Версия для печати

Александр БЕЛЯЕВ
Рассказы

НАД БЕЗДНОЙ
ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ СПИТ
АМБА
ЗОЛОТАЯ ГОРА



   Александр БЕЛЯЕВ
   НАД БЕЗДНОЙ


Глава 1

ТАИНСТВЕННАЯ ДАЧА

   Во время своих прогулок в окрестностях Симеиза я обратил внимание  на
одинокую дачу, стоявшую на крутом склоне  горы.  К  этой  даче  не  было
проведено даже дороги. Кругом  она  была  обнесена  высоким  забором,  с
единственной низкой калиткой, которая всегда была плотно прикрыта. И  ни
куста зелени, ни дерева не виднелось над забором. Кругом  дачи  -  голые
уступы желтоватых скал; меж ними кое-где росли  чахлые  можжевельники  и
низкорослые, кривые горные сосны.
   "Что за фантазия пришла кому-то в голову поселиться  на  этом  диком,
голом утесе? Да и живет ли там кто-нибудь?"  -  думал  я,  бродя  вокруг
дачи.
   Я еще никогда не видел, чтобы кто-нибудь выходил оттуда.  Любопытство
мое было так  велико,  что  я,  признаюсь,  пытался  заглянуть  на  двор
таинственного жилища, взобравшись на вышележащие скалы. Но дача была так
расположена, что, откуда бы я ни заходил, я мог видеть только  небольшой
угол двора. Он был так же пуст и невозделан, как и окружающая местность.
   Однако после нескольких дней наблюдений мне удалось заметить, что  по
двору прошла какая-то пожилая женщина в черном.
   Это еще больше заинтересовало меня.
   -  Если  там  живут  люди,  то  должны  же  они   поддерживать   хоть
какую-нибудь связь с внешним миром, ну,  хотя  бы  ходить  на  базар  за
продуктами!
   Я стал наводить справки среди своих знакомых, и, наконец, мне удалось
удовлетворить мое любопытство.  Правда,  никто  не  знал  достоверно  об
обитателях дачи, но один знакомый сообщил мне, что, по слухам, там живет
профессор Вагнер.
   Профессор Вагнер!
   Этого было достаточно, чтобы  совершенно  приковать  мое  внимание  к
даче. Мне  во  что  бы  то  ни  стало  захотелось  увидеть  необычайного
человека, наделавшего столько шума своими  изобретениями.  Но  как?..  Я
буквально стал шпионить за дачей. Я чувствовал, что это было нехорошо, и
все-таки продолжал свои наблюдения, целыми часами в разное время  дня  и
даже ночи просиживая за можжевеловым кустом, недалеко от дачи.
   Говорят, если человек неотступно преследует одну цель,  то  рано  или
поздно он достигнет ее.
   Как-то рано утром, когда только что рассвело, я  вдруг  услышал,  что
заветная дверь в высоком заборе скрипнула. Я весь насторожился, сжался и
затаив дыхание стал следить, что будет дальше.
   Дверь открылась. Высокий человек, с румяным лицом,  русой  бородой  и
нависшими усами вышел и внимательно осмотрелся вокруг. Конечно, это  он,
профессор Вагнер!
   Убедившись, что вокруг  никого  нет,  он  стал  медленно  подниматься
вверх, дошел  до  небольшой  горной  площадки  и  начал  заниматься  там
какими-то совершенно непонятными для меня упражнениями. На площадке были
разбросаны камни различной величины.  Вагнер  подходил  к  ним  и  делал
попытки поднять их, затем, осторожно ступая, переходил на новое место  и
опять брался за камни. Но все они были так велики  и  тяжелы,  что  даже
профессиональный атлет едва ли смог бы сдвинуть их с места.
   "Что за странная забава!" - подумал я. И вдруг я был так поражен, что
не мог сдержать невольное  восклицание.  Произошло  что-то  невероятное:
профессор Вагнер подошел к  огромному  обломку  скалы,  величиною  более
человеческого роста, взял за выступавший острый край и поднял обломок  с
такой легкостью, как если бы это был кусок  картона.  Вытянув  руку,  он
начал описывать дуги этим обломком скалы.
   Я не  знал,  что  подумать.  Или  Вагнер  обладал  сверхъестественной
силой... но тогда почему он не мог поднять небольшие сравнительно камни,
или... Я не успел додумать свою  мысль,  как  новый  фокус  Вагнера  еще
больше поразил меня.
   Вагнер бросил глыбу вверх, как маленький  камешек,  и  она  полетела,
поднявшись на высоту двух десятков метров. С  волнением  ожидал  я,  как
грохнет эта глыба на землю. Но обломок падал обратно довольно  медленно.
Я насчитал десять секунд, прежде чем глыба опустилась вниз. И, когда она
была над землей на высоте человеческого роста,  Вагнер  подставил  руку,
поймал и удержал глыбу, причем рука его даже не дрогнула.
   - Хо-хо-хо! - весело баском рассмеялся Вагнер и далеко  отшвырнул  от
себя глыбу. Она, пролетев некоторое время параллельно земле, вдруг круто
изменила линию полета на отвесную, быстро упала и со  страшным  грохотом
разлетелась в куски.
   - Хо-хо-хо! - опять рассмеялся Вагнер и  сделал  необычайный  прыжок.
Поднявшись метра на четыре, он пролетел вдоль площадки  в  мою  сторону.
Он, очевидно, не рассчитал прыжка, так как  с  ним  случилась  такая  же
история, что и с глыбой: неожиданно он стал быстро падать. И если бы  не
откос, куда он упал, Вагнер, вероятно, расшибся  бы  насмерть.  Он  упал
неподалеку от меня, по другую сторону можжевелового  куста,  застонал  и
выбранился, ухватившись за колено. Погладив ушибленное место, он  сделал
попытку встать и вновь застонал.
   После некоторого колебания я  решил  обнаружить  свое  присутствие  и
подать ему помощь.
   - Вы очень расшиблись? Не помочь ли  вам?  -  спросил  я,  выходя  из
куста.
   По-видимому, мое появление не удивило профессора. По крайней мере  он
ничем не проявил его.
   - Нет, благодарю вас, - спокойно ответил он, - я сам пойду.  -  И  он
сделал новую попытку встать.  Лицо  его  исказилось  от  боли.  Он  даже
откинулся назад. Нога в колене быстро  пухла.  Было  очевидно,  что  без
посторонней помощи ему не обойтись.
   И я стал действовать решительно.
   - Идемте, пока боль не обессилила вас еще больше, - сказал я и поднял
его. Он повиновался. При каждом  движении  больная  нога  причиняла  ему
страдание. Мы медленно  поднимались  по  крутому  склону.  Я  почти  нес
Вагнера на себе и сам изнемогал под тяжестью его довольно грузного тела.
Но вместе с тем я был чрезвычайно доволен,  что  таким  образом  получил
возможность  не  только  увидать,  но  и  познакомиться  с   профессором
Вагнером, побывать в его жилище. Впрочем, может быть, дойдя до  калитки,
он поблагодарит меня и не впустит к себе?  Эта  мысль  беспокоила  меня,
когда мы подходили к высокому забору его дачи. Но он ничего не сказал, и
мы переступили заветную черту, - да едва ли он мог что-либо сказать. Ему
было совсем плохо. От боли и сотрясения он  почти  потерял  сознание.  Я
тоже валился от усталости. И все же, прежде чем  ввести  его  в  дом,  я
успел бросить через плечо пытливый взгляд на двор.
   Двор был довольно обширный. Посреди стоял какой-то прибор, похожий на
аппарат Морена. В глубине двора, в земле,  виднелось  какое-то  большое,
застланное толстым стеклом, круглое отверстие. Вокруг  этого  отверстия,
от него к дому и  еще  в  нескольких  направлениях  из  земли  выступали
металлические дуги, находившиеся друг от друга на расстоянии полуметра.
   Больше я ничего не успел рассмотреть. Навстречу  нам  из  дома  вышла
испуганная пожилая женщина в черном - его экономка, как потом узнал я.
   Мы уложили профессора Вагнера в кровать.

Глава 2

ЗАКОЛДОВАННЫЙ КРУГ

   Вагнеру было совсем худо. Он тяжело дышал, закрыв глаза, бредил.
   "Неужели от сотрясения может  погибнуть  эта  гениальная  машина-мозг
профессора Вагнера?" - думал я с беспокойством.
   Больной бредил математическими формулами  и  от  времени  до  времени
стонал. Растерявшаяся экономка стояла беспомощно и только повторяла:
   - Что ж теперь будет? Батюшки, что ж теперь будет?..
   Мне пришлось подать профессору первую помощь и ухаживать за больным.
   Только на второй день к утру Вагнер пришел в себя. Он открыл глаза  и
смотрел на меня вполне сознательно.
   - Благодарю вас... - слабо проговорил он.  Я  дал  ему  пить,  и  он,
кивнув мне головой,  попросил  оставить  его.  Утомленный  треволнениями
вчерашнего дня и бессонной ночью, я, наконец,  решил  оставить  больного
одного и вышел на двор подышать свежим, утренним  воздухом.  Неизвестный
аппарат, стоявший посреди двора, вновь привлек мое внимание. Я подошел к
нему и протянул руку.
   - Не ходите! Стойте! - услышал я за  собой  приглушенный,  испуганный
голос экономки. И в тот же миг я почувствовал, что моя рука вдруг  стала
необычайно тяжелая, как будто к ней  привесили  огромную  гирю,  которая
рванула меня вниз с такою силой, что я упал  на  землю.  Невидимая  гиря
придавила кисть моей руки. С большим усилием я  отвел  руку  назад.  Она
болела и была красна.
   Около меня стояла экономка и сокрушенно качала головой.
   - И как это вы... Разве можно?.. Вы лучше не ходите по  двору,  а  то
вас и совсем сплющит!
   Ничего не понимая, я  вернулся  в  дом  и  положил  на  больную  руку
компресс.
   Когда профессор вновь  проснулся,  он  выглядел  уже  совсем  бодрым.
Очевидно, у этого человека был необычайно здоровый организм.
   - Что это? - спросил он, указывая на мою руку. Я объяснил ему.
   - Вы подвергались большой опасности, - сказал он.
   Мне очень хотелось  скорее  услышать  от  Вагнера  разъяснение  всего
необычайного, что мне пришлось пережить, но я удержался от вопросов,  не
желая беспокоить больного.
   Вечером в тот же день Вагнер,  попросив  передвинуть  его  кровать  к
окну, сам начал говорить о том, что так занимало меня.
   - Наука изучает проявления сил природы, - начал он без предисловия, -
устанавливает научные законы, но очень мало знает сущность этих сил.  Мы
говорим:  "электричество,  сила  тяжести".  Мы  изучаем   их   свойства,
используем  для  своих  целей.  Но  конечные  тайны  своей  природы  они
открывают нам очень неохотно. И потому мы  используем  их  далеко  не  в
полной мере. Электричество в этом отношении оказалось более  податливым.
Мы поработили эту силу, овладев ею, заставили работать на  себя.  Мы  ее
перегоняем  с  места  на  место,  копим  в  запас,  расходуем  по   мере
надобности. Но сила тяжести - это поистине самая  неподатливая  сила.  С
ней мы должны ладить, больше приспособляться к ней, чем приспособлять ее
к своим нуждам. Если бы мы могли изменять силу тяжести, управлять ею  по
своему   желанию,   аккумулировать,   как   электричество,   то    какое
могущественное орудие мы получили бы!  Овладеть  этой  непокорной  силой
было давнишним моим желанием.
   - И вы овладели ею! - воскликнул я, начиная понимать все происшедшее.
   - Да, я овладел ею. Я нашел средство  регулировать  силу  тяжести  по
своему желанию. Вы видали мой первый успех... Ох... успехи иногда дорого
стоят!.. - вздохнул Вагнер, потирая ушибленное колено. - В виде опыта, я
уменьшил силу тяжести на небольшом участке около дома. И  вы  видели,  с
какой легкостью я поднял глыбу. Это  сделано  за  счет  увеличения  силы
тяжести на небольшом пространстве моего двора... Вы едва не  поплатились
жизнью  за  свое  любопытство,  приблизившись  к  моему  "заколдованному
кругу".
   - Да вот, посмотрите, - продолжал он, указывая рукой  в  окно.  -  По
направлению к даче летит  стая  птиц.  Может  быть,  хоть  одна  из  них
пролетит над зоной усиленного притяжения...
   Он замолчал, и я с волнением наблюдал за  приближающимися  птицами...
Вот они летят над самым двором... И вдруг одна из них  камнем  упала  на
землю и даже не разбилась, а прямо превратилась в пятно, которое покрыло
землю слоем, вероятно, не толще папиросной бумаги.
   - Видали?
   Я содрогнулся, представив себе, что и меня могла бы постигнуть  такая
же судьба.
   - Да, - угадал он  мою  мысль,  -  вы  были  бы  раздавлены  тяжестью
собственной головы и превратились бы в лепешку. - И, опять усмехнувшись,
он продолжал:
   - Фима, моя экономка, говорит,  что  я  изобрел  прекрасное  средство
сохранять продукты от бродячих кошек. "Совсем их не  губите,  -  говорит
она, - а чтоб лапы прилипли: другой раз не явятся!" Да...  -  сказал  он
после паузы, - есть кошки, еще более шкодливые  и  опасные  -  двуногие,
вооруженные не когтями и зубами, а пушками и пулеметами.
   Представьте себе, каким оградительным средством будет покоренная сила
тяжести! Я могу устроить заградительную зону на границах  государств,  и
ни один враг не переступит ее. Аэропланы будут падать  камнем,  как  эта
птица. Больше того, даже  снаряды  не  в  силах  будут  перелететь  этой
заградительной зоны. Можно сделать и наоборот: лишить наступающего врага
силы тяжести, и солдаты при малейшем движении будут высоко  подпрыгивать
и беспомощно болтаться в воздухе... Но это все пустяки  по  сравнению  с
тем, чего я достиг. Я нашел средство  уменьшить  силу  тяжести  на  всей
поверхности земного шара, за исключением полюсов...
   - И как вы этого достигнете?
   - Я заставлю земной шар вращаться  быстрее,  вот  и  все,  -  ответил
профессор Вагнер с таким видом, как будто дело шло о волчке.
   - Увеличить скорость вращения  земли?!  -  не  мог  удержаться  я  от
восклицания.
   - Да, я увеличу скорость  ее  движения,  и  тогда  центробежная  сила
начнет возрастать, и все тела, находящиеся на земле,  будут  становиться
все легче. Если вы ничего не имеете против того, чтобы погостить у  меня
еще несколько дней...
   - С удовольствием!
   - Я начну опыт, как только встану, и вы увидите много интересного.

Глава 3

"ВЕРТИТСЯ"

   Через несколько дней профессор Вагнер оправился совершенно,  если  не
считать того, что он немного прихрамывал. Он надолго  отлучался  в  свою
подземную лабораторию, находящуюся в  углу  двора,  предоставляя  в  мое
распоряжение свою домашнюю библиотеку. Но в лабораторию он не  приглашал
меня.  Однажды,  когда  я  сидел  в  библиотеке,  вошел  Вагнер,   очень
оживленный, и еще с порога крикнул мне:
   - Вертится! Я пустил свой аппарат в  ход,  и  теперь  посмотрим,  что
будет дальше!
   Я ожидал, что произойдет что-нибудь необычайное. Но  проходили  часы,
прошел день, ничего не изменилось.
   - Подождите, - улыбался профессор в свои нависшие усы, - центробежная
сила возрастает пропорционально  квадрату  скорости.  А  земляпорядочный
волчок, ее скоро не раскачаешь!
   Наутро, поднимаясь с кровати, я почувствовал какую-то легкость. Чтобы
проверить себя, я поднял стул. Он показался мне значительно  легче,  чем
обычно. Очевидно, центробежная  сила  начала  действовать.  Я  вышел  на
веранду и уселся с книгою в руках.  На  книгу  падала  тень  от  столба.
Невольно я обратил внимание  на  то,  что  тень  передвигается  довольно
быстро. Что бы это могло  значить?  Как  будто  солнце  стало  двигаться
быстрее по небу.
   - Ага, вы заметили? - услышал я голос Вагнера,  который  наблюдал  за
мною. - Земля вращается быстрее, и смена дня и ночи становится короче.
   - Что же будет дальше? - с недоумением спросил я.
   - Поживем-увидим, - ответил профессор. Солнце в этот  день  зашло  на
два часа раньше обычного.
   - Представляю, какой переполох произвело это событие во всем мире!  -
сказал я профессору. - Интересно было бы знать...
   - Можете узнать об этом в моем кабинете, там стоит  радиоприемник,  -
ответил Вагнер.
   Я поспешил в кабинет и мог  убедиться  в  том,  что  население  всего
земного шара находится в необычайном волнении.
   Но это было только начало. Вращение земли  все  увеличивалось.  Сутки
равнялись уже всего четырем часам.
   - Теперь все тела, находящиеся на  экваторе,  потеряли  в  весе  одну
сороковую часть, - сказал Вагнер.
   - Почему только на экваторе?
   - Там притяжение земли меньше, а радиус вращения  больше,  значит,  и
центробежная сила действует сильнее.
   Ученые уже поняли грозящую опасность.  Началось  великое  переселение
народов  из  экваториальных  областей  к  более  высоким  широтам,   где
центробежная сила была меньше. Но пока облегчение  веса  приносило  даже
выгоду:   поезда   могли   поднимать   огромные   грузы,   слабосильного
мотоциклетного мотора было достаточно, чтобы везти большой  пассажирский
аэроплан, скорость  движения  увеличилась.  Люди  вдруг  стали  легче  и
сильнее. Я сам испытывал эту все увеличивающуюся  легкость.  Изумительно
приятное чувство!
   Радио скоро стало приносить и более печальные вести. Поезда все  чаще
начали сходить с рельс на  уклонах  и  закруглениях  пути,  впрочем  без
особенных катастроф: вагоны,  даже  падая  под  откос,  не  разбивались.
Ветер, поднимая тучи пыли, которая уже не опускалась на землю, переходил
в ураган. Отовсюду приходили вести о страшных наводнениях.
   Когда скорость вращения увеличилась в семнадцать раз, предметы и люди
на экваторе совершенно лишились веса.
   Как-то вечером я услышал по радио ужасную новость:  в  экваториальной
Африке и Америке отмечалось  несколько  случаев,  когда  люди,  лишенные
тяжести, под влиянием  все  растущей  центробежной  силы  падали  вверх.
Вскоре пришло  и  новое  ужасающее  известие:  на  экваторе  люди  стали
задыхаться.
   - Центробежная сила срывает воздушную оболочку земного шара,  которая
была "прикреплена" к земле  силою  земного  тяготения,  -  объяснил  мне
спокойно профессор.
   - Но... тогда и мы задохнемся? - с волнением спросил  я  Вагнера.  Он
пожал плечами.
   - Мы хорошо подготовлены ко всем переменам.
   - Но зачем вы все это сделали? Ведь это же мировая катастрофа, гибель
цивилизации!.. - не мог удержаться я от восклицания.
   Вагнер оставался невозмутимым.
   - Зачем я это сделал, вы узнаете потом.
   - Неужели только для научного опыта?
   - Я не понимаю, что вас так удивляет, -  ответил  он.  -  Хотя  бы  и
только для  опыта.  Странно!  Когда  проносится  ураган  или  происходит
извержение вулкана и губит тысячи людей, никому  не  приходит  в  голову
обвинять вулкан. Смотрите на это, как на стихийное бедствие...
   Этот ответ не удовлетворил меня. У меня невольно стало  появляться  к
профессору Вагнеру чувство недоброжелательства.
   "Надо быть извергом, не  иметь  сердца,  чтобы  ради  научного  опыта
обрекать на смерть миллионы людей", - думал я.
   Моя  неприязнь  к  Вагнеру  увеличивалась  по  мере  того,  как   мое
собственное самочувствие все более ухудшалось, да и было  от  чего:  эти
ужасные,  необычайные  вести  о  гибнущем  мире,  это  все  ускоряющееся
мелькание дня и ночи хоть кого выведут из себя. Я почти не  спал  и  был
чрезвычайно нервен. Я должен был двигаться с  величайшей  осторожностью.
Малейшее усилие мускулов - и я взлетал вверх и бился головой о  потолок,
- правда, не очень больно. Вещи теряли свой вес, и с  ними  все  труднее
было сладить. Довольно было  случайно  задеть  за  стол  или  кресло,  и
тяжелая мебель отлетала в сторону.
   Вода из умывальника текла очень медленно, и струя также отклонялась в
сторону. Движения наши сделались порывисты. Члены тела, почти  лишенного
тяжести, дергались, как  у  картонного  паяца,  приводимого  в  движение
нитками. "Моторы" нашего тела - мускулы - оказались слишком  сильны  для
облегченного веса тела. И мы никак не могли привыкнуть  к  этому  новому
положению, так как вес все время убывал.
   Фима, экономка Вагнера, злилась  не  меньше  меня.  Она  походила  на
жонглера, когда готовила пищу. Кастрюли и  сковородки  летели  вверх,  в
сторону; она пыталась ловить их  и  делала  нелепые  движения,  плясала,
подпрыгивала.
   Один только Вагнер был в прекрасном настроении  и  даже  смеялся  над
нами.
   На двор я решался выходить, только набив карманы камнями,  чтобы  "не
упасть в небо". Я видел, как мелело море, - воду сгоняло на запад,  где,
вероятно, она заливала берега... В довершение всего я  стал  чувствовать
головокружение и удушье. Воздух становился реже. Ураганный ветер, дувший
все время с востока, начал как  будто  слабеть...  Но  зато  температура
быстро понижалась.
   Воздух редеет... скоро конец...  У  меня  было  такое  отвратительное
самочувствие, что  я  начал  задумываться  над  тем,  какую  смерть  мне
избрать: упасть ли в небо или задохнуться. Это худшая смерть, но зато  я
досмотрю до конца, что будет с землей...
   "Нет, все-таки лучше покончить сразу", - решил я,  испытывая  тяжелое
удушье, и стал вынимать камни из кармана.
   Чья-то рука остановила меня.
   - Подождите! - услышал я голос Вагнера. В  разреженном  воздухе  этот
голос звучал очень слабо.
   - Пора нам спуститься в подземелье! Он взял  меня  под  руку,  кивнул
головой  экономке,  которая  стояла  на  веранде,  тяжело  дыша,  и   мы
отправились в угол двора, к большому круглому "окну" в земле. Я  потерял
свою волю и шел как во сне.  Вагнер  открыл  тяжелую  дверь,  ведущую  в
подземную лабораторию, и втолкнул меня. Теряя сознание, я мягко упал  на
каменный пол.

Глава 4

ВВЕРХ ДНОМ

   Я не знаю, долго ли я был без сознания. Первым моим  ощущением  было,
что я опять дышу свежим воздухом.  Я  открыл  глаза  и  очень  удивился,
увидав электрическую лампочку, укрепленную  посреди  пола,  недалеко  от
места, где я лежал.
   - Не удивляйтесь, - услышал я голос профессора  Вагнера.  -  Наш  пол
скоро станет потолком. Как вы себя чувствуете?
   - Благодарю вас, лучше.
   - Ну, так вставайте, довольно лежать! - и он взял  меня  за  руку.  Я
взлетел вверх, к стеклянному потолку и очень медленно опустился вниз.
   - Пойдемте, я познакомлю вас с моей  подземной  квартирой,  -  сказал
Вагнер.
   Все помещение состояло из трех комнат: двух темных, освещаемых только
электрическими лампочками, и одной большой, со стеклянным  потолком  или
полом, я затрудняюсь сказать. Дело в том, что мы  переживали,  очевидно,
тот момент, когда притяжение земли и центробежная сила сделали наши тела
совершенно невесомыми.
   Это чрезвычайно затрудняло наше путешествие по  комнатам.  Мы  делали
самые необычайные пируэты, цеплялись за мебель, отталкивались,  прыгали,
налетали на столы, иногда беспомощно повисали в воздухе, протягивая друг
другу руки. Всего несколько сантиметров разделяло нас, но  мы  не  могли
преодолеть этого пространства,  пока  какой-нибудь  хитроумный  трюк  не
выводил нас из  этого  неустойчивого  равновесия.  Сдвинутые  нами  вещи
летали вместе с на ми. Стул  "парил"  среди  комнаты,  стаканы  с  водой
лежали боком, к вода почти  не  выливалась,  -  она  понемногу  обтекала
внешние стенки стекла...
   Я заметил дверь в четвертую комнату. Там  что-то  гудело,  но  в  эту
комнату  Вагнер  не  пустил  меня.  В  ней,  очевидно,  стоял  механизм,
ускорявший движение земли.
   Скоро, однако,  наше  "межпланетное  путешествие"  окончилось,  и  мы
опустились на... стеклянный потолок, который  отныне  должен  был  стать
нашим полом. Вещей не нужно было перемещать: они переместились  сами,  и
электрическая лампа, укрепленная на потолке,  как  нельзя  более  кстати
оказалась у нас над головой, освещая нашу комнату в короткие ночи.
   Вагнер  действительно  все  предусмотрел.   Наше   помещение   хорошо
снабжалось воздухом, хранимым в особых резервуарах. Мы  были  обеспечены
консервами и водой. "Вот почему экономка не ходила на базар", -  подумал
я. Переместившись на потолок, мы ходили по нему так же свободно, как  по
полу, хотя, в обычном смысле, мы ходили  вниз  головой.  Но  человек  ко
всему привыкает. Я чувствовал себя относительно хорошо. Когда я  смотрел
вниз, под ноги, сквозь толстое, но прозрачное стекло, я видел под  собою
небо, и мне казалось, что я стою на круглом зеркале, отражавшем  в  себе
это небо.
   Однако зеркало отражало в себе иногда  необычайные  и  даже  страшные
вещи.
   Экономка заявила, что ей нужно сходить в  дом,  так  как  она  забыла
масло.
   - Как же вы пойдете? - сказал я ей. - Ведь вы свалитесь вниз, то есть
вверх, фу, черт, все перепуталось!
   - Я буду держаться за скобы в земле, меня профессор выучил. Когда  мы
еще не повернулись вниз головами,  у  нас  были  скобы  в  том  доме,  в
потолке, и я училась "ходить руками",  хваталась  за  них  и  ходила  по
потолку.
   Профессор Вагнер все предусмотрел! Я не ожидал  такого  геройства  от
женщины. Рисковать собой, "ходить руками" над  бездной  из-за  какого-то
масла!
   - Но все же это очень опасно, - сказал я.
   - Не так, как вы думаете, - возразил профессор Вагнер. -  Вес  нашего
тела еще незначителен, - он только начал увеличиваться от нуля, и  нужна
совсем небольшая  мускульная  сила,  чтобы  удержаться.  Притом  я  буду
сопровождать ее; кстати, мне нужно захватить из дома записную книжку,  -
я забыл взять ее с собой.
   - Но ведь снаружи сейчас нет воздуха?
   - У меня есть колпаки со  сжатым  воздухом,  которые  мы  наденем  на
голову.
   И эти странные люди, облачившись в скафандры,  будто  они  собирались
опуститься на дно моря, отправились в путь. Двойная дверь  захлопнулась.
Я услышал стук наружной двери.
   Лежа на своем стеклянном полу, я прижал лицо к толстому  стеклу  и  с
волнением стал следить за ними. Два человека в  круглых  колпаках,  стоя
вверх ногами и цепляясь за скобы, прикрепленные  к  земле,  быстро  "шли
руками" к дому. Можно ли представить себе что-либо более странное!
   "Действительно, это не так страшно, - подумал я.  -  Но  все  же  это
необычайная женщина. Вдруг у нее закружится голова?.." Вагнер и экономка
проследовали в той же позе по ступеням на веранду и скрылись из виду.
   Скоро они появились обратно.
   Они уже  прошли  полпути,  как  вдруг  случилось  нечто,  от  чего  я
похолодел. Экономка выронила банку с  маслом  и,  желая  подхватить  ее,
сорвалась и полетела в бездну... Вагнер сделал  попытку  спасти  ее:  он
неожиданно размотал веревку, прикрепленную к  поясу  и,  зацепив  ее  за
скобу, бросился вслед за экономкой. Несчастная женщина  падала  довольно
медленно. А так как Вагнер сильным  толчком  придал  своему  телу  более
быстрое движение, то ему удалось догнать ее. Он уже потянул к ней  руку,
но не мог достать: центробежная сила  отклонила  ее  полет  несколько  в
сторону. И скоро она отделилась от него...  Вагнер  повисел  немного  на
распущенной веревке и начал  медленно  подниматься  из  бездны  неба  на
землю...
   Я видел, как несчастная женщина  махнула  руками...  ее  тело  быстро
уменьшалось... Наступившая ночь,  как  занавесом,  покрыла  эту  картину
гибели...
   Я содрогнулся, представив себе ее последние ощущения..  Что  будет  с
ней?.. Ее труп, не разлагающийся в холоде вселенной, будет вечно нестись
вперед, если какое-нибудь светило, проходящее вблизи, не  притянет  этот
труп.
   Я был так занят своими мыслями, что не заметил, как  вошел  Вагнер  и
опустился рядом со мной.
   - Прекрасная смерть, - сказал он спокойно.
   Я сжал зубы  и  не  отвечал  ему.  Во  мне  вдруг  опять  пробудилась
ненависть к Вагнеру. Я с ужасом смотрел на  бездну,  расстилающуюся  под
моими ногами, и впервые с необычайной ясностью  понял,  что  небо  -  не
голубое пространство над нами,  а  бездна...  что  мы  "живем  в  небе",
прилепившись к пылинке, земле, и нас  с  большим  правом  поэтому  можно
назвать жителями неба, "небожителями",  чем  жителями  земли.  Ничтожные
небожители! Тяготение земли, очевидно, действовало  не  только  на  наше
тело, но и на  сознание,  приковывая  его  к  земле.  Теперь  эта  связь
порвалась. Я чувствовал хрупкость нашего земного  существования...  Наше
сознание  зародилось  вместе  с  землею,  в  безднах  неба,  в   безднах
бесконечного пространства и там же оно угаснет...
   Я думал, а перед моими глазами  творилось  что-то  необычайное...  От
земли отрывались камни и падали вверх... Скоро начали  отрываться  целые
глыбы скал... День и ночь сменялись все быстрее... Солнце проносилось по
бездне-небу,  и  наступала  ночь,  звезды  неслись  с  той  же   бешеной
скоростью, и опять солнце, и опять ночь... Вот, в свете солнца, я  вижу,
как сорвался и упал забор, открыв горизонт. Я вижу  высохшее  дно  моря,
опустошенную землю... Я вижу, что скоро конец...
   Но  люди  еще  есть  на  земле...  Я  слышу,  как  говорит  небольшой
громкоговоритель нашей радиостанции...
   Земля опустошена  почти  до  полюсов.  Все  гибнет...  Это  последняя
уцелевшая радиостанция, на острове Врангеля. Она подает сигналы, ждет  и
не получает ответа...  Радиоволны  летят  в  мертвую  пустоту...  Молчит
земля, молчит и небо.
   Дни и ночи так быстро  сменяют  друг  друга,  что  все  сливается  во
мглу... Солнце, пролетая по небу, чертит огненную полосу на темном фоне,
- вместе с последними остатками атмосферы земля  потеряла  свой  голубой
полог, свет небесной лазури... Луна уменьшилась в размерах, земля уже не
может больше удерживать своего спутника, и луна удаляется от земли...
   Я чувствую, как толстые стекла нашего стеклянного  пола  напружились,
стали выпуклыми, дрожат... Скоро  они  не  выдержат,  и  я  провалюсь  в
бездну...
   Кто это ворчит рядом со мной?.. А, профессор Вагнер.
   Я с трудом поднимаюсь: бешеная скорость земли наполнила  свинцом  мое
тело. Я тяжело дышу...
   - Вы!.. - обращаюсь со  злобой  к  профессору  Вагнеру.  -  Зачем  вы
сделали это? Вы погубили человечество, вы уничтожили жизнь  на  земле...
Отвечайте мне! Сейчас же уменьшите движение земли, иначе я...
   Но профессор молча отрицательно качает головой.
   - Отвечайте! - кричу я, сжимая кулаки.
   - Я не  могу  ничего  поделать...  очевидно,  я.  допустил  ошибку  в
расчетах...
   - Так вы  заплатите  за  эту  ошибку!  -  вскричал  я  и,  совершенно
обезумев, бросился на Вагнера и начал его душить... В этот же  момент  я
почувствовал, как трещит наш пол, лопаются  стекла,  и  я,  не  выпуская
Вагнера, лечу с ним в бездну...

Глава 5

"НОВЫЙ СПОСОБ ПРЕПОДАВАНИЯ"

   Передо мною улыбающееся  лицо  профессора  Вагнера.  Я  с  удивлением
смотрю на него, потом вокруг себя.
   Раннее утро. Голубой полог неба. Море синеет  вдали.  У  веранды  две
белые бабочки мирно порхают.  Мимо  меня  проходит  экономка  с  большим
куском сливочного масла на тарелке...
   - Что это?.. Что все это значит? - спрашиваю я профессора.
   Он улыбается в свои длинные усы.
   - Прошу извинения, - говорит он, - что я без вашего разрешения и даже
не будучи с вами знаком, использовал  вас  для  одного  опыта.  Если  вы
знаете меня, то  вам,  вероятно,  известно,  что  я  давно  работаю  над
разрешением  вопроса,  как  одному  человеку  вместить  огромную   массу
современных научных знаний. Я лично, например, достиг того,  что  каждая
половина  моего  мозга  работает  самостоятельно.  Я  уничтожил  сон   и
утомляемость...
   - Я читал об этом, - ответил я. Вагнер кивнул головой.
   - Тем лучше. Но это не всем доступно.  И  я  решил  использовать  для
педагогических целей гипноз. Ведь в конце концов и в обычной  педагогике
есть доля гипноза... Выйдя сегодня рано утром  на  прогулку,  я  заметил
вас... Вы уже не первый день дежурите за можжевеловым кустом? -  спросил
он с веселой искоркой в глазах.
   Я смутился.
   - Ну, вот я и решил наказать  вас  за  ваше  любопытство,  подвергнув
гипнозу...
   - Как, неужели все это было?..
   - Только гипнозом, с того самого момента, как  вы  увидали  меня.  Не
правда ли, вы все пережили как реальность?  И  уж,  конечно,  никогда  в
жизни вы не забудете пережитого. Таким  образом,  вы  имели  возможность
получить урок наглядного  обучения  о  законах  тяжести  и  центробежной
силы... Но вы оказались очень нервным учеником и под  конец  урока  вели
себя несколько возбужденно...
   - Но сколько же времени продолжался урок? Вагнер посмотрел на часы.
   - Минуты две, не более. Не правда ли,  продуктивный  способ  усвоения
знаний?
   - Но позвольте, - вскричал я, - а это стеклянное окно, эти  скобы  на
земле!.. -  Я  протянул  руку  и  вдруг  замолчал.  Площадь  двора  была
совершенно ровною; не было ни скоб, ни стеклянного круглого "окна"...
   - Так это... тоже был гипноз?
   - Ну, разумеется... Сознайтесь, что  вы  не  очень  скучали  за  моим
уроком физики? Фима, - крикнул он, - кофе готов? Идемте завтракать. 



   Александр БЕЛЯЕВ
   ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ СПИТ


Глава 1

СТРАННЫЙ ЖИЛЕЦ

   - Дэзи... Я не перенесу ее потери! Дэзи - мой лучший  друг...  Я  так
одинока...
   Гражданка Шмеман вытерла кружевным  платочком  красные  подслеповатые
глаза и длинный нос.
   - Уверяю вас, - продолжала она, жалобно всхлипнув, - что это дело рук
профессора Вагнера. Я сама не раз видела, как он приводил  на  веревочке
собак в свою квартиру...  Что  он  делает  с  ними?  Боже!  Мне  страшно
подумать! Может быть, моей Дэзи  нет  в  живых...  Примите  меры,  прошу
вас!.. Если вы не сделаете этого, я сама пойду в  милицию!..  Дэзи,  моя
бедная крошка!..
   И мадам Шмеман вновь заплакала...  Ее  худые  старые  щеки  покрылись
красными пятнами, нижняя губа отвисла.
   Жуков, председатель жилищного товарищества, круто повернулся на стуле
и щелкнул пальцами. Он терял терпение.
   - Успокойтесь, гражданка! Уверяю вас, что мы примем меры.  А  сейчас,
простите... Я очень занят...
   Шмеман глубоко вздохнула,  поклонилась  и  вышла.  Жуков  вздохнул  с
облегчением и обернулся к секретарю правления Кротову.
   - Фу!.. Измучила! Бывают же такие настырные бабы!
   - Да... - задумчиво отозвался  Кротов.  -  Бедовая  старуха!  А  дело
расследовать надо. Ведь это четвертый случай  пропажи  собак  только  на
нашем дворе. Соседи тоже жалуются. Что за собачий мор?  Я  не  удивлюсь,
если действительно окажется, что собак крадет профессор  Вагнер.  Только
на кой черт они ему нужны? Воротники на шубу делает?  Странный  человек!
Подозрительный человек!
   - Профессор!
   - Что из того, что профессор? Может быть, он фальшивые деньги делает.
   - Из собак?
   - Ты не смейся. Бывали случаи! Собаки  -  особая  статья.  Ты  обрати
внимание: у него в комнате всю ночь свет. На оконной занавеске его  тень
часто видна. Шатается по комнате... Полуночник!
   - Да, со странностями человек... На  днях  я  еду  домой  в  трамвае.
Гляжу, напротив сидит профессор Вагнер. В каждой руке по книжке держит и
обе сразу читает. Я в книжки заглянул. Одна - русская, все цифры разные,
а другая - немецкая. И вот что удивительно: каждый глаз у него  отдельно
по строчкам бегает: одним глазом одну книгу  читает,  другим  -  другую.
Кондукторша подошла к нему. "Билет, - говорит, - возьмите!"  Он  на  нее
один глаз поднял, а другим в книжку смотрит. Она так и ахнула. И публика
вся на него уставилась. Смотрят, рты открыли от удивления, а он хоть  бы
что...
   - Может быть, он с ума сошел?
   - Все возможно...
   Стукнула дверь. В комнату  вошла  Фима,  старая  экономка  профессора
Вагнера.
   - Здравствуйте вам! Барин мой за квартиру деньги прислал.
   - Были бары, да все вышли! - сказал Жуков.
   - Ну, хозяин, что ли, Вагнер.
   - А вот она нам скажет!..
   - Расскажи нам, Фима,  что  твой  "барин"  с  собаками  делает.  Фима
безнадежно махнула рукой.
   - Много собак-то у него? Говори правду!
   - Сколько у него собак, сказать не могу: не пускает он меня во вторую
комнату, где они у него. А собаки есть.  Слышно,  как  лают.  Ночью  раз
подсмотрела я в  щелочку.  Ну  что  же?  Сидит  собака,  привязанная  на
коротком ошейнике. Лечь не может. Спать ей, видно, смерть  как  хочется.
Голова так и виснет. А он  сидит  около  да  ее  так  ласково  под  шеей
щекочет: спать не дает. И сам он не спит. Он никогда не спит!
   - Как же так не спит? Человек не может не спать.
   - Уж не знаю как, а только совсем не спит. И кровать давно  выбросил.
"Чтоб ее, - говорит, - и звания не было! Кровать, -  говорит,  -  только
больным нужна".
   Жуков и Кротов с недоумением посмотрели друг на друга.
   - Вот сумасшедший!
   - Не иначе, как сумасшедший, -  охотно  согласилась  Фима.  -  Только
привычка моя: пятнадцать годов живу я у него, а  то  давно  бы  от  него
ушла... Был человек как человек, а вот уже  с  год  совсем  на  себя  не
похож. Прямо как бы не в себе.
   - С чего же это началось у него?
   - Кто ж его знает?  Может,  сглазу?..  Сначала  начал  он  вроде  как
гимнастику делать. Придешь к нему в комнату, он  будто  танцует:  правой
ногой вроде как польку, а левой - вроде как вальс. И  руками  по-разному
отбивает. А потом глазами косить стал. Сидит перед  зеркалом  и  глазами
косит. Однажды смотрю на него, а у него один глаз в потолок  смотрит,  а
другой - на пол. Я так всю посуду на пол и грохнула, - обомлела.
   - Собачку шмеманскую знаешь ты? Дэзи кличут.
   - Беленькая, кудластенькая такая? Как не знать!
   - Так вот, не утащил ли твой хозяин и эту собачку?
   - Видать не видала, а все может быть. Заболталась я,  а  у  меня  там
утюг остынет... Вот деньги!..
   - Что ж так мало?
   - Барин говорит,  хозяин  мой,  что  в  ЦИКАПУ  записан  и  право  на
дополнительную площадь имеет.
   - Какая такая ЦИКАПУ? - спросил Кротов.
   - ЦЕКУБУ! - догадался Жуков.
   - Пусть удостоверение представит, а пока по-прежнему должен  платить.
Так и передай.
   - Ладно! - И, утирая нос краем фартука, краснощекая Фима выбежала  из
комнаты.
   - Придется сообщить милиции. Этот сумасшедший еще  дом  подожжет  или
укокошит кого!

Глава 2

ПО "СОБАЧЬЕМУ ДЕЛУ"

   Дело по обвинению профессора Вагнера в краже собак собрало полный зал
публики. Знакомые, встречая друг друга, спрашивали:
   - Вы тоже по "собачьему делу"?.. По повестке?
   - Нет, из любопытства!.. Профессор - и вдруг собак крадет!.. Что  он,
ест их?..
   - А я по повестке. Свидетель. Ведь и у  меня  Тузик  пропал!  Хорошая
собака. Думаю гражданский иск предъявить...
   - Прошу встать!.. В зал входят судьи.
   - Слушается дело по обвинению гражданина Ивана Степановича Вагнера  в
краже...
   К столу подошел профессор Вагнер. На вид ему можно было дать не более
сорока лет.
   В его каштановых волосах, в окладистой русой бороде и  нависших  усах
можно было заметить только несколько серебристых волосков.  Свежий  цвет
лица, румяные щеки и блестящие глаза дышали силой и здоровьем.
   "И про этого человека говорили, что он совсем  не  спит!"  -  подумал
судья,  с  недоумением  оглядывая  обвиняемого.  Он   ожидал   встретить
изможденного старика. И  уже  с  живым  интересом  судья  стал  задавать
формальные вопросы.
   - Ваше имя, отчество, фамилия?
   - Иван Степанович Вагнер.
   - Возраст?
   - Пятьдесят три года...
   В публике удивленно переглядывались.
   - Занятие?
   - Профессор Московского университета.
   - В профсоюзе состоите?
   - Состою. Работников просвещения.
   - Партийный?
   - Беспартийный. Под судом и следствием не состоял.
   - Гражданин СССР?
   - Да.
   - Женат?
   - Вдовец.
   - Признаете себя виновным?
   Профессор Вагнер неопределенно пожал плечами.
   - Нет, не признаю.
   - Но собак-то вы похищали?
   - Разрешите дать объяснение после допроса свидетелей.
   - Хорошо. Запишите, - обратился судья к секретарю:
   -  "Обвиняемый  виновным  себя  не  признал".   Вызовите   свидетеля,
участкового милиционера Ситникова! Что вы можете показать по делу?
   - В наше отделение милиции поступали заявления от граждан  Бондарного
переулка о пропаже собак. У гражданина  Полякова  пропал  очень  дорогой
сеттер, у Юшкевич - мопс, а у Дерюгиных - даже  персидский  кот.  Собаки
исчезали бесследно. Их трупов не находили. Собак, очевидно, кто-то крал.
   - Производили вы розыск?
   - Пропала собака - дело не большое. Признаться, у нас не было времени
по каждому случаю розыск делать. Но  когда  поступили  жалобы  гражданки
Шмеман  на  гражданина   Вагнера   и   заявление   правления   жилищного
товарищества, мы стали наводить справки. Почти все потерпевшие указывали
на профессора Вагнера. Он вообще чудной какой-то. Говорят, по  ночам  не
спит. Или дома работает, или по улицам  шатается.  Дворник  ихнего  дома
видел несколько раз, как Вагнер ночью возвращался домой  с  собачкой  на
аркане. В комнате его собаки лают, визжат. Улики были серьезные.
   Поэтому, вследствие поступивших заявлений,  мы  решили  произвести  у
профессора Вагнера обыск и  выемку  его  бумаг.  Обыск  производил  я  в
присутствии председателя правления жилищного  товарищества,  дворника  и
гражданки Шмеман.
   В первой комнате  обвиняемого  ничего  предосудительного  найдено  не
было, кроме различных инструментов и машин  неизвестного  происхождения.
Во второй комнате мы  застали  шесть  собак  различной  породы,  пола  и
возраста. Все они  были  привязаны  к  стене  на  коротких  ремешках.  У
некоторых из них свисали головы, как бы околевали или устали очень. А на
столе лежала белая собачка, лохматенькая, с пробитой  в  черепе  дыркой,
так что мозги  видны  были.  Гражданка  Шмеман  опознала  в  трупе  свою
собачку, закричала и в обморок упала...
   В зале суда послышались сдержанные рыдания Шмеман.
   - Дэзи, Дэзи!.. - шептала она, всхлипывая.
   - Забранные бумаги мною представлены в суд, - закончил милиционер.
   - Распишитесь. Свидетель Жуков!
   Жуков,  председатель  правления  жилищного  товарищества,  подтвердил
показания милиционера.
   -  Произвести  обыск,  -  добавил  он,  -  нас   заставило   еще   то
обстоятельство, что профессор Вагнер является очень непонятным  жильцом.
Жильцы думают, что он помешанный, и  даже  боятся  детей  выпускать.  Во
избежание паники и дезорганизации  населения  я  просил  бы  подвергнуть
Вагнера психиатрической экспертизе.
   Может быть, он опасен, - почему-то смутившись, прибавил  Жуков,  -  и
его выселить надо.
   Профессор Вагнер улыбнулся.
   - Чем же он опасен? - спросил судья.
   - Как вообще ненормальный! И соседи жалуются: шипит у него  что-то  в
комнате, жужжит, а то взрывы вдруг... Еще дом взорвет!.. И собаки  целую
ночь воют... Неудобный жилец, одним словом.
   - Гражданка Шмеман!
   - Господин судья! -  начала  она  дрожащим  голосом,  утирая  платком
слезы, и тотчас поправилась:
   - Гражданин судья!.. Он - убийца! - Она указала на Вагнера пальцем  с
двумя обручальными кольцами. - Я вдова... У меня никого нет...  Он  убил
моего лучшего друга... Моя Дэзи!.. - И Шмеман опять заплакала.
   - Вы предъявляете гражданский иск?
   - Какой иск? За что?
   - За собачку... Вы об этом просите в вашем заявлении...
   - Ничто не вознаградит меня за потерю!.. - трагически произнесла она.
- Я не знаю, что там написано...
   Остальные свидетели не внесли чего-нибудь  нового.  Дворник  подробно
рассказывал, как пропадали собаки на их дворе, как пропала и  "остатняя"
собачка Дэзи, как он видел Вагнера, приводившего в дом собак...
   Один из свидетелей  опознал  свою  собаку  среди  "жертв"  профессора
Вагнера. Собака была жива, но она  выглядела  необычайно  утомленной  и,
приведенная домой, проспала трое суток непробудно.
   - Среди бумаг, - сказал судья, когда допрос свидетелей был  закончен,
- у профессора Вагнера были взяты во время обыска журналы  с  различными
записями, очевидно о производимых им  опытах  над  животными.  Я  оглашу
некоторые из них.
   Вот, - начал судья, - записи профессора Вагнера об опытах:
   "Опытное животное: Диана, сеттер, самка, вес двадцать два килограмма.
Вязкость крови во время бодрствования -  две  целых  восемьдесят  девять
сотых. Вязкость крови в период истощения  бессонницей  -  одна  и  сорок
шесть сотых".
   Имеется и ряд таких таблиц:
   "Криоскопическая точка: нормальное состояние - пятьдесят девять сотых
градуса; состояние повелительной  потребности  сна  -  пятьдесят  восемь
сотых градуса.
   Плотность: нормальное состояние - одна и шестьдесят четыре  тысячных;
состояние  повелительной  потребности  сна  -  одна  и  пятьдесят   семь
тысячных.
   Вязкость:  нормальное  состояние  -  две  целых  семьсот  одиннадцать
тысячных; состояние повелительной потребности сна - два".
   Обвиняемый профессор Вагнер! Свидетельскими показаниями и оглашенными
документами, я полагаю, вполне установлена ваша виновность. Почему же вы
не признаете себя виновным? Объясните нам...
   - Граждане судьи! Я не отрицаю факта  похищения  собак,  но  виновным
себя не признал, и вот почему. Всякая кража предполагает корыстную цель.
У меня такой цели не было. Вы сами огласили документы,  из  которых  суд
мог убедиться, что я преследовал  исключительно  научные  цели.  Я  веду
опыты, имеющие громадное значение для  всего  человечества.  Та  польза,
которую должны принести эти  опыты,  несоизмерима  с  ничтожным  вредом,
который я причинил.
   - Какие же это опыты?
   После некоторого колебания профессор Вагнер сказал:
   - Я работаю над проблемой  усталости  и  сна.  Победить  усталость  и
уничтожить потребность сна - вот какую задачу поставил я себе.
   - И вы успешно разрешили ее? Правда ли, что вы  сами  уже  обходитесь
без сна?
   - Да, правда. Я больше не сплю и могу работать без утомления двадцать
четыре часа в сутки.
   В публике  произошло  движение.  Послышались  удивленные  возгласы  и
перешептывание.
   - Отчего же вы не опубликовали ваших достижений?
   - Я продолжаю совершенствовать свои методы.
   - Но не объясните ли вы, почему вы сочли  нужным  прибегать  к  таким
странным и незаконным способам добывания собак для  ваших  опытов?  Если
опыты  представляют  ценность,  правительство  обеспечило  бы  вас  всем
необходимым для работы!
   Профессор Вагнер замялся.
   - Эти опыты слишком смелы. Они могли показаться даже фантастичными. В
успех я верил, но на пути лежали неизбежные неудачи. Они могли  погубить
и  дело  и  мою  репутацию  прежде,  чем  я  достиг   бы   положительных
результатов. И я решил производить их в тиши своего  кабинета,  на  свой
страх и риск. Но у меня было слишком мало личных средств на приобретение
собак для опытов. Отказаться же от них,  когда  задача  наполовину  была
разрешена, я не мог. И я был принужден...
   -  Красть  собак?  -  с  улыбкой  добавил  судья.  Профессор   Вагнер
выпрямился и ответил тоном глубокого убеждения в своей правоте:
   - Собачий век - каких-нибудь двадцать лет. Стоимость собаки -  рубли,
много - десятки рублей. Уничтожив же несколько  собак,  я  удлиню  жизнь
человечества втрое,  а  вместе  с  тем  утрою  и  ценность  человеческой
производительности. Если за это я заслуживаю наказания, судите меня! Мне
больше нечего прибавить.
   Судьи ушли совещаться. Публика зашумела, как встревоженный  улей.  Во
всех  углах  образовались  кучки  спорящих  о   предстоящем   приговоре.
Слышались отдельные выкрики:
   - Кража остается кражей!
   - Но его опыты могут облагодетельствовать человечество!..
   - Совсем не спать?.. - говорил какой-то улыбающийся толстяк. -  Слуга
покорный!  Позвольте  отказаться  от  этого  благодеяния!  Еще  Тургенев
сказал, что вся наша жизнь - сон и лучшее в жизни - опять-таки сон!..
   - Может быть, он врет?
   - Кто? Тургенев?
   - Да нет, Вагнер, будто он совсем не спит. Не может человек  обойтись
без сна!..
   - Суд идет!..
   При напряженном внимании был выслушан приговор. Признавая факт  кражи
установленным, суд присуждал профессора Вагнера к месяцу лишения свободы
без строгой изоляции.  "Принимая  же  во  внимание  прежнюю  несудимость
обвиняемого и отсутствие корыстных целей, наказание  применить  условно,
установив годовой срок испытания..."
   - Слушается дело по иску жилищного товарищества... Публика хлынула из
зала, обсуждая  приговор,  который,  видимо,  удовлетворил  большинство:
формально Вагнер наказан, фактически остался на свободе.
   Только некоторые критиковали приговор.
   - Значит, можно  безнаказанно  красть  и  убивать?  -  демонстративно
громко спрашивала Шмеман, ища глазами поддержки.
   - Если нет корысти, то нет и кражи! Вагнеру надо подать  кассацию!  -
говорили другие.
   Под перекрестными взглядами  доктор  Вагнер  пробирался  по  коридору
суда. Но он не обращал ни на кого внимания. Его озабочивала мысль:
   "Откуда же я возьму теперь необходимых для опыта собак?.."

Глава 3

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ СПИТ

   Судебный процесс имел для профессора Вагнера неожиданные последствия:
к нему пришла известность, быть может, раньше, чем он  этого  хотел.  На
судебном  заседании  случайно  оказался  корреспондент  одной  небольшой
московской газеты.  Через  несколько  дней  в  отделе  судебной  хроники
появилась заметка с интригующим названием "Человек, который не спит".  В
заметке описывался судебный процесс доктора Вагнера и сообщалось о  том,
что профессор "победил сон": он совершенно не спит и может работать  без
устали двадцать четыре часа в сутки.
   Результатом этой заметки было то, что через несколько  дней  экономка
доложила Вагнеру о приходе корреспондента "Известий". Вагнер  недовольно
поморщился: он привык оберегать тайну своих работ. Но, подумав  немного,
профессор решил использовать посещение представителя прессы: если нельзя
больше ловить по ночам собак, остается  прибегнуть  к  правительственной
помощи. Продолжать опыты втайне больше не представлялось возможным, да в
этом не было и большой нужды: с тем, чего  он  достиг,  уже  можно  было
выступать публично. Корреспондент был принят.
   Пробираясь через  нагроможденные  машины  и  аппараты,  корреспондент
Горев увидал профессора Вагнера и в изумлении остановился. Вагнер  стоял
у высокой  конторки.  Из  носа  профессора  шли  две  резиновые  трубки,
выходящие сквозь отверстие  оконной  рамы  наружу.  Эти  трубки  как  бы
органически связывали профессора с окружающими его машинами, будто и  он
сам наполовину превратился в машину. И еще одно поразило  Горева:  левым
глазом Вагнер просматривал какую-то книгу и делал из нее левой же  рукой
выписки, а правый глаз он устремил на посетителя и протянул  ему  правую
руку.
   - Прошу садиться! - любезно  сказал  Вагнер,  не  прекращая  работать
левой рукой.
   Горев, видавший виды,  как  всякий  опытный  корреспондент,  был  так
поражен, что забыл все обычные подходы  журналиста  и  молча,  с  полным
недоумением смотрел то на  бегающий  по  книге  и  рукописи  левый  глаз
профессора, то на трубки в его носу.
   Профессор заметил этот недоуменный вид посетителя и улыбнулся.
   - Вас удивляют эти трубки? - любезно начал он. - Но это так просто: я
слишком дорожу своим временем, чтобы ходить  гулять.  Между  тем  чистый
воздух необходим для здоровья тела и  ясности  мысли.  И  вот  я  сделал
маленькое приспособление: я вывел наружу, над крышей, две трубки,  концы
которых с особым приспособлением вставляются в нос. При вдыхании воздуха
открывается один клапан, при выдыхании  этот  клапан  давлением  воздуха
закрывается,  а  открывается  другой,  который  выпускает   отработанный
легкими воздух. Это маленькое приспособление дает  мне  возможность  все
время дышать свежим воздухом, и  видите,  какие  у  меня  румяные  щеки!
Пустяковое  изобретение,  но  оно   может   принести   большую   пользу.
Представьте  больных,  которых  нельзя  выносить  из   комнаты.   Да   и
современная вентиляция оставляет желать много  лучшего.  При  помощи  же
этого прибора все больные  могут  дышать  чистым  воздухом.  Я  предвижу
большее:  если  еще  древние  римляне  умели  проводить  воду  за  сотни
километров, создав свои монументальные акведуки, то  почему  бы  нам  не
создать "аэродуки"? Можно было бы по трубам доставлять, например, горный
или морской воздух. В конце концов это было  бы  дешевле,  чем  посылать
больных ради воздуха за сотни и тысячи километров. Центральные  трубы  с
особым нагнетателем будут подавать воздух в наши города, и там он  будет
распределяться. Горный, морской,  степной  или  напоенный  хвоей  воздух
будет доступен всем...
   Профессор Вагнер говорил быстро, не переставая  писать  левой  рукой.
Правым глазом он продолжал смотреть на посетителя.
   Горев, наконец, обрел дар слова.
   - Скажите, как вы это можете?.. - И он посмотрел на  скошенные  глаза
профессора и его левую руку.
   - Писать левой рукой, управлять каждым глазом  отдельно,  работать  и
одновременно беседовать с вами? Дело в том,  что  у  меня  оба  мозговых
полушария действуют совершенно самостоятельно и почти независимо друг от
друга.
   Но я должен вам пояснить, так сказать, мою отправную точку.  Как  вам
известно, официально  я  профессор  биологии.  Не  менее  вам,  надеюсь,
известно и то, что современные  научные  дисциплины  чрезвычайно  быстро
распадаются  на  самостоятельные  части.  На  наших   глазах   вырастает
биологическая химия. Каждое новое  научное  ответвление,  вроде  атомной
теории, быстро вырастает в  самостоятельную  научную  дисциплину.  Нужны
годы, чтобы постигнуть каждую из этих отдельных научных областей.
   А между тем для того чтобы идти вперед, надо знать и  смежные  науки:
биология и физиология, химия и электричество, даже геология и астрономия
- все они переплетаются, взаимно влияют друг на  друга.  Нужен  какой-то
всеобъемлющий  ум,  чтобы  охватить  всю  эту  массу  знаний.  А   жизнь
человеческая так коротка! Мне за пятьдесят. Еще  десяток-другой  лет,  и
конец. Передо  мной  колоссальные  задачи,  которые  я  хочу  разрешить.
Значит, первое, что я должен был сделать для своей  цели,  это  так  или
иначе удлинить жизнь. Сначала я думал об опытах омоложения. То, что  уже
достигнуто, помогло мне: я выгляжу моложе своих лет.  Может  быть,  я  и
вернусь к этим опытам. Но пока я остановился на том, что было мне больше
знакомо по своим работам над мозгом.
   Первое, что мне пришло на мысль, это выработать способность  работать
отдельно каждым мозговым полушарием. К сожалению,  я  не  могу  подробно
остановиться на этих работах: это заняло бы слишком много времени. Скажу
лишь, что  здесь  главную  роль  играет  тренировка.  Вам,  может  быть,
приходилось видеть  ритмическую  гимнастику  Далькроза?  Детишки  быстро
овладевают способностью управлять  асимметрическими  движениями:  правой
рукой они могут отбивать три такта, левой  -  два,  притом  в  различных
темпах, одновременно  проделывая  различные  движения  и  ногами.  Нечто
подобное проделывал и я,  кстати  сказать,  к  полному  недоумению  моей
экономки.
   Труднее оказалось овладеть аппаратом глаз. У нас  каждый  глаз  имеет
самостоятельную систему управления, но в силу того, что мы лучше  видим,
фиксируя  оба  глаза  на  одной  точке,  у  нас  выработалась   привычка
согласовывать движения глаз.  Наследственность  этих  навыков  осложняла
борьбу за "автономность" в движении  глаз.  Однако  такая  независимость
движения каждого глаза вполне возможна.  Примером  этому  может  служить
хамелеон. Я занялся упражнениями. Результаты вы видите. Научиться писать
и работать  левой  рукой  не  представляло  труда.  Осталось  перейти  к
последнему: научиться одновременно производить  две  умственные  работы,
например писать обеими руками сразу два научных исследования  на  разные
темы. На это ушло у меня несколько лет. Я добился своего. Таким  образом
я удвоил свою мозговую продукцию.
   Но мне и этого казалось мало. Восемь часов  сна!  Треть  человеческой
жизни мы теряем  на  то  беспомощное,  полумертвое  состояние.  Вот  что
возмущало меня. Освободить  человечество  от  сонной  повинности.  Какие
необычайные   перспективы,   какие   возможности!..   Сколько    великих
произведений дали бы нам еще великие мыслители, если бы им подарить  все
ночи для творчества! Сколько неоконченных великих произведений  было  бы
закончено! Как двинулся бы прогресс! Рабочий, отработав положенные  часы
у станка, проводил бы ночь за книгой или общественной работой. У нас  не
было бы неграмотных. Больше того,  все  получили  бы  возможность  стать
вполне образованными  людьми.  Какими  бы  гигантскими  шагами  двинулся
прогресс! Вот о чем думал я...
   Профессор Вагнер  одушевился.  Его  правый  глаз  горел  энтузиазмом.
По-видимому, волнение передалось и другой  половине  мозга:  левый  глаз
также вспыхивал и левая рука стала писать прерывисто.
   Но Вагнер заметил это, и левый глаз как будто  погас,  углубившись  в
работу, левая рука методично застрочила, в  то  время  как  правый  глаз
продолжал гореть воодушевлением и правая рука обводила широкие круги.
   - И теперь это возможно! -  сказал  профессор.  -  Сон  -  совсем  не
нормальное  явление,  а  болезнь,  являющаяся   результатом   отравления
гипнотоксинами: это особые яды, которые выделяет мозг при своей  работе.
Отравленный этими ядами, человек засыпает, то есть заболевает.
   Когда человек спит, мозг не вырабатывает новых токсинов;  за  это  же
время организм уничтожает токсины, накопившиеся за рабочий день.
   Таким образом, поспав, человек выздоравливает,  но  -  увы!  -  чтобы
опять заболеть к вечеру, и он опять принужден ложиться в кровать.  Разве
это не ужасно?!
   Если хотите, сон заразителен. Я делал такой опыт: заставлял собаку не
спать.
   Когда ее организм  был  отравлен  гипнотоксинами,  я  извлекал  их  и
впрыскивал хорошо выспавшейся и  только  что  проснувшейся  собаке.  Она
тотчас засыпала.
   Вся задача была в том, чтобы найти "противоядие" -  антигипнотоксины.
И мне удалось разрешить задачу шире, чем я предполагал:  найденный  мной
антягипнотоксин  убивает  не  только   токсины   сна,   но   и   другие.
Следовательно, он оздоровляет весь организм. Было немало препятствий, но
они побеждены. Я поборол сон. Я выбросил кровать - этот символ больницы.
Я больше не сплю  и  работаю  почти  круглые  сутки.  Антигипнотоксин  я
принимаю вместе с пищей. На прием пищи уходит у меня час-два в сутки.
   Все это было  так  необычайно,  что  Горев  продолжал  сидеть  молча,
внимательно слушая профессора.
   - Но как вы чувствовали себя первое время? - наконец спросил он.
   - Да, мне пришлось немного повозиться с привычкой  спать.  Спать  мне
совершенно не хотелось. Но этот беспрерывный, бесконечный рабочий день -
то с солнцем за окном, то с темной  завесой  ночи  -  действовал  как-то
странно. К этому я, однако, скоро привык. Зато как хорошо  работается  в
тиши ночи! Не скрою одну эгоистичную мысль: я боюсь, что, когда все люди
начнут вести бессонный образ жизни, не будет так тихо по ночам.
   - А вам не кажется, что не всем может понравиться  перспектива  жизни
без сна?
   - Я уверен даже в этом, - и профессор улыбнулся. - Я предложил как-то
зимой, в глухой деревне, одному крестьянскому парню, удивлявшемуся,  что
я не сплю, испробовать на себе мое средство. Он согласился. Наутро я его
спрашиваю, как он себя чувствует. "Будь оно неладно! - говорит парень. -
С тоски чуть не помер! Вся деревня спит. Одни собаки лают. Ходил,  ходил
- тощища! На печь залез - сна ни в одном глазу. Думал, ночи этой и конца
не будет!"
   Освободите людей от привычного труда, - продолжал  профессор,  -  они
тоже заскучают. Но все это лишь на низших ступенях культуры. Сама же эта
культура быстро поднимается при  рациональном  использовании  "бессонных
ночей".
   - Еще один вопрос. Вы говорите, что вы не спите  почти  все  двадцать
четыре часа. Но как же вы не устаете?
   - Очень просто. Усталость - это тоже болезненное явление.  Работающий
мозг выделяет гипнотоксины, работающие же мускулы выделяют кенотоксины -
яды, которые вызывают чувство усталости. Я ввожу противоядие - ретардин,
и усталости как  не  бывало.  Мой  ретардин  так  же  прерывает  течение
болезни, именуемой усталостью,  как  прерывают  теперь  возвратный  тиф,
введя в организм диоксидиаминоарсенобензолдихлоргидрат, -  скороговоркой
проговорил Вагнер.
   У  Горева  дух  захватило  от  этого  длинного  слова.  Он   попросил
профессора повторить по слогам диковинное название и записал в  блокнот.
"Такие слова придают статье научный вес", - подумал он.
   - И вот теперь подсчитайте, -  сказал  профессор  Вагнер.  -  Работая
двумя половинками мозга, я удваиваю  свою  продукцию.  Работая  двадцать
четыре часа вместо восьми, я утраиваю рабочее время. Значит,  я  работаю
за шестерых, притом без всякого вреда для  здоровья.  Следовательно,  за
тридцать лет рабочей жизни человек в состоянии будет  произвести  работу
ста  восьмидесяти  лет.  Еще  иначе  говоря,   за   каждое   полстолетие
человечество будет двигаться вперед  по  пути  прогресса  сразу  на  три
столетия.
   Как вы полагаете,  стоит  этого  пяток  обывательских  собак?..  -  с
улыбкой закончил профессор.

Глава 4

"ДИКТАТОР"

   Вместительная гостиная банкира Гольдзака, купившего недавно баронский
титул, была отделана с тяжеловесным великолепием. На стенах,  отделанных
резной дубовой панелью, красовались рога оленей  и  гербы  новоявленного
барона. В  углу  помещался  рыцарь  в  латах  и  с  мечом  XIII  века  -
сомнительный "предок" барона. На окнах с узкими решетками цветные стекла
изображали тот же баронский герб: на желтом щите согнутая в локте  рука,
закованная в латы, сжимала железной перчаткой  меч.  Над  рукой  -  пять
темно-синих звезд.
   Посредине комнаты вокруг большого круглого стола из черного  дуба  на
дубовых креслах с высокими резными спинками заседали члены  центрального
комитета немецкой политической организации "Диктатор". На кресле с более
высокой спинкой, с резным германским государственным орлом на ее вершине
сидел  председатель  собрания  -  старый  генерал,  один   из   "героев"
империалистической войны, друг  кайзера.  Грубое  лицо  генерала,  будто
высеченное топором из куска дерева, плотно сжатые губы под  приподнятыми
кверху усами говорили о большой силе воли. Из-под нависших седых  бровей
выглядывали пытливые, редко мигающие глаза.  На  его  форменном  сюртуке
красовался только "железный крест".
   По правую сторону от  председателя  помещался  хозяин  дома  -  барон
Гольдзак, в черном фраке, с совершенно лысой головой, бритый, с моноклем
в глазу. Далее в строгом порядке, по рангу, помещались  члены  комитета.
Генерал  с  узким  лбом,  глубоко  посаженными  глазами   и   выдающимся
подбородком.  Что-то  жестокое,  звериное  было  в  этой   голове.   Еще
генерал...  Чиновники  министерств,  депутаты...  Крупные  фабриканты  и
банкиры замыкали круг.
   Моложавый человек во фраке, с лицом и манерами дипломата -  секретарь
комитета - делал доклад. На столе около него лежал номер  "Известий"  со
статьей Горева "Победа над сном и усталостью профессора Вагнера".  Здесь
же перевод статьи на немецкий язык.
   - Мы еще не проверили до конца  достоверность  приведенных  в  статье
данных, но, по имеющимся уже у нас сведениям, по-видимому, она  отвечает
действительности.
   Мне не приходится говорить о значении этого научного  открытия.  Если
оно будет использовано Советской Россией, соотношение сил  между  нею  и
другими государствами мира значительно изменится.  В  какие-нибудь  пять
лет мощь большевизма необычайно вырастет.
   Одновременная работа обоими мозговыми полушариями, к счастью, требует
времени и тренировки и поэтому не совсем доступна массам. Но одна победа
над сном и усталостью уже утраивает физические и  интеллектуальные  силы
наших политических  противников,  а  вместе  с  тем  и  их  материальные
ресурсы. Их научные силы и квалифицированные  работники  будут  работать
втрое и даже в шесть раз  больше.  Продукция  промышленности  возрастет.
Через несколько лет они будут иметь новые  кадры  хорошо  подготовленных
специалистов во всех областях  техники.  Словом,  их  мощь  будет  расти
безостановочно Они будут работать, когда весь мир будет спать. Они будут
работать, когда мы принуждены будем отдыхать после трудового дня.
   - Ну, рост промышленности  произойдет  не  так  уж  скоро,  -  сказал
фабрикант. - Положим, все их заводы и  фабрики  будут  работать  круглые
сутки. Но дальше?.. Достать кредиты для постройки новых фабрик и заводов
им будет не так-то легко. Ведь вы, барон, не предоставите им кредита?  -
с улыбкой обратился он к Гольдзаку.
   Барон ответил такой же улыбкой и пустил колечко дыма.
   - Но есть другая опасность, - послышался хриплый голос генерала. -  Я
говорю о  военной  мощи  Красной  Армии.  Что,  если  только  восемь  из
шестнадцати "добавочных"  часов  в  сутки  будет  использовано  ими  для
военной  подготовки  рабочих  и  крестьян?  Это   равносильно   созданию
многомиллионной армии. Далее, во время войны  они  будут  иметь  бойцов,
которые не нуждаются в отдыхе. Им не придется сменять солдат  в  окопах.
Они всегда будут зорки, бдительны, свежи, в то время как у нас две трети
солдат временно выходят из строя  для  сна  и  отдыха.  Их  летчики,  не
знающие устали, в  состоянии  будут  производить  дальние  полеты...  Их
командный состав, их штабы смогут  руководить  операциями,  не  выпуская
нитей управления ни на одну минуту  для  отдыха  и  сна.  Возможно,  что
средство профессора Вагнера они используют и над лошадьми Их  обозы,  их
кавалерия не будут знать усталости. Все это слишком серьезно!..
   Речь старого генерала произвела большое впечатление  на  собрание,  в
особенности на военных. Генералы хмурились, нервно барабанили  пальцами,
глубже затягивались сигарами...
   - Но самое опасное, -  поднялся  вновь  секретарь,  -  заключается  в
политическом значении факта. Уже сейчас большевизм потрясает мир, держит
в постоянном нервном напряжении правительства всех стран мира.  Средство
Вагнера утраивает, а может, даже ушестеряет число большевиков. Здесь,  в
своем кругу, мы можем быть откровенными Мы не знаем,  как  справиться  с
одним вождем Коммунистического  Интернационала.  Что  будет,  если  этот
вождь получит возможность работать в шесть раз больше?  Мы  будет  иметь
шесть таких вождей, в шесть раз увеличенный Коминтерн, миллионы  русских
большевиков, не знающих устали,  пропагандирующих  и  разлагающих  массы
день и ночь, день и ночь, по двадцать четыре часа в сутки!!
   Эти  доводы   произвели   потрясающее   впечатление.   Дрожали   руки
собравшихся, платки отирали на лбах и лысинах холодный пот...
   - Это ужасно!..
   -  Кошмар!  -  слышались  взволнованные  голоса.   Наступило   жуткое
молчание. Казалось, страшные призраки проникли вдруг в  этот  кабинет  и
наполнили его леденящим дыханием смерти.
   Наконец председатель собрания тряхнул  головой  и  стукнул  волосатым
кулаком по столу.
   - Этого нельзя допустить! - хрипло крикнул он. -  Во  что  бы  то  ни
стало мы должны устранить угрожающую опасность! Прежде  чем  изобретение
профессора Вагнера станет достоянием  большевиков,  мы  должны  овладеть
секретом профессора Вагнера!
   И, побуждаемое страхом и ненавистью, собрание  перешло  к  обсуждению
вопроса о том, как это сделать.
   Один барон Гольдзак не принимал участия в совещании.  Ему  рисовались
уже грандиозные планы. Он думал о том, сколько выгоды можно  извлечь  из
открытия профессора Вагнера, если секрет этого открытия окажется  в  его
руках.

Глава 5

"ЛЮБИТЕЛЬ НАУК"

   После судебного процесса весь распорядок занятий  профессора  Вагнера
был  нарушен.  К  нему  являлись  корреспонденты   газет   и   журналов,
профессора,  студенты  и  просто   любопытствующая   публика,   желающая
испробовать "порошок  от  сна".  Профессор  Вагнер  уже  привык  к  этим
посещениям и потому не удивился, когда услышал, как за дверью  кто-то  с
немецким акцентом попросил разрешения войти.
   Когда дверь открылась, профессор увидал молодого человека  с  пухлым,
розовым лицом и короткими вьющимися светлыми волосами. Большие  "модные"
черепаховые очки как-то не  шли  к  этому  юному  лицу.  Безукоризненный
костюм придавал незнакомцу европейский вид.
   - Позвольте представиться,  уважаемый  господин  профессор!..  Герман
Таубе, член Берлинского  общества  любителей  естествознания.  От  этого
общества я и прибыл к вам... Ваше  открытие  чрезвычайно  заинтересовало
нас. И общество обращается к вам с покорнейшей просьбой: не могли бы  вы
прочитать в нашем кругу несколько лекций о ваших работах?
   - К сожалению, я не располагаю временем.
   - О, это не займет много времени! - засуетился молодой  человек.  Его
женский голос поднялся до самых высоких нот, глаза смотрели  просительно
сквозь черепаховые обручи очков. Он даже склонил  голову  набок  и  сжал
руки. - Только бы вы согласились!.. Только бы согласились! Для  нас  это
будет такой праздник! Я сам не ученый, но страстный любитель науки. Отец
мой богат.., очень богат... Если бы вы пожелали, вы нашли бы у  нас  все
необходимое  для  ваших  работ...  Мы  оборудовали  бы  вам   прекрасную
лабораторию.., десятки, сотни собак были бы в вашем распоряжении!..
   Вагнер улыбнулся.
   - Вы  очень  любезны,  но,  к  сожалению,  я  должен  отклонить  ваше
предложение. Я не собираюсь покидать Россию.
   - Как жалко!.. О, как жалко! Мне казалось, что здесь работать...  что
там работать... Но вы не откажетесь прочитать у  нас  несколько  лекций!
Это займет всего несколько  дней.  Мы  отправимся  воздушным  путем,  на
пассажирском аэроплане новой компании воздушных сообщений "Уэншетлих унд
Бэквемхейт" - "Безопасность и удобство". Вполне оправдывает  название...
Успешно конкурирует с "Дерулуфтом"... Я беру  на  себя  все  хлопоты  по
визированию паспортов. О расходах и гонораре говорить  не  будем...  Мы,
конечно, все берем на себя...
   - Я мог бы потратить на это  дело  не  более  трех-четырех  часов.  Я
слишком  дорожу  временем.  Не  забудьте,  что   у   меня   шестикратная
производительность. Если я истрачу только двое суток, то  для  меня  они
будут  равны  потере  двенадцати.  Нет,  я  не   могу   принять   вашего
предложения!
   - Я крайне огорчен. А еще больше  будет  огорчен  руководитель  нашей
лаборатории профессор Брауде. Он работает в той же области, что и вы. Но
его метод несколько иной...
   Профессор Вагнер оживился.
   - Вот как! В чем же его метод?
   - Он пытается...  -  Таубе  несколько  смутился.  Лицо  его  выразило
напряжение мысли, как будто он хотел вспомнить что-то. - Он работает над
методом, который даст возможность самому организму вырабатывать  токсины
против гип.., гип...
   Но Вагнер уже угадал мысль.
   - Как раз я сам  работаю  сейчас  над  этим!  Наши  газеты  несколько
преувеличили мои успехи на этом пути...
   - Я не из газет! - прорвалось у Таубе.  Он  покраснел  от  досады  на
себя. - Профессор Брауде уже несколько лет работает в этой  области.  Он
так хотел познакомиться с вами и поделиться опытом!.. Очень  жалко,  что
теперь придется огорчить его...
   -  Это  изменяет  дело!   Я   думаю,   что   потеря   времени   будет
вознаграждена... Профессор Брауде?.. Я что-то не слыхал о нем.
   - Молодой и чрезвычайно скромный.., не любит  рекламы...  Но  страшно
гениален!..
   - Я согласен!
   Таубе бросился к профессору и стал пожимать его руки.
   - Тысячу благодарностей! А об отъезде позабочусь я сам. Вы ни  минуты
не потеряете своего драгоценного времени!
   И, расшаркавшись, он скрылся за дверью.
   "Странней молодой человек. Собаками подкупить меня хотел!" -  подумал
после его ухода профессор Вагнер.

Глава 6

"УЭНШЕТЛИХ УНД БЭКВЕМХЕЙТ"

   Рано утром почтово-пассажирский аэроплан снялся с аэродрома и  быстро
стал  набирать  высоту.  В  уютной  кабине  на  мягких  кожаных  креслах
разместились: профессор Вагнер,  Герман  Таубе,  дипломатический  курьер
французского посольства в Москве и служащий  советского  торгпредства  в
Берлине.
   Если бы не ослабленное усовершенствованным глушителем жужжание мотора
да плавное покачивание, можно было подумать, что сидишь в  купе  вагона.
Сквозь зеркальные окна внизу виднелась панорама  Москвы  с  извивающейся
лентой  реки.  Как  игрушечный,  показался  Кремль,  сверкавший   своими
куполами. А впереди уже расстилался бесконечный  ковер  полей  и  лесов,
изрезанный желтоватыми линиями дорог и голубыми  извивами  рек.  Желтыми
квадратами  выделялись  поля  созревающей  ржи.  Кое-где,  как  муравьи,
двигались по дорогам и копошились на полях люди и животные.
   Но профессор Вагнер недолго любовался этими видами с высоты  птичьего
полета. Как скупец дрожит над каждой копейкой, так Вагнер дорожил каждой
минутой времени. Он вынул книги, пристроил на коленях складной пюпитр  и
принялся за работу. Читая книгу, он в  то  же  время  непрерывно  что-то
писал в тетради стенографическими знаками.
   Заметив вопросительный взгляд Таубе, он объяснил:
   - Я пишу только  стенографически.  Это  моя  собственная  система.  Я
сокращаю и упрощаю работу,  где  можно.  Я  создал  собственную  систему
мнемоники - этой прекрасной помощницы, на  которую,  к  сожалению,  мало
обращают внимания. С помощью мнемоники я в состоянии  хранить  в  памяти
необычайно большое количество цифр, формул, названий.  Дело  облегчается
тем, что благодаря чистоте моего мозга, из которого выделены отравляющие
его токсины, он работает с неослабевающей ясностью и силой. Все это  еще
больше увеличивает производительность моего труда. Без преувеличения,  я
работаю за десятерых...
   И Вагнер замолчал, углубившись в работу.
   Таубе смотрел в окно на живую картину страны,  столь  непонятной  для
него,  такой  бедной  и  вместе   с   тем   могущественной,   мирной   в
развертывающихся картинах труда селян  и  страшной  той  силой,  которая
организует миллионы этих сильных рук...
   Какая-то  река  показалась  вдали.  На  высоких   прибрежных   холмах
раскинулся  город.  На  правом  берегу  город  был  опоясан   старинными
зубчатыми стенами кремля с высокими  башнями.  Над  всем  городом  царил
огромный пятиглавый собор.
   - Днепр!.. Смоленск!.. Наша первая остановка!..
   Аэроплан пролетел над лесом и плавно опустился на хороший аэродром.
   Позавтракали и пустились в дальнейший  путь.  Небо  затянуло  тучами.
Порывистый встречный ветер покачивал аэроплан, как  корабль  на  больших
океанских волнах. Движение полета замедлилось. До Ковно все же  долетели
благополучно. Это последняя остановка перед  Кенигсбергом.  Несмотря  на
увеличивающееся ненастье, аэроплан отправился в дальнейший  путь.  Ветер
переходил в  шквал.  Аэроплан  кидало  в  стороны,  круто  поднимало  на
встречные  воздушные  волны.  Иногда,  будто  потеряв  крылья,   аппарат
стремительно падал вниз.
   -  Однако,  -  сказал  французский  дипломатический  курьер,   нервно
уцепившись за кресло, - я не испытывал еще такой качки!
   Его позеленевшее лицо говорило о том,  что  у  него  начался  приступ
морской болезни.
   В поисках благоприятного воздушного течения  пилот  то  брал  высоту,
врываясь в туманную полосу туч, то снижался  к  самой  земле.  Но  ветер
везде бушевал одинаково, решив, казалось, оборвать крылья аппарата.
   Свист металлических тросов был слышен даже сквозь громыханье  мотора.
Начался дождь. Серая завеса мешала ориентироваться.
   - Ничего, долетим! - крикнул  на  ухо  побледневшему  Таубе  служащий
советского торгпредства. - Мы должны быть около Инстербурга...
   Оглушенный и взволнованный Таубе ничего не понял.
   Профессор Вагнер бранил бурю, которая  прервала  его  занятия.  Книги
валились из  рук,  карандаш  выводил  совершенно  невероятные  каракули.
Наконец он бросил работу и с обиженным видом уселся плотнее в кресло.
   Дождь прекратился так же  неожиданно,  как  начался.  Утих  и  ветер.
Полоса косматых туч была позади. Аэроплан пошел плавно. Все вздохнули  с
облегчением. Но в этот самый момент мотор стал давать  перебои  и  вдруг
остановился.
   Пилот  быстро  стал  снижать  аппарат  планирующим   спуском,   зорко
выглядывая удобное место. Аппарат сильно вздрогнул, пробежал, потряхивая
пассажиров, по сжатому полю и остановился.
   Пилот и механик осмотрели мотор.
   - Придется  сделать  остановку  не  менее  часа!  -  сказал  механик.
Пассажиры вышли из кабины, разминая затекшие ноги. Аэроплан  остановился
у опушки соснового леса. Среди ровных, как  мачты,  красноватых  стволов
виднелось озеро, блестевшее голубым серебром.
   - Какая живописная местность! - сказал Таубе, обращаясь к  профессору
Вагнеру. - Мы  успеем  сделать  прекрасную  прогулку.  Кстати,  встретим
кого-нибудь из окрестных жителей и узнаем, где мы находимся.  Вы  ничего
не имеете против?
   Профессор Вагнер кивнул головой, и они углубились в лес. Прошел  час.
Мотор был исправлен, а Вагнера и Таубе все еще  не  было.  Их  окликали,
искали в лесу, но  они  исчезли  бесследно.  Истекло  еще  сорок  минут.
Француз стал настаивать на отлете.
   - Я везу срочную дипломатическую почту в министерство, и, если мы  не
прилетим в Кенигсберг к отлету аэроплана на Париж, я  опоздаю  на  много
часов... Это недопустимо!...
   Служащий торгпредства возражал. Решили отложить отлет еще на полчаса,
продолжая поиски, но без успеха.
   - Не можем же мы заночевать здесь! - говорил француз. - Они не  дети.
Доберутся и по железной  дороге!  Я  плачу  за  срочность  и  вы  должны
доставить меня в срок!
   Пилот пожал плечами и  уселся  на  свое  место.  За  ним  последовали
остальные. Мотор загудел. Аэроплан взвился в воздух.

Глава 7

В ПЛЕНУ

   Профессор Вагнер пропал бесследно.
   Когда об  этом  узнали  в  Москве,  Наркоминдел  запросил  германское
правительство по поводу этого странного исчезновения.
   От  германского  министерства  по  иностранным  делам  была  получена
ответная  нота,  в  которой  высказывалось  сожаление  по  поводу  этого
прискорбного случая.  "Нами  принимаются  все  меры  к  розыску,  но,  к
сожалению, до настоящего времени они не  дали  результатов.  Считаем  не
лишним обратить ваше внимание на то, что вместе с  профессором  Вагнером
исчез и германский подданный  Герман  Таубе.  Полагаем,  что  этот  факт
снимает с германского правительства  всякие  подозрения  в  том,  что  в
данном случае мог иметь место враждебный акт по отношению  к  профессору
Вагнеру, как  гражданину  Союза  Советских  Социалистических  Республик.
Примите уверение в нашем искреннем уважении..."
   Ответ этот, конечно, не мог удовлетворить  Наркоминдел,  но  так  как
невозможно было установить факты, сопровождавшие исчезновение профессора
Вагнера, то оставалось выжидать, когда эта тайна  будет  так  или  иначе
раскрыта.
   С профессором же Вагнером случилось вот что.
   Когда он углубился в лес, Таубе  предложил  ему  осмотреть  развалины
замка, стоявшего  у  лесного  озера.  Ничего  не  подозревая,  профессор
последовал за Таубе. Там  уже  ждала  их  засада.  Трое  замаскированных
набросились на профессора и завязали ему рот и глаза.  Таубе  вырвал  из
рук профессора портфель с бумагами, который  Вагнер,  идя  на  прогулку,
захватил с собой. Сильные руки усадили Вагнера в поджидавший автомобиль,
и они тронулись в путь. Проехав не более часа,  автомобиль  остановился;
Вагнера ввели в дом.
   Профессор был взбешен.
   - Что все это значит? - спросил он, ища глазами Таубе, когда  повязку
сняли с его глаз. Но Таубе не было. Не было и трех похитивших его людей.
Перед ним стоял изящный молодой человек в  штатском  платье,  с  военной
выправкой. Он улыбался самым любезным образом.
   - Дорогой профессор, если вы не устали, то,  наверно,  проголодались.
Поговорить мы еще успеем. Прошу чувствовать себя как дома.  Не  откажите
разделить со мною ужин. Кровать вам не поставили, ведь вы не спите?
   И он показал рукой на хорошо сервированный стол с бутылками  дорогого
вина.
   - Благодарю вас! Я не голоден,  -  отвечал  Вагнер,  хотя  ему  очень
хотелось есть. - Я бы просил вас объясниться со мной!
   - Как жаль! - отвечал с тою же любезной улыбкой молодой человек. -  А
мы приготовили для вас ваши любимые блюда. Не буду мешать. К  сожалению,
не могу вам пожелать спокойной ночи: вы не нуждаетесь в этом.
   И он вышел со своей неизменной улыбкой.
   Профессор Вагнер осмотрелся вокруг. Комната эта, во всяком случае, не
напоминала притон бандитов. Все вокруг  было  изящно,  удобно  и  уютно.
Скользнув глазом по столу, он увидел дымящуюся спаржу, зеленый  горошек,
салат.
   Вагнер, глотая слюну, отвернулся от стола и угрюмо уселся в кресло. В
довершение всего он лишился портфеля и не мог заниматься. От времени  до
времени Вагнер вставал, подходил к двери  -  она  была  закрыта.  Поднял
штору окна и увидал густую железную решетку. Побег был невозможен.
   - Какая нелепость! - проворчал  он  и,  мрачный,  опять  опустился  в
кресло. Так он просидел до утра.
   Рано утром явились трое в масках и молча завязали ему  рот  и  глаза,
вывели и усадили в мягкое кресло. Заработал мотор  аэроплана.  Профессор
почувствовал, как аппарат отделился от земли. Полет продолжался не менее
трех часов.
   Когда ему вновь развязали  глаза,  он  увидел  перед  собою  того  же
молодого человека.
   - Добро пожаловать, дорогой профессор! Поздравляю вас  с  новосельем!
Так как нам придется проводить время вместе, то позвольте представиться:
Генрих Брауде.
   - Профессор?
   - Не совсем, - улыбнулся Брауде.
   - Но ваши опыты над усталостью?.. Мне говорил Таубе...
   - Ах, вот что!.. Ну, это,  вероятно,  другой  Брауде.  Разрешите  вас
ввести, так сказать, во владения... Это ваш кабинет, - он  сделал  рукой
круговое движение, показывая вместительную комнату с большим  письменным
столом, дубовой мебелью и книжным шкафом. Окна с матовыми стеклами  были
за  решеткой.  -  Здесь  вы  найдете  все,  что  писалось   учеными   по
исследованию сна и усталости, Несмотря  на  всю  необычность  положения,
Вагнер не мог удержаться и подошел к книжным шкафам.
   - Прейер... Эррер... Бушар... Клапаред , - читал он на корешках книг.
- Все это старо... Лежандр, Пьерон... Им я кое-чем обязан...
   - Разумеется, вы пошли дальше их! А вот, дорогой профессор, не угодно
ли пройти в лабораторию!..
   И они прошли в другую комнату.

Глава 8

СУДЬБА ПРОФЕССОРА ВАГНЕРА РЕШАЕТСЯ

   В то время как Брауде с изысканной  любезностью  "вводил"  профессора
Вагнера  "во  владения",  комитет  "Диктатор"  решал  судьбу   пленника.
Большинство членов комитета склонялось к тому,  что  Вагнера  необходимо
"убрать".
   - В портфеле  доктора  Вагнера  мы,  безусловно,  найдем  секрет  его
изобретения. Нам блестяще удалось его похищение, но остается  опасность,
что рано или поздно тайна похищения будет раскрыта, если  не  уничтожить
главной улики против нас.
   Этой "уликой" был сам профессор. "Убить Вагнера" - об этом,  конечно,
никто не говорил в собрании, считавшем  себя  цветом  культуры.  Но  все
понимали друг друга.  Против  "уничтожения  улик"  возражал  лишь  барон
Гольдзак.
   - Полнейшая тайна исключает возможность обнаружения Вагнера. Замки  и
надежная охрана гарантируют от побега. К чему прибегать к крайним мерам?
Такой ум,  ум  исключительной  даровитости  может  оказать  нам  большую
пользу. Нужно только суметь так или иначе заставить его работать на нас.
   Гольдзак не досказал своей мысли: он рассчитывал воспользоваться  еще
не одним изобретением Вагнера для коммерческой эксплуатации.
   Но большинство голосов было против него. Однако выступление секретаря
изменило дело.
   - Я вношу предложение, - сказал он, -  оставить  на  некоторое  время
вопрос открытым. Дело  в  том,  что  Вагнер  все  свои  записки  вел  по
совершенно неизвестному методу стенографии,  вероятно  изобретенному  им
самим. Я уже привлек к расшифровке лучших специалистов  из  министерства
иностранных дел и.., других учреждений. Пока им удалось установить, что,
по-видимому, это система сокращения  до  одного  знака  целых  слов.  Но
расшифровать им еще не удалось. Подождем результатов, иначе  мы  рискуем
остаться перед нераскрытой тайной его изобретения.
   Решение было отложено на несколько дней.
   Специалисты по расшифровке оказались на высоте положения: им  удалось
найти ключ к стенографии Вагнера. И, когда они нашли, они были  изумлены
гениальной простотой этой системы.
   Но членов комитета ожидало и огорчение:  когда  удалось  прочитать  и
перевести записки Вагнера, оказалось, что они содержали целый ряд ценных
научных материалов по самым различным областям знания. В сжатых  фразах,
почти  намеках  на  мысль,  в  кратких  формулах  было  такое  богатство
содержания, что его хватило бы на многие печатные тома. Некоторые  места
даже  для  специалистов  оказались  непонятными.  Все  это   оправдывало
предположение  Гольдзака,  что  работа  Вагнера  представляет  громадную
ценность. Но в записках не было ни  строчки  о  том,  что  больше  всего
интересовало комитет: о средстве борьбы со сном и усталостью.
   Так или иначе нужно было вырвать секрет  у  профессора  Вагнера.  Это
было поручено сделать Брауде. В целях сохранения  полной  тайны  он  был
единственным лицом, которое виделось с Вагнером.
   - Дорогой профессор! - обратился Брауде к Вагнеру. - Вы хотели знать,
какие причины привели вас сюда. В настоящее время я  могу  удовлетворить
ваше  понятное  желание.  Только  крайняя  необходимость  заставила  нас
прибегнуть к способу...
   - Бандитов! - не удержался Вагнер.
   Брауде улыбнулся, как будто он услышал милую шутку, и,  нисколько  не
смутившись, продолжал:
   - Мои друзья представляют собой мощную организацию, которая стоит  на
страже европейской культуры. Увы! Над этой культурой  нависла  громадная
опасность, имя которой - большевизм. Вы человек, далекий от политики, и,
может быть, вы сами не учитываете того, какое  могучее  орудие  дало  бы
ваше изобретение этим врагам культуры.  Вот  что  побудило  нас  во  имя
цивилизации, для блага  всего  человечества  посягнуть  на  вашу  личную
свободу. Вам, как человеку науки, также должна быть дорога  наша  старая
европейская культура. Подарите же ей ваш ценный дар! Поверьте, он  будет
использован наилучшим образом.
   Профессор откинулся на спинку кресла и слушал, устремив оба глаза  на
своего собеседника, что с ним случалось редко.
   - Да, я человек науки, далекий от политики, - ответил Вагнер. - Но вы
глубоко ошибаетесь, если думаете,  что  я  противник  Советской  власти.
Впрочем, ваша ошибка понятна: к вам большевизм обращается  только  своей
разрушительной стороной. Я же пережил уже эту полосу и, не скрою, полосу
сопутствовавших ей настроений; последние годы я мог наблюдать  и  другую
сторону этого самого "страшного" большевизма  созидательную.  Вы  ее  не
видите или не хотите видеть. Меня же  поражает  и  невольно  захватывает
этот грандиозный  размах  творческой  энергии,  широта  планов,  кипучая
работа... Никогда еще столько научных экспедиций не  бороздило  вдоль  и
поперек великую страну в поисках естественных богатств, где  бы  они  ни
находились: глубоко  прикрытые  полярными  льдами,  жгучими  ли  песками
пустыни или молчаливыми недрами земли. Никогда еще не было у  нас  такой
тяги к технике, механизации труда. Никогда самая смелая творческая мысль
не встречала такого внимания и поддержки...
   И потом, что нужно ученым? Прежде всего условия для спокойной работы.
Моя страна уже  перенесла  бурю  революции  и  судороги  контрреволюции.
Впереди только мирное строительство. А вы?.. Разве не  ваш  страх  перед
грядущими  потрясениями  заставил  вас  привезти  меня   сюда   столь..,
неделикатным манером? Нет, господин Брауде, я желаю жить  и  работать  в
России. Ей же принадлежат и мои труды. Я не открою вам секрета!
   Ответ Вагнера был доложен комитету.
   - Да он сам большевик! - воскликнул узколобый генерал.
   - С ним нечего стесняться! - слышались голоса.
   На этот раз и  Гольдзак  нашел  невыгодным  выступать  против  общего
настроения.
   Не было принято  никакой  резолюции,  но  все  было  ясно  без  слов:
профессору Вагнеру был вынесен смертный приговор.
   И Брауде должен был привести его в исполнение.
   Не без волнения вошел  он  в  кабинет  профессора,  чувствуя  тяжесть
браунинга в своем правом кармане. Но, хорошо владея собой, он с  обычной
любезной улыбкой поздоровался с профессором и уселся в  кресло  напротив
него, заложив руки в карманы.
   - Ну-с, как, дорогой профессор, вы еще не изменили вашего решения?  -
спросил  он  Вагнера,  нащупывая  в  кармане  рукоятку   револьвера.   -
Предупреждаю вас, что  ваш  отказ  приведет  к  самым  тяжелым  для  вас
последствиям - Нет, господин Брауде: не  изменил  и  не  изменю!  Брауде
ощупью наложил палец на курок, все еще не вынимая револьвера из кармана.
   - Но у меня есть одна просьба,  господин  Брауде!  "Время  терпит,  -
подумал Брауде, - узнаем, что это за просьба", - и  задержал  в  кармане
руку с револьвером.
   - К вашим услугам, дорогой профессор. Профессор имел  смущенный  вид.
Брауде поразило, что Вагнер выглядел очень усталым и всегда румяные щеки
его побледнели.
   - Дело в том, - начал профессор,  запинаясь,  -  что  ваши  друзья  в
масках  при  обыске  не  заметили  в  моем  жилетном  кармане  небольшой
коробочки с пилюлями. То есть они, может быть, и заметили, но, вероятно,
не обратили внимания на  нее,  так  как  на  коробочке  была  безобидная
этикетка: "Purgen". Обычное лекарство для людей, ведущих  сидячий  образ
жизни. В этой коробочке у меня был запас пилюль против сна и  усталости.
Увы, коробочка пуста! Вчера я принял последнюю пилюлю. Если сегодня я не
возобновлю прием, я должен буду уснуть. Для меня это было бы ужасно... И
усталость... Я был бы вам.., очень благодарен... - профессор говорил все
медленнее, - если бы вы достали мне  некоторые  химические  продукты  по
моему указанию и если можно.., скор...
   Голова профессора откинулась  назад,  веки  закрылись,  и  он  заснул
глубоким сном.
   - Это  облегчает  задачу!  -  сказал  вслух  Брауде,  спокойно  вынул
револьвер и направил его в грудь профессора.
   Но он не выстрелил: какая-то мысль остановила его.  И,  быстро  сунув
револьвер в карман, он выбежал из комнаты.

Глава 9

АКЦИОНЕРНОЕ ОБЩЕСТВО "ЭНЕРГИЯ"

   - Профессор Вагнер спит!  Он  в  наших  руках!  -  быстро  проговорил
Брауде, вбегая к секретарю комитета.
   - Говорите яснее, Брауде, в чем дело?
   - Дело в том, что у Вагнера истощился запас противосонных пилюль и он
нуждается в химических материалах, иначе говоря - он нуждается в нас! Мы
можем дать ему все  необходимое,  но  под  условием  выдачи  секрета.  Я
уверен, теперь он пойдет на  все!  Я  взял  на  себя  смелость  отложить
исполнение приговора.
   -  Вы  правы!  Несколько  дней  не  составляют  расчета.  Попытайтесь
сговориться с ним, когда он проснется.
   Но сговориться с Вагнером оказалось не так-то просто.  Однако  Брауде
не терял надежды. Он играл на психологии Вагнера и поднимал с ним торг в
тяжелые  для  Вагнера  минуты,  когда  его  начинали  одолевать  сон   и
усталость. Профессор страдал.
   -  Сколько  непроизводительно  потерянного  времени!  Сон  для   меня
равносилен смерти, а смерть страшна только  тем,  что  это  вечный  сон,
который оборвет мои  работы.  Сколько  неоконченного!  Сколько  погибнет
замыслов!..
   На  третьи  сутки  было  достигнуто   соглашение:   "друзья   Брауде"
доставляют профессору Вагнеру  все  необходимые  продукты,  а  профессор
Вагнер будет вырабатывать в лаборатории свой чудесный препарат. Никто не
может присутствовать при производстве работ.
   Из   осторожности   Брауде   поставил   условием,   чтобы   одну   из
приготовленных пилюль  Вагнер  проглатывал  первый.  Комитет  "Диктатор"
полагал, что если ему станут известны  составные  элементы  препарата  и
самый препарат в готовом виде, то немецким химикат не представит особого
труда угадать остальное.
   Однако  профессор  Вагнер  явно  осложнял  их  работу.  Он   составил
длиннейший список  различных  химических  веществ.  Было  очевидно,  что
многие из этих веществ не входили в состав его антитоксина.
   Когда получился готовый препарат,  химики  обнаружили  полипептиды  и
аминокислоты. Найдены  были  вещества,  содержащие  группу  C:NH;  но  в
препарате оказывался, очевидно, еще какой-то  неразложимый  остаток.  По
крайней мере все опыты ученых не приводили к цели.
   Практических неудобств от этого пока не проистекало. Пилюли  Вагнера,
принимаемые один раз в день вместе с пищей,  заключали  в  себе,  помимо
обычных пилюльных связывающих веществ,  не  более  0,05  грамма  чистого
препарата. Несколькими килограммами можно  было  обеспечить  потребность
всего населения.
   Лаборатория Вагнера вполне успешно справлялась с этим производством.
   Профессор  Вагнер  на  время  примирился  со  своей  участью.   Когда
производство наладилось, для него потекли дни  и  ночи  обычного  труда.
Изготовление пилюль отнимало у него не  более  четырех  часов  в  сутки.
Отработав этот "урок", он погружался в свои научные изыскания, не  думая
больше о судьбе "продукции".
   А между тем эксплуатация его препарата имела громадное влияние на всю
жизнь Германии.
   Как только производство пилюль было  поставлено,  на  сцену  выступил
барон Гольдзак. Им было создано акционерное общество "Энергия",  которое
выпускало в продажу чудесный препарат,  уничтожавший  сон  и  усталость.
Акции, выпущенные в  огромном  количестве,  находились  в  руках  членов
комитета.
   Широкая рекламная кампания оповестила мир о новом препарате.
   "Нет больше сна!  Нет  больше  усталости!  Удлините  вашу  жизнь!"  -
крупными буквами кричали плакаты и объявления газет.
   В ответ на эти рекламы в советских  газетах  появился  ряд  статей  о
профессоре Вагнере, уже открывшем секрет борьбы со сном  и  так  странно
исчезнувшем на немецкой территории.
   Но немецкие газеты, находящиеся на содержании "Энергии",  возмущались
этими "инсинуациями" и доказывали, что "Энергия" купила свой препарат  у
немецкого профессора Фишера,  ранее  Вагнера  разрешившего  эту  задачу.
Такой профессор действительно был, но коллеги, знавшие его  бездарность,
только руками разводили. Неожиданно  открытая  "гениальность"  Фишера  и
привалившее к нему вслед за этим богатство  заставляли  многих  немецких
ученых усомниться в истине. Но они молчали.
   Акционерное   общество   "Энергия"   преследовало   коммерческие    и
политические цели.
   Препарат Вагнера был настоящим золотым дном. Деньги лились  рекой,  и
эти деньги в значительной доле  расходовались  комитетом  "Диктатор"  на
подкупы   своих   политических   противников,    прессы,    избирателей,
социал-демократических  вождей  пролетариата,  министров.   Колоссальные
средства шли и на пропаганду. Благодаря  всему  этому  "Диктатор"  скоро
оказался фактически правителем страны.
   Первым покупателем препарата была денежная аристократия: капиталисты,
рантье, лица свободных профессий. Из  всех  них  только  лица  свободных
профессий  использовали  препарат  с  наибольшей  выгодой  для  себя   и
общества:  купленное  "прибавочное"  время  приносило   хороший   доход.
Профессора  выпускали  утроенное  количество  печатных  трудов,   юристы
утраивали  свою  практику,  хирурги   успевали   производить   громадное
количество операций.
   Что же касается рантье и, в особенности, "золотой молодежи",  то  для
них "прибавочное время"  ценилось  как  прибавочная  сумма  наслаждений.
Ночные развлечения распустились пышным цветом. Кабаре, рестораны, театры
вырастали, как грибы. Все ночи напролет эти места удовольствий  довольно
грубого свойства горели огнями, привлекая посетителей, не знавших больше
сна и отдыха. Однако такая жизнь, разумеется, не  обходилась  без  вреда
для здоровья. Вино лилось рекой. Все виды азарта и разврата  расшатывали
нервную  систему  капиталистической  "смены".  Скоро  пилюли  вошли   во
всеобщее  употребление.  Все  городское  население  забыло  о  сне,   за
исключением бедняков  и  безработных,  не  имевших  средств  на  покупку
чудодейственных пилюль.
   Препарат "Энергия" оказал крупнейшее влияние  и  на  финансы  страны.
Торговые заведения и  банки  работали  двадцать  четыре  часа  в  сутки.
Денежное обращение быстро увеличивалось.
   Но особенно сильное влияние оказало изобретение профессора Вагнера на
промышленную жизнь страны. Фабриканты и заводчики  очень  быстро  поняли
все выгоды препарата.  Прежде  всего  они  смогли  сразу  на  две  трети
сократить управленческие аппараты своих учреждений. Затем они  принялись
за  рабочих.  Все  крупные  денежные  тузы  были   членами   организации
"Диктатор", отпускавшей им препарат по себестоимости. Среди рабочих  был
произведен  "отбор".  "Неблагонадежные"   увольнялись,   "благонадежные"
получали двойные оклады,  работая  беспрерывно  две  смены.  Пилюли  они
получали "бесплатно".
   Восемь часов оставляли свободными от работ.
   "Пусть рабочие войдут во вкус траты денег. Если они  станут  работать
двадцать  четыре  часа,  у  них  могут  скопиться  сбережения,   а   это
нежелательно. Лучше будет, если их "лишние деньги" вернутся к нам  через
наши кабачки".
   Безработица росла. Безработные  начали  борьбу,  но  она  подавлялась
беспощадно.
   Все это делалось за спиной профессора  Вагнера,  поглощенного  своими
научными работами и занятиями.
   От времени до времени он спрашивал Брауде:
   - Ну, какие результаты дает мой препарат?
   - Прекрасные, дорогой профессор! Восемь часов для работы, восемь  для
наук  и  искусств  и  восемь  часов  для  движений  на  свежем  воздухе.
Промышленность растет, науки процветают, молодежь пышет здоровьем!
   Доверчивый профессор был  в  восторге.  Но  в  глубине  его  сознания
звучала какая-то тоскливая нотка неоформившейся еще мысли. Она все  чаще
посещала его и мучила своей неопределенностью. Но он подавил ее.
   - И это достигнуто лишь при работе одного мозгового  полушария!  Надо
научить молодежь работать обоими полушариями. Это еще удвоит их силы!
   Брауде замялся.
   - Ваш метод требует большой тренировки.  Вам  пришлось  бы  потратить
слишком много времени на личное инструктирование... Но если бы вы  могли
написать об этом книгу...
   За окном вдали послышался шум, крики  толпы,  несколько  выстрелов  и
стоны...
   Вагнер подошел к окну, но матовые стекла  не  позволяли  видеть,  что
делается снаружи.
   - Что это? - спросил он.
   - Вероятно, праздничный карнавал!
   - Эти крики не напоминают шума праздничной толпы, - сказал  задумчиво
Вагнер и почувствовал, как тоскливая нотка опять запела где-то внутри.
   Несмотря на все увлечение работой, он чувствовал себя  пленником.  Он
не знал, что творится вон там, за окном. Он не  знал,  что  творится  на
Родине. Россия!.. Не  о  ней  ли  тосковал  он  все  время?  Так  дальше
продолжаться не может! Он должен вырваться на волю! А  прежде  всего  он
должен узнать, что делается там, за окном!..

Глава 10

ЧТО ДЕЛАЕТСЯ ЗА ОКНОМ

   - Господин Брауде, мне нужен для новых опытов ряд приборов и  частей.
Вот чертежи. Будьте добры срочно заказать по  ним  приборы  и  доставить
материалы.
   - Можно узнать, что за опыты, дорогой профессор?
   - Превращение световой  волны  в  звуковую.  Вы  знаете,  что  многим
музыкантам каждая гамма или тон кажутся окрашенными в определенный цвет.
Например, C-dur - белый цвет, A-moll - синий, D-dur - розовый... Я  хочу
установить соотношение звуковых и световых волн.
   Вагнер дал большой заказ. Среди  разнообразных  и  часто  не  имеющих
ничего  общего  частей   и   материалов   было   все   необходимое   для
конструирования радиоприемника.
   Когда заказ был  получен,  Вагнер  принялся  за  работу.  Задача  его
облегчалась  тем,  что  Брауде   оказался   ничего   не   понимающим   в
радиотехнике. Однако опасаясь, что  Брауде  мог  скрывать  свои  знания,
Вагнер очень хитро маскировал свою работу и опыты. Ему помогало  в  этом
умение производить одновременно две работы сразу.
   Довольно  громоздкий  "аппарат"  был  готов.  Это   было   соединение
радиоприемника,    хорошо    скрытого    внутри,    и    "светозвукового
трансформатора". От аппарата шли две слуховые телефонные трубки: одна  -
от  скрытого  радиоприемника  с   рамочной   антенной,   другая   -   от
"светозвукового" отделения аппарата. Телефонную трубку от радиоприемника
взял Вагнер. К другой трубке с любезной улыбкой, но решительно  протянул
руку Брауде.
   - Разрешите поинтересоваться?
   - Пожалуйста!
   Правый глаз и правая рука профессора были к услугам Брауде, левыми он
работал над радиоприемником. Правая рука повернула рычажок, и на  экране
появилось розовое пятно. В то же время Вагнер  регулировал  герметически
закрытую индукционную катушку, и она гудела в  слуховую  трубку  Брауде,
меняя тон.
   - Слышите? D-dur!
   Но тут вышло  осложнение:  Брауде  оказался  обладателем  абсолютного
слуха.
   - Это не D-dur! Уверяю вас, это C-dur! - сказал он.
   - Я  не  музыкант...  Но  это  доказывает  только,  что  субъективные
сближения звука и цвета ошибочны! - нашелся профессор.
   В то же время левой рукой он  настраивал  свой  радиоприемник.  Среди
фокстротов, забавлявших Европу, и выстукивания радиотелеграфа  он  вдруг
уловил русскую речь:
   "...Уже на этом примере вы можете видеть, товарищи, как самые  ценные
достижения науки извращаются на капиталистической почве. То,  что  могло
принести громадную пользу трудящимся, поднять их культурно, превращается
в орудие эксплуатации пролетариата...  Изобретение  русского  профессора
Вагнера, столь странно исчезнувшего на гер..."
   - Это крайне интересно! - громко сказал  Брауде.  -  Поразительно!  Я
страшно  заинтересован!  Надо  поставить  здесь   рояль...   Представьте
картины,  превращенные  в  звуки...  Быть  может,   мы   услышим   новые
симфонии... Или шумановский световой "Карнавал".
   "...средство  от  сна,  -  продолжало  радио,  -   вызвало   страшную
безработицу... Бедствия рабочих не поддаются описанию..."
   "А меня-то уверял Брауде..." - подумал Вагнер, и, не удержавшись,  он
воскликнул:
   - Какой обман!..
   - Обман? В чем обман? - удивленно спросил Брауде.
   - D-dur окрасить в розовый цвет! - раздраженно ответил Вагнер.
   - Но ведь это субъективно!..

Глава 11

СОННОЕ ЦАРСТВО

   Одна цель была достигнута. Профессор Вагнер  знал,  что  делается  за
окном. Оставалось проникнуть туда, за окно, на свободу, самому. План его
был готов.
   Он ухмылялся в свои усы  и  зорко  вглядывался  в  лицо  Брауде.  Его
тюремный смотритель устало потянулся и зевнул.
   - Что это значит, профессор, я чувствую сонливость?!
   - Представьте, я тоже, - сказал Вагнер, искусственно зевая. -  Боюсь,
что нам вчера прислали не совсем доброкачественные химические продукты.
   - Странно... Я положительно  засыпаю...  Надо,  во  всяком  случае..,
а-а-а.., предупредить...
   Он поднялся, но тотчас свалился в кресло и захрапел.
   - Готово! - произнес профессор Вагнер, широко улыбаясь. - Теперь этот
мор пойдет по всей стране! Раньше суток им не проснуться. И как  просто!
Надо было только изменить  состав  препарата.  Вместо  антитоксинов  они
проглотили простой  безвредный  порошок  магнезии.  Действие  вчерашнего
приема пилюль против  сна  кончилось,  и  теперь  они  спят  как  убитые
"естественным сном". Весь Берлин,  вся  Германия  погрузилась  в  сонное
царство! Свобода! Свобода! - закричал Вагнер, не боясь разбудить спящего
Брауде.
   Но  радость  Вагнера  была  преждевременной.  Толстая  дубовая  дверь
кабинета запиралась  снаружи.  Надо  было  разбить  ее.  Он  обошел  всю
лабораторию, ища подходящего орудия. Там были  лишь  легковесные  точные
инструменты и стеклянные химические сосуды... Оставалась тяжелая дубовая
мебель. Он принялся за нее, работая как тараном. Мебель ломалась,  куски
превращались в щепы, но дверь не поддавалась.
   Брауде продолжал  спать:  его  не  разбудили  бы  теперь  и  пушечные
выстрелы.
   С таким физическим напряжением Вагнер не  работал  еще  никогда.  Ему
несколько раз приходилось принимать ретардин  -  средство,  уничтожающее
усталость, - чтобы поднять силы. Но главное - драгоценное время текло...
Уже прошло несколько часов этой упорной работы.  Наконец  одна  половина
двери  поддалась.  Профессор  вздохнул  с   облегчением   и   пролез   в
образовавшуюся брешь.
   Здесь он мог убедиться, как хорошо его стерегли: в  соседней  комнате
оказался целый штат сторожей. Все они крепко спали, сидя на креслах  или
лежа на полу. Их храпение сотрясало воздух. Прямо перед собой  профессор
увидел гладкую стальную дверь, какие бывают в кладовых банков.
   Профессор в отчаянии опустил руки. Нечего  было  и  думать  разломать
такую дверь. Ее можно было разве только взорвать.
   "А почему бы и не взорвать?" - вдруг мелькнула у  Вагнера  мысль.  Он
бросился  в  лабораторию  и  стал  лихорадочно  рыться  в  склянках.  Он
одновременно  развешивал,  растирал,  смешивал,  быстро  работая  обеими
руками. Не прошло и получаса, как профессор держал  в  руках  патрон  со
взрывчатым веществом большой силы. Сделав небольшое отверстие в стене  у
двери, он заложил  патрон  и  провел  от  него  фитиль  в  дальний  угол
лаборатории.
   "Или я погибну, или буду свободен!"
   Посмотрев на спящих, он задумался. Вынул часы, неодобрительно покачал
головой.
   "В конце концов  несколько  минут  не  составляют  разницы.  Не  надо
напрасных жертв!.." - И он перетащил спящих служителей в лабораторию.
   Покончив с ними, Вагнер еще раз посмотрел на часы, вздохнул и  поднес
огонь к фитилю. Шипящая  искра  побежала  к  двери...  Профессор  Вагнер
невольно прижался к стене... Прошло несколько бесконечно  долгих  секунд
напряженного ожидания...
   Громовой раскат потряс все здание. Волна воздуха ударила Вагнера.  Он
потерял сознание.
   Придя в себя, Вагнер ощупал свое тело.
   "Кажется, цел! - И тотчас посмотрел на часы. - Однако! Целых двадцать
минут я лежал в обмороке... Голова кружится... Ничего... Пройдет!"  -  И
посмотрел вокруг себя.
   Комната была  наполнена  удушливым  дымом.  Все  окна  в  лаборатории
вырваны с рамами. Штукатурка на потолке  обвалилась.  Стеклянная  посуда
перебита. Один из сторожей был ранен  и  глухо  стонал  во  сне.  Брауде
отбросило к двери лаборатории, но он, по-видимому, счастливо  отделался.
Он что-то бормотал и, пытаясь проснуться,  приподнимал  голову,  но  она
тяжело падала вниз.
   Вагнер перешагнул через его тело и вошел в кабинет.
   Здесь  было  полное  разрушение.  Потолок  наполовину  обрушился.  На
выступавших балках висели какие-то лохмотья, по которым  прыгали  язычки
пламени.  Вся  мебель  исковеркана.  Письменный  стол  лежал  на   боку,
расщепленный свалившимися  кирпичами.  Пол  случило  и  поломало.  Через
наваленные обломки Вагнер пробрался  к  двери  и  заглянул  в  следующую
комнату.
   Но на месте стены со стальной дверью он  увидел  сквозь  завесу  дыма
небольшой сад, огражденный высокой каменной стеной. Дальше,  за  стеной,
высилась  громада  серого  здания  с  разбитыми  стеклами   и   виднелся
погнувшийся столб уличного фонаря.
   - Вот не думал, что нахожусь среди города! - сказал Вагнер, подходя к
обрыву пола.
   В висках стучало, голова еще сильно кружилась, едкий дым вызывал боль
в глазах, но  Вагнер,  цепляясь  за  выступы  обвалившейся  стены,  стал
спускаться в сад.
   Все деревья были поломаны, листва обожжена.
   "Стена!..  Последняя  преграда...  Как  преодолеть  ее?"   -   Вагнер
осмотрелся  кругом.  Садовая  беседка.  У  порога  лежит  спящий  старик
садовник... А вот и то, что ему надо! Лестница!
   Вагнер быстро приставил ее к стене.
   Посмотрев с высоты каменного забора на  развалины  своей  тюрьмы,  он
перебросил лестницу, быстро спустился на улицу и сразу вступил в  спящий
город.
   Стояла  мертвая  тишина.  Ничто  не  нарушало  сонного  покоя.  Улица
представляла необычный вид. Она вся была  завалена  грудами  тел  спящих
людей. Ежеминутно приходилось переступать  через  эти  тела,  и  Вагнер,
чтобы быстрее идти, вышел на середину улицы. Здесь стояли автомобили  со
спящими в них людьми.
   Вагнер шел к перекрестку.
   Вот  на  тротуаре  лежит  толстая  дама,  положив  голову   на   ногу
почтальона. Шляпа сползла с ее головы, зонтик валяется  в  стороне.  Вот
стоит автомобиль для поливки улицы со спящим шофером. Вода еще льется из
бака, подмывая лежащих на  улице.  Некоторые  из  них  ежатся  от  воды,
медленно поворачиваются, но продолжают спать. Валяются цилиндры,  шляпы,
пакеты, узелки, картонки... На некоторых лицах застыл ужас. Их организм,
очевидно, дольше других боролся со сном: на их глазах падали и  засыпали
люди, и им казалось, что город и сами они  охвачены  эпидемией  какой-то
страшной, неизвестной болезни. И они засыпали  с  ужасной  мыслью,  что,
быть может, никогда не проснутся. Иных,  наоборот,  сон  сваливал  почти
мгновенно. Их лица были спокойны.
   Чем ближе к перекрестку, тем гуще лежали тела на тротуарах.
   Вот и перекресток.
   Вагнер  остановился  и  прочитал  на  углу   дома   название   улицы:
"Коnigstrasse".
   "Так вот где я! Почти в центре Берлина!"
   На самом перекрестке лежал  толстый  шуцман  (полицейский),  раскинув
ноги по трамвайным путям. Он даже во сне не  выпускал  свою  палочку.  В
двух  шагах  от  его   ног   стоял   трамвай,   очевидно   остановленный
вагоновожатым в последние минуты борьбы со сном.
   А  дальше  виднелись  два  столкнувшихся  трамвая.  Один  вагон   был
наполовину разбит. Часть людей выпала на мостовую. Среди них были убитые
и  раненые.  Окровавленные  трупы  перемешивались   с   телами   спящих,
оставшихся в живых. Возле девочки с раздробленной рукой лежала  спокойно
спящая женщина, очевидно мать...
   Каково будет  их  пробуждение?..  Несколько  автомобилей  было  также
повреждено. Один лежал на боку, ударившись о столб фонаря, другой въехал
на тротуар и придавил ноги спящего молодого человека  в  белом  костюме.
Молодой человек глухо стонал и гримасничал от боли, но продолжал спать.
   "Однако погружение города в неожиданный сон не обошлось без жертв!  -
подумал профессор Вагнер. - Очень печально, но этого я не мог избежать".
   Из открытого окна и дверей многоэтажного дома валил черный дым.  Там,
очевидно, возник пожар. Вагнер вздохнул и невольно поморщился.  Спасать?
Но что может сделать он один? И он не  имеет  времени.  Отвернувшись  от
дома, он быстро зашагал вдоль Королевской улицы, к Курфюрстскому  мосту,
мимо знакомых зданий Гигиенического музея и Музея национальных костюмов.
Вот и ратуша (городская дума) из темно-красного песчаника на  цоколе  из
серого гранита, с высокой башней и статуями в нишах  у  входа  курфюрста
Фридриха Первого и императора Вильгельма.
   Профессор Вагнер вспомнил, что в подвальном  этаже  здания  находится
один из величайших ресторанов Берлина. Вагнер с утра ничего  не  ел.  Он
спустился  в  ресторан.  Здесь,  несмотря  на  ранний  час,   уже   были
посетители. Они спали за столом и на полу  вперемешку  с  кельнерами,  в
лужах пива, вытекавшего  из  открытого  крана  пивного  бочонка.  Вагнер
наскоро закусил бутербродами, лежавшими на буфете, и вышел на улицу.
   У  Курфюрстского  моста  Вагнер  был  удивлен  появлением  нескольких
неспящих людей. Они были плохо одеты и  своими  криками  резко  нарушали
тишину  спящего  города.  Это  были  бедняки  из  предместья  Берлина  -
безработные  или  бродяги.  Они  не  получали  казенного  противосонного
"пайка", не имели средств и купить чудесные пилюли. А если бы  и  имели,
то вряд ли купили бы: сон друг обездоленных... И потому они,  выспавшись
прошлой ночью, теперь явились сюда, привлеченные вестью о сонном городе.
   Через огромные витрины кафе и магазинов было видно, как  эти  выходцы
подвалов и окраин доедали объедки,  откидывая  спящих  у  столиков,  как
отбивали головки бутылок и пили вина. В магазинах  готового  платья  они
сбрасывали свои лохмотья, одевались в модные костюмы, так не шедшие к их
обрюзглым, небритым или истощенным нуждой лицам, нагружали на спину узлы
и, наспех застегивая пуговицы, бросались к другим магазинам,  прыгая  со
своими узлами через спящие тела.
   Там их привлекали иные соблазны. Бросая узлы с платьем,  они  хватали
конфеты, пирожные, консервы, чтобы бросить  и  это  все  ради  золота  и
драгоценных камней ювелирных магазинов.
   Они блаженствовали. Они царили. Никто не  останавливал  их.  Встречая
распростертые тела спящих шуцманов - их извечных врагов, - они не  могли
отказать себе в удовольствии позабавиться: надевали спящим  шуцманам  на
голову дамские капоры, привязывали к их ногам бродячих собак,  всовывали
в руки пустые бутылки...
   Вот и Курфюрстский мост с двумя спящими девочками у бронзовой  статуи
курфюрста.
   Весь мост завален телами спящих.
   Вагнер с трудом добрался до Дворцовой площади.
   Здесь неспящие оборванные  люди  встречались  толпами.  У  дворцового
фонтана   Вагнер   увидел   нечто   вроде   митинга   голытьбы.   Вагнер
заинтересовался и стал пробираться среди спящих на земле тел  к  фонтану
Нептуна, стоящего на скале среди четырех  аллегорических  фигур:  Рейна,
Эльбы, Одера  и  Вислы.  Фонтан  -  подарок  города  Берлина  императору
Вильгельму Второму. И  "бог  морей",  конечно,  он,  кайзер...  "Будущее
Германии на воде!.."
   "Увы, превратна судьба человека! -  думал  Вагнер,  переступая  через
чье-то тело. - Что осталось  от  могущества  "бога  морей"?..  Революция
отняла у "бога" корону, и  памятник  Вильгельму  Второму  уже  не  будет
стоять - тридцать третьим по счету - в аллее Побед Тиргартена..."
   Какой-то рабочий, взобравшись на возвышение, обращался к толпе:
   - Товарищи! Остановитесь! Что вы  делаете?  Проснутся  наши  враги  -
банкиры, фабриканты и заводчики, проснется полиция, и у вас отберут  все
и бросят вас в тюрьмы. Обезоруженный враг лежит перед нами! Он  в  наших
руках! Нужно идти в арсенал, захватить оружие!.. Нужно захватить  членов
правительства, генералов, полицию... Надо  действовать  немедленно  -  и
власть окажется в наших руках!
   Послышались отдельные возгласы одобрения.
   Но когда начали обсуждать план  действий,  оказалось,  что  захватить
власть не так-то легко. Прежде всего никто не знал, долго  ли  продлится
этот странный сон. Большинство неспящих состояло из люмпен-пролетариата,
изголодавшейся голытьбы, которая увидала вдруг в своих  руках  несметные
богатства города. Трудно было оторвать эту толпу от соблазнов грабежа  и
в  несколько   часов   организовать,   заставить   их   действовать   по
определенному плану.
   - Позвольте и мне  вмешаться  в  ваш  разговор!  -  сказал  профессор
Вагнер. - Вы интересуетесь тем, когда проснется  город.  Могу  вам  дать
довольно точные сведения. Все уснувшие должны проспать не менее восьми -
десяти часов. Уснули они около девяти часов  утра.  Сейчас  сорок  минут
второго. Надо ожидать, что между пятью - семью  часами  вечера  начнется
пробуждение. В вашем распоряжении около четырех часов.
   Четыре часа! За это время надо найти  грузовики,  освободить  тюрьмы,
перевезти туда спящих врагов... Вместит  ли  Моабит  их  всех?  Положим,
место для арестованных в Берлине  найдется,  но  шоферы,  вероятно,  все
также спят. Где найти других, много ли их найдется?..
   - Послушай, Карл, не обратиться ли нам за помощью к нашим  московским
товарищам? Кто знает, может быть, город проспит и несколько суток?
   - Город скоро  проснется!  -  вмешался  опять  в  разговор  профессор
Вагнер.
   - Откуда вы это знаете?
   - Из первоисточника: я сам причина этого сна. Они, - и Вагнер показал
рукой на тела спящих, - не отравлены.  Они  лишь  не  получили  обычного
состава противосонных  пилюль,  которые  я  изготовлял,  и  теперь  спят
естественным сном, насколько вообще  сон  естествен.  А  нормальный  сон
продолжается около восьми часов. Расчет простой... О  помощи  из  Москвы
нечего и думать в такой короткий  срок.  Я  уж  не  говорю  о  некоторых
дипломатических препятствиях, которые могут встретиться или  по  крайней
мере потребуют своего обсуждения в Москве. Но самый полет в Москву  меня
крайне интересует. Я не могу остаться здесь. Я "усыпил" город только для
того,  чтобы  бежать  из  плена  одной  из  ваших   боевых   реакционных
организаций. И я был бы вам очень благодарен, если бы вы помогли  мне  в
этом.
   Рабочий Карл задумался, потом хлопнул по  плечу  товарища  и,  указав
глазами на Вагнера, воскликнул:
   - Летим с ним, Адольф! Если  помощь  из  Москвы  и  опоздает,  мы  по
крайней мере выберемся  отсюда.  Другого  такого  случая  не  дождешься!
Остаться здесь и ожидать их пробуждения у  меня  совсем  нет  охоты.  Ты
умеешь управлять автомобилем. Вези нас на аэродром!
   И они быстро подошли к новенькому автомобилю.
   - А ну-ка, товарищ, уступи  нам  место!  -  сказал  Карл,  вытаскивая
спящего шофера из-за рулевого колеса.
   - Этого поросенка тоже долой! - принялся он за пассажира. -  Ему  еще
никогда не приходилось спать на земле. Пусть попробует наших пуховиков!
   - Позвольте! - вскричал Вагнер. - Да это Таубе!
   - Какой Таубе?
   - Ах, сейчас не время рассказывать! А знаете ли что?  Возьмем  его  с
собой, прошу вас!
   - Это еще для какой надобности?
   - Я расскажу вам дорогой.
   И автомобиль двинулся на  аэродром.  Вагнер,  поддерживая  мотающуюся
голову спящего Таубе, смеялся в душе, представляя, какие  глаза  сделает
Таубе, когда профессор поблагодарит его в своем московском  кабинете  за
приятную прогулку в Германию.
   В ангаре стояло несколько пассажирских самолетов.  Один  из  них  был
выведен и готов к отлету. Пилот, механик  и  пассажиры  спали  на  своих
местах. Пассажиров вынули из кабины. Пилоту и механику Вагнер влил в рот
разведенный в воде препарат  против  сна:  они  быстро  проснулись  и  с
недоумением смотрели вокруг себя.
   -  Сейчас  же  заводите  мотор  и  отправляйтесь  в  путь!  -  сказал
повелительно Карл.
   - Куда? - спросил пилот.
   - На Москву!
   Пилот отрицательно покачал головой.
   - Это линия на Кенигсберг. И у меня были другие пассажиры. Вы  имеете
билеты?
   - Вот наши билеты! - сказал Карл,  вытягивая  из  кармана  старенький
револьвер.
   - Это насилие! Я буду звать на помощь!
   - Зови! Вот этих позови! - И Карл указал на спящих рядышком на  земле
пассажиров. - Или вот этих!..
   Пилот и механик удивленно оглядывали спящих людей.
   - Летим!.. - сказал механик, пожимая плечами.
   Быстро уселись. Аппарат зажужжал...
   И опять перед Вагнером  раскинулся  внизу  широкий  пестрый  ковер  с
ровными нитями железнодорожных путей, голубым узором извивающихся рек  и
пестрыми пятнами городов.
   Полчаса прошло в молчании. Вдруг Карл, поглядев  в  окно,  вскочил  и
начал кричать. Шум мотора заглушал его голос, но, когда Карл показал  на
часы и на солнце, Вагнер понял: косой луч солнца освещал кабину слева. В
этот час, если бы они летели прямо на восток, солнце должно быть справа.
   Карл пробрался к пилоту и начал трясти его  за  плечо,  показывая  на
солнце. Пилот со своей стороны показывал на карту и пытался оправдаться:
он летит по знакомому пути на Кенигсберг, а оттуда по маршруту  Ковно  -
Смоленск - Москва. Лететь прямо на восток он не может. Путь  не  изучен.
Места посадок неизвестны...
   Карл  не  принимал  никаких  объяснений.  Он  вынул  свой  старенький
револьвер, потряс им угрожающе перед носом  пилота  и  провел  дулом  по
карте прямую линию на восток.
   Пилот пожал презрительно плечами и жестами предложил Карлу занять его
место. Здесь, на высоте пятисот метров, держа в своих  руках  управление
аппаратом, пилот не очень опасался угроз Карла.
   Но Карл крикнул ему на ухо:
   - Я убью вас не сейчас, а в тот момент, когда аппарат коснется земли!
   Пилот поежился, сжал губы  и  повернул  руль.  Аппарат,  накренившись
набок, сделал крутой поворот и пошел на северо-восток.
   Пролетая над Бромбергом, пассажиры заметили на его улицах движение.
   Карл посмотрел на Вагнера и многозначительно качнул головой:
   - Пробуждаются!..
   Профессор хотел объяснить, что если Бромберг уже пробуждается от сна,
то, очевидно, там раньше принимали пилюли. Берлин, наверное,  еще  спит,
хотя скоро проснется и он. Но шум мотора мешал говорить, и Вагнер только
молча показал рукой на спящего Таубе.
   И опять молчание. Минутами кажется, что аппарат  стоит  на  месте,  а
земля медленно ползет. Карл задремал...
   Но Вагнер зорко смотрел вперед. Вдруг Карл просыпается  от  толчка  в
бок. Адольф, возбужденный, показывает ему что-то в окне.
   Карл глядит вдаль, но не  понимает,  в  чем  дело.  Вагнер  дает  ему
бинокль, оказавшийся в кабине, и показывает на беленький домик у  опушки
леса. Карл наводит бинокль, и вдруг грудь его широко поднимается.
   У пограничного столба развевается красный флаг.
   - Спасены! - кричит он и машет биноклем в окно. 



   Александр БЕЛЯЕВ
   АМБА


Глава 1

ЗВАНЫЙ УЖИН

   Помню, в детстве у меня возникли серьезные разногласия с моим  другом
Колей Бибикиным, которые едва не повлекли  к  разрыву  нашей  двухлетней
дружбы. Он убеждал меня бежать в Америку, чтобы сражаться с индейцами, я
же ни о чем не хотел слышать, кроме "Абессинии".
   - Во-первых, не "Абессиния", а "Абиссиния", - поправил меня Коля.
   - Во-вторых,  пишется  и  "Абессиния"  и  "Абиссиния".  Но  я  считаю
правильнее  писать  и  произносить  "Абессиния",  так  как   это   слово
происходит от местного старинного названия страны Хабешь, - возразил я с
эрудицией настоящего ученого. Я  прочитал  тоненькую  книжечку  об  этой
далекой стране и был очарован.
   - Но почему ты выбрал именно Абессинию? - не унимался Коля.
   - Потому Абессинию, - отвечал я, - что, во-первых, амба.  Ты  знаешь,
что такое амба? Он кивнул головой.
   - Отец говорил: амба - это если в лото или лотерее выходит сразу  два
выигрыша.
   Я презрительно рассмеялся и пояснил:
   - Амба - это высокое горное плато в Абессинии  с  такими  обрывистыми
краями, что жители лазят на свою амбу по лестницам, а скот поднимают  на
веревках.  Понимаешь,   как   интересно.   Выбрать   хорошенькую   амбу,
недоступную человеку,  взобраться  на  нее  и  жить,  как  на  воздушном
острове. Или может занять две амбы и через  глубокий  каньон  перекинуть
веревочную лестницу и ходить друг к другу в гости. Ветер  будет  дуть  в
ущелье, а лестница качаться из стороны в сторону,  вот  так:  туда-сюда,
туда-сюда.
   - А индейцы? - спросил Коля, уже, видимо,  начинавший  сдаваться,  но
ему трудно было расстаться с индейцами.
   - Там, в Абессинии, тоже есть дикие  племена  и  разбойники,  страшно
свирепые. Ты будешь с ними сражаться.
   - Да, об этом надо подумать...
   - Нет, ты  не  можешь  себе  представить,  что  это  за  прелесть,  -
продолжал я, все больше вдохновляясь. - Абессиния - это Швейцария.  Даже
лучше. Абессиния в  пятьдесят  раз  больше  Швейцарии  и  во  много  раз
красивее. Абессиния - это красивый остров  над  морем  песков  и  болот.
Абессиния - это крыша  Африки.  Это  чудесный  парк.  Везде  пастбища  с
тенистыми  рощами.  Даже  не   один   парк,   а   сотни,   с   различной
растительностью. Внизу - сахарный тростник, бамбук, хлопок,  тропические
фрукты, этажом выше - кофе, еще выше - поля  нашей  пшеницы.  Ты  любишь
кофе?  А  знаешь,  почему  кофе  называют  "кофе"?  Каффа  -   провинция
Абессинии, где растут прекрасные кофейные деревья.  Оттуда  к  нам  идет
лучший кофе. Там водятся гиппопотамы, гиены, леопарды, львы. Там столько
птиц, что ты не успеешь стрелять. И знаешь, там замечательные деньги. Из
тонких брусков каменной соли в полметра длиной. Это у  них  рубль.  Если
брусок треснул, или облупился, или плохо звучит, такой рубль не берут. А
когда люди встречаются на  дороге,  то  друг  друга  угощают,  отламывая
кусочек соли, - как у нас тибачком. Каждый съедает кусочек, благодарит и
уходит. Но самого главного я тебе не сказал. Там  мы  с  тобой  были  бы
военными. Уверяю тебя. Там берут на военную службу мальчиков девяти лет,
делают их помощниками  солдат.  Мальчик  несет  впереди  солдата  ружье,
чистит это ружье, ухаживает за  лошадью  или  мулом  и  проходит  пешком
много-много километров.
   Коля был побежден. Он задумался, тряхнул головой и сказал:
   - Да, об этом надо подумать...
   Коля  Бибикин  скоро  уехал  из  нашего  города  вместе   со   своими
родителями, а я таки  исполнил  свою  мечту,  хотя  и  с  двадцатилетним
опозданием. Сказать по правде, в то время  я  и  сам  скоро  позабыл  об
Абиссинии, увлекшись лыжным спортом. И вспомнил я о  ней  только  тогда,
когда мне, как научному сотруднику Академии наук и  "подающему  надежды"
молодому ученому-метеорологу, предложили  принять  участие  в  одной  из
экспедиций,  отправлявшихся  в  различные  пункты   земного   шара   для
метеорологических наблюдений.
   Предсказатели  погоды  еще  совсем  недавно  пользовались  репутацией
отъявленных  лгунов.  "Их  предсказания  надо  принимать  наоборот",   -
иронически говорили обыватели. Отчасти они были правы: метеорологи очень
часто   ошибались.   Несмотря   на   все   синоптические    карты,    на
взаимоинформирование  по  телеграфу,  откуда-то   в   последний   момент
появлялись непредвиденные циклоны и портили все предсказания.  И  только
сравнительно недавно  ученые-метеорологи  решили  обосноваться  в  самих
очагах "производства" погоды.
   - Куда вы хотели бы ехать? - спросили меня. - На родину  циклонов,  в
Исландию, или же в Абиссинию? Для  этих  двух  пунктов  еще  не  набраны
научные сотрудники.
   "Абиссиния. Коля Бибикин. Амба..." - вдруг пронеслось в моей  голове,
и я без колебания ответил:
   - Конечно, в Абиссинию.
   ...Когда я сошел на плоский песчаный коралловый берег Красного моря и
увидал на  горизонте  голубую  стену  гор  с  серебряными  зубцами,  мне
показалось, что я помолодел на двадцать лет, и, удивляя своих спутников,
крикнул:
   - Амба!
   Мы углубились в узкую страну, втиснутую между грядою скал  и  берегом
моря, покрытую холмами, орошаемую многочисленными ручьями.  Вечнозеленые
тамаринды покрывали холмы.
   Многое оказалось в этой стране совсем не таким, как я  представлял  в
детстве. Но все же действительность превзошла даже мои детские грезы.  В
стране оказалось кое-что поинтереснее амб.  Впрочем,  теперь  я  обращал
внимание на то, что в детстве мало занимало меня: на температуры, ветры,
климат. А в этом отношении Абиссиния интереснейшая страна. В том  уголке
ее, где находится  "столица-деревня"  и  живет  босоногий  негус-негушти
(царь царей), стоит вечная весна. Самый холодный  месяц  -  июль  -  там
теплее, чем май в Москве, а самый теплый - чуть  прохладнее  московского
июля. На высотах Тигре ночью коченеешь от холода, а  внизу,  к  востоку,
расстилается пустыня Афар, одно из самых жарких мест на земном шаре.
   Но особенно меня интересовали периодические дожди, без  которых  была
бы невозможна вся египетская культура. Древние  египетские  ученые-жрецы
не помышляли о  том,  чтобы  открыть  истинную  причину  разливов  Нила,
оплодотворяющих весь бассейн реки, они умели только хорошо  использовать
эти разливы, создав удивительную сеть каналов, заградительных  плотин  и
шлюзов, регулирующих запасы  воды.  Жрецы  не  знали,  почему  в  начале
разлива Нил грязно-зеленого цвета, а затем воды его приобретают  красный
оттенок. Так делали боги. Теперь мы  знаем  этих  богов.  Влажные  ветры
Индийского океана охлаждаются на холодных  высотах  Абиссинии  и  падают
страшными тропическими дождями. Вот эти-то дожди  и  размывают  глубокие
каньоны, превращая горное плато в ряд  разбросанных  амб.  Затем  потоки
устремляются в ущелья, захватывают там гниющие отбросы, червей, звериный
помет, перегной и несут эту зеленоватую грязь в  Голубой  Нил  и  приток
Нила - Атбар. После того как ливень вычистит эту гниль, прорвав  плотину
камышей,  задержавших  в  своих  зарослях  воду  и  ил,  дожди  начинают
размывать красноватые горные породы, и вода в  Ниле  становится  красная
как кровь. Горе путнику, который будет застигнут ливнями в ущелье или на
дне долины.
   Итак, я был в Абиссинии, сидел на горном плато  Тигре,  курил  трубку
возле походного шатра и мог вволю наслаждаться видами  амб.  Похожие  на
кактусы молочаи горели как золотые канделябры в лучах заходящего солнца;
рядом с палаткой стояла группа  кедров  напоминавших  ивы.  Из  соседней
деревни доносились песни, не очень приятные для европейского слуха. Там,
вероятно, был какой-то праздник. Не потому ли задержался мой проводник и
носильщик абиссинец Федор? Он отправился раздобыть для  меня  в  деревне
чего-нибудь съестного на ужин.
   - Как бы он не напился галлы, л - сказал я, чувствуя приступы голода.
   Но в этот момент мы услышали приближающееся пение. Это был  Федор,  и
явно навеселе. Он явился с пустыми руками. Я укоризненно покачал головой
и, мешая итальянские и английские слова, упрекнул  его  за  то,  что  он
ничего не принес и опять напился галлы. Федор начал креститься,  уверяя,
что он только отведал вкус галлы. А не  принес  он  ничего  потому,  что
старик (старший в роде, староста) деревни просит нас к себе на ужин.
   - Большая еда! - сказал Федор и даже зачмокал губами. Его шама (плащ)
распахнулась, обнажая крепкую грудь. Федор не носил  рубашки,  весь  его
наряд состоял из узких штанов и шамы. Только в холодную погоду  он,  как
многие горные  жители,  надевал  меховой  плащ.  Его  длинное,  овальное
шоколадного  цвета  лицо,  узкий  нос,  курчавые  волосы   и   реденькая
бороденка, казалось, испускали лучи света. И источником этого света была
мысль: "большая еда". Но я уже знал эти торжественные обеды  и  ужины  и
отклонил приглашение.
   - Иди скажи старику, что я и мой товарищ больны, не можем  прийти,  и
принеси нам лепешек.
   Федор начал уговаривать нас принять приглашение. Он уверял,  что  наш
отказ может разгневать главу рода, а это повредит нам,  но  я  продолжал
отказываться. Тогда Федор, многозначительно подмигнув, сказал:
   - Ну, теперь я скажу такое, что ты  не  откажешься.  На  ужине  будут
гости. Белые. Один рус, один немец.
   Я не поверил Федору. Он это выдумал,  чтобы  я  согласились  идти  на
пиршество: Федор тогда, конечно, пойдет в качестве моего слуги и получит
свою долю. Встретиться в Абиссинии с итальянцем  или  англичанином  -  в
этом нет ничего удивительного. Их колонии граничат с Абиссинией, отрезая
владения негуса-негушти от моря. Можно  встретить  и  немца.  Но  "рус"?
Откуда может появиться "рус" в Абиссинии? А Федор продолжал креститься и
божиться, уверяя, что будет "рус", что он  приехал  с  одним  немцем  из
Аддис-Абебы и остановился в соседней деревне.
   Любопытство мое было задето.  Если  Федор  прав,  было  бы  глупо  не
воспользоваться случаем повидать своего соотечественника.  Притом  голод
решительно не давал мне покоя. Я не ел целый день  и  сделал,  вероятно,
километров тридцать по горным тропам.
   - Хорошо, идем. Но если ты обманул,  Федор,  тогда  держись...  Среди
островерхих  крытых  соломой  хижин  на  лужайке   расположилось   целое
общество. Так как солнце уже  зашло,  то  молодежь  разложила  и  зажгла
большие костры, ярко освещавшие картину пиршества на высоте  двух  тысяч
метров. В центре большого круга сидел старик  с  морщинистым  лицом,  но
совершенно черными волосами  -  абиссинцы  почти  не  седеют.  По  левую
сторону от него место было свободно, а по правую сидели  два  европейца:
один из них - красивый мужчина с каштановой бородой и нависшими усами, и
другой - рыжий бледный молодой человек.
   Старик - глава рода и начальник деревни - показал мне место  рядом  с
собой, предложив сесть. Я поклонился и занял указанное  мне  место.  Мне
очень хотелось сесть рядом с европейцем, обладавшим завидным румянцем  и
каштановой бородой, и говорить с ним. Но  между  мною  и  им  сидел  наш
гостеприимный хозяин, а он,  как  и  все  абиссинцы,  отличался  большой
болтливостью. Его звали  Иван,  или,  как  он  сам  выговаривал,  "Иан".
Кушанье к столу еще не было  "приведено",  и  пока  хозяин  занимал  нас
разговорами, обращаясь главным образом к  соседу  справа.  Иан,  видимо,
хотел блеснуть перед нами образованностью. Он говорил  о  том,  что  ему
прекрасно известно, что делается в мире.  Есть  Абиссиния,  и  еще  есть
Европия и Туркия. Европия - хорошо, но не очень; там нет  негус-негушти.
Впрочем, как  недавно  он  узнал,  есть  еще  Греция  -  "самое  большое
государство на свете"...
   Тем временем  было  "подано"  первое  блюдо.  Два  молодых,  довольно
красивых абиссинца привели, держа за рога, корову. Ноги ей связали. Один
старый абиссинец взял нож и,  уколов  корову  в  шею,  пролил  на  землю
несколько  капель  крови.  Потом  корову  повалили.  Молодой  абиссинец,
вооруженный острым кривым ножом, сделал надрез  на  коже  живой  коровы,
отвернул кусок кожи и начал  вырезать  с  филейной  части  узкие  полосы
трепещущего мяса. Корова заревела, как сирена гибнущего  парохода.  Этот
рев, видимо, ласкал слух и возбуждал аппетит Иана,  у  которого  потекли
слюни. Женщины хватали трепещущие куски мяса, разрезали на мелкие части,
посыпали перцем и солью,  завертывали  в  лепешки  и  подносили  ко  рту
пирующих.  Европеец  с  каштановой  бородой  поблагодарил,  но  отклонил
предложенный ему кусок. Он  объяснил,  что  нам,  европейцам,  закон  не
позволяет есть сырое мясо и потому мы будем есть поджаренного барашка.
   Вдруг он обратился ко мне на русском языке:
   - Если не ошибаюсь, вы мой земляк. Не ешьте и вы сырого мяса, от него
все эфиопы страдают солитерами и ленточными  глистами.  И  если  бы  они
каждый месяц не делали себе генеральной чистки,  поедая  цветы  и  плоды
местного глистогонного  растения  куссо,  то  многие  из  них,  наверно,
погибли бы от паразитов.
   Я охотно послушался  этого  совета  и  попросил  кусочек  прожаренной
баранины. Мой земляк жевал жареную баранину и  чавкал  так  громко,  как
умеют чавкать только воспитанные абиссинцы. Признаюсь, я  не  знал,  что
чавканье является признаком хорошего воспитания.
   Когда все наелись,  подали  местный  опьяняющий  напиток  федзе.  Иан
заставил налить себе из чаши немного федзе  на  ладонь  и  выпил,  чтобы
показать, что напиток не  отравлен,  и  только  после  этого  вино  было
предложено гостям.
   Несчастное  "блюдо"  продолжало  реветь.  Этот  рев  разбудил  тишину
окрестных полей и ущелий. Из соседних деревень  стали  подходить  гости.
Предсмертный  рев  коровы  служил  для  них  призывным  гонгом.   Гостей
встретили радушно, и они приняли участие в пожирании живой коровы. Скоро
весь бок коровы был обнажен. Корова судорожно била ногами, но на это  не
обращали ни малейшего внимания не только мужчины, но и женщины. Детей же
рев коровы и ее судорожные подергивания приводили в восторг.
   Иан скоро  опьянел.  Он  то  начинал  петь  божественные  песнопения,
напоминавшие мотивом вой голодных волков, то тихо чему-то смеялся.
   Наконец этот нудный вечер был окончен. "Рус" поднялся и кивнул мне. Я
последовал его примеру. Поблагодарив  хозяина,  он  попросил  позволения
взять с собой голову коровы. Иан очень охотно  согласился.  Он  приказал
одному из молодых людей отрезать голову, но "рус" взял нож из рук  юноши
и сам занялся операцией, причем делал  это  с  необычайной  скоростью  и
ловкостью, чем заслужил общее  одобрение.  Несчастная  корова  перестала
реветь, и скоро ее ноги вытянулись. Я решил, что земляк  сделал  это  из
сострадания, чтобы прекратить мучения животного.
   - Будем знакомы, - сказал он, протягивая  мне  на  прощание  руку.  -
Профессор Вагнер. Милости прошу к моему шалашу. Вот там, видите? - И  он
показал на  две  большие  палатки  на  краю  деревни,  слабо  освещенные
догорающими огнями костров.
   Я поблагодарил за приглашение, и мы расстались.

Глава 2

СМЕРТЬ РИНГА

   На другой день, покончив с работой, я отправился навестить профессора
Вагнера.
   - Можно войти? - спросил я, остановившись у палатки.
   - Кто там? Что надо? - отозвался кто-то на немецком  языке.  Дверь  в
палатку приоткрылась, и в щель выглянуло лицо рыжего молодого человека.
   - Ах, это вы. Войдите, пожалуйста, - сказал он. - Садитесь. Профессор
Вагнер сейчас занят, но он скоро освободится.
   И словоохотливый немец начал занимать меня  разговором.  Его  фамилия
Решер. Генрих  Решер.  Он  ассистент  профессора  Турнера  -  известного
ботаника. А Турнер - давнишний друг профессора Вагнера. Они -  Турнер  и
Вагнер - приехали в Африку вместе. Вагнер  отправился  в  бассейн  Конго
изучать обезьяний язык,  а  Турнер  с  Альбертом  Рингом  и  проводником
отправился в экспедицию в область Тигре.
   - Турнер и  профессор  Вагнер  расстались  в  Аддис-Абебе  и  там  же
условились встретиться, - продолжал Решер. - В Аддис-Абебе у  профессора
Турнера была основная база. В этом городе находился  я.  Ко  мне  Турнер
отправлял   коллекции   растений,   я   делал    гербарии,    производил
микроскопические исследования. Вагнер  и  Турнер  обещали  вернуться  до
наступления летних дождей, которые, как вам  известно,  здесь  бывают  в
июле и августе.
   Вагнер явился вовремя - в конце июня. Он прибыл с большим  багажом  и
целым зверинцем. Слышите, как кричат обезьяны? Профессор Вагнер  сказал,
что в лесах Конго он встретил экспедицию  какого-то  английского  лорда,
который скоро умер.  Вагнеру  пришлось  взять  на  себя  все  заботы  об
имуществе умершего: он решил отправить  багаж  и  обезьян  родственникам
покойного.
   Дожди перепадают уже в конце июня. Если Турнер не хотел  рисковать  и
быть застигнутым страшными тропическими ливнями в горах, он  должен  был
поторопиться. Мы ждали его со дня на день. Не являлся  и  Ринг,  который
был посредником между  Турнером  и  мною,  доставляя  время  от  времени
коллекции. Прошел июль. Дожди лили как  из  ведра.  Даже  наши  отличные
палатки не выдерживали и пропускали воду. Но все же в  них  было  лучше,
чем в туземных  жилищах.  Беспокойство  за  судьбу  профессора  Турнера,
Альберта Ринга и проводника все возрастало. Неужели они погибли?
   Однажды - это было уже в начале августа - под утро я  услышал  сквозь
шум ливня какой-то стон или вой за брезентом  палатки.  Вы  знаете,  как
много собак на улицах  абиссинских  городов.  А  ночью  шакалы  и  гиены
нередко  забегают  в  город.  Ведь  они  вместе  с   собаками   являются
единственными чистильщиками и санитарами этих грязных  городов-деревень.
Заглушенный стон повторился. Быстро одевшись,  я  вышел  из  палатки.  У
входа я увидел тело человека. Это был Альберт Ринг,  но  в  каком  виде!
Одежда его, изорванная в клочья и испачканная, едва  держалась  на  нем.
Все лицо в синяках, а на голове виднелась глубокая рана. Я втащил  Ринга
в палатку. Вагнер никогда не спит, и потому он тотчас же услышал, что  в
моем отделении палатки что-то неладное. Увидав  раненого,  Вагнер  начал
приводить его в чувство. Но несчастный Ринг, казалось, уже испустил дух.
У  него  хватило  силы  только  дотащиться  до  нашей  палатки.   Вагнер
впрыскивал камфару, чтобы поддержать деятельность сердца,  -  ничего  не
помогало.
   "Погоди же, ты у меня заговоришь!" - сказал Вагнер и, быстро пройдя к
себе за  занавеску,  вернулся  оттуда  со  шприцем.  Он  впрыснул  Рингу
какой-то жидкости, и наш мертвец открыл глаза. "Где  Турнер?  -  крикнул
Вагнер. - Он жив?" - "Жив, - еле слышно ответил Ринг. - Помощь... Он..."
   Ринг опять впал в беспамятство, и  даже  Вагнер  не  мог  уже  ничего
поделать.
   "Он потерял слишком много крови, - сказал Вагнер. - доложим, кровь мы
могли бы накачать ему, взяв у одной из обезьян. Но у Ринга пробит  череп
и поврежден мозг. Больше нам, пожалуй, ничего  не  удастся  вытянуть  из
него. Ну что стоило ему пожить еще хоть пять минут! Я так  и  не  узнал,
где находится мой друг Турнер". - "Мы похороним его тело?" - спросил  я.
"Разумеется, - ответил Вагнер, - только  раньше  я  произведу  вскрытие.
Может быть, оно даст нам какие-нибудь сведения. Помогите  мне  перенести
труп в мою лабораторию".
   Труп был так легок, что и один  из  нас  легко  перенес  бы  его,  но
неприлично труп человека таскать, как тушу. Мы перенесли труп и положили
на  прозекторский  стол  <Стол,  на  котором  производят  вскрытия>.   Я
удалился, а профессор занялся вскрытием. Родители  Ринга,  вероятно,  не
позволили бы вскрывать труп - они такие религиозные люди.  Но  они  были
далеко, а Вагнер.., он не послушался бы  меня  и  все  равно  сделал  бы
по-своему.
   С Вагнером я встретился в тот день только вечером,  когда  он  вышел,
чтобы взять какую-то банку из нашего склада,  находившегося  в  соседней
палатке. "Что вы узнали?" - спросил я. "Узнал, что у Ринга рана в черепе
имеет неровные края, а на волосах я нашел кусочек  ила,  на  теле  много
ссадин и кровоподтеков. По всей вероятности. Ринг был застигнут потоками
ливня в каком-нибудь каньоне, подхвачен и унесен этим потоком. Его  тело
билось о камни и стены утеса. Каким-то образом ему удалось выбраться  из
потока, и он добрался до нас. Удивительно сильный  организм.  Он  должен
был пройти немало километров с этакой раной в голове".  -  "А  профессор
Турнер?" - "Об этом я знаю столько же,  сколько  и  вы.  Но  Ринг  успел
сказать, что Турнер жив и, по-видимому, ожидает помощи от нас. Мы должны
немедленно отправиться к Тигре на поиски Турнера". - "Это  бессмысленно,
- возразил я. - Тигре  -  огромная  область  старой  Абиссинии,  имеющая
тысячи амб, тысячи каньонов. Где мы будем искать Турнера?"
   Ведь я был прав, не правда ли? - спросил Решер, обращаясь ко  мне.  -
Ваш профессор Вагнер, - продолжал он, - бывает грубоват. Он резко сказал
мне, что если я не желаю, то могу оставаться в Аддис-Абебе. Я,  конечно,
ответил, что отправлюсь с  ним.  И  в  тот  же  день,  вернее  -  вечер,
похоронив Ринга, мы выступили в путь. Мы оставили всех обезьян  и  багаж
умершего лорда в Аддис-Абебе, а сами отправились налегке.  Впрочем,  это
относительно говоря.  Профессор  Вагнер  не  может  обойтись  без  своей
лаборатории. Он взял с собою довольно большую палатку - вы видели ее.  А
я захватил вот эту для себя.
   - Ну и как ваши поиски?
   - Разумеется, безрезультатны,  -  ответил  Решер  как  будто  даже  с
некоторым злорадством.
   Мне показалось, что он не очень дружелюбно относится к Вагнеру.
   - Меня ждет дома невеста, -  признался  Решер,  -  а  тут  приходится
бесцельно бродить по горам. Бедный Ринг! У него тоже была невеста.

Глава 3

ГОВОРЯЩИЙ МОЗГ

   В это время пола брезента, прикрывавшая  дверь,  приоткрылась,  и  на
пороге показался профессор Вагнер.
   - Здравствуйте, - сказал он  мне  приветливо.  -  Чего  же  вы  здесь
сидите? Пройдемте ко мне. - И, обняв меня, повел в свою  палатку.  Решер
не последовал за нами.
   Я с любопытством оглядел походную палатку-лабораторию Вагнера.  Здесь
были аппараты и приборы, говорившие о том, что Вагнер работает  в  самых
различных областях науки.  Радиоаппаратура  стояла  рядом  с  химической
стеклянной и  фарфоровой  посудой,  микроскопы  -  со  спектроскопами  и
электроскопами. Назначение многих аппаратов было мне неизвестно.
   - Садитесь, - сказал  Вагнер.  Сам  он  уселся  на  походный  стул  у
маленького  стола,  вдвинутого  между  большими   столами,   заваленными
приборами, и начал писать. В то  же  время,  поглядывая  на  меня  одним
глазом, он разговаривал со мной. К моему удивлению, оказалось,  что  обо
мне он знает гораздо больше, чем я о  нем.  Он  перечислил  мои  научные
труды и даже сделал несколько замечаний, удививших меня своей  меткостью
и глубиной, тем более что Вагнер  был  по  специальности  биолог,  а  не
метеоролог.
   - Скажите, вы не могли бы помочь мне в одном деле? Мне кажется, что с
вами мы скорее сварили бы кашу.
   "Чем с кем?" - хотел спросить я, но удержался.
   - Видите ли, - продолжал Вагнер. -  Генрих  Решер  очень  симпатичный
молодой человек. Пороха он не выдумает, но будет  честным  систематиком.
Он один из тех, кто в науке собирает,  накапливает  сырой  материал  для
будущих гениев, которые сразу освещают  одной  идеей  тысячу  непонятных
доселе вещей, соединяют воедино частности, дают всему систему.  Решер  -
чернорабочий от науки. Но дело не в этом. Всякому свое. Он продукт своей
среды. Аккуратненький сынок аккуратненьких бюргерских родителей со всеми
их предрассудками. По воскресеньям утром он поет  потихоньку  псалмы,  а
после обеда пьет кофе, приготовленный по способу его почтенной мамаши, и
курит традиционную сигару.
   Разве я не замечал, как косился он на меня  за  то,  что  я  произвел
вскрытие трупа Ринга. - Вагнер вдруг засмеялся. - Если  бы  Решер  знал,
что я сделал! Я не только вскрыл черепную коробку  Ринга,  я  вынул  его
мозг  и  решил  анатомировать  его.  Я  никогда   не   пропускаю   такой
возможности. Вынув мозг Ринга, я забинтовал его голову, и мы  с  Решером
похоронили этот безмозглый труп. Решер прошептал  на  могиле  молитвы  и
ушел с чопорным видом. А я занялся мозгом Ринга.
   В Аддис-Абебе не найти льда, чтобы в нем  хранить  мозг.  Можно  было
заспиртовать его, но для моих опытов мне  нужно  было  иметь  совершенно
свежий мозг. И тогда я решил: почему бы мне не поддержать мозг  в  живом
состоянии,  питая  его  изобретенным  мною  физиологическим   раствором,
который вполне заменяет кровь? Таким образом я мог сохранить живой  мозг
неопределенно долгое время. Я предполагал срезать сверху тонкие пласты и
подвергать их микроскопическим и иным исследованиям. Самое трудное  было
придумать  для  мозга  такую   "черепную   крышку",   которая   идеально
предохраняла бы его от инфекции.  Вы  увидите,  что  мне  удалось  очень
удачно разрешить эту задачу. Я поместил мозг  в  особый  сосуд  и  начал
питать его. Поврежденную часть мозга я хорошо продезинфицировал и  начал
лечить. Судя по тому, как рубцевалась  мозговая  ткань,  мозг  продолжал
жить,  так  же  как  живет,  например,  палец,  отрезанный  от  тела,  в
искусственных условиях.
   Работая над мозгом, я ни на минуту  не  переставал  думать  о  судьбе
моего друга профессора Турнера.  Я  отправился  искать  его  живого  или
мертвого, захватив и мозг Ринга вместе с моей походной  лабораторией.  Я
надеялся, что удастся найти следы Турнера. Он путешествовал  в  довольно
людных местах. Должен был покупать продукты в деревнях, расположенных на
его пути, и о нем, таким образом, можно было узнать у местных жителей. Я
быстро продвигался вперед вместе с Решером и через  несколько  дней  уже
был на высотах Тигре.
   Однажды вечером я решил сделать первый срез мозга Ринга.  И  когда  я
уже  подошел  со  скальпелем  в  руке,   одна   мысль   заставила   меня
остановиться. Ведь если мозг живет, то он может и  испытывать  боль.  Не
слишком ли жестока моя операция? Не обрекаю ли я мозг  Ринга  на  судьбу
несчастной коровы, которую медленно режут и пожирают местные  жители  на
своих пиршествах, как вы это видели вчера вечером? Я начал колебаться. В
конце концов научный интерес, наверно, восторжествовал бы  над  чувством
жалости. Ведь в моих руках был не живой человек, а только кусок  "мяса".
Гуманисты возражают против  вивисекции.  Но  разве  десяток  "умученных"
учеными кроликов не спасает тысячи человеческих жизней?  А  наши  мясные
блюда? Да что толковать! Одним словом, я  опять  приблизил  скальпель  к
мозгу и опять остановился. Какая-то  еще  не  оформившаяся  новая  мысль
заставила меня насторожиться и ожидать, пока она  поднимется  из  темных
бездн подсознательного на поверхность сознания. И вот какую мысль  через
несколько  секунд  регистрировало  мое  сознание:   "Если   мозг   Ринга
продолжает жить, то он способен не только ощущать боль. Мысль - одна  из
функций мозга. Что, если мозг Ринга продолжает думать? И о чем он  может
думать? Нельзя ли попытаться узнать об этом, установить с мозгом  связь?
Ведь Ринг так и не успел сказать нам, где находится Турнер и что с  ним.
Не удастся ли мне вырвать эту  тайну  у  мозга  Ринга?  Если  этот  опыт
удастся, я убью двух зайцев одним  ударом:  разрешу  интересную  научную
задачу и, быть может, спасу моего друга"
   - Амба? - улыбаясь подсказал я. Вагнер секунду подумал,  улыбнулся  и
ответил:
   - Да, амба, только не абиссинская, а игроковская. Два выигрыша сразу.
В научном отношении опыт сулил мне чрезвычайно много интересного, и я  с
жаром принялся за дело. А дела предстояло немало.  Надо  было  изобрести
способ войти в сношения с мозгом, который, конечно, не мог ни видеть, ни
слышать, разве что ощущать. Это было, пожалуй, не  легче,  чем  войти  в
сношение с марсианами или селенитами,  не  зная  их  языка.  Должен  вам
сказать еще по секрету, что Ринг, когда  он  был  "во  всей  форме",  не
отличался умом.  Однажды  Турнер  сказал  мне,  что  Ринг  был  захвачен
людоедами и вернулся из плена живехоньким, тогда как  два  его  спутника
были съедены. "Это потому, - шутливо объяснил  Турнер,  -  что  людоеды,
убедившись в глупости Ринга, побоялись его съесть, чтобы  не  заразиться
его глупостью. Ведь людоедство возникло не от голода, а от  веры  в  то,
что, скушав врага, можно приобрести его доблести".
   Таким образом, - продолжал Вагнер, -  мне  приходилось  работать  над
очень трудным материалом. Но трудности никогда не останавливают меня.  В
своих изысканиях я рассуждал так. При работе  мозга  происходят  сложные
электрохимические   процессы,   сопровождаемые    излучением    коротких
электроволн. Я уже года два  назад  сконструировал  прибор,  при  помощи
которого мог воспринимать электроволны, излучаемые  мыслящим  мозгом.  Я
изобрел даже аппарат, автоматически записывающий кривую этих  колебаний.
Но как перевести эту кривую на человеческий язык? Тут были  чрезвычайные
трудности. Я убедился, что одна и та же  мысль  передавалась  графически
различно в зависимости  от  настроения  человека.  Очевидно,  надо  было
научиться читать не целые мысли и даже не отдельные слова  -  надо  было
идти другим путем:  договориться  с  мозгом  о  буквах,  создать  особый
алфавит, если только каждая буква, о которой  будет  думать  мозг,  даст
четкую, не похожую на другие электроволну, отраженную видимой чертой  на
моем приборе. Словом, я находился в положении заключенного  в  одиночную
камеру, который, не зная тюремной азбуки,  захотел  установить  связь  с
заключенными в соседней камере путем перестукивания.
   Но все это было еще  впереди.  Прежде  всего  надо  было  установить,
излучает ли мозг Ринга какие-либо электроволны, иначе  говоря,  работает
ли  он  "умственно",  или  вся  его  жизнь  заключается   в   физическом
существовании клеток. Теоретически мозг должен был мыслить. Я  смастерил
очень точный приемный аппарат и соединил его с мозгом. Дело в  том,  что
мозг излучает очень слабую электроволну. И для того чтобы она еще больше
не ослабела, рассеявшись в пространстве, я решил собрать по  возможности
всю излучаемую электроэнергию. Для этого я накинул на мозг Ринга  тонкую
металлическую сетку, от которой шел провод к моему  аппарату.  Ящик,  на
котором стоял мозг, был изолирован от  земли.  Электроволны,  попадая  в
аппарат, должны были передаваться чувствительному самопишущему  прибору.
Тонкая игла писала на двигавшейся  кинопленке,  покрытой  особым  лаком.
Кинопленку я брал просто как подходящий материал для записи.
   О, если бы Решер  увидел  меня  за  этой  работой!  Он  взвыл  бы  от
негодования, видя такое кощунство.
   Вагнер замолчал, а я  смотрел  на  него  с  нетерпением,  не  решаясь
вопросом нарушить ход его мыслей.
   - Да, - продолжал Вагнер, - аппарат  отметил  излучения  электроволн;
игла  зачертила  на  пленке  неведомые  письмена,  подобно  сейсмографу,
отмечающему колебания почвы. Мозг Ринга думал. Но о чем  он  думал,  для
меня еще оставалось тайной за семью  печатями.  Все,  что  проходило  на
ленте, запечатлевалось в моем мозгу. И левую - лучшую -  половину  моего
мозга я отдал исключительно работе расшифрования этой неведомой грамоты.
   "Шамполион знал не больше меня, приступая к расшифрованию  египетских
иероглифов, и, однако же, ему удалось прочитать их.  Почему  же  мне  не
расшифровать иероглифы мозга Ринга?" - думал я. Но они долго не давались
мне. Еще не умея читать эти иероглифы, я, однако,  уже  мог  установить,
что  некоторые  знаки  повторяются  несколько  раз.  И  особенно   часто
повторялся такой знак:



   Что он означает, я еще не знал. Но  повторяемость  одинаковых  знаков
уже давала некоторые опорные пункты для дальнейшей работы. Я смотрел  на
зигзагообразные линии на ленте и думал о том, что они означают. Ни  одно
впечатление внешнего мира не доходило до мозга Ринга. Он был погружен  в
вечную тьму и тишину, как глухонемой и слепой человек. Но  он  мог  жить
воспоминаниями. Быть может, этот зигзаг на ленте - воспоминание мозга  о
любимой девушке... Допустим, мне удастся расшифровать эти иероглифы. Для
меня откроется внутренний мир мозга - последнего пристанища "души".  Это
очень интересно в научном отношении. Но ведь  я  преследовал  теперь  не
только научную, но и практическую цель: мне нужно было спросить у  мозга
Ринга, где Турнер и что с ним. Значит, прежде всего нужно было  добиться
того, чтобы мозг Ринга научился понимать меня, но  как  это  сделать?  Я
решил, что самый простой путь - это механическое  раздражение  мозга.  Я
вскрыл "черепную коробку" и начал надавливать пальцем в  стерилизованной
резиновой оболочке на поверхность  мозга  сначала  коротким  нажимом,  а
потом более продолжительным. Это должно  было  соответствовать  точке  и
тире, иначе говоря букве "а" телеграфного алфавита Морзе. Алфавита этого
целиком Ринг мог и не знать. Но "точка-тире" - это, вероятно,  ему  было
известно. Я проделал эту манипуляцию несколько  раз  с  промежутками,  а
затем перешел к следующей  букве  немецкого  алфавита.  На  первый  урок
довольно было запомнить мозгу четыре буквы: а, b, с, d.
   В то же время я наблюдал за  лентой.  Во  время  этого  своеобразного
урока на ленте появились какие-то новые  штрихи  и  линии  с  амплитудой
колебания гораздо более нормальной. Я решил,  что  до  мозга  Ринга,  во
всяком случае, дошли мои сигналы. Быть может, он был  испуган  нажимами,
быть может, воспринимал их болезненно. Так или иначе - мозг  реагировал.
Теперь оставалось только повторять эти уроки, пока мозг не осознает, что
это не случайные раздражения. Если бы только  он  понял,  чего  от  него
хотят! К сожалению, мой необычайный  ученик  оказался  большим  тупицей.
Турнер был прав. Мне хотелось добиться одного, чтобы  на  мой  сигнал  -
надавливание "точки-тире" -  мозг  ответил  электроволной  -  знаком  на
ленте, соответствующим данному осязательному впечатлению. В  дальнейшем,
представляя ту или иную букву или воспроизводя соответствующее  ощущение
при  надавливании  мною  этой  буквы,  мозг   получал   бы   возможность
самопроизвольно сигнализировать мне букву  за  буквой  и  таким  образом
вступить со мною в разговор.
   Не буду перечислять все этапы  этой  трудной  и  кропотливой  работы.
Скажу лишь, что мои упорство и изобретательность  подвергались  огромным
испытаниям. Но терпение и труд все перетрут. Мозг Ринга в  конце  концов
заговорил. Через несколько дней Ринг начал повторять за мной  буквы,  то
есть,  думая  о  них,  он  излучал  определенную  электроволну,  которая
отражалась на ленте особым знаком. Я начал "диктовать" буквы  вразбивку,
мозг верно воспроизводил их. Дело было  сделано.  Но  понимает  ли  мозг
значение нажимов, связал ли он их с буквенным значением? Я "продиктовал"
слово "Ринг" и ждал, что мозг повторит это слово буква за буквой. Но,  к
моему удивлению, на ленте оказалось  написанным:  "Я".  Ринг,  очевидно,
ответил: "Да, Ринг - это я". Этот ответ так обрадовал  меня,  что  в  ту
минуту я готов был допустить мысль, что людоеды  прогадали,  отказавшись
от мозга Ринга. Он оказался сообразительней, чем я  предполагал.  Дальше
пошло легче. Еще несколько испытаний,  и  я  мог  приступить  к  беседе.
Больше я не завидовал лаврам Шамполиона, хотя о моих  успехах  никто  не
знал. Мне одновременно хотелось скорее узнать, где  находится  Турнер  и
что думает, чувствует мозг Ринга.  Однако  интересы  живой  человеческой
личности должны стоять на  первом  плане.  И  я  задал  мозгу  вопрос  о
Турнере. Игла на ленте задвигалась. Мозг слал  мне  телеграмму:  "Турнер
жив. Мы были  застигнуты  в  долине  тропическим  ливнем".  -  "Где?"  -
телеграфировал я мозгу, надавливая пальцем точки и тире.
   Мозг довольно точно указал  мне  направление  маршрута,  и  по  этому
указанию мы добрались сюда, на эту стоянку. "Идите на север до Адуа,  не
доходя семи километров, сверните на восток..."  -  таково  было  главное
направление. Но дальше... Увы, если бы Ринг был жив, он, вероятно, сумел
бы провести нас на место. Но объяснить,  где  находится  Турнер,  он  не
сумел бы так же, как не  мог  объяснить  теперь.  Высокая  амба.  Крутые
обрывистые края. Глубокое ущелье... Тысячи амб и ущелий походили на  это
описание. Я сделал невозможное - заставил  говорить  мозг  Ринга  неделю
спустя после его смерти, - и тем не менее я не  мог  получить  от  мозга
нужные мне сведения. Я  бился  с  мозгом  целые  часы.  Мозг,  вероятно,
утомился, потому что некоторое время он не давал ответов на мои вопросы,
а затем задал мне сам вопрос, который смутил меня:
   "Где я сам и что со мною? Почему темно?.."
   Что мог я ему ответить?  Частица  тела  Ринга,  очевидно,  продолжала
считать себя целым. Сказать остаткам  Ринга,  что  он  давно  умер,  что
остался один мозг, я опасался. Может быть, этот ответ  поразит  сознание
Ринга, мозг Ринга не вместит этой мысли  и  сойдет  с  ума.  И  я  решил
схитрить - заменить ответ вопросом. "А что вы чувствуете?" - спросил я у
мозга, как врач. И мозг начал мне "говорить" о своих впечатлениях. Он не
видит, не слышит. Обоняние и вкус также отсутствуют у него. Он чувствует
перемену температуры. У него время  от  времени  "мерзнет"  голова.  (Вы
знаете, что ночи в Абиссинии  бывают  довольно  холодные,  и  разница  в
дневной и ночной температуре достигает тридцати и более градусов. Хотя я
предохранил мозг от внешних влияний температуры искусственным "черепом",
все  же  температурные  колебания  чувствовались  мозгом.)  И  еще  мозг
чувствовал, когда я надавливал ему на "темя". Он так и  сказал:  "Кто-то
нажимает мне на темя". - "И вам больно? - спросил я.  "Немного.  У  меня
как будто немеют ноги".
   Можете себе представить, как это интересно! Ведь как  раз  в  верхних
долях мозговой коры содержатся нервы, управляющие движениями и  ведающие
ощущениями нижней части тела вплоть до кончиков ног.  Таким  образом,  я
получил  возможность  проверить  все  участки  мозга  с   точки   зрения
локализации в них тех или иных ощущений.
   Вагнер взял книгу с полки, раскрыл ее и показал мне рисунок.
   - Вот видите, здесь изображены нервные центры. Я нажимал на различные
извилины и борозды и спрашивал мозг, что он  ощущает.  "Я  вижу  смутный
свет", - ответил мозг, когда я начал нажимать на  зрительный  центр.  "Я
слышу шум", - ответил на раздражение слухового нерва.  Ведь  вы  знаете,
что каждый нерв  отвечает  на  разнообразные  раздражения  только  одной
реакцией: зрительный нерв передаст мозгу ощущение света, чем  бы  вы  ни
возбуждали  нерв  -  светом,  давлением,  электрическим  током.  Так  же
действуют и другие нервы. Немудрено, что  мои  надавливания  вызывали  в
мозгу то представление света, то шума - в  зависимости  от  того,  какой
центр я раздражал. Для меня открывалось огромное поле для наблюдений.
   Однако о чем думал мозг все это время? Вот что занимало меня. Я задал
мозгу этот вопрос, и, к моему удовольствию, он довольно  охотно  ответил
мне. "Ринг" помнит все, что произошло с ним (мозг Ринга  все  время  был
убежден, что Ринг жив). Итак, он рассказал мне, как они - Турнер, Ринг и
проводник - отправились  в  Тигре,  как  решили  спуститься  в  глубокий
каньон, где были застигнуты неожиданным ливнем. Бушующие потоки несли их
по каньону. Несколько раз на крутых излучинах  они  сильно  ударялись  о
скалы и, наконец, были вынесены к огромной  запруде  в  широкой  долине.
Росший на дне камыш задержал приносимый потоком  мусор,  ветви  и  целые
деревья, образовав огромную плотину. Путники увязли в  этой  гуще.  Надо
было выбраться отсюда во что бы  то  ни  стало,  пока  вода  не  прорвет
плотину и не понесется дальше с еще  большим  бешенством.  Добраться  до
берега было невозможно. Вода бурлила, кипела; ветки  и  сучья  спутывали
руки и ноги. А вода все прибывала и  уже  перекатывалась  через  гребень
плотины. Тогда Турнер крикнул своим товарищам, что единственный  путь  -
перелезть через плотину и броситься вниз, а затем спасаться  на  высокое
место, пока вода не залила пространство, лежащее ниже плотины. Так они и
сделали С величайшим трудом перебрались через плотину и скатились вниз с
десятиметровой высоты. Они  упали  на  острые  камни.  Проводник  разбил
голову и был унесен ручьем, бежавшим ниже плотины, Турнер сломал ногу  и
с величайшим  трудом  пополз  к  берегу,  и  только  один  Ринг  остался
невредим. Им вдвоем удалось добраться до бедной деревеньки,  лежащей  на
высоком уступе амбы. Турнер слег, а Ринг  отправился  в  Аддис-Абебу  за
помощью.  Он  благополучно  прошел  весь  путь  и  был  всего  в  десяти
километрах от города, когда какие-то разбойники пустили в него камнем  и
поранили голову Но у Ринга,  очнувшегося  после  обморока,  хватило  сил
добраться до Решера. Там он и упал, потеряв  сознание.  Потом  пришел  в
себя, увидел Решера и меня, сказал несколько слов и вновь забылся.
   "А потом что?" - спросил я с интересом. "Потом, - ответил мозг,  -  я
опять пришел в себя. Но ничего не видел и не слышал. Мне  казалось,  что
меня бросили в темный карцер связанного по рукам  и  ногам.  Мне  ничего
больше не оставалось, как вспоминать всю мою жизнь. В этих воспоминаниях
и проходило время..."
   Я несколько раз просил мозг Ринга точно описать мне  путь  в  каньон,
где застал их ливень, но Ринг по-прежнему так бестолково  объяснял  мне,
что я отчаялся найти по этим указаниям моего друга. "Вот если бы  я  мог
видеть, то привел бы вас на место", - говорил мозг. Да, если бы он видел
и слышал, дело пошло бы на лад. Не удастся ли мне разрешить эту  задачу?
Мозг может воспринимать только неопределенное ощущение света при  нажиме
на глазной нерв, так же как мы ощущаем  красные  пятна  и  круги,  когда
нажимаем на глазное яблоко сквозь закрытое веко. Но ведь это не  зрение.
Как бы наделить мозг настоящим зрением?
   Один план занимал меня  в  продолжение  нескольких  часов.  Я  думал,
нельзя ли пересадить мозг Ринга на место мозга какого-нибудь  животного.
Сложность этой операции не смущала меня. Я  надеялся  сшить  все  нервы,
сосуды и прочее, если только.., найти подходящее по  размеру  вместилище
для мозга Ринга. Но в этом-то и была вся задача.  Я  перебрал  в  памяти
объем и вес мозга различных животных, сравнивая  с  мозгом  Ринга.  Мозг
Ринга весил тысячу  четыреста  граммов.  Мозг  слона  весит  пять  тысяч
граммов. Увы,  череп  слона  -  слишком  большое  вместилище  для  мозга
человека. У кита мозг весит две тысячи пятьдесят граммов.  Это  ближе  к
делу. Но у меня не было под рукой кита. И что делал  бы  кит  среди  амб
Абиссинии?  А  все  остальные  животные  имеют  слишком  малый  мозг  по
сравнению с человеком: лошадь и лев -  по  шестисот  граммов,  корова  и
горилла - по четыреста пятьдесят, прочие обезьяны - еще меньше,  тигр  -
всего двести девяносто, овца - сто тридцать, собака - сто пять  граммов.
Было бы очень занятно иметь слона или лошадь с мозгом Ринга.  Тогда  он,
наверное,  нашел  бы  путь  в  долину.  Но  это,   к   сожалению,   было
маловыполнимо. Задача очень интересная, и, может  быть,  когда-нибудь  я
сделаю такую операцию. "Но сейчас, - думал я, - мне надо достигнуть цели
возможно быстрым путем". И вот что я придумал...
   Вагнер поднялся, подошел к занавеске,  отделявшей  угол  палатки,  и,
приподняв полу занавески, сказал:
   - Не угодно ли войти в это отделение моей лаборатории?  В  этот  угол
свет проникал только сквозь плотный  брезент  палатки,  и  потому  здесь
стоял полумрак. Я увидел лежащий на ящике мозг, заключенный  в  какую-то
прозрачную желтоватую оболочку и прикрытый сверху  стеклянным  колпаком.
На другом ящике стоял большой сосуд, наполненный какою-то  жидкостью,  и
на дне его лежали два больших глаза. От глазных яблок шли какие-то нити.
   - Не узнаете? - спросил, улыбаясь,  Вагнер.  -  Это  глаза  вчерашней
коровы. Что может быть проще! Я беру конец  этого  нерва  и  пришиваю  к
глазному нерву в мозгу Ринга. Когда нервы коровы и Ринга срастутся, мозг
Ринга вновь увидит свет, пользуясь глазом коровы.
   - Почему глазом? - спросил я. - Разве вы дадите  мозгу  Ринга  только
один глаз?
   -  Да,  и  вот  почему.  Наше  зрение  устроено  сложнее,   чем   вы,
по-видимому, представляете. Глазной нерв не только  передает  зрительные
представления мозгу. Нерв этот затрагивает целый ряд  других  нервов,  в
частности тех, которые ведают  мышечными  движениями  глаза  и  речевыми
движениями. При такой сложности наладить зрение обоими глазами -  задача
чрезвычайно трудная. Ведь мозг Ринга не в состоянии будет двигать глазом
в любом направлении и сводить в один фокус два глаза. Довольно того, что
он сможет владеть этим органом, наводя глаз на фокус. Конечно, это будет
несовершенное зрение. Мне придется держать  глаз  и  наводить  его,  как
фонарь, на окружающие окрестности, а мозг  будет  узнавать  местность  и
давать свои указания тем же несовершенным  способом  при  помощи  азбуки
Морзе. Со всем этим немало хлопот. И  Решер  будет  нам  только  мешать.
Пожалуй, он еще напортит. Помилуйте, он человек, верующий в  бессмертную
душу, и вдруг душа его друга в таком заключении!  Я  решил  поступить  с
Решером так. Скажу ему, что я признал  бесцельность  дальнейших  поисков
Турнера, и предложу отправиться на родину или куда он хочет.  Я  уверен,
что Решер  охотно  оставит  меня  и  уедет.  Тогда  у  меня  руки  будут
развязаны, если только вы согласитесь помочь мне.
   Я согласился с большой готовностью.
   - Ну, вот и отлично, - сказал Вагнер. -  Надеюсь,  что  к  утру  мозг
Ринга  прозреет.  Мною  изобретено  средство  для  ускорения   процессов
срастания тканей. К тому же времени, вероятно, Решер уберется  отсюда  и
мы с вами отправимся на поиски друга. Я прошу вас быть готовым выступить
в поход рано утром.

Глава 4

НЕОБЫЧАЙНЫЙ ПРОВОДНИК

   Наутро я уже был в палатке Вагнера. Он встретил меня со своей обычной
радушной и немного лукавой улыбкой.
   - Все вышло как по писаному,  -  сказал  он  мне,  поздоровавшись.  -
Господин  Решер  выразил  приличествующее  случаю  душевное  сокрушение,
повздыхал, поморгал, быстро утешился и тотчас начал собираться в дорогу.
В полночь его уже здесь не было. А я тоже времени не  терял  даром,  вот
смотрите.
   Из "подлобья" мозга выглядывал большой коровий глаз. Он был устремлен
на меня, и мне даже стало жутко.
   - Другой глаз я держу  на  всякий  случай.  Он  содержится  в  особой
жидкости и не испортится.
   - А этот видит? - спросил я.
   - Разумеется, - ответил Вагнер. Он  начал  быстро  нажимать  на  мозг
(стеклянный колпак был снят) и потом посмотрел на ленту.
   - Вот видите, - сказал Вагнер, обращаясь ко мне, -  я  спросил  мозг,
кто находится перед ним, и он  довольно  точно  описал  вашу  внешность.
Теперь мы можем двинуться в путь.
   Мы  решили  отправиться  совсем  налегке,  даже  без  проводников   и
носильщиков. Что бы они подумали, если бы увидели коровий глаз,  который
руководит экспедицией!  На  случай  встречи  с  туземцами  Вагнер  умело
замаскировал ящик, в котором помещался мозг, оставив  для  глаза  только
небольшое отверстие. Лента, выписывающая телеграммы мозга, была выведена
наружу, и по ней мы справлялись, правильно ли мы идем. Ринг не  обманул:
у него оказалась довольно хорошая зрительная память.  И  если  он  не  в
состоянии был словесно описать дорогу, то  теперь  был  совсем  недурным
проводником. Возможность видеть знакомые места, очевидно,  самому  мозгу
доставляла удовольствие. Он очень охотно руководил нами.
   "Прямо... Налево... Еще... Спускайтесь..."
   Мы не без труда  спустились  в  глубокий  каньон.  Летние  ливни  уже
прошли. Воды на дне каньона не было. Но здесь стоял невыносимый смрад от
разлагающихся трупов животных и гниющих растений. Горные жители не могут
спускаться сюда из-за этого смрада.
   "Вот здесь была плотина", - сигнализировал мозг. От плотины высотою в
десять метров не осталось ничего, кроме мусора, устилавшего  сухое  дно.
Мы вышли на широкую поляну. Здесь как бы сходились десятки горных ручьев
и рек, разливающихся лишь во время дождей и размывающих горы.
   Прежде чем мы добрались до деревни,  нам  пришлось  миновать  участок
леса с такой обильной растительностью, что мы  принуждены  были  сделать
несколько десятков километров кругу. Даже слоны ломают  иногда  клыки  в
этих дебрях.
   Наконец мы нашли профессора Турнера в бедной абиссинской  деревне,  в
шалаше, который не предохранял ни от ветра,  ни  от  дождя.  К  счастью,
погода стояла теплая и  Турнер  не  страдал  от  сырости  и  холода.  Он
чувствовал себя неплохо, но ходил еще с трудом. Турнер очень удивился  и
обрадовался приходу Вагнера.
   - А Решер, Ринг где?
   К счастью, "Ринг" ничего не слышал, и Вагнер  рассказал  Турнеру  без
предрассудков о нашем необычайном проводнике.  Турнер  покачал  головой,
задумался, потом рассмеялся.
   - Только вы,  Вагнер,  способны  на  такие  проделки!  -  сказал  он,
похлопывая приятеля по плечу. - Где он? Покажите мне его.
   И когда Вагнер приоткрыл коровий глаз, выглядывавший из ящика, Турнер
раскланялся, а Вагнер протелеграфировал мозгу приветствие Турнера.
   "Что со мной?" - спросил мозг Ринга  Турнера,  но  и  Турнер  не  мог
объяснить "Рингу" его странной болезни.
   Вот и все. В Европу мы явились вместе: профессор Турнер, Вагнер и  я.
Решер приехал раньше нас. Простите,  я  забыл  упомянуть  еще  об  одном
спутнике. Мозг Ринга также ехал  с  нами.  В  Берлине  мы  расстались  с
Турнером. При прощании он обещал никому не говорить о мозге Ринга.
   Этот мозг, кажется, до сих пор существует  в  московской  лаборатории
профессора Вагнера. По крайней мере, в последнем письме, полученном мною
не больше месяца назад, Вагнер писал мне:

   "Мозг Ринга шлет вам привет. Он здоров и  уже  знает,  что  от  Ринга
остался только один мозг. Эта новость не так поразила его, как я ожидал.
"Лучше так,  чем  никак",  -  вот  что  ответил  мозг.  Я  сделал  много
чрезвычайно  ценных  наблюдений.  Между  прочим,  клетки  мозга   начали
разрастаться. И теперь мозг Ринга весит не  меньше  мозга  кита.  Но  от
этого он не стал умнее..."

***

   Вагнер на рассказе написал:

   "Не только ткани, но и целые органы,  вырезанные  из  тела  человека,
могут жить и даже расти. Ученые  (Броун-Секар,  Каррель,  Кравков,  д-ра
Брюхоненко и Чечулин и др.) оживляли пальцы, уши, сердца и  даже  голову
собаки.  При  условиях  питания  кровью  или   раствором,   близким   по
химическому составу к крови, так называемым  физиологическим  раствором,
ткани и органы могут жить очень долго, ткани - даже  по  несколько  лет.
Поэтому  и  оживление  мозга  научно  вполне  допустимая  вещь.   Но   я
сомневаюсь,  что  с  таким  оживленным  мозгом  удалось  бы  вступить  в
переговоры.  Мозг  и  нервы  при  своей  работе  действительно  излучают
электромагнитные волны. Это бесспорно  установлено  работами  академиков
Бехтерева, Павлова и Лазарева. Однако мы еще не научились  "читать"  эти
волны. Вот что пишет академик Лазарев по  этому  поводу  в  одном  своем
труде:
   "Пока мы можем только утверждать, что волны существуют, но  не  можем
строго выяснить их роль". Я был  бы  очень  рад,  если  бы  мне  удалось
оживить и вступить в переговоры с мозгом Ринга, но, к  сожалению,  такая
возможность не больше как научное предвидение.
   Вагнер". 



   Александр БЕЛЯЕВ
   ЗОЛОТАЯ ГОРА


БОЛЕЗНЬ, КОТОРАЯ НЕ ПОДДАЕТСЯ ЛЕЧЕНИЮ

    Голубое  небо  прозрачно,  как  хрустальные   воды   горного   озера
Высоко-высоко журавлиной стаей летят легкие перистые облака Под облаками
парит орел, распластав свои огромные крылья. Он делает медленные круги и
смотрит вниз. Под ним расстилаются горы с белыми шапками  снега,  темная
зелень лесов, горные озера, похожие на куски  разбитого  зеркала,  белое
кружево водопадов, серебряные ленты речек. Но не  эта  знакомая  картина
интересует орла. Его зоркие глаза прикованы к большому белому камню, что
лежит у реки, на мшистом склоне холма. На камне сидит человек,  а  около
него вертится черный как смоль живой комочек.  Он,  должно  быть,  очень
жирный, этот комочек! Хорошо бы упасть камнем и, схватив черный комочек,
отнести в гнездо, на вершину горной сосны, своим  голодным  детенышам...
Но человек мешает... Зачем он пришел сюда, в это  пустынное  место?  Что
ему надо?
   На эти вопросы человек, сидевший на белом камне, не мог бы  ответить.
Он откинулся на спину, посмотрел в голубую пустыню неба, увидел орла  и,
обняв руками черного пуделя, сказал:
   - Не вертись, Джетти, и не волнуйся. Орел не возьмет тебя. Ты мешаешь
мне думать, Джетти! - И человек, закрыв глаза, погрузился в  свои  думы,
подставляя загорелое, бритое лицо под  лучи  осеннего,  но  еще  теплого
солнца.
   Сегодня надо решить. Но  сначала  нужно  разобраться  в  самом  себе,
продумать каждый свой шаг, сделанный на пути сюда, к этому белому камню.
   Как это началось?.. Москва. Номер гостиницы.  Датчанин  Скоу-Кельдсен
звонил по телефону и сообщил, что он получил билет  в  ложу  иностранных
корреспондентов на балет "Красный мак"...
   Нет, это не главное. Началось это раньше, еще в Нью-Йорке, на Третьей
авеню, в небольшой квартирке, которую занимал Клэйтон. Он заболел. Да, с
этого все и началось! Заболел скукой.
   Физически он был совершенно здоров, успешно занимался спортом  и  был
даже чемпионом по легкой атлетике. В жизни  ему  везло.  Сын  небогатого
фермера,  Клэйтон  рано  начал  зарабатывать  самостоятельно.  Ему  было
семнадцать лет, когда он из  сонного  Запада  приехал  в  кипящий  котел
Нью-Йорка и быстро  приспособился  к  новым  условиям  жизни.  Переменив
несколько профессий, он остановился на  журналистике.  К  двадцати  пяти
годам он уже был видным сотрудником газеты "Нью-Йорк тайме".  И  тут  он
начал скучать. Город, знакомые - все ему надоело.
   Чтобы спастись от непролазной одуряющей скуки,  Клэйтон  начал  брать
самые рискованные поручения. Он "провел" на баррикадах две  мексиканские
революции,  кочевал  с  африканскими   племенами,   восставшими   против
французов, летал на Южный полюс с экспедицией, разыскивающей Оуэна...
   Наконец,  по  совету  одного  друга  Клэйтон  отправился  специальным
корреспондентом в  Москву.  По  мнению  друга  и  самого  Клэйтона,  это
предприятие было самое рискованное  из  всего  предпринятого  Клэйтоном.
Поэтому Клэйтон и приехал в Москву. Действительность  разочаровала  его.
Он не нашел тех ужасов, о которых говорили ему "очевидцы". Клэйтон искал
экзотики и не находил. В окружающей жизни он многого  не  понимал  и  не
старался понять - он прошел  американскую  газетную  школу,  которая  не
приучила проникать в сущность явлений.

НОВЫЙ СТЭНЛИ

   Клэйтон переодевался в вечерний костюм, чтобы  идти  в  театр,  когда
позвонил телефон. Завязывая на ходу галстук, Клэйтон подошел к  телефону
и, к своему удивлению, услышал голос Додда - своего приятеля по  газете,
одного из корреспондентов "Нью-Йорк тайме".
   - Вы здесь? Какими судьбами? - удивился Клэйтон.
   - Да, здесь. Приезжайте немедленно ко мне, - ответил Додд и дал адрес
частной квартиры на Арбате.
   - Но я.., я иду сегодня в театр, - ответил Клэйтон. - "Красный мак" -
балет, говорят, нечто изумительное. Может быть, вы пойдете  ее  мной?  У
нас ложа.
   - Надеюсь, этот балет не снимут с репертуара, - насмешливо воз  разил
Додд. - Приезжайте немедленно. Есть дело, и как раз в вашем  вкусе!  Сам
редактор поручил его вам.
   Клэйтон  был  хорошо  вышколенным  работником.  Он  не  стал   больше
расспрашивать Додда, быстро закончил свой  туалет,  вызвал  по  телефону
абонированное такси и отправился на Арбат.
   Додд - маленький человечек с красным лицом, безусый, но  с  небольшой
светлой бородкой, похожий  на  карикатурное  изображение  дяди  Сэма,  -
усадил Клэйтона на диван, предложил сигару и приступил прямо к делу. - Я
имею для вас  восхитительное  предложение:  немедленно  ехать  на  Алтай
разыскивать мистера Микулина.
   Додд вынул записную книжку и, перелистывая страницы, продолжал:
   -  Микулин,  Василий  Николаевич...   Русский   ученый,   работал   в
лаборатории Академии наук. Был избран действительным членом  Лондонского
королевского общества. Небывалый случай со времени избрания  Менделеева.
Обычно иностранных ученых, даже с  выдающимся  именем,  избирают  только
членами-корреспондентами. Можете представить, что за голова должна  быть
у этого Микулина! Некоторое время работал в Ленинграде, а  потом  как-то
незаметно исчез. О нем перестали говорить и писать, как будто  он  умер.
Но смерть такого человека не  прошла  бы  незамеченной.  "Зачем  Микулин
поехал на Алтай? Почему мы, американцы, должны разыскивать  его?  Откуда
Додд знает, что Микулин жив?.." - раздумывал Клэйтон.
   - У Микулина в Англии был друг,  -  продолжал  Додд.  -  Фамилия  его
Гиббс.  Он  американец,  молодой  ученый,  приехавший   в   Англию   для
усовершенствования. Гиббс и Микулин - оба физики, оба работали  в  одной
лаборатории. Наконец, оба изучали строение атома и старались осуществить
давнишнюю мечту человечества о превращении  элементов.  Но  Микулин  был
талантливее  Гиббса.  Надо  прямо  сказать,   позабыв   о   национальном
самолюбии: Микулин гениален, а Гиббс  только  на  голову  выше  рядового
научного работника. Микулин далеко ушел вперед и, по мнению Гиббса,  был
совсем близок к решению задачи. Быть может, Микулин тогда  уже  разрешил
эту огромную задачу теоретически. Однажды,  в  минуту  откровенности,  -
слушайте внимательно, - Микулин  сказал  Гиббсу,  что  он,  Микулин,  на
родине будет продолжать работу.
   "Но для того чтобы скорее окончить мой труд,  мне  необходимо  полное
уединение, - сказал Микулин. - Я не могу сосредоточиться, когда  в  моей
лаборатории снуют лаборанты, студенты и даже, как у вас  здесь,  высокие
покровители наук. Я  сибиряк,  родился  в  Семипалатинске,  недалеко  от
чудеснейшей русской Швейцарии  -  Алтая.  Я  знаю  одно  местечко  южнее
Рахмановских ключей, недалеко от китайской  границы.  Прекрасный  горный
климат, полное уединение, тишина, покой. Туда уйду я с одним  или  двумя
помощниками, и пусть мир забудет  меня  до  той  поры,  пока..,  пока  я
переверну мир!"
   - Поверьте, Клэйтон, что эти слова  не  пустое  бахвальство.  Микулин
действительно  сможет  перевернуть  мир,   если   только   ему   удастся
осуществить то, над чем сломало себе шею  немало  ученых.  Представляете
вы, что значит превращать один элемент в другой? Это значит из кирпичей,
булыжника и песка вы можете делать чистейшее золото, из дерева  -  шелк,
из стекла - алмазы, из алмазов.., пасту для зубов, словом, возьмите пару
любых предметов и превращайте их один в  другой.  Такой  человек  должен
быть  всемогущим.  Но  и  этого  мало.  Микулин  обещает  освободить   и
использовать  внутриатомную  энергию.   А   это   изобретение   способно
перевернуть весь мир. В руках этого человека, большевика, окажется почти
сверхъестественное могущество. Он  начнет  снабжать  свое  правительство
целыми вагонами золота. Чем это кончится? Всеобщая  золотая  "инфляция",
полнейшее  обесценение  золота,  всеобщие  кризисы  в  капиталистических
странах, банкротства, рабочие волнения... Бороться с Советской  Россией?
Но разве можно будет бороться со  страною,  которая  обрушит  на  голову
врага  взбесившиеся  силы  природы  -  миллиарды,  -  не  лошадиных,   а
дьявольских, -  сил,  сидящих  в  каждой  песчинке!  Вы  понимаете,  что
будет?..
   Да, Клэйтон понимал. Он чувствовал, как холодеет его сердце Но  мысль
не хотела мириться с этой страшной судьбой обреченного мира Может  быть,
не все потеряно, может быть, есть выход? - Золото можно заменить  другим
металлом, - сказал  Клэйтон,  -  например,  серебром  или  какими-нибудь
редкими металлами Впрочем, простите, я сказал, не подумав. Ведь  Микулин
может изготовляй." любой металл, любое вещество...
   - Вот именно, - кивнул головой Додд. - Теперь вы, надеюсь, понимаете,
почему мы интересуемся Микулиным. Гиббс, возвратившись  из  Англии,  как
истинный патриот, счел своим долгом  сделать  доклад  одному  из  членов
правительства и  нескольким  финансистам.  Сообщению  этому  вначале  не
придавали особого значения.  Но  когда  узнали,  что  Микулин  исчез  из
Ленинграда, то начали серьезно беспокоиться. На официальные  запросы  мы
получали ответ, что Микулин уехал якобы  в  научную  экспедицию.  У  нас
этому ответу, конечно, не поверили. Пока Микулин работал в Ленинграде на
глазах у всех, он  не  был  так  страшен;  все  его  изобретения  тотчас
становились бы достоянием гласности. Если бы даже  удалось  ему  сделать
открытие, им воспользовались бы и другие страны, и силы, таким  образом,
уравнялись бы. Но это "бегство"  Микулина  наводит  на  очень  серьезные
размышления...
   Клэйтон нервно поднялся и зашагал по комнате.
   - Довольно! Мне все понятно. Итак, каковы мои ближайшие задачи?
   - Ехать на Алтай разыскивать Микулина, постараться проникнуть  в  его
лабораторию, заслужить его доверие  и  узнать,  разрешил  ли  он  задачу
получения искусственного золота.
   - Но как же я найду его, имея  такой  неопределенный  адрес:  "Алтай,
южнее Рахмановских ключей, у китайской границы"?
   - А как Стэнли нашел Ливингстона? У Стэнли  был  еще  Долее  короткий
адрес: Африка - и больше ничего. Мы не могли узнать более точно. Нам все
равно не сообщили бы адреса, а расспросы только возбудили бы подозрение.
Ведь наши  цели..,  не  совсем  мирные,  и  потому  нам  надо  соблюдать
осторожность. Как видите, я не вызвал вас даже к себе в отель, а  выбрал
эту частную квартиру вполне надежного человека - Да, наши цели не совсем
мирные. Поэтому мне груднее оправдать свое  появление,  если  даже  я  и
найду Микулина. С неба, что  ли,  свалиться?  Инсценировать  авиационную
катастрофу? Наш редактор пойдет на такие расходы?
   - Можете ломать  целую  эскадрилью  самолетов,  если  понадобится,  -
усмехнулся  Додд.  -  За  редактором   стоят   люди,   которые   откроют
неограниченный кредит. Вы лично не останетесь в  убытке.  Десяток  тысяч
долларов я вручу вам  немедленно.  Я  буду  жить  в  Кобдо.  Постараемся
завязать связь через перевал Улан-даба.
   - Ну, а  если  Микулин  нашел  средство  делать  золото  и  извлекать
внутриатомную энергию? - раздумчиво спросил Клэйтон.
   - Вы сообщите об этом и получите соответствующие инструкции...

ГДЕ ОГОНЬ ПАДАЕТ С НЕБА

   Этот разговор происходил в мае. Как много событий  произошло  за  это
время! Клэйтон быстро собрался в путь и  выехал  из  Москвы,  так  и  не
посмотрев "Красного мака". Клэйтон мчался на поезде, плыл  на  пароходе,
ехал на косматых горных лошаденках и, наконец,  шел  пешком.  Перед  ним
открылась совершенно новая страна, которая поразила его своей  красотой.
Высочайшие горы, поросшие пихтами,  елями,  лиственницами  и  увенчанные
вечными снегами, бесчисленные водопады, красивые, быстрые горные речки с
тополями и ивами на  берегах,  тучные  пастбища...  Многоголосый  птичий
крик, плескание рыбы в реках, простор и.., безлюдье.
   Чем ближе подвигался Клэйтон к Рахмановским  ключам,  тем  больше  он
волновался. Удастся ли ему, как Стэнли, найти своего "Ливингстона" и как
встретит  Микулин  незваного  гостя?  Мысль  об  инсценировке  воздушной
катастрофы Клэйтон давно оставил. Это было слишком сложное и рискованное
предприятие. Почему  не  избрать  прямой  путь:  явиться  к  Микулину  в
качестве богатого американского туриста, который случайно узнал,  что  в
этих глухих местах живет русский.
   От кого узнал? Скажем, от проводника. Ведь не может  же  быть,  чтобы
Микулин не поддерживал никаких связей с окружающим населением. Должен же
кто-нибудь поставлять ему продукты питания.
   Найти Микулина было не  так  легко.  Десять  дней  пробродил  Клэйтон
вокруг Рахмановских ключей - горячего  и  холодного,  -  встречал  много
больных, пришедших к ключам за исцелением, расспрашивал всех,  но  никто
не знал о русском, живущем в горах на  юг  от  Рахмановских  ключей.  Но
Клэйтон не падал духом, и в конце концов ему  удалось  встретить  одного
старого  охотника,  который  случайно  набрел  в  горах  на  неизвестный
маленький поселок. Кто живет - охотник не знал.
   - Я ни за что не пойду туда еще раз, - сказал охотник.  -  Там  огонь
падает с неба на дом, и дом не горит.
   Однако деньги - много денег - заставили  охотника  побороть  страх  и
отправиться в горы вместе с Клэйтоном.
   Путники перевалили через несколько горных кряжей с настоящей  луговой
альпийской растительностью, спустились в  долину  и  оказались  на  краю
огромного болота.
   Старый охотник, по каким-то одному ему известным приметам,  прыгая  с
кочки на кочку, пошел по болоту. Клэйтон последовал за ним, удивляясь не
только  его  ловкости,  но  и  бесстрашию:  несмотря   на   весь   опыт,
предательская трясина могла ежеминутно засосать смельчака.
   Перевалив еще через  одну  небольшую  горную  гряду,  старый  охотник
остановился и сказал:
   - Дальше не пойду. Озолоти - не пойду.  Тут  близко.  Теперь  ты  сам
найдешь. Иди все прямо. Мимо большого  белого  камня  пройдешь,  поверни
направо. Там и увидишь. Назад пойдешь? Если скоро пойдешь,  я  тебя  тут
подожду, назад провожу.
   Пойдет ли он назад и скоро ли? Этого Клэйтон не знал.
   - Ты подожди меня день и ночь. Если не" вернусь, иди. Только вот что!
Через перевал Улан-даба ходил?  В  Кобдо  был?  Отлично!  Иди  в  Кобдо,
передашь письмо, я сейчас напишу.
   Клэйтон написал Додду о том, что ему, Клэйтону, по-видимому,  удалось
найти местопребывание Микулина. Если  все  будет  хорошо,  он  придет  к
болоту в полнолуние, через месяц. Додд  может  через  охотника  прислать
письмо или явиться сам.
   - Вот, возьми письмо. Если ты доставишь его, то получишь много  денег
и подарков. Может быть, с тобою сюда придет один  господин,  ты  проведи
его.
   Старый охотник взял письмо,  положил  его  под  шапку-папаху,  кивнул
головой и уселся па кочку, а Клэйтон отправился дальше.
   Он шел по южному склону горы, который защищен  от  северных  холодных
ветров.
   Был второй час дня. Жара стояла невыносимая. Джетти - черный  пудель,
неизменный спутник Клэйтона во всех его  путешествиях,  плелся,  высунув
язык, с которого падала слюна. Ни малейшего ветерка. Даже листья  тополя
были недвижимы. Клэйтон спускался вниз по берегу  горной  речки.  Джетти
несколько раз подбегал к реке и лакал воду  -  Жарко,  Джетти,  кажется,
гроза будет, - сказал Клэйтон.  И  в  самом  деле,  где-то  вдали  глухо
прогремел гром. Горное эхо несколько раз повторило рокочущий звук. Гроза
быстро приближалась. Верхушки деревьев зашумели, и первые крупные  капли
дождя упали на лицо и руки Клэйтона. Поправив дорожный мешок за  спиною,
Клэйтон побежал к большой косматой ели, чтобы укрыться от дождя.
   - Вот так, Джетти, ложись здесь! - устраивался Клэйтон  под  деревом.
Собака легла, но сразу же  вскочила  на  ноги  и  залаяла,  поджав  свой
пушистый, давно не стриженный хвост. Что-то испугало собаку.
   Сквозь шум дождя и рокотание грома Клэйтон  услышал  топот.  Затем  с
пригорка на поляну вылетел золотистый конь, на  котором  сидела  молодая
девушка. На ней была  короткая  юбка  цвета  хаки  и  блуза  с  открытым
воротником. На ногах - высокие  зашнурованные  ботинки.  Стриженные  под
скобку волосы развевались на ветру, лицо  покраснело  от  быстрой  езды.
Девушка улыбалась и что-то  кричала.  Она  промчалась  мимо  Клэйтона  и
скрылась внизу за густыми ивами. Секундой позже на поляну выехал молодой
человек - блондин, похожий на  калмыка,  очень  весело  улыбавшийся.  Он
подгонял свою лошадь, видимо желая догнать ускакавшую  амазонку.  Следом
за молодым человеком по пригорку катился  какой-то  большой  бурый  шар.
Клэйтон принял этот шар за большую  собаку,  но  когда  шар  подкатился,
оказалось, что это медвежонок. Вот почему так истерически  лаял  Джетти:
он почуял зверя. Но медвежонок не обратил на пуделя  никакого  внимания:
он нагонял наездников. Странно,  однако,  что  наездники,  убегавшие  от
медведя, улыбались так весело. Клэйтон быстро снял с плеча винтовку,  но
не выстрелил: он подумал, что, может  быть,  зверь  ручной,  а  всадники
убегали не от медведя, а от дождя.
   "Советская Диана", как мысленно назвал Клэйтон всадницу, удивила его.
Клэйтон никак не ожидал встретить в дебрях Алтая такую красивую женщину.
   Но кто она? И кто этот мужчина?  Микулин?  Как  жалко,  что  Додд  не
показал Клэйтону карточку Микулина.
   Гром грохотал уже над самой головой Клэйтона, дождь лил водопадом, но
Клэйтон не обращал на  это  никакого  внимания.  Он  побежал  следом  за
наездниками. Обогнув заросли ивы, он увидел большую поляну,  примыкавшую
к почти отвесной скале. У скалы стояли три деревянных дома. Над  средним
возвышались металлические мачты - радиостанция, как решил Клэйтон.
   Дома были окружены цветниками.

БРОДЯГА ПО ПРИЗВАНИЮ

   Неподалеку стояли два сарая, за которыми виднелось поле ржи.
   "Однако, тут целая ферма, - подумал Клэйтон. - Но где же наездники?"
   В эту минуту из двери дома, над которым возвышалась антенна,  выбежал
молодой человек. Он побежал к мачте антенны, что-то осмотрел и  вернулся
к дому.  Огромная  молния,  раздирая  воздух,  с  оглушительным  треском
сорвалась с неба и ударила в острие металлического шеста "Громоотвод,  -
подумал Клэйтон. - Вот что испугало старого охотника".
   "Черт возьми, это не громоотвод, а молниепривод", - подумал Клэйтон в
следующую минуту. В самом деле,  мачты  и  провода  как  будто  собирали
электрические разряды  со  всех  сторон.  Над  домом  разряды  следовали
беспрерывно. Сине-лилово-белая полоса молнии соединила небо с землею,  и
точкою соединения были вершины мачт. Даже здесь,  на  расстоянии  добрых
сотни метров от  дома,  жутко  было  стоять.  Но  каково  было  молодому
человеку, который  находился  под  самым  потоком  молний!  Несмотря  на
громоотводы, молнии разветвлялись, смертоносные бичи разряжались  совсем
близко от молодого человека. А он как ни в чем не  бывало  ходил  вокруг
дома, что-то поправляя и осматривая. Неожиданно взгляд молодого человека
остановился на Клэйтоне. Как будто тень недовольства прошла по его лицу,
но вслед за этим он  улыбнулся  и  приветливо  махнул  рукой,  приглашая
Клэйтона подойти.
   Клэйтон не без содрогания направился к дому, на который  низвергались
молнии, как будто собранные со  всего  Алтая  Кричать  было  бесполезно,
потому что удары грома были оглушительны. И когда  Клэйтон  приблизился,
молодой человек только указал на дверь. Клэйтон  взошел  на  крыльцо.  В
дверях он столкнулся с девушкой. Она была еще в том  же  мокром  платье.
Посмотрев на Клэйтона с  изумлением,  девушка  выскочила  на  крыльцо  и
побежала по дорожке к домику с мезонином, стоявшему недалеко  от  скалы.
Клэйтон вошел в комнату и огляделся. Стол у окна,  две  скамьи  у  стен,
несколько  табуреток.  У  стены  шкаф  с  посудой.  Очевидно,  это  была
столовая. Клэйтон не решался сесть на скамью  -  с  него  так  и  текло.
Джетти также оставлял после себя лужи.
   Гром стал понемногу стихать, и скоро в комнату вошел молодой человек,
пригласивший Клэйтона.
   - Здравствуйте, - сказал он по-русски. - Вы иностранец? Я не  ошибся.
Садитесь, пожалуйста. Я сейчас растоплю печь, и вы сможете обсушиться. -
Молодой человек улыбнулся. - Но мы еще не знакомы. Моя фамилия Микулин.
   "Неужели этот молокосос способен перевернуть мир?" -  думал  Клэйтон,
разглядывая лицо Микулина. Оно действительно  выглядело  очень  молодым.
Прекрасный лоб и в особенности глаза - большие, голубые, прозрачные и  в
то же время глубокие - привлекали особое внимание. От этих  глаз  трудно
было отвести взгляд.
   -  А  моя  фамилия   Клэйто...   -   удар   грома   прогремел   очень
своевременно... - Клэйн, говорю я. Американец, турист,  вернее,  бродяга
по призванию. Я исколесил все пять частей света и был  приятно  поражен,
попав на Алтай. Признаюсь, я не ожидал здесь встретить такую красоту.
   - Но как вы прошли.., через болото? - спросил Микулин.
   - Охотник провел меня. Он  сказал,  что  это  самый  близкий  путь  к
китайской границе, куда я направляюсь. По  дороге  проводник  занемог  и
отправился домой, а я пошел вперед один и вот , неожиданно наткнулся  на
вашу ферму. Вы здесь, как видно, неплохо живете. Когда я шел сюда,  меня
обогнали амазонка, наездник и медвежонок, которого я едва не подстрелил,
вообразив, что он гонится за людьми.
   Микулин рассмеялся.
   - Это Аленка, Елена Лор,  химик  и  мой  помощник,  наездник  -  Ефим
Грачов, лаборант, а медведь - Федька. Воображаю, как  была  бы  огорчена
Аленка, если бы вы подстрелили ее медведя.
   - Но что  вы  здесь  делаете,  в  такой  глуши?  -  спросил  Клэйтон,
разыгрывая роль наивного туриста.
   - О, мы здесь  двигаем  науку!  -  с  шутливой  серьезностью  ответил
Микулин. - Видали мои молнии?  Я  их  "засаливаю",  собираю  впрок,  как
мельник собирает воду.
   Не прекращая разговора, Микулин  принес  железный  ящик,  оказавшийся
электрической печкой, протянул шнур, вставил штепсель, и  Клэйтон  скоро
почувствовал тепло.
   - Вот видите, как молния отапливает нас! Сейчас на дворе тепло, и  вы
высохли бы на солнышке, но это скорее. Подождите, я пущу еще  вентилятор
со струей теплого и сухого воздуха. Ну вот, через пять минут  вы  будете
сухи, как Сахара в полдень.  Молния  дает  мне  энергию  для  освещения,
отопления и научных опытов. Я аккумулирую  небесный  огонь.  Ведь  самая
"захудалая" молния в  десять  тысяч  ампер  в  продолжение  одной  сотой
секунды дает энергию не менее семисот киловатт-часов. За месяц над  моим
домом  произошло  сто   разрядов.   Это   дало   мне   семьдесят   тысяч
киловатт-часов.  Недурно?  Я  изобрел  такие   "громоприводы",   которые
притягивают сюда молнии чуть ли не со всего Алтая, а все  эти  молнии  я
загоняю, как зверей в клетки, в небольшие аккумуляторы.
   - А для вас самих разве они  не  представляют  опасности?  -  спросил
Клэйтон.
   - Разумеется. В тысяча семьсот пятьдесят третьем году в Петербурге во
время опыта был убит молнией академик Рихман. Малейшая неисправность - и
конец. Лучше не иметь совсем никакого  громоотвода,  чем  ставить  плохо
сконструированный. В этом отношении наши прадеды были не так уж неправы,
опасаясь  ставить  громоотвод.  Где-то  я  читал,  что  домовладелец  из
французского городка Сен-Омара Виссери де  Буавалле  поставил  на  крыше
своего дома громоотвод в виде меча, направленного в небо и  укрепленного
на шаре, а шар был приделан к металлической палке.  Это  было  в  тысяча
семьсот восемьдесят третьем году. Столь непочтительного вида  громоотвод
задел религиозные чувства сен-омарцев. Ведь это было почти вызовом небу,
объявлением войны господу богу. Когда же граждане увидали на острие меча
пляшущие язычки небесного пламени и низвергающуюся молнию, то  пришли  в
ужас. Гнев бога мог спалить маленький французский городок, как  Содом  и
Гоморру. Муниципальные власти предъявили к Виссери  де  Буавалле  иск  о
снятии неприличного и опасного в пожарном отношении громоотвода. На этом
процессе со стороны домовладельца выступал молодой адвокат -  тогда  еще
двадцатипятилетний юноша Робеспьер! Это имя, конечно, известно вам? Этот
процесс, нашумевший во Франции, положил начало  известности  Робеспьера.
Он блестяще выиграл процесс и "отстоял" громоотвод. Процесс этот  сыграл
не малую роль в распространении громоотводов.
   Что касается моих "громоприводов", то они как будто  не  представляют
опасности. Я предусмотрел все.  Меня  может  погубить  только  случайная
неисправность.  Работа  в  лаборатории  сопряжена  с  гораздо   большими
опасностями.
   Обсушились? Не хотите ли чаю? Или есть? Мы сейчас  будем  обедать.  А
вот и гроза прошла.
   В   комнату   вошла   высокая   старуха.   Она   казалась   последним
представителем вымершей породы великанов. Старуха  искоса  взглянула  на
Клэйтона, сухо поклонилась и начала накрывать на стол.
   Следом за ней вошла в комнату  девушка.  Теперь  на  ней  была  белая
блузка и клетчатая юбка-шотландка.
   - Познакомьтесь, - сказал Микулин. - Елена Лор. Мистер Клэйн.  Турист
по призванию.
   Еще одно лицо появилось в комнате: молодой человек с калмыцким лицом.
На этот раз он был в толстовке и брюках навыпуск в туфлях на босу  ногу.
Это несколько шокировало Клэйтона.
   - Грачев, Ефим Яковлевич. А это наша завхоз, повар, ключница и прочее
и прочее - Егоровна. Не хватает только ее почтенного  супруга  -  Данилы
Даниловича Матвеева, великого ловца зверей. Он вчера с вечера  пошел  на
охоту и еще не вернулся Когда все уселись  за  стол,  Микулин  рассказал
гостю, как они живут. Лор и  Грачев  иногда  вставляли  свои  замечания.
Клэйтон слушал и в то же время внимательно  наблюдал  за  этими  людьми,
пытаясь  определить  их  отношение  друг  к  другу.  Его  больше   всего
интересовал вопрос, какое  место  в  сердце  каждого  из  молодых  людей
занимает Лор и кто из них завоевал ее сердце. По мнению Клэйтона,  роман
был неизбежен. Для этого  имелись  все  данные:  молодость  всех  троих,
красота Лор, одиночество. Пожалуй, имелись данные даже  для  драмы:  оба
молодых человека неизбежно должны были влюбиться в Лор, но кто же из них
счастлив? У Микулина больше данных: он красивее, он шеф  этой  маленькой
общины, наконец, он  гениален.  А  Грачев?  Он  интересен  только  своей
необычайной веселостью и жизнерадостностью. Разве несчастный  влюбленный
может так смеяться, как Грачев? Но кто же, кто  из  них?..  Неужели  эти
молодые люди умеют так прекрасно владеть своими чувствами? У них  ровные
товарищеские отношения с Лор. Ни тени "ухаживания". Они не оказывают  ей
за столом услуг, общепринятых в кругу друзей и  знакомых  Клэйтона,  как
будто она не девушка, а их товарищ - юноша. И она тоже не  оказывает  ни
одному из молодых людей особого внимания. Клэйтону даже показалось,  что
на него она поглядывает гораздо чаще, чем на своих товарищей по  работе.
Это внимание  могло  доставить  Клэйтону  большое  удовольствие,  но  он
скромно объяснил свой успех тем, что он здесь  новый  человек,  а  жизнь
"колонистов", по-видимому, не отличается разнообразием.
   Обед  подходил  к  концу,  и  Клэйтон  начал  беспокоиться.  Приличия
требовали, чтобы он, поблагодарив хозяев за  гостеприимство,  отправился
своим путем. Надо было придумать предлог,  чтобы  задержаться  здесь  на
возможно большее время. Прикинуться больным - нельзя  так  внезапно.  На
всякий случай Клэйтон решил  подготовить  почву.  Он  незаметно  перевел
разговор на себя и сказал:
   - Я, быть может, не совсем точно выразился, аттестовав себя  бродягой
по призванию. Это не совсем так. Скорее, я бродяга поневоле. Дело в том,
что у меня странная болезнь. Англичане, пожалуй, назвали бы ее  сплином.
И только во время путешествий я успокаиваюсь. От времени  до  времени  у
меня бывают сердечные припадки. Иногда они быстро  проходят,  иногда  же
мучают меня по несколько дней... Позвольте вас поблагодарить.., мне пора
в путь!
   Микулин  и  даже  Лор  предложили  ему  остаться.  Клэйтон  едва   не
согласился "погостить денек-другой", но выдержал характер:  у  него  уже
был готовый план. Он распростился с новыми друзьями  и  вышел.  Микулин,
Лор и Грачов вышли его провожать.
   - Если будете еще в наших краях, заходите! - крикнул ему Микулин.
   -  Благодарю,  -  ответил  Клэйтон,  удаляясь  от  дома.   "Выдержка,
выдержка", - шептали его губы.

ПРИПАДОК

   У  белого  камня,  лежавшего  недалеко  от  речки,  Клэйтон  встретил
великана - седого старика с убитой  косулей  на  плечах.  Пояс  его  был
увешан гирляндой из горных куропаток и дроф. Из-за  спины  торчало  дуло
ружья. Это и был, очевидно, великий ловец -  Данилыч.  Клэйтон  почти  с
ужасом посмотрел на него. Старик остановился и учинил Клэйтону настоящий
допрос. Узнав, что Клэйтон был у  Микулина,  старик  смягчился  и  подал
свою, похожую на тарелку, ладонь.
   "Ну и пара, - подумал Клэйтон,  пожимая  руку  великана  и  вспоминая
старуху, прислуживавшую за столом.  -  Где  они  только  подобрали  друг
друга".
   - Куда идешь? - спросил старик. Он со всеми был на "ты".
   - В Кобдо, - ответил Клэйтон.
   - Так не пройти. Иди к перевалу...  -  и  Данилыч  подробно  объяснил
путь.
   Они расстались. Но Клэйтон не пошел на  перевал,  а  остался  в  лесу
неподалеку от фермы Микулина и  начал  незаметно  наблюдать  за  фермой.
Мысль притвориться больным занимала его. Сначала он хотел выследить,  по
какой дороге Лор ездит на прогулку, и лечь  на  ее  пути,  притворившись
больным. Но на это надо было потратить не менее двух  дней,  а  Клэйтона
охватило нетерпение. Ведь он ушел от Микулина, несмотря  на  приглашение
остаться. Этим  самым  он  достаточно  замаскировал  свои  намерения.  И
Клэйтон решил "заболеть", не откладывая.
   Он вернулся к белому камню и улегся на  него.  Из  окон  дома  камень
виден. Рано или поздно его должны заметить. Клэйтон корчился  на  камне,
как  полураздавленный  червь,  имитируя  судороги,  и  наконец  замер  в
глубоком обмороке. Он лежал неподвижно, одним глазом поглядывая на  дом.
Но его не замечали и никто не шел ему на помощь. Так пролежал  он  более
двух часов. Это начинало надоедать. Бок болел от твердого камня. Клэйтон
уже хотел встать и придумать что-нибудь другое,  как  вдруг  одна  мысль
пришла ему в голову.
   Джетти уже давно опротивело вынужденное бездействие,  он  нетерпеливо
скреб камень лапами  и  отрывисто  лаял.  Клэйтон  начал  тихо  стонать.
Нервный пудель не мог переносить стона и завыл, сначала  тихо,  а  потом
все громче. Этот вой был неожиданно поддержан густым гудением медвежонка
Федьки. Получился довольно дикий дуэт, который должны были услышать  все
обитатели фермы. Однако Федька едва не испортил дела. Он  вдруг  выбежал
из сарая и направился к белому камню. Увидав медведя, Клэйтон  с  трудом
удержался, чтобы не вскочить и не убежать,  хотя  и  знал,  что  медведь
ручной. Притом медведи не трогают трупов, а  Клэйтон  лежал  неподвижно,
как мертвый. Джетти завизжал так, словно медведь уже драл  его,  медведь
ревел еще громче. На этот шум вышла Егоровна и позвала  Федьку.  Но  тот
был слишком увлечен возможностью завязать знакомство  с  Джетти.  Он  не
отходил от Клэйтона.
   - Ах, трясцы тебя побери! -  выбранилась  Егоровна  и  направилась  к
белому камню. Она отогнала  медвежонка,  прикрикнула  на  пуделя,  потом
обратилась к Клэйтону.
   - А вы что тут лежите?.. Спите, что ли?
   Клэйтон простонал, не открывая глаз.
   - Ишь ты, заболел немец! - Для Егоровны все иностранцы были  немцами.
Она наклонилась над ним, подвела руки под его спину и подняла Клэйтона с
такой легкостью, как будто он был маленький ребенок.
   Клэйтон совсем иначе  представлял  свое  возвращение  на  ферму.  Он,
бледный, с закрытыми глазами, лежит в красивой позе на дороге.  Выезжает
очаровательная наездница и видит его. Соскакивает с лошади,  наклоняется
к нему, быть может, целует... И вместо всего этого какая-то  престарелая
великанша несет его под мышкой, как зарезанного каплуна! Только  бы  Лор
не видела этой картины.
   Судьба смилостивилась над Клэйтоном. Никто не видел этого  печального
шествия.
   Молодежь работала в лаборатории, а Данилыч свежевал косулю за сараем.
Егоровна принесла Клэйтона в домик с мезонином,  положила  на  скамью  и
тихо сказала:
   - Вот еще навалился на нашу голову. Помрет, пожалуй, наделает хлопот.
- И вышла из комнаты.
   Клэйтон оглянулся, спрыгнул со скамьи и  подбежал  к  окну.  Егоровна
скрылась  в  дверях  лаборатории,  но  через  минуту   опять   вышла   в
сопровождении Лор. Клэйтон быстро отбежал от окна, улегся  на  скамью  и
закрыл глаза... Дверь открылась, вошли Егоровна и Лор.
   - Как будто дышал еще, - сказала Егоровна. Лор подошла к  Клэйтону  и
взяла его руку.
   - Пульс  немного  повышен!  -  сказала  она.  -  Я  сейчас  схожу  за
нашатырным спиртом. А вы, Егоровна, приготовьте воды.
   Вскоре девушка принесла дорожную  аптечку  и  стала  растирать  виски
Клэйтона  одеколоном,  давала  нюхать  спирт,  брызгала  водой.   Только
бесчувственный труп мог остаться равнодушным к такому заботливому уходу.
Клэйтону хотелось продлить удовольствие, но в то же время  не  терпелось
скорее посмотреть на девушку глазами, исполненными благодарности. Он  не
чужд был романтики, этот "бродяга по профессии".
   Увы, сцена разрешилась совсем иначе. Лор  слишком  близко  подставила
склянку со спиртом к носу Клэйтона. Он чихнул так  громко  и  неожиданно
для самого себя и Лор, что та уронила склянку, а Егоровна ахнула  густым
басом.
   - Вам лучше? - спросила Лор. - Как вы себя чувствуете?  -  и  тут  же
рассмеялась. - Вы так напугали меня!
   - Простите... Да... Отлично чувствую! То есть ужасно... Боли в груди,
сердце.., спазмы!.. Припадок... Все пройдет, надеюсь...
   - Лежите спокойно, - сказала Лор. - Я вам положу на сердце лед.
   - Нет, не надо! - испуганно возразил Клэйтон. -  От  льда  мне  будет
хуже...
   - Не рассуждайте! - строго сказала Лор, как заправский врач.

В СТРАНЕ НЕИЗВЕСТНОГО

   Клэйтон "поправлялся" очень медленно. Правда, встал он в тот же  день
вечером, но был ужасно слаб.
   - Эти припадки обессиливают меня на много дней... - говорил он,  -  я
очень огорчен, что доставил вам столько беспокойства.
   Клэйтону очень хотелось сопровождать Елену Лор в ее прогулках, но  он
должен был выдерживать роль больного.  Иногда  "припадок"  повторялся  в
легкой степени. Тогда Лор  отказывалась  от  своей  обычной  прогулки  и
ухаживала за больным. Таким образом Клэйтон  провел  с  девушкой  немало
часов. По мнению  американца,  это  должно  было  возбудить  ревность  у
Микулина или Грачева. Но очевидно, у этих людей были куски  льда  вместо
сердца; никто из них не обращал внимания на то, что  Лор  проводила  все
свои свободные часы у постели больного.
   Клэйтона поместили в том же доме, где жил  Грачов.  В  среднем  доме,
примыкавшем к скале, находилась лаборатория.  Там  жил  Микулин,  а  Лор
занимала мезонин в  доме,  где  помещались  старики-великаны  -  супруги
Матвеевы, старообрядцы,  когда-то  бежавшие  в  леса  Алтая  от  гонений
царского правительства. Вообще  за  эти  несколько  дней  Клэйтон  узнал
многое.  Он  ближе  познакомился  со  всеми  обитателями  фермы.  Джетти
подружился с медвежонком Федькой, и они целыми днями  гонялись  друг  за
другом. Лор очень полюбила Джетти, Грачов и Микулин  дружески  встречали
больного и всегда осведомлялись о его здоровье.
   Когда Клэйтону было  "лучше",  он  заходил  к  Микулину.  Ученый  его
любезно встречал и охотно давал разъяснения.
   - Мы с Аленкой идем разными  путями  к  одной  цели.  Аленка,  -  так
Микулин называл Лор, - последовательница классической химии, я -  физик.
Иногда у нас происходят маленькие споры. Я утверждаю,  что  классическая
химия отжила свой век и  что  на  смену  ей  идет  физика.  Даже  в  тех
областях, где химия считается неограниченным  владыкой.  В  самом  деле,
сколько труда тратят химики хотя бы на то, чтобы  создать  синтетическим
путем каучук! А я достигаю этого очень скоро при помощи  своих  катодных
трубок высокого напряжения. Вот, полюбуйтесь.
   Микулин подошел к стене и повернул рубильник. Между  двумя  огромными
электродами-полюсами проскочила искра величиной с яблоко, как показалось
Клэйтону.
   Микулин передвинул рубильник, и искра превратилась в  бешеные  потоки
голубовато-белого огня, который ревел, трещал,  шипел  так  сильно,  что
Клэйтон невольно отступил к двери.
   - Отойдите еще дальше! - крикнул Микулин. -  На  этом  месте  однажды
едва не убило Аленку.
   - А вы? - спросил Клэйтон.
   - Мне надо! - ответил Микулин. Он повернул рубильник назад.  Страшные
огненные змеи исчезли, притаились. Но они  были  здесь,  готовые  каждую
минуту выпрыгнуть  по  приказу  своего  укротителя.  Да,  Микулин,  этот
красивый юноша с выразительными глазами, был страшный своим  могуществом
человек.
   - Это настоящая молния, - пояснил  Микулин.  -  В  ней  два  миллиона
вольт. Но я могу довести  напряжение  до  десятка  миллионов.  Настоящая
молния лопнет от зависти. Теперь смотрите сюда.
   Микулин повернул другой рычаг.
   Шесть длинных стеклянных  лампочек,  соединенных  цепью,  засветились
приятным зеленоватым огнем.
   - Это не так страшно, не правда ли? - спросил Микулин - А  между  тем
здесь заключены те ужасные стихийные силы.  Но  я  заставил  их  служить
человеку. Вот из этого окошечка  в  трубке  я  выпускаю  "пи-лучи".  Это
настоящие лучи смерти для многих живых существ. И  в  то  же  время  они
способны делать чудеса, превращая химические элементы. Пусть злится Лор!
Это моя физическая катодная химия.  Я  разбиваю  и  перемещаю  атомы  по
своему желанию. Из углеводородов я могу сделать искусственный каучук, из
угля - бензин и нефть. Из дерева - сахар и  шелк  и  скоро,  кажется,  я
получу живую протоплазму. - Микулин погасил  лампочки.  -  Идемте,  пора
обедать.
   - Вы, кажется, скоро будете превращать  камни  в  золото!  -  шутливо
спросил Клэйтон, волнуясь в душе. Микулин уселся  на  ступенях  крыльца,
покачал головой и сказал:
   - Не так скоро, как я сам предполагал. - Он взял несколько камешков и
начал укладывать их в ряд. -  Практическая  химия  имеет  дело  с  очень
небольшим количеством химических элементов. Кислород, водород,  углерод,
азот. Вот основные строители бесчисленного количества  видимых  веществ.
Молекулы этих элементов вступают во всевозможнейшие отношения - вот так,
как я раскладываю эти камешки. И каждый раз получается  новое  вещество:
то анилиновая краска, то взрывчатое вещество, то ароматическая эссенция.
Одним и тем же веществом я могу взорвать скалу или надушить ваш  платок.
Аленка Лор рекордсмен в этой области Но все еще не то, что мне надо. Эта
игра в камешки уже не занимает меня. Меня интересует  превращение  самих
"камешков". Изучая  природу  самих  атомов,  перемещая  расположение  их
электронов и протонов, я хочу превращать основные элементы: из кислорода
делать  водород,  из  углерода   -   азот.   Тогда   я   буду   мастером
"перевоплощения" материи. Но как много трудностей на этом пути!
   Я похож на путешественника в неведомых странах. Мне  надо  заготовить
"фураж", прежде чем двинуться в путь, и Лор  и  Грачев  помогают  мне  в
этом. С этим багажом я двигаюсь в  путь  к  намеченной  цели.  Эта  цель
кажется близкой, как горная вершина. Но вы  знаете,  как  горный  воздух
скрадывает расстояния и обманывает? Вы идете день  и  ночь,  падаете  от
усталости, а вершина как будто уходит от вас.. Вот здесь, на Алтае, есть
гора Белуха. Пять тысяч пятьсот метров. Еще ни одна человеческая нога не
ступала на эту вершину. А между тем  она  не  кажется  такой  высокой  и
недоступной. Попробуйте, взойдите на нее!.. То же происходит и со  мной.
Иногда мне кажется, что я совсем близко у цели. И когда  мне  оставалось
сделать только последний шаг, я вдруг видел прежде скрытую от моих  глаз
расщелину, глубокий провал, который нельзя перейти. И надо было начинать
все снова. Но цели-то своей я в конце концов достигну.
   - И будете превращать булыжники в золото?
   - И золото в булыжники, - ответил Микулин.
   - Скоро?
   -  Да,  теперь  скоро.  Предварительные  работы  закончены.  В   моей
лаборатории все приготовлено к опыту Теоретически вопрос решен.  И  быть
может,  не  пройдет  и  несколько  дней,  как   вы   будете   свидетелем
осуществления мечты алхимиков. У всех этих алхимиков было зерно  истины!
Великий алхимик средних веков  араб  Абу-Мурзы-Джафар-аль-Софи  говорил,
что металлы - тела меняющейся природы,  состоят  из  меркурия,  то  есть
ртути и серы, и потому им можно придать то, что им недостает, и отнять у
них то, что находится в избытке Мы,  современные  "алхимики",  действуем
очень похожим методом: стараемся изменить атомное строение, отнимая  или
прибавляя недостающие  электроны.  В  периодической  системе  Менделеева
золото занимает семьдесят девятое, а  ртуть  -  восьмидесятое  место,  и
атомный вес их очень близок: золото сто девяносто семь  и  две  десятых,
ртуть - двести целых и шесть десятых...
   - Обедать! - послышался сильный и низкий голос Егоровны.
   - Идемте обедать, - поднялся Микулин, - а сегодня вечером приходите в
лабораторию. Вы будете присутствовать в качестве благородного  свидетеля
при появлении первого золотого слитка.
   "Однако мне везет", - подумал Клэйтон.
   Все складывалось лучше и проще, чем он ожидал.

НЕУДАВШИЙСЯ ОПЫТ

   После обеда  Клэйтон  вернулся  в  свою  комнату  и,  как  полагается
больному, лег в постель. Но его мертвый час был наполнен довольно живыми
размышлениями. Клэйтону надо было  обдумать  дальнейший  план  действий,
если секрет получения золота искусственным путем  будет  открыт  сегодня
Микулиным. Убить! Но это не легко. Совсем нелегко. Пожалуй, легче  убить
Грачева. Но он только лаборант.  Нечто  вроде  слуги.  Подай,  подогрей,
возьми... Микулин?  Говорят,  он  гениален...  Вполне  возможно.  Однако
Микулин  обладает  еще  одним  талантом:  привлекать  к  себе   симпатии
окружающих. Клэйтон старался убедить самого себя, что Микулин  замышляет
погубить цивилизацию, но маска злодея  спадала  с  лица  Микулина  и  на
Клейтона смотрели большие глаза, от которых трудно было оторвать взгляд.
   - Не может быть, чтобы Лор была равнодушна к этим глазам, - прошептал
Клэйтон. И мысли его перешли к  девушке  прежде,  чем  он  "покончил"  с
жизнью Микулина. Убить Лор? Убить молодую девушку, похожую  на  веселого
мальчика? Да он и не собирался никого убивать!  Он  узнает  о  том,  что
секрет золота открыт, сообщит Додду, и  пусть  они  делают,  что  хотят.
Впрочем, нет.  Клэйтон  был  бы  плохим  патриотом,  если  бы  отказался
выполнить свой  гражданский  долг.  Надо  меньше  размышлять,  а  больше
делать. "Я не возбуждаю у Микулина подозрений и спрошу у него прямо, как
он думает использовать свои изобретения. Если он  в  самом  деле  думает
сделать их орудием революционной борьбы, то с ним  и  со  всеми  ими  не
придется церемониться".
   Вечером Клэйтон отправился в лабораторию. Там уже кипела работа.  Лор
и Грачов, видимо, волновались. Грачев хотел  скрыть  свое  волнение  под
маской обычной шутливости.
   - Как ты думаешь, Вася, - спрашивал он у Микулина, - скоро у  нас  из
золота будут делать общественные уборные?
   Микулин улыбнулся, как всегда. Ни малейшего напряжения мысли не видно
было на его большом открытом лбу, как будто  делал  он  совсем  простое,
обыденное дело.
   - Сыпь сюда, на эту полочку, - приказал  он  Грачеву  вместо  ответа.
Грачов насыпал на небольшую полочку у стеклянной трубки белого порошка.
   Руки Грачева немного дрожали.
   - Довольно?
   - Довольно, Ефим, спасибо. Аленка, отойди,  ты  опять  стоишь  против
трубки. Сейчас буду пускать ток...
   Лор отошла. В лаборатории  наступила  торжественная  тишина.  Микулин
повернул рубильник. Загудел мотор,  затрещала  искра.  Пустотные  трубки
наполнились зеленоватым огнем. Четыре пары глаз внимательно смотрели  на
белый порошок.
   - Идет! - крикнул Грачов. - Чернеет!
   - Ничего не идет, - спокойно ответил Микулин.  -  Порошок  не  должен
чернеть.  Вскоре  белый  порошок  сделался  черным  как  уголь.  Микулин
рассмеялся и, обратившись к Клэйтону, сказал:
   - Простите, я поторопился позвать  вас.  Опять  неудача!  Хотя  я  не
понимаю, как это могло случиться. Аленка, иди сюда на расправу.
   На лицах Лор и  Грачева  было  написано  самое  искреннее  огорчение.
Микулин и Лор засели за небольшой чертежный столик. Микулин начал быстро
писать на старом чертеже  химические  формулы,  от  времени  до  времени
обращаясь к Лор с вопросом:
   - Так?
   Смущенная девушка кивала головой.
   - Пока все верно, - вздохнул Микулин. - Но был  ли  химически  чистый
препарат? Достаточно ли тщательно ты промыла посуду?
   - А ну, пойдем  в  твою  лабораторию.  -  И  еще  раз  обратившись  к
Клэйтону, Микулин сказал:
   - По независящим от дирекции обстоятельствам, спектакль не состоится.
Публика может получить из кассы деньги обратно.
   - Но может быть, позже? - спросил Клэйтон.
   - Если вы имеете терпение подождать. Мы не окончим  работу,  пока  не
отыщем ошибку или причину неудачи. И если нам посчастливится, мы сегодня
же попробуем повторить опыт.
   - Я подожду, - сказал Клэйтон.
   Выйдя на крыльцо, он сел на  ступеньку  и  закурил  трубку.  Дверь  в
лабораторию была открыта. Проходили часы за часами,  а  Микулин,  Лор  и
Грачов все еще работали в лаборатории. Иногда слышались вопросы Микулина
и быстрые ответы Лор.
   Месяц  зашел  за  гору,  утренний  холодок   заставлял   ежиться.   В
лаборатории заговорили громче, потом затихли. Клэйтон подошел к  окну  и
посмотрел. Три головы склонились над большой колбой, под которой  горела
бунзеновская горелка.
   - Ага! - воскликнул Микулин. - Кто прав?
   - Как всегда, ты, - ответила Лор. - Но кто виноват?
   - А кто мыл посуду?
   - Ефим.
   - А-а! - зарычал Микулин и вытащил Грачева из лаборатории на крыльцо.
   - Заждались? Вот он - преступник! - сказал Микулин.  -  Ефим  Грачев,
погубивший первый слиток  золота.  И  из-за  него  общественные  золотые
уборные будут построены несколькими часами позже!
   Грачев был так огорчен, что на глазах у него появились слезы.
   - Ну, не грусти, Ефим. С кем не бывает, -  утешал  его  Микулин.  Лор
тоже вышла из лаборатории, на ее лице также было  написано  огорчение  и
усталость. Она проработала всю ночь  с  большим  напряжением.  Глаза  ее
смыкались.
   -  Будем  продолжать?  -  спросил  Микулин.  Он  совсем  не  выглядел
утомленным, но, посмотрев на своих усталых товарищей, сказал:
   - Баста! Пора спать. Завтра мы до обеда успеем  приготовить  все  для
опыта.
   Грачов хотел протестовать, но Микулин настоял на своем.
   - Пусть отдохнут, - сказал он Клэйтону, когда Лор и  Грачов  ушли.  -
Они много поработали. У самой цели перед нами опять открылась  пропасть,
и нам не удалось перейти ее сегодня. Но  это  пустяки.  Пока  они  будут
отдыхать, я поработаю в лаборатории и сам приготовлю все  для  опыта.  А
вам тоже пора спать, мистер Клэйтон. Ваша трубка давно погасла.
   - У меня бессонница, - ответил Клэйтон.  -  И  если  бы  я  мог  быть
полезен, я охотно помог бы вам.
   - Не откажусь от вашей помощи, - ответил  Микулин,  и  они  прошли  в
химическую лабораторию Лор.
   Клэйтон был довольно сообразительным и  ловким  малым,  и  через  час
Микулин говорил:
   - А знаете, из вас вышел бы прекрасный помощник! У вас  все  в  руках
спорится. Вы не привыкли к химической посуде, и все-таки ничего не бьете
и не роняете.
   Клэйтон был польщен этой похвалой. Они проработали  до  утра.  Солнце
уже давно осветило вершины деревьев и белый камень,  когда  наконец  они
кончили приготовления.
   - Готово! - сказал Микулин. - Теперь пойдем, подышим свежим воздухом.
УДОВОЛЬСТВИЕ БЫТЬ ЧЕРТОМ

   Они вышли из дому и  направились  мимо  белого  камня,  вдоль  берега
речки. Утреннее солнце золотило  ивы  и  тополя.  Микулин  посмотрел  на
снежную вершину дикой горы, окутанную легкой дымкой.
   - Отличное утро, - сказал Микулин. - А гроза все-таки будет  сегодня.
Она, пожалуй, и лишняя. Мои аккумуляторы заряжены и мои  кладовые  полны
консервированными молниями. Притом у меня есть  небольшая  гидростанция.
Скоро опыты закончатся, и энергия нужна будет  только  для  производства
золота. Положим, на это потребуется немало энергии.
   - Что вы будете делать с золотом? - не удержался от вопроса Клэйтон.
   - Мы наденем ярмо на золотого тельца и заставим его пахать наше поле!
В древнеиндийских книгах -  Атава-Веда  -  золото  называется  жизненным
эликсиром. Смотрите на этот край. Природные богатства  его  неисчислимы.
Красота неописуема. Климат прекрасный. А кто здесь живет?  Дикий  зверь,
птица да горсточка людей. Что можно сделать с этим диким  краем?  Тысячи
водопадов и горных  речек  будут  вращать  колеса  турбин.  По  красивым
долинам заснуют новенькие трамвайные вагончики, задымят заводские трубы,
вырастут дворцы-санатории, оживут горы и леса. И  не  только  здесь,  на
Алтае, золото станет эликсиром жизни. - И  Микулин  начал  с  увлечением
говорить  о  том,  как  быстро  будет  развиваться   хозяйство   страны,
увеличиваться благосостояние масс. Но  Клэйтона  мало  интересовала  эта
тема. Это было, так  сказать,  употребление  золота  для  мирных  целей.
Клэйтона интересовало иное. Дождавшись паузы, он спросил:
   - В Атава-Веда золото названо  средством  против  колдовства.  Против
какого же колдовства вы собираетесь использовать золото?
   - Против колдовства самого же  золота.  Против  колдовства  капитала,
поработившего рабочих, ослепившего разум людей.
   "Додд был прав. Вот когда Микулин показал  свое  настоящее  лицо!"  -
подумал Клэйтон.
   - Но ведь это причинит большие несчастья людям. И хочу сказать,  пока
вам не удастся осуществить ваш новый строй...
   - А скажите, положа руку  на  сердце,  разве  строй  любезной  вашему
сердцу Америки обеспечивает счастье большинству  населения?  И  даже  те
немногие, кто наслаждается счастьем  за  счет  несчастья  других,  разве
богачи счастливы по-настоящему? Разве их не беспокоит мысль  о  крушении
капитализма? Спокоен только тот, за кем будущее.
   Микулин еще долго говорит о грядущем,  но  Клэйтон  думал  только  об
одной фразе: спокойным может быть  только  тот,  за  кем  будущее.  Черт
возьми, выходит, что будущее за большевиками!  Ну,  он  убьет  Микулина,
убьет Лор и Грачова, а дальше  что?  Всех  большевиков  он  перебить  не
сможет. Счастливая Россия. Ей не грозят революции,  не  грозит  страшный
призрак, который не  дает  спокойно  спать  европейским  и  американским
капиталистам.
   "Лучший способ перестать бояться черта  -  самому  стать  чертом",  -
подумал Клэйтон.
   - По-китайски Алтай называется Киншан -  золотая  гора,  -  продолжал
Микулин. - И ему не напрасно дано такое название. В  горах  Алтая  очень
много золота - я делал разведки. Но это золото может спокойно оставаться
в земле. Гораздо проще и  дешевле  будет  получать  золото  лабораторным
путем. Я поставлю производство на широкую ногу,  и  здесь  в  буквальном
смысле возникнет золотая гора.
   "А если этот черт будет обладать золотыми горами, то  быть  одним  из
чертей совсем не плохо!" - продолжал развивать свою мысль Клэйтон.
   Микулин еще о чем-то говорит, а Клэйтон, почти засыпая, думает:
   "И как это мне раньше в голову не приходило? Останусь  здесь,  женюсь
на Елене Лор". Распростившись с Микулиным, Клэйтон вошел в  дом,  быстро
разделся, лег на кровать и уснул мертвым сном.
   Никогда не спал он так  крепко.  Но  этот  могучий  сон  был  прерван
сильнейшими  ударами  грома.  Клэйтон  открыл  глаза  и  долго  не   мог
сообразить, где он и что с ним. Гроза!  Синие  зигзаги  режут  за  окном
серую муть. Отсветы молний озаряют бревна стены.  Где-то  кричат...  Или
это ему показалось? В промежутке между  ударами  грома  ясно  послышался
голос Микулина. А вот громоподобный голос Данилыча...
   Клэйтон подбегает к окну. Удивительное зрелище! Один из металлических
стержней  на  крыше  того  дома,  в  котором   помещается   лаборатория,
надломился.  Молнии  ударяются  об  этот  стержень  и   соскакивают   на
нижележащий шпиль уже не по проводу, а прямо по воздуху.  Клэйтон  понял
всю опасность положения. Сильная молния может перепрыгнуть не на  шпиль,
а прямо на крышу. Вот один огненный  клубок  прыгнул  на  крышу,  и  она
задымилась. Дом сгорит, а с ним и все научное оборудование  лаборатории,
редкие машины... Клэйтон быстро оделся и выбежал на улицу.
   Вокруг дома толпится вся колония: Микулин, Лор,  старики  Матвеевы  и
Грачов.  Он  в  странном  костюме,  похожем  на  костюм  водолаза.   Это
изоляционный костюм. На руках толстые резиновые перчатки. В правой  руке
палка с резиновым наконечником. Грачов забегает за  угол  дома  и  через
минуту появляется на углу крыши. Он, видимо, хочет  сбить  палкой  кусок
обломанного, наклонившегося стержня.
   Клэйтон даже сквозь удары грома услышал, как вскрикнула  Лор,  увидав
Грачова на крыше. Несмотря на изоляционный  костюм,  Грачов  подвергался
страшной опасности. Микулин, желая перекричать гром, потрясая  кулаками,
требовал, чтобы Грачов  немедленно  вернулся  обратно.  Но,  не  обращая
внимания  на  крики  Микулина,  Грачов  продолжал  медленно  ползти   по
скользкой крыше. Несколько раз молния  ударяла  в  шпиль  на  расстоянии
какого-нибудь метра от смельчака.
   Видя, что Грачов не слушает его, Микулин ,  крича  на  ухо,  приказал
Данилычу стянуть Грачова с  крыши  багром.  Великану-старику  ничего  не
стоило достать Грачова, не влезая на крышу. Но в тот  момент,  когда  он
уже поднимал багор, молния ударила в сломанный стержень. Минуя резиновый
наконечник, она перескочила на мокрую  палку,  которую  держал  в  руках
Грачов, скользнула по ней  и  ослепительно  взорвалась,  как  показалось
Клэйтону, на груди Грачева. В то же мгновение  раздался  такой  страшный
удар грома, что Клэйтон зашатался, а Лор упала на колени. Клэйтон закрыл
глаза, ослепленный молнией, но тотчас заставил себя  опять  открыть  их.
Тело Грачева, окруженное облаком пара и синим дымком, сползло с крыши  и
упало на землю.
   - Ефим! - крикнула Лор и бросилась на грудь  Грачева,  как  бы  желая
своим  телом  потушить  еще   тлеющую   одежду.   Клэйтон   содрогнулся,
почувствовав  запах  горелого  человеческого  мяса.  Лицо  Грачева  было
иссиня-черно, изоляционный костюм, одежда и белье изорваны.
   Микулин подбежал к Лор  и  поднял  ее  с  земли.  Она  посмотрела  на
Микулина, тяжело вздохнула, закусила губу и  замолкла.  Она  удивительно
скоро справилась со  своим  волнением.  Но  Клэйтон  не  мог  забыть  ее
короткий крик. О товарище и друге так не станет сокрушаться  женщина,  -
по крайней мере, американская. Значит, Лор или любила  Грачева,  или  же
чувство товарищества у них гораздо глубже и сильнее, чем  у  людей  того
круга, в котором жил Клэйтон.
   Опять загремело. Молния вновь  ударила  в  стержень,  перескочила  на
шпиль и ушла в землю. Гроза затихла, но положение продолжало  оставаться
серьезным. Данилыч унес труп Грачева, а Клэйтон думал, что  предпринять.
Вдруг его осенила блестящая мысль. Он сбегал  к  себе  в  дом  за  своей
прекрасной  автоматической  винтовкой.  Клэйтон  был  неплохой  стрелок.
Несколько выстрелов, и надломленный конец стержня упал, он  уже  не  мог
отводить молнии в сторону. Еще одна молния упала на стержень  и  ушла  в
землю уже по  проводу.  Опасность  миновала.  Микулин  с  благодарностью
взглянул на Клэйтона. И этот взгляд обрадовал Клэйтона  гораздо  больше,
чем он сам ожидал. Нет, решительно Микулин обладает тайной привлекать  к
себе сердца людей!
   Наконец гроза окончилась,  Лор  ушла,  и  у  дома  остались  Микулин,
Егоровна и Клэйтон. Егоровну Микулин отослал к Лор.
   - Бедный Грачов, - сказал Микулин. Его лицо как будто постарело, а  в
глазах появилась тайная глубокая и искренняя скорбь, какую  Клэйтону  не
приходилось видеть никогда в жизни. Но  прошло  несколько  мгновений,  и
спокойный взгляд Микулина уже был устремлен на крышу - на струйку  дыма,
курившегося в том месте, где был убит молнией Грачов.
   Клэйтон все больше удивлялся этим людям. Их психология  казалась  ему
необычной. Быть может, это психология  будущего  человека?  Эта  глубина
переживаний и вместе с тем умение быстро "переключить" свое внимание  на
другое, сосредоточить все свои душевные силы на одном предмете? С  какой
самоотверженностью полез Грачов прямо в огонь, не думая ни о чем,  кроме
спасения лаборатории!
   - А ведь крыша тлеет! - сказал Микулин. Он сбегал за топором, влез на
крышу и начал обдирать гонт. Скоро показались красноватые языки пламени.
   - Так и есть! - сказал Микулин и, продолжая работать топором, крикнул
Клэйтону:
   - Сбегайте, пожалуйста, в лабораторию и  принесите  огнетушитель.  Он
висит на стене у двери, направо!
   И Клэйтон, который  явился  сюда  для  того,  чтобы  убить  страшного
Микулина, с готовностью побежал исполнять его приказания. Этот "холодный
огонь",  скрытый  энтузиазм   начал   заражать   Клэйтона.   Он   принес
огнетушитель и взобрался на крышу. Отсюда он видел, как  из  дома,  куда
Данилыч внес труп Грачева, вышла Лор. Если  бы  не  ее  суровое  лицо  и
чуть-чуть сдвинутые брови, никто не мог бы предположить, что эта девушка
только что перенесла сильнейший удар.
   - Потушили? Я ничем не могу вам помочь? - спросила Лор.
   - Конечно, - ответил  Микулин.  -  Иди  отдохни,  Аленка!  Лор  молча
удалилась. Микулин и Клэйтон слезли с крыши. Вечером в  тот  же  день  в
сосновом гробу, сколоченном  Данилычем,  тело  Грачева  было  опущено  в
землю. Засыпали. Молча постояли над могилой.
   Только Данилыч что-то шептал.
   Через несколько дней, сидя за вечерним чаем, Микулин сказал:
   - Трудно теперь работать без Грачева.
   - Да, - ответила Лор. - Придется выписать кого-нибудь из наших ребят.
Но на это уйдет немало времени.
   - Разрешите мне сделать одно  предложение,  -  сказал  Клэйтон.  -  Я
одинок, решительно ничем не связан. Для меня "где хорошо, там и родина",
как говорили римляне. Здесь мне очень хорошо.  Болезненные  припадки  не
повторяются. С каждым  днем  я  чувствую  себя  здоровее.  Я  с  большим
удовольствием остался бы у вас по крайней мере до весны и помогал бы вам
в лаборатории.
   Микулин взглянул на Лор.
   - А что, Аленка, ведь это не плохо? Мистер Клэйн уже  помогал  мне  и
оказался способным. У него ловкие руки.

КЛЭЙТОН СТРОИТ МОСТЫ

   Клэйтон достиг цели. Он присутствовал  при  опытах,  мог  следить  за
"путешествием"  Микулина  по  неведомым  странам   молекул,   атомов   и
электронов.  Постепенно  Клэйтон  начал  и  сам  знакомиться   с   этими
удивительными странами. Его сведения были поверхностны и, быть может, не
совсем точны. Но он обладал живым воображением, и даже во  сне  Клэйтону
снились атомы и электроны. Он был  в  необычайном  мире  микрокосма.  Он
видел центральные  ядра-протоны,  вращающиеся  вокруг  самих  себя,  как
солнца.  Видел  планеты-электроны,  которые  вертелись,  как  волчок,  и
облетали вокруг центрального ядра. Иногда крайняя "планетка"  отрывалась
от своей солнечной системы, подойдя слишком  близко  к  другому  солнцу.
Равновесие  нарушалось.  В   маленьком   мирке   происходили   настоящие
"космические бури". Вечные странники -  ионы,  как  кометы,  прорезывали
солнечные  системы  атомов  и  нередко  становились  пленниками.   Закон
всемирного тяготения царил и здесь. Бродячие  электроны  превращались  в
планеты, вращающиеся на привязи  вокруг  солнца.  Это  был  мир  вечного
движения, как вечно  меняющийся  и  в  то  же  время  устойчивый.  Вечно
нарушаемое равновесие тотчас восстанавливалось.
   И вот приходит Микулин со своею "пушкой"  и  начинает  бомбардировать
электроны пи-лучами.  Атомы  расщепляются.  Отдают  внутреннюю  энергию.
Процессы, на которые природа тратит миллиарды лет, проходят в  несколько
минут... Клэйтону снятся груды золота, золотые горы Киншан. Придя наутро
в  лабораторию,  Клэйтон  рассказывал   Микулину   свои   сны.   Микулин
внимательно слушал, иногда смеялся и говорил:
   - Вы делаете успехи.
   Клэйтон поражался работоспособности  Микулина.  Микулин  работал,  не
отрываясь,  целые  дни  и  неизвестно,  когда  спал.  Казалось,  никакие
интересы не существуют для него,  кроме  науки.  Но  Клэйтон  знал,  что
научный энтузиазм поддерживается у Микулина чисто практическими целями -
сделать жизнь трудящихся лучше, легче, богаче.
   Наконец настал день, вернее, вечер,  когда  Микулин  возобновил  свой
опыт с превращением элементов.
   На этот раз уже Клэйтон положил белый порошок на полочку  у  окошечка
стеклянной лампы.
   - А что это за порошок? - спросил Клэйтон.
   - Висмут.
   - И из него вы сделаете золото?
   - Сейчас увидите.
   Микулин повернул рубильник под  напряжением  тока  в  пять  миллионов
вольт, электроны завились винтом и с необычайной силой  начали  вылетать
из окошечка. Никто их не видел, но зато  видна  была  их  работа:  через
несколько  минут  порошок  висмута  превратился  в  крупинку   какого-то
вещества, впрочем мало похожего на золото.
   - Опять неудача?
   - Все в порядке, - ответил Микулин, рассматривая полученный  элемент.
- Это свинец. Будем продолжать опыт.
   Свинец был  превращен  в  талий.  А  из  талия  получилась  блестящая
капелька ртути. Еще раз  вспыхнули  трубки-лампы  зеленоватым  огнем,  и
ртуть превратилась в горошину  чистейшего  золота.  У  Клэйтона  дыхание
перехватило.
   - Что же вы будете делать с этим первенцем? - спросил он.
   - Вновь превращу в висмут.
   Клэйтон  вздохнул.  Золото  превратить  в  порошок  от   расстройства
желудка. Нет, решительно этот человек не от мира сего!
   Микулин увидел огорченное лицо Клэйтона и рассмеялся.
   - Вам так жалко этой горошины? Так и быть, я подарю  вам  ее.  Можете
сделать из нее брелок.
   - Благодарю вас, - ответил Клэйтон, бережно опуская золотую  горошину
в карман. - Теперь вы займетесь производством золота?
   - Вы ошибаетесь мой друг. Эта горошина обошлась мне ровно в три  раза
дороже, чем стоит такой же кусочек ископаемого золота. Мой способ добычи
золота еще не рентабелен, как говорят хозяйственники. Мое  открытие  еще
не имеет практической ценности. Нужно удешевить производство золота.
   Клэйтон был и разочарован, и обрадован одновременно. Разочарован тем,
что к золотым горам нужно еще долго идти, обрадован тем,  что  предстоит
дальнейшая работа с Микулиным.
   Потянулись рабочие  дни.  Микулин  неустанно  продвигался  вперед  по
стране неведомого.  Лор  "заготовляла  фураж",  делала  подготовительные
опыты,  Клэйтон  помогал  Микулину  "строить  мосты"  через  пропасти  и
совершать обходные движения. Иногда один и тот же опыт Микулин  повторял
по десять раз, иногда работа целой недели шла  насмарку,  и  приходилось
начинать все снова. Электроны вели себя совсем не так, как им полагалось
по предварительным расчетам.  Надо  было  найти  причину,  а  для  этого
приходилось делать новые и новые опыты.

СЕРДЦЕ ЖЕНЩИНЫ

   Клэйтон нередко провожал Лор в ее прогулках. Что  касается  Микулина,
то он предпочитал гулять в одиночестве, чтобы ему никто не мешал думать.
Притом и эти редкие  прогулки  Микулин  совершал  в  предутренние  часы,
проработав всю ночь напролет. Таким образом Микулин не мешал Клэйтону.
   Однажды Клэйтон и Лор  заехали  к  самому  болоту,  и  Клэйтон  решил
поговорить с девушкой о том, что давно занимало его.
   - Присматриваюсь я к вам, новым для меня людям, и многого не понимаю,
- начал он издалека.
   - Что же вам непонятно? - спросила Елена.
   - Да вот.., хотя бы вы для меня загадка. Простите, что говорю о  вас,
но мне кажется, что...
   - Пожалуйста, говорите.
   - У нас, в Штатах, -  с  вашего  разрешения,  я  буду  откровенен,  -
девушку вашего возраста и вашей внешности сочли бы ненормальной, если бы
она никого не любила Женщина остается женщиной. И склянки  с  пробирками
не могут, не должны заменять в ее сердце живого человека, живой любви. Я
помню ваш короткий крик над трупом Грачева. Вы так  горячо  любили  его?
Этого я не заметил в ваших отношениях к Грачеву. Еще  меньше  это  можно
сказать про ваши отношения к Микулину. А возникновение любви к нему  тем
более вероятно, что здесь нет выбора.
   - Почему же нет выбора? - задорно спросила Лор. - Вот вы, например?
   Это было так неожиданно, что Клэйтон покраснел, как школьник.
   - Я.., я не  выдерживаю  никакого  сравнения  с  мистер..,  товарищем
Микулиным, - сказал он, запинаясь.
   - Отчего же не выдерживаете? - не унималась Лор. - Вы мне  нравитесь.
Мне кажется, что я даже влюблена в вас. И даже очень!
   Клэйтон едва не слетел с седла, перед ним была новая  женщина,  новый
человек. Вместо ученой, веселой, но с холодным сердцем женщины,  Клэйтон
увидал какое-то двуликое существо, - не то  прожженную  кокетку,  не  то
наивную девочку, которая говорит такие вещи, что голова идет кругом. Лор
засмеялась, глядя на осевшую фигуру Клэйтона  и  его  растерянное  лицо.
Потом вдруг стала серьезной.
   - Да, я люблю вас.
   - Любовь! - воскликнул Клэйтон и.., мгновенно его лицо побледнело. Он
едва не лишился чувств. Лор принуждена была поддержать его.
   - Что с вами, Клэйн, вам дурно?
   - Н-ничего.., небольшой  сердечный  припадок.,  сейчас  все  пройдет.
Круто  повернув  лошадь,  он  поскакал  по  направлению  к   дому.   Лор
последовала за ним.
   Вдруг откуда-то из болота донесся протяжный стон.
   - Что это, Клэйн, вы слышите?
   - Наверно, болотная птица, выпь, - сказал он. Румянец уже вернулся на
его щеки.
   - Но выпь кричит по ночам.
   - На болоте часто слышатся странные звуки, - сказал  Клэйтон.  -  Мне
говорили, что когда выходят газы, болото стонет.
   Они замолчали, прислушиваясь, но кругом все было тихо.
   До самого дома Клэйтон ехал задумчивый.
   "Неужели его так расстроило мое признание?" - думала Лор.

СВИДАНИЯ НА БОЛОТЕ

   Лор соскочила с лошади, сама отвела ее в конюшню и поднялась к себе в
мезонин. А Клэйтон, оставшись один в своей маленькой комнатке, схватился
за голову.
   Разговаривая с Лор о любви и кинув взгляд на болото, он  на  болотном
островке увидел своего проводника-охотника и рядом с ним Додда.  Охотник
махнул рукой, но не крикнул:  он  видел,  что  Клэйтон  не  один.  Потом
скрылся за густыми ветвями ивы и несколько раз прокричал, как выпь. Выпь
кричит в полночь. Не значит ли это, что в полночь Клэйтон должен  прийти
на болото. Ну да, конечно. Додд явился. Клэйтон совсем начал забывать  о
нем и о своем поручении. После сегодняшнего разговора с Лор  у  Клэйтона
были на уме совсем другие мысли. Да и вообще за это время он  во  многом
изменился. Общение с Микулиным не проходило даром.  Незаметно  для  себя
Клэйтон начинал все больше  увлекаться  мыслью  о  строительстве  новых,
неведомых в истории  человечества  форм  жизни.  Микулин  умел  рисовать
грандиозные перспективы будущего, превосходившие своими масштабами  даже
американский размах. И если Клэйтон еще не совсем освоился с мыслью, что
будущее за Советской Россией, а не за  его  Штатами,  то  от  былой  его
национальной гордости не осталось и следа. Теперь  он  был  не  в  силах
убить Микулина, не говоря уже о Лор.
   Но что делать? Что сказать Додду, который не  знает  его  сомнений  и
колебаний? У Додда все ясно и непоколебимо: интересы Штатов  выше  всего
Клэйтон посмотрел в окно. Солнце село. Быстро сгущались сумерки.  Только
на вершинах гор тихо догорал закат.
   "Ну что я ему скажу?" - подумал Клэйтон.
   Он вышел из дома, когда совсем стемнело, и медленно побрел к  болоту.
Где-то шумел горный водопад. Этот однообразный  мягкий  шум  не  нарушал
молчания ночи.
   Клэйтон подошел к краю болота. В тот же момент крикнула выпь и  вдали
сверкнул огонек. Это Додд, подавая знак, зажигал и  гасил  электрический
фонарик.
   Осторожно ступая по болоту, Клэйтон добрался до островка, на  котором
его ожидали Додд и охотник.
   Додд по обыкновению крепко, до боли, пожал руку Клэйтона.
   - Как дела? - спросил он. - Овладел Микулин секретом делать золото?
   - Да, но он может делать золото  только  лабораторным  способом.  Его
изобретение  не  имеет  никакого  практического  значения.   Сейчас   он
изыскивает способы найти средство делать золото наиболее дешевым  путем.
Но это ему не удается.
   - Не удается сегодня, удастся завтра,  -  сказал  Додд.  -  Вопрос  о
Микулине решен. Вот, возьмите... Это мина большой  разрушительной  силы.
Вы установите ее в лаборатории Микулина  с  таким  расчетом,  чтобы  она
взорвалась, когда Микулин там будет работать со своими помощниками.
   Клэйтон взял тяжеловесную коробку и сказал смущенно:
   - Едва ли мне удастся... Микулин  не  разрешает  мне  входить  в  его
лабораторию. Она усиленно охраняется. У Микулина много лаборантов, а  на
ферме - рабочих и сторожей... Мне удалось до сих пор оставаться на ферме
только потому, что я притворился тяжело больным.
   Додд зорко посмотрел на Клэйтона.
   - Уж не трусите ли  вы?  -  спросил  он.  -  Даю  вам  пару  дней  на
исполнение этого поручения. Если вас что-нибудь задержит, придите сюда и
скажите. В крайнем случае, если вам в самом деле не удастся, у меня есть
другой проект. Мы организуем вооруженное нападение.  Итак,  до  свидания
через два дня на этом самом месте.
   - До свидания! Постараюсь выполнить поручение,  -  сказал  Клэйтон  и
отправился в обратный путь, осторожно неся опасную коробку.
   Когда болото осталось далеко позади, Клэйтон остановился, послушал и,
убедившись, что никто за ним не наблюдает, вырыл руками яму под  корнями
ели, положил туда коробку и закопал.
   Был третий  час  ночи,  когда  Клэйтон  вернулся  на  ферму.  В  окне
лаборатории светился  огонек.  Микулин  еще  работал.  Клэйтон  вошел  в
лабораторию, открыв дверь, которая никогда не закрывалась.
   - Все работаете? - спросил Клэйтон, присаживаясь на белую табуретку.
   - Да, и очень успешно, - ответил оживленно Микулин. -  Мне  уда  лось
разрешить задачу раньше, чем я думал. Вот, не  угодно  ли  полюбоваться?
Микулин высыпал из склянки на ладонь щепотку золотистого порошка.
   - Золою. Здесь пять граммов. И получение этого золота не стоило  пяти
копеек. Теперь держитесь, Клэйн, мы с вами скоро перевернем мир. Клэйтон
поднялся, прошелся по лаборатории и сказал:
   - Послушайте, Микулин. Вы сказали: мы с вами перевернем  мир.  Почему
вы так доверяете мне? Я ведь пришел  неведомо  откуда.  А  что,  если  я
шпион, если я подослан сюда, чтобы убить вас или украсть  секрет  вашего
изобретения?
   Микулин внимательно посмотрел на Клэйтона - Я охотно  отвечу  на  ваш
вопрос. Недоверие всегда порождается страхом, а я  не  боюсь,  потому  и
доверяю вам. Вы можете убить меня, но  разве  вы  можете  убить  научную
мысль! В худшем случае, вы  только  немного  задержите  ход  событий.  И
потом, говоря лично о вас, - если бы вы захотели убить  меня,  то  давно
могли бы это сделать. Значит, или у вас не было такого намерения, или же
вы не способны на убийство. Что же касается  кражи  моего  секрета,  то,
пожалуйста, - если только вы что-нибудь поймете в нем.
   - Хорошо, допустим, что вы не боитесь политических  врагов,  но  ведь
могут быть просто бандиты, - возразил Клэйтон. - Что,  если  они  явятся
сюда? Нас только трое мужчин. Я не  видел  у  вас  даже  ружей.  Как  вы
сможете защищаться? Не может быть, чтобы вы  не  дорожили  своей  личной
жизнью. Наконец,  на  вас  лежит  ответственность  за  сохранение  жизни
живущих здесь женщин...
   Микулин ссыпал порошок с ладони обратно в склянку и, не оборачиваясь,
сказал:
   - Или вы, Клэйн, влюблены, или же что-нибудь в самом деле обеспокоило
вас. Говорите прямо, в чем дело?
   Клэйтон смутился. Хорошо, что Микулин был занят своими колбами.
   - Я., мне показалось.., я сегодня гулял в лесу. Мне послышалось,  как
будто кто-то пел...
   "Зачем я говорю это, - думал Клэйтон, - ведь  я  выдаю  Додда.  Может
быть, Микулин пошлет своего великана на разведку".
   - Ну и что же в этом удивительного? Тут нередко  бродят  охотники,  -
беспечно ответил Микулин. - Пусть поют. Тот, кто поет, не опасен.
   На другой день Микулин окончательно убедился, что Клэйтон влюблен:  в
первый раз его помощник разбил две пробирки и сделал  несколько  ошибок,
помогая Микулину в вычислениях.
   Клэйтон очень волновался Ему хотелось признаться во всем. Но вместе с
тем он не  хотел  предавать  своего  недавнего  товарища  и  к  тому  же
соотечественника. Признаться Додду в том,  что  он,  Клэйтон,  не  хочет
выполнить поручения, Клэйтон также не решался. Додд сочтет его трусом и,
может быть, даже предателем. Тогда Клэйтону несдобровать...
   Не идти на болото также рискованно. Если Додд  организует  бандитское
нападение,  то  не  поздоровится  и  Клэйтону...  Нет,  надо  идти,   но
как-нибудь затянуть дело А там,  может  быть,  найдется  выход...  Проще
всего было бы бежать отсюда, предоставив Микулина и Додда самим себе. Но
Клэйтон не мог уйти без Лор, а она, конечно, не покинула бы Микулина.
   Так Клэйтон ничего и не придумал, отправляясь на болото в условленное
время. Ночь была темная. И ему казалось, что кто-то крадется за  ним.  У
Клэйтона замирало сердце, когда он слышал за собою хруст  веток,  шелест
листьев, хотя ветра не было. Казалось, кто-то раздвигал  ветки  рукою...
Неужели Микулин следит за ним? Один раз Клэйтон даже остановился и  тихо
спросил: "Микулин, это вы?.." - но не получил никакого ответа.
   Вот и болото... Додд сигнализирует короткими вспышками огня...
   - Я не слыхал взрыва, - строго сказал Додд, еще не подавая руки.
   - Мне удалось поставить мину, но она не взорвалась. Наутро  ее  нашел
Микулин и учинил настоящий допрос. Он...
   Додд схватил Клэйтона за руку выше локтя и крепко сжал ее.
   - Вы лжете, Клэйтон. Мина не могла не взорваться, я сам  заряжал  ее.
Говорите, что вы сделали с миной? Впрочем, можете ничего не говорить.  Я
больше вам не верю Вы не тот. Вас как будто  подменили  Скажите,  что  с
вами случилось, Клэйтон? Может быть, там есть женщина?
   "И он о том же", - с тоскою подумал Клэйтон. И вдруг  неожиданно  для
самого себя сказал:
   - Да, вы отгадали, Додд. Там есть женщина.
   - Ну вот, теперь все понятно, - сказал Додд. - Вы больше  не  пойдете
туда, Клэйтон. Недоставало, чтобы вы стали защищать Микулина. Вы пойдете
с нами. У меня есть наготове дюжина  отличных  головорезов.  Они  быстро
справятся с людьми Микулина, хотя бы их было там две дюжины.
   - Но я не могу оставить ее, - с искренним чувством сказал Клэйтон.
   - Вы не пойдете к ней. И никогда ее  не  увидите.  Теперь  вы  должны
повиноваться мне.
   - Но почему должен, черт возьми! - возмутился Клэйтон.
   - Хотя бы потому, - ответил спокойно Додд, направив на Клэйтона  дуло
револьвера.
   -  Это,  конечно,  отличный  аргумент,  но..,  послушайте,  Додд.  Вы
говорите, что у вас дюжина здоровых молодцов... В таком случае,  буду  я
на вашей стороне или на стороне Микулина, это не решит  исход  сражения.
Если я вам изменю, вы прикажете своим головорезам прирезать  и  меня,  -
только и всего. Но я не собираюсь изменять вам. Я только хочу быть возле
девушки и спасти ее. Ведь не собираетесь же вы убивать молодую, красивую
девушку... Если я останусь здесь, то Микулин  поймет,  что  против  него
замышляется что-то неладное.  И  он  примет  свои  меры.  А  он  не  так
беззащитен, как вы думаете. У него есть молнии, которые он  держит,  как
факир змей, в корзинке. Он может выпустить свои молнии, и они убьют вас.
Если же я буду с ним, он будет спокоен, и  вам  легче  осуществить  свой
план.
   Додд подумал, проворчал  "горе  с  этими  влюбленными",  но  все-таки
отпустил Клэйтона.
   - Но помните, если только вы совершите что-нибудь  во  вред  мне,  вы
будете убиты вместе с вашей красавицей! Я не  пощажу  никого.  Еще  одно
поручение, подождите. Я буду через два  дня.  Вы  должны  сообщить  нам,
когда удобнее произвести нападение. Приходите сюда в среду в  двенадцать
часов ночи.
   "Когда же кончится это мучение?"  -  думал  Клэйтон,  возвращаясь.  И
опять ему показалось, что за ним  кто-то  крадется.  "Однако  нервы  мои
начали расстраиваться", - думал он, оглядываясь назад.
   На другой день, отговорившись нездоровьем, он не пошел в лабораторию.
Ему надо было решить - идти с Доддом или против Додда. Но он  ничего  не
решил, и второй день провел в тех же  размышлениях  на  белом  камне.  А
когда настала ночь, он побрел вдоль реки к болоту. И как в прошлый  раз,
чьи-то шаги преследовали его.
   - У меня  все  готово,  -  сказал  Додд.  -  Когда  лучше  произвести
нападение?
   - Завтра днем. Еще с утра несколько рабочих отправляется на охоту.
   - Сколько остается на ферме? - спросил Додд.
   - Человек двадцать, - ответил Клэйтон, - не считая меня.
   - Надеюсь, вас не придется считать, - сказал Додд. - Я  изменил  свое
решение. Вам нечего больше торчать у Микулина. Ночью он  вас  искать  не
будет, а завтра рано утром мы нападем на ферму. Извольте идти за мной.
   - Что это, арест? - пытался протестовать Клэйтон.
   - Называйте, как хотите, - отрезал Додд и, обернувшись к  проводнику,
сказал:
   - Показывай нам дорогу!
   Идти по болоту ночью очень рискованно. Старый охотник  неодобрительно
зачмокал  губами  и  с  крайней  осторожностью  двинулся   в   путь,   в
противоположную от фермы сторону. За проводником Додд пустил Клэйтона, а
сам замыкал шествие.
   "Это насилие, - негодовал Клэйтон.  -  Какое  право  имеет  Додд  так
распоряжаться? Нет, он не может примириться с этим.  Он  должен  вернуть
себе свободу во что бы то ни стало".
   Клэйтон  шел  и  обдумывал  план  бегства.  Он  немного  отставал  от
проводника и неожиданно кинулся под ноги Додду, тот упал,  перевалившись
через Клэйтона, и выругался. Клэйтон отполз назад и, поднявшись на ноги,
побежал.
   - Эй, где же вы?  -  крикнул  Додд.  Но  Клэйтон  бежал,  не  обращая
внимания. Тогда Додд пригрозил, что он будет стрелять.  Но  Клэйтон  все
продолжал бежать.
   Голоса Додда и проводника становились все тише и  тише.  Клэйтон  уже
различал опушку леса на краю болота. Ему везло: несмотря на то,  что  он
бежал напрямик, он не только не провалился в окно, но даже  ни  разу  не
упал. Вот и твердая почва под ногами...
   Ах... Сначала одна, а потом и другая нога Клэйтона увязли  в  болоте.
Он пытался вытащить то одну, то другую, но от этих усилий  ноги  увязают
еще глубже.
   Клэйтон чувствовал, что его ноги медленно погружаются в вязкую  тину.
Вот они ушли до колен, вот и колени погрузились в  холод  тины.  Клэйтон
старался нащупать рукой куст или хоть пучок травы, но  напрасно:  вокруг
не было никакой растительности.
   "Погиб!" - подумал Клэйтон, обливаясь холодным потом. Во рту  у  него
было сухо. Язык как будто распух. В глазах  рябило.  Клэйтон  вдруг  так
ослабел, что сел на холодную тину, но тотчас с ужасом поднялся, он сразу
провалился по  пояс.  Проходила  минута  за  минутой,  и  тело  Клэйтона
погружалось все глубже. Вот оно погрузилось до  груди...  Клэйтон  делал
невероятные усилия, чтобы пошевелить  ногами,  но  они  были  как  будто
парализованы. Клэйтон поднял руки вверх, чтобы сохранить  их  свободными
возможно дольше... Вот тина дошла до подмышек... Еще несколько минут и -
плечи опустятся в тину, потом голова.  Клэйтон  вдруг  закричал.  Но  на
ферме не услышат его крика. А  кругом  -  пустыня...  Быть  может,  этот
предсмертный крик донесется до ушей старика-охотника и Додда, но они  не
придут на помощь дезертиру...
   Вдруг чья-то сильная рука  схватила  Клэйтона  за  шиворот  и  начала
вытягивать его из болота.
   - Это вы... Додд? -  спросил  Клэйтон.  Неизвестный  не  отвечал.  Он
продолжал тянуть. Это была нелегкая работа. Увязнувшее в болоте тело  не
поддавалось   усилиям.   Клэйтон    начал    раскачиваться,    судорожно
подергиваться. Но это,  очевидно,  не  облегчало,  а  скорее  затрудняло
работу  неизвестного.  По  крайней  мере,  он  тихо,  прерывающимся   от
страшного напряжения голосом, пробормотал:
   - Не двигайся!.. Ирод!.. Только мешаешь! Его голос казался  знакомым.
Во всяком случае, это был не  Додд.  Неизвестный  говорил  на  чистейшем
русском языке.
   Прошел добрый час, пока Клэйтон  был  извлечен  наполовину.  Его  мог
спасти только человек необычайной силы. Клэйтону казалось, что ноги  его
не выдержат и оторвутся. Он стонал от  боли,  но  неизвестный  продолжал
тащить его из болота.
   Когда Клэйтон был наконец  вырван  из  тины,  как  пробка  из  узкого
горлышка бутылки, неизвестный бросил  его  на  твердую  землю  и  сам  в
изнеможении опустился рядом. Тут Клэйтон, напрягая зрение,  увидал,  что
его спас великан - старик Данилыч.
   - Спасибо, Данилыч! - сказал Клэйтон, пытаясь подняться.  Но  Данилыч
придавил его своей пятерней к земле.
   - Лежи и не двигайся. Не надо бы и спасать тебя, иродово отродье...
   - Почему вы так говорите со мной? - спросил Клэйтон, притворяясь ни в
чем не повинным.
   - Потому что лучшего не стоишь. Вот Василий Николаевич расправится  с
тобой. Ты что по ночам по  болотам  шляешься?  С  кем  разговаривал?  Ты
думаешь, я не видал? Я давно слежу за тобой.
   "Так вот чьи шаги я слышал", - подумал Клэйтон.

ОТБИТАЯ АТАКА

   У Клэйтона сжалось сердце,  когда  между  стволами  тополей  мелькнул
огонек в окне лаборатории. Было, вероятно, около четырех часов  утра,  а
Микулин еще работал. Данилыч  крепко  схватил  Клэйтона  за  шиворот  и,
приподняв одной рукой, внес в лабораторию.
   - Шпиона поймал, - сказал он, опуская на пол задыхавшегося Клэйтона.
   Данилыч подробно рассказал о том, как, запоздав на охоте, он случайно
увидал у болота Клэйтона, который о чем-то говорил с двумя  людьми,  как
после этого он, Данилыч, начал следить за Клэйтоном и как спас его.
   - Я думал, - закончил старик свой доклад, - может быть, вы узнаете от
него что-нибудь важное. Только для этого я и вытащил его из болота.
   - Что это значит, мистер Клэйн? -  спросил  Микулин.  Лицо  его  было
сурово, сдвинутые брови говорили о  непреклонной  воле.  Клэйтону  стало
страшно. Таким он еще никогда не видал Микулина.
   - Я все объясню, -  сказал  Клэйтон.  -  Но  позвольте  мне  говорить
по-английски. Я волнуюсь, и говорить по-русски мне  трудно.  -  Клэйтону
было неприятно выступать в роли обвиняемого перед Данилычем.
   Микулин, подумав, сказал:
   - Данилыч имеет  такое  же  право  судить  вас,  как  и  я  сам.  Нам
торопиться некуда. Можете говорить медленно, но говорите по-русски.
   Клэйтону  не  оставалось  ничего  другого,  как  повиноваться.  И  он
рассказал о своем долгом пути из Нью-Йорка к Рахмановским ключам.
   - Но я никогда не решился бы причинить вам зло. Если бы я  хотел  это
сделать, я давно мог убить вас миной, которую передал мне мистер Додд. Я
закопал эту мину под елью Данилыч крякнул и сказал:
   - Это правда. Он что-то закапывал, я видал. Но я боялся.  Думал,  что
там такое? Не убило бы.
   - И еще одно, - продолжал Клэйтон, - если бы я хотел изменить вам,  я
не бежал бы от Додда, который принуждал меня идти вместе с ним.
   -  Может  быть,  вас  что-нибудь  здесь..,  задерживает?..  Например,
любовь?..
   Клэйтон покраснел.
   - Хотя бы и так. Тем больше оснований доверять мне. А если вы все еще
не верите, то я открою планы  мистера  Додда.  Сегодня  же  на  заре  он
нападет на вашу ферму. Додд предупредил  меня,  что  первая  пуля  будет
пущена в мою голову.
   - Как ты думаешь, Данилыч, что сделать с мистером  Клэйтоном?  Старик
задумался.
   - Конечно, может, он и не виновен. Видишь, какое дело. А доверять ему
больше нельзя, шаткий он. Я бы его не выпустил. Связал бы, пусть  сидит,
по крайней мере, пока эти головорезы не побывают здесь.
   - Вы  слышите,  Клэйтон?  Пусть  будет  так.  Я  оставляю  вас  здесь
арестованным. Я не буду вас связывать веревками - у  меня  есть  кое-что
понадежнее: вас будут охранять  несколько  маленьких  змеек.  Они  очень
ядовитые.
   Микулин передвинул свои аппараты, отгородил часть комнаты несколькими
рядами проволоки и повернул рубильник.
   - Вот так. Имейте в виду, что по этим проволокам  идет  ток,  который
может убить целый полк солдат. А теперь мы пойдем,  приготовимся  отбить
атаку.
   Клэйтон оказался запертым в углу комнаты. Ничтожные тонкие  проволоки
охраняли его лучше замков. Правда,  окно  было  свободно,  но  на  дворе
виднелась внушительная  фигура  Данилыча.  Микулин  подошел  к  дому,  в
котором жила Лор, и крикнул:
   - Аленка, Аленка! Вставай!
   Окно в мезонине открылось, и Клэйтон увидал голову девушки.
   - Зачем так рано? - спросила она.
   - Все идите в лабораторию, - сказал Микулин.  Через  несколько  минут
все обитатели фермы стояли в нескольких шагах от Клэйтона.
   - Что это такое? - спросила Лор. - Вы арестованы?
   - Увы, да, - ответил Клэйтон.
   Микулин повернул выключатель и снял проволоки.
   - Я думаю, теперь вас  можно  освободить  от  этих  сторожей.  Ну-ка,
расскажите еще раз свою историю.
   - Хорошо, я расскажу, но позвольте раньше поговорить  о  делах  более
срочных. Додд навербовал не менее дюжины вооруженных  бандитов.  А  нас,
если только вы окажете мне честь включить и  меня  в  число  защитников,
всего пять человек, считая и женщин. Вы не вооружены. Я полагаю, что...
   - Не беспокойтесь, - ответил Микулин. - Мы вооружены  лучше,  чем  вы
полагаете. Итак, чтобы нам не было  скучно  ожидать  гостей,  начинайте,
мистер Клэйтон. Лор еще не слышала вашей истории.
   И Клэйтону пришлось снова рассказать о всех своих злоключениях.
   - Ого, вот, кажется, и гости, - перебил Микулин рассказ  Клэйтона.  У
белого камня показались люди. Впереди шел высокий тощий человек с ружьем
наперевес.
   - Это Додд! - воскликнул Клэйтон.
   Додд отдал какое-то  распоряжение,  и  бандиты,  рассыпавшись  цепью,
начали подходить к ферме.
   И вдруг один из них, шедший впереди, взмахнул руками и упал навзничь,
как  будто  его  поразила  какая-то  невидимая   сила.   Микулин   молча
усмехнулся. Вот еще два бандита упали на землю, на  том  же  месте,  где
лежал первый. Очевидно, какая-то преграда защищала ферму от  врагов.  Но
Клэйтон не видел проволоки, по которой мог быть пущен  ток.  Место  было
совершенно открытое.
   - В чем дело? - спросил Клэйтон.
   - Дело простое, - отвечал Микулин. - Мне удалось осуществить передачу
энергии на расстояние. У меня уже давно все прилажено.  Я  пускаю  узкий
пучок радиоволны Пронизывая воздух, она делает его  хорошим  проводником
электричества. Вы понимаете, не по эфиру, а по воздуху идет ток высокого
напряжения. Он-то и убивает людей. Ясно?
   Да, для Микулина это было ясно, но мистер Додд не мог понять,  почему
его люди падают. Видя, что бандиты начали колебаться и несколько из  них
бросилось в панике  назад,  Додд  крикнул  на  беглецов,  выстрелил  для
острастки  из  револьвера  и  сам  побежал  вперед,  увлекая  за   собой
колеблющихся. Увы, их всех постигла печальная участь. Клэйтон видел, как
Додд, выронив револьвер, грохнулся на землю. Два оставшихся  в  живых  с
дикими воплями скрылись в лесу.
   - Ну, вот и все, -  сказал  Микулин.  -  Видите,  как  гладко  прошло
сражение.
   - Теперь мне понятно, почему вы были так доверчивы и даже беспечны, -
сказал Клэйтон.
   - Надеюсь, "ваши друзья" теперь надолго оставят меня в покое?
   - Они больше не друзья мне, - нахмурился Клэйтон.
   - Да, мертвые не друзья  живым.  Но  что  мы  будем  делать  с  вами,
Клэйтон? Оставить на свободе под поручительство  мисс  Лор?  Аленка,  ты
поручишься за него?  Возражений  нет?  Кто  против?  Принято.  А  теперь
работать, работать.