Михаил Клименко
Рассказы

Как Николай к дяде Коле в деревню ездил
Солнечный зайчик
Судная ночь


   Михаил Клименко.
   Как Николай к дяде Коле в деревню ездил

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Ледяной телескоп".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 21 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   Согласно воспоминаниям дело было так.
   Между  прочим,  жаль,  конечно,  что  никаких  научных  протоколов   не
осталось. Да и кто бы их тогда, в той передряге, вел!.. А то бы можно было
помараковать, посчитать, где-то и  строгому  анализу  подвергнуть  имевшие
место факты, от которых, как ни крути, не отвертеться. Ибо было. Вот  были
бы протоколы, и умом можно бы пораскинуть, там, глядишь, и до  самой  сути
этого природного явления удалось бы  докопаться.  А  может,  и  до  самого
механизма. Как ни досадно,  но,  в  общем,  ни  документов,  ни  настоящих
свидетелей. Одни участники. Лица, как известно, заинтересованные.  Хорошо,
что еще они начисто все не забыли, а то бы поминай: что да как, да был ли,
как говорится, мальчик.
   Был... Но все по порядку, месяц за месяцем, год за годом.
   Когда Николай Горобылин вскрикнул на кухне,  его  жена  Алевтина  сразу
бросилась к нему на призывный крик. Хлоп мыло в корыто - и к нему:  уж  не
опять ли что подобное?
   - Вот опять... - лицом еще пуще светлея, озадаченно проговорил Николай.
   Он стоял подле стола, держась за спинку стула. А на столе  лежал  южный
фрукт - здоровенный гранат.
   - Ох, ну и беда!.. Опять, что ли, ничего не видел, как он тут оказался?
Рассказывай!.. - как липучка пристала к  мужу  Алевтина,  а  сама  слушать
боится, но все же больше страха интересно ей, что да как, может,  на  этот
раз понятно все станет.
   - Ну что я  могу  рассказать?..  -  все-таки  кое-как  улыбаясь,  начал
Николай описывать очередной курьез-казус. - Сел я есть.  Сама  знаешь.  Ну
плюс ко всему луковицу взял. Только хотел ее раскожурить да разрезать,  за
ножом обернулся. Повернулся обратно -  гляжу:  вместо  луковицы  вот  этот
гранат лежит...
   - Коля, Коля, хватит, хватит! - на этот раз  что-то  сильно  запужалась
молодая жена.  -  Никакое  это  не  чудо  и  сколько  можно!  Чем,  скажи,
расплачиваться в конце концов будем? С кем? Кто это тычет нам - счету нет!
   - Да-а-а... - сказал Николай и как  ватный  сел  на  стул.  -  Раз  так
поначалу везет, значит, крепко не повезет в дальнейшем.
   - "Везет"!.. Квартиру надо менять! -  постановила  Алевтина.  -  Вот  и
отвяжемся так.
   - Суеверная ты, Алевтина, - сказал Николай. - Разве дело в квартире!
   Возник пылкий  разговор.  Изрядно  волнуясь,  Николай  Павлович  гранат
раскожурил, и они, беседуя за столом и теряясь в догадках,  по  бубке  его
съели. Он был настоящий.
   - Не надо было его есть, - ложась спать, сказала жена мужу.  -  К  чему
съели-то?.. - Но было уже поздно.
   И они совершили обмен квартиры.
   Они переехали на другую улицу. Очень далеко уехали, на край  города.  В
большой крестовый дом с садом  и  приусадебными  строениями.  Подальше  от
греха. Потому что еще до граната в их семье  то  днем,  то  ночью  изредка
происходили, как выражалась Алевтина, "извороты той же масти", или, говоря
словами самого Николая, "аналогичные случаи".
   А началось все осенью. Еще в прошлом году. Николай как-то в воскресенье
собрался в лес за грибами или за ягодами (он давно хотел побольше  нарвать
крушины). И Алевтина засобиралась: "Я с тобой!" А он ей наотрез: "Нет, нет
и нет!" Смазал черным кремом свои "лесные" сапожки, надел белую фуражку  с
околышем и айда в дремучие леса!.. Поехал, значит, он в лес с корзинкой  и
во всем стареньком. А поздно вечером вернулся с электрички во всем  новом.
Все старомодное, зато как с иголочки. Вроде бы тот  же  самый,  серый,  но
теперь совсем  новенький  коверкотовый  пиджак.  Бостоновые  со  стрелками
брюки. Приехал сильно уставший,  при  парчовом  галстуке,  в  лакированных
туфлях, мало что замечая. И хотя бы с той же пустой корзинкой, а то ведь с
крокодиловым портфелем,  в  котором,  может,  чьи-то  важные  документы  с
печатями лежали. Он молчит, в глаза жене не глядит. Слегка  ухмыляется.  И
она молчит - только губы у ней кривятся да подергиваются. Слова  короткого
не выговорит, сказать ничего не может. Снял  он  со  своей  головы  чью-то
зеленую велюровую шляпу, на олений  рог  повесил.  Шнурки  не  развязавши,
лакированные туфельки  с  ног  сбросил.  Раздевается.  Спать,  видите  ли,
захотел. Все, как есть, чужое, будто бы свое небрежно так скидывает...
   Спрашивает она у него скромно:
   - Это откуда же у тебя  обновки  такие,  Коля?..  Где  и  как  купил  в
воскресенье?..
   - Где купил, - резко хмыкнул он, - там уже нет. Сам не знаю.
   Вот так ответ! Что теперь думать Алевтине?
   Тут она увидала, как у него на голове волосы слежаны - не от этой новой
шляпы, а от его белой фуражки, которую она сколько лет уж любила и которая
теперь неизвестно где находилась... Может, сам в  кювет  бросил,  в  грязь
затоптал, чтобы и собаки не нашли. Как увидала она на голове у  него  след
от фуражкиного околыша - и в слезы...  Значит,  вот-вот,  совсем  недавно,
совершил это немыслимое дело ее Коленька! Должно быть, как  стало  красное
солнышко садиться, как немножко потемнело в сыром, дремучем  лесу,  тут  и
пошел Коля к нему, к тому дядьке напрямик... А вроде такой тихий, смирный,
пальцем никого не тронет... И будто поплыли  перед  Алевтиной  картины  да
образы. И какие слова  начал  говорить  Коленька  в  смерть  перепуганному
человеку. А как осторожно так стал портфель за ручку брать,  хвататься  за
него, а тот пожилой слабый человек все пятится,  крутится  -  портфель  за
спину прячет, казенные документы отдать боится. И как  угрожать  ему  Коля
стал - прямо будто слышит Алевтина эти слова своего мужа в смурном лесу на
закате солнца...
   Так и глядела она на него,  далекая  от  повседневных  мечтаний  своих.
Глядит, а самой лес чудится и Коля с дядькой в нем. Пока злиться  на  него
не стала. Тогда и дар речи к ней полностью  вернулся.  А  он  раздевается.
Спать собрался. Переутомился, видите ли. Перенервничал в лесной глухомани.
   - Да разве об этом я мечтала, Коленька!.. -  тихо  плача,  сказала  она
ему.
   А он ей и говорит, да так сказал, видно, на  жаргоне,  что  она  понять
ничего не могла.
   Он говорит:
   - Без вины виноватый в грабеже не виноват. Глупая ты, Алевтина,  совсем
меня не знаешь! Одел меня кто-то в лесу...
   Вот и пойми, что он хотел сказать. Не знает она его,  оказывается!  Как
жениха разодели его в лесу!.. Всю ночь Алевтина обо всем думала и об  этих
словах. А утром он ей подробно сказку рассказал, как все было. Только  она
ни одному его слову не поверила. Она ему свое, о чем  догадывалась.  А  он
свое. Так до последнего и отпирался, не признавался. Все отрицал. Ну стала
она, конечно, в милицию собираться. Так он чуть не на коленях  заупрашивал
ее не ходить. Ведь, кроме одной волокиты,  сколько  чего  может  быть.  Не
виноват он ни в чем! Не допустит больше этого, что бы это ни было! А  если
она считает, что он такой мелкий поганец, который может  совершить  эдакое
немыслимое дело над слабосильным интеллигентным человеком,  которого  сама
же она и придумала, пусть идет. Только, значит, совсем она ему не верит, и
он для нее ноль без палочки.
   - Ладно, - сказала вечером Алевтина. - Только чтоб духу от  этих  вещей
здесь не было. Собери их и в трехдневный срок хозяину  верни.  Прощения  у
него попроси. Может, и простит он тебя. А не простит, ждать буду...
   Дальше. Уже зимой. Ну хотя бы взять тот случай с  прачечной.  В  стирку
белье понес. Приносит туда. Развернули, а в узле все чистое, глаженое...
   Да и потом чего только не бывало. Купят, бывало, ржаного хлеба  к  ухе,
принесут домой, а хлеб белый-белый. Или  вместо  соли  оказывается  сахар.
Тоже мало приятного. Вместо дрожжей... Да  чего  там  говорить!..  Посреди
многочисленных комнат то трояк валяется, то пятерка. Купюр никто не терял.
Все деньги на месте, резинкой перетянуты (так бабкину привычку Алевтина  в
знак памяти сохраняла). А вот, пожалуйста, такие мелкие  подачки,  хотя  в
квартире ни души другой уже неделю  не  было.  Так  что  мало-помалу  чета
Горобылиных все объяснять научилась. Пришлось. Никуда не денешься.  Совсем
безо всяких объяснений трудно  было  жить.  Откуда  трешка?  Да,  наверно,
ветром  в  форточку  занесло.  И  чего  ни  коснись  с  этими  чудесами  -
"обмишулился", "везет", "ошиблась", "они сами напутали...".
   Поначалу, правда, и он  и  она  про  эти  игры  природы  взялись  людям
рассказывать - соседям, на работе. Только с этой  затеей  Горобылины  едва
неприятностей себе не нажили. Не верят им люди, смеются  их  сказкам.  Что
смеялись - это бы ладно. Все равно  Горобылиным,  как  про  что  очередное
"такое" расскажут, легче было жить. Уж что-что, а от людей не скрывали, не
таились со своим мелким счастьем. Да только скоро  слушать  их  перестали:
чудные какие-то Горобылины стали... Ну тут что? Тут жди - уж и сторониться
их станут. Притихли Горобылины, приумолкли. "Об  этом"  больше  никому  ни
слова. Наотрез  отказался  Николай  и  от  своей  заветной  задней  мысли:
рассказать про эти игры природы одному  знаменитому  ученому.  Не  поехал.
Только задумчивым стал. А когда, бывало, увидит на полу  пару  трешек,  то
лишь и знал твердил жене, успокаивал: "Поживем  -  увидим!  Только  ты  не
бойся, Аля. Я тебя в обиду никому не дам. Вот увидишь!" И она ему  в  этих
жизненных испытаниях еще больше стала и верить и доверять.
   Вот после зимы и разыгралось это хотя и маловероятное, но очень  видное
и вполне правдоподобное событие.
   В конце мая жарким утром (опять в воскресенье) Николай пошел в амбарчик
за велосипедом. Задумал Николай на велике съездить к дяде Коле в  деревню;
любил он эти марафоны через горы. Подходит к амбарчику и  слышит  -  земля
вздрагивает. А по натуре он  горячий  был.  То  да  се  тут,  бах-тарарах,
распахивает дверь. Влетает, растопырив кулакастые руки, в этот амбарчик на
отшибе. Кругом щели, все здесь видно. Глядит он туда, глядит  сюда  -  нет
велика, нету нигде дяди Колиного именинного  подарочка!  А  посредине  тут
темный конь бесится, на дыбы стать стремится,  да  крыша  мешает.  Хватает
молодой Николай Павлович коня под  уздцы,  вывести  его  хочет,  да  дверь
низка. Шибанул он кулаком по верхней перекладинке, сбил  ее.  Мотаясь  под
уздцами, вывел вороного коня во двор и, сам себя не помня - в конце концов
сколько лет, сколько зим!.. - вскочил на него, верхом сел. Конь на  задних
копытах по двору пошел, а передними то к восходу, то к западу припадает  -
куда скакать не знает. Алевтина выбежала на крыльцо, увидала все это  и  с
крыльца в обморок упала. А Николай, сидя без седла, держа коня боком  (тот
все круп заносил, скакать хотел), прогарцевал через весь город и  поскакал
дальше, к дяде Коле в деревню, откуда вернулся поздно ночью.
   И вот ровно через шесть дней (на  седьмой,  в  воскресенье)  с  большим
чемоданом приходит к Горобылиным  их  давний,  старый  друг-приятель  Алик
Фетюхин, которого они не видели не  меньше  трех  лет  и  который  являлся
далеким, через какие-то там немыслимые колена, родственником Николая.  Ну,
тары-бары-растабары, здравствуйте, говорит он, вот приехал. Сели, конечно.
И начинает Альберт Сидорович мало-помалу ввертывать. И не  о  чем-то  там,
про что всем  известно,  а  именно  про  телепатию.  Все  смелее  Алевтину
начинает с ее пустыми бытовыми разговорами перебивать. Вот,  дескать,  все
больше отставании приходится в науке наблюдать. Даже те,  которые  у  себя
дома беспрерывно копошатся и клохчут, не могут не видеть, как  на  научной
ниве образуются пробелы и  даже  белые  пятна,  из-за  которых  не  только
ученым, но и  многим  простым  людям  краснеть  приходится.  (А  сам  уже,
действительно,  румяный  сидит,  жирными   губами   шлепает,   Горобылиным
почему-то ни о чем, кроме своей телепатии, слова не дает сказать.)  Дальше
беседа идет  -  еще  больше  смелеет  он.  Попивает  да  расписывает!  Про
телекинез разговор  заводит.  Один  друг  его,  видите  ли,  усилием  воли
алюминиевые  вилки  гнет,  карандаши  ломает.  Ну  и  так  далее  и  пошел
переливать.  Потом  замолчал,  сидит  улыбается,  глаза  и  губы  блестят,
вопросительно на Николая  смотрит.  Горобылины  понять  ничего  не  могут,
почему он такой взвинченный, что ожидает и вообще куда клонит, как говорят
англосаксы.
   В итоге спрашивает он у Николая:
   - А ты знаешь, что такое телепортация? Может, и не слыхал даже?..
   Николай, конечно, слыхал. Где-то  в  журнале  читал.  Поэтому  спокойно
отвечает:
   - Телепортация - это, по-моему,  передача  каких  хочешь  предметов  на
расстояние, допустим, при помощи азбуки Морзе. Или еще как-нибудь...
   - Ах вот оно что!.. - ядовито улыбаясь, говорит Алик и  из-под  ладони,
сильно навалясь на спинку венского стула, глядит на Николая.  -  "Или  еще
как-нибудь!" Ну а у вас как тут: никаких чудес?
   Алевтина глядела, глядела на него, а потом безо всяких и говорит ему:
   - Было, Альберт Сидорович, одно чудо, да давно. Три года  назад.  Когда
вы у нас, товарищ Фетюхин, четыреста семьдесят рублей в долг  взяли  да  и
уехали в Бобруйск.
   Как занегодовал тут Альберт:
   - А-а!.. Так, значит,  это  вы,  бармалеи,  телепортацией  занимаетесь!
Правильно, выходит, я догадался, кто мое состояние грабит!.. - и понес,  и
понес. - Да я бы ведь потом вам отдал! Просто,  мне  надо  было  побыстрей
плоскодонку с мотором купить, чтобы на рыбалку или на охоту не хуже других
ездить... А то я к своей "Ладушке" давно уж прицеп купил, но стоит  он  на
колодках без дела... Значит, вот как науку использовать  поднялась  у  вас
рука! Тайком, выходит, решили очистить меня до нитки, да еще чтоб я должен
вам остался? Ишь ради чего телепортацию вздумали применить!..
   Тут Алевтина возьми да брякни:
   - Надо будет - еще применим!
   Ух, что тут было!.. Едва усадили его обратно на венский стул.
   Потом стали они разбираться, и почти все точка в точку совпало. Все как
есть, плюс-минус два рубля.
   Оказывается, в тот же день  утром,  перед  тем  как  Николаю  Павловичу
обнаружить гривастого коня, Алик Фетюхин (он в Бобруйске  стал  извозчиком
работать, потому что его за хамство и за  эпизоды  беспробудного  пьянства
отовсюду уволили) на своей подводе вез с  базы  на  склад  гору  ящиков  с
какими-то  там  богемскими  сервизами.  Ехал,  ехал   этот   друг-приятель
Горобылиных  по  своему  Бобруйску,  сидя  сбоку  на  телеге.   Сам   себе
жизнерадостные мотивы насвистывает, то на  самолеты  глядит,  то  на  гору
своих ящиков поглядывает, чтоб  из-под  веревки  не  упали.  Только  вдруг
замечает: остановился что-то его возок. Как  он  заругается  негромко,  но
крепко так. Замахнулся вожжами... Да тут глядит, глазам своим не верит, но
все-таки хорошо видит, что в оглобли велосипед запряжен! Да аккуратно так,
будто это и не велосипед, а, допустим, телок тщедушный. И все на ладу,  ни
один профессионал не придерется. И оглобли гужами крепко-накрепко  к  рулю
притянуты, уж не слетят. И чересседельник именно через седло - точно,  как
полагается. Только что хвоста у велосипеда нету, а в  хомуте  шеи.  Стыдно
сказать, даже залюбовался Фетюхин в первую минуту, в восторг  пришел:  как
все  правильно  и  красиво!  И  не  хотел  -  засмеялся  от  восхищения  и
профессиональной гордости. Но все-таки мигом  пришел  в  себя.  Что  долго
смеяться, когда не кто-нибудь, а как есть, сам в таком переплете оказался:
до склада  неблизко  и  от  базы  далеко.  Оторопел  он.  Вокруг  побежал.
Растерялся, конечно, сказать стыдно... Что теперь  делать?  Сильно  Клаву,
завскладом, боялся. Никого больше не боялся. А ее боялся. Когда опомнился,
перестал вокруг воза бегать. Догадался, что делать надо. Пока  мало  зевак
собралось, полез через оглобли, сел на велосипед  верхом.  Из-за  волнения
кое-как сапогами педали нашел. Припечатал все-таки подошвы. Да крепко так.
Взялся за руль - голова в хомут лезет. Тогда за  хомут  ухватился,  повыше
голову поднял и нажал на педали. Кое-как отбуксировал телегу в  малолюдный
переулок. Там, остывая от взмылков (разогнав гогочущих мальчишек,  которые
телегу толкали), велосипед распряг.
   Трое суток Фетюхин глаз не смыкал и сильно похудел. А на четвертую ночь
пришла ему в голову одна неожиданная мысль. Стал он подсчитывать  все  эти
убытки (у него о всех пропажах в блокноте было записано), и  его  осенило.
Как оглушило. Да, вот кто занимается этим делом,  строит  ему  эти  козни!
Николай Горобылин со своей женой-цыганкой - вот кто!
   Алевтина ему сказала:
   - Мы вам сочувствуем, Алик, что все так грубо получилось.
   - А вы, Алевтина, - говорит он, - конечно, красивая женщина, но мне  от
ваших утешений не легче. Я вон сколько потерял!
   - И ничего вы не потеряли, Алик. Вы просто все ответы нашли.
   - Ну да, нашел!.. А Клаве, завскладом  нашей,  кто,  скажите,  половину
хрусталей вернет? Вы, конечно, ничего не знаете,  куда  богемские  стаканы
подевались? Эх, Клава, Клава!.. Ну да ладно! Помогу. Рожу отворачивать  не
стану. В беде не оставлю. Не плачь, родная, вдалеке! Теперь я точно  знаю,
как руку в твой склад запускают. Правильно ты мне  все  говорила,  хотя  о
телепортации, конечно, никакого понятия не имеешь. И за что тебя  так?  Да
ни за что... Такая замечательная женщина. Скромная.  Приветливая.  Пальцем
никого не тронет. И в жизни везло! Только по лотерейкам сколько раз крупно
выигрывала. А теперь распродавай очень и очень многое... Потому что с этой
телепортацией к тебе не то что  в  душу  -  в  хозяйство  лезут!  Твою  же
кровинку отбирают! По-научному, среди  бела  дня  хрустальные  стаканы  из
склада уже берут.
   Не выдержал Николай, захохотал:
   - Да какая телепортация может быть? Не дошла еще наука до этого. Может,
через четыреста лет она будет. А то и через полтыщи!
   - А с велосипедом как  вы  меня  осрамили?!.  Завистливые  вы  и  злые.
Недобрые, мстительные.
   - Да не знаем мы, - смеется Николай Павлович, - как  все  получилось  и
почему! Просто чудеса какие-то. Да и только. И беды-то никакой.
   - А, так ты, Николай, оказывается, вовсе и  не  знаешь,  что  чудес  на
свете не бывает. Вон оно что!.. - с дальним прицелом удивился  Фетюхин.  -
Перепуталось у тебя все в голове. Позабыл, несмышленыш, обо всем, чему  на
уроках физики  тебя  учили.  Да  только  я  не  забыл!  Запомни,  я  мужик
рассудительный, крепкий. Ни в мякину, ни в чудеса не верю.  Люблю  твердую
натуру. А людей трезвых, хотя и подвыпивших. Так что на  чудо  свалить  не
дам. Списать - не спишете. За рог решили меня взять.  Нет,  брат,  шалишь.
Рискуешь. Пикировать меня опасно. Я человек капризный. Ну а раз вы на меня
научно решили двинуть, тогда наука на науку. Нос расшибу, а узнаю, как  вы
эту телепортацию применяете. А  тогда  посмотрим,  у  кого  нервы  крепче,
поглядим, кто солидней с наукой подружился.
   - Вот и до свидания, Альберт Сидорович!  -  сказала  Алевтина  и  стала
убирать со стола. - Ученые и пусть вам объясняют, как да почему. Только  у
вас ничего не получится.
   - Это почему такая самоуверенность, интересно,  у  вас  наблюдается?  -
надевая свою зеленую велюровую шляпу (которую ему  подал  Николай,  потому
что за окном стал накрапывать дождик), спросил Альберт Сидорович Фетюхин у
Алевтины.
   - Потому что нам плоскодонку с мотором позарез не надо  покупать.  Коля
на охоту пешком ходит, без моторов. А вы бы  и  без  прицепа,  который  на
култышках у вас стоит, могли бы на охоту ездить.
   - Сами вы на култышках ходите! - раскланялся Фетюхин с Горобылиными  и,
взявши свой крокодиловый портфель, спасибо сказал.
   За многие годы он  добился  встречи  с  многочисленными  учеными  самых
разных наук. Но толку от них не добился.  Только  сам  имел  немало  минут
неловкости. "Парадокс с  велосипедом",  механизм,  саму  физико-химическую
суть этого явления как следует объяснить ему ни один из них так и не смог.
Видно, работали в смежных областях. А до "велосипедных парадоксов" да  еще
с примесью телепортации руки не доходили. (У  всех  время  в  обрез.)  Все
разговоры тут да около; все они, как сговорились,  нажимали  поговорить  с
ним "про жизнь". Но Алик не любил этого: "про науку  так  про  науку,  про
жизнь так про жизнь". А  не  пустые  разговоры  про  все  сразу.  Уходя  с
очередного собеседования, он обычно восклицал: "Эх, не под силу  пока  что
хваленой науке раскусить этот орешек!" И всегда  малость  сожалел,  что  в
свое время не пошел в научные круги сам. Может, что тогда и объяснил, если
б вот так пришлось.
   И только один очень старый кибернетик (которому  в  те  годы  было  уже
где-то далеко за  девяносто),  то  и  дело  будто  грозя  потолку  длинным
суставчатым  пальцем  да  все  почесывая  этим  пальцем  темя   совершенно
безволосой головы, сказал слова, которые запомнились Алику, но  тоже  мало
что  объяснили  ему:  "Не  забывайте   никогда,   молодой   человек,   что
потенциальная энергия  всякой  обязанности,  долга,  просто  нравственного
побуждения  способна  переходить  в  самые  разнообразные  формы   энергии
кинетической! А это, прошу заметить, действие! Это уже очевидное  явление.
Следовательно, что?.. Следовательно, в жизненной  сфере  кое-какие  чудеса
вполне возможны. Вам, Альберт  Сидорович,  неслыханно  повезло!  Вы  имели
счастливую возможность наблюдать чрезвычайно редкий случай перехода  одной
формы движения материи в другую..."
   Эти слова, очевидно, потому именно Алику и запомнились, что престарелый
ученый, рано утром провожая его к трамвайной  остановке,  только  их  (эту
свою мысль) на разные лады и повторял.
   Очень и очень тепло распрощавшись  со  старым  кибернетиком,  он  купил
билет  и  в  трамвае  поехал  домой.  Выйдя  вечером  через  заднюю  дверь
прицепного вагона, Альберт твердо себе  сказал:  "Все,  Сидорович,  хватит
разбрасываться! Пора взяться за ум!.." И быстро пошел домой.  Он  шел  все
быстрей и быстрей, а потом побежал,  потому  что,  пока  ехал  в  трамвае,
обдумал шесть статей, названия  к  которым  его  уставший  мозг  стал  уже
забывать. Никогда статей не писал, а тут  шесть  больших!..  Которые  были
(каждая в отдельности) направлены против Алевтины Горобылиной,  против  ее
Николая, против старого кибернетика (на которого к вечеру он был уже зол),
в защиту Клавы, в защиту телепатии... Он побежал домой  еще  быстрее,  ибо
как называлась шестая  статья,  уже  почти  забыл.  Чтоб  не  запамятовать
названия остальных, бежал все быстрее и повторял: "О старых  кибернетиках,
которые мякину выдают за чудеса", "О  заслуживающем  порицания  применении
телепортации цыганкой Алевтиной Горобылиной", "О Николае,  который  у  ней
под пятой", "О Клаве, которая стала козлом отпущения"  и  (вроде  бы)  "Об
охотном и безохотном горении спичек  (в  эксперименте)  и  о  бестрепетном
предсказании лесных пожаров".



   Михаил Клименко.
   Солнечный зайчик

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Ледяной телескоп".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 21 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   -  Ну,  рассказывайте,  -  войдя  в  комнату,  сурово  сказал  врач   и
бесцеремонно раскрыл окно.
   Молодой и  щупленький,  в  хрустящем  халатике,  он  сразу  же  приятно
всколыхнул в Хламорове густое сладковатое чувство мести: очень уж врач был
ершист.
   - Я страдаю  тяжким  даром  магнетического  внушения,  -  подтягивая  к
дырявой, будто фанерная лопата, бороде ватное одеяло, сказал  Хламоров.  -
Овладел недугом нежданно-негаданно... Когда-то был приглашен на  помолвку.
С утра все слушали жениха. К полудню он был уже невыносим. Ума палата,  он
знал все, начиная от высшей астрономии. Все гости, человек  сорок,  ждали,
что же скажу я, ведь я когда-то дружил с невестой, да только как-то отошел
в сторону... Но что я мог сказать, если эта лысина перед сговором прочитал
всю энциклопедию! Он хотел затоптать мою гордость...  Гости  вздремнули  и
опять сели к  столу.  Ели  весеннюю  окрошку.  И  снова  гремел  жених.  О
пневматических челноках! Мне уже не хватало воздуха, а уйти  было  нельзя.
Месть, только месть, сказал я себе. И во мне стала расти мечта. Я  страшно
сосредоточился и... Жених замолчал. Все удивленно перестали есть  окрошку.
А он сверкнул очами и сказал: "А теперь смотрите..." Взял  у  соседа  (это
был отец невесты) полную тарелку окрошки и вылил себе на голову.  Страшное
дело!.. Все окаменели -  ну  натуральный  застольный  спазм.  (Как  я  был
мелочен!) Когда жениха вытерли, я сказал, что виноват я. Все были поражены
благородством, с каким я решился на очищающую ложь. Все  сказали,  чтоб  я
немедленно прекратил этот сладострастный поклеп на самого себя...
   - Я вас вылечу, - уверенно сказал врач. - Вы разлюбите свой милый недуг
и все теплые радости, которые он вам приносил. А пока созерцайте облака...
   - Уходите, - сказал ему Хламоров. - Убегайте...
   Юноша побледнел, но убежать не успел... Он схватил одеяло  и  с  дивной
прытью стал гоняться за ошалевшими мухами. Хламоров достал из-под  подушки
часы и засек время. Сеанс длился тринадцать минут...
   Из окна дома, что высился за осенним сквером, кто-то наводил солнечного
зайчика. "Майся, майся... - жмурился и мурлыкал Хламоров. - Этим  меня  не
возьмешь..." Он вскочил, подбежал  к  телефону.  Раздался  робкий  девичий
голос: "Алло... Роберт?.. Я вас... знаю...  Хотела  забыть,  да  не  могу.
Спасите меня. Ну, прямо: знаете  что?..  Давайте  увидимся.  Нет,  правда!
Завтра?.. Нет, через двенадцать дней, ладно?.. Ну, потому  что  тогда  мне
исполнится восемнадцать. А вы видели солнечный зайчик? Ой,  правда?!.  Это
был мой. До завтра - по солнечному телеграфу! Зовут?.. Майя..."
   Ни одному ее слову Хламоров не поверил, но от волнения взмок.  А  вдруг
все правда?.. И его затрясло.  И  запетлял  он  по  комнате,  беспрестанно
бормоча:  "Да  какая  разница:  восемнадцать  лет  или  семнадцать,   если
любовь!.."
   В эти счастливые минуты он не догадывался, что его любимый да утешающий
дар измываться навеки погублен. Он снял со стены зеркало, поколебался... и
тщательно стер с него пыль.



   Михаил Клименко.
   Судная ночь

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Ледяной телескоп".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 21 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   Соседи не виноваты, если что-нибудь увидят. Они ведь  тоже  выходят  на
улицу, хотя уже сумерки и почти не видно, как идет  дым  из  труб.  Собаки
лают в синий вечер, и это хорошо слыхать.
   Был морозец.
   Они с вечера заметили, что у шурина какая-то возня во  дворе.  Возятся,
возятся - и никак не видно, что такое. Шурин помаленьку ругается,  а  этот
пыхтит!..  Думали,  он  пьяный  с  кем-нибудь.  Но  он  не  пил.  Он   был
изобретатель, и  это  ему  вредило.  Недавно  он  изобрел  ложкодержатель.
Портативный, небольшой такой зажим, чтоб удобней держать  ложку  во  время
еды. Он насчет этого уже давно с Японией ведет переговоры. Он и  с  ЮНЕСКО
переписывается. По их просьбе он изобрел ступку-самодувку-полуавтомат  для
особого молекулярного истолчения мела.  Потому  что  нужно  создать  очень
большие запасы тонко толченного мела, какого мельче быть не может и  нигде
нет.
   Потом они гурьбой вдвоем кое-как втолкались из сеней в комнаты. Так что
дверь перед ними была открыта до тех пор, пока жена не закричала, чтоб  он
не выстужал дом. Трамвай по соседней улице прогромыхал как раз перед этим,
и это мешало детям спать.
   Он изобретает только из подручных материалов, что есть в  кладовке,  на
чердаке, в сарайке и в подполе. Это принцип.  У  него  дома  одной  только
проволоки скопилось что-то около двадцати двух тонн. Разумеется, он не наш
шурин. Он шурин одного близкого друга и работает лаборантом.
   Но ночью, в три часа ночи он в растянутом свитере прибежал к  тестю.  И
стал будить этот большой дом. Стал трогать ворота, гудеть  ими.  Тесть  по
ночам курил. Он ночью не спал, а думал. И  вот  в  стеклянной  глубине  он
оттопырил занавеску.
   - Кто там? - спросил он этого шурина через тройные рамы.  Его  освещала
луна, и шурин по губам догадался, о чем тесть разговаривает с ним.
   - Я, не видишь! - размахнул шурин руками.
   Тесть,  глядя  снизу  на  высокую  луну  (хотя  через  тройные   стекла
расслышать его слова и невозможно было), сказал:
   - Глаза светом забило - не вижу, что ты говоришь.
   Шурин достал из кармана трояковыпуклое зеркало и дважды отраженный свет
направил себе на лицо.
   - Впусти! - крикнул он в голубые глазки  и,  чтоб  тесть  не  обиделся,
поддерживал на себе отраженный свет. - Говорил тебе: давай  слуховое  окно
высверлю. Легче бы собеседовать было.
   - Чтоб дыму напустил? - побегал тесть губами  и  за  тройными  стеклами
засмеялся без звуков.
   Тесть его изобретений не признавал и по ночам в дом не впускал. У  него
была своя жизнь.
   На всю улицу шурин крикнул:
   - Я что-то изобрел и сам не пойму! Помогите связать!
   - А как называется? - спросил тесть.
   - Лошадиная сила! - на всю улицу закричал шурин. - Меня из дому  гонит,
детям есть не дает, а жене спать. Приходите. С деверем, со свекровью  и  с
зятем. А я к свояку схожу, он математику знает.
   - Иди. Придем. - Тесть беззубо засмеялся и опустил занавеску. Ему  надо
было найти валенки. Да галоши к ним. Да еще полночи зятя будить,  который,
может, и не проснется.
   Шурин ждал их около дома. Под высокой луной топтался у калитки, хрустел
снегом. Потом жена вынесла ему от соседей коричневый полушубок, лишь бы он
в этом свитере не застудил свои внутренние органы.
   Чтоб изобрести  лошадиную  силу,  шурину  потребовалось  девять  фунтов
авиационной резины, бобровый рукав, три дубовые доски, полтора  квадратных
метра сыромятной кожи и одна  пластмассовая  рессора.  Ну  и  по  мелочам:
батарейка, клей и одно сопротивление, а  также  дратва,  немного  жести  и
консультация у свояка. Вот и все. За три недели он эту лошилу, как  он  ее
ласково называл, сшил и  склеил.  Она  была  похожа  на  хлебный  батон  с
четырьмя руколапами - две руколапы для рук, а две  для  ног,  -  ростом  с
первоклассника и весила сорок четыре килограмма и все это время набиралась
сил, и шурин не знал, станет ли она работать.
   А вчера с женой они ее засунули во влажный мешок и вынесли в чуланку. И
вот сегодня вечером она порвала  мерзлый  мешок,  ворвалась  в  комнаты  и
начала кататься по  полу,  горшки  передвигать,  на  детей  фыркать,  жену
трогать. Потом выбежала во двор и куда попало разбросала сугробы. И пока в
синих сумерках лаяли собаки, шурин с ней часа  два  провозился  во  дворе,
потому что у него было меньше силы, чем у этой лошилы, а в  ней  была  как
раз одна лошадиная сила. Он очень боялся позора перед соседями  и  поэтому
так отчаянно отбирал у ней деревянную лопату.
   Теперь, стоя у калитки, шурин видел, как она среди ночи  будто  человек
ходит по подоконнику и свечными своими глазками  вглядывается  в  темноту.
Этого он не боялся. Он боялся, что она разобьет окно и простудит детей. Он
абсолютно забыл, что все его дети давно у соседей.
   Четверо шли с горы, и тени их были черней, чем они сами.
   - Замерз небось! - подошедши, сказал тесть. - Ну пойдем  в  дом!  Будем
выяснять.
   Они пошли и вошли, а шурин что-то замешкался, задержался в сенях. Когда
же он открыл дверь, ему в нос шибануло сыромятное зловоние.  Он  ухватился
за косяк. Родственников нигде тут не было. Как потом выяснилось, они  были
в другой комнате - тесть  вязал  узел  для  петли,  свекровь  колдовала  и
молилась, свояк глубоко задумался, а зять ничего не делал.
   Лошила спрыгнула с подоконника да так остервенело  потолкала  шурина  в
дверь, что он упал все-таки в комнату, а она сама вывалилась  в  сени,  но
тут же вскочила сюда и шурина  выпихнула.  Он  дверь  приоткрыл  и  сквозь
едучее зловоние видел, как дошила стаскивает на стол все остальное в кучу:
тарелки, хлеб, еду, горшки и все. Она работала очень  быстро.  Из  подпола
вытащила бочонок с капустой и этой квашеной  капустой  и  огурцами  набила
унитаз до отказу и дернула за цепочку. В два счета опять вытолкала шурина,
потому что он уже стоял было около унитаза, убивался в недоумении и шептал
какие-то разные слова.
   Теперь же он тихо находился в темных сенях.
   Тут родственники гурьбой пробежали через зловонную комнату  не  дыша  и
зажимая рты, волоча уже бессознательную свекровь.  Они  с  улицы  облепили
окна и наблюдали. Шурин примкнул к ним.
   Лошила махом сгребла со стола всю посуду и яства  -  и  прямо  в  угол.
Побежала на кухню и вернулась с точильным камнем и  кухонным  ножом  (этот
ужасный нож шурин сделал из полуметрового напильника) и стала его  точить,
сидя посередь стола. Но точила недолго. Бросила все на стол. Вывернула  из
патрона, висевшего над столом, лампочку и  принялась  в  него,  в  патрон,
впихивать сырого окуня.
   - Что такое! Что такое! - сильно стуча по раме, с улицы закричал свояк.
- Это неправильно! Я же знаю! -  Он,  очевидно,  терял  рассудок,  хотя  и
неплохо разбирался в математике.
   Другая лампочка погасла. Произошло замыкание, и во всем доме  стемнело.
Только над столом в темной комнате двумя снопами взлетали искры - дошила о
камень точила нож!
   Наблюдатели за окном задрожали.
   - Ей-богу, нечистая сила, - сказала свекровь.
   - Изобрел-то ты ее зачем? -  строго  спросил  тесть.  -  Ну-ка  говори!
Отвечай!
   - Как зачем! - начал ругаться шурин. -  Чтоб  мясорубку  крутила,  полы
мыла. Думаешь, дрова колоть у меня время есть? А  вы,  свекровь,  отсталый
человек, должны знать, что это научный аппарат, а не чертовщина! У меня же
про нее схема есть. А как же!
   - Кипятком ошпарить - вот и схема!  И  мученью  конец!  -  вскипятилась
свекровь.
   - Господи! Господи!  -  забормотал  свояк.  -  А  какую  ты  программу,
программу-то какую в нее вложил? А-а?.. Но кого-то она  погубит.  Погубит!
Погубит!..
   - Какая программа!  Кибернетики  -  минимум.  Обучал  ее  по  домашнему
хозяйству маленько, вот и все... И вся программа.
   Громыхая дверьми, лошила  вылетела  на  улицу.  С  блистающим  ножом  в
руколапе, кутаясь в одеяло. Трижды, тяжело и часто вздыхая, обежала вокруг
дома. Родственники пристыли к стене. Поискав и не найдя, лошила бесцельно,
как сторож, стала бродить по двору. Изредка ножом врубалась  в  штакетник,
кромсая досочки. А то неподвижно, долго таращилась на лупу.  И  тут  тестя
как дернуло. Он подкрался и набросил на нее свою  петлю.  Когда  же  канат
хорошо натянулся, лошила круто повернулась и рубанула по  канату  страшным
ножом. И перерубила. Тесть упал. А она  спокойно  пробежала  мимо  него  и
воткнула ужасное оружие свояку в мякоть!
   - За что! - заревел тот, грудью прижимаясь к стене. - Я же  в  расчетах
помогал!.. - И он побежал в клинику и добежал вовремя, потому что все было
хорошо.
   И остальные разбежались кто куда.
   А дошила носилась по соседским дворам, фыркала, собак  ножом  пугала  и
этим же ножом по дверям и  воротам  стучала.  Получилось  столько  гаму  и
переполоху, что все люди не выспались. Многие в нее стреляли  и  с  дубьем
бегали, но не поймали. Или она где в сугробе  спряталась,  или  убежала  в
Невинномыслый лес - неизвестно. Она до сих пор пакостит. И хитрой стала  -
дальше некуда. И ее никак не поймать, потому что она из  резины,  досок  и
сыромяты и поэтому не боится магнитного поля.
   На днях шурин сам пострадал. Он рано утром пошел за своим полуавтоматом
для снятия кожицы с мандаринов. К одному другу, который им кой-какие копии
снимал.  И  вот  на  рассвете  дошила  перевстретила  его   в   заметенном
переулочке. Шурин сперва подумал, что это там какая-нибудь  анахроническая
бабка в зипуне. Ведет козлика на поводке... Да только этот козлик так его,
упавшего, бодал! Так рогами пинал! А он кричал в утреннем  свете.  Он  так
кричал, так кричал! И сквозь крики,  катаясь  в  сугробе,  видел,  что  на
другом конце переулочка не хрычовка в зипунке подпрыгивает,  а  лошила!  С
ножки на ножку перескакивает, будто замерзла, а сама радуется, руколапками
по бокам себя хлопает!
   Невыносимо стало. Поэтому шурин ночами не спит, книги зубрит: он  хочет
изобрести и построить семьсот тридцать семь маленьких таких джоулей,  чтоб
они могли порыскать, найти лошилу и с ним схватить ее. Или надо  побыстрей
изобрести что-то такое, которое хитрей лошилы и может  вступить  с  ней  в
переговоры.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.