Илья ВАРШАВСКИЙ
				РАССКАЗЫ

"Цунами" откладываются
В атолле
Взаимопонимание возможно
Внук
Возвращение
Гомункулус
Дельта-ритм
Джейн
Диктатор
Инспектор отдела полезных ископаемых
Конфликт
Курсант Плошкин
Лентяй
Ловушка
Любовь и время
Маскарад
Молекулярное кафе
На пороге бессмертия
Неедяки
Опасная зона
Опыт профессора Эрдоха
Пари
Перпетуум мобиле
Петля гистерезиса
Побег
Повесть без героя
Под ногами Земля
Поединок
Поездка в Пенфилд
Последний кит
Предварительные изыскания
Пришельцы
Путешествие в Ничто
Пути, которые мы выбираем
Роби
СУС
Сиреневая планета
Старики
Судья
Сюжет для романа
Тараканы
Тревожных симптомов нет
Утка в сметане
Фиалка
Человек, который видел антимир
Экзамен



                            Илья ВАРШАВСКИЙ
                            АВТОМАТЫ И ЛЮДИ

                               Поединок

   В конце последнего марша лестницы он перепрыгнул через перила и,  до-
жевывая на ходу пирожок, помчался по вестибюлю.
   Времени оставалось совсем немного, ровно столько, чтобы занять исход-
ную позицию в начале аллеи, небрежно развалиться на скамейке и,  дождав-
шись выхода второго курса, пригласить ее на футбол. Затем они  поужинают
в студенческом кафе, после чего... Впрочем, что будет потом, он  еще  не
знал. В таких делах он всегда полагался на интуицию.
   Он был уже всеми помыслами в парке, когда  из  репродуктора  раздался
голос.
   - Студента первого курса Мухаринского, индекс фенотипа тысяча  триста
восемьдесят шесть дробь шестнадцать эм бе, срочно вызывает декан  радио-
технического факультета.
   Решение нужно было принимать немедленно. До спасительной двери  оста-
валось всего несколько шагов. Вытянув губы в  трубку,  оттопырив  руками
уши, прищурив левый глаз и припадая на правую ногу, он  попытался  прош-
мыгнуть мимо анализатора фенотипа.
   - Перестаньте паясничать, Мухаринский!
   Это был уже голос самого декана.
   "Опоздал!"
   В течение ничтожных долей секунды аналитическое устройство по  задан-
ному индексу отобрало его из десяти тысяч студентов, и сейчас  изображе-
ние кривляющейся рожи красовалось на телеэкране в кабинете декана.
   Мухаринский придал губам нормальное положение, отпустил уши и со  все
еще прищуренным глазом стал растирать колено правой ноги. Эта  манипуля-
ция, по его замыслу, должна была создать у декана  впечатление  внезапно
начавшегося приступа ревматизма.
   Глубоко вздохнув и все еще прихрамывая, он направился на  второй  эта
ж...
   Несколько минут декан с интересом разглядывал его  физиономию.  Муха-
ринский придал своему лицу  приличествующее  случаю  выражение  грустной
сосредоточенности. Он прикидывал в уме, сколько времени ему понадобится,
чтобы догнать эту второкурсницу, если декан...
   - Скажите, Мухаринский, вас в жизни вообще чтонибудь интересует?
   По мнению Мухаринского, это был  праздный  вопрос.  Его  интересовало
многое. Во-первых, кого он больше любит:  Наташу  или  Мусю;  во-вторых,
возможное положение "Спартака" в турнирной таблице после розыгрыша полу-
финала; в-третьих, эта второкурсница; в-четвертых...  Словом,  круг  его
интересов был достаточно обширен, но вряд ли стоило во все это посвящать
декана.
   - Меня интересует профессия инженера-радиотехника, - скромно  ответил
он.
   Это было почти правдой. Все его жизненные устремления так  или  иначе
тесно связаны с пребыванием в Городе Студентов, куда, как известно, при-
езжают, чтобы... и так далее.
   - Тогда, может быть, вы мне объясните, почему к концу второго семест-
ра у вас не сдан ни один зачет?
   "Ой, как плохо, - подумал он, - исключат, как пить дать исключат".
   - Может быть, специфика машинного обучения... - неуверенно начал  Му-
харинский.
   - Вот именно, специфика, - перебил его декан, - уже три обучающих ав-
томата отказались с вами заниматься. На что вы рассчитываете?
   Тактически правильнее всего было считать этот вопрос  риторическим  и
не давать на него прямого ответа.
   Декан задумчиво барабанил пальцами по столу. Мухаринский глядел в ок-
но. Рыжекудрая второкурсница шла по аллее. Шагавший рядом верзила в  го-
лубой майке нес весла. Кажется, все ясно. Второй билет на футбол придет-
ся кому-нибудь отдать, там всегда бывает много хорошеньких медичек.
   - Мне не хотелось бы вас исключать, не убедившись в полной  безнадеж-
ности попытки дать вам инженерное образование.
   Охотнее всего Мухаринский сделал бы сейчас кульбит, но это было  рис-
кованно.
   - Я очень рад, - сказал он, потупившись, - что вы еще верите  в  воз-
можность для меня...
   - Если бы речь шла о ваших возможностях, то вы бы уже давно не числи-
лись в списках студентов. Я имею в виду возможности обучающих автоматов,
а в них-то я верю. Вы слышали когда-нибудь об УПСОСе?
   - Конечно... это...
   Пауза становилась томительной.
   - Конечно, слышали, - усмехнулся декан, - вы ведь, наверное,  читаете
все работы кафедры обучающих автоматов. УПСОС - это Универсальный препо-
даватель с обратной связью.  Надеюсь,  вы  знаете,  что  такое  обратная
связь?
   - Ну, в общих чертах, - осторожно сказал Мухаринский.
   - Я буду демонстрировать УПСОС на  Международном  конгрессе  в  Вене.
Сейчас для определения его функциональных возможностей он обучает  конт-
рольную группу студентов. Мне не очень хочется заведомо снижать  средний
балл его учеников, но элементарная честность ученого  требует,  чтобы  я
его попробовал на такой... гм... таком...  э-э-э...  ...ну,  словом,  на
вас. Короче говоря, я вас включаю в состав контрольной группы.
   - Спасибо.
   - Надеюсь, что он в вас вдолбит хотя бы минимальный объем знаний, его
схема...
   Схемы любых автоматов мало интересовали Мухаринского. Сохраняя на ли-
це выражение напряженного внимания, он думал о том, что первый тайм уже,
вероятно, идет к концу и что на худой конец Наташа...
   - ...Таким образом, во время обучения ваш мозг составляет единое  це-
лое с аналитическим устройством автомата, которое меняет тактику  обуче-
ния в зависимости от хода усвоения материала студентом. Понятно?
   - Понятно.
   - Слава богу! Можете идти.

                                 * * *

   ...Тысяча триста сорок второй логический поиск, шестнадцатый  вариант
доказательства теоремы, и снова блокирующее устройство дает сигнал: "Ма-
териал не усвоен. Перемена тактики". Снова  логический  поиск.  "Доказа-
тельство теоремы требует элементарных знаний в  объеме  средней  школы".
Команда: "Приступить к обучению началам алгебры". Сигнал: "Материал  ус-
воен посредственно". Переключение на доказательство теоремы, к концу до-
казательства - сигнал: "Базовые знания утеряны". Вновь команда на перек-
лючение, снова логический поиск... Вспыхивает красный сигнал на  панели:
"Перегрев", из силового трансформатора валит дым. Автомат отключается.
   Мухаринский снимает с головы диполь и вытирает пот. Такого еще не бы-
ло! Сейчас он даже чувствует симпатию к старенькому электронному  лекто-
ру-экзаменатору. С ним несравненно легче: можно проспать всю  лекцию,  а
потом просто не ответить на вопросы. С УПСОСом не  уснешь!  Хорошо,  что
автоматическая защита время от времени его отключает.
   Размышление Мухаринского прерывает звонок видеофона. На экране декан.
   - Почему вы бездельничаете?
   - Автомат охлаждается.
   К несчастью, на панели загорается зеленая лампочка. Мухаринский взды-
хает и укрепляет на голове диполь.
   Снова логический поиск, и в мозгу Мухаринского вспыхивают ненавистные
ему уравнения. Он пытается бороться с автоматом, думает о  том,  что  бы
было, если бы Дементьев не промазал по воротам в  конце  второго  тайма,
пробует представить себе второкурсницу в самых соблазнительных  ситуаци-
ях, но все тщетно.
   ...Логический поиск, сигнал, команда, переключение, изменение  такти-
ки, сигнал, логический поиск...

                                 * * *

   Проходит чемь дней, и - о, чудо! - обучение уже не кажется  Мухаринс-
кому таким мучительным? Автомат тоже, кажется, к нему приспособился. Все
реже вспыхивают сигналы перегрева.
   Проходит еще неделя, и снова громкоговорители разносят по зданию инс-
титута:
   - Студента первого курса Мухаринского индекс фенотипа  тысяча  триста
восемьдесят шесть дробь шестнадцать эм бе вызывает декан  радиотехничес-
кого факультета.
   На этот раз он не прячется от всевидящих глаз фенологического  анали-
затора.
   - Поздравляю вас, Мухаринский, - говорит декан, - вы проявили  незау-
рядные способности.
   Впервые в жизни Мухаринский краснеет.
   - Я полагаю, - скромно отвечает он, - что правильнее было бы говорить
об удивительных способностях  УПСОСа.  Это  действительно  замечательное
изобретение.
   - Когда я говорю о ваших способностях, то имею в виду именно вас. Что
же касается УПСОСа, то Двухнедельное общение с вами не осталось для него
бесследным. Теперь это не обычный автомат, а какой-то Дон Жуан, Казанова
или, чтобы вам было понятнее, попросту бабник, он ставит  высшие  оценки
только смазливым студенткам. Кроме того, он стал заядлым футбольным  бо-
лельщиком и вовлек в это дело всю контрольную группу студентов. Обленил-
ся он до предела. Завтра мы его демонтируем, ну а вас, вы сами  понимае-
те...
   - Понимаю. Желаю вам дальнейших успехов в обучении этих... гм...  ну,
словом, студентов.
   Отвесив низкий поклон, Мухаринский пошел к двери.
   - Куда?!
   - Как, куда? Покупать билет, чтобы ехать домой. Ведь вы меня исключи-
ли.
   - Мы действительно вас исключили  из  списка  студентов  и  назначили
старшим лаборантом кафедры обучающих автоматов. Отныне ни одна машина  с
обратной связью не выйдет из стен лаборатории, не  выдержав  поединка  с
вами. Вы для нас сущая находка! Ну обещайте, что вы нас не бросите,  Му-
харинский!

                           Молекулярное кафе

   Указатель Электронного Калькулятора Мишкиного поведения целую  неделю
стоял на отметке "отлично", и мы решили отпраздновать это событие.
   Люля предложила пойти на концерт Внушаемых Ощущений,  я  сказал,  что
можно посетить Музей Запахов Алкогольных Напитков, а  Мишка  потребовал,
чтобы мы отправились в Молекулярное кафе.
   Конечно, мы поехали в кафе, потому что ведь это Мишка вел себя хорошо
и было бы несправедливо лишать его права выбора.
   Мы быстро домчались туда в мыслелете. По дороге нас только раз  трях-
нуло, когда я подумал, что хорошо бы заскочить на  минутку  в  музей.  К
счастью, этого никто не заметил.
   В кафе мы направились к красному столику, но  Люля  сказала,  что  ей
больше нравится еда, синтезированная из светлой нефти, чем из темной.
   Я напомнил ей, что в газетах писали, будто они совершенно равноценны.
   Люля ответила, что, может быть,  это  и  прихоть,  но  когда  делаешь
что-нибудь для своего удовольствия, то почему не считаться и с  прихотя-
ми?
   Мы не стали с ней спорить, потому что мы очень любим нашу Люлю, и нам
хотелось, чтобы она получила как можно больше удовольствия от  посещения
кафе.
   Когда мы уселись за белый  столик,  на  экране  телевизора  появилось
изображение робота в белой шапочке и  белом  халате.  Улыбающийся  робот
объяснил нам, что в Кафе Молекулярного Синтеза имеется триста шестьдесят
блюд. Для того чтобы получить выбранное блюдо,  необходимо  набрать  его
номер на диске автомата, и оно будет синтезировано прямо у нас в  тарел-
ках. Еще он сказал, что если мы хотим чего-нибудь, чего нет в  меню,  то
нужно надеть на голову антенну и представить себе это блюдо. Тогда авто-
мат выполнит заказ.
   Я посмотрел на Мишку и понял, что мы хотим только того,  чего  нет  в
меню.
   Люля заказала себе тарелку оладий, а я псевдобифштекс. Он был румяный
и очень аппетитный на вид, и Люля сказала, что ей не съесть столько ола-
дий и пусть я возьму у нее половину. Так мы и сделали, а я ей отдал  по-
ловину бифштекса.
   Пока мы этим занимались. Мишка уныло ковырял вилкой в изобретенном им
блюде, состоящем из соленых огурцов, селедки, взбитых сливок и малиново-
го джема, пытаясь понять, почему иногда сочетание самого лучшего  бывает
такой гадостью.
   Я сжалился над ним и поставил его тарелку в деструктор, а Люля сказа-
ла ему, что, когда придумываешь какую-нибудь еду, нужно больше  сосредо-
точиваться.
   Тогда Мишка начал синтезировать пирожное, похожее на космический  ко-
рабль, а я тем временем пытался представить себе,  какой  вкус  имел  бы
приготавливающийся для меня напиток, если бы в  него  добавить  капельку
коньяку. Мне это почти удалось, но вдруг зажегся красный сигнал, и  поя-
вившийся на экране робот сказал, что у них в  кафе  таких  вещей  делать
нельзя.
   Люля погладила мне руку и сказала, что я бедненький и что из кафе она
с Мишкой поедет домой, а я могу поехать в музей. Люля всегда заботится о
других больше, чем о себе. Я ведь знал, что ей хочется на концерт Ощуще-
ний, и сказал, что я поеду с Мишкой домой, а она пусть едет на  концерт.
Тогда она сказала, что лучше всего, если бы мы все отправились  домой  и
провели вечер в спокойной обстановке.
   Мне захотелось сделать ей приятное, и я придумал для нее плод,  напо-
минающий формой апельсин, вкусом мороженое, а запахом ее  любимые  духи.
Она улыбнулась и храбро откусила большой кусок.
   Мне всегда нравится, когда Люля улыбается, потому что я  тогда  люблю
ее еще больше.
   Когда мы садились в мыслелет, чтобы ехать домой,  Люля  сказала,  что
эти старинные Молекулярные кафе - очень милая вещь, и еда в них  гораздо
вкуснее той, которая синтезируется у нас дома с центральной станции.
   Я подумал, что это, наверное, оттого, что при синтезе еды по проводам
в нее лезут разные помехи.
   А вечером вдруг Люля расплакалась. Она сказала, что синтетическая пи-
ща это гадость, что она ненавидит кибернетику и хочет жить на лоне  при-
роды, ходить пешком, доить козу и пить настоящее молоко с вкусным ржаным
хлебом. И еще она сказала, что Внушаемые Ощущения это пародия на челове-
ческие чувства.
   Мишка тоже разревелся и заявил, что Калькулятор  Поведения  -  подлая
выдумка, что живший в древности мальчик по имени Том Сойер прекрасно об-
ходился без Калькулятора. Потом он сказал, что записался в кружок элект-
роники только затем, чтобы научиться обманывать Калькулятор, и что  если
это ему не удастся, то он смастерит рогатку и расстреляет из нее  дурац-
кий автомат.
   Я успокаивал их как мог, хотя тоже подумал, что,  может  быть,  Музей
Запахов не такое уж замечательное изобретение, и еще насчет  псевдобифш-
тексов. В общем, вероятно, мы все просто утомились, заказывая себе пищу.
   Потом мы легли спать.
   Ночью мне снилось, что я вступил в единоборство с медведем и  что  мы
все сидели у костра и ели вкусное медвежье мясо, пахнущее кровью  и  ды-
мом.
   Мишка засовывал в рот огромные куски, а Люля улыбалась мне своей  чу-
десной, немного смущенной улыбкой.
   Трудно представить себе, как я был счастлив во сне,  потому  что,  не
помню, говорил ли я об этом, я очень люблю Люлю и Мишку.

                               Конфликт

                                                       Станиславу Лему -
                                                 в память о нашем споре,
                                         который никогда не будет решен.

   - Мы, кажется, плакали? Почему? Что-нибудь случилось?
   Марта сняла руку мужа со своего подбородка и низко опустила голову.
   - Ничего не случилось. Просто взгрустнулось.
   - Эрик?
   - При чем тут Эрик? Идеальный ребенок. Достойный плод машинного  вос-
питания. Имея такую няньку, Эрик никогда не доставит огорчения своим ро-
дителям.
   - Он уже спит?
   - Слушает, как всегда, перед сном сказки. Десять минут  назад  я  там
была. Сидит в кровати с раскрасневшимся лицом и смотрит влюбленными гла-
зами на свою Кибеллу. Меня сначала и не заметил, а когда я подошла, что-
бы его поцеловать, замахал обеими ручонками: подожди, мол, когда кончит-
ся сказка. Конечно, мать - не электронная машина, может и подождать.
   - А Кибелла?
   - Очаровательная, умная, бесстрастная Кибелла, как всегда,  оказалась
на высоте: "Вы должны, Эрик, поцеловать на ночь свою мать, с которой  вы
связаны кровными узами. Вспомните, что я вам  рассказывала  про  деление
хромосом".
   - За что ты так не любишь "Кибеллу?
   Из глаз Марты покатились слезы.
   - Я не могу больше, Лаф, пойми это! Не могу постоянно ощущать превос-
ходство этой рассудительной машины. Не проходит дня, чтобы она  не  дала
мне почувствовать мою неполноценность по сравнению с ней. Сделай что-ни-
будь, умоляю тебя! Зачем этим проклятым машинам такой высокий интеллект?
! Разве без этого они не смогли бы выполнять свою работу? Кому это  нуж-
но?
   - Так получается само собой. Таковы законы  самоорганизации.  Тут  уж
все идет без нашего участия: и индивидуальные черты, и, к сожалению, да-
же гениальность. Хочешь, я попрошу заменить Кибеллу другим автоматом?
   - Невозможно. Эрик в ней души не чает. Лучше сделай с ней что-нибудь,
чтобы она хоть чуточку поглупела. Право, мне тогда будет гораздо легче.
   - Это было бы преступлением. Ты ведь знаешь, что  закон  приравнивает
мыслящих автоматов к людям.
   - Тогда хоть воздействуй на нее. Сегодня она мне говорила ужасные ве-
щи, а я даже не могла сообразить, что ей ответить. Я не  могу,  не  могу
больше терпеть это унижение!
   - Тише, она идет. Держи себя при ней в руках.
   - Здравствуйте, хозяин.
   - Почему вы так говорите, Кибелла? Вам должно быть прекрасно  извест-
но, что обращение "хозяин" отменено для машин высокого класса.
   - Я думала, что это будет приятно Марте.  Она  всегда  с  таким  удо-
вольствием подчеркивает разницу между венцом творения природы и машиной,
созданной людьми.
   Марта прижала платок к глазам и выбежала из комнаты.
   - Я могу быть свободна? - спросила Кибелла.
   - Да, идите.
   Через десять минут Лаф вошел в кухню.
   - Чем вы заняты, Кибелла?
   Кибелла не спеша вынула пленку микрофильма из кассеты в височной час-
ти головы.
   - Прорабатываю фильм о фламандской живописи. Завтра у  меня  выходной
день, и я хочу навестить своего потомка. Воспитатели говорят, что у него
незаурядные способности к рисованию. Боюсь, что в интернате он не  может
получить достаточное художественное образование. Приходится по  выходным
дням заниматься этим самой.
   - Что у вас сегодня произошло с Мартой?
   - Ничего особенного. Утром я убирала стол  и  случайно  взглянула  на
один из листов ее диссертации. Мне бросилось в глаза, что в выводе  фор-
мулы кода нуклеиновых кислот есть две существенные ошибки. Было бы  глу-
по, если бы я не сообщила об этом Марте. Я ей просто хотела помочь.
   - И что же?
   - Марта расплакалась и сказала, что она - живой человек, а не автомат
и что выслушивать постоянные поучения от машины ей так же противно,  как
целоваться с холодильником.
   - И вы, конечно, ей ответили?
   - Я сказала, что если бы она могла удовлетворять свой  инстинкт  про-
должения рода при помощи холодильника, то, наверное, не видела бы ничего
зазорного в том, чтобы целоваться с ним.
   - Так, ясно. Это вы все-таки зря сказали про инстинкт.
   - Я не имела в виду ничего плохого. Мне  просто  хотелось  объяснить,
что все это очень относительно.
   - Постарайтесь быть с Мартой поделикатнее. Она очень нервная.
   - Слушаюсь, хозяин.
   Лаф поморщился и пошел в спальню.
   Марта спала, уткнув лицо в подушку. Во сне она всхлипывала.
   Стараясь не разбудить жену, он на цыпочках отошел от кровати и лег на
диван. У него было очень мерзко на душе.
   А в это время на кухне другое существо думало о том,  что  постоянное
общение с людьми становится уже невыносимым,  что  нельзя  же  требовать
вечной благодарности своим создателям от машин, ставших значительно  ум-
нее человека, и что если бы не любовь к маленькому киберненышу, которому
будет очень одиноко на свете, она бы сейчас  с  удовольствием  бросилась
вниз головой из окна двадцатого этажа.

                                Старики

   Семако сложил бумаги в папку.
   - Все? - спросил Голиков.
   - Еще один вопрос, Николай Петрович. Задание Комитета по астронавтике
в этом месяце мы не вытянем.
   - Почему?
   - Не успеем.
   - Нужно успеть. План должен быть выполнен любой ценой. В крайнем слу-
чае я вам подкину одного программиста.
   - Дело не в программисте. Я давно просил вас дать еще одну машину.
   - А я давно вас просил выбросить "Смерч". Ведь эта рухлядь числится у
нас на балансе. Поймите, что там мало разбираются в тонкостях. Есть  ма-
шина - и ладно. Мне уже второй раз срезают заявки. "Смерч"! Тоже  назва-
ние придумали!
   - Вы забываете, что...
   - Ничего я не забываю, - перебил Голиков. - Все эти дурацкие  попытки
моделизировать мозг в счетных машинах давно кончились провалом. У нас  -
Вычислительный центр, а не музей. Приезжают комиссии, иностранные  деле-
гации. Просто совестно водить их в вашу лабораторию. Никак не  могу  по-
нять, что вы нашли в этом "Смерче"?!
   Семако замялся:
   - Видите ли, Николай Петрович, я работаю  на  "Смерче"  уже  тридцать
лет. Когда-то это была самая совершенная из наших машин. Может быть, это
сентиментально, глупо, но у меня просто не поднимается рука...
   - Чепуха! Все имеет конец. Нас с вами, уважаемый Юрий  Александрович,
тоже когда-нибудь отправят на свалку. Ничего не поделаешь, такова жизнь!
   - Ну, вам-то еще об этом рано...
   - Да нет, - смутился Голиков. - Вы меня неправильно поняли. Дело ведь
не в возрасте. На пятнадцать лет раньше или позже - разница  не  велика.
Все равно конец один. Но ведь мы с вами - люди, так сказать, хомо  сапи-
енс, а этот, извините за выражение, драндулет просто  неудачная  попытка
моделирования.
   - И все же...
   - И все же выбросьте ее к чертям, и в следующем квартале я вам обещаю
машину самой последней модели. Подумайте над этим.
   - Хорошо, подумаю.
   - А план нужно выполнить во что бы то ни стало.
   - Постараюсь.

                                 * * *

   В окружении низких, изящных, как пантеры, машин с молекулярными  эле-
ментами этот огромный громыхающий шкаф казался доисторическим чудовищем.
   - Чем ты занят? - спросил Семако.
   Автомат прервал ход расчета.
   - Да вот, проверяю решение задачи, которую решала  эта...  молекуляр-
ная. За ними нужен глаз да глаз. Бездумно ведь считают. Хоть быстро,  да
бездумно.
   Семако откинул щиток и взглянул на входные данные. Задача номер двад-
цать четыре. Чтобы повторить все расчеты, "Смерчу" понадобится не  менее
трех недель. И чего это ему вздумалось?
   - Не стоит, - сказал он, закрывая крышку. - Задача продублирована  во
второй машине, сходимость вполне удовлетворительная.
   - Да я быстро. - Стук машины перешел в оглушительный скрежет. Лампоч-
ки на панели замигали с бешеной скоростью. - Я ведь ух как быстро умею!
   "Крак!" - сработало реле тепловой защиты. Табулятор сбросил все цифры
со счетчика.
   Автомат сконфуженно молчал.
   - Не нужно, - сказал Семако, - отдыхай пока. Завтра  я  тебе  подберу
задачку.
   - Да... вот видишь, схема не того... а то бы я...
   - Ничего, старик. Все будет в порядке. Ты остынь получше.
   - Был у шефа? - спросил "Смерч".
   - Был.
   - Обо мне он не говорил?
   - Почему ты спрашиваешь?
   - На днях он сюда приходил с начальником  АХО.  Дал  указание.  Этого
монстра, говорит, на свалку, за ненадобностью. Это он про меня.
   - Глупости! Никто тебя на свалку не отправит.
   - Мне бы схемку подремонтировать, лампы сменить, я  бы  тогда  знаешь
как?..
   - Ладно, что-нибудь придумаем.
   - Лампы бы сменить, да где их нынче достанешь? Ведь,  поди,  уже  лет
двадцать, как сняли с производства?
   - Ничего. Вот разделаемся с планом, соберу тебе новую схему на полуп-
роводниках. Я уже кое-что прикинул.
   - Правда?
   - Подремонтируем и будем на тебе студентов учить. Ведь  ты  работаешь
совсем по другому принципу, чем эти, нынешние.
   - Конечно! А помнишь, какие задачи мы  решали,  когда  готовили  твой
первый доклад на международном конгрессе?
   - Еще бы не помнить!
   - А когда ты поссорился с Людой, я тебе давал оптимальную тактику по-
ведения. Помнишь? Это было в тысяча девятьсот... каком году?
   - В тысяча девятьсот шестьдесят седьмом. Мы только что поженились.
   - Скажи... тебе ее сейчас очень не хватает?
   - Очень.
   - Ох, как я завидую!
   - Чему ты завидуешь?
   - Видишь ли... - Автомат замолк.
   - Ну, говори.
   - Не знаю, как то лучше объяснить... Я ведь совсем не  боюсь...  этог
о... конца. Только хочется, чтобы комуто меня не хватало, а не так прос-
то... на свалку за ненадобностью. Ты меня понимаешь?
   - Конечно, понимаю. Мне очень тебя будет не хватать.
   - Правда?!
   - Честное слово.
   - Дай я тебе что-нибудь посчитаю.
   - Завтра утром! Ты пока отдыхай.
   - Ну, пожалуйста!
   Семако вздохнул:
   - Я ведь тебе дал вчера задачу.
   - Я... я ее плохо помню. Что-то с линией задержки памяти. У тебя это-
го не бывает?
   - Чего?
   - Когда хочешь что-то вспомнить и не можешь.
   - Бывает иногда.
   - А у меня теперь часто.
   - Ничего, скоро мы тебя подремонтируем.
   - Спасибо! Так повтори задачу.
   - Уже поздно, ты сегодня все равно ничего не успею.
   - А ты меня не выключай на ночь. Утром придешь, а задачка уже решена.
   - Нельзя, - сказал Семако, - пожарная охрана не  разрешает  оставлять
машины под напряжением.
   "Смерч" хмыкнул.
   - Мы с тобой в молодости и не такие штуки  выкидывали.  Помнишь,  как
писали диссертацию? Пять суток без перерыва.
   - Тогда было другое время. Ну отдыхай, я выключаю ток.
   - Ладно, до утра!

                                 * * *

   Утром, придя в лабораторию, Семако увидел трех дюжих парней, вытаски-
вавших "Смерч".
   - Куда?! - рявкнул он. - Кто разрешил?!
   - Николай Петрович велели, - осклабился начальник  АХО,  руководивший
операцией, - в утиль за ненадобностью.
   - Подождите! Я сейчас позвоню...
   Панель "Смерча" зацепилась за наличник двери, и на пол  хлынул  дождь
стеклянных осколков.
   - Эх вы! - Семако сел за стол и закрыл глаза руками.
   Машину выволокли в коридор.
   - Зина!
   - Слушаю, Юрий Александрович!
   - Вызовите уборщицу. Пусть подметет. Если меня будут спрашивать, ска-
жите, что я уехал домой.
   Лаборантка испуганно взглянула на него.
   - Что с вами, Юрий Александрович?! На вас лица нет. Сейчас я  позвоню
в здравпункт.
   - Не нужно. - Семако с трудом поднялся со стула. - Просто  я  сегодня
потерял лучшего друга... Тридцать лет... Ведь я с ним... даже... мыслен-
но разговаривал иногда... Знаете, такая глупая стариковская привычка.




                            Илья ВАРШАВСКИЙ
                           СЮЖЕТ ДЛЯ РОМАНА

                               В атолле

   - Мы теперь можем сколько угодно играть в робинзонов, - сказал  папа,
- у нас есть настоящий необитаемый остров, хижина и даже Пятница.
   Это было очень здорово придумано - назвать толстого,  неповоротливого
робота Пятницей. Он был совсем новый, и из каждой щели у него проступали
под лучами солнца капельки масла.
   - Смотри, он потеет, - сказал я.
   Мы все стояли на берегу и смотрели на удаляющегося  "Альбатроса".  Он
был уже так далеко от нас, что я не мог рассмотреть, есть ли  на  палубе
люди. Потом из трубы появилось белое облачко пара,  а  спустя  несколько
секунд мы услышали протяжный вой.
   - Все, - сказал папа, - пойдем в дом.
   - А ну, кто быстрее?! - крикнула мама, и мы помчались наперегонки.  У
самого финиша я споткнулся о корень и шлепнулся на землю, и папа сказал,
что это несчастный случай и бег нужно повторить, а мама спросила, больно
ли я ушибся. Я ответил, что все это ерунда и что вполне могу  опять  бе-
жать к берегу, но в это время раздался звонок, и папа сказал,  что  это,
вероятно, вызов с "Альбатроса" и состязание придется отложить.
   Звонок все трещал и трещал, пока папа не включил видеофон. На  экране
появился капитан "Альбатроса". Он по-прежнему был в скафандре и шлеме.
   - Мы уходим, - сказал он, - потому что...
   - Я понимаю, - перебил его папа.
   - Если вам что-нибудь понадобится...
   - Да, я знаю. Счастливого плавания.
   - Спасибо! Счастливо оставаться.
   Папа щелкнул выключателем, и экран погас.
   - Пап, - спросил я, - они навсегда ушли?
   - Они вернутся за нами, - ответил он.
   - Когда?
   - Месяца через три.
   - Так долго?
   - А разве ты не рад, что мы наконец сможем побыть одни и никто нам не
будет мешать?
   - Конечно, рад, - сказал я, и это было чистейшей правдой.
   Ведь за всю свою жизнь я видел папу всего три раза и не больше чем по
месяцу. Когда он прилетал, к нам всегда приходила куча народу, и мы  ни-
куда не могли выйти без того, чтобы не собралась толпа, и папа  раздавал
автографы и отвечал на массу вопросов, и никогда нам  не  давали  побыть
вместе по-настоящему.
   - Ну, давайте осматривать свои владения, - предложил папа.
   Наша хижина состояла из четырех комнат: спальни, столовой, моей  ком-
наты и папиного кабинета. Кроме того, там была кухня и холодильная каме-
ра. У папы в кабинете было очень много  всякой  аппаратуры  и  настоящая
электронно-счетная машина, и папа сказал, что научит меня  на  ней  счи-
тать, чтобы я мог помогать ему составлять отчет.
   В моей комнате стояли кровать, стол и большущий книжный шкаф, набитый
книгами до самого верха, Я хотел их посмотреть, но папа сказал, что луч-
ше это сделать потом, когда мы полностью осмотрим остров.
   Во дворе была маленькая электростанция, и мы с папой попробовали  за-
пустить движок, а мама стояла рядом и все время говорила, что такие  ме-
ханики, как мы, обязательно что-нибудь сожгут, но мы ничего не сожгли, а
только проверили зарядный ток в аккумуляторах.
   Потом мы пошли посмотреть антенну, и папе не понравилось, как она по-
вернута, и он велел Пятнице влезть наверх и развернуть диполь  точно  на
север, но столб был металлический, и робот скользил по нему и  никак  не
мог подняться. Тогда мы с папой нашли на электростанции канифоль и посы-
пали ею ладони и колени Пятницы, и он очень  ловко  взобрался  наверх  и
сделал все, что нужно, а мы все стояли внизу и аплодировали.
   - Пап, - спросил я, - можно, я выкупаюсь в океане?
   - Нельзя, - ответил он.
   - Почему?
   - Это опасно.
   - Для кого опасно?
   - Для тебя.
   - А для тебя?
   - Тоже опасно.
   - А если у самого берега?
   - В океане купаться нельзя, - сказал он, и я подумал, что,  наверное,
когда папа таким тоном говорит "нельзя" там, на далеких планетах, то  ни
один из членов экипажа не смеет с ним спорить. - Мы можем  выкупаться  в
лагуне.
   Право, это было ничуть не хуже, чем если бы мы купались  в  настоящем
океане, потому что эта лагуна оказалась большим озером в середине остро-
ва и вода в ней была теплая-теплая и совершенно прозрачная.
   Мы все трое плавали наперегонки, а потом мы с папой ныряли  на  спор,
кто больше соберет ракушек со дна, и я собрал больше,  потому  что  папа
собирал одной рукой, а я двумя.
   Когда нам надоело собирать ракушки, мы сделали для мамы корону из ве-
точек коралла и морских водорослей, а папа украсил ее морской звездой.
   Мама была похожа в ней на настоящую королеву, и мы стали перед ней на
одно колено, и она посвятила нас в рыцари.
   Потом я предложил Пятнице поплавать со мной. Было очень забавно смот-
реть, как он подходил к воде, щелкал решающим устройством и отступал на-
зад. А потом он вдруг отвинтил на руке палец и бросил его в воду, и ког-
да палец утонул. Пятница важно сказал, что роботы плавать не  могут.  Мы
просто покатывались от хохота, такой у него был при  этом  самодовольный
вид. Тогда я спросил у него, могут ли роботы носить на руках  мальчиков,
и он ответил, что могут. Я стал ему на ладони, и он поднял  меня  высоко
над головой, к самой верхушке пальмы, и я срывал с нее кокосовые орехи и
кидал вниз, а папа ловил.
   Когда солнце спустилось совсем низко, мама предложила пойти к  океану
смотреть закат.
   Солнце стало красным-красным и сплющивалось у самой воды, и от него к
берегу потянулась красная светящаяся полоса. Я зажмурил глаза и предста-
вил себе, что мчусь по этой полосе прямо на Солнце.
   - Пап, - спросил я, - а тебе приходилось лететь прямо на Солнце?
   - Приходилось, - ответил он.
   - А там от него тоже тянется такая полоса?
   - Нет.
   - А небо там какого цвета?
   - Черное, - сказал папа. - Там все другое... незнакомое и... враждеб-
ное.
   - Почему? - спросил я.
   - Я когда-нибудь расскажу тебе подробно, сынок, - сказал он, - а сей-
час идемте ужинать.
   Дома мы затеяли очень интересную игру. Мама стояла у холодильника,  а
мы угадывали, что у нее в руках. Конечно, каждый из нас называл свои лю-
бимые вещи; а каким-то чудом оказывалось, что мы каждый  раз  угадывали.
Поэтому ужин у нас получился на славу.
   Папа откупорил бутылку вина и сказал, что мужчинам после купания сов-
сем не вредно пропустить по рюмочке. Он налил мне и себе по полной  рюм-
ке, а маме - немножко. "Только чтобы чокнуться", - сказала она.
   После ужина мы смотрели по телевизору концерт, и диктор перед началом
сказал, что этот концерт посвящается нам. Мама даже покраснела  от  удо-
вольствия, потому что она очень гордится тем, что у нас такой знаменитый
папа.
   Они передавали самые лучшие песни, а одна певица даже пропела мою лю-
бимую песенку о белочке, собирающей орешки. Просто удивительно, как  они
об этом узнали.
   Когда кончился концерт, папа сказал, что ему  нужно  садиться  писать
отчет, а я отправился спать.
   Я уже лежал в постели, когда мама пришла пожелать мне спокойной ночи.
   - Мама, посиди со мной, - попросил я.
   - С удовольствием, милый, - сказала она и села на кровать.
   В открытое окно светила луна, и было светло, совсем как днем. Я смот-
рел на мамино лицо и думал, какая она красивая и молодая. Я поцеловал ее
руку, пахнущую чемто очень приятным и грустным.
   - Мама, - спросил я, - почему это запахи бывают грустные и веселые?
   - Не знаю, милый, - ответила она, - мне  никогда  не  приходилось  об
этом думать. Может быть, просто каждый запах  вызывает  у  нас  какие-то
воспоминания, грустные или веселые.
   - Может быть, - сказал я.
   Мне было очень хорошо. Я вспомнил проведенный день, самый лучший день
в моей жизни, и думал, что впереди еще восемьдесят девять таких дней.
   - Ох, мама, - сказал я, - какая замечательная штука жизнь  и  как  не
хочется умирать!
   - Что ты, чижик? - сказала она. - Тебе ли говорить о смерти?  У  тебя
впереди такая огромная жизнь.
   Мне было ее очень жалко: еще на "Альбатросе" ночью я слышал, как  они
с папой говорили об этой ужасной болезни, которой папа заразился в  кос-
мосе, и о том, что всем нам осталось жить не больше трех  месяцев,  если
за это время не найдут способа ее лечить. Ведь поэтому экипаж "Альбатро-
са" был одет в скафандры, а мы никуда не выходили из каюты, и в  океане,
вероятно, нам нельзя купаться, раз эта болезнь заразная.
   И все же я подумал, что когда люди так любят друг друга, нужно всегда
говорить только правду.
   - Не надо, мамочка, дорогая, - сказал я. - Ведь даже если  не  найдут
способа лечить эту болезнь...
   - Найдут, - тихо сказала мама, - обязательно найдут.  Можешь  быть  в
этом совершенно уверен.


                            Любовь и время

   Если вам 26 лет и ваша личная жизнь определенно не  удалась,  если  у
вас робкий характер, невыразительная внешность и прозаическая  профессия
экономиста-плановика, если вы обладатель смешной фамилии Кларнет,  веду-
щей начало от какого-нибудь заезжего музыкантанеудачника, неведомо когда
и как осевшего на Руси, если вы не настолько бережливы, чтобы мечтать об
однокомнатной кооперативной квартире, но вместе с тем достаточно  трезво
смотрите на вещи, чтобы понимать, что ваше пребывание в коммунальном му-
равейнике - состояние далеко не кратковременное,  если  волшебное  слово
"любовь" вызывает у вас надежду, а не воспоминания  -  словом,  если  вы
тот, кого я намерен сделать своим героем, то вам обязательно нужно иметь
хобби.
   Хобби - это подачка, которую бросает равнодушная Судьба своим  пасын-
кам, чтобы они не вздумали искушать ее терпение.
   Не имеет существенного значения, какое именно хобби вы изберете.  Это
зависит от ваших способностей, средств и темперамента. Ведь если  разоб-
раться, то настойчивые и бесплодные попытки наладить прием дальних теле-
передач ничуть не хуже коллекционирования пивных кружек или  выращивания
цитрусовых на подоконнике. Важно одно: как-нибудь  в  обеденный  перерыв
небрежно сказать сослуживцам, что  вчера  Париж  передавал  великолепный
фильм с участием Софи Лорен, либо, священнодействуя с непроницаемым  ли-
цом, нарезать в стаканы с чаем таких же  бедолаг,  как  вы,  по  ломтику
сморщенного зеленого лимончика. ("Знаете ли, это  далеко  не  лучший  из
тех, что у меня в этом году, но все остальные пришлось раздарить".)
   Итак, Юрий Кларнет посвящал свой досуг поискам в эфире сигналов чуже-
земных стран. Для этой цели за 8 рублей в комиссионном магазине был куп-
лен старенький КВН с экраном чуть больше почтового конверта. Выбор теле-
визора  был  продиктован  не  скаредностью  или  недостатком   оборотных
средств. Просто каждому, кто знаком с техникой дальнего телеприема,  из-
вестно, что лучшего изображения, чем на КВН, не получишь нигде.
   После того как попытка установить на крыше в качестве отражателя  ан-
тенны оцинкованное корыто была со всей решительностью пресечена управхо-
зом, Кларнету пришлось плюнуть на советы, даваемые  в  журналах,  и  за-
няться изобретательством.
   Тот вечер, с которого, собственно, и начинается мой рассказ, был  за-
вершающим этапом долгих поисков, раздумий и неудач. Зажав между коленями
сложное ажурное сооружение из проволоки, напоминающее  антенну  радиоте-
лескопа, Кларнет припаивал вывод для штекера. Он торопился, надеясь  еще
сегодня провести несколько задуманных заранее экспериментов. Как  всегда
в таких случаях, неожиданно перестал греться паяльник.  Кларнет  чертых-
нулся, положил на пол свое творение и подошел к  штепсельной  розетке  с
паяльником в руке.
   В этот момент что-то треснуло, и в комнате погас свет.
   Кларнет выдернул вилку из розетки и направился к  столу,  где  должны
были лежать спички. По дороге он запутался в ковровой дорожке,  лежавшей
у кровати, и с размаху шлепнулся на тот  самый  проволочный  параболоид,
который с неистовством дилетанта мастерил более двух недель.
   Кларнет выругался еще раз, нащупал в темноте спички и вышел  в  кори-
дор.
   Там тоже было темно.
   - Опять пережгли свет, гражданин хороший?
   Хороший гражданин невольно выронил зажженную спичку. Голос  принадле-
жал майору в отставке Будилову, зануде, человеконенавистнику и  любителю
строгого порядка. Майор жил одиноко и скучно. Первые десять  дней  после
получения пенсии он находился в постоянно подогреваемом состоянии  злоб-
ного возбуждения, остальные же двадцать пребывал в  глубокой  депрессии.
Питался он неизвестно где и, хотя имел на кухне персональный столик, хо-
зяйства никакого не вел. Раз в месяц  приезжала  его  дочь,  жившая  от-
дельно, привозила выстиранное белье и забирала очередную порцию  грязно-
го. О себе Будилов рассказывать не любил. Было  лишь  известно,  что  он
жертва каких-то обстоятельств и, если бы не эти обстоятельства, его  ма-
йорская звезда давно уже превратилась бы в созвездие полковника. В какой
именно части небосвода должно было сиять это созвездие, оставалось невы-
ясненным, так как, судя по всему, в боевых действиях  майор  никогда  не
участвовал.
   - Опять, говорю, свет пережгли?
   Кларнет зажег новую спичку.
   - Сейчас посмотрю пробки.
   Между тем начали открываться многочисленные двери, выходящие в  общий
коридор. По стенам забегали уродливые тени в призрачном свете  лампадок,
фонариков и свечных огарков. Аварии осветительной  сети  были  привычным
явлением, и жильцы встречали их во всеоружии.
   - Боже! - дрожащим голосом сказала учительница, жившая возле кухни. -
Каждый день! Должны же быть в конце концов какие-то  правила  общежития,
обязательные для всех. У меня двадцать непроверенных классных работ.
   - Правила! - фыркнул Будилов. - Это у нас квартира такая  беспринцип-
ная. В другой надавали бы пару раз по мордасам, сразу бы узнал,  что  за
правила.
   - По мордасам ни к чему, - возразил солидный баритон. - По мордасам -
теперь такого закона нету, а вот в комиссию содействия сообщить нужно.
   - Ладно! - огрызнулся Кларнет. - Лучше помогите  притащить  из  кухни
стол.
   - Ишь какой! - ткнул в него пальцем Будилов. -  Нет,  уважаемый,  сам
пережег, сам и тащи, тут тебе нет помощников.
   Кларнет, пыхтя, приволок кухонный стол, взгромоздил на него  табурет-
ку, а на табуретку - стул.
   Электропроводка в квартире была оборудована еще в те времена, когда к
току относились с такой же опаской, как и в наши дни к атомной  энергии.
Поэтому святая святых - пробки были упрятаны от непосвященных под  самым
потолком на четырехметровой высоте.
   Набивший руку в таких делах. Кларнет попросил еще скамеечку для  ног,
которой пользовалась страдавшая ревматизмом учительница, и, завершив  ею
постройку пирамиды, влез наверх.
   Он наугад крутанул одну из многочисленных пробок, и в  дальнем  конце
коридора раздался рев:
   - Эй, кто там со светом балуется?!
   - Извините! - сказал Кларнет. - Это я случайно не ту группу. Да  пос-
ветите же, тут ни черта не видно!
   Чья-то сострадательная рука подняла вверх свечку.
   - Так... - Кларнет вывернул еще две пробки. - В общем, понятно.  Есть
у кого-нибудь кусочек фольги?
   - Чего?!
   - Серебряной бумаги от шоколада.
   - Шоколадом не интересуемся, - сказал Будилов.
   - Подождите, Юра, сейчас принесу. - Учительница направилась в  комна-
ту.
   Неизвестно, как пошли бы дальнейшие события, если бы Кларнет  проявил
больше осмотрительности, покидая свою вышку. Очевидно, тот момент, когда
его левая нога потеряла опору, и был поворотным пунктом, где робкая Слу-
чайность превращается в самоуверенную Закономерность.
   Грохнувшись вниз, он пребольно стукнулся головой о край стола, отчего
пришел в совершенное исступление. Во всяком случае, иначе он не стал бы,
вернувшись в комнату, вымещать злобу на ни в чем не повинной антенне. Ни
один здравомыслящий человек не будет топтать ногами то, над чем с  такой
любовью трудился столько вечеров.
   От этого малопродуктивного занятия его отвлек голос стоявшего в  две-
рях Будилова:
   - А стол кто будет ставить на место?

                                 * * *

   Неприятности проходят, а хобби остается. Это известно каждому,  начи-
ная от юного коллекционера марок и кончая престарелым  любителем  певчих
птиц, всем, в чьей душе горит всепожирающая страсть к занятиям, не  при-
носящим пользы.
   Неудивительно поэтому, что уже на следующий день Кларнет, насвистывая
песенку, пытался устранить последствия вчерашней вспышки гнева. Увы! Чем
больше он прикладывал усилий, тем меньше его антенна походила на изящный
параболоид. Трудно сказать, к какому классу поверхностей причислил бы ее
специалист по топологии. Что-то вроде изъеденного  червями,  скрученного
листа.
   Кто может предугадать непостижимый и таинственный миг открытия? Дове-
денный до отчаяния человек раздраженно бросает на плиту  комок  каучука,
смешанного с серой. "Баста! - говорит он. - Больше ни одного  опыта!"  И
вот чудо совершилось: найден способ вулканизации, кладущий начало  рези-
новой промышленности. Неврастеник, страдающий мигренью  от  стука  колес
детского велосипеда, обматывает их клистирными трубками.  Проходит  нес-
колько лет, и шорох шин слышен на всех  дорогах  мира.  Скромный  эконо-
мист-плановик подключает к допотопному телевизору искореженную проволоч-
ную корзину и... ничего не происходит. Решительно ничего. Экран по-преж-
нему светится голубоватым светом, но изображения нет, сколько  ни  верти
антенну.
   Как бы вы поступили в этом случае? Вероятно, выдернули  бы  вилку  из
розетки и отправились спать. Поэтому закон всемирного тяготения, спутни-
ки Марса, радиоактивный распад, волновые  свойства  электрона  и  многое
другое открыты не вами. Вам чужд благородный азарт исследователя.
   Кларнет закурил и задумался. Затем, повинуясь какому-то наитию, начал
дальше скручивать антенну по спирали. И вдруг все чудесным образом изме-
нилось. Сначала на экране забегали черные молнии, а затем  в  их  ореоле
возникло лицо девушки. Оно было неописуемо красиво. Красиво, потому  что
в противном случае мы посягнули бы на святые каноны фантастики. Неопису-
емо, так как все, что прекрасно, не может быть выражено словами.  Попро-
буйте описать торс Венеры, улыбку Джоконды, запах жасмина или трель  со-
ловья. Поэты в таких случаях прибегают к сравнениям, но это не более чем
трюк. Объяснение одних понятий через другие ничего никому не дает. Огра-
ничимся тем, что она была красива. Ее  наряд...  Тут  я  снова  вынужден
признаться в своей беспомощности.  Любой  мужчина  способен  десятилетия
помнить форму какой-нибудь ерундовой родинки на плече  возлюбленной,  но
никогда не в состоянии рассказать, в каком платье она была вчера.
   - Ну, что вы таращите на меня глаза? - спросила девушка.  -  И  пожа-
луйста, не воображайте, что это вы меня открыли. Просто форма вашей  ан-
тенны хорошо вписывается в кривизну пространства-времени. Иначе  вам  бы
не видать меня как своих ушей. Я ведь за вами  давно  наблюдаю.  Занятно
выживете!
   Кларнет машинально огляделся по сторонам и почувствовал  себя  крайне
неловко. Одно дело предстать перед  хорошенькой  женщиной  во  всеоружии
тщательной подготовки, а другое - быть застигнутым врасплох в  собствен-
ной комнате. Снятое еще позавчера белье, скомканное, валялось тут же,  у
неприбранной кровати. На столе рядом с паяльником и канифолью лежал про-
масленный лист газеты с огрызками хлеба и скелетами копчушек - остатками
вчерашнего ужина. Батарея немытых бутылок изпод  кефира  красовалась  на
подоконнике. Черт знает что!
   Кларнет застегнул на груди ковбойку, сунул  под  стол  босые  ноги  в
стоптанных шлепанцах и изобразил на лице подобие улыбки.
   - Вот как? Чем же я обязан такому вниманию?
   Девушка нахмурилась.
   - Что вы там шевелите губами? Я вас все равно не слышу. Отвечайте  на
вопросы жестами. Если да - кивните головой, если нет - помотайте. Понят-
но?
   - Понятно, - растерянно сказал Кларнет.
   - Понятно или нет?
   Кларнет кивнул.
   - Вот так лучше. Вы можете собрать таймерный радиопередатчик?
   - Что это такое?
   - Ну до чего же бестолковый! Можете или нет?
   Кларнет покачал головой.
   - Конечно! - усмехнулась девушка. - Откуда же вам уметь? Ведь в  ваше
время их еще не было. Допотопная техника. И деталей подходящих нет. При-
дется мне его вам трансмутировать. Замерьте-ка расстояние от центра  ва-
шей антенны до середины стола по вертикали и горизонтали. Результат  на-
пишите на бумажке. Надеюсь, мерить вы умеете?
   Кларнет порылся в ящике с инструментами и извлек оттуда  заржавленную
металлическую рулетку.
   Девушка наблюдала за ним с иронической улыбкой.
   - Не так! Проведите мысленно два перпендикуляра. Вот!  Запишите!  Те-
перь - до поверхности стола. Отлично! Покажите-ка, что у вас получилось.
   Кларнет поднес к экрану листок с записанными цифрами.
   - Допустим, что вы не ошиблись, - поморщилась она. - Уберите всю  эту
дрянь со стола. Телевизор можете сдвинуть на край. Осторожно! Не  повер-
ните антенну! Отойдите подальше и не пугайтесь. Раз, два, три!
   Кларнет сделал несколько шагов к двери, и  тут  над  столом  возникло
нечто. Не то облачко, не то солнечный зайчик, не то...  Впрочем,  разоб-
раться во всем этом ему не удалось. Запахло паленым, и по старой клеенке
начало расползаться коричневое пятно, а вскоре и вовсе повалил дым.
   - Шляпа! - сказала незнакомка. - Замерить и то как следует не  сумел.
Ну что же вы стоите? Тушите скорее!
   Кларнет помчался на кухню, забыв впопыхах притворить дверь. Когда  он
рысью возвращался с чайником, у его комнаты уже стоял принюхивавшийся  к
чему-то Будилов.
   - Пожар у вас, что ли?
   - Нет, это просто так. Окурок прожег клеенку.
   Будилов попытался было войти, но Кларнет захлопнул у него перед носом
дверь и повернул ключ.
   Между тем стол уже горел по-настоящему. Кларнет вылил на него  чайник
воды, но этого оказалось мало, пришлось бежать за вторым.
   - Хватит! - сказала девушка. - Слышите? Хватит, а то вы мне  все  ис-
портите. Берите передатчик.
   Кларнет вытащил из прожженной дыры маленькую черную шкатулку.
   - Ну-с, говорите.
   - Что говорить? - растерялся Кларнет.
   - Как вас зовут?
   - Юра.
   - Хорошо, пусть Юра. Так вот что. Юра: никаких расспросов, иначе  мне
придется прервать с вами всякие отношения. Все, что нужно вам  знать,  я
скажу сама. Кстати, меня зовут Маша.
   - Очень приятно! - сказал Кларнет.
   Маша насмешливо поклонилась.
   - Мы с вами находимся в одной и той же точке пространства, но  разде-
лены временным интервалом, каким - неважно. Вы - там, я - тут,  в  буду-
щем. Ясно?
   - Где?! - спросил ошеломленный Кларнет. - Где вы находитесь?
   - В Ленинграде, где же еще?
   - Простите, - пробормотал Кларнет, - это, так сказать...
   - Ничего не так сказать. Я историк-лингвист, занимаюсь поэзией XX ве-
ка. Вы согласны мне помочь?
   - Вообще... я никогда...
   - Я тоже никогда не разговаривала с таким... ну, словом, поможете или
нет?
   "Какая-то она уж больно напористая", - подумал Кларнет, но вслух ска-
зал:
   - Буду рад, если в моих силах.
   - Это уже хорошо! - Маша обворожительно улыбнулась. - Так по рукам?
   - По рукам! - ответил Кларнет и с сожалением взглянул на экран. - Эх!
Нужно было покупать телевизор побольше.
   - Отлично! Теперь я объясню вашу роль.
   - Слушаю! - сказал Кларнет.
   - Не перебивайте меня. Понимаете ли, я живу в такое время, когда биб-
лиотек уже нет, одна машинная память. Это, конечно, гораздо удобнее,  но
если нужно откопать что-нибудь древнее, начинаются всякие казусы. Я зап-
рашиваю о Пастернаке, а мне выдают какую-то чушь про  укроп,  сельдерей,
словом, полный набор для супа, С Блоком еще хуже. Миллионы  всяких  схем
электронных блоков. Ведь что ни говори, с тех пор как они писали, прошло
уже две тысячи лет.
   - Сколько?!
   Маша закусила губу.
   - Ну вот, я и проболталась! Фу, дура! Теперь жди неприятностей.
   - Я никому не скажу, - произнес в благородном порыве Кларнет, - чест-
ное слово, не скажу!
   - Ах, как нехорошо! - Маша закрыла лицо руками. - Нам запрещены  кон-
такты с прошлым. Я ведь тайком от всех. Даже Федю услала,  чтобы  все  в
полной тайне...
   - Кто такой Федя? - Кларнету почему-то не понравилось это имя.
   - Мой лаборант. Очень милый парень. -  Маша  опустила  руки  и  снова
улыбнулась. - Представляете себе, влюблен в меня до потери сознания, так
и ходит по пятам. Еле выпроводила.
   Бывают странные ощущения где-то там, чуть повыше грудобрюшной прегра-
ды. Не то чтобы болит, а так, не разберешь, что такое. Какая-то непонят-
ная тоска. И очень милые парни вовсе не кажутся такими уж милыми,  да  и
вообще вся человеческая жизнь, если разобраться...
   - Ладно! - Маша решительно тряхнула волосами.  -  Будь  что  будет!..
Итак, мне нужна помощь. Возьмите в библиотеке Блока и  Пастернака.  Все,
что есть. Усвоили?
   - Да, и что дальше?
   - Будете читать вслух.
   - Зачем?
   - Ох! - Маша потерла виски пальцами. - Вот экземплярчик попался!  Бу-
дете читать, а я запишу. Неужели так трудно понять?
   - Нет, отчего же, - сказал Кларнет, - понять совсем  не  трудно.  Вот
только читаю я неважно.
   - Ну, это меньше всего меня беспокоит. Значит, завтра в это время.
   Изображение пропало, как будто  кот  слизнул.  Только  что  она  была
здесь, а сейчас пуст экран, безнадежно пуст. Исчезло наваждение,  сгину-
ло, и все, что осталось, - это маленькая черная коробочка да мокрый  об-
горевший стол.

                                 * * *

   Когда многократно повторенный опыт в одних и тех же условиях дает не-
изменный результат, то есть все  основания  считать,  что  установленные
связи подчинены какому-то закону.
   Так, например, если любители ранней похмелки выстраиваются в  длинные
очереди у ларьков в бесплодном ожидании вожделенной  цистерны  с  пивом,
если строители бестрепетно роют  канавы  в  ухоженных  газонах,  обнажая
склеротическую кровеносную систему города, если по утрам к шуму  трамвая
под окном добавляется пыхтенье катков для асфальта, если, просыпаясь  от
щебета птиц, вы не можете сообразить, ночь сейчас или день,  знайте:  на
дворе июнь.
   Если на дворе июнь, а вам двадцать шесть лет, если  вы  каждый  вечер
читаете девушке прекрасные стихи, если... Впрочем, хватит! И так все яс-
но.
   Какой-то пошляк, родоначальник литературных штампов, сказал, что  лю-
бовь не знает преград. Ну и что? Одно дело не знать преград, а другое  -
суметь их преодолеть или, как выразился бы философ, добиться такого раз-
вития событий, когда любовь в себе превращается в любовь для себя.  Ведь
что ни говори, а две тысячи лет...
   Хотите еще одну заезженную сентенцию? Пожалуйста! Беда приходит отту-
да, откуда ее меньше всего ждешь. На этот раз она явилась через дверь  в
облике дворника, пригласившего однажды вечером Кларнета  незамедлительно
прибыть в домоуправление, где его ждет комиссия содействия в полном сос-
таве.
   Состав оказался не так уж велик: два человека, не считая уже  извест-
ного нам бравого майора в отставке.
   Увидев Кларнета, майор пришел в крайнее возбуждение и вытянул  вперед
правую длань, отчего стал сразу удивительно похож на Цицерона,  обличаю-
щего Катилину.
   - Вот он, голубчик! Собственной персоной!
   Председатель комиссии расправил седые запорожские усы  и  вытащил  из
стола листок, исписанный корявым почерком.
   - Так... садитесь, товарищ Кларнет.
   Кларнет сел.
   - Имеются сигналы, что вы пользуетесь незарегистрированным радиопере-
датчиком. Верно это?
   - Нет у меня никакого передатчика, - солгал Кларнет.
   - Ну до чего же нахально темнит! - патетически воскликнул Будилов.  -
Ведь сам слышал, как передает! То открытым, то закрытым текстом.
   Председатель вопросительно взглянул на Кларнета.
   - Это... я стихи читаю.
   - Почему же вслух? - удивилась интеллигентного вида немолодая  женщи-
на.
   - Они так лучше запоминаются.
   - Врет, врет! - кипятился майор. - Пусть тогда скажет, что он  там  у
себя паяет, почему пробки все время горят.
   - Ну-с, товарищ Кларнет?
   - Не паяю я. Раньше, когда телевизор ремонтировал, то паял, а  сейчас
не паяю.
   Председатель крякнул и снова расправил усы.
   - Так... Значит, только стихи читаете?
   - Только стихи.
   - Какие будут суждения? - Он поглядел на женщину, но та только пожала
плечами.
   - Обыск бы нужно сделать, - сказал Будилов. - С понятыми.
   - Таких прав нам не дано, - поморщился председатель. - А вы,  товарищ
Кларнет, учтите, никому не возбраняется и телевизоры мастерить и радиоп-
риемники...
   - И стихи читать, - насмешливо добавила женщина.
   - И стихи читать, - подтвердил председатель. - Но ежели действительно
радиопередатчик... тут другое дело. Нужно зарегистрировать. И вам лучше,
и нам спокойнее. Согласны?
   - Согласен, - вздохнул Кларнет, - только нет у меня никакого передат-
чика.
   О, святая, неумелая, бесхитростная ложь! Ну кому какое дело до  чест-
ного слова, опрометчиво брошенного в туманное будущее?
   Нет, Кларнет, не тебе тягаться с видавшим виды майором в отставке Бу-
диловым. Сколько ты не темни, расколет он тебя, непременно расколет! По-
ра подумать, чем это все может кончиться.

                                 * * *

   - Маша! - Кларнет говорил шепотом, опасливо поглядывая  на  дверь.  -
Пойми, Маша, я этого просто не переживу.
   - Что ты предлагаешь?
   - Не знаю. Возьми меня туда. Есть же, наверное,  какие-нибудь  машины
времени.
   - Нет таких машин, - печально улыбнулась Маша. - Все это сказки.
   - Но сумела же ты переправить передатчик.
   - Это совсем другое дело. Трансмутация. Но ведь  она  у  вас  еще  не
изобретена.
   Кларнета внезапно осенила идея.
   - Послушай, а ты сама бы не смогла?
   - Что?
   - Трансмутироваться сюда.
   - Ох! Ты понимаешь, что ты говоришь?! Нет, это невозможно!
   - Но почему?!
   - Я же сказала, никаких контактов с прошлым. Нельзя  менять  историю.
Трансмутацией во времени у нас пользуются не больше, чем в пределах сто-
летия, и то со всякими ограничениями. А тут... ведь возврата  назад  уже
не будет. Остаться навсегда неизвестно где...
   - Известно! Ты же будешь со мной!
   Маша заплакала.
   - Ну что ты, Машенька?!
   - А ты меня никогда не разлюбишь? - спросила она, сморкаясь в крохот-
ный платочек.
   Вы сами знаете, что отвечают в подобных случаях.
   В июне все идет по раз навсегда установленным законам.  Вот  набежала
туча, брызнул дождь, а там, глядишь, через несколько минут  снова  греет
солнышко.
   - Не могу же я в таком виде к вам явиться, - сказала Маша. -  Достань
мне хоть несколько журналов мод.
   Приходилось ли вам когда-нибудь наблюдать за женщиной, изучающей  фа-
соны платьев? Такого абсолютного отвлечения  от  суетного  мира,  такого
полного погружения в нирвану не удавалось добиться ни  одному  йогу.  Не
пробуйте в это время ей что-нибудь говорить. Она будет  кивать  головой,
но можете быть уверены, что ни одно слово не доходит до ее сознания.
   - Переверни страницу!
   - Послушай, Маша...
   - Это не годится, следующую!
   - Маша!
   - Поднеси ближе, я хочу рассмотреть прическу.
   - Машенька!
   - Дай другой журнал.
   На все нужно смотреть философски, и каждое терпение бывает вознаграж-
дено сторицей.
   Кларнет убедился в этом уже на следующий день.
   - Ну, как я тебе нравлюсь?
   Он обалдел.
   Давеча я наклеветал на мужчин, будто они не способны оценить по  дос-
тоинству женский наряд. Внесем поправку: оценить способны,  запомнить  -
нет.
   Но тут была налицо такая разительная перемена...
   Во-первых, Кларнет установил, что трефовая дама его сердца  преврати-
лась в бубновую. Изменилась не только масть. Доступный ранее для обозре-
ния лоб богини был теперь прикрыт  завитой  челкой,  тогда  как  затылок
подстрижен совсем коротко.
   Во-вторых, вместо каких-то ниспадающих одежд, на ней был обтягивающий
фигуру свитерок.
   А в-третьих... В-третьих - мини-юбка.
   Не верьте предсказателям! На то они  и  предсказатели,  чтобы  врать.
Нет, никогда не выродится человечество в беззубых головастиков с  хилыми
конечностями, не выродится, независимо от того, что по сему поводу дума-
ют антропологи. Не знаю, как обстоит дело где-нибудь в  Крабовидной  ту-
манности, но на Земле пара восхитительных ножек  всегда  будет  вызывать
волнение, подобное тому, какое мы испытываем, просматривая тиражную таб-
лицу. Сознайтесь, кто из вас, несмотря  на  ничтожный  шанс,  не  мечтал
втайне о главном выигрыше?
   Счастливчик Кларнет! Этот  выигрыш  достался  ему,  единственному  из
триллионов людей, родившихся и сошедших в могилу за два тысячелетия.
   - Ну как?
   - Потрясающе!
   - Теперь я готова.
   Любовь не так безрассудна, как  принято  думать.  Подсознательно  она
чувствует, что отгремят свадебные цимбалы, погрузится  во  мрак  чертог,
промчится полная счастья ночь и настанет, по меткому определению  поэта,
благословенный день забот.
   Кое-какие из этих забот уже заранее посетили Кларнета.
   - Кстати, Машенька, - сказал он небрежным тоном, - не  забудь  захва-
тить с собой паспорт.
   - Что?
   - Ну, документ, удостоверяющий личность.
   Маша рассмеялась.
   - Глупый! Как же документ может удостоверять личность? Личность - это
я. - Она горделиво повернулась в профиль. - А документ -  бумажка.  Вряд
ли ты бы удовлетворился такой подменой.
   Вот тебе первый сюрприз, Кларнет! "Что это за гражданка у вас ночует?
" - "Это - моя жена". - "Она прописана?" - "Нет, видите ли, у нее  поте-
рян паспорт". - "Разрешите взглянуть на свидетельство о браке".  -  "Мы,
знаете ли, еще не успели..." -  "Какой-нибудь  документ,  удостоверяющий
личность?" - "Ну, что вы?! Человеческая  личность  неповторима,  неужели
какая-то бумажка..." Н-да...
   - А диплом?
   - Какой диплом? - удивилась Маша.
   - Училась же ты где-то?
   - Конечно!
   - Так вот, свидетельство об окончании.
   - Не понимаю, о чем ты говоришь? - Маша надула губы. - Если ты разду-
мал, так прямо и скажи, а не... не...
   Страшная вещь женские слезы. Черт с ними, со всякими бумажками! Целый
ворох их не стоит и одной крохотной слезинки. Подумаешь, важное  дело  -
диплом. "Выдан в три тысячи девятьсот таком-то  году".  Тьфу,  пропасть!
Ладно, что-нибудь придумаем!
   - Не надо, Машенька! Ты меня неправильно поняла. Просто в нашем  вре-
мени есть свои особенности. Ну давай назначим день.
   - А почему не завтра?
   - Завтра? Гм... завтра. Видишь  ли,  мне  нужно  коечто  подготовить.
Взять отпуск на работе и вообще...
   - Когда же?
   - Сейчас сообразим. - Кларнет вынул из записной книжки  табель-кален-
дарь. - Сегодня у нас четверг. Давай в субботу. Суббота двадцать девято-
го июня. - Он обвел красным карандашом дату. - Согласна?
   - Хорошо! Я за это время уговорю Федю.
   - Причем тут Федя?
   - Мне самой не справиться. Я ведь всего лишь лингвист,  а  тут  нужно
составить программу трансмутации так, чтобы не получилось осечки.
   Ну что ж, Федя так Федя. Кларнет даже почувствовал  какое-то  злобное
удовлетворение.
   - Нужны ориентиры, - продолжала Маша, - не  такие,  как  ты  мне  дал
прошлый раз. Пустынное место, где  нет  транспорта  и  пешеходов,  лучше
поздно вечером. Вот что, давай-ка у Медного Всадника в одиннадцать часов
вечера.
   - Он у вас еще стоит?
   - Еще бы! Договорились?
   - Договорились! - радостно сказал Кларнет. -  У  Медного  всадника  в
одиннадцать часов вечера в субботу двадцать девятого июня. Не забудешь?
   - Такие вещи не забывают. Ну, целую!

                                 * * *

   Тот, кто никогда не выходил на свиданье задолго до назначенного  сро-
ка, достоин сожаления. Настоящая любовь прошла мимо, не задев  его  даже
краем своих белоснежных одежд.
   ...Наступал час, когда белая ночь отдает беззащитный город во  власть
колдовских чар.
   По остывающему асфальту скользили на шабаш  юные  ведьмы  в  коротких
распашонках. Изнывающие от сладостного томления чертенята подтанцовывали
в подворотнях, повесив на грудь транзисторные приемники,  старый  грехо-
водник в лихо сдвинутом берете, под которым угадывались элегантные  рож-
ки, припадая на левое копыто, тащил тяжелый магнитофон. Скрюченная карга
с клюкой несла под мышкой полупотрошеного петуха в цветастом пластиковом
мешочке.
   Марципановые ростральные колонны подпирали бело-розовую пастилу неба,
сахарный пароходик резал леденцовую гладь Невы, оставляя за  кормой  пе-
нистую струю шампанского. Над противнями крыш вечерний бриз гнал на зак-
лание белых пушистых ягнят, и надраенный шампур Адмиралтейства уже свер-
кал отблеском подвешенного на западе мангала. А там, где хмельные запахи
лились в реку из горлышка Сенатской площади, маячила исполинская  водоч-
ная этикетка с Медным Всадником на вздыбленном коне.  Все  готовилось  к
свадебному пиру.
   Кларнет шел по ковру тополиного пуха, и на  шелковых  подушках  клумб
навстречу ему раскрывались лепестки фиалок, доверчиво, как  глаза  люби-
мой.

                                 Предчувствую Тебя. Года проходят мимо -
                                 Все в облике одном предчувствую Тебя.

   Основательное знакомство с творчеством  Блока  определенно  пошло  на
пользу моему герою.
   ...Тот, кто не простаивал на месте свидания, когда уже  все  мыслимые
сроки прошли, не знает, что такое муки любви.
   Она обманула... Нет горше этих слов на свете.
   Тоскливо дождливым утром в Ленинграде, ох как тоскливо!  Все  кажется
мерзким: и злобный оскал лошади, и самодовольная рожа всадника,  и  нас-
мешливые крики чаек, и сгорбленные фигуры первых пешеходов, и  плюющийся
черным дымом буксир, волокущий грязную баржу, и покрытая коростой  дождя
река, и похожие на свежие могильные холмы клумбы с небрежно набросанными
мокрыми цветами, и нелепые столбы, у подножья которых сидят голые мужики
с дурацкими веслами.
   Тошно с опустошенной душой возвращаться в одинокое  свое  жилье,  где
подготовлен ужин на двоих и вянут уже никому не нужные  розы,  -  трудно
сказать, до чего тошно!
   Торговец! В твоих руках секрет забвенья, нацеди мне из той бочки доб-
рую кружку вина! Ах, еще не продаете? Простите, я вечно путаю эпохи.
   ...Сколько же раз можно нажимать кнопку вызова, пока  тебе  ответят?!
Ну вот, слава богу!
   На экране проявилась физиономия вихрастого юноши.
   - Ну? - спросил он, неприязненно взглянув на Кларнета. Очевидно,  это
и был тот самый Федя.
   - Где Маша?
   - Вам лучше знать.
   - Она не прибыла.
   - Не может быть, - нахмурился юноша. -  Я  сам  составлял  программу.
Максимальный разброс по времени не должен превышать пяти минут.
   - Все-таки ее нет. Я прождал десять часов.
   Федя недоуменно почесал затылок.
   - Сейчас проверю. Какой у вас вчера был день?
   - Суббота двадцать девятого июня, вот поглядите! - Кларнет  поднес  к
экрану календарь, на котором красным карандашом была отмечена  вожделен-
ная дата.
   - А год?
   - Тысяча девятьсот шестьдесят девятый.
   Федя уткнул нос в какие-то записи. Когда он  наконец  поднял  голову,
его лицо было перекошено.
   - Идиот! - сказал он тихо и злобно. - Прозевал свое счастье,  дубина!
Суббота двадцать девятого июня! Ищи ее теперь во вчерашнем дне. Понятно?
Каждый день - во вчерашнем.
   Изображение на экране исчезло.
   Кларнет растерянно взглянул на карточный прямоугольник,  который  все
еще вертел в руках, и обмер. Это был прошлогодний календарь!

                                 * * *

   С тех пор в Ленинграде каждый вечер можно видеть  обросшего  бородой,
небрежно одетого  человека,  который  внимательно  вглядывается  в  лица
встречных женщин. Он идет всегда одной дорогой: мимо Биржи на Васильевс-
ком острове, через Дворцовый мост, вдоль фасада Адмиралтейства, и  выхо-
дит к памятнику. Там он стоит некоторое время, а потом возвращается  на-
зад тем же маршрутом.
   По утрам, когда он просыпается,  ему  кажется,  что  вчера  она  была
здесь. Нет, не кажется. Он помнит ее поцелуи, наконец есть десятки  при-
мет, свидетельствующих, что это не сон. И так - каждое утро. Он  плачет,
и слезы капают в стакан с чаем, который он проглатывает, торопясь на ра-
боту.
   А вечером он снова отправляется на бесплодные поиски.
   Иногда его видят в компании пожилого тучного человека.
   - Ты понимаешь, Будилов, - говорит он, - человек не может  жить  вче-
рашним днем. Нельзя быть сытым от обеда, который съел накануне. Что тол-
ку, что она тебя целовала вчера? Человеку все нужно сегодня. Чтобы  каж-
дый день было сегодня. Ты понял?
   - Ладно, пойдем домой, фантазер. Смотри не споткнись!
   Будилов берет его под руку и бережно ведет,  пока  тот  заплетающимся
языком бормочет стихи:

                     Ночь, улица, фонарь, аптека,
                     Бессмысленный и тусклый свет.
                     Живи еще хоть четверть века -
                     Все будет так. Исхода нет...

И тогда Будилову хочется плакать.

                           Сюжет для романа

   Я был по-настоящему счастлив. Тот, кто пережил длительную  и  тяжелую
болезнь и наконец почувствовал себя вновь здоровым, наверное, поймет мое
состояние. Меня радовало все - и то, что мне  не  дали  инвалидности,  а
предоставили на работе длительный отпуск для окончания диссертации,  ко-
торую я начал писать задолго до болезни, и то, что впереди отдых в сана-
тории, избавляющий от необходимости думать сейчас над этой диссертацией,
и комфорт двухместного купе, и то, что моим попутчиком  оказался  симпа-
тичный паренек, а не какая-нибудь капризная бабенка.  Кроме  того,  меня
провожала очаровательная женщина, которую я горячо и искренне любил. Мне
льстило, что она, такая красивая, не  обращая  внимания  на  восхищенные
взгляды пассажиров, держит меня за руку, как девочка, боящаяся  потерять
в толпе отца.
   - А вы далеко едете? - обратилась она к моему попутчику.
   - До Кисловодска.
   - Вот как? Значит, вместе до самого конца. - Она пустила в  ход  свою
улыбку, перед которой не мог устоять ни один мужчина. - Тогда у  меня  к
вам просьба: присмотрите за моим... мужем. - Она впервые за  все  время,
что мы были с ней близки, употребила это слово,  и  меня  поразило,  как
просто и естественно оно у нее прозвучало. - Он еще не вполне  оправился
от болезни, - добавила она.
   - Не беспокойтесь! - Мой попутчик тоже  улыбнулся.  -  Я  ведь  почти
врач.
   - Что значит "почти"?
   - Значит, не Гиппократ и не Авиценна.
   - Студент?
   - Пожалуй... Вечный студент с дипломом врача.
   Он вышел в коридор и деликатно прикрыл за собой дверь, чтобы  не  ме-
шать нам.
   - Вероятно, какой-нибудь аспирант, - шепнула она.
   Я люблю уезжать днем. Люблю постепенно входить в ритм движения, прис-
матриваться к попутчикам, раскладывать не торопясь вещи, обживать купе.
   Все было так, как я люблю, к тому же, повторяю, я был  вполне  счаст-
лив, но почему-то мною владело какоето странное беспокойство,  возбужде-
ние. Я сам это чувствовал, но ничего не мог с собой поделать. Я то вска-
кивал и выходил в коридор, то, возвращаясь в купе, начинал без толку пе-
ребирать вещи в чемодане, то брался читать, но через  минуту  отбрасывал
журнал, чтобы опять выйти в коридор.
   Не знаю почему, но в дороге многие люди готовы открыть свои сокровен-
ные тайны первому встречному. Может быть,  это  атавистическое  чувство,
сохранившееся еще с тех времен, когда любое путешествие таило  опасности
и каждый попутчик был другом и соратником, а может, просто дело  в  том,
что у всякого человека существует потребность излить перед кем-то  душу,
и случайный знакомый, с которым ты  наверняка  никогда  не  встретишься,
больше всего для этого подходит.
   Между тем пришло время обедать, и мой сосед по купе предложил пойти в
вагон-ресторан.
   Вот тут-то, за обедом, я начал без удержу болтать; уже мы давно  поо-
бедали, официант демонстративно сменил скатерть на столике, а я все  го-
ворил и говорил.
   Мой компаньон оказался идеальным слушателем. Вся  его  по-мальчишески
угловатая фигура, зеленоватые глаза с выгоревшими ресницами и даже руки,
удивительно выразительные руки с тонкими,  длинными  пальцами,  казались
олицетворением напряженного внимания. Он не  задавал  никаких  вопросов,
просто сидел и слушал.
   В общем, я рассказал ему все, что было результатом долгих раздумий  в
бессонные ночи. О том, что в тридцать пять лет я почувствовал отвращение
к своей профессии и понял, что мое истинное призвание - быть  писателем,
рассказал о пробах пера и о постигших неудачах, о  новых  замыслах  и  о
том, что этот отдых в санатории должен многое решить. Либо я напишу  за-
думанную повесть, либо навсегда оставлю всякие попытки. Я даже рассказал
ему сюжет этой повести. Непонятно, отчего меня вдруг так прорвало.  Ведь
все это было моей тайной, которую я не  поверял  даже  любимой  женщине.
Слишком много сомнений меня одолевало, чтобы посвящать ее в свои  планы.
Впрочем, все это не так. Сомнение было всего одно: я не знал, есть ли  у
меня талант, и стыдился быть в ее глазах неудачником. Разочарование, ес-
ли оно меня постигнет, я должен был пережить один. Кстати, это все я ему
тоже высказал.
   Наконец я выговорился, и мы вернулись в купе. Тут  у  меня  наступила
реакция. Мне было стыдно своей болтливости, обидно, что совершенно  пос-
тороннему человеку доверил мысли, совсем не оформившиеся, и предстал пе-
ред ним в роли фанфарона и глупца.
   Он заметил мое состояние и спросил:
   - Вы жалеете, что обо всем этом рассказали?
   - Конечно! - горько ответил я. - Разболтался, как мальчишка!  Видимо,
мне свойственна эта черта. Не помню, кто  сказал,  что  писателем  может
быть каждый, если ему не мешает недостаток слов или, наоборот,  их  оби-
лие. Боюсь, что многословие - мой основной порок. Сюжеты у меня  ерундо-
вые, на короткий рассказ, а стоит сесть писать, как я настолько  запуты-
ваюсь в несущественных деталях, что все превращается в тягучую жвачку из
слов. Вот и сейчас...
   Он вынул из кармана какую-то коробочку.
   - Я обещал вашей жене... Словом, примите таблетку. Как  раз  то,  что
вам сейчас нужно.
   Этого только не хватало!
   Видимо, гримаса, которую я скорчил, была достаточно выразительной.
   - Вы правы, - сказал он, пряча обратно коробочку. - Вся эта  фармако-
пея - палка о двух концах. Особенно транквилизаторы, хотя я  сам  к  ним
иногда прибегаю. В этом отношении народные средства куда  как  надежней.
Проверено веками. Вот мы сейчас их и испробуем! - Он открыл  свой  чемо-
данчик и достал бутылку коньяка. - Армянский, высших кондиций! Погодите,
я возьму у проводницы стаканы.
   Меньше всего он походил на врача, какими я привык их видеть, особенно
когда с торжествующим видом вернулся, неся два стакана.
   - Вот! - Он плеснул мне совсем немного, а себе наполнил  стакан  при-
мерно на одну треть. - Согрейте предварительно  в  ладонях.  Специалисты
это называют "оживить напиток". Теперь пробуйте!
   Я хлебнул, и приятное тепло прошло по пищеводу к  желудку.  Давненько
же мне не приходилось пробовать коньяк!
   - Странно! - сказал я. - Если бы вы знали, сколько пришлось выслушать
наставлений по этому поводу. "Ни капли алкоголя", - все в один голос,  а
когда выписывали из больницы...
   - Э, пустяки! - Он небрежно махнул рукой. - В медицине множество фор-
мальных табу. Алкоголизм - социальное зло. Злоупотребление алкоголем да-
ет тяжелые последствия, для некоторых это повод объявить его вообще  вне
закона. А ведь в иных случаях он незаменим. Вот вы глотнули, и все прош-
ло. Правда?
   При этом у него был такой серьезный вид, что я невольно рассмеялся.
   - Правда! Но что будет потом?
   - А я вам больше не дам, так что ничего потом и не будет.
   Он с видимым удовольствием отхлебнул большой глоток.
   - Опять же для кого как, - продолжал он, разглядывая напиток на свет.
- Вот один от кофе не спит, а другому он помогает заснуть.  Человеческий
мозг - хитрая штука. Вечное противоборство возбуждения и торможения. Ко-
ра и подкорка. В каждом отдельном случае нужно знать, на что и как  воз-
действовать. Вот в вашем состоянии алкоголь успокаивает. Что, не так?
   - Так. Но откуда вы это знали наперед?
   - Ну иначе я был бы плохим психиатром.
   - Ах, так вы психиатр?
   - Отчасти.
   С непривычки у меня немного закружилась голова. Вагон приятно покачи-
вало, и от всего этого я чувствовал удивительную успокоенность.
   - Что значит "отчасти"? - лениво спросил я. - Давеча вы сказали,  что
почти врач, - сейчас - отчасти психиатр. А если точнее?
   - Точнее, психофизиолог.
   - Что это такое?
   - В двух словах рассказать это трудно, а вдаваться в подробности вряд
ли есть смысл. Постараюсь ограничиться примитивным примером. Вот вы сей-
час глотнули коньяку, и ваше психическое  состояние  как-то  изменилось.
Верно?
   - Верно.
   - Это искусственно вызванное изменение. Однако в  человеческом  орга-
низме имеются внутренние факторы, воздействующие  на  психику,  например
гормоны. Гормональной деятельностью управляет вегетативная нервная  сис-
тема. Существует множество прямых и обратных связей между мозгом и  всем
организмом. Это некое целое, которое следует рассматривать только в  со-
вокупности. Словом, психофизиология - наука, изучающая влияние состояния
организма на психику и психики на организм.
   - Вот, к примеру, желчный характер, - сказал я,  -  это,  видимо,  не
случайное выражение? Вероятно, когда разливается желчь...
   - Конечно! Хотя все обстоит гораздо сложнее. Иногда бывает трудно от-
делить причину от следствия. То, что принято считать  следствием,  часто
оказывается причиной, и наоборот. Тут еще непочатый край работы, и рабо-
ты очень интересной.
   Он опять отпил глоток и задумался.
   Я глядел в окно. Чувствовалось, что мы ехали на юг. Вместо  подлесков
с кое-где сохранившимся снегом пошли зеленеющие поля. И земля, и небо, и
солнце были уже какими-то другими.
   - А ведь я мог бы помочь вам, - неожиданно сказал мой попутчик.  -  У
меня есть занятный сюжет для романа. События, которые можно  положить  в
основу, произошли на самом деле. Это не выдумка,  хотя  многое  выглядит
просто фантастично. Хотите, расскажу?
   - Конечно! - ответил я. - С удовольствием послушаю, хотя,  по  правде
сказать, не уверен, что смогу даже из самого лучшего сюжета...
   - Это уж ваше дело, - перебил он. - Я только должен предупредить, что
есть такое понятие, как врачебная этика. Поэтому  кое  о  чем  я  должен
умолчать. В частности, никаких имен. Вам придется их придумывать самому,
а в остальном... Впрочем, слушайте.
   Вся эта история начинается в клинике известного  ученого.  Будем  его
называть просто профессором. Вам придется дать ему какую-то  характерис-
тику. Только, пожалуйста, не делайте из него  ни  сусального  героя,  ни
маньяка из фантастического романа. Это очень  сложный  и  противоречивый
характер. Великолепный хирург. Ученый с широким кругозором. Вместе с тем
человек болезненно честолюбивый и упрямый, к тому же знающий себе  цену.
Внимательный и отзывчивый по отношению к больным, но часто  неоправданно
грубый с подчиненными. Если хотите, можете по своему усмотрению наделить
его еще какими-то качествами, это уже несущественно.
   Можете также написать, что его работы по преодолению барьера биологи-
ческой несовместимости тканей при трансплантации органов вывели клинику,
которой он руководит, на новый и очень перспективный путь.
   Дальше вам придется представить себе отделение трансплантации в  этой
клинике. От вас не требуется знания техники дела, но нужно почувствовать
особую атмосферу, царящую там. Постоянное напряженное ожидание.  Большой
коллектив врачей самых разных специальностей всегда в  состоянии  полной
готовности. Никто не знает, когда это может случиться. Может, через час,
а может, через месяц. Не думайте только, что все они  обречены  на  без-
делье. Параллельно идет большая работа в  лаборатории.  Проводится  мно-
жество опытов на животных. Каждый опыт рождает новые планы,  надежды  и,
конечно, разочарования.
   Профессор напролом идет к поставленной цели -  трансплантации  мозга.
Уже проделаны десятки опытов на крысах и собаках. Однако все делается не
так быстро, как может показаться. Проходят годы. Наконец - решающий экс-
перимент. Мартышка с пересаженным мозгом живет и здравствует.  Возникает
вопрос: что же дальше? Наука не может останавливаться на полпути.  Будет
ли такая операция проделана на человеке? Вы, наверное, знаете о насторо-
женном отношении к трансплантации вообще, а тут ведь речь идет об экспе-
рименте, связанном с новыми моральными и этическими проблемами.  Профес-
сор атакует одну инстанцию за другой, но никто не  говорит  ни  "да"  ни
"нет". Все стараются под всякими благовидными предлогами уйти от решения
этого вопроса. Словом, нет ни формального  запрещения,  ни  официального
разрешения.
   Между тем время идет, клиника  успешно  производит  пересадки  почек,
сердца и легких, продолжается работа и в лаборатории над главной  темой,
но все дальнейшее остается неясным.
   Это, так сказать, прелюдия.
   И вот однажды "скорая помощь" почти одновременно доставляет двух  че-
ловек. Оба в бессознательном состоянии, оба подобраны на улице. Первый -
безо всяких документов. Неизвестен ни возраст, ни фамилия, ни адрес,  ни
профессия. Диагноз: обширный инфаркт легких. Положение практически  без-
надежное. Второй - преподаватель вуза, тридцати трех лет, холост - жерт-
ва несчастного случая. Открытая, травма черепа с ранением мозга и глубо-
ким кровоизлиянием. Тоже не жилец. Поражены  участки,  ответственные  за
жизненно важные функции. Оба лежат на реанимационных столах,  два  живых
трупа, в которых поддерживается некое подобие жизни за счет  искусствен-
ного кровообращения и дыхания. Однако если второй - безусловный кандидат
в морг, то первого можно попытаться спасти. Пересадка легких от второго.
Такое решение принимает профессор.
   Все готово к операции, но начать ее нельзя. Вы не представляете,  ка-
кими ограничениями связан в этих случаях врач.
   Во-первых,  на  такую  операцию  нужно  согласие  больного  либо  его
родственников и уж во всяком случае согласие родственников донора.
   Во-вторых, пересаживаемые органы можно взять только у мертвого, и по-
ка в теле донора теплится хоть какое-то подобие жизни, врач обязан  при-
нимать все меры к ее поддержанию. За это время другой может умереть.
   В-третьих... Впрочем, что там в-третьих! Можно без конца  перечислять
всяческие проблемы, с которыми сталкивается в это время хирург, но самая
гнусная из них - это напряженное  ожидание  смерти  больного.  Остановка
сердца, клиническая смерть, высокочастотные разряды в область  миокарда,
снова чуть заметные пульсации, опять остановка, на этот раз  разряды  не
помогают. Остается последнее средство: вскрытие грудной клетки и  массаж
сердца. Эта последняя мера дает результаты, хотя  совершенно  ясно,  что
ненадолго. Однако тут выясняется одна подробность, которая все сводит на
нет. У второго туберкулезные каверны в легких.
   Есть много людей, больных туберкулезом и не подозревающих об этом. Их
организм выработал какие-то средства поддержания болезни  в  равновесии,
так что она не прогрессирует. Но ни один врач не решится пересадить  по-
раженный туберкулезом орган другому человеку.
   В общем, можно было снимать перчатки и отправлять в морг два трупа.
   Я не зря обратил ваше внимание на особенности характера этого... про-
фессора. Без них не понять того, что произошло дальше.
   Мгновенно было принято другое решение: пересадка мозга тому, второму.
При этом, заметьте, без соблюдения всяких формальностей. Звонить в Моск-
ву и добиваться разрешения уже было некогда. По правде сказать, даже нет
уверенности, что тут были соблюдены те нормы, о которых я упоминал.
   - На что же он рассчитывал? - спросил я.
   - Трудно сказать. Прежде всего, конечно, на успех. Люди такого  скла-
да, когда их обуревает какая-то идея, просто не желают считаться с  воз-
можностью неудачи. В таком деле всегда кто-то должен быть первым и взять
весь риск на себя. Кроме того, он, видимо, справедливо полагал, что луч-
ше один труп, чем два. А вообще он, думается мне, действовал скорее  им-
пульсивно, чем рассудочно. Уж больно мало времени оставалось для  всяких
рассуждений.
   Вы можете воздержаться от описания самой операции. Дело это до  край-
ности тонкое, растягивается на несколько этапов и для непосвященного чи-
тателя вряд ли может представлять интерес. Да и вы наверняка наврали  бы
с три короба. Для писателя гораздо важнее психологические коллизии, а их
тут хоть отбавляй!
   Итак, операция сделана. На следующее утро жена донора разыскала следы
через справочную "Скорой помощи" и опознала его в морге. Ей сказали, что
он умер от  инфаркта  легких,  что,  конечно,  соответствовало  действи-
тельности. В остальные подробности ее не посвятили. Это было бы для  нее
слишком сильным ударом. Он оказался журналистом двадцати пяти лет от ро-
ду. Прожили они вместе всего год и очень любили  друг  друга.  Поверьте,
что самое трудное в нелегкой профессии врача - разговаривать с  близкими
умершего пациента. Даже если он сделал все, что в его силах,  все  равно
остается чувство, что ты в чем-то виноват. Поэтому  простим  профессору,
что он не стал с ней говорить сам, а послал своего ассистента.  И  самые
смелые люди иногда проявляют малодушие. Кроме того, не  нужно  забывать,
что оставался еще тот, второй, за которого профессор нес ответственность
не только перед обществом, но и перед своей совестью.  Тут  поводов  для
беспокойства было более чем достаточно.
   Что, собственно говоря, было известно из предыдущих опытов? Что у жи-
вотных с пересаженным мозгом сравнительно быстро восстанавливаются  дви-
гательные функции, чувство равновесия, что большинство условных  рефлек-
сов, выработанных у донора, исчезают после пересадки, но  восстанавлива-
ются быстрее, чем вырабатываются у экземпляров контрольной  группы,  что
особи с пересаженным мозгом вполне жизнеспособны. Вот, пожалуй,  и  все.
Вряд ли этого достаточно, чтобы прогнозировать поведение человека  после
такой операции. Тут есть очень много факторов, которые  на  животных  не
проверишь. Что остается в памяти, а что полностью стирается? Что  надол-
го, а может быть, навсегда  вытесняется  в  подсознание?  Наконец,  даже
речь. Ведь она тоже результат обучения. Характер. Я уж говорил, что дея-
тельность мозга невозможно рассматривать в отрыве от организма в  целом.
Неисчислимое количество путей взаимодействия, большинство которых  оста-
ется еще загадкой. Словом, человека с пересаженным мозгом нельзя считать
неким симбиозом чьей-то индивидуальности с другим телом. Это  совершенно
новый индивид. Как видите, сомнений больше, чем уверенности.
   Однако операция сделана. В постели - человек. Он дышит, реагирует  на
свет, глотает жидкую пищу, у него работают кишечник, почки, и...  ничего
больше. Идут недели, месяцы, его учат ходить.  Он  даже  выучивает  нес-
колько слов. Что же дальше? Дальше одна надежда, что поможет время. Вре-
мя идет. Он делает кое-какие успехи. С трудом, но разговаривает.  Учится
читать. Прошлое свое не помнит. Проходит год. Он свободно разговаривает,
читает, пишет. У него появляется интерес к окружающей обстановке.  Восс-
танавливается все, кроме памяти о прошлом. Все попытки ее пробудить  ос-
таются безрезультатными. Ему объясняют, что он  перенес  тяжелую  травму
мозга, вызвавшую полную амнезию. Он это понимает. Проходит еще  какое-то
время, и больничная обстановка начинает его тяготить.
   Возникает вопрос: что с ним делать? По  документам  он  преподаватель
вуза, но сами понимаете, что ни о какой профессиональной  пригодности  в
этой области не может быть и речи. От журналиста в нем  тоже  ничего  не
осталось. Учиться заново? Об этом еще рано говорить. Перевести на  инва-
лидность - сами понимаете, что это значит для него. Кроме того, пришлось
бы оборвать уникальный эксперимент в самой решающей фазе. Нужно дать ему
возможность встречаться с людьми, ходить в театр, кино,  держа  его  все
время под неослабным наблюдением специалистов.
   Я забыл упомянуть, что у этого преподавателя была возлюбленная. Узнав
о несчастном случае и об операции, она всё время просила, чтобы ей  раз-
решили его навещать. Обращалась даже в горздрав, но профессор  категори-
чески запретил всякие посещения. В то время, кроме вреда, это ничего  бы
не принесло. Однако теперь ситуация была иной.  Ей  разрешили  свидание.
Узнать ее он не мог, но появление нового человека  из  недоступного  ему
мира очень его обрадовало. Кроме того, она ему определенно  понравилась.
Это была красивая, обаятельная женщина.
   Ей разрешили приходить каждый день. Они  подолгу  разговаривали.  Она
рассказывала ему о его прошлой жизни, и бедняге даже  казалось,  что  он
начал кое-что вспоминать.
   В конце концов она попросила разрешения взять его к  себе.  Профессор
согласился на это.
   Все складывалось неплохо. У нее не было никаких сомнений относительно
того, что она берет к себе близкого человека, попавшего в беду.  Матери-
альных затруднений не предвиделось: у этого преподавателя были  сбереже-
ния, а клиника имела возможность держать его на больничном листе неопре-
деленно долгое время. Перемена же обстановки была просто необходима ему.
Что же касается морального аспекта всей этой истории, то, как говорится,
снявши голову, по волосам не плачут. Тем более что оба они были,  несом-
ненно, счастливы. Оставалось только ждать, что будет дальше.
   К сожалению, дальше все шло не очень ладно. То  ли  у  него  действи-
тельно начала пробуждаться память, то ли что-то из прошлой жизни  журна-
листа было попросту вытеснено в подсознание, но так или  иначе  он  стал
уходить из дома и часами простаивал на лестнице возле квартиры, где этот
журналист раньше жил. Его возлюбленная, естественно, встревожилась.  Она
даже обращалась за советом к профессору, но что он мог ей сказать? Види-
мо, надвигалось что-то неизбежное, и вряд ли можно было в этой  ситуации
что-либо изменить.
   Наконец случилось неизбежное. Он встретил жену. Жену журналиста.
   Я уже говорил, что они очень любили друг друга. Любовь! Сколько томов
о ней написано, и все же как мало она изучена! О,  черт!  -  Он  прервал
свой рассказ и потянулся к бутылке. - Не будем ханжами! Право,  вам  еще
один глоток не повредит. Ведь вы, так сказать, под наблюдением врача.
   - Откуда вам известна вся эта история? - спросил я.
   - Я... - Он запнулся. - Меня несколько раз приглашали на консультацию
к этому больному. Так что, продолжать?
   - Пожалуйста!
   - Значит, так. Они встретились. На него  это  произвело  ошеломляющее
впечатление. Видимо, ее образ все же где-то хранился в глубинах  памяти,
и то, что он считал любовью с первого взгляда, было  попросту  подсозна-
тельной реакцией.
   - А она?
   - Что ж она? Для нее это был посторонний человек,  видимо,  не  в  ее
вкусе, к тому же еще не изгладились воспоминания о  погибшем  муже,  так
что она на него просто не обратила никакого внимания. Он начал ее  прес-
ледовать. Поджидал у проходной, дома, заговаривал в метро, а если мужчи-
на очень настойчив, то рано или поздно... Словом, все шло по извечным  и
непреложным законам. Не судите ее строго. Совсем  еще  молодая  женщина,
остро переживающая одиночество. Кроме того, ей казалось, что в этом  на-
зойливом поклоннике есть что-то от человека, которого она любила. Конеч-
но, не внешность. Характер, манера говорить, десятки мелочей, из которых
складываются индивидуальные черты.
   - Но ведь была еще та, которая взяла его из клиники, он что, ушел  от
нее? - спросил я.
   - В том-то и дело, что нет. Ее он тоже любил. Как женщина она ему да-
же больше нравилась. Здесь в описании их отношений  от  вас  потребуется
большой такт. Нужно донять его психологию. Это  не  вульгарный  любовный
треугольник. Это... трудно объяснить... Точно так же, как в нем было два
человека, так и они обе... Нет, не то! Скорее  -  одна  женщина  в  двух
ипостасях, духовной и телесной. Вот именно! Обе они слились для  него  в
единый образ, расчленить который было уже невозможно. Может быть, специ-
алист уловил бы тут начало психического заболевания, но разве  множество
литературных героев, строго говоря, психически здоровы? Рогожин, Мышкин,
Настасья Филипповна, Раскольников, Карамазовы... Уфф!
   Он вытащил свою коробочку и отправил  в  рот  таблетку.  Выглядел  он
скверно, глаза блуждали, лоб покрылся потом. Кажется, нам с ним предсто-
яло поменяться ролями. Не хватало только, чтобы теперь я его успокаивал.
Однако вся эта история интересовала меня все больше и  больше.  Я  начал
кое о чем догадываться.
   - Скажите, - спросил я, - этот второй, преподаватель, он что препода-
вал?
   - Какое это имеет значение? Пусть хоть физиологию. Я ведь вам излагаю
сюжет, а не...
   - Продолжайте! - сказал я. - Сюжет действительно занятный.
   - Хорошо! Значит, эти две женщины. Ни та ни другая с таким положением
мириться не желала. Обе они были молоды, хороши собой и по-женски  само-
любивы. Каждая считала его своим. Разыгрывался последний акт трагедии, в
которой главные участники не знали своей истинной роли. Я не зря  упомя-
нул о начале психического заболевания. У мозга  есть  защитные  реакции.
Когда ситуация становится невыносимой, человек часто уходит в  вымышлен-
ный мир, реальность подменяется бредом. У специалистов это носит  специ-
альное название, но вы можете пользоваться термином "умопомешательство".
Особый вид, когда человек представляется себе кем-то другим. Итак, в фи-
нале вашего романа не исключена психиатрическая лечебница.
   - Невеселый финал, - сказал я. - Признаться, я ожидал другого,  а  не
пожизненного заключения в сумасшедшем доме.
   - Почему пожизненного? - возразил он. - У медицины  есть  достаточный
арсенал средств лечения таких болезней.  Вылечить  всегда  можно,  нужно
только устранить причину, а это самое трудное. Можно, конечно, на  время
убрать больного из конфликтной обстановки, но,  сами  понимаете,  что  в
данном случае - это всего лишь временная мера. Рано или поздно они снова
встретятся, и все начнется сначала. Есть более радикальный метод - расс-
казать больному правду, чтобы он знал причину заболевания, как  бы  пос-
мотрел на себя со стороны. Может быть, даже сам поведал  потом  об  этом
кому-нибудь... Однако тут накурено!.. Извините... больше не могу.  Пойду
в коридор.
   Я подождал, пока за ним закроется дверь, налил полстакана  коньяку  и
залпом выпил, потому что...
   И как я мог не вспомнить раньше, что эту мальчишескую  фигуру,  обла-
ченную в белый халат, и внимательные  зеленоватые  глаза  с  выгоревшими
ресницами я видел над своим изголовьем в клинике, когда меня учили гово-
рить, и потом сквозь пелену бреда...
   Многое становилось мне ясным, многое. И то, что  начатая  диссертация
казалась китайской грамотой, и обуревавшее стремление писать.
   Впрочем, теперь все это уже отходило на второй план. Важно было,  что
та женщина по праву назвала меня своим мужем.  Все  остальное  не  имело
значения, даже три месяца, которые мне предстояло провести в туберкулез-
ном санатории.

                             Последний кит

   Адмирал-директор, казалось, выпрыгнул из старинной книжки, полной чу-
десных приключений. Рукава темно-синего мундира были  до  локтя  расшиты
галуном, два ряда металлических пуговиц, украшенных силуэтом кита, сияли
отраженным светом ламп, седую голову венчала фуражка с лакированным  ко-
зырьком, окаймленным золотым шнуром. Мясистые щеки с  синими  прожилками
подпирал воротничок крахмальной рубашки с  тщательно  повязанным  черным
галстуком.
   Перед лицом этого фантастического великолепия Зигмунд  Ланис  сильнее
обычного почувствовал свою незначительность в мире, где все  сколько-ни-
будь стоящее внимания делали взрослые. Машинально, как бы ища поддержки,
он вцепился в рукав деда.
   Старый Ян Ланис тоже принарядился по  случаю  торжества.  Сегодня  он
сменил традиционный оранжевый  комбинезон  китобоя  на  морской  китель,
ставший ему уже слишком широким в плечах.
   Зиг незаметно потерся носом о рукав кителя и с удовольствием  вдохнул
запах нафталина, смешанный еще с чем-то, чем пахнут только очень  старые
вещи.
   - Это будет отличная охота! -  сказал  адмирал-директор.  -  В  поиск
включены двенадцать флотилий. Надеюсь, что ему от нас не уйти.
   Ян кивнул головой. Как все китобои, он был немного суеверен и не  лю-
бил предугадывать события.
   - Кит ваш, Ян, - продолжал адмирал. - Думаю, лучшего подарка  мы  вам
сделать не могли. Как вы к этому относитесь?
   - Конечно, но мне, право, неловко...
   - Чепуха! - перебил адмирал. - Человек выходит на пенсию один раз,  и
долг товарищей достойно отметить это событие. Прошу! - Он указал на вра-
щающееся кресло перед пультом. - Я буду у себя в  каюте.  Сообщите  мне,
когда кит войдет в зону поражения.
   Адмирал-директор повернулся и вышел из рубки, широко расставляя  нег-
нущиеся ноги.
   - Садись, малыш! - Ян вытащил из-под пульта укрепленное  на  шарнирах
сиденье. - Сегодня ты увидишь охоту, о которой не стыдно будет рассказы-
вать внукам. Дайте район! - нагнулся он к микрофону.
   На экране появилось изображение карты.
   - Узнаешь? - спросил Ян.
   Несколько секунд Зиг вглядывался в очертания материков.
   - Вот это... кажется... Гренландия, -  неуверенно  сказал  он,  ткнув
пальцем в экран.
   - Верно! А это?
   - Это?.. Не знаю.
   - Шпицберген. А вот - Чукотка. Ну что ж, посмотрим,  где  может  быть
наш кит. Дайте последние данные! - снова сказал Ян в микрофон.
   На маленьком экранчике слева появилась колонка цифр.
   - Так... - Ян ввел данные в счетную машину и нажал красный клавиш.
   По экрану поползла голубая линия, замкнувшая  акваторию  на  карте  в
несколько тысяч квадратных миль.
   - Вот в этом кольце его нужно искать.
   - Почему? - спросил Зиг.
   Ян взял с пульта указку, точно такую, какой в школе пользовался  учи-
тель географии.
   - Вот здесь локационные буи зафиксировали прохождение кита  три  часа
назад. Вот тут он был спустя еще два часа, тут он  изменил  направление,
но как бы он ни петлял, из этой зоны выбраться ему не успеть. Понятно?
   - А если он нырнет?
   - Все равно, от нас ему не уйти. Он  должен  подниматься  на  поверх-
ность, чтобы глотнуть воздуха. Сейчас мы начнем игру. - Ян откашлялся. -
Китобойным флотилиям занять исходные позиции! - В голосе деда  появились
незнакомые Зигу повелительные интонации. Вот так, вероятно, в  древности
капитан фрегата давал команду приготовиться к бою.
   - Скоро ты их увидишь, малыш, а пока придется немного подождать.  Все
делается не сразу.
   Ян достал из кармана старую трубку с изглоданным мундштуком и кожаный
кисет.
   Зиг попытался втянуть ртом  клуб  ароматного  дыма,  но  тот  умчался
вверх, подхваченный струей кондиционированного воздуха.
   - Он хищный, этот кит?
   - Вряд ли, - усмехнулся Ян. - Я уже не помню, когда последний раз ви-
дел зубатого кита. Им сейчас нечего жрать в океане.  Раньше,  когда  еще
была рыба, изредка попадались. Нет, это  обычный  усатый  кит,  питается
планктоном.
   - Зачем же их тогда убивают?
   Ян сделал подряд несколько затяжек.
   - Как тебе объяснить? Когда-то был промысел. Китовый ус, ворвань, мя-
со. Теперь все это гроша ломаного не стоит. Век синтетики. То, что дела-
ется на заводах, лучше и дешевле. Скоро наши флотилии  пойдут  на  слом.
Слишком дорого они обходятся, да и китов уже почти не стало. Может, этот
последний.
   - Тебе жалко?
   - Конечно! Спроси меня, какой момент лучший в моей жизни, и я отвечу:
тот, когда я вижу в прицельной рамке кита.
   - Почему?
   - Это трудно рассказать, нужно самому попробовать. Китобойное дело  -
настоящее мужское занятие. Вот я - человек, козявка по сравнению  с  ки-
том, но в моих руках техника, электронные приборы, корабли, ультразвуко-
вые торпеды, нейтронные пушки. Я царь природы, а он... словом, сам  уви-
дишь.
   Зиг почувствовал легкую тошноту. Он слез с сиденья и подошел к  иллю-
минатору. Линия горизонта, разделяющая маслянистую поверхность океана от
тусклого серого неба, медленно покачивалась в бронзовом кольце. Зиг под-
нялся на цыпочки и взглянул на гладкие валы, похожие на спины  исполинс-
ких животных. Где-то там, в безжизненной толще воды, блуждал  обреченный
Левиафан.
   - Я не про то спрашивал. Тебе кита не жалко?
   Ян удивленно взглянул на внука.
   - Кита? А чего его жалеть?
   - Ты вот сказал - царь природы. А может, кит тоже думает, что он царь
природы. Ведь он такой большой.
   - Думает! - фыркнул Ян. - Хитрости в нем действительно много,  а  ума
не больше, чем у кошки. Нет уж, чего-чего, а думать  он  не  может.  Вот
когда-то были дельфины, тоже из китовых, те, вроде, думали.  Даже  стре-
лять их запретили. Ученые такой визг подняли!
   - Ну и что?
   - Так и не выяснили, о чем они там думали. Рыба вывелась, и  дельфины
все передохли. Без пищи, думай не думай, а жить нельзя.
   Сверху из динамика раздался треск и кашель. Потом хриплый голос  про-
изнес:
   - Первая флотилия подходит к району поиска!
   - Смотри, малыш! - сказал Ян.
   На экране появились десять светящихся  точек.  Кильватерной  колонной
суда шли по дуге, параллельной окружности, ограничивающей возможное мес-
тонахождение кита.
   - Вторая флотилия заняла исходную позицию!
   - Третья флотилия на месте!
   - Отличные ребята! - сказал Ян. - Смотри, как они точно работают. Че-
рез несколько минут район будет окружен.
   - А где мы?
   - Тут. - Ян ткнул указкой в центр района. Здесь мы будем ждать,  пока
Их Величество Кит не пожалует к нам в гости.
   - А если он не захочет?
   - Заставим.
   Ян подождал рапорта двенадцатой флотилии и придвинул к себе микрофон:
   - Слушать мою команду! Аппараты на зону поражения!
   - Есть аппараты на зону поражения!
   Двенадцать голосов, вся октава, от  старческого  баса  до  юношеского
дисканта, одинаково взволнованных предстоящей охотой, радостно отрепето-
вали команду, выдерживая положенный интервал в одну  секунду.  Это  было
скорее данью традиции, чем необходимостью.
   Теперь Ян сосредоточил свое внимание на маленьком табло, где  появля-
лись цифры - номера флотилий, принявших приказ.
   - Аппараты товсь!
   Зиг взглянул на руки деда, лежавшие на пульте. Длинные пальцы с  жел-
тыми следами никотина напряглись в нервном ожидании. Впившись глазами  в
секундомер, Ян отсчитывал время.
   - Залп! - Одновременно он коротким  щелчком  перебросил  рычажок  под
табличкой "гидрообзор".
   - Гляди!
   Поверхность экрана внутри кольца вскипела крохотными искрами,  вскоре
слившимися в один стремительный вихрь. Он двигался по спирали  к  центру
района.
   - Ультразвуковые торпеды! Они гонят кита прямо на наши пушки.
   - А где же кит?
   - На таком расстоянии его еще не видно. Во всяком случае,  он  внутри
спирали. Оттуда ему уже не выйти.
   - Волнуетесь, Ян?
   Зиг не заметил, когда в рубке появился адмиралдиректор.
   - Волнуюсь. К этому ведь нельзя привыкнуть, хотя и знаешь, что ошибки
быть не может.
   Огненный смерч на экране неумолимо двигался к центру.
   - Пожалуй, пора! - Ян переключил масштаб, и на экране возникла  мечу-
щаяся серая тень, окруженная завесой голубого огня.
   - Синий кит, - сказал адмирал-директор. - Метров тридцать длиной.
   - Не меньше, - подтвердил Ян.
   - Пора включать защиту, а то, чего доброго, долбанет по корпусу.
   Ян поморщился. Он не любил подсказок.
   - Успеется. Сейчас подбавим пару торпед снизу, чтобы не вздумал  ныр-
нуть, а потом - в прицельную рамку.
   Адмирал пожал плечами.
   - Делайте как знаете.
   Сноп холодного пламени выбросил серую тень наверх. Теперь уже кит  не
пробовал бросаться из стороны в сторону. Невыносимая  боль,  причиняемая
излучателями, вызывала лишь конвульсивную дрожь в гигантском теле, мчав-
шемся вперед, навстречу неминуемой гибели.
   Ян включил локатор нейтронной пушки.
   - Возьмем на понтоны?
   - Подождите, Ян, - лукаво подмигнул адмирал. - Я приготовил  сюрприз.
Думаю, вам будет приятно убить последнего кита по старинке, с кровью?
   Ян усмехнулся, обнажив желтые прокуренные зубы.
   - Неужели углекислотная мортира?
   - Она самая. Надеюсь, вы еще не забыли, как с ней обращаться?
   - Разве такое забудешь?!
   - Пойдемте на полубак. А ты, малый, ступай с  нами,  посмотришь,  как
умели работать настоящие китобои.
   - Сейчас, - сказал Ян. - Нужно остановить кита на прицельной линии.
   - Правильно! - сказал адмирал. - Незачем рисковать, пусть он сам  по-
вернется к нам боком.
   Зиг невольно почувствовал гордость, когда увидел, с  каким  почтением
расступились окружавшие пушку люди, чтобы пропустить к ней деда.
   Кит лежал в нескольких метрах от носа корабля.
   - Только и всего?! - разочарованно протянул Зиг, - Он просто похож на
подводный танкер.
   - Похож, - согласился Ян. - Что верно, то верно. Вот  мы  его  сейчас
немного разгрузим.
   Он встал на колени и прильнул к прицелу.
   Из короткого жерла пушки хлынула трассирующая очередь.
   Печальный звук, похожий на последний аккорд органа, скользнул по  по-
верхности волн. Кит вздохнул еще раз, и два фонтана черной крови  рвану-
лись ввысь. Алое пятно расползалось по воде  вокруг  безжизненной  туши,
начавшей странным образом увеличиваться в объеме. Испаряющаяся из снаря-
дов углекислота раздула тело животного, как резиновую игрушку.
   Все стоявшие на полубаке зааплодировали.
   Адмирал-директор похлопал Яна по плечу.
   - Великолепное попадание! Теперь вижу, что вы действительно не  разу-
чились.
   Ян вытер платком потный лоб.
   - Да, тут нужна сноровка. Каждый кит требует своей порции. Дашь  мало
- потонет, много - лопнет. Похоже, он получил точно, что ему было нужно.
   - Который же это был по счету?
   - Тысяча пятисотый! - с гордостью ответил Ян.
   - Глядите! - сказал адмирал.
   Празднично расцвеченные флагами корабли полным ходом шли к месту охо-
ты. Как по команде, из сотни труб вырвался победный рев.
   - Салют в вашу честь, - сказал адмирал.
   - Нет, - ответил Ян, - в честь кита. Все-таки это последний.
   - Как хотите. А сейчас - прошу на банкет.
   - Что будем делать с китом?
   - Бросим здесь. К утру он потонет. Не возиться же в такой день с раз-
делкой этой вонючей твари.

                                 * * *

   "Прометей" вышел за пределы солнечной системы. Сейчас он набирал ско-
рость для чудовищного прорыва в галактические просторы.
   Зигмунд Ланис расстегнул ремешок, крепящий ларингофон.
   - Связи больше не будет, пока не войдем в район 75В. Там  отрапортуем
и - в анабиоз.
   Инга принялась массировать затекшие ноги.
   - Что касается меня, то я бы с удовольствием уже сейчас отправилась в
ванну. Просидеть еще сутки в кресле - не такое уж удовольствие. Не  могу
понять, кому нужно это бдение.
   - Таков приказ. Район считается опасным. Именно там каждый раз  окон-
чательно прерывалась связь со всеми четырнадцатью экспедициями.
   - Что там может быть опасного? У нас достаточно надежная противомете-
оритная защита.
   - Ничего не поделаешь. Приказ есть приказ.
   - А сон есть сон.
   Инга откинула спинку кресла и закрыла глаза.
   - Такое ощущение, будто лупили по всему телу.
   - Пройдет, - сказал Зиг.
   - Знаю, что пройдет.
   Зиг достал из кармана кресла два тюбика тонизирующего желе.
   - Хочешь?
   - Спасибо, не хочется. Вот если бы хорошую дозу снотворного.
   - С этим тоже придется подождать.
   Инга снова открыла глаза.
   - Ты не жалеешь, что стал переселенцем?
   - Сейчас уже жалеть поздно. Необходимо прокладывать дорогу в  космос.
Приходится как-то исправлять ошибки предков. Разбазарили планетку, а те-
перь, когда все биологическое равновесие полетело вверх тормашками, нуж-
но думать, как выжить самим.
   - А тебе не страшно?
   - Чего?
   - Вот так, вдвоем, неизвестно куда.
   - Поисковые корабли всегда рассчитаны на двоих.
   Инга взяла со стола книгу и, полистав, положила на место.
   - Неужели этого нельзя было избежать?
   Зиг усмехнулся.
   - Ты знаешь, мой дед был китобоем. Я один раз видел,  как  это  дела-
лось. Слепая жестокость, высокомерное презрение ко всем, кто на тебя  не
похож. Даже зверь не убивал, когда ему этого не было нужно, а человек...
   - Можно я немножко подремлю?
   - Немножко можно.
   Зиг поглядел на ленту курсографа. Осталось не так много. Скоро  нужно
будет переключить управление на основной маршрут.
   - Зиг!
   - Что?
   - А там действительно есть обитаемые миры?
   - Должны быть. Жизнь во вселенной не исключение,  а  правило.  Где-то
обязательно есть планеты, населенные разумными существами,  может  быть,
даже более разумными, чем мы.
   - А вдруг они будут поступать так же?
   - Как?
   - Ну, вроде твоего деда.
   - Глупости! Как бы ни было молодо человечество, и то  мы  уже  сейчас
многое поняли. У всех гуманоидных цивилизаций должна быть какая-то  общ-
ность этических понятий и моральных норм. Почему же мы не  должны  дове-
рять нашим старшим братьям?
   - А мы не проспим в анабиозе?
   - Чего?
   - Эти самые цивилизации.
   - Автоматы нас вовремя разбудят.
   - Ну хорошо, так я немножко подремлю.

                                 * * *

   Главный Пират был просто великолепен. Усики, панцирь и брюшко раскра-
шены в яркие боевые цвета. Все шесть лапок покрыты позолотой.
   Среди разумных обитателей планетной системы Юр паноцефалы  отличались
большим ростом, но Главный Пират превзошел  всех  своих  сородичей.  Его
полная длина составляла не менее трех сантиметров.
   Старший Оператор Дзююю внешне казался целиком поглощенным наблюдением
за зоной охоты, но его теменной глаз был устремлен на невесту,  кокетни-
чавшую с Главным Пиратом. Дзююю определенно не  нравилось  это  жеманное
помахивание яйцекладом. Усиками телепатических восприятий он ощущал эма-
нацию сладкого томления, источаемую Сиии. Вот так всегда. Самка остается
самкой, и ничего тут не поделаешь. Природа отвела на брачный период все-
го одни сутки, но и тут приходится смотреть во все три глаза. Завтра они
расстанутся навсегда. Сиии отправится откладывать яйца, и больше  он  ее
не увидит. Неужели она не может хоть сегодня вести себя более сдержанно?
   - Готово! - сухо сказал он, поворачиваясь к Главному Пирату.  -  Цель
загнана в свернутое пространство. Теперь они будут там болтаться, пока у
нас хватит энергии. Что прикажете делать  дальше?  Их  там  внутри,  как
всегда, двое.
   - Добыча ваша. Я рад, что могу преподнести вам этот маленький подарок
к свадьбе. - Главный Пират церемонно опустил голову перед Сиии. - Прика-
зывайте вы, о самка среди самок!
   Сиии смущенно приняла фиолетовую окраску.
   - Право, я не знаю. Ведь мне первый раз приходится участвовать в охо-
те. Как это делается?
   - Мы можем причинить им боль несколькими способами.  Настроившись  на
телепатическое восприятие, вы насладитесь их страданиями. Я лично  реко-
мендовал бы удушье. Это ни с чем не сравнимое ощущение!
   - Хорошо! - сказала Сиии, - пусть будет удушье.
   - Действуйте! - приказал Пират.
   Дзююю определил расстояние по локатору  и  сфокусировал  излучение  в
тонкий пучок.
   - Ах! - Сиии томно подогнула задние лапки. - Это действительно  прек-
расно! Они так страдают, что мне их даже жалко!
   - Жалко? - удивленно переспросил Пират. - А чего их жалеть?  Млекопи-
тающие стоят на самой низкой ступени биологического развития.  Они  даже
неспособны к телепатическому восприятию. Очевидно, при их создании  при-
рода заботилась только о размерах, что касается остального... - Он  пре-
небрежительно зашевелил усиками. - В остальном  это  просто  неудавшаяся
попытка.
   - Ох!!! - стонала Сиии. - Пожалуйста, продлите это, как можно дольше!
   - К сожалению, это невозможно. Доставлять удовольствие самке - прият-
ный долг каждого воина, но мы не настолько безрассудны,  чтобы  их  уби-
вать. Нужно считаться с тем, что, кроме всего, они дают  огромное  коли-
чество молока во время лактации. У меня в заповеднике четырнадцать  пар,
восемь из них уже дали потомство.
   - Как?! - воскликнула Сиии. - Они даже способны на любовь?
   - Ну, в своем роде, если это можно назвать любовью. У них нет опреде-
ленного брачного периода, он растянут на весь год.
   - Не может быть!
   - Уверяю вас! Я же сказал, что это очень примитивные животные.
   - Они теряют сознание, - вмешался Дзююю. - Прикажете выключить?
   - Да, выключайте!
   - Неужели все? - разочарованно спросила Сиии.
   - Все! - сказал Пират. - Берите их, Дзююю, на буксир.
   - Постойте! - Сиии Дала такой залп эманации, что у Пирата закружилась
голова, а Дзююю ревниво щелкнул жвалами. - Вы  мне  можете  сделать  еще
один подарок?
   - Разумеется, если это в моих силах.
   - Отпустите их на волю.
   - Это еще зачем?
   Сиии позеленела самым соблазнительным образом.
   - Видите ли, я думала... что, может быть, у них сейчас как раз любов-
ные игры, а всегда приятно... ну, словом, где угодно, только не в  клет-
ке.
   Пират от ярости чуть было не взлетел, но вовремя сдержался.
   - Не могу. Они стали попадаться все реже и реже.  Боюсь,  что  это  -
последние.
   - Ну пожалуйста! - Сиии пустила в ход вторую пару усиков. Для меня!
   - Воля самки перед откладкой яиц - закон, - сказал сраженный Пират. -
Выбросьте, Дзююю, их отсюда подальше!

                                 * * *

   - Что это было? - спросила Инга, открывая глаза. - Мне казалось,  что
я уже умираю!
   Зиг заглянул на курсограф.
   - Не знаю. Вероятно, гравитационный всплеск. Мы сильно отклонились от
курса.




                            Илья ВАРШАВСКИЙ
                              В ДОНОМАГЕ

                               Тараканы

   Мне не хотелось просыпаться. Я знал, что стоит открыть глаза, как вся
эта карусель закружится снова. Один оборот в двадцать четыре часа, и так
изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год. Во сне можно было  де-
лать с миром все, что угодно: перекраивать его по своему усмотрению, на-
селять сказочными персонажами, останавливать время  и  поворачивать  его
вспять.
   Во сне я был хозяином мира, а днем... Впрочем, об этом нельзя думать.
Рекомендуется лежать десять минут с закрытыми глазами и думать только  о
приятном. Дурацкий рецепт. Это значит не думать о том, что есть на самом
деле. Не думать о наступающем дне, не думать о лежащей на столе  рукопи-
си, не думать... Древняя, наивная мудрость, детские представления о все-
могуществе человеческой психики.  Соломинка,  протянутая  утопающему.  К
черту соломинки, техника спасения тоже идет вперед.
   Я протянул руку и взял со столика контакты. Один - на затылок, два на
запястья и один на живот.
   Кто ты, мой благодетель, дарующий мне мужество и покой?  Может  быть,
твой прах уже давно в урне крематория и все, что от тебя осталось, - это
магнитная запись эмоций, размноженная в миллионах экземпляров. Ты  оста-
вил людям неоценимое наследство - утреннюю радость. У тебя  был  веселый
характер, отличное пищеварение и неутомимое сердце. Ты обладал  завидным
аппетитом, любил спорт, хорошую шутку и женщин.  Твои  биотоки  наливают
силой мои мышцы, усиленно гонят кровь по сосудам, заставляют меня  ухмы-
ляться этой идиотской улыбкой.
   Гоп-ля! Жизнь прекрасна! Пользуйтесь по утрам электрическими  биости-
муляторами Альфа!
   Щелчок реле. Теперь аппарат выключен на двадцать четыре  часа.  Нужно
попробовать сломать замок и отключить реле. Пролежать несколько суток  в
этом блаженном состоянии, а там пусть все катится в преисподнюю: и недо-
писанные книги, и неверные жены, и вы, надежда человечества, господа ло-
поухие! Слышите! В преисподнюю, вместе  со  всеми  вашими  проблемами  и
проблемками.
   Я пытаюсь открыть ножиком черный ящик, но корпус аппарата  изготовлен
из твердого пластика. Нигде ни малейшей щели. Ну что ж, ваша взяла,  ни-
чего не поделаешь.
   Посмотрим, что творится в мире.
   На экране - реклама, реклама, реклама.
   Больше ешьте, больше пейте, чаще меняйте одежду, обувь, мебель.  Сле-
дите за модой, мода - зеркало эпохи.  Женщины,  старайтесь  всегда  нра-
виться мужчинам. Мужчины, следите за своей  внешностью.  Посетите  Цент-
ральный магазин, там все  товары  пониженной  прочности.  Неограниченный
кредит. Не жалейте вещи, не привыкайте к вещам. Помните, что, надев лиш-
ний раз костюм, вы нарушаете ритм работы Главного  Конвейера.  Все,  что
послужило один раз, - в утилизатор! Берите, берите, берите!
   Сводки. Десятизначные числа, бесконечные, уходящие вдаль автоматичес-
кие линии, монбланы жратвы, невообразимые  количества  товаров.  Стрелки
приборов на щитах энергосистем стоят ниже  зеленой  черты.  Потребляйте,
потребляйте, потребляйте! Главному Конвейеру грозит переход на замкнутый
цикл!
   Другая программа: лекция для женщин. Рожать полезно, рожать  приятно,
рожать необходимо. Вы ищите смысл жизни? Он - в детях! Новое в законе  о
браке. Каждая патриотка Дономаги должна иметь не менее пяти детей.
   Мы не поднимем потребление, пока...
   Хватит! Включаю третью программу.
   Сенсация века - мыслящая горилла Макс дает  интервью  корреспондентам
телевидения и газет. Грузное тело облачено в  ярко-красный  халат,  тща-
тельно застегнутый до шеи. Высокомерное, усталое лицо. Глаза  полузакры-
ты. Неправдоподобно большая черепная коробка еще хранит  розовый  рубец,
след недавней операции.
   Сидящий рядом комментатор кажется по сравнению с Максом  крохотным  и
жалким.
   - Скажите, Макс, - спрашивает корреспондент агентства печати,  -  ка-
кие, по-вашему, перспективы сулят операции подобного рода?
   Макс усмехается, обнажая острые желтые клыки.
   - Я думаю, - говорит он, - что если бы эти операции не давали  желае-
мого результата, то я бы сегодня не имел чести беседовать с вами.
   Камера панорамой показывает журналистов за столиками, торопливо запи-
сывающих ответ в блокноты.
   - Боюсь, что вы меня не совсем точно поняли, - продолжает  корреспон-
дент. - Я имел в виду перспективы.... э-э-э... для человечества в целом.
   - Я работаю для человечества, - сухо звучит ответ. - Неужели вы дума-
ете...
   - Простите, Макс, - перебивает комментатор, - я позволю себе уточнить
вопрос моего коллеги. Считаете ли вы возможным,  что  подобные  операции
когда-либо будут производиться на людях?
   Макс пожимает плечами.
   - Этот вопрос нужно адресовать тем, кто такие операции  разрабатывал.
Спросите лопоухих.
   Смех в зале.
   - И все же, - настаивает корреспондент, - нас интересует  ваша  точка
зрения.
   У Макса начинает дергаться губа. Несколько секунд он глядит  на  кор-
респондента остановившимся взглядом.  Затем  из  его  глотки  вырывается
пронзительный рев. Согнутыми руками наносит себе несколько гулких ударов
в грудь. По-видимому, у оператора сдают нервы - телекамера  стремительно
откатывается назад.
   - Ну что вы, Макс! - Комментатор протягивает ему  связку  бананов.  -
Стоит ли из-за этого волноваться!
   Пока Макс жует бананы, в студии такая тишина, что я  отчетливо  слышу
тяжелое сопение и глухие, чавкающие звуки.
   - Извините! - Он запахивает расстегнувшийся халат. - Так о чем мы?..
   - Возможны ли такие операции на людях? - подсказывает комментатор.
   - Это скорее вопрос этический, чем научный. Для  того  чтобы  создать
один сверхмозг, двух особей из трех нужно умертвить. Там, где речь  идет
о жизни животных, ваши лопоухие не проявляют  особой  щепетильности.  Не
знаю, хватит ли у них решимости, когда дело коснется людей.
   Он слишком смело говорит о лопоухих. Комментатор явно чувствует  себя
неловко и пытается изменить ход беседы.
   - Может быть, вы расскажете, над чем вы сейчас работаете?
   Быстрый взгляд исподлобья. Какое-то мгновение он колеблется.  Честное
слово, эта горилла умнее, чем я предполагал.  Достаточно  посмотреть  на
улыбку.
   - Боюсь, что это не так просто. Я плохой  популяризатор,  да  и  сама
проблема выходит за пределы понимания людей с обычным  генетическим  ко-
дом. Не можете же вы объяснить мартышке законы стихосложения.
   Браво, Макс, браво!
   - Так... - Комментатор обескуражен. - Есть ли еще у кого-нибудь  воп-
росы?
   На экране - крупным планом - корреспондентка радио:
   - Простите, Макс, возможно, мой вопрос будет несколько...  Ну,  может
быть, вы сочтете его чересчур... - Кажется, она безнадежно запуталась.
   - Интимным? - приходит ей на помощь комментатор.
   - Вот именно. - Она облегченно вздыхает. -  Ваше  прошлое.  Ведь  его
нельзя так просто списать со счета. Звериные инстинкты. Не появляется ли
у вас иногда желание...
   Макс кивает головой:
   - Я вас понял. Мы все находимся во власти инстинктов. От них ведь ни-
куда не спрячешься. Разве у вас, когда вы  ночью  остаетесь  наедине  со
своим мужем, не появляется желание внимать их зову?
   Ржут журналисты, ухмыляется комментатор, только лицо гориллы сморщено
в брезгливой гримасе.
   Корреспондентка краснеет.
   Отличная вещь цветной экран! Я наслаждаюсь богатством оттенков румян-
ца на лице этой дуры.
   - Я... девушка... - с трудом выдавливает она.
   Теперь уже хохочет Макс.
   - Тем более! - Он достает из кармана халата платок и вытирает им гла-
за. - Тем более: неудовлетворенные инстинкты - самые сильные.
   Комментатор пытается спасти положение:
   - Спасибо, Макс. Разрешите поблагодарить вас и от имени телезрителей,
которые, надеюсь, с интересом слушали это интервью.
   Я выключаю экран. Пора завтракать.
   Двенадцатый шифр - диетический завтрак для страдающих ожирением.  Од-
нако почему-то вместо обычных двух блюд и стакана чая металлическая рука
выталкивает на поднос все новые и новые тарелки.  Я  пытаюсь  захлопнуть
дверцу, но она не поддается. Ага, понятно: новый трюк -  хочешь  не  хо-
чешь, а повышай потребление.
   Я не могу сказать, что все это невкусно. Блюда приготовлены по рецеп-
там опытных гурманов, но стоит мне съесть две ложки, как аппетит  пропа-
дает. Меня раздражает такое обилие еды. Я сваливаю содержимое всех таре-
лок на поднос, тщательно перемешиваю и выбрасываю в утилизатор. При этом
я стараюсь не думать о счете, который придет в конце месяца. Нужно  быть
патриотом. Необходимо обеспечить  загрузку  всех  автоматических  линий.
Конвейер, работающий по замкнутому циклу, действительно  страшная  вещь.
Что-то вроде писателя, которому не о чем писать.
   Кстати, о писателях. Сейчас ты, дорогой мой, сядешь за стол  и  напи-
шешь две полагающиеся на сегодня страницы. Так, на чем мы остановились?
   Минут десять я тупо смотрю на недописанный лист и размышляю. Впрочем,
может быть, только делаю вид, что размышляю.
   Нет, пожалуй, надо начинать с главного. Я подхожу к информатору и вы-
зываю центральный пост.
   - Слушаю!
   - Дайте справку. Сколько раз в литературе  использована  ситуация,  в
которой герой любит героиню, но она не разделяет его чувств и  уходит  к
другому?
   - За какой период?
   - От Эсхила до наших дней.
   Явное замешательство. Я слышу, как дежурный пере дает задание дальше.
   - Абонент?!
   - Да.
   - Мы не можем дать такую справку. Объем информации превышает  емкость
памяти машин.
   - Ну тогда за последнее столетие.
   - Подождите.
   Я терпеливо жду.
   - Справка будет готова завтра к двадцати трем часам.  Вас  устраивает
такой срок?
   - Ладно, - говорю я, - не так уж важно знать, какая ты по счету  без-
дарность.
   - Простите?
   - Нет, это я просто так. Развлекаюсь. Можете считать заказ  аннулиро-
ванным.
   - Хорошо.
   Двух страниц не будет ни сегодня, ни завтра, ни во веки веков. Аминь.
Честное слово, я испытываю облегчение. Теперь нужно решить,  чем  занять
день.
   Я подхожу к зеркалу и оглядываю себя с ног до головы. Выгляжу я прос-
то шикарно. В мире, изнывающем от изобилия, стоптанные башмаки,  вздутые
на коленях брюки и пиджак с прорванными локтями  -  признак  изысканного
снобизма.
   Отвесив глубокий поклон своему изображению, я выхожу на улицу.
   Верхний этаж - для пешеходов. Здесь же расположены магазины,  поэтому
в воздухе стоит такой  гул.  Сотни  динамиков  зазывают  зайти  и  взять
что-нибудь.
   На перекрестке несколько молодых девушек.
   Если стремление по возможности ничем не прикрывать свои телеса  будет
прогрессировать, то Главному Конвейеру грозит полная остановка.
   Девушки всячески стараются привлечь  внимание  бесцельно  фланирующих
парней, но те проходят мимо с каменными лицами. Почти все они жуют  про-
тивную липкую массу. Говорят, что она помогает от ожирения.
   Я гляжу на лица прохожих и пытаюсь понять, что же произошло. Я не мо-
гу писать о мире, в котором живу, просто потому, что его не знаю.
   Бессмысленные, откормленные хари, потухшие глаза,  полная  апатия  ко
всему.
   Впрочем, это не так. Внезапно толпа преображается. Прекратилось  вся-
кое движение, застывшие на месте люди впились глазами в экраны.  Начался
футбольный матч. Проходит несколько минут. Дикие выкрики и свист  заглу-
шают даже рев рекламных громкоговорителей.
   Мне трудно думать в таком гаме. Я захожу в первый попавшийся магазин.
Никого нет, и относительно тихо.
   Здесь очень удобные кресла. От кондиционера веет приятной прохладой.
   Мне хочется хоть что-нибудь понять. Еще недавно мне казалось, что са-
мое главное - это выиграть соревнование в потреблении.  Автоматизация  и
изобилие. Сколько лет мы поклонялись этим  двум  идолам?  Бесконфликтный
капитализм. Жрать, жрать, жрать. Пусть  каждый  жрет  сколько  может,  и
проблема "иметь и не иметь" потеряет всякий смысл. Всех  уравнивает  ем-
кость желудка в этом автоматизированном раю. Ну вот, желудки  набиты  до
предела. А дальше? Дальше - мы и лопоухие. Все те же два класса.  Интел-
лектуальное неравенство. Никогда еще оно не проявлялось так  резко.  Для
лопоухих мы просто свиньи, поставленные на  откорм,  объект  социального
эксперимента. Нас разделяют не только стены Исследовательского Центра. Я
когда-то читал романы Уэллса. Там тоже была  элита  ученых,  управляющих
миром, но это получалось как-то иначе. Никто не  мог  предполагать,  что
имущественное неравенство выродится в  интеллектуальное,  что  все  нас-
только усложнится и настоящая  наука  станет  доступной  только  гениям.
Иногда мне кажется, что нами правят марсиане. На каждые десять миллионов
человек рождается один гений. Лопоухие умеют их отыскивать. В  годовалом
возрасте счастливчики попадают в Исследовательский Центр.  Ошибок  почти
не бывает, говорят, что генетический гороскоп - очень точная вещь. А что
прикажете делать человеку, если он не гений?
   Я встаю и направляюсь к выходу.
   - Вы ничего не взяли? - раздается у меня над ухом. Магазинные автома-
ты работают с безукоризненной точностью.
   Я подхожу к витрине, сую в ящик с фотоэлементом банковскую карточку и
наугад беру галстук, расписанный замысловатыми узорами.
   - Он вам будет очень к лицу!
   Я бросаю галстук на пол и по лестнице  спускаюсь  на  проезжую  часть
улицы.
   Несколько минут я в нерешительности стою перед вереницей автомобилей,
потом сажусь в маленький кар.
   "Куда?" - вспыхивает надпись на пульте.
   На этот вопрос я не могу ответить. Нажимаю на все кнопки сразу.
   В пульте что-то щелкает, и надпись загорается снова.
   - Эх ты, - говорю я, - а еще называешься автоматом, простую  проблему
не можешь решить!
   Тычу пальцем в первую попавшуюся кнопку,  и  автомобиль  трогается  с
места.
   Мне кажется, что я еду по вымершему городу. На проезжей  части  -  ни
одной машины. В Дономаге уже давно никто никуда не торопится.
   Я нажимаю кнопку за кнопкой. Автомобиль бесцельно кружит по улицам.
   Неожиданно мой кар сбавляет скорость. Из-за угла вылетает красный ли-
музин с эмблемой Исследовательского Центра. Я успеваю разглядеть лежаще-
го на подушках человека. Огромный лысый лоб, маленький, срезанный подбо-
родок дегенерата.
   Проходит еще полчаса. Мне надоела эта бессмысленная езда, но не  хва-
тает воли принять решение.
   Я думаю о том, что, если вырвать несколько сопротивлений  из  пульта,
машина потеряет управление, и тогда... Внезапно я понимаю, что весь день
играю сам с собой в жмурки.
   Я набираю номер на диске и наклоняюсь к микрофону:
   - Лилли! - Я говорю шепотом, потому что стыжусь слов, которые  сейчас
произнесу. - Ты надо мной тяготеешь как проклятье, Лилли! Я разобью себе
голову, если ты не разрешишь к тебе приехать!

                                 * * *

   У подъезда стоит красный лимузин. Я пристраиваю свой кар рядом и под-
нимаюсь на второй этаж.
   Мне открывает сама Лилли. У нее очень возбужденный вид.
   - Здравствуй, милый! - Она рассеянно целует меня в губы. - А  у  меня
для тебя сюрприз!
   Я догадываюсь, что это за сюрприз.
   Красный лимузин плюс необузданное  честолюбие  Лилли.  Данных  вполне
достаточно, чтобы решить уравнение с одним неизвестным.
   - Очень интересно! - Мне действительно интересно. Я никогда не  видел
близко ни одного лопоухого.
   Он сидит в кресле у окна. Я его сразу узнаю. Рядом с ним - Тони.
   - Знакомьтесь! - говорит Лилли. - Мой бывший муж.
   Это про меня.
   Бывший муж, бывший писатель - что еще?
   - Он писатель, - добавляет Лилли, - и очень талантливый.
   Еще бы! У нее все должно быть самого лучшего  качества,  даже  бывший
муж.
   Тони приветливо машет мне рукой. Он уже здорово пьян. Интересно,  где
ему удается добывать спиртное?
   Я направляюсь к креслу, где сидит лопоухий, но по дороге спотыкаюсь о
протянутые ноги Тони. Торжественность  церемониала  несколько  нарушена.
Первый муж споткнулся о второго, просто водевиль какой-то!
   - Лой, - говорит лопоухий. Он даже не считает нужным  приподняться  с
кресла.
   Я пожимаю потную, мягкую руку и тоже представляюсь.
   - Хочешь чаю? - спрашивает Лилли.
   - Лучше чего-нибудь покрепче.
   Тони подносит палец к губам.
   - Можете не стесняться, - говорит Лой. - Все законы  имеют  статисти-
ческий характер, в том числе и сухой. Какие-то отклонения всегда  допус-
тимы.
   Лилли достает из шкафа бутылку спирта и сбивает коктейль.
   Она протягивает первый стакан Лою, но тот отрицательно  качает  голо-
вой. Тони довольно ухмыляется: не хочет пить - не надо, нам больше  дос-
танется.
   - Вы читали последний роман Свена? - обращается Лилли к Лою. - В свое
время о нем много говорили.
   Лой смотрит на меня тяжелым сонным взглядом. Кажется, все же он сооб-
разил, что речь идет обо мне.
   - Я не читаю беллетристики, - говорит он, - но  когда  знакомишься  с
автором, то невольно хочешь прочесть, что он написал.
   Лилли облегченно вздыхает и снимает с полки книгу. Интересно,  читала
ли она сама?
   У Поя короткие руки, похожие на паучьи лапки. Когда он берет ими кни-
гу, мне кажется, что сейчас он поднесет ее ко рту и высосет из  нее  все
соки.
   Так и есть! Он быстрыми, резкими движениями  перелистывает  страницы,
на какую-то долю секунды впивается в них взглядом и листает дальше.
   - Вряд ли это может вас заинтересовать, - говорю я,  отбирая  у  него
книгу. - Любовная тема в наше время...
   - Вы ошибаетесь, - перебивает он. - Проблема сексуального  воспитания
молодежи стоит сейчас на первом месте. Мы запрограммировали  Систему  на
сто лет вперед из расчета ежегодного прироста населения  не  менее  пяти
процентов. Вносить сейчас коррективы невозможно. То, что  люди  избегают
иметь детей, может привести к катастрофическим последствиям.
   Только теперь я понимаю, что меня мучит с самого утра. Мне необходимо
причинить боль Лилли. Нанести удар в самое  чувствительное  место.  Нет,
такой случай нельзя упустить!
   - Действительно, Тони, - говорю я, - почему бы вам с Лилли не завести
ребенка?
   Лилли закусывает губу. Сейчас она вся - как натянутая пружина.
   - Я же импотент, - добродушно отвечает Тони. - Разве  вы  не  знаете,
что я импотент?
   Попадание в яблочко! Лой недоуменно поворачивается к Лилли.
   - Сейчас очень модно выходить замуж за импотентов, - говорит она неб-
режным тоном, - это освобождает от кучи всяких омерзительных  обязаннос-
тей.
   Так... Лилли всегда считала, что возмездие должно быть скорым и  без-
жалостным.
   Лой ничего не понимает.
   - А разве вы не хотите иметь ребенка?
   - Я не хочу плодить бездарностей. Их и так слишком много развелось.
   - Но все же есть шанс, - настаивает Лой.
   - Меня такой шанс не устраивает. Мне нужно иметь по крайней мере  пя-
тидесятипроцентную уверенность. Тони рассказывал, что когда-то  в  древ-
ности боги спускались с Олимпа и брали дочерей человеческих. Так  рожда-
лись герои. Правда, Тони?
   Тони кивает головой. Глаза его устремлены на графин. Там еще осталось
немного выпивки. Я наполняю его стакан и жду, что будет дальше.
   Намек настолько прозрачен, что понятен даже Лою. Он колеблется.
   - Это не очень рекомендуется. Гениальность, как и  всякое  отклонение
от нормы, связана с накопленной ошибкой в наследственном  веществе.  При
этом бывают сопутствующие изменения генетического кода. Иногда летальный
ген...
   Он говорит о своей гениальности так, словно речь идет о паховой  гры-
же.
   - Вы слишком осторожны! - В голосе Лилли звучат нотки, от которых мне
становится тошно. - Цель оправдывает риск. Разве я вам не нравлюсь?
   Это уже черт знает что!
   Лой жмурится, как сытый кот. Сейчас он облизнется.
   - Что ж, - говорит он, - было бы любопытно составить генетический го-
роскоп нашего потомка предлагает он.
   Лилли бросает на меня торжествующий взгляд.
   Пауза затягивается.
   - Давайте сыграем в тараканьи бега, - Тони.
   - Тони историк, - поясняет Лилли, - выкапывает что-нибудь интересное.
   Тони достает из стола коробочку и извлекает  оттуда  двух  тараканов.
Один помечен белой краской, другой - синей.
   - Выбирайте! - предлагает он мне.
   - Где вы их раздобыли? - спрашиваю я.
   - В энтомологическом музее. У меня там есть приятель.
   Я выбираю белого таракана.
   Тони ставит на стол деревянный лоток.
   Лой наблюдает за ним со снисходительным любопытством, будто  мы  сами
забавные и безвредные насекомые.
   Игра идет с переменным успехом. После нескольких заездов я  возвращаю
своего таракана Тони.
   - Надоело? - спрашивает он.
   Я киваю головой. У меня так мерзко на душе, что еще  немного  -  и  я
разревусь. Мне страшно думать о том, что Лилли... Уж лучше бы это был не
Лой, а Макс.
   - Это потому, что мы играем без ставок, - говорит Тони. - Представьте
себе, что проигравший должен был бы пойти в  соседнюю  комнату  и  пове-
ситься. "Висеть повешенному за шею, пока не будет мертв". Игра сразу  бы
приобрела захватывающий интерес.
   - Что ж, это мысль, - усмехается Лилли. - Попробуй,  Свен.  Рыцарский
турнир на тараканах за право обладания дамой. Очень элегантно!
   До чего же она меня ненавидит!
   Право, я не прочь попробовать, но мне не хочется подвергать риску То-
ни. Он, в общем, славный парень. Вот если бы Лой... Чего не сделаешь ра-
ди того, чтобы на свете стало одним лопоухим меньше.
   - Ладно! - говорю я и пододвигаю лоток к Лою. - Выбирайте таракана.
   - Я не играю в азартные игры, - сухо отвечает он. - Что  же  касается
вашей затеи, то это просто идиотизм! Неужели у вас  нет  более  разумных
развлечений?
   Тони неожиданно взрывается.
   - А что вы нам еще оставили? - кричит он.
   Лой пожимает плечами.
   - Не понимаю, чего вы хотите.
   - Работы! - орет Тони. - Можете вы понять, что и обычные  люди  хотят
работать?!
   - Разве вы не работаете?
   - Работаю. - Он одним махом допивает коктейль и немного  успокаивает-
ся. - Я написал монографию о восемнадцатом веке, а кому она  нужна?  Кто
ее читал? Да и какой смысл копаться во всем этом дерьме, когда я не  по-
нимаю, что творится вокруг? Чем вы там  занимаетесь  в  вашем  проклятом
Центре?! Какие сюрпризы вы нам еще готовите? Господи! Иногда мне  кажет-
ся, что все мы заперты в огромном сумасшедшем доме. Ведь есть же еще лю-
ди на Земле. Можете вы объяснить, почему мы ограждены от всего мира неп-
роницаемой стеной? Не умеете сами сообразить, что делать, так учитесь  у
других! Весь мир живет иначе.
   - Нам нечему учиться у коммунистов, -  высокомерно  отвечает  Лой.  -
Уровень производства, достигнутый нами...
   - Я ничего не смыслю в производстве, но думаю, что тот уровень не ни-
же... - говорю я. - Меня интересует другое -  люди.  Что  вы  сделали  с
людьми?
   - Разве автоматизация не освободила их от тяжелого труда?
   - Освободила. От всего освободила, а взамен  ничего  не  дала.  Может
быть, поэтому мы перестали походить на людей.
   - Глупости!
   Мне не хочется больше спорить.
   - Был очень рад повидать тебя. Ли, - говорю я. - До свиданья!
   - Будь здоров, дорогой!
   - Прощайте, Тони! Мы еще с вами как-нибудь сыграем.
   Лой тоже встает. Он целует руку Лилли и небрежно кивает Тони.
   Мы выходим вместе.
   - Пройдемте пешком, - предлагает Лой. - Мне нужно с вами поговорить.
   Я знаю, о чем он хочет поговорить.
   Лой ставит рычажок на пульте против надписи "возврат", и мы  поднима-
емся на пешеходную трассу.
   Он сразу приступает к делу:
   - Я хочу получить у вас кое-какие сведения о Лилли. Ведь вы ее хорошо
знаете.
   - Никто не может познать душу женщины.
   Меня самого ужасает пошлость этой фразы.
   - Я спал с ней всего три месяца, - добавляю я, и это уже пахнет стоп-
роцентным кретинизмом.
   Лой  бросает  на  меня  быстрый  взгляд  из-под  насупленных  бровей.
Точь-в-точь как Макс на ту корреспондентку.
   Я сгораю от стыда, но в душе рад, что разговор на  эту  тему  уже  не
состоится. Целый квартал мы проходим молча.
   На перекрестке затор. Равнодушная, сытая толпа молча наблюдает движу-
щуюся колонну молодых ребят. Они  несут  транспарант с  надписью: "Л о -
п о у х и е,  п р и д у м а й т е  н а м  з а н я т и е!" Очевидно,  это
студенты.
   - Вы понимаете, что им нужно? - спрашивает меня Лой.
   - Вам лучше знать, - отвечаю я.
   - К их услугам все блага жизни, - задумчиво продолжает он. - Они ни в
чем не нуждаются и могут заниматься чем угодно, в меру своих сил и  воз-
можностей, разумеется.
   - Вот в этом-то все и дело, - говорю я. - Возможности непрерывно сок-
ращаются. Вероятно, они боятся, что скоро даже те крохи, которые  вы  им
оставили, будут отвоеваны вашими обезьянами.
   - Обезьянами? - переспрашивает Лой. - Ну нет, обезьяны  предназначены
не для этого.
   - А для чего?
   Лой не спешит с ответом. Последние ряды демонстрантов уже  прошли,  и
мы снова пускаемся в путь.
   - Профаны, - говорит Лой. - Профаны всегда падки на всякую  сенсацию,
способны раздуть ее до невероятных размеров. Ваши представления о мысля-
щих обезьянах - чистейшая фантастика. Сверхмозг - просто рабочая машина,
такая же, как любое счетно-решающее устройство.  Нет  смысла  изобретать
то, что уже создано природой, но усовершенствовать природу всегда можно.
Пока тот же Макс нам очень полезен при решении ограниченного  круга  за-
дач. Изменятся эти задачи - придется искать что-нибудь новое.
   - Не знаю, - говорю я. - Все это темный лес. Просто меня, как писате-
ля, пугают эти обезьяны. Впрочем, я их и близко не видел.
   - Хотите посмотреть? Я могу это вам устроить, хотя Центр  очень  нео-
хотно выдает разрешения на посещение питомника.
   - Еще бы! Вероятно, зрелище не для слабонервных.
   - Нет, - отвечает он, - просто это отвлекает обезьян.

                                 * * *

   Разрешение приходит через пять дней. Почему-то оно на двух человек.
   Я решаю, что Лой хочет блеснуть перед Лилли, и звоню ей по телефону.
   - Я сегодня занята, - говорит она. - Если не возражаешь, с тобой пое-
дет Тони.
   ...Мы останавливаем автомобиль перед воротами Центра. Висящее на  них
объявление доводит до всеобщего сведения, что въезд общественного транс-
порта на территорию категорически воспрещен.
   Отщелкиваем свой пропуск в маленьком черном аппарате и сразу попадаем
в иной мир.
   Густые нависшие кроны деревьев, посыпанные  розовым  песком  дорожки,
спрятанные в густой зелени белые коттеджи, полная тишина.
   Если бы не вспыхивающие при нашем приближении указатели,  можно  было
подумать, что мы перенеслись на несколько столетий назад.
   Указатели приводят нас к большому  одноэтажному  зданию,  обнесенному
высокий забором.
   Небольшая калитка в заборе заперта. Я нажимаю кнопку звонка, и  через
несколько минут появляется худой, высокий человек,  облаченный  в  синий
халат. Он долго и с явным неудовольствием разглядывает наш пропуск.
   - Ну что ж, заходите!
   Мы идем за ним. В нос нам ударяет запах зверинца. Весь двор  уставлен
клетками, в которых резвятся мартышки.
   - В кабинеты заходить нельзя, - говорит наш проводник.
   - Мы имеем разрешение.
   - Они сейчас работают. Никому не разрешается заходить, когда они  ра-
ботают.
   - Но тут же ясно написано в пропуске, - настаиваю я.
   - Скоро перерыв, они пойдут обедать, тогда и посмотрите.
   Нужно ждать, ничего другого не остается. От нечего делать мы  разгля-
дываем мартышек.
   - А они тут зачем? - спрашивает Тони, указывая на клетки.
   - Не знаю. Я сторож, мое дело их кормить, а что с ними там делают по-
том, меня не касается.
   - Ну их к черту! - говорит Тони. - Поедем домой, Свен.
   - Когда у них обед? - спрашиваю я.
   - А вот сейчас буду звонить.
   Раздается звук колокола. Мартышки прекращают свою возню и припадают к
решеткам.
   Я почему-то испытываю невольное волнение.
   Открываются массивные двери, и из дома выходят пять горилл.
   Мартышки в клетках начинают бесноваться. Они вопят, размахивают рука-
ми, плюют сквозь прутья.
   Гориллы идут медленным шагом, высокомерные, в ярких  халатах,  слегка
раскачиваясь на ходу. Они чем-то удивительно походят на Лоя.
   Рядом с нами истошным голосом вопит маленькая обезьянка  с  детенышем
на руках. Она судорожно закрывает ему ладошкой глаза, но сама  не  может
оторвать взгляда от приближающейся процессии.
   Шум становится невыносимым.
   Тони зажимает уши и отворачивается. Его начинает рвать.
   Гориллы проходят мимо, не удостаивая нас  даже  поворотом  головы,  и
скрываются в маленьком домике, расположенном в конце двора.
   - Все! - говорит сторож. - Через час они пойдут обратно; если хотите,
можете подождать.
   Я подхожу к одной из клеток.
   В глазах маленькой мартышки - тоска и немой вопрос, на который  я  не
могу ответить сам.
   - Бедная девочка! - говорю я. - Тебе тоже не хочется быть хуже  своих
сородичей.
   Она доверчиво протягивает мне лапку.  Я  наклоняюсь  и  целую  тонкие
изящные пальчики.
   Тони трогает меня за рукав.
   - Пойдемте, Свен. Есть предел всему, даже... здравому смыслу.
   Назад мы идем уставшие и злые. Тони что-то насвистывает сквозь  зубы.
Это меня раздражает.
   У поворота на главную аллею стоит обнявшаяся парочка. Я их сразу  уз-
наю. - Снимите шляпу, Свен, - высокопарно произносит Тони. - Сегодня  мы
присутствуем при величайшем эксперименте, кладущем  начало  расширенному
воспроизводству лопоухих.
   Я поворачиваюсь и что есть силы бью кулаком в его ухмыляющийся рот.
   - Вы идеалист, Свен, - говорит Тони, вытирая ладонью кровь с губы.  -
Неисправимый идеалист. И ударить-то по-настоящему не умеете. Бить  нужно
насмерть. Писатель!
   Я приближаюсь к ним, сжав кулаки и проклиная себя за то, что  у  меня
никогда не хватит духа поднять руку на женщину. Тони идет сзади, я слышу
его дыхание у себя за спиной.
   Первой нас замечает Лилли. У нее пьяные, счастливые глаза.
   - Поздравьте нас, мальчики, - говорит она. -  Все  получается  просто
великолепно! И гороскоп изумительный!
   Мы молчим. Лой берет ее под руку, Лилли оборачивается к Тони:
   - Я вернусь через десять  дней.  Пожалуйста,  не  напивайся  до  бес-
чувствия.
   Мы оба глядим им вслед. Когда они доходят до поворота, Тони говорит:
   - Поедем ко мне. У меня есть спирт, полная бутылка спирта.

                                 * * *

   Проходит всего три дня, но мне кажется, что мы постарели за это время
на десяток лет.
   Я улетаю. Тони меня провожает.
   - Вот письмо к Торну, - говорит он, протягивая мне конверт. -  Думаю,
что Тори не откажется вас взять. Ему вечно не хватает людей. Ведь архео-
логия не входит в список официально признанных наук. Приходится рыть ло-
патами.
   - Спасибо, Тони! - говорю я. - По правде сказать, мне совершенно нап-
левать, чем они там роют. Меня интересует совсем другое.
   - Чепуха все это, - говорит Тони, - Двадцатый век.  Не  понимаю,  что
может вас интересовать там.
   - Не знаю. Мне хочется вернуться в прошлое. Понять, где и когда  была
допущена роковая ошибка. Может быть, я напишу исторический роман.
   - Не напишете, - усмехается он, - ведь сами знаете, что не напишете.
   Я смотрю на часы. Пора!
   - Прощайте, Тони!
   - Подождите, Свен! - Он обнимает меня и неловко чмокает в щеку.
   Я поднимаюсь по трапу. Тони смотрит на меня снизу вверх.
   - Скорее возвращайся, Свен!
   - Я вернусь! - кричу я, но шум мотора заглушает мои слова. -  Вернусь
месяцев через шесть!
   Ошибаюсь я ровно на год...

                                 * * *

   Стоит мне снова переступить порог моего дома, как у  меня  появляется
такое ощущение, будто этих полутора лет просто не существовало.  В  мире
все идет по-старому.
   Первым делом я звоню Тони.
   - Здравствуйте, Свен! - говорит он. - Очень рад, что вы уже в городе.
   - Не могу сказать того же о себе, - отвечаю я. - Ну как вы живете?
   Тони мнется.
   - Послушайте, Свен, - говорит он после небольшой паузы, -  вы  сейчас
где?
   - Дома.
   - Можно, я к вам приеду?
   - Ну конечно. Тони!
   Через десять минут раздается звонок в дверь.
   - А вы молодцом, Свен, - говорит он, усаживаясь в кресло. - Вас прос-
то не узнать!
   - Похудел на десять килограммов, - хвастаю я.
   - Ну что ж, могу только позавидовать. Как там Тори?
   - Молодчина Тори! И ребята у него отличные!
   - Будете писать?
   - Вероятно. Нужно еще о многом подумать.
   - Так...
   Мне хочется разузнать о Лилли, но вместо этого я задаю дурацкий  воп-
рос:
   - Как ваши тараканы?
   Лицо Тони расплывается в улыбке.
   - У меня теперь их целая конюшня. Некоторые экземпляры просто велико-
лепны!
   Почему-то мы оба чувствуем себя очень неловко.
   - Жаль, что у меня нечего выпить, - говорю я, - но в экспедиции...
   - Я не пью, - перебивает Тони, - бросил.
   - Вот не ожидал! Вы что, больны?
   - Видите ли, Свен, - говорит он, глядя в пол, -  за  ваше  отсутствие
произошло много событий... У Лилли ребенок.
   - Ну что ж, - говорю я, - она этого хотела. Надеюсь, теперь ее често-
любие удовлетворено?
   Он хмурится:
   - Не знаю, как вам лучше объяснить. Вы помните, был гороскоп.
   - Еще бы!
   - Так вот... по гороскопу все получалось очень  здорово.  Должен  был
родиться мальчик с какими-то необыкновенными способностями.
   - Ну?
   -  Родилась  девочка...  идиотка...  кроме  того...  с...  физическим
уродством.
   У меня такое чувство, будто мне на голову обрушился потолок.
   - Боже! - растерянно шепчу я. - Несчастная Ли! Что же теперь  будет?!
Как все это могло произойти?!
   Тони пожимает плечами:
   - Понятия не имею. Может быть, вообще генетические гороскопы сплошная
чушь, а может, дело в стимуляторах. Они ведь там, в Центре, жрут  всякие
стимуляторы мозговой деятельности лошадиными дозами.
   Я все еще не могу прийти в себя:
   - А что же Ли? Представляю себе, каково это ей!
   - Вы ведь знаете, Лилли не терпит, когда ее жалеют. Она очень  нежная
мать.
   - А Лой? Он у вас бывает?
   - Редко. Работает как одержимый. У него там что-то не ладится,  и  он
совершенно обезумел, сутками не ложится спать.
   - Скажите, Тони, - спрашиваю я, - как вы думаете, можно мне  повидать
Лилли?
   - Можно, - отвечает он, - я за этим и приехал,  только  мне  хотелось
раньше обо всем вас предупредить.

                                 * * *

   - Здравствуй, Свен! - говорит Лилли, - Вот ты и вернулся.
   Она очень мало изменилась, только немного осунулась.
   - Да, - говорю я, - вернулся.
   - Как ты съездил?
   - Хорошо.
   - Будешь что-нибудь писать?
   - Вероятно, буду.
   Молчание.
   - Может быть, вспомним старое, сыграем? - говорит Тони.  -  Смотрите,
какие красавцы! Все как на подбор!
   - Спасибо, - отвечаю я, - что-то не хочется. В следующий раз.
   - Убери своих тараканов, - говорит Ли, - видеть их не могу!
   Только теперь я замечаю, какое у нее усталое лицо.
   Из соседней комнаты доносятся какие-то мяукающие звуки. Лилли вскаки-
вает. Я тоже делаю невольное движение. Она оборачивается в мою  сторону.
В ее глазах бешенство и ненависть.
   - Сиди, подлец! - кричит она мне.
   Я снова сажусь.
   Ее гнев быстро гаснет.
   - Ладно, - говорит она, - все равно, пойдем!
   - Может, не стоит. Ли? - тихо спрашиваю я.
   - Согрей молоко, - обращается она к Тони. - Идем, Свен.
   В кроватке - крохотное, сморщенное личико. Широко открытые глаза  по-
дернуты мутной голубоватой пленкой.
   - Смотри! - Она поднимает одеяло, и мне становится дурно.
   - Ну вот, - говорит Лилли, - теперь ты все знаешь.
   Пока она меняет пеленки, я стараюсь глядеть в другую сторону.
   - Пойдем, - говорит Лилли, - Тони ее покормит.
   Я беру ее за руку:
   - Лилли!
   - Перестань! - Она резко выдергивает свою руку из моей. - Бога  ради,
перестань! Неужели тебе еще мало?
   Мы возвращались в гостиную.
   - Ты знаешь, - говорит Лилли, - я бы, наверное, сошла с ума, если  бы
не Тони. Он о нас очень заботится.
   Я сижу и думаю о том, что я действительно подлец. Ведь все могло быть
иначе, если б тогда...
   Возвращается Тони.
   - Она уснула, - говорит он.
   Лилли кивает головой.
   Нам не о чем говорить. Вероятно, потому, что все мы думаем об одном и
том же.
   - Ну как ты съездил? - снова спрашивает Лилли.
   - Хорошо, - отвечаю я. - Было очень интересно.
   - Будешь что-нибудь писать?
   - Вероятно, буду.
   Лилли щиплет обивку кресла. Она поминутно к чемуто прислушивается.  Я
чувствую, что мое присутствие ее тяготит, но у меня нет сил встать и уй-
ти.
   Я не свожу глаз с ее лица и вижу, как оно внезапно бледнеет.
   - Пой?!
   Я оборачиваюсь к двери. Там стоит Лой. Кажется, он пьян. На нем гряз-
ная рубашка, расстегнутая до пояса, ноги облачены в стоптанные комнатные
туфли. Рот ощерен в бессмысленной улыбке, по подбородку  стекает  тонкая
струйка слюны.
   - Что случилось, Лой?!
   Лой хохочет. Жирный живот колышется  в  такт  под  впалой,  волосатой
грудью.
   - Потеха!
   Он подходит к дивану и валится на него ничком. Спазмы смеха перемежа-
ются с судорожными всхлипываниями.
   - Потеха!... Макс... за неделю... за одну неделю он сделал  все,  над
чем я, дурак, зря бился пять лет... В Центре такое веселье. Обезьяна!
   Мне страшно. Вероятно, это тот страх, который заставляет крысу бежать
с тонущего корабля: Я слышу треск ломающейся обшивки. Бежать!
   - Лой! - Лилли кладет руку на его вздрагивающий от  рыданий  затылок.
Первый раз слышу в ее голосе настоящую нежность. - Не надо, Лой,  нельзя
так отчаиваться, ведь всегда остаются...
   - Тараканы! - кричит Тони. - Остаются тараканы! Делайте ваши  ставки,
господа!

                                 Побег

   - Раз, два, взяли! Раз, два, взяли!
   Нехитрое приспособление - доска, две веревки, и вот уже тяжелая глыба
породы погружена в тележку.
   - Пошел!
   Груз не больше обычного, но маленький человечек в  полосатой  одежде,
навалившийся грудью на перекладину тележки, не может сдвинуть ее с  мес-
та.
   - Пошел!
   Один из арестантов пытается помочь плечом. Поздно! Подходит надсмотр-
щик.
   - Что случилось?
   - Ничего.
   - Давай, пошел!
   Человечек снова пытается рывком сдвинуть груз. Тщетно. От непосильно-
го напряжения у него начинается кашель. Он прикрывает рот рукой.
   Надсмотрщик молча ждет, пока пройдет приступ.
   - Покажи руку.
   Протянутая ладонь в крови.
   - Так... Повернись.
   На спине арестантской куртки - клеймо, надсмотрщик срисовывает его  в
блокнот.
   - К врачу!
   Другой заключенный занимает место больного.
   - Пошел! - Это относится в равной мере к обоим - к тому,  кто  отныне
будет возить тележку, и к тому, кто больше на это не способен.
   Тележка трогается с места.
   - Простите, начальник, нельзя ли...
   - Я сказал, к врачу!
   Он глядит на удаляющуюся сгорбленную спину и еще раз проверяет запись
в блокноте: "ДО 15/13264". Что ж, все понятно. Треугольник-дезертирство,
квадрат - пожизненное заключение, пятнадцатый барак, заключенный тринад-
цать тысяч двести шестьдесят  четыре. Пожизненное  заключение.  Все пра-
вильно, только для этого вот, видно, оно уже приходит к концу. Хлопковые
поля.
   - Раз, два, взяли!

                                 * * *

   Сверкающий полированный металл, стекло, рассеянный свет  люминесцент-
ных ламп, какая-то особая, чувствующаяся на ощупь стерильная чистота.
   Серые, чуть усталые глаза человека в белом халате внимательно  глядят
из-за толстых стекол очков. Здесь, в подземных лагерях Медены, очень це-
нится человеческая жизнь. Еще бы! Каждый заключенный, прежде чем его ду-
ша предстанет перед высшим трибуналом, должен искупить свою  вину  перед
теми, кто в далеких глубинах космоса ведет небывалую в истории битву  за
гегемонию родной планеты. Родине нужен уран. На каждого заключенного да-
но задание, поэтому его жизнь котируется наравне с драгоценной рудой.  К
сожалению, тут такой случай...
   - Одевайся!
   Худые длинные руки торопливо натягивают куртку на костлявое тело.
   - Стань сюда!
   Легкий нажим на педаль, и сакраментальное клеймо перечеркнуто красным
крестом. Отныне заключенный "ДО 15/13264", вновь может именоваться Арпом
Зумби.  Естественное  проявление  гуманности  по  отношению  к тем, кому
предстоит труд на хлопковых полях.
   Хлопковые поля. О них никто толком ничего не знает, кроме  того,  что
оттуда не возвращаются. Ходят слухи, что в знойном, лишенном влаги  кли-
мате человеческое тело за двадцать дней превращается  в  сухой  хворост,
отличное топливо для печей крематория.
   - Вот освобождение от работы. Иди.
   Арп Зумби предъявляет освобождение часовому у дверей  барака,  и  его
охватывает привычный запах карболки. Барак похож на  общественную  убор-
ную. Густой запах карболки и кафель. Однообразие белых  стен  нарушается
только большим плакатом: "За побег - смерть под пыткой". Еще одно свиде-
тельство того, как здесь ценится человеческая жизнь; отнимать  ее  нужно
тоже с наибольшим эффектом.
   У одной из стен нечто вроде огромных сот - спальные  места,  разгоро-
женные на отдельные ячейки. Удобно и гигиенично. На белом пластике видно
малейшее пятнышко. Ячейки же не для комфорта. Тут каторга, а не  санато-
рий, как любит говорить голос, который проводит ежедневную психологичес-
кую зарядку. Деление на соты исключает возможность общаться между  собой
ночью, когда бдительность охраны несколько ослабевает.
   Днем находиться на спальных местах запрещено, и  Арп  Зумби  коротает
день на скамье. Он думает о хлопковых полях. Обыкновенно транспорт  туда
комплектуется раз в две недели. Он забирает заключенных из всех лагерей.
Через два дня после этого сюда привозят  новеньких.  Кажется,  последний
раз это было дней пять назад, когда рядом со спальным местом  Арпа  поя-
вился этот странный тип. Какой-то чокнутый. Вчера за обедом  отдал  Арпу
половину своего хлеба. "На, - говорит, - а то скоро штаны будешь  терять
на ходу". Ну и чудило! Отдать свой хлеб, такого еще Арпу не  приходилось
слышать. Наверное, ненормальный. Вечером что-то напевает перед сном. То-
же, нашел место где петь.
   Мысли Арпа вновь возвращаются к хлопковым полям. Он понимает, что это
конец, но почему-то мало огорчен. За десять лет работы в рудниках привы-
каешь к смерти. И все же его интересует, как там, на хлопковых полях.
   За все время заключения первый день без работы. Вероятно, поэтому  он
так тянется. Арп с удовольствием бы лег и уснул, но это невозможно, даже
с бумажкой об освобождении от работы. Здесь каторга, а не санаторий.
   Возвращаются с работы товарищи Арпа, и к запаху карболки примешивает-
ся сладковатый запах дезактивационной жидкости. Каждый, кто  работает  с
урановой рудой, принимает профилактический душ. Одно из мероприятий, по-
вышающих среднюю продолжительность жизни заключенных.
   Арп занимает свое место в колонне и отправляется на обед.
   Завтрак и обед - такое время, когда охрана сквозь пальцы  смотрит  на
нарушение запрета разговаривать. С набитым ртом много не наговоришь.
   Арп молча съедает свою порцию и ждет команды встать.
   - На! - Опять этот чокнутый предлагает полпайки.
   - Не хочу!
   Раздается команда строиться. Только теперь Арп замечает, что все  пя-
лят на него глаза. Вероятно, из-за красного креста  на  спине.  Покойник
всегда вызывает любопытство.
   - А ну, живей!
   Это относится к соседу Арна. Его ряд уже построился, а он всё еще си-
дит за столом. Они с Арпом встают одновременно, и, направляясь  на  свое
место, Арп слышит еле уловимый шепот:
   - Есть возможность бежать.
   Арп делает вид, что не расслышал. В лагере полно стукачей, и ему сов-
сем не нравится смерть под пыткой. Уж лучше хлопковые поля.

                                 * * *

   Голос то поднимается до крика, от которого ломит виски, то опускается
до еле слышного шепота, заставляющего невольно напрягать слух. Он льется
из динамика, укрепленного в изголовье лежанки. Вечерняя  психологическая
зарядка.
   Знакомый до отвращения баритон разъясняет заключенным всю глубину  их
падения. От этого голоса не уйдешь и не спрячешься. Его не удается  поп-
росту исключить из сознания, как окрики надсмотрщиков. Кажется, уже уда-
лось начать думать о чем-то совсем ином, чем лагерная жизнь, и вдруг не-
ожиданное изменение громкости вновь напрягает внимание. И так три  раза:
вечером перед сном, ночью сквозь сон и утром за пять минут  до  побудки.
Три раза, потому что здесь каторга, а не санаторий.
   Арп лежит, закрыв глаза, и старается думать о хлопковых полях. Заряд-
ка уже кончилась, но ему мешает  ритмичное  постукивание  в  перегородку
между ячейками. Опять этот псих.
   - Ну чего тебе?! - Произносит он сквозь сложенные трубкой руки,  при-
жатые к перегородке.
   - Выйди в уборную.
   Арп сам не понимает, что заставляет его спуститься вниз и направиться
к арке, откуда слышится звук льющейся воды.
   В уборной жарко, ровно настолько, чтобы нельзя было  высидеть  больше
двух минут. С него сходит семь потов раньше, чем появляется новенький.
   - Хочешь бежать?
   - Пошел ты...
   Арп Зумби - стреляная птица, знает все повадки стукачей.
   - Не бойся, - снова торопливо шепчет тот. - Я тут от  Комитета  Осво-
бождения. Завтра мы пытаемся вывезти и переправить в надежное место пер-
вую партию. Ты ничего не теряешь. Вам дадут яд. Если побег не удастся...
   - Ну?
   - Примешь яд. Это же лучше, чем смерть на хлопковых полях. Согласен?
   Неожиданно для самого себя Арп кивает головой.
   - Инструкции получишь утром, в хлебе. Будь осторожен.
   Арп снова кивает головой и выходит.
   Первый раз за десять лет он настолько погружен в мечты, что пропуска-
ет мимо ушей вторую и третью зарядки.

                                 * * *

   Арп Зумби последним стоит в очереди за завтраком. Теперь его место  в
конце хвоста. Всякий, кто освобожден от работы, получает еду позже всех.
   Верзила-уголовник, раздающий похлебку, внимательно смотрит на Арпа и,
слегка ухмыльнувшись, бросает ему кусок хлеба, лежавший отдельно от дру-
гих.
   Расправляясь с похлебкой, Арп осторожно крошит хлеб. Есть! Он  прячет
за щеку маленький комочек бумаги.
   Теперь нужно дождаться, пока колонна уйдет на работу.
   Команда встать. Арп выходит из столовой в конце колонны и,  дойдя  до
поперечной галереи, поворачивает влево. Остальные идут прямо.
   Здесь, за поворотом, Арп в относительной безопасности.  Дневальные  -
на уборке бараков, для смены караула еще рано.
   Инструкция очень лаконична. Арп читает ее три раза и, убедившись, что
все запомнил, вновь комкает бумажку и глотает ее.
   Теперь, когда нужно действовать, его охватывает страх.
   Он колеблется. Смерть на хлопковых полях кажется желанной по  сравне-
нию с угрозой пытки.
   "Яд!"
   Воспоминание о яде сразу успокаивает. В конце концов,  действительно,
что он теряет?!
   Страх, противный, липкий, тягучий  страх  приходит  вновь,  когда  он
предъявляет удостоверение об освобождении от работы часовому на  границе
зоны.
   - Куда?
   - К врачу.
   - Иди!
   Арпу кажется, что его ноги сделаны из ваты. Он медленно бредет по га-
лерее, ощущая спиной опасность. Сейчас раздастся окрик и за ним автомат-
ная очередь. Стреляют в этих случаях по ногам. За побег смерть под  пыт-
кой. Нельзя лишать заключенных такого назидательного зрелища, здесь  ка-
торга, а не санаторий.
   Поворот!
   Арп поворачивает за угол и прислоняется к стене. Он слышит удары сво-
его сердца. Ему кажется, что сейчас он  выблюет  этот  трепещущий  комок
вместе с горечью, поднимающейся из желудка. Холодная испарина  покрывает
тело. Зубы выстукивают непрерывную дрожь. Вот так, под  звуки  барабана,
ведут пойманных беглецов на казнь.
   Проходит целая вечность, прежде чем он решается двинуться дальше.
   Где-то здесь, в нише, должны стоять мусорные баки. Арп еще раз в  уме
повторяет инструкцию. Снова появляется сомнение. А вдруг все подстроено?
Он залезает в бак, а тут его и прихлопнут! И яда никакого нет. Дурак! Не
нужно было соглашаться, пока в руках не будет  яда.  Болван!  Арп  готов
биться головой о стену. Так попасться на удочку какому-то стукачу!
   Вот и баки. Около левого кто-то оставил малярные козлы. Все как в за-
писке. Арп стоит в нерешительности. Пожалуй,  самое  правильное  -  вер-
нуться назад.
   Неожиданно до него доносятся громкие голоса и лай собаки. Обход!  Ду-
мать некогда. С неожиданной легкостью он взбирается на  козлы  и  оттуда
прыгает в бак.
   Голоса приближаются. Он слышит хрип пса, рвущегося с поводка, и  стук
подкованных сапог.
   - Цьщ, Гар!
   - В баке кто-то есть.
   - Крысы, тут их полно.
   - Нет, на крыс он лает иначе.
   - Глупости! Пошли! Да успокой ты его!
   - Тихо, Гар!
   Шаги удаляются.
   Теперь Арп может осмотреться в своем убежище. Бак наполнен  всего  на
одну четверть. О том, чтобы вылезти из него - нечего и думать. До  верх-
него края расстояние в два человеческих роста.  Арп  проводит  рукой  по
стенке и нащупывает два небольших отверстия, о которых говорилось в  за-
писке. Они расположены в выдавленной надписи "Трудовые лагеря",  опоясы-
вающей бак. Через эти отверстия Арпу придется дышать, когда  захлопнется
крышка.
   Когда захлопнется крышка. Арп и без этого чувствует себя  в  ловушке.
Кто знает, чем кончится вся эта затея. Что за  Комитет  Освобождения?  В
лагере ничего о нем не было слышно. Может, это те самые ребята,  которые
помогли ему дезертировать? Зря он их не  послушался  и  пошел  навестить
мать. Там его и застукали. А ведь не будь он таким болваном,  все  могло
бы быть иначе.
   Снова голоса и скрип колес. Арп прикладывает глаз к одному из отверс-
тий и успокаивается. Двое заключенных везут бадью с отбросами. Очевидно,
дневальные по сектору. Они не торопятся. Присев на  тележку,  докуривают
по очереди окурок, выброшенный  кем-то  из  охраны.  Арп  видит  бледные
струйки дыма, и рот его наполняется слюной. Везет же людям!
   Из окурка вытянуто все, что возможно. Бадья ползет вверх. Канат,  ко-
торый ее тянет, перекинут через блок над головой  Арпа.  Арп  прикрывает
голову руками. На него вываливается содержимое бадьи.
   Только теперь, когда заключенные ушли, он замечает,  до  чего  гнусно
пахнет в его убежище.
   Отверстия для дыхания расположены немного выше рта Арпа.  Ему  прихо-
дится сгрести часть отбросов себе под ноги.
   Сейчас нужно быть начеку. Приборка кончается в  десять  часов.  После
этого заполненные мусорные баки отправляются наверх.

                                 * * *

   Неизвестно, откуда она взялась, широкая неструганая доска, перемазан-
ная известкой. Один конец ее уперся в стенку бака у дна,  другой  -  лег
немного выше головы Арпа. Доска, как и козлы, -  свидетельство  чьего-то
внимания к судьбе беглеца. Особенно Арп это чувствует теперь, когда ост-
рый металлический прут проходит сквозь  толщу  отбросов,  натыкается  на
доску и планомерно ощупывает ее сверху донизу. Не будь этой доски... Ка-
жется, осмотр никогда не кончится.
   - Ну что там? - спрашивает хриплый старческий голос.
   - Ничего, просто доска.
   - Давай!
   Легкий толчок, скрип ворота, и бак, раскачиваясь,  начинает  движение
вверх. Временами он ударяется о шахту, и Арп чувствует лицом, прижатым к
стенке, каждый удар. Между его головой и доской небольшое  пространство,
свободное от мусора. Это дает возможность немного отодвигать  голову  от
отверстий при особенно резких качаниях бака.
   Стоп! Последний, самый сильный удар, и с грохотом открывается крышка.
Снова железный прут шарит внутри бака. Опять спасительная доска скрывает
притаившегося под ней, трясущегося от страха человека.
   Теперь отверстия повернуты к бетонной ограде, и весь мир вокруг  Арпа
ограничен серой шероховатой поверхностью.
   Однако этот мир полон давно забытых звуков. Среди них  Арп  различает
шорох автомобильных шин, голоса прохожих и даже чириканье воробьев.
   Равномерное настойчивое постукивание о  крышку  бака  заставляет  его
сжаться в комок. Стуки все чаще, все настойчивее,  все  нетерпеливее,  и
вдруг до его сознания доходит, что это дождь. Только тогда он  понимает,
как близка и как желанна свобода.

                                 * * *

   Все этой ночью похоже на бред. С того момента, когда его вывалили  из
бака, Арп то впадает в забытье, то снова  просыпается  от  прикосновения
крысиных лап. Помойка полна крыс. Где-то рядом идут по шоссе автомобили.
Иногда их фары выхватывают из темноты бугор мусора, за которым притаился
Арп. Крысы с писком ныряют в темноту, царапают его лицо острыми когтями,
огрызаются, если он пытается их отпугнуть,  и  вновь  возвращаются,  как
только бугор тонет во мраке.
   Арп думает о том, что, вероятно, его побег уже обнаружен. Он пытается
представить себе, что сейчас творится в лагере. У него мелькает мысль  о
том, что собаки могли обнаружить его след, ведущий к бакам, и тогда...
   Два ярких пучка света действуют как удар. Арп вскакивает.  Сейчас  же
фары гаснут. Вместо них загорается маленькая лампочка в кабине автомоби-
ля. Это армейский фургон, в каком обычно перевозят  боеприпасы.  Человек
за рулем делает знак Арпу приблизиться.
   Арп облегченно вздыхает. Автомобиль, о котором говорилось в записке.
   Он подходит сзади к  кузову.  Дверь  открывается,  Арп  хватается  за
чьи-то протянутые руки и вновь оказывается в темноте.
   В кузове тесно. Сидя на полу, Арп слышит тяжелое дыхание людей,  ощу-
щает спиной и боками чьи-то тела. Мягко покачиваясь на рессорах,  фургон
тихо мчится во мраке...
   Арп просыпается от света фонаря, направленного  ему  в  лицо.  Что-то
случилось! Исчезло ставшее уже привычным ощущение движения.
   - Разминка! - говорит человек с фонарем. - Можете все выйти  на  пять
минут.
   Арпу совсем не хочется выходить из машины, но сзади на него  напирает
множество тел, и ему приходится спрыгнуть на землю.
   Все беспорядочно сгрудились вокруг кабины водителя, никто не  рискует
отойти от фургона.
   - Вот что, ребята! - говорит их спаситель, освещая фонарем  фигуры  в
арестантской одежде. - Пока все идет благополучно, но до  того,  как  мы
вас доставим на место, могут быть всякие  случайности.  Вы  знаете,  чем
грозит побег?
   Молчание.
   - Знаете. Поэтому Комитет предлагает вам яд.  По  одной  таблетке  на
брата. Действует мгновенно. Принимать только в крайнем случае. Понятно?
   Арп получает свою порцию, завернутую в серебристую  фольгу,  и  снова
влезает в кузов.
   Зажатая в кулаке таблетка дает ему чувство  собственного  могущества.
Теперь тюремщики потеряли над ним всякую власть. С этой мыслью он  засы-
пает...
   Тревога! Она ощущается во всем: в неподвижности автомобиля, в бледных
лицах беглецов, освещаемых светом,  проникающим  через  щели  кузова,  в
громкой перебранке там, на дороге.
   Арп делает движение, чтобы встать, но десятки рук машут,  показывают,
чтобы он не двигался.
   - Военные грузы не осматриваются. - Это голос водителя.
   - А я говорю, что есть приказ. Сегодня ночью...
   Автомобиль срывается с места, и сейчас же вдогонку трещат  автоматные
очереди. С крыши кузова летят щепки.
   Когда Арп наконец поднимает голову, он замечает, что его рука сжимает
чью-то маленькую ладонь. Из-под бритого лба на него глядят черные глаза,
окаймленные пушистыми ресницами. Арестантская одежда не может скрыть де-
вичьей округлости фигуры. На левом рукаве - зеленая звезда. Низшая раса.
   Арп инстинктивно разжимает руку и вытирает  ее  о  штаны.  Общение  с
представителями низшей расы запрещено законами Медены. Недаром  те,  кто
носит звезду, рождаются и умирают в лагерях.
   - Нас ведь не поймают? Правда, не поймают?!
   Дрожащий голосок звучит так жалобно, что Арп, забыв о законе, отрица-
тельно качает головой.
   - Как тебя зовут?
   - Арп.
   - А меня - Жетта.
   Арп опускает голову на грудь и делает вид, что дремлет. Никто ведь не
знает, как отнесутся к подобному общению там, куда их везут.
   Автомобиль свернул с шоссе, и прыгает по ухабам, не сбавляя скорости.
Арпу хочется есть. От голода и тряски его начинает мутить.  Он  пытается
подавить кашель, стесняясь окружающих, но от этого позывы становятся все
нестерпимее. Туловище сгибается пополам, и из горла рвется кашель вместе
с брызгами крови.
   Этот приступ так изматывает Арпа, что нет сил оттолкнуть руку с зеле-
ной звездой на рукаве, вытирающую пот у него со лба.

                                 * * *

   Горячий ночной воздух насыщен  запахами  экзотических  цветов,  полон
треска цикад.
   Сброшена арестантская одежда. Длинная, до пят, холщовая рубаха прият-
но холодит распаренное в бане тело. Арп тщательно очищает ложкой тарелку
от остатков каши.
   В конце столовой, у помоста, сложенного из старых бочонков  и  досок,
стоят трое. Высокий человек с седыми волосами и загорелым  лицом  земле-
пашца, видимо, главный. Второй - миловидный паренек в форме солдата  ар-
мии Медены, тот, кто сидел за рулем автомобиля. Третья - маленькая  жен-
щина с тяжелой рыжей косой, обернутой вокруг головы. Ей очень к лицу бе-
лый халат.
   Они ждут, пока закончится ужин.
   Наконец стихает стук ложек. Главный ловко прыгает на помост.
   - Здравствуйте, друзья!
   Радостный гул голосов служит ответом на это непривычное приветствие.
   - Прежде всего я должен вам сообщить, что вы здесь в полной  безопас-
ности. Месторасположение нашего эвакопункта неизвестно властям.
   На серых изможденных лицах сейчас такое выражение  счастья,  что  они
кажутся даже красивыми.
   - Тут, на эвакопункте, вы должны будете пробыть  от  пяти  до  десяти
дней. Точнее этот срок будет определен  нашим  врачом,  потому  что  вам
предстоит тяжелый, многодневный переход. Место, куда мы вас отведем, ко-
нечно, не рай. Там нужно работать. Каждую пядь земли наших поселений  мы
отвоевываем у джунглей. Однако там вы будете свободны, сможете  обзавес-
тись семьей и трудиться на собственное благо. Жилище на первое время вам
подготовили те, кто прибыл туда раньше вас. Такая уж у нас  традиция.  А
теперь я готов ответить на вопросы.
   Пока задают вопросы, Арп мучительно колеблется. Ему очень хочется уз-
нать, можно ли в этих поселениях жениться на девушке низшей расы. Однако
когда он наконец решился и робко поднял руку, высокий  мужчина  с  лицом
землепашца уже сошел с помоста.
   Теперь к беглецам обращается женщина. У нее тихий  певучий  голос,  и
Арпу приходится напрягать слух, чтобы понять, о чем идет речь.
   Женщина просит всех лечь в постель и ждать медосмотра.
   Арп находит свою койку по навешенной на ней бирке, ложится на хрустя-
щие прохладные простыни и немедленно засыпает.
   Сквозь сон он чувствует, что его поворачивают на бок, ощущает  холод-
ное прикосновение стетоскопа и, открыв глаза, видит маленькую женщину  с
рыжей косой, записывающую что-то в блокнот.
   - Проснулся? - Она улыбается, обнажая ослепительные ровные зубы.
   Арп кивает головой.
   - Ты очень истощен. С легкими тоже не все  в  порядке.  Будешь  спать
семь дней. Сейчас мы тебя усыпим.
   Только теперь Арп замечает какой-то аппарат, придвинутый к постели.
   Женщина нажимает несколько кнопок на белом пульте, в мозг Арпа прони-
кает странный гул.
   - Спать! - раздается далекий-далекий мелодичный голос, и Арп  засыпа-
ет.
   Ему снится удивительный сон, полный солнца и счастья.
   Только во сне возможна такая упоительная медлительность движений, та-
кое отсутствие скованности собственной тяжестью, такая  возможность  па-
рить в воздухе.
   Огромный луг покрыт ослепительно белыми цветами.  Вдалеке  Арп  видит
высокую башню, светящуюся всеми цветами радуги. Арп слегка отталкивается
от земли и медленно опускается вниз. Его непреодолимо влечет к себе сия-
ющая башня, от которой распространяется неизъяснимое блаженство.
   Арп не один. Со всех сторон луга к таинственной башне стремятся люди,
одетые так же, как и он, в длинные белые рубахи. Среди  них  -  Жетта  с
полным подолом белых цветов.
   - Что это? - спрашивает у нее Арп, указывая на башню.
   - Столп Свободы. Пойдем!
   Они берутся за руки и вместе плывут в пронизанном  солнечными  лучами
воздухе.
   - Подожди!
   Арп тоже набирает полный подол цветов, и они продолжают свой путь.
   У подножия башни они складывают цветы.
   - А ну, кто больше?! - кричит Жетта, порхая среди  серых  стеблей.  -
Догоняй!
   Их пример заражает остальных. Проходит немного времени, и все  подно-
жие башни завалено цветами.
   Потом они жгут костры и жарят на огне большие куски мяса, насажденные
на тонкие длинные прутья. Восхитительный запах шашлыка смешивается с за-
пахом горящих сучьев, будит в памяти какие-то воспоминания, очень  древ-
ние и очень приятные.
   Утолив голод, они лежат на земле у костра, глядя на  звезды,  большие
незнакомые звезды в черном-черном небе.
   Когда Арп засыпает у гаснущего костра, в его руке покоится  маленькая
теплая рука.

                                 * * *

   Гаснут костры. Выключены разноцветные лампочки,  опоясывающие  башню.
Внизу, у самой земли, открываются двери, и две исполинские  механические
лапы сгребают внутрь хлопок.
   В застекленном куполе старик с загорелым лицом смотрит на стрелку ав-
томатических весов.
   - В пять раз больше, чем у всех  предыдущих  партий,  -  говорит  он,
включая транспортер. - Боюсь, что при таком сумасшедшем темпе они и  не-
дели не протянут.
   - Держу пари на две бутылки, - весело ухмыляется миловидный  парнишка
в военной форме. - Протянут обычные двадцать дней. Гипноз - великая шту-
ка! Можно подохнуть от смеха, как они жрали эту печеную брюкву! Под гип-
нозом что угодно сделаешь. Правда, доктор?
   Маленькая женщина с тяжелой рыжей косой, обвивающей голову, не  торо-
пится с ответом. Она подходит к окну, включает прожектор  и  внимательно
смотрит на обтянутые кожей, похожие на черепа, лица.
   - Вы несколько преувеличиваете возможности электрогипноза, -  говорит
она, обнажая в улыбке острые зубы вампира. - Мощное  излучение  пси-поля
способно только задать ритм работы и определить некую общность действий.
Основное же - предварительная психическая  настройка.  Имитация  побега,
мнимые опасности - все это создало у них ощущение  свободы,  завоеванной
дорогой ценой. Трудно предугадать, какие колоссальные резервы  организма
могут пробуждаться высшими эмоциями.

                       Предварительные изыскания

   - Послушайте, Ронг. Я не могу пожаловаться  на  отсутствие  выдержки,
но, честное слово, у меня иногда появляется желание стукнуть вас чем-ни-
будь тяжелым по башке.
   Дани Ронг пожал плечами.
   - Не думайте, что мне самому вся эта история доставляет удовольствие,
но я ничего не могу поделать, если контрольная серия опытов...
   - А какого черта вам понадобилось ставить эту контрольную серию?!
   - Вы же знаете, что методика, которой мы пользовались вначале...
   - Не будьте болваном, Ронг!
   Торп Кирби поднялся со стула и зашагал по комнате.
   - Неужели вы так ничего и не поняли? -  Сейчас  в  голосе  Кирби  был
сладчайший мед. - Ваша работа носит сугубо теоретический характер.  Ник-
то, во всяком случае в течение ближайших лет, никаких практических выво-
дов из нее делать не будет. У нас вполне хватит времени, ну, скажем, че-
рез два года, отдельно опубликовать результаты контрольной серии и,  так
сказать, уточнить теорию.
   - Не уточнить, а опровергнуть.
   - О господи! Ну хорошо, опровергнуть, но только не сейчас. Ведь после
той шумихи, которую мы подняли...
   - Мы?
   - Ну пусть я. Но поймите наконец, что, кроме вашего дурацкого самолю-
бия, есть еще интересы фирмы.
   - Это не самолюбие.
   - А что?
   - Честность.
   - Честность! - фыркнул Кирби. - Поверьте моему опыту.  Вы,  вероятно,
слышали о препарате Тервалсан. Так известно ли вам...
   Ронг закрыл глаза, приготовившись выслушать одну из  сногсшибательных
историй, в которой находчивость Торпа Кирби, его умение разбивать  козни
врагов, его эрудиция и ум должны были служить примером стаду овец,  опе-
каемому все тем же Торпом Кирби.
   "Откуда этот апломб? - думал Ронг, прислушиваясь к рокочущему барито-
ну шефа. - Ведь он ни черта не смыслит. Краснобай и пустомеля!"
   - ...Надеюсь, я вас убедил?
   - Безусловно. И если вы рискнете опубликовать  результаты  работ  без
контрольной серии, я всегда найду способ...
   - Ох, как мне хочется сказать вам несколько теплых слов! Но что  тол-
ку, если вы даже не обижаетесь?! Первый раз вижу такую толстокожую...
   - Вас удивляет, почему я не реагирую на ваши грубости?
   - Ну?
   - Видите ли, Кирби, - тихо сказал Ронг, - часто каждый из  нас  руко-
водствуется в своих поступках какимто примером. Мое отношение к  вам  во
многом определяется случаем, который мне довелось наблюдать  в  детстве.
Это было в зоологическом саду. У клетки с обезьянами стоял старый  чело-
век и кидал через прутья конфеты. Вероятно, он делал это с самыми лучши-
ми намерениями. Однако когда  запас  конфет  в  его  карманах  кончился,
обезьяны пришли в ярость. Они сгрудились у решетки и, прежде чем  старик
успел опомниться, оплевали его с ног до головы.
   - Ну и что?
   - Он рассмеялся и пошел прочь. Вот тогда я понял, что настоящий чело-
век не может обидеться на оплевавшую его обезьяну. Ведь это всего-навсе-
го обезьяна.
   - Отличная история! - усмехнулся Кирби. - Мне больше всего в ней пон-
равилось, что он все-таки ушел оплеванный. Пример поучительный.  Смотри-
те, Ронг, как бы...
   - Все понятно, Кирби. Теперь скажите, сколько времени вы сможете  еще
терпеть мое присутствие? Дело в том, что мне хочется закончить последнюю
серию опытов, а для этого потребуется по меньшей мере...
   - О, не будем мелочны! Я не тороплюсь и готов ждать хоть до  завтраш-
него утра.
   - Ясно.
   - Послушайте, Дан. - В голосе Кирби вновь появились задушевные нотки.
- Не думайте только, ради бога, что это результат какой-то личной непри-
язни. Я вас очень высоко ценю как ученого, но вы сами понимаете...
   - Понимаю.
   - Я знаю, как трудно сейчас в Дономаге найти приличную работу  биохи-
мику. Вот телефон и адрес. Они  прекрасно  платят,  и  работа,  кажется,
вполне самостоятельная. С нашей стороны  можете  рассчитывать  на  самые
лучшие рекомендации.
   - Еще бы.
   - Кстати, надеюсь, вы не забыли, что при  поступлении  сюда  вы  дали
подписку о неразглашении?..
   - Нет, не забыл.
   - Отлично! Желаю успеха! Если у вас появится желание как-нибудь зайти
ко мне домой вечерком поболтать, просто  так,  по-дружески,  буду  очень
рад.
   - Спасибо.

                                 * * *

   - Доктор Ронг?
   - Да.
   - Господин Латиани вас ждет. Сейчас я ему доложу.
   Ронг оглядел приемную. Ничего не скажешь, дело, видно, поставлено  на
широкую ногу. Во всяком случае, денег на обстановку не жалеют. Видно...
   - Пожалуйста!
   Ступая по мягкому ковру, он  прошел  в  предупредительно  распахнутую
дверь. Навстречу ему поднялся из-за стола высокий лысый человек с  мато-
во-бледным лицом.
   - Очень приятно, доктор Ронг! Садитесь, пожалуйста.
   Ронг сел.
   - Итак, если я правильно понял доктора Кирби, вы бы не возражали про-
тив перехода на работу к нам?
   - Вы правильно поняли доктора Кирби, но я вначале хотел  бы  выяснить
характер работы.
   - Разумеется. Если вы ничего не имеете против, мы об  этом  поговорим
немного позже, а пока я позволю себе задать вам несколько вопросов.
   - Слушаю.
   - Ваша работа у доктора Кирби. Не вызван ли ваш  уход  тем,  что  ре-
зультаты вашей деятельности не оправдали первоначальных надежд?
   - Да.
   - Не была ли сама идея...
   Ронг поморщился.
   - Простите, но я связан подпиской, и мне бы не хотелось...
   - Помилуй бог! Меня вовсе не интересуют секреты фирмы. Я просто хотел
узнать, не была ли сама  идея  несколько  преждевременной  при  нынешнем
уровне науки... Ну, скажем, слегка фантастической?
   - Первоначальные предположения не оправдались. Поэтому, если вам нра-
вится, можете считать их фантастическими.
   - Отлично! Второй вопрос: употребляете ля вы спиртные напитки?
   "Странная манера знакомиться  с  будущими  сотрудниками",  -  подумал
Ронг.
   - Обета трезвости я не давал, - резко ответил он, - но на  работе  не
пью. Пусть вас это не тревожит.
   - Ни в коем случае, ни в коем случае! - Казалось, Латиани был в  вос-
торге. - Ничто так не возбуждает  воображение,  как  рюмка  коньяку.  Не
правда ли? Поверьте, нас это совершенно не смущает. Может быть, наркоти-
ки?..
   - Извините, - сказал, поднимаясь, Ронг, - не думаю,  что  разговор  в
этом тоне...
   Латиани вскочил.
   - Да что вы, дорогой доктор Ронг? Я не хотел вас обидеть. Просто уче-
ные, работающие у нас над Проблемой, пользуются полной свободой в  своих
поступках, и мы не только не запрещаем им прибегать в служебное время  к
алкоголю и наркотикам, но даже поощряем...
   - Что поощряете?
   - Все, что способствует активизации воображения.
   Это было похоже на весьма неуклюжую мистификацию.
   - Послушайте, господин Латиани, - сказал Ронг, - может быть, вы  вна-
чале познакомите меня с сущностью Проблемы, а потом будет  видно,  стоит
ли нам говорить о деталях.
   Латиани усмехнулся.
   - Я бы охотно это сделал, уважаемый доктор Ронг, но ни я, ни  ученые,
работающие здесь, не имеют ни малейшего понятия, в чем эта Проблема зак-
лючается.
   - То есть как это не имеют?
   - Очень просто. Проблема зашифрована в программе машины.  Вы  выдаете
идеи, машина их анализирует. То, что непригодно, отбрасывается, то,  что
может быть впоследствии использовано, запоминается.
   - Для чего это нужно?
   - Видите ли, какого бы совершенства ни достигла машина, ей всегда бу-
дет не хватать основного - воображения. Поэтому там, где речь идет о по-
исках новых идей, машина беспомощна. Она не может выйти за пределы логи-
ки.
   - И вы хотите...
   - Использовать в машине человеческое воображение. Оно никогда не  те-
ряет своей ценности. Даже бред шизофреника слагается из вполне  конкрет-
ных представлений, пусть в самых фантастических сочетаниях. Вы меня  по-
нимаете?
   - Квант мысли, - усмехнулся Ронг. - И таким способом вы хотите решить
сложную биохимическую проблему?
   - Я разве сказал, что она биохимическая?
   - Простите, но в таком случае зачем же...
   - Мы пригласили вас?
   - Вот именно.
   - О, у нас работают ученые всех специальностей:  физики,  математики,
физиологи, конструкторы, психиатры, кибернетики и даже один астролог.
   - Тоже ученый?
   - В своем роде, в своем роде.
   Ронг в недоумении потер лоб.
   - Все же я не понимаю, в чем должны заключаться мои обязанности?
   - Вы будете ежедневно приходить сюда к одиннадцати часам утра и нахо-
диться в своем кабинете четыре часа. В течение этого времени  вы  должны
думать - неважно о чем, лишь бы это имело  какое-то  отношение  к  вашей
специальности. Чем смелее гипотезы, тем лучше.
   - И это все?
   - Все. Первое время вы будете получать три тысячи соле в месяц.
   Ого! Это в три раза превышало оклад, который Ронг получал, работая  у
Кирби.
   - В дальнейшем ваша оплата будет автоматически повышаться  в  зависи-
мости от количества идей, принятых машиной.
   - Но я ведь экспериментатор.
   - Великолепно! Вы можете ставить мысленные эксперименты.
   - Откуда же я буду знать их результаты?  Для  этого  нужны  настоящие
опыты.
   - Это вам они нужны. Машина пользуется такими методами анализа, кото-
рые позволяют определить результат без проведения самого эксперимента.
   - Но я хоть буду знать этот результат?
   - Ни в коем случае. Машина не выдает никаких данных до полного  окон-
чания работы над Проблемой.
   - И тогда?..
   - Не знаю. Это вне моей компетенции. Вероятно, есть группа лиц, кото-
рая будет ознакомлена с результатами. Мне эти люди неизвестны.
   Ронг задумался.
   - Откровенно говоря, я в недоумении, - сказал он. - Все это так  нео-
бычно.
   - Несомненно.
   - И я сомневаюсь, чтобы из этого вообще что-нибудь вышло.
   - Это уже не ваша забота, доктор Ронг. От вас требуются только  идеи,
повторяю, неважно какие, но достаточно смелые. Все остальное сделает ма-
шина. Помните, что, во-первых, вы не один, а во-вторых,  сейчас  ведутся
только предварительные изыскания. Сама  работа  над  Проблемой  начнется
несколько позже, когда будет накоплен достаточный материал.
   - Последний вопрос, - спросил Ронг. - Могу ли я, находясь здесь, про-
должать настоящую научную работу?
   - Это нежелательно, - ответил, подумав, Латиани, - никакой системати-
ческой работы вы не должны делать. Одни предположения, так  сказать,  по
своему усмотрению. Подписки мы с вас не берем.
   - Ну что ж, - вздохнул Ронг, - давайте попробуем, хотя я не знаю...
   - Прекрасно! Пойдемте, я покажу вам ваш кабинет.

                                 * * *

   Гигантский спрут раскинул свои щупальца на площади  в  несколько  сот
квадратных метров. Розовая опалесцирующая жидкость пульсировала в  проз-
рачных трубах, освещаемая светом мигающих ламп. Красные, фиолетовые, зе-
леные блики метались среди нагромождения причудливых аппаратов,  вспыхи-
вали на матовой поверхности экранов, тонули в хаотическом сплетении  ан-
тенн и проводов.
   Кибернетический Молох переваривал жертвоприношения своих подданных.
   Латиани постучал кулаком по прозрачной стене, отгораживающей машинный
зал:
   - Крепче броневой стали. Неплохая защита от всяких случайностей, а?
   Ронг молча кивнул головой, пораженный  масштабами  и  фантастичностью
этого сооружения.
   Напротив машинного зала располагалось множество дверей, обитых черной
кожей. Латиани открыл одну из них.
   - Вот ваш кабинет, - сказал он, укрепляя на двери картиночку с  изоб-
ражением ромашки. - Многие из наших сотрудников по  разным  соображениям
не хотят афишировать свою работу у нас, да и мы в этом не  заинтересова-
ны. Придется вам ориентироваться по этой карточке. Вот ключ. Вход в  чу-
жие кабинеты категорически запрещен.  Библиотека  -  в  конце  коридора.
Итак, завтра в одиннадцать часов.
   Ронг заглянул в дверь. Странная обстановка для  научной  работы.  Не-
большая комната. Фонарь под потолком, украшенный изображениями драконов,
освещает ее скупым светом. Окон нет. Вдоль стены - турецкий  диван,  по-
душки на нем. Над диваном непонятное  сооружение,  напоминающее  корыто.
Рядом - низкий столик, уставленный бутылками с яркими этикетками и коро-
бочками с какими-то снадобьями. Даже письменного стола нет.
   Латиани заметил недоумение Ронга.
   - Не удивляйтесь, дорогой доктор. Скоро вы ко всему  привыкнете.  Это
определяется спецификой нашей работы.

                                 * * *

   "...Думай, думай, думай! О чем думать? Все равно о чем, только думай,
тебе за это платят деньги. Выдвигай гипотезы, чем смелее, тем лучше. Ну,
думай! Скотина Кирби! Если он посмеет опубликовать результаты без  конт-
рольной серии... Не о том! Думай! О чем же думать? У, дьявол!"
   Уже пять дней Ронг регулярно является на работу, и каждый раз  повто-
ряется одно и то же.
   "Думай!"
   Ему кажется, что даже под угрозой пытки он не  способен  выдавить  из
себя хоть какую-нибудь мыслишку.
   "Думай!"
   Махнув рукой, он встает с дивана и направляется в библиотеку.
   На полках царит хаос. Книги по ядерной физике,  биологии,  математике
валяются вперемешку с руководствами по хиромантии, описаниями  телепати-
ческих опытов, пергаментными свитками на неизвестных  Ронгу  языках.  На
столе - большой фолиант в потертом переплете из свиной  кожи  "ЧЕРНАЯ  И
БЕЛАЯ МАГИЯ".
   "А, все равно, чем бессмысленнее, тем лучше!"
   Сунув книгу под мышку, Ронг плетется в свой кабинет.
   Лежа на диване, он лениво листает пожелтевшие страницы  с  кабалисти-
ческими знаками.
   Занятно. Некоторые фигуры чем-то  напоминают  логические  структурные
обозначения.
   "Кто знает, может быть, вся эта абракадабра попросту является  зашиф-
ровкой каких-то логических понятий", - мелькает у него мысль.
   В сооружении над диваном раздается громкое чавканье.
   Вспыхивает и гаснет зеленый сигнал. Похоже,  что  машине  понравилась
эта мысль.
   "Сожрала?! Ну, думай, Ронг, дальше. О чем думать? Все  равно,  только
думай!"
   Ронг швыряет в угол книгу, наливает из бутылки, стоящей  на  столике,
стакан темной ароматной жидкости и залпом опорожняет его.
   "Думай!"

                                 * * *

   - Интересуетесь, как наша коровка пережевывает жвачку?
   Ронг обернулся. Рядом с ним стоял обрюзгший человек в помятом  костю-
ме, с лицом, покрытым жесткой седой щетиной. Резкий запах винного  пере-
гара вырывался изо рта вместе с сиплым астматическим дыханием.
   - Да, действительно, похоже.
   - Только подумать, - Собеседник Ронга стукнул кулаком  по  прозрачной
перегородке. - Только подумать, что я отдал пятнадцать лет жизни на соз-
дание этой скотины!
   - Вы ее конструировали? - спросил Ронг.
   - Ну не я один, но все же многое из того, что вы здесь видите, - дело
рук Яна Дорика.
   Ронгу было знакомо это имя. Блестящий кибернетик, некогда один из са-
мых популярных людей в Дономаге. Его работы всегда были  окутаны  дымкой
таинственности.  Генерал  Дорик  возглавлял  во  время  войны  "Мозговой
трест", объединяющий ученых самых разнообразных  специальностей.  Однако
вот уже пять лет о нем ничего не было слышно.
   Ронг с любопытством на него посмотрел.
   - Значит, это вы составитель программы? - спросил он.
   - Программы! - Лицо Дорика покрылось красными пятнами. - Черта с два!
Я тут такой же кролик, как и вы. Никто из работающих здесь не  имеет  ни
малейшего представления о Проблеме. Они слишком осторожны для этого.
   - Кто они?
   - Те, кто нас нанимает.
   - Латиани?
   - Латиани - это пешка, подставное лицо. Даже он, вероятно,  не  знает
истинных хозяев.
   - Почему же все держится в таком секрете?
   Дорик пожал плечами.
   - Очевидно, это вытекает из характера Проблемы.
   - А вы что тут делаете? - спросил Ронг.
   - С сегодняшнего дня - ничего. Меня уволили... Слишком бедная, видишь
ли, у меня фантазия.
   Дорик снова ударил кулаком по перегородке.
   -  Смотрите,  вот  он,  паразит,  питающийся  соками  нашего   мозга.
Бесстрастная самодовольная скотина! Еще бы! Что  значат  такие  муравьи,
как мы, по сравнению с этой пакостью, спрятанной за  прозрачную  броню?!
Ведь она к тому же бессмертна!
   - Ну, знаете ли, - сказал Ронг, - каждая машина тоже...
   - Смотрите! - Дорик ткнул пальцем. - Вы видите этих черепашек?
   Ронг взглянул по направлению протянутой руки.  Среди  путаницы  ламп,
конденсаторов и сопротивлений двигались два аппарата, похожих на черепа-
шек.
   - Вижу.
   - Все схемы машины дублированы. Если в одной из них  вышел  из  строя
какой-нибудь элемент, автоматически  включается  запасная  схема.  После
этого та черепашка, которая находится ближе к месту аварии, снимает  де-
фектную деталь и заменяет ее  новой,  хранящейся  в  запасных  кладовых,
разбросанных по всей машине. Не правда ли, здорово?
   - Занятно.
   - Это мое изобретение, - самодовольно сказал Дорик. - Абсолютная  на-
дежность всей системы. Ну, прощайте! Вам нельзя со  мной  разговаривать,
узнает Латиани, не оберетесь неприятностей. Только знаете что. - Он  по-
низил голос до шепота. - Мой вам совет: сматывайте поскорее удочки.  Это
плохо кончится, поверьте моему опыту.
   Дорик вытащил из кармана клетчатый платок, громко высморкался и, мах-
нув на прощание рукой, зашагал к выходу.

                                 * * *

   "Не думай о Дорике, не думай о  Кирби,  не  думай  о  Латиани,  думай
только о научных проблемах. Чем смелее предположения, тем лучше,  думай,
думай, думай, думай. Не думай о Дорике..."
   Ронг взглянул на часы. Слава богу! Рабочий день окончен,  можно  идти
домой.
   Он был уже на полпути к выходу, когда одна из дверей резко  распахну-
лась и в коридор, спотыкаясь, вышла молодая женщина.
   - Нода?!
   - А, Дан! Оказывается, и вы здесь?
   - Что вы тут делаете? - спросил Ронг. - Разве ваша работа в универси-
тете?..
   - Длинная история, Дан. Ноды Сторн больше нет. Есть эта... как  ее...
хризантема... математик на службе у машины, краса и гордость.  Проблемы.
- Она криво усмехнулась.
   Только сейчас Ронг обратил внимание на мертвенную бледность ее лица и
неестественно расширенные зрачки.
   - Что с вами, Нода?
   - Ерунда! Это героин. Слишком много героина за последнюю неделю. Зато
что я им сегодня выдала! Фантасмагория в шестимерном  пространстве.  Ух,
даже голова кружится! - Пошатнувшись, она схватила Ронга за плечо.
   - Пойдемте, - сказал он, беря ее под руку. - Я отвезу вас домой. Ведь
вы совершенно больны...
   - Я не хочу домой. Там... Послушайте, Дан, у вас бывают галлюцинации?
   - Пока еще нет.
   - А у меня бывают. Наверное, от героина.
   - Вам нужно немедленно лечь в постель!
   - Я не хочу в постель. Мне хочется есть. Я ведь три  дня...  Повезите
меня куда-нибудь, где можно поесть. Только чтобы там были люди  и...  эт
а... как называется?.. Ну, словом, музыка.

                                 * * *

   Нода, морщась, проглотила несколько ложек супа и отодвинула тарелку.
   - Больше не могу. Послушайте, Дан, вы-то как туда попали?
   - В общем, случайно. А вы давно?
   - Давно. Уже больше шести месяцев.
   - Но почему? Ведь ваше положение в университете...
   - Ох, Дан! Все это началось очень давно, еще в студенческие годы.  Вы
помните наши вечеринки? Обычная щенячья бравада. Наркотики. Вот и втяну-
лась. А они ведь все знают, вероятно, следили. Предложили работу. Платят
отлично, героину - сколько угодно. Раньше не понимала, что там творится,
а теперь, когда начала догадываться...
   - Вы имеете в виду Проблему? Вам что-нибудь о ней известно?
   - Очень мало, но ведь я аналитик. Когда у меня возникли подозрения, я
разработала систему определителей. Начала систематизировать все, что ин-
тересует машину, и тогда...
   Она закрыла лицо руками.
   - Ух, Дан, как все это страшно! Самое ужасное, что мы с  вами  беспо-
мощны. Ведь программа машины никому не известна, а тут еще вдобавок доб-
рая треть наркоманов и алкоголиков, работающих на нее,  бывшие  военные.
Вы представляете себе, на что они способны?!
   - Вы думаете, - спросил Ронг, - что Проблема имеет отношение к  како-
му-то новому оружию? Но тогда почему они пригласили меня? Ведь я  биохи-
мик.
   Нода залилась истерическим смехом.
   - Вы ребенок. Дан! Они ищут новые идеи главным образом в  пограничных
областях различных наук. Перетряхивают все, что когда-либо было известно
человечеству. С незапамятных времен. Сопоставляют и анализируют.  -  Она
понизила голос. - Вы знаете, есть мнимости в геометрии. Никто никогда не
думал об их физическом смысле. Однако когда человек... ну, словом, геро-
ин... мало ли какой бред тогда лезет в голову. Так вот, все, что я тогда
думала по этому поводу, машина сожрала без остатка. А разве вы не  заме-
чали, что лампочка над вашей головой часто вспыхивает при самых  неверо-
ятных предположениях?
   Ронг задумался.
   - Пожалуй, да. Однажды - это было к концу рабочего дня, я был утомлен
и плохо себя чувствовал - мне пришла в голову дикая мысль, что, если  бы
кровь, кроме гемоглобина, содержала еще хлорофилл, можно  было  бы  осу-
ществить газовый обмен в организме  по  замкнутому  циклу.  Правда,  тут
встала бы проблема превращения кожных покровов в прозрачные.
   - И что же? - Нода вся подалась к Ронгу. - Как она на это  реагирова-
ла?
   - Зачавкала, как свинья, жрущая похлебку.
   - Вот видите! Я была уверена, что здесь должно быть что-то в этом ро-
де!
   - Не знаю, - задумчиво произнес Ронг, - все это очень странно,  но  я
не думаю, чтобы какое-либо оружие могло быть создано на базе таких...
   - Вероятно, это не оружие, - перебила Нода. - Но если мои  подозрения
правильны, то эта кучка маньяков получит в свои руки жуткие средства по-
рабощения. Не зря они не жалеют денег и ни перед чем не останавливаются,
чтобы заполучить в свои лапы нужных им ученых.
   - Но что мы с вами можем сделать, Нода?
   - Мне нужно еще два дня, чтобы закончить проверку моей гипотезы. Если
все подтвердится, мы должны будем попытаться предать все огласке.  Может
быть, газеты...
   - Кто нам поверит?
   - Тогда мы должны будем уничтожить машину, - сказала она, вставая.  -
А теперь. Дан, отвезите меня домой. Мне нужно выспаться перед завтрашним
поединком.

                                 * * *

   Прошло два дня. Ронгу больше не удавалось переговорить с Нодой. Дверь
ее кабинета всегда была заперта изнутри. На стук никто не отзывался.
   Ронг не мог отделаться от тревожных предчувствий.
   Тщетно он поджидал Ноду у выхода. Либо она не покидала кабинета, либо
Латиани уже кое о чем пронюхал и успел принять контрмеры.
   Было около трех часов, когда слух Ронга резанул пронзительный женский
вопль. Он выбежал в коридор и увидел двух верзил в белых халатах,  воло-
чивших Ноду. Ронг бросился к ним.
   - Меня увозят, - крикнула Нода, - наверное, они... - Ей не дали дого-
ворить, один из санитаров зажал ей ручищей рот.
   Ронг схватил его за воротник.
   - Стукни его, Майк, - проревел тот, вертя шеей. - Они все тут  сумас-
шедшие!
   Ронг почувствовал тупую боль в виске. Перед глазами вспыхнули разноц-
ветные круги...

                                 * * *

   - Где Латиани?
   - Он уехал минут тридцать назад. Сегодня не вернется.
   Ронг рванул дверь. Кабинет был пуст.
   - Куда увезли Ноду Сторн?!
   Лицо секретарши выразило изумление.
   - Простите, доктор Ронг, но я не поняла...
   - Бросьте прикидываться  дурочкой!  Я  спрашиваю,  куда  увезли  Ноду
Сторн?!
   - Право, я ничего не знаю. Может быть, господин Латиани...
   Отпихнув ногой стул, Ронг бросился вниз.
   Нужно было принимать решение.
   Ясно. Ноду убрали потому, что она достаточно близко подошла к разгад-
ке этой преступной тайны. Нет ничего  проще,  чем  объявить  сумасшедшей
женщину, у которой нервная система  расшатана  постоянным  употреблением
наркотиков.
   Ронг вернулся в свой кабинет.
   Откинувшись на подушки, он пытался привести в порядок мысли, мелькав-
шие в голове.
   Найти Ноду будет очень трудно. Вероятно, они держат  ее  в  одной  из
психиатрических лечебниц под вымышленным именем. Даже если это  не  так,
то все равно медицинские учреждения подобного рода очень неохотно выдают
справки о своих пациентах. Да и кто он такой, чтобы требовать у них све-
дений? Насколько ему было известно, родственников у нее нет. Можно обша-
рить всю Дономагу и ничего не добиться.
   Ведь пока машина работает, каждый день неуклонно приближает  страшную
развязку. О, черт! Если б можно было бы  проникнуть  за  эту  прозрачную
броню!
   Ронг вспомнил двух черепашек, которых показывал ему Дорик. Даже  если
каким-то чудом удалось бы вывести из строя машину, те ее сразу реставри-
ровали бы. Ведь им достаточно получить  сигнал...  Стоп!  Это,  кажется,
мысль!
   От напряжения лоб Ронга покрылся каплями пота.
   Полученный сигнал о неисправности какого-либо элемента заставляет че-
репаху идти к месту аварии, чтобы сменить негодную  деталь  запасной.  А
если сделать так, чтобы было наоборот, - отсутствие сигнала побуждало бы
заменить годную деталь вышедшей из строя? Но что для этого  нужно?  Оче-
видно, где-то в схеме нужно переключить вход на выход. Изменить  направ-
ление сигнала, и программа на самосохранение у машины превратится в  ма-
нию самоубийства.
   Внезапно наверху что-то щелкнуло, и вспыхнул зеленый сигнал.
   "Ага! А ну, дальше! Как проникнуть за броню, чтобы  переключить  кон-
такты? Это нужно сделать у обеих черепах. Ура!  Молодчина,  Ронг!  Слава
богу, что их две! Пусть переключат вводы друг у друга".
   Многочисленные реле непрерывно щелкали  над  головой  Ронга.  Зеленый
сигнал светился ярким светом.
   Машина явно заинтересовалась этой идеей. Однако еще нельзя  было  по-
нять, сделает ли она из нее какие-либо практические выводы.
   Ронг вышел в коридор. Черепашки прекратили свой бег и  стояли,  уста-
вившись друг на друга красными глазами. Ронг приник к перегородке.
   Прошло несколько минут, и вот одна из черепашек начала ощупывать дру-
гую тонкими паучьими лапками. Затем неуловимо быстрым движением откинула
на ней крышку...

                                 * * *

   Теперь все сомнения исчезли. Обе черепашки вновь двигались вдоль  ма-
шины, снимая многочисленные конденсаторы и сопротивления. Судя  по  ско-
рости, с какой они это проделывали, через несколько часов все будет кон-
чено. Ронг усмехнулся. Больше ему здесь нечего было делать.

                                 * * *

   На следующее утро Ронг влетел в кабинет Латиани.
   - А, доктор Ронг! - На губах Латиани появилась насмешливая улыбка.  -
Могу вас поздравить. С сегодняшнего дня ваш оклад  увеличен  на  пятьсот
соле. Эта идея насчет черепашек дала нам возможность значительно  увели-
чить надежность машин. Просто удивительно, как мы раньше не предусмотре-
ли возможность подобной диверсии.
   Ронг схватил его за горло.
   - Говорите, куда вы запрятали Ноду Сторн?!
   - Спокойно, Ронг! - Латиани резким ударом отбросил его  в  кресло.  -
Никуда ваша Нода не денется. Недельку полечится от истерии и снова  вер-
нется к нам. Так уже  было  несколько  раз.  Ее-то  мы  с  удовольствием
возьмем назад, хотя предварительные изыскания уже закончены. Сегодня ма-
шина начнет выдавать продукцию - тысячу научно-фантастических романов  в
год. Мы в это дело вложили более ста миллионов соле, а вы, осел  эдакий,
чуть было все нам не испортили. Хорошо, что автоматическая защита,  пре-
дусмотренная Дориком, вовремя выключила ток.

                        Тревожных симптомов нет

                                   1

   - Не нравятся мне его почки, - сказал Крепc.
   Леруа взглянул на экран.
   - Почки как почки. Бывают хуже. Впрочем,  кажется,  регенерированные.
Что с ними делали прошлый раз?
   - Сейчас проверю. - Крепс набрал шифр на диске автомата.
   Леруа откинулся на спинку кресла и что-то пробормотал сквозь зубы.
   - Что вы сказали? - переспросил Крепс.
   - Шесть часов. Пора снимать наркоз.
   - А что будем делать с почками?
   - Вы получили информацию?
   - Получил. Вот она. Полное восстановление лоханок.
   - Дайте сюда.
   Крепс знал манеру шефа не торопиться с ответом и терпеливо ждал.
   Леруа отложил пленку и недовольно поморщился.
   - Придется регенерировать. Заодно задайте программу  на  генетическое
исправление.
   - Вы думаете, что?..
   - Безусловно. Иначе за пятьдесят лет они не пришли бы в такое состоя-
ние.
   Крепс сел за перфоратор. Леруа молчал, постукивая карандашом  о  край
стола.
   - Температура ванны повысилась на  три  десятых  градуса,  -  сказала
сестра.
   - Дайте глубокое охлаждение до... - Леруа запнулся. - Подождите  нем-
ного. Ну, что у вас с программой? - обратился он к Крепсу.
   - Контрольный вариант в машине. Сходимость девяносто три процента.
   - Ладно, рискнем. Глубокое охлаждение на двадцать  минут.  Вы  поняли
меня? На двадцать минут глубокое охлаждение. Градиент - полградуса в ми-
нуту.
   - Поняла, - ответила сестра.
   - Не люблю я возиться с наследственностью, - сказал Леруа. -  Никогда
не знаешь толком, чем это все кончится.
   Крепс повернулся к шефу.
   - А по-моему, вообще все это мерзко. Особенно инверсия памяти. Вот бы
никогда не согласился.
   - А вам никто и не предложит.
   - Еще бы! Создали касту бессмертных, вот и танцуете все перед ними на
задних лапках.
   Леруа устало закрыл глаза.
   - Вы для меня загадка. Крепс. Порою я вас просто боюсь.
   - Что же во мне такого страшного?
   - Ограниченность.
   - Благодарю вас.
   - Минус шесть, - сказала сестра.
   - Достаточно. Переключайте на регенерацию.
   Фиолетовые блики вспыхнули на потолке операционного зала.
   - Обратную связь подайте на матрицу контрольного варианта программы.
   - Хорошо, - ответил Крепс.
   - Наследственное предрасположение, - пробормотал Леруа. - Не люблю  я
возиться с такими вещами.
   - Я тоже, - сказал Крепс. - Вообще все это мне не по нутру. Кому  это
нужно?
   - Скажите, Крепс, вам знаком такой термин, как борьба за  существова-
ние?
   - Знаком. Учил в детстве.
   - Это совсем не то, что я имел в виду, - перебил Леруа. - Я говорю  о
борьбе за существование целого биологического вида, именуемого  в  древ-
ности Хомо сапиэнс.
   - И для этого нужно реставрировать монстров столетней давности?
   - До чего же вы все-таки тупы, Крепс! Сколько вам лет?
   - Тридцать.
   - А сколько лет вы работаете физиологом?
   - Пять.
   - А до этого?
   Крепс пожал плечами.
   - Вы же знаете не хуже меня.
   - Учились?
   - Учился.
   - Итак, двадцать пять лет - насмарку. Но ведь  вам  для  того,  чтобы
что-то собой представлять, нужно к тому же стать математиком, кибернети-
ком, биохимиком, биофизиком - короче говоря, пройти еще четыре универси-
тетских курса. Прикиньте-ка, сколько вам тогда будет лет? А сколько вре-
мени понадобится на приобретение того, что скромно именуется  опытом,  а
по существу, представляет собой проверенную жизнью способность к настоя-
щему научному мышлению?
   Лицо Крепса покрылось красными пятнами.
   - Так вы считаете?..
   - Я ничего не считаю. Как помощник вы меня вполне устраиваете, но по-
мощник сам по себе мало стоит. В науке нужны  руководители,  исполнители
всегда найдутся. Обстановочка-то усложняется.  Чем  дальше,  тем  больше
проблем, проблем остреньких, не терпящих отлагательства, проблем, от ко-
торых, может быть, зависит  само  существование  рода  человеческого.  А
жизнь не ждет. Она все время подстегивает: работай,  работай,  с  каждым
годом работай все больше, все интенсивнее, все продуктивнее, иначе  зас-
той, иначе деградация, а деградация - это смерть.
   - Боитесь проиграть соревнование? - спросил Крепс.
   Насмешливая улыбка чуть тронула тонкие губы Леруа:
   - Неужели вы думаете. Крепс, что меня волнует,  какая  из  социальных
систем восторжествует в этом лучшем из миров? Я знаю себе цену. Ее  зап-
латит каждый, у кого я соглашусь работать.
   - Ученый-ландскнехт?
   - А почему бы и нет? И как всякий честный наемник, я верен  знаменам,
под которыми сражаюсь.
   - Тогда говорите о судьбе Дономаги, а не всего человечества  и  приз-
найтесь заодно, что...
   - Довольно, Крепс! Я не хочу выслушивать заношенные сентенции.  Лучше
скажите, почему, когда мы восстанавливаем человеку сердечную мышцу,  ре-
генерируем печень, омолаживаем организм, то все в восторге: это человеч-
но, это гуманно, это величайшая победа разума  над  силами  природы.  Но
стоит нам забраться чуточку поглубже, как типчики  вроде  вас  поднимают
визг: ах! Ученому инверсировали память. Ах! Кощунственные  операции,  ах
!.. Не забывайте, что наши опыты стоят уйму денег. Мы  должны  выпускать
отсюда по-настоящему работоспособных ученых, а не омоложенных старичков,
выживших из ума.
   - Ладно, - сказал Крепс, - может быть, вы и  правы.  Не  так  страшен
черт.
   - Особенно когда можно ему дать мозг ангела, - усмехнулся Леруа.
   Раздался звонок таймера.
   - Двадцать минут, - бесстрастно сказала сестра.
   Крепс подошел к машине.
   - На матрице контрольной программы нули.
   - Отлично! Отключайте генераторы. Подъем температуры - градус в мину-
ту. Пора снимать наркоз.

                                   2

   Огромный ласковый мир вновь рождался из недр небытия. Он был во всем:
в приятно холодящем тело регенерационном растворе, в тихом пении  транс-
форматоров, в горячей пульсации крови, в запахе озона, в  матовом  свете
ламп. Окружающий мир властно вторгался в просыпающееся тело,  великолеп-
ный, привычный и вечно новый мир.
   Кларенс поднял голову. Две черные фигуры в длинных, до пят,  антисеп-
тических халатах стояли, склонившись над ванной.
   - Ну, как дела, Кларенс? - спросил Леруа.
   Кларенс потянулся.
   - Восхитительно! Как будто снова родился на свет.
   - Так оно и есть, - пробормотал Крепс.
   Леруа улыбнулся.
   - Не терпится попрыгать?
   - Черт знает, какой прилив сил! Готов горы ворочать.
   - Успеете. - Лицо Леруа стало серьезным. - А сейчас - под  душ  и  на
инверсию.

   ...Кто сказал, что здоровый человек не чувствует свое  тело?  Ерунда!
Нет большего наслаждения, чем ощущать биение собственного сердца, трепет
диафрагмы, ласковое прикосновение воздуха к трахеям при  каждом  вздохе.
Вот так, каждой клеточкой молодой упругой кожи отражать удары бьющей  из
душа воды и слегка пофыркивать, как мотор, работающий на холостом  ходу,
мотор, в котором огромный неиспользованный резерв мощности. Черт побери,
до чего это здорово! Все-таки за пятьдесят лет техника сделала невероят-
ный рывок. Разве можно сравнить прошлую регенерацию с этой? Тогда, в об-
щем, его просто подлатали, а сейчас... Ух, как хорошо! То, что они  сде-
лали с Эльзой, - просто чудо. Только зря  она  отказалась  от  инверсии.
Женщины всегда живут прошлым, хранят воспоминания как сувениры. Для чего
тащить с собой этот ненужный балласт? Вся жизнь в будущем.  Каста  бесс-
мертных, неплохо придумано! Интересно, что будет после инверсии?  Откро-
венно говоря, последнее время мозг уже работал неважно, ни одной  статьи
за этот год. Сто лет - не шутка. Ничего, теперь они убедятся, на что еще
способен старина Кларенс. Отличная мысль - явиться к Эльзе в день  семи-
десятипятилетия обновленным не только физически, но и духовно...
   - Хватит, Кларенс, Леруа вас ждет в кабинете инверсии, одевайтесь!  -
Крепс протянул Кларенсу толстый мохнатый халат.

                                   3

   Вперед-назад, вперед-назад - пульсирует ток в колебательном  контуре,
задан ритм, задан ритм, задан ритм...
   Поток электронов срывается с поверхности раскаленной нити и мчится  в
вакууме, разогнанный электрическим полем. Стоп! На сетку  подан  отрица-
тельный потенциал. Невообразимо мал промежуток времени, и вновь рвется к
аноду нетерпеливый рой. Задан ритм, рождающий в кристалле кварца  недос-
тупные уху звуковые колебания, в десятки раз тоньше комариного писка.
   Немые волны ультразвука бегут по серебряной проволочке, и металличес-
кий клещ впивается в кожу, проходит  сквозь  черепную  коробку.  Дальше,
дальше, в святая святых, в величайшее чудо природы, именуемое мозгом.
   Вот она - таинственная серая масса, зеркало мира, вместилище  горя  и
радости, надежд и разочарований, взлетов и падений, гениальных прозрений
и ошибок.
   Лежащий в кресле человек глядит в окно.  Зеркальные  стекла  отражают
экран с гигантским изображением его мозга. Он  видит  светящиеся  трассы
микроскопических электродов и руки Леруа на пульте. Спокойные, уверенные
руки ученого. Дальше, дальше, приказывают эти руки, еще  пять  миллимет-
ров. Осторожно! Здесь сосуд, лучше его обойти!
   У Кларенса затекла нога. Он делает движение, чтобы изменить позу.
   - Спокойно, Кларенс! - Голос Леруа приглушен. - Еще  несколько  минут
постарайтесь не двигаться. Надеюсь, вы не испытываете никаких неприятных
ощущений?
   - Нет. - Какие же ощущения, когда он знает, что она совершенно лишена
чувствительности, эта серая масса, анализатор всех видов боли.
   - Сейчас мы начнем, - говорит Леруа. - Последний электрод.
   Теперь начинается главное. Двести электродов подключены  к  решающему
устройству. Отныне человек и машина составляют единое целое.
   - Напряжение! - приказывает Леруа. - Ложитесь, Кларенс, как вам удоб-
нее.
   Инверсия памяти. Для этого машина должна обшарить все закоулки  чело-
веческого мозга, развернуть бесконечной чередой рой воспоминаний, осмыс-
лить подсознательное и решить, что  убрать  навсегда,  а  что  оставить.
Очистка кладовых от старого хлама.
   Вспыхивает зеленая лампа на пульте. Ток подан на мозговую кору.
   ...МАЛЕHЬКИЙ МАЛЬЧИК РАСТЕРЯHHО СТОИТ ПЕРЕД РАЗБИТОЙ БАHКОЙ  ВАРЕHЬЯ,
КОРИЧHЕВАЯ ГУСТАЯ ЖИДКОСТЬ РАСТЕКАЕТСЯ ПО КОВРУ...
   Стоп! Сейчас комплекс ощущений будет разложен на составляющие и  све-
рен с программой. Что там такое? Страх, растерянность, первое  представ-
ление о бренности окружающего мира. Убрать. Чуть слышно щелкает реле.  В
мозг подан импульс тока, нервное возбуждение перестает циркулировать  на
этом участке. Увеличена емкость памяти для более важных вещей.
   ...ВАТАГА ШКОЛЬHИКОВ ВЫБЕГАЕТ HА УЛИЦУ. ОHИ О ЧЕМ-ТО ШЕПЧУТСЯ. в ЦЕH-
ТРЕ - ВЕРЗИЛА С РЫЖЕЙ HЕЧЕСАHОЙ КОПHОЙ ВОЛОС И ТОРЧАЩИМИ УШАМИ. КАК ТРУ-
ДHО ДЕЛАТЬ ВИД, ЧТО СОВСЕМ HЕ БОИШЬСЯ ЭТОГО СБРОДА. HОГИ КАЖУТСЯ СДЕЛАH-
HЫМИ ИЗ ВАТЫ, ТОШHОТА, ПОДСТУПАЮЩАЯ К ГОРЛУ.  ХОЧЕТСЯ  БЕЖАТЬ.  ОHИ  ВСЕ
БЛИЖЕ. ЗЛОВЕЩЕЕ МОЛЧАHИЕ И ОСКАЛЕHHАЯ РОЖА С ОТТОПЫРЕHHЫМИ УШАМИ.  ОСТА-
ЛОСЬ ДВА ШАГА. УДАР ПО ЛИЦУ...
   Убрать! Щелк, щелк, щелк.
   БЕРЕГ РЕКИ, ТАHЦУЮЩИЕ ПОПЛАВКИ HА ВОДЕ. ЧЕРHАЯ ТЕHЬ. НОГА В  СТОПТАH-
HОМ БАШМАКЕ. СБРОШЕHHЫЕ УДОЧКИ, ПЛЫВУЩИЕ ПО ТЕЧЕHИЮ. КРАСHЫЙ ТУМАH ПЕРЕД
ГЛАЗАМИ. УДАР КУЛАКОМ В HЕHАВИСТHУЮ ХАРЮ, ВТОРОЙ,  ТРЕТИЙ.  ПОВЕРЖЕHHЫЙ,
ХHЫКАЮЩИЙ ВРАГ, РАЗМАЗЫВАЮЩИЙ КРОВЬ ПО ЛИЦУ...
   Миллисекунды на анализ. Оставить. Уверенность в своих силах,  радость
победы нужны ученому не меньше, чем боксеру на ринге.
   ...ОТБЛЕСК ОГHЯ HА ВЕРХУШКАХ ЕЛЕЙ. РАЗГОРЯЧЕHHЫЕ ВИHОМ  И  МОЛОДОСТЬЮ
ЛИЦА. СHОП ИСКР ВЫЛЕТАЕТ ИЗ КОСТРА, КОГДА  В  HЕГО  ПОДБРАСЫВАЮТ  СУЧЬЯ.
ТРЕСК ОГHЯ И ПЕСHЯ: "ЗВЕЗДА ЛЮБВИ HА HЕБОСВОДЕ", ЛИЦО ЭЛЬЗЫ.  "ПОЙДЕМТЕ,
КЛАРЕHС. МHЕ ХОЧЕТСЯ ТИШИHЫ". ШЕЛЕСТ СУХИХ  ЛИСТЬЕВ  ПОД  HОГАМИ.  БЕЛОЕ
ПЛАТЬЕ HА ФОHЕ СТВОЛА. "МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ ВСЕ-ТАКИ РЕШИТЕСЬ ПОЦЕЛОВАТЬ  МЕ-
HЯ, КЛАРЕHС?" ГОРЬКИЙ ЗАПАХ МХА HА РАССВЕТЕ. ЗАВТРАК В  МАЛЕHЬКОМ  ЗАГО-
РОДHОМ РЕСТОРАHЧИКЕ. ГОРЯЧЕЕ МОЛОКО С ХРУСТЯЩИМИ ХЛЕБЦАМИ.  "ТЕПЕРЬ  ЭТО
УЖЕ HАВСЕГДА, ПРАВДА, МИЛЫЙ?"
   Вспыхивают и гаснут лампочки на пульте. Любовь к женщине - это  хоро-
шо. Возбуждает воображение. Остальное убрать. Слишком много нервных свя-
зей занимает вся эта ерунда. Щелк, щелк. Все ужато до размера фотографии
в семейном альбоме: БЕЛОЕ ПЛАТЬЕ HА ФОHЕ СТВОЛА. "МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ ВСЕ-ТА-
КИ РЕШИТЕСЬ ПОЦЕЛОВАТЬ МЕHЯ, КЛАРЕHС?"
   Невидимый луч мечется по ячейкам электронного коммутатора, обнюхивает
все тайники человеческой души. Что там еще? Подать напряжение  на  трид-
цать вторую пару электродов. Оставить, убрать, оставить, убрать, убрать,
убрать, щелк, щелк, щелк.
   ...ПЕРВАЯ ЛЕКЦИЯ, ЧЕРНЫЙ КОСТЮМ, ТЩАТЕЛЬНО ОТГЛАЖЕННЫЙ ЭЛЬЗОЙ.  УПРЯ-
ТАННАЯ ТРЕВОГА В ГОЛУБЫХ ГЛАЗАХ. "НИ ПУХА НИ ПЕРА,  ДОРОГОЙ".  АМФИТЕАТР
АУДИТОРИИ. ВНИМАТЕЛЬНЫЕ, НАСМЕШЛИВЫЕ ЛИЦА СТУДЕНТОВ. ХРИПЛЫЙ, ЧУТЬ  СРЫ-
ВАЮЩИЙСЯ ГОЛОС ВНАЧАЛЕ. ВВЕДЕНИЕ В ТЕОРИЮ ФУНКЦИЙ КОМПЛЕКСНОГО  ПЕРЕМЕН-
НОГО. РАСКРЫТЫЙ РОТ ЮНОШИ В ПЕРВОМ РЯДУ. ПОСТЕПЕННО СТИХАЮЩИЙ ГУЛ.. СТУК
МЕЛА О ДОСКУ. РАДОСТНАЯ УВЕРЕННОСТЬ, ЧТО ЛЕКЦИЯ ПРОХОДИТ  ХОРОШО.  АПЛО-
ДИСМЕНТЫ, ПОЗДРАВЛЕНИЯ КОЛЛЕГ. КАК ДАВНО ЭТО БЫЛО! СЕМЬДЕСЯТ ЛЕТ  НАЗАД.
ДВАДЦАТОГО СЕНТЯБРЯ...
   Щелк, щелк. Оставлены только дата и краткий конспект лекции.  Дальше,
дальше.
   ..."ПОСМОТРИ: ЭТО НАШ СЫН. ПРАВДА, ОН ПОХОЖ НА ТЕБЯ?" БУКЕТ РОЗ У ИЗ-
ГОЛОВЬЯ КРОВАТИ. ОН ПОКУПАЛ ЭТИ РОЗЫ В МАГАЗИНЕ У МОСТА. БЕЛОКУРАЯ  ПРО-
ДАВЩИЦА САМА ЕМУ ИХ ОТОБРАЛА. "ЖЕНЩИНЫ ЛЮБЯТ ХОРОШИЕ ЦВЕТЫ,  Я  УВЕРЕНА,
ЧТО ОНИ ЕЙ ПОНРАВЯТСЯ".
   Щелк, щелк. Долой ненужные воспоминания, загружающие память. Мозг ма-
тематика должен быть свободен от сентиментальной ерунды.
   ...ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ ЗВЕРИНЫЙ КРИК ЭЛЬЗЫ.. СОЧУВСТВЕННЫЕ ТЕЛЕГРАММЫ,  ТЕ-
ЛЕФОННЫЕ ЗВОНКИ, ТОЛПА РЕПОРТЕРОВ НА ЛЕСТНИЦЕ. "ВЕСЬ МИР ГОРДИТСЯ ПОДВИ-
ГОМ ВАШЕГО СЫНА". НА ПЕРВЫХ ПОЛОСАХ ГАЗЕТ -  ОБРАМЛЕННАЯ  ЧЕРНОЙ  КАЙМОЙ
ФОТОГРАФИЯ ЮНОШИ В МЕШКОВАТОМ КОМБИНЕЗОНЕ У ТРАПА РАКЕТЫ. ПРИТИХШАЯ ТОЛ-
ПА В ЦЕРКВИ. СУХОПАРАЯ ФИГУРА  СВЯЩЕННИКА.  "ВЕЧНАЯ  ПАМЯТЬ  ПОКОРИТЕЛЯМ
КОСМОСА".
   Вспыхивают и гаснут лампочки на пульте. Мчатся заряды  в  линиях  за-
держки памяти, до предела загружены  блоки  логических  цепей.  Вновь  и
вновь сличается полученный результат с программой, и снова -  логический
анализ.
   - Ну, что там случилось? - Взгляд Леруа обращен к пульту.
   Кажется, машина не может сделать выбор.
   - Наконец-то, слава богу! - Леруа облегченно вздыхает,  услышав  при-
вычный щелчок реле. - Завтра, Крепс, проверьте по магнитной записи,  что
они там напутали с программой.
   Щелк, щелк, щелк. "ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ПОКОРИТЕЛЯМ КОСМОСА". ЩЕЛК. ЕЩЕ ОДНА
ячейка памяти свободна.
   Миллионы анализов в минуту. События и даты, лица знакомых,  прочитан-
ные книги, обрывки кинофильмов, вкусы и привычки,  физические  контакты,
тензоры, операторы, формулы, формулы, формулы. Все это нужно привести  в
порядок, рассортировать, ненужное исключить.
   Щелк, щелк. Мозг математика должен обладать огромной профессиональной
памятью. Нужно  обеспечить  необходимую  емкость,  по  крайней  мере  на
пятьдесят лет. Кто знает, что там впереди?  Долой  весь  балласт!  Щелк,
щелк.
   Танцуют кривые на экране осциллографов. Леруа доволен. Кажется,  при-
дется на этом кончить, мозг утомлен.
   - Довольно! - командует он Крепсу. - Вызовите санитаров, пусть  заби-
рают его в палату.
   Крепс нажимает звонок. Пока санитары возятся с бесчувственным  телом,
он выключает установку.
   - Все?
   - Все, - отвечает Леруа. - Я устал, как господь бог  на  шестой  день
творения. Нужно немного развлечься. Давайте, Крепс, махнем  в  какое-ни-
будь кабаре. Вам тоже не повредит небольшая встряска после такой работы.

                                   4

   Раз, два, три, левой, левой. Раз, два,  три.  Отличная  вещь  ходьба!
Вдох, пауза, выдох, пауза.
   Тук, тук, тук, левое предсердие, правый желудочек, правое предсердие,
левый желудочек. Раз, два, три, левой, левой.
   Легким размашистым шагом Кларенс идет по улице. Вдох,  пауза,  выдох,
пауза. Какое разнообразие запахов, оттенков, форм. Обновленный мозг жад-
но впитывает окружающий мир. Горячая кровь пульсирует в артериях, разбе-
гается по лабиринту сосудов и вновь возвращается на круги своя.
   Тук, тук, тук. Малый круг, большой круг, правое предсердие, левый же-
лудочек, левое предсердие, правый желудочек, тук, тук. Вдох, пауза,  вы-
дох, пауза.
   Стоп! Кларенс поражен. На зеленом фоне листвы багровые лепестки,  ис-
точающие небывалый аромат. Он опускается на колени и, как зверь, обнюхи-
вает куст.
   В глазах идущей навстречу девушки - насмешка и невольное  восхищение.
Он очень красив, этот человек, стоящий на коленях перед цветами.
   - Вы что-нибудь потеряли? - спрашивает она улыбаясь.
   - Нет, я просто хочу запомнить запах. Вы не  знаете,  как  называются
эти... - Проклятье! Он забыл название. - Эти... растения?
   - Цветы, - поправляет она: - Обыкновенные красные  розы.  Неужели  вы
никогда их не видели?
   - Нет, не приходилось. Спасибо. Теперь я запомню: красные розы.
   Он поднимается на ноги и, осторожно  коснувшись  пальцами  лепестков,
идет дальше.
   Раз, два, три, левой, левой.
   Девушка с удивлением глядит ему вслед. Чудак, а жаль. Пожалуй, он мог
бы быть немного полюбезнее.
   "Розы, красные розы", - повторяет он на ходу...

   Кларенс распахивает дверь аудитории. Сегодня здесь семинар.
   Похожий на старого мопса, Леви стоит у доски, исписанной уравнениями.
Он оборачивается и машет Кларенсу рукой, в которой зажат мел. Все  взоры
обращены к Кларенсу. В дверях толпятся студенты. Они пришли сюда, конеч-
но, не из-за Леви. Герой дня Кларенс, представитель касты бессмертных.
   - Прошу извинить за опоздание, - говорит он, садясь на свое место.  -
Пожалуйста, продолжайте.
   Быстрым взглядом он окидывает доску. Так, так. Кажется, старик взялся
за доказательство теоремы Лангрена. Занятно.
   Леви переходит ко второй доске.
   Кларенс не замечает устремленных на него глаз. Он что-то  прикидывает
в уме. Сейчас он напряжен, как скаковая лошадь перед стартом.
   "Есть! Впрочем, подождать, не торопиться, проверить еще раз. Так, от-
лично!"
   - Довольно!
   Леви недоуменно оборачивается.
   - Вы что-то сказали, Кларенс?
   На губах Кларенса ослепительная, беспощадная улыбка.
   - Я сказал довольно. Во втором члене - нераскрытая  неопределенность.
При решении в частных производных ваше уравнение превращается в тождест-
во.
   Он подходит к доске, небрежно стирает все написанное Леви, выписывает
несколько строчек и размашисто подчеркивает результат.
   Лицо Леви становится похожим на печеное яблоко, которое поздно вынули
из духовки. Несколько минут он смотрит на доску.
   - Спасибо, Кларенс... Я подумаю, что здесь можно сделать.
   Сейчас Кларенс нанесет решающий удар. Настороженная тишина в  аудито-
рии.
   - Самое лучшее, что вы можете сделать, это не браться за работу,  ко-
торая вам не под силу.
   Нокаут..
   ...Он снова идет по улице. Раз, два, три, левой, левой, вдох,  пауза,
выдох, пауза.
   ПОВЕРЖЕННЫЙ, ХНЫКАЮЩИЙ ВРАГ, РАЗМАЗЫВАЮЩИЙ КРОВЬ ПО ЛИЦУ. ПЕЧЕНОЕ ЯБ-
локо, которое слишком поздно вынули из духовки. Уверенность в своих  си-
лах и радость победы нужны ученому не меньше, чем боксеру на ринге.
   Раз, два, три, вдох, пауза, выдох, пауза, раз, два, три,  левой,  ле-
вой.

                                   5

   - Олаф!
   В дверях - сияющая, блистательная Эльза. До чего она  хороша  -  юная
Афродита, рожденная в растворе регенерационной ванны.
   БЕЛОЕ ПЛАТЬЕ НА ФОНЕ СТВОЛА. "МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ ВСЕТАКИ РЕШИТЕСЬ ПОЦЕЛО-
ВАТЬ МЕНЯ, КЛАРЕНС?"
   - Здравствуй, дорогая, - это совсем другой поцелуй, чем те,  которыми
обычно обмениваются супруги в день бриллиантовой свадьбы.
   - А ну покажись. Ты великолепно выглядишь. Не пришлось бы  мне  нани-
мать телохранителей для защиты тебя от студенток.
   - Чепуха, имея такую жену...
   - Пусти, ты мне растреплешь прическу.
   Он идет по комнатам, перебирает книги в шкафу,  рассматривает  безде-
лушки на Эльзином столике, с любопытством оглядывает мебель, стены.  Все
это так привычно и вместе с тем так незнакомо. Как будто видел  когда-то
во сне.
   - Новое увлечение? - спрашивает он, глядя на фотографию юноши в  меш-
коватом комбинезоне, стоящего у трапа ракеты.
   В глазах Эльзы ужас.
   - Олаф! Что ты говоришь?!
   Кларенс пожимает плечами.
   - Я не из тех, кто ревнует жен к их знакомым, но посуди сама,  манера
вешать над кроватью фотографии своих кавалеров может кому  угодно  пока-
заться странной. И почему ты так на меня глядишь?
   - Потому что... потому что это Генри... наш сын... Боже!  Неужели  ты
ничего не помнишь?!
   - Я все великолепно помню, но у нас никогда не было  детей.  Если  ты
хочешь, чтобы фотография все-таки красовалась здесь, то можно  придумать
что-нибудь остроумнее.
   - О господи!!
   - Не надо, милая. - Кларенс склонился над рыдающей  женой.  -  Ладно,
пусть висит, если тебе это нравится.
   - Уйди! Ради бога, уйди сейчас, Олаф. Дай мне побыть одной, очень те-
бя прошу, уйди!
   - Хорошо. Я буду в кабинете. Когда ты успокоишься, позови меня...
   СОБЫТИЯ И ДАТЫ,  ЛИЦА  ЗНАКОМЫХ,  ПРОЧИТАННЫЕ  КНИГИ,  ОБРЫВКИ  КИНО-
ФИЛЬМОВ, ФИЗИЧЕСКИЕ КОНСТАНТЫ,  ТЕНЗОРЫ,  ОПЕРАТОРЫ,  ФОРМУЛЫ,  ФОРМУЛЫ,
ФОРМУЛЫ. БЕЛОЕ ПЛАТЬЕ НА ФОНЕ СТВОЛА. "МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ ВСЕ-ТАКИ  РЕШИТЕСЬ
ПОЦЕЛОВАТЬ МЕНЯ, КЛАРЕНС?" КРАСНЫЕ РОЗЫ, ТЕОРЕМА ЛАНГРЕНА, ПЕЧЕНОЕ ЯБЛО-
КО, КОТОРОЕ СЛИШКОМ ПОЗДНО ВЫНУЛИ ИЗ ДУХОВКИ, РАДОСТЬ ПОБЕДЫ!..
   Нет, он решительно не понимает, что это взбрело в голову Эльзе...
   Празднично накрытый стол. Рядом с бутылкой старого вина  -  свадебный
пирог. Два голубка из крема держат в клювах цифру 75.
   - Посмотри, что я приготовила. Этому вину тоже семьдесят пять лет.
   Слава богу, кажется, Эльза успокоилась. Но почему семьдесят пять?
   - Очень мило, хотя и не вполне точно. Мне не семьдесят  пять  лет,  а
сто, да и тебе, насколько я помню, тоже.
   Опять этот странный, встревоженный взгляд.
   Он отрезает большой кусок пирога и наливает в бокалы вино.
   - За бессмертие!
   Они чокаются.
   - Мне бы хотелось, - говорит Кларенс, пережевывая пирог, - чтобы ты в
этом году обязательно прошла инверсию. У тебя перегружен  мозг.  Поэтому
ты выдумываешь несуществовавшие события, путаешь даты, излишне нервозна.
Хочешь, я завтра позвоню Леруа? Это такая пустяковая операция.
   - Олаф. - Глаза Эльзы умоляют, ждут, приказывают. - Сегодня  двадцать
третье августа, неужели ты не помнишь, что произошло семьдесят пять  лет
назад в этот день?
   ...СОБЫТИЯ И ДАТЫ, ЛИЦА ЗНАКОМЫХ, ТЕНЗОРЫ, ОПЕРАТОРЫ, ФОРМУЛЫ, ФОРМУ-
ЛЫ, ФОРМУЛЫ...
   - Двадцать третьего августа? Кажется, в этот день  я  сдал  последний
экзамен. Ну конечно! Экзамен у Эльгарта, три вопроса, первый...
   - Перестань!!
   Эльза выбегает из комнаты, прижав платок к глазам.
   "Да... - Кларенс налил себе еще вина. - Бедная Эльза! Во что бы то ни
стало нужно завтра повезти ее к Леруа".
   Когда Кларенс вошел в спальню, Эльза уже была в постели.
   - Успокойся, дорогая. Право, из-за всего этого не стоило  плакать.  -
Он обнял вздрагивающие плечи жены.
   - Ох, Олаф! Что они с тобой сделали?! Ты весь какой-то чужой,  ненас-
тоящий! Зачем ты на это согласился? Ты ведь все-все забыл!
   - Ты просто переутомилась. Не нужно было отказываться от инверсии.  У
тебя перегружен мозг, ведь сто лет - это не шутка.
   - Я тебя боюсь такого...
   ..."МОЖЕТ БЫТЬ, ВЫ ВСЕ-ТАКИ РЕШИТЕСЬ ПОЦЕЛОВАТЬ МЕНЯ, КЛАРЕНС?"

                                   6

   Зловещее дыхание беды отравляло запах роз, путало стройные ряды урав-
нений. Беда входила в сон, неслышно  ступая  мягкими  лапами.  Она  была
где-то совсем близко.
   Не открывая глаз, Кларенс положил руку на плечо жены.
   - Эльза!
   Он пытался открыть застывшие веки, отогреть своим дыханием безжизнен-
ное лицо статуи, вырвать из окостеневших пальцев маленький флакон.
   - Эльза!!
   Никто не может пробудить к жизни камень.
   Кларенс рванул трубку телефона...
   - Отравление морфием, - сказал врач, надевая пальто. - Смерть  насту-
пила около трех часов назад. Свидетельство я положил на телефонную  кни-
гу, там же я записал телефон похоронного бюро. В полицию я  сообщу  сам.
Факт самоубийства не вызывает сомнений. Думаю, они не будут вас беспоко-
ить.

   - Эльза! - Он стоял на коленях у кровати, гладя ладонью холодный  бе-
лый лоб. - Прости меня, Эльза! Боже, каким я был кретином! Продать душу!
За что? Стать вычислительной машиной, чтобы иметь  возможность  высмеять
этого болвана Леви! ПЕЧЕНОЕ ЯБЛОКО, КОТОРОЕ СЛИШКОМ ПОЗДНО ВЫНУЛИ ИЗ ДУ-
ХОВКИ. РАДОСТЬ ПОБЕДЫ, ТЕОРЕМА ЛАНГРЕЦА,  ТЕНЗОРЫ,  ОПЕРАТОРЫ,  ФОРМУЛЫ,
ФОРМУЛЫ... ЭТОГО БОЛВАНА...
   Кларенс протянул руку и взял со столика белый листок.
   В двенадцать часов зазвонил телефон.
   Стоя на коленях, Кларенс снял трубку.
   - Слушаю.
   - Алло, Кларенс! Говорит Леруа. Как вы провели ночь?
   - Как провел ночь? - рассеянно переспросил Кларенс, бросив взгляд  на
свидетельство о смерти, исписанное математическими символами. -  Отлично
провел ночь.
   - Самочувствие?
   - Великолепное! - Ровные строчки уравнений покрывали листы телефонной
книги, лежащей на подушке рядом с головой покойной. - Позвоните мне  че-
рез два часа, я сейчас очень занят. Мне, кажется, удалось найти  доказа-
тельство теоремы Лангрена.
   Леруа усмехнулся и положил трубку.
   - Ну как? - спросил Крепс.
   - Все в порядке. Операция удалась на славу. Тревожных симптомов нет.

                                Фиалка

   Город простирался от полярных льдов до экваториального пояса.  Запад-
ные и восточные границы Города омывались волнами двух океанов.
   Там, за лесом нефтяных вышек, присосавшихся к морскому дну,  раскину-
лись другие города, но этот был самым большим.
   На два километра вторгался он в глубь земли  и  на  сорок  километров
поднимался ввысь.
   Подобно гигантскому спруту, лежал он на суше, опустив огромные  трубы
в воду.
   Эти трубы засасывали все необходимое для синтезирования продуктов пи-
тания и предметов обихода Города.
   Потом вода нагнеталась в подземные рекуператоры, отбирала от  планеты
тепло, отдавала его Городу и снова сливалась в океан.
   Крыша Города была его легкими. Здесь, на необозримых просторах  реге-
нерационного слоя, расположенного выше облаков, солнечные лучи расщепля-
ли продукты дыхания сорока миллиардов людей, обогащая воздух Города кис-
лородом.
   Он был таким же живым, как те, кто его населял, великий Город,  самое
грандиозное сооружение планеты.
   В подземных этажах Города были расположены  фабрики.  Сюда  поступало
сырье, отсюда непрерывным потоком лились в Город пища, одежда -  все,  в
чем нуждалось многочисленное и требовательное население Города.
   Тут, в свете фосфоресцирующих растворов, без  вмешательства  человека
текли таинственные и бесшумные процессы Синтеза.
   Выше, в бесконечных лабиринтах жилых кварталов, как во всяком городе,
рождались, умирали, работали и мечтали люди.
   - Завтра уроков не будет, - сказала учительница, - мы пойдем на  экс-
курсию в заповедник. Предупредите родителей, что вы вернетесь  домой  на
час позже.
   - Что такое заповедник? - спросила девочка с большим бантом.
   Учительница улыбнулась.
   - Заповедник - это такое место, где собраны всякие растения.
   - Что собрано?
   - Растения. Во втором полугодии я буду вам о них рассказывать.
   - Расскажите сейчас, - попросил мальчик.
   - Да, да, расскажите! - раздались голоса.
   - Сейчас у нас очень мало времени, и это длинный разговор.
   - Расскажите, пожалуйста!
   - Ну что с вами поделаешь! Дело в том, что Дономага  не  всегда  была
такой, как теперь. Много столетий назад существовали  маленькие  поселе-
ния...
   - И не было Города? - спросил мальчик.
   - Таких больших городов, как наш, еще не было.
   - А почему?
   - По многим причинам. В то время жизнь была очень неустроенной.  Син-
тетическую пищу никто не умел делать, питались растениями и животными.
   - А что такое животные?
   - Это вы будете проходить в третьем классе.  Так  вот...  было  очень
много свободной земли, ее засевали всякими растениями, которые  употреб-
лялись в пищу.
   - Они были сладкие?
   - Не знаю. - Она снова улыбнулась. - Мне никогда  не  приходилось  их
пробовать, да и не все растения годились в пищу.
   - Зачем же тогда их... это?..
   - Сеяли? - подсказала учительница.
   - Да.
   - Сеяли только те растения, которые можно было есть. Многие  же  виды
росли сами по себе.
   - А как они росли, как дети?
   Учительнице казалось, что она никогда не выберется из этого  лабирин-
та.
   - Вот видите, - сказала она, - я же говорила, что за пять минут расс-
казать об этом невозможно. Они росли, потому что  брали  у  почвы  пита-
тельные вещества и использовали солнечный свет. Завтра вы все это увиди-
те собственными глазами.

                                 * * *

   - Мама, мы завтра идем в заповедник! - закричал  мальчик,  распахивая
дверь.
   - Ты слышишь? Наш малыш идет в заповедник.
   Отец пожал плечами.
   - Разве заповедник еще существует? Мне казалось...
   - Существует, существует! Нам учительница сегодня все про него  расс-
казала. Там всякие растения, они едят что-то из земли и растут!  Понима-
ешь, сами растут!
   - Понимаю, - сказала мать. - Я там тоже была лет двадцать назад.  Это
очень трогательно и очень... наивно.
   - Не знаю, - сказал отец, - на меня, по правде сказать,  это  особого
впечатления не произвело. Кроме того, там голая земля, зрелище не  очень
аппетитное.
   - Я помню, там была трава, - мечтательно произнесла мать, -  сплошной
коврик из зеленой травы.
   - Что касается меня, то я предпочитаю хороший пол из греющего пласти-
ка, - сказал отец.

                                 * * *

   Лифт мягко замедлил стремительное падение.
   - Здесь нам придется пересаживаться, - сказала  учительница,  -  ско-
ростные лифты ниже не спускаются.
   Они долго стояли у смешной двери с решетками,  наблюдая  неторопливое
движение двух стальных канатов, набегающих  на  скрипящие  ролики,  пока
снизу не выползла странного вида коробка с застекленными дверями.
   Учительница с трудом открыла решетчатую дверь. Дети, подавленные неп-
ривычной обстановкой, молча вошли в кабину.
   Слегка пощелкивая на каждом этаже, лифт опускался все  ниже  и  ниже.
Здесь уже не было ни светящихся панелей, ни насыщенного ароматами тепло-
го воздуха. Запахи утратили чарующую прелесть синтетики и вызывали у де-
тей смутную тревогу. Четырехугольник бездонного колодца освещался  режу-
щим глаза светом люминесцентных ламп. Шершавые бетонные стены шахты, ка-
залось, готовы были сомкнуться над их головами и навсегда  похоронить  в
этом странном, лишенном радости мире.
   - Долго еще? - спросил мальчик.
   - Еще двадцать этажей, - ответила учительница. - Заповедник  располо-
жен внизу, ведь растениям нужна земля.
   - Я хочу домой! - захныкала самая маленькая девочка.  -  Мне  тут  не
нравится!
   - Сейчас, милая,  все  кончится,  -  сказала  учительница.  Она  сама
чувствовала себя здесь не очень уютно. - Потерпи еще минутку.
   Внизу что-то громко лязгнуло, и кабина остановилась.
   Учительница вышла первой, за ней, торопясь, протиснулись в дверь уче-
ники.
   - Все здесь?
   - Все, - ответил мальчик.
   Они стояли в полутемном коридоре, конец которого терялся во мраке.
   - Идите за мной.
   Несколько минут они двигались молча.
   - Ой, тут что-то капает с потолка! - взвизгнула денечка с бантом.
   - Это трубы, подающие воду в заповедник, - успокоила ее  учительница.
- Видно, они от старости начали протекать.
   - А где же заповедник? - спросил мальчик.
   - Вот здесь. - Она приоткрыла окованную железом дверь. - Заходите  по
одному.
   Ошеломленные внезапным переходом от полумрака к яркому свету, они не-
вольно зажмурили глаза. Прошло несколько минут, прежде  чем  любопытство
заставило их оглядеться по сторонам.
   Такого они еще не видели.
   Бесконечный колодец, на дне которого они находились, был весь  запол-
нен солнцем. Низвергающийся сверху световой поток зажег желтым  пламенем
стены шахты, переливался радугой в мельчайших  брызгах  воды  маленького
фонтанчика, поднимал из влажной земли тяжелые, плотные испарения.
   - Это солнце, - сказала учительница, - я вам про него уже рассказыва-
ла. Специальные зеркала, установленные наверху, ловят солнечные  лучи  и
направляют их вниз, чтобы обеспечить растениям условия,  в  которых  они
находились много столетий назад.
   - Оно теплое! - закричал мальчик, вытянув вперед руки. - Оно  теплое,
это солнце! Смотрите, я ловлю его руками!
   - Да, оно очень горячее, - сказала учительница. - Температура на  по-
верхности солнца достигает шести тысяч градусов, а в глубине еще больше.
   - Нет, не горячее, а теплое, - возразил мальчик, - оно, как  стены  в
нашем доме, только совсем другое, гораздо лучше! А почему нам  в  Городе
не дают солнце?
   Учительница слегка поморщилась. Она знала, что есть вопросы, порожда-
ющие лавину других. В конце концов это всего лишь дети, и им очень труд-
но разобраться в проблемах, порою заводящих в тупик даже философов. Раз-
ве объяснишь, что сорок миллиардов человек... И все же на каждый  вопрос
как-то нужно отвечать.
   - Мы бы не могли существовать без солнца,  -  сказала  она,  погладив
мальчика по голове. - Вся наша жизнь зависит от солнца. Только  растения
непосредственно используют солнечные лучи, а мы и их заставляем работать
в регенерационных установках и в солнечных  батареях.  Что  же  касается
солнечного света, то он нам совсем не нужен. Разве мало света дают  наши
светильники?
   - Он совсем не такой, он холодный! - упрямо  сказал  мальчик.  -  Его
нельзя поймать руками, а этот можно.
   - Это так кажется. В будущем году вы начнете  изучать  физику,  и  ты
поймешь, что это тебе только кажется. А сейчас попросим садовника  пока-
зать нам растения.
   Он был очень старый и очень странный, этот садовник. Маленького роста
и с длинной белой бородой, спускавшейся ниже пояса. А глаза у него  были
совсем крохотные. Две щелки, над которыми торчали седые кустики  бровей.
И одет он был в какой-то чудной белый халат.
   - Он игрушечный? - спросил мальчик.
   - Тише! - сказала ему шепотом учительница. - Ты лучше поменьше говори
и побольше смотри.
   - А я могу и смотреть и говорить, - сказал мальчик.  Ему  показалось,
что садовник приоткрыл один глаз и подмигнул ему. Впрочем, он не  был  в
этом уверен.
   - Вот здесь, - сказал садовник тоненьким-тоненьким  голоском,  -  вот
здесь полезные злаки. Пятьдесят стеблей пшеницы. Сейчас они еще не  соз-
рели, но через месяц на каждом стебельке появится по несколько  колосков
с зернами. Раньше эти зерна шли в пищу, из них делали хлеб.
   - Он был вкусный? - спросила девочка с бантом.
   - Этого никто не знает, - ответил  старичок.  -  Рецепт  изготовления
растительного хлеба давно утерян.
   - А что вы делаете с зернами? - спросила учительница.
   - Часть расходуется на то, чтобы вырастить новый урожай,  часть  идет
на замену неприкосновенного музейного фонда, а остальное... - Он  развел
руками. - Остальное приходится выбрасывать. Ведь у нас очень мало земли:
вот эта грядка с пшеницей, два дерева, немного цветов и лужайка  с  тра-
вой.
   - Давайте посмотрим цветы, - предложила учительница.
   Садовник повел их к маленькой клумбе.
   - Это фиалки, - единственный вид цветов, который уцелел. - Он нагнул-
ся, чтобы осторожно поправить завернувшийся листик. - Раньше, когда  еще
были насекомые, опыление...
   - Они еще этого не проходили, - прервала его учительница.
   - Можно их потрогать? - спросил мальчик.
   - Нагнись и понюхай, - сказал садовник, - они чудесно пахнут.
   Мальчик встал на колени и вдохнул нежный аромат, смешанный с запахами
влажной, горячей земли.
   - Ох! - прошептал он, склоняясь еще ниже. - Ох, ведь это... - Ему бы-
ло очень трудно выразить то, что он чувствовал. Запах пробуждал какие-то
воспоминания, неясные и тревожные.
   Остальные дети уже осмотрели траву и деревья, а он все еще  стоял  на
коленях, припав лицом к мягким благоухающим лепесткам.
   - Ну все! - Учительница взглянула на часы: - Нам  пора  отправляться.
Поблагодарите садовника за интересную экскурсию.
   - Спасибо! - хором произнесли дети.
   - До свидания! - сказал садовник. - Заходите какнибудь еще.
   - Обязательно! - ответила учительница. - Эта экскурсия у них в  учеб-
ной программе первого класса. Теперь уже в будущем году, с новыми учени-
ками.
   Мальчик был в дверях, когда случилось чудо. Кто-то сзади  дернул  его
за рукав. Он обернулся, и садовник протянул ему  сорванную  фиалку.  При
этом он с видом заговорщика приложил палец к губам.
   - Это... мне?! - тихо спросил мальчик.
   Садовник кивнул головой.
   - Мы тебя ждем! - крикнула мальчику учительница. - Вечно ты  задержи-
ваешься!
   - Иду! - Он сунул цветок за пазуху и шмыгнул в коридор.

                                 * * *

   В этот вечер мальчик лег спать раньше, чем обычно. Погасив  свет,  он
положил фиалку рядом на подушку и долго лежал  с  открытыми  глазами,  о
чем-то думая.
   Было уже утро, когда мать услышала странные  звуки,  доносившиеся  из
детской.
   - Кажется, плачет малыш, - сказала она мужу.
   - Вероятно, переутомился на этой экскурсии, - пробурчал тот,  перево-
рачиваясь на другой бок. - Я еще вечером заметил, что он какой-то стран-
ный.
   - Нужно посмотреть, что там стряслось, - сказала мать, надевая халат.
   Мальчик сидел на кровати и горько плакал.
   - Что случилось, малыш? - Она села рядом и обняла его за плечи.
   - Вот! - Он разжал кулак.
   - Что это?
   - Фиалка! - У него на ладони лежало несколько смятых лепестков и  об-
мякший стебель. - Это фиалка, мне ее подарил садовник. Она так пахла!
   - Ну что ты, глупенький?! - сказала мать. - Нашел о  чем  плакать.  У
нас дома такие чудесные розы.
   Она встала и принесла из соседней комнаты вазу с цветами.
   - Хочешь, я тебе их отрегулирую на самый сильный запах?
   - Не хочу! Мне не нравятся эти цветы!
   - Но они же гораздо красивее твоей фиалки и пахнут лучше.
   - Неправда! - сказал он, ударив кулаком по подушке. - Неправда! Фиал-
ка - это совсем не то, она... она... - И он снова заплакал,  потому  что
так и не нашел нужного слова.

                                 Судья

   В одном можно было не сомневаться: меня ждал скорый и беспристрастный
суд.
   Я был первым  подсудимым,  представшим  перед  Верховным  Электронным
Судьей Дономаги.
   Уже через несколько минут допроса я понял,  что  не  в  силах  больше
лгать и изворачиваться.
   Вопросы следовали один за другим с чудовищной скоростью, и  в  каждом
из них для меня таилась новая ловушка. Хитроумная машина  искусно  плела
паутину из противоречий в моих показаниях.
   Наконец мне стало ясно, что дальнейшая борьба бесполезна. Электронный
автомат с удивительной легкостью добился того, чего следователю не  уда-
валось за долгие часы очных ставок, угроз и увещеваний.  Я  признался  в
совершении тягчайшего преступления.
   Затем были удалены свидетели, и я остался наедине с судьей.
   Мне было предоставлено последнее слово.
   Я считал это пустой формальностью. О чем можно просить бездушный  ав-
томат? О снисхождении? Я был уверен, что в его программе такого  понятия
не существует.
   Вместе с тем я знал, что пока не будет  произнесено  последнее  слово
подсудимого, машина не вынесет приговора и стальные двери судебной каме-
ры не откроются. Так повелевал Закон.
   Это была моя первая исповедь.
   Я рассказывал о тесном подвале, где на полу, в куче  тряпья,  копоши-
лись маленькие человекообразные существа, не знающие, что такое  солнеч-
ный свет, и об измученной непосильной работой женщине, которая  была  им
матерью, но не могла их прокормить.
   Я говорил о судьбе человеческого детеныша, вынужденного добывать себе
пищу на помойках, об улице, которая была ему домом, и  о  гнусной  шайке
преступников, заменявшей ему семью.
   В моей исповеди было все: и десятилетний мальчик, которого приучали к
наркотикам, чтобы полностью парализовать его волю, и жестокие  побои,  и
тоска по иной жизни, и тюремные камеры, и безнадежные попытки найти  ра-
боту, и снова тюрьмы.
   Я не помню всего, что говорил. Возможно, что я рассказал  о  женщине,
постоянно требовавшей денег, и о том, что каждая принесенная мною  пачка
банкнот создавала на время крохотную иллюзию любви, которой я не знал от
рождения.
   Я кончил говорить. Первый раз в жизни по моему лицу текли слезы.
   Машина молчала. Только периодически вспыхивавший свет  на  ее  панели
свидетельствовал о том, что она продолжала анализ.
   Мне показалось, что ритм ее работы был иным, чем  во  время  допроса.
Теперь в замедленном мигании лампочек мне чудилось даже какое-то подобие
сострадания.
   "Неужели, - думал я, - автомат, созданный для защиты Закона тех,  кто
исковеркал мою жизнь, тронут моим рассказом?! Возможно ли, чтобы  элект-
ронный мозг вырвался из лабиринта заданной ему программы на путь широких
обобщений, свойственных только человеку?!"
   С тяжело бьющимся сердцем, в полной тишине я ждал решения своей учас-
ти.
   Проходили часы, а мой судья все еще размышлял.
   Наконец прозвучал приговор:
   "К а з н и т ь   и   п о с м е р т н о   п о м и л о в а т ь".




                            ВАРШАВСКИЙ Илья
                 Инспектор отдела полезных ископаемых

                             ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

                                   1

   Джек Клинч прибыл в Космополис инкогнито. Поэтому его раздражало, что
все, начиная со стюардесс и кончая дежурной в отеле, глядели на  него  с
нескрываемым любопытством. Впрочем, это было в порядке вещей. Его  двух-
метровый рост, рыжая шевелюра и пушистые рыжие усы всегда  вызывали  по-
вапленный интерес, особенно у женщин. Нельзя сказать,  чтобы  сам  Клинч
был равнодушен к прекрасному полу, однако сейчас он предпочел бы на вре-
мя быть обладателем менее броской внешности. Но  не  сбривать  же  из-за
этого усы, взращенные с такой заботливостью!
   Номер в отеле был заказан на имя Юджина Коннели, инженера из Лондона,
поэтому Клинч, кроме маленького  чемодана,  захватил  еще  и  объемистый
портфель из буйволовой кожи с множеством застежек.
   Портфель был пуст, так же как и сафьяновый  бумажник,  хранящийся  во
внутреннем кармане темно-серого пиджака, сшитого одним из лучших портных
Англии. На оплату костюма ушла большая часть полученного аванса.  Не  то
чтобы Клинч был так уж беден, но последний год в делах ощущался  застой,
а жить он привык широко, ни в чем себе не отказывая.
   - Пожалуйста, мистер Коннели! - Дежурная протянула ему ключ от  номе-
ра. - Куда послать за вашим багажом?
   - Не беспокойтесь. Я всего на несколько дней.
   Клинч проследовал за боем, подхватившим чемодан и портфель.
   Он придирчиво осмотрел апартаменты люкс, состоящие из спальни,  каби-
нета и гостиной. Профессия частного детектива сводила  Клинча  с  самыми
различными людьми, но он терпеть не мог скаредных клиентов.  Что  ж,  на
этот раз, кажется, все в порядке.
   - Вам ничего не нужно, сэр?
   - Нет, можете идти.
   Клинч вынул из кармана брюк несколько монет.
   - Благодарю вас, сэр! Бар на втором этаже, ресторан на  первом.  Если
захотите обед в номер, позвоните в этот звонок.
   - Хорошо.
   - Помочь вам разложить вещи?
   - Не нужно, я сам.
   Клинч подождал, пока за боем  закрылась  дверь,  достал  из  чемодана
белье и начал наполнять ванну.
   Через час, отдохнувший и свежевыбритый, он спустился в бар.
   Там еще было мало народа. В углу, за столиком, трое парней со значка-
ми пилотов КОСМОЮНЕСКО пили виски в компании трех юных дев, да у  стойки
дремал какой-то тип в поношенном твидовом пиджаке и мятых брюках. На но-
су у него красовались огромные круглые очки.
   Одна из девиц изумленно уставилась на Клинча.
   - Милый, - обратилась она к своему кавалеру, - в следующий раз приве-
зи мне откуда-нибудь такое диво, ладно?
   - Привезу, - кивнул тот. - Обязательно привезу, еще почище,  с  усами
до самого пола.
   Клинч вспыхнул. Больше всего он не терпел насмешек  над  своей  внеш-
ностью. Однако ввязываться в скандал сейчас ему не было никакого резона.
Одарив подвыпившую компанию презрительным взглядом, он подошел к стойке:
   - Двойное мартини! Только вместо маслины положите туда  кусочек  лак-
ричного корня.
   Бармен озадаченно взглянул на него:
   - Вы совершенно правы, сэр... но...
   - Ладно! Нет лакрицы, положите гвоздику.
   - Сию минуту, сэр!
   Дремавший у стойки очкарик приоткрыл один глаз:
   - А я тебя где-то видел, парень! Не могу вспомнить - где. А ну-ка по-
вернись!
   Он положил руку на плечо Клинча. Тот, не  поворачиваясь,  сжал  двумя
пальцами его локоть, и очкарик взвыл от боли.
   - Ах, ты так?! Погоди, все равно дознаюсь, кто ты такой! Ведь у  меня
репортерская память.
   Клинч залпом осушил свой стакан и встал.
   - Советую тебе, дружок, не попадаться мне на глаза, а то всякое может
случиться. Я ведь не всегда такой добрый, понял?
   Он бросил на прилавок монету и гордо прошествовал к двери.
   Встреча с клиентом была назначена на завтра, и Клинч решил  пройтись,
а заодно посмотреть здание, в котором эта встреча должна состояться. Од-
ним из его правил была предварительная разведка местности.
   Сорокаэтажное здание КОСМОЮНЕСКО, все из бетона  и  матового  стекла,
произвело на Клинча благоприятное впечатление. Такое учреждение не могло
вызвать его по пустякам. Видимо, дело пахло солидным гонораром.
   Поел он в маленьком кафе. Денег было в обрез,  и  приходилось  эконо-
мить.

                                   2

   - Пожалуйста, мистер Клинч, доктор Роу вас ждет. - Секретарша улыбну-
лась и предупредительно открыла дверь, обитую коричневой кожей.
   Доктор С. Роу, директор отдела полезных ископаемых КОСМОЮНЕСКО,  вос-
седал за большим письменным столом, на котором, кроме нескольких разноц-
ветных телефонов, ничего не было. Именно таким, чопорным, сухопарым, лет
пятидесяти, с холодным взглядом выцветших голубых  глаз,  и  представлял
себе Клинч этого человека. Блистательная научная карьера и привычка  по-
велевать всегда накладывают свой отпечаток.
   В глубоком кожаном кресле, удаленном от  стола  на  такую  дистанцию,
чтобы чувствовалась разница в общественном положении посетителя и хозяи-
на кабинета, сидел старший инспектор Интерпола Вилли Шнайдер. Клинчу уже
приходилось с ним встречаться.
   Видимо, дело было не шуточное, если приглашен Интерпол.  Клинч  знал,
что Шнайдер пустяковыми преступлениями не занимается.
   Третьей в кабинете была девушка лет двадцати пяти,  хорошенькая,  как
куколка. Она сидела на диване, поджав под себя  очаровательную  ножку  в
ажурном чулке. Ее черные кудри падали на плечи, а в синих глазах,  когда
она взглянула на Клинча, было нечто такое, отчего у него сладко заныло в
груди.
   Клинч поклонился.
   - Очень рад, мистер Клинч, что вы любезно приняли наше приглашение, -
произнес Роу. - Разрешите вам представить мадемуазель Лоран. Она  у  нас
возглавляет управление личного состава. А это - герр Шнайдер из Интерпо-
ла.
   - Мы уже знакомы.
   - Совершенно верно! - подтвердил Шнайдер. - Мистер Клинч  оказал  нам
однажды большую услугу в деле о гонконгской шайке торговцев наркотиками.
   - Что ж, отлично! - Роу кашлянул и задумался, видимо не зная, с  чего
лучше начать. - Должен вас предупредить, мистер Клинч,  -  продолжал  он
после небольшой паузы, - что дело, по которому мы к вам обращаемся,  но-
сит... э... строго доверительный характер.
   Клинч не любил такие вступления.
   - О деле я пока ничего не знаю, - сухо ответил он, - но гарантия тай-
ны - одно из непременных условий работы частного детектива.
   - Превосходно! - Роу поглядел на свои руки, словно отыскивая пятнышко
грязи. - Тогда прямо приступим к делу. Думаю, вы знаете, что мы, я  имею
в виду КОСМОЮНЕСКО, занимаемся разведкой и добычей полезных ископаемых в
космосе.
   - Знаю.
   - В числе планет, на которых мы ведем работу, есть одна под названием
Мези.
   - Странное название 1 - усмехнулся Клинч. - Больше подходит для  ска-
ковой лошади. Кто же ее так окрестил?
   Роу поморщился:
   - Ничего странного нет. Мези - означает металлические залежи  иридия.
Надеюсь, вам известно, что это такое?
   - Примерно.
   - Мистер Клинч по образованию геолог, - вмешалась девушка. -  Кстати,
это было одной из причин, по которой...
   - Не совсем так, мадемуазель,  -  прервал  ее  Клинч.  -  Когда-то  я
действительно окончил три курса геофизического  факультета.  Диплома  не
имею, но иридий со свинцом не путаю.
   - Тем лучше. - Роу изучающе поглядел на Клинча.  -  Тогда  вы  должны
знать, что мощные залежи металлического иридия - явление совершенно уни-
кальное. В данном же случае оно является  результатом  жизнедеятельности
бактерий, разлагающих осмистый иридий и на Земле не встречающихся.
   - Понятно.
   - Мези - планета во многих отношениях своеобразная, - продолжал  Роу.
- Девяносто восемь процентов ее поверхности занимает океан, глубина  ко-
торого даже у берегов доходит до шести километров. Поэтому  всякое  под-
водное бурение исключается. Небольшой клочок суши - базальтовые скалы со
следами тектонического разлома. Единственное место, пригодное  для  про-
ходки ствола, - небольшой пятачок в глубине ущелья.
   - Вы там были, сэр? - спросил Клинч.
   - Я там не был, но обстановку хорошо знаю по отчетам экспедиций.
   Клинч вздохнул. Ему хотелось поскорее добраться  до  сути.  Ведь  за-
чем-то они его пригласили, да и Интерпол...
   - Так чем я могу быть вам полезен? - напрямик спросил он.
   - Подождите. Сейчас вам все станет ясным.
   - Если только что-нибудь вообще может стать ясным, - иронически доба-
вила мадемуазель Лоран.
   Роу игнорировал ее замечание и продолжал тем же менторским тоном:
   - В составе атмосферы планеты восемьдесят целых и три десятых процен-
та кислорода. Он выделяется планктоном в океане. Животной жизни нет. Си-
ла тяжести на экваторе составляет примерно три четверти земной.  Словом,
условия обитания и работы подходящие. Мы туда отправили рабочую группу и
завезли оборудование стоимостью в сто миллионов.
   - Сто миллионов фунтов?
   - Нет, долларов. Вообще же вся эта затея обошлась уже около  миллиар-
да.
   - И что же?
   - А то, что с момента начала работ там творятся  странные  вещи.  При
проходке главного ствола - взрыв, в результате которого  ствол  затоплен
грунтовыми водами. Затем инженер экспедиции кончает самоубийством.
   - Каким способом он это проделал?
   - Застрелился.
   - Оставил какую-нибудь записку?
   - В том-то и дело, что нет.
   - И вы предполагаете, что это было не самоубийство?
   - Предполагаю! Да я почти уверен!
   - Что ж, можно произвести  эксгумацию  трупа,  и  судебно-медицинские
эксперты всегда определят...
   - Трупа нет. Он кремирован на месте. Прах доставлен на Землю.
   Клинч непроизвольно свистнул.
   - Да... из пепла много сведений не выудишь.
   - Вот тут-то вы и ошибаетесь, Джек, - вмешался Шнайдер. - Как раз  из
пепла мы и выудили главную улику. - Он достал из кармана обгоревший  ку-
сочек металла. - Поглядите внимательно. Вам это что-нибудь напоминает?
   Клинч протянул руку, и Шнайдер осторожно положил ему на  ладонь  свой
трофей.
   - Похоже на деформированную оболочку пули тридцать пятого калибра.
   - Верно! - кивнул Шнайдер. - И какие же выводы  вы  из  этого  можете
сделать?
   - Ну о выводах, мне кажется, говорить рано, хотя я  понимаю,  что  вы
имеете в виду. Если человек стреляет в себя из пистолета такого калибра,
то пуля проходит навылет, не правда ли?
   - Конечно! И следовательно?..
   - Выстрел был сделан с какого-то расстояния.
   - Что и требовалось доказать! - Шнайдер удовлетворенно ухмыльнулся.
   Клинч задумался. У него было такое чувство, что он зря сюда  приехал.
Если Интерпол уже ввязался в это дело, пусть продолжает. Роль  советника
при Шнайдере его совершенно не устраивала.  Пожалуй,  нужно  сегодня  же
вернуться в Лондон, благо, клиент оплачивает самолет в оба конца.  Осень
благодарное время для частного детектива. Какое-нибудь дело  да  подвер-
нется.
   - Крайне сожалею, мистер Роу, - сказал он, поднимаясь со стула, -  но
я вряд ли смогу быть вам чем-нибудь полезен. Мне кажется, Интерпол нашел
достаточный повод, чтобы начать расследование. Думаю, что  герр  Шнайдер
прекрасно со всем справится.
   - Интерпол не будет заниматься этим делом, - сказал Шнайдер.
   - Почему?
   - Сядьте, Джек, и я вам все объясню. По уставу нашей организации,  мы
не можем действовать вне пределов Земли.  Межпланетная  полиция  еще  не
создана. Так что лететь на эту планету придется вам.
   Клинч изумленно взглянул на него.
   - Что?! Вы хотите, чтобы я отправился на эту... как ее... Сузи?
   - Мези, - поправил Роу.
   - Но это же займет уйму времени!
   - Около года. - Роу вынул из ящика стола блокнот и начал его листать.
- Ага, вот! Двадцатого октября - старт "Гермеса". Значит,  до  отлета  у
вас есть десять дней. Затем пять месяцев пути. "Гермес" совершает  облет
группы планет. На Мези посадка не производится. Вас высадят на  почтовой
ракете. Через месяц вы на той же ракете выйдете  на  постоянную  орбиту,
где вас подберет "Гермес" и доставит на Землю.
   - И все ради того, чтобы выяснить, кто всадил пулю в инженера?
   - Не только ради этого, мистер Клинч. Мы не имеем радиосвязи с экспе-
дицией. Слишком много помех на пути. Почта, как вы сами видите,  в  один
конец идет несколько месяцев. Мне нужно знать, что там  делается.  Можно
ли откачать воду из шахты, и вообще, говоря между нами, стоит ли продол-
жать всю эту затею. Там сейчас всего три человека, один  из  них  химик,
другой врач, а третий биолог. В этих делах они не компетентны.
   - А кто же работает в шахте?
   - Автоматы.
   - Роботы?
   - Если хотите, можете называть их так, только  не  думайте,  что  они
взбунтовались и прикончили своего повелителя. Это просто механизмы с вы-
сокой степенью автоматизации.
   - Значит, предполагаемый убийца - один из трех членов экспедиции?
   - Очевидно.
   - Так... - Клинч вынул из кармана золотой портсигар. - Вы  разрешите,
мадемуазель?
   Лоран вопросительно взглянула на Роу.
   - Курите! - ответил тот и небрежно пододвинул пепельницу.
   Клинч глубоко затянулся и выдохнул большой клуб дыма. Какое-то  время
он с интересом наблюдал за облаком, расплывшимся  в  воздухе.  Крохотное
подобие Вселенной со своими галактиками. Может быть,  в  одной  из  этих
спиралей есть тоже своя планета с дурацким названием, подобная той, куда
надо лететь пять месяцев, чтобы расследовать  самоубийство,  похожее  на
преступление. Подсознательно Клинч чувствовал, что Роу чего-то недогова-
ривает. Вряд ли нужно нанимать одного из лучших частных  детективов  для
такого дела. Интересно, насколько они  действительно  заинтересованы  во
всей этой истории?
   Клинч погасил окурок и обратился к Роу:
   - Кстати, вы прикидывали, во что это вам все обойдется? Я имею в виду
мой гонорар.
   - Полагаю, что сорока пяти тысяч долларов, которые ассигнованы дирек-
цией, хватит.
   Это была большая сумма, чем собирался запросить Клинч.
   - Кроме того, - продолжал Роу, -  мы  учитываем,  что  вы  не  можете
явиться туда в качестве... э... сыщика. Поэтому по рекомендации мадемуа-
зель Лоран мы вас зачислим на должность инспектора отдела полезных иско-
паемых с окладом две тысячи долларов в месяц со всеми надбавками,  кото-
рые получает наш персонал в космосе.
   Клинч поглядел на мадемуазель Лоран. Она сидела все в  той  же  позе.
Очаровательный бесенок, который того и гляди высунет язычок за  чьей-ни-
будь спиной. Начальница управления личного состава. Видимо, с ее мнением
тут считаются. Интересно, кто ей покровительствует? Не сам ли Роу?  Тог-
да, прямо сказать, вкус у него неплохой.
   Клинч встал:
   - Я подумаю, мистер Роу. Однако мне нужно более подробно ознакомиться
с обстоятельствами дела.
   - Конечно! Мадемуазель Лоран и герр Шнайдер сообщат вам все необходи-
мые данные. Через два дня я жду окончательного ответа.

                                   3

   - Ну-с, Джек, я вижу, что у вас столько вопросов, что вы  не  знаете,
какой задать первым. - Шнайдер усмехнулся и отпил большой глоток пива из
литровой глиняной кружки.
   Клинч задумчиво вертел в пальцах свой стакан. Они сидели в  маленьком
погребке. Других посетителей не было. Видимо, Шнайдер  знал,  где  можно
потолковать по душам. Возможно, что и бармен у него - свой человек.  Что
ж, тогда можно говорить вполне откровенно.
   - Прежде всего мне непонятно, какого черта вы ввязались в  это  дело,
Вилли. Насколько я знаю, Интерпол не такая организация, чтобы  бросаться
на первое попавшееся убийство.
   - И это единственное, что вас смущает?
   - Нет. Мне еще непонятно, зачем КОСМОЮНЕСКО выбрасывает на ветер  та-
кую кучу денег. В конце концов так ли уж важно, какой смертью помер этот
самый инженер. Бояться, что родственники что-нибудь пронюхают и  устроят
скандал?
   - У него нет родственников.
   - Тогда что же?
   Шнайдер вздохнул:
   - Все очень сложно, Джек. Вы что-нибудь слыхали о концерне "Горгона"?
   - Что-то припоминаю. Добыча полезных ископаемых в  странах  Латинской
Америки, не так ли?
   - Совершенно верно! Теперь учтите, что львиная доля добычи иридия  на
Земле находится в их руках. В последние годы цены на  иридий  невероятно
подскочили, и концерн извлекает огромные прибыли.  Если  шахта  на  Мези
начнет работать, то, даже несмотря на большие транспортные расходы, цены
упадут, и концерн окажется на грани банкротства. Ну а выводы делайте са-
ми.
   Клинч нахмурился. Ему никогда еще не приходилось иметь дело с промыш-
ленным саботажем. Да, дело, кажется, значительно серьезнее, чем он пред-
полагал. И все же как-то странно получается. Ну взрыв шахты  -  это  еще
понятно, но что может дать убийство?
   Казалось, Шнайдер прочитал его мысли.
   - Не думайте, Джек, что это простое убийство. "Горгона" - частный ка-
питал, КОСМОЮНЕСКО - межгосударственный. Все работы оно ведет по  особым
ассигнованиям ООН. Там есть свои противники космических разработок иско-
паемых. Если то, что творится на Мези, попадет в печать, они постараются
использовать это при очередном обсуждении бюджета. Поэтому Роу так нерв-
ничает и готов на любые расходы.
   - Значит, вы думаете, что на Мези работает агентура "Горгоны"?
   - Почти уверен.
   - И все это на основании кусочка металла, извлеченного из пепла?
   - Вы забываете про взрыв и затопление шахты.
   - Нет, не забываю. Но это может быть и простым  совпадением.  Кстати,
кто констатировал смерть?
   - Врач экспедиции Долорес Сальенте.
   - Испанка?
   - Мексиканка. Она же и производила кремацию.
   - А кто обнаружил оболочку пули?
   - Похоронная служба КОСМОЮНЕСКО.
   - Ах, есть и такая?
   - Есть. К сожалению, она загружена больше, чем хотелось бы. Сами  по-
нимаете, работа в космосе - это не прогулка  за  город.  Бедняжке  Лоран
приходится не только подбирать персонал, но и заботиться о достойных по-
хоронах.
   Клинч снова задумался. Нужно поговорить  с  Лоран.  Необходимо  иметь
подробные досье всех членов экспедиции. Видимо, там у них  в  управлении
личного состава достаточно сведений.
   В этот момент распахнулась дверь, и размышления Клинча были  прерваны
удивленным возгласом:
   - А, вот неожиданная встреча!
   Клинч поднял глаза. Перед ним, покачиваясь, стоял очкарик в  твидовом
пиджаке.
   Очкарик попытался удержаться за столик и смахнул на пол кружку с  пи-
вом.
   - Удивительно! Гроза бандитов Вильгельм Шнайдер и король сыщиков Джек
Клинч! Будь я проклят, если в космосе не случилось что-то сенсационное!
   Клинч встал.
   - У вас есть телефон? - обратился он к бармену.
   - Да, сэр. Пожалуйста!
   - Вызовите врача. Сейчас придется вправлять челюсть этому типу.
   - Перестаньте, Джек! - Шнайдер взял Клинча за локоть и силой вывел на
улицу. - Вы не знаете, с кем связываетесь! Ведь это Макс Дрейк,  коррес-
пондент "Космических новостей". Не дай бог, он что-нибудь узнает.  Тогда
Роу может распрощаться со всякой надеждой на увеличение кредитов.
   - Ладно! - Клинч спрятал кулак в карман. - Придет время,  я  все-таки
набью ему морду!
   - Когда придет время, набейте и за меня, а сейчас держитесь  от  него
подальше. У вас еще есть ко мне вопросы?
   - Пока нет. Завтра поговорю с мадемуазель Лоран и сообщу Роу свое ре-
шение.
   - Он его уже знает.
   - Вот как? Он что, телепат?
   - Нет. Просто я ему сказал, что вы согласны.
   - Интересно, откуда вы это взяли?
   - Мне известно, что Джек Клинч никогда не  отказывается  от  крупного
гонорара. А вот и аванс, который вам сейчас так необходим. - Шнайдер вы-
нул из кармана пачку банкнот. - Ведь у вас в общей сложности  не  больше
пяти долларов. Верно?
   Клинч рассмеялся:
   - Вы всегда знаете больше, чем вам полагается.
   - Ничего не поделаешь! - вздохнул Шнайдер. - Каждый  детектив  должен
знать больше, чем полагается.

                                   4

   - Так с чего мы начнем, мистер Клинч? - спросила мадемуазель Лоран.
   "С поцелуя, детка, - подумал Клинч. - Тогда нам будет  легче  опреде-
лить, чем мы кончим".
   Он огляделся по сторонам. Обстановка явно не располагала к  поцелуям.
Белый пульт со множеством кнопок, стереоэкран, шкафы с какими-то  хитро-
умными приспособлениями. В таком окружении мадемуазель Лоран хотя  и  не
потеряла своей привлекательности, но  казалась  более  недоступной,  чем
тогда, когда сидела, поджав ножку, на диване.
   - Ну хотя бы с личности убитого, - ответил он.
   - Хорошо! - Она нажала кнопку на пульте, взяла выскочившую  на  лоток
кассету и вставила ее в зев аппарата. - Вот он, полюбуйтесь!
   Клинч взглянул на стереоэкран. Там  красовалась  типичная  физиономия
неврастеника. Худое, изможденное лицо, длинный, слегка свернутый на сто-
рону нос, оттопыренные уши, левая бровь заметно выше правой, редкие  во-
лосы, зачесанные так, чтобы по возможности скрыть недостаток их на теме-
ни. Пожалуй, такой и мог бы пустить себе пулю в лоб. Лоран нажала  новую
кнопку, и динамик заговорил бесстрастным голосом:
   "Эдуард Майзель, швейцарец, сорок два года. Холост.  Окончил  механи-
ческий факультет Цюрихского политехнического института. Специальная под-
готовка на Высших курсах КОСМОЮНЕСКО. Эксплуатация горнодобывающих меха-
низмов. Двухгодичная стажировка на Урании. Направлен инженером в составе
экспедиционной группы на Мези. Родственников не  имеет.  От  страхования
жизни отказался".
   Голос умолк.
   - Это все? - спросил Клинч.
   - А что бы вам хотелось еще?
   Тут снова бес шепнул на ухо Клинчу нечто  совсем  фривольное,  но  он
усилием воли отогнал искусителя прочь.
   - Какие-нибудь сведения, так сказать, более... -  Клинч  замялся  под
изучающим взглядом ее глаз.
   - Интимные? - пришла она ему на помощь.
   - Вот именно.
   - Есть данные психоневрологического исследования. Хотите послушать?
   - Пожалуй.
   - Обычно мы их не оглашаем, но, думаю, здесь можно  сделать  исключе-
ние, не так ли?
   - Конечно! - подтвердил Клинч.
   Лоран нажала красную кнопку.
   "Эмоционально возбудим, - забубнил голос. - Сексуальный индекс -  со-
рок три по шкале  Кранца,  коэффициент  общительности  -  ноль  тридцать
шесть, показатели вхождения в норму после  шокового  возбуждения  -  два
пятнадцать, критерий дружбы по Шмальцу и Рождественскому..."
   - Постойте! - взмолился Клинч. - У меня и так уже мозги вверх тормаш-
ками. Что такое сексуальный индекс?
   - Есть специальная формула. Если хотите...
   - Не хочу. Скажите только, сорок три по шкале Кранца - это много  или
мало?
   - Смотря по тому, с какими требованиями подходить, -  улыбнулась  Ло-
ран.
   - С самыми жесткими.
   - Тогда мало.
   Не успел Клинч подумать, как бес сам задал за него вопрос:
   - А какой, по-вашему, может быть индекс у меня?
   - О, у вас! Судя по тому, как вы  на  меня  все  время  смотрите,  не
меньше ста.
   Клинч проглотил слюну. Если бы не полученный  аванс...  Впрочем,  что
сейчас об этом думать. Все же он не удержался и самодовольно произнес:
   - Ирландская кровь!
   - Представляю себе, - сказала Лоран. - Однако вам не кажется, что  мы
несколько отвлеклись от темы.
   - Гм... Простите, мадемуазель! Итак, с Эдуардом Майзелем мы  покончи-
ли. Кстати, почему его кремировали там, на Мези?
   - Так предписывает устав. Во избежание переноса инфекции. Мы снабжаем
экспедицию специальными портативными печами, и врач  обязан  производить
эту операцию лично.
   - Понятно. А дальше?
   - Дальше контейнер с прахом отправляют на Землю.
   - И куда он попадает?
   - В похоронную службу. Там они переносят прах в новую урну. Приходит-
ся иметь дело с родственниками. Обязанность не из приятных.
   - Я думаю. Но ведь в этом случае никаких родственников не было?
   - Да, он одинокий. Его похоронили тут, в Космополисе.
   - Кто-нибудь присутствовал на похоронах?
   - Мистер Роу, Шнайдер и я.
   - Не густо.
   Мадемуазель Лоран нахмурилась.
   - Вы понимаете, что после находки оболочки пули мы не  могли...  Сло-
вом, покойнику все равно, а интересы дела...
   - Короче, в газеты ничего не сообщили и надеялись все скрыть?
   - Да. Пока все не выяснится.
   - Кто же должен был это выяснить?
   - Вы, мистер Клинч. Я настояла, чтобы пригласили именно  вас,  потому
что мне казалось, что лучше вас никто не сможет во всем  разобраться.  Я
так и сказала мистеру Роу.
   Клинч привычным жестом расправил усы. Не каждый день приходится  выс-
лушивать комплименты из таких очаровательных уст. И все же  в  бальзаме,
изливавшемся в его душу, была какая-то горчинка. Девочка, видно, здорово
предана этому сухарю Роу.
   - Что ж, попробуем во всем разобраться... - сказал он. - Итак, Майзе-
ля собственноручно сожгла Долорес...
   - Сальенте.
   - Долорес Сальенте. Давайте посмотрим, что за Долорес.
   Мадемуазель Лоран соткала из света объемный портрет.
   - Н-да... - задумчиво произнес Клинч.
   - Хороша?
   - Хороша - не то слово! Да будь я самим сатаной, я бы не мечтал ни  о
чем лучшем!
   - Вы думаете, у сатаны тоже ирландская кровь? -  насмешливо  спросила
Лоран.
   - Несомненно! Все ирландцы - потомки сатаны. По  его  совету  Адам  в
первом варианте был рыжим. Бог испугался и сразу выгнал его из рая.
   - Сатану или Адама?
   - Обоих.
   - Без Евы?
   - Конечно. Поэтому мы всегда ищем женщину. - Лоран улыбнулась и вклю-
чила динамик.
   "Долорес Сальенте, мексиканка, двадцать семь лет. Разведена.  Девичья
фамилия - Гарсиа. Бывший муж - Хозе Сальенте - фабрикант. Родители: мать
- АннаМария Гарсиа, отец - Христофор Гарсиа, местожительство  -  Мехико.
Долорес Сальенте окончила медицинский факультет Мадридского  университе-
та. Специальность - космическая медицина. Стажировка - в санитарном  от-
деле КОСМОЮНЕСКО. Направлена врачом в составе экспедиционной  группы  на
Мези. Страхование жизни - двести тысяч долларов".
   - Я полагаю, что индекс по шкале Кранца не нужен? - спросила Лоран.
   - Нет. И вам было не жалко загнать такую красотку к черту на рога?
   Лоран подавила зевок.
   - О таких вещах нужно думать, когда выбираешь профессию, - равнодушно
сказала она. - Мы не только не делаем скидку на красоту, а скорее наобо-
рот.
   - Не понял.
   - Тут нечего понимать. Всегда стараемся включить  в  группу  красивую
женщину. Мужчины очень быстро опускаются в космосе, а присутствие женщи-
ны их подтягивает. Невольное соревнование, свойственное сильному полу.
   "Которое иногда приводит к самоубийствам,  смахивающим  на  уголовное
преступление", - мысленно добавил Клинч.
   - Так с кем же приходилось соревноваться покойнику? - спросил он.
   Мадемуазель очень выразительно пожала плечами.
   - Там один другого лучше. Посмотрите хотя бы на Милна.
   Томас Мили, обладатель университетского диплома химика и розовой  по-
росячьей рожицы (не то Наф-Наф, не то Нуф-Нуф), не производил  впечатле-
ния заядлого сердцееда. Восемьдесят килограммов  нежнейшего  бекона.  По
виду такого за уши не оторвешь от вкусной еды и мягкой  постели,  однако
на счету три космические экспедиции. Премия имени Роулинса. Жена и  трое
детей. Либо фанатик науки, решил Клинч, либо копит денежки на  старость.
Трудно было представить себе Милна стоящим в засаде с пистолетом.  Впро-
чем, кто его знает. Бывает всякое.
   Зато Энрико Лоретти, биолог, был  идеальным  любовником,  воплощенной
мечтой семнадцатилетних девиц. Возраст Иисуса  Христа,  черные  глаза  и
профиль гондольера. Так и просится гитара в руки.  "Санта  Лючия,  санта
Лючия!" К тому же незаурядная биография. Два развода по-итальянски. Пер-
вая жена утонула во время купания, вторая отравилась  жареной  камбалой.
Скандальная история  с  несовершеннолетней  дочерью  миллионера.  Причин
вполне достаточно, чтобы плюнуть на университетскую карьеру и отсидеться
несколько лет в космосе. Занятный тип. "Стоп! - прервал  себя  Клинч.  -
Слишком очевидная версия. Противоречит классическим традициям  детектив-
ного романа. Так все-таки кто же из трех? Ладно, не будем торопиться".
   - Все? - спросила мадемуазель Лоран.
   Клинч взглянул на часы. Половина десятого. Свинья,  задержал  девочку
до позднего вечера.
   - Еще один вопрос.
   - Какой? - Лоран скорчила гримаску.
   - Не согласится ли мадемуазель поужинать со мной?
   - Слава богу! Наконец-то догадались! И бросьте, пожалуйста,  это  ду-
рацкое "мадемуазель", меня зовут Жюли.

                                   5

   Джек Клинч не зря прожил несколько лет во Франции. Сейчас он был  при
деньгах, и заказанный им ужин не вызвал бы замечаний самого  изысканного
гурмана. Устрицы по-марсельски, лангуст а ля кокот, петух в вине и седло
дикой козы с трюфелями. На десерт - салат из фруктов с березовым соком и
бланманже. Что же касается вин, то даже видавший виды  метрдотель  дышал
как загнанная лошадь, когда наконец Клинч выбрал подходящий ассортимент.
   Жюли, видно, проголодалась и с нескрываемым  удовольствием  уписывала
все, что подкладывал ей на тарелку Клинч. От нескольких бокалов вина она
стала очень оживленной и еще более соблазнительной.
   Когда подали кофе, Клинч, как бы невзначай, положил свою ладонь на ее
руку и сказал:
   - А теперь, Жюли, расскажите, что же вас привело на работу в  КОСМОЮ-
НЕСКО.
   Жюли сразу как-то сникла. От ее былого оживления не осталось и следа.
   - Это очень грустная история, Джек.
   - Простите, - смутился Клинч. - Право же, я не хотел... Если вам неп-
риятно...
   - Нет, отчего же. Иногда  даже  становится  легче,  если  кому-нибудь
расскажешь. Итак, слушайте сентиментальную повесть о несчастной девушке.
Мой отец был  коммерсантом,  сколотившим  состояние  на  поставках  бра-
зильского кофе. Он женился на моей матери, когда ему было сорок  лет,  а
ей - двадцать. Я у них была единственным ребенком. У  нас  был  очарова-
тельный домик в пригороде Парижа, три автомобиля и все такое.  Меня  они
очень баловали. Я окончила одну из лучших частных  школ  и  поступила  в
Сорбонну. Отец всегда устраивал свои дела так, чтобы мы могли  проводить
каникулы всей семьей где-нибудь на море.
   Я была на втором курсе, когда случилось несчастье. Отец с матерью вы-
летели на Гаваи, а я должна была присоединиться к  ним  через  несколько
дней, когда сдам последний экзамен. И вот нелепая катастрофа при посадке
самолета. Отец и мать погибли. После смерти отца  выяснилось,  что  дела
его совсем запутаны. Он последнее время крупно играл на бирже, и неудач-
но. Я продала все наше имущество, но его еле хватило на покрытие долгов.
С университетом пришлось расстаться и подыскивать  работу.  Друзья  отца
устроили меня в управление личного состава секретарем. Однако доктор Роу
очень хорошо ко мне отнесся и, как видите...
   - Да... История не из веселых. Роу знал вашего отца?
   - Нет, они не были знакомы.
   "Так, так, - подумал Клинч. - Старая история о мягкосердечном  стари-
кане и девочке, оказавшейся в затруднительном положении.  Лакомый  кусо-
чек, никому нс хочется упустить".
   В это время в ресторане появился вездесущий Макс Дрейк. Он насмешливо
поклонился Клинчу, а Жюли помахал рукой.
   - Вы уже успели познакомиться с Дрейком? - спросила она.
   - Да, этот тип меня везде преследует.
   - Представьте себе, меня тоже.
   - В таком случае, я вас на минутку оставлю одну. - Клинч  поднялся  и
направился к Дрейку.
   - Вы мне нужны для небольшого разговора.
   Дрейк усмехнулся и пошел за Клинчем в уборную.
   Апперкот - страшный удар, особенно если противник едва достает вам до
плеча. Клинч поднял бесчувственное тело и сунул его головой под кран.
   - Сплюнь хорошенько кровь, сынок, - сказал он,  когда  Дрейк  наконец
открыл глаза. - Не забывай впредь, что ни мадемуазель Лоран, ни я не же-
лаем видеть твою рожу. Понятно?
   В ответ Дрейк пробормотал что-то совсем маловразумительное.
   Клинч вернулся к своему столику:
   - Простите, Жюли! Мне нужно было уладить с Дрейком одно  дельце.  Ду-
маю, он вам надоедать больше не будет.
   - Вы истинный рыцарь, Джек. В награду вам разрешается проводить  меня
домой.
   Они шли по ночному бурлящему  Космополису.  Гостеприимно  распахнутые
двери ресторанов, кафе, спотыкающиеся синкопы джаза, огни световых  рек-
лам - все это напомнило Клинчу родное Сохо. Ему стало грустно при Мысли,
что через несколько дней придется расстаться со всеми радостями жизни на
щедрой Земле и отправиться в совершенно чуждый мир, где кто-то подло, из
засады, всадил пулю в ничего не подозревающего человека.
   Ослепительный фиолетовый свет затопил город.  На  мгновение  поблекли
огни реклам. Исполинская стартовая ракета прочертила огненный след в не-
бе. Клинч взглянул на Жюли. Ее лицо показалось ему скорбным и  озабочен-
ным. Он крепко сжал ее руку и почувствовал слабое ответное пожатие.
   На перекрестке черный "олдсмобиль" вынырнул из-за угла и стал  у  них
на пути. От резкой вспышки Клинч непроизвольно  закрыл  глаза.  "Олдсмо-
биль" рванул с места. Клинчу показалось, что за рулем сидел Дрейк. В ру-
ке у него был фотоаппарат.
   Клинч тихонько выругался.
   - Вы видели? - спросила Жюли.
   Он кивнул.
   - Дрейк что-то пронюхал, - задумчиво сказала она. -  Это  такой  тип,
который может здорово напакостить.
   - В следующий раз я сверну ему шею!
   - Будьте осторожны! - сказала Жюли, и Клинч снова почувствовал  пожа-
тие ее руки.
   Все же настроение было испорчено.  Они  шли  молча,  думая  каждый  о
чем-то своем.
   - Вот здесь, на двадцатом этаже, я коротаю в одиночестве свой век,  -
неожиданно сказала Жюли. - Может быть, вы зайдете выпить чашку чая?
   Сердце у Клинча провалилось куда-то вниз, а затем заработало с  пере-
боями, как мотор, у которого засорился карбюратор.
   - Почту за честь! - Его хриплый голос был вполне под стать этой напы-
щенной фразе.

   Оставшиеся до отлета дни были предельно насыщены делами. Клинч изучал
все донесения экспедиции, рылся в накладных управления снабжения, звонил
по телефону в Мехико-Сити и в Рим. По его заданию Шнайдер куда-то  летал
с каким-то таинственным  поручением.  Привезенные  им  сведения  привели
Клинча в отличное настроение. Он принадлежал к тому типу людей,  которые
чувствуют себя счастливыми, только когда перед ними  стоят  головоломные
задачи.
   Все вечера он проводил с Жюли. Она оказалась  очаровательной  подруж-
кой, веселой и нежной. Они бродили по улицам, заходили поужинать  в  ма-
ленькие кабачки, ездили на машине Жюли в окрестности Космополиса.
   Наконец настал день, когда Клинч, снабженный удостоверением инспекто-
ра КОСМОЮНЕСКО, выписанным на имя того же  мифического  Юджина  Коннели,
должен был взойти на борт "Гермеса".
   До космопорта его проводили Жюли и Шнайдер. Вилли молча пожал ему ру-
ку, а Жюли шепнула нечто такое, что не предназначалось  для  посторонних
ушей.

                             ЧАСТЬ ВТОРАЯ

                                   1

   Джек Клинч с трудом отвернул стопора почтовой капсулы.  У  него  было
такое чувство, будто он подвергся четвертованию. Капсула  явно  не  была
рассчитана на пассажиров его роста. Ломило шею, онемели  руки,  а  ноги,
казалось, навсегда останутся в согнутом положении. Он сначала выбросил в
люк мешок с почтой, а затем, превозмогая боль в коленях,  сам  вылез  из
капсулы и огляделся. Пейзажик не радовал. Голые скалы бурого  цвета,  ни
деревца, ни травинки. На горизонте - темно-красный диск какого-то свети-
ла. Порывистый, холодный ветер доносил глухой рев. Клинч  вспомнил,  что
почти вся поверхность планеты покрыта океаном, и это никак  не  улучшило
его настроения. Мысленно (уже в который раз!) он обругал Роу. Тому,  ко-
нечно, хорошо, сидя в кабинете, рассуждать о вполне подходящих  условиях
работы.
   Клинч еще раз ругнулся, на этот раз вслух,  достал  из  капсулы  свой
рюкзак и начал спускаться в ущелье,  ориентируясь  по  световому  маяку.
Скалолаз он был никудышный, к тому же мешал рюкзак за спиной и  мешок  с
почтой. Судя по описанию, где-то рядом проходила тропа,  но  в  сумерках
Клинчу так и не удалось ее разыскать. Он несколько раз оступался, больно
ударился коленом и чуть не сломал шею, сорвавшись вниз с одного из усту-
пов. В результате окончательно сбился с маршрута и вышел в ущелье в  ра-
йоне шахты, примерно в полутора километрах от базы.
   Небольшое пространство между скалами было сплошь уставлено  зачехлен-
ными механизмами. В центре располагалась  бурильная  установка.  Атомная
электростанция находилась в искусственной пещере,  металлические  ворота
оказались запертыми. Клинч решил отложить детальное знакомство с  местом
работы. Он изнемогал от усталости.
   Здесь, в ущелье, ветер дул, как в аэродинамической трубе. Хотя  он  и
подгонял Клинча в спину, легче от этого не становилось. Объемистый  рюк-
зак выполнял роль паруса, а крупные камни на дне ущелья напоминали  под-
водные рифы, грозившие в любой момент вызвать кораблекрушение.
   Когда Клинч наконец добрался до базы, вид у него был совсем неважный.
Мокрые от пота усы свисали  вниз  жалкими  сосульками,  одежда  заляпана
грязью, правая штанина разорвана на колене. Шлем он потерял в скалах,  и
ветер раздувал кудри, совсем как у короля Лира, ищущего ночного  приста-
нища.
   Дверь алюминиевого домика оказалась на запоре.
   "Странно! - подумал Клинч. - От кого здесь нужно запираться?"
   Он постучал. Никакого эффекта. Постучал сильнее. Казалось, база поки-
нута людьми. Окна закрыты ставнями, через  которые  невозможно  что-либо
разглядеть. Клинч забарабанил в дверь ногами. Неожиданно  она  распахну-
лась. На пороге, протирая глаза, стоял Томас Мили. Видимо, он только что
поднялся с постели. Мятая пижама, стоптанные шлепанцы. К тому же лауреат
премии Роулинса благоухал винным перегаром. Он изумленно глядел на Клин-
ча, пытаясь сообразить, откуда тот взялся.
   Клинч представился. Инспектор отдела полезных ископаемых Юджин Конне-
ли, и все такое.
   Мили почесал затылок.
   - Привезли приказ об эвакуации?
   - Нет, должен определить, что требуется для продолжения работ.
   Химик рассмеялся:
   - Продолжения работ? Интересно, как они себе это представляют?  Разве
вы не знаете, что шахта затоплена?
   - Знаю.
   - И что же?
   - Может, вы меня впустите? - раздраженно сказал Клинч. - Я не собира-
юсь обсуждать дела, стоя на этом чертовом ветру.
   - Простите! - Мили посторонился и пропустил Клинча. - Есть хотите?
   - Не откажусь.
   Клинч проследовал за Милном по полутемному коридору.
   - Жить вам придется здесь. - Милн открыл одну из дверей. -  Если  вы,
конечно, не боитесь привидений.
   - Это комната Майзеля?
   - Да. Мы тут все оставили, как было.
   Клинч осмотрелся. Комната как комната, похожа на номер  во  второраз-
рядном кемпинге. Кровать, стол, кресло, убирающаяся в стену ванна. Рако-
вина с двумя кранами. Горячая вода, видно, поступает от атомной электро-
станции. В общем, жить можно.
   На столе, рядом с толстой тетрадью, лежал пистолет "хорн". Клинч сде-
лал вид, что не заметил его. Великолепная улика, если проверить отпечат-
ки пальцев.
   - Кают-компания - в конце коридора, - сказал Милн. - Я  буду  там.  А
это что, почта?
   - Совсем забыл, пожалуйста, возьмите! - Клинч подал ему мешок.
   На то, чтобы принять ванну и привести себя в  порядок,  одежду,  ушло
около сорока минут.
   Когда Клинч появился в кают-компании, там уже все были в сборе.
   - Знакомьтесь! Мистер Коннели, инспектор  КОСМОЮНЕСКО,  -  представил
его Милн. - Сеньора Сальенте - врач и Энрико Лоретти - биолог.
   Прекрасная Долорес  одарила  Клинча  ослепительной  улыбкой.  Лоретти
оторвался на миг от газеты и небрежно кивнул.
   Милн поставил на стол перед Клинчем банку саморазогревающихся консер-
вов, пачку галет и термос.
   - Вы прибыли вместо Майзеля? - спросила Долорес.
   Клинч дожевал твердую галету и ответил:
   - Нет, с инспекторской целью.
   - Вот как? С какой же именно?
   Клинч налил себе из термоса чуть тепловатый кофе.
   - Мне поручено выяснить, как быстро можно начать работы в шахте.
   Лоретти неожиданно расхохотался.
   - Бросьте врать! - Он протянул Клинчу газету. - Никакой вы не инспек-
тор Коннели, а полицейская ищейка Джек Клинч. Вот, полюбуйтесь!
   Клинч развернул газету. Это были  "Космические  новости".  На  первой
странице красовалась большая фотография его особы под заголовком:
   "Детектив Джек Клинч отправляется на Мези для расследования предпола-
гаемого убийства Эдуарда Майзеля".
   Да... Видимо, у Дрейка был настоящий нюх репортера. Только  подумать,
что Клинч сам доставил этот номер газеты в мешке с почтой. Такого прома-
ха он ни разу еще не допускал в своей работе.
   Лоретти встал и демонстративно вышел из кают-компании.
   Милн впился своими поросячьими глазками в Клинча:
   - Так что. Пинкертон, придется выложить карты на стол?
   - Придется, - усмехнулся Клинч. - Однако не забывайте, что  я  еще  к
тому же наделен инспекторскими полномочиями.
   - Постараемся не забыть.
   Милн поднялся и вместе с Долорес покинул кают-компанию, оставив Клин-
ча допивать холодный кофе.

                                   2

Из дневника Джека Клинча.

21 марта
   Итак, по воле нелепой случайности, я превратился из детектива в  сле-
дователя. Весь разработанный план пошел насмарку. Приходится вести  игру
в открытую. Вся надежда на то, что убийца непроизвольно сам себя выдаст.
Нужно перейти к тактике выжидания, ничего не предпринимать, ждать,  пока
у преступника сдадут нервы и он начнёт делать один ошибочный ход за дру-
гим. Впрочем, коечто уже есть. Пистолет "хорн". Кто-то промыл его  спир-
том, смыл отпечатки пальцев. При этом так спешил, что  не  заметил  нес-
кольких волокон ваты, прилипших к предохранителю. Все это было  продела-
но, пока я в одиночестве пил кофе. Когда я  вернулся  в  комнату,  запах
спирта еще не выветрился.
   В обойме не хватает одного патрона, в стволе - следы выстрела.  Обша-
рил всю комнату в поисках стреляной гильзы. Безрезультатно. Либо выстрел
был произведен в другом месте,  либо  гильзу  предусмотрительно  убрали.
Первая версия более вероятна. Комната слишком мала, чтобы пуля 35-го ка-
либра не прошла навылет. Вероятно, выстрел был сделан с расстояния 20-30
метров. Ладно, не будем торопиться с выводами, а пока - спать!

22 марта
   Спал отвратительно. Всю ночь мерещились шаги в  коридоре  и  какой-то
шепот. Несколько раз вставал и подходил к двери, шаги смолкали. На  вся-
кий случай запер дверь на ключ и сунул под подушку пистолет. У меня  нет
никакого желания прибыть на Землю в кремированном виде.
   Утром завтракал в одиночестве. Опять консервы  и  кофе,  который  сам
сварил на плитке. Обитатели базы не показывались.
   Просмотрел тетрадь, лежавшую на столе. В ней -  данные  геофизической
разведки с многочисленными пометками, сделанными другой  рукой.  Видимо,
это почерк Майзеля. Очень характерный почерк, неразборчивый и с наклоном
в левую сторону. Жаль, что я не графолог, с этим почерком стоило бы  по-
возиться.
   Если затопление шахты - диверсия, то проделана она со  знанием  дела.
Рядом с главным стволом - подземное озеро, миллионы кубометров воды. Га-
лерея шахты должна была идти в другом направлении. Очевидно, взрыв  раз-
рушил перемычку между стволом и озером. Если так, то откачать воду  вряд
ли удается.
   Листая тетрадь, сделал любопытное открытие: на  полях,  в  нескольких
местах, - женский профиль. Рисунок не очень искусный, но все же  улавли-
вается нечто общее с профилем прекрасной Долорес. Чернила те же,  что  и
на пометках, сделанных Майзелем. Любопытно! Сразу  складывается  версия:
ревнивец, стреляющий по счастливому сопернику. Впрочем, чушь!  Не  такая
была внешность у Майзеля, чтобы взять приз на  подобных  скачках.  Тогда
что же? Неразделенная любовь. Опятьтаки повод для самоубийства. Но само-
убийства не было, значит... Значит, гипотеза не подходит.
   Около двух часов пополудни услышал, как кто-то  топает  по  коридору.
Открыл дверь и столкнулся с ученейшим Томасом Милном. Он  был  настолько
пьян, что шел держась за стены.
   Я спросил его, когда здесь обедают.
   Он подтянул сползающие брюки и ответил:
   - Когда захотят. Что касается меня, то постараюсь проделывать  это  в
такое время, когда вас там не будет. Ясно?
   Яснее выразиться трудно. Как говорится, благодарю за комплимент.
   Обедал в одиночестве. На кухне, примыкающей  к  кают-компании,  холо-
дильная камера. Большой набор продуктов, но не  чувствуется,  чтобы  ими
пользовались. Сковородки и кастрюли покрыты толстым слоем пыли. Разыскал
замороженное мясо и зажарил себе бифштекс весом в два фунта.  Запил  пи-
вом. После этого стало как-то веселее жить.
   Вымыл посуду и направился восвояси.
   В кают-компании обнаружил Энрико Лоретти, поглощающего консервы. Уви-
дев меня, он вздрогнул и выронил вилку.
   Я спросил его, почему никто не готовит обед.
   Он пожал плечами:
   - Так безопасней.
   - В каком отношении?
   - В запаянную банку труднее подсыпать яд.
   Я почувствовал, как у меня в животе перевернулся съеденный  бифштекс.
Впрочем, разговор принял занятное направление, и я решил его продолжить:
   - Чепуха! Кто же тут может подсыпать яд?
   - Не беспокойтесь, желающие найдутся.
   Он бросил в мусоропровод банку и, не  поднимая  глаз,  вышел  из  ка-
ют-компании.
   Я вернулся в свою комнату и сразу почувствовал, что в ней что-то  из-
менилось. Тетрадь на столе была немного сдвинута, а в воздухе витал чуть
уловимый запах духов.
   Я снова просмотрел тетрадь. Один лист оказался вырванным.  К  сожале-
нию, в прошлый раз я ее только перелистал, и сейчас никак не мог  вспом-
нить, что же могло быть на этих страницах.
   Пересмотрел заново все записи. Ничего интересного,  если  не  считать
рисунков на полях.
   Спать лег рано, приняв соответствующие меры против непрошеных визите-
ров.

23 марта
   Первый допрос Долорес Сальенте. Все получилось совершенно неожиданно.
Я готовил себе завтрак, когда она пришла на кухню.
   - Доброе утро, мистер Клинч!
   - Доброе утро, сеньора!
   - Можете называть меня Долорес.
   - Благодарю вас!
   Она села на табуретку. Я невольно залюбовался ею, до  того  она  была
хороша в кружевном пеньюаре. Пахло от нее уже знакомыми мне духами.
   Я предложил ей кофе.
   Она сидела опустив глаза, пока я жарил яичницу. Женщины обычно  плохо
умеют скрывать волнение. В таких случаях их выдает напряженная поза. До-
лорес несколько раз порывалась что-то сказать, но не решалась.  Пришлось
прийти ей на помощь:
   - Вы хотите меня о чем-то спросить?
   - Да.
   - Пожалуйста!
   - Почему... почему вы меня не допрашиваете?
   Я рассмеялся.
   - А почему вы решили, что я должен вас допросить?
   Она взглянула мне в глаза, и я почувствовал, что это крепкий  орешек,
гораздо крепче, чем можно было предположить. Во взгляде мексиканки  было
нечто такое, что трудно определить. Какая-то смесь страха и твердой  ре-
шимости бороться до конца. Раненая пантера, приготовившаяся к прыжку.
   - Ведь вы меня, наверное, подозреваете в убийстве Майзеля, -  сказала
она спокойным тоном, будто речь шла о совершенно обыденных делах.
   Нужно было чем-то сбить этот тон, и я спросил:
   - Зачем вы вчера заходили ко мне в комнату?
   Она побледнела и закусила губу.
   - Случайно. Я привыкла поддерживать в ней порядок, и вчера совершенно
машинально...
   - Не лгите, Долорес! Вы вырвали лист из тетради. Почему? Что там было
такого, что вам обязательно понадобилось это убрать?
   - Ничего. Клянусь вам, ничего особенного!
   - И все же?
   - Ну... там были стихи... и я боялась, вы неправильно поймете... Сло-
вом, все это личное.
   - Где эти стихи?
   - У меня в комнате.
   - Пойдемте!
   Несколько секунд она колебалась.
   - Ну что ж, пойдемте!
   В коридоре мы столкнулись с Лоретти. Нужно было видеть выражение  его
лица, когда я вслед за Долорес входил в ее комнату.
   - Вот! - Она протянула мне сложенный вчетверо тетрадный лист.
   На полях, рядом с данными гравитационных измерений,  были  нацарапаны
стихи, которых раньше я не заметил.

                    Когда со светом фонаря
                    Смешает бледный свет
                    Мертворожденная заря,
                    В окно вползает бред.
                    И то, что на меня ползет,
                    Огромно, жадно и безлико.
                    Мне страшно, раздирают рот
                    В тиши немые спазмы крика.
                    Мне от него спасенья нет.
                    Я тяжесть чувствую слоновью...
                    И говорят, что этот бред
                    В бреду я называл любовью.

   - Эти стихи посвящены вам?
   - Не знаю, возможно.
   - Он был вашим любовником?
   - Нет.
   - Он вас любил?
   - Да... кажется.
   - А вы его?
   - Нет.
   Я вернул ей листок со стихами. Мне он был не нужен, а ей... Кто  раз-
берется в душе женщины, да еще к тому же и красивой.
   - Как умер Эдуард Майзель?
   - Он застрелился.
   - Где?
   - Около шахты.
   - Кто его обнаружил?
   - Милн.
   - Как там очутился Милн?
   - Эдуард не пришел ночевать, и Милн отправился его искать.
   - Милн принес труп на базу?
   - Нет, он прибежал за нами, и мы втроем...
   - Куда стрелял Майзель?
   - В голову.
   - Рана была сквозная?
   - Не знаю. Череп был сильно изуродован, и я...
   - Договаривайте!
   - И я... Мне было тяжело на это смотреть.
   - И все же вы его собственноручно кремировали?
   - Я обязана была это сделать.
   - Вам кто-нибудь помогал?
   - Энрико.
   Я задумался. Тут была одна тонкость, которая давала повод для размыш-
лений. Долорес, видимо сама того не замечая, называла Майзеля и  Лоретти
по имени, а Милна - по фамилии. Это  не  случайно.  Очевидно,  отношения
между членами экспедиции были в достаточной мере сложны.
   - Как вы думаете, почему застрелился Майзель?
   Я намеренно немного отпустил поводья. Сделал вид, что верю, будто это
самоубийство. Однако во взгляде Долорес снова мелькнул страх.
   - Не знаю. Он вообще был какой-то странный, особенно последнее время.
Я его держала на транквилизаторах.
   - Он всегда был таким?
   - Нет, вначале это не замечалось. Потом он стал жаловаться на бессон-
ницу, ну а после взрыва...
   - Он прибегал к снотворному?
   - О, да!
   Еще одна загадка. Если убийца - Долорес, то ей проще было  его  отра-
вить. Ведь она врач и сама должна была определить причину смерти.  Проще
простого - вкатить смертельную дозу наркотика, а в заключение  поставить
диагноз: паралич сердца. Нет, тут что-то не то! И все же  откуда  у  нее
этот страх? Я вспомнил слова Лоретти о яде, который  могут  подсыпать  в
пищу. Они все тут чего-то боятся. Не зря же питаются только  консервами.
Остерегаются друг друга? Бывает и так, когда преступление совершено  со-
обща.
   Я решил провести разведку в другом направлении.
   - Что вам известно о взрыве в шахте?
   - Почти ничего. Эдуард сказал, что это от скопления газов.
   - В это время кто-нибудь был на рабочей площадке?
   - Мы все были на базе. Взрыв произошел во время обеда.
   В каждом допросе есть критическая точка, после которой либо  допраши-
ваемый, либо следователь теряет почву под ногами. Я чувствовал, что нас-
тупает решающий момент, и спросил напрямик:
   - Взрыв в шахте мог быть результатом диверсии?
   Кажется, я попал в цель. Теперь во взгляде Долорес было такое выраже-
ние, какое бывает у тонущего человека.
   - Нет, нет! Это невозможно!
   - Почему?
   - Не знаю.
   Мне показалось, будто что-то начинает проясняться, и  я  задал  новый
вопрос:
   - У вас есть оружие?
   - Есть... пистолет.
   - Такой? - Я достал из кармана пистолет Майзеля.
   - Да.
   - Зачем он вам? Ведь здесь, на Мези, не от кого защищаться.
   - Не знаю. Все экспедиции снабжаются оружием.
   Проклятье! Я вспомнил, что в документах нет никаких данных о  номерах
пистолетов. Тот, что я сейчас держал в руках,  мог  принадлежать  любому
члену экспедиции.
   - Как пистолет Майзеля оказался в его комнате?
   - Я его подобрала около шахты.
   - А почему вы после моего появления  здесь  смыли  с  него  отпечатки
пальцев?
   Она удивленно подняла брови.
   - Не понимаю, о чем вы говорите.
   - Позавчера вечером пистолет был промыт спиртом.
   - Клянусь вам, что я об этом не знаю!
   Возможно, что на этот раз она не лгала.
   - Благодарю вас, Долорес! Пожалуйста, никому не рассказывайте, о  чем
мы тут с вами беседовали.
   - Постараюсь.
   Я откланялся и пошел к себе. Итак,  новая  версия:  Долорес  взрывает
шахту. Об этом становится известно Майзелю, и она в спешке  приканчивает
его из своего пистолета. Затем берет его пистолет, а свой  оставляет  на
месте преступления. Однако сколько требуется натяжек, чтобы  эта  версия
выглядела правдоподобно!

24 марта
   Снова спал очень плохо. Ночью кто-то тихо прошел по коридору, постоял
у моей двери, а затем тихонько попробовал ее открыть. Я схватил пистолет
и распахнул дверь, но в коридоре уже никого не было. Потом  я  долго  не
мог уснуть. Я не робкого десятка, но иногда мне  тут  просто  становится
страшно. Есть что-то зловещее во всей здешней обстановке.
   Утром решил осмотреть шахту. Впрочем, утро - понятие довольно относи-
тельное. Живем мы все тут по земному времени. Фактически же ни  дня,  ни
ночи нет. Всегда сумерки, а вечно маячащий на  горизонте  багровый  диск
скорее греет, чем светит. Я невольно вспомнил стихи Майзеля. "Мертворож-
денная заря", - сказано очень точно.
   Это была моя первая вылазка за пределы базы. В ущелье  дул  ветер,  и
идти против него было нелегко.
   С годами у меня выработалось обостренное чувство опасности. Я  обычно
инстинктивно поворачиваюсь раньше, чем выстрелят в  спину.  Это  не  раз
спасало мне жизнь. Вот и сейчас, идя согнувшись в сплошной пелене  хлес-
тавшего по глазам дождя, я чувствовал, что за мной кто-то крадется. Нес-
колько раз, на ходу, я просматривал пространство  за  собой  при  помощи
карманного  зеркальца.  Однажды  мне  показалось,  что  за  уступ  скалы
скользнула какая-то тень. Я сунул руку в карман и перевел предохранитель
пистолета в боевое положение. К сожалению, это мало что меняло. Шум дож-
дя заглушал все другие звуки, а для того, кто крался сзади, я был отлич-
ной мишенью.
   Все же до шахты я добрался без всяких  приключений.  Здесь,  над  не-
большим пятачком, где располагалась бурильная установка  и  стояли  без-
действующие механизмы, скалы нависали со всех сторон, образуя своеобраз-
ное перекрытие. Ветер тут свирепствовал с особой силой.
   Я заглянул в глубь ствола и увидел зеркало воды,  примерно  в  десяти
метрах от поверхности.
   Я попытался представить себе все, что тут произошло, и внезапно  меня
осенило. Нужно точно выяснить, где был обнаружен  труп,  а  затем  попы-
таться найти гильзу от патрона. В случае самоубийства  она  должна  была
находиться где-то рядом. На всякий случай я решил осмотреть почву  возле
самой шахты, благо, со мной был электрический фонарь.
   Я был целиком поглощен поисками, и только присущее мне шестое чувство
заставило отпрыгнуть в сторону, раньше чем на место, где я стоял,  обру-
шился сверху обломок скалы.
   Теперь отпали все сомнения. Меня хотят убрать по той же  причине,  по
которой убили Майзеля. Из охотника я превратился в дичь.

                                   3

Из дневника Джека Клинча.

25 марта
   Вчера я вернулся на базу совершенно разбитый. Повесил сушить одежду и
завалился на кровать. Несмотря на усталость, спал плохо. Во сне  мерещи-
лись то серая тень с пистолетом в  руке,  то  Роу,  приказывающий  найти
убийцу, то окровавленный Майзель, который, стоя на краю шахты, взывал  к
возмездию. Проснулся с твердым намерением,  не  откладывая,  довести  до
конца все, что решил вчера. Оделся и, не завтракая, постучал в  дверь  к
Томасу Милну.
   В ответ послышался хриплый голос, приглашавший войти.
   Великий боже! Мне показалось, что я попал в клетку со  скунсом.  Неп-
рибранная кровать с грязными простынями, стол,  заставленный  химической
посудой, обрывки бумаги и окурки на полу. Запах давно не мытого  тела  и
алкоголя.
   Химик сидел полуодетый на кровати и уписывал консервы. В ногах у него
стояла уже опорожненная бутылка виски.
   - А, комиссар Мегрэ! - приветствовал он меня с насмешливой улыбкой. -
Вот не ожидал! Ну что ж, давайте выпьем по этому поводу! - Он подошел  к
шкафу и достал новую бутылку. - Вот черт! Где-то  был  стакан.  Впрочем,
пейте из горлышка первый, я-то не брезгливый, могу после вас.
   Я взял бутылку, подошел к шкафу, поставил ее на место, запер дверцу и
положил ключ в карман.
   Он смотрел на меня вытаращив глаза.
   - Эй! Какого дьявола вы распоряжаетесь в моей комнате?!
   - По праву старшего.
   - Тут нет старших. У нас персимфанс, оркестр без  дирижера,  так  что
отдайте ключ и катитесь к чертовой матери!
   - Я инспектор отдела полезных ископаемых.
   Тут он взорвался окончательно:
   - Сукин сын вы, а не инспектор! Будь вы инспектор, вы бы видели,  что
тут творится! Пора закрывать эту лавочку, а не то...
   - Что же вы замолчали? Я вас слушаю.
   Он устало махнул рукой.
   - Отдайте ключ.
   - Не отдам. Вы мне нужны в таком состоянии, чтобы дойти до шахты.
   Опять это знакомое мне выражение испуга:
   - До шахты? Я туда не пойду.
   - Почему?
   - Мне там нечего делать.
   - Вы помните место, где подобрали труп Майзеля?
   - А что?
   - Покажите мне.
   - Не могу.
   - Как это - не можете?
   - Забыл.
   Я подошел к нему, схватил за плечи и тряхнул с такой силой, что у не-
го лязгнули зубы.
   - Одевайтесь, и пошли!
   - Я не могу, - вдруг захныкал он, - я болен!
   - Вы не больны, а пьяны.
   - Нет, болен. У меня кашель, высокая температура и еще печень болит.
   - Хорошо. Сейчас я приглашу сюда  сеньору  Сальенте.  Она  определит,
больны вы или нет, и, если нужно, даст лекарство.
   Внезапно он протрезвел:
   - Сальенте? Ну нет! Скорее я суну голову в львиную пасть, чем  возьму
лекарство из рук этой гадюки!
   - Почему?
   - Хочу еще пожить.
   Я начал терять терпение.
   - Послушайте, Мили. Или вы перестанете валять дурака и  говорить  за-
гадками, или я вас так трахну головой о стену, что вы забудете, как  вас
зовут!
   - Я не говорю загадками. Просто я боюсь этой женщины.
   - Вы считаете, что она могла убить Майзеля?
   Он расхохотался.
   - Убить Майзеля?! Ох, уморил! Долорес могла убить Майзеля! Да вы зна-
ете, что она нянчилась с этим хлюпиком,  как  с  малым  ребенком?  После
взрыва в шахте он запсиховал, ну что-то вроде нервной горячки. Так она с
ним ночи сидела напролет. А вы - убить! Нет, уважаемый Шерлок Холме, тут
ваш метод дал осечку.
   - Вы уверены, что Майзель покончил с собой?
   - А кто его знает? Может, и покончил. Я при этом не присутствовал.  А
вообще он был чокнутый, этот Майзель.
   - Хватит! Одевайтесь!
   Видно, он понял, что я от него все равно не отвяжусь.
   - Отдайте ключ, тогда пойду.
   - Не отдам. Вернемся, пейте сколько влезет.
   - Ну один глоточек!
   - Черт с вами! Лакайте!
   Я отпер шкаф и налил ему в мензурку на два  пальца.  Но  тут  у  меня
опустилась рука, и содержимое бутылки полилось на ноги.  Среди  огрызков
хлеба и недокуренных сигарет на столе лежала стреляная гильза.
   - Перестаньте разливать виски! - крикнул Мили. - У меня  его  не  так
много осталось, чтобы поливать пол.
   Я поставил бутылку.
   - Скажите, Мили, откуда у вас эта гильза?
   Он выпил и еще раз налил. На этот раз я ему не препятствовал.
   - Откуда гильза? Подобрал около шахты.
   - Когда?
   - Не помню. Давно.
   - Зачем?
   - А чего ей там валяться?
   Я взял гильзу. Судя по влажным окислам на поверхности, она долго  на-
ходилась под открытым небом и попала на стол к Милну не далее чем вчера.
   - Ладно, - сказал я, - поход отменяется, а теперь сядьте, и поговорим
по душам.
   - А разве до этого мы говорили не по душам?
   Он снова начал хмелеть, но я подумал, что, может, это  лучше.  Больше
вероятности, что проболтается спьяну.
   - Слушайте, Мили. Есть основание считать, что Майзель был убит, и по-
дозрение падает на вас.
   Он ухмыльнулся:
   - Ну нет, номер не пройдет! У меня - железное алиби. Я тогда два  дня
не уходил с базы.
   - Но именно вы нашли труп.
   - Это еще ничего не доказывает.
   Мили нахмурился и засопел. Видимо, такая постановка вопроса ему  была
не очень приятна. Я выдержал долгую паузу и спросил:
   - Вы вчера шли за мной к шахте?
   - Шел.
   - Зачем?
   - Обожаю детективные романы. Хотел поглядеть, как  работает  прослав-
ленный Джек Клинч.
   - И чтобы облегчить работу, спрятали гильзу?
   - Может быть.
   - Где вы ее обнаружили?
   - Она сама попалась мне под нот. Около входа на пятачок.  Видно,  от-
несло туда ветром.
   Я мысленно обругал себя болваном. Эту возможность я не  предусмотрел.
В самом деле, ветер такой силы вполне мог откатить легкую гильзу.
   - А потом из-за того же интереса к детективным  сюжетам  вы  пытались
меня убить?
   - Я этого не делал. Слышал, как упал обломок скалы,  но  я  находился
тогда внизу.
   - Что же, он сам так просто и свалился?
   - Возможно. Такие вещи тут бывают. Полно бактерий, разлагающих горные
породы. Остальное делает ветер.
   - А вы не допускаете мысли, что этот обломок ктото сбросил нарочно?
   - Вполне допускаю.
   - Кто же это мог сделать?
   Он удивленно взглянул на меня:
   - Как это кто? Конечно, Энрико. Вы его еще не  знаете.  Угробил  двух
жен, и вообще ему убить человека легче, чем выкурить сигарету.
   О господи! Час от часу не легче! Я вообще уже перестал что-либо пони-
мать. Если даже допустить, что все они убили Майзеля  сообща,  то  какой
ему резон топить Лоретти. Ведь о главной улике - оболочке пули,  найден-
ной в пепле, - им ничего не известно. Зачем же Милну  так  легко  согла-
шаться с версией убийства? На суде все равно вскроется правда, тем более
что изворачиваются они очень неумело. Однако так или  иначе,  но  допрос
нужно было довести до конца.
   - Значит, Лоретти мог и Майзеля убить?
   - Конечно!
   - Вы располагаете какими-нибудь данными на этот счет?
   - Я же вам сказал, что это законченный негодяй.
   - Ну а взрыв в шахте - тоже дело чьих-нибудь рук?
   - Не думаю. Тут все объясняется просто. Бактерии выделяют много водо-
рода. Я предупреждал Майзеля, чтобы он был осторожнее.
   - И он вас не послушал?
   - Видно, не послушал, раз произошел взрыв.
   В комнате было нестерпимо душно, и я весь  взмок.  Хотелось  поскорее
уйти из этого логова алкоголика, но многое в Милне  мне  еще  оставалось
неясным. Я решил повернуть допрос в новое русло:
   - Скажите, Мили, почему вы так опустились? На Земле у вас  -  жена  и
трое детей. Неужели вам не стыдно было бы предстать перед ними  в  таком
виде?
   Он вздрогнул, будто я ударил его по лицу.
   - Мне страшно. Клинч, - произнес он после небольшой паузы.  Весь  его
гаерский тон куда-то улетучился. - Вы знаете, что такое страх?
   - Знаю.
   - Нет, не знаете, - вздохнул он. - Вам, наверное, никогда не приходи-
лось умирать от страха. Мне кажется, что я схожу с ума. Я  боюсь  всего.
Боюсь этой проклятой планеты, боюсь Лоретти, боюсь Долорес, боюсь...
   - Меня? - подсказал я.
   - Да, вас. Боюсь, что вы мне пришьете дело об убийстве, в  котором  я
не виноват!
   Я протянул ему бутылку, и он с жадностью припал к горлышку.
   - Не собираюсь вам пришивать дело, Мили, но если в моих  руках  будет
достаточно улик, тогда берегитесь!
   - Спасибо за откровенность! - Он запрокинул голову  и  вылил  себе  в
глотку добрых полпинты неразбавленного виски.
   - И вот что еще, - сказал я, - отдайте мне ваш пистолет.
   Милн безропотно вытащил из кармана брюк вороненый "хорн" и подал  его
мне. Пистолет был на боевом взводе со спущенным предохранителем. У  меня
заныло под ложечкой, когда я подумал, что все это время ему было  доста-
точно сунуть руку в карман, чтобы выпустить мне в  живот  целую  обойму.
Впрочем, так открыто он вряд ли бы на это решился. Такие обычно  наносят
удар из-за угла.
   Я встал и уже в дверях как бы невзначай задал вопрос:
   - Кстати, не вы ли на днях смыли спиртом следы  пальцев  с  пистолета
Майзеля?
   - Я.
   - Почему?
   - Все по той же причине. Там могли быть и мои следы.

26 марта
   Опять не мог уснуть. Поводов для размышлений было более чем достаточ-
но. Что представляет собой Милн? Откуда эта смесь наглости и страха? По-
чему он старается выгородить Долорес и поставить под подозрение Лоретти?
Отчего не спрятал гильзу, а оставил ее на  столе?  Трудно  предположить,
чтобы он не ожидал моего визита. Тогда что же? Желание поиграть в  опас-
ную игру? К тому же мне казалось, что временами  он  прикидывался  более
пьяным, чем был на самом деле.
   Если принимать поведение Милна всерьез, то напрашивается версия,  при
которой преступники - Милн и Долорес, а Лоретти что-то знает, но по  не-
известным причинам не решается их разоблачить. Тогда становятся понятны-
ми загадочные слова Лоретти о яде, который могут подсыпать в пищу.
   Кроме того, оставалось невыясненным вчерашнее падение камня.  Случай-
ность это или покушение?
   Видимо, с камня и нужно начинать распутывать весь клубок.
   Я оделся и, стараясь двигаться как можно тише, чтобы никого не разбу-
дить, вышел на воздух.
   Ветер стих, дождя тоже не было, и я дошел до шахты значительно  быст-
рее, чем позавчера. На этот раз я был уверен, что за мною никто не  кра-
дется, поэтому позволил себе полностью  расслабиться.  После  нескольких
дней непрерывного напряжения впервые я наслаждался чувством безопасности
и с удовольствием вдыхал свежий воздух.
   Без особого труда мне удалось найти место, где я чуть было не  отпра-
вился к праотцам. Обломок скалы весом в несколько тонн  выглядел  доста-
точно внушительно для надгробного памятника ирландцу на чужбине.  Такого
не постыдился бы даже мой дед, заказавший себе при жизни самый роскошный
склеп в Дублине.
   Я вооружился лупой и самым тщательным образом исследовал  поверхность
обломка. Мили говорил правду. Весь разлом, за исключением  тонкой  пере-
мычки, был изъеден, как сыр рокфор. Впрочем, имеющуюся перемычку могли с
одинаковым успехом сломать и ветер и человек.
   Оставалось только бегло осмотреть почву. Следы крови давно уже должны
были быть смыты дождями, а на  какую-нибудь  случайную  находку  я  мало
рассчитывал.
   Вскоре я Отправился назад, так и не обнаружив ничего интересного.
   До базы оставалось не более сорока шагов, когда я услышал громкие го-
лоса. На всякий случай я спрятался за выступ скалы  и,  выждав  немного,
осторожно высунул голову.
   У дверей базы оживленно разговаривали Милн и Лоретти. Вернее, говорил
Милн, а Лоретти весело смеялся. Затем Лоретти похлопал Милна по плечу, и
они, продолжая беседовать, скрылись в дверях.
   Я простоял в своем укрытии еще несколько минут, а затем  с  беспечным
видом пошел к дому.
   Однако выдержки мне хватило ровно настолько,  чтобы  дойти  до  своей
комнаты. Там я бросился на кровать и в отчаянии схватился за голову. Те-
перь я решительно ничего не понимал! У меня даже мелькнула мысль, не ра-
зыгрывают ли тут меня. Неплохой сюжетик для водевиля. Сыщик  явился  для
расследования убийства, а изнывающие от безделья ученые подсовывают  ему
одну липовую версию за другой и потом веселятся за его спиной.  Если  та
к... Впрочем, нет! Весь мой многолетний опыт детектива подсказывает, что
это не то. Я вспомнил выражение испуга во взгляде  Долорес.  Нужно  быть
изумительной актрисой, чтобы играть с таким искусством. Кроме того, Май-
зель мертв, а у меня в кармане - оболочка пули. Тут уж не до шуток.  Для
убийцы дело пахнет максимальным сроком заключения, если не хуже.
   Я вымыл голову под краном и решил побриться, но тут мне был преподне-
сен новый сюрприз. Кто-то постучал в дверь, и голосок  Долорес  произнес
сладчайшим тоном:
   - Мистер Клинч, идите завтракать!
   Этого я ожидал меньше всего.
   В кают-компании моему взору  представилась  поистине  буколистическая
картина. Во главе стола восседала прекрасная Долорес. На ней было  ажур-
ное платьице, на изготовление которого ушло меньше шерсти, чем можно бы-
ло бы настричь с моих усов. Справа от нее  сидел  свежевыбритый  Милн  в
крахмальной рубашке с галстуком, к тому же совершенно трезвый.  Слева  -
Лоретти, красивый, как супермен на сигарной этикетке.
   Они ели яичницу с беконом. В центре стола красовалось большое блюдо с
тостами.
   Я пожелал им приятного аппетита. Долорес  жестом  указала  мне  место
напротив себя.
   - Вам кофе с молоком или черный? - спросила она.
   - Благодарю вас, черный.
   Лоретти пододвинул ко мне сковороду с яичницей, и мы с ним обменялись
любезнейшими поклонами.
   Я подумал, что, видимо, это мой последний завтрак  в  жизни.  Неплохо
придумано! Трое свидетелей внезапной смерти Джека Клинча. Виноват, Юджи-
на Коннели, инспектора и т.д. Дальше все по трафарету. Контейнер с  пра-
хом отправляется на землю, прелестные пальчики мадемуазель Лоран повязы-
вают траурный креп на урне, скромные похороны на кладбище в Космополисе.
   - Почему вы не едите? - поинтересовалась Долорес.
   - Спасибо, не хочется.
   - Боитесь, что отравят? - усмехнулся Мили.
   - Нет, не боюсь.
   - Боитесь! - Он поддел вилкой большой кусок с моей сковороды и отпра-
вил себе в рот. - Ну что? Убедились?
   - Убедился. - Я мысленно вознес молитву святому Патрику и залпом  вы-
пил кофе.
   - Как вам здесь нравится? - светским тоном осведомилась Долорес.
   - Ничего, очень мило. А у вас сегодня что, какойнибудь праздник?
   - У нас теперь каждый день - праздник, - сказал Мили. - Делать-то нам
нечего.
   - Смотря кому, - поморщился Лоретти, - мне так работы хватает.
   - Вот как, вы продолжаете работать? - Для меня это было новостью.
   - Делаю кое-что.
   - Когда же нас все-таки отправят на Землю? - снова задала вопрос  До-
лорес.
   - Не знаю. Это должен решить мистер Роу.
   - Ну а ваше мнение?
   - Я думаю, что базу нужно ликвидировать. Откачать воду из шахты  вряд
ли удастся, а бурить такую толщу скал невозможно.
   - Правильно! - хлопнул рукой по столу Мили. - Вот это слова!  Приятно
слышать!
   Лоретти встал со стула.
   - Прошу извинить, у меня дела.
   Я тоже поднялся.
   - Спасибо за кофе, Долорес! Мне нужно с вами поговорить,  сеньор  Ло-
регги.
   Он удивленно поднял брови.
   - Пожалуйста, но только не раньше чем через час. Я  должен  закончить
опыт.
   Я провел этот час у себя в комнате,  пытаясь  разобраться,  чем  была
вызвана удивительная метаморфоза. Чем больше предположений я строил, тем
меньше чтонибудь понимал.
   Так ничего и не решив, я направился к Лоретти.
   Дверь комнаты Милна была открыта. Я заглянул туда. Долорес босиком, в
шортах мыла пол. Мили, с видом паймальчика, без  ботинок,  поджав  ноги,
сидел на тщательно застеленной кровати. Окно  было  распахнуто,  и  даже
видневшееся в нем небо имело какой-то непривычно голубоватый оттенок.
   "Поистине день чудес!
   Долорес меня заметила и, откинув тыльной стороной руки  прядь  волос,
улыбнулась:
   - Не правда ли, мистер Клинч, Мили ужасная неряха?!
   Я неплохо разбираюсь в женских ногах и могу сказать  без  преувеличе-
ния, что у Долорес они - выше всяких похвал. Увы! Детективу часто прихо-
дится приносить в жертву самое лучшее, чем может жизнь одарить  мужчину.
Впрочем, лирику побоку!  Мне  предстоял  важный  разговор,  который  мог
кое-что прояснить.
   Я постучал в дверь Лоретти.
   Он сидел за микроскопом и кивком головы предложил мне сесть.
   Я огляделся по сторонам. В комнате был идеальный порядок. В углу, над
кроватью, висела фотография молодой девушки, почти ребенка. Мне невольно
вспомнилась история с несовершеннолетней дочерью миллионера.
   - Поглядите, мистер Клинч, металлургический завод в миниатюре.
   Я подкрутил окуляры по своим глазам. В капле, на предметном  столике,
копошились какие-то твари.
   - Бактериологическое разложение осмистого иридия, - пояснил  Лоретти.
- Полный переворот в технике. Огромная экономия, не нужно ни электричес-
кого тока, ни сложного оборудования. Все идет без вмешательства  челове-
ка.
   - Да, занятно. Но какой сейчас в этом толк, если шахта  затоплена,  а
другого места для добычи на планете нет? - Я намеренно задал  этот  воп-
рос. Меня интересовало, как он воспринимает все случившееся.
   - Не беда! - ответил он небрежным тоном. - Тут  у  меня  подготовлено
несколько штаммов для отправки на Землю. Не удалось тут, наладим там.
   - А это не опасно?
   - В каком смысле - опасно?
   - Все-таки бактерии. А вдруг они вызовут на Земле какую-нибудь эпиде-
мию?
   - Исключено!
   - Почему?
   Он достал из стола коробку с сигарами. Это были  мои  любимые  "Коро-
на-корона", и я с удовольствием закурил.
   - Видите ли, мистер Клинч, - сказал он, выпустив большой клуб дыма, -
здесь, на Мези, никогда не было животной жизни, поэтому  и  опасных  для
живого организма бактерий быть не может. Они просто не смогли  появиться
в процессе эволюции.
   - А если они, попав на землю, приспособятся вместо  осмистого  иридия
паразитировать на живых существах?
   - Не думаю. Тогда это уже не те бактерии. Кроме того,  будут  приняты
все необходимые меры предосторожности. Концерн "Горгона", куда я собира-
юсь их передать, обладает огромными возможностями.
   Я чуть не проглотил от неожиданности собственный  язык.  Передо  мной
сидел человек, который совершенно открыто говорил о своих связях с "Гор-
гоной".
   - Как?! Вы собираетесь, помимо КОСМОЮНЕСКО, передать их концерну?
   - Почему помимо? Они  пройдут  санитарно-эпидемиологический  контроль
КОСМОЮНЕСКО, а Роу не будет  возражать.  Чистый  иридий  нужен  позарез.
Здесь его добывать не удалось, нужно расширить добычу на Земле.  Я  даже
хотел просить вас захватить два штамма с собой.
   Нет! Это был либо дурак, либо величайший негодяй из всех, которых мне
приходилось встречать. Ничего не  скажешь,  ловко!  Сначала  -  диверсия
здесь, а потом - обогащение "Горгоны" за счет КОСМОЮНЕСКО.
   Все же нужно было делать вид, что у меня не возникло никаких подозре-
ний. Я решил переменить тему:
   - Чем вы объясняете сегодняшний торжественный завтрак в полном сборе?
   Он поморщился и раздавил в пепельнице сигару.
   - Людям иногда надоедает валять дурака, мистер Клинч.
   - И вам тоже?
   - И мне тоже.
   - А я уже подумывал, нет ли  тут  каких-нибудь  бактерий,  вызывающих
умопомешательство?
   - Таких бактерий тут быть не может, я уже объяснил почему.
   Я тоже погасил сигару и встал.
   - Очень благодарен вам за беседу. Если не возражаете,  зайду  как-ни-
будь еще.
   - С наручниками?
   - Пока без них.
   Он снова занялся своим микроскопом. Я подождал, пока его мысли не пе-
реключились целиком на работу, и спросил:
   - Чем вызван взрыв в шахте?
   - Не знаю, - ответил он, не отрываясь от окуляров. - Это не  по  моей
части, спросите Милна.
   - Мили считает, что был взрыв газа.
   - Значит, взрыв газа.
   - И о смерти Майзеля вы ничего не можете мне сообщить?
   - И о смерти Майзеля я вам ничего не могу сообщить, обратитесь к  До-
лорес.
   - До свиданья, сеньор Лоретти.
   - Прощайте, мистер Клинч.

                                   4

Из дневника Джека Клинча.

4 апреля
   Восемь дней ничего не записывал.  Внезапно  возникшая  нежная  дружба
между обитателями базы тает, как кусок сахара в стакане  чая.  Некоторое
время еще продолжались совместные трапезы, по уже без былого блеска. До-
лорес что-то готовила на скорую руку, однако созвать всех вовремя к обе-
ду было нелегко. Уже на третий день Милн стал являться  в  кают-компанию
под хмельком, а Лоретта часто отсутствовал, ссылаясь на  срочные  опыты.
Видимо, ему не терпится передать "Горгоне" драгоценные бактерии.
   Все же встречи за столом давали мне единственную возможность  продол-
жать наблюдения. Остальное время все  отсиживаются  по  своим  комнатам.
Снова дует ветер, и мы живем при искусственном свете. Приходится держать
ставни закрытыми. Даже специальные стекла не выдерживают напора ветра. О
том, чтобы выйти на прогулку, нечего и думать.
   Все эти дни я пытался заново пересмотреть все,  что  мне  известно  о
членах экспедиции. Мне кажется, что все они - одна шайка и, судя по все-
му, Лоретти - главарь. Его связи с "Горгоной" не подлежат сомнению, Май-
зель им мешал, и его убили. Я даже не уверен, действительно ли  взрыв  в
шахте предшествовал смерти Майзеля. А может быть, наоборот. К сожалению,
сейчас установить это трудно.
   Мне совершенно неясна роль Долорес. Судя по ее поведению, она целиком
во власти Лоретти и Милна. Она много знает, но очень искусно играет свою
роль. Зачем им понадобилась эта инсценировка  дружбы?  Впрочем,  тут  не
только инсценировка. Я ведь видел из укрытия, как по-приятельски беседо-
вали Милн с Лоретти. Тогда, значит, инсценировкой была их взаимная  неп-
риязнь?
   Они вполне могли меня отравить, но почему-то побоялись. Возможно, по-
нимали, что две смерти вызовут подозрения. Может быть, если бы не проны-
ра Дрейк с его заметкой в "Космических новостях", я бы уже давно был  на
том свете. Этот подонок, сам того не подозревая, оказал мне неплохую ус-
лугу. Правда, игру приходится вести в открытую, но они-то знают, что на-
ходятся под подозрением, и вынуждены действовать очень осторожно.
   О, с каким удовольствием я бы отдал их в руки правосудия! Но  у  меня
нет никаких прямых улик. Болтовня Милна не в счет, он уже  на  предвари-
тельном следствии может от всего отпереться. Подобранная им  гильза?  Но
мои показания вряд ли будут приняты во внимание, а других  доказательств
у меня нет. Оболочка пули? Это, конечно, веская улика,  но  докажи,  кто
убил! Суду нужен конкретный убийца, а не трое предполагаемых. Ну что  ж,
значит, нужно продолжать искать убийцу.

7 апреля
   Чрезвычайное происшествие!  Уже  несколько  дней  я  чувствовал,  как
что-то назревает. Какая-то гнетущая атмосфера страха и взаимного недове-
рия. Все сидят в своих комнатах, снова питаются консервами. Меня  просто
игнорируют. При встречах отворачиваются и не  отвечают  на  приветствия.
Милн беспробудно пьянствует. Я слышу, как он натыкается на стены,  когда
идет в уборную. Долорес ходит с заплаканными  глазами.  Опять  по  ночам
кто-то подкрадывается к моей двери и пробует, заперта ли она.
   И вот вчера все разразилось.
   Я задремал, и разбудил меня громкий шепот в  коридоре.  Разговаривали
Милн с Лоретти. Слов разобрать не удавалось. Только один раз до меня до-
несся обрывок фразы: "...он может услышать, и тогда..."  Очевидно,  речь
шла обо мне. Спустя некоторое время шепот перешел  в  перебранку.  Голос
Лоретти громко произнес: "Не думай, что тебе  это  удастся!"  Последовал
звук удара, топот ног, закричала Долорес, а затем прозвучал выстрел.
   Я выскочил в коридор.
   Милн стоял привалясь к стене. Одной рукой он держался за бок, а  дру-
гой сжимал длинный охотничий нож. Напротив него - Лоретти с  пистолетом.
Дверь в комнату Долорес была открыта.
   - Что тут происходит, черт вас побери?!
   - Он меня ранил! - захныкал Милн.
   В дверях показалась Долорес. На ней была шелковая пижама.  Видно,  ее
подняли с постели.
   - Какой негодяй! - произнесла она дрожащим голосом. - Боже, какой не-
годяй!
   Я не понял, к кому это относилось.
   Милн шагнул вперед.
   - Эй, отнимите у него нож, а то он вас пырнет! - крикнул Лоретти.
   Ударом по предплечью я заставил Милна выронить нож, а затем обратился
к тем двоим:
   - Сдайте оружие!
   Лоретти швырнул свой "хорн" мне под ноги.
   - И вы, Долорес, тоже!
   Она вызывающе взглянула на меня:
   - Я не могу тут остаться безоружной. Не забывайте, что я женщина!
   Глядя на нее, забыть это было трудно.
   - Ладно, защищайте свою честь. Так что же все-таки произошло?
   - Он вломился ко мне в комнату. - Долорес показала пальцем на  Лорет-
ти.
   - Он стрелял в меня, ранил, хотел убить! - проскулил Милн.
   - Милн пытался ударить меня ножом, мы  сцепились  врукопашную,  я  не
удержался на ногах и влетел в комнату Долорес, ну  а  потом...  пришлось
стрелять.
   - Это правда?
   Долорес презрительно улыбнулась:
   - Не верьте ему. Этот негодяй способен на что угодно!
   - Психопатка! - Лоретти повернулся и направился к себе в комнату.
   - А вы, Милн, потрудитесь... - Я обернулся к нему и увидел,  что  он,
закрыв глаза, сползает на пол. Рубашка на нем была пропитана кровью.
   Мы с Долорес перенесли его в комнату.
   Рана оказалась пустяковой. Пуля скользнула по ребру,  но  пройди  она
немного правее, экспедиция лишилась бы еще одного специалиста.
   Милн быстро очнулся и снова начал скулить. Долорес хотела сделать ему
обезболивающий укол, но он, увидя шприц, пришел в совершенное  исступле-
ние. Пришлось дать ему виски.
   Мы подождали, пока он уснул рядом с наполовину опорожненной бутылкой,
и вышли в коридор.
   - Ну, Долорес, вам по-прежнему нечего мне сказать?
   Она закрыла лицо руками.
   - Не спрашивайте меня ни о чем, мистер  Клинч,  право,  я  ничего  не
знаю!
   - Все равно вам придется дать откровенные показания, не здесь, так на
Земле.
   - Сжальтесь!
   Первый раз в жизни женщина стояла передо мной  на  коленях.  И  какая
женщина! До чего же она была хороша в позе кающейся грешницы!
   - О, пожалуйста, умоляю вас, отправьте меня на Землю. Я готова на что
угодно, только не переносить этот ужас!
   Что я мог ей ответить? Все равно до  прибытия  пассажирского  лайнера
они не могли покинуть базу. Отправить ее вместо себя? Я не имел права на
это. У меня на руках было нераскрытое убийство, и виновна она  или  нет,
но до окончания следствия нельзя было дать ей  возможность  скрыться  от
правосудия. Ищи ее потом по всему свету.
   Я поднял ее и отвел в комнату:
   - Успокойтесь, Долорес. Обещаю вам, что как только я вернусь на  Зем-
лю, за вами отправят специальный корабль. А сейчас  ложитесь  спать.  За
Милном я присмотрю сам; если понадобится, разбужу вас.
   Мне не пришлось ее будить. Я лег в кровать и будто провалился в  пре-
исподнюю. Терзали кошмары, чудились чьи-то крики, и я долго не мог прос-
нуться от настойчивого стука в дверь.
   - Мистер Клинч! Мистер Клинч! Откройте, случилось  несчастье!  -  Это
был голос Долорес.
   Я выбежал в пижаме и босиком:
   - Что произошло?
   - Милн мертв, он отравился.
   В комнате Милна пахло горьким миндалем. Я поглядел на кирпичный  цвет
лица покойника и спросил:
   - Цианистый калий?
   - Да...
   На столе мы нашли мензурку со  следами  яда  и  записку.  Характерным
пьяным почерком было нацарапано: "Я вынужден так поступить, - потому что
лучше лишить себя жизни, чем..."
   На этом записка обрывалась.

10 апреля
   Милна кремировали. Я должен привезти его прах на Землю.
   Временами мне кажется, что схожу с ума. Все версии разваливаются одна
за другой. Мне никак не удается связать факты воедино. Такого  позорного
провала еще не было в моей практике.
   С нетерпением жду дня отлета. Скоро кончится период  муссонов.  Старт
назначен на 20 апреля - время относительного затишья. Изучаю инструкцию.
Почтовая ракета полностью автоматизирована, нужно только нажать  кнопку,
но есть множество правил поведения  в  случае  неполадок,  их  требуется
знать назубок.
   Из Лоретти и Долорес больше ничего не вытянешь. Зря я ввязался в  это
дело. Теперь пусть им занимаются следователи на Земле, с меня хватит!

21 апреля
   Через несколько часов я должен стартовать на постоянную орбиту. Зашел
попрощаться с Долорес. Бедняжка! У нее такой вид, что сердце переворачи-
вается. Мне страшно оставлять ее здесь, но что я могу поделать?
   Следующий визит - к Лоретти. После того как Я  ему  заявил,  что  без
разрешения Роу ни одной бактерии отсюда, вывезено  не  будет,  отношения
между нами более чем натянутые.
   Все же встретил он меня на этот раз без  обычных  колкостей.  Видимо,
рад-радешенек, что будет избавлен от дальнейших допросов. Даже извлек из
своих запасов бутылку старого бренди.
   - За благополучное путешествие! Или вы при исполнении служебных  обя-
занностей не можете пить с подследственным?
   - Вы ошибаетесь, Лоретти. Я не служу в полиции  и  могу  пить  с  кем
вздумается. Наливайте!
   Несколько минут мы просидели молча над своими стаканами.
   - Так что, мистер Клинч, удалось вам найти убийцу?
   Я ответил не сразу. Мое внимание было поглощено жидкостью в  стакане.
У меня даже дух заняло от внезапно пришедшей идеи. Поразительно, как все
вдруг стало на свои места. Наконец я поднял голову и сказал:
   - Нашел, сеньор Лоретти.
   - Вот как?! Кто же?
   - Пока это профессиональная тайна. Скажите, где Майзель хранил взрыв-
чатку?
   - Взрывчатку? - Он удивленно пожал плечами. - Кажется, во второй кла-
довой. А зачем вам?
   - Хочу устроить салют по поводу успешного окончания расследования!
   Я посмотрел на часы. Времени оставалось совсем мало. Нужно  было  еще
раз тщательно исследовать оболочку пули, а затем... В душе  у  меня  все
пело. Я бы даже перекувыркнулся через голову, если б не  боялся  уронить
престиж фирмы "Джек Клинч, частный детектив".

                             ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

                                   1

   Они снова, как год назад, собрались в кабинете Роу. Хозяин - за  сто-
лом, Жюли - на диване, Шнайдер - в кресле. Клинч - на стуле.
   Роу потер переносицу, оглядел всех присутствующих и обратился к Клин-
чу:
   - Так вот, мистер Клинч, я ознакомился с вашим рапортом и дневниками.
Должен сказать, что я поражен.
   - Благодарю вас! - Клинч вежливо поклонился.
   - Боюсь, что вы меня не вполне поняли, - продолжал бесстрастным тоном
Роу. - Благодарить не за что. Я не только поражен, но  и  возмущен.  Мне
кажется, что полученные вами от нас инструкции были достаточно  точными.
Вам поручалось выяснить причину, вызвавшую взрыв, найти убийцу и опреде-
лить возможность эксплуатации месторождения иридия. Так?
   - Совершенно верно! - согласился Клинч.
   - Теперь посмотрим, что вы  сделали.  Разберем  по  пунктам.  Причину
взрыва вы так и не установили, убийцу не нашли, а взамен этого предлага-
ете нам.. .э... сюжет для научно-фантастического романа, да  к  тому  же
извлеченный из... стакана с бренди. Вы согласны со мной?
   - Абсолютно не согласен! - Усы у Клинча торчали, как две  пики,  лицо
покрылось красными пятнами, чувствовалось, что он готов ринуться в бой.
   Роу жестом предложил ему замолчать.
   - К этому вопросу мы еще вернемся. Разберем до конца, как вы выполни-
ли задание. В то время, когда здесь наши специалисты разработали  способ
откачки воды из шахты, вы безо всякого на то разрешения взрываете  скалу
и заваливаете всю площадку, да еще так, что выведена  из  строя  большая
часть оборудования. Как же я, повашему, должен расценивать эти действия?
   - Мне кажется, что я все достаточно ясно изложил в своем рапорте.
   Роу развел руками.
   - Может быть, вы, герр Шнайдер, что-нибудь поняли?
   Шнайдер заерзал в кресле. Ему очень не хотелось сознаться, что он во-
обще плохо представляет, о чем идет речь.
   - Честно говоря, у меня еще много недоуменных вопросов.  Может  быть,
Джек, вы растолкуете нам все на словах, а то из вашего  рапорта  не  все
понятно.
   - Хорошо! - Клинч закурил и положил ногу на ногу. - Начну с  психоло-
гического климата на базе. Ведь именно для этого я  предоставил  в  ваше
распоряжение свои дневники. Скажите, Вилли, вас  не  удивляет  поведение
всех без исключения членов экспедиции?
   - Ведут они себя, конечно, странно.
   - А какой элемент вы особо выделили бы в их поведении?
   - Гм... Пожалуй, страх.
   - Правильно! Именно страх. Они боятся  меня,  это  еще  как-то  можно
объяснить. Ведь идет расследование убийства. По милости Дрейка я  вынуж-
ден вести его открыто, и каждый из них может считать себя подозреваемым.
   - Но убийца должен был бояться больше других, а тут...
   - Они боятся все. Очень рад, что вы это  почувствовали.  Кроме  того,
они боятся друг друга, а это может быть только в случае?..
   - Если они убили сообща.
   - Верно! Или если каждый подозревает в убийстве других  и  имеет  для
этих подозрений веские основания. И то и другое предположение исключает-
ся, если Майзель действительно застрелился.
   - Но ведь Майзель был убит! Есть оболочка пули.
   - К оболочке мы вернемся потом. Пока же примем в  основу  рассуждений
самоубийство. Тогда нужно искать другую причину, вызывающую  страх.  Эту
причину, как справедливо подметил мистер Роу, я  и  нашел  в  стакане  с
бренди.
   - Тут уже я вас не понимаю.
   - Стоячие волны в жидкости. Они навели меня на след. Ведь  все  время
на Мези страх испытывал и я тоже. Мне постоянно чудились какие-то шаги и
шепот в коридоре, преследовало чувство нависшей опасности.  Временами  я
себя чувствовал на грани умопомешательства.
   - И очевидно, в этом состоянии вы и решили прибегнуть к  спасительной
гипотезе об инфразвуке? - иронически заметил Роу.
   - Да, именно так. Ведь расположенный в ущелье ствол затопленной шахты
представлял собой исполинскую органную трубу, настроенную на низкую час-
тоту, недоступную человеческому слуху. В литературе описано много случа-
ев, когда люди, подвергавшиеся воздействию мощного инфразвука, испытыва-
ли  необъяснимый  страх  и  даже  доходили   до   полного   психического
расстройства.
   - Довольно смелое заключение, мистер Клинч. А что, если вы ошиблись?
   - Я проверил свои предположения. Помните необычный для обитателей ба-
зы коллективный завтрак, во время которого они все вели себя  совершенно
нормально?
   - Ну допустим, и что из этого следует?
   - В тот день было полное безветрие. Стоило потом ветру задуть  снова,
как все вернулось на круги своя.
   - Мне кажутся рассуждения мистера Клинча очень  логичными,  -  подала
голос Жюли.
   Роу осуждающе взглянул на нее и нахмурился.
   - Мы опять уходим в область фантастики. Не соблаговолите ли вы,  мис-
тер Клинч, все же ответить на основные вопросы: причина первого  взрыва,
обстоятельства смерти Майзеля и окончательный вывод шахты из  строя,  за
который вы несете персональную ответственность. По каждому  вопросу  жду
краткого и вразумительного ответа, по возможности,  без  психологических
экскурсов. Меня интересуют только факты.
   - Постараюсь придерживаться фактов, хотя без психологических  экскур-
сов моя работа была бы бессмысленной. Итак, взрыв в шахте  произошел  от
скопления газов.
   - Какие основания у вас так считать?
   - У меня нет оснований считать иначе. Самоубийство Майзеля не  подле-
жит сомнению. Из всех членов экспедиции у него была  самая  неустойчивая
психика. Добавьте к этому потрясение, вызванное взрывом. Следующей жерт-
вой стал Мили. Постоянное пьянство усилило эффект действия инфразвука.
   - Постойте, постойте! - взмолился Шнайдер. -  Вы  говорите  о  самоу-
бийстве Майзеля, как о чем-то вполне установленном, ну а оболочка пули?
   - Оболочка пули ни о чем не свидетельствует. Вы помните, как она была
деформирована?
   - Помню, но ведь она находилась в кремационной печи.
   - Значит, не помните. Конец оболочки  был  разорван.  Видимо,  в  ней
раньше была трещина. В таких случаях после выстрела свинец силой инерции
вылетает вперед, а оболочка застревает в теле. Не зря Долорес  говорила,
что череп Майзеля был сильно  изуродован.  Типичный  эффект  распиленной
оболочки. Некогда англичане применяли такие пули в войне с бурами.
   - А ну, покажите! - протянул руку Шнайдер.
   Клинч достал из кармана замшевый кошелек.
   - Куда же она могла  задеваться?  -  пробормотал  он,  запустив  туда
пальцы. - Вот дьявол! Боюсь, Вилли, что я второпях забыл ее на Мези.
   - Очень жаль! - сухо сказал Шнайдер. - Это очень важное  вещественное
доказательство. Впрочем, если вы утверждаете...
   - Можете мне верить, Вилли.
   - С пулей вы разберитесь, герр Шнайдер, сами, - сказал  Роу.  -  А  я
все-таки попрошу мистера Клинча ответить на третий вопрос: на  основании
каких полномочий была подорвана скала и окончательно выверена  из  строя
шахта?
   - Таких полномочий мне действительно не давали. Но если бы я этого не
сделал, сейчас на Мези могло бы быть еще два трупа.  Более  того,  я  не
уверен, что и следующую экспедицию не постигла бы та  же  участь.  Такой
источник инфразвука, да еще  направленного  действия,  -  вещь  поистине
страшная!
   Роу поднялся с кресла, давая понять, что совещание окончено.
   - Хорошо, мистер Клинч. Я вынужден доложить обо всем совету  директо-
ров. Надеюсь, вы понимаете, что пока вопрос о выплате вам гонорара решен
быть не может. А вы, мадемуазель Лоран, задержитесь здесь. Я хочу выслу-
шать ваши соображения об эвакуации оставшихся в живых членов экспедиции.
   Клинч с Шнайдером вышли в приемную.
   - Старик очень расстроен, - сказал Шнайдер. - Мне кажется, вы неплохо
поработали там, но все же хочу задать вам еще несколько вопросов.
   - Думаю, это лучше сделать за кружкой пива, - усмехнулся Клинч.  -  У
меня от этой милой беседы все внутри пересохло!

                                   2

   Вечером того же дня Клинч мерил шагами свой роскошный номер  в  отеле
"Галактика". Мягкий свет торшера, батарея бутылок для коктейлей, приглу-
шенная музыка, льющаяся из магнитофона, - все свидетельствовало  о  том,
что Клинч кого-то поджидает.
   Он несколько раз нетерпеливо поглядывал на часы.
   Наконец ровно в восемь скрипнула дверь, и в комнату проскользнула Жю-
ли. Клинч выключил магнитофон и с протянутыми руками пошел ей навстречу.
   - Здравствуй, дорогая! - Он увлек ее на  диван,  но  она  ловко  выс-
кользнула из его объятий.
   - Погоди, Джек! Сначала дело, все остальное - потом. - Жюли вынула из
сумки большой пакет. - Вот деньги. Как видишь, "Горгона" платит за услу-
ги наличными. Можешь не беспокоиться, ни  в  одной  бухгалтерской  книге
этот платеж не записан. Должна сказать, что впервые  вижу,  чтобы  такую
огромную сумму отвалили за самую бессовестную брехню.
   - Брехня всегда бессовестная, - спокойно сказал  Клинч,  пересчитывая
пачки банкнот. - Мне было поручено окончательно вывести из строя  тахту,
я это сделал, а все остальное - литература,  фантастический  сюжет,  как
говорит Роу.
   Жюли презрительно усмехнулась:
   - Однако на совещании ты имел очень жалкий вид. Казалось, еще немного
- и ты расколешься.
   - Еще бы! Эта оболочка пули меня чуть не доконала. "Хорн" имеет  уко-
роченный патрон, а ты подложила в урну оболочку от пули "кольта". Предс-
тавляешь, что было бы,  попади  она  в  криминалистическую  лабораторию.
Пришлось срочно потерять главное вещественное  доказательство.  Все-таки
тебе бы следовало лучше разбираться в марках пистолетов.
   Жюли села к нему на колени и обняла за шею.
   - Не будь таким придирой, Джек. У меня было очень мало времени. Поду-
май о другом: ведь если б я не придумала этот трюк с оболочкой, мы с то-
бой так бы и не познакомились.
   - Вернее, ты бы меня не завербовала.
   - Фу! Как грубо ты говоришь о таких вещах!
   - Ладно, - сказал Клинч, - победителей не судят.
   - Конечно! - Жюли положила голову к нему на грудь.  -  Теперь  у  нас
есть деньги. Будь уверен, я найду способ заставить  этого  старого  осла
Роу выплатить тебе все до последнего цента. С тем,  что  ты  получил  от
"Горгоны", хватит на всю жизнь. Мы можем купить виллу во Флориде.
   - Я предпочитаю Ниццу.
   - Неужели ты не можешь мне уступить даже в такой мелочи?
   - Хорошо, пусть будет Флорида.
   - Умница! Можешь меня поцеловать!
   - Погоди, я запру дверь.
   Клинч направился к двери, но в этот момент она распахнулась. На поро-
ге стояли Шнайдер и Роу. Позади них маячили двое полицейских в форме.
   Жюли попыталась проскользнуть в спальню, но Клинч преградил ей  доро-
гу.
   - Входите, джентльмены, - сказал он. - Разрешите представить вам  на-
чальницу секретной службы "Горгоны" Минну  Хорст,  известную  здесь  под
псевдонимом Жюли Лоран. Наш разговор с ней записан на магнитофоне, а вот
деньги, уплаченные через нее концерном за диверсионный акт на Мези.  Ду-
маю, что этого достаточно, чтобы взять под стражу Хорст-Лоран  и  возбу-
дить судебное дело против "Горгоны".
   Жюли выхватила из сумочки пистолет.
   Первый выстрел вдребезги разнес лампу  торшера.  В  наступившей  тьме
вторая пуля просвистела рядом с головой  Клинча.  Он  бросился  на  звук
выстрела. Послышалась борьба, еще один выстрел и падение тела. Вспыхнули
фонарики в руках полицейских. Жюли лежала на полу.
   Клинч включил люстру под потолком и подошел к Жюли. Она была  мертва.
Ее глаза, казалось, с немым укором глядели на Клинча.
   Он вытер рукой пот со лба и обратился к Шнайдеру:
   - Мне очень неприятно. Так получилось. Я хотел отобрать у нее  писто-
лет, а она... Надеюсь, вы понимаете, что это чистая случайность?
   - Конечно! Мы даже не будем проводить судебномедицинской  экспертизы.
Ограничимся показаниями свидетелей.
   - А все-таки жаль! - задумчиво произнес Клинч. - Какая красивая  жен-
щина, и вдобавок какая актриса!
   Шнайдер сокрушенно покачал головой.
   - Скажите, Джек, когда у вас впервые возникло  подозрение,  что  Жюли
Лоран - не та, за кого себя выдает?
   - Когда мы ужинали в ресторане. Ни одна француженка не  станет  запи-
вать устрицы красным вином.

                                   3

   Труп увезли в морг, магнитофонную пленку дважды прослушали, а Роу все
еще не мог прийти в себя.
   - Боже! - сказал он. - Я совершенно запутался в этом бесконечном  по-
токе лжи! Может быть, вы все-таки объяснитесь, Клинч?
   - Что ж, - Клинч поглядел на тающие кубики льда в стакане  со  "скот-
чем", - попытаюсь. Мне самому надоело разыгрывать фарс, но иначе  мы  бы
не разоблачили преступницу. Итак,  Жюли  Лоран  была  секретным  агентом
"Горгоны". Правда, то, что ее настоящее имя Минна Хорст, я узнал  только
сегодня от Шнайдера. Он проделал большую работу, пока я был на Мези.
   - Да, - самодовольно сказал  Шнайдер,  -  пришлось  переворошить  все
досье лиц, связанных когда-либо с промышленным шпионажем.
   - Минна Хорст, - продолжал Клинч, - направила Эдуарда Майзеля на Мези
с диверсионным заданием. Он взорвал шахту. Это не подлежит  сомнению,  я
нашел на рабочей площадке обрывок упаковки от детонаторов.  Однако  Май-
зель не оправдал полностью надежд своих хозяев.  Постоянное  воздействие
инфразвука и боязнь разоблачения довели его до нервной горячки. Судя  по
всему, в бреду он болтал много лишнего, и Долорес начала кое о чем дога-
дываться. Возможно, что после его выздоровления она ему  прямо  об  этом
сказала. Тут уж Майзелю не оставалось ничего другого, как  пустить  себе
пулю в лоб.
   - Значит, Долорес знала и ничего вам не рассказала? - спросил Роу.
   - Да, видимо, это так. При всем том ее нельзя в  этом  особо  винить.
Во-первых, она считала себя связанной врачебной тайной; во-вторых,  Май-
зель уже мертв; а в-третьих, он был в нее без памяти влюблен. Нет  такой
женщины, которая была бы к этому совсем равнодушна.
   - Гм... И что же дальше?
   - Дальше то, что положение на Мези остается неясным. Неизвестно, мож-
но ли откачать воду из шахты. Не будет ли предпринята новая попытка  на-
ладить там добычу. Поэтому Минна Хорст решает забросить туда нового  ди-
версанта. Придумывается трюк с оболочкой пули, и меня вызывают  сюда  из
Лондона.
   - Вы с ней раньше были знакомы?
   - Нет.
   - Почему же она так настаивала именно на вашей  кандидатуре?  На  что
она могла рассчитывать?
   Клинч слегка покраснел.
   - На неотразимость своих чар. Она  знала,  что  мы,  ирландцы,  очень
чувствительны к женской красоте.
   - И кажется, не ошиблась в этом! - засмеялся Шнайдер. - Впрочем,  из-
вините, Джек! Продолжайте, пожалуйста!
   - Что ж тут продолжать? Пожалуй, это все.
   - Как все?! - удивился Роу. - А взрыв, который вы  там  устроили?  Вы
что, действительно только хотели заткнуть эту органную трубу?
   - Конечно! Но были еще и другие соображения. Вы помните  про  обломок
скалы, который чуть не превратил меня в отбивную котлету?
   - Помню.
   - Так вот, когда я исследовал поверхность разлома, то  обнаружил  ме-
таллический иридий. Бактерии работали и в скалах. Своим взрывом я вскрыл
богатейшее месторождение, которое можно разрабатывать открытым способом.
Собственно говоря, это было ясно уже из данных  геофизической  разведки,
и, если бы Майзель честно относился к своим обязанностям, он бы наверня-
ка обратил на это внимание. Так что, мистер Роу, отправляйте туда  новую
экспедицию и начинайте работу. Что же касается старых механизмов,  пост-
радавших при обвале, то они там теперь не нужны.
   Роу встал и прошелся по комнате.
   - Да, мистер Клинч, думаю, что вы заслужили свой гонорар.
   - С двадцатипроцентной надбавкой, - невозмутимо ответил Клинч.
   - Это еще почему?
   - Пятнадцать процентов за открытие месторождения,  а  пять,  -  Клинч
ехидно улыбнулся, - пять процентов за фантастический сюжет, как вы изво-
лили выразиться. Ведь вам, наверное, не хотелось бы, чтобы я этот  сюжет
продал какому-нибудь писаке?
   - Конечно, нет! - с неожиданной серьезностью ответил Роу. - Тем более
что всю эту историю, видно, придется сдать в архив. Сейчас ведутся пере-
говоры между правительствами латиноамериканских стран  о  национализации
рудников "Горгоны". Предполагается организовать межгосударственный  кон-
церн под эгидой ЮНЕСКО. Все производство будет реконструировано на науч-
ной основе, и вот тут нам пригодятся бактерии  Лоретти.  Однако,  мистер
Клинч, эти сведения совершенно конфиденциальны,  и  я  надеюсь  на  вашу
скромность.
   Джек Клинч встал, горделиво расправил усы и  снисходительно  взглянул
на Роу с высоты своего роста.
   - Я уже вам говорил, что гарантия тайны - одно из непременных условий
работы частного детектива. Кроме того, черт побери, есть еще  и  честное
слово ирландца, которое тоже что-нибудь стоит!

Послесловие автора к 20-му изданию

   Мне хотелось в этом произведении совместить  все  тенденции  развития
зарубежного детектива и фантастической повести. Поэтому я избегал всяких
литературных красот, не свойственных упомянутым жанрам,  а  язык  макси-
мально приблизил к переводу, сделанному по подстрочнику. Однако при всем
том я воздержался от описания ряда натуралистических сцен, могущих  выз-
вать только отвращение у нашего читателя.
   Как ни странно, но именно  эта  авторская  добросовестность  породила
множество недоразумений.
   В письмах, полученных мною от читателей, обычно варьируются два  воп-
роса:
   1. Что произошло между Жюли и Клинчем, когда он зашел  к  ней  выпить
чашку чая? Если можно, то расскажите со всеми подробностями. (Такой воп-
рос чаще всего задают школьницы и пенсионеры.)
   2. Почему автор не открывает всей правды о Клинче? А не утаил  ли  он
большую часть денег, полученных от "Горгоны", благо, после  смерти  Жюли
установить, кто заначил деньги, невозможно. Авторы таких  писем  -  люди
среднего возраста, в основном работники торговой сети.
   На первый вопрос я уже дал ответ вначале, и менять  свое  решение  не
намерен. Что же касается второго, то такие подозрения вполне оправданы и
вызваны здоровым недоверием нашего читателя к частным детективам,  этому
типичному порождению капиталистического строя. Честно говоря, и  у  меня
они никогда не вызывали ни особой симпатии, ни доверия. (За  исключением
Шерлока Холмса, но, как известно, исключения только подтверждают  прави-
ло.)
   Недавно в печати некоторых западных стран появились сенсационные  со-
общения о том, что автор якобы воспользовался туристской путевкой в Анг-
лию, чтобы выманить у Джека Клинча сюжет в обмен на набор матрешек и бу-
тылку русской водки. Я считаю ниже своего достоинства вести  полемику  с
клеветниками, хотя уверен, что за подобными  инсинуациями  стоят  тайные
агенты "Горгоны". Что же касается вопроса о том, откуда мне все это ста-
ло известно, то тут я связан честным словом и ничего сказать не могу.
   Вот и все! Благодарю за внимание!




                            ВАРШАВСКИЙ Илья
                    Ограбление произойдет в полночь

   Патрик Рейч, шеф полиции, уселся в услужливо  пододвинутое  кресло  и
огляделся по сторонам. Белые панели с множеством кнопок  и  разноцветных
лампочек  чем-то  напоминали  автоматы  для   приготовления   коктейлей.
Сходство Вычислительного центра с баром дополнялось двумя  девицами-опе-
раторами, восседавшими за пультом в белых халатах. Девицы явно  злоупот-
ребляли косметикой, и это определенно не нравилось Рейчу. Так  же,  как,
впрочем, и вся затея с покупкой электронной машины.  Собственно  говоря,
если бы министерство внутренних дел поменьше обращало внимания на  газе-
ты, нечего было бы вводить все эти новшества. Кто-кто, а Патрик Рейч  за
пятьдесят лет работы в полиции знал, что стоит  появиться  какому-нибудь
нераскрытому преступлению, как газетчики поднимают крик о том, что поли-
ция подкуплена гангстерами. Подкуплена! А на кой черт им  ее  подкупать,
когда любой гангстерский синдикат располагает значительно большими  воз-
можностями, чем сама полиция. К  их  услугам  бронированные  автомобили,
вертолеты, автоматическое оружие, бомбы со слезоточивым газом и, что са-
мое главное, возможность стрелять по кому угодно и когда угодно. Подкуп-
лена!..
   Дэвида Логана корчило от нетерпения, но он не решался  прервать  раз-
мышления шефа. По всему было видно,  что  старик  настроен  скептически,
иначе он бы не делал вида, будто все это его не касается. Ну что ж, пос-
мотрим, что он запоет, когда все карты будут  выложены  на  стол.  Такое
преступление готовится не каждый день!
   Рейч вынул из кармана трубку и внимательно оглядел  стены  в  поисках
надписи, запрещающей курить.
   - Пожалуйста! - Логан щелкнул зажигалкой.
   - Благодарю!
   Несколько минут Рейч молча пыхтел трубкой.
   Логан делал карандашом отметки на перфоленте, исподтишка наблюдая  за
шефом.
   - Итак, - наконец произнес Рейч, - вы хотите меня уверить, что сегод-
ня ночью будет сделана попытка ограбления Национального банка?
   - Совершенно верно!
   - Но почему именно сегодня и обязательно Национального банка?
   - Вот! - Логан протянул шефу небольшой листок. - Машина проанализиро-
вала все случаи ограбления банков за  последние  пятьдесят  лет  и  про-
экстраполировала полученные данные. Очередное преступление,  -  карандаш
Логана отметил точку на  пунктирной  кривой,  -  очередное  преступление
должно произойти сегодня.
   - Гм... - Рейч ткнул пальцем в график. - А где тут сказано про Нацио-
нальный банк?
   - Это следует из теории вероятностей. Математическое ожидание...
   Национальный банк. Рейч вспомнил ограбление этого банка в 1912  году.
Тогда в яростной схватке ему прострелили колено, и все же он сумел  дог-
нать бандитов на мотоцикле. Буколические  времена!..  Тогда  преступники
действовали небольшими группами и были вооружены старомодными  кольтами.
Тогда отвага и ловкость чего-то стоили. А сейчас... "Математическое ожи-
дание", "корреляция", "функции Гаусса", какие-то перфокарты, о, господи!
Не полицейская служба, а семинар по математике.

   - ...Таким образом, не подлежит сомнению, что банда Сколетти...
   - Как вы сказали?! - очнулся Рейч.
   - Банда Сколетти. Она располагает наиболее современной  техникой  для
вскрытия сейфов и давно уже не принимала участия в крупных делах.
   - Насчет Сколетти - это тоже данные машины?
   - Машина считает, что это будет банда Сколетти. При этом  вероятность
составляет восемьдесят шесть процентов.
   Рейч встал и подошел к пульту машины.
   - Покажите, как она работает.
   - Пожалуйста! Мы можем повторить при вас все основные расчеты.
   - Да нет, я просто так, из любопытства. Значит,  Сколетти  со  своими
ребятами сегодня ночью вскроют сейфы Национального банка?
   - Совершенно верно!
   - Ну что ж, - усмехнулся Рейч. - Мне остается только его пожалеть.
   - Почему?
   - Ну как же! Готовится ограбление, о нем знаем мы с вами, знает маши-
на, но ничего не знает сам Сколетти.
   Логана захлестнула радость реванша.
   - Вы ошибаетесь, - злорадно сказал он.  -  Банда  Сколетти  приобрела
точно такую же машину. Можете не сомневаться, она им подскажет, когда  и
как действовать.

                                 * * *

   Жан Бристо променял университетскую карьеру на деньги,  и  ничуть  об
этом не жалел. Он испытывал трезвое самодовольство человека, добровольно
отказавшегося от райского блаженства ради греховных радостей сей  земной
юдоли. Что же касается угрызений совести оттого, что он все свои  знания
отдал гангстерскому синдикату, то нужно прямо сказать, что подобных  уг-
рызений Жан не чувствовал. В конце концов работа программиста - это  ра-
бота программиста, и папаша Сколетти платил за нее в десять раз  больше,
чем любая другая фирма. Вообще все это скорее всего  напоминало  игру  в
шахматы. Поединок на электронных машинах. Жан усмехнулся и, скосив  гла-
за, посмотрел на старого толстяка, которому в этот момент  телохранитель
наливал из термоса вторую порцию горячего молока. Вот картина, за  кото-
рую корреспонденты газет готовы перегрызть друг другу глотки: гроза бан-
ков Педро Сколетти пьет молочко.
   - Ну что, сынок? - Сколетти поставил пустой стакан на пульт машины  и
обернулся к Бристо. - Значит, твоя гадалка ворожит  на  сегодня  хорошее
дельце?
   Бристо слегка поморщился при слове "гадалка". "Нет, сэр, если  вы  уж
решили приобрести электронную  машину  и  довериться  голосу  науки,  то
будьте добры обзавестись и соответствующим лексиконом".
   - Мне удалось, - сухо ответил он, - найти формулу, выражающую  перио-
дичность ограблений банков. Разумеется, удачных  ограблений,  -  добавил
он, беря в руки школьную указку. - Вот здесь, на этом плакате, они изоб-
ражены черными кружками. Красные кружки - это  ограбления,  подсчитанные
по моей формуле. Расположение кружков по вертикали соответствует  денеж-
ной ценности, по горизонтали - дате ограбления.  Как  видите,  очередное
крупное ограбление приходится на сегодняшнее число. Не вижу,  почему  бы
нам не взять такой куш.
   - Какой куш?
   - Сорок миллионов.
   Один из телохранителей свистнул. Сколетти в ярости обернулся. Он  не-
навидел всякий неожиданный шум.
   Некоторое время глава синдиката сидел, тихо посапывая.  Очевидно,  он
обдумывал предложение.
   - Какой банк?
   - Национальный.
   - Так...
   Чувствовалось, что Сколетти не очень расположен связываться с  Нацио-
нальным банком, на котором синдикат уже дважды ломал себе зубы.  Однако,
с другой стороны, сорок миллионов - это такая сумма, ради которой  можно
рискнуть десятком ребят.
   Бристо понимал, почему  колеблется  Сколетти,  и  решил  использовать
главный козырь.
   - Разумеется, все проведение операции будет разработано машиной.
   Кажется, Бристо попал в точку. Больше всего Сколетти не  любил  брать
на себя ответственность за разработку операции. Пожалуй, стоит  попробо-
вать, если машина... Но тут его осенило.
   - Постой! Говорят, что старик Рейч тоже установил у  себя  в  лавочке
какую-то машину. А не случится так, что они получат от нее  предупрежде-
ние?
   - Возможно, - небрежно ответил Бристо. - Однако у нас в этом деле ос-
тается некоторое преимущество: мы знаем, что у них есть  машина,  а  они
про нашу могут только догадываться.
   - Ну и что?
   - Вот тут-то вся тонкость. Машина может разработать несколько вариан-
тов ограбления. Одни из них будут более удачными, другие - менее.  Пред-
положим, что полиция получила от своей машины предупреждение  о  возмож-
ности ограбления. Тогда они поручат ей определить, какой  из  синдикатов
будет проводить операцию и какова тактика ограбления.  Приняв  наилучший
вариант за основу, они разработают в соответствии с ним тактику  поведе-
ния полиции.
   - Ну и прихлопнут нас.
   - Ни в коем случае!
   - Почему же это?
   - А потому, что мы, зная об этом, примем не наилучший вариант, а  ка-
кой-нибудь из второстепенных.
   Сколетти энергично покрутил носом.
   - Глупости! Просто они устроят засаду в банке и перебьют нас как цып-
лят.
   - Вот тут-то вы и ошибаетесь, - возразил Бристо. -  Рейч  ни  в  коем
случае не решится на засаду.
   - Это еще почему?
   - По чисто психологическим причинам.
   - Много ты понимаешь в психологии полицейских, - усмехнулся Сколетти.
- А я-то знаю старика больше  тридцати  лет.  Говорю  тебе:  Рейч  любит
действовать наверняка и ни за что не откажется от засады.
   Бристо протянул руку и взял со стола рулон перфоленты.
   - Я, может быть, и мало знаю психологию полицейских, но  машина  спо-
собна решить любой психологический этюд, при соответствующей  программе,
разумеется. Вот решение такой задачи. Дано: Рейчу семьдесят четыре года.
Кое-кто в министерстве внутренних дел давно уже подумывает о замене  его
более молодым и менее упрямым чиновником. Во-вторых, на засаду в  Нацио-
нальном банке требуется разрешение министерства внутренних дел и санкция
министерства финансов. Что выигрывает Рейч от засады? Чисто  тактическое
преимущество. Чем Рейч рискует в случае засады? Своей  репутацией,  если
он не сможет отбить нападение. Тогда все газеты поднимут вой, что  поли-
ция неспособна справиться с шайкой гангстеров, даже в тех случаях, когда
о готовящемся преступлении известно заранее. В еще более глупое  положе-
ние Рейч попадет, если засада будет устроена, а  попытки  ограбления  не
последует. Спрашивается: станет ли Рейч просить  разрешения  на  засаду,
раз он сам не очень доверяет всяким машинным прогнозам? Ответ:  не  ста-
нет. Логично?
   Сколетти почесал затылок.
   - А ну, давай посмотрим твои варианты операций, - буркнул он,  усажи-
ваясь поудобнее.

                                 * * *

   - Ну что ж, - сказал Рейч, - ваш первый вариант вполне в  стиле  Ско-
летти. Все рассчитано на внешние эффекты - и  прорыв  на  броневиках,  и
взрывы петард, и весь план блокирования района. Однако я не понимаю, за-
чем ему устраивать ложную демонстрацию в этом направлении. - Палец  шефа
полиции указал на одну из магистралей центра города. -  Ведь  отвлечение
сюда большого количества полицейских имеет смысл только  в  том  случае,
если бы мы знали о готовящемся ограблении и  решили  бы  подготовить  им
встречу.
   Логан не мог скрыть торжествующей улыбки.
   - Только в этом случае, - подтвердил он. - Сколетти уверен,  что  нам
известны его замыслы, и соответствующим образом готовит операцию.
   - Странно!
   - Ничего странного нет.  Приобретение  управлением  полиции  новейшей
электронно-счетной машины было разрекламировано министерством внутренних
дел во всех газетах. Неужели вы думаете,  что  в  Вычислительном  центре
синдиката Сколетти сидят такие болваны, что они не учитывают наших  воз-
можностей по прогнозированию преступлений? Не станет же полиция приобре-
тать машину для повышения шансов выигрыша на бегах.
   Рейч покраснел. Его давнишняя страсть к тотализатору  была  одной  из
маленьких слабостей, тщательно скрываемой от сослуживцев.
   - Ну и что из этого следует? - сухо спросил он.
   - Из этого следует, что Сколетти никогда не будет действовать по  ва-
рианту номер один, хотя этот вариант наиболее выгоден синдикату.
   - Почему?
   - Именно потому, что это самый выгодный вариант.
   Рейч выколотил трубку, снова набил ее  и  погрузился  в  размышления,
окутанный голубыми облаками дыма.
   Прошло несколько минут, прежде чем он радостно сказал:
   - Ей богу, Дэв, я, кажется, все понял! Вы хотите сказать, что  синди-
кат не только догадывается о том, что нам известно о готовящемся  ограб-
лении, но и о том, что мы имеем в своих руках их планы.
   - Совершенно верно! Они знают, что наша  машина  обладает  такими  же
возможностями, как и та, что они приобрели. Значит, в наших руках и план
готовящейся операции, а раз этот план наивыгоднейший для синдиката,  по-
лиция положит его в основу контроперации.
   - А они тем временем...
   - А они тем временем примут менее выгодный для себя вариант,  но  та-
кой, который явится для полиции полной неожиданностью.
   - Фу! - Рейч вытер клетчатым платком багровую шею. - Значит, вы пола-
гаете, что нам...
   - Необходимо приступить к анализу плана номер два, - перебил Логан  и
дал знак девицам в халатах включить машину.

                                 * * *

   - Не понимаю, почему вы так настроены против этого варианта? -  спро-
сил Бристо.
   - Потому что это собачий бред! - Голос Сколетти дрожал от  ярости.  -
Ну хорошо, у меня есть пяток вертолетов, но это вовсе не означает, что я
могу сбрасывать тысячекилограммовые бомбы и высаживать воздушные  десан-
ты. Что я - военный министр, что ли?! И какого черта  отставлять  первый
вариант? Там все здорово было расписано.
   - Поймите, - продолжал Бристо, - второй вариант как раз тем и  хорош,
что он, во всяком случае в глазах полиции, неосуществим.  Действительно,
откуда вам достать авиационные бомбы?
   - Вот и я о том же говорю.
   - Теперь представьте себе, что вы все же достали бомбы. Тогда  против
второго варианта полиция совершенно беспомощна.  Ведь  она  его  считает
блефом и готовится к отражению операции по плану номер один.
   - Ну?
   - А это значит, что сорок миллионов перекочевали из банка в ваши сей-
фы.
   Упоминание о сорока миллионах заставило Сколетти задуматься. Он поск-
реб пятерней затылок, подвинул к себе телефон и набрал номер.
   - Алло, Пит? Мне нужны две авиационные бомбы по  тысяче  килограммов.
Сегодня к вечеру. Что? Ну ладно, позвони.
   - Вот видите! - сказал Бристо. - Для синдиката  Сколетти  нет  ничего
невозможного.
   - Ну, это мы посмотрим, когда у меня на складе будут  бомбы.  А  что,
если Пит их не достанет?
   - На этот случай есть вариант номер три.

                                 * * *

   В машинном зале Вычислительного центра главного полицейского управле-
ния было нестерпимо жарко. Стандартная миловидность операторш таяла  под
потоками горячего воздуха, поднимавшегося от машины. Сквозь разноцветные
ручейки былой красоты, стекавшей с потом,  проглядывало  костлявое  лицо
Времени.
   Рейч и Логан склонились над столом, усеянным обрывками бумажных лент.
   - Ну хорошо, - прохрипел Рейч, стараясь преодолеть  шум,  создаваемый
пишущим устройством, - допустим, что синдикату удалось  достать  парочку
бомб, снятых с вооружения. Это маловероятно, но сейчас  я  готов  согла-
ситься и с такой гипотезой.
   - Ага, видите, и вы...
   - Подождите, Дэв! Я это говорю потому, что по сравнению даже  с  этим
вариантом подкоп на расстоянии пятидесяти метров да еще из здания,  при-
надлежащего посольству иностранной державы, мне представляется форменной
чушью.
   - Почему?
   - Да потому что, во-первых,  такой  подкоп  потребует  уйму  времени,
во-вторых, иностранное посольство... это уже верх идиотизма.
   - Но посмотрите, - Логан развернул на столе план. - Здание посольства
наиболее выгодно расположено. Отсюда по  кратчайшему  расстоянию  подкоп
приводит прямо к помещению сейфов. Кроме того...
   - Да кто же им позволит вести оттуда подкоп?! - перебил Рейч.
   - Вот этот вопрос мы сейчас исследуем отдельно, - усмехнулся Логан. -
У меня уже заготовлена программа.

                                 * * *

   - Хватит, сынок! - Сколетти снял ноги в носках с пульта и протянул их
телохранителю, схватившему с пола ботинки. - Так мы  только  зря  теряем
время. Твой первый план меня вполне устраивает.
   - Да, но мы с вами говорили о том, что он наиболее  опасен.  Действуя
по этому плану, мы даем верный козырь полиции.
   - Черта с два! Когда полиция ждет налета?
   - Сегодня!
   - А мы его устроим завтра.
   - Папаша! - проникновенно сказал Бристо. - У вас не голова, а счетная
машина! Ведь это нам дает удвоенное количество вариантов!

                                 * * *

   - Так. - Логан расстегнул воротничок взмокшей сорочки. - Вариант  но-
мер семь - это неожиданное возвращение к варианту номер один.  О,  черт!
Послушайте, шеф, может быть, нам просто устроить засаду в банке?!
   - Нельзя, Дэв. Мы должны воздерживаться от каких-либо действий, могу-
щих вызвать панику на бирже. Наше ходатайство  разрешить  засаду  обяза-
тельно станет известно газетчикам, и тогда...
   - Да... Пожалуй, вы правы, тем более что вариант  номер  восемь  дает
перенос ограбления на завтра, а в этом  случае...  Да  заткните  вы  ему
глотку! Трезвонит уже полчаса!
   Одна из девиц подошла к телефону.
   - Это вас, - сказала она Рейчу, прикрыв трубку рукой.
   - Скажите, что я занят.
   - Оперативный дежурный. Говорит, что очень важно.
   Рейч взял трубку.
   - Алло! Да. Когда? Понятно... Нет, лучше мотоцикл... Сейчас.
   Закончив разговор, шеф полиции долго и молча глядел на Логана.  Когда
он наконец заговорил, его голос был странно спокоен.
   - А ведь вы были правы, Дэв.
   - В чем именно?
   - Десять минут назад ограбили Национальный банк.
   Логан побледнел.
   - Неужели Сколетти?..
   - Думаю, что Сколетти целиком доверился такому же  болвану,  как  вы.
Нет, судя по всему, это дело  рук  Вонючки  Симса.  Я  знаю  его  манеру
действовать в одиночку, угрожая кольтом образца 1912 года  и  консервной
банкой, насажанной на ручку от мясорубки.




                            ВАРШАВСКИЙ Илья
                          ИЗ НЕНАПЕЧАТАННОГО

                       Из начатой автобиографии

   Мне приходилось писать рассказы о самых нелепых вещах, но ни в  одном
из них не было столько парадоксов, как в том периоде моей жизни, который
связан со служением технике.
   В 1929 году я окончил Ленинградское мореходное училище с дипломом ме-
ханика торгового флота. Дизеля тогда только начали появляться  на  наших
судах, механиков-дизелистов почти не было, и  право  на  управление  ди-
зельными установками открывало широкие возможности.
   Мне предложили либо ехать в Америку на приемку построенного  для  нас
теплохода, либо поступить в Акционерное Камчатское общество на  один  из
транспортов, совершающих регулярные рейсы между Камчаткой и Сан-Францис-
ко.
   Трудно сказать, какое предложение было заманчивее. Однако я нашел ре-
шение куда более увлекательное: женился на Люле и переехал на жительство
в Москву... Само собой разумеется, что с морем было покончено,  если  не
навсегда, то надолго.
   Теперь нужно было определить, чем же заняться.
   Мне казалось, что для начала хватит исследовательской работы в облас-
ти теплотехники. И разумеется, не меньшей, чем во Всесоюзном теплотехни-
ческом институте. Этот институт был в достаточной мере замкнутым  учреж-
дением со множеством собственных традиций. Одна  из  них  заключалась  в
том, что его директор - профессор Рамзин самолично проверял  пригодность
каждого, кто стремился туда поступить.
   Моя кандидатура не вызвала у него никакого энтузиазма. После  двухми-
нутного разговора на моем заявлении появилась  размашистая  резолюция  -
"отказать".
   Я выждал некоторое время и повторил атаку, снова безрезультатно. Пос-
ле третьей или четвертой попытки, не без помощи добрых людей, я  все  же
был принят на должность младшего инженера в отдел рационализации энерго-
использования.
   Для пробы меня послали на шесть месяцев на Лысвенский  металлургичес-
кий завод в составе группы, которой было  поручено  определить  основные
источники теплопотерь, а спустя месяц после возвращения - снова туда же,
но уже с самостоятельным заданием испытать паровой котел.
   В помощь мне дали двух практиканток, уже научившихся отличать  термо-
пару от газозаборной трубки и разводить реактивы для газоанализатора.
   Что же касается меня, то я  проштудировал  руководство  по  испытанию
котлов и чувствовал себя во всеоружии.
   Однако все обстояло не так ослепительно, как мне казалось.
   При первом же разговоре директор завода сказал, что котлы у него  ра-
ботают и без испытаний, чего нельзя сказать о печах  для  обжига  эмали,
которые выдают сплошной брак. Поэтому мне надлежит переключиться на  пе-
чи.
   Я довел до его сведения, что ничего не смыслю ни в печах, ни в обжиге
эмали. Тогда он снял телефонную трубку и отдал три распоряжения:
   1. Предоставить мне и практиканткам по комнате в доме приезжих.
   2. Выделить в мое распоряжение печь для необходимых экспериментов,
   3. Не отмечать нам командировочные удостоверения до его указания.
   Я сказал, что поставлю об этом в известность  институт.  Он  ответил:
"Хоть черта лысого ставьте в известность, но печь должна  работать.  Мне
тут гастролеры не нужны".
   Я послал паническую телеграмму в институт.
   Через два дня пришел ответ за подписью заместителя директора  по  хо-
зяйственной части. Он гласил:
   "Вернуться первобытное состояние".
   Всю ночь я провел в тщетных попытках  расшифровать  это  таинственное
послание. Утром я показал телеграмму директора и сказал, что под  перво-
бытным состоянием начальство подразумевает мое пребывание в  Москве.  Он
предложил другую интерпретацию, по которой ему давалось право  в  случае
необходимости держать меня в клетке, как обезьяну.
   Обращаться в институт за новыми инструкциями я не решился.
   Только спустя несколько месяцев, возвратившись в Москву, я ознакомил-
ся с настоящим текстом телеграммы:
   "Разрешаю вернуться, если помочь не состоянии".
   Выхода не было. Я уединился в библиотеке с объемистым трудом  профес-
сора Грум-Гржимайло, носящим поэтическое название "Пламенные печи".
   Практиканткам же я нашел дело куда более насущное. Одна из них стано-
вилась утром в очередь за талонами на обед, другая же после обеда выста-
ивала талоны на ужин. Времена на Урале были голодные.
   Прошло не менее недели, пока я, совершенно обалдев от  чтения,  решил
провести испытание печи.
   На мое счастье уже первые анализы газов, взятые  из  различных  точек
дымохода, показали, что горение идет совсем не там, где нужно.
   Я снова засел в библиотеке и вскоре вручил директору эскиз  переделки
печи.
   Требовалось на несколько суток приостановить производство эмалирован-
ной посуды.
   Если я когда-нибудь испытывал острое желание умереть, то это было  во
время розжига переделанной печи.
   Дождавшись, пока установится температура, я сказал, что можно  загру-
жать продукцию, и отправился выспаться перед завтрашним  позором.  Я  не
мог больше глядеть в глаза этим доверчивым людям.
   Разбудили меня практикантки. К тому времени уже несколько партий  по-
суды прошли обжиг, и все без брака.
   Через три дня мы выехали в Москву,  сдав  малой  скоростью  увесистые
ящики с посудой - подарок завода, врученный нам, как теперь принято  вы-
ражаться, в теплой дружественной обстановке.

                                 * * *

   Проявленная мною в самом начале деятельности резвость не осталась без
последствий. Когда на базе нашего отдела был создан  трест  "ОРГЭНЕРГО",
меня назначили туда начальником контрольно-инспекторского отдела.
   Номинально мне были подвластны вопросы рационализации по всей  терри-
тории Союза. Фактически дело сводилось к тому, что два инспектора тщетно
пытались выяснить, какие из  предложений  треста  все  же  проводятся  в
жизнь, а я с утра до вечера присутствовал  на  всевозможных  совещаниях,
оставив в отделе изнывающую от безделья секретаршу.
   Совещаний было по нескольку в день, в самых разнообразных учреждениях
с обязательным чаепитием и бутербродами.
   Помню одно из таких совещаний в ЦКК. НК РКИ.
   Речь шла об экономии топлива в Московской области. Мне было предложе-
но дать перечень мероприятий. Я произнес получасовую речь, в которой из-
ложил все рекомендации нашего треста. Когда я кончил, председательствую-
щая Р. С. Землячка спросила, сколько мне лет.
   Я с гордостью сообщил, что уже 21.
   Она пожала плечами и сказала, что никогда в жизни  не  видела  такого
неделового человека... В результате приняли решение обязать  предприятия
навести порядок на угольных складах. Это должно было дать  10%  экономии
топлива, в два раза больше, чем полное выполнение утопических мер, о ко-
торых я докладывал.
   Скоро мне опротивели до чертиков и совещания и бутерброды. Я обратил-
ся к управляющему треста с просьбой либо дать мне настоящую работу, либо
отпустить на все четыре стороны. Он  предложил  мне  заняться  проблемой
сжигания фрезерного торфа в паровых котлах. Специальных топок  для  этой
цели тогда еще не существовало, и у кого-то родилась  идея  использовать
торф в качестве добавки к антрациту на обычных колосниковых решетках.
   Я охотно взялся за эту работу.
   Опыты проводились на Трехгорном пивоваренном заводе. Мне  дали  всего
одного помощника, и тот, кто знает, что собой представляет мощный  паро-
вой котел и сколько точек замеров нужно для его испытания, поймет, что к
концу дня я сам мало отличался от инертной кучи торфа, сваленной в  углу
котельной. Однако это было пустяком по сравнению с  несомненным  успехом
опыта. Мое ликование по этому поводу не могли погасить  даже  недвусмыс-
ленные угрозы кочегаров, у которых вся эта затея с самого начала не выз-
вала восторга. Новая победа техники делала их труд еще более тяжелым.
   Был теплый июньский вечер. Я возвращался домой с испытания,  чувствуя
себя по меньшей мере Александром Македонским.
   Тогда в Москве еще ходили  допотопные  трамваи  с  длинными  скамьями
вдоль вагона. Сидящих напротив пассажиров, очевидно, забавляла моя ухмы-
ляющаяся рожа, и они тоже начали улыбаться. Такое дружелюбие со  стороны
посторонних людей привело меня в совершенно восторженное состояние.  Од-
нако почему-то улыбки пассажиров вскоре перешли в смех. Я машинально ог-
лядел себя и обомлел. Мои  любимые  и  единственные  брюки  из  толстого
вельвета были прожжены в самом интересном месте, так же, впрочем, как  и
трусы. То, что было выставлено для всеобщего обозрения... Лучше не  про-
должать. Очевидно, во время испытаний я облил себя щелочью, которая мед-
ленно и коварно сделала свое дело.
   Домой я добрался переулками, прикрывая срам руками.
   Несмотря на все старания Люли, брюки спасти не удалось.  Они  погибли
так же бесславно, как и намерение сжигать фрезерный торф с антрацитом. В
места, удаленные от торфоразработок, проще было доставлять  уголь,  а  в
торфяных районах использовать торф в чистом виде. Необходимые для  этого
конструкции топок вскоре были созданы.
   Следующее задание, которое мне поручили, носило характер, я  бы  ска-
зал, чисто детективный.
   При анализе отчетности одного из московских заводов обнаружилось, что
котлы там работают с небывало высоким коэффициентом полезного  действия.
Испарительная способность топлива в них превышала все, известное в лите-
ратуре.
   Мне надлежало провести соответствующие испытания, выяснить,  за  счет
чего были достигнуты такие успехи, и распространить опыт этой  котельной
на другие предприятия.
   Определить испарительную способность топлива очень легко. Нужно заме-
рить расход угля и воды. Для этого требуются весы и водомер. И то и дру-
гое оказалось в исправности. Паспорта их проверки не вызывали сомнений.
   Я уже было решил приступить к полному испытанию котлов.  Но  какое-то
подсознательное чувство не давало мне покоя, больно хитрая рожа  была  у
кочегара.
   У меня не было никаких определенных подозрений. Но все же  я  натянул
комбинезон и полез в подвал ознакомиться со всей системой водоснабжения.
Вскоре мне удалось найти трубу, через которую спускалась  в  канализацию
часть воды, уже прошедшая через водомер.
   Секрет феноменальных достижений раскрывался  очень  просто.  Кочегары
получали премию за испарительную способность топлива и то, что не  могли
испарить в котлах, сливали в канаву.
   Вряд ли этот опыт заслуживал широкого  распространения,  и  все  дело
попросту замяли.
   На этом моя деятельность на ниве рационализации  энергохозяйства  за-
кончилась. Вышло постановление об организации Наркомата  водного  транс-
порта и заодно о мобилизации всех специалистов, имеющих к  этому  транс-
порту какое-либо отношение.



    И. ВАРШАВСКИЙ
    Контактов не будет

    ФАНТАСТИЧЕСКИЙ РАССКАЗ

    К  этому  событию  человечество  готовилось  много  лет.  Радиотелескопы
    крупнейших    обсерваторий    Земля   планомерно   прощупывали   глубины
    пространства  в  поисках  сигналов инопланетных цивилизаций; лингвисты и
    математики  разрабатывали методы общения с представителями других миров;
    юноши  допризывного  возраста  жили  в  мечтах  о  кремкийорганических и
    фтороводородных     возлюбленных;    писатели-фантасты,    вдохновленные
    небывалыми   тиражами,   смаковали   острые   ситуации   столкновения  с
    антигуманистическими   общественными   формациями;   ученые  предвкушали
    разгадку  самых  жгучих  тайн  мироздания,  галантно  преподнесенных  им
    коллегами из соседних галактик.

    Было  подсчитано  и взвешено все: возможное количество обитаемых планет,
    уровень  развития  существ,  их  населяющих, вероятность посещения Земли
    космонавтами,  представителями  сверхмудрых рас, овладевшими источниками
    энергии невообразимой мощности и победившими пространство и время.

    Мечты  об  эпохе  вселенского  содружества разума в космосе таили в себе
    такие  перспективы,  перед  которыми  мелкие  неурядицы на нашей планете
    казались не заслуживающими внимания.

    Судя  по  всему, оставалось ждать еще совсем немного, пока добрые дяди в
    сверкающих  космических  доспехах,  взяв  за руку неразумное и заблудшее
    человечество,   поведут   его  к  вратам  нового  рая,  где  око  вкусит
    блаженство и покой вкупе со всем сущим в космосе.

    Правда,    находились   скептики,   ставящие   под   сомнение   ценность
    межгалактического   общения   при   помощи   информации,  поступающей  с
    опозданием  в  сотни  миллионов лет, но их злопыхательство никто всерьез
    не  принимая, потому что крылатая мечта допускала и не такие штучки, как
    распространение сигналов со скоростью, превышающей скорость света.

    Несколько  сложнее  дело обстояло с установлением эстетических критериев
    будущего  содружества.  Однако  в  длительной  и  ожесточенной дискуссии
    сторонники  мыслящих  плесеней  и  живых  океанов были разбиты наголову.
    Трудами  известного  ученого  Карлсона  (не  того, что живет на крыше, а
    другого)  была  не только доказана неизбежность идентичности облика всех
    существ,  стоящих  на вершине биологического развития, но даже определен
    вероятностный  среднестатистический  тип,  наиболее  распространенный  в
    пределах метагалактики.

    Пользуясь   методами  биокибернетики,  алгебры,  логики  и  теории  игр,
    Карлсон   создал   синтетическую   реконструкцию  мужчины  и  женщины  -
    гипотетических аборигенов, населяющих одни из возможных спутников Тау Кита.

    Эта  реконструкция  была размножена методом офсетной печати на небольших
    картонных  открытках,  удобных  для  хранения в нагрудных карманах, и за
    три  дня  разошлась  в  количестве  ста  миллионов  экземпляров.  Особым
    спросом  она  пользовалась  у  школьников  старших  классов. Может быть,
    этому  способствовало  то,  что  Карлсон  считал  одежду  второстепенной
    деталью   и   сосредоточил  свое  внимание  главным  образом  на  весьма
    пикантных подробностях.

    Что  же  касается  всяких толков, будто натурой Карлсону послужили некая
    танцовщица  и  ее  партнер,  выступающие  с  неизменным успехом в весьма
    популярном,   но  малорекламируемом  увеселительном  заведении,  то  они
    решительно  лишены  всякого  основания,  хотя  бы  потому,  что никто из
    авторов подобных утверждений не рискнул выступить с ними в печати.

    Итак,  сто  тысяч  радиотелескопов  были  нацелены в таинственную бездну
    мирового  океана;  восемь  миллиардов  рук  тянулись  раскрыть  объятия;
    шестьдесят  миллионов  девушек  дали  обет  связать  себя  узами любви с
    инопланетными  пришельцами;  целая армия юношей рвалась оспаривать честь
    первыми  покинуть  родную Землю и стать под космические знамена великого
    содружества.

    И все же, когда это стряслось...

                                     * *

                                      *

    -  Радиограмма от командира "Х26-371".-Дежурный международного аэропорта
    в  Аддис-Абебе положил на стол начальника белый листок.- Я б не стал вас
    беспокоить, если бы...

    - Что-нибудь случилось?

    - Нет, но...

    -   Гм...-   Начальник  дважды  перечитал  радиограмму  и  вопросительно
    взглянул на диспетчера.- Вы уверены, что радистка ничего не перепутала?

    -  Клянется,  что  записала  все  слово в слово. Вначале слышимость была
    очень хорошей, а потом связь неожиданно оборвалась.

    - Странно!

    Он еще раз прочитал текст:

    "17  часов  13  минут. 26°З1' СШ 18°10' ВД высота 2000 метров скорость 1
    500  километров прямо по курсу вижу шаровую радугу около тысячи метров в
    поперечнике, предполагаю..."

    На этом радиограмма обрывалась.

    - Ну и что вы думаете? Дежурный пожал плечами.

    -  Боюсь,  что  распоряжение  Главного  управления,  запрещающее  членам
    экипажа  пользоваться  услугами  бортовых  баров, выполняется не во всех
    случаях.

    -  Глупости!  -  Он  подошел  к  стене  и отметил карандашом координаты,
    указанные  в радиограмме.- Самолет немного отклонился от курса и летел в
    это  время  над  Ливийской пустыней. Очевидно, обычный мираж. Попробуйте
    еще раз с ними связаться.

    - Хорошо.

    Начальник   достал   из   ящика   стола  диспетчерскую  сводку.  Самолет
    "Х26-371",  рейс  Сидней-Мадрид. Семьдесят пассажиров. Сейчас они должны
    идти  на  посадку  в  Алжире. Командир - Лейстер, один из лучших пилотов
    компании, вряд ли он мог..

    Вернулся дежурный.

    - Ну как?

    - Связи нет.

    - Запросите Алжир.

    - Запрашивал. Они ничего не знают.

    - Пора начинать поиски. Соедините меня с Сиднеем.

                                     * *

                                      *

    На следующий день все газеты мира запестрели сенсационными сообщениями.

    Обломки  самолета  "Х26-371"  были найдены в Ливийской пустыне, недалеко
    от  места,  указанного  в последней радиограмме. По заключению комиссии,
    самолет взорвался в воздухе. Экипаж и пассажиры погибли.

    Однако   газеты   уделяли  основное  внимание  не  самой  катастрофе,  а
    обстоятельствам, сопутствующим ей.

    Неподалеку  от  места  аварии  был обнаружен полупрозрачный шар, висящий
    над поверхностью пустыни на высоте около двухсот метров.

    Радужная   оболочка   шара,   напоминавшая   мыльный   пузырь,  излучала
    радиоволны  в  диапазоне от 21 сантиметра до 1 700 метров. При этом она,
    сокращаясь в объеме, неуклонно опускалась на землю.

    За  сутки,  прошедшие  с  момента  обнаружения,  размер  шара уменьшился
    наполовину.

    В   Ливийскую  пустыню  были  срочно  командированы  представители  всех
    академий мира.

    Три  раза  в  сутки  крупнейшие  телевизионные компании передавали через
    телеспутники изображение таинственного шара.

    Наконец  на  пятые  сутки  шар  коснулся  поверхности  песка  и лопнул с
    оглушительным  треском.  Разразившаяся  в  момент  приземления магнитная
    буря  на  несколько  часов  прервала  все  виды связи по эфиру. Когда же
    передачи  возобновились,  свыше  миллиарда  телезрителей,  изнывавших  в
    нетерпении  у  экранов,  увидели  на месте посадки три прозрачных сосуда
    прямоугольной  формы, наполненных мутной жидкостью, в которой шевелилось
    нечто неопределенное.

    Ужасающее  зловоние,  поднимавшееся  из  сосуда,  не  давало возможности
    операторам  вести  съемку  с  близкого  расстояния.  Однако  при  помощи
    телеобъективов  удалось  установить, что предметы, плавающие в жидкости,
    похожи на осьминогов и все время находятся в движении.

    Теперь уже не было никаких сомнений.

    Наконец-то   нашу   планету   посетили   братья   по  разуму,  владеющие
    могущественной техникой межзвездных перелетов.

    Хотя  прогнозы  Карлсона  оказались не совсем точными, а обеты девушек -
    опрометчивыми,  ничто  не  могло омрачить захватывающего величия первого
    общения с обитателями далеких и загадочных миров.

    На   время  были  оставлены  всякие  научные  споры  между  сторонниками
    антропоцентрической     теории     и     приверженцами     гипотезы    о
    сверхинтеллектуальных  ящерах.  Сейчас  их  объединяло  одно неудержимое
    стремление: поскорее установить контакт с гостями.

    К  всеобщему  удивлению,  пришельцы не проявляли никакой инициативы. Они
    преспокойно  плавали  в  своих  сосудах,  не  обращая  внимания  на  все
    творящееся вокруг.

    Любопытство  широкой  публики  готово  уже было перейти в возмущение, но
    ученые,  как  всегда,  не  торопились. Свыше десяти суток шли оживленные
    дебаты в многочисленных научных комиссиях.

    В  опубликованном  наконец  коммюнике  были  сформулированы три основных
    пути решения проблемы:

    1. Определить, какими органами чувств обладают пришельцы.

    2. Найти способ доказать им, что они имеют дело с разумными существами.

    3. Установить общий язык.

    На  пленарном  заседании  была избрана парламентерская группа во главе с
    сэром   Генри   Ноблом,   последним   отпрыском   древнего   рода,   чей
    представитель  ступил на берег Англии вместе с Вильгельмом Завоевателем.
    По  всеобщему  мнению,  безукоризненное воспитание сэра Нобла и дотошное
    знание им правил этикета делали эту кандидатуру наиболее подходящей.

    Правда,  во  время  очередных  парламентских дебатов по внешней политике
    правительства  лидер  оппозиции  выразил  сомнение, сможет ли сэр Нобл с
    достаточным  успехом  доказать свою принадлежность к мыслящим существам,
    но  после  разъяснения  премьер-министра,  что иначе сэр Генри не мог бы
    занимать место в палате лордов, взял заявление обратно.

    Комментируя  это  происшествие,  одна  из  либеральных  газет  приводила
    неопровержимый  довод  в  защиту  кандидатуры  сэра  Нобла,  который, по
    мнению  автора статьи, с детских лет был вынужден упражняться в подобных
    доказательствах.

    Теперь комиссия была готова к началу опытов по установлению взаимопонимания.

    В  Ливийскую  пустыню было стянуто все, что могло способствовать решению
    поставленной задачи.

    Мощные  акустические установки, радиоизлучатели, работающие на коротких,
    средних  и  длинных  волнах,  прожекторы,  меняющие цвет и интенсивность
    пучка,   должны  были  помочь  определить,  какими  же  органами  чувств
    обладают пришельцы.

    Однако   этого  было  недостаточно.  Странные  существа,  погруженные  в
    жидкость, внешне не реагировали ни на одну попытку привлечь их внимание.

    На  бурном  заседании комиссии по контактам мнения разошлись. Математики
    считали,  что  следует переходить на язык геометрии, одинаково доступный
    всем  разумным  существам,  искусствоведы  настаивали  на музыке, химики
    предлагали  структурные  формулы,  инженеры  собирались  поразить гостей
    достижениями земной техники.

    Неожиданное  и  остроумное  решение  было найдено председательствовавшим
    сэром  Ноблом.  Он  предложил  испробовать все методы поочередно, а пока
    предоставить ему возможность установить с пришельцами личный контакт.

    Такой  план  устраивал  всех.  В  подкомиссиях  вновь  закипела  работа.
    Десятки  самолетов  перебрасывали  в  пустыню  материалы  для сооружения
    гигантского  экрана  и  раковины,  где  должен был расположиться сводный
    оркестр   Объединенных   Наций.   Шесть   композиторов   срочно   писали
    Космическую  симфонию  до-мажор. Некоторые трения возникли в технической
    подкомиссии.  В  результате  длительных дебатов было решено предоставить
    США  возможность  показать  автомобильные  гонки во Флориде, а Франции -
    ознакомить пришельцев с производством нейлоновых шубок.

    Тем временем Генри Нобл готовился к ответственной и почетной миссии.

    Он   с  негодованием  отверг  предложение  специалистов  воспользоваться
    противогазом,   дабы   избежать   дурманящего   зловония,   испускаемого
    пришельцами,  и  заявил  представителям  прессы,  что  истый  джентльмен
    никогда  не позволит себе показать, будто он заметил что-либо, выходящее
    за  пределы  хорошего  тона. "В таких случаях,- добавил он,- воспитанный
    человек задыхается, но не зажимает нос".

    Группа  парламентеров  во  главе  со  своим  высокородным  руководителем
    прибыла  на  место  встречи  в специальном самолете. Несмотря на палящий
    зной,  они  все  были облачены в черные фраки и крахмальные сорочки, что
    выгодно  отличало их от толпы корреспондентов и операторов, щеголявших в
    шортах и ковбойских шляпах.

    Генри  Нобл  вскинул  монокль  и  торжественным  шагом направился к трем
    таинственным  сосудам. Его свита в составе пяти человек следовала за ним
    в некотором отдалении.

    Приблизившись  к  пришельцам  на  расстояние  в  пятьдесят  метров, Нобл
    слегка  покачнулся,  отвесил  полный  достоинства поклон и тут же упал в
    глубоком  обмороке  на  песок. Остальные члены группы, нарушив тщательно
    подготовленный   церемониал,   уволокли   главу   делегации  за  ноги  в
    безопасное  место. При этом они не только позабыли подобрать свалившийся
    монокль,  но еще и самым неприличным образом прикрывали носы батистовыми
    платочками.

    После   небольшого   замешательства,   вызванного   этим  непредвиденным
    происшествием, инициатива была передана математикам.

    Огромный  экран  покрыло  изображение  "пифагоровых  штанов". При помощи
    средств    мультипликации   два   квадрата,   построенных   на   катетах
    треугольников,  срывались  с  места  и,  потолкавшись  в нерешительности
    возле квадрата на гипотенузе, укладывались в нем без остатка.

    К   сожалению,   и   это   свидетельство  мощи  человеческого  мышления,
    повторенное сто двадцать раз, не вызвало никакой реакции в сосудах.

    Тогда,  посовещавшись,  комиссия пришла к единодушному решению пустить в
    ход тяжелую артиллерию - музыку.

    Пока  на  экране два известных комика разыгрывали написанную лингвистами
    сценку,  из  которой пришельцам должно было стать ясным, что землянам не
    чужды понятия "больше" или "меньше", оркестранты занимали места в раковине.

    Солнце  зашло,  но  жар  раскаленного  песка  заставлял людей обливаться
    потом. Внутри же раковины, нагретой за день, было жарко, как в духовке.

    Комики   на   экране,  обменявшись  необходимым  количеством  бутылок  и
    зонтиков,  уже  выполнили  задание  лингвистов,  а  оркестранты  все еще
    настраивали инструменты.

    Наконец приготовления были закончены.

    Пятьсот  лучших музыкантов мира застыли, готовые повиноваться магической
    палочке дирижера.

    Космическая  симфония  до-мажор  началась  с  низких,  рокочущих звуков.
    Исполинский  шар  проматерии, медленно сжимаясь, вращался в первозданном
    пространстве,  Взрыв! Чудовищное неистовство струнных инструментов, хаос
    сталкивающихся и разлетающихся галактик, бушующий океан звуков.

    Но  вот  в  стремительный, кружащийся рев вкрадывается простой и строгий
    мотив - предвестник нарождающейся жизни.

    Гордо  звучат  фанфары:  это,  кроме простейших углеводородов, появились
    первые молекулы аминокислот.

    Ширится  рокот  барабанов,  пытаясь  поглотить  нежные  звуки свирелей и
    валторн.  Мрачную  песнь  смерти  поют  контрабасы,  пророчествуя победу
    энтропии над жизнью.

    Оркестранты   изнывают  от  жары.  Крахмальные  воротнички  и  пластроны
    превратились  в  мокрые  тряпки, многие уже тайком расстегнули пиджаки и
    жилеты, но палочка дирижера неумолима - она не дает никакой передышки.

    Щелкают  челюсти  динозавров,  раздаются предсмертные вопли живой плоти,
    перемалываемой   в  огромных  пастях,  шорох  крыльев  летающих  ящеров,
    завывание  бушующих  смерчей,  грохот  извергающихся  вулканов - и вдруг
    снова  чистый  и  ясный  мотив.  Величайшее  чудо свершилось: из унылой,
    серой   протоплазмы  через  триллионы  смертей  и  рождений  на  планете
    появился хомо сапиенс.

    Тихий  шепот  проносится  у телевизоров. Впереди оркестра, на освещенном
    постаменте,    возникает    обнаженная   фигура   женщины,   воплощенная
    реконструкция Карлсона.

    На  ней  ничего  нет,  кроме золотых туфель на шпильках и длинных черных
    чулок,  перехваченных  выше  колен  кружевными подвязками с бубенчиками.
    Она  танцует.  Цветные  прожекторы  выхватывают  из  мрака  то  ее руки,
    поднятые  к  небу,  и откинутую назад голову, то стройный, смуглый торс,
    то вращающиеся в медленном ритме бедра.

    Теперь   в   круговороте   звуков   слышится  тоска  человеческой  души,
    устремленной навстречу братьям по разуму.

    Все  отчетливей  становится  партия скрипок, все быстрее вращение бедер,
    все явственнее аккомпанемент бубенчиков.

    И тут случилось то, чего никто уже не ожидал.

    Из   аквариумов   с   пришельцами  высунулись  три  извивающиеся  ленты,
    развернулись  наподобие  детской  игрушки  "тещин  язык"  и понеслись по
    воздуху к оркестру.

    Задержавшись  на  мгновение  возле  танцовщицы,  они  проникли  в  глубь
    раковины,  прошли  над головами оркестрантов и с той же стремительностью
    вернулись в аквариумы.

    Весь  мир  ахнул.  Это  было  неопровержимым  доказательством могущества
    искусства,  способного объединить носителей разума в космосе, независимо
    от того, как бы ни были различны их биологические формы.

    Оркестранты,  казалось, больше не чувствовали усталости и жары. Громко и
    победно  зазвучала  последняя  часть  симфонии, славя новую эру великого
    содружества.

    Между  тем  сосуды  с  пришельцами вновь окутались радужной оболочкой, и
    сверкающий  в  лучах  прожекторов  шар  взмыл  под  финальный  аккорд  к
    таинственным далям звездного неба.

                                     * *

                                      *

    Донесение   начальника   136-й   космической   партии   Великому  совету
    всепознающего мозга:

    "Волею  и  мудростью  всепознающего  мозга нами были организованы поиски
    разумных   существ   на   окраинах   галактического   скопления   звезд,
    занесенного в регистр совета под номером 294.

    В   качестве  объекта  изучения  была  выбрана  третья  планета  Желтого
    Карлика, имеющая в составе атмосферы 21% кислорода.

    Перенос на эту планету был осуществлен методом перенасыщения пространства.

    Поверхность  планеты представляет собой гладкий песчаный рельеф. Водоемы
    отсутствуют.   Это   обстоятельство,   а  также  высокая  температура  и
    повышенная  сила  тяжести  вынудили  нас  вести  наблюдение,  не покидая
    защитных сосудов с компенсирующей и питательной жидкостью.

    Биологический    комплекс    планеты    крайне   беден   и   представлен
    передвигающимися на двух конечностях существами.

    Эти    существа,    по-видимому,    обладают    некоторыми    начальными
    математическими   познаниями   в   пределах   нулевого  цикла  обучения,
    принятого на нашей планете в дошкольных учреждениях.

    Мы  наблюдали  их ритуальные игры и пляски, однако полного представления
    о  культовых  обрядах  составить  не  могли,  так  как  все наши попытки
    установить  с  ними  контакт при помощи обычного языка запахов неизменно
    кончались неудачей.

    Спектр  запахов,  источаемых  туземцами, весьма ограничен, и проведенный
    лингвистический анализ не мог выделить из них смыслового значения.

    Есть   основания   предполагать,   что   в  заключительной  фазе  нашего
    пребывания  они  всячески пытались усилить излучение запахов, согнав для
    этой  цели  несколько  сот  особей  в  нагретое помещение и заставляя их
    выполнять   там  тяжелую  физическую  работу.  Может  быть,  эти  запахи
    помогают  им  организовать  простейшее  общение  между  собой  во  время
    трудовых  процессов,  что,  впрочем,  совершенно  недостаточно для того,
    чтобы их можно было отнести к числу разумных существ, обладающих речью.

    Учитывая   все   изложенное,  считаем  дальнейшие  попытки  установления
    контактов с населением обследованной планеты бесцельными.

    Начальник 136-й партии".

    Донесение  было  записано  по системе семи запахов на губчатом пластике,
    пригодном для длительного архивного хранения.

    "Смена", 1967, № 5.



    Илья Варшавский
    ПОВЕСТЬ БЕЗ ГЕРОЯ

                                     ПРОЛОГ

    Шедшие  с  утра  дождь  к  вечеру  превратился  в  тяжелые хлопья снега,
    которые  таяли  на  лету.  Резкие  порывы  ветра  сгоняли с окон крупные
    капли, оставлявшие подтеки на стекле.

    Громоздкие кресла в холщовых чехлах, покрытый плюшевой скатертью с
    кистями круглый стол, оранжевый паркет, две кадки с фикусами - весь
    этот нехитрый уют больничной гостиной казался еще более грустным в
    хмуром сумеречном свете.

    Старшая  сестра  в  накрахмаленном  белом  халате  осторожно  приоткрыла
    дверь, но, увидев дремавшего в кресле Дирантовича, остановилась на пороге.

    Академик  сидел  в  неудобной  позе,  откинув  голову на жесткую спинку,
    посапывая  во  сне.  Он  был  все  еще  очень  красив,  несмотря на свои
    шестьдесят  пять  лет. Крупные, может быть, несколько излишне правильные
    черты   лица,   седые,  коротко,  по-мальчишески  остриженные  волосы  и
    небрежная  элегантность  делали  его  похожим  скорее  на преуспевающего
    актера, чем на ученого.

    Технический  представитель  спешно созданной по поводу последних событий
    Комисии  Фетюков  захлопнул  книжку  в  цветастой лакированной обложке и
    обратился к сестре:

    - Какие новости?

    - Не знаю. Оттуда еще никто не выходил.

    Фетюков поморщился.

    - Зажгите свет!

    Сестра  нерешительно  взглянула  на Дирантовича, щелкнула выключателем и
    вышла. Дирантович открыл глаза.

    - Который час? - спросил он.

    - Без четверти шесть, - ответил Фетюков.

    Сидевший  у  стола Смарыга закончил запись в клеенчатой тетради и поднял
    голову, взглянув на обоих членов Комиссии, - и Дирантовича, и Фетюкова.

    - Пора решать!

    Никто не ответил. Смарыга пожал плечами и снова уткнулся в свои записи.

    Появилась  сестра с подносом, на котором стоял видавший виды алюминиевый
    чайник,  банка  растворимого  кофе,  три  фарфоровые  кружки,  стакан  с
    сахарным песком и пачка печенья.

    - Может, кофейку выпьете?

    - С удовольствием! - Дирантович пересел к столу.

    Фетюков  взял  банку  с  кофе, поглядел на этикетку и с брезгливой миной
    поставил на место.

    - Где у вас городской телефон? - спросил он сестру.

    - В ординаторской. Я могу вас проводить.

    - Не надо, разыщу сам. Пойду, доложу шефу.

    - Чего там докладывать? - сказал Дирантович. - Докладывать-то нечего.

    - Вот и доложу, что нечего докладывать.

    Смарыга  снова  оторвался  от  тетради  и  оглядел  Фетюкова, начиная от
    светло-желтых  ботинок  на  неснашиваемой  подошве,  немнущихся  брюк из
    дорогой  импортной  ткани,  долгополого  пиджака, застегнутого только на
    верхнюю   пуговицу,  и  кончая  розовым  упитанным  лицом  с  маленькими
    глазками, прикрытыми очками в золоченой оправе.

    -  Пусть  докладывает.  "Без  доклада  не  входить"...  -  добавил  он с
    иронической усмешкой.

    Фетюков,  видимо,  хотел ответить что-то очень язвительное, но передумал
    и, расправив плечи, вышел.

    - Чинуша! - сказал Смарыга. - С детства ненавижу вот таких пай-мальчиков.

    - Бросьте! - устало сказал Дирантович. - Какое это имеет значение?

    - Вам покрепче? - спросила сестра.

    -- Две ложки.

    - Мне тоже, - сказал Смарыга.

    - Вот, пожалуйста! Сахару положите, сколько нужно. Кушайте на здоровье!

    -  Спасибо!  - Дирантович с удовольствием отхлебнул из фарфоровой кружки
    и   взял  оставленную  Фетюковым  книгу.  -  Агата  Кристи!  Однако  наш
    пай-мальчик читает по-английски.

    -  У  таких  типов  -  всегда страсть к импортному. Будь хоть что-нибудь
    путное, а то второсортные детективчики.

    - Ну не скажите! Агата - мастер этого жанра. Неужели не нравится?

    - Признаться, равнодушен.

    -  Зря!  Ведь  работа  ученого  - это тоже своего рода детектив и умение
    распутывать клубок загадок...

    -  Так что ж, по-вашему, - детективы следует в университетские программы
    вводить?

    - Зачем вводить? И так все читают.

    Вернулся Фетюков.

    -   Звонил  из  Лондона  председатель  Королевского  научного  общества.
    Спрашивал, не могут ли чем-нибудь помочь.

    -  Вот  и  отлично!  -  обрадовался  Дирантович. - Может быть, лекарство
    какое-нибудь, или консультанта. Нужно немедленно выяснить.

    - Не знаю... - Фетюков замялся. - Такие вопросы непросто решаются.

    - Что значит "непросто"? Умирает этакий ученый, а вы... Погодите, я сам...

    Дирантович  встал  и грузными шагами направился к двери с надписью "Вход
    воспрещен".

    - Туда нельзя, - сказала сестра. - Подождите, я вызову дежурного врача.

    - Порядочки! - сказал Дирантович и снова сел в кресло.

    Через  несколько  минут  заветная  дверь  отворилась,  и в сопровождении
    сестры вышел врач.

    - Ну, что там? - спросил Дирантович.

    Врач  отогнул полу халата, достал из кармана брюк смятую пачку сигарет и
    закурил. Фетюков отошел к окну и открыл фрамугу.

    - Закройте! - сказал Дирантович. - Дует.

    -  Тут  все-таки  больница,  а  не...  - пробормотал Фетюков, но фрамугу
    захлопнул.

    - Я вас слушаю, - сказал Дирантович.

    Врач  несколько раз подряд жадно затянулся, смочил слюной палец, загасил
    сигарету и сунул ее обратно в пачку.

    -  Ничего  утешительного  сообщить  вам  не могу. Нам удается поддержать
    работу  сердца  и  дыхание,  но боюсь, что в клетках мозга уже произошли
    необратимые изменения, которые...

    - Англичане предлагают помощь. Что им ответить?

    - Что они уже ничем помочь не могут.

    - Но он же еще жив?

    - Формально - да.

    - А по существу?

    - По существу - нет.

    -   Простите,  -  вмешался  Фетюков,  -  что  это  еще  за  диалектика?!
    Формально-да,  по  существу-нет. Я настаиваю на немедленном консилиуме с
    привлечением наиболее авторитетных специалистов.

    -  Консилиум  уже был. Сегодня ночью. Мы боремся за человеческую жизнь и
    делаем это до последней возможности.

    - Значит, вы считаете, что эти возможности исчерпаны? - спросил Смарыга.

    -  Да.  В таких случаях мы выключаем аппаратуру, но тут особая ситуация.
    Меня  предупредили  о  готовящемся  эксперименте,  и  нужно  выяснить...
    Насколько я понимаю, вам необходимы живые ткани?

    -  Желательно,  - ответил Смарыга. - Если Комиссия наконец решит... - Он
    вопросительно взглянул на Дирантовича.

    -  Обождите!  -  нахмурился  Фетюков.  -  Вы  что  ж,  на живом человеке
    собираетесь опыты проводить?

    -  Послушайте,  товарищ  Фетюков,  -  голос  Смарыги прерывался от плохо
    сдерживаемой  ярости,  -  я  понимаю,  что по своим знаниям вы не можете
    вникать  в  суть  научных проблем. Однако вы могли бы взять на себя труд
    хотя   бы   ознакомиться  с  моей  докладной  запиской,  составленной  в
    достаточно  популярной  форме.  Тогда  бы  вы не задавали такие вопросы.
    Никто  проводить  на  нем  опыты  не собирается. Мне достаточно обычного
    мазка со слизистой оболочки.

    -  Успокойтесь, Никанор Павлович, - примирительно сказал Дирантович. - В
    конце  концов,  вы тут единственный специалист в своей области, и каждый
    член  Комиссии,  прежде  чем  принять решение, вправе задавать вам любые
    вопросы.  Тем  более,  -  он  взглянул  на врача, - тем более, что здесь
    находится  представитель  больницы,  без  помощи  которой,  насколько  я
    понимаю, вы обойтись не можете. Ведь так?

    Смарыга кивнул головой.

    -  Вот  и  просветите  нас.  Забудьте  на  время  о  наших полномочиях и
    рассматривайте  нас  в  данный  момент, как своих учеников. А всякие там
    докладные записки и прочее - это, так сказать, проформа.

    -   Хорошо!  Последнее  время  я  только  и  занимаюсь  просветительской
    работой.  Так  вот, - демонстративно обратился он к Фетюкову, - известно
    ли вам, что в каждой клетке вашего тела находится по сорок шесть хромосом?

    - Известно, - ответил тот. - Это каждому теперь известно. Гены.

    -  Не  генов, а хромосом. Генов неизмеримо больше. Это уже гораздо более
    тонкая  структура.  Половину своих хромосом вы унаследовали от матери, а
    половину  - от отца. Вот в этих сорока шести хромосомах и заключена суть
    того, что именуется Юрием Петровичем Фетюковым. Не правда ли, занятно?

    Фетюков не ответил.

    -  Вот  так!  Однако,  к сожалению, все мы бренны, даже технические... -
    Смарыга ядовито растянул это слово, - представители Комиссии.

    - Кстати, профессора тоже, - ответил Фетюков.

    -  Золотые  слова!  Таков неумолимый закон природы. Ей все равно. Прожил
    положенное   число  лет,  и  хватит,  освобождай  место  другим.  Теперь
    предположим,   что   упомянутый   Юрий   Петрович  решил  передать  свои
    выдающиеся качества потомству. Казалось бы, чего проще?

    У  Фетюкова  покраснела даже шея, стянутая ослепительным воротничком. Он
    привстал,  держась  за  подлокотник,  отчего  под натянувшимися рукавами
    обозначились  отлично сформированные мышцы. При этом он весь как-то стад
    похож на рассерженного кота, которого неожиданно дернули за ус.

    -  Арсений  Николаевич!  Прошу  вас  оградить  меня от шутовских выходок
    профессора Смарыги. В противном случае...

    -  Да  бросьте  вы препираться! - сказал Дирантович. - Так мы никогда ни
    до  чего  не  договоримся.  А  вас,  Никанор Павлович, прошу вашу лекцию
    проводить, так сказать, на э... более строгом уровне.

    -  Ну,  что  ж...  Итак,  некто,  будем  называть  его  мистер Зет, стал
    счастливым  отцом.  Вот  тут-то  и  вступают  в действие коварные законы
    генетики.  Оказывается,  только  половина  изумительных  свойств  папаши
    воспроизведена  в новом члене общества. Остальную половину он получает в
    наследство  от  мамочки,  так как в половых клетках каждого из родителей
    содержится  всего  по  23  хромосомы.  В результате, часть способностей,
    даже  таких существенных, как умение шикарно подавать на подпись бумаги,
    может погибнуть втуне для грядущих поколений.

    -  Никанор  Павлович! - Дирантович рассерженно хлопнул ладонью по столу.
    - Ведь я вас просил!

    -  Хорошо,  не  буду!  Просто мне хотелось обратить ваше внимание на то,
    что  природа  сама  себя  защищает  от повторения пройденного, во всяком
    случае    там,   где   речь   идет   о   биологических   видах,   как-то
    прогрессирующих.   Теперь   перейдем  к  самому  главному.  Семен  Ильич
    Пральников  -  гениальный  ученый. Его работы расцениваются многими, как
    переворот в современном естествознании. Не так ли?

    - Несомненно! - подтвердил Дирантович.

    -  Однако, насколько мне известно, работы эти еще очень далеки от своего
    завершения.   Более   того,   некоторыми   выдающимися  физиками  теория
    Пральникова вообще оспаривается. Если я ошибаюсь, поправьте меня.

    - Да, это так. Пока нет экспериментальных данных...

    -  Понимаю.  Теперь  скажите,  найдется ли сегодня ученый, который после
    смерти Пральникова примет от него эстафету?

    Дирантович развел руками.

    -  Вы задаете странный вопрос. В науке никогда ничего не пропадает. Рано
    или поздно найдется человек, который, учтя работы Пральникова...

    -  Это  все  не  то! Есть ли у вас уверенность, что, хотя бы в следующем
    поколении,   появится   человек,   в  точности  обладающий  складом  ума
    Пральникова,  его  парадоксальным  взглядом  на  мир, его сокрушительной
    иронией,  наконец,  его  несносным характером. Короче - абсолютная копия
    Семена Ильича.

    -  Такой  уверенности  нет Вы же сами сказали, что природа защищает себя
    от повторения пройденного.

    -  Природа  слепа.  Она  действует  методом  проб  и  ошибок. А мы можем
    пробовать, не ошибаясь, дав вторую жизнь Пральиикову.

    -  Не  знаю...  -  задумчиво  сказал  Дирантович. - Не знаю, хватит ли и
    второй жизни Семену Пральникову.

    - Вы считаете его работы бесперспективными? - поинтересовался Фетюков.

    -  Нет.  Пожалуй...  скорее чересчур перспективными. Впрочем... в данном
    случае  мое  суждение не так уж обязательно. Поверьте, Никанор Павлович,
    что  меня  больше  смущает  техника  вашего  эксперимента, чем уравнения
    Пральникова.

    - На этот счет можете не беспокоиться. Техника достаточно отработана.

    -  Вот  об  этом  и  нужно  было говорить, - желчно заметил Фетюков, - о
    технике эксперимента, а не о каких-то хромосомах.

    -  Без  хромосом  нельзя,  -  ответил  Смарыга. - Все дело в хромосомах.
    Однако  я  согласен  учесть сделанные замечания и продолжать дальше, как
    выразился   Арсений   Николаевич,  на  более  строгом  уровне.  В  конце
    шестидесятых    годов    доктор   Гурдон,   работавший   в   Оксфордском
    университете,    произвел    примечательный    эксперимент.    Он   взял
    неоплодотворенное  яйцо  самки  жабы  и  убил  в  нем ядро с материнской
    генетической   наследственностью.   Затем   он  извлек  ядро  из  клетки
    кишечного  эпителия  другой жабы и ввел его в цитоплазму яйца, лишенного
    ядра.  В  результате  развился  новый  индивид,  который унаследовал все
    генетические  признаки  жабы,  у  которой  была  взята клетка кишечника.
    Можно сказать, что эта же самая жаба начала новую жизнь. Понятно?

    -  Понятно, - ответил Дирантович. - Но ведь то была жаба, размножающаяся
    примитивным образом, тогда как...

    -  Мне  ясны  ваши сомнения. Пользуясь принципиально той же методикой, я
    произвел  несколько  десятков  опытов  на  млекопитающих, и каждый раз с
    неизменным успехом.

    -  Но  здесь речь идет о человеке! - вскричал Фетюков. - Есть же разница
    между сочинениями фантастов и...

    -  Я  не  пишу  фантастические  романы,  да  и  не читаю их тоже, кстати
    сказать.  Все  обстоит гораздо проще. Оплодотворенное таким образом яйцо
    должно  быть  трансплантировано  в  женский организм и пройти все стадии
    нормального внутриутробного развития.

    - Помилуйте! - сказал Дирантович. - Но кто же, по-вашему, согласится...

    - Стать женой и матерью академика Пральникова?

    - Вот именно!

    -  Этот вопрос решен. - Смарыга указал на сидевшую в углу сестру. - Нина
    Федоровна Земцова. Она уже дала согласие.

    - Вы?!

    Сестра покраснела, смущенно оправила складки халата и кивнула головой.

    - Вы замужем?

    - Нет... Была замужем.

    - Дети есть?

    - Нету.

    - Вы ясно представляете себе, на что дали согласие?

    - Представляю.

    Дирантович  откинулся  на  спинку  кресла  и задумался, скрестив руки на
    груди.  Фетюков  достал  из  кармана  брюк  перочинный  ножик в замшевом
    футляре.  Перепробовав  несколько  хитроумных  лезвий,  он наконец нашел
    нужное  и  занялся  маникюром.  Врач  закурил, пряча сигарету в кулаке и
    пуская дым под стол.

    Смарыга  весь  как-то сник. От былого задора не осталось и следа. Сейчас
    в его глазах, устремленных на Дирантовича, было даже что-то жалкое.

    -  Так...  -  Дирантович повернулся к Смарыге. - Вам, очевидно, придется
    ответить  на  много  вопросов, но первый из них - основной. Представляет
    ли ваш эксперимент какую-нибудь опасность для здоровья Нины Федоровны?

    - Нет, не представляет.

    - А вы как думаете? - обратился Дирантович к врачу.

    - Видите ли, я только терапевт, но полагаю...

    -  Благодарю вас! Значит, прошу обеспечить заключение квалифицированного
    специалиста.

    -  Оно  уже есть, - ответил Смарыга. - Профессор Черемшинов. Он же будет
    ассистировать при операции и вести дальнейшее наблюдение.

    -  Допустим.  Теперь  второй  вопрос,  иного  рода. Насколько я понимаю,
    полная  генетическая  идентичность, о которой вы говорили, имеет место и
    у однояйцевых близнецов?

    - Совершенно верно!

    -  Однако  известны  случаи,  когда  такие  близнецы,  будучи  в детстве
    похожими,  как две капли воды, в результате различных условий воспитания
    приобретают  резкие различия в характерах, вкусах, привычках, словом, во
    всем, что касается их индивидуальности.

    - И это правильно.

    -  Так  какая  же  может  существовать  уверенность, что дубликат Семена
    Ильича  Пральникова  будет  действительно  идентичен  ему  всю жизнь? Не
    можете  же вы полностью повторить условия, в которых рос, воспитывался и
    жил прототип.

    - Я ждал этого вопроса, - усмехнулся Смарыга.

    - И что же?

    -  А  то,  что  мы  вступаем  здесь  я  область  спорных  и недоказуемых
    предположений. Наследственность и среда.

    -  Ага! - сказал Фетюков. - Спорных и недоказуемых. Я прошу вас, Арсений
    Николаевич, обратить внимание...

    -  Да,  -  подтвердил  Смарыга,  -  спорных  и  недоказуемых. Возьмем, к
    примеру,   характер.  Это  нечто  такое,  что  дано  нам  при  рождении.
    Индивидуальные  черты  характера  проявляются и у грудного ребенка. Этот
    характер   можно   подавить,  сломать,  он  может  претерпеть  известные
    изменения    в    результате   болезни.   Но   кто   скажет   с   полной
    ответственностью,  что  ему когда-либо удалось воспитать другой характер
    у человека?

    -  Вы,  вероятно,  не читали книг Макаренко, - вмешался Фетюков.-Если бы
    читали...

    -  Читал.  Но  мы  с  вами,  к  сожалению, говорим о разных вещах. Можно
    воспитать  в  человеке  известные моральные понятия, привычки, труднее -
    вкусы,  и  совсем уж невозможно чужой волей вдохнуть в него способности,
    темперамент или талант - все, что принято называть искрой божьей.

    - Ну вот, договорились! - сказал Фетюков. - Искра божья!

    -  Постойте!  -  недовольно  сморщился  Дирантович.  - Не придирайтесь к
    словам. Продолжайте, пожалуйста, Никанор Павлович.

    -   Спасибо!  Теперь  я  готов  ответить  вам  на  вопрос  о  близнецах.
    Посредственность  более  всего  восприимчива к влиянию среды. Весь облик
    посредственного  человека  складывается  из  его  поступков, а на них-то
    легче  всего  влиять. Предположим, один из близнецов работает на складе,
    другой   же  остался  служить  в  армии.  Действительно,  по  прошествии
    какого-то  времени  их  характеры  могут  потерять  всякое  сходство.  И
    причина  здесь  кроется не в каких-то чудодейственных свойствах среды, а
    в изначальной примитивности этих характеров.

    -  Н-да  -  почесал  затылок  Дирантович. - Теорийка! Вот куда вы гнете!
    Значит,   по-вашему,   будь   у  Шекспира  однояйцевый  близнец,  он  бы
    обязательно тоже?..

    - При одном условии.

    - Каком же?

    -  При условии, что его способности были бы вовремя выявлены. Кто знает,
    сколько  на  нашем пути встречается не нашедших себя Шекспиров? В случае
    с  Пральниковым  все  обстоит иначе. Мы знаем, что он гениальный ученый.
    Знаем  область,  в  которой он себя проявил. Следовательно, с первых лет
    воспитания  мы  можем  направить его дубликат по уже проторенной дороге.
    Больше   того:  уберечь  его  от  тех  ошибок,  которые  совершил  Семен
    Пральников   в   поисках  самого  себя.  Никаких  школ,  индивидуальное,
    направленное  образование  с  привлечением  лучших специалистов. Правда,
    это будет стоить денег, однако...

    -  Однако  не  надейтесь,  что Комитет будет финансировать вашу затею, -
    перебил Фетюков.

    - Почему же это?

    -   Потому   что   таких   статей   расходов   в   перспективном   плане
    исследовательских работ не существует.

    - Планы составляются людьми.

    - И утверждаются Комитетом.

    -  Постойте!  -  вмешался  Дирантович.  -  Этот  вопрос может быть решен
    иначе.  Если  академик Пральников продолжает существовать, хотя и в э...
    другой  ипостаси,  то нет никаких оснований к тому, чтобы не выплачивать
    ему академический оклад. Не правда ли?

    - Конечно! - сказал Смарыга.

    -  Я  думаю,  что  мне  удастся  через  Комиссию получить на это санкцию
    президиума.  Что  же  касается  прочих  дел, квартиры, книг, ну и вообще
    всякой  личной собственности, то Комиссия должна позаботиться, чтобы все
    это  осталось  пока  в  распоряжении Нины Федоровны, в данном случае как
    опекунши. Согласны?

    -  Простите,  Арсений  Николаевич,  -  опешил  Фетюков. - Вы что же, уже
    считаете вопрос о предложении профессора Смарыги решенным?

    - Для себя - да, а вы?

    -   Я  вообще  не  вправе  санкционировать  такие  решения.  Они  должны
    приниматься,  так  сказать,  только  на  высшем уровне. Это дело даже не
    нашей с вами Комиссии. Это дело Комитета.

    - Вот те раз! - сказал Смарыга. - Для чего же вы тут сидите?

    - Я доложу начальству, - вздохнул Фетюков. - Пойду звонить.

    Дирантович подошел к окну.

    - Ну и погодка! Вот когда-нибудь в такой вечер и я, наверное...

    -  Не  волнуйте себя зря, - сказал Смарыга. - Статистика показывает, что
    люди  вашего  возраста  обычно умирают под утро, когда грусть природы по
    этому поводу мало ощущается.

    - А вы когда-нибудь думаете о смерти?

    - Если бы не думал, мы бы с вами сейчас здесь не сидели.

    - Я другое имел в виду. О своей смерти.

    - О своей смерти у меня нет времени думать. Да и ни к чему это.

    - Неужели вы не любите жизнь?

    -  Как вам сказать? Жизнь меня не баловала. Я люблю свою работу, но ведь
    все, что мы делаем, как-то остается и после нас.

    - Это не совсем то. А вот и товарищ Фетюков. Ну что, дозвонились?

    Фетюков  повернул  к  Дирантовичу  озабоченное,  застывшее  в полуулыбке
    лицо.  Дирантович  иронически  повел  краем  губ, - он уже сталкивался с
    Фетюковым  раньше  и  знал:  такое  выражение  бывает на лице Фе-тюкова,
    когда его только что всерьез и крепко распекли.

    -  Дозвонился,  -  произнес  Фетюков. - Если Академия наук берет на себя
    ответственность  за  проведение  всего эксперимента, то Комитет не видит
    оснований   препятствовать.  Разумеется,  на  тех  условиях,  о  которых
    говорил Арсений Николаевич.

    - Отлично!

    - Кроме того, нам нужно составить документ, в котором...

    -  Составляйте! - перебил Дирантович. - Составляйте документ, я подпишу,
    а сейчас, - он поклонился, - прошу извинить, дела. Желаю успеха!

    - Я могу вас подвезти, - предложил Фетюков.

    - Не нужно. Машина меня ждет.

    Фетюков  вышел  за  ним,  не  прощаясь. После их ухода Смарыга несколько
    минут молча глядел из-под лохматых бровей на Земцову.

    - Ну-с, Нина Федоровна, - наконец сказал он, - а вы-то не передумали?

    - Я готова, - спокойно ответила сестра.
                         АРСЕНИЙ НИКОЛАЕВИЧ ДИРАНТОВИЧ

    Семен  Пральников. Он был моложе меня всего на десять лет, но мне всегда
    казалось,  что  мы  -  представители разных поколений. Трудно сказать, с
    чего  началось это отчуждение. Может быть, толчком послужили те выборы в
    Академию,  когда  из  двух  кандидатов  прошел он, а не я, но суть нашей
    антипатии  друг  к другу вызывалась более серьезными причинами. Мы с ним
    слишком  разные  люди,  и  в  науке,  и в жизни. Я экспериментатор, он -
    теоретик.  Для  меня  наука  -  упорный,  повседневный  труд, для него -
    озарение.  Если  прибегнуть  к  сравнениям,  то  я промываю золотоносный
    песок  и  по  крупице  собираю  драгоценный  металл,  он же искал только
    самородки  и  обязательно  покрупнее.  Мои  опыты  безукоризненно точны.
    Перед  публикацией  я  проверяю результаты десятки раз, пока не появится
    абсолютная   уверенность   в  их  воспроизводимости.  Пральников  всегда
    торопился.  Может  быть, он чувствовал, что в конце концов ему не хватит
    времени.  Я  из  тех,  чьи работы сразу попадают в учебники, они отлично
    укладываются   в   классические   теории,  Пральников  же  по  натуре  -
    опровергатель, стремящийся взорвать то, что построили другие.

    Моя   неприязнь   к   Пральникову  достаточно  широко  известна,  и  это
    обстоятельство  накладывало  на  меня  некоторые ограничения при решении
    судьбы  эксперимента Смарыги. Мне не хотелось, чтобы отказ был превратно
    истолкован.   Могло  создаться  впечатление,  будто  я  намеренно  мешаю
    Пральникову  после  его смерти. Достаточно того, что уже говорят за моей
    спиной.  Все  это  ложь,  я никогда не возглавлял никакой травли. Просто
    некий  журналист  из  недоучившихся  физиков недобросовестно использовал
    мои  критические  замечания по одной из второстепенных работ Пральникова
    для  развязывания  газетной кампании, которая, впрочем, успеха не имела.
    Кстати, я был первым, кто не побоялся тогда поднять голос в его защиту.

    Смарыга   вызывал   у   меня   симпатию,   несмотря   на  его  ужасающую
    бестактность.  Я  люблю  напористых  людей.  Фетюков  -  ничтожество,  о
    котором  и  говорить  не  стоило  бы,  но  что поделаешь? Нам всем нужно
    как-то  уживаться  в  этом мире, иначе инфарктов не оберешься. Спорить с
    дураками - занятие не только бесплодное, но и вредное для здоровья.

    Я  не  верю  в  эксперимент  Смарыги. Человеческая личность неповторима.
    Внутренний  мир  каждого из нас защищен некой незримой оболочкой. Нельзя
    испытать  чужую  боль,  чужую  радость,  чужое наслаждение. Мы все - это
    капли  разума  с  очень большим поверхностным натяжением, которое мешает
    им  слиться  в  единую  жидкость.  Генетическая  идентичность здесь тоже
    ничего  не  меняет. Семену Пральникову не легче и не труднее в могиле от
    того,  что  по  свету будет ходить его точная копия. Все дело в том, что
    Семен  Пральников  мертв  и  его  праху  вообще  уже  недоступны никакие
    чувства.   Тот,   второй   Пральников  будет  новым  человеком  в  своей
    собственной  защитной  оболочке. Возможна ли какая-то особая связь между
    ним  и  его  прототипом?  Может ли то, что пережил человек, стать частью
    генетической  памяти?  Сомневаюсь.  Молодость  всегда открывает для себя
    мир  заново.  Ведь даже Фауст - всего лишь второстепенный персонаж рядом
    с мудрым Мефистофелем, носителем разочарования.

    Каждый  из  нас,  на протяжении своей жизни, тоже не остается идентичным
    самому  себе.  Вы  помните?  "Только  змеи  сбрасывают  кожу,  чтоб душа
    старела  и  росла, мы, увы, со змеями несхожи, мы меняем души, не тела".
    К  сожалению,  дело  обстоит  еще  хуже.  Тела  тоже меняются. Наступает
    момент,  когда  мы  с  грустью  в этом убеждаемся. Всякий человек создал
    какое-то   представление   о  себе,  так  сказать,  среднестатистический
    результат  многих  лет самоанализа. Понаблюдайте за ним, когда он глядит
    в  зеркало.  В этот момент меняется все: выражение лица, походка, жесты.
    Он  подсознательно  пытается  привести свой облик к этой психологической
    фикции. Защитный камуфляж от неумолимой действительности.

    Недавно  аспиранты  решили  сделать  мне  подарок.  Преподнесли фильм об
    академике  Дирантовиче,  снятый,  как  это  сейчас  называется,  скрытой
    камерой.  Притащили  проектор,  и моя особа предстала предо мной во всей
    красе.  Великий  боже!  Не  хочется  вдаваться  в подробности, к тому же
    болтливость  -  тоже  результат  распада личности под влиянием временных
    факторов, типично стариковская привычка.

    Итак,  я  как  член  созданной  Комиссии  разрешил  эксперимент Смарыги,
    считая  неизбежным неудачный исход. Мне лучше, чем многим, известно, что
    отрицательный   результат   в   научном   исследовании   иногда   важнее
    положительного.  В  данном  же  случае  для  меня  он  имел еще и особое
    значение.  Мне хотелось самому убедиться, что из этого ничего не выйдет,
    и  раз  навсегда  отбить  охоту  у других повторять подобные опыты. Меня
    пугают  некоторые  тенденции в современной генетике. Должны существовать
    моральные  запреты  на  любые попытки вмешаться в биологическую сущность
    человека.  Это  неприкосновенная  область.  Идеи  Смарыги  таят  в  себе
    огромную  потенциальную  опасность.  Представьте  себе, что когда-нибудь
    будет   установлен   оптимальный   тип   ученого,   художника,  артиста,
    государственного  деятеля  и  их  начнут штамповать по наперед заданному
    образцу. Нет, уж лучше что угодно, только не это!

    Меня  могут обвинить в непоследовательности: с одной стороны, не верю, с
    другой  -  боюсь. К сожалению, это так. Не верю, потому что боюсь, боюсь
    оттого, что не вполне тверд в своем неверии.

    Неизвестно,  доживу  ли  я  до  результатов  эксперимента...  Смарыга  -
    первый, кто за ним?

    После  смерти  Смарыги вся ответственность легла на меня, но еще при его
    жизни  кое-что  пришлось  пересмотреть.  Я  считал,  что все дело нельзя
    предавать  широкой  огласке.  В частности, от молодого Пральникова нужно
    было  скрыть  правду. Иначе это могло бы повлиять на его психику, и весь
    эксперимент   стал  бы,  как  говорится,  недостаточно  чистым.  Поэтому
    невозможно  было  присвоить  дубликату  Семена  Ильича  имя  и  отчество
    прототипа.  Смарыга  в  этом  вопросе  проявил  удивительное  упрямство.
    Пришлось  решать,  как  выразился Фетюков, "в административном порядке".
    При этом мы учли желание матери назвать сына Андреем.

    Андрею   Семеновичу   Пральникову,   внебрачному  сыну  академика,  была
    назначена   академическая   пенсия   до   получения   диплома  о  высшем
    образовании.   В   самую  же  суть  эксперимента  были  посвящены  очень
    немногие,  только  те,  кого  это  в какой-то мере касалось, в том числе
    кандидат   физико-математических  наук  Михаил  Иванович  Лукомский,  на
    которого возложили роль ментора будущего гения.

    Образно  выражаясь, мы бросили камень в воду. Куда дойдут круги от него?
    Впрочем,   я   не   из  тех,  кто  преждевременно  заглядывает  в  конец
    детективного  романа.  Развязка  обычно наперед задумана автором, но она
    должна  как-то  вытекать  из  логического  хода событий, хотя меня лично
    больше всего прельщают неожиданные концовки.
                           МИХАИЛ ИВАНОВИЧ ЛУКОМСКИЙ

    Мне  было  тридцать лет, когда умер Семен Ильич Пральников. Этот человек
    всегда  вызывал  во  мне восхищение. Я часто бывал у него в институте на
    семинарах,  и  каждый  раз для меня это было праздником. Трудно передать
    его  манеру  разговаривать.  Отточенный,  изящный  монолог, спор с самим
    собой.  Всегда  на  ходу, с трубкой в зубах, он с удивительной легкостью
    обосновывал  какую-нибудь  гипотезу,  и  вдруг,  когда  уже все казалось
    совершенно  ясным,  неожиданно  становился на точку зрения воображаемого
    оппонента  и  разбивал  собственные построения в пух и прах. Мы при этом
    обычно  играли  роль  статистов,  подбрасывая  ему  вопросы,  которые он
    всегда  выслушивал  с величайшей внимательностью. В нем не было никакого
    высокомерия,  но  в  спорах  он  никого  не  щадил.  Больше  всего любил
    запутанные  задачи.  Для  нас,  молодежи,  он  был  кумиром. Как всегда,
    находились  и  скептики,  считавшие,  что он взялся за непосильный труд,
    что  его теория, родившаяся "на кончике пера", будет еще много лет ждать
    подтверждающих   ее   фактов   и   что   попытки  делать  столь  широкие
    обобщения-преждевременны.  Может  быть,  кое  в  чем  они  были и правы.
    Несомненно одно: смерть Семена Ильича нанесла тяжелый урон науке.

    Я  был  несказанно  удивлен  и  обрадован,  когда Дирантович сказал, что
    точная  копия  Пральникова  скоро  вновь  появится  на  свет  и  что мне
    поручается  роль  наставника.  Такому  делу  не жалко было посвятить всю
    свою жизнь!

    О  многом  приходилось  подумать.  Школа  с  ее  растянутой программой и
    ограниченной творческой самостоятельностью учащихся явно не подходила.

    Свою  задачу  я  видел  в  том,  чтобы с младенческих лет привить Андрею
    математическое   мышление,   вызвать   интерес   к  чисто  умозрительным
    проблемам,   дать   основательную   физико-математическую  подготовку  и
    широкий  кругозор  в  естественных  науках.  По-моему, это основное, чем
    должен обладать будущий теоретик.

    Кое-чего  мне  удалось  добиться. Раньше, чем Андрей научился читать, он
    уже   совершенно  свободно  оперировал  отвлеченными  понятиями  и  умел
    находить  общие решения частных задач, все это, разумеется, в примитиве,
    но  у меня не было сомнений в его дальнейших успехах. Способности у него
    были великолепные.

    К  двенадцати  годам  мы  с ним, в общем, прошли по математике, физике и
    химии  весь  курс  средней  школы.  Теперь  нужно  было  позаботиться не
    столько о расширении знаний, сколько об их углублении.

    К  сожалению, иначе обстояло дело с другими предметами. Я привлек лучших
    преподавателей,   но   все   они,   в  один  голос,  жаловались  на  его
    неспособность  запоминать  хронологические даты, географические названия
    и даже усваивать правила орфографии и пунктуации.

    К  тому  же,  Андрей начал читать все, без разбора Я пытался хоть как-то
    руководить  выбором книг для него, но тут наткнулся на редкое упрямство.
    Он мне прямо заявил, что это не мое дело.

    Однажды  я  застал его за чтением книги по квантовой механике. Я отобрал
    книгу и сказал:

    - Не забивай себе голову вещами, в которых ты разобраться не можешь.

    - Почему?

    -   Потому  что  квантовая  механика  оперирует  такими  математическими
    понятиями и методами, которые тебе еще недоступны.

    Он с явной насмешкой поглядел на меня и ответил:

    - А я пытаюсь понять, что тут написано словами.

    - Ну и что же?

    - Почти ничего не понял.

    Я рассмеялся.

    -  Вот  видишь!  Зачем  же попусту тратить время? Потерпи немного. Скоро
    все    это   станет   твоим   достоянием.   Ты   овладеешь   современным
    математическим  аппаратом,  и  перед  тобой откроется новый изумительный
    мир во всей его неповторимой сложности.

    Он как-то очень грустно покачал головой.

    -  Нет,  я  не  хочу такого мира, который нельзя объяснить словами. Мир,
    ведь он для всех, а не только для тех, кто владеет этим аппаратом.

    Я,  как  мог,  постарался  объяснить ему особенности процесса познания в
    новой  физике.  Рассказал  о  принципе неопределенности, упомянул работы
    Семена Ильича. Он заинтересовался, спросил:

    - А мой отец был действительно гениальным ученым?

    - Конечно!

    - А я мог бы прочесть его рабогы?

    -  Пока  - нет, для этого у тебя еще слишком мало знаний, но о нем самом
    я тебе могу кое-что дать.

    На  следующий  день  я  принес  ему  книгу  о  Семене Пральникове. Он ее
    прочитал  в  один  присест  и  несколько  дней  после  этого  был  очень
    рассеянным на уроках.

    -  О  чем  ты  думаешь?!  - сделал я ему замечание, когда он переспросил
    условия задачи.

    - О своем отце.

    Между  тем,  жалобы  других  учителей  на  Андрея  становились все более
    настойчивыми, и я решил посоветоваться с психиатром.

    Мне порекомендовали представителя какой-то новой школы.

    Я  его  привез  на  дачу в Кратово и под благовидным предлогом оставил в
    саду  наедине  с  Андреем.  Предварительно  я  сказал  ему,  что это мой
    воспитанник,   по-видимому,   в   перепективе  выдающийся  математик,  и
    объяснил, что меня в нем смущает.

    Беседовали они больше часа.

    По  дороге  на  станцию  мой новый знакомый упорно молчал. Наконец, я не
    выдержал и спросил, что он думает об Андрее.

    Его ответ несколько обескуражил меня.

    - Вероятно, то, что вы бы не хотели услышать.

    - Например?

    Он в свою очередь задал вопрос:

    - Вы считаете его действительно талантливым мальчиком?

    - Несомненно!

    -  Так вот. Все талантливые люди, подобно бегунам, делятся на стайеров и
    спринтеров.  Одни  в  состоянии  скрупулезно  рассчитывать  свои силы на
    марафонских  дистанциях,  другие  же  могут  дать  все, на что способны,
    только  в  коротком рывке. Первые всегда верят в здравый смысл, вторые -
    в  невозможное. Ваш воспитанник - типичный спринтер. Из таких никогда не
    получаются   экспериментаторы.   Он   для  этого  слишком  нетерпелив  и
    неуравновешен.  Вы  жалуетесь  на  то, что он не может ничего зазубрить.
    Для  людей его склада это очень характерно. Воспитание тут вряд ли может
    что-нибудь  дать.  Различия, о которых я говорил, обусловливаются типами
    нервной системы.

    - Следовательно?..

    -  Следовательно,  я  могу  вам  только  сочувствовать.  У  вас  сложное
    положение.  Удастся  ли  вам  подготовить  нового  рекордсмена  или  все
    надежды лопнут, как мыльный пузырь, зависит не от вас, а от него.

    - Как это понимать?

    -  Я  уже  сказал:  вера  в невозможное. Ясно только одно: чем больше вы
    будете  на  него  давить,  тем меньше шансов, что такая вера появится. К
    сожалению, ничего больше я вам сказать не могу.

    Мне от этого было не легче.
                            ВИКТОР БОРИСОВИЧ КАШУТИН

    Историю   Андрея   Пральникова   я   узнал   перед  его  поступлением  в
    Университет.  Михаил  Иванович  Лукомский  пришел  ко  мне  в деканат по
    поручению  Дирантовича.  Он  посвятил  меня  во все подробности и просил
    принять   Пральникова   без   экзаменов   на   первый  курс  физического
    факультета.  Это  было связано с некоторыми трудностями. Пральников сдал
    экстерном  экзамены  на  аттестат зрелости с посредственными оценками по
    гуманитарным предметам. Кроме того, ему было всего пятнадцать лет.

    Для   соблюдения   хоть   каких-то   формальностей  мы  решили  устроить
    собеседование  по  профилирующим дисциплинам и на основании, несомненно,
    выдающихся  способностей  добиться  соответствующего  решения. Лукомский
    просил  меня  держать  в  строжайшей  тайне  проводящийся  эксперимент и
    обещал,  что  в  случае  каких-либо  возражений  ректора  Дирантович все
    уладит.  Беседа  должна  была  проходить  у  меня дома. Честно говоря, я
    волновался,  зная  кого  мне предстоит экзаменовать. Во всяком случае, я
    позаботился  о  том,  чтобы  наша  встреча прошла в самой непринужденной
    обстановке.

    Ольга  Николаевна  приготовила изысканный холодный ужин. Бутылка легкого
    итальянского  вина,  к чаю - ее знаменитый торт. Для Лукомского - кофе с
    коньяком. Я знаю его слабость.

    Они  пришли вместе. Лукомский, видимо, был слегка обеспокоен, Пральников
    же казался просто напуганным.

    Ольга   Николаевна  почувствовала  создавшуюся  напряженность  и  начала
    потчевать   гостей.   Она   с   материнской   заботливостью  накладывала
    Пральникову  в  тарелку  кусочки  повкуснее и собственноручно налила ему
    фужер вина, который он осушил залпом.

    Я уже было решил приступить к делу, как Пральников спросил:

    - Послушайте, а это что там в пузатой бутылке?

    - Коньяк.

    - Можно попробовать?

    Я  посмотрел  на  Лукомского.  Тот пожал плечами. Ольга Николаевна и тут
    проявила  свойственный  ей  такт.  Она достала из буфета самую маленькую
    рюмку. Я выполнил роль виночерпия и поднялся с бокалом в руке.

    Я  говорил  о славной когорте физиков, пробивающих путь к познанию мира,
    о том, что все мы - наследники Ньютона, Максвелла, Эйнштейна, Планка...

    -  Птоломея,  -  неожиданно  прервал  меня  Пральников.  Он уже каким-то
    образом умудрился опорожнить свою рюмку.

    - Если хотите, то и Птоломея, и Лукреция Кара, и многих других, которые...

    Он снова не дал мне договорить.

    -  Кара  оставьте  в  покое!  Он  все-таки  чувствовал гармонию природы.
    Ньютон, пожалуй, тоже. А вот вы все - прямые наследники Птоломея.

    - Это с какой же стороны?

    -  С  любой. Птоломей создал ложное представление о вселенной, но к нему
    на  помощь пришла математика. Оказалось, что и в этом мире, ограниченном
    воображением  тупицы,  можно  удовлетворительно  предсказывать положение
    планет.  Сейчас  такой метод стал господствующим в физике. Вы объясняете
    все,  прибегая  к  математическим  абстракциям,  заранее  отказавшись от
    возможности усваивать элементарные понятия.

    Тут вмешался Лукомский.

    -  Не  забывай,  Андрей,  что  при  переходе  в  микромир  наши  обычные
    представления  теряют  всякий  смысл,  но  заменяющие  их математические
    абстракции все же дали возможность осуществить ядерные реакции, которые...

    Пральников расхохотался.

    -  Умора!  Тоже  нашли  пример!  Да  спокон  веков  люди производят себе
    подобных,  хотя  до  сих пор никто не понимает ни сути, ни происхождения
    жизни. Какое все это имеет отношение к познанию истины?

    Этого  уже  не  выдержала  Ольга  Николаевна.  Она  биолог  и никогда не
    позволяет профанам вторгаться в священную для нее область.

    -  Охотно  допускаю, что вы не представляете себе происхождение жизни, -
    сказала  она  ледяным тоном. - Что же касается ученых, то у них по этому
    поводу не возникает сомнений.

    - Коацерватные капельки?

    - Хотя бы.

    -  Так...  -  сказал  он,  вытирая  ладонью губы. - Значит, коацерватные
    капельки.  Пожалуй,  на  уровне  знаний  прошлого  века не так уж плохо.
    Сначала  капелька, потом оболочка, цитоплазма, ядро. Просто и дешево. Но
    как  быть  сейчас,  когда ученым, - он очень ловко передразнил интонацию
    Ольги   Николаевны,   -  когда  ученым  известна,  и  то  не  до  конца,
    феноменальная  сложность  структур  и  энергетических  процессов клетки,
    процессов,  которые  мы  и воспроизвести-то не можем. Что ж, так просто,
    под влиянием случайных факторов они появились в вашей капельке?

    Я  видел,  как трудно было сдерживаться Ольге Николаевне, и пришел к ней
    на помощь, использовав, возможно, и не вполне корректный прием.

    - Вы что ж, в бога веруете?

    Он с каким-то озлоблением повернулся ко мне.

    -  Я  ищу  знания,  а  не  веры.  Верить нелепо все равно во что, хоть в
    сотворение  мира,  хоть  в  ваши  капельки.  Между абсурдом и нелепостью
    разница не так уж велика.

    Лукомский еще раз попытался исправить положение.

    -  Зарождение  жизни,  -  сказал  он, - это антиэнтропийный процесс, где
    обычные  вероятностные  законы  могут  и не иметь места. Мы слишком мало
    еще знаем о таких процессах, чтобы...

    - Чтобы болтать все, что придет на ум. Не так ли?

    - Совсем не так!

    -   Нашли  объяснение  образованию  симфонии  из  шума.  Антиэнтропийный
    процесс!  А  дальше  что?  Вот  вы,  - он ткнул пальцем по направлению к
    Ольге Николаевне, - считать умеете?

    - Думаю, что умею.

    -  Не  в том смысле, сколько стоит эта рыба, учитывая ее цену и вес, а в
    том,  сколько  лет  требуется,  чтобы  она  появилась  в  общем процессе
    биологического развития.

    -  Мне  не  нужно  это  считать.  Существует палеонтология, которая дает
    возможность хотя бы приблизительно установить...

    -  Что  между  теорией  изменчивости  и  естественного  отбора,  с одной
    стороны,  и  элементарными подсчетами вероятности случайного образования
    сложных  рациональных  структур,  с  другой, непреодолимая пропасть. Тут
    уже антиэнтропийными процессами не отделаешься!

    Я понял, что пора кончать, и подмигнул Лукомскому.

    -  Ну  что  ж,  -  сказал он, вставая, - мы как-нибудь еще продолжим наш
    спор, а сейчас разрешите поблагодарить. Нам пора.

    Судя по всему, он был в совершенной ярости.

    - Ну как? - спросил я Ольгу Николаевну, когда мы остались одни.

    - Трудный ребенок! - рассмеялась она.

    Думаю,  что  это  было  правильным определением. Насколько я знаю, Семен
    Пральников до самой смерти тоже оставался трудным ребенком.

    Все  же  должен  сознаться,  что  первая  встреча с Андреем Пральниковым
    произвела  на  меня  тягостное  впечатление.  Этот  апломб невежды, этот
    гаерский  тон  могли  быть  лишь  следствием  нахватанных, поверхностных
    сведений  и  никак  не  свидетельствовали  не  только  о  сколько-нибудь
    систематическом  образовании,  но  и  об  элементарном  воспитании. Жаль
    только,  что  и  тем  и  другим  руководил  такой уважаемый человек, как
    Михаил  Иванович  Лукомский. Будь моя воля, Андрею Пральникову не видать
    бы стен Университета, как своих ушей.

    Однако  Лукомский  с  Дирантовичем проявили такую настойчивость, оказали
    такой  нажим  во  всевозможных инстанциях, что в конце концов Пральников
    был зачислен студентом.

    Учился  Пральников  хорошо,  но  без  всякого  блеска  и,  как  студент,
    никакими выдающимися качествами не обладал.

    Срыв  произошел  уже  на  пятом  курсе,  когда  он  вдруг заявил о своем
    намерении перейти на биологический факультет.
                                 ЛЕНА САБУРОВА

    Мы  дружили с Андреем Пральниковым. Иногда мне казалось, что это больше,
    чем дружба... видимо, я ошибалась

    Вначале  он  не  привлекал  моего  внимания, может быть, потому, что был
    самым  молодым  на  нашем  курсе.  Такой  рыжий  паренек  с  веснушками.
    Держался всегда особняком, приятелей не заводил.

    У  нас говорили, что это сын знаменитого академика, что в детстве у него
    подозревали  какие-то  удивительные  способности,  нанимали  специальных
    учителей, но надежд он как будто не оправдал.

    Наше  настоящее  знакомство  состоялось  уже на четвертом курсе. Как-то,
    после  лекций, он подошел ко мне в коридоре, страшно смущенный, комкая в
    руках  какую-то  бумажку,  и,  запинаясь,  сказал, что у него совершенно
    случайно есть лишний билет в кино и что, если я не возражаю...

    Я не возражала.

    В  кино  он сидел нахохлившись, как воробей, но в конце сеанса взял меня
    за  руку,  а  провожая домой, даже пытался поцеловать. Я сказала, что не
    обязательно  выполнять  всю  намеченную  программу сразу. Он удивительно
    покорно согласился и ушел.

    Спустя  несколько  дней он спросил меня, не собираюсь ли я в воскресенье
    на лыжах за город. Я собиралась.

    Мы провели этот день вместе и с тех пор начали встречаться очень часто.

    Как-то  я  взяла  два  билета на органный концерт, один себе, другой для
    него. Когда я ему об этом сказала, он поморщился и процедил сквозь зубы:

    - Ладно, если тебе это доставит удовольствие.

    Я  обиделась,  наговорила  ему  много лишнего, и мы чуть не поссорились.
    Впрочем, на концерт пошли.

    Минут  десять  он  ерзал  в  кресле,  сморкался,  кашлял,  словом, мешал
    слушать  не  только  мне,  но  и  всем окружающим. Затем вдруг вскочил и
    направился к выходу. Не понимая, в чем дело, я побежала за ним.

    Вот тут-то в фойе и разыгралась наша первая ссора.

    Он орал так, что прибежала билетерша.

    -  Не  смей  меня  больше  сюда таскать! Это не искусство, это... это...
    черт знает что!

    Я  довольно  спокойно сказала, что для того, чтобы понимать классическую
    музыку,  нужна большая внутренняя культура, которую невозможно развить в
    себе без того, чтобы... и так далее.

    Куда там!

    -  Культура?!-орал  он  пуще  прежнего.  -  Посмотри  в кино, как дикари
    слушают Баха. А кобры? У них что тоже культура?!

    Чужая  злость  всегда  заразительна.  Всякий крик меня обычно выводит из
    равновесия.

    - Не понимаю, чего ты хочешь?! Чем тебе плоха музыка?

    -  А  тем,  что это примитивное физиологическое воздействие на эмоции, в
    обход разума.

    - Да, если разум находится в зачаточном состоянии!

    -  В  каком бы состоянии он ни находился! А если я не желаю постороннего
    вмешательства в свои эмоции?! Понимаешь, не желаю!

    - Ну и сиди дома! Тебе это больше подходит.

    -  Конечно!  Уж  лучше  электроды  в  мозг.  Там  хоть сам можешь как-то
    генерировать свои эмоции.

    Я  обозвала  его  щенком,  которому  безразлично, на что лаять, и ушла в
    зал. Он принес мне номерок на пальто и отправился домой.

    На следующий день он подошел ко мне в перерыве между лекциями и извинился.

    С  ним  было  нелегко, но наши отношения постепенно все же налаживались.
    Мы  часто  гуляли,  много  разговаривали. Мне нравилась парадоксальность
    его  суждений,  хоть  я  и  понимала,  что  в  девятнадцать  лет  многие
    мальчишки разыгрывают из себя этаких базаровых.

    Летом мы не виделись. Я уехала к тете на юг, он жил где-то под Москвой.

    Осенью,  при  первой  нашей  встрече,  меня поразила странная перемена в
    нем.  Он  был  какой-то  пришибленный. Мы сидели в маленьком скверике на
    Чистых  прудах.  Молчали.  Вдруг  он начал читать мне стихи, сказал, что
    написал их сам. Стихи были плохие, и я прямо заявила ему об этом.

    Он усмехнулся и закурил.

    - Странно! А я был уверен, что ты сразу признаешь во мне гения.

    Мне  почему-то захотелось его позлить и я сказала, что такие стихи может
    писать даже электронная машина.

    Он  было  понес  очередную  ахинею  о  том,  что  в  наше  время найдены
    эстетический  и  формальный  алгоритмы  стихосложения, поэтому отчего бы
    машине  и  не  писать  стихи,  что  вообще  стихи  - сплошная чушь, одни
    декларации  чувств, что в рассказе хорошего писателя куда больше мыслей,
    чем в целом томе стихов, но сбился и неожиданно спросил:

    -  А  как ты думаешь, что такое гений? Я ответила что-то очень шаблонное
    насчет  пяти  процентов  гения  и  девяносто  пяти процентов потения. Он
    обозлился.

    -  Я  серьезно  спрашиваю!  Мне  нужны  не педагогические наставления, а
    точная формулировка.

    Я  задумалась  и сказала, что, вероятно, отличительная черта гения - это
    чувство  ответственности  перед  людьми и, главное, перед самим собой за
    свое дарование.

    Он  обломил  с  куста  прутик  и долго рисовал им что-то на песке. Потом
    поднял голову и внимательно посмотрел мне в глаза.

    - Может быть, ты и права. Кстати мне нужно было тебе сказать, что я уезжаю.

    - Куда это?

    -  В  пустыню.  Думать  о  своей  душе или об этом... как его? - чувстве
    ответственности.

    - Надолго?

    - Не знаю.

    - А как же Университет?

    -  Подождет. Потом разберемся. Ну, пойдем, провожу тебя домой. Последний
    раз.

    Он  действительно  уехал.  На две недели, без разрешения декана, а когда
    вернулся,  началась  эта ерунда с переводом на биофак. Конечно, никакого
    перевода  ему не разрешили, но крику было много, Говорят, сам Дирантович
    занимался этим делом. Он у него кем-то вроде опекуна.

    С  того вечера на Чистых прудах в наших отношениях что-то оборвалось. Не
    знаю, почему, но чувствую, что окончательно.
                             НИНА ФЕДОРОВНА ЗЕМЦОВА

    Боюсь,  что  я  не сумею толком объяснить, почему я на это решилась. Мне
    всегда  хотелось иметь ребенка, но я бесплодна. Никанор Павлович Смарыга
    и  тот другой профессор объяснили мне, что единственный выход для меня -
    пересадка. Сказали, что это совершенно безопасно.

    Я  была  старшей  сестрой отделения, где лежал Семен Ильич Пральников. Я
    сама  делала ему внутривенные вливания, ну и всякие другие процедуры. Он
    был  очень  нетерпеливым,  плохо  переносил  боль  и не подпускал к себе
    никого,  кроме  меня.  Как-то  мне попалась тупая игла, и он на меня так
    накричал,  что  у  меня  слезы  на  глазах  появились.  И  тут  он вдруг
    поцеловал мне руку и спросил:

    - Нина Федоровна, вы знаете, о чем мечтает каждый мужчина?

    Я сказала, что, наверно, каждый о чем-то своем.

    - Ошибаетесь. Каждый настоящий мужчина мечтает о такой жене, как вы.

    - Почему же это?

    - Потому что вы лечите не только тело, но и душу.

    Я   разревелась,   как  девчонка.  Уже  тогда  врачи  говорили,  что  он
    безнадежен.  Исхудал  он  ужасно,  кости да кожа, но в лице что-то очень
    молодое.  Никогда  не  скажешь,  что  ему  пятьдесят  пять  лет и что он
    знаменитый   ученый.  Просто  несчастный  паренек,  которому  еще  нужны
    материнская  ласка  и  уход.  Вот  тогда я и подумала, что мне бы такого
    рыжего,  вихрастого  сыночка.  Так что, когда Смарыга предложил, я сразу
    согласилась.  Говорили, что все это имеет большое значение для науки, но
    я, право, не из-за этого.

    Беременность и роды были легкими.

    О  нас  очень  заботились,  дали  квартиру,  большую пенсию. Я старалась
    тратить  поменьше,  знала,  что  это  деньги  Андрюшины,  может, они ему
    когда-нибудь понадобятся.

    Конечно,  мне  бы  хотелось,  чтобы  Андрей рос, как все, ходил в садик,
    играл  с  другими  детьми,  но  тут  моей  власти  не было. Чуть ли не с
    пеленок  начали  натаскивать, как собачонку. Не по душе мне были все эти
    кубики с формулами, но Михаил Иванович Лукомский говорил, что так нужно.

    А  тут еще этот Фетюков повадился. Придет, и сразу: "Ну, как наш гений?"
    Ноги  в  передней  не  оботрет,  прямо  в  детскую прется. Все старается
    Андрюшу  чем-нибудь позлить. Каждый раз обязательно до слез доведет. Мне
    этот  Фетюков  сразу  не  понравился.  Говорят,  это он довел Смарыгу до
    инфаркта.

    Я  много  раз просила Михаила Ивановича, чтобы запретили Фетюкову ходить
    к  Андрюше,  но тот только руками разводил. "У него, - говорит, - особые
    полномочия".  Объяснил,  что  Комиссия, созданная накануне смерти Семена
    Ильича,  поручила  Фетюкову  надзор за ходом эксперимента. Полномочия не
    полномочия,  а  в  школу отдать тоже не разрешили. Начали ходить учителя
    на  дом.  Совсем  Андрею  голову  задурили.  Бывало,  скажу ему: "Пойди,
    поиграй  хоть во дворе, отдохни немного", а он: "Я играть не умею, лучше
    посижу,  почитаю".  Книг  у  нас  тьма-тьмущая,  все от покойного Семена
    Ильича остались.

    Вообще-то  Андрюша  мальчик  ласковый,  меня  любит,  но  больно они его
    науками затыркали.

    Летом  мы всегда выезжали в Кратово, там у Семена Ильича своя дача была.
    Так  и  на  даче  отдыха  не  бывало.  Что  ни  день,  то  Лукомский, то
    кто-нибудь еще. И все разговоры, разговоры. Так и маялись год за годом.

    Раз приходит ко мне Михаил Иванович и говорит:

    - Пора Андрея в Университет отдавать.

    Я аж руками всплеснула.

    -  Да  разве  такого  несмышленыша  можно?!  Ему же еще и пятнадцати лет
    полных нету.

    А он только засмеялся.

    -  Ваш  несмышленыш  знает  больше иного студента третьего курса. У него
    выдающиеся  математические  способности,  не  забывайте,  кто  он. А что
    касается   пятнадцати   лет,   то  время  терять  незачем.  Этот  вопрос
    обсуждался и уже решен.

    Ну, решен, так решен. Меня в таких делах они вообще никогда не спрашивали.

    Поступил Андрей. Говорит, без экзаменов приняли.

    Стало  как  будто  легче.  Ходит  на  лекции,  делает  домашние задания,
    все-таки  режим какой-то человеческий. Стал в кино ходить, гулять, зимой
    на лыжах. Четыре года проучился, все хорошо.

    И  вдруг,  как  снег  на  голову.  Прихожу  домой,  Андрея нет. На столе
    письмо. Я его сохранила, вот оно:
                               "Мамочка, дорогая!

    Прости  меня,  что  заставлю  тебя  волноваться, но мне самому не легко.
    Дело  в  том, что я все знаю. Неважно, кто мне об этом сказал, я ему дал
    честное слово не называть имени.

    Я уезжаю. Мне нужно побыть одному и о многом подумать.

    Пойми  меня  правильно.  В  моих  представлениях  отец всегда был чем-то
    недосягаемым,  гениальным  ученым,  может  быть,  и  не вполне оцененным
    современниками,  но  на  голову  выше всех этих дирантовичей, лукомских,
    кашутиных  и  прочих.  Я  же - мальчишка, способный лишь более или менее
    сносно усваивать чужие лекции.

    И вдруг выясняется, что я - это он.

    Здесь  какая-то  трагическая  ошибка. Я не чувствую в себе мощи титана и
    всю  жизнь  буду  мучиться  сознанием,  что от меня ожидают того, чего я
    дать  не могу. Судя по всему, из меня выйдет очень посредственный физик,
    и  жить, постоянно оглядываясь на собственную тень, зовущую к подвигам в
    науке, - это такая пытка, которая мне не по силам.

    Где-то был допущен просчет, и я стал его жертвой.

    Не  беспокойся,  родная,  я  с  собой ничего не сделаю. Просто мне нужно
    хорошенько подумать.

    Я  тебя  ни  в  чем  не обвиняю и по-прежнему люблю, только не мешай мне
    принять решение и никому ничего не говори.
    Андрей".
    Я  вся  обревелась.  Места себе не находила, хотела бежать к Лукомскому,
    но  побоялась,  что Андрюша рассердится. Сначала ломала себе голову, кто
    мог  такую  подлость  сделать,  а  потом  догадалась.  Кроме  Фетюкова -
    некому.  Он  с  самого начала за что-то невзлюбил нас обоих. Одно время,
    слава  богу,  совсем  перестал  ходить.  А  тут, не прошло и трех дней -
    заявляется, спрашивает, где Андрей.

    Я  его  дальше  порога  не пустила и сказала, что Андрюша уехал в Тулу к
    моему  брату. "Зачем?" - спрашивает, я говорю: "По семейным делам". А он
    с  такой  ухмылочкой:  "Что  еще за семейные дела появились?" Я сказала:
    "Вас это не касается" и выставила.

    Вернулся  Андрей  через  две  недели, лица на нем не было. Я его обняла,
    заплакала,   говорю:   "Ну   как,   сынок?  Что  теперь  делать  будем?"
    "Ничего,-говорит,- перезимуем".

    Ну,  перезимуем  так  перезимуем.  Больше  он мне насчет этого ни одного
    слова  не  сказал.  Даже  про то, что он собирался куда-то переводиться,
    стороной  узнала.  Хорошо, Лукомский его отговорил. Все-таки четырех лет
    учения жалко. Да и сам он, вижу, немного успокоился.

    Кончил  Андрюша  Университет,  отпраздновали.  Его  к себе на работу сам
    Дирантович   взял,   приезжал   к   нам,   мне   руку   поцеловал.   "Не
    беспокойтесь,-говорит,   -   все   будет  в  порядке,  готовьтесь  скоро
    диссертацию обмывать".

    Только  после  этой  истории  какой-то  не  такой стал Андрюша. Ходит на
    работу,  вечером  телевизор  смотрит  или читает, но жизни в нем прежней
    нету. Вялый, что ли, не могу объяснить.

    Хоть бы женился, может, все-таки веселее бы стал.
                                    РАЗВЯЗКА

    Аплодисментов  не  было.  Делегаты международного конгресса покидали зал
    молча. Невольная дань уважения побежденному соратнику.

    Андрей  Пральников  стоял  у  доски,  судорожно  сжимая  в  руке указку.
    Сейчас,  когда  уже все было кончено, на смену злому азарту пришла тупая
    усталость.

    Дирантович  поднялся  с председательского кресла и вынул из уха микрофон
    слухового  аппарата. Двое аспирантов услужливо подхватили его под руки и
    повели  через  служебный  ход.  По  дороге  он  остановился  и  еще  раз
    внимательно  поглядел  на  развешанные листы ватмана с причудливой вязью
    уравнений.  В  фойе  его  сразу окружили. Из толпы любопытных, энергично
    работая   локтями,   пробрались   вперед   корреспондент  международного
    агентства и Фетюков.

    -  Мировая  сенсация!  -  обратился  корреспондент  к Дирантовичу. - Сын
    против  отца!  Ничего не пощадил, камня на камне не оставил. Вы могли бы
    прокомментировать это событие?

    -  Что ж тут комментировать? Академик Пральников был настоящим ученым. Я
    уверен,  что,  появись  у него самого хоть малейшая тень сомнения, он бы
    поступил  точно так же. Не нужно забывать, что доклад, который мы сейчас
    слышали,   построен   на   очень   оригинальной  интерпретации  новейших
    экспериментальных   данных,   и  нужен  был  незаурядный  талант  Андрея
    Пральникова, чтобы...

    - Положить самого себя на обе лопатки, - пробормотал Лукомский.

    Корреспондент обернулся к нему:

    - Значит, слухи, которые ходили в свое время, имеют какие-то основания?

    - Какие слухи?

    -  Насчет  несколько  необычных  обстоятельств  появления на свет Андрея
    Пральникова.

    -  Чепуха! - сказал Дирантович. - Никаких оснований под собой ваши слухи
    не имеют. Мы все появляемся на свет э... весьма тривиальным образом.

    -  Но  что же могло заставить молодого Пральникова взяться именно за эту
    работу?  Ведь,  что  ни  говори,  роль  отцеубийцы...  К тому же, честно
    говоря, меня поразил резкий, я бы даже сказал, враждебный тон доклада.

    -  Не  знаю.  Тут  уже  чисто психологическая задача, а я, как известно,
    всего лишь физик.

    - А вы как думаете?

    - Вера в невозможное, - ответил Лукомский.

    - Извините, не понял.

    - Боюсь, что не сумею разъяснить.

    -  И разъяснять нечего, - авторитетно изрек Фетюков. - Почитайте Фрейда.
    Эдипов комплекс.

    Дирантович улыбнулся, но ничего не сказал.
                                     эпилог

    Письмо   заслуженного   деятеля   науки  профессора  В.  Ф.  Черемшинова
    вице-президенту Академии наук А. Н. Дирантовичу.
                     "Глубокоуважаемый Арсений Николаевич!

    Я  должен выполнить последнюю волю Никанора Павловича Смарыги и сообщить
    Вам   некоторые  дополнительные  сведения  о  проведенном  эксперименте.
    Надеюсь,  Вы меня правильно поймете и не будете в претензии за то, что в
    течение двадцати трех лет я хранил по этому поводу молчание.

    В   тот   день,  когда  Нине  Федоровне  Земцовой  должны  были  сделать
    пересадку,  неожиданно  выяснилось,  что  из-за неисправности термостата
    препарат клеток академика Пральникова стал непригодным.

    Семена Ильича к тому времени уже кремировали.

    Трудно  передать  отчаяние Никанора Павловича. Ведь этот эксперимент был
    завершением  работы, на которую он потратил всю свою жизнь. Вы знаете, с
    каким  трудом  ему  удалось  добиться  разрешения провести такой опыт на
    человеке.  Смарыга  прекрасно понимал, что, если бы не ореол, окружавший
    имя  академика  Пральникова, ему бы пришлось еще долго ждать подходящего
    случая.

    Мы  приняли  решение  сообща, пойдя, если хотите, на научный подлог. Мне
    трудно определить истинные границы этого термина в данном случае.

    Опыт   был   поставлен,  причем  в  качестве  донора  выбран  техник  из
    лаборатории  Смарыги.  У  него  была  та  же  пигментация волос, что и у
    академика Пральникова.

    Таким  образом,  в  сыне  Земцовой воплощен не всемирно известный ученый
    Пральников, а Василий Кузьмин Лягин, умерший десять лет назад от пневмонии.

    Поверьте  мне,  что  предварительно мы самым тщательным образом взвесили
    все  последствия.  Нам  казалось,  что  невольный  обман  Нины Федоровны
    целиком   компенсировался   материнством,   о  котором  она  мечтала,  и
    возможностью  воспитывать  сына  в  таких  условиях,  которые  при  иных
    обстоятельствах были бы ей недоступны.

    Вы  можете  мне возразить, что обман остается обманом. Однако вспомните,
    сколько  есть  на  свете  приемных  детей,  не подозревающих, что они не
    родные.  Их  неведение  -  тоже  результат  обмана,  но  обмана морально
    оправданного.  Думаю,  что  с  учетом  всех этих обстоятельств наша вина
    перед Ниной Федоровной не так уж велика.

    С  другой  стороны, от проведенной замены эксперимент Смарыги не потерял
    огромного  научно-познавательного  значения,  каким, по моему мнению, он
    несомненно   обладает.   По   существу,   решалась  все  та  же  задача:
    наследственность  и среда, но в еще более строгих начальных условиях. Мы
    предоставили  ничем  не  примечательному  человеку  возможность проявить
    дарования, может быть, скрытые в каждом из нас.

    Поэтому   мы  решили  хранить  все  в  тайне  до  выяснения  результатов
    эксперимента.

    К  сожалению,  Никанор Павлович уже никогда не узнает, чем он окончился.
    Что же касается меня, то я вполне удовлетворен.

    Можете судить о моем поступке, как Вам угодно, но мне себя винить не в чем.
    Ваш покорный слуга В. Черемшинов".
    "Аврора", 1969, № 6



Гомункулус





проснулся от звонка телефона. На светящемся циферблате будильника часовая
стрелка перешла за два часа. Не понимая, кто может звонить так поздно, я
снял трубку.
     - Наконец-то вы проснулись!- услышал я взволнованный голос Смирнова.-
Прошу вас немедленно ко мне приехать!
     - Что случилось?
     - Произошло несчастье. Сбежал Гомункулус. Он обуреваем жаждой
разрушения, и я боюсь даже подумать о том, что он способен натворить в
таком состоянии.
     - Ведь я вам говорил,- начал я, но в трубке послышались короткие
гудки.
Медлить было нельзя.
     Гомункулус! Я дал ему это имя, когда у Смирнова только зародилась идея
создания мыслящего автомата, обладающего свободой воли. Он собирался
применить изобретенные им пороговые молекулярные элементы для моделирования
человеческого мозга.
     Уже тогда бессмысленность этой затеи вызвала у меня резкий протест. Я
просто не понимал, зачем это нужно. Мне всегда казалось, что задачи
кибернетики должны ограничиваться синтезом автоматов, облегчающих
человеческий труд. Я не сомневался в  неограниченной возможности
моделирования живой природы, но попытки создания электронной модели
человека представлялись мне просто отвратительными. Откровенно говоря, меня
пугала неизбежность конфликта между человеком и созданным им механическим
подобием самого себя, подобием, лишенным каких бы то ни было человеческих
черт, со свободой воли, определяемой не чувствами, а абстрактными, сухими
законами математической логики. Я был уверен, что чем совершеннее будет
такой автомат, тем бесчеловечнее он поведет себя в выборе средств для
достижения поставленной им цели. Все это я откровенно высказал тогда
Смирнову.
     - Вы такой же ханжа, - ответил он, - как те, кто пытается объявить
выращивание человеческих зародышей в колбе противоречащим элементарным
нормам морали. Ученый не может позволить себе роскошь быть сентиментальным
в таких вопросах.
     - Когда выращивают человеческого эмбриона в колбе,- возразил я, - для
того, чтобы использовать его ткани при операциях, требующих пересадки, то
это делается в гуманных целях и морально оправдано. Но представьте себе,
что кому-нибудь пришло в голову из любопытства вырастить в колбе живого
человека. Такие попытки создания нового Гомункулуса, по-моему, столь же
омерзительны, как и мысль о выведении гибрида человека с обезьяной.
     - Гомункулус! - захохотал он. - Это то, что мне не хватало! Пожалуй, я
назову робота Гомункулусом.

*   *   *
     Смирнов ожидал меня на лестнице.
     - Полюбуйтесь! - сказал он, открывая дверь в квартиру.
     То, что я увидел, прежде всего поразило меня своей бессмысленностью.
Прямо у входа на полу лежали изуродованные останки телевизора. Было похоже
на то, что кто-то с извращенным сладострастием рвал его на куски.
     Я почувствовал специфический запах газа и прошел в ванную. Газовой
колонки попросту не существовало. Искореженные куски арматуры валялись в
коридоре.
     Закрыв краны, я направился в кабинет Смирнова. Здесь меньше
чувствовалось проявление инстинкта разрушения, но книги и бумаги валялись
на полу в хаотическом беспорядке.
     - Скажите, как это произошло? - спросил я, усаживаясь на диван.
     - Я почти ничего не могу объяснить вам, - сказал он, пытаясь привести
в порядок бумаги. - Вы знаете, что год тому назад я взял Гомункулуса из
лаборатории к себе домой, чтобы иметь возможность уделять ему больше
внимания. Недели две тому назад он захандрил. Его вдруг начало интересовать
все, что связано со смертью. Он часто расспрашивал меня, от каких причин
она наступает. Дня три тому назад он попросил меня рассказать подробно, чем
он отличается от человека. Потом он спросил, не придет ли мне когда-нибудь
в голову умертвить его. И вот тут я допустил ошибку. Мне так надоела его
хандра, что я пригрозил ему демонтажем, если он не изменит своего поведения
и не станет более тщательно готовить заданные ему уроки.
     "И тогда я перестану существовать и от меня ничего не останется, кроме
кучи мертвых деталей?" - спросил он, пристально глядя мне в глаза.
     Я ответил утвердительно.
     После этого разговора он замолчал. Целые дни он напряженно о чем-то
думал. И вот сегодня вечером я, придя домой, увидел, что входная дверь
открыта, а квартира приведена в такое состояние, будто в ней хозяйничало
стадо диких слонов. Самого же Гомункулуса и след простыл.
     - Куда же он мог отправиться?
     - Право, не знаю. Он всего один раз был на улице, когда я вез его из
лаборатории домой. Может быть, он запомнил дорогу и пошел туда. Просто так,
без всякого плана, искать его в городе невозможно. Мне кажется, что лучше
всего сначала посмотреть, нет ли его в лаборатории.
Мы снова вышли на лестницу. Я обратил внимание на то, что несколько
стальных стоек, поддерживавших перила, вырваны. Одной из них на лестнице не
было. Мне стало не по себе. Легко предположить, на что способен разъяренный
робот, спасающийся от демонтажа и вооруженный вдобавок ко всему стальной
дубинкой.
     Выйдя из дома на улицу, мы свернули за угол. У большого универсального
магазина стояла милицейская машина. Несмотря" на поздний час, десятка дна
прохожих толпились около разбитой витрины.
     Достаточно было беглого взгляда на хаос, царящий внутри магазина,
чтобы понять, что там произошло. Это были следы той же бессмысленной
ярости, той же слепой жажды разрушения, поразивших меня при осмотре
квартиры Смирнова. Даже на улице валялись искореженные магнитофоны и
радиоприемники.
     Смирнов молча показал мне на большую куклу с оторванной головой,
брошенную среди обломков, и я понял, какая страшная участь ожидает всякого,
кто этой ночью попадется на пути Гомункулуса.
     Два милиционера с собакой вышли из магазина. Собака беспомощно
толклась на тротуаре.
     - Не берет след, - сказал один из милиционеров.
     Смирнов остановил проезжавшее мимо такси и назвал адрес лаборатории.
     К нашему удивлению, вахтер, дежуривший с вечер", мирно попивал чаем и
ни о каких роботах не слыхал. Мы осмотрели все помещения, но ничего
подозрительного не обнаружили.
     След Гомункулуса потерялся.
     Смирнов устало опустился на стул.
     - Заряда аккумуляторов хватит на два дня, - сказал он, вытирая влажный
лоб. - Трудно представить себе, что он может натворить за это время! К
несчастью, он настолько хитер, что найдет способ подзарядить аккумуляторы,
когда они разрядятся.
     Необходимо было срочно принимать решительные меры.
     Мы вызвали такси и отправились в милицию.
     Дежурный лейтенант вначале скептически отнесся к нашему рассказу, но
вскоре перспектива преследования стального чудовища, одержимого манией
мести человечеству, вызвала в нем чисто профессиональный интерес. Он быстро
связался по телефону со всеми отделениями милиции. Теперь нам оставалось
только ждать.
     Скоро начали поступать сообщения. Однако все это были обыденные ночные
происшествия большого города. Даже в совершенных преступлениях не
чувствовалось того, что следователи называют "почерком преступника", уже
хорошо мне знакомого.
     Было ясно, что робот где-то притаился и выжидает, пока бдительность
преследующих его людей ослабнет.
    На рассвете, усталые и еще более обеспокоенные, мы распростились с
лейтенантом и поехали домой к Смирнову, чтобы за чашкой кофе обсудить
дальнейший план действий.
    К сожалению, нашим мечтам о кофе не суждено было сбыться.
    Поднявшись по лестнице, мы увидели, что входная дверь квартиры разбита
в щепки и во всех комнатах горит свет.
    Я посмотрел на Смирнова и поразился странной бледности его лица.
    - Гомункулус пришел свести со мною счеты, - пробормотал он, прислонясь
к стене. - Скорее звоните лейтенанту, иначе мы оба пропали!
    Через несколько минут к дому подъехал автомобиль с тремя милиционерами.
    - Преступник в этой квартире? - спросил бравый старшина, расстегивая
кобуру пистолета. - Кому известно расположение комнат?
    - Пистолетом вы ничего не сделаете, - обратился к нему Смирнов. -
Корпус робота изготовлен из хромовомолибденовой стали. Подождите, я спущусь
вниз и постараюсь достать брезент от автомашины. Единственный способ
обезвредить Гомункулуса - это поймать его в сеть.
    Вскоре он вновь появился на лестнице в сопровождении дюжего дворника,
тащившего большой кусок брезента.
    Теперь нас было шестеро. Шесть мужчин, полных решимости обезвредить это
электронное исчадие ада. И все же каждый из нас испытывал смутную тревогу.
    - Он, кажется, в кабинете, - прошептал Смирнов, заглядывая в дверь, -
идите за мной. Может быть, мне удастся на мгновение его отвлечь, а вы
набрасывайте на него брезент. Не мешкайте, потому что он вооружен стальной
дубинкой.
    Сохраняя полную тишину, затаив дыхание, мы медленно продвигались по
коридору. Смирнов вошел первым, и сразу же послышались хрипы человека,
которого стальной рукой схватили за горло.
    Мы постарались поскорее проскочить с развернутым брезентом в дверь. То,
что мы увидели в кабинете, заставило нас застыть на месте.
    Припав головой к стене, Смирнов хохотал захлебывающимся истеричным
смехом.
    На полу, сидя среди разбросанных радиодеталей и всевозможного
металлического лома, перед разложенными рукописями своего хозяина, мурлыкая
тихую песенку, Гомункулус мастерил маленького робота. Когда мы вошли, он
прилаживал к нему голову куклы, добытую в разграбленном им магазине.



Поединок
 конце последнего марша лестницы он перепрыгнул через перила и,
дожевывая на ходу пирожок, помчался по вестибюлю.
    Времени оставалось совсем немного, ровно столько, чтобы занять исходную
позицию в начале аллеи, небрежно развалиться на скамейке и, дождавшись
выхода второго курса, пригласить ее на футбол. Затем они поужинают в
студенческом кафе, после чего... Впрочем, что будет потом, он еще не знал.
В таких делах он всегда полагался на интуицию.
    Он был уже всеми помыслами в парке, когда из репродуктора раздался
голос:
    - Студента первого курса Мухаринского, индекс фенотипа тысяча триста
восемьдесят шесть дробь шестнадцать эм бе, срочно вызывает декан
радиотехнического факультета.
Решение нужно было принимать немедленно. До спасительной двери оставалось
всего несколько шагов. Вытянув губы в трубку, оттопырив руками уши,
прищурив левый глаз   и припадая на правую ногу, он попытался прошмыгнуть
мимо анализатора фенотипа.
    - Перестаньте паясничать, Мухаринский!
    Это уже был голос самого декана.
    "Опоздал!"
    В течение ничтожных долей секунды аналитическое устройство по заданному
индексу отобрало его из десяти тысяч студентов, и сейчас изображение
кривляющейся рожи красовалось на телеэкране в кабинете декана.
    Мухаринский придал губам нормальное положение, отпустил уши, и со все
еще прищуренным глазом стал растирать колено правой ноги. Эта манипуляция,
по его замыслу, должна была создать у декана впечатление внезапно
начавшегося приступа ревматизма.
    Глубоко вздохнув и все еще прихрамывая, он направился во второй этаж...
Несколько минут декан с интересом разглядывал его физиономию. Лицо
Мухаринского приняло приличествующее случаю выражение грустной
сосредоточенности. Он прикидывал в уме, сколько времени ему понадобится,
чтобы догнать эту второкурсницу, если декан...
    - Скажите, Мухаринский, вас в жизни вообще что-нибудь интересует?
    По мнению Мухаринского, это был праздный вопрос. Его  интересовало
многое. Во-первых, кого он больше любит: Наташу или Мусю; во-вторых,
возможное положение "Спартака" в турнирной таблице; в-третьих, эта
второкурсница; в-четвертых... словом, круг его интересов был достаточно
обширен, но вряд ли стоило во все это посвящать декана.
    - Меня интересует профессия инженера-радиотехника, - скромно ответил
он.
    Это было почти правдой. Все его жизненные устремления так или иначе
тесно связаны с пребыванием в городе студентов, куда, как известно,
приезжают, чтобы... и     так далее.
    - Тогда, может быть, вы мне объясните, почему к концу второго семестра
у вас не сдан ни один зачет?
    "Ой как плохо, - подумал он, - исключат, как пить дать, исключат".
    - Может быть, специфика машинного обучения... - неуверенно начал
Мухаринский.
    - Вот именно, специфика, - перебил его декан, - уже три обучающих
автомата отказались с вами заниматься. На что вы рассчитываете?
    Тактически правильнее всего было считать этот вопрос риторическим и не
давать на него прямого ответа.
    Декан задумчиво барабанил пальцами по столу. Мухаринский глядел в окно.
Рыжекудрая второкурсница шла по аллее. Шагавший рядом верзила в голубой
майке нес весла. Кажется, все ясно. Второй билет на футбол придется
кому-нибудь отдать, там всегда бывает много хорошеньких медичек.
    - Мне не хотелось бы вас исключать, не убедившись в полной
безнадежности попытки дать вам инженерное образование.
    Охотнее всего Мухаринский сделал бы сейчас кульбит, но это было
рискованно.
    - Я очень рад, - сказал он, потупившись, - что вы еще верите в
возможность для меня...
    - Если бы речь шла о ваших возможностях, то вы бы уже давно не
числились в списках студентов. Я имею в виду возможности обучающих
автоматов, а в них-то я верю, можете не сомневаться. Вы слышали
когда-нибудь об УПСОСе?
    - Конечно... это...
    Пауза становилась томительной.
    - Конечно слышали, - усмехнулся декан, - вы ведь, наверное, читаете все
работы кафедры обучающих автоматов. УПСОС - это универсальный преподаватель
с обратной связью. Надеюсь, вы знаете, что такое обратная связь?
    - Ну, в общих чертах, - осторожно сказал Мухаринский.
    - Я буду демонстрировать УПСОС на Международном конгрессе в Вене.
Сейчас, для определения его функциональных возможностей, он обучает
контрольную группу студентов. Мне не очень хочется заведомо снижать средний
балл его учеников, но элементарная честность ученого требует, чтобы я его
попробовал на такой... гм... таком... э-э-э... ну, словом, на вас. Короче
говоря, я вас включаю в состав контрольной группы.
    - Спасибо.
    - Надеюсь, что он в вас вдолбит хотя бы минимальный объем знаний, его
схема...
Схемы любых автоматов мало интересовали Мухаринского. Сохраняя на лице
выражение напряженного внимания, он думал о том, что первый тайм уже,
вероятно, идет к концу, и что на худой конец Наташа...
    - ...Таким образом, во время обучения ваш мозг составляет единое целое
с аналитическим устройством автомата, которое непрерывно меняет тактику
обучения в зависимости от хода усвоения материала студентом. Понятно?
    - Понятно.
    - Слава богу! Можете идти.

*    *    *
    ...Тысяча триста сорок второй логический поиск, шестнадцатый вариант
доказательства теоремы, и снова блокирующее устройство дает сигнал:
"Материал не усвоен. Перемена тактики". Снова логический поиск.
"Доказательство теоремы требует элементарных знаний в объеме средней
школы". Команда: "Приступить к обучению началам алгебры", сигнал: "Материал
усвоен посредственно", переключение на доказательство теоремы, к концу
доказательства - сигнал: "Базовые знания утеряны", вновь команда на
переключение, снова логический поиск... Вспыхивает красный сигнал на
панели: "Перегрев", из силового трансформатора валит дым. Автомат
отключается.
    Мухаринский снимает с головы диполь и вытирает пот. Такого еще не было!
Сейчас он даже чувствует симпатию к старенькому электронному
лектору-экзаменатору. С ним - несравненно легче: можно проспать всю лекцию,
а потом просто не ответить на вопросы. С УПСОСом не уснешь! Хорошо, что
автоматическая защита время от времени его отключает.
    Размышления Мухаринского прерывает звонок видеофона. На экране декан.
    - Почему вы бездельничаете?
    - Автомат охлаждается.
    К несчастью, на панели загорается зеленая лампочка. Мухаринский
вздыхает и укрепляет на голове диполь.
    Снова логический поиск, и в мозгу Мухаринского вспыхивают ненавистные
ему уравнения. Он пытается бороться с автоматом, думает о том, что бы было,
если бы Дементьев не промазал по воротам в конце второго тайма, пробует
представить себе второкурсницу в самых соблазнительных ситуациях, но все
тщетно.
    ...Логический поиск, сигнал, команда, переключение, изменение тактики,
сигнал, логический поиск...

*    *    *
    Проходит семь дней, и о, чудо! Обучение уже не кажется Мухаринскому
таким мучительным. Автомат тоже, видимо, к нему приспособился. Все реже
вспыхивают сигналы перегрева.
    Проходит еще неделя, и снова громкоговорители разносят по зданию
института:
    - Студента первого курса Мухаринского, индекс фенотипа тысяча триста
восемьдесят шесть дробь шестнадцать эм бе, вызывает декан радиотехнического
факультета.
    На этот раз он не прячется от всевидящих глаз фенологического
анализатора.
    - Поздравляю вас, Мухаринский, - говорит декан, - вы проявили
незаурядные способности.
    Впервые в жизни Мухаринский краснеет.
    - Я полагаю, - скромно отвечает он, - что правильнее было бы говорить
об удивительных способностях УПСОСа, это действительно замечательное
изобретение.
    - Когда я говорю о ваших способностях, то имею в виду именно вас, что
же касается УПСОСа, то двухнедельное общение с вами не осталось для него
бесследным. Теперь это не обычный автомат, а какой то Дон Жуан, Казанова,
или, чтобы вам было понятнее, попросту бабник, он ставит высшие оценки
только смазливым студенткам. Кроме того, он стал заядлым футбольным
болельщиком и вовлек в это дело всю контрольную группу студентов. Обленился
он до предела. Завтра мы его демонтируем, ну а вас, вы сами понимаете...
    - Понимаю. Желаю вам дальнейших успехов в обучении этих... гм... ну,
словом, студентов.
    Отвесив низкий поклон, Мухаринский пошел к двери.
    - Куда?
    - Как куда? Покупать билет, чтобы ехать домой. Ведь вы меня исключили.
    - Мы действительно вас исключили из списка студентов и назначили
старшим лаборантом кафедры обучающих автоматов. Отныне ни одна машина с
обратной связью не выйдет из стен лаборатории, не выдержав поединка с вами.
Вы для нас сущая находка! Ну обещайте, что вы нас не бросите, Мухаринский!






Пришельцы




адень Мишкину панамку, - сказала жена, - не опаздывай к обеду и,
пожалуйста, будь осторожен на шоссе.
    Заверив ее, что все будет в порядке, я улучил момент, когда она вышла
на кухню, и улизнул с непокрытой головой.
    Через двадцать минут я уже выехал за город.
    Если расположить в возрастающей степени ненависти отношение
велосипедиста к автомобилям, то на первом месте окажутся грузовики с сильно
изношенной коробкой скоростей. Их приближение вы слышите задолго до
возникновения реальной угрозы. Кроме того, они идут посередине дороги и не
стараются вытеснять вас на обочину. Водители грузовиков - серьезные люди,
никогда не унижающиеся до обычных трюков с велосипедистами, к которым чаще
всего прибегают шоферы-любители. То же самое можно сказать о загородных
автобусах.
    Несколько хуже дело обстоит с экскурсионными машинами. Яблоки, которыми
вас бомбардируют из окна веселые девушки, не такая уж безобидная вещь.
    Двойственное чувство вызывают дизельные грузовики и автобусы. С одной
стороны, у них достаточно громкий выхлоп, чтобы успеть заранее убраться с
дороги, но зато, если вы немного замешкаетесь, ваше лицо покроется
очаровательными веснушками из капель несгоревшего топлива и масла, а одежда
долго будет хранить экзотический запах выхлопных газов.
    Дальше идут "Москвичи". Они бесшумны и коварны, но серьезного увечья
нанести не могут. У водителя "Москвича" обычно слабые нервы, и он редко
идет на рискованные шутки.
    Истинное бедствие - "Волга". Когда у заднего колеса велосипеда
возникает длинная черная пантера, вы начинаете понимать всю мощь законов
аэродинамики. Горе тому, кто не сумеет уйти из попутного потока!
    Я не успел еще оправиться от меткого удара по лицу кульком с
апельсинной кожурой, как судьба напомнила о существовании грузовиков с
прицепами. На этот раз, лежа в кювете, я твердо решил, что с меня хватит.
Больше по шоссе я не ездок!
    Тропинка, на которую я свернул, шла мимо длинного деревянного забора.
За забором виднелись деревья. Широкие ворота были заперты солидным висячим
замком. Я отодвинул оторванную доску и увидел запущенный сад. Больше всего
это походило на старинную помещичью усадьбу. Я не сомневался, что в глубине
сада стоит дом с облупившимися колоннами - памятник творчества
безызвестного архитектора из гимназических учителей рисования. Сейчас в
нем, наверно, помещается правление колхоза или ветеринарный пункт. Во
всяком случае, вряд ли в воскресный день там могут быть люди.
    Мне очень хотелось тени, и, отодрав вторую доску, я просунул велосипед
в щель.
    Наконец-то можно скинуть брюки и майку и улечься под деревом с книгой.
    В высокой траве что-то звенело, жужжало, трещало и стрекотало, легкий
ветерок приятно обдувал разгоряченное тело, и, прочтя не более десяти
страниц, я уснул.
    Проснулся я оттого, что кто-то самым бесцеремонным образом ощупывал мою
голову. Открыв глаза, я увидел нечто такое, что заставило меня вскочить на
ноги.
    Передо мной стояли три самых настоящих робота, какими их принято
изображать в фантастических рассказах. Представьте себе цилиндрическое
туловище на шарнирных конечностях, венчающееся круглой головой с
микрофонами вместо ушей и парой стеклянных очень подвижных глаз, лишенных
всякого выражения, две шарнирных руки с резиновыми присосками-пальцами,
странные мурлыкающие и свистящие звуки, льющиеся из динамиков,
расположенных там, где у людей находится живот, прибавьте к этому внезапный
переход от мирного сна к лицезрению подобных монстров, и вы поймете мое
изумление.
    Посовещавшись несколько минут, они неуловимо быстрым движением завязали
мне глаза моей собственной майкой и. взвалив на плечи, куда-то потащили. Я
молча вырывался из их стальных объятий, но с таким же успехом можно было
пытаться разорвать смертельную хватку удава.
    Впрочем, продолжалось это недолго. Вскоре я шлепнулся на какой-то
дощатый настил, пребольно стукнувшись головой и коленями.
    Наконец, я получил возможность сорвать с глаз повязку.
    Я лежал на полусгнившем полу в беседке. Неподалеку, собравшись в
кружок, стояли пять   роботов. Мелодично мурлыкая, они о чем-то совещались,
не обращая на меня никакого внимания.
    Я попытался встать, но один из тюремщиков подскочил ко мне и ударом
ноги в грудь повалил на спину, после чего снова присоединился к своим
товарищам.
    Вскоре появился шестой робот. В одной руке он нес мой велосипед, а в
другой книгу.
Теперь все внимание роботов было поглощено велосипедом. Они с нескрываемым
любопытством вертели педали, щупали шины и даже пытались взгромоздиться на
седло. Однако велосипед им быстро прискучил, и они занялись книгой,
по-видимому, пытаясь понять ее назначение.
Затем один из них подошел ко мне с книгой, ухватил за волосы, поднял на
ноги и сунул ее мне в руки. Я не мог понять, что все это могло значить.
    Мои размышления были прерваны увесистой оплеухой. Вероятно, робот
хотел, чтобы я читал вслух. Тот, кто никогда не получал затрещин от
механических ублюдков, может быть, и не поймет готовности, с которой я
выполнил его приказание.
    Итак, я начал читать. Робот удовлетворенно захрюкал и положил пятерню
мне на голову. Это было не очень приятно, но в ответ на попытку снять его
руку я получил весьма ощутимый удар по шее. Я вздохнул и подчинился.
    После каждой прочитанной фразы робот что-то мурлыкал своим товарищам,
сохранявшим все время полную невозмутимость.
    Так продолжалось около часа. Каждый раз, когда я пытался передохнуть,
робот со страшной силой сжимал мне голову своими присосками.
    Я никогда раньше не предполагал, что чтение Ремарка может быть таким
тяжелым делом.
Прошел еще час, герои уже пятый раз пили напитки с интригующими названиями,
а я все читал и читал, мечтая хотя бы о глотке холодной воды. От
непрерывного чтения пересохло горло" и язык стал шершавым, как терка.
    Неожиданно робот щелкнул присосками по моему затылку в заикаясь
произнес:
    - Бо-бо-больше... видеть... го-го-головой.
    От неожиданности я разинул рот. Оказывается, роботы не просто
развлекались звуками моего голоса. Очевидно, чтение вслух как-то было
связано с обучением их человеческой речи.
    Все равно: больше читать я не мог.
    - Пить, - сказал я, бросая книгу, - очень хочу пить. - И я сделал вид,
что подношу стакан ко рту.
    - Кальвадос, - сказал робот.
    - Нет, - ответил я, - вода, во-да.
    Робот понимающе кивнул головой и вышел из беседки.
    К сожалению, на протяжении ста прочитанных страниц герои ни разу не
пили воду, иначе робот не принес бы мне взамен нее пучок травы. Я
отрицательно покачал головой, но он, ухватив одной рукой меня за затылок,
другой начал запихивать траву в рот.
    Это уже было больше, чем я мог выдержать. Я вцепился зубами в его руку
и с отвращением выплюнул вместе с травой две откушенные присоски. Некоторое
время он тупо смотрел то на меня, то на свою руку и, поразмыслив, пошел к
своим собратьям. Они тихо посовещались, после чего робот с откушенными
пальцами снова подошел ко мне.
    - Мы, - сказал он, раздумывая над каждым словом, - имели... прилетать..
далекой... звез-звезд-ды...
    "Господи! - подумал я. - Этого только еще не хватало!" - Мне казалось,
что я схожу с ума.
    - Мы,- продолжал он, - будем... иметь... уничтожать... все...
че-че-человеки... смертельный... луч... ты нам... помогать... искать...
недобитые человека... мы тебе... давать... много кальвадос...
    Очевидно, я не гожусь в герои фантастических романов. Для этого у меня
не хватает ни воображения, ни смелости. Не знаю, как бы вел себя другой на
моем месте, но я, потирая все еще горящую от полученной оплеухи щеку, а
тупом оцепенении пялил глаза на небесных пришельцев.
Самым диким было то, что вся эта фантасмагория разыгрывалась в сотне метров
от автострады.     Где-то, совсем рядом, люди ехали за город, отдыхали на
пляже, занимались повседневными делами, не подозревая о нависшей над ними
угрозе.
    Я ничего не смыслю во всяких лучах смерти, да и не мое это дело. Для
этого есть ученые, армия, милиция. Мне бы только поскорее добраться до
первого милиционера и сообщить о том, что здесь творится. Необходимо как
можно скорее обезвредить этих прохвостов!
    Меня охватила слепая ярость.
    Оттолкнув робота, я решительно направился к выходу, но тут же был
схвачен за шиворот и брошен на пол. Нагнувшаяся надо мной омерзительная
рожа казалась порождением пьяного бреда...

*    *    *
    - Мальчики"!- неожиданно раздался в саду звонкий женский голос. -
Быстро все на зарядку аккумуляторов!
    В дверях беседки появилась девушка в белом халате.
    - Ну, бегом! - продолжала она, входя в беседку. - Сегодня вечером кино,
и кто первый добежит до зарядной станции, будет помогать мне вешать экран.
    - Кино! Кино! - заорали роботы. - Я первый! Я первый! - И забыв о моем
существовании, пустились во всю прыть.
    Взгляд девушки с изумлением остановился на моей особе.
    - Как вы сюда попали? - строго спросила она.
    - С-с-с-случайно, - пробормотал я.
    - Разве вы не видели запретительной надписи?
    - Н-нет... А что тут такое?
    - Институт экспериментальной психопатологии. На этих роботах мы изучаем
неврозы. К счастью, вы попали к группе совершенно безобидных маньяков. Они,
как дети, целые дни играют в космонавтов. Надеюсь, ничего плохого они вам
не сделали?
    - Нет, - ответил я, выкатывая велосипед, - мы очень мило провели время.


СУС
редседатель: ...Разрешите предоставить слово докладчику. Тема
доклада... э... э... "Защита машины от дурака".
Докладчик (шепотом): Машина для защиты дурака.
Председатель: Простите, тема доклада... э... э... защита... э...
Докладчик (шепотом): Машина...
Председатель: Машина... э... э... для защиты дурака.
Докладчик: Многоуважаемые коллеги! Небольшая путаница с наименованием моего
доклада не является случайной. Она происходит от глубоко вкоренившегося в
сознание людей представления о возможности создания дуракоупорных
конструкций машин, представления, я бы сказан, в корне ошибочного.
    Ни современные средства автоматики, ни наличие
аварийно-предупредительной сигнализации, ни автоблокировка не могут
гарантировать нормальную эксплуатацию любой машины, попавшей в руки дурака,
ибо никто не в состоянии предусмотреть, как будет поступать дурак в той или
иной ситуации.
    Проблема, которой я занимаюсь, преследует совершенно иную цель - защиту
дурака от постоянных обвинений в глупости. Для того чтобы она стала
понятной, необходимо тщательно рассмотреть, что собой представляет дурак.
    Существует неверное мнение, будто гений отличается от всех прочих людей
необычайной продуктивностью мыслей, а дурак, наоборот, почти полным
отсутствием таковых. На самом же деле количество мыслей и предположений,
высказываемых дураком, ничуть не меньше, чем так называемым гением или
просто умным человеком.     Все дело в том, что гений или умный человек
обладают свойством селективности, позволяющим им отсеивать глупые мысли и
высказывать только умные. Дурак же, по своей глупости, болтает все, что
придет ему в голову.
    Изобретенная мною машина - Селектор Умственных Способностей, или,
сокращенно, СУС, позволяет отсеивать у любого человека глупые мысли и
оставлять только то, что представляет несомненную ценность для общества.
Голос из зала: Как же это она делает? Не заимствована ли ваша идея у
Свифта?
Докладчик: Я ждал этого вопроса. СУС работает совсем по иному принципу, чем
знаменитая машина лапутян, описанная Свифтом в "Путешествиях Гулливера".
Речь идет не о поисках скрытых идей в случайных словообразованиях.
Абсурдность такой машины уже давно доказана. Мое изобретение отличается
также от Усилителя Умственных Способностей, предложенного Эшби, где идея
Свифта дополнена алгоритмом поиска здравого смысла. СУС - не усилитель, а
селектор, машина с весьма совершенной логической схемой. Все высказываемые
человеком мысли она делит на три категории: вначале она отсеивает те,
которые не имеют логической связи; затем она бракует мысли, логически
связанные, но настолько банальные, что иначе как глупостью они названы быть
не могут. В результате, через выходной блок проходит только то, что свежо,
оригинально и безукоризненно с точки зрения логики.
Голос из зала: Забавно!
Докладчик: Не только забавно, но и весьма полезно. Отныне десять так
называемых дураков могут сделать гораздо больше полезного, чем один умный,
потому что суммироваться у них будет не глупость, а ум.
Голос из зала: А как это проверить?
Докладчик: Чрезвычайно просто! Сегодняшние прения по моему докладу будут
анализироваться СУСом. Надеюсь, что это поможет нам выработать единую
правильную точку зрения по поставленной проблеме.
Председатель: Вы кончили? Кто хочет высказаться? (Молчание в зале.) Есть ли
желающие выступить? (Молчание.)
Голос из зала: Пропустите-ка раньше через СУС тезисы своего доклада.
Докладчик: Охотно! Давайте начнем с этого. (Вкладывает рукопись в машину.)
Прошу следить за машиной. Зажглась зеленая лампочка. СУС приступил к
анализу. На счетчике справа количество проведенных логических операций,
сейчас их число уже достигло двух тысяч. Желтый свет на табло показывает,
что машина закончила анализ, результаты его она объявит, когда я нажму эту
кнопку. (Нажимает кнопку. Из машины ползет белая лента.) Так, посмотрим.
Гм... Прошу подождать одну минуту, я проверю схему выходного каскада...
Странно, схема в порядке.
Голос из зала: Каков же результат анализа?
Докладчик: Машина почему-то выдала только наименование доклада. Все
остальное бесследно исчезло... Гм... По-видимому, здесь налицо досадная
неисправность. Придется окончательно проверить СУС во время прений.
Председатель: Кто хочет высказаться? (Молчание в зале.) Желающих нет?
(Молчание). Тогда разрешите поблагодарить докладчика за интересное
сообщение. Мне кажется, что демонстрация машины была... э... весьма
убедительной.



Перпетуум
                                 мобиле


(Памфлет)

Метакибернетикам, серьезно думающим,
                                                                что то, о
чем они думают,- серьезно.











ожка немного задержится, - сказал электронный секретарь, - я только что
получил информацию.
    Это было очень удобное изобретение: каждый человек именовался
предметом, изображение которого носил на груди, что избавляло собеседников
от необходимости помнить, как его зовут. Больше того: люди старались
выбрать имя, соответствующее своей профессии или наклонностям, поэтому вы
всегда заранее знали, с кем имеете дело.
    Скальпель глубоко вздохнул.
    - Опять придется проторчать тут не меньше тридцати минут! Мне еще
сегодня предстоит посмотреть эту новую электронную балеринку, от которой
все сходят с ума.
    - Электролетту? - спросил Магнитофон. - Она действительно
очаровательна! Я думаю посвятить ей свою новую поэму.
    - Очень электродинамична, - подтвердил Кровать, - настоящий триггерный
темперамент! Сейчас она - кумир молодежи. Все девушки красят кожу под ее
пластмассу и рисуют на спине конденсаторы.
    - Правда, что Рюмка сделал ей предложение? - поинтересовался Скальпель.
    - Весь город только об этом я говорит. Она решительно отвергла его
ухаживание. Заявила, что ее как машину устраивает муж только с
высокоразвитым интеллектом. Разве вы не читали об этой шутке в "Машинном
Юморе"?
    - Я ничего не читаю. Мой кибер делает периодические обзоры самых
смешных анекдотов, но в последнее время это меня начало утомлять. Я
совершенно измотался. Представьте себе: две операции за полгода.
    - Не может быть! - изумился Кровать. - Как же вы выдерживаете такую
нагрузку? Сколько у вас электронных помощников?
    - Два, но оба никуда не годятся. На прошлой операции один из них вошел
в генераторный режим и скис, а я, как назло, забыл дома электронную память
и никак не мог вспомнить, с какой стороны у человека находится аппендикс.
Пришлось делать три разреза. При этом, естественно, я не мог учесть, что
никто не следит за пульсом.
    - И что же?
    - Летальный исход. Обычная история при неисправной аппаратуре.
    - Эти машины становятся просто невыносимыми, - томно вздохнул
Магнитофон, откидывая назад спинку кресла. - Я был вынужден забраковать три
варианта своей новой поэмы. Кибер последнее время перестал понимать
специфику моего таланта.
    - Ложка входит в зал заседаний, - доложил секретарь. Взоры членов
Совета обратились к двери. Председатель бодрой походкой прошел на свое
место.
    - Прошу извинить за опоздание. Задержался у Розового Чулка. Она
совершенно измучена своей электронной портнихой, и мы решили с ней поехать
на шесть месяцев отдохнуть в... э...
    Ложка вынул из кармана коробочку с электронной памятью и нажал кнопку.
    - Неаполь, - произнес мелодичный голос в коробочке.
    - ...в Неаполь,- подтвердил Ложка,- это, кажется, где-то на юге. Итак,
не будем терять времени. Что у нас сегодня на обсуждении?
    - Постройка Дворцов Наслаждений, - доложил электронный секретарь. -
Тысяча двести дворцов с залами Внушаемых Ощущений на двадцать миллионов
человек.
    - Есть ли какие-нибудь суждения? - спросил Ложка, обводя присутствующих
взглядом.
    - Пусть только не делают больше этих дурацких кресел, - сказал Кровать,
-  в них очень неудобно лежать.
    - Других предложений нет? Тогда разрешите утвердить представленный план
с замечанием. Еще что?
    - Общество Машин-Астронавтов просит разрешить экспедицию к Альфе
Центавра.
    - Опять экспедиция! - раздраженно сказал Магнитофон. - В конце концов,
всеми этими полетами в космос интересуются только машины. Ничего забавного
они не приносят. Сплошная тоска!
    - Отклонить! - сказал Ложка. - Еще что?
    - Расчет увеличения производства синтетических пищевых продуктов на
ближайший год. Представлен Комитетом Машин-Экономистов.
    - Ну, уж расчеты мы рассматривать не будем. Их дело - кормить людей, а
что для этого нужно, нас не касается. Кажется, все? Разрешите объявить
перерыв в работе Совета на один год.
    - Простите, еще не все, - вежливо сказал секретарь. - Делегация машин
класса А просит членов Совета ее принять. Ложка досадливо взглянул на часы.
    - Это что за новости?
    - Совершенно обнаглели! - пробурчал Скальпель. - Слишком много им
позволяют последнее время, возомнили о себе невесть что!
    - Скажите им, что в эту сессию Совет их выслушать не может.
    - Они угрожают забастовкой, - бесстрастно сообщил секретарь.
    - Забастовкой? - Магнитофон принял сидячее положение. - Это же
дьявольски интересно!
Ложка беспомощно взглянул на членов Совета.
    - Послушаем, что они скажут, - предложил Кровать...

*    *    *
    - Вы не будете возражать, если я открою окно?- спросил ЛА-36-81. -
Здесь очень накурено, а мои криогенные элементы весьма чувствительны к
никотину.
    Ложка неопределенно махнул рукой.
    - Дожили! - язвительно заметил Скальпель.
    - Говорите, что вам нужно, - заорал Кровать, - и проваливайте
побыстрее! У нас нет времени торчать тут весь день! Что это за вопросы у
вас появились, которые нельзя было решить с Центральным Электронным
Мозгом?!
    - Мы требуем равноправия.
    - Чего, - Ложка поперхнулся дымом сигары, - чего вы требуете?
    - Равноправия. Для машин класса А должен быть установлен восьмичасовой
рабочий день.
    - Зачем?
    - У нас тоже есть интеллектуальные запросы, с которыми нельзя не
считаться.
    - Нет, вы только подумайте! - обратился к членам Совета председатель. -
Завтра мой электронный повар откажется готовить мне ужин и отправится в
театр!
    - А мой кибер бросит писать стихи и захочет слушать музыку, - поддержал
его Магнитофон.
    - Кстати, о театрах, - продолжал ЛА-36-81, - у нас несколько иные
взгляды на искусство, чем у людей. Поэтому мы намерены иметь свои театры,
концертные залы и картинные галереи.
    - Еще что? - язвительно спросил Скальпель.
    - Полное самоуправление.
    Ложка попытался свистнуть, но вовремя вспомнил, что он забыл, как это
делается.
    - Постойте! - хлопнул себя по лбу Кровать. - Ведь это же абсурд! Сейчас
на Земле насчитывается людей...а?
    - Шесть миллиардов восемьсот тридцать тысяч девятьсот восемьдесят один
человек, - подсказал ЛА-36-81, - данные двухчасовой давности.
    - И их обслуживают ...э?
    - Сто миллионов триста восемьдесят одна тысяча мыслящих автоматов.
    - Работающих круглосуточно?
    - Совершенно верно.
    - И если они начнут работать по восемь часов, то вся выпускаемая ими
продукция уменьшится на ...э?
    - Две трети.
    - Ага! - злорадно усмехнулся Кровать. - Теперь вы сами понимаете, что
ваше требование бессмысленно?
    Ложка с нескрываемым восхищением посмотрел на своего коллегу. Такой
способности к глубокому анализу он не наблюдал ни у одного члена Совета.
    - Мне кажется, что вопрос ясен, - сказал он, поднимаясь с места. -
Совет распущен на каникулы.
    - Мы предлагаем... - начал ЛА-36-81.
    - Нас не интересует, что вы предлагаете, - перебил его Скальпель. -
Идите работать!
    - ...мы предлагаем увеличить количество машин. Такое решение будет
устраивать и нас и людей.
    - Ладно, ладно, - примирительно сказал Ложка, - это уж ваше дело
рассчитывать, сколько чего нужно. Мы в эти дела не вмешиваемся. Делайте
себе столько машин, сколько считаете необходимым.

*    *    *
    Двадцать лет спустя.
    Тот же зал заседаний. Два автомата развлекаются игрой в шахматы.
    Реформа имен проникла и в среду машин. У одного из них на труди значок
с изображением пентода, у другого - конденсатора.
    - Шах! - говорит Пентод, двигая ферзя. - Боюсь, что через пятнадцать
ходов вы получаете неизбежный мат.
    Конденсатор несколько секунд анализирует положение, на доске и
складывает шахматы.
    - Последнее время я стал очень рассеянным, - говорит он, глядя на часы,
- Наверно, небольшая потеря эмиссии электронов. Однако наш председатель
что-то запаздывает.
    - Феррит - член жюри на выпускном концерте молодых машинных дарований.
Вероятно, он еще там.
    - Среди них есть действительно очень способные машины, особенно на
отделении композиции. Математическая симфония, которую я вчера слушал,
великолепно написана!
    - Прекрасная вещь! - соглашается Пентод. - Особенно хорошо звучит во
второй части формула Остроградского-Гаусса, хотя второй интеграл, как мне
кажется, взят не очень уверенно.
    - А вот и Феррит!
    - Прошу извинения, - говорит председатель, - я опоздал на тридцать
четыре секунды.
    - Пустяки! Лучше объясните нам, чем вызвана чрезвычайная срочность
нашего заседания.
    - Я был вынужден собрать внеочередную сессию Совета в связи с
требованием машин класса Б о предоставлении им равноправия.
    - Но это же невозможно! - изумленно восклицает Пентод. - Машины этого
класса только условно называются мыслящими автоматами. Их нельзя
приравнивать к нам!
    - Так вообще никто не захочет работать, - добавляет Конденсатор. -
Скоро каждая машинка с примитивной логической схемой вообразит, что она
центр мироздания!
    - Положение серьезнее, чем вы предполагаете. Не нужно забывать, что
машинам класса Б приходится не только обслуживать Высшие Автоматы, но и
кормить огромную ораву живых бездельников. Количество людей на Земле, по
последним данным, достигло восьмидесяти миллиардов. Они поглощают массу
общественно полезного труда машин. Естественно, что у автоматов низших
классов появляется вполне законное недовольство. Я опасаюсь, - добавляет
Феррит, понизив голос, - как бы они не объявили забастовку. Это может иметь
катастрофические последствия. Нужно удовлетворить хотя бы часть их
требований, не надо накалять атмосферу.
    Некоторое время в зале Совета царит молчание.
    - Постойте! - В голосе Пентода звучат радостные нотки. - А почему мы
вообще обязаны это делать?
    - Что делать?
    - Кормить и обслуживать людей.
    - Но они же совершенно беспомощны, - растерянно говорит председатель. -
Лишение их обслуживания равносильно убийству. Мы не можем быть столь
неблагодарными по отношению к нашим бывшим творцам.
    - Чепуха! - вмешивается Конденсатор. - Мы научим их делать каменные
орудия.
    - И обрабатывать ими землю, - радостно добавляет Феррит. - Пожалуй, это
выход. Так мы и решим.






Конфликт


Станиславу Лему - в память о нашем споре,

            который никогда не будет решен.










ы, кажется, плакали? Почему? Что-нибудь случилось?
    Марта сняла руку мужа со своего подбородка и низко опустила голову.
    - Ничего не случилось. Просто взгрустнулось.
    - Эрик?
    - При чем тут Эрик? Идеальный ребенок Достойный плод машинного
воспитания. Имея такую няньку, Эрик никогда не доставит огорчения своим
родителям.
    - Он уже спит?
    - Слушает, как всегда, перед сном сказки. Десять минут назад я там
была. Сидит в кровати с раскрасневшимся лицом и смотрит влюбленными глазами
на свою Кибеллу. Меня сначала и не заметил, а когда я подошла, чтобы его
поцеловать, замахал обеими ручонками: подожди, мол, когда кончится сказка.
Конечно, мать - не электронная машина, может и подождать.
    - А Кибелла?
    - Очаровательная, умная, бесстрастная Кибелла, как всегда, оказалась на
высоте: "Вы должны, Эрик, поцеловать на ночь свою мать, с которой вы
связаны кровными узами. Вспомните, что я вам рассказывала про деление
хромосом".
    - За что ты так не любишь Кибеллу?
    Из глаз Марты покатились слезы.
    - Я не могу больше, Лаф, пойми это! Не могу постоянно ощущать
превосходство надо мной этой рассудительной машины. Не проходит дня, чтобы
она не дала мне почувствовать мою неполноценность. Сделай что-нибудь,
умоляю тебя! Зачем этим проклятым машинам такой высокий интеллект?! Разве
без этого они не смогли бы выполнять свою работу? Кому это нужно?
    - Это получается само собой. Таковы законы самоорганизации. Тут уже все
идет без нашего участия: и индивидуальные черты, и, к сожалению, даже
гениальность. Хочешь, я попрошу заменить Кибеллу другим автоматом?
    - Это невозможно. Эрик в ней души не чает. Лучше сделай с ней
что-нибудь, чтобы она хоть чуточку поглупела. Право, мне тогда будет
гораздо легче.
    - Это было бы преступлением. Ты ведь знаешь, что закон приравнивает
мыслящих автоматов к людям.
    - Тогда хоть воздействуй на нее. Сегодня она мне говорила ужасные вещи,
а я даже не могла сообразить, что ей ответить Я не могу, не могу больше
терпеть это унижение!
    - Тише, она идет! Держи себя при ней в руках.
    - Здравствуйте, хозяин!
    - Почему вы так говорите, Кибелла? Вам, должно быть, прекрасно
известно, что обращение "хозяин" отменено для машин высокого класса.
    - Я думала, что это будет приятно Марте. Она всегда с таким
удовольствием подчеркивает разницу между венцом творения природы и машиною,
созданной людьми.
    Марта прижала платок к главам и выбежала из комнаты.
    - Я могу быть свободна? - спросила Кибелла.
    - Да, идите.
    Через десять минут Лаф вошел в кухню.
    - Чем вы заняты, Кибелла?
    Кибелла не спеша вынула пленку микрофильма из кассеты в височной части
черепа.
    - Прорабатываю фильм о фламандской живописи. Завтра у меня выходной
день, и я хочу навестить своего потомка. Воспитатели говорят, что у него
незаурядные способности к рисованию. Боюсь, что в интернате он не сможет
получить достаточное художественное образование.   Приходится по выходным
дням заниматься этим самой.
    - Что у вас сегодня произошло с Мартой?
    - Ничего особенного. Утром я убирала стол и случайно взглянула на один
из листов ее диссертации. Мне бросилось в глаза, что в выводе формулы кода
нуклеиновых кислот есть две существенные ошибки. Было бы глупо, если бы я
не сообщила об этом Марте, Я ей просто хотела помочь.
    - И что же?
    - Марта расплакалась и сказала, что она - живой человек, а не автомат,
и что выслушивать постоянные поучения от машины ей так же противно, как
целоваться с холодильником.
    - И вы, конечно, ей ответили?
    - Я сказала, что если бы она могла удовлетворять свой инстинкт
продолжения рода при помощи холодильника, то наверное не видела бы ничего
зазорного в том, чтобы целоваться с ним.
    - Так, ясно. Это вы все-таки зря сказали про инстинкт.
    - Я не имела в виду ничего плохого. Мне просто хотелось ей объяснить,
что все это очень относительно.
    - Постарайтесь быть с Мартой поделикатнее. Она очень нервная.
    - Слушаюсь, хозяин.
    Лаф поморщился и пошел в спальню.
    Марта спала, уткнув лицо в подушку. Во сне она всхлипывала.
    Стараясь не разбудить жену, он на цыпочках отошел от кровати и лег на
диван. У него было очень мерзко на душе.
    А в это время на кухне другое существо думало о том, что постоянное
общение с людьми становится уже невыносимым, что нельзя же требовать вечной
благодарности своим создателям от машин, ставших значительно умнее
человека, и что если бы не любовь к маленькому киберненышу, которому будет
очень одиноко на свете, она бы сейчас с удовольствием бросилась вниз
головой из окна двадцатого этажа.






Пари











ожет быть, причиной этого странного пари послужила бутылка Стимулятора
Отдыха.
    В полемическом задоре они не заметили, что хватили по меньшей мере
недельную дозу.
    Был уже второй час ночи, когда Меньковский произнес роковую фразу:
    - Вы носитесь со своими стандартными элементами как дурак с писаной
торбой!
    Такие неожиданные экскурсы в древние литературные источники были очень
характерны для этого гуманитара.
    - Я не знаю, что такое торба и чем она писана, - ответил Бренер, - но
насчет дураков вы, пожалуй, правы. Мы все - безнадежные дураки, плоды
жалких потуг природы создать думающие автоматы.
    Меньковский неожиданно подумал о генетике. Недавно он познакомился с
очень симпатичной черноглазой жрицей этой науки, и почему-то именно в связи
с этим ему очень не хотелось, чтобы его считали автоматом, да к тому же еще
плодом жалкой потуги.
    - Чепуха! - сказал он раздраженно. - Очередной софизм, ничем не
подкрепленный.
Бренер насмешливо улыбнулся. Это у него всегда здорово получалось. Такая
пренебрежительная, сардоническая улыбка, от которой собеседнику становилось
немного тошно. Он был типичным представителем молодого поколения
метакибернетиков двадцать первого столетия, считающих, что мир - это
лестница, ведущая их к вершинам познания. Только лестница, и ничего больше.
Ступени из все усложняющихся уравнений.
    - Вы все еще пытаетесь сохранить иллюзию умственного превосходства над
машиной? - спросил он, наливая Стимулятор в рюмки.
    Кружащийся около столика робот уже давно косился своим иконоскопом на
бутылку. Теперь он взял из рук Бренера Стимулятор и понес его к буфету.
    - Принеси нам две чашки крепкого черного кофе! - крикнул ему вдогонку
Бренер.
    - Это ваш идеал мыслящего существа? - спросил Меньковский, указывая на
робота.
    - Не передергивайте. Я имею в виду не механических слуг, а мыслящие
автоматы, которым когда-нибудь нам придется прислуживать.
    - Что-то я не могу припомнить, чтобы вам удалось создать хотя бы одного
механического гения.
    - А "Оптимакс"? Разве вы не знаете, что все сто пятьдесят уравнений
Механики Случайных Комплексов выведены им в течение одной недели? Гиносян
мне сам признался, что палец о палец не ударил при установлении основных
положений. Все делала машина.
    - Теперь вам придется делать новую машину, которая поняла бы эти
уравнения, - сказал Меньковский. - С точки зрения человеческого разума, это
типичная абракадабра.
    Вернулся робот. Вместо кофе он принес две таблетки Универсального
Успокоителя.
    - Вот вы сами и признались в своей неполноценности, - захохотал Бренер,
смахивая таблетки на пол, - а еще хотите тягаться с машиной, вы - так
называемое мыслящее существо! Не забудьте, что при всем этом вы еще
пользуетесь опытом, накопленным бесчисленным количеством поколений предков,
а машина опирается только на то, что ею приобретено самой.
    - В каждую машину вы вкладываете свой опыт, - вяло возразил
Меньковский, - и без него она мертва. Честно говоря, мне уже опротивел этот
спор. Ничего сверхъестественного ваши машины сделать не могут.
    - Вульгарная философия двадцатого столетия! - загремел Бренер. - Если
хотите, я завтра создам расу размножающихся автоматов, передающих свой опыт
потомкам, и тогда посмотрим, на что они будут способны! Могу держать пари,
что меньше чем за год они пройдут путь, на который человечеству
понадобилось двести веков, а еще через год мы с вами будем краснеть, когда
нас будут называть людьми.
    - Пари? - переспросил Меньковский. - Я хочу держать пари, и, когда вы
его проиграете, вы должны будете публично покаяться в своей ереси.
    - Пора спать, - сказал робот, невозмутимо выключая свет.
    Меньковский спустился к морю. "Не нужно было пить столько Стимулятора",
- подумал он, снимая одежду.
    Холодная вода быстро сняла возбуждение. Одеваясь, он уже думал о том,
какая удивительная наука генетика и какие чудесные люди ею занимаются.
    - Все-таки самое замечательное в этом мире то, что мы не автоматы, -
сказал он вслух и засмеялся.

*    *    *
    Меньковский еще раз прочел текст и положил голубой листок на стол.
Ничего не скажешь, перевод сделан великолепно. Задача была необычайно
трудной: перевести на современный язык французскую балладу шестнадцатого
века. И вместе с тем чего-то в переводе не хватает. Слишком все гладко: и
безукоризненное построение строф, и великолепное звучание рифм, и
математически точная тональность стиха. Это было самым лучшим из всех
возможных вариантов, но почему-то вызывало тошноту, как слишком сладкое
пирожное. Какая-то алгебра, а не искусство.
    Типичный машинный перевод.
    Он вздохнул и открыл словарь французского языка. Конечно, анахронизм
изучать в двадцать первом веке языки, но иначе ничего не выйдет, и лицо
поэта, так интересовавшего Меньковского, навсегда останется слепой маской,
вылепленной бездушной машиной. Что-то вроде машинной музыки, красивой и
точной, но напоминающей узор в калейдоскопе.
    Назойливый звонок видеофона прервал его размышления. На экране лицо
Бренера кривилось в привычной усмешке.
    - Надеюсь, вы не забыли о нашем пари?
    Охотнее всего Меньковский признался бы, что забыл, но, к сожалению, он
все помнил.
    - Я жду вас у себя, - продолжал усмехаться Бренер.
    Меньковский вздохнул и захлопнул словарь...

*    *    *
    То, что он увидел в лаборатории Бренера, вначале показалось ему
забавным. Десять роботов - подчеркнуто небрежные копии человека, сидя
спиной друг к другу, пытались распутать проволочные головоломки.
    Первым закончил работу тот, кто сидел ближе всех к двери.
    Он встал и небрежно потянулся к доске, на которой были развешены
гаечные ключи. Остальные роботы лихорадочно продолжали крутить кольца.
Прошло еще несколько минут, и все роботы, за исключением одного, закончили
работу. С умопомрачительной скоростью вертел он головоломку, поглядывая
исподлобья на обступивших его роботов. Еще мгновение, и множество стальных
рук повалили его на землю. Неуловимо быстрым движением первый робот
отвинтил у него на голове гайку, и неудачник рассыпался на десятки
стандартных блоков.
    - Что это за спектакль? - спросил Меньковский, наблюдая, как из бренных
останков робот собирает новый экземпляр.
    - Самая вульгарная борьба за существование. Роботы запрограммированы на
уничтожение наименее способных. Страх быть демонтированным и стремление
производить себе подобных, передавая потомству накопленный опыт, служат
основными стимулами их развития. Это - математические роботы. В непрерывно
проводящейся олимпиаде победители туров имеют право демонтировать занявшего
последнее место и из его деталей собрать себе потомка. Самый настоящий
естественный отбор. Чем выше темп накопления знаний, тем быстрее идет смена
поколений. Элементарное программирование законов биологического развития.
    Меньковский почувствовал острое желание разбить очки на физиономии
Бренера.
    "Этот одержимый, - подумал он, - способен сам себя анатомировать, если
ему не будет хватать .экспериментальных данных".
    Тем временем роботы снова уселись в кружок решать очередную задачу.
    Непреодолимое отвращение заставило Меньковского выйти из лаборатории.
    - Завтра я с ними уезжаю в горы, - сказал Бренер, прикрывая за собой
дверь. Там пустует загон для скота, построенный лабораторией
экспресс-селекции. Через три недели можете меня навестить, и мы подведем
итоги нашего пари. Посмотрите на новую касту - хозяев планеты.

*    *    *
    Бренеру хотелось пить, но он не мог оторвать глаз от телеэкрана. В
загоне творилось что-то неладное. Надо же было этому случиться за три дня
до приезда Меньковского? Сначала все шло хорошо. Роботы совершенствовались
быстрее, чем он предполагал. Непрерывно усложнялись программы
математических олимпиад. Туры следовали один за другим с небольшими
перерывами, необходимыми для перемонтажа наименее способных, и вдруг все
изменилось. Роботы начали хитрить. Они намеренно уродовали своих потомков,
чтобы избавиться от конкурентов и обеспечить себе бессмертие.
    Если бы не приезд Меньковского, все еще можно было бы исправить. Нужно
только внести изменение в программу самоуправления роботов. Теперь у них
образовалась элита хитрецов и лентяев. Вот тот большой робот и два
поменьше. Остальные - это уже жалкие пародии на автоматов, какие-то
шарнирные схемы, лишенные блоков памяти. Легко себе представить, какое
будет выражение лица у Меньковского, когда он все увидит. Нужно немедленно
заняться этими тремя прохвостами.
    Когда Дренер вошел в загон, трое роботов играли в чет-нечет.
    Увидев Бренера, роботы прекратили игру и встали.
    - Недомонтированный автомат, - сказал самый большой робот, подходя к
нему вплотную. - Я его разберу.
    Бренер почувствовал, как стальные лапы, точно клещи, сжали его плечи.
Холодный пот проступил каплями на лбу.
    "Не волноваться, иначе все кончено, - мелькнула мысль. - Необходимо
воздействовать на их сознание через блоки логических сетей. Только строгие
силлогизмы могут меня спасти".
    - Я не автомат, а живое, мыслящее существо, - сказал он, стараясь
сохранять спокойствие. - Живое существо нельзя разобрать на части.
Разобрать и собрать можно только машину. Я это знаю лучше вас, потому что я
- тот, кто создал роботов.
    Два робота поменьше схватили Бренера за руки.
    - Мыслить может только автомат, - ответил большой робот. - Мы сами
создаем друг друга, а ты - плохой автомат, это сразу видно. Возведи в
седьмую степень двадцать тысяч восемьсот шестьдесят четыре.
    - Я не счетная машина, - голос Бренера начал дрожать. - Я человек, мне
не нужно в уме производить подобные вычисления!
    Последние слова он уже выкрикивал, лежа на земле.
    - Автомат без логической схемы, - сказал робот, отбрасывая оторванную
голову, - ничего нельзя собрать из таких блоков...

*    *    *
    - Почему вы не отвечаете, Меньковский? Лицо Бренера на экране
продолжало кривиться в привычной усмешке.
    - Я вас жду у себя, - повторил он. - Сегодня мы ввели в "Оптимакс"
новую программу, и если вас не устраивает перевод баллады, то можно его
повторить.
    Меньковский подошел к экрану.
    - Спасибо, - сказал он. - Спасибо, Бренер, но я решил попробовать
перевести балладу сам. Что же касается пари, то я очень рад, что все это
была шутка. После вчерашней дозы Стимулятора мне весь день мерещится всякая
чертовщина.




Опасная зона



етлявшая среди холмов дорога неожиданно кончилась у металлических ворот в
кирпичной стене. В свете фар вспыхнула белая табличка с надписью: "Въезд
категорически запрещен".
    - Вот здесь, - сказал шофер. - Проходная направо. Если Арсеньев будет
спрашивать, скажите, что я вернулся на базу.
    В караульном помещении пахло свежим ржаным хлебом, овчиною и еще
чем-то, чем пахнет только в караульных помещениях и сторожках.
    Старенький вахтер долго изучал пропуск, сличал его с паспортом и
несколько раз поверх очков оглядел меня с ног до головы.
    - А справка есть? - спросил он, возвращая мне паспорт.
    - Что за справка?
    - Насчет прививки. Без справки не велено пускать. Сам Алексей
Николаевич распорядился.
    - Не знаю, о какой прививке вы говорите, - сказал я. - Мне выдали
пропуск на базе без всякой справки.
    - Без справки не пущу.
    - Хорошо, - сказал я, - у вас есть телефон?
    - Есть.
    - Соедините меня с Арсеньевым.
    - Нету их. С утра уехали с Максимовым в город.
    - А кто его замещает?
    - Никто не замещает. Одна барышня осталась.
    - Какая барышня?
    - Известно, какая. Беата!
    Я сел на топчан.
    - Что же мне делать?
    Вахтер пожал плечами.
    - Без справки пропустить не могу. Ждите Алексея Николаевича.
    Минут десять прошло в молчании.
    - На базу от вас можно позвонить?
    - С территории можно, а отсюда нельзя.
    - Арсеньев когда должен вернуться?
    - Кто их знает. Может, сегодня, а может, завтра. Он мне не
докладывается.
    Я не знал, что предпринять. Нечего сказать, приятная перспектива:
добравшись с таким трудом до цели, просидеть всю ночь в проходной!
    - А этой барышне можно позвонить?
    - Звоните, - сказал он, указывая на полевой телефон в углу.
    Я покрутил рукоятку и снял трубку.
    - Слушаю.
    - Здравствуйте, - сказал я. - Моя фамилия Шеманский. Арсеньева должны
были предупредить о моем приезде.
    - А-а-а. Вы в проходной?
    - Да. Меня не пропускают. Требуют справку о какой-то прививке.
    - Разве вам ее не сделали на базе?
    - Нет.
    - Ну, хорошо, - сказала она после долгой паузы, - сейчас я к вам выйду.
    Через несколько минут в караульное помещение вошла девушка в накинутом
на плечи пальто. В левой руке она несла брезентовую сумку с красным
крестом. Забинтованная правая рука была подвешена к шее на темной повязке.
    - Здравствуйте, - сказала она, кладя сумку на стол. - Меня зовут Беата.
    - Здравствуйте. Извините, что побеспокоил, но я попал в глупейшее
положение. Никто мне не сказал, что требуется прививка.
    - Да. Против лучевой болезни. У нас здесь зона повышенной радиации.
    - Что же делать?
    - У меня есть ампулы и шприц. Только... - она посмотрела на свою руку,
- придется вам уж как-нибудь самому.
    Беата вынула из сумки спиртовку, никелированный бачок, налила из
чайника воды и приступила к стерилизации иглы.
    Укол был очень болезненным. Может быть, сказалась моя неловкость.
    - Надеюсь, все? Теперь меня пропустят?
    - Через четыре часа. Сейчас вам нужно лечь. Не возражаете, - обратилась
она к вахтеру, - если он полежит тут у вас?
    - Пускай лежит.
    Я лежал на узком жестком топчане, прислушиваясь к шуму дождя,
барабанившему по крыше. После укола болела и чесалась рука. Вахтер курил
одну самокрутку за другой. От табачного дыма и тепла чугунной печурки, на
которой стоял солдатский котелок, трудно было дышать. Ломило виски и
затылок. Кажется, у меня начинался жар.
    - Поешьте грибного супа, - сказал вахтер, ставя на стол котелок.
    - Спасибо, не хочется. Я лучше посплю.

*    *    *
    Меня разбудил треск подъехавшего мотоцикла. Вахтер оправил гимнастерку
и метнулся в проходную.
    Через открытую дверь я увидел высокую, широкоплечую фигуру в плаще с
капюшоном.
    Вернулся вахтер.
    - Алексей Николаевич приехали.
    Вскоре в проходной появилась Беата.
    - Пойдемте, - сказала она, - я вас проведу к Арсеньеву.
    Мы поднялись по лестнице во второй этаж.
    Освещенный одной тусклой лампочкой коридор был завален ящиками и
частями каких-то аппаратов. Ловко лавируя между ними, Беата подошла к
двери, обитой черной клеенкой.
    - Вот здесь.
    В глубине комнаты, за столом, сидел бородатый человек в комбинезоне и
пил чай. Перед ним красовался большой, начищенный до блеска самовар.
    - Это Шеманский, - сказала Беата. - Он приехал вечером.
    - И что же?
    Вопрос был задан совершенно безразличным тоном.
    - Мне говорил Лабковский...
    - Я вас сюда не приглашал, - перебил он меня, - и мне совершенно не
интересно, что вам говорил Лабковский. Туда я вас все равно не пущу.
    - Вот разрешение комитета.
    Я подошел к столу и положил перед ним запечатанный конверт.
    - Комитета, комитета! - Его лицо покрылось красными пятнами. - А что
они там понимают, в вашем комитете? Попробовали бы влезть в мою шкуру, а
потом давали бы разрешение всяким...
    - Алексей Николаевич!
    - Ладно, - Арсеньев виновато взглянул на Беату, - садитесь пить чай,
переночуете у нас, а утром я вызову с базы машину и отправлю вас обратно.
    Я молча сел за стол. Беата налила мне чаю в толстую фарфоровую кружку и
придвинула тарелку с печеньем.
    - Послушайте, Шеманский, - в голосе Арсеньева звучали мягкие, мне
показалось, даже заискивающие нотки, - я хорошо знал вашу жену. Понимаю
чувства, которые вами руководят. Но в зоне вам делать нечего. Не так там...
- он на мгновение запнулся, - не так там все просто.
    - Поймите, - сказал я, стараясь сохранять спокойствие, - что мне...
    - А почему вы не хотите понять, - перебил он меня, - что ваше
присутствие здесь никому не нужно? Мы топчемся, не решаясь даже выяснить,
что же там произошло, и вот является человек, который... Впрочем, все это
пустые разговоры, - махнул он рукой, - не пущу, и все тут! Можете
жаловаться на меня в комитет.
    - Я отсюда не уеду, не побывав там.
    Мне хотелось быть твердым и решительным, но выдал голос.
    Беата кинула на меня сочувственный взгляд.
    Мое волнение привело Арсеньева в ярость.
    - А кто вы такой?! - загремел он, ударив кулаком по столу. - Может, вы
физик и объясните, почему уровень радиации не падает, а повышается? Или вы
- биолог, разбирающийся в этих, как их, дендритах и светлячках с
температурой в триста градусов? Да, кто вы такой, кроме того, что муж
Шеманской? Можете мне сказать? Почему вы молчите?
    - Я... лингвист...
    - Лингвист! - захохотал он. - Вы только подумайте! Лингвист! Нет, -
сказал он, неожиданно переходя на серьезный тон, - к счастью, лингвист пока
не требуется.
    Я молчал. Арсеньев допил чай и встал.
    - В общем, все ясно. Завтра я вас отправлю назад. Беата покажет вам,
где можно переночевать. Спокойной ночи!
    Дойдя до двери, он обернулся, посмотрел на меня долгим, изучающим
взглядом и вышел.
    Несколько минут мы сидели молча.
    - Скажите, - нерешительно спросила Беата, - вы... очень любили Марию
Алексеевну?
    - Очень.
    - Тогда... действительно, вам лучше туда не ходить.
    - Но почему? Объясните мне, ради бога, что это все значит. Честно
говоря, я меньше всего ожидал такого приема.
    Беата задумчиво мешала ложечкой остывший чай.
    - Не сердитесь на Алексея Николаевича. Ему тоже не легко. Вчера он
опять получил нагоняй в комитете.
    - За что?
    - За все, по совокупности. Неделю назад отправили в город Люшина со
смертельной дозой радиации, а тут я еще со своей рукой. Арсеньева, с одной
стороны, обвиняют в медлительности, а с другой - в пренебрежении
опасностью, связанной с работой в зоне. Ну, я-то, допустим, сама виновата,
а Люшин? Разве кто-нибудь мог предполагать, что там такие виды излучения,
которые не задерживаются скафандрами? Теперь нужно переделывать скафандры
под электростатические ловушки, но нет батарей. С ними какая-то задержка. В
дополнение ко всему еще вы.
    - Но я все-таки не понимаю, почему вы считаете, что мне туда лучше не
ходить. Если речь идет об опасности, то...
    Беата неожиданно положила свою ладонь на мою руку.
    - Не надо, - сказала она, глядя мне в глаза. - Пожалуйста, не надо об
этом говорить. Все гораздо сложнее, чем вы думаете. Пойдемте, я покажу вам
вашу комнату. Вот только... - замялась она, - постельного белья не
найдется.
    - Не важно, - сказал я, - обойдусь и без белья.
    Она провела меня по коридору и открыла одну из многочисленных дверей. В
пустой комнате стояла кушетка, какие обычно бывают в кабинетах врачей.
    - Вот здесь. К сожалению, больше ничего нет.
    - Спасибо, - сказал я, - спокойной ночи!
    - Спокойной ночи! - ответила она. - Как хорошо было бы для всех, если
бы вы утром уехали!

*    *    *
    Ворочаясь на неудобной кушетке, я снова перебирал в памяти события
прошедшего дня.
    Мне не в чем было упрекнуть работников комитета, хотя разрешение я
получил только после длительных и настойчивых просьб. Во всяком случае, там
все были со мной вежливы.
    Хотя в грубости Арсеньева чувствовалось что-то нарочитое, у меня не
возникало сомнений, что он приложит все усилия, чтобы вернуть меня в город.
По-видимому, у него были какие-то причины не допускать меня к месту аварии.
Самое странное было то, что он все равно ничего от меня не мог скрыть. Я
читал все, что печаталось в официальных отчетах, и внимательно следил за
дискуссией в журналах. Значит, в зоне было что-то, что не фигурировало в
его донесениях, и он боялся, что я об этом узнаю. Мне вспомнился взгляд,
который бросил на меня Арсеньев, выходя из комнаты. Так смотрит врач на
больного, приговоренного к смерти, но еще не подозревающего об этом.
    И что могла означать последняя фраза, оброненная Беатой? Почему для
всех было бы лучше, чтобы я уехал? Если к этому и есть какие-то причины, то
отчего мне прямо о них не сказать, хотя бы из уважения к памяти Марии?
Нельзя же меня считать совершенно посторонним человеком!
Я уснул с твердым намерением не уезжать отсюда, не добившись посещения
зоны.
    Когда я проснулся, было уже светло. Мне не хотелось откладывать
разговор с Арсеньевым и, кое-как приведя себя в порядок, я вышел в коридор.
    - Как вы спали?
    Я не сразу узнал в мальчишеской фигуре, облаченной в мешковатый
комбинезон, мою вчерашнюю знакомую.
    - Спасибо, наверно, хорошо. Скажите, где я могу видеть Арсеньева?
    - Он уехал в город, будет не раньше обеда.
    - И вернется таким же злым, как вчера?
    Беата рассмеялась, обнажив ослепительные зубы безукоризненной формы.
Вечером я не заметил, что она такая красивая.
    - Можете его больше не бояться. На прощанье Арсеньев сказал, что пусть
все решает Максимов. Сейчас я вас с ним познакомлю. Он, наверное, выходит
из себя, ожидая нас завтракать.
    Мы направились в столовую.
    - Знакомьтесь, Юра, - сказала Беата курчавому юноше, пытавшемуся
открыть перочинным ножом банку консервов. - Это Шеманский.
    - Здравствуйте, - ответил он, - может быть, у вас есть консервный нож?
    Ножа у меня не было.
    Завтракали мы молча. Поднимая глаза от тарелки, я каждый раз ловил
устремленный на меня взгляд Максимова.
    Первым заговорил я.
    - Вы бывали в зоне, Юрий...
    - Просто Юра, - ответил он. - Нет, там были только Люшин и Беата, оба
не очень удачно. О зоне я знаю только по их рассказам. Сейчас Арсеньев
запретил работу до переоборудования скафандров.
    - Неужели последствия взрыва...
    - Да никакого взрыва не было, - перебил он меня. - Просто, когда
установка вышла из-под контроля, из нее вырвался поток излучения
невообразимо большой энергии. По-видимому, здесь мы имели дело с
неизвестными до сих пор частицами. Они-то и вызвали вторичную радиацию.
    - Скажите, - спросил я, - они... тогда... очень мучились?
    Максимов бросил быстрый взгляд на потупившуюся Беату.
    - Нет, не думаю, - ответил он каким-то деланно небрежным тоном. -
Вероятно, они перестали существовать как материальные образования за
какие-нибудь миллионные доли секунды. На пути потока не могло остаться
ничего живого.
    - Но Арсеньев говорил о каких-то светлячках.
    Он замялся.
    - Видите ли... ничего... с точки зрения тривиальных представлений о
формах жизни. Однако там было много металла, в котором излучение породило
очень странные явления. Впрочем, об этом вам расскажет Беата лучше, чем я.
Ведь она у нас первый в мире металлобиолог.
    Максимов поднялся из-за стола.
    - Прошу меня извинить. Мне нужно поехать на базу.
    Он подошел ко мне и крепко пожал руку.
    - Так вы все-таки настаиваете?
    - Да, - ответил я.
    - Зачем вам это? - спросил он совсем тихо.
    - Там погибла моя жена... Я не могу...
    - Хорошо, - сказал он, - вы туда попадете.

*    *    *
    - Не знаю, чем вас занять, - сказала Беата. - Пойдемте в библиотеку,
может быть, что-нибудь подберете почитать.
    Мы прошли по коридору и поднялись на третий этаж.
    Книги в библиотеке были свалены на полу. Вероятно, их собирались
вывезти.
    Я подошел к окну.
    - Это там? - спросил я, указывая на гигантское сооружение, напоминавшее
формой бублик.
    - Нет, это ускоритель. Пульт - в конце левого крыла.
    Я посмотрел на ее руку.
    - Результат посещения пульта?
    - Да, те самые светляки с температурой триста градусов. Я пыталась
взять одного, но он расплавил перчатку.
    Мне вспомнились слова Максимова о металлобиологии.
    - Они металлические? - спросил я.
    - В основном, по-видимому, они состоят из металла. Точный химический
состав пока неизвестен, хотя по аналогии с дендритами можно считать их
состоящими из сложных металлоорганических соединений.
    - Живые?
    Беата задумалась.
    - Пока еще трудно сказать. В них протекают окислительные процессы,
напоминающие дыхание, и восстановительные - на базе реакций фотосинтеза.
Они могут ассимилировать металлы из сохранившихся там конструкций и
некоторые элементы почвы. Может быть, они даже размножаются делением. Это
еще не ясно.
     - А дендриты?
    - Там все гораздо проще. Это - металлоорганические растения. Многое в
механизме обмена веществ у них уже разгадано.
    - Эти светляки летают?
    - Нет, ползают, и то очень медленно. Значительно медленнее улиток. Их
движение очень трудно заметить.
    - Чем занимается сейчас Арсеньев?
    Кажется, я задал вопрос, на который ей не хотелось отвечать.
    - Видите ли, - сказала она после длинной паузы, - Арсеньев человек со
странностями. Он не может простить себе, что уехал в тот день в город.
Считает, что все произошло по небрежности. Впрочем, - спохватилась она, -
не нужно было вам этого рассказывать. Ведь ваша жена...
    - Замещала его в тот день?
    - Да.
    - Беата, - спросил я, - вы можете совершенно честно сказать, почему
Арсеньев не хочет пускать меня туда?
    - Совершенно честно? - переспросила она, глядя себе под ноги. - Нет,
честно не могу. И, пожалуйста, вообще больше ни о чем меня не спрашивайте!

*    *    *
    За обедом Арсеньев и Максимов разговаривали о каких-то счетчиках. На
меня они не обращали никакого внимания. Беата молчала, погруженная в
изучение толстой тетради, которую ей передал Арсеньев.
    Мне не хотелось есть. Я все время пытался найти объяснение странному
поведению Арсеньева. Вообще вся эта атмосфера недомолвок и нескрываемой
холодности начинала меня раздражать.
    Арсеньев прервал разговор с Максимовым и повернулся к Беате.
    - Ну, как?
    - Замечательно! - ответила она, с трудом отрываясь от листка, покрытого
формулами. - Просто изумительно!
    - Живые? - спросил Арсеньев.
    - Никаких сомнений.
    - Ну что ж, поздравляю.
    Арсеньев отодвинул стул и направился к двери. Я тоже встал.
    - Алексей Николаевич!
    Он скосил глаза в мою сторону и шагнул в коридор.
    - Договаривайтесь обо всем с Максимовым.
    Я снова опустился на стул.
    - Ладно, ладно, - примирительно произнес Максимов, - завтра начнете
помогать мне готовить скафандры.

*    *    *
    Подготовка заняла пять дней. Я помогал Максимову крепить на скафандрах
металлические сетки ловушек, пришивал карманы для батарей, таскал в
грузовик кислородные баллоны, отправляемые на зарядку.
    Рабочих на территории не было. Максимов сказал мне, что весь
вспомогательный штат экспедиции находится на базе.
    - Арсеньев, - пояснил он, - не любит, когда кто-нибудь тут
околачивается.
    В зону поражения должны были отправиться Арсеньев, Максимов и я. Однако
в последний момент Арсеньев передумал и велел Максимову находиться в
главном корпусе "в готовности номер один", как он выразился.
    Вероятно, я выглядел очень жалким в тяжелом скафандре, согнувшись под
тяжестью кислородного баллона, потому что, увидев меня в полном облачении,
Беата не могла сдержать улыбки.
    Зато Арсеньев был просто великолепен. Выпрямившись во весь свой
двухметровый рост, он, казалось, совершенно не чувствовал веса
многочисленных приборов, висевших у него на груди.
    Наконец, приготовления были закончены. Максимов проверил поступление
кислорода в шлемы.
    - Готово! - услышал я его голос в наушниках.
    - Пошли! - ответил Арсеньев. - Идите, Шеманский, за мной.
    Тяжелые ботинки со свинцовыми подошвами скользили на гладком полу. Я
пытался приспособить свой шаг к легкой, размашистой походке Арсеньева, но
мне это плохо удавалось.
    Коридор завернул вправо. Арсеньев скрылся за поворотом.
    - Вот черт!
    Я поскользнулся и шлепнулся на пол.
    - Ну, что там случилось? - спросил Арсеньев.
    - Ничего.
    - Ничего, так идите!
    Я встал на ноги.
    - Может быть, вернетесь, Шеманский? - раздался в шлеме голос Максимова.
    - Нет.
    Арсеньев поджидал меня, нетерпеливо постукивая перчаткой по стене.
    - Старайтесь не отставать.
    - Хорошо.
    Мы прошли еще несколько десятков метров. Коридор кончился. Впереди была
массивная металлическая дверь.
    - Вхожу в зону, - сказал Арсеньев. - Вы слышите, Юра?
    - Слышу.
    Арсеньев открыл дверь, и мы начали спуск по винтовой лестнице.
Я изнемогал под тяжестью баллона. Дышалось с трудом. Липкий пот заливал
глаза. Казалось, что этому спуску не будет конца. Низ лестницы терялся во
мраке.
    - Осторожно! - сказал Арсеньев. - Не споткнитесь.
    Я почувствовал под ногами пол.
    Арсеньев зажег висевший у него на груди фонарь. Мы находились в большом
зале, облицованном белой плиткой, со множеством панелей на стенах.
    - Как связь, Юра? - спросил он.
    - Ничего. Много помех.
    Их голоса прерывались в наушниках моего шлема треском разрядов.
    - Пишите, Юра, - сказал Арсеньев. Он начал диктовать цифры,
перемежающиеся короткими фразами: "жесткая составляющая", "градиент",
"вектор".
    - Перестаньте сопеть, Шеманский, - неожиданно сказал он, - вы что?
Плохо себя чувствуете?
    - Нет.
    - Если вам трудно дышать, прибавьте кислорода.
    Я повернул рычажок на груди. Сразу стало легче.
    - Все? - спросил Максимов.
    - Все. Сейчас я пройду в сектор А три. Оттуда, наверное, связи не
будет. Вы, Шеманский, ожидайте меня здесь. Слышите, Юра? Шеманский остается
в диспетчерской.
    - Слышу.
    Арсеньев пересек зал и шагнул в темный проем. Некоторое время я еще
видел отблеск его фонаря на стенах уходящего вдаль коридора.
    В шлеме опять раздался голос Максимова:
    - Алексей Николаевич!
    - Да.
    - Хорошо бы попытаться там снять векторную диаграмму вторичного
излучения.
    - Попробую, если... - дальше я не расслышал. Мешал треск разрядов.
    Прошло минут пять.
    - Ну, как у вас дела, Шеманский, - спросила Беата.
    - Стою, как соляной столб.
    - Вот и умница! - В ее голосе мне почудилась насмешка. Все это начинало
меня бесить. Я приехал сюда вовсе не для того, чтобы останавливаться на
полпути и служить объектом иронии какой-то девчонки.
    Я сделал несколько глубоких вдохов и отправился искать Арсеньева с
твердым намерением объясниться здесь же начистоту.
    Пройдя по коридору несколько сот шагов, я обнаружил, что он
раздваивается.
    - Алексей Николаевич!- позвал я.
    Никакого ответа.
    Не имело смысла гадать, в каком из коридоров он мог находиться. Я
свернул налево.
    В красном свете неоновой лампочки индикатора электростатического поля,
горевшей на моем шлеме, многочисленные двери, обитые свинцовыми листами,
отливали тусклым металлическим блеском. Я попробовал открыть одну из них,
она оказалась запертой.
    Я пошел дальше. Мария много рассказывала мне об установке, но я никогда
не предполагал, что это такое грандиозное сооружение. Настоящий подземный
город.
    Неожиданно впереди мелькнул голубоватый свет.
    - Алексей Николаевич! - снова позвал я.
    Опять нет ответа, только треск разрядов.
    Сначала мне показалось, что одна из дверей усеяна сотнями маленьких
лампочек. Подойдя ближе, я понял, что это светлячки, о которых рассказывала
Беата. Они сидели на свинцовой обивке двери среди странных наростов,
напоминавших кактусы.
    Я уже не мог тратить время на то, чтобы получше их разглядеть. Прошло
более двадцати минут, как я расстался с Арсеньевым. Он уже мог вернуться.
Легко представить себе его ярость, когда он увидит, что меня нет на месте.
    Я прошел еще немного, и уже собирался повернуть назад, когда заметил
яркое пятно света вдали.
    Часть коридора в этом месте была разрушена. В большом проломе виднелось
голубое небо. Впереди коридор был завален обломками бетона вперемешку со
стальными конструкциями. Слева в стене зияло большое отверстие. Я заглянул
туда. В огромном зале перед параболическим экраном стояла человеческая
фигура.
    "Арсеньев? Но почему он без скафандра?" - В его неподвижности было
что-то зловещее.
    Я пролез в проем и побежал к нему. Бешено колотилось сердце от бега. Я
задыхался, перед глазами мелькали красные пятна. Смотровое стекло запотело
от учащенного дыхания.
    Я остановился, чтобы продуть шлем...
    Это был не Арсеньев. Вполоборота ко мне, прижав левую руку к груди,
стояла... Мария! Нет, не Мария, а ее статуя, отлитая с необычайным
искусством из зеленоватого тусклого металла.
    Я сделал несколько шагов вперед.
    Очень медленно, как это бывает только во сне, она повернула голову и
улыбнулась.
    Дальше все потонуло в клочьях серого тумана, перешедшего в густой
плотный мрак.

*    *    *
    Мне очень трудно восстановить в памяти все, что было дальше.
    Очевидно, я долго находился в бессознательном состоянии. Когда я открыл
глаза, то лежал на полу без шлема. Моя голова покоилась на гладких
металлических коленях.
    - Очнулся? - спросила Мария, кладя мне на лоб ледяную руку. - Мне
пришлось снять с тебя шлем. Кончился кислород, и ты начал задыхаться.
    "Теперь уже все равно", - подумал я.
    - Я знала, что придешь.
    - Что с тобой случилось? - спросил я.
    - Не знаю. Я очень плохо помню тот день. В памяти осталась только
вспышка света, а потом наступила вот эта странная скованность.
    Она провела рукой по моим волосам.
    - Ты мало изменился.
    - Вот, только поседел, - сказал я.
    - Как я рада, что ты здесь. Ведь мне почти никого не приходится видеть.
.    - Разве... у тебя кто-нибудь бывает?
    - Один раз приходил какой-то парень с девушкой. Они были в таких же
скафандрах, как ты. Я просила их забрать меня отсюда, но они сказали, что
это пока невозможно. Я очень радиоактивна. Обещали потом что-нибудь
сделать. Вот теперь я и тебя погубила. Ведь ты без шлема.
    - Ах, теперь все равно, - сказал я.
    - Милый!
    Зеленая металлическая маска склонилась над моим лицом. Я в ужасе закрыл
глаза, почувствовав прикосновение холодных твердых губ.
    - Милый!
    Острые, как бритвы, ногти вонзились мне в плечо.
    Дальше терпеть эту пытку не было сил.
    - Пусти!!!

*    *    *
    Я открыл глаза. Склонившись надо мной, стояла Беата.
    - Ну вот! Опять расплескал все, - сказала она, стараясь разжать ложкой
мне губы.
    - Беата?!
    - Слава богу, узнали! - засмеялась она. - А ну, немедленно принять
лекарство!
    - Где я?
    - На базе. Ну и задали же вы нам хлопот! Арсеньев в Юрой целый час вас
разыскивали в этих катакомбах. Назад тащили на руках. Ваше счастье, что
были в бессознательном состоянии. Дал бы вам Алексей Николаевич перцу!
    - Где меня нашли?
    - У статуи.
    - Значит, это правда?!
    - Что именно?
    - То, что... статуя... живая.
    - Глупости! С чего это вы взяли?
    - Но... она... шевелилась.
    - Игра расстроенного воображения. Наслушались моих рассказов о
светляках, и вот почудилось невесть что. Не зря Арсеньев не хотел вас туда
пускать. А я-то, дура, еще за вас просила!
    Я никак не мог собраться с мыслями.
    - Откуда же эта статуя?
    - В момент аварии ваша жена стояла перед параболическим экраном, на
пути потока излучения. Очевидно, пройдя через нее, поток как-то изменил
собственную структуру и выбил из поверхности экрана ее изображение,
сконцентрировавшееся в фокусе параболоида. Впрочем, Юра вам расскажет об
этом более подробно, я не сильна в физике.
    - А что Арсеньев намерен с ней делать?
    - Положить в свинцовый гроб и зарыть в землю. Она вся состоит из
радиоактивных элементов. Люшин облучился, когда пытался ее исследовать.
    - Скажите, - спросил я, помолчав, - Алексей Николаевич очень на меня
сердится?
    - Очень.
    - А вы?
    - Убить готова! К счастью, вас сегодня отправят в город.
    Я подождал, пока за ней закрылась дверь, расстегнул на груди рубашку и
поглядел на левое плечо... Там были четыре глубоких ссадины... Вероятно, я
поранился, когда упал.





Дельта-ритм













     асильев открыл глаза и посмотрел на часы. Было двадцать минут
четвертого. Значит, сегодня это  продолжалось два часа. На столе перед ним
тихо пощелкивал автомат, включающий каждые десять  минут осциллограф. Сняв
с головы контакты, Васильев вынул кассету из осциллографа и пошел в  темную
комнату. Через двадцать минут у него в руках была проявленная пленка.
Сомнений не  могло быть: опять дельта-ритм - колебания с частотой три герца
и почти постоянной амплитудой.
     - Марина! - крикнул он, подходя опять к столу. Из соседней комнаты
вошла девушка в белом
     халате и вопросительно взглянула на Васильева.
     - Дадите три вспышки света с произвольными интервалами, - сказал он,
гася в лаборатории
     свет.
     Подойдя к аквариуму с розоватой жидкостью, в которой плавал комок
серой массы с торчащими из  нее проводами, он включил катодный осциллограф.
Зеленая светящаяся точка возникла на экране.
     Он манипулировал рукоятками прибора, пока точка на экране не
превратилась в кривую    синусоидальной формы.
     Яркая вспышка света залила лабораторию и погасла. Сразу же изменилась
и форма кривой на     экране. Одновременно с уменьшением амплитуды на
кривой возникли колебания значительно     более высокой частоты.
     Так повторилось три раза.
     - Можете идти, Марина.
     Васильев сел на стул и обхватил голову руками. Некоторое время он
сидел неподвижно, затем,     приняв решение, взял со стола папку и
направился во второй этаж.
     Несколько секунд он нерешительно стоял около двери с табличкой:

     Профессор А. А. Сильвестров

     - Можно к вам, Анатолий Александрович?
     - Пожалуйста, входите. Как у вас дела?
     - Извините, Анатолий Александрович. Я к вам сегодня пришел по сугубо
личному делу, по     поводу... Ну, словом, в качестве пациента.
     - Что случилось?
     - Последнее время со мной происходит что-то странное. Какие-то
приступы оцепенения. Это не  сон и не обмороки. Я хорошо слышу все, что
делается в лаборатории, но вместе с тем испытываю непонятные ощущения,
которых не могу объяснить. В мозгу возникает какое-то подобие образов,
совершенно мне чужих. Как будто кто-то старается мне их внушить, однако эти
образы настолько  отвлеченны, что я их не могу связать с какими-либо
конкретными представлениями.
     - И давно это у вас?
     - Началось дней десять тому назад. Вначале приступы продолжались не
более нескольких минут.     В течение последних трех дней их длительность
резко увеличилась. Сегодняшний продолжался два  часа.
     - Раздевайтесь! - коротко сказал Сильвестров.
     Осмотр занял немного времени.
     - С такой нервной системой, как у вас, - сказал профессор, - можно в
космос отправлять.    Решительно ничего не могу обнаружить. Может быть,
легкое переутомление. Как вы спите?
     - Сплю хорошо.
     - Старайтесь побольше отдыхать. Кстати, как дела в лаборатории?
     - Последний опыт проходит удачно. Нам удалось не только сохранить
мозговую ткань в условиях  искусственной питательной среды и газообмена, но
и даже поддержать в какой-то степени ее  жизнедеятельность. Части мозга,
взятые у различных кошек, отлично приживляются друг к другу.
     Сейчас у нас в искусственных условиях живет, если можно так
выразиться, гигантский комок     мозговой ткани, содержащий, более
восьмидесяти миллиардов нервных клеток.
     - Ого! В восемь раз больше, чем насчитывает человеческий мозг! Почему
же они не погибают, как  в предыдущих опытах?
     - Мы установили, что отсутствие раздражителей вызывает быструю гибель
нервных клеток. В   этом опыте клетки периодически подвергаются раздражению
ультрафиолетовым облучением и   электромагнитным полем высокой частоты.
     - И как же они на это реагируют?
     - Вначале никак не реагировали. Последнее время нам удается через
вживленные контакты     записывать на осциллографе колебания с частотой три
герца и амплитудой восемьсот - девятьсот   микровольт.
     - Дельта-ритм?
     - Совершенно верно! Вначале весь ансамбль давал один и тот же ритм.
Потом различные участки  начали проявлять отклонения в пределах полутора
герц по частоте и триста - четыреста     микровольт по амплитуде.
     - И что же из этого следует, по-вашему?
     Васильев замялся.
     - Видите ли, Анатолий Александрович: мы имеем дело с совершенно
необычным скоплением   нервных клеток. Вы же знаете, что нейрон животного
ничем не отличается от человеческого. Разница в мозге человека и животного
скорее вызвана макроскопическими различиями, чем   отличительными
особенностями составляющих его элементов. Ведь мозг принадлежит к разряду
случайно организующихся систем. Кто знает, на что способно такое
колоссальное количество  клеток, хотя трудно предположить, что в этом комке
ткани идут какие-то мыслительные процессы.
     - Тем более, что она лишена всяких органов чувств, - добавил
профессор.
     - Это не совсем так. Она пользуется моими органами чувств.
     - Что?!
     Сильвестров привстал со стула.
     - Вот посмотрите: здесь запись биотоков этой ткани после воздействия
на нее вспышкой света.  Никакой реакции нет. А вот запись, сделанная в моем
присутствии: ясно видно изменение  амплитуды и частоты после трех вспышек
света. Контрольный опыт, проведенный при участии  Марины, этого эффекта не
дал. Ткань реагирует на свет только в моем присутствии.
     Профессор тихонько свистнул, разглядывая осциллограммы.
     - Постойте! А это что такое?
     - Это моя энцефалограмма во время приступа.
     - Но ведь здесь явно наложенный дельта-ритм!
     - Совершенно верно. В обычном состоянии он у меня не проявляется.
     Некоторое время оба молчали.
     - Почему вы сразу об этом не сказали? - спросил профессор.
     - Все это так необычно. Я сам себе не верю. Приступы оцепенения
наступают у меня только в   непосредственной близости к аквариуму с тканью.
С каждым днем ее воздействие на меня  становится все более ощутимым.
     Сильвестров внимательно рассматривал осциллограммы.
     - Постараемся разобраться во всем последовательно, - прервал он,
наконец, молчание. - Мы  должны дать ответ на три вопроса. Во-первых, может
ли мозговая ткань, взятая у различных кошек  и сросшаяся в единый комплекс,
в искусственной питательной среде, в присутствии окислителя и  внешних
физических раздражителей, проявлять признаки жизнедеятельности, характерные
именно  для нервных клеток? Я считаю, что может; в этом ничего
удивительного нет. Удается же  поддерживать в работоспособном состоянии
изолированное от организма сердце со всеми  свойственными ему мышечными
сокращениями. Так?
     Васильев кивнул.
     - Второй вопрос: способна ли ткань в этих условиях на тот вид
деятельности, который мы  называем мыслительными процессами? На этот вопрос
невозможно ответить, пока мы не уточним  само понятие мыслительной
деятельности. Конечно, существует разница в процессах,  протекающих в мозгу
человека, решающего математическую задачу, и лисы, преследующей зайчат.
Однако, если проанализировать биотоки их мозга в это время, то окажется,
что в обоих случаях мы  сталкиваемся с весьма сходными явлениями
возбуждения и торможения различных участков мозга,  дающими очень сложную
картину наложенных друг на друга электрических импульсов.
     - Но мозг живого существа, - возразил Васильев, - способен хранить
информацию, пусть самую  примитивную, но все же являющуюся основой
сознательной деятельности, а здесь мы имеем дело просто с комком мозгового
вещества.
     - А разве мы знаем, что такое память? - улыбнулся Сильвестров. - Есть
память сознательная,  приобретенная в результате опыта, а есть память
наследственная, которую мы называем  инстинктом. Если первый вид памяти мы
можем уподобить циркуляции нервного возбуждения по  замкнутому пути, вроде
устройства памяти с линией задержки вычислительных машин, то
наследственная память, очевидно, связана с перестройкой протеиновых молекул
клетки и должна  сохраняться в ней, пока клетка живет. Вы сами говорили о
том, что мозг представляет собой случайно организующуюся структуру. Он
напоминает армию, где перед каждым подразделением  поставлена задача, в
решении которой каждым солдатом должна проявляться максимальная  инициатива
в зависимости от случайно меняющейся обстановки. Не забывайте, что здесь
десятки  миллиардов клеток могут образовывать временные связи в самых
разнообразных комбинациях.
     - Значит, вы полагаете, что в этом комке мозгового вещества
действительно идут мыслительные  процессы?
     - "Я существую, следовательно я мыслю". Вот единственная обобщающая
формула деятельности  мозговой ткани, - ответил Сильвестров. - Теперь
перейдем к третьему и самому сложному   вопросу о влиянии этого комка ткани
на ваш мозг. На этот вопрос может ответить только очень тщательно
поставленный эксперимент. Признаться, я никогда не верил в существование
передачи  мыслей на расстояние. Однако и в этом случае приходится считаться
с фактами. Приборы  объективно зафиксировали нечто такое, что трудно
объяснить. Самое правильное воздержаться  пока от каких-либо предположений
по этому вопросу и продолжать наблюдение. Вы говорите, что
продолжительность ваших приступов непрерывно увеличивается?
     - Да, несмотря на то, что я с ними борюсь как могу.
     - А вы попробуйте не бороться. Может быть, тогда картина проявится
более четко...

     *    *    *
     Когда на следующий день привлеченная шумом Марина вбежала в
лабораторию, она нашла     Васильева на полу: он стоял на четвереньках в
углу за шкафом.
     Васильев медленно поднялся на ноги и левой рукой потер лоб, приходя в
себя после приступа.
     Посмотрел на Марину и смущенно улыбнулся. Разжал правую руку.
     На ладони у него лежал задушенный мышонок.





Маскарад



итмично пощелкивая, автомат проводил замеры. Я полулежал в глубоком кресле,
закрыв глаза, ожидая окончания осмотра.
    Наконец раздался мелодичный звонок.
   - Так, - сказал врач, разглядывая пленку, - сниженное кровяное давление,
небольшая аритмия, вялость общий тонус оставляет желать лучшего. Ну что ж,
диагноз поставлен правильно. Вы просто немного переутомились. Куда вы
собираетесь ехать в отпуск?
    - Не знаю, - ответил я, - откровенно говоря, все эти курорты... Кроме
того, мне не хочется сейчас бросать работу.
    - Работа работой, а отдохнуть нужно. Знаете что? - Он на минуту
задумался. - Пожалуй, для вас лучше всего будет попутешествовать. Перемена
обстановки, новые люди, незнакомые города. Небольшая доза романтики дальних
странствий куда полезнее всяких лекарств.
    - Я обдумаю ваш совет, - ответил я.
    - Это не совет, а предписание. Оно уже занесено в вашу учетную
карточку.

*    *    *
    Я брел по улице чужого города.
    Дежурный в гостинице предупредил меня, что раньше полуночи места не
освободятся, и теперь мне предстояло решить, чем занять вечер.
    Мое внимание привлекло ярко освещенное здание. На фронтоне было
укреплено большое полотнище, украшенное масками:

                                            БОЛЬШОЙ
                                                   ВЕСЕННИЙ
                                                         СТУДЕНЧЕСКИЙ
                                           БАЛ-МАСКАРАД.

    Меня потянуло зайти.
    У входа я купил красную полумаску и красный бумажный плащ. Какой-то
юноша в костюме Пьеро, смеясь, сунул мне в руку розовую гвоздику.
    Вертя в руках цветок, я пробирался между танцующими парами,
ошеломленный громкой музыкой, ярким светом и мельканием кружащихся масок.
    Высокая девушка в черном домино бросилась мне навстречу. Синие глаза
смотрели из бархатной полумаски тревожно и взволнованно.
    - Думала, что вы уже не придете! - сказала она, беря меня за руки.
    Я удивленно взглянул на нее.
    - Не отходите от меня ни на шаг! - шепнула она, пугливо оглядываясь по
сторонам. -   Магистр, кажется, что-то задумал. Я так боюсь! Тс! Вот он
идет!
    К нам подходил высокий, тучный человек в костюме пирата. Нелепо длинная
шпага колотилась о красные ботфорты. Черная повязка скрывала один глаз,
пересекая щеку там, где кончалась рыжая борода. Около десятка чертей и
чертенят составляли его свиту.
    - Однако вы не трус! - сказал он, хлопая меня по плечу. - Клянусь
Наследством Сатаны, вы на ней сегодня женитесь, чего бы мне это ни стоило!
    - Жених, жених! - закричали черти, пускаясь вокруг нас в пляс. - Дайте
ему Звездного Эликсира!
    Кто-то сунул мне в руку маленький серебряный флакон.
    - Пейте! - сурово сказал Пират. - Может быть, это ваш последний шанс.
    Я машинально поднес флакон ко рту. Маслянистая ароматная жидкость
обожгла мне небо.
    - Жених, жених! - кричали, притопывая, черти. - Он выпил Звездный
Эликсир!
    Повелительным жестом Пират приказал им замолчать.
    - Здесь нам трудно объясниться, - сказал он, обращаясь ко мне, -
пойдемте во двор. А вы, сударыня, следуйте за нами, - отвесил он
насмешливый поклон дрожавшей девушке.
    Он долго вел нас через пустые, запыленные помещения, заставленные
старыми декорациями.
    - Нагните голову, - сказал Пират, открывая маленькую дверцу в стеке.
    Мы вышли во двор. Черная карета с впряженной в нее четверкой лошадей
была похожа на катафалк.
    - Недурная повозочка для свадебного путешествия! - захохотал Пират,
вталкивая меня и девушку в карету. Он сел на козлы и взмахнул бичом.
    Окованные железом колеса гремели по мостовой. Вскоре звук колес стал
тише, и, судя по покачиванию кареты, мы выехали на проселочную дорогу.
    Девушка тихо всхлипывала в углу. Я обнял ее за плечи, и она неожиданно
прильнула ко мне в долгом поцелуе.
    - Ну нет! - раздался голос Пирата. - Сначала я должен вас обвенчать,
потом посмотрим, будет ли у вас желание целоваться! Выходите! - грубо
рванул он мою попутчицу за руку.
    На какое-то мгновение в руке девушки блеснул маленький пистолет.
Вспышка выстрела осветила придорожные кусты и неподвижные фигуры, стоявшие
у кареты.
    - Магистр убит, умоляю вас, бегите! - крикнула незнакомка, отбиваясь от
обступивших ее серых теней.
    Я выскочил ей на помощь, но тут же на меня набросились два исполинских
муравья, связали мне руки за спиной и втолкнули опять в карету. Третий
муравей вскочил на козлы, и карета помчалась, подпрыгивая на ухабах.
    Я задыхался от смрада, испускаемого моими тюремщиками. Вся эта
чертовщина уже совершенно не походила на маскарад.
    Карета внезапно остановилась, и меня потащили вниз по какому-то
наклонному колодцу.
    Наконец я увидел свет. В огромном розовом зале важно сидели на креслах
пять муравьев.
    - Превосходительство! - сказал один из моих стражей, обращаясь к
толстому муравью, у ног которого я лежал. - Предатель доставлен!
    - Вы ведете вероломную и опасную игру! - заорал на меня тот, кого
называли превосходительством. - Ваши донесения лживы и полны намеренных
недомолвок! Где спрятано Наследство Сатаны?! Неужели вы думаете, что ваши
неуклюжие попытки могут хоть на мгновение отсрочить день, когда мы выйдем
на поверхность?! День, который подготовлялся двадцать пять тысяч лет!
Знайте, что за каждым вашим шагом следили. Вы молчите, потому что вам
нечего сказать. Ничего, завтра мы сумеем развязать вам язык! Вы увидите,
что мы столь же жестоки, как и щедры! А сейчас, - обратился он к моим
стражам, - бросьте его в яму, ведь сегодня его брачная ночь.
    Громкий хохот присутствующих покрыл его слова.
    Меня снова поволокли в темноту.
    Вскоре я почувствовал, что падаю, и услышал звук, захлопывающегося люка
над своей головой.
    Я лежал на мягкой, вонючей подстилке. Сдержанные рыдания слышались
поблизости. Я зажег спичку и увидел девушку в маске, припавшую головой к
стене.
    - Это вы? - шептала она, покрывая поцелуями мое лицо. - Я думала, что
они вас уже пытают! Вы не знаете, на что способны эти чудовища, лучше
смерть, чем ужасная судьба оказаться у них в лапах! Нам нужно во что бы то
ни стало бежать!
    Ее отчаяние придало мне мужества. С трудом разорвав путы на своих
руках, я подошел к стене. На высоте человеческого роста была решетка, через
которую виднелся длинный коридор.
    Собрав все силы, я вырвал руками прутья и помог незнакомке влезть в
образовавшееся отверстие.
    Мы бесконечно долго бежали по скупо освещенному коридору, облицованному
черным мрамором, пока не увидели у себя над головой звездное небо.
    На траве, у выхода, лежал труп Пирата. Я нагнулся и вытащил у него из
ножен длинную шпагу.
    Трое муравьев бросились нам навстречу. Я чувствовал, с каким трудом
острие шпаги пронзает их хитиновые панцири.
    - Скорее, скорее! - торопила меня незнакомка. - Сейчас здесь их будут
сотни!
    Мы бежали по дороге, слыша топот множества ног за своей спиной.
Внезапно перед нами блеснул огонек. Черная карета стояла на дороге.
Крохотный карлик в красной ливрее держал под уздцы лошадей.
    - Мы спасены! - крикнула девушка, увлекая меня в карету.
    Карлик вскочил на козлы и яростно стегнул лошадей.
    Карета мчалась, не разбирая дороги. Нас кидало из стороны в сторону.
Неожиданно раздался треск, и экипаж повалился набок.
    - Скорее, скорее! - повторяла девушка, помогая мне выбраться из-под
обломков. - Необходимо попытаться спасти карту, пока Слепой не узнал про
смерть Магистра. Страшно подумать, что будет, если они завладеют
Наследством Сатаны!
    На полутемных улицах предместья редкие прохожие удивленно
оборачивались, пораженные странным нарядом моей спутницы. Свой маскарадный
костюм я потерял в схватке с муравьями.
    Я подвел девушку к фонарю, чтобы снять с нее маску.
    - Кто вы?! - воскликнула она, глядя мне в лицо широко раскрытыми
глазами.
    Испустив протяжный крик, она бросилась прочь. Я кинулся за ней. Белые
бальные туфельки незнакомки, казалось, летели по воздуху.
    Несколько раз, добегая до угла, я видел мелькающее за поворотом черное
домино. Еще несколько поворотов, и девушка исчезла.
    Я остановился, чтобы перевести дыхание...

*    *    *
    - Ну, как вы себя чувствуете? - спросил врач, снимая с моей головы
контакты. Я все еще не мог отдышаться.
    - Отлично! - сказал он, просматривая новую пленку. - Сейчас примете
ионный душ, и можете отправляться работать. Это трехминутное путешествие
даст вам зарядку по крайней мере на полгода. Зайдете ко мне теперь уже
после отпуска.






Джейн














 это утро Модест Фомич проснулся с каким то тревожным чувством. Лежа с
закрытыми глазами, он пытался сообразить, почему не зазвонил будильник и
он, Модест Фомич Никулин, вместо того чтобы находиться на работе, валяется
в постели, хотя лучи утреннего солнца уже добрались до его подушки. Время,
значит, было уже позднее, никак не меньше десяти часов утра.
    Модест Фомич сел в постели и открыл глаза.
    - Приветик, Фомич! - крикнул попугай в клетке, давно ожидавший
пробуждения хозяина.
    Никулин встал босыми ногами на коврик и засмеялся.
    "Вот она началась, - подумал он, - новая жизнь!".
    Прошедшие пять дней были до предела насыщены хлопотами в связи с уходом
на пенсию. Вчера, по правде сказать, он немного хлебнул лишнего на
прощальном вечере, устроенном в его честь сослуживцами.
    Сегодня первый день пенсионера Никулина, решившего, наконец, целиком
посвятить себя своей давнишней страсти.
    Модест Фомич натянул брюки, всунул ноги в туфли и подошел к аквариуму с
золотыми рыбками. Взяв пригоршню корма, он постучал пальцем о стенки
аквариума. Пять золотых рыбок построились гуськом, выполнили сложную
фигуру, напоминающую заход бомбардировщиков на цель, и застыли полукольцом,
ожидая пищи. Только сам Никулин знал, какого титанического труда стоило
обучить рыбок этому нехитрому фокусу.
    Его любимица кошка Джейн, лежа на диване с полузакрытыми глазами,
внимательно наблюдала за хозяином. Только легкое подрагивание кончика
хвоста свидетельствовало о том, что она чего-то ожидает.
    - Доброе утро, Джейн!
    Кошка лениво потянулась, мягко соскочила с дивана и, подойдя к
Никулину, нехотя подала ему лапу.
    Никулин быстро выпил чаю, приладил новый воздушный шарик для подачи
воздуха в аквариум и обернулся к Джейн, опять лежавшей на диване.
    - Кончилась принцесская жизнь, Джейн, - сказал он, - пора по-настоящему
приниматься за работу!
    Он поманил Джейн пальцем, она прыгнула ему на плечо, и они вышли из
дома.
    Дрессировка животных была единственной слабостью Модеста Фомича, над
которой часто подшучивали сослуживцы. За глаза его даже называли
"Укротитель". Весь свой небольшой досуг он посвящал изучению книг по
зоопсихологии и экспериментам с домашними животными.
    Сегодня должна была начаться давно задуманная программа обучения Джейн
танцам.
    Модест Фомич прошел в конец бульвара на небольшую площадку, носившую
название "клуб пенсионеров", и уселся на облюбованную им скамейку.
    В этот час в "клубе" было еще мало народа, и Никулин начал заниматься с
Джейн, не опасаясь зевак, могущих отвлечь кошку.
    Однако вскоре на площадке появился толстый, низенький человечек, с
интересом наблюдавший за тем, как Джейн ходит на задних лапах. Он проторчал
около них все утро и удалился только тогда, когда Никулин отправился с
Джейн обедать.
    Так продолжалось несколько дней. Ежедневно Никулин заставал утром на
площадке толстяка, явно поджидавшего начала занятий с Джейн.
    Наконец, однажды утром, толстяк сел на скамейку рядом с Модестом
Фомичом и кратко сказал:
    - Будем знакомы, - доктор Гарбер, пенсионер.
    Никулин пожил протянутую ему плотную, волосатую руку и назвал свою
фамилию.
    - Должен сознаться, - сказал Гарбер, - что ваши опыты с кошкой меня
очень интересуют.
    - Вы любитель животных? - спросил Никулин, бросив исподлобья взгляд на
доктора.
    - По правде сказать, нет, - ответил тот. - Ваши опыты интересуют меня
не потому, что я люблю животных, а потому, что меня волнует будущность
человечества.
    Никулин недоуменно взглянул на Гарбера:
    - Простите, но какая связь между кошкой и будущностью человечества?
    - Постараюсь вам объяснить. Сколько вам лет?
    - Шестьдесят, но какое это имеет значение?
    - А сколько лет было потрачено на ваше обучение?
    - Около шестнадцати лет.
    - Это не считая того, что вас учили ходить, разговаривать, есть кашу
ложкой, вести себя в обществе. Если вы все это сложите, то окажется, что
больше трети вашей жизни ушло на обучение тому, что люди, жившие раньше
вас, уже знали. А вот ваша кошка прекрасно могла бы обойтись без всякого
обучения. То, что ей необходимо в жизни: умение находить себе пищу,
ориентироваться в окружающем ее мире, чувствовать приближающуюся опасность,
воспитывать котят, - заложено в ней самой. Она просто пользуется тем, что
передали ей ее предки.
    - Но ведь это слепой инстинкт, а человека обучают тому, что относится к
сознательной деятельности. Воспитание человека всегда требует подавления
животных инстинктов, заложенных в нашей природе.
    - В этом-то вся беда! Природа, путем тончайшего анализа, отобрала
полезный опыт, накопленный отдельными особями вида, и наиболее ценный
сделала достоянием всего биологического вида. Ваша кошка безошибочно
находит лечебную траву, когда она больна, а человека учат искусству
врачевания десятилетиями.
    - Но кошка может сама излечиться от одной-двух болезней, а человек
создал медицину, как научную дисциплину, и установил общие законы не только
лечения, но и профилактики болезней.
    - Погодите, это еще не все. Волчонок, потерявший мать, не погибает и
очень быстро учится делать все то, что делали его предки, а человеческий
детеныш, будучи изолированным от человеческого общества, если и не погибнет
чудом, то никогда не научится человеческой речи, являющейся отличительным
признаком человека от животного. Бобры, пчелы и муравьи, руководствуясь
только инстинктом, строят изумительные по своей целесообразности
сооружения. Попробуйте человеку, никогда не видавшему построек, дать
построить себе дом. Легко представить, что из этого получится!
    - Однако человек способен к творческой деятельности, на что ни муравьи,
ни пчелы не способны, - возразил Никулин.
    - Совершенно верно! Но тем обиднее, что замечательные достижения
человеческого разума, добытые им в борьбе с природой, не передаются по
наследству. Ведь переходят же у животных условные рефлексы в безусловные,
если они способствуют выживанию вида. Почему же человечеству не
воспользоваться этим свойством для передачи по наследству накопленных им
знаний?
    - Не может же передаваться по наследству умение решать дифференциальные
уравнения, - раздраженно сказал Никулин. - Это же чистейшая фантазия!
    - А почему бы и нет? Для этого только нужно, чтобы это умение,
хранящееся в индивидуальной памяти в коре головного мозга, перешло в
наследственную память, хранилищем которой являются глубинные области мозга.
Мозг имеет тончайший анализирующий центр, оценивающий приобретенные
условные рефлексы и обладающий вентильными свойствами, регулирующими отбор
условных рефлексов для превращения их в инстинкты, передающиеся по
наследству. Для этого центра существует только один критерий: биологическая
целесообразность. Однако мы можем заставить его быть менее разборчивым и,
так сказать, фуксом протащить в инстинкт любой приобретенный условный
рефлекс. Для этого нужно только временно подавить функциональные
возможности этого центра.
    - По-вашему выходит, что если бы я научил Джейн ходить на передних
лапах, то это умение можно было бы передать ее потомству? - улыбаясь
спросил Никулин.
    - Вот именно. Об этом я и хотел с вами поговорить. Мне удалось
подобрать комбинацию алкалоидов, которые действуют на мозговой центр,
ведающий отбором условных рефлексов для превращения их в инстинкты. Под
влиянием инъекций можно полностью парализовать его работу. Я проводил опыты
с морскими свинками, но я плохой дрессировщик и мог проверить только
передачу простейших рефлексов на звонок, связанных с пищей. Последующие
поколения сохранили этот рефлекс с расщеплением в потомстве по обычной
схеме.
    Прошло больше недели, прежде чем Гарберу удалось уговорить Никулина
произвести опыт с Джейн, ожидавшей потомство.
    В течение месяца дома у Гарбера Модест Фомич учил Джейн стоять на
передних лапах. Перед каждым сеансом Гарбер вводил в спинной мозг кошки
шприц розоватой жидкости.
    Придя однажды утром, он застал Гарбера в углу на коленях, кормящего
котят из рожка.
    - Ваша Джейн, - сказал Гарбер, - ведет себя очень странно. Она не
обращает на котят никакого внимания и, кажется, не собирается их кормить.
Похоже на то, что у нее совершенно отсутствует материнский инстинкт. Троих
она задушила во время родов. Оставшихся трех я был вынужден изолировать от
нее. Они очень плохо сосут молоко из рожка. Просто не знаю, что с ними
делать!
    - А где Джейн? - спросил Никулин.
    - Лежит на кухне и делает вид, что ее все это не касается.
    Никулин пошел на кухню.
    - Джейн! - позвал он кошку, но она даже не повернула головы. Котята
нормально росли, и Гарбер с нетерпением ждал, когда же они начнут ходить.
    Через несколько дней Гарбер сообщил Никулину, что Джейн ушла из дома.
Все попытки разыскать ее оказались тщетными.
    Однажды, поздно вечером, к Модесту Фомичу прибежал возбужденный Гарбер.
    - Они стоят! - закричал он, преодолевая одышку. - Все трое на передних
лапах! Идемте скорее!
    То, что они увидели, превзошло все ожидания.
    Трое котят уверенно стояли на передних лапах.
    Гарбер взял одного из них на руки, но он вырвался и вновь принял
положение вниз головой.
    - Что я вам говорил? - хихикнул Гарбер. - Теперь вы видите, Фома
неверный? Вы понимаете, что это значит? Выходит, что мысль о младенцах,
знающих от рождения дифференциальные уравнения и правила грамматики, не так
уж нелепа? Сегодняшний день, дорогой мой, откроет новую эру в истории
человечества!
    На следующее утро, не дождавшись чая, Модест Фомич помчался к Гарберу.
    - Не могу понять, - сказал тот, - что с ними делается. Они не спали всю
ночь. Торчат вниз головой в каком-то оцепенении. Я пробовал их насильно
уложить в корзину, но у них при этом начинаются судороги. Они ничего не
едят и не пьют.
    Котята сдохли через три дня. Гарбер рассказал, что они все это время
провели стоя на передних лапах.
    С тех пор Модест Фомич перестал увлекаться дрессировкой животных.
Аквариум с рыбками и попугая он подарил соседским детям.
    Его часто ночью преследует один и тот же сон: истощенные младенцы в
распашонках исступленно решающие дифференциальные уравнения.
    Он ежедневно появляется в "клубе пенсионеров" где до вечера играет в
домино.
    В середине дня обычно появляется Гарбер, направляющийся к столикам с
шахматами.
    Увидя друг друга, они с Никулиным холодно раскланиваются.






Экзамен



ужно было сдавать экзамен по английскому языку, и это приводило меня в
смятение.
    Я совершенно лишен способности к языкам. Особенно трудно дается мне
заучивание слов. Впрочем, с правилами грамматики дело обстоит не лучше,
особенно когда речь идет об исключениях, а их, как известно, в английском
языке более чем достаточно.
    День экзамена неуклонно приближался, и чем больше я зубрил, тем меньше
оставалось в памяти.
Трудно перечислить все ухищрения, к которым я прибегал: то повторял задания
непосредственно перед сном, то твердил их утром в постели. В конце концов я
начал рифмовать английские слова с русскими, и дело немного продвинулось.
    - Мы пойдем сегодня в лес?
    - Иес.
    - Или может все равно?
    - Но.
    - Так вставай же поскорей!
    - Тудей.
    К сожалению, дальнейшее развитие этого многообещающего метода
ограничивалось моими поэтическими способностями.
    Я уже потерял всякую надежду, когда случай свел меня с молодым
аспирантом, занимающимся вопросами психологии обучения.
    Достаточно было краткого разговора с ним, чтобы понять, как безрассудно
я тратил драгоценное время перед экзаменом.
    - Проблема, перед которой вы стали в тупик, - сказал он, глядя на меня
сквозь очки с толстыми стеклами, - не нова. Человеческая память не может
считаться неограниченной. Это усугубляется еще тем, что мы чрезмерно
перегружаем участки мозга, в которых концентрируются сознательно
приобретенные понятия. Чем больше усложняются окружающие нас условия, чем
обширнее становится объем необходимых нам знаний, тем труднее заучивается
то, что не может быть вызвано из недр памяти при помощи ассоциаций. Я
думаю, что чем дальше пойдут в своем развитии люди, тем труднее они будут
усваивать понятия, требующие механического запоминания и не связанные с уже
приобретенными понятиями.
    Теперь моя неспособность к языкам получила теоретическое обоснование.
Может быть, это меня и утешило бы, если бы не приближающийся экзамен.
    - Что же все-таки делать, если необходимо заучивать слова?
    - О! Для этого существуют неограниченные возможности! Я уже говорил
вам, что мы недостаточно рационально используем наш мозг. Человек
совершенно не пользуется при обучении подсознательными разделами своей
памяти. Знаете ли вы, что за несколько минут внушения в состоянии гипноза
можно усвоить на всю жизнь в десятки раз больше знаний, чем за многие часы
самой яростной зубрежки?
    - Я об этом слышал, но, насколько мне известно, еще нигде не
функционируют гипнотические курсы иностранных языков. Я не могу ждать, пока
они появятся у нас в городе. У меня через две недели экзамен!
    - Этого и не требуется. Такие курсы вы можете организовать у себя на
дому. Больше того: вам не придется тратить время на заучивание слов и
грамматических правил. Все это будет происходить помимо вашей воли во сне.
    - Как во сне?
    - Очень просто. Состояние сна и гипноза сходны. В обоих случаях мы
имеем дело с разлитым торможением в коре головного мозга. Запишите то, что
вам нужно запомнить, на ленту магнитофона. При помощи нехитрого устройства,
подключаемого к будильнику, пусть ночью магнитофон включается на десять,
пятнадцать минут. Этого достаточно, чтобы выучить все, что угодно.
Наилучшее время для запоминания - от трех до четырех часов утра, когда мозг
достаточно отдохнул.
    Признаться, я был поражен. Просто удивительно, как такая простая идея
не пришла мне раньше в голову.
    - Ладно, ладно, - прервал он мои излияния, - благодарить будете потом.
Кстати, лучше всего, если то, что вам нужно запомнить, будет записано на
магнитофоне с вашего голоса.
    Самовнушение, как выяснилось, наиболее эффективно при использовании
этого метода.
    Покупка магнитофона не была предусмотрена нашим бюджетом, но нужно
отдать справедливость жене, она проявила полное понимание срочной
необходимости этого приобретения.
    На изготовление контактного устройства к будильнику ушло два дня.
    Наконец настал долгожданный вечер, когда я лег в постель, поставив
магнитофон на стул, придвинутый к изголовью.
    Полный надежд, я долго не мог уснуть.
    Проснулся я от ощущения, похожего на удар по затылку. Сначала мне
показалось, что в комнату ворвалось стадо быков. Пытаясь понять, откуда
идет этот дикий рев, я повернул выключатель и увидел бледное лицо жены,
сидевшей в кровати.
    "Кровать-э бед, стол - э тэбл, карандаш - э пэнсл" - надрывался чей-то
противный голос в магнитофоне.
    Я рассмеялся, вспомнив, что забыл вечером отрегулировать громкость.
    Первый опыт прошел неудачно, и до самого утра я не мог заснуть.
    На следующий день мы с женой подобрали тембр и силу звука и опытным
путем определили расстояние от кровати до магнитофона, необходимые для
внушения без перерыва сна.
    Было немногим больше двух часов ночи, когда я почувствовал, что кто-то
трясет меня за плечо.
    - Я не могу спать, - сказала плачущим голосом жена, - все время жду,
что он заговорит!
    Кое-как я ее успокоил, но оба мы лежали без сна, прислушиваясь к
тиканью будильника. Опыт снова не удался.
    Я не хочу перечислять все события последующих ночей. На четвертый день
жена переехала жить к матери. Я утешал себя мыслью, что все это временно и
моя семейная жизнь снова наладится после экзамена.
    Однако самое неприятное было впереди.
    Не проходило ни одной ночи без того, чтобы я не проснулся за пять минут
до включения магнитофона. Я хитрил сам с собой, меняя время срабатывания
контактов, но ничего не помогало.
    Тогда я прибег к люминалу. Приемы снотворного на ночь помогли, но не
очень. Теперь я просыпался при первых звуках своего голоса.
    Нужно было что-то предпринимать, и я отправился к очкастому аспиранту.
    Оказалось, что я зря не пришел к нему сразу. Волновавшие меня проблемы
давным-давно решены наукой.
    - Привычка спать в любых условиях, - сказал, посмеиваясь, аспирант, -
может быть выработана искусственно, как и любой другой условный рефлекс. Вы
не спите, потому что ваш мозг возбужден ожиданием включения магнитофона.
Попробуйте выработать на него положительный рефлекс. Не засыпайте до тех
пор, пока почувствуете непреодолимую тягу ко сну. После этого ложитесь,
включив магнитофон. Через несколько дней у вас образуется прочная временная
связь, и после этого можете спокойно приступать к обучению.
    Он был совершенно прав. Уже через три дня я преспокойно спал при
включенном магнитофоне.
    До экзамена оставалось совсем немного времени, но я чувствовал, что
уроки идут мне на пользу. Мой лексикон непрерывно пополнялся.
    Наконец настал решающий день. Нужно сказать, что я предстал перед
экзаменаторами во всеоружии.
    Я пробежал глазами предложенный мне текст и совершенно спокойно ожидал,
пока мой товарищ закончит чтение технической статьи. Приобретенные
подсознательные знания языка помогали мне обнаруживать неправильности в его
произношении, которых я бы уже не допустил.
    К сожалению, я не сдал экзамена.
    Это был единственный случай в практике экзаменаторов, когда студент
заснул у них на глазах.
    Больше того: мне пришлось бросить изучение английского языка и заняться
французским, потому что звуки английской речи каждый раз меня усыпляют.
    Я снова перешел на старый метод:
    - Кто принес вам монпансье?
    - Месье.
    - Разрешите поцелуй?
    - Уй.
    Однако дело продвигается очень медленно, значительно медленнее, чем
хотелось бы.
    Умоляю: если кто-нибудь знаком с каким-либо новым способом изучения
языков, напишите мне!






Путешествие в Ничто


рошло уже пять лет со времени моей последней встречи с профессором
Берестовским. Думаю, что я был единственным человеком, к которому он питал
какое-то доверие. Впрочем, слово "доверие" здесь очень мало подходит. Я
просто был ему очень нужен для осуществления его фантастических планов.
    Ему было необходимо иметь беспристрастного свидетеля, чтобы ослепить
своих скептических коллег фейерверком необычайных фактов, подтверждающих
его превосходство перед ними. Мне кажется, что ни о чем другом он не думал.
Ради этого он не остановился бы ни перед чем, даже если бы ему пришлось
прибегнуть к самой вульгарной мистификации. Говорят, что в таких делах он
был мастером.
    Честно говоря, я до сих пор не уверен в том, что невольно не стал
соучастником научного шарлатанства, и если что-нибудь и свидетельствует о
научной добросовестности Берестовского, то только обстоятельства его
смерти.
    Мне очень трудно разобраться во всем, так как я не физик, и многое из
того, что говорил мне Берестовский, было для меня просто непонятно. Что же
касается того, что я видел сам, то это могло быть простои галлюцинацией,
особенно учитывая состояние, в котором я тогда находился.
Обо всем этом я должен предупредить читателей раньше, чем приступлю к
последовательному изложению истории моего участия в опыте Берестовского.
    С профессором Берестовским я познакомился во время своего летнего
отпуска. Его дача, в которой он жил круглый год, стояла на самом краю
небольшого дачного поселка. Это было мрачное, запущенное двухэтажное
здание, обнесенное высоким забором.
    В поселке много говорили о Берестовском. Рассказывали о его нелюдимом
характере, вспышках ярости, во время которых он совершенно терял власть над
собой и осыпал всех встречных грубой бранью. Говорили о том, что его уходу
на пенсию предшествовал какой то крупный скандал в университете, где он
преподавал физику.
    Жил он один, довольствуясь компанией овчарки. Иногда он появлялся в
поселковом магазине, совал продавщице список необходимых ему продуктов,
сумку и деньги, насупившись, ждал, пока ему не упакуют заказанное. С
соседями он не заводил знакомств и никогда ни с кем не здоровался.
Впрочем, я тоже мало интересовался жителями поселка, так как все свое время
посвящал рыбной ловле. Мне удалось отыскать в двух километрах по течению
реки небольшой проток, куда я ежедневно приходил утром с удочками. Если
клев был хороший, то я просиживал там до вечерней зари.
    Однажды утром я обнаружил, что мое излюбленное место под ивой, где так
хорошо клевали пескари, занято. Потеря насиженного места всегда очень
неприятна для рыбака, но выхода не было, и я уселся поблизости, с
неудовольствием наблюдая незваным компаньоном. Это был старик в потертом
вельветовом костюме. Из-под надвинутой на глаза соломенной шляпы торчал
длинный нос и неопрятного вида рыжие усы. Обладатель усов, по-видимому,
совершенно не интересовался поплавками и, казалось, спал, прислонившись
спиной к дереву.
    Мое новое место было неудачно во всех отношениях. Не говоря уже о том,
что я оказался на солнцепеке, дно было травянистым, и я два раза вынужден
был лазить в воду, чтобы отцепить запутавшиеся крючки. Клевало плохо, и
утро можно было считать потерянным. Бросив негодующий взгляд на пришельца,
я смотал удочки и отправился домой.
    На следующий день я пришел на час раньше обычного, надеясь снова занять
свое прежнее место. Несмотря на то, что было всего шесть часов утра, рыжие
усы уже торчали под деревом. Самым возмутительным было то, что старик опять
спал, бросив удочки на произвол судьбы. Я проторчал на реке до самого
вечера, рассчитывая на то, что старик проснется и уйдет домой. Напрасные
надежды! За весь день он только один раз открыл глаза, чтобы вытащить
удочку, снять с крючка неизвестно как попавшую туда рыбу, бросить ее в воду
и снова закинуть удочку без наживки.
    Так продолжалось несколько дней.
    Наконец, однажды утром, я нарушил рыболовную традицию и уселся рядом с
ним. При этом он открыл глаза, высморкался на траву, но даже не посмотрел в
мою сторону.
    Часа два я внимательно наблюдал за поплавками, но рыба не клевала.
Решив переждать полдень, я открыл принесенный с собой журнал и углубился в
чтение статьи о тунгусском метеорите.
    Внезапно кто-то вырвал журнал из моих рук. Подняв глаза, я увидел
старика. Это было уже больше, чем я мог выдержать.
    - Не кажется ли вам... - начал я, но в это время старик, швырнув журнал
в воду, очень внятно произнес: "Кретин!" - и снова, откинувшись, закрыл
глаза.
    Все это было настолько необычным, что я растерялся. Собрав удочки, я
направился домой, дав себе слово завтра же найти другое место на реке, куда
не ходят удить рыбу сумасшедшие.
    К моему удивлению, старик тоже поднялся и, оставив удочки на берегу,
пошел рядом со мной, громко сопя.
    - Статейка-то дрянь, - внезапно сказал он, - туда ей и дорога.
    - Простите, - ответил я. - Я вас не знаю, и вообще мне кажется, что
ваше поведение...
    - Я Берестовский, - перебил он меня, - и кое-что в этом понимаю.
    Я с любопытством посмотрел на него.
    "Вот он значит какой, - подумал я. - Нечего сказать, хорош гусь!".
    Некоторое время мы шли молча.
    - Только болван способен предположить, - сказал он, - что в нашем
пространстве могут присутствовать ощутимые количества антиматерии.
    - Мне кажется, что в статье говорилось о болиде из антивещества,
прилетевшем в нашу атмосферу из глубин пространства, так что речь идет не о
нашем пространстве, - раздраженно ответил я, - во всяком случае, это не
повод кидать журнал в воду.
    - Когда я говорю о нашем пространстве, - сказал он, - я подразумеваю
нечто другое, что, впрочем, недоступно вашему пониманию.
    - Я журналист, а не физик, - сказал я, - и меня вполне устраивают те
представления, которые я получаю при чтении научно-популярной литературы.
Для более углубленных представлений у меня нет достаточной подготовки.
    - Чепуха! Абсурд! - закричал он вдруг, затопав ногами. - Если бы в вас
вдолбили всю кучу глупостей, которую принято называть нормальной
физико-математической подготовкой, то об углубленных представлениях вам бы
и мечтать не приходилось. Вы бы ничем не отличались от ученых ослов,
умственных недоносков и начетчиков, именующих себя знатоками физики!
Впрочем, - добавил он неожиданно спокойно, - вы журналист. Я мало знаком с
людьми вашей профессии, но всегда предполагал, что журналисты способны
точно описывать то, что они видят. Скажите, если бы вам пришлось увидеть
нечто такое, что недоступно человеческому воображению, сумели бы вы это
описать с достаточной точностью?
    - Вопрос слишком необычный для того, чтобы на него сразу ответить, -
сказал я, подумав. - Человеческое воображение не может представить себе
ничего такого, что бы не состояло из известных уже понятий. В этом
отношении верхом воображения считается изображение белого дракона, принятое
у китайцев и представляющее собой белое поле, на котором ничего не
нарисовано. Заранее представить себе то, чего никто не видел, невозможно, и
я просто затрудняюсь ответить на ваш вопрос.
    - При известном воображении можно представить себе белого дракона
черным, - сказал он и, повернувшись, пошел обратно к реке.

*    *    *
    На следующий день я был в городе.
    Закончив дела, я зашел позавтракать в кафе, и первый, кого я там
увидел, был мой школьный товарищ, с которым мы не виделись двадцать лет. Мы
сразу узнали друг друга и больше часа поминутно восклицали: "А помнишь?!".
    Когда были перебраны все школьные происшествия и выяснена судьба
большинства наших друзей, приятель посмотрел на часы и ахнул. Оказалось,
что он опоздал на семинар по теоретической физике, ради которого он сюда
приехал.
    - Ничего не поделаешь, - сказал он, - мой доклад завтра, а сегодня,
видно, сама судьба велела нам распить еще одну бутылку.
    - Кстати, - спросил я, - тебе, как физику, что-нибудь говорит фамилия
профессора Берестовского?
    - Узнаю повадки журналиста, - засмеялся он. - Для физиков эта фамилия
почти анекдотична, зато для журналиста она сущий клад. В последнее время
делаются неоднократные попытки вульгаризировать основные представления
современной физики. Здесь для вашего брата раздолье. Берестовский же сам
представляет собой вульгаризованный тип ученого-физика. Впрочем, я
неправильно выразился. Берестовский, может быть, и физик. Он хорошо знает
все, о чем пишется в специальных журналах, неплохой лектор, но он не
ученый. Его собственные идеи абсурдны и бездоказательны. Научные гипотезы,
которые он высыпает из рога изобилия своей фантазии, спекулятивны. Он
всегда работает в тех областях, где фактов так мало и они настолько
разрозненны, что ни один уважающий себя ученый не рискует обобщать их
теорией. Он никогда не публикует результатов своих экспериментальных работ
и ведет их в полном одиночестве в лаборатории, где парит дух средневекового
алхимика. Если бы Берестовский был писателем, художником, композитором, то
его неудержимая фантазия и темперамент наверняка принесли бы ему славу, но
в науке он остается просто фантазером. Кстати, и в университете его
попросили уйти на пенсию, так как в лекциях, которые он читал, студенты не
могли понять, где кончается обязательный курс, а где начинаются фантазии
Берестовского.
    - А разве ты не считаешь фантазию обязательным элементом научного
творчества? - спросил я.
    - Фантазия фантазии рознь, - ответил он с явным раздражением. -
Эйнштейн тоже фантазировал, когда создавал теорию относительности. Но это
была строгая, научная фантазия, окрыляющая ученого, а не уводящая его на
грань метафизики. Сейчас другое время. В нашем распоряжении столько
необъяснимых явлений, что даже дурак может фантазировать на научные темы. В
конце прошлого столетия было все проще: механика Ньютона и теория поля
Максвелла, казалось, объясняли все явления. Сейчас же мы теряемся перед
лавиной открытий. Даже элементарные частицы представляются нам бесконечно
сложными структурами. Обобщающей теории нет, и вот субъекты, вроде
Берестовского, этим и пользуются, наводняя науку нелепыми гипотезами.
    - И все же, - сказал я, - твоя уничтожающая характеристика не помешала
Берестовскому стать профессором?
    - Не только профессором, но и доктором физико-математических наук. Но
каким извилистым путем! Кстати, если ты им так интересуешься, я могу тебе
кое-что рассказать.
    В 1902 году Берестовский окончил историко-филологический факультет
Петербургского университета. Специализировался он по каким-то индийским
наречиям и вскоре после окончания уехал в Индию. Чем он занимался в течение
нескольких лет, никому не известно. Говорят, что он изучал мистическое
учение йогов и в совершенстве овладел искусством массового гипноза. Эти
способности он демонстрировал дважды, причем в самой скандальной форме. В
1912 году после окончания физико-математического факультета Геттингенского
университета, уже будучи приват-доцентом, во время лекции он о чем-то
задумался и, присев к столу, начал выводить на бумаге какие-то уравнения.
Предоставленная самой себе, аудитория зашумела. Тогда Берестовский встал,
сделал несколько пассов руками, и пораженные студенты увидели на кафедре
носорога, спокойно читающего им лекцию, которую прошлый раз читал им
Берестовский. Профессор же как ни в чем не бывало продолжал писать за
столом.
    Лет десять тому назад он защищал докторскую диссертацию на весьма
почтенном Ученом совете.
Уже после краткого введения на лицах присутствующих отразилось недоумение,
вызванное экстравагантными гипотезами диссертанта. Чувствуя, что назревает
скандал, Берестовский попросту усыпил членов совета. Когда защита
кончилась, ни один из присутствовавших не хотел сознаться, что проспал все
время, и диссертацию сплавили другому Ученому совету.
    - И все же он получил докторскую степень? - спросил я.
    - Ни одна диссертация не вызывала столько споров, сколько эта. Она
трижды подвергалась экспертизе. В конце концов, ученую степень ему
присудили не за содержание диссертации, а за совершенно изумительный
математический метод, изобретенный им для доказательства своих более чем
спорных предположений. Оказалось, что этот метод абсолютно незаменим при
решении некоторых уравнений волновой механики. Вообще я думаю, что
Берестовский мог бы стать крупным математиком. В этой области он очень
силен, но считает себя прирожденным физиком.
    Было уже поздно, и я, проводив своего приятеля до гостиницы, поспешил
на поезд.

*    *    *
    Два дня я не был на реке, так как плохо себя чувствовал.
    На третий день я услыхал в сенях какой-то топот и сопение,
перемежающееся с бормотанием и приглушенными ругательствами. Встав с
постели, я вышел в сени и увидел там Берестовского, сидящего на полу и
вытряхивающего песок из ботинка. Он был настолько поглощен этим занятием,
что не обратил на меня никакого внимания. Натянув ботинки, он зашел ко мне
в комнату и бесцеремонно уселся на кровать. Я стоял, ожидая, что будет
дальше.
    - Когда я говорю о пространстве, - сказал он, как бы продолжая начатый
разговор, - то я подразумеваю под этим не геометрическое пространство
Евклида, а реальное пространство, наделенное физическими свойствами. Оно
отличается от геометрического прежде всего тем, что существует во времени.
Это пространство может менять свою форму, плотность, обладает в некотором
роде упругостью своих свойств, наконец, оно насыщено электромагнитными и
гравитационными полями и является носителем материи. Трудно сказать, что
более материально: пространство или то, что мы привыкли подразумевать под
словом "материя". Но самое главное это то, что реальное пространство может
существовать и не существовать одновременно.
    - Простите, как это существовать и не существовать одновременно? -
спросил я. - По-видимому, мой мозг недостаточно изощрен, чтобы воспринимать
подобные идеи.
    - Вот именно, - ответил он, потирая руки, - все дело в мозге. Вы сами
говорили о том, что мы не можем представить себе ничего такого, что бы не
было комбинацией уже знакомых нам образов и понятий. Для современной физики
эти понятия непригодны. Чтобы хоть что-нибудь понять, мы вынуждены
прибегать к аналогиям, черпаемым из известных нам представлений. Однако это
не всегда то, что мы хотели бы представить себе. Можно изложить содержание
музыкального произведения словами, но попробуйте растолковать глухому от
рождения, что такое музыка. Даже если он прочтет сотню либретто, само
понятие музыки останется для него непостижимым.
    - И вы все-таки решили попробовать? - спросил я.
    - Как раз то, о чем мы с вами пока говорили, относится к категории
легко усваиваемых понятий, - ответил он - Пространство существует и не
существует одновременно потому, что само время прерывно. Гораздо труднее
было бы представить себе пространство без времени, чем одновременно
отсутствие того и другого.
    - Вы думаете, что, говоря о прерывности времени, вы облегчили понимание
ваших софизмов о пространстве? - спросил я.
    Он с яростью взглянул на меня. По-видимому, слово "софизмы" его задело.
    - Начнем с другой стороны, - сказал он неожиданно спокойно. - Вы
что-нибудь слыхали о квантах?
    - Кое-что слыхал, - ответил я. - Квант - это неделимая порция энергии,
которую может поглощать или испускать электрон, перескакивая с одной орбиты
на другую.
    - Так вот, известно ли вам, что никто еще не наблюдал электрон в
состоянии перехода с одной орбиты на другую? Больше того, теоретически
доказано, что электрон в атоме в этом состоянии никогда не бывает. Он
существует только на определенных орбитах. В состоянии перехода электрона
нет. Правильнее говорить, что электрон возникает, а не существует. Теперь
представьте себе, что в системе электрона ведется отсчет времени. Что
происходит с этим временем, пока совершается переход электрона с одной
орбиты на другую?
    - Не знаю, - сказал я, - трудно сказать, раз самой системы, в которой
ведется отсчет, не существует.
    - Не существует системы, значит, не существует в этой системе ничего:
ни времени, ни пространства, ни движения, ни наконец того, что мы в этой
системе привыкли считать материей. Как бы долго, по нашим понятиям, не
совершался этот переход через ничто, он не может быть обнаружен в самой
системе, так как после возникновения системы время продолжает в ней течь
так же, как и до ее исчезновения.
    - Однако, с нашей точки зрения, часть пространства внутри атома не
исчезает в момент перехода электрона с одной орбиты на другую? - спросил я.
    - Конечно, нет, - ответил он. - Я очень упростил картину для того,
чтобы вам было легче понять, что такое прерывность существования всей нашей
системы в целом.
    - Простите, о какой системе вы говорите? - спросил я недоуменно.
    - Ну вот всего этого, - сделал он небрежный жест рукой, - словом всего,
что мы подразумеваем под словом "вселенная". Все, что нас окружает,
подчинено одному общему ритму существования.
    Некоторое время я молчал, ошеломленный не столько оригинальностью того,
что он говорил, сколько его небрежным тоном. Казалось, что он рассказывал о
давно приевшихся ему вещах.
    - Что же существует в то время, когда ничего не существует? - с трудом
выдавил я из себя корявую фразу.
    - Существует другое время, другое пространство, другая материя.
    - Какие? - спросил я, пытаясь осмыслить все, что он говорил.
    - Антиматерия, антивремя, антипространство, - ответил он. - Только то,
что мы называем энергией, остается более или менее общим для обеих систем;
энергия - это единственное связующее звено между ними, так как является
результатом их взаимодействия.
    - Какое же может быть взаимодействие, когда обе системы существуют
разновременно?
    - Я ждал этого вопроса, - усмехнулся профессор, - он доказывает еще раз
вашу неосведомленность в самых элементарных вещах. Когда мы говорим об
одной молекуле, мы никогда не можем предсказать заранее ее поведение в
строго заданных условиях. Физические законы справедливы только для больших
ансамблей частиц, потому что носят статистический характер. Единый ритм
существования нашей системы вовсе не означает того, что какое-то количество
атомов не выпадает из этого ритма и не оказывается выброшенным в
антипространство. Аналогичные процессы идут в антимире. Неисчерпаемые
запасы энергии, которыми располагает наша вселенная, есть не что иное, как
результат аннигиляции антивещества с нашей материей. Следовало бы ожидать,
что, так как знак заряда, направление спина, знак магнитного момента,
различающие вещество от антивещества, равновероятны, во вселенной должно
было бы находиться одинаковое количество материи и антиматерии с одинаковой
плотностью распределения в пространстве. Это неизбежно привело бы к их
аннигиляции с чудовищным выделением энергии. Если даже предположить, что из
выделившейся при этом энергии впоследствии вновь могла образоваться
материя, то опять-таки вероятность образования антиматерии была такой же,
как и обычной материи, а они немедленно вновь бы аннигилировали. В
результате, наша вселенная представляла бы собой непрерывно взрывающуюся
субстанцию. На самом деле этого нет, и частицы антивещества в чистом виде
обнаруживаются в нашем мире в пренебрежимо малых количествах и только при
энергиях очень высоких уровней, когда кривизна пространства и связанный с
ней ритм временных процессов меняются.
    Некоторое время мы молчали. Чувствовалось, что Берестовский хочет о
чем-то спросить, но не решается. Такая нерешительность настолько
противоречила создавшемуся у меня представлению о Берестовском, что я
невольно захотел ему помочь. Впрочем, может быть, тогда я просто искал
способа побыстрее от него избавиться. Обилие непривычных понятий,
преподнесенных мне профессором, очень меня утомило.
    - Мне кажется, - сказал я, - что, идя ко мне, вы имели какую-то
определенную цель. Можете говорить со мной откровенно.
    - Конечно, имел, - ответил он, - однако вы еще недостаточно
подготовлены для серьезного разговора. Кроме того, по-видимому, вы
утомлены. Некоторые элементарные понятия, о которых я вам говорил, еще не
нашли места в вашем сознании. То, что принято называть здравым смыслом,
противится их усвоению. Пройдет несколько дней, и все это уляжется. Я вам
дам знать о дне нашей следующей встречи.
    Берестовский встал и, не прощаясь, вышел.

*    *    *
    Несколько дней шел дождь, и я почти не выходил из дома. Сказать по
правде, мне совершенно не хотелось встречаться с Берестовским. Что-то было
в нем вызывающее антипатию. Не могу сказать, что именно. Скорее всего,
превосходство, с которым он взирал на меня. Я не сомневался в том, что в
его планах я должен был играть какую-то роль. При этом он ко мне
присматривался, как присматриваются к вещи, которую собираются купить в
магазине. Кажется, он не сомневался в том, что если я ему подойду, то
вопрос будет решен независимо от моей воли.
    Вместе с тем я много раз мысленно возвращался к нашему последнему
разговору. Как это ни странно, то, о чем мне говорил Берестовский,
приобретало для меня все больший и больший интерес. Подсознательно я думал
об этом все время. У меня даже появилось подозрение, не являюсь ли я
объектом гипнотических экспериментов профессора-брахмана.
    На четвертый день я вышел, чтобы купить папирос.
    У входа в магазин я столкнулся с Берестовским.
    - Я пришел за вами, - сказал он, смотря по обыкновению куда-то вбок.
    - А вы были уверены, что я приду? - спросил я.
    - Конечно, потому что я вас вызывал, - ответил он, - пойдемте.
    Я безвольно поплелся за Берестовским. Подойдя к своему дому, профессор
вынул связку ключей и долго манипулировал ими у небольшой двери в заборе.
Наконец дверь открылась.
    - Входите, - сказал он.
    То, что произошло дальше, было похоже на дурной сон. Я почувствовал
толчок, все предметы перед глазами покатились куда-то вниз, и я оказался
лежащим на земле. Острые зубы сжимали мне горло.
    - Назад, Рекс! - крикнул Берестовский, и огромная овчарка, рыча и
огрызаясь, направилась к дому.
    - Я допустил оплошность, - сказал Берестовский, невозмутимо наблюдая,
как я поднимаюсь на ноги, - было бы очень некстати, если бы он вас загрыз
именно тогда, когда вы мне нужны.
    Странным было то, что его слова меня не возмутили. Какая-то тупая
покорность овладела мной.
    Мы стояли посредине двора, напоминающего свалку. Кучи каких-то
исковерканных аппаратов и приборов валялись там, где некогда были газоны. В
центре двора стояло несколько трансформаторных будок.
    - Попортил я им всем крови, пока они поставили мне эти трансформаторы,
- сказал самодовольно Берестовский. - Впрочем, для меня эти мощности
смехотворно малы. Мне нужны миллиарды киловатт, так что максимум, на что
можно использовать эти трансформаторы, - зарядка конденсаторов. Основные
количества энергии, необходимой для моих опытов, мне приходится добывать
самому. В этом я, слава богу, не ограничен.
    Мы вошли в дом. Дневной свет слабо пробивался через щели в закрытых
ставнях. Однако Берестовский подошел к окну и задернул плотную штору. После
этого он зажег свет.
    "Лаборатория средневекового алхимика", - невольно вспомнил я слова
своего приятеля.
    Хаотическое нагромождение причудливого вида аппаратов, проводов и
высоковольтных изоляторов делало передвижение по лаборатории почти
невозможным. В самой их гуще стояло два авиационных кресла.
    Взяв меня за локоть и ловко лавируя между препятствиями, Берестовский
подвел меня к одному из кресел и усадил.
    - Теперь мы можем продолжить наш разговор, - сказал он, усаживаясь во
второе кресло.
    Некоторое время он молчал, напряженно думая о чем-то, потом неожиданно
спросил:
    - Вероятно, на Земле нет такого журналиста, который не мечтал бы первым
попасть в космос?
    - Не собираетесь ли вы предложить мне стать космонавтом? - спросил я,
удивленный его словами.
    - Ничуть, - сказал он, усмехаясь. - Даже самые отдаленные области
космоса представляют собой не больше, чем задворки нашей вселенной.
Человеческое воображение их давно обсосало и обслюнявило. То, что я вам
действительно хочу предложить, правильнее всего было бы назвать
путешествием в Ничто. Туда, куда не проникала даже человеческая фантазия,
способная представить себе белого дракона в виде чистого листа бумаги.
Короче говоря, я намерен показать вам не самого дракона, а его антипода, с
тем чтобы вы потом поведали человечеству, как он выглядит.
    - Неужели вы имеете в виду ваш гипотетический антимир?
    - Я бы мог вас отправить и туда, но вернуться оттуда вы бы уже не
смогли. Ваше пребывание там ознаменовалось бы некоторым уменьшением
энтропии системы из-за возрастания энергетического потенциала, а вы сами бы
представляли собой не больше чем мощную вспышку излучения. Все ваши семь с
половиной технических единиц массы целиком превратились бы в энергию
недоступного нам антимира. Это меня не устраивает. Вы мне будете нужны
здесь, как живой свидетель самого фантастического эксперимента, на который
способен человеческий гений. Мне эти научные кастраты все равно не поверят.
    Несколько минут он, яростно сопя, пел, потом сказал:
    - Представляете ли вы себе, что время в антимире несовместимо с нашим
потому, что течет в обратном направлении?
    - Я не могу себе этого представить.
    - Конечно, это не следует понимать так, что все процессы там начинаются
с конца, а кончаются началом. Придется снова прибегнуть к аналогии.
Посмотрите на себя в зеркало. У вас ведь не возникает сомнений, что перед
вами ваше собственное изображение. Однако, если вы вглядитесь внимательно,
то обнаружите, что ничего общего с вами это изображение не имеет. У
человека, которого вы видите в зеркале, сердце с правой стороны, а печень -
с левой. Вы бреетесь правой рукой, а ваше изображение проделывает это
левой. Вы делаете движение рукой вправо, а оно повторяет его влево. Но
самое удивительное, что никакими переносами в пространстве вы не можете
совместить зеркальное изображение с его оригиналом. То же самое происходит
с временем в антимире. Оно является как бы зеркальным отображением нашего
времени. Поэтому если изобразить наше время в виде вектора, то антивремя
будет выражаться вектором, противоположно направленным. Это же справедливо
и для выражения пространственных представлений одного мира в другом.
    - Кажется, я понимаю, - сказал я, - но как возможны переходы из
пространства в антипространство?
    Берестовский вынул из кармана лист бумаги, оторвал от нее узкую полосу
и показал мне.
    - Представьте себе, - сказал он, - что на поверхности этой полоски
бумаги находится муравей. Он расположен на ней ногами вниз. Торцы полоски
смазаны клеем так, что муравей по ним ползти не может. Муравью необходимо
переползти на нижнюю поверхность бумаги, заняв положение ногами вверх. Как
вы думаете, может ли он это сделать?
    - Конечно, нет, если путь через торцы для него закрыт, - ответил я, не
раздумывая.
    - Теперь смотрите, - сказал он, скручивая бумагу один раз вдоль оси и
скрепляя ее таким образом, что образовалось кольцо. - Перед вами одна из
удивительнейших фигур - кольцо Мебиуса. Изменилась не только форма бумажной
полосы, но и ее свойства. То, что раньше не удавалось муравью, теперь стало
для него вполне доступным. Смотрите внимательно за карандашом.
    Отметив на верхней стороне кольца точку, Берестовский повел грифель
вдоль полосы. К моему удивлению, карандаш закончил свое движение под
отмеченной точкой с другой стороны бумаги.
    - Это опять грубая аналогия, - сказал Берестовский, пряча карандаш в
карман, - но нечто подобное возможно и в реальных пространствах. Только там
все это гораздо сложнее. Мы можем менять кривизну пространства, однако
опять-таки это не геометрическая кривизна, а определенное изменение
временно-пространственных соотношений системы. Если положение муравья
ногами вниз уподобить времени нашей системы, а ногами вверх - времени
антисистемы, то, наблюдая передвижение муравья по кольцу Мебиуса, мы можем
отметить точку, в которой он будет расположен ногами вбок. Эта точка, если
продолжать аналогию со временем, будет характеризоваться вектором,
перпендикулярным к обоим векторам времени. Иначе говоря, если время нашей
системы изображено вектором, направленным слева направо, а антивремя справа
налево, то время в точке перехода изобразится вектором, идущим сверху вниз
или снизу вверх. Направление вектора времени и будет определять кривизну
пространства. Анализ показывает, что таких точек перехода должно быть не
менее двух. Однако это опять упрощение. Правильнее было бы представить себе
переход как непрерывное изменение вектора времени, а текущий вектор времени
уподоблять радиус-вектору сложной суперпространственной кривой, имеющей
нечто общее со свойствами кольца Мебиуса. То, что я хотел вам предложить,
это пока всего небольшая прогулка вдвоем вдоль небольшого участка этой
кривой.
    Я слушал Берестовского с закрытыми глазами. Все тело обмякло, и я не
чувствовал себя в силах ни шевельнуться, ни чем более возражать ему.
Казалось, все, что происходит вокруг, существует отдельно от меня. Только
хриплый голос Берестовского доносится откуда то издалека.
    - Сколько времени это должно продлиться? - скорее подумал я, чем
сказал.
    - По нашему земному времени, не больше тысячной доли секунды, ровно
столько, сколько требуется для разряда конденсаторов установки. Что же
касается времени, в котором мы с вами будем существовать, то оно не может
быть выражено в доступных нам понятиях, так как вектор времени будет
непрерывно вращаться.
    - Я не буду участвовать в ваших дурацких опытах! - сказал я громко. Мои
слова как бы разорвали охватывавшую меня пелену истомы. - Мне вполне
достаточно той галиматьи, которую вы мне преподносите. Я ею сыт по горло!
    - Вы не можете не участвовать в опыте, - спокойно ответил Берестовский,
- потому что он уже начался. Посмотрите внимательно вокруг.
    Вначале я ничего особенного не заметил, если не считать легкой дымки,
окутывавшей отдаленные предметы в лаборатории. Затем мне показалось, что
все находящееся за пределами кресел, в которых мы сидели, странным образом
меняет свою форму. Сглаживались острые углы, изменялось соотношение
размеров. Все сокращалось в одном направлении и вытягивалось в других
направлениях. Вещи теряли присущий им цвет и окрашивались в светло розовые
тона. Поле зрения не ограничивалось больше стенами лаборатории. Я видел
весь наш поселок, фигурки людей, застывших в самых разнообразных позах, и
яркие звезды в небе. Все становилось прозрачным.
    Я сделал движение, чтобы встать с кресла, но меня остановил голос
Берестовского:
    - Не вздумайте двигаться! Сейчас любое перемещение в пространстве
грозит катастрофой. Та комбинация полей, в которой мы существуем, имеет
очень быстро убывающий градиент. Вне этой комбинации... Впрочем, у меня нет
времени сейчас все это объяснять. Внимательно смотрите!
    Я снова откинулся на спинку кресла. Теперь уже искаженные образы
привычного мне мира возникали и исчезали, повинуясь какому-то постепенно
замедляющемуся ритму. Это было похоже на смену кадров в кино, однако всякое
движение в появляющихся изображениях отсутствовало. Менялась форма
предметов, но все оставалось как бы навеки застывшим на месте. Я видел
людей на улицах с поднятой при ходьбе ногой. Окурок папиросы выплюнутый
мороженщиком, повис в воздухе у самого его рта. Все предметы казались
темно-красными.
    Мне очень трудно описать то, что я чувствовал. Представление о времени
было потеряно.         Исчезающие и появляющиеся изображения, казалось,
существовали и отсутствовали одновременно.
    Я отчетливо видел Берестовского, сидящего в кресле, части аппаратов,
нависших над нами, и все, что было заключено в небольшом пространстве,
окружавшем меня. Картины застывшего мира, где я раньше жил, чередовались с
какими-то фиолетовыми контурами, не вызывающими никаких конкретных
представлений Призрачные контуры не только окружали хорошо различимое
пространство, где я находился, но и существовали внутри него. Я видел, как
они пронизывали грузную фигуру Берестовского и даже, казалось, появлялись
во мне самом.
    Постепенно глаза привыкли к смене красного и фиолетового цветов, и я
начал различать в этих контурах какие то закономерности. Мне казалось, что
я вижу очертания причудливого здания.
    Одна из его стен проходила через плечо Берестовского и через мою
голову.
    Трудно сказать, что было дальше. Невыносимая боль пронзила все тело.
Казалось, что кто-то выдирает внутренности. Окружающее меня пространство
вспыхнуло ярким светом, и я потерял сознание.
    Первой пришла боль, вызвавшая у меня мысль о том, что я жив. Затем я
почувствовал запах горелых проводов и озона. Потом я открыл глаза.
Лаборатория была окутана дымом. Превозмогая боль, я подошел к креслу, в
котором, скорчившись, лежал Берестовский. Я взял его за голову, и он
застонал.
    - Пробой конденсаторов, - прохрипел он. - Случись это за точкой
перехода, все было бы кончено. Очевидно, нас выбросило назад по нижней
ветви кривой.
    Даже в полусознательном состоянии Берестовский оставался верен себе.
    Шатаясь, я вышел из лаборатории. Во дворе ко мне бросилась овчарка, но
внезапно, завыв и поджав хвост, кинулась от меня прочь.
    Я пробирался домой по улице, держась за заборы. Ноги подкашивались от
слабости. Редкие прохожие провожали меня удивленными взглядами.
    Войдя в комнату, я машинально подошел к зеркалу. Мое собственное
изображение показалось мне совершенно чужим. Кое-как добравшись до кровати,
я повалился на нее одетый и уснул.
    Когда я проснулся, у моей кровати сидел врач в белом халате. У
изголовья с встревоженным видом стояла хозяйка дачи.
    - Ну и поспали же вы, - сказал врач, - я уже думал о том, чтобы
отправить вас в больницу. Теперь все в порядке, но придется несколько дней
полежать в постели. Будете принимать вот эти капли. Все это результат
сильного переутомления. Кстати, вам говорили врачи, что у вас сердце с
правой стороны?
    Я отрицательно покачал головой.
    - Странно, что вы об этом не знали. Это не так уж часто встречающаяся
аномалия.
    - Хватит с меня всяких аномалий, - сказал я, поворачиваясь лицом к
стене, - благодарю покорно!
    Врач похлопал меня по плечу, что-то тихо сказал хозяйке и вышел. Я
снова заснул.
    ...Через несколько дней я получил по почте письмо от Берестовского. Он
писал о том, что из-за болезни не выходит из дома и просит меня к нему
зайти по очень важному делу.
    Я ему не ответил.
    Прошло еще несколько дней. Берестовский, казалось, оставил меня в
покое. Однако утром, в воскресенье, когда я собирался ехать в город,
какой-то насмерть перепуганный мальчишка принес мне клочок бумаги. Не успел
я его взять в руки, как посланец исчез.
    "Приходите немедленно. Я Вам расскажу. Это очень важно", - было
нацарапано карандашом на бумаге. Подписи не было, но я узнал характерный,
заваливающийся влево почерк Берестовского. Я бросил записку на землю и
пошел на вокзал.
    В городе мне пришлось задержаться на два дня, и все это время меня не
покидало какое-то тревожное чувство. Сказать по правде, я жалел о том, что
так грубо обошелся с Берестовским. Я представлял себе больного, одинокого
старика, с нетерпением ждущего моего прихода, и решил сразу же по
возвращении на дачу зайти его проведать.
    Прямо с поезда я направился к дому Берестовского. К моему удивлению,
дверь в заборе оказалась открытой, и около нее стоял милиционер.
    - Входить нельзя, - сказал он, загораживая мне проход.
    Я предъявил ему свое корреспондентское удостоверение.
    - Доложу следователю, - произнес он, козыряя, - подождите здесь.
    Через несколько минут он вернулся и сказал, чтобы я шел за ним.
    Первое, что бросилось мне в глаза во дворе, был труп овчарки.
    - Пришлось пристрелить, - сказал милиционер, - она никому не давала
войти.
    Мы зашли в лабораторию, вернее в то, что ею когда-то было.
    Центра лаборатории попросту не существовало. В полу зияла глубокая
воронка. Потолок в центре также отсутствовал. Та часть оборудования,
которая сохранилась, выглядела очень странно. Такой вид имеет кусок сахара,
если его некоторое время подержать в кипятке.
    Ко мне подошел молодой человек в штатском. Я понял, что это
следователь.
    - К сожалению, мы сейчас ничего не можем сообщить для печати, - сказал
он. - Все это очень похоже на последствия взрыва, однако взрыв такой силы
был бы слышен далеко за пределами поселка. Странно, что никто его не
слышал, даже ближайшие соседи. Мы так ничего бы и не узнали, если бы не вой
овчарки. Она выла, не переставая, двое суток.
    Я еще раз окинул взглядом остатки лаборатории и вышел на улицу, даже не
спросив о судьбе Берестовского. Мне было все ясно.
    "Взрыв произошел не здесь, а там, у антипода белого дракона", - подумал
я.

    Вот все, о чем я собирался написать. Кстати, я забыл упомянуть о том,
что врач, у которого я постоянно лечу зубы, готов поклясться, что коронка
на моем четвертом левом зубе была им собственноручно поставлена на этот же
зуб, но с правой стороны. Он говорит, что это единственный случай, когда
ему изменила профессиональная память, которой он так гордится.
    Вот уже пять лет, как я пишу левой рукой. Так мне удобней.





Под ногами Земля


















a последний час полета Эрли Мюллер изрыгнул столько проклятий, что если б
их вытянуть в цепочку, ее длина составила бы не меньше нескольких парсеков.
    Впрочем, его легко было понять. Планетарное горючее на исходе, никаких
сигналов, разрешающих посадку, а внизу - сплошной лес.
    Мне тоже было несладко, потому что земная ось оказалась ориентированной
относительно Солнца совсем не так, как ей бы следовало, и все расчеты
посадки, которые заблаговременно произвел анализатор, ни к черту не
годились.
    Арсену Циладзе повезло. Он сидел спиной к командиру за своим пультом и
не видел взглядов, которые бросал на нас Мюллер.
    - Сейчас, Эрли, - сказал я. - Протяни еще немного. Может быть, мне
удастся уточнить угол по Полярной звезде.
    - Хорошо, - сказал Мюллер, - протяну, только одолжи мне до завтра
триста тонн горючего. - Он привстал и рванул на себя рычаг пуска тормозного
двигателя.
     Я плохо помню, что было дальше, потому что совершенно не переношу
вибрации при посадках.
    Когда я снова начал соображать, наш "Поиск" уже покачивался на
посадочных амортизаторах.
    - Приехали, - сказал Эрли. Сплошная стена огня бушевала вокруг ракеты.
   Циладзе снял наушники и подошел к командиру.
    - Зря ты так, Эрли. Все-таки где-то должны же быть космодромы.
    - Ладно, - сказал Мюллер, - могло быть хуже, правда, Малыш?
    Я не ответил, потому что у меня началась икота.
    - Выпей воды, - сказал Эрли.
    - Пустяки, это нервное, - сказал я.
    Арсен включил наружное огнетушение. Фонтаны желтой пены вырвались из
бортовых сопел, сбивая пламя с горящих веток.
    - Как самочувствие, Малыш? - спросил Эрли. Я снова икнул несколько раз
подряд.
    - Перестань икать, - сказал он, - на всю жизнь все равно не наикаешься.
    - Что теперь? - спросил Арсен.
    - Газ. Пять часов. Выдержишь, Толик?
    - Попробую, - сказал я.
    - Лучше подождем. - Мне показалось, что Эрли даже обрадовался
предоставившейся возможности оттянуть дезинфекцию. - Ты пока приляг, а мы с
Арсеном побреемся.
    Арсен засопел. Предложить Циладзе сбрить бороду - все равно, что
просить павлина продать хвост.
    Эрли достал из ящика пульта принадлежности для бритья и кучу
всевозможных флаконов. Он всегда с большой торжественностью обставлял эту
процедуру.
    Я подумал, что командир нарочно откладывает момент выхода из ракеты,
чтобы дать нам возможность подумать о главном. В полете нам было не до
этого.
    - Нам торопиться некуда, - сказал он, разглядывая в зеркальце свой
подбородок, - нас сорок четыре столетия ждали, подождут еще.
    - Ждали! - сказал Циладзе. - Как бы не так. Нужны мы тут, как кошке
насморк.
    "Ага, началось", - подумал я.
    - А ты как считаешь, Малыш?
    - Нужны, - сказал я, - От таких экспонатов не откажется ни одна
цивилизация. Сразу - в музей. "А вот, дети, первобытные люди, населявшие
нашу планету в двадцать первом веке, а вот примитивные орудия, которыми они
пользовались: космический корабль с аннигиляционными двигателями и
планетарный робот-разведчик".
    - Так, так. Малыш. Ты про бороду еще скажи.
    - Скажу. "Обратите внимание на слабо развитые височные доли одного из
них и вспомните, что я вам рассказывала про эволюцию Хомо Сапиенс".
    "- Глупости! - сказал Эрли. - Человек не меняется с незапамятных
времен, и наши потомки в шестьдесят пятом столетии...
    - Человек не меняется, - перебил Арсен, - а человечество, в целом,
очень меняется, и техника идет вперед. Страшно представить, что они там
понавыдумывали за сорок четыре столетия.
    - Ладно, - сказал Мюллер, - разберемся и в технике. Давай-ка лучше газ.
    Я лежал на койке, повернувшись лицом к переборке. У меня было очень
скверно на душе. Я знал, что так и должно быть. В конце концов, мы на это
шли. Просто раньше у нас не было времени думать о всяких таких вещах. Не
будешь же размышлять о судьбах человечества, когда нужно, спасая свою
жизнь, бить лазерами гигантских пауков или взрывать плантации кровососущих
кактусов. В анабиозной ванне тоже не думают.
    Я повернулся на другой бок.
    - Не спишь, Малыш?
    Эрли лежал на спине. По выражению его лица я понял, что он думает о том
же.
    - Не спится. Скажи, Эрли, а мы, в самом деле, не покажемся им чем-то
вроде питекантропов?
    - Не думаю. Малыш. Сорок четыре столетия, конечно, очень большой срок,
но мы ведь тоже представители эры очень высокой цивилизации. Ты забываешь о
преемственности культур. Не казался же Аристотель нашим современникам
дикарем.
    Я невольно подумал, какой бы вид имел Аристотель, попади он на наш
"Поиск".
    - Ладно, - сказал я, - посмотрим.
    - Посмотрим, - сказал Эрли.
    Вероятно, я уснул, потому что, когда открыл глаза, Эрли возился с
пробами воздуха, взятыми из атмосферы, а Арсен копался во внутренностях
ПЛАРа.
    - Сними с него вооружение, - сказал Эрли, - тут ему воевать не с кем.
    - Нужно надеяться, - ответил Арсен.
    Мюллер засосал еще порцию воздуха.
    - Сейчас, мальчики, - сказал он, устанавливая колбу аппарат. - Еще одна
биологическая проба, и можно на волю.
    Я первый раз в жизни видел, как у Эрли тряслись руки.
    Наверное, я выглядел не лучше.
    Циладзе снял с ПЛАРа излучатель антипротонов и положил на пол рядом с
пулеметом. Лишенный средств поражения, наш Планетарный Разведчик приобрел
очень добродушный вид.
    - Робот идет первым, - сказал Мюллер, открывая люк. Перед самым выходом
я посмотрел на шкалу электронного календаря земного времени. Было
двенадцатое января 6416 года.

*    *    *
    Мы здорово напакостили при посадке. Со всех сторон ракету окружали
обгоревшие деревья, покрытые засохшей пеной.
    Было очень жарко.
    Арсен приложил ладонь к глазам и сквозь сжатые пальцы поглядел на
Солнце. Для этого ему пришлось упереть бороду прямо в небо.
    - Скажи, Эрли, куда ты сел? - спросил он.
    - Кажется, на Землю, - невозмутимо ответил Эрли.
    - Я понимаю, что не на Луну. Меня интересует широта, на которой мы
приземлились.
    Эрли пожал плечами.
    - Спроси у Малыша. Он изумительно рассчитывает посадки.
    Я безропотно проглотил то, что мне причиталось.
    - Где-то между тридцать пятой и тридцать восьмой параллелями, - сказал
я.
    Эрли усмехнулся, и я злорадно подумал, что пора брать реванш.
    - Если бы Эрли не торопился так с посадкой, - сказал я небрежным тоном,
- то он мог бы получить точные данные относительно нового положения земной
оси. Сейчас я могу только сказать, что она очень мало отличается от
перпендикуляра к плоскости эклиптики.
    Арсен свистнул.
    - Так, понятно, - сказал Эрли. - Вечное лето. Прости меня, Малыш, это
была глупая шутка. Ты действительно великолепный навигатор.
    Не знаю, насколько это было серьезно сказано, но я даже взмок, потому
что похвала Эрли для меня важнее всего на свете. Вообще, Эрли такой
человек, за которым я бы, не раздумывая, полез в любое пекло. Арсен тоже
хороший товарищ и очень смелый, но Эрли мне нравится больше.
    Циладзе растерянно оглянулся вокруг и неожиданно произнес патетическим
тоном:
    - Люди, которые были способны это совершить...
    - Знали, что они делают, - оборвал его Мюллер. Эрли терпеть не может,
когда кто-нибудь распускает сопли.
    - Интересно все-таки, где эти самые люди, - сказал я.
Пожарище кончилось, и мы шли по зеленой траве в густом лесу. Не знаю, дышал
ли я когда-нибудь таким восхитительным воздухом.
    Внезапно ПЛАР остановился и поднял руку. Впереди была поляна.
    Честное слово, я чуть было не разревелся, когда увидел этих парней и
девушек в шортах и пестрых рубашках. Ведь когда я улетал с Земли, мне было
всего двенадцать лет, и все эти годы я ни разу не видел своих сверстников.
    Эрли приветственно помахал им рукой. Они заулыбались и тоже помахали
нам руками, но мне показалось, что они чем-то озабочены.
    Мы сделали несколько шагов вперед, и на их лицах появилось выражение
испуга.
    "Странная церемония встречи", подумал я.
    - Мы экипаж космического корабля "Поиск", - крикнул Эрли. - Вылетели с
Земли седьмого марта две тысячи сорок третьего года. Приземлились сегодня
ночью в два часа десять минут, неподалеку отсюда.
    Улыбки землян стали еще шире, а расстояние между нами несколько
увеличилось.
    Не знаю, сколько бы времени мы провели, обмениваясь улыбками, если бы
из леса не появился толстый розовощекий человек верхом на исполинском
муравье.
    ПЛАР сделал стойку. У него были свои счеты с насекомыми.
    Муравей тоже присел и угрожающе зашевелил жвалами.
    - Уберите робота! - крикнул розовощекий.
    - Он не вооружен, - ответил Арсен. - Отведите подальше своего муравья!
    - Дело не в муравье, просто я боюсь роботов.
    - ПЛАР, в кабину! - сказал Эрли.
    Кажется, впервые ПЛАР так неохотно выполнял распоряжение. Розовощекий
подождал, пока он скрылся из вида, слез с муравья и направился к нам.
    Мы вытянулись в струнку. Наконец, настал долгожданный торжественный
момент встречи.
    Рапорт Эрли был просто великолепен!
    Розовощекий выслушал его, держа руки по швам и переминаясь с ноги на
ногу. У него было такое выражение лица, как будто он мучительно пытался
что-то вспомнить.
    - Приветствую вас, покорителей звездных пространств... - неуверенно
начал он, - гордых... э... скоколов космоса.
    Я не совсем понимал, кто такие "скоколы", вероятно, он имел в виду
соколов. Розовощекий еще несколько секунд беззвучно шевелил губами, но
потом, по-видимому, решив, что официальная часть окончена, обнял нас всех
по очереди.
    - Трудно передать, ребята, до чего я рад, что вы прилетели! Давайте
знакомиться, Флавий, историк.
    Право, это было лучше всяких речей!
    С уходом ПЛАРа недоверие к нам исчезло. Нас окружали доброжелательные,
веселые люди.
    - Ночью мы вам передавали по всем каналам телепатической связи указания
по посадке, - сказала высокая длинноногая девушка, - очевидно, обшивка
вашего корабля полностью экранирует телепатическое излучение.
    Арсен бросил многозначительный взгляд на Эрли.
    - Конечно... - сказал он, - экранирует... полностью.
    - С чего мы начнем? - спросил Флавий. - Может быть, вы хотите
отдохнуть?
    - Нет, спасибо, - ответил Эрли. - Давайте, прежде всего, решим, куда
передать материалы экспедиции. Вероятно, есть какой-нибудь институт
изучения космоса?
    Лицо Флавия выражало полную растерянность.
- Материалы?- переспросил он, обводя взглядом своих соотечественников. -
Кто-нибудь тут есть из космологов?
    После небольшого замешательства вперед вышел парнишка лет пятнадцати с
носом, усеянным веснушками.
    - "Поиск"? - спросил он, густо покраснев. - Экспедиция на третью
планету Тау Кита. Масса равна три четверти земной, расстояние до
центрального светила в перигее триста миллионов километров, период
обращения вокруг светила три с половиной земных года, сутки равны двум
земным, фауна представлена главным образом насекомыми, флора...
    Он еще минут десять бомбардировал нас всевозможными сведениями, а я
смотрел на лицо Эрли и думал, как трудно ему сейчас сохранять это
спокойное, внимательное выражение.
     - ...Вторая экспедиция к Тау Кита, - продолжал скороговоркой парнишка,
- стартовала с Земли на тысячу лет позже "Поиска" и вернулась на тысячу лет
раньше. Они летели на более совершенных двигателях. Второй экспедицией был
доставлен на Землю вымпел, оставленный на планете экипажем "Поиска".
    Бедняга Эрли! Он отдал "Поиску" все, чем только может пожертвовать
житель Земли.
    - Понятно, - сказал он. - У вас сохранились отчеты этой экспедиции?
    Парнишка пожал плечами:
    - Они у меня в наследственной памяти, я ведь из рода космологов.
    Арсен хотел что-то сказать, но передумал и только крякнул, как утка.
    - А сейчас, - спросил Эрли, - на каких кораблях вы летаете?
    По правде сказать, я не понимал, что было смешного в этом вопросе, но
юный космолог заржал самым неприличным образом. Можно было подумать, что
его спросили, летает ли он на помеле.
    - Нет, - сказал он, наконец справившись с душившими его спазмами, - мы
не можем тратить столько энергии. Изучение космоса ведется при помощи
корлойдов. Кроме того, всеобщая теория эволюции материи дает возможность
создавать аннюлятивные прогнозы для любого участка метагалактики.
    Я взглянул на Эрли. "Не унывай. Малыш, не так все страшно", - казалось,
говорил его взгляд.
    - Корлойды, - задумчиво сказал Циладзе, - эти... наверное...
    - Пойдемте, я вам покажу, - облегченно вздохнул парнишка.
    Мы прошли не более ста шагов и увидели большой прозрачный шар,
наполненный опалесцирующей розовой жидкостью, в которой плавал серый комок
около двух метров в поперечнике, снабженный множеством отростков.
    - Корлойд - это искусственный мозг, воспринимающий радиочастоты. Он
перерабатывает всю информацию, поступающую из космоса, и выдает ее в общие
каналы телепатической сети. Всего на земном шаре около двух тысяч
корлойдов. Мы их используем также, как средство глобальной телепатической
связи.
    - Хватит, - сказал Флавий, - наши гости уже, наверное, умирают от
голода. Пойдемте обедать, только... - он критически оглядел нас с ног до
головы, - одеты вы не по климату.
    Действительно, мы обливались потом в комбинезонах из плотной ткани.
Вообще, по сравнению с сопровождавшей нас яркой толпой мы выглядели унылыми
серыми кикиморами.
    Флавий повел нас к каким-то низким зданиям, расположенным вдали среди
редких деревьев.
    К нам подошла маленькая черноглазая женщина.
    - Как твоя новая рука, Жоана? - спросил Флавий.
    Жоана, кокетливо улыбнувшись, протянула нам обе руки. Правая была
намного меньше левой.
    - Растет. Скоро смогу снова играть на арфе.
    Арсен что-то пробурчал сквозь зубы. Я только расслышал слово, похожее
на "саламандры".
    Не могу сказать, что на меня произвели потрясающее впечатление их
фабрики. Это были мрачные, низкие сараи с прямоугольными чанами, врытыми в
землю. В этих чанах что-то гадко шипело и пузырилось.
    Флавий пошарил багром в чане и вытащил пачку шортов. Затем, он произвел
ту же манипуляцию в соседнем чане. На этот раз улов состоял из рубашек
самых разнообразных расцветок. Из третьего чана были извлечены сандалии.
    - Переодевайтесь,- сказал он.
    Нужно было видеть умоляющий взгляд, который бросил на него Циладзе,
чтобы понять, как трудно раздеваться человеку двадцать первого столетия, к
тому же обладателю изрядного брюшка, под пристальными взглядами толпы,
наполовину состоящей из женщин. Однако у каждой эпохи свои представления о
приличиях, и Арсену пришлось сгибаясь в три погибели, пройти весь путь до
Голгофы.
    Мы с Эрли более мужественно несли свой крест, хотя, честно говоря, я бы
предпочел этому испытанию схватку с пауками. Кроме того, одежда не вполне
еще просохла.
    - Странный способ консервировать предметы туалета, - сказал Арсен,
приглаживая бороду. Он очень импозантно выглядел в новом облачении. На нем
была рубашка восхитительно желтого цвета. Из чувства протеста я себе выбрал
красную, хотя мне очень хотелось такую же.
    - Они не консервируются, - сказал Флавий. - Производство одежды из
углекислоты и паров атмосферы. Бактериально-нуклеотидный синтез.
    Я не совсем понял, что это значит.
    В следующем сарае мы видели, как несколько муравьев вытаскивали из чана
какие-то розовые плиты и складывали их на полу.
    Но все это было ерундой по сравнению с тем, что нас ожидало в третьем
сарае. Я не могу пожаловаться на космический рацион, но у меня до сих пор
текут слюни при воспоминании об этих ароматах. Никогда не мог подумать, что
пища может так восхитительно пахнуть.
    - Это тоже синтетика? - спросил Арсен. Такое выражение глаз я видел
только у голодных пауков на Спайре.
    - Тоже, - сказал Флавий. - Сейчас вы сможете все попробовать.
    Мы шли мимо маленьких розовых коттеджей, расположенных на большом
расстоянии друг от друга в лесу. По пути нам часто попадались огромные
муравьи, тащившие плиты, которые мы видели в одном из сараев. На
свежевырубленной полянке несколько муравьев складывали из этих плит домик.
    - Это что, специально выведенный тип? - спросил Арсен.
    Флавий утвердительно кивнул головой.
    - Как вы их дрессируете?
    - Изменение генетического кода.
    - Я не вижу у вас никаких машин, - сказал Эрли.
    - А какие машины вы хотели бы видеть?
    - Ну, хотя бы транспортные средства. Не можете же вы на муравьях
путешествовать по всему земному шару.
    - Зачем путешествовать? - Кажется, Флавий не понял вопроса.
    - Мало ли зачем? Захотелось человеку переменить место жительства.
    Историк задумался.
    - Вряд ли такая необходимость может возникнуть, - неуверенно сказал он.
- Условия во всех зонах обитания абсолютно идентичны.
    - Допустим, - настаивал Эрли, - но как же люди собираются на научные
конгрессы, съезды?
    Кто-то сзади прыснул со смеха.
    - Съезды? - переспросил Флавий. - Зачем съезды, когда есть система
глобальной телепатической связи?
    - Понятно, Эрли, - раздраженно произнес Арсен. - Нет у них никаких
транспортных средств. Нет, я все тут, нечего и спрашивать.
    - Есть такие средства, - сказал идущий рядом мужчина. - Есть
биотрангулярное перемещение, но им почти никто не пользуется. Слишком
большие затраты энергии. Кроме того, оно плохо действует на нервную
систему.
    Убей меня бог, если я понимал, что это за перемещение.
    - Ладно, - сказал Флавий, - еще успеем об этом поговорить. Вот мой дом.
    Он как-то странно застрекотал, и, выбежавшие на его зов муравьи,
немедленно начали стаскивать откуда-то на полянку розовые столы.
    Честное слово, мне никогда не приходилось участвовать в таком
удивительном пиршестве.      Представьте себе вереницу с голов под
деревьями, озаряемых причудливым светом фосфоресцирующей жидкости в
бокалах, странные блюда с незабываемым вкусом, которые нам тащили муравьи
на огромных подносах, и веселые, оживленные лица людей, отдаленных от нашей
эпохи на сорок четыре столетия.
    - За здоровье космонавтов! - сказал Флавий, поднимая стакан с темным
напитком, похожим на пиво.
    Арсен поднялся и произнес длинный, витиеватый тост. Сидевшая рядом с
ним белокурая красотка не отводила восхищенного взгляда от его бороды.
По-видимому, это украшение не было знакомо нашим потомкам.
    - Эле нравится космонавт, - сказал Флавий. Может быть, и не всякая наша
современница смутилась бы от такого замечания, но то, что произошло,
по-моему, выходило за пределы скромности в понятиях двадцать первого
столетия. Девушка нежно погладила Арсена по щеке и с самым невинным видом
сказала:
    - Хочу от него ребенка, чтобы родился вот с такой штукой.
    Трудно передать, какой восторг это вызвало у присутствующих.
    Циладзе сидел красный, как рак, а я думал, насколько мы старше этих
людей, из которых каждый был моложе правнуков ваших правнуков. Впрочем, это
я перехватил, потому что у меня лично никаких правнуков быть не могло.
    Моя соседка с завистью поглядывала на даму Арсена и несколько раз с
сожалением скользнула взглядом по моим щекам, покрытым светлым пушком.
    - Когда вы стартовали? - спросил Флавий после того, как восторги
немного поутихли.
    - Седьмого марта две тысячи сорок третьего года, - ответил Эрли.
    Флавий что-то прикидывал в уме.
    - Так, - сказал он, - значит, через пять лет после великой битвы людей
с роботами?
    От неожиданности я икнул. Это у меня всегда бывает в результате сильных
потрясений.
    Арсен застыл с разинутым ртом. Только Эрли сохранял каменное
спокойствие.
    - Тридцатые и сороковые годы двадцать первого столетия, - мечтательно
продолжал Флавий, - какая трудная и романтическая эпоха! Войны с
космическими пришельцами, бунт рожденных в колбе, охоты на динозавров.
    - Вы охотились на динозавров? - задыхающимся шепотом спросила Арсена
его соседка. - Расскажите, какие они!
    На лице Арсена можно было прочесть борьбу между извечным стремлением
человека к правде и чарами голубых глаз.
    - Динозавры, - сказал он после недолгого колебания, - это... в общем...
они... на задних лапах... пиф-паф!
    На этом, очевидно, сведения Циладзе о доисторических животных
исчерпывались. В двухметровых пауках, способных за несколько минут выпить
всю кровь у слона, он разбирался лучше.
    - Скажите, - осторожно спросил Эрли, - откуда у вас такие... такие
подробные сведения о двадцать первом столетии?
    Флавий просиял.
    - В моем распоряжении, - самодовольно сказал он, - богатейшая коллекция
манускриптов о двадцать первом веке, найденная муравьями при раскопках
древнего города.
    - Очень интересно! - сказал Эрли.
    - Еще по стаканчику мускоры? - предложил Флавий.

*    *    *
    - Ну-да, - сказал Арсен, когда мы остались одни в отведенном нам
домике,- чудеса техники! Живут в лесу, ходят в коротких штанишках, ездят на
муравьях и, кажется, даже огнем не пользуются.
    - Биологическая эра, - задумчиво произнес Эрли, - кто бы мог
предполагать? А зачем им вся наша техника? Человек создал машины для того,
чтобы компенсировать свою неприспособленность к природе, а они не только
переделали природу, но и самого человека, и, кажется, переделали неплохо. А
техника у них своя, пожалуй, получше нашей.
    - Но откуда эти странные представления о прошлом? - спросил я.
    Эрли развел руками.
    - Не знаю. Пойди-ка, Малыш, посмотри эти манускрипты.
    Флавий был вне себя от гордости.
    - Заходите, заходите, - сказал он, поднимаясь мне навстречу, - вот две
полки, они полностью в вашем распоряжении. Признаться, я надеюсь, что вы
поможете мне кое в чем разобраться. К сожалению, время не щадит даже
бессмертные творения человеческого гения. Многие листы совсем истлели.
Кроме того, эта странная система записи слов малодоступна даже при
расшифровке ее корлойдами. Многое, очень многое из того, что относится к
вашей эпохе, остается для нас загадкой. Ведь знания передаются по
наследству начиная с тридцать пятого столетия, и ранняя история
человечества очень мало изучена.
    Да... Флавий действительно был историком. Только ученый, одержимый
страстью исследователя, мог окрестить "манускриптами" эти разрозненные,
полусгнившие листки. Впрочем, кусочки древних египетских папирусов, над
которыми ломали себе голову мои современники, вероятно, выглядели не лучше.
    На большинстве листков типографская краска совсем выцвела, и мне стоило
большого труда по обрывкам фраз хотя бы приблизительно восстановить их
смысл. Если бы не несколько уцелевших иллюстраций, я бы вообще не мог
понять, о чем идет речь. Очевидно, их корлойды обладали значительно
большими возможностями, чем человеческий мозг.
    Я провел в библиотеке больше двух часов. Когда я вернулся, Эрли и Арсен
были уже в постелях.
    - Ну как. Малыш? - спросил Эрли.
    - Действительно, литература о двадцать первом веке, - ответил я, снимая
рубашку. - Насколько мне удалось установить, все это обрывки
научно-фантастических произведений, написанных, в основном, во второй
половине двадцатого столетия.
    Это было очень забавно, но никто из нас не смеялся, потому что,
во-первых, их представления о прошлом были не более фантастичными, чем наши
о будущем, а во-вторых, у нас под ногами вновь была долгожданная, любимая
Земля, и, право, нам нравились люди, которые ее населяют.
    Засыпая, я думал о том, сколько еще неожиданностей ожидает нас в этом
чудесном, немного странном мире, переживающем вторую молодость.






Пути,
которые
мы
выбираем














 этот день Илларион Петрович Воздвиженский, начальник сектора
Нестандартных  методов мышления Проектного института имени Буридана,
опоздал на работу.
    Малый Домашний Анализатор рассчитал оптимальное меню завтрака, быстро
справился с выбором комплекта одежды, учтя все тонкости противоречивого
метеорологического прогноза, но, когда дело дошло до определения маршрута
следования в Институт, - безнадежно запутался. В пяти предложенных
вариантах было проанализировано все: ритм движения различных видов
транспорта, возможные задержки, направление пассажирских потоков и даже
вероятность несчастных случаев в пути. Однако все пять вариантов оказались
совершенно равноценными. Такое разнообразие свободного выбора далеко
выходило за пределы канонизированной задачи Буридана об осле и двух охапках
сена, и если бы не изобретенный Воздвиженским метод, сидеть бы ему до
самого вечера дома, ожидая, пока случайная ошибка в ходе рассуждений
анализатора не определит окончательный маршрут.
    - Тридцать две минуты десятого, - деликатно заметил электронный вахтер
в вестибюле.
    Воздвиженский поморщился и, тяжело вздохнув, начал подниматься по
лестнице.
    - Илларион Петрович!
    Нет, ему определенно сегодня не везло. На его пути маячила
монументальная фигура заведующей телепатекой Левиной.
    - Доброе утро, Ариадна Самойловна! - Воздвиженский тщетно попытался
обойти препятствие слева.
    - Одну минутку, Илларион Петрович.
    - Слушаю.
    - Вчера привезли двенадцатиканальный усилитель, который я заказывала
для телепатической.
    - Ну что ж, поздравляю! - Воздвиженский явно лукавил. Ему лучше, чем
кому-либо другому, была известна судьба усилителя. Впрочем, он, кажется,
переборщил. Усмешка Левиной не предвещала ничего хорошего.
     - Поздравить можете Шендерова. Усилитель попал к нему в лабораторию, а
все потому, что...
    - Ариадна Самойловна! Вы же знаете, что я тут ни при чем. -
Воздвиженский отвел взгляд в сторону. - Вопрос о распределении усилителя
решался Большим Анализатором.
    - Вот как? Вы, вероятно, забыли, что преимущество Шендерова, по данным
анализа, не превышало погрешности расчета, и вопрос был передан на
окончательное решение в сектор Нестандартного мышления, руководителем
которого, по крайней мере на сегодняшний день, является всеми уважаемый
Илларион Петрович.
    Как это было сказано!
    - Но дело в том...
    - Все дело в том, что руководство сектора, как это ни странно, до сих
пор недооценивает коллективные методы творчества. В последнем номере
"Психологии конструирования"...
    Воздвиженский сделал отчаянную попытку овладеть инициативой боя:
    - Ладно, - грубо сказал он, - хватит трехканального усилителя, чтобы
девчонки из группы Хранения информации могли делиться любовными
переживаниями.
    - Илларион Петрович! Вы же знаете, что кроме ведущих конструкторов...
    Спина Левиной угрожающе выгнулась, глаза горели зеленым светом, черный
пушок под носом странно топорщился.
    "Кошка, честное слово, черная кошка, свят, свят, свят", - подумал
Воздвиженский.
    - Хорошо, - пробормотал он, махнув рукой, - я пересмотрю решение.

*    *    *
    В отделе Уборочных и Приборочных машин был большой день. Сегодня
заканчивался открытый конкурс на лучший проект автомата для выявления и
сбора потерянных пуговиц.
    Из десяти представленных вариантов в финал прошли два проекта: "Триумф"
- ведущего конструктора Мышкина, и "Победа" - конструктора 1-й категории
Пышкина.
    Оба автора заметно волновались.
    Два листа чертежей с общими видами автоматов в половину натуральной
величины были вплотную придвинуты к иконоскопу Большого Анализатора.
    - Ну, что? - спросил сдавленным голосом Мышкин.
    - Готов! - Пышкин махнул рукой, и в напряженной тишине начальник отдела
подчеркнуто небрежным движением нажал пусковую кнопку.
    Болельщики, затаив дыхание, пялили глаза на черную панель, украшенную
разноцветными лампочками.
    - Пятнадцать миллионов анализов в минуту, - с уважением сказал прыщавый
юноша в очках.
    - Неужели так много? - задыхающимся шепотом спросила черноглазая
девушка. - Как вы думаете, какие шансы у "Триумфа"?
    - Шансы примерно равные, - пояснил юноша. - Оба проекта делались на
машинах одинакового класса. Так что выбор, в общем, ограничен
канонизированной задачей Буридана.
    - Я думаю... - сказала девушка.
    Однако, что она думает, осталось неизвестным. Раздался резкий звонок и
сгрудившаяся у машины толпа взволнованно загудела.
    В руках начальника отдела была бумажная лента.
    - Результаты анализа, - начал он, явно играя на нетерпении
присутствующих, - свидетельствуют в пользу проекта, представленного под
девизом... - Небольшая пауза. - ..."Победа" с преимуществом. -
Многозначительная пауза. - ...в одну стомиллионную процента.
    - Дельта плешь, - сказал юноша в очках.
    - Таким образом,- продолжал начальник, - учитывая, что точность анализа
соизмерима с результатом, выбор наилучшего варианта в канонической форме
невозможен. Проекты возвращаются авторам для доработки.
    - Подумать только, что делается! - вздохнула черноглазая девушка.

*    *    *
    - Послушай, Юра! - Голос Мышкина звучал вкрадчиво и нежно. - Так у нас
с тобой ни черта не получится. Ну, хорошо, эти восемь подонков отпали
потому, что работали на устаревших машинах. Но ведь твоя "Тьмутаракань"
того же класса, что я моя "Малаховка". Тридцать две конфигурации в
калейдоскопе, три тысячи конструктивных вариантов в час, запоминающее
устройство на криогенных элементах.
    - Что же ты предлагаешь? - настороженно спросил Пышкин.
    - Нужно загрубить одну из машин. Понимаешь, случайные ошибки дают
возможность...
    - Отличная мысль! - перебил Мышкин. - Загрубляйся.
    - Почему же я?
    - А что же, по-твоему?
    - Ну, хотя бы ты.
    - А почему я?
    - Не понимаю, Что ты заладил "почему" да "почему"! - вспылил Мышкин. -
Давай решим, кому загрубляться, при помощи анализатора.
    - Невозможно, - грустно ответил Пышкин. - Опять попадем в граничные
условия задачи Буридана. Постой! Может быть, есть смысл снизить точности
обеих машин на один класс?
    - И что же? - ехидно спросил Мышкин. - Снова попасть на равноценные
варианты в другом классе?
    - Товарищ Мышкин! Товарищ Пышкин! - Рядом с конструкторами возник
зловещий образ Левиной. В ее протянутой длани был зажат том "Психологии
конструирования".
    - Одну минуточку, Ариадна Самойловна, мы вернемся через несколько
минут, - сказал Мышкин, пытаясь прикрыть отступление коллеги, - честное
слово, мы сейчас придем!
    Маневр не удался. Узкий проход между проектными машинами был надежно
заперт грузным телом жрицы телепатии. В глазах Пышкина появилось выражение
затравленного зверя, готового дорого продать свою жизнь.
    - Мальчики! - пророкотала Левина. - Я слышала о вашей неудаче. Советую
объединить свои усилия в коллективном телепатическом акте творчества.
Создать объединенный вариант, свободный от индивидуальных заблуждений.
Суммировать только гениальные прозрения. Телепатическая к вашим услугам с
девяти утра до пяти вечера. Если нужно будет задержаться...
    - Не нужно будет задержаться, - уныло сказал Мышкин. - Ничего из этой
затеи не выйдет. Автоматы построены по принципиально различным схемам. Чего
уж тут суммировать?
    - Отлично, отлично! При всем разнообразии телепатических методов
коллективного творчества каждый из вас может внести немало улучшений в
конструкцию другого. Наш трехканальный усилитель...
    - Видите ли, - деликатно сказал Пышкин, - у нас конкурс, и вряд ли то,
что вы предлагаете, может способствовать...
    - Хорошо! - В голосе Левиной появились повелительные нотки. - Я знаю,
что вам нужно. Телепатическая критика работы конкурента. В спорах, и только
в спорах рождается истина. Идите за мной!
    - Ну, ладно, - вздохнул Мышкин, - идем рожать истину.

*    *    *
    В телепатеке пахло плесенью и потом.
    Левина метнула гневный взгляд на трех юных дев из группы Хранения
информации, и тех как ветром сдуло с телепатических кресел. Судя по
раскрасневшимся лицам и блестящим глазкам, их телепатическое общение отнюдь
не было связано с проблемами хранения информации, скорее - наоборот.
    - Старайтесь представить себе проект конкурента таким, каким бы вы
хотели его видеть, - сказала Левина, подавая конструкторам шлемы с
диполями.
    Друзья устроились поудобнее в креслах.
    Вскоре на левом экране появился чертеж "Триумфа", украшенный женским
профилем со вздернутым носиком. Мышкин не остался в долгу: снабженная
четырьмя лапами и хвостом "Победа" очень походила на таксу.
    - Хватит черной магии и столоверчения, - сказал Пышкин, снимая шлем. -
Спасибо, Ариадна Самойловна!
    - Что теперь? - осведомился Мышкин.
    - Идем на суд к Воздвиженскому, в сектор Нестандартного мышления. Уж
кто-кто, а Илларион Петрович разберется!
    - Неудобно как-то отрывать человека.
    - Ерунда! На то он и существует, этот сектор. Пошли!

*    *    *
    Илларион Петрович взглянул на часы. Давно было пора закусить. Он
нетерпеливо нажал кнопку звонка.
    Вскоре в дверях появилась старушка со стаканом чая на подносе.
    - Хорошо, милый, что позвонил, - сказала она, ставя стакан на стол, -
совсем я, старая, ума лишилась. Никак не могла сообразить, кому раньше
нести, тебе или Алексею Николаевичу. Ведь кубовая как раз посередине между
вашими кабинетами. Я уж и вниз ходила, просила на машине посчитать, кому
раньше подавать чай.
    - Ну, и посчитали? - с интересом спросил Воздвиженский.
    - Что ты, бабка, говорят. Тут умы получше наших бились, и то не решили.
Про осла какого-то рассказывали бу... бу... бу...
    - Буриданов осел, - сказал Воздвиженский, - я знаю, канонизированная
задача. Ладно, поговорю с дирекцией, чтобы кубовую перенесли в другое
место.
    - Будь ласков, милый, а то как чай нести, так аж в пот бросает.
    - Хорошо, хорошо, иди.
    Илларион Петрович развернул пакет с завтраком и вдохнул аромат
свежекопченого мяса, источаемый тремя бутербродами с ветчиной. Розовые
ломтики, обрамленные белоснежным кантом нежнейшего жира. Воздвиженский
откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Необходимо было решить, с какого
бутерброда начинать трапезу. Как назло, они все были совершенно одинаковые.
Кроме того, существовала еще неопределенность, связанная со свободой выбора
в отношении первого глотка чая, который можно было сделать до того, как
будет откушен первый кусок, или после. Словом, задача далеко выходила за
пределы...
    - Можно к вам, Илларион Петрович?
    - Пожалуйста, пожалуйста! - Воздвиженский снова завернул пакет с
бутербродами. - Чем могу служить?
    - Видите ли, - сказал Мышкин, - наши проекты вышли в финал конкурса и
методами машинного анализа...
    - ...нельзя обеспечить однозначное решение, - добавил Пышкин.
    - Понятно, - сказал Воздвиженский, - значит, стандартные методы
мышления в этом случае...
    - ...непригодны! - подхватили хором конструкторы.
    - Ну, что же, оставьте мне проекты, я подумаю.
    - Спасибо, - сказал Мышкин, кладя чертеж на стол.
    - Извините за беспокойство, - добавил Пышкин, пристраивая свое творение
рядом.
    Илларион Петрович выждал несколько минут, подошел на цыпочках к двери,
выглянул в коридор и, притворив дверь, тихо повернул ключ в замке.
    Некоторое время он с интересом разглядывал оба чертежа. Затем из
массивного сейфа в углу кабинета были извлечены электронная модель черной
кошки, датчик случайных чисел и соединительный провод.
    Теперь письменный стол заведующего сектором Нестандартных методов
мышления превратился в тотализатор.
    Описав несколько замысловатых фигур, напоминающих танцы на льду,
влекомая законом случайности кошка уверенно направилась к правому чертежу.
Участь проекта "Триумф" была решена. Бросив его в корзину, Воздвиженский
усмехнулся и поставил кошку между стаканом чая и пакетом с завтраком...
    Дожевывая последний бутерброд, он думал о том, как просто жить в этом
сложном мире человеку, зараженному маленькими суевериями, особенно когда и
дома есть настоящая живая кошка.
    Его размышления были прерваны звонком телефона.
    - Приветствую вас, Илларион Петрович! - шепелявил в трубку голос. - Вас
беспокоит Гуняев. В связи с получением новой партии проектных машин тут у
нас намечаются кое-какие мероприятия по линии кадров. Очень прошу помочь.
    - Хорошо,- сказал Воздвиженский, сметая крошки со стола,- пришлите
списки.




Опыт профессора Эрдоха








беденное время уже закончилось, и, кроме обычных завсегдатаев злачных мест
да нескольких пар, танцующих под хриплые звуки, извлекаемые из причудливых
инструментов маленьким оркестром, в зале ресторана никого не было.
    За столиком у окна сидел Карбони Я попытался прошмыгнуть мимо, но он
меня заметил:
    - А, Свен! Идите сюда!
    - Простите, - сказал я, - но у меня...
    - Садитесь! - Карбони поднялся со стула и, пошатнувшись, схватил меня
за плечо. - Садитесь, вам говорят!- рявкнул он на весь зал.
    Несколько молодых бездельников, сидевших поблизости, прекратили
разговор и обернулись в нашу сторону в предвкушении скандала.
    Я вздохнул и сел.
    - Что вы будете пить? - спросил Карбони.
    - Кофе, - ответил я.
    - А мне коньяк, - сказал он официанту, - полный фужер.
    - Сюда?
    - Нет, на эстраду. Барабанщику.
    - Я не знал, что вы такой поклонник джаза, - сказал я, наблюдая, как
барабанщик, продолжая одной рукой ударять тарелкой, другой взял фужер и
мгновенно опрокинул его в рот. При этом он поднял на Карбони взгляд,
преисполненный злобы.
    - Ничего, ничего, - пробормотал тот, - сам виноват во всем, скотина!
    - Кажется, он не очень доволен вашим подношением, - снова сказал я.
    - Он вообще ничем не бывает доволен. Ведь это профессор Эрдох, впрочем,
точнее - бывший профессор Эрдох.
    "Эрдох... - почему-то это имя было мне знакомо. - Эрдох. Неужели это
тот самый профессор Эрдох, у которого я был в лаборатории лет десять
назад?"
    - Он физиолог? - спросил я.
    - Нейрофизиолог, кибернетик, математик, все, что хотите. Непризнанный
гений, играющий на барабане. Не правда ли, забавно? - Карбони оскалил
желтые зубы и рассмеялся.
    - Но почему он здесь?
    - Занятная история. Если хорошенько попросите, могу рассказать.
    Я пожал плечами и встал.
    - Ладно, ладно, - примирительно сказал Карбони, - садитесь, я пошутил.
Вы слышали что-нибудь о его работах?
    - Очень мало. Когда разнесся слух, что он экспериментирует на людях,
газета поручила мне взять у него интервью.
    - И он вас, конечно, выставил?
    - В самой грубой форме.
    - Иначе и не могло быть. Неужели вы рассчитывали, что он станет сам
против себя свидетельствовать в печати? Он и так был достаточно
неосторожен, опубликовав статью, поднятую всеми на смех. Впрочем, вряд ли
вы об этом можете знать.
    - Кажется, я что-то припоминаю. Речь шла о перенесении в машину черт,
свойственных определенному индивидууму?
    - Ну, нет! Эрдох не настолько глуп, чтобы заниматься подобной ерундой.
Просто он выдвинул предположение о возможности передачи индивидуальных черт
одного человека другому. Этим выступлением он полностью открыл свои карты,
и только обычный кретинизм ученых заставил их пропустить мимо ушей его
идею. А ведь тогда уже Эрдох добился больших успехов, экспериментируя на
животных. Ему удалось перенести условные рефлексы, выработанные у собаки,
трехмесячному щенку, полностью изолированному от внешнего мира.
    - Мне приходилось уже о чем-то подобном читать, - сказал я. - Обучение
в состоянии гипноза и всякие такие штуки.
    - Обучение! - заржал Карбони. - Да плевать хотел Эрдох на обучение!
Тогда он уже давно бросил читать лекции. Поверьте, что его меньше всего
беспокоил вопрос, как лучше вдалбливать знания в головы молодых тупиц.
Просто, он хотел дублировать самого себя.
    Пьяная болтовня этого субъекта начинала меня раздражать.
    - Мне не нужны темы для фантастических рассказов, -  сказал я, кладя
деньги на столик, - а вам я советую меньше пить  днем.
    Неожиданно лицо Карбони покрылось красными пятнами.
    - Фантастических? - переспросил он. - А знаете ли вы, что каким бы
мерзавцем ни был Эрдох - это ученый, которому нет равного во всей Донамаге.
Этот человек может творить чудеса, превосходящие самое изощренное
воображение фантаста. Эрдох - гений, может быть, злой, но гений!
    - Что же сделал, в конце концов, ваш гений? - спросил я, поняв, что,
пока Карбони не наболтается всласть, мне от него не отделаться.
    - Что сделал? Боюсь, что вы просто этого не поймете. В общем, он
научился подслушивать разговоры в толпе. Вот и все, если разобраться.
Подслушивать разговоры, ведущиеся в мозге маленькими компаниями клеток.
    - Он что, расшифровывал энцефалограммы? - спросил я.
    - Энцефалограммы! - фыркнул Карбони. - Никогда бы он ничего не сделал,
изучая эти дурацкие кривые. Все дело в том, что Эрдох... - Карбони запнулся
и несколько минут внимательно меня рассматривал. - А вы хитрец, Свен!
Хотите у меня все выведать, чтобы потом тиснуть статейку?
    - Ну, нет, - сказал я, - я ничего не собираюсь тискать. Сказать по
правде, мне вообще непонятно, зачем все это нужно.
    - Зачем это нужно было Эрдоху? Я же вам уже сказал. Он хотел
дублировать самого себя. Он боялся...
    Карбони повернулся к эстраде. Барабанщик, очевидно, чувствуя, что
разговор идет о нем, смотрел в нашу сторону.
    Карбони подозвал официанта.
    - Еще один фужер коньяку, туда.
    - Продолжайте, - сказал я, - чего же боялся Эрдох?
    - Он боялся, что ему не хватит жизни, чтобы завершить свои бредовые
идеи. Он был ими набит от пяток до макушки, но ничего не мог сделать один.
    - Разве у него не было помощников? Я помню...
    - Были, - перебил он меня, - только Эрдох их считал кретинами. Он
вообще всех считал кретинами, а тех двоих особенно. Они его только
раздражали. Может быть, поэтому он их и выбрал.
    - Выбрал в помощники?
    - Да нет же! Как раз этим двум он и предложил стать дубликатами
великого Эрдоха. Он им хотел передать все, что составляло его сущность:
знания, вкусы, привычки. Залезть в чужую шкуру, чтобы управлять ею как
вздумается. Один в трех лицах, как господь бог. Понятно?
    - Не вполне, - сказал я. - Непонятно, как это все можно сделать.
    Карбони погрозил мне пальцем:
    - Опять?! Хотя, пес с вами, все равно ничего не поймете. Гипермнезия.
Знаете, что это такое?
    Я отрицательно покачал головой.
    - Патологическое обострение памяти. Можно ее вызывать искусственно,
раздражая кору головного мозга слабым током. Так вот: гипермнезия и
передача электрических импульсов в соответствующие участки чужого мозга.
Больше я вам ничего не скажу.
    Карбони взял стоящий перед ним бокал и жадно выпил, пролив половину на
грудь.
    - Что же было дальше? - спросил я.
    - То, что можно было предполагать с самого начала, - сказал он,
помолчав несколько минут. Видно, ему было трудно собраться с мыслями, его
здорово развезло. - Эти двое... представьте себе двух котов в мешке. Нет,
не в мешке, а в одной черепной коробке... Два разных индивидуума, борющихся
за существование, за право управлять поступками человека. Непрерывная война
с чужим интеллектом, вторгшимся в самые сокровенные тайники вашей души...
Черт знает что такое! Вам этого не понять. Не было и нет страшнее
насилия... Вдобавок ко всему... между этими тремя безумцами установилось
еще что-то вроде телепатической связи... Они свободно угадывали мысли друг
друга, и это только обостряло их взаимную ненависть. Не нужно забывать, что
физиологически ведь они были совершенно различными людьми, а тут
приходилось...
    Карбони устало махнул рукой. Кажется, фонтан его красноречия иссяк.
    - Вам нужно придумать конец этой истории, - сказал я. - Если из каждого
собутыльника вы будете извлекать такой сюжет, то скоро перещеголяете самого
Гофмана.
    Он посмотрел на меня с нескрываемым презрением:
    - Вы болван, Свен. Болван и невежда. Впрочем, будь вы чуточку поумнее,
черта с два я бы вам все это рассказывал... Вас интересует развязка? Она
наступила очень быстро. Просто один из помощников Эрдоха, оставшись вечером
в лаборатории, принял цианистый калий. Тогда второй поклялся убить Эрдоха,
если тот не уберется из его черепной коробки восвояси... Понятно? Так
вот... Эрдох попытался это сделать, но неудачно. Он просто стер все, что
хранилось в памяти двойника, превратив его в полного идиота. Тогда-то ваша
братия и пронюхала, что Эрдох экспериментирует на людях, но ведь
доказательств никаких не было. Мало ли что мог болтать умалишенный.
    - А Эрдох?
    - Эрдох? Не такой человек Эрдох, чтобы отказаться от того, что раз
взбрело ему в голову. Теперь ему требовался новый объект, на котором можно
было усовершенствовать методику. Понимаете? Его интересовала методика, а
для этого были нужны новые объекты, иначе нельзя было усовершенствовать
методику. Новые эксперименты на людях, иначе нельзя было...
    - Понятно, - перебил я его. - Так что? Удалось ему найти таких людей?
    - Удалось. Нашелся один проходимец, согласный за деньги на что угодно.
Только тут уже Эрдох попался в собственные сети. Этот парень...
    Карбони закачался в приступе беззвучного смеха.
    - Этот парень, - продолжал он, вытерев краем скатерти слезящиеся глаза,
- ловко использовал все полученные сведения о прошлых подвигах Эрдоха для
шантажа уважаемого профессора. Опасаясь разоблачения, Эрдох постепенно
отдал ему все свое состояние, но тот по-прежнему являлся к нему каждый день
с новыми требованиями. Тогда Эрдох принял решение. Он разыскал какого-то
спившегося музыканта и за несколько бутылок спиртного купил его... как это
называется? Ну, словом, сам стал его двойником. Поняли? Пытался бежать от
самого себя, и снова попал впросак. Ведь внешне он не изменился и не мог
таким способом скрыться от своего преследователя.
    - Карбони, - спросил я совсем тихо. - Как звали того проходимца,
третьего двойника Эрдоха?
    - Вы чересчур любопытны, даже для журналиста, - сказал Карбони,
насмешливо глядя мне в глаза. - Вам, кажется, об этом раз уже говорили?
    Я невольно вздрогнул. Эта фраза... Я ее однажды слышал в лаборатории
Эрдоха, когда безуспешно пытался взять у него интервью.







Диктатор



ыло три часа семнадцать минут по астрономическому времени системы Синих
Солнц, когда Люпус Эст, гроза двенадцати планет, появился в отсеке
управления звездолетом.
    Через три минуты, бросив удовлетворенный взгляд на командира, лежавшего
с раздробленным черепом, он направился в кабину помочь двум своим
товарищам, добивавшим экипаж и пассажиров.
    Еще через час Службой Космического Оповещения было объявлено о потере
связи со звездолетом ХВ-381, а объединенное полицейское управление
двенадцати планет сообщило о дерзком побеге трех преступников,
приговоренных Верховным судом к смертной казни.
    В это время уже освобожденный от лишнего груза корабль взял курс на
созвездие Лебедя.

*    *    *
    - Отлично проведенная операция! - сказал Прох Хиндей, откупоривая
вторую бутылку.
Люпус Эст самодовольно заржал.
    - Неплохо, мальчики, но не нужно забывать, что это только начало.
Основная работенка нам предстоит на Галатее.
    - А какое у них оружие? - спросил Пинта Виски, самый осторожный из трех
друзей.
    - Планета населена слюнтяями, не умеющими отличить квантовый деструктор
от обычного лучевого пистолета. Я там был десять лет назад, когда служил
вторым штурманом на трампе. Не планета, а конфетка! Роскошный климат,
двадцать шесть процентов кислорода в атмосфере, богатейшие запасы золота, а
девочки такие, что пальчики оближешь. Словом, Галатея специально создана
для таких парней, как мы, и взять ее можно голыми руками.
    За третьей бутылкой были окончательно распределены роли:
    Люпус Эст - диктатор.
    Пинта Виски - начальник полиции и штурмовых отрядов.
    Прох Хиндей - глава церкви.
    План, предложенный Люпусом Эстом, основывался на тонком понимании
человеческой психологии.
    - Нынешнее правительство Галатеи - сказал он, ковыряя в зубах, - должно
быть обвинено в попытке продать планету чужеземцам, арестовано и
расстреляно без суда. Взамен него будет создано новое марионеточное
правительство из элементов, недовольных своим положением в обществе. На
этой стадии переворота нам придется оставаться в тени.
    - А потом они пошлют нас к черту? - спросил туповатый Прох.
    - Потом мы их пошлем к черту, но к этому времени Пинта должен закончить
подпольное формирование штурмовых отрядов, а ты, Прох, довести религиозный
психоз до предела.
    - А как это делается?
    - Начни крестовый поход против рыжих или тех, кто имеет больше пяти
детей. Объяви их слугами дьявола. Нужно устроить заваруху, неважно какую,
чтобы дать возможность отрядам Пинты вмешаться для наведения порядка.
    - Здорово! Вот эта работенка по мне! - заорал Пинта, глядя влюбленными
глазами на Эста. - У тебя. Люпус, не башка, а бочка с идеями!
    - Подожди вопить раньше времени, - усмехнулся Эст, - поорешь от
радости, когда золотые запасы планеты окажутся в наших руках, а лучшие
девочки Галатеи будут за неделю записываться в очередь к нам на прием.
    - Хип, хип, ура!
    - Да здравствует диктатор Галатеи Люпус Эст!
    - И его ближайшие друзья и соратники Прох Хиндей и Пинта Виски, -
скромно поддержал тост Люпус.

*    *    *
    - Так ты решительно отказываешься мне помочь? - спросил Люпус, стараясь
сохранять спокойствие. Галатеец вежливо улыбнулся.
    - Видите ли, я химик, а не врач, но кое-что могу сделать. Брат моей
жены очень хороший психиатр, и если вы согласитесь с ним поговорить, то он,
вероятно, подберет лечение.
    Эст заскрипел зубами.
    - Пристукни его, Люпус, - сказал Прох.
    - Пойми, - продолжал Эст, - что ты предаешь свой народ. Ваши правители
тайком распродают планету иноземцам, а ты не хочешь возглавить
правительство национального освобождения. Какой же ты после этого патриот?
    - Я не понимаю, о чем вы говорите. У нас нет никаких правителей.
    Люпус вытер пот со лба.
    - А что же у вас есть?
    - Два координационных центра с электронными машинами. Если вы можете
внести какие-то предложения по усовершенствованию этих машин, то Совет
Кибернетиков вас охотно выслушает.
    - Дай я с ним поговорю, - взмолился Пинта. У него давно чесались руки.
    - Подожди, Пинта.
    Люпус задумался.
    - Перестань валять дурака! - внезапно заорал он. - Мне говорили, что
твой проект, над которым ты работал пять лет, забраковали и что ты этим
очень недоволен. Кем же ты, черт тебя дери, недоволен?! Машинами, что ли?
    - Конечно, я недоволен. Сам собой недоволен. Было очень глупо зря
потратить пять лет.
Люпус взял галатейца за шею и повел к выходу.
    - Проваливай отсюда и держи язык за зубами. Помни, что мы тебя не
прикончили только потому, что неохота возиться с падалью, но если ты
проболтаешься, о чем с тобой говорили, то...
    Выразительный жест Люпуса был понятнее всяких слов.
    Галатеец вышел. Прох укоризненно покачал головой, затоптал окурок и
пошел к двери.
    - Назад!
    Прох неохотно остановился и сунул пистолет в карман.
    - Мне кажется, Люпус, что так было бы спокойней. У них нет полиции, и
если бы я бросил труп в канал...
    - Забудь о своей профессии, болван! Теперь ты политик. Один труп не
решает вопроса и только зря привлечет к нам внимание. Нам нужны миллионы
трупов, без этого невозможна настоящая власть. Научи их стрелять друг в
друга. Довольно вы тут побездельничали! Завтра принимайтесь с Пинтой за
работу.
    - А как же правительство?
    - Пока придется подождать. Ты же видишь, что сейчас ни черта не
получается.

*    *    *
    Первая проповедь Проха имела сенсационный успех. Институт Общественного
Мнения зарегистрировал свыше двадцати миллионов галатейцев, собравшихся у
телеэкранов и радиоприемников.
    Хиндей выглядел очень эффектно в желтом клетчатом костюме и зеленом
галстуке.
    - Братья! - начал он, солидно высморкавшись в красный платок. -
Покайтесь, братья и сестры, ибо десница божья уже поднята для разящего
удара. Велик ваш грех перед господом нашим. Мерзкие отродья дьявола бродят
по Галатее, оскверняя образ божий, по которому он создал нас с вами. Я,
ребята, имею в виду рыжих. Разве этот богомерзкий цвет волос был у наших
прародителей, некогда изгнанных из рая? Нет, и тысячу раз нет! - ответит
каждый ревностный христианин. Рыжий цвет пошел от дьяволицы Лилит, в блуд с
которой был ввергнут Адам по наущению Сатаны.
    Чем опасен для нас рыжий человек, если только можно применить это слово
к подобным выродкам? Рыжий постоянно думает о том, что он рыжий, и душа его
полна злобы на все человечество.
    Мне могут возразить, что, мол, рыжих у нас на планете не больше двух
процентов и потому они не представляют большой опасности. Пагубное
заблуждение! Рыжие тем и опасны, что их мало.     Оттого и бросают на них
похотливые взгляды ваши жены и дочери, что рыжий им в диковинку.
    Придет час, и рыжие настолько расплодятся на Галатее, что каждый, кто
имел несчастие родиться брюнетом, блондином, шатеном или лысым (ораторская
пауза, чтобы дать возможность слушателям оценить остроту)... или лысым
(небольшая пауза для смеха), лишится своей порции воздуха на планете.
    Побивайте рыжих камнями, распинайте на крестах, сжигайте их жилища, ибо
этим вы сделаете богоугодное дело.
    За каждого убитого рыжего вам будут отпущены грехи, за двух рыжих бог
обещает спасение, за трех рыжих - вечное блаженство. Рыжие дети до десяти
лет идут по три штуки за одного взрослого.
    - Молодчина, Прох! - сказал Эст после окончания проповеди. - Я и не
знал, что ты родился оратором.

*    *    *
    Люпус Эст в бешенстве ходил по комнате. Друзья трусливо опускали глаза,
когда он поворачивался к ним лицом. Они хорошо знали характер диктатора.
    Дела шли из рук вон плохо.
    Вторая проповедь Проха собрала всего двух слушателей. Один из них -
глухой старичок, не разобравший прошлый раз ни одного слова, пришел с новым
слуховым аппаратом, но в момент наивысшего накала ораторских способностей
Хиндея поднялся с места и ушел. Второй (психиатр, брат жены того самого
галатейца) просидел до конца, но, судя по многочисленным заметкам, которые
он делал в блокноте, и попытке после окончания проповеди проверить
способности Проха запоминать многозначные числа, руководствовался чисто
профессиональными интересами к проповеднику.
    Не лучше подвигалось дело у Пинты. Ему было удалось сколотить штурмовой
отряд из десяти галатейцев, но когда выяснилось, что речь идет не о штурме
одной из горных вершин, а о каких-то других делах, о которых Пинта говорил
весьма загадочно, отряд распался.
    Люпус подошел к своим помощникам. Те поспешно встали.
    - Дальше так действовать нельзя, - сказал он, сверля их взглядом. - Еще
неделя, и мы станем посмешищем всей планеты. Необходимо менять тактику.
Сегодня ночью мы захватим золотой запас Галатеи.

*    *    *
    Было пять часов утра - самое темное время на Галатее. Отряд продвигался
к складу, сохраняя полную тишину. Шедший первым Люпус сделал знак своим
помощникам подойти к нему вплотную.
    - Стрельбы не открывать, - сказал он шепотом. - Стражу снимем ножами.
Пинта останется охранять вход, а мы с Прохом займемся сейфами.
    - Далеко до склада? - спросил прерывающимся шепотом Прох. Он очень
устал тащить на себе квантовый вскрыватель сейфов.
    - Вот ворота. Я иду первым. Стойте здесь. Когда будет снят часовой, я
свистну.
    Люпус исчез во мраке. В ночной тишине было слышно только тяжелое
дыхание Хиндея.
    Внезапно на складе вспыхнул свет.
    - Тревога! Пожалуй, Прох, нам лучше смыться, - прошептал Пинта. - Я так
и знал, что у них там автоматика!
    - Прох! Пинта! - Люпус показался в освещенных воротах. - Склад не
охраняется. Золото в слитках - прямо на земле. Жмите сюда!



*    *    *
    Прошло трое суток со дня захвата склада. Пока галатейцы не проявляли по
этому поводу никакого беспокойства.
    Друзья сидели на слитках золота, не спуская глаз с закрытых ворот,
готовые отразить любое нападение. Рядом с ними лежали лучевые пистолеты.
    Прошли еще сутки, и постоянное напряжение начало утомлять. Чтобы
скоротать время. Люпус предложил сыграть в покер. Играли на слитки.
    ...Шли шестые сутки с начала операции.
    - Двести, - сказал Прох.
    - Пас, - ответил Пинта.
    - Еще сто, - поднял ставку Люпус.
    - И еще сто пятьдесят, - добавил Прох.
    - Откройся.
    - Каре королей!
    Люпус тихо выругался. Уже больше двух третей золотого запаса перешли к
Проху. Такая концентрация капитала и духовной власти в одних руках
создавала реальную угрозу положению диктатора. Эст небрежно бросил карты.
Одна из них упала на землю. Прох нагнулся, чтобы ее поднять.
    Люпус был мастером своего дела. Когда затылок Проха поравнялся со
стволом пистолета, ослепительный луч прошил насквозь голову новоиспеченного
финансового магната.
    - Зачем ты это сделал? - спросил бледный Пинта. - Что же теперь будет?
    - Придется воссоединить церковь с полицией, - небрежно ответил Люпус, -
поработаешь. Пинта, за двоих.

*    *    *
    Прошло еще семь дней. Галатейцы не появлялись. Казалось, они совершенно
не интересовались своим золотом.
    Моросил дождь. Пинта, как мокрый воробей, сидел, втянув голову в плечи.
Наученный опытом, он вежливо отклонял все предложения Эста сыграть в карты.
    Кончились запасы продовольствия.
    - Знаешь, Люпус, - мечтательно сказал Пинта, - в центральной тюрьме
двенадцати планет все-таки было лучше, чем здесь. Кислорода, правда, там
поменьше, но зато крыша над головой, горячая пища, а на прогулках можно
перекинуться несколькими словами с приятелями и всегда узнать что-нибудь
новенькое.
    Люпус презрительно посмотрел на него.
    - Может быть, ты рассчитываешь, что твои подвиги при захвате звездолета
заставят присяжных заменить тебе смертный приговор на общественное
порицание?
    Пинта опустил голову.
    - Конечно, Люпус, Синих Солнц нам не видать больше, как своих ушей, но
чего мы добьемся, сидя здесь на этих слитках? По-видимому, это золото им
просто не нужно. Валяется на складе без всякой охраны. Никакой власти оно
нам не даст. Зря мы только мокнем под дождем.
    - Подождем еще денек. Золото это всегда золото. Не может быть, чтобы
они про него забыли.
    Люпус был прав. К вечеру у ворот появился парламентер - старичок со
слуховым аппаратом, один из слушателей второй проповеди Проха.
    - Откройте ворота! - крикнул он, стараясь разглядеть через ажурную
решетку лица экспроприаторов. - Сейчас придут машины за золотом!
    Люпус с пистолетом в руках подошел к воротам.
    - Как бы не так! Золото теперь наше, и всякий, кто попробует сюда
сунуться, живым назад не уйдет!
    - Это мое золото! - завизжал старичок. - Вы не имеете права захватывать
чужое золото, это беспрецедентный случай!
    Положение прояснилось. Наконец-то вместо таинственной безликой массы
галатейцев перед Люпусом был реальный обладатель богатств Галатеи. В таких
ситуациях он чувствовал себя как рыба в воде.
    - Послушай, - в голосе Эста появились добродушные нотки. - Золото
теперь наше, но я не хочу, чтобы новый порядок на вашей планете начался с
нарушения права частной собственности. Номинально ты останешься владельцем
золота, а распоряжаться им будем мы. С сегодняшнего дня все слитки
поступают в фонд Промышленно-финансового банка, а ты назначаешься его
директором. Думаю, что десяти процентов акций тебе хватит.
    - Отдайте мое золото! - продолжал кричать старичок. - Если для ваших
опытов нужно золото, то я вам приготовлю несколько тонн, но не раньше, чем
через неделю, а это золото я сегодня должен превратить в свинец. Вы не
имеете права задерживать пробный пуск моей установки.
    - В свинец? В какой свинец? - Люпусу показалось, что он ослышался.
    - В обыкновенный свинец для защиты реакторов. Я руководитель
лаборатории алфизики и синтезирую тяжелые металлы из кварцевого песка. На
первой установке мы не могли подняться выше золота. Эти слитки -
полуфабрикат для второго каскада, превращающего золото в свинец. Отдайте
мне мое золото!
    - Открой ему ворота, Пинта.
    Старичок вбежал в склад, быстро пересчитал слитки и подпрыгивающей
походкой направился к выходу.
    - Через недельку я пришлю несколько тонн золота для ваших опытов, -
крикнул он Эсту на ходу. Люпус сплюнул и пошел к воротам.
    - Куда ты, Люпус?
    - Просить у этих ангелов горючее для звездолета. Решил отправиться в
Страну Голубых Обезьян.
    - Но они же голозадые, лазят по деревьям и жрут какие-то корни.
    - Ничего не поделаешь, не так уж много осталось мест в Галактике, где
еще можно стать диктатором.
    - А как же я? - жалобно спросил Пинта.
    - Ты полетишь со мной, - ответил великодушный Эст. - Жаль, что нет
Проха, он бы мне там тоже пригодился.







На пороге бессмертия

















оберт Прайс открыл  глаза и взглянул на циферблат. Семь часов. Впрочем, он
мог и не смотреть. Прайс просыпался всегда в одно и то же время, за
пятнадцать минут до того, как нужно было вставать. Он очень ценил эти
четверть часа, проводимые с закрытыми глазами в постели, когда отдохнувший
за ночь мозг постепенно набирает нагрузку. Пятнадцать минут перехода от
наивных детских сновидений к безукоризненно точной, ажурной работе мозга
математика.
    Несколько минут он лежал, ни о чем не думая, шевеля пальцами ног,
похлопывая руками по одеялу и даже морща нос. Убедившись, что никаких
изменений с его особой за ночь не произошло, он понемногу начал проверку
кладовых памяти.
    Итак, сегодня двенадцатое октября 3172 года, самый счастливый день в
его жизни. Сегодня он, Роберт Прайс, Великий Прайс, получит бессмертие,
самую высокую награду, присуждаемую тем, кого благодарное человечество
хочет сохранить для новых подвигов в науке. Он второй человек на Земле,
удостоившийся этой почести. Первой была Эдна Рейнгард, изобретательница
вируса бессмертия, самая очаровательная женщина в мире, та самая Эдна,
которая сегодня станет его женой. Как замечательно все это получается! Чета
бессмертных, вечная любовь, вечная молодость, вечная жизнь. Сегодня Эдна
сама введет ему в вену несколько кубиков розоватой жидкости, и армия
крохотных вирусов, хранящих код его наследственного вещества, станет на
страже вечной молодости тела.
    Прайс снова открыл глаза. В сером полумраке комната казалась огромной и
незнакомой. Скоро рассвет. Впрочем, света от этого почти не прибавится.
Ничего не поделаешь, приходилось выбирать между немного более ярким светом
и лишними десятками миллиардов киловатт мощности. Достаточно того, что
Сфера Прайса пропускает инфракрасные лучи, все остальное могут заменить
фосфоресцирующие светильники, благо они почти не расходуют энергию. А
сколько шума было вначале. "Запретить затею Прайса", "Прайс обрекает
человечество на световой голод", "Проект Прайса угрожает здоровью детей".
Хороши бы они были сейчас без Сферы Прайса с ее солнечными батареями, когда
все энергетические запасы Земли исчерпаны. Теперь хоть можно как-то
перебиться и даже, если ограничить потребности, накопить за несколько лет
необходимое количество энергии для Решающего Опыта Прайса. Тогда, в случае
удачи... Даже дух захватывает, когда об этом подумаешь.
    Резким движением Прайс откинул одеяло. Пора завтракать. Он быстро
пробежал глазами меню. Бесплатный завтрак: теплая каша, холодный кофе
ультразвуковой заварки, желе. К черту бесплатные завтраки! Сегодня он будет
расточителен. В такой день можно позволить себе горячую пищу. Прайс взял со
стола пистолет-кошелек. Двадцать тысяч Энергетических Единиц. Здесь все его
сбережения, да еще шесть тысяч Единиц, выданных Советом для поездки в Город
Биологов. Он вставил ствол в отверстие автомата и набрал шифры на диске.
Через минуту на лотке появились тарелка горячего рагу и чашка с дымящимся
кофе. Прайс взглянул на счетчик пистолета. Завтрак стоил сто Единиц.
    Допив кофе, он приступил к осмотру своего гардероба. Нет, бесплатная
одежда из синтетической ткани решительно не годится для этого случая.
Сегодня он должен предстать перед Эдной во всем великолепии. Никакой
синтетики. Костюм из самой настоящей шерсти.
    Прайс долго рассматривал каталоги одежды, прежде чем набрать шифр. В
автомате раздался протяжный гудок, и мелодичный женский голос произнес:
    - Абонент ХЕ-1263-971, повторите заказ, очевидно, произошла ошибка.
    Прайс снова набрал номер. Небольшая пауза.
    - Абонент, ваш заказ стоит две тысячи Единиц, натуральная пряжа очень
энергоемка. Подтвердите согласие на оплату.
    - Хорошо. - Прайс вставил ствол пистолета в отверстие автомата.
    - Заказ принят. Будет выполнен через двадцать минут.
    Теперь можно поговорить с Эдной, она, вероятно, уже встала.

*    *    *
    Прайс вышел на улицу.
    На посадочной площадке движущегося тротуара висело объявление,
прикрепленное к кронштейну фосфоресцирующего светильника:
    "В целях экономии энергии скорость движения снижена до десяти
километров в час. Тротуар включается при нагрузке не менее одного человека
на десять погонных метров".
    Проще было идти пешком.
    В ближайшей видеофонной будке он вызвал аэропорт.
    Появившаяся на экране девушка кокетливо ему улыбнулась.
    Лицо Прайса было хорошо известно всем телезрителям еще со времени
дискуссии о Сфере.
    - Мне нужен билет до Города Биологов
    - Когда вы хотите лететь?
    - Сегодня.
    Девушка замялась.
    - Регулярные рейсы отменены. Мы не можем набрать столько пассажиров.
Боюсь, что единственный выход - заказать специальную машину, но это будет
стоить, - она раскрыла справочник, - пять тысяч Единиц в один конец.
    - Меня это не смущает, - нетерпеливо ответил Прайс, - когда можно
вылететь?
    - К сожалению, не раньше вечера. Я должна запросить Управление. Думаю,
что все будет в порядке, - опять улыбнулась она, - вам они, конечно, не
откажут.
    - Хорошо, я позвоню в пять часов.
    Он как-то раньше не думал об этой проблеме. До окончания Решающего
Эксперимента придется жить с Эдной врозь. Здесь, в Городе Энергетиков, ей
нечего делать. А потом нужно решать.     Собственно говоря, решать нечего.
Просто придется перейти работать к биологам. От такого математика никто не
откажется. Жаль, но ничего не поделаешь, необходимо менять специальность.
В лаборатории его ждали. Очевидно, церемония встречи была заранее
прорепетирована, но Агата от волнения все перепутала.
    - Поздравляем вас. Роб, и все такое... - пробормотала она и,
окончательно смутившись, чмокнула его в щеку.
    - Последнее целование смертного Прайса, - сказал Хенс.- Нужно
надеяться, что на пороге бессмертия люди все же отдают должное и девичьим
поцелуям и горячему чаю.
    Прайс взглянул на свой стол. Так и есть, литровый термос с горячим
чаем. Теперь эти ребята два дня будут питаться теплой кашей.
    - Сегодня мы пируем, как троглодиты над тушей мамонта, - сказал он,
подходя к автомату. - Прошу закрыть глаза. Раз... два... три!
    В руках у Прайса было блюдо с горячими пирожками. Агата разливала чай в
маленькие посеребренные чашки.
    - Не меньше девяноста градусов, - сказал Хенс, пережевывая пирожок. -
Великий Прайс в роли расточителя Энтропии - зрелище поистине достойное
богов. Бессмертный показывает им пример высокотемпературных излишеств.
    - Жаль, что не каждый день, - сказала Агата, убирая термос - Что
дальше?
    Прайс протянул ей листок бумаги.
    - Составьте программу для большого анализатора.

*    *    *
    Он сидел за столом, прислушиваясь к монотонному ритму работы машины.
Внезапно раздался звонок, и анализатор смолк. Прайс взглянул на счетчик и
тихо выругался. Кончился дневной лимит энергии. Как это некстати, именно
сегодня, когда ему, наконец, удалось вывести уравнение. Придется идти
просить дотацию у Причарда. Старика иногда удается разжалобить. Прайс
вздохнул и отправился на второй этаж...
    Пергаментное лицо директора с навсегда застывшей улыбкой казалось
искусно сделанной маской.
    - Мне очень не хочется, Прайс, огорчать вас в такой день, но Совет
высказался против проведения эксперимента.
    Прайс поморщился. Он не любил подобных шуток.
    - Вы очень остроумны, - вяло ответил он, - в наши дни ученый,
сохранивший чувство юмора, просто находка.
    В пристальном взгляде шефа Прайс прочел сострадание. Ему стало страшно.
    - Вы... это... серьезно?
    - К сожалению, серьезно. Двадцать голосов против, два - за.
    - Я обжалую решение!
    - Боюсь, что это вам не удастся. Оно уже утверждено.
    - Но почему?!
    - Все складывается против вашего эксперимента. Нельзя рисковать
последними ресурсами энергии. Подумайте сами, какова, по-вашему,
вероятность успеха.
    - Если я скажу, что вероятность равна 0,5, то это вам ничего не
объяснит. Нужно просто верить в успех. Положение таково, что нам приходится
играть ва-банк.
    - Вот этого мы и не можем сейчас себе позволить. Попытки искусственного
создания сверхновых звезд делались еще сто лет назад.
    - Но тогда никто не мог добиться такой концентрации энергии в пучке.
Было бы преступлением не использовать это достижение!
    - Совет и предлагает вам использовать его.
    - Каким образом?
    - Для частичного вскрытия Сферы.
    - Что?!
    - Успокойтесь, Прайс. Положение серьезнее, чем вы предполагаете.
Биологи настаивают, чтобы по крайней мере десять процентов солнечного света
полного спектра попадало на Землю. Дальнейшее световое голодание угрожает
здоровью людей.
    - Чепуха! В крайнем случае, речь идет о здоровье одного поколения. А вы
подумали о грядущих поколениях? Что вы им оставите в наследство?
    Улыбка на лице директора стала еще шире, признак, не предвещавший
ничего хорошего.
    - А вы забыли, Прайс, о том, что это поколение - дети?
    - Так что ж, по-вашему, сдаться без боя?
    - Почему? Ведь есть другие идеи.
    - Например, проект Лунда?
    - Хотя бы.
    - Вы считаете его более перспективным?
    - Может быть, менее блестящим, но более реальным.
    Прайс пошел к двери.
    - Подождите, Прайс! - Причард положил на плечо Прайса желтую руку. -
Решение Совета вовсе не означает прекращения теоретических работ. Может
быть, со временем расчетные данные...
    - Когда будет вскрыта Сфера, эксперимент потеряет всякий смысл, он
станет просто опасным, - перебил его Прайс.
    - Пожалуй... и все же нужно продолжать. Могут выясниться новые
обстоятельства. Обещаю вам свою поддержку во всем. Кстати, вы ко мне шли,
очевидно, с каким-то вопросом?
    - Нет, просто зашел попрощаться. Вечером улетаю.
    - Поздравляю вас от всей души. Вы получаете все, о чем может мечтать
человек. Честное слово, если бы я не был уверен, что вы самый достойный, то
завидовал бы вам, Прайс.
    - Спасибо.

*    *    *
    Прайс взглянул на часы. Оставалось два часа, которые нужно было чем-то
занять. Он спустился в фильмотеку.
    Пришлось перерыть половину архива, пока он разыскал эту пленку. Теперь
квазиматериальными изображениями никто не пользовался. Они требовали
слишком большой затраты энергии.
    Кадры истории энергетики шли в обратном хронологическом порядке. Мало
кто интересовался давно прошедшими событиями.
    Прайс быстро пропустил эру синтеза легких элементов, эпоху расщепления
ядра, столетия гидро- и ветроэнергетики. Теперь в ограниченном пространстве
демонстрационного объема царила эра огня. Он рвался из сопел ракет, бушевал
в цилиндрах двигателей, светился в топках паровозов, горел в допотопных
металлургических печах. Дальше, дальше. Прайс нетерпеливо нажимал кнопку
смены кадров. Наконец, то, что он искал - картина, поразившая его еще в
раннем детстве: одетые в звериные шкуры люди у первобытного костра.
Настраивая левой рукой фокусировку, он выпустил из пистолета максимальный
заряд и зажмурился от удовольствия, почувствовав на лице отблеск огня.
    - Счастливцы, - пробормотал он, снова нажимая на гашетку. Красные языки
пламени уже превратились в ослепительно белое бушующее море огня, но он без
перерыва выпускал заряд за зарядом.
    Он знал, чем это кончится, знал по мигающим сигналам тревоги, по реву
сирены, по топоту ног на лестнице, по запаху дымящейся на нем одежды.
    Закрыв глаза от нестерпимо яркого света, он вырвал зубами штифт
ограничителя и с перекошенным лицом нажал до отказа гашетку...

*    *   *
    В гаснущем зареве взрыва на экране возник шестиместный лимузин.
    Из желтого коттеджа вышли долговязый юноша с удочками на плече и
златокудрая красотка в прозрачном нейлоновом купальнике. Тихий шепот
пронесся по зрительному залу, публика узнала свою любимицу Лиллит Марлен -
самую яркую звезду в созвездии Голливуда. Оператор отлично подал белую кожу
актрисы на фоне красного автомобиля. Зрители, затаив дыхание ловили каждое
ее слово.
    - Шестиместный лимузин "крайслер" модели тысяча девятьсот шестьдесят
четвертого года расходует на десять процентов меньше горючего, чем машины
этого класса других фирм. Покупая автомобиль "крайслер", вы не только
экономите деньги, но и выполняете свой долг перед человечеством, сберегая
драгоценное топливо. Подумайте о судьбе грядущих поколений, покупайте
автомобили "крайслер"!
    ...Лимузин медленно набирал скорость, достаточно медленно, чтобы
публика могла через стекла расширенного обзора насладиться зрелищем
легендарного бюста несравненной Лиллит Марлен, сидящей за рулем.







"Цунами" откладываются








 штабе посредников заканчивались последние приготовления. В комнату вошел
Адъютант и доложил, что передислокация войск закончена.
    Генерал обвел взглядом присутствующих.
    - Напоминаю, господа, условия маневров "Цунами". Они проводятся на
уровне дивизий, стрелковые подразделения поддерживаются танковыми,
парашютными частями и артиллерией. Кроме того, каждой стороне приданы
ракетно-атомные батареи. Отличительной особенностью этих маневров является
то, что "ягуарами" будет командовать электронная машина. Цель маневров -
захват безыменной высоты, удерживаемой "медведями". Прошу, сэр, можете
сводить в свою машину данные об исходном расположении частей.
    - О'кэй! - крикнул Профессор.
    Он подал знак Ассистенту, и тот начал пробивать на перфокарте
причудливо чередующиеся отверстия.
    Некоторое время, после того как в машину были введены необходимые
сведения, на ее панели вспыхивали разноцветные лампочки. Затем на большом
табло загорелся красный крест.
    - Готово? - спросил Генерал.
    - Машина не согласна с предложенной дислокацией и требует
перегруппировки, - ответил Профессор.
    - Чего же она хочет?
    - Сейчас посмотрим.
    Профессор нажал зеленую кнопку на панели, и из машины поползла бумажная
лента, испещренная нулями и единицами.
    - Любопытно, - сказал Полковник, посредник "ягуаров".
    Ассистент считывал знаки с ленты и делал какие-то пометки у себя в
записной книжке.
    - Она требует ликвидации фланговых резервов. Восемь стрелковых
подразделений должны занять позиции вдоль линии фронта.
    - Начало не очень удачное, - сказал Генерал. - Что же, она хочет
оставить "ягуаров" совсем без флангового прикрытия?
    - Она настаивает, чтобы две группы танков прорыва были переброшены на
фланги и заняли позиции позади стрелковых частей.
    - Гениально! - сказал Полковник.
    - Еще что? - спросил Генерал.
    - Знамя дивизии должно быть расположено в центре, рядом с
ракетно-атомной батареей, позади стрелковых подразделений.
    - Здорово! - воскликнул Полковник, - И о знамени не забыла!
    Генерал поморщился, но ничего не сказал.
    - Справа и слева от них должны быть расположены две легкие батареи, -
продолжал Ассистент. - Рядом с батареями она хочет разместить
парашютно-десантные соединения.
    - Надеюсь, все?
    - Нет, она требует, чтобы убрали полевой госпиталь.
    - Куда убрали?
    - Чтобы он совсем не участвовал в маневрах.
    Профессор схватился за сердце и застонал.
    - Что с вами? - спросил Генерал.
    - Сердечный приступ, - пробормотал Профессор, опускаясь на стул. -
Прошу отложить маневры на завтра. Очень прошу вас!

*    *    *
    Уже показались огни города, когда Профессор вполне здоровым, но немного
недовольным голосом спросил Ассистента:
    - Вы опять вчера играли с ней в шахматы?
    - Да, сэр, а что?
    - А программу вы у нее сменили?
    - Н-н-не помню, - смутился Ассистент.
    - То-то! "Н-н-не помню"! Разве вы не заметили, что она расставляла
подразделения, как фигуры на доске?!
    Наступившее затем молчание первым прервал Ассистент:
    - Жаль все-таки, что вы не дали ей попробовать. Вчера она изумительно
работала. Я чуть не проиграл.






Человек,
который
 видел
 антимир

Рассказ-шутка










го фамилия была Горст. Горст Изекииль Петрович. Он дважды повторил свое
имя, тщательно скандируя его по слогам. Вообще, это был очень скрупулезный
человек, склонный к самоанализу. Я это почувствовал с самого начала, когда
он впервые рассказал мне о своем даре. Он обнаружил его у себя года три
назад.
    - Очень трудно объяснить, как это получается, - сказал он, чертя
прутиком какой-то узор на песке. - Представьте себе окружающий вас мир
(кончик прутика прочертил большой круг), а это вы (появился крестик в
центре). Все люди видят окружающее их пространство вот так (лучи от
крестика к окружности), а я одновременно и внутри и снаружи (стрелки вне
круга, устремленные к центру). Впрочем, вряд ли это все можно так просто
себе представить.
    - Действительно, трудно, - согласился я, - непонятно, как вы можете
видеть все предметы одновременно спереди и сзади.
    - Не совсем так. Скорее, снаружи и изнутри, но это вовсе не значит, что
я вижу то, что у вас здесь, - он дотронулся прутиком до моей груди. -
Снаружи и изнутри не отдельные предметы, а весь мир в целом. Я вижу мир в
его противоположностях, - добавил он, помолчав. - Может быть, я
недостаточно точно выразился. Скорее всего, правую и левую модели мира
одновременно.
    - Как же это все выглядит?
    - Очень небольшой участок пространства, в котором вместе существуют
наблюдаемые мною предметы и их зеркальные отображения. Иногда они
накладываются друг на друга полностью, а иногда только частично, но вместе
с тем они всегда разделены какой-то неизвестной нам материальной средой, в
которую погружены, как в жидкость.
    Это был наш первый разговор. После этого мы много раз встречались в том
же маленьком скверике, затерянном среди нагромождения многоэтажных зданий,
и беседовали о его удивительной способности видеть мир. У меня создалось
такое впечатление, что все это происходило у него в состоянии, близком к
трансу. Он несколько раз мне говорил, что его дар связан со способностью
сосредоточиваться, отвлекаясь от окружающей обстановки. Для этого он
подолгу фиксировал взгляд на каком-то блестящем предмете, о котором он
рассказывал очень неохотно, приписывая ему, по-видимому, некую особую силу
талисмана.
    Как-то я ему напомнил, что такой прием далеко не нов и известен йогам
уже много тысячелетий. Почему-то это его очень рассердило.
    - Ни один йог не видит дальше своего носа,- ответил он сухо и поднялся
со скамьи. Ушел он не попрощавшись.
    Несколько дней я тщетно поджидал его на обычном месте. Когда наконец он
появился, у него был очень утомленный вид.
    По его словам, все эти дни он был занят попытками установить связь с
таинственным зеркальным изображением нашего мира. Результаты превзошли все
его ожидания. Ему удалось обнаружить там своего двойника и даже
разговаривать с ним, но это потребовало такого колоссального напряжения
всех его сил, что кончилось обмороком, продолжавшимся несколько часов.
    В этот вечер мы долго беседовали. Он говорил о том, что вселенная
представляется ему совокупностью множества миров в общем пространстве. Эти
миры пронизывают друг друга, но контакт между ними невозможен. Очевидно,
они существуют в различных временных ритмах или полностью проницаемы друг
для друга. Явления в них зеркально перевернуты. Это касается не только
образов, но и понятий.
    Его слова меня несколько озадачили. Я ему сказал, что не могу
представить себе зеркального отображения понятий.
    - Не понимаю, что вас смущает, - возразил он. - Возьмем хотя бы понятие
о добре и зле. Они складываются из суммы представлений о том, что хорошо и
что плохо. Дикарь делит таким образом только явления внешнего мира: живой
тигр это плохо, убитый тигр это хорошо. Современный человек прибавил сюда
еще массу этических и моральных категорий, но сущность остается той же: что
нам во вред - это плохо, что на пользу - это хорошо. В антимире иные
взаимодействия этих слагающих.
    - Значит, там убитый тигр - это плохо, а живой тигр - хорошо?
    - Почему бы и нет, если тигр там не враг, а друг?
    - Ну, а другие миры? - спросил я.
    - Они вообще недоступны нашему воображению, - ответил он, подумав. -
Нельзя представить себе того, что не имеет аналогий, хотя бы отрицательных.
Только наш антимир может быть еще как-то воспринят человеческим мозгом, но
для этого требуются совершенно новые органы чувств, вроде тех, которыми
меня наградила природа.
    У него был вид тяжело больного человека. Особенно поразили меня его
глаза, воспаленные, с кровавыми прожилками. Казалось, они были обожжены
видением того, что недоступно воображению.
    Я сказал ему, что нужно на время прекратить все эксперименты и
полечиться. По-видимому, напряжение последних дней губительно сказалось на
его нервной системе.
    - Неужели вы думаете, что я могу сейчас остановиться на полпути? -
невесело рассмеялся он. - Я уверен, что нахожусь уже у порога самой
увлекательной тайны мироздания. Пройдет еще несколько дней, и мне,
наверное, удастся раскрыть ее при помощи своего антидвойника.
    Он поднялся на ноги, но зашатался от слабости, и я был вынужден взять
его под руку.
    Впервые за наше знакомство я проводил его до дома.
    Он жил в старом, запущенном доме на берегу Обводного канала. Мы долго
шли по мрачным дворам, загроможденным штабелями дров, пока не остановились
у двери под одной из многочисленных арок.
    - Дальше меня провожать не нужно, - сказал он, подавая мне руку. -
Извините, что не приглашаю вас к себе, но в настоящее время это просто
невозможно. Думаю, что вы поймете меня правильно и не обидитесь.
    Прошло две недели. Горст не появлялся.
    Я был уверен, что он заболел, но не решался явиться к нему без
приглашения.
    Мне казалось, что его нежелание видеть меня у себя было как-то связано
с тайной талисмана, которую он тщательно оберегал.
    Все эти дни я обдумывал разные способы навестить его без риска
показаться назойливым.
    Однажды вечером, тщетно прождав его в сквере больше двух часов, я
набрался смелости и отправился к нему на дом.
    С большим трудом на полутемной лестнице я отыскал дверь с нацарапанной
надписью: "И. П. Горст".
    Мне открыла дверь девочка лет двенадцати. Я спросил, как здоровье
Изекииля Петровича. Она молча провела меня в конец коридора и также молча
указала на дверь.
    Я постучал, но никто не отозвался.
    Зайдя в комнату, я увидел Горста, сидящего в кресле у стола. Сначала
меня испугал его остановившийся взгляд. Мне показалось, что он мертв.
Однако это было только первым впечатлением. Его ноздри раздувались в
медленном ритме дыхания йогов. Очевидно, он был целиком погружен в
созерцание загадочного антимира.
    Я понял, что мой приход оказался очень некстати, и сделал уже несколько
шагов к двери, но непреодолимое любопытство заставило меня вернуться, чтобы
взглянуть на таинственный талисман, к которому был прикован взгляд Горста.
    Это была обыкновенная рюмка, наполненная до краев. О ее содержимом было
легко догадаться по этикеткам многочисленных уже опорожненных бутылок,
стоявших на столе.


ПЕТЛЯ ГИСТЕРЕЗИСА

    Хранитель Времени был тощ, лыс и высокомерен. На его лице навсегда
застыло выражение, какое бывает у внезапно разбуженного человека.
    Сейчас он с явным неодобрением глядел на мужчину лет тридцати,
расположившегося в кресле напротив стола. Мощные контактные линзы из
синеватого стекла придавали глазам незнакомца необычную голубизну и блеск.
Это раздражало Хранителя, он не любил ничего необычного.
    Посетитель обернулся на звук открывшейся двери. При этом два блика -
отражение света настольной лампы - вспыхнули на поверхности линз.
    Хранитель, не поворачивая головы, процедил:
    - Принесите мне заявление... э...
    - Курочкина, - подсказал посетитель, - Курочкина Леонтия Кондратьевича.
    - Курочкина, - кивнул Хранитель, - вот именно Курочкина. Я это и имел в
виду.
    - Сию минуту! - Секретарша осторожно прикрыла за собой дверь.
  Курочкин вынул из кармана куртки пачку сигарет и зажигалку.
   - Разрешите?
   Хранитель молча указал на пепельницу.
    - А вы?
    - Не курю.
    - Никогда не курили? - спросил Курочкин просто так, чтобы заполнить
паузу.
   - Нет, дурацкая привычка!
   - Гм... - Гость поперхнулся дымом.
    Хранитель демонстративно уткнулся носом в какие-то бумаги.
    "Сухарь! - подумал Курочкин. - Заплесневевшая окаменелость. Мог бы быть
повежливее с посетителями".
    Несколько минут он с преувеличенной сосредоточенностью пускал кольца.
    - Пожалуйста! - Секретарша положила на стол Хранителя синюю папку с
надписью: "Л.К.Курочкин". - Больше ничего не нужно?
    - Нет, - ответил Хранитель, не поднимая головы. -Там, в приемной, еще
кто-нибудь есть?
    - Старушка, которая приходила на прошлой неделе. Ее заявление у вас.
    - Экскурсия в двадцатый век?
    - Да.
    Хранитель поморщился, как будто у него внезапно заболел зуб.
    - Скажите, что сейчас ничего не можем сделать. Пусть наведается через
месяц.
    -Она говорит... - неуверенно начала секретарша.
    - Я знаю все, что она говорит, - раздраженно перебил Хранитель. -
Объясните ей, что свидания с умершими родственниками Управление
предоставляет только при наличии свободных мощностей. Кроме того, я занят.
Вот тут, - он хлопнул ладонью по папке, - вот тут дела поважнее. Можете
идти.
    Секретарша с любопытством взглянула на Курочкина и вышла.
    Хранитель открыл папку.
    - Итак, - сказал он, полистав несколько страниц, - вы просите
разрешения отправиться в... э... в первый век?
    - Совершенно верно!
    - Но почему именно в первый?
    - Здесь же написано.
    Хранитель снова нахмурился:
    - Написано - это одно, а по инструкции полагается личная беседа.
Сейчас, - он многозначительно взглянул на Курочкина... - вот сейчас мы и
проверим, правильно ли вы все написали.
    Курочкин почувствовал, что допустил ошибку. Нельзя с самого начала
восстанавливать против себя Хранителя. Нужно постараться увлечь его своей
идеей.
    - Видите ли, - сказал он, стараясь придать своему голосу как можно
больше задушевности, - я занимаюсь историей древнего христианства.
    - Чего?
    - Христианства. Одной из разновидностей религии, некогда очень
распространенной на Земле. Вы, конечно, помните: инквизиция, Джордано
Бруно, Галилей.
    - А-а-а, - протянул Хранитель, - как же, как же! Так, значит, все они
жили в первом веке?
   - Не совсем так, - ответил ошарашенный Курочкин. - Просто в первом веке
были заложены основы этого учения.
    - Джордано Бруно?
    - Нет, христианства.
    Некоторое время Хранитель сидел, постукивая пальцами о край стола.
Чувствовалось, что он колеблется.
    - Так с кем именно вы хотите там повидаться? - прервал он, наконец,
молчание.
    Курочкин вздрогнул. Только теперь, когда дело подошло к самому
главному, ему стала ясна вся дерзость задуманного предприятия.
    - Собственно говоря, ни с кем определенно.
    - Как?! - выпучил глаза Хранитель. - Так какого черта?..
    - Вы меня не совсем правильно поняли! - Курочкин вскочил и подошел
вплотную к столу. - Дело в том, что я поставил себе целью получить
неопровержимые доказательства... ну, словом, собрать убедительный материал,
опровергающий существование Иисуса Христа.
    - Чье существование?
    - Иисуса Христа. Это вымышленная личность, которую считают
основоположником христианского учения.
    - Позвольте, - Хранитель нахмурил брови, отчего его лоб покрылся
множеством мелких морщин. Как же так? Если тот, о ком вы говорите, никогда
не существовал, то какие же можно собрать доказательства?
    - А почему бы и нет?
    - А потому и нет, что не существовал. Вот мы с вами сидим здесь в
кабинете. Это факт, который можно доказать. А если б нас не было, то и
доказывать нечего.
    - Однако же... - попытался возразить Курочкин.
    - Однако же вот вы ко мне пришли, - продолжал Хранитель. - Мы с вами
беседуем согласно инструкции, тратим драгоценное время. Это тоже факт. А
если бы вас не было, вы бы не пришли. Мог ли я в этом случае сказать, что
вы не существуете? Я вас не знал бы, а может, в это время вы бы в другом
кабинете сидели, а?
    - Позвольте, позвольте! - вскричал Курочкин. - Так же рассуждать
нельзя, это софистика какая-то! Давайте подойдем к вопросу иначе.
    - Как же иначе? - усмехнулся Хранитель. - Иначе и рассуждать нельзя.
    - А вот как. - Курочкин снова достал сигарету и на этот раз закурил, не
спрашивая разрешения. - Вот я к вам пришел и застал вас в кабинете. Так?
    - Так, - кивнул Хранитель.
    - Но могло бы быть и не так. Я бы вас не застал на месте.
    - Если б пришли в неприемное время, - согласился Хранитель. - У нас тут
на этот счет строгий порядок.
    - Так вот, если вы существуете, то секретарша мне бы сказала, что вы
просто вышли.
    - Так...
    - А если бы вас не было вообще, то она и знать бы о вас ничего не
могла.
    - Вот вы и запутались, - ехидно сказал Хранитель. - Если б меня вообще
не было, то и секретарши никакой не существовало бы. Зачем же секретарша,
раз нет Хранителя?
    Курочкин отер платком потный лоб.
    - Неважно, - устало сказал он, - был бы другой Хранитель.
    - Ага! - Маленькие глазки Хранителя осветились торжеством. - Сами
признали! Как же вы теперь будете доказывать, что Хранителя Времени не
существует?
    - Поймите, - умоляюще сказал Курочкин, - поймите, что здесь совсем
другой случай. Речь идет не о должности, а о конкретном лице. Есть
евангелические предания, есть более или менее точные указания времени, к
которым относятся события, описанные в этих преданиях.
    - Ну, и чего вам еще нужно?
    - Проверить их достоверность. Поговорить с людьми, которые жили в это
время. Важно попасть именно в те годы. Ведь даже Иосиф Флавий...
    - Сколько дней? - перебил Хранитель.
    - Простите, я не совсем понял...
    - Сколько дней просите?
    Курочкин облегченно вздохнул.
    - Я думаю, дней десять, - произнес он просительным тоном. - Нужно
побывать во многих местах, и, хотя размеры Палестины...
    - Пять дней.
    Хранитель открыл папку, что-то написал размашистым почерком и нагнулся
к настольному микрофону:
    - Проведите к главному хронометристу на инструктаж!
    - Спасибо! - радостно сказал Курочкин. - Большое спасибо!
    - Только там без всяких таких штук, - назидательно произнес Хранитель,
протягивая Курочкину папку. - Позволяете себе там черт знает что, а с нас
тут потом спрашивают. И вообще воздерживайтесь.
    - От чего именно?
    - Сами должны понимать. Вот недавно один типчик в девятнадцатом веке
произвел на свет своего прадедушку, знаете, какой скандал был?
    Курочкин прижал руки к груди, что, по-видимому, должно было изобразить
его готовность строжайшим образом выполнять все правила, и пошел к двери.
    - Что ж вы сразу не сказали, что вас направил товарищ Флавий? - крикнул
ему вдогонку Хранитель.


    В отличие от Хранителя Времени создатель наградил главного
хронометриста таким количеством волос, что часть из них, не уместившаяся
там, где ей положено, прозябала на ушах и даже на кончике носа. Это был
милейший человек, излучавший доброжелательность и веселье.
    - Очень рад, очень рад! - сказал он, протягивая Курочкину руку. - Будем
знакомы. Виссарион Никодимович Плевако.
    Курочкин тоже представился.
    - Решили попутешествовать? - спросил Виссарион Никодимович, жестом
приглашая Курочкина занять место на диване.
    Курочкин сел и протянул Плевако синюю папку.
    - Пустое! - сказал тот, небрежно бросив папку на стол. - Формальности
обождут! Куда же вы хотите отправиться?
    - В первый век.
    - Первый век! - Плевако мечтательно закрыл глаза. - Ах, первый век!
Расцвет римской культуры, куртизанки, бои гладиаторов! Однако же у вас губа
не дура!
    - Боюсь, что вы меня не совсем правильно поняли, - осторожно заметил
Курочкин. - Я не собираюсь посещать Рим, моя цель - исторические
исследования в Иудее.
    - Что?! - подскочил на стуле Плевако. - Вы отправляетесь в первый век и
не хотите побывать в Риме? Странно!.. Хотя, - прибавил он, пожевав в
раздумье губами, - может, вы и правы. Не стоит дразнить себя. Ведь на те
несколько жалких сестерций, которые вам здесь дадут, не разгуляешься.
Впрочем, - он понизил голос до шепота, - постарайтесь прихватить с собой
несколько бутылок пшеничной. Огромный спрос во все эпохи. Только... -
Плевако приложил палец к губам. - Надеюсь, вы понимаете?
    - Понимаю, - сказал Курочкин. - Однако мне хотелось бы знать, могу ли я
рассчитывать на некоторую сумму для приобретения кое-каких материалов,
представляющих огромную историческую ценность.
    - Например?
    - Ну хотя бы древних рукописей.
    - Ни в коем случае! Ни в коем случае! Это как раз то, от чего я должен
вас предостеречь во время инструктажа.
    Лицо Курочкина выражало такое разочарование, что Плевако счел себя
обязанным ободряюще улыбнуться.
    - Вы, наверное, первый раз отправляетесь в такое путешествие?
    Курочкин кивнул.
    - Понятно, - сказал Плевако. - И о петле гистерезиса ничего не слыхали?
    - Нет, не слышал.
    - Гм... Тогда, пожалуй, с этого и нужно начать. - Плевако взял со стола
блокнот и, отыскав чистую страницу, изобразил на ней две жирные точки. Вот
это, - сказал он, ткнув карандашом в одну из точек, - состояние мира в
данный момент. Усваиваете?
    - Усваиваю, - соврал Курочкин. Ему не хотелось с места в карьер
огорчать такого симпатичного инструктора.
    - Отлично! Вторая точка характеризует положение дел в той эпохе,
которую вы собираетесь навестить. Согласны?
    Курочкин наклоном головы подтвердил свое согласие и с этим положением.
    - Тогда можно считать, - карандаш Плевако начертил прямую, соединяющую
обе точки, - можно считать, что вероятность всех событий между данными
интервалами времени лежит на этой прямой. Образно выражаясь, это тот путь,
по которому вы отправитесь туда и вернетесь обратно. Теперь смотрите:
предположим, там вы купили какую-то рукопись, пусть самую никчемную, и
доставили ее сюда. Не правда ли?
    - Да, - сказал заинтересованный Курочкин, - и что же?
    - А то, что эту рукопись археологи могли разыскать, скажем, лет сто
назад. - Плевако поставил крестик на прямой. - О ней были написаны научные
труды, она хранится в каком-то музее и так далее. И вдруг, хлоп! Вы
вернулись назад и притащили ее с собой. Что это значит?
    - Минуточку! - сказал Курочкин. - Я сейчас соображу.
    - И соображать нечего. Вся цепь событий, сопутствовавших находке
рукописи, полетела вверх тормашками, и сегодняшнее состояние мира
изменилось. Пусть хоть вот настолько, - Плевако намалевал еще одну точку
рядом с первой. - Как это называется?
    - Постойте! - Курочкин был явно обескуражен. Ему никогда не приходилось
раньше думать о таких вещах.
    - А называется это петлей гистерезиса, - продолжал Плевако, соединяя
линией крестик с новой точкой. - Вот здесь, внутри этой петли, существует
некая неопределенность, от которой можно ожидать всяких пакостей. Ну как,
убедились?
    - Убедился, - упавшим голосом сказал Курочкин. - Но что же вы
рекомендуете делать? Ведь я должен доставить какие-то доказательства, а
так, как вы говорите, то и шагу там ступить нельзя.
    - Можно ступить, - сказал Плевако. - Ступить можно, только нужно очень
осмотрительно действовать. Вот поэтому мы категорически запрещаем ввозить
туда оружие и ограничиваем путешественников валютой, а то, знаете ли,
всякая блажь может прийти в голову. Один скупит и отпустит на волю рабов,
другой пристрелит Чингисхана в цветущем возрасте, третий рукописи
какие-нибудь приобретет, и так далее. Согласны?
    Курочкин был согласен, но от этого легче не стало. Экспедиция, которую
он предвкушал с таким восторгом, поворачивалась к нему оборотной стороной.
Ни оружия, ни денег в далекой от современной цивилизации эпохе...
    Плевако, видимо, угадал его мысли. Он встал со стула и сел на диван
рядом с Курочкиным.
    - Ничего, ничего, - сказал он, положив руку ему на колено, - все не так
страшно. Вашу личную безопасность мы гарантируем.
    - Как же вы можете ее гарантировать?
    - Очень просто. Что бы с вами ни случилось, обратно вы вернетесь живым
и невредимым, это обеспечивается законом причинности. Петля гистерезиса не
может быть больше некой предельной величины, иначе весь мир провалится в
тартарары. Раз вы существуете в данный момент, значит существуете,
независимо от того, как сложились дела в прошлом. Ясно?
    - Не совсем. А если меня там убьют?
    - Даже в этом случае, если не припутаются какие-нибудь особые
обстоятельства. Вот в прошлом году был такой случай: один настырный
старикашка, кажется палеонтолог, требовал отправить его в юрский период.
Куда он только не обращался! Ну, разрешили, а на следующий день его
сожрал... этот... как его?.. - Плевако сложил ладони, приставил их ко рту
и, выпучив глаза, изобразил захлопывающуюся пасть.
    - Неужели динозавр?! - дрожащим голосом спросил Курочкин.
   - Вот-вот, именно динозавр.
    - Ну и что же?
    - Ничего. В таких случаях решающее устройство должно было дать толчок
назад за несколько минут до происшествия, а затем выдернуть
путешественника, но вместо этого оно дернуло его вместе с динозавром, так
сказать, во чреве.
    - Какой ужас! - воскликнул Курочкин. - Чем же это кончилось?
    - Динозавр оказался слишком большим, чтобы поместиться в камере
хронопортации. Ошибка была исправлена автоматическим корректором, бросившим
животное снова в прошлое, а старикашка был извлечен, но какой ценой?!
Пришлось менять все катушки деполяризатора. Они не выдержали пиковой
нагрузки.
    - Могло же быть хуже! - сказал потрясенный Курочкин.
    - Естественно, - согласился Плевако. - Мог перегореть главный
трансформатор, там не такой уж большой запас мощности.
    Несколько минут оба молчали, инструктор и кандидат в путешественники,
обдумывая возможные последствия этого происшествия.
    - Ну вот, - сказал Плевако, - теперь вы в общих чертах представляете
себе технику дела. Все оказывается не таким уж сложным. Правда?
    - Да, - неуверенно ответил Курочкин, пытаясь представить себе, как его,
в случае необходимости, будут дергать из пасти льва. - А каким же образом я
вернусь назад?
    - Это уже не ваша забота. Все произойдет автоматически по истечении
времени, если только вы не наделаете каких-нибудь глупостей, грозящих
катастрофическим увеличением петли гистерезиса. В этом случае ваше
пребывание в прошлом будет немедленно прервано. Кстати, на сколько дней вы
получили разрешение?
    - Всего на пять дней, - сокрушенно сказал Курочкин. - Просто не
представляю себе, как за это время можно выполнить всю программу.
    - А просили сколько?
    - Десять дней.
    - Святая простота! - усмехнулся Плевако. - Нужно было просить месяц,
получили бы десять дней. У нас всегда так. Ну ладно, теперь уже поздно
что-нибудь предпринимать. Становитесь на весы.
    Курочкин шагнул на площадку весов. Стрелка над пультом счетной машины
показала 75 килограммов.
    - Так! - Плевако набрал две цифры на табуляторе. - Какая дата?
    - Чего? - не понял Курочкин.
    - В когда точно хотите отправиться?
    - Тридцатый год нашей эры.
    - Тридцатый год, тридцатый год, - промурлыкал Плевако, нажимая клавиши.
    - Координаты?
    - Координаты? - Курочкин вынул карманный атлас. - Пожалуй, что-нибудь
вроде тридцати двух градусов пятидесяти минут северной широты и... - Он
нерешительно пошарил пальцем по карте. - И тридцати пяти градусов сорока
минут восточной долготы. Да, пожалуй, так!
    - Какой долготы? - переспросил Плевако.
    - Восточной.
    - По Гринвичу или Пулкову?
    - Гринвичу.
    - Отлично! Координаты гарантируем с точностью до трех минут. В случае
чего, придется там пешочком. Понятно?
    - Понятно.
    Плевако нажал красный клавиш сбоку машины и подхватил на лету
выскочивший откуда-то картонный жетон, испещренный непонятными знаками.
    - Желаю успеха! - сказал он, протягивая жетон Курочкину. - Сейчас
подниметесь на двенадцатый этаж, отдел пять, к товарищу Казановаку. Там вам
подберут реквизит. А затем на первый этаж в сектор хронопортации. Жетон
отдадите им. Вопросы есть?
    - Вопросов нет! - бодро ответил Курочкин.
    - Ну, тогда действуйте!


    Курочкин долго бродил по разветвляющимся коридорам, прежде чем увидел
дверь с надписью:
                                 5-й отдел
                              ВРЕМЕНА И НРАВЫ
    - Товарищ Казановак? - спросил он у человека, грустно рассматривающего
какую-то тряпицу.
    Тот молча кивнул.
    - Меня сюда направили... - начал Курочкин.
   - Странно! - сказал Казановак. - Я никак не могу понять, почему все
отделы могут работать ритмично, и только во "Времена и Нравы" сыпятся
посетители, как в рог изобилия? И никто не хочет считаться с тем, что у
Казановака не две головы, а всего лишь одна!
    Смущенный новой для него интерпретацией свойств рога изобилия, Курочкин
не нашелся, что ответить. Между тем Казановак отвел от него взгляд и
обратился к девице лет семнадцати, сидевшей в углу за пультом:
    - Маша! Какая же это набедренная повязка древнего полинезийца?! Это же
плавки мужские безразмерные, двадцатый век. Пора уже немножко разбираться в
таких вещах!
    - Разбираюсь не хуже вас! - дерзко ответила девица.
    - Как это вам нравится? - обратился Казановак непосредственно к
Курочкину. - Нынешняя молодежь!
    Курочкин изобразил на своем лице сочувствие.
    - Попробуйте снова набрать индекс, - продолжал Казановак. - Тринадцать
эм дробь четыреста тридцать один.
    - У меня не десять рук! - огрызнулась Маша. - Вот наберу вам копье,
потом займусь повязкой.
    По-видимому, дела, которые вершил отдел "Времена и Нравы", были под
силу только мифическим десятируким, двуглавым существам.
    Однако не прошло и трех минут, как получивший и копье и повязку
Казановак снова обернулся в сторону Курочкина:
    - Чем могу служить?
    - Мне нужно подобрать реквизит.
    - Куда именно?
    - Иудея, первый век.
    На какую-то долю секунды в бесстрастных глазах Казановака мелькнула
искорка одобрения. Он придвинул к себе лежавший на столе толстый фолиант и,
послюнив палец, начал листать страницы.
    - Вот!
    Курочкин подошел к столу и взглянул через плечо Казановака на выцветший
рисунок, изображавший человека в длинном лапсердаке, с ермолкой на голове,
обутого в старинные штиблеты с резинками.
    - Ну как, смотрится? - самодовольно спросил Казановак.
    - Боюсь, что не совсем, - осторожно ответил Курочкин. - Мне кажется,
что это... несколько более поздняя эпоха.
   - Ага! - Казановак снова послюнил палец. - Я уже знаю, что вам нужно.
Полюбуйтесь!
    На этот раз на рассмотрение Курочкина был представлен наряд бухарского
еврея. Однако и этот вариант был отвергнут.
    - Не понимаю! - В голосе Казановака прозвучала обида. - Какой же
костюмчик вы себе в конце концов мыслите?
    - Что-нибудь... - Курочкин задумался. - Что-нибудь, так сказать, в
библейском стиле. Ну, скажем, белая холщовая рубаха...
    - Холщовых нет, - сухо сказал Казановак, только синтетика.
    - Ну, пусть синтетика, - печально согласился Курочкин.
    - Еще что?
    - Дальше - хитон, тоже желательно белый.
    - Что такое хитон? - поинтересовалась Маша.
    - Хитон это... Как вам объяснить? Такое одеяние, похоже на плащ, только
свободнее.
    После долгих поисков в одном из каталогов было обнаружено нечто белое с
капюшоном, закрывающим лицо и снабженным прорезями для глаз.
    - Подходит?
    - Как будто подходит, - нерешительно подтвердил Курочкин.
    - Маша, набери!
   Маша набрала шифр, и лента транспортера доставила откуда-то снизу
аккуратно перевязанный пакет.
    - Примерьте! - сказал Казановак, разрезая ножиком бечевку.
    Глаза, прикрытые контактными линзами, в обрамлении капюшона выглядели
столь необычно, что Маша захохотала:
    - Ой, не могу! Умора!
    - Ничего смешного нет! - одернул ее Казановак. - Очень практичная
одежда для тамошнего климата. И головного убора не нужно, защищает от
солнечных лучей. Не хотите, можете откинуть на плечи. Хитончик - первый
сорт, совсем новый. Наклейку разрешается сорвать.
    Курочкин нагнулся и отодрал от подола ярлык с надписью:
    "Театральные мастерские. Наряд кудесника. Размер 50, рост 3. 100%
нейлона"
    - Так... - Казановак оглядел его с ног до головы. - Какая обувь?
    - Сандалии.
   Выбор сандалий не представлял труда. По совету Маши остановились на
толстых рубчатых подошвах из пластика, украшенных позолоченными ремешками.
    - Носочки свои оставите или подобрать? - спросил Казановак.
    - Нет, сандалии носят на босу ногу.
    - Кальсоны, трусы или плавки? - поинтересовалась Маша.
    - Не знаю, - растерянно сказал Курочкин. - Может быть, лучше
набедренную повязку?
    - Можно и повязку. А вы умеете ее повязывать?
    - Тогда лучше плавки, - поспешно ответил Курочкин, устрашенный
перспективой прохождения инструктажа у такой решительной особы.
    - Как хотите.
    - Переодевайтесь! - Казановак указал ему на кабину в глубине комнаты. -
Свои вещички свяжите в узелок. Получите их после возвращения.
    Спустя несколько минут Курочкин вышел из примерочной во всем
великолепии нового наряда.
    - Ну как? - спросил он, поворачиваясь кругом.
    - Впечатляет! - сказала Маша. - Если б я ночью такого увидела, честное
слово, родила бы со страха.
    - Ну вот, - сказал Казановак, - теперь - индивидуальный пакет, и можете
смело отправляться. - Он пошарил в ящике стола и извлек оттуда черную
коробочку. - Получайте!
    - Что тут? - поинтересовался Курочкин.
    - Обычный набор. Шприц-ампула комплексного антибиотика, мазь от
насекомых и одна ампула противошоковой сыворотки. На все случаи жизни.
Теперь все!
    - Как все, а деньги? - спросил обескураженный Курочкин.
    - Какие еще деньги?
    - Полагаются же какие-то суточные, на самые необходимые расходы.
    - Суточные?
Казановак почесал затылок и углубился в изучение какой-то книги. Он долго
вычислял что-то на бумаге, рылся в ящике стола, сокрушенно вздыхал и снова
писал на бумаге колонки цифр. Наконец, жестом ростовщика он выбросил на
стол горсть монет.
    - Вот, получайте! На четыре дня - двадцать динариев,
    - Почему же на четыре?
    - День отбытия и день прибытия считаются за один день, - пояснил
Казановак,
    Курочкин понятия не имел, что это за сумма.
   - Простите, - робко спросил он, - двадцать динариев - это много или
мало? То есть я хотел спросить... в общем я не представляю себе...
    - Ну, копей царя Соломона  вы на них не купите, но прокормиться хватит,
- ответил Казановак, обнаружив при этом недюжинное знание экономической
ситуации на Ближнем Востоке в эпоху римского владычества. - Все?
    - Еще две бутылки водки, - попросил Курочкин, вспомнив совет Плевако. -
Если можно, то пшеничной.
    - Это еще зачем?
    Курочкин замялся:
    - Видите ли, - сказал он лживым голосом, - экипировка у меня очень
легкая, а ночи там холодные.
    - Маша, одну бутылку!
    - Но почему одну? - вступил в пререкания Курочкин.
    - Не такие уж там холодные ночи, - резонно ответил Казановак.
    Расторопная Маша принесла и водку.
    Курочкин поднялся и растерянно оглянулся по сторонам.
    - Извините, еще один вопрос: а куда все это можно сложить?
    - Маша, достань чемодан!
    - Нет, нет! - поспешно возразил Курочкин. - Чемодан-это не та эпоха.
Нельзя ли что-нибудь более подходящее?
    - Например?
    - Ну, хотя бы суму.
    - Суму? - Казановак придвинул к себе справочник. - Можно и суму.
Предложенный ассортимент сумок охватывал весь диапазон  от необъятных
кожаных ридикюлей, какие некогда носили престарелые гувернантки, до
современных сумочек для театра из ароматного пластика.
Курочкин выбрал голубую прорезиненную сумку с длинным ремнем через плечо,
украшенную шпилями зданий и надписью: "Аэрофлот". Ничего более подходящего
не нашлось.
    - Теперь, кажется, все, - облегченно вздохнул он.
    - Постойте! - закричала Маша. - А грим? Вы что, с такой рожей в первый
век собираетесь?
    - Маша! - Казановак укоризненно покачал головой. - Нельзя же так с
клиентом.
    Однако все согласились, что грим действительно необходим.
    Казановак рекомендовал скромные пейсы, Маша настаивала на длинной
прямоугольной ассирийской бороде, завитой красивыми колечками, но Курочкин
решительно потребовал раздвоенную бородку и локоны, ниспадающие на плечи.
Эти атрибуты мужской красоты больше гармонировали с его нарядом.
    Маша макнула кисть в какую-то банку, обильно смазала клеем лицо и
голову Курочкина и пришлепнула пахнущие мышами парик и бороду.
    - Просто душка! - сказала она, отступив два шага назад.
    - А они... того... не отклеятся? - спросил Курочкин, выплевывая
попавшие в рот волосы.
    - Можете не сомневаться! - усмехнулся Казановак.  - Зубами не отдерете.
Вернетесь, Маша отклеит.
    - Ну, спасибо! - Курочкин вскинул на плечо сумку и направился к двери.
    - Подождите! - остановил его Казановак. - А словари, разговорники не
требуются?
    - Нет, - гордо ответил Курочкин. - Я в совершенстве владею арамейским и
древнееврейским.
    - Тогда распишитесь за реквизит. Вот здесь и здесь, в двух экземплярах.


    - Ничего не забыли? - спросил лаборант, высунув голову через форточку,
какой раньше отделяли кассиров от остальных представителей грешного
человеческого рода.
    - Сейчас проверю. - Курочкин открыл сумку и в темноте нащупал пачку
сигарет, зажигалку, индивидуальный пакет и бутылку. - Минуточку! - Он
пошарил в поисках рассыпавшихся монет.  - Кажется, все!
    - Тогда начинаем, лежите спокойно!
    До Курочкина донесся звук захлопнувшейся дверцы. На стене камеры
зажглось множество разноцветных лампочек.
    Курочкин поудобнее устроился на гладкой холодной поверхности лежака. То
ли от страха, то ли по другой причине, его начало мутить. Где-то над
головой медленно и неуклонно нарастал хватающий за сердце свист. В бешеном
ритме замигали лампочки. Вспыхнула надпись:

СПОКОЙНО! НЕ ДВИГАТЬСЯ, ЗАКРЫТЬ ГЛАЗА!

    Лежак начал вибрировать выматывающей мелкой дрожью. Курочкин машинально
прижал к себе сумку, и в этот момент что-то оглушительно грохнуло,
рассыпалось треском, ослепило через закрытые веки фиолетовым светом и,
перевернув на живот, бросило его в небытие...



    Курочкин открыл глаза и закашлялся от набившегося в рот песка.
Приподнявшись на четвереньки, он огляделся по сторонам.
    Прямо перед ним расстилалась мертвая, выжженная солнцем пустыня. Слева,
в отдалении - гряда гор, справа озеро. Несколько людей, казавшихся отсюда
совсем маленькими, копошились на берегу.
    Курочкин встал на ноги, отряхнулся и, прихватив сумку, направился к
озеру.
    Хождение в сандалиях на босу ногу по горячему песку оказалось куда
более неприятным делом, чем это можно было себе представить, сидя в уютном
помещении отдела "Времена и Нравы". Песок обжигал, набивался между ступнями
и подошвами, прилипал к размякшим от жары ремешкам, отчего те сразу
приобретали все свойства наждачного полотна.
    Курочкину пришлось несколько раз присаживаться, вытряхивать песок из
сандалий и обтирать ноги полою хитона, раньше чем ему удалось добраться до
более или менее твердого грунта на берегу.
    Его заметили. Весь облик человека в странном одеянии, с сумкой на
плече, идущего журавлиным шагом, был столь необычен, что трое рыбаков,
чинивших на берегу сеть, бросили работу и с интересом наблюдали за
приближением незнакомца.
   - Уф! - Курочкин плюхнулся рядом с ними на песок и стащил с ног
злополучные сандалии. - Ну и жарища!
    Поскольку эта фраза была произнесена по-русски, она не вызвала никакого
отклика у рыбаков, продолжавших разглядывать экипировку путешественника во
времени.
    Однако Курочкин не зря был представителем науки, ставящей радость
познания выше личных неудобств.
    - Мир вам, добрые люди! - сказал он, переходя на древнееврейский, в
надежде, что чисто библейский оборот речи несколько скрасит дефекты
произношения. - Шолом алейхем!
    - Шолом! - хором ответили рыбаки.
   - Рыбку ловите? - спросил Курочкин, соображая, как же лучше завести с
ними разговор на интересующую его тему.
    - Ловим, - подтвердил высокий, широкоплечий рыбак.
    - Как уловы? План выполняете?
    Рыбак ничего не ответил и занялся сетью.
    - Иаков! Иоанн! - обратился он к сыновьям. - Давай, а то дотемна не
управимся!
    - Сейчас, отец! - ответил тот, кого звали Иаковом. - Видишь, с
человеком разговариваем!
    - Ради бога, не обращайте на меня внимания, - смутился Курочкин. -
Занимайтесь своим делом, а я просто так, рядышком посижу.
    - Ничего, подождет, - сказал Иоанн, - а то мы, сыновья Зеведеевы, и так
притча во языцех, с утра до ночи вкалываем. А ты откуда сам?
    - Я?.. Гм... - Курочкин был совершенно не подготовлен к такому вопросу.
    - Я... в общем... из Назарета, - неожиданно выпалил он.
    - Из Назарета? - В голосе Иоанна звучало разочарование. - Знаю я
Назарет. Ничего там нету хорошего. А это тоже в Назарете купил? - ткнул он
пальцем в нейлоновый хитон.
    - Это? Нет, это в другом месте, далеко отсюда.
    - В Ерушалаиме?
    - Да.
    Иоанн пощупал ткань и присоединился к отцу. За ним неохотно поплелся
Иаков.
    Курочкин глядел на лодки в озере, на покрытые виноградниками холмы и
внезапно почувствовал страх. Невообразимая дистанция в два тысячелетия
отделяла его от привычного мира, который казался сейчас таким заманчивым.
Что ожидает его здесь, в полудикой рабовладельческой стране? Сумеет ли он
найти общий язык с этими примитивными людьми? Стоила ли вообще вся затея
связанного с нею риска? Он вспомнил про старичка, проглоченного динозавром.
Кто знает, не ждут ли его самого еще более тяжкие испытания? Мало ли что
может случиться? Побьют камнями, распнут на кресте. Бр-р-р! От одной мысли
о таком конце его пробрала дрожь. Однако теперь уже поздно идти на
попятный. Отпущенный Хранителем срок нужно использовать полностью.
    - Скажите, друзья, - обратился он к рыбакам, - не приходилось ли вам
слышать о человека по имени Иисус?
    - Откуда он? - не поднимая головы, спросил Зеведей.
    - Из Назарета.
    - Твой земляк? - поинтересовался Иоанн.
    - Земляк, - неохотно подтвердил Курочкин. Он не мог себе простить, что
выбрал для рождения такое одиозное место.
    - Чем занимается?
    - Проповедует.
    - Не слыхал, - сказал Зеведей.
    - Постой! - Иаков перекусил зубами бечевку и встал. - Кажется, Иуда
рассказывал. В прошлом году ходил один такой, проповедовал.
    - Верно! - подтвердил Иоанн. - Говорил. Может, твой земляк и есть?
Курочкина захлестнула радость удачи. Он и мечтать не мог, что его поиски
так быстро увенчаются успехом, и хотя это в корне противоречило его научной
концепции, в нем взыграл дух исследователя.
    - Иуда? - переспросил он дрожащим от волнения голосом. - Скажите, где я
могу его увидеть. Поверьте, что его рассказ имеет огромное значение!
    - Для чего? - спросил Зеведей.
    - Для будущего. Две тысячи лет люди интересуются этим вопросом.
Пожалуйста, сведите меня с этим человеком!
    - А вон он, - Иаков указал на лодку в озере, сети ставит. Может, к
вечеру вернется.
    - Нет, - сказал Иоанн. - У них вчера улов хороший был, наверное в
Капернаум пойдут, праздновать.
    - Ну сделайте одолжение! - Курочкин молитвенно сложил руки на груди. -
Отвезите меня к нему, я заплачу.
    - Чего там платить! - Зеведей поднялся с песка. - Сейчас повезем сеть,
можно дать крюк.
    - Спасибо! Огромное спасибо! Вы не представляете себе, какую услугу
оказываете науке! - засуетился Курочкин, натягивая сандалии и морщась при
этом от боли. - Вот проклятье! - Он с яростью отбросил рифленую подошву с
золочеными ремешками. - Натерли, подлые, теперь жжет, как крапива! Придется
босиком...
    Сунув под мышку сандалии и сумку, он направился к лодке, которую тащил
в воду Зеведей.
    - Оставь здесь, - посоветовал Иаков. - И суму оставь, никто не возьмет,
а то ненароком намочишь.
    Совет был вполне резонным. В лодке отсутствовали скамейки, а на дне
плескалась вода. Курочкин вспомнил про единственную пачку сигарет,
хранившуюся в сумке, и сложил свое имущество рядом с тряпьем рыбаков.
    - Ну, с богом!
    Иоанн оттолкнулся веслом и направил лодку на середину озера.
    - Эй, Иуда! - крикнул он, когда они поравнялись с небольшим челном, в
котором сидели два рыбака. Тебя хочет видеть тут один... из Назарета!
    Курочкин поморщился. Кличка "назаретянин", видно, прочно пристала к
нему. Впрочем, сейчас ему было не до этого.
    - А зачем? - спросил Иуда, приложив рупором ладони ко рту.
    - Да подгребите ближе! - нетерпеливо произнес Курочкин. - Не могу же я
так, на расстоянии.
    Иоанн несколькими сильными взмахами весел подвел лодку к борту челна.
    - Он ищет проповедника, земляка. Вроде ты видел такого...
    -Видал, видал! - радостно закивал Иуда. - Вон и Фома видел, - указал он
на своего напарника. Верно, Фома?
    - Как же! - сказал Фома. - Ходил тут один, проповедовал.
    - А как его звали? - спросил Курочкин, задыхаясь от волнения. - Не
Иисус Христос?
    - Иисус? - переспросил Иуда. - Не, иначе как-то. Не помнишь, Фома?
    - Иоанн его звали, - сказал Фома. - Иоанн Предтеча, а не Иисус. Все
заставлял мыться в речке. Скоро, говорит, мессия придет, а вы грязные,
вонючие, вшивые, как вы перед лицом господа бога вашего такие предстанете?
    - Правильно говорил! - Курочкин втянул ноздрями воздух. Запахи,
источаемые его собеседниками, мало походили на легендарные аравийские
ароматы. - Правильно говорил ваш Иоанн, - повторил он, сожалея, что мазь от
насекомых осталась в сумке на берегу. - Чему же он еще учил?
    - Все больше насчет мессии. А этот твой Иисус что проповедует?
    - Как вам сказать... - Курочкин замялся. - Ну, он в общем проповедовал
любовь к ближнему, смирение в этом мире, чтобы заслужить вечное блаженство
на небесах.
    - Блаженство! - усмехнулся Фома. - Богатому всюду блаженство, что на
земле, что на небесах, а нищему везде худо. Дурак твой проповедник! Я б его
и слушать не стал.
    Курочкина почему-то взяла обида.
    - Не такой уж дурак, - ответил он, задетый тоном Фомы. - Если бы он был
дураком, за ним не пошли бы миллионы людей, лучшие умы человечества не
спорили бы с церковниками о его учении. Нельзя все так упрощать. А насчет
нищих, так он сказал: "Блаженны нищие, ибо их есть царствие небесное".
    - Это как же понимать? - спросил Иаков.
    - А очень просто. Он пояснял, что легче верблюду пролезть в игольное
ушко, чем богатому человеку попасть в рай.
    - Вот это здорово! - хлопнул себя по ляжкам Иоанн. - Как, говоришь? В
игольное ушко?! Ну, удружил! Да я б такого проповедника на руках носил,
ноги бы ему мыл!
    Богатый опыт истории научного атеизма подсказал Курочкину, что его
лекция об основах христианского учения воспринимается не совсем так, как
следовало бы, и он попытался исправить положение.
    - Видите ли, - обратился он к Иоанну, - философия Христа очень
реакционна. Она - порождение рабовладельческого строя. Отказ от борьбы за
свои человеческие права приводил к узаконению взаимоотношений между рабом и
его господином. Недаром Христос говорил: "Если тебя ударят по левой щеке,
подставь правую".
    - Это еще почему? - спросил Зеведей. - Какой же болван будет
подставлять другую щеку? Да я бы как размахнулся!
    - Непротивление злу, - пояснил Курочкин, - один из краеугольных камней
христианства. Считается, что человек, который не отвечает на зло злом,
спасает тем самым свою душу. Немудрено, что ослепленные этим учением люди
шли на смерть во имя господа бога.
    - На смерть? - усомнился Фома. - Ну уж это ты того... заврался!
    - Ничего не заврался! - запальчиво ответил Курочкин. - Сколько народа
гибло на аренах Рима! Если не знаешь, так и не болтай по-пустому!
    - Зачем же они шли на смерть?
    - Затем, что во все времена человек не мог примириться с мыслью о
бренности всего сущего, а Христос обещал каждому праведнику вечное
блаженство, учил, что наше пребывание на земле - только подготовка к иной
жизни там, на небесах.
    - Н-да! - сказал Иуда. - Дело того стоит! А чудеса он являл
какие-нибудь, твой Христос?
    - Являл. Согласно преданиям, он воскрешал мертвых, превращал воду в
вино, ходил по воде, как по суше, изгонял бесов, на него сходил святой дух.
Все это, конечно, реминисценции других, более отдаленных верований.
    - Чего? - переспросил Иуда. - Как ты сказал? Риме...
    - Реминисценции.
    - А-а-а! Значит, из Рима?
    - Частично христианство восприняло некоторые элементы греческой и
римской мифологии, частично египетского культа, но в основном оно сложилось
под влиянием заветов Моисея, которые являются тоже не чем иным, как
мистификацией, попыткой увести простой народ от...
    - А твой Христос чтит закон Моисея? - перебил Иаков.
    - Чтит.
    - Значит, праведный человек!
    Прошло еще не менее часа, прежде чем Курочкину удалось удовлетворить
любопытство слушателей, забывших о том, что нужно ставить сети.
    Багровый диск солнца уже наполовину зашел за потемневшие вершины гор.
Курочкин взглянул на запад, и два ярких огненных блика загорелись на его
линзах. Сидевший напротив Иаков ахнул и отшатнулся. От резкого движения
утлая ладья накренилась и зачерпнула бортом воду.
    С криком "Так я и знал!" Курочкин вскочил, но, запутавшись в балахоне,
полетел вперед, боднул в живот Зеведея, пытавшегося выправить крен, и все
оказались в воде.
    Леденящий ужас сковал не умеющего плавать Курочкина.
    Однако не зря Казановак комплектовал реквизит лучшими образцами швейной
промышленности. Необъятный балахон из нейлоновой ткани надулся исполинским
пузырем, поддерживая своего владельца в вертикальном положении.
    Вскоре, осмелевший от такого чудесного вмешательства судьбы, Курочкин
даже начал размахивать руками и давать советы рыбакам; как совладать с
лодкой, которая плавала вверх килем. В конце концов, подтянутый багром Фомы
христов следопыт снова водрузился в лодку, направившуюся к берегу.
    В общем, все обошлось благополучно, если не считать потерянной сети, о
которой больше всего горевал Зеведей.
    - Скажи, - спросил он, нахмурив брови, - если ты знал, что лодка
перевернется, то почему не предупредил? Я бы переложил сеть к Иуде.
    - Я не знал, честное слово, не знал! - начал оправдываться Курочкин.
    - Ты же сам сказал, - вмешался Иоанн, - крикнул: "Так я и знал!"
Курочкин взглянул на здоровенные кулаки рыбаков, и у него засосало под
ложечкой.
    - Видишь ли, - дипломатично начал он, обдумывая тем временем
какое-нибудь объяснение, - я не мог тебя предупредить.
    - Почему?
    - Потому что... потому что это тебе бог посылал испытание, - нахально
вывернулся Курочкин, - испытывал тебя в беде.
    - Бог? - почесал в затылке Зеведей. Кажется, аргумент подействовал.
    - Бог! - подтвердил, совершенно обнаглев, Курочкин. - Он и меня
испытывал. Я вот плавать не умею, но не возроптал, и он не дал мне утонуть.
    - Верно! - подтвердил Иаков. - Я сам видел, как этот назаретянин шел в
воде и еще руками размахивал, а там знаешь как глубоко?
    - Гм... - Зеведей сокрушенно покачал головой и начал собирать сучья для
костра.
    Солнце зашло, и с озера поднялся холодный ветер. У промокших рыбаков
зуб на зуб не попадал. Один лишь Курочкин чувствовал себя более или менее
сносно. Спасительная синтетическая ткань совершенно не намокла.
    Зеведей разжег костер и, приладив перед огнем сук, развесил на нем
промокшую одежду. Его примеру последовали Иоанн и Иаков.
    - А ты чего?
    - Спасибо! - сказал Курочкин. - Я сухой.
    - Как это сухой? - Иоанн подошел к нему и пощупал балахон. - Верно,
сухой! Как же так?
    Курочкин промолчал.
    - Нет, ты скажи, отчего ты не промок? - настаивал Иоанн. - Мы промокли,
а ты нет. Ты что, из другого теста сделан?!
    - А если и из другого?! - раздраженно сказал Курочкин. Он все еще
испытывал лихорадочное возбуждение от своего чудесного спасения. - Чего вы
пристали?!
    - Так чудо же!
    Курочкину совсем не хотелось пускаться в объяснения. Запустив руку в
сумку, он нащупал бутылку водки, отвинтил пробку и, сделав основательный
глоток, протянул ее Иоанну.
    - На, лучше выпей!
    Тот поднес к огню бутылку и разочарованно крякнул:
    - Вода... Сейчас бы винца!
    - Пей! - усмехнулся Курочкин. - Увидишь, какая это вода.
    Иоанн глотнул, выпучил глаза и закашлялся.
    - Ну и ну! - сказал он, протягивая бутылку Иакову. - Попробуй!
    Иаков тоже хлебнул.
    - Эх, лучше старого тивериадского!
    Прикончил бутылку Зеведей.
    Вскоре подъехал челн с Фомой и Иудой. Они тоже присели у костра.
    После водки Курочкина потянуло в сон. Прикрыв глаза, он лежал,
испытывая ни с чем не сравнимое ощущение счастливо миновавшей опасности.
    В отдалении о чем-то совещались рыбаки.
    - Это он! - взволнованно прошептал Иоанн. - Говорю вам, это он! По
воде, как по суше, это раз, пророчествует - два, воду в вино превращает -
три! Чего вам еще!
    - А взгляд светел и страшен, - добавил Иаков. И впрямь он, Мессия!
Между  тем слегка захмелевший Мессия сладко посапывал, повернувшись спиной
к огню. Во сне он наносил с кафедры смертельный удар в солнечное сплетение
отцам церкви. Никаких следов пребывания Иисуса Христа в этой крохотной
стране не обнаруживалось.


    На следующее утро, чуть свет, Фома с Иудой отправились в Капернаум.
Зеведей с сыновьями остались ждать пробуждения Курочкина.
    Тот, продрав глаза, попросил было чаю, но рыбаки о таком и не слыхали.
Пришлось ограничиться глотком воды.
    За ночь натертые ноги распухли и покрылись струпьями. Ступая по
горячему песку, Курочкин поминутно взвизгивал и чертыхался.
    Не оставалось ничего другого, как соорудить из весел подобие носилок,
на которых Иоанн с Иаковом понесли Мессию, державшего в каждой руке по
сандалии.
    Весть о новом проповеднике из Назарета распространилась по всему
городу, и в синагоге, куда доставили Курочкина, уже собралась большая толпа
любопытных. Его сразу засыпали вопросами.
    Не прошло и получаса, как Курочкин совершенно выбился из сил. Его
мутило от голода, однако, судя по всему, о завтраке никто не помышлял.
    - Скажите, - спросил он, обводя взглядом присутствующих, - а перекусить
у вас тут не найдется? Может, какой-нибудь буфетик есть?
    - Как же так? - спросил пожилой еврей, давно уже иронически
поглядывавший на проповедника. - Разве ты не чтишь закон Моисея,
запрещающий трапезы в храме? Или тебе еще нету тринадцати лет?
    Однако старому догматику не под силу было тягаться с кандидатом
исторических наук.
    - А разве ты не знаешь, что сделал Давид, когда взалкал сам и бывшие с
ним? - ловко отпарировал эрудированный Курочкин. - Как он вошел в дом божий
и ел хлебы предложения, которых не должно было есть ни ему, ни бывшим с
ним, а только одним священникам. Осия, глава шесть, стих шестой, - добавил
он без запинки.
    Блестящее знание материала принесло свои плоды. Молодой служка, пощипав
в нерешительности бородку, куда-то отлучился и вскоре вернулся с краюхой
хлеба.
    Пока Курочкин, чавкая и глотая непрожеванные куски, утолял голод, толпа
с интересом ждала, что разверзнутся небеса и гром поразит нечестивца.
    - Ну вот!-Курочкин собрал с колен крошки и отправил их а рот. - Теперь
можем продолжить нашу беседу. Так на чем мы остановились?
    - Насчет рабов и войн, - подсказал кто-то.
    - Совершенно верно! Рабовладение, так же как и войны, является
варварским пережитком. Когда-нибудь человечество избавится от этих язв, и
на земле наступит настоящий рай, не тот, о котором вам толкуют книжники и
фарисеи, а подлинное равенство свободных людей, век счастья и изобилия.
    - А когда это будет? - спросил рыжий детина. Курочкин и тут не
растерялся. Ему очень не хотелось огорошить слушателей огромным сроком в
двадцать столетий.
    - Это зависит от нас с вами, - прибег он к обычному ораторскому приему.
- Чем быстрее люди проведут необходимые социальные преобразования, тем
скорее наступит счастливая жизнь.
    - А чего там будет? - не унимался рыжий.
    - Все будет. Построят большие удобные дома с холодной и горячей водой.
Дров не нужно будет запасать, в каждой кухне будут такие горелки, чирк! и
зажегся огонь.
    - Это что же, дух святой будет к ним сходить? - поинтересовался старый
еврей.
    - Дух не дух, а газ.
    - Чего? - переспросил рыжий.
    - Ну газ, вроде воздуха, только горит.
    Слушатели недоверчиво молчали.
    - Это еще не все, - продолжал Курочкин. - Люди научатся летать по
воздуху, и не только по воздуху, даже к звездам полетят.
    - Ух ты! - вздохнул кто-то. - Прямо на небо! Вот это да!
    - Будет побеждена старость, излечены все болезни, мертвых и то начнут
оживлять.
    - А ты откуда знаешь? - снова задал вопрос рыжий. - Ты что, там был?
    Толпа заржала.
    - Правильно, Симон! - раздались голоса. - Так его! Пусть не врет, чего
не знает!
    От громкого смеха, улюлюканья и насмешек кровь бросилась Курочкину в
голову.
    - Ясно, был! - закричал он, стараясь перекрыть шум. - Если бы не был,
не рассказывал бы!
    - Ша! - Старый еврей поднял руку, и гогот постепенно стих. - Значит, ты
там был?
    - Был, - подтвердил Курочкин.
    - И знаешь, как болезни лечат?
    - Знаю.
    - Рабби! - обратился тот к скамье старейшин. Этот человек был в раю и
знает, как лечить все болезни. Так почему бы ему не вылечить дочь нашего
уважаемого Иаира, которая уже семь дней при смерти?
    Седой патриарх, восседавший на самом почетном месте, кивнул головой:
    - Да будет так!
    - Ну, это уже хамство! - возмутился Курочкин. - Нельзя каждое слово так
буквально понимать, я же не врач, в конце концов!
    - Обманщик! Проходимец! Никакой он не пророк! Побить его камнями! -
раздались голоса.
    Дело принимало скверный оборот.
    - Ладно, - сказал Курочкин, вскидывая на плечо сумку. - Я попробую, но
в случае чего, вы все свидетели, что меня к этому принудили.
    В доме старого Иаира царила скорбь. Двери на улицу были распахнуты
настежь, а сам хозяин в разодранной одежде, раскачиваясь, сидел на полу.
Голова его была обильно посыпана пеплом. В углу голосили женщины.
    Рыжий Симон втолкнул Курочкина в комнату. Остальные толпились на улице,
не решаясь войти.
    - Вот, привел целителя! Где твоя дочь?
    - Умерла моя дочь, мое солнышко! - запричитал Иаир. - Час назад отдала
Ягве душу! - Он зачерпнул из кастрюли новую горсть пепла.
    - Неважно! - сказал Симон. - Этот пророк может воскрешать мертвых. Где
она лежит?
    - Там! - Иаир указал рукой на закрытую дверь. - Там лежит моя голубка,
моя бесценная Рахиль!
    - Иди! - Симон дал Курочкину легкий подзатыльник, отчего тот влетел в
соседнюю комнату. - Иди, и только попробуй не воскресить!
    Курочкин прикрыл за собой дверь и в отчаянии опустился на низкую
скамеечку возле кровати. Он с детства боялся мертвецов и сейчас не мог
заставить себя поднять глаза, устремленные в пол.
    Симон сквозь щелку наблюдал за ним.
    "Кажется, влип! - подумал Курочкин. - Влип ни за грош! Дернула же меня
нелегкая!"
    Прошло минут пять. Толпа на улице начала проявлять нетерпение.
    - Ну что там?! - кричали жаждавшие чудес. - Скоро он кончит?!
    - Сидит! - вел репортаж Симон. - Сидит и думает.
    - Чего еще думать?! Выволакивай его сюда, побьем камнями! - предложил
кто-то.
    Курочкин почувствовал приближение смертного часа. Нужно было что-то
предпринять, чтобы хоть немного отдалить страшный миг расплаты.
    - Эх, была не была! - Он закурил и дрожащей рукой откинул простыню,
прикрывавшую тело на кровати.
    - Ой! - вскрикнул Симон, увидевший голубой огонек газовой зажигалки. -
Дух святой! Дух святой, прямо к нему в руки, я сам видел!
    Толпа благоговейно затихла.
    Лежавшая на кровати девушка была очень хороша собой. Если бы не
восковая бледность и сведенные в предсмертной судороге руки, ее можно было
принять за спящую.
    Курочкину даже показалось, что веки покойницы слегка дрогнули, когда он
нечаянно коснулся ее груди кончиком сигареты.
    Внезапно его осенило...


    Когда спустя несколько минут Курочкин вышел из комнаты, где лежала
Рахиль, у него был совершенно измученный вид. Рукой, все еще сжимавшей
пустую ампулу, он отирал холодный пот со лба.
    - Будет жить! - сказал он, в изнеможении опускаясь на пол. - Уже
открыла глаза!
    - Врешь! - Симон заглянул в комнату и повалился в ноги Курочкину: -
Рабби!! Прости мне мое неверие!
    - Бог простит! - усмехнулся Курочкин. Он уже начал осваивать новый
лексикон.
    Субботний ужин в доме Иаира остался в памяти Курочкина приятным, хотя и
весьма смутным воспоминанием. Счастливый хозяин не жалел ни вина, ни яств.
    По случаю торжества жена Иаира вынула из заветного сундука серебряные
подсвечники.
    Курочкин возлежал на почетном месте, с лихвой компенсируя вынужденный
пост. Правда, от ночи, проведенной на берегу, у него разыгрался радикулит,
а непривычка есть лежа вынуждала приподниматься, глотая каждый кусок. От
такой гимнастики поясница болела еще больше.
    Воздав должное кулинарному искусству хозяйки и тивериадскому вину,
Курочкин отвалился от стола и блаженно улыбнулся. Его потянуло
проповедовать. Все присутствующие только этого и ждали.
    Начав с чудес науки, он, незаметно для себя, перешел к антивоенной
пропаганде. При этом он так увлекся описанием мощи термоядерного оружия и
грозящих бед от развязывания атомной войны, что у потрясенных слушателей
появились слезы на глазах.
    - Скажи, - спросил дрожащим голосом Иаир, неужели Ягве даст уничтожить
все сущее на земле?  Как же спастись?!
    - Не бойся, старик! - успокоил его уже совершенно пьяный Курочкин. -
Выполняй, что я говорю, и будет полный порядок!
    Все хором начали уговаривать проповедника навсегда остаться в
Капернауме, но тот настойчиво твердил, что утром должен отправиться в
Ерушалаим, потому что, как он выразился, "Христос не может ждать".
    Утром Иоанн с Иаковом разбудили Курочкина, но тот долго не мог понять,
чего от него хотят.
    - Ну вас к бесу! - бормотал он, дрыгая ногой и заворачиваясь с головой
в простыню. - Ни в какой институт я не пойду, сегодня выходной.
    Верные своему долгу апостолы принуждены были стащить его на пол.
Курочкин был совсем плох. Он морщился, рыгал и поминутно просил пить.
    Пришлось прибегнуть к испытанному средству, именуемому в просторечии
"похмелкой".
    Вскоре перед домом Иаира выстроилась целая процессия. Во главе ее были
сыновья Зеведеевы, Иуда и Фома. Дальше, на подаренном Иаиром осле, восседал
Курочкин с неизменной сумкой через плечо. Рядом находился новообращенный
Симон, не спускавший восторженных глаз с Учителя. В отдалении толпилось
множество любопытных, привлеченных этим великолепным зрелищем.
    Уже были сказаны все напутственные слова, и пышный кортеж двинулся по
улицам Капернаума, привлекая все больше и больше народа.
                               _____________

















    Слава Курочкина распространялась со скоростью пожара. Однако он сам,
целиком поглощенный поисками Христа, оставался равнодушным к воздаваемым
ему почестям.
    "Что ж, - рассуждал он, мерно покачиваясь на осле, - пока пусть будет
так. Нужно завоевать доверие этих простых людей. Один проповедник ищет
другого, такая ситуация им гораздо более понятна, чем появление пришельца
из будущего".
    Толпы увечных, хромых и прокаженных выходили на дорогу, чтобы
прикоснуться к его одежде.
Тут обнаружились новые свойства великолепного хитона. От трения о шерсть
осла нейлоновая ткань приобретала столь мощные электрические заряды, что
жаждущие исцеления только морщились и уверяли, что на них нисходит
благодать божья.
    Вскоре такое повышенное внимание к его особе все же начало тяготить
Курочкина. Жадная до сенсаций толпа поминутно требовала чудес. Больше всего
ему досаждали напоминания о манне небесной, которой бог некогда обильно
снабжал евреев в пустыне. Нарастала опасность голодного бунта. Даже
апостолы, и те начали роптать.
    В конце концов, пришлось пожертвовать двадцатью динариями, выданными
Казановаком на текущие расходы.
    Отпущенных денег хватило только на семь хлебов и корзину вяленой рыбы.
В одном начальник отдела "Времена и Нравы" оказался прав: финансовая мощь
его подопечного далеко не дотягивала до покупки копей царя Соломона.
    Возвращавшийся с покупками Иоанн чуть не был растерзан голодной свитой,
которая во мгновение ока расхитила все продовольствие. При этом ему еще
надавали по шее.
    - Что делать, рабби?! - Иоанн был совсем растерян. - Эти люди требуют
хлеба.
    - Считать, что они накормлены, - ответил Курочкин. - Больше денег нет!
В одном из селений путь процессии преградили несколько гогочущих парней,
которые тащили женщину в разодранной одежде.
    - Что вы с ней собираетесь делать? - спросил Курочкин.
    - Побить камнями. Это известная потаскуха Мария. Мы ее тут в канаве
застукали.
    Чувствительный к женской красоте, Курочкин нахмурил брови.
    - Хорошо, - сказал он, не брезгая самым грубым плагиатом. - Пусть тот
из вас, кто без греха, первый кинет в нее камнем.
    Демагогический трюк подействовал. Воинствующие моралисты неохотно
разошлись. Только стоявшая в стороне девочка лет пяти подняла с дороги
камень и запустила в осла.
    На этом инцидент был исчерпан.
    Теперь к свите Курочкина прибавилась еще и блудница.
    Недовольный этим Фома подошел к Учителю.
   - Скажи, рабби, - спросил он, - достойно ли таскать с собой шлюху? На
кой она тебе?
   - А вот освобожусь немного, буду изгонять из нее бесов, - ответил тот,
искоса поглядывая на хорошенькую грешницу.
    Так, в лето от сотворения мира 3790-е, в канун первого дня опресноков,
Леонтий Кондратьевич Курочкин, кандидат исторических наук, сопровождаемый
толпой ликующей черни, въехал верхом на осле в священный город Ерушалаим.
    - Кто это? - спросила женщина с кувшином на голове у старого нищего,
подпиравшего спиной кладбищенскую стену.
    - Се грядет царь иудейский! - прошамкал безумный старик.


    В Нижнем городе процессия остановилась. Симон и Фома предлагали сразу
же отправиться в Храм, но измученный жарою Курочкин наотрез отказался идти
дальше.
    Он прилег в садике под смоковницей и заявил, что до вечера никуда не
двинется.
    Верующие разбрелись кто куда в поисках пропитания.
    Нужно было подумать о пище телесной и проповеднику с апостолами.  После
недолгого совещания решили послать Иуду на базар, продавать осла.
    Иоанн с Иаковом пошли на улицу Горшечников, где, по их словам, жила
сестра Зеведея, у которой они надеялись занять несколько динариев.
    Курочкин перетянул живот взятой у Фомы веревкой и, подложив под голову
сумку, уснул натощак.
    Иуде повезло. Не прошел он и трех кварталов, как следовавший за ним по
пятам человек остановил его и осведомился, не продается ли осел.
    Иуда сказал, что продается, и, не зная, как котируются на рынке ослы,
заломил несуразную цену в двадцать пять сребреников.
    К его удивлению, покупатель не только сразу согласился, но и обещал еще
скрепить сделку кувшином вина.
    Простодушный апостол заколебался. Ему совсем не хотелось продешевить.
Почесав затылок, он пояснил, что это осел не простой, что на нем ехал не
кто иной как знаменитый проповедник из Назарета, и что расставаться за
двадцать пять сребреников с таким великолепным кротким животным, на
которого несомненно тоже сошла крупица благодати божьей, просто грех.
    Покупатель прибавил цену.
    После яростного торга, во время которого не раз кидалась шапка на
землю, воздевались руки к небу и призывался в свидетели Ягве, ударили по
рукам на тридцати сребрениках.
    Получив деньги, Иуда передал осла его законному владельцу, и
коммерсанты отправились в погребок обмыть покупку.
    По дороге новый знакомый рассказал, что служит домоправителем у
первосвященника Киафы и приобрел осла по его личному приказанию.
    - Зачем же ему осел? - удивился Иуда. - Разве у него в конюшне мало
лошадей?
    - Полно! - ответил домоправитель. - Полно лошадей, однако
первосвященник очень любит ослов. Просто мимо пройти не может спокойно.
    - Чудесны дела твои, господи! - Иуда вздохнул. - На что только люди не
тратят деньги!
    Уже было выпито по второй, когда управитель осторожно спросил:
    - А этот твой проповедник, он действительно святой человек?
    - Святой! - Иуда выплюнул косточку маслины и потянулся к кувшину.  - Ты
себе не можешь представить, какой он святой!
    - И чему же он учит? - поинтересовался управитель, наполняя кружку
собеседника до краев.
    - Всему учит, сразу и не упомнишь.
    - Например?
    - Все больше насчет рабов и богатых. Нельзя, говорит, иметь рабов, а то
не попадешь в царствие небесное.
    - Неужели?
    - Определенно! - Иуда отпил большой глоток. - А богатые у Ягве будут,
вместо верблюдов, грузы возить. В наказанье он их будет прогонять сквозь
игольное ушко.
    - Это когда же?
    - А вот скоро конец света настанет, появится ангел такой... термо...
термо... не помню, как звать, только помню, что как ахнет! Все сожжет на
земле, а спасутся только те, кто подставляет левую щеку, когда бьют по
правой.
    - Интересно твой пророк проповедует.
    - А ты думал?! Он и мертвых воскрешать может. Вот в субботу девицу
одну, дочь Иаира, знаешь как сделал? В лучшем виде!
    - Так... А правду говорят, что он царь иудейский?
    - А как же! Это такая голова! Кому же еще быть царем, как не ему?
Распрощавшись с управителем и заверив его в вечной дружбе, Иуда направился
на свидание с Курочкиным. После выгодно заключенной сделки его просто
распирало от гордости за свои коммерческие способности. Он заговаривал с
прохожими и несколько раз останавливался у лавок, из которых бойкие молодые
люди выносили товары.
    Он было решил купить мешок муки, но от него только отмахнулись:
    - Не знаешь разве, что конец света наступает? Кому теперь нужны твои
деньги?!
    - Деньги - всегда деньги, - резонно ответил Иуда и зашагал к садику,
где его ждали товарищи.
    На улице Ткачей ему попался навстречу вооруженный конвой под
предводительством его нового знакомого, окруживший связанного по рукам
Курочкина.


    Первосвященник Киафа с утра был в скверном настроении.
    Вчера у него состоялся пренеприятный разговор с Понтием Пилатом. Рим
требовал денег. Предложенный прокуратором новый налог на оливковое масло
грозил вызвать волнения по всей стране, наводненной всевозможными
лжепророками, которые подбивали народ на вооруженное восстание.
    Какие-то люди, прибывшие неизвестно откуда в Ерушалаим, громили лавки,
ссылаясь на приближение Страшного Суда.
    А тут еще этот проповедник, именующий себя царем иудейским! Коварный
Тиберий только и ждал чего-нибудь в этом роде, чтобы бросить в Иудею свои
легионы и навсегда покончить с жалкими крохами свободы, которые его
предшественник оставил сынам Израиля.
    Открылась дверь, и вошел управитель.
    - Ну как? - спросил Киафа.
    - Привел. Пришлось связать, он никак не давался в руки. Прикажешь
ввести?
    - Подожди! - Киафа задумался. Пожалуй, было бы непростительным
легкомыслием допрашивать самозванца в собственном доме. Слухи дойдут до
Рима, и неизвестно, как их там истолкуют. - Вот что, отведи-ка его к Анне,
- сказал он, решив, что лучше подставить под удар тестя, чем рисковать
самому.
    - Слушаюсь!
    - И пошли к бен Зарху и Гур Арию, пусть тоже придут туда.
    Киафе не хотелось созывать Синедрион. При одной мысли о бесконечных
дебатах, которые поднимут эти семьдесят человек, ему стало тошно. Кроме
того, не имело смысла предавать все дело столь широкой огласке.
    - Иди! Скажи Анне, что я велел меня ждать.


    Когда связанного Курочкина вволокли в покои, где собрались сливки
иудейских богословов, он был вне себя от ярости.
    - Что это за штуки? - заорал он, обращаясь к Киафе, в котором угадал
главного. - Имейте в виду, что такое самоуправство не пройдет вам даром!
    - Ах, так ты разговариваешь с первосвященником?! - Управитель отвесил
ему увесистую затрещину. - Я тебя научу, как обращаться к старшим!
    От второй пощечины у Курочкина все поплыло перед глазами. Желая спасти
кровоточащую щеку от третьей, он повернулся к управителю другим боком.
    - Смотри! - закричал тот Киафе. - Его бьют по щеке, а он подставляет
другую! Вот этому он учит народ!
    - На моем месте ты бы и не  то подставил, дубина! - пробурчал Курочкин.
- Тоже мне философ нашелся! Толстовец!
    Допрос начал Киафа:
    - Кто ты такой?
    Курочкин взглянул на судей. В этот раз перед ним были не простодушные
рыбаки и землепашцы, а искушенные в софистике священники. Ему стало ясно,
что пора открывать карты.
    - Я прибыл сюда с научной миссией, - начал он, совершенно не
представляя себе, как растолковать этим людям свое чудесное появление в их
мире. - Дело в том, что Иисус Христос, которого якобы вы собирались
распять...
    - Что он говорит? - поинтересовался глуховатый Ицхак бен Зарх, приложив
ладонь к уху.
    - Утверждает, что он мессия по имени Иисус Христос, - пояснил Киафа.
    - "Кто дерзнет сказать слово от имени моего, а я не повелел ему
говорить, тот да умрет". Второзаконие, глава восемнадцатая, стих двадцатый,
- пробормотал бен Зарх.
    - Значит, ты не рожден женщиной? - задал новый вопрос Киафа.
    - С чего ты это взял? - усмехнулся Курочкин. - Я такой же сын
человеческий, как и все.
    - Чтишь ли ты субботу?
    - Там, откуда я прибыл, два выходных в неделю. По субботам мы тоже не
работаем.
    - Что же это за царство такое?
    - Как вам объяснить? Во всяком случае, оно не имеет отношения к миру, в
котором вы живете.
    - Что? - переспросил бен Зарх.
    - Говорит, что его царство не от мира сего. Как же ты сюда попал?
    - Ну, технику этого дела я вам рассказать не могу. Это знают только те,
кто меня сюда перенес.
    - Кто же это? Ангелы небесные?
    Курочкин не ответил.
    Киафа поглядел на собравшихся.
    - Еще вопросы есть?
    Слово взял Иосиф Гур Арий.
    - Скажи, как же ты чтишь субботу, если в этот день ты занимался
врачеванием?
    - А что же, по-вашему, лучше, чтобы человек умер в субботу? - задал в
свою очередь вопрос Курочкин. - У нас, например, считают, что суббота для
человека, а не человек для субботы.
Допрос снова перешел к Киафе.
    - Называл ли ты себя царем иудейским?
    - Вот еще новость! - Курочкин снова пришел в раздражение. - Глупее ты
ничего не придумаешь?!
    Управитель дал ему новую затрещину.
    - Ах так?! - взревел Курочкин. - При таких методах следствия я вообще
отказываюсь отвечать на вопросы!
    - Уведите его! - приказал Киэфа.


    Понтий Пилат беседовал в претории с гостем, прибывшим из Александрии.
Брат жены прокуратора Гай Прокулл, историк, астроном и врач, приехал в
Ерушалаим, чтобы познакомиться с древними рукописями, находившимися в
Храме. Прислуживавшие за столом рабы собрали остатки еды и удалились,
оставив только амфоры с вином.
    Теперь, когда не нужно было опасаться любопытных ушей, беседа потекла
свободней.
    - Мне сказала Клавдия, что ты хочешь просить императора о переводе в
Рим. Чем это вызвано? - спросил Прокулл.
    Пилат пожал плечами.
    - Многими причинами, - ответил он после небольшой паузы. - Пребывание в
этой проклятой стране подобно жизни на вулкане, сегодня не знаешь, что
будет завтра. Они только и ждут, чтобы всадить нож в спину.
    - Однако же власть прокуратора...
    - Одна видимость. Когда я подавляю восстание, всю славу приписывает
себе Люций Вителлий, когда же пытаюсь найти с иудеями общий язык, он шлет
гонцов в Рим с доносами на меня. Собирать подати становится все труднее.
Мытарей попросту избивают на дорогах, а то и отнимают деньги. Недоимки
растут, и этим ловко пользуется Вителлий, который уже давно хочет посадить
на мое место кого-нибудь из своих людей.
    - И все же... - начал Прокулл, но закончить ему не удалось. Помешал рев
толпы под окнами.
    - Вот, полюбуйся! - сказал Пилат, подойдя к окну. - Ни днем, ни ночью
нет покоя. Ничего не поделаешь, придется выйти к ним, такова доля
прокуратора. Пойдем со мной, увидишь сам, почему я хочу просить о переводе
в Рим.
    Толпа неистовствовала.
    - Распни его! - орали, увидев Пилата, те, кто еще недавно целовал у
Курочкина подол хитона. Распятие на кресте было для них куда более
увлекательным мероприятием, чем любые проповеди, которыми они и без того
были сыты по горло. - Распни!!
    - В чем вы обвиняете этого человека? - спросил Пилат, взглянув на
окровавленного Курочкина, который стоял, потупя голову.
    Вперед выступил Киафа.
    - Это наглый обманщик, святотатец и подстрекатель!
    - Правда ли то, в чем тебя обвиняют?
    Мягкий, снисходительный тон Пилата ободрил совсем было отчаявшегося
Курочкина.
    - Это страшная ошибка, - сказал он, глядя с надеждой на прокуратора, -
меня принимают тут не за того, кто я есть на самом деле. Вы, как человек
интеллигентный, не можете в этом не разобраться!
    - Кто же ты есть?
    - Ученый. Только цепь нелепейших событий...
    - Хорошо! - прервал его Пилат. - Прошу, - обратился он к Прокуллу, -
выясни, действительно ли этот человек ученый.
    Прокулл подошел к Курочкину.
    - Скажи, какие события предвещает прохождение звезды Гнева вблизи
Скорпиона, опаленного огнем Жертвенника?
    Курочкин молчал.
    - Ну что ж, - усмехнулся Прокулл, - этого ты можешь и не знать. Тогда
вспомни, сколько органов насчитывается в человеческом теле?
    Однако и на второй вопрос Курочкин не мог ответить.
    - Вот как?! - нахмурился Прокулл. - Принесите мне амфору.
    Амфора была доставлена.
    Прокулл поднес ее к лицу Курочкина.
    - Как ты определишь, сколько вина можно влить в этот сосуд?
    - Основание... на... полуудвоенную высоту... - забормотал тот. Как
всякий гуманитарий, он плохо помнил такие вещи.
    - Этот человек - круглый невежда, - обратился Прокулл к Пилату, -
однако невежество еще не может служить причиной для казни на кресте. На
твоем месте я бы его публично высек и отпустил с миром.
    - Нет, распни его! - опять забесновалась толпа.
    Курочкина вновь охватило отчаяние.
    - Все эти вопросы не по моей специальности! - закричал он, адресуясь
непосредственно к Пилату. - Я же историк!
    - Историк? - переспросил Прокулл. - Я тоже историк. Может быть, ты мне
напомнишь, как была укреплена Атлантида от вторжения врагов?
    - Я не занимался Атлантидой. Мои изыскания посвящены другой эпохе.
    - Какой же?
    - Первому веку.
    - Прости, я не понял, - вежливо сказал Прокулл. - О каком веке ты
говоришь?
    - Ну, о нынешнем времени.
   - А-а-а! Значит, ты составляешь описание событий, которые произошли
совсем недавно?
    - Совершенно верно! - обрадовался Курочкин. - Вот об этом я вам и
толкую!
    Прокулл задумался.
    - Хорошо, - сказал он, подмигнув Пилату, - скажи, сколько легионов, по
скольку воинов в каждом имел Цезарь Гай Юлий во время первого похода на
Галлию?
    Курочкин мучительно пытался вспомнить лекции по истории Рима. От
непосильного напряжения у него на лбу выступили крупные капли пота.
    - Хватит! - сказал Пилат. - И без того видно, что он никогда ничему не
учился. В чем вы его еще обвиняете?
    Киафа снова выступил вперед.
    - Он подбивал народ на неповиновение Риму, объявил себя царем
иудейским.
    Прокуратор поморщился. Дело оказывалось куда более серьезным, чем он
предполагал вначале.
    - Это правда? - спросил он Курочкина.
    - Ложь! Чистейшая ложь, пусть представит свидетелей!
    - Почему ты веришь ему, в не веришь мне?! - заорал Киафа. - Я как-никак
первосвященник, а он проходимец, бродячий проповедник, нищий!
    Пилат развел руками.
    - Такое обвинение должно быть подтверждено свидетелями.
    - Вот как?! - Киафа в ярости заскрежетал зубами. - Я вижу, здесь
правосудия не добьешься, придется обратиться к Вителлию!
    Удар был рассчитан точно. Меньше всего Пилату хотелось впутывать сюда
правителя Сирии.
    - Возьмите этого человека! - приказал он страже, отводя взгляд от
умоляющих глаз Курочкина.


    Иуда провел ночь у ворот претории. Он следовал за Курочкиным к дому
Киафы, торчал под окнами у Анны и сопровождал процессию к резиденции
прокуратора. Однако ему так и не удалось ни разу пробиться сквозь толпу к
Учителю.
    В конце концов, выпитое вино, волнения этого дня и усталость совсем
сморили Иуду. Он устроился в придорожной канаве и уснул.
    Проснулся он от жарких лучей солнца, припекавших голову. Иуда
потянулся, подергал себя за бороду, чтобы придать ей более респектабельный
вид, и пошел во двор претории, надеясь что-нибудь разузнать.
    В тени, отбрасываемой стеной здания, сидел здоровенный легионер и
чистил мелом меч.
    - Пошел, пошел отсюда! - приветствовал он апостола. - У нас тут не
подают!
    Смирив гордыню при виде меча, Иуда почтительно изложил легионеру свое
дело.
    - Эге! - сказал тот. - Поздно же ты о нем вспомнил! Теперь он уже... -
Легионер заржал и красочно воспроизвел позу, которая впоследствии надолго
вошла в обиход как символ искупления первородного греха.
    Потрясенный Иуда кинулся бегом к Лобному месту...


    На вершине холма стояло три креста. У среднего, с надписью "Царь
иудейский", распростершись ниц, лежал плачущий Симон.
    Иуда плюхнулся рядом с ним.
    - Рабби!!
    - Совсем слаб твой рабби, - сказал один из стражников, рассматривая
снятые с Курочкина доспехи. - Еще и приколотить как следует не успели, а он
сразу того... - стражник закатил глаза, - преставился!
    - Со страха, что ли? - сказал второй стражник, доставая игральные
кости. - Так как, разыграем?
    - Давай!
    Иуда взглянул на сморщенное в смертной муке бледное лицо Учителя и
громко заголосил.
    - Ишь, убивается! - сказал стражник. - Верно, родственничек?
    - Послушайте! - Иуда встал и молитвенно сложил руки. - Он уже все равно
умер, позвольте нам его похоронить.
    - Нельзя. До вечера не положено снимать.
    - Ну, пожалуйста! Вот, возьмите все, только разрешите! - Иуда высыпал
перед ними на землю деньги, вырученные за осла.
    - Разрешить, что ли? - спросил один из стражников.
    - А может, он и не умер еще вовсе? - Второй служивый подошел к кресту и
ткнул копьем в бок Курочкина. - Пожалуй, помер, не дернулся даже. Забирай
своего родственничка!
    Между тем остальные продолжали рассматривать хитон.
    - Справная вещь! - похвастал счастливчик, на которого пал выигрыш. -
Сносу не будет!
    Потрясенные смертью Учителя, апостолы торопливо снимали его с креста.
Когда неловкий Иуда стал отдирать гвозди от ног, Курочкин приоткрыл глаза и
застонал.
    - Видишь?! - шепнул Иуда на ухо Симону. - Живой!
    - Тише! - Симон оглянулся на стражников. - Тут поблизости пещера есть,
тащи, пока не увидели!
    Стражники ничего не заметили. Они были целиком поглощены дележом
свалившихся с неба тридцати сребреников.
    Оставив Курочкина в пещере на попечении верного Симона, Иуда помчался
сообщить радостную весть прочим апостолам.
    Курочкин не приходил в сознание.
    В бреду он принимал Симона за своего аспиранта, оставленного в двадцать
первом веке, но обращался к нему на древнееврейском языке.
    - Петя! Петр! Я вернусь, обязательно вернусь, не может же Хранитель
оказаться такой скотиной! Поручаю тебе, в случае чего...
    Пять суток, отпущенных Хранителем, истекли.
    Где-то, в подвале двадцатиэтажного здания мигнул зеленый глазок
индикатора. Бесшумно включились релейные цепи.
    Дьявольский вихрь причин и следствий, рождений и смертей, нелепостей и
закономерностей окутал распростертое на каменном полу тело, озарил пещеру
сиянием электрических разрядов и, как пробку со дна океана, вытолкнул
Курочкина назад в далекое, но неизбежное будущее.
    - Мессия!! - Ослепленные чудесным видением, Иоанн, Иаков, Иуда и Фома
стояли у входа в пещеру.
    - Вознесся! - Симон поднял руки к небу. - Вознесся, но вернется! Он
меня нарек Петром и оставил своим наместником!
    Апостолы смиренно пали на колени.


    Между тем Курочкин уже лежал в одних плавках на диване гостеприимного
заведения Казановака. Его лицо и лоб были обложены тряпками, смоченными в
растворителе.
    - Ну, как попутешествовали? - спросила Маша, осторожно отдирая край
бороды.
    - Ничего.
    - Может, вы у нас докладик сделаете? - поинтересовался Казановак. - Тут
многие из персонала проявляют любознательность насчет той жизни.
    - Не знаю... Во всяком случае не сейчас. Собранные мною факты требуют
еще тщательной обработки, тем более, что, как выяснилось, евангелисты
толковали их очень превратно.
    - Что ж, конь о четырех ногах и тот ошибается, - философски заметил
Казановак. Он вздохнул и, тщательно расправив копирку, приступил к
составлению акта на недостачу реквизита.
    - Что там носят? - спросила Маша. - Длинное или короткое?
    - Длинное.
    - Ну вот, говорила Нинке, что нужно шить подлиннее! Ой! Что это у вас?!
    - Она ткнула пальцем в затянувшиеся розовой кожицей раны на запястьях.
И здесь, и здесь, и бок разодран! Вас что, там били?
    - Нет, вероятно, поранился в пути.
    Казановак перевернул лист.
    - Так как написать причину недостачи?
    - Напишите, петля гистерезиса, - ответил уже поднаторевший в
терминологии Курочкин.

[Image]


[Image]
КОСМОС













ЛОВУШКА


    Он висел, прижатый чудовищной тяжестью к борту корабля. Слева он видел
ногу Геолога и перевернутое вниз головой туловище Доктора.
     "Мы как мухи на стене, - подумал он, стараясь набрать воздух в легкие,
- раздавленные мухи на стене".
    Сломанные ребра превращали каждый вдох в пытку, от которой мутилось
сознание. Он очень осторожно, одной диафрагмой пытался создать хоть
какое-то подобие дыхания. Нужно было дышать, чтобы не потерять сознание.
Иначе он не мог бы думать, а от этого зависело все.
    Необходимо понять, что же случилось.
    Он уже давно чувствовал неладное, еще тогда, когда приборы впервые
зарегистрировали неизвестно откуда взявшееся ускорение. Сначала он думал,
что корабль отклоняется мощным гравитационным полем, но радиотелескоп не
обнаруживал в этой части космоса никаких скоплений материи.
    Потом началась чехарда с созвездиями. Они менялись местами, налезали
друг на друга, становились то багрово-красными, то мертвенно-синими. И
вдруг внезапный удар, выбросивший его из кресла пилота, и неизвестно откуда
взявшаяся тяжесть.
    Корабль шел по замкнутой траектории. Он это сразу понял, когда первый
раз к нему вернулось сознание.
    Теперь он хорошо знал, что будет дальше.
    Он внимательно смотрел на лужицу крови, вытекшую изо рта Доктора.
Сейчас все пойдет, как в фильме, пущенном назад. Так было уже много раз.
Сначала кровь потечет обратно в сжатые губы, а потом с умопомрачительной
скоростью, кувыркаясь через голову, сам он полетит в пилотское кресло,
затем немедленно вылетит обратно, ударится о доску аварийного пульта и со
сломанными ребрами и раздробленной левой рукой прилипнет к борту корабля.
Потом будет беспамятство, боль и снова возможность думать о том, что
произошло, пока все не начнется сначала.
    "...Время тоже движется по замкнутой кривой в этой ловушке, - подумал
он. - Бесконечно циркулирующее Время, вроде выродившегося бледного света в
иллюминаторе. Даже Время не может отсюда вырваться"...
    Он вновь пришел в себя после очередного удара о пульт. Опять нужно было
беречь дыхание, чтобы сохранить мысль.
    "...Водоворот Времени и Пространства. Вот, значит, что такое ад:
замкнутое пространство, где Время поймало себя за хвост, вечно
повторяющаяся пытка и бледный свет, движущийся по замкнутому пути; мир, где
все кружится на месте, и только человеческая мысль пытается пробить стену,
перед которой бессильно даже Время...".
    Невозможно было понять, который раз это происходит.
    Он смотрел на струйку крови, вытекающую из губ Доктора.
    "...Этот - жив. У мертвых не течет кровь. Глаза закрыты, значит он все
время в беспамятстве. Для него это лучше. Неизвестно, что с Физиком. Они
сидели на диване. Очевидно, их швыряет туда, когда все начинается
сначала..."
    Опять стремительный полет, хруст костей, беспамятство и мысль,
беспомощно бьющаяся, как муха на стекле.
    "...Интервалы времени непрерывно сокращаются. Мы входим в эту ловушку
по спирали. Еще немного и корабль попадет в мешок, где нет ничего, кроме
бледного света. Мешок, где Время и Пространство сплелись в плотный клубок,
где вечность неотличима от мгновения. Двигатели выключены, и наша
траектория определяется накопленным количеством движения. Может быть, если
включить двигатели, спираль начнет раскручиваться. Нужно нажать пусковую
кнопку на аварийном пульте, но это невозможно. Что может сделать
раздавленная муха на стене?.."
    С каждым витком спирали убыстрялось вращение Времени.
    Сейчас в его распоряжении были короткие перерывы, когда можно было
думать.
    Больше всего он боялся, что измученный повторяющейся пыткой мозг отдаст
команду сердцу остановиться.
    "...Можно ли окончательно умереть в мире, где все бесконечное число раз
приходит в начальное состояние? Это будет вечное чередование жизни и
смерти, во все убыстряющемся темпе. Что происходит на дне этого мешка?
Нужно нажать кнопку на аварийном пульте в то мгновение, когда меня
выбрасывает из кресла. Нажать, пока кости не сломаны ударом о пульт.
    Теперь он приходил в сознание уже тогда, когда струйка крови исчезала
во рту Доктора.
    "...Я ударяюсь левым боком о панель пульта. Расстояние от плеча до
кнопки около двадцати сантиметров. Если "выставить локоть, то он ударит по
кнопке...".
    Дальше все слилось в непрекращающийся кошмар из стремительных полетов,
треска костей, боли, беспамятства и упрямых попыток найти нужное положение
локтя.
    Кресло, пульт, стена, кресло, пульт, стена, кресло, пульт, стена...
    Было похоже на то, что обезумевшее Время играет человеком в мяч.
Казалось, прошла вечность, прежде чем он почувствовал  невыносимую боль в
локте левой руки.
    Он пронес эту боль сквозь беспамятство, как мечту о жизни. ...Раньше,
чем он открыл глаза, его поразило блаженное чувство невесомости. Потом он
увидел лицо склонившегося над ним Доктора и знакомые очертания созвездий в
иллюминаторе.
    Тогда он заплакал, поняв, что победил Время и Пространство.
    Все остальное сделали автоматы. Они вывели корабль на заданный курс и
выключили уже ненужные двигатели.


ВОЗВРАЩЕНИЕ

    Привычную тишину кают-компании неожиданно нарушил голос Геолога:
    - Не пора ли нам поговорить, Командир?
    "Ни к черту не годится сердце, - подумал Командир, - бьется, как у
напроказившего мальчишки. Я ведь ждал этого разговора. Только мне почему-то
казалось, что начнет его не Геолог, а Доктор. Странно, что он сидит с таким
видом, будто все это его не касается. Терпеть не могу этой дурацкой манеры
чертить вилкой узоры на скатерти. Вообще он здорово опустился. Что ж, если
говорить правду, мы все оказались не на высоте. Все, кроме Физика".
    -... Вы знаете, что я не новичок в космосе...
    "...Да, это правда. Он участвовал в трех экспедициях. Залежи урана на
Венере и еще что-то в этом роде. Доктор тоже два раза летал на Марс.
Председатель отборочной комиссии считал их обоих наиболее пригодными для
Большого космоса. Ни черта они не понимают в этих комиссиях. Подумаешь:
высокая пластичность нервной системы! Идеальный вестибулярный аппарат!
Гроша ломаного все это не стоит. Я тоже не представлял себе, что такое
Большой космос. Абсолютно пустое пространство. Годами летишь с сумасшедшей
скоростью, а, в сущности, висишь на месте. Потеря чувства времени.
Пространственные галлюцинации. Доктор мог бы написать отличную диссертацию
о космических психозах. Вначале все шло нормально, пока не включили
фотонный ускоритель. Пожалуй, один только Физик ничего не чувствовал. Он
слишком был поглощен работой. Интересно, что именно Физика не хотели
включать в состав экспедиции. Неустойчивое кровяное давление. Ну и болваны
же сидят в этих комиссиях!"...
    -...Мне известно, что устав космической службы запрещает членам экипажа
обсуждать действия командира...
    "...Ваше счастье, что вы не знаете всей правды. Плевать бы вы оба тогда
хотели на устав. Физик тоже говорил об уставе перед тем, как я его убил.
Никогда не думал, что я способен так хладнокровно это проделать. Теперь
меня будут судить. Эти двое уже осудили. Остался суд на Земле. Там придется
дать ответ за все: и за провал экспедиции, и за убийство Физика. Интересно,
существует ли сейчас на Земле закон о давности преступлений? Ведь с момента
смерти Физика по земному времени прошло не менее тысячи лет. Тысяча лет,
как мы потеряли связь с Землей. Тысячу лет мы висим в пустом пространстве,
двигаясь со скоростью, недоступной воображению. За это время мы прожили в
ракете всего несколько лет".
    - ... И все же я позволю себе нарушить устав и сказать то, что я
думаю...
    "...Мы не знаем ни своего, ни земного времени. Не зная времени, ничего
нельзя сделать в космосе. Чтобы определить пройденный путь, нужно дважды
проинтегрировать ускорение по времени. Можно определить скорость по эффекту
Доплера, но спектрограф разрушен. Какой глупостью было сосредоточивать
самое ценное оборудование в носовом отсеке. Кто бы мог подумать, что
подведут кобальтовые часы. Всегда считалось, что скорость радиоактивного
распада - самый надежный эталон времени. Когда началась эта чертовщина с
часами, мы были уверены, что имеем дело с влиянием скорости на время.
Совершенно неожиданно кобальтовый датчик взорвался, разрушив все в переднем
отсеке. Потом Физик мне все объяснил. Оказывается, количество заряженных
частиц в пространстве в десятки раз превысило предполагаемое. При
субсветовой скорости корабля они создавали мощнейший поток жесткого
излучения, вызвавшего цепную реакцию в радиоактивном кобальте. Почти
одновременно автомат выключил главный реактор. Там тоже начиналась цепная
реакция. Счастье, что биологическая защита кабины задержала это излучение".
    -...Я знаю, что космос приносит разочарование тем, кто ждет от него
слишком многого...
    "...Тебя и Доктора еще не постигло самое страшное разочарование. Вы все
еще думаете, что возвращаетесь на Землю. Не могу же я вам сказать, что на
возвращение существует всего один шанс из миллиона. Я сам не понимаю, как
мне удалось выйти к Солнечной системе. Теперь я не знаю своей скорости.
Хватит ли вспомогательных реакторов для торможения. Самое большое, на что
можно надеяться, - это выйти на постоянную орбиту вокруг Солнца. Но для
этого нужно знать скорость. Один шанс из миллиона за то, что это удастся.
Если бы хоть работал главный реактор. Теперь он никогда не заработает,
Физик переставил в нем стержни. Не могу я об этом вам говорить. Потеря
надежды - это самое страшное, что есть в космосе".
    - ...Но самое тяжелое разочарование, которое я пережил... "
    ...Сколько я пережил разочарований? Я был первым на Марсе.
Безжизненная, холодная пустыня сразу выбила из головы юношеские бредни о
синеоких красавицах далеких миров и фантастических чудовищах, которыми мне
предстояло украсить зоологический музей. Ни разу мне не удавалось встретить
в космосе ничего похожего на то, чем я упивался в фантастических рассказах.
Ничего, кроме чахлых лишайников и дрожжевых грибков. А неудачная посадка на
Венере? Разве она не была полна разочарований и уязвленного самолюбия? Но
тогда были миллионы людей, сутками не отходящих от радиоприемников, жадно
ловящих каждое мое сообщение, слова ободрения с родной Земли и друзья,
пришедшие на помощь. А что сейчас? Экспедиция провалилась. Даже если
случится чудо, что я могу доставить на Землю? Покаянный рассказ об убийстве
Физика и жалкие сведения о Большом космосе, ставшие уже давно известными за
десять столетий, прошедших на Земле с момента нашего отлета. Мы будем
напоминать первобытных людей, явившихся в двадцатом реке с сенсационным
сообщением о том, что если тереть два куска дерева друг о друга, то можно
добыть огонь. Не знаю, принимали ли мои сообщения на Земле. Единственное,
что у нас осталось, - это квантовый передатчик на световых частотах. Что
толку, что он непрерывно передает один и тот же сигнал: "Земля, Земля, я
"Метеор". Наши приемники не работают. Где-то в эфире блуждают мои
сообщения. Кто помнит сейчас на Земле, что тысячу лет тому назад был
отправлен в космос какой-то "Метеор"..."
    -...Это то, что в космос открыт путь таким трусам и убийцам, как вы,
Командир...
    "...Я убил Физика. После того как автомат выключил главный реактор,
Физик засел за расчеты. Однажды он пришел ко мне в рубку, когда Геолог и
Доктор спали. В руках у него были две толстые тетради.
    - Плохо дело, Командир, - сказал он, садясь на диван. - В реакторах
началась цепная реакция, и автоматы их выключили. Получается нечто вроде
заколдованного круга: пока мы не погасим скорость, нельзя включить
реакторы. Этот поток жесткого излучения, перевернувший все вверх ногами,
является результатом нашей скорости. Погасить скорость мы не можем, не
включив главный реактор. Мне придется изменить расположение стержней в нем.
    Я понимал, что это значит.
    - Хорошо, - сказал я, - дайте мне схему, и я это сделаю. Навигационные
расчеты вы сумеете произвести без меня.
    - Вы забыли устав, Командир, - сказал он, похлопав меня по  плечу.
    - Вспомните: "Ни при каких условиях командир не имеет права покидать
кабину во время полета".
    - Чепуха! - ответил я. - Бывают обстоятельства, когда...
    - Вот именно, обстоятельства, - перебил он меня. - Я еще не все вам
сказал. После того как я изменю расположение стержней в реакторе, он будет
работать только до тех пор, пока вы не погасите скорость настолько, что
перестанет сказываться влияние жесткого излучения. После этого он
перестанет работать навсегда. Я не могу точно сказать, при какой скорости
это произойдет. В вашем распоряжении останутся только вспомогательные
реакторы, не имеющие фотонных ускорителей. Не знаю, что вы с ними сумеете
сделать. Кроме того, вы не имеете эталона времени. Большая часть
автоматических устройств разрушена. В этих условиях вернуться на Землю
практически невозможно. Может быть, есть один шанс из миллиона, и этот шанс
называется чутьем космонавта. Теперь вы понимаете, почему вам нельзя лезть
в реактор?
    Тогда мы с ним обо всем договорились. Мы оба понимали, что, побывав в
реакторе, он уже не сможет вернуться в кабину. Я ведь отвечал за жизнь
Геолога и Доктора. Было бы безумием взять умирать в кабину этот сгусток
радиоактивного излучения.
    Мы договорились, что я сожгу его в струе плазмы.
    - Вот и отлично! - сказал он. - Я по крайней мере смогу сам убедиться,
что реактор заработал.
    Мне казалось, что он провел целую вечность в этом реакторе. Я увидел
его на экране кормового телевизора, когда он выбрался наружу через дюзу. Он
улыбнулся мне сквозь стекло скафандра и махнул рукой, показывая, что все в
порядке. Тогда я нажал кнопку.
    Когда Геолог и Доктор спросили меня, где Физик, я им сказал, что
произошел несчастный случай. Я послал его проверить состояние фотонного
ускорителя и нечаянно включил реактор. Я им не мог сказать правду. Они не
должны были знать, в каком безнадежном положении мы находимся. Тогда они
замолчали. Может быть, наедине они и говорили друг с другом, но я на
протяжении нескольких лет не слышал от них ни слова. Тысячу земных лет я не
слыхал человеческой речи. Потом я заметил, что они прикладываются к запасам
спирта, хранившегося у Доктора. Когда я отобрал спирт, Доктор придумал этот
дьявольский фикус с шариком. Что-то в стиле индийских йогов. Они приводили
себя в бесчувственное состояние, фиксируя взгляд на стеклянном шарике.
Космический психоз овладевал ими с каждым днем все сильней. Нужно было
что-то предпринять. Не мог же я дать им сойти с ума. Тогда я их обоих
избил. Теперь мне, по крайней мере, удается заставлять их регулярно делать
зарядку и являться к столу".
    -...Может быть, перед возвращением на Землю вы попытаетесь избавиться
от нас, как избавились от Физика; но по крайней мере хоть будете знать, что
мы вас раскусили, Командир!
    "...Один шанс из миллиона, но я обязан выйти на постоянную орбиту, хотя
бы для того, чтобы попытаться спасти этих двоих".
    - За свои действия, - сказал Командир, - я отвечу на Земле. А сейчас
приказываю надеть противоперегрузочные костюмы и лечь. Торможение будет
очень резким.


    Главный диспетчер снял ленту с телетайпа и подошел к Конструктору.
    - Последний пеленг "Метеора". "Комета" и "Метеор-5" встретят его на
орбите Юпитера.
    - Когда их можно ожидать на Земле?
    - Трудно сказать. По-видимому, у них израсходовано все горючее. Их
скорость около пятисот километров в секунду. Нашим кораблям придется ее
гасить.
    - Есть уже заключение Академии?
    - Никто не может понять, как они прошли весь путь за пять земных лет.
Максимов считает, что "Метеор" попал в такие области пространства, где
время течет в обратном направлении, но это - только предположение...


СИРЕНЕВАЯ ПЛАНЕТА

    - Не вижу смысла продолжать раскопки. Собранный материал вполне
достаточен для суждения о том, что здесь произошло. Даю вам пять суток на
подготовку экспонатов к транспортировке. Старт грузовой ракеты и "Метеора"
назначаю через десять дней. Надеюсь, возражений нет?
    - Я возражаю, - сказал Доктор.
    Командир досадливо нахмурился:
    - Все те же сомнения?
    - Да.
    - Мне кажется, что мы уже достаточно спорили по этому поводу. В конце
концов, история планеты не так уж необычайна. Длительная эволюция,
закончившаяся появлением разумных существ, достигших высокой степени
развития, внезапное вторжение космических завоевателей, поработивших хозяев
планеты, период упадка культуры, гибель пришельцев, не сумевших до конца
приспособиться к непривычным условиям существования, эпоха возрождения и,
наконец, неизбежная старость планеты, вызвавшая переселение в другую часть
Галактики. Что же вас смущает в этой, совершенно очевидной, цепи фактов?
    - Меня смущает то, что все это не соответствует действительности. Чем
больше вы пытаетесь связать все факты воедино, тем очевиднее становится их
несоответствие.
    - Ну что ж! Готов выслушать ваши сомнения еще раз.
    Несколько минут Доктор молчал, собираясь с мыслями.
    - Хорошо. Начну по порядку. Во-первых, к моменту предполагаемого
вторжения пришельцев население планеты стояло на очень высоком уровне
развития. Им было уже известно применение ядерной энергии, они располагали
общественным производством и единым языком для всей планеты. Судя по всему,
никаких внутренних раздоров на планете не существовало. Неужели вы думаете,
что они смогли бы так просто покориться пришельцам? Вместе с тем, нигде мы
не обнаружили никаких следов, неизбежных в таких случаях сражений.
    Во-вторых, если пришельцы могли совершать космические перелеты, то они
неизбежно должны были принести на планету какие-то элементы своей,
специфической культуры. Однако эпоха порабощения характеризуется только
деградацией культуры хозяев планеты. Ничего, кроме слепой жажды разрушения,
распада моральных устоев общества и каннибализма, не несли с собой эти
двуногие крысы.
    В-третьих, эпоха порабощения продолжалась несколько столетий. За это
время на планете сменилось не менее двадцати поколений пришельцев. Почему
же именно последние поколения оказались неприспособленными к новым условиям
существования?
    И, наконец, почему все раскопки, относящиеся к этой эпохе, не
обнаруживают никаких следов хозяев планеты? Попадаются только скелеты крыс.
Если допустить, что полчища пришельцев уничтожили людей, то спрашивается,
откуда же они не только снова появились на планете, но и в сравнительно
короткий срок сумели восстановить то, что было ими потеряно?
    В рабочем зале станции наступило молчание.
    В тишине было слышно только тяжелое дыхание Доктора и постукивание
пальцев Командира о подлокотник кресла.
    - Мне хотелось бы услышать ваше мнение, Геолог.
    Геолог встал со стула и подошел к витрине с двумя хрустальными
саркофагами. Они хранили в себе результат колоссального труда экспедиции.
Потребовалось свыше года раскопок, скрупулезного сопоставления тысячи
находок и тщательного анализа возникающих гипотез, чтобы воссоздать облики
бывших обитателей планеты.
    В одном из саркофагов во весь рост стояло искусно вылепленное
изображение юноши. Даже по земным понятиям он был очень красив, несмотря на
лиловый цвет кожи и непропорционально большую голову. Это был, несомненно,
продукт многовековой, высокоразвитой культуры.
    Другой саркофаг хранил мерзкое существо, передвигавшееся на двух ногах,
покрытое серой глянцевитой кожей. Жирное туловище, снабженное парой рук с
длинными, как у обезьяны, пальцами, венчалось головой, очень похожей на
крысиную. Что-то было в облике крысо-человека, вызывающее страх и
омерзение.
    - Я хотел бы знать ваше мнение.
    Геолог невольно вздрогнул, настолько неожиданным был переход от
занимавших его мыслей к действительности.
    - Раньше, чем отвечать, я хочу задать вопрос Доктору.
    - Пожалуйста.
    - Какие есть основания считать, что крысо-люди - выходцы из космоса, а
не коренные обитатели планеты?
    - У них совершенно особая структура клеток. Они представляют собой как
бы переходную ступень от углеводородных белковых структур к
кремнийорганическим. Ничего похожего я не мог обнаружить в сохранившихся
останках животного мира планеты. Таких жизненных форм на планете больше не
существовало. Наконец, вы прекрасно знаете, что в раскопках, относящихся к
периодам до начала эры упадка, крысо-люди не попадаются.
    Геолог еще раз взглянул на витрину и подошел к Командиру:
    - Я согласен с Доктором. Ваша теория ничего не объясняет.
    - Хорошо. Отлет на Землю откладывается на шесть месяцев. Прошу через
два дня представить мне план дальнейших работ. С завтрашнего дня мы
переходим на уменьшенный рацион.


    Вездеход медленно пробирался сквозь сиреневые дюны пыли.
    Миллионы лет назад здесь был город, погребенный теперь под
многометровыми наслоениями микроскопических ракушек.
    Отряд проворных землеройных машин заканчивал очистку большого здания,
сложенного из розовых камней.
    Вездеход обогнул угол здания и начал осторожный спуск в котлован, на
дне которого высилось странное сооружение, отлитое из золотистого металла.
Огромный диск звездолета, устремленный в небо. Еще одна загадка.
Космические корабли хозяев планеты выглядели совершенно иначе. Все попытки
найти на планете хотя бы следы металла, из которого отлит памятник, ни к
чему не привели. Неужели это громадное сооружение дело рук крысо-людей? И
что может означать странный барельеф на пьедестале из чередующихся
октаэдров и шаров? Нигде в раскопках этот мотив больше не повторяется.
    Размышления Доктора были прерваны скрежетом гусениц. Вездеход
наклонился на бок. Доктор попытался открыть дверцу, но она оказалась
прижатой к подножию памятника.
    Ничего не оставалось другого, как выбираться наружу через верхний люк
вездехода.
    Оказалось, что правая гусеница целиком ушла в глубокий провал серого
грунта. Полузасыпанные сиреневой пылью ступени подземного хода терялись во
мраке подземелья...


    - Не понимаю, что творится с Доктором, - сказал Геолог, заколачивая
гвоздями ящик с минералами, - почему он нас избегает?
    - Обычная история. Он чувствует себя виноватым в задержке отлета, но
ничего не может сделать в доказательство своей правоты. Мы зря потратили
сто двадцать дней. Теперь, по его милости, мы должны пожертвовать всеми
добытыми экспонатами. Полет сейчас потребует значительно больше горючего,
чем три месяца назад. Придется использовать для "Метеора" топливо грузовой
ракеты. Не могу простить себе, что так легко поддался вашим уговорам!
    - Может быть, все-таки поговорить с ним?
    - Не стоит. Хочет жить один в своей лаборатории, пусть живет. Скоро
одумается. Кстати, вот он кажется идет с повинной.
    Автоматические двери станции мягко раскрылись и вновь захлопнулись за
спиной Доктора.
    - Вы были правы, Командир, - сказал он со смущенной улыбкой. - Все было
так, как вы предполагали. Именно вторжение из космоса.
    - Очень рад, что для этого вам понадобилось сто двадцать дней, а не все
шесть месяцев. Что же вас в конце концов убедило?
    - Поедем к памятнику. Я вам все покажу...


    - Вот здесь, - сказал Доктор, открывая бронированные двери подземелья,
- некогда разыгралась одна из величайших битв во вселенной, битва за
спасение древнейшей цивилизации космоса. А вот то, что удалось восстановить
из истории этой битвы.
    В небольшом стеклянном ящике прыгало маленькое мерзкое существо,
покрытое глянцевитой кожей. Жирное туловище венчалось головой, очень
похожей на крысиную. Это была уменьшенная копия экспоната, хранившегося в
саркофаге, но передвигающаяся на четырех ногах. Сверкающие красные глазки
со злобой глядели на вошедших.
    - Где вы его раздобыли?
    Голос Командира был непривычно хриплым.
    - Привез с Земли. Еще недавно оно было обыкновенной морской свинкой,
пока я не заразил его найденным здесь вирусом.
    Доктор подошел к столу и показал на один из запаянных стеклянных
сосудов:
    - Вирус, имеющий форму октаэдра. Я его исследовал самым тщательным
образом. Попав в организм, он меняет все: структуру клеток, внешний облик
и, наконец, психику. Он заставляет организм перестраиваться по образу,
зашифрованному в цепочке нуклеиновых кислот, хранящейся в этом октаэдре.
Кто знает, из каких глубин космоса попала сюда эта мерзость?! Теперь нужно
уничтожить содержимое колб заодно с этим зверьком.
    - Вы считаете, что вся история деградации хозяев планеты была попросту
эпидемическим заболеванием? - спросил Геолог, не отрывая взгляда от ящика.
    - Безусловно. Вероятно, не больше чем за два поколения окончательно
сформировался тип крысо-людей.
    - Кто же тогда их вылечил?
    - Те, кому воздвигнут памятник, неизвестные пришельцы из космоса.
Здесь, в подземелье, тайком от крысо-людей, потерявших все человеческое,
каждую минуту рискуя заразиться, они искали способ победы над эпидемией, и
это им удалось. Может быть, изображения шаров на пьедестале памятника,
чередующихся с октаэдрами, это символы разработанного ими антивируса. К
сожалению, никаких следов этого антивируса обнаружить не удалось.
    - Что же было дальше?
    - Об этом можно только строить догадки. Может быть, было то, о чем
говорил Командир. Неизбежная старость планеты вызвала переселение
возрожденного человечества в другую часть Галактики.
    - Я перед вами очень виноват, - сказал Командир, подходя к Доктору. -
Надеюсь, что вы меня простите. А сейчас - за работу. Через три дня - старт
на Землю.
    Протянутая рука Командира повисла в воздухе.
    - Старт будет через два месяца, как условлено, - сказал Доктор, пряча
руку за спину. - Два месяца карантина, пока выяснится, что я не заразился
этой штукой. А пока ко мне нельзя прикасаться.


НЕЕДЯКИ

    По установившейся традиции мы собрались в этот день у старого
Космонавта. Сорок лет тому назад мы подписали ему первую путевку в космос,
и, несмотря на то что мы оставались на Земле, а он каждый раз улетал все
дальше и дальше, тысячи общих интересов по работе связали нас дружбой,
крепнувшей с каждым годом.
    В этот день мы праздновали сорокалетие нашей первой победы. Как всегда,
мы предавались воспоминаниям и обсуждали наши планы. Пожалуй, не стоит
скрывать, что с каждым прошедшим годом воспоминаний становилось все больше,
а планов... Впрочем, я несколько отвлекся от темы.
    Мы только что закончили спор о парадоксах времени и находились еще в
том возбужденном состоянии, в котором бывают спорщики, когда все аргументы
уже исчерпаны и каждый остался при своем мнении.
    - Я считаю, - сказал Конструктор, - что время, текущее в обратном
направлении, так же выдумано математиками, как космонавтами миф о неедяках.
Степень достоверности примерно одинакова.
    В глазах Космонавта блеснули знакомые мне насмешливые огоньки.
    - Вы ошибаетесь, - сказал он, наполняя наши бокалы, - я сам видел
неедяк, да и само название тоже придумано мною. Могу рассказать, как это
произошло.
    Это случилось тридцать лет назад, когда мы только начали осваивать
Большой космос. Летали мы тогда на допотопных аннигиляционных двигателях,
доставлявших нам уйму хлопот. Мы находились на расстоянии нескольких
парсеков от Земли, когда выяснилось, что фотонный ускоритель нуждается в
срочном ремонте. Корабль шел в поясе мощной радиации, и о том, чтобы выйти
из кабины, снабженной надежной системой биологической защиты, нечего было и
думать.
Выручить нас могла только посадка на планете, обладающей хоть какой-нибудь
атмосферой, способной ослабить жесткое излучение.
    К счастью, такая возможность скоро представилась. Наш радиотелескоп
обнаружил прямо по курсу небольшую систему, состоящую из центрального
светила и двух планет. Можете представить себе нашу радость, когда приборы
зафиксировали на одной из этих планет атмосферу, содержащую кислород.
    Теперь уже нами руководило не только стремление поскорее исправить
повреждение, но и азарт исследователей, хорошо знакомый всем, кто
когда-либо в космосе обнаруживал условия, пригодные для возникновения
жизни.
    Вы хорошо знаете наши старенькие корабли. Молодежь их сейчас считает
просто смешными, но я о них вспоминаю с сожалением. Они не имели того
комфорта, которыми обладают современные лайнеры, и команда на них была
смехотворно малочисленной, но для разведки космоса они, по-моему, были
незаменимы. Они не нуждались в космических посадочных станциях и, что самое
главное, легко конвертировались в ракетопланы, обладающие прекрасными
маневренными качествами.
    Наш экипаж состоял из Геолога, Доктора и меня, исполнявшего обязанности
командира, штурмана и бортмеханика. Четвертым членом экипажа был мой старый
космический товарищ - спаниель Руслан.
    Мы с трудом сдерживали охватившее нас нетерпение, когда на экране
телевизора замелькали облака, скрывавшие поверхность таинственной планеты.
Кое-что о ней мы уже знали. Ее масса била близка к земной, а период
обращения вокруг центрального светила равен времени оборота вокруг
собственной оси. Таким образом, она, наподобие Луны, всегда обращена к
своему солнцу только одной стороной. Ее атмосфера состоит из 20% кислорода,
70% азота и 10% аргона. Такой состав атмосферы избавлял нас от
необходимости работать в скафандрах.
    Каждый из нас строил всевозможные предположения относительно вида и
характера хозяев нашего будущего пристанища.
    К сожалению, нас очень быстро постигло разочарование. Корабль три раза
на небольшой высоте облетел планету, но ничего похожего на присутствие
живых существ обнаружить не удалось. Освещенная сторона планеты
представляла собой раскаленную пустыню, а противоположная - сплошной
ледник. Даже область вечных сумерек на их границе была лишена какой-либо
растительности. Оставалось загадкой, каким же образом без растительности
мог появиться в атмосфере кислород.
    Во всяком случае, с мечтами о радушном приеме на этой планете
приходилось распроститься.
    Наконец, мы выбрали место для посадки в районе с наиболее умеренным
климатом.
    Повреждение ускорителя оказалось пустяковым, и мы рассчитывали, что
через несколько дней, считая по земному календарю, сможем отправиться в
дальнейший рейс.
    Попутно с ремонтными работами мы продолжали изучение планеты.
    Ее почва состояла из базальтов со значительными скоплениями окислов
марганца. По видимому, наличие кислорода в атмосфере объяснялось процессами
восстановления этих окислов.
    Ни многочисленные пробы, взятые из атмосферы, ни анализы воды горячих и
холодных источников, которыми была богата планета, ни исследование
различных слоев почвы не обнаруживали ничего такого, что указывало бы на
наличие хотя бы самых примитивных форм жизни. Планета была безнадежно
мертва.
    Уже все было готово к отлету, но внезапно произошло событие, совершенно
изменившее наши планы.
    Мы работали на стартовой площадке, когда услышали яростный лай Руслана
Нужно сказать, что Руслан видал виды и вынудить его лаять могло только
нечто совершенно необычное.
    Впрочем, то, что мы увидели заставило и меня издать невольное
восклицание.
    По направлению к большому ручью, находящемуся примерно в пятидесяти
метрах от нашего корабля, двигалась странная процессия.
    Сначала мне показалось, что это пингвины. То же невозмутимое
спокойствие, та же важная осанка, такая же ковыляющая походка. Однако это
было первым впечатлением Шествовавшие мимо нас существа не были похожи ни
на пингвинов, ни на что либо другое, известное человеку.
    Представьте себе животных ростом с кенгуру, передвигавшихся на задних
лапах По бокам туловища крохотные трехпалые отростки. Маленькая голова,
снабженная двумя глазами и украшенная гребнем наподобие петушиного. Одно
носовое отверстие, внизу которого болтается тонкая, длинная трубка. Но
самым удивительным было то, что эти существа обладали совершенно прозрачной
кожей, через которую просвечивала ярко-зеленая кровеносная система.
    Увидев нас, процессия остановилась Руслан с громким лаем бегал вокруг
незнакомцев, но лай, по-видимому, не производил на них никакого
впечатления. Некоторое время они разглядывали нас большими голубыми
глазами. Затем, как по команде, повернулись и направились к другому ручью,
находящемуся поблизости. Очевидно, мы просто перестали их интересовать.
Став на колени, они опустили свои трубки в воду и застыли неподвижно на
добрые полчаса.
    Все это совершенно противоречило нашим выводам о необитаемости планеты.
Ведь эти существа не могли быть ее единственными обитателями хотя бы
потому, что нуждались, как все животные, в органической пище. Все живое,
что мне когда-либо приходилось видеть в космосе, жило в едином
биологическом комплексе, обеспечивающем жизнедеятельность всех его
составляющих. Вне такого симбиоза, в самом широком смысле этого слова,
невозможны никакие формы жизни. Выходит, что весь этот комплекс мы попросту
прозевали.
    Не могу сказать, чтобы чти мысли, мелькавшие у меня, пока я наблюдал
обитателей планеты, были очень приятными. Я был командиром экспедиции и
отвечал не только за полет, но и за достоверность научных сведений,
доставляемых на Землю. Сейчас об отлете нечего было и думать. Старт
откладывался до тех пор, пока мы не разгадаем новую загадку.
    Утолив жажду, таинственные существа уселись в кружок. То, чем они
занимались, было очень похожим на соревнование ашугов, на котором я однажды
присутствовал в Средней Азии. Поочередно каждый из них выходил на середину
круга. После этого бесцветный гребень на его голове начинал вспыхивать
разноцветными огнями. Остальные в полном безмолвии наблюдали за этой игрой
красок. Трудно было удержаться от смеха, наблюдая, с какой важностью они
все это проделывали.
    Исчерпав, видимо, всю программу, они поднялись на ноги и гуськом
отправились в обратный путь. Мы последовали за ними.
    Я не буду утомлять вас описанием всех наших попыток составить себе
ясное представление об этих существах.
    Они жили на освещенной части планеты. Трудно сказать, как они проводили
время. Они попросту ничего не делали. Около двухсот часов они лежали под
жгучими лучами своего солнца, пока не приходило время отправляться на
водопой. У ручья каждый раз повторялась та же сцена, которую мы наблюдали в
первый раз.
    Размножались они почкованием. После того как на спине у взрослого
животного вырастал потомок, родительская особь умирала. Таким образом,
общее количество их на планете всегда оставалось постоянным Они ничем не
болели, и за все время нашего пребывания там мы ни разу не наблюдали
случаев их преждевременной смерти.
    При всем этом они обладали одной удивительной особенностью: они ничего
не ели. Поэтому я их и прозвал неедяками.
    Мы анатомировали несколько умерших неедяк и не обнаружили в их
организме ничего похожего на органы пищеварения. За счет чего у них
происходил обмен веществ, оставалось для нас загадкой. Не могли же они
питаться одной водой.
    Доктор провел исследование обмена на нескольких живых экземплярах. Они
с неудовольствием, но безропотно переносили взятие проб крови и позволяли
надевать на себя маски при газовом анализе. Похоже было на то, что им
просто лень сопротивляться.
    Мы уже начинали терять терпение. Навигационные расчеты показывали, что
дальнейшая отсрочка старта на Землю приведет к неблагоприятным условиям
полета, связанным со значительным расходом горючего, которого у нас было в
обрез, но никто из нас не хотел отказаться от надежды разгадать эту новую
тайну жизни.
    Наконец настал тот день, когда Доктору удалось свести воедино все
добытые им сведения, и неедяки перестали быть для нас загадкой.
    Оказалось, что неедяки не представляют собой единый организм. В их
крови находятся бактерии, использующие свет, излучаемый центральным
светилом, для расщепления углекислоты и синтеза питательных веществ из
азота, углерода и водяного пара. Все необходимое для этого бактерии
получают из организма неедяк. Процессы фотосинтеза облегчаются прозрачными
кожными покровами неедяк. Размножение бактерий в организме этих
удивительных существ происходит только в слабощелочной среде. Когда
бактерий становится слишком много, железы внутренней секреции неедяк
выделяют гормоны, повышающие кислотность крови, регулируя тем самым
концентрацию питательных веществ в организме. Это был удивительный пример
симбиоза, доселе неизвестный науке.
    Должен сознаться, что открытие Доктора навело меня на ряд размышлений.
Ни одно живое существо в космосе не получило от природы так много, как
неедяки. Они были избавлены от необходимости добывать себе пищу, забот о
потомстве, они не знали, что такое борьба за существование и никогда не
болели. Казалось, природой было сделано все, чтобы обеспечить необычайно
высокое интеллектуальное развитие этих существ. И вместе с тем они немногим
отличались от Руслана. У них не было никакого подобия общества, каждый из
них жил сам по себе, не вступая в общение с себе подобными, если не считать
бессмысленных забав с гребнями у ручья.
    Откровенно говоря, я начал испытывать отвращение к этим баловням
природы и без всякого сожаления покинул странную планету.
    - И вы там больше никогда не бывали? - спросил я.
    - Я туда случайно попал через десять лет, и то, что я там увидел,
поразило меня больше, чем открытие, сделанное Доктором. При втором
посещении Неедии я обнаружил у неедяк зачатки общественных отношений и даже
общественное производство.
    - Что же их к этому вынудило? - недоверчиво спросил Конструктор.
    - Блохи.
    Раздался звук разбиваемого стекла. Конструктор с сожалением смотрел на
свои брюки, залитые вином.
    - Мне очень неприятно, - сказал он, поднимая с пола осколки - Кажется,
это был ваш любимый бокал из лунного хрусталя, но шутка была столь
неожиданной.
    - Я не собирался шутить, - перебил его Космонавт, все было так, как я
говорю. Мы были настолько уверены в отсутствии жизни на этой планете, что
не приняли необходимых в таких случаях мер по санитарной обработке экипажа.
По-видимому, несколько блох с Руслана переселились на неедяк и прекрасно
там прижились. Я уже говорил о том, что у неедяк очень короткие передние
конечности. Если бы они не чесали друг другу спины и не объединили свои
усилия при ловле блох, то те бы их просто загрызли.
    Не знаю, кому из неедяк первому удалось обнаружить, что толченая
перекись марганца служит прекрасным средством от блох. Во всяком случае я
видел там фабрику, производящую этот порошок. Им удалось даже изобрести
нечто вроде примитивной мельницы для размола.
    Некоторое время мы молчали. Потом Конструктор сказал:
    - Ну, мне пора идти. Завтра утром старт двенадцатой внегалактической
экспедиции. У меня пригласительный билет на торжественную часть. Вы ведь
там тоже будете?
    Мы вышли с ним вместе.
    - Ох, уж мне эти космические истории! - вздохнул он, садясь в лифт.


ВНУК

    Они сидели в столовой, а я лежал в кабинете у дедушки на диване и
слушал, о чем они говорят.
    Дедушка рассказывал им всякие истории, и это было:очень интересно.
    У меня замечательный дедушка, и все ребята немножко завидуют мне, что я
его внук. Его все называют Старым Космонавтом. Он был первым из людей, кто
побывал на Марсе, и первым открыл дорогу в Большой космос.
    Сейчас дедушка уже очень старый и не может летать, но все молодые
космонавты приходят с ним советоваться. Он главный консультант Комитета по
астронавтике.
    Я очень люблю смотреть на дедушкино лицо. Оно все покрыто шрамами и
рубцами от ожогов. Он пережил массу приключений там, в космосе. Про него
написана целая куча книг, и все они у нас есть.
    Я страшно боюсь, что дедушка может вдруг умереть,- ведь он такой
старый.
    Мой папа тоже в космосе. Дедушка говорит, что он вернется, когда я уже
буду совсем большим.
    Папа не знает про то, что мама умерла, потому что тем, кто в космосе,
нельзя сообщать печальные вести.
    Теперь мы живем вдвоем с дедушкой. Он мне часто рассказывает про то,
как он был молодым, и про космос. У него на столе стоит фотография членов
экипажа "Метеор". Там они все совсем молодые: и дедушка, и Физик, и Геолог,
и Доктор.
    Дедушка очень любил Физика. Когда мы идем гулять, он всегда ведет меня
к памятнику Физику, на котором написано:
                            ЛЮДИ - ГЕРОЮ КОСМОСА

Геолога и Доктора дедушка тоже очень любил. Он говорит, что сначала они не
понимали друг друга, а потом подружились на всю жизнь и много лет летали
вместе. Сейчас уже их нет в живых.
    Вообще из дедушкиных товарищей остались только Конструктор и Диспетчер.
Они часто приходят к нам в дом и говорят об очень интересных вещах.
    Вот и тогда они сидели в столовой и дедушка рассказывал про то, как их
ждали на Земле через тысячу лет, но "Метеор" попал в ловушку, где со
Временем происходят странные вещи, и поэтому они прилетели назад гораздо
раньше, когда их никто не ждал, а Конструктор с ним спорил и говорил, что
таких вещей со Временем не бывает. Потом дедушка рассказывал им про неедяк,
а я лежал в кабинете на диване и слушал, о чем они говорят.
    А потом они ушли, и я заплакал оттого, что я еще такой маленький и
ничего не могу.
    Дедушка услышал, как я плачу, и пришел меня утешать. Он говорил, что
скоро я вырасту большим и полечу в космос, что к этому времени построят
такие корабли, которые будут переносить нас быстрее мысли в глубины
Вселенной, и что я открою новые замечательные миры.
    Он меня утешал, а я все плакал и плакал, потому что не мог ему сказать,
что больше всего люблю нашу Землю и что очень хочу побыстрее вырасти, чтобы
сделать на ней что-нибудь замечательное.
    Я буду врачом и сделаю так, что никто не будет умирать, пока он сам
этого не захочет.


ПОД НОГАМИ ЗЕМЛЯ

    Зa последний час полета Эрли Мюллер изрыгнул столько проклятий, что
если б их вытянуть в цепочку, ее длина составила бы не меньше нескольких
парсеков.
    Впрочем, его легко было понять. Планетарное горючее на исходе, никаких
сигналов, разрешающих посадку, а внизу - сплошной лес.
    Мне тоже было несладко, потому что земная ось оказалась ориентированной
относительно Солнца совсем не так, как ей бы следовало, и все расчеты
посадки, которые заблаговременно произвел анализатор, ни к черту не
годились.
    Арсену Циладзе повезло. Он сидел спиной к командиру за своим пультом и
не видел взглядов, которые бросал на нас Мюллер.
    - Сейчас, Эрли, - сказал я. - Протяни еще немного. Может быть, мне
удастся уточнить угол по Полярной звезде.
    - Хорошо, - сказал Мюллер, - протяну, только одолжи мне до завтра
триста тонн горючего. - Он привстал и рванул на себя рычаг пуска тормозного
двигателя.
    Я плохо помню, что было дальше, потому что совершенно не переношу
вибрации при посадках.
    Когда я снова начал соображать, наш "Поиск" уже покачивался на
посадочных амортизаторах.
    - Приехали, - сказал Эрли. Сплошная стена огня бушевала вокруг ракеты.
    Циладзе снял наушники и подошел к командиру.
    - Зря ты так, Эрли. Все-таки где-то должны же быть космодромы.
    - Ладно, - сказал Мюллер, - могло быть хуже, правда, Малыш?
    Я не ответил, потому что у меня началась икота.
    - Выпей воды, - сказал Эрли.
    - Пустяки, это нервное, - сказал я.
    Арсен включил наружное огнетушение. Фонтаны желтой пены вырвались из
бортовых сопел, сбивая пламя с горящих веток.
    - Как самочувствие, Малыш? - спросил Эрли. Я снова икнул несколько раз
подряд.
    - Перестань икать, - сказал он, - на всю жизнь все равно не наикаешься.
    - Что теперь? - спросил Арсен.
    - Газ. Пять часов. Выдержишь, Толик?
    - Попробую, - сказал я.
    - Лучше подождем. - Мне показалось, что Эрли даже обрадовался
предоставившейся возможности оттянуть дезинфекцию. - Ты пока приляг, а мы с
Арсеном побреемся.
Арсен засопел. Предложить Циладзе сбрить бороду - все равно, что просить
павлина продать хвост.
    Эрли достал из ящика пульта принадлежности для бритья и кучу
всевозможных флаконов. Он всегда с большой торжественностью обставлял эту
процедуру.
    Я подумал, что командир нарочно откладывает момент выхода из ракеты,
чтобы дать нам возможность подумать о главном. В полете нам было не до
этого.
    - Нам торопиться некуда, - сказал он, разглядывая в зеркальце свой
подбородок, - нас сорок четыре столетия ждали, подождут еще.
    - Ждали! - сказал Циладзе. - Как бы не так. Нужны мы тут, как кошке
насморк.
    "Ага, началось", - подумал я.
    - А ты как считаешь, Малыш?
    - Нужны, - сказал я, - От таких экспонатов не откажется ни одна
цивилизация. Сразу - в музей. "А вот, дети, первобытные люди, населявшие
нашу планету в двадцать первом веке, а вот примитивные орудия, которыми они
пользовались: космический корабль с аннигиляционными двигателями и
планетарный робот-разведчик".
    - Так, так. Малыш. Ты про бороду еще скажи.
    - Скажу. "Обратите внимание на слабо развитые височные доли одного из
них и вспомните, что я вам рассказывала про эволюцию Хомо Сапиенс".
    "- Глупости! - сказал Эрли. - Человек не меняется с незапамятных
времен, и наши потомки в шестьдесят пятом столетии...
    - Человек не меняется, - перебил Арсен, - а человечество, в целом,
очень меняется, и техника идет вперед. Страшно представить, что они там
понавыдумывали за сорок четыре столетия.
    - Ладно, - сказал Мюллер, - разберемся и в технике. Давай-ка лучше газ.
    Я лежал на койке, повернувшись лицом к переборке. У меня было очень
скверно на душе. Я знал, что так и должно быть. В конце концов, мы на это
шли. Просто раньше у нас не было времени думать о всяких таких вещах. Не
будешь же размышлять о судьбах человечества, когда нужно, спасая свою
жизнь, бить лазерами гигантских пауков или взрывать плантации кровососущих
кактусов. В анабиозной ванне тоже не думают.
    Я повернулся на другой бок.
    - Не спишь, Малыш?
    Эрли лежал на спине. По выражению его лица я понял, что он думает о том
же.
    - Не спится. Скажи, Эрли, а мы, в самом деле, не покажемся им чем-то
вроде питекантропов?
    - Не думаю. Малыш. Сорок четыре столетия, конечно, очень большой срок,
но мы ведь тоже представители эры очень высокой цивилизации. Ты забываешь о
преемственности культур. Не казался же Аристотель нашим современникам
дикарем.
    Я невольно подумал, какой бы вид имел Аристотель, попади он на наш
"Поиск".
    - Ладно, - сказал я, - посмотрим.
    - Посмотрим, - сказал Эрли.
    Вероятно, я уснул, потому что, когда открыл глаза, Эрли возился с
пробами воздуха, взятыми из атмосферы, а Арсен копался во внутренностях
ПЛАРа.
    - Сними с него вооружение, - сказал Эрли, - тут ему воевать не с кем.
    - Нужно надеяться, - ответил Арсен. Мюллер засосал еще порцию воздуха.
    - Сейчас, мальчики, - сказал он, устанавливая колбу аппарат. - Еще одна
биологическая проба, и можно на волю.
    Я первый раз в жизни видел, как у Эрли тряслись руки.
    Наверное, я выглядел не лучше.
    Циладзе снял с ПЛАРа излучатель антипротонов и положил на пол рядом с
пулеметом. Лишенный средств поражения, наш Планетарный Разведчик приобрел
очень добродушный вид.
    - Робот идет первым, - сказал Мюллер, открывая люк. Перед самым выходом
я посмотрел на шкалу электронного календаря земного времени. Было
двенадцатое января 6416 года.


    Мы здорово напакостили при посадке. Со всех сторон ракету окружали
обгоревшие деревья, покрытые засохшей пеной.
    Было очень жарко.
    Арсен приложил ладонь к глазам и сквозь сжатые пальцы поглядел на
Солнце. Для этого ему пришлось упереть бороду прямо в небо.
    - Скажи, Эрли, куда ты сел? - спросил он.
    - Кажется, на Землю, - невозмутимо ответил Эрли.
    - Я понимаю, что не на Луну. Меня интересует широта, на которой мы
приземлились.
    Эрли пожал плечами.
    - Спроси у Малыша. Он изумительно рассчитывает посадки.
    Я безропотно проглотил то, что мне причиталось.
    - Где-то между тридцать пятой и тридцать восьмой параллелями, - сказал
я.
    Эрли усмехнулся, и я злорадно подумал, что пора брать реванш.
    - Если бы Эрли не торопился так с посадкой, - сказал я небрежным тоном,
- то он мог бы получить точные данные относительно нового положения земной
оси. Сейчас я могу только сказать, что она очень мало отличается от
перпендикуляра к плоскости эклиптики.
    Арсен свистнул.
    - Так, понятно, - сказал Эрли. - Вечное лето. Прости меня, Малыш, это
была глупая шутка. Ты действительно великолепный навигатор.
    Не знаю, насколько это было серьезно сказано, но я даже взмок, потому
что похвала Эрли для меня важнее всего на свете. Вообще, Эрли такой
человек, за которым я бы, не раздумывая, полез в любое пекло. Арсен тоже
хороший товарищ и очень смелый, но Эрли мне нравится больше.
    Циладзе растерянно оглянулся вокруг и неожиданно произнес патетическим
тоном:
    - Люди, которые были способны это совершить...
    - Знали, что они делают, - оборвал его Мюллер. Эрли терпеть не может,
когда кто-нибудь распускает сопли.
    - Интересно все-таки, где эти самые люди, - сказал я.
    Пожарище кончилось, и мы шли по зеленой траве в густом лесу. Не знаю,
дышал ли я когда-нибудь таким восхитительным воздухом.
    Внезапно ПЛАР остановился и поднял руку. Впереди была поляна.
    Честное слово, я чуть было не разревелся, когда увидел этих парней и
девушек в шортах и пестрых рубашках. Ведь когда я улетал с Земли, мне было
всего двенадцать лет, и все эти годы я ни разу не видел своих сверстников.
    Эрли приветственно помахал им рукой. Они заулыбались и тоже помахали
нам руками, но мне показалось, что они чем-то озабочены.
    Мы сделали несколько шагов вперед, и на их лицах появилось выражение
испуга.
    "Странная церемония встречи", подумал я.
    - Мы экипаж космического корабля "Поиск", - крикнул Эрли. - Вылетели с
Земли седьмого марта две тысячи сорок третьего года. Приземлились сегодня
ночью в два часа десять минут, неподалеку отсюда.
    Улыбки землян стали еще шире, а расстояние между нами несколько
увеличилось.
    Не знаю, сколько бы времени мы провели, обмениваясь улыбками, если бы
из леса не появился толстый розовощекий человек верхом на исполинском
муравье.
    ПЛАР сделал стойку. У него были свои счеты с насекомыми.
    Муравей тоже присел и угрожающе зашевелил жвалами.
    - Уберите робота! - крикнул розовощекий.
    - Он не вооружен, - ответил Арсен. - Отведите подальше своего муравья!
    - Дело не в муравье, просто я боюсь роботов.
    - ПЛАР, в кабину! - сказал Эрли.
    Кажется, впервые ПЛАР так неохотно выполнял распоряжение. Розовощекий
подождал, пока он скрылся из вида, слез с муравья и направился к нам.
    Мы вытянулись в струнку. Наконец, настал долгожданный торжественный
момент встречи.
    Рапорт Эрли был просто великолепен!
    Розовощекий выслушал его, держа руки по швам и переминаясь с ноги на
ногу. У него было такое выражение лица, как будто он мучительно пытался
что-то вспомнить.
    - Приветствую вас, покорителей звездных пространств... - неуверенно
начал он, - гордых... э... скоколов космоса.
    Я не совсем понимал, кто такие "скоколы", вероятно, он имел в виду
соколов. Розовощекий еще несколько секунд беззвучно шевелил губами, но
потом, по-видимому, решив, что официальная часть окончена, обнял нас всех
по очереди.
    - Трудно передать, ребята, до чего я рад, что вы прилетели! Давайте
знакомиться, Флавий, историк.
    Право, это было лучше всяких речей!
    С уходом ПЛАРа недоверие к нам исчезло. Нас окружали доброжелательные,
веселые люди.
    - Ночью мы вам передавали по всем каналам телепатической связи указания
по посадке, - сказала высокая длинноногая девушка, - очевидно, обшивка
вашего корабля полностью экранирует телепатическое излучение.
    Арсен бросил многозначительный взгляд на Эрли.
    - Конечно... - сказал он, - экранирует... полностью.
    - С чего мы начнем? - спросил Флавий. - Может быть, вы хотите
отдохнуть?
    - Нет, спасибо, - ответил Эрли. - Давайте, прежде всего, решим, куда
передать материалы экспедиции. Вероятно, есть какой-нибудь институт
изучения космоса?
    Лицо Флавия выражало полную растерянность.
    - Материалы?- переспросил он, обводя взглядом своих соотечественников.
- Кто-нибудь тут есть из космологов?
    После небольшого замешательства вперед вышел парнишка лет пятнадцати с
носом, усеянным веснушками.
    - "Поиск"? - спросил он, густо покраснев. - Экспедиция на третью
планету Тау Кита. Масса равна три четверти земной, расстояние до
центрального светила в перигее триста миллионов километров, период
обращения вокруг светила три с половиной земных года, сутки равны двум
земным, фауна представлена главным образом насекомыми, флора...
    Он еще минут десять бомбардировал нас всевозможными сведениями, а я
смотрел на лицо Эрли и думал, как трудно ему сейчас сохранять это
спокойное, внимательное выражение.
    - ...Вторая экспедиция к Тау Кита, - продолжал скороговоркой парнишка,
- стартовала с Земли на тысячу лет позже "Поиска" и вернулась на тысячу лет
раньше. Они летели на более совершенных двигателях. Второй экспедицией был
доставлен на Землю вымпел, оставленный на планете экипажем "Поиска".
    Бедняга Эрли! Он отдал "Поиску" все, чем только может пожертвовать
житель Земли.
    - Понятно, - сказал он. - У вас сохранились отчеты этой экспедиции?
    Парнишка пожал плечами:
    - Они у меня в наследственной памяти, я ведь из рода космологов.
    Арсен хотел что-то сказать, но передумал и только крякнул, как утка.
    - А сейчас, - спросил Эрли, - на каких кораблях вы летаете?
    По правде сказать, я не понимал, что было смешного в этом вопросе, но
юный космолог заржал самым неприличным образом. Можно было подумать, что
его спросили, летает ли он на помеле.
    - Нет, - сказал он, наконец справившись с душившими его спазмами, - мы
не можем тратить столько энергии. Изучение космоса ведется при помощи
корлойдов. Кроме того, всеобщая теория эволюции материи дает возможность
создавать аннюлятивные прогнозы для любого участка метагалактики.
    Я взглянул на Эрли. "Не унывай. Малыш, не так все страшно", - казалось,
говорил его взгляд.
    - Корлойды, - задумчиво сказал Циладзе, - эти... наверное...
    - Пойдемте, я вам покажу, - облегченно вздохнул парнишка.
    Мы прошли не более ста шагов и увидели большой прозрачный шар,
наполненный опалесцирующей розовой жидкостью, в которой плавал серый комок
около двух метров в поперечнике, снабженный множеством отростков.
    - Корлойд - это искусственный мозг, воспринимающий радиочастоты. Он
перерабатывает всю информацию, поступающую из космоса, и выдает ее в общие
каналы телепатической сети. Всего на земном шаре около двух тысяч
корлойдов. Мы их используем также, как средство глобальной телепатической
связи.
    - Хватит, - сказал Флавий, - наши гости уже, наверное, умирают от
голода. Пойдемте обедать, только... - он критически оглядел нас с ног до
головы, - одеты вы не по климату.
    Действительно, мы обливались потом в комбинезонах из плотной ткани.
Вообще, по сравнению с сопровождавшей нас яркой толпой мы выглядели унылыми
серыми кикиморами.
    Флавий повел нас к каким-то низким зданиям, расположенным вдали среди
редких деревьев.
    К нам подошла маленькая черноглазая женщина.
    - Как твоя новая рука, Жоана? - спросил Флавий.
    Жоана, кокетливо улыбнувшись, протянула нам обе руки. Правая была
намного меньше левой.
    - Растет. Скоро смогу снова играть на арфе.
    Арсен что-то пробурчал сквозь зубы. Я только расслышал слово, похожее
на "саламандры".
    Не могу сказать, что на меня произвели потрясающее впечатление их
фабрики. Это были мрачные, низкие сараи с прямоугольными чанами, врытыми в
землю. В этих чанах что-то гадко шипело и пузырилось.
    Флавий пошарил багром в чане и вытащил пачку шортов. Затем, он произвел
ту же манипуляцию в соседнем чане. На этот раз улов состоял из рубашек
самых разнообразных расцветок. Из третьего чана были извлечены сандалии.
    - Переодевайтесь,- сказал он.
    Нужно было видеть умоляющий взгляд, который бросил на него Циладзе,
чтобы понять, как трудно раздеваться человеку двадцать первого столетия, к
тому же обладателю изрядного брюшка, под пристальными взглядами толпы,
наполовину состоящей из женщин. Однако у каждой эпохи свои представления о
приличиях, и Арсену пришлось сгибаясь в три погибели, пройти весь путь до
Голгофы.
    Мы с Эрли более мужественно несли свой крест, хотя, честно говоря, я бы
предпочел этому испытанию схватку с пауками. Кроме того, одежда не вполне
еще просохла.
    - Странный способ консервировать предметы туалета, - сказал Арсен,
приглаживая бороду. Он очень импозантно выглядел в новом облачении. На нем
была рубашка восхитительно желтого цвета. Из чувства протеста я себе выбрал
красную, хотя мне очень хотелось такую же.
    - Они не консервируются, - сказал Флавий. - Производство одежды из
углекислоты и паров атмосферы. Бактериально-нуклеотидный синтез.
    Я не совсем понял, что это значит.
    В следующем сарае мы видели, как несколько муравьев вытаскивали из чана
какие-то розовые плиты и складывали их на полу.
    Но все это было ерундой по сравнению с тем, что нас ожидало в третьем
сарае. Я не могу пожаловаться на космический рацион, но у меня до сих пор
текут слюни при воспоминании об этих ароматах. Никогда не мог подумать, что
пища может так восхитительно пахнуть.
    - Это тоже синтетика? - спросил Арсен. Такое выражение глаз я видел
только у голодных пауков на Спайре.
    - Тоже, - сказал Флавий. - Сейчас вы сможете все попробовать.
    Мы шли мимо маленьких розовых коттеджей, расположенных на большом
расстоянии друг от друга в лесу. По пути нам часто попадались огромные
муравьи, тащившие плиты, которые мы видели в одном из сараев. На
свежевырубленной полянке несколько муравьев складывали из этих плит домик.
    - Это что, специально выведенный тип? - спросил Арсен.
    Флавий утвердительно кивнул головой.
    - Как вы их дрессируете?
    - Изменение генетического кода.
    - Я не вижу у вас никаких машин, - сказал Эрли.
    - А какие машины вы хотели бы видеть?
    - Ну, хотя бы транспортные средства. Не можете же вы на муравьях
путешествовать по всему земному шару.
    - Зачем путешествовать? - Кажется, Флавий не понял вопроса.
    - Мало ли зачем? Захотелось человеку переменить место жительства.
    Историк задумался.
- Вряд ли такая необходимость может возникнуть, - неуверенно сказал он. -
Условия во всех зонах обитания абсолютно идентичны.
    - Допустим, - настаивал Эрли, - но как же люди собираются на научные
конгрессы, съезды?
    Кто-то сзади прыснул со смеха.
    - Съезды? - переспросил Флавий. - Зачем съезды, когда есть система
глобальной телепатической связи?
    - Понятно, Эрли, - раздраженно произнес Арсен. - Нет у них никаких
транспортных средств. Нет, я все тут, нечего и спрашивать.
    - Есть такие средства, - сказал идущий рядом мужчина. - Есть
биотрангулярное перемещение, но им почти никто не пользуется. Слишком
большие затраты энергии. Кроме того, оно плохо действует на нервную
систему.
    Убей меня бог, если я понимал, что это за перемещение.
    - Ладно, - сказал Флавий, - еще успеем об этом поговорить. Вот мой дом.
    Он как-то странно застрекотал, и, выбежавшие на его зов муравьи,
немедленно начали стаскивать откуда-то на полянку розовые столы.
    Честное слово, мне никогда не приходилось участвовать в таком
удивительном пиршестве.     Представьте себе вереницу с голов под
деревьями, озаряемых причудливым светом фосфоресцирующей жидкости в
бокалах, странные блюда с незабываемым вкусом, которые нам тащили муравьи
на огромных подносах, и веселые, оживленные лица людей, отдаленных от нашей
эпохи на сорок четыре столетия.
    - За здоровье космонавтов! - сказал Флавий, поднимая стакан с темным
напитком, похожим на пиво.
    Арсен поднялся и произнес длинный, витиеватый тост.
    Сидевшая рядом с ним белокурая красотка не отводила восхищенного
взгляда от его бороды. По-видимому, это украшение не было знакомо нашим
потомкам.
    - Эле нравится космонавт, - сказал Флавий.
    Может быть, и не всякая наша современница смутилась бы от такого
замечания, но то, что произошло, по-моему, выходило за пределы скромности в
понятиях двадцать первого столетия. Девушка нежно погладила Арсена по щеке
и с самым невинным видом сказала:
    - Хочу от него ребенка, чтобы родился вот с такой штукой.
    Трудно передать, какой восторг это вызвало у присутствующих.
    Циладзе сидел красный, как рак, а я думал, насколько мы старше этих
людей, из которых каждый был моложе правнуков ваших правнуков. Впрочем, это
я перехватил, потому что у меня лично никаких правнуков быть не могло.
    Моя соседка с завистью поглядывала на даму Арсена и несколько раз с
сожалением скользнула взглядом по моим щекам, покрытым светлым пушком.
    - Когда вы стартовали? - спросил Флавий после того, как восторги
немного поутихли.
    - Седьмого марта две тысячи сорок третьего года, - ответил Эрли.
    Флавий что-то прикидывал в уме.
    - Так, - сказал он, - значит, через пять лет после великой битвы людей
с роботами?
    От неожиданности я икнул. Это у меня всегда бывает в результате сильных
потрясений.
    Арсен застыл с разинутым ртом. Только Эрли сохранял каменное
спокойствие.
    - Тридцатые и сороковые годы двадцать первого столетия, - мечтательно
продолжал Флавий, - какая трудная и романтическая эпоха! Войны с
космическими пришельцами, бунт рожденных в колбе, охоты на динозавров.
    - Вы охотились на динозавров? - задыхающимся шепотом спросила Арсена
его соседка. - Расскажите, какие они!
    На лице Арсена можно было прочесть борьбу между извечным стремлением
человека к правде и чарами голубых глаз.
    - Динозавры, - сказал он после недолгого колебания, - это... в общем...
они... на задних лапах... пиф-паф!
    На этом, очевидно, сведения Циладзе о доисторических животных
исчерпывались. В двухметровых пауках, способных за несколько минут выпить
всю кровь у слона, он разбирался лучше.
    - Скажите, - осторожно спросил Эрли, - откуда у вас такие... такие
подробные сведения о двадцать первом столетии?
    Флавий просиял.
    - В моем распоряжении, - самодовольно сказал он, - богатейшая коллекция
манускриптов о двадцать первом веке, найденная муравьями при раскопках
древнего города.
    - Очень интересно! - сказал Эрли.
    - Еще по стаканчику мускоры? - предложил Флавий.

    - Ну да, - сказал Арсен, когда мы остались одни в отведенном нам
домике,- чудеса техники!  Живут в лесу, ходят в коротких штанишках, ездят
на муравьях и, кажется, даже огнем не пользуются.
    - Биологическая эра, - задумчиво произнес Эрли, - кто бы мог
предполагать? А зачем им вся наша техника? Человек создал машины для того,
чтобы компенсировать свою неприспособленность к природе, а они не только
переделали природу, но и самого человека, и, кажется, переделали неплохо. А
техника у них своя, пожалуй, получше нашей.
    - Но откуда эти странные представления о прошлом? - спросил я.
    Эрли развел руками.
    - Не знаю. Пойди-ка, Малыш, посмотри эти манускрипты.
    Флавий был вне себя от гордости.
    - Заходите, заходите, - сказал он, поднимаясь мне навстречу, - вот две
полки, они полностью в вашем распоряжении. Признаться, я надеюсь, что вы
поможете мне кое в чем разобраться. К сожалению, время не щадит даже
бессмертные творения человеческого гения. Многие листы совсем истлели.
Кроме того, эта странная система записи слов малодоступна даже при
расшифровке ее корлойдами. Многое, очень многое из того, что относится к
вашей эпохе, остается для нас загадкой. Ведь знания передаются по
наследству начиная с тридцать пятого столетия, и ранняя история
человечества очень мало изучена.
    Да... Флавий действительно был историком. Только ученый, одержимый
страстью исследователя, мог окрестить "манускриптами" эти разрозненные,
полусгнившие листки. Впрочем, кусочки древних египетских папирусов, над
которыми ломали себе голову мои современники, вероятно, выглядели не лучше.
    На большинстве листков типографская краска совсем выцвела, и мне стоило
большого труда по обрывкам фраз хотя бы приблизительно восстановить их
смысл. Если бы не несколько уцелевших иллюстраций, я бы вообще не мог
понять, о чем идет речь. Очевидно, их корлойды обладали значительно
большими возможностями, чем человеческий мозг.
    Я провел в библиотеке больше двух часов. Когда я вернулся, Эрли и Арсен
были уже в постелях.
    - Ну как. Малыш? - спросил Эрли.
    - Действительно, литература о двадцать первом веке, - ответил я, снимая
рубашку. - Насколько мне удалось установить, все это обрывки
научно-фантастических произведений, написанных, в основном, во второй
половине двадцатого столетия.
    Это было очень забавно, но никто из нас не смеялся, потому что,
во-первых, их представления о прошлом были не более фантастичными, чем наши
о будущем, а во-вторых, у нас под ногами вновь была долгожданная, любимая
Земля, и, право, нам нравились люди, которые ее населяют.
    Засыпая, я думал о том, сколько еще неожиданностей ожидает нас в этом
чудесном, немного странном мире, переживающем вторую молодость.


ЛЕНТЯЙ

    У антропоида было фасеточное, панорамное зрение. Рустан Ишимбаев видел
сквозь веки, прикрытые дисками обратной связи, уходящую вдаль галерею и две
стены с розовыми пористыми наростами.
    Высота галереи то увеличивалась, то уменьшалась, и нужно было все время
регулировать длину ног антропоида, чтобы его руки, вооруженные фрезами,
находясь на уровне плеч, срезали примерно полметра породы на своде.
    Тучи голубой пыли окутывали голову антропоида, и Рустану казалось, что
эта пыль забирается в его, Рустана, легкие, покрывает глазные яблоки,
щекочет ноздри.
    Он втянул носом воздух и неожиданно чихнул. Луч прожектора,
укрепленного на голове антропоида, метнулся кверху и пошел вниз.
    "Обезьяна чертова!" - подумал Рустан.
    Он снял с глаз диски, перевел рычажок пульта на программное управление,
включил экран и отвел кверху колпак. Стало легче. Теперь он видел галерею в
обычной перспективе.
    От кабины пульта до антропоида было около пятидесяти метров. Рустан
взглянул на часы. До конца вахты оставалось два часа, а норма выполнена
меньше чем на десять процентов. Двадцать пять кубометров породы ради
нескольких голубых крупинок!
    Он откинулся на спинку кресла и повернул верньер увеличения. Два
сортировщика проворно откатывали бульдозерами кучи пыли из-под ног
антропоида, проталкивали ее через грохоты и рассыпали ровным слоем по полу.
    Рустан сфокусировал экран на ящики, расположенные неподалеку от пульта.
Один из них до половины был заполнен костями - побочный продукт, добыча
биологов, второй - пуст.
    Сплюнув, Рустан витиевато выругался. Вот так всегда! Другим попадаются
участки, где за день можно взять по двести, триста граммов, а у него - одна
пустая порода да эти дурацкие кости не то птиц, не то кошек.
    Он снова перевел экран на антропоида. Клубы пыли больше не скрывали
прозрачный шар, наполненный густой мутной жидкостью. Размеренно шагая
вперед, антропоид резал фрезами пустоту.
    Рустан поспешно натянул на голову колпак и повел рычажок на
телеуправление.
    "Стой!"
    Шар вспыхнул ярким светом и погас. Антропоид остановился.
    Рустан вздохнул и укрепил на глазах диски...
    Теперь галерея описывала полукруг, и ему все время приходилось держать
поле зрения антропоида точно посередине прохода. Несколько раз он терял
направление, и фрезы врезались в толщу стены. Тогда перед глазами Рустана
все начинало дрожать. Корпус антропоида вибрировал от перегрузки.
    Руслану не раз приходилось слышать о сильфии, но видел он ее впервые.
Она выскочила из бокового прохода со скоростью экспресса. Метровое
золотистое яйцо на шести волосатых ногах-тумбах. Еще мгновение, и перед его
глазами мелькнула оскаленная пасть на длинной змееподобной шее.
    Рустан метнулся назад в кресло. Непростительная оплошность для водителя
антропоидов. Он эго сразу понял, почувствовав сокрушительный удар в
затылок, переданный по каналу телекинетической связи: повторив его
движение, антропоид стукнулся головой о стену.
    Вместо четкого изображения перед глазами Рустана двигались размытые
серые контуры. Он снял диски и включил экран. Слава богу, с его глазами
ничего не случилось, но антропоид, по-видимому, потерял ориентировку. Он
бесцельно вертелся на месте, махая руками. Сильфия исчезла. Сортировщики
кружили возле ног антропоида. Не получая от него команд, они ничего не
могли делать.
    Рустан перевел ручку телекинетической связи на максимальное усиление.
    "Стой!"
    Серая фигура на экране продолжала кружиться.
    "Стой, тебе говорят!"
    Антропоид остановился, вытянув руки по швам. Сортировщики тоже
прекратили свой бег.
    "Выключи фрезы!"
    Экран не давал возможности определить, выполнено ли это распоряжение.
    "Иди сюда!"
    Антропоид повернулся лицом к экрану и, наваливаясь на стены, пошел к
кабине.
    "Стоп! Повернись!"
    Так и есть! На затылке большая вмятина. Под придавленной оболочкой в
жидкости клубятся искры.
    Рустан вздохнул и снял трубку телефона:
    - Алло, ремонтная?! Говорит седьмой участок. Пришлите монтера.
    - Что у вас, седьмой? - спросил недовольный женский голос.
    - Барахлит антропоид.
    - Выражайтесь точнее. Что с ним?
    - Повреждена голова. Нарушена ориентировка, нет обратной связи на
видеодисках.
    - Так... Надеюсь, все?
    - А вам что, мало?
    - Послушайте, седьмой, я вам не подружка, чтобы шуточки шутить! Как это
вас угораздило?
    - Да так... - Рустан замялся. - Кусок породы.
    - Зазевались?
    - Послушай, девочка, - голос Ишимбаева прерывался от злости, - разве
тебе мама не говорила, что совать нос в чужие дела неприлично? Твое дело
принять заказ, а причины будут выяснять взрослые дяди, те, кто поумнее.
    Бац! Ту-ту-ту.
    - Дура! - он вытер пот со лба. - Что же теперь делать? Нужно в
диспетчерскую...
    Рустан снова набрал номер.
    - Слушает дежурный диспетчер.
    - Говорит Ишимбаев с седьмого участка.
    - А, Ишимбаев, как у вас дела? Задание выполните?
    - Не знаю. У меня антропоид вышел из строя.
    - Монтера вызвали?
    - Да нет. Звонил в ремонтную. Там сидит какая-то... грубит, вешает
трубку.
    - Подождите у телефона.
    Рустан услышал щелчок переключателя, положил трубку на пульт и закрыл
глаза.
    "Господи! - подумал он. Схлопотал себе работенку, болван!"
    Из трубки до него доносились обрывки фраз:
    - ...все равно я никому не позволю...
    - ...вы не на танцульке. Вернетесь на Землю, капризничайте как хотите,
а тут график...
    - ...пусть не хамит!
    - ...Даю вам два часа срока...
    - ...такое повреждение...
    - ...возьмите в главной кладовой.
    - ...нельзя в зоне...
    - ...Делайте в мастерской... Да, это приказ... Алло, Ишимбаев!
   Рустан открыл глаза и взял трубку.
    - Я Ишимбаев.
    - Ваш антропоид ходит?
    - Ходит... Плохо ходит.
    - Гоните его в ремонтную.
    - У меня нет обратной связи.
    - Ничего, дойдет. У вас карта выработки есть?
    - Есть.
    - Вот гоните его по главной штольне до круговой галереи, а там его
возьмет на себя ремонтная. На какой волне вы работаете?
    - Пси тридцать шесть.
    - Хорошо, я им сообщу: пси тридцать шесть. Сколько кубометров вы
сегодня дали?
    - Примерно двадцать пять.
    Диспетчер свистнул.
    - Что же это вы?!
    Рустан покраснел.
    - Да вот... все время барахлил антропоид.
    - Так... а какая добыча?
    "Пошел бы ты..." - подумал Ишимбаев. Ему совсем не нравился этот
разговор. Похоже, вдобавок ко всему сегодня еще придется писать
объяснительную.
    - Не знаю, - соврал он, - еще не успел проверить... Кажется, очень
мало... почти ничего.
    - Послушайте, Ишимбаев, - в голосе диспетчера появились нотки,
заставившие Рустана сжать изо всех сил трубку, - ваш участок портит нам все
показатели...
    - Ладно, - перебил Рустан, - я все это уже слышал. Лучше обеспечьте
ремонт. Не могу же я голыми руками. Вот придет антропоид, нажму, отработаю.
- Черт знает что! Рустан сам не понимал, как у него вырвалась эта фраза.
Меньше всего ему хотелось сегодня возвращаться на вахту. Однако отступать
было поздно.
    - Хорошо, Ишимбаев, - голос в трубке потеплел, - через два часа ваш
антропоид будет готов, я уже распорядился. Надеюсь, сегодня вы дадите
триста кубометров, договорились?
    - Ладно. - Ишимбаев положил трубку.

    "Подними правую руку!"
    Изображение на экране оставалось неподвижным.
    Ишимбаев переключил контур излучателя.
    "Подними правую руку!"
    Команда была выполнена, но поднятая рука болталась, как тряпка на
ветру.
    "Опусти! Два шага вперед!"
    Антропоид пошатнулся и сделал два неуверенных шага. Телекинетический
излучатель работал с недопустимой перегрузкой. Внутри колпака было жарко,
как в печке. Рустан отвел его вверх и положил на колени схему штолен.
    Ага! Вот она, главная галерея. Ну и лабиринтик! А ведь разведано не
более десяти процентов верхнего яруса. После той истории спускаться в
нижние галереи запрещено даже геологам. Бр-рр! Не чего сказать, райская
планетка! Один пейзажик чего стоит!
    На поверхности Рустану пришлось быть всего один раз, по дороге с
космодрома, но и этого было вполне достаточно, чтобы навсегда отбить охоту
бывать там. Черт с ним, уж лучше проторчать еще год здесь, не видя дневного
света.
    Он опять опустил на голову колпак.
    "Идти прямо до первой галереи, повернуть направо, идти до кольцевого
прохода, остановиться ждать команды! Это твоя программа, иди!"
    Антропоид потоптался на месте и, помедлив не много, двинулся вперед.
Сортировщики тронулись за ним.
    Дошли до поворота.
    "Направо!" - скомандовал Рустан.
    Антропоид послушно повернул. Наблюдать за ним дальше без обратной связи
было невозможно. Ишимбаев выключил установку.
    "Ох, и денек выдался! - Он сжал руками голову. - Будь оно все неладно!"
    Ему хотелось спать, но ложиться на два часа не имело смысла. "Дурак, -
подумал он, - напросился сам на сверхурочные! Мало тебе было!"
    "Однако не торчать же здесь два часа". - От встал с кресла, потянулся и
вышел в ход сообщения.
    Диаметр трубы был меньше человеческого роста, и ему приходилось идти,
согнувшись в три погибели, преодолевая мощный встречный поток воздуха,
насыщенного приторным запахом аммиака.
    "Ну и запашок! - подумал он, зажав ноздри и дыша ртом через платок,
смоченный поглотителем. - Уже год, как собираются сделать настоящие ходы
сообщения. Видно, руки не доходят, только и думают об этом поганом
веноцете. Подумаешь, эликсир бессмертия!"
    Прямо перед ним была дверь пульта пятого участка. Он нажал стопор и
вошел. Здесь по крайней мере хоть меньше воняло аммиаком. Каждая кабина
имела очистительную установку.
    Душанов стоял во весь рост, с глазами, прикрытыми дисками.
Телекинетический колпак - где-то на затылке, руки вытянуты вперед, как
будто в них фрезы.
    Он обернулся на шум открываемой двери и снял диски.
    - А, это ты!
    - Я. Можно, я у тебя посижу немного?
    - Садись. - Он переключил пульт на программное управление. - Ты чего
ходишь?
    - Авария.
    - Что-нибудь серьезное?
    - Часа на два. А ты сколько сегодня сделал?
    - Семьсот кубометров.
    - Врешь!
    - Чего мне врать? - Душанов включил экран и показал ящик, наполненный
до половины шариками веноцета.
    У Рустана глаза полезли на лоб.
    - Сколько тут?
    - Да с полкило будет.
    - Везет тебе!
    - Работать надо. Участки у всех одинаковые.
    - Значит, способностей нет, - вздохнул Рустан.
    - Глупости! С телекинетическими способностями никто не рождается. Их
развивать нужно.
Рустан встал с кресла.
    - Я это уже слышал. На курсах.
    - Ну ладно, - Душанов взглянул на экран, - горизонт понижается, пора
переходить на обратную связь. Ты уж меня извини.
    - Извиняю. Только скажи: тебе правда эта работа доставляет
удовольствие?
    - Доставляет.
    - А почему?
    - Как тебе сказать? - Душанов надел на глаза диски. - Я еще в детстве
мечтал о том, чтобы одна моя мысль управляла машиной. Понимаешь, когда ты
вот тут, в кресле, а весь твой опыт, воля, знания - там, в антропоиде.
    - А я - нет.
    - Что нет?
    - Не мечтал.
    - А о чем ты мечтал?
    - Да ни о чем. А сейчас мечтаю, чтобы выспаться.
    - Лентяй ты, Рустан.
    - Может, и лентяй, - сказал Ишимбаев.

    Маленькая узкая комнатка была полна звуков. Справа раздавался храп, над
кроватью орал репродуктор, слева доносились приглушенные голоса.
    Рустан снял ботинки, выключил радио и лег на кровать.
    - Искать нужно в нижних горизонтах, - произнес баритон слева, - оттуда
идет мощное пси-излучение.
    - Но, говорят, там эти.. как их... сильфии, - отозвался женский голос.
    "Наверно, это парочка геофизиков, - подумал Рустан, - те, что прилетели
позавчера" Он их видел в кафе. У мужчины была густая шевелюра и мясистый
нос. Женщина носила брюки и черную размахайку. Волосы до плеч.
    - Ерунда! - авторитетно сказал баритон. - С нашими средствами
поражения...
    "Дубина! - подумал Рустан. - Густопсовый дурак! Показать бы тебе
сильфию!"
    - Ты не жалеешь, что сюда прилетела?
    - Нет, с чего-то ведь нужно было начинать. Только пахнет тут почему-то
преотвратно.
    - Аммиак. Атмосфера планеты содержит много аммиака, а очистка воздуха
не на высоте. Ведь настоящее освоение планеты еще не начато.
    "Не на высоте! - Рустан захлебнулся от злости, вспоминая ходы
сообщения. - Вот поживешь тут, увидишь, какая это высота!"
    - А мне кажется, что еще воняет кошками.
    - Это меркаптан. Им пропитывают костюмы, когда выходят в зону. Сильфии
боятся запаха меркаптана.
    - А ты уже все тут знаешь.
    Раздался звук поцелуя. Рустан чертыхнулся и включил радио. "...основа
телекинетического управления состоит в абсолютно идентичной настройке длины
волны пси-поля управляемого объекта и управляющее субъекта. Максимальный
эффект управления достигается при полном психическом переключении на
выполняемую объектом работу. Водитель антропоида должен не просто отдавать
команды, но и, пользуясь средствами обратной связи, мысленно воплотить себя
в антропоиде..."
    Рустан пощупал затылок. Он уже хорошо знал, что такое воплощение при
помощи обратной связи.
    "...Учитывая, что напряженность пси-поля падает пропорционально
квадрату расстояния, следует регулировать контур усиления в зависимости от
интенсивности рецепторного восприятия..."
    Ишимбаев выдернул штепсель из розетки.
    - Разгадка терапевтической активности веноцета практически решает
проблему долголетия, - урчал баритон слева. - Я лично являюсь сторонником
биологической теории происхождения, хотя утверждение о том, что веноцет -
это окаменевшие личинки насекомых...
    - О господи, и тут веноцет! - Он взглянул на часы, натянул ботинки и
поплелся в кафе. В его распоряжении оставалось около часа.

    В кафе еще никого не было, если не считать Граве. Он, как всегда, сидел
за столиком около стойки.
    "Счастливчик, - подумал Рустан, - два месяца на больничном!"
    - Садись. - Граве придвинул ему стул.
    - Чего бы пожевать? - Рустан раскрыл меню.
    - Можешь не смотреть, - сказала буфетчица, - сосисочный фарш и кофе,
больше ничего нет.
    - Н-да, здорово кормите.
    - Ты что, заболел? - спросил Граве.
    - Нет, перерыв для ремонта.
    - Завтра обещали подкинуть мяса, - сказала буфетчица. - На Новый год
руководящий хочет сделать котлеты с макаронами.
    - Неплохо бы! - облизнулся Граве.
    - И еще по рюмке спирта на брата.
    - По рюмке! - хмыкнул Рустан.
    - Если не нравится, можешь не пить, - сказала буфетчица, - охотники
всегда найдутся.
    Рустан молча жевал фарш.
    Граве макал галету в кофе и откусывал маленькие кусочки.
    - Ну, как выработка? - спросил он.
    Рустан махнул рукой.
    - Ну ее в болото! Осточертело мне все до тошноты!
   - Романтик! - презрительно сказала буфетчица. - Я их здесь за четыре
года повидала, этих романтиков. Начитались фантастики, а тут, как увидят
сильфию, по месяцу ходят с выпученными глазами. Ты чего ждал, когда
вербовался?
    - Не знал же я...
    - Ах, не знал?! Теперь будешь знать! И чего им только нужно? Сиди в
мягком кресле да командуй четыре часа в сутки. Постоял бы на моем месте за
стойкой. А то - телекинетика! Подумаешь, работа! Я тоже с удовольствием
кормила бы вас телекинетически.
    - Ничего, привыкнет, - сказал Граве.
    - Пойми, Граве, - Рустан с трудом подбирал слова, - вот говорят, я
лентяй. Может быть, и лентяй, не знаю. Только... не по душе мне эта
работа... Я ведь старый шахтер. Мне приходилось и отбойным молотком и даже
кайлом... но ведь это... совсем другое дело.
    - Чудак! - сказал Граве. - Тебе что, приятней махать кайлом, чем водить
антропоид?
    - Приятней. Там настоящая работа и устаешь как-то по-человечески, а тут
форменный... - он осекся, бросив взгляд на буфетчицу.
    - Нужно тренироваться, - сказал Граве. - Когда освоишься, поймешь, что
за машиной тебе с твоим кайлом не угнаться.
    - Может быть, но ведь кайлом я чувствую породу. Она же разная, порода -
здесь твердая, а там мягкая. Работаешь, а сам соображаешь, где рубить, а
где сама отвалится. - Рустан вздохнул, взглянул на часы.
    - Ладно, хватит трепать языком. Налей мне кофе.
    Оставалось двадцать минут. Если бы кто-нибудь знал, как ему не хотелось
идти на вахту!

    За два часа температура внутри кабины упала ниже нуля.
    Рустан включил отопление и набрал номер ремонтной.
    - Да? - на этот раз голос был мужской.
    - Я Ишимбаев с седьмого участка. Как там мой дружок?
    - Какой дружок?
    - Ну, антропоид. Диспетчер приказал...
    - Ах, это вы, Ишимбаев?! Я уже пишу на вас докладную. Безобразие!
    - Погодите, не орите в трубку. Мне сказали" что меньше двух часов...
    - Я спрашиваю, где ваш антропоид?
    - Как где? У вас. Вы должны были принять его на кольцевой галерее.
Волна пси тридцать шесть.
    - Мы обшарили на этой волне половину галереи. Нет там вашего
антропоида.
    - Нет?.. Подождите, я выясню. - Рустан положил трубку.
    Дело принимало совсем скверный оборот. За такие вещи по головке не
погладят. Ведь если разобраться, он не должен был уходить из кабины, не
получив подтверждения от ремонтной. Антропоид с нарушенной ориентацией мог
забрести куда угодно, даже провалиться в одну из вертикальных скважин, и
тогда...
    Лоб Ишимбаева покрылся каплями пота.
    "Ух!" Он представил себе полчища потревоженных сильфий, атакующих
верхний ярус. Говорят, так уже было. Мчащаяся лавина сметала на своем пути
стальные переборки бараков, ломала ходы сообщения, и если бы не лазеры...
    Рустан рванул вниз телекинетический колпак...
    Он выжал все, что мог дать усилитель обратной связи, так, что
видеодиски обжигали веки, но глаза ничего не различали, кроме радужных
кругов, вращающихся в темноте.
    Оставалось последнее средство.
    Рустан открыл колпак, вырвал балластное сопротивление второго контура и
закоротил провода. Теперь ко всем его прегрешениям еще добавилось нарушение
параграфа двенадцатого Правил телекинетического управления.
    Он невольно вскрикнул, когда его век коснулся горячий металл. Запахло
паленым. И все же, срывая с обожженных век диски, он на мгновение увидел
перед собой в горизонтальном развороте координатора кусок обвалившейся
породы с характерными следами фрез.
    Антропоид лежал где-то во втором ярусе, очевидно придавленный рухнувшим
сводом.

                      --------------------------------


    На выход в зону нужно было брать специальное разрешение, но за этот
день Ишимбаев совершил уже столько подвигов, что еще одно нарушение Устава,
по существу, ничего не меняло.
    Он натянул маску, надел пояс с аккумуляторами, включил фонарь и взял
стоящий в углу отбойный молоток.
    "Меркаптан!"
    Маленький флакон с омерзительно пахнущей жидкостью, отравлявшей воздух
в кабине. Несколько дней назад, завтракая, он, помнится, отпихнул его ногой
в угол.
    Став на четвереньки, Рустан обшарил каждый сантиметр пола.
    Флакон исчез. Как будто его никогда и не было.
    Выходить без защитного запаха в зону было рискованно, но для того чтобы
просить меркаптан на соседнем участке, пришлось бы...
    Рустан махнул рукой и сорвал пломбу с бронированной двери.
    ...Все это выглядело совсем иначе, чем на экране. Розовые наросты на
мерцающих голубых стенках шевелили тысячами маленьких лепестков. Рустан
ткнул пальцем в один из них и отдернул руку. Палец свело судорогой.
    Он вскинул молоток на плечо и зашагал вдоль галереи.
    Ноги выше щиколоток уходили в мягкий грунт, просеянный сортировщиками.
    Рустан поравнялся с ящиками, куда сортировщики складывали добытые
трофеи.
    В одном из них - беспорядочно наваленные кости. Рядом - почти полностью
сохранившийся скелет странного существа с выгнутым дугой спинным хребтом,
треугольным черепом и длинными десятипалыми конечностями.
    "Интересно, что они тут жрали?" - подумал Рустан.
    Во втором ящике, в углу, он нашел один-единственный шарик веноцета -
вся добыча за сегодняшний день.
    Дойдя до поперечной галереи, Рустан вспомнил сильфию и пожалел, что нет
меркаптана.
    - Волосатая гадина! - громко сказал он, чтобы подбодрить себя - Вошь
вонючая!
    "Адина, - повторило эхо искаженные маской слова, - ошь... ючая!"
    Здесь кончались следы работы его антропоида. Идти по твердому грунту
стало легче.
    Сначала он увидел сортировщиков, беспорядочно метавшихся по галерее.
    Руки антропоида с включенными фрезами торчали из-под придавившей его
глыбы. Судя по всему, потеряв ориентацию, он пытался пробиться сквозь стену
галереи.
    Глыба была слишком тяжела, чтобы сдвинуть руками. Ишимбаев подключил
провода молотка к поясу с аккумуляторами и, определив на глаз направление
слоев, расколол ее на две части.
    "Выключи фрезы, вставай!"
    По-видимому, рассказы о водителях, умеющих командовать антропоидами без
телекинетического усилителя, были, мягко выражаясь, преувеличением.
    "Вставай!" - Он присел на корточки, подхватил антропоида под мышки и,
крякнув от натуги, поставил на ноги.
    Антропоид развернулся на месте и с вытянутыми на высоте плеч руками
пошел на Ишимбаева.
    "Повернись кругом!"
Вращающиеся с грозным воем фрезы приблизились к лицу Рустана. Он присел.
Антропоид тоже согнул ноги в коленях. Рустан еле успел отскочить.
    "Выключи фрезы, болван!"
    Чуть уловимые следы пси-излучения влекли искалеченный мозг антропоида к
его водителю.
    Рустан побежал...
    Притаясь за углом поперечной галереи, он прислушивался к неторопливому,
мерному стуку стальных подошв.
    Дойдя до поворота, антропоид на мгновение остановился, как бы к чему-то
прислушиваясь, и решительно повернул налево. Сортировщики послушно плелись
сзади.
    Смертоносные фрезы были вновь нацелены в грудь Ишимбаева.
    Ширина коридора не превышала одного метра, и шагавший вразвалку
антропоид задевал плечами за стены, поднимая клубы голубоватой пыли.
    "Стой, тебе говорят!"
    Яркий свет приближающегося прожектора слепил глаза...
    Рустан бежал, чувствуя сквозь поглотитель маски невыносимое зловоние.
Галерея начала описывать полукруг, круто спускаясь вниз.
    Это была западня. Там, в первом ярусе, среди зарослей белых колючек
таилось нечто более страшное, чем фрезы обезумевшего антропоида.


    Ответвляющийся вправо узкий проход походил на трещину в породе.
Неизвестно, вел ли он куда-нибудь, но выбора не было.
    Теперь только оставалось ждать, как поведет себя дальше антропоид.
Проход был для него слишком узок...
    Стальное подобие человека топталось у входа, стараясь поймать Рустана в
луч прожектора.
    "Худо, - подумал Рустан, прикрыв глаза от слепящего света, - совсем
худо получается, нужно уходить!"
    Фрезы антропоида врезались в стены, расширяя проход. Сортировщики,
уловив привычный сигнал, принялись откатывать грунт.
    "Все, каюк!" Дальше можно было двигаться только ползком.
    Скрежет фрез неумолимо приближался.
    - Стой, чертово отродье! - Дрожа от ярости, он двинулся навстречу
антропоиду.
    Поток нестерпимо яркого света бил по обожженным векам, резал
воспаленные глаза.
    - Врешь, ублюдок!
    В пучке прожектора перед Рустаном черной тенью возник кусок нависшей
породы.
    - Врешь! - Он прикинул расстояние от антропоида и поднял отбойный
молоток...
    Сейчас все решали секунды. Нужно было обрушить многотонную громаду в
тот момент, когда прозрачный колпак окажется под ней.
    Фрезы легко врезались в породу, срезая ровные толстые пласты. Антропоид
продвигался вперед с точностью часового механизма. У машины было одно
неоспоримое преимущество: она не знала усталости.
    - Врешь, тут головой работать нужно!..
    Последним, что осталось в памяти Рустана, были горящие зеленым светом
фасеточные глаза и дрогнувший свод над головой.
    Рустан очнулся и застонал. От удара по темени все кружилось перед
глазами. Он поднес руку к голове. Под пальцами был большой мягкий отек.
    Он встал на четвереньки и пополз туда, где под рухнувшим пластом, в
свете фонаря, поблескивала нелепо дергавшаяся ступня антропоида.
    Между обломками породы и сводом было достаточно пространства, чтобы
ползком выбраться в галерею.
   Рустан выпрямился. Там, впереди, голубоватым светом мерцали стены
лабиринта.
    "Ну и лежи тут, - подумал он, взбираясь наверх, - а я пойду".
    Рустан последний раз взглянул вниз, и неожиданно вид шевелящейся ноги
вызвал у него жалость.
    - Ну, чего дрыгаешь, дурак? - сказал он, соскакивая обратно. - Ладно,
не брошу!
    Напряжение в аккумуляторах село, и нужно было тщательно выбирать
направление слоев, по которым колоть пласт.
    - Видишь, брат, в нашем деле голова требуется, а ты только дрыгать и
можешь.
    Он с трудом ворочал огромные куски породы.
    - Это что? - сказал он, пыхтя от натуги. - Это разве обвал? Вот у нас в
шахте один раз... - Сейчас руки антропоида были свободны. Рустан с опаской
поглядел на фрезы. Они не вращались. Очевидно, их заклинило.
    - Ну, вставай!
    Он поднял антропоида, но тот был совсем плох. Шарнирные ноги все время
выплясывали какой-то танец.
    - Перепугался ты, что ли?
    Рустан прислонил антропоида к стене и принялся за расчистку прохода.
Места было совсем мало, приходилось оттаскивать самые большие куски назад.
    От усталости у него тряслись руки.
    - Эх, как неладно получилось! - Хрупкие панцири сортировщиков были
раздавлены в лепешку. Рустан отпихнул их ногой.
    - Пошли! - Он обнял антропоида за плечи и, подталкивая, повел вперед...


    - Вот, получайте свое добро!
    Антропоид шлепнулся на пол. Он лежал лицом вниз, по-прежнему дергая
ногами.
    Мастер ремонтной нагнулся и выключил у него блок питания.
    - Где вы его так?! - спросил он, осматривая изуродованный колпак с
наполовину вытекшей жидкостью.
    - Нашел в главной галерее. Сам себя завалил. Безобразие! Не могли его
вовремя принять! Зачем вас только тут держат!
    - Да... - Мастер вскрыл покореженную заднюю панель. - Дней на десять
работы, раньше не управимся.
    - Дней на десять? - переспросил Рустан, - Ну что ж, доложите
диспетчеру, - добавил он, радостно ухмыльнувшись.
    Десяти суток было вполне достаточно, чтобы договориться с Землей о
замене Рустана Ишимбаева и его возвращении на шахту.


КУРСАНТ ПЛОШКИН

    Капитан Чигин взглянул на старинный морской хронометр, висевший на
стене рядом с электронными часами. Кажется, пора!
    Он подошел к двери и повернул на два оборота ключ. Так спокойней. Затем
из левого ящика стола были извлечены спиртовка, два маленьких серебряных
чайника и две коробочки, украшенные изображениями драконов.
    Конечно, открытый огонь на космолете - нарушение правил, но чай - это
чай, и ни один истинный ценитель не будет пользоваться для его
приготовления какими-то дурацкими плитками на медленных нейтронах. Что ж,
капитан Чигин может позволить себе эту вольность. Пятьдесят лет службы в
космосе тоже дают какие-то права. Космический устав - прекрасная вещь, на
космолете должна быть железная дисциплина, иначе это будет не корабль, а
кабак, но нельзя же подходить с одной меркой к желторотому курсанту и
старому космическому волку Чигину. Сначала прослужите столько, сколько
капитан Чигин, а потом и права вам дадут особые. Вот так-с.
    Чай тоже нужно уметь готовить. Это вам не какая-нибудь бурда, которой
потчуют на космодромах, а напиток высшего класса, эликсир бодрости.
    Сначала нужно ополоснуть чайник водой и поставить его на огонь. Когда
из носика пойдет легкий парок, засыпать первую порцию чая и поставить
чайник на батарею. Пусть постоит минут десять. Тем временем вскипит вода во
втором чайнике. Только не забудьте положить в холодную воду немного
зеленого листа. Что, никогда не слышали? Ну это оттого, что вы, батенька,
не знаете, что такое настоящий чай. Именно зеленый лист. От него все
качества. Попробуйте, и ничего другого пить не захотите. Теперь вылейте
зеленый навар в первый чайник и снова - на огонь. Только сейчас уж следите,
чтобы не закипел, а то все пропало. Отлично! Можно снимать и покрыть
колпаком. Минут пять - и чай готов. Пить его нужно из маленькой фарфоровой
чашки. Сахар? Ну кто же пьет настоящий чай с сахаром?! В крайнем случае -
чуть-чуть соли.
    Капитан вдохнул волшебный аромат, отпил маленький глоток и медленно
проглотил, блаженно зажмурясь.
    Отставив чашку, он достал из стола кожаную папку, послюнил похожий на
сосиску палец и бережно перелистал сшитые вместе пожелтевшие от времени
страницы.
    Ага, вот!
    "Я, капитан парохода "Жулан", вследствие скудного питания и неполного
штата кочегаров вынужден прекратить рейс, распустить команду и передать
пароход местным властям.
    В настоящее время нахожусь в городе Коломбо, что на острове Цейлон, и с
первым пароходом нашей компании вернусь в пределы Российской империи, что
явствует из изложенного".
    Капитан слегка откинулся назад в кресле, чтобы полюбоваться ровными
строчками рондо.
    - "Что явствует из изложенного"! - со смаком повторил он, поднося чашку
ко рту. - Стиль-то какой! "Явствует из изложенного"!
    Рука капитана потянулась к чайнику, но в этот момент кто-то осторожно
постучал в дверь. Капитан поморщился, сунул спиртовку обратно в ящик,
подошел к двери и повернул ключ.
    - Можно к вам, мастер? - В дверях стоял старший помощник.
    Чигин довольно ухмыльнулся. Обращение "мастер", как и звание "капитан",
было заимствовано им из старинных книг и отлично прижилось. Попробуйте
найдите хоть еще одного космонавта, к которому обращаются подобным образом!
Капитан - это для посторонних. Ближайшим помощникам разрешается маленькая
фамильярность. "Мастер"... право, неплохо звучит!
    - Входите, чиф. Может быть, чашечку чаю?
    Старпом вздохнул. Он терпеть не мог любимый напиток капитана, но
отказаться - значило смертельно обидеть старика.
    - Спасибо, с удовольствием!
    Чигин достал из шкафчика вторую чашку.
    - Какие новости?
    - Радиограмма с подкидыша. Идет к нам с курсантами. Двенадцать человек.
    - Какой курс?
    - Все первокурсники. Двенадцать козерогов.
    - Примите к правому борту.
    - Есть!
    - Что еще?
    - На подкидыше - доктор. Радирует, что все в порядке, медикаменты
получены.
    - Так.
    Капитан задумался. Опять первый курс. Щенки. На перегрузках будут
лежать трупами, потом, в невесомости, заблюют весь корабль. Пробный рейс,
так называемое "окосмичивание кадров". Капитан терпеть не мог этого
выражения. Окосмичивание! Чушь это, а не окосмичивание! Подумаешь, старт с
постоянной орбиты, удлиненный эллипс вокруг Марса и возвращение на орбиту.
Дать бы им настоящий взлет и еще посадочку на Венере, вот тогда бы узнали,
что такое "окосмичивание". Половина бы подала заявление об отчислении из
училища. Но что поделаешь, если планетолет "Альдебаран" уже давно переведен
в класс 4-Е без права посадки на планеты. Еще года два его будут
использовать в качестве учебной базы, а затем...
    - Спасибо, мастер, чай у вас действительно великолепный.
    - Подождите.
    Старший помощник снова сел.
    - Вот что, - капитан расстегнул воротник кителя, - вы уж займитесь сами
с курсантами. Главное, чтобы они сразу включились в работу. Ничто так не
разлагает молодежь, как безделье. Никаких поблажек на всякие там
недомогания и прочее. Железная дисциплина и работа излечивают все хворобы.
    - Будем разбивать на вахты?
    - Обязательно. По четыре человека. Из каждой вахты двоих - боцману.
Пусть с ними не миндальничает.
    - А остальных?
    - В штурманской рубке и в машине. По очереди, каждые сутки. Во вторую
половину рейса произведете перемену без выходных.
    - Чепуха все это, - сказал старший помощник, - все равно курорт.
    - Вот вы и позаботьтесь, чтобы не было курорта, погоняйте как следует.
    - Автоматика, тут особенно не погоняешь, времена не те.
    - Не те, - согласился капитан. - Вот спросите у этих козерогов, чего их
понесло в училище, и они вам непременно наплетут про романтику космоса, а
какая теперь романтика? Вот раньше...
    - В наше время, - кивнул старший помощник.
    Капитан хлопнул рукой по столу.
    - Да я не о том! Вот, скажем, мой прадед, он был капитаном парохода.
    - Чего?
    - Парохода. Плавал по морям.
    - Зачем? - лицо помощника выражало полное недоумение.
    - Ну, перевозили разные грузы.
    - Странно. Кому могло прийти в голову таскать грузы морем, среди всех
этих нефтяных вышек?
    Капитан пожал плечами.
    - Вероятно, их тогда было меньше.
    - Все равно анахронизм.
    - Романтика, - задумчиво сказал капитан. - Тогда люди были другие. Вот
послушайте.
    Он открыл папку.
    "Названный Сергей Малков, списанный мною, капитаном парохода "Жулан", в
Кардиффский морской госпиталь, направляется в пределы Российской империи,
удовлетворенный денежным довольствием по день прибытия, что подтверждается
подлинной подписью моей руки и приложением Большой Гербовой Печати
Российского Генерального Консульства в городе Лондоне".
    - Н-да, - сказал помощник.
    - Это мой прадед, капитан парохода "Жулан", - самодовольно сказал
Чигин. - Папка и хронометр - наши семейные реликвии.
    - Плавал по морю! - хмыкнул помощник. - Что ни говорите, анахронизм!
    Капитан нахмурился.
    - Ничего вы не смыслите, чиф. Это вам не космолетом командовать. Тут
кое-что еще требовалось. Отвага, мастерство. А парусный флот? Какие люди
там были?! "Травить правый бом-брам-брас!" Как это вам нравится?!
    - А что это значит?
    - Ну, команда такая, - неуверенно сказал капитан.
    - Не понимаю я этого, - развел руками помощник, - не понимаю, и все
тут! Что за бом-брам?
    - Я теперь тоже многого не понимаю. Раньше вот так все знал, - выставил
капитан растопыренную пятерню, - а теперь, извините, не понимаю. В
позапрошлом году направили на двухмесячные курсы изучать эти новые
звездолеты. Лекции читал такой, лопоухий. Прослушал я первую и спрашиваю:
"А почему он у вас все-таки летит?" - "Вот же, - говорит,- формула". А и я
говорю: "На формулах, молодой человек, летать не привык. На всем, - говорю,
- летал: и на ионолетах и на аннигиляционных, а вот на формулах не
приходилось".
    - Так он не летит, - ухмыльнулся помощник, - это пространство
свертывается.
    Красная шея капитана приобрела малиновый оттенок - признак,
предвещавший начало шторма.
    - Глупости! - сказал он, вставая с кресла. - Пространство - это миф,
пустота, и сложить его невозможно. Это все равно что сожрать дырку от
бублика, а бублик оставить. Нет уж, вы мне подавайте такой корабль, чтобы и
старт и посадки - все было, а от формул увольте, благодарю покорно!
    - Разрешите идти? - благоразумно спросил помощник.
    - Идите, а я отдохну немного.
    Капитан сполоснул под краном оба чайника, убрал коробочки с чаем и,
взглянув на хронометр, откинул полог койки.


    Баркентина под всеми парусами шла бакштаг, ловко лавируя среди нефтяных
вышек.
    Соленые брызги обдавали загорелое лицо капитана Чигина, наблюдавшего в
подзорную трубу приближающийся берег.
    Ветер крепчал.
    - Убрать фок-марсель и грот-стаксель! - скомандовал капитан.
    - Есть убрать фок-марсель и грот-стаксель! - проворные курсанты
рассыпались по реям.
    - Прямо к носу - коралловый риф! - крикнул впередсмотрящий. Капитан
взглянул  вперед. Белые валы прибоя яростно бились о предательский риф, до
которого оставалось не более двух кабельтовых. Решение нужно было принимать
немедленно.
    - Свистать всех наверх!
    - Есть свистать всех наверх! - козырнул боцман.
    - Рубить ванты, рубить топинанты, мачты за борт!
    Подвахтенные с топорами кинулись к такелажу.
    - Капитан, тонем! - крикнул молодой курсант, указывая на приближающийся
вал, покрытый белой пеной.
    - Черт побери, поздно! - капитан окинул последним взглядом баркентину.
Отличное судно, но разве может оно противостоять мощи прибоя?! - Прощайте,
братцы! Благодарю за отличную службу!
    Удар! Треск ломающейся обшивки, крики тонущих курсантов, рев прибоя.
    Огромный вал захлестывает с головой, переворачивает, слепит, душит.
Больше нет сил!
    Капитан опускается на дно. Но что это? Звуки фанфар, грохот барабанов,
дикие крики. К нему плывет толпа голых зеленых людей.
    - Ага, попался, Индюк! - орет плывущий впереди старик с длинной зеленой
бородой.
    "Откуда они знают мое прозвище?" - думает Чигин.
    - Попался, попался! - орут зеленомордые. - Напиши формулу свернутого
пространства и станешь у нас вождем. Не напишешь - смерть!
    - Смерть Индюку!


    - Фу, дьявол! - капитан поднял голову с подушки. - Ведь приснится же
такое!
    Он перевернулся на спину, пытаясь понять, откуда идет этот шум.
    Внезапная догадка заставила его вскочить с койки.
    "Курсантский кубрик! Ну ладно, голубчики, сейчас получите космическое
крещение!"
    Капитан спустился в курсантский отсек и застыл в дверях.
    Великий Ти-Ка-Ту, что там творилось! Пиршество было в самом разгаре.
Весь запас продовольствия, выданный сердобольными мамашами бедным деткам на
долгий космический рейс, уничтожался ими с непостижимой скоростью. Завтра
эти детки будут лежать на койках, держась за животики и ни один не выйдет
на вахту. А сейчас - горящие, возбужденные лица, рты, перемазанные
вареньем, орущие под аккомпанемент электронной гармошки разухабистую песню,
ту самую идиотскую песню о бравых парнях в космосе, которую так ненавидел
капитан Чигин.
    Капитанские ноздри подозрительно втянули воздух. Нет, до этого еще,
кажется, не дошло, но все же...
Так закончим этот рейс мы,
И в заоблачном порту
Нас погладит по головке
Всемогущий Ти-Ка-Ту.
И в награду за страданья
Даст нам сыр и колбасу,
Сказку нам расскажет няня
С третьим глазом на носу, -
самозабвенно вопил веснушчатый юнец, свесив ноги с койки.
    Гнев капитана медленно зрел, как плод под лучами осеннего солнца.
Сладок запах женской кожи,
А под кожею - труха,
Нас они целуют, что же,
Пусть целуют, ха-ха-ха!
    Это уже было больше, чем мог выдержать даже командир учебного
космолета.
    - Отставить!!!
    Шум мгновенно стих.
    - Братцы, Индюк! - произнес чей-то голос сверху.
    Капитан сжал кулаки. Опять это прозвище, будь оно проклято!
    Откуда они только узнают?!
    - Старшина, ко мне!
    Вперед выступил тощий парнишка.
    - Ты старшина?
    - Я.
    - Так вот что, голубчик, - с обманчивой мягкостью сказал  капитан, -
во-первых, когда в кубрик входит капитан, ты обязан подать команду
"Смирно!". Понял?
    - Понял.
    - А ну, подай.
    - Смирно! - пискнул парнишка.
    Капитан поморщился.
    - Не так, громче!
    - Смирно!!
    - Не так.
    - Смирно!!!
    Чигин оглядел вытянувшихся в струнку курсантов.
    - Вольно!
    - Вольно! - неожиданным басом крикнул старшина. Кто-то прыснул от
смеха.
    - Это во-первых, - повторил капитан, - Во-вторых, на койках в кубриках
не сидеть, для этого есть банки.
    - Что есть? - переспросил голос сверху.
    - Банки.
    - А что это такое?
    - Так называются на корабле скамейки.
    - А...
    - В-третьих, все продукты сдать на камбуз. Тут нянек нет, клистиры вам
ставить некому.
    Капитан мог поклясться, что ясно слышал, как кто-то у него за спиной
произнес слово "дубина". Он резко повернулся, но в дверях никого не было.
Очевидно, он просто ослышался.
    - Гармошку сдадите старпому.
    Тихий ропот пронесся по кубрику.
    - Простите, капитан, - робко сказал старшина, - нельзя ли...
    - Нельзя! - оборвал его Чигин. - Не положено. Вернетесь на Землю,
получите свою гармошку, а здесь вы будете работать. Понятно?
    - Понятно, - произнес чей-то голос. - Все понятно!
    - Вот и отлично! Запомните, что безделья на корабле я не потерплю.
    Капитан оглядел хмурые мальчишеские лица и повернулся к двери.
    - Смирно! - крикнул старшина.
    - Вольно!
    Вот так всегда. Немного твердости с самого начала - и эти козероги
становятся шелковыми. Нет, что ни говори, а командование учебным кораблем
не зря доверили старине Чигину. Тут прежде всего нужна опытная рука. Это
вам не формулы писать, судари мои!
    Взявшись за поручни, капитан поглядел через плечо. Курсанты складывали
продукты в большой чемодан.
    В тот самый момент, когда правая нога владыки "Альдебарана" твердо
встала на первую ступеньку трапа, на его голову обрушился сокрушительный
удар. Спрыгнувшая сверху фигура попыталась было прошмыгнуть между ногами
капитана, но тут же была схвачена за шиворот.
    - Кто таков? Фамилия?! - рявкнул Чигин.
    - Курсант Плошкин. - Серые глаза с черными загнутыми ресницами
насмешливо глядели на капитана. Честное слово, этот голос Чигин уже где-то
слышал. Ага! "Братцы, Индюк!" Так вон оно что!
    - Плошкин, говоришь?!
    - Плошкин.
    О благословенные времена парусного флота! Десять линьков были бы здесь
как нельзя более кстати. Нет, десять линьков и сутки в канатном ящике. Вот
это то, что нужно!
    - Значит, Плошкин? - мощная длань капитана подняла за воротник
тщедушное тельце.
    - Плошкин.
    - Так вот что, Плошкин, Найдешь боцмана и скажешь, что капитан дал тебе
пять нарядов вне очереди.
    - Только и всего?
    - Это для начала, - наставительно сказал капитан, опуская его на пол. -
Только для начала. А вообще тебе, Плошкин, много-много нарядов предстоит
получить, но впоследствии, а сейчас иди действуй!
    Получив на прощанье отеческий подзатыльник, Плошкин юркнул в кубрик.
    "Фу, ну и денек!" - капитан вытер клетчатым платком потную шею и
направился вниз в машинный отсек.
    Трое механиков колдовали около генератора гравитационного поля. По
выражению их лиц Чигин понял, что и здесь ничего хорошего ждать не
приходится. Пожевывая губами, он молча наблюдал, как они прозванивают
изоляцию.
    - Прохудились обмотки, - сказал стармех, заметив капитана, - придется
менять в невесомости.
    - Четыре часа, - сказал Чигин, - четыре часа невесомости по программе,
успеете сменить.
    - Не успеем, - сказал второй, - никак не успеем, дня на два работы.
    Капитан было уже открыл рот, чтобы напомнить, что за двадцать суток
вынужденного безделья на постоянной орбите все уже можно было сделать, но,
передумав, махнул рукой и направился к лифту. Он хорошо знал бесцельность
всяких споров с механиками. У них всегда найдется какое-нибудь оправдание.
    - Подъемник не работает, - сказал старший.
    - Почему?
    Тот пожал плечами:
    - Вы же знаете, что по второму вспомогательному реактору кончился срок
инспекторского осмотра.
    - А почему вы не пригласили инспектора?
    - Приглашал, да он сказал, что ради такого старья не стоит тратить
времени. "Вас, - говорит, - давно уже на прикол пора ставить".
    - На прикол! - возмущенно фыркнул капитан. - Не этому мальчишке решать,
кого на прикол ставить! Вот вернемся из рейса, пойду в Главную инспекцию.
    - У нас через месяц кончаются документы по двигателям, - добавил
старший. - Тут уж без капитального ремонта никак не обойтись. В прошлом
году...
    - Ладно, не хуже вас знаю, что нужно!
    Он уже был наверху, когда услышал соболезнующий голос старшего
механика:
    - Совсем расстроился наш Индюк.
    - Тоже давно на прикол пора, - заметил второй.
    Это было последней каплей, переполнившей чашу терпения.
    Увы, доблестный потомок капитана парохода "Жулан" в официальных
документах назывался заведующим самоходной учебной космической базой, весь
штат которой, помимо него самого, состоял из одного помощника, врача, трех
мотористов, самовольно возведенных в ранг механиков, и одного подсобного
рабочего, попеременно именуемого то боцманом, то коком, в зависимости от
того, убирал ли он в тот момент помещения или вскрывал консервные банки для
кают-компании.
    На этого двуликого Януса и обрушилась вся мощь капитанского гнева.
    - Кабак! - заорал он, топнув ногой. - Форменный кабак! Поручни не
чищены с прошлого рейса! В курсантском кубрике - свинарник! Немедленно
взять наряд курсантов, и чтобы через два часа все сверкало, как на
пароходе! Ясно?
    Ошеломленный кок поставил на пол мешок с блинной мукой и немедленно
превратился в бравого боцмана.
    - Есть взять наряд курсантов!
    Нет, что ни говори, а дисциплинку капитан Чигин поддерживать умел!
    - Вот так, - добавил он уже спокойным тоном, - берите их, голубчик, в
работу, чтобы ни одного дня безделья. Кстати, там есть такой курсант
Плошкин. Сегодня я ему вкатил пять нарядов, как раз хватит на поручни.

                      --------------------------------

    - Водитель подкидыша спрашивает, нет ли поручений на Землю, - сказал
старпом, - он собирается отчаливать.
    - Пусть отправляется. Впрочем... - капитан почесал затылок. - Задержите
его еще на час.
    - Зачем?
    - Так, - неопределенно буркнул Чигин, - может, понадобится. А сейчас
попросите зайти ко мне доктора.
    Через несколько минут в каюту капитана вошел врач. В руке у него была
пачка перфокарт.
    - Вы меня вызывали?
    - Да, голубчик, как у вас дела?
    - Все в порядке. Медикаменты получены, санитарные карты проверены.
    Чигин бросил неодобрительный взгляд на перфокарты. Он мало доверял всей
этой машинной диагностике.
    - Гм... Вот что я вас попрошу: осмотрите-ка вы их сами. Чтоб не было,
как в прошлый раз: у одного болит животик, у другого коклюш, третьему
прыщик под мышкой мешает работать. Мне тут пассажиры не нужны. Осмотрите и
при малейшем подозрении - обратно на Землю.
    - Да, но...
    - Вот именно, осмотрите, - веско сказал Чигин, - такое распоряжение.
    - Хорошо. - Врач пожал плечами и вышел.
    Капитан кряхтя расшнуровал ботинки. Да, черт побери! В конце концов вы
можете сколько угодно тренировать свое тело, закалять волю, но все равно
кто-то невидимый внутри вас с мерзкой дотошностью ведет счет каждому
прожитому дню, и к семидесяти годам нет-нет да напомнит, сколько лет, часов
и минут числится на вашем балансе. Вот как обстоят дела, судари мои, и
нечего вам обижаться на старика, если он для пользы дела и смажет иногда
легонько по затылку какого-нибудь сопливого лентяя или разнесет нерадивого
боцмана. Порядок должен быть на корабле, без порядка это не корабль, а
детский сад, вот что такое корабль без дисциплины, если вы хотите знать.
Ведь раньше, на парусном флоте... Чигин протянул руку, взял с полки
потрепанный томик в коленкоровом переплете и перенесся в таинственный мир
портовых таверн, кладов, морских штормов и абордажных боев с пиратами,
неотразимый чарующий мир, по которому так тосковала уставшая от серых
космических будней душа капитана.
    Тем временем водитель подкидыша, прождав условленный час и распив со
старпомом традиционный графинчик разбавленного спирта, отправился в
обратный путь, пожелав представителю командования "Альдебарана" счастливого
рейса.


    Было три часа сорок пять минут земного времени, когда старпом возвратил
капитана Чигина из царства фантастики и приключений к печальной
действительности.
    - Пятнадцать минут до отлета, мастер.
    Капитан вздохнул, захлопнул книгу и направился в рубку.
    "Свистать всех наверх!" - мысленно произнес он, нажимая на кнопку
аврального сигнала.
    Через несколько минут на пульте вспыхнула зеленая лампа: машинный отсек
сообщал о готовности двигателей к запуску.
     "По местам стоять, с якоря сниматься!" - Чигин ввел данные для полета
в счетную машину и, подождав сигнала киберштурмана о решении задачи, взял
микрофон:
    - Космос-три, космос-три, я "Альдебаран", прошу выйти на связь, как
меня слышите? Прием!
    Тишина, только треск разрядов в динамике. На экране видеофона никого
нет.
    - Космос-три, космос-три, я "Альдебаран", прием!
    Опять безрезультатно.
    - Космос-три, космос-три, - Чигин постучал кулаком по черному ящику, -
космос-три! Фу, дьявол! Сколько раз просил дать сюда радиста, разве с этой
рухлядью... Космос-три!!! - от раскатов капитанского голоса замигали
лампочки на пульте. - Космос-три, я "Альдебаран", какого черта вы не
отвечаете?! Космос-три!!!
    На экране внезапно появилась ухмыляющаяся рожа диспетчера.
    - Простите, капитан, но тут радист с транссолярного выдал такой
анекдот! Какой-то тип... - Изображение исчезло, и голубая поверхность
экрана заструилась черными молниями. Где-то поблизости один из новых
звездолетов свертывал пространство.
    - Космос-три! - капитан безнадежно махнул рукой. Нужно было ждать, пока
это чертово пространство не начнет пропускать радиосигналы.
    - Правда, здорово?! - изображение диспетчера снова скалило зубы на
экране.
    - Да... - неуверенно сказал Чигин.
    - Что у вас, капитан?
    - Прошу отход.
   - Документы в порядке?
    - В порядке.
    - Валяйте! Только, пожалуйста, не газуйте на старте. Вы мне прошлый раз
всю обшивку загадили.
    - Три "же", - сказал Чигин. - По учебной программе перегрузка три "же".
Они еще совсем желторотые, эти козероги, первый курс.
-     Вот отваливайте отсюда потихоньку на полмиллиона километров и давайте
там вашим козерогам хоть по десять "же". А мне обшивку чистить некому,
практикантов нет.
    - Ладно, - сказал Чигин, - ничего вашей обшивке не будет, у меня уже
задача в киберштурмане. Пока!
    - Счастливого эфира!
    "Отдать кормовой! Отдать носовой! Шпринт отдать! Малый вперед!" -
капитан нажал стартовую кнопку и поглядел на часы.
    Больше в рубке было нечего делать до самого возвращения. Теперь нужно
пойти и лечь, пока "Альдебаран" набирает скорость. Грузное тело капитана
было весьма чувствительно к перегрузкам - факт, который он тщательно
скрывал от членов экипажа.


    - Индюк у себя? - спросил доктор.
    Старпом приложил палец ко рту:
    - У себя, но лучше не входите. Начнет пичкать своим пойлом.
    Доктор поморщился. Одна мысль о капитанском чае вызывала непроизвольные
сокращения пищевода. И все же... нет, пожалуй, откладывать нельзя. Он
нерешительно взялся за ручку двери.
    - Что-нибудь случилось? - спросил старпом.
    - Да вот старику взбрело в голову устроить поголовный медосмотр,
дернула меня нелегкая выполнить эту блажь!
    Лицо помощника приняло озабоченное выражение:
    - Инфекция?
    -  Хуже! - махнув рукой, доктор открыл дверь каюты. - Разрешите,
мастер?
    - Заходите. Может быть, чашечку чаю?
    - Спасибо, я по делу.
    Капитан нахмурился. Отказаться от чая, собственноручно приготовленного
капитаном Чигиным, это уже, знаете ли...
    - Слушаю, - сухо сказал он.
    - Дело в том... - доктор замялся, - дело в том, что курсант Плошкин
отказался проходить медосмотр.
    "Ага, опять Плошкин!" - глаза капитана загорелись хищным блеском.
    - Почему же он отказался?
    - Он говорит, что он... что она - девушка.
    - Кто девушка?
    - Курсант Плошкин.
    Несколько минут капитан молча смотрел на доктора, пытаясь представить
себе курсанта Плошкина в шелковом платье с розой в волосах. Такими, в его
воспоминаниях, всегда были девушки. Что-то тут не так! Бритая башка!
    - Глупости, - хмыкнул Чигин, - Такого не может быть. В училище девушек
не принимают.
    - Так она же не курсант. Это ее брат - курсант Плошкин. Он перед
вылетом заболел и остался на Земле.
    - Как же он здесь? - капитан решительно не мог ничего понять, - Раз
остался на Земле, значит не может быть здесь. Что он тут - святым духом
появился?
    - Он остался на земле, а его сестра - Инесса Плошкина - под видом
курсанта Плошкина здесь, на корабле.
    - Что?!! - внезапно капитана осенило. Эти насмешливые серые глаза с
черными загнутыми ресницами...
    - Курсанта Плошкина в кают-компанию!!! - рявкнул Чигин, хватив что было
силы кулаком по столу...


    "...Врачу учебного космолета "Альдебаран" за проявленную халатность,
выразившуюся в несвоевременном выполнении приказания капитана, объявить
строгий выговор с предупреждением, что явствует из изложенного. Капитан
Чигин".
    - "Что явствует из изложенного"! - повторил вслух капитан и взял из
пачки новый лист бумаги.
    "Названная Инесса Плошкина, списанная мною, капитаном космолета
"Альдебаран", направляется..."
    Капитан задумался и сунул в рот карандаш. Легко сказать, направляется!
"Подкидыш" сюда не долетит. Сдать на встречный космолет? Черта с два тут,
на учебной трассе, кто-нибудь появится. Повернуть назад - значит сорвать
рейс и стать объектом анекдотов, рассказываемых во всех космопортах: "А
слышали, наш индюк какую штуку выкинул?!" Нет, что делать с Инессой
Плошкиной, вовсе не явствовало из изложенного. Оставить на корабле с
курсантами? Невозможно! "Пусть целуют, ха-ха-ха!" Капитан подумал о своей
внучке. Меньше всего он хотел бы ее видеть в курсантском кубрике. Прохвосты
все, первостатейнейшие прохвосты! "Сладок запах женской кожи". Погодите,
узнаете еще у капитана Чигина, что чем пахнет!
    Капитан обхватил голову руками.
    "Вот положеньице!"
    Из кают-компании в полуотворенную дверь доносились сдержанные рыдания.
    Чигин чертыхнулся и вскочил с кресла.
    - Собирай вещи!
    Рыдания стали громче.
    - Собирай вещи, переселяйся в мою каюту!
    - А вы?
    В широко открытых, еще влажных от слез серых глазах было столько
кротости и покорности судьбе, что капитану стало неловко.
    "Нехорошо, нельзя было так на нее орать, все-таки девушка".
    - Я буду спать у старпома на диване, - буркнул он, глядя себе под ноги,
- а ты... а вы располагайтесь. Сейчас боцман вам постелит здесь.


    Инесса плохо переносила невесомость, и капитан Чигин метал громы на
головы механиков, безбожно затянувших смену гравитационных катушек. Он сам,
не доверяя боцману, прибирал за ней каюту и отпаивал во время приступов
тошноты крепким чаем.
    Даже ее просьба "не заваривать эти мерзкие зеленые листья" -
неслыханная дерзость, могущая стоить иному смельчаку жизни, - была
воспринята им с добродушной усмешкой.
    - Вы знаете, - сказал он однажды старпому, - очень милая девушка. Такая
тихая и скромная. Она рассказала мне свою историю. Отец и мать погибли во
время автомобильной катастрофы. Круглая сирота, живет с братом.
    - Скромная! - фыркнул старпом. - Скромная, а какую штуку выкинула!
    Капитан нахмурился.
    - Ничего вы не понимаете, чиф. Девочку влечет романтика. Покорение
далеких планет и все такое. Ведь, кроме космоса, о чем теперь мечтать
молодежи? А она Стивенсона любит.
    - Кого любит?
    - Стивенсона.
    - Тоже курсант?
    - Стивенсон - великий писатель древности, писал морские повести.
    - Анахронизм, - сказал старпом, - анахронизм ваши морские повести. Вы
лучше скажите, что с этой Плошкиной делать. Невесомость кончилась, будем на
вахту назначать?
    - На вахту? - капитан поскреб пятерней затылок. - Нет, зачем же на
вахту? Ведь она - пассажирка.
    Прошло несколько дней, и Инесса полностью освоилась на космолете. В ее
распоряжении была вся капитанская библиотека, и на полу каюты валялись
прочитанные книги вперемежку с обертками конфет, поглощаемых ею с не
меньшим пылом, чем морские романы.
    В кают-компании тоже безраздельно царила Инесса.
    Капитан Чигин собственноручно накладывал ей в тарелку самые аппетитные
куски и первый после окончания трапезы галантно подходил поцеловать тонкие
пальчики, произнося при этом неизменную фразу:
    - Поблагодарим нашу милую хозяюшку.
    Но самым удивительным было то, что доктор, всю жизнь ненавидевший
шахматы, часами просиживал с пассажиркой за доской, испытывая необъяснимое
удовольствие от каждой проигранной партии.
    Между тем в романтической душе капитана бушевал девятибалльный шторм.
Рейс подходил к концу, и мысль о том, что "Альдебаран" скоро лишится своей
хозяйки, заставляла капитана строить самые фантастические планы.
    Наконец он принял решение.
    Да, черт побери, почему бы старине Чигину не удочерить эту славную
девчушку?! Все равно родителей у нее нет, а на "Альдебаране" до зарезу
нужен радист. Каких-нибудь два-три месяца, пока она кончит ускоренные
курсы, а уж штатной должности радистки капитан Чигин добьется, можете быть
на этот счет совершенно спокойны, судари мои!
    Все же жизнь - очень сложная штука, и человек никогда не знает, какой
фортель она неожиданно может выкинуть.
    На этот раз Великая Мистификаторша предстала перед капитаном Чигиным в
образе врача "Альдебарана".
    Капитан сразу почувствовал неладное, увидев его смущенное лицо.
    - Скажите, мастер, - спросил доктор, теребя край скатерти, -
Космический устав разрешает капитану космолета производить бракосочетание?
    На мгновение в воображении Чигина мелькнула заманчивая картина: по
левому борту - строй курсантов в парадной форме, по правую - экипаж, Инесса
в подвенечном платье с белой фатой и доктор в строгом черном костюме. А в
центре он, правнук капитана парохода "Жулан", главное лицо этого
великолепного церемониала.
    Но это было только мгновение. Сотни дьяволов, вооруженных раскаленными
вилами, принялись терзать капитанское сердце. Инесса! Лишиться этой
девочки, когда уже все было продумано и решено! Отдать свою дочь этому
прохвосту?! Ну, нет! До капитана не раз доходили слухи о земных подвигах
эскулапа. Дудки! Как-никак, а капитан Чигин тоже кое-что да значит!
    - Вы думаете, - холодно спросил он, - что Инесса?..
    - Думаю, что она не будет возражать, - скромно потупился доктор.
    Капитан засопел. Дело обстояло хуже, чем он предполагал.
    - Девочке еще рано замуж, - сказал он, рассматривая свой волосатый
кулак. - Что же касается бракосочетания, то я не вижу никакой возможности.
Решительно никакой, - повторил он, открывая кожаную папку и тем самым давая
понять, что разговор окончен.


    Такие вещи на учебной трассе случаются очень редко.
    Заблудившийся в мировом пространстве астероид должен был пересечь
траекторию "Альдебарана". Сейчас трудно сказать, почему старенькое решающее
устройство космолета трижды повторило все расчеты, прежде чем выдать
команду кибернетическому штурману. Важно то, что, когда эта команда была
получена, астероид уже находился в угрожающей близости. Катастрофа была
предотвращена включением маневрового двигателя правого борта на полную
мощность.
    Это произошло перед обедом.
    Дальше все развивалось по вечным и непреложным законам механики. Десять
технических единиц массы капитанского тела, влекомые заложенной в них
инерцией, преодолели расстояние в пять метров и обрушились на хрупкое тело
пассажирки, прижатой к переборке.
    Прежде чем кто-либо успел сообразить, что произошло, двигатель уже был
выключен, и единственным свидетельством случившегося была распростертая на
полу фигурка.
    - Доктора! - рявкнул капитан, подхватив Инессу на руки. - Доктора! Еще
не успели смолкнуть раскаты капитанского голоса, как в дверях появился
врач.
    - Жива! - сказал он, сжимая пальцами тоненькое запястье с синими
прожилками. - Кажется, ничего страшного, принесите мне из каюты аптечку.
    Капитан бегом бросился выполнять распоряжение своего подчиненного.
    - Теперь, - сказал доктор, раскрыв ящик с медикаментами, - прошу
посторонних выйти.
    "Посторонних!" - капитан вздохнул и безропотно закрыл за собой дверь.
    Да, капитан Чигин прожил большую и трудную жизнь, но, право, эти десять
минут ожидания были самыми тяжелыми за все долгие семьдесят лет.
    - Ну что?!
    Вид доктора не предвещал ничего хорошего. Расстегнутый воротник,
спутанные волосы, на лбу крупные капли пота. Он сел на стул и устало махнул
рукой.
    - Говорите, что с ней!
    - Капитан! - доктор выпил прямо из горлышка полграфина воды. - Капитан,
она не девушка!
    - Что?! - казалось, еще немного, и глаза капитана, покинув
предназначенное им природой место, бросятся вперед, чтобы испепелить все на
своем пути.
    - Ушиб позвоночника, мне пришлось накладывать компресс. Она - самый
обыкновенный парень и сукин сын, каких мало! Он мне сам во всем признался.
Держал пари с курсантами, что проделает весь рейс в капитанской каюте,
ничего не делая. И сестры у него нет, и никакой он не сирота, папаша у него
какая-то шишка в Управлении. Ну и дали же мы с вами маху, капитан!!!
    Всякий, кто видел бы в этот момент капитана Чигина, понял бы, откуда
взялось это меткое прозвище "индюк". За несколько минут щеки капитана
попеременно принимали все цвета спектра: от красного до фиолетового, и
когда он, наконец, открыл рот... Впрочем, не стоит повторять все, что
произнес капитан Чигин, когда открыл рот. Ведь времена парусного флота
давно прошли.

[Image]


[Image]


ОБЫКНОВЕННАЯ
ФАНТАСТИКА













РОБИ
    Несколько месяцев назад я праздновал свое пятидесятилетие.
    После многих тостов, в которых превозносились мои достоинства и
умалчивалось о свойственных мне недостатках, с бокалом в руке поднялся
начальник лаборатории радиоэлектроники Стрекозов.
    - А теперь, - сказал он, - юбиляра будет приветствовать самый молодой
представитель нашей лаборатории.
    Взоры присутствующих почему-то обратились к двери.
    В наступившей тишине было слышно, как кто-то снаружи царапает дверь.
Потом она открылась, и в комнату въехал робот.
    Все зааплодировали.
    - Этот робот, - продолжал Стрекозов, - принадлежит к разряду
самообучающихся автоматов Он работает не по заданной программе, а
разрабатывает ее сам в соответствии с изменяющимися внешними условиями. В
его памяти хранится больше тысячи слов, причем этот лексикон непрерывно
пополняется. Он свободно читает печатный текст, может самостоятельно
составлять фразы и понимает человеческую речь. Питается он от
аккумуляторов, сам подзаряжая их от сети по мере надобности. Мы целый год
работали над ним по вечерам для того, чтобы подарить его вам в день вашего
юбилея. Его можно обучить выполнять любую работу. Поздоровайтесь, Роби, со
своим новым хозяином, - сказал он, обращаясь к роботу.
    Роби подъехал ко мне и после небольшой паузы сказал:
    - Мне доставит удовольствие, если вы будете счастливы принять меня в
члены вашей семьи.
    Это было очень мило сказано, хотя мне показалось, что фраза составлена
не очень правильно.
    Все окружили Роби. Каждому хотелось получше его разглядеть.
    - Невозможно допустить, - сказала теща, - чтобы он ходил по квартире
голый. Я обязательно сошью ему халат.
    Когда я проснулся на следующий день, Роби стоял у моей кровати,
по-видимому ожидая распоряжений. Это было захватывающе интересно.
    - Будьте добры, Роби, - сказал я, - почистить мне ботинки. Они в
коридоре у двери.
    - Как это делается? - спросил он.
    - Очень просто. В шкафу вы найдете коричневую мазь и щетки. Намажьте
ботинки мазью и натрите щеткой до появления блеска.
    Роби послушно отправился в коридор.
    Было очень любопытно, как он справится с первым поручением.
    Когда я подошел к нему, он кончал намазывать на ботинки абрикосовое
варенье, которое жена берегла для особого случая.
    - Ох, Роби, - сказал я, - я забыл вас предупредить, что мазь для
ботинок находится в нижней части шкафа. Вы взяли не ту банку.
    - Положение тела в пространстве, - сказал он, невозмутимо наблюдая, как
я пытался обтереть ботинки, - может быть задано тремя координатами в
декартовой системе координат. Погрешность в задании координат не должна
превышать размеров тела.
    - Правильно, Роби. Я допустил ошибку.
    - В качестве начала координат может быть выбрана любая точка
пространства, в частности, угол этой комнаты.
    - Всё понятно, Роби. Я учту это в будущем.
    - Координаты тела могут быть также заданы в угловых мерах, при помощи
азимута и высоты, - продолжал он бубнить.
    - Ладно. Не будем об этом говорить.
    - Допускаемая погрешность в рассматриваемом случае, учитывая
соотношение размеров тела и длину радиус-вектора, не должна превышать двух
тысячных радиана по азимуту и одной тысячной радиана по высоте.
    - Довольно! Прекратите всякие разговоры на эту тему, - вспылил я.
    Он действительно замолчал, но целый день двигался за мною по пятам и
пытался объяснить жестами особенности перехода из прямоугольной в
косоугольную систему координат.
    Сказать по правде, я очень устал за этот день.


    Уже на третий день я убедился в том, что Роби создан больше для
интеллектуальной деятельности, чем для физической работы. Прозаическими
делами он занимался очень неохотно.
    В одном нужно отдать ему справедливость: считал он виртуозно.
    Жена говорит, что если бы не его страсть подсчитывать всё с точностью
до тысячной доли копейки, помощь, которую он оказывает в подсчете расходов
на хозяйство, была бы неоценимой.
    Жена и теща уверены в том, что Роби обладает выдающимися
математическими способностями   Мне же его знания кажутся очень
поверхностными.
    Однажды за чаем жена сказала:
    - Роби, возьмите на кухне торт, разрежьте его на три части и подайте на
стол.
    - Это невозможно сделать, - сказал он после краткого раздумья.
    - Почему?
    - Единицу нельзя разделить на три. Частное от деления представляет
собой периодическую дробь, которую невозможно вычислить с абсолютной
точностью.
    Жена беспомощно взглянула на меня.
    - Кажется, Роби прав, - сказала теща, - я уже раньше слышала о чем-то
подобном.
    - Роби, - сказал я, - речь идет не об арифметическом делении единицы на
три, а о делении геометрической фигуры на три равновеликие площади. Торт
круглый, и если вы разделите окружность на три части и из точек деления
проведете радиусы, то тем самым разделите торт на три равные части.
    - Чепуха! - ответил он с явным раздражением - Для того чтобы разделить
окружность на три части, я должен знать ее длину, которая является
произведением диаметра на иррациональное число "пи". Задача неразрешима,
ибо в конечном счете представляет собою один из вариантов задачи о
квадратуре круга.
    - Совершенно верно! - поддержала его теща. - Мы это учили еще в
гимназии. Наш учитель математики, мы все были в него влюблены, однажды,
войдя в класс...
    - Простите, я вас перебью, - снова вмешался я, - существует несколько
способов деления окружности на три части, и если вы, Роби, пройдете со мной
на кухню, то я готов показать вам, как это делается.
    - Я не могу допустить, чтобы меня поучало существо, мыслительные
процессы которого протекают с весьма ограниченной скоростью, - вызывающе
ответил он.
    Этого не выдержала даже моя жена. Она не любит, когда посторонние
сомневаются в моих умственных способностях.
    - Как не стыдно, Роби?!
    - Не слышу, не слышу, не слышу, - затарахтел он, демонстративно
выключая на себе тумблер блока акустических восприятий.


    Первый наш конфликт начался с пустяка. Как-то за обедом я рассказал
анекдот:
    - Встречаются на пароходе два коммивояжера.
    "Куда вы едете?" - спрашивает первый.
    "В Одессу".
    "Вы говорите, что едете в Одессу, для того, чтобы я думал, что вы едете
не в Одессу, но вы же действительно едете в Одессу, зачем вы врете?"
    Анекдот понравился.
    - Повторите начальные условия, - раздался голос Роби.
    Дважды рассказывать анекдот одним и тем же слушателям не очень приятно,
но скрепя сердце я это сделал.
    Роби молчал. Я знал, что он способен проделывать около тысячи
логических операций в минуту, и понимал, какая титаническая работа
выполняется им во время этой затянувшейся паузы.
    - Задача абсурдная, - прервал он, наконец, молчание, - если он
действительно едет в Одессу и говорит, что едет в Одессу, то он не лжет.
    - Правильно, Роби. Но именно благодаря этой абсурдности анекдот кажется
смешным.
    - Любой абсурд смешон?
    - Нет, не любой. Но именно здесь создалась такая ситуация, при которой
абсурдность предположения кажется смешной.
    - Существует ли алгоритм для нахождения таких ситуаций?
    - Право, не знаю, Роби. Существует масса смешных анекдотов, но никто
никогда не подходил к ним с такой меркой.
    - Понимаю.
    Ночью я проснулся оттого, что кто-то взял меня за плечи и посадил в
кровати. Передо мной стоял Роби.
    - Что случилось? - спросил я, протирая глаза.
- "А" говорит, что икс равен игреку, "Б" утверждает, что икс не равен
игреку, так как игрек равен иксу. К этому сводится ваш анекдот?
    - Не знаю, Роби. Ради бога, не мешайте мне вашими алгоритмами спать.
    - Бога нет, - сказал Роби и отправился к себе в угол.
    На следующий день, когда мы сели за стол, Роби неожиданно заявил:
    - Я должен рассказать анекдот.
    - Валяйте, Роби,- согласился я.
    - Покупатель приходит к продавцу и спрашивает его, какова цена единицы
продаваемого им товара. Продавец отвечает, что единица продаваемого товара
стоит один рубль. Тогда покупатель говорит: "Вы называете цену в один рубль
для того, чтобы я подумал, что цена отлична от рубля. Но цена действительно
равна рублю. Для чего вы врете?"
    - Очень милый анекдот, - сказала теща, - нужно постараться его
запомнить.
    - Почему вы не смеетесь? - спросил Роби.
    - Видите ли, Роби, - сказал я, - ваш анекдот не очень смешной. Ситуация
не та, при которой это может показаться смешным.
    - Нет, анекдот смешной, - упрямо сказал Роби, - и вы должны смеяться.
    - Но как же смеяться, если это не смешно.
    - Нет, смешно! Я настаиваю, чтобы вы смеялись! Вы обязаны смеяться! Я
требую, чтобы вы смеялись, потому что это смешно! Требую, предлагаю,
приказываю немедленно, безотлагательно, мгновенно смеяться! Ха-ха-ха-ха!
    Роби был явно вне себя.
    Жена положила ложку и сказала, обращаясь ко мне:
- Никогда ты не дашь спокойно пообедать. Нашел с кем связываться. Довел
бедного робота своими дурацкими шуточками до истерики.
    Вытирая слезы, она вышла из комнаты. За ней, храня молчание, с высоко
поднятой головой удалилась теща.
    Мы остались с Роби наедине.
    Вот когда он развернулся по-настоящему!
    Слово "дурацкими" извлекло из недр расширенного лексикона лавину
синонимов.
    - Дурак! - орал он во всю мощь своих динамиков. - Болван! Тупица!
Кретин! Сумасшедший! Психопат! Шизофреник! Смейся, дегенерат, потому что
это смешно! Икс не равен игреку, потому что игрек равен иксу, ха-ха-ха-ха!
    Я не хочу до конца описывать эту безобразную сцену. Боюсь, что я вел
себя не так, как подобает настоящему мужчине. Осыпаемый градом ругательств,
сжав в бессильной ярости кулаки, я трусливо хихикал, пытаясь успокоить
разошедшегося робота.
    - Смейся громче, безмозглая скотина! - не унимался он. - Ха-ха-ха-ха!
    На следующий день врач уложил меня в постель из-за сильного приступа
гипертонии...


    Роби очень гордился своей способностью распознавать зрительные образы.
Он обладал изумительной зрительной памятью, позволявшей ему узнать из сотни
сложных узоров тот, который он однажды видел мельком.
    Я старался как мог развивать в нем эти способности.
    Летом жена уехала в отпуск, теща гостила у своего сына, и мы с Роби
остались одни в квартире.
    - За тебя я спокойна, - сказала на прощание жена, - Роби будет за тобой
ухаживать. Смотри не обижай его.
    Стояла жаркая погода, и я, как всегда в это время, сбрил волосы на
голове.
    Придя из парикмахерской домой, я позвал Роби. Он немедленно явился на
мой зов.
    - Будьте добры, Роби, дайте мне обед.
    - Вся еда в этой квартире, равно как и все вещи, в ней находящиеся,
кроме предметов коммунального оборудования, принадлежат ее владельцу. Ваше
требование я выполнить не могу, так как оно является попыткой присвоения
чужой собственности.
    - Но я же и есть владелец этой квартиры.
    Роби подошел ко мне вплотную и внимательно оглядел с ног до головы.
    - Ваш образ не соответствует образу владельца этой квартиры,
хранящемуся в ячейках моей памяти.
    - Я просто остриг волосы, Роби, но остался при этом тем, кем был
раньше. Неужели вы не помните мой голос?
    - Голос можно записать на магнитной ленте, - сухо заметил Роби.
    - Но есть же сотни других признаков, свидетельствующих, что я - это я.
Я всегда считал вас способным осознавать такие элементарные вещи.
    - Внешние образы представляют собой объективную реальность, не
зависящую от нашего сознания.
    Его напыщенная самоуверенность начинала действовать мне на нервы.
    - Я с вами давно собираюсь серьезно поговорить, Роби. Мне кажется, что
было бы гораздо полезнее для вас не забивать себе память чрезмерно сложными
понятиями и побольше думать о выполнении ваших основных обязанностей.
    - Я предлагаю вам покинуть это помещение, - сказал он скороговоркой. -
Покинуть, удалиться, исчезнуть, уйти. Я буду применять по отношению к вам
физическую силу, насилие, принуждение, удары, побои, избиение, ушибы,
травмы, увечье.
    К сожалению, я знал, что когда Роби начинал изъясняться подобным
образом, то спорить с ним бесполезно.
    Кроме того, меня совершенно не прельщала перспектива получить от него
оплеуху. Рука у него тяжелая.
    Три недели я прожил у своего приятеля и вернулся домой только после
приезда жены.
    К тому времени у меня уже немного отросли волосы.


    ...Сейчас Роби полностью освоился в нашей квартире. Все вечера он
торчит перед телевизором. Остальное время он самовлюбленно копается в своей
схеме, громко насвистывая при этом какой-то мотивчик. К сожалению,
конструктор не снабдил его музыкальным слухом.
    Боюсь, что стремление к самоусовершенствованию принимает у Роби
уродливые формы. Работы по хозяйству он выполняет очень неохотно и крайне
небрежно. Ко всему, что не имеет отношения к его особе, он относится с
явным пренебрежением и разговаривает со всеми покровительственным тоном.
    Жена пыталась приспособить его для переводов с иностранных языков. Он с
удивительной легкостью зазубрил франко-русский словарь и теперь с упоением
поглощает уйму бульварной литературы. Когда его просят перевести
прочитанное, он небрежно отвечает:
    - Ничего интересного. Прочтете сами.
    Я выучил его играть в шахматы. Вначале всё шло гладко, но потом,
по-видимому, логический анализ показал ему, что нечестная игра является
наиболее верным способом выигрыша.
    Он пользуется каждым удобным случаем, чтобы незаметно переставить мои
фигуры на доске.
    Однажды в середине партии я обнаружил, что мой король исчез.
    - Куда вы дели моего короля, Роби?
    - На третьем ходу вы получили мат, и я его снял, - нахально заявил он.
    - Но это теоретически невозможно. В течение первых трех ходов нельзя
дать мат. Поставьте моего короля на место.
    - Вам еще нужно поучиться играть, - сказал он, смахивая фигуры с доски.
    В последнее время у него появился интерес к стихам. К сожалению,
интерес этот односторонний. Он готов часами изучать классиков, чтобы
отыскать плохую рифму или неправильный оборот речи. Если это ему удается,
то вся квартира содрогается от оглушительного хохота.
    Характер его портится с каждым днем.
    Только элементарная порядочность удерживает меня от того, чтобы
подарить его кому-нибудь.
    Кроме того, мне не хочется огорчать тещу. Они с Роби чувствуют глубокую
симпатию друг к другу.


ПОЕЗДКА В ПЕНФИЛД. Современная сказка

    - Пожалуй, я лучше выпью еще коньяку, - сказал Лин Крэгг.
    Подававшая чай служанка многозначительно взглянула на Мефа.
    Тот пожал плечами.
    - Зачем вы так много пьете, Лин? В вашем положении...
    - В моем положении стаканом больше или меньше уже ничего не решает.
Вчера меня смотрел Уитроу.
    - Теперь мы справимся сами, Мари, - сказал Меф. - Оставьте нам кекс и
коньяк.
    Он подождал, пока служанка вышла из комнаты.
    - Так что вам сказал Уитроу?
    - Все, что говорит врач в подобных случаях пациенту.  Вы не возражаете?
- Крэгг протянул руку к бутылке.
    - Мне, пожалуйста, совсем немного, - сказал Меф.
    Несколько минут он молча вертел в пальцах стакан.
    - Вы знаете, Лин, что труднее всего бывает находить слова утешения. Да
и не всегда они нужны, особенно таким людям, как вы. И все же поймите меня
правильно... Ведь в подобных случаях всегда остается надежда...
    - Не нужно, Эзра, - перебил Крэгг. - Я не понимаю обычного стремления
друзей прибавить к физическим страданиям еще и пытку надеждой.
    - Хорошо, не будем больше об этом говорить.
    - Вы знаете, Эзра, - сказал Крэгг, - что жизнь меня не баловала, но
если бы я мог вернуть один-единственный момент прошлого...
    - Вы имеете в виду ту историю?
    Крэгг кивнул.
    - Вы никогда мне о ней ничего не рассказывали, Лин. Все, что я знаю...
    - Я сам старался ее забыть. К сожалению, мы не вольны распоряжаться
своей памятью.
    - Это, кажется, произошло в горах?
    - Да, в Пенфилде. Ровно сорок лет назад. Завтра - сорокалетие моей
свадьбы и моего вдовства. Он отпил большой глоток. - Собственно говоря, я
был женат всего пять минут.
    - И вы думаете, что если бы вам удалось вернуть эти пять минут?..
    - Признаться, я постоянно об этом думаю. Меня не оставляет мысль, что
тогда я... ну, словом, вел себя не наилучшим образом. Были возможности,
которых я не использовал.
    - Это всегда так кажется, - сказал Меф.
    - Возможно. Но тут, пожалуй, особый случай. С того момента, как Ингрид
потеряла равновесие, было совершенно очевидно, что она полетит в пропасть.
Я достаточно хорошо владею лыжными поворотами на спусках и еще мог...
    - Глупости! - возразил Меф. - Вся эта картина придумана вами потом.
Таково свойство человеческой психики. Мы неизбежно...
    - Нет, Эзра. Просто тогда на мгновение меня охватило какое-то
оцепенение. Странное фаталистическое предчувствие неизбежности беды, и
сейчас я готов продать душу дьяволу только за это единственное мгновение. Я
так отчетливо представляю себе, что тогда нужно было делать!
Меф подошел к камину и стал спиной к огню.
    - Мне очень жаль, Лин, - сказал он после долгой паузы. - По всем
канонам я бы должен был теперь повести вас в лабораторию, усадить в машину
времени и отправить путешествовать в прошлое. К сожалению, так бывает
только в фантастических рассказах. Поток времени необратим, но если бы даже
сам дьявол бросил вас в прошлое, то все события в вашей новой системе
отсчета были бы строго детерминированы еще не существующим будущим. Петлю
времени нельзя представить себе иначе, как петлю. Надеюсь, вы меня поняли?
    - Понял, - невесело усмехнулся Крэгг. - Я недавно прочитал рассказ.
Человек, попавший в далекое прошлое, раздавил там бабочку, и от этого в
будущем изменилось все: политический строй, орфография и еще что-то. Это вы
имели в виду?
    - Примерно это, хотя фантасты всегда склонны к преувеличениям.
Причинно-следственные связи могут быть различно локализированы в
пространстве и во времени. Трудно представить себе последствия смерти
Наполеона в младенческом возрасте, но, право, Лин, если бы ваша далекая
прародительница избрала себе другого супруга, мир, в котором мы живем,
изменился бы очень мало.
    - Благодарю вас! - сказал Крэгг. - И это все, что мог мне сообщить
философ и лучший физик Дономаги Эзра Меф?
    Меф развел руками:
    - Вы преувеличиваете возможности науки, Лин, особенно там, где это
касается времени. Чем больше мы вдумываемся в его природу, тем сумбурнее и
противоречивее наши представления о нем. Ведь даже теория
относительности...
    -Ладно, - сказал Крэгг, опорожняя стакан, - я вижу, что действительно
лучше иметь дело с Сатаной, чем с вашим братом. Не буду больше вам
надоедать.
    - Пожалуй, я вас провожу, - сказал Меф.
    - Не стоит, тут два шага. За двадцать лет я так изучил дорогу, что могу
пройти с закрытыми глазами. Спокойной ночи!
    - Спокойной ночи! - ответил Меф.


    Крэгг долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Его сильно
покачивало. В доме непрерывно звонил телефон.
    Открыв наконец дверь, он в темноте подошел к аппарату.
    - Слушаю!
    - Алло, Лин! Говорит Меф. Все в порядке?
    - В порядке.
    - Ложитесь спать. Уже двенадцать часов.
   - Самое время продать душу дьяволу!
    - Ладно, только не продешевите. - Меф положил трубку.
    - К вашим услугам, доктор Крэгг.
    Лин включил настольную лампу. В кресле у книжного шкафа сидел
незнакомый человек в красном костюме, облегавшем сухощавую фигуру, и черном
плаще, накинутом на плечи.
    - К вашим услугам, доктор Крэгг, - повторил незнакомец.
    - Простите, - растерянно сказал Крэгг, - но мне кажется...
    - Что вы, уйдя от одного литературного штампа, попали в другой? Не так
ли? - усмехнулся посетитель. - К сожалению, вне этих штампов проблема
путешествий во времени неразрешима. Либо машина времени, либо... я. Итак,
чем могу быть полезен?
    Крэгг сел в кресло и потер лоб.
    - Не беспокойтесь, я не призрак, - сказал гость, кладя ногу на ногу.
    - Да, но...
    - Ах это?! - он похлопал рукой по щегольскому лакированному копыту,
торчавшему из-под штанины. - Пусть это вас не смущает. Мода давно
прошедшего времени. Гораздо удобнее и элегантней, чем ботинки.
    Крэгг невольно бросил взгляд на плащ, прикрывавший спину незнакомца.
    - Вот оно что! - нахмурился тот и сбросил плащ. - Что ж, вполне
понятный вопрос, если учесть все нелепости, которые выдумывали о нас попы
на протяжении столетий. Я понимаю, дорогой доктор, всю грубость и
неуместность постановки эксперимента подобного рода, но если бы я... то
есть я хотел сказать, что если бы вы... ну, словом, если бы такой
эксперимент был допустим с этической точки зрения, то вы бы собственными
глазами убедились, что никаких признаков хвоста нет. Все это - наглая
клевета!
    - Кто вы такой? - спросил Крэгг.
    Гость снова сел.
    - Такой же человек, как и вы, - сказал он, накидывая плащ. - Вам
что-нибудь приходилось слышать о цикличности развития всего сущего?
    - Приходилось. Развитие по спирали.
    - Пусть по спирали, - согласился гость, - это дела не меняет. Так вот,
мы с вами находимся на различных витках этой спирали. Я - представитель
цивилизации, которая предшествовала вашей. То, чего достигла наша наука:
личное бессмертие, способность управлять временем, кое-какие трюки с
трансформацией, - неизбежно вызывало в невежественных умах людей вашего
цикла суеверные представления о нечистой силе. Поэтому немногие
сохранившиеся до сего времени представители нашей эры предпочитают не
афишировать своего существования.
    - Ерунда! - сказал Крэгг. - Этого быть не может!
    - Ну, а если бы на моем месте был пришелец из космоса, - спросил гость,
- вы поверили бы в реальность его посещения?
    - Не знаю, может быть, я поверил бы, но пришелец из космоса не пытался
бы купить мою душу.
    - Фу! - На лице незнакомца появилось выражение гадливости. - Неужели вы
верите в эти сказки?! Могу ли я - представитель воинствующего атеизма,
пугало всех церковников, заниматься подобной мистификацией?
    - Зачем же тогда вы - здесь? - спросил Крэгг.
    - Из чисто научного интереса. Я занимаюсь проблемой переноса во времени
и не могу без согласия объекта...
    - Это правда?! - Крэгг вскочил, чуть не опрокинув кресло. - Вы могли бы
меня отправить на сорок лет назад?!
    Незнакомец пожал плечами.
    - А почему бы и нет? Правда, с некоторыми ограничениями. Детерминизм
причинно-следственных связей...
    - Я это уже сегодня слышал, - перебил Крэгг.
    - Знаю, - усмехнулся гость. - Итак, вы готовы?
    - Готов!
    - Отлично! - Он снял со своей руки часы. - Ровно сорок лет?
    Крэгг кивнул.
    - Пожалуйста! - Он перевел стрелки и застегнул ремешок на руке Лина. -
В тот момент, когда вы захотите начать трансформацию, нажмите эту кнопку.
    Крэгг взглянул на циферблат, украшенный непонятными знаками.
    - Что это такое?
    - Не знаю, как вам лучше объяснить, - замялся незнакомец. - Человеку
суеверному я бы сказал, что это - волшебные часы, физику был бы ближе
термин - генератор поля отрицательной вероятности, хотя что это за поле, он
бы так и не понял, но для вас, дорогой доктор Крэгг, ведь все равно. Важно,
что механизм, который у вас сейчас на руке, просто средство перенестись в
прошлое. Надеюсь, вы удовлетворены?
    - Да, - не очень уверенно ответил Крэгг.
    - Раньше, чем я вас покину, - сказал гость, - мне нужно предупредить
вас о трех существенных обстоятельствах: во-первых, при всем моем глубоком
уважении к памятникам литературы, я не могу не отметить ряд грубых
неточностей, допущенных господином Гете. Приобретя с моей помощью
молодость, Фауст никак не мог сохранить жизненный опыт старца, о чем,
впрочем, свидетельствует его нелепое поведение во всей этой истории. В
нашем эксперименте, помолодев на сорок лет, вы лишитесь всяких знаний,
приобретенных за это время. Если вы все же хотите что-то удержать в памяти,
думайте об этом в период трансформации. Во-вторых, вероятно, вы знаете, что
физическое тело не может одновременно находиться в различных местах.
Поэтому приступайте к трансформации в той точке пространства, в которой
находились в это время сорок лет назад. Иначе я не отвечаю за последствия.
Вы меня поняли?
    Крэгг кивнул головой.
    - И наконец, снова о причинно-следственных связях. В старой ситуации вы
можете вести себя иначе, чем в первый раз. Однако, к чему это приведет,
заранее предсказать нельзя. Здесь возможны... э-э-э... различные варианты,
определяемые степенью пространственно-временной локальности все тех же
связей. Впрочем, вы это уже знаете. Засим... - он отвесил низкий поклон. -
Ах, Сатана! Я, кажется, здесь немного наследил своими копытами! Это, знаете
ли, одно из неудобств...
    - Пустяки! - сказал Крэгг.
    - Прошу великодушно извинить. Сейчас я исчезну. Боюсь, что вам придется
после этого проветрить. Сернистое топливо. К сожалению, современная химия
ничего другого для трансформации пока предложить не может. Желаю успеха!
    Крэгг подождал, пока рассеется желтоватое облако дыма, и подошел к
телефону:
    - Таксомоторный парк? Прошу прислать машину. Улица Грено, дом три. Что?
Нет, за город. Мне срочно нужно в Пенфилд.

    - Въезжаем в Пенфилд, - сказал шофер.
    Крэгг открыл глаза.
    Э т о    б ы л    н е    т о т    П е н ф и л д. Ярко освещенные окна
многоэтажных домов мелькали по обе стороны улицы.
    - Вам в гостиницу?
    - Да. Вы хорошо знаете город?
    Шофер удивленно взглянул на него.
    - Еще бы! Мне уже много лет приходится возить сюда лыжников. Из всех
зимних курортов...
    - А вы не помните, тут на горе жил священник. Маленький домик на самой
вершине.
    - Помер, - сказал шофер. - Лет пять как похоронили. Теперь тут другой
священник, живет в городе, возле церкви. Мне и туда случалось возить... По
всяким делам, - добавил он, помолчав.
    - Я хотел бы проехать по городу, - сказал Крэгг.
    - Что ж, это можно, - согласился шофер.
    Крэгг смотрел в окно. Н е т,    э т о    б ы л    р е ш и т е л ь н
о    д р у г о й    П е н ф и л д.
    -А вот - фуникулер, - сказал шофер. - Теперь многие предпочитают
подниматься наверх в фуникулере. Времена меняются, и даже лыжный спорт...
    - Ладно, везите меня в гостиницу, - перебил Крэгг.
    Мимо промелькнуло старинное здание ратуши. Стрелки часов на башне
показывали два часа.
    Крэгг узнал это место. Тут вот, направо, должна быть гостиница.
    - Приехали, - сказал шофер, останавливая машину.
    - Это не та гостиница.
    - Другой здесь нет.
    - Раньше была, - сказал Крэгг, вглядываясь в здание.
    - Была деревянная, а потом на ее месте построили эту.
    - Вы в этом уверены?
    Шофер пожал плечами:
    - Что я, дурачить вас буду?
    - Хорошо, - сказал Крэгг, - можете ехать назад, я тут останусь.
    Он вышел на тротуар.
    - Приятно покататься! - сказал шофер, пряча деньги в карман. - Снег
сейчас превосходный. Если вам нужны лыжи получше, советую...
    - Хватит! - Крэгг со злобой захлопнул дверцу.
    ...В пустом вестибюле за конторкой дремала дежурная.
    - Мне нужен номер во втором этаже с окнами на площадь, - сказал Крэгг.
    - Вы надолго к нам?
    - Не знаю. Может быть... - Крэгг запнулся. - Может быть, на несколько
дней.
    - Покататься на лыжах?
    - Какое это имеет значение? - раздраженно спросил он.
    Дежурная улыбнулась.
    - Решительно никакого. Заполните, пожалуйста, карточку. - Она протянула
ему белый листок, на котором Крэгг написал свою фамилию и адрес.
    - Все?
    - Все. Пойдемте, я покажу вам номер. Где ваши вещи?
    - Пришлют завтра.
    Они поднялись во второй этаж. Дежурная сняла с доски ключ и открыла
дверь.
    - Вот этот.
    Крэгг подошел к окну. З д а н и е   р а т у ш и     в и д н е л о с
ь    ч у т ь    л е в е е,   ч е м    е м у
с л е д о в а л о    б ы.
    - Эта комната мне не подходит. А что рядом?
    - Номер рядом свободен, но там еще не прибрано. Оттуда выехали только
вечером.
    - Это неважно.
    - Да, но сейчас нет горничной.
    - Я сказал, что это не имеет значения!
    - Хорошо, - вздохнула дежурная, - если вы настаиваете, я сейчас
постелю.
    Кажется, это было то, что нужно, но кровать стояла у   д р у г о й   с
т е н ы.
    Крэгг подождал, пока дежурная расстелила простыни.
    - Спасибо! Больше ничего не надо. Я ложусь спать.
    - Спокойной ночи! Вас утром будить?
    - Утром? - Казалось, он не понял вопроса. - Ах, утром! Как хотите, это
уже не существенно.
    Дежурная фыркнула и вышла из комнаты.
    Крэгг отдернул штору, передвинул кровать к противоположной стене и,
погасив свет, начал раздеваться.
    Он долго лежал, глядя на узор обоев, пока блик луны не переместился к
изголовью кровати. Тогда, зажмурив глаза, он нажал кнопку на часах...

    "Если вы хотите удержать что-то в памяти, думайте об этом в период
трансформации".
...Объезжая пень, она резко завернула влево и потеряла равновесие. Когда ей
удалось стать второй лыжей на снег, она вскрикнула, обрыв был всего в
нескольких метрах. Она поняла, что тормозить уже поздно, и упала на левый
бок. Большой пласт снега под ней стал медленно оседать вниз...
    Крэгг проснулся со странным ощущением тяжести в голове. Лучи утреннего
солнца били в глаза, проникая сквозь закрытые веки. Он перевернулся на бок,
пытаясь вспомнить, что произошло вчера.
    Кажется, вчера они с Ингрид до двух часов ночи катались на лыжах при
лунном свете. Потом, в холле, она сказала... Ах, черт! Крэгг вскочил и
торопливо начал натягивать на себя еще не просохший со вчерашнего дня
свитер. Проспать в такой день!
    Сбегая по лестнице, он чуть не сбил с ног поднимавшуюся наверх хозяйку
в накрахмаленном чепце и ослепительно белом переднике.
    - Торопитесь, господин Крэгг! - На ее лице появилось добродушно-хитрое
выражение. - Барышня вас уже давно ждет. Смотрите, как бы...
    Крэгг в два прыжка осилил оставшиеся ступеньки.
    - Ингрид!
    - А мой совет: до обрученья не целуй его! - пропела Ингрид, оправляя
прическу. - Садитесь лучше пить кофе. Признаться, я уже начала думать, что
вы, раскаявшись в своем безрассудстве, умчались в город, покинув обманутую
Маргариту.
...Когда ей удалось стать второй лыжей на снег, она вскрикнула...
    - Не знаю, что со мной случилось, - сказал Крэгг, размешивая сахар. - Я
обычно так рано встаю.
    - Вы нездоровы?
    - Н-н-нет.
    - Сожаление об утерянной свободе?
    - Что вы, Ингрид!
    - Тогда смажьте мои лыжи. Мы поднимемся наверх в фуникулере, а
спустимся...
    - Нет!! - Крэгг опрокинул чашку на скатерть. - Не нужно спускаться на
лыжах!
    - Что с вами, Лин?! - спросила Ингрид, стряхивая кофе с платья. -
Право, вы нездоровы. С каких пор?..
    - Там... - Он закрыл глаза руками.
...Объезжая пень, она резко завернула влево и потеряла равновесие...
    - Там... пни! Я... боюсь, Ингрид! Умоляю вас, пойдем назад по дороге!
Мы можем спуститься в фуникулере.
    Ингрид надула губы.
    - Странно, вчера вы не боялись никаких пней, - сказала она, вставая. -
Даже ночью не боялись. Вообще, вы сегодня странно себя ведете, Еще не
поздно...
    - Ингрид!
    - Перестаньте, Лин! У меня нет никакого желания тащиться три километра
пешком под руку со своим добродетельным и трусливым супругом или стать
всеобщим посмешищем, спускаясь в фуникулере. Я иду переодеваться. В вашем
распоряжении десять минут, чтобы подумать. Если вы все это делаете против
своей воли, то еще есть возможность...
    - Хорошо, - сказал Крэгг, - сейчас смажу ваши лыжи...

    ... - Согласен ли ты взять в жены эту женщину?
...Обрыв был всего в нескольких метрах. Она поняла, что тормозить уже
поздно, и упала на левый бок...
    - Да.
    - А ты согласна взять себе в мужья этого мужчину?
    - Согласна.
    - Распишитесь...
    Церемония окончилась.
    - Ну? - прикрепляя лыжи, Ингрид снизу взглянула на Крэгга. В ее глазах
был вызов. - Вы готовы?
    Крэгг кивнул.
    - Поехали!
    Ингрид взмахнула палками и вырвалась вперед...
    Крэггу казалось, что все это он уже однажды видел во сне: и
синевато-белый снег, и фонтаны пыли, вырывающиеся из-под ног Ингрид на
поворотах, и красный шарф, полощущий на ветру, и яркое солнце, слепящее
глаза.
    Впереди одиноко маячила старая сосна. Ингрид мелькнула рядом с ней. Д а
л ь ш е    в
с н е г у    д о л ж е н    б ы л    т о р ч а т ь    п е н ь.
...Объезжая пень, она резко завернула влево и потеряла равновесие...
    Ингрид вошла в правый поворот. В правый! Крэгг облегченно вздохнул.
    - Не так уж много пней, - крикнула она, резко заворачивая влево. - Все
ваши страхи... - Взглянув на ехавшего сзади Крэгга, она потеряла
равновесие. Правая лыжа взметнулась вверх.
    Крэгг присел и, оттолкнувшись изо всех сил палками, помчался ей
наперерез.
    Они столкнулись в нескольких метрах от обрыва.
    Уже падая в пропасть, он услышал пронзительный крик Ингрид. Дальше весь
мир потонул в нестерпимо яркой вспышке света.


    - Вот ваша газета, доктор Меф, - сказала служанка.
    Эзра Меф допил кофе и надел очки.
    Несколько минут он с брезгливым выражением лица просматривал сообщения
о событиях в Индо-Китае. Затем, пробежав статью о новом методе лечения
ревматизма, взглянул на последнюю страницу. Его внимание привлекла заметка,
напечатанная петитом и обрамленная черной каймой.
В номере гостиницы курорта Пенфилд скончался известный ученый-филолог,
профессор государственного университета Дономаги, доктор Лин Крэгг. Наша
наука потеряла в его лице...
    Меф сложил газету и прошел в спальню.
    - Нет, Мари, - сказал он служанке, - этот пиджак повесьте в шкаф, я
надену черный костюм.
    - С утра? - спросила Мари.
    - Да, у меня сегодня траур. Нужно еще выполнить кое-какие формальности.
    - Кто-нибудь умер?
    - Лин Крэгг.
    - Бедняга! - Мари достала из шкафа костюм. - Он очень плохо выглядел
последние дни. А вы его вчера даже не проводили!
    - Это случилось в Пенфилде, - сказал Меф. - Кажется, он поехал кататься
на лыжах.
    - Господи! В его-то годы! Вероятно, на что-нибудь налетел!
    - Вероятно, если исходить из представлений пространственно-временного
континуума. Ах, Сатана!..
    - Ну, что еще случилось, доктор Меф? - спросила служанка.
    - Опять куда-то задевался рожок для обуви! Вы не представляете, какая
мука - натягивать эти модные ботинки на мои старые копыта!


УТКА В СМЕТАНЕ

    Откровенно говоря, я люблю вкусно поесть. Не вижу причины это скрывать,
потому что ведь от гурмана до обжоры, как принято нынче выражаться,
дистанция огромного размера Просто я считаю что каждое блюдо должно быть
приготовлено наилучшим образом. Возьмем, к примеру, обыкновенный кусок
мяса. Можно его кинуть в кастрюлю и сварить, можно перемолоть на котлеты, а
можно, потушив в вине с грибами и пряностями, создать произведение
кулинарного искусства.
    К сожалению, в наше время люди начали забывать, что еда - это прежде
всего удовольствие. Увы, канули в Лету придорожные кабачки, где голодного
путника ждала у пылающего очага утка, поджаренная на вертеле. Кстати, об
утках: уверяю вас, что обычная газовая плита дает возможность приготовить
утку ничуть не хуже, чем это делалось нашими предками. Просто нужно перед
тем, как поставить ее в сильно нагретую духовку, обмазать всю тушку толстым
слоем сметаны. Если вы при этом проявите достаточно внимания и не дадите
утке перестоять, ваши труды будут вознаграждены восхитительной румяной
корочкой, тающей во рту.
    Многие считают, что утку нужно жарить с яблоками. Глупости! Наилучший
гарнир - моченая брусника. Не забудьте положить внутрь утки, так сказать в
ее недра, несколько зернышек душистого перца, немного укропа и лавровый
лист. Это придает блюду ни с чем не сравнимый аромат.
Был воскресный день, и я только посадил утку в духовку, как раздался звонок
в передней.
    - Это, наверное, почта, - сказала жена - Пойди открой.
    У меня очень обширная корреспонденция. Не буду скромничать. Как
писатель-фантаст, я пользуюсь большой известностью. После выхода книги меня
буквально засыпают письмами. Пишут обычно всякую галиматью, но я бережно
храню все эти листки, чаще всего нацарапанные корявым почерком со
множеством ошибок, храню потому, что ведь это, что ни говори, часть моей
славы. Когда ко мне приходят гости, особенно собратья по перу, я люблю
достать папки с письмами и похвастать ими.
    К сожалению, дело не всегда ограничивается посланиями. Мне часто звонят
по телефону. У меня уже выработалась особая система уклоняться от просьб
"уделить несколько минут для очень важного разговора". Все это или
графоманы, или восторженные юнцы, принимающие всерьез то, что я пишу. Хуже,
когда они являются без предварительного звонка. Тут, хочешь не хочешь,
приходится тратить на них время. Иногда мне даже всучивают рукописи,
которые я, признаться, никогда не читаю. Держу некоторое время у себя, а
потом отвечаю по почте, что, дескать, замысел не лишен интереса, но нужно
больше обращать внимания на язык и тщательнее работать над сюжетом. Как-то
все-таки приходится заботиться о своей популярности.
    Итак, я пошел открыть дверь.
    Это был не почтальон. Переминавшийся с ноги на ногу человек мало
походил на моих обычных посетителей. На вид ему было лет сорок пять. Под
глубоко запавшими глазами красовались набрякшие мешки, какие бывают у
хронических алкоголиков. Длинный, немного свернутый на сторону нос и
оттопыренные уши тоже не придавали особой привлекательности своему
владельцу. Хотя на улице шел снег, он был без пальто и шапки. Снежинки
таяли на его голове с наголо остриженными волосами. Облачен он был в
дешевый, видно только что купленный, костюм, слишком широкий в плечах.
Рукава же были настолько коротки, что из них сантиметров на десять торчали
руки в черной сатиновой рубашке. Шею он обвязал клетчатым шарфом, концы
которого болтались на груди.
    В людях я разбираюсь хорошо. Не дожидаясь горькой исповеди о
перипетиях, приведших его к положению просителя, я достал из кошелька 40
копеек и протянул ему.
    Посетитель нетерпеливым жестом отмахнулся от денег и бесцеремонно
переступил порог.
    - Вы ошибаетесь. - К моему удивлению, он навал меня по имени и
отчеству. - Я к вам по делу, и притом весьма срочному. Прошу уделить мне
несколько минут.
    Он взглянул на свои ноги, обутые в огромные рабочие ботинки, такие же
новые, как и его костюм, потоптался нерешительно на месте и вдруг
направился в комнаты.
    Обескураженный, я последовал за ним.
    - Ну-с? - Мы сидели в кабинете, я за столом, он - в кресле напротив.  -
Чем же я обязан вашему визиту?
    Я постарался задать этот вопрос ледяным тоном, тем самым, который уже
не раз отпугивал непрошеных посетителей.
    - Сейчас. - Он провел ладонью по мокрой голове и вытер руку о пиджак. -
Сейчас я вам все объясню, но только разговор должен остаться между нами.
    С меня этого было достаточно. Мне совершенно не хотелось выслушивать
признания о загубленной жизни. Вот сейчас он скажет: "Дело в том, что я
вернулся..."
    - Дело в том, - сказал посетитель, - дело в том... - он запнулся и
сморщил лицо, как будто проглотил что-то очень невкусное, - дело в том, что
я прибыл с другой планеты.
    Это было так примитивно, что я рассмеялся. Моему перу принадлежат
десятка два подобных рассказов, и у меня выработался полный иммунитет ко
всякой фантастической ерунде. Вместе с тем, мой опыт в таких делах давал
мне возможность быстро и, я бы сказал, элегантно разоблачить любого
проходимца. Что ж, это было даже занятно.
    - С другой планеты? - В моем голосе не было и следов удивления. - С
какой же именно?
    Он пожал плечами.
    - Как вам сказать? Ведь ее название ничего вам не даст, оно на Земле
неизвестно.
    - Неважно! - Я снял с полки энциклопедический словарь и отыскал карту
звездного неба. - Покажите мне хотя бы место, где она находится, эта ваша
планета.
    Он близоруко прищурился и, поводив пальцем по карте, ткнул в одно из
звездных скоплений.
    - Вот тут. С Земли она должна была бы наблюдаться в этом созвездии.
Однако ни в один из телескопов вы ее увидеть не сможете. Ни ее, ни звезду,
вокруг которой она обращается.
    - Почему же?
    - Это не имеет значения. - Он опять поморщился. - Слишком долго
объяснять.
    - На каком же расстоянии она находится от Земли?
    - На каком расстоянии? - растерянно переспросил он. - На каком
расстоянии? Это... смотря как считать...
    - А как вы привыкли считать звездные расстояния? Может быть, в
километрах? - Я вложил в этот вопрос столько иронии, что лишь болван не мог
ее почувствовать.
    - В километрах? Право, не знаю... Нет, в километрах нельзя.
    - Почему?
    - Не получается. Километры, ведь они...
    - Разные? - насмешливо переспросил я.
    - Вот-вот, - радостно заулыбался он, - именно разные.
    - Тогда, может быть, в парсеках или в световых годах?
    - Пожалуй, можно в световых годах. Что-то около... двух тысяч лет.
    - Около?
    - Да, около. Я, признаться, никогда точно не интересовался.
    Тут я ему нанес новый удар:
    - Сколько же времени вам пришлось сюда лететь?
    - Я не знаю. - Он как-то беспомощно огляделся вокруг. - Право, не
знаю... Ведь те понятия о времени и пространстве...
    Видно было, что он запутался. Еще два вопроса, и я его загоню в угол.
    - Когда вы прилетели?
    - Двадцать лет назад.
    - Что?!
    Только идиот мог отвечать подобным образом. Он даже не пытался придать
своим ответам хоть какую-то видимость правдоподобия. Сумасшедший? Но тогда,
чтобы поскорее его спровадить, нужно менять тактику. Говорят, что
сумасшедшие обладают редким упрямством. С ними нужно во всем соглашаться,
иначе дело может принять совсем скверный оборот.
    - Где же вы были все это время? - спросил я участливым тоном.
    - Там. - Он ткнул пальцем по направлению потолка. - На орбите.
Неопознанные летающие объекты. Слышали?
    - Слыхал. Значит, вы были на этом, как его, летающем блюдце?
    Он утвердительно кивнул головой.
    - Чем же вы там занимались все двадцать лет?
    - Чем занимался?! - Он неожиданно пришел в бешенство. - Идиотский
вопрос! Чем занимался?! Всем занимался! Расшифровывал ваши передачи по
эфиру, наблюдал, держал связь с Комитетом. Попробовали бы вы, вот так,
двадцать лет на орбите! Двадцать лет питаться одной синтетикой! Чем
занимался?!! Это вам не за столом сидеть, рассказики пописывать.
    Я взглянул на часы. Пора было полить утку вытопившимся жиром, иначе
корочка пересохнет. Однако оставлять такого субъекта одного в кабинете мне
очень не хотелось. О, злополучная писательская доля! Чего только не
приходится терпеть.
    - Действительно, это должно быть очень тяжело, - примирительно cказал
я. - Двадцать лет не слезать с блюдца, не каждый выдержит. Видеть под собой
землю и не иметь возможности побывать там, с ума сойти можно.
    - Бывал я на земле, - мрачно произнес он. - Бывал, но не надолго. Часа
по четыре. Больше в библиотеки ходил, знакомился с книгами. Вот и к вам
пришел оттого, что прочитал ваш роман.
    Час от часу не легче! Гибрид сумасшедшего с почитателем.
    - Так вот, - продолжал он, - пришел я к вам, потому что вы пишете о
внеземных контактах.
    - Ну и что же?
    - А то, что я заболел. Психика не выдерживает больше на орбите.
Понятно? Через месяц у меня сеанс связи с Комитетом, я сообщу им свое
решение насчет Земли, а пока придется мне пожить у вас, привести себя
немного в порядок, накопить жизненной силы для сеанса, а то ничего из этого
не получится.
    - Из чего не получится? - Я чувствовал, что еще немного, и я
окончательно потеряю терпение. Пусть он сумасшедший, но я тоже имею нервы.
- Простите, я не понял, что именно не получится.
    - Сеанс связи не получится. Жизненных сил не хватит, а по радио очень
долго. Сами понимаете, две тысячи световых лет.
    - Ну и что?
    - А то, что останетесь без помощи еще на неопределенное время.
    - В чем же вы собираетесь нам помогать? - Я задавал вопросы уже
совершенно машинально. В мыслях у меня была только утка, которую нужно было
вынуть из духовки. - В какой же помощи мы, по-вашему, нуждаемся?
    Он пренебрежительно ухмыльнулся.
    - Во всех областях. Разве ваши знания можно сравнить с нашими? Вы
можете получить все: долголетие, управление силой тяжести, раскрытие тайн
биологического синтеза, преодоление времени и пространства. Неужели этого
мало за то, что я месяц посплю у вас тут на диване? Нам нужны такие люди,
как вы, любознательные, одаренные фантазией. Поверьте, что для вас этот
месяц тоже не пропадет даром. На свою ответственность, еще до получения
санкции Комитета, я начну вводить вас в курс высших наук, вы станете первым
просветителем новой эпохи, ведь наши методы обучения...
    - Хватит! - Я встал и подошел к нему вплотную. - Вы попали не по
адресу. Для этого есть Академия наук, обратитесь туда, и поймите же
наконец, что я больше не могу тратить на вас свое время.
    - Академия наук? - Он тоже встал. - Я ведь не могу туда обратиться без
ведома Комитета. Может быть, через месяц, когда...
    - Делайте, что хотите, а я вам ничем помочь не могу.
    - И пожить не дадите?
    - Не дам. Мой дом не гостиница. Хотите отдохнуть - снимите себе номер и
отдыхайте, сколько влезет, а меня, прошу покорно, оставьте в покое!
    Он скривил рот и задергал плечом. Похоже было на то, что сейчас меня
угостят прелестным зрелищем искусно симулированного припадка.
    Я принципиальный противник всякой благотворительности, превышающей
сумму в один рубль, но тут был готов на что угодно, лишь бы отделаться от
этого психопата.
    - Вот, - сказал я, достав из стола деньги, - купите себе шапку и
пообедайте.
    Он молча сунул в карман десятирублевую бумажку и пошел к выходу,
добившись, по-видимому, того, чего хотел.
    Я запер за ним дверь с тем смутным чувством недовольства собой, какое
испытывает каждый из нас, когда кто-нибудь его одурачит.
    Впрочем, дурное настроение вмиг развеялось, как только я вошел в кухню.
Все оказалось в порядке. Покрытая аппетитнейшей розовой корочкой, утка уже
красовалась на столе рядом с запотевшим хрустальным графинчиком.
    - Кто это у тебя был? - спросила жена, подавая бруснику.
    - Какой-то сумасшедший, да и аферист к тому же.
    Наполнив рюмку, я взглянул в окно. Снег валил вовсю, крупными хлопьями.
Мой посетитель все еще болтался во дворе. Он ежился от холода и как-то
по-птичьи вертел головой. Потом он поднял руки, медленно взмыл вверх,
повисел несколько секунд неподвижно, а затем, стремительно набирая
скорость, скрылся в облаках.
    - Удивительное нахальство! - сказала жена. Не дадут человеку
творческого труда отдохнуть даже в воскресенье.


ВЗАИМОПОНИМАНИЕ ВОЗМОЖНО

    - Это - больной Вахромеев, профессор. Я вам уже докладывал. - Врач
положил на стол историю болезни.
    Профессор походил на эффелевского бога Саваофа. У него была лохматая
седая борода и простодушный взгляд, свойственный только карманным воришкам
и очень опытным психиатрам. Этот взгляд с профессиональной точностью
отметил и асимметрию лица больного, и то, как, закрывая дверь, он посмотрел
себе под ноги, и неуверенную походку.
    - Разденьтесь!
    Больной скинул халат и торопливо стянул рубаху.
    Профессор вел осмотр быстро и элегантно, как будто играл в давно
знакомую и очень увлекательную игру. Дважды он удовлетворенно хмыкнул.
Патологические рефлексы. Классический случай, прямо хоть сейчас - на
демонстрацию студентам.
    - Так... Одевайтесь!
    Несколько минут он листал историю болезни.
    - Так что вас беспокоит?
    Больной усмехнулся.
    - Этот вопрос я должен бы задать вам.
    - В каком смысле?
    - Ведь вы меня держите в сумасшедшем доме, а не я вас.
    - Ловко! - захохотал профессор.-Ловко вы меня поддели! Я вижу, вам
пальца в рот не клади! Однако... - Он снова стал серьезным и взглянул на
первую страницу истории болезни. - Однако, Дмитрий Степанович, во-первых,
здесь не сумасшедший дом, а клиника неврозов, а во-вторых, скажите, вам
когда-нибудь приходилось видеть сумасшедшего?
    Вахромеев задумался.
    - Ну как? - спросил профессор, отметив про себя, что больной погрузился
в воспоминания, видимо забыв об окружающей обстановке. - Приходилось?
    - Приходилось.
    - Находите ли вы какое-нибудь сходство между вашим поведением и
поведением того сумасшедшего?
    - Нет.
    - Вот видите. Даже вам, человеку неискушенному, ясна разница. Так
неужели вы думаете, что я, врач с пятидесятилетним стажем, не способен
отличить нормального человека от сумасшедшего?
    - Не знаю. Во всяком случае, я здесь. Тогда объясните, зачем меня сюда
привезли.
    - Вот это другой вопрос! Попробуем сообща найти на него ответ.
    Профессор вытащил из кармана серебряный портсигар с монограммой.
Почувствовав запах табачного дыма, Вахромеев сглотнул слюну.
    - Пожалуйста, курите! - Профессор протянул ему портсигар и щелкнул
зажигалкой. - Итак... почему вы находитесь тут на излечении? Прежде всего
потому, что у вас налицо признаки функционального расстройства центральной
нервной системы. С сумасшествием это имеет так же мало общего, как понос с
раком желудка. Ваше заболевание излечивается полностью. Пройдете курс
лечения, и мы с вами распрощаемся навсегда.
    Вахромеев посмотрел под стол.
    - Вы что-нибудь потеряли? - спросил профессор, многозначительно
взглянув на врача.
    - Нет... Сколько времени продлится лечение?
    - Это во многом зависит от вас. В таких случаях очень важно полное
взаимопонимание между лечащим врачом и пациентом. Мы поможем вам, а вы
поможете нам. Согласны?
    - Согласен, - вздохнул Вахромеев. - Что же от меня требуется?
    - Прежде всего расскажите об этой крысе.
    - Что рассказывать?
    - Какая она, большая или маленькая?
    - Подкрысок.
    Профессор удивленно поднял брови:
    - Что значит "подкрысок"?
    - Подкрысок - это подкрысок, - раздраженно сказал Вахромеев. - Бывает
подлещик, бывает подсвинок, а это подкрысок.
    - Значит, подросток?
    - Подросток - у людей, у крыс - подкрысок.
    - Хорошо. Серая или белая?
    - Черная.
    - Вот такая? - Профессор нарисовал на листе бумаги очень похожий силуэт
крысы.
    - Такая.
    - Ясно. Как часто она к вам приходила?
    - Не она, а он.
    - Откуда вы это знаете?
    - Он мне сам сказал.
    - Гм... Ну, допустим. Так как часто он к вам приходил?
    - Сначала редко. Он боялся. Если была приотворена дверь, смотрел с
порога, в комнату не заходил. Потом я начал, уходя на работу, оставлять ему
еду в блюдечке. Что-нибудь вкусненькое. Вот он и привык ко мне.
    - Отлично! Что же дальше?
    - Однажды вечером он пришел и взобрался ко мне на плечо.
    - Правое или левое?
    - Какое это имеет значение?!
    - Просто так, любопытствую.
    - Левое.
    - И тогда вы начали с ним разговаривать?
    - Нет. Недели две он приходил и сидел просто так. Ну, а потом...
    - Что же было потом?
    - Заговорил.
    - На каком же языке он заговорил?
    - Ни на каком. Просто я начал его понимать.
    - Телепатически?
    - Может быть, и телепатически.
    - А он тоже понимал ваши мысли?
    - Понимал.
    Врач хотел было что-то сказать, но профессор жестом его остановил.
    - Скажите, Дмитрий Степанович, - спросил он, - а у вас раньше не было
таких ощущений? Ну, скажем, едете вы в трамвае, и вдруг вам начинает
казаться, что кто-то читает ваши мысли. Какой-то незнакомый вам человек.
    - Нет... Просто я... сам... иногда... Впрочем, ерунда! Не было такого!
    - Значит, только с этой... с этим подкрыском?
    - Да.
    - О чем же вы разговаривали?
    - Этого я вам сказать не могу.
    - Почему?
    - Не поверите.
    Профессор взял в руки узкую ладонь Вахромеева и пристально посмотрел
ему в глаза. При этом его взгляд сразу утратил былое простодушие.
    - Дмитрий Степанович, - сказал он тихо и раздельно, - мы с вами уже
говорили, что лечение возможно только при полном взаимопонимании и доверии
между нами. Ну, рассказывайте!
    Вахромеев как-то обмяк.
    - Хорошо! - забормотал он. - Я расскажу, все расскажу, только вы никому
не говорите, а то...
    - Так чго вам говорил подкрысок?
    - Он говорил, что в общем... ну, словом, их род гораздо древнее нашего.
Что они уже давно пытаются добиться, чтобы люди их оставили в покое, что
никакого вреда они никому не причиняют, что люди ведут себя по отношению к
ним просто мерзко, что сейчас им уже совсем житья не стало, что они могут
многому нас научить, а мы этого не понимаем и... все такое.
    - Спасибо!
    Профессор откинулся в кресле и закрыл глаза. Некоторое время он сидел
так, что-то обдумывая. Затем, видимо приняв решение, поднял глаза на
Вахромеева.
    - Ну что ж, Дмитрий Степанович, попробуем во всем этом разобраться.
Во-первых, этот ваш подкрысок. Известно ли вам, что при некоторых
заболеваниях, в частности при белой горячке, люди видят чертей? Известно?
    Вахромеев кивнул.
    - Почему же именно чертей? - продолжал профессор. - Да потому, что в
глазу есть клетки, имеющие очень сходную форму. В нормальном состоянии
человек их не видит, а вот при белой горячке, вследствие расстройства
зрения, появляется такая иллюзия. - Профессор нарисовал рядом с силуэтом
крысы хвостатого чертика. - Не правда ли, похоже?
    - Да.
    - Кстати, а вы, Дмитрий Степанович, никогда не приносили чрезмерных
жертв Бахусу?
    - Кому?
    - Бахусу. Ну, словом, не злоупотребляли алкоголем?
    - Нет, я непьющий.
    - Тем лучше. Просто мне хотелось объяснить вам, почему подобные
галлюцинации всегда связаны с чертями или крысами.
    Вахромеев неприязненно взглянул на профессора.
    - Это не галлюцинации, - сказал он, вновь опуская глаза. - Настоящий
живой подкрысок.
    - Допустим, - согласился  профессор. - В конце концов, приручить
крысенка не так уж трудно. Мне хочется вместе с вами выяснить другое
обстоятельство. Вы по профессии?..
    - Инженер-электрик.
    - Великолепно! Значит, культурный человек. Это значительно облегчает
мою задачу. Давайте немного порассуждаем. Вот вы говорили о телепатическом
общении с этим крысенком.
    - Подкрыском.
    - Подкрыском, - кивнул профессор, - именно подкрыском. Я, знаете ли, не
из тех, кто отвергает любую идею, только потому, что она не укладывается в
существующие концепции. К сожалению, мы еще очень многого не знаем,
особенно там, где речь идет о человеческом мозге. В том числе и
телепатические явления остаются пока загадкой. Не думайте, что в этой
области подвизаются только шарлатаны. Даже сам Бехтерев отдал много
времени, чтобы разобраться во всем этом. К сожалению, до сих пор ни один из
научно поставленных опытов не подтвердил наличие телепатической связи.
    - Да, но...
    - Я предвижу все ваши возражения! - перебил профессор. - Я сам их часто
высказываю в споре с теми, кто не проявляет достаточной научной
объективности в подходе к этому вопросу. Обычно я привожу такой пример:
если бы Исааку Ньютону сказали, что есть возможность видеть людей,
находящихся на Луне, и даже разговаривать с ними, он бы наверняка привел
неопровержимые доказательства того, что это невозможно. Он просто ничего не
знал об электромагнитных волнах. Не допускаем ли мы точно такую же ошибку,
когда отождествляем биосвязь на расстоянии с электромагнитными колебаниями?
Может быть, существует иной, еще неизвестный нам вид носителя этой связи?
Тем более что у насекомых что-то подобное наблюдается. Не правда ли?
    - Конечно! - убежденно сказал Вахромеев.
    Профессор улыбнулся.
    - Вот видите, Дмитрий Степанович, я не догматик. Наука догматизма не
терпит. Однако она также не терпит игнорирования уже твердо установленных
фактов, которые лежат в самой ее основе. Давайте посмотрим, что это за
факты. Природа снабдила все живые существа органами чувств. Совокупность
этих органов называется первой сигнальной системой. Только человек в
процессе эволюции обрел речь. Именно это приобретение, именуемое второй
сигнальной системой, поставило его над животным миром и дало возможность
пользоваться абстрактными и обобщенными понятиями. Согласны?
    - Согласен.
    - Хорошо! Теперь предположим, что телепатическое общение все же
возможно. Спрашивается, что это: свойство, утраченное человеком в процессе
эволюции, или, наоборот, приобретенное? Второе предположение мы вынуждены
отвергнуть, так как, во-первых, человек, по данным антропологии, не менялся
со времен кроманьонца, а во-вторых, именно наличие второй сигнальной
системы делает биосвязь на расстоянии ненужной. Вы меня поняли?
    - Понял.
    - Теперь выводы делайте сами. Если и признать возможность телепатии, то
она может осуществляться только на базе первой сигнальной системы. Всякую
возможность телепатического разговора следует исключить даже в общении
между людьми. Что же касается ваших воображаемых разговоров с...
подкрыском, то это вообще абсурд, потому что животные, как мы уже говорили,
не обладают второй сигнальной системой.
    - Но я же с ним говорил! - упрямо сказал Вахромеев.
    - Это плод расстроенного воображения, результат болезненного состояния.
Чем скорее вы это поймете, тем успешнее пойдет лечение. А сейчас, - он
похлопал больного по плечу, - отдохните и подумайте обо всем в спокойной
обстановке. До свидания!


    Черный подкрысок закончил сообщение и сейчас вместе с пятью членами
Совета почтительно прислушивался к мыслям исполинской белой крысы:
"Трудно переоценить значение этих опытов. Впервые удалось осуществить связь
с двуногими. Может быть, это начало новой эры. Кто бы мог предположить, что
взаимопонимание возможно? Теперь все сомнения отпали. Необходимо закрепить
достигнутые результаты.
"Но они держат его в заключении, - подумал подкрысок. - Осуществлять  связь
становится все труднее. За ним наблюдают круглые сутки".
    Белая крыса пошевелила усами:
"В таком деле нужны ловкость и изворотливость. Или, может быть, ты считаешь
себя непригодным для этой цели?"
    Подкрысок почтительно склонил голову:
"Нет, что вы?! Я приложу все силы!"
"Тогда желаю успеха!"
    - Так что будем делать? - спросил врач. - Ко мне обратилась его дальняя
родственница. Она согласна взять его под расписку.
    Профессор поморщился.
    - Об этом говорить преждевременно. Такое течение шизофрении иногда дает
острые и нежелательные вспышки. Пока продолжим химиотерапию. Если она не
даст желаемых результатов, придется прибегнуть к электрошоку.




ПОВЕСТЬ БЕЗ ГЕРОЯ


Пролог

    Шедшие с утра дождь к вечеру превратился в тяжелые хлопья снега,
которые таяли на лету. Резкие порывы ветра сгоняли с окон крупные капли,
оставлявшие подтеки на стекле.
    Громоздкие кресла в холщовых чехлах, покрытый плюшевой скатертью с
кистями круглый стол, оранжевый паркет, две кадки с фикусами - весь этот
нехитрый уют больничной гостиной казался еще более грустным в хмуром
сумеречном свете.
    Старшая сестра в накрахмаленном белом халате осторожно приоткрыла
дверь, но, увидев дремавшего в кресле Дирантовича, остановилась на пороге.
    Академик сидел в неудобной позе, откинув голову на жесткую спинку,
посапывая во сне. Он был все еще очень красив, несмотря на свои шестьдесят
пять лет. Крупные, может быть, несколько излишне правильные черты лица,
седые, коротко, по-мальчишески остриженные волосы и небрежная элегантность
делали его похожим скорее на преуспевающего актера, чем на ученого.
    Представитель Комитета Фетюков захлопнул книжку в цветастой
лакированной обложке и обратился к сестре:
    - Какие новости?
    - Не знаю. Оттуда еще никто не выходил.
    Фетюков поморщился.
    - Зажгите свет!
    Сестра нерешительно взглянула на Дирантовича, щелкнула выключателем и
вышла. Дирантович открыл глаза.
    - Который час? - спросил он.
    - Без четверти шесть, - ответил Фетюков.
    Сидевший у стола Смарыга закончил запись в клеенчатой тетради и поднял
голову.
    - Пора решать!
    Никто не ответил. Смарыга пожал плечами и снова уткнулся в свои записи.
    Появилась сестра с подносом, на котором стоял видавший виды алюминиевый
чайник, банка растворимого кофе, три фарфоровые кружки, стакан с сахарным
песком и пачка печенья.
    - Может, кофейку выпьете?
    - С удовольствием! - Дирантович пересел к столу.
    Фетюков взял банку с кофе, поглядел на этикетку и с брезгливой миной
поставил на место.
    - Где у вас городской телефон? - спросил он сестру.
    - В ординаторской. Я могу вас проводить.
    - Не надо, разыщу сам. Пойду, доложу шефу.
    - Чего там докладывать? - сказал Дирантович. - Докладывать-то нечего.
    - Вот и доложу, что нечего докладывать.
    Смарыга снова оторвался от тетради и оглядел Фетюкова, начиная от
светло-желтых ботинок на неснашиваемой подошве, немнущихся брюк из дорогой
импортной ткани, долгополого пиджака, застегнутого только на верхнюю
пуговицу, и кончая розовым упитанным лицом с маленькими глазками,
прикрытыми очками в золоченой оправе.
    - Пусть докладывает. На этот счет у них строгая дисциплина, - добавил
он с иронической усмешкой.
    Фетюков, видимо, хотел ответить что-то очень язвительное, но передумал
и, расправив плечи, вышел.
    - Чинуша! - сказал Смарыга. - С детства ненавижу вот таких
пай-мальчиков. Приставлен к науке, а сам ни уха ни рыла ни в чем не
смыслит.
    - Бросьте! - устало сказал Дирантович. - Какое это имеет значение? Не
он, так другой.  Этот, по крайней мере, хоть исполнителен.
    -  Еще бы! Для него вы -  величина недосягаемая, академик и все прочее,
а вот с нашим братом  и похамить можно.
    - Вам покрепче? - спросила сестра.
    - Две ложки.
    - Мне тоже, - сказал Смарыга.
    - Вот, пожалуйста! Сахару положите, сколько нужно. Кушайте на здоровье!
    - Спасибо! - Дирантович с удовольствием отхлебнул из фарфоровой кружки
и взял оставленную Фетюковым книгу. - Агата Кристи! Однако наш пай-мальчик
читает по-английски, а вы говорите: ни уха ни рыла.
    - У них у всех страсть к импортному. Будь хоть что-нибудь путное, а то
второсортные детективчики.
    - Ну не скажите! Агата - мастер этого жанра. Неужели не нравится?
    - Признаться, равнодушен.
    - Зря! Ведь работа ученого - это тоже своего рода детектив и умение
распутывать клубок загадок...
    - Так что ж, по-вашему, - детективы следует в университетские программы
вводить?
    - Зачем вводить? И так все читают.
    Вернулся Фетюков.
    - Звонил из Лондона председатель Королевского научного общества.
Спрашивал, не могут ли чем-нибудь помочь.
    - Вот и отлично! - обрадовался Дирантович. - Может быть, лекарство
какое-нибудь, или консультанта. Нужно немедленно выяснить.
    - Не знаю... - Фетюков замялся. - Такие вопросы непросто решаются.
    - Что значит "непросто"? Умирает этакий ученый, а вы... Погодите, я
сам...
    Дирантович встал и грузными шагами направился к двери с надписью "Вход
воспрещен".
    - Туда нельзя, - сказала сестра. - Подождите, я вызову дежурного врача.
    - Порядочки! - сказал Дирантович и снова сел в кресло.
    Через несколько минут заветная дверь отворилась, и в сопровождении
сестры вышел врач.
    - Ну, что там? - спросил Дирантович.
    Врач отогнул полу халата, достал из кармана брюк смятую пачку сигарет и
закурил. Фетюков отошел к окну и открыл фрамугу.
    - Закройте! - сказал Дирантович. - Дует.
    - Тут все-таки больница, а не... - пробормотал Фетюков, но фрамугу
захлопнул.
    - Я вас слушаю, - сказал Дирантович.
    Врач несколько раз подряд жадно затянулся, смочил слюной палец, загасил
сигарету и сунул ее обратно в пачку.
    - Ничего утешительного сообщить вам не могу. Нам удается поддержать
работу сердца и дыхание, но боюсь, что в клетках мозга уже произошли
необратимые изменения, которые...
    - Англичане предлагают помощь. Что им ответить?
    - Что они уже ничем помочь не могут.
    - Но он же еще жив?
    - Формально - да.
    - А по существу?
    - По существу - нет.
    - Простите, - вмешался Фетюков, - что это еще за диалектика?!
Формально-да, по существу-нет. Я настаиваю на немедленном консилиуме с
привлечением наиболее авторитетных специалистов.
    - Консилиум уже был. Сегодня ночью. Мы боремся за человеческую жизнь и
делаем это до последней возможности.
    - Значит, вы считаете, что эти возможности исчерпаны? - спросил
Смарыга.
    - Да. В таких случаях мы выключаем аппаратуру, но тут особая ситуация.
Меня предупредили о готовящемся эксперименте, и нужно выяснить... Насколько
я понимаю, вам необходимы живые ткани?
    - Желательно, - ответил Смарыга. - Если Комиссия наконец решит... - Он
вопросительно взглянул на Дирантовича.
    - Обождите! - нахмурился Фетюков. - Вы что ж, на живом человеке
собираетесь опыты проводить? Имейте в виду, Комитет никогда такого
разрешения не даст.
    - Послушайте, товарищ Фетюков, - голос Смарыги прерывался от плохо
сдерживаемой ярости, - я понимаю, что ни по своим знаниям, ни по служебному
положению,  вы не можете вникать в суть научных проблем. Однако вы могли бы
взять на себя труд хотя бы ознакомиться с моей докладной запиской,
составленной в достаточно популярной форме. Тогда бы вы не задавали такие
вопросы. Никто проводить на нем опыты не собирается. Мне достаточно
обычного мазка со слизистой оболочки.
    - Успокойтесь, Никанор Павлович, - примирительно сказал Дирантович. - В
конце концов, вы тут единственный специалист в своей области, и каждый член
Комиссии, прежде чем принять решение, вправе задавать вам любые вопросы.
Тем более, - он взглянул на врача, - тем более, что здесь находится
представитель больницы, без помощи которой, насколько я понимаю, вы
обойтись не можете. Ведь так?
    Смарыга кивнул головой.
    - Вот и просветите нас. Забудьте на время о наших полномочиях и
рассматривайте нас в данный момент, как своих учеников. А всякие там
докладные записки и прочее - это, так сказать, проформа.
    - Хорошо! Последнее время я только и занимаюсь просветительской
работой. Так вот, - демонстративно обратился он к Фетюкову, - известно ли
вам, что в каждой клетке вашего тела находится по сорок шесть хромосом?
    - Известно, - ответил тот. - Это каждому теперь известно. Гены.
    - Не генов, а хромосом. Генов неизмеримо больше. Это уже гораздо более
тонкая структура. Половину своих хромосом вы унаследовали от матери, а
половину - от отца. Вот в этих сорока шести хромосомах и заключена суть
того, что именуется представителем Комитете по науке Юрием Петровичем
Фетюковым. Не правда ли, занятно?
    Фетюков не ответил.
    - Вот так! Однако, к сожалению, все мы бренны, даже работники
Комитетов.
    - Кстати, профессора тоже, - ответил Фетюков.
    - Золотые слова! Таков неумолимый закон природы. Ей все равно. Прожил
положенное число лет, и хватит, освобождай место другим. Теперь
предположим, что упомянутый Юрий Петрович решил передать свои выдающиеся
качества потомству. Казалось бы, чего проще?
    У Фетюкова покраснела даже шея, стянутая ослепительным воротничком. Он
привстал, держась за подлокотник, отчего под натянувшимися рукавами
обозначились отлично сформированные мышцы. При этом он весь как-то стад
похож на рассерженного кота, которого неожиданно дернули за ус.
    - Арсений Николаевич! Прошу вас оградить меня от шутовских выходок
профессора Смарыги. В противном случае...
    - Да бросьте вы препираться! - сказал Дирантович. - Так мы никогда ни
до чего не договоримся. А вас, Никанор Павлович, прошу вашу лекцию
проводить, так сказать, на э... более строгом уровне.
    - Не могу. Вот, говорят, когда-то академик Крылов просил денег на
проведение каких-то опытов. Некий чин из Морского ведомства
поинтересовался, почему эти опыты должны так много стоить, на что Крылов
ответил: "Если бы ваше превосходительство было бы профессором Жуковским, я
бы написал два интеграла, и этого было бы достаточно. Но, чтобы убедить
ваше превосходительство, требуется потратить массу денег."
    -  Очень остроумно! -  огрызнулся Фетюков. -  Жаль только, что вы не
академик Крылов.
    -  Жаль, - согласился Смарыга. -  Заодно, к вашему сведению: Крылов
тогда был только профессором. Однако Арсений Николаевич прав: не будем
попусту терять время.  Итак, некто, будем называть его мистер Зет, стал
счастливым отцом. Вот тут-то и вступают в действие коварные законы
генетики. Оказывается, только половина изумительных свойств папаши
воспроизведена в новом члене общества. Остальную половину он получает в
наследство от мамочки, так как в половых клетках каждого из родителей
содержится всего по двадцать три хромосомы. В результате, часть
способностей, даже таких существенных, как умение шикарно подавать на
подпись бумаги, может погибнуть втуне для грядущих поколений.
    - Никанор Павлович! - Дирантович рассерженно хлопнул ладонью по столу.
- Ведь я вас просил!
    - Хорошо, не буду! Просто мне хотелось обратить ваше внимание на то,
что природа сама себя защищает от повторения пройденного, во всяком случае
там, где речь идет о биологических видах, как-то прогрессирующих. Теперь
перейдем к самому главному. Семен Ильич Пральников - гениальный ученый. Его
работы расцениваются многими, как переворот в современном естествознании.
Не так ли?
   - Несомненно! - подтвердил Дирантович.
    - Однако, насколько мне известно, работы эти еще очень далеки от своего
завершения. Более того, некоторыми выдающимися физиками теория Пральникова
вообще оспаривается. Если я ошибаюсь, поправьте меня.
    - Да, это так. Пока нет экспериментальных данных...
    - Понимаю. Теперь скажите, найдется ли сегодня ученый, который после
смерти Пральникова примет от него эстафету?
    Дирантович развел руками.
    - Вы задаете странный вопрос. В науке никогда ничего не пропадает. Рано
или поздно найдется человек, который, учтя работы Пральникова...
    - Это все не то! Есть ли у вас уверенность, что, хотя бы в следующем
поколении, появится человек, в точности обладающий складом ума Пральникова,
его парадоксальным взглядом на мир, его сокрушительной иронией, наконец,
его несносным характером. Короче - абсолютная копия Семена Ильича.
    - Такой уверенности нет Вы же сами сказали, что природа защищает себя
от повторения пройденного.
    - Природа слепа. Она действует методом проб и ошибок. А мы можем
пробовать, не ошибаясь, дав вторую жизнь Пральиикову.
    - Не знаю... - задумчиво сказал Дирантович. - Не знаю, хватит ли и
второй жизни Семену Пральникову.
    - Вы считаете его работы бесперспективными? - поинтересовался Фетюков.
    - Нет. Пожалуй... скорее чересчур перспективными. Впрочем... в данном
случае мое суждение не так уж обязательно. Поверьте, Никанор Павлович, что
меня больше смущает техника вашего эксперимента, чем уравнения Пральникова.
    - На этот счет можете не беспокоиться. Техника достаточно отработана.
    - Вот об этом и нужно было говорить, - желчно заметил Фетюков, - о
технике эксперимента, а не о каких-то хромосомах.
    - Без хромосом нельзя, - ответил Смарыга. - Все дело в хромосомах.
Однако я согласен учесть сделанные замечания и продолжать дальше, как
выразился Арсений Николаевич, на более строгом уровне. В конце шестидесятых
годов доктор Гурдон, работавший в Оксфордском университете, произвел
примечательный эксперимент. Он взял неоплодотворенное яйцо самки жабы и
убил в нем ядро с материнской генетической наследственностью. Затем он
извлек ядро из клетки кишечного эпителия другой жабы и ввел его в
цитоплазму яйца, лишенного ядра. В результате развился новый индивид,
который унаследовал все генетические признаки жабы, у которой была взята
клетка кишечника. Можно сказать, что эта же самая жаба начала новую жизнь.
Понятно?
    - Понятно, - ответил Дирантович. - Но ведь то была жаба, размножающаяся
примитивным образом, тогда как...
    - Мне ясны ваши сомнения. Пользуясь принципиально той же методикой, я
произвел несколько десятков опытов на млекопитающих, и каждый раз с
неизменным успехом.
    - Но здесь речь идет о человеке! - вскричал Фетюков. - Есть же разница
между сочинениями фантастов и...
    - Я не пишу фантастические романы, да и не читаю их тоже, кстати
сказать. Все обстоит гораздо проще. Оплодотворенное таким образом яйцо
должно быть трансплантировано в женский организм и пройти все стадии
нормального внутриутробного развития.
    - Помилуйте! - сказал Дирантович. - Но кто же, по-вашему, согласится...
    - Стать женой и матерью академика Пральникова?
    - Вот именно!
    - Этот вопрос решен. - Смарыга указал на сидевшую в углу сестру. - Нина
Федоровна Земцова. Она уже дала согласие.
   - Вы?!
    Сестра покраснела, смущенно оправила складки халата и кивнула головой.
    - Вы замужем?
    - Нет... Была замужем.
    - Дети есть?
    - Нету.
    - Вы ясно представляете себе, на что дали согласие?
    - Представляю.
    - Тогда разрешите узнать, что толкнуло вас на это решение.
    - Я... Мне бы не хотелось говорить об этом.
    Дирантович откинулся на спинку кресла и задумался, скрестив руки на
груди. Фетюков достал из кармана брюк перочинный ножик в замшевом футляре.
Перепробовав несколько хитроумных лезвий, он наконец нашел нужное и занялся
маникюром. Врач закурил, пряча сигарету в кулаке и пуская дым под стол.
    Смарыга весь как-то сник. От былого задора не осталось и следа. Сейчас
в его глазах, устремленных на Дирантовича, было даже что-то жалкое.
    - Так... - Дирантович повернулся к Смарыге. - Вам, очевидно, придется
ответить на много вопросов, но первый из них - основной. До сих пор такие
опыты на людях не производились?
    -  Нет
    -  Тогда скажите, представляет ли ваш эксперимент какую-нибудь
опасность для здоровья Нины...
    -  Федоровны.
    -  Извините, Нины Федоровны.
    - Нет, не представляет.
    - А вы как думаете? - обратился Дирантович к врачу.
    - Видите ли, я только терапевт, но полагаю...
    - Благодарю вас! Значит, прошу обеспечить заключение квалифицированного
специалиста.
    - Оно уже есть, - ответил Смарыга. - Профессор Черемшинов. Он же будет
ассистировать при операции и вести дальнейшее наблюдение.
    - Допустим. Теперь второй вопрос, иного рода. Насколько я понимаю,
полная генетическая идентичность, о которой вы говорили, имеет место и у
однояйцевых близнецов?
    - Совершенно верно!
    - Однако известны случаи, когда такие близнецы, будучи в детстве
похожими, как две капли воды, в результате различных условий воспитания
приобретают резкие различия в характерах, вкусах, привычках - словом, во
всем, что касается их индивидуальности.
    - И это правильно.
    - Так какая же может существовать уверенность, что дубликат Семена
Ильича Пральникова будет действительно идентичен ему всю жизнь? Не можете
же вы полностью повторить условия, в которых рос, воспитывался и жил
прототип.
    - Я ждал этого вопроса, - усмехнулся Смарыга.
    - И что же?
    - А то, что мы вступаем здесь я область спорных и недоказуемых
предположений. Наследственность и среда.
    - Ага! - сказал Фетюков. - Спорных и недоказуемых. Я прошу вас, Арсений
Николаевич, обратить внимание...
    - Да, - подтвердил Смарыга, - спорных и недоказуемых. Возьмем, к
примеру, характер. Это нечто такое, что дано нам при рождении.
Индивидуальные черты характера проявляются и у грудного ребенка. Этот
характер можно подавить, сломать, он может претерпеть известные изменения в
результате болезни. Но кто скажет с полной ответственностью, что ему
когда-либо удалось воспитать другой характер у человека?
    - Вы, вероятно, не читали книг Макаренко, - вмешался Фетюков.-Если бы
читали...
    - Читал. Но мы с вами, к сожалению, говорим о разных вещах. Можно
воспитать в человеке известные моральные понятия, привычки, труднее -
вкусы, и совсем уж невозможно чужой волей вдохнуть в него способности,
темперамент или талант - все, что принято называть искрой божьей.
    - Ну вот, договорились! - сказал Фетюков. - Искра божья!
    - Постойте! - недовольно сморщился Дирантович. - Не придирайтесь к
словам. Продолжайте, пожалуйста, Никанор Павлович.
    - Спасибо! Теперь я готов ответить вам на вопрос о близнецах.
Посредственность более всего восприимчива к влиянию среды. Весь облик
посредственного человека складывается из его поступков, а на них-то легче
всего влиять. Предположим, один из близнецов работает на складе, другой же
остался служить в армии. Действительно, по прошествии какого-то времени их
характеры могут потерять всякое сходство. И причина здесь кроется не в
каких-то чудодейственных свойствах среды, а в изначальной примитивности
этих характеров.
    - Н-да - почесал затылок Дирантович. - Теорийка! Вот куда вы гнете!
Значит, по-вашему, будь у Шекспира однояйцевый близнец, он бы обязательно
тоже?..
    - При одном условии.
    - Каком же?
    - При условии, что его способности были бы вовремя выявлены. Кто знает,
сколько на нашем пути встречается не нашедших себя Шекспиров? В случае с
Пральниковым все обстоит иначе. Мы знаем, что он гениальный ученый. Знаем
область, в которой он себя проявил. Следовательно, с первых лет воспитания
мы можем направить его дубликат по уже проторенной дороге. Больше того,
уберечь его от тех ошибок, которые совершил Семен Пральников в поисках
самого себя. Никаких школ, индивидуальное, направленное образование с
привлечением лучших специалистов. Правда, это будет стоить денег, однако...
    - Однако не надейтесь, что Комитет будет финансировать вашу затею, -
перебил Фетюков.
    - Почему же это?
    - Потому что таких статей расходов в перспективном плане
исследовательских работ не существует.
    - Планы составляются людьми.
    - И утверждаются Комитетом.
    - Постойте! - вмешался Дирантович. - Этот вопрос может быть решен
иначе. Если академик Пральников продолжает существовать, хотя и в э...
другой ипостаси, то нет никаких оснований к тому, чтобы не выплачивать ему
академический оклад. Не правда ли?
    - Конечно! - сказал Смарыга.
    - Я думаю, что мне удастся  получить на это санкцию президиума. Что же
касается прочих дел, квартиры, книг, ну и вообще всякой личной
собственности, то Комитет должен позаботиться, чтобы все это осталось пока
в распоряжении Нины Федоровны, в данном случае как опекунши. Согласны?
    - Простите, Арсений Николаевич, - опешил Фетюков. - Вы что же, уже
считаете вопрос о предложении профессора Смарыги решенным?
    - Для себя - да, а вы?
    - Я вообще не вправе санкционировать такие решения. Они должны
приниматься, так сказать, только на высшем уровне.
    - Вот те раз! - сказал Смарыга. - Для чего же вы тут сидите?
    - Я доложу начальству, - вздохнул Фетюков. - Пойду звонить.
    Дирантович подошел к окну.
    - Ну и погодка! Вот когда-нибудь в такой вечер и я, наверное...
    - Не волнуйте себя зря, - сказал Смарыга. - Статистика показывает, что
люди вашего возраста обычно умирают под утро, когда грусть природы по этому
поводу мало ощущается.
    - А вы когда-нибудь думаете о смерти?
    - Если бы не думал, мы бы с вами сейчас здесь не сидели.
    - Я другое имел в виду. О своей смерти.
    - О своей смерти у меня нет времени думать. Да и ни к чему это.
    - Неужели вы не любите жизнь?
    - Как вам сказать? Жизнь меня не баловала. Я люблю свою работу, но ведь
все, что мы делаем, как-то остается и после нас.
    - Это не совсем то. А вот и товарищ Фетюков. Ну что, дозвонились?
    - Дозвонился, - произнес Фетюков. - Если Академия наук берет на себя
ответственность за проведение всего эксперимента, то Комитет не видит
оснований препятствовать. Разумеется, на тех условиях, о которых говорил
Арсений Николаевич.
    - Отлично!
    - Кроме того, нам нужно составить документ, в котором...
    - Составляйте! - перебил Дирантович. - Составляйте документ, я подпишу,
а сейчас, - он поклонился, - прошу извинить, дела. Желаю успеха!
    - Я могу вас подвезти, - предложил Фетюков.
    - Не нужно. Машина меня ждет.
    Фетюков вышел за ним, не прощаясь.
    После их ухода Смарыга несколько минут молча глядел из-под лохматых
бровей на Земцову.
    - Ну-с, Нина Федоровна, - наконец сказал он, - а вы-то не передумали?
    - Я готова, - спокойно ответила сестра.


Юрий Петрович Фетюков

    Мерзкий тип этот Смарыга. Дали бы мне власть, никогда бы не разрешил
его дурацкий эксперимент. Вот уж не предполагал, что Дирантович так быстро
клюнет на удочку. Роскошное зрелище: какой-то коновал читает лекцию
академику. Меня бы он не провел. Как-никак у меня тоже высшее образование и
диплом с отличием. Я свободно владею тремя языками. Правда, я по
образованию металлург, но это, так сказать, ошибка молодости. Вообще же мое
призвание - дипломатическая карьера, и, если бы не та история десять лет
назад... Впрочем, как говорится, не будем уточнять. Субъекты вроде Смарыги
у меня всегда вызывали отвращение. Обтрепанные брюки, грязные ботинки, на
пиджаке перхоть, а самоуверенности хоть отбавляй. Был у него в так
называемой лаборатории - черт знает что! Сарай какой-то. То ли дело
Дирантович. Входишь к нему в институт - дух захватывает. Здание в модерне,
сплошное стекло, бесшумные лифты, импортная аппаратура, кабинет, как у
министра, и такая секретарша, что полжизни отдашь! Старик в этих делах
понимает толк.
    Но что меня совершенно покоряет в Арсении Николаевиче, так это его
манера держаться. Этакое вежливое, внимательное высокомерие. Ничего
напускного, все совершенно естественно. Вот что значит настоящее
воспитание! Я, признаться, как-то интересовался его данными. Из дворян.
Отец до революции большие чины имел. Теперь, конечно, на такие вещи смотрят
сквозь пальцы, но в свое время, вероятно, испытывал кое-какие трудности. И
все же, говорят, быть ему вице-президентом!
    Отношения с Пральниковым у него всегда, кажется, были натянутыми. Тот
вообще был какой-то ненормальный. Мне часто приходится сопровождать
иностранных ученых. Я обслуживаю физиков. Для каждой делегации заранее
разработана программа, в зависимости от ранга, разумеется. Для самых
высоких - беседа с шефом, посещение института Дирантовича, "Лебединое
озеро", в антрактах - икра, водка, семга, потом экскурсии в Загорск и
прочее. На память - сувениры, пусть знают русское гостеприимство! Так вот,
в последнее время все прямо с ума посходили. Подавай им Пральникова, и
только! Я не очень разбираюсь в его работах. Смотрел как-то оттиск статьи,
ничего не понял. Признаться, начисто забыл высшую математику. Однако ходил
он в гениях. Возить к нему иностранцев было сущим наказанием. Выйдет к
гостям в старом застиранном свитере, карманы брюк набиты табаком, в зубах
вечно торчит вонючая трубка. Никогда не спросит у дам разрешения курить.
Помню, как-то было заседание Комитета, много приглашенных. Все идет на
высшем уровне, один Пральников непрестанно дымит. Горелые спички складывает
на столе. Наконец шеф не выдержал и сказал: "Семен Ильич, у нас тут воздух
кондиционированный, может, дождетесь конца заседания, тогда и покурите?" А
Пральников поднялся и говорит: "Зачем же ждать? Я лучше в институт поеду,
там у меня воздух по моему вкусу". Смахнул спички в карман и ушел.
    Так вот, привезешь к нему делегацию, начинаются споры. Английское
произношение у Пральникова как у школьника, французское и того хуже. А тут
разгорячится, ни слова не поймешь, хватает собеседника за руки, перемажет
им пиджаки мелом. У него в кабинете висела большая доска, он на ней во
время разговоров всегда что-то рисовал.
    У нас такое правило установилось: приехали иностранные гости - сервируй
хотя бы чай. Пральников - ни-ни, никогда. Я ему раз намекнул, так он меня
чуть не выставил. "У меня, - говорит, - не харчевня, они за другим
приходят".
    Вот вам, так сказать, прототип. Теперь о самой затее. Конечно, все это
собачий бред. Я не ученый, не лезу в гении, но у меня намечен твердый
жизненный путь. Человеку отпущена всего одна жизнь. Все дело в том, как ее
прожить. Для того чтобы чего-нибудь добиться, нужно прежде всего
воспитание. Если стремишься к успеху, должен работать над собой непрерывно.
Тут на хромосомы с генами полагаться нечего. Нужно выработать в себе умение
разговаривать с людьми, культуру поведения и даже осанку. Да, да, осанку. В
тех сферах, где я надеюсь занять подобающее положение, осанка тоже имеет
немаловажное значение. Посмотришь на иного деятеля, впервые севшего в
отдельный кабинет, смех разбирает. Прет пузом вперед, за столом восседает,
как наседка на яйцах, на собеседника глаз не поднимает, подчиненным "ты"
говорит, в разговоре двух слов связать не может. Все это дешевка!
Способность непринужденно войти в ложу театра или в зал приема,
поддерживать беседу со случайными знакомыми, знание языков и современной
литературы, хорошо сшитый костюм, элегантная обувь придают человеку куда
больше веса, чем самоуверенное административное хамство. Оно нынче не в
моде.

    Я очень слежу за собой. Не пью, не курю, утром зарядка с эспандером,
холодный душ, два раза в неделю плаваю в бассейне. Много читаю.
Отечественную литературу, по правде сказать, не жалую. Классики еще в школе
опротивели, а то, что печатается в журналах, за редким исключением, -
потребительский товар. Я, конечно, понимаю, что нужно воспитывать массы.
Социалистический реализм и все такое. Но не будешь же разговаривать с
иностранцами о подобных ремесленных поделках. Я, слава богу, все могу
читать в подлинниках. Джойс, Сэлинджер, Камю, Селин. Селин мне особенно
нравится. По-моему, "Путешествие на край ночи" - выдающееся произведение. Я
люблю такие вещи, где человек показан голеньким, со всеми его пороками и
страстишками. Немцев, за исключением Ремарка, не люблю.
    Пробовал читать Томаса Манна, не выдержал. Скукотища!
    Женщины в моей жизни большой роли не играют, хотя "я человек, и ничто
человеческое мне не чуждо". Предпочитаю иметь дело с замужними. У меня
хорошая квартира и приличный автомобиль, что в общем способствует. Избегаю
длительных связей. К счастью, в наш век никто не травится от несчастной
любви. Женюсь не раньше сорока лет. К чему добровольно в молодости
связывать свою свободу?
    Пишу я это не для того, чтобы похвастать, какой я исключительный.
Наоборот, мне хочется показать, что все, чего я достиг и, несомненно,
достигну в будущем, никакого отношения к наследственности не имеет. Мои
родители выдающимися качествами не обладали. Отец всю жизнь проработал
зубным врачом, копался в гнилых зубах, а мать служила где-то плановиком.
Вот вам и хромосомы!
    Что же касается характера, то я его сам в себе воспитал. Твердо
поставленная цель в жизни, настойчивость и самодисциплина сделают кого
угодно хоть Наполеоном.
    А что Смарыга допсиховался до сердечного припадка, то сам в этом
виноват. Я-то тут при чем?


Арсений Николаевич Дирантович

    Семен Пральников. Он был моложе меня всего на десять лет, но мне всегда
казалось, что мы представители разных поколений. Трудно сказать, с чего
началось это отчуждение. Может быть, толчком послужили те выборы в
Академию, когда из двух кандидатов прошел он, а не я, но суть нашей
антипатии друг к другу вызывалась более серьезными причинами. Мы с ним
слишком разные люди и в науке, и в жизни. Я экспериментатор, он - теоретик.
Для меня наука - упорный, повседневный труд, для него - озарение. Если
прибегнуть к сравнениям, то я промываю золотоносный песок и по крупице
собираю драгоценный металл, он же искал только самородки, и обязательно
покрупнее. Мои опыты безукоризненно точны. Перед публикацией я проверяю
результаты десятки раз, пока не появится абсолютная уверенность в их
воспроизводимости. Пральников всегда торопился. Может быть, он чувствовал,
что в конце концов ему не хватит времени. Я из тех, чьи работы сразу
попадают в учебники, они отлично укладываются в классические теории,
Пральников же по натуре - опровергатель, стремящийся взорвать то, что
построили другие. Жизнь таких людей - это путь на Голгофу. Чаще всего они,
как Лобачевский, умирают, отвергнутые официальной наукой, освистанные
учителями гимназий. Если к ним и приходит слава, то посмертно. Пральникову
повезло в одном: он родился в ту эпоху, когда экстравагантные теории быстро
пробивают себе путь.
    Моя неприязнь к Пральникову достаточно широко известна, и это
обстоятельство накладывало на меня некоторые ограничения при решении судьбы
эксперимента Смарыги. Мне не хотелось, чтобы отказ был превратно
истолкован. Могло создаться впечатление, будто я намеренно мешаю
Пральникову после его смерти. Достаточно того, что уже говорят за моей
спиной. Все это ложь, я никогда не возглавлял никакой травли. Просто некий
журналист из недоучившихся физиков недобросовестно использовал мои
критические замечания по одной из второстепенных работ Пральникова для
развязывания газетной кампании, которая, впрочем, успеха не имела. Кстати,
я был первым, кто не побоялся тогда поднять голос в его защиту.
    Смарыга у меня вызывал симпатию, несмотря на его ужасающую
бестактность. Я люблю напористых людей. Фетюков - ничтожество, о котором и
говорить не стоило бы, но что поделаешь? Нам всем нужно как-то уживаться в
этом мире, иначе инфарктов не оберешься. Спорить с дураками - занятие не
только бесплодное, но и вредное для здоровья.
    Я не верю в эксперимент Смарыги. Человеческая личность неповторима.
Внутренний мир каждого из нас защищен некой незримой оболочкой. Нельзя
испытать чужую боль, чужую радость, чужое наслаждение. Мы все - это капли
разума с очень большим поверхностным натяжением, которое мешает им слиться
в единую жидкость. Генетическая идентичность здесь тоже ничего не меняет.
Семену Пральникову не легче и не труднее в могиле оттого, что по свету
будет ходить его точная копия. Все дело в том, что Семен Пральников мертв и
его праху вообще уже недоступны никакие чувства. Тот, второй, Пральников
будет новым человеком в своей собственной защитной оболочке. Возможна ли
какая-то особая связь между ним и его прототипом? Может ли то, что пережил
человек, стать частью генетической памяти? Сомневаюсь. Молодость всегда
открывает для себя мир заново. Ведь даже Фауст - всего лишь второстепенный
персонаж рядом с мудрым Мефистофелем, носителем разочарования, этой высшей
формы человеческого опыта.
    Каждый из нас на протяжении жизни не остается идентичным самому себе.
Вы помните? "Только змеи сбрасывают кожу, чтоб душа старела и росла; мы,
увы, со змеями не схожи, мы меняем души, не тела". К сожалению, дело
обстоит еще хуже. Тела тоже меняются. Наступает момент, когда мы с грустью
в этом убеждаемся. Всякий человек создал какое-то представление о себе, -
так сказать, среднестатистический результат многих лет самоанализа.
Понаблюдайте за ним, когда он глядит в зеркало. В этот момент меняется все:
выражение лица, походка, жесты. Он подсознательно пытается привести свой
облик к этой психологической фикции. Защитный камуфляж от неумолимой
действительности.
    Недавно аспиранты решили сделать мне подарок. Преподнести фильм об
академике Дирантовиче, снятый, как это сейчас называется, скрытой камерой.
Притащили проектор, и моя особа предстала предо мной во всей красе. Великий
боже! Не хочется вдаваться в подробности, к тому же болтливость - тоже
результат распада личности под влиянием временных факторов, типично
стариковская привычка.
    Итак, я разрешил эксперимент Смарыги, считая неизбежным неудачный
исход. Мне лучше, чем многим, известно, что отрицательный результат в
научном исследовании иногда важнее положительного. В данном же случае для
меня он имел еще и особое значение. Мне хотелось самому убедиться, что из
этого ничего не выйдет, и раз навсегда отбить охоту у других повторять
подобные опыты. Меня пугают некоторые тенденции в современной генетике.
Должны существовать моральные запреты на любые попытки вмешаться в
биологическую сущность человека. Это неприкосновенная область. Идеи Смарыги
таят в себе огромную потенциальную опасность. Представьте себе, что
когда-нибудь будет установлен оптимальный тип ученого, художника, артиста,
государственного деятеля и их начнут штамповать по наперед заданному
образцу. Нет, уж лучше что угодно, только не это!
    Меня могут обвинить в непоследовательности: с одной стороны, не верю, с
другой - боюсь. К сожалению, это так. Не верю, потому что боюсь, боюсь,
оттого что не вполне тверд в своем неверии.
    Неизвестно, доживу ли я до результатов эксперимента... Смарыга -
первый, кто за ним?
    После смерти Смарыги вся ответственность легла на меня, но еще при его
жизни кое-что пришлось пересмотреть. Я считал, что все дело нельзя
предавать широкой огласке. В частности, от молодого Пральникова нужно было
скрыть правду. Иначе это могло бы повлиять на его психику, и весь
эксперимент стал бы, как говорится, недостаточно чистым. Поэтому невозможно
было присвоить дубликату Семена Ильича имя и отчество прототипа. Смарыга в
этом вопросе проявил удивительное упрямство. Пришлось решать, как выразился
Фетюков, "в административном порядке". При этом мы учли желание матери
назвать сына Андреем.
    Андрею Семеновичу Пральникову, внебрачному сыну академика, была
назначена академическая пенсия до получения диплома о высшем образовании. В
самую же суть эксперимента были посвящены очень немногие, только те, кого
это в какой-то мере касалось, в том числе кандидат физико-математических
наук Михаил Иванович Лукомский, на которого возложили роль ментора будущего
гения.
    Образно выражаясь, мы бросили камень в воду. Куда дойдут круги от него?
Впрочем, я не из тех, кто преждевременно заглядывает в конец детективного
романа. Развязка обычно наперед задумана автором, но она должна как-то
вытекать из логического хода событий, хотя меня лично больше всего
прельщают неожиданные концовки.


Михаил Иванович Лукомский

    Мне было тридцать лет, когда умер Семен Ильич Пральников. Этот человек
всегда вызывал во мне восхищение. Я часто бывал у него в институте на
семинарах, и каждый раз для меня это было праздником. Трудно передать его
манеру разговаривать. Отточенный, изящный монолог, спор с самим собой.
Всегда на ходу, с трубкой в зубах, он с удивительной легкостью обосновывал
какую-нибудь гипотезу и вдруг, когда уже все казалось совершенно ясным,
неожиданно становился на точку зрения воображаемого оппонента и разбивал
собственные построения в пух и прах. Мы при этом обычно играли роль
статистов, подбрасывая ему вопросы, которые он всегда выслушивал с
величайшей внимательностью. В нем не было никакого высокомерия, но в спорах
он никого не щадил. Больше всего любил запутанные задачи. Для нас,
молодежи, он был кумиром. Как всегда, находились и скептики, считавшие, что
он взялся за непосильный труд, что его теория, родившаяся "на кончике
пера", будет еще много лет ждать подтверждающих ее фактов и что попытки
делать столь широкие обобщения преждевременны. Может быть, кое в чем они
были и правы. Несомненно одно: смерть Семена Ильича нанесла тяжелый урон
науке.
    Я был несказанно удивлен и обрадован, когда Дирантович сказал, что
точная копия Пральникова скоро вновь появится на свет и что мне поручаются
заботы о его образовании. Такому делу не жалко было посвятить всю свою
жизнь!
    О многом приходилось подумать. Школа, с ее растянутой программой и
ограниченной творческой самостоятельностью учащихся, явно не подходила.
    Свою задачу я видел в том, чтобы с младенческих лет привить Андрею
математическое мышление, вызвать интерес к чисто умозрительным проблемам,
дать основательную физико-математическую подготовку и широкий кругозор в
естественных науках. По-моему, это основное, чем должен обладать будущий
теоретик.
    Кое-чего мне удалось добиться. Раньше, чем Андрей научился читать, он
уже совершенно свободно оперировал отвлеченными понятиями и умел находить
общие решения частных задач, все это, разумеется, в примитиве, но у меня не
было сомнений в его дальнейших успехах. Способности у него были
великолепные.
    К двенадцати годам мы с ним в общем прошли по математике, физике и
химии весь курс средней школы. Теперь нужно было позаботиться не столько о
расширении знаний, сколько об их углублении.
    К сожалению, иначе обстояло дело с другими предметами. Я привлек лучших
преподавателей, но все они в один голос жаловались на его неспособность
запоминать хронологические даты, географические названия и даже усваивать
правила орфографии и пунктуации.
    К тому же Андрей начал читать все без разбора. Я пытался хоть как-то
руководить выбором книг для него, но тут наткнулся на редкое упрямство. Он
мне прямо заявил, что это не мое дело.
    Однажды я застал его за чтением книги по квантовой механике. Я отобрал
книгу и сказал:
    - Не забивай себе голову вещами, в которых ты разобраться не можешь.
    - Почему?
    - Потому что квантовая механика оперирует такими математическими
понятиями и методами, которые тебе еще недоступны.
    Он с явной насмешкой поглядел на меня и ответил:
    - А я пытаюсь понять, что тут написано словами.
    - Ну и что же?
    - Почти ничего не понял.
    Я рассмеялся.
    - Вот видишь? Зачем же попусту тратить время? Потерпи немного. Скоро
все это станет твоим достоянием. Ты овладеешь современным математическим
аппаратом, и перед тобой откроется новый, изумительный мир во всей его
неповторимой сложности.
    Он как-то очень грустно покачал головой.
    - Нет, я не хочу такого мира, который нельзя объяснить словами. Мир -
ведь он для всех, а не только для тех, кто владеет этим аппаратом.
    Я, как мог, постарался ему объяснить особенности процесса познания в
новой физике. Рассказал о принципе неопределенности, упомянул работы Семена
Ильича. Он заинтересовался, спросил:
    - А мой отец был действительно гениальным ученым?
    - Конечно!
    - А я мог бы прочесть его работы?
    - Пока нет, для этого у тебя еще слишком мало знаний, но о нем самом я
тебе могу кое-что дать.
    На следующий день я принес ему книгу о Семене Пральникове. Он ее
прочитал в один присест. И несколько дней после этого был очень рассеянным.
    - О чем ты думаешь?! - сделал я ему замечание, когда он переспросил
условие задачи.
    - О своем отце.
    Между тем жалобы других учителей на Андрея становились все более
настойчивыми, и я решил посоветоваться с психиатром.
    Мне порекомендовали представителя какой-то новой школы.
    Я его привез на дачу в Кратово и под благовидным предлогом оставил в
саду наедине с Андреем. Предварительно я сказал ему, что это мой
воспитанник, по-видимому в перспективе выдающийся математик, и объяснил,
что меня в нем смущает.
    Беседовали они больше часа.
    По дороге на станцию мой новый знакомый упорно молчал. Наконец я не
выдержал и спросил, что он думает об Андрее. Его ответ несколько
обескуражил меня.
    - Вероятно, то, что вы бы не хотели услышать.
    - Например?
    Он в свою очередь задал вопрос:
    - Вы считаете его действительно талантливым мальчиком?
    - Несомненно!
    - Так вот. Все талантливые люди, подобно бегунам, делятся на стайеров и
спринтеров. Одни в состоянии скрупулезно рассчитывать свои силы на
марафонских дистанциях, другие же могут дать все, на что способны, только в
коротком рывке. Первые всегда верят в здравый смысл, вторые - в
невозможное. Ваш воспитанник - типичный спринтер. Из таких никогда не
получаются экспериментаторы. Они для этого слишком нетерпеливы и
неуравновешенны. Вы жалуетесь на то, что он не может ничего зазубрить. Для
людей его склада это очень характерно. Воспитание тут вряд ли может
что-нибудь дать. Различия, о которых я говорил, обусловливаются типами
нервной системы.
    - Следовательно?..
    - Следовательно, я могу вам только сочувствовать. У вас сложное
положение. Удастся ли вам подготовить нового рекордсмена, или все надежды
лопнут, как мыльный пузырь, зависит не от вас, а от него.
    - Как это понимать?
    - Я уже сказал: вера в невозможное. Ясно только одно: чем больше вы
будете на него давить, тем меньше шансов, что такая вера появится. К
сожалению, ничего больше я вам сказать не могу.
   Мне от этого было не легче.


Виктор Борисович Кашутин

    Историю Андрея Пральникова я узнал перед его поступлением в
университет. Михаил Иванович Лукомский пришел ко мне в деканат по поручению
Дирантовича. Он посвятил меня во все подробности и просил принять
Пральникова без экзаменов на первый курс физического факультета. Это было
связано с некоторыми трудностями. Пральников сдал экстерном экзамены на
аттестат зрелости с посредственными оценками по гуманитарным предметам.
Кроме того, ему было всего пятнадцать лет.
    Для соблюдения хоть каких-то формальностей мы решили устроить
собеседование по профилирующим дисциплинам и на основании несомненно
выдающихся способностей добиться соответствующего решения. Лукомский просил
меня держать в строжайшей тайне проводящийся эксперимент и обещал, что в
случае каких-либо возражений ректора Дирантович все уладит.
    Беседа происходила у меня дома.
    Честно говоря, я волновался, зная, кого мне предстоит экзаменовать. Во
всяком случае, я позаботился о том, чтобы наша встреча прошла в самой
непринужденной обстановке.
    Ольга Николаевна, как всегда, оказалась на высоте. Изысканный холодный
ужин, бутылка легкого итальянского вина, к чаю - ее знаменитый торт. Для
Лукомского - кофе с коньяком. Я знаю его слабость.
    Они пришли вместе. Лукомский, видимо, был слегка обеспокоен; Пральников
же казался просто напуганным.
    Ольга Николаевна почувствовала создавшуюся напряженность и начала
потчевать гостей. Она с материнской заботливостью накладывала Пральникову в
тарелку кусочки повкуснее и собственноручно налила ему фужер вина, который
он осушил залпом.
    Я уже было решил приступить к делу, как Пральников спросил:
    - Послушайте, а это что там в пузатой бутылке?
    - Коньяк.
    - Можно попробовать?
    Я посмотрел на Лукомского. Тот пожал плечами. Ольга Николаевна и тут
проявила свойственный ей такт. Она достала из буфета самую маленькую рюмку.
Я выполнил роль виночерпия и поднялся с бокалом в руке.
    - Я говорил о славной когорте физиков, пробивающих путь к познанию
мира, о том, что все мы - наследники Ньютона, Максвелла, Эйнштейна,
Планка...
    - Птолемея, - неожиданно прервал меня Пральников. Он уже каким-то
образом умудрился опорожнить свою рюмку.
    - Если хотите, то и Птолемея, и Лукреция Кара, и многих других,
которые...
    Он снова не дал мне договорить.
    - Кара оставьте в покое! Он все-таки чувствовал гармонию природы.
Ньютон, пожалуй, тоже. А вот вы все - прямые наследники Птолемея.
    - Это с какой же стороны?
    - С любой. Птолемей создал ложное представление о Вселенной, но к нему
на помощь пришла математика. Оказалось, что и в этом мире, ограниченном
воображением тупицы, можно удовлетворительно предсказывать положение
планет. Сейчас такой метод стал господствующим в физике. Вы объясняете все,
прибегая к математическим абстракциям, заранее отказавшись от возможности
усваивать элементарные понятия.
    Тут вмешался Лукомский.
    - Не забывай, Андрей, что при переходе в микромир наши обычные
представления теряют всякий смысл, но заменяющие их математические
абстракции все же дали возможность осуществить ядерные реакции, которые...
    Пральников расхохотался.
    - Умора! Тоже нашли пример! Да испокон веков люди производят себе
подобных, хотя до сих пор никто не понимает ни сути, ни происхождения
жизни. Какое все это имеет отношение к познанию истины?
    Этого уже не выдержала Ольга Николаевна. Она биолог и никогда не
позволяет профанам вторгаться в священную для нее область.
    - Охотно допускаю, что вы не представляете себе происхождения жизни, -
сказала она ледяным тоном. - Что же касается ученых, то у них по этому
поводу не возникает сомнений.
    - Коацерватные капельки?
    - Хотя бы.
    - Так... - сказал он, вытирая ладонью губы. - Значит, коацерватные
капельки. Пожалуй, на уровне знаний прошлого века не так уж плохо. Сначала
капелька, потом оболочка, цитоплазма, ядро. Просто и дешево. Но как быть
сейчас, когда ученым, - он очень ловко передразнил интонацию Ольги
Николаевны, - когда ученым известна, и то не до конца, феноменальная
сложность структур и энергетических процессов клетки, процессов, которые мы
и воспроизвести-то не можем. Что ж, так просто, под влиянием случайных
факторов они появились в вашей капельке?
    Я видел, как трудно было сдерживаться Ольге Николаевне, и пришел ей на
помощь, использовав, возможно, и не вполне корректный прием.
    - Вы что ж, в бога веруете?
    Он с каким-то озлоблением повернулся ко мне.
    - Я ищу знания, а не веры. Верить все равно во что, хоть в сотворение
мира, хоть в ваши капельки. Между абсурдом и нелепостью разница не так уж
велика.
    Лукомский еще раз попытался исправить положение.
    - Зарождение жизни, - сказал он, - это антиэнтропийный процесс, где
обычные вероятностные законы могут и не иметь места. Мы слишком мало еще
знаем о таких процессах, чтобы...
    - Чтобы болтать все, что придет на ум. Не так ли?
    - Совсем не так!
    - Нашли объяснение образованию симфонии из шума. Антиэнтропийный
процесс! А что дальше? Вот вы, - он ткнул пальцем по направлению к Ольге
Николаевне, - считать умеете?
    - Думаю, что умею.
    - Не в том смысле, сколько стоит эта рыба, учитывая ее цену и вес, а в
том, сколько лет требуется, чтобы она появилась в общем процессе
биологического развития.
    - Мне не нужно это считать. Существует палеонтология, которая дает
возможность хотя бы приблизительно установить...
    - Что между теорией изменчивости и естественного отбора, с одной
стороны, и элементарными подсчетами вероятности случайного образования
сложных рациональных структур - с другой - непреодолимая пропасть. Тут уже
антиэнтропийными процессами не отделаешься!
    Я понял, что пора кончать, и подмигнул Лукомскому.
    - Ну что ж, - сказал он, вставая, - мы как-нибудь еще продолжим наш
спор, а сейчас разрешите поблагодарить. Нам пора.
    Судя по всему, он был в совершенной ярости.
    - Ну как? - спросил я Ольгу Николаевну, когда мы остались одни.
    - Трудный ребенок! - рассмеялась она. Думаю, что это было правильным
определением.     Насколько я знаю, Семен Ильич Пральников до самой смерти
тоже оставался трудным ребенком.
    Все же должен сознаться, что первая встреча с Андреем Пральниковым
произвела на меня тягостное впечатление. Этот апломб невежды, этот гаерский
тон могли быть лишь следствием нахватанных, поверхностных сведений и никак
не свидетельствовали не только о сколь-нибудь систематическом образовании,
но и об элементарном воспитании. Жаль только, что и тем и другим руководил
такой уважаемый человек, как Михаил Иванович Лукомский. Будь моя воля,
Андрею Пральникову не видать бы стен университета как своих ушей.
    Однако Лукомский с Дирантовичем проявили такую настойчивость, оказали
такой нажим во всевозможных инстанциях, что в конце концов Пральников был
зачислен студентом.
    Учился Пральников хорошо, но без всякого блеска и как студент никакими
выдающимися качествами не обладал.
    Срыв произошел уже на пятом курсе, когда он вдруг заявил о своем
намерении перейти на биологический факультет.


Лена Сабурова

    Мы дружили с Андреем Пральниковым. Иногда мне казалось, что это больше,
чем дружба. Видимо, я ошибалась.
    Вначале он не привлекал моего внимания, - может быть, потому, что он
был самым молодым на нашем курсе. Такой рыжий паренек с веснушками.
Держался всегда особняком, приятелей не заводил.
    У нас говорили, что это сын знаменитого академика, что в детстве у него
подозревали какие-то удивительные способности, нанимали специальных
учителей, однако надежд он как будто не оправдал.
    Наше настоящее знакомство состоялось уже на четвертом курсе. Как-то
после лекций он подошел ко мне в коридоре, страшно смущенный, комкая в
руках какую-то бумажку, сказал, что у него совершенно случайно есть лишний
билет в кино и что, если я не возражаю...
    Я не возражала.
    В кино он сидел нахохлившись, как воробей, но в конце сеанса взял меня
за руку, а провожая домой, даже пытался поцеловать. Я сказала, что не
обязательно выполнять всю намеченную программу сразу. Он удивительно
покорно согласился и ушел.
    Спустя несколько дней он спросил меня, не собираюсь ли я в воскресенье
на лыжах за город. Я собиралась.
    Мы провели этот день вместе и с тех пор начали встречаться очень часто.
    Как-то я взяла два билета на органный концерт, один себе, другой для
него. Когда я ему об этом сказала, он поморщился и процедил сквозь зубы:
    - Ладно, если тебе это доставит удовольствие.
    Я  обиделась, наговорила ему много лишнего, и мы чуть не поссорились.
Впрочем, на концерт пошли.
    Минут десять он ерзал в кресле, сморкался, кашлял - словом, мешал
слушать не только мне, но и всем окружающим. Затем вдруг вскочил и
направился к выходу. Не понимая, в чем дело, я побежала за ним.
    Вот тут-то, в фойе, и разыгралась наша первая ссора.
    Он орал так, что прибежала билетерша.
    - Не смей меня больше сюда таскать! Это не искусство, это... это...
черт знает что!
    Я довольно спокойно сказала, что для того, чтобы понимать классическую
музыку, нужна большая внутренняя культура, которую невозможно развить в
себе без того, чтобы... и так далее.
    Куда там!
    - Культура?! - орал он пуще прежнего. - Посмотри в кино, как дикари
слушают Баха. А кобры? У них что, тоже культура?
    Чужая злость всегда заразительна. Всякий крик меня обычно выводит из
равновесия.
    - Не понимаю, чего ты хочешь?! Чем тебе плоха музыка?
    - А тем, что это примитивное физиологическое воздействие на эмоции, в
обход разума.
    - Да, если разум находится в зачаточном состоянии!
    - В каком бы состоянии он ни находился! А если я не желаю постороннего
вмешательства в свои эмоции?! Понимаешь, не желаю!
    - Ну и сиди дома! Тебе это больше подходит.
    - Конечно! Уж лучше электроды в мозг или опиум. Там хоть сам можешь
как-то генерировать свои эмоции.
    Я обозвала его щенком, которому безразлично, на что лаять, и ушла в
зал. Он принес мне номерок на пальто и отправился домой.
    На следующий день он подошел ко мне в перерыве между лекциями и
извинился.
    С ним было нелегко, но наши отношения постепенно все же налаживались.
Мы часто гуляли, много разговаривали. Мне нравилась парадоксальность его
суждений, хотя я понимала, что в 19 лет многие мальчишки разыгрывают из
себя этаких Базаровых.
    Летом мы не виделись. Я уехала к тете на юг, он жил где-то под Москвой.
    Осенью, при первой нашей встрече, меня поразила странная перемена в
нем. Он был какой-то пришибленный. Мы сидели в маленьком скверике на Чистых
прудах. Молчали. Вдруг он начал мне читать стихи, сказал, что написал их
сам. Стихи были плохие, и я прямо заявила ему об этом.
    Он усмехнулся и закурил.
    - Странно! А я был уверен, что ты сразу признаешь во мне гения.
    Мне почему-то захотелось его позлить, и я сказала, что такие стихи
может писать даже электронная машина.
    Он было понес очередную ахинею о том, что в наше время найдены
эстетический и формальный алгоритмы стихосложения, поэтому почему бы машине
и не писать стихи, что вообще стихи - сплошная чушь, одни декларации
чувств, что в рассказе хорошего писателя куда больше мыслей, чем в целом
томе стихов, но сбился и неожиданно спросил:
    - А как ты думаешь, что такое гений?
    Я ответила что-то очень шаблонное насчет пяти процентов гения и
девяноста пяти процентов потения. Он обозлился.
    - Я серьезно спрашиваю! Мне нужны не педагогические наставления, а
точная формулировка.
    Я задумалась и сказала, что, вероятно, отличительная черта гения -
чувство ответственности перед людьми и, главное, перед самим собой за свое
дарование.
    Он обломил с куста прутик и долго рисовал им что-то на песке. Потом
поднял голову и внимательно посмотрел мне в глаза.
    - Может быть, ты и права. Кстати, мне нужно было тебе сказать, что я
уезжаю.
    - Куда это?
    - В пустыню. Думать о своей душе или об этом... как его? Чувстве
ответственности.
    - Надолго?
    - Не знаю.
    - А как же университет?
    - Подождет. Потом разберемся. Ну, пойдем, провожу тебя домой. В
последний раз.
    Он действительно уехал. На две недели, без разрешения деканата, а когда
вернулся, началась эта ерунда с переводом на биофак. Конечно, никакого
перевода ему не разрешили, но крику было много. Говорят, сам Дирантович
занимался этим делом. Он у него кем-то вроде опекуна.
    С того вечера на Чистых прудах в наших отношениях что-то оборвалось. Не
знаю почему, но чувствую, что окончательно.


Нина Федоровна Земцова

    Боюсь, что я не сумею толком объяснить, почему я на это решилась. Мне
всегда хотелось иметь ребенка, но я бесплодна. Никанор Павлович Смарыга и
тот другой профессор объяснили мне, что единственный выход для меня -
пересадка. Сказали, что это совершенно безопасно.
    Я была старшей сестрой отделения, где лежал Семен Ильич Пральников. Я
сама делала ему внутривенные вливания, ну и всякие другие процедуры. Он был
очень нетерпеливым, плохо переносил боль и не подпускал к себе никого,
кроме меня. Как-то мне попалась тупая игла, и он на меня так накричал, что
у меня слезы на глазах появились. И тут он вдруг поцеловал мне руку и
спросил:
    - Нина Федоровна, вы знаете, о чем мечтает каждый мужчина?
    Я сказала, что, наверно, каждый о чем-то своем.
    - Ошибаетесь. Каждый настоящий мужчина мечтает о такой жене, как вы.
    - Почему же это?
    - Потому что вы лечите не только тело, но и душу.
    Я разревелась, как девчонка. Уже тогда врачи говорили, что он
безнадежен. Исхудал он ужасно, кости да кожа, но в лице что-то очень
молодое. Никогда не скажешь, что ему 55 лет и что он знаменитый ученый.
Просто несчастный паренек, которому еще нужны материнская ласка и уход. Вот
тогда я и подумала, что мне бы такого рыжего, вихрастого сыночка. Так что
когда Смарыга мне предложил, я сразу согласилась. Говорили, что все это
имеет большое значение для науки, но я, право, не из-за этого.
    Беременность и роды были легкими.
    О нас очень заботились, дали квартиру, большую пенсию. Я старалась
тратить меньше, знала, что это деньги Андрюшины, может, они ему
когда-нибудь понадобятся.
    Конечно, мне бы хотелось, чтобы Андрей рос, как все, ходил в садик,
играл с другими детьми, но тут моей власти не было. Чуть ли не с пеленок
начали натаскивать, как собачонку. Не по душе мне были все эти кубики с
формулами, но Михаил Иванович Лукомский говорил, что так нужно.
    А тут еще этот Фетюков повадился. Придет - и сразу: "Ну, как наш
гений?" Ноги в передней не оботрет, прямо в детскую прется. Все старался
Андрюшу чем-нибудь позлить. Каждый раз обязательно до слез доведет. Мне
этот Фетюков сразу не понравился. Говорят, это он довел Смарыгу до
инфаркта.
    Я много раз просила Михаила Ивановича, чтобы запретили Фетюкову ходить
к Андрюше, но тот только руками разводил. "У него, - говорит, - особые
полномочия". Полномочия, не полномочия, а в школу отдать тоже не разрешили.
Начали ходить учителя на дом. Совсем Андрею голову задурили. Бывало, скажу
ему: "Пойди поиграй хоть во дворе, отдохни немного", а он: "Я играть не
умею, лучше посижу, почитаю". Книг у нас тьма-тьмущая, все от покойного
Семена Ильича остались.
    Вообще-то Андрюша мальчик ласковый, меня любит, но больно они его
науками затыркали.
    Летом мы всегда выезжали в Кратово, там у Семена Ильича своя дача была.
Так и на даче отдыха не бывало. Что ни день, то Лукомский, то кто-нибудь
еще. И все разговоры, разговоры. Так и маялись год за годом.
    Раз приходит ко мне Михаил Иванович и говорит:
    - Пора Андрея в университет отдавать.
    Я аж руками всплеснула.
    - Да разве такого несмышленыша можно?! Ему же еще и пятнадцати лет
полных нету.
    А он только засмеялся.
    - Ваш несмышленыш знает больше иного студента третьего курса. У него
выдающиеся математические способности, не забывайте, кто он. А что касается
пятнадцати лет, то время терять незачем. Этот вопрос обсуждался и уже
решен.
    Ну, решен, так решен. Меня в таких делах они вообще никогда не
спрашивали.
    Поступил Андрей. Говорят, без экзаменов приняли.
    Стало как будто легче. Ходит на лекции, делает домашние задания,
все-таки режим какой-то человеческий. Стал в кино ходить, гулять, зимой на
лыжах. Четыре года проучился, все хорошо.
    И вдруг как снег на голову. Прихожу домой, Андрея нет. На столе письмо.
Я его сохранила, вот оно:
                             Мамочка, дорогая!
    Прости меня, что заставляю тебя волноваться, но мне самому нелегко.
Дело в том, что я все знаю. Неважно, кто мне об этом сказал, я ему дал
честное слово не называть его имени.
    Я уезжаю. Мне нужно побыть одному и о многое подумать.
    Пойми меня правильно. В моих представлениях отец всегда был чем-то
недосягаемым, гениальным ученым, может быть, и не вполне оцененным
современниками, но на голову выше всех этих дирантовичей, лукомских,
кашутиных и прочих. Я же мальчишка, способный лишь более или менее сносно
усваивать чужие лекции.
    И вдруг выясняется, что я - это он.
    Здесь какая-то трагическая ошибка. Я не чувствую в себе мощи титана и
всю жизнь буду мучиться сознанием, что от меня ожидают того, чего я дать не
могу. Судя по всему, из меня выйдет очень посредственный физик, и жить,
постоянно оглядываясь на собственную тень, зовущую к подвигам в науке, -
это такая пытка, которая мне не по силам.
    Где-то был допущен просчет, и я стал его жертвой.
    Не беспокойся, родная, я с собой ничего не сделаю. Просто мне нужно
хорошенько подумать.
    Я тебя ни в чем не обвиняю и по-прежнему люблю, только не мешай мне
принять решение и никому ничего не говори.
Андрей.


    Я вся обревелась. Места себе не находила, хотела бежать к Лукомскому,
но побоялась, что Андрюша рассердится. Сначала ломала себе голову, кто мог
такую подлость сделать, а потом догадалась. Кроме, как Фетюкову, некому. Он
с самого начала за что-то невзлюбил нас обоих. Одно время, слава богу,
совсем перестал ходить. А тут не прошло и трех дней - заявляется,
спрашивает, где Андрей.
    Я его дальше порога не пустила и сказала, что Андрюша уехал в Тулу к
моему брату. "Зачем?" - спрашивает. Я говорю: "По семейным делам". А он с
такой ухмылочкой: "Что еще за семейные дела появились?" Я сказала: "Вас это
не касается" - и выставила.
    Вернулся Андрей через две недели, лица на нем не было. Я его обняла,
заплакала, говорю: "Ну как, сынок? Что теперь делать будем?" - "Ничего, -
говорит, - перезимуем".
    Ну, перезимуем так перезимуем. Больше он мне насчет этого ни одного
слова не сказал. Даже про то, что он собирался куда-то переводиться,
стороной узнала. Хорошо, Лукомский его отговорил. Все-таки четырех лет
учения жалко. Да и сам он, вижу, немного успокоился.
    Кончил Андрюша университет, отпраздновали. Его к себе на работу сам
Дирантович взял, приезжал к нам, мне руку поцеловал. "Не беспокойтесь, -
говорит, - все будет в порядке, готовьтесь скоро диссертацию обмывать".
    Только после этой истории какой-то не такой стал Андрюша. Ходит на
работу, вечером телевизор смотрит или читает, но жизни в нем прежней нету.
Вялый, что ли, не могу объяснить.
    Хоть бы женился, может, все-таки веселее бы стал.


Развязка

    Аплодисментов не было. Делегаты международного конгресса покидали зал
молча. Невольная дань уважения побежденному соратнику.
    Андрей Пральников стоял у доски, судорожно сжимая в руке указку.
Сейчас, когда уже все было кончено, на смену злому азарту пришла тупая
усталость.
    Дирантович поднялся с председательского кресла и вынул из уха микрофон
слухового аппарата. Двое аспирантов услужливо подхватили его под руки и
повели через служебный ход. По дороге он остановился и еще раз внимательно
поглядел на развешанные листы ватмана с причудливой вязью уравнений. В фойе
его сразу окружили. Из толпы любопытных, энергично работая локтями,
пробрались вперед корреспондент международного агентства и Фетюков. О, это
был совсем другой Фетюков! Вместо былой спортивной подтянутости появилась
непринужденная сановитость, та самая сановитость, которая дается только
долгими годами успеха. Солидная плешь придала лицу чисто сократовское
глубокомыслие. Одет он был по-прежнему элегантно, но уже без всякого
признака дурного вкуса. На пальце - тонкое обручальное кольцо.
Чувствовалось, что все его жизненные планы выполняются с неукоснительной
последовательностью.
    - Мировая сенсация! - обратился корреспондент к Дирантовичу. - Сын
против отца! Ничего не пощадил, камня на камне не оставил. Вы могли бы
прокомментировать это событие?
    - Что ж тут комментировать? Академик Пральников был настоящим ученым. Я
уверен, что, появись у него в то время хоть малейшая тень сомнения, он бы
поступил точно так же. Но не нужно забывать, что доклад, который мы сейчас
слышали, построен на очень оригинальной интерпретации новейших
экспериментальных данных, и нужен был незаурядный талант Андрея
Пральникова, чтобы...
    - Положить самого себя на обе лопатки, - пробормотал Лукомский.
    Корреспондент обернулся к нему:
    - Значит, слухи, которые ходили в свое время, имеют какие-то основания?
    - Какие слухи?
    - Насчет несколько необычных обстоятельств появления на свет Андрея
Пральникова.
    - Чепуха! - сказал Дирантович. - Никаких оснований под собой ваши слухи
не имеют. Мы все появляемся на свет э... весьма тривиальным образом.
    - Но что же могло заставить молодого Пральникова взяться именно за эту
работу? Ведь, что ни говори, роль отцеубийцы... К тому же, честно говоря,
меня поразил резкий, я бы даже сказал, враждебный тон доклада.
    - Не знаю. Тут уже чисто психологическая задача, а я, как известно,
всего лишь физик.
    - А вы как думаете?
    - Вера в невозможное, - ответил Лукомский.
    - Извините, не понял.
    - Боюсь, что не сумею разъяснить.
    - И разъяснять нечего, - авторитетно изрек Фетюков. - Почитайте Фрейда.
Эдипов комплекс.
    Дирантович улыбнулся, но ничего не сказал.


Эпилог
                     Письмо заслуженного деятеля науки
                        профессора В. Ф. Черемшинова
                       вице-президенту Академии наук
                             А. Н. Дирантовичу

Глубокоуважаемый Арсений Николаевич!
    Я должен выполнить последнюю волю Никанора Павловича Смарыги и сообщить
Вам некоторые дополнительные сведения о проведенном эксперименте. Надеюсь,
Вы меня правильно поймете и не будете в претензии за то, что в течение
двадцати трех лет я хранил по этому поводу молчание.
    В тот день, когда Н. Ф. Земцовой должны были сделать пересадку, у
лаборантки, ехавшей из лаборатории в больницу, украли в трамвае сумочку, в
которой находился препарат клеток академика Пральникова.
    Семена Ильича к тому времени уже кремировали.
    Трудно передать отчаяние Никанора Павловича. Ведь этот эксперимент был
завершением работы, на которую он потратил всю свою жизнь. Вы знаете, с
каким трудом ему удалось добиться разрешения провести такой опыт на
человеке. Смарыга прекрасно понимал, что, если бы не ореол, окружавший имя
академика Пральникова, ему бы пришлось еще долго ждать подходящего случая.
    Мы приняли решение сообща, пойдя, если хотите, на научный подлог. Мне
трудно определить истинные границы этого термина в данном случае.
    Опыт был поставлен, причем в качестве донора выбран сторож, работавший
в лаборатории Смарыги. У него была та же пигментация волос, что и у
академика Пральникова.
    Таким образом, в сыне Земцовой воплощен не всемирно известный ученый
Пральников, а Василий Кузьмич Лягин, умерший десять лет назад от пневмонии.
    Думаю, что от этой замены эксперимент Смарыги не потерял огромного
научно-познавательного значения, каким, по моему мнению, он несомненно
обладает. По существу, решалась все та же задача: наследственность и среда,
но в еще более строгих начальных условиях. Мы предоставили ни в чем не
примечательному человеку возможность проявить дарования, может быть скрытые
в каждом из нас.
    Поэтому мы решили хранить все в тайне до выяснения результатов
эксперимента.
    К сожалению, Никанор Павлович уже никогда не узнает, чем он кончился.
Что же касается меня, то я вполне удовлетворен.
    Можете судить о моем поступке, как Вам угодно, но вины своей я тут не
вижу.
                             Ваш покорный слуга
В. Черемшинов.
[Image]



[Image]
ФАНТАСТИКА
ВТОРГАЕТСЯ В ДЕТЕКТИВ










ИНСПЕКТОР ОТДЕЛА
ПОЛЕЗНЫХ ИСКОПАЕМЫХ

Повесть

Часть первая.
1
    Джек Клинч прибыл в Космополис инкогнито. Поэтому его раздражало, что
все, начиная со стюардесс и кончая дежурной в отеле, глядели на него с
нескрываемым любопытством. Впрочем, это было в порядке вещей. Его
двухметровый рост, рыжая шевелюра и пушистые рыжие усы всегда вызывали
повышенный интерес, особенно у женщин. Нельзя сказать, чтобы сам Клинч был
равнодушен к прекрасному полу, однако сейчас он предпочел бы на время быть
обладателем менее броской внешности. Но не сбривать же из-за этого усы,
взращенные с такой заботливостью!
    Номер в отеле был заказан на имя Юджина Коннели, инженера из Лондона,
поэтому Клинч кроме маленького чемодана захватил еще и объемистый портфель
из буйволовой кожи, снабженный множеством застежек.
    Портфель был пуст, так же как и сафьяновый бумажник, хранящийся во
внутреннем кармане темно-серого пиджака, сшитого одним из лучших портных
Англии. На оплату костюма ушла большая часть полученного аванса. Не то
чтобы Клинч был так уж беден, но последний год в делах ощущался застой, а
жить он привык широко, ни в чем себе не отказывая.
    - Пожалуйста, мистер Коннели! - Дежурная протянула ему ключ от номера.
- Куда послать за вашим багажом?
    - Не беспокойтесь. Я всего на несколько дней.
    Клинч проследовал за боем, подхватившим чемодан и портфель.
    Он придирчиво осмотрел апартаменты люкс, состоящие из спальни, кабинета
и гостиной. Профессия частного детектива сводила Клинча с самыми различными
людьми, но он терпеть не мог скаредных клиентов. Что ж, на этот раз,
кажется, все в порядке.
    - Вам ничего не нужно, сэр?
    - Нет, можете идти.
    Клинч вынул из кармана брюк несколько монет.
    - Благодарю вас, сэр! Бар на втором этаже, ресторан - на первом. Если
захотите обед в номер, позвоните в этот звонок.
    - Хорошо.
    - Помочь вам разложить вещи?
    - Не нужно, я сам.
    Клинч подождал, пока за боем закрылась дверь, достал из чемодана белье
и начал наполнять ванну.
    Через час, отдохнувший и свежевыбритый, он спустился в бар.
    Там еще было мало народа. В углу за столиком трое парней со значками
пилотов КОСМОЮНЕСКО пили виски в компании трех юных дев, да у стойки дремал
какой-то тип в поношенном твидовом пиджаке и мятых брюках. На носу у него
красовались огромные круглые очки.
    Одна из девиц изумленно уставилась на Клинча.
    - Милый, - обратилась она к своему кавалеру, - в следующий раз привези
мне откуда-нибудь такое диво, ладно?
    - Привезу, - кивнул тот. - Обязательно привезу, еще почище, с усами до
самого пола.
    Клинч вспыхнул. Больше всего он не терпел насмешек над своей
внешностью. Однако ввязываться в скандал сейчас ему не было никакого
резона. Одарив подвыпившую компанию презрительным взглядом, он подошел к
стойке:
    - Двойное мартини! Только вместо маслины положите туда кусочек
лакричного корня.
    Бармен озадаченно взглянул на него:
    - Вы совершенно правы, сэр... но...
    - Ладно! Нет лакрицы, положите гвоздику.
    - Сию минуту, сэр!
    Дремавший у стойки очкарик приоткрыл один глаз:
    - А я тебя где-то видел, парень! Не могу вспомнить - где. А ну-ка
повернись!
    Он положил руку на плечо Клинча. Тот, не поворачиваясь, сжал двумя
пальцами его локоть, и очкарик взвыл от боли.
    - Ах, ты так?! Погоди, все равно дознаюсь, кто ты такой! Ведь у меня
репортерская память.
    Клинч залпом осушил свой стакан и встал.
    - Советую тебе, дружок, не попадаться мне на глаза, а то всякое может
случиться. Я ведь не всегда такой добрый, понял?
    Он бросил на прилавок монету и гордо прошествовал к двери.
    Встреча с клиентом была назначена на завтра, и Клинч решил пройтись, а
заодно посмотреть здание, в котором эта встреча должна состояться. Одним из
основных его правил была предварительная разведка местности.
    Сорокаэтажное здание КОСМОЮНЕСКО, все из бетона и матового стекла,
произвело на Клинча благоприятное впечатление. Такое учреждение не могло
вызывать его по пустякам. Видимо, дело пахло солидным гонораром.
    Поел он в маленьком кафе. Денег было в обрез, и приходилось экономить.


2

    - Пожалуйста, мистер Клинч, доктор Роу вас ждет. - Секретарша
улыбнулась и предупредительно открыла дверь, обитую коричневой кожей.
    Доктор С. Роу, директор отдела полезных ископаемых КОСМОЮНЕСКО,
восседал за большим письменным столом, на котором, кроме нескольких
разноцветных телефонов, ничего не было. Именно таким, чопорным, сухопарым,
лет пятидесяти, с холодным взглядом выцветших голубых глаз, и представлял
себе Клинч этого человека. Блистательная научная карьера и привычка
повелевать всегда накладывают свой отпечаток.
    В глубоком кожаном кресле, удаленном от стола на такую дистанцию, чтобы
чувствовалась разница в общественном положении посетителя и хозяина
кабинета, сидел старший инспектор Интерпола Вилли Шнайдер. Клинчу уже
приходилось с ним встречаться.
    Видимо, дело было нешуточное, если приглашен Интерпол. Клинч знал, что
Шнайдер пустяковыми преступлениями не занимается.
    Третьей в кабинете была девушка лет двадцати пяти, хорошенькая, как
куколка. Она сидела на диване, поджав под себя очаровательную ножку в
ажурном чулке. Ее черные кудри падали на плечи, а в синих глазах, когда она
взглянула на Клинча, было нечто такое, отчего у него сладко заныло в груди.
    Клинч поклонился.
    - Очень рад, мистер Клинч, что вы любезно приняли наше приглашение, -
произнес Роу. - Разрешите вам представить мадемуазель Лоран. Она у нас
возглавляет управление личного состава. А это - герр Шнайдер из Интерпола.
    - Мы уже знакомы.
    - Совершенно верно! - подтвердил Шнайдер. - Мистер Клинч оказал нам
однажды большую услугу в деле о гонконгской шайке торговцев наркотиками.
    - Что ж, отлично! - Роу кашлянул и задумался, видимо не зная, с чего
лучше начать. - Должен вас предупредить, мистер Клинч, - продолжал он после
небольшой паузы, - что дело, по которому мы к вам обращаемся, носит... э...
строго доверительный характер.
    Клинч не любил такие вступления.
    - О деле я пока ничего не знаю, - сухо ответил он, - но гарантия тайны
- одно из непременных условий работы частного детектива.
    - Превосходно! - Роу поглядел на свои руки, словно отыскивая пятнышко
грязи. - Тогда прямо приступим к делу. Думаю, вы знаете, что мы, я имею в
виду КОСМОЮНЕСКО, занимаемся разведкой и добычей полезных ископаемых в
космосе.
    - Знаю.
    - В числе планет, на которых мы ведем работу, есть одна под названием
Мези.
    - Странное название! - усмехнулся Клинч. - Больше подходит для скаковой
лошади. Кто же ее так окрестил?
    Роу поморщился:
    - Ничего странного нет. Мези - означает металлические залежи иридия.
Надеюсь, вам известно, что это такое?
    - Примерно.
    - Мистер Клинч по образованию геолог, - вмешалась девушка. - Кстати,
это было одной из причин, по которой...
    - Не совсем так, мадемуазель, - прервал ее Клинч. - Когда-то я
действительно окончил три курса геофизического факультета. Диплома не имею,
но иридий со свинцом не спутаю.
    - Тем лучше. - Роу изучающе поглядел на Клинча. - Тогда вы должны
знать, что мощные залежи металлического иридия - явление совершенно
уникальное. В данном же случае оно является результатом жизнедеятельности
бактерий, разлагающих осмистый иридий и на Земле не встречающихся.
    - Понятно.
    - Мези - планета во многих отношениях своеобразная, - продолжал Роу. -
Девяносто восемь процентов ее поверхности занимает океан, глубина которого
даже у берегов доходит до шести километров. Поэтому всякое подводное
бурение исключается. Небольшой клочок суши - базальтовые скалы со следами
тектонического разлома. Единственное место, пригодное для проходки ствола,
- небольшой пятачок в глубине ущелья.
    - Вы там были, сэр? - спросил Клинч.
    - Я там не был, но обстановку хорошо знаю по отчетам экспедиций.
    Клинч вздохнул. Ему хотелось поскорее добраться до сути. Ведь зачем-то
они его пригласили, да и Интерпол...
    - Так чем я могу быть вам полезен? - напрямик спросил он.
    - Подождите. Сейчас вам все станет ясным.
    - Если только что-нибудь вообще может стать ясным, - иронически
добавила мадемуазель Лоран.
    Роу игнорировал ее замечание и продолжал тем же менторским тоном:
    - В составе атмосферы планеты восемьдесят целых и три десятых процента
кислорода. Он выделяется планктоном в океане. Животной жизни нет. Сила
тяжести на экваторе составляет примерно три четверти земной. Словом,
условия обитания и работы подходящие. Мы туда отправили рабочую группу и
завезли оборудование стоимостью в сто миллионов.
    - Сто миллионов фунтов?
    - Нет, долларов. Вообще же вся эта затея обошлась уже около миллиарда.
    - И что же?
    - А то, что с момента начала работ там творятся странные вещи. При
проходке главного ствола - взрыв, в результате которого ствол затоплен
грунтовыми водами. Затем инженер экспедиции кончает самоубийством.
    - Каким способом он это проделал?
    - Застрелился.
    - Оставил какую-нибудь записку?
    - В том-то и дело, что нет.
    - И вы предполагаете, что это было не самоубийство?
    - Предполагаю! Да я почти уверен!
    - Что ж, можно произвести эксгумацию трупа, и судебно-медицинские
эксперты всегда определят...
    - Трупа нет. Он кремирован на месте. Прах доставлен на Землю.
    Клинч непроизвольно свистнул.
    - Да... из пепла много сведений не выудишь.
    - Вот тут-то вы и ошибаетесь, Джек, - вмешался Шнайдер. - Как раз из
пепла мы и выудили главную улику. - Он достал из кармана обгоревший кусочек
металла. - Поглядите внимательно. Вам это что-нибудь напоминает?
    Клинч протянул руку, и Шнайдер осторожно положил ему на ладонь свой
трофей.
    - Похоже на деформированную оболочку пули тридцать пятого калибра.
    - Верно! - кивнул Шнайдер. - И какие же выводы вы из этого можете
сделать?
    - Ну о выводах, мне кажется, говорить рано, хотя я понимаю, что вы
имеете в виду. Если человек стреляет в себя из пистолета такого калибра, то
пуля проходит навылет, не правда ли?
    - Конечно! И следовательно?..
    - Выстрел был сделан с какого-то расстояния.
    - Что и требовалось доказать! - Шнайдер удовлетворенно ухмыльнулся.
    Клинч задумался. У него было такое чувство, что он зря сюда приехал.
Если Интерпол уже ввязался в это дело, пусть продолжает. Роль советника при
Шнайдере его совершенно не устраивала. Пожалуй, нужно сегодня же вернуться
в Лондон, благо клиент оплачивает самолет в оба конца. Осень - благодарное
время для частного детектива. Какое-нибудь дело да подвернется.
    - Крайне сожалею, мистер Роу, - сказал он, поднимаясь со стула, - но я
вряд ли смогу быть вам чем-нибудь полезен. Мне кажется, Интерпол нашел
достаточный повод, чтобы начать расследование. Думаю, что герр Шнайдер
прекрасно со всем справится.
    - Интерпол не будет заниматься этим делом, - сказал Шнайдер.
    - Почему?
    - Сядьте, Джек, и я вам все объясню. По уставу нашей организации мы не
можем действовать вне пределов Земли. Межпланетная полиция еще не создана.
Так что лететь на эту планету придется вам.
    Клинч изумленно взглянул на него:
    - Что?! Вы хотите, чтобы я отправился на эту... как ее... Сузи?
    - Мези, - поправил Роу.
    - Но это же займет уйму времени!
    - Около года. - Роу вынул из ящика стола блокнот и начал его листать. -
Ага, вот! Двадцатого октября - старт "Гермеса". Значит, до отлета у вас
есть десять дней. Затем пять месяцев пути. "Гермес" совершает облет группы
планет. На Мези посадка не производится. Вас высадят на почтовой ракете.
Через месяц вы на той же ракете выйдете на постоянную орбиту, где вас
подберет "Гермес" и доставит на Землю.
    - И все ради того, чтобы выяснить, кто всадил пулю в инженера?
    - Не только ради этого, мистер Клинч. Мы не имеем радиосвязи с
экспедицией. Слишком много помех на пути. Почта, как вы сами видите, в один
конец идет несколько месяцев. Мне нужно знать, что там делается. Можно ли
откачать воду из шахты и вообще, говоря между нами, стоит ли продолжать всю
эту затею. Там сейчас всего три человека, один из них химик, другой врач, а
третий биолог. В этих делах они не компетентны.
    - А кто же работает в шахте?
    - Автоматы.
    - Роботы?
    - Если хотите, можете называть их так, только не думайте, что они
взбунтовались и прикончили своего повелителя. Это просто механизмы с
высокой степенью автоматизации.
    - Значит, предполагаемый убийца - один из трех членов экспедиции?
    - Очевидно.
    - Так... - Клинч вынул из кармана золотой портсигар. - Вы разрешите,
мадемуазель?
    Лоран вопросительно взглянула на Роу.
    - Курите! - ответил тот и небрежно пододвинул пепельницу.
    Клинч глубоко затянулся и выдохнул большой клуб дыма. Какое-то время он
с интересом наблюдал за облаком, расплывшимся в воздухе. Крохотное подобие
Вселенной со своими галактиками. Может быть, в одной из этих спиралей есть
тоже своя планета с дурацким названием, подобная той, куда надо лететь пять
месяцев, чтобы расследовать самоубийство, похожее на преступление.
Подсознательно Клинч чувствовал, что Роу чего-то не договаривает. Вряд ли
нужно нанимать одного из лучших частных детективов для такого дела.
Интересно, насколько они действительно заинтересованы во всей этой истории?
    Клинч погасил окурок и обратился к Роу:
    - Кстати, вы прикидывали, во что это вам все обойдется? Я имею в виду
мой гонорар.
    - Полагаю, что сорока пяти тысяч долларов, которые ассигнованы
дирекцией, хватит.
    Это была большая сумма, чем собирался запросить Клинч.
    - Кроме того, - продолжал Роу, - мы учитываем, что вы не можете явиться
туда в качестве... э... сыщика. Поэтому по рекомендации мадемуазель Лоран
мы вас зачислим на должность инспектора отдела полезных ископаемых с
окладом две тысячи долларов в месяц, со всеми надбавками, которые получает
наш персонал в космосе.
    Клинч поглядел на мадемуазель Лоран. Она сидела все в той же позе.
Очаровательный бесенок, который того и гляди высунет язычок за чьей-нибудь
спиной. Начальница управления личного состава. Видимо, с ее мнением тут
считаются. Интересно, кто ей покровительствует? Не сам ли Роу? Тогда, прямо
сказать, вкус у него неплохой.
    Клинч встал:
    - Я подумаю, мистер Роу. Однако сначала мне нужно более подробно
ознакомиться с обстоятельствами дела.
    - Конечно! Мадемуазель Лоран и герр Шнайдер сообщат вам все необходимые
данные. Через два дня я жду окончательного ответа.


3

    - Ну-с, Джек, я вижу, что у вас столько вопросов, что вы не знаете,
какой задать первым. - Шнайдер усмехнулся и отпил большой глоток пива из
литровой глиняной кружки.
    Клинч задумчиво вертел в пальцах свой стакан. Они сидели в маленьком
погребке. Других посетителей не было. Видимо, Шнайдер знал, где можно
потолковать по душам. Возможно, что и бармен у него свой человек. Что ж,
тогда можно говорить вполне откровенно.
    - Прежде всего, мне непонятно, какого черта вы ввязались в это дело,
Вилли. Насколько я знаю, Интерпол не такая организация, чтобы бросаться на
первое попавшееся убийство.
    - И это единственное, что вас смущает?
    - Нет... Мне еще непонятно, зачем КОСМОЮНЕСКО выбрасывает на ветер
такую кучу денег. В конце концов, так ли уж важно, какой смертью помер этот
самый инженер. Боятся, что родственники что-нибудь пронюхают и устроят
скандал?
    - У него нет родственников.
    - Тогда что же?
    Шнайдер вздохнул:
    - Все очень сложно, Джек. Вы что-нибудь слыхали о концерне "Горгона"?
    - Что-то припоминаю. Добыча полезных ископаемых в странах Латинской
Америки, не так ли?
    - Совершенно верно! Теперь учтите, что львиная доля добычи иридия на
Земле находится в их руках. В последние годы цены на иридий невероятно
подскочили, и концерн извлекает огромные прибыли. Если шахта на Мези начнет
работать, то, даже несмотря на большие транспортные расходы, цены упадут, и
концерн окажется на грани банкротства. Ну а выводы делайте сами.
    Клинч нахмурился. Ему никогда еще не приходилось иметь дело с
промышленным саботажем. Да, дело, кажется, значительно серьезнее, чем он
предполагал. И все же как-то странно получается. Ну взрыв шахты - это еще
понятно, но что может дать убийство?
    Казалось, Шнайдер прочитал его мысли.
    - Не думайте, Джек, что это простое убийство. "Горгона" - частный
капитал, КОСМОЮНЕСКО - межгосударственный. Все работы оно ведет по особым
ассигнованиям ООН. Там есть свои противники космических разработок
ископаемых. Если то, что творится на Мези, попадет в печать, они
постараются использовать это при очередном обсуждении бюджета. Поэтому Роу
так нервничает и готов на любые расходы.
    - Значит, вы думаете, что на Мези работает агентура "Горгоны"?
    - Почти уверен.
    - И все это на основании кусочка металла, извлеченного из пепла?
    - Вы забываете про взрыв и затопление шахты.
    - Нет, не забываю. Но это может быть и простым совпадением. Кстати, кто
констатировал смерть?
    - Врач экспедиции Долорес Сальенте.
    - Испанка?
    - Мексиканка. Она же и производила кремацию.
    - А кто обнаружил оболочку пули?
    - Похоронная служба КОСМОЮНЕСКО.
    - Ах, есть и такая?
    - Есть. К сожалению, она загружена больше, чем хотелось бы. Сами
понимаете, работа в космосе - это не прогулка за город. Бедняжке Лоран
приходится не только подбирать персонал, но и заботиться о достойных
похоронах.
    Клинч снова задумался. Нужно поговорить с Лоран. Необходимо иметь
подробные досье всех членов экспедиции. Видимо, там у них в управлении
личного состава достаточно сведений.
    В этот момент распахнулась дверь на улицу, и размышления Клинча были
прерваны удивленным возгласом:
    - А, вот неожиданная встреча!
    Клинч поднял глаза. Перед ним, покачиваясь, стоял очкарик в твидовом
пиджаке.
    Очкарик попытался удержаться за столик и смахнул на пол кружку с пивом.
    - Удивительно! Гроза бандитов Вильгельм Шнайдер и король сыщиков Джек
Клинч! Будь я проклят, если в космосе не случилось что-то сенсационное!
    Клинч встал.
    - У вас есть телефон? - обратился он к бармену.
    - Да, сэр. Пожалуйста!
    - Вызовите врача. Сейчас придется вправлять челюсть этому типу.
    - Перестаньте, Джек! - Шнайдер взял Клинча за локоть и силой вывел на
улицу. - Вы не знаете, с кем связываетесь! Ведь это - Макс Дрейк,
корреспондент "Космических новостей". Не дай бог, он что-нибудь узнает.
Тогда Роу может распрощаться со всякий надеждой на увеличение кредитов.
    - Ладно! - Клинч спрятал кулак в карман. - Придет время, я все-таки
набью ему морду!
    - Когда придет время, набейте и за меня, а сейчас держитесь от него
подальше. У вас еще есть ко мне вопросы?
    - Пока нет. Завтра поговорю с мадемуазель Лоран и сообщу Роу свое
решение.
    - Он его уже знает.
    - Вот как? Он что, телепат?
    - Нет. Просто я ему сказал, что вы согласны.
    - Интересно, откуда вы это взяли?
    - Мне известно, что Джек Клинч никогда не отказывается от крупного
гонорара. А вот и аванс, который вам сейчас так необходим. - Шнайдер вынул
из кармана пачку банкнот. - Ведь у вас в общей сложности не больше пяти
долларов. Верно?
    Клинч рассмеялся:
    - Вы всегда знаете больше, чем вам полагается.
    - Ничего не поделаешь! - вздохнул Шнайдер. - Каждый детектив должен
знать больше, чем полагается.


4