Юрий Тупицын.
Рассказы

Шутники
Красный мир
Синий мир
На восходе солнца
Люди не боги



   Юрий Тупицын.
   Шутники

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Красные журавли".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 13 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   Три месяца патрульный космолет "Торнадо" находился в свободном  поиске,
обследуя  неизвестный  еще  участок  Млечного  Пути.  Работа  была   самой
обыденной: на карту пунктуально наносились все галактические  объекты,  от
звезд  до  метеорных  роев,  и  давалась  их  краткая  характеристика.  На
девяносто шестой день свободного поиска произошел тот самый  случай,  ради
которого космонавты терпят скуку  и  невзгоды  патрульной  жизни.  Штурман
корабля  Клим  Ждан  во  время  очередной  вахты  запеленговал  работающую
радиостанцию  на  третьей  планете  желтого  карлика   Ж-11-23.   Передача
представляла собой обычную звуковую  речь,  записанную  методом  частотной
модуляции на радиоволнах метрового диапазона.  Неведомый  язык  характером
звуков, мелодией и ритмом удивительно напоминал земные европейские языки.
   - Я всегда верил, что так будет! -  возбужденно  говорил  Клим.  Он  не
находил себе места. Ходил взад  и  вперед  по  кают-компании,  ероша  свои
жесткие черные волосы и время от времени присаживаясь то на диван,  то  на
подлокотник кресла, то прямо на край стола.
   - Теперь наши имена войдут в историю. Иван Лобов, Клим Ждан  и  Алексей
Кронин открыли новую цивилизацию!
   Клим передернул плечами и недоверчиво засмеялся.
   - Прямо не верится!
   Остановившись перед инженером, лениво развалившимся в кресле, он  вдруг
деловито спросил:
   - А тебе не кажется, что  язык  этих  разумных  определенно  напоминает
испанский?
   - Испанский? - удивился Кронин.
   - Да ты прислушайся! Та же самая звучность и эмоциональность!
   Кронин улыбнулся одними глазами:
   - Знаешь, я как-то не задумывался над этим.
   Клим пожал плечами, прошелся по  кают-компании  и  заглянул  в  ходовую
рубку.
   - Иван, когда мы наконец изменим курс?
   - Когда запеленгуем следующую передачу, - ответил Лобов,  не  отрываясь
от работы.
   - Разве одной пеленгации недостаточно?
   - Ты мог ошибиться, - хладнокровно пояснил Лобов.
   - Я? Чепуха! - возмутился штурман.  -  А  если  следующей  передачи  не
будет?
   - Тогда и подумаем, что делать.
   Клим раздраженно хмыкнул, некоторое время  постоял,  сердито  глядя  на
затылок Лобова, и вернулся в кают-компанию. Плюхнувшись в угол дивана,  он
задумался, хмуря брови. Постепенно выражение досады сошло с его лица.
   -  Если  их  язык  так  напоминает  земной,  почему  бы  им   не   быть
антропоидами? - повернулся он к инженеру.
   - Это было бы слишком большой удачей, - вздохнул Кронин.
   Человечество  поддерживало   контакты   с   несколькими   цивилизациями
галактики, но все известные расы разумных морфологически сильно отличались
от людей. Еще более сильные колебания испытывала мораль и  этика  разумных
сообществ, а все это, вместе взятое, затрудняло взаимопонимание и общение.
Люди давно мечтали о встрече с себе подобными,  но  до  самого  последнего
времени  поиски  антропоидов  оставались   безуспешными.   Тревога   Клима
оказалась напрасной. На исходе второго часа ожидания с той же планеты была
запеленгована еще одна радиопередача. Она оказалась более  продолжительной
и содержала не только речь, но и  музыку,  которая  даже  на  земной  вкус
звучала легко, ритмично и слушалась не без удовольствия.
   - Я же говорил, что это антропоиды! - торжествовал Клим.
   - Не торопись с выводами, - остудил его пыл Кронин, - я довольно близко
знал одного оратора, отлично говорившего по-испански. Однако он  вовсе  не
был антропоидом. - В ответ на недоверчивый  взгляд  Клима  он  невозмутимо
пояснил: - Его звали Лампи. Милейшее существо из породы попугаев!
   - Не понимаю! Как ты можешь шутить в такой момент?
   Лобов не принимал участия в спорах. Он был занят сверкой  данных  обеих
пеленгации. Дважды  проверив  все  расчеты  и  не  обнаружив  существенных
расхождений, он дал наконец команду на изменение курса корабля.  "Торнадо"
выполнил этот нелегкий маневр, потребовавший отдачи всей мощности  ходовых
двигателей, и на гиперсветовой скорости устремился к желтому карлику.
   Количество принимаемых радиопередач множилось  с  каждым  часом,  а  на
третьи сутки полета по новому курсу были приняты  и  первые  телевизионные
изображения. Это были примитивные черно-белые картинки с разверткой  всего
в пятьсот сорок строк, но они произвели  настоящую  сенсацию  на  корабле.
Неведомая раса разумных и впрямь оказалась антропоидной! Телепередачи были
так несовершенны и так пестрели помехами, что сначала об этом  можно  было
только догадываться. Потом догадки сменились более  или  менее  уверенными
предположениями. И наконец,  когда  удалось  принять  четкий  телеотрывок,
посвященный какой-то спортивной игре, участники ее  были  почти  обнажены,
исчезли последние  сомнения.  Это  было  эпохальное  открытие.  Клим  Ждан
торжествовал так, словно антропоиды были его личными творениями.
   С момента  приема  первых  радиопередач  с  полной  нагрузкой  работала
бортовая  лингаппаратура.  Сочетание  речи,  изображений  и  пояснительных
надписей создавало для нее почти идеальные условия.  В  рекордно  короткий
срок удалось установить  фонетику  языка,  разработать  его  морфологию  и
синтаксис. Быстро рос и словарный запас.  Когда  он  перевалил  за  тысячу
слов, к изучению языка активно подключились космонавты. Работали с  полной
нагрузкой: днем изучали грамматику и практиковались в разговорной речи,  а
ночью с помощью гипнопедических установок пополняли словарный запас. Скоро
выяснилось, что планета, к которой летел  корабль,  носит  прозрачное  имя
Илла, а ее антропоидные обитатели называют себя иллинами.
   Параллельно  с  изучением  языка  космонавты  старались  разобраться  в
биологии  и  социальных  отношениях  иллинов,  но  тут   натолкнулись   на
неожиданное и довольно забавное препятствие. Принимаемая информация  имела
интересную особенность, которая, как плотный туман, скрывала  и  детали  и
самую суть иллинской жизни. Пика словарный запас космонавтов был  невелик,
а перевод  соответственно  был  приближенным,  эта  особенность  не  очень
бросалась в глаза. Но по мере того, как  космонавты  овладевали  языком  и
знакомились с бытом иллинов, она стала вырисовываться все яснее  и  четче.
Все радио- и телепередачи, которые  удавалось  принять,  носили  шутливый,
юмористический,  развлекательный  характер!  Они  были  заполнены   легкой
музыкой,  репортажами  многочисленных  соревнований,  веселыми   пьесками,
напоминавшими  земные  оперетты,  головоломно-приключенческими   повестями
юмористической  окраски...  Серьезная  информация   отсутствовала   вовсе.
Исключение  составляли  лишь  обстоятельные  сводки  и  прогнозы   погоды,
передававшиеся с завидной регулярностью шесть раз в сутки, которые, кстати
говоря, составляли около двадцати земных часов. Сначала все это  забавляло
и  даже  радовало  космонавтов  -  передачи  рисовали  иллинов   премилым,
добродушным  народом,  встреча  с  которым  обещала   быть   дружеской   и
непринужденной. Но день проходил за днем, а  кроме  веселья,  в  иллинских
передачах не удавалось почерпнуть ничего  нового.  Как  и  в  первые  часы
знакомства,  космонавты  оставались  в   полном   неведении   относительно
иллинской науки, техники,  социальной  структуры  и  даже  семейно-бытовых
отношений. Юмор надежно скрывал тайны этой странной цивилизации.
   - Может быть, у них всепланетный  праздник?  -  высказал  догадку  Клим
Ждан.
   - Праздник, который без  перерыва  длится  целую  неделю?  -  усомнился
Лобов.
   - А почему бы и нет?  -  поддержал  штурмана  Кронин.  -  Вспомни  наши
Олимпийские игры. Разве, наблюдая  в  эти  дни  за  земной  жизнью,  можно
составить о ней правильное представление?
   Лобов пожал плечами, но в спор ввязываться не стал.
   Прошла еще неделя, желтый карлик превратился в самую  яркую  звезду  на
черном небосводе, а на Илле ничего  не  изменилось  -  планета  продолжала
безудержно веселиться.
   - Если это праздник, - со вздохом констатировал наконец инженер,  -  то
надо признать, что  он  порядком  затянулся.  Вообще  премилый  народ  эти
небожители. По-моему,  они  просто  не  способны  относиться  к  чему-либо
серьезно.
   - Какой-то жизнерадостный идиотизм в планетарном масштабе! - с  сердцем
сказал Клим.
   - Вот-вот, - флегматично поддержал его инженер, - сборище комедиантов и
лицедеев. Планета превращена в театральные подмостки, жизнь - в комическую
роль, любовь - в легкий флирт, ненависть -  в  розыгрыш,  честолюбие  -  в
острословие. Не возьму лишь в толк, кто кормит и одевает всю  эту  шуструю
богему? С какой целью?
   Между тем желтый  карлик  запылал  на  небе  новым  солнцем.  "Торнадо"
сбросил скорость, вошел в гравитационное поле системы, сблизился  с  Иллой
и, превратившись в ее спутник, начал орбитальный облет планеты. Космонавты
возлагали большие надежды  на  прямые  визуальные  наблюдения  загадочного
мира, но их ждало разочарование.  Вся  поверхность  Иллы,  за  исключением
крайне редких окон, оказалась закрытой  мощной  многослойной  облачностью,
сквозь которую с трудом пробивались лишь радиоволны  метрового  диапазона,
позволявшие получить самую общую картину пролетаемой  местности.  Но  и  в
таких условиях удалось сделать ряд интересных наблюдений.  Илла  оказалась
удивительно "водянистой" планетой, суша занимала не более шести  процентов
всей ее поверхности. По существу, вся планета  представляла  собой  единый
глобальный океан,  по  которому  там  и  сям  были  разбросаны  архипелаги
островов. Континентов, подобных земным, не было совершенно.
   Острова, находившиеся в благоприятной климатической  зоне,  были  густо
заселены. Поселения  иллинов  представляли  собой  просторные  озелененные
города, расположенные, как правило, на самом берегу  океана.  Несмотря  на
все старания, ни  в  самих  городах,  ни  в  их  окрестностях  не  удалось
обнаружить   никаких   признаков   концентрированной   промышленности    и
энергетики. Клим Ждан, так  много  ждавший  от  антропоидной  цивилизации,
брюзжал:
   - Цивилизация без науки и производства. Цивилизация без энергетики. Кто
в это поверит? Если мы привезем такие данные, Земля  добрую  неделю  будет
корчиться от смеха!
   - Я тебя понимаю, Клим, - сочувственно согласился Кронин, -  меня  тоже
раздражает Илла. Все тут устроено ужасно не по-земному! Но ведь  не  мы  с
тобой ее сотворили, так зачем же так расстраиваться?
   Он задумчиво погладил подбородок, усмехнулся и добавил:
   - Вообще-то, как знать?  Может  быть,  на  Илле  мы  видим  собственное
будущее? Да-да, - продолжал он про себя, игнорируя  насмешливое  удивление
Клима, - к такому  выводу  легко  прийти,  если  проанализировать  историю
человечества с точки зрения юмора. Не  стоит  доказывать,  что  количество
юмора в общем потоке информации непрерывно  возрастает  по  мере  развития
человечества. Ты напрасно так скептически улыбаешься, Клим.  Я  высказываю
лишь самые  очевидные  истины.  Современный  человек  склонен  пошутить  и
подурачиться  независимо  от  возраста,  пола  и  профессии.  А   попробуй
представить себе весельчака инквизитора, который  во  славу  господа  бога
лично  дробит  кости  еретикам.  Или  шутника-отшельника,  который   живет
один-одинешенек в пустыне, не  моется,  гордится  незаживающими  язвами  и
питается одними акридами. Разве удивительно, что в  эпоху  инквизиции  или
фашизма процветали люди жестокие, мрачные и злобные? Это лишь естественно!
Теперь же мы наблюдаем прямо  противоположную  картину.  Если  хочешь,  то
склонность к юмору - доминантный признак современного человека.  Причем  в
самом полнокровном генетическом смысле. Ведь если  биологическая  эволюция
человека давно закончена,  то  социальная  только  набирает  силу.  Именно
социальные особенности человека определяют естественный отбор,  который  и
не  думал  прекращать  свою  деятельность  в  недрах  нашего  общества.  В
частности, отбор идет и  по  линии  юмора.  Желчному,  сварливому,  просто
печальному, наконец, человеку  сейчас  очень  трудно  найти  себе  подругу
жизни, а поэтому род  его  закономерно  и  неизбежно  угасает.  В  будущем
довольно-таки мрачный гомо  сапиенс  вульгарис  превратится  в  совершенно
новый социальный вид - в жизнерадостного,  неунывающего,  смеющегося  гомо
сапиенса юмористикуса. А вся раса разумных превратится  в  расу  шутников!
Иллины - близкий и наглядный пример этой волнующей метаморфозы.
   - Фу на тебя, - с досадой сказал Клим, - я надеялся, что в конце концов
ты скажешь что-нибудь серьезное.
   - Для серьезных гипотез нужна хотя бы  маленькая  зацепка,  -  вздохнул
Кронин.
   Скоро такая зацепка появилась. Когда  "Торнадо"  проходил  над  Миолой,
одним из  городов  Иллы,  расположенным  на  уединенном  островке,  облака
ненадолго рассеялись. Клим  Ждан,  мгновенно  сориентировался  и  выполнил
отличную стереосъемку  открывшейся  панорамы  местности.  При  ее  анализе
обнаружилась важная деталь, совсем не  наблюдавшаяся  на  сделанных  ранее
радиоснимках, - от города к океану тянулись  несколько  отличных,  хотя  и
нешироких дорог, сделанных из полированного камня.
   - Вот  вам  и  разгадка  иллинской  цивилизации,  -  с  удовлетворением
констатировал Клим, проводя указкой по тонким линиям дорог, - производство
этих веселых паразитиков сконцентрировано на  океанском  дне  и  полностью
автоматизировано. Все, что нужно для жизни и развлечений, иллины  получают
по этим дорогам. Им остается наслаждаться жизнью.
   - Если это можно назвать жизнью, - хмуро заметил Лобов.
   - Если они полностью устранились от производства, а похоже, что так оно
и есть, это уже не жизнь, а паразитизм на  теле  машинной  цивилизации,  -
согласился инженер, - которая рано или поздно осознает свое  могущество  и
растопчет иллинские города, как гнезда муравьев!
   - Бедные  небожители,  -  пробормотал  Кронин,  разглядывая  фотографию
могучего красавца иллина, который, щуря лукавые  глаза,  смотрел  прямо  в
объектив аппарата.
   За океанскими дорогами установили тщательное круглосуточное наблюдение,
но странное дело - ни днем ни ночью на них  не  наблюдалось  ни  малейшего
движения. Клим недоумевал и строил предположения одно другого  мудренее  и
невероятнее, а инженер, выждав некоторое  время,  взялся  за  детальнейший
анализ стереосъемки.  В  результате  ювелирно  выполненных  измерений  ему
удалось показать, что дороги отнюдь не плавно спускаются к океану, как это
было бы естественно предположить. Они совершенно отвесно обрывались в воду
на высоте десяти-пятнадцати метров!
   - Совершенно очевидно,  -  невозмутимо  заключил  Кронин,  -  по  таким
дорогам можно транспортировать что-либо в океан, но никак не из него.
   - Для чего же тогда нужны эти проклятые  дороги?  -  спросил  несколько
сконфуженный Клим.
   Кронин пожал плечами.
   - Может быть, для сбрасывания в  океан  отходов.  А  скорее  всего  это
своеобразные  памятники  старины.  Когда-то  с  их  помощью  действительно
осуществлялась связь с океаном. Потом на смену  им  пришли  более  удобные
подземные коммуникации, а дороги остались. Океан наступал, разрушая берега
острова, вот так и получилось, что дороги отвесно обрываются в океан.
   Клим промолчал. Стоя у стола, он разглядывал многочисленные  фотографии
иллинов, сделанные с экрана телевизора.  Держа  эти  фотографии  веером  в
руке, он вдруг повернулся к инженеру.
   - Я не знаю назначения дорог, но уверен, на планете  происходит  что-то
более сложное, чем простое  вырождение  иллинов.  Посмотри!  -  Он  бросил
фотографии на стол. - Посмотри, сколько ловкости, грации  и  силы  в  этих
телах. На них просто приятно смотреть! Разве они похожи на вырождающихся?
   Неторопливо перебирая фотографию за фотографией, Кронин просмотрел  всю
пачку.
   - Да, - согласился он, - красивый народ.
   Он потер подбородок и усмехнулся.
   - Так уж мы устроены, что любуемся  всеми  ладно  скроенными  животными
независимо от того,  что  они  собою  представляют:  собаками,  актиниями,
лошадьми и пантерами в равной мере. Между прочим, -  он  поднял  глаза  на
Клима, - мы до сих пор  любуемся  скульптурой  Нефертити,  хотя  она  была
типичной  представительницей  касты   фараонов,   и   роскошными   цветами
растений-паразитов.
   - Что ты хочешь сказать этим?
   Кронин мягко улыбнулся.
   - Я хочу сказать, что ты порой  меняешь  свое  мнение  без  достаточных
оснований.
   - И тем не менее Клим прав, - вдруг вмешался  в  разговор  до  сих  пор
молчавший Лобов.
   Взгляды обратились к нему.
   - Иллины не только физически совершенны, они еще и порядочны,  Алексей.
При всем  легкомыслии  и  беспечности,  им  совершенно  чужды  жестокость,
деспотизм, несправедливость. У  них  не  заметишь  даже  намека  на  культ
эротики, на секс, с которыми рука об руку идет всякое вырождение.
   - Ну,  -  с  большим  сомнением  протянул  штурман,  -  это  ничего  не
доказывает.
   - А потом, - добавил Кронин, - мы знаем иллинов лишь с парадного входа.
Мы видели то, что они сами считают нужным показывать. Все может радикально
измениться, если мы перелезем через забор и заглянем в окно.
   - Верно, - согласился Лобов. Он оглядел своих друзей и усмехнулся, -  у
нас мало фактов. Мы можем до бесконечности  сидеть  на  орбите  и  строить
остроумные,  но  беспочвенные  гипотезы.  Пора  принимать  решение.   Либо
возвращаться на базу, либо пойти на прямой контакт и попытаться  заглянуть
в окно, как говорит Алексей.
   Кронин качнул головой.
   - Если на Илле фактически  командуют  машины,  -  мягко,  безо  всякого
нажима сказал он, - а это очень вероятно, то нам может быть  оказан  самый
неожиданный прием.
   - Да, к этому нужно быть готовым.
   - И все-таки я за  контакт!  -  прихлопнул  рукой  по  столу  Клим.  Он
обернулся к инженеру. - А ты? Ты-то что молчишь?
   Кронин засмеялся:
   - Да разве я брошу "Торнадо"? Вы же без меня пропадете!


   "Торнадо" произвел посадку на том самом уединенном  острове,  где  Клим
обнаружил дороги, в загородном парке, километрах в полутора  от  ближайших
зданий. На первый контакт по жребию пошел Клим Ждан. Было установлено, что
воздух Иллы вполне пригоден для  свободного  дыхания,  поэтому  он  был  в
легком скафандре без шлема. Лобов остался на подстраховке, Кронин  возился
с корабельным оборудованием, подготавливая корабль к  немедленному  взлету
на тот случай, если придется срочно покидать Иллу.
   Спрыгнув с трапа на землю, поросшую серой опаленной травой, Клим сделал
несколько  упругих  осторожных  шагов,  топнул  ногой,   словно   проверяя
твердость почвы, и непринужденно доложил:
   - Вышел, все в порядке.
   Словно разминаясь, Клим обошел вокруг корабля, еще раз притопнул ногой,
глубоко вдохнул теплый влажный воздух  и  с  улыбкой  осмотрелся.  Моросил
мелкий невесомый дождь. Капли с едва слышным шорохом  теребили  сожженные,
поникшие стебельки травы и щекотали щеки и шею. За четко очерченным пятном
посадки,  следа  отдачи  двигателей,  трава  была  сочной  и  пронзительно
зеленой. Она росла  сплошной  плотной  массой,  напоминая  чем-то  дружные
всходы озимой пшеницы. Край поляны был ограничен деревьями и  кустарником,
силуэты которых были размыты влажной дымкой и сеткой дождя. И вообще  было
темновато, даже близкие предметы  рисовались  расплывчато,  как  во  время
сумерек на Земле, хотя где-то за облаками солнце стояло высоко. В  тишине,
нарушаемой лишь мерным шорохом дождя, не было ничего гнетущего,  это  была
тишина покоя и отдыха. Клим улыбнулся и  прямо  ладонью  вытер  мокрое  от
дождя лицо. Вот что значит прослушать и  просмотреть  тысячи  телепередач!
Этот влажный, туманный мир казался ему тревожно-знакомым, как знакомы  нам
краски и запахи детства. Словно  когда-то,  давным-давно  он  уже  побывал
здесь, и теперь забытые ощущения и мысли нехотя пробуждались  от  тяжелого
сна.
   - Внимание! - послышался в ушных пикофонах голос Лобова. -  Со  стороны
города приближается группа иллинов.
   Клим невольно подобрался - не так-то легко встречаться с глазу на  глаз
с представителями других миров!
   - В группе десять иллинов, - спокойно продолжал Лобов, -  одежда  очень
легкая, спортивная. Оружия или других подозрительных предметов  не  видно.
Ведут себя спокойно, шутят, смеются. Готовься.
   - Понял, - облизал вдруг пересохшие губы Клим.
   Над деревьями, окружавшими поляну, с шумом поднялись  крупные  птицы  -
моквы,  оглашая  воздух  недовольными  криками,   похожими   на   мяуканье
рассерженной кошки. Клим проводил глазами их тяжелый, ленивый полет. Почти
в то же мгновение кусты, над которыми взлетели птицы, шевельнулись,  и  на
краю  поляны  выросла  стройная  оранжевая  фигура.  Секунду   великолепно
сложенный мужчина стоял, небрежно опершись рукой о ствол дерева,  а  потом
обернулся назад и помахал рукой.
   - Эта штука здесь, рядом!
   Послышался шум, голоса,  шорох  ветвей,  и  на  поляну  вышли  стройные
иллины.   Некоторое   время   эта   живописная   группа    перебрасывалась
односложными, пожалуй, удивленными репликами, а потом пришла в движение  и
неторопливо потянулась к  кораблю.  Послышались  возгласы,  непринужденный
смех.
   - В самом деле стоит!
   - Похоже на вышку, для прыжков.
   - Ну, с этой штуки не прыгнешь.
   - Интересно, а до городской площади эта штука долетит?
   Одеты иллины были более чем легко: короткие трусы и  либо  майки,  либо
куртки с открытым воротом. Теперь, когда  они  приблизились,  особенности,
которые было бессильно передать  черно-белое  телевидение,  стали  заметны
яснее. Кожа была мягкого оранжевого цвета, волосы - голубыми,  а  глаза  -
зелеными. Это придавало  иллинам  праздничный  и  вместе  с  тем  какой-то
маскарадный вид - думалось, что они специально раскрасились в такие  яркие
цвета, желая попозировать и произвести впечатление.  Нельзя  сказать,  что
наивно-бесцеремонные реплики иллинов благотворно действовали на Клима. Ему
пришлось изрядно напрячь свою волю, чтобы побороть  смущение  и  выглядеть
достаточно   естественным.   В   нескольких   шагах   от   Клима    иллины
приостановились, и высокий мужчина, первым вышедший на  поляну,  сказал  с
улыбкой:
   - Здравствуйте!
   - Добрый день, - как можно непринужденнее ответил Клим.
   -  Трудной  ли  была  посадка?  -  с  интересом  спросила   девушка   с
удивительными изумрудными глазами.
   Клим улыбнулся ей:
   - Да не очень легкой, - и показал рукой в хмурое облачное  небо,  -  мы
прилетели оттуда, с далекой звезды.
   В ответ раздался взрыв веселого  смеха.  Держась  совершенно  свободно,
иллины приблизились к кораблю  вплотную  и  принялись  его  рассматривать.
Девушка с изумрудными глазами провела по корпусу рукой, нахмурила брови  и
провела еще раз. Лицо ее выражало недоумение.
   - Похоже на металл, - словно  про  себя  заметила  она  и  шлепнула  по
корпусу ладонью.
   Сетчатый нейтрид ответил на это гулким вздохом.
   - Это не металл, - удивленно, но уверенно заключила девушка, -  но  что
же это?
   - Глина!
   - Фанера!
   - Техлон! - послышались со всех сторон шутливые ответы.
   Клим поднял руку, требуя  внимания.  Когда  установилась  относительная
тишина, он пояснил:
   - Это нейтрид. Материал, сделанный из самой ядерной материн.
   В ответ раздался взрыв смеха.
   - Из ядерной, надо же придумать!
   - Да он сразу провалится к центру земли!
   Клим пытался объяснить, что это не простой,  а  сетчатый  нейтрид,  что
фактически этот материал соткан из пустоты, пронизанной тончайшей  ядерной
арматурой - нитями нейтрида, но его никто не слушал. Высокий иллин, обойдя
корабль, отошел на несколько шагов в сторону, оглядел его сверху донизу  и
спросил с любопытством:
   - Как же он летает без крыльев?
   - В космосе не нужны крылья.
   В ответ  раздался  новый  взрыв  хохота.  Девушка-толстушка  с  глазами
салатного цвета даже села на траву - так ей было смешно.
   И  тогда  в  голове  Клима  шевельнулась  догадка,  которая  с   каждым
мгновением становилась все определеннее, - иллины не верят ему. Не  верят,
и все! Историю с космическими  пришельцами  они  принимают  за  шутку,  за
розыгрыш,  который  устроили  жители   какого-нибудь   соседнего   города.
Воспользовавшись случайной паузой в общем шуме, он спросил:
   - Вы что же, не верите, что мы прилетели с дальней звезды?
   - Конечно, не верим! - хором ответили ему с полной убежденностью.
   - Но вы посмотрите, - горячо сказал Клим и замялся в  поисках  наиболее
убедительного аргумента, - вы посмотрите на меня и на  себя.  У  вас  кожа
оранжевая, а у меня?
   Опять хохот. Смешливая девушка с салатными глазами  вышла  из  толпы  и
сказала с милой улыбкой:
   - Смотрите.
   Изумленный  Клим  увидел,  как  кожа  девушки  прямо  на   его   глазах
посветлела, порозовела и приобрела характерный человеческий оттенок. Глядя
на ошарашенного Ждана, иллины восхитились:
   - Да он отличный актер!
   - Смотрите, как он естественно изображает удивление!
   - Надо предложить ему роль в нашем театре.
   Высокий иллин спросил:
   - Если вы действительно инозвездные пришельцы,  откуда  вы  знаете  наш
язык?
   - Мы изучили его. У нас есть специальные машины, которые помогают нам в
этом.
   - А почему вы так похожи на иллина? - спросила тоненькая девушка.
   - А вот этого я и сам не знаю! - сердито ответил Клим.
   - Естественно!
   - Лучше скажите, из какого города вы прилетели?
   - Да не могли они прилететь, у этой штуки даже крыльев нет!
   - Тихо! - вдруг деловито сказала  одна  из  иллинок.  -  Тихо,  друзья.
Хватит развлекаться. Мы опоздаем на утреннее купание и на завтрак.
   Иллины, сразу забыв и про Клима, и  про  корабль,  весело  загалдели  и
потянулись по зеленой траве по направлению к океану.
   - Но мы и правда прилетели  со  звезд!  -  отчаянно  крикнул  им  вслед
штурман.
   В ответ послышались смех и крики:
   - Не скучайте, сыны неба!
   - Мы еще навестим вас!
   - Не забудьте позавтракать!
   Клим тяжело вздохнул, устало привалился к корпусу  корабля  и  принялся
вытирать лицо платком: разговор с иллинами измотал его, точно  непрерывная
суточная вахта. Почувствовав  легкое  прикосновение  к  своему  плечу,  он
вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Перед ним  стояла  та  самая
приметная девушка с удивительными изумрудными глазами.
   - Вам плохо? - участливо спросила она.
   - Да нет, - растерянно сказал Клим, - просто так, ничего особенного.
   Она кивнула  головой,  видимо  вполне  удовлетворившись  этим  туманным
ответом, и, повернувшись лицом к кораблю, снова задумчиво провела рукой по
его корпусу.
   - Я знаю все материалы, которые применяются для  транспорта,  -  словно
про себя сказала она, - я ведь долго работала в этой  области.  Но  такого
материала я не знаю.
   -  Это  сетчатый  нейтрид,  -  живо  подсказал  ей  Клим,  -  материал,
сплетенный из тончайших нитей ядерного вещества.
   Девушка обернулась к нему, в ее глазах светились искорки интереса.
   - Но ядерное вещество так тяжело, что сразу после возникновения пронзит
корпус машины, здание, почву и погрузится  до  самого  центра  планеты,  -
возразила она.
   - Мы готовим его во взвешенном состоянии, магнитное поле  не  дает  ему
опуститься. И не выключая магнитного поля, плетем сетчатый нейтрид.
   Девушка улыбнулась, она, несомненно, поняла объяснение. Потом ее  брови
снова нахмурились:
   - Но ядерное вещество неустойчиво, оно должно распадаться и убивать все
живое вокруг!
   Клим покровительственно улыбнулся:
   - Верно, но мы научились делать его устойчивым. Это просто: достаточно,
чтобы  масса  нейтрида  превысила  критическую,  тогда  он   переходит   в
устойчивую фазу. Его очень трудно, почти невозможно разрушить.
   - Критическая масса? - переспросила девушка и поискала вокруг  глазами.
- У вас есть на чем писать?
   Клим поспешно достал блокнот и универсальный карандаш. Девушка присела,
прислонившись к корпусу корабля,  и  начала  выписывать  какие-то  сложные
формулы. Сердце Клима забилось отчаянно! Первый раз  перед  ним  появились
математические  знаки  этой  странной  цивилизации.  Овладев   собой,   он
потребовал объяснений. Девушка смотрела на него изумленными глазами:
   - Вы не знаете, что такое лимма? Но это же всем известно!
   - Но мне неизвестно! - отчаянно втолковывал Клим.
   - Лимма, хм, лимма - это когда вычисляется сумма, составленная из очень
маленьких величин, которые совсем как нуль, - принялась объяснять девушка,
неуверенно поглядывая на Клима.
   - Интеграл! - восхитился Клим. - Тогда вот эта штучка и есть  та  самая
бесконечно малая величина, по которой производится суммирование, верно?
   - Верно, это дикси.
   - Дифференциал!
   Они заговорили, азартно перебивая друг друга, но тем  не  менее  быстро
нашли общий язык. А когда общий язык был найден, Клим  отобрал  у  девушки
карандаш и постарался объяснить, что  такое  критическая  масса  и  почему
нейтрид в этом состоянии устойчив.
   Закончив объяснения, он  внимательно  посмотрел  на  девушку,  стараясь
разобраться, поняла ли она его.  Девушка  сидела  с  непривычно  серьезным
лицом, глядя в пространство удивленными изумрудными глазами.
   Клим осторожно притронулся к ее руке. Девушка обернулась к нему, и лицо
ее осветилось легкой улыбкой.
   - Я поняла вас, - мягко сказала она, - ко над всем этим надо хорошенько
подумать.
   Она заглянула в самые глаза Клима:
   - Мы не знаем этого. Откуда знаете вы? Неужели и правда - вы  прилетели
с другой звезды?
   - Конечно!  -  Клим,  не  оборачиваясь,  похлопал  ладонью  по  гулкому
нейтриду. - Это гиперсветовой корабль. Он может превышать скорость света в
сотни раз!
   Девушка недоверчиво рассмеялась.
   - Гиперсвет невозможен!
   - Невозможное сегодня становится возможным завтра, -  серьезно  заметил
Клим.
   На него снова внимательно взглянули удивительные  изумрудные  серьезные
глаза.
   - Вы правы.
   Девушка помолчала, а потом легко вскочила на ноги и,  глядя  на  острый
нос "Торнадо", вынырнувший в этот момент из низких облаков, сказала:
   - Неужели с других звезд? - И вдруг рассмеялась. - А  собственно,  чего
же в этом удивительного? Во  вселенной  бесчисленное  множество  обитаемых
миров. Должны же встречаться их разумные обитатели? - Тут же спохватилась.
- Из-за этого нейтрида я от всех отстала! - С улыбкой обернулась к  Климу.
- Я постараюсь, я обязательно постараюсь сделать хоть  крошечку  нейтрида.
Только бы успеть!
   - Успеете, - бодро сказал Клим, - у вас вся  жизнь  впереди.  Да  и  мы
постараемся вам помочь!
   - Вся жизнь впереди, - тихонько повторила девушка и закинула  голову  к
рыхлому серому небу, - вся жизнь впереди. Ведь это правда!
   Она счастливо засмеялась и обернулась к Климу:
   - Что ж, если вы из другого мира и вам нравится, оставайтесь с нами.  У
нас хорошо!
   И уже на берегу помахала Климу рукой.  Штурман  с  грустью  смотрел  ей
вслед до тех пор, пока она не растворилась во влажной дымке и сетке дождя.
Нейтрид, гиперсвет, инозвездные корабли - все  это  игрушки  для  них,  не
больше. "Из-за этого нейтрида я от всех отстала!" Вот максимум, на который
способны эти большие, легкомысленные и добрые дети.
   Клим усмехнулся, пожал плечами и устало привалился к  влажному  корпусу
корабля. Неустанно моросил мелкий невеселый дождишко. Он теребил  поникшие
травинки, щекотал лицо, царапался о корабль и своим едва слышным  голоском
все пытался и никак не мог рассказать Климу что-то важное об этом странном
мире.


   Паломничество иллинов к  кораблю  продолжалось  непрерывно,  но  ничего
нового это не давало. Все визиты,  по  существу,  повторяли  собой  первое
посещение корабля, за исключением  того,  что  ни  один  иллин  больше  не
заинтересовался землянами так  серьезно,  как  та  девушка  с  изумрудными
глазами. И все  же  в  шутливых  репликах,  которыми  они  обменивались  с
космонавтами, нет-нет  да  и  мелькали  отсветы  своеобразных  и  глубоких
знаний.
   Когда  Клим  окончательно  выбился   из   сил,   Лобов   подменил   его
освободившимся к тому времени Крониным.
   - А ты что собираешься делать? - полюбопытствовал инженер,  готовясь  к
выходу.
   Лобов кивнул головой в сторону океана:
   - Надо побывать на дорогах.
   - Думаешь, разгадка все-таки там?
   Лобов усмехнулся:
   - Если бы я знал, зачем бы нам сидеть на этой поляне?
   К полудню поток иллинов уменьшился, а потом и совсем иссяк  на  глазах.
Дежуривший в это время  Кронин  успел  выяснить,  что  иллины  отправились
обедать и отдыхать.
   - Редкое единодушие для таких  легкомысленных  ребят,  -  констатировал
Кронин, входя в кают-компанию, - кстати, как дела с нашим обедом?
   - Придется подождать, - Клим лежал на диване, заложив руки за голову, -
я только сейчас говорил  с  Иваном.  Ему  почему-то  вздумалось  промерить
толщину облачности.
   - Толщину облачности? -  удивился  Кронин,  усаживаясь  в  кресло  и  с
наслаждением  вытягивая  ноги,  -  у  нас  таких  измерений   больше   чем
достаточно!
   - Я и сам не знаю, что подумать. Да что гадать? Прилетит  -  расскажет.
Ты скажи, как твое мнение об иллинах?
   - Дети, - со вздохом сказал Кронин,  -  большие  добрые  дети.  Наивное
любопытство, мимолетный интерес - вот и все,  на  что  они  способны.  Все
серьезное и значительное им чуждо. Даже удивляться серьезно они  и  то  не
умеют! И ровно ничего не изменится, если мы даже и  сумеем  доказать  свое
инозвездное происхождение. Чего же удивительного  во  встрече  братьев  по
разуму? Ведь во вселенной  бесчисленное  множество  обитаемых  миров.  Вам
здесь нравится? Так живите с нами!
   Клим молчал, хмуря брови.  Кронин  повернул  голову,  присматриваясь  к
выражению его лица.
   - Ты не согласен со мной?
   - Как тебе сказать, на первый взгляд  иллины  действительно  похожи  на
детей, - лениво согласился Клим. - И на второй, может быть, и на  десятый,
и на двадцатый... - Он ожесточенно почесал себе затылок и вдруг, перекинув
ноги, сел на диван. - Но, черт подери, если вдуматься хорошенько,  то  они
похожи не столько на детей, сколько на стариков!
   - На стариков? - Кронин засмеялся. - Да среди наших посетителей не было
ни одного старше двадцати лет!
   - Я говорю не о внешнем виде, - отмахнулся штурман, - я  говорю  об  их
психическом облике. Они похожи на стариков, владевших когда-то богатейшими
знаниями, а теперь впавших в наивное детство. Неужели ты не  замечал,  как
тени былых знаний нет-нет да и мелькнут в их разговорах?
   Кронин смотрел на штурмана с интересом.
   - В этой идее что-то есть, Клим.
   - Ты думаешь? - оживился штурман. - Я уже раздумывал над этим, и у меня
сложилась  такая,  немного  фантастическая,  но  тем  не  менее  возможная
картина. Разумных всегда привлекала идея  вечной  юности.  Вспомни  сказки
седой   старины,   Фауста   средневековья   и   неисчислимое    количество
геронтологов, работающих над этой проблемой в наши дни.  Допустим  теперь,
что иллины достигли таких биологических высот,  что  научились  возвращать
себе юность. Но, возродив к новой жизни свое дряхлое тело,  они  оказались
бессильными омолодить свою душу! И вот постепенно, век  за  веком  планету
заселили  странные  существа  -  сильные,  ловкие  красавцы   с   дряхлой,
засыпающей душой. Обрати внимание,  по  телевидению  и  возле  корабля  мы
видели только молодежь. Ни детей, ни  стариков,  ни  даже  просто  пожилых
людей. Ведь это же надо как-то объяснить!
   Глаза Кронина лукаво сощурились:
   - А может быть, у них диктатура юности? Молодежь планеты объединилась и
поработила все остальные группы, превратив их в своих рабов!
   - Похоже, на Илле действительно есть и рабы и диктатура,  -  проговорил
усталый голос Лобова.
   Он  незаметно  вошел  в  кают-компанию   и   некоторое   время   стоял,
прислонившись к косяку двери.
   - Тебе удалось узнать что-то новое? - живо спросил Клим.
   - И объясни,  пожалуйста,  зачем  тебе  понадобилось  промерять  высоту
облачности? - добавил Кронин.
   - Кое-что удалось, - ответил Лобов и, пройдя вперед, опустился на диван
рядом с Климом.


   Для разведки Лобов выбрал глайдер: он был почти бесшумен,  а  опасаться
нападения на этой планете не было  никаких  оснований,  поэтому  прочность
машины не имела значения.  Чтобы  не  привлекать  внимания  иллинов  и  не
вызывать ненужных толков, Лобов  стартовал  с  верхней  площадки  корабля,
дождавшись, когда плотное облако совсем скрыло ее от земли. Пройдя немного
по горизонту, Лобов нырнул под облака. До земли было метров пятьдесят, она
то туманилась, скрываясь в плотном заряде дождя, то прояснялась,  выступая
со всеми деталями. Выскочив на ближайшую дорогу, Лобов сбросил скорость  и
повел глайдер к океану,  внимательно  вглядываясь  вниз.  Дорога  петляла,
следуя за естественными  складками  довольно  пересеченного  рельефа.  Она
напоминала застывшую омертвевшую реку. Это сходство усиливалось  благодаря
влажному блеску каменных плит, омытых теплым дождем.
   Чем ближе к океану, тем шире и  плотнее  по  сторонам  дороги  вставали
живые стены деревьев  и  кустарников.  Выбежав  на  берег  океана,  дорога
расширилась, образуя небольшую площадку, и оборвалась вниз. Лобов  положил
глайдер на крыло, с интересом разглядывая загадочное  сооружение  иллинов.
Обрыв  был  отвесным,  площадка  нависала  над  водой  на  высоте   метров
пятнадцати. Для подъема грузов место было абсолютно  непригодным,  зато  с
площадки было бы очень удобно сбрасывать что-либо вниз,  в  воду.  Неужели
Алексей прав и иллины действительно сливают здесь нечистоты?
   Лобов снизился и принялся кружить над самой  водой.  Под  обрывом  было
глубоко, но вода была так спокойна и прозрачна, что  Лобов  видел  на  дне
каждый камень, ракушку и  рыбешку.  Никаких  признаков  грязи  или  хлама,
ничего похожего на свалку. Чистое и естественное  прибрежное  дно  океана.
Нет, эти дороги не для вывоза отходов. А для чего же?
   Так и не придя ни к какому  выводу,  Лобов  вывел  глайдер  из  виража,
забрался под самые облака и повел глайдер на север, вдоль береговой, слабо
изрезанной черты. Километра через два обрыв отступал  от  берега,  обнажив
широкую полосу песка. Этот  естественный  пляж  был  забит  иллинами.  Они
отдыхали и резвились на песке,  плескались  у  берега,  плавали  и  ныряли
далеко в открытом море. Это не удивило Лобова, по телепередачам  он  знал,
что иллины на "ты"  с  морем  и  чувствуют  себя  в  воде  как  рыбы,  что
совершенно  естественно  для  типичных   островных   жителей.   Его   лишь
позабавило, что иллины нежатся на  песке  при  дожде.  При  виде  глайдера
иллины  не  выказали  ни  малейшего  беспокойства.  Они  следили  за  ним,
запрокидывая головы, махали руками и кричали что-то веселое.
   Пляж тянулся не меньше километра, а потом  обрыв  снова  придвинулся  к
самой воде, все гуще покрываясь деревьями и  кустарником.  А  потом  Лобов
увидел другую дорогу из полированного камня, отвесно падавшую в  океан.  И
это место он  обследовал  со  всей  тщательностью,  но  ничего  нового  не
обнаружил - та же глубина и ровное чистое дно, усыпанное ракушками. Дороги
ни для чего! А, впрочем, что подумал бы инопланетный житель, обнаружив  на
Земле пустынные древние города, тщательно охраняемые археологами?
   Покружив над обрывом и над самой водой, Лобов развернулся  на  обратный
курс и заметил плывущего иллина, медленно, словно нехотя,  приближавшегося
к берегу. Лобов удивился:  вдоль  берега  тянулся  почти  отвесный  обрыв,
выбраться наверх здесь было невозможно, да и вообще иллины не  купались  в
таких местах, они были  весьма  привередливы  во  всем,  что  касалось  их
развлечений. Может быть, иллин нуждался в помощи?
   На всякий случай Лобов снизился к самой воде и на малой скорости прошел
над необычным пловцом. Иллин не поднял головы и не помахал ему  приветливо
рукой. Движения его были вялыми, греб  он  почему-то  одной  левой  рукой.
Приглядевшись, Лобов заметил, что иллин  прижимал  к  себе  обнаженную  и,
видимо,  потерявшую  сознание  девушку.  Ее   совсем   юное   лицо,   едва
поднимавшееся над водой, было мертвенно-спокойным.
   Мгновенно приняв решение, Лобов завалил глайдер в крутой  вираж,  чтобы
сесть на воду рядом с  иллинами.  Он  успел  заметить,  что  иллин  достал
пологое в этом месте дно, сделал  несколько  шагов  и  выпрямился,  подняв
девушку на руки. Иллина шатало от усталости, голова девушки была бессильно
запрокинута, ее ноги и кисти рук касались поверхности воды.  На  считанные
мгновения Лобов потерял из виду эту  трагичную,  странную  пару,  а  когда
глайдер, подрагивая от перегрузки, вывернулся на посадочный курс,  девушки
уже не было! Иллин стоял на прежнем месте, шатаясь и  с  трудом  удерживая
равновесие, грудь его судорожно вздымалась и опадала. Вдруг он дернулся  и
плашмя упал на спину, подняв столб брызг. Лобов, стиснув зубы, вел глайдер
на посадку.
   Как только  глайдер  коснулся  воды,  он  выключил  двигатель,  толчком
распахнул дверцу кабины, прыгнул прямо в воду, погрузившись в нее по пояс,
и тяжело побежал туда, где еще расходились  широкие  круги.  Здесь!  Лобов
остановился, оглядываясь вокруг. Иллина не было видно. Неужели он  ошибся?
Лобов прошел несколько шагов вперед, назад, вправо,  влево  -  бесполезно!
Вокруг было чистое дно.
   Так и не поняв, что  случилось,  Лобов  бросился  обратно  к  глайдеру,
вскочил в кабину, запустил двигатель, захлопнул  дверцу  и  рывком  бросил
машину в воздух.
   Натужно, сердито загудел двигатель, работая на полных оборотах.  Набрав
метров двадцать, Лобов, перекладывая глайдер с борта на борт,  до  боли  в
глазах принялся вглядываться в воду.  Ничего!  Но  не  приснились  же  ему
иллины!
   Лобов уменьшил крен машины, расширяя радиус разворота, и заметил  вдали
группу очень крупных рыб, стремительно уходивших от  берега.  Снова  заныл
двигатель, и глайдер рывком догнал неизвестных обитателей океана. Это  был
добрый десяток лобастых рыбообразных созданий, метра по два длиной каждое.
Одно из них, - Лобов видел это совершенно  отчетливо,  -  тащило  с  собой
иллина, прижимая его длинным ластом.  Иллин  уже  не  сопротивлялся.  Рыбы
вдруг резко вильнули  вправо,  влево,  а  потом  круто  пошли  в  глубину,
окутываясь   черным   непрозрачным   облаком,   наподобие    потревоженных
осьминогов. Все дальше и дальше  уходя  в  открытое  море,  Лобов  полетел
змейкой, надеясь снова обнаружить стаю, но все было напрасно. Когда  берег
стал совсем скрываться  за  сеткой  дождя,  Лобов  понял,  что  дальнейшее
преследование и поиски бесполезны. Он вспомнил о тысячах иллинов, беспечно
купающихся в  открытом  океане,  и  ему  стало  жутко.  Он  потянул  ручку
управления на себя, дал полный газ и с гулом и свистом  рвал  мокрое  тело
облаков до тех  пор,  пока  не  посветлело  и  над  головой  не  вспыхнуло
синее-синее, совсем земное небо и оранжевое ласковое солнце.


   - Да, это нечто  новое,  -  в  своей  неторопливой  раздумчивой  манере
проговорил  Кронин,  -  я  считал   решенным,   что   сообщество   иллинов
паразитирует на теле машинной цивилизации, уже давно обретшей автономность
и терпящей иллинов,  так  сказать,  по  традиции.  А  оказывается,  иллины
находятся в каких-то  сложных  и  отнюдь  не  дружественных  отношениях  с
обитателями океана.
   Клим поднял голову.
   -  Весь  вопрос  в  том,  что  это  было  -  случайное  нападение   или
отработанная система, случайно давшая осечку, - жестко сказал он.
   Кронин взглянул на штурмана с некоторой тревогой:
   - Если бы иллины подвергались систематически нападениям, мы  непременно
заметили бы нотки тревоги  и  страха  в  их  жизни.  Но  ведь  нет  ничего
похожего! Иллины ведут совершенно безоблачное существование!
   - А разве ты замечал нотки тревоги и страха у коров, пасущихся на лугу?
- негромко спросил Лобов.
   Кронин некоторое время смотрел на  него,  а  потом  с  неожиданной  для
своего характера горячностью сказал:
   - Нет! Я не могу поверить в это. Иллины что-то вроде мясного стада  для
океанских обитателей? Не поверю!
   - Ты думаешь, твое мнение что-нибудь изменит?
   - Надо идти в город, -  хмуро  сказал  Клим,  -  надо  в  конце  концов
разобраться, что происходит в этом мире. И, если надо, помочь  иллинам!  В
самом деле, не бросать же на произвол судьбы этих больших детей!
   Он встал с дивана.
   - Я пойду в город, Иван. Пойду и узнаю все, что нужно!
   - Ты слишком горяч и неосторожен, Клим. Полагаю, что  самая  подходящая
кандидатура - это я, - вмешался Кронин.
   Лобов посмотрел на одного, на другого и надолго задумался.
   - Нет, - сказал он наконец, - я пойду сам.


   Город начался незаметно: среди деревьев показалось одно здание, за  ним
другое, потом целая группа, и уже трудно было сказать, что это  -  большой
городской сквер или парковый поселок. Вслед за  шумной  компанией  иллинов
Лобов вошел в ближайшее здание. На него  почти  не  обратили  внимания,  в
лучшем случае происходил обмен шутливыми репликами,  в  которых  поминался
космос и жизнь других миров. Присмотревшись, Лобов обнаружил, что в здании
размещался спортивный  клуб,  по  крайней  мере,  так  сказали  бы  о  его
назначении на Земле. В клубе было людно, шумно и  весело.  Играли  в  мяч,
прыгали в длину и высоту, с шестом и без  шеста,  с  места  и  с  разбега.
Особенной популярностью пользовались прыжки на батуте. Лобов, сам неплохой
спортсмен, в молчаливом  восхищении  долго  любовался  гибкими  оранжевыми
телами, парящими в воздухе подобно птицам.
   Выйдя из клуба, Лобов стал подряд заходить во все  здания.  Большинство
из них имело развлекательное, спортивное или утилитарное назначение. Лобов
не без удивления обнаружил, что иллины очень неприхотливы в  своей  личной
жизни. Жили они в больших комнатах группами по нескольку десятков человек.
У каждого в личном пользовании были койка, стул, нечто  вроде  тумбочки  и
низкая скамейка. И больше ничего! Это были не жилые дома в  земном  смысле
этого слова, а общежития-спальни.
   По пути Лобову попалось несколько столовых. В  одной  из  них,  заметив
иллина с умными лукавыми глазами, Лобов задержался. Столовая  представляла
собой зал средних размеров с редко расставленными  столиками,  вдоль  стен
этого зала тянулись ряды однотипных прилавков, внутри которых под  стеклом
стояли самые различные блюда и напитки. Даже на Земле во время  праздников
Лобов  не  встречал  большего  разнообразия!  Иллин  не  спеша  закусывал,
доброжелательно  поглядывая  на  Лобова.  Лобов  огляделся  вокруг   и   с
непринужденной улыбкой спросил:
   - Какая разнообразная пища! Откуда она берется?
   - Оттуда, откуда же и напитки! - со  смехом  ответил  иллин,  опорожняя
стакан прозрачного голубоватого сока.
   - А напиток откуда? - прищурился Лобов.
   - Ну уж, конечно, не из спортивного зала! Из кухни.
   Лобов деликатно посмеялся вместе  с  собеседником,  а  потом  осторожно
продолжил допрос:
   - Понятно. Но ведь пищу должен кто-то готовить?
   - Кухня сама все готовит, - с улыбкой  сказал  иллин,  приглядываясь  к
Лобову. - А вы, наверное, звездный пришелец?
   - А вы в них верите? - вопросом на вопрос ответил Лобов.
   Иллин засмеялся.
   - В принципе верю, но в данном  случае  нет.  Уж  очень  вы  похожи  на
иллина.
   - Да, тут ничего не поделаешь.
   Иллин  оценил  шутку,  теперь  он  смотрел  на  Лобова  с  симпатией  и
интересом.
   - А зачем что-то делать? Пусть все остается как есть!
   - Согласен. Итак, кухня работает автоматически. Это  понятно.  Но  ведь
кухне нужны продукты, откуда они берутся?
   - А откуда берутся воздух, вода и свет? - засмеялся иллин. - Они  есть,
вот что важно. Но уж если вам очень интересно, я скажу - продукты привозят
из океана. Ночью, когда мы спим.
   - Кто привозит? - быстро спросил Лобов.
   Иллин от души рассмеялся. Весь вид его говорил - ну  кто  же  не  знает
таких всем известных вещей?
   - И продукты привозят по тем дорогам, что обрываются в океан? - спросил
Лобов, надеясь, что это подтолкнет иллина к ответу.
   Но   произошло   нечто   удивительное.   Доброжелательная,    несколько
снисходительная улыбка сползла с лица иллина. Некоторое время он  серьезно
разглядывал Лобова, пробегая взглядом с головы до ног, а потом поднялся на
ноги. Он был высок, на голову выше Лобова.
   - Да, - сказал он, и странная, чуть смущенная, чуть  удивленная  улыбка
тронула его губы, - теперь я верю, что вы звездный пришелец.
   И, не прибавив ни слова в объяснение, иллин  повернулся  и  неторопливо
вышел из столовой, высоко неся крупную голову.
   Ошарашенный  таким  оборотом  мирного  разговора,  Лобов  проводил  его
растерянным взглядом, а потом опустился на  стул  и  потер  лоб,  стараясь
привести в порядок мысли. Итак, на  дороги,  ведущие  к  океану,  наложено
табу. О них нельзя упоминать! Объяснение может быть  лишь  одно  -  дороги
связаны с чем-то неприятным, может быть,  страшным  в  жизни  иллинов.  Не
любят же нормальные люди вспоминать конфузные случаи своей жизни, говорить
о грязи, думать о покойниках и неизбежности  смерти.  Дороги,  по  которым
ничего нельзя привезти, а можно только вывезти.  Не  по  этим  ли  дорогам
иллины платят свою страшную дань в обмен на беспечную дневную жизнь?
   Лобов тяжело поднялся со стула и вышел из столовой  на  свежий  воздух.
Дождь перестал, смеркалось, где-то за облаками солнце уходило за горизонт.
Влажная дымка размывала контуры зданий и деревьев. Близилась ночь. Элои  и
морлоки!  Именно  по  ассоциации  с  уэллсовским  романом  Лобов  там,   в
кают-компании, высказал мысль о стадах иллинов. Высказал  несерьезно,  под
влиянием минутного раздражения и усталости. Но  может  ли  такое  быть  на
самом деле? Чтобы  одни  разумные  прямо  пожирали  других,  пусть  бывших
разумных? Нет, такому кошмару не должно быть места во вселенной!
   - Алексей! - окликнул Лобов Кронина, страховавшего его выход в город.
   - Слушаю. Что-нибудь случилось? - обеспокоенно спросил инженер.
   - Все в порядке. Выведи меня на ближайшую дорогу. Я пройду к океану.
   - Не поздно ли? Уже темнеет, - предупредил осторожный Кронин.
   - Это хорошо, что темнеет, - рассеянно сказал Лобов и,  не  отвечая  на
реплику инженера, добавил: - Будь  в  готовности,  Клим  пусть  дежурит  в
уникоде. Могут быть неожиданности.
   - Понял, - после паузы ответил Кронин, - даю пеленг.
   По пеленгу, данному инженером, лавируя между домами и  клумбами,  Лобов
напрямик пошел к ближайшей дороге.  Да-да,  думал  он,  ничто  в  мире  не
делается просто так. Если  некто  заинтересован  в  существовании  иллинов
настолько, что  удовлетворяет  буквально  все  их  прихоти,  то  и  иллины
непременно должны платить какую-то дань. Но разве обязательно дань  должна
быть такой страшной?
   Темнело прямо  на  глазах.  Дорога,  выложенная  полированными  плитами
камня, блестела как мертвая, застывшая река. "У-ум! У-ум!" - пугливо гудел
пушистый трехглазый зверек типи. Трава по обочинам  дороги  была  украшена
разноцветными огоньками цветов. Столько их! И совсем крохотные, как искры,
даже цвета не разглядишь - огонек и огонек, был  и  нет  его,  вспыхнул  и
пропал. И огоньки побольше  -  белые,  розовые,  зеленые  и  голубые.  Они
мерцали, вздрагивали и были так похожи на настоящие  звезды,  что  на  них
нельзя было долго  смотреть:  начинала  кружиться  голова,  а  в  сознание
закрадывалось невольное сомнение - где же небо,  вверху  или  внизу?  Сама
толща воздуха между искрящейся землей и черными  облаками  была  заполнена
редкими блуждающими огоньками - это вылетали на ночной праздник  насекомые
и крохотные птички, величиной с наперсток.
   Вдруг сверху пахнуло теплым  воздухом,  раздался  ржавый  скрип.  Лобов
прыгнул в сторону, под невысокое дерево и схватился за пистолет.  Над  его
головой, совсем низко кружила большая ночная птица, ее  большие  глаза  то
вспыхивали рубиновыми фонариками, то гасли.  Лобов  знал,  что  птица  для
человека не опасна,  и  все-таки  ее  настойчивость  и  ржавый  крик  были
жутковаты. Словно соглядатай неведомых хозяев, птица кружила, рассматривая
Лобова, а потом поднялась выше и медленно бесшумно полетела вдоль дороги к
океану.
   - Смотри, крина, - вдруг послышался впереди негромкий мужской голос.
   - Да, вестница счастья, - подтвердила девушка.
   Лобов перестал дышать, напряженно вглядываясь в темноту. Голос  девушки
показался ему знакомым. К дороге медленно приближались темные фигуры.
   - Смотри, дорога словно река, - с восторгом сказала девушка,  глядя  на
полированные плиты, в которых отражались плавающие в воздухе  светляки,  -
даже страшно ступить на нее, того и гляди замочишь ноги.
   - Она каменная, - успокоил ее мужчина.
   Девушка засмеялась,  сделала  шаг,  другой  и  тонким  черным  силуэтом
замерла посреди полированной глади.
   - И правда, каменная, совсем сухая. Иди же сюда!
   К тонкому силуэту присоединился другой, крепкий, надежный и высокий.
   - Пойдем, - деловито сказала девушка, - тут уже близко.
   Держась на почтительном расстоянии, Лобов двинулся вслед за иллинами  к
океану. Сердце его билось учащенно, он интуитивно, чувствовал, что  каждый
шаг приближает его к разгадке тайны этой странной планеты. Планеты  тепла,
дождей и туманов, планеты бездумного веселья и неосознанных трагедий.
   - Где ты пропадала целый день? Я нигде не мог  тебя  найти,  -  спросил
мужчина.
   Девушка тихонько засмеялась:
   - Работала.
   Мужчина даже приостановился от удивления:
   - Работала?
   Девушка опять засмеялась, в ее смехе слышалось  удовлетворение  и  даже
гордость.
   - Я делала нейтрид, тот самый  материал,  из  которого  сделан  корабль
пришельцев. Делала на бумаге, с помощью слов и формул.
   Теперь Лобов узнал ее.  Это  была  та  самая  девушка  с  удивительными
изумрудными глазами, которая долго говорила с Климом о нейтриде.
   - И тебе удалось? - с интересом спросил мужчина.
   - Да. Ты же знаешь, как это бывает. В те часы я могла все, что  угодно.
Я была сильной, как целый мир! - Девушка опять засмеялась.  -  Я  исписала
целую  тетрадь,  подумала  -  теперь  у  нас  будет  нейтрид,  и   уснула.
Проснулась, когда уже наступали сумерки.
   - А я тебя так ждал, - с легким упреком заметил мужчина.
   Лобов  узнал   и   его.   Это   был   тот   самый,   высокий,   который
предводительствовал группой иллинов, первой посетившей корабль.
   - Так я же пришла!
   - Пришла!
   Дорогу все тесней обступали  деревья  и  кустарник,  слышались  тяжелые
вздохи  дремлющего  океана.  Некоторые  деревья   были   украшены   яркими
фонариками цветов. При этом  сказочном,  карнавальном  свете  Лобов  легко
различал ногти на своих пальцах. Кое-где над кустарником роилась  огненная
пыль какой-то мелкой мошкары.
   - Сложно сделать твой нейтрид? - спросил мужчина.
   - Молчи! Я не хочу больше слышать про нейтрид. Он в прошлом. Я не  хочу
думать ни о чем, кроме тебя.
   Мужчина засмеялся.
   - Ты думаешь, я думаю о нейтриде? Просто я хотел сделать тебе приятное.
   Дорога сделала один крутой поворот,  потом  другой.  Пахнуло  свежим  и
острым запахом океана, шум волн стал слышнее. Еще поворот - и Лобов  замер
на полушаге.
   Прямо на обрыве, под которым внизу  плескалась  невидимая  вода,  росло
деревце, густо покрытое  яркими  пурпурными  цветами.  Возле  него,  тесно
обнявшись, стояли иллины. Они были шагах в четырех,  совсем  рядом.  Лобов
даже удивился,  как  они  не  услышали  звука  его  шагов.  Иллины  стояли
неподвижно, словно внимали голосам, неслышимым для Лобова.  Потом  девушка
осторожно отстранилась от своего спутника, привстала на цыпочки и  сорвала
с дерева цветок. Он будто  вскрикнул  -  вспыхнул  ярко-ярко  изменившимся
бледно-розовым пламенем, осветив край черного обрыва, узловатые,  уродливо
скрюченные ветви деревца с бархатной листвой и строгие одухотворенные лица
иллинов. Девушка полюбовалась цветком и легким движением руки бросила  его
в воду. Он взлетел вверх, а потом стал плавно опускаться в темноту и скоро
скрылся  за  обрывом.  Широкие  лепестки,  точно  парашют,  тормозили  его
падение.
   Девушка повернулась к мужчине:
   - Здесь ведь невысоко, правда?
   - Да, как  на  вышке,  -  согласился  мужчина,  голос  его  дрогнул  от
волнения.
   - Так чего же мы ждем?
   Девушка притронулась к  плечу  мужчины  и,  сделав  два  быстрых  шага,
остановилась на самом краю обрыва.
   Лобов сделал было движение вперед,  но,  стиснув  зубы,  заставил  себя
стоять на месте. Он чувствовал, что должно произойти что-то  непоправимое,
но он не знал что! Да и имел ли он право вмешиваться?
   - Я иду! - звонко сказала девушка.
   И прыгнула вперед и вверх. У Лобова перехватило дыхание. Он никогда  бы
не поверил, что тело антропоида, натянутое как тугой лук, способно  взмыть
вверх метра на три, на высоту двухэтажного  дома!  И  сразу  же  прямо  со
своего места, не подходя к обрыву, прыгнул и мужчина. Его прыжок  был  еще
мощнее. Два гибких сильных тела, казавшихся пурпурными при  свете  цветов,
встретились в самой верхней точке полета, сплелись в  объятии,  зависли  в
воздухе, словно нарушая законы тяготения, а потом  посыпались,  повалились
вниз. Ночь отсчитала долгие весомые мгновения,  раздался  громкий  всплеск
воды, и наступила тишина, только трехглазый зверек типи  гудел  пугливо  и
тревожно.
   Лобов перевел дыхание и вытер лоб тыльной стороной руки.
   - Да, - проговорил он почти без выражения.
   В то же самое  мгновение,  уловив  боковым  зрением  какое-то  движение
неподалеку, он подобрался и выхватил лучевой пистолет.
   - Держу на прицеле, - послышался в пикофонах торопливый доклад Кронина.
   - Спокойно, не торопись, - тихо сказал Лобов, озадаченно вглядываясь  в
чудище, вдруг возникшее перед ним.
   Это была неуклюжая человекообразная фигура с  металлическим  туловищем,
круглой   головой,   утопленной    в    могучие    плечи,    и    длинными
руками-сочленениями. "Робот, - мелькнула мысль, - все-таки робот!  Но  кто
это, хозяин или слуга океанских жителей?"
   - Не бойтесь, - сказал робот по-иллински, - я не причиню вам вреда.
   - Это не так просто  -  причинить  мне  вред,  -  сказал  Лобов,  пряча
пистолет.
   Он уже был спокоен, в любое мгновение гравитационный импульс, посланный
Крониным, мог превратить это чудище в пыль.
   - Знаю, - ответил робот, - вы обогатили наш мир на века.
   Он помолчал и спросил строго:
   - Зачем вы здесь?
   - Мы  прибыли  на  Иллу  как  друзья,  -  дипломатично  ответил  Лобов,
разглядывая своего удивительного собеседника.
   - Я спрашиваю не о том. Обрыв - священное место. Здесь никто не бывает,
кроме иллинов, час которых пробил. Зачем вы здесь?
   Лобов молчал, собираясь с мыслями. Вот как, священное место! Место, где
иллины, час которых пробил, бросаются в  море.  И  ведь  похоже,  что  они
делают это  добровольно!  Может,  это  своеобразный  акт  протеста,  вроде
самосожжения земных буддистов? Может быть,  религиозный  культ,  в  основе
которого - однообразие легкой жизни?  А  может  быть,  жертва  по  жребию,
которую нельзя не принести?
   - А вы зачем здесь? - ответил Лобов вопросом на вопрос.
   - Я на посту. Я охраняю своих детей и родителей.
   - Каких детей? - не понял Лобов.
   - Разве вы не знаете, что иллины наши  дети?  -  с  ноткой  любопытства
спросил робот.
   У Лобова в голове был сплошной туман и каша.
   - Так, - сказал он вслух для того, чтобы сказать что-нибудь, - иллины -
ваши дети. А родители?
   - Они наши дети и наши родители. Наше прошлое и будущее. Наше счастье и
наша смерть.
   Кроется ли какой-нибудь  смысл  за  этими  туманными  фразами,  полными
неразрешимых  противоречий?  Или   это   религиозные   формулы,   которыми
прикрывается отвратительная нагота смерти? Да, люди много веков прикрывали
жестокость мертвым саваном религиозных формул.
   - Я вижу, вы не понимаете меня. Мы догадались, вы одностадийны.
   Лобов поднял на робота удивленный взгляд.
   - Да, одностадийны,  -  повторил  робот,  -  вы  человек.  Вы  родились
человеком и умрете человеком. А я атер, но умру я иллином.
   Лобов смотрел на псевдоробота в немом изумлении.
   - Я атер, - продолжал робот,  -  я  живу  в  океане.  Воздух  для  меня
смертелен, как  для  вас  пустота.  Сейчас  меня  защищает  скафандр.  Уже
пятьдесят два года я живу в океане.  Я  строю  машины,  которые  на  мелях
океана возделывают почву, сеют и собирают урожай.  Я  люблю  свою  работу,
люблю движение и поиск мысли, радость творчества. Но мне мало этого,  меня
тревожит и зовет будущее. Во сне я часто вижу небо, зеленую траву  и  огни
цветов, всем телом ощущаю ветер, дождь и воздушную легкость бега.  Я  вижу
себя иллином. - Атер ненадолго замолчал. Лобов ждал затаив дыхание, пелена
непонимания медленно спадала с его глаз.
   - Однажды я усну и не проснусь, - продолжал атер негромко, - сон  будет
продолжаться целый год, тело мое оцепенеет и станет  твердым  как  камень.
Товарищи отнесут и положат меня у берега одного из островов. А когда минет
год, твердая оболочка лопнет, я всплыву на поверхность океана уже  иллином
и полной грудью вдохну воздух!
   Да-да! Нет ни жалких злодеев, ни чудовищных морлоков, нет  ни  холодной
машинной цивилизации, ни ее выродившихся,  беспомощных  породителей!  Зато
есть могучее мудрое племя атеров-иллинов, двустадийных животных.  Как  все
земные насекомые, как бабочки, они переживают личиночную стадию  атеров  и
стадию зрелости - имаго!
   - Большое счастье быть иллином, человек, - продолжал  атер,  -  они  не
знают забот, они всегда веселы, они  счастливы,  как  сама  жизнь.  Иногда
иллина озаряет вдохновение, которого не знают атеры,  и  он  за  несколько
дней и часов делает то, на что атеру не  хватает  целой  жизни.  И  только
иллины знают, что такое любовь,  только  они  познают  радость  слияния  и
продолжают наш род. Но иллины живут недолго, совсем недолго  -  не  больше
тридцати семи дней. Ты видел, человек, как с этого обрыва взлетели в  небо
и упали в воду юноша и девушка? Это любовь. И смерть.  Они  будут  жить  в
воде до тех пор, пока не взойдет солнце. А потом умрут,  дав  жизнь  новым
атерам-иллинам. Иногда, очень редко, иллин  переживает  свою  подругу.  Он
теряет память, теряет силы, но до последнего биения  сердца  старается  ее
спасти. Ты видел эту картину, человек, и подумал плохое о нашем  мире.  Но
это просто несчастье, а несчастье приходит, не спрашивая на то позволения.
   Атер замолчал, глядя на Лобова.
   - Теперь ты знаешь все, - тихо сказал он, - и я опять  спрашиваю  тебя:
зачем ты здесь, в этом месте? Не причинишь ли ты вреда влюбленным, которые
по праву приходят сюда и уже ничего не видят вокруг, кроме самих себя?
   - Никогда! - ответил потрясенный Лобов. - Верь мне, никогда!
   - Тихо! - сказал атер.
   И железной рукой уволок Лобова в светящийся кустарник. Прошли  недолгие
секунды, и из-за поворота дороги показались иллины - юноша и девушка, отец
и мать племени атеров-иллинов. Обнявшись, они остановились на краю обрыва.
   - Океан! - сказал юноша, вглядываясь в даль. - Ничего нет лучше океана,
правда?
   Девушка тихонько засмеялась.
   - Смотри, - сказала она, - вода совсем близко.
   Над головами влюбленных бесшумно  пролетела  крина,  птица,  приносящая
счастье. Ее рубиновые мигающие глаза холодно рассматривали  странный  мир,
лежащий внизу. Мир темноты, блуждающих огней, счастья и смерти.



   Юрий Тупицын.
   Красный мир

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Красные журавли".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 13 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   1. ФАНТОМИЯ

   Патрульный корабль "Торнадо" возвращался на базу из  дальней  разведки.
Он шел на сверхсветовой скорости. Корабельные часы показывали  третий  час
ночи. Командир и инженер корабля мирно спали, бодрствовал только вахтенный
штурман  -  Клим  Ждан.  Его  клонило  в  сон.  В  этом  не  было   ничего
удивительного - ночная вахта.  Конечно,  корабельная  ночь  была  понятием
сугубо условным, и днем и ночью "Торнадо" был освещен лишь  слабым  светом
далеких звезд, но привычный ритм жизни  давал  о  себе  знать  на  корабле
ничуть не менее властно, чем на Земле, - в ночную  вахту  всегда  хотелось
спать. Да еще этот густой, ровный гул двигателей.
   Клим тряхнул головой и энергично растер себе ладонями  лицо.  Предстоял
ряд важных наблюдений, для которых  нужна  была  свежая  голова.  Конечно,
можно было принять тонизирующее, но Клим предпочитал обходиться без этого.
Протянув руку, он включил обзорный  экран,  вспыхнувший  точками  звезд  и
пятнами галактик. Укрупнил масштаб изображения и... услышал сзади странный
звук, больше  всего  напоминавший  звук  лопнувшей  басовой  струны.  Клим
недоуменно обернулся и в дальнем углу увидел молочно-белый  шар  диаметром
около дециметра, неподвижно висевший над полом рубки. Клим  оторопел.  Ему
пришла в голову довольно  нелепая  мысль  о  шаровой  молнии,  но  шар  не
светился и не сыпал искрами. Клим наблюдал за ним, ничего не предпринимая,
совершенно ошарашенный. С минуту шар пребывал в состоянии  полного  покоя,
словно отдыхал, а потом плавно и бесшумно поплыл к  навигационному  столу.
Там шар повис неподвижно, по его поверхности, как от ветра,  прошла  рябь,
он стал вытягиваться и превратился в параллелепипед. Уплощаясь все  больше
и больше, параллелепипед выпустил из себя какие-то отростки, протянувшиеся
вниз, и вдруг превратился в точную копию навигационного  стола.  Настолько
точную, что ее было невозможно отличить от оригинала. Постояв  неподвижным
столом несколько секунд, он быстро смялся и превратился в  рабочее  кресло
инженера, стоящее неподалеку от стола. Кресло несколько раз  шевельнулось,
точно устраиваясь поудобнее, и стало абсолютным двойником  настоящего.  Не
доверяя себе, Клим на секунду прикрыл глаза и  тряхнул  головой,  а  когда
открыл глаза снова - кресло-двойник исчезло, а  матово-белый  шар,  слегка
пульсируя, медленно плыл прямо  к  нему.  Первым  побуждением  Клима  было
вскочить и бежать куда глаза глядят.  Он  и  выполнил  это  намерение,  но
только наполовину. Вскочив на ноги и сделав движение к двери, он вспомнил,
что здесь святая святых корабля - ходовая рубка, а сам он  -  единственный
бодрствующий член экипажа. Он не имел права уйти. И,  стиснув  зубы,  Клим
остался на месте.
   Шар остановился неподалеку, продолжая  слабо  пульсировать.  Постепенно
эти пульсации увеличивали свою амплитуду, на  них,  туманя  контуры  шара,
начали  накладываться  обертоны  -  более  высокие  ритмы  пульсаций.  Шар
медленно,  значительно  медленнее,  чем  прежде,  начал   деформироваться.
Некоторое время форма, в которую с таким трудом  отливался  шар,  казалась
Климу непонятной, но затем с внезапным ужасом он заметил в ней  отдаленное
сходство с человеческой фигурой. Это  сходство  становилось  все  более  и
более заметным - обрисовывались голова, конечности, основные  черты  лица.
Но это лицо было чудовищным! Оно растягивалось как  резиновое,  морщилось,
гримасничало, с мучительным трудом приобретая сходство  с  каким-то  очень
знакомым Климу лицом. Он  успел  заметить  вдруг  появившуюся  акварельную
окраску лица и рук, придавшую призраку вид оживающей фарфоровой  куклы,  -
рот без зубов, нос без ноздрей,  слепые  глаза,  как  вдруг  точно  молния
мелькнула в его сознании - Клим  понял,  что  это  копия  с  него  самого.
Машинально, точно защищаясь от яркого света, Клим прикрыл лицо  ладонью...
И услышал голос! Это было сухое шелестящее бормотание, исполнявшееся - да,
именно это слово приходило в голову прежде всего - на самые  разные  лады.
Пораженный Клим опустил поднятую было руку и увидел, как  призрак,  нелепо
растягивая и сжимая рот, силился что-то  сказать.  Слова  формировались  у
него совсем независимо от артикуляции губ, казалось, они рождались  не  во
рту, а где-то в самой глубине груди.  Из-за  этого,  а  еще  больше  из-за
нервного потрясения и растерянности Клим никак  не  мог  разобрать  смысла
быстро и непонятно произносимых слов, хотя ему  и  чудилась  родная  речь.
Вдруг  на  какое-то  мгновение  лицо  Клима-призрака   прояснилось,   свет
разумности лег на его масковидный, кукольный  облик.  Шипя  и  квакая,  он
довольно ясно произнес несколько слов. Будь Клим в  нормальном  состоянии,
он непременно бы разобрал их смысл, а так он понял  всего  два  слова  "не
надо", повторенные раза три то быстро, то медленно. Миг просветления, если
об этом можно так говорить, длился у чудища считанные секунды, а потом его
лицо  сломалось,  скорченное  бредовыми  гримасами,  а  речь  сбилась   на
бессвязное булькающее бормотание. Бормотание все ускорялось,  тело  начало
вздрагивать,  теряя   определенность   форм,   фарфоровая   рука,   сделав
конвульсивное движение, уцепилась за рукав куртки Клима. Совсем рядом Клим
увидел свое лицо со слепыми, как у древней мраморной  статуи,  глазами.  В
этих глазах начала медленно рисоваться радужина,  а  потом.  прорезался  и
запульсировал,  то  сжимаясь  в  точку,  то  распахиваясь  круглым  черным
окошком, живой зрачок. Этого Клим  выдержать  уже  не  мог.  Он  закричал,
стряхнул с себя бледно-розовую руку без ногтей к пулей вылетел в  коридор.
Пробежав шага три, он так стукнулся на повороте головой о  стену,  что  на
мгновение потерял сознание. Упасть он не успел  и  очнулся  в  полусидячем
положении, сползая на пол. Коридор был тих и пустынен. Никого.
   Клим с трудом выпрямил колени  и  прислонился  к  стене.  Часто  билось
сердце, путались мысли. Все происшедшее он запомнил в виде неправдоподобно
ярких, но отрывочных и не связанных между собою кадров,  Что  это  было  -
действительность, бред, галлюцинация, Клим не мог дать себе ясного отчета.
Однако чем больше он  думал  о  происшедшем,  тем  больше  убеждался,  что
перенес  приступ  какой-то  неизвестной  астральной  болезни.  А  если  не
приступ? Если  "это",  прогнав  его  из  ходовой  рубки,  сядет  за  пульт
управления и начнет командовать кораблем?
   Клим был мужественным человеком, а  поэтому,  кое-как  приведя  себя  в
порядок, он пошел обратно, в ходовую рубку. Идти было трудно и страшно, но
другого выхода не было. Уже у самой двери он вспомнил о лучевом пистолете.
Сколько раз он смеялся над этой древней, уже изжившей себя, как он считал,
традицией - нести  вахту  с  оружием!  Вынув  из  кармана  пистолет,  Клим
направил его раструб вперед и ногой распахнул  дверь,  ведущую  в  ходовую
рубку. Там было тихо, ни движения, ни звука. Держа пистолет наготове, Клим
вошел в рубку и обшарил все, даже самые укромные уголки. Никого! Тогда  он
подошел к пульту управления, свалился в рабочее  кресло  и  задумался,  не
выпуская пистолета из правой руки. Что же  это  было,  что?  И  вдруг  его
озарило - фантомия! Клим облегченно вздохнул,  спрятал  пистолет  и  нажал
кнопку общего сбора. Через минуту на экране видеофона появилось  заспанное
и встревоженное лицо Лобова.
   - Что случилось? - коротко спросил он.
   - Фантомия, - сказал Клим, - у меня был приступ фантомии.


   Клим полулежал в кресле, расслабленно бросив руки на подлокотники.
   - Молодчина, Клим, - негромко сказал Лобов, кладя ему руку на плечо,  -
ты все сделал как полагается.
   Клим повернул к нему голову:
   - Не столько я, сколько все само сделалось. Неизвестно еще,  что  бы  я
натворил, если бы пораньше вспомнил о лучевом пистолете. - Он  вздохнул  и
пожаловался: - Вот чертовщина, до сих пор колени  так  дрожат,  что  и  на
ногах не устоишь.
   - Ничего удивительного, - с самым серьезным видом сказал Кронин, -  нам
непростительно редко приходится беседовать с призраками.  Говорят,  предки
были куда счастливее в этом отношении.
   Клим слабо улыбнулся инженеру.
   - Да-да, - продолжал тот с прежней  серьезностью,  -  не  знаю,  как  в
других местах, а в доброй старой  Англии  призраки  годились  повсеместно.
Каждый порядочный замок непременно имел собственного  призрака.  Это  было
что-то вроде обязательного дополнения к фамильному гербу.
   Клим с улыбкой смотрел на  рыжеватого  флегматичного  Кронина.  Он  был
благодарен ему за болтовню, которая смягчала драматизм происшедшего.
   -  Впрочем,  -  продолжал  Кронин  свои  размышления  вслух,  -  вполне
возможно, что никакого призрака и не  было.  Видишь  ли,  призраки  всегда
селились в подземельях вместе с крысами и летучими мышами. Без  подземелий
они хирели и быстро погибали. А какие на  "Торнадо"  подземелья?  Так  что
скорее всего ты наблюдал мираж.
   Клим засмеялся:
   - Мираж?
   - Да, самый обыкновенный мираж, которым  так  славятся  пустыни.  Разве
вокруг нас не самая пустынная из пустынь? До  ближайшей  звезды  -  белого
карлика, которого еле-еле можно разглядеть невооруженным глазом, - десяток
световых лет. И ближе  ничего:  ни  астероидов,  ни  комет,  ни  метеорных
потоков, ни хотя бы самых заурядных пылевых облаков. По сравнению с  такой
пустыней всякие там Сахары - сущий рай. Ну и миражи тут такие, что коленки
трясутся!
   - А все-таки странная болезнь - фантомия, - задумчиво  сказал  командир
корабля, думавший о чем-то своем и вряд ли слышавший болтовню Кронина.
   Клим живо повернулся к нему, улыбка сошла с его лица.
   - Да, Иван, - согласился он, - очень странная.
   Среди  других  астральных   заболеваний   -   космических   токсикозов,
сурдоистерии, космофобии и так далее  -  фантомия  стояла  особняком.  Она
встречалась так редко  и  была  так  плохо  исследована,  что  даже  среди
специалистов астральной медицины  о  ней  не  было  единого  мнения.  Одни
считали ее самостоятельным, чисто психическим заболеванием, другие - некой
разновидностью токсикоза. Лоренцо  Пьятти,  восходящая  звезда  астральной
медицины, убедительно  показал,  что  по  меньшей  мере  половина  случаев
заболеваний фантомией имеет  много  общего  с  давно  забытой  психической
болезнью, с алкогольным токсикозом, который носил  загадочное  название  -
белая горячка.
   - Очень  странная  болезнь,  -  повторил  Клим  и  потер  себе  лоб.  -
Понимаете, - продолжал он, вскидывая голову, - я никак не могу  отделаться
от впечатления, что это не галлюцинация, а нечто большее.
   - Что же? - попросил уточнить Кронин.
   Клим обернулся к нему:
   - Не знаю, Алексей. Но я отлично помню, ощущаю, как мой двойник  держал
меня за рукав.
   - Сны порою бывают такими реальными, Клим, даже сны. А это  болезнь,  о
которой прямо говорится, что галлюцинации, ее  сопровождающие,  отличаются
пугающей яркостью. Так что не мучай себя сомнениями, - заключил инженер.
   - Ты не прав, Алексей, - решительно сказал Лобов, -  надо  мучить  себя
сомнениями. Ты знаешь особое мнение группы старых космонавтов о фантомии?
   Кронин обнял длинными руками свои плечи.
   - Слышал. Но никогда не относился к нему серьезно. Некто  ищет  с  нами
контакты, а  поэтому  предпринимает  такие  странные  шаги,  как  искусное
моделирование материальных вещей. Неправдоподобно! Есть тысячи других куда
более эффективных способов для первых контактов. И  потом  должны  же  они
понять, что в конце концов моделирование нас просто пугает.
   - Ты думаешь, это просто - понять чужой разум?
   - Трудно, Иван. Но посмотри, вокруг нас пустыня. Ни шороха,  ни  звука,
ни сигнала. Где же скрываются разумные, идущие на такие нелепые  контакты?
Вспомни, Земля, да что Земля,  вся  солнечная  система  дымится  от  нашей
деятельности! Ее следы можно обнаружить за десятки и даже  сотни  световых
лет. Покажи мне такие следы  здесь,  и  тогда  я  соглашусь  на  серьезный
разговор о другом подходе к фантомии.
   - А если они идут другим путем созидания, который  не  так  шумен,  как
наш? - упрямо спросил Лобов.
   Кронин улыбнулся:
   - Путь один. Голова, руки и труд. Другого нет.
   - А если есть?
   - Да, если есть? - поддержал Лобова Клим.
   - Какой же он, этот путь? - улыбнулся Кронин.
   Клим пожал плечами, а Лобов, глядя на искры  звезд  и  пятна  галактик,
горевших на обзорном экране, задумчиво сказал:
   - Кто знает? Мир велик, а мы знаем так мало.



   2. КРАСНЫЙ МИР

   Линд гнал  машину  на  большой  скорости.  Густой  синеватый  воздух  с
сердитым жужжанием обтекал каплевидный корпус тейнера. На  свинцовом  небе
тускло сиял серебряный диск Риолы.
   Возле института Линд плавно затормозил, вышел из машины и  окунулся  во
влажный теплый воздух. "Днем будет просто душно", - подумал Линд, окидывая
взглядом  знакомые  деревья  с  тяжелой  красной  листвой.  Обернувшись  к
тейнеру, Линд привычно сосредоточился. Корпус машины затуманился, по  нему
пробежала рябь, мгновение - и машина превратилась  в  матовый  белый  шар,
неподвижно повисший над плотной бурой травой. Еще мгновение - шар  смялся,
вытянулся в  длину,  выпустил  многочисленные  отростки  и,  мелко  дрожа,
превратился в нежно-розовую развесистую цимму. Легким  усилием  волн  Линд
стимулировал обмен веществ, и цимма ожила. Для Линда,  главного  модельера
республики, это было простой забавой. Окинув цимму  критическим  взглядом,
Линд удалил лишнюю ветвь, нарушавшую  эстетическую  целостность  творения,
украсил дерево крупными кремовыми цветами и торопливо зашагал к институту.
Как Линд ни торопился, он все-таки заметил  среди  других  деревьев  аллеи
низкорослое деревце с пышной  малиновой  листвой,  среди  которой  мерцали
овальные янтарные дииды. Улыбнувшись, Линд протянул  руку  и  сорвал  свой
любимый плод. Он был так нежен, что заметно  приплюснулся,  когда  лег  на
ладонь. Сквозь прозрачную кожицу была хорошо видна  волокнистая  структура
зеленоватой мякоти. Линд поднес плод ко рту,  прокусил  кожицу  и,  смакуя
каждый  глоток,  выпил  содержимое.  Оно  было  восхитительным,  но,   хм,
несколько  сладковатым.  Конечно,  это  сюрприз  Зикки!  Славная  девушка,
способный модельер, но... Молодость,  молодость!  Она  все  переслащивает,
даже собственные творения. Линд спрятал кожицу плода в карман и  продолжил
свой путь.
   Остановившись  перед  розоватой  стеной  институтского   здания,   Линд
представил  кодовую  фигуру  -  гиперболический   параболоид,   проткнутый
конусом. Розоватая  стена  послушно  растаяла,  образовав  изящный  проем,
сквозь который Линд и прошел в вестибюль. Воздух здесь был свеж и  отливал
золотом, он был  совсем  непохож  на  парной  синеватый  студень  наружной
атмосферы. С наслаждением вдыхая этот живительный воздух, Линд поднялся на
второй этаж и оказался  в  зале  собраний.  Сотрудники  института,  лучшие
модельеры  республики,  встали,  приветствуя  его.  Линд  уточнил  дневные
задания, распределил сроки консультаций и закрыл утреннее совещание. Когда
модельеры стали расходиться, он взглядом остановил Зикку.
   - Диида - ваше творение? - спросил он с улыбкой.
   - Да, - ответила она, голубея от смущения. - А как вы догадались?
   Линд усмехнулся:
   - Когда станете главным модельером, сами "будете догадываться о  многом
таком, что сейчас вам и в голову не приходит.
   Она восприняла это как шутку, засмеялась. Линд вынул из кармана  кожицу
плода  и  легкой  игрой  воображения  превратил  ее  в  сказочный  цветок,
переливающийся всеми оттенками красной части спектра.
   - О-о, - только и смогла сказать Зикка, принимая подарок.
   Линд серьезно взглянул на нее.
   - Видите, Зикка, я все же догадался, что диида - модель.
   Девушка недоверчиво взглянула на него.
   - Все прекрасно, - продолжал Линд, - цвет, форма, запах. Но вот вкус...
   - Вкус?
   - Да, вас подвел самый простой для моделирования фактор  -  вкус.  Плод
слишком сладок.
   Линд дружески прикоснулся к руке девушки:
   - Скажу вам по секрету, в молодости я  сам  нередко  переслащивал  свои
творения, хотя и не подозревал об этом. Не огорчайтесь,  с  возрастом  это
проходит.
   В  кабинете  Линд  критически  огляделся,   привел   окраску   стен   в
соответствие с нынешним настроением, сел в  кресло,  приказав  ему  удобно
облечь тело, достал из сейфа герметик с моделином и  ненадолго  задумался.
Хотелось пить. Линд отщипнул крошку моделина,  рассеянно  превратил  ее  в
большой стакан с прохладным соком дииды. Пригубил. Вот каким  должен  быть
вкус, надо бы пригласить на дегустацию Зикку, да не время. Линд  посмотрел
сок на свет, вспенил хорошей порцией углекислоты  и  залпом  выпил.  Потом
вызвал на консультацию Атта, у которого уже  третий  день  не  ладилось  с
компоновкой  хронодвигателя.  Смоделировав  двигатель   в   одну   десятую
натуральной величины, они целый  час  перекраивали  его  на  разные  лады,
ругались, пока не пришли наконец к общему мнению,  впрочем,  оба  остались
несколько неудовлетворенными. Затем пришлось возиться  с  проектом  нового
космодрома, потом... Потом Линда вдруг вызвали по срочной линии спецсвязи.
Говорил начальник службы внешней информации планеты:
   - Нам надо поговорить, Линд. Я сейчас буду у тебя.
   Через секунду в комнате раздался звук  лопнувшей  басовой  струны,  над
креслом повис шар и, мелко дрожа, обрел форму свободно сидящего сапиенса.
   Линд знал, что  перед  ним  сидит  не  настоящий  Тилл,  а  его  точная
полуавтономная копия, но он воспринимал модель как самого настоящего Тилла
- так велика была привычка к такого рода общению.
   - Линд, - проговорил между тем Тилл, дружески наклоняясь к собеседнику,
- несколько минут тому, назад  мы  снова  обнаружили  космический  корабль
двуногих псевдосапиенсов.
   - Это же настоящая сенсация! Корабль далеко?
   Тилл горделиво улыбнулся:
   - Около сорока световых лет.
   - Как же вы его достали? - удивился Линд.
   - Разве ты не знаешь двуногих?  Они  же  идут  напролом,  влобовую,  на
скорости в двести световых! Бедное пространство-время трещит по всем швам,
шум на всю галактику, а им хоть бы что. Варвары, да и только! В общем,  мы
их достали и поддерживаем контакт.
   Линд с сомнением покачал головой:
   - Варвары! А давно ли мы, сапиенсы, начали сами ходить  на  сверхсвете?
Может быть, они не такие уж варвары?
   - На сверхсвете, а слепые, как новорожденные хитти. Упрямо не  замечают
самые четкие наши сигналы. В следующий раз попробуем заэкранировать по  их
курсу одну из звезд. Уж такой-то феномен они должны заметить! Но это  дело
будущего, а пока... - Тилл улыбнулся и выразительно посмотрел на  главного
модельера.
   - Прямой контакт? - уточнил Линд.
   Тилл отрицательно качнул головой:
   - Для прямого контакта слишком велико расстояние, да и ультраходов  нет
свободных, все на заданиях.
   -  Опять  самоформирующаяся  модель?  -  спросил   Линд,   не   скрывая
скептицизма.
   - А что делать? Упустить такой случай - преступление. Мы даже не знаем,
откуда эти варвары.
   - Да ведь мы уже сколько раз пробовали с ними самоформирование.  Ничего
же не получается!
   - Надо попробовать еще раз, - упрямо сказал Тилл, - может быть, на этот
раз на корабле истинные разумные, а не их двуногие слуги, которые только и
умеют, что носиться по галактике сломя голову.
   Линд ненадолго задумался, потом мягко сказал:
   - Хорошо, Тилл. Я понимаю всю важность этого контакта,  а  поэтому  сам
займусь программированием модели.
   - Вот за это спасибо, Линд. Не теряй времени!
   Тилл улыбнулся, приветливо помахал рукой, затуманился, подернулся рябью
и превратился в матовый белый шар.


   Из института Линд и Зикка возвращались вместе. Теперь Линд  вел  тейнер
на прогулочной скорости, и густой воздух, обтекая корпус  машины,  уже  не
жужжал, а только сонно мурлыкал.
   - Наверное, у вас сегодня была интересная работа, - сказала  Зикка,  не
глядя на Линда, - вы целый день не выходили из кабинета.
   - Да, это был интересный  эксперимент.  Завтра  я  расскажу  о  нем  на
утреннем совещании.
   - Конечно, никогда не следует торопиться.
   Линд бросил на нее быстрый взгляд:
   - Я вовсе не имел в виду вас. Смешно было бы заставлять  вас  ждать  до
завтра.
   Главный модельер замолчал. Он вел тейнер над  клокочущей  рекой.  Когда
машина выбралась на другой берег, Линд сказал:
   - Сегодня утром в  сорока  световых  годах  служба  внешней  информации
обнаружила еще один корабль псевдосапиенсов. Мы снова попытались  войти  с
ними в  контакт,  и  опять  неудачно.  На  наши  сигналы  они,  по  своему
обыкновению, не отвечали. Не то они их не замечают, не то не понимают,  не
то просто не желают отвечать нам. Пришлось прибегнуть к  самоформирующейся
модели. Я запрограммировал ее со всей возможной тщательностью.
   - Представляю, какая это была адова  работа,  -  сочувственно  заметила
Зикка.
   - Да, - усмехнулся Линд, - работа была не из легких.
   - А результат?
   - Как обычно. - В голосе Линда звучала легкая досада. -  Двуногим  были
продемонстрированы все этапы разумной созидательной деятельности:  шаровая
протоформа, ее воплощения в простейшие неодушевленные предметы, а потом  и
высший этап - моделирование живых существ. Помня, с каким ужасом относятся
двуногие к незнакомым  животным  и  даже  абстрактным  моделям  живого,  я
поставил задачу на моделирование самого двуногого.
   - Разумно, - одобрила Зикка.
   - Пришлось долго ждать, когда один из двуногих уединится и  успокоится.
Вы же  знаете  -  в  присутствии  нескольких  особей  из-за  интерференции
информации получаются не модели, а ублюдки. Сеанс прошел как нельзя лучше.
И все зря! Два этапа двуногий принял относительно спокойно. Но как  только
начался высший этап моделирования, все пошло  стандартным  путем.  Обычная
животная реакция:  недоумение,  испуг,  истерика,  паническое  бегство.  В
голове бредовая каша из сильнейших эмоций, эмбриональных попыток  мышления
и простейших инстинктов. - Линд помолчал и с оттенком сожаления добавил: -
Я еще раз убедился, что двуногие не сапиенсы, а всего лишь слуги  какой-то
молодой,  бурно  развивающейся  цивилизации.  Что-то  вроде  наших  эффов,
которых мы применяли для подсобных работ, когда еще не умели  моделировать
жизнь. По-видимому, у двуногих жесткая  программа  действий,  которую  они
слепо выполняют, а что сверх того,  их  просто  не  касается  или  пугает.
Одного не пойму: почему их повелители сами не выходят в  космос?  Излишняя
осторожность обычно не свойственна молодым цивилизациям, да  еще  с  таким
будущим.
   - А почему вы считаете, что  у  этой  цивилизации  большое  будущее?  -
полюбопытствовала Зикка.
   Линд с улыбкой взглянул на нее:
   - А знаете ли вы, с какой скоростью шел их корабль? - Он сделал  паузу,
чтобы эффект был ощутимее, и веско сказал: - Двести световых! И я  уверен,
что они могут идти, по крайней мере, еще вдвое быстрее. Пространство-время
буквально трещит, а им хоть бы что. Тилл называет их варварами.
   - Может быть, они и варвары,  -  задумчиво  сказала  Зикка,  -  но  они
молодцы. Они мне нравятся. Я люблю, когда трещит пространство-время.
   "Вот что значит молодость!" - с завистью подумал Линд, а вслух сказал:
   - Будь они настоящими молодцами, они сами бы вышли в космос, а не стали
бы прятаться за спины псевдоразумных двуногих.
   Некоторое время они молчали.
   - Линд, - вдруг робко сказала Зикка, - а может быть,  двуногие  все  же
разумные? Ну пусть не так, как мы, по-другому.
   Линд ответил не сразу:
   - И мне приходили в голову  такие  мысли,  Зикка,  однако  надо  трезво
смотреть  на  вещи.  Основным  качеством  разума  является  способность  к
мысленному  моделирований.  Без  этого  не  может   возникнуть   настоящая
цивилизация.  А  двуногих  моделирование  приводит  в  ужас,   как   самых
обыкновенных животных.
   - А может быть, они творят не силою мысли, а руками, как  творили  наши
далекие предки, - не сдавалась Зикка.
   Линд задумчиво улыбнулся:
   - Творить руками! Как давно это было! Уже  много  тысячелетий  в  нашем
мире  властвует  творческая  мысль.  Почти  все  окружающее  создано   или
облагорожено, этой могучей силой. А многое ли можно сделать руками?
   - Руки можно вооружить механизмами!
   - Какими сложными и громоздкими  должны  быть  эти  механизмы!  Сколько
дополнительных сил и материалов надо израсходовать,  чтобы  творить  таким
примитивным   образом.   Насколько   экономичнее,    наконец,    мысленное
моделирование.
   - Но моделин в естественном виде встречается так редко! Мы натолкнулись
на него случайно, нам просто повезло.
   - Разум встречается еще реже, - строго сказал Линд.
   Зикка не ответила. Некоторое время они ехали молча, стараясь преодолеть
вдруг возникшее отчуждение. Потом Линд мягко сказал:
   - Я понимаю твои сомнения, Зикка. Да, руками можно сделать  многое.  Но
ведь руками, лапами,  щупальцами,  клювами,  челюстями  творят  не  только
сапиенсы, но и  самые  примитивные  животные.  Вспомните  воздушные  мосты
пиффов или гнезда рокков. Разве это не чудо из чудес?  И  все-таки  самого
гениального пиффа от самого примитивного  сапиенса  отделяет  непроходимая
пропасть - только сапиенс может творить силою мысли!
   - Наверное, вы правы, Линд, - покорно  сказала  Зикка,  -  вы  говорите
очевидные истины. Но сколько раз уже самые  очевидные  истины  шатались  и
рушились под напором познания! - Она  повела  рукой  вокруг  себя  и  тихо
добавила: - Мир велик, Линд, а мы знаем так мало!
   - Да, - в голосе главного модельера  прозвучала  нотка  грусти,  -  мир
велик.
   Серебряная Риола спряталась за горизонт, но стало лишь чуточку темнее -
на противоположной стороне небосклона  загоралась  новая  алая  заря.  Это
всходил звездный колосс, красный гигант Орро.  Близилась  красная  ночь  -
часы раздумий и грусти. Розовые сумерки спорили с голубыми.



   Юрий Тупицын.
   Синий мир

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Красные журавли".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 13 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   Экипаж  патрульного  корабля  "Торнадо"  заканчивал  свой  обед,  когда
послышался мягкий гудок вызова связной  гравитостанции.  Командир  корабля
Иван Лобов молча отодвинул тарелку и встал из-за стола.
   - Опять информационное сообщение, - поморщился штурман  "Торнадо"  Клим
Ждан.
   - Вот в этом я определенно сомневаюсь. - Инженер корабля Алексей Кронин
недолюбливал бездоказательные суждения.
   Клим фыркнул:
   - Чего тут сомнительного? Второй месяц болтаемся без дела  в  барражной
зоне да слушаем информационные сообщения.
   - Болтаться без дела в  барражной  зоне  и  есть  наше  основное  дело,
дорогой Клим, - сказал Кронин, пододвигая себе кофе. -  Видишь  ли,  когда
нет дела у нас, значит, хорошо идут дела у других. А сомневаюсь я  потому,
что информационные сообщения еще никогда не передавались во время обеда.
   На лице штурмана появилось выражение живого интереса.
   - А ведь и верно, Алексей!
   - Еще бы неверно. - Кронин попробовал кофе, подумал и добавил сахару. -
Дело в том, Клим,  что  база  должна  неукоснительно  заботиться  о  нашем
здоровье. На то она и база. А что может быть вреднее для здоровья,  нежели
прерванный обед? Разве будет Иван есть с прежним аппетитом?
   Клим его не слушал. Покусывая нижнюю губу, он пробормотал:
   - Любопытно. Если это не информационное сообщение, то что же это такое?
   Кронин собрался что-то сказать, как в кают-компанию вошел Лобов.
   -  Конец  обеду,  -  негромко  сказал  он.  -  Поступил  приказ:  "Борт
"Торнадо", задание  первой  срочности.  Сектор  Г,  звезда  В-1358,  пятая
планета. Произвести посадку в точке с  координатами:  широта  северная  43
градуса 39 минут, долгота абсолютная 255 градусов  16  минут.  Подробности
лонг-линией. Конец". -  Лобов  опустил  руку  с  бланком  гравитограммы  и
добавил: - Весь маршрут пойдем на  разгоне.  Обрати  внимание  на  ходовые
двигатели, Алексей.
   Кронин утвердительно кивнул головой, а потом  легонько  пожал  плечами.
Последнее означало, что напоминание это было лишним. Кто же не знает,  что
задания первой срочности выполняются  только  на  разгоне,  а  следить  за
ходовыми двигателями - прямая обязанность инженера!


   Корабль наполняло негромкое, но густое и какое-то липкое  гудение.  Гул
этот лез не  только  в  уши,  но,  кажется,  и  в  каждую  клеточку  тела.
Непривычного человека он лишал сна, аппетита  и  хорошего  настроения,  но
патрульный экипаж его почти не замечал - для них ход на разгоне был  делом
привычным.
   Идти на разгоне - значит идти с постоянным ускорением  ускорения  -  на
третьей производной,  как  говорят  космонавты-гиперсветовики.  Только  на
разгоне можно пробить световой барьер  и  ворваться  в  мир  сверхсветовых
скоростей. Когда корабль проходит этот барьер, на головной  конус  корабля
ложится ударная световая волна, и дальше корабль мчится, волоча  за  собой
трепетный шлейф излучения Черенкова.
   Когда световой барьер был  пройден,  а  Кронин  убедился,  что  ходовые
двигатели работают с четкостью часовых механизмов, был дан отбой  тревоги.
Лобов отправился в рубку связи выяснять по лонг-линии подробности задания,
а Клим принялся просматривать  лоцию,  надеясь  найти  в  ней  сведения  о
планете, на которой "Торнадо" предстояло произвести посадку.
   - Есть! - весело сказал он. - Нам везет, эта планета имеет  собственное
имя!
   - Значит,  чем-нибудь  печально  знаменита,  -  меланхолически  заметил
Кронин.
   - И как только  космос  терпит  таких  мизантропов?  Разве  может  быть
печально  знаменитой  планета,  которая  называется   так   романтично   -
Орнитерра, планета птиц!
   - Птицы бывают разные, дорогой Клим, -  наставительно  заметил  Кронин,
обнимая длинными руками свои худые плечи.
   - Разные, не разные, а планета - настоящий санаторий. Суди сам, цитирую
лоцию: "Ускорение силы тяжести и  сутки  на  Орнитерре  практически  равны
земным. Наклон оси вращения к плоскости орбиты всего один градус, в  связи
с чем сезонные изменения  погоды  отсутствуют.  Среднегодовая  температура
экваториальной зоны и зоны  средних  широт,  где  располагается  более  80
процентов  суши,  25-27  градусов.  Климат  этих  зон  напоминает   климат
Гавайских островов Земли". Ну, скептик, разве это не санаторий?
   Инженер сосредоточенно пожевал губами, словно пробуя Орнитерру на вкус,
и кивнул.
   - Ну, что ж, с климатом я готов смириться. А вот как там насчет  болот,
комаров, тигров и других подобных радостей?
   - Болота! - с отвращением сказал Клим. - У  тебя  больное  воображение,
Алексей. Болота и не  снились  красавице  Орнитерре:  "Суша  почти  сплошь
покрыта лесами паркового типа. Преобладают высшие цветковые растения. Цвет
растительности синий". Представляешь? Индиговые леса, лазурные луга!  Нет,
положительно я начинаю влюбляться в Орнитерру.
   - Любовь с первого взгляда редко  бывает  счастливой,  -  наставительно
заметил Кронин.
   - В любви ты для меня не авторитет! Не спорь, молчи  и  слушай  дальше:
"Фауна представлена сравнительно небольшим количеством видов, но сами виды
численно  очень  велики.  Бесспорное   преимущество   в   этом   отношении
принадлежит колибридам  -  небольшим  длинноклювым  птичкам,  напоминающим
земных колибри. Колибриды  встречаются  повсеместно,  держатся  стаями  по
нескольку сот особей,  питаются  нектаром  цветов  и  насекомыми.  Крупные
хищники, опасные для человека микробы и вирусы не обнаружены.  На  планете
разрешено свободное дыхание,  пользование  местной  водой  при  соблюдении
ординарных мер дезинфекции. Планируются  опыты  по  использованию  в  пищу
местных  животных  и  растений.  Планета   намечена   для   первоочередной
колонизации, в связи с  чем  на  ней  развернута  научно-исследовательская
станция с двумя наблюдателями. Примерный  индекс  безопасности  планеты  -
0,99". Ну, - торжествующе спросил Клим, - разве это не санаторий?
   - Меня еще в детстве приучили не идти против очевидных фактов, Клим,  -
вздохнул инженер.  -  Видишь  ли,  мой  старший  брат  был  очень  строгим
воспитателем. Когда я начинал говорить о черном, что оно бело, он иной раз
поколачивал меня. Так что я соглашаюсь  -  санаторий.  Но  если  это  так,
совсем непонятно, зачем нас туда посылают?
   - Может быть, база хочет, чтобы  немного  отдохнули  и  развлеклись?  -
пошутил Клим.
   - И для этого шли на разгоне? Нет,  тут  что-то  другое.  Скорее  всего
что-нибудь стряслось на станции.
   - В этом доме отдыха?
   Кронин неопределенно пожал плечами.
   - Санаторий,  дом  отдыха  -  это  понятия  растяжимые.  Человек  может
заболеть,  зачахнуть  с  тоски,  влюбиться,  поссориться  даже  на  родной
матушке-земле. А что говорить о не обжитых еще  планетах?  Потерпи,  скоро
вернется с лонг-связи Иван, и мы все узнаем.


   В ходовую рубку вошел Лобов.
   - Какие новости? - живо спросил Клим.
   - И как  прошел  сеанс?  -  добавил  Кронин,  ревниво  заботившийся  об
исправности всей корабельной аппаратуры.
   - Отлично, -  коротко  ответил  Лобов  и  усмехнулся:  -  С  Орнитеррой
познакомились?
   - Само собой, познакомились! Не тяни,  бога  ради!  -  умоляюще  сказал
Клим.
   Кронин меланхолически пояснил:
   - Я имел счастье выслушать не только полный текст лоции  об  Орнитерре,
но и восторженные комментарии Клима.
   - Я так и думал, -  Лобов  помолчал  и  сказал  уже  без  улыбки:  -  А
случилось вот что.  На  Орнитерре  без  вести  пропали  планетолог  Виктор
Антонов и биолог Лена Зим, весь состав станции.  Пока  ничего  трагичного,
просто он не вышли на связь ни в основной, ни в резервные сроки. Ну и, как
полагается по инструкции, база вызвала ближайший патрульный корабль.
   - И никаких подробностей?
   - Кое-что есть. Лена и Виктор совсем зеленые ребята,  стажеры-студенты,
проходящие выпускную практику. К тому же, по всем данным, влюблены друг  в
друга. Их послали-то вместе только по настойчивой обоюдной просьбе.  Между
прочим, мне демонстрировали их снимки. Хорошие ребята.
   - И Лена хорошая? - не без лукавства спросил Клим.
   Лобов мельком взглянул на него:
   - Я же сказал.
   Кронин положил Климу на плечо свою большую сухую руку:
   - Можешь быть спокоен, Клим. Уж если Иван говорит про девушку, что  она
хорошая, стало быть, она настоящая красавица.
   - Ну если красавица, так все ясно, -  безапелляционно  заявил  Клим.  -
Парень совсем потерял  голову,  утащил  бедную  девушку  на  романтическую
прогулку  в  синие  заросли,  где  они,  как  и   полагается   влюбленным,
благополучно заблудились.
   - Посылать влюбленных  детей  на  неосвоенную  планету!  -  пробормотал
Кронин. - Какое легкомыслие!
   - На базе уже каются, - хмуро сказал Лобов, - но всех  успокаивает  то,
что Орнитерра практически совершенно  безопасна.  Между  прочим,  голодная
смерть им не грозит. Лена обнаружила, что многие  плоды  Орнитерры  вполне
съедобны, и подтвердила это серией опытов на себе.
   - А они там времени не теряли! - удивился штурман.
   - Я же говорю - хорошие ребята, - в  голосе  Лобова  прозвучала  толика
раздражения, - у обоих прекрасные отзывы из  института.  Поэтому-то  им  и
разрешили вместе лететь на Орнитерру.
   - Но любовь есть любовь, - засмеялся Клим, - она  не  только  возвышает
людей, но и заставляет их делать глупости. Все мы прошли через это!
   - Не надо мерить всех на свой аршин, - наставительно сказал  Кронин,  -
люди, особенно молодые, гораздо лучше, чем это тебе представляется.
   - Конечно, не каждому дано стать Ромео.
   - Ромео, - Алексей покачал головой и вздохнул,  -  кто  такие  Ромео  и
Джульетта? Бедные чувственные дети со слаборазвитым интеллектом.
   - Не кощунствуй!
   - Разве я виноват, что наши предки любили обожествлять свои  инстинкты?
Нет, я уверен, Лена и Виктор - не Ромео и Джульетта, а вполне  современные
люди. Сильно сомневаюсь, чтобы они так ошалели от любви, что  забыли  и  о
делах, и о собственной безопасности.  Надо  искать  другую,  более  вескую
причину.
   - Так уж сразу и причину! - запротестовал Клим. -  Ты  скажи,  хотя  бы
намек, самую маленькую зацепочку!
   - Зацепочка есть, - хладнокровно сказал Лобов.  Ждан  и  Кронин  дружно
повернули к нему головы. - База просила обратить  внимание  на  отсутствие
крупных  хищников  на  Орнитерре,  -   пояснил   Иван.   -   Обычно   ведь
устанавливается определенный баланс между хищниками и растительноядными, а
на Орнитерре он нарушен. Там встречаются копытные  с  зубра  величиной,  а
самый крупный хищник - не больше зайца. Да и таких немного.
   - Из любых правил бывают  исключения,  -  вновь  вставил  свою  реплику
Кронин, - а исключения всегда подозрительны.
   - Так же, как и правила! - отрезал Клим.
   Кронин усмехнулся:
   - Как бы то ни было, база  вполне  определенно  намекает  нам,  что  на
Орнитерре вместо крупных  хищников  может  действовать  некий  неизвестный
фактор, а поэтому рекомендует проявлять разумную осторожность.
   Лобов молча кивнул в знак согласия, а Ждан схватился за голову:
   - Представляю! Скафандры,  скорчеры,  подстраховка,  в  общем,  как  на
Тартаре!
   -  Осторожность  еще  никому  не   повредила.   -   Кронин   был   сама
рассудительность. - Но скафандры и скорчеры на Орнитерре - это,  по-моему,
уже слишком.
   -  Конечно,  -  согласился  Лобов.  -  Ненужная   осторожность   только
затрудняет поиски. Достаточно будет лучевых пистолетов и  легких  защитных
костюмов.
   Клим облегченно вздохнул:
   - Это еще куда ни шло. Хотя,  если  подумать  хорошенько,  санаторий  и
лучевые пистолеты - разве это не смешно?


   По розовому небу плыли редкие облака, похожие на рваные клочья небрежно
окрашенной ваты. Невысоко над горизонтом неистово пылало крохотное голубое
солнце. Посреди фиолетовой поляны  на  опаленной  и  поэтому  порозовевшей
траве возвышалась патрульная ракета, впаяв в небо острый хищный нос. Возле
ракеты стояли два космонавта - длинный худой Кронин и крепыш Ждан.  Поляну
со всех сторон окружал невысокий лес. Растительность поражала  бесконечным
разнообразием оттенков синего цвета - от нежно-голубого, почти белого,  до
густо-фиолетового, больше похожего на черный. То здесь, то там  над  лесом
столбами роились колибриды. Их оперение, окрашенное во все мыслимые  цвета
радуги, искрилось в лучах голубого солнца тревожным  и  радостным  блеском
драгоценных камней. Временами  какой-нибудь  из  роев  вдруг  вспенивался,
рассыпаясь на отдельных птиц, и падал вниз, исчезая в синеве деревьев, а в
другом месте  поднималась  новая  волна  колибридов  и,  как  по  команде,
собиралась огненным столбом:
   -  Что-то  Иван  запаздывает!  -  не  то  с  беспокойством,  не  то   с
раздражением проговорил Клим, вглядываясь в  сторону,  откуда  неторопливо
плыли зеленоватые облака.
   Кронин повернул голову, разглядывая своего друга с оттенком удивления.
   - Поэтому-то ты и прибежал ко мне?
   - А ты думал, для того, чтобы поразвлечь тебя? - сердито  ответил  Клим
вопросом на вопрос.
   Кронин тихонько засмеялся.
   - Нет, этого я не думал. Но я думал о том, что Иван на униходе, который
может шутя проскочить сквозь термоядерное облако с температурой в  миллион
градусов, а один мой хороший знакомый  совсем  недавно  уверил  меня,  что
Орнитерра - настоящий санаторий.
   Он покосился на хмурого товарища, положил ему руку  на  плечо  и  мягко
добавил:
   - Если командиры патрульных кораблей будут без вести исчезать на  таких
планетах, как Орнитерра, то всю нашу службу надо будет  разогнать,  а  нас
самих перебросить на Землю - пасти стада китов в  Тихом  океане.  Прилетит
Иван, ничего с ним не случится.
   ..."Торнадо"     совершил     посадку      в      полукилометре      от
научно-исследовательской станции. Ближе приземлиться было нельзя -  отдача
ходовых двигателей  могла  повредить  аппаратуру  наблюдения,  развернутую
возле  станции.  Сразу  же  после  посадки  осмотрели  станцию  и  кое-что
выяснили: в ангаре не  оказалось  станционного  глайдера,  а  в  вахтенном
журнале коротко значилось: "Ушли на облет  наблюдательных  постов".  Всего
этих постов было двенадцать, они располагались вокруг станции на  удалении
от пятисот до тысячи километров.
   - Все ясно, - уверенно констатировал Клим, - потерпели аварию во  время
облета.  Катастрофы  на  глайдере  невозможны.  Значит,  сидят  где-то  на
маршруте и преспокойно ждут нашей помощи.
   Кронин исподлобья посмотрел на Клима и вздохнул.
   - Ясно или неясно, а первоочередная задача определилась - надо отыскать
глайдер, - заключил Лобов.
   Ждану было поручено детально ознакомиться со станцией,  Кронин  занялся
приведением  в  стартовую  готовность  "Торнадо",  а  Лобов   на   униходе
отправился  на  поиск  глайдера.  Он  вел  поиск  с  помощью  биолокатора,
настроенного на спектр биоизлучения человека. Это был чертовски  капризный
прибор, чувствительный даже к малейшим  помехам.  Он  требовал  неусыпного
внимания, мог работать лишь в условиях полнейшего радиомолчания,  так  что
на связь с товарищами  у  Лобова  просто  не  оставалось  ни  времени,  ни
возможностей. И вот командир запаздывал уже  на  двадцать  минут.  В  ходе
свободного поиска это сущие пустяки, но Клим почему-то нервничал, что было
на него совсем непохоже.
   - Прилетит, - спокойно повторил Кронин, - и, может быть, даже  с  этими
влюбленными детьми на борту.
   Он полной грудью вдохнул свежий воздух и, прислушиваясь, склонил голову
набок.
   Вокруг звучали странные голоса и музыка. Мягкие стоны "О-о-о!  А-а-а!",
звонкие удары крохотных  молоточков,  тяжкие  вздохи  органа,  густой  гул
контрабаса, беззаботное цоканье кастаньет и фривольные трели флейты -  все
это сливалось в бестолковую, но красочную симфонию. Можно  было  подумать,
что поют орнитеррские птицы. Но нет, земные  аналоги  здесь  не  годились.
Только совсем близко от сверкающего столба колибридов можно было  услышать
его печальную скороговорку: жужжащий гул сотен крыльев,  шорохи  и  вздохи
воздуха. Пели не птицы, а цветы. Скромные синие и  зеленые  цветы,  совсем
незаметные на фоне листвы. Они пели в полный голос по утрам и вечерам. Чем
выше поднималось злое  солнце,  тем  молчаливее  становились  цветы,  а  в
полдень, когда яростный голубой глаз сверкал  в  самом  центре  небосвода,
цветы умолкали совсем. И только иногда из глубины  синей  чащи  доносилось
грустное, почти страдальческое "О-о-о! А-а-а!".
   - Никак не могу привыкнуть к этой музыке, - признался Кронин.
   - Но колибриды! Чем не летающие драгоценные камни? Красиво!
   - Красота - понятие относительное, - хмуро ответил Клим.
   - Земные пантеры тоже удивительно красивые создания, По  крайней  мере,
гораздо красивее тех свиней и баранов, которых они пожирают.
   Кронин смотрел на него с укоризненной улыбкой.
   - Клим Ждан и такая обнаженная неприязнь к прекрасному! Это выше  моего
понимания, - инженер покачал головой, - скорее всего ты  не  выспался  или
плохо  пообедал.  Чем  тебе  не  угодили  кроткие   цветы   и   безобидные
нектарианцы?
   Ждан махнул рукой на радужные столбы крылатых крошек:
   - Посмотри, их тьма!
   - Ну и что же? Разве тебя когда-нибудь пугала  тьма  цветов  на  лесной
поляне? Или стаи рыбок среди коралловых ветвей?
   - Да ты взгляни, как они роятся!  В  этом  есть  какое-то  исступление,
прямо бешенство! Такого на Орнитерре еще никто не наблюдал,  кроме  нас  и
стажеров. - Клим  брезгливо  передернул  плечами  и  продолжал:  -  И  эти
проклятые цветы словно осатанели! И Лобов запаздывает!
   Кронин положил руку на плечо штурмана.
   - Наверное, в больших дозах все  вредно,  даже  красота,  -  философски
заметил он. - Даже для эстетов. Цветы поют,  колибриды  роятся,  ну  и  на
здоровье. В пору любви все сходят с ума и роятся, даже комары.
   Клим серьезно взглянул на инженера:
   - Не хотел я тебе говорить до прилета Лобова, но придется.
   Кронин сразу насторожился:
   - А что такое?
   - Пока ты копался на корабле, я посмотрел кое-какие отчеты Лены Зим.  И
наткнулся на поразительную штуку - ей удалось  установить,  что  колибриды
сплошь бесполы. Все до одного.
   Кронин высоко поднял брови:
   - Бесполы? Что ты хочешь сказать этим?
   - Именно это я и хочу сказать. Бесполы, да и баста. Понятно?
   - Может быть, Лена просто ошиблась?
   - Не думаю. Работа сделана здорово: и добросовестно и квалифицированно.
   - Чертовщина какая-то! - сказал Кронин и задумчиво огляделся вокруг.
   - Значит, все это красочное роение - мишура, пустышка,  ширма  какой-то
совершенно неведомой нам жизни, ключом бьющей где-то там, в глубине леса.
   Рои колибридов висели  над  лесом  как  разноцветные  сверкающие  дымы.
"О-о-о! А-а-а!" - все громче и  требовательнее  стонали  невидимые  цветы.
Вглядываясь в этот цветной поющий мир, Кронин все больше хмурился.
   - Лобов летит, - вдруг с облегчением сказал Ждан.
   Кронин поднял голову. Совсем низко над лесом бесшумно скользил  униход,
поблескивая  нейтридным  корпусом.  При  его  приближении  рои  колибридов
вспенивались и рассыпались по сторонам. Возле  "Торнадо"  униход  завис  и
мягко опустился на траву. Двинулась притертая дверца,  уходя  в  невидимые
пазы корпуса. Не успела она убраться окончательно, как из проема  выскочил
Лобов и сделал несколько энергичных движений, разминая затекшие ноги.
   - Ну как? - еще издалека крикнул Клим.
   Лобов подождал, пока друзья подойдут ближе, и без особого воодушевления
ответил:
   - Глайдер обнаружил.
   - А стажеры?
   Ждан и Кронин остановились рядом,  вопросительно  глядя  на  командира.
Лобов передернул сильными плечами, и устало ответил:
   - Как в волу канули.


   Лобов нашел глайдер на  шестом  наблюдательном  посту.  Собственно,  не
столько он нашел глайдер, сколько глайдер нашел его: целый  и  невредимый,
он совершенно открыто  стоял  у  постового  домика.  Лобов  несколько  раз
прошелся над постом на малой высоте. Может быть, стажеры где-то  рядом  и,
увидев униход, выбегут на поляну? Но надежды Лобова не оправдались, поляна
осталась пустынной.
   Посадив униход рядом с  глайдером,  Лобов  проверил  лучевой  пистолет,
вылез из кабины и подошел к глайдеру. Кабина его  была  пуста,  только  на
переднем сиденье лежала небрежно брошенная куртка. Судя по размеру и крою,
она принадлежала Виктору Антонову.
   Обойдя глайдер и не заметив никаких повреждений, Лобов  открыл  дверцу,
переложил куртку на заднее сиденье,  сел  на  место  водителя  и  проверил
управление.
   Запустив двигатель и убедившись,  что  тот  работает  нормально,  Лобов
взлетел и сделал несколько  кругов  над  постом.  Машина  была  совершенно
исправна. Это было и хорошо  и  плохо,  так  как  наводило  на  неприятные
раздумья:  почему  ни  Виктор,  ни  Лена  не  воспользовались   совершенно
исправной машиной?
   Лобов поставил глайдер  на  прежнее  место  и  отправился  к  постовому
домику. Не без  волнения  открыл  он  дверь,  внутренне  готовый  к  любым
неожиданностям. Но неожиданности не  произошло.  В  домике,  состоящем  из
аппаратной и крохотной комнатки для отдыха, никого не было.
   На столике стоял диктофон, и, осмотрев его, Лобов с  удивлением  понял,
что он до сих пор включен. На краю столика лежал незнакомый надкусанный  и
уже увядший плод. На спинку стула была аккуратно повешена куртка Лены.
   Командир задумался, вспоминая  куртку  Виктора,  брошенную  на  сиденье
глайдера. По-видимому, был жаркий день, если стажеры решили снять  куртки.
Лена работала в домике, а Виктор куда-то летал  или  занимался  на  свежем
воздухе. Потом что-то произошло, и Лена  поспешно  -  об  этом  говорил  и
недоеденный плод, и включенный диктофон - покинула домик. Может быть,  она
узнала, что Виктору грозит какая-то опасность?  Лена  вышла  и  больше  не
вернулась. Лобов нахмурился. Так поспешно  не  отправляются  на  прогулку.
Определенно тут случилось что-то, и что-то серьезное.
   Подсев к столу, Лобов перемотал нить  записи  и  поставил  диктофон  на
прослушивание. После небольшой паузы зазвучал девичий голос, такой  чистый
и живой, что Лобов невольно улыбнулся. Лена диктовала обработанные  данные
наблюдений шестого поста.  Диктовка  продолжалась  довольно  долго,  Лобов
терпеливо ждал. Непроизвольно  откинувшись  назад,  он  нечаянно  коснулся
рукой  куртки  Лены.  Он  еще  раз  огляделся  вокруг.  Куртка,  аккуратно
повешенная куртка, включенный диктофон, недоеденный плод и  теплый,  живой
голос - было в этом нечто такое, что заставило  тоскливо  сжаться  сердце.
Вдруг диктовка оборвалась на полуслове, Лобов  затаил  дыхание  и  подался
вперед. Послышался шорох, движение и испуганный голос Лены:
   - Что это? - И после томительной паузы удивленно:  -  Виктор,  так  это
яйцо! Какое большое! - Немного спустя уже восторженно: - Много? Ты  просто
молодец! Сейчас же иду.
   Шорох ткани, звуки шагов и тишина. Тишина томительная и долгая.
   Но Лобов ждал, он не терял надежды, что кто-нибудь из стажеров все-таки
вернется в комнату. Он лишь  увеличил  скорость  прослушивания  и  включил
автомат, чтобы при появлении звука  диктофон  сам  перешел  на  нормальный
режим воспроизведения.
   Когда автомат сработал, Лобов весь превратился в слух, но это были  его
шаги и его собственное покашливание. Значит, ни Лена, ни  Виктор  сюда  не
возвращались. Лобов выключил диктофон.
   Когда он поднялся со стула, взгляд его задержался на куртке  Лены  Зим.
Лобов провел ладонью по ее шелковистой ткани, а потом  ощупал  карманы.  В
одном из них что-то лежало. Лобов запустил руку в карман и извлек  ампулку
размером  с  наперсток.  Это  был  стандартный  инъектор  с  универсальной
вакциной.  Инъектор,  входящий   в   комплект   обязательного   снаряжения
космонавтов, работающих в условиях,  когда  возможно  поражение  организма
болезнетворными микробами. Хмуря брови, Лобов долго рассматривал маленький
профилактический приборчик, пользоваться которым на Орнитерре было  просто
ни к чему.
   Выйдя из домика, Лобов подошел к глайдеру  и  проверил  карманы  куртки
Антонова. Инъектора в них не было.


   Лобов сидел, откинувшись  на  спинку  кресла,  с  наслаждением  вытянув
усталые  ноги.  Рядом  в  углу  дивана  пристроился  Кронин.   Он   сидел,
ссутулившись, обхватив свои плечи длинными худыми рукам.
   - А наша операция начинает приобретать отчетливый трагический  оттенок,
- задумчиво сказал инженер.
   Клим, расположившийся напротив своих друзей, повернулся к нему:
   - Что ты имеешь в виду?
   - Яйцо. Антонов  принес  или  привез  откуда-то  крупное  яйцо.  А  как
известно даже маленьким  детям,  большие  яйца  кладут  крупные  животные.
Животные склонны защищать свое потомство, и  притом  весьма  отчаянно.  На
Орнитерре нет крупных хищников, но, если животное достаточно  велико,  оно
может наделать уйму бед даже в том случае, когда питается одной травой.  А
вспомни последнюю реплику Лены:  "Много?..  Сейчас  же  иду!"  Само  самой
разумеется, что они отправились осматривать кладку яиц. Вот там-то с  ними
и могла случиться беда.
   - Похоже на правду, - хмуро сказал Лобов.
   - Во всяком случае, - продолжал инженер неторопливо, - теперь мы  можем
четко и ясно сформулировать нашу очередную задачу:  надо  отыскать  кладку
яиц в районе шестого поста. Не думаю, что это будет трудно. Во-первых, она
расположена где-то неподалеку, потому что Виктор и Лена не воспользовались
глайдером, а предпочли  отправиться  пешком.  Во-вторых,  яйца  достаточно
велики. Если из них даже успели вылупиться детеныши, мы все  равно  найдем
это место по остаткам скорлупы.
   - Алексей, ты вещаешь как оракул! - с некоторой завистью сказал Клим.
   - Будем считать вопрос решенным. - Лобов легонько пристукнул ладонью по
подлокотнику  кресла.  -  Завтра  мы  отправимся  на  пост  вдвоем,   надо
подстраховаться.  Кто  знает,  что  представляет  собой  эта  яйцекладущая
зверюга?
   - Как ты думаешь, Иван, - спросил  штурман  негромко,  -  есть  надежда
найти ребят живыми?
   Лобов долго молчал, прежде чем ответить.
   - Надежду потерять никогда не поздно, - сказал он наконец.
   За ужином Клим удивил своих друзей, притащив на  десерт  большое  блюдо
круглых серебристых  плодов,  каждый  величиною  с  яблоко.  Кают-компанию
наполнил чудесный, чуть пряный запах.
   - Орнитеррские, - гордо объявил Клим,  -  диво,  а  не  фрукты.  Я  уже
пробовал.
   - Хм, - неопределенно пробормотал Кронин, разглядывая необычные плоды.
   Клим засмеялся.
   - Не бойся, мой осторожный друг. Я их пробовал еще рано  утром  и,  как
видишь, жив, здоров, бодр и весел. А до меня плоды  испытывали  стажеры  и
оставили в своем дневнике об их несравненном вкусе самые  прочувствованные
строки. Ребята молодцы! У них в консерваторе  целая  куча  разных  плодов,
пригодных к пище. Я выбрал самые лучшие.
   Он взял серебристый плод и подкинул на ладони.
   - Называется он зимми - в честь Лены Зим. Не  плод,  а  сказка!  Чем-то
напоминает землянику или малину со сливками.
   Он поднес зимми ко рту, и изрядный кусок безо всякого хруста, словно по
волшебству, последовал по  назначению.  Аромат  стал  заметнее,  и  впрямь
запахло земляникой.
   - Клим, ты демон-искуситель, - сказал Кронин.
   Он выбрал плод покрупнее  и  с  аппетитом  вгрызся  в  его  маслянистую
розоватую мякоть. Лобов усмехнулся, тоже выбрал себе плод, но его  рука  с
тяжелым зимми вдруг замерла на полпути ко рту. Это произошло  как-то  само
собой, подсознательно. Ему пришлось сделать известное усилие,  чтобы  хотя
бы примерно разобраться, почему так произошло. Собственно, до конца он так
и не разобрался. Просто в его памяти промелькнули отдельные  картины,  как
будто бы не имеющие никакого отношения  к  проблеме  съедобности  зимми  и
все-таки чем-то с ней  связанные:  надкусанный  увядший  плод  на  столике
шестого поста, инъектор с универсальной вакциной  в  куртке  Лены,  дымные
столбы бесполых колибридов над синим лесом. А потом пришла и уже  довольно
четкая мысль. На Орнитерре работало несколько экспедиций, и все обходилось
благополучно. Но вот Лена и Виктор, третья смена научной  станции,  начали
опыты по употреблению в пищу местных плодов,  и  с  ними  произошло  нечто
загадочное, может быть, даже непоправимое.
   Лобов подержал тяжелый красивый плод на ладони и решительно положил его
обратно на блюдо. В ответ на удивленные взгляды друзей он сказал:
   - Пусть хотя бы один из нас не ест местных плодов.
   Кронин заметно переменился в лице, а Клим удивился:
   - Это же чудесный плод! Ты что, боишься?
   - Боюсь - не то слово. Я даже уверен, что ничего  плохого  от  зимми  с
нами не  случится.  И  все-таки,  -  Лобов  замялся,  подбирая  подходящее
выражение, - считайте, что мы ставим опыт. И я в  этом  опыте  контрольный
экземпляр.


   Лобову не спалось. Он никак не мог отделаться от мыслей  об  инъекторе,
найденном в куртке Лены Зим. Он было уже совсем забыл  о  нем,  но,  когда
ладонь ощутила тяжесть орнитеррского серебристого  плода,  инъектор  вдруг
всплыл в его памяти откуда-то из подсознания и застрял  там,  как  забитый
гвоздь. Самое скверное, что ему нечем было поделиться с друзьями, это было
смутное, неосознанное беспокойство, и только. Лобов ворочался  с  боку  на
бок,  дремал,  засыпал,  снова  просыпался  и   никак   не   мог   заснуть
окончательно.
   Центральным стержнем, вокруг которого вертелись  все  его  размышления,
был  вопрос:  зачем  Лене  понадобился  инъектор?  Инъекции  универсальной
вакцины делают  в  тех  случаях,  когда  возникает  опасность  заболевания
инопланетной болезнью. Эта вакцина не столько ликвидирует болезнь, сколько
подавляет ее, создает известный резерв времени, который  используется  для
диагностики заболевания и синтеза прицельного сильнодействующего средства.
Но, черт возьми, на Орнитерре нет болезнетворных микробов! Уж  что-что,  а
это обстоятельство проверяемся исключительно скрупулезно. Если бы Лена Зим
заподозрила,  только  заподозрила,  что  на  Орнитерре  есть  опасные  для
человека микроорганизмы, она должна была бы немедленно сообщить об этом на
базу. Инопланетными болезнями не шутят! Они унесли больше жизней, чем  все
остальные космические опасности, вместе  взятые.  Лена  отлично  знала  об
этом, а следовательно... надо искать  какую-то  другую  причину  появления
инъектора в ее кармане.
   Интересно, что сказали бы по этому поводу его друзья? Лобов  улыбнулся,
вспоминая о них. Клим, наверное, сказал бы: "Инъектор? Ну и что? Вот  если
бы в кармане лежал флакон яда или ядерная бомбочка!  Да  я  придумаю  тебе
сотню причин, по которым Лена могла  положить  в  карман  эту  штучку!"  А
Кронин? Что бы сказал Алексей, догадаться было уже  труднее,  но,  видимо,
что-либо в таком роде: "Знаешь, Иван, если бы ты нашел инъектор в  кармане
серьезного мужчины, я бы задумался. Но ты нашел его у молоденькой девушки.
Мне кажется, что у девушек в кармане всегда бывают  кучи  ненужных  вещей.
Поэтому не стоит придавать этому значения". И может быть, Алексей прав.
   Лобов не меньше десяти раз перевернулся с боку  на  бок,  пока  ему  не
пришло  в  голову,  что  инъектор  мог  быть  использован  не  по  прямому
назначению,  а,  скажем,  для   какого-то   биологического   эксперимента.
Допустим,  Лене  пришло  в  голову  сделать   инъекции   вакцин   каким-то
орнитеррским животным и посмотреть, что из этого получится. Молодежь  ведь
ужасно любит ставить опыты, зачастую совершенно безрассудные, по принципу:
а вдруг да выйдет  что-нибудь  интересное?  Итак,  предположим,  что  Лена
ставила опыты. И что же из этого вышло? Бесследно исчезла не  только  она,
но и Виктор! Ничего себе опыт! Впрочем, ничего удивительного в  этом  нет,
молодежь любит рисковать, просто не  сознавая  опасности.  Опыты,  опасные
опыты... Если они были действительно опасными, то инъектор мог служить  не
средством эксперимента, а оружием защиты. Но разве Лена пошла бы на  такой
опыт без санкции базы? Разве поддержал бы ее Виктор?
   Прошел, по крайней мере, еще один мучительный  час  полусна,  и  Лобова
вдруг осенило. Какие опыты? При чем тут опыты? Скорее всего  на  Орнитерре
начались какие-то неизвестные раньше процессы, которые насторожили Лену  и
заставили ее подумать о мерах  безопасности.  Именно  только  насторожили!
Будь это реальная опасность, Лена немедленно бы сообщила об этом на  базу,
а когда еще много неясного, молодежь больше всего опасается, как бы ее  не
обвинили, мягко говоря, в излишней осторожности и паникерстве. Итак, Лену,
что-то насторожило. Что? Черт возьми! Ведь  совсем  недавно  на  Орнитерре
началось необыкновенное исступленное роение бесполых колибридов!
   Добравшись до этого  пункта  размышления,  Лобов  успокоение  вздохнул,
потянулся и крепко заснул.


   Прощаясь с Климом, Кронин уже сидел в уникоде, Лобов задержал его  руку
и после некоторого колебания сказал:
   - Вот что, Клим. Из помещения выходи как можно реже, а лучше вообще  не
выходи.
   Клим недоуменно взглянул на него, потом улыбнулся!
   - Боишься, что меня утащат колибриды?
   - Если бы я знал, чего бояться! - Лобов с досадой  передернул  сильными
плечами. - В общем, если почувствуешь себя плохо,  немедленно  перебирайся
на корабль, сделай инъекцию унивакцины и немедленно доложи мне!
   Тень тревоги скользнула по лицу штурмана:
   - Ты не уверен в добротности зимми?
   - Да нет, сердцем чувствую - нечисто что-то на этой  синей  планете.  -
Лобов помолчал, хмуря брови, и добавил: - И вот  еще  что  -  перерой  все
отчеты Лены Зим за последние дни. Постарайся отыскать в них необычное,  из
ряда вон выходящее. Там обязательно должно быть что-нибудь такое.
   - Что? - с интересом спросил штурман.
   - Не знаю, но должно быть.
   Клим внимательно присматривался к командиру.
   - Чудишь ты, Иван. Иди туда, не знаю куда. Ищи то, не знаю  что.  Да  и
перерыл я эти отчеты! Ничего там нет особенного, кроме роения колибридов.
   - Посмотри еще раз. - Лобов был само терпение. - Может быть,  отчет  не
закончен и лежит не в архиве, а где-то на рабочем месте.
   - Хорошо, Иван, постараюсь, - пообещал Клим.
   И он постарался. Уникод был еще в пути на шестой пост, когда на  экране
появилось довольное и горделивое лицо Клима.
   - Ты оказался пророком, Иван, - сообщил он. - Я нашел  этот  отчет.  Он
был в лаборатории. В нем идет речь о болезни.
   - О какой болезни? - насторожился Кронин.
   - Не беспокойся, мой впечатлительный друг, не о нашей. За последние дни
Виктор и Лена обнаружили несколько больных орнитеррских животных. Животные
разные, но больны они были одной  и  той  же  болезнью.  Больные  животные
никогда не лежат на открытом месте,  а  прячутся  в  расселинах,  пещерах,
зарываются  в  землю,  песок  или  листья  где-нибудь  в  самой  глухой  и
непроходимой чаще леса.  Поэтому-то  их  и  не  находили  раньше.  Молодцы
все-таки эти стажеры, честное слово!
   - Не отвлекайся, - попросил Лобов.
   - Больше не буду.  На  первый  взгляд  животные  кажутся  умершими,  не
реагируют на самые сильные раздражители, тело скорченное, окоченевшее.  Но
сохраняется поверхностное дыхание, и в  сильно  замедленном  темпе  бьется
сердце. По их предварительным анализам  получается,  что  это  заболевание
жуткой сложности! Последние дни стажеры только им  и  занимались.  Болезнь
такая путаная, что сам черт ногу сломает. Но, что самое важное, им удалось
установить с абсолютной точностью -  вирус,  вызывающий  заболевание,  для
человека совершенно безвреден, так что можете не беспокоиться.
   - И все-таки, - недовольно пробормотал Кронин, - они должны были  сразу
сообщить обо всем этом на базу, а не заниматься самодеятельностью.
   - Конечно, опытный планетолог так бы и сделал, - пробормотал Лобов.
   Кронин покачал головой.
   - Я же говорю - дети!
   -  Да  что  вы  к  ним  придираетесь!  -  возмутился  Клим.  -   Ребята
просто-напросто ждали очередного  сеанса  связи.  Тем  более  что  он  был
близок.
   - И все-таки это легкомыслие! - упрямствовал инженер.
   - Все мы бываем легкомысленны в молодости, - усмехнулся Клим.
   - Ну,  желаю  удачи.  А  я  вооружаюсь  Вирус-энциклопедией  и  начинаю
разбираться в этой болезни подробнее.


   Лобов и Кронин нашли стажеров на исходе третьего часа поисков  всего  в
полукилометре от поста. Биолокатор сработал,  когда  униход  пролетел  над
верхушкой громадного раскидистого дерева с сочно-голубой  листвой.  Но  он
сработал так неуверенно, что Лобов не понял - был  контакт  или  это  лишь
случайная помеха. Он обернулся за помощью  к  инженеру,  но  и  тот  пожал
плечами:
   - Сам ничего не пойму, Иван, надо вернуться.
   Лобов положил униход в крутой вираж и  снова  повел  его  к  приметному
дереву, теперь уже на минимальной скорости. И  снова  биолокатор  сработал
так же слабо и нечетко.
   Завесив униход над деревом, Лобов сказал Кронину:
   - Проверь-ка аппаратуру, Алексей.
   Кронин молча кивнул и  занялся  биолокатором.  Через  несколько  минут,
убедившись, что все в порядке, он уже хотел сообщить об  этом  Лобову,  но
прежде так, для очистки совести, прогнал частоту настройки сначала вниз, а
потом вверх в диапазоне крайних значений частоты  "гомо  сапиенс".  И  вот
тут-то, на самой границе высоких частот, локатор буквально взвыл,  отмечая
необычайно  высокую   интенсивность   биопроцессов.   Пораженный   инженер
обернулся к Лобову:
   - Ничего не понимаю!
   - Потом разберемся, - ответил Лобов и повел униход  на  посадку.  -  Ты
запеленговал точку контакта?
   - Разумеется.
   Подмяв под себя кустарник, униход приземлился метрах  в  пятнадцати  от
дерева. Кронин взялся было за дверцу, но Лобов остановил его:
   - Проверь оружие. Будешь меня страховать.
   Инженер кивнул, вынул лучевой пистолет, проверил его зарядку и  снял  с
предохранителя. В свою очередь, проверив пистолет, Лобов взял манипулятор,
предназначенный для выполнения различных механических работ.
   - Я готов, - сказал Кронин.
   - Пошли.
   Первым вышел инженер, осмотрелся и жестом показал, что ничего  опасного
нет.  Лобов,  успевший  заметить  точку  контакта  биолокатора,   уверенно
направился к самому основанию огромного дерева. Под ногами мягко  пружинил
толстый ковер пожухлой, позеленевшей листвы. Кронин остался возле унихода,
держа пистолет наготове. Под  деревом  Лобов  внимательно  осмотрелся.  На
первый взгляд, кроме листьев и сучьев, здесь ничего не  было.  Лобов  даже
подумал:  уж  не  ошибочно  ли  сработал  биолокатор?   Но,   осмотревшись
внимательнее, он заметил плоский холм листьев. Секунду он смотрел на него,
хмуря брови, а потом подошел и принялся прямо руками разбрасывать листву и
мелкие сучья.
   Скоро он увидел то, что и предполагал и  боялся  увидеть,  -  судорожно
сжатую в кулак кисть человеческой руки. Еще несколько осторожных  движений
- и Лобов увидел Лену  Зим  и  Виктора  Антонова.  Свернувшись  в  плотные
комочки,  они  лежали,  тесно  прижавшись  друг  к  другу.  Лица  их  были
мраморно-бледны,  глаза  закрыты.  Ножом  манипулятора   Лобов   осторожно
разрезал одежду Виктора и, с трудом подсунув свою ладонь под прижатые руки
стажера, положил ее на грудь Антонова.  Затаив  дыхание,  он  прислушался.
Медленно, бесконечно тянулись  мгновения.  И  вдруг  -  "тук!"  -  ударило
сердце; пауза две-три секунды, и снова знакомое "тук!".
   Лобов выпрямился.
   - Живы! Алексей! Срочно сделай себе инъекцию вакцины. Свяжись с Климом,
прикажи ему сделать то же самое.
   Кронин на мгновение замялся.
   - Ничего, я посмотрю, - сказал Лобов.
   - Хорошо, -  сказал  инженер  и,  оглядевшись  вокруг,  полез  в  дверь
унихода.
   Заметив, что взгляд Кронина задержался где-то наверху, Лобов  посмотрел
туда же.
   Прямо  над  униходом  трепетал   сотнями   крыльев   сверкающий   столб
колибридов. Не спуская взгляда с этого столба,  Лобов  достал  из  кармана
инъектор и  ввел  себе  вакцину.  Рой  колибридов  то  взмывал  вверх,  то
опускался вниз, но его нижний край неуклонно терял высоту. Некоторое время
Лобов смотрел на  этот  шуршащий  рой,  покусывая  губы,  а  потом  поднял
пистолет и, сжав зубы, нажал спусковой крючок. Беззвучно, невидимо  ударил
тепловой  луч.  Нижняя  часть  роя  просто  испарилась,  из  середины  его
посыпались опаленные, сожженные крылатые  крошки,  а  самая  верхушка  роя
рассеялась и опала на лес.
   - Вот так, - хмуро сказал Лобов, ставя пистолет на предохранитель.
   Из унихода выглянул Кронин.
   - Правильно, - сказал он, показывая на сожженных птиц. -  Я  сам  хотел
пугнуть их. Инъекцию сделал. Клим на вызовы не отвечает.
   У Лобова упало сердце.
   - Как не отвечает?
   - Молчит, и все. Наверное, увлекся поисками в лаборатории.
   - Пошли аварийный вызов.
   - Хорошо.
   Кронин снова скрылся в униходе. Лобов осмотрелся вокруг, сунул пистолет
за пазуху, наклонился и поднял на руки Лену. Она была легкой как  перышко,
и  Лобов  безо  всякого  напряжения  понес  ее  к  униходу.  Кронин  вылез
навстречу.
   - Не отвечает, - мрачно сказал он.
   - Страхуй Виктора, - коротко приказал Лобов.
   Он уложил Лену в госпитальный отсек, ввел ей вакцину и вылез из унихода
как раз в тот момент, когда на землю сыпались сожженные крошки.
   - Пришлось пугнуть еще раз, - пояснил Кронин. - Как осатанели!
   Лобов кивнул на униход.
   - Садись.
   - А Виктор? - спросил инженер, но все-таки сел.
   Лобов плюхнулся на  водительское  сиденье  и  мастерски  подвел  униход
вплотную к Антонову.
   - Страхуй, - бросил он Кронину, выбираясь из унихода.
   Виктор Антонов был тяжеленным парнем, настоящий богатырь! У Лобова жилы
вздулись на лбу, когда  он  нес  эту  свинцовую  тяжесть  к  госпитальному
отсеку. А тут еще край рубашки Виктора, как якорь,  зацепился  за  дверцу.
Кронин поспешил на помощь и принялся отцеплять рубашку.
   - Страхуй! - свирепо оглянулся на него Лобов.
   Но было уже поздно.
   Откуда-то  сверху,  прямо  сквозь  сочно-голубую   крону   дерева,   на
космонавтов  посыпался  рой  колибридов.  Шорохи,   трепетанье   маленьких
крыльев, мягкие прикосновения теплых тел, дуновение  воздуха,  горьковатый
запах  -  все  это  продолжалось  считанные  мгновения.  Космонавты   были
ослеплены и оглушены этой плотной живой массой. И вдруг все  прекратилось.
Как по команде рой взвился вверх и исчез. Все это  время  Лобов  продолжал
держать Антонова на руках.  Когда  рой  оставил  их  в  покое,  он  сделал
последнее усилие и, оборвав полу рубашки, все-таки уложил Виктора рядом  с
Леной.
   - Жив? - обернулся он к инженеру.
   Кронин натянуто улыбнулся.
   - Жив. И кто  бы  мог  подумать,  что  эти  прелестные  создания  такие
агрессоры? И, по-моему,  -  Кронин  провел  рукой  по  лицу  и  шее,  -  в
довершение всех удовольствий они меня еще и покусали.
   Лобов, делавший инъекцию Антонову, вскинул голову.
   - Покусали?
   - Может быть, я не совсем правильно выражаюсь. Скажем так: заклевали.
   Лобов захлопнул дверцу госпитального отсека и провел  рукой  по  своему
лицу и шее.
   - А меня, кажется, не тронули, - не совсем уверенно сказал он.
   - Наверное, я вкуснее тебя, - невесело пошутил Кронин.
   Лицо Лобова дрогнуло. Перед его глазами встала картина, яркая,  четкая,
словно стереография: серебристый тяжелый плод на ладони  и  фраза:  "Пусть
хотя бы один из нас не ест местных плодов". А  может  быть,  и  обойдется?
Ведь вакцина-то введена!
   - Садись, Алеша, - вслух сказал он. - Надо спешить.
   Лобов вел униход на небольшой высоте на сверхзвуковой скорости.
   Минуты через три  после  старта  Кронин  побледнел.  Стуча  зубами,  он
пожаловался:
   - Меня знобит, Иван.
   - Это от волнения, - сквозь зубы сказал Лобов, еще прибавляя скорости.
   - Конечно, это от волнения, - Кронин попытался улыбнуться, -  и  корчит
меня тоже от волнения. Мне плохо, и ты сам знаешь почему. Я сяду на заднее
сиденье, Иван, а то еще помешаю тебе. И не надо меня успокаивать.  Я  ведь
уже десять лет работаю патрулем. Понимаешь, Иван, десять лет.
   Последнее слово он произнес уже с заднего сиденья и словно  в  забытьи.
Минуты через две, обернувшись, Лобов обнаружил,  что  Кронин,  свернувшись
клубочком, спокойно спит.
   Униход с грохотом мчался над синим лесом. Перед  самой  станцией  Лобов
сделал горку и погасил скорость. Круто снижаясь вниз к ракете Лобов увидел
Клима. Он лежал, по-детски  подтянув  колени  к  подбородку,  на  ступенях
лестницы, ведущей к входной двери корабля.


   В госпитальном отсеке "Торнадо" царили тишина и покой. Мягким оранжевым
светом светился низкий  потолок.  На  белоснежных  постелях  в  спокойных,
расслабленных позах  лежали  четыре  человека,  опутанные  гибкими  змеями
шлангов лечебной аппаратуры.
   Лобов, заложив руки за спину, прохаживался по толстому зеленому  ковру,
совершенно заглушавшему звуки его шагов. Третьи сутки без сна.
   Иногда он садился в кресло,  доставал  из  кармана  записную  книжку  и
заново перечитывал написанные  стенографической  вязью  страницы.  Сначала
строчки тянулись ровными линиями, но чем дальше, тем становились все более
неуклюжими, неровными, корявыми, пока наконец не обрывались на  полуслове.
Если бы не эта записка, кто знает, остался ли бы в живых  хоть  кто-нибудь
из этих четверых?
   Записную книжку Лобов нашел на груди Лены Зим, она прижимала ее  обеими
руками как величайшую  драгоценность.  С  большим  трудом  Лобову  удалось
освободить и взять ее.
   "ВНИМАНИЕ! - было написано на  книжке  крупными  буквами.  -  СООБЩЕНИЕ
ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ ВАЖНОСТИ!"
   А дальше уже шел сам текст сообщения: "Для всех тех, кто употребляет  в
пищу  местные  плоды,  колибриды   представляют   смертельную   опасность!
Совершенно безобидные во всех других отношениях нектарницы имеют полностью
паразитический способ размножения. В сосущих органах колибридов непрерывно
продуцируется геновирус, который  способен  коренным  образом  перестроить
наследственный  механизм  клеток.  Питаясь  нектаром   цветов,   колибриды
заражают  их  геновирусом.  Зараженными  оказываются  и  некоторые  плоды,
развивающиеся из этих  цветов.  Вместе  с  плодами  геновирус  попадает  в
кишечник животных,  всасывается  в  кровь,  разносится  по  всему  телу  и
проникает в клетки. Там геновирус  дозревает,  приспосабливаясь  к  тонким
особенностям обмена веществ животного-хозяина. Заражение геновирусом  само
по себе никакой опасности, по-видимому, не представляет.
   Когда  начинается   период   роения,   колибриды   перестраиваются   на
продуцирование другого типа вируса, который мы называли роевым. Колибриды,
перемещаясь  над  лесом  плотным  роем,  отыскивают  животное,  пораженное
подходящим штаммом геновируса, нападают на него и клювами  непосредственно
в кровь  и  ткани  вводят  значительные  количества  роевого  вируса.  При
достаточной дозе он бурно взаимодействует с  геновирусом,  инкубирующим  в
клетках.  В  результате  развивается   острое,   молниеносно   протекающее
заболевание, приводящее к полному параличу.
   Парализованный организм с течением  времени  окукливается  и  одевается
твердой  оболочкой,  превращаясь  в  подобие  яйца.  Ткани   окуклившегося
животного образуют достаточно однородную биомассу, в  которой  формируется
от нескольких десятков до сотен и тысяч автономных центров  развития.  Эти
центры подавляют окружающие клетки, подчиняют их общей программе  развития
и становятся зародышами будущих колибридов.
   Весь этот сложный механизм взаимодействия роевого вируса  и  геновируса
оставался для нас тайной до самого последнего момента. Мы заблуждались! Мы
считали, что размножение колибридов происходит с помощью одного геновируса
и  что  для  его  активизации   требуется   лишь   достаточно   длительный
инкубационный период. Мы  не  поняли,  что  роевый  вирус  -  своеобразный
спусковой крючок молниеносной болезни - превращения. Роевой  геновирус  мы
считали штаммом обычного  геновируса  с  повышенной  активностью  и  более
коротким инкубационным периодом. Такие штаммы  почти  всегда  возникают  в
ходе вирусных эпидемий и пандемий. Геновирус же был изучен нами  детально.
Мы создали  культуру  вирусофага,  с  помощью  которой  удалось  полностью
излечить нескольких  местных  животных,  находящихся  в  начальной  стадии
оцепенения. А самое главное - мы считали геновирус  совершенно  безопасным
для человека! И  это,  как  нам  казалось,  было  безусловно  подтверждено
большой серией опытов. Как мы ошибались! Только теперь под  этим  деревом,
когда Виктор уже потерял сознание, все факты о колибридах вдруг обрели для
меня совсем другой смысл и иначе связались друг с другом.  Словно  повязку
сняли у меня с глаз. Но уже поздно!"
   Дальше запись Лены все более и более теряла свою четкость.
   "Мне все хуже, спешу. В станционной лаборатории  в  десятом  термостате
чистая культура вирусофага - антигеновируса. Испытана на местных животных,
результаты хорошие. Немедленно введите ее мне и Виктору! Первая инъекция -
10000 ед., через два часа - полдозы. С риском не считайтесь, будет поздно.
Виктору дозу увеличьте. Он не вакцинирован. У нас был один инъ..."
   На  этом  запись  обрывалась.  Лобов  закрыл  глаза,  представляя,  как
девушка, отчетливо сознававшая неизбежность удивительной смерти, водит  по
записной книжке цепенеющей рукой, а рядом лежит уже совершенно равнодушный
ко всему Виктор. Ее Виктор! Виктор, которому уже никто не в силах  помочь,
даже теперь. Да, этот хитроумный ларчик  природы,  как  многие  другие  ее
порождения, открывался непросто. На Орнитерре нет  крупных  хищников,  нет
травоядных колоссов,  откладывающих  яйца  огромной  величины.  Тут  живут
колибриды - крохотные красавицы птички  с  самым  подлым  путем  развития,
какой только можно придумать!
   Слабый посторонний звук заставил Лобова насторожиться.  Пряча  записную
книжку в карман, он вскочил на ноги.
   - Иван... - услышал он слабый шепот с первой койки.
   Это пришел в себя Кронин. И хотя Лобов давно ждал этого  момента,  хотя
он знал по машинному прогнозу, что первым очнется именно Алексей,  у  него
от волнения перехватило дыхание. Быстро и осторожно ступая по ковру, Лобов
подошел к его постели.
   - Иван!
   Лобов присел на край его постели, комок стоял у  него  в  горле,  мешая
говорить.
   - Мы живы, Иван? Это ты? Или мне все еще снятся сны? Какие дивные  сны,
Иван!
   Лобов передохнул и ответил:
   - Живы, Алеша, живы.
   - А Клим?
   - Все живы.
   - Все? - требовательно переспросил инженер.
   - Все. - Лобов помедлил и добавил: - Все, кроме Ромео.
   - Ромео? Какого  Ромео?  -  словно  вспоминая  что-то,  слабо  произнес
Кронин.
   - У стажеров, Алеша, был один разовый инъектор на двоих. И когда пришла
беда, Ромео, не колеблясь отдал его своей Джульетте.
   Но Алексей уже не слышал Лобова, он засыпал.
   - Ромео! - бормотал он беспокойно. - Ромео и Джульетта...



   Юрий Тупицын.
   На восходе солнца

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Красные журавли".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 13 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   Тинка приехала в лагерь с опозданием на  целую  неделю.  Она  провожала
отца, который в составе большой комплексной экспедиции улетал  на  Плутон.
Приехала Тинка на рассвете и пошла в лагерь пешком, по самому берегу моря.
Идти было недалеко, лагерь начинался сразу  же  за  скалистым  мысом,  что
горбился в полутора километрах от причала.
   Тинка сняла туфли и шла босиком. Песок шуршал, щекотал ступни ее ног  и
очень неохотно выпускал их  на  свободу.  С  моря  дул  прохладный  ветер,
напоенный влагой и запахом водорослей. Маленькие волны набегали на берег и
с сердитым шипением таяли на светлеющем песке.
   На небе не  было  ни  облачка.  Пухлое  оранжевое  солнце,  только  что
всплывшее из моря, сонно глядело на  землю.  Над  самой  головой  носились
чайки. Они кричали нестройно и тоскливо, точно вели между  собой  какой-то
давний спор, хотя было совсем непонятно,  о  чем  можно  спорить  в  такое
чудесное утро.
   Повернув за мыс, Тинка увидела мальчишку  лет  тринадцати-четырнадцати,
своего ровесника, сидевшего на большом камне возле самой воды. Тинка  было
приостановилась,  а  потом  бесшумно,  осторожно  ступая,  подошла  ближе.
Мальчишка смотрел на солнце, которое  неторопливо  поднималось  все  выше,
сбрасывая туманные покровы и обретая  привычную  яркость  и  блеск.  Тинка
недоуменно выпятила губу - откуда взялся этот чудак в  такой  ранний  час,
когда все ребята еще спят!
   И громко сказала:
   - Здравствуй!
   Мальчишка не  вздрогнул,  не  испугался,  как  она  ожидала,  а  просто
обернулся, без улыбки взглянул на нее, поднялся на ноги  и  очень  вежливо
ответил:
   - Здравствуйте.
   Тинка засмеялась и подошла ближе. Ей понравилось, что мальчишка ответил
ей как взрослой. Он был высок, на полголовы выше ее, лицо покрывал  темный
загар, а глаза были светлыми, как ледышки.
   - Ты откуда взялся? - непринужденно спросила Тинка.
   Что-то похожее на тревогу мелькнуло в  глазах  мальчишки,  мелькнуло  и
пропало.
   - Я живу здесь, - спокойно ответил он и пояснил после небольшой  паузы:
- В лагере.
   Что-то необычное чудилось Тинке  в  глубине  его  светлых  внимательных
глаз. Будь Тинка постарше, она сразу бы догадалась, в чем тут  дело,  -  у
мальчишки был твердый, совсем  неребячий  взгляд.  А  так  она  ничего  не
поняла, рассердилась на себя и спросила, хмуря брови:
   - Ты из какого отряда?
   - Из старшего.
   - И я из старшего. - Тинка невольно улыбнулась. - Ты что, удрал?
   Мальчишка смотрел на нее, словно не понимая вопроса.
   - Ну, ушел без разрешения? - пояснила Тинка.
   - Да, -  он  чуть  улыбнулся  и,  поколебавшись,  добавил:  -  Я  хотел
посмотреть, как восходит солнце.
   Тинка обернулась и посмотрела на солнце.  Оно  уже  искрилось,  гладило
кожу и кололо глаза. Тинка засмеялась,  протянула  к  солнцу  руку,  точно
хотела погладить его, сощурила глаза и отвернулась. Мальчишка  серьезно  и
внимательно смотрел на нее. Тинка фыркнула и тряхнула волосами.
   - Ты почему на меня так смотришь?
   - Как?
   - Да вот так, смотришь и смотришь.
   Мальчишка чуть смутился.
   - А это нельзя?
   Тинка звонко рассмеялась и сообщила:
   - Ты очень смешной. Пойдем, а то тебе попадет.
   Он послушно пошел рядом с ней по тропинке, которая,  набирая  крутизну,
тянулась вверх, к лагерю. Тинке понравилось, что он сразу  ее  послушался.
Она спросила:
   - Как тебя зовут?
   Он помолчал, прежде чем ответить. Тинка уже заметила, что у пего  такая
манера - помолчать, подумать, а потом уже отвечать.
   - Александр.
   Тинка покосилась на него, фыркнула и убежденно сказала:
   - Этого не может быть. Потому что язык сломаешь, пока выговоришь. Вот у
меня полное имя Тинатин. Но все зовут Тинкой, понимаешь? Тинка, и  все!  А
тебя как?
   Он пожал плечами.
   - Кто как - Сашей, Саней, даже Аликом.
   Тинка звонко рассмеялась.
   - Ну, на Алика ты совсем не похож!
   Он посмотрел на нее так, словно хотел спросить - почему, но  вслух  так
ничего и не сказал. Тинка,  шедшая  немного  впереди,  не  заметила  этого
взгляда.
   Они добрались  до  площадки,  откуда  к  лагерю  вела  широкая  удобная
лестница, и остановились,  переводя  дух,  -  подъем  был  довольно  крут.
Встретившись взглядами, они невольно улыбнулись друг  другу,  и  мальчишка
сказал:
   - А еще меня звали Алешей.
   Он вдруг погрустнел и  отвернулся  от  Тинки,  глядя  на  разгорающееся
солнце и туманную морскую даль. И Тинка тоже посмотрела  в  эту  даль,  но
ничего  не  увидела,  кроме  неясных  контуров  далеких  облаков,  не   то
рождавшихся, не то таявших у самого горизонта.
   И осторожно спросила:
   - А кто тебя так звал?
   Он удивленно поднял голову, тень отчуждения легла на  его  лицо.  Хотел
что-то сказать, но вдруг круто повернулся и, перепрыгивая сразу через  две
ступеньки, побежал вверх по лестнице, к лагерю, Тинка недоуменно  смотрела
ему вслед.


   Как это и водится, с утра до обеда день у Тинки прошел  колесом.  После
обеда они уединились в беседке с давней подружкой Таней,  и  та  принялась
рассказывать лагерные новости. Их  оказалось  ужасно  много,  но  о  самой
главной Таня вспомнила в последнюю очередь.
   - Ой! - прервала она себя на полуслове. - Самое главное забыла!
   И, придвинувшись к Тинке поближе, шепнула:
   - У нас в лагере - робот!
   - Ну и что?
   - Да не обыкновенный робот, замаскированный!
   - Как это - замаскированный? - не поняла Тинка.
   - А вот так! Ты лучше не перебивай, а слушай.  Этот  робот  совсем  как
настоящий мальчишка. Ну, совсем-совсем! Ты вот будешь с ним целый  день  и
ни за что не догадаешься, что это робот.
   - А как же ты догадалась? - Тинка смотрела на подружку недоверчиво.
   - И я не догадалась! Никто не догадался. Это все Володя.
   Тинка тряхнула головой и презрительно фыркнула:
   - Воображала твой Володя, вот что!
   Все это случилось на логико-математической викторине. Володя,  один  из
лучших математиков в лагере, случайно оказался рядом  с  этим  мальчишкой.
Ребятам было задано три логико-математические задачи.  Володя  корпел  над
ними не меньше часа, исписал выкладками три листа бумаги, а когда поставил
точку и поднял голову - понял, что он первый. Никто еще  не  сдал  работы,
повсюду виднелись склоненные головы и сосредоточенные лица.  Только  сосед
его, какой-то незнакомый  мальчишка,  смотрел  в  окно,  но  лист  бумаги,
лежавший перед ним, был совсем чистым, а лицо - печальным. Володя от  души
пожалел его, а мальчишка, словно почувствовав его взгляд, обернулся.
   - Неужели ни одной задачи не сделал? - сочувственно спросил Володя.
   Мальчишка некоторое время смотрел на него, будто не  понимал,  а  потом
чуть улыбнулся:
   - Я сделал все.
   И перевернул лежавший перед ним лист  бумаги.  На  нем  были  аккуратно
выписаны ответы на эти  три  задачи.  Володя  некоторое  время  недоуменно
посматривал то на бумагу, то на своего соседа, а потом спросил:
   - А где же расчеты?
   - Я сделал их в уме, - спокойно ответил мальчик.
   - В уме? - ошарашенно переспросил Володя и, забыв о викторине,  азартно
предложил: - А ну, сверимся!
   К изумлению Володи, ответы у них оказались абсолютно одинаковыми. В тот
самый момент, когда он собрался как следует допросить мальчишку о том, как
тот сделал задачи, их обоих за разговоры сняли с соревнований. Володя  так
переживал свой позор, что поначалу совсем забыл об удивительном соседе. Но
потом, конечно, вспомнил обо всем и сообразил, что этот мальчишка - робот.
Только роботы могут решать в уме задачи такой сложности!
   Тинке все это было ужасно интересно,  но  она  и  виду  не  подала,  а,
наоборот, скептически пожала плечами:
   - А может быть, у него способности? Ты знаешь, какие бывают математики?
Почище вычислительных машин!
   - Знаю, - с вызовом ответила Таня, - да разве только в математике дело?
На викторине Володя только заподозрил, что мальчишка этот робот.  Стал  за
ним наблюдать и  насобирал  целую  кучу  фактов.  И  эти  факты  неумолимо
свидетельствуют в пользу его предположения.
   Тинка фыркнула,  потому  что  подружка  говорила  явно  с  чужих  слов,
Володькиным языком, но Таня  уже  увлеклась  и  не  обратила  внимания  на
обидную реакцию подруги.
   - Этот мальчишка, - торопясь и  проглатывая  окончания  слов,  сообщила
она, - никогда не смеется. Только улыбается, и то редко. Ни в  какие  игры
играть не умеет, даже в волейбол. Старается, а толку никакого - то в  аут,
то в сетку, то вообще куда не поймешь. Плавать не умеет  -  представляешь!
Бегает как  бегемот,  девчонки  его  обгоняют,  а  сильный  -  ужас!  Всех
мальчишек переборол. И ты знаешь что? В темноте видит.  Майка  стандартный
приемничек потеряла, ну который  в  перстень  вделан.  А  темнота,  только
звезды светят, и фонарика ни у кого нет. Володя  решил  сделать  последнюю
проверку. Сбегал за этим мальчишкой и говорит - помоги приемник  найти.  А
тот - пожалуйста. Вообще ужасно вежливый, как взрослый, просто жалко,  что
он робот. Ну вот, пришел он, поискал  какую-то  минутку  -  и  пожалуйста,
нашел! Тут уж абсолютно ясно стало - робот!
   Таня вдруг нахмурила брови и сделала строгое лицо:
   - Ты учти, об этом никто-никто не знает. Только я, Володька да  Мишель.
И ты теперь знаешь. Смотри, - она погрозила  Тинке  пальцем,  -  ни-ко-му!
Володька говорит, что он и сам не знает, что он робот, а то бы ни  за  что
не делал таких промахов. Понимаешь, ученые делают на нем эксперимент, а он
думает, что он  такой  же  мальчишка,  как  и  все.  Его  надо  оберегать,
психически не травмировать.
   Таня вдруг ахнула тихонько, схватила Тинку за руку и зашептала:
   - Смотри-смотри, вот он идет! Только вида не подавай!
   Тинка обернулась и  не  поверила  глазам  -  она  увидела  того  самого
мальчишку, которого встретила на восходе  солнца  на  берегу  моря.  В  ее
памяти всплыли и зацепились друг за друга все  странности  его  поведения.
Неужели и правда это робот?
   Она выглянула из беседки и приветливо окликнула:
   - Алеша!
   Мальчишка вздрогнул и обернулся так резко,  что  Тинка  испугалась.  Он
смотрел на нее не то удивленно, не то разочарованно, а потом  будто  через
силу улыбнулся:
   - Я не узнал тебя, Тинка, извини.
   - Это ничего, - растерянно успокоила его Тинка.
   Алеша кивнул ей головой и медленно пошел дальше. А к Тинке  с  горящими
глазами подскочила Таня.
   - Ой, ты знаешь его, да? Он не робот, да? А кто он? Тинка, кто он?
   Тинка покачала головой, поглядела Алеше вслед:
   - Не знаю. Правда, не знаю, Таня.


   Коридор имел овальное сечение и изгибался заметной дугой так, что через
десятка  два  метров  зеленый  пол  подтекал  под  светящийся  всей  своей
поверхностью оранжевый потолок. Матовые голубые  стены  не  имели  никаких
украшений, углов  и  выступов,  все  так  зализано  и  заглажено,  что  не
ухватишься рукой, только кое-где виднелись двери, врезанные  в  неглубокие
ниши. По  всей  ширине  пола  тянулся  зеленый  ворсистый  ковер,  заметно
пружинивший под ногами и полностью гасивший  звуки  шагов,  поэтому  Алеша
шагал легко и бесшумно, как тень. Но в коридоре вовсе  не  царила  мертвая
тишина: крохотные, почти невидимые  глазом  динамики,  впаянные  в  стены,
наполняли воздух любимым звуковым фоном Алеши  -  шорохом  дождя  и  шумом
прибоя.
   В святая святых корабля - ходовой рубке - перед обзорным экраном стояло
капитанское  кресло.  Алеша  подошел  к  нему,   погладил   отполированные
подлокотники и лишь потом сел за  пульт  управления.  Лицо  его  приобрело
спокойное сосредоточенное выражение. Пробежав взглядом  по  многочисленным
приборам, кнопкам и рычагам управления, Алеша  устроился  поудобнее,  ведь
кресло ему великовато, и принялся за работу.
   Это был стандартный контрольный комплекс: проверка корабельных систем и
двигателя, выборочный детальный контроль отдельных агрегатов, обсервация с
определением координат корабля и коррекция траектории. С  коррекцией  была
куча хлопот. Еще при отце отказал блок автокоррекции. Они бились  над  его
ремонтом несколько месяцев, но безуспешно. Поэтому после обсервации  Алеше
приходилось     подолгу     сидеть     за      компьютером,      производя
пространственно-временные вычисления высшей степени сложности. Работа была
для него привычной - пальцы так и летали  по  клавишам  компьютера,  -  но
однообразной и утомительной. Через сорок минут,  дважды  пройдя  программу
вычислений и получив совпадающие ответы, Алеша ввел данные в ходовой  блок
и нажал исполнительную кнопку. Корабль качнулся, словно его кто-то потянул
в сторону могучей и властной  рукой  -  это  сработал  ходовой  двигатель,
компенсируя накопившиеся ошибки и направляя  вектор  скорости  корабля  на
самую яркую звезду черного небосвода - на Солнце.
   В корабельном ангаре царили  тишина  и  идеальный  порядок.  Золотистая
ситара двухместного старбота стояла,  чуть  приподняв  нос,  точно  ей  не
терпелось сорваться с места и помчаться по  направляющим  рельсам  вперед.
Алеша натянул легкий скафандр, подошел к старботу и с улыбкой похлопал его
по упругому борту - предстояла прогулка  в  космос,  самое  интересное  из
всего, что есть на свете. Откинув фонарь, такой  прозрачный,  что  контуры
его  угадывались  не  без   труда,   Алеша   занял   водительское   место,
загерметизировался, проверил работу всех систем и нажал стартовую  кнопку.
Старбот послушно тронулся с  места,  легкая  перегрузка  прижала  Алешу  к
спинке кресла. Мелькали  близкие  стены:  свет,  темнота,  свет,  темнота,
негромкий щелчок - и старбот нырнул острым носом в звездный океан.
   Звезды, только звезды вокруг. Звезды да серебристый дым Млечного  Пути,
который сплошным кольцом опоясывал этот мир, сотканный из мрака  и  света.
Только сзади, за кормой старбота,  парило  огромное  двухсотметровое  тело
корабля, тускло поблескивая бронированным корпусом.  Алеша  выжал  ходовую
педаль и на несколько секунд придержал  ее,  чувствуя,  как  под  шмелиное
пение двигателя старбот набирает скорость. Он именно чувствовал это, а  не
видел, потому что в окружающем его мире никаких  изменений  не  произошло:
точки, искры и пылинки звезд по-прежнему были недвижны и равнодушны, лишь,
оглядываясь назад, можно было заметить, как худеет громада корабля,  точно
она резиновая и  из  нее  выпускают  воздух.  Скоро  корабль  стал  совсем
игрушечным,  превратился  в  тусклый  штрих,  а  потом  и  вовсе  растаял,
затерявшись среди огненной пыли звезд.
   Алеша тронул штурвал, и небо послушно - наискосок, через плечо и  спину
- стало опрокидываться, открывая глазам светописные картины одну  чудеснее
другой. Развернувшись по локатору на невидимый  корабль,  Алеша  импульсом
тяги погасил набранную скорость, заставив  старбот  зависнуть  неподвижно,
откинул фонарь и, чуть-чуть оттолкнувшись  руками  от  бортов,  всплыл  из
кабины  к  звездам.  Свободно  раскинувшись  в  невесомой  пустоте,  Алеша
глубоко, полной грудью вздохнул и тихонько засмеялся.  Это  был  его  мир!
Мир, в котором он с самого  раннего  детства  чувствовал  себя  вольным  и
счастливым.
   Как и всегда, оставшись наедине с этим миром вечной ночи, Алеша испытал
удивительное чувство. Он зримо ощутил, как его взгляд, цепляясь  за  яркие
звезды, летит в этот сияющий мир без конца и края,  летит  и  безвозвратно
тонет в нем. Каждая крохотная искорка света, которой он  касается,  -  это
гигантский кусок материи, сжигающий себя в пламени ядерных реакций.
   Сердце билось  у  Алеши  от  сознания  безмерной  шири  и  необъятности
вселенной! Он  немного  повернул  голову,  и  ослепительная  желтая  искра
ужалила его в глаза, заставила зажмуриться. Солнце!  Теплый  желтый  свет,
льющийся из холодной серебряной бездны. Это было и  радостно  и  тревожно,
как сны, в которых Алеша видел чудовищные громады камня, голубые  просторы
и потоки воды, щедро льющейся с неба.  Он  вздохнул,  отрешаясь  от  своих
странных, недетских грез, и совсем тихо поплыл  в  серебристой  пустоте  к
старботу, который,  повинуясь  его  запросу,  послушно  замигал  бортовыми
огнями.
   В оранжерее было тепло, влажно и  солнечно.  Пахло  зеленью  и  тленом.
Шипели и звенели струйки фонтанчиков, рассыпающиеся на радужные  брызги  и
водяную   пыль.   Клубилась,   струилась   зеленая   листва,    украшенная
разноцветными пятнами плодов. Алеша собирал их,  подрезая  попутно  лишние
побеги, и сортировал: самую меньшую часть оставил себе в  свежем  виде  на
обед и ужин, побольше положил в консерватор, а самую  большую  загрузил  в
трансформатор, который по кодовому заказу  мог  приготовить  из  них  кучу
разных блюд. Его неторопливую работу прервал низкий, густой,  привычный  и
всегда тем не менее пугающий  сигнал  тревоги.  Алеша  пулей  выскочил  из
оранжереи в коридор.
   Корабль мотнуло так, что Алеша не удержался на ногах и упал на  колени.
В маневре  корабля  не  было  ничего  опасного:  просто  сработал  ходовой
двигатель, уводя его от столкновения с  каким-то  небесным  телом,  против
которого оказались бессильными пушки метеорной защиты. Алеша  хорошо  знал
это. Но откуда-то напал и навалился на него нежданный, необъяснимый страх.
   - Папка! - закричал Алеша.
   Он знал, что ему никто не ответит, и все-таки закричал. Не  мог  он  не
закричать, не дать выхода  тому,  что  заполнило  его  существо  и  мешало
дышать. Корабль мотнуло еще сильнее, Алешу бросило на стену,  а  потом  на
пол. Он вскочил и побежал по коридору.
   - Папка!
   И, не умея сдержать себя, изо всей силы забарабанил  кулаками  в  дверь
каюты отца.
   - Папка, открой! Открой, я же прошу тебя!
   Снова корабль шарахнулся в сторону, и Алешу швырнуло на мягкую губчатую
стену с такой силой, что помутилось в голове.


   Он судорожно вздохнул, просыпаясь,  и  открыл  глаза.  Тишина  и  мрак,
сонное дыхание ребят - соседей по  комнате,  сложная  мешанина  запахов  и
постепенно тающий страх.
   - Папка! - машинально позвал Алеша шепотом.
   Ему никто не ответил. Алеша запрокинул голову назад  и  через  открытое
окно увидел кусочек звездного неба. Звезды здесь были не такими чистыми  и
безмятежными, как в космосе, они мерцали, меняя свой цвет и выбрасывая  во
все стороны колючие, похожие на щупальца  лучики,  но  все-таки  это  были
звезды. Алеша поправил подушку так, чтобы  видеть  этот  родной  свободный
мир, полежал, стараясь вспомнить, что ему такое снилось, а потом заснул.


   Неслышно ступая,  Тинка  подобралась  к  окну  и  осторожно  заглянула.
Начальник лагеря Виктор Михайлович с сосредоточенным лицом что-то  печатал
на машинке одной рукой, а другой перелистывал лежащий перед ним журнал.
   - Здравствуйте, - тихонько сказала Тинка, уловив паузу в его работе.
   - Здравствуй, здравствуй, - рассеянно  ответил  Виктор  Михайлович,  не
поворачивая головы. - Приехала?
   - Приехала, - согласилась Тинка.
   Виктор Михайлович вынул из машинки лист, аккуратно уложил его на стопку
других, уже напечатанных, и поднял на Тинку глаза.
   - Приехала, и теперь покоя от тебя не  будет.  -  Он  засмеялся  и  уже
серьезно сказал: - Ты приходи завтра, Тинка. Сегодня я занят.
   - Ладно, - великодушно сказала Тинка,  -  я  приду  завтра.  Вы  только
скажите - Алеша робот или нет?
   Виктор Михайлович нахмурился.
   - Какой Алеша?
   - Высокий, вежливый, загорелый, а глаза -  как  ледышки!  -  отчеканила
Тинка.
   Виктор Михайлович нахмурился еще больше.
   - А ну, - строго сказал Виктор Михайлович, - лезь сюда  и  рассказывай.
Все рассказывай!
   Тинка влезла, ей было  не  впервой,  села  на  стул  рядом  с  Виктором
Михайловичем и рассказала ему все, что знала, от начала до конца.
   Виктор Михайлович хмыкнул, усмехнулся.
   - Робот, надо же придумать! Выпороть бы этого Володьку по  стародавнему
обычаю.
   - Воображала, - охотно согласилась Тинка и осторожно  спросила:  -  Так
Алеша не робот? Он болен, да?
   Виктор Михайлович покосился на Тинку.
   - Нет, не болен, - он неопределенно пожал плечами. - Просто ему трудно,
непривычно. Помочь ему нужно, Тинка.
   - Я помогу, - уверенно сказала девочка. - А как?
   Виктор Михайлович засмеялся, глядя в эти хорошо знакомые, совсем мамины
глаза Тинки, в глубине которых даже  сейчас  теплился  лукавый  огонек.  И
вздохнул.
   - Если бы я знал как, - грустно сказал он. - Это ты уж сама  придумывай
- как.
   - Я придумаю, - убежденно сказала Тинка, - вы только расскажите.
   - Что тебе рассказать?
   - Про Алешу.
   Разглядывая девочку, Виктор Михайлович задумчиво спросил:
   - В кого ты такая уродилась?
   - В маму, - сейчас же ответила Тинка, - будто не знаете!
   Виктор Михайлович засмеялся и потрепал ее по волосам. Тинка  недовольно
дернула головой - она не любила нежностей.
   - Ладно, - решил Виктор Михайлович, - я расскажу тебе про Алешу. Только
учти, это большая и серьезная тайна. Не проболтаешься?
   Тинка презрительно фыркнула, но  Виктор  Михайлович  не  удовлетворился
этой демонстрацией и серьезно спросил:
   - Слово?
   - Слово!
   - Понимаешь, Тинка. - Виктор Михайлович поискал нужные слова, не  нашел
их, отвел взгляд от требовательных глаз девочки и только спросил хмуро:  -
Ты Нину, ну, свою маму, ждала?
   Тинка молчала,  глядя  на  него  своими  большущими,  широко  открытыми
глазами.
   - Вот и он ждет, Тинка, - тихо сказал Виктор Михайлович, глядя в темное
окно, - только не маму, а отца.


   Мир был невелик - звезды, корабль, отец и  он  сам,  Алеша.  Еще  Алеша
помнил мать, но больше по рассказам отца, чем по собственным впечатлениям.
И если говорить честно, то большая  стереофотография,  висевшая  в  каюте,
мало что говорила ему. Лишь иногда, заглядывая в  глубину  смеющихся  глаз
этой женщины, он испытывал  щемящее  чувство  беспокойства.  Откуда-то  из
глубины памяти всплывали, клубились и таяли  забытые  ощущения:  запах  ее
волос, ловкие руки, мягкие губы и эти вот  самые  смеющиеся  глаза.  Долго
раздумывать об этом было и некогда и страшно.
   У Алеши была интересная, но очень тяжелая жизнь. Он все  время  учился,
сколько помнил себя. Учился каждый день, по многу часов, учился всему, что
знал  и  умел  отец:  готовить  пищу,  ремонтировать  вышедшие  из   строя
механизмы, убирать помещения, водить старбот  и  пользоваться  скафандром,
ухаживать  за   оранжереей,   выполнять   космонавигационные   наблюдения,
управлять ходом огромного звездного корабля. Добрая  половина  этих  работ
насквозь пронизана математикой. Отец  вводил  его  в  царство  этой  науки
постепенно,  осторожно  применяясь  к  его  детскому  незрелому  уму,   но
настойчиво, упрямо и  даже  фанатично.  Добрый  отец  становился  жестоким
тираном, когда дело шло о решении основных задач космонавигации. И сколько
слез было пролито Алешей тайком!
   Отец старался как  только  мог  скрасить  трудную,  недетскую  Алешкину
жизнь. Они  вместе  читали  книги,  смотрели  фильмы,  слушали  музыку,  в
перерывах между занятиями занимались акробатикой и борьбой. Каждый день по
меньшей мере час проводили в космосе,  то  совершая  дальние  прогулки  на
старботе, то затевая игры  возле  самого  корабля,  то  просто  отдыхая  в
безмолвии звездного океана. Это были лучшие часы в жизни Алеши!
   Отец часто рассказывал ему удивительные вещи. Правда, о них можно  было
прочитать и в книгах, но одно дело книги, ведь бывают  и  книги-сказки,  а
другое дело отец. Всегда можно было разобраться,  говорит  он  правду  или
шутит. Показывая Алеше на самую яркую звезду небосвода, отец говорил:
   -  Запоминай,  Алеша.  Через  полтора  года,  когда   тебе   исполнится
тринадцать лет, эта звезда превратится в самое настоящее солнце. А  солнце
- это чудо, Алеша! Это тепло, это жизнь. Это  такой  радостный  свет,  что
глазам больно, а душе сладко. Глянешь - и отвернешься сразу.
   - Как при термоядерной реакции? - уточнял Алеша.
   Отец смеялся и кружил его вокруг себя.
   - Малыш! Солнце и есть термоядерная реакция в космическом масштабе.
   - Что же тут хорошего, - недоумевал Алеша, - глазам  больно!  И  ходить
при этом солнце, наверное, надо в скафандре,  чтобы  не  заболеть  лучевой
болезнью.
   Отец как-то непонятно смотрел на него и вздыхал:
   - Нет, Алеша. Скафандр тебе не понадобится.  Солнце  ласковое,  нежное,
как струи теплого душа.
   Алеша  хмурил  брови,  стараясь  представить  себе  ласковый  и  нежный
огненный шар с температурой во многие миллионы градусов, но у него  ничего
не получалось.
   - Лучше всего на свете, - рассказывал  отец,  -  это  сидеть  утром  на
берегу и смотреть,  как  солнце  медленно  всплывает  из  моря.  Смотреть,
слушать шорох волн и крики птиц.
   - Это как в кинофильмах? - жадно спрашивал Алеша.
   - Да, сынок.
   - А это правда? Это не сказка? Разве бывает так много  воздуха  и  воды
сразу?
   - Правда.
   - И что небо голубое - правда? И на нем ни одной, ни единой звездочки?
   - Все правда, Алеша.
   - Небо и без звезд, - недоумевал мальчик, - разве это красиво?
   Отец вздыхал и грустно улыбался, а почему грустно, Алеша никак  не  мог
понять. Ведь это был такой интересный разговор!
   Привычная, интересная и трудная  жизнь  сломалась  незадолго  до  конца
долгого пути среди звезд, вечером, когда они играли  в  шахматы.  Раздался
низкий густой сигнал тревоги, а вслед за тем безликий  голос  недремлющего
компьютера сказал:
   - Авария в отсеке ходового двигателя. Необходимы срочные меры  экипажа.
Повторяю, авария в отсеке ходового двигателя...
   Отец вскочил, опрокинул шахматную доску, коротко бросил:
   - Сиди! И ни шагу отсюда!
   И выскочил из каюты.
   Алеша остался с рассыпавшимися фигурами и безликим равнодушным голосом,
твердившим одно и то же. А потом этот  голос  умолк,  наступила  привычная
тишина, и, честное слово,  будь  отец  рядом,  Алеша  решил  бы,  что  все
происшедшее ему приснилось. Но отца не было. Сжавшись в  комочек  в  самом
углу дивана, Алеша с удивлением и испугом прислушивался к  громкому  стуку
своего сердца. До этого он никогда не слышал его, разве  что  в  те  тихие
минуты, когда, уже засыпая, крепко-крепко прижимался ухом к подушке.
   Отец вернулся спокойным, но каким-то рассеянным, углубленным  в  самого
себя.
   На немой вопрос Алеши он успокоительно ответил:
   - Все в порядке. Но опоздай  я  минут  на  пять,  мы  бы  остались  без
топлива.
   Но понемногу Алеша понял, что на корабле далеко не  все  в  порядке.  И
самое главное - отец стал каким-то другим. Он еще больше увеличил нагрузку
занятий, а потом, вовсе  устранившись  от  управления  кораблем,  заставил
Алешу целую неделю вести его самостоятельно. Зато в короткие  часы  отдыха
был необыкновенно ласков. Разглядывая как-то измученное, осунувшееся  лицо
сына, он тихо, словно извиняясь, сказал:
   - Что поделаешь, Алеша. У нас нет с тобой другого выхода.
   У него был при этом  такой  убитый,  даже  жалкий  вид,  что  Алеша  по
какому-то наитию с недетскою проницательностью понял, что кроется за этими
словами отца.
   - Папка, - спросил он серьезно, - ты собираешься заснуть? А я  останусь
один?
   Отец взглянул на него, отвел глаза, но ничего не ответил.
   - Ты скажи мне, папка, - попросил Алеша, -  я  ведь  уже  большой.  Мне
двенадцать лет.
   - Двенадцать лет, - повторил отец и положил  руку  на  плечо  Алеши.  -
Пойдем, сынок.
   Центральным коридором они прошли в кормовой отсек,  где  Алеша  никогда
еще не бывал. Туда вела бронированная дверь,  запертая  на  шифрозамок,  а
ключ к этому замку знал только отец. Шагнув за  порог  этой  двери,  Алеша
почувствовал знакомое бодрящее состояние  невесомости.  Алеша  оказался  в
коридоре, только этот коридор был заметно уже центрального  и  освещен  не
привычным рассеянным светом, а отдельными плафонами. Коридор был  круглого
сечения, и по всей его поверхности в шахматном  порядке  были  расположены
небольшие двери, больше похожие на люки. Их было около десятка.
   - Это корабельные трюмы, Алеша, - пояснил отец.
   Он обнял его за  плечи  и,  легонько  оттолкнувшись,  поплыл  по  самой
середине коридора.
   - Здесь хранится все важное и  интересное,  собранное  нами  на  других
планетах, - негромко рассказывал он, -  семена  удивительных,  незаменимых
для  человека   растений,   зародыши   животных,   необычайные   минералы,
сверхстойкие металлы и не прочитанные пока еще книги погибшей цивилизации,
- кто знает, какие они тайны хранят в себе! Все то,  Алеша,  ради  чего  с
Земли и был отправлен этот корабль.
   Один из люков был поменьше других, и над ним ярко горел веселый зеленый
огонек. Отец ухватился за поручень, и они зависли прямо против этого люка.
   - А здесь, сынок, - тихо проговорил отец, - спит экипаж нашего корабля.
   - И мама здесь? - с внезапным интересом спросил Алеша.
   - И мама. А зеленый огонек сигнализирует,  что  в  этой  камере  все  в
порядке. Я ведь рассказывал  тебе,  Алеша,  как  крепко  засыпают  люди  в
космосе, только на Земле можно их разбудить.
   Он помолчал и еще тише сказал:
   - А теперь пришло и мое время, скоро засну и я. И тогда  ты  в  космосе
останешься один. Совсем один. Корабль и ты - больше никого. Ты не боишься?
   Алеша улыбнулся.
   - Нет, чего же бояться в космосе? Это ведь не планета, где полным-полно
всяких страшных зверей.  Но  мне  будет  скучно,  папка.  Может  быть,  ты
подождешь?
   - Нельзя мне ждать, Алеша. Когда приходит час, люди засыпают, и с  этим
ничего не поделаешь. Ты уж потерпи, поскучай,  до  Земли  осталось  меньше
года. Потерпи и, чтобы ни случилось, веди  на  Землю  корабль.  Ты  теперь
умеешь это делать, я знаю. Веди! Иначе все  наши  жертвы  теряют  смысл  и
цену! Ведь когда-нибудь придет и твой час, и ты заснешь, и  все  мы  будем
спать, спать и никогда не проснемся. Только на Земле,  где  голубое  небо,
где много-много воды и воздуха, можно разбудить нас.
   Алеша перевел взгляд с лица отца на зеленый веселый огонек.
   - Я доведу корабль, - негромко сказал он, хмуря брови, - я доведу  его,
что бы ни случилось! Ведь я очень хочу, чтобы все проснулись, особенно ты,
папка.
   Тяжелая отцовская рука взлохматила ему волосы.
   - Дай бог, Алешка, - чудно и непонятно сказал он, глядя куда-то  вдаль,
поверх головы сына, - дай бог.


   Тинка со страхом и восторгом смотрела на Виктора Михайловича.
   - И он довел корабль?
   - Довел, Тинка.
   - Один?
   - Один. Кто же мог ему помочь?
   Тинка порывисто вздохнула и прижала ладони к раскаленным щекам.
   - А когда их разбудят? Скоро он увидит отца?
   В глазах Виктора Михайловича мелькнуло изумление.
   - Тинка, - он даже запнулся на первом слоге, - ты разве не поняла?
   Румянец медленно сбежал с лица девочки.
   - Тинка, - тихо проговорил Виктор Михайлович, - ну, Тинка, ты ведь  уже
большая! Они не засыпали, Тинка, они умирали. Кто от болезней, кто от ран,
а кто и просто неизвестно почему. Их  хоронили  в  той  камере  с  зеленым
огоньком. Алеша ведь никогда не видел смерти, вот отец и придумал все это.
Чтобы ему было легче, чтобы он не чувствовал себя таким одиноким.
   Тинка затрясла головой.
   - Это неправда!
   Виктор Михайлович вздохнул и отвернулся к окну.
   - Это неправда! - закричала Тинка ему в затылок, но она уже знала,  что
это правда.
   - Ликвидируя аварию, отец Алеши получил смертельное лучевое  поражение,
- не оборачиваясь, сказал Виктор Михайлович. - Он мог  бы  прожить  месяца
два. Но как бы воспринял его мучительную смерть Алеша? И через три недели,
закончив все свои дела, он сам закрыл за собой дверь с зеленым огоньком.
   Он помолчал и пожал плечами:
   - Кто знает? Тела погибших все время хранились и  хранятся  в  гелиевых
камерах. Может быть, когда-нибудь ученые и сумеют  вернуть  им  жизнь.  Но
когда? Кто знает об этом?
   Виктор Михайлович помолчал и потер ладонью лоб.
   - Что ты молчишь, Тинка?
   Он обернулся, Тинки в комнате уже не было.


   Едва забрезжил рассвет, Тинка уже сбегала по лестнице  к  морю.  Стволы
деревьев, листва, цветы и песок - все казалось одинаково серым и тусклым в
блеклом свете. Только  над  самой  гладью  воды  наливалась  ясными  алыми
красками заря. Тинка не ошиблась: Алеша сидел на том же самом камне, что и
вчера. Он еще издали заметил девочку, но промолчал и не повернул головы.
   - Я тебе не помешаю? -  спросила  Тинка,  останавливаясь  в  нескольких
шагах.
   - Нет, - ответил Алеша.
   Тинка подошла ближе и села прямо на сыпучий прохладный песок. Помолчала
и спросила негромко:
   - Ты ждешь отца?
   Алеша обернулся.
   - Откуда ты знаешь?
   Тинка вздохнула.
   - Знаю.
   Обхватила руками коленки и добавила:
   - Я ведь тоже ждала маму. Она была на Юпитере. Была,  была  -  и  вдруг
пропала связь.
   Она покосилась на Алешу. Мальчик смотрел на нее, затаив дыхание.
   - Я ее долго ждала, - вздохнула Тинка,  -  знаешь  сколько?  Целых  два
года. А потом пришли и сказали,  чтобы  я  не  ждала.  Мама  не  вернется,
никогда!
   Она передохнула.
   - А иногда думаю, что это неправда. Неправда, вот  и  все!  Кому  нужна
такая несправедливость? Зачем? И вот я думаю,  возьмет  мама  и  вернется.
Понимаешь? Возьмет и всем им назло вернется!
   Тинка замолчала, закусив губу.
   Алеша сидел молча, лицо его было спокойно и сосредоточенно. Покосившись
на девочку, он осторожно коснулся ее руки.
   - Смотри, сейчас взойдет солнце. А мой папка, - у него сорвался  голос,
но он набычился и упрямо повторил, - а мой папка говорил, что  нет  ничего
красивее того, как над морем восходит солнце.



   Юрий Тупицын.
   Люди не боги

   -----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Красные журавли".
   OCR & spellcheck by HarryFan, 13 September 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   Лунца разбудило гудение зуммера. Открыв глаза, он  покосился  на  экран
видеофона и нахмурился.  Его  вызывала  ходовая  рубка.  Опять,  наверное,
какой-нибудь пустяк.  Надо  будет  собрать  начальников  вахт  и  серьезно
поговорить. Пора им учиться самостоятельности. Не вечно же они будут иметь
за спиной командира!  А  Дмитрий  Сергеевич  Лунц  был  именно  командиром
пассажирского лайнера, совершающего регулярные рейсы по маршруту  Земля  -
Марс - Титан и обратно.
   - Слушаю, - коротко бросил Лунц.
   Экран  вызова  осветился,  и  на  нем  появилось   обеспокоенное   лицо
вахтенного начальника.
   - Неполадки в аккумуляторной, - негромко доложил тот, - по-моему,  дело
серьезное.
   - Сейчас буду.
   Экран вызова погас, а Лунц поднялся с дивана и принялся размеренно,  на
первый взгляд неторопливо приводить себя в  порядок.  Застегивая  "молнию"
легкого  костюма-скафандра,  он  на  секунду  задержал  взгляд  на   своей
встревоженной физиономии, отражавшейся в  зеркале,  усмехнулся  и  тут  же
вздохнул. Не до смеха! Аккумуляторная - самый каверзный отсек лайнера. Там
хранятся запасы гипервещества, служащего топливом для ходового  двигателя.
Запасы энергии в  гипервеществе  колоссальны,  именно  это  обстоятельство
позволяет лайнеру,  презрев  поля  тяготения,  почти  напрямую  пересекать
пространство.  Однако,  если  гипервещество  вдруг   начнет   распадаться,
превращаясь в обычные частицы, главным образом  в  нуклоны,  то  выделится
энергия, достаточная, чтобы вскипятить Аральское море. Это будет не только
катастрофа, а космическое бедствие. Хуже всего, что прецеденты такого рода
уже  случались,  стоит  вспомнить  судьбу   танкера   "Сибирь".   Конечно,
гипервещество изучено вдоль и поперек и  взято  под  контроль,  надежность
которого не вызывает сомнения, однако же недаром его запрещают хранить  на
Земле. Все вещества, заряженные энергией, капризны.  Даже  обыкновеннейший
невинный тротил иногда взрывается без видимых причин,  превращая  в  руины
гигантские химические заводы, а по сравнению с этой овечкой  гипервещество
- лютый тигр.
   В ходовой рубке Лунца встретил вахтенный начальник.
   - Я вызвал и главного инженера, - словно извиняясь, доложил он.
   Лунц одобрительно кивнул и прошел к головному щиту  аккумуляторной,  за
которым колдовал оператор. Он не сразу понял  тревогу  вахтенного  и  даже
мысленно  выругал  его  за  ненужную   панику   -   уровень   радиации   в
аккумуляторной несколько превышал норму, но до опасного предела  было  еще
далеко. И вдруг слегка  змеившаяся  линия  развертки,  отмечавшая  уровень
радиации, вздыбилась крутым горбом и полезла  вверх.  Замигали  сигнальные
лампы, забегали стрелки приборов - это  сработала  автоматика,  приводя  в
действие систему гашения радиации.
   - Я подключил  на  гашение  все  резервы,  -  сказал  за  спиной  Лунца
вахтенный начальник. - Все, какие только возможно.
   Командир рассеянно кивнул - это разумелось само собой.
   -  Объявите  тревогу,  -  не  оборачиваясь,  сказал  он.  -  Экипажу  и
пассажирам занять стартовые места.
   - Выполняю.
   Главный инженер вошел в ходовую рубку вместе с гудками сирен.
   -  Что  случилось?  -  удивленно  спросил  он,  тараща  свои  маленькие
заспанные глазки.
   - Займись аккумуляторной, - бросил ему  через  плечо  Лунц,  зная,  что
старый Вилли поймет его с полуслова.
   - Ясно.
   Прошло несколько томительных секунд, кривая развертки нехотя  опала  и,
извиваясь, точно раненая змея, с трудом успокоилась. Оператор  вздохнул  и
покосился на командира.
   - Флюктуации, - устало пояснил он. - Это уже третий пик.
   Лунц хорошо понимал его состояние  -  ведь  на  "Сибири"  все  началось
именно с флюктуации. Стоило сейчас не справиться системе  гашения,  как...
Впрочем, никто не знает, что произошло бы. Может быть, все ограничилось бы
радиационной тревогой, включением резервных систем гашения, а может  быть,
паразитная  реакция  стала  бы  развиваться  дальше.  Думать  об  этом  не
хотелось, а самое главное - это было совершенно бесполезно.
   - Тревога объявлена, экипаж и пассажиры на местах, - доложил вахтенный.
   - Приготовьте пассажирский  отсек  к  катапультированию,  -  проговорил
Лунц, по-прежнему не отрывая глаз от осциллографа. Он скорее почувствовал,
чем увидел, что вахтенный начальник  замялся  и  повернул  голову.  "Может
быть, не торопиться? Может быть, подождать?" - говорил просительный взгляд
молодого человека.  Отвернувшись  к  приборам,  Лунц  спросил  суховато  и
негромко:
   - Вы меня поняли?
   - Понял, выполняю, - после небольшой паузы ответил вахтенный.
   Командир постоял еще немного у щита, шевеля пальцами рук, сцепленных за
спиной, потом сказал:
   - Информацию аккумуляторной - мне на пульт.
   Он неторопливо прошел по рубке, занял командирское место, надел рабочий
шлем.
   - Вахту принимаю.
   - Вахту сдаю, - ответил вахтенный начальник.  -  Пассажирский  отсек  к
катапультированию готов.
   Лунц пробежал глазами по приборам и вызвал главного инженера.
   - Вилли, а как индекс безопасности?
   -  Неопределенный.  Флюктуации  хаотичны,   закономерности   почти   не
прослеживаются. И... - главный на секунду замялся, - и к  тому  же  полная
аналогия с процессами на "Сибири", до деталей.
   Лунц  ясно  понял,  что  дальше  тянуть  неразумно,   но   ждал,   зная
изворотливый характер  своего  главного:  может,  он  отыщет  какую-нибудь
зацепку и предложит все-таки выход? Но старый Вилли молчал.
   - Информацию об аккумуляторной - в термоконтейнере  за  борт!  -  хмуро
приказал Лунц.
   - Я уже отправил, - вздохнул главный инженер.
   Может быть, этот контейнер поможет ученым в конце концов разобраться  в
фокусах гипервещества. Лунц секунду помолчал и особенно четко проговорил:
   - Экипажу перейти в пассажирский отсек. Исполнение немедленно!
   На контрольном пульте  командира  по  одной  и  целыми  сериями  начали
гаснуть лампы, сигнализируя  о  том,  что  члены  экипажа  оставляют  свои
рабочие места. Вот погасла лампа главного инженера, и Лунц чуть обернулся,
зная, что сейчас услышит его голос.
   - Дмитрий Сергеевич, - как по заказу послышался за спиной  просительный
басок, - может, оставишь меня? Веселее будет.
   Лунц скосил глаза и увидел толстые щеки,  вспотевший  лоб  и  виноватые
глаза своего старого товарища.
   - Не задерживай, Вилли, - невыразительно сказал Лунц, -  время  дорого.
До встречи.
   - До встречи, - сердито проворчал главный инженер.
   "Обиделся", - мимоходом подумал Лунц, отворачиваясь к приборам.
   -  Экипаж  в  пассажирском  отсеке,  -  через  десяток  секунд  доложил
вахтенный начальник.
   - Следуйте в отсек и вы. Благодарю за службу, - коротко ответил Лунц.
   Лампочка вахтенного продолжала гореть.
   - Разрешите остаться с вами, - прозвучал голос.
   - Не разрешаю, - отрезал Лунц.
   Последняя  контрольная  лампа  наконец  погасла.  Лунц   передохнул   и
запросил:
   - Пассажирский отсек, доложите о готовности!
   -  Пассажиры  и  экипаж  на   местах.   Отсутствует   командир.   Отсек
загерметизирован, жизненные запасы в полном комплекте, маяки  включены,  к
катапультированию  готовы,  -  на  одном   дыхании   проговорил   уставную
формулировку дежурный по отсеку.
   - Катапультируйтесь, - разрешил Лунц.
   - Есть катапультироваться!
   В ту же секунду Лунц скорее почувствовал, чем услышал, легкий  треск  -
это были отстрелены узлы крепления пассажирского отсека  к  ходовой  части
корабля. Теперь отсек свободно лежал на  направляющих,  как  на  салазках,
Послышалось мягкое нарастающее  гудение,  и  легкая  перегрузка  придавила
Лунца к спинке сиденья: под действием вихревого поля  отсек  скользнул  по
направляющим и уплыл в просторы космоса.  Лунц  развернул  корму  лайнера.
Зазвенел двигатель, и ходовая часть с командиром на борту понеслась  прочь
от пассажирского отсека.
   - Катапультирование прошло нормально, - доложил дежурный по  отсеку.  -
Связь с базой установлена, координаты сообщены.
   Конец фразы потонул в тресках помех -  ионное  облако,  вырвавшееся  из
двигателя, заэкранировало лайнер. Но связь была уже не нужна.  Лунц  вялым
движением вытер платком лицо и сказал вслух, будто удивляясь:
   - Дело сделано, можно начинать бояться.
   И в этот момент началась очередная, четвертая флюктуация. Зеленая  змея
развертки сначала вспухла  по  всей  ширине  экрана,  а  потом  вздыбилась
передним фронтом, выбросив  вперед  острый  пик,  который  уперся  в  край
экрана,  на  стенах   рубки   вспыхнули   пронзительно   красные   надписи
"Радиационная тревога!". У Лунца кольнуло сердце, а развертка не  опадала,
она все пучилась и пучилась вверх, и все  большая  ее  часть  выходила  за
обрез экрана. "А отсек я все-таки успел катапультировать!" - с неожиданным
приливом гордости  подумал  Лунц,  между  тем  как  каждая  мышца,  каждая
клеточка его тела напряглась до  боли  в  ожидании  ослепительной  вспышки
небытия.
   - Не хотел бы я быть на вашем месте, -  сочувственно  произнес  за  его
спиной негромкий голос.
   "Да, я не пожелал бы такого даже злейшему врагу", - мысленно согласился
Лунц. И вдруг осознал, что  отвечает  не  внутреннему  голосу,  не  своему
собственному "я", а кому-то другому! Изумленный Лунц  рывком  обернулся  и
увидел  незнакомого  человека.  Незнакомец  в  свободной  позе  сидел   на
подлокотнике соседнего кресла, легкомысленно качал ногой и улыбался, глядя
на Лунца умными и веселыми глазами.
   - Как вы сюда попали? - с трудом проговорил Лунц.
   Улыбка незнакомца приобрела оттенок шутливой таинственности.
   - Разве это существенно, Дмитрий Сергеевич?
   - От нас  сейчас  останется  одна  пыль,  -  негромко  сказал  Лунц,  с
сожалением глядя на незнакомца.
   - Ну, - легкомысленно ответил тот, - если взорвется аккумуляторная,  то
от нас и пыли не останется. - Он помолчал и успокоительно  добавил:  -  Но
она не взорвется.
   Лунц нахмурился,  вникая  в  смысл  услышанного,  а  потом  всем  телом
повернулся к приборам. Никакого пика радиоактивности не было! В противовес
естественному  ходу  вещей  флюктуация  гипервещества  закончилась  вполне
благополучно. Более того, уровень радиоактивности упал до такой  величины,
что угроза взрыва вообще миновала. Это  было  похоже  на  чудо,  но  Лунцу
сейчас было не до изумления и не до восторгов  перед  необъяснимым,  почти
чудесным спасением. Все случившееся как бы дало обратный ход, и вот только
теперь, заново восприняв происшедшее, Лунц по-настоящему  пережил  нервное
потрясение. В его психике сработало какое-то аварийное реле, мощный  поток
энергии,  поддерживавший  его,  прекратился,  все  мышцы  тела   ослабели,
превратившись в жалкие тряпки, пропали куда-то все чувства и  мысли.  Лунц
уронил голову на руки и на несколько мгновений окунулся в темноту. Потом с
некоторым удивлением ощутил себя вполне живым, достал из кармана платок и,
вытирая мокрое лицо, перехватил сочувственный взгляд незнакомца. Некоторое
время Лунц молча смотрел  на  него,  стараясь  осмыслить  самый  факт  его
пребывания на борту аварийного корабля. Покосившись на приборы, а там  все
было более чем в порядке, Лунц  наконец  решил:  "Пассажир,  один  из  тех
невыносимо любопытных людей, которые, ни на йоту не отдавая себе отчета  в
опасности, повсюду суют свой нос".
   - Кто вы такой? - с ноткой строгости в голосе вслух спросил он.
   Незнакомец привстал с подлокотника, склонил в легком поклоне  голову  и
непринужденно представился:
   - Меня зовут Север, - он снова слегка поклонился. - Даль Север к  вашим
услугам.
   -  Как  вы  оказались  в  ходовой  рубке?   -   Лунц   с   любопытством
присматривался к своему собеседнику. - Во всяком случае, родились  вы  под
счастливой звездой.
   Даль мягко улыбнулся и снова уселся на подлокотник кресла, закинув ногу
на ногу.  Движения  его  были  легки  и  свободны,  от  них  веяло  полным
спокойствием и уверенностью в себе. Все это никак не вязалось с только что
пережитой прелюдией катастрофы и смущало Лунца. Неожиданная догадка  вдруг
мелькнула в его голове:
   - Очевидно, вы из службы контроля? А  история  с  аккумуляторной  всего
лишь проверка?
   Даль заботливо стряхнул с колена приставшую к нему пылинку и улыбнулся:
   - Разве я похож на инспектора?
   Лунц хотел спросить: "А разве инспектора имеют особые  приметы?"  -  но
осекся. Даль  совсем  не  походил  на  инспектора,  не  походил  он  и  на
пассажира. Он вообще ни на кого не походил! Лунц не  заметил  этого  сразу
только потому, что его мысли  и  чувства  были  слишком  далеки  от  таких
пустяков, как внешность случайного посетителя ходовой рубки.
   В самом деле, любой человек, находящийся в космосе, будь  то  пассажир,
инспектор или сам командир корабля, в обязательном порядке надевал  легкий
скафандр,  напоминавший  обычный   комбинезон.   Несмотря   на   кажущуюся
эфемерность, этот скафандр обеспечивал получасовое пребывание  в  открытом
космосе и надежно гарантировал от всяких случайностей.  На  Дале  же  и  в
помине не было никакого скафандра! Он был одет как  для  непродолжительной
летней прогулки. С его широких плеч свободными  складками  спадала  мягкая
белая рубашка, открывая крепкую шею,  темно-серые  брюки  были  окантованы
незатейливым, но ярким орнаментом, на ногах были легкие туфли с  небольшим
каблуком. Непостижимо, как Лунц не заметил всего этого: без  обязательного
скафандра Даль выглядел каким-то голым и неприличным с  космической  точки
зрения!
   Разглядывая этого странного человека, Лунц ломал себе голову,  стараясь
догадаться,  как  он  ухитрился  проникнуть  на  лайнер  и  куда  смотрели
контролеры космопорта, инспекция, дежурный по пассажирскому отсеку,  да  и
он сам,  командир  корабля.  Лунц  почти  не  сомневался,  что  перед  ним
новоявленный  космический  заяц  -  искатель   приключений;   ему   иногда
приходилось встречаться с  этим  забавным,  пронырливым,  но  не  лишенным
своеобразного  обаяния  типом  людей.  По  логике   вещей   следовало   бы
рассердиться и как следует отчитать этого  Даля,  но  ругаться  совсем  не
хотелось, может быть, потому,  что  уж  очень  добрую  весть  принес  этот
человек, а может быть, и потому, что  во  всем  его  облике,  несмотря  на
очевидное легкомыслие, было что-то симпатичное и привлекательное.  Оборвав
свои размышления, Лунц спросил:
   - Как вы попали на корабль?
   Даль с легкой улыбкой осуждающе покачал головой:
   - Такова человеческая благодарность! Рискуя своей карьерой, я прихожу к
вам в трудную минуту на  помощь,  а  вы  начинаете  допрашивать  меня  как
преступника.
   - На помощь? - улыбнулся Лунц. - Что вы имеете в виду?
   -  А  вы  полагаете,  что  гипервещество  само  по  себе  из   гуманных
соображений отказалось от взрыва? - невинно спросил Даль.
   Невольно насторожившись, Лунц обернулся к  приборам.  Уровень  радиации
окончательно пришел в норму, опасность пока миновала. Он протянул  руку  к
пульту   управления,   чтобы   получить   дополнительную   информацию   об
аккумуляторной, но Даль остановил его неожиданно повелительным тоном:
   - Ничего не трогайте!
   Лунц скорее недоуменно, чем удивленно, покосился на него.
   Лицо Даля было строго, на нем сейчас не было  никаких  следов  веселого
легкомыслия.
   - В системе автоматики  гашения  радиации  у  вас  образовались  ложные
обратные связи, - пояснил Даль. - Начнете с  ней  работать,  и  весь  этот
кавардак с флюктуацией может повториться.
   - Вы-то откуда знаете, что там образовалось и что  не  образовалось?  -
сердито спросил Лунц.
   На  строгом  лице  Даля  появилась  обычная,  несколько  легкомысленная
улыбка.
   - Мне пришлось побывать там, - пояснил он, словно извиняясь.
   - Там? В горячей зоне?
   - Что поделаешь? У меня не было другого выхода.
   - И вы думаете, что я поверю этой чепухе? -  рассердился  Лунц.  -  Там
десятки тысяч рентген, немедленная смерть всему живому. И никакой скафандр
тут не поможет! Вот что такое горячая зона.
   - Пустяки, - ответил Даль. -  Я  побывал  там  и,  как  видите,  жив  и
невредим. - Он закинул ногу на ногу и задумчиво добавил: - Я полагаю,  что
лет через тридцать-сорок,  когда  на  Земле  будет  налажено  производство
нейтридов, и вы сможете входить в  горячую  зону  так  же  просто,  как  в
кают-компанию.
   Лунц внимательно разглядывал Даля.
   - Кто вы такой? - после паузы негромко спросил он. - Я командир корабля
и задаю этот вопрос не из пустого любопытства.
   - Допрос продолжается, - засмеялся Даль, покачивая ногой, и  добродушно
добавил:  -  Не  надо  сердиться,  Дмитрий  Сергеевич.  Если  уж  вы   так
настаиваете, я буду предельно  откровенен.  Трансгалактический  патруль  к
вашим услугам.
   - Что-то я не  слышал  о  такой  службе,  -  без  улыбки  сказал  Лунц,
продолжая разглядывать твоего странного собеседника.
   - Не слышали, так и не беда. Будничная и совсем не романтичная  работа.
- Даль пожал плечами. - К вам же  я  попал  чисто  случайно.  Какой-нибудь
десяток минут тому назад я пролетал в полутора световых годах от солнечной
системы. Волею судьбы в поле зрения моего информатора  попал  ваш  лайнер.
Любопытства ради я включил ситуационный дешифровщик и понял,  что  корабль
находится на грани  катастрофы.  Некоторое  время  я  наблюдал  за  вашими
действиями и никак не мог решить,  продолжать  ли  мне  патрульный  полет,
предоставив все естественному ходу  вещей,  или  все-таки  прийти  вам  на
помощь. Мне совестно было бросать вас на произвол судьбы.
   Лунц не столько вдумывался в слова Даля, сколько присматривался к нему,
стараясь определить, что он собою представляет. Проще всего, конечно, было
наклеить на него ярлык безумца. Не выдержал человек нервного потрясения  и
сошел с ума. Но уж очень непохож этот Север Даль на сумасшедшего.  Вел  он
себя очень просто и естественно и в  ходовой  рубке  чувствовал  себя  как
дома, чего нельзя было сказать о многих заведомо нормальных людях, которые
впервые сюда попадали. И может быть, самое  главное,  что  не  вязалось  с
гипотезой сумасшествия, - легкий, но заметный  оттенок  юмора,  с  которым
Даль относился к происходящему. Но как примирить со  всем  этим  грубейшие
логические неувязки в суждениях?
   - Прошу прощения, - вслух сказал Лунц,  дойдя  до  этого  пункта  своих
размышлений, - вы сказали, что десять минут тому  назад  были  в  полутора
световых годах отсюда.
   Даль прервал свой рассказ и в знак согласия склонил голову.
   - Но это невозможно! - убеждающе сказал Лунц. -  Преодолеть  за  десять
минут полтора световых года? Чудес на свете не бывает!
   - Я вас понимаю, - спокойно согласился Даль,  рассеянно  вглядываясь  в
наручный прибор, похожий на часы, - вам это и должно казаться невозможным,
потому  что  человеческая  культура   не   подошла   даже   к   преддверию
нуль-телепортировки. Сущность  ее  вам  так  же  непонятна,  как,  скажем,
античному греку, человеку в своем роде очень культурному и  образованному,
была бы непонятна сущность работы термоядерного  реактора  или  логической
машины.
   Не замечая или не  желая  замечать  удивление  Лунца,  Даль  в  том  же
спокойном, несколько рассеянном тоне продолжал:
   - В принципе идея телепортировки удивительно проста. Основная трудность
состоит в том, что приходится транспортировать  не  точку,  а  протяженное
тело. Каждому атому этого тела надо дать  строго  рассчитанные  синхронные
приращения  координат.  При   малейшей   ошибке   появляются   структурные
нарушения: либо разрывы тканей, либо взаимные наложения. Это, конечно  же,
недопустимо,  особенно  когда  транспортируются  живые  объекты.  Положим,
туловище человека материализуется здесь, а голова - в противоположном углу
рубки. Как вам это нравится?
   Лунц  невольно  улыбнулся.  Чем  дольше  он  слушал   своего   веселого
собеседника, тем все более реальной  представлялась  ему  транспортировка.
Это   был   какой-то   гипноз,   в   значительной    мере    обусловленный
обстоятельностью рассказа Даля и его непробиваемой уверенностью в себе,  и
Лунцу приходилось делать известное усилие над собой,  чтобы  вырваться  из
оков этого гипноза. Видимо, дело было в том, что о самых невероятных вещах
Даль говорил шутливо,  как  бы  мимоходом,  и  обыденность  его  поведения
завораживала. Если бы Даль попробовал разъяснить свои высказывания,  Лунц,
не колеблясь, принял бы его за сумасшедшего, а так Даль представлялся  ему
чудаком, оригиналом, который решил  развлечь  его,  помочь  ему  незаметно
скоротать время, которое на аварийных кораблях тянется особенно  медленно.
Это  походило  на  увлекательную  шутливую  игру,  и  Лунц  охотно  в  нее
включился.
   - Все это, - продолжал  между  тем  Даль,  -  существенно  ограничивает
возможности  телепортировки.   Мешают   помехи,   вносящие   искажения   в
транспортируемые тела.  Для  человека,  например,  максимальная  дальность
телепортировки в зависимости от  гравитационной  обстановки  колеблется  в
пределах от  двух  до  трех  световых  лет.  Так  что,  уважаемый  Дмитрий
Сергеевич,  я  обнаружил  вас   на   расстоянии   достаточно   близком   к
критическому. И поскольку  мне  совестно  было  бросать  вас  на  произвол
судьбы, я связался с центральным постом управления, изложив ему простую  и
оригинальную идею, касающуюся вашей будущности. И  вместе  с  нагоняем  за
неуместную гуманность получил разрешение на встречу с вами.
   - Неуместная гуманность? - засмеялся Лунц. - Это нечто новое!
   - Дмитрий Сергеевич, - вздохнул Даль,  -  не  забывайте,  во  вселенной
бесчисленное множество разумных сообществ.
   - Не понимаю этого сопоставления.
   - В такой ситуации вселенская ценность отдельной личности  стремится  к
нулю, - невозмутимо пояснил Даль.
   - Вот как! - насторожился Лунц.
   -  К  сожалению.  Окружающий  нас  мир  довольно  жесток  и  не  всегда
укладывается в ложе гуманности, которое человечество сколотило на свой лад
и вкус, - он тихонько рассмеялся, разглядывая настороженное лицо Лунца.  -
Представьте себе, что где-то там, за десятки световых  лет  отсюда,  между
некими  существами,  почитающими  себя  разумными,  идет  жестокая  война.
Представьте себе далее, что ваш покорный слуга Север  Даль,  -  собеседник
Лунца  в  легком  поклоне  склонил  голову,  -  в  силах  прекратить   эту
отвратительную бойню, каждая секунда которой уносит сотни  жизней.  И  вот
вместо того, чтобы поторопиться,  он  задерживается.  Задерживается  из-за
одной-единственной,  хотя  и  весьма  самобытной  личности.  Разве  нельзя
назвать такой поступок неуместной гуманностью?
   Лунц озадаченно смотрел на своего гостя.
   - Вы так серьезно говорите обо всем этом, - в раздумье сказал он.
   Их глаза на мгновение встретились, и  Лунц  почувствовал,  как  холодок
пробежал у него по спине: так глубок был взгляд внимательных, понимающих и
чуточку печальных глаз его собеседника. Но уже через мгновение  эти  глаза
прищурились в улыбке.
   - Я шучу, Дмитрий Сергеевич, шучу, - в легком тоне проговорил Даль, - и
вообще, самое лучшее, если вы не будете относиться  серьезно  ни  к  моему
появлению, ни к моим словам.
   Лунц засмеялся и покачал головой:
   - И все-таки вы говорите такие  вещи,  что  я  иной  раз  сомневаюсь  -
человек вы или нечто другое?
   Засмеялся и Даль:
   - Все зависит от точки зрения.
   - То есть?
   - С точки зрения анатомии  и  физиологии  я  самый  настоящий  человек.
Надеюсь, это не вызывает у вас сомнений.  А  вот  в  эволюционном  аспекте
между нами нет ничего общего. Я родился примерно в  одиннадцати  миллионах
световых лет отсюда.
   - В другой галактике?
   - Совершенно верно.
   - А наше сходство?
   - Лучше сказать - идентичность. Чисто случайное явление на  фоне  общих
закономерностей.  Собственно,  это  обстоятельство  и  учел  центр,  когда
разрешил мне часовую отсрочку. Антропоиды в нашей метагалактике так редки!
Наша встреча, да еще в такой ситуации показалась  центру  чудом.  Дежурный
совет растаял от умиления и на целый час предоставил  мне  полную  свободу
действий.
   - Что еще за центр? - полюбопытствовал Лунц.
   - А разве я не говорил вам  об  этом?  Межгалактический  центр  вечного
разума.
   - Вот даже как, вечного!
   - А вы полагали, - в голосе Даля послышались иронические нотки,  -  что
разум создан персонально для человеческого общества?
   Лунц пожал плечами:
   - Я не страдаю антропоцентризмом. Однако убежден, что разум как  особое
свойство материи является порождением именно нашей,  звездно-галактической
эпохи.
   Даль осуждающе покачал головой:
   - И вы утверждаете, что не страдаете  антропоцентризмом?  -  Он  лукаво
прищурился. - Кстати, Дмитрий Сергеевич, вы не  пытались  зримо,  осязаемо
представить  себе,  что  такое  вечность?  Вслушаться   в   ее   движение,
почувствовать ее полет, ощутить ее острый дразнящий  аромат?  -  Глядя  на
недоуменное  лицо  Лунца,  он  усмехнулся  и  с  оттенком   мечтательности
продолжил: - Вечность. Что такое  ваша  звездно-галактическая  эпоха,  эти
жалкие  десятки  миллиардов  лет  по  сравнению  с  вечностью?   Ничтожная
микросекунда  в  бесконечном  вихре  времени.  Чем  это  качание  мирового
маятника лучше остальных, ему предшествовавших? Тех бесчисленных  качаний,
которые вы так бесцеремонно лишаете права на разум?
   Нахмурив брови, Лунц вдумывался в его слова.
   - Так вы полагаете, -  недоверчиво  начал  он,  -  что  разум  возникал
многократно? В разные эпохи, на разных качаниях мирового маятника, как  вы
выражаетесь?
   - Конечно, - убежденно сказал Даль, -  разум  -  одно  из  неотъемлемых
свойств развивающейся материи. И, как сама материя, как само движение,  он
существует вечно, только в разных формах и на разных уровнях.
   - Допустим, - Лунц все еще размышлял, - допустим, что разум  существует
вечно, и порассуждаем.
   Он крепко потер лоб ладонью.
   - Смотрите, что получается. За несколько сот лет,  сделав  колоссальный
скачок в развитии, люди приобрели  и  огромную  власть  над  природой.  Мы
полностью  овладели  Землей,  осваиваем  солнечную  систему,  готовимся  к
звездным  полетам.   Подумайте   теперь,   какого   могущества   достигнет
человечество через миллион или, скажем, через десять миллионов лет.
   - А через десять миллиардов? - тихонько подсказал Даль.
   - Да, а через десять миллиардов?  -  Лунц  даже  головой  встряхнул.  -
Трудно, чудовищно трудно представить себе это! Ясно одно: все силы природы
будут поставлены на благо и пользу человеку. Наверное, само понятие стихии
потеряет свой изначальный смысл, потому что все стихийные силы попадут под
внимательный и жесткий контроль. Наверное, человек заселит  всю  обозримую
вселенную до самых границ метагалактики и преобразует ее по своему  образу
и подобию сверху донизу!
   Он пожал плечами и поднял глаза на Даля.
   - А теперь вернемся к допущению, что разум вечен, как и сама вселенная.
Какого могущества он должен достичь в ходе своего нескончаемого  развития?
И во что он  превратит  вселенную?  Неведомые  разумные  должны  буквально
кишеть вокруг нас, пронизывая своей деятельностью все сущее!
   - Конечно, - согласился Даль, - эти разумные  должны  подталкивать  нас
под руку, когда мы несем ложку с  супом  ко  рту,  заглядывать  в  лицо  и
хихикать, когда  мы  объясняемся  в  любви,  вступать  с  нами  в  длинные
задушевные беседы, когда мы одиноки и нам не спится. И вообще  они  должны
быть надоедливы и невыносимы. Шутка ли, существовать вечно!
   - А если без шуток, - без улыбки спросил Лунц, - если разум  вечен,  то
почему мы так одиноки? Почему никто не отвечает на  наши  призывы?  Почему
мир так пуст и холоден?
   - Видят лишь познанное, - негромко и серьезно ответил Даль, -  то,  что
уже открыто внутреннему взору разума. А вы,  люди,  еще  не  поднялись  до
осознания вечных категорий, вы  еще  смотрите  на  мир  со  своей,  сугубо
человеческой точки зрения.
   - Не слишком ли все это туманно?
   - Можно и проще: вы все сравниваете с собой. Много  и  мало,  быстро  и
медленно, долго и коротко - все это измерено в сугубо человеческих мерках.
Вы все, грубо говоря, мерите на свой аршин.
   - А разве это не естественно?
   - Естественно, но нельзя  забывать  об  условности  такой  естественной
мерки. Особенно когда речь  идет  о  такой  всеобъемлющей  категории,  как
бесконечная  вселенная.  Колоссальная   громада   солнца   -   пылинка   в
метагалактике, а пылинка, танцующая в солнечном луче, -  целая  вселенная,
по ядерным масштабам. О любом объекте, будь то звезда,  электрон,  человек
или вирус, нельзя сказать, велик он или мал. Он и то и другое и  в  то  же
время ни то ни другое. Все зависит от того, каким масштабом его измеряют и
с чем сравнивают. Вы искали следы разумных, но каких? Примерно  таких  же,
как и вы сами, люди.
   - Ну, - решительно возразил Лунц, - тут вы преувеличиваете!
   Даль улыбнулся.
   - Я говорю не о вашем облике, не о том, на кого похожи  разумные  -  на
людей,  муравьев,  спрутов  или  раскидистое  дерево.  Я  говорю   об   их
пространственно-временной сущности, о масштабах их деятельности. Вы будете
порядком удивлены, если повстречаете разумных ростом с десятиэтажный дом.
   - Пожалуй, - согласился Лунц.
   - А если кроха атом для разумных целая галактика, - в  том  же  легком,
полушутливом тоне продолжал Даль, - если наша  секунда  заключает  в  себе
тысячелетия их истории, то сумеете ли вы обнаружить следы их деятельности?
- Лунц молчал, и Даль  продолжал  задумчиво  и  печально:  -  Может  быть,
подрывая атомные заряды,  вы  устраиваете  для  этих  разумных  мини-миров
жесточайшее космическое бедствие и они уже давно и тщетно взывают к вашему
благоразумию и осторожности?  И  разве  есть  гарантия,  что  колоссальная
трудность термоядерной реакции в том, что вы сталкиваетесь с их тайным, но
упорным противодействием? Вы уверены,  наконец,  что  некоторые  неведомые
мегаразумные никак не приложили руки к формированию любезных вашему сердцу
звезд и галактик, может быть, бездумно разжигая свой рыбачий мегакостер на
берегу неведомой огненной реки?
   - Это похоже на сказку, - без улыбки сказал Лунц.
   - А разве есть что-нибудь сказочнее и неисчерпаемее вселенной?
   Лунц усмехнулся заинтересованно и недоверчиво:
   -  И  этот  самый  центр,   представителем   которого   вы   являетесь,
поддерживает контакты со столь разномасштабными цивилизациями?
   - В этом-то вся сложность и прелесть его деятельности!
   - Непонятно! Почему же вы тогда игнорируете человечество?
   -  Почему  же  игнорируем?  -  ответил  Даль.  -  Центр  наблюдает   за
человечеством, так сказать, со дня его рождения.  Но,  к  сожалению,  этот
контакт носит односторонний характер.  Человечество  пока  не  доросло  до
общения с центром.
   - Ого!
   - Что поделаешь, - посочувствовал Даль,  -  человеческое  общество  еще
страшно далеко от совершенства. Люди до сих пор не могут справиться сами с
собой, они угнетают и убивают друг друга, а ваша цивилизация в  целом  все
время балансирует на грани ядерной катастрофы.
   - Но у нас есть и социально справедливые, коммунистические страны! Я  -
представитель одной из них.
   - Есть,  -  согласился  Даль,  -  но  где  гарантии,  что  научная  или
техническая информация, переданная центром  этим  странам,  не  попадет  в
другие руки? Нет, центр не может рисковать.
   - Рисковать? Чем? - полюбопытствовал Лунц.
   Даль улыбнулся:
   - Вы доверите своему малолетнему сыну заряженное ружье?
   - Только этого и не хватало!
   - Вот видите. А  с  точки  зрения  центра  человечество  тоже  ребенок.
Ребенок способный, но избалованный и не чуждый  дурных  наклонностей.  Еще
неизвестно, что получится из него, когда он вырастет.
   Даль засмеялся, весело поглядывая  на  озадаченного  Лунца,  и  шутливо
закончил:
   - Вот когда вы  наведете  порядок  на  всей  планете  и  покажете  себя
по-настоящему мудрыми ребятами, центр, может быть, и пойдет на контакты  с
вами.
   Лунц хмыкнул недовольно:
   - Не слишком ли спесив этот ваш центр?
   - А вы как думали? Представители центра явятся пред ваши светлые очи  и
доложат, что  так,  мол,  и  так,  прибыли  для  устройства  счастья  рода
человеческого? У нас хватает и других забот. Максимум, на  что  вы  можете
пока рассчитывать, - это хороший подзатыльник, если зайдете слишком далеко
в своем озорстве.
   - Что это еще за подзатыльник?
   - Не посягайте на профессиональные тайны!
   - Но все-таки, - не унимался Лунц, - центр только и занимается раздачей
подзатыльников, или у него есть и более серьезные задачи?
   - Беда с этими командирами кораблей,  -  сокрушенно  вздохнул  Даль.  -
Свобода действий развивает у них излишнее любопытство.  Ладно,  так  уж  и
быть, чтобы скоротать время, поделюсь с  вами  некоторыми  тайнами.  Центр
решает две основные задачи. Первая - сохранение разума. Ведь разум  -  это
нежнейший  и  тончайший  цветок  из   всех   когда-либо   выраставших   из
материального  лона.  Нет  ничего  проще,  чем  погубить  его,  когда   он
только-только распускает свои лепестки. И сколько таких  лепестков  гибнет
во вселенной, несмотря на все наши усилия!
   Даль задумался, опершись подбородком на согнутую руку.
   - А вторая задача? - подтолкнул его Лунц.
   - Она прямо противоположна первой, - поднял голову Даль, -  ограничение
разума. Когда хрупкий цветок дает особенно удачные плоды, а плоды попадают
на благоприятную почву, они дают потомство, способное противостоять  любым
невзгодам. И нередко случается, что в  таких  условиях  разумные  начинают
катастрофически множиться и расселяться, порабощая вселенную. Иногда  этот
стихийный процесс, пройдя стадию самосознания, входит в берега уготованной
ему природной реки.  А  иногда  превращается  в  мутную  лавину,  бездумно
сметающую все и вся на своем пути. Прогресс, идущий ради самого прогресса,
прогресс, замыкающийся на  самом  себе,  рано  или  поздно  вырождается  в
жестокую экспансию, полную самолюбования и презрения ко всему,  что  лежит
за его пределами. Страшные плоды иногда дает цветок разума.
   - И что тогда? - тихонько спросил Лунц.
   - Тогда мы  и  даем  забывшейся  цивилизации  крепкий  подзатыльник!  -
усмехнулся Даль.
   - А если это не помогает? - гнул свою линию Лунц.
   Взгляд Даля приобрел пугающую глубину.
   - Тогда мы принимаем более радикальные меры.
   - А все-таки?
   - Случается и так, что спокойные звезды вроде  вашего  солнца,  которым
будто  бы  назначены  миллиарды  лет  безмятежного  существования,   вдруг
вскипают и сбрасывают  свои  покровы.  И  тогда  жгучий  плазменный  смерч
новоподобной вспышки выжигает окружающие  планеты.  Гибнут  псевдоразумные
сообщества и их  творения.  И  все  начинается  сначала.  -  Даль  грустно
улыбнулся. - Тем и хорош наш мир, Дмитрий Сергеевич, что в  нем  все  рано
или поздно начинается сначала.
   - Если вы существуете, то вы  порядком  жестоки,  -  хмуро  и  медленно
проговорил Лунц.
   - Мы не пацифисты, - с неожиданной резкостью,  без  обычной  шутливости
ответил Даль. - Пацифизм сродни глупости, а подлинная разумность далека от
бездумного милосердия либерализма. Неуместный гуманизм так же вреден,  как
и неуместная жестокость.
   Даль выдержал паузу, соскочил с подлокотника кресла на пол и засмеялся.
   - Надеюсь, вам не наскучили мои шутки?
   - А вам не попадет за то, что вы выбалтываете мне свои профессиональные
тайны? - вопросом на вопрос ответил Лунц.
   - Нимало, - в своем обычном легкомысленном тоне ответил Даль, - я  ведь
вступил в контакт не с человечеством, а с  отдельным  человеком.  Кто  вам
поверит, если вы расскажете о происшедшем?  В  лучшем  случае  заработаете
себе славу галлюцинирующего космонавта и распрощаетесь со своей работой. А
потом,  есть  особое   обстоятельство,   которое   дает   мне   право   на
откровенность.
   В тоне,  которым  Даль  произнес  последнюю  фразу,  было  нечто  сразу
заставившее насторожиться Лунца.  Он  поднял  глаза  и  встретил  глубокий
неулыбчивый взгляд.
   -  Настало  время  откровенности,  Дмитрий  Сергеевич,  -  негромко,  с
необычной  мягкостью  продолжал  Даль.  -  Я  уже  рассказывал  вам,  что,
обнаружив гибнущий корабль, не знал, на что  решиться:  прийти  к  вам  на
помощь или предоставить все естественному ходу вещей. Говорил я и  о  том,
что меня осенила оригинальная идея,  касающаяся  вашей  будущности.  Я  не
сказал только, какая это мысль.
   - Какая же? - настороженно спросил Лунц.
   Он уже не мог шутливо относиться к этому странному разговору  и  теперь
весь подобрался,  интуитивно  предчувствуя  опасность.  Развязка,  однако,
оказалась совершенно неожиданной.
   - Я предложил центру вашу кандидатуру в качестве патруля,  -  раздельно
проговорил Даль.
   Некоторое время Лунц с недоумением смотрел на него, потом с облегчением
рассмеялся:
   - Вот уж не ожидал такой чести!
   Но Даль не принял шутки и серьезно ответил:
   - Вы заслужили ее своим поведением в ходе аварии на этом корабле.
   - Забавно, - Лунц упрямо придерживался  легкого  тона.  -  Кто  бы  мог
ожидать такого поворота судьбы? Патруль  вечного  разума!  Что  же  делает
такой патруль?
   - Рядовой патруль - пассивный наблюдатель.
   - А вы рядовой? - не отставал Лунц.
   Даль усмехнулся.
   - Нет, я уже не рядовой. Я патруль специальный, трансгалактический.
   - И что это значит?
   - До чего же вы любопытный человек, Дмитрий Сергеевич! Я могу принимать
самостоятельные решения.
   - Например?
   - Как видите, я могу вербовать патрулей.
   - Только-то? - хитровато щурясь, протянул Лунц.
   Даль, посмеиваясь, покачал головой:
   - Я могу наделать таких дел, что и сам потом испугаюсь.
   - А может быть, вы просто пугливы?
   - Судите сами: я в силах прекратить глобальную  или  даже  межпланетную
войну, создавать целые континенты или разрушать планеты, гасить и зажигать
звезды.
   - В общем, вы бог, - без улыбки подытожил Лунц.
   Даль покачал головой:
   - Нет. В мире бездна недоступного не только для меня, но  и  для  всего
сообщества разумных. Выдуманные  боги  всемогущи,  а  мы  ходим  дорогами,
которые  проложены  законами  природы.  Мы  люди,  только  люди,   Дмитрий
Сергеевич.
   - Люди, - проговорил Лунц и в глубоком раздумье опустил голову.
   - А ведь я жду ответа на свое предложение, - мягко напомнил Даль.
   Лунц вскинул на него глаза, усмехнулся:
   - А нельзя ли мне стать халифом багдадским или римским императором?
   - Нет. Но патрулем стать вы можете. Если захотите.
   - А если не захочу?
   Глаза Даля стали печальными.
   - У вас нет другого выхода, Дмитрий Сергеевич, - тихо сказал он.
   Смутная, пугающая догадка мелькнула в сознании Лунца, он постарался  не
обращать на нее внимания, но тем не менее настороженно спросил:
   - Нет другого выхода?
   - Стоит мне покинуть борт лайнера, - проговорил Даль, - как  флюктуации
радиоактивности возобновятся. И скорее всего в  течение  ближайших  секунд
последует взрыв.
   Лунц ни на секунду не усомнился в правдивости этих слов. Он  поверил  в
трагичность ситуации так же естественно и просто,  как  раньше  согласился
поиграть со своим странным гостем в веселую и многозначительную  словесную
игру.
   - Так, - пробормотал он, провел ладонью по лицу и попытался пошутить, -
отпуск-то у меня, по крайней мере, будет достаточный?
   - Отпусков не будет.
   Даль подошел ближе и положил руку на спинку командирского кресла.  Лунц
избегал смотреть ему в глаза.
   - Больше того, - голос Даля звучал негромко, но сердце Лунца  сжималось
и ныло все сильнее, - вы никогда, никогда не вернетесь  на  Землю.  Вы  не
будете даже знать, где она находится. Полное  забвение  прежней  родины  -
непременное условие патрульной жизни. Но у вас будет другая - прекрасная и
гармоничная отчизна.  У  вас  будет  все  другое  -  знания,  возможности,
интересы, любовь и семья. А Земля навсегда затеряется в просторах космоса.
Вместе с вашим прошлым.
   Лунц прямо взглянул в глаза Далю.
   - Это все равно что умереть и родиться заново.
   - Разве это плохо?
   - Плохо, - твердо ответил Лунц.
   Глубокие понимающие глаза Даля стали печальными.
   - Но ведь нет другого выхода, - словно про себя сказал он.
   - Как же нет другого выхода? - гневно спросил Лунц. - Вы же почти боги!
   - Мы не боги, - виновато ответил Даль, - мы люди, только люди!
   Он все уже понял раньше,  чем  сам  командир  лайнера,  и  теперь  ждал
неизбежной развязки.
   - Люди не боги, -  как-то  безнадежно  сказал  Лунц,  почти  машинально
нащупал нужную кнопку и нажал ее.
   Защитный экран большого иллюминатора отъехал в сторону, открывая черное
мрачное небо, полное звездного огня. Глаза Лунца обежали знакомый  рисунок
созвездий, легко нашли голубую красавицу звезду и потеплели. Слабая улыбка
выступила на губах.
   - Люди! - повторил он тихо.
   Прикрыв глаза, он с пугающей ясностью припомнил шепот  разнотравья  под
свежим ветром, медовый запах цветов, ленивый  полет  облаков  в  бездонной
синеве неба, смеющееся  лицо  жены,  поправляющей  волосы,  и  озабоченную
мордашку   сына,   крадущегося   с   сачком   в   руке    к    равнодушной
бабочке-красавице. И сурово сказал:
   - Пусть все идет своим чередом. Прощайте, Север Даль.
   - Прощайте, командир.
   В этом ответе прозвучало многое - понимание, ясная грусть, легкий упрек
и едва уловимая ирония. Этот ответ повис в воздухе, ожидая продолжения. Но
Лунц не сказал ничего  и  даже  не  обернулся.  Он  неотрывно  смотрел  на
ослепительную голубую звезду, которая призывно смотрела ему прямо в  глаза
из мрака вечной ночи.

Все авторские права на материалы принадлежат их законным владельцам. Материалы на сайте размещена только в ознакомительный целях и в случае скачивания должны быть удалены на протяжении 24 часов с носителей.
В случае если вы желаете пожаловаться на представленные на сайте материалы просим отправить жалобу по адресу - они будут удалены в кратчайшие сроки.