Версия для печати

   Дмитрий Нечай.
   Повести и рассказы

     © Copyright Дмитрий Нечай, 1993-1999
     Email: dima@rri.kiev.ua
     Date: 22 Jul 2000

     Д Е Т О Н А Т О Р

     КИЕВ
     1998

     БКК 43
     А 14

     В  книгу  вошли  все  произведения  киевского  фантаста Дмитрия  Нечая,
написанные  им до 1998 года.  Работы  размещены  в  хронологическом порядке,
начиная  с  самых  ранних,   что   позволяет  проследить  развитие  стиля  и
последовательную разработку некоторых идей.
     Данная книга является единственным  изданием, в котором произведения Д.
Нечая приводятся в оригинальном виде, без правок и изменений.

     Все права принадлежат автору.
     © Д.Нечай "Детонатор"


     NST 234-5

     ПОВЕСТИ
     И
     РАССКАЗЫ






ЛУЖА

Легкий утренний ветерок пронесся по освеженной предрассветным туманом поляне, заглядывая своим осторожным дуновением под каждый лист, заставляя скатываться серебристые капли росы. Надвигающийся день медленно загорался восходящим вдалеке между рядами сосновых стволов ярко-красным диском солнца. Первые его лучи, пронзая прозрачный воздух тесным сплетением золотых нитей, уже озаряли верхушки деревьев на противоположной стороне поляны. Мрак улетучивался с каждым мгновением, переходя в легкую дымку, смешанную с запахами мокрого леса. Обилие луж создавало на поляне иллюзию обмелевшего болотца со множеством холмиков, между которыми они просторно размещались. Не успев впитаться в землю со вчерашнего вечера, лужи создавали непередаваемо тонкое слияние с общим видом потрепанной ненастьем растительности. Согнутая трава клочьями свисала вниз, с одного из холмиков, касаясь своими концами одной из луж. Лужа была несколько глубже остальных из-за того, что находилась в углублении. Темная ее окраска свидетельствовала о довольно приличном объеме. Ломаные и гнутые травы образовывали и на ровном участке под холмом нечто, напоминающее гнездо, запирая лужу в тесное кольцо, придававшее ей скромные размеры. Наконец первый луч уже ослепительно яркого светила, медленно ползущий по поляне, вмиг нырнул с верха холма в кроящуюся за ним низину, уйдя в самую глубь водной глади лужи. Он проснулся так, как и намечал. Оставалось еще довольно много времени и можно было не спеша собраться, убрать за собой, приготовиться к сегодняшней церемонии. Им очень повезло -- так считал он сам и многие, кому тоже повезло. С этого момента, точнее, оставалось совсем немного и можно будет сказать, что с этого момента, их жизнь станет гораздо красочнее -- океан впечатлений, новых, не тех, что были прежде. Так везло не всем. Лишь те, кто появлялся на свет сразу, либо чуть погодя после наступления мрака, могли рассчитывать, что вторая половина их жизни будет проведена в свете, ибо период просветления пространства равняется средней продолжительности жизни нормального существа. Были, конечно, и уникальные случаи, он помнил их наизусть, этому учили их всех, это знал и каждый тот, кого не учили. Некоторые из этих стойких жили в периодах двух, а некоторые даже трех просветлений. Их окружали заботой и вниманием, они были уважаемы всеми, от главных до последних. В глубине души он завидовал таким, немного побаивался. Впрочем, как все. Даже возникала злость из-за вполне объяснимого чувства несправедливости. Ведь его скоро, очень скоро по сравнению с ними, не станет, а они увидят новую тьму и новый свет. Все же огорчатся сильно не было причин -- он из средних. К тому же период его жизни пришелся на два этапа -- тьмы и света, а значит, ему повезло больше, чем любым из тех, кто жил только в свете, либо только во тьме. Одной, особенно веселящей деталью его улучшившегося настроения было и то, что с наступлением сегодняшнего света начнется время, когда все резервы сообщества, уходящие в большинстве своем на поддержание жизни во тьме, будут брошены на развитие и прогресс. А это значит, что еще и уникальный период невиданных ранее открытий и достижений предстанет перед ним во всей своей красе. И кто знает, может перед наступлением следующей тьмы, когда наступит его час, он ничуть не пожалеет о прожитой жизни. Но будет счастлив тем, что существовал в исторический цикл, который потомки, может быть, назовут периодом глобального ускорения развития сообщества, или чем-то в этом роде. Длинные названия ему нравились может, а точнее и в самом деле оттого, что их так смалу учили. Постепенно привыкаешь, а потом уже как необходимая жизненная потребность. Иногда даже одни сокращения составляли целые фразы. Он глянул на свое отражение, вроде все вполне хорошо, по ритуалу, как положено, как предусмотрено. Ничего вызывающего, ничего анти и проти. Все как сказано и рекомендовано. Такой момент своей личной истории должен быть запоминающимся, а следовательно по всем правилам и предписаниям. Он взглянул -- еще рановато. Прийти рано будет неприятно. Вот совсем другое дело -- если в самый разгар торжества. Все на месте, главные у себя наверху, все остальные согласно местам. Пошумят, пообщаются, потом звук, призывающий к вниманию, и застыв в трепетных позах, все устремляют взор наверх. А там через долю мгновения вспыхивает, за миг озаряя яркими брызгами, бесцветный сияющий свет. Все преображается, становится не таким, каким было еще незадолго до этого и врезается в память до самого твоего часа. Так описывали ему эту картину. Рожденные во мраке всю жизнь носят эти слова в себе, трепеща от мысли, что когда-нибудь увидят это. И вот этот миг настанет. Сейчас он выйдет от себя и направится к центру, где будет скопление всех, кто живет у них в системе. Она небольшая -- есть и больше. Они соединяются мощными путями, но когда в центре собираются все жители, а бывает это лишь в экстренных случаях, либо в такие моменты как теперь, то кажется, под тобой и над тобой кипят сплошные шевелящиеся массы. Они колышутся звуками внутри самих и вызывают святой трепет и уважение. Он присел -- последний сбор сил и решимости. И хотя решаться не на что, ведь это не подвиг, сделал это, чтобы было спокойнее. Теперь вперед, туда, где ждут ему подобные, те, кто выше и те, кто ниже. Ждут потому, что им всем нужно одно -- свет. Сегодняшний свет для будущего, для того, чтобы было что вспомнить, для того, чтобы жизнь стала разнообразней. То же, что и во тьме, смотрится в свете совсем иначе, и станет гораздо интересней и веселее. Всех охватит подъем и все сами себе помогут охватиться, чтобы вознести и вознестись до следующей тьмы. Длинная вереница путей системы преодолевалась как никогда медленно. Все было тускло и мрачно, но он знал, что идет к свету. "Это ерунда, что наши умы не могут пока твердо утверждать, откуда берется этот свет, и что есть его источник, -- думал он, -- ведь главное, что его ждут". Плавно изогнувшийся коридор резко оборвался, открыв гигантское пространство центра. Вот и множество путей -- наверх, к главным, вниз, к последним. А вот и его дорога -- к середине. Все вокруг шумело, ликовало. Все жило ожиданием. Большим усилием раздвинув сошедшиеся в единое целое ветви ели, Серов двинулся дальше. Солнце уже взошло достаточно высоко. Отбившись еще вечером от партии, он проклинал себя за это -- теперь вот догоняй. Вдали, сквозь лес, показался островок света. Никак, поляна. Хоть свет божий увидеть в этих хвойных джунглях. И Серов двинулся к поляне. В этих гиблых местах, как он и ожидал, нет ничего нормального. Даже эта поляна -- не то поляна, не то болото какое-то. Все во мху, комарьи тучи. Пробираясь по кочкам, обходя лужи, Серов то и дело щупал почву палкой, которую держал в левой руке. Попади сейчас в трясину -- тут тебе и конец. Серов взглянул на небо -- яркое зарево света, ни голубизны, ни облаков. Солнце набирало яркость с каждой секундой. Серов надавил пальцами на глаза, встряхнул головой. Шаг, еще один. Серов остановился, напрягая зрение, зажмурился, потом посмотрел вперед. Какая-то трава, слякоти вроде бы нет. Шаг, еще шаг -- внезапно левая нога пошла вниз. Дна не было. Падение было столь внезапным, что Серова охватило чувство, будто внутренности остались сверху, а тело ушло куда-то вниз. Через секунду все стало на свои места. Большой глубины яма с водой была так густо обрамлена травой, что заметить ее края было невозможно, и теперь Серов стоял на левой ноге по колено в луже. Вторая нога вытянулась в сторону и погрузилась коленом в мокрый мох. Сжав зубы от боли, он стал выкарабкиваться. Его, на удивление, не засасывало. Это была вовсе не трясина, а обыкновенная лужа, отличавшаяся только глубиной. Вытянув из лужи ногу, он уселся на краю бугорка и стал выливать из резинового голенища мутную воду. В недрах лужи творился настоящий смерч. Миллиарды частичек ила закручивались в вихре, вздымаясь к самой ее поверхности. И даже уже сильные, несущие тепло солнечные лучи не могли пробиться через кромешный мрак иловой завесы, преломляясь и образуя на поверхности множество обломков световых нитей. 1988 г.

ХРОНИКА ДВУХ СОБЫТИЙ

Шел мелкий дождь. Жозеф стоял на тротуаре, регулярно то подходя к его краю, то отходя, чтобы не быть облитым грязью из луж, обильно покрывавших дорогу и разбрызгиваемых проезжавшими автомашинами. Прошло уже полчаса, как к этому месту, Жозеф еще раз огляделся, проверяя приметы, именно к этому, должен был подъехать тот, о ком он слышал уже много лет, можно сказать, всю жизнь. Легендарный, один из тех, кто знал то дело не понаслышке. Дождь усилился. Крупные капли забарабанили по металлическим листам дорожных знаков, раскачиваемых ветром между столбами на перекрестке. И без того промокший костюм Жозефа стал быстро темнеть на глазах, распухая и становясь тяжелее. Загнутые кверху поля шляпы, сдерживающие в образованном внутри кольце набравшуюся воду, пропитались насквозь и, резко обвиснув справа, вылили за воротник не менее стакана. Недолгое состояние, когда верхняя часть одежды мокрая, а под ней еще сухо, прошло, и чувство прилипающей влажности стало нарастать. Жозеф посмотрел на часы. Даже титанического терпения, которым он запасся, предвидя подобные повороты в отношениях с этим стариком, уже стало не хватать. Опоздать на пять, десять, ну, пусть даже пятнадцать минут, это простительно. Но на полчаса, человеку такого полета, пусть даже и в прошлом, -- это уже становилось непонятным. Может, старый хрыч решил подшутить и вовсе не явится. Ну, нет, он нужен, как воздух. Без него в этом деле будет слишком много неясного. Он это знает, чувствует и должен прийти. Хотя, какое ему дело до всего этого, по правде говоря. А может склероз, может вышибло из памяти время встречи? Жозеф решил подождать еще пять минут и идти звонить. Дождь усиливался с каждой секундой, нависая над улицей сплошной пеленой. Ветер резко ударил в лицо и заставил обернуться к стене здания, обдавая тело струями дождя. Он стал замерзать, как кем-то вдруг включенный механизм, застучали, пронзая дрожью все тело , челюсти. Терпению пришел конец, и Жозеф повернулся к дороге, чтобы стремглав промчаться к телефонному автомату. Занеся ногу для шага, он застыл от неожиданности: у края тротуара, на дороге, прямо около него стояла длинная серебристая машина. Жозеф настороженно сделал к ней два шага, все еще не веря, что столь долгое и мучительное ожидание закончилось небезуспешно. Дверца приоткрылась и, никем не придерживаемая, распахнулась до упора ограничителей. Жозеф облегченно вздохнул. Теперь было ясно, что это за ним. Встряхнув шляпу, он сел в мягкое кресло из замши, хлопнув дверцей, посмотрел на того, кого так долго ждал. Рассказывая как-то о нем Жозефу, отец говорил: "Этот Шатович -- жутко хитрая бестия, и как бы он ни скрывал, на его физиономии сразу это видно". Жозеф и предположить не мог, что и сейчас, когда он ожидал увидеть стоящего одной ногой в могиле, на лице Шатовича осталась неистребимая маска хитрости. -- Простите, я немного задержался. За книгой заезжал. Выписал год назад, и вот сегодня, на тебе, пожалуйста, приходит извещение. Книга ценная, сто лет ей, почти ровесники мы с ней, -- глядя на Жозефа, произнес Шатович. На нем был серый вельветовый пиджак, черные брюки и синяя в клетку рубашка, расстегнутая почти до пояса. -- Вы, если я не ошибаюсь, и есть тот человек, который мне звонил вчера? -- поинтересовался Шатович. Жозеф сел полубоком и закинул правую ногу на левое колено. В башмаке хлюпнуло. -- Да, это я Жозеф Стенг. Я звонил вам вчера и хотел поговорить по поводу вашей прежней работы. Если конкретней -- то меня очень интересуют подробности конференции накануне большой ликвидации. --Шатович томно взглянул на собеседника. Морщины на его темном лице стали видны отчетливее. -- Я не знаю, знали ли вы, но я на эту тему разговаривать не намерен ни с кем, пусть он даже сам президент. Надоело это вспоминать. Сначала делают, а потом ерундой занимаются, анализ, расследование. Тьфу, противно, ей-богу. -- Простите, я все это знал и тем не менее прошу вас рассказать мне все, что вам известно. Не потому, что это надо для комиссий или еще кому-нибудь, это нужно мне. Жозеф слегка обеспокоился пессимизмом старика. -- Поверьте, Если вы расскажете мне, как это было, я имею, что вам сообщить. И пришел я к вам не за информацией, а за советом. Дело только в том, что причину моего визита я могу открыть лишь после вашего рассказа. Шатович приоткрыл стекло своей дверцы. -- Знать -- хотите, говорите -- сообщить есть что, а прочитать что-нибудь сами не можете? Или лучше слушать, чем глаза пялить в книги?! -- Он кашлянул. -- Простите, но вы прекрасно знаете, что об этом нет ни одного правдивого слова ни в одной книге со времен реализации этого проекта, -- поставив на место правую ногу, сказал Жозеф. Нервный всплеск миновал, и он уже не волновался о том, что старик все ему расскажет, он почему-то был в этом уверен. -- Неужели так ничего и нет? -- удивился Шатович. Его брови приподнялись и слегка сузившиеся глаза с издевкой посмотрели на Жозефа. -- А я думал, вы там у себя в фирмах уже начали шевелить мозгами, наконец. Думал, открыли архивы. Ан нет, решили сделать дело вечного хранения. -- Говоря, вы имеете в виду и меня? -- спросил Жозеф. -- Если да, то я не имею к архивам ни прямого, ни косвенного отношения. А насчет шевеления мозгами, то это закрытая тема не только для печати, но даже для разговоров. Вы, и только вы можете открыть мне все, что было тогда на конференции. Трудно себе это вообразить, но вы -- единственный оставшийся из тех, кто там присутствовал, и вы это знаете точно так же, как и то, что ничего об этом не говорилось и не писалось никогда. Я понимаю ваше ко мне отношение. Работаю в крупнейшей фирме, должность не из маленьких и прочее, но все-таки поверьте мне. Поверьте хотя бы из-за того, что я сын вашего лучшего друга, помогавшего вам в ваших делах против акции. Шатович переменился в лице. - А что вы знаете о моих делах? Он что-нибудь вам рассказывал? -- его голос слегка задрожал. Было видно, что он испугался. Жозеф немного пригрелся в теплом салоне, однако сырость одежды по-прежнему не давала ему покоя. Нужно было переодеться и принять что-нибудь согревающее. -- Знаете что, давайте продолжим работу у меня дома. Там и спокойнее и удобнее будет, -- предложил Жозеф. -- А что касается того, знаю я о ваших делах или нет, то скажу сразу: отец перед смертью рассказал все, что помнил, но рассказывал только мне. За остальным направил к вам. Вы ведь видели и знаете куда больше. Так что давайте-ка лучше поедем и не тяните время, прошу вас. Шатович перевел дух и завел машину. -- Поедем мы не к вам. Поедем мы ко мне, -- тихо сказал он. -- Переодеться я вам дам во что, у меня и поговорим. Не пойму только, на кой черт вам это надо?. Ситуация была налицо. Вот черное, а вот белое, всем видно и ясно. Урок, правда, вряд ли из этого извлекли, а так все проще простого. Жозеф провел руками по блестящим от воды брюкам. -- Да, урок уж точно не извлекли. Ну, что ж, поехали. К вам так к вам, мне все равно. Машина резко рванула с места, сходу въехав в огромную лужу и подняв с обеих сторон веера воды. Жозеф посмотрел на Шатовича. Сосредоточенно строгое выражение, никаких эмоций -- Шатович думал. Автоматически отработанные энергичные движения свидетельствовали о том, что, несмотря на свой более чем преклонный возраст, старик в прекрасной форме. Он неплохо сложен, да и сил еще было предостаточно. "Старый, матерый волк, -- подумал Жозеф. -- Не то, что теперь, сразу видно, закалка". По узким улочкам центра Шатович ехал не очень быстро, но едва они въехали на широкий проспект Жозеф сразу ощутил, как его вжимает в кресло. Ехать оказалось недолго. Уже через десять минут машина вкатила под бетонный навес одного из домов и, описав полукруг, остановилась возле входа. Огромная квартира Шатовича была похожа на музей. Впрочем, такой ее себе Жозеф и представлял. Повсюду макеты, фотографии. Шкафы завалены толстыми папками трудов, видимо на те же темы. Переодевшись и взяв рюмку ликера, который Шатович принес по его просьбе, Жозеф выбрал массивное кресло возле окна и, усевшись в него, немного отпил. Ликер оказался на редкость хороший. Приятный вкус вишни заглушал даже тот приличный градус, которым напиток обладал. Шатович на пару минут исчез, потом появился и сел на диван напротив Жозефа. -- Итак, мой юный друг, что вы желаете знать? -- спросил он. Чтобы окончательно поставить точку в вопросе недоверия, Жозеф начал не с главного. -- Я бы хотел вам еще заметить, что информация, о которой я прошу, нужна мне, кроме всего уже сказанного, как частному лицу. Никому представлять ее и делиться ею я не намерен. Это к тому, что вы, как я вижу, еще не совсем мне верите. Шатович ухмыльнулся. -- А чего это ради я должен верить?! Вижу вас впервые. Кто вы, что вы, понятия не имею. Единственное, что вам в плюс, то, что вы -- его сын, -- он показал рукой на фото в шкафу, на котором отец Жозефа стоит с ним в обнимку. -- Ладно, хотите получить -- получайте, -- Шатович встал и, взяв со стола увесистую папку синего цвета, сел на место. -- Спрашивайте, черт с вами. Я -- старик, мне уже девяносто четыре, даже если что, беречь уже нечего. Жозеф оживился. -- Хорошо. Тогда не буду подходить издалека и спрошу сразу. Чье это было предложение и, если помните, кто его поддержал как серьезный проект? Шатович широко улыбнулся. --А вы, я вижу, научились очень загадочно формулировать элементарное. Если так пойдет, то мне придется отвечать не менее, чем на тысячу ваших вопросов. Вот, чтобы этого избежать, лучше сидите и слушайте все целиком, а уж потом уточнять начнете, если, конечно, будет что. Верить вам все-таки хочется. Отец ваш был единственным, кто меня понимал. Думаю, что и сын похож, хоть чуть-чуть. Началось все с одного злосчастного концерна... В огромном зале заседаний вспыхнули висевшие тремя рядами под потолком массивные люстры. После недельного перерыва конференция продолжила свою работу. В центральную ложу начали входить члены комиссии, зал тоже стал постепенно наполняться. Разделенные барьерами, части зала напоминали стены крепостей, хозяева которых воинственно поглядывали из-за них на соседние позиции. Накалившаяся атмосфера теоретического сражения, висевшая перед концом прошлой серии заседаний, опять наполнила пространство зала. Наконец, в ложе комиссии появился председатель. Его грузная фигура, медленно покачиваясь, продвинулась к переднему креслу. Заняв его, он окинул взглядом зал и, видимо, решив больше не ждать, нажал кнопку звонка. Нарастающий в зале шум стал утихать. Председатель встал. -- Уважаемые присутствующие! Как вы помните, наш затянувшийся перерыв был вызван отсутствием у добивающейся реализации своего проекта стороны практических расчетов и более убедительных доказательств. Сегодня все это у них есть, и мы собрались, чтобы выслушать и обсудить доклад настаивающей на проекте стороны. Я передаю слово представителю концерна по науке и практике для дальнейшего развития начатой им ранее темы. Председатель сел. В ложе, части зала, предоставленной концерну, поднялся пожилой человек в черном костюме с бабочкой. Он быстро перегруппировал у себя на столе какие-то бумаги и, элегантно поправив бабочку, начал, глядя прямо на председателя. -- В прошлый раз мы остановились на отсутствии практических исследований объекта и невозможности из-за этого принятия какого-либо решения. Сегодня эти исследования у нас в руках, -- он потряс в руке пачку стандартных листков. -- Я начну непосредственно с геологии и внутреннего строения, дабы в самом начале обрисовать главное -- возможность внешнего воздействия на разрушение тела. Одним из важнейших результатов исследований явились уже известные ранее, а теперь подтвержденные не далее, чем два дня назад, показания гравитационного поля. Самым главным результатом в анализе гравитационного поля мы считаем определение его безразмерного момента инерции, который очень близок к значению, соответствующему моменту инерции однородной сферы. Это означает, что плотность примерно постоянна и в отличие от земной не имеет большой концентрации масс в центре. В зале загудели. Представитель замолчал, ожидающе глядя в ложу комиссии. Зазвенел звонок. Это председатель требовал тишины. Стало немного тише. Придвинув микрофон поближе, представитель продолжал. -- Более подробно внутреннюю структуру, определенную по данным сейсмологии, можно разграничить примерно так. Самый верхний слой представлен корой, которая, определенная нами только в районах котловины, составляет шестьдесят километров. Весьма вероятно, что на обширным материковых площадях обратной стороны кора приблизительно в полтора раза мощнее. Именно поэтому центральный удар, как и раньше, мы планируем нанести именно в этот район, так как здесь степень сопротивления будет значительно меньше. -- Он гордо поднял голову и огляделся. Было тихо. -- В прошлый раз нас обвиняли в неподкрепленности наших слов фактами. Должен признать, это делалось справедливо. Но сегодня я ответственно заявляю, что ни одно мое слово не сказано здесь без документальной поддержки исследований. И уважаемая комиссии может остановить меня в любой момент и затребовать данные по существу мною произносимого. Итак, я продолжу. Под корой расположена мантия, в которой можно выделить верхнюю, среднюю и нижнюю. Толщина верхней около двухсот пятидесяти километров, средней -- примерно пятьсот километров. Ее граница с нижней расположена на глубине тысячи километров. До этого уровня скорости волн будут постоянны. Вещество недр здесь находится в твердом состоянии, представляя собой мощную и относительно холодную литосферу. На границе с нижней мантией температура приближается к температуре плавления. Отсюда начинается сильное поглощение волн. В самом центре находится небольшое жидкое ядро радиусом менее трехсот пятидесяти километров, через которое волны вовсе не проходят. Ядро либо железное полностью, либо железо-сульфидное. Его масса не превышает двух процентов от массы всего тела. Исходя из этого, мы, как и прежде, утверждаем, что при сверхмощном направленном ударе в наиболее уязвимые районы котловин, объект будет раздроблен и, получив направленное ускорение от атаки на него, безопасно для нас рассеется в пространстве. Все расчеты мы готовы предоставить. -- Представитель закончил и, сложив свои бумаги, передал их подошедшему из ложи комиссии работнику. Затратив двадцать минут на проверку данных, предоставленных концерном, комиссия продолжила заседание. На этот раз председатель поручил ведение своему заместителю, и тот, заняв место у микрофона, объявил дальнейший ход собрания. - Согласно установленной норме дебатов, слова для оспаривания проекта предоставляется независимой группе ученых, занимающихся этой же темой. Прошу вас, -- он показал рукой на ряды кресел перед микрофонов в зале. К маленькой трибуне перед балконом комиссии вышел худощавый человек в белом. -- Я прошу обратить внимание уважаемой комиссии на следующие моменты вышеупомянутого проекта. Пусть даже данные их исследования верны. К такому выводу, кстати, пришли в своих работах и мы. Но это абсолютно не дает никакой гарантии, что задуманное почтенным директором всем нам известного концерна возможно воплотить в жизнь. Ладно, доказали, что структура вполне благоприятна для разрушения. Ладно, рассчитали, что целостность уничтожима и тем самым планета избавляется от потенциальной угрозы торможения. А где, скажите пожалуйста, у вас стопроцентная гарантия того, что это безопасно? Где гарантия, что ваши пилоты попадут именно в ту точку, удар в которую будет наиболее оптимальным? И, наконец, где логика подобных действий при отсутствии непосредственной угрозы сейчас? Ведь опасность грозит нам не завтра и не послезавтра, а через миллионы лет. Где же ваш здравый смысл, если вы, не имея сегодня надежного механизма реализации своей идеи, сегодня же и хотите претворить его в жизнь? Не разумнее ли подождать, пока цивилизация наберет силу для безошибочного, абсолютно гарантированного удара по своей угрозе. -- Человек отошел от микрофона и сел в кресло между рядами молчаливо смотрящих на него людей. Заместитель председателя встал и хотел что-то сказать, но его успел перебить представитель концерна. -- Я просил бы уважаемую комиссию предоставить мне слово. В зале сегодня присутствуют делегации ученых, не принимавших участия в обсуждении неделю назад. И я хотел бы вкратце обрисовать им цель и тему наших споров. Это не будет бесполезно и для присутствовавших, ибо я добавлю кое-что новое. Заместитель взглянул на хмурое лицо председателя, тот одобрительно кивнул. -- Ну, что ж, извольте. Только я вас попрошу, не очень длинно, -- любезно улыбаясь, сказал заместитель. Представитель быстро посоветовался со своим шефом и, выйдя к микрофону, негромко начал. -- Как известно, естественный конец Земли от угасания Солнца наступит через четыре-шесть миллиардов лет. Однако приливы, образуемые нашим спутником, которые тормозят вращение планеты, могут сделать это в восемь-двенадцать раз быстрее. Именно поэтому наш концерн и решил, что ликвидация -- это единственный способ для того, чтобы планета почувствовала себя свободной от этого торможения. Концерн располагает всеми средствами для подобной акции. Мировому сообществу не придется затратить на это ни гроша. Цель, преследуемая нами, это гуманизм и забота о потомках. Они, именно они, должны будут благодарить нас, что работа, которую все равно необходимо будет делать, сделана нами, а не оставлена на их плечи. Тем более, что неизвестно -- будет ли у них время заниматься этой задачей, кто знает, что ждет нас завтра. В рядах группы свободных ученых встал пожилой человек в очках. Он трясся от гнева и его вскрики были слышны во всем зале, несмотря на то, что микрофона рядом с ним не было. --Тщеславные маньяки. Вы погубите нас всех ради места в истории. Что за бред о немощной будущности, скажите просто, что вам охота сесть на вершину величия освобождающихся от, кстати говоря, мифической угрозы. Председатель встал с места и, регулярно нажимая на звонок, поднял руку, прося молчания. -- Я прошу уважаемых присутствующих соблюдать правила заседания. Предоставление слова есть приоритет комиссии, это обусловлено в самом начале, и извольте этого не нарушать. Ученый сел. Председатель потоптался на месте и обратился к застывшему у микрофона представителю фирмы. -- Прошу вас, продолжайте. Мы внимательно вас слушаем. -- Тот посмотрел через плечо на начальство и, увидев выражение поддержки, продолжил. --Возврашаясь к нашему времени, я не вижу ничего того, что мешало бы нам избавить наших потомков от подобной проблемы. Чтобы нагляднее представить себе, что такое эта необходимость, приведу пример. Научно доказано, что из-за этого торможения сутки увеличиваются на 0,0015 с за столетие. Угроза, вроде бы, мизерная. До еще и вроде бы суммарное количество лучей, попадающих на планету, то же. Но при подобном нарастании увеличится продолжительность ночей и, следовательно, появятся заморозки. Нарастающий лавинообразный процесс погубит флору и фауну планеты. Через пятьсот миллионов лет, когда сутки удлиняться всего на два часа, жизнь будет невозможна. В свое время наша фирма явилась инициатором в борьбе по ликвидации приливных электростанций, убедительно доказав сообществу губительность подобных сооружений. И пусть масштаб того и намечаемого свершений несоизмеримы, и люди, стоявшие у истоков того и этого, разные, все же все это две части одной проблемы. Я хочу ответить кричавшему здесь о нашем тщеславии представителю независимых ученых. Мы не рвемся в историю. Мы считаем себя уже в истории. Потому что мы, и больше никто, избавили сегодняшнее и завтрашнее население от этих монстров, поражающих своей экологической чистотой и бьющих ножом в спину потомкам. Мы, и больше никто, уже подарили цивилизации шестьдесят четыре миллиона лет форы перед естественным концом света, которые должны были отобрать эти станции. И даже если нам в этот раз не удастся настоять на своем, мы все равно будем счастливы уже сделанным. -- В зале раздались аплодисменты. Чувствуя себя проигравшим, Ройд нервно протирал очки. -- Вы слышали, нет, вы слышали, Шатович, каковы подонки. Цивилизацию они, видите ли, спасают. Плевать им на цивилизацию, величие -- вот, что им нужно. Цезарями хотят быть. -- Шатович переглянулся с сидевшим рядом Максом. -- Спокойно, Саша, -- выставив вперед ладонь, шепотом произнес тот. --Исход, кажется, ясен. Если после просмотра расчетов, акцент в пользу проекта не изменится, придется действовать самим. -- Ройд немного успокоился и вопросительно посмотрел на Макса с Шатовичем. -- Что значит самим? Они же, если сейчас победят, бог знает что наделают, и вы им не помеха. Муравьи вы перед ними без решения конференции. -- А мы и не конкурируем, -- возразил Макс. -- Но только я считаю, что пусть я стану бандитом, но все от меня зависящее сделаю, чтобы этого не допустить. Ройд склонился к креслам Макса и Шатовича. -- Ну, и что же вы намерены сделать, если не секрет. Макс тоже нагнулся и тихо сообщил. -- Если они смогут убедить комиссию в своей правоте, а они это смогут, потому что всех там купили, то придется играть с ними не по правилам. Уж слишком они одурманили массы своей идеей. Все красиво, все стройно, а вот выйдет более, чем ужасно, и увидеть это сейчас дано не всем. Ройд сполз почти под кресло. -- Что значит -- не по правилам? Вы что же, хотите срок получить из-за этих негодяев? Шатович вздохнул. -- Не волнуйтесь так сильно, профессор. Эта игра требует жертв. Даже если все будет о'кей, планы реализации в расчетах до мелочей имеет один лишь директор концерна. Здесь они покажут лишь кое-что, обобщенно. Я узнал, что расчеты эти хранятся в банке концерна на личном счете директора. Код знает только он. Они считают, что таким образом все спрятали надежно, но они просчитываются. Ройд выпучил глаза на коллег. -- С ума сошли, это же пожизненное заключение каждому, как минимум, вы же ученые, а не убийцы. Макс схватил Ройда за руку. -- Профессор! Это наше дело. Ваше дело -- молчать. Я жертвую собой, и это мое право. Даже тот попугай, произносивший с трибуны речи о потомках, хочет для них остаться благодетелем. Я же хочу остаться для них тем, кем я есть, и сделаю все до конца по-своему. Я уверен, меня поймут. Ройд откинулся в кресло. -- Неужели нельзя добиться законным путем, ведь еще не все потеряно? Шатович не дал ему закончить. -- Законным? А знаете ли вы, что вон тот жирный, в кресле председателя, получил за эту неделю от того с бабочкой столько, что количество нулей этой суммы не поместится на метровом листе бумаги. Вы занялись этим вопросом месяц назад, а они уже много лет покупали себе гарантии, и сегодня вам, Ройд, этого боя не выиграть. В зале потух свет. Начался просмотр расчетов. На экране сменялись схемы, дотошно разъясняемые конференции работниками концерна, мелодично меняющими свои голоса и создавая целостное впечатление гармонии происходящего и намечаемого. Ройд тяжело дышал. Макс облокотился о колени Шатовича и, дотянувшись почти до самого уха профессора, сказал: -- Дорогой вы наш. Вы слишком гуманны для подобных дел, а потому были бы в положении тявкающей собачки. Но, слава богу, есть мы, и мы сделаем все, что надо, не боясь замарать руки. Ройд зашевелился в кресле. -- Раньше надо было действовать, раз уж такие террористы. Мешать надо было, не давать работать им. Сами встрепенулись только сейчас. Теперь уж что, сделать ничего не успеете. Директор ведь тоже у них не дурак, так вы его и поймаете, помечтайте больше. Как своих ушей вам его не видать. Макс совсем лег на ноги Шатовича. -- Это вы, профессор, напрасно говорите, что мы ничего не делали. Десять зондов -- это не пустяки. Резервы у них большие, и без тех железок обошлись, но вина уж тут не наша, мы, как говорится, что могли... Ройд аж подскочил. -- Что?! Так это ваших рук дело? Ну, и работнички у меня в институте. Я не удивлюсь, если завтра мне предъявят претензии в том, что я шеф подпольного боевого союза. Шатович, вы что, тоже знали об этих зондах? Шатович кивнул. -- Да, профессор. Я не знал, я их и нашел. Все резервы, которые мы с Максом имели, все были вложены в борьбу с корпорацией. Жаль только -- мало их было. Получи мы хоть еще одну установочку -- и концерн не досчитался бы уже побольше своих спутников. Ройд повернулся боком. -- Ребята, сказать мне вам нечего, судья вам он, -- профессор показал пальцем в потолок. -- Но будьте осторожны. Если кто-нибудь узнает об этих делах, вы на долгие годы перестанете делать расчеты на бумаге и перейдете на мел и бетонные стены. Макс сел на место и равнодушно посмотрел на появившуюся на экране схему. Слева донесся тихий шепот профессора: -- Укрепи и сохрани их, -- дальше невнятно что-то еще. "Это надо же, всю жизнь такой ярый атеист, а тут вдруг в бога поверил",-- подумал Макс, косясь на Ройда. Опять сменившееся изображение на экране показывало, как объяснял работник концерна, наиболее предполагаемую динамику намеченного события. Расчеты прилагались здесь же, в правой части экрана... Жозеф поставил бокал на столик возле кресла. -- А что? Действительно положение было настолько безнадежным? Обыграть их официально вам было не под силу? -- Есть такие вещи, которые, хоть и знаешь, доказать невозможно. К примеру, подкуп комиссии. Я знал это. Я видел, швыряет после конференции деньги председатель, до этого живший весьма незажиточно. Но чем я докажу, что эти деньги ему дал концерн, если все сразу осведомлены о том, что он их получил в наследство от какого-то дяди. А документы тут как тут, все по закону, все шито-крыто. И вообще, молодой человек, прожив жизнь, я вам вот что скажу. В драке со злом пачкаться бояться только слюнтяи. Мол, надо быть честным всегда и до конца. Это философия инфантильных трусов, которые, кроме как поразглагольствовать, больше ничего и не могут. А настоящий борец с беззаконием не постесняется и подло поступить. Надо лишь видеть разницу между тем, кто убивает детей, прикрываясь идеей и обладая при этом силой, и тем, кто такого ждет для отмщения с револьвером за углом из-за того, что силы не имеет. Может, пример и не очень удачен, но вполне по нашей теме. Жозеф встал и подошел к окну. -- И что же было дальше? Заседание длилось еще долго? ... В центральной ложе встал председатель. -- Уважаемые собравшиеся, я считаю, представители концерна весьма убедительно, как с теоретической, так и с практической точки зрения, доказали свою правоту. Я также прошу прощения у уважаемой группы ученых за то, что не предоставил им достаточного количества времени для изложения своих взглядов на данный вопрос. Не делал я это намеренно, дабы мы могли принять объяснение представителей концерна наиболее целостно. Теперь же, когда суть вопроса и он сам, надеюсь, полностью ясны, я, еще раз извиняясь, прошу для выступления кого-нибудь из вас. Председатель приглашающе указал на маленькую трибуну внизу. Ройд мгновенно сорвался с места. Обогнав нескольких коллег, он ухватился за микрофон обеими руками. Готовившиеся к выступления, увидев его в подобном состоянии, были вынуждены сесть на свои места, так и не выступив. -- Я прошу слушать, что я скажу, очень внимательно, -- начал Ройд. Макс забеспокоился. -- Уж не намерен ли этот идиот нас сдать. Шатович скорчил издевательскую гримасу. -- Ты что, Макс! Он скорей умрет, чем выдаст своих. Просто решил, видимо, последний раз по мирному попробовать. Ройд вытер ладонью лоб. -- Я, как ученый, как человек, заявляю свой протест против этой акции. Судя по вашему умилению, уважаемая комиссия, -- на слове "комиссия" он сделал интонацию презрения, -- вы все в восторге и согласны. Но вынужден вас огорчить. Я не стану сейчас тратить силы и выворачиваться перед вами наизнанку, доказывая пагубность этого проекта. У меня нет ни такого количества кораблей, ни такого штата своих ученых, чтобы добыть за неделю доказательства и исследовать объект. Единственное, что я вам скажу, что все вы будете не почитаемы, а презираемы нашими детьми и внуками. Теми, кого представители фирмы так часто упоминали, нашими потомками. И пусть моя речь будет обвинением вам. Пусть это будет хоть одно светлое место на мрачном фоне этого собрания, решающего, может быть, последний вопрос в истории человечества. А теперь оставим эмоции и поговорим спокойно, -- Ройд набрал побольше воздуха и продолжил. -- Не стану обвинять корпорацию в каких-то грехах, доказательств я никаких не имею. Но то, что ликвидация им выгодна, это бесспорно для всех. Там же крупнейшие фабрики главных конкурентов корпорации. И им выгоднее, имея в кармане заключение конференции, заплатить им всем компенсацию и уничтожить, чем терпеть вечные убытки, таская эту же продукцию с других планет. Председатель исподлобья взглянул на директора корпорации. Тот сидел мрачный. Победа была близка, он знал и чувствовал это. Но речь этого выскочки -- профессора -- могла стать козырем в руках его врагов, случись что в процессе реализации. Да и вообще, было жутко неприятно, когда поливали помоями, оставаясь при этом чистым. Ройд сбавил пыл, было видно, что он заканчивал. -- Вы напоминаете огромного детину, не знающего, куда девать силу. Что, неужели больше некуда вложить эти деньги?! Неужели нет более насущного вопроса? Вы надумали себе эту проблему сами и тут же бросились ее решать. Я и мои коллеги полностью снимаем с себя всю ответственность за последствия вашей затеи. Ройд отошел от трибуны. Зал загудел. В ложе концерна, несмотря на внешнее спокойствие, было напряженно. Все настороженно переглядывались. Заместитель председателя вышел к краю балкона: -- Комиссия принимает к сведению заявления и предложения всех сторон и удаляется для рассмотрения вопроса о разрешении реализации проекта. -- Он развернулся и пошел к выходу, уступая дорогу встающим членам комиссии. Макс посмотрел на подходящего Ройда, тот был мокрый, лицо его горело. -- Ну, что, будем ждать? -- спросил Ройд, садясь. -- Осталось каких-нибудь полчаса, и мы станем свидетелями безумия. Шатович прищурился: -- Нам безразлично, утвердят они или нет, ему все равно конец. Такая сволочь жить не должна, -- он сжал ручки кресла. Макс наклонился к нему. -- Даже если все у них сегодня кончится хорошо, завтра все равно будет заседание. Мелочи подгонять всякие будут. Так что, в любом случае, он будет здесь. Дорогу мы знаем, так что завтра действуем. -- Макс с наслаждением потер руки. -- Ну, гады, получите сюрприз. За такие идеи надо платить, и ты мне заплатишь., -- сквозь зубы процедил он, глядя на ложу концерна. Время тянулось как никогда медленно. Разошедшиеся по буфетам заседающие не спешили в зал. Наконец, с опозданием на десять минут заседание возобновилось. Председатель вышел к микрофону и, держа перед собой лист акта, приподняв голову, зачитал: -- Комиссия сообщества, рассмотрев представленный для утверждения проект ликвидации, подавляющим большинством решила его одобрить и утвердить. Далее председатель зачитал фамилии и ученые степени участвовавших в утверждении и, завершив заявление роскошной фразой о светлом будущем, объявил заседание закрытым. Сразу за председателем вышел заместитель и, заняв оставленное начальником место, объявил: -- Дополнительное заседание начнется завтра в 10 утра. Тема обсуждения -- "Наиболее оптимальные средства реализации". Во второй половине, после обеда, будут рассмотрены экономические вопросы проекта. Сроки реализации будут объявлены позднее. Зал наполнился множеством звуков. Смешивались стук опрокинутых сидений, гомон толпы, покидающей помещение. Макс шел рядом с Шатовичем, Ройд плелся сзади. Шатович оглянулся. -- Простите, профессор, но мы вас оставим. Увидимся завтра на заседании. Мы немного опоздаем, вы уж не волнуйтесь. Ройд понимающе кивнул. --Счастливо вам, ребята. Удачи. Они ускорили шаг. - Хороший человек все-таки этот Ройд, -- Вздыхая, сказал Макс. -- Не ожидал я, что так быстро поймет нас. Думал, чистоплюй, как все эти. Оказывается, нет, ошибся. И очень даже хорошо. Такие люди нам нужны. С такими можно работать. Утреннее заседание началось не в пример прежним. Уже никто ничего не обсуждал между собой. Все дружно слушали председателя, который представлял членам конференции различные варианты реализации замысла, утвержденного вчера. Заседание только началось, в зале потушили свет, и уже привычный за эти дни экран засветился подготовленными заранее чертежами и расчетами. Ройд посмотрел в ложу концерна. Директора не было. На переднем ряду кресел сидел его заместитель, внимательно следивший за речью председателя, готовый в любой момент его поправить, знающий все сегодня представляемое наизусть. Сзади кто-то тяжело задышал. Ройд оглянулся. Макс с Шатовичем занимали места за ним. -- Не оглядывайтесь, профессор, -- это был голос Макса. -- Мы вам сами все расскажем. Сидите спокойно. -- Спасибо что места такие заняли, на отшибе, подальше от середины, -- поблагодарил Шатович. Они копошились еще пару минут, Макс даже хихикнул. По всему было видно, что у них все в порядке. Наконец Шатович припал к спинке переднего кресла, где сидел Ройд. -- Профессор, а, профессор, -- игриво начал он. Нервы, напряженные все предшествующее время, расслабились, и оба были веселы не в меру. -- А знаете, профессор, машина у него, должен вам заметить, великолепная. -- Макс прыснул тихим смехом, затыкая себе рот ладонью. Скосив губы влево, Ройд поинтересовался: -- Ну, и что с ней теперь? -- Теперь она похожа на банку консервов, открытую топором, -- с откровенным сожалением произнес Шатович. -- А какой дизайн, какая элегантность! -- продолжая трястись от смеха, добавил Макс. -- Он, наверное, любил быстро ездить? -- совсем серьезно спросил Ройд. Шатович оттопырил губу. -- Да, любил, так быстро, что даже взлетел. Макс опять прыснул. -- А летает она тоже очень красиво, просто загляденье. Ройд сел ниже. -- Да, от кого, от кого, а от ученых они этого не ждали. Тут вы их застали врасплох. Ну, и черт с ним. Каждый получает то, что заслуживает. Демонстрация длилась уже двадцать минут, и Макс с Шатовичем, немного успокоившись, развалились в отдыхающих позах. Завершив показ одного из чертежей, в зале зажгли свет, так как ожидалась пауза в пять минут. Ройд потянулся и вдруг застыл с выражением абсолютно ничего не понимающего. На первый ряд в ложе концерна спокойно вошел и сел рядом со своим заместителем директор концерна. Ройд вопросительно посмотрел на Макса с Шатовичем. У обоих отвисли челюсти, Шатович даже побелел. Свет в зале потух, и в опустившейся темноте стало жутко невыносимо. Сзади застонал, хрустя заламываемыми себе пальцами, Макс... Жозеф отошел от окна и взял бокал. -- И кто же оказался тогда в машине? Шатович спокойно перебирал листы в папке. -- Это мы узнали позднее. Там ехал советник директора по экономике. Сам же директор в то утро решил заехать в бассейн и, выехав раньше обычного транспортом, предоставил свою машину советнику. -- И что, вас никто не искал? -- Почему же не искал. Искал, и еще как. Они-то поняли, что значило случившееся. Нас с Максом вызывали столько раз, что и сосчитать уж трудно. Но Ройд показал, что мы с полдесятого утра были уже в зале, несколько сотрудников его института это подтвердили, и, как ни крути, у нас было железное алиби. Шатович закончил ворошить бумаги и отсел в угол дивана. -- Осуждаете? Понимаю. Невинных людей, ни за что. Сам жалею, но кто же знал, так вышло. Затея наша с Максом не удалась. Даже рассчитаться с этим негодяем мы не сумели. Оставалось лишь пассивно наблюдать за ходом событий. Жозеф сидел молча, уставившись в дверь шкафа. -- Ваш отец был истинный боец, -- посмотрев на него, сказал Шатович. -- С ним мы могли делать большие дела, и не только такие, как это. Он был ученый, отличный ученый, принципиальный и честный. Жозеф очнулся. -- Хорошо, но вы мне так и не рассказали о финале. Вы ведь следили за реализацией проекта. И в этот злосчастный день вы тоже были не на планете, а там. -- А вы откуда знаете, где я был, -- заинтересовался Шатович. -- Ах, да, какой я идиот стал. Вам отец рассказал, конечно, отец. Ну, что вам сказать. Финал был красочным. Эти супермены сделали все так, как и намечали, врезали в наиболее слабую, геологически податливую часть и попытались за счет направленности удара отбросить осколки в сторону. Когда же добрая их часть повела себя хаотично, тут-то и началась катавасия натуральнейшая. Бросили с десяток истребителей, но что они могли? Три штуки сразу в лепешку. Пространство ведь было, как в метеоритный дождь, куда ни глянь, везде булыжники летают. Раздробили несколько приличных глыб, еще две штуки вдребезги. Не знаю, сколько им там пообещали и как уговорили туда лететь, но я бы ни за какие сокровища... В общем, вырвалось всего три штуки, а глыб еще тьма тьмущая. Резервы они, конечно же, не приготовили, надеялись на лучшее, времени в обрез, словом, ситуация -- хуже некуда. Пока они вызывали отряд с ближайшей базы, пока те подлетели -- расстояние было такое, что рабочего времени осталось не больше часа. Начали снова дробить. К тому времени таких, что сгореть до падения не успевали и размером приличные были, штук семьдесят насчитать можно было, а, может, и больше. Повезло им еще чуть-чуть. Часть осколков ушла мимо. Я ненавижу этот концерн, но о тех ребятах, кроме высоких слов, сказать ничего не могу. И то, что имена до сих пор никто не знает, простить нельзя. Из сорока машин через час осталось всего пятнадцать, это при всем при том, что все они виртуозы высочайшего класса, а из тех пятнадцати до базы дотянули лишь шесть. Остальные после работы в этом пекле сыпались по кускам, как из песка сделанные. Больше они сделать не могли ничего. Когда потом стали считать, сколько и чего улало, оказалось, что из крупных было всего четыре. Остальные эти люди оплатили своими жизнями. Рельеф, который остался после падения каждого из четырех, можно видеть в тех местах и сейчас. Хотите полюбопытствовать? Жозеф привстал. -- Конечно же, хочу. Шатович вынул из папки небольшой листок. -- Вот, извольте. Здесь все они. Шлепнулись почти рядом, по космическим меркам, конечно же. Ну, а мелких было уж и не сосчитать. Дождик прошел славный, и урожай был не маленький. Многие тогда, за здорово живешь, без голов остались. Директора, конечно же, сослали, председателя тоже, но что толку, дело-то сделано. Да и не наказание это для них, жили ведь, подлецы, хоть и мучились. Чуть позже прикрыли это дело и потихоньку в угол его, где потише, видно, кое-кто не заинтересован был в скандале, -- Шатович опустил голову. Пальцы рук спокойно перебирали бахрому на одеяле. Жозеф пригладил уже высохшие волосы. -- А теперь моя очередь. Я обещал вам кое-что сообщить. Так вот, мне известно нечто такое, что вас несомненно заинтересует. Я, как вы знаете, являюсь заместителем директора нашей фирмы, дослужился, так сказать, за десять лет. Как другу и соратнику отца, как, я считаю, моему другу, хочу вам рассказать один план моего шефа. Он, правда, в отличие от того, еще не обрел формы проекта. Месяц назад шеф вызвал меня и, предварительно заручившись подпиской и моим словом, сказал мне следующее. -- Я имею один замысел, и хотелось бы, Жозеф, с тобой им поделиться. Ты неплохо разбираешься в планетарной геологии, хороший специалист по механике разрушения. Чтобы ты сказал, если бы я предложил тебе помочь мне в области космического дизайна. -- Простите, шеф, но я не ясно понимаю что вы имеете в виду. Насколько я знаю, такой области пока не существует. -- Ты прав, Жозеф, не существует, пока, правда. А не создать ли нам ее, а? Не буду тебя долго мучить, начну более конкретно. Имеется в виду Фобос. -- Любопытно, шеф, каким же дизайном вы хотите с ним заняться и почему именно с ним. -- Наша компания, Жозеф, единица самостоятельная, и даже если это просто прихоть, никому нет никакого дела до того, куда я трачу свои деньги. Но дело не в этом. Спутник выбран не случайно. Именно он обладает так называемым вековым ускорением, к тому же он очень близок к планете, всего каких-нибудь 9370 км, и судьба его все равно предрешена. Еще двадцать миллионов лет -- и он пересечет гибельный предел Роша и будет растерзан приливными силами. -- Вы говорите о двадцати миллионах так, как об одном дне, шеф. За этот срок черт знает сколько всего может произойти. К тому же, я все еще не пойму, к чему весь этот разговор. -- Я бы просил вас, Жозеф, тем более, что вы хотите понять смысл моей идеи, больше не перебивать меня. Двадцать миллионов лет -- не один день, вы правы. Именно поэтому я и хочу увидеть это при жизни, а не тогда, когда от меня и праха не останется. Вижу, утомил вас недомолвками, ну, ладно, выкладываю саму суть. Спутнику все равно конец, так почему бы нам ему не помочь. Мы подтолкнем его к планете, и, развалившись от приливных сил, он подарит нам великолепное зрелище опоясывающего планету кольца. Дело тут даже не в какой-то практической пользе. Дело в факте. Мы вполне сильны настолько, что можем себе иногда позволить подобные штучки не только ради практического результата и выгоды, а и ради просто эстетического удовольствия. -- Но, шеф, есть ряд нюансов. Ускорив спутник искусственно, вы нарушите соотношение его скорости к планете, а, следовательно, развал наступит не так, как было бы, приблизься он естественным путем. -- Я не сомневался в вас, как в спеце, Жозеф. Вы молодец. Это все, конечно же, верно. Но ведь это уже детали. Мы высчитываем все, что необходимо. Придадим ему нужную траекторию, при которой он, даже имея большую скорость, войдет в действие приливов по такой касательной, что развал будет вполне сходен с естественным. Короче, я вижу, вы меня поддержите, Жозеф, и полагаюсь на вас. Более подробно поговорим на это тему через пару недель. Кстати, надо подумать и о приличествующем названии для этого рукотворного чуда, -- директор мечтательно посмотрел в потолок. -- Идите, Жозеф, сейчас надо решить уже начатые дела, дабы подойти к нашей теме во всеоружии. Глаза Шатовича засверкали. -- Воистину, история происходит в виде трагедии, а повторяется в виде фарса. Этот идиот решил увековечить себя довольно оригинально, -- Жозеф привстал. -- Думаете, он хочет назвать кольцо своим именем? -- Конечно же, своим. Да даже если и не своим, то как-то так, чтобы о нем постоянно напоминать. Боже мой! Какой бред! Завтра кто-нибудь захочет произвести эксперимент по спариванию Земли с какой-нибудь планетой, и мы опять будем молча наблюдать, пока все, наконец, не отправимся на тот свет, -- Шатович взялся за голову. -- На планете ведь есть население, базы. Вы знаете об этом, Жозеф? -- Конечно, знаю. Вероятность попадания в них осколков, если таковые будут, ничтожно мала, но ... -- Что "но" -- заорал Шатович, трясясь от злости, -- Опять бомбить живых людей, приговаривая , на кого бог пошлет? Опять засекречивать цифры жертв и имена виновных? Пора остановить безумцев любой ценой. Вы пришли, Жозеф, ко мне за советом? Жозеф поднял голову. --Да, за советом. -- Так вот вам мой совет. Убейте этого ненормального, страдающего манией величия. Убейте, ибо другого способа остановить его нет. Если он начнет свое дело, вам его уже не остановить. Опять купит всех и все, опять кто-то проявит бессмысленный героизм и умрет ни за что, пытаясь поправить чьи-то глупости. Опять все предастся забвению, не являясь уроком на будущее. Порочный круг надо разрывать порочно. Жозеф сел на край кресла. -- Я не смогу этого сделать. Я никогда не убивал и убивать не хочу. Шатович встал и медленно подошел к нему. -- Чистоплюй, сопляк ты зеленый. Что, кишка тонка угостить своего шефа парочкой зарядов? Ну, ладно, сиди, жди, пока тебе на твою гуманную голову свалиться что-нибудь из остатков экспериментов этих дядь с по-детски чуткой фантазией и таким же интеллектом. А я не намерен сидеть. Слышишь, не намерен. Я сделаю то, что провидение дает мне шанс попытаться вторично. И уж в этот раз я не упущу своего. -- Шатович подошел к столу и резким движением выдвинул ящик. -- Надеюсь хоть сказать, где его можно застать, вы, Жозеф , не побоитесь? Жозеф глотнул ликер. -- Я прошу у вас прощения, я немного не в себе, слишком все внезапно как-то. Кое-что, конечно же, я вам расскажу. Он ездит каждый вторник к своей сестре, она живет в трех кварталах отсюда. Ровно в восемь вечера он туда приезжает и в девять уезжает. Вот адрес. -- Жозеф вынул помятую бумажку. -- Я не намерен думать, что вы преднамеренно желали моими руками сделать это, -- всаживая правой рукой упорно не входившую обойму, произнес Шатович. -- Но как бы там ни было, я хочу быть с чистой совестью. Он глянул на часы, висевшие на стене. Была половина восьмого. -- Идите, Жозеф. Идите к себе и ведите себя так, как ни в чем не бывало. Завтра спокойно придите на работу, спокойно делайте свои дела, все будет в порядке. -- Шатович на ходу выхватил мятый листок и, быстро прочитав его, положил в карман. -- Пошли, время не ждет. Жозеф встал и, слегка покачиваясь, пошел к выходу. На улице все еще шел дождь. Жозеф задумался под навесом парадного. Шнурки на правой туфле развязались и, намокнув, волочились по бокам. Немного отжав воду, он завязал их и встал. Среди шелеста капель дождя взвыл двигатель. Серебристая машина на той стороне улицы плавно тронулась и, быстро набрав скорость, скрылась за углом. Постояв еще пару минут, Жозеф пошел по улице, чувствуя, что одежда опять стала постепенно промокать и дойти до дому, не промокнув насквозь, он не сможет. 1989 г.

ПОЛЕТ БУМЕРАНГА

Еще находясь в пути, Артур обратил внимание на некое отличие здешнего пространства от того, в котором тренировался и работал до сих пор. Космос был словно где-то в глубинке, незнакомо угрюм и настораживал своей отдаленностью от привычных мест. О базе Артур знал немного. Дополнительные к уже известным, рассказы второго пилота позволили сложить все услышанное, зачастую различное по своему содержанию, в единое целое. Артур не был тем зеленым юнцом, которого покоряет романтика космоса при названиях различных учебных заведений, готовящих пилотов и прочий персонал для работы в пространстве. Он твердо знал, что и когда ему надо. И, закончив совсем не самый простой курс из имеющихся, он стал именно пилотом не потому, что про них написана масса героических книг. Он хотел этого, не питая иллюзий на простую и веселую жизнь. Порой это была адская работа, связанная, казалось бы, с абсолютно несовместимыми для просто управляющего движением вычислениями множества траекторий и скоростей. Да что там, это все цветочки, бывало нечто и похлеще. Но это, разумеется, не на учебе. Пять послевыпускных лет, как любят говорить, закалили Артура. Он работал на станциях, в транспортных экспедициях, приходилось даже делать вынужденные посадки. Часто корабли эксплуатировались вопреки нормам безопасности, были списаны, а летать надо и не на чем, всякое бывало. Но похвастаться, что он космический волк, матерый корсар пространства и прочее, Артур никогда не хотел, да и был слишком неопытен, несмотря на годы бурной деятельности. Перейдя на четвертом году послевыпускной работы в инспекцию, он ничуть не пожалел. Во-первых, у инспекции были, хоть и не все абсолютно, но очень многие, новенькие скоростные корабли. Оснащение их было таким, что Артур быстро наверстал то, чему учили, но что он уже почти забыл за годы работы на старых хозяйственных посудинах. В то время ему мог до смерти позавидовать любой учащийся на его профессию. Современнейший технический комплекс, начиная от последнего винтика корпуса и до шлема пилота, захватывающая работа, дальние полеты без всякого контроля -- мечта любого новичка. Да что новичка -- пожалуй, от этого не отказались бы и многие на гражданских кораблях. Вскоре, правда, как всем и всегда, Артуру тоже стало наскучивать его автономия и вместе с ней казавшаяся еще вчера захватывающей работа. Из полетов он возвращался с усталым, отнюдь не счастливым лицом, и каждый день приносил ему все новые и новые раздумья о том, что же делать дальше. Изрядно поднадоевший распорядок части, где он летал, заставил его однажды решиться на визит к своему начальству. Причин он не скрывал и единственное, чего просил, это нового места. Надо отдать должное командиру, он не казенно понял подобную просьбу и, разложив перед Артуром, как карты, запросы на пилотов, предложил выбрать самому. Неизвестно, что именно, скорее всего то, что Артур никогда не был в районе Юпитера, заставило его вытянуть запрос на пилота-инспектора дальней базы на Европе. Недавно основанная база была, не в пример своим предшественницам, мала. Весь ее персонал и несущие патрульную вахту состоял из десяти человек. Пять из них были заняты на самой станции, один человек был неизвестно какими путями попавший туда исследователь-астроном и один специалист-геолог. Трое оставшихся должны были выполнять задачу патрулирования в районах подлета к более ближним спутникам. Один из них был начальником базы и одновременно главным у пилотов, а двое остальных -- просто пилоты-инспекторы. Именно туда и захотелось Артуру, едва он увидел, что одна вакансия на базе, она же и последняя из всех имеющихся там, свободна. Соблазняло и то, что база имела первокласснейшее оснащение. Даже то, что было до сих пор в отряде инспекции, где Артур работал, по сравнению с тем было хоть и немного, но устарелым. Отдаленность от больших станций и поселений заставила создателей вооружить и оснастить этот островок, бывший по сути дела заставой, по последнему слову техники сегодняшнего дня. Уже пролетели орбиту Гималии, и до базы оставалось совсем немного. Как там, Артур даже не пытался себе представить. Заведомо неправильное что-нибудь нафантазировать получается всегда. На деле же все не так. Известие о прибытии нового пилота, завершающего полное комплектование базы, отправили перед отлетом, и Артур сам слышал голос своего будущего командира. Тогда он показался ему бодрым и уверенным. Новость о новом пилоте он воспринял без лишних эмоций и, облегченно вздохнув, не забыл поинтересоваться о сроках поставки продовольствия и комплектов к истребителям. По всему было видно, он никогда не забывал о чем-либо, пусть и не очень крупном, из-за других дел. Комплекты Артур вез с собой. Осмотрев их перед отлетом, он с радостью думал о том моменте, когда, наконец, сможет самолично прикоснуться к этой передовой технологии и опробовать ее в действии. Пробовать в настоящем деле, впрочем, не очень хотелось, привычнее было бы где-нибудь на посторонней мишени. Корабль приближался к месту назначения. Зашедший к Артуру член экипажа пригласил в спускаемый аппарат. Заранее набитый всем, что необходимо станции, внутри он не оставлял и сантиметра лишнего пространства. Несколько неприятно было думать, что сейчас придется стать еще и грузчиком. Ну, да это не пугало Артура. Неприятного чувства, которое обычно посещает вливающихся в уже сбитый коллектив, не было. Сегодня Артур сам как бы завершал эту сбитость своим прибытием и, естественно, в связи с этим должен был сразу стать своим. За иллюминаторы он старался смотреть как можно меньше. Все это еще будет возможность рассмотреть тысячу раз. Срок его дежурства был достаточно велик. База, спрятанная в толще льда и сработанная по принципу древних землянок, не имела больших посадочных платформ, как другие, более крупные. Грузы и все остальное станция принимала через спускаемый аппарат, оставляемый каждым вновь прибывшим кораблем. Для экстренной эвакуации и в случае прочих надобностей в аварийном ангаре базы стоял небольшой спасательный корабль. Его ресурса хватило бы, в случае отлета всех членов базы, до ближайшей крупной станции, расположенной вблизи астероидного пояса. Словом, продумано здесь было все, почти до самых маленьких мелочей. Оставалось лишь удивляться, почему, достаточно хорошо изучив мир Юпитера, люди не оставили здесь ни одной крупной базы или станции. Это при том, что на более дальних планетах они селились и строили гигантские комплексы для транзитных переходов еще дальше. Артур на удивление самому себе почему-то никогда не интересовался этим пробелом в освоении системы. Однако, даже не ища ничего специально, он иногда слышал разговоры об исключительной естественности этого района. О его заповедности. Особой необходимости в освоении этого места у человечества не возникало, а невообразимые доселе залежи природного льда на нескольких спутниках хоть были невелики с точки зрения темпов современной разработки, все же представляли грандиозную ценность в современных условиях. Кроме того, на пятом спутнике Ио были такие же грандиозные, как и ледовые на Европе и Ганимеде, залежи радиоактивного урана, тория и калия. Все это, естественно, и могло послужить этому району хорошей службой, заставившей людей осторожно обойти здешние места, не беспокоя их своим массовым нашествием. Образование базы, впрочем, имело целью отнюдь не исследовательские планы. Как зачастую это бывает в жизни, оставив местные просторы без вмешательства, их оставили и без присмотра. В результате чего мобильные и оснащенные не хуже передовых разведчиков подпольные дельцы вплотную занялись миром Юпитера. Каждый в отдельности, они были как комариный укус, но скопом возникала угроза, что они превратятся в стаю пираний, в считанные годы способную съесть все, что хранилось миллионы лет. Местонахождение базы было выбрано без долгих раздумий. Впереди радиоактивное сырье, под ногами и сзади ценнейший лед. Все рядом и в поле зрения. Другими спутниками контрабандисты заниматься упорно не желали. Их вклады они хотели переоценить не менее, чем раз в сто, другое им не подходило. На время строительства базы полеты неопознанных и не желающих быть опознанными кораблей временно прекратилось, слишком много было там в то время способных помешать да и просто зрителей. Но после окончания строительства и ухода основного количества кораблей ожидали нового нашествия. Это было неудивительно, ведь цена внезапно исчезнувшего с подпольных рынков льда из этого района выросла до страшных цифр. Непрошеные гости часто врывались целыми эскадрильями. До постройки базы были случаи, когда они даже открывали огонь, пытаясь во что бы то ни стало отвязаться от инспекционных кораблей, перехватывающих их иногда уже за пределами района. Еще бы, на их борту были такие доказательства их вины, что свободу они бы увидели совсем не скоро. Ценность этого груза одновременно являлась и стимулом его перевозчикам. Один рейс за льдом делал всех членов подобного полета обеспеченными людьми. При визите же на Ио все они становились еще богаче. Артур хлопнул зачехленные комплекты, стоявшие рядом с ним. Воевать он не умел, да и не учили их никогда, если не считать детских забав на тренажерах в успевшем уже почти уйти из памяти учебном заведении. Да и не назовешь это войной. Террористы, контрабандисты -- древнейшие профессии, а как стойки. Есть же, все-таки , кроме этого и закон, правительство, государственность, общность и условия, диктуемые этим. И кто бы там ни хотел пойти не туда и делать не то, есть те, кто обязан это контролировать, а это и есть инспекция -- на земле, так на земле, в космосе, так в космосе. Тут все больше: и проблемы, и задачи, и опасность. Работа такая, полоса простого несения обязанностей, видимо, миновала, наступает период бурных событий. Не обращая внимания на вполне реальные неприятности, способные возникнуть на новой его работе, Артур ничуть не жалел о сделанном выборе. Спускаемый аппарат дернуло, над выходом загорелась красная надпись "посадка". Вопреки ожиданиям Артура, его даже и не думали задействовать при разгрузке. Встретивший его человек был средним во всем без исключения. Средний рост и телосложение, неброский вид, не сразу запоминающееся лицо. Сходу начав знакомить Артура с базой, он лишь спустя несколько минут, словно вспомнив что-то не очень важное, представился. Обследуя базу, Артур немного отвлекся от, казалось, способного бесконечно говорить ее начальника, еще раз удивившись про себя странному имени своего командира, подумал, что не мешало бы поскорее увидеть не эти муравьиные лазы, а место своей непосредственной работы. -- Как странно звучит это имя, Магнус. Словно откуда-то из мистики средневековья. Что это он все мне показывает, кухня, жилые помещения, а, вот, наконец, хоть что-то, что надо. Радарный пульт, пульт связи с истребителями. Действительно, те, кто говорил про новейшие достижения, не обманули ожиданий. Ни одного знакомого прибора, все модернизировано и переделано. Они вышли к стартовым коридорам. Если бы кто-нибудь взглянул на план этих небольших тоннелей, то наверняка не удержался бы от сравнения с расческой, от основания которой отходят всего три зубца. Стены за хвостами истребителей и весь потолок прохода были обожжены при стартах. Магнус замолчал и посмотрел на Артура. -- Ну, вот, в общем-то, и все. База, как видите, крошечная, но задача у нас -- наоборот. Отдохните, если хотите, покопайтесь в своей машине, освойтесь, так сказать, а с завтрашнего дня начнем контрольные облеты. Машины новые обкатать надо, да и всем нам полезно будет. -- Он слегка хлопнул Артура по плечу и не спеша ушел в направлении к жилому отделению. С минуту Артур размышлял, что будет делать сегодня, хотя сегодня оставалось-то всего ничего, пару часов. Новенький истребитель, плотно сидевший между стенами стартового коридора, манил своей неизвестностью. Летать надо было уже завтра и тратить время на всякую ерунду не хотелось. Новейшее оборудование да и сама машина, наверняка, были не похожи на предыдущие. И Артур взобравшись по настенной лесенке, открыл кабину. Утро следующего дня оказалось довольно бурным. Не скрывая своего недовольства тем, что необходимо все-таки, как ни крути, тратить не менее получаса на еду и все необходимые комбинации, как существу живому и по-своему неповторимому, Артур с радостью, что, наконец, завершил все это, поспешил к пультам радаров. Там, как и предупредил вчера Магнус, они должны были собраться перед вылетом для обсуждения плана дальнейших действий. Сидящий оператор не обращал внимания на находившихся рядом в помещении пилотов. Магнус в летном комбинезоне расхаживал вдоль экрана за пультом. Второй пилот, с интересом склонясь над плечом оператора, наблюдал за отсвечивающими голубыми знаками пульта. Экран радара, равномерно поделенный на три части, был пуст. Время от времени мигали контрольные огоньки на краях полей обзора, информируя о исправности наружных датчиков. -- Доброе утро, -- улыбнулся Магнус, выходя из-за пульта. -- Вы вчера не виделись, познакомьтесь, это ваш коллега, впрочем, как и мой, инспектор, а в общем-то, зачем нам эти фамилии, просто Тибби. -- Тибби тоже улыбнулся и протянул свою руку. Магнус стал лицом к пульту. -- Значит так, ребята. На Ио мы лететь сейчас не станем, он и так в поле зрения радара, полетим к Ганимеду. Маршрутов здесь у нас не будет, летаем, как хотим, главное, чтобы вокруг да около. Вы, Артур, вчера, я так думаю, не удержались-таки от того, чтобы не полазить в машине? -- Артур утвердительно качнул головой. -- Ну , и хорошо, оба, значит, знаете, что к чему. Единственное, прошу не забывать, что двигательный ресурс не безграничен. Внутри нашего участка, туда, сюда, хватит с лихвой, но если увлечься, то дотянете не далее Леды, это при том, что назад лететь будет не на чем. Общее количество вылетов в сутки по норме нам дали до пяти-шести, но, я думаю, больше двух-трех раз летать не стоит. Конечно, если вам не терпится погонять, то я не против, все в новинку, и места здесь красивые, пожалуйста. Но просьба, только парой, в одиночку никуда. И в любом случае я должен знать. Командир командиром, но все мы здесь люди и все не железные, инструкций блюсти не будем. Я сомневаюсь, что вы этого хотели бы, а посему будем подходить ко всем вопросам по-товарищески. -- Магнус пошел к двери. -- Ну, хватит болтать, полетели. На машинах боезапас с конвейера, его надо убрать, заряжать будем сами, так чувствовать истребитель лучше будем. Стрелять лучше в пространство, но если увидите какой-нибудь булыжник, то не помешает и меткость проверить. Белая пустыня быстро удалялась. Слева сзади, немного подкорректировавшись уже после старта, летел Тибби, впереди правее -- Магнус. Лететь к Ганимеду Артуру, по правде говоря, не очень-то и хотелось. Куда больше манил загадочный мир самого Юпитера, игра красок, возможность поманеврировать около малых спутников первой тройки. Да и кольцо не давало покоя своей неизвестностью и близостью. Управлять истребителем было одно удовольствие. При великолепном техническом уровне всех приборов, их количество не заставляло теряться, путаясь в бесчисленных индикаторах и показателях. Они были просты и доступны. Кроме того, творчеству ручного управления было оставлено довольно приличное место среди автоматики машины. К огромному сожалению Артура никаких летающих обломков или чего-либо еще так и не встретилось и весь боезапас пришлось выпустить в никуда, однако к концу облета Артур уже ничуть не огорчался прошедшим патрулированием, хотя, скорее, это напоминало просто прогулку. -- Этот Магнус весьма необъяснимый тип. По-товарищески, это он прав, но не слишком ли он недолюбливает инструкции? Пожалуй, урезать наполовину программу патрулирования -- это уже не нелюбовь к казенщине решений сверху, а просто разгильдяйство. Самым сложным оказалось посадить истребитель. Сбросив скорость до минимума и застраховавшись включением автопилота, Артур четко, как ему показалось, прицелился в темнеющую дыру тормозного тоннеля. Но лишь истребитель скользнул в темноту посадочной шахты, на экране автопилота засветились сигналы корректировки. Автомат исправил Артура, а значит он сам либо изувечил бы машину, либо вообще разбился. -- Летать, несомненно, надо больше, какие там два-три раза, все десять надо, иначе без автомата никуда не сможешь. -- Артур снял шлем, кабина беззвучно открылась. В просвете выхода из зажавшего истребитель тоннеля показался Магнус, за ним стоял Тибби. -- Ну, что там, вылезай давай, дай системе спокойно заняться машинами, -- он зовуще помахал рукой. С потолка и из пола уже выдвинулись обслуживающие модули, на приборах было видно, что началась заправка и контроль систем. Артур, нагнувшись, прошел к стоявшим. -- Неудачка? -- с ноткой безразличия поинтересовался Магнус. -- Это ерунда. Они ведь побольше тех, на каких в инспекциях летают. Оперения много, да и форма не для метких попаданий. А так вещь ничего, стоящая. Артуру было жутко неприятно, когда речь шла о его неумелости. Услышать такое, пусть даже безразличное и, пожалуй, совсем не критическое , о своих действиях!. И это на таком-то году летной практики!. Артур вздохнул: -- Командир, позвольте сегодня летать по плану, шесть раз. -- Магнус слегка повернул голову влево. Они шли по коридору к пульту радаров. -- А, ясно. Ну, что ж, упражняйся, ты ведь, Тибби, не откажешь ему в компании, -- Магнус глянул на Тибби. Тот слегка улыбнулся и развел руками. В чем, мол, проблема, всегда пожалуйста. -- Ну, вот и прекрасно, значит, через два часа, теперь уже на Ио. Понимаю ваше любопытство, Артур, -- Магнус остановился. -- Понимаю и не против, если вы посетите кольцо и парочку попавшихся по дороге малых лун. Артур поблагодарил. -- Что за черт, командир проницателен до невообразимого. Хотя, в чем же тут особая хитрость, любому понятно, что тот, кто здесь впервые, страсть как хочет сам увидеть все то, что видел лишь на экране или в книжке. А если он еще и имеет такую возможность, то тяга во много раз больше. Однако, и глаз у него наметан, ничего себе. Увидеть со стороны, что коррекцию сделал автомат, и вообще, что она была, может только очень сильный профессионал. Неудобно, все-таки, как мальчишка сидел там и все думал, огорчался. Они оба уже залететь успели, выйти, а ты все сидел. Раскис, что ли, живо освежись и вперед. Тибби, казавшийся сперва неразговорчивым, оказался очень общительным человеком. Возраста он был примерно такого же, и они быстро нашли с Артуром общий язык. День был, как и утро, весь в движении и событиях. Облетев по обоим направлениям по два раза, Артур окончательно утвердился в своих симпатиях к внутреннему маршруту. Красота кольца пришлась ему по душе больше, чем висящий в черноте пустынный Ганимед. Такое бывает всегда и везде при патрульной службе. Видя и бывая десятки и сотни раз где-то в одном и том же месте постоянно, выбираешь что то, что становится привычным и приятным, а что-то -- невыносимо нудным. Этот участок уже почти стал его вторым домом. Может Магнус и прав, в последующем не стоит так часто летать, приестся, осточертеет, хотя, кто его знает. И потом -- это же все-таки служба. Не вылети раз, не вылети два, а в это время какие-то ребятки там себе хапают и преспокойненько испаряются с запретным, но столь желанным плодом. График дежурства предусматривал очень непродолжительный сон, но Магнус, с интересом старшего наставника поглядывая на Артура и Тибби за ужином, видимо, решил не бросать своих подопечных в гущу патрульных будней. -- Вижу, вы ощутили, что нам предстоит. Я тут прикинул, думаю, день на шестой-седьмой при подобной частоте вылетов качество будет забыто вообще. Разумнее в этом случае было бы заняться подсобными работами. -- Тибби выпил сок. -- Мы ведь не можем не летать, обязаны. Артур почувствовал, что Магнус куда-то клонит. Легкое подозрение закралось и потихоньку начало разъедать его внутреннюю уверенность. Вскоре, однако, ему было суждено стать реальностью. Магнус зевнул и, поправив штаны, продолжил свою мысль. -- Командир вам здесь я, вот я вам и разрешаю летать столько, сколько хотите. Хотите раз в сутки -- пожалуйста, не хотите вообще -- ради бога. Словом, летайте так, чтобы вам не надоело и вы не уставали. Надеюсь, вы меня поняли правильно, -- Магнус встал из-за стола и вышел в коридор. Тибби удивленно посмотрел на Артура. -- Что ты думаешь по этому поводу? -- Артур положил вилку на стол. -- Не хочу тебя огорчать, Тибби, но мне это очень не нравится. Если бы я был бездельником, или кем-либо похуже, меня бы это ой как устраивало. Никакой мороки, знай себе, гуляй. Но я ведь сюда не гулять приехал., у нас ведь задача есть. Донесения ведь он будет слать, что по шесть раз в день летаем. Если б там такое сказал, живо бы сняли его. Значит, обман. Зачем? Тибби задумался. -- Ты знаешь, Артур, где-то ты тут очень прав. Он ведь что говорил, мол, уставать будете, спать мало и т.п. А ведь мы не новички, зачем нас парой гоняет? Инструкция ведь говорит -- летать по одному, так и график рассчитан. Если мы по три начнем летать, то вообще тогда загнешься за неделю. -- Артур полез в карман. -- Вот напасть, дырка откуда не возьмись, новый ведь комбинезон. Ну, ладно, я думаю, решим так. Летаем, как хотим, он ведь ничего сделать тут не может, обязан, а там видно будет. Думаю, скоро разберемся, что к чему. Оба встали, до облета оставался час. На удивление Артура, Магнус даже слова не сказал, когда они с Тибби стали летать по одному. Это отчасти развеяло его уже совсем сгущающиеся подозрения. Вел себя командир все же совсем странно. За последующие недели он облетал участок всего дважды, да и то в не установленное для патрулирования время. Если бы Артур и Тибби не рыскали ежедневно помногу раз в районе, то ни у одного из них не было бы и капли уверенности в том, что их задача чуть-чуть выполняется. Никакого конфликта вроде бы и не было, но то, как Магнус относился к своим обязанностям, стало раздражать Артура все больше и больше. Он даже стал подумывать о донесении, хотя ни разу в жизни не имел раньше и тени желания капать под начальство. Время шло спокойно, с момента начала дежурства базы на экранах радаров ни разу не появился ни один объект, все было тихо, словно и не было здесь никогда никаких охотников за заповедным сырьем. В сложившейся ситуации Артур уже и не представлял себе иного, как молча ставить себя и Тибби в противовес безделью Магнуса. Они вполне втянулись в график и особых напряжений, даже работая вдвоем, не испытывали. Единственная, все еще продолжавшая мучить Артура мысль была о том, почему Магнус поступает именно так. Ведь в намеренности его действий, не природно желаемых им, а заранее продуманных, не было и тени сомнения. Даже при всем при том, что, находясь на Европе, база на сто процентов исключала покушение на этот объект и надежно перекрывала своими радарами подступы и пространство Ио и Ганимеда. И после этого без регулярных облетов обойтись было все равно невозможно. Имея период обращения вокруг планеты один почти вдвое меньше, а другой гораздо больше, чем вдвое, оба спутника находились изрядное количество времени вне видимости радара, надежно прячась от него за Юпитер. Не знать этого Магнус просто не мог. И тем более настораживало его упорное нежелание способствовать надежному перекрытию этого времени слепоты радара облетами истребителей обеих объектов. Артур, разумеется, знал меру своим размышлениям на подобные темы, их трезвым и объективным границам. Но в подобной ситуации логичнее всего получалось объяснения поведения того, кто играет на руку желающим пройти в район незамеченным. Это было одним из последних выводов Артура, но не желая тревожить Тибби, уж слишком нелестная было догадка, он держал до поры все при себе. За прошедшее с момента прибытия на базу время Артур успел достаточно хорошо познакомиться со всем персоналом. Следуя традициям далеких времен, когда экспедиции и прочие поселения, связанные с отдаленным местом расположения и напряженной работой, формировались исключительно из мужчин, население базы было таким же.. Два сменяющих друг друга оператора были так же, как и Артур с Тибби, молодыми ребятами, пришедшими на базу, однако, не по тем, что Артур, причинам. Повар и врач базы были уже за пределами сорока, и с обоими Артур поддерживал отношения просто живущих вместе людей. С исследователем-астрономом в прекрасных отношениях был Магнус, да и сам он представлял из себя довольно замкнутого типа, не желающего знать на свете ничего, кроме собственных дел и исследований. Геолог удивительно походил на те ископаемые снимки прошлого, где люди в грязных, шитых из ваты одеждах, с густыми бородами и усами, штурмуют неосвоенные районы Земли. Сросшаяся с усами и продолжающаяся к вискам борода его была темой для разговоров всей базы. Последний же житель базы, впрочем, его можно с успехом было назвать и первым по важности положения, был инженер по безопасности и полноценности функционирования всех систем поселения. Практическая его работа никогда не превышала по трудозатратам работы вообще не работающего, но, случись что, все были абсолютно уверены в его знаниях и надежности. Именно благодаря его регулярным рекомендациям и разъяснению -- что, куда, да зачем и для чего, база еще не имела ни одного сколько-нибудь ощутимого сбоя в работе. От однообразно тянущихся дней Артур уже стал выдумывать себе развлечения, хотя времени, проведенного на базе, а не в полетах, было едва ли половина от общего времени пребывания здесь. Жизнь шла настолько непривычно медленно и гармонично, что разбудивший однажды ночью сигнал тревоги показался Артуру вполне уместным и просто естественно назревшим. Оператор с нескрываемым беспокойством следил за левым экраном, по которому ползли какие-то непонятной формы объекты с ломаной неправдоподобной для чего бы то ни было траекторией движения. Тибби уже был здесь, он напряженно посмотрел на Артура. -- Что это? Не похоже абсолютно ни на что. Артур вгляделся в ползущие обозначения. Размерами в своей натуре они были больше любого из имеющихся кораблей, шли довольно медленно. В операторскую вошел сонный Магнус. -- Ну, что там еще стряслось. -- Он посмотрел на экран. Вслед за ползущими обозначениями появились волнообразные линии, догоняющие их сзади. Оператор привстал. -- Смотрите, это что еще, я совсем не понимаю ничего. Магнус лениво сел на пол у входа -- Ну да, ну да, чувствую, с вечера голова болит, идите спать, ничего там нет. -- Он привстал и шагнул в коридор. -- Сбрось изображение и не волнуйся так, ничего страшного, подумаешь, -- он что-то пробурчал себе под нос и удалился. Оператор вопросительно посмотрел на Артура с Тибби. -- Ну, что ж, сбрось, -- сказал Тибби. Изображение исчезло, а после восстановления объекты стали слабее различимыми и явно исчезали на глазах. Не успев завершиться, все исчезло, экран погас. -- Ио ушел за планету, -- сообщил оператор. Артур подошел к выходу. -- Ты как знаешь, Тибби, а я слетаю. Радар что же, врет? Умник тоже, сбрось изображение, советует. Не исчезли ведь они после сброса, значит, есть там что-то. Тибби пожал плечами. -- Я с тобой, слетаем, все равно время уже подошло. Пространство было чисто, никаких следов чего-нибудь, не было даже намека на недавнее пребывание тут кого-то. Удалившись ближе к Ио, Артур поискал радаром. Чисто. Попался удобный момент: маленький Ио как раз проходил вблизи, и можно было без труда разглядеть его. Не желая просто так успокаиваться, Артур долетел до Амальтеи. Красные ее очертания не спеша удалялись вправо, вокруг было чисто. Ощущение непонятной таинственности одолевало Артура. Сразу после прилета он отправился выяснять, что же случилось с радаром. Инженер базы, уже успевший побывать в операторской, отнесся к беспокойствам Артура вполне равнодушно. -- Не стоит так волноваться из-за ерунды. Я понимаю ваш порыв, но, поверьте мне, что пространство не нарушит ни единый корабль. Эта была, видимо, помеха на самом датчике, мы его встряхнули немного сигналом, и все теперь отлично. Мало ли, что там может быть, поверхность ведь , сами знаете, беспокойная. -- Инженер усмехнулся. - Зря летали, ну, я думаю, и это на пользу пойдет, счастливо оставаться, -- Он вышел из общего помещения и направился на второй этаж. Артур чувствовал себя каким-то взбешенным псом, что его понапрасну побеспокоили, в обязанности которого входит хватать и сторожить. -- Ну, уж нет, не видать вам моей злости. Спокойны все, а я чувствую, что что-то не так. Артур пошел к себе. Очень не нравилось все это, вдруг ни с того ни с сего начавшееся и неизвестно, куда исчезнувшее. Не нравилось общее безразличие, пусть не у всех, но имеющее место. -- Заснули все, убаюкались, тишь да гладь. Именно в подобные моменты начиналось всегда что-то неординарное, когда все успокаиваются. Именно сейчас после продолжительного периода после пуска базы должны были наступить дни, когда уже расслабившее всех спокойствие нарушат те, кому выгодно, чтобы это спокойствие и безразличие отвлекало и ослепляло всех на базе. Они знают и ждут этого, им выгодно иметь противниками равнодушных и ленивых. Это залог их успеха, их обеспеченности и стабильности. -- Но от меня они этого не дождутся. Я выиграю это испытание временем затишья, хотя бы ради того, чтобы доказать самому себе, что на что-то способен. Артур закрылся и лег на кровать. Проснулся он от какого-то странного звука. Перевернувшись на бок, Артур увидел Магнуса, развалившегося в кресле у стенки. По комнате летали какие-то шары различных размеров и цветов. Артур привстал. В комнате что-то происходило. Прозрачные волны закручивали все летающее в хоровод радужных отсветов, хаотичная игра неизвестного то замедлялась, то становилась быстрее. -- Вы знаете, что это? -- Артур обратился к спокойно сидящему Магнусу, показывая рукой под потолок. Там с новой силой набирали скорость несколько разноцветных прозрачных шаров. Магнус посмотрел на потолок. -- По-моему, потолок, ох, да, еще лампа вмонтирована. Артур встал. -- Не прикидывайтесь дурачком. Вы прекрасно видите. Отвечайте, что это. Зачем вы это сделали? Зачем? Магнус опустил взгляд с потолка на Артура. -- Вот теперь понимаю. Видите, наверное, что-нибудь, эдакий кавардак цветов и движений. Это часто бывает в это время. Артур начал вскипать -- В какое это еще время, Магнус? Теперь вы делаете дурака из меня? Магнус сложил пальцы рук и опустил их на колени. -- Помилуйте, ни в коем случае. Просто то, что видите вы, я видеть никак не могу. Но вы не волнуйтесь, это я, пока вы спали, тут наделал, сейчас все пройдет, честное слово. Артур нервно потер руку. Этот проклятый Магнус не просто загадочный тип, он еще и фокусник. Зачем только? Как бы не сотворил чего плохого, с него станется. Шары стали тускнеть и постепенно растворились вслед за волнами, комната стала пуста. Магнус смотрел прямо на Артура. -- Ну, вот и все. Чувствую, многое хотите спросить, но это все лишнее. Я собрался, вот, с вами серьезно побеседовать, однако, не знаю, как вы можете отреагировать. Пока все расскажу -- и вопросы ваши улягутся. Мелкие они у вас, ерундовые. -- Ерундовые говорите, Магнус? Ну, хорошо, пусть так. Что ж, я готов вас выслушать, вы ведь что-то готовы сообщить? Магнус расплел пальцы рук. -- Не так сообщить, как научить. В жизни бы никогда подобного не сотворил, но обстоятельства зачастую бывают сильнее нас, даже таких, как я. -- А вы что же, особенно отличающийся, выдающийся в чем-то? -- Естественно, и не надо столько неприязни, вы ведь, Артур, еще ничегошеньки не знаете, а сразу конфликтуете. -- И что же я, позвольте узнать, должен знать? Может, вы хотите меня научить не летать в патруль, посылая донесения, что я там бываю, или научить спать спокойно, когда на базе тревога? -- Артур, я же вас просил, отнеситесь спокойнее к нашей беседе. Как ни странно прозвучит, но именно этому я вас и хочу научить. Спать спокойно и не летать в патруль, все же, пока могу себе позволить только я. И не потому, что я здесь главный. Я не нуждаюсь в этом всем по причине того, что все и так знаю. -- И как это вы так все-все знаете, Магнус. Ясновидец вы, наверное, а, может, они вам сообщают, когда лететь будут? Может, вы долю свою от этого получаете, за пассивность, за сон? Магнус усмехнулся, но улыбка быстро прошла. -- Ладно болтовни у нас с вами много, а дела мало, времени тоже мало. Так вот, Артур. Через пару часов в районе будут те, кого вы так упорно искали все эти дни. Поверьте мне, я все-таки летаю побольше вашего, если бы вы ловили их по радару, то шансы уйти давали бы приличные. База пока их не видит, они не подошли близко, я же их уже видел вчера. Я их чувствую, они ползут во мне, как червь, раздражая невыносимой своей противной суетой и наглой напористостью. Вы, Магнус, часом, не поехали в уме? А может сдать своих хотите? Так скажите прямо, я, так и быть, скрою, откуда пришла информация. -- Вы, Артур, и так дурак, делать из вас его уже не надо. Какой я им сообщник, это вы с ума сошли, наверное. Как-нибудь на досуге покопайтесь в библиотеке. Там есть парочка годовых сводок трехлетней давности об инцидентах с нарушителями. Может, тогда вы поймете, что после того, как я насбивал их больше, чем кто-либо другой, мне с ними не по пути. Фамилии участников там есть, все как надо, прогляньте, не пожалейте времени. А пока слушайте и постарайтесь понять побольше из того, что я вам скажу. Времени на вас и на Тибби у меня нет. Именно поэтому разъясняю я все вам, а Тибби просто за компанию с вами дам. Вместе вам будет удобней. Да и, пожалуй, пора уже больше это делать, хватит по одному в разных концах сидеть, надоело. Только не думайте, что добродетель во мне проснулась, ничего подобного. Прилетят просто эти негодяи кучей целой, может, и Тибби или вы сами тоже, как и я, возможно, не вернетесь. Такого, что все мы останемся, вообще не будет, исключено совершенно. Кто же -- я знать не могу, поэтому просто обязан сделать вас обоих. Дам все, вы и сами все поймете, но потом, либо совсем не поймете, этого я, конечно, хотел бы больше, но, боюсь, невозможно так. Считайте, что с этого момента вы можете все, что могу я. Я установил вас, но не гоните, всему свое время. Тибби уже в курсе, кстати, добрее вас оказался, на иголках уже сидит, ждет не дождется вылета, действенный, такому это будет нужно. -- Простите, Магнус, но я хочу разъяснений по поводу того, что же это вы можете и что стал способен делать сейчас я. -- Вы, Артур, пока ничего этого не способны, успокойтесь. Станете, может быть, если я исчезну. А я, ну, что вам сказать, все равно, если как надо рассказывать, то ничего не поймете. Вам это незнакомо, совершенно не знакомо, хотя и есть с детства, заложено и рассчитано, что сможете. В голове у вас, дорогой Артур, как и у Тибби и у меня, миллиарды нейронов, единое целое, ваш мозг. Но если вы думаете, что все это серое вещество у вас единое целое, работающее в комплексе, и одновременно многогранно, то оставьте эти мысли сразу. Вы живете на фрагментах своего мозга. Дышите на одну десятую легких, больше не открылась программа того отдела, который за это отвечает. Думаете вообще почти ничего от того, что заложено, и так далее, и тому подобное. Возможно, кое-кто и прав, утверждая, что эти запасы пустоты нужны, мол, потом будет куда паковать новое, цивилизация, ведь, развивается, вот и необходим резерв. Я тоже так думал до определенных пор. А как получил это, так и понял, что все чушь собачья, равно, как и формы жизни, якобы сидящие в нас, по принципу отличных от них формой существования. Сидят они там и превосходно себя в нас чувствуют, автономно, почти как будто сами являются главными, а не от нас зависят. Сдохнем мы -- и им конец, жить будем -- и они жить будут. Все возможно, любую теорию, более или менее без глупостей, которую ни возьми, и за основу можно принимать. Но я-то уж знаю точно , доказывать увольте, знаю -- и все. Сам чувствую, это и есть мне лучше всех доводов. Короче, Артур, у вас с Тибби сегодня, считайте, праздник, почти что родитесь заново. Вместо фрагментарного мозга получите сплошной. Задышите, засоображаете, многое станете делать лучше и мочь, но главное, узнаете сами, этого я вам не скажу. Главное произойдет в вас, затмив все самочувствие и приятные ощущения. Когда ваши белково-нуклеиновые структуры нейронов, все до одного связанные нервными проводниками, сольются в единое целое. Когда все, на что вы вообще способны в этом мире, станет вам доступно и понятно, тогда вы поймете на самом деле, кто вы и кто вас сотворил. С чем вместе вы образуете единство и с чем сольетесь, как капля сливается, попадая в океан. Вы станете этим, а оно станет вами. -- Магнус встал. -- Лекция закончена, инспектор, можете так на меня больше не смотреть, я все уже сказал. А шарики эти, я думаю, все-таки шарики, и прочее все всегда бывает у тех, кто, как вы пока, отдельно существует от колыбели своей. Не хочу вас обольщать, но этих штучек вы можете уже и не увидеть, другие видеть будут, а вы их будете делать. Побочный продукт, само собой всегда выходит, не хочется, а выходит. -- Он открыл дверь. -- Если не хотите прилететь, когда они уже грузится начнут, то пошли сейчас. Они подлетают, а мы их уже ждем, красота. Артур наскоро умылся. Спрашивать ничего не хотелось. Наплел Магнус жуткую паутину слов, выбраться, похоже, никак не удалось. Оставив это занятие на потом, Артур пошел за командиром. В операторской Магнус задержался, вызвав второго дежурного. Когда тот пришел и по требованию командира занял свое место, Магнус быстро начал объяснять обоим операторам, что произойдет и что надо в связи с этим делать. Весь спутник, на котором была база, был абсолютно недоступен для покушений. Со всех сторон обложенный датчиками радаров и управляемыми с базы стрелковыми установками, он представлял собой стопроцентный крах для желающих на него напасть. Выйдя в коридор и быстро зашагав к стартовому комплексу, Магнус заметил присоединившегося Тибби. -- А, Тибби, а я думал, ты уже в машине сидишь. В общем, делать будем так. Я с Артуром к Ио, а ты на Ганимед. Там у тебя средний грузовичок будет стоять, с его мелкими машинами не связывайся, их много, а ты один. Продырявь грузовику весь трюм -- и к нам. Мелочь та тебя не догонит, да и не могут они так далеко. Когда подлетишь, мы уже, наверное, будем заканчивать, но будь готов. Начинался коридор стартового комплекса. Магнуса никто ни о чем не спрашивал. Почему-то верилось само собой. -- Все, ребята, поехали, максимум внимания, нас мало, и они решили, что этим могут воспользоваться. Надо им показать, что они есть такое для профессионалов. Ледяной шар Европы исчезал сзади. Тибби ушел в свой район быстро, и, оставшись с Магнусом, Артур старался держаться не сзади и наравне, но правее. Все как-то не верилось, что что-то будет, все казалось, как во сне. Но Артур уже давно определился для себя в ориентации, где сон, а где реальность, и колебания -- что, где -- были ему смешны. Это, конечно же, была явь. Но какая-то странная. Все, конечно, когда-то впервые, но такое -- непонятно что, непонятно почему. Сверху появился, нарастая незаметно, медленно, но неотвратимо, Ио. Магнус ушел вправо. -- Держись на курсе, -- услышал Артур его голос в наушниках своего шлема. -- Зайдем с двух сторон, мелочь бей сразу же, не давай зайти за спину. Как и кого бить, Артур и так прекрасно знал. Странные какие-то навыки, ни с кем никогда по-настоящему не сталкивался, а ведет себя, как будто уже стаж этот целые годы. Артур начал огибать спутник, поближе прижавшись к нему. Совершенно неожиданно впереди, чуть выше его самого, появилась гигантская сигара контейнерного грузовика. Она поблескивала холодным металлическим цветом своей обшивки. Еще дальше за сигарой появился истребитель Магнуса. Артур глянул вниз, прямо под ним поднимался, ложась на курс к кораблю, большой автоматический ковш, видимо, уже набитый ценным содержимым. Артур сделал петлю, ковш оказался сверху впереди. Попасть удалось сразу. Тучи мелких осколков разлетелись в стороны, Артур добавил ход и пошел к грузовику. Магнус уже успел сделать рядом с ним круг и теперь заходил, как и в первый раз, с того же места. Незваные гости, видно, не ожидали такого внезапного и скорого налета, по всему было видно, что они растерялись. Однако спустя пару минут за Магнусом, ушедшим на третью петлю, вышло два, точь-в-точь как у инспекции, где раньше служил Артур, истребителя. Классом они уступали, но зазевайся хоть на секунду, разнести в куски могли преспокойно. Артур еще добавил скорость и, зайдя в хвост одному из преследовавших Магнуса, без труда попал в него. Неприятный осадок появился мгновенно. Всегда убивали где-то там, а здесь, где Артур был, всегда было тихо и без драк. Это был его первый, как это всегда бывает, легкий и не опасный. Второй резко ушел вверх, но скорости ему не хватало, и Артур догнал истребитель уже через пять минут. Он упорно не желал быть сбитым. Крутился, как только мог. У Артура начала уже кружиться голова. На одном из витков уходивший немного потерял в скорости, и Артур решил не продолжать гонки. Машина едва успела развернуться более прочным днищем, как ее осыпало градом осколков. Артур подошел к убегавшему слишком близко и мог закончить плачевно, попади кусок покрупнее в стекло кабины. Тень неприятности от содеянного еще более сгустилась, но стала какой-то привычной и неизбежной, а из-за этого более легко переносимой.. За спиной никого не было, и Артур решительно снизился к спутнику, намереваясь уничтожить уже наверняка успевший подняться за это время следующий ковш с породой. Он не ошибся. Ребристая коробка была чуть выше него. Она довольно быстро, в отличие от первой, шла к контейнеролету. Подходить близко Артур не стал, хватило прежнего урока. Таких штучек у этой сосиски должно быть не менее десяти, и заниматься охотой на них совсем не хотелось. -- А где же Магнус, заснул он, что ли? -- Артур посмотрел на экран радара. -- Ага, вот он. Но что это: За ним идут два истребителя! Магнус был уже почти у края видимости, он летел к Юпитеру. Следом, постоянно сближаясь, шли два идентичных объекта. Артур быстро оценил ситуацию. В любом случае у грузовика не могло быть больше ни одной летной единицы защиты, значит, эти два были последние. Пока бы он летал на помощь, сигара запаковалась бы, как минимум, тремя-пятью ковшами и дала ходу. Выхода не оставалось. Тибби, даже если подлетит вскоре, будет уже поздно. Артур развернулся и, наведя прицелы на грузовик, начал вдоль всего трюма, оставив лишь отдаленный от пустого чрева жилой блок. Огромные черные пробоины начали покрывать блестящий корпус грузовика. Подлетая ближе, Артуру даже удалось отрезать стенку передней части корпуса. Она медленно отделялась от грузовика, открывая пустоту внутреннего пространства В таком виде их узнают везде, даже если улететь захотят. А загрузится уже не удастся, поразлетается все, куда попало. Магнус пропал с экрана вместе со своими преследователями. Надо было спешить. Артур выжимал из двигателей все, что можно, но догнать пока никого не удавалось. Экран был пуст. Можно было лишь гадать, куда решил завести их Магнус. Артур прошел до орбиты Амальтеи, пространство было пусто. Соваться дальше было опасно, при подобных скоростях могло не хватить горючего на обратный путь. Расход, судя по датчику, был велик. Все бы было ничего, и даже при этом можно было бы дойти до самого кольца, но сбитый истребитель все же выходил Артуру боком. Один из баков был поврежден, и если бы сейчас он не повернул назад, то остался бы где-нибудь здесь навечно. Магнус упорно не выходил на связь. Если ему удалось избавиться от погони, то надо было спешить на базу. Срочный ремонт и еще более срочный вылет к кольцу, скорей всего он был где-то там, это было единственным, что могло спасти его. Преследователям Магнуса позавидовать, однако, нельзя было никак. Даже если им и удалось бы его сбить, то путь назад стал бы для них последним в любом случае. Изуродованная сигара принять бы их не смогла, и наилучшим вариантом, если, конечно, они хотят остаться в живых, стало бы для них запросить о посадке базу и самим прилететь в руки инспекции. В незавидном положении мог очутиться и Тибби. Если на втором грузовике есть хоть один истребитель такого типа, как те, что пошли за Магнусом, то ему может не поздоровиться. Опасения, однако, не сбылись. На подлете к базе на экране радара появился спешащий на всех парах истребитель Тибби. Запросив Артура о его положении, он тоже пошел к базе. Подобного классом он у Ганимеда не встретил, но уже рыскающие в космосе охранники, заранее подготовившиеся к нападению инспекции, изрядно потрепали его машину. Европа росла стремительно. Гораздо больше обычной, скорость стала ощущаться лучше, когда ледяная глыба спутника удваивалась каждую секунду. Артур включил торможение и едва успел дотянуться и нажать клавишу автопилота. На маршрутах и при разных задачах, связанных с резко меняющейся ситуацией, вдали от каких-либо объектов, автопилот включали все и всегда. Так было легче и проще. Внутри что-то сдвинулось, в глазах замелькали искры. Что-то непомерно гигантское словно наделось на Артура. Оно расплющило его и рассосало, превратив в ничто. Он видел вовнутрь, а не наружу, видел и не видел ничего. Все его тело, не имеющее для его взгляда никаких очертаний, было наполнено бездной вселенной. Артур с ужасом понял, что Магнуса не стало. Он не ориентировался, где сел, и сел ли истребитель на базу, он созерцал себя.. Ощущение, что в любую секунду он может все это отключить, вернее, отвести на второй план, Артур не спешил опробовать. Мириады звезд колыхались в его отдаленных и близких частях, бесконечное множество миров и скоплений. Все вместе и каждое в отдельности. Он видел и понимал любое движение, происходившее в нем. Он стал вселенной, бесконечностью в конечном, и вселенная стала им, растворив его в себе. Артур видел вспышки новых звезд и крах галактик, ничтожно малый муравейник людей, копошащихся где-то в глубинах мироздания, и ужасные дыры, подобно чудовищам, поджидающим свои жертвы. Он видел все это разом. Все вместе, одной сплошной картиной. Он носил это в себе и мог, когда только пожелает, узнать, как чувствует себя звезда, сияющая за миллиарды световых лет отсюда, и где пространство, сжавшись в новом своем усилии, вскоре образует нечто новое, в бесконечный раз не похожее на прежнее. Конечность развитости разума замкнулась в своем изначалии, в породившем его, к чему он пришел через имевший до и будущий после цикл постижения. Круг замкнулся, распахнув свой собственный внутренний мир самому же себе, вечное в вечном, достигшее апогея и при этом впервые появившееся. Сумасшествие идеала развитости и идеально развитое сумасшествие -- единая вселенная. Вокруг было тихо, модули коридора посадки беззвучно обслуживали машину. Тибби не выходил, хотя лететь, как и Артур, тоже уже никуда не собирался. Единственный оставшийся из преследователей Магнуса, весь в пробоинах и еле тянущий на малой скорости, направлялся к базе, миновав уже не пригодный для посадки контейнеролет возле Ио. Они видели его и ждали. Артур закрыл лицо руками. Становилась до боли понятна вся бессмысленность куда-то зачем-то стремиться и постигать. Ведь все это сейчас было в нем, все -- от и до. 1989 г.

СОЛНЕЧНЫЙ ГОРОД

Линия горизонта на востоке начала розоветь. Полоса света с каждой минутой разрасталась ввысь, наполняясь множеством оттенков и растворяя в себе уже не яркие огоньки звезд. Крыши зданий стали видны отчетливее. Их острые выступы отбрасывали множество теней на бетонную площадку перед самой рекой. В утренней тишине где-то неподалеку пели птицы. На балкон одного из зданий вышел человек с небольшим чемоданчиком. Сняв с лица марлевую повязку, он закурил, затягиваясь сизоватым в утреннем свете дымком, облокотился о перила. Время от времени, стряхивая пепел и выбивая из сигареты множество искр, он наклонял голову и плевал на крышу нижней постройки. Докурив и выбросив сигарету, человек не спешил уходить, он наблюдал, как искрится река. За спиной стоявшего на балконе ярко вспыхнула красная лампочка. Человек вздрогнул, резко обернулся и, схватив чемоданчик, исчез в раскрытой двери. Легкий толчок прокатился по зданию в следующее мгновение, переходя от одного корпуса к другому. Едва успев утихнуть, он повторился вновь, заставляя здание вибрировать, как при землетрясении. Усиливающаяся вибрация раскачивала центральное здание все сильнее. В мгновение ока образовавшаяся вдоль крыши трещина вспучилась и быстро ширясь лопнула, выпуская наружу шипящий, как тысячи змей, огненный шар, окутанный грязно-серым дымом. Шипение сменилось свистом, и неимоверной силы взрыв заставил содрогнуться всю окрестность, потушив яркостью рассвет Миллионы осколков бетона и кирпича градом осыпали спокойно текущую реку, поднимая над ней облако испарений от горящих кусков. Кровавое зарево, зловеще отсвечивающее из гигантской котловины, образованной руинами, напоминало жерло кипящего вулкана. * * * В саду было спокойно. С утра стояла тихая, солнечная погода. Генерал сидел в беседке за маленьким столиком, сервированным на две персоны, медленно покачиваясь в кресле. Глаза его были полузакрыты, большие отвисшие щеки колыхались при дыхании. В правой руке он держал фужер с апельсиновым соком. У входа в сад в начале аллеи появился высокий худощавый человек. Он нес небольшой дипломат, то и дело перекладывая его из одной руки в другую. Глаза генерала открылись шире, он поставил фужер на столик и, приподнимаясь с кресла, протянул входящему в беседку пухлую руку. -- Рад видеть вас, дорогой Роберто. Не присоединитесь ли к моей скромной трапезе? Роберто потряс руку генерала и, положив дипломат на соседнее кресло, сел на стул около столика. -- За предложение спасибо, генерал, но я уже ел и хотел бы, не медля, приступить к нашим общим делам. -- Генерал прошелся по беседке, заложив руки за спину. -- Ну, что ж, если желаете немедленно, то можно и так., -- он, не поворачивая головы, скосил глаза на Роберто. Тот сидел, положив ногу на ногу, и тыкал блестящей вилочкой ананас, лежавший на тарелке возле него. Генерал подошел к столику и сел напротив. Роберто перестал терзать ананас и, откинувшись на спинку стула, посмотрел на генерала. -- Итак, -- начал генерал, -- у нас получается вот что. Первейшая ошибка, это уже с учетом теперешних событий, заключается в том, что вы не приняли срочных мер по оповещению и эвакуации. Роберто удивленно хмыкнул. -- Да, да, конечно, оповещение. Хорошо сейчас и здесь это говорить. Не мне рассказывать вам, генерал, что это было, что могло из этого оповещения получится. Это же не село какое-нибудь и даже не десяток сел. Это один из крупнейших промышленных центров, гигантское количество людей. Генерал наклонил голову, вытирая уголки рта салфеткой. -- Да, разумеется, поселить вам их было бы негде. Но, между нами говоря, дорогой заместитель, Лучше живые в чистом поле, чем трупы во дворце. Ну, да ладно, что сделано, того не вернешь. Будем смотреть дальше. -- Генерал встал с кресла и подошел к стене беседки. На белоснежной поверхности плетения стенки зеленела маленькая кнопка, на которую лег палец генерала. -- Как я понял из ваших сообщений, вы весьма обеспокоены, заместитель, нынешними данными статистики в этом районе. Роберто тоже встал и, поправив галстук, ответил: -- Генерал, я не просто обеспокоен. Эти данные повергают в ужас. За минувшие полгода в городе при весьма сходных обстоятельствах погибло десять новых начальников всех степеней. Если взять цифры за пять лет, то неосведомленный может подумать, что держит в руках данные о количестве смертей за десятилетие по всей стране. На лице генерала появилась улыбка. -- Только не думайте, уважаемый заместитель, что я слишком забылся. Но если бы вы не напустили тумана и кому-то захотелось подытожить количество населения, умершего за эти же пять лет в этом районе, то вы бы имели цифры, о которых неосведомленный подумал бы, что это число убитых в какой-нибудь войне. Роберто поморщился от недовольства. -- Генерал, это разные вещи, и вы это знаете. Давайте заниматься делом, а не перекидываться запоздалыми упреками. В беседку вошел молодой парень в форме капитана. -- Уберите это, пожалуйста, Торри, -- сказал генерал, показывая на стол. Парень быстро взял поднос с завтраком и удалился. Генерал достал пачку сигарет и, выбив себе одну, закурил. -- Видите ли, уважаемый заместитель, за помощью к нам вы обратились не тогда и даже не год назад, а почему-то именно сейчас. В связи с этим, и это естественно, не успели обзавестись ни информацией, ни сетью своих людей. Так что оперировать приходится только догадками и предположениями. До сих пор вы не дали разрешения на углубленную работу наших людей в этом месте. Вы предпочитаете посылать своих председателей и директоров, заведующих и инспектирующих. Позволю себе заметить, что все это люди, столь же хорошо владеющие приемами борьбы с врагами, как и любой прохожий на улице. И если там есть хоть сколько-нибудь серьезная организация, на существование которой вы намекаете, то ваши люди для нее прекрасная мишень. Роберто провел рукой по лбу. -- Да, вы правы, генерал. Мы обратились к вам поздно. Но лучше поздно, чем никогда. Надеялись справиться сами, но дело оказалось гораздо серьезнее. Руководитель лично распорядился дать вам чрезвычайные полномочия и просил максимально ускорить ведение дел. Пуская дымные кольца, генерал смотрел в потолок. -- Ну, что ж -- раз дают, надо брать. Будучи человеком дела, скажу, что мы уже кое-что узнали об этом, даже сидя здесь. Руководителю скажите, что это первые мои результаты по данному вопросу. Роберто пересел в кресло и с интересом слушал. -- Доложите, что мы установили одну прелюбопытнейшую деталь. В то время, как вновь поставленные руководители гибнут под колесами машин и городской подземки, эвакуированные неизвестно зачем работники сделали неплохую карьеру. Вы, конечно, этого не заметили, но я настоятельно обращаю ваше внимание на то, что после аварии они стали активнее и предприимчивее. Роберто пожал плечами. -- Вы что же, генерал, хотите сказать, что из-за заражения способность к карьере у них стала сродни желанию пить и есть? -- Не пить и есть, заместитель, а дышать и видеть. Это будет более точно, -- поправил генерал. -- Вы ведь хотели мои выводы, я их дал. Если хотите более четко, то извольте. Я считаю, что ваши эвакуированные работники в связи с заражением перестали быть нормальными людьми. Они просто рвутся по служебной лестнице и кто знает, что они сейчас собой представляют. Во всяком случае они не растворились среди себе подобных, а представляют ярко выраженную своими приобретенными способностями группу. -- Хорошо, если вы настаиваете, генерал, то я именно так и доложу руководителю. Однако, хотелось бы также услышать ваше мнение о событиях в городе. "Старый осел, -- подумал Роберто. -- Ишь, куда гнет. Работники, видите ли, опасные, Они же все друг на друге завязаны, и я не сошел с ума такое докладывать." Генерал глубоко затянулся напоследок и швырнул окурок в урну, стоявшую под стенкой. -- Что же касается города, то есть несколько предположения. Возможно, это результат действий хорошо отлаженной группы с иностранным присутствием, возможно, и своя, внутренняя организация. Но, как бы ни было, несомненно одно -- это носит преднамеренный, организованный характер. Роберто взял с кресла дипломат и, раскрыв его, достал стандартный лист гербовой бумаги. -- Ознакомьтесь, генерал. Это ваши новые полномочия. Генерал взял лист, быстро прочитал печатный текст указа и, сложив лист пополам, сунул в нагрудный карман. -- Ну, что ж, Роберто. Наша с вами встреча перешла в финальную часть -- церемониал мы выполнили, общие черты проблемы обсудили, теперь к основной теме. В дополнение к уже сказанному мною по делу доложите, что первая группа людей уже на месте, и данные о происходящих событиях будут максимум через неделю. Завтра же в город отправляется один из лучших сотрудников. Он скорректирует работу уже присутствующих и, смею вас заверить, даст нужный нам результат. Лицо Роберто слегка посерело. С детства слышавший множество историй о заведении генерала, он, однако, и представлять не мог, что и сегодня оно играет у них за спиной. Не дожидаясь официальных разрешений, он делает то, что его интересует, не уведомляя даже руководителя. Слова генерала о том, что его люди уже на месте, сказанные после жалоб на то, что им не дают работать, сказали заместителю о многом. Этот титан тайных дел уже имел эту информацию, но раскрыться сейчас означало бы, что она получена в обход руководства, а этого генерал не хотел. Он и так сказал слишком много и, видимо, совсем не случайно. Подобные откровения были, скорее, демонстрацией силы и независимости ведомства генерала. Получив же полномочия, все это уже имело второстепенный смысл. Роберто захлопнул дипломат и, пожав на прощанье руку генералу, пошел к выходу. Генерал провожал его взглядом. Он стоял, широко расставив ноги и подбочившись правой рукой. "Подожди, Наполеон новоявленный, придет и мое время", -- со злостью подумал заместитель, оглядываясь на генерала. Генерал ехидно усмехнулся и негромко сказал вдогонку уходящему: -- Мой личный совет вам, лично. Обратите внимание на своих секретарей. Может статься, что кое-кто из них, в силу упомянутых мною причин, захочет составить вам конкуренцию. " Что это он, предупреждает или грозит?" -- подумал Роберто, но , подавив секундное замешательство, он, как можно уравновешеннее, ответил: -- Спасибо за совет, счастливо оставаться. Генерал стоял в беседке, качая в ответ головой и широко улыбаясь. * * * В кромешной тьме затемненного зала ярко вспыхнул киноэкран. Черно-белые кадры документальных съемок побежали, сменяя друг друга, по белому полотнищу. Поль смотрел на руины зданий, на дымку, стелющуюся на многие километры, и ощущал, как в груди колом становится что-то, мешающее дышать и заставляющее сорваться с места и бежать, сломя голову, куда попало. Об этой аварии он слышал много, но слухи часто носили характер басен, а иногда и вовсе были невозможны к восприятию из-за глупости. Впервые всерьез об этом Поль услышал от генерала. Будучи дальновидным стратегом и специалистом своего дела, тот вел подготовку выбранных им людей издали, планомерно и не спеша. Работая с генералом уже седьмой год, Поль знал эту его черту и сразу понял, что генерал имеет в этом деле на него какие-то планы. Однако в голову Полю не могла прийти мысль, что в замыслах генерала ему предстоит занять центральное место. Спустя неделю после предварительных бесед, генерал вызвал Поля к себе и официально уполномочил возглавить его агентурную сеть в городе. Поль, долго и упорно пробивавшийся к повышению, воспринял получение этого повышения, как потерявший надежду на жизнь путник в пустыне получает кувшин воды. Но стоило ему взяться за материалы, как он тут же понял, что полученное задание архисложно, а его с виду солидный пост и возросший чин отнюдь не соответствуют его планам, а тем более надеждам. Ищущий легкой жизни, всю свою карьеру в организации он посвятил поиску высоких и надежных месть в тылу. Полученное же им задание было на передовой. С первых консультаций по существу дела стало ясно, что жизнь его на предстоящей для работы местности будет стоить меньше, как минимум, наполовину. Эти и множество других, более мелких причин заметно ухудшили его моральный дух, и в последние дни лицо его не выражало ничего, кроме подавленности. Глядя на экран, Поль думал не о том, что видел (а видел он вещи, для которых слово "страшные" было бы чем-то вроде юмористического названия). Он думал о положении, в которое попал. Он проклинал себя за то, что везде и всюду вылезал в поле зрения начальства, старался угодить, сделать быстрее и лучше других. Это, именно это, и привело к теперешней ситуации. Сложившееся мнение о Поле, как о преуспевающем среди многих, автоматически сработало при выборе кандидатов на это место. Место, которое хотели многие, отставшие от Поля в карьере, но не он сам. Продвигаясь по службе, он привык работать больше языком, чем руками. Он считал, что, может, именно поэтому пока еще сумел остаться чистым, пускай и очень относительно, как человек, имеющий хоть какие-то остатки совести. Поль видел, что его спокойной жизни, впрочем, как и карьере, пришел конец, и как ни пытался скрыть это своим обычно бодрым настроением, сделать это так и не смог. Будучи самолюбивым, он гордился, что сумел-таки стать выше большинства, которое он презирал. Жизнь на уровне толпы бесила его, он ненавидел, кажется, полученную с молоком матери тупость и бездейственность этой серой массы. Возвращаясь к своему прошлому, Поль приходил к мнению, что и на теперешнюю работу пошел именно из-за этой жгучей ненависти. -- Дорогой мой, -- лукаво щурясь, произнес генерал, глядя на Поля, -- что за угрюмость. Может, вы нездоровы? Поль мгновенно попытался сменить выражение лица, и, видимо, это удалось неплохо, потому что в глазах генерала заблестели искорки радости. -- Что вы, мой генерал, я ничуть не угрюм, просто задумался. Очень непростая штука эта смесь. Генерал поерзал в кресле и, посмотрев на экран, качнул головой. -- Да, смесь адская. Этот дурак, Гарольд Бон, даже не удосужился осведомить нас накануне испытаний ни о ее составе, ни о ее свойствах. Эти ученые удивительно ненормальные типы. Нашел что-то новое, и припекло ему немедля испытать, ну, и доиспытывался. Поль достал сигарету. ( Разрешите закурить. _ Да, конечно, курите, главное, чтобы вы до глубины прочувствовали ситуацию. Вам предстоит очень серьезная работа на месте. Поль щелкнул зажигалкой, и приятный запах дорогого табака наполнил маленький зал. -- Просмотром этого материала вы завершаете свое ознакомление с заданием. Генерал встал и подошел к экрану, отбрасывая на него пухлую тень своей фигуры. ( Завтра в шесть утра наш самолет доставит вас на военную авиабазу под городом, где вас уже будут ждать. К выполнению приступить немедленно. И запомните, Поль, главная цель ваших поисков ( это причина закономерности гибели руководства. Распутав этот клубок, мы получим ключ ко всем остальным загадкам города. Пора браться за этот вопрос серьезно. Надо показать этим хлюпикам из правящего кабинета, на что мы способны. И прошу вас, при необходимости в средствах не стесняйтесь. Результат ( вот , что нам надо. Поль встал и отработанным тоном почти прокричал: ( Да, мой генерал. Разрешите идти, мой генерал. Генерал поднял свой двойной подбородок и ответил: ( Идите и помните, доклад через каждые два дня. Поль повернулся кругом, щелкнул каблуками и шагнул к выходу. От бетонированной дорожки посадочной полосы поднимался пар. Смоченная недавно прошедшим дождем, она еще не успела высохнуть. На потемневшем от воды бетоне кое-где виднелись трещинки, выделяющиеся более темным оттенком. В конце полосы на асфальтовой площадке стояли две огромные машины. На их черных гладких корпусах играли блики, сияющее железо наколесных колпаков, начищенное до зеркальности, заставляло жмуриться. Двери обоих машин были открыты, и возле них кучками стояло человек десять. От одной из них отделился человек в сером костюме и, указывая рукой в направлении уходящей вдаль полосы, почти бегом направился к месту, где асфальтовая площадка вплотную подступала к бетону. Маленькая темная точка, появившаяся в небе, становилась все больше, медленно опускаясь к земле. Наконец, самолет легким ударом коснулся шасси о бетонку и, стремительно приближаясь и взвывая в последнем напряжении двигателей, покатился по полосе. Люди, стоявшие у машин, быстрыми шагами, некоторые бегом, начали стягиваться к месту, где в стойке смирно уже застыл человек в сером костюме, заметивший самолет. Потерявший скорость и уже медленно катящийся по земле истребитель взял правее и остановился напротив ожидающих. Стреловидный фюзеляж еще не остыл от чудовищных скоростей и жара работавших двигателей. От него пахнуло раскаленным воздухом. Очертания колыхались, смазываемые окутавшим истребитель маревом. Человек в сером сделал несколько шагов к уже затихшему самолету и, приняв поданную ему сзади лесенку, приставил ее к кабине. Массивный фонарь кабины откинулся, и из кресла за спиной у пилота встал высокий мужчина в синей тенниске и черных брюках. Спустившись по лесенке на землю, Поль поправил вылезшую из брюк тенниску и, протянув руку встречающему, представился. Мужчина отрекомендовался как временный руководитель группы и, показав на уже выстроившихся в ряд людей, предложил познакомиться с составом. Обменявшись рукопожатиями со всеми поочередно и выслушав их доклады, Поль подозвал главного и, показав жестом всем сесть в машины, сам сел в стоявшую рядом. Временный руководитель, автоматически ставший его заместителем, сел вслед за ним. Развернувшись, одна за другой машины, с ходу дав газ, помчались по уже высохшему асфальту в направлении к городу. Толстые стекла машин были покрыты серебристым напылением, и в салоне был приятный мягкий свет. Поправив волосы, Поль внимательно посмотрел на своего зама. -- Ну, что, Рик, сможем уладить проблему? Рик, запустив руку куда-то под сиденье, сделал задумчивый вид и в тот же момент, как, хлопнув о поперечную перегородку, закрылось окно, отделившее их от водителя, начал говорить: ( За эти годы вымерло тысяч 100-150. Подсчеты статистов госведомства приблизительные, за них не дам ни гроша. Однако то, что никак не меньше, это уж точно. Поль закурил сигарету и прищурил глаза. Заместитель продолжал: ( Как известно, механизм действия смеси Бона не изучен. Но на местах и видно больше, и знают, поверьте, не меньше, чем в столице. Лично мною доподлинно установлено, что истинное действие смеси не имеет целью смерть. Подобный исход, на мой взгляд, есть лишь побочный, незначительный по сравнению с основным, результат, произошедший только из-за недоработки смеси до ее полной кондиции. Поль вопросительно посмотрел на зама. ( Рик, это же в корне меняет дело. Мне кажется, что стоит копнуть в этом направлении, и разгадка тут как тут. Рик вздохнул и с сожалением посмотрел на шефа. ( Тут как тут пока выговор и первое предупреждение о несоответствии. А что касается копания вглубь, то я вас ознакомлю. Но имейте в виду, выводы сугубо мои, абсолютно научно не подтверждены и, как сказал генерал, сделаны на основе моей фантазии. Поль взглянул на часы, было ровно четыре. ( До приезда рассказать успеете? ( осведомился он. ( Успею, ( ответил Рик и подсел поближе. ( так вот, как известно нам, впрочем, также и в столице, смесь довольно легко обнаружили и отмыть город удалось уже в начале. Таким образом, после помывки города и отмирания тех, кто попал в процент побочного действия, которое уже завершилось... мы имеем эффект смеси Бона во всей своей красе. Поясню, что это такое. То, что Бон с самого начала не сообщил о смеси, говорит лишь о том, что открыл он ее случайно. За эту версию и то, что, работай он над ней хотя бы месяц, столица, имея своих людей везде и всюду, знала бы о смеси, даже если бы Бон скрывал. Когда же я говорил об эффекте Бона, то имел в виду воздействие смеси на мозг, возможно, и на наследственность. Я работаю в городе уже месяц и вот. Что скажу. Жители, и вы сами это заметите, какие-то не такие, как все нормальные люди. Приезжего даже видно в толпе. Он выделяется, но чем, до сих пор не пойму, хотя и сам вижу, что это так. Поживете здесь с неделю, увидите сами. Машину на большой скорости накренило при повороте, и Поль съехал по наклону сидения вплотную к Рику. ( Кроме этого всего, ( повествовал Рик, не замечая, что шеф прижал его к двери, ( особая проблема ( дети. Я изучал рождаемость и все такое прочее и делаю выводы, что ситуация с младенцами аналогична ситуации, имеющей место в городе. Это закономерно, и одно подтверждает другое. Поль перегнулся через Рика и чуть приоткрыл стекло. Упругая струйка ветра ударила Рику в лицо. ( Поясните, пожалуйста, подробнее, что значит аналогична? ( убрав руку, спросил он. Рик наклонил голову влево, и струя воздуха теперь лишь слегка задевала его правый висок. ( А то и значит, что аналогична. Если мы уже знаем о большой модели, с основным действием смеси на большее, чем вымерло от побочного действия количество людей, то ситуация с детьми ( эта же картина в миниатюре. Не нужно много ума, чтобы взять счетную машинку и подсчитать элементарно доступные данные. Это данные рождаемости за месяц и за тот же месяц количество умерших при стандартных диагнозах. Определить точность смерти от смеси Бона просто, как все гениальное. Врачи имеют распоряжение ставить при этом диагноз весьма похожей по симптомам, но, увы, довольно нераспространенной болезни. Продолжу свою мысль. Рик довольно просто отодвинул Поля дальше в кабину и совсем отсел от свистящего около уха сквозняка. ( Итак, сравнив эти данные, я обнаружил, что в численном соотношении количество родившихся и жителей города, разумеется, молодых, равно также, как и 10 равняется 1000, то есть в 100 раз меньше. Но прошу заметить, числа великолепно соотносящиеся, и, может, вы уже поняли, эти числа и есть моя находка. Поль закурил еще одну сигарету. ( Продолжайте, Рик , продолжайте. Вы остановились на самом интересном. Рик сел полубоком и, переведя дух, закончил: ( Находка эта заключается в следующем. Если, к примеру, десять родившихся от тысячи живущих, а это точно, то я делаю вывод, что пять, умерших при рождении, равны пятистам умерших от смеси взрослых. И если в условиях нормальной окружающей среды эта схема может и не работать, то в здешней специфике, я считаю, может оказаться верной. По подобной системе можно бы было достаточно точно рассчитать число жертв, подняв архивы роддомов, но это уже не в моей компетенции. Когда же увязываю в одну версию мои мысли о побочном действии смеси и все это, картина становится неправдоподобной, до неправильности стройной. А подобно тому, как летать будут только красивые самолеты, и версия способна к жизни только красивая. Рик крутнул головой и, закрыв стекло окна, посмотрел не шефа. Поль застыл с сигаретой, зажатой в зубах, и с каменным выражением лица. Наконец, шевельнувшись, он медленным движением руки взял сигарету и затушил ее в пепельнице. ( Послушайте, Рик, ваша версия, действительно, весьма стройна, хотя и не без изъянов. И поскольку я тоже считаю, что летать могут только красивые самолеты, то вы меня, пожалуй убедили. Насколько я знаю, генерал требовал от вас так, как и от меня, стройной, но не обязательно всегда безупречно точной информации. Мы ведь не пресса, и фактов на все случаи от нас никто не требует. Почему же генерал вам не поверил? Он ведь не глупее нас с вами. Рик пожал плечами. ( Не принимайте это на свой счет, шеф, но начальство хочет слышать на 80% то, что хочет слышать, и генерал вполне может иметь на эту проблему свою версию. А имя свою, может быть, кажущуюся ему тоже весьма стройной, он хочет слышать все, что идет с этой версией параллельно. Тем более, ведь это касается гибели руководителей, а первостепенная задача ( именно это. Машина повернула за угол, и впереди показалось серое здание с однообразной колоннадой. ( Значит, я пока единственный, кого вы так детально познакомили со своими наблюдениями, ( сев прямо, спросил Поль. ( Да, шеф. Генералу стоило выслушать только мое мнение о побочности смертельных действий и случайностей открытия Бона, чтобы я, как говорится схлопотал по шее. Может быть, к вам он прислушается. Но убедительно прошу, не сообщайте так, как говорил я. Передайте как-нибудь по-своему. Раскусит вмиг, и тогда мне уж точно не сдобровать. Скажет, агитацию ведет. Машина засигналила, быстро подъезжая к решетчатым воротам серого здания. ( Слушайте, Рик, а что вы скажете по поводу гибели руководителей? Это стыкуется с вашей версией? Рик задумался. ( Так определенно сказать не могу, но я отношу это уже к одному из непосредственных действий смеси. И если моя теория от и до доказывает лишь то, что смесь не сделана для убийства, то гибель руководителей прямо связана с одним из многих, как я уже говорил, а, может быть, единственным загадочным явлением, на которое смесь и была направлена. В этой области я не продвинулся ни на йоту, но, надеюсь, с вами вместе мы что-нибудь обнаружим. Машина остановилась у подъезда, и с длинной лестницы, каскадом поднимающейся ко входу, сбежал охранник. Он быстро подошел к машине и, услужливо склонившись, открыл дверь. Решение генерала вызвало у Поля некоторое замешательство. По разговорам с ним Поль знал, что тот имеет чуть ли не совпадающее с идеей Рика мнение, и вдруг отказал. Поднимаясь к центральному входу, Поль уже ни о чем не расспрашивал своего заместителя. У него начала создаваться личная точка зрения. Доложив на следующий день генералу о прибытии и начале работы, Поль с облегчением почувствовал, что последующие два дня жить будет легче. Надзора за ним, как в столице, нет, начальства тоже, самый главный здесь он. Поэтому, хорошенько выспавшись, чего он уже давно не делал, Поль отправился на ознакомительную прогулку, оставив, по совету Рика, оружие в ящике своего письменного стола. Был уже вечер, но солнце садилось поздно, и часов до десяти можно было ходить при довольно ярком естественном освещении. Люди спешили с работы. У центрального парка народу было побольше. Спешащие домой потоки живой реки растекались по аллеям парка, перемешиваясь с отдыхающими и просто бродящими, как сам Поль. Через узкую улочку около парка Поль вышел на центральный проспект. Эстакада подземки, выходящей в этом месте на поверхность, пересекала улицу, изгибаясь влево, и исчезала в ближайшем холме, пронзая его тоннелем, въезд в который зиял черной дырой. Широкая дорога, разделенная на пять полос в каждом из направлений, проходила ярусом ниже. Возросший к вечеру поток машин создавал неприятный гул, время от времени прерываемый резким звуком проезжающего состава. Крошечный блок связи, лежавший в сумке, пристегнутой к ремню Поля, слегка вылез и блестел своим острым углом. Поль дернул сумку и, затолкав блок пальцем, пошел к остановке автобуса. Час "пик" уже почти закончился, но в подошедшем автобусе люди стояли в салоне очень плотно. До остановки, на которой Поль решил сойти, было далековато, и зажатый между полной женщиной, издающей легкий запах пота, и боковым выступом сидения, он на время задумался. Против гипотезы Рика он не мог возразить ни слова. Она действительно была жизненно стройна и, что самое главное, подтверждалась, пусть не неоспоримыми фактами, но большим, чем ничто. И если следовать этой линии, то, в идеале, даже есть шанс воссоздать прототип смеси и довести его до идеала. Поль усмехнулся ( мечты, мечты. А где же хоть одно светлое пятнышко на загадке о действительной цели открытия Бона?. Догадка пришла неожиданно. Привлекла она внимание Поля, и он, разобрав ее по мелочам, понял, что в чем-то тут прав. Вспомнилась информация об эвакуированных руководителях. Старых отцах города. Их непонятно почему возросший интерес к работе. Резкое продвижение, происходившее за счет неконкурентоспособности перед ними остальных. Всплыл в памяти отрывок разговора на одном из фильмов с генералом. Генерал говорил о том, что в городе появилось много умных и предприимчивых ученых, специалистов самых разных направления. Их резкое появление не могло быть кое-кем не замеченным, ибо, по словам генерала, представляли они собой государственный уровень в своих достижениях. Параллель, которая пролегала между этими двумя событиями, показалась Полю наиболее схожей с теорией его заместителя, и сердце забилось, как после бега. Да ведь это же, наверняка, и есть следствие, но не так уж прямо и в единственном числе, а просто одно из видимых сразу. Если так, а Поль был уже уверен, что так, и улыбка, еле сдерживаемая им, все яснее появлялась на лице, ( то ключ почти найден, хотя спешить с выводами рано. Хрипловатый голос водителя, объявивший остановку, вывел Поля из задумчивости. Следующая была его. Женщины, прижавшей его к сиденью, уже не было, и ничего, вроде бы, не мешало, но тишина, как что-то тяжелое, висящее в воздухе, стала какой-то гнетущей. Поль осмотрелся по сторонам. Стоявшие вблизи и поодаль люди, кто искоса, кто прямо, не скрывая, смотрели на него, и лучшее из того, что выражали эти лица, было бы, наверняка, насмешка. Еще не сориентировавшись, Поль подумал, что, наверное, не в порядке одежда или влез во что-нибудь. Но, осмотрев себя с ног до головы, не нашел ничего предосудительного. Оглядевшись еще раз, Поль с облегчением заметил, что многие отвернулись и заняты своими мыслями. Впрочем, несколько пар глаз еще цепко впивались в его лицо. Поль с рождения был весел. И даже повзрослев, не обижался, если его поддевали в разговоре или посмеивались над ним на улице. Но после поступления на службу к генералу атмосфера, царящая в этом заведении, подписала его старым демократичным взглядам приговор. Лицо Поля побагровело, и ярость, нахлынувшая в голову вместе с кровью, захлестнула его. "Ну, погодите, гады, я вам сделаю радость жизни. Будете все оставшееся время плеваться", ( молнией пронеслось в полыхающем яростью мозгу. Стоявшие справа люди зашевелились, и Поль ощутил холодок ужаса, пробежавший по всему телу. Из всей правой части автобуса, не скрывая явного понимания его намерений, на Поля смотрела разъяренная толпа, готовая разорвать его в клочья. Открывшиеся двери и дунувший из них свежий ветерок на мгновение привели Поля в чувство и дал шанс. Оттолкнув теснящих его слева двух парней с не менее злобными физиономиями, споткнувшись о чью-то, явно специально подставленную ногу, тяжело дыша, Поль выскочил на остановку. Едва только Поль твердо стал на ноги, он оглянулся. Куча, нет, не людей, диких зверей с кровожадными мордами, среди которых уже невозможно было разобрать ни мужских, ни женских, сверкала выпученными глазами через стекла окон. Автобус выпустил облако черного дыма и отъехал, завоняв остановку запахом сгоревшей солярки. Слабость в ногах, появившаяся после этой поездки, требовала для организма отдыха, и Поль сел на скамейку под железным козырьком навеса. Сошедшие разошлись, а севшие уехали, вокруг было пусто. Жизненные ритмы Поля постепенно приходили в порядок. Нормализовались сердцебиение и дыхание. Ход мыслей становился яснее. Даже в смелых догадках Поль не мог себе представить, что эти люди читают мысли так же просто, как все остальные ( книги. ( Рик действительно был прав . Это уже не такие люди, как мы, это какие-то мутанты. Да ведь они же представляют такую опасность, что детские сны генерала об антиправительственном подполье нужно выкинуть на помойку. Никакое подполье не идет в сравнение с миллионами людей, общающихся путем прочтения мыслей. Теперь ясно, действительно, почти все. Но не тешьтесь надеждой славы, мой генерал. Доклад будет лишь тогда, когда все, решительно все станет ясно лично мне и только мне. А пока знать от этом буду я и мои, мои, а не ваши люди. Поль достал блок связи. Лампочка передачи и приема зажглась одновременно. "Это же надо. Никогда не считал себя очень умным и догадливым, но тупизм, до которого докатились местные работнички из столицы, поражает, ( подумал Поль, ожидая сигнала ответа. ( Имея столько всего вокруг и не дойти до вывода за такое количество времени..." Затрещал динамик. Шипящий в эфире голос произнес: ( Я база, я база, вас слушаю. Открыв рот для сообщения, Поль так и застыл в шоке от увиденного. Возвращаю(щийся с конечной остановки автобус мчался, срезая угол дороги, на него с такой скоростью, что толкаемый перед его обрубленным передком поток воздуха шевельнул волосы на голове. Ни секунды не размышляя, Поль скользнул влево и, поймав боковым зрением стоявший за навесом остановки бетонный столб фонаря, кинулся за него. Все решали мгновения, но Поль успел и, падая в полуметре за столбом, кувыркнувшись, повернулся лицом к остановке. Подскочив, как на трамплине, огромный квадрат автобуса на лету снес жестяную остановку, убого сколоченную и впрессованную в асфальт. Колыхая перед собой искореженный лист металла, бывший только что крышей навеса, автобус, уже коснувшись земли и ударив колесами о подкрыльники, сходу врезался в столб, за которым прятался Поль. Раздался звук, состоящий из звона стекол, скрежета рвущегося металла и глухого удара чего-то мягкого. Столб взвизгнул арматурой и, лопнув снизу бетонной обшивкой, накренился и застыл. Обхватив столб с обеих сторон, автобус стал похож на кусок пластилина, упавший на лезвие ножа. Бетонный стержень залез в начало салона, изуродовав все на своем пути. Поль встал с колен и растерянно пошарил в сумке. Блока связи не было. Окончательно опомнившись, он понял, что, видимо, от блока не осталось и следа. Убегая от автобуса, он выронил его на скамейку. На месте, где должен был сидеть шофер, багровело непонятное месиво чего-то блестящего и мокрого с битым стеклом и лопнувшим пластиком обшивки кабины. Вдали послышался вой сирены. Не желая объясняться с местными органами, Поль побежал к ближайшей подворотне. Стало темнее. Быстрыми шагами, двор за двором Поль пробирался к зданию центра. "Так вот как вы потчуете догадливых?! Что ж, видимо, не успевший выпрыгнуть водитель у этих телепатов запишется на мой счет как отягчающее обстоятельство. Нет, ну, надо же, каковы!" Пройдя два квартала, Поль, наконец, вышел на небольшую площадь, где стояло здание их центра. Взяв новый блок и узнав, где Рик, Поль теми же дворами прошел к своему дому. Связаться с Риком было невозможно потому, что тот, видимо, не взял передатчик с собой. На позывные отвечал автомат. Блок наверняка лежал у Рика дома. Выпив чашку крепкого кофе, Поль зарядил пистолет и, кинув запасную обойму в карман висевшего на вешалке пиджака, лег на диван. Картина была ясна. Объединенные ненавистью за свою участь, точь-в-точь похожую на участь экспериментальной крысы под колпаком, остающиеся в живых мстят. Мстят именно тем, кого считают виновными. Однако, еще масса вопросов, генерала не интересующих, остается неясной. Например, на что именно подействовала смесь, дав среди выживших такой всплеск сверхспособностей. А вот что касается эвакуированного руководства, то не дай бог, если они имеют незримое единство с этими, в автобусе и на улицах. Поль и упрекал себя, и утешал, мучаясь мыслью о неправильности того, что умолчал перед своими в центре о случившемся. Но мысли об опасности доноса, в конце концов, стали преобладать. Желание довести дело от начала до самого конца, подогреваемое жаждой пользоваться плодами победы единолично, вскоре полностью одолело Поля. Для выяснения же оставшихся непонятными мелочей о связи населения и руководителей, подвергшихся действию смеси, Полю нужен был всего один день. Несмотря на выпитый кофе, Поль довольно легко уснул. Сон был неспокойным и коротким. Около шести утра зазвонил телефон. Поль прыжком встал с дивана и, быстро подойдя к телефону, снял трубку. ( Доброе утро, шеф, ( поприветствовал его голос дежурного. ( Доброе, доброе, что еще в такую рань? ( протирая глаза спросил Поль. После короткой паузы дежурный сообщил: (Неприятности, шеф. Сегодня ночью вашего заместителя сбила машина. Поля передернуло. ( Какая машина, где, что с ним? Да говорите же быстрее, болван, черт вас возьми, лейтенант! Дежурный, покорно выслушав все высказывания, продолжал: ( В час ночи автомобиль сбил его на проспекте Свободы. Много переломов, состояние было тяжелым и к утру он скончался. Машина частная, не установлена. Наезд произошел на тротуаре. Поль ударил трубкой с такой силой, что пластик на аппарате треснул. Что это за наезд, он прекрасно понял и даже предполагал возможность такого. Но что это случится так быстро, никак не ожидал. ( Бедный Рик, он так хотел все понять. И если быть честным, то он, именно он по-настоящему открыл глаза на истинное положение вещей. Ну, ладно, суперлюди, посмотрим, кто кого. Поль проверил пистолет и, наскоро позавтракав, начал одеваться. Спустя час он уже сидел в кресле своего кабинета в здании центра и, отключив все телефоны, пытался связаться через спецкомпьютер с секретным банком данных в столице. После расшифровки двух кодов, ответив тем самым на контрольные вопросы банка, на компьютере появились рядки текста. Относясь к довольно узкому кругу имеющих доступ к этому банку, Поль решил незамедлительно воспользоваться этой своей возможностью. Тем более, что потерять ее он мог так же быстро, как и получил. Используя личный шифр, Поль запросил данные о местах, занимаемых двумя наиболее его интересующими бывшими руководителями города. Он ничуть не удивился, получив ответ, что один из них занимает пост в министерстве госбюджета, а второй в палате по культуре. Ни единого доказательства лично ему, Полю, уже не требовалось, чтобы объяснить связь этих боссов и населения города. К тому же это великолепно было видно в заботе первых о своих земляках. За последние три года городские власти получили такие субсидии на образование, что даже столица могла бы им позавидовать. Делалось это втихую, но для Поля это не являлось секретом. До доклада генералу оставалось полдня. Генерал не терпел нарушения графика даже в экстренных случаях, но выйти на связь раньше означало то же, что и выйти на нее позже, ( выговор и служебные неприятности. Выяснив все, что хотел, Поль курил, вращаясь то вправо, то влево в своем шикарном кресле. Вывод уже созрел и ждал своего часа. "Если бывшие руководители города один к одному такие же, как жители города, то их следует незамедлительно закрыть здесь же и тем самым решить вопрос с опасными амбициями этих функционеров. Ход мысли вполне логичен, ( думал Поль. ( Однако приходится иметь дело с тем, что для всех, кроме генерала и двух-трех человек , есть неизвестное. Ведь кто подозревает в коварстве этих людей? Даже в правительстве этого не видят." Поль затушил сигарету в пепельнице. "А опасность действительно огромна. Если хоть один "пораженный" захватит ключевой пост, это будет апокалипсис. Этот вопрос надо поставить генералу как центральный." Поль встал. Ноги слегка затекли и хотелось размяться, но он достаточно четко понимал, что это может быть за прогулка. Пройдясь по комнате, Поль прикинул свои шансы и решил, что рискнуть можно. Острота ощущений манила его. "Опасность опасностью, но ведь в самом деле не так уж опасно, чтобы нельзя было выйти ненадолго", ( решил Поль. Еще раз проверив пистолет и уложив его поудобнее в карман, Поль вышел в приемную. Сидевший за столом секретарь встал. ( К семи часам приготовьте все для доклада, неисправной аппаратуры и помех в связи быть не должно, ( сказал ему Поль, проходя к выходу. Секретарь быстро махнул головой и, постояв еще секунду, сел. Воздух был с приятной примесью распускающихся в это время года цветов, и Поль, глубоко вдыхая, пошел по улице, слегка зажмурившись от удовольствия и предвкушения будущей деятельности. Зная, как опасно думать о таких вещах на улице, Поль старался занять свои мысли цветами, погодой и прочей чепухой. Жгучее же чувство сладостности будущей работы, а на нее он после своего доклада надеялся, мелькало где-то на заднем плане и, по мнению Поля, не должно было привлекать внимания окружающих своей явностью и резкостью. Вообще, вся стремительность, с которой развивались события, хоть и настораживала Поля, но все же чем-то ему нравилась. Он сам был резвый и любил, чтобы все, им задуманное, за что он ни брался, делалось быстро и без проволочек. Свернув на перекрестке, Поль обратил внимание на веселые лица прохожих. Идущие навстречу люди прямо-таки сияли от радости и, к радости самого Поля, даже внимания на него не обращали. У кинотеатра, где выстроилась небольшая очередь, все о чем-то оживленно беседовали. Лица людей были радостными, и в комплексе со стоявшей с утра хорошей погодой создавали прямо-таки идиллию райского уголка. Полю показалось очень странным, что не только прохожие, но и ни один из стоявших то тут, то там зевак не заметили его вообще, как присутствующего, не говоря уже о каких-то отличиях. Из этого, спустя пару минут, Поль все-таки вынужден был заключить, что его защита оказалась действенной. Спустившись к центральному универмагу, стоявшему в гигантской яме между холмов, решил, свернув влево, закончить свой утренний променаж, вернувшись к зданию центра. Все это заняло у Поля полчаса., сверив свои часы с часами, висевшими над серой колоннадой, Поль пошел домой. День тянулся на удивление скучно. Стоящих телепередач не было, по радио тоже была всякая ерунда. Даже среди видеотеки, имевшей приличный ассортимент и подобранной так, чтобы ее хозяин ни в коем случае не скучал, Поль не нашел для себя ничего интересного. Единственным выходом из подобной ситуации, немножко поразмыслив, Поль посчитал бутылочку хорошего вина, слава, богу, тоже в изобилии имевшемся в квартирном баре, и продолжение столь рано прерванного сна. Вино было воистину прекрасным. Рубиновый его цвет приобретал в затемненном стекле бокала особый, еще более загадочный оттенок. Опорожнив полбутылки, Поль почувствовал приятную истому, медленно расползающуюся по телу. Голова слегка кружилась, и сонливость, прячущаяся где-то в глубине, постепенно одолевала все более явно. Поль проснулся после обеда. Солнце жгло через окно, и вся комната была нагрета до предела. Бутылка со стаканом, в котором багровело недопитое вино, стояла у изголовья дивана, отбрасывая розовый отсвет на спинку кресла, придвинутого к стене. Поль посмотрел на часы. До сеанса связи было еще три часа. Встав и слегка размяв залежавшиеся мышцы, Поль включил телевизор. Во рту оставался приятный, хотя и суховатый привкус вина. Поль налил себе бокал и, медленно посасывая, чтобы растянуть удовольствие, посмотрел на экран уже нагревшегося телевизора. Шел выпуск новостей. Стандартно одетый диктор читал скучно деловым голосом похожий по содержанию на вчерашний или позавчерашний, а может, и прошлогодний, текст о каких-то успехах и упущениях, об обстановке в мире и всякой прочей ерунде Поль подошел к окну. На улице, несмотря на жару, бегали, радостно крича, ребятишки, не менее почему-то радостные взрослые в больших количествах бодро разгуливали по тротуарам. Везде раздавались веселые выкрики, отрывки песен и смех. Поль глянул на календарь, висевший рядом на стене. Странно, обыкновенная среда, никакого праздника. Голос диктора, до сего момента вообще Полем не воспринимавшийся, неожиданно зазвучал как будто более четко и отрывисто. Он читал:" Повторяя утреннее сообщение из правительства, информируем уважаемых зрителей, что на вчерашнем вечернем заседании коллегия руководства удовлетворила просьбу об уходе на пенсию генерала Линда. На его место назначен новый руководитель ведомства, полковник Генрих Ру. Испарина проступила на лбу Поля. Генерал ушел на пенсию?! Он, знающий генерала много лет, даже если бы генералу было все сто, услышав от кого-либо о подобной его просьбе, рассмеялся бы в лицо. Но реальная ситуация к смеху совсем не располагала. Мгновенно сообразив, в чем дело и что надо делать, Поль, схватив на ходу пиджак, побежал к двери. В голове вместе с пульсом, ежесекундно ударяющим по вискам, вертелось одно: "Только бы не они, только бы не они. Иначе конец. Иначе крах." Вихрем ворвавшись в приемную и с грохотом пушечного выстрела захлопнув за собой дверь кабинета, Поль упал на локти у спецкомпьютера. Времени настолько мало, настолько много его уже безвозвратно потеряно, что не успеть были все шансы. Попытка связаться с личным компьютером генерала оказалась безуспешной. Новый начальник уже успел лишить старого его возможностей, положенных ему по службе. Цепенея от ужаса неотвратимости провала всей операции, Поль, уже безнадежно глядя на клавиатуру, набрал код банка данных. Удача была абсолютно неожиданна. Увлекшись борьбой за кресло и, видимо, немного рассеявши свое внимание на массу всяких дел, связанных с этим, новый босс совсем забыл перекрыть доступ к банку данных. Подобная ситуация, однако, говорила не о рассеянности нового руководителя, а о хорошей конспирации в старой гвардии организации. Убрав генерала и, вместе с этим, заблокировав тех, кто имел спецкомпьютеры, а таких были единицы, все очень близкие генералу, полковник Ру и представить себе не мог, что подобное устройство по личному сверхсекретному приказу генерала присутствует в городе. Именно благодаря этому Поль получил ценнейшую информацию. Через десять секунд после своего запроса он убедился в том, что вот уже двадцать минут не давало ему покоя. Новый шеф был из города. Хитросплетения его пути к теперешнему его посту закручивались так лихо, что, не будь подобного компьютера, Поль едва ли сумел вычислить, откуда появился этот начальник. Впрочем, это уже имело только второстепенное значение. Случившееся не оставляло никаких вариантов на более или менее вероятные действия. Для принятия решения у Поля были мгновения. И он принял его. Он знал, что все ключевые посты в организации уже взяты, что старые сотрудники остались лишь кое-где на местах и что время их истекает стремительно. Свою же участь Полю было представить проще простого. Одно оставалось странным. Как он, Поль, до сих пор остался вне поля зрения. И это при такой-то миссии. Суетиться ни в коем случае нельзя, действовать быстро, уверенно и спокойно, главное, спокойно. Единственным шансом был руководитель. Только он еще обладал силой и властью, превышающей силу и власть нового шефа. Спокойно спустившись ко входу в центр, Поль сел в дежурную машину и, после того, как закрыл двери, та сорвалась с места, как ракета. Поль не боялся катастрофы, он боялся опять не успеть. Проносясь на красный свет и пересекая пешеходные дорожки, царапаясь своим лакированным корпусом об ограждения и столбы, машина шла кратчайшим путем к черте города. Там Поля все время обязан был ждать его личный, как и эта дежурная машина, скоростной всепогодный истребитель. "Получив даже такое место в руководстве, добраться до самого верха будет непросто. На это у них уйдет много времени, Но вот, чтобы добраться до меня, у них времени хватит с лихвой, -- думал Поль, уже подъезжая к территории аэродрома, -- Если не я, то уже, наверное, никто не сможет укротить этого монстра. Если я успею, то им конец." Поль даже не задумывался, поверит руководитель ему или нет. Он был в этом абсолютно уверен. Факты, которые он был готов представить, убедили бы любого. "Ведь в биографии, в биографии-то у этих господ никто не рылся, особенно в ее темных местах. А вот мы и копнем. А как копнем, там и поглядим -- кто кого." Поль ясно представлял, что даже в лучшем случае кровопролитие неизбежно. Но у руководителя армия, официальная власть и мировое имя. Против этого служба бывшего генерала, а ныне сверхполковника не устоит ни при каких обстоятельствах. Взвизгнули тормоза. Машина, качнувшись, замерла на той же асфальтовой площадке, где несколько дней назад Поль впервые спустился на землю этого города. Самолет стоял в полной готовности, но летчика нигде не было. Спеша, Поль забыл сообщить на аэродром, что вылетает. Занятые теперь по его приказу, который он отдал не медля по блоку связи, поиском летчика работники аэродрома шныряли вокруг. Поль нервно заламывал себе пальцы, беспокойно прохаживаясь вдоль истребителя. -- Проклятый разгильдяй, где он шляется?. Время, время, оно совсем не ждет! Наконец, из здания диспетчерской, на ходу надевая шлем, выбежал пилот в сером летном комбинезоне. Поль хлопнул истребитель по крылу и с гулом металла выкрикнул: -- Ну, наконец-то, бегом, бегом давай. Без всякой лестницы Поль, раскорячившись, как паук, влез в кабину и, пристегнувшись к креслу, провел по лицу руками. Взобравшись таким же образом, летчик тоже пристегнулся и, закрыв стекло кабины, спросил: -- Куда летим? Поль опустил руки. -- Летим в столицу. Сядешь не на аэродроме, а у парадного входа в дом руководства. Пилот, вывернувшись под ремнями, как змея, посмотрел на Поля с недоверием. -- Где, где сесть? Поль с размаху ударил кулаком щиток приборов перед собой. -- Выполняй приказ, дурак. Сядем перед входом в дом руководства. Отвечаю за все я. Понял?! Пилот повернулся и, бормоча себе под нос, запустил двигатели. -- Мое дело маленькое, хоть в кабинет к руководителю. Сильный толчок вжал Поля в кресло. Истребитель, набирая скорость, побежал по полосе. В приемной центра зазвонил телефон. Секретарь, зевнув, снял трубку и, сообщив, куда попал звонящий, молчал, слушая ответ. Секунду в трубке было тихо, потом спокойный, мертвецки холодный голос сказал: -- Секретарь, звонит полковник Ру. Где ваш шеф? Секретарь, уже успевший узнать из сообщений, кто такой полковник Ру, застыл в неестественной позе. --Вы что, оглохни, секретарь? Я спрашиваю -- где ваш шеф? -- повторил голос в трубке. Секретарь встал и напуганным дрожащим голосом, ибо тон полковника был воинственен, ответил: -- Шеф выехал на аэродром, мой полковник. Об этом сообщил тамошний наш сотрудник. -- Секретарь хотел добавить, что его шеф собирался куда-то лететь, но трубку на том конце провода уже бросили. * * * Далеко внизу белели облака. Истребитель стал постепенно сбавлять скорость и снижаться. Накренившись влево, он блеснул металлом крыла и, снизившись еще немного, выровнялся. Большая часть пути была преодолена, до столицы оставалось каких-нибудь полчаса лету. Пролетев еще немного, самолет опять снизился, стремительно приближаясь к ослепительно белеющим облакам. В тот же момент из облаков навстречу ему вышло два раскрашенных маскировочными пятнами перехватчика. Появившиеся внезапно самолеты разошлись в противоположные стороны, одновременно полыхнув пуском ракет. Описав круг, перехватчики снизились и, сбавив скорость, нырнули под облака. Кое-где ниже еще виднелись догорающие остатки истребителя, медленно падающего вниз. Они, вращаясь, снижались кругами и оставляли за собой дымный шлейф. Прибавив скорость, перехватчики поднялись выше и через минуту скрылись в покрытой дымкой дали горизонта. 1989 г.

ОКНО В ПУСТОТУ

Было невыносимо жарко. Шалли снял пиджак и расстегнул рубашку почти до пояса. -- Это какой-то кошмар, сейчас еще осталось сесть в машину, и тот же час без каких-либо препятствий можно понять, что чувствует поросенок, когда сидит в работающей духовке. Темно-синий корпус автомобиля был окутан раскаленным воздухом, дотронуться до него грозило получением приличного ожога. Шалли вытащил смоченный только что на работе платок и, накинув его на ручку, вставил в скважину ключ. Кнопка ручки легко провалилась, и дверь моментально распахнулась, на удивление не обожгя вырвавшейся внутренней атмосферой. По прикидкам Шалли, она должна была доходить по температуре чуть ли не на плазму. Шалли высунул ключ из скважины и пригнулся, собираясь сесть за руль. В тот же миг двое неизвестных легким и одновременно сильным движением быстро забросили его руки за спину и, зафиксировав их наручниками, которые Шалли узнал по резкому щелчку, отбросили назад на тротуар. Устояв, он выпрямился, все еще пытаясь понять, в чем же, собственно, дело, но, видимо, напрасно, потому что сразу же получил впечатляющий удар ногой в солнечное сплетение. В глазах потемнело, и по легкой перегрузке Шалли понял, что падает. Рядом тихо заурчал двигатель какой-то машины, и, уже немного приходя в себя, Шалли увидел, что его впихнули в салон и, захлопнув двери, сели рядом по обе стороны. Он даже не успел рассмотреть эти двух, откуда только они взялись так стремительно. Сидящий слева был суров и важен. Кудрявая борода и закрывшие лицо такие же кудрявые волосы придавали ему особый гонор и официальную наглость. Правый был гораздо моложе, на вид лет двадцать, но тоже хорош, чистый Мефистофель. Шалли решил, было, спросить, что тут, в конце концов, происходит, но почувствовал, что рот широко раскрыт и в нем до самой глотки торчит огромный кляп. -- Ну, и дела. Ну, ладно, кто это такие, явно видно по их рожам, но вот, что за черт, что им от меня нужно, предположить весьма сложно. Шторки на окнах машины закрывали от Шалли путь, которым они следовали. Между задним и передним сидениями на кустарном проволочном каркасе тоже висела штора, делящая машину на два отсека, передний и задний. Из раскрытых жалюзи в потолке дул сильный поток холодного воздуха. -- Ну, хоть это прекрасно. Странно, еще шутить могу в такой ситуации. Ныли ребра правой части груди. -- Видимо, какой-то из этих молодчиков не совсем точно попал, куда метил, хоть бы ребра целы остались. Машина притормозила и накренилась влево. Сидевший слева полез в карман и достал черную ленту. -- А, ну, конечно, глаза завязать надо. Слава богу, хоть завязывают, а то могли бы и оглушить, дешевле и проще. Под ногами хрустел какой-то кристаллический порошок, похоже было на соль. Шелли споткнулся, но тут же был подхвачен сопровождающими. Убедившись в том, что сам он идет медленно, они сгребли его под руки и потащили, понемногу заворачивая вправо. Шалли успел услышать шум моря и звуки заведенного невдалеке мотора, когда к его носу прислонили мокрую от чрезмерной пропитанности эфирную губку. * * * Равномерный звон постепенно проходил, переставая давить многотонным прессом на уши. Шалли приоткрыл ставшие чертовски тяжелыми веки. Помещение, в котором он находился, было плохо освещено, и дальние углы комнаты скрывались во мраке. На двух тумбах, стоявших около него, горели две большие свечи. Немного пошевелившись, он почувствовал, что накрепко связан и лежит на чем-то мягком, но нестерпимо вонючем. Приложив усилие, Шалли повернулся и лег на живот. Воняющая подстилка оказалась сеном, набросанным в кучу под него. В дальнем темном углу заскрипела железом дверь и, постепенно выплывая из темноты, стали вырисовываться фигуры нескольких человек. -- Вот он валяется, -- сказал, оборачиваясь, подошедший первым, обращаясь к стоявшим сзади. -- Не будем вам мешать, светлейший. Если мы вам понадобимся, только крикните -- и мы тут же придем. Подошедший первым повернулся и, прихватив за руку стоявшего за ним, удалился в темный угол. Снова заскрипели и хлопнули двери. Из полуосвещенной части около тумб со свечами медленно подошел, все более вырисовываясь на свету, человек в элегантном пиджаке и непонятного в этом месте цвета брюках. Их белизна казалась настолько неуместной в этом сыром и сером помещении, что заставляла задуматься не только о вкусе незнакомца, но и о его нормальности. Аккуратно подбритая маленькая бородка тонкой линией окаймляла его смуглое лицо, сливаясь воедино с отращенными висками и усами. Он вгляделся в Шалли внимательными черными глазами, и на его лице появилась улыбка удовлетворения. -- Добрый день, господин Шалли, надеюсь, окружающий вас, с позволения сказать, комфорт не станет сколько-нибудь серьезной помехой в нашем разговоре. Уж извините, что говорить вы будете связанным, мне кажется, что вам так будет удобнее, лежа мысли приходят быстрее. Шалли перевернулся на спину и с неохотой посмотрел на пришедшего. -- Честно говоря, говорить с вами совсем не хотелось бы, да надо, а то так и не узнаю, в чем тут дело. Давайте-ка покороче, что вам надо и чего хотите. Чем быстрее, тем меньше мне лежать на этом навозе. А, кстати, не желаете прилечь рядом, мысли быстрее умные придут, и разговор задушевней будет. Бородач широко улыбнулся. -- Да нет, спасибо, я уж как-нибудь постою. А дело, пожалуй, зависеть будет не от моих вопросов и пояснений, а от быстроты ваших, господин Шалли, ответов. Говорить мы будем спокойно, без нервов, так что за себя в процессе беседы не опасайтесь. В случае с вами нам важен не ход беседы и не промежуточные результаты и данные, а непосредственный конечный ваш ответ. Итак, вы занимаетесь проблемами так называемой квантовой механики там, у себя в стране. -- А что, я уже не у себя в стране? Быстро же вы меня утащили. И далеко, или где-то рядом? -- Не будем об этом, господин Шалли, это не существенно. Море рядом, лодки быстрые у нас, так что, сами понимаете, это не проблема. Проблема в том, что ваша область исследований , как это ни странно, очень сильно заинтересовала нас, особенно в последние полгода. Сразу хочу оговориться, что, как и всегда, личной выгоды для себя мы не ищем и не добиваемся. Проблема может коснуться всех наших братьев, ибо покушается на суть и бьет в самый корень нашей веры. Шалли усмехнулся. -- Ну, положим, не только вашей, она бьет в корень любой религии, и, поверьте мне, так сильно, что подобных поражения ни одна религия не знала еще никогда. -- Вы хвастаетесь, господин Шалли, вам, видимо, доставляет удовольствие, будучи атеистом, говорить такое и пугать верующих людей. -- Отнюдь, я никого не пугаю дорогой мой собеседник. Я лишь подтвердил ваш собственный вопрос и ответил на него. Что еще вас интересует? -- Прежде, чем начать перечисление наших требований к вам, господин Шалли, я хочу сам вникнуть в суть ваших открытий. Не из праздного любопытства, поверьте. Я должен это сделать ради осознания реальной степени угрозы, которую вы для нас всех представляете. Если больше ни одной вере в мире нет интереса до ваших занятий, то будем считать, что наша самая передовая, и, значит, ей стоять на страже общерелигиозных принципов. Значит, всевышний поручил нам первым замечать и бороться с происками безбожников и отступников, и мы выполним эту миссию ради священных целей нашей религии, равенства и братства истинных потребностей человека в жизни земной и небесной. Шалли вздохнул. -- Вот только не надо , пожалуйста, мне этих проповедей, знаем мы ваши священные цепи. Демократичность в отношении к верам, это, конечно, вещь необходимая, каждый верит, как и во что хочет. Но ведь вам же на это наплевать и растоптать. Вы, ведь. Дорогой мой, сейчас в костюмчике европейском не из-за того, что он вам нравится или вам в нем удобнее. Вы в нем, как в маскировочном халате, чтобы раствориться, чтобы, не привлекая внимания, учиться, а потом эту же науку да против учителей и врагов своих обратить. Демократия вам противна. Дела, говорите, нету больше никому до меня? Отчего же, есть дело. Но только другие, почему-то, выражая свое несогласие и неодобрение, работать не мешают. Им ведь этого даже уставы собственных вер не позволяют, впрочем , так же, как и вам. Правда, вы свои святые принципы вертите, как вам удобно и выгодно. Оттого, наверное, и являетесь самыми кровавыми верующими во всем мире. Как зарезать кого надо, запросто, ради всевышнего -- чик его, и готово. Что ни случись, все сразу святое и ради господа, и списывается сразу со счетов. А это ведь, наверное, дорогой, это, ведь, обман, и устраивает он лишь фанатиков- маньяков, бандитов да убийц. Бородач насупился. -- Не надо меня злить, господин Шалли, степень вашего вероотступничества нам и без того известна, не усугубляйте своей вины неугодными богу речами. Давайте, наконец, к делу. Итак, я весь -- внимание. Чего же вы достигли с атеистической точки зрения в доказательстве своей правоты? Суть ваших работ? Шалли привстал и, сев поудобней, кашлянул. -- Ну, что ж, извольте. Секретов технологии и методов достижения вы не спрашиваете, следовательно, монополия все равно у меня, а что до общих черт работы, то, пожалуй, труда мне это не составит. Видите ли, структура окружающего нас с вами пространства не является однородной средой, она, скорее всего, представляет собой наиболее крупномасштабную среду физического вакуума. И, учитывая это, я решил проверить существовавшую еще задолго до меня гипотезу о том, что сложные процессы, происходящие в организме человека, способны порождать не менее сложные образования во многих средах, подобные следу на песке. Хотя наилучшим примером может служить случай, когда вы на ярком свету смотрите на какой-то предмет и, убирая глаза в сторону и продолжая моргать, видите очертания этого предмета еще длительное время. Хотя бы ту же светящуюся нить лампочки. Разумеется, что на все это влияет и местонахождение, вследствие неоднородного существования физического вакуума и температура магнитных полей и все прочее, но суть остается незыблема. Я не слишком усложняю, вам понятно, уважаемый борец за веру? -- Не поддевайте, ни к чему это, я все прекрасно понимаю. Для беседы с вами не первого же попавшегося брать будут, так что не волнуйтесь, я смогу отделить суть от ведущего к ней. Шалли пригнулся и лег. -- Ну, так вот, есть такая штука, как аксионный газ, вот он-то и является носителем этого отпечатка человека и образовывает макроквантовые пространственные структуры, подобные увиденным. Мое достижение заключается в том, что я сумел с помощью чувствительных фотоумножителей вычленить составляющие колебаний этих отпечатков. Кроме того, я зафиксировал эту пространственную структуру. Ну, а потом сделал самое важное, дорогой мой. Я на компьютере определил характер соответствия процессов биофизических в человеке и их собственного отражения в отпечатке, что и привело меня к результату более важному, чем промежуточные успехи с фиксацией и прочим. Все это стоило мне трех лет жизни. Трех лет, которые мне никто не вернет, но которые я прожил не зря, я доволен, они окупятся с лихвой, как только я оглашу результат. Бородач снял пиджак и кинул его в угол. -- Не пудрите мне мозги, Шалли, я это знал и без вас из отчетов вашего института за каждый месяц. Это потрясает, но это не главное. Что является конечным пунктом в ваших исследованиях, каков результат? Что там, что же это за отпечаток? Вы ведь прекрасно понимаете, что влезли в святая святых всех людей, особенно верующих. Вы добрались до нашей души, Шалли, и я хочу слышать про нее все, что вам удалось похитить у бога, все, до последней запятой, из той информации. Что и как вы намерены делать с этим, об этом мы поговорим позже, а сейчас о том, что же это все-таки оказалось. Что это -- душа человека? -- Лицо его было дрожащим, глаза смотрели, не видя перед собой ничего. Шалли помассировал глаза и провел рукой по лицу. Он вдруг с обжигающей ясностью вспомнил свою жену. То время, когда они еще были только знакомы. Кто знает, может быть, это именно она, сама того не подозревая и не собираясь что-то делать подтолкнула его, занимающегося тогда черт знает чем, а не серьезными исследованиями, на мысль обо всем этом. Может, именно ее воспоминания были ключом от двери, за которой долгий коридор исследований вывел, наконец, его к той цели, к которой он подсознательно рвался, как ученый, всю жизнь. Шалли вспомнил тот вечер, тихое уличное кафе и тот столик, за которым они сидели. -- Ты сегодня какой-то грустный, что-нибудь случилось? -- Она взяла его руки и ласково погладила ладонь. Шалли накрыл второй рукой ее руку и слегка пожал ее, выражая благодарность за беспокойство. -- Так, мелочи, я думаю, об этом не стоит, давай лучше о тебе. Ты что-то говорила о своей бабушке, она была какой-то необычной, я слышал. Расскажи, если не трудно. Она улыбнулась и, кокетливо наклонив голову, спросила: - А тебе это будет интересно? Он утвердительно качнул головой. -- Ну, хорошо, только не сердись, потому что это бывает только тогда, когда я не вижу тебя. Ты ведь так часто бываешь занят у себя на работе. Временами, когда мне бывает особенно грустно, я сажусь за письменный стол и достаю из множества его ящиков пачки старых фотографий. Обычно это бывает вечером. Полузатемненная комната как бы преображается, и я уношусь в мир своих воспоминаний и фантазий. Странно, но я вроде и не такая старая, а поведение, подобное этому, в юности без колебания назвала бы старческим, усматривая в нем безысходность реальной жизни, соответственно зовущую к облегчению, которое находят в путешествие по прошлому. Нет, прошлое нисколько не было ярче или интереснее будущего или настоящего, но именно в нем всегда почему-то находится все то, что уже безвозвратно ушло и, увы, обречено не повториться. Моя старая бабушка, она была чрезмерно добра ко мне. Видимо, правы те, кто говорят, что внуков, по непонятным причинам, любят больше, чем детей. Как сказал кто-то, может быть, потому, что они приходят к старикам во времена увядания яркими и манящими полнотой жизни цветами. Может, так, а может иначе, но бабушка меня любила гораздо больше, чем моих родителей. Они были уже взрослыми людьми, у них была своя жизнь, наполненная каждодневными бытовыми и рабочими заботами. Они были полноправными членами общества и полноценными его участниками. Я же была, в силу, возраста, вне этой среды. Потоки ехавших на работу и по делам воспринимались мной, как нечто постороннее, не мое, тревоги и беспокойства людей мало трогали меня и мой маленький детский мир. Хотя тогда он совсем не казался мне таким маленьким. Кажется, именно это и делало мои отношения с бабушкой столь близкими по духу. Хотя, разумеется, ничего общего в нас, кроме этого маленького нюанса и родственных отношения, пожалуй, и не было. Даже по вкусам мы были разными людьми. Бабушка признавала только духовную близость, неизбежность хороших отношений, зависящую от условий, в которых люди находились, она категорически отвергала. -- Вы можете быть братьями или сестрами, но это еще ничего не дает, -- говорила она своим посетителям. -- Прежде всего, вы должны чувствовать друг друга, знать, что друг другу вы нужны. Посетителей, кстати, всегда хватало. Хотя бабушка и не относилась к легендарным личностям, скорее, это происходило только лишь из-за ее собственного нежелания. Я часто и все время, как впервые, не переставала удивляться тому, что даже на сеансах знаменитых мастеров своего дела и то воздействие их возможностей распространялось совершенно не на всех. Бабушкины же посетители, все без исключения, уходили, буквально потрясенные произошедшим. Обнаружив в себе подобные способности уже в довольно зрелом возрасте, она, спустя несколько лет, перешла к ним полностью и безвозвратно. Жизнь, работа и все прочее обесценились для нее, стали прахом, не стоящим гроша. Способности ее были не из тех, надо сказать, что у известных гипнотизеров или излучателей биоэнергии. Стараясь вспомнить подробнее и на основании этого более точно сформулировать для себя ее талант, точнее, ее дар, я долго не могла добиться ясности в сборе множества фактов и дел. Пытаясь хотя бы бледной тенью того, что было на самом деле, но кратко и ясно выразить это так, чтобы понял хоть кто-нибудь, кроме меня, я пришла к выводу. Наиболее вероятно, что бабушка была кем-то вроде граничного существа между нами и теми, с чем она нас связывала. Это, разумеется, весьма однобоко, ведь она могла еще очень и очень многое, но центральная ее задача, по-моему, была такова. Сколько раз я заново пытаюсь создать для себя объяснение того, чем она занималась, и все время ничего не получается. Кажется, что для определения ее занятий и то нужно иметь талант описывать, что же до самих занятий, то пересказывать их никому не хочу и не буду. Лишь сама для себя, не для познания того, что было, это бесполезно, я уже убедилась. А для удовлетворения непонятного самой себе желания я начинаю подробно вспоминать все, что видела и слышала от бабушки. И тогда все вокруг наполняется каким-то смыслом, становится ярче и интереснее, проще и понятнее. А маленькая девочка, которая сидит рядом со своей старой бабушкой, узнает то, чего старая женщина ни за что и никогда бы не рассказала взрослым. Ведь дети по-своему мудры. Придерживалась ли тех же понятий бабушка или нет, неизвестно, но временами внучка узнавала такое, что мечтали бы знать академики и лауреаты, профессора и доктора наук. Рассчитывала она, что я запомню все это, наверное, нет, потому и говорила так легко и просто, но я запомнила. Запомнила каждое слово и жест, каждую интонацию ее поразительных откровений. * * * Шторы были занавешены, и мрак комнаты освещали лишь три свечи, поставленные в старинный серебряный канделябр. Бабушка сидела у стола. Напротив, положив руки ладонями вниз и пристально глядя на нее, сидел пожилой мужчина в черном костюме. -- Ты неплохой человек, но есть кое-что, что никак не позволяет мне все же назвать тебя приличным. Мужчина с удивлением посмотрел ей в глаза. -- Да, ты вполне честен и надежен, верен жене и добросовестен в работе, но... Но ты ведь не выполнил такого, что в несколько раз выше всего этого. Ты не сделал обещанного своему умирающему другу. Мужчина резко побледнел, видимо, это, действительно, было правдой, хотя почему видимо, это как раз и было настоящей правдой. -- Ты обещал ему, и он успокоился, он поверил тебе и ушел, как сделавший все до конца и как надо. Он ушел, а ты не сделал. Мужчина быстро перехватил воздух и открыл рот, чтобы что-то сказать, губы дрожали. -- Не надо, ты не в суде, знаю, что забыл, суета эта вечная, дела, заботы. Бывает со всеми, конечно, что уж сделаешь память подводит. Забыл, но это не слагает вины. Это не пустые обещания, ты сам знаешь. Будь это хоть маразм, все равно обязан сделать, это долг. -- Завтра же сделаю, сам покоя не знал, тревожно что-то, но вспомнить не мог, да и дела эти, дела, -- вы правы, все перекрывают, -- мужчина привстал. -- Извините, а как насчет моего вопроса, вы не скажете мне, разве? -- Нетерпелив ты, ох, нетерпелив. Странно это. Люди все такие, что, скажи что про него завтра, он и слышать не желает, а как сам захочет, так хоть смерть ему предрекай через час, не остановится. -- Она поправила волосы и улыбнулась. -- Будет тебе все, что хочешь ты, и придут они сами и просить будут, словом подробности не интересно, скучно потом будет, знать наперед -- оно не всегда все полностью надо. Вполне хватает в общих чертах. Мужчина нагнул голову и встал: -- Очень благодарю вас, признаться не верил, что правда все, но теперь извините, что сомневался, помогли вы мне. Вроде знал все, что надо, а иногда, как слепой, ей-богу. -- Он еще раз поблагодарил и ушел. Бабушка не провожала, она сидела, о чем-то задумавшись. Я слегка шевельнулась. Ткань платья зацепилась за шероховатость фанерной спинки шкафа и, резко натянувшись, разорвалась. Бабушка посмотрела в мою сторону. -- Ах, ты, шалунья, подслушивала, значит. А ну, иди сюда, я тебе покажу. -- Она смеясь подошла к щели между стеной и шкафом. Я, немного смутившись, что меня заметили, но тоже смеясь, ведь все получилось, как игра, выскользнула из щели. -- Ну, что же ты, такая сякая, прячешься, -- она взяла меня на руки и пошла к креслу.-- Хотела бабушку послушать, да? Я качнула головой. -- Ну, что ж, давай послушаем, что ты хочешь слышать, а ну-ка, говори. Я поводила пальцем по лбу и непонятно, почему стесняясь, спросила: -- А как ты знаешь все, что они спрашивают? Бабушка мягко хмыкнула. -- Ну, моя милая, все тебе. -- Она, прищурившись, глянула на меня. Лицо ее стало мягче, и она, прижав меня к себе, усадила поудобнее на коленях. -- Ну, ладно, слушай, расскажу я тебе удивительную историю. Она всегда начинала и заканчивала свои рассказы так, словно читает сказки, а не то, что заставляло верить в нее самых скептических людей. Сказки эти были, однако, совсем не детскими, увлекаясь, она не замечала меня, и тогда диалог шел между ней самой и еще кем-то, кем-то вторым с ней, с ее вторым "я". -- Есть, моя маленькая девочка, огромный мир, настолько непонятный и неизведанная, что даже, владея чем-то, иногда никто не знает, что есть то, чем он владеет, и откуда. Мы с тобой живем на одной из бесчисленных плоскостей этого мира, но даже такие, как мы, одноплоскостные, сложны так, что понять это практически невозможно. Что есть человек, никто и никогда не даст верного ответа, это неизведанное и будущее неизведанным всегда. Материальность -- это здесь, духовность и новая форма -- там, принципиально отличное качество еще дальше. Мы многослойны, малышка, как рождественский пирог, мы состоим из нескольких составляющих, и то, в чем мы есть и будем, познать до конца немыслимо и бесполезно. Я слушала, уже почти задремав. Странно, но я не испытывала никаких трудностей, встречая в бабушкиной речи сложные, не у всякого взрослого бывающие в разговорах слова. Я понимала их, иногда слыша совсем впервые. Бабушка осторожно посмотрела на меня. -- Спи, моя хорошая, ну, спи, спи,-- она покачала меня на руках. -- Спи, а я расскажу тебе дальше. Я не могу видеть и знать все, но то, что я способна, позволяет видеть дальше. Я человек такой же, как все, и даже если я буду способна видеть и знать в три раза больше, чем сейчас, и тогда я буду иметь желания и рвения людей. Ничего уж тут не поделаешь. Хотя, разве это плохо, -- неизвестно это, может быть, единственное, что спасает и держит нас в существовании вообще. Мы все страшно интересные существа, моя милая. Мы тело, душа, мысль. Мы симбиоз духовного и разума, неизведанными путями получившего телесность. Это самое слабое наше качество, нежное и хрупкое, смертное и, казалось бы, настолько зыбкое, что неспособно ни на что и не нужно вовсе. Но нет. Это одновременно форма, форма, позволяющая жить и присутствовать еще и в этом измерении, поглощать мироздание и тут, делая свое наступление глобальным и неумолимо вездесущим. Странно, мы сами даже не знаем, как мы велики и ничтожны, хотя это потом, пока просто, как и что мы вообще можем. Великие лекари пошлого, гении, канувшие в небытие, светлые и пытливые умы, рвущиеся в бездну познания, все они есть, все они будут, но уже не для нас. Здесь им делать нечего, они исчерпали лимит этой формы, отдав ей все, что могли и были в силах отдать. Но вот, что интересно. Конец понятен, я его видела много раз, я его изучила и в курсе происходящего, но сама себе не могу поверить, когда все в начале. Где, как и когда получает плод все три формы, везде они или что-то происходит, этого мне и сейчас не понять, не понять до этого конца, это точно. Сами мы с тобой, малышка, и не подозреваем, что мы связаны незримыми нитями с миром звезд и планет, с пустотой. Связаны высшим разумом со сверхобъединением и организацией. Я видела ушедших, я разговаривала с ними, они давали советы живым, и эти советы помогали. И в этом я вижу свою роль и долг. Я не думаю, что я что-то изменившееся, и способна это сама собой. Я не так наивна. Это мой крест и призвание, выбранное не мной, а для меня. По сути, я даже не имею такой свободы, как все, я не индивидуальность, я пешка. Мной руководят, и я делаю. Кто, не знаю. Я думаю, я сама, но, скорей всего, это не так. Я не говорю о каком-то боге. Примитивизм, ерунда, и даже не одна грань во множестве, еще меньше, капля в мировом океане. Я зашевелилась, и бабушка замолчала. Детство иногда делает нам исключительные сюрпризы. Вот и я получила такой. Частенько я подглядывала и подслушивала, стоя за старым шкафом, но все, что видела, было стерто памятью, оставляя лишь те несколько бабушкиных рассказов, слившихся в один, долгий и бездонный по смыслу, как окружающий мир. Это стало золотым слитком в белизне беспамятной пустоты. Это я помнила всегда, везде и в любой обстановке. Как и где соединились они? Соединились -- и все. Вроде, только я проснулась после первого рассказа, точнее, очнулась от дремоты, сразу начался второй, и я опять стала дремать и слушать бабушку, а потом опять и, наконец, совсем заснула и больше ничего, совсем ничего об этом не помню. Помню лишь бабушку... ее глаза, улыбку, житейские эпизоды и ее смерть, помню отца, мать, но то, о чем шла речь вечерами в комнате с канделябром, кроме этого, совершенно ничего. -- Спи, маленькая, спи, я расскажу тебе еще кое-что. Закрывай глаза и слушай. Я закрыла глаза, но спать совершенно не хотелось, я просто удобно лежала и слушала. -- Общее поле энергии, наши преобразования, все это хорошо, и это есть, потому что я чувствую и вижу. Я общаюсь с этим, и если это у кого-то вызывает разные сомнения, то мне такого лишь немного жаль. Он все равно убедится в том, что это правда, дело будет только в том, что сказать об этом он уже никому в этой форме не сможет. А тем, кто напряженно пытается найти утешение своим мириадам вопросов в теориях об инопланетном разуме и пришельцах, я могу пожелать, всего-навсего, надеяться и ждать, как и себе. Их выдумки, даже если совпадут с реальностью, то не на много. Так всегда бывает, не возможно предсказать все полностью. Особенно, если касается такой темы. Если кто-нибудь когда-нибудь заявит, что он, как я, вижу то, о чем говорила, видит пришельцев и их мир, это будет ложь. Он не может этого видеть и знать. Гигантский мир его собственного высшего разума и измерения не отпустят его от себя ни на шаг. Проблема же пришельцев из другой вселенской области? Она недосягаемая для нас, может быть, пока, но недосягаема. По правде говоря, я сама знаю точно, что они есть, дело не в том -- есть или нет. Есть-то они есть, но какие и что представляют для нас и мы для них. Научно установившиеся гипотезы проблематичны. Сейчас уже большинство утверждает, что их не менее двух. Одни, якобы, злые, для нас, разумеется, другие к нам почему-то благоволят. Я разговаривала с людьми, которые беседовали и с теми и с другими, и надо сказать, то они не врут. Они, действительно, кого-то видели, меня, ведь, не проведешь. Вопрос в глобальности наших знаний о них. Без этого нам с ними никогда не стать даже на правах младших. Так вот, те, кто к нам благоволит, вроде бы нас же защищают от вторых. Те же, в свою очередь , на нас сильно сердиты, мол, мы несовершенны и каким-то образом загрязняем космос. Мы для них схожая по форме, но паразитическая культура, вирус, с которым нужно бороться. Похожа на первую и вторая модель пришельцев. Отличие небольшое, но нам приятное. Нас вроде бы создали, эксперимент. Развились мы немного, возмужали, и вот они заявляют, таких людей я тоже видела, которые это от них слышали, что нас вскоре выплеснут из нашей экспериментальной пробирки и солью куда-нибудь на помойку. И то, и то правда, правда не в их противоречивости, а в том, что было это. И то, и то говорили они. Смысл в том, что где-то здесь зачем-то они же и соврали, ибо подобные вещи вместе не совместимы. А зачем они это сделали, вот это вопрос. Я землянка, и хотя немного выше своих собратьев по среде, землянкой буду везде и всегда. Я склонна не принижать того, что мы можем. В любом из случаев мы невыгодны. Почему?. До потому, что, перерастая теперешний порог развитости, мы вступаем в их соседство и живем их делами и масштабами. Даже если мы созданы ими, мы уже давно перестали подчиняться в том, куда идти и что делать. Теперь же это стало для них просто опасно. Плод перерос создателя, нет, не по уровню. Перерос по срокам прогресса развития в соотношении со своим собственным и их уровнем. Завтра, послезавтра их собственное произведение начнет разговаривать с ними, как с равными, а потом, вообще, черт знает что будет. Поэтому они, еще не решив до конца, что делать, уже, тем не менее, четко знают, что делать что-то с нами надо, или будет плохо. Плохо -- это неконтролируемо. Они тоже живые и совсем не сверхразумные. Я думаю, они, как и мы часто, просто ошиблись, недооценив наши способности, и пока они думают, уже, по-моему, стало поздно. Их произведение осознало, что есть, где и как. Мы мгновенно перешагнули через тот рубеж, после которого уже становимся самостоятельной единицей. Они сами не предполагали, что у нас появятся такие мощные ускорители мысли, как сознание их присутствия и намерений к нам, а также многое другое, нам грозящее. Подстегнутый мозг работает у землян продуктивнее вдесятеро, и им сейчас уже поздно брать нас голыми руками. Им придется хорошенько поднатужиться, ведь мы, хоть и слабы, тоже кое-что можем. В годах семидесятых, кажется, ах, нет, в восьмидесятых, хотя ты, малышка, откуда это можешь помнить. Так вот, тогда один американский, кажется, военный проговорился принесшему ему ученому сведения об агрессивности НЛО, что администрация совершенно обо всем в курсе, и меры принимаются. Он заплатил за откровение постом и положением. Мы неплохие стратеги, и созданный негласный указ не трогать объекты пришельцев, в тех же годах преследовал лишь одну цель -- выиграть время, нужное для создания нового оружия. В каждом человеке есть нечто, рвущееся вперед. Это его стимул, его энергетическо-умственный запас, исчерпывая который мы поднимаем себя все выше и выше. И так мы взбунтовались, взбунтовались тихо, но необратимо и мощно. Мы тайком собираем сведения о создателе и разрабатываем против него новейшие виды оружия. Я сама точно не знаю, кто они, эти пришельцы, но вижу свою среду и знаю, что им уже сейчас уготована достойная встреча. Странно, что в свое время люди не согласовали свои проекты, и нужные действия одних подвергались нападкам других. Хотя мои собратья отнюдь не глупее меня и тех, кто их, якобы, создал. Они прекрасно понимали, что, слейся мы в единый кулак, -- мы бы сразу стали со своими намерениями там, где претендуют на роль вершащих судьбы. Мы останемся, я в этом убеждена, слишком хитры и изворотливы, , слишком широко можем думать и чрезмерно быстры в развитии. Завтра нам могут, не желая уничтожать свой труд и терять силы, предложить не столь унизительную роль над нами. Скажем, просто кураторов и наставников. И мы, разумеется, согласимся, нам, ведь, выгодно. А потом, повзрослев и опять же втайне скопив силы, есть шанс втиснуться в ряд с ними. Впрочем, все это, малышка, теории, реального здесь всего на одну треть. Так что, кто знает, кто знает... Возможности всех как ограничены до минимума, так и велики до бесконечности. Один мужчина, которого они забрали, говорил, что до созвездия Весов они долетели за 40 минут. Фантастика, да, фантастика, но даже не для нас. Не для нас, потому что мы уже можем сказать, ну и что. Ну, за 40 минут, ну, мы далеко, очень далеко от такого уровня, но ведь за целых 40 минут, а не за одну секунду. Значит, вы тоже далеки от чего-то, мы это вполне в силах понять, мы видим истину, а, значит, у нас все шансы пролететь это же расстояние так же быстро и может гораздо раньше, чем понадобилось для этого им. Вселенная бесконечна, разве это возможно? Вообще-то нет, но это же так. А посему я вполне согласна с теми, кто твердо заявляет, что раз так, то все возможно. Задача и проблема лишь во времени и нашем теперешнем уровне, чем дальше, тем больше. Архиважно одно -- границ нет, запретов нет, ничего нет, мы можем все. И я уверена, что они, к примеру, настолько же одержимы, как и мы, и ставят себе задачу, подобную нашей. А задача поистине достойна величия. Вот когда мы сможем переместиться не до созвездия Весов и не за 40 минут, а до неисчислимого расстояния за ноль минут ноль секунд, тогда мы можем, может быть, уже все, а, может и нет. В этом наш плюс и перспективность, в этом и многом другом, придуманном, я убеждена, впервые на удивление всем и, как выясняется, на опасение. Но что и как ни делай, нельзя считаться сильнее из-за того, что ты старше и имел больше времени для роста своей силы. Демонстрация мощи над слабым в этом случае становится демонстрацией своего страха и беспомощности. Она надорвет непоколебимость уверенности и еще больше затормозит победителя, чем просто пассивность. Я понимаю их беспокойства, но если они не имеют, как мы, трех и больше форм существования одной цивилизации одновременно, то их посягательства, в худшем для нас случае, уничтожат лишь одну форму нашего существования. Самую ценную, правда, дающую начало, но всего лишь одну. Тогда они не просто ошиблись, тогда они совсем ничего не знают в этом мире и обречены безусловно. Я открыла глаза. Вопрос появился сам собой -- Бабушка, а как тогда мы опять появимся, ведь Земли может и не остаться? Она с интересом заглянула в мои полуприщуренные глаза. -- Ты делаешь успехи, малышка, если подобные мысли становятся тебе понятны. Я и сама не знаю, для этого надо быть не здесь. Но я уверена, что выход будет найден, можешь быть спокойна. Бабушка подвинула съехавшую подушку и села глубже в кресло. -- Ну, я смотрю, ты совсем не засыпаешь. Давай-ка спать, я тебе дорасскажу сейчас, а ты засыпай, время уже позднее. -- Она зевнула. Я опять закрыла глаза, но заснуть так и не смогла. -- Нападение, оборона, все так безнадежно ничтожно перед лицом вселенной. Помню, в одном из журналов прочитала, что в 1973 году на Солнце был гигантский выброс плазмы. Сверхпротуберанец был так огромен, что без труда мог сжечь дотла всю Землю. К счастью, огненный язык ушел вне плоскости орбиты нашей планеты. Это наводит меня на грустную мысль, что все мы настолько способны к существованию, насколько милостива будет окружающая нас пустота. Мы все равны перед ней: и мы, и пришельцы. Мы ее создания, и кто знает, может, так и было задумано, что создав нас, они заканчиваются, или мы объединяемся и идем дальше. А, может, еще что-нибудь. Весь наш путь может быть жестоко лимитирован и ограничен, так же, как хаотичен и беспределен. Спасение наше пока заметно лишь в нашей крошечности. Мы никто и ничто для этой бездны, мы даже не ее крохи, совсем ничто. Но это ничто есть наше величие и, вероятно, наша вечность в нашей ничтожности. Пространство и всем в нем заключенное бесконечно, невозможное совершенно реально, а, значит, и мы, как часть всего этого, имеем и пользуемся всем этим в полном объеме, то есть, беспредельно и всегда. Я стала постепенно засыпать. Бабушкины слова постепенно отдалялись, звучали все мягче, все тише, пока, наконец, совсем не исчезли. Было тихо, в старом кресле сидела бабушка, она смотрела на догорающие свечи и думала о чем-то своем. На руках у нее спала маленькая девочка. Она лежала спокойно и видела чудесный сон. Она обладала ключом к тому, что знали от ее бабушки другие люди, которые понятия не имели, что такой ключ есть. Впрочем, так же, как и спящая внучка совершенно не догадывалась, что есть еще что-то и что она вообще что-то имеет. Тогда эта история произвела на него большое впечатление. Он и раньше слышал разные рассказы о подобных людях, но в данном случае его потрясло не это. Гипотеза потусторонности -- вот что явилось зерном, брошенным в его душу, которое постоянно мешало ему спать, есть, жить. Оно, и только оно заставляло его каждый день и каждый час думать и делать что-то, чтобы хоть на сантиметр продвинуться вперед в этом деле. -- Вы желаете знать, что я намерен делать с ней, с душой, так сказать. Да ничего, дорогой мой. Я, даже если очень захочу, ничего с ней и не сделаю. Проявить лишь могу, как фотопленку, уничтожить могу, знаю как, ну, а что до управления и чего-либо более сложного, то не могу -- и все тут. Бородач присел возле Шалли. -- Нет, вы мне подробно сейчас объясните, наконец, суть дела или я не посмотрю на недоговоренное вами и прерву нашу беседу на трагической для вас, господин, ноте. Шалли понял, что тот не шутит, ибо в руке у него появился пистолет. -- Ну, хорошо, не волнуйтесь вы, я ведь и так обещал вам, что открою, что за угроза это для нашей веры. Для меня , ведь, главное практическая сторона секрета, как и что, а это вам не надо. Вот и славно. Ну, так вот, могу я эту вашу душу проявить, могу убрать, а почему? Да потому, что не есть она ничем, кроме как тенью вашей в среде. Тень, как та, что на стене, только в другом состоянии и в опять же среде. Вас уже нет, а те процессы, которые вы собой создали в вакууме, превратившись в уже упомянутую пространственную макроквантовую структуру, продолжают существовать. Как столб пыли, пока не осядет. Это и не душа, вовсе, она не жива, это просто тень и не более. Она не способна не то, чтобы думать и действовать, она не в силах даже повторять все то, что делал ее хозяин. И хотя я еще до конца не сумел добиться результата в том, какая же связь между уже тенями и живым и между самими тенями, но уже твердо могу сказать одно. Не тешьтесь, что ваш всевышний вас ждет. Как только последняя клетка вашего организма умрет, вы не возвыситесь в рай, а начнете просто разлагаться, как протухшее мясо, вас окутает мрак, чернота и вечность смерти. Вы живы и воспринимаете все, лишь пока вы живы, ни секунды более смерти вы не просуществуете ни в каком состоянии, ни в астральном, ни в эфирном. Цените жизнь, это единственное, что есть у вас, и больше ничего. А что касается религии, то я понимаю, что не суждено сбыться пророчествам тех, кто говорил о слиянии науки и религии на общих, якобы, принципах нового видения мира. Не будет этого хотя бы потому, что религия терпит здесь более сложное поражение, и не о примирении на равных идет речь, а о полной капитуляции. Ну кто теперь полезет на смерть ради господа, зная, что после него останется только тень в пространстве, как на стене в Хиросиме после ядерного взрыва. Что за последствия будут -- не трудно себе представить, крах и конец. Шалли отодвинулся от бородача. -- Спасибо за разъяснения, господин Шалли, теперь я понял все. Не стану говорить религиозных речей, это при вас бесполезно, но за тот вред, который вы нанесли нам, уверяю, будете наказаны сурово. Именем господа мы выносим вам заслуженный приговор и пусть вместе с вами уйдет это лжеучение, что намеренно внести панику в нас и лишить нас самого необходимого, нашей веры. Она укрепляет нас, она дает нам силы и благодаря ей мы живы. Вы замахнулись на то, что вам не по плечу, господин Шалли, вы замахнулись на нашу надежду и опору. С самого начала Шалли понял, что надо этим людям. Не вымолви он ни слова, они все равно уничтожили бы его даже просто на всякий случай. Узнав же все, они сделают это тем более. Странно, но вопреки всем ожиданиям было очень страшно. До панического смеха не хотелось становится Джордано Бруно в это уже более, чем развитое время. И когда Шалли привязывали к столбу, аккуратно обкладывая сеном и поливая бензином, он бы засмеялся, если бы не было так грустно. Он хотел лишь быть первооткрывателем, а теперь руками этих маньяков он напрочь вталкивался в историю. Но единственное, что заставляло хоть на мгновение проясниться, помутившемуся от ожидания казни сознанию, это то, что не зря, все-таки, он, скопировав все результаты и методы исследований, уже давно послал их на освидетельствование как первый, кому это удалось. -- Они все равно обречены, и это есть лишь их предсмертная агония, последний крик бессилия. 1989 г.

ШАХМАТИСТ

Инспектор поднял простыню. -- О, господи, какое жуткое уродство. -- Лицо его исказилось от инстинктивно возникнувшей гримасы отвращения. -- Вы только посмотрите, -- обратился он к своему спутнику. -- Какие страшные мутанты, и это мы должны содержать и обхаживать! Нет, действительно прав начальник станции в том, что пора положить этому конец. -- Помощник инспектора подошел к закрытой кровати с высокими стенками, стоявшей у входа в следующий блок. -- Инспектор. Подойдет-ка сюда, я думаю, этот экземпляр вызовет у вас побольше эмоций, чем предыдущий. Инспектор закрыл мутанта простыней и подошел к кровати со стороны дверей. -- О, я вижу, инспектор, вы уже побаиваетесь, осторожно так подходите. Не волнуйтесь, врачи сказали мне, что среди них нет ни одного, сколько-нибудь опасного для окружающих. Они страшны и неполноценны, да и только. -- помощник отступил, освобождая пространство перед кроватью для инспектора. Помедлив еще секунду, тот, словно на что-то решившись, шагнул к кровати. Видя состояние шефа, помощник не стал ждать, пока он решится, и сам стянул простыню с лежавшего в кровати. Почти треугольный череп с длинным отростком на макушке, невероятное сплетение множества ужасных рук и одна-единственная восьмипалая нога, довольно густо покрытая какими-то лишаями. Все это конвульсивно дергалось, издавая щелевидным ртом непонятно ужасные звуки. Помощник задернул урода и, вздохнув, посмотрел на инспектора. -- Осталось посмотреть еще два отделения. Врачи и обслуживающий персонал будут ждать нас после этого в холле, это будет минут через десять. Ну, что, пойдем дальше? Инспектор побледнел. -- Если у меня хватит сегодня сил на все это, то я буду считать, что прошел самое ужасное испытание за всю свою жизнь. Что ж, пойдемте, что бы там ни было, а осмотреть это все надо. Будем искренне надеяться, что мы последние, кто все это видел.. Следующая комната была намного меньше предыдущей. В ней стояло всего три кровати, размещенные таким образом, что, казалось, их просто развезли по помещению хаотично, совершенно не думая, как бы поставить ровнее и удобнее. У крайней, стоявшей в другом конце комнаты, наклонившись и что-то делая в ней, стояла няня. Она копошилась в белье, то и дело мотая головой и что-то произнося. Инспектор остановился и внимательно наблюдал за ее действиями, пока она, завершив работу, не выпрямилась и, откатив кровать в сторону, подобрала приспособления для лежачих больных. Няня прошла между ними, открыв дверь и повернув за ней в коридор направо. На ее лице инспектор не заметил ни малейших черт неудовольствия. Оно было безэмоциональным настолько, что, казалось, вовсе не принадлежит живому человеку. Первым очнулся помощник. -- Ну что ж, инспектор, может быть, продолжим? А то мы с вами здесь такими темпами и до вечера не управимся. Как в нокдауне оказываемся каждые пять минут. Инспектор бегло заглянул во все три кровати и с неистребимой гримасой отвращения вышел в следующий коридор. -- Жизнь, можно сказать, прожил, а такого и не видел вовсе. Это же надо, до какого ужаса дошли, А вы видели, какое лицо у этой няньки? Маска, да и только. Никаких эмоций, такой иммунитет ко всему этому, только позавидовать остается ее выдержке. -- И посочувствовать ее работе, -- добавил помощник. -- Мне кажется, что назначать на такую должность людей -- это уже само по себе негуманно, не говоря уже об остальном. -- Они постояли с минуту, молча оглядываясь вокруг себя. -- Ну, что ж, дорогой помощник, не пора ли нам к персоналу? Время действовать, достаточно насмотрелись. В аккуратно убранном холле инспектор застал трех человек в белых халатах, беседующих о чем-то и совершенно их не замечающих. Заведующий клиникой был бородатый мужчина лет сорока, с орлиным носом и, казалось, не совмещающимся с ним, довольно мягким взглядом. Рядом сидела женщина, штатный врач, и молодой мужчина, не более тридцати лет, видимо, врач дежурный. -- Доброе утро всем и спасибо, что все в сборе. Сотрудников тут не много, ну, оно и лучше, быстрее все решим, -- начал инспектор, подходя к врачам. Заведующий отсел в сторону и, сняв белую шапочку, добавил: --Пока еще не все, няня прийти должна с минуты на минуту, тогда будут действительно все. Дежурный врач, видимо, заметив недоумение на лице помощника, поспешил вставить разъяснение: -- Понимаете ли, няня, конечно, к персоналу относится постольку поскольку, но мы решили, что, раз уж вопрос стоит об отделении в целом, то ее это тоже касается. Инспектор качнул головой. -- Да, конечно же. Но начнем, пожалуй, прямо сейчас. Она потом и так войдет в курс событий, я думаю, без труда. Итак, все вы, дорогие наши медики, в курсе, какое есть распоряжение по поводу этого всего, что тут у вас содержится. Не выполнять его мы не имеем права, да и дело, собственно, не в том, делать или нет, а в том, как лучше это сделать. Дежурный врач хмыкнул. -- Не гуманное это ваше решение, начальник станции, видимо, не совсем отдает себе отчет в том, что, имея такие полномочия, нельзя ими пользоваться во вред общепринятым принципам. Нельзя в угоду каким-то удобствам наступать на гуманизм и сострадание, даже если это относится к таким, как здесь. Помощник поспешил возразить, сходу осадив подобную тему. -- Это все несерьезно, доктор. Какие общепринятые принципы, какой там гуманизм! Вы что, не в курсе событий? Как можно разглагольствовать об этом, зная, в каком бедственном положении находится наша база?! Раненых полным полно, их уже некуда ложить, рейсовые корабли идут с опозданием и забирают слишком мало, чтобы нам стало легче. Я могу согласиться, что в самой сути кое-кто там и не прав, продолжая интенсивные экспедиционные десанты при такой ситуации. Люди заболевают, калечатся, их не успевают вылечивать, а новых уже отправляют. Но при чем здесь наш вопрос? Это ведь уроды, доктор, даже не просто уроды, а черт знает, что такое. Штатный врач слушала с выражением явного несогласия. -- Я считаю, наш коллега прав, помощник. Это негуманно. Не имеет значение, в какой ситуации мы находимся. С жиру гуманным кто хочешь будет, а вот как сейчас, это и есть самый что ни на есть гуманизм. Точнее, был бы, вы ведь все равно это сделаете, согласны мы или нет. Только имейте в виду, я ведь знаю, что вы от нас хотите, не согласия ведь. Мы этого делать не будем. Вам это в голову там пришло, вы уж сами как-нибудь и справляйтесь, а нас увольте от таких занятий. Инспектор кашлянул. -- Ради Бога, мы и не собирались вас заставлять, предложить помочь разве что могли, но теперь вижу, нету смысла это делать, не хотите. А что до справедливости и гуманизма, так тут я с вами поспорю. Не правы как раз вы. Помощник уже верно подметил, что, может, в корне и не правы наши начальники, что штурмуют космос излишне рьяно, но что до нашего положения, то извините. Вы что, считаете, что лучше пусть страдают от нехватки мест и из-за этого ухудшения качества обслуживания пилоты, геологи и другие, не просто нужные, а и полноценные люди. Пусть они гибнут, а эти выродки, которые, между прочим, даже для самих себя некоторые мертвы, пусть за счет них живут и здравствуют? А не более ли это негуманно, чем наше намерение, позволю себе спросить? Не уродливая ли форма лжегуманизма? По-моему, она и есть. И вообще, мне очень странно, что я вынужден вам это объяснять. И странно, что почему-то, когда вы и ваши коллеги делают на базе аборты, то вы не думаете и не говорите о гуманизме, а как дело до мутантов доходит, то горой прямо. А вдруг вы выскребли гения, великого физика или философа? Да, в конце концов, просто человека, полноценного и достойного жизни в миллион раз больше, чем самый нормальный из ваших уродов?! Вы просто привыкли к этому, вот и молчите.. Уничтожали бы теперешних ваших подопечных все время и везде, так и к этому привыкли бы также. Разумеется, аборт -- это дело еще и личной свободы каждого человека, хочет он или нет. Дело святое, но святое ли, когда кругом полно контрацептивов, каких только душе угодно. В этой ситуации вроде бы наоборот, преступное. Ну, а когда я этих выродков сюда приплюсовываю, то, ей-богу, посадить хочется ваших коллег, которые делами такими занимаются. Да и, кроме всего этого, разве ж даже при всем при этом мы бы трогали этих полуживотных, если бы не прижала нас ситуация? Вот и судите сами, где здесь гуманно, а где нет. Сплошные противоречия получаются. Выходит, действительно, правда -- она может у каждого своя оказаться. С какой стороны ни возьмись, везде прав окажешься. Так вот, мы и решили взяться, раз такое дело выходит, с той стороны, с которой нам, кроме всего этого, еще и польза получится. Я думаю, решили правильно, и положительных сторон здесь больше явно, чем в других аргументах. Заведующий поерзал на диване и, облокотившись о спинку, заложил руки за голову. -- Убеждать вы, конечно, умеете. Но есть в этом вопросе еще нечто иного рода, чем просто, кто правее и кто справедливее. Несомненно, девяносто девять процентов наших пациентов -- уроды, как телесные, так и умственные. Но вот оставшийся один процент я, пожалуй, защищать буду с полной уверенностью, что прав. Да, почти все из них не живут для себя, кто-то настолько дебилен, что и не в силах что-либо вообще соображать, кто-то мертв умственно, живо лишь его тело -- последствия запоздалой реанимации. А вот кто-то лишь внешне ненормален. Вам уже говорили, но вы, видимо, не обратили внимания, что у нас в отделении есть один такой. Он ужасен, ходить не может, весь искривлен, но его мутация не имеет ничего общего с просто уродством бесплодным и окончательным в своей безнадежности. Поверьте, никто из нас, работающих здесь, ни разу так и не смог выиграть у него в шахматы, стоило лишь нам научить его правилам. Общаться с ним невозможно, он не говорит и, пожалуй, не все понимает из того, что мы ему иногда пытаемся объяснить. Но вот шахматы он схватил слету, так быстро, что мы с вами учились в свое время дольше, чем он. Не берусь утверждать, что он обыграет какого-нибудь гроссмейстера, но уже одно то, что проигрываем мы, говорит о многом. Так что же вы скажете по этому поводу, инспектор? Правомерны ли мы обрекать его на подобный исход из-за того, что госпиталю нужна территория на базе для раненых и больных нормальных людей? Да, он один такой, и, убедившись, что мы хоть костьми ляжем здесь, но вы все равно их всех уберете, я подумал: Бог с ними со всеми, ваша правда сильнее сейчас, чем наша, и вы победите, но как же с этим, он ведь не такой, как все они. Он ведь, согласитесь, достоин жизни не просто даже из пространных идеалов. Он разумен. Инспектор прошелся вдоль мебельного уголка, где сидели врачи и его помощник. -- Что такое шахматы? Вы меня извините, доктор, но даже обезьяну или собаку в цирке сейчас дрессируют настолько умело, что со всем основанием можно утверждать подобное вашему. В разговор вмешалась штатный врач. Глаза ее поблескивали, было видно, что она рассержена. -- Да что вы им доказываете, доктор, они же, кроме цели, ничего перед собой не видят сейчас! Плевать им на вашего шахматиста, они бы и вас устранили, если бы хоть чем-то вы подпали под это распоряжение! Они ведь спасут его только, когда польза им будет практическая от него. Не шахматки какие-нибудь ерундовые или шашечки. Вот если бы он формулы щелкал как орешки, этот мутант, или цифрами оперировал десятизначными как таблицей умножения. Вот тогда бы они бесспорно признали бы, что он разумен, и полезен, добавили бы. Обязательно, иначе как же без практической пользы? Не дело это иначе, не серьезно. А раз такого нет, то и разговора нет, не правда ли, инспектор? Берете лишь тех, чья мутация эксплуатации полезна, на благо и для, выгодных только спасаем, другие недостойны. Что, права я? Помощник поморщился. -- Не кричите, пожалуйста, не надо прессингов психологических нам тут показывать. Мы и слова сказать не успели, а вы уже в атаку рветесь. Женщина зло улыбнулась. -- Успели сказать, слышали мы это слово: собачки, обезьянки, цирк, все поняли, не беспокойтесь. Инспектор по-прежнему стоял там, где остановился, внимательно слушал беседу. -- Ну, хорошо, уважаемые доктора, я не буду с вами спорить. Действительно, этот ваш, извините уж, экземпляр, пусть и звучит из моих уст несправедливо, ибо не вправе я решать, кому чего, вполне жить достоин. Достоин хотя бы из-за уникальности своей мутации. Кто знает, может быть, она такая у него одна на черти -какое количество просто безобразных. Хотя, честное слово, шахматы -- это не показатель. Я не стану возражать, если он останется, но тогда я вправе спросить: а где мы его поместим? Устранив ваше отделение, все здесь будет отдано под операционные и палаты с условиями для нормальных людей. Извините, но места ему госпиталь, боюсь, наотрез откажется выделять. Он же нуждается в уходе специальном, если не ошибаюсь? -- Не ошибаетесь, -- перебил дежурный врач. -- Спецпитание, гигиенический уход и все такое прочее, без этого он погибнет. -- Инспектор сунул руки в карманы брюк. -- Ну, и куда же его такого неприхотливого прикажете? Заведующий нахмурился: -- Я считаю, ваши шуточки, инспектор, сейчас не уместны. Вы же порешили разом очистить базу от уродов, вот и предусмотрели бы все возможные варианты. Вы ведь такие предусмотрительные, рассудительные, что же так оплошали? -- Я такого же мнения. Нельзя браться за дело таким образом, инспектор, это не просто непрофессионально, но и глупо, -- добавила штатный врач. -- Вы очень хитрый, инспектор, явились, вот вам, пожалуйста, проблема, вот, пожалуйста, сами и решайте, а вы -- только докладчик о том, что все шито-крыто, заслуги в этом ваши, и все прекрасно. Не выйдет, инспектор, -- дежурный врач с вызовом посмотрела на инспектора. Помощник деловито поправил ремень на брюках и посмотрел на шефа. Инспектор стоял, задумавшись. Решив прервать внезапно воцарившееся молчание, помощник уверенно начал: -- Уважаемые медики, мы люди полувоенные, грубоватые, и для нас таких проблем как не существовало, так и не существует. И вовсе мы не непредусмотрели всякие там варианты. Все мы предусмотрели. Вариантов, правда, у нас поменьше, чем вам хотелось бы, -- только один: раз уроды и мутанты, то, позвольте, но и собирались поступить с ними соответственно, со всеми; теперь же вы нам тут прочли лекции о сути гуманизма, сами в этом вопросе не уверенные, поставили нас перед каким-то, по вашему мнению, нуждающемся в решении фактом и требуете того, чего мы, увы, не в силах сделать. Раз уж вы выступили с подобным планом, то кто, интересно, из нас должен был предусматривать? Мы, которые впервые об этом здесь услышали, или вы, которые уже знали обо всем? Не надо сваливать на нас свои грехи, у нас их и так предостаточно, и по милости ваших коллег тоже. Заведующий открыл рот для защиты чести своих коллег, но внезапно был перебит еще не знакомым женским голосом: -- Простите, что вмешиваюсь, -- явно волнуясь, сказала появившаяся женщина, -- но думаю, что спорить из-за Каспара не надо, -- ведь все решается очень просто. Инспектор посмотрел на заведующего. -- Кто такой Каспар? Заведующий слегка смутился и, преодолев свое замешательств, выдавил: -- Ну, этот, шахматист. Каспар его назвали. Женщина подошла к сидящим. -- Я уже давно здесь, но все как-то не решалась вмешаться. Я работаю здесь няней, ухаживаю за нашими пациентами и вот, что я думаю. -- Она очень сильно стеснялась, видимо, ощущая, какое положение занимает среди всех присутствующих. -- Я думаю, что проблемы с размещением Каспара нет -- Я возьму его к себе. Вы ведь позволите содержать его в моем номере? Там достаточно просторно, а моя новая работа вполне позволит мне уделять ему нужное внимание. Питание и все нужное я ведь сейчас делаю сама, так что, думаю, я вполне квалифицированно смогу за ним присматривать. Ну, а потом, когда мой договор о найме на базу истечет, я заберу его домой. Вы ведь не будете против и разрешите мне все это сделать? Не надо его со всеми, он ведь не такой, он очень хороший. Женщина с надеждой в глазах посмотрела на инспектора, потом, опять смутившись, опустила глаза и замолчала. Опять повисшую тишину нарушил заведующий. -- Разумеется, милочка, это просто гениальный выход из ситуации, я, без сомнения двумя руками за это. Нисколько не сомневаюсь, что мои коллеги поддержат вас в столь благородном поступке. Дежурный и штатный врач переглянулись и одобрительно закивали головами -- Я надеюсь, инспектор, вопрос исчерпан, и вы окажете всяческое содействие нашей сотруднице в ее инициативе? -- обратился заведующий к инспектору. Инспектор молча посмотрел на врачей. -- Без сомнения, окажу, можете не сомневаться. Ну, раз так, то тогда завтра же с утра мы и начнем. Примерно к часам десяти придут наши ребята, так что вы можете быть свободны. Штатный врач встала. -- Я боюсь, что ваши люди, инспектор, наломают здесь дров, у них, наверняка, нет сдержанности в эмоциях, а это все-таки не вредители какие-нибудь, а больные. Так что я, пожалуй, помогу им держать себя в рамках приличия завтра утром Инспектор пожал плечами: -- Буду только рад этому. Что ж, тогда позвольте откланяться, увидимся завтра, всего доброго. -- Он пожал всем руки и удалился. Врачи, немного помедлив, также вышли из холла, кто куда. Помощник встал и тяжело потянулся. Няня стояла на том же месте, где и раньше. Он рассмотрел ее внимательнее и сильно удивился. Няня оказалась очень симпатичненькой, молодой и прекрасно сложенной девушкой. Ее пышные пепельного цвета волосы растрепались, освободившись от снятого чепчика, длинные красивые ресницы изредка вздрагивали. Помощник автоматически поправил галстук. -- Простите, может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? Перевозить больного надо ведь сейчас, -- улыбнувшись предложил он. Девушка оставила свои мысли и быстро скользнула взглядом по помощнику. -- Спасибо, я сама, это нетрудно, -- она повернулась и пошла к двери коридора. Ее шаги звонким отзвуком слышались в коридоре через незакрытую дверь, пока не стихли совсем. Помощник пожевал свою губу и, расстегнув пиджак, пошел к лифту, ведущему на верхние ярусы. 1989 г.

ДРЕМЛЮЩЕЕ ПРОКЛЯТИЕ

Буря, бушевавшая над побережьем, набирала силу. Ураганный ветер сметал все на своем пути, оставляя землю за собой пустынной и черной. Ближе к морю в своей центральной части закручивающийся столбом смерч слегка слабел и смыкался плотно сжатой воздушной массой с основным потоком, более слабым, но гораздо большим по объему. Постепенно переходя в центр потока, ветер изменялся и не был столь порывист, но нажимал со всех сторон сплошной стеной, и устоять было совершенно невозможно. Воздушный фронт тянулся на многие километры по поверхности моря и постепенно обрывался возле юго-западного побережья Индии, проходя вдоль всего западного ее берега. Там, где фронт слабел, начиналась зона теплого воздуха. Вдыхать его было тяжело и неприятно. Он занимал весь участок Индийского океана, простирающийся до востока Африки и даже вдоль него, вплоть до Мадагаскара. Здесь воздушное марево начинало слегка колыхаться и, не спеша закручиваясь в невидимые спирали и кольца, сливалось с идущим из Антарктики прохладным воздушным течением. Проскользнув по западу Намибии и подхватив немного туч, поток вынес их, смешав в легкий, почти невидимый туман, в Атлантику, понемногу тормозя между Африкой и Южной Америкой. Здесь, с севера и из глубины материка, на западе, дули сильные ветры, принесшие много облаков и грозовых туч. Встречаясь, они перемешивались, меняя высоту, опять поднимались, кружась над океаном и создавая нечто новое. И окончательно переплетясь и изменившись, двигались на север вдоль Атлантического океана. Сопровождающий их туман уже непроницаемой стеной окутывал поверхность океана, а за ним следовали, постоянно взрываясь молниями, грозовые тучи. В районе между Испанией и Северной Америкой движение остановилось. Оно натыкалось на внезапно возникший антициклон. Он отталкивал гигантскими рукавами напирающие воздушные массы, рассеивая их к побережью, оттуда они проникали еще дальше вглубь. Огибая рельеф местности и замедляя свое движение, течение становилось спокойным и размеренным. Растеряв все тучи на прибрежном участке, где его пересек не сильный, но напористый ветер с севера, поток преобразовался в обычный ветер средней силы, то убывающей, то опять усиливающийся за счет давления больших, чем он, воздушных фронтов. В центре материка все резко изменялось, затихая и уступая место движению нового циклона, образовавшегося еще позавчера и до сих пор достаточно сильного и стойкого. Ответвляясь от него и сдвигая другие ветра и течения, новый, очень сильный поток, вобравший в себя обильные ливни и град, стремглав понесся на запад побережья всей своей мощью. Смешивание и перестановка сил внутри него происходили постоянно. То догоняя друг друга, то отставая, внутренние потоки напоминали клубки прозрачных змей. Вырвавшись без особого труда на простор Тихого океана, ветра распались, и над центральной частью океана воцарилась тьма, в которой засверкали молнии и посыпался град, иногда сменяемый потоками ливней. Теряя силу, поток, изрядно истощившись, вышел к Китаю и Японским островам, где был немедленно рассеян и поглощен местными течениями, идущими вдоль берега и заворачивающими на материк в районе Восточно-Корейского залива. На материке к проходящему течению присоединилась облачность, неподвижно висевшая, как бы в ожидании, над центральным Китаем, и все вместе дошло до Хребтов Тибета. Тут облачность отделилась и, зависнув во впадинах и ущельях гор, освободила поток от своего присутствия и позволила ветру прорваться, развалившись на множество ветерков, сквозь скалы и камни Тибета Уже почти ослабев, остатки течения неожиданно были подхвачены сильным горячим потоком из Средней Азии и, повернув на северо-запад, понеслись в сторону Восточноевропейской равнины. Царившее здесь разнообразие, образованное слиянием и распадом остатков множества потоков ветров и фронтов, встретило пришедшее с юго-востока, боковым прохладным ветром, что завернуло поток и вынудило перемещаться раздвоившись. Деление продолжалось, когда на пути возникли идущие в противоположную сторону потоки, представляющие остатки других образований. Слабый теплый ветерок натолкнулся на ударившего его сверху вниз более сильного собрата и, опустившись, завертелся между бетонными корпусами домов, огибая их и постепенно слабея. Оставляя на каждом здании часть своей уже давно потерянной силы, за большим домом из кирпича ветер лизнул траву и, поднявшись сквозь зашелестевшую листву деревьев, ударился о стену небольшого девятиэтажного дома. Слегка загудели стекла в окнах и с грохотом распахнулась форточка. В кухне стало свежо, зашелестели и перемешались бумаги на столе. Марта оглянулась, но возвращаться не стала. В руках ее был довольно тяжелый тазик с бельем, а в таком возрасте каждое движение требует больших затрат силы. Она прошла по коридору в ванную комнату и, поставив тазик на раковину, открыла крышку стиральной машины. Электронные часы, переключившись на режим программирования, замигали белыми нулями на информационной панели. Марта не спеша сложила белье в машину, набрала воды и, закрыв крышку, с трудом нагнулась к кнопкам программного устройства. Она уже набрала программу и переключила таймер на время суток, когда ее взгляд скользнул чуть левее корпуса машины. Белая, облицованная плиткой стена за ванной неожиданно привлекла ее внимание. Она была такой же, как обычно, но сейчас как будто что-то заставляло Марту смотреть на эту стену. Неприятное предчувствие овладело ею. Ощущение чего-то ужасного нарастало, и Марта уже почти задыхалась от необъяснимого ужаса, когда на белоснежной поверхности покрытия стали как бы концентрироваться алые капельки чего-то густого и непрозрачного. Они росли, набухая и медленно сползали по гладкой поверхности, они сливались друг с другом и срывались в ванну, разбиваясь об ее дно и дробясь на множество мелких капель. Через минуту вся стена была темно-алого цвета от стекающей по ней жидкости. Марта, трясясь, отступила от машины к стене. Она попыталась разогнуться и уперлась трясущимися руками в стенку. Руки погрузились во что-то липкое, и она отчетливо почувствовала отвратительный запах чего-то знакомого, но уже давно забытого. Сморщив лицо от боли, Марта выпрямилась и оглянулась на стену, за которую взялась. Алые ручейки сочились по ней, образуя на полу еще небольшие лужицы. Ее руки были вымазаны в это, и она поднесла их поближе в лицу, чтобы рассмотреть. Острый запах раздражал, и она неожиданно вспомнила. Да, этот, именно этот запах она так ненавидела, когда была еще совсем молодой, когда она, поддавшись повсеместной агитации, стала санитаркой на той проклятой войне. Именно там она впервые почувствовала этот омерзительный запах. Это был запах крови. Марта в ужасе посмотрела на свои руки еще раз, ей уже не было страшно, она перешла ту грань, когда страх становится жалок и беспомощен по сравнению с тем, что его заменяет. Истошный вопль вырвался из ее горла. Она стояла посреди ванной комнаты, подняв руки, а вокруг лилась и сочилась алая зловонная жидкость. Она свертывалась и, лопаясь, сочилась вновь сквозь засыхающие корочки предшествующих ручейков. Она скапливалась в уже большие лужи в ванну и на полу и, наконец, она дождем закапала с потолка. На крик из дальней комнаты прибежал испуганный муж, он стал в дверях, открыв рот и совершенно не понимая, что здесь случилось. Марта натолкнулась на него и чуть не повалила на пол, выскакивая из ванной, с круглыми от ужаса глазами. -- Алекс, это же кровь, настоящая кровь, -- она протянула к нему свои руки, и он в упор посмотрел на них. -- Что это, Алекс, что это, я не верю своим глазам, может быть, мы сошли с ума? Она взглянула куда-то за спину мужа, и лицо ее исказилось в гримасе безысходности от чего-то неотвратимо страшного. Он повернул голову и тоже застыл в недоумении. Стены коридора алели потеками, а на дальней стене комнаты, которая виднелась через дверь в конце коридора, словно после взрыва, растекались струйки крови, склонясь к полу и замедляя свое течение. * * * День начинался динамично, еще с утра Алан почувствовал это. В офисе на него сразу же набросился директор, желавший непременно знать все подробности предыдущего дела. Потом, как сговорясь, начали звонить друзья и знакомые, не давая ни секунды на передышку, и, наконец, этот чертов вызов. Успев купить утреннюю газету, Алан развалился на заднем сидении и, решив воспользоваться минутой свободного времени, перелистывал сегодняшние сообщения. Он просмотрел раздел хроники и углубился в чтении большой статьи о коррупции правоохранительных органов. Основная идея написавшего это корреспондента сводилась к проблеме взяток. Автор недоумевал по поводу того, что не сама взятка является неприемлемой формой отношений между просящим и решающим, а лишь ее сумма, в некоторых случаях чересчур смехотворная. Читать до конца Алан не стал и занялся политическим обзором. За разделом политики шла бытовая хроника и ряд светских сообщений. На последней странице красовался фельетон, но до него Алан так и не добрался. Машина завернула за угол и остановилась у подъезда. Девятиэтажного дома. Вздохнув, Алан сложил газету и вышел из машины. У дверей подъезда стоял полицейский и скучающим взглядом провожал всех проходящих мимо. Поднявшись по лестнице и зайдя в подъезд, Алан натолкнулся на своего помощника. -- Эйбл, что вы здесь делается? Мне кажется, я вам еще даже не сообщал о происшествии. Помощник слегка растерялся, но замешательство длилось недолго. -- Я не вижу ничего страшного в том, что позволил себе вас опередить, инспектор, думаю, это только на пользу. А о случившемся мне доложил дежурный, я его об этом давно просил. Алан помедлил еще секунду и пошел к лифту, помощник последовал за ним. -- Ну, и что здесь стряслось, Эйбл, -- наконец, снова заговорил инспектор. -- Да по сути дела, ничего уголовного, инспектор, -- Эйбл жестом пригласил Алана в открывшийся лифт. -- В квартире одной супружеской пары преклонных лет из стен ни с того, ни с сего потекла самая настоящая кровь, причем, в совершенно невообразимом количестве. Алан с сожалением посмотрел на помощника. -- Не смотрите на меня так, господин инспектор, вы сейчас и сами это увидите. Зрелище, прямо скажу, не из приятных. На третьем этаже стояло двое полицейских. Дверь в квартиру была приоткрыта и оттуда доносились приглушенные голоса. Алан толкнул ее ногой и, заглянув в левую часть открывшегося коридора, вошел. Помощник прошел за ним и плотно прикрыл двери. В большой комнате на сдвинутых к середине стульях сидели двое стариков, рядом с ними, видимо недавно прибывшие, эксперты-криминалисты, сложив руки на своих чемоданчиках. Работать они не спешили, ибо, вероятно, не видели работы здесь для себя как таковой. Увидев Алана, эксперты встали и, поприветствовав его, отступили к столу. Алан огляделся. Окружающая картина не радовала глаз. Было такое ощущение, будто здесь только что растерзали как минимум несколько человек. Для полноты не хватало лишь парочки изуродованных трупов. Кровь действительно была везде. Ею были заляпаны весь пол, стены и даже мебель. Выслушав рассказ стариков о случившемся, Алан еще раз прошелся по комнате. Эйбл и эксперты молча смотрели на него. Он встал у окна и, выглянув на улицу, повернулся к ним. -- Ну, что молчите? А кто вам сказал, что эта штука, -- он мазнул пальцем по стене, -- что эта штука -- кровь? -- Он поднес палец к носу и скривился от омерзения. Похоже, что это действительно была кровь, но Алан был человеком трезвого ума и отлично понимал, что настоящая кровь никогда не имеет возможности сочиться из каменных стен. Эксперты наблюдали за его действиями. Старший из них поставил свой чемоданчик на стол и приступил к протиранию линз в своих очках. -- Знаете ли, господин инспектор, я тоже не склонен думать, что это кровь, но по внешним признакам весьма похоже. Алан вытер палец о платок и шагнул от окна. -- Ладно хватить сидеть, если вы не против, мы немного поработаем, -- обратился он к старикам. Те молча закивали головами. -- Ну, прежде всего, -- начал Алан, -- возьмите-ка эту бурду на анализ, а вы, уважаемый, пока ваш коллега будет этим заниматься, раздолбите мне в том месте эту стенку. -- Алан показал на сплошь залитое кровью место. Эксперты не спеша открыли свои чемоданчики и занялись работой. Выдолбленный кусок стены был сух и совершенно не пропитан кровью, как того ожидал Алан. Лишь внешняя его сторона была как бы полита ею, но при условии, что кровь именно сочилась, такое было просто невозможно. Последующие сколы во всех комнатах дали тот же результат, и Алан уже стал подозревать, что старики что-то задумали и просто дурачат их, как из средней комнаты закричал Эйбл: -- Инспектор, скорей сюда! Вы только посмотрите! Алан вбежал в маленькую комнату и застыл на месте. Из чистого участка зеленой стены, как из губки, сочилась темная густая масса. Цвет был уже не алым, а темно-вишневым, и стекала она сплошным потоком. На ее поверхности появилось более жидкое образование и, обгоняя гущу, стало сбегать по стене, растекаясь в большую лужу. Растерянность Алана длилась недолго, чуть придя в себя, он выглянул в коридор. -- Все сюда! Со всем, что привезли! Быстро! Эксперты бросили работу и, подхватив свои чемоданчики, подбежали к дверям. --Немедленно возьмите эти выделения как можно в большем количестве и -- на консервацию. Сможете? Старший группы порылся в своем саквояже и достал пластиковый пакет -- Инспектор, в машине есть все необходимое для консервации, но за эту штуку, -- он показал на стену, -- я не ручаюсь. Что касается нас, то сделаем все возможное. Стоявший за ним человек тоже достал пакет, и оба подошли к стене. Выделение усилилось. Густая жидкость заливала им руки и брызгала на халаты. Наконец они набрали два пакета и, оттолкнув Алана с прохода, сломя голову бросились из квартиры. За распахнутой дверью послышался топот по лестнице. Они спешили. Но Алан не думал об этом. Он терпеть не мог подобных штучек. Всю свою жизнь он подсознательно ждал встречи с чем-то таким, ждал, чтобы вывести на чистую воду, чтобы разоблачить и высмеять. И теперь он будет делать все, чтобы подвергнуть эту мистическую мерзость всем кругам атеистического исследовательского ада. Он был уверен, что эта штука подобного испытания не пройдет и, в конце концов, окажется просто-напросто имитацией, ловкой и корыстной. Он ждал этого и сейчас был доволен тем, что удалось взять пробу. Алан подошел к стене и, приняв принесенный ему молоток, с яростью вонзил острую часть в стену. Выбитый кусок шлепнулся в лужу багрового киселя, и он с удивлением увидел, что чистый участок стены на месте скола опять стал алеть от крови. Алан сколол еще раз, и опять на чистом месте чуть погодя заблестели красные капли. Он отошел и с изумлением стал наблюдать. Происходило действительно интересное явление. Если бы кровь сочилась из глубины, то промокала бы стена, а это было не так, и в этом он убедился на предыдущих сколах. Но ведь на тех стенах после скола кровь уже не сочилась, а тут она сочится вновь и вновь. Прошло около минуты. Выделения замедлились, и кровь начала сворачиваться. Реальность происходящего поражала. Вернулись эксперты. -- Инспектор, нам удалось ее законсервировать, -- Глаза человека блестели за линзами его очков. -- Две донорских дозы в вашем распоряжении, отчет можем представить к вечеру. Алан оживился: -- Отлично! Я думаю, здесь нам делать больше нечего. Оставьте тех двух, что у входа, пусть помогут старикам прибраться, а мы с вами можем ехать. Да, кстати, Эйбл, -- Алан повернулся к помощнику, -- принесите-ка мне сегодня, если что-нибудь найдете, конечно, материал об этой квартире. Может быть, кого-нибудь здесь брали или скрывался кто-то, ну, или что-то в этом роде. Вы меня поняли? -- Да, господин инспектор, я сейчас же поеду в наш архив. О результате сообщу в офис. Вы будете у себя? Алан пошел к выходу: -- Да, Эйбл, я буду у себя. И еще просьба, -- Он повернулся к эксперту, -- убедительно прошу эти пробы в наилучший режим хранения. И чтоб ни одна собака не совалась. Под вашу личную ответственность. Эксперт стал серьезным и наклонил голову, выражая беспрекословность выполнения. По дороге в офис Алан начал было дочитывать газету, но это ему быстро надоело и, уставившись в окно, он размышлял о происшедшем: "Помощник был прав. Совершенно ничего криминального в этом не было." Однако, какое-то ощущение постоянно беспокоило инспектора. Ему казалось, что за всем этим камуфляжем стоит нечто гораздо более серьезное, нежели эти кровоподтеки. Что-то неизмеримо большее. Чутье сыщика работало, и, хотя не было результатов, оно уже заставляло Алана всерьез взяться за все мелочи этого дела, дабы не упустить путеводную нить логики событий в дальнейшем. Прибыв в офис, Алан засел у себя в кабинете и уже собирался позвонить в архив, куда отправился Эйбл, как он сам, не спеша, с видом исполнившего свой долг человека, ввалился в комнату. -- Ну, вот, инспектор, как я вам? Не прошло и часа, как я предоставил, на мой взгляд, довольно ценную информацию. Надеюсь, она вам непременно поможет, и когда вы пойдете на повышение, то не забудете и меня. Эйбл улыбался. -- То, что вы здесь уже и не с пустыми руками, Эйбл, это, конечно, вам зачтется, но вот насчет повышения, это вы льстите. И вообще, если вы собираетесь каждый раз доставлять мне информацию и материалы с подобным соусом, то пойдете на понижение. Алан криво ухмыльнулся: Шутка, шутка, не волнуйтесь, я добрый. Итак, что же тут? -- Алан принял из рук помощника две увесистые папки и начал их открывать. -- Да ничего сногсшибательного. Первое дело об ограблении. Вы были правы, когда заподозрили что -то при виде этой крови. Правы, потому что по этой квартире сразу обнаружилось два дела. Так вот, по поводу ограбления. Лет семь назад, когда там еще жили старые хозяева, а не эти старики, кто-то залез к ним и хорошенько их почистил. Вынесли все, даже зубные щетки, впрочем, вы и сами прочтете. Ну, а второе, это из раздела нераскрытых убийств. Эйбл подошел к окну. -- Хорошо, Эйбл, я доволен вами. Вы уверены, что больше по этой дыре в архиве ничего нет? -- В нашем архиве электронный банк данных, инспектор, и в этом уверен не я, а компьютер. Алан повеселел: -- Да, да, конечно же. Я думаю, мы ему доверимся, тем более, что он -- полицейский. Ну, что ж, пожалуй, Эйбл, вы можете быть свободны до завтра. Однако, я просил бы вас быть дома на тот случай, если мне что-то срочно понадобиться. -- Хорошо, инспектор, я буду дома. Кстати, хотел бы вас предупредить: вы же знаете шефа. При таком наплыве преступлений, который мы имеем сейчас, я боюсь, что он не даст вам больше трех дней для закрытия этого инцидента. -- Эйбл вышел и закрыл за собой дверь. Алан ударил по столу: "А, пожалуй, что он и прав. Этот карьерист в лепешку расшибется, а не допустит лишнего процента преступности у себя на участке. И возиться с этим, для него даже не делом, а черт знает чем, он мне не позволит и лишней минуты... Но сегодня до конца дня еще есть время, время, пока он меня не будет спрашивать и вызывать. Это время мое, и его надо использовать максимально плодотворно." Алан быстро поднял трубку: -- Алло, лаборатория? Какие результаты по сегодняшним пробам? У аппарата оказался тот самый эксперт в очках, Алан узнал его по голосу. -- Господин инспектор, я с большим нетерпением ждал вашего звонка. Дело в том, что то, что мы взяли на анализ, не является ничем иным, как чистейшей кровью, причем первой группы и с положительным резус-фактором. Ошибка исключена: я лично проверил несколько раз. У Алана закружилась голова, он съехал в кресле и глубоко вздохнул, с ужасом понимая, что теперь, если он не распутает этого дела, шеф его просто-напросто вышвырнет ловить на улице хулиганов, а не вести сколько-нибудь серьезные расследования. Придя в себя, Алан сел ровнее. -- Хорошо, спасибо за помощь, насчет хранения образцов, я надеюсь, вы помните наш уговор. Отчет, как и договаривались, в письменном виде представите вечером. Всего доброго. Он повесил трубку. Дело принимало гораздо более серьезный оборот, чем ему показалось вначале. "Уж если лаборатория дала такой результат, их лаборатория, которая никогда не ошибается, потому что проверяет все и вся по десять раз, на наилучшей аппаратуре, то это действительно кровь. Но откуда в таком количестве? Ведь это не литр и даже не три. Чтобы заляпать такую квартиру с потолка до пола, да еще с лужами, надо не меньше, чем литров двадцать, а то и все тридцать." Алан чувствовал, как нарастает напряжение. Он перелистал дело об ограблении. Ничего по сути теперешнего вопроса, никаких намеков, никаких зацепок. Ничего похожего. Спустя неделю преступники были пойманы и осуждены. Дело закрыто и передано в архив. Алан отбросил папку на край стола и достал из ящика новую. Аккуратно заполнив заглавие, он быстрым размашистым почерком набросал сегодняшние события и закончил как раз на том месте, где собирался приклеить отчет лаборатории. Больше на сегодняшний день заполнять было нечего. Он задвинул папку в стол и открыл второе дело, лежавшее правее. На первом листе был отчет полицейского инспектора, первым прибывшего на место происшествия. Алан начал не спеша, и первое, что обратило на себя его внимание -- это дата. Преступление было совершено десять лет назад. Теперь становилось понятным, почему дело уже в архиве. По принятому лет двадцать назад закону даже найдя убийцу, его не могли судить из-за десятилетнего срока давности, считавшегося достаточным для исправления его личности. При условии, что за эти десять лет он не совершил ничего противоправного. Дальше шло описание места преступления, каким его застал инспектор. Шрифт печатного автомата был мелок, и Алан наклонился, чтобы не утомлять глаза. "На столе в большой комнате при детальном рассмотрении обнаружены органические фрагменты, видимо, выброшенные при сквозном пролете пули через тело убитого. Весь пол комнаты забрызган кровью, кровь также обнаружена на мебели и стенах. Кровь разбрызгана хаотично, предположительно, вследствие сопротивления убитого нападавшему. Далее кровавая полоса выходит в коридор и обрывается у входа в другую комнату. У входа внутри комнаты находится огромное кровавое пятно, свидетельствующее о падении убитого в этом месте. На зеркале и некоторых частях мебели в комнате обнаружены брызги, что подтверждает версию о падении. С места падения в ванную комнату ведет широкая кровавая полоса, говорящая о перетаскивании трупа. В ванной комнате при изучении помещения обнаружено тело убитого с двумя пулевыми ранениями в области сердца и в голове, а также частички головного мозга и черепной коробки, находящиеся на полу и в дальнем углу под раковиной. Стены сплошь забрызганы кровью убитого. Делая заключение, можно с полной уверенностью констатировать, что убитый был смертельно ранен в область сердца, в момент, когда находился спиной к столу в большой комнате. После чего ему удалось устоять на ногах и какое-то время бороться с напавшим после выстрела убийцей. Нельзя также обойти вниманием тот странный факт поведения нападавшего, который после первого выстрела не продолжал стрелять, а пошел в рукопашную. В результате схватки нападавший, вероятно, выронил пистолет и, будучи не в силах удержать жертву, выпустил ее. Раненый проследовал в коридор, где у дверей в другую комнату его и настиг убийца, уже поднявший случайно выпавший пистолет. Здесь нападавший, скорей всего, оглушил жертву и выволок убитого в ванную. Произведя осмотр жертвы, преступник не удовлетворился результатом своих действий и для полной уверенности добил жертву выстрелом в голову. Дополнительные выводы: Вещи и ценности взяты не были. Отпечатки пальцев не обнаружены. Анализируя личность убийцы, можно с полной уверенностью констатировать, что это был не профессионал, плохо владеющий своей волей и эмоциями. Тем не менее, из целого ряда деталей следует, что убийца был человек достаточно рассудительный и не глупый, а промахи, совершенные им при убийстве, говорят лишь о его неискушенности в подобного рода делах. Отсутствие крови в раковине говорит о том, что убийца смывал ее с себя, следовательно, его одежда должна носить следы преступления. Следует не упускать из поля зрения и такую важную часть дела, как то, что убийце было совершенно необходимо умертвить жертву наверняка, и быть уверенным в этом на все сто процентов. Это факт влечет за собой личную заинтересованность убийцы, свидетельствующую о чем-то, чего убитый ни в коем случае не должен был разгласить. Оружие: Выстрелы произведены из револьвера К-248, что подтверждается лабораторным анализом извлеченных из стен пуль и отсутствием гильз. Калибр ствола -- 9 мм, что, в свою очередь, объясняет количество потерянной убитым крови и тяжесть нанесенных ранений. Заканчивая отчет, нужно обратить внимание на четкое соответствие одних фактов с другими, что в целом создает наиболее вероятную картину происшествия и способствует скорейшему и наиболее верному ходу расследования." Алан закрыл глаза рукой. " Боже мой, какое ужасающее совпадение. А впрочем, где же здесь совпадение? Это, похоже, и есть то что подсознательно подсказала интуиция. И если так пойдет дальше, то сомнений нет. Хотя, как же это так? Ведь ниоткуда лилась, из пустоты.." Алан взглянул на распятие, висящее в кабинете на стене. По спине пробежал холодок. И тело передернуло от нахлынувшего страха. Он перелистнул рапорт и остановился на описании личности убитого. "Убитый: Артур Викко, 35 лет..." Дальше шла точная дата рождения и биография. "Инженер национального центра космических исследований. Холост. Рост -- 178 см. Размер обуви -- 43. Объем груди -- 100 см. Объем талии -- 78 см. Объем бедер -- 98. Размер -- 48. Последняя занимаемая должность -- руководитель проекта создания ракетного двигателя новой модификации, автором которого является сам." Ниже была приклеена фотокарточка убитого. "Не очень то и густо, -- Алан прикусил губу, -- хотя, что, в общем-то, можно еще добавить к жизни одинокого ученого?" Алану постепенно становилось все более интересно это дело. Он опять почувствовал какую-то невидимую нить, ведущую к логической развязке убийства. "Убийца ничего не взял, убил непрофессионально, но наверняка. Он явно что-то знал, этот Артур Викко. Знал, и кто-то очень боялся этого. Убийца был, скорее всего, человеком в общем понятии простым, ибо будь он кем-нибудь из власть предержащих, он бы наверняка нанял профессионала, а не полез бы сам пачкаться в крови. Значит, Викко знал, скажем, какую-то тайну этого человека. И человек этот знал, что Викко знает, и боялся. Но просто из чувства страха он, наверняка бы, этого не сделал. А убил он потому, что Викко ему мешал. Мешать он мог ему только в том случае, если убийца что-то предпринимал, рвался по служебной лестнице, например. Стоп. Надо проверить его сослуживцев. Или, это тоже возможно, убийца просто был его другом или знакомым. В этом случае Викко мог мешать ему как человек, который просто знает что-то, что в любой момент станет достоянием гласности. Например, об увлечениях друга, предположим, не очень одобряемых в обществе. Но и в этом случае убийца куда-то рвался, к власти, может быть, или к большим деньгам. Сиди он просто так и не пытайся сделать свою жизнь лучше посредством каких-либо действий, вряд ли стал бы он убивать Викко из-за того, что тот про него что-то знает". Алан начал оживленно перебирать подклеенные листы дела. "Ага, вот это где!" -- На листе алела надпись: "Подозреваемые:" Ниже шел текст. Алан с жадностью впился глазами в узкие строчки. "Рассмотрев всех наиболее близких и просто знакомых убитого, следствие не обнаружило сколько-нибудь существенных причин для привлечения их к ответственности." Ниже шло перечисление знакомых Викко и оправдывающих их обстоятельств. Алан пробежал глазами по мотивировкам и остановился на последней. В отличие от предыдущих подозреваемых, в городе и вовсе отсутствующих во время убийства, а некоторых даже в стране, напротив последнего стояло: "Имеется алиби..." и сноска с указанием подробностей. Перелистав пару страниц, Алан нашел этот лист, где то единственное алиби из всех мотивировок было описано подробно. Перед глазами еще стояли лица приятелей и знакомых Викко, фотографии которых следовали за их объяснениями и доказательствами. С первых строк Алан понял, что алиби железное. За некоего Остина Ива ручалось четыре свидетеля, протоколы показаний которых были приложены на листах, подклеенных далее. Но как только Алан прочитал их содержимое, огонек преследователя, взявшего верный след, замерцал все сильнее и с каждой строкой разгорался ярче и ярче. Из протоколов следовало: "Остин Ив, инженер национального центра космических исследований. Должность, занимаемая на момент допроса, -- заместитель руководителя проекта создания ракетного двигателя новой модификации." Из знакомых Викко многие работали в центре космических исследований, но не в такой непосредственной близости к нему. И хотя сам этот факт не давал совершенно ничего к разгадке тайны, почему-то именно он показался Алану перспективным в этом деле. Он начал детально изучать показания свидетелей. По показаниям трех из них, Остин в тот вечер пригласил их в гости, поиграть в преферанс и выпить рюмочку коньяка. Придя к нему без пяти четыре, они просидели до одиннадцати часов вечера, после чего разошлись по домам. Алан обратил внимание на ту особенность, что Остин пригласил не совсем близких друзей и не хороших знакомых -- сослуживцев. Он пригласил обычных приятелей, которых при своей занятости видел наверняка не чаще раза в месяц. Показания не столь близких людей всегда расцениваются более высоко, нежели близких. Это происходит из-за якобы отсутствующей у них сильной заинтересованности выгородить приятеля, которая по законам криминалистики имеется у родственников и близких друзей потенциального виновного. И, кроме того, столь длительное времяпрепровождение в кругу не очень знакомых людей проще объяснить дефицитом общения с ними за счет малого числа встреч за месяц, например. Соскучились, мол, и далее в этом духе. Все это подбодрило Алана и укрепило его уверенность в правильности его подозрений. Но, несмотря на это, придраться было не к чему. Кроме того, всех четверых видела соседка Остина, старушка, жившая рядом на лестничной клетке. Она заходила к Остину в шесть часов позвонить и застала их за игрой. Алан перелистал дело назад и нашел выводы экспертизы по поводу вероятного времени убийства. Учитывая относительно своевременный вызов полиции Администрацией центра, где работал убитый, эксперты успели в тот же вечер установить, что смерть наступила около пяти часов вечера. Викко не вышел в вечернюю смену, которая начиналась в половину двенадцатого, и администрация, зная важность проекта, тут же забила тревогу. Викко был весьма пунктуален, и подозрения возникли сразу и обоснованно. Сопоставив все, Алану стало ясно, что соседка свидетелем если и является, то косвенным. А вот с этими тремя ничего не поделаешь. Алан понимал, что десять лет назад при данном повороте событий он бы и сам не нашел выхода из этого замкнутого круга. Но вот сейчас, когда он имел факт этого ужасного кровотечения в этой же квартире, да еще столь схожего по всем без исключения показателям, с описанием последствий убийства Викко, сейчас он знал уже точно, что таких совпадений не бывает. Внезапно Алан поймал себя на упущении. Он опять нашел лист с описанием данных Викко. На самом краю листа была написана формула крови убитого: О(I)Rh[+]. Алан почувствовал, что он все больше почему-то начинает подозревать Остина Ива. Он откинулся на спинку кресла. "Все свидетели гарантируют алиби, это раз. Ни одного из них найти не представляется возможным спустя десять лет, это два. И даже если все это сделать, и они изменят показания, то срок давности стирает всю вину без остатка. Да и какой же свидетель признается, пока еще не истекли сроки в лжепоказаниях, чтобы сесть?" Все вязло и захлебывалось в реальности жизни. И несмотря на полную уверенность и решимость Алана заняться этим делом, факт истечения срока давности подводил неутешительную черту под сегодняшними его поисками. Алан с сожалением бесцельно перелистал папку. Да, этот срок еще три месяца назад подписал его усилиям смертный приговор. Теперь они становились пустыми и совершенно никому не нужными. Единственное, что хотя бы задним числом Алан мог сделать, -- это подписать отчет о происшествии с кровотечением к этому уже архивному делу, добавив свои умозаключения. В середине папки листы слиплись и, переворачиваясь, зацепились за пальцы. Алан развернул их. Это был протокол показаний свидетеля Остина Ива. Алан пролистнул назад. Здесь на всю страницу шло объяснение Остина. В верхнем углу была его цветная фотография. Алан пригляделся внимательнее. Что-то неуловимо знакомое показалось ему в лице этого человека. Ощущение, что он где-то видел и причем не так давно, начало переворачивать память, мучительно заставляя вспомнить. Но ни ранее, ни тем более в относительно недавнее время Алан не мог видеть этого человека нигде. Он встал и прошелся по кабинету, опять сел и опять встал и заходил вдоль окна. Он был в этом уверен, такого не могло быть, но он его где-то видел. Он был в этом уверен и сейчас истязал себя, заставляя память открыть тот раздел, где было заложено что-либо об этом человеке. В дверь постучали. Алан ничего не ответил. Сейчас, как никогда, он не желал никого видеть Дверь приоткрылась, и из коридора заглянул полицейский: -- Господин инспектор желает кофе? -- Это был разносчик офиса, он уже почти заехал со своей тележкой в комнату, когда Алан, придя в себя, заорал на него так, как будто тот был виновен не только в осечке его памяти, но, как минимум, еще в десятке преступлений. Парень дернулся и, споткнувшись о свою тележку, попытался быстро выехать обратно в коридор. Тележка зазвенела чашками, рядами стоявшими на ней, выкатилась в коридор. Парень повернулся лицом, пятясь и закрывая дверь, у него из кармана, зацепившись за проем, вывалилась газета. Алан просиял: -- Сегодняшняя? -- успел крикнуть он вслед уходящему. -- Так точно, господин инспектор, -- тоже успел ответить парень, и дверь громко хлопнула за ним. Алан одним прыжком сел на стол и быстро раскрыл свою сумку. Достав утренний выпуск, он лихорадочно стал его просматривать, переворачивая листы резко и неосторожно, отрывая кусочки бумаги на краях. И, наконец, Алан застыл, сжав в руках газету. Он смотрел на очень большую фотографию на предпоследней странице. Сразу под ней шло короткое сообщение: "Сегодня в город прибывает рейсом 784 с севера руководитель отдела ракетных двигателей национального центра космических исследований, господин Остин Ив. Его визит в центр страны связан с подписанием договора между центром космических исследований и частной фирмой о продаже двигателей типа А-1118 для установки их на спутниках малой дальности Название фирмы до момента подписания договора не публикуется." Алан медленно поднес газету к папке с делом об убийстве. Да, сомнений быть не могло, это он. Алан не был удивлен тем фактом, что Ив прилетел -- он взгянул на часы -- да, уже прилетел в город. Вдруг Алан отчетливо понял, что понятия не имеет о том, прилетел Ив уже или нет, по одной простой причине. Он не знает время прибытия этого рейса -- 784. Алан схватил трубку телефона и быстро набрал номер справочной аэропорта. -- Добрый день, -- послышалось в трубке. -- Добрый день, -- ответил Алан. Голос его дрожал, -- Будьте добры, когда прибыл рейс 784 с севера? В трубке молчали. Спустя несколько секунд тот же голос быстро и четко сообщил: - Рейс 784 с севера прибыл в восемь сорок пять без опозданий. Алан еще не осознавал того, что услышал, а в трубке уже были гудки. Наконец, он повесил трубку и, задумавшись лишь на секунду, с грохотом выдвинул ящик стола. В ящике лежала папка начатого им сегодня дела. Он открыл ее и достал снизу, из-под своего отчета, лист с показаниями стариков из квартиры. "Все началось ровно в восемь сорок пять. Я запомнила это так точно, потому что выставляла программу на стиральной машине. Когда я это закончила, таймер высветил время суток, и тут же я увидела эти выделения", -- свидетельствовали слова старухи. Алан побелел. * * * День был солнечным. Алан решил пройтись пешком и, выпив по дороге чашечку кофе, чувствовал себя прекрасно. Вчерашнее настроение исчезло бесследно, и Алана больше не мучили неразрешимые вопросы, мешающие всему, чтобы он не предпринял, как крепкий капкан державшие все в нем и не дававшие ступить ни шагу без мысли о них. Вечер накануне он безвылазно просидел в офисе. Лишь в двенадцать часов вышел оттуда измотанный и усталый настолько, что дома заснул, даже не раздеваясь. Дело стало яснее ясного, и он окончательно пришел к выводу, что заниматься им просто необходимо. Что же касается бесполезности этого дела из-за срока давности, то Алан нашел выход и из этой ситуации. Решение было оригинальное И должно быть весьма действенным. Сейчас Алан направлялся к одному из свидетелей Остина. Это была старушка по-прежнему жившая рядом со старой квартирой, где она видела Остина с приятелями, игравшими в тот вечер и давшими ему неопровержимое алиби. Она оказалась единственным человеком, кто до сих пор не сменил свою квартиру. Это, в общем-то, становилось понятным, когда Алан узнал, что квартира купленная, а не съемная. Разумеется, люди среднего достатка, а особенно пожилые и одинокие, какой она и была, не имеют обыкновения часто менять собственные квартиры, приобретенные ценой неимоверных усилий и гигантских для них затрат. Отправив Эйбла за данными о работе Викко, Алан надеялся к середине дня еще лучше сориентироваться в ситуации и получить материал, с помощью которого он сможет продвинуться дальше. Он нашел способ наказать Ива даже сейчас. Это стоило ему огромного количества нервных клеток, но он нашел. Теперь он мог смело идти на раскрытие дела, и срок давности, мешавший ранее, неожиданно становился сильнейшим его союзником. Теперь он мог собирать данные, не думая о том, что кто-то откажется отвечать из-за страха ответственности. Ответственности не было, и по расчетам Алана свидетели должны были изменить показания. Проблема была в другом, не было самих свидетелей. Он перерыл горы бумаги, но так и не смог найти, когда и куда выехали все трое. Поиски захлебывались в количестве снимаемых ими квартир и в неточности данных, предоставленных для полиции. Людям просто лень было ходить в полицию каждый раз при смене адреса. И поэтому, меняя квартиры в одном и том же городе, они зачастую данных не подавали. Алан не ждал от старухи ничего особенного. Тот факт, что она была у Ива в шесть часов, убеждал в невозможности надеяться на то, что она вообще что-то знала о произошедшем. Ив мог быть дома после убийства и через двадцать минут, а уж спустя целый час тем более. Просто Алан не мог разбрасываться тем, что было, а было очень мало, и эта старушка туда входила. Он остановился у входа во двор небольшого, уютно расположившегося среди тополей дома. Зелень окружала его со всех сторон. Множество ящиков с цветами, развешанные на балконах, делали дом еще привлекательнее. Алан прошел через площадку и, поднявшись по небольшой лесенке, открыл дверь подъезда. Внутри повсюду чувствовалась заботливая рука жильцов. Было очень чисто, стояли цветы и кое-где на стенах даже висели картины. По всему было видно, что соседей, плюющих в лифтах и любящих громко поорать после попойки, здесь никто и никогда не терпел. Поднявшись на третий этаж, Алан нашел нужную ему квартиру и позвонил. Старушка, открывшая дверь, внимательно осмотрела его и, узнав цель его визита, как показалось Алану, не очень охотно пригласила войти. -- Я хотел бы достаточно подробно расспросить вас о самом господине Иве, -- начал Алан. Он сел в указанное старушкой кресло. -- Что это был за человек, какие житейские слабости, какие увлечения? Вы, как соседка, не могли не заметить хотя бы что-нибудь из его жизни. Старушка налила в небольшие чашечки горячий кофе и, поставив одну из них возле Алана, села в кресло напротив. -- Честно говоря, я не совсем понимаю, зачем вам, полиции, много лет спустя ворошить это дело. Он же, как я помню, оказался невиновен. Алан не очень хотел откровенничать, но вместе с этим ему необходимо было расспросить старуху хотя бы о мелочах. -- Да вы не волнуйтесь. Господин Ив как не подозревался с тех пор, так и не подозревается. Видите ли, просто, чтобы закрыть это дело окончательно, нам необходимы кое-какие уточнения. Мы ими дополним дело и спокойно сдадим его на хранение. Старушка отпила кофе и улыбнулась. -- Интересная штука, эта жизнь. Вот ведь никогда не думала, что через столько лет придет ко мне кто-то по этому делу опять. Думала, кончилась нервотрепка, забыли все, ан нет, не забыли. Ну, что я могу вам рассказать, молодой человек. Остин был человек глубоко порядочный. Вы ведь и сами знаете, ученый и, вообще, умница. Никогда себе ничего такого не позволял. Не пил, не устраивал оргий. Мы с ним даже дружили. Я ему семена для цветов давала, он очень их любил. У него вся квартира была в цветах. Помогал мне: когда в магазин сходит, чего купит, когда подарочек какой принесет. Добрый и очень отзывчивый человек был. Жаль, что уехал отсюда. Сейчас большим человеком стал, я слышала. Молодец, таких и надо наверх, такие плохого никогда не сделают, о людях будут думать прежде всего, а не о себе. Алан отпил кофе и поставил чашечку на стол. -- А скажите, пожалуйста, как он себя чувствовал, как вел себя, когда это случилось? Нервничал или нет, что делал, не пил или еще чего? Старушка удивленно посмотрела на него: -- Пил?! -- Она скептически хмыкнула. -- Что вы, Остин никогда не пил, разве что так, для запаха. А нервничать, конечно, нервничал. Курил больше, я его на балконе чаще тогда с сигаретой видела, чем с лейкой. Так-то он обычно цветы поливать выходил, а тогда курить на балкон бегал, что ни час, то он там. Но это кончилось, слава Богу, скоро. Обвинение с него сняли тогда, извинились, он и воспрянул духом-то. Правильно сделали, кстати, что извинились. После такого человеку сказать, что были не правы, что, мол, ни за зря его обидели, а так получилось, что не хотели, мол. Человеку тогда жить легче, униженным себя не чувствует. А потом и совсем таким, как был, стал. Утром, бывало, зайдет ко мне спросить, что из магазина принести, улыбается. Лицо у него доброе было. До сих пор его вспоминаю, представьте себе. Да и он, кстати, тоже не забыл К каждому празднику -- открыточку, -- старушка достала из тумбы пачку открыток. -- Я же говорю вам, хороший, душевный человек. Читала о нем в газете недавно, уважают его, нужное дело делает. Да он и повеселиться не дурен. Это он умеет, причем, в хорошем смысле. Вечеринку какую-нибудь устроить, организатор замечательный , и всегда все прилично, культурно. Я была как-то у него. Скромно все было, но как, вместе с тем, замечательно, незабываемо. -- Старушка сложила руки на груди, выражая восхищение. Алан слушал внимательно. Было видно, что Ив хорошенько постарался для своего имиджа. -- Мне он очень нравился, -- повторила старушка, -- да и не только мне. Девушек у него хоть и не было никогда полным-полно, но, что были -- просто красавицы. Никогда со всякими там не путался. Уж если девушка, то все в ней было замечательно. Да, вот хотя бы Анна -- последняя, которую видела перед его отъездом. Замечательная девушка была, просто сказка. И любовь у них была замечательная. Он так просто расстаться с ней не мог. Что ни день, то все с ней и с ней. Год почти их видела вместе, и все, как в первый день. Любили, видать, друг друга крепко, дай им Бог счастья. Алан оживился. -- Простите, а когда он с ней познакомился? Старушка допила свой кофе и налила еще. -- Да недельки через три после того, как в покое вы его оставили. Отошел, видать, голубчик, вот и вздохнул свободно. Не все же время ему мучиться. Алан мысленно прикинул, к чему это могло пригодиться, однако, так и не нашел ничего, к этому по делу. Но, учитывая, что информации все равно никакой, решил поподробнее расспросить старуху об этом романе. -- Да что вы! -- заерзала в кресле старушка. -- Я же говорю, исключительно порядочная девушка. Может, кто-то и считал ее просто так, потаскушкой, но это, точно, был человек недалекий. Что с того, что она в парикмахерской работала? Иная с дипломом шлюха шлюхой и ума ни на грош. А эта умница была, это и по лицу видно было. Я в людях хорошо разбираюсь, молодой человек. -- Простите, а что за парикмахерская, где она работала? Старушка на секунду задумалась. -- Да, по правде сказать, я уж и не помню точно, кажется, та, что за квартал отсюда. Знаете, там, возле фонтана и почти что на углу? Алан утвердительно качнул головой. Он действительно знал эту парикмахерскую и даже пару раз в ней стригся. -- Ну, вот, может они и поженились даже, -- старушка умиленно посмотрела на потолок. -- Чудесная пара была, голубки, да и только. Алан встал и немного выгнулся, распрямляя спину. - Скажите, пожалуйста, а не было у него каких-либо животных дома, кошки или собаки, может, птицы? -- Нет, что вы, он был жуткий чистюля. Если где хоть немного запачкался, тут же бежал отмываться. Это у него профессиональное чувство, он мне говорил. Работа была у Остина такая, где стерильность просто необходима. А с животными, сами понимаете, чуть недосмотрел -- и убирай сразу. Алан не упустил этой особенности Ива. Она как нельзя лучше объясняла, почему убийца столь спешно начал отмываться, прямо на месте преступления. И хотя это объяснялось и тем, что следы могли быть весьма заметными и требовали немедленного действия, все же Алан был уверен именно в первом. Окончательно убеждало то, что профессионал бы просто сменил одежду, которую заранее приготовил бы на всякий случай, чтобы, выходя, не запомниться соседям, например. Такие случаи бывали в практике Алана. -- Ну, что ж, огромное вам спасибо, -- Алан пожал старушке морщинистую руку, -- вы нам очень помогли, и я почти уверен, что больше наши люди вас не побеспокоят, всего вам хорошего. Алан вышел на площадку перед лифтом. С минуту постоял, прислушиваясь к звукам подъезда. Загудел и остановился лифт. Алан вытащил магнитофон из нагрудного кармана куртки и отмотал пленку назад. "Пил?! Что вы, Остин никогда не пил, разве что для запаха." -- послышался голос старухи из динамика. Алан отмотал на начало и, бросив магнитофон в сумку, пошел вниз по лестнице. Эйбл ждал в офисе. -- Инспектор, у меня куча новостей, и первая о том, что вас искал шеф. Он был в ярости, что вы тратите время на это пустое дело. Алан повесил сумку на спинку кресла. -- Знаю, времени он мне не даст ни минуты, ну, что там у тебя? Эйбл присел на стул и достал из кармана пиджака свернутые вчетверо листы. -- Я беседовал с одним из инженеров в центре. В то время, когда Викко разрабатывал свой проект, он еще не был там, где он сейчас, но кое-что из общей информации на интересующую нас тему дать смог. Ну, проще всего, он объяснил мне в общих чертах, над чем Викко работал. Это был ракетный двигатель. Суть разработки заключалась в том, что это не был двигатель нового поколения, это была усовершенствованная модификация старого образца. Вся ценность идеи заключалась в отсутствии необходимости больших затрат на новые программы и в тех показателях, которыми обладал этот двигатель. На основе старой конструкции путем изменения конфигурации узлов и агрегатов с небольшими новшествами, дополнявшими эти изменения, Викко создал совершенно новый двигатель, превосходящий по всем параметрам свой предшественник, на базе которого он и был создан. Или почти создан, ибо довести свое детище до конца ему суждено не было. В условиях технологического тупика того времени идея Викко экономила миллиарды космическому ведомству, удовлетворяя его запросы на ближайшие несколько лет. Алан присвистнул: -- Да, могу себе представить сумму его премии за эту работу. Эйбл развернул листы: -- Здесь подробное описание внесенных в двигатель изменений и общая информация по всем его параметрам и показателям. Два года назад он перестал быть секретом из-за внедрения целого поколения двигателей нового типа. И сейчас он доживает свой век на ближних спутниках да кое-где в армии. Сойдя со сцены, он все же представляет собой достаточно ценную штуку и сейчас. Например, его с удовольствием закупают третьи страны для своих космических нужд. Там он кажется вершиной прогресса. К тому же, он очень надежен в работе и долговечен, а это, сами понимаете, очень и очень выгодно. Так что он и сейчас продолжает приносить доходы, выражающиеся нашими с вами зарплатами за многие десятилетия. Алан пододвинул листы к себе. -- Ты сказал, что Викко его довести не успел. Кто же его доработал, и на какой стадии Викко остановился? Эйбл заулыбался: -- А вот этого я и ждал. Ждал потому, что с этого момента будет особо видна моя работа над этим вопросом. Викко был убит именно тогда, когда проект должен был вступить в свою главную стадию. И, разумеется, никто, кроме самого Викко, понятия не имел, каким образом и что делать дальше. Проект стал, и в ведомстве начали подсчитывать суммы с многими нулями, необходимые на разработку новых систем, и те, что потеряны на разработку этой. -- Ну, и что же дальше? -- Алан слушал с нетерпением. -- А дальше его правая рука и заместитель -- Остин Ив, убедив начальство дать ему время на доработку программы, за десять месяцев сумел воссоздать и то, что было утеряно со смертью Викко, и добавить к этому свою часть, явившуюся как бы второй частью проекта. И завершив все испытания, преподнес ведомству столь желаемое и уже оплакиваемое детище. Сами понимаете, как ведомство отблагодарило его, вытащившего все агентство, висящее на волоске от таких физических потерь, которых не знают многие державы. Он в мгновение ока стал звездой и до сих пор купается в лучах славы исключительно из-за этой разработки. Алан задумался. -- Но, Эйбл, это вообще-то, нам вряд ли поможет фактически. Я, конечно, все понял, что ты хочешь сказать, это, пожалуй убеждает, но кого? Меня и тебя. Это не факт, который мы могли бы использовать. -- Да, инспектор, это не факт, но то, что он с тех пор, кроме административных дел, больше ничем и не занимается, это тоже факт. Завершив этот проект, получив за него целое состояние и новое, вдвое выше прежнего, место, он за десять лет не сделал ни одной сколько-нибудь стоящей вещи. Я интересовался у специалиста, не один год работающего в этой области, инспектор: он считает, что человек его профессии, не сделавший хотя бы чего-нибудь за всю жизнь ни до, ни после такой крупной работы, на саму эту работу не способен. Алан просматривал листы. -- Да, конечно, Эйбл, ты прав. Я надеюсь, ты как следует зафиксировал показаниях всех с кем беседовал? Эйбл засмеялся: -- Ну, что вы, инспектор, разве я мог забыть вашу школу? Инженер в центре согласился письменно, а вот со специалистом не получилось. Боятся, трясутся за себя, но я назвал его по имени и по фамилии, так что в записи все, как надо. Он достал кассету и бумаги с показаниями инженера. -- Отлично, Эйбл, вы действительно неплохо работаете, я, пожалуй, подумаю над тем, чтобы взять тебя с собой, когда я пойду на повышение. Оба засмеялись Алан сложил все бумаги в папку и, разместив их там поочередно, хлопнул рукой по столу. -- Ну, что ж, Эйбл, думаю, ты и сам видишь, что здесь к чему. Я ни секунды не сомневаюсь в том, кто есть убийца, но чертовски тяжело до него докопаться. Да, он дилетант в таком деле, как убийство, но он высокий профессионал в гораздо более крупных делах, и поймать его совсем не просто. Об этом нам должно говорить одно уже это просроченное дело, так и не раскрытое. Эйбл поправил волосы и застегнул пиджак. -- Что-нибудь будет для меня еще, инспектор? Алан поднял на него глаза. -- Нет, пока нет. А что, кстати, за данные эти по двигателю Они откуда, Эйбл? Эйбл встал: -- Это из публичного архива-библиотеки космического агентства. Доступно каждому школьнику и совершенно легально. Алан пододвинул папку. -- Ну, хорошо, вы пока идите, и если встретите шефа, скажите ему, что, мол дело уже почти закрыто. Не надо его нервировать лишний раз. Нам же хуже будет. Эйбл попрощался и вышел. Алан пересматривал доставленные материалы внимательно и скрупулезно. Незаметно прошел час, на исходе был второй. Он, тяжело вздохнув, откатился в кресле от стола; ничего не клеилось. При его желании и уверенности все становилось в один стройный ряд и не требовало дальнейших объяснений. Но как только он ставил какой-нибудь вопрос под сомнение, как это делается всегда при отсутствии доказательств, все распадалось, как карточный домик. Нужны доказательства, неопровержимые улики. Нужно было что-то, что могло бы связать хоть две части из многих имеющихся у него. Алан подкатился к столу. Оставалось еще три листа из обзора одного ученого, который тот посвятил изобретению этого двигателя. В заключительной части Алан обнаружил любопытный стилистический оборот статьи. Автор, до сих пор повествовавший от своего имени, неожиданно переходит к диалогу, и не с кем-нибудь, а с самим Остином Ивом. Перечитав, Алан с удивлением и одновременно с радостью понял, что данный момент есть ни что иное, как интервью, данное Ивом автору. Алан перечитал заново последнюю фразу беседы: Остин Ив говорил, отвечая на вопрос о трудоемкости данного проекта: "Эта работа унесла два года моей жизни в тот период, когда еще был жив мой коллега и друг Артур Викко, и почти год напряженнейшего, порой доводящего до обмороков труда в одиночку после трагической его кончины." У Алана перехватило дыхание от злости: "Это он-то работал в одиночку?! Мало того, что эта свинья врет, что он, видите ли, до обмороков работал, так еще и самым наглым образом оттесняет за свою спину всех тех, кто вложил свое мастерство, душу и талант в воплощение этого двигателя из чертежей в реальность!" Алан что есть силы стукнул кулаком по столу. Ярость захлестывала его, он бесился от бессилия и накатывающейся ненависти к Иву. Алан посмотрел на папку. Тут он вдруг резко успокоился и еще раз четко и с расстановкой прочитал фразу Ива. Алан вспомнил слова старушки о приятельнице Ива из парикмахерской, которой тот увлекся сразу после убийства и того, как его оставили в покое. План возник сам собой. Алан сложил все листы и кассеты в папку и, открыв сейф, положил ее туда. Дело, похоже, начинало обрастать фактами, и оставлять его в столе, как вчера, было уже не предусмотрительно. Он закрыл сейф и быстрым шагом направился к двери. На улице темнело. Час пик уже миновал, но людей по-прежнему было много.. Пересев с автобуса на бегущую дорожку прямого эскалатора, Алан стал в левый ряд и не спеша пошел пешком. Особой необходимости идти по едущей ленте не было, но Алан спешил и поэтому решил выиграть хотя бы одну лишнюю минуту. Лента повернула на перекрестке и внезапно закончилась, аккуратно сталкивая пассажиров на тротуар. Пройдя еще квартал, Алан оказался напротив почтового отделения, рядом с которым в центре небольшой площади, падал и опять поднимался прозрачными струями фонтан. Парикмахерская находилась на другой стороне улицы, и Алан, дождавшись зеленого света, перешел дорогу и остановился напротив сияющей вывески нужного ему заведения. В помещении было довольно много людей, и Алан не стал толкаться и протискиваться, пытаясь узнать, кто здесь Анна. Он сразу прошел на второй этаж, в комнату к хозяйке. -- Простите, господин, что вам здесь нужно? -- она привстала со стула. -- Прощаю, вот мое удостоверение, а нужны мне вы. Нужны для того, чтобы позвать сюда вашу сотрудницу по имени Анна. Я хотел бы с ней побеседовать. Хозяйка начала внимательно изучать удостоверение. Алан понимал, что за это время Анна могла уволиться, но маленькая надежда теплилась в его душе. Он знал, что так же, как и с примером старушкиной квартиры, парикмахеры -- люди весьма консервативные в вопросе выбора и смены рабочего места, особенно, если находят коллектив. И, хотя все это была лишь теория, способная в любой момент рассеяться, как туман, оставив его один на один с суровой действительностью, Алан все же надеялся. Женщина вернула ему удостоверение и с опасением поинтересовалась: -- У нас работают две Анны, которую из них вам позвать? Алан растерялся, но не надолго: -- Ту, что работает давно, пожалуйста. Хозяйка не унималась: -- Они обе работают давно, так какую именно, поконкретнее? Алан вздохнул, и в голосе появились нотки недовольства: -- Позовите ту, что работает уже лет десять, не меньше, если опять обе, то зовите обеих, я разберусь. Хозяйка шагнула к выходу. -- Нет, в этот раз я поняла, кого именно. Такой срок работает лишь одна. Подождите здесь, я ее позову. Алан уселся за стол, со стороны, где обычно сидели посетители. Пользуясь тем, что никого нет, он поправил магнитофон в нагрудном кармане. Ждать пришлось недолго. Спустя несколько минут в комнату вошла красивая женщина лет тридцати пяти. -- Добрый день. Мне сказали, что меня искали, это вы? Алан жестом пригласил ее сесть. -- Да, это был я. Чтобы сразу выяснить, ту ли я позвал, хочу спросить, знали вы когда-нибудь некоего Остина Ива, инженера национального центра космических исследований? Женщина внимательно смотрела на Алана, лицо ее было спокойно и недвижимо. -- Да, я была знакома с этим человеком, однако, это было довольно давно, примерно, лет десять назад. Она вновь подняла глаза на Алана и наблюдала за каждым его движением. -- Дело в том, уважаемая госпожа Анна, позвольте мне вас так называть, что десять лет назад этот человек проходил по одному делу как подозреваемый. Невиновность его была доказана, как была доказана и невиновность других людей, но преступника так и не нашли. И вот, спустя эти десять лет подошел срок закрыть это дело за давностью лет, и в связи с этим, перед тем, как сдать дело в архив, нам необходимо дополнить его кое-какими деталями, подкрепляющими алиби основных подозреваемых, оправданных тогда. Сами понимаете, бумажная формальность, но без нее никак нельзя. Поэтому я очень вас прошу наиболее четко и точно вспомнить ваши отношения и постараться ответить на мои вопросы. Женщина перестала смотреть на Алана и немного расслабилась. Ее, по всей видимости, удовлетворили объяснения, и Алан мысленно порадовался тому, что она клюнула на эту, с точки зрения юриста, галиматью. -- Мне трудно вспомнить это подробно, -- начала она. -- Вы должны меня понять. Мне казалось, да и сейчас еще кажется, что мы любили друг друга. Все получилось так странно. Мы познакомились в марте, -- она грустно усмехнулась. -- Он пришел подстричься, ну и, как это бывает, в общем, довольно банально. Я помню все до мелочей, мне казалось, что счастье, наконец-то, решило одарить меня сполна. Мы встречались раза три-четыре в неделю, он водил меня по ресторанам, в бассейн, просто катались. Где-то к апрелю мы окончательно, если можно так сказать, сошлись. Я была без ума, он казался мне принцем моей девичьей мечты. Не было дня, чтобы я не получала пышный букет, и не было вечера, который мы бы не провели вместе. Алан вытащил из сумки листы бумаги. -- Извините за бюрократию, но не могли бы вы потом, когда расскажете мне устно, записать все это. Можно, конечно, кое-что и упустить в письменном виде, но не саму суть, пожалуйста. Женщина удивленно посмотрела на бумагу. -- Ладно, если это так надо, то напишу. Алан торжествовал, он был сейчас без ума от удачи и слушал, едва скрывая нетерпение поскорее превратить все это в документ. -- Мы ночевали чаще всего у него, но иногда бывали и у меня, конечно, -- продолжала она. -- Он тратил на меня огромные суммы, и мне кажется, совершенно о них не жалел. У него был хороший доход, конечно же, но все равно, согласитесь, что не всякий даже при наличии денег спешит с ними расстаться. Алан согласился и с интересом слушал дальше. -- По-моему, ему это приносило радость, когда он мне что-нибудь покупал Где-то в июле он взял отпуск за свой счет, и мы отправились на побережье. Это была неделя в раю. Я купалась в роскоши, и мне завидовали даже состоятельные дамы, так он меня ублажал. Потом мы вернулись, но и здесь, без бирюзовой воды теплого моря и сказочных пальм, чувства наши не остыли. Она рассказывала эту историю, как будто читала сказку. Алан сразу обратил на это внимание. Видимо, их чувства и впрямь были сильны, и, возможно, даже Ив, увлекшись этой игрой, позволял себе душевные порывы. Однако, надо было кое-что узнать из интересующего Алана. -- Простите еще раз, -- перебил ее Алан, -- я хотел бы уточнить, с того марта и до конца ваших отношений он что же, все время жил с вами или вы где-то виделись, а потом расходились? И вообще, было ли такое и как часто? На лице женщины возникло изумление: -- Да что вы, я же сказала уже, мы не расставались с конца марта ни на секунду до самого конца декабря. Мы жили вместе, ели, пили, спали, мы были, как одно целое, нас невозможно было разлучить. Как жаль, что все это так кончилось, хотя, возможно, пламя наших чувств остыло именно из-за того, что горело столь ярко, -- она стала грустной и прикусила верхнюю губу. Было заметно, что она до сих пор грустит по Иву, и это становилось объяснимым, учитывая то, что именно он ее оставил, а не наоборот. В этом Алан даже не сомневался, как и в том, что она не стала его женой. Еще тогда у старухи он и представить себе не мог иного поворота событий, хотя один процент чего-то непредвиденного оставался. Алан поправил галстук -- А скажите, он за все это время чем-нибудь кроме вас занимался? Я имею в виду работу. Может быть, он что-то писал, чертил, ну, хотя бы, читал? Может отлучался куда-нибудь на время по делам? Анна пододвинула листы к себе и достала из кармана ручку. -- Жаль, что вы никогда не знали, судя по всему, что такое любовь, иначе вы не задали бы мне этот вопрос после всего, что я вам тут рассказала. Я уж лучше напишу все, а вы потом сами думайте, что к чему. Алана вполне устроил и этот вариант ответа. -- Ну, хорошо, я вас прошу только перед тем, как вы начнете писать, не забыть подчеркнуть этот факт в объяснении, я о предыдущем вопросе, и рассказать, из-за чего же вы все-таки расстались. Анна положила ручку. -- То, что мы провели десять месяцев вместе, и он даже работу забросил ради меня, я написать не забуду, не волнуйтесь. А расстались мы, как все. В конце декабря наши отношения стали понемногу остывать, Встречались мы реже. Он стал менее внимателен, больше пропадал на работе, и все как-то само прошло. Однажды в начале января он приехал, и мы весь вечер провели вместе, а потом он сказал, что все прошло, и лучше будет разойтись. Я не спорила. Он не мог притворяться, после такого сумасшедшего года любви он просто выдохся. Я ему верила, потому что никто не сможет притворяться так долго и так страстно, как он вел себя весь этот год. Она взяла ручку и принялась за объяснение. Алан не хотел мешать. Он сидел без движения. Каждая строчка, появляющаяся за ее бегущей по бумаге рукой, значила для него еще один шаг к достижению успеха в этом деле. Он отлично помнил, когда Ив закончил разработку застопорившегося со смертью Викко проекта именно в январе следующего после убийства года. "Хорошо же он работал, если даже не вылезал из постели этой женщины. В отчете на тему его изобретения было сказано, что для достижения подобного результата нужен, по меньшей мере, год. И этот год ученый должен не досыпать ночами и работать весь день от зари до зари, а иначе он просто не в силах будет произвести такого количества расчетов и подогнать их в общее целое, свое изобретение. Именно эти ночи и не досыпал Викко, спеша создать свой двигатель, именно эти дни он, не разгибаясь, проводил за расчетами и чертежами. Ив же не только затянул рождение проекта на целый год, но и украл его у Викко, убив его самого. Он воспользовался его работами, чтобы завоевать незаслуженную им самим славу и получить те огромные деньги, которые по праву полагались за этот проект, но не ему, а Викко. Скорей всего, Ив выкрал расчеты своего шефа, а потом, пока тот не успел ничего обнаружить, поспешил в ним расправиться, Попасть к Викко ему не составило особого труда, тот его отлично знал и, конечно же, впустил. Далее все было быстро, хотя и не без срывов." Алана, например, интересовал момент, когда Викко с простреленной грудью сумел оказать Иву сопротивление. Наверняка, он хотел выбежать из квартиры, но Ив его догнал, и Викко был отброшен от дверей в комнату. Однако, все это мелочи по сравнению с тремя свидетелями Ива. Кто они? Что за люди, сокрывшие убийцу от заслуженного наказания своими показаниями? Чем руководствовались они в своих действиях? Можно представить себе, что Ив их просто попросил, но это глупо, и к тому же на суде они бы поняли, что это не игра, и Ив подонок. Естественнее всего вариант, что Ив заплатил им. Деньги у него были, и если он жил, не транжиря их направо и налево, то деньги приличные. На подкуп свидетелей уж точно хватило бы. Вот, кто нужен -- свидетели. Они, и только они дадут неопровержимые факты. Только им под силу вооружить следствие материалами уничтожающей для Ива силы. Без них он выплывет, несмотря на уже имеющиеся у закона доказательства, достаточные, чтобы его репутация лопнула, как мыльный пузырь. Алан не забывал, против кого он начал игру. Ив был уже не тот, что прежде, при Викко, это был национальный герой, принесший стране славу и мощь. Это был любимец научной элиты, на стороне которого были симпатии многих влиятельнейших людей государства. И, наконец, это был просто богатейший человек, которому ничего не стоило раздавить Алана, как блоху, вместе с его доводами и намеками, а большего Алан сейчас не имел. Играть против такого монстра, не имея козырей, было просто мальчишеством и дилетантством. Поэтому Алану позарез требовались свидетели, хотя бы кто-то из них. Он знал, как с ними обращаться, он был уверен, что они заговорят, но прежде их надо было найти. Анна закончила писать и протянула Алану листы, исписанные красивым ровным почерком. Он быстро перечитал содержание, и найдя, что желаемое им здесь довольно четко отражено, положил листы обратно на стол. -- Теперь подпишите, пожалуйста, иначе это не будет документом. Анна расписалась на каждом листе и в конце всего текста. -- Теперь, я думаю, претензий нет, -- она встала и, попрощавшись, вышла. Алан не стал ее задерживать. Он взял здесь все, что хотел и мог, большего просто не существовало. Он медленно сложил листы в сумку и потянулся. Осталось самое главное, оставались свидетели, или, точнее, лжесвидетели Ива. Этим он решил заняться завтра с утра. Ночью Алан спал плохо. Ему снились кошмары и какая-то путаница, переходящая в идиотские видения. Проснулся он в шесть часов и больше не смог заснуть. Приведя себя в порядок и позавтракав, Алан вышел на работу на час раньше. Так и шансов проскочить мимо шефа больше, и делать все равно дома нечего. Но Алан ошибся. Шеф с раннего утра как будто специально подкарауливал его. Он накинулся на Алана, как разъяренный бык, и к моменту, когда удалось, наконец, дойти к своему кабинету, Алан был истрепан до предела. Он не стал оправдываться и ссылаться на проделанную работу. Вся эта работа пока, для судебных властей, равнялась нулю. Он делал из себя дурачка и, разумеется, получал от шефа заслуженные, в таком случае, нагоняи и угрозы. Оскорблений он просто не замечал, они были как приправа, всегда в изобилии. Сидя уже у себя и подводя итоги беседы, Алан пришел к выводу, что, в общем-то, поговорили неплохо. Прежде всего, ему удалось выдрать у шефа, ссылаясь на свою тупость, еще два дня. И даже запасные два дня, но это уже за счет последующего увольнения. У шефа зависло дело о крупном хищении, и, как назло, совершенно некому было им заняться. Из-за этого он ходил злой, как черт, уже три дня. Ну и, конечно же, не упускал удобного случая выпить немного крови из Алана, когда тот попадался ему со своей ерундой. Алан открыл окно. Свежий воздух стал постепенно наполнять кабинет. Он достал из сейфа папку и, просмотрев старые материалы, вложил листы с показаниями Анны. Эйбл явился часам к девяти и застал Алана не в лучшем настроении. -- Что-нибудь случилось, инспектор? -- настороженно спросил он, входя. Алан посмотрел на него без каких-либо эмоций. -- Да все то же, Эйбл, движения нет, застряли мы. И в этот раз, по-моему, всерьез и надолго. Эйбл закрыл дверь и, подойдя к окну, немного его прикрыл. -- Извините, инспектор, сильно дует, а я жутко болею насморком после сквозняков. Алан сел в кресло за столом. -- Мне бы ваши проблемы, Эйбл. Атмосфера напряженности повисла в воздухе. Алан пытался найти хоть какой-нибудь выход. Он искал, перерывая заново все материалы, прослушивал все записи. Он надеялся, что если не ему, то хотя бы Эйблу что-нибудь придет в голову, но все оставалось на прежнем месте. В двенадцать часов Алану стало совершенно ясно, что они в серьезнейшем тупике, и выйти из него просто так, как прежде, не получится. -- Ну, что ж, дорогой заместитель, -- начал Алан, -- учитывая крайнее наше с вами исступление, объявляю кризис окончательным и безвыходным. Эйбл посмотрел на шефа с завистью. -- Веселый вы человек, инспектор, вас, я утром в офисе слышал, уволить грозятся, дело стоит безнадежно, а вы все с юмором, как будто это шуточки. -- А это и есть шуточки, Эйбл. Шеф меня никогда не уволит, это очень просто. Если он меня уволит, то на одного инспектора станет меньше, а дел останется по-прежнему. Кто будет их распутывать, он сам, что ли? Вот то-то и оно, что нет. Так что, учитывая его борьбу за снижение криминального процента, этой угрозы можно и не бояться. Я о другом, Эйбл. Похоже, что мне придется сделать, как говорят, ход конем по голове. Что означает совершенно непредсказуемое поведение в условиях кризисной ситуации, направленное на достижение успеха, -- Алан наигранно поднял палец правой руки перед собой и скорчил озабоченную физиономию. Эйбл совсем закрыл окно и оглянулся. -- Что, есть какой-то замысел, инспектор? Алан сидел перед папкой. Еще немного поразмыслив, он встал. -- Нет, Эйбл, замысла нет, есть ненормальное решение, и Вы поможете мне его осуществить четко и беспрекословно. Обещаете или нет? Если нет, то я вас с собой не беру. Эйбл удивленно повел плечами. -- Конечно же согласен, инспектор, о чем речь. Я всегда рад помочь вашим начинаниям. Алан закрыл папку и зашвырнул ее обратно в сейф. -- Не острите, Эйбл, отвечать придется одинаково. -- Он закрыл сейф и, спрятав ключи в карман, взял помощника за локоть. -- Я подумал об этом еще этой ночью, но уж никак не догадывался, что так скоро прижмет. Ну, да ладно, никаких вопросов, Эйбл, вперед, там все объясню. Алан вывел помощника из кабинета и закрыл дверь. Взяв такси, Алан назвал адрес лаборатории, которая располагалась на другом конце города. В старом здании, которое занимал офис, места для нее не нашлось. Эйбл, похоже, был не на шутку озадачен. Он понимал, что инспектор что-то задумал. Его все больше мучил этот вопрос, но как он ни силился, разгадки найти не мог. Минут через пятнадцать машина вышла, наконец, из нескончаемого лабиринта центральных районов и, попав на прямую, как стрела, трассу, быстро доставила Алана к лаборатории. В здании Алан потратил еще минут десять на поиски эксперта, который был с ним в квартире у стариков, и только потом, плотно закрыв за собой тяжелую дверь приемной, заговорил опять. -- Все ли в порядке с нашими образцами из квартиры? -- обратился он к эксперту. Тот сложил руки за спиной и, поморщив нос под оправой очков, посмотрел на инспектора. -- Разумеется, оба образца на месте в полной сохранности. Алан удовлетворенно потер руки. -- Вот и отлично. А теперь слушайте меня внимательно. Никаких вопросов по-прежнему не задавать, сейчас я дам кое-какие указания, их совершенно точно надо выполнить, без сомнений, без ошибок, -- безукоризненно. Эйбл и эксперт с интересом наблюдали за Аланом. -- Так вот, вы, -- Алан обратился к эксперту, -- говорили, что кровь настоящая, к тому же первой группы с положительным резус-фактором, так? -- Да, именно так, -- подтвердил тот. -- Ну, так и у меня первая, резус-фактор положительный. А поэтому, возьмите-ка, дорогой вы мой, сейчас одну из тех двух, что на хранении, и под личную, подчеркиваю, под мою личную ответственность, при свидетеле сделайте мне переливание. Эксперт вытаращился на Алана: -- Да вы, что... это же... -- он осекся. Алан улыбнулся. -- Что "это же"? Вы недоговорили, дружище. Это же настоящая кровь, вот что "это же". И я приказываю вам. Ответственности вы не несете, я беру все на себя, а вот он подтвердит все, что произойдет, и как юрист, и как просто свидетель. Алан взял Эйбла за руку. Помощник приоткрыл от удивления рот, но вовремя сориентировался и махнул головой. -- Разумеется, можете не волноваться, я все подтвержу. Господин инспектор сам, без чьей-либо помощи и в целях провести следственный эксперимент желает произвести переливание крови. Алан одобрительно похлопал Эйбла по плечу. Ему понравилось, что помощник быстро нашелся с ответом. Эксперт помедлил и, повернувшись к выходу, развел руками: -- Ну, что ж, я не против, но, инспектор, считаю своим долгом предупредить, что, как тогда, в квартире, я не давал ни одного процента из ста, что эта штука сохранится, так и сейчас не даю ни единого шанса, что с вами все будет в порядке как во время, так и после переливания. Алан слушал эксперта внимательно. -- Хорошо, я приму к сведению ваши рекомендации. Принесите поскорее все необходимое и подготовьте к работе. Я буду ждать здесь. Алан сел на белую кушетку, стоявшую вдоль стены. Эксперт удалился, и в комнате воцарилась тишина. Эйбл молча смотрел на Алана. В его глазах был немой вопрос. Было видно, что он сейчас совершенно не понимает, зачем все это . что оно даст. Прошло не менее получаса. Алан уже собирался идти искать эксперта, как двери тихо открылись, и двое сотрудников лаборатории в масках и халатах внесли оборудование. Они возились минут пять около кушетки, устанавливая все принесенное. Наконец, они закончили и, еще раз проверив правильность собранного, вышли. В комнату вошел эксперт, закрыв за собой дверь, он подошел к кушетке и осмотрел устройство. -- Ну вот, инспектор, я думаю, мы можем начинать. То, что вам нужно, я принес сам. Излишне, чтобы кто-то еще видел это. Он достал из небольшого чемоданчика, принесенного с собой, прозрачный пакет и подсоединил его к устройству. -- Поторопитесь, инспектор, я думаю, уж если вы затеяли эту игру, то нельзя терять ни секунды. Ложитесь и дайте мне вашу руку. Алан быстро закатал рукав и лег на кушетку. -- Эйбл, если что-то произойдет, обязательно подшей наши материалы к тому делу и сделай выводы, ты знаешь, что написать, -- Алан вытащил из кармана ключи и протянул помощнику. Эксперт протер кожу на сгибе руки спиртом и поднес иглу. -- Предупреждаю, инспектор, умереть я вам так просто не дам. Если что-то произойдет, я немедленно вызываю реанимационную группу, -- он показал на подвесной телефон в дальнем углу. -- Ладно, не тяните, я уже заждался. Эксперт ничего не ответил. Игла плавно и аккуратно вошла в кожу, и вена немного расширилась, принимая стальную начинку. Содержимое пакета, подвешенного над Аланом, стало уменьшаться. Эксперт быстро прикрепил к Алану все датчики и сел на край кушетки, наблюдая за приборами. Алан почувствовал, как сонливость стремительно одолевает его и уносит куда-то далеко, не оставляя ничего похожего на сон и реальность, переходя в нечто, неведомое ранее, неописуемое. В то, что можно только почувствовать, но бесполезно пытаться передать. Глаза Алана закрылись, и его голова, лежащая на подушке, бессильно повернулась налево... Эйбл сразу заметил это: -- Он, кажется, потерял сознание, ему плохо, чего же вы сидите, сделайте что-нибудь! -- кинулся он к Эксперту. Тот спокойно сидел на краю кушетки. -- Не вижу повода для беспокойства. Все показатели в норме, переливание идет успешно, и оно не требует никакого вмешательства. Вмешиваться нечего, все в порядке. Эйбл посмотрел на инспектора. -- Но он же без чувств, вы разве не видите?! Эксперт тоже посмотрел на Алана: -- Да любопытный факт, но я подчеркиваю, что все, абсолютно все в норме, будем ждать. Пакет пустел все больше. Содержимое вытекало незаметно, но быстро, и спустя пятнадцать минут половины уже не было. Алан не приходил в себя, и Эйбл уже серьезно занервничал. Спокоен был лишь эксперт. Он не мог объяснить Эйблу и вообще кому бы то ни было, почему Алан потерял сознание, но он видел показания аппаратуры и, зная о том, что она не врет, хранил спокойствие. Через маленькое окно был слышен дождь, он негромко постукивал о стекло и скатывался по подоконнику, разбиваясь об асфальт. Потоки, образующиеся на земле, изгибаясь меж бровок и возвышенностей, бежали вниз , по дороге ныряя в люки канализации и стекая на дно сточных труб сильными водопадами. В трубах они ускоряли свой бег, становились сильнее и превращались в ручьи, выбрасываемые в разные стороны от города. Накапливаясь и проходя сквозь почву, вода примыкала к подземным потокам и реками, проходящими по своим руслам с огромной скоростью, выходила на поверхность. Здесь течение замедлялось и расширялось на многие сотни метров. Спокойные воды рек не спеша доходили до мест впадения и, перемешиваясь по пути, внедрялись далеко в открытое море. К северу от зоны, где вода окончательно замирала и становилась соленой, немного штормило. Волны начинали пениться и, разбиваясь одна о другую, неслись на восток, становясь по пути мощнее и набирая силу, оправдывающую их название -- океанических. Выкатившись за пределы прибрежного моря в океан, они растворялись в его бескрайних просторах, и лишь немногие из них, сильно ослабев и став меньше, разбивались о противоположный берег, откатываясь назад и уходя с подводным течением на север, где их перехватывало западное, для того, чтобы передать сильному Гольфстриму, режущему ледяные воды северной Атлантики своим горячим дыханием. У полярного круга сила его истощалась, и уже почти остановившись, воды течения на ходу превращались в лед, смешиваясь с бесчисленными льдами Арктики и начиная долгий дрейф в Северном Ледовитом океане. Двигаясь порой многие годы вдоль его территории, они обрастают наледями, дробятся, растут и распадаются, пока не выходят к чистой воде, уносящей айсберги на юг. Разбросанные во всех направлениях, они плывут в разные части света, тая и испаряясь в теплых зонах, переходя в частички, которые через какое-то время образуют часть туманов, нависающих над континентами и оседающих в утреннюю росу на лугах. Откуда их вечный путь продолжается в другом направлении и с иной силой. * * * Прошло еще десять минут. Эйбл перестал кидаться на эксперта и сидел в углу на стуле. Крови в пакете оставалось совсем мало. Эксперт проследил, когда она закончилась, и перекрыл маленький вентиль на трубке, ведущей к игле. Кровь остановилась, и он спокойным и быстрым движением вытащил иглу из вены. Эйбл подошел к кушетке и внимательно посмотрел на Алана. Инспектор по-прежнему лежал на кушетке, но в нем произошло что-то неуловимое, чего Эйбл не мог объяснить и даже визуально заметить, он это чувствовал. Один из приборов, стоявших рядом в комплексе аппаратуры, которую принесли для контроля переливания крови, замигал красным цветом. -- Увеличилась скорость циркуляции крови в организме, -- заключил эксперт и оторвался от приборов, глядя на Алана. -- Возможно, он придет в себя, хотя это событие необязательно влечет за собой подобный результат. Это лишь я так думаю, -- добавил он. Алан пошевелил рукой и медленно повернул голову направо. Глаза его были еще закрыты, но по всему было видно, что он потихоньку возвращается в нормальное состояние. Эйбл сел рядом, а эксперт отодвинул всю аппаратуру и встал у изголовья. После небольшой паузы Алан опять шевельнулся и быстро открыл глаза; по поведению инспектора можно было догадаться, что все в порядке. Через пару минут Алан сощурил глаза и легко встряхнул головой. -- Ну как, я жив, вроде, -- послышался его почему-то хриплый голос. Он прокашлялся, и голос стал просто слабым. -- Как я могу наблюдать, жив и здоров. Всем спасибо. Будем считать эксперимент законченным. -- Алан преодолевая какую-то непонятную вялость, привстал на локтях и с трудом сел на кушетке. -- То, что вы живы, инспектор, это факт, а вот по поводу здоровья ручаться не берусь, судя по вашему виду, -- отозвался эксперт, разбирающий установку и отцепляя от Алана датчики. -- Наблюдался любопытный эффект, инспектор. Вы погрузились в какой-то глубокий сон, как будто мы перелили вам дозу снотворного, а не чистейшую кровь. Алан расправил плечи и размял руки. -- Да, доктор, я почувствовал это. Ну, да ничего страшного, дело сделано и, замечу, отлично, лично я доволен. -- Он уже уверенно встал и, присев пару раз, разминая ноги, повернулся к помощнику. -- Пошли, Эйбл, нас ждут дела. Спасибо, доктор, и всего доброго. У дверей на улицу Эйбл, наконец, нарушил молчание, которое он хранил все это время: -- Господин инспектор, извините, но я так и не пойму, что случилось и на черта было все это делать? А потом, куда мы сейчас идем и что будем предпринимать? Алан остановился на ступеньках лестницы, ведущей от входа на тротуар: -- Дорогой Эйбл, сейчас я буду делать свое дело, а вы молча, я имею в виду вопросы, будете мне помогать. Когда я все завершу, обещаю вам объяснить все до мелочей, а пока не трогайте меня, это будет лучше для всех и для дела тоже. Он пошел вниз, Эйбл последовал за ним. У стоянки такси Алан опять остановился: -- Значит так, вы, Эйбл, едете в контору и грудью все это время, что я буду отсутствовать, отстаивайте нашу правоту перед шефом. Если будет орать, что время истекло, напомните ему то, о чем он орал сегодня утром: о том, что мы имеем еще два дня. Ну и, разумеется, ключи от сейфа, как зеницу ока, -- хранить. Чтобы сам президент, если приедет, этот сейф открыть не смог. Я надеюсь, что за эти два дня, которые у нас есть, успею с ними разобраться, и дело будет у нас в кармане, Эйбл. -- Алан источал энергию и уверенность, его лицо сияло от какой-то необъяснимой радости. -- Вы что же, уезжаете куда-то, инспектор? -- спросил кое-что сообразивший уже, но все еще находящийся в растерянности, Эйбл. -- Да, дорогой помощник, уезжаю, и даже если я задержусь, ни в коем случае не давайте это дело даже просто в руки никому, даже посмотреть. Я не хочу, чтобы оно сорвалось, когда уже почти у меня в руках. -- Чего же вы боитесь, инспектор?. По-моему никто не только не посягает на вашу работу, но даже и не знает, чем вы занимаетесь. Чего же опасаться? -- продолжал удивляться помощник. -- Эйбл, вы меня не понимаете. Да, конечно, никто, может быть, и не знает, но я все равно боюсь, потому что думаю, если я упущу этот случай, то мне этого не простит сам Господь Бог. И хватит об этом, давайте, лезьте в машину и -- в офис. Может, я вам позвоню, хотя оттуда будет дороговато. Ну, всего вам хорошего, ждите и помните все, что я сейчас сказал. Алан сел в машину, и через минуту ее уже не было видно в общем потоке. Эйбл не сразу сориентировался, но за то время, которое он добирался до офиса, многое стало для него ясно. Прежде всего он понял, что Алан уехал выжимать из свидетелей показания и что он знает, где их искать. Единственным темным пятном оставалось то, что Эйбл никак не мог увязать отъезд инспектора и его неожиданную информированность с посещением лаборатории и всем, что там произошло. Все два дня Эйбл думал над этим, и единственное , до чего додумался, -- это внезапное появление информации у Алана посредством вживания этого образца из квартиры. Эйбл подходил вплотную к ответу, начиная с выделений и заканчивая последними событиями уже трижды. Но как только он охватывал все это единым мысленным взором, непреодолимый страх овладевал им. Что-то, чего он был не в состоянии осознать, довлело над всем этим делом, что-то тайное, потустороннее. Как человек здравого рассудка, Эйбл совершенно четко мог объяснить все детали, теперь уже до самого конца. Однако, об эмоциональной стороне этого вопроса он предпочел бы умолчать. Иначе и тому, что случилось, требовались обязательные комментарии, а именно их Эйбл и не смог бы представить. У него язык бы не повернулся заявить, на людях особенно, по поводу расследования, что кто-то из мира иного указывает посредством каких-то явлений направление, в котором следует искать виновных. Но сам он понимал, что это так и есть, и от этого страх еще больше одолевал его. Эйбл с нетерпением ждал инспектора. Этот человек казался ему кем-то вроде посредника между людьми и тем, чего он боялся. Алан без страха обошелся с "этим", и в его присутствии Эйбл мог выдержать любой удар по своей психике. Вечером второго дня помощнику пришлось столкнуться с тем, о чем предупреждал Алан. Шеф с целой когортой единомышленников попытался заставить Эйбла закрыть дело без инспектора. Он давал помощнику все полномочия и снимал любую ответственность. Его по-прежнему волновало возросшее количество краж и грабежей, влияющих на его репутацию, и то чертово дело, которым некому было заняться. Пророчество о приезде президента, слава Богу, не сбылось, но и не столь высокие сферы руководства истощили силы помощника до предела. Эйбл решил защищать дело героически и неотступно и даже не пошел домой, а заночевал в кабинете Алана, в самом прямом смысле охраняя сейф с материалами. За окном серел рассвет. Еще не запели первые птицы, когда двери кабинета открылись, и в него вошел Алан. Эйбл сразу проснулся и вскочил навстречу. -- Ну, что, инспектор, что-нибудь есть? Сразу предупреждаю, если нет -- то нам конец. Съедят живьем, а первым будет шеф. Алан улыбнулся, уверенный его вид не оставлял никаких сомнений: -- Мы победили, Эйбл. Этот подонок у нас в руках. Я нашел его свидетелей, хотя за одним из них пришлось съездить за границу. Скажу сразу, вытащить из них показания помогла обычная алчность и зависть. Он их бросил, хотя и обещал места в новых проектах и новые премии. Теперь они не бояться сесть и стали разговорчивее, злость ведь у них на него осталась, а страха уже нет. И если решимости сознаться самим у них нет, то дать хотя бы показания -- есть. Эйбл с облегчением сел в кресло: -- Ну, и отлично, теперь жить можно. Алан вывалил на стол пачку листов с показаниями и просиял: -- Вот он, смотри, смертный приговор Остину Иву. Я обещал вам все объяснить, так слушайте... Эйбл выставил вперед руку, предостерегая инспектора: -- Не надо, Алан, я уже все понял. Вы видели это, когда лежали без сознания в лаборатории, и где свидетели, там же узнали. Как это было, не рассказывайте, я это плохо переношу, главное, что это так, не правда ли? Алан сел на край стола и нежно, аккуратными движениями стал укладывать листы показаний. -- Да, Эйбл, это так. И я счастлив, что у меня хватило ума догадаться сделать это, иначе убийца так и не был бы наказан. Эйбл покачал головой. -- Да, конечно, но вот как вы собираетесь его наказывать, это вы мне расскажите. Срок давности-то истек. Алан закончил с бумагами и, встав со стола , подошел в сейфу. -- Дайте-ка мне ключи, Эйбл, -- помощник достал из кармана ключи и протянул их Алану. Он достал из сейфа папку и, опять подойдя к столу, шлепнул ею по поверхности. -- Разумеется, дорогой помощник, как же не рассказать. Алан вложил пачку листов в папку и, завязав тесемки, повернулся к помощнику. -- Ну, что, Эйбл, пошли. По дороге, как всегда, все и разъясню. А начну с новости о том, что в лаборатории один из сотрудников случайно разлил, уронив, пакет с нашей пробой, той, второй, что оставался. Так что теперь, хоть это уже и не важно, нам не на что сослаться, нет материальных свидетельств, но есть результат. Они вышли из офиса, когда небо стало уже светлее и лучи восходящего солнца осветили облака, висевшие над горизонтом. Птицы начали свой утренний концерт, и первые пешеходы появились на улицах. Город просыпался, и все вокруг дышало прохладой и свежестью. * * * С утра намечалось несколько свободных часов, совершенно неожиданно появившихся из-за опоздания представителей фирмы, и он решил провести их спокойно и приятно для себя. Поудобнее устроившись в большом кожаном кресле, он выпил принесенный секретарем кофе и стал не спеша перелистывать утренний выпуск новостей. Дойдя до третьей страницы, он с удивлением заметил, что даже не поинтересовался, что там на первой полосе. Обычно она не привлекала его внимания надолго. Пожары в южных лесах и стычки вооруженных формирований на востоке Африки мало волновали его. Но все же первую полосу он никогда не оставлял хотя бы не просмотренной. Может, из-за того, что это все-таки первая полоса, и на ней какие никакие, а считающиеся первостепенными сообщения. Он перевернул лист назад И замер в мгновенно сковавшей его судороге. Руки его задрожали, и от страха жутко скрутило в животе. На первой странице красовался жирно выделенный заголовок: "КТО ЖЕ ОН, УБИЙЦА АРТУРА ВИККО?" Рядом были его фотографии десятилетней давности и сделанные недавно. Разрывая дергающимися руками газету, он стал читать, ежесекундно спотыкаясь о слова статьи. В тексте были представлены все материалы старого следствия, переплетенные с каким-то новым расследованием. Причина нового следствия по воле, изъявленной следственной стороной, указана не была. Но было сказано, что при любой следственной или прокурорской проверке она будет незамедлительно разъяснена. Далее шли подробные показания всех трех свидетелей и дополнительные показания бывшей соседки и бывшей любовницы. И, как завершение, был вывод с последующим комментарием. Он уронил обрывки газеты на пол и сидел без движения. Голова перестала соображать, и перед глазами была серая пелена. Это был его конец, он отчетливо понимал это. Теперь стала ясна причина опоздания представителей фирмы. Они наверняка в панике решали, что делать. Он все более четко представлял себе, что ждет его теперь. Нет, его не пугало то, что он с позором вора публично отдаст венок победителя его истинному хозяину. Его пугало то, что он, наверняка, вслед за этим будет с треском и плевками вслед изгнан из вчера еще рукоплескавших ему кругов. А потом повиснет в этой жизни, отталкиваемый отовсюду. Его до тошноты страшило то, что соберущиеся по этому поводу комиссии разных обществ и центров своими указами заморозят все его вклады в банках и востребуют незаслуженно полученные премии и поощрения. Перед ним лицом к лицу стояла перспектива всеобщего презрения и нищеты, рука об руку с которой он должен был встретить свою старость после стольких лет триумфа и шикарной жизни. Он встал, ноги не слушались и, трясясь в коленях, то и дело подгибались. Он смотрел куда-то в пустоту, глаза его были слепы. Он нащупал почти ничего не чувствующими пальцами холодную ручку револьвера и, стиснув его в руке, поднес к виску. В глазах промелькнула заводская гравировка на стволе: К-248. Он не хотел колебаться даже мгновение и, стиснув зубы, нажал на спусковой крючок. Резкий звук выстрела сотряс тишину, наполнявшую кабинет... Ему вторил толчок, заставивший зазвенеть все стеклянное, что находилось на столе и в шкафах. Через минуту толчок повторился. Средней силы землетрясение, происходившее на западе, волнообразно докатывалось до города. Сила толчков не была велика, и, не причинив каких-либо разрушений, землетрясение утихло через полчаса. В том месте, где оно происходило, континент немного сдвинулся в сторону моря, прижав накопления вулканической магмы с другой стороны. Извержение началось немедленно. Прорвав небольшую в этом месте толщу земли, расплавленная лава взметнулась ввысь, испаряя воду и поднимаясь к поверхности остывающей каменной массой. Образуемый выбросами небольшой горный массив под водой немного менял соотношение в данном районе, и вызванные этим деформации поверхности спровоцировали начало процесса погружения прибрежной части соседнего материка. Там, где начавшее погружение побережье поворачивало к другому океану, этот процесс останавливался, уступая место старому движению материка вглубь океана. Смещаясь на сантиметр за десять лет, он давил все своей массой на смыкающийся с ним, но пассивный в движении огромный полуостров. Прижимаемый с запада целым континентом, полуостров дробился в месте смычки. Местные залежи жидкой лавы, находящиеся на довольно большой глубине, изо всех сил давили на небольшую перегородку к северу от полуострова, и вскоре здесь должно было произойти гораздо большее извержение, чем раньше. Потоки магмы скапливались в окрестностях старого вулкана, спящего уже несколько тысяч лет, и должны были быть выброшены им и скопиться на западном склоне. Оползая и скатываясь в пролив, они могли перегородить его, как плотина, и образовать новый переход, который заложит основание на дне пролива для дальнейших накоплений веса, что приведет к новому изменению на дне и повлияет на облик соседнего мыса, глубоко врезающегося в воды залива. 1992 г.

ТРАНСФОРМАЦИЯ

Массивный камень темно-серого цвета надежно закрыл его от пуль, со свистом пролетающих то справа, то слева. Элмер сидел на корточках и с интересом наблюдал за участниками захвата. Огромный человек в черной куртке прыжком перебрался к нему от прежнего своего укрытия. -- Вы не ранены? -- Он съежился за камнем рядом с Элмером. -- Нет, благодарю за беспокойство, все в полном порядке. Человек удовлетворенно покачал головой и перезарядил обойму своего пистолета. Справа захлопали выстрелы, еще один участник выскочил из-за валуна и попытался пробежать к низинке, находящейся метрах в десяти выше того места, где сидел Элмер. Где-то наверху, там, где камни лежали уже целыми россыпями, послышался ответный выстрел. Перебирающийся через кучу небольших камней участник замер и, медленно наклоняясь назад, опустился на землю. Элмер подполз к краю камня и выглянул в сторону, откуда стреляли. Камни, еще камни, и где-то там, наверху, плоская вершина и отвесная стена. Он не заметил ни единого движения, ни малейшей перемены цвета -- ничего, что говорило бы о чьем-либо присутствии там. Сидевший рядом гигант отстранил Элмера от края: -- Господин журналист, не следует так рисковать. Вы же видите, что он стреляет достаточно метко. А у вас даже шлема нет. При этом он надел на голову висевший до сих пор на поясе черный пуленепробиваемый шлем с узкой полоской бронестекла на уровне глаз. Из рации послышался гудок вызова. -- Слушаю, -- он прижал ее прямо к шлему. -- Он уходит к обрыву. При одиночном огне мы просто не успеваем его накрыть, -- хрипло прозвучало в динамике, -- четверо уже на позиции захвата, левее, наверху. Мы сейчас подтянемся. Разрешите очередью, иначе потерь не избежать, и так уже троих потеряли. Человек отвел рацию от шлема и задумался. Было видно, что предложенное его не совсем устраивает. Он пересел в другую позу и, подведя рацию к шлему, быстро отчеканил: -- Ладно, приступайте. Но если шлепните его, я шкуру с вас сперва спущу, а уж потом сам положу голову на плаху. Послышалось шипение, и хриплый голос, видимо, вдалеке от динамика скомандовал: "Пошли!" Вверху, как трескотня десятков стрекоз, зазвучали автоматные очереди. Человек оглянулся и взяв Элмера за руку, как ребенка, потащил за собой. Они встали и лишь слегка пригибаясь, побежали вверх по горе. -- Вы не обижайтесь, что вас, как школьника, здесь опекают. Полковник лично поручил следить за вашей безопасностью. Дело, видите, какое -- не дает себя взять, гад, так просто. Человек добежал до впадины и, увлекая за собою Элмера, припал к земле. В этот момент с вершины раздались звуки ответных автоматных очередей. Человек покачал головой: -- Где только эта сволочь берет такие вещи? -- Он посмотрел на Элмера сквозь стекло своего шлема: -- Это последняя модель ручного пистолета-пулемета. Он даже не у всех в армии есть, а эта гадина уже приобрела. Элмер вспомнил беседу с полковником. Просьбу об участии в боевой операции. Полковник тогда лишь посмеялся. Отправлять журналиста, пусть даже с мировым именем, за тридевять земель на тайные операции разведки -- это, конечно же, звучало смешно. Помогла случайность. Это дело не только удачно подвернулось совсем рядом, у себя же в стране, но и сулило полковнику определенные выгоды, дивиденды, так сказать, с риска допустить туда репортера. Репортера, правда, не совсем простого: профиль его работы как раз соответствовал данному делу и теме. Последние пять лет Элмер работал редактором военного обозрения. Солидного журнала, непосредственно контактирующего с армией и служившего ее интересам в информировании населения о событиях, происходивших в ней. Полковник поставил лишь одно условие: если облава провалится, то Элмер унесет с собой в могилу всю эту информацию, ни единым словом не обмолвившись ни с кем на протяжении всей своей жизни. Ну, а если они возьмут объект, как они его называют, то статья должна быть о героизме, беспредельном самопожертвовании и т.д. Элмера вполне устроили условия, и он с легким сердцем отправился на это дело. Нельзя сказать, что его совсем не мучило любопытство, но он мужественно скрывал свои вопросы, стараясь казаться вполне пассивным наблюдателем без излишнего интереса к происходившему. На прощанье полковник остановил его уже у дверей и, пристально взглянув в глаза, тихо сказал: -- Это чудовище, Элмер, истинные намерения которого для нас загадка, но, без сомнения, весьма опасны. И ради всего святого, держитесь подальше от зоны непосредственного столкновения. Я не хочу провожать вас в последний путь, как проводил уже многих, кто с ним соприкоснулся. В рации, болтавшейся на поясе у сопровождающего (видимо, он же был и координатором всей группы), зашипело. Голос сообщил, что объект отступил к краю обрыва, и после организации огневого прикрытия можно будет попытаться совершить захват. Разрешение было дано, и через минуту верх горки утонул в звуках автоматных очередей. Сопровождающий выпрямился в полный рост: --Ну, теперь, я думаю, мы можем себе позволить не спеша и ничего не опасаясь пройтись к месту, где вы, господин Элмер, сможете лицезреть виновника всех этих событий. Но не забывайте: никаких вопросов. Все, интересующее вас, узнаете от полковника. Выстрелы затихли, и прозвучавшая в полной тишине, короткая, как бы утверждающая окончательность содеянного, автоматная очередь лишь добавила в Элмере уверенности, что операция окончена и окончена успешно. Они шли вверх, огибая крупные камни. Каменное крошево скрипело и трещало под ногами. На расстоянии ста метров от плоского верха горки, где угол подъема был уже мал, Элмер увидел то место, откуда бригада начала захват. Здесь лежали еще двое из тех, кто входил в группу. Массивные бронежилеты, щитки на ногах и, казалось бы, совершенный защитный шлем -- даже это, оказывается, не всегда спасает в схватке с противником. Сопровождающий склонился над лежащими людьми: -- Видите, господин репортер, слух меня не подвел: это таки он, да еще с разрывными пулями усиленного останавливающего действия. Один Господь знает, где он это достал. Даже я и то видел такую штучку лишь на ее закрытой презентации. Через несколько минут они поднялись на вершину. У края обрыва стояло человек шесть-семь. Один из них был ранен и держался за руку. На самом краю обрыва лежали какие-то предметы. Элмер поспешил к месту. Пробегая, он заметил, видимо, тот самый пистолет-пулемет. Он был брошен метрах в десяти от обрыва и, как успел заметить Элмер, действительно, был новинкой. Во всяком случае, он такого уж точно никогда не видел. Сопровождающий, следовавший за ним неотрывно, лишь на какое-то мгновение задержался, чтобы подобрать оружие, и через секунду уже стоял у Элмера за спиной, внимательно разглядывая все, что лежало на краю обрыва. У всех без исключения присутствующих был такой вид, как будто совершенно никто ничего не понимал. Они в недоумении таращились на вещи, друг на друга и с изумлением заглядывали в глубину обрыва. На краю лежали брюки, пояс, пистолет с полувытащенной пустой обоймой и рваная куртка со следами крови. Сопровождающий растолкал стоявших и, глянув в обрыв, развернулся лицом к присутствующим. -- Результата никакого. Он что, спрыгнул, что ли? Кто видел? Чего молчите? Один из стоявших развел руками: -- Шеф, мы сделали все, что могли. Я лично обойму выпустил ему в ноги. Нормальный человек уже бы без сознания лежал, а этот хоть бы что, захромал и прыгнул со скалы вниз. Начальник выслушал своего подчиненного и, не думая ни секунды, выхватил бинокль. -- Всем бегом вниз, все прочесать, все, до последней ямки, до последнего куста. Он должен быть там, он обязан быть. Найдите мне его, быстрее! Люди помчались вниз по склону, балансируя на ходу автоматами, и минут через десять-пятнадцать Элмер уже видел их ходящими между кустарниками внизу. Его сопровождающий не отрывался от бинокля. Казалось, он профильтровывает каждый сантиметр увиденного внизу. Левой рукой он взял рацию. -- Ну, что там у вас, -- прижав правой рукой бинокль к шлему, он по-прежнему следил за действиями подопечных. -- Нашли его ботинки, шеф, еще один пистолет. Вот, я вижу, несут свитер. Его нет, шеф, его нигде нет. Тут больше некуда упасть, мы прочесали все в радиусе двухсот метров -- и ни единого следа. Губы начальника шевельнулись, он, кажется, беззвучно ругался. Бинокль по прежнему был плотно прижат к стеклу, из-за которого он внимательно следил за всем, что происходило. -- Ищите, -- чуть помедлив, приказал он. -- Ищите, еще раз прочешите все вокруг. Внимательнее. Каждую травинку, каждый листик. Он выключил рацию и засунул бинокль в футляр на боку. -- Увы, Элмер, вам придется молчать, репортаж не состоялся -- он ушел от нас, сегодня ушел, -- с грустью сказал он. -- Да, но как он это сделал? Он же должен был разбиться? Скала ровная, как зеркало, -- ему даже зацепиться негде. Вы, без сомнения, должны его найти , он там. -- Элмер показал вниз. Начальник группы снял шлем и улыбнулся: -- Нет, вы многого не знаете, Элмер, его там нет и он не разбился, я чувствую, не первый раз уже. Говорил же вам полковник: это чудовище, и он прав. Так что молчите, вы ничего не знаете и ничего не видели -- таковы условия договора, и вы на них согласились. Репортер поправил куртку: -- В чем проблема? Я знаю, что обещал, и все будет так, как было оговорено. Начальник группы подобрал все, что осталось на краю обрыва, и они не спеша пошли вниз. Элмер недоумевал, как возможно такое, чтобы человек просто исчез или прыгнул вниз и остался жив. И что это за человек: резидент вражеской разведки или суперагент? Конечно же, делать какие-то шаги для удовлетворения своего любопытства он не собирался. Не те это были люди, с которыми можно играть в игры. Но поразмыслить и кое-что сопоставить Элмеру не мог запретить никто. Вернувшись домой в этот день, да и весь следующий, Элмер был мгновенно затянут в трясину повседневной работы. Отчеты корреспондентов, подборка материалов для следующего номера и многое другое, что и составляло работу его в журнале -- настолько поглотили его, что вечером следующего дня он с огромным облегчением закончил весь объем отложенного за время его отсутствия. И с чувством облегчения разлегся на диване с непоколебимым намерением послушать что-нибудь из любимых записей. Усталость наплывала на него волнами, и он постепенно погружался в легкий и приятный сон. Резкий телефонный звонок выбил Элмера из уже почти наставшего блаженства. Он вздрогнул всем телом, и сердце забилось со скоростью барабанной дроби. -- Черт бы побрал этого идиота, -- вслух произнес он и дрожащей рукой снял трубку. Несколько глубоких и равномерных вдохов привели его в чувство и придали уверенности. -- Алло, я слушаю. На другом конце провода послышалось едва различимое дыхание, и незнакомый голос поприветствовал. -- Добрый вечер, господин редактор. Я вам не знаком, как вы, видимо, уже догадались, но у меня к вам есть весьма интересное предложение. И я надеюсь, что интерес к нему с лихвой компенсирует то беспокойство, которое я вам доставляю. Элмер с усталостью прикрыл пальцами глаза. "Да пропади ты пропадом, дурак несчастный, -- подумал он. -- Все сенсации мира ничто сейчас по сравнению с моим желанием спать." Но не промедлив ни секунды, он ответил: -- Ну, так тем лучше, я вас слушаю. Незнакомец сделал паузу, как будто на что-то решаясь: -- Видите ли, господин редактор, я именно тот человек, которого вы вчера утром тщетно пытались поймать со своими приятелями из отдела разведки. Элмера как громом поразило. Чего-чего, а этого он совершенно не ожидал. Эффект, произведенный этой фразой, можно было сравнить разве что с посещением английской королевы в четыре часа утра. Он быстро скинул с себя одеяло и пододвинулся к телефону. -- Я весь внимание, что вы хотите мне сообщить? Незнакомец прокашлялся: -- Да, в общем-то, мне и есть что вам сообщить, и нет одновременно. Во-первых, я бы хотел с вами встретиться, и если наша встреча произведет на меня предполагаемое мною впечатление, то считайте, что вы завалены сенсационным материалом на несколько выпусков. Ну, а если нет, то уж, извините, я в лишней рекламе не нуждаюсь. Элмер перенес трубку к левому уху. -- Простите, а где у меня гарантия, что вы -- это вы, а не какой-нибудь шутник-самоучка? Звонящий опять выдержал паузу. -- Ну, я думаю, что об этом мало кто вообще знает. Да, к тому же, не думаете ли вы, что разведка -- такая ненормальная организация, где так шутят? А если серьезно, то я вас и не тяну никуда. Единственным подтверждением будет наша встреча и все, что я вам продемонстрирую. Итак, я жду ответа, и по возможности быстрее. Элмер был профессионал своего дела и, как дважды два, понимал, что даже если бы и мог кто-то так пошутить, то выехать все равно стоило. Он просто бы был полным кретином, если бы отказался сейчас. -- Ну, ладно, куда я должен приехать, говорите. -- Приезжайте в небольшой ресторан на углу авеню и ремесленной улочки. Он как раз напротив кинотеатра. Я буду там через час. Сядьте за столик и что-нибудь закажите, я вас сам отыщу. Не опаздывайте, господин редактор, я ждать не буду. До свиданья. Незнакомец положил трубку. Элмер посидел еще минуту, размышляя. "Нет, это не блеф." У него было чутье, чутье, наработанное годами. "Но как, подлец, ловок, достал номер телефона, да и все остальное. Нет, это не просто шпион и даже не опытный резидент. Это -- талант расчета и проворности. Такому не научишь -- это призвание." -- Он встал и быстро стал одеваться. -- "Ресторан находится на другом конце города, и добираться придется довольно долго... А, может, он действительно чудовище, как говорил полковник." Мысль об этом произвела обратную для нормального человека реакцию. Если бы обыкновенный человек допустил эту мысль, то первым чувством был бы страх. Но Элмер был необыкновенный человек, он был журналист даже не по диплому, а по призванию, и мысль эта подстегнула его, как хлыст плетущуюся лошадь. Любопытство жадное и беспощадное к своему хозяину -- вот, что испытывал Элмер при воспоминании слов полковника. Машина шла легко и без всяких, даже малейших, отклонений. Порой ему казалось, что автомобили -- живые существа, их надо лелеять, их надо понимать и, что самое главное, чувствовать. Он всем телом ощущал, когда не тянет двигатель, а все при этом исправно, и когда он готов поднять машину в воздух, несмотря на целый ряд поломок, при которых, по идее, все должно быть иначе. Минуя наполненный вечерней суетой бульвар, он повернул на авеню. "Ага, вот и этот ресторанчик." Людей было не так уж много, и Элмер решил не заходить внутрь. Он сел у стеклянной витрины спиной к бетонной перегородке стены. Таким образом, обзор был максимален, а тыл защищен, и все это давало ему ощущение спокойствия и уверенности. Часы показывали назначенное время, и он оглянулся по сторонам. Все было тихо и спокойно. Люди мирно занимались своими делами, беседовали, пили, читали газеты, ни единого подозрительного движения, никакого беспокойства. На столе перед Элмером уже стояла бутылка пива, и поскольку он все-таки немного нервничал, то позволил себе закурить сигарету. Он затянулся и, выдыхая дым, увидел подходящего к столику человека в черном элегантном костюме. Человек был молод, лет двадцати пяти-двадцати семи, и его лицо застыло с выражением профессиональной улыбки. Остановившись перед Элмером, он вытащил из кармана визитку и протянул ее редактору. Элмер слегка оторопел от такого начала знакомства и, уже больше как редактор, а не как нормальный человек, прежде всего прочитал написанное на визитке. "Немедленно зайдите внутрь и сядьте на занятый мною столик в дальнем правом углу." Он причмокнул языком от огорчения. Конечно же, как он мог забыть? Вряд ли этот человек способен так забыться, что сядет на улице, где его можно рассмотреть с расстояния в километр, как микроба в микроскоп. Элмер оторвал взгляд от записки и только открыл рот, чтобы поблагодарить принесшего визитку, как тишину вечерней улочки разорвали выстрелы. Человек, стоявший перед Элмером, дернулся, еще и еще раз качнулся и рухнул на стол, повалив его на редактора. В звоне стекла и грохоте опрокидываемой мебели Элмер услышал продолжающуюся пальбу. Рядом с головой взвизгнула пуля. Он съежился и накрыл голову руками. Из-под левой ладони он, сделав щель, наблюдал происходящее. Двое людей в куртках и каких-то синих брюках, стоя как в тире, метили в то самое место, где находился он. Его хорошо прикрывал толстый дубовый столик, и, к несчастью, уже убитый человек в черном костюме. Вокруг слышались женский визг, звуки толкотни и бьющейся посуды. В ресторане царила паника. Неожиданно один из стрелявших отпрянул назад. Во лбу у него заалела дырка явно огнестрельного типа. Он повалился на тротуар и выронил пистолет. Второй быстро посмотрел по сторонам и, ничего не обнаружив, присел, но стрелять продолжал. Еще одна пуля с каким-то невероятным смешением рева и звуком рассекаемого воздуха пролетела мимо головы Элмера. Он схватился за правый висок. Пуля прошла так близко, что в ухе звенело, а мочка была окровавлена и разорвана у самого края. Боли он не чувствовал, а испугаться еще не успел -- столь быстро происходили события. Наступило секундное затишье. Стрелявший понял, что так просто редактора не достать, а нужен ему был именно он, в этом Элмер уже не сомневался, и целился туда, где пространство темнело узкой щелью между трупом и столом. Редактор зажмурился, страх, наконец-то вошел в него и безраздельно им овладел. Он вдруг понял, что сейчас умрет, и ему жутко захотелось вскочить в предсмертной истерии и броситься куда-нибудь, сломя голову, не думая ни о чем. Но выстрела не последовало. Элмер приоткрыл глаза и увидел стрелка лежащим на тротуаре рядом с первым. Он резко встал из-за поваленного стола. "Ну, уж видно, не судьба сегодня", -- с облегчением подумал он. -- "Однако, что за чертовщина все это?" Элмер решительно двинулся ко входу в ресторан. Люди вокруг вскакивали, то причитая, то ругаясь, и быстро расходились. Он взглянул в упомянутый в записке угол. Столик, стоявший там, был совершенно пуст. На нем не было даже бутылок или потушенных в пепельнице сигарет. Было похоже, что его вообще никто не занимал. Издали нарастал вой полицейских сирен, и Элмер решил не задерживаться. Он прижал к окровавленному уху платок и быстрыми шагами направился к углу улиц, где стояла его машина. На ходу он глянул влево, туда, где лежали нападавшие. Идентичность попадания поражала. Оба были убиты прямо в лоб, и при учете расстояния минимум метров в тридцать, а именно в этом радиусе он никого с оружием не видел, такие выстрелы говорили о многом. Этот человек был действительно необыкновенен, а самое главное то, что он был действительно он, теперь Элмер уже ничуть не сомневался. "И как жаль, что он ушел, опять ушел. Хотя, что же ему, в таком случае, еще оставалось делать? Конечно же, ушел, и так бы ушел любой, и он, Элмер, тоже ушел бы." Редактор глубоко вздохнул, чувство огорчения и сорвавшегося дела начинали одолевать его все сильнее. Когда он сел в машину, полицейские уже подъехали и, окружив ресторан, начали свою обычную в таких случаях работу. Наибольшее беспокойство вызывало у Элмера то, что незнакомец, может, уже никогда не захочет выйти на связь. Это было бы совершенно не удивительно, с учетом того, что произошло в ресторане. Вызывало настороженность и то, что этого человека опять вычислили, пусть и не взяли. "Скорее всего, что он сам привел хвост." Хотя за собой редактор до сих пор такого надзора не замечал. Он опять с головой ушел в дела, и лишь изредка с огорчением вспоминал о незнакомце, которого так и не увидел. Через два дня Элмер, как всегда совершенно выдохшийся, вернулся домой после работы и с приятным удивлением обнаружил в квартире аккуратный синий конверт. Непонятно было, каким образом конверт мог оказаться именно внутри. Он лежал на полу в коридоре, сразу за входными дверями. Элмер, даже не раздевшись, быстро распечатал его. Маленький листок, извлеченный наружу, был от края до края заполнен мелким уверенным почерком. "Дорогой друг. Я весьма сожалею о случившемся и нисколько на вас не сержусь. Наверняка, вы не имеете никакого отношения к этим ужасным событиям, во всяком случае, мне бы хотелось в это верить. А посему я даю вам еще один шанс. Буду ждать в центральном парке ровно в шесть утра на скамейке возле скульптуры Меркурия." Элмеру полегчало. Надежда вновь проснулась в нем, и неуемное любопытство заставило опасаться, что этой ночью он будет плохо спать. На всякий случай редактор принял снотворное и поставил будильник. Но этого ему показалось мало, и лечь пришлось рано, дабы перестраховаться во всем. Снотворное, все-таки, было неплохое, и кто знал, как повел бы себя уставший организм рано утром при звоне будильника -- может, Элмер и не проснулся бы, засни он поздно. Серое утро нового дня не располагало к хорошему настроению. Видимо, еще с ночи шел очень мелкий дождик, и перспектив на улучшение погоды, глядя на небо, не намечалось. Позавтракав чашкой кофе с парочкой бутербродов, он вышел на встречу с предвкушением неминуемой встречи и захватывающего развития событий. Добравшись до центрального парка в без двадцати шесть, он не спеша пошел по аллеям в поисках того места, где незнакомец назначил встречу. Дождь уже кончился, но тучи сгустились еще больше, и вокруг было совсем сыро. Парк был достаточно велик, а где именно находилась эта статуя Меркурия, Элмер понятия не имел. Он взглянул на часы и слегка испугался. Было уже без десяти, а он не обошел и половины территории, так он рисковал опоздать на встречу, чего ему совсем не хотелось. С ранних лет редактор был очень пунктуальным человеком и считал, что заставлять ждать себя и тем самым тратить личное чье-то время -- есть ни что иное, как неуважение к тому, с кем встречаешься. Элмер ускорил шаг. Обойдя еще две аллеи, он вышел на длинную тропинку, ведущую к цветочной клумбе. "Хотя бы написал, в каком месте парка эта статуя находится," -- волнуясь, подумал Элмер. Миновав клумбу, редактор прошел к зарослям высокого кустарника. Отсюда прямая, как стрела, дорога шла к северной части парка. Выход из него виднелся вдали, метрах в пятистах. Ни справа, ни слева, до самого выхода, не было никаких примыкающих аллей и тропинок. "Ах, вот она," -- Элмер заметил вдалеке небольшую серую скульптуру Меркурия. Она находилась почти у выхода из парка. Чуть поодаль от нее к дороге примыкала дугообразная аллея, вдоль которой с обеих сторон высились различные изваяния. Он еще раз глянул на часы, было ровно шесть. Скамейка, находившаяся рядом с Меркурием, была пуста. "Этого, конечно, и следовало ожидать, он должен появиться чуть позже, убедившись со стороны в наличии меня", -- Элмер понимал это. Утренний дождь с избытком насытил все вокруг влагой, и скамейка, где должна была состояться встреча, искрилась миллионами капель, осевших на ее поверхности. Редактору, между прочим, почему-то совершенно не хотелось ожидать стоя. Он достал из кармана платок и протер место, куда собирался сесть. "Черт знает, для чего только не используется эта вещь, только не для того, для чего предназначена. Недавно в крови весь измазался, теперь в грязи." Элмер сел на скамейку и, свернув брезгливо, бросил платок в карман плаща. Вспомнив о крови, он пощупал мочку своего правого уха, она еще немного побаливала. На часах было уже десять минут седьмого, а незнакомца все еще не было. Элмер стал потихоньку замерзать. "Уж не думает ли он, что я стану ждать его хотя бы полчаса", -- он подумал и решил, что двадцати минут будет вполне достаточно для подобной ситуации. На дороге появилось несколько человек. Двое из них, наверное, заканчивали утреннюю пробежку по парку, так как были одеты в спортивные костюмы, а третий, вероятно, просто прогуливался с утра пораньше. Внимание редактора сконцентрировалось на третьем человеке. Он шел не спеша, иногда поглядывая по сторонам, все говорило о том, что он не просто беззаботно дефилирует по аллеям, наслаждаясь утренней свежестью. Первый бегущий уже проследовал мимо Элмера, и редактор совсем не заметил, как второй бегун притормозил, не добегая до него, и перешел на шаг. В это время человек, на которого редактор обратил внимание, был еще шагах в двухстах от скамейки и продолжал не спеша шагать по гравию дороги. -- Не будете ли вы столь любезны сказать, который час? Элмер посмотрел перед собой. У скамейки стоял пожилой мужчина, это был второй бегун, почему-то решивший сделать здесь остановку. -- Пятнадцать минут седьмого, -- ответил Элмер. Мужчина не спешил уходить. -- Погода сегодня не очень, -- заметил он, -- а вы, случайно, не меня ли ожидаете? -- он с интересом заглянул Элмеру в глаза. -- Я тут назначил встречу одному своему протеже, а вот как он выглядит, увы, не знаю. Редактор с удовольствием дождавшегося своего часа человека вдохнул прохладный свежий воздух. -- Видимо, вас, но я не думаю, что являюсь вашим протеже. Человек улыбнулся. -- Вот только не надо амбиций, мой мальчик, если способствование по устройству в такую солидную фирму и, тем паче, на такую должность не есть протежирование, то я тогда -- чемпион мира в марафоне, а не просто занимающийся оздоровительным бегом. Редактор погрустнел. Вне всяких сомнений, они оба ошиблись. Человек протянул руку: -- Ну, что ж, дорогуша, давай знакомится. Признаться, я представлял тебя немного моложе. Элмер поправил шарф на шее и засунул руку обратно в карман. -- Думаю, я не тот человек, которого вы ждете. Мне совершенно не нужно новое назначение, ибо я уже имею то, что хочу, и я никого и никогда не просил ни о чем подобном. Человек убрал руку и покачал головой: -- Ах, этот сопляк даже не соизволил явиться, проспал, наглец. А вы извините. Перепутал, на этом самом... Он не успел договорить, пуля прошла навылет, вырвав кусок ткани из его спортивного костюма в районе сердца. Человек. как подкошенный, упал на гравий. Элмер вскочил и бешено оглянулся. Вокруг было тихо, и ничего не выдавало чьего-либо присутствия. Шедший по дороге человек резко остановился недалеко от них и испуганно посмотрел на редактора. Он, видимо, решил, что это он застрелил мужчину, который боком лежал напротив. На его груди медленно расползалось темно-багровое пятно. -- Что вы таращитесь? Не я это, не я! Скорее звоните в полицию, ну же, скорее! Элмер задыхался от возбуждения, еще немного, и ему стало бы плохо. Он схватил голову обеими руками и заходил вдоль дороги. Вышедший из шока человек, стоявший метрах в трех от редактора, быстро развернулся и побежал назад, в парк. Скорее всего, он не поверил в сказанное и сейчас спешил побыстрее унести ноги. Элмер выругался, такого поворота событий вторично он не представлял даже в самых мрачных догадках. "Бедняга, тебе уже никогда не помочь своему протеже." Редактор, в силу тесных контактов с военными, часто практиковался в стрельбе, приходилось бывать и там, где стреляли друг в друга. Ему не стоило особого труда определить ранения на глаз. В этой ситуации выстрел был таков, что не оставлял жертве никаких шансов. Отдаленный крик отвлек редактора от его мыслей. Убегавший упал на землю и попытался встать, держась левой рукой за живот, но тут же был добит невидимым стрелком и замертво упал посреди дороги. "Охота, настоящая охота, страшная и беспощадная, даже случайных свидетелей не оставляют." Элмер встрепенулся. Если дело было так серьезно, то почему не убивают его? Это показалось странным. Но в любом случае бежать он не намеревался. Прикинув все за и против, и больше, все-таки, против, он решил немедленно убраться отсюда. "Раз этот снайпер не проявляет ко мне никакого интереса, то это и к лучшему. Осложнения с полицией совершенно ни к чему, особенно, когда начнется выяснение, что я тут делал, и сам факт присутствия, невзирая на любые объяснения, будет способен навести полковника на мысль о моем возможном контакте с незнакомцем. А то, что полковник не оставит без внимания такие мои приключения -- это уж точно." Элмер энергично направился к выходу из парка. Сомнения все же были: "А что, если он все-таки выстрелит" -- при этой мысли затылок пронзало какое-то холодящее ощущение, и редактор ускорил шаг. Прошла минута, он уже поравнялся с забором парка и, не задерживаясь, ступил на асфальт, за стоявший у ворот киоск. Снайпер не выстрелил, он отпустил его. "Ах, да, каким же идиотом нужно быть, чтобы не понять это. Конечно, он меня отпустил, что же еще он мог сделать, как не это?! Это какой же рыболов убивает своего живца перед тем, как закинуть крючок? Однако, они серьезные рыболовы. Видимо, убедившись в тот раз, что убрали не того, они решили перестраховаться и отпустили меня до выяснения личности жертвы. Они бояться повтора ошибки, так как, убив меня сейчас, они теряли бы шанс ловить на меня снова, окажись этот человек не тем, кто им нужен. А он как раз и есть не тот, и, следовательно, охота или ловля, это уже без разницы, продолжается." Теперь у редактора не было сомнений: за ним, именно за ним, а не за незнакомцем, следили, следят и будут следить. Будут до тех пор, пока либо не убьют этого человека, либо не упустят его. Выводы были неутешительны -- при любом варианте жить оставалось не так долго, как ему хотелось бы. Неотвратимая угроза нависла над ним столь реально, что Элмер лихорадочно стал перебирать варианты спасения. Он отложил все дела и весь день просидел дома, обдумывая свои дальнейшие действия. На самый крайний случай редактор решил укрыться за без сомнения мощной защитой полковника. К вечеру волнение немного поубавилось, и Элмер занялся давненько поджидавшими его статьями. Утренний стресс и весь последующий день достаточно растормошили его, и мозг работал четко и продуктивно. За час он закончил почти весь объем материалов и уже дописывал последние строчки, когда в дверь его квартиры негромко постучали. Элмер ни на секунду не собирался терять бдительность и принял все меры предосторожности. Став за бетонным выступом стены рядом с дверями, он, даже не высунувшись оттуда, спросил: "Кто там?" За дверями было молчание, потом пришедший потоптался, и, наверное, сообразив что-то ответил: -- Господин редактор, я ваш сосед по этажу, вы меня знаете, из триста десятой квартиры. Меня просили передать вам, один ваш друг просил, что он сегодня будет ждать вас... Элмер стремительно распахнул двери. Он узнал голос соседа, но даже это не заставило бы его открыть двери, не услышь он про друга и место встречи. Без сомнений, наивный сосед, ничуть не стесняясь, выложил бы на весь этаж, где и когда ждут Элмера, и даже как он выглядел, этот друг. -- Заходите, -- редактор указал рукой в квартиру. Сосед на мгновение замялся и переступил порог. -- Сейчас, подождите, я быстренько кое-что закончу, -- он схватил со стола бумаги и ручку. Элмер решил быть осторожным до конца, и пусть это покажется странным тому же соседу, но он не изменит своего решения. "После того, как вы подробно напишете, где и когда он меня ждет, скажите вслух любой адрес и время попозже, якобы именно там он и будет встречаться со мной", -- написал редактор и протянул лист соседу. Тот, надо отдать ему должное, не воспринял это, как нечто ненормальное, и так и сделал. Закончив письменно, он отдал все Элмеру и повернулся собираясь уходить. -- Ну, ладно, господин редактор, я вижу, вы заняты, так не забудьте: друг просил вас подойти часов в десять к центральному супермаркету, прямо около входа. Ну, до свиданья, -- он закрыл за собой дверь. Элмер взглянул на лист бумаги, который держал в руках: "В восемь, по адресу -- Фабричный сквер, номер 12, зайти во второе парадное от дороги и ждать." Элмер взглянул на часы, было без пяти семь. Ему уже порядком надоели эти несостоявшиеся встречи, и перспектива такого же свидания не радовала. Однако, он отдавал себе отчет в том, что если незнакомец, так скоро и настолько четко описав место, решил опять выйти на контакт, то шансы на успех немного увеличились. Элмер оделся и, прихватив с собой диктофон, вышел из квартиры. На этот раз он решил поиграть с теми, кто, без сомнения, следил за ним в этот вечер. Элмер быстро запарковал машину у дома за квартал от места встречи и, приложив немало усилий, сумел добежать до уходящего автобуса в другую сторону. Выскочив у станции подземки, он бегом растворился в толпе и, опять-таки, еле успев, втиснулся в закрывающиеся двери вагона. Этого Элмер не считал достаточным. Доехав до следующей станции, он резко выскочил из вагона в небольшую щель между уже захлопывающимися дверями. Проделав это несколько раз на каждой из следующих станций, он доехал, наконец, до нужной ему остановки. После нескольких усилий Элмер имел все основания предполагать, что слежка, уж во всяком случае хотя бы на время, исчезла. Поднявшись наверх, он направился по указанному адресу. На улице было много людей, и редактору, идущему против общего потока, пришлось слегка поработать локтями. Свернув направо в небольшую подворотню, Элмер увидел стоящее боком здание под нужным ему номером. Двор дома был мрачен и сильно грязен. Воняло разложившимся мусором. Дом как бы врос своим монолитом в корпуса стоящих за ним зданий и образовывал с ними общие каменные джунгли этого квартала. Элмер подошел ко второму подъезду и оглянулся по сторонам. Вокруг не было ни души. Стекла дверей подъезда чернели непроглядной тьмой. Редактору стало жутковато, но отступать он не собирался. Было уже без трех восемь, и он решительно шагнул в дом, распахнув двери подъезда. В темном коридоре на ведущей к первому этажу лестнице Элмер увидел фигуру человека. Он стоял неподвижно. Хлопнула закрывшаяся за редактором дверь, и он остановился в двух шагах от неизвестного. -- Ну, вот и свиделись, господин редактор, -- тихо произнес человек. Ни его лица, ни цвета одежды различить было невозможно. Единственным источником света здесь была лишь слабая лампочка, горящая на втором этаже и освещавшая площадку за незнакомцем слабой полоской. -- Не будем терять время, -- незнакомец подошел ближе. -- Снимайте ваш плащ и шляпу, одевайте мою куртку и поднимайтесь на третий этаж. Там вы найдете галерею, ведущую в соседний дом, идите туда. Спустившись на первый этаж, выйдите из дома и перейдите дорогу. Зайдите в парадное дома напротив. В том доме поднимитесь на пятый этаж и, пройдя через похожую галерею в следующий дом, на девятом его этаже зайдите в квартиру номер восемьдесят, вот вам ключи. Там меня и ждите, я буду минут через пятнадцать. Незнакомец протянул Элмеру ключи и, приняв плащ со шляпой, тут же облачился в это. -- Ну, с Богом, господин редактор, поторапливайтесь, -- незнакомец втянул шею и пошел к двери подъезда. Элмер не стал задерживаться и почти бегом проследовал по указанному маршруту. Он понимал, что человек, которого он только что видел, не удовлетворился бы никакими методами конспирации, кроме своих собственных, однако, его поступок был Элмеру непонятен. "Почему он не пошел с ним, а, переодевшись в него же, пошел прямо в лоб на слежку, если она не отстала раньше, конечно? И тем более странно, потому что люди, следящие за мной, не пропустят такой фальши и мгновенно узнают чужого в моей одежде." Через пять минут редактор стоял у двери на девятом этаже конечного дома на пути своего хитроумного следования. Щелкнул замок, и Элмер вошел в небольшую квартиру. Мебели было минимум, телевизор, магнитофон, в углу темнел экраном компьютер. На стене висела довольно красивая картина. Он сел в кресло и стал ждать. Теперь лишь смерть могла лишить его возможности увидеть и пообщаться с этим загадочным незнакомцем, за которым тщетно гоняется одному ему известное количество людей. Время тянулось невыносимо медленно, казалось, минута по продолжительности равна целому часу, но Элмер терпеливо ждал и был готов ждать еще и еще, ждать столько, сколько потребуется. Прошло еще десять минут, редактор не выдержал и закурил. Он нервно затягивался, выдыхая стремительным смерчем едко-белый дым. В коридоре послышалось шарканье ног. Элмер замер. Кто-то пощелкал ключами в замке, и дверь квартиры распахнулась, впуская стоявшего за ней человека. Он был по-прежнему в редакторском плаще и шляпе. Незнакомец захлопнул дверь и устало подошел к столику рядом с поджидающим его Элмером... -- Ну, вот и все. Надеюсь, вы не сильно утомились, дожидаясь меня здесь. Человек снял плащ и бросил его на диван. -- Нам предстоит серьезный разговор, и я хотел бы, чтобы вы отнеслись ко всему, сказанному здесь, предельно внимательно. Он сел в кресло напротив и, сняв шляпу, положил ее на стол перед собой. Элмер увидел, что незнакомец совершенно лысый. Даже не только лысый, но и без бровей и ресниц. На его худощавом лице, как и на всей голове в целом, не было ни единого волоса, он был идеально гладким, и его лысина сияла от световых бликов. Редактор очнулся. -- Да, конечно, но прежде я хотел бы принести свои извинения за то беспокойство, которое я причинил вам в предыдущие наши встречи, хотя таковыми их и не назовешь. Я совершенно ни при чем и понятия не имел, что за вами такая охота. Незнакомец улыбнулся: -- Да, вы правы, охота. Все, видите ли, желают заполучить меня, а некоторые просто убить. Тут все зависит от их интереса, что кому надо, так сказать. Элмер поправил свитер. -- Извините, а не мог бы я записать нашу беседу на диктофон, профессиональная хватка, понимаете ли, репортаж-- так уж достоверный. Незнакомец отрицательно покачал головой: -- Господин редактор, я думаю, вас ждет большой сюрприз, когда вы узнаете, что я не только голос свой вам запишу, но и кое-что еще. Он достал из тумбочки, стоявшей справа от него, видеокамеру. -- Если бы я не нуждался во всем этом, то вы бы никогда не узнали обо мне. Ставьте камеру в автоматический режим и начнем, пожалуй, нашу беседу. Элмер установил камеру на тумбе так, чтобы в кадр они попадали вместе, и, включив весь свет, имеющийся в комнате, сел на свое место. -- Итак, я хотел встретиться с вами, чтобы сообщить об очень важном событии, -- начал незнакомец, -- меня зовут Жан Пэрэ. Много лет я занимался вопросами биогенной инженерии. Сначала я работал в закрытом институте стратегических исследований, затем в спецотделе биологического вооружения, а потом я работал сам. Они лишь снабжали меня всем необходимым в моих исследованиях и регулярно интересовались результатами. Элмер внимательно слушал. Было похоже на то, что дело пахло чем-то грандиозным, что может вызвать не просто взрыв в прессе, а нечто значительно большее. -- Я работал над проблемой ускоренной регенерации у человека, -- продолжал незнакомец. -- В последнее время в секретные лаборатории поступило распоряжение ускорить разработку средств, влияющих на быстрый рост и восстановление поврежденных и вовсе утраченных органов. Их интересовала возможность создания специального препарата, позволяющего быстро и эффективно ставить в строй искалеченных в боях солдат. Кроме того, как всякое достижение такого рода, оно было вполне пригодно и для более широкого спектра проблем. На последних стадиях исследований, где-то около двух лет назад, мне и двум моим коллегам удалось добиться успеха, правда, с кое-какими последующими осложнениями. Например, при регенерации руки на восемьдесят процентов ее былого размера, при первичном остатке двадцати, от которых и начинался рост остального, наступало сильное истощение организма, требующее отдельного вмешательства. И в результате срок полной реконструкции составлял месяца четыре, не меньше, а требовали от нас -- месяц-полтора от силы. Конечно, и это был грандиозный успех, и лишь тупицы на руководящих постах не могли этого понять, им требовалось сокращение сроков до одного месяца. В июне прошлого года наша группа изготовила новый препарат для сверхускоренного восстановления при минимальном побочном истощении и последующем быстром поднятии утраченного веса и сил. Но мы слегка передержали его при приготовлении, и эффект получился ужасным. Пациент умер у нас на глазах. А лишь через два дня я понял, что случилось, проведя несколько вскрытий , и поспешил запросить дополнительных сроков и средств. Я рассказал о своих догадках двум коллегам, с которыми работал, и в течении следующего месяца мы убедились в правоте моих открытий. Официально разработки назывались по-прежнему, и для чиновников мы застряли на месте, буксуя и пытаясь перепрыгнуть через неожиданное препятствие. Опасаясь быть раскрытыми, мы все же кое-как доработали основную тему и придерживали ее для отчета. Через три месяца нас совсем прижали со сроками, и мы были вынуждены выложить уже давно готовую разработку, встав перед дилеммой: сообщать или нет о новом открытии. Элмер привстал: --Но вы ведь раньше никогда не скрывали от руководства своих результатов. Почему же в этот раз были такие сомнения? Пэрэ провел рукой по своей зеркальной лысине. -- Да, раньше не скрывал. Этот случай был особый. Наша тройка сошлась на том, что открытое нами весьма опасная новинка для человечества в целом, используй кто-нибудь это в своих узких интересах. А тем более , имей он на то полную монополию. И поэтому мы решили скрыть результаты ото всех, хотя они и не были полностью завершены. Вот сейчас я и подхожу к самому главному в нашей беседе, к сути дела. Доработанный нами препарат для регенерации оказался чем-то вроде растворителя, плавящего пластмассу. Поначалу я сильно испугался, опасаясь, что старое средство с новой добавкой не действует, и все зашло в тупик. К тому же, новое действие совершенно ненужное и губительно. Но по прошествии трех дней усиленного исследования погибшего пациента я, изучив все реакции, произошедшие в нем, понял, что открыто нечто совершенно необычное и потрясающее. Надеюсь, то, что эксперименты производились на людях, вас не шокирует? Это, безусловно, противозаконно и жестоко, но мы ведь лишь исполнители. Сам закон разрешил нам это, сама власть, не так ли? Да и, кстати, эксперименты на животных, как бы они ни были приближены по реакциям и прочему к организму человека, никогда не отражают на все сто процентов именно ту реакцию, которая будет у человека. А в таких исследованиях, как наши, и тем более в такие сроки, только так и можно работать. Итак, новый препарат, найденный нами в результате ошибки при изготовлении старого, оказывал следующее действие... -- Пэрэ откинулся на спинку кресла и расстегнул воротник рубашки. -- Он расплавляет органику тела, превращая ее в беспорядочное месиво. Вот стоите вы, и вдруг оплыли в холмик биомассы, как обоженный пластик. Я места себе не находил, когда увидел, что там внутри твориться у этого человека, который погиб у нас. Но рук мы не опустили, мы разложили от и до все, входящее в состав, сравнили с составом органики, и тут нас осенило, и в несколько недель препарат был создан на девяносто процентов. Он также плавил органику, но не убивал, мы сумели подчинить процесс плавления импульсам мозга, и при стабильном состоянии нервов и нормальной уверенности в себе разложенная масса тела поддавалась фиксации. Элмер не шевелился, он все своим естеством вникал в сказанное Пэрэ, это захваывало и увлекало его, он уже был не в состоянии слышать что-либо еще, кроме рассказа, появись оно в комнате. -- В последующем месяце мы достигли своего апогея. Мы окончательно привязали любое действие, даже малейшее изменение, к импульсам мозга, и у нас дух перехватывало, когда мы убедились в новых возможностях этого вещества. Принявший препарат мог изменять свою форму, ограничиваясь лишь своей фантазией. Он сплавлялся в куб, ровный и гладкий, тут же становился псом или просто огромной табуреткой -- он мог все. Достаточно было лишь зримо и четко представить себе то, во что хочешь преобразоваться. В организме творилось что-то невероятное. Кости скелета и черепа, не вступая в перемешивание с другой органикой, образовывали новый скелет -- каркас, а более мягкие ткани располагались относительно этой конфигурации. Причем, ни один орган не прекращал функционировать и не терял своего места и роли в общей системе. Даже мозг был способен расплющиться в тонкую пластинку, преобразуясь вместе со всей формой. Единственной помехой при этих трансформациях были волосы. Они рассеивались и не только мешали, но и создавали реальную угрозу при попадании в жизненно важные органы и точки. Теперь, я надеюсь, вы понимаете, почему я лысый, без бровей и ресниц. На моем теле вы не встретите ни единого волоска, я вывел их специальным раствором, и они уже никогда не будут мешать мне своим ростом. Тогда, на краю обрыва, когда я впервые увидел вас и услышал, что вы журналист, я понял, что это мой шанс, может быть, единственный. Да-да, не смотрите так на меня. В тот день, когда вы все считали, что я упал с обрыва, я мирно лежал большим и гладким валуном чуть поодаль и с интересом за вами за всеми наблюдал. Глаза мне правда, пришлось сделать узкими и расположить их у самой земли в виде двух щелей, а то бы вы меня могли быстро заметить. Кстати, при перемене формы оказалось возможным и небольшое изменение окраски. Ярким, как апельсин, стать не получается, но оттеночные цвета вполне доступны. Следует лишь хорошенько себе это представить и дать команду на плавление. Это не сложно, поверьте, это надо чувствовать, а если вы приняли препарат, то уж, поверьте мне, почувствуете. Я осознаю, что мы действовали несколько бесчеловечно, устраняли после каждого эксперимента объект, на котором проводили исследования. Но поймите нас правильно, мы не могли поступить иначе, потому что в таком случае не сумели бы скрыть своей работы. А я надеюсь, что теперь вы понимаете, что отдавать ее разведке и армии было бы преступлением в планетарном масштабе. К тому же, это открытие по своей сути и перспективе стоит гораздо выше, нежели какие-то там выведывания секретов и шпионаж, и, тем более, чем использование на войне. Впечатления захлестывали Элмера с головой, как океанические волны, и он барахтался среди них, пытаясь ухватить столь недостающего воздуха -- Между прочим, тогда, в парке, где эти идиоты из разведки убили ни в чем не повинного человека, приняв его за меня, я тоже был рядом с вами. Не догадываетесь, в виде чего? Элмер оторопел. -- Признаться, нет. Разве что скамейки, что ли ? -- Ну что вы, господин редактор, я не позволил бы, во-первых, на мне сидеть. А потом, запомните, что при трансформации человек может принят форму не любых размеров. Размер обусловлен объемом вашего тела, и если вы захотите стать ростом, скажем, метра два, то вам придется изрядно похудеть. А там, в парке, я был, самому смешно, ящиком для мусора, что стоял рядом с вами. Мне еще пришлось, к тому же, превратиться в него в четыре утра, а уйти оттуда из-за этого снайпера аж в полвосьмого. Ума не приложу, чего он там сидел еще столько времени в кустах. Ну, вот, мы что-то немного отвлеклись. Закончив программу по регенерации, я имею в виду официальную сдачу работы комиссии, мы оказались без средств и возможностей далее развивать нашу тему. И более того, мы не могли делать промежуточные работы из-за боязни быть разоблаченными, и мы решили перенести исследования в домашнюю лабораторию одного из нашей тройки. В подвале своего дома он оборудовал отличную лабораторию. То, чего не хватало, мы могли иногда брать с работы, отговариваясь, что хотим кое-что проверить дома. На четвертый месяц, если считать от самого начала работы, мы довели препарат до совершенства и изготовили контрольную партию, которую спрятали в очень надежном месте. К этому времени на работе нас основательно загрузили, и мы бы все равно не смогли больше работать дома, не оставалось времени, так что завершить все мы успели как раз вовремя. Но как это всегда бывает, по окончании одного приходит в голову другое, и один из нас предложил провести эксперимент по дополнению препарата. Он лишь вводил специально разработанный им раствор в уже готовое, после приема первого препарата, к трансформации тела. Состав раствора показался нам очень интересным, и мы хотели увидеть, какие последствия дает он, накладываясь на наше прежнее открытие. Пока мы готовились, один из нас заболел, а потом его перевели на другие разработки. Мы поддерживали с ним контакт, но он не участвовал в создании раствора и, следовательно, не знал состава полностью. Старого состава он, кстати, тоже не знал полностью, так как не был специалистом в этой области. Для эксперимента требовался человек, и мы, неоправданно рискуя, изъяли его из нашей рабочей программы, ограничившись лишь туманными объяснениями. Нас можно понять, мы были увлечены и, конечно же, потеряли контроль и трезвость в оценке ситуации. Успех был настолько велик, что мы чуть не сошли с ума от радости. Объект не только обладал возможностью изменять форму, но и проявлял фантастические возможности во многих областях. Нам удалось поднять его интеллект до невиданных высот, так же возросли физические возможности. Чуть позже я вам их продемонстрирую. Мы рыдали, когда, зафиксировав все результаты и в общем уже закончив эту тему, пришел момент устранить доказательства ее существования. Этот человек был совершеннее нас во всем, и лишь доверие к нам погубило его, иначе мы бы были бессильны что-либо сделать с ним. Тем временем наш третий коллега, видимо, под влиянием финансовых трудностей, а может и еще чего-нибудь, решил проинформировать руководство о наших достижениях. Накануне он узнал об удачной доработке, и, наверное, это переполнило чашу его терпения. Но сделал он это так неуклюже и грубо, что произошла утечка информации за пределы нашего начальства и даже нашего ведомства. И вот тут все и началось. На следующий же день домашнюю лабораторию разгромили до основания в поисках готового препарата. Мой коллега держался до конца. Он так и не сказал им, где спрятана контрольная партия. За день до этого мы перенесли место хранения, дополнив прежние ампулы ампулами с самым новым препаратом. Третий этого не знал и изрядно сел в лужу, приведя комиссию и всех остальных, допущенных к расследованию, в пустое место. Они убили второго, точнее, он умер в муках. Они, конечно, не хотели его смерти, так как он нес нужную им информацию, но выхода он им не оставлял. После его смерти начали искать меня. И вот тогда я понял, что ни за что не смогу уйти от них, останься я тем, кем я был тогда. Они бы выловили меня в двадцать четыре часа в любой точке страны и мира. Я принял последнюю модификацию препарата, чтобы спастись и сохранить его состав. Если бы за мною гонялась только разведка и спецотдел моего института, я бы, может, и не так волновался. Им я нужен живым любой ценой, ибо только я знаю способ изготовления, они это прекрасно понимают. Но, к сожалению, есть и еще кое-кто. Из-за утечки информации об этом стало известно спецотделам ведущих корпораций, занимающихся промышленным и, по ходу дела, всем остальным шпионажем. После приема препарата человек не нуждается во многих продуктах цивилизации столь остро, как прежде. А в некоторых продуктах и вовсе не испытывает никакой потребности. Например, мне ни к чему те же калькуляторы, компьютер мне нужен лишь для передачи информации на расстояние и как справочник, прочитав который я более в нем не нуждаюсь, и многое другое, без чего обычный человек полноценно функционировать не может. И вот, быстро сообразив, что будет с их доходами, получи эта штука распространение, они принимают единственно верное в этой ситуации решение: убить меня. Таким образом они спасают свои миллионы, выручаемые на продаже этих вспомогательных средств. Там, в ресторане, где вы меня дожидались, меня хотели убить именно эти люди, и, кстати, убил их не я, а также гоняющаяся за мной разведка. Ее представители также присутствовали в ресторане. Видимо, эти господа контролировали ваш телефон. Ну, а разведка, как ей и полагается по рангу, следила за вами глобально, по всем направлениям, хотя и допустила пробой в отношении телефона. Наверное, кому-то показалось, что ему мало платят, и он решил заработать у корпораций за информацию о вашем участии в погоне над обрывом. Те платят отменно и действуют иногда довольно проворно. Так что, сами видите, в каких условиях приходится жить. Вот и сейчас вы привели за собой кое-кого. Элмер вздрогнул. -- Как? Неужели таки привел? Но я же петлял, как лиса, неужели не отстали? Пэрэ подвинулся к столику. -- Конечно, не отстали. Вы что же считаете, что когда раскручивается дело с такими перспективами, за Вами будут следить несколько человек, даже несколько десятков человек? Нет, за Вами следили тысячи, и находятся они везде, так что если Вы пытаетесь избавится от, так сказать, "хвоста", то он же ждал Вас и впереди по маршруту Вашего следования, и по бокам, и даже сверху, в небесах. Вашим единственным шансом было исчезнуть, испариться на пустом месте, что я за Вас и сделал. А Вы в это время преспокойно проследовали в эту квартиру. Между прочим, снятую мной всего на месяц, так что, где моя база, они все равно не узнали бы. Мне изрядно помог, сам того не понимая, и третий наш участник. Он по своей специальности не является ни биологом, ни даже химиком, и его участие в нашей тройке заключалось в основном во вспомогательных работах. И уж тем паче мы никогда не демонстрировали ему ничего того, что можно было бы считать стержневым, или хотя бы важным. Он лишь однажды случайно присутствовал при неудачном эксперименте, когда объект на глазах превратился в бесформенную кучу органики. Ну и в самом конце, я уже говорил, мы его ознакомили с результатами действия новой добавки. Так что его информация ни коим образом не может помочь им меня обнаружить. А вот с Вами я, конечно, рискую. И хотя, даже сообщи Вы им все, что я Вам сказал, я имею еще довольно большие шансы. Не станете же Вы стрелять во все, что Вас окружает и хватать все, что вокруг Вас находится, а я могу стать почти всем из этого. Но все же я на Вас рассчитываю и попытаюсь поверить, потому что Вы мне нужны, а я нужен Вам. Вы мне, как инструмент в осуществлении моего плана, а я Вам, как живая сенсация, найденная Вами и больше никем. Сейчас я, как и обещал, продемонстрирую Вам кое-какие мои возможности, после чего изложу свое предложение, и будем считать его обращением к нации и правительству. Элмер увидел, как Пэрэ весь оплавился -- как тающее мороженное, потом бесформенной лужей стек с кресла, оставив на нем одежду, и расплылся по полу тонким слоем розовой гущи. Лужа постепенно концентрировалась и вмиг поднялась ровным и гладким столбом. В центре появились глаза и рот. -- Я думаю, что это вполне убеждает в правоте мною сказанного, а специалисты дадут свою оценку этим кадрам, так как удостоверятся в их подлинности, -- произнес он и, приобретая прежний вид, начал одеваться. Элмер был поражен, он впервые в жизни присутствовал при подобном, как по зрелищности, так и по значению. -- Ну, и что же я могу сделать для вас, господин Пэрэ? -- Элмер посмотрел влево, где стояла камера -- попало ли все это в кадр? По углу , под которым располагался объектив, было похоже, что попало. -- Всему свое время, господин редактор, -- Пэрэ застегнул последнюю пуговицу на рубашке и сел в кресло. -- Я совсем забыл вкратце рассказать о некоторых особенностях тела при ранениях, как огнестрельных, так и всех остальных. При трансформации попавший в тело предмет, пуля или что-то там другое, совершенно свободно как бы выплевывается наружу. Нанесенные же ранения сплавляются, как дырка в куске свинца при переплавке, в ту же формочку, что и раньше. Надеюсь, теперь станет особо понятен интерес военных и разведки к этому открытию. Только попадание в мозг, невыносимая окружающая среда, огонь, вода и т.д., могут уничтожить эту форму. Простая стрельба по ней лишь уменьшает ее общий объем, да и то незначительно. Пэрэ с минуту помолчал. -- Теперь мы подошли к моменту, когда я хотел бы в лице известного всем журналиста, которого прошу представить меня народу, обратиться к вам с предложением. Пэрэ начал работать на камеру. Элмер видел это и боялся помешать. Наступала кульминация, а уж он-то знал, насколько она важна как средство, действующее на поведение и психологию масс. -- В процессе формирования человека как вида, как формы живой материи, он начал преобразовываться в конкретную форму. Эта форма была предопределена конкретной средой его обитания и окружающими его условиями. Он не мог выбирать, он лишь получил то, что оптимально, надо сказать, подходило под его способ и метод жизни. Но в процессе эволюции разума физическая плоть его тела исчерпала себя как инструмент для воплощения его идей и потребностей. Встав перед ограничивающей его в развитии формой своего тела и его конечными возможностями, человек, за невозможностью и неимением ничего лучшего, пошел по пути дополнительных и вспомогательных средств, воздействуя на которые силой своего тела, человек многократно увеличивает свою силу, свою власть и влияние. Рост и разнообразие вспомогательных средств росло прямо пропорционально росту человеческих амбиций и стремления к развитию. Но как бы ни были многооперационны и совершенны дополнительные, искусственные средства человека, остающееся неизменным статичное его начало есть ни что иное, как тормоз. При разрастании и усовершенствовании своих дополнений первичная форма заставляет все это ориентироваться лишь на себя. Все и вся вокруг подгоняется под стандарт изначальной человеческой формы и силы. Две руки, две ноги, голова и определенные усилия, с которыми человек может воздействовать на окружающее его. Подобная однобокость не может служить признаком усовершенствования в полной мере. На данном отрезке развития цивилизация вступает в стремительный рост темпов прогресса. И особенно важно сейчас, чтобы люди, как вид, получили полную свободу в способности изменения своей конфигурации. Это даст не только дополнительные резервы в выборе вспомогательных средств, но и необозримо расширит изначальные способности индивида, что неизбежно приведет и к возрастанию дополняющего, как следствие. До сего момента человечество имело полученную в наследство форму , по-своему положительную и нужную, но сейчас оно особо нуждается именно в той форме, которая предназначена для эксплуатации мозгом и определяемой им же. Подобная форма совершенна и обладает как прежними свойствами, так и целым рядом новых. Для более упрощенного перехода необходимо закрепить прежнюю форму законодательно как классическую и использовать ее во всех ситуациях, не требующих значительного усилия или использования вспомогательных средств. В отношении же к остальным ситуациям возможно использование любых других форм тела, изменяемых для оптимальной адаптации. Это уже дело времени, желания и фантазии. Мы, господа, не есть те, кого мы видим в зеркале и на улицах, это марионетки, безжалостно эксплуатирующиеся нами. Мы со страхом приняли бы наш истинный облик. Маленьких, серовато-бледных, похожих на яйца в инкубаторе, слепых и глухих, злобных, сидящих в беззащитной биомассе тела и распоряжающихся ею. Так давайте же посмотрим правде в глаза и признаемся друг другу в том, что тело должно быть таким, каким мы его желаем видеть, и никаким другим. А уж каким его желает видеть каждый -- это его собственное дело. Добавляя к этому вновь приобретенные способности повышенного интеллекта, которые могут сами по себе рассматриваться, как такая же отдельная возможность человечества, хотелось бы объединить все вышеуказанное. Итак, мы с вами вступаем в новую эпоху. Эпоху биоинтеллектуальной революции, дающей необозримые перспективы развития. Я готов передать вам все это, но я вправе и я требую соблюдения ряда условий, без которого все это превратиться лишь в оружие ограниченной кучки монополистов, одержимых угаром власти. Прежде всего, необходимо юридически закрепить ответственность за использование трансформации в преступных целях. Более детальную разработку закона можно поручить специалистам в этой области. Так же, во избежание монополизации, прививать препарат поголовно, параллельно с вручением паспорта при совершеннолетии. Так удастся избежать двух главных зол: монополию на трансформацию и неумелое обращение с нею вследствие недостаточного развития. Все остальные проблемы и связанные с ними решения я предоставляю вам. Считаю, что они не способны значительно изменить основу того, что уже произойдет, в худшую сторону. Пэрэ окончил свое воззвание и обратился к Элмеру: -- Ну, вот, господин редактор, я рассчитываю на ваши связи и жду этого репортажа в эфире. Без всяких вырезок и монтажа, от и до, все, как было, иначе я не гарантирую выполнения своего обещания. После него я жду, также в эфире, обращение президента к народу с гарантией выполнения моих условий в случае предоставления препарата. Ну и, разумеется, я застрахуюсь, размножив запись и сохранив у себя часть препарата. И в случае чего смогу совершить вторую попытку в будущем. Пэрэ встал и выключил камеру. -- Ночь придется провести у меня, а рано утром я жду ваших действий. Он вставил взятую из камеры кассету в двухкассетный магнитофон. Вторая кассета была уже там, и он включил запись. -- И не ищите меня, я сам вас найду, если все пройдет нормально. - Послушайте, Пэрэ, -- начал Элмер, -- я все время хочу спросить, но все время забываю, как вы умудрились достать тот пистолет-пулемет, который бросили у обрыва? Мне говорили, что это редкое и охраняемое от широкого распространения оружие. Пэрэ широко улыбнулся: -- А как вы думаете, зачем я требую уголовной ответственности? При этой перемене формы я могу проникнуть, куда угодно, что я и делал. Но я делал это, чтобы спастись, а кто-то может использовать такой шанс совсем в других целях. * * * Утро было, как и день назад, серое и дождливое. Пэрэ сидел у себя дома и думал обо всем произошедшем. Он вывел Элмера с кассетой еще в четыре утра и напряженно ждал известий. Он считал, что сделал ставку верно -- журналист с известностью не меньшей, чем у президента, которому открыты первые полосы всех газет, лишь пожелай он этого, не мог ничего не сделать. Он должен был пробиться с этим материалом. Если не он, то на сегодняшний день не было никого больше для подобной бомбы. Пэрэ плохо спал, и с утра его тянуло вздремнуть. Утренний выпуск новостей уже подходил к концу, и он прилег на кровать, сонно щурясь на экран. Неожиданно выпуск прервался. Пэрэ широко открыл глаза и встал. На экране был Элмер, он был слегка взволнован. Изложив вкратце суть дела, журналист подчеркнул, что спецслужбы могут попытаться сорвать эфир с показом репортажа, но персонал предпринял все меры и сделает все возможное, чтобы этого не случилось. Пэрэ просидел у телевизора до самого конца, и только, когда Элмер подводил итоги по окончании обращения, он выключил телевизор и опустился на колени. Сорвать трансляцию даже не пытались. Его удар застал всех врасплох. Это был глубочайший нокаут, после которого следует победа его нанесшего. Он сделал это! Он подарил это человечеству, а, значит, смерть человека, напополам с ним причастного к этому открытию, и смерть многих других была не напрасной. Теперь оставалось дождаться выступления президента, а оно обязательно последует, в этом Пэрэ уже не сомневался. 1992 г.

ЦЕНА ПРОЗРЕНИЯ

Окно с легкостью распахнулось наружу, и Юдиф оказался окруженным множеством отдаленных звуков, долетающих снизу. Он перегнулся через подоконник и посмотрел туда, где виднелось дно колодца, образованного стенами стоящих рядом домов. Машины, как маленькие разноцветные точки, хаотично перемещались, то замирая перед светофорами, то суетливо ускоряясь, обгоняя друг друга на широкой части дороги. Для того, чтобы увидеть людей, было слишком высоко. Юдиф отошел от окна и лениво потянулся. Приятная истома волной прокатилась по всему телу. Он отстегнул ремень и, скинув рубашку, направился в душ, на ходу снимая часы и подыскивая место, куда бы он мог их швырнуть. Едва нога ступила на порог ванной комнаты, как раздался мягкий зуммер телефонного звонка. Сделав резкое движение кругом и беззвучно проронив ругательство, Юдиф направился к телефону. Голос был знакомый и значил для него только одно: есть еще одна работа, а, значит, неплохие деньги, может быть, даже очень неплохие. -- Добрый день. Я буду банален и спрошу, не оторвал ли я вас от чего-нибудь важного или не помешал ли чему-нибудь? -- поинтересовался звонящий. -- Нет, господин Тристан, я готов выслушать вас, даже сидя на унитазе, так как знаю, что беспокоить понапрасну вы не будете. -- Ну, что ж, -- голос на том конце провода стал мягче, -- тогда ближе к делу. В этот раз встречаться не будем, поговорим так. Линия сейчас чистая, не волнуйтесь, а лишним доказательством этого будет то, что я вам сообщу. Надеюсь, вы понимаете, что будь что-то не в порядке, я бы не стал так дешево светиться? Юдиф покачал головой в знак согласия. -- Да, конечно же, господин Тристан, итак, я вас слушаю, -- при этом он нажал кнопку спаренного с аппаратом магнитофона. В его практике случалось всякое, и он не хотел повторять прошлых ошибок. Кроме того, никогда не мешало прослушать беседу еще пару раз. Малейшая интонация или пауза часто давали ему больше информации, чем весь разговор. В трубке послышался шелест бумаги. -- Что ж, приступим, -- начал Тристан. -- В данном случае вам придется самому искать пути к объекту, это первое, что не так, как раньше. Дело в том, что у нас нет никаких возможностей добраться до него, ни физически, ни морально. По закону он чист, улик нет, имидж -- безукоризненный. Преуспевающий бизнесмен, щедрый меценат, отличный семьянин и т.д. и т.п. Мы искали его пять лет, а потом еще шесть -- искали что-нибудь на него. К нашему великому сожалению единственный вывод, который мы можем извлечь из проделанной работы, -- это то, что он совершенно неуязвим и для нас недосягаем. Имя -- Тимоти, вы его, наверняка, уже вспомнили. Живет в собственном небольшом, но шикарном замке недалеко от города. Жена недавно погибла в автокатастрофе, есть сын девяти лет, зовут Гил. Замок неприступен даже для армии. Я думаю, что в экстренном случае им пришлось бы сперва несколько дней долбить его из гаубиц, а уж потом идти на штурм. Хотя с виду ничего особенного нет. Нам понадобился месяц, чтобы разобраться, в чем там изюминка. Детальные исследования скрытых укрепления, снятые нашими спутниками, вам предоставят. Юдиф переложил трубку в левую руку. -- Теперь я вижу, что дело не из легких. Раз уж ваши спутники задействованы, то игра, видимо, стоит свеч. Голос хмыкнул. -- Еще как стоит. Официально он -- владелец химико-фармацевтического концерна. Продукция: медикаменты, минеральные добавки, химические красители и многое другое. Но по нашим данным, без всяких сомнений, через его фирмы и филиалы идет поток самых разнообразных отходов. Куда они исчезают и что он от этого имеет -- в точности не знает никто. За все время наблюдений удалось установить лишь то, что суммарный объем финансов всего этого концерна -- лишь жалкие гроши, которые он пускает на легальное прикрытие своей деятельности. Основная же сумма уходит куда-то в наукоемкие производства и, естественно, в его карман. Проанализировав его поведение и психологию, мы предполагаем, что личные средства он вкладывает в предметы старины и искусства, золото, камни и технические новинки, в том числе и военные. В противном случае такие огромные средства, которые он тратит, были бы видны в приобретении им новых домов или отелей, а то и целых заводов и фабрик. Ущерб, наносимый лично его участием в захоронении отходов, по нашим подсчетам равен тридцати процентам от ста общемирового загрязнения. Через него идет все, что только выбрасывают. Хороший доход он имеет на уране и радиоактивных веществах. Есть данные, что он был причастен к захоронению восьмидесяти тонн плутония в Африке. Вы, наверняка, помните это нашумевшее дело. Это -- кит антиэкологии. Я хочу вам сказать, что если вы сумеете нам помочь в этот раз, то я лично, не говоря уже о всех верхах, просто озолочу вас. Все было бы гораздо проще, будь у нас свобода действий. Но наши руки связаны законом, и отступить от него -- значит расстаться с постом и дальнейшей карьерой, открыв прямую дорогу для таких, как Тимоти, к беспределу. Наша служба должна олицетворять легальность, мораль и чистоту. Не только экологическую, но и чистоту человеческой совести и духа. Я знаю, некоторые из нашего руководства не очень-то одобряют ваши методы, Юдиф, но позвольте мне уверить вас, что не будь таких, как вы, и половина наших усилий пошла бы коту под хвост. А миллионам живущих, я уверен, в глубине души глубоко наплевать, как мы раздавим того, кто портит наш воздух, землю и воду. Главное, чтобы внешне все было красиво и пристойно. Кассета спаренного магнитофона остановилась, и мигнувший сигнальными лампочками автореверс запустил ее снова. -- Из ценной для вас информации могу сообщить не много. Везде, где он бывает, на людях не появляется, перемещается в бронированном лимузине. Кроме того, носит бронежилет, регулярно меняет маршруты следования. Пару раз дублировал свою машину. Каким образом летает за границу -- не выяснено. Скорее всего, своим истребителем, в сопровождении эскорта, конечно же. Думаем, таковой у него имеется. Юдиф подошел к столику и положил на него телефонный аппарат, который держал в руках с момента звонка. -- Господин Тристан, вы говорили что-то о его жене и сыне, если можно, подробнее. И еще обо всех родственниках, которые есть, вплоть до самых дальних. Вновь зашелестела бумага, и спустя минуту Юдиф вслушивался в каждый звук, исходящий из трубки. -- Жена, как я и говорил, погибла в автокатастрофе. Она была двадцати восьми лет от роду и доставляла Тимота сплошные неприятности. Отчасти из-за ее скверного характера она и погибла, сидя сама за рулем суперскоростной машины, которую собрали специально для нее. Если бы она была послушна мужу, то до сих пор ездила бы в лимузине с охраной и шофером, без единой царапины. Возможность убийства нами полностью исключается, мы проверили все. Обычный несчастный случай на дороге, каких полно каждый день. Сын живет с отцом в их замке. Учится, естественно, дома, в людных местах бывает, но редко и под такой охраной, какую Тимоти сам себе пока не обеспечивает. Места, где замечен: детский парк аттракционов и "Сказочный остров". Фотографии и все печатные материалы по делу вы получите завтра с утра лично в руки. Передаст человек, которого вы хорошо знаете по прошлым делам. Больше родственников у Тимоти никаких нет. Родители давно умерли, кстати, забавный курьез: от отравления водопроводной водой. Был случай прорыва токсинов в водонаборник городской станции. В городе всем сообщили, а они радио никогда не слушали, да и телевидение не очень-то жаловали. Замкнутые были люди. Ну, вот, пожалуй, и все. Сроков мы, как обычно, не устанавливаем, все, мною не договоренное, завтра на бумаге -- у вас. Но, поверьте, там будет не на много больше. Да, вот еще по поводу расчетов, сумму обсудите с курьером, он уполномочен. Желаю хорошо поработать, Юдиф, и везенья, оно тебе ох как понадобится. Попрощавшись, Юдиф положил трубку и решительно двинулся в ванную. Предстояло выспаться, впереди была тяжелая и смертельно опасная работа. * * * Утро следующего дня прошло динамично. В девять ему доставили все материалы, и, не потратив и десяти минут на торги, касающиеся оплаты, он до двенадцати рылся в документах. Единственным шансом достать Тимоти был его сын. Это Юдиф понял еще вчера. Подступиться к отцу по опыту его профессии, а работал он, слава Богу, уже десять лет, было практически невозможно. К тому же, Юдиф всегда подходил к делу творчески. Богатая фантазия являлась зачастую лучшей помощницей, чем отработанные до автоматизма приемы. Еще много лет назад, когда органы, представляющие власть во всем ее спектре, нехотя, но решительно перешли к услугам частных лиц, он выбрал себе амплуа. С тех пор он был верен ему и ни разу не проигрывал. Избранный им стиль, как разрывная пуля, с успехом преодолевал защиту хваленых бронежилетов, которым и в прямом и в переносном смысле прикрывались его жертвы. В этот момент произошло то, что когда-нибудь могло произойти везде. Даже самый лучший закон перестал в полной мере отвечать предъявляемым ему требованиям. Коррупция разъела заветные щели в монолите охраны правопорядка и стала труднодосягаема. Легкие укусы, наносимые редеющими борцами с мафией, не могли пошатнуть ее фундамент, ее престиж и нарастающее могущество. И пока неповоротливый аппарат власти менял бы кодексы и уставы, мафия всех степеней сожрала бы всю законность, заменив ее своей. Единственным оперативным выходом была вербовка целой армии наемников, работающих поодиночке, профессионально, и способных обезглавить многие кланы и группировки. В целом они были неуязвимы. Оплатой служила часть денег, вырученная от развала той или иной группы. Метод оказался очень действенным, удобным и совершенно не создавал лишнего шума, что было удобно для властей. С началом подобной практики преступность за считанные месяцы опустилась на колени перед обществом, которое до этого намеревалось всецело поработить. Метод вошел в постоянную практику и безотказно понижал уровень преступности, как только желало правительство. Единственное, что было невозможно, так это полная ликвидация правонарушений, -- у этого метода тоже были свои пределы возможностей. Как раз из-за них Юдиф и решил сделать полную ставку на сына своей новой мишени, и чувствовал, что не ошибется. У разрозненных и рассеянных одиночек вроде него не было общих правил и методов, хотя в целом их почерк четко вырисовывался среди прочих происшествий. Все они заходили так далеко, как позволяла им ситуация. Более никаких ограничителей для этих людей не было: ни моральных, ни физических. Они давили цель любой ценой, следя лишь за своей жизнью. Он развил этот принцип до совершенства, и признанием служило неисчерпаемое число заказов, податели которых выстраивались в очередь, -- так их было много. Юдиф отложил бумаги и помассировал глаза. Планы Крепости утвердили его в тщетности попыток проникнуть туда. Итог был не очень оптимистичен. "Впрочем", -- он разбросал груду фотографий и листков и вытянул из маленькой пластиковой папки белоснежный бланк. Похоже, это была первая и пока последняя надежда нанести удар. Внимательно пробежав глазами по бланку, Юдиф резко встал. Несколько минут он размышлял, возможность действительно была неплохая, но присутствовало несколько "если". Проанализировав еще раз весь мгновенно возникший в его голове план, Юдиф решил действовать. Из отчета следовало, что по праздникам, когда многие горожане и жители пригородов выбираются на отдых в различные увеселительные места, сын Тимоти не всегда остается в стороне от гуляний. И хотя выводов по поводу столь эпизодических появлений Гила на людях сделано не было, Юдиф сразу понял, в чем тут может быть дело. Скорее всего, отец, опасаясь за жизнь чада, изо всех сил пытается сдержать его детский порыв поехать повеселится, но в особо праздничные даты, когда детские парки, особенно дорогие, превращаются в незабываемую сказку для малышей, Тимоти, видимо, не в силах сдержать своего отпрыска. И вот тогда-то он и появляется в толпе, давая волю застоявшимся чувствам и эмоциям. Трижды за истекший год Гила наблюдали в супердорогом парке "Сказочный остров" и лишь один раз в другом, более публичном и посещаемом всеми слоями общества, парке аттракционов. Похоже, что и тут папаша сыграл свою роль, направив сына в более дорогое и менее посещаемое место, что, впрочем, наверняка совпадало с детским желанием. "Сказочный остров" имел и еще одно преимущество, которое на все сто отметил Тимоти, и без труда заметил Юдиф: он располагался прямо посреди реки, вдали от построек, и по площади не превышал пяти квадратных километров. Не требовалось много ума, чтобы понять, что даже если произошло бы что-либо, уйти с острова труднее, чем на равнине. А уж что касается действий охраны Гила, то в подобном случае они вполне в силах блокировать остров со всех сторон и прочесывать его до тех пор, пока не нашли бы того, кого искали. Именно все это и подходило как нельзя лучше. Для четкого исполнения своих намерений следовало лишь детально изучить местность и ждать. Юдиф подошел к настенному календарю и пролистал несколько страниц. Вот этот день, тридцатое июня. Именно в этот день по всей стране пройдет один из самых замечательных детских праздников, и Гил почти наверняка будет в своей шикарной ловушке, которую изготовит для него Юдиф, беспристрастный исполнитель своего призвания. Ну, а если нет, то он ничем не рискует, промахнувшись в этот раз. Он отпустил листки календаря. "Осталось четыре дня. Вполне можно успеть, если не суетиться и не слишком привлекать к себе внимание." Промах мог произойти в двух случаях. Во-первых, Гил мог предпочесть "Сказочному острову" какой-либо другой парк. Это было в соотношении один к трем в пользу "острова". И второй вариант мог выразится в его полном отсутствии где бы то ни было вообще. В сумме это тянуло процентов на тридцать проигрыша против семидесяти выигрыша. Юдиф играл вплоть до сорока процентов успеха, дальше он заходить не хотел, не окупались никакие издержки. Ну, а в этом случае он не думая сделал первый ход, и теперь требовалось лишь не ошибиться в последующих. В будние дни "Сказочный остров" был почти безлюден. Изредка сюда заплывали на катере несколько групп экскурсантов, которым оплачивали посещение какой-нибудь институт или фирма. Входной билет сюда стоил половину приличной зарплаты, поэтому среднего класса и тех, кто зарабатывал ниже среднего, здесь не было никогда. Те же, кто заплатил, разочароваться не могли, будь они даже взрослыми. Внутри все без исключения было вылизано, подогнано и действительно напоминало сказку. Вдобавок, все это было бесплатно, включая любые лакомства и аттракционы. Расчет владельцев был прост: ни один человек физически не способен был съесть, накатать, наиграть и т.д. на выплаченную сумму. И хотя время пребывания в парке было не ограничено, все, отгуляв не более половины дня, валясь с ног, уплывали, оставляя большую часть суммы не окупленной. Юдифа это, пожалуй, интересовало меньше всего на свете. Его доходы были недосягаемы ни для какого парка в мире, но качество и культуру обслуживания он оценил по достоинству. Особенной похвалы, по его мнению, заслуживал единственный в парке фешенебельный туалет. Он привел Юдифа в полный восторг, особенно, если учесть его личную заинтересованность в монополии этого учреждения на весь остров. Не было ни тени сомнения, что вырвавшись на свободу, Гил пробудет в парке не менее шести часов. А если так, то не посетить прохладные стены сказочной уборной ему будет ох как сложно. Следуя такой логике получалось, что не Юдиф должен будет гонятся за объектом, а сам объект придет к нему, сделав за него половину работы. Другую половину он был в силах выполнить сам, не забывая ни на секунду о сложнейших условиях, и риске, с этим сопряженном. Юдиф исследовал все за два дня. Он исключил любую случайность и приготовился к самым сложным импровизациям в случае изменения хода событий. На утро следующего дня, вооружившись всем, что им было предусмотрено, он отправился в свою засаду. Он не перестраховался, он знал, что если Гил захочет прибыть на остров, то Тимоти начнет укреплять его безопасность не позже, чем за сутки. В этом случае ему следовало "исчезнуть" в парке заблаговременно, ибо для того, чтоб его вычислить, охранникам стоило лишь уметь считать хотя бы до ста. Тогда они заметили бы разницу в количестве отплывших с берега и вернувшихся обратно, после чего Юдиф мог сам выбрать свою участь между пулей в лоб и голодной смертью. Все же еще раз перепроверившись, он убедился, наблюдая с набережной остров в мощный бинокль, в отсутствии всех признаков охраны и смело зашагал к пристани. Снаружи его должны были поддерживать люди Тристана, занявшие все точки наблюдения вокруг острова. Именно от них Юдиф должен был получить информацию о происходящем в парке и его окрестностях. Он знал, они уже были на местах, но увидеть их он не мог, так как места засад выбирал сам. * * * Солнце уже набрало свою ослепительную яркость и незаметно поднималось к зениту. Катер не затратил и десяти минут на то, чтобы добраться до острова, и как только его борт ударился о резиновый край пристани, Юдиф спрыгнул на берег. Сняв с шеи висевший на ремне фотоаппарат, он, как типичный редкий посетитель, оживленно начал щелкать кнопкой спуска. В центре парка, изображая райское наслаждение, он запихнул в себя четыре порции отборного мороженного и тут же заел их пиццей с грибами. Юдиф был уверен, что за ним никто, кроме людей Тристана, не наблюдает, но играть все равно надо было чисто. Спустя полчаса, следуя программе, все, съеденное раньше, растворилось в принятых вдогонку пирожных и шоколаде. В довершение всего, Юдиф, с отвисшим брюшком, прикончил гроздь бананов и уселся отдыхать напротив скоростной карусели. Механик, обслуживающий ее, даже не стал заманивать к себе покататься, стоило ему посмотреть на явно обожравшегося посетителя. Сидеть пришлось недолго. Небольшая группа туристов, нахлынувшая на аллею, на секунду растворила Юдифа среди себя. Воспользовавшись моментом, он медленно переместился с ними дальше, и подойдя вплотную к корпусу туалета, быстро, но не суетливо скрылся в дверях. Внутри никого не было. Туристы шумно проследовали дальше, и среди прохладного простора внутренней части уборной воцарилась тишина. Комната с зеркалами, сушилками и раковинами в виде панцирей морских моллюсков выходила в зал с писсуарами и кабинами, напоминавший длинный, широкий коридор. Сразу за входом справа Юдиф с удовлетворением увидел знакомую щель в стене. Подойдя к ней и присев на корточки, он проверил, пусты ли кабины. Они оказались пусты. Минутой позже быстрыми и отработанными движениями Юдиф снял металлическую решетку, закрывавшую щель, как накладной декор стены, и, втиснувшись вглубь, закрыл ее, повесив изнутри замок на торчащие снизу петли. Из узкой шахты, в которой он оказался, упираясь руками и ногами в стены, он пролез вверх и, подтянувшись, оказался на металлической арматуре потолка. Она располагалась ниже настоящего, но гораздо выше накладного, выполненного из никелированных металлом плит, закрепленных на специальных швеллерах. Освещение в зале было выполнено на стенах, и поэтому потолок отражал все, что находилось внизу, не хуже зеркала. Маленькие дырочки, в большом количестве усеивающие эти плиты из соображений вентиляции, давали прекрасную возможность наблюдать сверху за всем, происходящим внизу, исключая то же в обратном направлении. Юдиф разместился прямо над серединой туалета и, сменив обувь на мягкие кожаные сандалии, внешне напоминавшие индейские мокасины, привстал, заглядывая в умывальный зал. Весь он, за исключением прилегающей к ближней стене площадки, был как на ладони. Юдиф быстро и бесшумно, внешне наверняка напоминая паука, пробежался по своим позициям и, вернувшись назад, уселся на перекрестье планок. Вставленный в ухо приемник щелкнул синхронно с включенным им тумблером передатчика. "Эскорт, как слышно?" -- вызвал Юдиф. В ухе слышался тихий, но хорошо различимый голос: "Я эскорт, слышу вас хорошо." "Нахожусь на позиции, всем полная готовность. Доложите об окружающей обстановке." После секундной паузы наблюдатели попеременно сообщили о том, что происходит в парке и вокруг него. В одном из них Юдиф узнал старого знакомого по профессии. Он работал с ним в паре лет шесть назад. Тогда они едва остались в живых. Наемников не щадили ни те, против кого они работали, ни те, на кого они работали. Службы власти посылали их на задания, предоставляя все заботы о них им же самим, и не сильно огорчались, когда кто-нибудь погибал. Юдиф понял, сейчас его окружение состоит из таких же, как он, но пониже классом. Ведомство экологической защиты решило полностью остаться в стороне. "Ну, что ж, это и к лучшему, тем решительней можно действовать и тем независимее в выборе решений." За последующие три часа туалет не посетил ни один человек, и он спокойно успел подготовить все мелочи и детали. Время тянулось мучительно медленно, но Юдиф привык выжидать сутками, он не терял даром ни секунды проводимого в засаде времени. К восьми часам вечера наблюдатель, располагавшийся в сводах стоявшего в двух километрах от острова моста, сообщил о появлении группы людей на дорогом катере. Они направлялись к острову, и у одного из них наблюдатель заметил оружие. Юдиф не обольщался, он ждал последующих сообщений. Через полчаса береговой наблюдатель подтвердил его догадки. Катер причалил у пристани парка, и трое людей в дорогих костюмах направились в здание дирекции парка. Игра началась, и Юдиф не хотел терять ни секунды, каждая из них могла стать роковой. "Немедленно отключайтесь, выхожу на связь только в случае операции "побег". Эфир замер. Он не мог рисковать, теперь в любую минуту переговоров их могли перехватить люди Тимоти. Пошел отсчет времени, когда он начал противостояние со службой охраны теневого короля мусорного бизнеса. Он прекрасно представлял себе, какие возможности имеют эти люди и что могут позволить на миллиарды, получаемые от захоронения смертоносных отходов. Юдиф взглянул на часы. Прошло еще полчаса, и люди из охраны, наверняка, уже уладили все вопросы с дирекцией и приступили к осмотру острова. Подобравшись к стене над кабинами, он не спеша проскользнул в ход своего убежища и, высунув руку, надежно закрыл его такой же, как внизу, решеткой. Здесь ему предстояло ждать еще сутки, но цель оправдывала все затрачиваемые средства. К десяти часам Юдиф услышал шаги в холле и, приподнявшись на носки, попытался взглянуть через дырки решетки вниз. Было видно лишь ту часть, которая располагалась вдоль противоположной стены. Он замер и, казалось, не дышал. Юдиф хорошо видел решетку декора, служившую ему входом сюда. Мимо прошел человек в черном костюме. В правой руке он держал пистолет с глушителем. Юдиф не чувствовал страха, он ликовал. Он не ошибся: послезавтра Гил будет здесь. Первый ход сделан правильно, теперь дело могло сорваться лишь из-за случайности, но он чувствовал, он знал -- этого не произойдет, он почти был уверен, почти. Человек остановился, Юдиф отчетливо слышал его шаги и, вернувшись к решетке, подозвал второго. Тот внимательно осмотрел решетку и вытащил какой-то небольшой цилиндр черного цвета. " Лазер, черт возьми, это же лазерный резак",-- Юдиф осторожно вытащил свой пистолет и приготовился к бою. Если эти люди пройдут наверх, то половина его шансов уже исчезнет без следа. Человек тем временем копошился возле решетки. Быстрым и ловким движением он провел цилиндром сквозь отверстия решетки, и звон металла наполнил стены помещения. Они открыли решетку и с любопытством подняли замок, срезанный ими изнутри. Следуя простой логике, они наверняка поняли, что, если замок висит изнутри, значит, оставивший его выйти мог лишь внутренним путем, и тогда оставался еще один шанс. Юдиф знал этот путь, он максимально выделил его и надеялся на то, что эти люди сразу заметят его и не станут обследовать пространство рядом с ним. Оба охранника в полной готовности к немедленной стрельбе поднялись наверх. Он видел их сквозь отверстия и решил не отступать за угол своей цели, пока они не станут открывать решетку. В этом месте было очень темно, и они могли вообще ничего не заметить. Он ошибся. Несмотря на темноту, охранник с резаком заметил решетку и, балансируя на перегородках, подошел к щели. Они стояли друг против друга на расстоянии одного метра. Юдиф видел пристальный взгляд этого человека, пытающегося увидеть его сквозь мрак и дыры решетки. Второй, обследовав приготовленный Юдифом путь, видимо, удовлетворенный своей находкой, возвращался, насвистывая какую-то мелодию. Шаги приближались. -- Эй, а я нашел выход. Ты проспорил, гони свой пистолет. Стоявший напротив Юдифа повернулся: -- Вижу, черт тебя побери, вижу, что нашел, на, держи, -- он протянул ему пистолет. Юдиф успел разглядеть его в луче света, это была действительно дорогая модель. На такую Юдиф и сам поспорил бы. -- Куда ведет ход? -- поинтересовался проигравший. -- В шахту, похожую на ту, которой мы поднимались, а там к решетке в торце дальней стены. Она открыта, и через нее ты выйдешь у дальней кабины, удаляясь от места, откуда появился, -- сообщил счастливый обладатель пистолета. Второй повернулся назад и резко дернул решетку. Юдиф даже не успел отскочить, но решетка устояла. Она попала в пазы со всех четырех сторон и даже не шатнулась. -- Хм, заварена, что ли? -- произнес охранник. -- Крепкая, сволочь. Эй, ты не знаешь, что это за щель тут? -- он обратился к уже присевшему над краем шахты напарнику. -- Да вентиляция это, вон взгляни здесь. Таких щелей вдоль обеих стен полно, там, за решетками, воздушные тоннели. А сами они не приварены, а зацементированы. Пошли, тут все чисто, я везде посмотрел. Он прыгнул в шахту, и Юдиф увидел его уже в холле туалета. Оставшийся отошел от решетки на середину перегородок и осматривал другие щели. Видимо, увиденное его устроило, и он пошел к шахте. Через минуту они, громко хлопнув нижней решеткой, приступили к обследованию кабин. Поиски продлились до одиннадцати, и когда Юдиф убедился в том, что все ушли, он со вздохом облегчения опустился на холодный цемент. Он прошел в следующий круг, сегодня он победил. Осталось дождаться праздника, и тогда наступит миг решающей схватки. Именно тогда, а не в тот момент, когда он увидит Тимоти. А в том, что он его увидит, Юдиф не сомневался. Но лишь при условии, что он победит послезавтра, иначе об этом можно только мечтать. * * * Следующие сутки прошли мучительно медленно. Несколько раз он слышал чьи-то шаги внизу, но даже не смотрел, кто это. Юдиф набирался сил для решающего броска. Холодные стены щели, в которой он затаился, давили на психику своей близостью, однако Юдиф спокойно переносил вынужденное заточение, коротая время в дремоте между приемами пищи. Наконец, наступило утро столь долгожданного им дня. Мертвая тишина сковала все помещение. Казалось, стоит лишь шевельнуться, и этот шум наполнит собой все вокруг. Юдиф, едва дыша, присел на корточки и немного встряхнулся после длительной пассивности. Через пять минут он уже размял конечности и медленными движениями рук аккуратно снял закрывавшую выход решетку. Холл был пуст, было еще слишком рано. Юдиф прошелся к дальней стене своего чердака и распахнул запасной выход, припрятанный им для следующей части игры. Ход вел вниз и заканчивался кабинкой уборщика. Пройдя весь этот путь, Юдиф открыл замок внешней двери и оставил ее приоткрытой. Вернувшись наверх, он обнаружил в одной из кабин служащего парка. Видимо, его рабочий день уже начался, и он заскочил на минутку по своим делам. К моменту, когда Юдиф закончил осмотр своих точек, служащий уже ушел. Юдиф, присев на край перегородки, достал свой пистолет. Он не был столь изысканно оформлен, как тот, что проспорил один из телохранителей, но как вещь, предназначенная для чего-то конкретного, значительно его превосходил. Юдиф подкрутил глушитель, немного разболтавшийся за время ползанья по перегородкам, и снял предохранитель. Патрон был дослан им заблаговременно, так как лязгать железом при взводе курка даже тихо он не мог. В девять утра появились первые посетители. Детей как-то сразу стало много, и Юдиф едва успевал следить за их сменой, Он прекрасно помнил лицо Гила и цепким взглядом просеивал кучки входящих и выходящих. Чтобы не сильно уставать от сидения, Юдиф постоянно перемещался вдоль холла, но цель не появлялась. Проведя так два часа, он почувствовал, как медленно стало прорастать в нем зерно сомнений. Юдиф немедленно поборол это чувство и, придя в себя, снова и снова полз из конца в конец зала. Он не сразу заметил, как детей стало меньше, а спустя еще минут шесть и вовсе не стало. Внезапная тишина едва не застала его врасплох, но, вовремя опомнившись, он опять стал ступать медленно и беззвучно. Переместясь к месту над входом, Юдиф замер. Его догадка подтвердилась, у выхода на улице стояли двое в костюмах и, внимательно озираясь по сторонам, прикрывали спинами вход. Раздвинув их, в умывальный зал вошел мужчина лет сорока в черной тенниске, и за пару минут обследовав все внутри, вышел наружу. Юдиф почувствовал, как вдруг он весь сгруппировался, и знакомое ощущение холода появилось в груди. Это было предчувствие добычи. Юдиф предельно собрал все свои силы. Последние секунды молчания и затишья длились бесконечно долго, но вот за вошедшим телохранителем появился небольшого роста мальчишка. Юдиф мгновенно узнал его и облокотился на левую руку, приготовившись к действиям. Мальчик проследовал в следующий зал, а охранник замер у дальних дверей. Вошел еще один и, закрыв за собой дверь, облокотился о стену, глядя на второго. Юдиф быстро прикинул установившийся расклад и вычтя из него обоих, стоящих снаружи, нажал на спусковой крючок. Стоявший у стены тихо сполз на пол, к удивлению Юдифа не издав ни единого лишнего звука. Стороживший вход в холл с кабинами не сразу заметил коллегу, поскольку смотрел в другой зал, и Юдиф успел пробежать разделяющие их несколько метров. Наконец, тот повернулся и замер, заметив лежащего товарища. Было видно, что он растерялся, не понимая, что происходит. Вторую пулю Юдиф положил еще точнее, чем первую, и легкий шорох одежды, скользнувшей по стене, пронесся по холлу и кабинам. Быстро пройдясь над ячейками, он увидел мальчика и через пятнадцать секунд уже стоял перед кабиной. Дверь резко, но бесшумно распахнулась, и уже собиравшийся выйти Гил рухнул прямо на руки Юдифу. Он спрятал баллон с газом, и не дыша, чтоб самому не свалиться, поднес мальчика к решетке входа. Перекинув обездвиженное тело через плечо, Юдиф ловко вскарабкался вверх, предварительно поставив новый замок на петли решетки. Он встряхнул мальчишку, слегка съехавшего с плеча, и, балансируя, прошел к месту своей засады. Когда решетка его щели снова закрыла вход и он достал из кармана шприц со снотворным, у дальнего входа снизу раздались отрывистые крики и брань. Он дотащил Гила до дальней стены и повернул за угол. В этой вентиляционной шахте, в отличие от других, было ответвление от общего узкого коридора воздуховода. По размерам оно позволяло принять двух человек, и Юдиф решил, что настала пора использовать и этот плюс в свою пользу. Разместившись в нише, он вколол мальчику препарат и, заткнув его в угол, принялся заделывать лаз в нишу. Принеся заранее кусок серой ткани, он натянул ее, закрепив изнутри так, чтобы глядя с места основного входа, за решеткой, шахта казалась сплошной, а ее стены цельными, без дырок и углублений. Снизу неслись звуки беготни и крики. Юдиф услышал, как кто-то начал рвать решетку, и она звенела, не поддаваясь рывкам. Наконец, после утихшего стука дверей кабинок и прекратившейся брани , зазвенел об пол снова срезанный замок, и гул вибрирующего перекрытия дал Юдифу понять, что несколько человек одновременно разбежались по чердаку. За ними, пыхтя, запрыгали еще несколько. Из дальнего конца крыши донеслись крики двух телохранителей и, топая по балконам, все, видимо, устремились туда. Они обнаружили выход через комнату уборщика. Тишина продлилась минут десять, после чего Юдиф снова услышал звук шагов. По его предположению шло человек пять. Неожиданно мощный луч света наполнил шахту, и Юдиф отпрянул от натянутой ткани, схватившись за пистолет. Человек, видимо, внимательно изучал шахту. Луч света стоял неподвижно, и лишь шум гонимого потоком воздуха нарушал тишину. Вглубь шахта сильно сужалась, и пролезть там могла разве что мышь. Видимо, заметив это и не заметив никаких нарушений стен до места сужения, человек погасил фонарь и резко ударил чем-то железным по решетке. Он явно злился тщетности своей попытки что-либо тут обнаружить. Решетку снимать не стали: увиденное и так убедило в бесполезности такого шага, но гул ищущих Юдиф слушал до самого вечера. Было до ужаса интересно, что творится там, снаружи. "Тимоти наверняка уже сообщили." По самым скромным подсчетам Юдифу следовало просидеть тут двое, а то и трое суток. Остров, без сомнения, готовили к перепахиванию, но за свой угол он был уже спокоен. Не желая больше переживать, а он чувствовал, что еще пару таких ситуаций, и он может дать слабину, Юдиф принял таблетку снотворного и погрузился в сон. Перед тем, как окончательно заснуть, он успел подумать, что если его найдут, то сопротивляться все равно будет бесполезно, а так он спокойно и быстро дождется исхода. Он проснулся от звенящей тишины. Вокруг было еще тише, чем раньше. Казалось, все замерло. Юдиф с удивлением посмотрел на часы. Прошло всего-навсего пятнадцать часов с того момента, как начались поиски. С еще большим удивлением он воспринял явно эфирное шипение в наушнике. Он щелкнул тумблером включения и тотчас услышал два голоса наблюдателей. Видимо, оба одновременно заметили сигнал включения. -- Вызывает эскорт, как слышно? Один замолчал и продолжал оставшийся. -- Как слышно? Отвечайте. Юдиф улыбнулся. -- Слышу хорошо. Почему в эфире? Вы полностью уверены, что люди Тимоти ушли? Иначе я уже труп. Наблюдатель долго не размышлял: -- Гарантируем, они оставили остров и, поставив два наблюдательных катера, ушли. Катера тихо притопили наши друзья по моей просьбе, и сейчас все чисто и мы тебя ждем. Юдиф сел на корточки. -- Каким путем выбираться? Голос слегка зашипел в динамике: -- Иди к пристани. Объект заверни в рюкзак. К моменту твоего подхода всплывет легкая субмарина. Не теряй времени, они скоро хватятся своих наблюдателей. Юдиф уже действовал. Время действия снотворного Гила заканчивалось через час, и он вколол ему дополнительную дозу. Мало ли что могло произойти, а в сознании мальчишка ему не был нужен. Он еще раз мельком взглянул на часы и довольно щелкнул языком. Рассчитанная им разница между своим и мальчишкиным пробуждением совпала до минуты. Он остался доволен, и, пожалуй, всем, а не только этим. * * * Юдиф развалился в кресле, закинув ноги на стеклянный стол, стоявший напротив. Огромный вентилятор в сияющем никелировкой предохранительном кожухе обдувал его со всех сторон, вращаясь полукругом. Стилизованные под старину часы, висевшие на дальней стене, пробили два, и он сверил время по своим. Опасений насчет неявки или задержки не было. Юдиф был уверен, что прямо сейчас дверь распахнется, и он в первый и последний раз воочию увидит Тимоти. Юдиф закурил сигарету. Не успело погаснуть пламя зажигалки, как дверь в комнату беззвучно отворилась, и вошел элегантный мужчина лет сорока. -- Ну что ж, уважаемый охотник, -- начал он. -- Должен признать, ваш уровень действительно высок. Вам удалось то, о чем могут лишь мечтать тысячи хороших профессионалов. Но я не стану льстить вам слишком долго. Думаю, вы понимаете низость своих действий. Я знаю причину, их побудившую, и приступаю к делу. Да, чуть не забыл. Пришел я один, охраны рядом нет в радиусе нескольких километров, все, как договаривались, чисто и честно. Юдиф с насмешкой окинул вошедшего взглядом. -- Вы полагаете, я денег просить собираюсь у вас, что ли? Его ухмылка превратилась в оскал, и он глухо засмеялся. -- Наивен ты, Тимоти, все-таки. Такие дела крутишь, а мелочи так и не понял. Тимоти медленно сел в глубокое кресло. -- Денег мне и без тебя дадут, и, ей-богу, не меньше, чем дал бы ты. Материальные вопросы выкинь из головы совсем. Вот что мне действительно необходимо, так это твоя жизнь. Юдиф мгновенно извлек пистолет и направил его на Тимоти. Тот явно не ожидал столь крутого поворота событий и на секунду растерялся. Юдиф снова улыбнулся и ослабил охват рукоятки так, что ствол немного клюнул вниз. -- Не дрейфь, приятель, это совсем не страшно, если быстро, конечно же. Страх возникает, когда ждешь. Вообще-то, я делаю все быстро и не позволяю себе такой роскоши, как болтовня с клиентом, но, честное слово, в нашей профессии есть место для философии, и иногда так тянет поразглагольствовать перед тем, как... Юдиф поднял ствол, направив его на Тимоти, и издал похожий на хлопок глушителя звук. -- Жизнь -- лишь миг, Тимоти, и твой миг, считай, уже прошел. Я делаю это редчайшее для меня исключение лишь потому, что уверен больше, чем в своем зрении и слухе: твою судьбу это не в силах уже изменить. Это роскошь -- поговорить по душам с тем, кого через минуту убьешь. Это дороже любой премии для человека, живущего этой профессией. Тот, кому нужны деньги, рано или поздно сгорает в этом кровавом аду, жить с этим долго -- удел тех, чья душа и чье тело пьют происходящее, как живую воду. Для кого важен сам процесс, а не его цель, достигаемая лишь для того, чтобы тебе дали еще. Это одержимость, впрочем, ты бы назвал это манией или чем-то похожим. Когда человек сдвинут на физике или компьютерах, его считают гением, талантом, а почему? Он полезен для общества, обществу выгодно использовать его сумасшествие, эксплуатировать его, выжимая все до капли и отдавая только жалкую зарплату в награду. Но стоит появиться сдвинутому на убийствах, даже в рамках закона, как его окружают предохранительным буфером ограничений, наказаний, контроля. А если что не так, как надо, его просто уничтожают. Жалкое стадо, трясущееся от настоящих действий и решений, они не хаоса боятся и анархии, не распада и регресса; они боятся сильных личностей, а особенно, когда их нельзя направить туда, куда надо им. Ты думаешь, я не понимаю, что мне дают делать то, что мне нравится и в чем я асс потому только, что им это сейчас выгодно? Я мучаюсь этим. Завтра они изменят тактику, и я буду вынужден уйти воевать с какими-то недоумками из гор и пустынь. Я сам жив лишь потому, что следую по указанному маршруту, шаг вправо, шаг влево -- расстрел на месте. Но пока мое желание совпадает с их линией, я дышу полной грудью. И не важно, что я убийца, а кто-то поэт или математик, то, что я сказал, касается всех. Тимоти ослабил галстук и расстегнул пиджак. Он смотрел спокойно, но в глазах была какая-то неистребимая грусть. -- Твоя пламенная речь, к сожалению, убедила меня в том, что я могу только интересоваться чем-либо. Влиять на события ты мне, видимо, уже не позволишь, даже пока я еще жив. Юдиф утвердительно качнул головой. -- Несмотря на мое крайне заинтересованное в жизни, а следовательно, и в законности положение, я все же соглашусь с тобой в вопросе, касающемся общества. Да, оно далеко не милосердно, и что особо раздражает, совершенно не терпит такого же обращения с ним, а общение с оным напоминает ситуацию, когда тебя бьют по роже, а ты улыбаешься и говоришь разного рода льстивую чушь. Но все же, в целом, общество более позитивно, нежели негативно. В нем бродят страсти и жуткие противоречия, оно порой непонятно и кажется дебильным в своих действиях. Однако, это не так. В общем, оно недосягаемо в понимании для разума отдельного индивида в своих поступках. Человек не в силах охватить разом все от начала до конца. Он может зрить лишь часть какого-то действия, какой-нибудь отдельный закон или правило, иногда даже не понимая, для чего оно и к чему, в конце концов, приведет. Я с удовольствием продолжу после необходимых мне ответов. Хотелось бы знать о предстоящей судьбе сына. Насколько я понял, он вас не интересует, а является лишь наживкой. Юдиф потушил сигарету. -- Да, мне он не нужен, да и мусорщикам тоже. -- Мусорщикам? -- переспросил Тимоти. -- Так вот кто вас нанял, теперь понятно, зачем. А то я так и не смог догадаться, кому же я так мешаю жить. Юдиф переложил пистолет в левую руку. -- Им самым. Привилегия есть привилегия: перед смертью можешь знать все. А насчет сынишки не волнуйся, как только твое сердце перестанет биться, я отправлю его домой без единой царапины, даже если они будут иметь другие планы. Тимоти грустно усмехнулся. -- Вот уж не думал, что придется сказать спасибо человеку, который отправит меня на тот свет. Ну, так что, охотник, будем беседовать, или ты уже передумал предоставить мне последнее слово? Юдиф опять утвердительно покачал головой -- Я считаю, что предсмертные откровения, особенно при ясном уме, поучительнее для человека, чем все образование в целом. Тимоти удивленно хмыкнул. -- В этом есть что-то разумное, может, ты по-своему и прав. Я не уверен, правда, что это относится ко всем. Но в лучших случаях это должно быть изложение, аккумулирующее в себе весь жизненный опыт. Ладно, поскольку меня уже ничего не интересует, хотя я многое мог бы спросить, я хочу хотя бы сообщить тебе, ибо больше некому, что ты делаешь. Не, не то, что ты думаешь, я знаю, ты меня убьешь, и это тут ни при чем. А информация о подробностях твоих поисков и стратегии тех, кто тебя нанял, ставшая известной за миг до конца, бесполезна. Так же, как и мои заботы о сыне. О нем и без меня позаботятся, не зря же я застраховывался всякими там полисами и заверенными изъявлениями воли. Я говорю о том, что произойдет вследствие твоего выстрела. Да, я загрязнял окружающую среду, и именно я, если тебе интересно, забросал когда-то Африку этими контейнерами с радиацией. В святые, наверняка, не гожусь и не буду прикрываться тем, что скажу дальше, как оправданием того, что делал. Я делал это ради денег и власти и осознаю это полностью. Это потом уже я стал вкладывать деньги то в одно, то в другое, но сути это не меняет. Власть и ее атрибуты -- истинный двигатель моей деятельности, и иначе быть не может. Наглая ложь то, что декларированная свобода человека есть его право, независимо от строя страны и политики в целом. Это она, политика, подчиняет себе свободу, а не наоборот. Любая страна, даже та, что пуще всех кичится этой свободой, каждый день в быту и на службе, в любом своем уголке грубо нарушает ее. Свобода возможна лишь в той степени, в которой ей позволяют быть законы, ее регламентирующие. А истинно свободная личность всегда, как ты и говорил, идет в разрез с каким-нибудь уставом, правилом, законом. Если ты хочешь быть свободным полностью, ты должен быть молчаливым и скрытным, влиятельным и богатым, а в придачу еще и не слишком тупым. Вот почему я стал использовать свой ум для того, чтобы, получив деньги, иметь все это и иметь максимально расширенную свободу. А уж о полной свободе не может думать никто, кроме Господа Бога, да и то с поправкой на дьявола. Там, наверху, а ты мне поверь, я бывал повыше тебя на этой лестнице свободолюбия, гораздо больше видно и много понятнее. И вот как-то я, неожиданно для себя, проведя не первый год в грязных делах своих, понял одну небольшую, но важную истину. Мой друг, я позволю себе так тебя называть, хотя это звучит издевательски, в мире нет ни эталона свободы, ни эталона добра. Равно как и зла, истины и прочих важнейших вещей. Они существуют лишь в нашем воображении. Это мы их выдумали, как первую и последнюю черточку на спидометре постоянно едущего автомобиля. Весь наш мир -- это грань между. Жизнь в нем может колебаться, может даже сильно колебаться, то туда, то сюда, но предельных отметок никогда не достигнет. Осознав это, я стал проще смотреть на свои занятия. Я знал, что, если я засыплю цветущие сады смертельными химикатами, то согласно закону, в действии которого мне было уже глупо усомниться, где-нибудь кто-то оросит пустыню или засадит новый участок леса. Если я утоплю десять тонн стронция в океане, то мусорщики обязательно, независимо от того, узнают они об этом или нет, посадят или устранят кого-нибудь такого же, как я. Он может быть менее или более опасным, чем я, но этот факт неизменно свершится. Вечный баланс сохраняет среди нас, загрязнителей, только сильнейших -- это как естественный отбор. Да это он и есть, только вместо матушки-природы вроде бы экологические службы и законы. А на самом деле за этим всем-- этот вечный закон, то есть, опять же, природа. Вот так я узрел все это, ну, и, разумеется, как и всякий гомо-сапиенс, болван тщеславный, возомнил, что безграничная сила моего разума объяла разом всю теорию. Вскоре, однако, мне пришлось разочароваться. Как я и говорил, мы в силах зрить лишь часть чего-то, я узрел, естественно, лишь основу. Познал правило, но даже не догадывался об исключениях. А они существуют. Да еще и какие! Пять лет назад служба экологии завалила одного из весомых загрязнителей, и, усиленно анализируя суммарную обстановку по этому вопросу, я поразился: в сдвигах к лучшему не было никакого прогресса. Я проверял все страны, все континенты, воды, воздух, разные космические радиации -- все тщетно. Нажав на газ, экологи остались на том же месте, с той же скоростью, и даже не потому, что машина мира забуксовала. Действие, произведенное на педаль, каким-то чудом аннулировалось, не передавшись ни одному рычагу тяги, хотя сама педаль при этом была реально нажата. Это заставило меня пересмотреть всю теорию в целом. Не найдя в ней ничего, что говорило бы о ее несостоятельности, я взялся вновь за проверку частностей. И что же?! Я снова увидел, что, задержав груз промышленного мусора в Европе, закон баланса вдребезги разбивает небольшой танкер о скалы Аляски. Имея деньги и власть, я не ощущал информационного голода, в отличие от всяких статистических ведомств и институтов. Перед моим кошельком распахивались даже двери разведок и спецслужб. Это все давало мне сведения о глобальной картине происходящего. В извечном законе произошло чудо, и я был его свидетелем, я один, ибо никто больше этого не заметил. Иногда мне казалось, что я схожу с ума, думая об этом. Это было на грани понимания сегодняшнего развития науки и теории. Спустя год я решил, что если произошедшее возможно, то оно может иметь свои исключения, являясь исключением как таковое тоже. И я пошел на дерзкий эксперимент. Подобно обезумевшим ученым, не ведающим, что творят в пылу достижения поставленной задачи, я совершил ужасную вещь. Нет, не по меркам законности, по меркам закона баланса. Продав за огромную сумму европейской разведке одного из самых влиятельных китов моего бизнеса, я с невежественным трепетом ожидал повторения предшествующего эффекта, дабы занести это, как устойчивое и неизменное отклонения от закона. Но случилось ужасное. Для того, чтобы заметить это, мне даже не нужны были все мои агенты, разбросанные по всему миру. Из-за непонятно почему возникшего повышения активности солнца увеличилась солнечная радиация. И экология в целом ухудшилась во много раз больше за какой-то миг, чем она пострадала бы от действий этого человека до его естественной смерти. Он оказался крупнее по масштабу, чем предыдущий, а посему нарушение закона было более сильным, и смогло сдвинуть его в отрицательную сторону. Еще раз проверять свои предположения я не стал. Я понял, что баланс можно нарушить, как и все, ниспосланное природой и космосом. Он существует как закон лишь до тех пор, пока на него действуют без понимания его правил. Как только ты увидел его и понял принцип, любое, даже самое малое твое действие, выходящее за рамки усредненных масштабов, может привести к катастрофе. Именно поэтому в последнее время я не предпринимал ничего крупномасштабного до тех пор, пока не сделаю что-либо в противовес своим обычным делам. Я увидел закон в действии, и теперь не имею свободы действий, как раньше. Да загрязни я хоть всю Атлантику не зная его, закон бы уравновесил это чем-то вроде увеличения озонового слоя. За счет чего угодно, даже за счет сверхъестественных для нас пока сил. А кинь я, зная его, бумажку мимо урны, и он сработает на усугубление сделанного. Это и есть открытый мною парадокс, равно как и открытый, а вернее, замеченный сам закон. Думаю, что проверить его действие, а точнее, действие парадокса в обратном направлении будет не только любопытно, но и менее опасно. Я этого не успел, вы помешали. Тимоти пристально посмотрел на Юдифа. -- Теперь вы понимаете, что произойдет, если я умру не естественной смертью? Юдиф весело улыбнулся: -- Да, я, пожалуй, ошибся на счет полезности образования, Ваша речь не блистала ничем, кроме желания выжить. Вы действительно убедили меня в том, что сообщили, но теперь осталось убедить меня еще кое в чем, а именно в том, чтобы я поверил всему этому бреду предсмертного страха. Он снял предохранитель и прицелился прямо в лоб Тимоти. -- Твое время истекло, прости за хладнокровие и быстроту, но я хочу дать тебе шанс умереть достойно. Для этого ты не должен успеть начать молить меня о пощаде и т.п. Тимоти засмеялся. -- Ладно, я не молю. Но прошу не стрелять, есть еще важные новости для тебя. Он облегченно вздохнул. -- Я понял, что если ты не выстрелишь, пока я говорил, то выслушаешь все до конца. Слава Богу, это произошло. Я действительно боялся, но лишь того, что не успею сообщить всего, поэтому и засмеялся, чтобы не спровоцировать твое "милосердие" в случае внешне явного испуга. Так вот. В Тихом океане курсирует забитый до краев ядами корабль. Он огромен, и я не топлю его уже год, потому что еще не успел добиться противоположного результата. Если после моей смерти случится что-нибудь вроде распада каких-нибудь экологических организмов или свертывание крупномасштабных программ экологов, утопи этот корабль. Этим ты хоть как-то сбалансируешь нарушенное равновесие. Информацию об изменениях и координаты корабля, а также команду на его потопление ты сможешь получить с помощью вот этого. Тимоти достал из нагрудного кармана магнитную карточку. -- С ее помощью ты пройдешь везде в здании моего компьютерного центра. В подвале -- путь, с которого проведением этой карточки ты отправишь команду на уничтожение. Дисплей информации -- на втором этаже. Он выдаст тебе сумму всех анти- и экологических событий на данный момент. Ты можешь мне не верить, но я прошу тебя сделать это, убедившись в моей правоте. Недопустимо, чтобы все человечество платило так дорого за прозрение одного только человека. За тебя же я не волнуюсь, ты максимум что выбросишь, так это -- мусорное ведро с помоями. Такой дисбаланс закон исправит запросто, даже если учесть, что зная его и его принцип, это будет сложнее, чем с любым другим. Тимоти протянул карточку. -- Это все? -- холодно спросил Юдиф, беря ее двумя пальцами. -- Все, -- вздохнул Тимоти и тут же откинулся с креслом назад. Юдиф беспристрастно довершил свою работу. Он встал и, положив карточку в карман, пошел к заранее приготовленному для себя выходу. Он не верил тем, кто его нанял, и не пошел условленным путем. Он знал, что если хочешь жить, верь только себе и оставайся верен этому до конца. * * * Игра была окончена, и Юдиф, как опытный и сильный бильярдист, закатавший последний шар в лузу, испытывал глубокое удовлетворение от чисто и качественно проделанной работы. Утром следующего дня он лично проследил за отправкой домой Гила и, убедившись, что тот добрался благополучно, поехал в банк удостовериться в наличии оплаты. Он решил не торопиться с кораблем, в случае чего он становился козырем, хотя и мелким. Деньги точно в срок и в оговоренном количестве поступили на специальный номерной счет, и Юдиф мог уже спокойно начинать забывать все произошедшее, однако, что-то не давало ему покоя. Какая-то мелочь, не позволяющая ощутить, что дело можно отправить в архив памяти. Он непрерывно думал об этом весь последующий день и к вечеру, наконец, разобрался в причине беспокойства. На следующее утро Юдиф встал, как обычно, рано и, завершив утренний моцион, уходя, вытащил из полки стола небольшую пластиковую карточку. Именно эта магнитная карточка, как несмолкающий сигнал, теребила подсознание Юдифа; именно проанализировав все, касающееся ее, он понял, что пока не проверит все до последнего пункта, не сможет избавиться от этого навязчивого ощущения. Он был не просто наемный убийца, не просто хороший профессионал. В нем навсегда остался он, вчерашний, просто разумный индивидуум, способный мыслить неординарно и все ставить под разумное сомнение. Да, за много лет непрерывной погони за деньгами и безжалостной работы в его душе произошли сильные изменения, но все же они были не в силах убить устоявшееся "я", они лишь дополнили и облепили его, как многолетние наслоения покрывают борт старого корабля. В его мозгу возникло элементарное сомнение "а если...", имеющее полное право на существование, так как не было опровергнуто ничем. Юдиф взял в гараже машину и отправился в компьютерный центр Тимоти. Он выбрал кратчайшую дорогу через центр, его совершенно не волновало, что за свободный проезд в это время там придется платить огромную сумму. Богатые всегда должны иметь зеленый свет там, где все остальные стоят перед красным. Юдиф давно уже забыл, когда в последний раз задумывался над этими вопросами. Спустя час он уже поднимался на второй этаж к дисплею информации. Людей вокруг не было, все было максимально автоматизировано. Комната, в которую проследовал Юдиф, была ярко освещена, но как только он провел карточкой по считывающему устройству и сел в кресло перед компьютером, свет потух и на экране появились столбики текста. Юдиф хорошо знал, как обращаться с подобной техникой, и без труда переключился на карту мира, запрашивая информацию о любой, произвольно взятой точке на ней. Минут через десять ему это надоело, тем более, что ничего нужного он так и не нашел, и Юдиф набрал программу запроса о негативных происшествиях. Экран погас на несколько секунд, пока, наконец, не замерцал шестью строками информации. Первые пять гласили о разного рода авариях на военных и гражданских объектах различных областей производства. Он задал программу анализа происшедшего, его последствий, сиюминутных и отдаленных, и степени ущерба. Проведя за этим занятием пятнадцать минут, Юдиф убедился в локальности и безопасности этих аварий и приступил к последнему пункту. Он сообщал, что в каком-то институте, занимающемся проблемами загазованности в крупных городах, закрыта лаборатория исследования воздушного пространства. Причина заключалась в прекращении финансирования. Юдиф набрал запрос полной информации о направлении исследований, инвесторах и перспективности работ. Полученный ответ встряхнул Юдифа, подобно сильному толчку. Он гласил: "Лаборатория исследований воздушного пространства, находящаяся в структуре Института исследований загрязнения воздушной среды. Направление исследований: анализ воздушной среды и методы борьбы с различного рода примесями в ней. Перспективные проекты: разработка специальных веществ для нейтрализации вредных примесей в воздухе. Создание и производство искусственного воздуха, крайний срок реализации -- 2 года. Официальный инвестор: Фармацевтический концерн "Тимоти интернешинал". Юдиф леденеющими от страшной догадки руками набрал программу анализа полученной информации. То, что он прочитал, просто убило его. Он совершенно не ожидал так влипнуть. Ошибка была настолько ужасной, что он не мог себе ее простить, даже не будь он тем, кем был. Текст информировал: "Уровень проведенных исследований не оставляет сомнений в том, что в ближайшее десятилетие открытое лабораторией вещество равноценно заменит химический состав воздуха и в перспективе может стать спасительным выходом цивилизации из тупика загрязнения воздушного пространства." Юдиф уже ни капли не сомневался в содержании прочитанного, но все же запросил полный список мест, куда вкладывались деньги "Тимоти интернешинал", и ему стало еще хуже. Он увидел бесконечный список отраслей и областей, стоящих в авангарде экологических исследований и изысканий. Юдиф понял, насколько взвешенно поступал Тимоти, делая каждый шаг в своей жизни. И в довершении всего Юдиф ощутил всю тяжесть содеянного им, как в отношении Тимоти, так и в отношении информации, которую от него получил. Пробежав пальцами по клавиатуре, Юдиф вытащил из памяти компьютера состав лаборатории и снова ужаснулся. Будучи ведущими учеными и не испытывая дефицита в запросах на них, все они разъехались по миру. И это всего за несколько дней. Налицо было зловещее действие закона, мгновенно сотворившего свою поправку после вмешательство в него. Юдиф понимал, что не сумеет собрать их вместе, даже если потратит все свое состояние. А заброшенный и незаконченный проект каждый из них растащил на куски, и восстановить его не сумеет уже никто. Еще день, два, и многие из этих людей бесследно исчезнут за ширмой секретности в разных странах, а, значит, случилось то, чему Юдиф до сих пор не верил. Он чувствовал себя вправе жить только потому, что надеялся, очень надеялся, Тимоти знал, что говорил. Хотя бы как-то, но возможно исправить надвигающуюся катастрофу, предтеча которой шла уже полным ходом.Юдиф сломя голову сбежал в подвал и, открыв дверь в комнату с командным пультом, рухнул в кресло. Сканер считал информацию с карточки, и засветившиеся радарные карты экрана указали Юдифу место нахождения корабля. Он стоял в дрейфе близ атолла Куре, недалеко от Гавайев. Больше от него ничего не требовалось, и Юдиф просто наблюдал. Подобно компьютерной игре вокруг точки корабля с писком в динамиках разошлось красное кольцо, и матово-черный шлейф содержимого быстро пополз в сторону знаменитых курортов. Юдиф встал. Он знал, что этого будет мало. Перед глазами стояли сотни строк, содержащих названия фирм и предприятий, создающих серьезные перевес загрязнению окружающей среды и лишенных им финансов. Он отчаянно проклинал себя и боялся. Впервые за многие годы он струсил, ибо понимал, что натворил. Но он знал, что еще можно сделать, и это придавало силы в борьбе с паникой. В его отличной памяти был целый список крупнейших деятелей службы экозащиты, и он будет делать этот каторжный труд, пока информационный экран в центре Тимоти не высветит ему полностью уравновешенный результат с обеих сторон. "А потом..." Юдиф никогда не был дураком и ясно понял, что, как и он, Тимоти ошибся, говоря, что он, зная закон, сможет жить просто и как прежде. Юдиф встал перед выбором: на одной чаше весов было человечество, на второй -- он, способный влиять на судьбу наций и народов. "А потом..." -- Он проверил, хорошо ли держится вшитая ампула с ядом. Она была на месте и в полном порядке. В конце своего пути Юдиф не собирался колебаться. Поступая, как поступал раньше, он не отказывался платить по набравшимся за эти годы счетам. Он готов был расплатиться сполна, невзирая на сумму. Юдиф ухмыльнулся: "А все же это забавно: убийца, кончающий с собой ради жизни всех людей." Он сел в машину и резко тронулся с места -- неподалеку жил недавний заказчик. 1993 г.

ПОТЕРЯННЫЙ ОТРЯД

Прохладные потоки воздуха обдували его со всех сторон. Ра стоял прямо напротив вентиляционного прибора. Все тело его горело каким-то неведомым ранее жаром, а изредка схватывал озноб. Он чувствовал, что здоров. он знал это, но избавиться от этих навязчивых последствий своих переживаний не мог. Тихо отворилась входная дверь, и в помещение вошел человек, одежда которого сияла золотом и разноцветными камнями. Ра повернул к нему лицо. -- А, это ты, Шу. Как продвигаются дела? Много ли успели разгрузить за время моего выступления? Шу сел в кресло рядом с Ра. -- Я был там, я слышал твою речь, равно как и все, кто осуществлял разгрузку. Я думаю, ты простишь мне столь своевольный шаг, но я приостановил работы на время твоего обращения к командам. Им было гораздо полезнее лично услышать укрепляющее слово главнокомандующего, нежели узнавать все это в искаженном пересказе других. Ра опустился на сидение -- Дорогой Шу, может быть, ты и прав, но, поверь мне, вся эта церемония не стоит и гроша. Я делал это для них, для того, чтобы их души не наполнились мраком кромешного отчаяния и безысходности. Все, что я сказал, было попыткой из последних сил удержать порядок и сохранить наше лицо. Неужели ты, ученый, инженер с именем во всем флоте, хоть на минутку не усомнился в том, что я там нес? Шу опустил голову. -- Не надо так, командир, речь была потрясающая. Ра усмехнулся. --Воздух этой мерзкой планеты она потрясала, и более ничего и никого. Да, без нее было бы еще труднее, и этим я оправдываюсь, но как же мне тяжело после нее! Я обманул тысячи людей, слепо верящих мне и идущих за мной. А куда я их приведу?! Хочешь, я расскажу тебе, куда? Его глаза загорелись сумасшедшим огнем, и Шу испуганно вжался в кресло, пристально следя за каждым движением командира. Ра вдруг встал и развел в приветствии руки. Добро пожаловать, славные дети пространства, очень кстати вы зашли. Именно вами и замыкается круг тех несчастных, кому дано уже сейчас увидеть наш позорный конец. Об этом я и собирался поведать Шу, но раз вы зашли, то расскажу и вам. Шу оглянулся и увидел стоящих у стены Нут и Геба. Тем временем Ра продолжал: -- Итак, Шу, не будем заниматься самоутешением. Наша миссия провалилась, одного этого достаточно для самоубийства. Мы позорно ошиблись, и теперь вместо того, чтобы завоевывать жизненно важные пространства для нашей цивилизации, мы выброшены здесь, на отшибе галактики, в состоянии оборванных и голодных рабов ситуации. Никогда мы не сможем вернуться домой, ни при нашей жизни, ни при жизни даже наших внуков. Вчера мне принесли расчеты, кстати, для всех остальных, Нут -- единственная, кто знает об этом кроме меня. Мы так далеко от нашей системы, что надежды не остается никакой. Геб подошел к креслу, где сидел Шу. -- Что, действительно, так далеко? Ра утвердительно покачал головой. -- Двадцать миллионов световых лет. Шу закрыл лицо руками, он явно был в шоке. Ра подошел к стене, где стояли его помощники, и остановился напротив Нут. Женщина пристально смотрела ему в глаза. -- Все наши энергетические установки разбиты, переброска хоть малой части людей назад совершенно неосуществима. Кроме того, и этого я не скрыл от команды, нет специальных средств передачи сигнала. Мы даже помощи не можем попросить, нечем. Хотя, что же это я? Все это в более или менее похожей форме я уже сказал сегодня, дело не в этом. Ра сел обратно в кресло. -- Дело в том, что ждет нас здесь. И вот об этом я хочу сейчас с вами поговорить. Все, что у нас есть -- это три корабля в полуразбитом состоянии со всем, что в них находится. Через месяц мы закончим разгрузку. Наш единственный шанс -- осесть на этой планете, благо, условия на ней подходящие. Энергетических запасов для малых средств связи и прочей аппаратуры хватит на год-два, а дальше мы начнем стремительно деградировать. Лишившись своего оружия, сервиса, связанного с разного рода техникой, и не будучи в состоянии произвести это, мы превратимся в дикарей. До уровня низшей цивилизации, с примитивной техникой и простейшими средствами, я думаю, мы опустимся лет за сто-сто пятьдесят. Это видно яснее дня., и именно это гложет меня сильнее, чем что-либо на свете. Победители миров, сильнейшие из сильнейших , передовой авангард -- всем этим мы были вчера, а сегодня, стоило нам лишь элементарно заблудиться и оторваться от основной цивилизации, как мы превратились в пустое место в этой бездонной вселенной наравне с примитивными формами жизни. Все слушали молча, никто не перебивал. Они знали, что все это -- правда, и, несмотря на свои собственные мысли и предположения, они в первую очередь прислушивались к мнению сильнейшего. Ра встал. -- Я знаю, наш крах неизбежен и советую вам примириться с этой мыслью. Но мы не сдадимся просто так, мы будем бороться до конца, и поэтому слушайте меня внимательно, опора моя и надежда. Лишь на вас я полагаюсь в час беды и отчаяния. Мы заложим новую цивилизацию на этой планете. В ее основу необходимо положить как можно больше фундаментальных гуманитарных знаний. Ее необходимо укрепить развитой математикой и геометрией, которые послужат основанием наук и архитектуры. Словом, в нее надо вкачать все наши знания и максимум гибкого разума, позволяющего эти знания совершенствовать. Передо мной стоит весь цвет того, что мы имеем сейчас. Ты, Нут, хороший навигатор. Ты, Шу, блестящий планетолог, и, я думаю, вам есть, чему их научить. Ну, а о тебе, Геб, и речи быть не может: архитекторы -- это те, кем ты обязан сделать многих, передав им все, что знаешь сам и что имеется в наших информационных хранилищах. Приступайте, закладывайте знания и силу, а я постараюсь защитить все это, создав государство прочное и надежное. Наши дети не должны ползать с камнями в руках и гибнуть в пасти местных зверей, они должны править этой планетой, надежда на это -- единственное, что хоть немного держит меня в жизни. Это чувство ответственности и долга перед теми, кого мы потеряли, кто поднял нас и теми, кто будет: перед предками нашими и перед потомками. Ра замолчал и подошел к окну. С высоты башни виднелась бесконечная желтая пустыня. Она стелилась до самого горизонта, где сливалась с ярким, слепящим голубизной, незнакомым небом. * * * Сумерки сгущались. Аллоиз еще раз поднес к глазам бинокль и внимательно осмотрел лежащий под холмом лагерь. -- Похоже, сегодня они закончили работу, хотя вон там вижу несколько человек: что-то таскают к скале. Он указал рукой в направлении увиденного. -- Прискорбно, Эндрю, констатировать тот факт, что мы оказались позади них. Аллоиз сунул бинокль в сумку и лег на спину, слегка сползая по осыпающемуся песку. Эндрю вздохнул. -- А что мы могли сделать? Ты ведь сам выбрал участок для нашей экспедиции. Мы просто ошиблись, не повезло. Аллоиз привстал и махнул рукой: -- Нечего демагогию разводить, пошли в гостиницу. Небо темнело с каждой минутой, и на нем одна за другой загорались яркие мерцающие звезды. Было довольно душно, но изредка дул слабый прохладный ветер, приносящий запахи далекого моря и дыма местных деревень. Аллоиз глубоко вдохнул и, на миг о чем-то задумавшись, оглянулся на идущего сзади Эндрю. -- А знаешь, через пару дней Антоний сам отдаст нам этот участок, а если не отдаст, то хотя бы поделит первенство с нами, иначе вся его двухлетняя возня отложится года, эдак, еще на два, как минимум. Эндрю удивленно посмотрел на него. -- Это почему же? Аллоиз зашагал быстрее и повесил сумку, которую нес до этого в руке, на плечо. -- Да потому, что его институт прекратил финансирование этих раскопок еще месяц назад. Они считают их неперспективными и жалеют, что уже успели ухлопать кучу денег за это время. Антоний расходует свои сбережения, но он не миллионер, и по моим подсчетам уже должен быть полным банкротом. То, что люди еще не ушли, говорит лишь о том, что завтра у них выплата заработка, а послезавтра на раскопки никто не выйдет, кроме самого Антония и нескольких одержимых. Эндрю поравнялся с Аллоизом. -- И что это нам дает? Каким образом ты собираешься работать у него на участке? Даже если он не сможет продолжать в этом сезоне, он просто законсервирует участок и работу, а сам преспокойно отправится искать деньги. Мы-то все равно попасть туда не сможем. Аллоиз улыбнулся. -- Ты не видишь очевидного. Он, несомненно, может так поступить, но я не думаю, что его жажда личной славы столь велика и слепа. Совершенно ясно, что он что-то уже давно там нашел или уверен, что найдет. Я слежу за ним весь сезон и четко вижу, что он сузил район раскопок до минимума. Он роет лишь в тех скалах, старые места, где они начали весной, он вовсе забросил, не дойдя даже до культурного слоя. Это ли не доказательство? Идем дальше. Неужели ты думаешь, что держа в руках нечто, а Антоний знает, что это, в отличие от меня, он упустит любую возможность продолжать сейчас и перенесет это на следующий год?! Да он умрет за этот год от своей жажды знаний! Эндрю, идущий уже впереди, остановился и подождал Аллоиза. -- Что-то я не пойму, а кто ему эту возможность предоставит, мы, что ли? Аллоиз поднял вверх указательный палец. -- Вот именно, мой друг, мы и только мы. Более того, мы уже предоставили ему эту возможность. Я позавчера звонил Антонию и сказал, что знаю о его трудностях и готов помочь. Условия наши заключаются лишь в том, что если за это время будет что-либо открыто, рядом с его именем станут и наши с тобой. Антоний сказал, что подумает, но можешь даже не сомневаться, что очень скоро он позовет нас. Я знаю его уже много лет, это -- ученый-маньяк, он не думает о славе, он думает лишь о результате работы. Эндрю повеселел. -- Ну, если так, то я очень рад. На нашем участке в этом году, кроме битой посуды и всякой мелочи, мы вряд ли что-то сможем найти. Во всяком случае хуже нам не станет, это уж точно. А, кстати, откуда ты собираешься взять для него деньги, ведь это еще три месяца работы, а, значит, три выплаты? Довольно крупная сумма, учитывая, что у Антония в экспедиции человек двадцать. Да и окупится ли такой риск? Аллоиз уверенно посмотрел на него. -- Окупится, еще как окупится, я предчувствую это всем своим нутром. Антоний в жизни сделал немало археологических открытий, у него дар. И всегда, когда он что-то находил, он вел себя одинаково: он отгораживался от внешнего мира, засекречивал все находки, а потом, проанализировав все, обрушивал эту лавину на ученый совет, на институт, на всех. Взамен всегда получал почести, звания, имя, ну, и деньги, разумеется. К ним, надо сказать, он никогда не стремился, иначе бы не был сейчас в таком тяжелом положении. Теперь он ведет себя именно так: изоляция и секретность. Будь я игрок, ни секунды не думая, ставил бы на него. Эндрю закурил сигарету и ступил на асфальт дороги, к которой они уже подошли. -- Так почему же институт на него не ставит, а как раз наоборот? Аллоиз сел на дорогу и начал вытряхивать песок из своих туфель. -- А потому, что институт -- это сборище людей, которые, при рассмотрении их лично каждого, ничего особенного из себя не представляют. Они -- как бы части одного тела, имя которого и есть институт. И мыслят они уже неповоротливо, коллективно и собирательно, каждый по чуть-чуть. Они не могут видеть и знать об Антонии как человек о человеке. Они, думая о нем, представляют себе группу людей, ими финансируемую и ведущую раскопки с их позволения. Это я, как индивидуум, все сам видел, потому что всегда был где-то рядом с ним. Одно время даже вместе работали. А они, что ты! Они же за пределами запасников своего музея никогда не выезжали, откуда им знать об Антонии. А потом, то, что я говорю, все равно для финансовой комиссии не аргумент. Для меня, для тебя -- вот это, действительно, весомо. Что же по поводу денег, так учись, пока я жив. Математика на уровне начальных классов, немного смекалки -- и ты без труда выкладываешь часть средств, которые выделил на работу и которыми ты же распоряжаешься, либо в карман, но тогда ты -- жулик и вор, либо -- на алтарь науки, на поиски, дополнительные раскопки, да мало ли на что в нашем деле надо! И не сосчитать. И тогда ты можешь стать героем, если, конечно, благодаря этому сумеешь что-нибудь отыскать. Советую тратить по второму варианту, не говоря о морали и законах, это просто выгоднее. Эндрю подошел к стоявшей на дороге машине, на которой они приехали. -- Мне кажется, я знаю, подо что ты выбил ту сумму, которую теперь собираешься пустить на Антония. Аллоиз встал и вынул из кармана ключи. Ну-ну, порази меня своей догадливостью. Эндрю открыл дверцу и, прищурившись, посмотрел на Аллоиза. -- Статуэтка с изумрудом в руке. Аллоиз рассмеялся. -- Честно говоря. Если бы ты не догадался, я решил бы, что ты стал глупеть. Верно, именно она. Вспомни прошлый сезон: мы нашли уйму ценнейших вещей, некоторые мир увидел впервые, и на нас не жалели денег. Взять их на будущее мы не могли, и я подумал: "А какого черта я сыплю все это, как их рога изобилия, ведь уже завтра я перестану находить это в таком количестве, и эти "добрые дяди" не дадут мне ни гроша ни на работу, ни на жизнь." Ты ведь знаешь, как важно в нашем деле иметь практику. Да, я дал им в этом сезоне вещь, которую я нашел и припрятал с прошлого. И даже место, где ее нашли, оказалось при этом другим, хотя и недалеко. Зато я спас экспедицию этого года, и теперь могу даже рискнуть с Антонием, спасая, кстати, и его от финансового кризиса. Не честно? Ерунда! Жизнь вообще нечестная штука. И даже если все это и некрасиво, то хоть какая-то польза кому-то от этого дела есть, несомненно. Например, опять же Антонию Аллоиз сел в машину и завел двигатель. -- Ну, и нам дивиденды, я думаю, перепадут, уважаемый доктор Эндрю. Эндрю покачал головой: -- Лихо работаешь, а вдруг опять промахнешься, как с местом в этом году? Аллоиз резко тронул с места и, набирая скорость, уже перекрикивая свистящий вокруг открытой машины ветер, произнес: -- Запомни, мы все равно ничего не теряем, смелее и прочь сомнения! Машина быстро уменьшалась, уходя вдаль по ровной дороге, сужающейся в темную линию и исчезающей за горизонтом среди серых ночных песков пустыни. Время шло быстро. Аллоиз едва заметил, как пролетела следующая неделя. Он ждал, он был абсолютно уверен, что ставка его не ошибочна. И вот однажды утром, когда он уже начал немного сомневаться, в дверь его номера постучали. Эндрю опередил начальника и, первым подойдя к двери, открыл ее. На пороге стоял Антоний, его одежда была в пыли, а загорелая кожа лица потрескалась от жарких ветров. Он вошел и, неуклюже пройдясь по комнате, остановился у окна. -- Ну, что, Аллоиз, дождался? Аллоиз широко улыбнулся: -- Очень рад видеть тебя. Говори, сколько, когда и куда, я тебя очень внимательно слушаю. Антоний вздохнул. Было видно, что он -- в безвыходном положении, и будь хоть маленький шанс, он бы никогда не пришел сюда. -- Я считаю, что вложусь в сумму, о которой мы договаривались, Аллоиз. Условия я помню, и поэтому послезавтра приезжайте, смотрите. Ждать вам не придется: все уже раскопано, вам, ребята, сказочно повезло со мной. Аллоиз просиял. Он был в сладком шоке, это сразу было видно. -- Дорогой Антоний,, я знал, что ты меня не разочаруешь, и что же это? -- Не спеши, Аллоиз, приезжай и все увидишь. Но об одном не забывайте: если хоть одна душа узнает об этом до срока -- не пощажу. Кстати, деньги мне нудны на счету уже завтра, так что поторопитесь. Антоний направился к выходу, но у дверей остановился: -- А знаешь, Аллоиз, я у тебя деньги беру не потому, что на все готов ради своей цели. Просто ты никогда не шел по трупам, хоть и карьерист. Ты всегда свои, пусть и грабительские условия, выдвигал честно и прямо: "да" так "да", а "нет" так "нет". Ну, счастливо, жду послезавтра часов в десять утра. Антоний вышел и закрыл за собою дверь. Эндрю ликующе посмотрел на шефа. -- Ты думаешь, есть что-то стоящее? Аллоиз медленно и чинно опустился в кресло. -- Друг мой, запомни этот день и эти слова. Антоний -- великий магистр своего дела, и если он сам сказал тебе, что уже что-то нашел, неважно что, но нашел, знай сразу, что это -- находка десятилетия, а то и века. И особо важно и приятно то, что мы теперь не зрители, а полноценные соучастники. Ты разве мечтал, что когда-нибудь твое имя будет стоять рядом с его именем. Тем более ты не мечтал, что, может быть, это будет в матушке-истории. Аллоиз встал и хлопнул Эндрю по плечу. -- Бодрее, коллега, через день мы увидим нечто замечательное. Я просто сгораю от любопытства и нетерпения. Желтый песок поднимался в небо вместе с порывами сильного пустынного ветра. Палатки, окружившие подход к скалам, были занесены песком почти на треть. У самого входа, черной дырой зияющего в скале, стояло несколько членов экспедиции. Аллоиз видел, как они выходили из ближайшей палатки. -- Что-то я не вижу твоих людей, их было побольше, мне кажется, -- обратился к Антонию Аллоиз. -- Тебе правильно кажется, я распустил больше половины. Им незачем это видеть, да и всю основную работу мы уже закончили. Оставшееся будем отскребать сами. И ты, кстати, тоже можешь порыться, то, что там находится, -- Антоний указал на скалу, -- стоит побольше твоего взноса. Они подошли к проходу. Антоний поздоровался со стоящими людьми и повернулся к Эндрю и Аллоизу. -- Разрешите представить вам: Господин Серов и его коллега из России, ракетные инженеры и специалисты по космическим технологиям. Эндрю удивленно взглянул на Аллоиза. Антоний уловил этот немой вопрос. -- Все по порядку, ребята, пошли, -- и он скрылся в проеме. Представленные гости пропустили удивленных археологов вперед и последовали за ними. Внутри был освещенный редкими лампочками коридор, ведущий вниз. Звук шагов отражался от стен и низкого потолка и наполнял собой все вокруг. -- Осторожнее, коллеги, -- послышался впереди голос Антония. -- Здесь немного темно, лампочек пожалели: все ушло на этот зал. Там свет нужнее. Ты Аллоиз, помнишь, наверное, кое какие тонкости из истории. Я просто обязан постепенно ввести вас в курс дела, ведь вы не ожидаете того, что увидите. Аллоиз кашлянул. -- Давай, вводи в курс, интересно будет тебя послушать. Спуск кончился, и все оказались на небольшой площадке. Антоний остановился. -- Ну вот, отсюда по этому прямому коридору еще минут десять топать, а там -- то, что нам надо. Эндрю огляделся. --Это что, твоя экспедиция такие катакомбы наворотила? Антоний усмехнулся: -- Да ты что! Глянь на стены: они ведь отшлифованы. Неужели ты думаешь, что у меня было время этим заниматься? Мы лишь расчистили завалы. Ну, ладно, пошли, -- Антоний направился по коридору. -- Да, так я продолжу. Все нам известно, что за всю историю Египта было всего двадцать шесть династий. Они были разбиты на три так называемые периода царств: древнее, среднее и новое. Любопытно, что в документах говорится, что во времена до древнего царства правили боги и герои. Интересно также само название и очередность: сперва боги, потом герои. Мы, Аллоиз, всегда воспринимали это как фольклор, легенду, и никогда не задумывались над этим серьезно. А здесь, между прочим, и кроется секрет. Вот как ты выбираешь места поисков, наугад? Или исходя из рельефа, документов, опыта предыдущих экспедиций?. Поэтому зачастую находки спонтанны, а их количество нестабильно. В этот раз я взял за основу случайно пришедшую мне в голову идею. И уже исходя из нее строил все планы. Она была стержнем, ключом. Аллоиз взглянул на его затылок, то освещаемый тусклым светом ламп, то скрывающийся в темноте. -- Не отвлекайся, а то я потеряю нить, и тебе придется рассказывать все сначала. Антоний взглянул на него: -- А я и не отвлекаюсь, тут не совсем простая история, в двух словах не объяснишь. Ну, идем дальше. Как известно, у египтян не существовало каких-либо руководств по архитектуре и скульптуре. Однако, имеются упоминания о некоей "Книге планов храма". Видимо, в нее вошел опыт и руководство предыдущих зодчих. Автором этой книги считается некий Имхотеп, впоследствии обожествленный как сын бога Пта. Нем не менее, не имея школы и принятых в нашем понятии заведений по обучению, они строили грандиозные сооружения, даже по теперешним понятиям. Тут я снова задам вопрос: а не кажется ли вам, что, изучая период от глубочайшей древности Египта до хотя бы среднего царства, налицо все признаки регресса. Несмотря на внешнее обустройство и организацию государства как единого целого, расцвет культуры и прочее, есть нечто, что просматривается сквозь все это. Это нечто -- следы более ранних знаний, наложивших свой отпечаток на все бытие древнего Египта. Например, философия, религия, литература и искусство составляли у египтян единую сферу познания мира. Философия и наука были приближены к нашему понятию о мудрости, литература -- о словесности. А под их осмысление не была подведена теоретическая база. Из явлений не было выведено обобщающих правил. Но так ли это? Может быть, эти области, наоборот, объединили? Теория усложнения жизни под влиянием все более нарастающего потока информации говорит как раз в пользу такого объединения с целью упростить и тем самым скомпоновать знания как целое, освободив место для поступления нового. Мне кажется, что Египет древнего царства как бы получил наследство от кого-то, кто скрывается в глубине веков. Причем, более развитого, чем наследник, слишком уж хорошо поддаются логике развития цивилизации более поздней, нашей, многие загадки Египта. Ошибка тех, кто не заметил этого, кроется в высокомерии их самих. Они смотрят на древние цивилизации, как на более примитивных, чем они, более глупых. Отсюда и склонность к умышленному упрощению всего, что оставили древние, к сведению в разряд элементарного и недалекого. Однако, оставим это. Мы-то уже исходим из другой логики: мы считаем древних мудрыми. Остановимся на том, что общедоступно и что приведет нас к моей идее. Известно, что египтяне верили в то, что древняя "Книга планов храма" спустилась с неба в области к северу от Мемфиса. Характерна удивительная обстоятельность подобных описаний. Конкретизируется даже место, куда упала эта книга. Это наводит на мысль, что речь идет не просто о выдумке и игре фантазии. Либо храм ориентировали по звездам, но зачем? Либо намекали на нечто иное, тайное. Первое, что выделяет памятники древнеегипетской архитектуры и искусства -- это геометрическая простота форм. Это же лучше всего стыкуется с ориентацией по звездам. Но я увидел в этом нечто иное. Сейчас, дорогой Аллоиз, я изреку то, во что вы не поверите, но в чем я уверен: египтяне имели двухмерное зрение! Они не видели все в объеме, как мы, они получали чисто зрительную информацию. Мы также ее получаем, но наша кора головного мозга обрабатывает ее и образует объемную картинку. Ярчайшим доказательством является все древнеегипетское изобразительное искусство и скульптура. Представление о небе, как о плоскости, доказывает то же. Древнеегипетские скульптуры были ориентированы в фас. Постановка статуй на фоне стены и пилонов храма делала практически невозможным обход с другой стороны. Фасная и профильная точки зрения на скульптуру являлись доминирующими. Сама по себе трехмерность сводилась лишь к внешним приемам пластической моделировки форм. Вплоть до эпохи эллинизма изображение лица в фас на плоскости не встречается помимо единичных фигур. Древние поселения египтян носят простейшие геометрические формы. Наблюдается явное стремление к организации форм пространства. Причина ясна: они делали все так, как видели, условно говоря, плоским. Они прекрасно знали, что мир вокруг них не такой, каким они его видят. Для того, чтобы им это понять, им было бы достаточно просто ощупать любой предмет. Но что касается своего быта, египтяне строили все на основе двухмерности, и это естественно. Мы тоже строим все и вся на основе только трехмерности, потому что это для нас -- исходное Возникает закономерный вопрос: откуда среди разных племен и народов всего мира, видящих все трехмерным, появилась раса с двухмерным зрением. Сама ли природа создала их такими или они унаследовали это от кого-то, чуждого нашей биологии? Перерождение египетского классического двухмерного искусства в трехмерное, общепринятое, произошло в первом веке нашей эры. Это началось под действием греческой культуры и ассимиляции. Либо за счет количества ассимилирующих, либо из-за неустойчивости перед более сильными генами, но потомки смешанных пар уже не видели мир двухмерным, и соответственно этому менялись стиль искусства и всего остального. К концу четвертого века нашей эры двухмерность в изобразительном искусстве возвращается, но лишь как стиль, как дань прошедшим векам и традициям. Новое изображение выдает другая манера. Окончательным закатом египетской двухмерности можно считать пятый век нашей эры, когда победили эллинско-римские традиции в культуре и искусстве. Хотя истинный конец нации и, естественно, их видение окружающего наступили гораздо раньше. Среднее царство окончилось расколом Египта как государства, и тут же его завоевали Гексосы. Этот момент можно смело назвать началом крупномасштабной ассимиляции. После них в Египет переселились евреи, и хотя впоследствии к ним стали применяться дискриминационные законы, что, кстати, можно объяснить опасением египтян исчезнуть как четко выраженная раса, они успели сыграть свою роль. Позднее, вследствие бесчисленных войн, которые вел тогда Египет, в его армии было большое количество ливийцев, осевших в Египте и образовавших множество княжеств, расколов тем самым страну. Этой ситуацией не замедлили воспользоваться эфиопы, которые завоевали Египет и продолжили рассеивать египтян как нацию. Одновременно с ними ассирийцы добавляли свои гены в уже и так частично существующую народность. Еще позднее Египет завоевали персы, и, наконец, в 395 году до н. э. Артоксеркс уничтожил все то, что столетиями искореняли его предшественники-завоеватели. А точку в национальной трагедии генетически чистых египтян можно поставить в 332 году до н. Э. Именно тогда Александр Македонский, получив от жрецов, хранителей истинной культуры, статус бога, обрек их и жалкие остатки настоящих египтян на полное исчезновение. Я думаю, что последний человек с двухмерным зрением умер где-то на рубеже нашей эры. Хотя чисто теоретически возможно еще пару столетий где-то в Египте эти люди существовали. Антоний остановился. Перед ним была огромная стальная дверь, испещренная иероглифами. Аллоиз развел руки, в восторге глядя на нежданную преграду. -- Вот это экземпляр! А что, Антоний, мы уже пришли? За этими дверями и есть находка? Антоний оглянулся на стоящих позади инженеров. Эндрю тоже обернулся и, внимательно осмотрев всех и все вокруг, обратился к Антонию: -- Ваша теория любопытна, но, к сожалению, вынуждена остаться теорией, ибо вы перечислили только косвенные доказательства двухмерности их зрения. Что же касается изотерических знаний, которые, по вашему мнению, были переданы кем-то древним египтянам, то вы как-то незаметно опустили эту тему. Так, может, вы нашли ту самую "Книгу планов храма", о которой гласит легенда? Антоний разочаровано вздохнул. -- Честно говоря, я хотел бы ее найти, но то, что я обнаружил, намного лучше. Аллоиз потоптался на месте. -- Безусловно, интересная идея, но как ты собираешься ее подкрепить? Я-то знаю, что перечисленных тобою фактов тебе самому было бы мало для того, чтобы выразить эту догадку вслух. Антоний покачал головой и взялся за массивную ручку двери. -- Да, Эндрю, я не нашел "Книгу планов храмов", но зато я нашел тех, кто сбросил ее с неба. Антоний нажал плечом на дверь, и та со скрипом отворилась, предоставив взгляду огромный зал, залитый ярким светом огромных прожекторов. У Аллоиза отвисла челюсть. Эндрю, застыв у входа, не смел сделать даже шага. Инженеры, стоявшие до этого позади, вежливо протиснулись между ними и углубились внутрь зала, туда, где в центре всех лучей в ареоле света стояли две зеркального блеска пирамиды. Они были метров по десять в высоту и примерно столько же каждая из сторон. Они стояли на мощных стальных ногах, расплющенных у основания, как ножки штатива. В одной из них на лицевой стороне виднелась открытая дверца треугольной формы, именно туда по приставленной лестнице поднимался один из инженеров. Наконец, Аллоиз пришел в себя и направился к пирамидам. Они стояли посреди мрачной пустоты зала, как два сияющих чистотой алмаза. Аллоиз прикоснулся к поверхности пирамиды, она была идеально гладкой и холодной. Антоний гордо подошел к нему. -- Ну, что скажете, коллега? Вот оно, мое доказательство и одного и второго. Источник тайных знаний древних и, одновременно, -- неопровержимое доказательство двухмерности видения мира этими людьми. Вы спросите: а в чем же состоит второе доказательство? И я опять приглашу вас кое-что посмотреть. Антоний указал внутрь пирамиды. Аллоиз уже ничего не спрашивал, он жадно поедал памятью каждую деталь увиденного. Эндрю тоже молчал. Узкий зеркальный коридор с множеством незнакомых иероглифов вел прямо к расположенной амфитеатром кабине. Здесь уже суетились инженеры. Антоний стал в центре у стены темного цвета. -- Мы нашли эти аппараты еще два месяца назад. Вы, наверное, уже почувствовали то, что почувствовал я, когда впервые это увидел. Поначалу я вообще не относил это к истории Египта, решил, что этим должны заниматься те, кто хоть приблизительно знаком с назначением этих устройств. Я пригласил моих друзей, и они любезно согласились приехать, чтобы помочь мне. Должен сказать, блестящие специалисты в своей области. Вот, что нам удалось выяснить на данный момент. Несомненно, эти аппараты являются небольшими космическими кораблями, способными вылетать за пределы атмосферы., и, как утверждает господин Серов, они могут даже достичь Луны, имеется ввиду путь туда и назад. Выводы уважаемых инженеров таковы: аппараты представляют собой челночные корабли, предназначенные для курсирования на орбиту корабля-матки и с нее. Сделаны из неизвестного на земле металла исключительной твердости с использованием двигательной системы, представляющей, по их словам, послезавтрашний день самой передовой земной техники. Что служило топливом, пока еще не разобрались, но зато с внутренней начинкой этих "пирамидок" ребята здорово поработали. Часть я уже упаковал и приготовил к отправке, а кое-что еще осталось здесь. Антоний дотронулся до какого-то выступа в стене, и в открывшейся нише появился предмет, отдаленно напоминающий шлем. -- С помощью этого прибора они получали объемное изображение тогда, когда им это было нужно. Еще мы обнаружили, если так можно выразиться, видеозапись. Нам удалось подать к прибору питание, и вот -- полюбуйтесь. Антоний поставил на пол небольшую черную коробку. Инженер подсоединил к ней какой-то цилиндр, и в объеме амфитеатра возникло изображение человека в сияющей золотой одежде. Он произносил слова на незнакомом странном языке, ниже двигались иероглифы, подобно субтитрам. Через пару минут человек умолк и, повернувшись полубоком, указал рукой на экран, находящийся позади него. Аллоиза вдруг осенило: экраном была эта самая темная стена, перед которой сейчас стоял Антоний. Мимика лица, движения -- все в этом человеке было непривычно, неестественно. Это был представитель иного мира, неведомого людям, и Аллоиз резко ощутил это. На экране, куда указывала рука пришельца, зажелтели пески, и знакомое ярко-голубое небо. Изображение увеличилось, и немного позже все увидели странное поселение с фонтанами и водоемами, напоминающее оазис посреди пустыни. Там шла битва. Люди бегали вдоль строений, сверкали вспышки, падали мертвые, в глаза бросалось множество незнакомых предметов. Ветер чужого мира как бы дунул в лицо Аллоизу и неприятно обжег. -- Боже мой, какой уровень развития, и это тысячи лет назад! Аллоиз с трудом переводил дыхание, впечатления от увиденного захватывали его. Изображение исчезло, и Антоний положил коробку в нишу. -- А как вы думали? Высочайшего уровня цивилизация -- вот, что посетило нас. И тем трагичнее их судьба. Эндрю подошел к нише и внимательно осмотрел шлем. -- А вы смогли перевести, о чем он говорил? Антоний утвердительно покачал головой: -- Смог, но лишь благодаря субтитрам. Сами понимаете, язык чужой -- тут нужны опытные лингвисты. Но кое-что с текстом и у меня, к счастью, получилось. Египетские иероглифы -- правнуки этих, а посему некоторое сходство позволило мне перевести его обращение. Он говорит, что в колонии поселенцев вспыхнуло восстание из-за того, что кто-то сообщил поселенцам о том, что их обманули, и они, вроде бы, не смогут вернуться, куда именно, я так и не понял, очень сложный текст; что во время восстания убиты двое из предводителей и уничтожены все энергетические хранилища; что это -- конец, что он раздавлен и куда-то удаляется. Более я пока ничего перевести не смог. Однако и этого достаточно, чтобы без тени сомнения утверждать: древние египтяне являлись биологическими потомками инопланетной расы, попавшей на Землю по непонятным для нас пока причинам. Между прочим, то, как эти аппараты очутились в этом зале внутри скалы, остается загадкой. Скала -- цельная, никаких входов и выходов, кроме одного коридора. Они словно переместились сквозь толщу камня и навечно остались здесь. * * * Ра поднял голову к небу. Яркое, неумолимо жгучее светило безжалостно слепило глаза. Он опустился на песок. Все случилось так быстро, он до сих пор не мог опомниться. Нут и Шу были убиты, Геб умер несколько дней назад от ран. То, что он предвидел, свершилось в самом ужасном из возможных вариантов, стремительнее, чем кто-либо ожидал. Теперь эти люди оставались на чужой планете с пустыми руками, и путь их неизвестен никому. Погибнут ли они уже через год или смогут продолжить свой род через годы и века, сквозь кровавые распри и беспощадную борьбу за выживание? Ра встал на колени. Он не видел для себя иного выхода. В руке блеснуло оружие. Надежда больше не теплилась в его сердце, а спрятанные челноки он уже не рассчитывал передать потомкам, он сделал это просто так, без всякого смысла, может быть, по привычке. Ярко-алая вспышка на секунду осветила ближайшие окрестности пустыни, на миг померкло солнце, а когда все вернулось на свои места -- среди желтых барханов уже чернело большое, обожженное неведомым огнем пятно. 1993 г.

ВСТРЕЧА

Уже не менее получаса я мучился от нестерпимого озноба, который охватывал мое тело и нарушал благостные до сего момента сновидения. Из-за него я впал в какое-то оцепенение, я хотел встать, но было неимоверно тяжело не только пошевелиться, а просто открыть глаза. Наконец, я предпринял попытку, вложив в нее всю решимость и отвращение к моему жалкому состоянию, в результате чего удалось сесть. Зрелище, наверняка, было занятное. Несмотря на то, что я уже не спал, скрюченная моя фигура с упавшей на грудь головой и опухшим, а это я чувствовал, лицом являлись ярким доказательством пагубного воздействия алкоголя на организм. Преодолевая слабость, я откинулся на выгнутую спинку скамейки. От резкого движения у меня помутилось в голове, но появилось приятное ощущение от расправленных, наконец, плачей. Так я просидел минут десять. Мысли понемногу прояснялись, и я осознал потребность в немедленных действиях, направленных на преодоление этого мерзкого состояния. Зная по опыту, что полностью избавиться от похмелья удается лишь к концу следующего дня, я еще с вечера запасся одной из последних новинок фармацевтики, предназначенной для помощи таким, как я, по утрам. Не без радостного ощущения чуда достал я спасительный флакон из кармана и открутил крышку. Запах был, что называется, специфический. Я зажмурился и одним глотком осушил две трети бутылочки. Вкуса почувствовать я не успел, да и было бы сложно разобрать его в точности -- такой букет намешали в это средство. Я огляделся по сторонам. Было раннее утро. Вокруг меня раскинулся густой парк с яркой зеленью лужаек, перерезанных белыми бетонными дорожками. По обеим сторонам дорожек стояли скамейки. Я восседал на одной из них. Повинуясь дурацкому инстинкту детства, я с усилием приподнялся, пытаясь заглянуть под себя. Убедившись в том, что лавка не свежевыкрашенна, я со вздохом облегчения оплыл вдоль спинки, перевалясь на правый бок. Внезапно передо мной что-то потемнело. Я изо всех сил навел резкость и увидел прямо перед собой на скамейке человека. Странно, что я не замечал его раньше. Видимо, я совсем плох: он сидел рядом со мной на расстоянии вытянутой руки. Это был старик лет шестидесяти или семидесяти, для моего возраста это не представляло большой разницы. Препарат начинал действовать, и я с огромной радостью ощущал, как с каждой минутой прибывают силы, и мой организм приходит в норму, как в каком-то механизме: запустилось одно, потом, другое, третье, и вот я уже решительным движением оперся правым локтем о спинку скамейки и сел полубоком к старику. Выражение моего лица в тот момент, скорее всего, было, мягко говоря, странным и провоцировавшим чужое внимание. Старик, не поворачивая головы, взглянул на меня и улыбнулся одними лишь глазами, что, впрочем, я заметил. Спустя еще пару минут я был почти в форме -- препарат, действительно, оказался отменным, кстати, как и цена на него. Слегка размяв руки, потянувшись и убедившись в том, что телом я уже полностью владею, я решил повнимательней рассмотреть старика. Воздух в парке был чист и свеж, и уставшие от сигаретного угара легкие, казалось, расправились, как крылья, ловя каждую молекулу утреннего аромата. Старик был среднего роста, суховат, одет хорошо и аккуратно. По одежде нельзя было судить, при деньгах он или нет. Так одеваются и те, кто, имея деньги, не делают из одежды культа, и те, кому внешний вид не безразличен, но на дорогие и модные вещи денег не хватает. Лицо его было непохоже на лица "кухаркиных детей", как называют разного рода выходцев, пробивающихся где только можно и как только можно. Внешняя строгость и правильность черт его лица, его взгляд свидетельствовали о бесспорном наличии неплохого генофонда. Старик заметил, что его рассматривают, но, нисколько не смутившись, продолжал спокойно сидеть в прежней позе. Я испытал странное чувство: как будто мне хотелось о чем-то его спросить, но вопрос, возникая в абстрактной форме, не формулировался в конкретные фразы, и поэтому задать его я был не в состоянии. Промучившись над этим какое-то время, но не утратив энтузиазма, решил не торопиться и подождать, пока мысль оформится четко, а пока прекратить таращиться на старика. Но едва я перевалился с правого бока на спину и откинул голову, с блаженством закрыв глаза, старик шевельнулся, и через мгновение раздался его ровный и спокойный голос. -- Вы, наверняка, провели вчера бурный вечерок, молодой человек. Но как бы там ни было, не стоит все же ночевать на улице, да еще в таком состоянии. Я повернул к нему голову, и на лице моем он прочел немой вопрос. -- Понимаю, я и не собирался заниматься нравоучением, но мне странно, что никто из ваших друзей, ведь вы были не одни, не доставил вас хотя бы к себе домой. Особенно это странно потому, что деньги у вас, и у них, наверняка, есть. Я автоматически хлопнул себя по внутреннему карману, где лежал мой бумажник: он был на месте. Старик усмехнулся: -- Уж не подумали ли вы, что я претендую на ваш кошелек? Ни в коем случае не претендую. Просто мне кажется, что эти ваши так называемые друзья относятся к вам, мягко говоря, наплевательски и потребительски, впрочем, как и вы к ним. И, несмотря на то, что есть у в вас нечто вас единящее, в глубине души вы друг другу так же безразличны, как незнакомые люди. Он поправил пиджак и сел ровнее. -- Не понимаю, о чем вы говорите, -- начал я, совершенно себя не контролируя, -- как вы можете судить обо мне и о моих друзьях не зная нас вовсе, рассуждать о нашей состоятельности, взаимоотношениях и прочем? Старик вновь взглянул на меня. На этот раз взгляд его был пристальным и пронизывающим, он словно лучами рентгена исследовал меня с головы до ног. -- Нет ничего сложного в моих догадках, молодой человек. Вы слишком дорого и вызывающе одеты, а ваши друзья, скорей всего, подобны вам. О том, как гуляют такие люди, я знаю прекрасно, словом, ничего загадочного, -- один лишь жизненный опыт, не более. А то, что вы напились до чертиков, а они забыли о вас, вследствие чего вы забрели сюда и здесь остались, так достаточно элементарной логики, чтобы судить о ваших взаимоотношениях. Деньги потратили, все повеселились, а завтра, то есть, уже сегодня, они скажут, что все были такие же, как вы, и поэтому так получилось. Вы их мгновенно простите и будете, между прочим, абсолютно не правы. -- Почему же? -- вяло поинтересовался я. В глубине души я знал, что он прав, но какое-то тупое упрямство заставляло меня отстаивать несуществующую честь моих приятелей. -- Да потому, что вы, по сути, одиноки, как, наверное, многие из нас, независимо от возраста, пола и социального положения. Но отнюдь не многие способны переносить это душевное одиночество, когда в целом мире нет никого, способного до конца тебя понять. Заметьте, не разделить с вами беду или радость, а именно понять. Отсюда и ваше стремление к самообману, вы закрываете глаза на подлости друзей, стараетесь не замечать в них ничего плохого, а, с другой стороны, излишне концентрируете внимание на их довольно малочисленных хороших поступках или на взглядах, в которых вы с ними сходитесь. Но когда наступает момент проявления объективного отношения друг к другу, вся гадость выплывает наверх, и кто-то, кто испытывал особо сильные иллюзии, ночует в беспамятстве на лавке. Ну, а кто заблуждался в меньшей степени, тот, конечно, дома, -- он ехидно хихикнул. Я, как ни странно, нисколько на него не обиделся. Я подумал, что старик зрит в корень не столько потому, что он тонкий психолог или какой-нибудь телепат, скорее, оттого, что ситуация и вправду была слишком жизненная и до предела простая, и при наличии здравого смысла разгадать ее было делом элементарным. Однако, четкий ход его мыслей и безошибочность его предположений заинтересовали меня, и я, никуда в тот день не торопясь, решил уделить старику какое-то время. Я подумал о некоторых темах, интересующих меня, и на которые можно было бы попытаться разговорить его. Мне кажется, что я надеялся с его помощью по новому взглянуть на те проблемы, к которым у меня еще не сформировалось однозначное и стойкое отношение. Тем временем старик продолжал: -- Ну, да к черту ваших приятелей, это дело и без того ясное. Меня гораздо больше интересуют отдельные индивиды, нежели их совокупность. Поскольку вам значительно полегчало и вы, как я вижу, никуда не спешите, я позволю себе задать вам несколько вопросов. Разумеется, вы можете не отвечать на них, если не захотите. Я, думая о своем, был застигнут врасплох таким оборотом событий. -- Отчего же, я, пожалуй отвечу. Давно известно, что люди с большей откровенностью общаются с совершенно посторонними, нежели с хорошими знакомыми. Старик демонстративно похлопал в ладоши. -- Браво, молодой человек! Подобные мысли свидетельствуют о наличии ума, что не слишком часто встречается у современной молодежи. Мне начинает нравится наш диалог. Итак, если я не ошибся, вы вполне состоятельны. Меня не интересует, каким образом вы "состоялись", меня интересует сам факт. Я подтвердил его предположение. Он в раздумье покачал головой. Его лицо выражало нерешительность, казалось, он сомневается, стоит ли говорить... Но вот он начал: -- Как жаль, что в нашей благословенной державе, и вам это, наверняка, известно не хуже, чем мне, на протяжении всей ее истории нельзя было законно заработать деньги. Я имею в виду деньги, полученные за честный труд. Их можно было украсть, получить в результате махинаций, как угодно, но только не заработать. Само слово "работа" всегда ассоциировалось с нищетой и жалкими грошами, а труд человека при любых политических системах фактически презирался, иногда завуалировано, иногда явно. Но я отвлекся, -- спохватился он. -- Вот вы, не скажу богаты, но состоятельны. Этого достаточно для того, чтобы просто не думать о том, чем жить завтра, не в буквальном смысле завтра. Я подтвердил, что понимаю его. -- Следовательно, борьба за существование вас уже не беспокоит. Все, чего вы хотите, если, конечно, вы не хотите иметь собственный космический корабль, вы можете получить. А теперь я задам извечный вопрос. Вероятно, вы и сами об этом думали и, может быть, даже кое-что для себя уже решили. Итак, а что же дальше? Предположим, что, кроме денег, вам еще и славы захотелось. При наличии денег добиться ее проще, она покупается. Вы платите -- вам аплодируют, платите долго -- аплодируют сильнее. Со временем можно платить реже и меньше: дело сделано -- вас запомнили и оценили. Чем же вы займетесь дальше? Я спросил вас об этом, потому что вижу ваше отчаянное душевное состояние. Первейший тому признак -- пьянство и праздное времяпрепровождение при материальном достатке. Не подумайте ненароком, что я пекусь о вашей бессмертной душе в религиозном смысле, это дело для смертного совершенно пустое. Существовало немного вопросов, способных поставить меня в тупик и заставить вместо ответа глупо поводить плечами. Стариковский был одним из них. Не скажу, что я над этим никогда не задумывался, просто всякий раз, не сумев достаточно определенно ответить самому себе, откладывал на потом. И так без конца. -- Вижу, что ответить не можете, -- заметил старик, и лицо его вдруг стало серьезным и даже чем-то озабоченным. -- Да вы не расстраивайтесь. Этот вопрос из разряда тех, на которые каждый, в лучшем случае, ответит своей, индивидуальной глупостью. Если вопрос этот сформулировать поточнее, он станет конкретным, но от этого еще более сложным: в чем смысл жизни, моей, твоей, нашей и так далее? Существует масса теорий и философских учений, так или иначе затрагивающих этот вопрос, но ни в одной из них, исключая лишь некоторые религиозные толкования, нет столь четкого и конкретного ответа, сколь блистательно четок вопрос. Все они идут как бы параллельно этой стальной стене, прикасаясь и тут же отскакивая от нее, подобно пуле. Они, эти теории, не осмеливаются даже попытаться пробить эту стену, так как если бы рискнули, то разбились бы вдребезги, так и не дав ответа на этот извечный вопрос. А если так, то в их существовании просто не было бы смысла. Именно поэтому все, что в процессе рассуждений выходит к стальной, непробиваемой стене этой проблемы, либо скользит вдоль нее, беря за конечную цель вопросы попроще, либо прекращает свое существование. Так что не смущайся: ты спасовал перед противником достойным. Я стал замечать, что старик плавно перешел на "ты" и начал говорить, обращаясь больше к самому себе, но так, что при этом все же был необходим посторонний слушатель, хотя бы пассивное его присутствие. -- Что же касается религиозных рассуждений на эту тему, то они хоть и разнообразны, но имеют одну общую черту: все они сводятся к истине, данной свыше, а потому верной раз и навсегда. Конечно, при желании можно попытаться оправдать их, можно также утверждать, что каждое новое поколение открывает в них свою, новую грань понимания вопроса, и что грани эти неисчерпаемы и вечны. Но ни одна из них не выдерживает сколь-нибудь серьезной критики. Ведь не думаешь же ты, например, что смысл твоего существования есть смерть и, как следствие, царство Божие? Эта теория рушится при одном только предположении, что подобного царствия нет вовсе, что так же не доказано, как и то, что оно есть. Старик умолк, на лице его вновь появилась нерешительность, и опять она исчезла так же быстро, как возникла. Я решил не перебивать его вопросами и не пытаться спорить с ним, тем более, что рассуждал он небезынтересно. -- Но вернемся опять к вам, молодой человек, -- перешел он на "вы" так же просто, как перед этим на "ты". -- У вас все отлично: отдыхаете на теплых морях, развлекаетесь, объехали весь мир, все посмотрели, словом, все, что только могут позволить деньги в том количестве, которое нужно на мирские утехи, вам доступно. Проживете вы так год, два, три, десять лет... Но ведь это тоже надоест, и, в конце концов, осознанно или неосознанно возникнет все тот же вопрос: зачем я живу, что мне делать дальше? И не ответив на него, люди, которые находятся в вашем положении, начинают пить и прожигать свою жизнь. Пьют они, как и все, с целью заглушить голос рассудка, не способного лишить своего хозяина такой ноши, как неразрешенность этой проблемы, с целью забыться и достичь блаженства хоть на миг, но не ломать больше голову над этим вопросом, на который нет ответа. Но ведь ответ-то есть, молодой человек. И он прост до невозможного. Я вздрогнул. Это становилось уже действительно интересным. Мне всегда хотелось услышать хотя бы один более-менее достойный ответ на вопрос, зачем я живу на свете. -- Суть данного вопроса всегда была на виду. Она подобна вещи, которую разыскивают, когда она лежит на самом видном месте, а никому и в голову не приходит, что искать ее вовсе не нужно, что вот она -- перед вами. Но найти ее можно по-разному. Можно просто увидеть, где она лежит в ожидании, пока ее заметят. Однако, это и есть самое сложное, подобным образом еще никому не удалось ее обнаружить и вряд ли удастся когда-нибудь. Она хоть и лежит у всех на виду, но черт ее поймет, как будто невидимая. Полубогом надо быть, чтобы суметь ее увидеть, а, может, уподобиться самому создателю. Для нас гораздо проще вычислить ее, исходя из совершенно посторонних понятий. В данном случае вы как бы замечаете не самую вещь, а ее отражение в зеркале. Смотрите в зеркало и видите отражение, к примеру, стола, на котором она лежит, оборачиваетесь и смотрите на стол, а ее там нет. Дело в том, что на самом деле она там, но увидеть ее без отражения мы пока не в состоянии. Многие сильные мира сего, которые задавались этим вопросом, делали иногда нечто, способное самим фактом своего существования послужить таким зеркалом. Но они проглядели, иначе не делали бы того, что делали. Они искали цель своего существования, грубо говоря, идею, которая сумела бы увлечь, заставить забыться без вина и добиваться этой цели, чего-то, что воодушевляло бы их, убеждало бы в своей необходимости, увлекая к светлым вершинам. Часто цели и идеи, как идеалы, оказывались фальшивыми. Достигнув их, люди понимали, что не это цель их жизни, но не умирать же им сразу после этого. К примеру, хочется разбогатеть и кажется, вот она -- цель, достигну и стану навсегда счастливым. Достиг -- и что же? Все со временем наскучит, надоест и осточертеет. Наступит пора разочарований, а как следствие -- хандра и безысходное пьянство. Так и бьются испокон веков, пытаясь понять, где же и в чем смысл нашей жизни. Есть такой философский ребус: сможет ли Господь Бог создать камень, который не в силах будет поднять? Вроде бы все предельно ясно, схема, как в загадке с линией без начала и конца -- с виду сложно, а на самом деле чертишь круг, и ответ готов. Но тут не так-то просто понять, как надо чертить. Ведь Бог всемогущ и, если что и создаст, то без труда это одолеет. Он все может -- однозначно и четко, но проблема с камнем, который ему не поднять, налицо. Так вот, не следует искать ответы так же однозначные, как утверждение, что Бог может все. Да, он вполне способен, на мой взгляд, такой камень создать, как человек может изготовить бетонный шар весом в тонну, и оба они не будут в силах поднять, каждый, соответственно, свой груз. Но это слишком примитивная схема, не очень любящая критику. Лучше предположить, что, создав нечто более могущественное, чем сам, Бог прекращает быть богом, то есть абсолютом, начальным и конечным пунктом мироздания, камнем преткновения всего сущего, а, следовательно, он сам себя развенчает. Пожалуй, у него хватит сил самоликвидироваться. Но смысл этого ребуса я, лично, вижу вовсе не в этом. Смысл этой загадки в ее логической невозможности, что мне очень ясно доказывает, что Бога нет. Нет в нашем, обыденном его понимании. Есть Нечто, но это Нечто совершенно отлично от того старенького, затасканного образа Бога, каким мы рисуем его в своем воображении на протяжении веков. Это Нечто неясно, и, что самое главное, оно бесконечно. Понимаете ли, совершенно бесконечно, как сама пустота, что открыта задолго до нас с вами. Возникает закономерный вопрос: можно ли достичь конца в том, в чем конца не существует? Естественно, нельзя. Я бы, молодой человек, первым повесился бы, если б мне кто-то сумел доказать, что можно. И не потому, что он посрамил бы тем самым скудность моей мысли, а потому, что после этого нам с вами не имело бы смысла жить. Посудите сами, вся история человечества свидетельствует нам о принципе вечного, именно вечного, совершенствования, развития без конца. Если угодно, то и без начала: кто сумеет найти его, тот -- великий гений, способный отыскать и конец. Общества, отдельная личность, все в мире развивается, устремляясь в Ничто, в бесконечную бездну. Сам принцип устройства человека начинается в бесконечно малом, устремляясь в бесконечно большое, проходя через биологический фактор и преобразуясь в неосязаемую мысль, рвущуюся в неведомое с желанием и потребностью, которые мы не в силах понять и объяснить. Одно мы можем знать наверняка -- что это необходимо. И это, действительно, необходимо, так как этот самый пресловутый смысл жизни и состоит в бесконечном процессе развития. В нем и надо искать радость своего существования, ибо движение и развитие твое бесконечно и ты никогда не достигнешь цели, потому что ее нет. Нет в том понимании, в котором мы привыкли ее представлять. Есть вечный свет впереди бесконечного тоннеля -- манящая звезда, свет ее виден... но прикоснуться к ней невозможно. А в обычном понимании есть промежуточные цели, коих бесконечное множество на бесконечном пути в Никуда из Ниоткуда. Они принимают различные формы, превращаясь в разнообразные предметы, которые удовлетворяют наши запросы и прихоти в соответствии с возрастом и уровнем развития: начиная с лакомств -- предела мечтаний ребенка, и преобразуясь в нечто более серьезное и важное по мере его, ребенка, возмужания. Иначе говоря, это призы для поддержания стимула, раззадоривания любопытства и жажды познания, этих внутренних двигателей нашего естества. Цель ясна, но, применительно к человеческой жизни, она причудливо преломляется в мозгу и психике людей и приобретает несколько отличный оттенок. В человеческой природе наряду со здравым сомнением живут еще такие коварные штучки, как апатия, лень, неуверенность и всяческие совершенно глупые колебания. Распознать их несложно. В отличие от сомнений здравых, они возникают на пустом месте, в виде размышлений ни о чем. Действие их безжалостно. Они уничтожают человека изнутри, сея в нем страх, неуверенность в себе, и превращают человека в ничтожество. А самое главное, они сбивают человека с той самой цели, к которой большинство из нас интуитивно идет, даже не видя ее, и порождают интеллектуальные блуждания на месте, останавливая процесс развития и вечного движения. Наличие подобных сомнений не должно пугать, они, как вирусы и болезни, своим существованием призваны закалить человека, но только не физически, а нравственно, если хотите, духовно. Каждый должен уметь их выявлять и подавлять. В этой борьбе побеждает сильнейший. Слабые гибнут духовно и интеллектуально, что не исключает и скорую физическую гибель. Примеры очевидны всем, кто вообще хочет и может что-либо видеть. Добиваясь чего-то, будьте бесконечно изобретательны, настойчивы, не падайте духом и не отчаивайтесь в любой ситуации. Проиграв, отдохните, наберитесь решимости и терпения и прошибайте лбом снова и снова. Будет лучше, если вы погибнете в процессе достижения цели, чем зачахнете, отказавшись от попыток добиться своего. Вся жизнь полна примеров, стоит лишь взглянуть на людей. Те, что, невзирая ни на какие преграды, дерутся с невзгодами, не поддаются лени и скуке, находят себе дело и добиваются тех самых промежуточных целей, нашли единственный верный путь вечного развития. Они проживут жизнь бодро и с чувством удовлетворения. Тот, кто пойдет на поводу у собственных слабостей и опустит руки, тот отречется от естества своего, от принципа, по которому он создан, и в результате выпадет из системы и погибнет. Система никогда не выталкивает соответствующих ей, а чуждые сами исключают себя из системы и превращаются в инородные образования в ее организме. Не имея больше ее защиты, они уничтожаются кишащими повсюду санитарами пространства, которые приобретают всевозможные формы существования от материальных чудовищ до невидимых и неосязаемых сумасшествий. Лицо старика потемнело. Мне стало страшно. Старик смотрел в пустоту невидящими глазами и говорил, говорил... Казалось, он пророчествует. Его слова почему-то не хотелось подвергать сомнению, все сказанное воспринималось истинным. Внезапно он замолчал и посмотрел на меня своим прежним, но до неузнаваемости веселым взглядом. -- Я говорил довольно долго, и вы, молодой человек, возможно, потеряли логику моих рассуждений. А у этого мировоззрения существует очень лаконичная форма, и звучит она так: "Высший смысл, цель существования есть бесконечный процесс движения, как постижения и достижения постигнутого." Вот так, просто и ясно. Он поднялся и пошел прочь. -- Если вам понравилось, можете стать первым проповедником, я дарю вам эту идею, -- бросил он через плечо. -- Назовите ее, ну, хотя бы, динамизмом, или как-нибудь еще, -- добавил он, скрываясь за живой изгородью густых кустов. Я спохватился, но сделал совсем не то, что следовало бы. Сам не понимая зачем, я крикнул ему вдогонку: -- Если я буду первым проповедником, то кем же будете вы? Из-за кустов донесся едва различимый, удаляющийся смех. Я вздохнул и откинулся на спинку скамьи, думая о том, что произошло. По многолетней привычке дернулась рука, и я, машинально взглянув на часы, не поверил своим глазам. Было девять часов вечера. Я нервно огляделся. Солнце заходило за крыши дальних домов, небо на востоке уже начинало темнеть, и парк постепенно погружался во тьму. Был самый настоящий летний вечер. 1996 г. СОДЕРЖАНИЕ ЛУЖА ПРОРЫВ НЕОГРАНИЧЕННАЯ ЭКСПАНСИЯ АНАТОМИЯ ПРИШЕЛЬЦА ХРОНИКА ДВУХ СОБЫТИЙ ПОЛЕТ БУМЕРАНГА СОЛНЕЧНЫЙ ГОРОД ОКНО В ПУСТОТУ ШАХМАТИСТ ЗОНА ПРОНИКНОВЕНИЯ ДРЕМЛЮЩЕЕ ПРОКЛЯТИЕ ТРАНСФОРМАЦИЯ ЦЕНА ПРОЗРЕНИЯ ПОТЕРЯННЫЙ ОТРЯД ДЕТОНАТОР Часть I Часть II СТАРШИЙ БРАТ Часть первая. СКОРЛУПА Часть вторая. "ШАГ ЗА ГРАНЬ" ВСТРЕЧА Литературно-художественное издание Д. НЕЧАЙ ДЕТОНАТОР Редактор Е.РУШКЕВИЧ