа из следственных органов, ты сам скажешь, что
нужно сделать, чтобы отцепить от бомбы твой дурацкий взрыватель.
   - В  том-то и дело,  что не скажу.  Просто потому,  что я теперь и сам не
знаю, как устроен взрыватель.
   Мы  переглянулись.  Было ясно,  что Боб врал.  Он  боялся,  что среди нас
окажется предатель.
   - Вы знаете,  что такое машина, работающая по принципу свободного поиска?
Нет?  Представьте себе,  что вы  в  незнакомой темной комнате,  заставленной
мебелью,  и  вам  нужно из  нее выйти.  Вы  начинаете беспорядочно рыскать в
темноте,  натыкаться на незнакомые предметы,  шарить руками вдоль стен, пока
не  обнаружите дверь.  Вы  действуете,  говоря  кибернетическим языком,  без
всякой заранее разработанной программы,  имея  в  голове лишь  одну конечную
цель.  Вот  так действовала автоматическая тележка,  на  которую я  поставил
"Феано" с очень примитивной программой:  добраться до пещеры, отсоединить от
бомбы  два  провода  и  присоединить  к  этим  же  клеммам  два  других,   с
термистором,  включенным последовательно.  Во время рыскания тележки машинка
"Феано" сама составила себе программу, что должно быть дальше...
   - А источник питания? - спросил я.
   - От аккумулятора тележки.
   - Не понимаю, как тебе могла помогать эта дама, если она, кроме шприцев и
клизм, ничего не знает.
   Я почему-то все еще недолюбливал Чикони. Она рассмеялась.
   - В   наше  время  любой  человек  знает,   как  включить  или  выключить
радиоприемник. Мне Боб рассказал, что я должна была выключить и что включить
на тележке. Счетную машинку я покрыла брезентом.
   - И тележка сама поехала? - спросил Крамм.
   - Через минуту после того,  как я установила "Феано", тележка сорвалась с
места.  В темноте я даже не заметила,  куда она скрылась. Кстати, почему она
поехала именно по бетонированной дорожке?
   На лице у Боба появилось выражение досады.
   - Господи,  как трудно объяснять что-нибудь людям, не знающим математики!
Просто я так запрограммировал работу "Феано". А дальше в процессе работы она
сама совершенствовала эту программу.
   - Лучше бы  ты  никогда не изучал эту проклятую математику,  -  проворчал
Финн. - Вылезет она тебе боком...
   Дверь комнаты распахнулась,  вошли полковник Джейкс и двое в штатском. Мы
стали вокруг Боба.
   Началось!
   Я посмотрел на штатских.  Как они,  все эти,  похожи друг на друга! Тупые
квадратные морды, широкие плечи, длинные руки, каменное выражение лица.
   - Кто? - спросил один из них, оглядывая всех нас.
   - Вон тот, с пятнами на лице, Вигнер, - ответил полковник Джейкс, - и эта
дама...
   - Дама пока не нужна, - сказал штатский. - Выйдите все из комнаты.
   - Почему у вас нет специального помещения для таких дел?  - грубо спросил
Джейкса второй штатский.
   - Для каких дел? - Не выдержав, я подался вперед.
   Ух,  как я  люблю бить по таким мордам!  И  чем сильнее сопротивляются их
владельцы, тем с большим наслаждением я бью!
   - А вы, собственно говоря, кто такой? - спросил один.
   - А вы?
   На  его квадратной физиономии загуляли желваки.  От желания ударить его у
меня потемнело в глазах. Крамм тронул меня за руку.
   - Идем, - сказал он. - Нам здесь делать нечего.
   - Вот именно, - процедил сквозь зубы штатский.
   Я взглянул на Боба и ободряюще кивнул ему.
   - Предложи этим двум буйволам прославиться на всю страну. Если они хотят,
чтобы бомба взорвалась, что им стоит слазить в пещеру под скалой!
   Стоявший рядом со мной штатский незаметно взял меня за правую руку и сжал
изо всех сил.  Его глаза превратились в две узенькие слезящиеся щелочки.  Он
был  чертовски сильный,  но  меня  явно  недооценивал.  Работая только одной
кистью,  я  вывернул его руку так,  что он  закусил нижнюю губу и  расслабил
пальцы Все это произошло при полной тишине в течение нескольких секунд.
   Мы поняли друг друга.
   - Боб,  после ты мне расскажешь, как вели себя эти джентльмены! - крикнул
я, выходя из комнаты последним.
   Полковник Джейкс пошел в бар вместе с нами.
   - Ну и дисциплинка!  -  ворчал он,  усаживаясь на высокий стул.  -  Из-за
таких идиотов, как вы, я могу лишиться должности. Меня выгонят в отставку.
   - Что ваша отставка по  сравнению с  водородной бомбой!  -  вдруг крикнул
Финн. - Всех военных нужно выгнать в отставку, и тогда не нужны будут бомбы.
   Джейкс посмотрел на него усталыми глазами.
   - Какая разница,  кто будет испытывать,  военные или гражданские? Кстати,
бомбы  придумали не  военные,  а  интеллигентные господа  с  высшим  научным
образованием вроде вас...
   Такой тирады от Джейкса я не ожидал!
   - И все же, полковник, это хорошо, что бомба не будет взорвана. Во всяком
случае, эта. Как-то легче дышится, - заметил Крамм.
   Джейкс пожал плечами.
   - Будет взорвана. Обязательно будет!
   Он проглотил виски и вдруг вспылил:
   - Вы считаетесь умными людьми,  а ведете себя, как сопливые мальчишки! Ну
чего добился этот парень?  Сорвал эксперимент?  Для чего?  Показать,  что он
герой,  что он против атомных испытаний?  Кому это нужно?  Я не знаю, что он
там сделал и  при чем здесь математика и  вычислительная машинка.  Сегодня в
мире  все  к  черту  перевернулось вверх  дном,  и  то,  что  раньше  делали
мошенники,  теперь делают математики.  Я не понимаю,  как они это делают.  И
вообще что это за гадость -  кибернетика и  почему с ее помощью можно делать
все,  что заблагорассудится?  Но что бы Вигнер ни сделал с  бомбой,  она все
равно взорвется.  Понимаете вы,  щенки!  Рано или поздно все станет на  свое
место.  Более  глупого мальчишества я  не  видал.  Кажется,  вы  на  стороне
Вигнера. Но только это безнадежное дело, уверяю вас.
   - А что ему будет? - спросила Чикони.
   - Вас, мисс, не интересует, что будет с вами?
   - Меня интересует, что будет с ним.
   - Мне  неизвестно,  какие законы существуют на  этот  счет,  -  проворчал
Джейкс.  -  Но  ребра ему помнут.  Ведь эти ребята не  поверят,  что фокус с
бомбой вы осуществили,  не прикасаясь к  ней руками.  Попробуйте кому-нибудь
доказать,   что  можно  заменить  взрыватель  водородной  бомбы  при  помощи
дурацкого чемоданчика, в который напиханы провода...
   - Умные люди поверят.
   - А  вы  думаете,  что  выбивать зубы вашему гениальному математику будут
умные люди?  Святая наивность!  Не более умные, чем те, которые сейчас с ним
разговаривают.
   Я встал и вопросительно посмотрел на Джейкса.
   - Сидите спокойно.  Я  с  ними договорился,  что здесь,  на базе,  ничего
такого они с  ним делать не будут.  Иначе я не могу ручаться за последствия.
Если в шатре рабочие и инженеры узнают,  что с Вигнером поступают плохо,  на
базе могут начаться беспорядки...
   - Aга!  -  воскликнул Крамм. - Значит, не только мы, но и ребята из шатра
на стороне Боба!
   Джейкс допил свой стакан, встал и сказал:
   - Да. Вас это удовлетворяет?
   - Конечно.
   - Ну и черт с вами!
   Он  вышел  из  бара.   Я  силился  представить,  о  чем  сейчас  с  Бобом
разговаривают  те  тупомордые  образины.  И  почему  только  для  выполнения
важнейших государственных заданий всегда  используют дегенератов?  Наверное,
грязную государственную работу можно поручать только круглым болванам.  Ведь
умные люди ее выполнять не будут.
   7
   Боба перевели в комнату на втором этаже, рядом с радиорубкой, и поставили
возле  его  двери  часового.  Когда  я  вышел  в  коридор покурить,  часовой
приблизился ко мне и сказал:
   - Жалко  парня.  Ему,  наверное,  крепко влетит.  Значит,  эта  бомба  не
взорвется?
   Боб,  конечно,  предусмотрел очень многое.  И  все,  что он предусмотрел,
заложено в электронную голову автоматической тележки.
   - Говорят, эта штука лежит под скалой и, пока туда не придет человек, она
взорваться не может.
   - Совершенно правильно.  А  откуда  ты  все  это  знаешь?  Часовой лукаво
подмигнул.
   - Нам все известно -  сказал он. - Очень жалко этого парня. И женщина тут
замешана. Правда, что это она его подбила на такое дело?
   - Этого я не знаю, кто кого подбил.
   Комнату,  в  которой раньше  работал Боб,  оккупировали следователи.  Они
иногда выходили из  нее то  по  одному,  то  вместе,  наведывались в  шатер,
заглядывали в  другие комнаты,  в  том числе и  в  мою,  что-то записывали и
фотографировали. Затем вызвали на допрос Маргарэт Чикони.
   Я очень за нее волновался и ждал ее у входа в дом.  К моему удивлению, ее
отпустили очень скоро, минут через десять.
   - Любезные мальчики, - сказала она, раскуривая сигарету.
   - Что они спрашивали?
   - Так,  всякую всячину. Говорят, девушке из приличного семейства не стоит
ввязываться  в  такие  дела.  Я  подробно  рассказала,  как  я  отцепила  на
аккумуляторе тележки  красный  и  зеленый  провода и  вместо  них  прицепила
красный и зеленый провода от машинки "Феано". "А где вы укрепили термистор?"
- спросил один из них.  "Я не знаю,  что это такое",  -  ответила я. За меня
ответил другой:  "Он его вставил в гнездо вместо сигнальной лампочки". Потом
показал маленькую электрическую лампочку и зеленый колпачок,  которые раньше
я видела на панели прибора. Они нашли их в письменном столе Боба.
   - И все? - спросил я.
   - Все.
   - Что же будет дальше?
   - Наверное, скоро нас увезут...
   - Послушайте,  Мэг,  как это вам обоим пришло в  голову такое сделать?  -
спросил я.
   Она  усмехнулась и  медленно пошла  по  песку.  Когда мы  вышли из  тени,
отбрасываемой зданием, она воскликнула:
   - Смотрите, над скалой вертолет!
   Действительно,  прямо  над  скалой повис вертолет.  До  слуха донесся гул
моторов.
   - Что-то исследуют.
   Она кивнула головой и засмеялась.
   - Боб сделал так,  что им ничего не поможет. Разве что найдут добровольца
залезть под скалу.
   - Это вы его надоумили?
   Она с удивлением посмотрела на меня. Мэг действительно была очень хороша.
Я  даже  смутился,  до  того  она  показалась мне  красивой.  Продолговатое,
тронутое загаром лицо,  большие голубые глаза,  пышные черные волосы,  и все
такое...
   - Как я могла его надоумить, если я ничего в атомных делах, а тем более в
математике не понимаю?
   - Так как же все случилось?
   - Право,  не знаю.  Кажется,  началось с  медицины.  У  Боба расстройство
внутренней  регуляции,  а  отсюда  гормональная  недостаточность.  Во  время
сеансов ультрафиолетового облучения мы болтали об этом и о причинах, которые
вызывают   расстройства  подобного  рода.   Я   придерживаюсь  теории,   что
расстройства регуляции  секреторной системы  происходят  по  более  глубоким
причинам чем принято считать. Например, это может произойти, если внутренний
мир человека находится в непримиримом противоречии с внешним миром От такого
даже с  ума сходят.  Вы ведь знаете,  что с каждым годом число шизофреников,
эпилептиков и алкоголиков непрерывно растет. Это результат невозможности для
нервной системы человека приспособиться к тому, что происходит в мире. После
этих разговоров мы стали болтать о времени,  в которое мы живем, и, наконец,
подошли н водородной бомбе. Вы понимаете?
   Я кивнул головой.  Вертолет над скалой медленно делал круги,  затем начал
спускаться.
   - А вдруг они все-таки подорвут ее, - прошептал я.
   - Вряд ли.  Боб такой умный...  Так вот, когда мы заговорили о водородной
бомбе,   я  сказала,   что  меня  возмущают  ученые.  Неужели  наука,  такая
могущественная и  такая всесильная,  ничего не  в  состоянии сделать,  чтобы
прекратить стремление людей к самоубийству? Разве нет таких научных средств,
которые бы  сделали войны просто невозможными?  Мы научились покорять реки и
моря,  управлять космическими кораблями,  обуздали  атомную  энергию.  Разве
нельзя разработать что-то такое, что бы автоматически убивало самые зародыши
войны?
   Боб сказал,  что это очень интересная идея и что ее следует рассмотреть с
математической точки зрения.  Я  как-то прочитала один рассказ в  воскресном
приложении  к  газете.  Там  описывался  ученый,  который  изобрел  аппарат,
способный разнести всю землю на  мелкие кусочки,  если где-нибудь на  земном
шаре взорвется хоть одна бомба.  Понимаете, если кто-нибудь подорвет атомную
бомбу, аппарат автоматически запускает цепную реакцию, от которой гибнет вся
земля.  Ученый об этом объявил на весь мир,  и  люди вынуждены были прийти к
соглашению никогда не воевать.  Разве нельзя создать такой аппарат? Он очень
нужен.
   - Ну, а что сказал Боб? Можно создать такой прибор?
   - Он  про такой аппарат ничего не  сказал.  Через день или два,  когда мы
вернулись к этой теме,  он спросил меня, как я отношусь к скале, под которой
лежит новая водородная бомба.  Я ответила,  что для меня скала -  это символ
смерти и что я не верю,  что люди когда-нибудь поумнеют.  Я смотреть не могу
на эту скалу. Мне страшно, она мне по ночам снится...
   - Между прочим, и мне тоже...
   - Тогда  Боб   сказал,   что  водородная  бомба  под  скалой  никогда  не
взорвется...  Вначале я не поверила, но он так серьезно об этом говорил... И
я согласилась поставить его вычислительную машинку на тележку. Я верила, что
все будет так, как он говорил. И вот я в Бобе не ошиблась.
   - Теперь вам скала не кажется символом смерти?
   Маргарэт улыбнулась и отрицательно покачала головой.
   - Я очень люблю Боба... - вдруг сказала она.
   Мы медленно брели по мягкому теплому песку,  и я старался понять,  что же
произошло в  душе  этой  красивой  девушки.  Если  бы  в  самом  начале  мне
кто-нибудь сказал, что Маргарэт полюбит парня с физиономией Боба, я бы ни за
что  не  поверил.  А  теперь это  показалось мне само собой разумеющимся.  Я
нисколько не удивился,  когда она прямо и открыто сказала,  что любит его. Я
даже  ждал этого.  Разве настоящая женщина любит мужчину только за  красивое
лицо? Как бы угадав мою мысль, Мэг сказала:
   - Женщины всегда любят  героев.  Так  было  во  все  времена.  Невозможно
оставаться равнодушной к  человеку,  который  силой  своего  разума  укротил
чудовище,  способное убить сразу миллионы людей. Это как в древних сказках о
легендарных героях.  Они побеждали злых титанов, огненных драконов, страшных
чудовищ.  Мой  Боб  победил водородную бомбу.  Если бы  каждый ученый сделал
что-нибудь такое! Тогда жизнь на земле была бы вечной...
   - Она будет вечной, - почему-то с уверенностью сказал я.
   - Только бы ничего не случилось с Бобом, - прошептала Мэг.
   - С ним ничего не случится. Вы слышали, что сказал полковник Джейкс?
   - Нас скоро отсюда увезут...
   Я подумал и сказал:
   - Важно, чтобы о том, что сделал Боб, узнало как можно больше людей!
   Мэг остановилась и лукаво посмотрела мне в глаза.
   - Вильям,  вы много пьете и совсем не интересуетесь тем, что происходит в
мире.
   Действительно, я даже забыл, когда слушал радио в последний раз.
   - А что происходит в мире?
   - Вся  страна взбудоражена.  Все газеты полны сообщений о  поступке Боба.
Крупнейшие ученые одобряют его действия.  Создана "Научная лига солидарности
с  Вигнером".  Вчера по  радио один крупный физик выступил с  идеей создания
комитета по разработке активных научных методов борьбы с атомной опасностью.
Он прямо так и заявил:  "Пример молодого математика Боба Вигнера показывает,
как много мы можем сделать,  если хорошенько подумаем.  Достаточно болтать о
мире.  Наступила пора  активно действовать.  Ученые должны быть  впереди..."
Может  быть,  они  действительно смогут придумать такой аппарат,  о  котором
говорилось в рассказе?
   Я взял руку Мэг и крепко пожал.
   - Если все ученые заговорят таким языком,  никакого специального аппарата
не понадобится...
   8
   На другой день следователи уехали,  и Бобу разрешили выйти. Мы ждали его,
собравшись внизу у  лестницы.  Когда он  появился,  ведя  под  руку Мэг,  мы
устроили ему бурную овацию.  Свистели и  кричали так,  будто бы  нас было не
три,  а  тридцать три человека.  Я  не  ожидал,  что больше всех будет орать
Самуил Финн.  Боб улыбался во весь рот и кланялся нам, как неопытный молодой
актер. Сзади него стоял часовой и тоже улыбался.
   - Какого  черта  вы  разорались?  -  гаркнул внезапно явившийся полковник
Джейкс. - Ну и наделали же вы хлопот, Вигнер!..
   - Служу отечеству,  -  отрапортовал Боб.  -  А  ведь здорово я  придумал,
полковник!
   - Мальчишка!  Это  только первый акт драмы.  Скоро за  вами приедут.  Мне
приказано вас с территории никуда не отпускать.
   - О'кэй. Только это не поможет. Можете счигатъ бомбу заживо похороненной.
   Полковник покачал головой и, ни слова не говоря, ушел. Мы все ввалились в
бар.
   - Я предлагаю выпить за молодоженов, - сказал я, разливая шампанское.
   - За кого? - переспросил удивленно Крамм.
   - За чету Вигнер. Давай, Боб, чокнемся.
   Наш  математик так  и  застыл с  открытым ртом.  Затем перевел испуганные
глаза на Мэг. Она храбро и лукаво улыбалась.
   - Ну что вы на меня смотрите?  -  обратилась она к  Бобу.  -  Разве вы не
хотите, чтобы я была вашей женой?
   Боб начал лепетать несусветную чушь,  и,  чтобы ему было легче,  мы снова
стали орать во всю глотку.
   - Ребята,  наша база теперь ни  к  чему!  Ее  закроют,  потому что пещера
занята! - кричал подвыпивший Финн. - А если бы вы знали, какого парня родила
моя жена!  -  Потом посмотрел на  меня и  глухо сказал:  -  Это не  для тебя
говорится.
   - Брось сердиться. Давай помиримся. Такой день!
   Все поддержали меня.
   - Самуил, не сердись на него. Это он спьяну тогда наболтал.
   Финн нахмурился и  уставился на  меня исподлобья.  Но  его  глаза были не
злыми, а очень веселыми.
   - Хорошо. Согласен помириться. Но только я должен дать ему сдачи.
   - Ладно, черт с тобой, бей. Только не по носу.
   Я встал перед Финном, поднял подбородок и зажмурил глаза.
   - Ребята, подержите его руки. У него очень развиты условные рефлексы.
   Крамм и Боб зашли сзади и взяли меня за руки.
   - Подождите! - крикнула Мэг. - Я сбегаю за ватой и примочками.
   - Не надо. Бей, Самуил, только скорее. Я не привык долго ждать.
   Все  загоготали наверное,  над  тем,  как  долго Финн примерялся Затем он
ударил меня изо всех сил,  и я отлетел к самой стойке бара. В глазах поплыли
круги.
   Крамм и Боб меня не удержали, и я грохнулся на пол.
   - Ну и удар... - поднимаясь, кряхтел я.
   В баре стоял невероятный хохот.  Я долго ничего не мог разглядеть, потому
что правый глаз моментально заплыл.  Финн поднес мне рюмку виски, и мы с ним
выпили,  а после расцеловались. Мэг все же сбегала в свою комнату и принесла
кусок марли, смоченной какой-то гадостью.
   - Не хочу,  чтобы у вас под глазом был синяк,  -  сказала она, прилаживая
марлю при помощи пластыря.
   Потом мы пили еще и болтали всякую чепуху. В разгар веселья в дверях бара
появился полковник Джейкс с каким-то незнакомым парнем. Мы сразу притихли.
   Парень был  высокого роста,  блондин,  с  бледно-розовой,  почти  детской
физиономией.  С виду совсем мальчишка,  с красивыми, пухлыми, как у ребенка,
губами. Он вежливо поклонился и тихо сказал.
   - Добрый день.
   - Это наш новый математик. Знакомьтесь.
   Полковник Джейкс вышел, а мы продолжали молча рассматривать новичка.
   - Моя фамилия Скотт, Роберт Скотт, - наконец произнес парень. - Разрешите
присесть?
   - - Пожалуйста, - Финн кивнул на свободный стул.
   - А как вас зовут? - Голос у новичка был мягкий и тихий.
   Мы молчали.
   - Я недавно окончил математический факультет в Чикаго,  - продолжал он. -
И вот сразу после дипломной работы меня рекомендовали сюда.  - Он улыбнулся,
затем порывисто встал и сказал: - Давайте выпьем за знакомство.
   Подошел к  стойке  бара  и  стал  разливать джин.  Он  не  имел  никакого
представления, как вести себя среди взрослых людей.
   - Пожалуйста, берите, - сказал он, расставляя стаканы. На его лице во всю
щеку пылал румянец.
   Мы  продолжали хранить  мертвое  молчание,  пристально наблюдая за  новым
математиком.
   - А кто из вас мистер Вигнер?
   - Я, - хрипло ответил Боб.
   - Блок памяти для  счетной машины "Феано" разработал я,  под руководством
профессора Колинза. Он вас знает...
   Боб слегка кивнул головой.
   - "Феано" - хорошая машинка. Удобная, правда? - продолжал лепетать Роберт
Скотт, чуть касаясь губами своего стакана.
   Мы ничего не отвечали. В баре стало как-то неуютно.
   Несколько минут царило молчание.  Скотт совсем потерялся. Затем ни с того
ни с сего, обращаясь к Крамму, заговорил:
   - Дельта-квантование -  замечательная вещь!  В  сущности,  это совершенно
безотказный метод  составлять какие угодно алгоритмы.  Даже  такие,  которые
нельзя выразить в аналитических функциях.
   Боб закусил губу и встал.
   Поднялась из-за стола и Маргарэт.
   - Пойдем, Боб...
   Они вышли из бара, и Роберт Скотт проводил их удивленным взглядом.
   - Они муж и жена? - спросил он робко.
   Ему никто не ответил.
   - Пейте,  -  сказал  он  просительно  и  потом  совсем  тихо  добавил:  -
Пожалуйста...
   Мне вдруг стало его жалко.
   - Так что вы сказали о дельта-квантовании? - спросил я.
   Он мгновенно оживился.
   - Вы математик?
   - Нет, я дозиметрист.
   - Дельта-квантование -  это, так сказать, разложение непрерывных операций
на  последовательные импульсные операции.  Если,  например,  вы  работаете с
цифровыми машинами дискретного действия,  то,  чтобы заставить их  выполнять
сколь угодно сложные непрерывные действия,  вы должны разложить эти действия
на отдельные импульсы.  Наверное,  именно так поступил мистер Вигнер,  когда
решил заменить взрыватель водородной бомбы. Правда?
   Финн криво улыбнулся.
   - Н-не знаю...
   - Иначе быть не может,-  продолжал мальчишка.  - Мистер Вигнер никогда не
был в  пещере,  где лежит бомба,  и  никогда не  видел этой бомбы.  Он  знал
только,  что она снабжена электровзрывателем.  И  вот,  имея такие ничтожные
исходные данные, он смог составить остроумную программу для "Феано". С точки
зрения математики это просто гениально!  В  университете мы все восхищались.
Профессор  Колинз   поручил   мне   рассказать,   как   это   делается,   на
университетском семинаре.
   Роберт смущенно улыбнулся и немного отпил из своего стакана.
   - А вы знаете, как это делается? - спросил я.
   - Да,  -  ответил он  и  добавил -  Вигнер,  наверное,  очень талантливый
математик.
   - Что вы собираетесь здесь делать?
   - Я? - удивился Роберт Скотт. - Разве вам не говорили?
   - А что вы за шишка, что нам должны о вас говорить? - не выдержал Крамм.
   - Просто об этом написано во всех газетах и...
   - Мы газет не читаем, - резко оборвал его Финн. - Пошли, ребята.
   Мы встали и вышли из бара,  так и не прикоснувшись к джину, предложенному
нам Робертом Скоттом.
   9
   Мы собрались у  изгороди,  около часового,  и  смотрели на бетонированную
дорожку, убегавшую к скале. Было раннее утро, но солнце жгло неимоверно. Боб
нервно ходил взад и вперед,  что-то усиленно обдумывая.  Маргарэт следила за
ним  воспаленными,  влажными  глазами.  Невдалеке  стояли  полковник Джейкс,
голубоглазый мальчишка-математик и  два гражданских представителя из центра.
Посмотреть,   что  будет,   вышли  все  рабочие  из  шатра.   В   фиолетовых
комбинезонах, они держались в отдалении, сзади нас.
   - Да перестань ты болтаться взад и  вперед,  как маятник,  -  раздраженно
сказал Крамм.
   Боб остановился.
   - Какой же я идиот! Не учел такой элементарщины...
   - Что?
   - То,  что  вторая  тележка  с  таким  же  электронным  устройством может
обезвредить первую...
   - А,  ты  про это...  Промахи бывают и  у  вас,  властелинов самой точной
науки,  -  не без иронии сказал Финн. - Скотт воспользовался тем же методом,
что и ты?
   Боб кивнул.
   - Не расстраивайся, Боб, ради бога! - воскликнула Мэг. - В конечном счете
дело,  может быть, не в этой конкретной бомбе, а в чем-то большем. Главное -
дать людям направление мысли.
   - Направление мысли?
   Боб  гневно  посмотрел  на  Роберта  Скотта,  который  с  волнением  ждал
результатов  своей  недельной  работы  по  программированию "обезвреживающей
операции". Новый математик волновался, как школьник перед экзаменом.
   Он  меньше всего представлял,  какую чудовищную подлость совершил,  какие
надежды  разрушил.   Для   него  это  было  всего  лишь  решение  задачи  по
дельта-квантованию. В его мозгу не шевельнулась ни одна человеческая мысль.
   - Таким разве дашь направление мысли!  -  с горечью продолжал Боб.  - Они
бездумно работают на войну,  и когда атомное пламя охватит их,  они так и не
поймут, откуда оно взялось...
   - Их научит жизнь, - сказал Крамм.
   - А может быть, у него ничего не получится? - спросила Мэг.
   - Судя по тому,  как он рассуждает о методах программирования, получится.
Он ученик Колинза. Старец ничего, кроме математики, не знает. Ему все равно,
что  рассчитывать:  убийство людей  или  механическую детскую игрушку.  Свою
мысль -  "Математика правит миром, а все остальное чепуха" - он внушает всем
своим ученикам.
   Боб говорил страстно и запальчиво.
   - Может быть,  он все же не такой умный,  как тебе кажется?  - прошептала
Маргарэт.
   Роберт Скотт  вышел на  середину дорожки,  прикрыл глаза ладонью и  вдруг
закричал:
   - Смотрите, они едут! Едут сюда!..
   Вначале ничего  не  было  видно,  но  потом  на  сером  бетоне заблестела
приближающаяся точка...
   - Едут!  Едут обе  тележки!  Вот  здорово!..  -  кричал Скотт Радостный и
возбужденный,  он  начал  метаться от  одного к  другому,  повторяя:  -  Все
правильно! Значит, я не ошибся! Замечательная вещь - дельта-квантование!
   Подбежав к нам, он закричал:
   - Ребята, сейчас видно совершенно отчетливо! Моя тележка сзади. Она ведет
первую!
   Финн изо всех сил оттолкнул его от себя.
   - Убирайся отсюда, щенок, глиста паршивая, - процедил он сквозь зубы.
   Но Роберт этого даже не заметил.  Он прыгал на месте,  хлопал в  ладоши и
всем указывал на две тележки, которые быстро приближались к нам.
   Тележка  Боба  была  впереди,  с  машинкой "Феано" под  брезентом.  Сзади
вплотную,  прицепившись металлической лапой к никелированной скобе, катилась
тележка Роберта Скотта. Казалось, она под конвоем вела первую тележку.
   Военный инженер на  ходу подхватил обе  счетные машинки "Феано",  провода
оборвались, тележки остановились как вкопанные.
   Стало очень тихо. Лицо Боба исказилось, как от страшной физической боли.
   - Вот и все, - произнес Финн и, резко повернувшись, пошел к зданию.
   Мы медленно побрели за ним. Молча в шатре скрылись рабочие.
   - Вигнер и Чикони, подойдите сюда! - крикнул Джейкс.
   Боб и Маргарэт остановились.
   - Вы сейчас поедете с этими господами.
   Джейкс указал на штатских. Боб молча кивнул.
   - Мы принесем свои вещи.
   - Только поскорее.
   В двери здания показался Финн с чемоданом в руках.
   - Вы меня захватите с собой? - обратился он к одному из штатских.
   Тот вопросительно посмотрел на полковника Джейкса.
   - Самуил Финн позавчера подал мне рапорт о расторжении контракта.  Клятву
о сохранении тайны он подписал.
   - Ничего не имею против.  Вы можете сесть в  автомобиль,  в котором будет
женщина.
   Я подошел к Финну и пожал ему руку.
   - Поцелуй своего малыша.
   - Теперь я понял, что моему малышу требуется нечто большее, чем поцелуи.
   - Ты прав.
   Все разошлись,  а  я  остался внизу,  чтобы проводить Боба.  Он  появился
вместе с  Мэг раньше,  чем я  ожидал.  Оказывается,  у них все было готово к
отъезду.
   Мы стояли втроем и смотрели на скалу.
   - Значит, ей не суждено остаться в живых, - вздохнув, сказала Мэг.
   - Скала - это не так уж и важно. Главное - люди...
   - Мэг, ты что-то раскисла! - вдруг весело воскликнул Боб. - Борьба только
начинается!
   - Совершенно верно. Слушайте.
   Это  был  Крамм.   Он  подошел  к   Мэг  и  протянул  ей  свой  карманный
радиоприемник.
   - Это мой вам свадебный подарок. Слушай, Боб, что ты наделал!
   "...речи сейчас ни к чему! - послышалось из приемника. - Передовые ученые
нашего  времени активно включаются в  борьбу против атомной опасности.  Кто,
как не мы,  знаем, что несет человечеству атомная война? Нельзя сидеть сложа
руки  и  ждать,  пока господь бог  подарит нам  мир.  За  него нужно драться
настойчиво, неутомимо, как Боб Вигнер".
   Передача  транслировалась с  какой-то  огромной  площади.  Речи  ораторов
прерывались шумными возгласами,  свистом, криками: "Долой ученых, работающих
на войну!  Не дадим в обиду Боба!  Отстоим мир!  Атомным и водородным бомбам
общечеловеческое - нет!"
   - Это сильнее водородных бомб, - сказал Крамм.
   Два автомобиля,  один за  другим,  скрылись за  брезентовым шатром.  Мы с
Краммом несколько минут смотрели им вслед. Потом я зашел в бар.
   В углу за столиком,  потягивая лимонад,  сидел Роберт Скотт.  Он мурлыкал
какую-то песенку и что-то писал на листе бумаги.
   - А,   Вильям,  салют!  -  бросил  он  весело.  Настроение  у  него  было
прекрасное. - Вы знаете, что я сейчас рассчитал? Можно создать такую систему
испытаний водородных бомб,  которая будет  совершенно неуязвима.  Просто  не
существует алгоритма,  по  которому  можно  было  бы  нарушить эту  систему.
Стопроцентная надежность!
   Я выпил полный стакан виски и подошел к нему.
   - Ну-ка, покажи свою систему...
   - Пожалуйста. Только вы не математик и все равно ничего не поймете.
   - Как-нибудь разберусь.
   - Я вам объясню. Допустим, что в этом блоке находится взрыватель, который
приводится в действие некоторой группой электрических импульсов...
   Я взял лист бумаги, испещренный формулами, и сжал в кулаке.
   Роберт Скотт поднял на меня удивленный взгляд.
   - Я еще вам не рассказал...
   - Мне все ясно.
   Я рывком поднял Скотта со стула. Его выпученные глаза наполнились ужасом.
   - Вильям, что вы... Я ведь... Право же, не надо... Я только...
   - Ты понимаешь, щенок, что ты сделал?
   - Ничего такого... Просто мне поручили...
   - А если бы тебе поручили рассчитать,  как лучше всего убить свою мать? -
прошептал я, прижимая Скотта к стене.
   У меня появилось дикое желание задушить его.
   Скотт яростно затряс головой.
   - Нет... нет... нет, - цедил он сквозь зубы.
   - А помогать убивать миллионы других матерей - это хорошо?..
   На мгновение он вывернулся и, забившись в угол, закричал:
   - Почему вы ко мне пристаете? Я только математик. Я решаю задачи - и все.
   Я не имею к бомбам никакого отношения! Я даже не знаю, что это такое!
   И тогда я его ударил.  Он опрокинулся через стол, сгоряча вскочил на ноги
и  затем рухнул на  пол,  корчась от  боли,  как  змееныш,  которого прижали
рогатиной к земле.
   Я с презрением посмотрел на это тщедушное существо и решил,  что мой удар
поможет Скотту кое-что  понять в  будущем.  А  если он  не  поймет,  то  ему
придется испытать еще и не такие удары.
   Я переступил через него и пошел наверх упаковывать чемоданы.
   "Молодая гвардия", 1961, № 8.



   Анатолий Днепров.
   Интервью с регулировщиком уличного движения.

   - Одну минутку.
   - Я вас слушаю.
   - Вы прошли на красный свет.
   - Простите, дальтоник. Цвета не различаю.
   - Но вообще-то вы свет видите?
   - Конечно.
   - В таком случае вы не могли не заметить,  что горел верхний свет,  а это
значит красный.
   - Это логично. Но...
   - Что?
   - Дело в  том,  что я,  как бы вам объяснить,  часто путаю верхний свет с
нижним...
   - Вы что-то крутите.
   Регулировщик достал квитанционную книжку.
   - Вы когда-нибудь смотрели на матовое стекло фотоаппарата?
   Регулировщик небрежно улыбнулся:
   - А как вы думаете?
   - Там изображение перевернутое.
   - Это знает любой школьник.
   - Человеческий глаз тоже линза.
   Регулировщик насторожился:
   - Ну и что?
   - В глазу изображение тоже перевернуто...
   - Да, но...
   - Ведь правда, глаз - линза?
   - Правда... Тогда непонятно...
   - В  том-то  и  дело...  У  большинства людей,  то  есть  почти  у  всех,
перевернутое изображение в глазу еще раз переворачивается в мозгу.
   - Удивительно. А ведь правда, изображение должно быть перевернутым...
   - Так вот, у меня оно такое. Перевернутое.
   Регулировщик застыл с открытым ртом.
   - Значит, вы все видите...
   - Да. Будьте добры, не заденьте моего лица своим ботинком.
   Регулировщик сделал шаг в сторону.
   - Значит, для вас я...
   - Да, вы стоите вверх ногами.
   - Боже праведный, вот несчастье!
   - Нисколько, я привык.
   Регулировщик задумался, потом хитро улыбнулся.
   - Все это, приятель, вы выдумали, чтобы не платить штраф!
   - Но ведь глаз - линза?
   Регулировщик задумался.
   - Вот что. Пойдемте, пусть разберется начальство.
   Они пошли. Регулировщик внезапно остановился.
   - А при вашем зрении не трудно ходить?
   - Как сказать,  мне надоело видеть ноги вверху. И дорогу вверху. От этого
болит шея.
   Начальник выслушал сделанный шепотом доклад Регулировщика.
   - Чепуха. Такого не может быть. Скажите, где моя голова?
   - Вон там, внизу.
   - Ничего подобного, вы сами показываете пальцем вверх!
   - Для вас это - верх, а для меня - низ.
   - Гм-м. Значит, вам кажется, что вы ходите вверх ногами?
   - Нет.  Это  вам  кажется,  что  вы  ходите вверх  головой.  У  меня  все
нормально, как в учебнике физики.
   - Послушайте! Если вам поверить, то вы исключение из правила.
   - Ничего подобного,  это вы  исключение из правила.  Господи,  опять ваши
ботинки возле моего лица. Прошу вас...
   - Хорошо,  я  отойду...  Я каждый день чищу ботинки.  Еще вопрос.  Как вы
пьете и едите?
   - Как обычно, как все. Из стакана и из ложки.
   Начальник возликовал.
   - Если бы все было так, как вы рассказываете, то любая жидкость лилась бы
мимо вашего рта!
   - Ну, знаете! Тогда, простите, вам неизвестен закон тяготения.
   - То есть?
   - Жидкость никогда не выльется из-за своей тяжести.
   - Куда же она, по вашему. притягивается?
   - Вон туда, вверх.
   - Вы снова показываете вниз!
   - Я уже вам объяснял...
   - Ах, да.
   Начальник был  сообразительным,  образованным человеком.  Он  вытащил  из
кармана газету.
   - Ну-ка, почитайте, что здесь написано?
   - "Атнеднопсеррок огешан илисорпоп ым"...
   - Вы читаете с нижнего правого угла, справа налево вверх???
   - А как же иначе?
   - И вам все это понятно?
   - Конечно. Мой мозг сразу же поворачивает текст, как надо.
   - Предметы не переворачивает, а текст переворачивает? Странно.
   - Ничего  странного.  Может  быть,  это  своего рода  компенсация за  мою
физическую нормальность.
   - Вы считаете это нормальным - видеть все вверх ногами?
   - Повторяю, именно это и нормально. А вот то, как видят остальные...
   - Значит, по-вашему, мы ненормальные? Но нас ведь большинство!
   - Ну это еще не аргумент...
   Регулировщик задал мучавший его вопрос.
   - Скажите, а вы не пытались приспособиться ко всем...
   - Что вы имеете в виду?
   - Ну, чтобы ваш низ стал верхом, и так далее?
   - О, да, конечно, конечно. В молодости.
   - И что вы для этого делали?
   - Занимался акробатикой.  Пытался ходить на руках.  Как йог, часами стоял
на голове.
   - Ну и как?
   - Просто  мне  несколько раз  наступили на  руки.  Простите,  опять  ваши
ботинки...
   Начальник и Регулировщик умолкли.
   Затем Регулировщик сказал:
   - Я вас немного провожу. Осторожно, здесь у нас наверху, то есть на вашем
низу,  болтается люстра.  Слишком низко.  Не заденьте ее ногами. А вообще-то
очень странный случай.  Гм.  Что вы видите,  когда идете со мной? Ах, вы уже
говорили.  Ботинки.  Знаете,  я,  между прочим,  пишу диссертацию. Вы бы мне
могли помочь.  Редкий случай в  правовой практике.  Вы  бы  не разрешили мне
как-нибудь зайти к вам? Просто потолковать поподробнее...
   - Отчего же, пожалуйста. Запишите адрес.
   - А как вас лучше разыскать?
   - Я  живу вон в  том семиэтажном доме,  на  последнем этаже.  Лучше всего
заходить с крыши, через второе окно от правого угла...
   Регулировщик исчез в темноте.
   "Знание - сила", 1964, № 12.



   Анатолий Днепров.
   Лунная соната.

   I
   Над космодромом разнесся голос диспетчера:
   - Пассажирам,  отправляющимся в сторону Луны рейсом два ноль семь, занять
место в роллере. К старту корабля машина отходит через пять минут.
   Объявление повторили три раза. Ольга посмотрела мне в глаза:
   - Ну же, Владо! Будь хоть чуточку веселее!
   Ее лицо сияло от радости. Оно просто излучало свет, точно так, как тогда,
когда я первый раз увидел ее рядом с "Людвигом".
   Товарищи повернулись к нам спиной и образовали плотный круг.  Они решили,
что  нам  пора прощаться по-настоящему...  Я  крепко сжал руку Ольги и  стал
смотреть через ее  плечо на  зеленый горизонт,  где  возвышалась серебристая
громада корабля.  Его  острый нос был обращен прямо к  Солнцу,  и  просто не
верилось, что именно в полдень он отправляется на Луну...
   - Скажи, что мы будем друзьями, Владо, - прошептала Ольга.
   - Что-то вы долго!  И  вдобавок шепчетесь.  Герка,  не жми так сильно мне
руку!
   Это из круга кричал наш друг, Сережа Самойлов. Он-то думал, что знает про
меня и Ольгу все.
   - Мы останемся друзьями? - спросила она. Я кивнул головой.
   -Молодец, Владо. До свидания.
   - Ну, нацеловались? - нетерпеливо кричал Сережа.
   - Да, - ответил я. - Оля, передай привет Георгию.
   - Обязательно, - ответила девушка. Улыбаясь, она пошла по ступенькам вниз
к площадке, где стоял голубой роллер.
   Роллер укатил к  стартовой площадке,  а  мы  продолжали стоять на  месте,
глядя на серебристую громаду.
   - Ладно, - сказал я, - пойду...
   Меня никто не пытался остановить. Всем было все понятно, во всяком случае
они так думали.  Уже на верхней террасе парка я почувствовал,  как вздрогнул
воздух,  как широкими, упругими волнами покатился во все стороны гул могучих
двигателей.  Я  остановился и посмотрел на зеленый горизонт.  Низенькие липы
выбросили свои кроны в  сторону от центра стартовой площадки,  а серебристая
сигара закачалась в  клубах черного дыма и  начала подниматься вверх.  Через
мгновенье пронзительный визг  рассек горячий воздух,  и  космический аппарат
исчез в ослепительной голубизне неба.
   ...Я люблю эту дорогу среди зеленых холмов. Когда-то мне казалось, что ей
нет конца,  как нет конца человеческому счастью. На ее обочине росли молодые
липы, а дальше начинались холмы, пологие, округлые, как будто здесь когда-то
закопали гигантские шары,  и  в  течение веков они  погружались в  землю все
глубже и глубже.  Я люблю эту дорогу,  я бродил по ней много раз -  и тогда,
когда,  как  сегодня,  над ней перелетали посвистывающие птицы,  и  когда по
капюшону моего плаща барабанил осенний дождь,  и  когда из-за  холмов на нее
гурьбой выходили мальчишки и усердно стучали лыжами об асфальт,  чтобы сбить
снег...
   Мимо меня промчался автобус и кто-то,  наверное Галя Войн, высунув голову
в окно крикнул:
   - Владо, не заблудись!
   ...Первый раз,  когда мы  пошли с  Олей  к  космодрому,  она  недоверчиво
спросила:
   - А вы знаете, куда ведет эта дорога?
   Она и  не подозревала,  что я прошел по ней сотни раз.  И много-много раз
суждено было нам теперь пройти по ней вдвоем.  А однажды ночью мы свернули с
асфальта в сторону и вышли на Большое озеро, в котором отражалась луна.
   Я никогда не забуду той ночи.
   II
   "Когда на сердце тоскливо,  иди к людям".  Я не помню, кто это сказал, но
нужно,  чтобы на сердце действительно было тоскливо, дабы понять правду этих
слов. Первый, кто попался мне в лаборатории, был Герман Зоннельгардт.
   - Они  хотят  разломать  "Людвига".  Вы  должны  немедленно вмешаться,  -
торопливо проговорил он, теребя борт моей куртки.
   - Зачем? - удивился я.
   - Спросите их, этих чудаков из ВЦ.
   - Не  давайте им  ломать "Людвига",  Владо Андреевич,  -  жалобно просили
девушки.  -  Если им нужно установить новую машину, можно для этого выделить
помещение на тринадцатом этаже. Там, в одной аудитории вот уже год как лежит
архив, давным-давно переписанный на цилиндры.
   Я-то  знал,  что  спасти "Людвига" мне  не  удастся,  но  к  руководителю
вычислительного центра все же пошел. Он меня встретил лукавой улыбкой.
   - Садитесь,  Владо,  и  давайте сделаем вид,  будто  мы  обсуждаем судьбу
"Людвига". Как улетела Ольга?
   - Хорошо,  -  ответил я и попытался улыбнуться. - А все же, нельзя ли его
оставить на месте?
   - Что вы,  Владо Андреевич! - удивленно развел он руками. - Такое старье.
Всего полмиллиона операций в секунду.  Да нас засмеют,  когда узнают,  что у
нас хранится такой музейный экспонат.
   - У  машины  хорошая  память  и  богатые записи...  -  попробовал было  я
возражать.
   - Но ведь ей уже почти сто лет,  и сделали ее когда-то чуть ли не вручную
для обучения вычислителей и программистов.  Тронь ее -  и она развалится. Ее
схему дополняли в течение десятилетий, и сейчас она превратилась в неуклюжее
уродливое  чудовище,   к  которому  там  и  сям  прицеплены  всякие  блочки,
дешефраторчики и так далее. Да что я вам рассказываю, вы и сами это знаете.
   Я вздохнул.
   - Значит, будем ломать?
   - Конечно.
   Я вышел из кабинета. Меня провожал Герман. Он, расхваливал старую машину,
все еще надеялся, что ее можно будет сохранить.
   - Кстати, вы не знаете, почему машина называется "Людвигом"? - спросил я.
Герман остановился, на минутку задумался, и затем ответил:
   - Знаете,  Владо, я никогда над этим не думал. Мне известно одно: так она
называется уже  не  менее семидесяти лет.  В  библиотеке мне попалась старая
работа, выполненная на "Людвиге" в 1975 году. Уже тогда у машины было имя.
   Я  не  заметил,  как  опустел вычислительный центр,  как потемнели окна и
зажглись  панели  дневного  света.  Я  открыл  окно  и  посмотрел туда,  где
кончались скрывающиеся за  тополями жилые  постройки и  начиналось холмистое
поле.  Совсем низко над горизонтом поднималась Луна, и было немного страшно,
что Ольга улетела, казалось, куда-то совсем в другую сторону.
   Зеленые холмы за городом покрылись туманом, седеющим в лунном свете. Было
очень тихо.
   - Ну вот, Людвиг, мы и остались одни... - пробормотал я, подходя к старой
машине.  На  исцарапанном пульте  горела красная неоновая лампочка,  которая
означала,  что память машины включена и  что она продолжает впитывать в себя
все,  что говорят и делают возле нее люди.  - Мне очень тяжело, Людвиг. Если
бы ты знал,  как я люблю Ольгу.  Молчишь? Да, ты очень несовершенная машина.
За сто лет тебя так и  не научили говорить.  Может быть потому,  что ты нем,
мне сейчас с тобой хорошо. Иногда так хочется, чтобы никто не перебивал.
   Серые  стойки  машины  покрылись пылью,  изоляция на  кабелях  почернела,
переходники поржавели. Мне стало еще грустнее. Вот здесь, у этого сумматора,
наши глаза встретились впервые. Ольга мне тогда сказала:
   -А я-то думала, что у вас не машина, а фантазия. Что это такое? Похоже на
сушильные ящики. А это что?
   - Это ее память.
   - Ну, знаете! Если у вашей машины память имеет такой вид...
   - О памяти судят не по ее виду, - возразил я.
   - А мне все равно. Я люблю все красивое. Вы можете мне помочь?
   Ольга работала в Институте биометрии. Это и привело ее ко мне.
   - С  такой памятью,  наверное,  на  вычисления понадобятся десять лет,  -
ворчала  она,  пока  я  на  клавиатуре набирал  программу ее  задачки.  -  А
профессор Павлов требует ответ послезавтра.
   - Вот ответ, - сказал я, подавая ей табличку с цифрами.
   Ольга подозрительно посмотрела на меня, потом расхохоталась.
   - Вы шутите!
   - Нисколько.  Проверьте сами. Кстати, а вот и график. На нем вся экология
вашего  царства  водорослей,   как  на  ладони.  Точку  равновесия  "Людвиг"
подчеркнул красными чернилами.  Он очень вежливый, наш "Людвиг", даже тогда,
когда о нем отзываются непочтительно.
   Ольга немного смутилась и виновато посмотрела на ящик с памятью.
   - Разрешите, я приду вечером и смахну с машины пыль, - сказала она.
   С  того вечера мы  стали с  ней  встречаться.  Она была воплощением самой
жизни, так прекрасна она была.
   - Владо,  мне надоело идти,  -  обычно говорила она во время прогулки.  -
Давай побежим.
   И  мы  бежали  вдоль  асфальтовой дороги к  космодрому наперегонки,  пока
наконец кто-нибудь из нас не отставал, чаще всего я.
   - Ну,  что выдохся,  а!  -  дразнила она меня. - Владо, а правда, что при
помощи машины можно узнать, что делается в душе человека?
   - А для чего это нужно, узнавать, что делается в душе человека?
   - Ну, так, ради интереса.
   - Наверное, можно. Только не нужно.
   Она взяла меня за руку и проговорила:
   - А мне очень хотелось бы узнать, что делается в твоей душе.
   Я очень смутился.
   - Впрочем, я и без машины догадываюсь, что с тобой!
   - Если догадываешься, то лучше не говори.
   Как-то  Ольга  не  приходила несколько дней,  а  когда  пришла,  то  была
печальна и задумчива.
   - Что с тобой, Оля? - спросил я.
   - Спроси "Людвига". Он ведь у тебя все знает.
   Она невесело усмехнулась.  Мы взялись за руки и  прошлись до космодрома и
обратно.
   - Сколько времени летит ракета до Луны, - спросила она.
   - В зависимости от трассы. Часов двадцать пять - тридцать.
   - Как долго.
   На следующий день она пришла веселой и радостной.
   - Владо,  идем танцевать! Я хочу сегодня танцевать. Целую ночь! До самого
утра!
   Но  мы  не  танцевали до  самого утра.  Зал молодежного кафе только начал
заполняться народом, как вдруг Ольга схватила меня за руку и закричала.
   - Посмотри в окно! Какое чудо на улице. Пойдем на нашу любимую дорогу.
   Действительно было  чудо.  Вечная  тишина  опустилась на  зеленые  холмы.
Воздух  был  напоен  запахом  горячих  полевых  трав  и  влажной  земли,   а
серебристое от  лунного света  небо  опустилось низко-низко.  Стоило  пройти
всего несколько шагов,  подняться на холм, и, казалось, можно было коснуться
рукой кромки сияющего облака.
   - Пошли в поле, - прошептала она.
   Все было как во сне,  и  я не помню,  как мы оказались на берегу Большого
озера.  С западной стороны, где находился водный стадион, доносилась музыка,
а  здесь берег был  совершенно диким,  и  только узкий бетонированный мостик
среди высоких камышей напоминал о  том,  что  кто-то  позаботился,  чтобы по
озерным джунглям можно было совершать прогулки. Несколько минут мы шли среди
зарослей. Потом мы оказались на самом краю мостика, почти на середине озера.
   - Смотри,  Владо,  вон она! - крикнула Ольга, показав на отражение Луны в
слегка волнующейся воде, - как я хочу туда!..
   - Я хочу тебе сказать, Оля...
   - Не надо,  Владо.  Завтра я улетаю.  Я очень люблю одного человека.  Его
зовут Георгий... Ты ведь его знаешь. И он там, - она показала на Луну.
   Обратно мы шли молча и  мне страшно было взглянуть ей в  глаза.  Я хотел,
чтобы  облака  заволокли  Луну.   Когда  на  мгновенье  это  происходило,  я
облегченно вздыхал.
   Прощаясь, Ольга задержала мою руку в своей.
   - Прости меня,  Владо.  Я  должна была  бы  об  этом сказать тебе раньше.
Прости меня. Ты такой хороший, верный друг, а я такая глупая...
   ...Я никому не говорил об этом ни слова. Только тебе, Людвиг, и то только
потому, что скоро тебя не будет...
   III
   Через  неделю  после  отлета  Ольги  ко   мне   в   лабораторию  прибежал
запыхавшийся Сережка.
   - Владо, готовь стихи!
   - Какие, кому?
   - Самые наилучшие, человеку, находящемуся в небе.
   - Ничего не понимаю.
   - Чудак.   Завтра  столетие  со   дня  открытия  трассы  Земля  -   Луна.
Торжественные вечера, народные праздники, гулянье и так далее. А кроме того,
- радиосвязь с Луной.
   Я вздрогнул.
   - Разве ты не хочешь поговорить с Ольгой?
   Я пожал плечами, не зная, что мне ответить.
   - Ты какой-то странный, Владо, честное слово. Впрочем, как знаешь. Только
для  разговора тебе нужно прийти между семью и  девятью вечера в  Управление
космической связи,  седьмой этаж, комната семьсот. Я зарезервировал для тебя
пять минут.
   Несколько минут я ходил по комнате,  думая,  что мне делать.  Что делать,
что делать?
   - Что мне делать,  Людвиг?  -  спросил я старую машину. Конечно, я должен
сказать Ольге то, что не было сказано. Но как? Какими словами?
   - Я люблю Ольгу, Людвиг! Как мне сказать ей об этом?..
   ...Я  подошел к пульту управления и повернул ручку экстремального поиска.
Затем я  включил систему самопрограммирования и всю память машины.  "Людвиг"
загудел, как бы сообщая мне, что он готов выполнить любое задание.
   Ряд черных клавишей с полуистертыми надписями:  "Диф. уравнен." "Интегр."
"Эконом.  задачи",  "Промышл.".  Я  нашел слово наименее истертое временем и
нажал на клавишу...
   "Старик  работает медленно,  очень  медленно",  -  подумал  я,  глядя  на
неподвижный барабан. Наконец, он завертелся
   IV
   Когда   на   следующий  день   я   передал   небольшой  моточек   провода
девушке-оператору, она удивилась.
   - А говорить вы не будете?
   -Нет.
   - Кому передать?
   - Ольге Алехиной, биофизическая база.
   Девушка вставила катушку в проигрыватель и нагнулась над микрофоном.
   - Вызываем биофизическую базу, Ольгу Алехину.
   Во всех динамиках,  расставленных в  зале ожидания,  послышался шорох,  а
затем раздался голос, который звучал гулко, как в огромном пустом зале:
   - Ее фамилия теперь не Алехина, а Карено. Сейчас она в кратере Коперника,
на квартире своего мужа Георгия Карено. Говорить будете?
   Я яростно завертел головой. Девушка-оператор сказала:
   - Ведено проиграть для нее запись. Включите квартиру. Алло, Ольга Карено,
алло...
   - Да, я слушаю!
   И я услышал музыку.  Ее услышали все,  кто был здесь.  Это была старинная
фортепьянная пьеса.  Мелодия  была  предельно ясной,  искренней,  а  аккорды
создавали  удивительный  мерцающий  фон,   который,   если   закрыть  глаза,
превращался  в  лунный  свет.  Это  была  мягкая  и  грустная  пьеса,  почти
человеческая песня без слов.  Теплота руки Ольги, шорох камыша, качающаяся в
воде  лодка...  Аккорды прятались за  вязь  основной темы,  а  затем властно
выдвигались вперед,  утверждая силу  и  могущество.  Так  было долго,  целую
вечность. И вот музыка замерла.
   - Как это прекрасно!  - воскликнула Ольга. Девушка-оператор встрепенулась
и скороговоркой произнесла:
   - Ваше время истекло. Переходим к следующему корреспонденту.
   Но я  уже ничего не слышал.  Я  быстро шел по коридору,  а  рядом со мной
шагал пожилой, совсем седой человек.
   -Хорошо придумано,  молодой человек,  остроумно!  -  вдруг  сказал он.  Я
остановился и вопросительно посмотрел на него.
   - А что это за музыка?
   - Вы не знаете?
   Я смутился. Откуда мне знать! Ведь это письмо Оле придумал "Людвиг"!
   - Молодой человек,  -  сказал мой попутчик,  - это первая часть Сонаты до
диез   минор,   написанная  в   начале  девятнадцатого  столетия  гениальным
композитором Людвигом  ван  Бетховеном.  Иногда  эту  пьесу  называют Лунной
сонатой.
   И тогда я побежал.  Я бежал через весь город к вычислительному центру.  Я
сталкивался  с   прохожими,   пробирался  сквозь  толпы  праздничных  людей,
вырывался из рук танцующих на улицах и  площадях парней и  девушек,  на ходу
вскакивал в  автобусы и,  совершенно выбившись из  сил,  на лифте взлетел на
десятый этаж.  Я широко распахнул дверь,  своей лаборатории -  и остановился
как  вкопанный.  На  том  месте,  где  раньше  стоял  "Людвиг",  возвышалось
сооружение из блестящего металла и пластической массы.
   "Знание - сила", 1962, № 6.




   Анатолий Днепров.
   Трагедия на улице Парадиз.

   I
   - Жаль,  со времен Раффера никто не занимается палеопатологией, - услышал
я сзади себя сказанные по-французски слова.
   Я повернулся и увидел малопривлекательного субъекта -  не то гида,  не то
полунищего,-  здесь,  в Гизе,  возле пирамид и тех и других было немало.  Но
фраза была непонятной, и я спросил:
   - А что такое палеопатология и кто такой Раффер?
   -Палеопатология,  это наука о заболеваниях древних,  а Раффер - создатель
этой науки. Но она берет начало значительно раньше, с того времени, когда ею
предложил заниматься профессор анатомии в Каире Аллан Смит.
   Я засмеялся:
   - Каких только наук люди не придумали...
   - Да. Палеопатология должна была бы объяснить многое.
   - Что именно? - спросил я.
   - Например,  почему до  сих пор врачам не  удается справиться с  раковыми
заболеваниями.
   Этого, признаться, я меньше всего ожидал. "Интересный прием, - подумал я,
рассматривая незнакомца. - Во всяком случае это не банально".
   Он  был высокого роста,  с  тонкими чертами лица,  с  блестевшими черными
волосами. Они лежали монолитной глыбой на узкой, вытянутой вверх голове. Нос
с горбинкой придавал его сплющенному с обеих сторон лицу сходство с какой-то
птицей.
   - Так  почему  же,  по-вашему,  никто  не  занимается палеопатологией?  -
опросил я.
   - Сложная наука.  Обнаружить на мумиях признаки заболевания,  знаете,  не
так-то легко.  Это может сделать только очень крупный специалист.  Он должен
быть  одновременно  и  хорошим  анатомом,   и  онкологом,   и  биологом,   и
палеонтологом.   Вообще,   такими  делами  может   заниматься  только  очень
эрудированный человек.
   - И  все же  я  не вижу связи между проблемой рака и  этой вашей странной
наукой.
   Француз улыбнулся (я решил,  что он француз, потому что он хорошо говорил
по-французски, и мои попытки перейти на арабский язык ни к чему не привели).
   -Это длинная история.  Если у вас есть время,  я бы мог ее вам рассказать
за... десять пиастров.
   - Все правильно,  -  подумал я.  -  Дело в  пиастрах.  И тем не менее это
забавно.
   Я посмотрел на часы.  Было восемь по местному времени.  Скоро должны были
наступить короткие  египетские сумерки  и  затем  черная,  как  сажа,  ночь.
Впрочем,  до  отеля  "Мен-Хауз"  было  не  более сотни метров,  и  поэтому я
решился:
   - Хорошо, вот вам десять пиастров. Расскажите.
   - Пройдемте вон туда,  к западной стороне пирамиды.  Там будет светло еще
около часа. Я думаю, нам этого хватит.
   Пока мы шли, он вдруг спросил:
   - Вы когда-нибудь были в Париже?
   - Нет, не был, - ответил я.
   Француз глубоко вздохнул:
   - Сейчас там  хозяйничают фашисты.  Это  они  убили  профессора Дешлена и
Ирэн...
   Я задумался. Шла война, и вся Европа стонала от немецкой оккупации. Сотни
тысяч  людей  бежали  с  насиженных мест  на  чужбину,  спасаясь  от  хищной
свастики.  Может быть,  действительно,  и  этот человек покинул свой далекий
город и, чтобы не умереть с голоду, бродил здесь, вокруг раскаленных древних
камней и  рассказывал за  деньги свои причудливые истории.  Может быть,  эти
истории - сплошной вымысел, а может быть...
   - Сядем здесь, - сказал незнакомец.
   - Хорошо, - согласился я и приготовился слушать.
   II
   -Лучше  всего,   пожалуй,  начать  этот  рассказ  с  того  памятного  дня
в194...году, когда в одной из парижских газет появилось такое сообщение, - я
хорошо  его  запомнил:  "Сегодня  ночью  в  музее  Восточной  культуры  Гиме
совершено  страшное  кощунство.  Неизвестный  проник  в  зал,  где  хранятся
египетские мумии и, вскрыв саркофаг второго царя пятой династии Сахура, унес
часть мумицированных останков фараона".
   Незнакомец на  минуту умолк и  затем,  нагнувшись ко  мне  совсем близко,
шепотом произнес:
   - Я   могу  вам  сообщить,   что  ко  всей  этой  истории  я  имею  самое
непосредственное отношение. Саркофаг фараона из Абусира вскрыл я...
   - Зачем? - удивился я.
   - Мне нужен был позвонок фараона.
   Я  чуть  не  расхохотался.  "Сейчас  последует  какая-нибудь  стандартная
детективная повесть",  -  решил я.  Но,  как бы угадав мои мысли, незнакомец
быстро заговорил:
   -Ради бога,  не думайте,  что я вас хочу заинтриговать глупым рассказом о
краже  и  поисках вора.  Если  вы  согласитесь дослушать все  до  конца,  вы
поймете, что это было необходимо...
   - Я  готов вас  слушать до  конца,  но  при  чем тут проблема рака и  все
остальное?
   - Месье,  -  не торопясь,  продолжал мой рассказчик.  - В одном вы можете
быть уверены.  Я не преступник.  Преступники сейчас хозяевами расхаживают по
парижским улицам и  сидят  в  парижских кафе  и  ресторанах.  Они  расточают
золото, заработанное на крови и смерти людей. А я, вот видите, здесь...
   Помолчав минуту, он стал продолжать:
   -Я  буду  говорить о  людях Франции,  которые в  страшное время оккупации
сделали,  увы,  трагическую и  непродуманную попытку  оказать  услугу  своей
родине.
   Первый,  о ком я хочу рассказать,  -  Морис Дешлен. Поверьте, несмотря на
все  его  заблуждения,  Франция потеряла в  его  лице  выдающегося ученого и
пламенного патриота.
   До  войны он был профессором Сорбоннского университета.  Он принадлежал к
тому редкому типу ученых,  которых интересует буквально все.  Он не принимал
разделение наук  на  различные дисциплины -  математику,  физику,  биологию,
социологию,  медицину.  На лекциях он неоднократно повторял,  что мы живем в
едином  мире  и  что  искусственное расчленение познания мира  говорит не  в
пользу величия человеческого разума. Просто еще не родился гений, который бы
синтезировал все воедино.
   Когда началась война,  Морис Дешлен ушел добровольцем на фронт.  И знаете
кем?   Обыкновенным   санитаром,   хотя   накануне   в   университете  читал
факультативный  курс  кристаллографии  и   почему-то   интенсивно  занимался
изучением египтологии.
   Прежде  чем  мы  снова  вернемся  к  профессору  Дешлену,  я  должен  вам
представить себя.  Мое имя может вас совершенно не интересовать.  При данных
обстоятельствах оно не имеет никакого значения.  Замечу только,  что я также
имею  некоторое  отношение  к  науке.   Выражаясь  точнее,  я  недоучившийся
химик-органик.  В университете я познакомился с Дешленом.  Меня поразила его
огромная эрудиция.  Я  с  наслаждением слушал  его  лекции.  Хотя  они  были
посвящены специальным вопросам кристаллографии, они охватывали огромный круг
проблем.  Кстати,  именно  в  этих  лекциях профессор Дешлен  высказал идею,
которая впоследствии была подхвачена другими учеными,  в том числе известным
физиком,  одним  из  создателей  квантовой  механики,  Эрвином  Шредингером,
который назвал живой  организм апериодическим кристаллом.  Дешлен говорил об
этом еще в сороковом году...
   Так вот,  когда началась война, Дешлен ушел добровольцем в армию и бросил
университет.  Чтобы не умереть с голоду, я был вынужден устроиться на работу
в  одну из парижских аптек.  Здесь я  познакомился с сотрудницей этой аптеки
Ирэн Бейе, которая впоследствии стала моей женой. Дешлена я потерял из виду.
   В конце сорокового года,  уже после того, как немцы заняли пол-Франции, я
получил от  одного своего старого друга  письмо.  В  нем  он,  между прочим,
писал:  "Наш  Дешлен во  время  кампании проделал колоссальную карьеру -  от
санитара до главного хирурга полевого госпиталя.  Я не знаю, какому из своих
многочисленных талантов он  этим  обязан.  Но  одно любопытно:  немцы отдали
приказ разыскать Дешлена. Говорят, он разработал какой-то невероятный способ
лечения ранений..."
   Прошло еще  немногим более  месяца.  Однажды в  аптеку,  где  я  работал,
прихрамывая,  ввалился некий верзила с забинтованной физиономией и подал мне
рецепт.  Каково было мое изумление,  когда вместо обычных латинских названий
лекарственных препаратов  я  прочел  строки,  написанные знакомым  почерком:
"Завтра в  семь вечера этот человек встретит вас  у  входа в  церковь святой
Мадлены и проводит ко мне. Вы мне нужны. М. Д.". Записка была от Дешлена!
   На следующий вечер в назначенном месте я с нетерпением ждал перевязанного
парня.  Он  появился внезапно и  сделал  мне  едва  заметный знак,  чтобы  я
следовал за ним.
   Путь  был  очень  длинным.  Мы  все  время  двигались в  северо-восточном
направлении.   Через  час  мы  оказались  в  каком-то  темном  квартале,   о
существовании которого  я  и  не  подозревал.  Когда  мы  шли  по  узенькой,
окутанной темной мглой  улице,  мой  провожатый приблизился ко  мне  и  тихо
произнес:
   - Это улица Парадиз.
   Мне это ровным счетом ничего не говорило. Мы вошли в какую-то подворотню,
повернули направо. В глубине двора стоял дом с мезонином.
   Профессор Дешлен встретил меня холодно,  без всякого энтузиазма, так, как
он обычно встречал студентов,  пришедших к нему на экзамен. Кивком головы он
пригласил меня сесть. Я как-то оробел и не решался начать разговор.
   Он заговорил первым:
   - Известно ли вам, молодой человек, что мы живем в мире кристаллов?
   Я  пожал плечами и  про себя улыбнулся.  Уж  очень все походило на добрые
старые времена в Сорбонне.
   - Этот мир можно так назвать лишь с  известной натяжкой,  профессор.  Да,
действительно,  кристаллических образований в природе очень много, - ответил
я.
   - Много! Они всюду! - произнес он сурово.
   Я  осмотрелся вокруг,  пытаясь в темноте обнаружить хоть что-нибудь,  что
имело бы  кристаллическую природу.  Стол,  стулья,  книжный шкаф с  книгами,
кожаное кресло, стекла в окне. Ни одно из этих предметов не напоминало мне о
кристаллах.
   -Я  не  совсем понимаю,  профессор,  что вы  имеете в  виду.  Но если под
кристаллами вы подразумеваете то, что...
   - Под кристаллами,  молодой человек,  я  понимаю именно то,  что под ними
нужно понимать. Кристалл, это упорядоченная в пространстве материя.
   Я задумался. Меня сбили с толку слова "упорядоченная материя", потому что
это  было  не  одно  и  то  же,  что  материя  с  периодически повторяющейся
структурой. А ведь именно так мы определяем кристаллы. Когда мы берем в руки
кристалл каменной соли,  то  мы  знаем,  что  в  нем,  в  совершенно строгой
периодической последовательности ионы натрия чередуются с ионами хлора. Если
затравку кристалла поместить в  насыщенный раствор соли,  то он начнет расти
во все стороны, однако к его структуре ничего нового не прибавится.
   - Ваше  определение слишком общно,  чтобы  из  него  можно  было  сделать
какие-либо выводы, - попытался возразить я.
   - Как  по-вашему,  это  кристалл или нет?  -  вдруг спросил он  и  ударил
кулаком по столу.
   - Конечно, нет, - не задумываясь, ответил я.
   - Не кристалл?  - переспросил он и еще громче забарабанил по столу. - Ну,
знаете, я думал, что вы более сообразительны.
   - Если вы имеете в виду древесину,  из которой сделан этот стол,  то она,
конечно, не является кристаллом, хотя... - Я задумался.
   - Хотя что? - спросил Дешлен, приблизившись ко мне.
   -Хотя она чем-то  и  напоминает кристалл,  -  пролепетал я,  будучи не  в
состоянии сформулировать ту мысль, которая вдруг у меня возникла.
   - Ага!  -  торжествующе воскликнул он.  -  Хорошо!  Очень хорошо! Так вот
теперь вы мне и скажите,  чем же эта древесина напоминает вам кристалл? - И,
не  дожидаясь моего ответа,  он  ответил сам.  -  Тем,  что  она  состоит из
волокон,  которые в  свою очередь представляют собой отнюдь не случайные,  а
упорядоченные  цепи  молекул.  -  Это  непериодический,  или  апериодический
кристалл. А кто сказал, что кристаллы обязательно должны иметь периодическую
структуру?!
   - Это следует из самого определения... - бормотал я.
   - К  черту  определения!  Определения выдумываем мы,  а  природе  на  них
наплевать. Если определение не выражает самую сущность вещей, его необходимо
забыть, и чем скорее, тем лучше!
   - Я  не  понимаю,  профессор,  в  чем  смысл  всего  этого  разговора.  Я
подозреваю,  что вы  позвали меня сюда вовсе не для того,  чтобы рассказать,
что такое кристаллы. Вы мне писали, что я вам нужен. Я в вашем распоряжении.
   - Чудесно.   Вы  нужны  мне  для  того,  чтобы  помочь  выращивать  новые
кристаллы...
   Это  заявление Дешлена меня  поразило.  Увлечение чистой наукой в  разгар
национального бедствия показалось мне  странным.  Поэтому я  не  без  горечи
воскликнул:
   - Не думаете ли вы, что наша с вами совесть будет спокойна, если мы таким
весьма оригинальным способом постараемся убежать от действительности?
   - Нисколько.  Даже  наоборот.  Очень скоро вы  поймете,  что  то,  что  я
собираюсь делать, имеет огромное значение для Франции.
   Затем  Дешлен  кратко  изложил  свой  план.  Его  квартира превращается в
физико-химическую лабораторию. Я и Жокль (так звали доставившего меня к нему
парня) станем его  сотрудниками.  Моя  жена  будет помогать нам  в  качестве
лаборанта.   На  нее  также  возлагалась  обязанность  вести  наше  домашнее
хозяйство.  Предварительно мы  должны будем приобрести массу реактивов,  где
только можно.
   III
   - Вам не надоел мой рассказ?  - спросил меня француз. - Тогда я продолжу.
Итак,  через несколько дней я и моя жена переселились в мрачный дом на улице
Парадиз.  Наша квартира была этажом ниже квартиры Дешлена. После того как мы
разложили наш  немногочисленный скарб в  двух комнатах,  Жокль пригласил нас
наверх, к профессору.
   При дневном свете я  заметил,  что его квартира была довольно просторной,
особенно средняя комната.  Справа и  слева от  нее были комнаты поменьше,  в
правой находился кабинет профессора,  в котором я уже побывал,  а левая была
заполнена еще не распакованной химической посудой и какими-то приборами.
   Профессор встретил  нас  довольно приветливо.  Его  темные  глаза  метали
задорные искорки из-под густых нависших бровей.
   - Та-та-так!  -  говорил он.  -  Значит,  все в сборе.  Хорошо. Сейчас мы
устроим генеральное совещание и разработаем план действий.  Кстати,  Ирэн, -
обратился он к моей жене, - богата ли наша аптека?
   - У нас есть все, кроме сульфамидных препаратов, - ответила жена.
   -Они нам пока что не понадобятся. Есть ли у вас какие-нибудь аминокислоты
или  их  производные?   Есть  ли  цистеин,   глобулин?   Есть  ли,  наконец,
обыкновенная желатина?
   - Это найдется. Особенно желатина.
   - Прекрасно. Тогда прошу всех в кабинет.
   Когда мы расселись, он подозвал к себе Жокля и сказал:
   - Ну-ка, закати рукав на правой руке.
   Парень смущенно улыбнулся и поднял рукав выше локтя.
   Я и Ирэн встали и подошли поближе.
   - Посмотрите внимательно на нижнюю часть руки этого молодого человека,  -
лукаво сказал профессор.
   Вначале мы  ничего особенного не  увидели.  Рука  была как  рука.  Дешлен
приказал Жоклю  подойти поближе к  окну,  и  только тогда я  обнаружил нечто
совершенно странное.  Начиная от локтя, к плечу, на руке росли густые черные
волосы.  Но ниже локтя никаких волос не было. Собственно, они были, но очень
светлые и очень тонкие,  как на теле у маленьких детей. Цвет кожи ниже локтя
был  светлым,  она  казалась  тоньше  и  нежнее  по  сравнению с  огрубевшей
желтоватой кожей выше.
   - Внизу рука у вас моложе, чем наверху, - вдруг сказала моя жена.
   - Совершенно верно,  -  произнес профессор.  -  Так оно и есть. Этой руке
всего три месяца, а локтю, если я не ошибаюсь, уже двадцать девять лет.
   Мы удивленно смотрели на Дешлена. Парень опустил рукав и сел.
   К  сожалению,  я должен начать с некоторых,  довольно элементарных истин,
которые,  кажется,  известны всем,  но над которыми, к сожалению, до сих пор
никто серьезно не задумывался.
   Вы,  конечно,  знаете,  что  такое эксплантация,  или культура ткани.  Вы
берете кусочек живой кожи и  помещаете ее в  пробирку с  питательной средой.
Если  продуктов питания и  кислорода в  этой  среде  достаточно и  обеспечен
хороший обмен  веществ,  то  клетки  живой  ткани  начинают размножаться вне
организма.
   Напомню вам и  другие факты.  Есть замечательное свойство некоторых живых
организмов восстанавливать свои  поврежденные органы  -  регенерация.  Если,
например,  у  человека  удалить  часть  печени,  то  со  временем она  может
полностью или  частично восстановиться.  Но  это еще не  самое удивительное.
Известно,  что  если  взять  кусочек  обыкновенного кольчатого червяка  -  я
повторяю:  кусочек -  размером только в одну трехсотую долю целого червяка и
поместить этот  кусочек в  подходящую питательную среду -  из  него вырастет
целый червяк,  точь в точь такой, как и тот , от которого мы взяли для опыта
"затравку".  Есть и другие организмы, которые могут регенерировать полностью
из небольшой части своего тела, например гидра.
   Ирэн вдруг заявила:
   - По-видимому,    профессор,    вы    разработали   способ    регенерации
ампутированных у  людей  конечностей  путем  помещения  оставшейся  части  в
соответствующую питательную ванну?
   - Если хотите, да, - ответил Дешлен и улыбнулся.
   - Значит, именно таким образом вы восстановили руку господина Жокля?
   - Совершенно верно.
   -Но  ведь это  революция в  восстановительной хирургии или  как еще можно
назвать эту  область медицины?  Может быть,  восстановительная биохимия?!  -
воскликнул я.
   - Нет,  это еще не революция.  Это -  полреволюции,  - произнес Дешлен. -
Революция будет дальше.
   Мы  переглянулись.  Если  регенерация ампутированных частей человеческого
организма путем помещения остатков в питательную ванну не революция,  то что
же может быть большим?
   - Разве вас не удивляет, - продолжал Дешлен, - что каждый из нас появился
на  свет  и  вырос  в  огромный организм всего лишь  из  одной клетки?  Ведь
когда-то, в период зарождения, все мы представляли собой всего лишь на всего
одну  единственную зародышевую клетку!  Именно в  этой,  одной  единственной
клетке была сосредоточена программа, если хотите план или проект, построения
всего  нашего  организма.  Тот  порядок,  который  мы  наблюдаем  в  обычных
кристаллах,  это всего лишь геометрический порядок, в то время как порядки и
последовательности молекул в  новом организме -  это  порядок,  определяющий
смысл всей жизни.
   - А  теперь я  перехожу к  самому главному,  нашему патриотическому долгу
перед Францией, - сказал Дешлен и встал.
   Именно этот внезапный переход от рассуждении о  строении живого организма
к судьбе нашей родины, произвел на нас самое сильное впечатление.
   -Я  не  хочу  описывать вам,  какое горе  и  унижение претерпевает сейчас
Франция...  Об  этом все вы хорошо знаете.  Я  и  Жокль,  может быть,  знаем
немножко больше,  потому что были на фронте,  или во всяком случае в местах,
которые условно можно было  бы  назвать фронтом.  Наша  задача заключается в
том,  чтобы помочь тем,  кто  продолжает борьбу.  Мы  поможем им  приобрести
оружие. Им нужны деньги, много денег.
   - Вы имеете в виду движение Сопротивления? - тихо спросила Ирэн.
   - Да.
   - Но ведь в Алжире существует штаб этого движения. Он ему помогает.
   Дешлен поморщился.
   - Что это за помощь,  я знаю.  Листовки, бумажки, поздравления, несколько
сотен старых карабинов.  А  нужно больше,  значительно больше...  Мне иногда
кажется, что там, в Алжире, даже боятся серьезно помочь нашим партизанам...
   - Где же вы собираетесь достать такие большие средства? - заинтересовался
я, все еще будучи не в состоянии понять смысл всего разговора.
   - В Египте, - вдруг сказал Дешлен, и мы все привстали со своих мест.
   - Г-д-е-е??
   - В Египте. В селении Абусир, сто километров южнее Каира.
   Пока мы,  ошеломленные,  сидели и непонимающе переглядывались,  профессор
Дешлен открыл письменный стол и вытащил из него пожелтевший листок бумаги.
   - Не знаю, известно ли вам, что до войны я занимался проблемой рака. Меня
заинтересовали научные сообщения Раффера,  относящиеся к 1918-1923 годам. Он
писал, что для выяснения природы ракового заболевания необходимо установить,
давно ли  на  земле существует эта  болезнь.  Он  исследовал останки древних
животных  и  особенно тщательно египетские мумии  и  пришел  к  выводу,  что
древние египтяне были незнакомы с  этой болезнью.  Вот тогда-то  я  и  решил
выяснить,  насколько живучи  раковые  клетки  и  могут  ли  клетки  опухоли,
пролежавшей пять-шесть тысяч лет, возбудить болезнь в живом организме. Чтобы
решить этот вопрос,  я  прежде всего обратился к  документам;  мне  хотелось
узнать, не умер ли кто-нибудь из египетских фараонов от рака. Я искал долго.
Но все же мои поиски увенчались успехом.  На глиняной табличке, выставленной
перед мумией царя Сахуры в  музее Гиме -  он жил в тринадцатом веке до нашей
эры,  -  было сказано,  что он  умер,  возымев на груди и  коленях "кровавый
свет".
   - А что это за "кровавый свет"? - спросил я.
   - Рак,  -  мрачно произнес Дешлен.  - Я а этом убедился, когда осматривал
мумию в  музее.  Множественный рак на  груди и  на  конечностях.  Вы знаете,
опухоли рака имеют кроваво-красный оттенок.
   - Но причем здесь оружие для отрядов Сопротивления?
   Дешлен усмехнулся:
   -Вы  торопитесь.  В  надписи сказано еще и  то,  что перед смертью Сахура
приказал принести богу Ра жертвоприношение -  чуть ли не целую гору золота и
драгоценных камней. И клад этот был зарыт в тайнике.
   - Ну и что,  - сказала Ирэн. - Если вы имеете в виду дары Сахуры, то они,
конечно, безнадежно потеряны. Прошло ведь столько тысячелетий.
   - Я уверен, что клад остался нераскопанным, во всяком случае мы можем это
проверить.
   - Проверить?  -  я  вообще  перестал  что-либо  понимать.  -  Как  же  вы
собираетесь узнать, где он находится или находился?
   - Нам об  этом расскажет сам царь Сахура,  -  произнес Дешлэн и  отошел к
окну.
   Если бы  в  этот момент в  комнате взорвалась граната или  потолок прошиб
метеор,  мы бы были меньше удивлены:  я и Ирэн переглянулись и поняли, что у
нас мелькнула одна и  та же мысль:  "В голове у  Дешлена не все в  порядке".
Только Жокль благоговейно хранил молчание и  восхищенными глазами смотрел на
своего спасителя.
   Позволив  нам  за  несколько мучительных минут  передумать все,  что  нам
хотелось, Дешлен продолжал:
   - Мои  дорогие друзья,  это не  парадокс.  Я  верю,  что вы  умные люди и
правильно  поняли  то,   что  я   вам  говорил.   В  затравке  содержится  в
зашифрованном  виде  план  построения  всего  живого  существа.  Если  такую
затравку  поместить  в   подходящую  питательную  среду,   она   вырастет  в
полноценный взрослый организм.  Рука и  нога Жоклена -  этому свидетельство.
Какой должна быть питательная среда,  я  знаю.  Остается дело за  немногим -
хотя бы за одной клеткой фараона Сахуры.
   - Но это бессмысленно!  -  закричал я.  -  Фараон пролежал в  земле более
тридцати столетий!  Всем известно,  что полная минерализация, то есть полное
разрушение органических веществ в земле происходит максимум за двадцать лет.
У нас нет никаких шансов раздобыть затравку для регенерации Сахуры!
   - Это  никем не  доказано,  -  безжалостно произнес Дешлен.  -  Последние
археологические  раскопки  показали,   что  зерно  пшеницы,  извлеченное  из
гробницы фараона,  хорошо проросло,  хотя  и  пролежало несколько тысяч лет.
Жизнь более цепка и более живуча, чем мы думаем.
   - Учтите,  -  продолжал он,  -  что  труп  Сахуры  был  забальзамирован и
захоронен в каменном гробу,  в песчаной почве,  в жаркой, лишенной грунтовых
вод стране.  Я не верю, что в теле фараона не сохранилось ни одной дремлющей
тысячелетия живой клетки. Для эксперимента мне нужна кость из трупа фараона,
одна-единственная кость...
   IV
   - Когда осенью сорок первого года,  -  продолжал незнакомец, - я пришел в
музей Гиме,  там  было сумрачно и  пусто.  Был  дождливый весенний вечер,  и
тишина  залов  нарушалась  шагами  редких  посетителей.   Улучив  минуту,  я
спрятался за  одной из  египетских статуй и  выждал,  пока  все  не  уйдут и
привратник не закроет вход в помещение.  Ночью без труда я вскрыл стеклянную
витрину,  за  которой хранилась мумия,  и  при помощи ножа и  небольшой пилы
отсек кусочек позвоночника.  Как только утром дверь в музей снова открылась,
я, никем не замеченный, вышел на улицу.
   Вы знаете,  что люди по утрам думают совершенно иначе,  чем ночью.  Часто
серьезные и величественные мысли, возникшие ночью кажутся смешными и мелкими
утром.  Примерно так было и со мной, когда я шагал по улицам Парижа с прахом
фараона  в  кармане.  Редкие  прохожие  обращали внимание на  мою  смеющуюся
физиономию,  не  подозревая,  что  причиной этому  был  находившийся в  моем
кармане  египетский фараон,  который должен  был  своими  богатствами помочь
французскому сопротивлению!  Что  может быть более диким!  Я  шел  на  улицу
Парадиз преисполненный иронии  и  сарказма по  адресу  автора этой  бредовой
идеи,  профессора  Дешлена.  Насколько  убедительными  казались  мне  доводы
Дешлена,  когда я его слушал, настолько сумасбродными они представлялись мне
теперь,  после того,  как  я  собственными руками почувствовал,  из  чего мы
собираемся восстановить древнего египтянина.
   В  кабинете Дешлена все меня ждали.  Ирэн бросилась мне на шею со слезами
на глазах. Она волновалась всю ночь, боясь, что со мной что-нибудь случится.
   Я бросил мешочек с останками мумии и сел.
   - Вот ваш подарок Франции,  профессор! Надеюсь, здесь хватит материала не
на одного, а на десять фараонов.
   Не  обращая внимания на  мои слова,  Дешлен высыпал содержимое мешочка на
большое стекло.  Своими тонкими и быстрыми, как у пианиста, пальцами он стал
быстро  разгребать  желтовато-серую  массу,  отделяя  маленькие  комочки  от
больших. Одна из костей была размером с кулак. На ней-то он и остановил свое
внимание. Он долго рассматривал ее в лупу и затем сказал:
   -Я  вас  поздравляю.  Вам  удалось  добыть  седьмой  позвонок египетского
владыки. Он хорошо сохранился. С него-то мы и начнем наши опыты.
   Дальше   было    следующее.    Дешлеи   осторожно   промыл   позвонок   в
дистиллированной воде и  поместил его в  банку со  слабым раствором лимонной
кислоты.  Затем Дешлен извлек его  и  переложил в  раствор щелочи,  для того
чтобы  удалить  минеральные образования,  содержащие соли  кремния.  Процесс
растворения  кремниевых   соединений  продолжался  долго.   Вначале   Дешлен
помешивал раствор стеклянной палочкой,  а  затем  знаком  пригласил заняться
этим Жокля.  Он стал ходить из угла в угол в напряженном раздумье.  Мы молча
следили  за  ним  глазами.   Несколько  раз  он  останавливался  и   пытливо
рассматривал кость.  Затем  он  улыбнулся и,  потирая  по  обыкновению руки,
сказал:
   -Я  совершенно уверен,  что  когда  мы  уберем верхний защитный слой,  мы
найдем то зерно, которое должно дать свои ростки!
   Удаление  кремниевой оболочки с  кости  происходило очень  медленно,  тем
более, что по мере ее растворения Дешлен заменял раствор щелочи на все более
и более слабый и понижал температуру ванны. Это длилось несколько дней.
   За  это  время мы  успели оборудовать в  большом зале  столы,  расставили
дистилляторы,   термостаты,   холодильники,   колонки  для  качественного  и
количественного анализа органических соединений. На одном из столов моя жена
поставила в  ряд множество склянок с растворами аминокислот,  приготовленных
по рецептам Дешлена.
   У  самого окна,  на  водяной бане был  установлен небольшой прямоугольный
аквариум,  возле которого расположился баллон с  кислородом.  Именно в  этом
аквариуме  должна  была  осуществляться первая  стадия  регенерации царя  из
Абусира.
   И  вот  однажды вечером,  дней через десять после того,  как кость начала
подвергаться тщательной обработке, мы по обыкновению сидели в большом зале и
каждый  занимался  своим  делом.  Ирэн  развешивала  на  аналитических весах
вещества  для   физиологического  раствора,   я   проверял  чистоту  недавно
приобретенного глобулина,  а Жокль сидя дремал, медленно помешивая раствор в
банке  с  костью.  Вдруг  раздался  голос  Дешлена,  который  как  вкопанный
остановился возле Жокля.
   - Смотрите! - закричал он. - Смотрите скорее!
   Я и Ирэн подбежали к нему.
   Как  мы  ни  напрягали зрения,  мы  не  могли  заметить в  кости  никаких
изменений.
   - Да  обратите же  внимание на  цвет кости!  Разве вы не видите,  что она
стала розовой!
   Это  сообщение нас  ошеломило,  хотя поверить в  его  справедливость было
трудно:  при свете электрической лампы кость по-прежнему казалась желтоватой
и безжизненной.
   - Обратите внимание вот на этот участок справа, у реберного отростка.
   Только после того,  как  Дешлен точно указал нам куда нужно смотреть,  мы
увидели,   что   действительно  там   обнажилось  небольшое,   величиной   с
десятифранковую монету,  розовое пятно. Жокль начал перемешивать раствор еще
более энергично,  и  розовое пятно стало расти на глазах.  От удивления я  и
Ирэн потеряли дар речи.
   Первым пришел в себя Дешлен. Он вдруг сказал:
   - Ирэн,   срочно   заполняйте   аквариум   физиологическим  раствором   и
питательной жидкостью. Добейтесь полного насыщения раствора кислородом.
   В   лаборатории  закипела   работа.   Ирэн   заполнила  аквариум   густой
бледно-розовой  жидкостью.  Я  приладил  несколько  капилляров к  баллону  с
кислородом и опустил их на дно. Открыв редуктор баллона, я добился того, что
газ мелкими пузырьками быстро заполнил весь объем.
   В  питательный раствор кость  была  перенесена ровно в  полночь.  Она  не
опустилась на дно банки,  как мы ожидали, а повисла в центре, поддерживаемая
током пузырьков кислорода.  Сюда мы поднесли яркую настольную лампу и  стали
ждать.
   Мы простояли не двигаясь до самого утра,  но ничего не произошло.  Ноги у
нас затекли,  и мы устали. Устал и Дешлен. Утром он приказал сменить раствор
и идти отдыхать. У аквариума остался дежурить Жокль.
   С  этого момента потянулись мучительные дни,  в  течение которых мы всеми
силами  старались увидеть  хоть  какие-нибудь  признаки того,  что  кость  в
аквариуме оживает.  Но  их  не  было.  Дешлен был мрачнее тучи.  Он почти не
выходил из  своего кабинета,  день  и  ночь листая какие-то  журналы,  делая
записи и вычисления.  Изредка он на минутку выбегал в большой зал и,  бросив
свирепый взгляд на аквариум,  снова уходил к себе в кабинет.  Чувствовалось,
что вот-вот разразится буря и  вся наша дикая затея лопнет.  И это произошло
бы, если бы не один случай.
   Это  был  один из  тех редких случаев,  благодаря которым в  науке иногда
совершаются большие открытия.
   В одну из ночей у аквариума дежурил я.  Как и все дежурные,  я должен был
следить  за  давлением  кислорода,   за  концентрацией  водородных  ионов  в
питательной среде и  температурой раствора.  Она не  должна была подниматься
выше  температуры человеческого тела.  Регулирование температуры достигалось
при  помощи  небольшой водяной бани,  на  которой стоял  аквариум с  костью.
Температура бани в  свою очередь изменялась в  зависимости от  сопротивления
реостата, при помощи которого менялся накал электрической печки.
   Так вот,  примерно около трех часов ночи я задремал.  Не знаю,  сколько я
проспал,  но  проснулся я  от  ощущения,  как будто бы  мне под нос поднесли
тарелку горячего супа.  Я  быстро вскочил со стула и оцепенел:  из аквариума
валил пар.  Я взглянул на термометр.  Он, к моему ужасу, показывал семьдесят
градусов!
   Оказывается, во время сна я случайно сдвинул рычаг реостата!
   Я  моментально вывел реостат до отказа,  помчался к водопроводному крану,
намочил в  холодной воде  полотенце и  обернул его  вокруг банки  с  костью.
Температура стала медленно снижаться,  но пар шел из аквариума еще в течение
часа. Весь обессиленный и потный я уселся возле банки с костью, думая о том,
что  будет  с  Дешленом,  что  будет  со  всеми  нами,  когда  он  узнает  о
случившемся.
   При  свете  лампы  я  стал  рассматривать сваренную мною  кость  и  вдруг
заметил,  что  она изменила свой цвет.  "Скрыть случившееся не  удастся.  Уж
очень она изменилась" - думал я.
   Из  бело-розовой  кость  стала  красной.  Более  того,  из  нее  выползло
множество мелких  белесых  волоконец,  которые  медленно  колыхались в  токе
кислородных пузырьков. К моему ужасу, эти волоконца быстро росли, и под утро
кость  покрылась плотной бахромкой,  которая продолжала разрастаться.  Кость
стала  походить на  камень,  обросший густыми  водорослями.  Катастрофически
быстрое изменение кости  повергло меня  в  панику.  Я  не  выдержал и  решил
разбудить профессора, чтобы признаться ему во всем. Шатаясь, я прошел к нему
в кабинет и тронул его за плечо. Он спал не раздеваясь, сидя в кресле.
   - В чем дело? - сразу же вскочил он на ноги. - Что случилось?
   - Профессор, случилось несчастье... Посмотрите, что я наделал...
   Дешлен,  как  метеор,  перелетел через весь зал  и  уставился на  банку с
фараоном.  Так он стоял,  согнувшись над ней в течение нескольких минут,  не
произнеся ни слова. Затем хриплым голосом он спросил:
   - Как это вам удалось?
   - Температура  поднялась  выше  нормы...  Значительно  выше...  Почти  до
кипения...
   - Я так и знал,  -  прошептал Дешлен.  - Интуитивно я чувствовал, что это
необходимо...  Это было необходимо,  чтобы ускорить реакции...  Но я  не мог
себе  этого доказать.  Ведь в  живом организме размножение клеток происходит
при  нормальной температуре.  Я  это  знал,  но  доказать  не  мог...  Какое
счастье...
   Он вдруг повернулся ко мне,  его лицо засияло огромной радостной улыбкой.
Он крепко меня обнял и поцеловал.
   А я стоял, как каменный истукан, и ничего не понимал.
   Когда,  через несколько минут мы оба снова посмотрели в  аквариум,  кость
потеряла свой первоначальный вид.  Она превратилась в  комок бледно-розового
мха,  стала  походить на  огромную волосатую губку.  Некоторые,  теперь  уже
переплетенные в  толстые нити волокна достигли поверхности раствора.  Дешлен
закричал громовым голосом:
   - Срочно   готовить   большую   ванну!   Срочно   заливать  универсальным
питательным бульоном! Срочно будить всех!
   Я  помчался вниз  и  притащил наверх сонную Ирэн.  На  ходу одеваясь,  из
препараторской вышел Жокль.
   - Что случилось? Окажите, ради бога, что случилось? - лепетала Ирэн.
   - Случилось?  Ага, случилось то, что мы вправе назвать полной революцией.
Наш Сахура ожил. Он решил восстать из мертвых. Он растет, причем как быстро!
   Я  не  буду  описывать  охватившей  после  этого  всех  нас  радости.   В
лаборатории закипела лихорадочная работа.  Мы  таскали бутыли с  растворами,
устанавливали  огромный,   длиной  до  двух  метров,  аквариум,  носились  с
электрическими печками, с термометрами, с газовыми баллонами.
   И среди нас,  перепрыгивая с одного угла лаборатории не другой,  пролетал
профессор Дешлен, давая на ходу указания, что и как нужно делать.
   Затем он вдруг остановился посреди лаборатории и закричал:
   - А ведь это идея! Это - гениальная идея!
   Он подбежал ко мне и сильно тряхнул за плечо:
   - Помните,  когда вы принесли прах Сахуры, вы в насмешку сказали, что его
хватит на десять фараонов? Помните?
   Я недоумевающе посмотрел на него.
   - Так вот,  дорогие мои друзья. Здесь хватит материала не на десять, а на
сто  фараонов.  Мы  можем  построить целую фабрику,  которая будет выпускать
царей из Абусира в любом количестве!
   Мы  снова  решили,   что  профессор  свихнулся.  А  он  продолжал  громко
вдохновенным голосом:
   - Но  сейчас мы  поставим себе  более  скромную задачу:  мы  сделаем двух
фараонов.  Жокль,  устанавливайте рядом с  этой ванной запасную.  Это  будет
блестящим доказательством нашей идеи!
   - Как,  профессор?  - спросила Ирэн, - Ведь у нас только одна кость, одна
затравка!
   - А  что нам мешает ее  разделить на  две части?  На  четыре?  На сколько
угодно...  Ведь теперь все равно из любой части у  нас вырастет то,  что нам
нужно.
   Этой  идеей  мы  были  поражены,  как  громом.  Действительно,  теперь мы
можем... боже, теперь мы можем делать что угодно!
   Когда обе  ванны были  установлены и  залиты растворами,  и  к  ним  было
подведено обогревание и  кислород,  Дешлен  аккуратно вытащил  из  аквариума
теперь  уже  большую  и  обросшую плотной  тканью  кость  и  положил  ее  на
стерилизованное стекло.  При помощи хирургической пилы он  разделил кость на
две равные части. Своими руками он опустил каждую из них в ванны.
   - Из этой кости вырастет Сахура Первый,  -  торжественно произнес он. - А
из этой - Сахура Второй!
   Мы смотрели на торжественный акт крещения будущих благодетелей Франции со
смешанным чувством восхищения, радости и страха перед неизвестным.
   V
   Оба  фараона разрастались не  по  дням,  а  по  часам.  Мы  едва успевали
готовить новые растворы и анализировать старые.  По мере того как росли наши
подопечные,  рецептура питательных растворов становилась все  менее и  менее
точной.  Дешлен уже не называл количества веществ с точностью до сотых долей
миллиграмма,  а  говорил:  "Возьмите примерно столько-то..." -  Каждый живой
организм,  -  сказал он, - из массы питательных веществ усваивает то и ровно
столько, сколько ему необходимо.
   Примерно  через  месяц  оба  египетских царя  стали  принимать отчетливое
очертание человека.  Дешлен часами просиживал возле  обоих  фараонов,  делая
зарисовки и записи в свой научный журнал.
   - Никто  и  никогда  не  имел  такой  возможности наблюдать за  развитием
человеческих тканей. Впоследствии мне позавидуют многие анатомы и физиологи,
- говорил он.
   Именно в это время меня начала мучить, вначале очень смутная, а после все
более и более оформленная мысль. Этой мыслью я вначале поделился с Ирэн.
   - Ты  ведь помнишь,  фараон,  по  преданию,  умер от  рака.  Меня волнует
вопрос, какими мы изготовим этих двух, здоровыми или больными?
   Ирэн ничего не могла мне ответить,  и  поэтому я обратился к Дешлену.  Он
сказал так:
   - Все болезни человека приобретенные. Они не наследуются. Они не входят в
программу построения организма.
   - Что касается рака,  говорят, что он может передаваться по наследству, -
возразил я.
   Дешлен подумал и затем сказал:
   - Вообще говоря,  предрасположенность к  тем или иным заболеваниям как-то
передается.  Но нас сейчас не интересует,  от чего в конце концов умрут наши
фараоны.  Для  нас самое главное -  узнать от  них,  где спрятаны сокровища,
оставленные богу Ра.
   - В таком случае, какого возраста мы получим царей, молодыми или старыми?
   - За  всю жизнь человек вырастет во взрослую особь в  результате примерно
50  делений  клеток,  начиная  с  зародышей.  Мы  остановим процесс развития
фараонов после сорока делений.  Это будет, по моим расчетам, соответствовать
как  раз  тому  времени,  когда  Сахура составлял свое  завещание.  Если  мы
прекратим  рост  раньше,   то  цари  сами  не  будут  знать,   где  спрятано
жертвоприношение.
   Разъяснение Дешлена показалось мне убедительным,  хотя в глубине сознания
я продолжал чувствовать неудовлетворенность.
   В  один прекрасный день он позвал к  себе Жокля и  меня и усталым голосом
сказал:
   - Поделите дежурство между собой, а я должен отдохнуть.
   Не говоря больше ни слова,  он ушел в свой кабинет и там заперся.  К тому
времени фараоны подросли уже изрядно.  Оба были большого роста, с бородатыми
физиономиями,  оба с огромными черными глазами (а глаза теперь они открывали
довольно часто и таращили их на нас с каким-то жутким любопытством).
   - Я  вас  не  утомил?  -  спросил меня незнакомец,  внезапно прервав свой
рассказ.
   - Нет,  -  ответил я, - все очень интересно. Он достал сигарету и чиркнул
зажигалкой. Затянувшись, он продолжал:
   - Помню,  это  произошло  поздно  ночью.  Я  и  Ирэн  после  дежурства не
спустились,  как обычно, в свою квартиру, а ушли в препараторскую и дремали,
сидя в  креслах.  Профессор Дешлен заперся у  себя в  кабинете.  У аквариума
оставался Жокль.
   Среди ночи мы  проснулись от страшного грохота и  звона разбитого стекла.
Затем послышались странные, неестественные крики.
   Мы вскочили на ноги и помчались в лабораторный зал.  Перед нами предстала
дикая картина:  при света яркой электрической лампы мы увидели,  что одна из
ванн была разбита,  жидкость залила весь пол  и  в  ней  на  осколках стекла
валялся наш Жокль,  а в него, обвив руками и ногами, вцепился Сахура Первый.
В  это время Сахура Второй,  ухватившись за край аквариума,  делал отчаянные
попытки из него выбраться.
   Увидев все это, Ирэн бросилась обратно в препараторскую, а я - на выручку
Жоклю. Я ухватился обеими руками за фараона и пытался его оттащить от Жокля.
В  этот момент на  пол,  почти мне на  спину,  грохнулся успевший вылезти из
ванны  Сахура Второй.  Он  схватил меня  за  ногу,  я  поскользнулся и  упал
навзничь.   Вся  эта  свалка  сопровождалась  криками  и  воплями,  которые,
по-видимому, были слышны даже на улице.
   Я  слышал,  как в  зал вскочил Дешлен.  Но  он  не сразу пришел к  нам на
помощь,  а почему-то стал возиться с какими-то бутылками у стола.  Составляя
раствор, он все время приговаривал:
   - Ради бога,  не убивайте их!  Не убивайте их! Сейчас они успокоятся. - А
мы  тем временем продолжали кататься в  скользкой луже,  отбиваясь от цепких
рук  двух  здоровенных  голых  детин,  которые  орали  так,  что  в  комнате
дребезжала посуда.
   И вдруг все смолкло.  Вначале замолчал Сахура Первый, а после и Второй. Я
почувствовал,  как  его  руки ослабели и  он  меня отпустил.  Шатаясь,  весь
мокрый,  я  встал на ноги.  Поднялся также и  Жокль.  Мы отошли в  сторону и
посмотрели на пол.  То, что мы увидели, было достаточным, чтобы сойти с ума.
На  полу  лежали  оба  голых  царя  и,  ухватив  руками  бутылки с  какой-то
жидкостью, громко чмокая и сопя, усиленно их сосали! Да, именно сосали, а не
пили.  На  их  физиономиях было написано необычайное блаженство.  Изредка на
лице то у первого, то у второго появлялась глупая улыбка.
   Пока мы  наблюдали эту сцену,  Дешлен лихорадочно готовил новые бутылки с
раствором.  Вначале выпил все содержимое Сахура Первый.  Почувствовав, что в
бутылке больше ничего нет,  он ее яростно отбросил в  сторону и снова заорал
диким голосом,  и по его щекам обильно потекли слезы. Дешлен сунул ему в рот
вторую бутылку,  и  он  опять умолк.  То  же  повторилось и  со  Вторым.  На
мгновение в лаборатории водворилась зловещая тишина. Вошла Ирэн.
   - Прикройте их чем-нибудь, - сказала она. - Ведь это взрослые мужчины.
   Дешлен грустно посмотрел на нее и криво усмехнулся:
   - Увы, это всего лишь дети.
   - Да, профессор, - сказал я, - взрослые уродливые дети.
   - А как они похожи на настоящих фараонов, - произнес Дешлен мечтательно.
   -Это  теперь не  имеет никакого значения,  -  сказала Ирэн.  -  Настоящие
фараоны сразу не родятся.  Таковыми их делает жизнь,  воспитание,  обучение,
общество, эпоха.
   Дешлен ничего на это не ответил. Снова заговорила Ирэн:
   - В клетках человека,  может быть, есть план и программа построения всего
тела,  но в них нет того самого существенного,  что отличает одного человека
от другого.  Ваши фараоны не имеют ни ума,  ни памяти. Они ничего не знают о
своем происхождении и  никогда не  узнают.  Для  этих  двоих Египет такая же
чужая страна,  как и  всякая другая,  и  мы  никогда ничего не узнаем от них
относительно богатстве, оставленного царем Сахурой богу Ра.
   Дешлен молчал. Потом он сказал:
   - Я  это понял давно,  когда я  наблюдал за развитием их мозга.  У  обоих
совершенно детский мозг.
   Мы стояли долго и молча смотрели на двух, как две капли воды похожих друг
на друга жалких человеческих существ. И у каждого из нас на душе было тяжело
и жутко.
   Внезапно в дверь квартиры Дешлена громко забарабанили.  От сильного стука
Сахура Первый вздрогнул и  уронил бутылку с сахарной водой.  Через мгновение
он заревел во всю свою взрослую глотку.
   - Не открывайте, - закричал Дешлен. - Ради бога, не открывайте.
   Однако  это  предупреждение оказалось  излишним.  Послышались  сильные  и
частые удары,  и  дверь широко распахнулась.  В комнату ворвалось сразу пять
вооруженных автоматами немецких солдат с офицером во главе.
   На  секунду  они  остолбенели при  виде  всего  того,  что  происходило в
комнате.  Затем,  стараясь  перекричать  ревущих  египетских  царей,  офицер
спросил:
   - Что здесь происходит?! Кто вы такие?! Предъявите документы!!
   Дешлен,   потеряв  вдруг  самообладание,   бросился  на  немцев,  пытаясь
вытолкать их за дверь.  Когда это ему не удалось, он побежал в свой кабинет,
преследуемый двумя солдатами.  Мне и  Ирэн приказали поднять руки вверх.  Из
кабинета раздался вначале один,  а после второй выстрел,  и я увидел,  как с
дымящимся  пистолетом в  руке  в  двери  показался  Дешлен.  Он  качнулся  и
грохнулся на пол.  Из кабинета, перепрыгнув через его тело, выскочил один из
немцев.  На него бросился Жокль,  повалил на пол и стал душить. Раздался еще
выстрел, затем еще... Под яростные вопли обоих Сахуров меня и Ирэн вывели из
квартиры со скрученными назад руками.
   То,  что было дальше,  уже неинтересно.  Мне удалось через неделю бежать:
помогли французские патриоты. О Ирэн я ничего не знал.
   Примерно через год я  случайно забрел в  аптеку,  в  которой мы оба с ней
работали. Старик-провизор сказал:
   - Я  слышал,  что Ирэн умерла от пыток.  Немцы хотели у нее узнать что-то
относительно двух  взрослых близнецов-идиотов,  которые  умерли  в  тюремном
лазарете от рака,  один за другим...  Кроме того,  фашисты хотели выведать у
нее подробности о связях профессора Дешлена с движением Сопротивления.
   Мой рассказчик умолк.
   Мы не сразу поднялись,  а  продолжали сидеть на камне у  гигантской грани
Хеопсовой пирамиды, потерявшейся в бездонном океане египетской ночи.
   - А вы как попали сюда? - спросил я француза после длительного молчания.
   - Кое-как пробрался. Истратил на это все, что у меня было...
   - Зачем?..
   - И вы не догадываетесь?
   Мне показалось, что он грустно улыбнулся.
   - Нет.
   - Я зарабатываю деньги, чтобы отправиться дальше на юг, в Абусир...
   - Чтобы найти богатства царя Сахура? - спросил я насмешливо.
   Чувствовалось, что он кивнул головой.
   - Ваша история стоит больше,  чем десять пиастров, - сказал я и в темноте
сунул деньги в невидимую руку.
   - Благодарю вас, право, благодарю. Скажите мне свой адрес. Если в Абусире
я вдруг найду...
   - Что вы, что вы, мне это не нужно...
   Он быстро поднялся и, произнеся едва внятно "прощайте", исчез в кромешной
темноте.
   Когда я подходил к отелю "Мен-Хауз",  я был почти убежден, что по крайней
мере половина этой истории вымышлена.
   "Знание - сила", 1961, № 8.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.