Брюс Стерлинг
Рассказы

Наш нейронный Чернобыль
ПАУЧИНАЯ РОЗА
ДОРИ БЭНГС
ДЖИМ И АЙРИН



                                               Брюс Стерлинг

                    Наш нейронный Чернобыль

     Конец двадцатого столетия и  первые  годы  нашего  нового
тысячелетия в ретроспективе составляют единую  эру.  Это  была
Эпоха Нормальных Аварий, и жившие тогда люди радостно мирились
с таким технологическим риском, который сегодня  показался  бы
безумием.
     В этот беспечный,  если  не  сказать  преступно  халатный
период, Чернобыли были на удивление  часты.  Девяностые  годы,
когда мощные промышленные технологии быстро распространились в
развивающемся мире, были  десятилетием  пугающих  огромностей.
Достаточно вспомнить разлив нефти из супертанкера в  Джакарте,
катастрофу в Лахоре, а также постепенное,  но  опустошительное
массовое отравление просроченными контрацептивами в Кении.
     Но  все  же  ни  одно  из  этих  событий  не  подготовило
человечество к поразительному глобальному  эффекту  наихудшего
из  всех  биотехнологических   бедствий:   событию,   ставшему
известным под названием "нейронный чернобыль".
     Поэтому  бы  должны  быть  благодарны  тому,  что   такой
авторитет,  как  Нобелевский  лауреат,  системный   нейрохимик
доктор Феликс Хоттон посвятил свое  талантливое  перо  истории
"Нашего нейронного чернобыля" (Бессемер,  декабрь  2056,  цена
499.95 долларов). Уникальная квалификация автора позволяет ему
дать сокрушительную переоценку тупоголовой практике  прошлого,
ведь д-р Хоттон - яркий представитель  новой  "Науки  Открытой
Башни", то есть  того  социального  движения  внутри  научного
сообщества, что возникло в ответ на Новый  Луддизм  второго  и
третьего десятилетий нового века.
     И   именно   такие   пионерские   статьи   Хоттона,   как
"Двигательная нервная сеть Locus Coeruleus: на  кой  черт  она
нужна?"  и  "Мой  великий  балдеж  при  отслеживании   нервных
соединений при  помощи  тетраметилбензидина"  заложили  основу
этой новой, расслабленной  и  триумфально  субъективной  школы
научных исследований.
     Современный ученый вовсе не похож на облаченного в  белый
халат социопата прошлого.  Ученые  сегодня  демократизированы,
прислушиваются ко мнению общества и полностью интегрированы  в
главный  поток  современной  культуры.  И  нынешняя  молодежь,
восхищающаяся учеными с  обожанием,  некогда  припасенным  для
рок-звезд, едва ли может представить ситуацию иной.
     Но уже в первой главе,  "Социальные  корни  генетического
хэкерства",   доктор   Хоттон   с   поразительной    четкостью
воспроизводит отношения, царившие на рубеже столетий. Это  был
золотой век прикладной биотехнологии.  Тревожное  отношение  к
"ковырянию генов" быстро изменилось после того, как  ужасающая
пандемия   СПИДа   была   окончательно   побеждена    усилиями
исследователей рекомбинантной ДНК.
     Именно в этот период мир впервые осознал, что  ретровирус
СПИДа оказался для него  фантастическим  благословением  из-за
своей особо отвратительной маскировки. Эта болезнь, с жутким и
смертоносным коварством подкапывавшаяся под саму  генетическую
структуру своих жертв, оказалась медицинским чудом,  когда  ее
удалось обуздать.  ДНК-транскриптазная  система  вируса  СПИДа
проявила себя способной рабочей лошадкой, успешно доставляющей
в  организмы  страдающих  от  мириадов  генетических  дефектов
целительные     сегменты     рекомбинантной     ДНК.     Перед
ДНК-транскриптазной  технологией  неожиданно  стала  отступать
одна болезнь за другой: серповидноклеточная анемия,  кистозный
фиброз, болезнь Тэй-Саша  -  буквально  сотни  синдромов  ныне
стали лишь неприятными воспоминаниями.
     После того,  как  в  индустрию  биотехники  были  вложены
миллиарды,   а   инструменты   исследований   упростились    и
стандартизировались, проявилось и  неожиданное  последствие  -
зародилось  "генетическое  хэкерство".  Как  отмечает   доктор
Хоттон,  ситуация  имеет  точную   параллель   в   субкультуре
компьютерного хэкерства 70-х  и  80-х  годов.  И  здесь  опять
необыкновенно мощная технология внезапно оказалась в  пределах
индивидуальной достижимости.
     Когда новые биотехнологические компании стали  множиться,
становясь все  меньше  и  совершеннее,  вокруг  этой  "горячей
технологии",   подобно   облаку   пара,   стала   разрастаться
субкультура  хэкеров.  Эти  хитроумные   анонимные   личности,
зачастую впавшие в  состояние  маниакальной  самопоглощенности
благодаря  умению  наудачу   манипулировать   с   генетической
судьбой, ставили собственное любопытство превыше лояльности  к
общественным интересам. Уже  в  начале  восьмидесятых  приборы
вроде жидкостного хроматографа высокого разрешения, систем для
культивации клеток и секвенаторов ДНК  были  достаточно  малы,
чтобы поместиться в  шкафу  или  на  чердаке.  И  если  их  не
покупали ради развлечения на свалке или попросту не крали,  то
любой сообразительный и целеустремленный подросток мог собрать
их из готовых продажных узлов.
     Во второй главе доктор Хоттон исследует биографию  одного
подобного  индивидуума:  Эндрю  ("Багса")   Беренбаума,   ныне
общепризнанного преступника.
     Багс Беренбаум, как убедительно  показывает  автор,  мало
отличался  от  толпы  подобных  ему  сообразительных   молодых
неудачников,   вившихся    вокруг    генетических    заведений
Северокаролинского Исследовательского Треугольника. Отцом  его
был малоудачливый вольный программист, а  матерью  -  злостная
поклонница марихуаны, вся жизнь которой была сосредоточена  на
роли   "Леди   Энн   Грингэблской"   в   Рэлейском    Обществе
Созидательного Анахронизма.
     Оба  родителя   придерживались   хлипкой   претензии   на
интеллектуальное  превосходство,   внушая   Эндрю,   что   все
страдания   их   семьи   происходят   от   общей   тупости   и
ограниченности воображения среднего гражданина.  И  Беренбаум,
проявивший ранний интерес к таким предметам, как математика  и
конструирование      (считавшиеся       тогда       откровенно
непривлекательными), тоже  отчасти  пострадал  от  гонений  со
стороны наставников и одноклассников. В пятнадцать лет он  уже
переместился  в  субкультуру  генохэкеров,  собирая  различные
слухи и осваивая  "сцену"  через  компьютерные  информационные
каналы и ночные посиделки с пивом и пиццей в компаниях  других
будущих профессионалов.
     В возрасте двадцати одного года Беренбаум во время летней
практики работал в небольшой  фирме  из  Рэлея  под  названием
"КоКоГенКо", производившей  специализированные  препараты  для
биохимии.  Эта  фирма,  как   позднее   доказало   проведенное
Конгрессом расследование, в действительности служила  "крышей"
для калифорнийского производителя "созидательных препаратов" и
контрабандиста Джимми ("Скрипуна") Маккарли. Агенты  Маккарли,
обосновавшиеся в "КоКоГенКо", проводили по ночам в  обстановке
полной    секретности    бесчисленные    "исследования".     В
действительности  же  эти  "секретные  проекты"  были   наглым
производством  синтетического  кокаина,  бета-фенилтиамина   и
различных  сделанных  на   заказ   производных   эндорфина   -
естественного  обезболивающего,  в  десять  тысяч  раз   более
мощного, чем морфин.
     Одному из "черных  хэкеров"  Маккарли,  возможно,  самому
Беренбауму, пришла в  голову  идея  "имплантированной  фабрики
наркотиков". Смысл ее был во включении  производящих  наркотик
генов  непосредственно  в  человеческий  геном,   после   чего
наркоман будет находиться в состоянии непрерывного  опьянения.
В качестве агента для фиксации предлагался  ретровирус  СПИДа,
последовательность ДНК которого была общеизвестна  и  доступна
через  десяток  научных  баз  данных  открытого   пользования.
Единственным недостатком схемы было, конечно, то, что наркоман
просто "сгорел бы подобно мотыльку из туалетной бумаги",  если
воспользоваться запоминающейся фразой автора.
     Глава третья по сути  техническая.  Написанная  легким  и
популярным  стилем  доктора  Хоттона,  она  восхитительна  при
чтении. В ней автор делает попытку реконструировать  неуклюжие
попытки Беренбаума добиться желаемого через общие  манипуляции
с ДНК-транскриптазой  вируса  СПИДа.  Беренбаум,  конечно  же,
искал способ включать и выключать  переносчика  транскриптазы,
что позволило бы  сознательно  управлять  внутренней  фабрикой
наркотика. Созданная им транскриптаза  была  запрограммирована
реагировать на простое пусковое вещество, то  есть  "триггер",
принятое пользователем - вероятно,  как  предполагает  Хоттон,
d-1,2,5-фосфолитическую     глютеиназу,      фракционированный
компонент  "Сельдерейной   шипучки   доктора   Брауна".   Этот
безвредный напиток был любимым питьем в кругах генохэкеров.
     Решив, что геномы производства  кокаина  слишком  сложны,
Беренбаум  (или,  возможно,   его   сообщник,   некто   Ричард
("Прилипала") Равеч) переключились на более  простую  полезную
нагрузку: только что открытый геном фактора дендритного  роста
млекопитающих. Дендриты -  это  ветвящиеся  отростки  мозговых
клеток,    известные    любому     современному     школьнику,
обеспечивающие мозг млекопитающих потрясающе сложной  паутиной
связей. В свое время существовала теория о том,  будто  фактор
ДР может быть ключом  к  значительно  более  высоким  ступеням
человеческого разума. Предположительно, и  Беренбаум  и  Равеч
делали  себе  инъекции  собственного  препарата.   Как   могут
подтвердить многие нынешние жертвы нейронного  чернобыля,  это
оказывает определенный эффект.  Но,  однако,  не  совсем  тот,
каким его представляли фанатики из "КоКоГенКо".
     Во  время  временного  сводящего  с  ума  возбуждения  от
дендритного   "веточного    эффекта"    Беренбаума    посетило
злосчастное  озарение.  Ему  удалось  снабдить   свою   модель
ДНК-транскриптазы  триггером,  но  таким,  который  делал  эту
транскриптазу гораздо опаснее исходного  вируса  СПИДа.  Сцена
для катастрофы отказалась подготовлена.
     В  этом  месте  читателю  следует  припомнить  социальные
отношения, породившие угрожающую душевному равновесию изоляцию
научного работника тех лет. Доктор Хоттон довольно безжалостен
в психоанализе умственного состояния  своих  предшественников.
Предлагавшаяся   в   то   время   различными   науками   якобы
"объективная   картина   мира"    ныне    правильнее    должна
рассматриваться   как   разновидность   умственной   "промывки
мозгов", направленно  лишающей  свои  жертвы  полного  спектра
человеческих  эмоций  и   реакций.   при   подобных   условиях
безрассудный поступок Беренбаума  становится  почти  достойным
жалости  -  он  был  судорожной  сверхкомпенсацией   за   годы
эмоционального   голода.   Не   посоветовавшись    со    своим
начальством,  которое  могло  проявить  большее  благоразумие,
Беренбаум   начал   предлагать   бесплатные   образцы    своей
"мокрятины" любому, желающему их испробовать.
     В   Рэлее   разразилась   внезапная   короткая   эпидемия
эксцентричных гениев, конец которой положили лишь хорошо  ныне
известные   симптомы   "дендритного   краха",    вышвыривающие
экспериментаторов в отгороженное от мира видениями поэтическое
безумие. Сам Беренбаум покончил с собой задолго до  того,  как
стали  известны  полные  эффекты.   А   полные   же   эффекты,
разумеется, простираются далеко за  пределы  этой  прискорбной
человеческой трагедии.
     Глава четвертая постепенно, по мере  того,  как  медленно
накапливаются  доказательства,  превращается  в  захватывающую
детективную историю.
     Даже в наше время  термин  "Рэлейская  колли"  имеет  для
любителей собак особый смысл, но многие из них  уже  забыли  о
его истинном происхождении.  Эти  симпатичные,  общительные  и
тревожно разумные сообразительные существа при  посредничестве
энергичных  владельцев   питомником   и   покупателей   вскоре
распространились  по  свей  стране.  Однажды  перебравшись   с
хозяина-человека  на   собаку,   транскриптазное   производное
Беренбаума, подобно исходному вирусу  СПИДа,  прошло  и  через
родильные пути собак. Оно передавалось также при их случках  и
через слюну при укусе или облизывании.
     Но ни одной дендритно обогащенной "Рэлейской колли"  и  в
голову  не  придет  укусить  человека.  Совсем  наоборот,  эти
послушные  и  воспитанные  домашние  любимцы,  как  достоверно
известно,  даже  поднимают  опрокинувшиеся  мусорные  баки   и
забрасывают в  них  обратно  просыпанный  мусор.  Среди  людей
случаи инфицирования нейронным  чернобылем  остаются  резкими,
зато  среди  собачьей  популяции  Северной  Америки   инфекция
распространилась со скоростью лесного пожара - и доктор Хоттон
иллюстрирует это серией логично составленных карт и диаграмм.
     Глава    пятая     предоставляет     нам     преимущество
ретроспективного взгляда. К настоящему времени мы уже свыклись
с  представлением  о  многих  различных  видах   "разумности".
Существуют,   к   примеру,   различные   типы    компьютерного
Искусственного  Разума,  не  имеющего  реального   родства   с
человеческим "мышлением". Они  не  были  неожиданностью,  зато
всевозможные формы разумности животных  до  сих  пор  способны
удивлять нас своим разнообразием.
     Различие между Canis familiaris и  его  диким  двоюродным
родственником койотом до сих пор оставалось необъясненным. Д-р
Хоттон  предлагает   нам   весьма   убедительное   объяснение,
основывая  свое  толкование  картой  нервной  системы  койота,
составленной  его  коллегой,   доктором   Рейной   Санчес   из
Лос--Аламосской национальной лаборатории. Вполне вероятно, что
причина кроется в строении ретикулярной формации.  Сейчас,  во
всяком случае, ясно, что среди дико популяции койотов на  всей
территории страны существует  поразительно  совершенная  форма
социальной   организации,   использующая   развитую    систему
кодированного   лая,   "запаховую    монетную    систему"    и
специализацию  ролей  при  охоте  и  хранении   пищи.   Многие
владельцы ранчо сейчас склонные прибегать к "системе  защиты",
при которой от стай койотов "откупаются"  целиком  зажаренными
тушами крупного скота и мешками собачьих лакомств. Из Монтаны,
Айдахо и Саскачевана упорно  поступают  сообщения  о  койотах,
облачающихся в разгар зимних холодов в выброшенную  на  свалки
одежду.
     Не исключена  возможность,  что  обычные  домашние  кошки
оказались заражены  раньше  собак,  однако  эффекты  повышения
разумности  у  кошек  малозаметны  и   трудноуловимы.   Кошки,
печально  известные   своим   нежеланием   служить   объектами
лабораторных  исследований,  в  инфицированном  состоянии  еще
больше обозляются  при  прохождении  лабиринтов,  разгадывании
ящиков  с  сюрпризами  и   прочих   подобных   испытаниях,   с
несокрушимым кошачьим терпением предпочитая  дожидаться,  пока
исследователю не надоест проводить эксперимент.
     Высказывалось  предположение,  будто  некоторые  домашние
кошки проявляют повышенный интерес к телевизионным программам.
Д-р Хоттон проливает на это суждение скептический  свет  своей
критики, указывая (с чем я согласен), что кошки большую  часть
бодрствования проводят  сидя  и  вглядываясь  в  пространство.
Разглядывание  мелькающих  на  экране   картинок   ничуть   не
примечательнее склонности сидящих у камина кошек рассматривать
пламя, и, конечно  же,  не  подразумевает  "понимания"  смысла
программы. Но, тем не менее,  известно  много  случаев,  когда
кошки обучались нажимать лапой кнопки  пультов  дистанционного
управления, а те, кто держит  кошек  для  борьбы  с  грызунами
утверждают, что теперь кошки  долгое  время  мучают  пойманных
птиц и мышей, к тому  же  с  большой  изобретательностью  и  в
некоторых случаях при помощи импровизированных орудий.
     Остается,  однако,  связь   между   развитым   дендритным
ветвлением и способностью к ручному труду, о которой мы  ранее
не  подозревали,  и  в  существовании  которой  доктор  Хоттон
убеждает нас в шестой главе. Эта концепция вызвала революции в
палеоантропологии.  Теперь  мы  вынуждены  с   неудовольствием
признать,  что  Pitecantropus  robustus,  некогда  отброшенный
эволюцией как обезьяна-вегетарианец с большими челюстями, был,
по  всей   видимости,   намного   разумнее   Homo   sapiens'а.
Исследование  недавно  найденного   в   Танзании   ископаемого
скелета, названного "Леонардо", выявило,  что  черепной  купол
питекантропа скрывал под  собой  мозг  с  обильным  дендритным
ветвлением. Было  высказано  предположение,  что  питекантропы
страдали от повышенной "мыслительной  активности",  сходной  с
опасно для жизни  рассеянной  гениальностью,  характерной  для
последних  стадий  пораженных  нейронным  чернобылем.   Отсюда
вытекает печальная теория о том, что  природа  при  посредстве
эволюции возвела "барьер тупости приматов", позволяющий людям,
в  отличие  от  Pitecantropus,  успешно  продолжать   жить   и
размножаться, подобно прочим тупым животным.
     Но  в  то  же  время  синергические  эффекты  дендритного
ветвления и способности к ручному труду  ясно  видны  и  среди
некоторых  неприматных  видов.  Я  ссылаюсь,  конечно  же,  на
общеизвестный   "чернобыльский    прыжок"    Procion    lotor,
американского енота.  Поразительные  достижения  енотов  и  их
китайских родственников панд занимают целиком восьмую главу.
     В ней автор высказывает так называемую "современную точку
зрения", от которой я вынужден отмежеваться.  Для  меня  лично
недопустима сама мысль о том, что большие участки американской
дикой  природы  из-за  вандалистской  деятельности  наших  так
называемых "полосатохвостых двоюродных братьев" будут  сделаны
"запретными для входа зонами". Да, действительно,  при  ранних
попытках  обуздать  хулиганскую   и   с   огромной   скоростью
размножающуюся популяцию этих бандитов в масках были  допущены
некоторые эксцессы, но ведь и  урон  сельскому  хозяйству  был
нанесен   жестокий.   Вспомните   хотя   бы    жуткие    атаки
предварительно заразивших себя бешенством енотов-камикадзе!
     Д-р Хоттон стоит  на  том,  что  нам  следует  "разделить
планету с братскими  цивилизованными  видами",  и  подкрепляет
свои аргументы кажущимися мне весьма сомнительными  слухами  о
"культуре енотов". Переплетенные полоски коры,  известные  как
"енотовые вампумы" - впечатляющие примеры способности животных
к труду, но, по моему мнению, еще следует  доказать,  что  это
действительно "деньги". А их так называемые "пиктограммы"  мне
кажутся более чем случайной мазней. Зато неоспорим  тот  факт,
что численность популяции енотов растет экспоненциально, а  их
самки каждую весну приносят многочисленные  выводки.  Автор  в
примечании  предлагает  сбросить  давление   перенаселенности,
увеличив человеческое присутствие в  космосе.  Подобная  схема
представляется мне неудовлетворительной и притянутой за уши.
     Последняя  глава  посвящена  предположениям.  Перспектива
существования разумных крыс в  высшей  степени  отвратительна.
Пока что, слава богу, крепкая иммунная система крыс, привычных
к бактериям и  грязи,  не  поддалась  ретровирусной  инфекции.
Кроме того, как мне  кажется,  популяция  диких  кошек  вскоре
полностью  уничтожит  грызунов.  Не  болеют  также   опоссумы.
Кажется, у  сумчатых  имеется  природный  иммунитет,  делающий
Австралию прибежищем ныне утерянного мира  дикой  природы.  До
сих пор есть риск для китов и дельфинов, но они вряд ли  когда
выйдут обратно на сушу  несмотря  на  (пока  еще  неизвестные)
последствия  чернобылизации  для  китообразных.  Обезьяны  же,
теоретически  представляющие   весьма   существенную   угрозу,
ограничены немногими оставшимися клочками тропических лесов и,
подобно людям, вроде бы устойчивы к заболеванию.
     Наш нейронный чернобыль породил и  собственный  фольклор.
Современный  городской  фольклор   повествует   о   "наследных
хозяевах" - группе  жертв  чернобыля,  оказавшихся  способными
пережить атаку вируса. Предположительно они "сходят за людей",
образуя   среди   нормальных   людей,   или   "овец",   тайную
контркультуру. Это шаг назад к мрачным традициям  Луддизма,  и
общественные  страхи,  некогда  проецируемые  на   опасное   и
безрассудное "жречество науки", ныне трансформировались в  эти
сказки  о   суперлюдях.   Подобный   психологический   перенос
становится ясным, когда узнаешь, что эти  "наследные  хозяева"
специализируются  на  научных  исследованиях  того  рода,   на
которые сейчас смотрят с неодобрением. Мнение, будто некоторая
часть человеческой популяции достигла физической бессмертности
и скрывает ее от все нас - полный абсурд.
     Автор, и совершенно правильно, относится к этому  мифу  с
тем презрением, какого тот заслуживает.
     За исключением уже отмеченных мной некоторых мест,  книга
доктора Хоттона  просто  замечательная,  и,  вероятно,  станет
решающим трудом по этому центральному  явлению  современности.
Доктор Хоттон вполне может надеяться добавить к своему  списку
почетных наград еще одну Путлицеровскую премию.  Этот  великий
патриарх науки в возрасте девяноста пяти лет создал  еще  один
выдающийся труд в своей быстро развивающейся области знаний. И
его  многочисленные   читатели,   включая   автора   настоящей
рецензии, могут лишь  восхищаться  его  энергией  и  требовать
продолжения.

    (с) 1992 перевод с английского А.Новикова

    Bruce Sterling.  Our Neural Chernobyl:  Fantasy and Science
Fiction, June 1988.




   Брюс СТЕРЛИНГ
   ПАУЧИНАЯ РОЗА




   Паучиная Роза не чувствовала ничего, или почти ничего. Какие-то чувства -
сгусток неясных двухсотлетних эмоций - сохранились, но  и  их  она  подавила
внутримозговой инъекцией. От ее чувств осталось примерно то же, что остается
от таракана после удара молотком.
   Тараканы  -  единственные  представители  местной  фауны  на  орбитальных
колониях механистов - были старыми знакомыми  Паучиной  Розы.  Эти  сильные,
плодовитые, легко приспосабливающиеся насекомые с самого  начала  заполонили
космический  корабль.  Ситуация  была  безвыходной,  и  механистам  пришлось
использовать  генетические  технологии,  украденные   у   своих   соперников
шейперов, чтобы превратить тараканов в цветастых домашних животных. Одним из
любимцев Паучиной Розы был таракан длиной в фут,  со  сложным  красно-желтым
узором на блестящем хитине. Вцепившись в волосы, он сидел у Паучиной Розы на
голове и пил пот с ее совершенного чела, но Роза  ничего  не  замечала,  ибо
мысленно наблюдала за гостями.
   Наблюдение велось с  помощью  восьми  телескопов,  и  с  них  изображение
поступало в мозг Паучиной Розы через расположенный  в  основании  ее  черепа
нейрокристаллический датчик. Теперь у Розы, как и у ее символа - паука, было
восемь глаз. Ушами  ей  служил  слабо,  но  равномерно  пульсирующий  радар,
настроенный на неизбежное искажение эфира - сигнал о появлении  космического
корабля Инвесторов.
   Роза была умна. Она могла бы сойти с ума, но разумная  психика,  заданная
химической основой ее контрольных  программ,  устанавливалась  искусственно.
Паучиной Розе это казалось совершенно естественным.
   Это  и  было  естественно  -  не  для  человеческого  существа,   а   для
двухсотлетней механистки, чьим жилищем была расположенная  на  орбите  Урана
паутинообразная  космическая  станция.  Тело   Паучиной   Розы   переполняли
омолаживающие гормоны, лицо, словно только что вынутое  из  гипсовой  формы,
выглядело одновременно и старым, и молодым; длинные белые  волосы  ниспадали
волной искусственно имплантированных фиброоптических нитей, с  косых  концов
которых,  словно  мельчайшие  драгоценные  камни,  стекали  отблески  света.
Паучиная Роза была стара, но  не  думала  об  этом.  Она  была  одинока,  но
подавила это чувство  лекарствами.  И  она  обладала  сокровищем,  настолько
притягательным для Инвесторов, что эти рептилиеобразные инопланетяне  готовы
были отдать за него свои глазные клыки.
   В полиуглеродистой паутине широконатянутой грузовой сети, за которую  она
и получила такое имя, Роза хранила драгоценный камень размером с автобус.
   Итак, не ведая усталости, она наблюдала за гостями. Ее мозг  сообщался  с
оборудованием станции. Особого интереса Роза не испытывала, но в то же время
и не скучала. Скука была опасна, ибо  вела  к  неуравновешенности,  зачастую
фатальной в условиях космического  жилища,  когда  раздражение  или  простая
небрежность могли привести к  смерти.  Чтобы  выжить,  нужно  было,  подобно
пауку, притаиться  в  центре  ментальной  паутины,  по  правилам  эвклидовой
геометрии выпустить во все стороны чистые нити  рационализма  и  внимательно
следить за  малейшим  подрагиванием  непрошеных  эмоций.  Едва  ощутив,  что
чувство путает нити, Паучиная Роза бросалась к нему, исследовала,  тщательно
спеленывала,  медленно  и  аккуратно  пронзала  паучьими  клыками  подкожной
инъекции.
   Вот и  они.  Ее  восемь  глаз,  преодолев  двести  пятьдесят  тысяч  миль
космического  пространства,  заметили   корабль   Инвесторов   -   волнистую
сверкающую дорожку в небе. Корабль был оснащен  нестандартными  двигателями,
поэтому вырабатываемая ими энергия  не  поддавалась  обнаружению.  Инвесторы
тщательно охраняли секрет своих межзвездных полетов, и обе фракции - шейперы
и механисты (за неимением лучшего термина все  еще  известные  под  неточным
названием  "человечество")  -  знали  только,  что   межзвездные   двигатели
Инвесторов посылали длинные параболические искажающие  лучи,  вызывающие  на
звездном небе волновой эффект.
   Паучиная Роза частично вышла из программы  пассивного  слежения  и  вновь
почувствовала  свое  тело.  Компьютерные  сигналы   приобрели   приглушенный
характер и по сравнению с ее природным зрением стали чем-то вроде  отражения
в оконном стекле.  Легко  касаясь  клавиатуры  компьютера,  Роза  навела  на
корабль Инвесторов коммуникационный лазер и отправила им информацию: деловое
предложение. (Роза  не  решилась  использовать  радио  -  это  было  слишком
рискованно:  радиосигналы  могли  привлечь  пиратов-шейперов,  а  ей  и  так
пришлось убить трех из них.) Роза увидела, как корабль  Инвесторов,  нарушив
все законы орбитальной динамики, резко остановился  в  космосе  при  угловом
ускорении.   Ее   услышали.   Паучиная   Роза    загрузила    в    компьютер
программу-переводчик с языка Инвесторов. Она была составлена  пятьдесят  лет
назад, но  Инвесторы  были  устойчивой  расой,  не  столько  консервативной,
сколько не заинтересованной в изменениях.
   Подойдя к  станции  достаточно  близко  для  звездных  маневров,  корабль
Инвесторов выбросил в облаке газа солнечный парус. В него, как в  подарочную
бумагу, можно было бы завернуть небольшую луну, но тем не менее  этот  парус
был  тоньше  воспоминания  двухсотлетней   давности.   Несмотря   на   такую
фантастическую  призрачность,  на  парусе  размещались  фрески  толщиною,  с
молекулу - в основном титанические сцены жульничества Инвесторов. К примеру,
как  хитроумные  Инвесторы  обвели  вокруг  пальца  тонкокожих  двуногих   и
легковерных пузырей - раздувшихся от сокровищ и водорода обитателей  тяжелых
планет; другие изображали увешанных  драгоценностями  и  окруженных  гаремом
преданных мужских особей инвесторских маток в изысканно-роскошных облачениях
над рядами инвесторских иероглифов высотой в милю на фоне  нотного  стана  -
так размечалась интонация и высота напевного языка чужаков.
   Экран перед ней вспыхнул, и  появилось  изображение  Инвестора.  Паучиная
Роза, отключившись от провода; изучающе посмотрела  на  его  лицо:  огромные
стеклянные глаза, полускрытые мигательными мембранами, радужные перепонки за
крошечными ушными отверстиями, шишковатая кожа и улыбка  рептилии  -  каждый
зуб величиной с гвоздь. Инвестор издавал какие-то звуки.
   - Лейтенант корабля на связи, - перевел компьютер. - Лидия Мартинес?
   - Да, - ответила Паучиная Роза, не упомянув, что имя ее изменилось. У нее
было много имен.
   - В прошлом мы выгодно сотрудничали с вашим супругом,  -  заинтересованно
заметил Инвестор. - Как он поживает?
   - Мой муж погиб тридцать лет назад, - ответила Паучиная  Роза.  Горе  она
уже давно подавила. - Его убили шейперские наемники.
   Радужная перепонка Инвестора задрожала, но сообщение его не обеспокоило -
Инвесторам не было свойственно беспокойство.
   - Прискорбно для бизнеса, - сказал он. - А где драгоценность, про которую
вы говорили?
   - Приготовьтесь к приему информации, - сказала Паучиная  Роза,  коснулась
клавиатуры, и на экране возникла тщательно  разработанная  торгово-рекламная
программа.  Передающий  программу  коммуникационный  луч  был   защищен   от
вражеских локаторов.
   Подобная удача приходит раз в жизни. Этот кристалл зародился  на  ледяном
спутнике  еще  не  сформировавшегося  до  конца  Урана  и  в  первые   циклы
неослабевающей    вулканической    активности    дробился,    плавился     и
перекристаллизовывался; растрескивался по крайней мере четырежды,  и  каждый
раз потоки минералов, насыщенные углеродом, силикатом  марганца,  бериллием,
окисью алюминия, оказывались в зонах трещин под огромным давлением. Когда же
сам спутник наконец вошел в знаменитые Кольца, отколовшийся от него огромный
заледеневший осколок многие  зоны  дрейфовал  в  космосе,  омывался  волнами
жесткой  радиации,  получал  и  терял  заряды  под  действием   причудливого
электромагнитного мерцания, характерного для всех кольцевых  образований.  И
вот несколько миллионов лет назад наступил  критический  момент:  в  осколок
ударила мощнейшая молния, один из беззвучных и невидимых всплесков  энергии,
сбрасывающий заряды, накопленные за десятилетия. Почти вся внешняя  оболочка
осколка мгновенно преобразовалась в плазму, а оставшаяся  часть  изменилась.
Минеральные включения  превратились  в  нити  и  прожилки  берилла,  кое-где
переходящего в рассеченные цепочками красных рубинов  и  пурпурных  гранатов
глыбы изумруда размером с инвесторскую голову. Местами виднелись оплавленные
куски странно окрашенных алмазов.  Такие  алмазы  образовывались  только  из
металлического углерода. Даже сам лед стал чем-то необычайно уникальным,  то
есть исключительно ценным.
   - Вы нас заинтересовали, - сказал Инвестор. Для  его  расы  это  означало
крайнюю степень энтузиазма.
   Паучиная Роза улыбнулась.
   Лейтенант продолжал:
   - Это необычный товар, и определить его стоимость нелегко. Мы  предлагаем
вам за него четверть миллиона гигаваттов.
   - Энергия для работы и защиты станции у меня уже  есть.  Вы  сделали  мне
очень щедрое предложение, но я все равно не смогу сохранить столько энергии,
- ответила Паучиная Роза.
   -  Мы  также  передадим  вам  на  хранение  стабилизированную  плазменную
решетку. - Лейтенант явно рассчитывал, что столь неожиданная  и  невероятная
щедрость убедит ее. О строении  плазменных  решеток  человеческая  наука  не
знала ничего, и,  владея  подобной  редкостью,  можно  было  на  десять  лет
позабыть о скуке. Но плазменная решетка была совершенно  не  нужна  Паучиной
Розе.
   - Это меня не интересует, - заявила она.
   Перепонка Инвестора поднялась:
   - Вас не интересует общегалактическая валюта?
   - Нет, ведь я смогу ею пользоваться только при торговле с вами.
   - Торговля с вашей расой - неблагодарное занятие, - поделился наблюдением
Инвестор. - Тогда вам, вероятно, нужна информация. Вы, молодые расы,  всегда
предпочитаете оплату технологиями. Мы располагаем рядом  открытий  шейперов,
предназначенных их фракцией для торговли. Вас это интересует?
   - Промышленный шпионаж? - предположила Роза.  -  С  этим  вам  надо  было
обратиться ко мне лет восемьдесят назад. Нет уж, слишком я хорошо вас  знаю,
Инвесторов. А потом для  поддержания  баланса  сил  вы  наверняка  продадите
шейперам несколько открытий механистов.
   - Мы за конкурентный рынок, - подтвердил Инвестор. - Таким образом  легче
избежать  затруднительных  монопольных   ситуаций.   Например,   сейчас   мы
столкнулись с одной из них.
   - Мне не нужно влияние. Престиж для меня ничего не значит. Покажите лучше
что-нибудь новенькое.
   - Вы равнодушны к престижу? Что же подумают ваши товарищи?
   - Я живу одна.
   Инвестор прикрыл глаза мигательными мембранами.
   - Вам удалось подавить в себе тягу к общению.  Это  зловещее  достижение.
Хорошо, попробуем другой путь. Что вы скажете  об  оружии?  На  определенных
условиях по его использованию мы предоставим вам уникальное и  очень  мощное
оружие.
   - Мне хватает и своего.
   - Вы можете рассчитывать на наши политические связи. Мы в силах  повлиять
на основные  группировки  шейперов  и  заключить  с  ними  договор  о  вашей
безопасности. Это  займет  от  десяти  до  двадцати  лет,  и  договор  будет
заключен.
   - Это шейперам надо меня бояться, - поправила Паучиная Роза. - А не мне -
их.
   - Тогда мы предоставим вам новое жилище. - Инвестор был  терпелив.  -  Из
золота.
   - Мне нравится мое нынешнее.
   - Возможно,  вас  заинтересуют  наши  товары,  -  предложил  Инвестор.  -
Приготовьтесь к приему информации.
   Восемь  часов  Паучиная   Роза   не   торопясь   просматривала   каталоги
всевозможных товаров. С возрастом нетерпение оставило ее, а  для  Инвесторов
торговля и торги были смыслом жизни.
   Ей предлагались культуры многоцветных, вырабатывающих кислород водорослей
и инопланетные духи; сверхфольга из сколлапсировавших атомов для  обороны  и
защиты от радиации; редкие  технологии  по  трансмутации  нервных  тканей  в
кристаллические образования; черная гладкая палочка -  от  ее  прикосновения
железо становилось настолько мягким, что его  можно  было  мять  в  руках  и
придавать любую форму; небольшая великолепно оборудованная  подводная  лодка
из  прозрачного  металлического  стекла,  предназначенная  для  исследований
аммониевых и метановых морей; самовосстанавливающиеся шары пейзажного кварца
- по мере роста они имитировали рождение,  развитие  и  смерть  инопланетной
цивилизации; миниатюрный аппарат для путешествий по земле, воздуху и воде  -
его можно было одеть и застегнуть на себе как костюм.
   - Планеты меня не  интересуют,  -  сказала  Паучиная  Роза.  -  Не  люблю
гравитационные колодцы.
   - На определенных  условиях  мы  можем  предоставить  вам  гравитационный
генератор, - пообещал Инвестор. - Подобно палочке и оружию, генератор  будет
надежно защищен от взлома и скорее одолжен вам,  чем  продан.  Мы  не  можем
допустить утечку информации по данной технологии.
   - Нас и собственные-то технологии погубили, - пожала плечами Роза. - Даже
с теми, что уже созданы,  мы  не  можем  справиться.  Не  думаю,  что  стоит
обременять себя новыми.
   - Мы продемонстрировали все товары,  разрешенные  для  торговли  с  вашей
расой, - подвел итог лейтенант. - У нас на корабле разнообразнейшие  товары,
предназначенные в основном для рас, обитающих при очень низкой температуре и
очень высоком давлении. Есть и товары, которые, возможно, доставили  бы  вам
огромное удовольствие, но оказались бы смертельными для вас.., или для всего
вашего вида. Например, литература (непереводимо).
   - Инопланетный взгляд на жизнь я могу найти  и  в  земной  литературе,  -
сказала Роза.
   - (Непереводимо) - это не совсем литература, - благожелательно  разъяснил
Инвестор. - Вообще-то это вирус.
   На ее плечо спланировал таракан.
   - Домашние животные! - воскликнул лейтенант. - Домашние животные!  Вы  их
любите?
   - Это единственная моя  радость,  -  ответила  Паучиная  Роза,  не  мешая
таракану покусывать фалангу ее большого пальца.
   - Я должен был догадаться, - сказал Инвестор. - Будьте  добры,  подождите
двенадцать часов.
   Роза  заснула.  Потом  проснулась  и  некоторое  время  изучала   корабль
инопланетян  в  телескоп.  Все  инвесторские   корабли   были   декорированы
фантастическими чеканными украшениями в  виде  голов  зверей,  металлических
мозаик  и  горельефов  с  бытовыми  сценками  и  надписями,  среди   которых
выделялись входы в грузовые отсеки  и  точные  приборы.  Однако  специалисты
обнаружили, что под чеканкой форма корабля всегда была  одинаковой:  простая
призма с  шестью  вытянутыми  прямоугольными  гранями.  Инвесторы  старались
тщательно скрыть эту закономерность; но тем не менее именно она и заставляла
предполагать, что  корабли  были  найдены,  куплены  или  украдены  у  более
разумной расы. Инвесторы с их эксцентричным отношением  к  науке  и  технике
были явно не способны построить подобные корабли.
   Когда лейтенант возобновил контакт, его  мигательные  мембраны  выглядели
бледнее обычного. В руках он держал маленькую крылатую  рептилию  с  длинным
зубчатым гребешком того же цвета, что и мембраны Инвесторов.
   - Это Вынюхивающий Выгодные Сделки - талисман нашего  командира.  Мы  все
его очень любим, но приходится выбирать между потерей любимца и  сохранением
профессионального престижа. -  Инвестор  приласкал  рептилию,  и  та  крепко
вцепилась чешуйчатыми лапками в его толстые конечности.
   - Какой он.., хорошенький, - вспомнила Роза давно  забытое  слово  времен
своего детства и поэтому неприязненно скривилась. - Но я не собираюсь менять
свою находку на какую-то плотоядную ящерицу.
   - А представьте, как тяжело  нам,  -  пожаловался  Инвестор.  -  Ведь  мы
обрекаем нашего малыша  Вынюхивающего  на  прозябание  в  незнакомой  среде,
кишащей  бактериями  и  гигантскими  паразитами...  Но  делать  нечего.   Мы
предлагаем взять нашего питомца к себе  на  семьсот  плюс-минус  пять  ваших
дней. На обратном пути мы заглянем к вам, и тогда вы решите, что  оставляете
у себя: нашего любимца или ваше сокровище. Взамен вы должны  дать  слово  не
продавать драгоценный камень и никому не говорить о его существовании.
   - То есть вы  оставляете  мне  своего  любимца  в  качестве  своеобразной
гарантии.
   Инвестор прикрыл  глаза  мембранами  и  приоткрыл  шагреневые  веки,  что
означало у представителей его расы глубокое огорчение.
   - Он становится заложником из-за вашей  жестокой  нерешительности,  Лидия
Мартинес. Откровенно говоря, мы уверены, что во всей Солнечной  системе  вас
может устроить только наш питомец, за исключением,  возможно,  какого-нибудь
новейшего способа самоубийства.
   Паучиная Роза была удивлена такой эмоциональностью Инвестора, прежде  она
с подобным не сталкивалась. Обычно  Инвесторы  придерживались  отстраненного
взгляда на жизнь, демонстрируя при случае своеобразное чувство юмора.
   Роза наслаждалась ситуацией. Прошли те времена, когда стандартные  товары
Инвесторов могли ее соблазнить. По сути Паучиная Роза меняла свое  сокровище
на  чувство  любопытства,  на  чувство  более  слабое  и   призрачное,   чем
искусственно подавляемые эмоции. Она хотела вновь ощутить интерес  к  жизни,
занять себя хоть чем-нибудь, кроме бездушных камней и космоса, а предложение
Инвесторов звучало очень уж интригующе.
   - Хорошо, -  согласилась  Паучиная  Роза.  -  Пусть  будет  так:  семьсот
плюс-минус пять дней и мое молчание.
   Роза улыбнулась - за последние пять лет она ни разу  не  разговаривала  с
человеком, и такая ситуация ее вполне устраивала.
   -     Позаботьтесь     о      нашем      Вынюхивающем      Сделки,      -
полупросительно-полуугрожающе   произнес   Инвестор,   постаравшись,   чтобы
компьютер уловил эти оттенки.
   -  Если  из-за  какого-нибудь  болезненного  каприза  вам  не   захочется
оставлять малыша у себя, то мы заберем  его  обратно.  Это  очень  ценное  и
редкое существо. Инструкции по  кормлению  и  содержанию  мы  вам  перешлем.
Приготовьтесь к приему информации.
   Инвесторы   направили   грузовой   контейнер   с   существом   в    тугую
полиуглеродистую "паутину" ее жилища. "Паутина" была натянута на  основу  из
восьми радиальных спиц, скрепленных центробежной силой восьми капсул в форме
слез. От удара грузового контейнера "паутина" красиво прогнулась,  и  восемь
массивных металлических слез подтянулись ближе  к  ее  центру.  Сверкая  под
тусклым светом Солнца,  "паутина"  спружинила  и  ее  вращение  замедлилось,
передав часть энергии на амортизацию удара. Подобная система  стыковки  была
недорогой и  эффективной,  ибо  контролировать  вращение  оказалось  гораздо
проще, чем осуществлять маневры.
   Обслуживающие  роботы  с  крючками  на   ногах,   быстро   скользнув   по
полиуглеродистым нитям, магнитными щупальцами и зажимами схватили контейнер.
Звеньевым роботом управляла сама Паучиная Роза, и органами чувств ей служили
его щупальцы и камеры. Роботы быстро перенесли контейнер в грузовой  отсеки,
вытащив содержимое, прикрепили к нему небольшую ракету для отправки  обратно
на корабль Инвесторов.
   Ракета вскоре вернулась, корабль Инвесторов улетел, а роботы  отправились
в ангары и отключились до следующего подрагивания "паутины".
   Паучиная Роза  прервала  связь  с  роботами  и  открыла  грузовой  отсек.
Существо влетело в помещение. По сравнению с  инвесторским  лейтенантом  оно
казалось миниатюрным, но Инвесторы были очень крупными.  Существо  доставало
Розе до колена и весило, по всей видимости, фунтов двадцать.  То  теряя,  то
набирая высоту и музыкально посапывая в незнакомой атмосфере,  оно  облетело
комнату.
   От стены отделился таракан и взлетел, громко треща крыльями.  Существо  с
криком ужаса ударилось о потолок  и  принялось  уморительно  ощупывать  свои
конечности в поисках повреждений. Глаза его было  полуприкрыты  загрубевшими
веками. Словно глаза детеныша-Инвестора, внезапно пришло в  голову  Паучиной
Розе, хотя она никогда, как, вероятно, и остальные люди ее расы,  не  видела
маленьких Инвесторов. Ей вспомнилось, как много-много лет назад она  слышала
что-то о детях и домашних животных - про их большие головы, огромные  глаза,
про их  уязвимость  и  зависимость.  Еще  она  вспомнила,  как  презрительно
посмеялась над идеей, что какая-то глупая зависимость, к  примеру,  "собаки"
или "кошки" может соперничать с чистотой, экономичностью и спокойным  нравом
таракана.
   Любимец Инвесторов пришел в себя, скорчился на  ковре  из  водорослей  и,
стоя на коленях, что-то щебетал. На его маленьком, похожем на морду  дракона
в миниатюре личике застыла хитроватая гримаска, полуприкрытые глаза смотрели
настороженно, спичечные ребра  поднимались  и  опускались  в  такт  дыханию.
Зрачки его были расширены.  Наверное,  свет  кажется  ему  слишком  тусклым,
подумала Паучиная Роза, ведь осветительные  приборы  на  корабле  Инвесторов
были  подобием  ультрафиолетовых  дуговых  ламп,  которые  лучились  голубым
светом.
   -  Надо  придумать  тебе  новое  имя,  -   сказала   Паучиная   Роза.   -
По-инвесторски я не говорю, так что твое старое не годится.
   Существо   дружелюбно   посмотрело   на   нее   и   встряхнуло   длинными
полупрозрачными висячими ушами, прикрывающими крошечные слуховые  отверстия.
У самих Инвесторов таких ушей не было, и это отклонение от  нормы  очаровало
Паучиную Розу, ведь в остальном, не считая крыльев,  существо  было  слишком
похоже на маленького Инвестора. От такого сходства бросали в дрожь.
   - Я назову тебя Пушок, - сказала Паучиная Роза.
   Существо было безволосым, и эту шутку понимала только она сама.  Впрочем,
все ее шутки отличались именно этим.
   Существо затопало по полу.  Искусственная  центробежная  гравитация  тоже
отличалась от той, к которой он привык дома, - она была  меньше  гравитации,
используемой массивными Инвесторами. Существо обхватило лапками  голую  ногу
новой хозяйки и лизнуло ее колено  грубым  шершавым  языком.  Паучиная  Роза
встревожилась, но все же выдавила смешок - она  знала,  что  Инвесторы  были
абсолютно не агрессивной расой, и их любимец не мог быть опасен.
   Он взволнованно запищал и по сверкающим оптическим нитям вскарабкался  ей
на голову.  Паучиная  Роза  села  к  компьютеру  и  запросила  информацию  о
содержании и кормлении нового питомца.
   Инвесторы  явно  не  собирались  продавать  своего  любимца  -  разобрать
инструкции было практически невозможно, они напоминали вторичный  перевод  с
еще более инопланетного, чем инвесторский, языка.  Но  все  же  верные  себе
Инвесторы обратили особое внимание на жизненно важные моменты.
   Паучиная Роза расслабилась. Судя по всему, существо было готово есть  все
что  угодно,  хотя  предпочитало  правовращающие  протеины  и  нуждалось   в
некоторых  легкодоступных  микроэлементах;   оно   отличалось   чрезвычайной
токсиноустойчивостью и  не  имело  кишечной  флоры  (как,  впрочем,  и  сами
Инвесторы; расы, имеющие кишечную флору, считались у них дикарями).
   Роза поинтересовалась, чем оно дышит,  и  тут  существо  спрыгнуло  с  ее
головы и пронеслось  по  клавиатуре,  чуть  не  стерев  всю  программу.  Она
прогнала его и попыталась отыскать хотя бы что-то  понятное  среди  десятков
инопланетных диаграмм и запутанной технической информации. Внезапно Паучиная
Роза  заметила  нечто,  знакомое  ей  по  многолетнему  опыту  промышленного
шпионажа: генетическую схему.
   Паучииая Роза нахмурилась. Вероятно,  она  пропустила  важные  пункты  по
уходу и в итоге сразу перескочила на научную информацию.  Просмотрев  первые
абзацы,  она  наткнулась  на  трехмерное  изображение   невероятно   сложной
генетической  конструкции  с  длинными  спиральными  цепочками  инопланетных
генов, обозначенных фантастическими цветами. Генетические  цепочки  обвивали
длинные спиральные иглы, лучеобразно расходящиеся от  плотного  центрального
пучка. Другая группа тугозакрученных спиральных цепочек соединяла иглы между
собой.  Судя  по  узлам  соединения,  эти   цепочки   придавали   реактивную
способность отдельным составляющим генетического  материала.  Паучиная  Роза
поняла это, заметив ореолы цепочек служебных  протеинов,  ответвляющихся  от
некоторых активированных генов.
   Паучиная Роза улыбнулась. Несомненно, искусный  генетик-шейпер  сумел  бы
извлечь огромные выгоды из всех этих схем. Ее забавляла  мысль  о  том,  что
этого  никогда  не  случится.  Перед  ней   была   явно   какая-то   сложная
производственно-генетическая система инопланетного  происхождения,  ибо  она
содержала гораздо  больше  генетических  ресурсов,  чем  требовалось  любому
живому существу.
   Паучиная Роза знала, что сами Инвесторы  никогда  не  экспериментируют  в
области генетики, и гадала, какая же из известных девятнадцати разумных  рас
создала такую систему. Возможно, ее истоки находились вне зоны экономической
активности Инвесторов, а возможно, она осталась от одной из вымерших рас.
   Роза сомневалась, не стоит ли стереть  информацию.  В  случае  ее  смерти
данные могли попасть в плохие  руки.  Мысли  о  собственной  смерти  вызвали
первые  тревожные  признаки  глубокой  депрессии.  Роза  минуту  размышляла,
позволив этому яркому ощущению окрепнуть. Инвесторам не следовало  оставлять
ей  эти  данные,  вероятно,  они  недооценили   способности   вкрадчивых   и
обаятельных шейперов-генетиков с их искусственно  стимулированным  предельно
высоким умственным коэффициентом.
   В голове у нее шумело. На мгновение эмоции вырвались на свободу с яростью
окруженных  воинов.  Паучиная  Роза  почувствовала  болезненную  зависть   к
Инвесторам - презрительные и уверенные  в  себе,  они  могли  путешествовать
среди звезд,  наживаясь  на  так  называемых  "низших  расах".  Ей  хотелось
подняться на борт волшебного корабля, улететь с ними на много  световых  лет
подальше от человеческих слабостей и ощутить лучи  инопланетного  солнца  на
своей коже. Ей хотелось кричать и вновь почувствовать  себя  той  девчонкой,
которая сто  девяносто  три  года  назад,  катаясь  на  каботажном  судне  у
побережья Лос-Анджелеса, кричала просто от  восторга.  Такое  всепоглощающее
чувство она испытывала  лишь  в  объятиях  мужа,  погибшего  30  лет  назад.
Погибшего... Тридцать лет...
   Трясущимися руками Паучиная Роза открыла ящик  под  приборной  панелью  и
вдохнула легкий озонистый запах медицинского стерилизатора. Неловко  откинув
сверкающие волосы с пластиковой вены на  виске,  Роза  ввела  в  нее  шприц,
нажала  раз,  сомкнула  веки,  нажала  второй   раз,   отложила   шприц,   с
остекленевшими глазами перезарядила его и убрала обратно в ящик.
   Роза Поднесла к глазам склянку и отсутствующе на нее посмотрела.  Склянка
была почти полной, значит, синтезировать новую порцию лекарства придется  не
раньше чем через несколько месяцев. Как всегда после инъекции, ощущение было
такое,  словно  на  ее  мозг  кто-то  наступил.  Она  сохранила   информацию
Инвесторов и рассеянно занесла ее в дальний уголок памяти. Существо, сидящее
на панели лазерного управления, что-то коротко пропело и  принялось  чистить
крыло. Вскоре Паучиная Роза пришла в себя, улыбнулась - она привыкла к  этим
внезапным выплескам эмоций - и приняла таблетку транквилизатора, чтобы унять
дрожь в руках, а затем нейтрализующую капсулу, чтобы уменьшить  нагрузку  на
желудок.
   Потом она поиграла с существом, пока то в изнеможении не заснуло.  Четыре
дня  Роза  заботливо  кормила  питомца,  опасаясь  перекормить:  как  и  его
прототипы Инвесторы, существо было жадным и могло себе  навредить.  Несмотря
на шероховатую кожу и вялость, малыш уже нравился  Розе.  Устав  выпрашивать
пищу, он часами играл с бантиком  на  нитке  или  сидел  у  нее  на  голове,
уставившись  в  экран   и   наблюдая   за   тем,   как   хозяйка   управляет
роботами-горнорабочими в зоне Колец. На пятый  день,  проснувшись,  Паучиная
Роза обнаружила, что ее питомец прикончил и сожрал четырех самых  крупных  и
жирных тараканов. Даже не стараясь подавить переполнявший ее праведный гнев,
Роза обошла всю станцию в поисках существа. Самого питомца она не нашла,  но
в ванной обнаружила клинообразный кокон его размера.
   Похоже, существо впало в спячку. Роза  простила  ему  тараканов.  Они,  в
конце концов, имелись в избытке и к тому же соперничали с ним  в  борьбе  за
привязанность хозяйки, так что в некотором роде это происшествие ей льстило,
но острое беспокойство было сильнее. Она тщательно изучила кокон: он состоял
из перекрывающих  Друг  друга  внахлест  широких  полос  какого-то  хрупкого
полупрозрачного вещества -  засохшая  слизь?  -  легко  крошащегося  под  ее
ногтями. Кокон не был идеально ровным, небольшие едва заметные выступы могли
быть коленями и локтями существа. Роза  снова  сделала  себе  внутримозговую
инъекцию.
   Неделю, пока существо находилось в  спячке,  она  провела  в  непрерывной
тревоге и тщательнейшим образом, часами, изучала данные Инвесторов,  но  для
ее скромных познаний они были слишком  запутанными.  По  крайней  мере  было
ясно, что существо не умерло: кокон был теплым и иногда шевелился.
   Паучиная Роза спала, когда существо начало выбираться из кокона.  Заранее
запрограммированные мониторы предупредили ее, и по первому  же  сигналу  она
поспешила к кокону.
   Он раскалывался. По перекручивающимся  хрупким  слоям  пошла  трещина,  и
воздух ванной наполнился теплым запахом животного.
   Затем  появилась  лапа:  маленькая  лапка  с  пятью  пальцами,   покрытая
блестящим мехом. Потом проклюнулась вторая,  обе  лапы  схватились  за  края
трещины и разломили кокон. Существо, откинув  остатки  кокона,  человеческой
шаркающей походкой выступило на свет и ухмыльнулось.
   Оно было похоже на небольшую обезьянку: миниатюрное, мягкое и  блестящее.
За раздвинутыми в улыбке тонкими человеческими  губами  виднелись  крошечные
человеческие  зубы.  Его  крепкие  упругие  ножки  заканчивались  маленькими
нежными младенческими стопами. Крылья исчезли. Глаза были того же цвета, что
и ее глаза. На круглом личике с кожей млекопитающего играл здоровый румянец.
   Существо подпрыгнуло, и Паучиная Роза увидела, как вибрирует его  розовый
язычок, выговаривая слоги человеческой речи.
   Оно прыгнуло и обхватило лапками ее  ногу.  Паучиная  Роза  почувствовала
страх, удивление, огромное облегчение и погладила мягкий красивый  блестящий
мех на его круглой головке.
   - Пушок, - сказала она. - Я рада. Я так рада.
   - Ва-ва-ва, - забормотало существо детским срывающимся голоском,  копируя
ее интонацию, прыгнуло к остаткам кокона и, оскалив  зубы,  принялось  жадно
его уплетать.
   Теперь Паучиная Роза поняла, почему Инвесторы с такой неохотой расстались
со своим  талисманом.  Это  был  поистине  бесценный  товар  -  генетический
комплекс,   улавливающий   желания    и    потребности    любой    расы    и
приспосабливающийся к ним в считанные дни.
   Сейчас она удивлялась, как Инвесторы вообще могли  его  ей  отдать,  если
полностью  осознавали  возможности  своего  питомца.  Паучиная  Роза   очень
сомневалась  в  том,  что  Инвесторы  разобрались  в   сложной   информации,
прилагавшейся к существу. Возможно, команда корабля получила своего  Любимца
от других Инвесторов, уже в форме рептилии. И существовала  вероятность  (от
этой мысли у нее мурашки побежали по коже), что существо  было  старше  всей
расы Инвесторов.
   Паучиная  Роза  вгляделась  в  своего  питомца,  в  его  чистые,  добрые,
доверчивые глаза. Маленькими теплыми  сильными  ручками  он  ухватил  ее  за
пальцы. Не в силах противиться, Паучиная Роза прижала  его  к  груди,  и  он
захлебнулся от восторга. Да, возможно,  это  существо  жило  уже  сотни  или
тысячи лет, согревая любовью (или похожим чувством) самые разные расы.
   И, конечно, никто не причинял  ему  зла.  Даже  у  самых  ожесточенных  и
озлобленных представителей ее  расы  были  тайные  слабости.  Паучиная  Роза
вспомнила  рассказы   об   охранниках   концлагерей,   которые   бесстрастно
расправлялись с мужчинами и женщинами и при  этом  заботливо  кормили  зимой
голодных птиц. Страх порождает страх и ненависть, но  кто  мог  бояться  или
ненавидеть это существо, равно как и противиться его волшебному очарованию?
   Оно было неразумным - в разуме оно не нуждалось - и бесполым. Способность
размножаться  обесценила  бы  его  как  товар.  К  тому  же  Паучиная   Роза
сомневалась, что такой сложный организм мог зародиться в  утробе.  Его  гены
надо было построить цепочка за цепочкой в какой-то невероятной лаборатории.
   Проходили дни и недели. Способность существа улавливать малейшие  оттенки
настроения хозяйки казалась поистине  чудесной.  Оно  всегда  было  рядом  с
Паучиной Розой, когда той хотелось этого, и наоборот. Иногда Роза  замечала,
как  оно,  странно  кувыркаясь  и  подпрыгивая,  что-то  бормотало,   словно
разговаривало с самим собой, или охотилось и поедало тараканов. Существо  не
доставляло никаких хлопот  и,  случайно  разлив  или  опрокинув  что-нибудь,
всегда незаметно убирало  за  собой.  Его  экскременты  ничем  не  пахли,  и
существо пользовалось тем же туалетом, что и Паучиная Роза.
   От неразумного животного его отличали только эти  особенности  поведения.
Однажды, только однажды, оно слово в слово повторило предложение,  сказанное
Паучиной Розой, но немедленно уловило ее реакцию - неприятное удивление -  и
больше никогда не пыталось копировать человеческую речь.
   Спали они в одной постели. Иногда во сне Паучиная Роза  чувствовала,  как
существо обнюхивает ее  кожу  теплым  носом,  словно  стараясь  сквозь  поры
уловить искусственно подавленные чувства и  эмоции.  Нередко  оно  прижимало
свои крепкие ручки к шее или позвоночнику Паучиной Розы, терлось  о  них,  и
тогда ее затекшие мускулы благодарно расслаблялись. Днем Паучиная Роза этого
не допускала, но ночью, когда сон ослаблял самодисциплину,  они  становились
ближе.
   Со дня отлета инвесторского корабля прошло уже  шестьсот  дней.  Паучиная
Роза смеялась при мысли о предстоящей выгодной сделке.
   Собственный смех ее уже не пугал. Она даже уменьшила дозы нейролептиков и
депрессантов.  Ее  питомец  был  счастлив,  когда   она   чувствовала   себя
счастливой, и ей в его присутствии было  легче  переживать  свою  застарелую
грусть. Прижимая к  груди  своего  любимца,  роняя  слезы  исцеления  в  его
сверкающий мех, Паучиная Роза понемногу научилась без страха думать о  былых
горестях и несчастьях. Она плакала и раскачивалась, а  питомец  слизывал  ее
слезы, пробуя на вкус химикаты  эмоций  и  принюхивался  к  дыханию  и  коже
хозяйки, крепко обнимая ее. Паучиная Роза чувствовала  себя  старой,  ужасно
старой,  но  какое-то  дотоле  неизвестное  чувство   целостности   помогало
переносить это. Ее прошлое было бурным и жестоким, а с мучительным  чувством
вины она так и не смогла справиться и поэтому искусственно подавляла его.
   Впервые за  последние  десятилетия  впереди  у  Паучиной  Розы  появилась
смутная цель. Ей хотелось снова увидеть людей -  десятки,  сотни  людей;  ей
хотелось, чтобы они восхищались ею, защищали ее, ценили, а она бы любила их,
ведь с ними она  была  бы  в  большей  безопасности,  чем  вдвоем  со  своим
питомцем...

***

   Ее паучиная станция вошла в самую опасную зону своей орбиты -  в  область
пересечения с  плоскостью  Колец.  Паучиная  Роза,  была  постоянно  занята,
собирала дрейфующие в космосе осколки  сырья:  лед,  углеродистые  хондриты,
железные   руды   -   все,   что   находили   и   отправляли   на    станцию
роботы-геологоразведчики.  В  районе  Колец  обитали   бандиты:   ненасытные
космические пираты или сошедшие с  ума  колонисты,  всегда  готовые  нанести
удар.
   На своей орбите вне плоскости эклиптики станция была в  безопасности.  Но
здесь Паучиной Розе приходилось руководить  работами  и  расходовать  запасы
энергии, к тому же горнодобывающие и  транспортные  механизмы  оставляли  на
астероидах предательские следы. Избежать риска было невозможно.  Даже  самое
совершенное жилище не может быть полностью  замкнутой  системой,  а  станция
Паучиной Розы была стара и обширна.
   Они нашли ее.
   Три  корабля.  Паучиная  Роза   попыталась   их   отпугнуть,   послав   с
радиоуправляемым маяком обычный запрет на  приближение.  Они  нашли  маяк  и
уничтожили его, тем самым обнаружив  свое  местонахождение  и  обеспечив  ее
путаной информацией, зафиксированной несовершенными сенсорами маяка.
   Корабли были глянцевые, радужно переливающиеся,  полуметалл-полуорганика,
в форме капсул с длинными перепончатыми  солнечными  крыльями.  Крылья  были
тоньше нефтяной пленки на воде. Это были корабли  шейперов,  облепленные  со
всех сторон куполами  сенсоров,  иглами  магнитного  и  оптического  оружия,
длинными грузовыми щупальцами, сложенными наподобие лапок богомола.
   Роза сидела, полностью подключившись к своим датчикам, и впитывала мерный
поток информации: расположение,  направление  возможного  удара,  Количество
оружия на борту. Использовать радар было слишком рискованно, и Роза  следила
за шейперами с помощью  оптических  приборов.  С  этих  позиций  можно  было
нанести лазерный удар, но лазеры были не  самым  сильным  ее  оружием.  Один
корабль она, возможно, и подбила бы, но тогда откроют огонь  остальные  два.
Разумнее  было  затаиться,  пока  они  прочесывали  Кольца.  Паучиная   Роза
осторожно вывела станцию из зоны эклиптики.
   Но шейперы все же ее обнаружили, и Паучиная Роза увидела, как их  корабли
свернули снасти и включили ионные двигатели.
   С корабля шли радиосигналы.  Избегая  дополнительной  нагрузки  на  мозг,
Паучиная Роза вывела их на дисплей. На экране  возникло  лицо  шейпера,  чья
личность была создана на основе цепочек восточных генов: прямые волосы цвета
воронова крыла, драгоценные заколки, темные глаза,  тонко  изогнутые  черные
брови, бледные губы, едва тронутые приятной улыбкой; гладкое, чисто выбритое
лицо с блестящими безвозрастными глазами лунатика - лицо актера.
   - Джейд Первый, - сказала Паучиная Роза.
   - Полковник-доктор Джейд Первый,  -  поправил  шейпер,  продемонстрировав
золотые знаки отличия на воротничке черной военной туники. - А  ты  все  еще
называешь себя "Паучиной  Розой",  Лидия?  Или  уже  выкинула  эту  чушь  из
головы?
   - Почему ты солдат, а не труп?
   - Времена меняются, Паучиха.  Блестящая  молодежь  исчезает,  погубленная
твоими старыми дружками, а тем из нас, кто  строит  планы  на  годы  вперед,
приходится платить старые долги. Помнишь старые долги, Паучиха?
   - Что, Первый, думаешь на этот  раз  уцелеешь,  верно?  -  Паучиная  Роза
почувствовала, что ее лицо перекосилось от жгучей  ненависти;  подавить  это
чувство не было времени.  -  Три  корабля,  укомплектованные  только  твоими
клонами. Сколько лет ты скрывался за  ними,  словно  червяк  в  яблоке?  Все
клонировался и клонировался. Когда ты последний раз  касался  женщины  с  ее
согласия?
   Его вечная улыбка сменилась злобным оскалом, обнажившим сверкающие зубы:
   - У тебя нет выхода, Паучиха. Ты убивала меня уже тридцать семь раз, а  я
все возвращаюсь  и  возвращаюсь,  так  ведь?  И  что,  черт  побери,  значит
"червяк", а, ты, жалкая старая сука? Или это что-то вроде мутанта у тебя  на
плече?
   Паучиная Роза не знала, что существо рядом, и ее сердце  пронзила  молния
страха за жизнь любимца.
   - Вы подошли слишком близко к моей станции.
   - Так стреляй в нас, старая идиотка, стреляй!
   - Ты не он, - внезапно сказала Паучиная Роза. - Ты не первый  Джейд!  Ха!
Он сдох, не так ли?
   Лицо клона перекосилось от ярости.  Вспыхнули  лазеры,  и  треть  станции
Паучиной  Розы  превратилась  в  лаву  и  клубы  металлической  плазмы.  Три
плавящихся телескопа послали в ее мозг последние обжигающие сигналы,  и  она
ощутила вспышку невыносимого света.
   Магнитная пушка Розы выпустила  очередь  тяжелых  железных  болванок.  Со
скоростью четыреста миль в секунду они изрешетили первый вражеский  корабль,
и из него повалили клубы воздуха и пара.
   Два  оставшихся  корабля  открыли  огонь.  Их  оружие   было   совершенно
неизвестно Паучиной Розе - подобно удару гигантского  кулака,  оно  поразило
две секции ее станции. От удара паутина накренилась и  потеряла  равновесие.
Паучиная Роза мгновенно проверила оставшееся оружие и нанесла ответный  удар
металлическими капсулами аммиачного льда. Они прошили полуорганические  бока
второго корабля шейперов. Крошечные пробоины мгновенно  затянулись,  но  вся
команда погибла  в  считанные  секунды:  аммиак  испарился  внутри  корабля,
выделяя примешанные к нему  нервно-паралитические  яды,  смерть  от  которых
наступала мгновенно.
   У последнего корабля был один шанс из трех поразить ее центр  управления.
Двухсотлетняя удача оставила Паучиную Розу. Электрический  заряд  ужалил  ее
руки, лежащие  да  клавиатуре.  Свет  на  станции  вырубило,  компьютер  был
полностью выведен из строя. Паучиная Роза кричала в ожидании прихода смерти.
   Смерть все не приходила.
   К горлу подступила тошнота, Паучиная Роза открыла ящик и в темноте  ввела
в мозг нейролептик. Тяжесть в голове прошла.  Искусственно  подавив  панику,
тяжело дыша, Паучиная Роза снова села к панели управления.
   - Электромагнитный импульс, - заключила она. - Теперь у нас нет ни  капли
энергии.
   Существо что-то пробормотало.
   - Если бы мог, Первый нас бы уже прикончил, - сказала ему Паучиная  Роза.
- Скорее всего, его достали защитные системы уцелевших секций.
   Существо, трясясь от страха, мягко прыгнуло ей  на  руки.  Паучиная  Роза
рассеянно обняла своего питомца и погладила его тонкую шею.
   - Давай-ка посмотрим, - сказала она в темноте. - Ядовитый лед на нуле,  я
его  весь  израсходовала.  -  Она  сбросила  с  шеи  ставший  уже   ненужным
электрошнур и скинула промокшую от пота тунику. -  Значит,  это  был  душ  -
такое милое  густое  облако  ионизированной  меди.  У  Первого  все  сенсоры
полетели, так что он  теперь,  как  и  мы,  ведет  свой  металлический  гроб
вслепую.
   Она рассмеялась:
   - Только у старушки Розы осталась в запасе  неразыгранная  карта,  малыш.
Инвесторы. Они будут меня искать. А его искать  некому.  И  я  все  еще  при
камушке.
   Паучиная Роза  сидела  неподвижно,  искусственное  спокойствие  позволяло
думать о немыслимом. Существо нервно  вертелось,  принюхиваясь  к  ее  коже.
Ласки немного его  успокоили  -  Паучиная  Роза  не  хотела,  чтобы  питомец
страдал.
   Свободной рукой она зажала рот  существа  и  надавила  на  его  шею.  Она
сломалась. Благодаря гравитационной центрифуге Паучиная Роза  была  все  еще
сильна, и ее питомец не успел защититься. По его членам пробежала  последняя
судорога. Роза в темноте прижала его к груди, нащупывая сердце, и ее  пальцы
ощутили последнее биение за хрупкими ребрами.
   - Слишком мало кислорода, -  произнесла  она  вслух.  Подавленные  эмоции
попытались  прорваться,  но  не  смогли.  У  нее  еще  осталось   достаточно
депрессантов. - Ковер из водорослей будет очищать воздух  несколько  недель,
но скоро погибнет без света. Есть его нельзя. Слишком мало еды, малыш.  Сады
погибли, но даже если бы они уцелели, мы бы все равно остались без  пищи.  Я
не могу управлять роботами. Не могу  даже  открыть  шлюзы.  Если  я  протяну
достаточно долго, они вернутся и выкурят меня. Надо упрочить  свои  позиции.
Это разумно. В таком состоянии я способна только на разумные действия.
   Когда кончились тараканы, по крайней мере те, которых удалось  поймать  в
темноте, Паучиная Роза долго постилась, а потом съела неразлагающуюся  тушку
своего любимца, даже в своем оцепенении надеясь, что отравится.
   Увидев  ярко-синие  огни  инвесторского   корабля,   проникающие   сквозь
покореженный шлюз, Паучиная Роза отползла на исхудавших локтях и  коленях  и
закрыла лицо руками от нестерпимого сияния.
   Инвестор был в антибактериальном скафандре. Он не  чувствовал  запаха  ее
темного склепа, и Паучиная Роза этому только радовалась. Он затворил  с  ней
на своем музыкальном языке, но программа-переводчик была разрушена.
   Тогда Паучиная Роза подумала, что  Инвесторы  оставят  ее  на  станции  -
изголодавшуюся, ослепшую и полулысую,  в  паутине  выпадающих  синтетических
волос. Однако они взяли ее на борт,  накачав  болезненными  антисептиками  и
облучив кожу антибактериальным ультрафиолетом.
   Сокровище Инвесторы уже забрали, она знала об этом.  Но  они  еще  хотели
выяснить (что было крайне сложно) судьбу своего любимца. Понять их  жесты  и
обрывки  человеческой  лексики   было   почти   невозможно   Паучиная   Роза
чувствовала, что чем-то себе навредила. Передозировки в темноте.  Борьба  во
мраке с огромным темным жуком страха, разорвавшим хрупкие нити  ее  паутины.
Ей было очень плохо. Из-за недоедания ее живот стал тугим, как  барабан,  на
легкие словно что-то давило, все кости ныли. Не удавалось даже заплакать.
   Инвесторы не оставляли Паучиную Розу в покое.  Ей  хотелось  умереть.  Ей
хотелось, чтобы они любили ее и заботились о ней. Ей хотелось...
   Горло перехватывало, и говорить она не могла. Голова сдвинулась назад,  а
глаза  уменьшились   под   обжигающим   светом   иллюминации.   Ее   челюсти
безболезненно вытягивались, было слышно, как они потрескивают.
   Дыхание  остановилось.  Стало  даже  легче.  Горло  пульсировало,  и  рот
наполнился жидкостью. С губ и из ноздрей по лицу текла  живая  белая  слизь,
пощипывая кожу, исцеляя и успокаивая глаза. Прозрачная жидкость окутывала ее
волна  за  волной,  стекала  по  коже,   покрывала   тело.   Паучиная   Роза
почувствовала прохладу  и  усталость;  она  расслабилась,  испытывая  сонную
благодарность. Есть не хотелось - у нее было много лишней массы.
   Через  восемь  дней  она  разломила  хрупкие  пласты  своего  кокона   и,
неуверенно  взмахивая  чешуйчатыми  крыльями,   полетела   навстречу   новым
привязанностям.



   Брюс СТЕРЛИНГ
   ДОРИ БЭНГС



    Aолые  факты:  Лестер  Бэнгс  родился  в  Калифорнии  в  1948  году.  Он
опубликовал свою первую статью в 1969 в Rolling Stone.  Это  был  разгромный
обзор альбома "Kick Out the Jams" MC5.
   Незаметно Лестер Бэнгс превратился  из  жадного  до  травки  мальчика  из
колледжа в "профессионального рок-критика". В  1969  году  никто  толком  не
понимал, что  это  такое  и  Лестеру  пришлось  сформировать  само  понятие,
нащупать свою роль. У него  было  тонкое  чувство  культуры,  чувствительные
антенны. Например, он пустил в обиход термин "панк-рок".  Это  главное,  что
оставил потомству Бэнгс.
   Сейчас Лестер не так известен, как раньше - в основном из-за того что  он
уже достаточно давно мертв - но в 70-е он написал  миллионы  обзоров  дисков
для Cream, Village Voice, NME, Who Put the Bomp. Он  любил,  согнувшись  над
старой пишущей машинкой, разносить вдребезги очередную подделку под Beatles,
слушая при этом Velvet Underground  или  Stooges.  Это  несколько  осложняло
жизнь соседям но мнение  соседей  его  волновало  меньше  всего.  Эпатируйте
буржуев!
   Лестер любил тусовки. На самом деле это было профессиональным  долгом.  С
Лестером было интересно развлекаться - он начинал фонтанировать,  становился
умным, злым, грубым и сумасшедшим. Лестер был оркестром одного человека пока
не напивался. Травка, белладонна, кокаин - это  он  переносил  спокойно,  но
выпивка, казалось, пробивала его насквозь и неожиданно черная струя злости и
боли вытекала из него, как масло из двигателя.
   К концу - хотя Лестер и не знал, что  конец  близок  -  он  почти  совсем
перестал пить. Он пьянел даже от кружки пива. Лестеру было 33 и он ненавидел
рутину, то, что он писал в последнее  время  его  не  устраивало.  Он  часто
говорил друзьям, что покинет Нью-Йорк и поедет в  Мексику  писать  глубокий,
серьезный роман - о серьезных вещах, старик! В этот раз - по-настоящему.  Он
должен наконец поймать это, проникнуть в суть Западной Культуры, что бы  это
не было.
   Но тогда, в апреле 82 года, Лестер подцепил грипп. Он жил один, его мать,
свидетельница Иеговы, умерла незадолго до того. Не было никого,  кто  сварил
бы ему куриного супчика - и грипп победил его.  Грипп  -  хитрая  штука,  он
умеет побеждать.
   Лестер принял  Дарвон,  но  вместо  того  чтобы  почувствовать  привычную
звонкую легкость он впал в отчаяние. Ему было слишком плохо, чтобы выйти  из
комнаты, возиться с врачами и скорой помощью,  он  принял  еще  Дарвон.  Его
сердце остановилось.
   Не было никого, кто бы сделал что-нибудь  и  он  пролежал  так  некоторое
время, пока его обнаружил случайно зашедший приятель.

***

   Еще немного голых фактов: Дори  Седа  родилась  в  1951  году.  Она  была
карикатуристкой, андерграундной карикатуристкой. Дори не была даже известной
и уж конечно ей было далеко от Лестера но она и не била себя в  грудь  и  не
кричала в уши чтобы стать Живой Легендой. Тем не менее в Сан-Франциско у нее
было много друзей.
   Дори однажды сделала комикс "Одинокие ночи". Необычный комикс,  необычный
для тех, кто не следил в последнее время за стилями. "Одинокие ночи" не были
особо  смешны,  только  для  тех,  кого  развлекали  разрезанные   по-живому
изломанные отношения.  Дори  много  работала  для  журнала  WEIRDO,  который
выпускался художниками - друзьями Р.Крамба, автора "Держи дорогу" и  "Кот  в
холодильнике".
   Р.Крамб сказал однажды: "Комикс - слова и картинки. Вы можете сделать все
словами и картинками". Эта типично американская декларация  стала  для  Дори
очевидной истиной.
   Дори хотела быть  Настоящим  Художником  в  своей  области.  Комиксы  или
"графические рассказы", если вам нужно более солидное наименование - уходили
и ей приходилось искать свое место.  В  ее  комиксах  -  всегда  безжалостно
автобиографичных - можно  видеть  ее  борьбу  -  Дори,  пытающуюся  обменять
продуктовые талоны на сигареты, Дори, живущая  в  покинутых  складах  Района
Хиппи в Сан-Франциско, рисующую под открытым небом  и  ругающуюся  с  другом
своей соседки, Дори, пытающуюся  собрать  денег  чтобы  вылечить  собаку  от
чесотки.
   Комиксы Дори замусорены  окурками  и  пустыми  бутылками.  Она  была,  по
классической формуле, Сумасшедшей, Дикой и Саморазрушающейся.  В  1988  году
Дори попала в аварию, где повредила шею и таз. Она лежала в скуке и боли.
   Чтобы убить время, она пила и принимала болеутолители.
   Она подцепила грипп. У нее были друзья, которые любили ее - но  никто  не
понимал, насколько она больна. Она не справилась с болезнью. 26  февраля  ее
сердце остановилось. Ей было 36.
   Достаточно "голых фактов". Немного утешительной лжи.

***

   Как  иногда  случается,  когда  облачко  вируса  гриппа   ждало   теплых,
гостеприимных легких Лестера Бэнгса Судьба, Атропос, Та, что  плетет  судьбы
случайно сбилась со счета. Петля или узелок? Какая разница? Это  всего  лишь
человеческие жизни, подумаешь...
   Так что Лестер, вместо того, чтобы  вдохнуть  облачко  невидимой  смерти,
вылетевшее из какого-то бродяги, чуть не попал под такси.  Это  происшествие
выбило Лестера из  колеи.  Он  решил,  что  самое  время  поехать  в  добрую
солнечную Мексику. Он будет работать над Великим Американским Романом:  "Мои
друзья - отшельники".
   Как верно. Никто из полусумасшедших друзей Лестера не выходит  больше  на
улицу. Всегда опережающие время, они уже  не  рок-н-рольщики.  Они  все  еще
носят черные кожаные куртки, не спят по ночам, они все еще  ненавидят  лютой
ненавистью Рональда Рейгана - но они никогда не выйдут  из  дома.  Их  стиль
жизни  социолог  Faith  Popcorn  (нельзя  усомниться  в  чем-либо  сказанным
человеком по имени Faith Popcorn) годы спустя назовет "закукливанием".
   У Лестера были миллионы альбомов рока, блюза, джаза, распиханные  по  его
нью-йоркской  квартире.  Книги   валялись   метровыми   стопками   на   всех
горизонтальных поверхностях -  Бюрроуз,  Хантер  Томпсон,  Celine,  Kerouac,
Huysmans, Foucault и десятки непроданных копий Blondie - написанной Лестером
биографии группы.
   Еще больше альбомов и  синглов  каждый  день  приходило  по  почте.  Люди
посылали Лестеру записи в слабой надежде что он включит их в  обзор.  Сейчас
это  стало  просто   традицией.   Лестер   превратился   в   анти-культурную
инфо-клоаку. Ему посылали винил просто потому что -  Это  же  Лестер  Бэнгс,
старик!
   Еще дрожа от недавней пляски со смертью Лестер осматривает свое имущество
с сартровской тошнотой. Он побеждает желание проверить,  не  осталось  ли  в
холодильнике одной, последней банки пива, вдыхает немного кокаина и пытается
заказать билет в Мексику. После отчаянной ссоры с тупой сукой на проводе ему
удается заказать билет в Сан-Франциско - лучшее, что  можно  получить  прямо
сейчас. Он быстро собирается и уезжает.
   На следующий день Лестер, усталый и  злой,  оказывается  на  неправильной
половине континента. Он взял с собой только армейский  мешок  с  портативной
Олимпией, немного бумаги, рубашки, флакончики с разными наркотиками  и  Моби
Дика, которого он всегда хотел перечитать.
   Лестер берет такси из аэропорта. Приказывает  водителю  ехать  в  никуда,
чувствуя слабое желание впитать местный ритм. Сан-Франциско напоминает ему о
днях в  Rolling  Stone,  до  того  как  Веннер  выгнал  его  за  грубость  к
рок-звездам. К черту Веннера, к черту этот  город,  который  был  почти  что
Авалоном несколько месяцев в 67 и с тех пор катится в ад.
   Холмистые  полузнакомые  улочки   наполнены   воспоминаниями,   образами,
талисманами. Декаданс, старик, смерть  от  аффекта,  без  дураков.  Все  это
сливается у Лестера  в  одну  желчную  струю  -  садистские  фильмы,  диско,
холоднокровный вой синтезаторов, садомазохизм, завернутые  культы  улучшения
человека - все виды невидимой войны, медленно съедающей душу мира.
   Через час он останавливает такси. Ему нужен кофе, сахар, люди, может быть
- кусок сыра. Лестер наклоняется чтобы заплатить и замечает свое отражение -
полноватый тридцатитрехлетний безработный в  мотоциклетной  куртке,  бледное
нью-йоркское лицо на которое наклеены усики Фу-Манчи.
   Жиреешь, прячешься - никаких  оправданий,  Бэнгс!  Лестер  дает  таксисту
большие чаевые.  Порадуйся,  парень,  ты  вез  сегодня  очередного  Освальда
Шпенглера!
   Лестер забредает в кафе. Много народу, воняет  чесноком  и  пачулями.  Он
видит двух панкушек, курящих сигарету за сигаретой. Калифорнийский загар.
   Лестер думает - это тип женщин, которые сидят на полу скрестив ноги и  не
будут трахаться но с радостью объяснят в деталях  свой  удивительно  сложный
постэкзистенциальный  weltanschauung.  Длинные,  костлявые,  с   сумасшедшим
взглядом. Как раз его тип, если подумать. Лестер  садится  за  их  столик  и
изображает резиновую улыбку.
   Развлекаемся? спрашивает Лестер Они смотрят на  него  как  на  чокнутого,
каким он, собственно, и является, но он вытаскивает из них имена  -  Дори  и
Кристина. На Дори чулки сетчатые чулки, ковбойские сапоги, поношенная блузка
с наклееными розовыми перьями.
   Коричневые длинные волосы. На Кристине танкистская блузка и кожаная  юбка
и татуировка с черепом на животе.
   Дори и Кристина никогда не слышале о "Лестер Бэнгсе". Они мало читают.
   Они художницы. Они  рисуют  карикатуры.  Андерграундные  комиксы.  Лестер
слегка заинтересован. Работа с эстетикой мусора всегда привлекала  его.  Это
так  по-американски,  настоящая  старая  добрая   Америка,   дикая   Америка
европейских отбросов, собирающих выброшенный поп-мусор  и  заставляющий  его
сиять как Кохинор. Делать из комиксов - Искусство  -  предельно  безнадежное
занятие, хуже, чем рок-н-ролл и за это даже не платят денег.  Лестер  выдает
все это чтобы посмотреть, как они отреагируют.
   Кристина идет за выпивкой. Дори, слегка ошалелая от этого  бочкообразного
красноглазого незнакомца выдает свой коронный  отшив.  Который  представляет
собой открытие окна в Адскую Дыру ее жизни. Дори зажигает  Кэмел  от  бычка,
улыбается Лестеру большими дырявыми зубами и радостно произносит:
   "Лестер,  ты  любишь  собак?  У  меня  есть  собака,  у  нее   экзема   и
отвратительные открытые язвы по всему телу и от нее  очень  воняет.  Ко  мне
перестали приходить друзья - она любит тыкаться носом в нос  и  делать  так,
знаешь - фрр, фрр!"
   "Я кричу дикой собачьей радостью  в  дымящейся  яме  склепа"  -  заявляет
Лестер.
   Дори уставилась на него. "Сам придумал?"
   "Да. Где ты была когда  умер  Элвис"?  "Проводишь  опрос?"  "Нет,  просто
интересно. Говорят, что потом его тело  откопали  чтобы  изучить  содержимое
желудка. На наркоту, понимаешь? Можешь это себе представить? Ощущение, когда
ты суешь руку по локоть в разлагающиеся кишки  Элвиса,  раздвигаешь  жировые
слои, почки, печень, добираешься до желудка и с триумфом вытаскиваешь  куски
таблеток Перкодана, Дезоксина.. и - это действительно дрожь, Дори -  кладешь
эти куски таблеток в свой собственный рот  и  глотаешь  их  и  получаешь  не
просто тот же кайф, что Элвис Пресли, Король, не та же  марка  но  те  самые
таблетки, как будто ты ешь Короля Рок-н-Ролла!"
   "Как ты сказал, кто ты  такой?"  -  спрашивает  Дори.  "Рок-журналист?  Я
думала ты мне пудришь мозги. Лестер Бэнгс, редкостно мудацкое имя!"
   Дори и Кристина не спали всю ночь, танцевали под героиновые  ритмы  Darby
Crash и The Germs. Лестер смотрит  сквозь  полуприкрытые  глаза  -  Дори  за
тридцать  но  она  легко  принимает  эту  рутину,  Большое  Сияющее  Веселье
Американской Поп-Богемы. "Да и хрен с тобой, думай обо мне что хочешь".  Под
покровом ее Отношения к Жизни он чувствует скелет чистого отчаяния. Кости ее
наполнены страхом и печалью. Он как раз недавно писал об этом.
   Они  много  говорят,  в  основном  о   городе.   Легкий   треп,   но   он
заинтересовался. Дори зевает и собирается уходить. Лестер замечает, что  она
выше его. Его это не волнует. Он получает ее телефон.
   Лестер останавливается в Holiday  Inn.  На  следующий  день  он  покидает
город. Неделю он проводит в ночлежке в Тихуане со своим Великим Американским
Романом, который не идет. В отчаянии он пишет записки самому себе: "Бэрроусу
было почти пятьдесят когда он написал  Nova  Express!  Парень,  тебе  только
тридцать три! Сгорел! Выдохся! Кончился! Плавающий мусор!  Твое  спасение  в
этом мусоре, один кусок  дерева!  Если  ты  можешь  себя  заставить  описать
это...".
   Не помогает.  Он  в  заднице.  Он  это  понимает,  он  перечитывает  свои
наброски,  желтеющие  газетные  вырезки.  Думаете   -   о!   Юный   бунтарь,
Рок-писатель,  он  может  оговорить  обо  всем.  Секс,  наркотики,  насилие,
групповухи с юными филлипинками, Нэнси Рейган, публично  оттраханная  стадом
быков... но когда вы действительно ЧИТАЕТЕ подряд его обзоры  вы  чувствуете
налет пыли, как на сонетах восемнадцатого веке. Как танец в цепях,  как  мир
через узкие прорези темных очков...
   Лестер Бэнгс - совершенный романтик. В конце концов он - человек, который
на самом деле, без дураков, верит в то, что Рок-н-Ролл Может Изменить мир  и
если  он  не  напишет  нечто  вроде  импровизированной  лекции  о  том,  что
неправильно в Западной Культуре и  почему  она  не  сможет  выжить  если  не
возьмет себя за мозжечок и не вывернется наизнанку то день прожит зря.
   Сейчас Лестер раздраженно  отодвигает  машинку,  чтобы  поймать  и  убить
тараканов  в  ночлежке.  Он  вдруг  понимает,  что  ОН  должен   вывернуться
наизнанку. Вырасти или погибнуть. Он  не  представляет,  во  что  он  должен
вырасти. Он чувствует себя разбитым.
   Лестер напивается. Начинает с Текаты, продолжает Текилой.  Просыпается  с
дичайшим похмельем. Жизнь мерзка и абсолютно  бессмысленна.  Он  подчиняется
бессмысленным импульсам. Другими словами -  чутко  следует  святой  интуиции
художника. Он возвращается в Сан-Франциско и звонит Дори Седа.
   За это  время  Дори  выяснила  у  друзей,  что  действительно  существует
рок-журналист по имени Лестер Бэнгс и он даже вроде как знаменит.  Один  раз
он выступал с J.Geils Band, "играя" на своей машинке.  Он  большая  шишка  и
наверное поэтому большая задница. Дори решается позвонить  ему  в  Нью-Йорк,
натыкается на автоответчик и узнает голос. Все верно, это был  он.  Каким-то
чудом она встретила Лестера Бэнгса и он  пытался  ее  подцепить.  Однако  не
получилось. "Одинокие Ночи" продолжаются, Дори!
   Затем звонит Лестер. Он снова  в  городе.  Дори  настолько  удивлена  что
заканчивает разговор намного мягче, чем собиралась.
   Она ходит с ним по рок-клубам. Лестер никогда не платит, он шепчет  людям
и  они  впускают  его  и  находят  столик.  Незнакомцы   окружают   Лестера,
здороваются с ним, выражают почтение. Лестер находит, что музыка в  основном
скучна. Он не притворяется, ему действительно скучно, он все это слышал.  Он
сидит, попивает содовую и изредка выдает завернутые сентенции гуру скользким
голливудским ребятам и шлюхам в черных юбках. Как будто это его работа.
   Дори не верит, что он идет на все это только ради того, чтоб попрыгать на
ее костях. Не то чтобы ему не нравились женщины или их собственные отношения
были такими уж сверкающими. Лестер - как пришелец. Но  это  интересно  и  не
требует многого. Все что требуется  от  Дори  -  нацепить  самый  неряшливый
прикид и быть Той Цыпочкой с Лестером. Дори любит быть невидимой и  смотреть
за людьми, которые не знают об этом. Она видит в их глазах что  они  гадают,
Кто Она, Черт Побери? Дори находит это смешным, рисует на салфетках наброски
наиболее мерзких знакомых. По ночам она перерисовывает их в альбом,  готовит
диалоги. Это хороший материал.
   Лестер также по-своему забавен. Он умен, не хитер  а  чертовски,  пугающе
умен, как мудрец, не знающий этого или даже  не  желающий  этого.  Но  в  те
моменты, когда он считает  себя  неотразимым  он  наиболее  депрессивен.  Ее
раздражает, что он не пьет вместе с ней  -  это  плохой  признак.  Он  почти
ничего не знает о рисовании, отвратительно одевается, танцует, как медведь.
   И она влюбляется в него и знает, что он разобьет ее проклятое сердце.
   Лестер отложил свой роман. Это не ново, он работал над ним в  безнадежных
спазмах десять лет. Но сейчас эти отношения поглощают всего его.
   Лестера приводит в ужас мысль, что эта потрясающая женщина  погубит  себя
из-за него. Он видел достаточно ее  работ  чтобы  понять,  что  в  ней  есть
подлинный безумный гений. Он чувствует это. Даже когда она в страшном халате
и шлепанцах, непричесана, со спутанными волосами, без грима он видит  в  ней
драгоценную  хрупкость  дрезденского  фарфора.   Мир   кажется   водоворотом
первобытной злобы, готовящимся к Армагеддону и что, черт возьми,  кто-нибудь
может сделать? Как он может быть счастлив с ней и не быть за это наказан?
   Сколько они смогут нарушать законы, когда появится Полиция Новы?
   Но с ними ничего страшного не случается. Они просто живут.
   Затем Лестер попадает в ядовитое  облако  голливудских  денег.  Он  пишет
сценарий, тупой и откровенно коммерческий, про несуществующую  металлическую
группу и совершенно неожиданно получает за это восемьдесят тысяч долларов.
   У него никогда не было таких денег. С нарастающим ужасом он понимает, что
продался.
   Чтобы отметить это событие Лестер покупает шесть граммов неких кристаллов
и берет в аренду белый Кадиллак. Он быстро уговаривает Дори поехать с ним  в
сверхестественное Керуаковское путешествие в Дикое Сердце Америки и,  хохоча
как гиены, они залезают в машину и отбывают в неизведанные края.
   Через четыре дня они в Канзас-Сити. Лестер  лежит  на  заднем  сиденье  в
полусне в стиле Хэнка Вильямса, Дори за рулем. Им не  о  чем  говорить,  они
лихорадочно спорили от самого Альбукерка.
   Ноздри Дори сморщены от  кокаина.  Она  отключается.  Лестер  вылетает  с
заднего сиденья, он  просыпается  и  обнаруживает  Дори  без  сознания  и  с
кровавой раной на голове. Кадиллак вдребезги разбит о придорожный столб.
   Лестер выдерживает два часа этого кошмара. За это время ему удается найти
помощь и доставить Дори в травматологический центр Канзас-Сити.
   Он сидит там, смотрит на нее, убеждает себя в том, что  он  потерял  все,
все кончено, она возненавидит его. Боже,  они  могли  погибнуть!  Когда  она
придет в себя ему придется встретиться с ней. Эта мысль что-то  разрывает  в
нем. Он в панике сбегает из госпиталя.
   Он попадает в грязный рок-подвал, запрыгивает на стол,  заводит  драку  с
вышибалой. После третьего нокдауна он орет менеджеру о том, как он уничтожит
это говно и в конце концов показывается красномордый и потеющий хозяин.
   Трагедию хозяина мы не будем описывать. Это жирный, бледноволосый, жующий
сигару  неудачник,  который  пытался  построить  свою   жизнь   по   образцу
Элвисовского Полковника Паркера. У него  это  не  получилось.  Он  ненавидит
юность, он ненавидит рок-н-ролл, он ненавидит  хитрожопых  хипов-наркоманов,
так мешающих честному бизнесмену зарабатывать себе на жизнь.
   Лестера притаскивают в его офис за сценой и он ему все это сообщает.
   Затем хозяин теряет дар речи - он никогда не видел никого  так  очевидно,
безнадежно и отчаянно разбитого, как Лестер  Бэнгс,  кто  мог  бы  при  этом
связно говорить фразы типа "сведенные к роли придатков Машины", утирая кровь
с разбитого носа.
   Лестер, дрожащий и с красными глазами, говорит ему: Иди в жопу,  Джек.  Я
могу управлять этим кабаком лучше, чем ты, даже будучи смертельно пьяным,  я
могу сделать это место траханой Легендой  Американской  Культуры,  козел  ты
вонючий.
   Да, дерьмо, если бы у тебя были деньги - говорит хозяин.
   "У меня есть деньги! Показывай свои  бумаги,  ублюдок!"  Через  несколько
минут Лестер выписывает чек, свершается рукопожатие.
   На следующий день он приносит Дори  розы  из  магазина  на  первом  этаже
госпиталя. Он сидит рядом с ней на кровати, они сравнивают синяки  и  Лестер
рассказывает ей, что он промотал все деньги. Они привязаны к  самому  Сердцу
Америки и все в синяках. Им остается только одно.
   Через три дня они женятся во Дворце Правосудия Канзас-Сити.
   Естественно, свадьба  не  решила  ни  одной  из  их  проблем.  Она  стала
небольшим событием, ее отметили в колонках слухов рок-журналов, они получили
несколько телеграмм и мать Дори казалась очень довольной. Они даже  получили
поздравление от Джулии Берчил, марксистки-амазонки из New  Musical  Express,
теперь пишущей в модные журналы и ее мужа Тони Парсонса, пресловутого "юного
хиппи-стрелка", который пишет теперь романы о гангстерских разборках. Тони и
Джули как-то прошли через это. Вдохновляет.
   Некоторое время Дори называет себя Дори Седа-Бэнгс, как ее лучшая подруга
Элин Комиски-Крамб, но потом ей это надоедает и  она  называет  себя  просто
Дори Бэнгс - это звучит и так вполне ужасно.
   Лестер не может сказать, что он  так  уж  счастлив  -  но  он  занят.  Он
переименовывает клуб в "Waxy's Travel Lounge"  -  по  причинам,  только  ему
известным. Клуб быстро и основательно съедает  деньги.  Через  месяц  Лестер
перестает  пускать  Metal  Machine  Music  Лу  Рида   перед   концертами   и
посещаемость несколько возрастает, но Waxy's все  равно  известен  только  в
узких колледжских кругах и до простой публики это не  доходит.  Очень  скоро
они разоряются и живут за счет обзоров Лестера.
   Дори делает рекламки для Waxy's. Они  настолько  замечательны,  что  люди
действительно приходят туда - даже после того, как несколько раз  обжигались
о группы, слушать которые может только Лестер.
   Через несколько лет они все еще вместе.  У  них  бывают  драки  с  битьем
посуды и однажды Лестер, выпив, так выкручивает Дори руку  что  она  всерьез
подозревает перелом. К счастью перелома нет, но жизнь миссис Лестер Бэнгс не
подарок. Дори всегда боялось этого - то, что делает он  -  работа,  то,  что
делает она - милые безделушки. Сколько всего Великих Художниц и что  с  ними
случилось?
   Они заняты штопкой раненого эго  и  сбором  разбросанных  носков  Мистера
Замечательного. Невелика тайна.
   И к тому же ей тридцать шесть и денег едва хватает на жизнь.  Она  крутит
педали старого велосипеда, видит вокруг улыбающихся  яппи  -  нам  не  нужно
решать, как жить - все за нас решено и это так бережет силы!
   Но они живут дальше, иногда у них бывают светлые моменты. Например  когда
Лестер решил отдавать клуб по средам каким-то черным ребятам для дискотек  и
это стало началом рэп-сцены Канзас-Сити  и  клуб  стал  приносить  кой-какие
деньги. И "Polyrock" - группа, которую Лестер сначала возненавидел  а  потом
привел к всемирной славе - записала в Waxy's живой альбом.
   А Дори получила контракт на двадцатисекундную мультипликационную  вставку
для MTV. Это  было  здорово  и  она  начала  заниматься  мультипликацией  за
относительно приличные деньги. Она даже купила у  какого-то  видеохакера  из
Кремниевой Долины Macintosh II. Всю свою жизнь Дори  ненавидела  компьютеры,
боялась и презирала их - но эта штука - она просто  другая.  Это  искусство,
которого еще не существует и она создает его из ничего - и это прекрасно.
   Роман Лестера не продвигается, зато он пишет "Серьезный  Путеводитель  по
Ужасающему Грохоту", который становится культовой книгой. Модный французский
семиотик пишет роскошное предисловие. Помимо  прочего  книга  вводит  термин
"chipster", описывающий тип людей, который и не существовал, пока Лестер  не
описал его и он не стал всем очевиден.
   Но счастья у них нет. Оба они не слишком  серьезно  относятся  к  понятию
"верность до гроба". Однажды у них  случается  яростная  ссора  -  кто  кого
заразил герпесом и Дори уходит на пол-года и возвращается в Калифорнию.  Она
находит старых подруг и обнаруживает что  те,  кто  выжили  -  замужем  и  с
детьми, старые друзья - обрюзгли и еще более убоги, чем Лестер. Черт, это не
счастье - но все же это  чего-то  стоит.  Она  возвращается  к  Лестеру.  Он
благодарен, являет образец скромности и  предупредительности  почти  полтора
месяца. Waxy's действительно становится своего рода легендарным местом -  но
за это не платят. К тому же чертовски трудно быть владельцем бара и посещать
собрания Анонимных Алкоголиков.
   Лестер сдается и продает клуб. На вырученные  деньги  они  покупают  дом,
обнаруживают, что вместе с ним они получили много новых проблем - и  уезжают
в Париж, где много спорят и транжирят оставшиеся деньги.
   Они возвращаются. Лестеру  из  всех  ужасных  подарков  судьбы  достается
профессорский  пост.  В  колледже  штата  Канзас.  Лестер  преподает  Рок  и
Популярную Культуру. В семидесятые годы столь безнадежному отщепенцу не было
бы места в Серьезном Учебном Заведении - но сейчас конец девяностых и Лестер
пережил эру  внезакония.  Кого  мы  обманываем?  Рок-н-Ролл  стал  всемирной
информационной индустрией,  стоящей  миллиарды  и  триллионы  и  если  не  в
колледже штата не преподаются всемирные индустрии - куда, черт возьми,  идут
деньги налогоплательщиков?
   Саморазрушение - очень нелегкое дело. В конце  концов  они  сдаются.  Они
потеряли боевой задор, это слишком больно, просто жить - намного легче.  Они
едят здоровую пищу, рано ложатся спать и ходят на  факультетские  вечеринки,
где Лестер скандалит из-за места на стоянке.
   В начале века Лестер наконец публикует  свой  роман,  но  он  оказывается
скучным и тусклым, критика разносит его и скоро о нем никто не вспоминает.
   Было бы приятно сказать,  что  годы  спустя  роман  Лестера  считался  бы
Классическим Шедевром - но правда в  том,  что  Лестер  -  не  писатель,  он
культурный мутант и его прозрение  и  энергия  истощились.  Съедены  Зверем,
старик. Его мысли и дела изменили мир - но далеко  не  так  сильно,  как  он
мечтал.
   В 2015 году Лестер умирает от сердечного  приступа.  Он  убирал  снег  со
своей лужайки. Дори кремирует его в плазменном  крематории  -  из  тех,  что
вошли в моду на заре века. В New  York  Times  Review  of  Books  появляется
трогательная ретроспектива - но правда в том, что он забыт, яркая сноска  на
полях историков культуры.
   Через год после смерти Лестера то, что осталось от Waxy's  Travel  Lounge
сносят - расчищается место под небоскреб. Дори  отправляется  посмотреть  на
руины.
   Она бродит среди до боли неромантичного мусора  -  и  в  это  время  нить
Судьбы опять проскальзывает и к Дори приходит Видение.
   Томас Харди называл это Имманентной Волей, для китайцев это могло бы быть
Тао - но мы, постмодернисты конца XX века, нашли  бы  удобный  псевдонаучный
термин, например "генетический императив".
   Дори, будучи просто Дори, узнает  в  светящейся  человекообразной  фигуре
Ребенка, Которого У Них Не Было.
   "Не волнуйтесь, миссис Бэнгс" - говорит ей Ребенок - "я мог бы умереть  в
детстве от страшной болезни или вырасти,  застрелить  Президента  и  разбить
ваше сердце - и в любом случае из вас получились бы еще те  родители".  Дори
узнает в этом Ребенке себя и Лестера, перламутровый блеск правого глаза - от
Лестера, спокойный, внимательный левый глаз -  ее.  Но  между  глазами,  где
должен находиться живой, дышащий человек - пустота,  холодное  галактическое
поблескивание.
   "И не чувствуйте вины за то, что  вы  его  пережили"  -  говорит  Ребенок
"потому что вас ждет то, что  издевательски  называют  Естественной  Смертью
привязанной к трубкам, среди чужих людей, старой и беспомощной".
   "Но это что-нибудь значило?" - спрашивает Дори.
   "Если  вы  имеете  в  виду  -  были  ли  вы   Бессмертными   Художниками,
оставляющими вечные следы на бетонных стенах Времени - нет. Вы не ходили  по
Земле, как Боги, вы  были  просто  людьми.  Но  лучше  настоящая  жизнь  чем
никакой." Ребенок вздрагивает. "Вы не были  особо  счастливы  вместе  но  вы
устраивали друг друга и если  бы  вы  жили  с  другими  -  было  бы  четверо
несчастливых. Ваше утешение в том, что вы помогли друг другу".
   "И все?" - произносит Дори.
   "И все. Этого достаточно. Просто укрыть друг друга, помочь друг другу.
   Все остальное - мишура. Когда-нибудь, что бы вы не делали,  вы  исчезнете
навсегда. Искусство не может сделать вас бессмертными.  Искусство  не  может
Изменить Мир. Искусство даже не может залечить душевные раны. Все,  что  оно
может - немного облегчить боль и сделать вас более чувствительными. И  этого
достаточно.  Материальное  значение  искусства  доступно  только   холодному
межзвездному Космическому Принципу, как  ваш  покорный  слуга.  Но  если  вы
попытаетесь жить по моим стандартам - это только быстрее убьет вас. По своим
стандартам неплохо справились".
   "Что ж, хорошо" - произносит Дори.
   После этого мистического события ее жизнь спокойно шла, день за днем.
   Дори бросила компьютерную графику - слишком сложно гнаться за  новинками,
оставим это голодным студентам. Некоторое время она просто тихо жила,  затем
взяла акварель.  Она  изображала  Стареющую  Сумасшедшую  Художницу  и  была
достопримечательностью  в  местных  художественных  кругах.  Она   не   была
Джорджией О'Киф - но она работала и жила и тронула некоторых людей.

***

   По крайней мере она тронула бы их, если бы она была. Но, конечно,  ее  не
было. Дори Седа никогда не встретила Лестера Бэнгса. Два проявления  простой
человеческой заботы в нужные моменты спасли бы их -  но  когда  эти  моменты
происходили у них никого не было. Даже друг друга. И  они  ушли  в  черноту,
пробив яркую поверхность нашего мира голых фактов.
   Эта бумажная мечта должна закрыть дыры, которые они оставили.



   Брюс СТЕРЛИНГ
   ДЖИМ И АЙРИН



   Джим извлекает дневник из кармана куртки, садится, скрестив ноги, дневник
- на сморщенной коже ковбойского ботинка. Наклоняется, пишет:

   "3 февраля. Сижу в загаженной прачечной в Лос-Аламосе, Нью-Мексико.
   Лечение виски определенно не  дает  результата.  Возможно,  нужно  купить
виски получше, импортное?"

   Прочищает нос влажным "клинексом".
   "Мистер", - произносит женский голос.
   Джим вздрагивает, смотрит вверх из-под козырька бейсбольной кепки.
   Худая женщина, далеко за тридцать, когда-то коричневые  седеющие  волосы,
короткая стрижка обрамляет тонкое, обветренное, много  повидавшее  лицо.  На
ней мальчиковая куртка, вытертые джинсы, кроссовки поверх теплых  фланелевых
носков.
   Глаза острые и злые, два осколка холодного голубого стекла. От них трудно
отвести взгляд.
   Джим убирает "клинекс", закладывает карандаш за ухо. "Мэм, чем могу  быть
полезен?"
   Она показывает на разменный автомат. "Мистер, машину разбили. Если  есть,
мне нужны монеты".
   "Конечно". Джим встает, пытается  изобразить  дружескую  улыбку.  Женщина
отступает чуть назад, руки в карманах куртки  сжимаются  в  кулаки.  Немного
испугана. Кто знает, чего нынче можно ожидать от незнакомца.
   Они одни в прачечной. Еще  есть  стайка  подростков,  загипнотизированных
"Пэкменом" в углу - но их можно не считать. Дети там слишком долго  и  стали
невидимы. К тому же они мексиканцы. Или индейцы - или что-то в этом роде.
   Джим роется в куртке и  вытаскивает  кожаный  мешочек.  Внутри  -  десять
долларов четвертаками. "Я именно тот, кто Вам нужен, мэм".
   Женщина долго ищет в большой сумке. Джим понимает, что она иностранка.
   У нее сильный, неприятный акцент - но в первую очередь ее выдает то,  как
она обращается с  американскими  деньгами.  Она  аккуратно  распрямляет  три
долларовые бумажки. Как будто это портреты человека в парике.
   Джим дает ей двенадцать четвертаков и  смотрит,  как  она  старательно  и
грустно  пересчитывает  их.  "Хорошие  кроссовки",  -  говорит   он,   чтобы
что-нибудь сказать. Она бросает на него взгляд, как на буйного сумасшедшего,
затем смотрит вниз - не на свои кроссовки, а на его ковбойские ботинки,  как
будто он предлагает ей купить их. Похоже, они ей не  нравятся.  Она  кивает,
уходит за ряд молчащих машин горчичного цвета. Перекладывает капающую одежду
в сушилку.
   Джим снова садится, поднимает дневник. У него сложные чувства к  дневнику
- он думал, что тот поможет ему,  позволит  что-то  сохранить,  чтобы  потом
восстановить и найти свое место. Но все это  как-то  высохло  в  бесконечной
череде шоссе, остановок, гамбургеров и мотелей. Ему нечего себе сказать.
   Джим приподнимает очки в золотой оправе  и  сильно  нажимает  на  болящую
переносицу.  Забитые  пазухи  поскрипывают  внутри,   как   ржавый   гвоздь,
выдираемый из старой балки.
   В  углу  желтый  "Пэкмен"  издает  очень   похожий   звук,   протестующее
взвизгивание - синие копы наконец поймали его. Джим хорошо знает этот  звук.
Джим был превосходным игроком, он вложил тысячи четвертаков  в  автоматы  во
всевозможных забегаловках. Фокус в том, чтобы определить маршруты копов и не
быть слишком жадным, собирать только те точки, которые нужны для того, чтобы
перейти на следующий уровень.
   Две его стиральные машины закончили полоскание. Он перебрасывает  светлое
и темное в пару сушилок, рядом с машинами женщины. Похоже, у нее не  слишком
много одежды. Он замечает, что она сидит в углу, читает  оставленную  кем-то
газету.
   Новость дня - телевизор какого-то калифорнийца,  показывающий  загадочные
образы.  Большая  нечеткая  фотография  -  что-то,  похожее  на  ангела  или
призрака. Или надутый мешок для мусора. Женщина изучает статью,  не  замечая
Джима. Ее губы шевелятся в борьбе с английским языком.
   Джим отправляется обратно в пластиковое кресло, чувствует себя больным  и
слабым, стены прачечной как  будто  падают  на  него.  Надо  осесть  где-то,
говорит он себе. Купить ингалятор, и вдыхать горячий пар, и смотреть видео в
тихом спокойном мотеле. Может быть, попринимать женьшень, или витамин C, или
еще что-нибудь, пока не выздоровеет.
   Но у него  нет  денег  на  неделю  в  мотеле.  Сначала  придется  сделать
несколько остановок - он сильно потратился, покупая бесполезные игрушки себе
на Рождество. Сейчас они ему ничем не  могут  помочь  -  ни  электромассажер
ступней, ни цифровой генератор белого шума, ни штопор с газоанализатором.
   Так что придется делать остановки - или воспользоваться кредиткой - но  у
него появилось к ней параноидальное чувство.
   "У меня  появилось  параноидальное  чувство  к  кредитке  -  пишет  он  в
дневнике, грызет карандаш, думает. -  Каждый  раз,  когда  используешь  этот
пластик...  это  не  настоящие  деньги.  Как  будто  ты  покупаешь  вещи  по
удостоверению личности. Поэтому часто просят удостоверение  личности,  когда
расплачиваешься кредиткой. Сегодня удостоверение личности - это все.  Раньше
деньги были золотом или серебром,  или  еще  чем-то  осязаемым.  Пластиковые
деньги - это просто способ сказать людям, кто ты есть, как тебя  найти.  Где
ты. Как тебя достать".
   Он решил не записывать это - из страха, что, когда он позже это прочитает
- решит, что сходил с ума.
   Джим  засовывает  дневник  обратно  в  куртку,  поглубже  усаживается   в
пластиковое кресло, натягивает кепку пониже и наблюдает, как крутится одежда
в машинах. Возвышенная тоска этого процесса поглощает, его как двойная  доза
"никвилла"
   - Восстанавливающего Сна, Так Нужного Вашему Телу. Стеклянная  стена,  за
ней - движущиеся цветные пятна. Очень похоже на телевидение.
   Проходят двое парней, игравших  в  "Пэкмен".  Пыльные  теннисные  тапочки
ступают  бесшумно.  Похоже,  что  эти  ребята  могут  пить   "никвилл"   для
развлечения. Грязные черные волосы свисают во  все  стороны,  толстые  серые
дырявые свитера. Джим смотрит на них из-под козырька кепки, глаза прищурены,
мозг почти отключился.
   Парни тихо  открывают  дверь  сушилки  и  перекладывают  вещи  в  грязные
бакалейные сумки.
   Джим впадает во вневременную апатию.
   Внезапно женщина вскрикивает и вскакивает на ноги. Парни уносятся, дверцы
сушилок качаются на петлях.
   Парни стремятся наружу - пробегают мимо Джима, выскакивают за  дверь  они
уже на улице.
   Они забрали его одежду - доходит наконец до Джима. Его,  и  женщины.  Они
просто вынули одежду  из  сушилок  и  засунули  в  бакалейные  пакеты.  Джим
неуверенно встает на ноги, в голове шумит. Женщина пытается гнаться за ними,
лицо ее искажено яростью и каким-то незнакомым, болезненным отчаянием.
   Джим бежит за ней.
   Распахивает стеклянную дверь, выбегает к  слабому  зимнему  солнцу.  Дети
несутся по тротуару, из сумок падают носки. Джим кашляет. Пешком  он  их  не
догонит. Он распахивает дверь своего фургончика, запрыгивает  внутрь,  "Эй!"
зовет женщину, включает зажигание. Женщина быстро соображает, запрыгивает на
пассажирское сиденье.
   Джим врубает заднюю, затем первую и с ревом устремляется в погоню.
   Парни опередили их на полквартала, неуклюже бегут вдоль витрины магазина.
   Джим нагоняет их, мотор ревет, мозг медленно, неохотно оживает. Сзади, за
сварочным аппаратом, у него лежит дубинка.  Еще  у  него  есть  коротконосый
револьвер 38  калибра  в  правом  ботинке.  При  минимальном  везении  парни
сообразят,  что  дело  плохо,  бросят  сумки  и  разбегутся.  Он  не   хочет
неприятностей.
   Парни увидели надвигающийся  фургон,  глаза  от  ужаса  расширились.  Они
свернули на стоянку магазина подержанных автомобилей.  Из  сумок  посыпались
майки Джима и плотное, теплое белье женщины.
   Женщина роется в сумочке, кричит: "Они обокрали нас!"
   "Точно". Джим сконцентрировался на управлении. Женщина  рывками  опустила
затемненное окно. Они набирают скорость, сокращают  расстояние,  маневрируют
на стоянке. Джим влетает в промежуток между двумя рядами старых "тойот".
   Женщина нащупала в сумочке пистолет. Высовывает руку в окно.
   Джим услышал грохот выстрела до того, как  понял,  что  она  делает.  Она
быстро выпускает три пули вслед детям - огромные, звонкие шары звука. Стекло
дальней "тойоты" как будто покрывается снегом.
   Джим бьет по  тормозам,  фургон  заносит.  Женщина  ударяется  головой  о
ветровое стекло, поворачивается к нему, глаза ее  наполнены  яростью.  "Черт
тебя побери!" - кричит Джим, в ужасе глядя на детей. Те в  панике  прижались
друг к другу, пригнулись  -  но  все  еще  держат  сумки.  Слава  Богу,  она
промахнулась. Через секунду парни уносятся со стоянки и исчезают за холмом.
   "Ты могла их убить!" - кричит Джим.
   Она уставилась  на  него,  убирает  руку  из  окна.  Джим  только  сейчас
по-настоящему испугался. Никелированный  ствол  ее  пистолета  длинный,  как
рука. Магнум -357. Пушка.
   Джим врубает задний ход. "Надо убираться отсюда. Копы слышали выстрелы.
   Полиция".
   "Но мои вещи!"
   "Забудь о них. Они пропали".
   Фургон поворачивает на улицу. Джим проезжает желтый сигнал,  направляется
на восток. Кожаная накладка на руль под потными руками.
   Женщина хмурится, потирает шишку на лбу, смотрит на свои руки, как  будто
боится увидеть на них кровь. "В прачечной еще остались мои вещи,  произносит
сухо. - Мы возвращаемся". Колеблется,  обдумывает.  "Мы  вызовем  полицию  и
сообщим о преступлении".
   "Полиция не  поможет  нам.  Послушайте,  уберите  эту  штуку.  Леди,  она
действует мне на нервы".
   "Я не "леди", я миссис Бейлис".
   Джим почувствовал момент, когда она  решила  не  направлять  пистолет  на
него. Такая возможность приходила ей в голову, он видел, как  она  пробежала
по ее лицу.
   Она  не  глядя  запихивает  магнум  в  сумочку,  откидывается  в  кресле,
подавленная. Растирает запястье правой руки - у магнума сильная отдача.
   Смотрит в окно.
   "Мы не возвращаемся в прачечную. Куда вы везете меня, мистер?"
   "Я не мистер. Я - Джим".
   Она закрывает сумочку. "Джим, да? Тогда называй меня Ирина".
   "Хорошо, Адина", - Джим пытается улыбнуться.
   " Ирина".
   "А, Айрин. Понял. Прошу прощения".
   Джим улыбается, как ему кажется - успокаивающе.  "Послушай,  Айрина,  нам
лучше некоторое время  держаться  подальше  от  этой  прачечной.  Там  будет
полиция, к тому же ты прострелила одну из этих старых  тачек.  У  тебя  есть
лицензия на этот пистолет?"
   "Лицензия? Официальная бумага, разрешение на оружие? Джим, это Америка".
   "Правда? - Джим встряхивает головой. - А ты откуда? С Плутона?"
   "Я из Советского Союза. Из города Магнитогорска".
   "Ты - русская? Ничего себе. Никогда не видел русских раньше".
   Джим сбавил скорость, пристроился за  мебельным  фургоном.  Он  чувствует
себя не то чтобы лучше - но спокойнее, более уверенно. Снова на дороге, руки
на кожаном руле. В движении, где ничто не может достать его.
   Заработала печка, погнала сухой горячий воздух к  его  ногам.  Проснулось
любопытство. "Что с тобой произошло? Как ты дошла до жизни такой?"
   "Мой муж и я - эмигранты. Диссиденты.  Муж  -  образованный,  талантливый
инженер! Интеллигенция! Я сама - юрист". Джим вздрагивает. Она  говорит  все
быстрее, ее английский превращается в кучу согласных.
   Джим вытаскивает еще один "клинекс" из приклеенной к панели коробке.
   Звучно сморкается. "Прошу прощения".
   "Они украдут всю нашу одежду, которая осталась в прачечной, если мы  туда
не вернемся".
   Джим прочистил горло. "Кто-нибудь мог заметить  фургон.  Вот  что  я  вам
скажу: я могу высадить вас здесь, вы ловите такси  и  возвращаетесь  -  если
хотите".
   Она как будто сжалась. "Джим, у меня нет денег".
   "Даже на такси?"
   "На следующей неделе придет чек, из Общества Помощи Еврейским Эмигрантам.
Это немного. Мне все они нужны". Минутное молчание. "У меня нет работы".
   "А ваш старик? - Непонимающий взгляд. - Муж?"
   "Муж мертв".
   "О Господи. Мои соболезнования".
   Судя по ее одежде, только адидасовские кроссовки  отделяли  миссис  Айрин
Бейлис от нищенки. Без работы, вдова, иностранка. С хромированным магнумом в
сумочке и весьма странным отношением к миру.
   "Послушай,  -  Джим  импровизирует,  -  я  правда  не  хочу  туда  сейчас
возвращаться. Это небезопасно. Давай лучше я куплю  чего-нибудь  поесть,  мы
немного подождем, все обсудим. Айрин, ты голодна?"
   Ее глаза загораются, как бутылочки Vicks. "Ты купишь нам еду?"
   "Конечно. С радостью. Добро пожаловать в Америку..".
   Айрин молча кивает. Никаких признаков благодарности. Возможно, задета  ее
гордость.
   Он видит, как Айрин смотрит  прямо  вперед,  через  затемненное  ветровое
стекло. Ее странное лицо становится мягким и  отстраненным,  как  будто  она
женщина-космонавт,   наблюдающая   за   проносящимися   под    иллюминатором
безымянными  пейзажами.  Типичный  американский  пригород,  построенный  для
проносящихся машин, один из миллионов похожих друг на друга.
   "Твой магнум стоит хороших денег", - говорит Джим.
   Озадаченный взгляд. "Джим, ты торгуешь оружием?"
   "Что?" Второй раз она думает, что он хочет ей что-то  продать.  Возможно,
это к лучшему - проговорить все  относительно  этого  пистолета.  На  всякий
случай. "Да, у меня есть пистолет. Я много путешествую, понимаешь? Мне нужен
пистолет, для самозащиты".
   Она смотрит ему в глаза. "Тогда почему ты их не пристрелил?"
   Джим отводит взгляд. "Полиция посадила бы нас в тюрьму, понимаешь?
   Нельзя стрелять в детей только из-за того, что они  украли  твои  шмотки.
Может быть, можно пригрозить - но не стрелять на самом деле".
   "Это не "дети". Это настоящие бандиты. Грязные, страшные.
   Некультурные".
   Джим промокнул текущий нос. "Может, они никарагуанцы".

***

   Он заметил впереди Jack-in-the-Box. Притормаживает, обменивается  словами
с решеткой переговорного устройства.  Три  однодолларовых  бумажки,  которые
дала ему Айрин,  переходят  к  клерку,  еще  кучка  мелочи.  Они  уезжают  с
чизбургером, двумя пакетиками картошки и парой тако.
   Айрин грызет первое тако. Джим видит, что она голодна - но она обращается
с хрустящей глазурью, как с китайским фарфором.
   "У тебя много монет?"
   "Да?"
   "Ты ограбил машину в прачечной - внезапно  заявляет  она,  глядит  ему  в
лицо.
   - Ты выгреб все монеты. Ты вор, да?"
   "Что?! Слушай, я даже не живу там. Я в этой прачечной впервые в жизни".
   "Когда я туда приходила в последний раз машина была в полном порядке.
   Ты ограбил ее, Джим. Ты украл монеты".
   "Черт! - Джим чувствует пот под курткой. - Послушай, я  не  связываюсь  с
таким дерьмом. Если ты думаешь, что я - вандал,  можешь  выматываться  прямо
сейчас".
   "Я могу заявить в полицию, - говорит Айрин, пристально глядя ему в  лицо.
- Хулиган, в синем фургоне. Chevy". У нее получается "чииви".
   "О черт! И приспичило мне тебя пожалеть. Я собирался  купить  тебе  новую
одежду, еще что-то. -  Он  зло  взмахивает  головой,  показывая  подбородком
назад. - Видишь все это? Сварочный аппарат, дрели? Придурок, который взломал
эту машину, просто вскрыл ее ломом. Я профессиональный  механик,  я  работаю
тонко, понимаешь? Я мог бы разобрать эту штуку, как ты разделываешь  курицу,
- Джим сделал паузу, - если бы захотел, конечно".
   Он резко поворачивает за угол,  и  полотняный  мешок,  почти  заполненный
четвертаками,  опрокидывается  с  веселым  звоном.  Джим  хватает  очередную
салфетку, громко сморкается, чтобы отвлечь ее. Поздно.
   Айрин не реагирует на звон, методично  грызет  второе  тако.  Две  минуты
многозначительного молчания, нарушаемого похрустыванием и шорохом картошки в
пакетике.
   Потом  она  откидывается   в   кресле   со   слабым   вздохом   животного
удовлетворения, аккуратно вытирает рот салфеткой из пакета. "Куда мы едем?"
   - спрашивает она наконец, вглядываясь в дорогу отяжелевшими глазами.
   У Джима тоже было время подумать о сложившейся ситуации. "Тебя это правда
интересует?"
   "Нет, - после секундного  раздумья.  -  Совсем  нет.  Мне  абсолютно  все
равно".
   "Хорошо. Тогда мы выезжаем  из  города  по  шоссе  30  и  направляемся  в
Эль-Пасо".
   Айрин смеется. "Ты думаешь, мне не  все  равно?  Лос-Аламос.  Я  ненавижу
Лос-Аламос. Нам не следовало туда приезжать.  Никогда.  Теперь  у  меня  нет
ничего, совсем ничего - ни одежды, ни  денег.  Я  должна  за  квартиру,  два
месяца!"
   Джим чешет лоб под бейсболкой. "А что эти еврейские ребята? Ты  говорила,
они присылают тебе деньги".
   "Я не еврейка. Мой муж был евреем. Не какой-нибудь некультурный еврей  из
штетля, а нормальный  парень,  выглядел  как  русский,  очень  образованный,
прекрасный инженер".
   "Да, ты это уже говорила. Ты что, думаешь, я нацист?  Это  Америка,  и  я
ничего не имею против евреев".
   "Ты христианин?"
   "Я никто".
   "На телевидении полно христиан. Все время говорят о деньгах".
   "Тут ничем не могу помочь. Сам ненавижу этих уродов".
   Разговор оживляет Джима. Ситуация дикая - но ему это нравится, по крайней
мере, пока она не выкинула что-нибудь.
   "Послушай, Айрин, ты мне ничего не должна. Я могу отвезти тебя обратно.
   Только не зови полицию, ладно?"
   "Нет, я ненавижу Лос-Аламос. Мой муж умер там".
   "О Господи. Ты серьезно? Ты в самом деле не собираешься возвращаться?"
   "У меня ничего не осталось. Ничего,  кроме  плохих  воспоминаний,  -  она
нервно приглаживает волосы. - Джим,  почему  ты  так  боишься  полиции?  Они
знают, что ты грабишь прачечные?"
   "Я не трогаю эти чертовы прачечные. Я занимаюсь телефонами, понимаешь?
   Телефонами!"
   Его признание не впечатляет ее и, похоже, не сильно удивляет. "В  Америке
много телефонов. Ты, наверное, богач?"
   "Мне хватает".
   Она  заглядывает  ему  через  плечо.  "У  тебя  большая   машина.   Много
инструментов. И спальный мешок.  Как  неплохая  квартира,  много  квадратных
метров!"
   Джим чувствует себя слегка польщенным. "Да,  я  прикидывал  -  получается
около 70 штук в год. Минус, конечно, бензин, мотели, еда.. Я посылаю  деньги
своему старику, он в доме престарелых. С 1980 года. Думаю, через меня прошло
около полумиллиона".
   "Получается, ты - полу-миллионер!"
   "Я не сохранил их".
   Вокруг ровная, пустынная местность, шестой час. Шоссе 30 слегка загружено
пригородным транспортом. "Ты говорила, ты была юристом? Почему же теперь  ты
нищая?"
   "В Америке мало толку от советского юридического образования".
   "Да, я не подумал об этом".
   Она показывает на эксоновскую заправку. "Джим, там есть телефон.
   Взломай его. Я хочу видеть это".
   "Я не ломаю эти чертовы телефоны! Я не порчу их, понимаешь?
   Телефоны нужны людям!"
   Джим смотрит на указатель топлива - и правда, пора заправляться.
   Останавливается   около   колонки   самообслуживания,   идет   к    кассе
"неэтилированного на десятку". Возвращается к фургону, вставляет шланг.
   Айрин  выходит,  голова  накрыта  дешевым  шарфиком,  лежавшим  раньше  в
сумочке.
   "Давай, сделай это!"
   "Послушай, - говорит он ей - слова  ничего  не  стоят,  так?  То,  что  я
говорил о телефонах - это не доказательство.  Но  если  ты  увидишь,  как  я
открою этот телефон, у тебя могут быть неприятности".
   "Скажи мне правду, ты можешь это сделать или нет?"
   Джим качается на носках ковбойских ботинок, думает. "Ты не боишься, да?"
   "Ты боишься. Потому что я могу донести в полицию, да? Ты мне не  веришь".
Она показывает руками, как будто читает  лекцию.  "Если  я  была  свидетелем
преступления и не донесла полиции - я соучастница. Преступница, как и ты. Мы
одинаково виноваты, так?"
   "Не совсем так, но в общем - да, думаю, я тебя понял".
   "Ты и я - мы вместе будем преступниками. Так нам будет безопасней".
   "Да, безопасней друг от друга". Джиму нравится такой подход, в  нем  есть
что-то правильное. "А тебе  не  приходило  в  голову,  что  нас  таки  могут
поймать?"
   "А если поймают - что нам будет?"
   "Не знаю". Джим открывает заднюю дверь  фургона.  "Я  всегда  думал,  что
смогу выторговать условный приговор, если расскажу, как я это делаю".
   "А они не знают?"
   "Нет, - говорит Джим с тихой гордостью. - Я изобрел этот способ. Только я
его знаю". Он тянется за запасное колесо и вытаскивает кожаный футляр.
   "Только ты?" - Айрин привстает на цыпочки, смотрит ему через плечо.
   "Несколько лет работал над этим.  На  телефоны  ставят  серьезные  замки,
хитрые и прочные. Даже с кувалдой и  ломом  меньше  чем  за  полчаса  трудно
управиться. А у меня в мастерской было несколько выброшенных телефонов, я на
них тренировался. И однажды - озарило".
   Джим расстегивает молнию на футляре и вытаскивает  Штуковину.  Проверяет,
как она работает - все в порядке. "Ну что ж, вперед!"
   Они вместе подходят к телефонной будке, Джим входит внутрь,  расстегивает
куртку так, что полы ее прикрывают  аппарат,  снимает  трубку,  зажимает  ее
между ухом и плечом -  чтоб  не  вызывать  подозрений.  Нащупывает  замочную
скважину, вставляет Штуковину.
   Она входит медленно, шаг за шагом, на пленке моторного масла. Джим  ведет
ее с полузакрытыми  глазами,  ищет  тот  самый,  особенный  щелчок.  Находит
поводок и сдвигает его.
   На секунду ему  показалось,  что  ничего  не  получилось  -  бывало,  что
Штуковина не срабатывала, и он так и  не  разобрался,  почему  -  но  дверца
аппарата распахнулась, открыв аккуратные ряды  монет.  Джим  вытащил  свежий
пластиковый пакет, подставил, дернул рычаг. Водопад четвертаков.
   Монеты  издают  совершенно   невпечатляющий,   мусорный   звон.   Чертовы
рейгановские четвертаки. Он не видел  ни  слова  об  этом  в  газетах  -  но
администрация снова деноминировала деньги. Когда Линдон Джонсон ввел дешевые
алюминиевые четвертаки, был страшный шум - а теперь в стране  такой  бардак,
что никто и не замечает. Четвертаки звенят, как кастрюльный металл, никакого
серебряного звона. Их можно легко ломать плоскогубцами.
   Джим закрывает дверцу аппарата, выходит из будки.  Айрин  смотрит  широко
раскрытыми глазами. "Ты гений! Замечательное изобретение!"
   Они идут к фургону. "Хорошо, что это не новый карточный аппарат,  говорит
Джим. - Если AT&T  дать  волю  -  не  будет  ничего,  кроме  этих  проклятых
карточек" Джим вынимает шланг из бензобака, возвращает его в колонку.
   Они залезают внутрь и выезжают на дорогу. Джим сует ей пакет. "Это твое".
   Айрин берет пакет, прикидывает его вес. "Ты цыган. Они так же  делают,  с
рублями цыгане, армяне с черного  рынка.  Они  всегда  швыряют  деньги.  Как
воду". Она засовывает пакет в сумочку.
   "Черный рынок... Ты там, в СССР, была связана с этими людьми?"
   "Джим, мы все покупали на черном рынке. Абсолютно все. Даже большие шишки
- дочь Брежнева... Ее приятель Борис - он был цыганом занимался контрабандой
бриллиантов, картин - всего,  что  угодно".  Казалось,  что  для  Айрин  это
смешно. Какой-то русский черный юмор, как будто она соскользнула  в  сточную
канаву и была этому рада - по крайней мере понимала, где она  находится.  "Я
знала, что когда-нибудь встречу янки-цыгана. Гангстер американской мафии!"
   "Я - один. Цыгане и мафия - у них семьи, таборы"
   "Меня сегодня ограбили, а теперь я с гангстером".
   "Ты это говоришь, как будто тебя это радует".
   "Я нашла что-то настоящее. Наконец-то - настоящая Америка".
   "Айрин, это - пустыня".
   Айрин смотрит в окно. "Да".
   "Нью-Мексико - это не только пустыня. Тебе надо побывать в Калифорнии.
   Или в Орегоне".
   "Америка - вся, как пустыня, Джим. Не во что упереться. Когда тебе не  во
что упереться, не чувствуешь давления - это как будто вообще ничего нет.  Ты
можешь кричать и говорить все, абсолютно все - и  никто  даже  не  настучит.
Это... как будто нет воздуха. Как в космосе".
   "Какая вообще жизнь там, в России? Действительно так сильно отличается?"
   Айрин отвечает спокойным, ровным голосом: "Джим, там в  сотни  раз  хуже,
чем американцы могут себе представить".
   "Я был во Вьетнаме. Я много чего повидал".
   "Вы все здесь - невинные дети. Младенцы.  Америка  против  России  -  как
испорченный ребенок в нарядном костюмчике против старого бандита с дубиной".
   Голос ее становится сдавленным.
   "Ты их так сильно ненавидишь?"
   "Они ненавидят вас. В один прекрасный день они раздавят вас, если смогут.
Они ненавидят все свободное, все, что не принадлежит им".
   "А как же Горбачев? С которым они подписывали договор? По TV говорят, что
он - другой".
   "Не может  быть.  Если  бы  он  был  другим  -  он  никогда  не  стал  бы
начальником".
   "Может, он всех обманул? А они были слишком тупы, чтобы заметить?"
   Айрин коротко смеется.
   "Но ты же обманула их? - настаивает Джим. - Ты же вырвалась!"
   "Да, мы вырвались. А что хорошего? Мой муж мертв. Он хотел  сражаться  за
свободу, помочь американцам оставаться свободными. Поэтому мы отправились  в
Лос-Аламос".
   "Да? Почему?"
   "Звездные Войны. Космический щит".
   Джим заходится нервным смехом. "Айрин, только не говори, что ты веришь  в
эту чушь! Ей-Богу, эта хреновина не взлетит и через тысячу лет".
   "Американцы были на Луне! Американцы могут изобрести все!"
   Ранние зимние сумерки скрыли горизонт. Джим включает фары.  "Похоже,  что
вы не угадали, да?"
   "Разработчики "Звездных Войн" не верили моему мужу. Они  думали,  что  он
марксист, прислан шпионить, как Клаус Фукс.  Ему  не  дали  никакой  работы,
вообще никакой! Он был готов подметать, убирать - все, что  угодно.  Он  был
идеалистом".
   "Тогда он пошел не в ту контору. "Звездные Войны" - это просто способ для
правительства перебросить наши деньги в Bell Labs, TRW, General  Dynamics  -
всей этой шайке толстомордых с сигарами".
   "Русские боятся Космического Щита. Они знают, что это сделает их дурацкие
ракеты бесполезными".
   "Послушай, я служил в американской армии. Я чинил такие вещи,  понимаешь?
Вертолеты с восьмидесятидолларовыми  болтами,  которые  любой  кретин  может
купить на углу за десять центов - все это просто перевод денег".
   "Америка  -  богатая  и  свободная,  -  протестует   Айрин.   -   Вьетнам
концентрационный лагерь!"
   "Мда? Тогда как получилось, что нам там надавали по заднице?"
   "Крестьянам промыли мозги марксистской ложью".
   Джим вытирает нос. "Знаешь, Айрин, с тобой не очень легко общаться".
   "Мне это говорили и раньше, в Магнитогорске. Правда горька, да?"
   "Попробуй - узнаешь", - бормочет Джим.
   Она не реагирует. Миля за милей проходят в тишине, но  не  в  напряженной
тишине а в спокойном, почти уютном молчании.
   Ему это нравится. Нравится, что в соседнем кресле сидит сбежавшая русская
вдова со странностями. Она как-то попадает в  его  настроение.  Все  события
складываются во что-то, напоминающее авантюру.
   Ему нравится, что она молчит после того,  как  все  сказала.  Он  сам  не
любитель трепаться. Прошло немало времени с тех пор,  как  он  действительно
говорил с кем-нибудь. Случайные попутчики - но и они нынче стали другими.
   Нет больше улыбающихся хипов, угощающих косячком случайных друзей. Теперь
почти все, кого он подбирал - бедняги, ищущие работу, с  усталыми  голодными
глазами и грустной историей, длинной, как шоссе.
   Постепенно темнеет, мир теряет грани, сворачивается  в  конусы  света  от
фар. Джим чувствует уют. Он любит ехать ночью, в белой блестящей воронке.
   Это его место, здесь мир легко проплывает мимо  под  монотонное  шуршание
шин.
   Он любит быстро ездить по темным дорогам. Никогда не видно далеко вперед,
но каким-то чудом впереди всегда оказывается шоссе. Для  Джима  всегда  было
чудом то, что ночная лента асфальта никогда не кончается внезапно -  и  все,
как когда кончается кассета. Дорога никогда его не подводила.
   Джим протягивает руку, вставляет в магнитофон первую попавшуюся  кассету.
"Sweethearts  of  the  Rodeo".  Джим  видел  их  однажды  по  Country  Music
Television, в отеле в Таксоне. Это сестры. Пара очень симпатичных девиц.
   За последние месяцы он прокрутил эту кассету не меньше пары сотен раз,  и
теперь он не слышал музыку - но она как бы окружала его, как дым.
   "У тебя есть джаз?"
   "Что? Например?"
   "Дюк Эллингтон. Дэйв Брубек. Брубек - великий артист".
   "Я могу слушать почти все. Однако джаза нет. Можно купить  где-нибудь,  в
Эль-Пасо".
   "Я не могу разобрать, что эти женщины поют".
   "Айрин, это не надо понимать. Просто впитывай их".
   Они проезжают ровный, пыльный городок под названием  Эспаньола.  Неоновые
вывески над закусочными и заправками. Джим нашел поворот на 76 шоссе на юг.
   "Я думаю, мы заночуем в Санта-Фе. Тебя это устраивает?"
   "Согласна".
   "Знаешь там дешевые отели?"
   "Нет. Я никогда не была там".
   "Почему? Это же недалеко".
   Она пожимает плечами. "Я никогда много  не  путешествовала.  В  Советском
Союзе с внутренним паспортом много проблем. И у меня никогда не было машины,
и я не умею водить".
   "Не умеешь водить? -  Джим  барабанит  пальцами  по  рулю.  -  А  чем  ты
занимаешься?"
   "Читаю книги. Солженицын, Пастернак, Аксенов, Исаак Бабель..".
   "Звучит угрожающе".
   "Я много узнала про советскую ложь, которой нас пичкали всю жизнь. Не так
просто узнавать правду. Я сидела и думала, пыталась понять.  На  это  уходит
много времени".
   "Да, у тебя такой вид". Джим чувствует к  ней  острую  жалость.  Сидит  в
убогой квартире, читает книги. "У тебя есть тут друзья? Родственники?"
   Айрин качает головой. "Нет, Джим, нет друзей. А у тебя?"
   Джим заерзал в кресле, откинулся. "Ну, я же путешествую..".
   "Джим, у тебя одинокое лицо".
   "Наверное, мне пора побриться".
   "У тебя есть жена, дети?"
   "Нет. Не люблю быть привязанным. Я люблю свободу. Перемещаться,  смотреть
вокруг.".
   Айрин  вглядывается  через  стекло  в  летящие  световые   конусы.   "Да,
произносит наконец. - Очень красиво".
   Они останавливаются размяться в национальном парке к северу от  Санта-Фе.
Джим вдруг начал беспокоиться о том, что кто-то мог  сообщить  в  полицию  о
стрельбе; возможно, кто-то запомнил номер  фургона.  Он  открывает  потайной
ящичек в задней панели, просит Айрин вынуть новые номерные знаки.
   Айрин выбирает колорадские номера, которые  Джим  снял  в  свое  время  с
грузовика в Боулдере. Разумеется, он изменил номер -  перебил  восьмерки  на
нули, потрескавшиеся места подкрасил краской из набора авиамоделистов.
   Все запасные номера были переделаны. У Джима в запасе их было  всегда  не
меньше десятка. Он достиг мастерства в такой переделке, сделал из нее своего
рода искусство. Помогает от скуки.
   Джим электрической отверткой отвинчивает старые номера, вешает новые.
   Он работает на ощупь, Айрин караулит. Джим ломает старые номера пополам и
засовывает в придорожную урну.
   Холодный ночной воздух стекает с невидимых гор, пробирается через  одежду
Джима, сверлит его виски. Джим забирается на водительское  кресло,  кашляет,
трет нос и чувствует себя почти мертвым.
   Он останавливается у  первого  же  мотеля  -  Best  Western  в  пригороде
Санта-Фе. Это двухэтажное сооружение рядом с шоссе, с освещенной вывеской  и
гудроновыми площадками.
   Портье выглядит успокаивающе сонным и скучающим. У  Джима  мало  бумажных
денег,  и  он  решается  использовать  пластик.  Фальшивое  имя,   фальшивое
калифорнийское удостоверение личности - но люди из Visa  пока  не  вычислили
его. Почту Джим получает на адрес своего отца  в  доме  престарелых.  Каждый
месяц он посылает старику немного наличных.
   Джим расписывается, берет медный ключ на  большом  желтом  брелке.  Айрин
подходит к сигаретному автомату в холле, внимательно и осторожно отсчитывает
четвертаки и дергает ручку. В ее взгляде  ожидание  чуда,  как  у  игрока  в
Лас-Вегасе. Выскакивает пачка "Мальборо" в целлофане. Айрин  забирает  ее  с
тихой улыбкой.
   Джим чувствует ее восторг, несмотря на боль  в  верхушках  легких.  Айрин
радуется всему, как ребенок. Жаль, что у него мало наличных -  приятно  было
бы сунуть ей в руки хрустящую пятидесятидолларовую бумажку.
   Джим загоняет фургон на стоянку, мимо "датсунов" и "хонд",  мимо  дверей,
залитых желтым холодным светом.
   Он находит комнату 1411 - за  металлической  лестницей.  Отпирает  дверь,
включает свет. Две кровати. Хорошо. "Господи, как мне хреново... Ты  пойдешь
в ванную? Я собираюсь в горячий душ".
   Айрин присаживается на одну из кроватей, рассматривает пачку сигарет.
   "Что?"
   "Все в порядке? Хочешь Кока-колы? Мы можем заказать еду".
   Она кивает. "Все хорошо, Джим". В ее взгляде ясно читается,  что  не  все
хорошо. Когда она прыгнула в фургон, ей не пришло в голову - как, впрочем, и
ему - что в конце концов они будут спать вместе.
   Джим думает, что надо бы присесть рядом и все это с ней обсудить.  Но  он
устал, ему плохо, и ему никогда не удавались Большие Серьезные  Разговоры  с
женщинами. Он был уверен, что, стоит начать Большой  Серьезный  Разговор,  и
конца этому не будет.
   Джим  запирается   в   ванной,   открывает   скрипучий   кран.   Жесткая,
металлическая вода из глубоких пустынных скважин, как гвозди...
   Джим  лежит  в  потрескавшейся  ванне,  осторожно  смачивает  измученный,
пересохший нос, думает о ней. Думает о том, чего она хочет  на  самом  деле,
хочет ли она чего-нибудь, какое отношение это все  имеет  к  нему.  Что  она
делает там, в комнате... Возможные варианты: a) она звонит в полицию, b) она
испугалась и убежала, c) ждет его с  пистолетом  наизготовку,  или  даже  d)
лежит обнаженная в кровати  под  простыней,  натянутой  до  подбородка  и  с
ожидающим выражением лица. Наверное, d) - худший вариант. Он не готов к  d),
это слишком серьезный шаг... уже засыпая, он понимает, что  уже  забыл,  что
было под a) и b)...
   Джим совершает нечеловеческое усилие, вылезает из ванны,  кожа  горит,  в
голове шум. Вытирается, влезает в несвежие джинсы и майку. Открывает дверь.
   Айрин сидит в единственном кресле,  около  лампы  и  читает  гидеоновскую
Библию. В комнате холод - она не включила термостат. Возможно, не знала как.
   Джим включает его на максимальную температуру, дрожа, влезает в  одну  из
кроватей.
   Айрин смотрит на него поверх Библии. "Джим, ты очень болен?"
   "Да. Извини, так получилось".
   Она закрывает Библию, заложив страницу пальцем. "Я могу тебе помочь?"
   "Нет. Спасибо. Мне просто надо немного поспать". Он натягивает одеяло, но
дрожь  все  не  проходит.  Смотрит  на  нее  слезящимися  глазами,  пытается
заставить себя думать. "Ты, наверное, голодна? Знаешь, как заказать пиццу?"
   Айрин показывает ему пакетик крекеров. "Да, - говорит Джим,  -  это  тоже
вкусно".
   "Я давно хотела прочитать эту книгу!",  -  говорит  Айрин,  в  голосе  ее
удовлетворение. Она открывает пакетик с крекерами и углубляется в Библию.
   Джим  просыпается  в  сухом,  перегретом   воздухе,   встает,   выключает
термостат.  Айрин  садится  в  кровати,  еще  не   полностью   проснувшаяся,
испуганная и  потерянная.  Видно,  что  она  уснула  с  мокрыми  после  душа
волосами. "Привет", - хрипит Джим и идет в ванную.
   Он пытается прокашляться, чистит зубы, собирает волосы в конский хвост.
   Бреется.
   Когда он выходит, Айрин уже одета и причесывается перед зеркалом.
   Одежда на ней та же, что и вчера - другой нет.
   Между ними ничего не решилось, но страха стало меньше - в  конце  концов,
они успешно провели ночь, более-менее вместе -  и  обошлось  без  насилия  и
перестрелок.
   "Ты как?", - спрашивает Джим.
   "Спасибо, все хорошо".
   "Отлично. Сегодня мы отправляемся  в  Санта-Фе,  по  дороге  возьмем  еще
денег".
   Они завтракают в пончиковой,  делают  три  остановки  у  телефонов.  Джим
предпочитает телефоны у шоссе - так легче сматываться.
   Оказывается, он уже вскрывал эти телефоны раньше  -  Штуковина  оставляет
почти незаметные характерные царапинки. По виду этим  царапинкам  не  меньше
трех лет.
   Джим останавливается у пригородного отделения  банка  и  отправляет  туда
Айрин со звенящей сумкой. Возвращается она с четырьмя двадцатками и победной
улыбкой. "Отлично", - говорит он ей, дает ей одну бумажку и прячет остальные
три в кошелек. "Они задавали вопросы?"
   "Нет".
   "Обычно так и бывает. Испугалась?"
   "Нет". Она извлекает из сумки гидеоновскую Библию. "Джим, я украла ее".
   "Ты украла гидеоновскую Библию?!"
   "Да. Как цыганка".
   "Да... В следующий раз ты срежешь этикетки с матрасов".
   Она задумалась над его словами. "Хорошо,  Джим".  Это  должно  было  быть
смешным, но ему почему-то стало очень грустно.
   После обеда они обработали еще три телефона.  Больше,  чем  обычно  -  но
двоим и нужно больше. В придорожном магазинчике Джим купил им новые  джинсы,
рубашки и носки.
   У кассы он вдруг замечает дешевую соломенную ковбойскую шляпу и  покупает
ее. Надевает ее на голову Айрин.  Она  все  равно  выглядит  дикой  и  почти
отчаявшейся - но теперь очень по-американски, времен Великой Депрессии.
   Может быть, она и страшна - но Джима это не очень волнует. Он знает,  что
настоящие женщины не похожи на девочек из телевизора.
   Да и сам он выглядит страшновато. Бывают дни, когда он смотрит на себя  в
зеркало и  думает  -  что  же  случилось?  Тогда  он  выглядит  загнанным  и
испуганным неудачником с глубокими морщинами  вокруг  глаз.  Любому  копу  и
служащему мотеля по всей Америке сразу должно быть ясно - жулик. В такие дни
он просто не выходит из фургончика, прячется за тонированными стеклами  -  и
едет.
   Вечером они выезжают из Санта-Фе  по  шоссе  25  на  Юг.  Горы  сменяются
равнинами. Около десяти вечера они подъезжают к Альбукерку,  останавливаются
в маленьком мотеле. Заведение пятидесятых годов под названием Sagebrush.
   Тридцать лет назад оно обслуживало огромные грузовики  и  сияющие  хромом
универсалы. Теперь вокруг мотеля разросся город, вместо огромных  грузовиков
используются самолеты - и теперь здесь грустные женатые  пьяницы  обманывают
друг друга. Резные рамы ковбойских картин покрылись пылью.
   Джим чувствует себя немного лучше, не таким разбитым и  усталым  -  и  он
приносит из фургончика свои  игрушки.  Видеомагнитофон  с  коробкой  кассет,
"макинтош" с модемом и жестким диском. Включает подавитель помех  в  розетку
около одной из кроватей.
   Айрин садится на край матраса, вглядывается  в  телевизор.  "Когда  мы  в
ГУЛАГе наматывали портянки - не беспокоились о помехах".
   "Да уж... Сейчас  я  уберу  эту  чушь  с  экрана.  Поразвлекаемся".  Джим
подключает кабель к телевизору, включает видеомагнитофон. На экране  шипение
серого снега. "Видела такую штуку?"
   "Конечно. Видео, - она произносит это слово как "вииди-о". - Я знаю,  как
им пользоваться".
   "А как насчет "макинтоша"? Видела когда-нибудь такое?"
   "Мой муж был инженером, он знал все про компьютеры".
   "Это хорошо".
   "Он проводил расчеты на большом государственном компьютере".
   "Серьезный был человек", - грустно  говорит  Джим.  Открывает  коробку  с
видеокассетами, вынимает одну. "Смотрела ''Every Which Way But Loose''?
   Очень люблю его".
   Айрин заглядывает в коробку,  вытаскивает  наугад  кассету,  разглядывает
коробку. "Это же порно!" Роняет кассету, как будто та обожгла ей пальцы.  "Я
не смотреть порно!"
   "О Господи,  расслабься,  ладно?  Никто  тебе  и  не  предлагает".  Айрин
перебирает кассеты, на лице - отвращение. "Эй, это мое, личное.  Не  бери  в
голову", - говорит Джим.
   Она вскакивает с кровати, тонкие руки  дрожат.  Джим  видит  на  ее  лице
настоящий ужас. Он не понимает, что с ней происходит - она чертовски  тяжело
воспринимает безобидные мелочи.
   Они молча смотрят друг на друга.
   Наконец из нее вырывается поток слов.  "Джим,  ты  очень  болен?  У  тебя
СПИД?"
   "Да какого черта?! У меня  простуда,  понимаешь?  Простуда!  Нет  у  меня
никакого СПИДа! Кто я, по-твоему?"
   "У тебя нет друзей, - Айрин говорит с  подозрением,  -  ты  живешь  один,
всегда бежишь, прячешься..".
   "Ну и? Это мое дело! А где твои друзья? Наверное, ты и Товарищ  Муж  были
очень популярны там, в Магнетвилле? Поэтому ты здесь, разве не так?"
   Она смотрит на него широко распахнутыми глазами.
   Эмоциональная вспышка уходит, оставляя Джиму усталость и злость - на себя
больше, чем на нее. "Ладно, - говорит он, встряхиваясь. - Сядь, хорошо?
   Ты меня нервируешь".
   Айрин опирается о стену с обоями в цветочек, обхватывает свои плечи.
   Тяжело смотрит в пол.
   "Послушай, - говорит Джим, - если у  тебя  ко  мне  такое  параноидальное
отношение, давай расстанемся. У тебя теперь хватит денег на автобус.
   Возвращайся в Лос-Аламос".
   Айрин тяжело вздыхает, теперь она  выглядит  измученной.  Собирает  силы,
ровно произносит: "Джим, я тебе не позволю".
   "Не позволишь - что?"
   Она собралась. Решительный взгляд - пути назад нет.  "На  самом  деле  ты
хочешь этого, да? Именно поэтому я здесь. Ты хочешь, чтобы я тебе позволила,
- она видит, что он  не  понимает,  -  позволила  тебе  сделать  это,  -  от
напряжения ее голос хрипнет, - мужчина и женщина".
   "А. Это. Я понял". Джим моргает, обдумывает сказанное и снова  впадает  в
бешенство. "Да?! А кто тебя, черт побери, просит?"
   "Ты попросишь, - уверенно отвечает Айрин. - Женщины разбираются  в  таких
вещах".
   "Да? Что ж, может быть, я попрошу, а может быть, и нет. Но сейчас - я  не
попрошу. По крайней мере не сейчас, когда у меня этот  чертов  насморк".  Он
пинает ковер носком каблука. От всего этого начинает болеть шея.  "Послушай,
мне не 18 лет. Я не пытаюсь раздевать всех женщин подряд".
   Она приглаживает волосы, как-то по-утиному двигает  головой.  "Хорошо,  я
воровка. Я цыганка. Но, Джим, я не шлюха!"
   "Если бы мне нужна была шлюха - я бы ее и снял. Зачем мне возить с  собой
шлюху?"
   "Тогда - в чем дело? Если ты не хочешь, чтобы я позволила тебе - зачем ты
взял меня с собой?"
   "Черт". Джим удивлен сам себе. "Мне стало жаль тебя.  Я  просто  подумал,
что тебе нужно быть свободной. Свободной, как я". Она смотрит на него.  "Это
так странно?"
   "Да".
   "Правда?"
   "Да".
   "Ну, может быть. Не знаю".
   Айрин роется в своей куртке, зажигает "Мальборо"  спичкой  из  мотельного
коробка. Руки у нее побледнели. Похоже, она уже не так  боится  его,  не  то
чтобы верит ему - но наблюдает.
   Джим разводит руками. "Я уже перестал понимать, что странно, а что нет.
   Все было так давно... Оценки других для меня мало что значили".
   "Я все равно не понимаю - зачем?"
   "Я не думал о том - зачем. Просто сделал так".
   Это мало что проясняет. Айрин прищуривается и выпускает дым.  Он  пробует
еще раз: "Я думаю - мы не очень похожи. Но в чем-то у нас много общего.
   Больше, чем у большинства людей. Нормальных людей".
   Она кивает. Кажется, начинает понимать. "Мы беглецы".
   "Ну нет - тогда уж - свободные существа! У беглецов нет радостей в жизни.
Посмотри на все эти игрушки! Сейчас я тебе покажу кое-что".
   Джим отворачивается от нее и  запускает  "макинтош".  Когда  он  начинает
мышкой переносить пиктограммки, Айрин заглядывает ему через плечо.
   Он вкладывает трубку мотельного телефона в акустический соединитель,  Мак
пропискивает цифры, соединяется с электронной доской объявлений.
   Пробегает  через  входные  меню,  экраны  растворяются,  улетают  -   как
электронный "клинекс".
   "Что это?" - спрашивает Айрин.
   "Хакеры. Телефонные пираты".
   "Кто они?"
   "Люди, которые воруют  у  телефонных  компаний.  Коды  для  междугородних
переговоров и так далее".
   "Но это же не люди. Это только слова на телевизоре".
   Джим смеется, растирает нос. "Не будь такой деревенщиной.  У  этих  ребят
целый свой мир".
   "Это компьютеры, не люди".
   "На  самом  деле  все  еще  запутанней,  -  в  голосе  Джима   появляется
неуверенность. - Сейчас это не  умные  ребятки-хакеры,  это  уличные  парни,
настоящие бандиты. Я видел их, они ошиваются в больших аэропортах. Ты  даешь
им пятерку, они  заходят  в  телефонную  будку  и  могут  соединить  тебя  с
Гонконгом, Лондоном... С Москвой, если хочешь - с чем угодно".
   Айрин смотрит непонимающим взглядом.
   "Это все новые телефонные компании, - говорит он. - Sprint,  MCI.  Теперь
все действительно превратилось в хаос".
   "Хаос? Что значит "хаос"?"
   "Хаос" Джим остановился, задумался. Что такое, на самом деле, хаос?
   Чертовски странное слово, если над ним подумать. Почти философское.
   "Хаос  -  это  когда  все  перемешано,   запутано,   сложно.   И   -   гм
непредсказуемо. Наверное, это слово означает то, что мы не можем понять.
   Возможно - никогда не сможем понять".
   "Как "непонятное"?"
   "Да".
   Джим смотрит на анонимные сообщения, проползающие по экрану.
   Предупреждения, секреты, жаргон. "Знаешь, когда я только  начинал  -  все
было очень просто. Была просто Телефонная Компания. Ma  Bell.  Куча  больших
шишек.
   Им принадлежали провода по всей стране, от побережья до побережья, у  них
были тысячи  сотрудников,  миллионы  и  миллиарды  долларов.  Но  потом  они
захотели влезть в компьютеры. Новая, динамичная индустрия, все такое. Но для
этого им пришлось лишиться монополии на телефонную связь. И они это сделали!
   Они отдали всю свою централизованную систему, всю свою власть. Я  до  сих
пор не понимаю - почему они так поступили. Так что  теперь  все  по-другому.
Нет больше Большой Телефонной Компании с ее  мордастым  представителем,  нет
наверное, нет этого духа. И осталась просто компания, пытающаяся  заработать
немного денег".
   Он не знает, понимает ли она его  -  но,  кажется,  она  поняла  тон  его
голоса. "Джим, и ты этим расстроен?"
   "Расстроен? - он подумал над этим. - Пожалуй, нет. Просто я  теперь  мало
что понимаю. Теперь это не Я  против  Них  -  понимаешь,  маленький  парень,
бросающий вызов самым жирным котам... Я, наверное,  ненавидел  их.  Но  даже
когда они были большими, и плохими, и неуязвимыми - я  понимал  что-то.  Они
были жирными котами, а  я  был  Робин  Гудом.  Но  теперь  я  -  никто.  Эти
телефонные хакеры, серьезные программисты, сидят ночами,  грызут  печенье  и
взламывают коды... некоторые из них - дети".
   "Америка, - говорит она. - Странная страна".
   "Возможно, мы это изобрели. Но когда-нибудь так будет везде".
   Она смотрит в экран, как будто это тоннель.  "Горбачев  много  говорит  о
компьютерах в своей пропаганде. Очень много".
   "Высокие технологии, черт их дери. На самом деле они вокруг нас,  везде".
Джим улыбается ей. "Хочешь соединиться с доской  объявлений?  Выберешь  себе
забавное прозвище".
   "Нет".
   Она гасит сигарету, зевает. "Джим, все эти машины на моей кровати".
   "Ну тогда надо их оттуда убрать".
   Он разъединяет связь и выключает Макинтош.
   Рано утром она трясет его за плечо.
   "Джим, Джим!". Она испугана, ее лицо совсем рядом с ним. Он садится.
   "Полиция?" Бросает взгляд на часы: 6:58.
   "Телевизор". Она показывает на него - он тихо шипит  в  углу,  на  экране
белая статика. Джим хватает очки, цепляет их за уши.
   Комната вплывает в фокус. Видеомагнитофон все еще подключен к телевизору,
на полу рядом с его пультом - пепельница, набитая окурками "Мальборо".
   Джим косится на это. "Ты сожгла видеомагнитофон?"
   Внезапно  он  замечает  на  полу  пушистые  комки  смятой   и   спутанной
видеопленки. Вспоминает, что во сне он слышал какой-то треск и шорох.
   "Какого черта? - кричит он. - Ты смяла мои пленки? Восемь,  нет,  десять!
Как ты могла?"
   "Посмотри на телевизор. Посмотри на него".
   Он смотрит. "Статика". Вылезает в трусах из кровати, натягивает джинсы.
   Злость поглощает его.
   "Я понял. Мои порнофильмы. Просто не могу поверить, ты уничтожила их,  ты
сознательно уничтожила мои вещи! - голос его становится громче. - Корова!
   Тупая сука! Ты испортила мои вещи!"
   "Никто не должен смотреть такое".
   "Я понял, - говорит он, застегивая джинсы, - ты смотрела их, да?  Пока  я
спал - ты встала, чтобы посмотреть порнофильмы. Но когда ты это увидела,  ты
не смогла справиться с собой. Ты знаешь, сколько это стоит?!"
   "Это гадость. Грязь".
   "Да, но это лучшая гадость и  грязь,  черт  возьми!  "Дебби  в  Далласе",
"Полуночные ковбойши"... Просто не верится. Так ты заплатила мне за то,  что
я тебя подвез, да?" Кулаки его сжимаются.
   "Хорошо, ударь меня, как настоящий мужчина - но потом выслушай меня!"
   "Нет, - говорит он, поднимая ботинки. - Не буду я тебя бить. Следовало бы
- но я вроде как джентльмен". Джим надевает вчерашние носки. "Вместо этого я
тебя оставлю, прямо здесь, в этом мотеле. Все, девочка, адью".
   "Посмотри на телевизор. Джим, пожалуйста, посмотри".
   Он снова смотрит. "Ничего. И выключи наконец видеомагнитофон. Нет, стой -
лучше я сам".
   "Посмотри внимательно,  -  говорит  Айрин,  ее  голос  дрожит.  -  Ты  не
понимаешь?"
   На этот раз он пристально вглядывается в экран.
   И теперь он что-то видит. Он никогда бы не заметил, если бы  она  ему  не
показала. Статика как статика - бессмысленность, шум, хаос.
   Но с легким шоком понимания он осознает,  что  там  действительно  что-то
видно. В кипящем море шипящих разноцветных точек какое-то подобие порядка.
   Движение, форма - он почти видит  их,  но  они  остаются  у  самой  грани
понимания. От этого бросает в дрожь - ключ, который  мог  бы  открыть  новый
мир, если найти правильный угол зрения, правильный фокус.
   "Ничего себе, - говорит он, - в этой дыре есть спутниковое телевидение?
   Какая-то интерференция или что-то вроде. Чертовщина".
   Айрин пристально вглядывается в экран.  Страх  уходит  с  ее  лица.  "Это
красиво", - говорит она.
   "Какой-то странный сигнал... ты что-нибудь делала  с  проводами?  Выключи
видеомагнитофон".
   "Подожди немного. Очень интересно".
   Он наклоняется, отключает аппарат.
   Телевизор включается в утреннее шоу, радостные широковещательные идиоты.
   "Как ты это сделала? Какие кнопки ты нажимала?"
   "Никак, - отвечает она, - я смотрела, и все. Очень внимательно  смотрела.
Сначала - непонятно, но потом я это увидела!"
   Злость покидает Джима.  Эти  странные  движущиеся  контуры  как-то  сбили
напряжение, лишили его сил. Он смотрит на скомканные  пленки,  но  не  может
снова поймать ту внезапную ярость. Ей не следовало вмешиваться в  его  дела,
но она не может манипулировать им. В конце концов, он, если захочет,  всегда
может купить еще. "Ты не имеешь права портить мои вещи", -  говорит  он,  но
уже без былой уверенности.
   "Мне плохо от них,  -  говорит  она,  смотря  прямо  на  него  холодными,
голубыми глазами. - Ты не должен смотреть на шлюх".
   "Это не твое... ладно, просто  никогда  больше  так  не  делай.  Никогда,
ясно?"
   Она смотрит на него, глаза не движутся. "Теперь ты меня оставляешь?
   Потому что я не позволила тебе, поэтому. Если бы я позволила тебе  ночью,
сейчас ты не был бы зол".
   "Не начинай это сначала". Джим надевает бейсбольную кепку.
   За ночь одна ноздря у него прочистилась. Пересохшая, ноющая - но дышащая.
Маленькое чудо.
   Они чистят телефоны  в  маленьких  городках  у  шоссе.  Белен,  Бернардо,
Сорокко, Правда и последствия. Джим задал быстрый темп. Он думает о том, как
заставить ее страдать.  Просто  высадить  ее  как-то  недостаточно,  это  не
вариант. Между ними идет борьба, и он не очень понимает правила.
   Он не так много может сделать ей - молчание не смущает  ее,  пропущенного
обеда она не замечает.
   Он думает о сказанной ей фразе про  ГУЛАГ.  Джим  представляет,  что  это
такое - советский исправительный  лагерь,  серьезная  штука.  Настоящая.  Он
всегда ненавидел власти, но ему никогда  не  приходилось  сидеть  в  тюрьме,
напрямую сталкиваться с ними,  идти  против  власти  в  открытую.  Где-то  в
глубине  сознания  он  понимает,  что  рано  или   поздно   это   произойдет
какой-нибудь излишне внимательный клерк, хороший семьянин, уведомит полицию,
вежливый инспектор с блокнотом: "Если Вас не затруднит, могу ли я  взглянуть
на ваше удостоверение личности, сэр?"...
   А затем - допросы: "Вы действительно считаете, что  мы  поверим,  что  вы
жили на доходы от ограбления телефонов-автоматов восемь лет?!"
   "Прекрати!", - говорит Айрин.
   "Что?"
   "Ты скрежещешь зубами".
   "Ой".  Джим  ведет  машину  на  автопилоте,  дорога  под   колесами   как
полузаметный пар. Внезапно  окружающий  их  мир  врывается  в  его  сознание
февральское небо, раскинувшаяся вокруг пустыня, указатель. "Ух ты! - он бьет
по тормозам. - Национальный Заповедник White Sands! Черт меня побери!"
   Он съезжает с магистрали, едет на восток по хайвею 70. "Вайт Сэндз!
   Сколько лет я здесь не был! Не могу проехать мимо".
   "Но ты говорил - мы едем в Эль-Пасо", - Айрин протестует.
   "Ну и что? Вайт Сэндз - вне этого мира!"
   "Но все же ты говорил - Эль-Пасо".
   "А плевать, мы можем делать все  что  хотим  -  никто  не  смотрит!".  Он
улыбается, наслаждаясь ее растерянностью: "Вайт Сэндз - это  фантастика,  ты
не пожалеешь об этом!"
   Она расстроена. Наконец произносит: "В Вайт Сэндз - ракетный полигон".
   "А, так ты уже знаешь, - говорит Джим без улыбки. - Плохо,  Айрин,  очень
плохо. Я как  раз  собирался  продать  тебя  Армии  США,  для  тренировки  в
стрельбе".
   "Что?"
   "Да, знаешь, Армия покупает русских и расставляет их на нулевой  отметке.
Я прикидывал - можно сделать три-четыре сотни".
   Она лезет в сумочку за сигаретой. "Очень смешно, Джим. Ха-ха-ха. Но я все
равно не позволю тебе. Даже в пустыне. Где никто не смотрит".
   "О Господи, расслабься, ладно? У тебя явно преувеличенное о себе мнение".
   Вместо ответа  Айрин  выпускает  дым  поверх  приборной  панели,  смотрит
холодно и отстраненно.
   Он давно не был в Вайт Сэндз. Гипсовые  дюны,  хрустальная  пыль.  Раньше
здесь было морское дно, теперь оно  само  превратилось  в  море.  Постоянные
невидимые течения - слабый ветер медленно перекатывает песчаные волны.
   Здесь есть жизнь - маленькие кусты и  странные  колючие  травы,  названий
которых он не знает. Белое на белом на белом - а вверху -  небо,  облака  на
котором по контрасту кажутся серыми, небо, голубизна которого превратилась в
цвет океана.
   Джим платит за въезд. Они тихо углубляются в парк, миля за милей.
   Наконец Джим глушит двигатель, выходит, хлопая дверью. "Ты идешь?"
   Ему кажется, что она не сдвинется с места, будет сидеть с надутым  видом.
Но она выходит, обнимает себя руками. Джим запирает фургон, и они  идут  под
пронизывающим ветром к горизонту.
   Они поднимаются на дюны, Айрин со стоическим выражением идет в нескольких
шагах за Джимом. Песок незаметно проникает повсюду, после мили ходьбы его по
кружке в каждом ботинке.
   Наконец они абсолютно одни. Никаких следов человека, ничего, кроме неба и
песка. Они стоят на вершине дюны, Джим поднимает  воротник  кожаной  куртки,
Айрин приглаживает рукой волосы. Она бледна, ее куртка застегнута до горла.
   "Здорово, да?", - говорит Джим.
   Она не отвечает.
   Он поворачивается на месте, разводит руки, осматривает горизонт.
   "Айрин, ты что-нибудь чувствуешь?"
   Она качает головой. "Нет. Что я должна чувствовать?"
   "Это свобода. Именно так  выглядит  настоящая  свобода.  Никаких  правил,
никто не видит тебя. Нет законов, судов, добра и зла. Ничего нет, кроме тебя
и меня".
   "Неподходящее место для жизни. Наверное, подходящее для убийства".
   "Да, лучшее стрельбище в мире. Именно поэтому Армия и использует его.
   Видишь тот куст?"
   Джим вынимает револьвер из правого ботинка, придерживает правое  запястье
левой рукой, медленно прицеливается.
   Бам, бам, бам. Вокруг куста вырастают песчаные фонтанчики. Резкая  отдача
оружия, удар горячего металла о  песок,  чистый,  как  хрусталь,  возбуждают
Джима, как наркотик. Он улыбается и поворачивается к Айрин.
   Ее револьвер был заткнут за ремень джинсов и прикрыт курткой.  Сейчас  он
прямо напротив его груди.
   Слепой восторг Джима исчезает, как сон. На  его  лице  все  еще  держится
глупая улыбка, в нем еще отдается смех. Он чувствует свое лицо, как маску из
ощипанной куриной кожи. Он не может говорить, страх сдавил ему горло.
   Настоящий страх, более настоящий, чем любое другое чувство.
   Медленно, очень осторожно он опускает правую руку. Показывает на куст.
   "Теперь твоя очередь", - выдавливает слова.
   Айрин отводит от него  дуло.  Она  держит  револьвер  в  вытянутой  руке,
выпускает две пули, не целясь. Выстрелы оглушают его,  на  верхушке  далекой
дюны на  мгновение  вырастают  два  острых  песчаных  шпиля,  как  последние
судороги подстреленного оленя.
   Джим облизывает губы. "Вот это меткость!"
   "Муж научил меня стрелять. Это его револьвер, он купил его.  Он  говорил,
что ему нужно  оружие  для  защиты  от  агентов  КГБ.  Или  от  американских
бандитов. Пушка не помешает, так ведь?"
   "Да, я тоже к этому пришел".
   "У тебя осталось три пули, - говорит Айрин. - У меня - только одна".
   Они стоят на ветру. "Холодно, - говорит Джим, все  еще  сжимая  пистолет,
пойдем, что ли, в фургон?"
   Айрин взводит курок, проводит хромированным  барабаном  револьвера  вдоль
рукава куртки. Четкое, сухое пощелкивание фиксатора. "Мой муж умер, -  голос
ее дрожит, - он совершенно не разбирался  в  оружии.  Он  не  был...  забыла
слово... практическим?"
   "Практичным".
   "Да. Для него револьвер был игрушкой. Для тебя тоже? Возможно, ты  умрешь
также, как он".
   "Ты застрелила его?"
   "Нет. Он сам себя застрелил, когда чистил револьвер".
   Без предупреждения она нажимает на спуск. Звонкий щелчок.
   Айрин сжимает  губы  в  тонкую  улыбку,  поднимает  револьвер,  аккуратно
прицеливается в Джима. "Попробовать еще раз?"
   "Нет. В этом нет необходимости".
   "Что это значит?"
   Он говорит первое, что приходит в голову. "Я не хочу, чтобы ты умерла".
   Он не хочет, чтобы ОНА умерла? На редкость неподходящие слова  для  того,
на кого нацелен револьвер. Но тем не менее в этом есть какой-то смысл.
   "Я просто хочу, чтобы ты жила, - говорит он. - Мы оба. Мы будем  жить,  и
все".
   Она серьезно размышляет над этим.
   "Дай мне ключи, - говорит она. -  Эта  пустота...  хорошее  место,  чтобы
поучиться водить машину". Айрин слабо улыбается. "Тут я никого не задавлю.
   Сохраню чью-то жизнь".
   Джим левой рукой выуживает ключи из кармана. Взвешивает их на ладони.
   "Ты уверена, что найдешь дорогу назад  одна?  Тут  далеко,  и  следов  не
остается. Вдобавок холодно и ветер".
   В ней вспыхивает раздражение. "Брось свой револьвер, -  говорит  она,  мы
пойдем вместе, пока я не увижу машину".
   Джим подбрасывает ключи на ладони. "Как-то это очень сложно".
   "Брось револьвер".
   Он поднимает левую руку, продолжая говорить: "Знаешь, я могу бросить  эти
ключи. Они упадут в песок  и,  скорее  всего,  их  засыплет.  Ты  останешься
холодной ночью с запертой машиной".
   "А ты будешь здесь мертвый, да? Вместо  меня,  как  ты  хотел".  Ее  зубы
стучат.
   Джим очень плавно и медленно поднимает правую руку. Его  кисть  замерзла,
он с трудом удерживает револьвер, ставший почти свинцовым.  Отводит  дуло  в
сторону, к пустому горизонту.
   БАМ. Боковым зрением он замечает фонтанчик песка. БАМ.
   Он прокручивает барабан о бедро. Колесо  рулетки  смерти.  "Теперь  мы  с
тобой в одной лодке".
   "Да".
   "А какого черта!" - он бросает револьвер к ногам, широко разводит руки.
   Объятие для ветра.
   Сначала она ему не верит - смотрит, как будто это  был  фокус,  волшебное
движение - и он разнесет ее голыми руками. Он ждет.
   Она, не отводя от него взгляда, бросает свой револьвер.
   "Пошли", - говорит он и сбегает по склону дюны.
   Она скользит следом, внизу ловит его руку. Лицо ее раскраснелось.
   Внезапно он целует ее - даже не поцелуй, а  быстрое,  скользящее  касание
губ.
   Приветствие - или попытка понять, на что это похоже.
   "Я не хотел напугать тебя", - говорит он.
   Айрин не отвечает.
   "Я не сделаю тебе ничего. Я не для этого здесь".
   "Да".
   Солнце садится. Они замерзли и идут быстро. На мгновение ему кажется, что
он потерял ориентацию, им не найти пути к  фургону.  Они  вместе  замерзнут,
превратятся в мумий, медленно исчезнут под дюнами.  Он  ничего  не  говорит,
плотно сжимает губы и продолжает идти.... и видит фургон.
   Они залезают внутрь. Джим заводит мотор, включает печку. "Мы можем  спать
сегодня в фургоне. Звезды в пустыне - это что-то".
   Она протягивает руки к отверстию печки, поеживается. "Я  хочу  уехать  из
этого места. Оно пугает меня".
   "Прости", - говорит он. В его голосе все еще дрожь от удивления,  что  он
еще жив. "Иногда меня заносит. Когда долго живешь один... и пустыня  странно
влияет на людей".
   "Тринити", - говорит она.
   "Что?"
   "Проект "Манхэттен". В Лос-Аламосе. Американцы, одни в пустыне..".
   "А. Да, мы это изобрели"
   "А теперь это везде", - говорит она. И смотрит вокруг - на  песках  тени,
как синяки. "Джим, давай уедем отсюда".
   "Хорошо". Он включает передачу.
   Джим ищет их следы в лучах фар, Айрин сжалась, молчит,  загнанная,  ни  в
чем не уверенная. Они проезжают вход в парк, выезжают на асфальт. Джим давит
на педаль до пола.  "Хочу  добраться  до  Эль-Пасо".  Он  вспотел,  подмышки
чешутся. "Мы можем поспать здесь. Хотя я могу ехать всю ночь.  Представляешь
себе Техас? По Техасу можно ехать всю жизнь".
   Чтобы разрушить тишину, он достает кассету, смотрит на обложку.
   Почему-то кассета вызывает у него отвращение. Он слышал это  тысячу  раз,
прятался в этой музыке - но сейчас это  чувство  просто  исчезло.  Как  если
съесть слишком много шоколада.
   Джим понимает, что ему плохо. Он роняет кассету, откидывается, вцепляется
в руль. Его укачало, мутно и плохо. "Сделай мне одолжение - найди что-нибудь
по радио", - говорит он.
   Айрин крутит  ручку  настройки.  Треск,  далекое  сдавленное  бормотание,
шипение космоса. Звуки хаоса.
   "Хватит", - говорит он.
   "Нет. Прислушайся"
   "Нет!" - он выключает радио. "Давай просто ехать".
   Он разгоняется до 70.
   "Джим, послушай"
   "Что еще?"
   "Что-то случилось с дорогой".
   "Что ты несешь? Это чертов хайвей, что с ним может случиться?" Он сжимает
руль, мчится в белом потоке света.
   Шорох шин исчезает. Не чувствуется  тяги  двигателя.  Джим  дважды  резко
нажимает на газ, мотор взревывает, как будто выключена передача. Он  дергает
рычаг, чувствует зацепление шестерней. "Что за черт?"
   "Здесь нет дороги", - говорит она.
   "Дорога  должна  быть!"  Он  давит  на  тормоз.  "Господи,  я  ничего  не
чувствую!"
   "Мы летим", - говорит она.
   Джим протирает запотевшее ветровое стекло. Перед ними -  серость,  туман,
шипящие точки. Фургон - как кабина лифта,  стальная  коробка,  скользящая  в
пустоте между этажами.
   "Мы потерялись, - грустно говорит Айрин.  -  Все  кончилось,  ничего  нет
больше".
   Джим снимает руки с руля. Тот  сам  слегка  поворачивается,  как  стрелка
компаса. Внезапно он снимает  ноги  с  педалей,  как  будто  они  могут  его
укусить.
   Он поворачивается к Айрин. В глазах его слезы - страх, грусть. Потеря.
   "Что это за место?"
   Она пожимает  плечами.  Фатализм,  следующая  за  отчаянием  ступень.  Он
понимает, что это место ему знакомо. Оно им обоим знакомо, они очень  хорошо
знают его. Это конечная точка их маршрута, сюда они ехали  всю  дорогу,  всю
жизнь. Это конец мира.
   Он трогает оконное стекло, ручку  двери.  "Не  выходи",  -  предупреждает
Айрин.
   Металл дверной ручки холодом обжигает пальцы. "Да, пожалуй, не стоит".
   Он вытирает глаза под очками. "Господи, как же мне плохо".
   Руль плавно поворачивается туда-сюда. "Я открою окно, - внезапно  говорит
Джим, - посмотрю наружу".
   "Зачем?"
   "Зачем? Природа у меня такая, вот зачем". Он приоткрывает окно.
   Снаружи очень плохо. Нет воздуха, нет ничего - только электрический  снег
статики.  Стальная  коробка  фургона  стала  частью  хаоса.   Он   поднимает
затемненное стекло. Тишина.
   "Что там?"
   "Не знаю. Непонятно. Снег. Ничего. Вообще ничего - и одновременно что-то.
Понимаешь меня?"
   Она качает головой. "Это конец?"
   "Возможно. Но мы еще движемся".  Он  почесывает  подбородок.  "Еще  живы,
говорим". Он берет ее за руку. "Чувствуешь"?
   "Да". Она что-то говорит по-русски.
   "Что это?"
   "Пойдем назад". Она тянет его за руку. "Пойдем назад, вместе.  Я  позволю
тебе, Джим".
   Он не понимает, почему она считает, что  это  может  чему-то  помочь.  Но
спрашивать тоже нет смысла. Что-то в этом есть. Терять уже точно нечего.
   Они перебираются назад, раскатывают спальный мешок, снимают часть одежды,
залезают внутрь. Тесно, неудобно, всюду колени и локти.
   Они делают это. Не лучшим образом. Тесно, напряженно, тяжело. Они  тяжело
дышат, пробуют еще раз в другом положении. Получается лучше.
   Они очень устали. Они засыпают.
   Джим просыпается. Фургон залит солнечным светом. Он  расстегивает  мешок,
выбирается из него, натягивает джинсы.
   Айрин просыпается, у нее  затекла  спина,  она  с  трудом  распрямляется,
приподнимается на локте.
   Она растирает кожу головы, как будто та болит. "Я пила?"
   "Нет. Хотя, возможно, стоило бы". Джим  ищет  ботинки.  "Ты  когда-нибудь
расслабляешься?"
   "Прекрати, Джим, - она раздражена, - сначала ты расслабься". Она  встает.
"У меня кружится голова". Она находит рубашку.
   Джим выглядывает наружу. "Мы на шоссе, припаркованы".
   Он открывает заднюю дверь, выходит на обочину.  Сухой  пустынный  воздух,
горизонт украшен кактусами, под ногами - старые пивные банки.
   Он разводит руки, глубоко вдыхает, потягивается, хрустит позвоночником.
   Он прекрасно себя чувствует. "Похоже, мы  недалеко  от  Эль-Пасо".  Сопит
носом.
   "Ух ты! У меня прошла простуда!". Барабанит по груди. "Замечательно!"
   Айрин вылезает, ставит прислоняется к бамперу. Смотрит  вверх.  "Что  это
там, в небе?"
   "Инверсия. След от реактивного самолета".
   Она протягивает его очки. "Посмотри получше".
   Джим  надевает  очки,  смотрит  в  небо.  Голубая   чаша   неба   кажется
поцарапанной, покрытой паутиной. Тонкие нити, капилляры. "Черт меня побери.
   Никогда такого не видел".
   "Кто-то едет", - говорит Айрин.
   Приближается старый грузовичок. К его крыше  что-то  приделано  -  что-то
ветвящееся, похожее на корневище. По мере  приближения  это  превращается  в
перепутанные, сплетенные нити.
   За рулем грузовичка пожилой фермер в очках и грязной шляпе. Нити приходят
к нему, окружают его, как аура.
   Он снижает скорость, смотрит на них настороженно.  В  конце  концов,  это
пустыня. Джим кивает ему, широко улыбается, фермер машет мозолистой ладонью,
слегка кивает.
   Они смотрят,  как  он  удаляется.  "Замечательно!  -  комментирует  Джим.
Колоритный старик!"
   "Я проголодалась! - говорит Айрин. -  Хочу  большой  завтрак  -  яичницу,
гренки!"
   "Отличная идея. Поехали!"  Они  садятся,  Джим  заводит  мотор,  включает
радио, пропускает сводку  новостей,  настраивается  на  бодрую  аккордеонную
музыку.
   Их обгоняет туристический автобус. Он полон и над ним, как лес, колышутся
нити - синие, зеленые, они поднимаются к небу, петляют, сверкают на солнце.
   "Ты тоже видишь это?" - спрашивает Джим.
   Она кивает. "Нити. Да, Джим, я вижу их".
   "Просто хотел проверить". Он потирает небритый подбородок. "Как  думаешь,
что это такое?"
   "Это - правда, - отвечает она. - Мы можем видеть правду. Так устроен мир,
все взаимосвязано".
   "Странно выглядит".
   "Да. Но красиво".
   Джим кивает. Его это не пугает. Это было вокруг них давно - просто раньше
они не видели.
   Айрин проводит рукой надо его головой. "У тебя мало связей, Джим.
   Несколько волосков - как лысина".
   Он смотрит на нее.  "У  тебя  тоже.  Мы  не  включены  в  эту  сеть,  как
большинство людей. Может быть, поэтому мы ее и видим -  как  бы  смотрим  со
стороны".
   Айрин смеется. "Легко видеть, если ты знаешь об этом. Я чувствую это!"
   Он поворачивается к ней. "Я тоже". Что-то  исходит  из  него,  сильное  и
горячее. Как струя пара. Он трогает ее рукой - это как ловить луч солнца или
трогать звук.
   Струя движется к Айрин и переплетается со струей, исходящей от нее.
   Внезапно воздух полон ею, прочные нити цвета ее глаз.  На  мгновение  все
превращается в хаос, масло в воде.
   С неожиданной легкостью  и  грацией  все  успокаивается  и  находит  свой
порядок. Любовь, страх и ненависть.  Власть,  притяжение...  Хаос  исчезает,
остаются новые связи - тонкие, как плохие воспоминания. Видимые  только  под
определенным углом.
   Но они чувствуют их. Связь между ними очень прочная. 

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.