Грег ИГАН
Рассказы

ВИДЕТЬ
НЕУСТОЙЧИВЫЕ ОРБИТЫ В ПРОСТРАНСТВЕ ЛЖИ
ПОХИЩЕНИЕ
СЕЙФ
ХРАНИТЕЛИ ГРАНИЦЫ


   Грег ИГАН
   ВИДЕТЬ



   Я смотрю сверху вниз на покрытую пылью тыльную поверхность  осветительной
системы,  висящей  на  потолке  операционной.  К  серому  металлу   приклеен
желтенький листочек  -  один  уголок  завернулся,  -  на  котором  аккуратно
написано от руки:
   В случае выхода из своего тела звонить:

   137-4597

   Nтранно - никогда не видел, чтобы местные номера начинались с единицы. Но
когда я приглядываюсь повнимательнее, оказывается, что  это  не  единица,  а
семерка. Да и пыли никакой нет, просто  игра  света  на  неровно  окрашенной
поверхности. Какая может быть пыль в  стерильной  операционной  -  с  ума  я
схожу, что ли?
   Я переключаю внимание на свое тело, полностью покрытое зеленой тканью, за
исключением маленького квадратика над правым виском, куда вводит  свой  зонд
макрохирург, прослеживая путь,  по  которому  шла  пуля.  Операционный  стол
полностью в распоряжении тощего робота, а двое людей  в  халатах  и  масках,
немного в стороне, смотрят на экран. По-моему, они наблюдают на рентгене  за
движением зонда внутри черепа, но сверху мне плохо видно, что происходит  на
экране. Впрыснутые в меня микрохирурги, должно быть, уже  остановили  кровь,
починили сотни кровеносных сосудов и разрушили тромбы. Но сама пуля  слишком
массивна и химически  инертна,  чтобы  отряд  микророботов  мог  убрать  ее,
предварительно раздробив на мелкие кусочки, словно камень в почке.  Остается
только добраться до нее зондом и вытащить наружу. Я читал о таких операциях,
а потом не мог заснуть и все думал, когда же придет моя очередь.  Часто  мне
случалось представлять, как это будет выглядеть, - и могу поклясться, что  в
своем воображении я видел точно такую же картину, какую наблюдаю сейчас.  Не
могу сказать, то ли это обезумевшая ложная память,  то  ли  я  прямо  сейчас
генерирую эту галлюцинацию на основе своих навязчивых страхов.
   Совершенно спокойно я начинаю  обдумывать,  что  означает  моя  необычная
позиция. С одной стороны, выход из тела должен предвещать близкую смерть,  с
другой стороны, ведь те тысячи людей, которые рассказывали о таких явлениях,
остались живы! Но я не знаю, сколько испытавших это умерли, так что  о  моих
шансах выжить судить трудно. Разумеется, у меня тяжелая  физическая  травма,
но никаких признаков приближения смерти я не замечаю.
   Неприятно одно: мое нынешнее положение  напоминает  дурацкие  рассказы  о
том, как "душа отделяется от тела" и потом  скользит  по  световому  туннелю
прямо в загробную жизнь.
   Постепенно начинают всплывать смутные воспоминания о том, что происходило
перед нападением. Я приехал, чтобы выступить на годичном собрании "Цайтгайст
<Цайтгайст (нем. Zeitgeist)  -  дух  времени>  энтертэйнмент"  (и  зачем  я,
впервые  за   столько   лет,   решил   физически   присутствовать?   Продажа
"Гиперконференс  Системс"  -   еще   не   повод   забывать   о   технологиях
дистанционного участия в таких собраниях).  А  этот  припадочный,  Мэрчисон,
стал что-то орать у входа в "Хилтон". Будто я - я! - надул его с  контрактом
на мини-сериал. (А я вообще не читал этого контракта и тем более не вникал в
отдельные  статьи.  Ох,  лучше  бы  он  пошел  и  скосил  из  автомата  весь
юридический  отдел.)  Потом   -   пуленепробиваемое   стекло   "роллс-ройса"
автоматически поднимается. Сейчас станет тихо.  Зеркальное  стекло  медленно
ползет вверх, бесшумно, надежно - и вдруг застревает...
   В одном я ошибся - я всегда думал, что в меня будет  стрелять  кто-нибудь
из этих чертовых киноманов со слишком цепкой  памятью.  Один  из  тех,  кого
взбесили выпущенные "Цайтгайстом" "Продолжения  киношедевров".  Компьютерные
инкарнации  режиссеров  мы  всегда  делали  с  особой   тщательностью,   под
наблюдением  психологов,  историков  кино,  старались  воссоздать   личность
маэстро как можно  точнее,  но  некоторые  пуристы  всегда  найдут,  к  чему
придраться. Целый год после выхода трехмерной версии "Ханны и ее сестер  II"
меня угрожали  убить.  Но  я  никак  не  ожидал,  что  человек,  только  что
подписавший контракт на семизначную сумму вознаграждения  за  права  на  его
биографию - причем  отпущенный  под  залог  лишь  благодаря  щедрому  авансу
"Цайтгайста", -  будет  стрелять  в  меня  из-за  скидки  на  отчисления  за
спутниковую трансляцию версии, дублированной на язык иннуитов!
   Я замечаю, что невероятное  объявление  на  крышке  осветительного  блока
исчезло. Если наваждение рассеивается, что сие  предвещает  -  спасение  или
гибель? Какой бред здоровее - стабильный или неустойчивый? Может быть, в мое
сознание вот-вот ворвется реальность? Интересно, что я должен был бы  сейчас
видеть? Наверное, ничего, кроме абсолютной тьмы, если я действительно накрыт
этим зеленым покрывалом и лежу  под  общим  наркозом,  да  еще  с  закрытыми
глазами. Я пытаюсь "закрыть глаза", но просто не знаю, как  это  сделать.  Я
изо всех сил стараюсь потерять сознание (если предположить, что сейчас  я  в
сознании).  Я  пытаюсь  расслабиться,  заснуть,  но  меня  отвлекает  легкое
жужжание зонда в руках хирурга.
   Я слежу - физически не в силах отвести свой нефизический взгляд - за тем,
как из черепа медленно выходит сверкающая серебряная игла. Кажется, что  это
никогда не кончится, а я тем  временем  тщетно  пытаюсь  понять,  как  можно
отличить мазохистский театр сновидений от проблеска реальности.
   Наконец - я чувствую это  за  секунду  до  того,  как  это  действительно
происходит  -  появляется  кончик  иглы,  намертво  прикрепленный  капелькой
сверхпрочного клея (какая проза!) к затупленной, слегка помятой пуле.
   Я вижу, как ткань, покрывающая  мою  грудь,  вздымается  и  опускается  в
выразительном вздохе облегчения. Странное  дело,  если  учесть,  что  я  под
наркозом  и  подключен  к  аппарату   искусственного   дыхания.   Неожиданно
наваливается  ошеломляющая  усталость,  я  больше  не   в   силах   что-либо
воображать,   мир   перед   моим   взором   рассыпается,   превращается    в
психоделический узор, потом гаснет.

***

   Я слышу знакомый голос, но не могу понять, откуда он доносится:
   - А это от "Серийных убийц за ответственность перед обществом".  "Глубоко
потрясены.., трагедия для  индустрии  развлечений..,  молимся  за  скорейшее
выздоровление мистера Лоу"... Так, потом отрекаются от каких-либо  связей  с
Рандольфом Мэрчисоном.., пишут, что все, что он якобы  делал  с  теми,  кого
соглашался подвезти на машине, - это патология совершенно другого типа,  чем
та, что связана с покушением на знаменитость, а безответственные  заявления,
искажающие суть вопроса, будут встречены соответствующими акциями...
   Я открываю глаза и громко говорю:
   - Может кто-нибудь мне объяснить, для чего это  зеркало  на  потолке  над
моей кроватью? Здесь что в конце концов, больница или бордель?
   Наступает тишина. Прищурившись, я смотрю в зеркало, не в силах  повернуть
глаза, чтобы определить, каков размер этого причудливого  украшения.  Я  жду
объяснений. Внезапно мелькает мысль: "Может быть, я парализован, и  это  для
меня единственный  способ  видеть,  что  происходит  вокруг?"  На  миг  меня
охватывает паника, но я подавляю ее: скорее всего паралич  временный,  скоро
это пройдет. Нервы можно регенерировать, все  остальное  можно  заменить.  Я
выжил, и это главное, а дальше - просто восстановительный период. И разве не
этого я всегда  ожидал?  Получить  пулю  в  голову..,  быть  на  волоске  от
смерти.., прийти в себя совершенно беспомощным?
   В зеркале я  вижу  четырех  человек,  собравшихся  вокруг  моей  кровати.
Несмотря на необычный ракурс, я легко узнаю  их.  Джеймс  Лонг,  мой  личный
помощник, это его голос меня разбудил. Андреа Стюарт, старший вице-президент
"Цайтгайста". Моя жена, Джессика, с которой мы давно живем порознь  -  о,  я
верил, что она придет. И Алекс, мой сын - наверное, бросил все  и  примчался
из Москвы первым же рейсом.
   А  на  кровати,   почти   скрытая   переплетением   трубок   и   кабелей,
подсоединенных  к  десятку  мониторов  и  насосов,  бледная,  забинтованная,
костлявая фигура. Это, по-видимому, я.
   Джеймс смотрит на потолок, потом на кровать и мягко говорит:
   - Мистер Лоу, там нет зеркала. Наверное,  надо  сказать  врачам,  что  вы
проснулись?
   Я пытаюсь грозно посмотреть на него, но не могу повернуть голову:
   - Вы что, ослепли? Зеркало прямо надо мной. А если кто-нибудь  следит  за
всеми этими приборами, он и без вас поймет,  что  я  проснулся,  а  если  не
поймет, то...
   Джеймс смущенно покашливает. Это условный знак, к которому  он  прибегает
на деловых встречах, когда я уж очень сильно отклоняюсь от фактов.  Я  снова
делаю попытку посмотреть ему в глаза, и на этот раз...
   На этот раз получается. По крайней мере я вижу, как  человек  на  кровати
поворачивает голову...
   ...и все пространство в моем восприятии вдруг переворачивается с  ног  на
голову, как будто рассеялась некая  всеобъемлющая  оптическая  иллюзия.  Пол
превращается в потолок, потолок в пол, но при этом ничто не сдвигается ни на
миллиметр. Мне кажется, что я ору во всю силу моих  легких,  но  слышу  лишь
слабый испуганный вскрик.  Проходит  секунда,  другая  -  и  уже  невозможно
представить, как я мог не понимать столь очевидного.
   Никакого зеркала нет. Это я сам смотрю на  все  с  потолка,  так  же  как
наблюдал за извлечением пули. Я до сих пор наверху. Я так и не спустился.
   Я закрываю глаза, и комната постепенно тает,  окончательно  исчезая  лишь
через две-три секунды.
   Я открываю глаза. Ничего не изменилось.
   Я говорю:
   - Это сон? Глаза у  меня  открыты  или  нет?  Джессика!  Скажи  мне,  что
происходит. Лицо у меня забинтовано? Я ослеп?
   - Вашей жены здесь нет, мистер Лоу, - говорит Джеймс. - Мы пока не смогли
ее разыскать. - Помедлив, он добавляет:
   - Ваше лицо не забинтовано...
   Я злобно смеюсь:
   - Как это нет? А кто же стоит рядом с вами?
   - Никто не стоит рядом со мной.  В  данный  момент  возле  вас  находимся
только мисс Стюарт и я.
   Андреа откашливается и говорит:
   - Филипп, он прав. Прошу тебя,  постарайся  успокоиться.  Ты  только  что
перенес серьезную операцию, теперь все будет хорошо, ты только не волнуйся.
   Как она оказалась в ногах кровати? Фигура на постели поворачивает  к  ней
голову, обводя взглядом ту часть комнаты, где только что были  другие,  -  и
вдруг с той же  легкостью,  что  и  дурацкое  объявление,  моя  жена  и  сын
исчезают.
   Я говорю:
   - Я схожу с ума.
   Впрочем, нет. Я ошеломлен, меня заметно поташнивает, но до помешательства
еще далеко. Я отмечаю, что мой голос - как и следовало  ожидать  -  исходит,
кажется, из моего единственного  рта,  того,  который  принадлежит  лежащему
внизу человеку - а отнюдь не оттуда, где находился бы мой  рот,  если  бы  я
по-настоящему, собственной персоной, парил под потолком. Говоря,  я  ощущал,
как вибрирует гортань, как двигаются язык и губы,  и  это  происходило  там,
внизу, но не вызывает  ни  малейших  сомнений  и  то,  что  я  нахожусь  под
потолком. Все мое тело как будто превратилось в придаток, вроде  пальца  или
ноги. Я могу им управлять, оно связано со мной, но никоим образом не вмещает
в себя основу моей личности. Я прикасаюсь кончиком  языка  к  зубам,  глотаю
слюну - знакомые, понятные ощущения. Но при  этом  я  не  устремляюсь  вниз,
чтобы "занять" место, где все это происходит - это было бы так  же  странно,
как почувствовать, что моя душа переселилась в большой палец на ноге  только
из-за того, что я пошевелил им в тесном ботинке.
   Джеймс говорит:
   - Я приведу врачей.
   Разбираться в том, откуда слышал бы его  голос  тот,  кто  находится  под
потолком, и откуда его голос доносится ко мне, и как такое может быть,  выше
моих сил. Во всяком случае, мне показалось, что он сам произнес эти слова.
   Андреа опять откашливается:
   - Филипп, ты не возражаешь, если я позвоню? Токио откроется через час,  и
когда они услышат, что в тебя стреляли...
   Я обрываю ее:
   -  Не  надо  звонить.  Поезжай  туда  сама.  Лично.  Вылетай  первым   же
суборбитальным - на бирже это производит хорошее впечатление. Я так рад, что
ты была здесь, когда я пришел  в  себя,  -  особенно  тому,  что  хоть  твое
присутствие оказалось реальным. Но лучшее, что ты можешь для меня сделать  -
постараться, чтобы "Цайтгайст" вышел из этой истории без единой царапины.
   Говоря это, я пытаюсь заглянуть ей в глаза, но не могу сказать, насколько
успешно. Уже двадцать лет мы не любовники,  но  она  по-прежнему  мой  самый
близкий друг. Я и сам не знаю, почему мне так не терпится поскорее выставить
ее.., такое ощущение, что здесь, наверху, я выставлен на всеобщее  обозрение
и она может случайно взглянуть вверх и увидеть меня - нечто такое,  что  моя
плоть обычно скрывает от чужих глаз.
   - Ты так думаешь?
   - Уверен. Со мной может нянчиться Джеймс, за это он и получает деньги.  А
я  буду  спокоен,  только  если  буду  знать,  что  ты   присматриваешь   за
"Цайтгайстом".
   На самом деле, едва она уходит, цена акций моей компании  сразу  начинает
казаться чем-то совершенно абстрактным, далеким, о чем было бы просто нелепо
думать всерьез. Я поворачиваю голову  так,  что  человек  на  постели  снова
смотрит прямо "на меня". Я провожу рукой по груди,  и  почти  все  кабели  и
трубки, которые "заслоняли" меня, исчезают, и остается только немного смятая
простыня. Я  усмехаюсь,  и  это  выглядит  довольно  странно.  Как  будто  я
вспоминаю, когда последний раз смеялся, глядя в зеркало.
   Джеймс возвращается,  и  с  ним  четыре  неопределенные  фигуры  в  белых
халатах. Когда я поворачиваю к ним голову, четыре  фигуры  конденсируются  в
две - молодого мужчину и женщину средних лет.
   Женщина говорит:
   - Мистер Лоу, я доктор Тайлер, ваш невролог. Как вы себя чувствуете?
   - Как чувствую? Как будто под потолком вишу.
   - У вас еще кружится голова после наркоза?
   - Нет! - Я едва удерживаюсь, чтобы не заорать: "Смотрите на меня, когда я
с вами разговариваю!" - но вместо этого я ровным голосом продолжаю:
   - У меня не кружится голова. У меня галлюцинации. Я вижу все  так,  будто
нахожусь под потолком и смотрю оттуда вниз. Вы меня  понимаете?  Я  наблюдаю
оттуда, как двигаются мои собственные губы, когда я сейчас говорю с вами.  Я
нахожусь вне своего тела, вот в  эту  самую  минуту,  прямо  перед  вами,  -
точнее, прямо над вами. Это началось в  операционной.  Я  видел,  как  робот
извлек пулю. Знаю, мне показалось, это был всего лишь очень подробный сон, и
на самом деле я ничего не видел.., но это продолжается до сих пор.  И  я  не
могу спуститься.
   Доктор Тайлер твердо говорит:
   - Хирург не извлекал пулю. Она не проникла в ваш череп, а  только  задела
его. От удара кость растрескалась, мелкие осколки проникли в ткань мозга, но
поврежденный участок очень мал.
   Я с облегчением улыбаюсь, но тут  же  беру  себя  в  руки  -  моя  улыбка
выглядит как-то непривычно застенчиво:
   - Все это прекрасно. Но я по-прежнему здесь, наверху.
   Доктор Тайлер хмурится (откуда я это знаю?). Она склоняется надо мной, ее
лицо от меня  скрыто,  но  информация  каким-то  образом  достигает  меня  -
телепатия? Бред какой-то: те вещи, которые я  должен  "видеть"  собственными
глазами - те, которые я имею полное право знать, - достигают моего  сознания
каким-то непостижимым путем, а мое так называемое "видение" комнаты -  смесь
догадок и благих пожеланий - маскируется под безыскусную правду.
   - Вы можете сесть?
   Я медленно сажусь. Я очень слаб, но отнюдь  не  парализован  и,  неуклюже
перебирая локтями и ступнями, постепенно  принимаю  вертикальное  положение.
Это усилие заставляет меня остро почувствовать каждый сустав, каждый мускул,
каждую косточку - но острее всего ощущение, что все  это  соединено  друг  с
другом так же, как всегда. Тазовая кость по-прежнему соединена с  бедренной,
и это главное, хоть "я", кажется, довольно далек пока и от той и от другой.
   Тело мое перемещается, но поле зрения при этом не  изменяется.  Меня  это
уже не удивляет - с  некоторого  момента  подобные  вещи  кажутся  не  более
странными, чем то, что поворот головы влево не заставляет весь мир вращаться
вправо.
   Доктор Тайлер вытягивает правую руку:
   - Сколько пальцев?
   - Два.
   - А так?
   - Четыре.
   Она закрывает свою руку от наблюдения с воздуха планшетом:
   - А так?
   - Один. Но я его не вижу, я сказал наугад.
   - Вы угадали. А теперь?
   - Три.
   - Правильно. А теперь?
   - Два.
   - Все верно.
   Она прячет руку от лежащего на кровати человека и  показывает  ее  "мне",
висящему под потолком. Трижды подряд я даю  неверный  ответ,  затем  верный,
затем неверный и опять неверный.
   Все это вполне логично: я знаю только то, что видят мои глаза,  остальное
- чистейшее гадание. Итак, доказано, что я не наблюдаю  мир  с  высоты  трех
метров над кроватью. Тем не менее спуститься мне так и не удается.
   Доктор Тайлер неожиданно резким движением выбрасывает вперед два  пальца,
целясь мне прямо в глаза, и останавливает их почти у самого лица. Я даже  не
вздрагиваю -  с  такого  расстояния  это  не  страшнее,  чем  смотреть  "Три
простака".
   - Рефлекс мигания сохранен, - говорит она, но я  чувствую,  что  от  меня
ждали большего, чем мигание. Она обводит  взглядом  комнату,  находит  стул,
ставит его рядом с кроватью. Потом она говорит своему коллеге:
   - Принесите швабру.
   Она встает на стул:
   -  Давайте  попробуем  точно  определить,  где,  как  вам   кажется,   вы
находитесь.
   Молодой человек возвращается с двухметровой белой пластиковой трубой.
   - Это от пылесоса, - Говорит он. - В частном крыле нет швабр.
   Джеймс держится в стороне, то и дело застенчиво поглядывая на потолок. Он
начинает дипломатично проявлять беспокойство.
   Доктор  Тайлер  берет  трубу  за  один  конец,  поднимает  ее  кверху   и
принимается водить другим концом по потолку:
   - Скажите мне, когда я буду приближаться к вам, мистер Лоу.
   Труба угрожающе надвигается слева и пересекает поле зрения  в  нескольких
сантиметрах от меня.
   - Уже близко?
   - Я... - Труба угрожающе скрежещет по потолку, и очень неприятно помогать
нацеливать ее на себя.
   Когда труба наконец накрывает меня, я подавляю клаустрофобию и  заставляю
себя посмотреть в длинный темный туннель. На его дальнем конце,  в  кружочке
яркого света виднеется носок белой, на шнурках, туфли доктора Тайлер.
   - Что вы сейчас видите?
   Я описываю свои наблюдения. Неподвижно держа верхний конец, она наклоняет
нижний конец к кровати до тех пор, пока  не  нацеливает  его  точно  на  мой
забинтованный лоб и встревоженные глаза - странную светящуюся камею.
   - Попробуйте.., двигаться по направлению к свету, - предлагает она.
   Я пробую. Скрипя  зубами,  скривившись  от  напряжения,  я  всеми  силами
стараюсь подтолкнуть себя вперед, в туннель. Обратно, в свой череп,  в  свою
цитадель, в свою персональную комнату отбора. К трону своего эго,  к  якорю,
на котором держится моя личность. Обратно домой.
   Но ничего не происходит.

***

   Я всегда знал, что рано или поздно получу пулю в голову. Это должно  было
случиться - я делал слишком много денег, мне слишком сильно везло. Глубоко в
душе я понимал, что рано или поздно баланс должен  быть  восстановлен.  И  я
всегда думал, что мой будущий убийца промахнется и я останусь  искалеченным,
лишенным речи, лишенным памяти - и буду вынужден бороться за то, чтобы снова
стать самим собой, чтобы переоткрыть самого себя. Или пересоздать.
   И у меня будет шанс начать жизнь сначала.
   Но почему искупление оказалось облечено в такую форму?
   Я легко локализую места булавочных уколов в любое место,  от  макушки  до
пяток, независимо от того, открыты ли  мои  глаза.  И  тем  не  менее  я  не
заключен в пространстве, ограниченном поверхностью моей кожи.
   Доктор Тайлер показывает  мне-нижнему  фотографии  жертв  пыток,  смешные
мультфильмы, порнографию. Я поеживаюсь от ужаса, улыбаюсь, возбуждаюсь - еще
даже не зная, на что именно я "смотрю".
   - Такое бывает, когда нет связи между полушариями, - размышляю я вслух. -
Больным  показывают  картинку,  занимающую  половину  поля  зрения,  и   они
эмоционально реагируют  на  нее,  но  не  в  силах  объяснить,  что  же  там
нарисовано.
   - Ваш corpus callosum - мозолистое тело - в полном порядке,  мистер  Лоу.
Ваш мозг не рассечен.
   - Горизонтально - нет. А вертикально?
   Наступает мертвая тишина. Я говорю:
   - Это шутка. Что, уж и пошутить нельзя?
   Я  "вижу",  как  она  записывает   на   своем   планшете:   "неадекватное
беспокойство". Невзирая на высоту, я прочитываю эти  слова  без  усилий,  но
духу не хватает спросить у нее, действительно ли она их написала.
   К моему лицу подсовывают зеркало, а когда его убирают, я вижу себя  внизу
уже не таким бледным и измученным, как раньше. Потом зеркало поворачивают ко
мне-верхнему, и видно, что там, где "я" нахожусь, - пусто, но я  и  так  это
знал.
   При каждом удобном случае я "осматриваюсь" при помощи своих глаз,  и  мое
видение комнаты становится все более детальным, устойчивым, реалистичным.  Я
делаю опыты со звуками,  постукиваю  пальцами  по  раме  кровати,  по  своим
ребрам, подбородку, голове. Убедившись, что я слышу своими обычными ушами, я
убеждаюсь и в другом -  щелкнуть  пальцами  возле  моего  уха  -  не  значит
щелкнуть пальцами рядом со мной.
   Наступает время, когда доктор Тайлер разрешает мне попробовать  походить.
Поначалу я двигаюсь неловко, с трудом удерживаю равновесие из-за  того,  что
вижу все в необычном ракурсе,  но  скоро  научаюсь  видеть  только  то,  что
необходимо - расположение предметов, - и игнорировать остальное.  Когда  мое
тело пересекает комнату, я, оставаясь почти точно над  ним,  перемещаюсь  по
потолку вслед. Забавно, но не возникает никакого противоречия между чувством
равновесия, подсказывающим, что  я  стою  прямо,  и  взглядом  сверху  вниз,
предполагающим -  казалось  бы!  -  что  мое  тело  распластано  над  полом.
Наверное, подсознание помогает  держать  равновесие,  используя  то,  что  я
действительно вижу, а не искаженное "ясновидение" скрытых от меня предметов.
   Я уверен, что мог бы пройти, не торопясь, хоть километр. Я усаживаю  свое
тело в инвалидную коляску, и неразговорчивый санитар выкатывает его - и меня
- из комнаты. Плавное и непроизвольное  перемещение  моей  точки  наблюдения
сперва пугает, но затем я начинаю понимать - руки, ноги, спина, ягодицы едут
в кресле, а они - часть меня, значит, и весь я должен следовать за ними. Это
то же самое, что у бегуна на роликовых коньках  -  его  тело  пристегнуто  к
конькам и вынуждено двигаться туда, куда едут они.
   Мы едем по коридорам, по наклонным спускам и подъемам, въезжаем в  лифты,
выезжаем из лифтов, катим через вращающиеся двери.., мелькает дерзкая мысль:
а не попробовать ли прогуляться в одиночестве? Не повернуть ли налево, когда
санитар  будет  поворачивать  направо?  Но  оказывается,  я  даже  не   могу
вообразить такое.
   Мы выезжаем  на  пешеходную  дорожку,  соединяющую  два  главных  корпуса
больницы. На дорожке тесно, и мы некоторое время едем бок  о  бок  с  другим
больным, которого тоже везут в кресле. Его голова, как и  моя,  забинтована,
он примерно моих лет, и мне становится любопытно узнать, что с ним случилось
и каковы перспективы. Но - не время и не место  заводить  разговоры  на  эту
тему. С моей высоты эти две фигуры в больничных халатах почти неотличимы,  и
я ловлю себя на мысли: "Почему меня гораздо больше волнует, что произойдет с
одним из этих тел, чем с другим? Неужели это так важно..,  ведь  я  даже  не
могу отличить одно от другого?"
   Я изо всех сил вцепляюсь в поручни кресла, борясь с  искушением  помахать
самому себе рукой: мол, вот он я!
   Наконец мы добираемся до Отделения медицинских снимков. Меня пристегивают
к самодвижущемуся столу,  в  кровь  вводят  коктейль  изотопов  и  вкатывают
головой в камеру, состоящую из нескольких тонн  сверхпроводящих  магнитов  и
детекторов частиц. При этом комната сразу не исчезает. Техники,  вырвавшиеся
из пут реальности, деловито хлопочут вокруг сканера, как статисты  в  старых
кинопленочных фильмах,  плохо  притворявшиеся,  что  управляют  ракетой  или
атомной станцией. Постепенно все погружается во тьму.
   Когда меня вывозят из камеры, глаза уже привыкли к темноте,  и  в  первые
несколько секунд свет в комнате кажется невыносимо ярким.

***

   - Мы раньше не сталкивались  с  поражением  точно  такой  локализации,  -
признается доктор Тайлер, задумчиво разглядывая снимок. Она держит  его  под
таким углом, что я могу и  смотреть,  и  одновременно  видеть,  что  на  нем
изображено. Тем не менее она предпочитает обращаться только ко  мне-нижнему,
отчего возникает странное чувство -  будто  я  ребенок,  привыкший  к  опеке
взрослых, а они почему-то забыли о нем и, присев на корточки, играют  с  его
плюшевым мишкой.
   - Мы точно знаем, что это ассоциативный кортекс  -  то  есть  место,  где
происходит обработка и интеграция сенсорных данных на высоком уровне.  Здесь
ваш мозг моделирует мир и ваше место в нем.  По  симптомам  похоже,  что  вы
потеряли доступ к первичной модели и имеете дело с вторичной.
   - Что это еще за первичная модель, вторичная модель?  Я  смотрю  теми  же
глазами, что и раньше, верно?
   - Да.
   - Так  почему  я  не  вижу  все  так  же,  как  раньше?  Если  испортится
фотокамера, у вас будут получаться плохие снимки, но не  снимки  с  птичьего
полета!
   - Фотокамеры тут ни при чем. Зрение совсем не похоже на фотографию -  это
сложный акт познания. Игра света на вашей сетчатке ничего не означает до тех
пор, пока  не  подвергнется  анализу.  А  анализ  -  это  выделение  границ,
определение движения, подавление шума, упрощение, экстраполяция и так далее,
вплоть  до  построения   гипотетических   объектов,   сопоставления   их   с
реальностью, сравнения их с памятью и с ожиданиями. Конечный продукт  -  это
не кино в вашей голове, а совокупность  выводов  об  окружающем  мире.  Мозг
собирает эти выводы и по ним строит модели того, что вас окружает. Первичная
модель использует данные практически обо всем, что вы непосредственно видите
в данный момент - и ни о чем больше. Она опирается на минимальные допущения.
В общем, это очень хорошая модель, но она не  возникает  автоматически,  как
только вы на что-то посмотрели. И она не  единственная,  мы  все  непрерывно
создаем другие модели; большинство людей могут вообразить, как  выглядит  их
окружение практически под любым углом зрения. Я недоверчиво смеюсь:
   - Но никто не может так живо вообразить вид  комнаты  с  потолка.  Я,  во
всяком случае, не мог бы.
   - Дело в том, что у вас,  возможно,  произошло  переназначение  некоторых
нейронных путей, которые раньше участвовали в создании первичной модели...
   - Я не хочу ничего переназначать!  Мне  нужна  моя  первичная  модель!  -
Увидев тревожное выражение на  своем  лице,  я  медлю,  но  в  конце  концов
заставляю себя спросить:
   - А  вы  можете..,  исправить  это  повреждение?  Пересадить  туда  новые
нейроны?
   Доктор Тайлер мягко говорит моему Плюшевому Мишке:
   - Мы можем заменить поврежденную ткань, но этот участок еще не  настолько
изучен,  чтобы  непосредственно,  с  помощью   микрохирургов,   пересаживать
нейроны. Мы не знаем, какие нейроны с какими  надо  соединить.  Все  что  мы
можем сделать - ввести некоторое количество еще недоразвившихся  нейронов  в
область повреждения и предоставить им самим сформировать связи.
   - А.., они сформируют правильные связи?
   - Весьма вероятно, что да.
   - Ах вот как - весьма вероятно... И сколько времени это займет?
   - Несколько месяцев, не меньше.
   - Я бы хотел проконсультироваться еще с кем-нибудь.
   - Разумеется.
   Она сочувственно похлопывает меня по руке, но уходит, не оглянувшись.
   Несколько месяцев. Не меньше. Комната начинает медленно поворачиваться  -
так медленно, что в конечном счете остается на месте.  Я  закрываю  глаза  и
жду, пока это  ощущение  пройдет.  Но  я  продолжаю  видеть,  окружающее  не
растворяется. Десять секунд. Двадцать секунд. Тридцать  секунд.  Вот  он  я,
лежу в постели, глаза закрыты.., но я же  не  делаюсь  от  этого  невидимым,
правда? Окружающее никуда не исчезает, верно? Вот  что  самое  противное  во
всей этой галлюцинации - то, что она такая логичная.
   Я  прикладываю  ладони  к  глазам  и  сильно   нажимаю.   Мозаика   ярких
треугольников быстро разбегается  от  центра  моего  поля  зрения  к  краям,
дрожащий серо-белый узор скоро заслоняет всю комнату.
   Когда я убираю руки, остаточное изображение  постепенно  растворяется  во
тьме.

***

   Мне снится, что я смотрю сверху вниз на мое спящее тело, а потом  уплываю
прочь, свободно, без усилий, поднимаясь высоко в  воздух.  Я  проплываю  над
Манхэттеном, затем  -  над  Лондоном,  Москвой,  Цюрихом,  Найроби,  Каиром,
Пекином. Я всюду, куда дотянулась "Сеть Цайтгайст".  Я  опутываю  собой  всю
планету. Тело мне не нужно, я двигаюсь по орбите  вместе  со  спутниками,  я
перетекаю  по  оптическим  кабелям.  От  трущоб   Калькутты   до   особняков
Беверли-Хиллз я - "Цайтгайст", я - дух времени...
   Неожиданно я просыпаюсь, сквозь сон слыша собственную ругань, но  еще  не
понимая, в чем дело.
   Оказывается, я помочился в постель.

***

   Джеймс привозит ко мне десятки знаменитых неврологов  со  всего  света  и
организует дистанционные консультации  с  десятками  других.  Они  спорят  о
деталях в интерпретации моих симптомов,  но  все  дают  примерно  одинаковые
рекомендации по лечению.
   Итак, берется небольшое количество  моих  нейронов,  собранных  во  время
первой операции.  Генетической  инженерией  они  переводятся  в  зародышевое
состояние,  стимулируются  для  деления  in  vivo,  затем  впрыскиваются   в
поврежденную зону. Все под местным наркозом, и  я  по  крайней  мере  "вижу"
примерно то, что на самом деле происходит.
   В последующие дни, когда еще слишком рано ожидать какого-либо эффекта,  я
замечаю,  что  обескураживающе  быстро  начинаю  адаптироваться   к   своему
статус-кво. Координация улучшается настолько, что я снова  могу  уверенно  и
без посторонней помощи выполнять простые действия,  как  то:  есть  и  пить,
испражняться,  мыться,  бриться.  Необычная  перспектива  нисколько  мне  не
мешает. Поначалу, каждый раз, когда я принимаю душ, мне мерещится прячущийся
в клубах пара Рэндольф Мэрчисон (которого играет имитация Энтони  Перкинса).
Но потом это проходит.
   Приезжает Алекс, ему наконец-то удалось вырваться из заваленного  работой
московского бюро "Цайтгайст  Ньюс".  Я  наблюдаю  за  их  встречей,  странно
растроганный тем, что оба не  знают,  о  чем  говорить.  Теперь  мне  трудно
понять, почему сложные  отношения  с  сыном  раньше  причиняли  мне  столько
мучений. Да, этих двоих не назовешь близкими людьми, но мир-то от  этого  не
рухнет. Таких миллиарды - ну и что?
   К  концу  четвертой  недели  я  начинаю  смертельно   скучать   и   жутко
раздражаться от тестов с кубиками, которые мой психолог, доктор Янг, требует
выполнять дважды в неделю.  Пять  красных  и  четыре  голубых  кубика  могут
превратиться в три красных и один зеленый,  когда  поднимается  перегородка,
скрывающая их от моих глаз, и это повторяется бесконечно.., но это подрывает
веру в истинность моего видения не больше, чем картинки, где ваза,  если  на
нее  внимательно  посмотреть,  превращается  в  два  профиля,  или  узоры  с
пробелами, которые волшебным образом  заполняются,  если  их  совместить  со
слепым пятном сетчатки.
   Под давлением доктор Тайлер вынуждена признать,  что  нет  причин  дальше
держать меня в больнице, но...
   - Но я бы предпочла и дальше наблюдать вас.
   - Думаю, я сам смогу наблюдать за собой, - отвечаю я.

***

   Двухметровый выносной экран  видеофона  лежит  на  полу  моего  кабинета.
Примитивно, но зато не позволяет "ясновидению"  узнать,  что  происходит  на
маленьком экране, который у меня перед глазами.
   Андреа говорит:
   - Ты помнишь эту группу из  "Криэйтив  Консалтантс",  которую  мы  наняли
прошлой весной? Они предложили блестящую идею - "Киноклассика, которая могла
бы существовать" - фильмы, которые могли бы стать событием, но  по  каким-то
причинам не были закончены. Они собираются начать серию с "Трех  взломщиков"
- это голливудский римейк "Костюма для вечеринки" с Арнольдом Шварценеггером
в роли Депардье, а режиссером будет Леонард Нимой или Айвен  Рейтман.  Отдел
маркетинга провел моделирование, оно показало,  что  двадцать  три  процента
подписчиков могут взять пробный экземпляр. Стоимость тоже не очень высока  -
у нас уже есть права на моделирование большинства  артистов,  которые  будут
нужны.
   Я киваю головой своей марионетки:
   - Это просто замечательно. У нас с тобой есть еще какие-нибудь дела?
   - Только одно - "История Рэндольфа Мэрчисона".
   - А что с ней такое?
   -  Отдел  психологии  зрителей  не  хочет  утверждать  последнюю   версию
сценария. Дело в том, что нападение Мэрчисона на тебя нельзя  не  упомянуть.
Это слишком известный эпизод, и...
   - Я никогда не требовал выбрасывать этот эпизод. Я только не хочу,  чтобы
рекламировалось мое состояние после операции. В Лоу  стреляют.  Он  остается
жив. Вот и все. Есть прекрасная история о зверском  убийстве  путешествующих
автостопом, и  не  надо  ее  засорять  ненужными  подробностями  о  болезнях
второстепенного персонажа.
   - Разумеется, не надо, но проблема не в этом. Проблема в том, что если мы
упоминаем покушение, то не можем не сказать о поводе к нему. А  поводом  был
сам мини-сериал, и отдел психологии  считает,  что  зрителям  не  понравится
такая рефлексивность. Если речь идет  о  выпуске  новостей  -  другое  дело,
главным предметом программы является сама программа, то, что делает ведущий,
и есть  новости  -  к  этому  все  привыкли  и  принимают  как  должное.  Но
документальная драма  -  другое  дело.  Здесь  нельзя  сначала  использовать
литературный, повествовательный стиль - тем самым дав понять  зрителям,  что
они могут не бояться сопереживать, это не страшно, это просто развлечение  -
а потом вдруг взять и перевести все дело на тот самый  сериал,  который  они
смотрят.
   - Хорошо. Отлично. - Я пожимаю плечами. - Если выхода нет, снимай проект.
Ничего не случится, спишем его в убытки.
   Она с несчастным видом кивает. Уверен, именно такого решения она и хотела
- но ей неприятно, что все было сделано так небрежно.
   Когда она  вешает  трубку  и  экран  гаснет,  неизменная  комната  быстро
приобретает скучный вид. Я переключаюсь на кабельное вещание и  пробегаю  по
десятку-другому каналов "Цайтгайста" и его основных конкурентов. Передо мной
весь мир, глазей на что хочешь - от голода в Судане до гражданской  войны  в
Китае, от парада рисунков на теле в Нью-Йорке до кровавых последствий взрыва
в Британском парламенте. Весь мир!  А  может  быть,  модель  мира  -  частью
правда, частью догадки, частью благие пожелания.
   Я откидываюсь в кресле назад до тех пор,  пока  не  встречаю  собственный
взгляд. И говорю:
   - Мне здесь осточертело. Давай пойдем куда-нибудь.

***

   Я смотрю, как снежная пыль оседает на мои плечи, прежде чем резкий  порыв
ветра унесет ее прочь. Оледенелая пешеходная дорожка пустынна - в этой части
Манхэттена люди не ходят пешком даже в самую замечательную погоду, не то что
в такой собачий холод, как сегодня.  Единственные,  кого  я  с  трудом  могу
различить сквозь пелену снега, - четыре моих телохранителя, двое  впереди  и
двое сзади.
   Я хотел получить пулю в голову. Я хотел погибнуть и возродиться вновь.  Я
хотел найти волшебный путь к искуплению. А что я получил?
   Я поднимаю голову, и рядом со мной материализуется  оборванный  бородатый
бродяга, притопывающий ногами, дрожащий, обхвативший  себя  руками,  пытаясь
согреться. Он ничего не говорит, но я останавливаюсь.
   Один из тех, кого я вижу внизу, тепло  одет,  на  нем  пальто,  боты.  На
другом - истертые до дыр джинсы, ветхий летный бушлат,  дырявые  бейсбольные
тапочки.
   Просто оскорбительное неравенство.  Тепло  одетый  человек  снимает  свое
пальто, отдает его дрожащему и идет дальше.
   А я думаю: "Какая прекрасная сцена для "Истории Филиппа Лоу"!"



   Грег ИГАН
   НЕУСТОЙЧИВЫЕ ОРБИТЫ В ПРОСТРАНСТВЕ ЛЖИ



   Спокойнее всего мне спится посреди скоростного шоссе. В крайнем случае  -
на его ответвлениях,  проходящих  через  районы,  где  притяжение  ближайших
аттракторов примерно уравновешивается. Мы с Марией тщательно укладываем наши
спальные мешки вдоль выцветших белых разделительных линий, уходящих на север
(тут,  возможно,  сказывается  едва  ощутимое  влияние  Чайнатауна   с   его
геомантией  -  ее  не  полностью  подавляют  научный  гуманизм  с   востока,
либеральный   иудаизм   с   запада   и    воинствующий,    антидуховный    и
антиинтеллектуальный гедонизм с севера), и я могу мирно уснуть, не опасаясь,
что  утром  мы  проснемся,  всем  сердцем  веря   в   непогрешимость   Папы,
чувствительность Геи-Земли, призрачные откровения  медитации  или  волшебную
целительную силу налоговой реформы.
   Поэтому, когда я, проснувшись, обнаруживаю,  что  солнце  уже  высоко,  а
Мария куда-то ушла, - я не впадаю в панику. Ночью она не могла  попасть  под
влияние никакой веры,  никакого  мировоззрения,  никакой  культуры.  Границы
областей притяжения в течение дня колеблются на  десятки  метров  в  ту  или
другую сторону, но невозможно представить, чтобы  они  могли  забраться  так
далеко  в  глубь  нашей  драгоценной  пустыни,  где  властвует  сомнение   и
традиционных устоев больше нет. Не представляю, почему  Мария  могла  просто
встать и уйти, не сказав  ни  слова,  но  она  время  от  времени  совершает
абсолютно непостижимые поступки. Как и я, впрочем. Несмотря на это,  мы  уже
год как вместе.
   В панику я не впадаю, но и медлить не собираюсь, чтобы не отстать слишком
далеко. Я встаю, потягиваюсь и начинаю думать, в какую сторону она могла  бы
пойти. Если после ее ухода не произошло существенных перемен, это все  равно
что спросить себя самого, куда я мог бы пойти.
   С аттракторами бороться бесполезно, сопротивляться  им  бессмысленно,  но
между ними  можно  проложить  курс,  играя  на  противоречиях.  Проще  всего
разогнаться, используя мощный, но довольно далекий аттрактор, а в  последний
момент отклониться в нужную сторону под действием противоположного влияния.
   Как выбрать первый аттрактор - то есть ту веру, к  которой  вы  будто  бы
склоняетесь? Всякий раз это делается по-иному. Иногда  приходится  буквально
нюхать воздух,  словно  идя  по  чьему-то  следу,  иногда  -  углубляться  в
самоанализ, будто пытаясь узнать, во что же вы все-таки  верите  "в  глубине
души",  а  иногда  две  эти  противоположности  вдруг   перестают   казаться
противоположностями. Короче, все тот же проклятый дзен, в  данный  момент  я
понимаю это именно так - а такое понимание уже подсказывает ответ. Там,  где
я нахожусь, равновесие  почти  идеальное,  но  одно  влияние  все-таки  чуть
сильнее - восточные философии выглядят привлекательнее остальных. И  хотя  я
знаю, что причина этого чисто географическая, на  их  привлекательность  это
нисколько не влияет. Я мочусь на цепное ограждение, разделяющее автостраду и
железнодорожные пути - пусть ржавеет побыстрее! - свертываю спальный  мешок,
делаю глоток воды из фляги, закидываю на спину рюкзак и отправляюсь в путь.
   Мимо проносится автоматический фургон - доставщик хлеба.  Как  жаль,  что
никого нет рядом! Чтобы обчистить такой фургон, нужны как минимум два ловких
человека -  один  загораживает  путь,  другой  вытаскивает  из  кузова  еду.
Наверное, потери от воровства так малы, что жители аттракторов  предпочитают
с ними мириться. Скорее всего защитные меры не  окупят  себя  -  впрочем,  я
уверен, что у каждой этической монокультуры существуют  свои  собственные  -
высоконравственные - причины не принуждать нас,  безнравственных  бродяг,  к
повиновению с помощью голода. Я вытаскиваю чахлую морковку, которую  выкопал
вчера вечером на одном из знакомых огородов. Жалкий завтрак!  Но  я  усердно
грызу ее, стараясь думать о свежих булочках, которые мы украдем с Марией,  и
в предвкушении почти перестаю замечать противный деревянный вкус.
   Автострада немного отклоняется к юго-востоку. Я  дохожу  до  участка,  по
сторонам которого стоят пустые фабрики и заброшенные дома.  Они  практически
не  притягивают,  и  тем  явственней  начинает   ощущаться   растущая   тяга
Чайнатауна, который  виден  теперь  прямо  передо  мной.  Удобное  словцо  -
Чайнатаун - никогда не отражало  многообразия  культур,  которые  гнездились
здесь до Переплавки. В этом районе, кроме китайцев из Гонконга  и  Малайзии,
жили еще корейцы и камбоджийцы, тайцы и тиморцы, и  они  исповедовали  массу
разновидностей всех религий, от буддизма до  ислама.  Все  это  разнообразие
исчезло, а та  однородная  и  устойчивая  амальгама,  которая  сменила  его,
показалась бы крайне экзотической любому  из  прежних  обитателей.  Нынешних
жителей этот причудливый гибрид, разумеется, вполне устраивает  -  отсюда  и
устойчивость, благодаря которой только и существует  аттрактор.  Если  бы  я
прямиком вошел в Чайнатаун, я  бы  не  только  немедленно  проникся  идеями,
близкими сердцу местных жителей, но и не пожелал  расставаться  с  ними  всю
оставшуюся жизнь.
   Однако то, что я войду прямо в Чайнатаун, не более вероятно, чем то,  что
Земля упадет прямо на Солнце. После Переплавки прошло уже почти четыре года,
а меня еще не притянул ни один аттрактор.

***

   Я слышал десятки "объяснений" того, что случилось в тот  день,  но  почти
все они казались мне сомнительными  -  потому  что  каждое  основывалось  на
мировоззрении одного из аттракторов. Я иногда представляю это так: 12 января
2018  года  человеческая  раса  перешла  некий  предел  -  возможно,  предел
численности  населения  -  и  испытала  внезапное  и  необратимое  изменение
психического состояния.
   Слово  "телепатия"  здесь  не  подходит.  Никто  не  погрузился  в  океан
беззвучных голосов, никто не терзался, вынужденный сочувствовать всем сразу.
Повседневная болтовня сознания так  и  осталась  у  каждого  в  его  голове.
Банальный мыслительный  процесс  продолжал  быть  делом  глубоко  приватным.
(Впрочем, делались предположения, что, напротив, мыслительные процессы  всех
смешались до такой степени, что образовали  затянувшую  всю  планету  пелену
белого шума, которую наш мозг просто отфильтровывает, и мы ее не  замечаем.)
Так  или  иначе,  бесконечная  мыльная  опера  внутреннего   мира   человека
по-прежнему недосягаема  для  посторонних.  Однако  черепная  коробка  стала
абсолютно прозрачной для верований, принципов и глубочайших убеждений.
   Вначале  возник  полный  хаос.   Мои   воспоминания   об   этом   времени
противоречивы и напоминают дурной сон. Кажется, я  день  и  ночь  бродил  по
городу, обретая новое божество (или его эквивалент) каждые шесть секунд.  Не
было ни голосов, ни видений, просто невидимые силы, как во сне, включали  то
одну, то другую веру. Люди двигались, спотыкаясь, до  оцепенения  запуганные
происходящим - а идеи носились от одного к другому, как  молнии.  Откровения
сменяли друг друга. Я готов был упасть  на  колени  и  молиться,  чтобы  это
поскорее кончилось, - я бы так и сделал, если бы боги не  исчезали  с  такой
быстротой. Потом я  разговаривал  с  другими  бродягами,  и  все  по-разному
описывали  свое  состояние  в  те,  первые   дни.   Одним   это   напоминало
наркотическую эйфорию, другим - оргазм, третьим казалось, что десятиметровые
волны швыряют их то вверх, то вниз,  час  за  часом,  без  передышки.  Самое
подходящее сравнение из моего опыта - тяжелый приступ гастроэнтерита,  когда
меня всю ночь напролет то рвало, то несло. Тогда болела каждая мышца, каждый
сустав, кожа горела, я думал, что умираю. Но каждый раз, когда я думал,  что
не в силах исторгнуть еще что-либо из моего тела, подступал новый  спазм.  К
четырем  часам  утра  моя   беспомощность   стала   поистине   запредельной.
Перистальтический рефлекс безраздельно властвовал мной, как  некое  суровое,
но в конечном счете благосклонное божество. Никогда раньше  я  не  испытывал
переживаний, которые бы так походили на религиозные.
   По  всему  городу  соперничающие  системы  верований   вели   борьбу   за
последователей, непрерывно мутируя и скрещиваясь друг  с  другом.  Это  было
похоже на распространенные когда-то битвы  популяций  компьютерных  вирусов,
устраивавшиеся для проверки тонких моментов эволюционной теорий. Было  много
общего и с происходившими в истории столкновениями тех же самых идей. Однако
на этот раз масштабы и во времени, и в пространстве невероятно  сократились,
идеи сражались друг с другом,  но  ареной  битвы  была  человеческая  мысль,
поэтому не потребовались ни разящие мечи крестоносцев, ни концлагеря. А  еще
на ум приходили полчища  демонов,  обрушившиеся  на  Землю,  чтобы  овладеть
всеми, кроме праведников...
   Хаос длился недолго. Сначала возникли небольшие участки, где те или  иные
системы стали постепенно одерживать верх (иногда это были места, связанные с
соответствующим культом, а иногда  просто  случайные  территории).  Завладев
этими плацдармами, системы стали расширять их границы, беря под свое влияние
прилегающие популяции  дезориентированных  индивидуумов.  Срабатывал  эффект
снежного кома - чем большую площадь захватывал каждый аттрактор, тем быстрее
он рос. К счастью, по крайней мере в нашем городе ни один аттрактор не  стал
абсолютным  победителем.  Все  аттракторы  рано  или  поздно  столкнулись  с
достойными соперниками или же достигли  окраин  или  непригодных  для  жизни
участков внутри города.
   Через  неделю   после   начала   Переплавки   из   анархии   в   основном
выкристаллизовалась  нынешняя  конфигурация  аттракторов.  Девяносто  девять
процентов жителей либо переехали, либо сами настолько изменились,  что  были
вполне довольны тем, где они находятся и что собой представляют.
   Случилось  так,  что  я  остался  между  аттракторами.  Многие   из   них
воздействовали на меня, но захватить не смог ни  один.  И  до  сих  пор  мне
удается не покидать свою орбиту. Не знаю, какие таланты для этого нужны,  но
ясно, что у меня они есть - немногие из нас,  бродяг,  сумели  по  сей  день
сохранить свободу.
   В первые годы обитатели  того  или  иного  аттрактора  время  от  времени
разбрасывали над городом листовки с автоматических  вертолетов.  В  них  они
метафорически толковали последние события в духе своего единственно  верного
учения, воображая, что удачно найденная аналогия  происшедшего  принесет  им
новых адептов. До некоторых  долго  не  доходило,  что  печатное  слово  как
средство убеждения  безнадежно  устарело.  То  же  самое  касается  радио  и
телевидения, но это и до сих пор ясно не всем. Не  так  давно  мы  с  Марией
поймали по маленькому телевизору в одном заброшенном доме передачу  из  сети
анклавов,  населенных  рационалистами.  Показывали  "математическую  модель"
Переплавки; разноцветные точки плясали на  экране,  пожирая  друг  друга  по
определенным   правилам,   и   все   это   комментировалось   наукообразными
заклинаниями о самоорганизующихся системах. И вдруг  -  подумать  только!  -
точки одного цвета стали быстро сливаться в знакомые  шестиугольные  ячейки,
разделенные узкими темными рвами. Как легко предсказывать прошлое! По темным
линиям кое-где ползли разноцветные точки, и мы все пытались найти среди  них
себя.
   Не представляю, как могли бы выжить люди в аттракторах, если бы к моменту
Переплавки  не  была  налажена  система   автоматического   снабжения   всем
необходимым, а также глобальная сеть связи  -  благодаря  этому  можно  было
ездить  на  работу,  не  покидая  бассейна  притяжения  своего   аттрактора.
(Разумеется, такая инфраструктура была не везде, но эти несколько  последних
лет я не слежу за новостями "всемирной деревни" и не знаю, как теперь  живут
в менее автоматизированных районах.) Мы, маргиналы, зависим от  благополучия
общества даже в большей степени, чем  жители  аттракторов,  поэтому  я  могу
только радоваться, что большинство вполне удовлетворено  положением  дел.  Я
счастлив, что они живут мирно, торгуют и процветают.
   Вот только я скорее умру, чем присоединюсь к ним. (По крайней мере  здесь
и сейчас я в этом уверен.)

***

   Фокус в  том,  чтобы  не  останавливаться,  не  терять  темпа.  Абсолютно
нейтральных зон не существует, по крайней мере найти их  пока  не  удавалось
никому. Но если они и есть,  то  наверняка  слишком  малы  и  непостоянны  в
пространстве, чтобы там жить. В почти нейтральном месте можно смело проспать
ночь, но если жить там неделями, то обязательно попадешь  под  влияние  хоть
чуть-чуть преобладающего аттрактора.
   Не терять темп и - сомневаться. Предполагают, что мы не слышим внутренних
монологов друг друга, потому что они, сливаясь, превращаются  в  белый  шум.
Неизвестно, верно это или нет, но моя цель - сделать нечто подобное с  более
устойчивыми и зловредными компонентами сигнала. Наверное, в центре Земли все
человеческие верования  в  сумме  образуют  безобидный  шум,  но  здесь,  на
поверхности, где физически невозможно быть на равном расстоянии от  всех,  я
вынужден  двигаться,  чтобы  по  возможности  снизить  хотя  бы  усредненное
воздействие.
   Иногда  я  мечтаю   о   том,   чтобы   отправиться   в   деревню,   найти
роботизированную ферму и  жить-поживать  по  соседству  с  ней  в  блаженном
одиночестве, воруя все необходимое для того, чтобы  самому  выращивать  себе
еду... А Мария? Она сама не знает, захочет ли там жить. Несколько раз  мы  с
ней уже отправлялись на поиски такого места.., но найти траекторию, минующую
хитро переплетенные аттракторы, пока не смогли. Каждый раз  тропа  медленно,
но верно поворачивала назад, к центру города. И все же  выход  должен  быть,
найти его - только вопрос  времени.  То,  что  маршруты,  о  которых  ходили
легенды среди бродяг, приводили нас в тупик, ничего не доказывает. Ведь  те,
кто набрел на верный путь и действительно покинул город, не могли рассказать
оставшимся о своем успехе.
   Впрочем, случается, что я  с  размаху  останавливаюсь  посреди  дороги  и
спрашиваю себя, чего же я "на самом деле" хочу:
   - Убежать в деревню и затеряться в тишине собственной бессловесной души?
   - Перестать бесцельно бродить по дорогам и вернуться к цивилизации - ради
стабильности, определенности, комфорта? Поверить в ту  или  иную  изощренную
ложь, составленную из поддакивающих друг другу маленьких обманов,  и  самому
стать частью этой лжи?
   - Или болтаться по своей орбите до самой смерти?
   Ответ, естественно, зависит от места, где я в данный момент нахожусь.

***

   Мимо проезжают автоматические грузовики, но я больше не  обращаю  на  них
внимания. Я внушаю себе, что мой голод - это ноша, дополнительный вес  вроде
рюкзака, и это помогает не думать о нем. Вскоре мое сознание проясняется,  в
голове остаются мысли только о мягком тепле утреннего солнца и  о  том,  как
приятно просто шагать по дороге.
   Спустя некоторое время я заставляю себя  насторожиться:  меня  охватывает
покой и одновременно восхитительное чувство глубокого  понимания.  Понимания
чего? Забавно, что об этом я не  имею  ни  малейшего  представления.  Однако
радость постижения от этого не становится меньше.
   Я думаю о том, что все эти годы ходил кругами. Но ради чего?
   Ради этого момента. Ради этой возможности сделать  первые  шаги  по  пути
просветления.
   Все, что для этого нужно - идти вперед, не сворачивая.
   В течение четырех лет  я  следовал  ложному  дао  -  гнался  за  иллюзией
свободы, боролся ради самой  борьбы.  Теперь  я  вижу,  как  превратить  это
путешествие в...
   ...во что? В кратчайший путь к вечному проклятию?
   Проклятию? Никакого проклятия не существует. Есть только сансара,  колесо
бытия. Все усилия тщетны. Сейчас мое сознание погружено во тьму, но  если  я
сделаю еще несколько шагов, истина очень скоро откроется мне.
   На мгновение меня парализует благоговейный ужас. И только вера в то,  что
спасение моей души еще возможно,  помогает  сойти  с  магистрали,  перелезть
через забор и зашагать прямо на юг.
   Эти боковые улицы мне хорошо знакомы. Я миную стоянку машин, где медленно
плавятся  выгоревшие  на  солнце  пластмассовые   остовы   автомобилей,   от
длительного бездействия переключившиеся  в  режим  самоуничтожения,  прохожу
мимо порно-сексшопа, откуда воняет гниющим  ковролином  и  мышиным  пометом,
затем  -  мимо  выставки  подвесных  лодочных  моторов,   где   новейшие   -
четырехлетней давности - модели на топливных элементах  напоминают  странных
ископаемых из иной эпохи.
   И тут к сердцу подступает ностальгия  -  из-за  крыш  показывается  шпиль
кафедрального собора, возвышающийся над всей этой мерзостью. Несмотря ни  на
что, я по-прежнему чувствую себя немного блудным сыном, который  возвратился
наконец домой (а не просто в сотый раз проходит мимо).  Я  бормочу  молитвы,
повторяю церковные  догматы,  все  эти  необъяснимо  успокаивающие  формулы,
дремавшие в памяти со времени последнего прохождения перигелия.
   Вскоре я уже думаю лишь об одном - как мог я, зная  о  совершенной  любви
Господа ко мне, все-таки пройти мимо? Немыслимо! Да как я  смел  отвернуться
от Него?
   Я подхожу к ряду идеально ухоженных домов.  В  них  никто  не  живет,  но
здесь, в пограничной зоне, епархиальные роботы подстригают газоны, подметают
листья, красят стены. Еще два-три квартала к юго-западу, и я никогда  больше
не отвернусь от истины. Я радостно ускоряю шаг.
   Почти радостно.
   Дело в том, что с каждым шагом становится все труднее не  думать  о  том,
какими  причудливыми  ошибками,  фактическими   и   логическими,   буквально
переполнено Священное Писание. А уж о католических догмах и говорить нечего.
Возможно ли, чтобы откровение, идущее от  Бога  совершенного  и  всеблагого,
представляло собой такую мешанину  угроз  и  противоречий?  Почему  оно  так
искаженно и запутанно представляет истинное место человека во Вселенной?
   Искажение  фактов?  Но  метафоры  следует  выбирать  в   соответствии   с
господствующими воззрениями. Разве должен  был  Господь  озадачивать  автора
Книги  Бытия  описанием  Большого   Взрыва   и   первичного   нуклеосинтеза?
Противоречия? Нет, испытания  веры  и  смирения.  Какова  самонадеянность  -
своими жалкими уловками пытаться ставить под сомнение слово  Божье!  Господь
превыше всего, в том числе и логики.
   Особенно логики.
   Это плохо. Непорочное зачатие, чудеса с хлебами и рыбами,  Воскресение  -
лишь поэтические образы, которые не надо понимать буквально?  Но  если  так,
что тогда остается, кроме морализаторства из лучших побуждений  и  помпезной
театральности? Если Бог на  самом  деле  стал  человеком,  страдал,  умер  и
вознесся, то я обязан Ему всем.., но если это всего лишь красивая сказка, то
я могу любить ближнего независимо от того, принимаю ли я регулярно в  церкви
дозы хлеба с вином.
   Я уклоняюсь к юго-востоку.
   Здесь  истина  о   мироздании   приобретает   куда   более   странный   и
величественный облик. Она состоит в законах  физики,  которые  познают  себя
посредством человека. Наша судьба и предназначение закодированы в  константе
тонкой структуры и в величине омега-плотности. Человеческая  раса,  в  какой
угодно  форме,  органической  или  машинной,  будет  развиваться  в  течение
следующих десяти миллиардов лет до тех пор, пока мы не  породим  гиперразум,
который, в свою очередь, вызовет -  точно  рассчитанный!  -  Большой  Взрыв,
благодаря чему мы и возникнем.
   Если только не вымрем в течение нескольких ближайших тысячелетий.
   В  этом  случае  задачу  выполнят  другие  разумные  существа.  Не  имеет
значения, кто несет факел.
   Именно. Какое мое собачье дело, чем будет заниматься какая-то цивилизация
людей, роботов, хрен знает кого через десять миллиардов лет?
   Наконец-то за несколько кварталов впереди я замечаю Марию  -  и  точно  в
нужный момент аттрактор экзистенциализма на западе быстро уводит меня  прочь
от пригорода космистов. Я ускоряю шаг, но лишь чуть-чуть, и не только  из-за
жары  -  внезапное  ускорение   может   породить   неожиданные   философские
неприятности.
   Когда я уже близко, она оборачивается на звук шагов.
   - Привет, - говорю я.
   - Привет. - Она явно не испытывает особого восторга от встречи  со  мной.
Впрочем, в таком месте это невозможно.
   Я пристраиваюсь рядом, чтобы идти с ней в ногу:
   - Почему ты ушла без меня?
   Она пожимает плечами:
   - Хотела немного побыть одна, как следует все обдумать.
   Я смеюсь:
   - Если ты хотела думать, надо было оставаться на шоссе.
   - Впереди парк. Там ничем не хуже.
   Она права. Но я все испортил своим присутствием. В тысячный раз  я  задаю
себе вопрос: "Почему я так хочу, чтобы мы были вместе?" Из-за  того,  что  у
нас так много общего? Но это общее и появилось в  результате  того,  что  мы
всюду вместе - ходим по одним дорогам, развращая друг друга своей близостью.
Может  быть,  из-за  наших   различий?   Ради   редких   моментов   взаимной
непостижимости? Но чем дольше мы  вместе,  тем  более  эфемерным  становится
покров тайны. Кружение по орбите друг вокруг друга может привести  только  к
окончательному сближению и концу любых различий.
   Тогда почему?
   Честный ответ (здесь и сейчас) звучит так - ради еды  и  секса.  Впрочем,
завтра где-нибудь в другом  месте  это  заключение  покажется  мне  циничным
враньем.
   Нас несет к зоне равновесия.  Я  больше  не  говорю  ни  слова.  Смятение
последних нескольких минут еще не улеглось до конца в моей  голове,  которая
слегка  кружится  от  хорошо  перемешавшихся?   обрывков   взаимоисключающих
прозрений.  В  конечном  счете  от  всего  этого  остается  только   смутное
недоверие. Помню, до Переплавки была такая школа мысли, которая  по-медвежьи
добродушно, путая похвальную терпимость и примитивную готовность поверить во
все что угодно, провозглашала, что в каждом учении есть что-то  ценное  -  и
даже более того: если как следует разобраться, все они построены на одних  и
тех же "универсальных истинах",  а  значит,  вполне  могут  жить  в  мире  и
согласии. Навряд ли хоть один из этих вялых экуменистов смог воочию  увидеть
наглядное опровержение своей теории - думаю,  что  все  они  уже  через  три
секунды  после  Переплавки  приняли  ту  веру,  которая  случайно  оказалась
поближе.
   - Однако! - сердито бормочет  Мария.  Я  сначала  смотрю  на  нее,  потом
прослеживаю, куда направлен ее взгляд. Так значит, не только я буду нарушать
ее вожделенное одиночество. Парк уже виден, и там, в тени, собрались десятка
два бродяг. Такое случается, хотя и редко. В зонах  равновесия  движение  по
орбите самое медленное, и ничего  удивительного,  что  иногда  целая  группа
наших попадает в штиль.
   Когда мы подходим ближе, я замечаю странную вещь - все, кто растянулся на
траве, смотрят в одну и ту же сторону. Они явно  за  кем-то  или  за  чем-то
наблюдают, но деревья заслоняют это место от нас.
   Вскоре  мы  можем  различить  доносящийся  оттуда  женский  голос.   Слов
разобрать невозможно, а интонация прямо-таки медоточивая, но  вместе  с  тем
уверенная. Женщина говорит мягко, но настойчиво.
   - Может быть, лучше не подходить. Вдруг равновесие  сместилось,  -  Мария
нервничает.
   - Не знаю. - Меня это тоже волнует, но я заинтригован. Никакого  усиления
тяги со стороны знакомых аттракторов я не чувствую, однако само  любопытство
может оказаться новой наживкой какой-нибудь старой идеи.
   Я говорю:
   - Давай хотя бы попробуем пройти по кромке парка. Надо же выяснить, в чем
дело.
   Если ближайший бассейн расширился и  захватил  парк,  то  удаленность  от
оратора не гарантирует, что мы останемся  на  свободе.  Опасность  не  в  ее
словах или личном присутствии. Мария, я уверен, понимает это не  хуже  меня,
но все же, кивнув, соглашается принять такую "стратегию".
   Мы перемещаемся на середину дороги на восточной  границе  парка  -  и  не
испытываем ничего особенного. Ораторша на вид средних лет. Жесткая от  грязи
одежда, грубо подстриженные волосы,  загорелое  обветренное  лицо,  поджарая
комплекция вечно полуголодного ходока - бродяга чистой воды. Только голос не
вяжется с внешностью. Она установила на земле раму, похожую на мольберт,  на
которой растянута большая карта города. Шестиугольники  бассейнов  аккуратно
нарисованы разными цветами. Раньше люди часто обменивались  такими  картами.
Может быть, она хочет обменять эту свою драгоценность  на  что-то  полезное?
Пожалуй, шансов на это не много - сейчас каждый  бродяга  носит  философскую
карту местности в голове.
   Она берет указку и проводит ею вдоль  тонких  голубых  линий,  которых  я
сначала не заметил. Линии вьются по всей карте в просветах между бассейнами.
   Она говорит:
   - ..Но, разумеется, это не  случайно.  Нам  удалось  так  долго  избегать
бассейнов не благодаря везению или особой ловкости. - Она окидывает взглядом
толпу,  замечает  Марию  и  меня,  делает  короткую  паузу,  затем  спокойно
продолжает:
   - Дело в том, что нас захватил наш собственный аттрактор.  Он  совсем  не
похож на другие - он не связан с определенным набором  идей,  привязанных  к
определенному месту, но тем не менее  это  аттрактор,  и  он  притянул  нас,
сорвав с тех или иных неустойчивых орбит, на которых мы могли находиться.  Я
нанесла его - или часть его - на карту, как сумела.  Он  может  состоять  из
бесчисленного множества мелких деталей, но  даже  на  этом  грубом  наброске
видны пути, по которым все вы не раз ходили.
   Я впериваюсь взглядом в  карту.  С  такого  расстояния  трудно  различить
отдельные голубые нити, но видно, что они покрывают маршрут,  который  мы  с
Марией выбрали несколько дней назад. Однако...
   -  Подумаешь,  нацарапали  какие-то  там  линии   между   бассейнами,   -
выкрикивает пожилой мужчина. - Что это доказывает?
   - Линии проходят не между всеми бассейнами. - Она показывает на карту.  -
Бывал кто-нибудь из вас здесь? Здесь? А здесь? Никто? А здесь? Или здесь? Но
почему, как вы думаете? Ведь все это широкие коридоры между аттракторами,  и
с виду они совсем не опаснее других проходов. Тогда  почему  мы  никогда  не
были в этих местах? По той же причине, что и жители неподвижных аттракторов:
эти места - не наша территория. Не наш аттрактор.
   Я, конечно, понимаю, что она говорит  ерунду,  но  сами  слова  настолько
чудовищны, что меня охватывает паническая клаустрофобия. Наш аттрактор!  Нас
захватил наш собственный аттрактор. Я  обвожу  взглядом  границу  города  на
карте - голубая линия нигде не приближается к ней. Собственно, я  никогда  и
не бывал дальше от центра, чем проходит голубая линия...
   Ну и что? Этой женщине не везет, так же как и мне, только и  всего.  Если
бы ей удалось вырваться из города, она не стояла бы здесь  и  не  объясняла,
почему это невозможно сделать.
   Женщина из толпы, явно беременная, говорит:
   - Вы просто нарисовали свой собственный маршрут. Вы ходили по  безопасным
местам, и я ходила по безопасным местам, и все мы здесь  знаем,  каких  мест
нужно избегать. Вот и все. Кроме этого, у нас нет ничего общего между собой.
   - Вы ошибаетесь! - Ораторша опять проводит указкой вдоль голубой линии. -
Мы не шатаемся по городу без цели. Мы - жители этого  странного  аттрактора,
вот кто мы такие. Это отличает нас от других и, если хотите, объединяет.
   Из толпы доносится смех, кое-кто выкрикивает ругательства. Я шепчу Марии:
   - Ты знаешь ее? Встречала ее когда-нибудь раньше?
   - Кажется, нет.
   -  И  не  могла  встречать.  Ты  что,  не   понимаешь?   Это   же   такой
робот-миссионер!
   - Миссионеры говорят совсем не так.
   - Она миссионер рационалистов. Не христиан, не мормонов, а рационалистов.
   - У них не бывает миссионеров.
   - Ты обрати внимание на язык.  "Странный  аттрактор!"  Типичный  рационал
истеки и жаргон.
   Мария пожимает плечами:
   - Бассейны, аттракторы - это тоже слова рационалистов, но мы же  все  так
говорим. Не все ли равно, кто придумал эти слова?
   - Я построю свой храм на песке, - продолжает женщина. - Я никого не  зову
- вы все равно сами придете ко мне.
   Я беру Марию за руку и говорю:
   - Пошли!
   Но она резко вырывается:
   - Почему она тебе так не нравится? Вполне возможно, она права.
   - Ты что, с ума сошла?
   - У всех есть свой аттрактор, почему у нас  его  не  может  быть?  Именно
такого, странного... Посмотри, он самый красивый на этой карте.
   Я в ужасе мотаю головой:
   - Да что ты такое говоришь?! Мы  свободны!  Мы  столько  мучились,  чтобы
остаться свободными!
   Она пожимает плечами:
   - Может, и свободны. А может быть, попали в плен к тому, что ты называешь
свободой. Может быть, нам больше не надо бороться. Разве  это  плохо?  Какая
разница - ведь мы все равно делаем то, что нам хочется?
   Женщина начинает без всякой суеты упаковывать свой мольберт, а  слушатели
- понемногу расходиться. Краткая проповедь, видимо, не произвела ни на  кого
большого впечатления. Каждый спокойно удаляется по выбранной им орбите.
   Я говорю:
   - Это в бассейнах люди делают то, что  им  хочется.  А  я  не  хочу  быть
похожим на них.
   - Поверь мне, ты на них совсем не похож, - смеется Мария.
   - Да, не похож! Они богатые, жирные, самодовольные, а я голоден,  измучен
и терзаюсь сомнениями. Но ради чего? Почему я так  живу?  Этот  робот  хочет
отнять единственное, что придает смысл моей жизни.
   - Ты знаешь, я тоже устала и  хочу  есть.  Но  если  у  меня  будет  свой
аттрактор, все это приобретет какой-то смысл.
   - Вот как? - Я иронически смеюсь. - Ты будешь ему поклоняться? Молиться?
   - Нет. Но я не буду жить  в  постоянном  страхе.  Если  мы  действительно
захвачены аттрактором, можно не бояться, что один неверный шаг все  погубит,
что из-за малейшей ошибки можно съехать в какой-нибудь бассейн.  Разве  тебя
это не радует?
   - Чепуха! Причем опасная чепуха. - Я качаю головой. - Избегать  бассейнов
- искусство. Это дар! И ты прекрасно это знаешь. Мы осторожно пробираемся по
каналам, уравновешивая противодействующие силы...
   - А я больше не могу все время ходить, как по проволоке!  Меня  от  этого
тошнит!
   - То, что тебя тошнит, еще ничего не значит. Она хочет,  чтобы  мы  стали
самодовольными. Чем больше людей будет  думать,  что  двигаться  по  орбитам
легко,  тем  больше  их  попадет   в   бассейны...   Мой   взгляд   случайно
останавливается на женщине-пророке, которая взваливает на себя свои  пожитки
и направляется прочь.
   - Посмотри на нее, - говорю я. - Отличная  имитация,  но  все  равно  это
робот,   подделка.   Они   наконец   поняли,   что   никакие    брошюры    и
машины-проповедники не помогут, вот и послали такую машину, которая  внушает
нам, что мы не свободны.
   Докажи, - говорит Мария.
   Что?
   - У тебя есть нож. Если она робот, догони ее и  разрежь  оболочку.  Тогда
все увидят, что ты прав.
   Женщина - та, которая робот, идет через парк на северо-запад, удаляясь от
нас.
   - Ты же знаешь, я не могу этого сделать, - говорю я.
   - Но если она робот, она же ничего не почувствует.
   - Она слишком похожа на человека. Нет, я не смогу воткнуть  нож  в  такую
точную имитацию человеческого тела.
   - Просто ты и сам не веришь, что она робот. Ты  сам  понимаешь,  что  она
права.
   Отчасти я рад тому, что мы ссоримся - это значит, что мы  все-таки  очень
разные. Но она говорит слишком страшные вещи, чтобы оставить их без ответа.
   Мгновение поколебавшись, я ставлю на землю свой рюкзак и  мчусь  вдогонку
за пророчицей.
   Заслышав меня, она оборачивается и останавливается. Рядом никого нет.  За
несколько метров от нее  я  резко  торможу,  чтобы  перевести  дыхание.  Она
рассматривает меня со спокойным любопытством. Я гляжу на нее, чувствуя  себя
с каждой секундой все глупее. Нет, я не могу броситься  на  нее  с  ножом  -
вдруг она все-таки не робот, а просто бродяга,  у  которой  бывают  странные
идеи.
   Она говорит:
   - Вы хотите что-то спросить?
   Неожиданно для самого себя я выпаливаю:
   - Откуда вы знаете, что никто никогда не уходил из города? Почему вы  так
уверены?
   Она качает головой:
   - Я этого не говорила. Мне  кажется,  что  аттрактор  представляет  собой
замкнутый контур. Никто из тех, кого он притянул, не мог уйти. Но  другие  -
могли.
   - Какие другие?
   - Те, кто не находился в бассейне притяжения аттрактора.
   Я злобно и растерянно смотрю на нее:
   - При чем тут бассейн? Я говорю не о людях из бассейнов, я говорю о нас.
   Она смеется:
   - Прошу прощения. Я имела в виду не бассейны неподвижных  аттракторов.  У
нашего странного аттрактора тоже есть бассейн - все  точки,  из  которых  вы
попадаете на него. Форма этого бассейна, как и самого аттрактора, может быть
невероятно сложной. В промежутках  между  шестиугольниками  есть  точки,  из
которых вы сваливаетесь на неподвижные аттракторы, поэтому некоторые бродяги
и оказались там. Другие точки принадлежат бассейну странного аттрактора.  Но
могут быть и такие, которые...
   - Которые - что?
   - Которые позволяют уйти в бесконечность. Вырваться из города.
   - Где эти точки?
   - Кто знает? - Она пожимает плечами. -  может  оказаться,  что  из  одной
точки вы попадете на странный аттрактор, а  из  соседней  -  на  траекторию,
которая в конце концов  выведет  вас  из  города.  Единственный  способ  это
выяснить - проверить все точки по очереди.
   - Но ведь вы сказали, что мы все уже захвачены аттрактором.
   Она кивает:
   - Да, после такого длительного  движения  по  орбитам  все,  что  было  в
бассейнах, уже дол вынесено на аттрактор. Аттракторы стабильны. Из  бассейна
вы можете попасть на аттрактор, но из аттрактора деваться  уже  некуда.  Так
что те, чья судьба - жить в неподвижном аттракторе, сейчас уже там. Те,  чья
судьба - покинуть город, уже покинули его. А те, кто все  еще  двигается  по
орбите, так и  будут  по  ней  двигаться.  Надо  понять  это,  принять  это,
научиться с этим жить. А если потребуется - выдумать нашу собственную  веру,
нашу религию...
   Я хватаю ее за руку, вытаскиваю  нож  и  быстро  провожу  острием  по  ее
предплечью. Она взвизгивает и вырывается, потом зажимает рану другой  рукой.
Через секунду она отнимает руку, чтобы осмотреть  порез,  и  я  вижу  тонкую
красную линию на предплечье и расплывшийся ее отпечаток - на ладони.
   - Ненормальный! - кричит она, отходя от меня подальше.
   К нам подходит Мария. Пророчица - кажется, настоящая! - кричит, обращаясь
к ней:
   - Уберите его! Он сумасшедший!
   Мария берет меня за руку, а затем, неизвестно почему,  вдруг  прижимается
ко мне и  начинает  языком  щекотать  мне  ухо.  Я  громко  хохочу.  Женщина
неуверенно пятится, затем поворачивается и спешит прочь.
   Мария говорит:
   - Не бог весть какой разрез. Но то, что он открыл, - явно в мою пользу. Я
выиграла.
   Поколебавшись, я признаю свое поражение:
   - Ладно уж, выиграла.

***

   Ночь опять застает нас на шоссе. На этот раз к востоку от центра  города.
Мы глазеем на звездное небо над зазубренной линией брошенных  небоскребов  и
едим сегодняшнюю добычу - огромную вегетарианскую  пиццу.  В  голове  слегка
гудит - остаточные явления от воздействия кластера астрологов.
   Наконец Мария говорит:
   - Венера зашла. По-моему, мне пора спать.
   Я киваю:
   - Ладно. А я дождусь Марса.
   В памяти всплывают обрывки сегодняшней пикировки. Я помню почти все,  что
сказала женщина в парке.
   ...после  такого  длительного  движения  по  орбитам  все,  что  было   в
бассейнах, уже должно быть вынесено на аттрактор...
   То есть все мы уже бесповоротно захвачены.  Но  почему  она  в  этом  так
уверена? Откуда она знает?
   А  если  она  ошибается?  Если  еще  не  все  прибыли  в  конечный  пункт
назначения, где им суждено обрести покой?
   Астрологи говорят:
   - Все  ее  мерзкие,  редукционистские,  материалистические  инсинуации  -
грубая ложь. За исключением того, что касается судьбы. Вот это нам нравится.
Судьба - это хорошо.
   Я встаю и перехожу  метров  на  десять  южнее,  чтобы  отделаться  от  их
влияния. Потом оборачиваюсь и смотрю, как спит Мария.
   Может оказаться, что из одной точки вы попадете на странный аттрактор,  а
из соседней - на траекторию, которая в конце концов выведет вас  из  города.
Единственный способ это выяснить - проверить все точки по очереди.
   В  данный  момент  все,  что  она  говорила,  представляется  мне  сильно
искаженным и безграмотным изложением рационалистской модели. И я в отчаянной
надежде хватаюсь за ту половину ее версии, которая мне подходит,  отбрасывая
остальное прочь. Метафоры мутируют и скрещиваются, совсем как когда-то...
   Я подхожу к Марии, наклоняюсь, чтобы легонько поцеловать в лоб. Она  даже
не шевелится.
   Потом я вскидываю рюкзак на спину и пускаюсь в путь по шоссе.  И  в  этот
миг мне кажется, что я чувствую, как безлюдный простор за пределами  города,
проникая сквозь все преграды, подступает ко мне и зовет за собой.



   Грег ИГАН
   ПОХИЩЕНИЕ



   Мой офисный компьютер умеет искусно отделываться от  телефонных  звонков,
но об этом вызове он меня даже не  предупредил.  На  семиметровом  настенном
экране напротив моего стола, где я  просматривал  новую  работу  Крейцига  -
блестящую абстрактную анимацию под  названием  "Спектральная  плотность",  -
неожиданно появилось лицо молодого человека непримечательной внешности.
   Я сразу же заподозрил, что это маска. Черты лица были самые  обыкновенные
- мягкие каштановые волосы, бледно-голубые  глаза,  тонкий  нос,  квадратный
подбородок, но само лицо казалось чересчур  симметричным,  слишком  гладким,
лишенным  индивидуальности.  На  заднем  плане  узор  из  ярко  раскрашенных
шестиугольных керамических плиток медленно двигался по  обоям  -  безнадежно
слабый ретрогеометризм, призванный придать лицу большее  правдоподобие.  Все
это пронеслось у меня в голове в одно мгновение; на  экране,  доходившем  до
потолка галереи, высотой почти в четыре моих роста, изображение  можно  было
рассмотреть с самой крайней дотошностью.
   Молодой человек сказал:

   Aаша жена у нас,
   Iереведите полмиллиона
   Aолларов на этот счет,
   Aсли не хотите, чтобы она
   Nтрадала.

   Iеестественный ритм его речи, с нажимом на каждое слово, напоминал чтение
плохих стихов поэтом-хиппи на каком-нибудь перформансе ("Эта вещь называется
"Требование выкупа"...). Пока маска говорила, в нижней части экрана вспыхнул
шестнадцатизначный номер счета.
   - Пошли вы к черту, - сказал я. - Это не смешно.
   Маска исчезла, на ее месте появилась Лорен. Ее лицо горело,  волосы  были
растрепаны, словно после борьбы, но никаких следов смятения или истерии, она
жестко держала себя в  руках.  Я  впился  глазами  в  экран.  Комната  будто
закачалась, по рукам и груди почти мгновенно потекли струйки пота.
   Она сказала:
   - Дэвид, слушай: со мной все в порядке, мне никто не сделал больно, но...
   Связь прервалась.
   Секунду я просидел в оцепенении, мокрый от пота.  Голова  кружилась  так,
что я не решался пошевелить даже пальцем. Потом я  сказал  офису:  "Покажите
запись этого разговора". Я ожидал услышать:
   "Вас сегодня ни с кем не соединяли", но я  ошибся.  Все  повторилось  еще
раз.
   "Ваша жена у нас..."
   "Пошли вы к черту..."
   "Дэвид, слушай..."
   Я сказал офису:
   - Позвоните мне домой.
   Не знаю, почему я это сделал, на что надеялся. Наверное, просто рефлекс -
так падающий пытается ухватиться за что-нибудь  надежное,  даже  если  точно
знает, что не дотянется.
   Я сидел и слушал гудки в трубке. Я  думал:  как-нибудь  справлюсь.  Лорен
будет цела и невредима - надо только заплатить деньги. Все уладится, шаг  за
шагом, все распутается непременно, неумолимо, даже если  каждая  секунда  на
этом пути сейчас кажется непреодолимой пропастью.
   После седьмого гудка мне показалось, что я сижу здесь уже несколько  дней
и без сна.  По  телу  разлилась  слабость,  оно  онемело,  я  его  почти  не
чувствовал.
   А потом Лорен взяла трубку. На экране я видел студию  у  нее  за  спиной,
знакомые наброски углем на стенах. Я открыл рот, но не мог сказать ни слова.
   Легкое недовольство на ее лице сменилось тревогой.
   - Что с тобой, Дэвид? - спросила она. - У тебя сердечный приступ?
   Еще несколько секунд я был не в силах  ответить.  Я  чувствовал  огромное
облегчение  и  одновременно  досаду,  что  меня  так  легко  одурачили,   но
расслабиться не мог, боясь, что все это вдруг исчезнет; в самом  деле,  если
кто-то обманул мою офисную систему связи, то  и  этот  разговор  может  быть
поддельным...  Изображение  Лорен,   схваченной   похитителями,   ничем   не
отличалось  от  той  Лорен,  которую  я  вижу  сейчас  в  студии,  в  полной
безопасности. В любой момент "женщина" на экране  может  начать  бесстрастно
повторять: "ваша жена у нас..."
   Но этого не случилось. Тогда я собрался с духом и все рассказал настоящей
Лорен.

***

   Было ужасно обидно, что я попался на такой элементарный трюк. Но контраст
между намеренно неестественной маской и скрупулезно выверенным  изображением
Лорен сделал свое дело - меня заставили,  пусть  ненадолго,  поверить  своим
глазам. Мне будто сказали: вот так выглядит имитация  (о,  специалист  моего
уровня моментально замечает такие вещи...), а значит, вот это  (сделанное  в
тысячу раз тщательнее) - настоящие съемки.  И  я  поверил  -  ненадолго,  но
всерьез.
   Оставался один вопрос - что это было? Шутка  какого-то  психа?  Многовато
хлопот ради сомнительного удовольствия  заставить  меня  дрожать  от  страха
целых шестьдесят секунд.  Вымогательство?  Тогда  расчет  мог  быть  один  -
заставить меня перевести деньги сразу, пока я не  опомнился,  но  для  этого
надо было не вешать трубку, а наоборот, давить изо  всех  сил,  чтобы  я  не
успел и подумать об обмане.
   Значит, ни то, ни другое.
   Я дал Лорен посмотреть запись, но она отнеслась к ней не очень серьезно:
   - Телефонный хулиган есть телефонный хулиган, какой бы хитрой техникой он
ни владел. Помню, мой брат, когда ему было десять лет, наугад набирал  номер
и начинал тонким голосом  (женским,  как  ему  казалось)  визжать,  что  его
насилуют. Я в свои восемь лет считала это идиотизмом, но его  друзья  просто
со смеху лопались от такой забавы. Вот и тебе звонил такой же шутник.
   - У десятилетних мальчишек, знаешь ли, не может быть видеосинтезатора  за
двадцать тысяч долларов!
   - Ну, положим, у некоторых  он  может  быть,  а  кроме  того,  хватает  и
сорокалетних мужчин с таким же утонченным чувством юмора.
   - ..которые точно знают, как ты выглядишь, где мы живем, где я работаю...
   Мы спорили минут двадцать, но так ни на чем и не остановились. Лорен явно
не терпелось поскорей вернуться к работе,  и  я  неохотно  позволил  ей  это
сделать.
   Но сам я уже не мог ничем заниматься, поэтому  закрыл  галерею  и  поехал
домой.
   Предварительно я позвонил в полицию. Лорен не хотела этого,  но  в  конце
концов сказала:
   - Звонили не мне, а тебе, так что поступай как хочешь - трать свое время,
отвлекай людей от работы...
   Меня  соединили   с   детективом   Николсоном   из   Отдела   электронной
преступности, и я показал ему запись. Он говорил со  мной  сочувственно,  но
ясно дал понять, что едва ли сможет мне помочь. Факт преступления налицо,  а
требование  выкупа  -  преступление   серьезное,   несмотря   на   то,   что
надувательство  было  раскрыто   мгновенно.   Однако   установить   личность
вымогателя практически невозможно. Даже если  указанный  счет  действительно
принадлежит вымогателю, это счет Орбитального банка, а  тот  ни  за  что  не
выдаст своего клиента. Телефонная компания может  установить  наблюдение  за
номерами тех, кто мне будет звонить, но если этот вызов шел через территорию
государства Орбита -  а  скорее  всего  так  оно  и  есть,  -  то  там  след
потеряется. Уже десять лет, как разработан проект  соглашения,  запрещающего
обмен  деньгами  и  информацией  со  спутниками,  но  он  до  сих   пор   не
ратифицирован. Видимо, очень немногие страны могут себе позволить отказаться
от прелестей сотрудничества с полулегальной экономикой Орбиты.
   Николсон попросил дать ему список наших потенциальных  врагов,  но  я  не
смог припомнить ни одного имени. За  много  лет  у  меня  не  раз  случались
деловые конфликты разной степени серьезности - главным образом с  обиженными
художниками, которые в конце концов забирали свои работы из галереи, - но  я
искренне не мог представить себе,  чтобы  кто-нибудь  из  этих  людей  решил
отомстить мне так зло и вместе с тем так по-детски. Напоследок он спросил:
   - Ваша жена когда-нибудь делала сканирование?
   Я рассмеялся:
   - Не думаю. Она терпеть  не  может  компьютеры.  Даже  если  сканирование
подешевеет в тысячу раз, она не станет его делать.
   -  Понимаю.  Ну  что  ж,  спасибо  за  помощь.  Если  что-либо   подобное
повторится, просим немедленно ставить нас в известность.
   Когда он повесил трубку, я запоздало подумал, что надо было спросить:  "А
если бы моя жена сделала сканирование? Вы хотите  сказать,  что  хакеры  уже
научились проникать в скэн-файлы?"
   Эта мысль меня расстроила. Впрочем, какое это  могло  иметь  отношение  к
шутке, которую со мной сыграли? Ведь столь детального компьютерного описания
Лорен не  существовало  в  природе,  и  шутники  должны  были  как-то  иначе
раздобыть информацию для моделирования ее внешности.

***

   Я ехал  домой  на  ручном  управлении,  и  пять  раз  чуть-чуть  превысил
предельную скорость, поглядывая на приборную доску, где  дисплей  высвечивал
все увеличивающуюся сумму  штрафа.  Наконец  автомобиль  сказал:  "Еще  одно
нарушение, и у вас отберут права".
   Прямо из гаража я пошел в студию. Лорен, конечно, была  там.  Я  стоял  в
дверях и молча наблюдал, как она возится с набросками.  Она  снова  работала
углем, но я не видел, что именно она рисует. Частенько я поддразнивал ее  за
эти архаические методы:
   -  Откуда  такая  преданность  традиции?  У   этих   материалов   столько
недостатков. Раньше художники мирились с ними, так как не имели  выбора,  но
теперь-то зачем притворяться?  Расскажи  компьютеру,  чем  именно  тебе  так
дороги уголь и бумага, или  холст  и  масло,  и  получишь  на  экране  любой
материал, только он будет гораздо лучше настоящего.
   Но она всегда отвечала одно и то же:
   - Я делаю то, что умею, то, что люблю, то, к чему привыкла.  Что  в  этом
плохого?
   Мне не хотелось мешать ей, но не хотелось и уходить. Если она и  заметила
меня, то не подавала виду. Я стоял и думал: "Как я все-таки  люблю  тебя.  А
ты, оказывается, такая сильная  -  как  гордо  ты  держала  голову  в  самый
разгар..."
   Я вздрогнул. В самый разгар - чего? Когда похитители подтолкнули  тебя  к
объективу камеры? Но ведь этого не было!
   Конечно, на самом деле этого не было. Но я знал, что Лорен вела  бы  себя
именно так, она не дрогнула бы, не потеряла  самообладания.  И  я  испытывал
восхищение ее отвагой и хладнокровием, хоть мне и  напомнили  о  них  весьма
странным способом.
   Я повернулся, чтобы уйти, но она сказала:
   - Если хочешь, оставайся. Мне не мешает, когда ты смотришь.
   Я сделал несколько шагов в студию, где царил хаос. После холодной пустоты
галереи, похожей на пещеру, здесь было очень уютно:
   - Можно взглянуть?
   Она отошла от мольберта с почти законченным рисунком. На рисунке женщина,
прижав к подбородку стиснутые кулаки,  глядела  прямо  на  зрителя,  глядела
завороженно и тревожно, будто старалась,  но  не  могла  отвести  взгляд  от
чего-то страшного.
   - Это - ты? Что, автопортрет? - спросил я, не сразу уловив сходство.
   - Да, я.
   - Разреши узнать, на что ты так смотришь?
   Она пожала плечами:
   - Трудно  сказать.  Наверное,  на  неоконченную  работу.  Это,  вероятно,
портрет художника, который работает над своим собственным портретом.
   - А ты не хочешь попробовать поработать с камерой и  зеркальным  экраном?
Можно запрограммировать любую стилизацию  твоего  отражения,  которая  будет
фиксироваться в момент твоей реакции на само отражение...
   Она с улыбкой покачала головой:
   - Не проще ли вставить зеркало в раму?
   - Почему зеркало? Люди хотят видеть не себя, они хотят проникнуть в  душу
художника.
   Я подошел ближе и поцеловал ее, но она почти не обратила на это внимания.
   - Я рад, что ничего не случилось, - сказал я нежно.
   - Я тоже, - засмеялась она. - Не волнуйся, теперь  я  никому  не  позволю
меня похитить, а то тебя хватит удар, прежде чем ты успеешь заплатить выкуп.
   Я приложил палец к ее губам:
   - Не вижу ничего смешного. Я на самом деле был в ужасе. Кто знает, что  у
них на уме? Намекали на какие-то пытки...
   - Пытки на расстоянии? Что-то в стиле ву-ду? - Она высвободилась из  моих
объятий, подошла к верстаку. Стена над ним была увешана  рисунками,  которые
она считала неудачными и хранила "себе в назидание".
   Взяв с верстака нож для бумаги, она крест-накрест  рассекла  свой  старый
автопортрет, который я очень любил.
   Потом повернулась ко мне и с притворным изумлением сказала:
   - И совсем не больно!

***

   Мне удалось избегать разговоров на эту тему вплоть  до  позднего  вечера.
Обнявшись, мы сидели в гостиной перед камином. Пора было ложиться спать,  но
так не хотелось покидать этот  уютный  уголок  (хотя  по  одному  слову  дом
воспроизвел бы точно такое же приятное тепло в любом другом месте).
   - Меня тревожит, - сказал я, - что кто-то тайно снимал тебя видеокамерой,
причем достаточно долго. Они ведь идеально смоделировали твой  голос,  лицо,
манеры...
   - Какие манеры? - Лорен сердито посмотрела на меня. - Эта, на  экране,  и
одной фразы не успела сказать. Никто за мной не следил, просто  подключились
к телефону и записали мой разговор с кем-нибудь. Они  же  сумели  прорваться
через  твоего  электронного  секретаря?  По-моему,  это  компания  скучающих
хакеров, которые не знают, чем им заняться.
   - Может быть. Только для такого дела нужен не один  разговор,  а  десятки
разговоров. Не знаю как, но они собрали кучу информации.  Я  разговаривал  с
художниками,  которые  занимаются  имитационными  портретами  -   десять   -
двенадцать секунд в движении требуют многих часов позирования, и  все  равно
очень трудно обмануть специалиста. Конечно, я должен был  сразу  заподозрить
подделку,  но  ведь  не  заподозрил  -  потому,  что  ты   выглядела   очень
убедительно, вела себя именно так, как я ожидал...
   Она раздраженно передернула плечами:
   - Ничего общего со мной!  Мелодраматично,  неестественно!  Между  прочим,
потому они и показали такой маленький отрывок.
   Я покачал головой:
   - Никто не может верно оценить свое собственное изображение. Поверь, даже
за эти несколько секунд мне стало абсолютно ясно, что на экране ты.
   Разговор затянулся почти до утра. Лорен стояла на своем, а  мне  пришлось
признать,  что  мы  вряд  ли  можем  принять  какие-либо   добавочные   меры
безопасности - независимо  от  того,  вынашивает  ли  кто-нибудь  злодейские
планы. Дом и так оборудован сверхсовременной системой охраны, у нас с  Лорен
есть хирургически имплантированные аварийные радиомаяки, а сама мысль о том,
чтобы нанять вооруженную охрану, внушает мне отвращение.
   Пришлось мне согласиться и с тем, что серьезный  похититель  не  стал  бы
предварительно разыгрывать нас по телефону.
   В конце концов я устал и сдался (почему-то мне казалось, что надо принять
какое-то решение немедленно). Да, я, наверное, делаю из мухи слона.  Да,  я,
наверное, не могу в душе признать, что меня просто одурачили. Да,  наверное,
это была просто шутка.
   Злая шутка. Технически сложная шутка. Шутка без всякой видимой цели.

***

   Когда мы улеглись в постель, Лорен почти сразу  уснула,  а  я  еще  долго
лежал и думал. Мысли о загадочном звонке на некоторое время  уступили  место
другим заботам.
   Как я и сказал  детективу,  Лорен  никогда  не  делала  сканирования.  Но
сканирование сделал я. Была составлена  подробнейшая  карта  моего  тела,  с
точностью до отдельных клеток. Помимо прочего, эта карта  включала  описание
всех нейронов моего мозга и всех связей между ними. Тем самым я  купил  себе
нечто вроде бессмертия - что бы ни случилось, самый свежий снимок моего тела
мог "воскреснуть" в качестве Копии - точной компьютерной  модели  меня  -  и
жить в виртуальной реальности. И эта модель будет как минимум действовать  и
думать так, как я. У нее будут те же воспоминания, та же вера, те же цели  и
желания. Пока такие модели действуют медленнее,  чем  оригинал,  виртуальная
реальность  слишком  упрощена,  а  роботы  телеприсутствия,   служащие   для
взаимодействия с внешним миром, неуклюжи и комичны. Но  время  идет,  и  эта
технология быстро прогрессирует.
   Мою мать уже воскресили в суперкомпьютере  под  названием  "Кони-Айленд".
Отец умер еще до того, как изобрели  сканирование.  Родители  Лорен  живы  и
сканирования не делали.
   Я делал его дважды, последний раз три  года  назад.  Коррекцию  следовало
провести  гораздо  раньше,  но  это  означало  опять  столкнуться  со  всеми
неприятными  реалиями  моей  будущей  посмертной  жизни.  Лорен  никогда  не
осуждала  меня  за  мой  выбор,  перспектива  моего  будущего   виртуального
воскрешения, видимо, не слишком ее занимала, но она четко дала  понять,  что
не последует этому примеру.
   Я давно выучил наизусть все "за" и "против" в наших с ней спорах.
   Лорен: Я не хочу, чтобы компьютер  имитировал  меня  после  моей  смерти.
Какая мне будет от этого польза?
   Дэвид: Не надо так презирать имитацию - вся жизнь  состоит  из  имитации.
Каждый орган в твоем теле все время перестраивается, внешне сохраняя прежнее
обличье.  Каждая  клетка,  умирая  в  акте  деления,  заменяет  себя   двумя
самозванцами. В твоем теле не  осталось  ни  единого  атома,  с  которым  ты
родилась. Что же определяет твою  идентичность  самой  себе?  Не  физический
объект, а некоторая совокупность информации. Так что, если твое  тело  будет
имитировать не оно само, а компьютер, вся разница сведется к  тому,  что  он
будет делать меньше ошибок.
   Лорен: Если ты веришь в это.., что  ж,  замечательно.  Но  я  отношусь  к
смерти  иначе.  Я  боюсь  ее,  как  и  все,  но  сознание  того,  что   меня
просканировали, нисколько не уменьшит этот страх.  Я  не  стану  чувствовать
себя бессмертной, это вообще не принесет мне никакого утешения. Зачем же мне
это делать?
   И я никогда не мог решиться  сказать  ей  (даже  мысленно):  "Сделай  это
потому, что я не хочу потерять тебя. Сделай это ради меня".

***

   Nледующее утро я провел  в  переговорах  с  куратором  большой  страховой
компании, желавшей заново отделать несколько  сот  холлов,  лифтов  и  залов
заседаний, как реальных, так и виртуальных. Я без труда продал ей  некоторое
количество  электронных  обоев  достаточно  солидного  вида,   разработанных
достаточно прославленными юными талантами.
   Некоторые голодные художники помещают  в  сетевые  галереи  снимки  своих
работ, сделанные с несколько пониженным разрешением. Они хотят, чтобы снимок
не вызывал отвращения и в то же время не был слишком точной копией оригинала
- зачем тогда покупать оригинал? За произведение искусства никто  не  станет
платить, не увидев его, а в сетевых галереях видеть и иметь - это одно и  то
же.
   С этой точки зрения нет ничего лучше обычных физических галерей - если их
содержать с умом. В моей галерее тщательно досматривали каждого посетителя в
поисках микрокамер или записывающих  устройств,  подключенных  к  зрительным
участкам коры мозга. Покидая галерею, они не уносили с собой  ничего,  кроме
впечатлений. Будь моя воля,  я  бы  еще  брал  у  каждого  анализ  крови  на
генетическую  предрасположенность  к  эйдетической  памяти,  но  это,   увы,
незаконно.
   Днем  я,  как  обычно,  просматривал  работы  честолюбивых   экспонентов.
Досмотрев до  конца  ту  вещь  Крейцига,  которую  мне  помешали  досмотреть
накануне, я принялся  просеивать  кучу  мелких  работ.  За  двадцать  лет  в
галерейном  бизнесе  я  научился  сортировать   произведения   искусства   в
соответствии со вкусами своей избранной клиентуры  с  той  же  легкостью,  с
какой другие сортируют гайки и болты на ленте  конвейера.  Мое  эстетическое
чувство не притупилось, а, напротив, заметно отточилось за эти годы - другое
дело, что лишь о совершенно исключительных  работах  я  мог  думать  в  иных
категориях, нежели рыночные.
   Когда на экран  снова  ворвалось  изображение  "похитителя",  я  даже  не
удивился - подсознательно я ждал этого  весь  день.  Сжавшись  от  тягостных
предчувствий, я испытывал в то же время искренний интерес - хотелось наконец
понять, для чего же задуман весь этот  маскарад.  Второй  раз  они  меня  не
обманут, чего же тогда бояться?  Зная,  что  Лорен  в  безопасности,  я  мог
взглянуть на происходящее чуть более отстраненно и попытаться найти ключи  к
разгадке этой тайны.
   Маска сказала:

   Aаша жена у нас,
   Iереведите полмиллиона
   Aолларов на этот счет,
   Aсли не хотите, чтобы она
   Nтрадала.

   Aновь появился синтезированный образ Лорен. Я деланно рассмеялся.  В  чем
эти люди хотят меня убедить? Я пристально и спокойно изучал  изображение  на
экране. Грязная комната, в которой мне показывали Лорен на  этот  раз,  явно
давно не ремонтировалась. Очередной элемент  "реализма",  чтобы  подчеркнуть
отличие от предыдущей маски. На этот раз  "она",  кажется,  ни  от  кого  не
отбивалась; не было никаких признаков плохого обращения  с  "ней"  (кажется,
"ей" даже удалось умыться), но в выражении "ее" лица появилось нечто новое -
неуверенность и даже легкий намек на панику.
   Потом она посмотрела прямо в объектив камеры и сказала:
   - Это ты, Дэвид? Они не дают мне увидеть тебя, но я знаю, что ты здесь. И
я знаю, что ты уже делаешь все возможное, чтобы вытащить  меня  отсюда,  но,
пожалуйста, поторопись. Пожалуйста, заплати им эти деньги как можно скорее.
   Мое напускное равнодушие затрещало по всем швам. Я понимал, что это всего
лишь хорошая компьютерная анимация, но слышать, как "она"  взывает  ко  мне,
было почти так же тяжело, как если бы звонила  настоящая  Лорен.  У  меня  в
голове не было выключателя, который можно было повернуть  и  потом  спокойно
слушать, как любимый человек умоляет спасти ему жизнь.
   - Ты, садист, сука - заорал я, закрыв лицо  руками.  -  Думаешь,  я  тебе
заплачу, чтобы ты больше не звонил?! Да я починю телефон, и все дела! А тебе
советую включить интерактивное кино и выдрать свой собственный труп!
   Ответа не было, и когда я оторвал руки от лица, экран уже погас.
   Я подождал, пока руки перестали дрожать - от злости, - и на всякий случай
позвонил детективу Николсону. Я  переслал  ему  запись  второго  звонка.  Он
поблагодарил. Я сказал  себе,  что  поступил  правильно  -  компьютер  будет
анализировать манеру преступника, и тут любое свидетельство ценно; может,  и
задержат подонка, если он еще с кем-нибудь захочет сыграть ту же шутку.
   Затем я позвонил в компанию,  у  которой  приобрел  программы  управления
офисом, и  рассказал  о  своих  проблемах  -  опуская  детали  субъективного
свойства.
   Меня соединили с женщиной - специалистом по  поиску  неисправностей.  Она
попросила открыть доступ к диагностическому каналу; я сделал  это.  На  пару
минут  она  исчезла.  А  я  думал:  сейчас  найдет  какую-нибудь   пустячную
неисправность, починит, и все будет в порядке.
   Когда она появилась на экране вновь, ее лицо было настороженным:
   - Программы работают  нормально,  -  сказала  она.  -  Никаких  признаков
нелегального подключения или подслушивания. Когда вы  последний  раз  меняли
пароль прямого соединения?
   - Э-э-э.., я его ни разу не менял с тех пор, как установил систему.
   - То есть в течение пяти лет пароль не менялся?  Мы  не  рекомендуем  так
поступать.
   Я виновато кивнул, но сказал:
   - Не представляю, как кто-нибудь мог его узнать. Даже если бы они назвали
несколько тысяч слов наугад...
   - При четвертой неудачной попытке угадать пароль система поставила бы вас
в известность. К тому же проверяется голос говорящего. Пароли обычно  крадут
при помощи подслушивающей аппаратуры.
   - Кроме меня, пароль знает только жена, но  думаю,  она  им  ни  разу  не
пользовалась.
   - В файле записаны два отпечатка голоса. Кому принадлежит второй?
   - Мне. На случай,  если  придется  вызывать  систему  управления  офисом,
находясь дома. Впрочем, я никогда этого не делал, так  что  сомневаюсь,  что
пароль хоть раз произносился вслух.
   - Так, вот тут есть протоколы обоих прямых звонков...
   - Это ни к чему, я записываю все свои разговоры и  уже  передал  копии  в
полицию.
   - Нет, я говорю не  о  записи  разговоров.  Из  соображений  безопасности
начальная стадия  разговора  -  тот  момент,  когда  произносится  пароль  -
записывается отдельно и в зашифрованном виде.  Если  хотите  прослушать  эти
записи,  я  скажу  вам,  как   это   сделать.   Но   чтобы   санкционировать
декодирование, вам придется самому сказать вслух пароль.
   Дав объяснения, она  отключилась,  и  вид  у  нее  при  этом  был  просто
несчастный. Разумеется, она не знала, что звонивший имитировал  Лорен.  Она,
видимо, полагала, что мне сейчас предстоит узнать,  что  звонки  с  угрозами
исходили от моей жены.
   Она, разумеется, ошибалась - но ошибался и я.
   Через пять лет трудно вспомнить  такой  пустяк,  как  пароль.  С  третьей
попытки я наконец угадал его и, собрав всю волю, приготовился вновь  увидеть
на экране поддельную Лорен.
   Но экран остался темным, а голос, который сказал  "Бенвенуто",  был  моим
собственным.

***

   Когда я вернулся домой, Лорен еще работала, и я  не  стал  ей  мешать.  Я
прошел в свой кабинет и проверил, нет ли почты на терминале.  Ничего  нового
не было, но, пролистав список полученных сообщений за прошлый месяц, я нашел
последнюю  видеооткрытку  от  матери.  Нам  было   очень   трудно   общаться
непосредственно из-за различия в скорости реакций, поэтому  мы  предпочитали
обмениваться предварительно записанными монологами.
   Я сказал терминалу, что хочу  просмотреть  открытку.  Там  в  конце  было
что-то важное, чего я никак не мог припомнить. Я хотел услышать это еще раз.
   Моя мать постепенно омолаживала свою внешность с того момента, когда  она
воскресла на "Кони-Айленде". Сейчас ей было на вид лет тридцать.  Она  много
занималась и своим домом, который уже превратился из почти точной  копии  ее
последнего  дома  в  реальном   мире   в   подобие   французского   особняка
восемнадцатого века, с резными дверями, креслами в стиле Луи XV,  изысканной
драпировкой на стенах и канделябрами.
   Она задала дежурные вопросы о моем и Лорен здоровье, о том, как идут дела
в галерее, о  рисунках  Лорен.  Она  сделала  несколько  едких  замечаний  о
политической жизни на Острове и за его пределами. Ее моложавая  внешность  и
роскошное жилище не  были  самообманом  -  она  действительно  уже  не  была
старухой и действительно жила во дворце, а не в  четырехкомнатной  квартире.
Было бы нелепо притворяться, что она обречена жить так, как в последние годы
своей органической жизни. Она прекрасно знала, кто она и  где  находится,  и
стремилась извлечь из своего положения все что возможно.
   Сначала я хотел  быстро  прокрутить  все  эти  пустяки,  но  не  смог.  Я
вслушивался в каждое слово, меня гипнотизировал сам вид этой  несуществующей
женщины, я  пытался  разобраться  в  своих  чувствах  к  ней,  найти  истоки
привязанности,  верности,  любви  к  этой..,  совокупности  информации,  чья
прежняя телесная оболочка давно разложилась.
   Наконец она сказала:
   - Ты все спрашиваешь, счастлива ли я, не одиноко ли мне, нашла ли я  себе
кого-нибудь. - Она помолчала. - Нет, я не одинока. Твой отец, как ты знаешь,
умер до того, как возникла эта технология. И ты знаешь, как  я  любила  его.
Так вот, я до сих пор люблю его. И поэтому  он  по-прежнему  со  мной.  Если
можно считать, что я жива, то он тоже жив. Он продолжает жить в моей памяти.
Здесь, как нигде больше, этого совершенно достаточно.
   Когда я смотрел эту запись впервые, последняя фраза показалась мне  почти
пошлой. Моя мать обычно не  говорила  подобных  банальностей.  Но  сейчас  я
ощутил в ее заверениях вполне определенный намек, от которого у меня мурашки
пробежали по коже.
   Он продолжает жить в моей памяти.
   Здесь, как нигде больше, этого совершенно достаточно.
   Естественно, они не афишируют подобные вещи -  органический  мир  еще  не
готов их принять. Но Копии могут себе позволить бесконечное терпение.
   Вот почему мамин приятель ни разу мне не  написал.  Ему  проще  подождать
столько десятилетий, сколько потребуется, пока я не попаду на  "Кони-Айленд"
"лично" - вот тогда-то мы с ним увидимся "снова".

***

   Когда тележка закончила сервировать ужин в столовой, Лорен спросила:
   - Сегодня никаких приключений не было? Техника не подвела?
   Я медленно, подчеркнуто спокойно  покачал  головой,  чувствуя  себя  так,
будто изменил жене или еще похуже. Видимо, я  хорошо  скрывал  переполнявшую
душу тоску - по-моему, Лорен ничего не заметила. Она сказала:
   - Конечно, это не та шутка, которую можно повторять дважды.
   - Угу.
   Лежа в постели, я вглядывался в давящую тьму,  стараясь  понять,  что  же
делать дальше. Впрочем, похитители наверняка уже знали, как я поступлю.  Они
бы не стали затевать такое дело, не будучи уверены, что я им в конце  концов
заплачу.
   Теперь мне все стало ясно. Слишком ясно. У Лорен не было  скэн-файла,  но
они взломали мой. Зачем? На что им человеческая душа?  К  чему  гадать,  она
сама все расскажет. Из всего, что они сделали,  самое  простое  было  добыть
пароль прямой  связи.  Они  разыграли  с  моей  Копией  штук  сто  различных
сценариев и выбрали тот, который давал максимальную отдачу.
   Сто воскрешении, сто иллюзий различных вариантов вымогательства, затем  -
сто смертей. Все это слишком эксцентрично, чтобы взволновать  меня,  слишком
нереально. Поэтому они и не сказали:
   - Ваша Копия у нас...
   Но поддельная Лорен - Копия даже не реальной женщины, а ее образа в  моем
сознании: о какой привязанности, верности, любви к ней может идти речь?
   На  "Кони-Айленде"  создан  новый  метод  воскрешения  -  воспроизведение
чьей-либо памяти о человеке. Но в какой мере похитители воспользовались этим
методом? Что именно они "пробудили к жизни"? Какова  сложность  компьютерной
модели, стоящей за "ее" словами, "ее" жестами, "ее" выражением лица? Была ли
она способна, подобно Копии, действительно  испытывать  те  эмоции,  которые
изображала? Или она лишь воздействовала на мои чувства, ничего при  этом  не
ощущая?
   Мне не дано этого знать. Свою воскрешенную мать я считал в полном  смысле
"человеком", она так же относилась к моему отцу, воскрешенному по ее памяти,
выхваченному из ее виртуального мозга. Но как мне было убедить себя, что вот
этот сгусток информации отчаянно нуждается в моей помощи?
   Я лежал в темноте, рядом с живой, из крови и плоти, Лорен, и думал о том,
что может сказать мне через  месяц  ее  компьютерная  модель,  созданная  на
основе моей памяти.
   Модель Лорен: Дэвид, это ты? Они  говорят  мне,  что  ты  здесь,  что  ты
слышишь меня. Если это правда.., я не понимаю. Почему ты не отдал им деньги?
Что случилось? Может быть,  полиция  говорит  тебе,  что  не  надо  платить?
(Молчание). Я чувствую себя нормально, я  держусь,  но  я  не  понимаю,  что
происходит. (Долгое молчание.) Обращаются со мной терпимо.  Еда  опротивела,
но это не смертельно. Мне дали бумагу, я сделала несколько набросков...
   Я знал, что никогда не смогу до конца избавиться от сомнений. Я  не  смог
бы жить, терзаясь каждую ночь - а вдруг я ошибаюсь?  Вдруг  у  нее  все-таки
есть сознание? Вдруг она точно такой же человек, каким стану я,  когда  меня
воскресят? А я предал ее, бросил...
   Похитители знали, что делали.

***

   Компьютеры работали всю  ночь,  высвобождая  мои  средства,  вложенные  в
различные  предприятия.  На  следующее  утро,  в  девять  часов,  я  перевел
полмиллиона долларов на  указанный  счет  и  стал  ждать.  Сначала  я  хотел
восстановить прежний пароль прямого вызова - "Бенвенуто",  но  потом  решил,
что при наличии моего скэн-файла им не составит труда угадать новый пароль.
   В десять минут  десятого  на  гигантском  экране  снова  появилась  маска
похитителя и сказала обычным голосом, без всякой декламации:
   - То же самое через два года.
   Я кивнул:
   - Хорошо.
   За два года - но ни месяцем меньше! - я мог восстановить эти деньги  так,
чтобы Лорен ничего не знала.
   - Пока вы платите, она останется в анабиозе. Для нее не будет времени, не
будет событий. Не будет никаких неприятностей.
   - Благодарю вас, - поколебавшись, я заставил себя спросить:
   - А потом, когда я...
   - Что?
   - Когда я буду воскрешен.., вы отпустите ее ко мне?
   - О, разумеется! - Маска великодушно улыбнулась.

***

   Не знаю, как я смогу  все  объяснить  модели  Лорен.  Не  знаю,  что  она
сделает, когда узнает о своей истинной природе. Может быть,  воскрешение  на
"Кони-Айленде" для нее - воплощенный ад? Но из чего я мог выбирать? Оставить
ее на растерзание похитителям - до тех пор, пока они не откажутся от  своего
плана? Или выкупить ее у них - для того, чтобы больше никогда не включать?
   Когда мы оба будем на "Кони-Айленде", она сама решит, как быть дальше.  А
пока мне остается только взывать к небесам в надежде, что  ей  хорошо  в  ее
бездумном анабиозе.
   Пока что мне предстоит жить с  Лорен  из  плоти  и  крови.  И  я  должен,
конечно, рассказать ей все. Каждую ночь, лежа рядом с ней, я  воображаю  наш
предстоящий разговор.
   Дэвид: Как я мог обречь ее на страдания? Как я мог оставить  на  произвол
судьбы ту, которая в буквальном смысле соткана из всего, что я люблю в тебе?
   Лорен: То есть ты спас  модель  модели?  Спас  ничто,  которое  не  может
страдать, не может ждать, которое нельзя ни бросить, ни спасти...
   Дэвид: Разве я - ничто? Ты - ничто? Понимаешь, любой из нас для другого -
не более чем Копия, портрет, спрятанный в его голове.
   Лорен: Ты считаешь, что я - всего лишь идея в твоей голове?
   Дэвид: Нет! Но кроме этой идеи, другой тебя у меня нет. Значит, эта  идея
и есть предмет моей любви к тебе. Неужели ты этого не понимаешь?
   И тут происходит чудо. Она понимает. В конце концов она все понимает.
   И так каждую ночь.
   Я с облегчением закрываю глаза и спокойно засыпаю.



   Грег ИГАН
   СЕЙФ



   Мне снится простой сон. Мне снится, что у меня есть имя. Одно  неизменное
имя, мое до самой смерти. Я не  знаю,  какое  это  имя,  но  это  не  важно.
Достаточно знать, что оно у меня есть.

***

   ? просыпаюсь (как всегда) за секунду до того, как заверещит будильник,  и
успеваю дотянуться до него и нажать кнопку. Женщина, лежащая рядом со  мной,
не двигается. Надеюсь, что будильник  предназначен  мне  одному.  В  комнате
настоящий мороз и непроглядная тьма, если не считать красных светящихся цифр
на табло стоящих рядом с кроватью часов. Взгляд постепенно  фокусируется  на
часах. Без десяти четыре! Я испускаю тихий стон.  Кто  же  я  по  профессии?
Сборщик  мусора?  Разносчик  молока?  Это  тело  чувствует  себя  усталым  и
разбитым, ну и что? Последнее время они  все  стали  усталыми  и  разбитыми,
независимо от профессии, дохода  и  образа  жизни.  Вчера  я  был  торговцем
алмазами. Не совсем миллионер, но почти. А накануне я был каменщиком, а  еще
накануне продавцом мужской одежды. И всегда было одинаково  тяжело  вылезать
из теплой постели.
   Рука инстинктивно нащупывает кнопку ночника над моей  половиной  кровати.
Когда я включаю его, женщина поворачивается и, не открывая  глаз,  бормочет:
"Что такое, Джонни?" Я делаю первую попытку порыться в памяти этого хозяина.
Иногда удается выудить имя, которое называют чаще других.  Линда?  Возможно.
Линда. Я шепчу это одними губами,  глядя  на  спутанные,  мягкие  каштановые
волосы, почти целиком скрывающие лицо спящей женщины.
   Приятно знакомая ситуация  (а  может,  и  женщина  тоже).  Мужчина  нежно
смотрит на спящую жену. Я шепчу ей: "Я  люблю  тебя",  -  и  это  правда.  Я
действительно люблю, хотя и не эту  конкретную  женщину,  чье  прошлое  едва
мелькнет передо мной, а будущее я не смогу разделить  никогда.  Я  люблю  ту
многоликую женщину, частью которой она является  сегодня,  мою  непостоянную
спутницу,  любовницу,  состоящую  из  миллиона  случайных  слов  и   жестов,
известную в своей целостности лишь мне одному.
   В пору романтической юности  я  любил  порассуждать:  "Наверняка  есть  и
другие, подобные мне. Разве не может случиться, что  кто-то  из  них  каждое
утро просыпается в теле женщины? Разве  не  могут  некие  таинственные  силы
устроить так, что наши с ней хозяева будут  выбираться  согласованно,  и  мы
будем каждый день, бок о бок, переходить  вместе  из  одной  пары  хозяев  в
другую?
   Это не только маловероятно, это просто неверно. Когда я в  последний  раз
(лет двенадцать тому назад)  не  выдержал  и  начал  выкладывать  правду,  в
которую невозможно поверить,  жена  моего  хозяина  не  разразилась  криками
радости, не узнала меня и не ответила аналогичным  признанием.  (Ее  реакция
была вообще довольно сдержанной. Я ожидал, что мои тирады напугают ее, и она
решит, что я опасно болен психически. Вместо этого  она  немного  послушала,
что я говорю, сочла это скучным или  непонятным  и  приняла  весьма  здравое
решение - куда-то ушла, оставив меня на весь день  одного.)  Это  не  только
неверно, это просто не важно. Да, моя любимая обладает  тысячью  лиц,  и  ее
глазами на меня глядит тысяча разных душ, но я все же  могу  вспомнить  (или
вообразить) объединяющие их всех черты, точно так же,  как  любой  хранит  в
своих воспоминаниях что-то сокровенное о единственном, самом верном спутнике
жизни.

***

   Мужчина нежно  смотрит  на  спящую  жену.  Выбравшись  из-под  одеяла,  я
некоторое время стою, дрожа, и озираюсь вокруг. Хочется что-то делать, чтобы
поскорее согреться, но я не знаю, с чего начать. Наконец я замечаю,  что  на
комоде лежит кошелек.
   Согласно водительским правам, меня зовут Френсис О'Лири. Дата рождения  -
15 ноября 1951 года. Значит, со вчерашнего вечера я стад на  неделю  старше.
Насколько я могу судить, проснуться в одно прекрасное утро и обнаружить, что
ты помолодел на двадцать лет, для меня так  же  нереально,  как  для  любого
другого, хоть я иногда  и  мечтаю  об  этом.  За  тридцать  девять  лет  мне
попадались только хозяева, рожденные в ноябре или декабре 1951 года,  причем
обязательно в нашем городе, где все они живут и теперь.
   Я не знаю, каким образом я меняю хозяев, но любой процесс имеет  конечный
радиус действия, поэтому неудивительно, что  мои  перемещения  ограничены  в
пространстве. К востоку от города - пустыня, к западу - океан, на север и на
юг тянется  незаселенное  побережье,  так  что  ближайшие  города  находятся
слишком далеко, чтобы я мог их достичь. На самом  деле  я  никогда  даже  не
приближаюсь к городским окраинам, и если вдуматься, так и должно быть.  Ведь
если к западу от меня живут сто потенциальных хозяев,  а  к  востоку  только
пять, то перемещение на запад почти предопределено,  хотя  выбор  хозяина  -
случаен.  Что-то  вроде  статистической  гравитации,  притягивающей  меня  к
центру.
   Никаких разумных объяснений по поводу  места  рождения  и  возраста  моих
хозяев мне выдумать не удалось. В двенадцать  лет  легко  было  представлять
себя космическим принцем с  другой  планеты,  которого  враги,  оспаривающие
наследство, обрекли на жизнь в телах землян: я фантазировал, будто бы в 1951
году мерзавцы подсыпали в городской  водопровод  что-то  такое,  от  чего  у
женщин, пивших эту воду во  время  беременности,  родились  дети,  способные
стать моими невольными тюремщиками. Сейчас я смирился с мыслью, что не узнаю
правду никогда.
   В одном, впрочем, я не сомневаюсь - если бы не эта привязанность к  месту
и времени рождения, я бы, вне всякого сомнения, давно сошел с ума. Вряд ли я
вообще мог бы выжить, если бы каждый день случайным образом приобретал новый
возраст,  язык,  культурное  окружение  -  в  таких   условиях   просто   не
сформировалась  бы  моя  личность.  (Впрочем,   обычному   человеку   трудно
представить, как я могу  существовать  даже  в  моей  нынешней,  куда  более
стабильной обстановке.) Странно, но я не припоминаю,  что  когда-нибудь  уже
был Джоном  О'Лири.  В  городе  примерно  шесть  тысяч  тридцатидевятилетних
мужчин, из них, естественно, примерно тысяча таких, кто родился в ноябре или
декабре. Тридцать девять лет - это более четырнадцати  тысяч  дней,  поэтому
большинство хозяев я посещал уже не раз.
   Самоучкой я освоил кое-какие азы статистики. Каждый потенциальный  хозяин
должен "ожидать" моего посещения в среднем раз в три года. В то же время для
меня средний интервал между повторными  "вселениями"  в  одного  и  того  же
хозяина теоретически составляет лишь сорок дней. На практике он оказался еще
меньше - двадцать семь дней, видимо, потому,  что  некоторые  Хозяева  более
"восприимчивы" ко мне, чем другие. Когда я впервые провел эти подсчеты,  мне
показалось, что здесь есть противоречие, однако потом я понял,  что  средние
времена еще ни  о  чем  не  говорят  -  небольшая  часть  повторных  визитов
происходит с интервалом в недели, а не  в  годы,  но  для  меня  именно  эти
аномально частые повторения и определяют всю картину.
   В сейфе с кодовым замком, в центре города, я храню записи,  которые  веду
последние двадцать два года. Имена,  адреса,  даты  рождения,  даты  каждого
визита, начиная с 1968 года, для более  чем  восьмисот  хозяев.  Как-нибудь,
когда я попаду в хозяина, у которого много свободного  времени,  надо  будет
обязательно ввести все это добро в компьютер, тогда работать с данными будет
в тысячу раз проще. Никаких ошеломляющих откровений я не жду. Допустим даже,
обнаружится какая-то  закономерность,  какие-то  характерные  отклонения  от
полной случайности - ну и что? Как это  изменит  мою  жизнь?  Но  все  равно
заняться этим нужно.
   Рядом с кошельком, под грудой мелочи  лежит  -  слава  тебе,  Господи!  -
нагрудная карточка с фотографией. Джон О'Лири -  санитар  в  Психиатрическом
институте Перлмана. На фотографии  видна  светло-голубая  форма,  и,  открыв
шкаф, я ее там обнаруживаю. По-моему, душ этому телу не  помешает,  так  что
одевание немного откладывается.
   Дом невелик, чувствуется,  что  недавно  он  был  хорошо  отремонтирован.
Мебель непритязательная, но повсюду идеальная чистота. Я прохожу мимо двери,
которая  ведет,  по-видимому,  в  детскую  спальню,  сочтя  за   лучшее   не
заглядывать  туда,  чтобы  никого  не  разбудить.  В  гостиной  я  нахожу  в
телефонном справочнике адрес Института Перлмана и по карте прикидываю, что в
это время туда можно доехать минут за двадцать. Свой собственный адрес я уже
выучил. Единственное, чего я пока не знаю, - когда начинается моя смена (но,
во всяком случае, не раньше пяти).
   Бреясь перед зеркалом в ванной, я некоторое  время  пристально  смотрю  в
карие глаза своего отражения. Надо признать, что Джон О'Лири недурен  собой.
Для меня это не имеет никакого значения. К счастью,  я  уже  давно  научился
более или менее спокойно относиться к своей постоянно меняющейся  внешности,
хотя в ранней юности и пережил из-за этого несколько невротических срывов. В
то время мое настроение совершало безумные скачки от восторга к депрессии  в
зависимости от того, как я относился к тому или иному своему телу.  Часто  я
целыми неделями тосковал, мечтая вернуться (и лучше бы навсегда) в  особенно
привлекательного хозяина, расставание с  которым  старался  перед  этим  как
можно дольше оттянуть, проводя ночь за ночью без сна. Обычный юноша хотя  бы
знает, что у него нет выбора и ему придется прожить всю жизнь  таким,  каким
уродился, но я был лишен этой роскоши.
   Сейчас я больше склонен беспокоиться о своем здоровье, но  это  столь  же
бессмысленно, как хлопотать о внешности. Нет решительно  никакого  смысла  в
том, чтобы придерживаться, например, диеты. "Мой" вес,  "моя"  спортивность,
"мое" потребление алкоголя и табака не зависят от моей  личной  воли  -  они
зависят только от усредненных  параметров  здоровья  населения,  на  которые
могут повлиять только мощнейшие  кампании  по  пропаганде  здорового  образа
жизни, да и то совсем чуть-чуть.
   Побрившись, я причесываюсь так, как на фото, в  надежде,  что  снимок  не
слишком старый.
   Когда я, все еще голый, возвращаюсь в комнату, Линда  открывает  глаза  и
потягивается. От ее вида у меня мгновенно наступает эрекция. Я не  занимался
сексом уже несколько месяцев - все хозяева, в которых я  в  последнее  время
вселялся, до такой степени выкладывались как раз  накануне  моего  прибытия,
что теряли к этому делу всякий интерес на предстоящие две недели. Похоже, на
этот раз повезло. Линда вцепляется в меня и тянет к себе.
   - Я же опоздаю на работу, - протестую я.
   Она оборачивается и смотрит на часы:
   - Да чепуха. Тебе же к шести. Позавтракаешь дома, чтобы  не  тащиться  на
эту дурацкую стоянку грузовиков. Ты можешь выйти хоть через час.
   Ее острые ногти так приятно покалывают.  Я  позволяю  ей  увлечь  меня  в
постель, потом наклоняюсь над ней и шепчу:
   - Знаешь, именно это я и хотел услышать.

***

   Мои первые воспоминания - как мама с благоговением показывает мне орущего
младенца, говоря:
   - Посмотри, Крис, это твой маленький братик.  Его  зовут  Пол!  Какой  он
хорошенький, правда?
   А я не понимал, к чему весь этот шум по поводу братьев и сестер,  которые
менялись так же стремительно и неуловимо, как игрушки, мебель или рисунок на
обоях.
   Родители были куда важнее. Их внешность и повадки тоже менялись, но  зато
имена всегда были одни и те же. Я, естественно, считал, что  когда  вырасту,
мое имя тоже будет Папа,  и  это  предположение  взрослые  всегда  встречали
одобрительным смехом и радостным согласием. По-видимому, я  думал,  что  мои
родители трансформируются вместе со мной. Конечно, они менялись больше,  чем
я, но меня это не удивляло - ведь они и сами были  гораздо  больше,  чем  я.
Никаких сомнений в том, что мои мама и папа всегда одни и те же люди, у меня
не было - это те двое взрослых, которые делают определенные  вещи,  как  то:
ругают меня, тискают, укладывают спать, заставляют есть невкусные овощи и т,
д. Уж их-то ни с кем не перепутаешь! Иногда бывало, что один из них исчезал,
но не больше чем на день.
   С прошлым и будущим особых проблем не возникало. Просто я  рос,  имея  об
этих понятиях самое смутное представление. Слова "вчера"  и  "сегодня"  были
для меня чем-то вроде сказочного "когда-то, давным-давно...". Я  никогда  не
расстраивался из-за невыполненных обещаний всяческих удовольствий, и меня не
сбивали с толку рассказы о якобы происходивших со мной событиях  -  и  то  и
другое я воспринимал как обычные выдумки. Меня часто ругали  за  то,  что  я
"обманываю"; я пришел к выводу, что когда выдумка  получается  неинтересная,
ее называют словом "обман". Поэтому я старался как можно скорее забыть  все,
что случалось до наступления текущего дня, ведь это был  ничего  не  стоящий
"обман".
   Уверен, что я был тогда  счастлив.  Мир  представлял  собой  калейдоскоп.
Каждый день у меня появлялись новые игрушки, новые друзья, новые  кушанья  и
новый дом, который было так интересно исследовать. Иногда менялся цвет  моей
кожи, и меня приводило в восторг, что в таких  случаях  родители,  братья  и
сестры обычно решали сделаться того  же  цвета,  что  и  я.  То  и  дело  я,
просыпаясь, оказывался девочкой.  Начиная  лет  с  четырех  это  стало  меня
расстраивать, но вскоре само собой прекратилось.
   Я и не подозревал, что перемещаюсь из дома в  дом,  из  тела  в  тело.  Я
просто менялся, менялся мой дом, другие дома,  соседние  улицы,  магазины  и
парки менялись тоже. Время от времени я ездил с родителями в  центр  города,
но считал центр не каким-то определенным местом (ибо попадал туда всякий раз
по новому пути), а определенной принадлежностью окружающего мира, вроде неба
или солнца.
   Когда я пошел в школу, начался долгий период сомнений  и  отчаяния.  Хотя
здание школы, классная комната, учитель, другие дети тоже менялись -  как  и
все, меня окружавшее, - эти изменения были куда скромнее, чем изменения моих
семьи и дома. Меня огорчало, что часто приходится ходить  в  одну  и  ту  же
школу, но по разным улицам, и при этом все время менять  свое  лицо  и  свое
имя. Когда же я стал постепенно осознавать, что одноклассники копируют  лица
и имена, раньше принадлежавшие мне и, что еще хуже, использованные ими  лица
и имена то и дело навешивают на меня, то просто пришел в ярость.
   Сейчас, когда я уже давно живу с  устоявшимся  и  неизменным  восприятием
действительности, мне бывает трудно понять, почему в школе  я  так  долго  -
несколько лет - не мог во всем разобраться. Но потом припоминаю, что краткие
посещения каждой классной комнаты обычно разделялись неделями, а меня наугад
бросало то туда, то сюда по сотне разных школ. У меня не было дневника, я не
запоминал списки классов, я не имел понятия, как надо думать о таких вещах -
ведь никто не учил меня научному мышлению. Даже Эйнштейну было  куда  больше
шести лет, когда он разработал - свою - теорию относительности.
   Я скрывал свое беспокойство от родителей, но больше не  мог  игнорировать
воспоминания, считая их враньем, и стал рассказывать о них другим детям. Это
вызвало только насмешки и  враждебность.  Наступил  период  драк  и  вспышек
раздражения, закончившийся тем, что я замкнулся в себе.
   День за днем мои родители повторяли: "Ты сегодня такой молчаливый", - что
лишний раз доказывало мне, насколько они глупы.
   Чудо, что мне удалось научиться хоть чему-нибудь. Даже теперь я не вполне
сознаю, в какой мере мое умение читать принадлежит мне самому, а в  какой  -
моим хозяевам. Словарный запас путешествует вместе со мной, это точно, а вот
способность различать слова и даже буквы меняется каждый день. (То же  самое
с вождением. Почти у всех моих хозяев есть права, но я никогда  в  жизни  не
был на уроке вождения автомобиля. Я знаю правила, умею переключать  скорости
и нажимать педали, но я никогда не выезжал на дорогу в теле, которое  делало
бы это впервые в жизни. Это был бы любопытный эксперимент, но у  таких  тел,
как правило, нет машины.) Я научился читать.  Научился  читать  быстро  -  я
знал, что если не прочитаю книгу до конца за один день, то  могу  больше  не
увидеть ее несколько недель или месяцев. Я читал приключенческие повести,  в
которых было множество героев и героинь, чьи друзья,  братья,  сестры,  даже
кошки и собаки проводили с ними, не изменяясь, день за  днем.  После  каждой
книги мне становилось все тяжелей,  но  я  продолжал  читать,  надеясь,  что
следующая книга,  которую  я  открою,  будет  начинаться  словами:  "В  одно
солнечное утро мальчик проснулся и задумался о том, как его теперь зовут".
   Однажды я увидел у моего отца план города и, преодолев  робость,  спросил
его, что это такое. В школе я видел глобусы Земли, карты страны, но такого -
никогда. Он показал мне наш дом, мою  школу,  свою  работу,  причем  как  на
подробном плане улиц, так и на  крупномасштабной  карте  города  на  обороте
обложки.
   В те годы  практически  везде  продавались  планы  города  только  одного
образца, и такой план был в каждой семье. Каждый день,  неделями  подряд,  я
терзал своих маму и папу, заставляя их показывать  мне  на  карте,  где  что
находится. Мне удалось запомнить большую часть того, что я узнал (поначалу я
пытался делать карандашные пометки, надеясь, что они, как и сам план,  будут
таинственным образом появляться в  каждом  доме,  куда  я  попадаю,  но  эти
пометки  оказались  столь  же  эфемерными,  как  и  школьные  упражнения  по
рисованию и письму). Я чувствовал, что наткнулся на что-то очень важное,  но
понимание того,  что  я  постоянно  перемещаюсь  в  неподвижном,  неизменном
городе, никак не могло выкристаллизоваться.
   Вскоре  после  этого,  когда  мое  имя  было  Дэнни  Фостер  (сейчас   он
киномеханик, и у него прелестная жена Кэйт, с ней я когда-то потерял свою  -
но, кажется, не его! - невинность),  я  пошел  на  день  рождения  к  другу,
которому исполнялось восемь лет. Я совершенно не  понимал,  что  такое  день
рождения - в некоторые годы у меня не бывало ни одного, в другие - сразу два
или три. Насколько мне было известно, именинник, Чарли Мак-Брайд, никогда не
был моим другом, но родители  купили  мне  подарок  для  него  -  игрушечный
пластмассовый автомат - и отвезли на машине к нему домой; все  это  со  мной
даже не обсуждалось. Вернувшись  домой,  я  пристал  к  Папе  с  требованием
показать мне на карте, где именно я только что был, и  как  мы  туда  ехали.
Через неделю я проснулся с лицом Чарли Мак-Брайда, в его доме, где были  его
родители, младший брат, старшая сестра, игрушки - все  точно  такое,  как  я
видел на дне рождения. Я отказывался завтракать до тех  пор,  пока  мама  не
показала мне наш дом на карте. Впрочем, я заранее знал, куда она укажет.
   Я сделал вид, что иду в школу. Мой брат еще не ходил в  школу,  а  сестра
была уже достаточно большой, чтобы стесняться появляться на улице вместе  со
мной. Обычно в таких случаях я пристраивался к потоку других учеников, но на
этот раз поступил иначе.
   Я еще не забыл  дорогу,  по  которой  мы  возвращались  с  дня  рождения.
Двигаясь от одного ориентира к другому, я несколько раз  терял  направление,
но продолжал упорно шагать к цели.  Десятки  разрозненных  фрагментов  моего
мира стали складываться в единое целое. Мне было  и  весело,  и  страшно,  я
думал, что все вокруг нарочно скрывали от меня устройство жизни, но я  сумел
разгадать их хитрость, и теперь заговор наконец рухнет.
   Когда я добрался до дома, где жил Дэнни,  то  почему-то  не  почувствовал
себя победителем. Я был одинок, смущен, растерян. Меня посетило озарение, но
я по-прежнему оставался ребенком. Сидя на ступеньках перед входом, я плакал.
На крыльцо выбежала взволнованная миссис Фостер. Она  называла  меня  Чарли,
спрашивала, где моя мама,  как  я  сюда  попал,  почему  я  не  в  школе.  Я
выкрикивал что-то злое об этой врунье, которая притворялась, как  и  другие,
что она моя мать. Миссис Форстер позвонила  по  телефону,  меня,  рыдающего,
отвезли домой, где я провел весь день у себя в спальне, отказываясь от  еды,
ни с кем не разговаривая и не объясняя свое непростительное поведение.
   В тот вечер я подслушал, как "родители"  говорили  обо  мне  -  теперь  я
понимаю, что они обсуждали предстоящий визит к детскому психологу.
   Я так и не попал к нему на прием.

***

   Вот уже одиннадцать лет я  каждый  день  бываю  на  работе  у  очередного
хозяина. Для самого хозяина в этом хорошего мало - его скорее выгонят,  если
я что-нибудь напортачу в этот день, чем  если  он  раз  в  три  года  просто
прогуляет. Что ж, если угодно, это и есть моя профессия - перевоплощаться  в
других людей. Оплата и условия все время меняются, но несомненно, что в этом
деле я нашел свое призвание.
   Когда-то я пытался организовать свою жизнь независимо от жизни хозяев, но
мне это не удалось. В молодые годы я был почти все время не женат и время от
времени брался за изучение различных наук. Именно тогда я завел  себе  сейф,
чтобы держать  в  нем  мои  записи.  В  городской  библиотеке  я  штудировал
математику, химию и физику, но, столкнувшись с трудностями, не мог заставить
себя их преодолеть. Не было стимула - ведь  я  знал,  что  никогда  не  буду
профессионально заниматься наукой. К тому же  я  понимал,  что  не  найду  в
книгах  по  нейробиологии  объяснений  моего  странного   недуга.   Сидя   в
прохладных, тихих читальных залах,  я  погружался  в  грезы  под  усыпляющее
жужжание кондиционеров, лишь только формулы на страницах начинали ускользать
от понимания.
   Однажды я сдал заочный курс физики для начинающих - задания мне присылали
по почте, для чего я специально снял почтовый ящик, ключ от которого  хранил
в сейфе. Увы - мне даже некому было рассказать об этом успехе.
   Несколько позже у меня появилась подруга по переписке  в  Швейцарии.  Она
занималась музыкой, училась играть на скрипке, я писал ей, что изучаю физику
в нашем местном университете. Она прислала  мне  фотографию,  и  я  в  конце
концов тоже послал ей свою  -  дождавшись  переселения  в  одного  из  самых
симпатичных хозяев. Больше года мы обменивались письмами  регулярно,  каждую
неделю. Однажды она написала, что приезжает, и спрашивала, где  и  когда  мы
сможем встретиться. Наверное, никогда в жизни я  не  чувствовал  себя  таким
одиноким. Если бы не фотография, я мог бы  провести  с  ней  хотя  бы  день,
проговорить целый  день  с  моим  единственным  настоящим  другом  -  с  тем
единственным человеком на свете, кто знал именно меня, а не одного  из  моих
хозяев. Я не ответил на письмо и перестал платить за почтовый ящик.
   Мне  случалось  всерьез  задумываться  о  самоубийстве,  но  меня  всегда
останавливала мысль, что это будет, в сущности, убийство. К тому же я скорее
всего при этом не умру, а просто переселюсь в очередного хозяина.
   С тех пор как горечь и смятение  моих  детских  лет  остались  позади,  я
обычно стараюсь поступать честно по отношению к моим хозяевам. Бывало, что я
терял самообладание и  доставлял  им  неприятности  или  делал  такие  вещи,
которые могли поставить их в неловкое положение (к тому  же  я  всегда  беру
немного денег у тех, кто может это себе позволить; эти деньги тоже  хранятся
в моем сейфе). Но я никогда не  причинял  никому  из  них  вреда  намеренно.
Иногда мне даже кажется, что они знают о моем  существовании  и  желают  мне
добра, но по косвенным данным можно понять, что это не так. Из разговоров  с
женами и друзьями тех, кого я посещал с небольшим  интервалом,  я  заключил,
что для хозяев  период  моего  визита  надежно  скрыт  тщательно  пригнанной
амнезией. Они даже не замечают, что на некоторое  время  были  исключены  из
жизни, не говоря уж о том, чтобы догадываться о причинах. Я почти ничего  не
знаю о моих хозяевах, их просто слишком  много,  чтобы  я  мог  мало-мальски
изучить и понять каждого из них. Иногда я вижу любовь и уважение в глазах их
домочадцев и коллег, у некоторых моих  хозяев  есть  конкретные  достижения.
Например, один из них написал роман в стиле черного  юмора  о  том,  как  он
воевал во Вьетнаме. Я прочитал этот роман с большим удовольствием. Другой  -
астроном-любитель, и сам делает телескопы; он построил для  себя  прекрасный
тридцатисантиметровый ньютоновский рефлектор, в который  я  наблюдал  комету
Галлея. Все дело в том, что хозяев слишком много  -  за  всю  свою  жизнь  я
проведу с каждым не более двадцати - тридцати дней,  наугад  выхваченных  из
его жизни.

***

   Я объезжаю Институт Перлмана по периметру,  высматривая,  в  каких  окнах
горит свет, какие двери открыты и вообще -  что  где  происходит.  В  здание
ведут несколько подъездов. Один явно предназначен  для  посетителей  -  фойе
уставлено полированной мебелью красного дерева, пол покрыт мягким  ворсистым
ковром. Открыт еще один  вход  -  ржавая  вращающаяся  металлическая  дверь,
выходящая на грязноватый, залитый битумом пятачок  между  двух  строений.  Я
ставлю  машину  на  улице,  чтобы  случайно  не  занять  чужой  участок   на
территории. Подходя к двери - надеюсь, к той, что  мне  нужна  -  я  здорово
волнуюсь.  О,  эти  ужасные  мгновения  перед  первой  встречей  со   своими
сотрудниками! После того как они впервые увидят меня, отступить будет в  сто
раз труднее - а с другой стороны, самое страшное будет уже позади...
   - Доброе утро, Джонни.
   - Доброе утро.
   Медсестра проходит мимо, здороваясь со мной на ходу. Я рассчитываю на то,
что степень общительности людей поможет мне понять, где я должен находиться.
Те, с кем я провожу весь день, не должны  ограничиваться  простым  кивком  и
парой слов. Я делаю несколько шагов по коридору, приучая себя к скрипу  моих
башмаков на резиновой подметке  по  линолеуму.  Неожиданно  сзади  раздается
хриплый вопль:
   - О'Лири!
   Я оборачиваюсь и вижу молодого человека в такой же  форме,  как  у  меня,
направляющегося ко  мне  по  коридору.  Его  брови  грозно  нахмурены,  щека
дергается, руки неестественно выставлены в стороны:
   - Опять слоняетесь! Опять болтаетесь без дела!
   Все это так странно, что у меня мелькает мысль, не вырвался  ли  один  из
пациентов на свободу - может, этот псих убил  другого  санитара,  надел  его
форму и сейчас  хочет  за  что-то  рассчитаться  со  мной.  Но  тут  человек
перестает изо всех сил надувать щеки, его  лицо  расплывается  в  счастливой
улыбке, и я вдруг понимаю, что  он  просто  передразнивал  какого-то  нашего
начальника, тучного и грубого. Я легонько нажимаю пальцем на его  щеку,  как
будто протыкая  воздушный  шарик,  и  успеваю  при  этом  прочитать  имя  на
нагрудной табличке: Ральф Допита.
   - Слушай, ты подскочил аж на метр! Я сам не ожидал! Значит, голос наконец
получился.
   - Не только голос - морда тоже один к одному! Но это как раз нетрудно, ты
ведь у нас от рождения такой.
   - Ничего, твоей жене вчера ночью моя морда совсем не мешала.
   - Какой жене?! Да ты спьяну перепутал свою мать с моей женой.
   - Ну правильно, я всегда говорю, что ты мне как отец родной!
   Длинный извилистый коридор  приводит  нас  в  кухню,  наполненную  паром,
сверкающую нержавеющей сталью. Там стоят еще два санитара,  а  трое  поваров
готовят завтрак. Из крана бьет сильная струя горячей воды,  гремят  подносы,
звенит  посуда,  на  сковородах  шипит  горячий  жир,  тарахтит  испорченный
вентилятор - за этим шумом невозможно разобрать, о чем говорят в двух шагах.
Один из санитаров пантомимой изображает курицу, потом вытягивает руку  вверх
и крутит ею над головой, как бы осматривая все помещение.
   - Яиц достаточно, можно кормить! - выкрикивает он, и все смеются. Я  тоже
смеюсь.
   Потом мы все  идем  в  кладовую  и  берем  тележки.  К  каждой  пришпилен
закатанный в прозрачный пластик список больных с  номерами  палат.  Рядом  с
каждым именем наклеен маленький кружочек - зеленый,  красный  или  синий.  Я
мешкаю до тех пор, пока не разберут все тележки, кроме одной.
   На завтрак приготовлено три вида блюд:  больше  всего  порций  яичницы  с
ветчиной и поджаренным хлебом,  затем  идет  каша  из  хлопьев  и,  наконец,
взбитое желтое пюре, похожее на питательную смесь для грудных. В моем списке
красных кружочков больше, чем зеленых, и только один  голубой,  но  я  точно
помню, что в четырех списках, вместе взятых, зеленые преобладали. Исходя  из
этого я и выбираю, сколько каких блюд  поставить  на  свою  тележку.  Беглый
взгляд на (почти полностью  зеленый)  список  Ральфа  и  на  содержимое  его
тележки подтверждает, что я правильно понял код.
   Я никогда раньше не бывал в психиатрической  больнице  -  ни  в  качестве
сотрудника, ни в качестве пациента. Лет пять  назад  мне  пришлось  провести
день в тюрьме, где моему хозяину чуть не проломили голову. Я так и не узнал,
за что он туда попал и каков был приговор, но искренне надеюсь, что  он  уже
выйдет на свободу к тому времени, когда я посещу его снова.
   К счастью, мои смутные опасения, что больница будет чем-то вроде  тюрьмы,
быстро рассеиваются. Тюремные камеры оставались тюремными камерами, несмотря
на то,  что  заключенные  уставили  их  своими  пожитками  и  оклеили  стены
картинками. В здешних палатах  такой  дребедени  почти  нет,  но  все  равно
обстановка здесь куда приятнее. На окнах нет решеток,  а  в  том  крыле,  за
которое я отвечаю, нет и замков на дверях. Почти все больные уже проснулись,
они сидят в кроватях и при моем приближении  тихо  говорят:  "Доброе  утро".
Некоторые уносят свои подносы в  комнату  с  телевизором,  чтобы  посмотреть
новости. В их спокойствии, которое так облегчает  мою  работу,  есть  что-то
неестественное.  Может  быть,  оно  обусловлено  большими  дозами  лекарств,
угнетающих психику. А может быть, и нет. Не исключено,  что  когда-нибудь  я
это узнаю.
   Имя последнего больного помечено голубым кружочком - Ф.К.Клейн. Это худой
мужчина средних лет с нечесаными черными волосами и трехдневной щетиной.  Он
лежит в постели так ровно, как будто пристегнут ремнями. Однако ремней  нет.
Глаза его открыты, но они не реагируют на меня. Так же не реагирует он и  на
мое приветствие. На столе рядом с постелью стоит судно. Повинуясь  интуиции,
я приподнимаю его, усаживаю и подсовываю судно. Он не сопротивляется,  но  и
не помогает моим действиям. Апатично он проделывает все что нужно; я вытираю
его туалетной бумагой, затем выношу судно  и  тщательно  мою  руки.  О'Лири,
наверное, давно  привык  к  такой  работе,  поэтому  я  почти  не  испытываю
брезгливости.
   Клейн сидит с остановившимся взглядом, не обращая  никакого  внимания  на
ложку с пюре, которую я держу перед его лицом. Когда я  касаюсь  ложкой  его
губ, он широко открывает рот - но не закрывает его,  чтобы  облизать  ложку,
так что мне приходится перевернуть ее. После этого он глотает содержимое,  и
довольно аккуратно - только небольшая часть остается на подбородке.
   Дверь приоткрывается, и в комнату заглядывает женщина в белой куртке:
   - Джонни, побрей, пожалуйста, мистера Клейна - его сегодня утром  повезут
в "Сен-Маргарет" на исследования. - Не дожидаясь ответа, она исчезает.
   Я отвожу тележку обратно в кухню, собирая по  дороге  пустые  подносы.  В
кладовой есть все, что нужно для бритья. Посадить Клейна на стул не  требует
больших усилий,  он  очень  податлив.  Пока  я  намыливаю  и  брею  его,  он
совершенно неподвижен, только моргает время от времени. В результате - всего
один порез, да и то почти незаметный.
   Женщина в белой куртке возвращается, на этот раз у нее  в  руках  толстая
картонная папка и планшет. Она подходит ко мне, и я украдкой  читаю  имя  на
нагрудной табличке - доктор Хелен Лидкум.
   - Ну как дела, Джонни?
   - Нормально.
   Она не уходит и явно чего-то ждет. Мне  становится  не  по  себе.  Что  я
должен сделать? А может быть, просто брею слишком медленно?
   - Уже заканчиваю, - бормочу я.
   Она поднимает руку и рассеянно поглаживает меня по шее. Ага, сейчас  надо
быть предельно осторожным. Ну почему у моих хозяев такая  запутанная  личная
жизнь?! Иногда мне кажется, что я участвую в тысяче  различных  телесериалов
по очереди.  Чего  Джон  О'Лири  вправе  ожидать  от  меня?  Чтобы  я  точно
определил, насколько серьезна эта его связь,  и  сделал  бы  так,  чтобы  их
отношения с этой женщиной  завтра  были  бы  точно  такими  же,  как  вчера?
Попробую.
   - Ты сегодня какой-то напряженный.
   Быстро найти нейтральную тему... Больной?
   - Понимаешь, иногда не могу отделаться от мыслей об этом парне...
   - Он что, сегодня не такой, как всегда?
   - Да нет, такой же. Я просто думаю, как он все это воспринимает?
   - Почти никак.
   Я пожимаю плечами:
   - Но он же понимает, когда его сажают на судно. Он  понимает,  когда  его
кормят. Кое-что соображает, в общем.
   - Трудно сказать, что  он  понимает.  Пиявка,  у  которой  мозг  из  двух
нейронов, тоже "понимает", когда сосать кровь. С учетом его состояния он все
делает просто замечательно. Но я не думаю, что  у  него  есть  что-то  вроде
сознания. Вряд ли он даже видит сны. - Она усмехается. -  Все,  что  у  него
есть, это воспоминания - непонятно только о чем.
   Я начинаю вытирать мыло с его лица:
   - Откуда ты знаешь, что у него есть воспоминания?
   - Ну, я, конечно, преувеличиваю. - Она лезет в папку и  вытаскивает  лист
прозрачной пленки с фотографией на нем. Изображение похоже на  рентгеновский
снимок головы,  сделанный  сбоку,  и  разрисовано  разноцветными  пятнами  и
полосами.
   - В прошлом месяце я наконец-то выбила деньги на несколько томограмм. И у
меня есть  подозрение,  что  в  гиппокампусе  мистера  Клейна  накапливаются
долговременные воспоминания. - Прежде чем я успеваю как следует  рассмотреть
снимок, она засовывает его обратно в папку. - Но сравнивать процессы  в  его
голове с данными по нормальным людям - все равно что  сравнивать  погоду  на
Марсе и погоду на Юпитере.
   Любопытство растет, и я решаю рискнуть. Нахмурившись, я задумчиво говорю:
   - Не помню, рассказывала ты мне или  нет,  что  же  у  него  все-таки  за
болезнь?
   Она закатывает глаза к потолку:
   - Слушай, не начинай  снова  об  этом!  Ты  хочешь,  чтобы  у  меня  были
неприятности?!
   - Кому, ты думаешь, я проболтаюсь? Ему?  -  Я  копирую  гримасу,  которую
утром сделал Ральф Допита.
   Хелен хохочет:
   - Вот уж едва ли. Ему ты всегда говоришь только одно:  "Простите,  доктор
Перлман".
   - Так почему же ты не хочешь мне рассказать?
   - А если твои приятели узнают?..
   - Приятели? Значит, ты считаешь, что я все рассказываю  своим  приятелям,
да? Я так и знал, что ты мне не веришь...
   Она садится на кровать Клейна:
   - Закрои дверь. Я закрываю дверь.
   - Его отец сделал основополагающие работы в нейрохирургии.
   - Что?!
   - Если ты будешь перебивать...
   - Не буду, не буду. Прости. Но чем он занимался? Какие задачи решал?
   -  Его  больше  всего  интересовали  избыточность  и  замощение   функций
различных участков  мозга.  То  есть,  до  какой  степени  люди,  у  которых
отсутствуют или повреждены какие-то  части  мозга,  способны  переложить  их
функции на здоровые мозговые ткани. Его жена умерла при родах  сына,  других
детей у них не было. Наверное, у него и раньше были психические  отклонения,
но после этого он окончательно  свихнулся.  Он  решил,  что  в  смерти  жены
виноват ребенок, но был слишком хладнокровен, чтобы  просто  взять  и  убить
его.
   Я едва удерживаюсь, чтобы не крикнуть ей: "Хватит! Замолчи!"  Я  в  самом
деле не желаю ничего больше знать об этом. Но Джон О'Лири  крупный,  суровый
мужчина с крепкими нервами, я не могу опозорить его в глазах любовницы.
   - Он воспитывал ребенка "нормально", то есть разговаривал с ним, играл  и
при этом подробно записывал,  как  он  развивается  -  зрение,  координация,
зачатки речи, ну, сам знаешь. Через несколько месяцев он  имплантировал  ему
целую сеть тонких трубочек, которые  пронизывали  практически  весь  мозг  -
таких тонких, что сами по себе они никакого  вреда  не  приносили.  А  потом
продолжал обращаться с  ребенком,  как  и  прежде  -  стимулировал  мозговую
деятельность и регистрировал, как идет развитие. Но каждую неделю при помощи
трубочек разрушал небольшую часть его мозга.
   У  меня  вырывается   многоэтажное   ругательство.   Клейн,   разумеется,
безучастно сидит в постели, но мне вдруг  становится  неловко,  что  мы  так
бесцеремонно обращаемся с ним, хотя это понятие  в  данном  случае  едва  ли
приложимо. Кровь бросается мне в лицо, я чувствую легкое головокружение, все
вокруг становится как будто не совсем настоящим:
   - Как же он выжил? Почему у него хоть что-то осталось в голове?
   - Его спасло - если так можно сказать - то, что безумие отца было безумно
логичным. Понимаешь, ребенок, несмотря на то, что он непрерывно терял  ткани
мозга, продолжал развиваться, хотя и медленнее, чем в  нормальных  условиях.
Профессор Клейн был слишком предан науке, чтобы скрыть такой  результат.  Он
написал статью о своих наблюдениях и попытался ее опубликовать.  В  редакции
решили, что это какой-то дурацкий розыгрыш, но на всякий случай позвонили  в
полицию. Те подумали-подумали и решили начать расследование. В общем, к тому
времени, когда ребенка спасли, он уже... - Она кивает на Клейна, который все
так же неподвижно смотрит в пространство.
   - А какая часть мозга уцелела? Может быть, есть надежда, что...
   - Меньше десяти процентов. Бывает, что микроцефалы, у  которых  мозг  еще
меньше, ведут почти нормальную жизнь, но они родились с таким мозгом, прошли
с ним весь цикл зародышевого развития, а это совсем другое  дело.  Несколько
лет назад молодой девушке, у которой была тяжелая форма  эпилепсии,  сделали
эктомию одного полушария.  Повреждения  были  незначительные,  но  ее  мозгу
понадобились годы, чтобы постепенно  переложить  все  функции  поврежденного
полушария на здоровое. И ей еще крупно повезло -  обычно  последствия  такой
операции ликвидировать не удается. А вот мистеру Клейну совсем не повезло.
   Остальную часть утра  я  мою  коридоры.  Когда  приезжает  машина,  чтобы
забрать Клейна на исследования, мне делается  немного  обидно,  что  в  моей
помощи не нуждаются. Двое приехавших санитаров под наблюдением Хелен швыряют
его в инвалидное кресло и увозят, словно посыльные тяжелый  тюк.  Но  почему
О'Лири, и тем более я, должен переживать за "своих" больных?
   Вместе с другими санитарами я обедаю в комнате для сотрудников. Мы играем
в карты и рассказываем анекдоты, которые даже я слышал уже много раз, но все
равно в  компании  мне  хорошо.  Несколько  раз  меня  поддразнивают  насчет
восточного побережья, которое я все не могу забыть. Возможно, я потому и  не
помню О'Лири, что он долго жил на восточном побережье. День тянется медленно
и  сонно.  Доктор  Перлман  куда-то  внезапно  улетел  по  делам,   которыми
выдающиеся психиатры или неврологи (к кому из них он принадлежит, я так и не
понял) обычно занимаются в тех дальних городах,  куда  их  срочно  вызывают.
Похоже, что его отсутствие позволило немного  перевести  дух  всем,  включая
больных. В три часа моя смена кончается,  я  выхожу  на  улицу,  говоря  "до
завтра!" тем, кто попадается мне навстречу, и, как обычно, испытываю чувство
утраты. Ничего, скоро оно пройдет.
   Сегодня пятница, и я заезжаю в центр, чтобы сделать  записи  в  дневнике,
хранящемся  в  сейфе.  Машин  на  улицах  в  этот  час  еще   мало,   мелкие
неприятности, которые мне принесло общение с Институтом  Перлмана,  остались
позади, и о них можно забыть на месяцы, годы или даже десятки лет,  так  что
настроение у меня мало-помалу поднимается.
   После того как я размечаю страницы для записей на неделю вперед и  заношу
в мой толстый перекидной блокнот кучу информации о  хозяине  по  имени  Джон
О'Лири, меня охватывает -  уже  не  впервые  -  неудержимое  желание  что-то
сделать со всей этой информацией. Но что именно? Брать  напрокат  компьютер,
искать место, где установить его - в  такую  сонную  пятницу  об  этом  даже
страшно подумать. А  может,  на  калькуляторе  пересчитать  среднюю  частоту
повторного посещения хозяев? Тоже весьма захватывающая перспектива.
   Тут я вспоминаю о томограмме, которой все размахивала Хелен  Лидкум.  Для
меня это просто картинка, но для опытного специалиста, должно быть, истинное
наслаждение воочию увидеть происходящие в мозгу пациента  процессы.  Вот  бы
преобразовать и мои записи в разноцветную диаграмму! Скорее всего она  ничем
мне не поможет, но это по крайней мере намного интереснее,  чем  возиться  с
расчетами статистических параметров, от которых тоже толку мало.
   Я покупаю план улиц, то издание, к которому я привык с детства, с  картой
на  внутренней  стороне  обложки.  Покупаю  набор   из   пяти   разноцветных
фломастеров.  Сидя  на  лавочке  в  торговой  галерее,  я  наношу  на  карту
разноцветные точки. Красной точкой помечаю хозяина, которого я посетил  один
- три раза, оранжевая точка означает четыре - шесть визитов,  и  так  далее,
вплоть до синего цвета. Работа занимает примерно час, а  когда  все  готово,
картинка выглядит совсем не так, как  глянцевитая  аккуратная  карта  мозга,
нарисованная компьютером. Получилась какая-то беспорядочная мешанина.
   Но все же, хотя точки разных цветов и не сливаются в сплошные полосы,  на
северо-востоке города отчетливо выделяется район, почти  сплошь  закрашенный
синим. Похоже на правду, я действительно знаю северо-восточную часть  города
лучше, чем другие его части. Кроме того, эта пространственная неоднородность
объясняет, почему я чаще посещаю одних и тех же хозяев,  чем  полагается  по
статистике. Карандашом  я  провожу  извилистые  линии  -  границы  областей,
заполненных точками одного и того же  цвета.  Оказывается,  что  границы  не
пересекают друг друга и образуют систему концентрических колец  неправильной
формы, охватывающих синюю зону на северо-востоке.  Зону,  где,  кроме  массы
других зданий, находится и Институт Перлмана.
   Я укладываю бумаги обратно в сейф. Все это надо хорошенько  обдумать.  На
пути домой в голове начинает вырисовываться неясная идея, но я  не  могу  ее
ухватить - шум, вонь выхлопных газов, слепящее отражение закатного солнца не
дают сосредоточиться.
   Линда в бешенстве:
   - Где ты был? Дочка звонит мне из автомата, говорит, что  тебя  нет,  что
она одолжила деньги у какого-то прохожего, и я должна притворяться  больной,
отпрашиваться с работы, мчаться за ней через полгорода!..
   - Да я.., да меня Ральф затащил к себе, отмечали одно дело, никак не  мог
вырваться...
   - Ральфу я звонила. У Ральфа тебя не было.
   Я просто стою и молчу. Целую минуту она пристально смотрит на меня, затем
резко поворачивается и поспешно уходит.
   Я иду  просить  прощения  у  Лауры  (имя  успеваю  прочесть  на  обложках
учебников). Она уже не  плачет,  но  видно,  что  проплакала  не  один  час.
Прелестная девочка восьми  лет.  Я  чувствую  себя  последним  подонком.  На
предложение помочь ей сделать уроки она отвечает, что от меня ей  ничего  не
надо, и я решаю оставить ее в покое.
   За  весь  вечер  Линда  не  говорит  мне  ни  единого  слова   -   вполне
естественно... Завтра бедный Джон О'Лири будет отдуваться за все, и от этого
мне мерзко вдвойне. Мы молча смотрим телевизор. Выждав час после  того,  как
Линда уходит в спальню, я  тоже  ложусь.  Если  она  и  не  спит,  то  умело
притворяется.
   Я лежу в темноте с открытыми глазами, думая о Клейне и его долговременной
памяти,  о  чудовищном  "эксперименте"  его   отца,   о   построенной   мной
"томограмме" города. Я так и не спросил Хелен, сколько Клейну лет, а  теперь
уже не спросишь. Но в газетах того  времени  обязательно  должно  было  быть
что-то об этой истории. Так, завтра - к черту  все  дела  моего  хозяина,  и
прямо с утра - в центральную библиотеку.
   Неизвестно, что такое сознание, но наверняка это что-то очень  находчивое
и жизнелюбивое, если  оно  могло  так  долго  жить,  скрываясь  в  закоулках
искалеченного мозга несчастного младенца. Но когда нейронов осталось слишком
мало и никакая находчивость и изобретательность уже не могли  помочь...  Что
же произошло? Исчезло ли сознание в мгновение ока? Гибло ли оно  постепенно,
теряя одну функцию за другой, пока не осталась лишь пародия  на  человека  с
парой-тройкой простейших рефлексов? А может быть - но как? - оно в  отчаянии
бросилось за помощью к тысячам детских "я",  и  они  поделились  с  ним  чем
могли, и каждый подарил один день своей жизни, спасая эту  детскую  душу  от
неминуемой смерти? И тогда  я  смог  покинуть  свою  искалеченную  оболочку,
способную только есть, пить, испражняться - и еще хранить мои воспоминания?
   Ф.К.Клейн. Я даже не знаю полного имени. Пробормотав что-то во сне, Линда
поворачивается  на  бок.  Удивительно,  но  все  эти  догадки  нисколько  не
взволновали меня. Должно быть, потому, что я не слишком верю в эту  безумную
теорию. С другой стороны, сам факт моего существования не менее фантастичен.
   Интересно, какие чувства охватили бы меня, окажись гипотеза верной?  Ужас
от изуверства моего собственного отца? Да, конечно.  Изумление  перед  лицом
человеческой жизнестойкости? Несомненно.
   В конце концов мне удается разрыдаться - не знаю,  от  жалости  к  Ф.  К.
Клейну или от жалости к себе. Линда спит. Подчиняясь какому-то инстинкту, во
сне она поворачивается ко мне и крепко обнимает. Дрожь постепенно унимается,
тепло ее тела - воплощенный мир и покой - постепенно согревает меня.
   Чувствуя, что подступает сон, я принимаю твердое решение:  с  завтрашнего
дня начинается новая жизнь. С завтрашнего дня я прекращаю имитировать  своих
хозяев. С завтрашнего дня я сам себе хозяин, и будь что будет.

***

   Мне снится простой сон. Мне снится, что у меня есть имя. Одно, неизменное
имя, мое до самой смерти. Я не  знаю,  какое  это  имя,  но  это  не  важно.
Достаточно знать, что оно у меня есть.



   Грег ИГАН
   ХРАНИТЕЛИ ГРАНИЦЫ



   Перевалило за полдень, на четвертый день его выхода из печалей, и  Джамил
направлялся домой из садов в центре Нетер, когда до него донеслись крики  со
стороны игрового поля за библиотекой. Подчинясь минутному  порыву,  даже  не
спросив у города, во что играют, он решил присоединиться.
   Обогнув угол и увидев поле, по движениям игроков Джамил распознал матч  в
квантовый футбол. После просьбы Джамила, город  изобразил  волновую  функцию
гипотетического мяча поверх его зрения и подстроил его на распознавание двух
играющих команд, совсем не изменив их внешнего вида.  Мариа  как-то  сказала
ему, что всегда  предпочитала  этому  буквальное  восприятие  через  цветную
маркировку одежды.  Она  не  желала  пользоваться  путями,  развившимися  из
методов сортировки людей на тех, кого надо спасать и тех,  кого  резать.  Но
почти все,  доставшееся  им  от  предков,  было  залито  кровью,  и  Джамилу
приносило больше удовлетворения приспособить самый жуткий  реликт  древности
для своих целей, чем отбрасывать его как неисправимо порочный.
   Волновая функция выглядела как резкий радужный свет, как текучая  плазма,
достаточно яркая, чтобы не исчезать в свете полуденного солнца,  но  все  же
неспособная ослепить глаза  или  скрыть  бегающих  в  ней  игроков.  Цветные
полосы,  представляющие  комплексную  фазу   волны,   неслись   над   полем,
разделялись, огибая отдельные выступающие сгустки вероятности,  ударялись  о
границу и отскакивали обратно,  инвертированные.  Игра  проходила  по  самым
старым, самым простым  правилам:  квазиклассическим,  нерелятивистским.  Мяч
удерживался внутри игрового поля с помощью бесконечно высокого барьера,  так
что исключалось, чтобы он протуннелировал наружу и вытек  с  поля  во  время
игры. Игроки рассматривались классически:  их  движения  передавали  энергию
волне, обеспечивая переходы  из  начального  состояния  -  когда  мяч  тонко
размазан по всему игровому  полю  -  в  диапазон  высокоэнергетических  мод,
необходимых, чтобы  локализовать  его.  Но  локализация  мяча  длилась  лишь
мгновения, не было смысла формировать красивый узкий волновой пакет  посреди
поля и надеяться гонять его туда-сюда как  классический  объект.  Необходимо
было устроить волну таким образом, чтобы  все  ее  моды  -  осциллирующие  с
разными частотами, двигающиеся с разными скоростями - оказались в фазе  друг
с другом, на краткую долю секунды,  уже  внутри  игровых  ворот.  Добиваться
этого следовало, оперируя уровнями энергии и точно выбирая время.
   Джамил увидел, что одна команда играла в меньшинстве. Ведущий должен  был
перекашивать потенциал поля, чтобы уравнять силы, но появление нового игрока
было бы особенно желанно ради восстановления  симметрии.  Он  понаблюдал  за
лицами играющих, узнавая в большинстве из  них  старых  друзей.  Сейчас  они
хмурились от сосредоточенности, лишь иногда расцветая довольными улыбками от
своих маленьких успехов или изобретательности противников.
   Он слишком давно не  практиковался,  но,  окажись  он  мертвым  грузом  в
команде, он всегда мог выйти из игры. А  если  он  переоценит  свои  силы  и
команда проиграет из за его некомпетентнoсти? Никто особенно не расстроится.
Счет был ноль-ноль. Он мог бы дождаться гола, но это могло занять  час,  или
еще дольше. Джамил связался с ведущим и выяснил, что игроки  заранее  решили
принимать новых участников в любое время.
   Чтобы не передумать, он заявил участие. Волна застыла,  и  он  вбежал  на
поле. Люди кивали в знак приветствия, по большей части  без  лишних  эмоций,
хотя Езекиль закричал: "С возвращением!". Джамил  вдруг  вновь  почувствовал
себя хрупким. Хотя он вышел из своего долгого уединения  четыре  дня  назад,
повышенные нагрузки от игры все еще могли раздавить его. Его  восстановление
казалось сейчас тонко сбалансированной оптической иллюзией,  как  рисунок  и
фон, способные через мгновение поменяться ролями, как выпуклый куб,  готовый
обратиться в выемку.
   Ведущий направил его к положенной стартовой  позиции,  напротив  женщины,
которой  он  раньше  не  встречал.  Он  отвесил  ей  вежливый  поклон,   она
поклонилась в ответ. Обстановка не располагала к знакомствам, но он  спросил
у города, не опубликовала ли она имя. Опубликовала: Маржит.
   В головах игроков зазвучал предстартовый отсчет. Джамил напрягся, жалея о
своей импульсивности. Последние семь лет он был мертв для окружающего  мира.
После четырех дней в жизни, на многое ли он годился? Его  мускулы  не  могли
атрофироваться, рефлексам не грозило притупление, но он  предпочел  жить  со
полностью свободной волей, и теперь в любой момент его нестойкая уверенность
могла исчезнуть.
   Ведущий произнес: "Игра". Замороженный свет вокруг  Джамила  ожил,  и  он
рванулся к действию.
   Каждый игрок отвечал за свой  набор  мод,  определенных  гармоник  волны,
которые  они  могли   наполнять,   поддерживать   или   истощать   по   мере
необходимости. Двенадцать мод Джамила осцилировалли на частотах от  1000  до
1250  миллигерц.  Правила  игры  сообщали  его  телу  небольшой   постоянный
потенциал,  который  слегка  отталкивал  мяч  и  позволял  различным   модам
подтягивать или отталкивать друг друга через него, но если бы  он  оставался
на одном месте посреди периодического  движения  волн,  всякое  его  влияние
постепенно сменилось бы противоположным,  и  суммарный  эффект  оказался  бы
попросту нулевым.
   Чтобы перевести волну из одной моды в другую необходимо было двигаться, а
для  достижения  нужного  результата  надо  было   следить   за   изменением
относительной фазы мод: чтобы извлечь энергию из моды 1000 мГц  и  отдать  в
1250 следовало двигаться в такт четверть-герцовому интервалу между ними. Так
раскачивают детские качели, подталкивая их с  их  натуральной  частотой,  но
здесь, вместо раскачивания одного ребенка, он стоял между двумя  качелями  и
как бы работал  посредником,  стараясь  действовать  в  таком  ритме,  чтобы
ускорить одного ребенка за счет другого. Свойства  его  "толкания"  волны  в
конкретном месте и времени от него не зависели,  но,  меняя  свое  положение
правильным образом, он мог контролировать их взаимодействие. Каждая пара мод
образовывала  пространственное  биение  подобно  тому,  как  муаровый   узор
появляется между двумя кусками ткани, сложенными  вместе  и  поднесенными  к
свету - ткань переливается от  темной  до  прозрачной,  по  мере  того,  как
промежутки между нитями  совпадают  или  расходятся.  Двигаясь  сквозь  этот
осциллирующий пейзаж,  можно  было  прекрасно  успевать  за  соответствующим
биением во времени.

***

   Джамил мчался через поле под  углом  и  скоростью,  рассчитанными,  чтобы
раскачать два его любимых перехода сразу.  Он  инстинктивно  оценил  текущий
волновой спектр еще когда наблюдал игру снаружи, и теперь знал, какие из его
мод могут помочь голу, а какие ухудшат вероятность.  Он  рассекал  мерцающие
цветовые полосы, а ведущий подавал ему осязательные сигналы вдобавок  к  его
визуальным оценкам  и  расчетам,  позволяя  ему  чувствовать  разницу  между
периодическим натяжением волны, сводящемуся к нулю  колыханию  туда-сюда,  и
мягкой, но настойчивой силой, означавшей, что он успешно вел ритм.
   Чусэк настойчиво  закричал  ему:  "Принимай!  Два-десять!".  Спектральные
участки каждого игрока перекрывались с чьими-то еще, и следовало  передавать
амплитуду от человека к человеку, в то же  время  стараясь  управлять  ею  у
себя. "Два-десять" - гармоника с двумя максимумами поперек поля и десятью  -
вдоль, осциллирующая на 1160  мГц,  заполнялась  по  мере  того,  как  Чусэк
закачивал  в  нее  нежелательную  амплитуду  разных  низкоэнергетичных  мод.
Задачей Джамила  теперь  было  опустошить  эту  моду,  отправив  энергию  во
что-нибудь полезное. Моды с  четным  числом  максимумов  поперек  поля  были
нежелательны  для  гола,  поскольку  имели  узел  -  нулевую   точку   между
максимумами - точно посередине обоих ворот.
   Джамил махнул рукой в  ответ  и  изменил  траекторию.  Почти  десятилетие
прошло с его последней игры, но все еще помнил запутанную сеть  вероятностей
наизусть: он мог одним движением осушить гармонику два-десять в  три-десять,
пять-два и пять-шесть, все - "с  хорошей  четностью",  с  максимумами  вдоль
средней линии.
   Он  затопал  по  траве,  тщательно  подбирая  правильный  угол  на  глаз,
увеличивая  скорость,  пока  не  почувствовал,  как  разрушительные   биения
сменились ровным нажимом, похожим на постоянный бриз, и  вдруг  он  вспомнил
время - несколько веков назад, в другом городе -  когда  он  играл  с  одной
командой, неделю за неделей, на протяжение сорока лет. Лица и голоса поплыли
в его голове. Хашим, девяносто восьмой  ребенок  Джамила,  и  внучка  Хашима
Лейла играли  вместе  с  ним.  Но  он  сжег  свой  дом  и  уехал,  и  теперь
воспоминания о той эпохе, когда они  вообще  приходили,  казались  нежданным
подарком.  Запах  травы,  крики  игроков,  его  подошвы,  бьющие   землю   -
резонировали с каждым мгновением, которое он прожил  точно  так  же,  наводя
мосты между веками, сводя его жизнь воедино. Ему никогда не удавалось вполне
почувствовать это, когда он сознательно пытался  вспоминать.  Только  мелкие
черточки, тесно сжатые мгновения, подобные  этому,  прорывали  горизонт  его
повседневных забот и открывали ему изумительные панорамы.
   Мода два-десять иссякала быстрее, чем он ожидал, зубчатый пропил в  волне
вдоль средней линии исчезал на глазах. Он огляделся  и  увидел,  как  Маржит
выполняет сложный маневр Лиссажу, плавно дирижируя десятком переходов сразу.
Джамил замер на месте,  наблюдая  за  ней,  восхищаясь  ее  виртуозностью  и
одновременно решая, что делать дальше. Было незачем соперничать с ней, когда
она так успешно завершала задачу, поставленную перед ним Чусэком.
   Маржит была его противником, но они оба стремились в точности к одному  и
тому же спектру. Симметрия поля приводила к тому, что  любая  голевая  волна
подойдет обеим командам - но только одна команда  первой  пожнет  ее  плоды,
первой соберет  больше  половины  вероятности  волны  в  пике  внутри  ворот
противника. Так что поначалу команды работали вместе, и только позже,  когда
волна принимала нужную  форму  под  их  соединенными  усилиями,  становилось
видно, какая сторона выиграет, быстро доведя волну до совершенства,  а  кому
выгоднее испортить первую попытку, а уж потом достроить отраженную волну.
   Пенина бросила ему через плечо,  пробегая  мимо:  "Дашь  ей  дочистить  и
четыре-шесть тоже?".  Она  улыбалась,  но  Джамил  был  задет.  Он  стоял  в
неподвижности  уже  десять  или  пятнадцать  секунд.   Никто   не   запрещал
расслабиться и оставить своему  противнику  всю  работу,  но  это  считалось
постыдно жлобской стратегией. И рискованной,  к  тому  же  -  опасно  давать
противнику возможность создать волну, которую будет  невозможно  перехватить
для себя.
   Он заново оглядел спектр и быстро перебрал варианты. Чтобы он  ни  делал,
появятся нежелательные побочные эффекты. Не было волшебного способа избежать
влияния на моды в диапазонах других игроков;  любое  действие,  возбуждающее
нужный ему переход, начнет также множество других, выше и ниже по спектру. В
конце концов, он выбрал путь, который ослаблял вредоносную  моду  и  вызывал
наименьший беспорядок.
   Джамил погрузился в игру, просчитывая каждый переход на два шага  вперед,
меняя, если надо, стратегию на полпути, но не прекращая двигаться,  так  что
пот закапал с его тела, разгорелись икры и загудела кровь. Он не потерял  из
виду простого наслаждения от каждой минуты или воспоминаний о прежних играх,
но оставил их обтекать его снаружи, так же как поднявшийся ветерок  охлаждал
ему кожу, не  требуя  особого  внимания.  Знакомые  голоса  выкрикивали  ему
краткие команды. Форма волны приближалась к голевому спектру, и  все  лишние
разговоры  исчезли,  все  праздные  взгляды   уступили   место   торопливым,
озабоченным движениям. Постороннему  наблюдателю  это  могло  бы  показаться
триумфом  обезличивания:  двадцать  два  человека  превратились  в   рычащие
шестерни внутри бессмысленной машины. Джамил улыбнулся сравнению, но не стал
отвлекаться  на  изощренные  мысленные  возражения.  Каждый  его   шаг   был
возражением, каждый хриплый зов к Йенн или Джораси, Чусэку или Мариэ, Юдоре,
Халиде. Все - его друзья, и он снова среди них. Снова посреди жизни.
   До первой голевой  попытки  оставалось  тридцать  секунд,  и  шанс  выпал
команде Джамила.  Несколько  маленьких  поправок  к  амплитуде  должны  были
довершить дело. Маржит держалась в отдалении, но Джамил постоянно чувствовал
ее взгляд - и буквально чувствовал  ее  работу  всей  кожей,  настолько  она
ослабляла его контакт  с  волной.  Теоретически,  если  зеркально  повторять
движения противника в нужном месте поля, можно  было  остановить  любые  его
действия, но на практике, даже самые  умелые  команды  не  могли  удерживать
спектр вполне постоянным. Можно было пойти дальше и разрушить волну, но этим
перетягиванием каната тоже не  следовало  увлекаться:  чересчур  разрушенная
волна  существенно  упрощала  вторую  задачу  противника  -  помешать  твоей
последующей попытке забить гол.
   У Джамила еще оставались две моды плохой четности,  которые  он  надеялся
ослабить, но на каждое его изменение скорости  в  попытке  устроить  переход
Маржит реагировала моментально, блокируя его. Он жестом  попросил  помощи  у
Чусэка - у того были свои проблемы с Езекилем, но все же  он  мог  испортить
жизнь Маржит, выбирая, куда ему сбрасывать нежелательную  амплитуду.  Джамил
смахнул пот с глаз,  уже  видя,  как  формируется  характерный  "кочковатый"
рисунок максимумов - признак того, что волна скоро сфокусируется в  воротах,
но из середины поля он не мог разглядеть их форму достаточно подробно, чтобы
понять, что еще следует сделать.
   Неожиданно, Джамил ощутил толчок волны.  Он  не  стал  тратить  время  на
поиски Маржит. Чусэк, видимо, сумел ее отвлечь. Находясь  почти  на  границе
поля, он все же  сумел  плавно  развернуться  и  продолжить  накачивать  оба
перехода, которых добивался.
   Два длинных выступа  вероятности,  модулированные  сериями  осциллирующих
холмиков, помчались по краям поля.  Третий  выступ,  покороче,  двигался  по
средней  линии,  вот  он  растворился,  появился  снова,  слился   с   двумя
остальными, которые уже добрались до края  поля,  и  вместе  они  образовали
почти прямоугольное плато, захватившее ворота.
   Плато стало колонной света, становясь все тоньше и выше,  по  мере  того,
как десятки мод,  наконец-то  пришедших  в  фазу,  вместе  наталкивались  на
непроницаемый барьер на границе поля. Мелкие остатки еще  были  рассеяны  по
всему полю, и убывающая цепь эллиптических максимумов лестницей  уходила  от
ворот, но большая часть волны, изначально плескавшейся у игроков  на  уровне
пояса, теперь сконцентрировалась в едином пике, взлетевшем над  их  головами
на девять-десять метров.
   На мгновение, волна замерла.
   И начала опадать.
   Ведущий произнес: "Сорок девять, восемь десятых".
   Волновой пакет был недостаточно высок.
   Джамил попытался отбросить разочарование и направить  свои  инстинкты  на
откат . У другой команды  теперь  было  пятьдесят  секунд  чтобы  подправить
спектр и проследить, чтобы отраженный пакет стал чуть-чуть уже, когда  вновь
соберется на другом конце поля.
   Пока колонна  разваливалась,  воспроизводя  свое  сотворение  в  обратном
порядке, Джамил посмотрел на Маржит. Та спокойно улыбнулась ему, и  внезапно
его осенило: Она знала, что гола не будет. Поэтому она перестала мешать. Она
позволила ему заострять волну несколько лишних секунд, понимая, что  он  уже
опоздал, и что добавленные им небольшие  улучшения  помогут  ее  собственной
команде.
   Джамил был поражен. Только экстраординарное мастерство  и  уверенность  в
себе  позволяли  делать  то,  что  только  сделала  Маржит.  Хотя  он  долго
отсутствовал, он точно знал, чего ожидать от остальных игроков, и,  не  будь
Маржит, он мог бы вслух мечтать о талантливом новичке для оживления игры. Но
все равно, было трудно не  почувствовать  легкого  укола  обиды.  Кто-нибудь
должен был предупредить его, насколько хорошо она играет.
   Теперь моды выходили из фазы, и волна снова расплылась по всему полю,  но
ее новая фокусировка была неотвратима: в отличие от волн на воде или  звука,
в ней не было невидимых степеней свободы, размоловших бы ее филигранность  в
энтропию. Джамил решил  не  обращать  на  Маржит  внимания;  были  и  другие
стратегии, более грубые, чем зеркальный блок, но работающие  немногим  хуже.
Чусэк уже заполнял  моду  два-десять,  Джамил  выбрал  своим  тормозом  моду
четыре-шесть. Им нужно было только не дать волне стать намного круче,  и  не
имело значения, будут ли они сохранять статус кво, или вытолкнут ее из одной
размытой формы в другую.
   Устойчивое  сопротивление  его  бегу  показывало  Джамилу,  что   переход
накачивается без помех, но он напрасно  искал  проявлений  своего  действия.
Добежав до удобного места, откуда он смог окинуть взглядом достаточную часть
поля и толком оценить спектр, он заметил стремительно вибрирующее сияние  по
всей ширине волны. Он насчитал  девять  пиков:  "хорошая"  четность.  Маржит
вытянула большую часть амплитуды прямо из его тормозной моды и  скормила  ее
этому. Такая высокая гармоника была безумной тратой  энергии,  но  никто  не
смотрел туда, никто не остановил Маржит.
   Голевой рисунок снова проявился, у него оставалось девять-десять  секунд,
чтобы нагнать все зря потраченное время. Джамил выбрал сильнейшую  "хорошую"
моду на своем участке и самую пустую "плохую", вычислил скорость, которая их
соединяла, и побежал.
   Он не осмелился оборачиваться на свои  ворота;  не  хотел  нарушать  свою
сосредоточенность. Волна расступалась у него под ногами,  напоминая  не  так
земной отлив, как океан, утягиваемый в небо пролетающей черной дырой.  Город
старательно  изображал  тень,  которую  отбрасывало  бы  его  тело,  и  тень
сжималась перед его ногами - позади росла башня света.
   Объявили приговор: "Пятьдесят и одна десятая".
   Воздух заполнился  триумфальными  криками  -  Езекиль  громче  всех,  как
обычно. Джамил упал на колени, смеясь. Это было удивительное чувство, хотя и
знакомое:  ему  было,  и  одновременно  не  было  обидно.  Будь  он   совсем
безразличен к исходу  игры,  он  не  получал  бы  от  нее  удовольствия,  но
принимать близко к сердцу каждое поражение - или каждую победу  -  испортило
бы игру  гораздо  сильнее.  Он  почти  что  видел  себя  идущим  по  канату,
управляющим собственными эмоциями так же тщательно, как своими действиями  в
игре.
   Он улегся на траву, чтобы перевести дух перед продолжением матча. Тыльная
сторона микросолнца, кружащегося вокруг Лапласа,  была  закрыта  камнем,  но
свет отражался в  небо  от  земли  под  ним,  пересекал  100.000  километров
три-тороидальной вселенной и слабо  освещал  ночную  сторону  планеты.  Хотя
только ее краешек был  освещен  напрямую,  Джамил  мог  различить  в  зените
первичный образ всего диска противоположного  полушария:  все  континенты  и
океаны, лежащие, по более короткому пути, примерно в 12.000  километров  под
ним. Другие ракурсы в решетке изображений, разбросанных по небу, открывались
под  различными  углами  и  захватывали  большие   дуги   дневной   стороны.
Единственная вещь, которую нельзя было найти среди этих изображений, хотя бы
и  с  телескопом,  это  свой  город.  Топология  этой  вселенной   позволяла
наблюдателю  посмотреть  на  собственный  затылок,  но  не  на   собственное
отражение.

***

   Команда  Джамила  проиграла,  три-ноль.  Он  добрался,  пошатываясь,   до
фонтанов на краю поля и утолил жажду,  потрясенный  удовольствием  от  этого
простого действия. Просто быть живым казалось восхитительным,  но  от  этого
ощущения все на свете выглядело возможным. Он снова вошел в  ритм,  вошел  в
фазу, и намеревался наслаждаться этим, сколько возможно.
   Он догнал остальных, направлявшихся вниз, к реке. Езекиль обхватил его за
шею и засмеялся:
   - Не повезло, Спящая Красавица! Ты выбрал плохое время, чтобы проснуться.
С Маржит мы непобедимы.

***

   Джамил выскользнул из объятий:
   - Не стану спорить, - он огляделся, - кстати о...
   Пенина ответила:
   - Ушла домой. Она  только  играет.  Никакого  фривольного  общения  после
матча.
   Чусэк добавил:
   - Или в любое другое время.
   Пенина многозначительно посмотрела на Джамила: Чусэк  явно  потерпел  там
неудачу.
   Джамил задумался над услышанным, пытаясь понять, что его в  этом  задело.
На поле она не показалась ему холодной и высокомерной. Только до  неприличия
хорошим игроком.
   Он запросил город, но  она  не  опубликовала  никакой  информации,  кроме
имени. Никто не ожидал - и не хотел - услышать больше, чем  ничтожную  часть
биографии другого человека, но немногие начинали  новую  жизнь,  не  оставив
ничего от прежней в качестве  визитной  карточки,  какой-нибудь  случай  или
достижение, чтобы новые соседи могли составить о них впечатление.
   Добрались до берега реки. Джамил стянул рубашку через голову.
   - Так что она? Должна же она была рассказать вам хоть что-то.
   Езекиль ответил:
   - Только, что она научилась играть очень давно. Она не сказала,  где  или
когда. Прибыла в Нетер  в  конце  прошлого  года,  вырастила  дом  на  южной
окраине. Никто ее практически не видит. Неизвестно, что она изучает.
   Джамил пожал плечами и вошел в воду:
   - А, ладно. Это будет цель, достойная  борьбы,  -  Пенина  рассмеялась  и
шутливо брызнула на него водой. Он оправдался, - Я имею в виду,  выиграть  у
нее.
   Чусок сказал кисло:
   - Когда ты  объявился,  я  думал,  ты  будешь  нашим  секретным  оружием.
Единственный игрок, которого она не знает сверху донизу.
   - Я рад, что ты не сказал мне этого заранее. Я бы  развернулся  и  сбежал
прямо обратно в гибернацию.
   - Я знаю. Потому мы и молчали, - Чусэк улыбнулся, - С возвращением.
   Пенина сказала:
   - Да, с возвращением, Джамил.
   Солнце сверкало на поверхности  реки.  У  Джамила  болело  все  тело,  но
прохладная вода была идеальным для него местом. При желании, он мог возвести
перегородку в сознании на том месте, где  сейчас  находился,  и  никогда  не
опускаться ниже этого уровня. Некоторые люди так делали, и ничего с виду  не
теряли. Разница была преувеличена: никто  в  здравом  уме  не  загонял  себе
полжизни иголки под кожу, чтобы потом перестать и  наслаждаться  улучшением.
Езекиль проживал  каждый  день  со  счастливой  восторженностью  пятилетнего
ребенка. Джамила это иногда раздражало, но, если  подумать,  любой  характер
будет  кого-нибудь  раздражать.  Его   собственные   периоды   бессмысленной
мрачности тоже не благодетельствовали его друзей.
   Чусэк сказал:
   - Я пригласил всех поесть у меня дома сегодня. Ты придешь?
   Джамил подумал и покачал  головой.  Он  еще  не  был  готов.  Он  не  мог
форсировать  свое  возвращение  в  повседневность,  это  не   ускоряло   его
восстановление, а только отбрасывало назад.
   Чусэк выглядел расстроенным, но ничего не мог поделать.  Джамил  пообещал
ему:
   - В следующий раз, окей?
   Езекиль вздохнул:
   - Ну что нам с тобой делать? Ты хуже, чем Маржит! - Джамил попятился,  но
было поздно. Езекиль настиг его двумя  непринужденными  шагами,  нагнулся  и
поднял его за талию, легко взвалил на плечо, а  затем  забросил  его  вглубь
реки.

***

   Джамил проснулся от запаха горящего дерева. В комнате еще  стояли  ночные
серые тени, но  когда  он  приподнялся  на  локте,  и  окно  послушно  стало
прозрачным - город был отчетливо виден в предутреннем свете.
   Он оделся и вышел из дома, удивившись прохладе росы под его ногами. Никто
больше, кажется, не поднялся на его улице. Не заметили  запах,  или  заранее
знали?  Он  завернул  за  угол  и  увидел  поднимающийся  столб  сажи,  чуть
подсвеченный снизу красным. Пламя и развалины еще не были видны, но  он  уже
знал, чей это дом.
   Придя к догорающему пепелищу, он  скорчился  в  пожухшем  от  жары  саду,
проклиная  себя.  Чусэк  предлагал  ему  возможность  вместе  провести   его
последний обед в Нетер. По традиции, никто не предупреждал, что  уходит,  но
намекать было допустимо. Те,  у  кого  был  любимый  человек,  у  кого  были
маленькие дети, никогда не оставляли  их.  Друзей  -  предупреждали,  но  не
напрямик. А потом исчезали.
   Джамил закрыл голову  руками.  Он  переживал  это  бессчетное  число  раз
раньше, но легче не становилось. Скорее, становилось все хуже, и  к  каждому
уходу добавлялась тяжесть воспоминаний  о  всех  предыдущих.  Его  братья  и
сестры разлетелись по ветвям Новых Территорий. Он сам ушел от отца и  матери
когда был еще слишком молод, чтобы понимать, как он  сам  пожалеет  об  этом
через десятилетия. Его собственные дети, раньше или позже, все оставили его,
гораздо чаще, чем он уходил от них. Было легче уйти от бывшей  возлюбленной,
чем  от  выросшего  ребенка:  что-то  выгорало  в   любовной   паре,   почти
естественно, словно биология предков подготовила их хотя бы к  этому  одному
расставанию.
   Джамил перестал сдерживать слезы. Но затем, смахивая их, заметил  кого-то
поблизости. Он глянул вверх. Рядом стояла Маржит.
   Ему показалось нужным объяснить. Он поднялся на ноги и обратился к ней:
   - Это был дом Чусэка. Мы дружили. Я знал его девяносто шесть лет.
   Маржит нейтрально посмотрела в ответ:
   - Ути-пути, бедный мальчик. Ты больше никогда не увидишь своего друга.
   Джамил чуть не рассмеялся, настолько сюрреальной оказалась  ее  грубость.
Он продолжил,  как  будто  единственным  возможным,  вежливым  ответом  было
сделать вид, что не слышал ее:
   - Никто из людей не самый добрый,  или  самый  щедрый,  или  верный.  Это
неважно. Дело не в этом. Каждый из нас уникален. Чусэк  был  Чусэком,  -  Он
ударил себя кулаком в грудь, совершенно забыв уже о ее презрительных словах,
- Во мне осталась дыра, и эту дыру ничто не заполнит, -  Это  было  правдой,
хотя со временем он зарастит рану вокруг этой дыры. Он должен был  пойти  на
тот обед, ему ведь ничего не стоило.
   - Эмоции, как у швейцарского сыра, - едко заметила Маржит.
   Джамил пришел в себя.
   - Валила бы ты, куда-нибудь в другую Вселенную. Ты никому не нужна тут, в
Нетер.
   Маржит умилилась:
   - Ты и вправду не умеешь проигрывать.
   Джамил уставился на нее, на  минуту  искренне  озадаченный.  Об  игре  он
совершенно не думал. Он указал на угли.
   - Почему же ты здесь? Почему ты пришла на дым, если не пожалеть,  что  не
попрощалась с ним, когда еще могла? -  Он  не  знал,  принимать  ли  всерьез
легкомысленный намек Пенины, но если Чусэк влюбился  в  Маржит  и  не  нашел
взаимности, это могло даже стать причиной его ухода.
   Она спокойно покачала головой.
   - Он был никем для меня. Мы едва разговаривали.
   - Что ж, ты много потеряла.
   - Насколько я вижу, потерял только ты.
   Он не ответил. Маржит повернулась и пошла прочь.
   Джамил снова сел на землю, раскачиваясь вперед-назад, и стал ждать,  пока
утихнет боль.

***

   Все следующую неделю Джамил готовился вернуться к занятиям. В  библиотеке
была  почти  мгновенная  связь  с  каждой  искусственной   вселенной   Новых
Территорий,  а  между  Землей  и  той  точкой  в  пространстве,  из  которой
разрослась  вся  эта  древовидная  структура,  добавочное  замедление  из-за
конечной скорости света составляло всего несколько часов.  Джамил  бывал  на
Земле,  но  только  туристом:  жилых  мест  не  хватало,  они  не  принимали
переселенцев. Были еще далекие планеты,  пригодные  для  жилья,  в  домашней
вселенной, но только некий мазохистский пуризм мог  побудить  к  переселению
туда. Точные причины, по которым его предки отправились на Новые Территории,
были забыты еще поколения назад - и  было  бы  нахальством  разыскать  их  и
спросить прямо - но,  учитывая  выбор  между  тогдашним  столпотворением  на
Земле, устрашающей действительностью межзвездных расстояний  и  бесконечной,
расширяющейся и ветвящейся цепью миров, которые можно пересечь за  считанные
недели - их решение не слишком удивляло.
   Джамил  выделил  большую  часть  своего  времени  в  Нетер  для  изучения
категорий представлений групп Ли на комплексных  векторных  пространствах  -
уместный выбор, если учесть, что  Эмма  Нетер  была  среди  пионеров  теории
групп, и если бы она дожила до расцвета этой области, несомненно,  она  была
бы в гуще ее событий. Представления групп  Ли  лежали  в  основании  большей
части физики: в самом деле, каждый тип субатомных частиц был ничем иным  как
определенным  представлением  универсальной  группы  симметрии  через  набор
вращений комплексных векторов.  Описание  структур  такого  рода  с  помощью
категорий было известно испокон веку, но для Джамила это  было  неважно.  Он
давно смирился со своей ролью студента,  а  не  новооткрывателя.  Величайшим
даром разума была  способность  запечатлевать  образы  мироздания,  и,  хотя
Джамил насладился бы ощущением первенства в чем-нибудь, в обществе десяти  в
шестнадцатой степени ныне живущих людей это было в лучшем  случае  напрасным
мечтанием.
   В библиотеке он беседовал с коллегами, изучающими ту же область в  других
мирах, или читал их новейшие работы. Хотя среди них не было  исследователей,
они все же могли  найти  новый  подход  к  преподаванию  старого  материала,
обогатить связи с  другими  областями  науки,  облегчить  усвоение  сложной,
неочевидной истины, не потеряв ее глубины и тонкости, из-за  которых  она  и
заслуживала изучения. Они не собирались открывать новые законы  природы  или
изобретать новые технологии. Но для Джамила, познание было самодостаточно.
   Он редко вспоминал о грядущей возможности сыграть еще матч, и когда думал
об этом - идея вовсе не привлекала. Без Чусэка,  те  же  люди  могли  играть
десять на десять без участия Джамила, который бы испортил равенство.  Маржит
могла даже сменить команду, хотя бы чтобы доказать,  что  монотонная  череда
побед ее стороны была, в самом деле, целиком ее заслугой.
   Но когда день пришел, он  не  смог  остаться  в  стороне.  Он  пришел  на
площадку, собираясь побыть зрителем, но Рюйчи оставил команду Езекиля, и все
упрашивали его присоединиться.
   Когда он занял свое место  напротив  Маржит,  ничто  в  ее  поведении  не
говорило об их последней встрече: не сохранилось ее презрения, но не было  и
следов стыда. Джамил решил выбросить это из  головы  и  ради  своей  команды
сосредоточиться на игре.
   Они проиграли, пять-ноль.
   Джамил  заставил  себя  отправиться  со  всеми  к  Евдоре  домой,   чтобы
отпраздновать, посочувствовать или, как вышло - забыть про эту  игру.  После
еды Джамил бродил  из  комнаты  в  комнату,  наслаждался  выбранной  Евдорой
музыкой, но не смог присоединиться ни к одному разговору. Никто не  упоминал
Чусэка в его присутствии.
   Он ушел сразу после полуночи. Практически полный основной образ Лапласа и
восемь его самых ярких горбатых спутников освещали  улицы  так  хорошо,  что
другого  освещения  не  требовалось.  Джамил  подумал:  "Чусэк  мог   просто
переехать в соседний город, и я вижу его прямо сейчас на небе. И куда бы  он
ни уехал, он мог решить поддерживать связь с друзьями из Нетер".
   "И друзьями из его следующего города, и следующего за тем?"
   "Век за веком?"
   Маржит сидела на пороге его дома, с пучком белых цветов в руках.
   Джамил разозлился:
   - Что ты здесь делаешь?
   - Я пришла извиниться.
   Он пожал плечами:
   - Не стоит. Мы по разному смотрим на некоторые вещи. Это не страшно. Я не
перестану играть с тобой в футбол.
   - Я не извиняюсь за разницу во взглядах. Я не была честна с тобой. Я была
жестока, - она защитила глаза от сияния планеты и посмотрела на  него  снизу
вверх, - Ты был прав: я много потеряла. Жаль, что я не знала твоего друга.
   Он коротко рассмеялся:
   - Что ж, теперь уже поздно.
   Она просто ответила:
   - Я знаю.
   Джамил смягчился:
   - Хочешь войти? - Маржит кивнула, и он приказал двери открыться для  нее.
Зайдя вслед за ней, он спросил - Как долго ты ждала? Ты ела?
   - Нет.
   - Я приготовлю что-нибудь.
   - Ты не обязан...
   Он крикнул из кухни:
   - Считай это знаком примирения. У меня нет цветов.
   Маржит ответила:
   - Цветы не для тебя. Они для дома Чусэка.
   Джамил перестал рыться в овощных лотках и прошел обратно в гостиную.
   - Люди обычно не делают этого в Нетер.
   Маржит сидела на диване, глядя в пол. Сказала:
   - Я так одинока здесь. Я не могу так больше.
   Он сел рядом с ней.
   - Тогда почему ты отвергла его? Вы могли быть хотя бы друзьями.
   Она потрясла головой.
   - Не спрашивай.
   Джамил взял ее за руку. Она повернулась и обняла его, жалобно  дрожа.  Он
погладил ее волосы:
   - Шшш...
   Она сказала:
   - Только секс. Я ничего больше не хочу.
   Он тихо застонал:
   - Так не бывает.
   - Мне нужно чье-то прикосновение, и все.
   - Я понимаю, - признался он, - И мне тоже. Но этим не кончится. Не  проси
меня обещать, что больше ничего не будет.
   Маржит взяла его лицо в ладони и поцеловала. Ее рот пах древесным дымом.
   Джамил сказал:
   - Я тебя даже не знаю.
   - Никто никого теперь не знает.
   - Это неправда.
   - Неправда, - мрачно согласилась она. Легко провела пальцами по его руке.
Джамил ужасно хотел увидеть ее улыбку,  и  заставил  каждый  темный  волосок
увеличиться и расцвести фиалкой под ее ладонью.
   Она улыбнулась, но сказала:
   - Я видела такое и раньше.
   Джамил обиделся.
   - Ну, извини, что я  тебя  кругом  разочаровываю.  Наверное,  тебе  будет
веселее с чем-нибудь новеньким. С единорогом, или с амебой.
   Она рассмеялась:
   - Ну  уж  нет.  -  Взяла  его  руку,  положила  себе  на  грудь.  -  Тебе
когда-нибудь надоедает секс?
   - Тебе когда-нибудь надоедает дышать?
   - Я могу подолгу жить, не вспоминая об этом.
   Он кивнул:
   - Но потом, однажды ты останавливаешься и наполняешь легкие  воздухом,  и
это снова прекрасно.
   Джамил сам не знал, что он чувствовал. Страсть. Сочувствие.  Злость.  Она
пришла к нему, страдая, и он хотел ей помочь, но вряд ли он или она  верили,
что средство и вправду поможет.
   Маржит вдохнула аромат цветов на его руке:
   - Они везде такого же цвета? В других местах?
   Он сказал:
   - Только один способ узнать точно.

***

   Джамил проснулся посреди ночи, он был один.  Он  наполовину  ожидал,  что
Маржит сбежит таким образом, но она  могла  бы  дождаться  рассвета.  Он  бы
деликатно притворялся спящим, пока она одевается и крадется наружу.
   А потом он услышал ее. Раздавшийся звук  не  подходил  для  человеческого
существа, но больше его издавать было нечему.
   Он нашел ее на кухне,  она  скрючилась  вокруг  ножки  стола  и  ритмично
подвывала. Он отступил и  следил  за  ней,  боясь  сделать  еще  хуже  своим
вмешательством. Она встретила его взгляд  в  тусклом  свете,  но  продолжала
механически повизгивать. В ее глазах не было пустоты,  она  не  бредила,  не
галлюцинировала. Она прекрасно понимала, где она и кто она.
   Наконец, Джамил опустился на колени в дверях. Сказал:
   - Чтобы ни было, ты можешь мне рассказать. Мы  все  исправим.  Мы  найдем
способ.
   Она оскалилась:
   - Это не исправишь, глупый ребенок.  -  Она  вернулась  к  своим  ужасным
звукам.
   - Тогда просто скажи мне. Пожалуйста, - Он протянул к  ней  руку.  Он  не
испытывал такой  беспомощности  с  того  времени,  когда  его  первая  дочь,
Амината,  пришла  к  нему  безутешная   шестилетняя   девочка,   отвергнутая
мальчиком, которому она призналась в вечной любви. Ему тогда  было  двадцать
четыре, сам еще ребенок. Больше тысячи лет назад. "Где ты теперь, Ната?"
   Маржит сказала:
   - Я обещала. Никому не говорить.
   - Кому обещала?
   - Себе.
   - Прекрасно. Это легче всего нарушить.
   Она заплакала. Более знакомый звук, но еще более пугающий. Она больше  не
казалась раненым зверем, неизвестным существом, страдающим  от  непостижимой
боли. Джамил осторожно приблизился, она позволила ему обнять себя за плечи.
   Он прошептал:
   - Пойдем в постель. Тепло поможет. Просто побыть рядом - поможет.
   Она презрительно выкрикнула:
   - Это ее не вернет.
   - Кого?
   Маржит молча посмотрела на него, как будто он задал непристойный вопрос.
   Джамил мягко настаивал:
   - Кого не вернет? -  Она  потеряла  друга,  мучительно,  как  он  потерял
Чусэка. Поэтому она пришла к нему. Он мог ей помочь. Они могли  помочь  друг
другу продержаться.
   Она сказала:
   - Не вернет мертвых.

***

   Маржит было семь тысяч пятьсот девяносто четыре года. Джамил уговорил  ее
сесть за кухонный стол. Он  завернул  ее  в  одеяло,  накормил  ее  рисом  и
помидорами, пока она рассказывала ему, как наблюдала рождение его мира.
   Желанная цель сияла впереди, почти  досягаемая,  в  течение  десятилетий.
Практически никто из ее современников  не  верил,  что  это  случится,  хотя
истина  должна  была  стать  ясна  столетиями  раньше:   человеческое   тело
материально. Однажды, необходимые знания и усилия смогут предохранить его от
любого разрушения и разложения. Эволюция звезд и космическая энтропия  могли
бы оказаться непобедимыми или нет, но для  этих  задач  впереди  были  целые
эпохи. В середине двадцать первого века проблемами были  старение,  болезни,
насилие и перенаселенная планета.
   -  Грейс  была  моим  лучшим  другом.  Мы  были  студентками,  -   Маржит
улыбнулась, - Тогда еще не все были студентами. Мы болтали об на  эту  тему,
но тоже не верили, что это случится. Может быть, в  другое  столетие.  Может
быть, для наших прапраправнуков. Мы будем качать младенцев на коленях в свои
закатные годы и говорить себе: "вот он никогда не умрет".
   - Когда нам обеим было по  двадцать  два,  случилось  несчастье.  С  нами
обеими, - Она опустила глаза, - Нас похитили. Изнасиловали. Пытали.
   Джамил не знал, как отвечать. Это были только слова для него:  он  помнил
их значение, он знал, что они означали страдание и  боль  для  нее,  но  это
могло с тем же успехом быть математической теоремой. Он  протянул  руку  над
столом, но Маржит игнорировала ее. Он неуклюже сказал:
   - Это был... Холокост?
   Она подняла глаза на него, покачала головой, почти рассмеявшись  над  его
простодушием.
   - Даже ничего похожего. Не война, не погром.  Просто  один  психопат.  Он
держал нас взаперти в подвале, шесть месяцев.  Убил  семь  женщин,  -  слезы
потекли по ее щекам. - Он показывал нам тела. Они были  похоронены  там  же,
где мы спали. Он показывал нам, чем мы станем, когда он покончит с нами.
   Джамил онемел. Всю свою зрелую жизнь он знал,  что  когда-то  такое  было
возможно - что такое случалось с живыми людьми - но это  осталось  только  в
древней истории еще задолго до его рождения. Ретроспективно, мысль  казалась
невозможно глупой, но он всегда воображал,  что  изменения  произошли  таким
образом, что никто из живущих сейчас  не  видел  этих  кошмаров.  От  самого
минимума, от логической необходимости нельзя было отказаться: его  старейшие
живущие предки неизбежно видели, как мирно отходят в вечный сон их родители.
Но не такое. Не женщина из плоти и крови, сидящая прямо перед  ним,  которую
заставляли спать на кладбище убийцы.
   Он накрыл ее руку своей, подавился словами:
   - Этот человек... он убил Грейс? Он убил твою подругу?
   Маржит всхлипнула, но покачала головой.
   - Нет-нет, мы выбрались! - Она скривила губы в улыбке.  -  Кто-то  ударил
мерзавца ножом в ресторанной драке. Мы прокопали путь наружу, пока он  лежал
в больнице, - Она уронила голову на стол и расплакалась,  но  удержала  руку
Джамила у своей щеки. Он не мог понять, через что  она  прошла,  но  это  не
значило, что он не способен ее утешить. Не  так  ли  он  прикасался  к  лицу
матери, когда ей было грустно по непостижимым для ребенка причинам?
   Она взяла себя в руки и продолжала:
   - Мы решили тогда, сидя в подвале. Если выживем, больше не  будет  пустых
обещаний. Не будет мечтательства. То, что он сделал с теми семью женщинами -
и что он сделал с нами - должно стать невозможным.
   И стало. Каков бы ни был ущерб его телу,  человек  теперь  мог  отключить
чувства и отказаться воспринимать его. Если  повреждалась  плоть,  ее  стало
можно починить или заменить. На тот  маловероятный  случай,  что  разрушится
кристалл, у каждого были запасные копии, разбросанные по вселенным. Ни  одно
человеческое  существо  не  могло   причинить   физической   боли   другому.
Теоретически, человека  все-таки  можно  убить,  но  это  требовало  усилий,
сравнимых с уничтожением галактики.  Всерьез  рассматривать  то  или  другое
могли только злодеи в плохих операх.
   Джамил изумленно прищурил глаза. Она произнесла последние слова  с  такой
яростной гордостью, что не оставила сомнений в своем успехе.
   - Ты - Ндоли? Ты изобрела  кристалл?  -  В  детстве,  ему  говорили,  что
аппарат внутри его черепа создал человек, умерший давным-давно.
   Маржит ласково погладила его по руке.
   - В те времена, очень немногих венгерских женщин  можно  было  спутать  с
мужчиной-нигерийцем. Я никогда не меняла свое тело до такой степени, Джамил.
Я всегда выглядела примерно такой, какой ты видишь меня сейчас.
   Джамил успокоился. Если бы она оказалась самим Ндоли, он мог бы поддаться
чистому благоговению и начать нести обожательскую чушь.
   - Но ты работала с Ндоли? Ты и Грейс?
   Она покачала головой:
   - Мы приняли решение, и сразу же застряли. Мы занимались  математикой,  а
не  неврологией.  Тысяча  вещей  тогда  происходили  одновременно:  создание
тканей,  сканирование  мозга,   молекулярные   компьютеры.   Мы   не   знали
по-настоящему, куда приложить усилия, какие проблемы нам следует принять  на
себя. Изобретение Ндоли не явилось для нас громом с ясного неба,  но  мы  не
играли в нем роли.
   - Некоторое время почти всех настораживал переход от мозга  к  кристаллу.
На раннем этапе, кристалл был отдельным устройством, которое обучалось своей
работе через подражание мозгу, и которому  приходилось  передавать  контроль
над телом в определенный момент.  Потребовалось  еще  пятьдесят  лет,  чтобы
сконструировать  его  постепенно  заменяющим  мозг,  нейрон   за   нейроном,
беспрерывным переходом в подростковом возрасте.
   Значит, Грейс дожила до изобретения кристалла, но  промедлила  и  умерла,
прежде чем успела воспользоваться им? Джамил удержался от выбалтывания своих
заключений. Пока что, все его догадки оказались неверными.
   Маржит продолжала:
   - Некоторые люди не просто  настораживались.  Ты  не  представляешь,  как
яростно Ндоли проклинали в определенных кругах.  И  я  говорю  не  только  о
фанатиках, выплевывавших трактаты о  "победе  машин"  и  их  "нечеловеческих
целях". Антагонизм некоторых из  них  не  касался  деталей  технологии.  Они
сопротивлялись бессмертию в принципе.
   Джамил рассмеялся:
   - Почему?
   - Десять тысяч лет софистики не исчезают за одну ночь,  -  сухо  заметила
Маржит. - Каждая человеческая культура потратила  огромные  интеллектуальные
усилия на задачу примирения со  смертью.  Большая  часть  религий  создавала
изощренные системы лжи по этому поводу, превращая смерть в нечто  иное,  чем
она была на самом деле, хотя некоторые из них предпочитали лгать о жизни. Но
и самые светские философии  искажались  от  необходимости  делать  вид,  что
смерть была к лучшему.
   - Заблуждение натурализма в его самой яркой форме, и самое очевидное,  но
это никого не смущало. Поскольку каждый  ребенок  мог  сказать,  что  смерть
бессмысленна, несправедлива и невыразимо отвратительна, обязательным  долгом
софистики  стало  уверять  в  обратном.   Писатели   веками   утешали   себя
самодовольными  пуританскими  сказками  о  бессмертных,  желающих  смерти  -
умоляющих о смерти. Не стоило ожидать, чтобы все они, вдруг оказавшись перед
лицом  отмены  смерти,   признали,   что   только   подбадривали   себя.   И
самодеятельные философы-морализаторы - большинство из них  не  испытывали  в
жизни большего неудобства, чем  опоздавший  поезд  или  угрюмый  официант  -
принялись завывать о гибели человеческого духа  от  этой  ужасной  чумы.  Мы
нуждались в смерти и страдании, чтобы  закалить  наши  души!  Только  бы  не
ужасные, ужасные свобода и безопасность!
   Джамил улыбнулся:
   - Пускай были и такие клоуны. Но в итоге, конечно, они  подавились  своей
гордостью? Если бы мы шли по пустыне и я говорил тебе, что озеро впереди нас
- мираж, я мог бы упорствовать в своем мнении, чтобы не  разочароваться.  Но
когда мы пришли бы к озеру и мое заблуждение раскрылось, я не  отказался  бы
пить из этого озера.
   Маржит кивнула.
   - Большинство из самых шумных людей в конце замолчали. Но  были  и  более
тонкие аргументы. Хочешь - не хочешь, а вся наша биология  и  наша  культура
действительно развивались  в  присутствии  смерти.  Почти  каждая  праведная
борьба в истории, каждая  достойная  жертва  происходили  против  страдания,
насилия, смерти. Такая борьба становилась невозможной.
   - Да, - озадачился Джамил, - но только из-за того, что они победили.
   Маржит мягко сказала:
   - Я знаю. В этом не было смысла. И  я  всегда  верила,  что  любая  цель,
заслуживавшая борьбы за нее - в течение веков и  тысячелетий  -  заслуживает
своего достижения. Не может быть благородства в борьбе за  идею,  и  даже  в
смерти за нее, если не будет благородным победить. Утверждать иначе не будет
софистикой, это будет просто лицемерием.  Если  путешествовать  важнее,  чем
прибыть по назначению, то не стоило и начинать путешествие.
   - Я говорила все это Грейс, и она соглашалась.  Мы  вместе  смеялись  над
теми, кого называли "трагедийцами": людьми,  заклеймившими  наступающую  эру
как время без мучеников, время без святых и без революционеров.  Никогда  не
будет новых Ганди, Манделы, Анг  Сан  Су  Кю  -  и,  конечно,  в  этом  была
некоторая  потеря,  но  стали  ли  бы  эти  великие   лидеры   приговаривать
человечество к вечным несчастьям, чтобы создать подходящий фон  для  вечного
героизма? Пожалуй, некоторые из них стали бы. Но у самих угнетенных  были  и
лучшие занятия.
   Маржит умолкла. Джамил убрал ее тарелку и снова сел напротив. Приближался
рассвет.
   - Конечно,  одного  только  кристалла  было  недостаточно,  -  продолжила
Маржит. - При должной аккуратности, Земля могла  вместить  сорок  миллиардов
человек, но куда девать остальных? Кристал превратил виртуальную  реальность
в простейший путь к свободе: на малой доле пространства, малой доле энергии,
он мог существовать без присоединенного тела. Грейс и я не  ужасались  такой
перспективе,  как  некоторые  люди.  Но  в  этом  не  было  лучшего  выхода,
большинство людей хотели не этого, они хотели освободиться от смерти.
   - Поэтому мы изучали гравитацию, и мы изучали вакуум.
   Джамил боялся снова оказаться в дураках,  но  по  выражению  ее  лица  он
видел,  что  на  этот  раз  не  ошибся.  "М.  Осват,  Г.   Фюст".   Соавторы
основополагающей  статьи,  о  которых  не  было   известно   ничего,   кроме
сокращенных имен.
   - Ты дала нам Новые Территории?
   Маржит слегка кивнула:
   - Грейс и я.
   Джамила переполнила любовь к ней. Он подошел  и  стал  на  колени,  чтобы
охватить ее за талию. Маржит коснулась его плеча:
   - Не надо, вставай. Не делай из меня бога, от этого я только кажусь  себе
старой.
   Он поднялся, застенчиво улыбаясь. Любой человек  в  беде  заслуживал  его
помощи - но если он не был перед ней в долгу, то понятие долга вообще теряло
смысл.
   - А Грейс? - спросил он.
   Маржит отвернулась.
   - Грейс завершила  свою  работу,  а  потом  решила,  что  она,  все-таки,
трагедиец.
   Изнасилование  стало  невозможным.  Пытки  стали   невозможны.   Бедность
исчезала. Смерть удалялась в космологию,  в  метафизику.  Сбывались  все  ее
мечты. И для нее, внезапно увидевшей их сбывшимися, все  оставшееся  в  мире
стало скучным.
   - Однажды ночью она забралась в печь в  подвале  ее  здания.  Ее  кристал
выдержал пламя, но она стерла его изнутри.

***

   Уже наступило утро. Джамил  начинал  терять  чувство  реальности.  Маржит
должна была исчезнуть под светом дня, как видение, неспособное удержаться  в
повседневном мире.
   - Я потеряла и других, дорогих мне людей, - сказала она, - Мои  родители.
Брат. Друзья. Так случалось со всеми вокруг меня, в те времена.  Я  не  была
исключением:  горе  все  еще   было   обыденностью.   Но,   десятилетие   за
десятилетием, век за веком, мы стали незначительны, те из нас, кто  понимал,
что означает потерять кого-то навсегда.  Нас  теперь  меньше,  чем  один  на
миллион.
   - Долгое время я держалась со своим поколением. Были анклавы, были гетто,
где  все  понимали  "старые  времена".  Я  провела  двести  лет  замужем  за
человеком, написавшим пьесу  "Мы,  которые  знали  мертвых"  -  пьесу  ровно
настолько претенциозную и жалобную, насколько ты можешь понять из  названия,
- она улыбнулась воспоминаниям. - Ужасный, пожирающий себя мирок. Если бы  я
осталась там дольше, я бы последовала за Грейс. Я бы молила о смерти.
   Она взглянула на Джамила:
   - Такие люди, как ты, привлекают меня: люди, которые  не  понимают.  Ваши
жизни не пусты, не более, чем были лучшие моменты наших собственных  жизней:
все это спокойствие, эта красота и счастье, которые придали ценность жертвам
и борьбе насмерть.
   - Трагедийцы ошибались. Они все поставили с ног на голову. Смерть никогда
не придавала смысла жизни, всегда было в точности наоборот. Весь  ее  пафос,
все ее значение были украдены из того,  что  с  нею  прекращалось.  Ценность
жизни всегда оставалась полностью в ней самой - а не  ее  потерe,  не  в  ее
хрупкости.
   - Грейс стоило дожить, чтобы увидеть это.  Ей  стоило  пожить  достаточно
долго, чтобы осознать, что мир не превратился в пепел.
   Джамил сидел молча, обдумывая эту исповедь,  пытаясь  проникнуться  ею  в
полной мере, чтобы не расстроить Маржит  еще  сильнее  бестактным  вопросом.
Наконец, он решился:
   - Тогда почему же ты отказываешься от дружбы с нами? Потому  что  мы  для
тебя - дети? Дети, и не понимаем, что ты потеряла?
   Маржит яростно замотала головой:
   - Я не хочу, чтобы вы понимали! Люди вроде меня - единственное  проклятье
этого мира, единственная отрава, -  она  улыбнулась  при  виде  опечаленного
Джамила и поспешила остановить его, прежде чем  он  принялся  заявлять,  что
ничем подобным она не была. - Не в том, что мы говорим или делаем, не в тех,
к кому прикасаемся: я не говорю, что  мы  запятнаны  в  каком-то  напыщенном
мифологическом смысле. Но когда я покинула гетто, я  обещала  себе,  что  не
возьму прошлое с собой. Иногда это обещание легко держать. Иногда нет.
   - Ты нарушила его сегодня, - попросту сказал Джамил, - и никого из нас не
поразило молнией.
   - Я знаю, - она покачала головой. - Все же, было неправильно рассказывать
тебе то, что я рассказала, и  я  буду  бороться,  чтобы  вернуть  себе  силы
молчать. Я стою на рубеже двух миров, Джамил. Я помню смерть, и всегда  буду
помнить. Но сейчас моя работа - охранять границу.  Не  давать  этому  знанию
проникнуть в мир.
   - Мы не такие хрупкие, как ты думаешь, - возразил он,  -  Мы  знаем,  что
значит терять.
   Маржит серьезно кивнула.
   - Твой друг Чусэк растворился в толпе. Так теперь это  работает,  так  вы
спасаете себя от удушения джунглями разрастающихся связей и от разделения на
изолированные группы театральных актеров, бесконечно играющих одни и  те  же
роли.
   - Вы нашли свои маленькие смерти - и я называю их так не в насмешку. Но я
видела то и другое, и, уверяю тебя, это не одно и то же.

***

   В последующие недели Джамил полностью восстановил свою  жизнь,  какой  он
устроил ее для себя в Нетер. Пять дней из семи  отдавались  трудной  красоте
математики. Остальное было для друзей.
   Он продолжал играть в футбол, и команда Маржит продолжала выигрывать.  Но
в шестом матче команде Джамила наконец-то удалось забить гол. Они  проиграли
всего три-один.
   Каждый вечер, Джамил боролся с одним вопросом: В чем именно  состоял  его
долг перед ней? В вечной верности, вечном молчании, вечном  послушании?  Она
не взяла с него слово молчать, вообще  не  взяла  с  него  обещаний.  Но  он
понимал, что она полагалась на его уважение к ее желаниям, и какое  право  у
него было поступать иначе?
   Через восемь недель после ночи, проведенной  с  Маржит,  Джамил  оказался
наедине с Пениной, в комнате в доме Джореси. Они говорили о старых временах.
Говорили о Чусэке.
   Джамил сказал:
   - Маржит потеряла кого-то очень близкого.
   Пенина непринужденно кивнула, но свернулась в удобной позе  на  диване  и
приготовилась запомнить каждое слово.
   - Не так, как мы потеряли Чусэка. Совсем не так, как ты думаешь.
   Джамил говорил и  с  остальными,  с  одним  за  другим.  Его  уверенность
прибывала и убывала. Он заглянул на минуту в прежний мир, но не  претендовал
на  понимание  его  обитателей.  Что,  если  Маржит  сочтет  это  хуже   чем
предательством - сочтет новыми пытками, новым изнасилованием?
   Но он не мог стоять в стороне и оставить ее добровольно терзать себя.
   Труднее всего было поговорить  с  Езекилем.  Джамил  провел  болезненную,
бессонную ночь накануне, пытаясь понять, не окажется ли он в этом  разговоре
чудовищем и мучителем детей, воплощением всего, против чего  Маржит  верила,
что борется.
   Езекиль плакал, не скрываясь, но он был далеко не ребенок. Он был  старше
Джамила и душа его закалилась лучше, чем у любого из них.
   Он сказал:
   - Я предполагал такое. Думал, она могла пожить в злые времена. Но я так и
не нашел повода спросить.

***

   Три пика вероятности встретились, растеклись в плато,  поднялись  сияющей
башней.
   Ведущий произнес:
   - Пятьдесят пять, девять десятых. - Самый впечатляющий гол Маржит за  все
игры.
   Езекиль радостно завопил и побежал к ней. Когда он поднял ее  на  руки  и
закинул на плечи, она засмеялась и позволила ему. Когда рядом встал Джамил и
они сделали трон для нее из скрещенных рук, она нахмурилась на него сверху и
сказала:
   - Тебе не положено, ты на проигравшей стороне.
   Остальные  игроки  собрались  вокруг  них,  приветственно  крича,  и  все
двинулись к реке. Маржит беспокойно глядела вокруг:
   - Что это? Мы не закончили игру.
   Пенина сказала:
   - Мы закончили пораньше, только в этот раз. Считай это  приглашением.  Мы
зовем тебя поплавать с нами. Мы зовем  тебя  поговорить  с  нами.  Мы  хотим
узнать все о твоей жизни.
   Маржит начала терять самообладание. Она вцепилась Джамилу  в  плечо.  Тот
прошептал:
   - Скажи слово, и мы опустим тебя на землю.
   Маржит не стала шептать, она жалобно закричала:
   - Что вы от меня хотите, паразиты? Я выиграла вам эту чертову  игру!  Что
вам еще надо?
   Джамил пришел в ужас. Он остановился и  начал  опускать  ее,  но  Езекиль
удержал его руку.
   Езекиль сказал:
   - Мы хотим быть охранять границу с тобой. Мы хотим стоять рядом.
   Криста добавила:
   - Мы не можем увидеть то, что видела ты, но мы хотим  понимать.  Столько,
сколько сможем понять.
   Джореси заговорил, потом  Йенн,  и  Нарциcса,  Мариа,  и  Халида.  Маржит
смотрела на них сверху и плакала, ошеломленная.
   Джамил сгорал со стыда. Он ограбил ее, унизил ее. Он сделал только  хуже.
Теперь она сбежит из Нетер, сбежит в новое изгнание, еще более одинокая, чем
раньше.
   Когда все высказались, наступило молчание. Маржит дрожала на своем троне.
   Джамил уставился в землю. Он не мог отменить того, что сделал,  и  только
тихо сказал:
   - Теперь ты знаешь наше желание. Скажешь ли ты нам свое?
   - Опустите меня.
   Джамил и Езекиль подчинились.
   Маржит посмотрела вокруг, на своих товарищей и противников по игре, своих
детей, свои создания, своих незваных друзей. И заговорила:
   - Я хочу пойти с вами к реке. Мне семь тысяч  лет,  и  я  хочу  научиться
плавать.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.