Михаил Емцев, Еремей Парнов.
Рассказы

De profundis ( Из глубины.).
Доатомное состояние.
Лоцман Кид.
Падение сверхновой.
Фигуры на плоскости.



   Михаил Емцев, Еремей Парнов.
   De profundis ( Из глубины.).



Я видел, как внезапно погасла последняя звезда. Я обогнал последний луч
света и вылетел за границы вселенной[1].


Что с кораблем? Он стоит на месте или падает в бескрайнюю бездну? Не знаю.
Приборы умерли: спектрофотометры ослепли, гравилокаторы онемели, счетчики
заряженных частиц умолкли. За бортом не было ни единого фотона, ни самой
жалкой космической пылинки. Нет ни вещества, ни поля, ни пространства. И
времени тоже нет.

Я перестал ощущать продолжительность. Мой корабль, как сахар в горячей
воде, тихо таял в океане невероятного. А может быть, это таяло мое сердце,
воля, разум? Казалось, что пустота иссушает мозг, выедает сознание,
высасывает память.

Но за бортом была не пустота. Пустота - это нечто: физический вакуум,
источник виртуальных частиц. За бортом же не было ничего. Ничто! Мне
кажется, это слово нужно писать с большой буквы. Потому что других слов
просто нет.

Никто не придумал, да и не мог придумать слов-метафор, сравнений для того,
чтобы можно было описать ничто.

Я прильнул к иллюминатору и отшатнулся. Ожидая увидеть черноту пустого
неба, не увидел ничего. Не знаю, как это объяснить. Аналогии здесь
бессильны. Но лишь с их помощью нам удается помочь другим ощутить увиденное
нами новое. Я видел то, что никогда не увидят другие. Но бессилон
рассказать.

Передо мною стояло ничто. И невозможно передать, каким оно было.
Мучительный круг замыкается тавтологией: ничто есть ничто. И тонут в нем
наши слова, традиционные представления, банальное течение мыслей и взлет
безудержной фантазии.

Я закричал. Но ничего не услышал. И сразу же привык к этому. Люди скоро
свыкаются с неизбежным, иначе трудно было бы жить Я же свыкся сразу. Может
быть, даже я раньше привык к глухоте, а уж потом понял, что в моем мире нет
звуков. Исчезла продолжительность, растворились интервалы, улетучились
представления о последовательности событий.

Мне не нужно было есть. Просто не хотелось, и все. Потребность в еде
оказалась не более чем привычкой. Запахи тоже не достигали меня, а когда я
касался руками различных предметов, ощущение было такое, будто разгребаешь
воздух. Мог ли я видеть? Не знаю. Здесь было сложнее. Мой мир не менялся.
Он был узок и до тоски привычен. Он был прочно отпечатан в моем мозгу. И с
открытыми и с закрытыми глазами я видел одно и то же. А может быть, я
только помнил одно и то же.

Для меня в этом не было существенной разницы. Одно только несомненно. Я не
потерял способности мыслить. Неужели мышление протекает вне обычно-то
времени и пространства? Вряд ли...

Ничто глушило мою память. Потерять память - значит перестать мыслить. Меня
ожидает участь электронной машины со стертой памятью. Впрочем, слово
"ожидает" здесь неуместно. У меня нет ни прошлого, ни настоящего, ни
будущего. Эти понятия бессмысленны, когда нет времени

Но, может быть, что-то есть? Другое время? Другое пространство? Я не верю,
что за бортом ничего нет!

Хочу кричать, бить кулаками о стены, но знаю, все это бесполезно, и не
двигаюсь с места.

Да живу ли я, черт возьми?! Может, все это только кошмарный сон, горячечный
бред? Стоит лишь сделать усилие, и я обрету привычный мир, облегченным
вздохом сгоню последние клочья бесовского наваждения?

Ну же! Ну!.. Но как сделать это усилие? Я не могу его сделать. Так бывает,
когда хочешь проснуться.

Кричишь, но рот словно забит ватой. Хорошо, если кто разбудит... Но меня
некому разбудить.

У меня сенсорная связь с решающей машиной. Мысленно приказываю ей
освидетельствовать меня.

- Ты здоров. Все норма.

Она отвечает еще до того, как я успеваю приказать. А может быть, все
происходит и одновременно.

- Где мы?

- Нигде, - отвечает машина.

Вопросы и ответы зажигаются в мозгу, как лампочки. Одна в правом полушарии,
другая в левом. Точно я и моя машина слились в одно существо. Так тоже
бывает только во сне. Нам снятся другие люди. и мы с ними разговариваем,
хотя разговариваем лишь сами с собой. Только не замечаем этого. Не
замечаем, потому что спим.

- Что показывают приборы?

- Ничего.

- Мы летим?

- Нет.

- Стоим на месте?

- Нет.

- Ты можешь отвечать более подробно?

- У меня для этого нет информации.

- Ты понимаешь, что мы достигли пределов вселенной?

- Это невозможно.

Конечно, какая нормальная машина может ответить иначе?.. Так уж она
запрограммирована, чтобы работать только в пределах вселенной. А человек?..
Разве человек запрограммирован иначе?

- Может ли быть так, чтобы приборы ничего не видели?

- Нет.

- Они исправны?

- Да.

- Почему же они ничего не видят?

- Потому что вокруг ничто.

- Это возможно?

- Нет.

- Не кажется ли тебе, что здесь противоречие?

- Здесь явное противоречие. Но я не могу его постигнуть. У меня не хватает
информации.

- Можно ли объяснить наше положение тем, что мы находимся вне вселенной?

- Такое предположение все объясняет. Но оно лишено смысла.

- Почему?

- Потому что нельзя превысить скорость света.

- А почему нельзя превысить скорость света?

- Это одна из фундаментальных истин и граничных условий моего
программирования.

- А ты можешь вообразить себе, что мы все-таки превысили скорость света и
обогнали расширяющуюся вселенную? Можешь ли ты логически рассуждать на
основе такой посылки?

- Нет. Потому, что это невероятно.

- Ты не можешь оперировать с невероятным?

- Я ведь машина. Невероятными категориями мыслят только люди.

- Ну хорошо, допустим. А что там, за бортом?

- Ничего.

- Ты вкладываешь в это слово какой-то смысл?

- Лишь постольку, поскольку все приборы ничего не регистрируют.

- А насколько вероятно то, что за бортом действительно ничего нет?

- Совсем невероятно.

- Так как же?

- Повторяю. Сущность этого противоречия я не могу постигнуть.

- Что показывают хронометры?

- Ничего.

- Значит, времени нет?

- Это исключено. Все совершается во времени.

- Ага! Ясно! Опять противоречие, которое тебе не по зубам?

- Да, противоречие. Только зубов у меня нет.

- Это я фигурально... Включи свой ассоциативный блок

- Хорошо. Теперь понимаю. Противоречие мне явно не по зубам. У меня до него
нос не дорос

- Что будет, если я вылезу наружу?

- Не знаю.

- Знать - это твоя обязанность

- Могу дать прогноз лишь для случая космического пространства. Условия же,
существующие за бортом, мне не известны.

- Я погибну?

- Не знаю.

- Если времени пет, я не погибну. Я буду вечным.

- Посылка и следствие лишены смысла. Время неуничтожимо, а биологические
объекты смертны.

- Замолчи! Что знаешь ты о мире, электронный мудрец, напиханный
окостеневшими догмами!

- Ты приказываешь мне отключиться?

- Нет. Отвечай, если можешь.

- Верить в чудеса свойственно только людям.

- Значит, ты не рекомендуешь мне высовываться?

- Нет.

- Почему?

- Техника безопасности запрещает выход в пространство до выяснения условий.

- Но ведь за бортом пет пространства!

- Пространство, как и время, неуничтожимо. Да, эту дурацкую машину, видимо,
ничему не научишь. Как попугай, она будет твердить одно и то же.

- Долго ли я смогу еще просуществовать?

- Космический корабль вместе с экипажем представляет собой экологически
замкнутую систему.

- Ну и что?

- Отсюда единственным условием, ограничивающим время существования,
является естественная биологическая смерть объекта.

- Но это во времени... А вне его я бессмертен... Можешь не отвечать. Я
знаю, что ты скажешь.

Подумать только, я бессмертен! Смертный человек обрел бессмертие! Но какою
ценой!.. Я не хочу этого! Это вечность памяти, а не человека. И даже за
память нельзя поручиться... Ничто разъедает ее. Девственный обнаженный мозг
в банке, поставленный в темный звуконепроницаемый термостат... Термостат!

- Какая там температура?! - мне кажется, что я кричу.

- Термометры не показывают никакой температуры.

- Значит ли это, что они показывают нуль Кельвина?

- Нет. Они ничего не показывают.

- Мне это непонятно.

- Мне тоже.

- А чего тут не понимать, дурацкое существо! Нет вещества, нет движения,
откуда же взяться температуре?! Все просто, как дважды два. Нигде ничего
нет.

- Это невоз...

- Заткнись!

Если бы я верил в бога, мое положение было бы крайне затруднительным. Я не
мог бы молиться. Ведь и бог немыслим вне времени и пространства. Мои
молитвы просто не дошли бы до него... Впрочем, все это чепуха. Любые
молитвы никогда не доходили до бога. Мое же положение не становится менее
скверным из-за того, что я атеист. Хотел бы я посмотреть на бога в этих
суперрелятивистских условиях.

- Могу ли я покончить жизнь самоубийством?

- Командиры космических...

- Не читай мне инструкций. Сам знаю. Меня интересует лишь принципиальная
возможность такого действия.

- В принципе это возможно.

- Как?

- Моя программа не предусматривает...

- Опять! Я же не прошу у тебя совета. Где это видно, чтобы кандидат в
самоубийцы с кем-нибудь когда-нибудь предварительно советовался? Все
сводится к чисто логическому анализу. Возможно ли самоубийство вне времени?

- Очевидно, нет. Как и всякое изменение вообще.

- Но я мыслю, обмениваюсь с тобой информацией! Это ли не изменение?

- Изменение. Оно лишний раз доказывает, что мы находимся во времени.

- Лишний раз... Какой бюрократ тебя программировал? Можешь ли ты привести
мне доказательства, что наш диалог развивается последовательно? С чем ты
сравнишь развитие этого процесса? Часы ведь стоят.

- У меня нет других доказательств, кроме того, что время, как категория...

- Не надо слов! Я-то думал, что догматизм - это специфическая болезнь
людей. Оказывается, и роботы не обладают к нему иммунитетом. Жаль!

Что же делать? Что же делать? Как разрушить это безысходное колдовство?
Разбить этот проклятый круг?

- Где мы находимся?

- Такой вопрос уже был. Не знаю. Нигде.

- Можем ли мы вернуться назад?

- Нет.

- Почему?

- Мы не знаем, где находимся сейчас.

- Только-то? А если лететь наобум?

- Невозможно. Приборы мертвы. У нас нет критериев движения или покоя.

- Так, может, мы и сейчас движемся?

- Не исключено.

- И попадем домой?

- Маловероятно.

- Ну пусть не домой, а куда-нибудь в другое место, где пространство - время
обретут привычные формы?

- Не исключено.

- Ты мыслишь строго логически?

- Вероятностно.

- Ах, вот как! Тогда, по-твоему, исчезновение пространства - времени
невероятно...

- Невероятно.

- Зачем же я с тобой разговариваю?

- Не знаю.

- Я все еще нормален?

- Да.

- А ты?

- Не понимаю.

- Нормальна ли ты?

- Все системы в исправности. Только предохранитель на входе почти
испарился. Сейчас я его заменю.

- Не надо.

- Почему?

- Без меня твое существование бессмысленно. А я тебя покину.

- Как?

- Я хочу выйти наружу.

- По инструкции...

- Я выйду не по инструкции.

- По крайней мере нужно надеть скафандр высшей защиты.

- От чего защищаться? От ничего?

- Если там ничто, то ты не сможешь меня покинуть. Перемещение вне
пространства невозможно.

- Но что же делать? Я не могу так! Не могу!

- Почему? Ведь возможность мыслить остается?

- Ты не поймешь меня... Я человек. И я не могу так. Я должен знать, что там!

- Это неразумно. Нельзя увидеть больше, чем видят приборы.

- Ты хочешь сказать, что за бортом я не узнаю ничего нового по сравнению с
тем, что знаю сейчас?

- Да. Там ничего нет. Приборы не ошибаются. Это невозможно, невероятно, но
там ничего нет. Мои предохранители плавятся.

- И черт с ними... Я все-таки хочу выглянуть. Пусть это бесполезно, глупо,
но надо что-то делать. Другого выхода не дано.

- Это тоже не выход.

- Но это хоть попытка к действию. Я должен прорваться.

- А чем тебе плохо сейчас?

- Сейчас? Все человеческое во мне протестует против этого "сейчас".

- Ты называешь человеческим какие-то темные неуправляемые инстинкты. Не
зная, как охарактеризовать присущие тебе нелогичность и стихийное
беспокойство, ты объединяешь их понятием "человеческое". Это странно.

- Просто недоступно твоему дискретному мозгу.

- Объясни, может быть, я пойму.

- Понять нельзя, надо прочувствовать... Тебя не тянет выглянуть наружу?

- Нет.

- И не любопытно знать, как оно выглядит?

- Что "оно"?

- Ничто.

- Ничто никак не выглядит.

- Ну, а я в этом не уверен. Я во всем сомневаюсь. Хочу видеть собственными
глазами... Или по крайней мере убедиться, что не вижу ничего.

- Но...

- Тошно мне здесь! Я должен познавать! Хотя бы ценой собственной жизни,
если другого выхода нет. Понимаешь? Кому нужно бессмертие, если оно не
несет ответа ни на одну загадку? Цель нашего существования - познать мир.

- Ты уходишь?

- Ухожу.

- А ты сумеешь это сделать?

- По крайней мере попытаюсь...

* * *

- Стоп! - сказал Председатель отборочной комиссии. - Отключите его!..

                      --------------------------------

[1] Область пространства, где разбегающиеся галактики достигают скорости
света.



   Михаил Емцев, Еремей Парнов.
   Доатомное состояние.



1. РАССКАЗ ЧАБАНА ХАМРАКУЛА

Четыре года я каждую весну увожу отары на высокогорные пастбища. Дело наше,
сказать по правде, нехитрое. Волков последний раз видели еще в те времена,
когда мой дед только мечтал первый раз побрить бороду. Впрочем, хозяйство у
меня большое, но управлять им несложно. Одного человека там вполне
достаточно. Свободного времени у меня хоть отбавляй. На проверку
инфракрасной изгороди уходит минут тридцать. Столько же нужно на
программирование электронных слуг. Ну, еще минут пятнадцать - двадцать
требуется на указания РНП - киберу, который ищет новые пастбища.

Вот, пожалуй, и все... Хотя, впрочем, я еще занимаюсь заготовкой кормов,
составляю пищевые и лекарственные характеристики альпийской флоры и раз в
неделю контролирую работу метеоанализатора-передатчика. Но это все пустяки.
Больше всего времени требует подготовка к экзаменационной сессии. Я учусь в
Институте палеоклиматов. Вы, может быть, удивляетесь: зачем я все это
говорю? Но без этого вам будут непонятны многие места моего дальнейшего
рассказа. Так вот. Времени у меня вполне достаточно, даже если принять во
внимание ежедневные стереотелелекции факультета музыки. Поэтому я могу себе
позволить такую роскошь, как астрономия. Утром мне не нужно рано вставать,
и я часто до самого рассвета любуюсь небом. Телескоп у меня, правда, самый
обычный, любительский "Теллур".

В интересующий вас день, точнее ночь, я как раз не спал. Меня
заинтересовали странные вспышки, которые я увидел в районе созвездия Лиры.

Только я хотел связаться с ближайшей обсерваторией, как обнаружил, что
вспышки - это результат действия какого-то луча, идущего с земли.

В этот момент загудел зуммер и всюду зажглись и забегали красные огоньки.
Это загорелись "глаза" моих киберов. Тут мне стало не до созвездия Лиры, и
я побежал к овцам. Я бежал очень быстро и все-таки опоздал. Что-то, видимо,
напугало овец, и они шарахнулись от неведомой опасности в сторону обрыва.

Вообще ни одно животное еще не переступило барьера инфракрасных лучей,
образованных пи-электронами скандия. Но в этот момент лучевая защита
неожиданно испортилась. Как показали потом приборы, причиной этому явились
странные флуктуации позитроннонейтринных полей. Но как бы там ни было, а
мои напуганные овцы шарахнулись к пропасти... Почти все они попадали с
обрыва. Я был этим очень взволнован и огорчен, так что даже думать забыл
про странное астрономическое явление. Но того, что случилось потом нельзя
было не заметить. Я сразу увидел вспыхнувшее на юго-востоке зарево.
Приблизительно в том месте, где расположена Лаборатория перспективных
исследований, к небу поднималась тонкая светящаяся игла. Трудно сказать,
какого она была цвета. Скорее всего, это был изменчивый цвет александрита -
от сиренево-фиолетового до зеленого. Эта игла точно пальмовый побег стала
вдруг обрастать ребристыми листьями вспышек. Причем все это продолжалось не
больше минуты и закончилось невыразимым по силе и красоте золотым сиянием.
В этом сиянии мне на миг почудились прекрасные ландшафты чужих миров. Мне
даже показалось, что я ощущаю свежий и терпкий запах далеких морей и лесов.

Когда все исчезло, я понял, что это был запах озона.

То же показали и приборы. Вокруг меня была холодная и чистая весенняя ночь.
Все было по-прежнему, даже в созвездии Лиры я уже не видел вспышек.

Не было только бедных овец... Обо всем случившемся я немедленно сообщил по
каналам ПСИ-связи,

Вот, пожалуй, и все...

2. СООБЩЕНИЕ С. М. СМИРНОВА, СДЕЛАННОЕ ДЛЯ МЕСТНОЙ ПЕЧАТИ

Рассказ молодого чабана - это, по сути дела, единственное свидетельство
очевидца катастрофы, которая произошла три дня назад в Лаборатории
перспективных исследований. Я, как член комиссии по расследованию
катастрофы, особенно остро понимаю, насколько скудны имеющиеся в нашем
распоряжении данные.

Приборы Хамракула показали, что аварийные огни киберов загорелись ровно в 2
часа 32 минуты. Когда мы сняли ленты время-расход со счетчиков-раздатчиков
энергии (таких счетчиков два: один расположен непосредственно на атомной
электростанции, другой - в трансформаторной будке лаборатории), то увидели,
что именно в это время произошел резкий скачок в потреблении. Через 16
секунд он достиг максимума, а еще через 10 минут быстро пошел на убыль.
Интересно и загадочно, что в 2 часа 32 минуты 57 секунд приборы, вероятно,
испортились. Иначе, чем можно объяснить тот факт, что в это время
лаборатория, вместо того чтобы потреблять энергию, начала ее...
вырабатывать? Ведь именно такое заключение можно сделать даже при беглом
взгляде на ленты счетчиков-раздатчиков.

И еще одно странное обстоятельство. Лаборатория совершенно не пострадала.
Лишь в центре зала Ц обнаружен круг радиусом в два метра, в котором все
оборудование распалось... на атомы. Другого слова здесь не подберешь,
потому что зал довольно основательно заставлен столами и приборами. Да и
откуда взяться в его центре правильному кругу... пустого места?
Непосредственно к пустому кругу примыкает лабораторный стол, точнее - две
трети стола, так как одна треть отсечена точно по дуге окружности.
Специалисты утверждают, что ни одним из известных способов нельзя было
оставить по дереву такой безупречный срез. К центру зала ведет и большое
количество проводов, но все они обрезаны точно на границе пустого круга.
Впрочем, "обрезаны" - это не то слово: глядя на провода никак не скажешь,
что они имели продолжение. Но тогда для чего нужны эти никуда не
подключенные концы?

В зале обнаружен диктофон. Но иридиевая проволока не хранила никаких следов
звукозаписи, хотя прибор не выключен. Неужели работа в лаборатории и
неожиданная катастрофа не сопровождались хотя бы звуком? Все это очень
странно. Если верить регистрационной записи, то в ту ночь во всем здании
находился только один человек. Это была профессор Ирина Лосева. Самые
тщательные розыски не обнаружили даже следа Лосевой после той ночи. Домой
она не возвращалась и знать о себе не давала. Так же бесследно исчез и
гостящий у нее доктор Дьердь Лошанци. Мать Лосевой говорит, что он ушел из
дома ровно в десять часов вечера, пообещав, что возвратится часа через три
вместе с Ириной. Есть все основания предполагать, что в эту ночь они были в
лаборатории, в зале Ц. Не хочется думать, что их постигла та же судьба, что
и предметы, которые находились в центре зала.

Как показали сотрудники, там, где теперь только пустота, раньше находился
огромный кольцевой магнит, два гравитационных генератора и какой-то новый
прибор. Этого прибора никто не видел. Он появился в лаборатории недавно, и
Лосева всегда держала его под накидкой из черного бархата. Никаких следов
разрушений, повторяю, обнаружить не удалось. Невольно начинаешь
сомневаться, была ли вообще здесь катастрофа. Во всяком случае, если бы не
таинственное исчезновение Лосевой и Лошанци, можно было бы говорить лишь о
"странной шутке с пустым кругом", как выразился один из сотрудников
лаборатории. Я не люблю загадок и поэтому больше всех настаивал на самом
тщательном обследовании всего помещения. Это обследование закончили только
сейчас. Оно всех весьма разочаровало.

На северо-восточной стене здания обнаружили зону с небольшой
радиоактивностью. Точные замеры показали, что зона представляет собой круг
радиусом около двух метров. Весьма странное, но необъяснимое совпадение.
Интересно также, что радиоактивность распространяется на всю толщу стены.
Точно сквозь нее просочился радиоактивный газ. Еще удалось установить, что
на потолке зала Ц есть едва заметное отверстие, которое проходит через все
здание и заканчивается на крыше. Края отверстия не оплавлены огнем и вообще
не хранят никаких следов того, чем и как оно было сделано. Никто из
работников не берется утверждать, существовало это отверстие до катастрофы
или нет.

Больше никакими данными мы пока, к сожалению, не располагаем.

3. ПИСЬМО СТУДЕНТА ХАМРАКУЛА С. М. СМИРНОВУ

Уважаемый Сергей Митрофанович. Беседа с вами - помните, это было назавтра
после таинственной гибели моих овец - произвела на меня неизгладимое
впечатление. Ваши слова, что всякое странное явление, даже на первый взгляд
пустячное, может иметь большое значение, я запомнил на всю жизнь. Поэтому я
и решился побеспокоить вас этим письмом.

Случай, о котором я хочу вам рассказать, может быть, совсем не интересный,
но все же, мне кажется, он имеет какое-то отношение к событиям той ночи.
Заключается он в следующем.

За несколько часов до памятных вам событий я готовился к экзаменам по
общему землеведению. У меня есть магнитофон, где на иридиевой проволоке
записан весь курс лекций. Как сейчас помню, я прослушивал тогда лекцию о
происхождении айсбергов и об их использовании в народном хозяйстве для
орошения пустынь. Очень интересная лекция. Но дело не в этом. То есть не
только в этом. Уже в городе, куда я поехал сдавать экзамены, я вдруг
почувствовал, что забыл то место, где говорится о таянии айсбергов в
условиях пустынь. Естественно, что мне захотелось еще раз прослушать эту
лекцию. Но в том и заключается мой странный случай; магнитофон молчал. Вы
не думайте, что он был испорчен. Я все тщательно проверил. Просто все, что
было записано на проволоке, каким-то образом стерлось.

Может быть, я сам нечаянно включил не ту кнопку и стер запись? Эта мысль
пришла мне сразу же. Вероятно, я на том бы и успокоился, если бы не мой
сосед по комнате в нашем общежитии Олег Муркалов. Он геофизик и учится уже
на четвертом курсе.

Олег как раз чинил информационный блок моего разведчика новых пастбищ.
Оказывается, те странные позитронно-нейтринные флуктуации, испортившие
лучевую защиту на пастбище, повредили и мой кибер. Это установил Олег,
который внимательно выслушал мой рассказ. А чинить кибер он принялся
потому, что РНП - это его курсовой проект. Сначала Олег не знал, за что
взяться, так как не мог установить следы поломки. Может быть, он и до сих
пор бы возился, если б случайно не поменял полюса аккумулятора постоянного
тока. Просто он очень устал и перепутал электроды, заменив минус на плюс.
Вот эта-то "ошибка" и починила блок. Олег клялся, что это просто странное
совпадение, которое совершенно необъяснимо, но я держался на этот счет
другого мнения.

После того как я сдал экзамен - кстати, профессор поставил мне самый
высокий балл, - я пошел к заведующему кафедрой космических лучей. Вас,
конечно, заинтересует, почему именно к нему. На это я могу ответить, что
Вацлав Люцианович единственный физик во всем нашем палеоклиматическом.
Кому, как не ему, разобраться в загадках электронных приборов? Он тоже
сначала сказал, что не видит связи между размагниченной проволокой и
испорченным блоком. Я уже собрался было уходить, как вдруг он заговорил:

"А знаете что? Давайте протащим вашу проволоку не через электронные
головки, а через позитронные".

Я ему на это говорю, что никогда о таких не слышал. А он только смеется.
Взяли мы тогда мощный источник гамма-лучей и начали бомбардировать ими
свинцовую мишень. Специальный кольцевой электромагнит отводил выбитые
позитроны в вакуумную камеру, откуда они собирались в конденсатор. Так мы
получили источник "антитока". И что вы думаете? Онемевшая проволока
заговорила, и я снова услышал уже ненужную мне лекцию про айсберги. Вацлав
Люцианович сказал, что он даст сообщение об этом эффекте в "Вестник
Академии наук" и что мы с Олегом можем гордиться первой самостоятельной
научной работой. Может быть, все это вам и не интересно, но я счел своим
долгом написать об этом. Вчера я получил письмо от директора нашего
хозяйства. Он пишет, что соседи нам помогли, и я после сдачи экзаменов
опять поведу на пастбища отары овец. Так что, как видите, мы с вами скоро
опять встретимся.

Ваш Хамракул, техник-чабан коммунистического хозяйства "Руно", студент
второго курса Института палеоклиматологии, действительный член Общества
экологии фитоцинозов.

4. ВНОВЬ С. М. СМИРНОВ

Не нужно говорить, как я обрадовался письму Хамракула. Объединенными
стараниями сотрудников лаборатории диктофон заговорил уже через два часа.
На всякий случай, все, что мы услышали, было еще раз записано. Теперь мы
располагаем двумя катушками проволоки, хранящими эту ценную информацию.

Сначала слышно было лишь шипение и потрескивание. Некоторые даже начали
сомневаться в "способе Хамракула". Но вот раздалось легкое покашливание и
послышалось чье-то усталое дыхание.

- Спасибо, милый. Поставь это сюда. - Это был голос Ирины Лосевой.

Что-то загремело, будто опускали на пол какую-то тяжелую металлическую
штуковину.

- Ну, и что теперь будет?

Мужской, с легким акцентом голос скорей всего принадлежал доктору Лошанци.
Лосева не ответила.

- Так в чем же суть, Ирочка? - вновь спросил Лошанци.

- В философии. Все вертится только вокруг философии, а физика играет здесь
лишь второстепенную роль.

- Никогда не думал, что в философии может скрываться нечто невероятное, а
ведь ты обещала меня удивить.

- И удивлю! Ответь мне сначала на один вопрос. Заранее предупреждаю, что
над ним ты никогда не задумывался. Я тебя знаю. - Лосева засмеялась.

После некоторой паузы Лошанци сказал:

- Ну, где твой вопрос?

- До чего же ты нетерпеливый! Я просто ищу для него наилучшую формулировку.
Дай мне немного подумать.

Минут пять ничего не было слышно. Потом Лосева спросила:

- Ты никогда не задумывался о том, что было до атомов?

- То есть как это - до атомов? - с недоумением произнес Лошанци.

- Ну, в доатомном состоянии материи... Почему мы считаем, что атомы были
всегда? Ведь материя вечна. Она развивается и никогда не повторяет самое
себя. Все процессы во Вселенной необратимы. Так вот, что было до того, как
образовались атомы, и что будет потом?..

- Какие у тебя есть основания для подобных вопросов

- А разве для вопросов обязательны какие-то особые основания? Ты не
уклоняйся от ответа. Вот смотри. Астрофизические данные тесно сплетаются с
чисто геологическими. Красное смещение говорит о том, что галактики
разбегаются и наш участок Вселенной претерпевает расширение, геологические
наблюдения свидетельствуют о расширении, даже о растрескивании Земли, что
можно объяснить уменьшением гравитационной постоянной. Так?

- Ну, и что из этого?

- Значит, когда-то гравитация была максимальной. Отсюда вопрос: какое
состояние материи отвечало этому максимуму? И второе: какое состояние
материи будет отвечать минимуму гравитации, когда он наступит? Наконец, что
сопровождает эти минимумы и максимумы: взрывы вещества или выворачивание
пространства-времени наизнанку?.. Что же ты молчишь?

- Честно говоря, Ирина, я просто не знаю, что тебе ответить. Я
действительно никогда не задумывался над этим. Ты права. Теперь мне ясна
цель этого эксперимента. Но не кажется ли тебе, что он может быть опасным?

- Ты боишься?

- Нет. Просто я хочу разумно все взвесить и рассчитать. Нужно предусмотреть
возможные последствия.

- Сколько тебе понадобится для этого времени?

- Точно не знаю. Может быть, довольно много, если вообще подобный
эксперимент можно оценить теоретически.

- Тогда я проведу его одна и сегодня. А ты можешь идти домой. Мама нас
заждалась. Скажи ей, что я задержусь.

- Это твое твердое решение?

- Да!

- Погоди немного, я сниму пиджак и подгоню высоту пульта у кресла под свой
рост.

Тут раздался какой-то звук. Вероятно... они поцеловались Несколько минут
стояла полная тишина. Потом послышалось все нарастающее гудение.

- Что это, милый? - Голос Лосевой был еле слышен.

- Не знаю. Вокруг нас появился какой-то круг. Ты видишь? Все заполнил
странный багровый свет. Он тяжелый и клубящийся, точно эманации радона.

- Дьердь! Я вижу вверху сияющую точку!

- Странно! Что бы это могло быть? Я почти ничего не слышу и как-то...
трудно дышать.

- Ты совсем не туда смотришь. Вот, вот это! Что оно? О, какой прекрасный
мир... и океан... А это золотое сияние! Смотри, расплавленное золото
окружает нас. Наша кабина точно лодка в золотом море! Как это прекрасно!

- Это смерть, Ирен.

- Что ты сказал?.. Что же нам делать? Почему ты медлишь? Что же нам делать?

- Спокойствие, девочка. Реостат - до отказа! Дай самый максимум гравитации,
и пространство свернется вокруг нас. Мы окажемся точно в пузыре. Ясно?

- И что будет с нами в этом пузыре?

- Не знаю, но другого выхода нет. Если сбросить напряжение, то вот это
взорвется... Быстрее, Ирен, быстрее. И эту кноп...

Сколько мы ни прокручивали проволоку, больше нам ничего не удалось услышать.

* * *

Шли годы. Люди нет-нет да и возвращались к загадке этого исчезновения.
Когда в ходе многочисленных дискуссий все аргументы бывали исчерпаны,
некоторые пускали в дело такие, казалось, давно уже обветшавшие термины,
как "четвертое измерение" или "дематериализация"; встретив энергичный
отпор, они начинали что-то смущенно лепетать о "пределах познания".

Но, как бы там ни было, этот случай, подобно загадке тунгусского метеорита,
дал журналам добрую пищу для всякого рода споров и предположений.

Ему суждено было тысячекратно возрождаться на журнальных страницах под
неизменным заголовком "Неразгадан-...

(Окончание текста отсутствует.)



   Михаил Емцев, Еремей Парнов.
   Лоцман Кид.



Вы, конечно, знаете об эррахуэсском лоцмане? Не знаете? Его чаще называют
белым лоцманом. Но вовсе он не белый. Это уже матросская байка, легенда
вроде Моби Дика. О нем много писали в разных журналах. Есть даже повесть,
которая так и называется "Белый лоцман". Хорошая повесть, но автор целиком
высосал ее из пальца, сочинил. И про Линдаля и про Кида. Он им даже имена
другие дал, вымышленные. Уж кто-кто, я-то знаю! Я ведь учился в Оксфорде
вместе с Персивалем Линдалем. И это путешествие на Черепашьи острова мы
задумали вместе. Даже идея ультрагидрофона, который впоследствии построил
Линдаль, - моя идея. Но ничего из нашего совместного путешествия не
получилось.

Так уж вышло, что мы - Линдаль и я - одновременно влюбились в одну молодую
особу. Не то чтобы между нами было какое-то ожесточенное соперничество,
просто я отошел па задний план. И для той молодой особы и для Персиваля.
Они вскоре поженились, а я уехал в Мельбурн и занял там место ординарного
сотрудника Главной океанологической лаборатории. Но не обо мне речь.

Линдаль все-таки осуществил свою затею. Хотел бы сказать - нашу затею, по
не могу... Скопив достаточно денег и оставив молодую жену у своих родителей
в Глазго, он пересек океан и обосновался в Эквадоре. Конечно, у него была
куча рекомендательных писем, конечно, он пустил в ход все свое личное
обаяние и, использовав разные там светские связи, снарядил экспедицию.
Впрочем, что это была за экспедиция? Маленький катерок с тесной, как
ореховая скорлупа, каютой, несколько ящиков с консервами к пивом, два ружья
и японские очки с комплектом ластов - вот и все, если не считать гидрофона,
изрядного запаса сухих батарей и еще кое-какой мелочи. Катерок назывался
"Галапагос". На утлом суденышке, под шикарным желто-сине-красным
эквадорским флагом Линдаль вышел в Тихий океан.

Вы спрашиваете, поехал ли он один? Ну, конечно, один. С ним должен был
отправиться какой-то местный учителишка, но в последнюю минуту он заболел
или сделал вид, что заболел, и Линдаль отправился один.

Днем он управлял своим убогим "Галапагосом", а ночью, если не предвиделось
непогоды, бросал якорь и укладывался спать. Прямо на палубе, накрывшись
простыней и Южным Крестом.

В одну такую ночь Линдаль проснулся от яркого света. Белый луч прожектора
пригвоздил "Галапагос" к поверхности океана, точно насекомое к доске
гербария. Когда Линдаль поднялся, луч дрогнул и ушел чуть в сторону. Метрах
в сорока от судна Линдаль увидел черный силуэт подводной лодки. Она
ощетинилась пушкой и двумя тяжелыми пулеметами. На мостике стоял человек в
поблескивающей зюйдвестке с рупором в руках.

- Что за судно? - спросил он по-английски, с едва заметным акцентом.

- Исследовательский корабль... Приписан к порту Гуаякиль... А кто вы,
собственно, такие?

- Экипаж? - человек с рупором словно не расслышал вопроса.

- Кто вы такой и на каком основании устраиваете мне допрос в
экстерриториальных водах?

- Отвечайте, или я потоплю вас!

Линдаль пожал плечами, пошарил в карманах и, найдя сигарету, закурил.

- Так сколько человек на вашем судне?

- Я один.

- Один?! - человек в зюйдвестке склонился над люком и что-то сказал.
Посовещавшись с кем-то несколько минут, он вновь поднял рупор и крикнул:

- Сейчас мы навестим вас! Только не вздумайте брыкаться, иначе пойдете на
дно,

От лодки отделилась шлюпка. Три пары весел ритмично ложились на воду.
Шлюпка скользила по маслянистой световой дорожке легко и бесшумно. На
задней банке чернел силуэт человека в зюйдвестке, рядом с ним сидел еще
кто-то в фуражке с высокой вогнутой тульей

Когда шлюпка стукнулась о борт "Галапагоса" и эти двое поднялись на палубу,
Линдаль жестом пригласил их в каюту. Но там было слишком тесно, и они
расположились под открытым небом. Тем более что палуба была освещена
прожектором. Линдаль сразу понял, что это боши.

- Принесите судовые документы, - потребовал офицер в зюйдвестке.

Линдаль принес.

Боши начали внимательно просматривать судовой журнал. Взяв удостоверение
личности Линдаля, они отошли на корму, где было посветлее, и стали о чем-то
совещаться. До Линдаля долетали обрывки фраз, да к тому же он плохо говорил
по-немецки. Все же он понял, что разговор шел о нем. Офицер в зюйдвестке в
чем-то горячо убеждал другого, высокого худощавого блондина, но тот
почему-то не соглашался.

Когда они вернулись к Линдалю, блондин спросил его:

- Вы англичанин?

Совершенно инстинктивно Линдаль понял, что не должен говорить правду. Шел
1939 год, и он понимал, что близка война.

- Американец. Мой дед покинул Германию и обосновался в Бостоне

- Он был немец?

- Да.

Немцы переглянулись.

- У вас есть шлюпка? - спросил блондин. Линдаль кивнул и указал рукой на
правый борт.

- Отлично. Мы даем вам, - он взглянул на светящийся циферблат часов, -
сорок минут. Погрузите в шлюпку все самое необходимое и плывите к берегу.

- Как это - к берегу?.. - не понял Линдаль. - Ведь до материка свыше
шестисот миль...

- А зачем вам материк? - рассмеялся офицер в зюйдвестке. - В судовом
журнале значится, что вы держите курс на Галапагосские острова. Ну и
плывите себе на здоровье. Каких-нибудь сто миль.

- Но... ведь это же просто убийство! - Линдаль все еще не мог понять, чего
от него хотят.

- Ну! Поговори мне еще, свинья! Ты должен быть счастлив, что фатерлянду
потребовалось такое жалкое корыто. Собирайся живо! Если через сорок минут
ты не будешь в море...

Линдаль начал переносить провизию в шлюпку.

- Что там? - спросил офицер в зюйдвестке, указывая на ящик с пивом.

- Имбирное пиво.

- Оставь его здесь. Хватит с тебя бочонка воды. От пива в открытом море
легко заболеть животом.

- Ружья можно взять? - спросил Линдаль.

- А зачем они тебе? - офицер протянул руку к бельгийской двустволке.

- Пусть берет, - сказал блондин.

- Ладно, бери, - махнул рукой офицер.

- Что это? - спросил блондин, когда Линдаль вытаскивал из каюты
ультрагидрофон.

- Прибор для улавливания звуков, которые издают морские животные.

- Нашел о чем думать! - крикнул офицер в зюйдвестке. - Боишься не найти с
рыбами общего языка?

- Оставь его, Манфред. Пусть делает, что хочет, - сказал блондин.

- Судовой журнал и документы я могу взять с собой? - спросил Линдаль,
закрывая прибор брезентом.

- Нет. Они нам понадобятся, - ответил блондин. - Вы готовы?

Линдаль кивнул и полез в шлюпку. Она висела на теневой стороне. И когда
скрипнули тали и Линдаль закачался на легкой зыби, ему показалось, что он
находится в черном колодце. Он взглянул вверх. Эквадорский флаг узкой
серебряной полоской застыл в черном небе. Большие тропические звезды
казались близкими, как никогда. Линдаль оттолкнулся, сел за весла.

- Счастливого плавания, приятель! - крикнул офицер в зюйдвестке.

Линдаль молча начал грести прочь от "Галапагоса", прямо на Южный Крест.

...Линдалю повезло. Отклонившись сначала к югу, он попал в струю
Перуанского течения, и его понесло на север. По его расчетам, он должен был
на девятый день увидеть вулканические конусы Черепашьих островов. Он
надеялся пристать к берегу либо на Эспаньоле, либо на Санта-Марии. Но на
беду утром девятого дня пал густой туман. Линдалю казалось, что он слышит
даже, как бьется о скалы прибой.

Но разглядеть ничего не удавалось. Он взял немного к западу, шум слева от
него не стал слабее, а справа не усилился. Тогда он направил шлюпку на
восток. Туман стоял такой, что даже корма выглядела размытой и призрачной.
Линдаль не думал о том, что шлюпку может разбить. Он боялся промахнуться. И
когда шум прибоя начал стихать, он понял, что случилось самое страшное -
его уносит в открытый океан. О том, чтобы попытаться выгрести против
течения, нечего было и думать. Впереди оставался, правда, еще один
небольшой островок - Эррахуэс, но шансы случайно наскочить на него в тумане
были ничтожны. И все же Линдаль решил попытаться. Он развернул шлюпку и
начал грести против течения. Теперь его продвижение на север сильно
замедлилось, и он мог надеяться, что у него хватит времени по каким-нибудь
признакам определить свое положение относительно острова. Прошло часов
шесть-семь. Линдаль страшно устал и готов был поручить себя господу,
бросить весла и лечь на дно шлюпки. Но тут ему почудилось, что он слышит
характерный гортанный крик корморанов. У этих больших птиц куцые
недоразвитые крылья. Поэтому не могло быть сомнения, что земля где-то
рядом. Линдаль прислушался. Ему показалось, что кормораны стали кричать
сильнее. Он бросил весла и сел за руль. Взошло солнце. За плотной серой
пеленой оно казалось светлым расплывчатым пятном. Постепенно туман стал
таять.

Встав во весь рост, Линдаль увидел серые гребни и острые вершины лавового
хребта. Они как бы висели в воздухе, отсеченные горизонтальной линией
тумана. Эта линия медленно понижалась, туман уходил, как вода из шлюза. От
нетерпения Линдаль кусал губы. Ему казалось, что серая завеса почти не
рассеивается. Птичий гомон делался все оглушительней. И Линдаль понял, что
линия тумана опускается вовсе не медленно. Просто шлюпку несло к берегу.

Из лоции Линдаль знал, что подходы к маленькому необитаемому островку очень
опасны. Он весь окружен прерывистым кольцом острых подводных рифов. Но
выбора не было. К тому же Линдаль надеялся, что легкая шлюпка невредимой
сумеет проскочить над рифами. На этот раз ему посчастливилось. Он даже не
заметил, как миновал опасную зону. Вода вокруг стала значительно теплее.
Туман молочной пленкой лежал на воде. Мрачные серо-голубые скалы глядели
неприветливо и отчужденно. Крутые склоны хребта были беспощадно изрезаны
глубокими трещинами и покрыты черными сморщенными потоками застывшей лавы.

Линдаль подумал, что Дарвин, пожалуй, не написал бы "Происхождения видов",
если бы "Бигль" не бросил в свое время якорь в виду этого мрачного и
неприветливого вулкана. От этой мысли стало немножко теплее на душе. Он
знал, что остров на самом деле не так уж гол и неприветлив, как кажется.

Он много лет мечтал об этой экспедиции, прочитал горы книг и журналов, с
закрытыми глазами мог найти Галапагосский архипелаг на карте.

Птичий гомон сделался настолько оглушительным, что в нем потонули даже
пушечные залпы обрушивающегося на берег прибоя. Из 89 видов гнездящихся
здесь птиц 77 не встречаются ни в одном месте земного шара. Линдалю
показалось, что все они слетелись на этот маленький остров, чтобы
приветствовать его, Линдаля, поскорее уверить в своей реальности. Несмотря
ни на что, он был счастлив. Далеко не каждому удается воочию увидеть, как
сбываются мечты.

Линдаль взялся за весла и начал энергично грести к берегу, взглядом
выискивая место, где бы можно было пристать. Он уже ясно видел большое
стадо морских игуан. Доисторические драконы с колючими гребнями грелись на
скалах, забрызганных стремительным прибоем. Морская пена пузырилась и
подсыхала, подергиваясь сухой мыльной корочкой. Тысячи птиц ковырялись в
гниющих черных отбросах, прыгали по базальтовой гальке, высиживали яйца. В
прохладной воде огибающего остров течения резвилась пара морских львов.
Черные, блестящие, точно затянутые в облегающие резиновые костюмы, они
подымали к небу усатые морды, подпрыгивали и исчезали в волнах. Потом вновь
появлялись, подкидывали в воздух сверкающую чешуей рыбку, проглатывали ее
на лету и устремлялись за новой добычей.

Линдаль плыл вдоль линии прибоя. Ему хотелось немедленно пристать к берегу,
разжечь костер, выпить горячего кофе, но подходящего места все не
находилось.

Когда терпение и силы были уже на исходе - он огибал в это время лавовый
мыс, - показалась ровная полоса береговой гальки. Волны накатывались на нее
и, скользя по камням, далеко забегали на сушу, чтобы сейчас же устремиться
назад тысячами журчащих ручейков.

Линдаль крепче сжал саднящими от мозолей руками отяжелевшие весла. Эти
последние минуты, пока он плыл к берегу, показались ему длиннее проведенных
лицом к лицу с океаном. Под днищем загремела галька, и шлюпка замерла.
Линдаль с усилием разжал пальцы. Их щемило от соленой воды. Потом он лег на
дно лодки и, задрав вверх ноги, стал смотреть в небо.

Под самыми облаками, широко раскинув мощные царственные крылья, парил
фрегат. Линдаль закрыл опухшие слезящиеся глаза и заснул. В самое последнее
мгновение он подумал, что долго спать нельзя, а то начнется отлив и его
опять унесет в море и может разбить о гряду обнажившихся рифов. Он даже
сделал усилие встать и выйти из шлюпки, но сон сломил его. Это был тяжелый
сон, очень похожий на явь. Линдалю снилось, что он вылез на берег и, крича
от боли, тащит шлюпку по гремящей гальке подальше от моря. И когда уже
подтащил ее к самому подножыо вулкана и, разгибая онемевшую спину,
оглянулся, откуда-то появился немец в зюйдвестке, со стеком в руках. Играя
стеком, он указал затянутой в кожаную перчатку рукой на море. И Линдаль
понял, что должен тащить шлюпку назад, а потом опять плыть в ней куда-то. И
разбитыми в кровь пальцами он обнял мокрые соленые доски и потащил. А немец
смеялся у него за спиной. И чем больнее было Линдалю, тем громче смеялся
немец. Тогда Линдаль оставил шлюпку, припал к гальке и, собрав последние
силы, вскочил.

Оторопело смотрел он на берег, на подножье вулкана. Солнце близилось к
закату. В гальке свистел и рокотал начинающийся отлив.

Линдаль вылез из шлюпки и с трудом вытащил ее на берег. Тело ныло, в мышцах
при малейшем движении просыпалась ломота. Тупая тяжесть сдавила голову.

Линдаль медленно побрел по влажной гремящей гальке. При каждом его шаге
разбегались по своим щелям юркие пестрые крабики. Зато птицы не обращали на
него ровно никакого внимания. Дрозды вертелись под самыми ногами, реявший в
поднебесье ястреб, очевидно из чистого любопытства, ринулся вниз и,
усевшись невдалеке от человека, начал пристально его разглядывать.

Линдаль обнаружил узенькую ложбинку между двумя лавовыми языками. Цепляясь
руками за шероховатую поверхность, он начал подниматься вверх. Несколько
раз останавливался, ложился и отдыхал.

Появились первые опунции. Их становилось все больше и больше. Линдаль с
удивлением смотрел на большие голубоватые деревья с мясистым, утыканным
острыми шипами стволом. Когда подъем кончился и открылось поросшее лесом
плато, Линдаль облегченно вздохнул. Зеленые густолистые кроны стройных
скалезий, красные стволы пизоний, выглядывающие из буйных папоротников, -
все обещало покой и отдохновение.

Над темно-зеленой кроной леса виднелся подернутый сизым флером кратер.
Линдаль знал, что в кратере находится глубокое и холодное озеро с яркой
голубовато-зеленой водой. Он чувствовал себя вернувшимся после долгой
разлуки на милую полузабытую родину. Все, что он видел вокруг, он видел
впервые. Но памятью детской мечты он узнавал деревья, камни, зверей и
приветствовал их, как старый знакомый. И они отвечали ему. Свешивающийся с
ветвей длинный темно-зеленый мох ласково кивал древней бородой. Птицы
доверчиво позволяли брать себя в руки. Камни были теплы, и море спокойно.

Линдаль улыбнулся, задрав голову к небу, и зажмурил глаза. Потом закричал.
И крик прорвался сквозь воспаленное охрипшее горло. Линдаль быстро
спустился вниз. Порылся в оставленных приливом и высушенных на солнце кучах
мусора и разжег костер. Он сварил кофе, разогрел банку тушенки и, размочив
в воде несколько галет, позавтракал. Все казалось очень вкусным и сочным. К
нему подошел пингвин и, склонив голову набок, стал смотреть. Линдаль бросил
ему кусочек галеты. Неторопливо, с большим достоинством пингвин подобрал
его и, благодарно кивнув рыжим чубиком, удалился. Линдаль залил костер
водой, выкурил сигарету и, спрятав голову в тень огромного базальтового
валуна, заснул.

Около года жил Линдаль на острове. Он охотился на диких свиней, ловил рыбу,
искал черепашьи яйца, варил крабов. Часами бродил он по берегу в поисках
интересных морских животных. Между делом он отрывал от скользких камней
моллюсков или вытаскивал из расселин маленьких осьминогов. На самой опушке
он построил маленькую уютную хижину. В ней всегда было свежо и прохладно.
Нежно пахла красная древесина пизоний. У входа покачивались широкие листья
папоротников.

Каждый день на три-четыре часа Линдаль уходил в море. Где-нибудь над
небольшими глубинами он сбрасывал в воду ультрагидрофон и, надев наушники,
погружался в мир звуков. Он слышал бесперебойное щелканье многочисленных
раков-альфеусов, ритмическое урчание морских петухов, голубиные стоны
горбылей, лай и скрежет ставрид. Порой все эти звуки тонули в привычном
фоне шумов. Линдаль знал, что скрывается за таким "фоном". Мысленно он
видел, как зубы рыб и клешни крабов разгрызаю г и дробят веточки кораллов,
раковины моллюсков - непрерывное заглатывание, жевание, преследование. Но
очень беден мир слышимых человеком звуков. Когда Линдаль включал
преобразователь ультразвука, то всякий раз удивлялся разнообразию
свистящих, жужжащих, воющих, гудящих тонов.

Иногда он сам погружался в море. Спрятав наушники под водонепроницаемым
шлемом и набрав в легкие побольше воздуха, он нырял и осторожно
подкрадывался к рыбам. Наверное, никто в море лучше его не знал, как
общаются между собой рыбы, предупреждают друг друга об опасности, скликают
на добычу.

Линдаль работал очень много, свободного времени у него почти не оставалось.
Но все чаще и чаще он начинал тосковать о людях, о простом разговоре с
людьми. Для него большую роль играл тот факт, что он не может покинуть этот
остров в любой момент, когда ему захочется. Если бы где-нибудь в бухте тихо
покачивался малютка "Галапагос" с полной цистерной горючего, он, Линдаль,
по крайней мере еще год мог бы не думать о цивилизованном мире. Но судна не
было, и Линдаль часто следил за горизонтом, не покажется ли где-нибудь
пароходный дымок. Но дымок не показывался. Только однажды за все это время
он слышал, как на большой высоте гудели самолеты. Он быстро сложил костер
из сухих веток скалезии. Огонь побежал по пропитанной эфирами древесине. В
воздухе разлился запах больницы. Яркие языки пламени притушили звезды. Гул
самолетов затих. И Линдаль долгое время жил надеждой, что его сигнал
заметили. Но прошли месяцы, и никто за ним не приплыл. Линдаль опять ушел с
головой в работу. Он писал статьи для научных журналов, сортировал кассеты
с фотопленкой, препарировал морских животных, заготовлял коренья,
вытапливал жир из огромных слоновых черепах. Но все чаще и чаще, отложив
дела, он неотрывно смотрел на еле заметную бело-голубую линию горизонта.

Чтобы не разучиться говорить, Линдаль беседовал сам с собой. Он
декламировал вслух стихи, драматические монологи, даже сам сочинял
одноактные пьески для двух персонажей. Он постоянно говорил, пока не
пересыхало в горле. Тогда он пил охлажденный сок сладкого папоротника и
снова говорил. Даже погружаясь с ультрагидрофоном под воду, он не
переставал говорить. Рыбы к нему привыкли настолько, что не обращали на
пего внимания. А он кружился вокруг них, подслушивал самые интимные
секреты, тут же выбалтывал их вслух и читал стихи.

Одинокое человеческое тело тихо скользило в призрачной синеве над
колышущимися лесами водорослей, под темными трещинами расселин. Вверху над
ним колыхалась ртуть, внизу мелькали тени птиц, от которых шарахались сонно
стоявшие рыбы. Но человек говорил, и рыбы слушали чеканные строфы Шекспира,
белые стихи Теннисона, завораживающую музыку стихов Киплинга и Суинберна,
странные ассонансы Броунинга. Рыбы выплывали из темных гротов, покидали
пышные рощи водорослей. Человек слушал рыбьи сплетни и говорил, говорил,
говорил.

Плотно позавтракав жареным черепашьим мясом и печеным папоротником,
Линдаль, как обычно, взвалил на плечо ультрагидрофон, взял ласты и
спустился к морю. Дул теплый утренний бриз. Стеклянные водяные блохи
забрались далеко на сушу. Это предвещало непогоду, но Линдаль решил
рискнуть. И без того четыре дня подряд шли дожди. Он с тоской вспоминал о
долгих часах, проведенных в хижине. Линдаль столкнул шлюпку на воду,
вставил весла в уключины и поплыл на подветренную сторону. Когда он огибал
далеко выдающийся в море мыс, всплыло солнце. Море заиграло мириадами
слепящих точек, Линдалю стало тепло и захотелось спать, Он зачерпнул
пригоршню воды и плеснул на глаза. Мир исказился, окрасился в радужные тона.

Далеко в море Линдаль заметил стаю чаек. С пронзительным писком и гортанным
криком они носились над каким-то неподвижным предметом. То садились на
воду, сложив крылья, то опять подымались в воздух,

"Это неспроста, - подумал Линдаль, - похоже, там что-то есть. Может быть,
дохлый кит?"

Он поплыл к месту, над которым кружились чайки. Но это был не дохлый кит.
На поверхности воды колыхалась исполинская зеленая туша кальмара. Животное
умирало. Окраска его из зеленой стала ярко-пурпурной, потом нежно-кремовой.
Время от времени бессильно поникшие щупальца поднимались и пенили воду, как
винты океанского лайнера. В огромных, как иллюминаторы, человечьих глазах
застыла смертная тоска и мука Линдалю казалось, что спрут смотрит именно на
пего с мольбой и надеждой. Но что он мог сделать? Как видно, какой-то
важный орган животного был поврежден, и оно не могло уйти под воду. Чайки
отпевали его заживо. Он, может быть, еще на что-то надеялся, в мольбе
протягивая толстые, как водосточные трубы, щупальца, жалобно разевал
страшный клюв, но чайки уже видели, что исполин обречен.

Линдаль столкнул за борт ультрагидрофон и осторожно вытравил канат, потом
надел очки, укрепил наушники и осторожно нырнул с кормы. Зеленоватая вода
была удивительно прозрачна. Колоссальные присоски с острыми когтями
выглядели еще более страшно, а сами щупальца были толщиной с хорошее бревно.

Здесь тоже готовились к шумному пиршеству. Стаи морских ласточек
проносились у самого хвоста, похожего на оперение торпеды. Золотая макрель
держалась на отдалении, но было видно, что она готова принять живейшее
участие в предстоящем дележе. Уродливая рыба-хирург уже покусывала
угасающего гиганта, а яркий, наглый морской петух ухитрился оторвать
кусочек мяса.

Кальмар принял человека за нового врага. Собрав последние силы, он подобрал
щупальца и бросился прочь. Внезапно вода потемнела и стала мутной. Линдаль
нырнул и, схватив лежащий на песчаном дне аппарат, поплыл вдогонку. Кальмар
ушел недалеко. Выпустив чернильную бомбу, он стал бледным, как призрак, и
Линдаль его не сразу заметил. Вся рыбья шайка была уже тут как тут. Даже
самые пугливые и осторожные рыбы спешили догнать обессилевшее животное.

Увидев невдалеке темно-синюю торпеду, Линдаль подумал, что это акула.
Хищницы обычно не опаздывают на такие пышные похороны, и он уже давно ждал
их. Но это оказался крупный и напористый дельфин. Узнав по ультразвуковому
телеграфу об агонии извечного врага, он не мог отказать себе в таком
удовольствии и приплыл. Не дожидаясь, пока кальмар будет мертв, дельфин
раскрыл зубастую клювообразную пасть и отважно ринулся в атаку. Он схватил
бессильно простертое щупальце и попытался его перекусить. Линдаль не думал,
что у кальмара еще хватит сил на борьбу. Но гигант неожиданно обвил
дельфина сразу тремя щупальцами. Дельфин рванулся, но объятья спрута стали
еще теснее. "Живая собака лучше мертвого льва", - подумал Линдаль и,
вынырнув, чтобы глотнуть воздуха, поплыл на помощь глупому дельфину. Тот
даже не трепыхался, точно кролик в кольцах у анаконды. Линдаль попытался
обрубить ножом самое страшное щупальце, конец которого извивался и пенил
воду. После нескольких ударов это ему удалось. Корчась, как хвост
исполинской ящерицы, щупальце пошло на дно.

На него набросились стаи рыб. Из темной расщелины, извиваясь, выплыл
какой-то темно-пятнистый шарф. Увидев незакрывающуюся набитую зубами пасть,
Линдаль узнал мурену и брезгливо поежился. Из обрубка разреженным дымом
клубилась голубая кровь.

Когда Линдалю удалось обрубить еще одно щупальце и освободить дельфина, тот
уже почти не дышал. На теле его ясно виднелись похожие на лунные кратеры
следы ужасных присосок. Местами эти кровососные банки целиком содрали с
него кожу.

Линдаль обхватил дельфина руками и выплыл с ним на поверхность. Он забрался
в шлюпку, поднял прибор и занялся дельфином. Он хотел привязать его к
шлюпке и доставить на берег. Но, рассудив, что дельфиний жир, пока еще не
сели все батареи, ему не нужен, он решил даровать отважному безумцу жизнь.
Достав иголку с прочной шелковой леской, он зашил наиболее страшные раны и,
дождавшись, пока дельфин проявил первые признаки жизни, шлепнул его по
спине и оттолкнул от шлюпки.

Дельфин лежал на воде, как очумелый, Линдаль осторожно толкнул его веслом.
Дельфин зашевелился и, ударив хвостом по воде, поплыл. Он сделал вокруг
шлюпки круг и пристроился ей в кильватер.

Линдаль заметил, что ветер крепчает, и приналег на весла. Блохи не соврали.
Приближался шторм, и Линдаль торопился домой. Дельфин не отставал от
шлюпки, но человек уже не обращал на него внимания, он громко читал
"Балладу о Тамплинсоне".

И увидал сквозь бред

Звезды, замученной в аду,

Молочно-белый свет.

- Ну, куда ты плывешь, дурак? - спросил Линдаль дельфина. Лодка пересекла
линию подводных рифов, и до мыса было уже рукой подать. Но дельфин все не
покидал своего спасителя. Лишь у самого берега он подпрыгнул в воздух и
поплыл в открытое море, навстречу нарастающим волнам.

Только через три дня океан успокоился и вода посветлела. Линдаль установил
ультрагидрофон у входа в густо заросший небольшими тридакнами грот.
Почувствовав присутствие потенциального врага, раковины захлопнулись и не
открывались до тех пор, пока человек, волоча за собой тоненький красный
провод, не поднялся на поверхность. Вода была теплой, и Линдалю не хотелось
возвращаться в лодку. Он перевернулся на спину и, лениво шевеля ластами,
уставился в чистое утреннее небо. В наушниках стоял тихий свист,
периодически достигавший то высоких, то низких частот. Линдаль закрыл глаза
и отдался ощущению неги, в полной уверенности, что вряд ли услышит сегодня
что-нибудь интересное. Заякоренная шлюпка еле покачивалась рядом.

Сквозь сон ему послышался человеческий голос. Линдаль открыл глаза и
прислушался. Нет, ему не померещилось. Кто-то громко кричал ему в самые уши.

- Ну, куда ты плывешь, дурак? Куда плывешь, дурак? Дурак!

Сердце трепыхнулось и замерло.

- Куда плывешь, дурак? - донеслось из наушников. Линдаль бросился к шлюпке.
В висках у него стучали молоты. Он схватился за борт и, рискуя перевернуть
шлюпку, свалился на дно. Если бы за ним гналась тигровая акула, то и тогда
он вряд ли бы доплыл скорее.

- Куда плывешь, дурак? - продолжало звучать в ушах. Резким движением рук
Линдаль переключил наушники с ультразвука на обычный диапазон.

Все смолкло. Только трещали вездесущие альфеусы да раки-отшельники грызли
каких-то ракушек.

"Значит, я все же в своем уме", - подумал Линдаль и вновь переключил
наушники на ультразвук:

И увидал сквозь бред

Звезды, замученной в аду,

Молочно-белый свет, -

донеслось до него. Причем голос слышался гораздо более явственно и
отчетливо.

"Что за наваждение такое?" - подумал Линдаль. Страх уже прошел. Но тело еще
хранило воспоминание о первой минуте ужаса, заставившего Линдаля с
расширенными побелевшими глазами вскочить в шлюпку. Его трясло, хотя солнце
здорово припекало покрывшуюся пупырышками загорелую кожу.

- И Тамплинсон взглянул назад, - ревел в наушниках ультразвук. - Прощай,
глупыш. Куда плывешь, дурак? Приходи снимать швы!..

- Что? Приходи снимать швы? - закричал Линдаль. - Так это же я сказал на
прощанье глупому дельфину! И стихи мои!

- Стихи мои! - отозвались наушники. Линдаль сорвал с головы шлем и снял
наушники. Кругом была благоухающая тишина. Мелодичный переплеск моря делал
ее еще более глубокой. Он осмотрелся. Примерно в ста футах от шлюпки
резвился дельфин. Он плыл по кругу. Набрав большую скорость, он на
мгновение оставлял в воде борозду, взлетал в воздух и торжественно шлепался
обратно. В густую синеву неба подымались хрустальные фонтаны. Это было как
салют, как торжественная симфония сверкающего на солнце моря.

Линдаль все еще не мог прийти в себя. Он вновь надел наушники и сейчас же
услышал:

- Стихи мои! Куда плывешь, дурак? Сорвал наушники и услышал, как дельфин
шлепнулся белым пузом в воду.

- Это ты говоришь? - спросил Линдаль. Дельфин молчал. Он все так же
деловито кружился возле шлюпки и выпрыгивал из воды,

- Если не ты, то кто? - опять спросил Линдаль. - Может быть, я говорю сам с
собой?

Дельфин плюхнулся у самой шлюпки и обдал Линдаля брызгами.

Заметив, что держит в руках наушники, Линдаль надел их и снова услышал
человеческую речь:

- Куда плывешь, дурак? Увидал в ночи звезды, замученной в аду, кровавые
лучи. Это ты говоришь? Приходи снимать швы!

- Теперь понятно, это он со мной говорит, - Линдаль покорно развел руками.
- В общем ничего особенного, просто говорящий дельфин. Я говорю, а он
повторяет.

- Говорящий дельфин. Говорящий дельфин. Куда плывешь, дурак? - ответили
наушники.

...Так был установлен первый контакт.

Сравнительно просто Линдалю удалось приучить дельфина откликаться на зов.
"Теперь я настоящий Робинзон, - думал он, - у меня есть свой попугай.
Остается научить его произносить со слезой в голосе: "Бедный Персиваль
Линдаль", - и все будет в порядке. Впрочем, ему еще нужно дать имя. Жаль,
забыл, как назвал своего попугая Робинзон..."

Линдаль назвал дельфина Кидом. Получив из рук Линдаля жирного мерлана,
дельфин принял крещение. Он сопровождал Линдаля во всех его морских
поездках. И если Линдаль почему-либо оставался па острове, Кид подплывал к
самому берегу и, качаясь на волнах, ждал.

Порой Линдалю казалось, что дельфин действительно понимает человеческую
речь, а не механически запоминает отдельные фразы. Ответы Кида иногда
бывали настолько удачны, что Линдалю становилось немного не по себе.

С того дня как дельфин обрел человеческий голос, Линдаль перестал изучать
голоса моря. Это сделалось просто невозможно. Мешал Кид. Он непрерывно
болтал. Стоило Линдалю настроиться на ультразвуковой диапазон, как на него
обрушивалась лавина слов. Это была всевозможная смесь из междометий,
восклицаний, морских терминов и стихов. Вначале Линдаль пытался обмануть
дельфина. Он уплывал на наветренную сторону и молча принимался за свои
исследования. Но каким-то безошибочным чутьем Кид находил человека. Линдаль
узнавал об этом заранее. Стоило ему услышать в наушниках приглушенный
расстоянием зов: "Персиваль, Персиваль!" - и он с досадой вытаскивал
ультрагидрофон из воды. А может, и не с досадой, потому что ему была
приятна ласковая приветливость морского зверя.

Как-то он разучил с Кидом диалог Кассио и Яго. Причем более трудная роль
Яго досталась дельфину. А однажды дельфин даже спас Линдалю жизнь. Линдаль
давно выслеживал большого осьминога, поселившегося в глубоком гроте, под
самым северным мысом.

Линдаль всегда был изрядным гурманом. Но здесь, на острове, где заботы о
еде занимали добрую половину времени, его любовь к изысканной кухне
приобрела характер какого-то неистовства. Обнаружив вблизи от берега жилище
осьминога, Линдаль решил во что бы то ни стало его изловить. Мысленно он
уже предвкушал, как сварит из осьминожьей головы черный суп а-ля Спарта, а
щупальца изжарит на медленном огне. Он даже приготовил огромный плоский
камень, на котором можно было бы отбить жесткое и упругое мясо.

Лавовый язык огромным балконом нависал прямо над гротом, но выбраться из
воды на берег здесь было просто невозможно. Оставалось только подплыть сюда
с моря. Линдаль долго греб, преодолевая довольно сильное опоясывающее
течение, пока, наконец, не достиг темной ниши, заросшей полипами и
ракушками. Привыкнув к полумраку, он хорошо заякорил шлюпку и, взяв
острогу, нырнул. Глубина в этом месте не превышала тридцати футов, но из-за
бьющих со дна ключей вода была очень холодной, и оставаться долго под водой
здесь было невозможно.

В сумраке грота нежно опалесцировали оранжевые асцидии, зеленоватыми
точками поблескивали креветки. По заросшей бурыми водорослями стене, шевеля
длинными желто-синими усами, карабкалась лангуста. Осьминога нигде не было.
Очевидно, хозяин ушел, покинул свое жилище и отправился по каким-то
неотложным делам. Линдаль припомнил пословицу, что на безрыбье и рак рыба,
поймал лангусту и, окинув взглядом грот, поплыл к выходу.

Впереди он заметил две серые тени. Они медленно проплывали перед гротом,
растопырив широкие грудные плавники, точно бомбардировщики в вечернем небе.

Линдаль чувствовал, что запас воздуха в легких кончается. Чтобы избавиться
от ощущения удушья, он начал понемногу выпускать изо рта пузыри. Они
уносились вверх, поблескивая, как никелированные шарики. Но это была лишь
секундная оттяжка. Нужно было подниматься на поверхность. Линдаль понимал,
что, как только он всплывет, голубые акулы атакуют его ноги. Секунды
застыли и казались веками. Серые бомбардировщики, не выказывая никаких
агрессивных намерений, неторопливо кружили у выхода из грота. Линдалю
показалось, что в голове у него зажегся какой-то красноватый свет. В глазах
сделалось черно. Грудь раздирало мучительное царапающее удушье. Линдаль
залпом выпустил весь воздух и, уже ничего не сознавая, с втянутым животом,
на последнем пределе, лихорадочно заработал руками. Голова его вырвалась из
воды, как пробка. Не раскрывая плотно зажмуренных глаз, Линдаль глотнул
острый пьянящий воздух. Голова у него чуть-чуть закружилась, по всему телу
разлилась сладостная ленивая истома. Он забыл про акул и про свои
незащищенные ноги.

Когда Линдаль посмотрел вниз, в холодную темно-синюю глубину, то даже
вскрикнул от неожиданности. Прямо под собой он увидел бешено вращающееся
колесо, а несколько поодаль застыли две удивленные, сконфуженные акулы.
Линдаль быстро подплыл к шлюпке, схватился за корму и, сильно оттолкнувшись
ластами, свалился на сухое горячее дно. Вслед за ним из воды выскочил Кид,
несколько раз обернулся вокруг горизонтальной оси и понесся в открытое
море, оставляя за собой еле заметный пенистый след. Линдаль стащил маску и
перевернулся на живот, чтобы скорее согреться. Он смаковал воздух. Точно
пьянящее золотое шампанское, с шумом втягивал его сквозь сложенные
трубочкой губы. В темной воде ниши ходили косые, как корсарские паруса,
плавники.

Линдаль сел за весла и вывел шлюпку из ниши. В глаза ему ударил яркий свет.
В воздухе застыл полуденный зной. Тропическое солнце стояло прямо в зените.
В шлюпке что-то зашевелилось. Линдаль заглянул под банку и с удивлением
обнаружил там лангусту, забившуюся в крохотную быстро подсыхающую лужицу.
Оказывается, он так и не бросил лакомую добычу. Линдаль засмеялся,

...Чтобы не потерять счет времени, Линдаль нарисовал календарь на несколько
лет вперед, и каждый день делал там отметки. Шел уже третий год
одиночества, когда Линдаль опять услышал в ночном небе гул моторов, но
самолеты улетели, прежде чем он успел разжечь костер. Линдаль был в
отчаянии. Целую неделю он не выходил в море, и Кид напрасно ждал его у
берега. Но с той ночи самолеты начали летать все чаще, и Линдалю трижды
удавалось разжечь костры как раз в тот момент, когда эскадрильи проходили
над островом.

Очевидно, летчики все же не заметили его сигналов. Линдалю с большим трудом
удалось победить глухой страх. Он понял, что и в наш двадцатый всемогущий
век человек может заживо сгнить на необитаемом острове. Линдаль начинал уже
серьезно подумывать о путешествии на соседние острова. Он даже принялся
шить парус из брезента, которым были укрыты ящики с продовольствием. Они
уже давно опустели, и Линдаль добывал себе пропитание охотой и рыбной
ловлей.

В поисках добычи бродил он в один из дней по восточной оконечности острова.
Спускаясь к морю, он всякий раз поражался, как резко меняется ландшафт.
После получасовой прогулки по лесу он вышел на совершенно открытое
каменистое плато, которое круто обрывалось к морю. Там среди черных скал и
отшлифованной прибоем пемзы скрывалось одно из последних прибежищ большой
колонии морских игуан.

Во время отлива ящерицы спускаются со скал, чтобы полакомиться водорослями,
оставшимися на берегу после спада воды. Линдалю повезло. Он застал животных
в период спаривания, когда самцы становятся необычайно агрессивными.

Лежбище напоминало гигантскую гладиаторскую арену, вернее, средневековое
ристалище. Обычно самцы выбирают небольшие площадки, где поселяются с
несколькими самками. Если к облюбованному месту посмеет приблизиться
соперник, хозяин становится в угрожающую позу и начинает запугивать. Он
грозно топорщит колючий гребень, разевает красную, как огонь, пасть, долго
кружит на одном месте и ритмично покачивает головой. Если незваный пришелец
не отступает, начинается поединок.

Притаившись за огромным, поросшим золотистым лишайником камнем, Линдаль
следил за двумя готовыми. вступить в драку самцами. Вот, нагнув голову,
соперники устремились друг другу навстречу и, столкнувшись лбами, в
напряжении остановились. Так продолжалось минут семь, пока пришелец не
сдался па милость победителя. Он покорно распластался и застыл в самой
смиренной позе. Победитель даже не прикоснулся к поверженному врагу.
Сохраняя гордый и угрожающий вид, он ждал, пока побежденная игуана уползет
прочь. Эта сцена действительно напоминала те старинные рыцарские турниры,
где противники мерялись силами, но не наносили друг другу увечий.

Линдаль восхитился целесообразностью природы. Он понимал, что игуаны
руководствуются инстинктом сохранения рода, ибо, пустив в ход острые зубы,
они, несомненно, нанесли бы друг другу серьезные ранения. Мудрый инстинкт
дает возможность слабейшему из соперников, обычно молодому самцу,
достигнуть зрелости и полной силы.

Наблюдая за игуанами, Линдаль ни разу не взглянул на море. А он мог бы
разглядеть на горизонте темную черточку. Это на всех парах шел к острову
небольшой серо-голубой миноносец под флагом американских военно-морских сил.

...Оказывается, сигнал Линдаля заметил летчик ночного бомбардировщика,
базирующегося на только что выстроенном аэродроме на острове Бальтра.
Командование военной базы забеспокоилось, решив, вероятно, что необитаемый
остров Эррахуэс сделался прибежищем японских шпионов, и выслало на разведку
миноносец.

Когда Линдаль, ошалев от радости, целовался с янки и перетаскивал в мотобот
коллекции и убогие пожитки, он даже не вспомнил о Киде, Нет, он не забыл о
нем, он просто не вспомнил. Здесь есть большая разница. Человек живет не
только умом, но и сердцем. Сердце Линдаля никогда не забывало о Киде, но
мозг, всецело занятый общением с людьми, общением, о котором он
истосковался до предела, не вспомнил о дельфине.

И лишь когда на миноносце заработали машины и Линдаль последний раз
взглянул на свой остров, он вспомнил о Киде. Линдаль стоял на корме и
разговаривал с молодым капралом морской пехоты. Капрал сидел на корточках,
обхватив обеими руками автомат, и засыпал Линдаля вопросами. Его
интересовало буквально все, что Линдаль ел, на каком месяце одиночества
прикончил последний запас спирта, как обходился без девочек.

Мысль о Киде острой болью отозвалась в сердце Линдаля. Он готов был
кинуться к капитану и умолять его подождать с отплытием или же просто
прыгнуть за борт и вплавь добраться до берега.

- Кид! Кид! Кид! - закричал Линдаль, сложив руки рупором.

И дельфин услышал его. На миноносце не успели еще выбрать якорь, как
Линдаль заметил Кида. Животное не плыло, оно летело на зов. За несколько
футов до корабля дельфин взвился в воздух. Линдаль протянул к нему руки,
пытаясь не то что-то сказать, не то обнять Кида. У самого уха Линдаля
коротко пророкотал автомат. Не закончив красивую параболу, дельфин рухнул в
воду и скрылся под волнами, оставляя на поверхности кипящие красные
пузырьки.

- В самый раз! На взлете, - сказал капрал.

Линдаль издал какой-то хрип и, бросившись на капрала, сбил его с ног.
Ожесточенно, в полном молчании, он бил его головой о палубу. Линдаль не
чувствовал ни того, как его оторвали от лежащего в беспамятстве американца,
ни того, как его сначала долго били ногами, а потом бросили в тесное темное
помещение под самым камбузом.

...Линдаль был уверен, что американец убил Кида. Иначе бы он вернулся на
остров.

В Англии Линдаля никто не ждал. Ведь была получена весть о его гибели. На
песчаной мели пустынного берега Флориды обнаружили перевернутый "Галапагос"
и, не найдя следов Линдаля, решили, что его уже нет в живых. Родители
Персиваля сильно сдали, мать почти ослепла от слез. Жена... Не то чтобы она
нашла себе кого-то другого, просто уже больше не ждала. Не ждала, и все.

Да, если бы Линдаль знал, что Кид выжил, он бы вернулся. Но он не знал.
Линдаль поступил в королевский военно-воздушный флот. Бомбил нацистские
морские караваны. А в 1943 году его сбили над Нормандией.

Вот и вся история про Линдаля...

А Кид остался жив. И все время ждал, что Линдаль вернется. Он и теперь,
наверное, ждет. Вот вы улыбаетесь, а я знаю, что Кид ждет Линдаля.

После того как американцы построили на Бальтре свою базу, Черепашьи острова
перестали быть уединенным местом затерянного первобытного счастья. Теперь
туда часто заходят корабли, да и туристы приезжают. Приезжают они и на
Эррахуэс. И как только к подводной гряде рифов подходит какой-нибудь
корабль, к нему подплывает дельфин. Наверное, он думает, что на этом
корабле возвращается Линдаль. Дельфин пристраивается к носу корабля и
плывет вперед, все время оборачиваясь, точно приглашает следовать за собой.
Он ведет корабль к единственному проходу в рифах, откуда открывается вид на
большой галечный пляж. За это моряки и прозвали его лоцманом.

А что он белый, выдумали писатели. Они сочинили и трогательную историю о
том, как дельфин-альбинос был изгнан из родного стада и приплыл к человеку.

Но Кид не альбинос, он обыкновенный дельфин...

Конечно, можете улыбаться сколько угодно, но поговорите с акустиками тех
кораблей, которые ходят у побережья Центральной и Южной Америки. Они вам
многое могут рассказать! Достаточно появиться около корабля дельфинам,
чтобы гидрофоны уловили их крики. И как вы думаете, что они кричат?..

"Персиваль! Персиваль!" - вот что они кричат. И это не один Кид, а все
дельфины той части Тихого океана. Все дельфины, понимаете?

Вы удивляетесь, потому что вы не натуралист. А будь вы натуралистом или
океанологом, вы бы иначе отнеслись к моему рассказу. Какие б диковинные
вещи я ни услышал о дельфинах, я не удивлюсь. Потому что я знаю, что такое
дельфин. Вы послушайте, что пишут сейчас о дельфинах... Я вам прочту...
Подождите, только найду это место. Ага! Вот оно! Слушайте...

...Мозг дельфинов по весу, строению мозговых извилин, количеству нервных
волокон в кубическом сантиметре очень похож на человеческий. Более того,
как показывают наблюдения, у дельфинов есть сложная система сигнализации,
своеобразный язык. Одинокий дельфин удивительно молчалив; два дельфина
оживленно обмениваются сигналами; когда же их много, они болтают без
умолку. Впрочем, нашим человеческим ушам их болтовня не грозит: дельфины
общаются в ультразвуковом диапазоне. Но слышат они звуки вплоть до частоты
120 тысяч герц, тогда как предел слышимости человека лишь 20 тысяч.

Язык дельфинов отличается удивительной особенностью. Дельфины похожи на
музыкантов, которые, беседуя, аккомпанируют себе на нежной арфе,
подчеркивая мелодией свои слова.

16 апреля 1960 года профессор Джон С. Лилли с помощью электронных приборов
установил, что дельфины обогатили свой лексикон человеческими словами.
Фраза, сказанная Лилли, была повторена дельфином. В ходе дальнейших опытов
выяснилось, что это отнюдь не случайность, дельфины подражали человеческим
словам и даже смеху.

По способности запомнить и воспроизвести непонятное слово дельфины
превосходят детей, попугаев и даже... взрослого человека. Они воспроизводят
услышанное с первого раза и в совершенстве! Что это? Необычайная
способность к подражанию или нечто большее?

Я все чаще начинаю сомневаться... Одним словом, только ли нас, людей, имела
в виду природа, когда задумала создать мыслящее существо?



   Михаил Емцев, Еремей Парнов.
   Падение сверхновой.



Впервые в жизни Юру посетило волнующее чувство отрешенности и лихорадочной
нетерпеливости, так хорошо знакомое, по его мнению, всем великим поэтам и
физикам-теоретикам.

Юра быстро вскочил с кровати и, тихо ступая босыми ногами по мягкому ворсу
ковра, подошел к окну.

За окном рождалось утро. Оно спускалось с далеких высот в невероятном
зеленом свете, который быстро таял, уступая место пурпурным и янтарным
оттенкам.

Такое утро бывает только в горах. Юра мог бы сказать еще точнее, такое утро
бывает только на высоте 3250 метров над уровнем моря, на небольшой площадке
хребта Западный Тайну-олу, у самой границы с Монголией.

Здесь, в забытом богом и людьми месте, как часто любит говорить Юрин сосед
по комнате Анатолий Дмитриевич Кир-ленков, приютился маленький белый домик
Нейтринной астрофизической лаборатории Академии наук СССР.

Два раза в месяц сюда прилетает вертолет. Он доставляет письма, газеты и
съестные припасы В эти дни здесь бывает праздник - никто не работает. Чаще
прилетать вертолет не может - уж очень далеко забралась Нейтринная от
людского жилья. Но иначе нельзя, если хочешь поймать самую неуловимую
представительницу субатомного мира, частицу-призрак, будь добр исключить
всякие посторонние влияния. Под посторонними влияниями обитатели Тайну-олу
понимают почти все проявления материальной культуры XX века: антенны
радиостанций, динамо-машины, мощные магниты и дым заводов и фабрик, который
окружает наши города никогда не тающим облаком.

Юра смотрит на лазоревые тени от пихт и кедров, на бриллиантовую пыль,
которая курится над снегом, но видит пыль межзвездных бездн, спирали
галактик, рождение и смерть миров.

В горле у него что-то стучит и рвется, а под сердцем тает льдистый и
щекочущий холодок. И Юра понимает, что это пришло оно - вдохновение. Юра
поэт. То есть он инженер-электрофизик, но все-таки и поэт тоже. Юра почти
год работает в Нейтринной, почти год, как он расстался с Москвой, и почти
год он пишет стихи.

Обитатели Тайну-Олу подозревали, что у Юры имеется толстая тетрадь в
клеточку, куда он лунными ночами заносит свои вдохновенные вирши. Но они
ошибались. Юра писал стихи на радиосхемах и кальках; рифмованные строчки,
начертанные его рукой, попадались между интегралами и кривыми распределения
энергии космических лучей...

Стихи у Юры большей частью грустные. Кирленкову они вообще нравятся. Но Юра
знает, что это не то. Есть иная поэзия. Еще не высказанная никем. Но
волнующая и мощная. Где-то вспыхивают сверхновые звезды, где-то гибнут
солнца, сталкиваются галактики. И все они кричат.

Крик их - это потоки энергии, это возмущения полей, которые несутся в
пространстве без границ и без цели. Иногда мы слышим эти крики. Но даже та
ничтожная часть, что дошла до антенн радиотелескопов, - это глубокое
прошлое. Ведь даже свет от дальних галактик летит к нам миллионы лет. Мы
смотрим, как мерцают звезды, а их, быть может, уже давно нет. Лишь только
световые кванты бегут и бегут причудливыми путями космоса.

Как обуздать время? И как все это вылить в стихи? Юра очень веселый парень.
Прекрасный лыжник и шахматист, краснощекий и вечно сияющий белозубой
улыбкой. Но стихи он любит чуть грустные, наполненные философскими
размышлениями о вечном вопросе - смысле жизни. Кажется, этот вопрос для Юры
давно решен. Он с каждым вертолетом получает письма из Москвы от тоненькой
маленькой девочки.

Юра любит возиться в аккумуляторной, учит английский язык для сдачи
экзамена кандидатского минимума, немного скучает по Москве и неутомимо
работает над созданием любительских кинофильмов. Но как доходит до стихов,
Юра становится в какую-то позу. Если любовь - то роковая и со смертельным
исходом, если грусть - то сильнее мировой скорби Байрона и Леопарди. А уж
вопрос о смысле бытия разобран им с такой тщательностью и так оснащен
данными квантовой механики и теории относительности, что старик Фауст,
наверно, сгорел бы от стыда за собственное невежество.

Но сегодня, в это дивное воскресное утро, Юра чувствует, что в нем
рождается настоящая поэма. Такая, которую гениальные поэты выдают
восхищенному человечеству раз в столетие.

Но вдохновение вдохновением, а режим нужно соблюдать. Стараясь не разбудить
Кирленкова, Юра торопливо одевается для получасовой прогулки, берет
кинокамеру и на цыпочках выходит из комнаты.

* * *

Все кругом умыто солнцем и свежестью. Юра блаженно жмурится и с
наслаждением втягивает ароматный воздух чуть вздрагивающими ноздрями. Он
неторопливо направляется к аккумуляторной. Оттуда открывается изумительный
вид на ущелье. Юра давно собирается, говоря словами того же Кирленкова,
угробить несколько метров прекрасной цветной кинопленки на то, чтобы
заснять, как клубится жемчужный туман, пронизанный золотыми стрелами
восхода. Последние слова принадлежат уже самому Юре.

Но аккумуляторная погружена в синеватый сумрак. "Слишком рано еще", -
думает Юра, неторопливо протирая светофильтры кусочком фланели.

Юра поднял голову и удивленно раскрыл глаза. Не мигая смотрел он прямо
перед собой, ошарашенный и оглушенный внезапной переменой. Стены
аккумуляторной как будто растаяли, они стали полупрозрачными и какими-то
зыбкими, точно струи нагретого воздуха. Все вокруг почему-то стало зеленым.
А где-то далеко-далеко светилось неяркое сиренево-голубоватое пятнышко,
похожее на огненный спиртовой язычок. Постепенно пятнышко стало ярче, четче
обозначились его очертания. Оно уже походило на сиреневую луну, сияющую
где-то в толще огромного аквариума Сам не зная, что он делает, Юра включил
механизм своего "Кварца". Но жужжания кинокамеры он не слышал. Слезящимися
от напряжения глазами Юра видел, как в центре луны появилась рваная черная
дырка, которая потом постепенно сузилась до маленькой круглой точки. А
дальше пошло точно под микроскопом, когда наблюдаешь рост кристаллов.

Дырочка затянулась тоненькой ледяной пластинкой, потом еще одной, еще. Со
всех сторон появлялись пластинки-кристаллы, они выбегали откуда-то сбоку,
мчались друг другу навстречу, наслаивались и утолщались. Вскоре луна почти
совсем исчезла. Она лишь еле угадывалась по сиреневому оттенку,
пробивавшемуся сквозь толщу кристаллов. И в этот миг Юра увидел четкий и
ясный темный иллюминатор и запрокинутую голову человека. Долю секунды видел
Юра это лицо, но запомнил его навечно. Огромные немигающие глаза, высокий
шишковатый лоб и черные впадины щек. Лицо становилось все яснее и четче,
желтый огонь иллюминатора стал оранжевым, потом малиновым, красным, пока
совсем не исчез. И вновь перед Юрой была аккумуляторная, только
ярко-вишневая, как раскаленная металлическая болванка.

Маленький домик, казалось, дрожал, и даже контуры отдельных хребтов
становились неверными и расплывчатыми от этой раскаленной дрожи, которая
постепенно переросла в звук: пронзительный и свистящий гул, который
раскачал горы и упругой волной воздуха толкнул Юру в грудь и покатил по
маленькой площадке станции прямо к обрыву.

* * *

Кирленков не спал. Сквозь вздрагивающие, притворно сомкнутые веки он видел,
как Юра в одних трусах расхаживал по комнате, как подошел к окну и долго
смотрел на дальние хребты. Когда дверь за Юрой закрылась, Кирленков быстро
сунул руку под подушку, долго шарил там, но ничего не нашел. Тогда он
осторожно поднялся с постели и тихо, на цыпочках, вобрав голову в плечи,
направился к Юриной тумбочке. Быстро выдвинул ящик, ловко выхватил из
блестящей пачки сигарету с фильтром и классическим прыжком рухнул обратно в
постель.

Кирленков часто курил натощак, испытывая одновременно удовольствие и
отвращение. Дым расслаивался длинными волокнистыми пленками, тихо оседал и
уползал под кровать.

Мысли приходили невеселые. Работа не клеилась. С того злополучного дня,
когда Кирленков провалился на диссертации, все шло как-то не так. Конечно,
не очень-то приятно провалиться, но дело было не только в этом. Кирленков
чувствовал, что его личный провал сильно подорвал интерес к теме, которая
была отнюдь не личной собственностью Кирленкова, а принадлежала науке.
Теперь только очень смелый человек решился бы выступить соискателем по этой
теме или же "большой авторитет", которому нечего терять. Это было скверно.
А как хорошо все шло!

Кирленков с удовольствием, даже со смаком изящно и четко математизировал
возможность экспериментальной проверки закона временной четности. Если
задуманный им тонкий эксперимент даст хорошо сходимые данные, это будет
победа. Точнее - первый робкий шаг к победе над временем. И во всем виноват
шеф! Когда Кирленков принес ему только что отпечатанный автореферат, шеф
торжественно достал авторучку с золотым пером и, внутренне усмехаясь над
удивленным лицом, которое, вероятно, было тогда у Кирленкова, зачеркнул
слово "кандидата" и уверенным академическим почерком написал: "доктора".

Кирленков не успел опомниться, как все вокруг него завертелось чертовым
колесом, которое быстро втащило его в свой центр - на кафедру, где он
должен был вместо кандидатской защищать докторскую диссертацию.

И он провалился. Двенадцать - за, четырнадцать - против.

Если бы шеф не зачеркнул тогда слово "кандидата", все сошло бы прекрасно.
Его работа безусловно заслуживала этой ученой степени. Более того: она лишь
чуть-чуть не дотянула до докторской. Но этого "чуть-чуть" оказалось вполне
достаточно - четырнадцать черных шаров.

Но, думая так, Кирленков знал, что хочет обмануть самого себя. И не так уж
виноват шеф, и кандидатская, даже докторская отнюдь не были самоцелью.
Просто он не сумел достаточно убедительно аргументировать необходимость и
возможность будущего эксперимента. Взлетел в облака и, забыв про землю, был
низринут в ущелье. Вот и все. И никто, кроме него, здесь не виноват. С ним
поступили не только справедливо, но и, пожалуй, даже по-товарищески.
Сурово, но по-товарищески.

Он просил докторскую, но не получил даже кандидатской, но он предлагал
эксперимент, и с ним согласились:

"Делай. Твой эксперимент - это дальний поиск. Может быть, тысячи лет
пройдут, пока люди смогут извлечь из него пользу. Но без дальнего поиска не
может развиваться наука. Делай. А там посмотрим. Если твои предположения
оправдаются, что ж, мы сделаем тебя доктором. Важна наука, а не ученая
степень. А если все окажется лишь бесплодным манипулированием тензорами и
интегралами, тебе придется серьезно задуматься над своим местом в науке.
Делай!" - приблизительно так говорили с Кирленковым тогда четырнадцать
черных шаров.

И он понял. Он был благодарен за разрешенный эксперимент. Но вот уже два
года, как Кирленков ничего не может добиться.

"Или точность эксперимента на порядок ниже искомого эффекта, - думает он, -
или... О гадость!" - Кирленков кашляет, так как сигарета догорела и он
затягивается едким дымом горящего фильтра.

В эту минуту начался ураган.

* * *

Ураган разбудил немногочисленных обитателей Нейтринной слишком рано.
Пронзительный, свистящий гул заставил их вскочить с постели и наспех
одеться.

Не прошло и двух минут, как все собрались в маленькой круглой гостиной.
Зябко поеживаясь и растирая голые руки, растерянно стоял Оганесян, одетый в
лыжные шаровары и белую майку.

Меланхоличный и толстый повар Котенко испуганно таращил голубые глазки,
обычно хитрые и веселые.

- Что же это, в самом деле? - недовольно пробурчал Кирленков; он оглядел
каждого, будто искал виновных.

- Надо выйти наружу, - очнулся от внезапного оцепенения Оганесян и
направился к выходу. Потом, вспомнив о своем туалете, торопливо вернулся к
себе в комнату.

Первыми покинули домик Кирленков и Волобоев, тридцатилетний красавец
доктор. Каково же было их удивление, даже недоумение, когда они не
обнаружили на площадке никаких разрушений. Ведь после того как раздался
этот страшный звук и что-то здорово тряхнуло домик, им рисовалась
совершенно иная картина. Но все оставалось на своих местах. Два кедра,
пихты и лиственница, железная дверь аккумуляторной, ажурные контуры
небольшого радиотелескопа, антенны гравитационных ловушек и проводка,
ведущая к тензорным датчикам, - все было на месте.

- Может быть, обвал? А? - спросил Волобоев, надевая дымчатые очки.

Кирленков не ответил, но сразу же прямо по снегу, чтобы сократить
расстояние, пошел к обрыву. Волобоев все же решил идти по расчищенной еще
вчера дорожке. Не успел он сделать и нескольких шагов, как удивленный
вскрик Кирленкова заставил его изменить первоначальное намерение пойти по
дорожке.

Стараясь попадать ногами точно в оставленные на снегу следы, Волобоев
торопливо зашагал к Кирленкову.

- В чем дело, Дима?

Кирленков вместо ответа протянул ему облепленный снегом "Кварц".

- Юркина камера! Как она здесь очутилась? Кирленков опять ничего не ответил
и, видимо что-то увидев, побежал к обрыву. Волобоев, тихо ругнувшись,
поспешил за ним.

Юра лежал у самого обрыва, обхватив руками замшелый кедровый ствол.
Сцепленные пальцы обеих рук посинели от напряжения, лицо было облеплено
снегом, на левой щеке снег был красный. Волобоев осторожно счистил его
ладонью и увидел широкую лиловую полосу поцарапанной и местами содранной
кожи. С большим трудом они разжали Юрины пальцы и оттащили его подальше от
обрыва.

Волобоев, опустившись на корточки, начал прощупывать пульс. Очевидно,
ничего не прощупав, он задрал свитер с пингвинами и с медведями и приложил
ухо к груди. С минуту напряженно вслушивался, а потом молча поднялся.

Кирленков ни о чем не спрашивал и смотрел куда-то в сторону.

- Если нет никаких повреждений, то все в порядке, просто нервный шок, -
сказал Волобоев и помахал рукой показавшимся на крыльце домика Оганесяну и
Костенко. - Нужно его отнести в дом.

* * *

Юра в сознание не приходил, хотя Волобоев после тщательного осмотра не
нашел в его организме никаких повреждений.

- Просто шок перешел в сон. Это бывает. Не нужно приводить его в чувство.
Выспится - сам встанет. И не торчите вы все тут! Занимайтесь своими делами.
Лучше свет включите, а то ничего не видно.

Оганесян щелкнул выключателем, но лампочка не загорелась.

- Это еще что? - Оганесян еще раз повернул выключатель - и опять ничего.

Кто-то безуспешно попробовал зажечь свет в коридоре. Минут через пять
выяснилось, что во всем доме не горит ни одна лампочка.

- Проводка, очевидно, тут ни при чем. Кабель уложен глубоко под снегом, -
рассуждал Оганесян, - значит, нужно проверить в аккумуляторной. Сходите
туда, пожалуйста, Анатолий Дмитриевич.

Кирленков, порывшись у себя в тумбочке, достал оттуда китайский карманный
фонарь и, проверив его, пристегнул к поясу.

- Я с вами, Анатолий Дмитриевич, - увязался за ним Костенко.

* * *

Световой эллипс, метнувшись по снегу, взобрался на дверь и остановился,
превратившись в почти правильный круг. Дверь в аккумуляторную была заперта.
И это было в порядке вещей, так как Юра отличался аккуратностью. Порывшись
в кармане, Кирленков достал ключ и вставил его в замочную скважину. Хорошо
смазанная дверь открылась почти беззвучно, и они вошли в аккумуляторную.

С первого же шага Кирленков обо что-то споткнулся и направил луч себе под
ноги. Но то, что он увидел, заставило его вскрикнуть и опуститься на
корточки.

- Что? Что там, Анатолий Дмитриевич?

Костенко мог бы не спрашивать. В резком фонарном свете был ясно виден
человек, лежавший на спине и широко раскинувший руки.

Огромный шишковатый лоб с залысинами, черные пополам с сединой вьющиеся
волосы и темные впадины впалых щек.

- Кто это? Зачем он тут? - испуганно шептал добродушный повар, для пущей
уверенности старавшийся прикоснуться к Кирленкову.

Кирленков ничего не ответил и точно так же, как недавно Волобоев, начал
щупать пульс.

Неизвестный был одет для горных условий, мягко говоря, легкомысленно. Белые
парусиновые брюки, легкая рубашка-зефир и сандалии на босу ногу - вот и
все, больше ничего на нем не было.

Уловив слабые биения сердца, Кирленков поднялся:

- Нужно перенести его в дом. Акимыч, сбегай-ка за своим тулупом, а то на
улице холодновато.

Нерешительно пятясь, Костенко вышел из аккумуляторной. Кирленков остался
один с лежащим на полу незнакомцем. Закурив сигарету, Анатолий Дмитриевич
попытался привести мысли в порядок. Однако это было нелегко. В самом деле,
как мог проникнуть незнакомец в совершенно изолированное помещение? Не
говоря уж о том, как он мог вообще оказаться здесь, па площадке Тайну-олу?
Да еще в таком виде. Даже если допустить, что его принес ураган, то и тогда
оставалось непонятным его пребывание в запертой аккумуляторной.

"Впрочем, ураган - это ерунда, - -подумал Кирленков. - Не может же он
утащить человека за тысячу километров! Но тогда откуда этот человек
все-таки взялся? Не иначе, как из четвертого измерения. Только этим в
некоторых детективных романах объясняется убийство в запертой комнате. Но
человек этот жив и если придет в сознание, то сам расскажет".

Эта мысль успокоила Кирленкова, и он, согласно всем рекомендациям
детективного жанра, решил обследовать "место преступления". Анатолий
Дмитриевич совершенно забыл, что отправился в аккумуляторную затем, чтобы
выяснить, почему в доме нет света.

"Все-таки он появился не как бесплотный дух", - подумал Кирленков,
обнаружив на лабораторном столе капельки застывшего олова.

Кроме расплавленных контактов борорениевых дисков, Кирленков обнаружил еще
и другие следы вторжения незнакомца.

Сильнее всего пострадали приборы регистрации космических лучей и стрелочные
индикаторы полей. Все они молчаливо свидетельствовали о какой-то силе,
которая властно заставила стрелки показать невиданные для этих приборов
интенсивности. Стрелки были погнуты, возвращающие спирали смяты.

"Не будь ограничителей, - покусывая заусеницы на пальцах, думал Кирленков,
- эти стрелки показали бы какой-то максимум и сразу же вернулись бы к нулю".

И ему показалось, что даже воздух в аккумуляторной особый, ионизированный и
наэлектризованный. Все говорило о чем-то мощном и неведомом, что ворвалось
сюда ниоткуда, выросло до абсурдных, не поддающихся осмыслению размеров и,
точно надломившись, иссякнув в себе самом, бессильно вернулось к прежнему
положению.

"Но что и зачем? - мучительно думал Кирленков. - Неужели только для того,
чтобы оставить здесь этого по-летнему одетого пожилого и старомодного
человека?"

Он ничего не понимал, у него не было ни решения, ни гипотезы, но еще не
увиденные им чисто внешние признаки властно трогали струны его души,
вернее, интуиции, той удивительной интуиции физика-теоретика, пусть
неудачника, сорвавшегося на слишком оторванной от всего реального
диссертации, но все же чуткой и смелой.

Интуиция уже знала все, но как еще был далек путь к осмысленному пониманию
и решению!

Этот путь был не только далек, но и рискован, ибо как часто мы не слушаем
голоса интуиции, как часто глушим его, отмахиваемся от него! Иначе и
нельзя: это защитная реакция разума против спекулятивного ясновидения и
пустого прожектерства.

Как много нужно знать, чтобы позволить себе всегда следовать голосу
интуиции! Это доступно только великим людям, великим мыслителям и
труженикам.

* * *

На другое утро все собрались в круглой гостиной. Ее окна, сделанные в виде
фонаря, смотрели на запад. Сквозь них в помещение рвалась синеватая
солнечная дымка, за которой едва угадывались абрисы далеких склонов.
Казалось, что стекла матовые, а за ними ярко, но ровно горят лампы дневного
света.

Все сидели и молчали. Кто неторопливо покуривал, кто задумчиво водил
пальцем по прихотливым узорам древесины на полированном столе, но никто не
собирался начинать. Тогда, по праву и обязанности начальника, решил
заговорить Вартан Цолакович Оганесян.

- Ну, так что же мы, мальчики, с вами скажем? - Оганесян не так легко
подыскивал нужные слова. - Через пять дней прилетит вертолет, и, честное
слово, мне хотелось бы, чтобы мы с вами до тех пор во всем разобрались. А
вам как?

Никто не ответил. Оганесян смущенно и просительно заглядывал в лица друзей.
Он был в неприятном положении. Но никто не приходил ему на помощь. Да и
кому хочется выставить себя дураком? Вот если бы кто высказал хоть
какую-нибудь догадку, тогда бы все заговорили без приглашения. Точно тигры
на кусок мяса, накинулись бы на эту робкую и беззащитную идейку, растащив
ее на волокна. Опровергать всегда легче, чем утверждать.

Оганесян еще раз оглядел всех. Глаза его остановились на Володе Карпове.

- Владимир Андреевич, мы бы хотели знать ваше мнение. - И, не дожидаясь
возражений Карпова, Оганесян подкрепил свою атаку. - Вы наш единственный
специалист по нейтринным поглотителям, и нам хотелось бы услышать, что
скажете именно вы.

Володя мог бы отговориться; в конце концов, при чем тут нейтринные
поглотители? Так уж повелось: все вины всегда валили именно на нейтринные
поглотители. Они были самыми новыми и самыми сложными приборами па
Тайну-олу. Это огромные цистерны, наполненные четыреххлористым углеродом,
снабженные автоматическим устройством для корреляции и прекрасным фильтром
инверсии Арансона - Беридзе.

Володя тихо встал и вышел из укромного уголка, образованного столиком с
приемником и кадкой с китайской розой. Он зачем-то порылся в карманах.
Достав в несколько раз сложенную бумажку, развернул, потом аккуратно сложил
и спрятал в карман.

- Дело в том, товарищи, что я сегодня проявил все пленки и - никакого следа
взрыва сверхновой. - Близоруко щурясь, Володя развел руками.

- При чем тут сверхновая? - тихо произнес кто-то. Все вопросительно
смотрели на Володю. Все так же смущаясь и делая руками десятки ненужных
движений, Володя продолжал:

- Видите ли, поглотители зарегистрировали невиданный по плотности поток
нейтрино. Обычно что бывает? Нейтрино поглощается ядром хлора - тридцать
семь, в результате образуется аргон - тридцать семь и позитрон. Так? Все с
некоторым недоумением слушали. Не дождавшись ответа, Володя сам сказал:

- Так. - И продолжал: - У нас же вышла какая-то петрушка. Всюду следы
аннигиляции электронно-позитронных пар. Можно подумать, что сначала
вспыхнула сверхновая звезда, которая быстро претерпела инверсию и стала
вместо нейтрино излучать мощный поток антинейтрино. Что это было, я не
знаю. Вот... собственно, все, в общих чертах...

И опять Кирленков испытал прилив какой-то очень смутной догадки.
"Действительно, - думал он, - и Володины поглотители говорят о чем-то
родившемся неизвестно откуда, быстро достигнувшем максимума и изжившем
самое себя".

- Что же это могло быть? - неожиданно для себя вслух произнес Кирленков.

- Вы о чем это, Анатолий Дмитриевич? - повернулся к нему Оганесян.

И вдруг Кирленков все понял. Вернее, почти все. И, точно школьник, учивший
дома стихотворение, а в классе позабывший его вторую половину и все-таки
смело декламирующий первые строки в надежде припомнить остальное, Анатолий
Дмитриевич начал говорить. Сначала он видел лишь четко напечатанные строки
своей злополучной диссертации. Остальное являло собой первобытный хаос. Но,
чем дальше он разворачивал свою неожиданную догадку, тем яснее видел, как
плотные массы хаотических мыслей обретают правильную кристаллическую
структуру.

- Перезарядка частиц и прорыв через вакуум возможны лишь при условии
нарушения четкости, - говорил Кирленков, - нужен переход к системе с
обратным течением времени. Не от прошлого к настоящему, а наоборот - от
настоящего к прошлому. Именно так ведут себя нейтрино. Вот смотрите!

Кирленков спокойно подошел к стене, нажал кнопку, и черная карта звездного
неба с тихим жужжанием стала раздвигаться в обе стороны. Меридианальная
щель становилась все шире, наконец появилась большая линолеумная доска.
Кирленков взял мел и начал писать. Когда он закончил свои выкладки и
обернулся, то оказалось, что все давно уже стоят за его спиной.

Безусловно, то, что написал на доске Кирленков, было понятно обитателям
Нейтринной, за исключением, пожалуй, доктора и повара. Но все-таки идея
Кирленкова еще не дошла ни до кого. Нужен был конкретный логический мост от
уравнений к сути дела. И вовсе не для того, чтобы как-то упростить свою
мысль, вроде как бы популяризировать ее, просто она должна была быть
высказана иным языком. Потому что физики труднее, чем кто-либо другой,
находят связь между абстракциями, с которыми им приходится иметь дело, и
действительными явлениями. Просто они меньше других верят в то, что,
покинув лабораторию, могут встретиться с объектом своей работы дома.
Особенно непостижимым это казалось здесь, в Нейтринной, где слова
"лаборатория" и "дом" были однозначны.

Первым очнулся Оганесян:

- Нет, нет... Что вы, это совершенно невозможно! Вы меня простите, Анатолий
Дмитриевич, но вы колдун какой-то, гипнотизер. Заворожили нас, увлекли, так
что и возразить пока нечем... Мысли, знаете, рассыпаются как-то. Уж очень
ошеломительно.

- Когда Гейзенберг предложил свою единую теорию поля, - Володя Карпов,
наверно, впервые в жизни говорил строго и спокойно, не болтая расхлябанно
руками, - то Нильс Бор сразу же сказал, что для того, чтобы быть истиной,
эта теория недостаточно сумасшедшая. У Кирленкова элемент сумасшествия
налицо.

Никто так и не понял, поддерживает ли он Кирленкова или опровергает.

Оганесян что-то неуверенно промычал, покачал головой, потом, склонив ее
набок и прищурив добрый карий глаз, промычал:

- А знаете ли... Так оно и получается, в сущности... - В этот момент он
наверняка сопоставлял известные всем данные с вычислениями на доске. Но,
как только от математических абстракций он мысленно перенесся к незнакомцу
в парусиновых брюках, то сейчас же вскипел: - Ерунда! Совершеннейшая
ерунда! Но что же тогда, я вас спрашиваю! А?

Кирленков мучительно искал недостающее звено. Он видел, что его математика
не убедила товарищей. Они все поняли, согласились с ним, и, если бы на его
кровати не лежал сейчас этот человек, все было бы ясно. Теперь же никто не
решался перебросить мост от решенной научной загадки к необъяснимому
появлению самого обычного человека. Слишком уж такое стечение обстоятельств
было необычно. А может быть, здесь просто глупое совпадение? Нет, не
совпадение. И, сам не замечая того, Кирленков заговорил вслух. Тихо,
медленно и последовательно, точно строя хрупкий домик, он соединял звено за
звеном. Увлекшись, он перестал мыслить математическими абстракциями и
формулировал свои мысли чисто философски:

- А где, собственно, находятся предполагаемые антимиры? Ведь получается
весьма парадоксальная ситуация. Мы говорим о симметрии мира, о том, что
каждой частице соответствует античастица. Но на самом-то деле вокруг нас
есть только несимметричная природа. Чтобы дать хоть какой-то ответ, мы
предполагаем, что антиматерия существует не в нашем мире, а в глубинах
Вселенной, в каких-то далеких галактиках. Это тем легче допустить, чем
труднее проверить А нашему земному наблюдателю почти невозможно обнаружить
антимир. Действительно, пусть мы видим какое-то небесное тело и хотим
узнать, из чего оно состоит: из атомов или антиатомов. Увы, световые волны,
испускаемые телом, этого нам не скажут. И вещество и антивещество излучают
один и тот же свет.

- Даже я об этом знаю, - с нарочитым вздохом произнес доктор.

Кирленков опомнился:

- Простите, я, кажется, увлекся. Но мне бы хотелось изложить свою мысль до
конца.

- Пожалуйста, Анатолий Дмитриевич, - кивнул головой Оганесян, который уже
понял мысль Кирленкова и мог спокойно следить за ее развитием.

- Гениальный Дирак открыл антимир еще в тридцатых годах. Все рассуждения об
антимирах и антивеществе, все дискуссии и надежды, связанные с фотонными
ракетами, основаны в конечном итоге на теории Дирака. Но если мы попытаемся
докопаться до истоков его теории, то увидим, что дираковское исходное
положение - это природа вакуума. Дирак не считает вакуум пустотой. В этом
все дело. Дираковский вакуум - это море, до отказа набитое элементарными
частицами. Но частицы эти тоже необычны. Они никак не воспринимаются даже
самыми совершенными приборами. Но стоит сообщить им огромный запас энергии,
и мы можем выбить их из вакуума, создать материю из ничего. И здесь нет
никакой идеалистической ловушки. Просто частицы в море Дирака обладают
отрицательной энергией. Меньшей, чем нуль! Отрицательная энергия - это
значит и отрицательная масса. Мяч из таких отрицательных частиц от толчка
вперед полетит назад. Все те частицы, которые мы открыли, в сущности,
предугаданы Дираком. И антипротон и позитрон - это всего лишь дырки. Дырки
в пустоте. Мощным ударом энергии мы их выбили из вакуума и получили
античастицы. Вакуум - это туннель из мира в антимир. Из мира плюс-энергия в
мир минус-энергия. Этот минус-мир движется, в нем текут процессы,
совершаются физические взаимодействия и химические реакции. И если, мы
знаем это из астрономии, наша Вселенная расширяется, то та, лежащая за
вакуумом, минус-Вселенная сжимается. Иначе нельзя. В этом блестяще
проявляется закон диалектики, закон единства и борьбы противоположностей.
Этот минус-мир должен жить на встречном времени. Для них, я имею в виду
обитателей бесконечной Вселенной из антивещества, время идет обратно нашему.

Итак, нашей Вселенной всюду - рядом с нами, в нас самих, - возможно,
сопутствует другая, невидимая Вселенная, живущая на встречном времени. В
ней свои, не воспринимаемые нами объекты, но такие же материальные и
реальные, как наши. И, поскольку она подчинена всем известным нам законам
природы, мы когда-нибудь сумеем обнаружить ее экспериментально.

Человек, которого мы нашли в аккумуляторной, оттуда, из этой Вселенной,
живущей на встречном времени. Другого объяснения того, как человек мог, не
открывая двери, оказаться внутри запертого помещения, я не знаю. Моя мысль
подтверждается и другими данными. Это показания приборов в аккумуляторной,
я о них уже говорил. О том, что нейтринные поглотители зарегистрировали
переход антипространства через нуль, свидетельствуют данные, о которых
рассказал нам Карпов.

Кирленков сел. Он ожидал бури, но все молчали. Ошарашенные и убежденные,
протестующие и покоренные его логикой и полетом его мысли.

- Как жаль, что никого из нас не было на улице в тот момент, - огорченно и
тихо сказал Володя Карпов.

- Как - никого? - разом вскричали Оганесян и Волобоев. - А Юрочка?

* * *

Юра протяжно зевнул, потянулся и открыл глаза. Тело ныло, в суставах
пряталась боль. Было такое ощущение, точно просыпаешься после первой в этом
году лыжной прогулки.

Юра взглянул на часы. Они показывали без четверти двенадцать.

"Неужели проспал?" - испугался он и огорченно почесал щеку. Пальцы его
наткнулись на марлевую наклейку, и Юра вспомнил свое вчерашнее приключение.
Он сел и уже было собрался откинуть одеяло, как взгляд его случайно
остановился на кровати Кирленкова. Там лежал совершенно незнакомый человек
с небритым и усталым лицом. Это лицо показалось Юре таким знакомым, что он
тихо вскрикнул. Но человек не проснулся.

Юра откинулся на подушку, мучительно стараясь вспомнить, где он видел этот
крутой лоб и впалые щеки. Казалось, что стоит еще чуть-чуть напрячься, как
вспомнит, но в самый последний момент, когда, казалось, уже наступало
озарение, мысли расползались, вялые и негибкие. И опять нужно было
возвращаться, что-то припоминать, что-то отбрасывать как несущественное. От
этой мучительной и напряженной работы Юру стало мутить. К голове прихлынул
сухой жар, и Юра был куда-то опрокинут и унесен.

Ему казалось, что он тонет в каком-то багровом болоте. Сколько он ни бился,
никак не удавалось выбраться из засасывающей трясины. Каждое движение
только ухудшало его положение. Вот уже кровавая болотная вода подступила к
самому горлу. Юра хочет схватиться за что-то рукой и не может - ее зажало в
железных тисках.

- Опять бредит, - тихо сказал доктор, опуская Юрину руку.

- А как второй? - спросил Кирленков, кивнув на свою кровать.

- По-прежнему в беспамятстве.

- Как же мы кормить-то их будем? - огорченно развел руками Костенко и
осторожно накрыл салфеткой две чашки бульона с гренками и стаканы с густым
малиновым киселем.

Один за другим все тихо вышли из комнаты. Медленно закрывая дверь, Волобоев
в коридоре обратился к Кирленкову:

- Послушай, Толя, я не собираюсь с тобой спорить. Может быть, ты и прав. Но
ответь мне, пожалуйста, на один вопрос. Ну, пусть твой этот минус-мир
абсолютно зеркален нашему. Пусть там все так же. Даже люди точно такие же.
Пусть они нашли возможность пробиться в наш мир и перестроить, или, как вы,
физики, говорите, перезарядить антиатомы на атомы, чтобы не взорваться
здесь, у нас. Ладно, я верю этому так, на слово верю. Ты объясни мне
другое. Почему у незнакомца рубашка с красной меткой: Л. Ш. и ярлычок
Минской шелкоткацкой фабрики? Это раз. Обрати внимание на его брюки.
Тридцать четыре сантиметра! Теперь таких никто не носит, даже ярые борцы со
стилягами. Да и сандалии - какие когда-то носил мой папа. Почему человек из
антимира носит минскую рубашку и вообще одет так, как одевались дачники лет
двадцать назад? А вообще я целиком за тебя. Тем более, что и в антимире,
судя по его посланцу, тоже страдают гипертонией.

И, насмешливо поклонившись, щеголеватый доктор молодцевато зашагал в
столовую, куда только что перед этим отправился повар.

Кирленков, задумчиво потупившись, тоже пошел в столовую. Уж кто-кто, а он
раньше всех учуял соблазнительный запах мозгов-фри.

* * *

После обеда спор возобновился. Попыхивая трубкой, Оганесян, которому
хотелось подумать обо всем неторопливо и обстоятельно, попытался примирить
бушующие страсти.

- Помните, - сказал он, - у Чапека есть прекрасная повесть "Метеор". На
больничной койке лежит без сознания откуда-то свалившийся летчик. Он
обгорел, и у него нет документов. Никто о нем ничего не знает. И каждый
конструирует ею историю по-своему. Эта повесть - о различных путях
познания. Религиозная сестра воссоздает историю летчика из ночных
сновидений, доктор - из чисто внешних, физиологических и терапевтических
признаков, ясновидящий... ну, само собой понятно. Но наиболее полную
картину дает писатель, у которого чисто внешние признаки прошли сквозь
призму искусства. Вот, мне кажется, у нас с вами подобная ситуация.
Анатолий Дмитриевич порадовал нас сегодня утром блестящей гипотезой. Я бы
назвал ее рассказом доктора плюс чуть-чуть от писателя и еще меньше - от
ясновидящего. Научная часть гипотезы Анатолия Дмитриевича хоть и спорна, но
блестяща. Этого у нее не отнять. Но вот выводы... Здесь остается только
руками развести. И если чапековский ясновидящий что-то такое все же сумел
увидеть, то здесь... Впрочем, не буду повторяться и умолчу о шитых белыми
нитками местах гипотезы Анатолия Дмитриевича. О них уже говорилось не раз.
Чем, собственно, я хочу закончить свою мысль? Я с нетерпением жду
выздоровления Юрочки. Мне очень хотелось бы знать его мнение. Без
религиозной нянечки мы обойдемся уж как-нибудь, а рассказ писателя нам
просто необходим. А Юрочка у нас не просто писатель - он поэт! Все
рассмеялись. И Кирленков тоже.

- Всецело с вами согласен, Вартан Цолакович, - многозначительно подняв
указательный палец, сказал Володя Карпов, - только одно небольшое
добавление. Дело в том, что рассказ писателя был заключительным аккордом,
когда весь фактический материал уже оказался собранным. У нас же есть еще
один неиспользованный резерв. Я сегодня проявил пленку, которая была в
Юрочкином киноаппарате. Завтра все смогут увидеть заснятый им фрагмент.
Думаю, что он будет интересен. И, хотя этот материал добыт "писателем",
давайте будем его считать приобщенным к научной, фактической стороне
вопроса. Так будет лучше... Больше похоже... Ну, в общем, мне так кажется...

В столовой раздались дружные аплодисменты.

- Если так, то и я выложу все свои карты на стол, - сказал Кирленков. -
Только то, что я вам сейчас скажу, считайте лишь одной из возможных
гипотез. Дело касается инициалов Л. Ш. на рубашке минской фабрики.

В столовой стояла напряженная тишина.

Кирленков продолжал:

- До войны в Минске жил крупный физик, профессор Лев Иосифович Шапиро. Он
занимался так называемым "творящим полем" - осцилляторами вакуума. Он
пропал без вести. Считают, что его убили немцы.

* * *

Когда потух свет и на экране показались блестящие змеи и молнии
поцарапанной ленты, все затаили дыхание. Но ничего нового по сравнению с
тем, что видел Юра при съемке, фильм не дал. Это сказал сам Юра, который,
несмотря на решительные протесты Волобоева, захотел во что бы то ни стало
сам присутствовать на демонстрации фильма и давать пояснения. Коротенький
обрезок ленты прокрутили еще раз и зажгли свет. Единственным дополнением к
тайне Незнакомца на сегодняшний день было лишь то, что все, в том числе и
сам Юра, узнали, что лицо в огненном иллюминаторе принадлежит именно тому
человеку, который, все еще без сознания, лежал на постели Кирленкова. Вот и
все

- Послушай, Толя, - обратился к Кирленкову Юра, - растолкуй ты мне
подробней о встречном времени. Что-то я здесь недопонимаю.

К Юриной просьбе присоединились все. Кирленков задумался и, немного
помолчав, стал рассказывать.

- Вы помните последний кадр Юриного фильма. Вероятно, в тот момент, когда
он снимался, наш Юрочка уже был сбит с ног, поэтому нацеленная в небо
кинокамера запечатлела весьма тривиальный эпизод: падение кедровой шишки.
Как она падала, вы видели. Теперь мысленно представьте себе, что пленка
прокручивается в обратном направлении. Что будет тогда? Вы увидите, как
притягиваемая землей шишка взлетит в небо. То есть поведет себя точно так
же, как тело отрицательной энергии. По сути дела, поменяв направление
движения ленты, мы изменили направление течения времени. Любое тело, взятое
из нашей жизни, хотя бы этот ключ от аккумуляторной, в мире отрицательной
энергии полетит вверх, как и наша воображаемая шишка. Понятно?

Кто сказал "да", а кто просто кивнул головой, лишь Оганесян, встав с места,
громко предложил:

- А знаете что? Давайте действительно крутить пленку в обратном направлении.

* * *

Опять на экране прыгали золотые змейки. Потом показалось небо, мохнатая
лапа кедра. Кедровая шишка действительно выскочила из снега и, вознесшись в
небеса, приросла к ветке. Но это уже никого не интересовало.

Ничего необычного здесь не было: пленка прокручивалась в обратную сторону.
Все с любопытством ждали, что же будет дальше.

На голубом фоне неба виднелись нерезкие и туманные силуэты дальних кряжей.
Все было как-то неестественно наклонено к линии горизонта. Потом кедр
качнулся, куда-то переместился и все увидели раскаленную металлическую
глыбу - домик аккумуляторной. Вишневый накал сменился пурпурным, потом
оранжевым. Дом начал едва заметно вибрировать, точно хотел скорее
излучиться в свет. Частота колебаний постепенно увеличилась, и все с
удивлением увидели, что домик аккумуляторной начал таять, как тает
брошенный в воду оранжевый кристалл хромовых квасцов. Наконец, когда
контуры аккумуляторной едва стали угадываться, зажглось пятно
непередаваемого красного оттенка. Это был какой-то иллюминатор. Цвет его
постепенно менялся, точно этот иллюминатор выплывал из инфракрасной части
спектра в зону видимого света.

И, когда иллюминатор зажегся чуть желтоватым, соломенного оттенка светом, в
нем резко и четко обозначилось лицо Незнакомца. Глаза его были закрыты,
подбородок энергично вскинут вверх. Скорее это напоминало скульптуру, чем
лицо живого человека, такая была в нем сила экспрессии. Постепенно свет в
иллюминаторе менялся в сторону ультрафиолетового конца спектра. Странное
превращение претерпевало и лицо Незнакомца. Обратное прокручивание выявило
не замеченные ранее детали. Сначала исчезли или, может быть, просто стали
прозрачными волосы, потом кожа. Некоторое время был виден чисто
анатомический портрет - сухожилия, мускулы, вены. Потом изображение стало
похоже на рентгеновский снимок - череп и неясные тени постепенно тающих
тканей. Наконец исчезло и это. И только в иллюминаторе полыхал странный
спиртовой огонь.

Вдруг стекло иллюминатора стало расслаиваться. В нем возникали какие-то
неглубокие дырочки, от которых во все стороны летели отколотые пластинки.

- Точно кто-то стреляет по толстому кварцевому стеклу, - прокомментировал
происходящее на экране Володя Карпов.

То, что Володя принял за дырки от пуль, все сильнее углублялось в слой
иллюминатора, пока там не образовалась маленькая черная точка. Вокруг нее
молниями побежали трещины. Что-то невидимое ворвалось в иллюминатор.
Спиртовой огонь качнулся, точно под сильным порывом ветра. И внезапно все
озарилось мертвенным зеленым светом. В этом свете стала видна внутренность
какой-то тесной сферической кабины. Кабина держалась на экране лишь доли
секунды, но все заметили, что она была пуста, лишь на стенках ее колючим
огнем вспыхивали зеленые блестки. Лента кончилась. Оганесян поднялся со
своего места и включил свет.

* * *

Четверг прошел в напряженном труде. До прибытия вертолета оставался только
один день. А нужно было успеть ликвидировать все нарушения и поломки в
приборах, вызванные неожиданным вторжением Незнакомца. По крайней мере,
необходимо было выяснить, что можно починить здесь своими силами, а что
придется отослать на вертолете или выписать с главной базы. Ничего нового в
этот день обитатели площадки на Тайну-олу не узнали - некогда было даже
поговорить. Один только Юра слонялся без дела, так как строгим приказом
Оганесяна и доктора был отстранен от всяких работ. Единственное, что ему
разрешили, - это дежурить у постели Незнакомца, который так и не приходил в
сознание Но это было не так уж интересно. Читать не хотелось. Тысячи
вопросов буквально жгли язык, но все были так заняты, что Юрины попытки
заговорить встречали только раздраженный протест. Оставалось лишь бродить
по комнатам и смотреть в окна, что Юра и делал

Наконец ему повезло. Кирленков, утомленный перетаскиванием разряженных в
результате появления Незнакомца аккумуляторов, вошел в дом, чтобы умыться и
немного передохнуть. Он был мгновенно атакован Юрой, вылившим на него весь
накопленный запас вопросов и нетерпения.

- Я знаю, что ты думаешь, Толя, знаю! - Юра говорил торопливо, чтобы не
дать Кирленкову отговориться ничего не значащей фразой. - Ты думаешь, что
Незнакомец - это доктор Шапиро. Это, в конце концов, легко установить на
Большой земле. Дело не в том. Ты мне вот что ответь. Если это он и каким-то
образом он сумел создать дираковский вакуум, то как он мог жить там? А?

- Где - там?

- В мире минус-энергия. Ведь если он перезарядил каждую элементарную
частицу всех атомов своего тела и ушел в антимир, то это было, как ты
говорил вчера, в сорок первом году. Так? А как же он жил там двадцать лет?
Что ел? Чем дышал, почему не обтрепал свой дачный костюм?

Или ты полагаешь, что там есть мир, полностью подобный нашему?

Юра еще продолжал бы засыпать Кирленкова вопросами, если бы тот умоляюще не
поднял руки вверх:

- Хватит, Юрочка, хватит. Не все сразу. Прежде: то, что ты сейчас сказал,
сказал и придумал именно ты, а не я.

- Но ведь ты думаешь именно так!

- Что я думаю, знаю только я один. Тебе я отвечу лишь затем, чтобы ты
понял, как необходимо физику знать теорию относительности.

- Я знаю.

- Нет, ты не знаешь. Ты учил ее - этому я охотно верю. Но не более. -
Кирленков взглянул на часы и встал. - Пойдем в гостиную, посидим четверть
часа, покурим, и я тебе немного расскажу.

- В классической ньютоновской физике, - начал Кирленков, попыхивая
сигареткой, - соотношения "раньше", "позже", "одновременно" всегда
считались абсолютно не связанными ничем с выбором системы отсчета. Эйнштейн
отчасти ликвидировал эту несуществующую абсолютность. Наряду с событиями,
последовательность которых во времени по-прежнему не зависела от системы
отсчета, появилась новая категория событий. Мы называем их
квазиодновременными, то есть ложноодновременными. Каждое из этих
квазиодновременных событий при смене системы отсчета может превратиться из
предшествующего в последующее или одновременное. В сущности, любые два
события либо квазиодновременны, либо квазиодноместны К чему я это говорю? А
вот к чему. Допустим, все было так, как ты только что сказал. Заметь:
именно ты, а не я! Юра согласно кивнул

- Так вот, - продолжал Кирленков, - допустим. Незнакомец ушел через
дираковский вакуум где-то около Минска, а вернулся в наш мир на Тайну-олу.
Здесь явное нарушение одноместности. Почему? Да потому, что тот мир не
может быть полностью зеркален нашему. Ты вошел туда в одно место, а вышел в
другом. Вот и все. Такие же превращения могут быть и со временем. В
сущности, можно допустить, что он появился у нас в мире вчера, а в этот мир
вошел завтра.

- Ну, уж это ты того через край хватил

- Ничего не хватил. Вот послушай. Допустим, у нас есть два события - А и Б.
А - это выстрел охотника, Б - это смерть подстреленного им зверя. Наоборот
вроде никак нельзя. Ведь если в какой-нибудь системе отсчета ружейная пуля
попадет в тело зверя и причинит ему смерть раньше, чем она вылетела из
ружья, - все наши представления о причинности оказываются вверх ногами. Это
даже не индетерминизм, а вообще черт те что. Получится, что в одной системе
отсчета волк умирает потому, что в него выстрелили, а в другой - ружье
выстрелило потому, что он умер. Нелепица! И действительно, никакая наука не
может допустить, чтобы следствия предшествовали своим причинам. Для этого
нужно невозможное; чтобы пуля летела быстрее света. Вот в этом все дело. В
скорости. Свет обогнать нельзя. Но приблизиться к скорости света - отчего
же нет? Значит, если мы увеличим скорость почти до световой, у нас,
во-первых, причина остается причиной, а следствие - следствием и ничто не
нарушится, а во-вторых, сузится промежуток времени между причиной и
следствием. Понимаешь? Здесь и весь секрет. Незнакомец ушел в мир
встречного времени. Он ушел из нашей системы отсчета в другую. Это для нас
в его отсутствие прошло двадцать лет, а для него могли пройти неделя, день,
час. Я не знаю точно, сколько. Понял теперь?

- Ты все-таки молодец, Толик! - Юра обнял Кирленкова. - Ты гений. Что бы
там ни было, правда все это или ошибка, но ты гений.

Кирленков высвободился из его объятий, взглянул на часы и встал. Потом
неожиданно улыбнулся, ткнул Юру пальцем в живот и пошел к двери.

- Когда станешь академиком, Толя, возьми меня к себе.

- Ладно, возьму.

- Но я найду еще доводы против твоей гипотезы. Так и знай! - крикнул ему
вслед Юра.

* * *

- Ну, научные работнички - столяры и плотнички, давай, давай! -
поторапливал их Юра.

Работать ему еще не разрешали, и он увязался за Кирленковым и Карповым в
аккумуляторную.

Кирленков молча и сосредоточенно паял. Как художник над какой-то
абстрактной мозаикой, склонился он над панелью с перепутанными жилками
проводов и разноцветными цилиндрами сопротивлений, выискивая одному ему
понятные нарушения в схеме.

В другом углу за высоким лабораторным столом застенчиво приютился Володя
Карпов. В руках у него гудело пламя кислородной горелки и молочным светом
лучилось раскаленное стекло кварцевого баллона.

А Юра размашистыми шагами ходил от стены к стене. Нараспев читал стихи
Блока, Уитмена и свои собственные, время от времени приставал, но вообще
вел себя вполне прилично. Во всяком случае, Кирленков еще не предпринимал
попыток от него избавиться.

Все устали. Кирленков - от напряженного высматривания дефектов своей
полупроводниковой мозаики, Володя - от яркого кварцевого света, Юра - от
себя самого.

Кирленков выключил паяльник, Володя завернул вентили подачи газов, а Юра
просто закрыл рот и присел на краешек стола. Кирленков достал из
холодильника две бутылки кефира, потом, взглянув на Юру, потянулся за
третьей.

Взболтав кефир и проткнув пальцем тонкую жесть, Юра опять начал говорить:

- Ну хорошо! Как будто всем все ясно, все обо всем договорились. Но я не
согласен. Учти, Толя, сейчас я говорю с тобой не как физик с физиком, а как
литератор с физиком.

Кирленков, чуть приподняв бровь, взглянул на Юру.

- Да, Толя, именно как литератор! С точки зрения литературы наша повесть
идет по пути наименьшего сопротивления. И это мне не нравится. Ну посуди
сам. Человек из антимира сваливается ни куда-нибудь, а именно в нашу
аккумуляторную, чтобы талантливый физик Кирленков мгновенно все разгадал.
Зверь бежит на ловца! Почему твой профессор оказался именно здесь, а не
где-нибудь в комнате начальника милиции, или в зале для игр детского сада
или еще я не знаю где? Почему он попал туда, где тайну его появления легче
всего сумеют разгадать? Это что, случайность или необходимость? Мы же все
физики, диалектики и детерминисты. Ну?

Кирленков с интересом слушал Юрину речь. Юра начал говорить просто так,
чтобы не молчать, но постепенно сам увлекся своими литературными
возражениями: внимание Кирленкова только подливало масло в огонь.

- Никакой писатель, - Юра восторженно простер руку вверх, - не строил бы
таким образом сюжет повести, а физик не видит ужасающей дыры в состряпанном
им объяснении! Да, с точки зрения нас, писателей, этот человек не имеет
права быть из антимира, поскольку антимиром интересуешься ты. Dixi! - Юра
гордо смотрел на поверженного во прах, как ему казалось, Кирленкова.

Неожиданно в разговор вмешался Володя Карпов:

- Этот человек, если он пришел сквозь дираковский вакуум, должен был
оказаться здесь с гораздо большей степенью вероятности, чем где-нибудь в
любом другом месте.

- Почему? - Вопрос был задан Юрой и Кирленковым одновременно.

- Потому что он и Толина установка добили вакуум с двух сторон. Это вроде
взаимопомощи. Вот... потому... Я, видите ли, уже думал над этим. Правда, не
с тех позиций, какие отстаивает Юра, Просто с точки зрения философских
категорий: необходимость и случайность. Так вот, здесь - необходимость, а
не случайность. Я даже кое-что прикинул на бумажке.

Карпов протянул Кирленкову свой блокнот. Юра слез со стола и склонился над
Кирленковым, но тот досадливым жестом отогнал его на более далекое
расстояние.

Минут десять в аккумуляторной стояла тишина. Потом Кирленков возвратил
Володе блокнот и восхищенно сказал:

- Здорово! Здесь то, чего мне не хватало раньше.

- Я знаю, Толя, - Карпов смущенно вырисовывал в воздухе вензеля, - здесь
именно тот оператор Гамильтона, из-за которого тебя тогда срезал Беловидов.
Но у тебя не было обоснования его применимости, не было граничных условий.
А я их получил экспериментально и совершенно случайно, когда чинил твои
борорениевые диски. Это, в сущности, твои данные... Возьми...

Кирленков отстранил блокнот:

- Нет, Володя, спасибо, но нельзя. Это твое самостоятельное решение, я не
могу.

Под действием противоположно направленных сил блокнот упал на пол. Юра
подхватил его и начал листать. Но Кирленков прикрыл листы ладонью.

- Все равно ничего не поймешь, стихоплет. А если поймешь, то напишешь
статейку в "Технику - молодежи". Постой, постой... Как же ты напишешь? Ага!
Вот так: "Мир и антимир. Они как два неуловимых друг для друга призрака
взаимно пронизываются. Один для другого служит дополнительным источником
поставки частиц. Они спасают друг друга от разжижения. Один физик, идеалист
и церковник, как-то с точностью до одной штуки подсчитал число элементарных
частиц во Вселенной. Его ограниченному богоискательскому мозгу никогда не
понять, как слаба эта теория. Ведь число частиц - это понятие
статистическое. На самом деле наш мир и антимир постоянно обмениваются
частицами высоких энергий".

Кирленков замолчал, собираясь с мыслями, потом продолжал:

- "Что же случилось у нас? Мы (ты так и напишешь "мы") включили генератор
искривления пространства. Борорениевые диски создали гравитационный
потенциал, который как бы, если говорить популярно, понизил энергетический
барьер между противоположными мирами. Это вызвало флуктуацию полей. И
созданный в минус-мире вакуум начал перемещаться именно к этой точке с
наименьшим скачком энергии. Вопреки литературному сюжету, потенциал
перемещался по пути наименьшего сопротивления, стремясь достигнуть уровня с
минимальной энергией. И, пусть простят нас литераторы, мы не виноваты, что
в потенциале сидел наш герой..."

Кирленков был прерван заливистым хохотом. Это смеялся Юра. Он только что
пережил эволюцию от непонимания к догадке, от восхищения - к восторгу. Но
заключительным этапом был юмор, и Юра смеялся. Стараясь что-то сказать, он
только корчился и заикался:

- Ха-ха-а-а-а! Не напишу - флуктуа-а-а-ация! Не на-пи-шу... так...

Пока он смеялся, Володя подошел к Кирленкову и, указывая на блокнот, сказал:

- Толя, возьми. Ведь все-таки это сработала твоя установка. И сей факт не
может умалить даже то, что пришла неожиданная помощь от
минус-энергетического потенциала. Просто нужно усилить мощность на входе, и
диски зарегистрируют всякую временную инверсию без постороннего
вмешательства. Ты оказался прав. А мне это не нужно. Через месяц-два я
заканчиваю свою работу над поглотителями. Поэтому возьми... И знаешь что?
Сделай статью за твоей и моей подписью и отошли ее в "Успехи физики". Тогда
твоя совесть будет спокойна.

Кирленков пожал протянутую Володей руку.

РАССКАЗ ЮРЫ.

Было раннее и свежее утро. Кристально чистое, с мокрой от росы травой,
какое бывает только ранней осенью. Профессор, одетый в легкий костюм, сидел
перед камином и жег бумаги.

Немецкие танки прорвались к узловой станции, и город оказался отрезанным.
Эвакуироваться не удалось, и профессор должен был уйти к партизанам. Но
прежде необходимо было уничтожить все следы того замечательного открытия,
которому были отданы лучшие годы жизни. Ничто не должно достаться врагам:
ни приборы, ни формулы. Вот вспыхнул и скорчился лабораторный журнал, том
уже отпечатанного, но еще не подписанного отчета. Нужно было спешить, немцы
могли нагрянуть сюда с минуты на минуту. У профессора были сведения, что
гестапо уже два года интересуется этой уединенной загородной лабораторией,
поэтому неудивительно, что немцы прежде всего поспешат именно сюда.

"Вот и все!" Профессор швырнул в огонь последнюю бумажку, которая быстро
почернела и свернулась. Оставался лабораторный стол. Все это нужно было
разбить и бросить в огонь. И главное - эта камера... Точно огромная
океанская батисфера, стояла она, прикрученная к массивному железобетонному
фундаменту, уставившись на профессора циклопическим глазом кварцевого
иллюминатора.

"Ее и взорвать-то будет не так просто, - подумал профессор. - Этого,
впрочем, будет вполне достаточно". - Взгляд его остановился на двух ящиках
тротиловых шашек. На ящиках лежала аккуратная бухта детонирующего шнура,
картонная коробочка с капсюль-детонаторами, две коробки спичек, плоскогубцы
для обжима детонаторов и даже саперный нож, чтобы сделать косой срез на
шнуре.

Профессор нагнулся и начал вынимать шашки из первого ящика. Они смотрели на
него, такие ручные и совсем нестрашные. Вот коричневый кружок из бумажной
наклейки. Его нужно проткнуть, под ним отверстие для детонатора. Все
правильно, все так.

Профессор взглянул в окно и остолбенел.

У самой опушки он увидел большую машину. С бортов спрыгивали темные
фигурки, отбегали немного в сторону и выстраивались в колонну. Потом от
колонны отделилась другая группа, человек в десять, и направилась прямо к
лаборатории. Профессор схватил бинокль. Он ясно видел грязно-зеленые шинели
и висящие на груди автоматы. Рядом с солдатами шел офицер в черном френче,
шитом серебром, в фуражке с очень высокой тульей. Профессор видел, как
гнутся под сапогами огромные луговые ромашки, как лакированный носок
брезгливо сшиб ярко-оранжевый мухомор.

"Они будут здесь минут через пять. Я явно не успею". - Профессор быстро, но
не лихорадочно направился к распределительному щиту. Включил рубильник.
Загорелась контрольная лампочка.

"Слава богу, что есть энергия", - подумал он и включил еще два рубильника.
Загудели трансформаторы, напружив свои медные шины, по которым текла
энергия высокого напряжения. Ожили стрелки приборов. Одна из них медленно,
но неуклонно ползла к красной черте. Профессор опять взглянул в окно. Немцы
были уже почти возле самой ограды. Тогда он кинулся к двери. Два раза
повернул ключ. Потом подбежал к столу для химических анализов и, напрягши
все силы, стал пододвигать его к двери. На пол посыпались колбы, бюретки,
промывалки. Зазвенело и затрещало под ногами стекло. Едкой струен вытекала
кислота из аппарата Киппа, но профессор ни на что не обращал внимания, он
двигал стол. В этот момент ленивая стрелка достигла красной черты. Раздался
негромкий хлопок, и на боковой поверхности сферической кабины обозначилась
невидимая ранее дверца. Она раскрывалась все шире и шире, а между тем в
коридоре уже послышался топот. Немцы разбегались по помещению.

Говорят, что в минуту смертельной опасности перед человеком проносится вся
его прошлая жизнь. Профессору же неожиданно открылось будущее. Было ли это
внезапное озарение или просто смутное чувство, которое не передать словами,
но он ясно увидел чадящие трубы Освенцима, горы сплетенных и искаженных тел
на дне осклизлой ямы и волосатые руки с засученными рукавами, которые с
размаху бьют оземь грудных детей.

И еще он увидел себя, пожилого доброго человека, для которого весь мир
сузился в библиотеку любимых книг, в высокую кафедру, с которой он читал
свои лекции. Еще недавно он мог бы сказать, что люди добры и стремятся к
знаниям, а самое большое добро на земле - это помогать людям в их
стремлениях. И ничто не могло разуверить его в этом. Но секунда подвела
итог. Она вобрала в себя ночные далекие зарева, очереди за хлебом,
заклеенные крест-накрест окна. Все, что он читал раньше в газетах,
представилось ему сейчас и придвинулось близко и ощутимо. Те, кто пришли
сюда, чтобы убить его, вчера сжигали книги и устраивали облаву на людей,
которые виноваты лишь в том, что у них иная форма носа. Это они изгнали из
страны Эйнштейна... Теперь они здесь. И человек, для которого до
сегодняшнего дня ничего не существовало, кроме науки, вдруг ощутил детскую
обиду. Он страстно позавидовал молодым бритоголовым парням, которые,
сдвинув на бровь выжженные солнцем пилотки, прошли недавно мимо него. Уже
тогда, когда в воздухе остались лишь тонкая, как пудра, пыль и отзвук песни
"...вставай на смертный бой...", он впервые пожалел о своей старости.
Теперь же он ясно понял, что идет такая борьба, перед которой все отходит
на задний план. Забудь это все и сражайся! Остальное потом. Когда - потом?
Когда ты уничтожишь тех, кто посягнул на твою землю, на твою науку, на все
то, что отличает человечество от муравьиной кучи.

Никогда профессор не думал о том, что вырванная им у природы тайна могла бы
стать могучим орудием войны. Но сегодня он горячо пожалел, что ежедневно
отрывал от своей работы шесть часов на сон. Если помножить эти часы на дни
и годы, то уже давно он смог бы закончить ее. И тогда в руках его страны
оказалась бы сила, способная мгновенно швырнуть любые орды фашистов в
бездну небытия.

И еще увидел профессор синее высокое небо. Ласковое небо, которое заслоняет
от людей звезды и далекие галактики. И это хорошо, что оно заслоняет их.
Нельзя вечно думать о том, что лежит за гранью постигаемого. Людям нужно и
просто так, бездумно, смотреть на медленно плывущие облака, лежа в густой и
высокой траве, где стрекочут кузнечики. Людям нужны красота, смех и
беззаботность. Отдых тоже нужен людям. Глубокий отдых после тяжелой работы.
Такой отдых придет, когда они окончательно очистят мир от скверны, отстоят
свое право на смех и на синее небо. Вот сейчас он уйдет из жизни. Кажется,
какое дело ему до того, что будет через момент? Но уйти с сознанием, что
вот эта грязно-зеленая саранча надолго обосновалась на земле, значит, уйти,
сдерживая готовое разорваться от боли сердце. Самое важное для него сейчас
- это поверить в великую власть справедливости, которая неизбежно
восторжествует.

Не раз мрачные изуверы заставляли человечество блуждать впотьмах, не раз
слабые духом шептали, что это навечно, но всегда приходило завтра. И
профессор на какую-то долю секунды увидел алый солнечный луч.

И в тот момент, когда первый приклад обрушился на дверь, ведущую в
лабораторию, за профессором захлопнулась другая дверь, ведущая в антимир.
Дверь дираковской кабины.

Когда немцы ворвались в лабораторию, она была пуста. Только гудели
трансформаторы и вспыхивали электронные лампы. Да в огромной круглой камере
светился иллюминатор. Офицер велел тщательно обыскать всю комнату. Один из
немцев, заглянув в светящийся иллюминатор, увидел запрокинутое лицо с
впалыми щеками. В лаборатории начался переполох. Приклады застучали по
гудящему металлу огромной сухопутной батисферы, по неподдающемуся
прозрачному материалу иллюминатора.

Офицер в эсэсовском мундире вырвал у одного из солдат автомат и дал очередь
по иллюминатору. Брызнули отколотые чешуйки стекла, по комнате затарахтели
пули.

Тогда эсэсовец стал бить прицельно в одно и то же место, с каждой пулей
выбивая осколки слоистого стекла. Когда опустел магазин, он знаком
потребовал другой автомат и продолжал стрелять. Наконец стекло не выдержало
и лопнуло. Почти абсолютный вакуум всосал в себя весь воздух. Окна в
лаборатории лопнули. Раздался взрыв. Но это не был взрыв тротила или
пороха, это был взрыв изменившейся кривизны пространства - взрыв гравитации.

Все, что находилось в лаборатории, было искалечено и искажено. Застыв в
неестественных позах, повсюду валялись трупы в немецких мундирах. Батисфера
же была пуста. Лишь внутри нее вспыхивали и угасали зеленые звезды
аннигиляции. Немцы опоздали. Профессор уже был там, где его не могла
коснуться ничья рука нашего мира.

СТРАНИЧКА ИЗ ДНЕВНИКА ЮРЫ

17. 3. 19.. года. Суббота. Сегодня прилетит вертолет. Вчера, по требованию
товарищей, написал рассказ. Они говорили, что, хотя им уже все ясно,
необходимо восполнить некоторые детали. А это может сделать только
искусство. Поскольку по аналогии с повестью Чапека последнее слово должно
было принадлежать писателю, они сказали, чтобы это сделал я. Не знаю,
удалось ли мне, но я очень старался. Я даже пытался перевоплотиться в
своего героя, как это делают все великие писатели. Мне, правда, больше
хотелось написать об этом поэму, но товарищи большинством голосов
проголосовали за прозу. За поэму был только Толя Кирленков.

После того как я прочел свой рассказ, опять были споры, Но уже не
принципиальные, а только в деталях. Если раньше наши споры можно было
сравнить с тропическими ливнями, то теперь это был лишь грибной дождик. Все
теперь сводилось к одному: как профессор - после моего рассказа уже не
говорили Незнакомец, а только профессор - сумел вернуться назад, если немцы
разбили иллюминатор и испортили вакуум? А может, они и не разбили
иллюминатор и то, что кто-то принял за брызги стекла под ударами пуль, на
самом деле что-то другое? Здесь пока можно только гадать. Неясно еще и
другое: почему появление профессора в запертой аккумуляторной
сопровождалось такими световыми эффектами. Но здесь, как сказал Кирленков,
нам вообще не разобраться до тех пор, пока мы не научимся сами создавать
дираковский вакуум. В том, что мы научимся его создавать, никто не
сомневается, так как профессор сегодня впервые открыл глаза. Он даже
произнес одну фразу: "Мы победим" - и вновь потерял сознание. Это случилось
час назад, уже после того, как я написал свой рассказ, чем я очень горд и
все остальные - тоже.

Так что последнее слово все-таки принадлежит не писателю, а жизни. Тем
более, что она еще впереди. Нам очень много предстоит узнать и понять. Как
хорошо жить!

Но пора кончать, Я уже слышу, как в небе стрекочет наша стрекоза. Побегу
встречать. От мамы и Галочки очень давно не было писем. Целых две недели.



   Михаил Емцев, Еремей Парнов.
   Фигуры на плоскости.



И все же к концу дня они, не сговариваясь, пересекли невидимую границу
района своих исследований и зашагали к Каньону. Михаил шел за Яном, антенна
за его плечами покачивалась. Они спустились вниз, прошли несколько
поворотов. Внезапно Ян остановился и воскликнул:

- Смотри!

- Каток, - сказал Михаил.

То, что возникло перед ними, напоминало искусственное сооружение. Гладкая,
глянцевитая, словно покрытая тонким слоем лака, молочно-белая лента как бы
вытекала из песка и уносилась прочь, пропадая в извивах Каньона.

Бесконечные пески Анизателлы - и вдруг эта полированная поверхность...

Ян сделал шаг вперед.

- Осторожно, - сказал Михаил.

- Это оно блестело, - не то спрашивая, не то утверждая, сказал Ян.

Он ступил на "каток", но не смог сделать и шагу - так было скользко. То же
самое произошло с Михаилом. Их ботинки из губчатого металлоэластика, в
которых можно было спокойно взобраться на крутую ледяную горку, скользили,
как беговые коньки. Ян упал на руки, но они разъехались, и он звонко
стукнулся шлемом о гладкую поверхность. Михаил видел сквозь силикотитановое
стекло гермошлема, как сморщилось лицо Яна.

Понемногу они приноровились к фокусам плато. Передвигаться по нему можно
было, медленно и осторожно поднимая ноги. В общем это выглядело довольно
смешно.

Друзья развеселились. Они падали, поднимались, хохотали, подзадоривали друг
друга. Естественная при встрече с неизвестным скованность исчезла.
Напряженные вначале нервы расслабились, наступила разрядка...

И вот тогда произошло неожиданное.

Плато зажглось. Оно горело неярким глубинным светом.

- Что бы это могло означать? - недоуменно спросил Михаил. - Сей феномен
требует тщательного исследования.

- Но мы, кажется, завтра улетаем? - улыбнулся Ян.

- Да, но...

С этого "но" для них начались трудные дни.

С одной стороны, им было ясно, что делать им на Анизателле нечего, план
выполнен, работа закончена, а с другой... Нельзя было покинуть планету, не
попытавшись разгадать тайну плато.

Бесплодными оказались все попытки отколоть хотя бы кусочек стекловидного
вещества, из которого состояло плато. Равнодушно и непоколебимо
противостояло оно и высокотермальной огненной струе и пневматическому буру
с коронками из борилла. Ян и Михаил трудились изо всех сил, но не смогли
оставить на "катке" ни единой царапины.

Они заметили еще одну странную особенность плато. Когда поднималась
песчаная буря и небо затягивалось мглой, поверхность плато оставалась
чистой и светлой. Точно кто-то сдувал с него каждую песчинку.

Но когда они убедились, что радарная и сонарная локация не дала никаких
результатов, а гамма- и корпускулярное эхолотирование показали нуль
глубины, они просто растерялись.

- Здесь что-то неладно... - сказал Михаил.

- Что же?

- Как тебе сказать... Очевидно, что плато необычайно инертно и не реагирует
ни на какие внешние воздействия. Это с одной стороны...

- А с другой - плато все же светится! - воскликнул Ян.

- Именно. Оно светится, причем свечение его тоже носит сложный характер.
Вначале мне казалось, что оно не зависит от внешних условий, но теперь...

- Ты что-нибудь придумал?

- Как тебе сказать?.. Это еще не мысль, скорее ощущение. Ты помнишь, в
первый раз оно стало светиться примерно минут через двадцать после того,
как мы начали свою возню на его поверхности?

- Я не смотрел на часы.

- Я засек время. Свечение началось на двадцатой минуте и продолжалось, пока
мы там находились. Зато второй раз плато "зажглось" на пятой минуте, а в
третий - сразу же как только мы на него ступили.

- Ну и что?

- Пока ничего, - сказал Михаил, - слушай дальше. Ты же сам проверял спектр
этого свечения и сказал, что...

- Я не обнаружил в линейчатом спектре ни одной характеристической линии.

- Вот-вот, - с удовольствием подтвердил Михаил, - это не тот свет, к
которому мы привыкли. Это нечто воспринимаемое нами как свет...

- Но момент начала свечения не так уж произволен, - задумчиво заметил Ян.

- Похоже, что так. Но этого мало. Я сопоставил интенсивность свечения с
некоторыми нашими экспериментами и получил интересную зависимость.
Оказалось, что при попытке бурения плато интенсивность увеличилась на два
порядка, при воздействии плазменной струей - на семь порядков, в других
опытах оставалась без изменения!

- Вот как, - прошептал Ян, - значит, оно все же реагирует.

- Да. Но реакция эта глубоко специфична. Она выражается только в изменении
этого злополучного свечения, все остальные свойства сохраняются неизменными.

- Да, любопытно. Что же нам делать?

- Будем наблюдать. Посмотрим, как изменится свечение сегодня, - заметил
Михаил.

Ян первым увидел на плато следы. Они тянулись вдоль ближнего "берега",
петляли, замыкались в круг. Это было так похоже на следы рыболова,
выбирающего место для очередной лунки, что Ян ахнул:

- Ну и ну...

- Интересно, - пробормотал Михаил, ускоряя шаг.

Они быстро спустились вниз. И только тогда они увидели, что следы эти не
совсем обычны.

- Странные следы, - сказал Ян, - не следы, а только внешние контуры следов.

- Это наши следы?

- А то чьи же? Вот твои, а эти мои, поменьше.

- А ну, поставь ногу. Только осторожно, не поскользнись.

Ян неуклюже приблизился к ближайшему контуру и наступил на него ногой.

- Да, это твои следы!

- А вот следы твоих рук! - радостно воскликнул Ян. - А здесь ты приложился
затылком!

- Зато эти восьмерки оставил твой зад, - хмуро заметил Михаил, вспомнив
первый день знакомства с плато.

Они замолчали, внимательно оглядывая разукрашенную фигурами поверхность
плато.

- Смотри, звезда!

Действительно, на "льду" была очерчена звезда неправильной формы. Она
напоминала косматое солнце.

- Это след от нашей плазменной струи.

- Похоже.

- А вот след пневмобура, - заметил Михаил. Он вытащил транспортир и положил
его на "лед". Поднял транспортир - на поверхности плато зеленым огнем
горело полукружие. Затем цвет контура стал изменяться. Он становился
оранжевым, фиолетовым, голубым.

- Ну-ка, уйдем отсюда, - внезапно сказал Ян. Михаил внимательно посмотрел
на него и кивнул головой. Они сошли с плато и присели на песок.

- Это непонятно, - сказал Ян. - С чем же мы имеем дело?.. Перед нами
вещество с необычайными свойствами.

- Вещество?

- Что ты хочешь сказать?

- Ничего. Просто ставлю под сомнение категоричность твоей характеристики.
Продолжай.

- Итак, перед нами вещество, - упрямо повторил Ян, - которое проявляет
диковинные свойства. Мы столкнулись с особым, доселе неведомым химическим
состоянием материи...

- Либо с ее особой формой.

- Да.

- Что ж, возможно. Возможно и то, и другое, и третье, чего мы не знаем.
Твое предположение в какой-то мере подкрепляется фактом исключительной
инертности плато. Я лично склоняюсь к мысли, что перед нами новая форма
материи. Наши приборы бессильны получить какую-либо достоверную информацию.
Взять хотя бы нуль глубины, показываемой эхолотом. Это же чушь какая-то!

- И этот свет...

- Одним словом, чудеса. Но я о другом. Ты говорил об инертности плато, я же
обратил внимание на его реактивность.

- Это свечение?

- Угу. На наших глазах произошло интересное явление...

- Эволюция свечения?

- Именно. Сначала свечение изменялось количественно. Оно усиливалось при
увеличении мощности воздействия и со временем стало быстрее реагировать на
наши манипуляции. Сейчас характер свечения качественно изменился: возникли
контуры. В реакции плато произошел потрясающий скачок. Случилось в общем-то
маловероятное событие - изменился тип химических реакций.

- Не вижу ничего удивительного.

- Если бы мы имели дело с веществом пусть даже диковинных свойств, реакции
не изменились бы при повторных одинаковых воздействиях. Магнит ведь всегда
магнит. Плато - это система, которая способна перестраивать, изменять
взаимодействия с внешней средой. Знаешь, что это такое?

- Ну?

- Информационное устройство, созданное либо вымершими жителями Анизателлы,
либо звездными пришельцами.

- Во-во! Договорился-таки до фантастики... Мне остается только восхититься.
Но я думаю, что твою гениальную идею можно экспериментально проверить.

- Как?

- А как проверяют машины подобного рода? Задают вопросы, получают ответы, -
сказал Ян, вставая.

- Для этого надо знать, где у этой машины ввод и по какой системе она
запрограммирована.

- Пустое. Это и так очевидно. Вводом является вся плоскость плато. Она же
реагировала на соприкосновение. А код, код... - Ян нахмурился. - Код может
быть двоичным, - решительно сказал он

- Что ж, можно попробовать. Раз плато узнает форму, любые два предмета
различной конфигурации могут служить...

- Сигналами "да", "нет". Можно взять ту же расческу и транспортир.

Они возвратились к плато.

- Что мы спросим?

- Дважды два - четыре, разумеется...

- Она считает, - наконец сказал Михаил, - и хорошо считает.

- Да, соображающее плато, - Ян помолчал и добавил: - Даже жутко немного.

- Погоди, - быстро сказал Михаил, - давай зададим ей задачу посложнее,
пусть подсчитает площадь круга.

Но плато повело себя очень странно. Вместо площади круга оно выдало длину
окружности, вместо площади треугольника - длину его периметра, вместо
объема шара - опять же длину окружности эквивалентного диаметра.

- Какое-то дефективное мышление, - сказал Михаил.

Они задавали десятки задач по определению объемов пирамид, конусов, кубов,
но каждый раз плато упрямо сообщало длину ломаной линии, окаймляющей
основание стереометрических фигур. День близился к концу.

- Хватит на сегодня, - сказал Ян, - Пойдем...

- Послушай... А что, если оно двухмерное? - спросил Михаил, когда они
подходили к ракете.

- То есть как это?

- Я подумал об этом, как только увидел следы.

- Но почему?!

- Ты же сам заметил, что оно не может пересечь границу... А потом... потом
ему недоступна стереометрия.

- Но и на плоскости оно решает только задачи, связанные с периметром.

- Вот именно! Для него недоступно понимание площади.

- Чушь!

- А ты, ты сам можешь увидеть хотя бы простейший куб сразу, со всех сторон?

- Могу. - Ян остановился. - Впрочем, погоди...

- В том-то и дело. Ты никогда не увидишь больше трех граней! А теперь
вообрази, что это плато - плоская вселенная двухмерных существ, которые не
только не могут передвигаться в третьем измерении, но даже не способны его
вообразить. А вот мы с тобой, нормальные трехмерные парни, попав на плато,
тоже вступили в их мир. Понимаешь?

- Так вот откуда контур! Всегда только контур Мы для них лишь подошвы,
плоскости, непосредственно соприкасающиеся с плато... Да, но почему им
недоступно понятие площади плоской фигуры?

- Потому что эта фигура замкнутая! Они же способны видеть или еще как-то
ощущать одни линии, лежащие на их плоскости. Любой предмет представляется
им только в виде линий. У них не может быть понятия фигуры. Ведь для этого
им бы пришлось хоть чуть-чуть приподняться над плоскостью, а это значит
уйти в третье измерение. Если вообразить, что одно из этих существ
поднимется над плоскостью, то оно совершенно уйдет из мира других ему
подобных существ, скроется, исчезнет неизвестно куда. Понимаешь? - Он почти
кричал.

- Выходит, что когда мы убирали с плато предметы или передвигались сами, то
тоже исчезали для них самым непостижимым образом?

- Конечно!

- Черт возьми! Тогда понятно, почему приборы вели себя так странно. Если
нет глубины, бурение теряет всякий смысл. И прочность тоже. Ведь все это
атрибуты трехмерного мира.

- Вот-вот, - перебил его Михаил. - Центр фигуры для них совершенно
недоступен! Его просто не существует в их мире, поскольку и самую фигуру,
такой, какая она есть на самом деле, они увидеть не в состоянии.

- Это же страшно интересно... даже если ты ошибаешься! Как жаль, что пора
улетать!

- Меня беспокоит одна мысль, - тихо сказал Михаил. - Об этом даже думать
неприятно... Что, если где-то есть какие-то другие существа, которые так же
непостижимы для нас с тобой, как мы для этих... двухмерных?

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.