Версия для печати

Павел Кузьменко
Рассказы

МУНДИАЛЬ
Флуктуация
Хромая судьба человека
Человек, сидящий в кресле
Эстафета


    Павел Кузьменко
    МУНДИАЛЬ

    Второй  раз  на  грешную  поверхность  я  ступил,  поднявшись со станции
    андеграунда  "Ковент  гарден" на одноименную площадь "Метрополитен сквер
    гарден".

    В  воздухе  плыла  взвесь  сумерек. Фонари, светофоры и царапающие блики
    рекламы  выкладывались  в  форме  проклятия.  Меня никто не ждал, хотя и
    никто  особенно  не  протестовал.  И  одно  небо,  одно и то же небо над
    огромным  городом  что-то, кажется, обещало непугающее, небезысходное. В
    небо я всегда глядел умиротворяясь, и вам советую.

    Вечер  густел,  наливался,  светом  и  кровью  наполнял  пещеристое тело
    города.  Город  отмечал  трехсотмиллионно-миллиардную  годовщину первого
    грехопадения   белкового  метеорита  на  планету  для  зарождения  этого
    безобразия.  Меня  так  не особенно ждали, да и веры мне так особенно не
    было.  Это  оказалось  печально,  одиноко, я даже захотел обратно. Ну уж
    ладно, пришел и пришел.

    От  Метрополитена мне было суждено свернуть сразу в переулок налево, ибо
    так  было  предначертано,  что  короче.  Я  вынул семисвечник и прочитал
    пляшущее  на голой стене название "Содомский байстрит". Тотчас же темная
    нетерпеливая   рука   огладила  мне  спину.  И  тысячи,  тысячи,  тысячи
    гомологичных  одна  другой  душ,  противных замыслу Творца, замелькали в
    сумерках, в тупиковых ответвлениях между голыми домами.

    -  Ну  что  ты?  - окликнул меня некто, откуда росла рука. - Зачем тогда
    пришел сюда?

    -  О,  не  за  тем.  О, как досадно ты ошибаешься. Словно некий Эрих фон
    Деникен,  выдвинувший  гипотезу, что библейское описание гибели Содома и
    Гоморры  есть  зашифрованный  не то старт, не то финиш космических ракет
    пришельцев.  На самом деле это был, уверяю вас, огонь небесный, пожегший
    сии  города  за грехи их. Прочь, прочь. За Содомским оживленное движение
    по   Маршалковской,  туда  -паломники  Мазовецкого  в  Мазовше,  сюда  -
    паломники  Валенсы  в  Валенсию.  В  подземном  переходе  - наконец-то -
    раненый  человек, взор обращенный ко мне, руки простертые, а в них камни
    интифады,  выломанные  из-под  храма.  Но  между  ним  и  мной  какой-то
    бородатый  кубинец  со  значком бородатого обманщика на груди, внушающий
    бедному камнемету:

    -  Я  Господь  Бог  твой, запомни, козел, я, который вывел тебя из земли
    Египетской, понял, да?

    И широкая непроницаемая спина передо мной - стучи не стучи.

    Как же так, люди?

    Другая  сторона  улицы  была  уже  набережной  Вождя всех лучших друзей.
    Мутные  воды Темзы, реки дружбы, целенаправленно текли под непреодолимый
    чугунный  мост  Уотергейт  на  тысячу  верст.  И  ни души кругом. Только
    автомобили всех моделей куда-то все.

    - Куда вы?

    - Едем с нами смотреть. Догоня-а-ай!

    - Что смотреть?

    - Русское чудо.

    - Опомнитесь! Нет уже у русских чудес.

    Безумный  поток чудовищ вылетал и кружился по площади Мао Цзэдуна, где в
    центре  стояло дерево, от которого выродился всем товарищ Ким Чжон Ир. И
    никто не догадывался срубить это дерево.

    Но  это  не  было  русским чудом. Я один знал, так уж мне было дано, что
    есть  только русская загадка. Всего за тридцать злотых паромщик доставил
    меня  на  тот  берег,  где  у  подножия  дворца Биг Мак распространялась
    Красная  площадь.  Посреди Красной площади русский народный мужик Авраам
    резал, что было сил, своего единственного сына Исаака.

    - Пошто режеши? - остановил я его руку.

    - Так это... А что ж делать? - с недоумением окатил меня взором Авраам.

    Прошло,  может  быть, три часа, как я снова ступил на эту поверхность, а
    устал словно за три тысячи лет.

    И  ни  рассвета ни заката, кто-то кажется солнце с неба уронил на Гаваон
    и  луну  в долину Аиалонскую. Только радуги электрических дуг на энергии
    вскрытых  вен  моей  планеты. Звуки любого откровения глушились энергией
    моих  перетянутых  жгутом  рек.  "Осанна!"-  ревели табуны, пасущиеся на
    стадионе.  Нет. "Оксана!" - и под сабельные взблески лазеров выбегала на
    плаху  какая-то голая Оксана и кричала "Я люблю вас мальчики!" и уста ее
    источали ненависть.

    Нет,  не  светило древней планете. Извертевшаяся Земля тащилась в гулкую
    опасную темноту.

    Я    остановился,   запыхавшись,   на   углу   Веби-Джумблат   и   Малой
    Веби-Джумблат.  Господи,  хоть  одним  ухом  внять  вертикальному  покою
    холодной  стены  города-лабиринта.  Господи,  но  другое ухо уже сочится
    отитом  под  национальный  металл-гимн  "Азовсталь". Господи, как же все
    оказывается  сложно,  как сложно, что немеет рука, что сжижается воздух,
    что  густеет  письмо.  Что  нет  силы  протянуться к островку цели через
    патоку тройного смысла. В начале было слово, в конце будет ластик...

    А  напротив,  как же я сразу не приметил, там, где с места круто в галоп
    кидалась  главная  Мэйн-стрит  под  перекрестным огнем города стояла, да
    именно  она, та, может единственная, кто меня тут ждала, кто могла омыть
    мне  усталые  ноги  и поверить после всего этого, да только она - слепая
    чаплинская  продавщица  цветов,  невинная нерыжая Немагдалина. По правде
    говоря,  она  была  не  такая  уж  слепая,  только  немного близорука. И
    торговала она не цветами а порнографическими открытками.

    -  Купите  открыточку,  молодой  человек  для  вашей  невесты, ли вот со
    сценой  минетта  для  вашей  бедной матушки, ждущей возвращения блудного
    сына в далекой деревушке Бедлам.
    В  главном  храме  Болоньи  мне  было  оказано  большое  доверие увидеть
    величайшую  святыню  итальянского  народа  -  камень с отпечатком копыта
    волшебного коня Лачплесиса, на котором святой Райнис вознесся живым в небо.

    М. Урицкий. "Воспоминания о революции"
    Но  что  же  это было? В сумоаке огненных соблазнов, в блазнящем грохоте
    реалий  в  реальном  хаосе моего явления, в потоках памяти порхала яркая
    птичка  колибри  того  события? Нет, не колибри а стремительная огромная
    птичка диатрима била в висок смеотоносным клювом?

    Да,  это  было. И я чувствовал, что со мной. И они все участвовали, жили
    и   кончались  там  же.  И  трещали  в  разгаре  костров  средние  века.
    Непорочное  солнце  вылуплялось  ежеутренне  сквозь  пленку  Адриатики и
    тухло  ежевечерне  в  инфернальных  изломах Апеннин, за которыми была уж
    совсем Тоскана.

    На  берегу белого Адриатического моря безлюдно затаился городок Дубулти.
    Только  каждый час будил ворон со шпиля церкви Санта Мария делла Романья
    звук  электричек  -  на  север  в  Равенну, на юг в Пезаро. Осень меняла
    декорации  дождя  на  мокрый снег, то срывала ветхие желтые драпировки с
    лип, акаций и вечнозеленых кипарисов.

    Взволнуясь   отчего-то,   море   щедро   выкидывало   на  песок  золотую
    окаменевшую  кровь  карбона.  "Дзинтари!"  -  восклицали  смешные глупые
    итальянские  дети,  подбирали  кровинки  и  пытались  их сторговать всем
    подряд,  не  выделяя нас участников Средиземноморского собора пророков и
    прорицателей из толпы прочих отдыхающих дам, рыцарей и простолюдинов.

    А  мы не отдыхали, мы работали и поэтому постоянно ошибались. Когда юные
    слуги  будили  меня  звуками  горнов, в мою спальню входил порою коллега
    Базилио деи Лацци и говорил:

    -  Ага,  Паоло,  опять  ты  промазал. Видишь - солнце встало, а ты вчера
    вещал: "Страшный суд, страшный суд".

    - Да вот, дал маху. Коньяк вчера был какого-то пессимистического настою.

    Миннезингеры  и шуты, поя и кривляясь, созывали на утренний пир. И я шел
    в  столовую  залу  по  длинным,  изукрашенным  гобеленами  работы  самых
    знатных  дам Эмилии-Романьи, коридорам, по устланным кордовскими коврами
    лестницам,  а то пользуясь услугами резных кованых позолоченых в богатом
    убранстве  обоих  лифтов. И где бы ни шел и в каком бы состоянии ни был,
    то  неостывшей  от  недавнего  промелька тенью, то неизлетевшим ароматом
    узнавал  Ее.  А  вот, вот улыбнувшаяся всему крещенному миру, а вот, вот
    заметившей  и меня, боже, нет, одного меня из-под черного локона, сквозь
    верные  очки  серо-зеленый,  цвета  моей святой хоругви глаз, вот тонкая
    холеная  рука  в  злато-серебряном  окладе  приподнимает  для  шага край
    льющегося  шелка  одежды.  Франческа  да  Римини, дочь Гвидо да Полента,
    синьора  Равенны, жена Джанчетто Малатеста, сына Малатеста деи Малатеста
    да  Веруккьо,  синьора Римини, кандидата в коммуну Болоньи от нерушимого
    блока гвельфов и гибеллинов.

    Бог  с  ними  всеми.  Франческа  да Римини, жизнь моя и смерть моя - это
    было так хорошо, что просто некуда деться...

    Впрочем   вечер   сменился   дождем,  холодно  и  склизко  сочащимся  из
    утыканного шпилями неба.

    Влекомый  инстинктивным  поиском тепла, не имеющий даже воротника, чтобы
    сиротски  поднять  его, я пошел на какие-то болотные огни. Это оказалась
    знаменитая  площадь  Мираж,  уставленная французскими бомбардировщиками,
    хотя,  если быть точным, это была знаменитая площадь Пигаль, уставленная
    французскими  секс-бомбами.  Каждым  камнем,  каждым  каблуком на камне,
    каждым  шелестом  прелестных  документов площадь звала не к войне плоти,
    но  хотя бы к ее Мюнхенскому сговору. И это так умело возбуждало грешный
    мир, что даже часы стояли.

    - Эй, ну эй же, - потянулись ко мне женские руки.

    -  Мистер,  синьор,  товарищ, ну ради Бога истинна, неизреченна трахните
    меня,  пожалуйста... Какой, глядите... Блуд, видите ли... Ваала и Мамону
    вспомнил,  паразит...  Девочки,  знаете,  давайте  сперва  бросим в него
    камень. А то у него из-под веночка чего-то кровь на лбу. Может, это СПИД?

    И  я  бежал,  задыхаясь,  от  Пигаль  вверх  по Виа Долороза, цепляясь у
    каждой станции за мемориальные доски, падая, шепча:

    -  Прости  их,  прости хоть их, прости их лживые слезы, не дающие Геенне
    до  сих  пор  разгореться  как следует, ибо они правы. Их сила, их слава
    животной  плоти  все  равно перевесит чашу твоей святости. Суди их, если
    сможешь, но прости.

    А  на  вершине на месте разрушенного храма у подножия памятника великому
    Брокен-Хиллу   один  бородатый,  рогатый,  хвостатый,  свинорылый  мужик
    грозно   спрашивал   у   одного   безбородого,  во  фригийском  колпаке,
    шотландском кильте и в худых лаптях еврея:

    -  Извините, ребе, простите, не откажите в любезности, виноват, батюшка,
    милый, сердце мое, хаммер, давай, говори быстро, какой у нас нынче день, а?

    - Рабочий, да?

    -  Врешь,  гад!  Врешь,  жидовская морда. Суббота, забыл, что ли? Теперь
    каждый день суббота, шаббаш, шабаш, ребята!

    И  сверху  на  испоганенные  останки  храма посыпались дикие шабашники и
    шабашницы. Гуляй, пока живы. И потом тоже гуляй.

    И  маленькая  костлявая  рыжехвостая блядь с визгом ударила меня ладонью
    по щеке, потом по второй, потом опять по первой.

    - А не подставляй!

    Вниз,  вниз,  куда теперь вниз ведет меня предназначение? От прожженного
    огнем  пляски  подножия  кумира  Брокена в прохладу ли отчих кущей ведет
    меня   предназначение?   От   заледеневшей   на  ветрах  остатней  стены
    поруганного  храма,  где  заледенели  не  слезы,  а  моча,  к  теплу  ль
    матернего очага ведет меня предназначение?

    Внизу  была  улица  8 марта (бывшая площадь Восстания) "К нам, к нам!" -
    зазывала  реклама  на  острых  коленях застарелой фанатички большевизма,
    прямо  на  лбу  которой без труда читалось: "Острая аменорея". "Только у
    нас,  только  у  нас!"  -  она заскорузло указывала пальцем на "Курсы по
    обучению сохранения семьи".

    Бледнолицый  лектор-мормон  со  сложной  фамилией  не то Борубаев, не то
    Кымбатбаев расхаживал по сцене под восторженные взгляды почитателей.

    -  Самое  главное  в  семье,  - вещал он, воодушевляясь с каждым словом,
    точно  на  празднике  козлодрания,  -  это  взаимоотношения  родителей и
    детей.  Еще  Тургенев,  еще Пушкин, да что там, Гомер и этот, Ипусер или
    Изувер  из  Древнего  Египта писали, что эти отношения хоть и сложны, но
    очень  важны. Дети должны родителей любить и почитать, родители наоборот
    - детей любить и питать надежду. Вынесите родителей!

    На сцену вынесли очень старых родителей лектора.

    -  Вот  так  нельзя ни в коем случае поступать по отношению к родителям.
    Не  бойтесь,  это  сценическое  движение,  - Борубаев (Кымбатбаев) вынул
    ножик  из  кармана и, размахнувшись, сымитировал удар отцу в живот. Отец
    упал и сымитировал смерть.

    - Кровь! - закричал кто-то в ужасе.

    - Имитация, - захохотали в ответ.

    Часа  через  четыре  приехала "скорая помощь" и сымитировала медицинскую
    помощь.  Старика-отца, очень долго искусно имитировавшего жизнь, отвезли
    на эрзац-кладбище.

    Как  же  странен  во  всех своих достижениях мир - я опустил очи долу. И
    откуда  они  только,  эти  достижения, берутся? (Я свернул в переулок 18
    мучеников).  И  кому они, кстати эти достижения достаются? (Переулок сам
    собой вырос в улицу 180 мучеников). И зачем они, в конце концов...

    Запах.  Сладкий,  тошнотворный, древлеприятный запах отвлек меня от всех
    немногих,  да  и, честно говоря, чуждых мыслей. В этом запахе был блеск,
    цвет  и  то,  что  не  мог  преодолеть ни один творец, творя по образу и
    подобию  Кровожадной  Обезьяны  - ее кровожадности. Да, это было то, что
    любят  из  своего  фрейдовского  далека  все любители уголовных хроник -
    чужую насильственную смерть.

    И  я,  следя  за собственными подвигами и муками, любил себя более всего
    перед самым концом и в конце.

    Улица  180 - 1800 мучеников автоматически переросла в главную магистраль
    периферии  улицу  Ленина: цветы, деревья, тени, дома, дома, тени, флаги,
    выцветшие  под  бешеным  светилом  в  цвет  дамского  белья, нет, в цвет
    капитуляции,  в  цвет дамской капитуляции, движения людей, транспортация
    и  так  хорошо,  так  мило  на  перекрестке  Ленина и Путовского поперек
    дороги   стояло  жвачное  домашнее  животное  -  троллейбус.  Между  его
    пружинящими  рогами  была искусно украшенная двумя петлями причитающаяся
    рогам  веревка.  В  каждой  петле  висело  по  еще живому человеку. Рога
    раскачивались  очень  занятно,  не  совпадая в такте, тела агонизировали
    долго,  со всеми нелитературными подробностями - то есть чернеющая внизу
    толпа,   лучше   сказать,   коллектив   единомышленников  получал  массу
    удовольствий.

    Да,  те  двое  что  висели,  были не просто случайные гости на временном
    празднике  жизни  до  жизни  вечной,  они  были  у  праздника  сивухой и
    похмельем,  они были виноваты от рождения, они кажется, были какой-то не
    той  национальности.  Я  протянул  к  ним  руки,  надеясь остановить эти
    качели убийства.

    - Сгинь, нечестивец! - прокляла меня толпа как коллектив единомышленников.

    И мне в ладонь хлынула кровь из горла уже покойника. А с ладони...
    Артоболевский  глубоко вздохнул, сдерживая икоту, и сразу почувствовал -
    мизер с двумя дырками.

    В. Лобов "Океан без границ"
    С ладони Адриатики в небо хлынула кровавая блямба солнца. Все было ясно.

    Кому  как  не  нам, поднаторевшим в судьбе профессионалам, было очевидно
    наше  собственное будущее. Прихотливый неумолимый полет чаек над прибоем
    вещал  -  преступление.  Убегающая  пена в пивной кружке вещала - кровь.
    Урчание  в  кишках непорочной девицы в ночь летнего солнцестояния вещало
    -  убийство.  Зловещий  расклад  цифр  в  номере партийного билета члена
    Гвельфской  Социал-фриули-Венеция-Джулия демократической партии Джованни
    Филимони деи Сан-Эпифанио вещал - ад.

    Но  нам  с  ней не нужны были слова, чтобы сбившись случайно в потаенном
    углу  шептать:  "Ты  представляешь,  какой  ужас?!"  Нам было достаточно
    видеть визави види вици мори...

    У   нее  был  запретный  взор  цвета  греховной  хоругви.  Моей  хоругви
    серо-зеленого цвета неутоленной печали.

    Так,  боже,  боже,  виноват  я  был,  так достоин суровейшего наказания,
    когда  бросил  свой  недостроенный,  несовершенный  мир, когда позабыл о
    своем  назойливом  человечестве, когда ощутил себя Одним и больше никем,
    когда  мой  озабоченный  экспресс,  моя  судьба, моя мысль на полустанке
    Чивита-Банфи  вдруг ни с того ни с сего встретился с ее экспрессом, с ее
    мыслью с ее судьбой и нас понесло, поперло в сторону, в пропасть.

    -  Дон  Паоло Малатеста, - высокомерно и возмущенно произнесла она - так
    вы  настаиваете,  что мой метод прогнозирования по вываренной в солидоле
    печени  черной  супоросой  свиньи,  зарезанной  в  третий  вторник после
    Троицы неправомерен?

    - Прекрасная донна Франческа да Римини, ваш метод просто чушь собачья.

    Она  уничтожила  меня своим животворящим взором и, честное слово, только
    формальные  рамки  кодекса средневековой благовоспитанности нам помешали
    сразу  же  кинуться  друг  другу  в  объятия  и не размыкать их, пока не
    кончится  XIII век. Несчастливое число века. Почти всем и мне тоже тогда
    казалось, что XIII век-последний.

    А  посреди  залы, стены которой расписывали лучшие мастера школы Джотто,
    на   гладком   паркете   босиком,  потрясая  власяницей,  пророчествовал
    знаменитый прогностик из Патмоса.

    -  И  восплачут  и  возрывают  с  ней  цари земные, блудодействовавшие и
    роскошествовавшие с нею, когда увидят дым от пожара ее...

    Все  внимали, затаив дыхание. А ты оглянулась на меня. А я протянул тебе
    тайно теплую подрагивающую руку.

    -  Се,  гряду  скоро,  и возмездие Мое со Мною, чтобы воздать каждому по
    делам его, - говорил Иозин из Патмоса.

    Я  ощутил щекою дуновение ее волос. "Это к нам не относится?" "Это к нам
    не  относится,  Франческа,  девочка  моя, так бывает, мне это тоже очень
    удивительно, когда ничто к нам не относится, когда никого, кроме нас нет".

    Не относится, нет, не относится.

    Далеко  отсюда, за высокими домами, за широкими скверами, там, где город
    наконец  кончается,  я видел, свидетельствую - небо возлегло на землю. И
    некому  было  составить  протокол,  уличающий  их  в преступлении. Земля
    стонала,  трясясь,  изливаясь лавою страсти. Ветер вздымал складки пыли,
    шепча  неизреченную  ласку.  Горячий  дождь  орошал  благословенное лоно
    красавицы.

    Я  сказал,  что  это  хорошо.  И  я  же  потом  приказал  изранить землю
    взрывами,  приказал  изранить  небо  ракетами.  Я  же  понаставил крыши,
    разделяющие их.

    Темен  мой разум. Таинственен и двузначен смысл моих слов. Непонятен мне
    этот сотворенный многотысячелетний город.

    По   Першпективе   Истикляль   предназначение  вынесло  меня  ко  Дворцу
    Правосудия,  где  две сотни климактерирующих стариков и старух принимали
    Закон  о  молодежи.  Почтенный  барбос  с отвисшими щеками в греховодной
    сетке мелких кровоизлияний встал и сказал.

    -   Совершенно   необходимо   усилить  работу  в  области  нравственного
    просвещения молодежи в районе бинарных отношений юношей и девушек...

    И умер.

    -  Ты  не  знаешь,  что  такое  "бинарные отношения"? - раздался громкий
    вопрос на галерке.

    - Не-а.

    На трибуну вынесли парализованную сводную старуху.

    -   Перед   обществом  стоит  острая  нужда  в  ужесточении  мер  против
    нерегулируемости копулятивных процессов, - сказала она и умерла.

    - А что такое "копулятивные процессы"?

    - А хрен их знает.

    На  бархатный  парапет  галерки  грудью  наваливалась простая девушка из
    публики  и  большею  частию была поглощена собой. Сзади ее прижимал весь
    полноценный  юноша  из  той  же  публики  и кроме того еще услаждал свой
    взор,  следя, как из-под задранных кружев и юбок подруги мелькают, пышно
    подрагивают   и   трясутся  две  румяные  булочки  ее  задницы  под  его
    целенаправленными движениями.

    -  И пресловутую "Сказку о бочке" растлителя молодежи Бокаччо безусловно
    запретить! - неслось снизу.

    - Стыд бы поимели, - проинформировал я здоровую часть публики.

    - Ты не знаешь что такое "стыд"? - обернулась она к партнеру.

    - Не-а.

    И  я еще не знал - мне надлежало идти дальше, мой рок преследовал меня -
    что  девушка  предварительно  взяла  с  юноши  три полновесных монеты за
    удовольствие,  сунув  их за щеку. Юноша же после, целуя девушку особенно
    горячо и нежно, незаметно выцеловал эти монеты себе обратно.

    Дальше  куда?  Кроссворд улиц сонного сумеречного города. И ведь куда-то
    прет  меня,  несет.  Остановиться бы, вздохнуть. Но нет, только мелькают
    вывески  названий  квартала  - улица Героев, бульвар Новаторов, проспект
    Ветеранов,  переулок  Первопроходцев,  тупик  Новорожденных, снова улица
    Героев, стрит Непокоренных, снова, черт, улица Героев.

    - Прохожий человек, где это я?

    -  А  вот по Героев направо Победителей, потом второй налево Отменных, а
    там увидишь.

    Я   так  и  проделал,  и  что  же  это,  разве  это  моя  стезя?  "Улица
    Счастливая", на ней шестнадцать пивных ларьков кряду и все закрыты.

    Нищая  чернокожая старушка, шаркая пяточными костьми, согбенно тащила на
    плече  двухметровый  отрезок  рельса Я, воспалясь сердцем, кинулся к ней
    помочь,  но  она,  жалобно взглянув катарактами, из последних сил огрела
    меня  стокилограммовым концом рельса по голове. Если бы мне что-то могло
    еще  повредить,  этот отрезок путей обозначил мою могилу. Но не суждено.
    Потирая разбитый лоб, я только спросил старушку с земли:

    - Бог помощь, бабушка. Как называется этот квapтaл?

    - Какой квартал, сынок, что ты, у нас не квартал, а планета.

    - Как называется, простите, ваша планета?

    -  Гулаговка,  милок,  Гулаговка. В честь чемпионки Австралии по теннису
    1976 года Ивонн Гулагонг, видного борца за переход подачи.

    Подошел  шелудивый  пес и вылизал кровь моих ран. Потом снял с меня часы
    и, извинившись, побежал дальше, повиливая хвостом в желтых репьях.

    -  А-а, э-э, простите, - спросил я следующую, еще более согнутую и нищую
    старушку,  тащившую  на поломанной ключице плеча пудовую железную палку,
    - куда вы все это тащите?

    - Да вот милый, какое несчастье - на соседний улице на Радостной, пожар.

    Действительно  -  сквозь  чахлые  промозглые  кусты, где на голых ветках
    звякали  дежурные  стаканчики,  сквозь  проходные дворы-канализации, где
    топтались обездоленные филеры, тянуло паленым.

    Действительно,  на  Радостной  горел пятиэтажный барак № 57/18. Старушки
    как  могли  скоро  подвесили рельсу на фонарном столбе и зазвонили в нее
    палкой,  созывая  народ  на пожар. Народ не заставил себя долго ждать. И
    вот  уже  при  многих восхищенно-завистливых взглядах то один, то другой
    отважный   доброволец  мужественно  кидался  в  огонь  и  потом  с  воем
    выныривал  обратно,  крепко  прижимая к груди кто почти целый, лишь угол
    обуглился,  ковер, кто телевизор, кто холодильник. Счастливые обладатели
    находок,  крича от боли, спешили в свои бараки. Потом приехали пожарные.
    Ни  жертв,  ни разрушений они не обнаружили, потому что в дыму ничего не
    было видно.

    Улица  Патриотов,  проспект  Лауреатов, бульвар Несмышленых, мост Сергея
    IX  Мироновича  "Убиенного", последнего представителя дома Кирова, блеск
    воды,  радужные  пятна  нефти  на  челе  мутной Куры, реки дружбы, улица
    Эрекционная (бывш. Дерибасовская), устремленная на север.

    Посреди  бывшей  Дерибасовской  стоял не по моде, не по сезону терпеливо
    одетый  человек  в  набедренной  повязке, босиком и в терновом венце. Не
    взирая  на  оживленное  уличное  движение  - автомобили, повозки, рикши,
    велосипеды,  траурные  шествия  -  тот  человек  шагнул  мне навстречу и
    протянул руку со словами:

    - Разрешите представиться - Иисус Христос.

    И  я  был  рад  этой  протянутой руке, как рад был любому доверию, этому
    редко  встречающемуся  явлению  в мире стад человеческих. Как можно было
    не  верить  этой  ладони  с  ловко  вытатуированным  стигматом  римского
    четырехугольного  болта  с  левой  резьбой,  этим  вещим узорам ладони с
    линией  жизни,  длящейся  до  подбородка,  этим  папиллярным  признакам,
    хранящимся во всех полицейских отделениях города.

    -  Сын мой, - обратился ко мне, вяло пожав руку, владелец пластмассового
    венца  под  терновый,  брызжа  слюной, дыша гнилыми зубами - бегати чрез
    улицу   пред   ближним  зело  быстрым  комонем,  нижеослом,  ниже  волом
    богопротивно есть.

    -  Подпишись,  -  вынырнул  из-под  колеса  какой-то маленький апостол с
    листочками  в  портфеле.  -  Давай,  давай.  Текст  тут  нечего глазеть,
    обыкновенный.  "Верую во единого Бога Отца, вседержителя, творца...", ну
    и   так   далее,   там,   с   глубоким  прискорбием  вставай  проклятьем
    заклейменный...   Вот   уже  сколько  подписалось.  Двести  сорок  шесть
    человек.  У  нас  тут и генералы есть, и писатели, два хоккеиста, четыре
    форисея,  академики  есть, балерины, книжники с Кузнецкого моста. Давай,
    давай. Иначе заболеешь и умрешь...

    И  я скрепил своею подписью подписной лист и там расцвел красный цветок.
    А  толпа  генералов, академиков, балерин и фарисеев гряла дальше, паки и
    паки  создавая  аварийную  ситуацию. "Я господь ваш!" - кричала охрипшая
    глотка.   И   толпа   подхватывала:  "Ура!"  "Не  убий!"  -  "Ура!"  "Не
    лжесвидетельствуй!" - "Ура!".

    А  я, всеми покинутый, подставил лицо прозрачному, теплому, недоступному
    небу,  которое  всегда  так умиротворяло меня. "Город, город, - тихонько
    шептал  я  городу,  -  как  скудно твое богатство вообще, как убоги твои
    желания  вообще. Город, знаешь когда ты исчезнешь вообще? Когда все твои
    жители, сговорившись, разом смежат свои веки".
    Далекий крик совы,

    и след сандалии,

    и крылья бабочки,

    короче:

    все подряд.

    Нарукхито Хирономия "После дождя",

    пер. Е. Маевского
    И  посреди  времени  на  неизвестном  витке  Земли  тогда в XIII веке на
    западном  берегу  Адриатики  я  размежил  веки  и увидел так близко, так
    близко,  что  хотелось  тут  же  их  смежить обратно и ощущать ее кожей,
    дыханием,  открытой  настежь  слизистой  оболочкой  сердца. Франческа да
    Римини  спала  и  видела  вещий  сон  о  мире,  где  соловьи пророчили с
    высоковольтных  проводов,  где млеко и мед текли в целлофановой упаковке
    берегов,  где  небесный  воитель и миротворец Михаил командовал войсками
    ООН.  И  в  том  странном  вымечтанном мире она, нежная и хрупкая песня,
    серебряный  аккорд,  сорвавшийся  с  виолы, Франческа принадлежала тому,
    кого  любила,  и полностью удовлетворенная, безмятежная, словно бы спала
    и видела во сне кого любила.

    - Паоло, - плакала она из одного из измерении, - кирие элейсон, Паоло...

    Паки  и  паки,  словно  юные  боги посреди времен мы сплетались руками и
    ногами,  прорастали  из  тела  в тело самыми чувствительными молекулами.
    Каждый  удар сердца сотрясал наше существо, каждая капля из недр опаляла
    наше  существо  - и поднятой ладони было достаточно для укрытия от любой
    непогоды, и в поцелуе было больше информации, чем в мировой литературе.

    А там...

    Джанчотто  Малатеста,  синьор Римини, был уличен в махинациях хлопком на
    выборах   в  первичных  организациях  партии  гвельфов  и,  подвергнутый
    остракизму,  выехал  из Болоньи за море, где со свойственным ему азартом
    тут   же   присоединился   к   Двенадцатому   Полумесячному   походу  за
    освобождение  Черного  камня  Каабы от власти исследователей метеоритов.
    Но,  как  водится,  и  этот  поход, подобно предыдущим, закончился ровно
    через  полмесяца разграблением Константинополя, надругательством над его
    императрицей  Гекубой и еврейским погромом на Подоле. Однако, не мешкая,
    Джанчотто  тут  же  сочинил  двадцать  четыре дацзыбао и приколотил их к
    Спасским    воротам    Красного    форта   Парижа   с   требованием   их
    незамедлительного  открытия. Он был велик и грешен, Джанчотто Малатеста.
    Он выпадал в историю, как вулканический пепел.

    А  я  был  мел  и  незаметен,  младший Паоло Малатеста, возжелавший жену
    брата своего. И доли наши качались на весах Его.

    Неукротимый  Джанчотто  Малатеста,  чья песня "Мой родимый город Римини,
    не  забуду  твово  имени"  девять месяцев кряду держала первую строчку в
    хит-параде   студии  "Глобус",  выступил  свидетелем  на  суде  по  иску
    Ата-Вальпы   к  Франциско  Писарро,  где  доказал  полную  неподкупность
    Робеспьера,  казненного  рыцаря  революции.  И  еще чего только не успел
    натворить  Джанчотто  Малатеста,  разыскиваемый  всеми  и  не  ожидаемый
    никем.   Это  он  организовал  побег  Нельсона  Манделы  с  недоступного
    острова-тюрьмы  в  пятницу. Это он подложил бомбу в мавзолей Герострата,
    причем  от  взрыва  никто,  включая  покойного,  не  пострадал.  Это  он
    поставил свечку за упокой души Нерона.

    -  У тебя такой брат! - укоряли меня черные карбонарии с горящими очами,
    вечно толпящиеся на вокзале в Дубулти в ожидании электричек на Пезаро.

    -  Где  твой муж? - ласково обхаживали мою подозреваемую Франческу толпы
    репортеров и любителей автографов из бюро графологической экспертизы.

    А  мы  с нею честно смотрели друг другу в глаза и утопали в этих купелях
    любви.

    Я  вспоминал  эти  глаза и сквозь слезы шел дальше и дальше, шел снова и
    еще  по этому воспаленному бесконечному городу "Боже, - думал я, - зачем
    мне,  одинокому,  эта  непрерывная  тоска  непроизошедшей  утраты? Боже,
    зачем  мне  это  бескрайнее счастье?" "А затем, а затем, - отвечал я сам
    себе.. "

    - Месье, - остановил меня какой-то месье, - как проити на Пляс-де-Тулон?

    - Туда, - махнул я в сторону Пляс-де-Ватерлоо.

    - Мерси боку, месье.

    "А  затем,  -  продолжил  я  автоответ,  -  что только ради этого твоего
    счастья,   ради   этой   твоей   любви-страдания   да   еще   ради  этих
    горькорастворимых  в  тебе  людей ты и живешь. И не умираешь." "А что им
    я?" Это был очень трудный вопрос, заданный самому себе.

    -  Мужик,  мужик,  -  подскочил  ко  мне  какой-то  мужик,  - дай скорее
    чего-нибудь:  руку,  рубль, добрый совет, два рубля. Скорее только, а то
    не могу...

    -  Я  бы  отдал  тебе,  брат,  самое  дорогое, что у меня есть - хоругвь
    спаса, глаз моей возлюбленной Франчески да...

    -  Да  к черту твою Франческу! Тут душа горит, понимаешь, а на сто грамм
    ни у кого не допросишься, ети их мать, спасители хреновы...

    "А  что  им  я?"  - продолжил я свой трудный внутренний диалог, переходя
    вброд   улицу   уж   какую-то   вовсе   неизвестную.  "Помощник?  Судья?
    Воспитатель?  Нет,  не-ет. Я один из них. Я такой же, как они. Я второй,
    сто  второй, тысяча второй раз явился сюда, чтобы никуда не уходить. Как
    никуда и не уходил".

    -  Вот  видишь,  какой  дядя  страшный  идет,  -  пугала чокнутая нянька
    сопливого  карапуза,  высовывающегося между геранями из окна. - Напился,
    какой-то  веник  на  голову надел и идет, ничего не видит. Вот кашу есть
    не будешь, таким же станешь.

    И малыш испугался подобной перспективы до смерти.

    Не  помню  дальше,  что  там  еще  было. Куда меня вело, куда меня несло
    предназначение. Улицы, дома, вестибюли, гербоносные двери, судилище.

    Судья,  высший  и  грозный,  весь  в  седых  буклях  поднялся  и зачитал
    обвинительное  заключение:  "Обвиняемая Дарья Николаевна Салтыкова. 1729
    года  рождения.  Негритянка.  Уроженка Калькутты. Из семьи потомственных
    разнорабочих.  Обвиняется  в том, что систематически с 1748 по 1764 годы
    истязала  своих  крепостных  девок  после  непосильного труда на барщине
    кнутобитием,  иглоукалыванием, грудеотрезанием, а также заставляла зимой
    купаться  в  проруби,  оставляя  потом  замерзать  в глухой степи. Таким
    образом   ею   умерщвлено   38  девушек.  Далее  23  августа  1765  года
    посредством  шантажа  и  угроз  ею  был  угнан самолет, совершавший рейс
    Нью-Амстердам  -  Амстердам  с  детьми,  больными  полиомиелитом.  После
    отказа  летчиков выполнить требования террористки Салтыковой был взорван
    воздушный  корабль над Атлантическим океаном. Далее. 3 октября 1770 года
    ею  был  задушен  в  ванной  величайший  гуманист  современности Жан-Жак
    Руссо.  И  наконец в течение 1773 года в подпольной лаборатории поместья
    Салтыковой  ею  был  изготовлен  и  распространен  по  всей  Земле вирус
    синдрома приобретенного иммунного дефицита.

    Таким образом обвинение налицо. Ваше слово, господа присяжные заседатели".

    И  все  почему-то  обернулись  на меня. Тысячи лиц с надеждой смотрели в
    мою  сторону.  В  зале  застыло  ожидание.  Я  долго  молчал, не в силах
    выдавить   сурового   приговора.   Даже   отвратительная,   погрязшая  в
    преступлениях,  косматая,  как  смерть, Дарья ждала, точно неуверенная в
    своей судьбе. И я срывающимся голосом сказал:

    - Я люблю тебя, Салтычиха.
    Гладко выбритые щеки милиционера напомнили ему груди его жены.
    А.Скаландис "Три бутылки коньяка"
    А  тогда,  тогда  на  тихом  итальянском  курорте Дубулти под мерный фон
    отдыхающего  моря,  под  треск  благоуханных поленьев в камине участники
    Средиземноморского  собора пророков и прорицателей сидели, бодрствовали,
    несмотря на поздний час, и говорили о будущем.

    Утонченный  и  усталый  от  волнений  дня  насущного  великий Антонио да
    Силента,  рассматривая  сквозь  хрустальный  бокал  водки  свои  туфли с
    серебряными пряжками на конце длинных ног, задумчиво изрек:

    - Я думаю, мы переживем сей момент истории.

    -  Я  тоже  заметил,  -  поддержал  его Базилио деи Лацци, - что многим,
    грубо говоря, большинству обычно удается пережить.

    Долговязый  знаменитый  пророк  из  Андалузии Алехандро де Кукумаррия со
    смаком закусил кусочком белорыбицы и деловито спросил:

    - Ребят, а кого-то, кажется, среди нас не хватает?

    -  Хм,  -  улыбнулся  в  рыжую  бороду  Юлиус ван дёр Бур из Претории, -
    конечно же Франчески да Римини и Паоло Малатеста.

    --  Я  думаю,  они  плохо  кончат,  -  перешла  на новую тему, но тоже о
    будущем, Урудзуки Моваши, японская сторонница партеногенеза.

    -  Они  всегда  хорошо  кончают,  -  возразил  ей  волхв из Саарбрюккена
    Вольдемар де Вольф.

    А  я  шел темной дорогой интима. И рука моя снова преодолевала бархатный
    путь  вниз  по  ее  ждущему животу. И ее волшебные руки колдовали в моих
    чреслах.  И  каждый  волосок отзывался на ее прикосновение. И всякое мое
    дыхание  славило  ее.  "Любимый мой", - шепталось у нас. - "Любимая". Не
    было  слышно  ни шороха, могущего нам помешать, ни звона ножен, могущего
    отвратить  ту  минуту, когда мы вновь переплелись ногами. Я вошел языком
    в  улыбку  ее губ. Я вошел в нее всей нежной силой своего сладострастия.
    И  так  же  нежно,  так  же  бережно,  так  же  не нарушая нашей великой
    гармонии,  совсем  нехолодный,  очень  острый,  тоньше  комариного  жала
    клинок  Джанчотто  Малатеста  вошел  в  мою  кожу  под левой лопаткой. С
    ровным  нажимом,  направляемый верной рукой, он лишь чуть царапнул ребро
    и  легко  погрузился  в  горячий,  кипящий мир моего сердца. Она даже не
    заметила,  что  мои губы стали менее чутки. "Тебе хорошо, девочка, моя?"
    -  "Мне  так  хорошо,  так  небольно.  Я  люблю. .."И я еще услышал как,
    словно  поверхность  сладкого  персика,  разошлась  под  сталью  кожа ее
    божественной  груди. Теплая жидкость, черная во тьме, разлилась по нашим
    животам,  выплеснула  из-за  ключиц. Блаженство омыло наши тела. И когда
    шпага  Джанчотто  с  треском  вонзилась,  пригвождая,  через  простыни в
    скрипнувший власяной матрас, нас уже там не было.

    Меж скалами, где вихрь благословенный

    Метет извечной страсти карнавал,

    Нас чей-то глас завистливо-смущенный

    Остановить полет из тьмы призвал

    Поэт, что высшего искал ответа

    На тот вопрос, что рок ему задал

    Нам восклицал, скрывая изумленье:

    "Паоло и Франческа, ради Света

    Скажите как вы молите спасенья?

    Я вижу, ваши лица полны счастьем.

    А на моем страданье разлученья.

    Но вы, во тьму несомые ненастьем

    Мне ж к светлой истине ведут пути.

    Но если б это было в вашей власти,

    Хотели б вы за мною вслед идти?"

    И я ответил: "Полное спасенье

    Мы обрели в сплетении сердец.

    Прощай, поэт нас вихря ждет движенье"

    И Данте пал как падает мертвец.

    (Паоло Малатеста "Обретенный рай" ( пер. М.Лозинского).

    "Миры", 1993, № 1 (Алма-Ата).



    Павел КУЗЬМЕНКО
    Флуктуация


    Пес-рыцарь  Адальберт  фон  Цубербиллер  получил  специальной дубиной по
    голове  и упал с лошади на коварное ледяное покрывище. При этом он успел
    подумать:  о  гнусные  штеттинские  халтурщики!  Не  шлем,  а консервная
    банка,  клянусь  святым Онуфрием! Потом на него всей своей бронированной
    тушей  села  подраненная  рыцарская  кобыла,  и Адальберт опять подумал:
    прощай,    любимая    Марта   и   очаровательные   белокурые   близняшки
    Брунгильдочка   и  Ригондочка,  и  замечательное  поместье  в  10  тысяч
    квадратных  локтей  на  берегу  хладноструйной  реки.  Сразу после этого
    треснул   весенний   лед,   и  черная  вода  Чудского  озера  растворила
    смертельную пасть.

    Хлопая  ладонями  по плавающему серому крошеву и отплевываясь, Адальберт
    фон Цубербиллер вскричал на немецком языке:

    -  О,  эти  хитрые  русские!  Ну надо же было устроить сражение именно 5
    апреля 1242 года...

    - Поелику бяшеть глаголющу... - отвечали с другого берега хитрые русские.

    И  рыцарь  быстро  пошел  ко дну, подумав при этом: если выкарабкаюсь из
    этой  передряги,  вот,  слово чести, поставлю свечу в собственный рост в
    церкви  святого Онуфрия Рюгенбахского, закажу тройной молебен о спасении
    души и отпишу соседнему монастырю половину своего имения.

    Как  часто  говорит  наука, человек, оказываясь в смертельной опасности,
    находит  в  себе  невероятные  силы, его организм изыскивает неожиданные
    резервы,  и  соломинка  вытягивает утопающего, после чего в руках у него
    оказывается  палка  в  тот  единственный раз, когда она стреляет. Уже на
    темном   холодном   дне,  сдавливаемый  собственным  доспехом,  теряющий
    последний    воздух   из   легких,   Адальберт   нащупал   продолговатый
    металлический   сосуд   и   тянущийся  из  него  гофрированный  шланг  с
    пластмассовой   штуковиной   на   конце.   Ведомый  уже  не  разумом,  а
    безусловным  инстинктом,  рыцарь  догадался сунуть загубник туда, куда и
    надлежит,  и  повернуть  рукой  вентиль  на баллоне противосолонь. Также
    наощупь  он  обнаружил сложенный вчетверо надувной спасательный плотик с
    запасом еды и питьевой воды, а также картой-миллиметровкой окрестностей.

    Спустя  пару часов, когда все уже закончилось, Адальберт фон Цубербиллер
    всплыл  и, где подгребая, где перепрыгивая со льдины на льдину, добрался
    до  своего  берега.  На  той  же  неделе  ему довелось в Ревеле сесть на
    датское  пассажирское  судно и, спустя полмесяца, благополучно прибыть в
    Любек,  а  там  до  родного  Рюгенбаха  один  конный переход. Рыцарь был
    благородным  человеком  и  сдержал свое слово - то есть поставил свечу в
    собственный  рост,  заказал  тройной молебен и отписал монастырю 5 тысяч
    квадратных локтей.

    Умереть   ему   удалось   только   во   время   эпидемии  моровой  язвы,
    свирепствовавшей   в   Европе  в  1255  году.  Но  так  до  конца  жизни
    крестоносец  и  не догадался, откуда тогда на дне Чудского озера взялись
    акваланг и спасательный плотик.

    "Химия и жизнь", 1991, № 5.



    Павел КУЗЬМЕНКО
    Хромая судьба человека

    Был Витя Цубербиллер...

    И  сразу  сознаюсь, что все друзья, знакомые, литературные консультанты,
    да  и  чуть  ли  не  сам  Витя  Цубербиллер  уговаривали  меня  начать в
    традиционной  форме  русского сказочного вступления, а именно "жил-был".
    Но  я  решительно  возражаю,  срывая  все и всяческие покровы: разве это
    жизнь?!  Поэтому  "был  Витя".  Впрочем,  не исключено, что он и есть, и
    пребудет во веки веков, аминь.

    Здесь   можно   было   бы   и  закончить,  но  непознанный,  лучше  даже
    неопознанный  литературный  объект  Витя  Цубербиллер  властно требует -
    опознавай!  Хотя  Сиддхартха  Гаутама,  прозванный Будда, знаток химии и
    жизни,  учит:  никто не в силах познать законы проистечения атомов одной
    души в другую.

    Витя  Цубербиллер  был  обыкновенным мальчиком из хорошей семьи единой в
    необыкновенной  стране,  которую не понять и не измерить, а потом исчез.
    Но  исчез  не  так,  как  вы  сами  привыкли  исчезать,  а самым изящным
    способом, который я сейчас, вот только что, ей-Богу, придумал.

    До   того   несчастного  дня  отличник  Витя,  стремясь  быть  достойным
    гражданином  своей  нищей  социалистической  родины был обязан: учиться,
    жить,   работать,   готовить   себя,   знать  и  уважать,  быть  верным,
    старательно,  творчески,  последовательно,  активно,  добросовестно,  но
    главного-то,  главного  не  делал - не ждал крутых ударов судьбы, как не
    ждала их и его родина.

    Итак,  27 апреля, в среду, в 11 часов 28 минут (проходи скорее мгновение
    -  ты  ужасно,  чтоб  духу  твоего  здесь  не  было!), Витя Цубербиллер,
    вопреки  всем  вышеперечисленным  правилам, не узнал, как осуществляется
    передача  возбуждения  от одной нервной клетки к другой (да и не пытался
    узнать   вовсе,  что  греха  таить,  вот  вам  и  отличник).  А  строгая
    учительница  биологии  Вероника  Дударовна  возьми да и спроси его: "Как
    осуществляется..?"  Ну,  Витя замялся, потерялся, как вошь на Пляс де ля
    Конкорд,  прямо  не  знал,  куда себя деть, - и вдруг видит: стоит перед
    ним  он  сам,  Витя  Цубербиллер,  мнется, жмется, сразу видно - урок не
    выучил,  и  поэтому  он  сам  себе  сейчас  двоечку-то и влепит с полной
    педагогической оправданностью.

    А  где  же  Вероника Дударовна? - возник вопрос. И вдруг Витя понимает с
    испугом,  недоумением  и  еще  с  каким-то,  забыл  придумать  с  каким,
    чувством,  что он теперь сам весь и есть Вероника Дударовна, - вот такой
    женщина  с  высшим  образованием,  пластмассовыми  клипсами  в  ушах,  в
    бежевом платье, и левая грудь, о Боже, чешется.

    А  почему? Ну это можно и догадаться - до того очевидна причина. В нашей
    стране  никто  не  знает, в чем смысл жизни и как построить коммунизм из
    подручных  средств,  но, благодаря всеобщему среднему образованию, у нас
    любой  двоечник скажет, как осуществляется передача нервного импульса от
    нейрона  к нейрону. Ионы натрия туда, ионы калия оттуда. Туда плюс, сюда
    минус.

    Ну  ладно.  Как  только  Витя  почувствовал себя Вероникой, тут бы ему и
    грохнуться   в   обморок,  но  пришла  мысль,  что  фамилия  Цубербиллер
    напоминает,  что  надо  сегодня  же  позвонить  старику  Миллеру (кто он
    такой?),  чтобы  тот  записал  его,  Витину  дочку  Машеньку  на прием к
    диатезному  профессору  Званскому,  и,  кстати, не забыть бы после школы
    поискать  в  пустых  галантереях что-нибудь мужу (его, Витиному мужу) на
    день  рождения.  Вот о чем приходится думать пятнадцатилетнему школьнику
    во  время  урока.  Но  быстро  овладев  собой, Витя Дударовна вздохнул и
    двойку   бывшему   самому   себе  не  поставила,  а  отпустила  с  миром
    обездушенное  тело,  чтобы  оно  тихо растворилось в воздухе за углом. И
    весь  день  отвечал на вопросы коллег-учителей впопад, учил оболтусов по
    программе, только в конце чуть не перепутала женский туалет с мужским.

    Ну  и  приходит  учительница  со  всем  своим  высшим  образованием  и в
    странном  раздвоении  личности  домой.  Дела  там  всякие начались - еду
    готовить,  бельишко простирнуть, туда-сюда, на балкон вышла его повесить
    и  оттуда как плюнет на дальность. "Никогда со мной такого не бывало", -
    подумала  она,  и тут в квартиру заходит совершенно незнакомый человек и
    так запросто раздевается, влезает в тапочки и бежит к Вите целоваться.

    -  Что  вам  угодно?  - только и успело выдохнуть двоедушное создание. А
    законному   мужу   Александру   Македоновичу   было  угодно  по  причине
    температуры  воздуха  выше  нуля.  И  только  он  дотронулся, как - раз!
    Только   он   полюбопытствовал  рукой,  как  видит,  что  законная  жена
    отстраняется  от  него, от Вити Цубербиллера, который одолеваем каким-то
    смутным желанием и сам не понимает каким... А она ему в ответ:

    - Ты знаешь Саш, со мной сегодня произошло нечто странное.

    -  Простите  меня,  пожалуйста.  Вероника  Дударовна.  У  нас  на заводе
    неприятности - импульсы не передаются, аванс кончился...

    - Ах ты шалун.

    Когда  она  отвернулась к плите, Александр Македонович решил не упускать
    момент,  написал  на  бумажке "Дуроника Варваровна" и осторожно прицепил
    ее учительнице на спину - вот смеху-то будет, все ребята...

    О,  сколько печали в амбивалентном соединении калия и натрия в наши дни!
    Как  вы  верно догадались, Саша был калийотрицательным мужчиной, которые
    в  этой  стране  встречаются  еще  реже,  чем натрийположительные. А ты,
    бессмертная  амбивалентная  кочевая  душа,  по  мнению  буддистов,  есть
    величайшее несчастье для Божьих тварей, уже по моему мнению.

    А  еще  много  лет  тому  назад,  в Золотой век, добрые боги вселялись в
    умного  слона  по  кличке  Ганеша  и  учили  разных брахманов, маурьев и
    просто  цыган  - мол, не скачите шибко за благами земными, ибо воздаяние
    не  в  ваших  руках.  А  наш  век  сумасшедшего  ритма?  И оглянуться не
    успеешь, как ты в чьих-то руках.

    А  видный  представитель  школы  бесконтактного  общения  Егидес  учит -
    ближний  твой  все  ближе  и  ближе,  и прежде чем дать человеку в глаз,
    поставь себя на его место. Поставишь - сам и получишь.

    Но  какой  прозорливый  Егидес!  Ибо не успел ясноликий повелитель неба,
    сходя  в  пучину  вод,  окрасить ближайшие вершины в царственный пурпур,
    как  Александр  Македонович решил покататься с пацанами на крыше лифтной
    кабины  в  соседнем  доме,  но  жене,  естественно,  сказал,  что  у них
    предвыборное собрание.

    Мужик  выскочил на улицу, и тут кривая рука судьбы залезла ему в карман,
    вытащила двушку и нашептала телефончик: "777-77-77, Анечка".

    - Какая такая Анечка?

    - Будто не знаешь!

    - Ну давай, как всегда, - ответила Анечка.

    "А  как?"  - Витя Македонович судорожно копался в обеих половинках своей
    души, но на цветы и шампанское хватило.

    Никто  не  может  отвертеться от объективных законов судьбы, - даже если
    все делать вопреки им, - учит нас история СССР.

    Анечка,  как  оказалось,  бывшего  Витю  Цубербиллера  знала,  понимала,
    любила,  ценила  и приветствовала самым сердечным образом. А мужа своего
    и  сожителя  и водителя такси Микулу Селяниновича - только в зависимости
    от показаний счетчика.

    И  только,  значит,  Анечка  с  двудушным  Сашей  расположилась  со всем
    возможным  в  этой  стране и в это время удобством, как (суровая десница
    судьбы)  в  квартиру  влетел врасплох Микула Селянинович (понятное дело,
    редких  химических  и душевных свойств человек) разменять тысячерублевую
    бумажку, а тут такое...

    - Как! Что! Ах!...

    - Извините меня, пожалуйста, Микула Селянино...

    Но  в  это  ужасное  мгновение  вознес  извозчик молодой суровую десницу
    судьбы,  и - раз! И вознес суровую десницу судьбы и как даст, аж десницу
    Витя  Цубербиллер  отбил.  И  подумал  пятнадцатилетний  школьник - ну и
    здоровый же я стал совершенно ни за что.

    После   чего   гневно   погасил   восторженный   взгляд   своей  жены  и
    сожительницы,   гневно   и  не  совсем  честно  разменял  тысячерублевую
    бумажку,  гневно вышел, хлопнув дверью, и вызвал лифт. А в лифте, давясь
    от   смеха,  нацарапал  на  стенке  ключом  от  зажигания:  "Аня+Саша  =
    трам-пам-пам".

    В  машине  с зажженными фарами его поджидали три чеченских миллионера и,
    чтобы убить время, играли в гусарскую рулетку на деньги.

    В  волнении Витя даже забыл, как водить машину, и, дергая, не вписываясь
    в  повороты,  поехал  по  неизвестному  маршруту,  превышая  скорость  и
    всячески  нарушая,  просто  вызывающе,  так что даже Казбек Эльбрусович,
    чемпион  чечни  по  гусарской  рулетке,  не  боявшийся  ничего на свете,
    сказал:   "Шайтан!".  Но,  правда,  с  точки  зрения  теории  аффектного
    вытеснения  негативного  эффекта  Витю,  совершенно  ни за что обретшего
    рога,  можно было понять - всем, кроме старшины ГАИ Степана Михалковича,
    точно Сцилла и Харибда судьбы стоявшего у Микулы Селяниновича на пути.

    Полосатый,  как  пограничный  столб, жезл остановил "Волгу", как некогда
    Днепрогэс  остановил  Днепр.  "Вззз",  -  сказали  тормоза.  В  сумбуре,
    смятении  чеченские  миллионеры,  отстреливаясь, отступили, неся потери.
    Витя  остался один на один с судьбой, но, странным образом, не смутился,
    свято   веря,   что  этот  ненормальный  день  не  кончится  никогда.  И
    действительно,  только Степан Михалкович покрутил ладонью у виска в знак
    табельного  приветствия,  как - раз! Только он, значит, твердо приставил
    десницу  судьбы  к  виску,  как видит - сидит, дрожит и готов поделиться
    всем  на  свете  Микула  Селянинович.  Но Витя Михалкович, будучи строг,
    подобрал  с  дороги  случайный  гвоздик  и,  не  поддаваясь увещеваниям,
    проковырял все таксистовы талоны и права 18 раз.

    Так  и нам все права прокололи, а право на труд вознаградили проколотыми
    талонами.  И  никто  этого  не понимал, кроме академика Сахарова, а Вите
    вообще  было  не  до  того,  потому  что показалось, что эта форма ему к
    лицу.  Он  совсем воодушевился и, имея нерастраченный за годы примерного
    поведения  хулиганский  потенциал,  принялся  свистеть  во  все стороны,
    тормозить  и  штрафовать без разбора, чем и создал аварийную ситуацию на
    дороге.

    Что  началось!  Машины гудят, выхлопные газы отравляют окружающую среду,
    где   во   мраке   молнии   блистают   и  беспрерывно  шофера  ругаются,
    монтировками   махают,   торгуют   бензином  налево,  составляют  письмо
    депутату  Крайко,  собаки лают, лают, лают. И вот одна из них долаялась,
    даже  охрипла.  "Чего,  -  думает  Жучка  Барбосовна, - лаю? Пойду укушу
    Степана  Михалковича  за  ляжку".  А  он стоит, двоедушный, командует, и
    вдруг раз!

    - Ай, сука!

    "На  себя посмотри, козел", - с обидой подумал Витя Цубербиллер и, ловко
    отпрыгнув,  увернулся  от  удара  и побежал, помахивая хвостом. А во рту
    противный привкус старшинского сукна.

    Ну  и  ничего  себе,  ну и дела! Где твои законы, просветленный Будда, и
    почему  они  не  действуют  в  нашем  каталитическом процессе, именуемом
    жизнь?  Почему,  за  что  урожденный  Витя  Цубербиллер  помнил все свои
    перерождения,  хотя  и вспоминать-то было особенно нечего, - не успел он
    почувствовать  все  прелести женского существования, как тут же сам себе
    изменил,  да и не успев толком того свершить, дал сам себе в рожу, после
    чего,  подвергнув  себя  штрафу,  тут  же  самоукусился  за ляжку. И все
    помнит!  Не  постясь,  не молясь, не созерцая своего пупка, даже понятия
    не  имея  из-за  всех  своих экзерцисов по школьной программе, кто такой
    Будда   просветленный,   но   весело   помахивая   хвостом,  не  будучи,
    собственно,  сукиным  сыном.  А  все  от  нашей  непросвещенности, нашей
    неосветленности.   Темнота,  увы,  впереди  и  сзади.  И  страшно  Жучке
    Барбосовне  и  тоскливо, и мрак собачий опускается с равнодушных небес и
    загоняет  душу собачью в глушь, в щель, полную запахов и вражды. О, жуть
    и скорбные песнопения: у-у-у...

    И  ко  всем  нам  это  относится.  И  упасть  бы, наконец, в раскаянии и
    опустошенности,  и  стукнуться  лбом  в священный барабан, и возопить на
    всех  языках: "Ом мани падме хум!". В конце-то концов? Но не было у Вити
    в  данном случае ни рук для должной позиции, ни барабана, ни подходящего
    лба, а только зубы, хвост и шерсть дыбом.

    А  едва  в  пришоссейной  грязи,  хляби  и  мрази  забрезжил ерофеевский
    рассвет,  чувство  голода, стыда и невыученных уроков разбудило Витю. Он
    поднял  клыкастую  голову,  огляделся,  принюхался и сразу догадался (ну
    почему,  он  в  собачьей  шкуре-то  был от силы пять часов?), что настал
    последний   час   последних   времен.  Тоскливый  вой  окружающей  среды
    возвестил,  что  явился псиный дьявол - Сухмантий Одихмантьевич, человек
    без  роду,  племени,  фамилии,  совести  -  ловец  собак  в шкуре дикого
    ризеншнауцера на татуированных плечах.

    Вся  природа  заметалась в ужасе, но Сухмантьевы слуги умело расставляли
    препоны.  Жучка  почувствовала занесенную над своей шкиркой десницу, и -
    раз!  (Вы, конечно, догадались.) И Сухмантий Одихмантьевич почувствовал,
    что,  обретя  рукою  очередную бурую сучку, обрел вместе с тем впервые в
    жизни  и  сучкину  фамилию  -  Цубербиллер,  о  чем  с  полным идиотизма
    выражением лица известил весь белый свет.

    Крепко  сжимая  в шуйцах и десницах барахтующуюся добычу, к Вите тяжелой
    кирзовой  походкой стали приближаться слуги. Сухмантий подумал, что даже
    в  школьном  туалете  он  не  слышал  столько  матерных  слов.  Но потом
    напрягся  и  вспомнил,  что  слышал еще больше в тюрьме. Слуги, побросав
    добычу  в  казематы  и  трюмы  автомобиля, встали в суровый круг у левой
    подножки,  ибо  настал  час  пить водку. Сухмантий Цубербиллер внутренне
    задрожал  -  как это пить водку из стакана? Но слуги сказали на матерном
    языке:

    - Значит... вот... дела...

    А Витины уста отверзлись и произнесли:

    - Поскольку... то есть... однако...

    Выпил  -  и  понравилось.  Э-эх,  а еще отличником был. Пили они, пили и
    теряли  образ  и  подобие  Того,  чтобы  дальше  работать  за эквивалент
    стоимости,  придуманный  врагом  Того.  И  все бы ничего, но не прошло и
    двух  стаканов,  как  один  из  слуг вынул из кармана сложенный вчетверо
    листок и с почетом подал его Сухмантию.

    - Читай, - и ткнул перстом судьбы, - в контору пришло.

    Несмотря  на  все свои промелькнувшие низшие, высшие и среднемилицейские
    образования,  Сухмантий с трудом разобрал, что это ему повестка в суд по
    обвинению  его  в  отлове  и  разодрании  на  шапки  партии  специальных
    собак-кладоискателей,  купленных  в  США за 100 тыс. долларов для поиска
    библиотеки  Ивана  Грозного, Ленина и Салтыкова-Щедрина и доставленных в
    "Шереметьево-2" специальным рейсом в специальном контейнере.

    - Вот оно, - понурил буйну голову Сухмантий Одихмантьевич.

    -  Вот  оно!  -  воспрял  духом Витя Цубербиллер, которому не сиделось в
    одном с ним теле.

    -  Попался!  -  воскликнула карма в форме меня, ибо я придумал дальше. А
    дальше:  только  явился  пред  грозные  очи  отважный  зверолов,  только
    неумолимый  судия  Минос Радаманфович трижды стукнул посохом об пол, так
    что  даже  забил нерукотворный источник и секретарша суда поджала ножки,
    чтобы  не  промочить,  как  Витя,  естественно, уличил во всех проделках
    негодяя Сухмантия Одихмантьевича.

    -   Горе   тебе,   несчастный!   Не  окропят  слезы  дождя  сей  усохшей
    виноградник, не украсится звездами тьма ночная и т. д.

    Суд удалился на совещание, а подсудимый в учреждение.

    Совещание  было  по  вопросу  осмысления  принятого  накануне  Закона об
    уголовной  ответственности  за  централизованное материально-техническое
    снабжение  в условиях планово-рыночной экономики. И только все это стало
    укладываться  в  судейские  головы,  только  Витя, поражаясь и огорчаясь
    своему  грузному  пятидесятидевятилетнему телу, хватаясь за грудь, живот
    и  спину,  полез  по  стремянке  за справкой в Соборное уложение Алексея
    Михайловича, как телефон сказал "дзинь".

    - Минос Радаманфович?

    - На страже!

    -  Это  Верховный  Судия  Эак  Зевесович.  Срочно  прибыть и доложить об
    осмыслении  вышеуказанного  закона  с учетом условия расширения пределов
    Министерства необходимой обороны и Комитета государственной невменяемости.

    -  Слава  Будде,  повелителю калия и натрия! - радостно запричитал Минос
    Радаманфович.   -   Никакого   осмысления   и   толкования,  -  зашептал
    безответственный  судья  на  ухо  шоферу.  -  Харе  Кришна! Харе Рама! -
    закричал судья в окно черной "Волги" на всю ивановскую. И был неправ.

    Вот  Восток. Вот вся эта цивилизация и философия, уходящая через пупок в
    необыкновенные  глубины  и  перевоплощающаяся  в необыкновенные чудеса и
    возможности,  не  сулящие  ничего хорошего, а не врешь ли ты? А поможешь
    ли  ты  освободить  от  тотальной лжи голову неизвестного перевоплощенца
    Вити  Цубербиллера,  непосредственно проистекающего из моей головы? Если
    весь  мир  вокруг - ложь лукавого, поставившего продажное Божье творение
    на  службу  своим  темным  целям,  если все это - ложь и только ты сам и
    жизнь  твоя  и  гибель  -  правда,  а  тут оказывается, что и это обман,
    мимолетная  игра случая, - то Боже, Боже, Боже, куда мы попали? Скажите,
    как выбраться отсюда? Извините, мы - пришедшие, мы - пришельцы. Как выйти?!

    У  Эака  Зевесовича,  вобравшего  в  себя блуждающего Витю Цубербиллера,
    была  тьма  власти  и  обе  руки - правые. Он подумал - что бы ему такое
    совершить,  чтобы  пела  душа  и  сердцу тревожно в груди? И он позвонил
    министру среднешкольного образования и сказал:

    -   С   сегодняшнего   дня  калий  и  натрий  вычеркиваются  из  таблицы
    Менделеева!  И  потом  позвонил  министру  конфетной  торговли вразнос и
    навынос и сказал:

    - С сегодняшнего дня детям до 18 лет жвачка раздается повсюду бесплатно!

    И потом позвонил учительнице Веронике Дударовне и сказал:

    - Бе-бе-бе-бе-бе-бе!

    Но   тут   с  радостным  воем  и  уважительным  трепетом  вбежали  сотни
    секретарш,    референтов   и   помощников,   перескакивая   через   тело
    поверженного  Миноса  Радаманфовича и вешаясь на шею Эака Зевесовича. Он
    из  последних  сил отмахивался обеими десницами. Махнет налево - улочка,
    махнет направо - переулочек.

    -  Эак  Зевесович,  да вас же выбрали народным депутатом от Общественной
    организации неподкупных!..

    И   Эак   Зевесович  из  уважения  ко  всему  сущему  поцеловал  прах  у
    собственных ног.

    И  я  думаю  -  что  же  не  прах  еще  и  не тлен в окружающем времени,
    непрерывно   проистекающем  в  шестимерное  пространство?  Отчизна  моя,
    тризна   наша,   не   тлен   ли   ты   еще   окончательный?   И  родина,
    изнасилованная-переизнасилованная,         встает,         отряхивается,
    отряхивается...  Интересно,  что  там под отряхом? О Русь, жена моя, нам
    совершенно  неясен твой дальнейший путь. Ясно только, что с болью. И вся
    ты,  в  общем неясная. И будешь еще неяснее, когда блуждающая, мечущаяся
    душа Вити Цубербиллера вознесется на самый верх.

    И  настал  третий  день. Витя поднял голову Эака Зевесовича, оглядел мир
    квартиры   дальнозоркими  глазами,  ну,  там,  увидел  гадов  подземных,
    ангелов  горних,  споткнулся  о  столик  с  завтраком, предусмотрительно
    пододвинутый  секретаршами  и  референтами  под самый нос, опрокинул, да
    так, не жрамши, и поехал в Кремлевскую цитадель.

    "Блям-блям-блям"  -  зазвонил  дарвалдаевский  колокольчик  и  заседание
    началось. Председатель сказал:

    -  В  связи  с  тем,  что  в  стране революционная перестройка, надо все
    менять.  И  начать  с самого основного, главного процедурного вопроса на
    все  времена.  Как  нам и прочим жителям страны обращаться друг к другу?
    Председательский  комитет  в  целях  борьбы  со СПИДом предлагает вместо
    бесполого "товарищи" ввести "товарищ" и "товарка". Какие будут иные прения?

    На  трибуну  вышел  Эак  Зевесович,  и  Витя из мозжечка скомандовал ему
    решительно сложить обе десницы на груди.

    -   Какие   могут   быть  прения?  Строим  мы  или  не  строим  правовое
    государство,  где  все будет по закону? А что сказано в Основном законе?
    "Граждане".  И  да будет обращение законным - "гражданин" и "гражданка",
    в крайнем случае - "подсудимые"...

    Но  тут  подле  оказался  аграрий  Иван  Самосадович. Метнул взор в глаз
    Верховного  судии  и, сам того не желая, высосал всего Витю Цубербиллера
    без остатка.

    -  "Граждане"  и  "гражданки"  -  суть  жители  града,  а  жителей  сел,
    кормильцев,  опять  забыли?  Да  будет  коренное,  от земли - "земляк" и
    "землячка". На том прении стояла и стоять будет Русская земля!

    И   опять   не   смог   выселиться  с  трибуны  малообразованный,  плохо
    воспитанный, консенсусонеспособный Витя Цубербиллер...

    Чингиз Ханович от имени народов: "Человек" и "человечина".

    Валентина Терешковна от имени женщин: "Мужчина" и "женщина".

    Борис Можаевич от имени мужиков: "Мужик" и "баба"...

    И  прели так до бесконечности, а страна рушилась, и кровь лилась. И горе
    множилось. И звезды падали. И многие познания умножали скорбь.

    Наконец  вышел  на  люди  громила  и убийца Влоб Позубамович, депутат от
    темного элемента и улыбнулся скабрезно, и вякнул:

    - Предлагаю: "сволочь" и "сука".

    И  часть Влоба, бывшая Витей, все-таки покраснела. И как трахнет кулаком
    по  трибуне,  и  как  - раз! Деревянная, крепкая, добротная, гербоносная
    трибуна  по  имени Витя Цубербиллер как трахнет в ответ доской по кулаку
    Влоба  Позубамовича,  так  что  тот  даже  рукой затряс и потерял мандат
    депутатской неприкосновенности. Так-то вот.

    И застыл, и насупился, и одеревенел.

    И  покатилась  жизнь по стране сама собой. Торговали, учились, молились,
    совершали  подлости и благородства и сходили в могилу, получая воздаяния
    от  Будды, который и думать не думал ни о чем. И все бы в порядке вещей,
    только  мама  Вити  Цубербиллера иногда плакала - где-то мой сыночек, не
    подозревая,  что почти каждый день видит его в образе деревянной трибуны
    по  программе  ЦТ.  И  никто  не мог этого объяснить, кроме меня. А я, к
    сожалению,  не знаю ни ее телефона, ни адреса, ни имени, ни отчества, ни
    даже  фамилии  и  молекулярного  веса. А Витя Цубербиллер иногда думает,
    что покой и квадратность и есть достойный итог.

    Но  только  помните,  когда  кто-нибудь  из  депутатов  в избытке чувств
    трахнет  кулаком  по Вите Цубербиллеру, все начнется сначала, и я уже не
    знаю,   к   каким   последствиям   это   может  привести.  Знает  только
    просветленный, но никогда не скажет, поелику ему до нас дела нет.

    "Химия и жизнь", 1992, № 10.



    Ю. КУЗНЕЦОВ
    Человек, сидящий в кресле

    В  прихожей  свет  не  был  выключен; он падал в комнату, на пол, четким
    желтоватым  прямоугольником. В самой комнате было почти темно, синеватые
    тени  бежали  но  экрану  телевизора,  а  чуть  левее  окно окантовывало
    квадрат  смутно-черного  неба,  но  которому  беззвучно, как привидения,
    скользили,  струились, летели стремительно розовато-светящиеся облака. В
    их  неслышном  полете было что-то тревожное, они перебивали рассчитанное
    беспокойство   телеспектакля  импровизацией,  совершаемой  наяву.  Ветра
    слышно  не  было,  а может, его заглушали голоса и музыка. Снова и снова
    окно  вырезало небо, как колодец, уходящий в другие миры, и раз за разом
    в  смутно-черный  квадрат  врывались  -  от  угла  к  углу  - призраки -
    вытягивающиеся, колеблемые быстрым бегом пряди неосязаемого тумана.

    "В  каком  тревожном  мире  мы  живем",  -  произнес  про  себя человек,
    полулежавший  в  кресле:  в  двух  шагах от экрана, в трех - от окна. "В
    каком  тревожном  мире  мы  живем..."  -  да  ведь это строчка стихов, -
    подумал  он.  Он  еще  раз  повторил про себя слова, глядя в окно и, как
    будто  ожидая,  что зябкое ощущение нереальности подскажет ему вторую, а
    может,  и  третью  строку.  Но  люди,  разыгрывавшие  на холодном стекле
    телевизора  отрепетированные  страсти,  перебили  каким-то  восклицанием
    течение его мыслей.

    На   пустыре   перед   домом   взвивался   снег,   зарождавшаяся  метель
    перекладывала  сугробы  по-своему,  но  всего этого не было видно из его
    окна  -  с высоты третьего этажа он, приподнявшись в кресле, мог увидеть
    разве что верхушки елок там, у правого среза рамы.

    "Может,  переключить  на  другую  программу?"  -  вяло подумал человек в
    кресле.  Он  еще  раз взглянул в окно, потом протянул руку к телевизору.
    Раздался  двойной  щелчок,  стремительные  тени  метнулись  через экран,
    вытянулись  в  облачные  пряди,  потом сгустились, медленно колеблясь, в
    какие-то  темные  фигуры, напряженно уставившиеся провалами глаз прямо в
    лицо  человеку  в кресле. Они, казалось, застыли на месте, в напряженных
    позах,   и  позы  эти  были  какие-то  странные.  И  еще  была  песня...
    Непонятная,  тревожащая...  Человек  отпрянул,  недоверчиво  разглядывая
    причудливые  очертания  незнакомых  существ,  потом недовольно хмыкнул и
    переключил аппарат на старую программу.

    "Опять  эти  бредни, - вздохнул он и покосился на окно. - Уж пусть лучше
    пьесы передают, чем всякие там фантазии..."

    Снова  бежали  привычные  тени  по  экрану, а за окном все так же летели
    облачные  струи, пронизанные светом звезд. "В каком тревожном мире..." -
    снова, уже с удовольствием, прошептал человек, устраиваясь поудобнее.

    Что  бы  сказал  он, если бы вдруг узнал, что где-то в заоблачных далях,
    ныряя  в магнитные ямы и уклоняясь от космических ливней, вокруг планеты
    несется звездный ковчег, принесший из неведомых краев надежду и тревогу.

    Что  бы  он сказал, если бы вдруг узнал, что был единственным, увидевшим
    лица,  услышавшим  голоса гостей из космоса? Может, их передача случайно
    вошла  как  раз  в  его антенну, вошла, как луч-игла, не рассеиваясь, не
    привлекая  и  не требуя ничьего больше внимания. Может, - кто знает? - в
    этот  день, вечер и час все вместе - и линза неба над головой, и решетка
    стен  его  дома,  и  жилы  проводов  в его комнате, и отверстие его окна
    составили  вдруг  какую-то  громадную  молекулу, цепь, один-единственный
    канал связи между двумя цивилизациями?..

    Человек  в  кресле,  что  бы ты сказал, узнав это? Ведь звездное время у
    вас на пороге.

    "Знание - сила", 1962, № 8.



    Ю. Кузнецов
    Эстафета

    Я  пишу  это  наспех,  у меня всего полчаса временя, и я не знаю, с чего
    начать.

    Больше  двух  месяцев назад мы вылетели с Плутона, возвращаясь домой, на
    Марс.   Два   года   сидели  мы  под  колпаком  станции,  защищенные  от
    негостеприимного,  мрачного мира - того, что был и под нами, и вокруг, и
    над  головой.  Мы  соскучились - теперь об этом можно сказать прямо - по
    широким  и  влажным,  уходящим  в  сизую  дымку  марсианским долинам, по
    тропическим лесам Венеры, по морям и озерам Земли.

    Мы  вылетели  точно по расписанию, и неделя прошла, как один час, - ведь
    мы  возвращались  к  людям, родным и друзьям, и наше одиночество уходило
    назад, отталкиваемое бьющими навстречу лучами Солнца.

    Мы  вылетели  точно  по  расписанию,  и вот уже почти два месяца, как мы
    забыли про него, и про долины Марса, и про моря Земли.

    У  меня  мало  времени,  но я пишу обо всем этом, чтобы осознать размеры
    случившегося.  Для  того,  что встретилось на восьмой день полета, нужен
    фон реальности, иначе все расплывется, как зыбкий предутренний сон.

    Сперва  мы подумали, что это сбившийся с пути грузовик, один из тех, что
    до  сих  пор  возят  воду  с Венеры к нам на Марс. Стометровая громадина
    перечеркнула   угловой  экран,  не  откликаясь  на  вызовы.  Мы  сделали
    поворот,  уменьшая  дистанцию.  Странный,  окутанный зеленоватым сиянием
    цилиндр. Ничего похожего на обычные планетолеты!

    Нам  потребовался  минимум  час,  чтобы  понять и поверить: мы встретили
    чужих.  Нам  потребовался  еще час, чтобы заподозрить неладное: гости из
    пространства  не  обращали  на  нас  никакого  внимания  и летели тем же
    курсом,  от окраины к центру нашей Галактики. Скорость была относительно
    невелика,  и  наши  машины  общего  поля  без  труда удерживали заданное
    автоматом  безопасности  расстояние.  Но  куда уведет нас это окруженное
    зеленым ореолом "небесное создание"? И с какого неба явилось оно к нам?

    Я  пишу уже десять минут, а до главного не добрался. Ведь не это главное
    -  как  мы,  наконец,  пробились  в  чужой звездолет, пусть даже едва не
    потеряв  людей  в  зеленом  защитном поле. И не это - что люки оказались
    открытыми.  Даже и не то, что мы нашли мертвых, заледеневших, неизвестно
    сколько странствовавших "людей".

    С  самого  начала  мы  поняли,  что  чрезвычайные  меры  защиты мертвого
    корабля  с  мертвым  экипажем  не  случайны.  На  пороге  гибели команда
    цилиндра  явно  старалась  сохранить его в неприкосновенности, даже люки
    были  открыты  для  того,  чтобы  впустить  консервирующий  холод  и раз
    навсегда пустить по нему вихри электромагнитной оболочки.

    Мертвая  команда  была  одета  в  скафандры, "люди" сидели в центральном
    отсеке,  держась  за  руки  и  тесно  прижавшись  друг  к другу. Их было
    двадцать  человек  -  я  пишу  "человек"  и  рука не задерживается, ведь
    закономерно  это  или нет, но они похожи на нас, как похожи плоды одного
    дерева.

    Мы   нашли   десятки  металлических  пластин  с  надписями,  вырезанными
    микрорезцом,  мы  нашли  карты  незнакомых  звездных  островов, мы нашли
    чертежи неведомых механизмов, но самое главное - мы нашли Шар.

    Мы  увидели его сразу, но долго не могли понять, что это такое. Он лежал
    на  полу,  посредине  главного  отсека,  и  мертвые  смотрели  на  него.
    Впрочем, может, они смотрели друг на друга - ведь Шар лежал между ними?

    Что  было  внутри,  мы  узнали  на  тридцатый  день, когда аналитические
    машины  начали  переводить  записи  с  металлических  пластин.  Там была
    эстафета  жизни,  -  жизни,  которую  бессмысленный  гнев  природных сил
    прервать   не  в  состоянии.  В  своем  прощальном  послании  братья  по
    пространству  передавали  эту  эстафету  в наши руки и просили помочь ей
    дойти  до  цели.  Почти  три  тысячи земных лет назад их корабль попал в
    беду,  и  тогда,  на пороге прощания, космонавты послали в будущее своих
    детей,  заложив  в  метровую  толщу магнитно-металлического шара клетки,
    несущие наследственность.

    "Мы  гибнем,  -  написали  космонавты  вечными  буквами на металле. - Мы
    знаем,  что  спасения  нам  нет. Так случилось. Но пусть не погибнет наш
    род,  наш  разум, пусть потомки пронесут эстафету дальше - и вернутся на
    Родину,  чтобы  рассказать о великом мире. Помогите им, братья, пронести
    эту  эстафету.  Мы просим вас - сделайте все так, как указано в записях,
    прервите  покой  дремлющих  ростков,  оживите их, вырастите, помогите им
    овладеть  знанием - вашим и нашим. Никогда не угаснет искра жизни, ничто
    и нигде не погасит ее. Привет вам".

    И  вот  теперь  осталось  полторы  минуты до начала опыта. Через полторы
    минуты   я   должен  встать  к  пульту  управления  в  соседнем  отсеке,
    центральном отсеке, посредине которого лежит Шар.

    Вот  уже  третий день, как мы забыли про сон и отдых. Стрелки немыслимых
    приборов  все  еще  безжизненны,  а  мы  все  ждем, что вот они дрогнут,
    оживут, возвестят миру, что эстафета принята.

    Я кончаю, времени больше нет, меня зовут.

    "Знание-сила", 1962, № 1.